Глава 0 - Значения некоторых имен

Возможно, эта информация не особо нужна, но имена семьи Ли относится к цветовой гамме. А вот императорская семья носит имена, связанные с огнем.

Семья Ли:

李從銀 Lǐ Cóng Yín, Ли Цунинь — Серебряный

李從青 Lǐ Cóng Qīng, Ли Цунцин — Зеленый, синий

李從玄 Lǐ Cóng Xuán, Ли Цунсюань — Черный

李從彤 Lǐ Cóng Tóng, Ли Цунтун — Красный

李從紫 Lǐ Cóng Zǐ , Ли Цунцзы — Пурпурный, фиолетовый

李從白 Lǐ Cóng Bái,  Ли Цунбай — Белый

Императорская семья Сун:

宋煜 Sòng Yù (3й), Сун Ю — Сияние, освещать

宋炫 Sòng Xuàn (6й), Сун Сюань — Ослепляющий

宋煒 Sòng Wěi (7й), Сун Вэй — Зарево, блистательный

宋熙 Sòng Xī,  Сун Си — Яркий, солнечный

Глава 1

При посещении Молодых гор (Цзюсяньшай) путешественники услышат старую народную песню о "Цветке Мо". В ней сказано, что каждую весну фей* У Юэ навещает свой родовой дом в Линьане. Монарх всегда посылает супруге письмо с одним предложением: "Когда расцветут цветы Мо, ты можешь не спеша возвращаться"**. (Су Ши "Три цитаты о цветах на дороге"***)

[*фей — это титул, используемый супругами императора ниже ранга императрицы.

**Объяснение стиха: "Когда цветы расцветут на обочине полей, вы можете любоваться ими, так что нет нужды спешить возвращаться" — противоположный смысл его истинных чувств, если сказать просто: "Я скучаю по тебе"

***Су Ши — китайский поэт, эссеист, художник империи Сун].

Глава 1.

В восемнадцатом поколении династии Да Шао император законно правит уже в течение двенадцати лет.

В большом зале дворца группа высокопоставленных чиновников делает доклад об обвинениях в подкупе должностного лица. Они всё ещё ждут окончательного вердикта от императора, сидевшего на престоле. Вскоре еще одна группа выходит со своих мест и просит помилования упомянутому должностному лицу. Они умоляют, чтобы его преступления были прощены, потому что человек всю свою жизнь работал на благо страны. Даже если у него нет никаких заслуг, чтобы отдать ему должное, все равно его усилия должны быть зачтены. Это то, что он совершил в момент слабости, поэтому они просят императора помиловать, и так далее…

Короче говоря, все это произошло из-за толстого чиновника. Он стоит на коленях на земле, в то время как министры обсуждают, достаточно ли просто пнуть его или надо жарить его в кастрюле с маслом.

Голова Ли Цунцина, стоящего в последнем ряду, кивала каждый раз на каждый комментарий. Кажется, он согласен со всеми, хотя никто не знает, за какую из сторон он выступает. Он кивает, чтобы обезопасить себя, и в некотором роде подобное поведение не создает ему никаких обязательств перед кем-либо.

— Ваше Величество, меня подставил злодей, — сказал тучный старик, со слезами на глазах заявляя о своей невиновности.

Молодой император тихо выслушал мольбы каждой из сторон, уголки его губ приподнялись, неторопливо полилась речь:

— О, какой злодей осмелился предоставить убедительные доказательства, сфабриковал обвинения и подставил вас? Позвольте мне услышать имя, и я помогу вашему делу.

Слова императора остановили яростно шумевших чиновников. Моментально в залах установилась тишина. Можно ли оставаться чиновником, если не знаешь нрава Его Величества.

Ли Цунцин продолжал кивать столь интенсивно, что его голова почти падала на землю.

Глаза императора быстро пронеслись по придворным у подножия и остановились на голове Ли Цунцина.

— Ли Цунцин, — позвал император.

Ли Цунцин все еще кивал, но ничего не отвечал.

Ближе всех к Ли Цунцину расположился чиновник Гэн Байцзо. Он поспешно дернул того за локоть, но никакого отклика не последовало. Гэн Байцзо так искренне беспокоился, что закатил глаза: "У этого парня действительно достаточно нервов, чтобы задремать непосредственно здесь".

— Помощник министра обрядов Ли Цунцин, — терпеливо позвал его император. Его тон был мягким, без толики гнева.

Чиновники истекали холодным потом, их лица чернели от одной мысли: "Где Ли Цунцин набирается храбрости, осмеливаясь так часто засыпать в зале аудиенций?" Очевидно, он не ценит свою жизнь.

К сожалению, Ли Цунцин присутствовал там последние шесть лет. Император не находил причин лишать его жизни или освобождать от обязанностей. Его Величество назначил его на праздное место, не повышая и не понижая в должности.

Император слегка подмигнул своему личному слуге рядом с собой. Вэй Сяомяо немедленно пошел по залу к Ли Цунцину и сказал:

— Господин Ли, Его Величество зовет вас.

Гэн Байцзо еще раз толкнул его локтем, на этот раз с большей силой, заставив того закачаться. Вэй Сяомяо помог ему стабилизироваться.

Ли Цунцин запоздало поднял взгляд, заморгал затуманенными глазами, которые, казалось, не проснулись. Он не замечал смотревшего на него сверху вниз императора.

— Что?

— Ли Цунцин, — вновь позвал император.

— Я здесь, Ваше Величество, — почтительно ответил Ли Цунцин, поднявшись.

— Ваши мысли?

"А что я должен думать?" — Ли Цунцин в замешательстве поморгал и посмотрел вперед на других чиновников, стоявших посреди зала аудиенций. Он двусмысленно ответил:

— Как и обсуждалось, Ваше Величество, господин Хуан оправдал это, слова господина Вэй Чэня также приемлемы, в то время как господин Чэнь…

В конце концов, толстый чиновник на коленях начал покрываться холодным потом.

— Как? — губы императора скривились в слабой улыбке.

Чиновники думали, что император, очевидно, запугивал Ли Цунцина, и не могли внутренне не злорадствовать. Они догадались, что если император не пощадит его снова, то заберет его шляпу чиновника*. Его Величество прикажет вытащить его на улицу, чтобы дать несколько ударов, а затем понизит в должности.

[П/п: *в Древнем Китае чиновники носили определенный вид шляп].

— Ли Цунцин, император спросил мнение этого господина по обвинению во взяточничестве господина Чэня при покупке официального звания и дискриминации граждан, — Вэй Сяомяо напомнил ему, а также взял на себя инициативу снова объяснить вопрос императора.

Ли Цунцин понял ситуацию, которая сложилась в зале, пока он спал. Поспешно прибегнув к старому трюку "займи нейтральную позицию", он заявил:

— Ваше Величество, есть древняя цитата: "Если человек не сталкивался с такой ситуацией ранее, то он должен пренебречь своим суждением". Поэтому я боюсь комментировать дело господина Чэня.

"То, что он сказал, не имеет значения. Он просто произнес глупость!" — все чиновники чувствовали одно и то же.

Император не разозлился и не продолжил запугивать его. Он просто улыбнулся, отвел взгляд и вернулся к другим министрам, продолжив заседание. Поэтому чиновники решили, что Его Величество, должно быть, просто смеется над Ли Цунцином и не ценит его мнение.

Ли Цунцин, казалось, не обеспокоился ситуацией и продолжил сон, который он усовершенствовал, уже стоя. Но он уменьшил количество кивков.

----------

Со стороны Ли Цунцин производил впечатление простака со средним интеллектом. У него не было много пороков или добродетелей, и его положение можно было охарактеризовать как умеренное.

Он был обычным человеком, и не мог быть повышен до какого-либо представительного звания. Однако по иронии судьбы шесть лет назад он остановил собой меч, предназначенный императору, и тем самым спас его. Таким образом, его повысили с пятого ранга Министерства доходов до служащего третьего ранга в Министерстве обрядов, поэтому он смог войти в большой зал аудиенций на представительные собрания.

Хотя он получил тяжёлую колотую рану, которая едва не унесла его жизнь, это все еще не объясняло его отношение. Обычно, когда человеку дают возможность войти в большой зал аудиенций, он использует этот шанс для дальнейшего роста в своей карьере. Ли Цунцин не пробовал этот путь, а вместо этого привык просто спать и зевать. Это, конечно, было вызовом множеству амбициозных и молодых чиновников, цель которых — стать значительнее. Они завидовали и со стиснутыми зубами публично обозвали его "сточной канавой".

Ему было всё равно, он проигнорировал их и только вздохнул:

— Итак, почему вы описываете чиновника императорского двора как сточную канаву? Если двор — действительно выгребная яма, то у его чиновников будут статусы некоей разновидности оной.

Это заявление распространилось и вызвало гнев у многих чиновников. Таким образом, они обвинили его в клевете на императорский двор и в разрушении их репутации. Затем они умоляли императора строго наказать его.

В итоге император специально вызвал его в свою королевскую канцелярию для допроса, спросив,  действительно ли он сказал: "Императорский двор — уборная, и что чиновники двора — навозные черви?"

— Ваше Величество, Ваш покорный слуга не смеет клеветать и издеваться над чиновниками. Это не я сказал, что двор — выгребная яма, — Лицо Ли Цунцина  было безупречным, но без тени лести.

Если посмотреть на то, как его слова буквально использовались, то его ответ действительно верен.

Император не возражал, он просто улыбнулся и сказал:

— Вы умник или глупец, если говорите такое?

— Ваше Величество правы и справедливы, — Ли Цунцин послушно ответил очень искренним и смиренным голосом.

— Хорошо, — император решил не продолжать дело дальше и лично записал в заключении, что "ведущий разговор не имел никакого намерения, а слушатель был введен в заблуждение".

Эти слова были циничным отпором тем, кто выдвинул обвинения. То, что “так называемое получение доказательств” в "клевете и порочащих двор словах", обличает их, и что дальнейшее преследование предмета означает для них уже их собственную вину. Так ситуация, на самом деле, никак не разрешалась, но завершалась поговоркой: на воре шапка горит.

Они не смогли уложить ни единого волоска Ли Цунцина со времени того инцидента, и он продолжал свой радостный путь, живя своей легкой и приятной жизнью чиновника.

Поскольку династия Да Шао правит восемнадцать поколений, страна процветает с небольшими неурядицами во внутренних вопросах и с хорошей защитой от захватчиков, не имея страха перед иностранным вторжением. Такие вопросы, как стихийные бедствия — события вне контроля; обвинения в коррупции за взяточничество и угнетение граждан, спровоцированные чиновником Ченом, были редки. Более того, не каждый день коррумпированный чиновник становится на колени в зале аудиенций. Разыгрываемая судебная драма — это совершенно новая ситуация для людей, привычных к рутинным отчетам, поэтому нельзя обвинять Ли Цунцина, заблудившегося в гостях у Чжоу-гуна*.

[*Чжоу-гун — принц Чжоу, сын короля Вэнь Чжоу, играл важную роль в качестве регента при создании Западной Чжоу, а также известен как “Бог снов”. Ли Цунцин обращался к нему, как к богу снов.]

Преимущество нахождения в дальних рядах позволяло ему вздремнуть; задремав, он не должен был упасть вниз.*

[П\п: *из положения сидя].

Основным правилом Да Шао для императора было наблюдение за ежедневными утренними заседаниями в большом зале аудиенций, чтобы чиновники не ленились. К счастью, каждый из императоров серьезно относился к своим обязанностям, с усердием и заботой. Таким образом, династия Да Шао процветала на протяжении многих веков, что привело к непоколебимой центральной власти. Процветающий период означал, что не было никакой необходимости в героях. В результате, мирные времена взрастили в Ли Цунцине непритязательного чиновника, что не удивительно.

Логично, что этот скромный чиновник не должен был попасть в поле зрения императора. Однако другие не были уверены в этом, когда император начал время от времени вызывать Ли Цунцина и приглашать, когда проводились праздники или охота. Эти двое редко разговаривали друг с другом и не проявляли никакого интимного поведения, а иногда император почти игнорировал его присутствие, будто того не существовало.

Некоторые чувствительные чиновники начали что-то подозревать, другие чувствовали себя странно, но не могли понять, в чем именно дело. Они не понимали, почему у императора имелся рядом этот "запасной" человек. Ну, если бы эта личность была из старой благородной семьи или являлась элегантным мужчиной, как ученый Лоу Чуюнь, то не было бы необходимости объяснять. Ли Цунцин же не происходил из старинного дворянского рода. Его внешность, в лучшем случае, можно было описать как прекрасно безмятежную, и по сравнению с Лоу Чуюнем, которого называют "Пань Ань*, он значительно уступал. Даже Вэй Сяомяо выглядел лучше, чем он.

"Не в состоянии понять этого; до сих пор не в состоянии понять".

[П\п: *Пань Ань — литератор, отличавшийся необыкновенной красотой. Когда он ехал по улице, женщины бросали в его повозку апельсины, чтобы обратить на себя внимание].

Шестой принц — наиболее любимый брат императора — был прямолинеен с этими чиновниками, решительно заявив:

— Если кто-то способен угадать мысли императора, то он сам может стать императором.

— Ваш подчиненный напуган.

— Ваш подчиненный напуган.

С тех пор чиновники не осмеливались делать дальнейшие предположения в частном порядке или высказываться иным образом о том, как император относится к Ли Цунцину. В любом случае, с какой бы точки зрения не посмотреть на Ли Цунцина, он был безобиден и свободен, так что беспокоиться было не о чем.

Давайте вернемся в настоящее. В зале аудиенций, несмотря на то, что он больше не замечал кивков головы, император чутко глядел на Ли Цунцина. Все еще тревожащийся мужчина немного хмурился, прикусывал губу, чтобы не зевать, а иногда тихо тер талию и, похоже, ноги. Кажется, что он был разоблачен этим фактом и больше не мог стоять.

Император обсудил вопрос предотвращения наводнения на Белой реке и завершил заседание.

— Сегодня мы остановимся на этом. Монаршее совещание закончилось.

— Ваш слуга желает долгих лет Вашему Величеству, — император ушел, придворные эхом отозвались обычным прощальным приветствием.

"...Наконец-то можно расслабиться", — Ли Цунцин не мог ждать и вышел из зала. Его мысли были о том, как побыстрее вернуться в свой двор и снова лечь там.

— Ли Цунцин, пожалуйста, останьтесь, — всего в нескольких шагах от него прозвучал голос Вэй Сяомяо.

— Господин Вэй, есть проблемы? — он действительно хотел бы притвориться, что не слышал. И хотя он не хотел останавливаться, все же повернулся и спросил.

— Император вызвал вас в свой императорский кабинет.

— Сейчас?

— Да, пожалуйста, отправляйтесь немедленно, не позволяйте Его Величеству ждать.

На лице Ли Цунцина появилось серьезное страдание. Но император позвал его. Он действительно хотел сказать: "Дай мне сначала поспать". Но не смел откладывать встречу: он ещё не устал жить. Поэтому последовал за Вэй Сяомяо по направлению к императорскому кабинету.

— Господин Вэй, я действительно хочу поблагодарить вас, — Ли Цунцин выразил свою искреннюю благодарность.

— Господин Ли, пожалуйста, зовите меня Сяомяо. Не называйте меня господином, это будет моим концом.

— Господин Вэй — управляющий Внутреннего дворца, но также и ближайший личный слуга императора, я же всего лишь помощник министра, поэтому просьба обратиться к вам по вашему имени будет моей гибелью.

— Господин Ли, вы снова надо мной издеваетесь.

— Действительно, Сяомяо, вы знаете, зачем император позвал меня?

— Господин Ли, естественно, знает, чего ожидать.

— Ах! Я не понимаю, чего можно ожидать, — Ли Цунцин действительно испытывал серьезные страдания и тихо плакал: "Я просто хочу спать!"

— Господин Ли определенно знает мысли императора лучше меня.

— Я не хочу знать, о чем он думал, — Ли Цунцин пробормотал эти слова одними губами: эту фразу нельзя произносить вслух.

Мгновение спустя они прибыли к императорскому кабинету.

— Ваше Величество, прибыл чиновник Ли, — Вэй Сяомяо сообщил в дверь.

— Впустить его.

— Чиновник Ли, пожалуйста, входите.

Ли Цунцин  поклонился, но не опустился на колени и шагнул к императорскому креслу:

— Ваш подчиненный встретился с Вами, Ваше Величество.

После того, как он вошел в комнату, Вэй Сяомяо закрыл дверь снаружи, оставив его наедине с императором.

— Иди сюда, ко мне.

Ли Цунцин подошел к Сун Ю, с почтением опустив глаза.

Сун Ю внимательно посмотрел на него, его взгляд немного смягчился, и пальцы слегка коснулись усталых глаз Ли.

— Я очень утомил тебя прошлой ночью.

Ли Цунцин перепугался. Его взгляд обратился назад, на дверь, чтобы убедиться, что она хорошо закрыта. Только когда он решил, что все в порядке, то надулся и произнес:

— Так как Ваше Величество знал, что твой слуга устал, почему ты выделил меня в зале?*

[П/п: *Я считаю, что обращение между императором и Ли Цунцином меняются в зависимости от ситуации. На публике они обращаются на вы, а без свидетелей на ты. И вообще официальный язык в древние времена сложная штука. Одно то, что императоры величали себя определенным Императорским я, говорит о многом. Поэтому в некоторые моменты я буду ставить ты или вы в обращении, не удивляйтесь].

— Если бы я не позвал тебя, то твоя голова, безусловно, ударилась бы о землю. Что бы подумал двор о твоем падении? — побранил Сун Ю.

— Я только немного задремал. Если бы ты не позвал, никто бы не обратил на меня внимания, — тон Ли Цунцина был немного резкий. Недостаток сна любого бы заставил проявить плохой характер, особенно, когда сон — страсть всей жизни. Ночь только с тремя часами сна действительно почти забрала его жизнь.

Сун Юй, увидев один из его редких откровенных своенравных взглядов, улыбнулся:

— Моя вина, я не мог не заметить тебя.

— Ваш слуга ничего не сделал, чтобы привлечь внимание Вашего Величества.

— Злишься?

— Ваш слуга не посмеет этого сделать.

— Понимаю, что так и есть, — Сун Ю потянул его и усадил на колени, обвил его в объятиях, мягко уговаривая: — Я не знал, что дарованное снадобье было мощным. Не сердись, мы не будем использовать его вновь.

Император был убедителен; Ли Цунцин не стал тратить силы на злость. Так или иначе, гнев будет только потреблять энергию, а ему не хочется еще больше уставать. Будучи ленивым, он не любил чувство усталости.

Когда бы они ни были вместе, он всегда чувствовал усталость, не только физическую, но и духовную... Ну, сокрытие их отношений — дело утомительное. Но если бы он этого не скрывал, то это было бы в тысячу раз хлопотнее.

Хотя Ли Цунцин любил, когда его баловали, больше всего он ненавидел, когда что-то беспокоило его в жизни. Иногда Ли Цунцин был подавлен этими сложными мыслями: "Когда проблема начала связывать меня?" Тем не менее, обычно он не беспокоился о чем-либо слишком долго, потому что это растрачивало его память, заставляя чувствовать усталость, поэтому лучше было просто не размышлять.

Всякий раз, когда он мог сесть, он никогда не стоял, всякий раз, когда он мог лечь, он никогда не сидел, поэтому он слишком ненавидел свое хорошее здоровье. “Почему я не могу быть, как те болезненные пациенты?” Тогда он мог бы по праву лежать в постели полмесяца или, по крайней мере, десять дней, и никто не стал бы ворчать на него. “Когда бы я хотел спать, то мог бы это делать, и никто бы не боялся, что я отдыхаю слишком долго”.

К сожалению, он никогда в жизни не болел. Единственной вредной привычкой была его любовь ко сну. Конечно, этот порок — не повод объяснять другим, почему ему нужно в два раза больше отдыха, чем нормальным людям.

Фактически, если бы он был один в постели, у него, вероятно, было бы восемь-девять часов сна, хотя и не удовлетворяющих, но вполне приемлемых для должного благополучия. Но всякий раз, когда он был с Сун Ю, просто везло, если он имел хотя бы пять часов, потому что большую часть времени…

— Цунцин, твои крики подобны сладостям, мне они нравятся. Если бы ты был не в состоянии сдерживать свой разум и давал бы себя услышать, тогда я, вероятно, не пытался так сильно расслабить тебя. Я даже накачал тебя прошлой ночью, — Сун Ю говорил откровенно легкомысленно, глаза его заботливо блестели.

Услышав эти слова, Ли Цунцин отбросил всякое почтение к своему монарху и сердито взглянул на него:

— Стонать вслух очень утомительно, и горло немеет, и неудобно это. Если нравится слушать, почему бы не сделать это самому?

— Я никогда не смогу кричать так красиво, — Сун Ю шаловливо улыбнулся. — Как ты можешь не стыдиться, когда мы обсуждаем что-то подобное?

— То, что мы не должны были делать, мы уже сделали, чего тут стыдиться, — Ли Цунцин сдвинул брови, так как его ноги и поясница все еще болели. Его личное место… он вспомнил, каким абсурдным был император прошлой ночью, и не мог не нахмуриться.

Конечно, он не испытывал неприязни к их занятиям любовью. Он наслаждался сексуальным удовольствием, которое оно приносило. Но последствия всегда делали его сонным, уставшим и плохо себя чувствующим. Ему просто нужно хорошо поспать, чтобы отдохнуть. Тем не менее, он всегда настаивал на посещении утренних заседаний в зале аудиенций каждый день. Даже Сун Ю иногда был озадачен, почему он был так настойчив. Очевидно, что его сердце не лежало к судебным делам, и он очень недисциплинированный человек в при дворе. Он всегда невольно дремал, и все же никогда не отсутствовал на работе.

У каждого есть свое упрямство ради принципов. Это правило Ли Цунцина.

Однажды Сун Ю попытался заставить его отдохнуть и сказаться больным. Сун Ю был удивлен, что обладающий мягким, спокойным нравом Ли Цунцин мог продемонстрировать такой гнев. После того случая Сун Ю разрешил ему делать все, что тому заблагорассудится, притворяясь, что не видит, как он дремлет во время заседания суда, даже если чувствовал, что предпочел бы приказать ему вернуться в постель

— Просто не заставляй меня слишком уставать постоянно, это было бы здорово, — сказал однажды Ли Цунцин.

— Я не могу себя контролировать, я всегда нуждаюсь в тебе, — ответил Сун Ю.

"Почему ты меня так захватил? — молодой император пробормотал про себя. Он был не в состоянии понять, почему, что хорошего в этом ничем не примечательном человеке, который довел его до точки смятения и даже пленения. — Это твои губы или твои глаза?"

Пальцы Сун Ю ласкали лицо Ли Цунцина, прикасаясь к его губам. Красивые округлые губы, как мягкая маленькая капелька. На первый взгляд, слегка пухлые для мужчины, они добавляли ему тонкую невинную привлекательность. Его глаза, скрытые на две трети ресницами, которые уже глубоко затуманились, плюс его расслабленная сущность представляли собой образ, который назывался Ли Цунцин.

Другими словами, Сун Ю мог только деликатно гадать о своей неземной мечте.

Этот человек, любящий спать, кажется, поместил часть своего духа в жизнь внутри своих снов, не позволяя другим смотреть на них.

Сун Ю изучал Ли Цунцина. Его мысли были направлены на поиски чего-то более глубокого внутри мужчины, как будто он выкапывал сокровище, похороненное под ним. Ли Цунцин не мог не зевнуть вслух:

— Если у Вашего Величества нет ко мне дел, то я вернусь спать.

— Ничего особо важного.

— Я хочу спать, — Ли Цунцин моргнул несколько раз, он выглядел невинно. Всякий раз, когда он хотел спать, он невольно показывал невероятно милое лицо, и другие с радостью отпускали его увидеть Чжоу-гуна.

Поток электричества взорвался по всей спине Сун Ю, он задрожал, не в силах сдерживаться. Он поднял лицо Ли Цунцина, чтобы поцеловать его. Когда он видел это выражение на его лице, в отличие от других людей, у него появлялось желание не дать человеку поспать, а просто толкнуть его вниз и наслаждаться, съедая его. А если не доест, то упаковать на вынос. Он хотел безраздельно владеть им…

— Император, глава Управления чиновник Сюй просит аудиенции, — Вэй Сяомяо, стоявший за дверью, прервал их сладкие поцелуи.

— Иди и сядь где-нибудь неподалеку, — выпустил Ли Цунцина Сун Ю. — Разрешаю войти, — строго и неприступно ответил величественный Император.

Ли Цунцин послушно ждал на диване в сторонке. Он был слишком уставшим и сонным. Сначала он едва сидел, кивая. Затем, несмотря ни на что, крепко уснул на длинном диване.

Министр Сюй, вошедший в императорский кабинет, увидел Ли Цунцина. Он только взглянул и больше не обращал внимания. Ли Цунцина часто вызывали в императорский кабинет, особенно после того, как он засыпал на заседаниях в большом зале. Министр думал, что император, вероятно, не хочет, чтобы тот стал слишком праздным, и что он намеренно сделал его личным слугой в качестве наказания. Сегодня он не только отважился отвлечься на заседании, но и здесь, в императорском кабинете, например, самым непосредственным образом лежал и спокойно спал.

Министр Сюй был очень недоволен ленью Ли Цунцина. Ему стало еще более невыносимо, когда он увидел непочтительность мужчины, время от времени искоса глядя на него и задаваясь вопросом, стоит ли сообщать императору свои нарекания.

Весенний холод заставил Ли Цунцина чихнуть, он тихо сжался, но не проснулся и продолжил спать.

Звук чихания привлек взгляд императора.

"Император, Вы заметили? Вы должны взглянуть! Этот парень действительно смеет быть наглым. Пожалуйста, научите его манерам!" — сердце министра Сюй громко закричало императору.

Император встал и подошел к нему.

Министр Сюй был готов зааплодировать.

Немыслимо, но император взял монаршее облачение, предложенное Вэй Сяомяо, накрыл им Ли Цунцина и попросил Вэй Сяомяо снять с него обувь и официальную шляпу. Затем аккуратно подтолкнул тело, правильно расположив на длинном диване, даже положил мягкую подушку под голову, чтобы тому было удобнее спать.

Действие было естественным, его нельзя было спутать с жалостью — лишь любящее снисхождение, словно это делалось тысячи раз.

У министра Сюя отвисла челюсть.

Император, небрежно откинувшись на спинку стула, продолжил обсуждение с министром Сюем, больше не глядя на Ли Цунцина, будто вновь забыл о нем.

Министр Сюй был слишком шокирован произошедшим, так что больше не мог сконцентрироваться, но в конце концов что-то внезапно щелкнуло, и он понял, что было нечто странное между императором и Ли Цунцином…

Этот простой чиновник и отношение императора были несовместимы. Нечастые демонстрации тепла и все же почти идентичные сопереживанию друг другу.

Он осторожно оглянулся. "Император, как будто, намеренно игнорировал, но также, кажется, намеренно располагал его рядом… Но, когда начались эти "хорошие отношения" императора и Ли Цунцина... а?! Может, на Весеннем банкете, где шесть лет назад произошло покушение?”

Министр Сюй покинул императорский кабинет, все еще размышляя. Ему было любопытно до смерти, но это было личное дело императора, поэтому он не мог расспрашивать о нем.

После того, как он ушел, императорский кабинет посетило несколько высокопоставленных министров подряд, они видели Ли Цунцина, спящего в стороне, и его тело было покрыто монаршим облачением.

Мало того, один из министров видел, как император помог Ли Цунцину укрыться этим облачением, другой министр видел, как император вытер платком его слюни — подобное действие, несомненно, являлось благосклонностью.

Некоторые люди смотрели, другие теряли дар речи. И реакция всех была такой же, как у министра Сюй — не менее испуганной.

После шока сплетни быстро начали набирать обороты. Все, что невольно казалось проблеском тайны между императором и помощником министра обрядов, было выделено и зудело, пересказываясь другим людям.

Трудно винить министров за вспыхнувшую болтливость. У придворных чиновников много важных обязанностей, но немного тем поболтать во время послеобеденного чая. Вдали от напряженных рабочих проблем это являлось лучшим развлечением. Тем не менее, у них не хватало смелости открыто сплетничать об императоре, а только бормотать про себя, говоря: "Его Величество — действительно любящий император, который любит свой народ, как своих детей".

"Но держать его в сердце — это очень печально".

В мире нет ничего, что можно было бы спрятать навсегда. То, что не должно было быть раскрыто, стало известно. Как не подлежащая огласке, информация распространялось тайно.

В это время Ли Цунцин все еще пребывал в состоянии сна и понятия не имел, что стал самым большим скандалом в государстве — "поздравляем, и ещё раз поздравляем".

*****

От редактора:

Название на китайском 陌上花開

Мо 陌 — улица, дорога, тропинка между полями.

Вероятно, верно было бы перевести как "Цветы на дороге", "Цветение вдоль дороги" или "Придорожные цветы", но в анлейте и на русском произведение переведено как "Цветок Мо". Так и останется.

Глава 2

Сун Сюань вошел в императорский кабинет и увидел спящего Ли Цунцина рядом с северным окном, его голова лежала на подушке, а тело было покрыто монаршим облачением. На мгновение он удивился и осторожно спросил:

— Третий брат, разве это не под запретом?

— Ничего страшного, — ответил равнодушно император.

— Почему бы не дать ему право на титул шанцзюнь и делать это в открытую?

— Ты должен знать его характер.

— Ах да, семья Ли всегда была высокомерной, упрямой и неуступчивой, —  Сун Сюань улыбнулся, показывая, что он хорошо понял.

— Младший шестой, ты тут специально, чтобы увидеть меня? — спросил император.

— Ты думаешь, младший седьмой находится в Чунани?

— Он тренирует там армию.

— Ух, ты уже это знаешь?

— Эта страна принадлежит мне.

— Третий брат, я восхищаюсь тобой. Неудивительно, что простолюдины называют тебя ясновидящим императором. Ничто не может быть скрыто от Вашего Величества.

— Младший седьмой не совершал измены.

— Почему он предпринял такие действия, способные привести к недопониманию?

— Он надеется, что я отдам ему кое-кого.

— Кого же?

— Сяомяо.

Внезапно раздался "бам, стук!" Когда они повернулись, то увидели Вэй Сяомяо, стоящего у двери с оттенком испуга на тонким побледневшем лице, свежий чайник с чаем упал к его ногам.

— Простите за неуклюжесть Вашего недостойного слуги, я заслуживаю смерти, — Вэй Сяомяо поспешил присесть, чтобы собрать осколки.

— Ты пришел сюда, —  Сун Сюань подошел, затащил его в монарший кабинет и агрессивно спросил: — Сяомяо, что, черт возьми, Сун Вэй и ты задумали?

— Ах... так шумно... — обеспокоенный Ли Цунцин заговорил во сне, когда его потревожили, а затем перевернулся.

— Младший шестой, тише, — император подошел к Ли Цунцину, откинув одеяние, завел растрепанные волосы за уши и, наклонившись, прошептал: — Все хорошо, ты можешь спать дальше.

Сун Сюань закатил глаза несколько раз, глядя на эту сцену: "Я не ожидал, что император полюбит Ли Цунцина до такой степени". Сун Сюань не мог понять, как его высокому и красивому брату императору, который талантлив как в гражданских, так и в военных делах, мог приглянуться кто-то настолько посредственный, как Ли Цунцин. Хотя этот парень и был его вторым зятем, но, по правде, он являлся также и самым бездарным из членов семьи. Все в семье Ли очень хорошо выглядели на любой вкус. Только Ли Цунцин был похож на гадкого утенка в стае лебедей.

Сун Сюань четыре года как женат на Ли Цунтун, младшей сестре Ли Цунцина; его жена — княжна, так что Ли Цунцин и император публично связаны семейным родством.

В любом случае, Вэй Сяомяо затащили внутрь, его лицо не скрывало страха и замешательства.

— Сяомяо, что между младшим седьмым и тобой? Почему я никогда не слышал о твоем участии, будь честен? —  Сун Сюань понизил тон.

— Ваша Светлость, я не знаю, — Вэй Сяомяо быстро восстановил свой спокойный, уважительный нрав.

— Не бойся, раз уж мы выросли вместе, мы с императором не будем тебе препятствовать.

— Младший шестой, ты смущаешь его. Не беспокойся о проблеме младшего седьмого, — император воззвал к порядку. — Сяомяо, ты можешь идти.

— Да, Ваш слуга удаляется, — Вэй Сяомяо ушёл.

— Третий брат, ты действительно уверен насчет младшего седьмого?

— Не трать время на беспокойства о младшем седьмом, лучше сосредоточиться на моей невестке. Я слышал, что она беременна вторым ребенком. Я предполагаю, что по этой причине ты сегодня здесь.

— Теперь я подозреваю, что ты не только ясновидящий, но и умеешь читать мысли, — хотя  Сун Сюань внутренне благоговел, он все еще дразнил и насмехался: — Я не знаю, когда же помощник министра обрядов станет моей второй невесткой, господин?

— Он мужчина.

— Конечно, я знаю, что он мужчина. В Да Шао было несколько шанцзюней в прошлом. Император публично провозглашал своих любовников, и статус их был такой же, как у фэй*. Разве это не значит, что вы официально признаете его своим возлюбленным?

[П/п: *ранг ниже императрицы].

— Ты когда-нибудь хотел заставить Ли Цунтун стать наложницей?

— Конечно же нет, —  Сун Сюань ответил категорически, будто гвоздь вбил, продолжив: — Тем не менее, это лучше, чем без законной возможности видеть друг друга публично. Третий брат, ты знаешь, как люди называют такие отношения?

— Любовники?

— О! Я ничего такого не говорил.

Император слегка улыбнулся и отругал:

— Никто не посмеет сказать мне такое, кроме тебя.

Сун Сюань с преувеличением ответил:

— Спасибо Его Величеству, терпящему и любящему своего брата.

Братья немного поболтали о семейных делах, но перед отъездом Сун Сюань не мог не посоветовать:

— Третий брат, я не знаю, как долго ваши с моим вторым зятем отношения будут скрываться. Но если вы не намеревались предать это огласке, то лучше, конечно, и не делать этого — если таков замысел Сына Неба, то это другое дело.

Император улыбнулся, но ничего не ответил.

Сун Сюань ушел, когда Вэй Сяомяо принес еще один чай.

— Сяомяо, если я прикажу тебе поехать к младшему седьмому, ты согласишься? — спросил император.

— Любой приказа Вашего Величества будет исполнен, — опустился на колени Вэй Сяомяо.

— Я не хочу отдавать тебя младшему седьмому, но позаботься о нем. Завтра я издам указ, а через три дня ты будешь сопровождать Ли Цунцина в патрулировании Чунани.

— Ваше Величество, между столицей и Чунанью есть небольшое расстояние. Поскольку это работа, патрулирование заберет господина Ли, по крайней мере, на несколько месяцев, — напомнил ему Вэй Сяомяо.

— Будет лучше, если время от времени он будет отсутствовать. Я временно передаю его тебе, позаботься о нем.

— Да, Ваш слуга непременно посвятит себя служению господину Ли.

— Ты должен заботиться о нем, а не служить. Он не хотел бы, чтобы ты был дотошной няней. Что касается седьмого принца, это зависит от твоих возможностей, — чуть улыбнувшись, сказал император.

Вэй Сяомяо поджал губы и оправдался:

— Ваше Величество, Ваш недостойный слуга был с императором с раннего возраста, у меня мало дружбы с седьмым принцем и нет никакого скрытого мотива.

— Я знаю, что, когда придет время решать, уйти тебе или остаться, ты должен сделать выбор, и я не буду вмешиваться в твое решение, — сказал император. — Ты можешь идти готовиться.

— Да, Ваш слуга удаляется.

Ли Цунцин крепко спал и не подозревал, что собирается отправиться в долгое путешествие. Наконец, когда он достаточно отдохнул, он проснулся. Солнце в это время находилось на западе, по-видимому, приближаясь к закату. Он потянулся и сел; королевская мантия, покрывающая его тело, сползла к его поясу.

— Просыпайся, — сказал Сун Ю.

— Ах.

Сун Ю продолжал работать над политической повесткой дня (переписка), Ли Цунцин обулся и спокойно сел. Монарший слуга взял небольшой столик и поставил на диван, другой слуга принес чашу гороховой каши на подносе и поставил на него. Император специально заказал королевским поварам приготовить ее.

Сун Ю хорошо знал предпочтения Ли Цунцина в еде; тот не любил экзотическую пищу, предпочитая зеленые овощи. Несмотря на то, что это блюдо простолюдинов, императорский повар был все еще в состоянии подать его как большой деликатес. Гороховая каша выглядела, будто красивый нефритовый мощеный шар, который дает обедающему большее чувство удовлетворения в еде.

— Ешь, пока не остыло. Немного перекуси, а потом мы поужинаем вместе, — сказал Сун Ю.

— Хорошо, — Ли Цунцин небрежно помешивал теплую кашу, хотя он спал и ничего не ел весь день. Он не чувствовал себя особенно голодным, поэтому после двух ложек отложил ее.

— Почему бы не поесть немного? — голова императора была опущена, и его глаза, очевидно, глядели в документ.

"Поразительно, этот мужчина знает каждое мое движение".

— Нет аппетита.

— Тебе нездоровится?

— Нет.

— Несчастен?

— …Ты мог бы позволить мне спать в Летнем дворце.

"Позволив мне спать здесь и использовать монаршие одеяние, чтобы накрыться как одеялом, ты больше не сможешь изображать императора, который "любит народ, как своих детей".

— Ты глубоко уснул, поэтому я не хотел будить тебя.

— Кто приходил сюда?

— Министр Сюй, министр Хуан, премьер-министр Левого крыла, генералиссимус, генерал Шэнь и твой шурин.

— И ты намеренно позволил им увидеть меня? — нахмурился Ли Цунцин.

— Ты слишком подозрителен, — Сун Ю отложил документы и сел рядом с ним, взял миску и начал кормить его ложкой, сказав: — Через три дня будешь патрулировать Чунань от моего имени.

— В одиночку? — Ли Цунцин покорно съел гороховую кашу из рук императора.

— Я попросил Сяомяо поехать с тобой.

— Я не бывал так далеко от столицы.

— Можешь воспользоваться возможностью и навестить своего третьего брата.

— Когда я должен вернуться в столицу?

— Когда цветы Мо расцветут, можешь спокойно вернуться.

Глаза Ли Цунцина слегка сузились, а затем в них появилась улыбка, вкус соленой каши показался слаще.

— Ваше Величество, позвольте Вашему подчиненному напомнить, что я помощник министра обрядов, а не дама У Юэ.

Сун Ю поставил миску и затащил его на колени, а затем облизал рот, где задержались остатки каши. Он впился во влажные, сладкие, блестящие губы, страстно целуя их, и произнес:

— Я иногда хочу, чтобы наши отношения были открытыми. Я император, но должен красться, дабы увидеть своего любовника — это совершенно неподобающе.

Он всегда чувствовал, что губы Ли Цунцина восхитительно сладкие и становятся слаще с каждым днем. И поэтому он всегда хотел поцеловать его, а потом сожрать. Ли Цунцин взял на себя инициативу открыть рот. Так вошел язык Сун Ю, продолжая затяжной поцелуй, в то время как Ли Цунцин невнятно сказал:

— Жена — не наложница; наложница — не то же самое, что роман на стороне.

— Ты, ах! — Сун Ю разозлился и укусил его губу. Когда они заканчивали поцелуй, он все еще был немного раздражен, но крепко держал Ли Цунцина в объятиях. — Быть вместе действительно тяжело?

Он не желает? Сердце Ли Цунцина призналось: с самого начала он действительно не особо желал вступать в эти отношения. Он всегда избегает рискованных действий, будучи слишком ленивым до всего: он не ищет неприятностей, поэтому неприятности не ищут его.

"Разве отношения с императором не приносят мне много хлопот?"

Сначала он был ошеломлен и смущен, не зная, почему он приглянулся императору. Конечно, он не хотел попадать под тело мужчины, но не мог помешать этому и дать отпор. Кем является император? Самым могущественным человеком в государстве — напрасно бороться против подобной силы. Он не похож на тех, кто предпочел бы умереть, чтобы защитить свою девственность. Он — Ли Цунцин, который хочет быть похожим на маленького ленивца, ему достаточно просто лежать лениво весь день.

Он считал, что у монарха сиюминутное желание новенького по отношению к нему, и оно долго не продлится. Все, что нужно — немного терпения, и это закончится. Однако ситуация оказалась выше его ожиданий: их чувства со временем усилились. Невольно они стали заботиться друг о друге чуть больше с каждым днем, и в конечном счете в настоящее время они уже не могли друг без друга.

Он почти уверен, что император любит его, и он тоже влюблен в императора. Скрывать это со временем становилось труднее, но если бы они не скрывались, то все было бы в сто раз сложнее.

Были времена, когда он хотел, чтобы их чувства были открыты, но его мужчина — император. Предание гласности, по-видимому, вызовет большие проблемы, и это утомит его. Если их тайная любовная интрижка станет достоянием общественности, то, думал он: "Я, наверное, буду первым, кто сбежит туда, где никто не сможет найти меня, и спрячусь там навсегда, притворюсь, что ничего не случилось".

"Всё в порядке, если называют меня трусом; смеются над моей недостойностью — тоже неплохо; обычная жизнь и просто легкий беспрепятственный путь — я бы добровольно зарыл голову в песок, как страус, просто ах…"

— Почему мы все еще вместе? — приглушенно прошептал Ли Цунцин, спрашивая Сун Ю, как будто спрашивая себя.

Иногда он думал: "Если бы я не вздремнул шесть лет назад, не был бы злополучно пронзен мечом убийцы, и, следовательно, мое существование не заметил бы император, то сегодня мы не были бы связаны друг с другом? Должен ли я быть возмущен или благодарен тому слабому убийце? Этот человек взял в заложники бесправного и несущественного чиновника".

Никогда раньше не вздыхавший император, вздохнул:

— Это судьба.

— Несчастье одно.

— Даже если это несчастная судьба, я заставлю это несчастье связать тебя и меня навсегда.

— Всю жизнь... всю жизнь... действительно жить вместе... — голос Ли Цунцина звучал смущенно, его глаза мечтательно затуманились.

— Конечно, я могу! — Сун Ю поднял лицо и, решительно уставившись, сказал: — Ли Цунцин, Ли Цунцин, в этой жизни тебе суждено принадлежать мне.

Ли Цунцин задумчиво и молча посмотрел на Сун Ю, затем неопределенно, неясно воскликнул:

– Ах! — и зевнул. — Ты все еще занят, я бы отдохнул немного, позови меня к ужину, — затем он поцеловал своего возлюбленного императора и снова занялся любимым делом — заснул.

Сун Ю громко усмехнулся. Немного раздраженный, он щелкнул мужчину по носу, а затем бессознательно приласкал его лицо. "Мне нравится его безмятежность и любовь к спокойствию. Но такое отношение и непринужденность темперамента порой действительно раздражают. Я не уверен, сколько меня в его разуме и насколько я важен для него".

— Цунцин, уделяй мне больше внимания, хорошо? — тихо прошептал молодой император заснувшему мужчине. "Не знаю, просочатся ли эти слова любовных чувств в его сон".

Как могли император Да Шао и помощник министра обрядов низкого ранга сойтись? Тем не менее, это был популярный вопрос для многих людей относительно этого предположительно тайного дела.

История судеб этих двух людей началась около семи лет назад.

----------

Это была четвертая весна правления нынешнего императора и шестой ежегодный большой имперский экзамен. Пред экзаменом претенденты избирались из каждого округа и Императорского училища Сань Байю (школа для детей дворян и чиновников). Более трехсот кандидатов пытались выдвинуться на начальное испытание, а затем — еще один раунд отбора из ста кандидатов для входа во дворец и контрольные вопросы по правительственной политике, лично задаваемые императором. Первая степень присваивалась трем лучшим ученым, следующие шестнадцать ученых получали вторую степень. Остальные вносились в официальный реестр в соответствии с их способностями, опытом, чтобы впоследствии занять официальную должность или временную должность там, где это необходимо.

Короче говоря, это было испытание для чиновников страны.

Глава дома семьи Ли, Ли Цунинь, использовал грубые и мягкие методы. Он заставил девятнадцатилетнего Ли Цунцина согласиться присоединиться к своему третьему брату, семнадцатилетнему Ли Цунсюаню, который весной принял участие в национальном экзамене.

Ли Цунцин не хотел становиться чиновником и только радовался владению одного из магазинов или предприятий своего старшего брата. Но Ли Цунинь хотел расширить свой бизнес и считал, что это возможно, если один из членов их семьи будет сидеть на официальной должности. Поэтому он заставил второго и третьего братьев усердно учиться, надеясь, что в будущем один из них займет место чиновника, и его план и замысел принесут плоды.

Когда был объявлен список предварительной квалификации национальных экзаменов, Ли Цунинь был доволен тем, что оба его брата были приняты в качестве успешных кандидатов. Даже если они не получат первую или вторую степень, пока они попадают на третий уровень,  они автоматически занимают официальную должность, и проложат себе путь вверх по лестнице в более поздние сроки без больших проблем.

Ли Цунцин любил читать в молодом возрасте, хотя у него был и неприятный опыт принудительного изучения истории, кодекса поведения, национальной политики и так далее. Следовательно в одно ухо влетало, из другого вылетало. То, что он действительно любил читать — фантастические истории, которые были интереснее. Таким образом, при каждом экзамене он пытался использовать все свои умственные силы и смог собрать около трех тысяч слов, что было невероятно удачно, в то время как другие могли, по крайней мере, передать миллионы слов.

Поэтому он нередко задавался вопросом, было ли его прохождение на каждом экзамене на самом деле результатом взяток его брата чиновникам, в отличие от Ли Цунсюаня, который заслужил это место своими собственными силами.

Хотя утверждалось, что успешных кандидатов проверяет император, но на деле экзаменатором был офицер высокого ранга, и было только несколько человек, которых лично опрашивал Его Величество. Обычно требовалось всего около пятидесяти кандидатов, чтобы сдать экзамен уставшему монарху, поэтому остальные кандидаты оказывались в невыгодном положении от того, что их не услышат, потому что привлечь внимание императора будет уже очень трудно.

Ли Цунсюань был семнадцатым кандидатом, который был в первой партии успешных кандидатов, в то время как Ли Цунцин оказался в последней партии: номер девяносто два. Он погрузился в сон, продолжая дремать от долгого ожидания. Когда его позвали, и ему пришлось ущипнуть себя, чтобы проснуться.

После поклона на земле молодому императору, сидевшему на троне, Ли Цунцин стоял внизу и слушал, как те, кто стоял перед ним, отвечали. Они были страстными, говорили о щедрости и судьях. Они были красноречивы в таких вопросах, как массированная контратака на поле боя. Его глаза сами закрывались снова и снова; открыть глаза и не закрыть их — действительно чрезвычайное усилие.

“Я хочу спать... почему я не могу этого сделать, очень хочется спать…”

— Ли Цунцин… Ли Цунцин...

“Какое знакомое имя…”  Ли Цунцин находился в трансе, когда кто-то толкнул его:

— Эй, они зовут тебя.

“Ух, это я!” Ли Цунцин заставил свои веки открыться и поспешно вышел из очереди.

Экзаменатор увидел его заспанный вид, ошеломленный взгляд  — он не казался умным человеком — поэтому выбрал самый простой вопрос:

— Его Величество спросил: "Как ему сделать государство более безопасным местом?”

Он не ответил, как другие, пытавшиеся показать свои таланты, а только коротко заявил:

— Достаточно еды и одежды, чтобы люди чувствовали себя в безопасности. Люди считают еду самым важным.

— Это все?

— Да.

— Почему бы не добавить еще несколько утверждений? Это было бы чудесно, — эксперт любезно дал ему второй шанс.

— Соблюдайте этику правителя и судьи для гражданина, тогда стране не будет угрожать опасность.

— Что-нибудь еще?

“Все еще недостаточно, а?” — Ли Цунцин усердно размышлял, а затем сказал:

— Страна принадлежит не только императору; Его Величество должен приложить усилия и использовать свой ум, чтобы обеспечить мир гражданам, следовать примеру рассудительных мудрецов, чтобы иметь долгую жизнь.

Внезапно зал на мгновение замолчал.

Ли Цунцин смутился. Он действительно задавался вопросом, что он такого сказал, что могло заставить всех онеметь. Он не считал, что сможет преуспеть в качестве одного из успешных кандидатов, думая о том, как бы побыстрее уйти отсюда и вернуться домой спать. Его заставили проснуться утром перед рассветом и загнали во дворец — лучше было бы убить его вместо этого.

Экзаменатор осмотрел его с головы до ног, словно увидел демона, мысленно размышляя о том, как этот юноша осмелился поучать “как быть хорошим императором (праведным императором). Разве это не означает, что Его Величество не правит справедливо, как рассудительный мудрец?”

— Что ты думаешь о том, как быть праведным императором? — император внезапно нарушил молчание, чем потряс зрителей.

Ли Цунцин, безусловно, удивился, но, тем не менее, ответил:

— Ешьте пищу людей, думайте о том, что думают люди, радуйтесь счастью людей, сочувствуйте беде людей, любите людей — тогда люди полюбят в ответ: зло толкает людей быть злыми преступниками. Уважайте людей, словно тигра, и будьте в состоянии видеть боль людей.

— Что ты пытаешься сказать? Что император принадлежит не себе, а всем людям страны?

— Император всегда говорит: “Я — нация”. Поэтому император — глава государства, если не будет людей, то не будет государства.

В зале стало тише.

На самом деле, то, что сказал Ли Цунцин, было хорошо известной истиной, так что ничего нового — клише —  за исключением того, что никто не посмел бы проповедовать это монарху. Даже сделавший заявление “Я — нация” был виновен в неуважении. Человек, сказавший это, либо идиот, либо имеет большое мужество. Зрители в настоящее время обливались холодным потом за него.

Император не показал гнева, но слегка улыбнулся и сказал:

— То, что вы сказали, верно.

Экзаменатор, наблюдавший за ситуацией, увидел, что императору, похоже, понравился ответ Ли Цунцина, затем киноварью обвел его имя.

“Слепая кошка поймает мертвую крысу”* — вероятно, так и для Ли Цунцина. Удача причислила его в первую группу: он занял третье место, получив пятый ранг в министерстве правительства и должность в Министерстве доходов в качестве начального уровня. Ли Цунсюань был настоящим золотом, получившим первое место, пятый ранг в правительственном министерстве, и был отправлен в "Речную провинцию" в качестве начальника Правительственного дома в округе.

[П/п: *“слепая кошка поймает мертвую крысу” — слепая удача, случайная удача].

Оба брата сдали экзамены, получив первую степень. Один из них получил работу в качестве младшего должностного лица в столице, а другой — в качестве высшего должностного лица в округе — и обе должности являются прибыльными. Ли Цунинь смеялся, едва не вывихнув челюсть. Он три дня праздновал, запускал петарды и устраивал большие банкеты. Хотя на празднике взималась плата, за возможность присутствовать, многие богатые люди тоже пришли, так как они хотели обзавестись перспективными связями. Такой пир помог Ли Цунинь приобрести несколько деловых союзов и вложений. Но прежде всего, это было очень веселое мероприятие!

На следующий день после публичного объявления списка, согласно сложившейся традиции, двор устраивал банкет для успешно сдавших имперский экзамен. Был установлен павильон на берегу озера Тайе для проведения праздника. Три успешных кандидата, набравшие наивысшую оценку на имперском экзамене, имели особую честь сидеть на одном ковре с императором. Говорилось, что они сидят на том же ковре, но императорское кресло все же находилось на некотором расстоянии от них — это был просто пир в том же шатре, и внутри него также находилась группа высокопоставленных чиновников.

Существовал негласный обычай на банкете для сдавших имперский экзамен: кандидат, ставший третьим* на экзамене, выбирал самый красивый пион в столице от имени ученых мира и посвящал его императору, произнося при этом: “Небеса даруют миру тысячу ароматов весны, эта непревзойденная красота преподносится нашему императору”.

[П/п: *探花郎 Tanhua Lang: “таньхуа"— обладатель третьего результата среди получивших первую степень на имперских экзаменах или экзаменуемый третьего места. “Лан” означает бакалавра или младшего должностного лица. Я буду использовать экзаменуемый третьего места и таньхуа, когда это необходимо].

Когда император принимал его, он отвечал: “Благодать с небес не только для ласточки на самом высоком здании, красота весны возвращается в мир.”

После этого император возвращал пион в качестве подарка успешному экзаменуемому. Это служило метафорой, что император и огромное количество людей молятся и желают непрерывных благополучных лет — прекрасные и элегантные иносказательные понятия.

Когда Ли Цунцин в соответствии с традиционным предписанием благоговейно и почтительно предложил цветок пиона насыщенного ярко-красного цвета, словно пылающее пламя, император как будто улыбался и не улыбался, не сразу приняв его. Первоначально довольно шумный шатер замолчал, все взгляды были направлены в их сторону.

Что на этот раз? Ли Цунцин не мог понять ситуацию. Вчера вечером он как можно раньше лег, чтобы полностью отдохнуть и сохранить хорошее настроение. Они хотели, чтобы он выбрал пион — он выбрал один. Итак, почему сцена снова стала такой странной?

Шестой принц Сун Сюань подошел ближе и удивленно сказал:

— Разве это не выдающаяся красота*, которую Его Величество посадил лично?

[П/п: *天香 — буквально означает “божественный аромат, райское благоухание” — слово, описывающее выдающуюся красоту и аромат пиона].

Шатер сразу взорвался, как котел. Этот парень чрезвычайно смелый, он на самом деле срезал цветок, который лично посадил император!

Ли Цунцин был ошеломлен. Тогда он понял, что попал в неприятности. Он вспомнил это утро: получив задание выбрать пион, вопреки своей обычной ленивой природе он не посмел просто сорвать любой цветок, чтобы посвятить его императору. Итак, Ли Цунцин искал здесь и там вдоль озера Тайе, но никак не мог решить, какой из них выбрать. Так случилось, что Великий мудрец, Великий наставник государства проходил мимо, любезно спросив его, что он ищет.

Он ответил: “Самый красивый пион в столице”.

Великий наставник указал, сказав пойти и найти один в храме Байху: самый красивый пион в столице находится там.

Храм Байху был родовым храмом императорской семьи, простолюдинам без полномочий не разрешалось туда входить. Но нашему экзаменуемому третьего места чрезвычайно повезло, что Великий наставник государства проводил его. Он спокойно вошел в храм Байху, расположенный недалеко от озера Тайе. Ему повезло, что он разобрался с пионом  для императора. Он старательно вспомнил еще раз, что этот пион был специально посажен в большом топазовом бамбуковом павильоне. Гордо расцвел он великолепным алым цветом, его аромат ударил в нос — поистине чрезвычайно благородный цветок.

Великий наставник не встревожился и не остановил его, поощряя смехом, кивая головой, и даже на самом деле сказал, что это великий выбор, какой великий выбор.

Хорошо, конечно, хорошо! Хорошо до такой степени, что ему могут отрубить руки навсегда!

Он серьезно думал о том, как сделать все возможное по этому вопросу, а результат оказался настолько ужасным. Ли Цунцин некоторое время не знал, как лучше поступить. Он размышлял о том, стоит ли броситься на пол, упасть на колени, рыдая и умоляя императора сжалиться над его ничтожной жизнью? Или просто произнести громкую речь, не признав себя виновным, потому что тот, кто не знал, не может нести ответственность?

Император торжественно посмотрел на Ли Цунцина. Ли Цунцин тупо уставился на императора. Оба они не обращали внимания на всякие комментарии из толпы, просто смотрели друг на друга.

Несколько дней назад в Большом зале аудиенции несмотря на то, что император смотрел сверху вниз, он мог видеть только шляпу Ли Цунцина: с головы до пят тот не сильно отличался от других хилых ученых, ничем не выделялся. Ли Цунцин с самого начала и до конца стоял, склонив голову и опустив лицо вниз, кроме того, император сидел так высоко и так далеко  — как будто на дальнем конце света — что они не могли видеть друг друга ясно; не было никаких впечатлений, было ли лицо круглым или плоским.

Теперь, когда Ли Цунцин мог видеть священное лицо с близкого расстояния, он разглядел, что у императора брови, как лихой меч, и блестящие глаза. Действительно, это была необычная чрезвычайная привлекательность, как поговаривали, элегантная, с отчетливым культурным характером. В отношении только внешнего вида, по сравнению с двумя в высшей степени красивыми братьями Ли Цунинем и Ли Цунcуанем, император не уступал им в каком-либо отношении, также у него не было обманчивой ауры Ли Цуниня и сурового, серьезного лица Ли Цунcуаня. К его врожденному благородству добавлялись внушительная, солидная осанка и спокойные, как море, манеры, не демонстрирующие своей власти, заставляя сердце Ли Цунцина биться в трепете и почитании.

Император случайно заметил небольшую округлую бусинку на губах Ли Цунциня. Это было похоже на каплевидную росу, стекающую по бутону цветка, который вот-вот раскроется — в результате чего его губы выглядели слегка припухшими. На этом посредственном лице смешались противоречивое чувство ребячества и прекрасное очарование женщины, особенно сейчас, когда он моргнул глазами с невинным выражением, отчего губы невольно надулись сильнее — неожиданно он стал заметно симпатичнее, вызывая импульсивное желание получить с ним интимные отношения.

Император, конечно, не может совершить подобного рода действия, не поддающиеся описанию. Медленно улыбнувшись, он первым открыл золотые уста:

— Благодать Небесная не только для ласточки на самом высоком здании, красота весны отражается на танхуа.*

[П/п: *изначально: “Благодать с небес не только для ласточки на самом высоком здании, красота весны возвращается в мир”].

А? Император изменил последние три слова ответного стиха, смысл в том...?

— Я слышал, что этот цветок сладкий, экзаменуемый третьего места, попробуйте, — император приказал принести ему небольшую тарелку меда.

У Ли Цунцина было бесстрастное лицо. Решившись, он не ощущал панику или растерянность. Он подумал про себя, что если оказался в тупике, то звать отца, кричать, чтобы мать упала на землю в горе, было бы бесполезно, так что лучше сэкономить усилия. Спокойно, перед ошеломленными глазами всей толпы, он окунул пион в мед и, лепесток за лепестком, съел его.

Лепестки были немного горькие и кисловатые, к счастью, мед очень сладкий: сильный аромат смешивался с густым сладким медом — на вкус получилось довольно неплохо. Эх... может они ядовиты, и император хочет отравить его до смерти в качестве наказания?

Светло-красные губы кусали сияющие красные лепестки, блестящие от меда. Император искоса посмотрел на, казалось бы, более вкусные, чем пион, губы — до такой степени, что он не мог сместить свой взгляд на некоторое время.

В стороне Ли Цунсуань, невероятно холодный до крайности, спокойно наблюдал, не сказав ни слова о неблагоприятной ситуации своего брата.

Но напротив, экзаменуемый второго места этого года, Гэн Байцзо, вынужденно засмеялся пустым смехом. Он взял на себя смелость громко засмеяться и сказал:

— Наш экзаменуемый третьего места напоминает быка, на этот раз это действительно не только на словах, но буквально "бык, жующий пион"*.

[П\п: *"корова (или бык), жующая пион" — не ценить хорошие вещи и испортить].

Холодная шутка сломала тупиковую ситуацию, все громко рассмеялись, услышав эту банальную остроту.

Съев пион, Ли Цунцин понял, что он не собирается умирать, так как там нет яда. Глядя на счастливое и довольное лицо императора, он предположил, что, возможно, в настоящее время ему не придется беспокоиться о своей жизни. Вздохнув с облегчением, он засмеялся со всеми. Он не выглядел смущенным. Неторопливо, именно так он передал свою благодарность императору за дарование ему выдающейся красоты.

Когда он смеялся, ожившие губы были похожи на распустившийся цветок, который пропитался росой, желанной свежестью и нежностью.

Маленькая деталь, которую никто никогда не замечал, но император заметил ее. Он подумал про себя, почему в этом мире есть человек с губами цвета весеннего цветка? На самом деле, более желанными, чем женские вишнево-красные губы. Кроме того, на лице совершенно обычного на вид человека.

Эти губы — каковы они на вкус?

Немного пофантазировав, император мягко рассмеялся и сказал:

— Экзаменуемый третьего места сорвал действительно один великий цветок.

Дракон* был в восторге, император позволил Ли Цунцину сесть поближе к нему. Банкет по случаю сдачи имперского экзамена прошел гладко, радостно и весело.

Экзаменуемый третьего места сидел с левой стороны от императора, лучший экзаменуемый сидел с правой стороны от императора — они оба оказались братьями Ли. Когда Ли Цунинь узнал об этом после банкета, он сильно смеялся и в течение нескольких дней не мог закрыть рот, так как не мог скрыть своего счастья. ХA-ХA-ХA-ХA — на этот раз, семью Ли, безусловно, ожидает метеоритный подъем, она получит большую прибыль, не так ли?

В то время никто не мог предвидеть, что когда-нибудь в будущем "Бык, жующий пион"  Ли Цунцин сожрет императора до глубины души.

[П\п: *дракон — символ императорской власти, благородного происхождения, мастерства и мудрости, таланта и превосходства во всем. Видимо, здесь в значении “император”].

Глава 3

Вернемся из прошлого в настоящее.

Император издал указ: Ли Цунцин в качестве императорского инспектора отправляется осмотреть провинции Чунань и Эрхе, чтобы непосредственно проверить уровень жизни людей, а также прислушаться к голосу народа.

Многие чиновники думали, что император, скорее всего, больше не может выносить этого червя, найдя причину, чтобы выгнать его. Тем не менее, несколько высокопоставленных чиновников, видевших в тот день Ли Цунцина в императорском кабинете, придерживались другого мнения. На данный момент, они все еще должны были с большим трудом держать себя в руках, не смея делиться с другими людьми такой новостью — они почти взрывались, сдерживаясь, будучи не в состоянии рассказать секрет.

Для двора было достаточно обычным делом посылать императорскую инспекцию представлять Его Величество, часто не имевшего возможности отправляться в длительные путешествия, чтобы посмотреть мир. Однако этот раз был особенным, так как император приказал Вэй Сяомяо путешествовать вместе с представителем.

Вэй Сяомяо с детства был выбран для третьего принца —  ныне он личный помощник императора. Все образование и обучение, пройденное им, определенно, отличалось от другой обслуги дворца. Естественно, и его статус отличался. Более того, он рос вместе с императором, можно даже сказать, что они были неразлучными телом и тенью: всегда вместе.

Он не был простым личным слугой императора. Он также был главным управляющим Внутреннего дворца. Он занимал высшую должность в качестве чиновника третьего ранга. Хотя его ранг был ниже по сравнению с другими высокопоставленными чиновниками, и он был евнухом, однако, во Внутреннем дворце он имел контроль над важным органом власти. При императорском дворе он также имел некое влияние. Большинство высших чиновников в какой-то степени его уважали.

Столь важный слуга императора был дан Ли Цунцину, чтобы отправиться вместе с ним — конечно, это приводило к другой теории. Тот,  кого действительно послали как императорского инспектора, несомненно, был Вэй Сяомяо. Ли Цунцин являлся простым бумажным тигром*, которого использовали для видимости.

[П/п: *бумажный тигр имеет только пугающий внешний вид, но не кусается. Другими словами: бесполезный чиновник].

Это действительно так и было. Ли Цунцин взял на себя эту задачу, чтобы посетить различные живописные места. Все важные дела улаживались Вэй Сяомяо. Он отвечал только за сидение и демонстрирование себя в карете, куда бы они не прибывали. В некотором отношении он был довольно безответственным человеком: он только хотел праздно лежать и жить неторопливо, не имея ничего, кроме этих своевольных помыслов.

Император потакал его своенравным желаниям жить так, как ему заблагорассудится, в соответствии с его натурой. Но сейчас, позволяя ему покинуть себя так надолго, он не мог избавиться от нежелания расставаться с ним.

На этот раз отъезд имперской инспекции из столицы тоже не был таким, как раньше. До этого инспектор после любезного получения императорского указа выбирал дату отъезда на свое усмотрение. Но неожиданно император лично проводил его из столицы до самой окраины. Прежде чем Ли Цунцин уехал, император даже вошел в карету, чтобы остаться с ним наедине "поговорить по секрету!"

Э-хм, этот "секретный разговор" не запрещен для зрителей до восемнадцати и не яркое шоу, ожидаемое взрослыми читателями. Такие личные дела велись грубо и дико три дня подряд. Не нужно делать "это" в карете еще раз. Слишком утомительно!

— Действительно не хочу отпускать тебя так далеко, — Сун Ю целовал Ли Цунцина, держа его на руках и испытывая нежелание расставаться.

— Тогда просто не назначай меня туда, — Ли Цунцин сказал с неодобрением, изнуренно зевая.

Поскольку он собирался уезжать, император, можно сказать, заставил его остаться на ночь в Императорском дворце. Весенние ночи* три раза подряд действительно истощили его. Прошлой ночью он позволил тому делать все, что ему заблагорассудится, до такой степени, что император не отпускал его до раннего утра. К счастью, из-за подготовки к императорской инспекции ему не пришлось посещать утреннее заседание, так что он мог с трудом заслужить роскошь поспать до позднего утра и встать позже обычного. Ему не нужно было терпеть тягу к Чжоу-гуну в большом зале аудиенции.

[П/п: *весенняя ночь — страстная ночь].

По правде говоря, ему совсем не хотелось ехать туда, где "небо высоко, а император далеко"*. С одной стороны, он должен страдать от тягот изнурительного путешествия, с другой стороны, он вынужден расстаться со своим возлюбленным императором, находясь на слишком большом расстоянии от него. Несмотря на то, что он никогда не говорил этого вслух, в глубине своего сердца он тоже очень не хотел расставания с Сун Ю. В конце концов, они привыкли баловать себя обществом друг друга. Внезапно им приходилось расставаться, чтобы он отправился в долгое путешествие — он действительно не мог к этому привыкнуть.

[П/п: *небо высоко, а император далеко” — место, где можно делать все, что угодно, не опасаясь вмешательства высшей власти].

— Есть некоторые вещи, которые ты, несомненно, поймешь, — Сун Ю придавал глубокий смысл своими словами.

— Ваше Величество смущает этого скромного подданного.

— Цунцин, я хочу, чтобы ты твердо запомнил одну вещь.

— Что такое?

— Что бы ни случилось, я всегда буду ждать тебя здесь.

— Я вернусь как можно скорее, — Ли Цунцин был немного смущен и не мог понять его слов, но не спрашивал дальше.

— Нет необходимости спешить. Просто возвращайся, когда захочешь, — Сун Ю многозначительно посмотрел на него. — Однако, не позволяй мне ждать слишком долго, наступит день, когда мое терпение неизбежно истощится.

— Ваше Величество... — Ли Цунцин чувствовал еще больше, что тот не такой, как обычно. Каждое его слово, казалось, намекает на что-то. На что он намекает?

— Теперь иди. Будь осторожен на своем пути. Позаботься о себе хорошенько. Не позволяй мне волноваться. Понял?

— Мм, понимаю.

Вместе они сошли с кареты. Ли Цунцин еще раз поклонился императору, сложив руки перед грудью в качестве прощального приветствия. Затем спокойно скрылся из поля зрения монарха. Но несколько высокопоставленных чиновников, сопровождавших императора, увидев их, одурели от своей дикой беспорядочной фантазии. Действительно, они хотели кричать в небеса: "император и помощник министра обрядов, должно быть, имеют некие ненадлежащие отношения — А-А-А-А-А..."

Группа императорской инспекции путешествовала с небольшим багажом и несколькими сопровождающими: всего группа состояла из четырнадцати человек. Кроме Ли Цунцина и Вэй Сяомяо, было еще два чиновника, следовавших за ними в этой поездке, четыре телохранителя на лошадях, три слуги и три возницы; четыре телохранителя на лошадях охраняли их, выстраиваясь в линию спереди, сзади, слева и справа. Остальные пассажиры были разделены на три конные повозки.

Ли Цунцин и Вэй Сяомяо находились вместе в одной карете. Пол их повозки был вымощен слоем толстого, но мягкого ковра, обеспечивая им больший комфорт. Маленький столик рядом был закреплен куском тонкого металла, чтобы магнитный чайный сервиз оставался на столе.

— Сяомяо, вы уже знаете меня, когда это касается отношений других людей, я обычно не люблю вмешиваться. Однако на этот раз я не могу не спросить. Почему Его Величество хочет, чтобы вы сопровождали меня в этой поездке? — внезапно спросил Ли Цунцин безразличным тоном.

— Его Величество хочет, чтобы его подданный служил господину Ли.

— Должно быть что-то еще.

Хотя этот господин Ли обычно небрежен и рассеян, были времена, когда он удивлял людей своей острой наблюдательностью. Вэй Сяомяо не мог не потерять дар речи, он не знал, что сказать по поводу дела седьмого принца…

— Чунань… я никогда не бывал там раньше, интересно, как он выглядит? — Ли Цунцин вяло подпирал подбородок, говоря: — Седьмой принц три года назад умолял, чтобы его отправили в Чунань. В то время многие люди были этим невероятно шокированы. Зачем принцу идти туда, где птицы не испражняются, а куры не откладывают яйца?* Он практически просил изгнания по собственной воле.

[П/п: *птицы не испражняются, а куры не откладывают яйца — очень отдаленное и пустынное место].

Вэй Сяомяо пребывал в молчании.

— Забудьте об этом, в любом случае, я никогда не пойму образ мыслей этих людей из императорской семьи. Будет лучше, если я посплю, — Ли Цуцин снова зевнул, отклоняясь всем телом, чтобы откинуться на спинку стула, дабы наверстать упущенное.

Вэй Сяомяо взял кусок шелковой ткани, чтобы укрыть его: он тщательно заботился о самом любимом человеке своего господина. Он вошел во дворец, когда ему было девять лет. В десять лет он был избран служить своему нынешнему хозяину — императору. В мгновение ока прошло пятнадцать лет. Он никогда не видел императора настолько влюбленным — так сильно, что он больше не принимал новых наложниц. Он даже реже посещал императорский гарем.

Если бы кто-то хотел сказать, у кого было больше понимания относительно отношений между императором и помощником министра обрядов…хаии*… романтических любовных отношений, тогда это должен был быть не кто иной, как Вэй Сяомяо. Он тихий свидетель этого с самого начала и доныне. Молча он помогал им сохранять этот секрет.

[П/п: *"хаии" (haiiii) — долгий вздох. Автор использует это, чтобы поправить себя на слове "отношения” и изменить на "романтические любовные отношения”].

Если бы вы с любопытством спросили его, что на самом деле стало поворотным моментом, какая точно встреча этих двух людей соединила их вместе с того дня и до сих пор, он сказал бы, что это было примерно шесть лет назад на Весеннем праздничном банкете, где произошла попытка убийства.

Говоря об убийцах, нельзя не сказать, что род занятий императора был полон опасностей при исполнении служебных обязанностей. Во все времена и во всех местах существовали возможности возникновения угрожающих для жизни ситуаций. Потому что независимо от того, что он сделал хорошего или плохого, всегда нашлись бы люди, которые пытались отравить ядом, сжечь огнём, затоптать лошадьми, подбросить змей, чтобы те закусали до смерти, поднять нож, чтобы зарезать, взять меч, чтобы пронзить... Настойчиво и бесстрашно, не будучи удовлетворенными, если не сделают попыток причинить вред много раз. Неизвестно, какой историк-рецензент сказал эти слова на данную ситуацию: “Император, который никогда не встречался с убийцей, не может считаться настоящим правителем”. (Мягкий рык, без запугивания).

Император Да Шао каждую весну проводил ежегодную поминальную церемонию ко дню, знаменующему начало четвертой солнечной системы*, молясь о том, чтобы небеса одарили год благоприятными погодными условиями для посевов, чтобы все пять зерновых культур имели небывалый урожай. После Весенней церемонии — что же еще, как не рутинный торжественный банкет.

[П/п: *начало четвертой солнечной системы: обычно около 20/21 марта — 4 апреля].

Банкет Весенней церемонии был важным ежегодным праздником императора, который позволял простолюдинам весело провести время вместе на этом радостном грандиозном банкете. Не только для родственников монарха, родственников чиновников и неофициальных лиц — этот грандиозный банкет также позволил местным простолюдинам, выходцам из страны, принять участие. Простолюдины должны были пройти отбор, они должны были обладать некоторыми чертами, начиная от доброжелательной честности, сыновнего благочестия, верности и праведности. Люди, которые имели эти качества, рекомендовались местными властями. И даже те, у кого была высокая почетная репутация, имели в своей жизни только один шанс прийти посмотреть на Императорский дворец. Не говоря уже о возможности получить аудиенцию у неприкосновенного лика императора.

Очевидно, были также люди, которые желали потратить много денег, чтобы купить место на церемонии. Ли Цунинь тоже купил это "доброе и благотворительное" место. В приподнятом настроении он взволнованно вошел во дворец для принятия участия ради своего дела, чтобы привлечь больше клиентов. Короче говоря, убийцы, смешавшиеся с простолюдинами, чтобы проникнуть туда, также не были кем-то, кого нельзя было ожидать.

Как уже говорилось, с самого начала Ли Цунцин, который сдал прошлогодний императорский экзамен, был назначен на должность в Министерстве доходов. Должность, от которой бы потемнел цвет свеже-выгравированного кольца только что окончившего обучение чиновника вскоре после того, как он ее занял. Отдел во дворце, в котором было много чиновников пятого ранга, как он сам. Если кто-то хотел получить повышение, разбогатеть, то он вынужден был полагаться на собственные силы.

Министерству доходов было поручено управление сельскохозяйственными землями, переписями, налогами, платежами и зарплатами, национальной казной, а также каждой финансовой организацией на территории всей страны. Он был самым оживленным из шести управлений Министерств. Их ежедневная работа включала в себя написание, копирование, расшифровку, счет этого и подсчет того в течение всего дня. Ли Цунцин, который имел вялый характер, был вынужден много работать, пока он не стал крайне измученным и не оказался в ужасной форме. А как он хотел уйти с официального поста и вернуться на свою прежнюю работу в качестве лавочника книжного магазина!

Если нет, то он надеялся, что он мог бы перевестись в другой отдел: более расслабленный по сравнению с этим. Например, в Министерство обрядов.

Несмотря на занятость, он все равно должен отдыхать, когда наступает время отдыха. Чиновники могли принять участие в дворцовом банкете, и это была его возможность воспользоваться шансом сделать перерыв от работы. По крайней мере, в тот день ему не нужно было не ложиться спать, работая всю ночь сверхурочно. Представьте себе человека, которому нужна лишь чаша вина, чтобы стать безгранично пьяным: мог ли он правильно рассчитать точную сумму налогов, платежей или правильное расходование средств на строительство моста и прокладку дорог?

Ли Цунцин присутствовал на грандиозном Весеннем банкете. Тот, у кого была нулевая терпимость к спиртному, выпил немного вина, потому что, если бы он не выпил, была вероятность, что его сможет поймать и затащить обратно на работу трудоголик —  заместитель министра доходов — для сопровождения его в развлечениях с увлекательными бесконечными пластами, слоями и горами документов.

Несколько чаш желтого рисового вина в его желудке заставили обычно любящего поспать Ли Цунцина еще больше отключиться от мира. Однако банкет еще не закончился. Его Величество император все еще наслаждался праздником с простолюдинами где-то далеко. Они были просто скромными чиновниками — конечно, они не могли уйти раньше могущественного императора.

Использовав необходимость справить нужду в качестве оправдания, он освободился от постоянно убеждающего выпить Гэн Байцзо. В поисках уединенного места, за изгородью китайских роз, он наслаждался спокойным свободным временем. С тех пор, как он вошел работать во дворец, прошло много времени, прежде чем у него появился такой беспечный и небрежный момент, когда ему ничего не нужно делать. Он просто мирно лег на мягкую и холодную траву. Будто покачиваясь в водном течении, он выпал из действительности.

Полумесяц в середине весны. Китайские розы в цвету. Полное цветение Лю Чао Цзинь Фэнь в великолепии разноцветной пышности наполнило воздух роскошными плавающими сочными ароматами.

Обстановка среди цветов и при лунном свете спровоцировала пьяного, с затуманенными глазами, Ли Цунцина счастливо и с тщательной осторожностью прочитать отдельные строфы стихотворений. Первую половину стихотворения он прочел из "Хорошие вещи рядом"*: "Фэйянь Синь Чжуань стремился окрасить путь между полем своим сиянием весны. Выдающаяся красота Сиши Цзуй У, выпитая из глубины сердца следом за рукавом". Он продекламировал еще полстиха "Укажи уста": "Сяо Жун Сань Бянь наполнил маленькие изгороди во дворе своим шумным весенним цветом. Среди цветов и вина завидуйте беззаботному и довольному досугом старику.“ Еще одно стихотворение "Весна в нефритовой башне": "Счастливо пьяный в нефритовой башне некоторое время смотрел на Су Юй Хань Хун. Лениво завернутый в тонкую одежду, чтобы спать в холодную ночь, подушка аромата весенних цветов каждую ночь”. (Фэйянь Синь Чжуань, Сиши Цзуй У, Сяо Жун Сань Бянь, Су Юй Хань Хун — всё это названия розовых цветов в древние времена в Китае).

[П\р: *Хорошие вещи рядом" — стихотворение, написанное Цинь Гуанем, поэтом династии Северная Сун. Авторов других стихотворений отыскать не удалось].

Небрежно декламируя в разброс стихотворения — каждая строфа произносилась так лениво — он читал, имитируя маленького щенка, играющего на лугу, катающегося туда-сюда; без какой-либо причины он разразился смехом, забавляясь, и стал чрезвычайно счастливым.

Чрезвычайно пьян!!

Следующая сцена была такой, какую обычно описывают в книгах: император неторопливо прогуливался мимо в это время и именно тогда, когда тот читал строфы стихотворений со смехом, привлекшим внимание Его Величества. Потом, именно в тот момент, когда он резво катался туда-сюда на гроздьях распустившихся цветов, император увидел его. Из-за этого император отчетливо увидел его.

Можно сказать, что предопределенная близость действительно замечательная, не так ли?

В прошлом году, после имперских экзаменов, монарх не обращал на него особого внимания. Но его способность запоминать такие вещи намного выше чем у обычных людей. Поэтому у него было примерное впечатление о человеке, которому, казалось бы, не хватало добродетелей, но губы у него были подобны весенним цветам.

Но теперь, через год, он увидел этого мужчину — его раскинувшаяся фигура парила среди ароматов. А его пьяный вид был просто невинен, очаровательно наивен.

“Хорошие вещи рядом”... — неосознанно император слегка приподнял уголки губ. Неожиданно, этот обычный человек обладает утонченной и романтической литературной грацией. Используя свое подвыпившее лирическое настроение, читая нараспев, он неторопливо декламировал эти великолепные стихи. Между словами и строчками имелась волнообразная плавность кокетливого самовыражения.

"Лениво завернутый в тонкую одежду для сна в холодную ночь, подушка ароматов весенних цветов каждую ночь". Какая очаровательная мечтательность, притягивающая бесконечные мысли.

— Ваше Величество, разбудить его? — шепотом спросил Вэй Сяомяо, сопровождающий его.

— Нет нужды.

Во время банкета повсюду можно заметить шатающихся пьяных людей. В этом нет ничего странного. Император отошел от человека, скрытого цветочной изгородью — пусть этот пьяница погрузится в свой собственный мир.

Ли Цунцин совершенно не знал, что его пьяное состояние замечено императором. Он дремал хмельным сном. Утопая в мире грез, он искал Чжоугуна, который разделял с ним большую удачу, чтобы сыграть шахматы*.

[П/п: *Ли Цунцин считает Чжоугуна — бога снов — очень счастливым человеком, так как он всегда может находиться в стране сновидений. XD]

Как только он с увлечением сразился в ближнем бою — он собирался разгромить армию Чжоугуна до полной победы — Чжоугун стал враждебным и неожиданно поднял стол, громко крича: "Убийца!! Убийца!! Быстро!! Схватить убийцу!!”

Тц!! Действительно, никакого таланта играть в шахматы!! К счастью, этот старик — предок мудрецов, которым он должен почтительно поклоняться.

Повернувшись, он снова задремал, желая вновь организовать шахматную партию.

Это случилось так внезапно: кто-то неожиданно приблизился к нему и наступил на его тело. Он вскрикнул от боли и вдруг вздрогнул. Открывая глаза, он хотел увидеть, кто на самом деле наступил на него. Он только собирался открыть глаза, но не успел толком присмотреться, как на него навалился какой-то тяжелый предмет.

— Защитите Его Величество!!

— Быстро схватить убийцу!!

— Держи его!! Не позволяйте ему убежать!!

Шумный гомон, свирепо вопящий об убийственных намерениях, быстро приближался откуда-то издалека.

Так что на самом деле это было не потому, что Чжоугун проиграл в шахматной партии из-за его бесстыдных действий. Это был настоящий убийца. Эффект от вина еще не полностью исчез, Ли Цунцин размышлял в оцепенении. Так сказать, тот, кто наступил на него… УБИЙЦА??!!

Вот именно! Убийца!!

Убийца, пытаясь перепрыгнуть через цветочную изгородь, наступил на Ли Цунцина и упал: потеряв равновесие, он сел на его тело.

Без всяких стечений обстоятельств не было бы никаких историй. В этом мире были такие вещи, как наихудшая удача — пока не стало еще хуже. Человек, который шёл по дороге, был подхвачен потоком грома и молнии. Бедный Ли Цунцин, лежащий на земле, будучи придавленный ногами, вдохнул немного воздуха, но дышалось трудно: воздух с трудом, понемногу, проходил сквозь перекрытое отверстие в груди, из-за чего он не мог дышать.

Этому убийце тоже не повезло. Он выбрал неправильный путь к бегству. Один промах может вызвать сожаление. Ранее поскользнувшись и упав, сможет ли он развернуться и убежать? Множество имперских гвардейцев неслись, подобно рою, окружая его по кругу, чтобы преградить ему путь, наряду с неспособным встать на некоторое время Ли Цунцином.

Император увидел убийцу, сбежавшего в сторону лежащего Ли Цунцина и перепрыгнувшего через изгородь из цветов, а вскоре после этого послышался крик боли. Услышав этот болезненный крик, он не мог не испытывать чувство страха в своем сердце. Не в силах скрыть своего беспокойства, он пошел к Ли Цунцину, опасаясь, что убийца зарежет его.

Без особой предусмотрительности, не будучи охраняемым собственной строгой охраной, он подошел ближе. Он не обращал внимания на встревоженных телохранителей, желавших защитить его, преградив ему путь: так как он не мог сдержать беспокойства, он шагнул вперед к убийце и Ли Цунцину.

Терпя боль, Ли Цунцин попытался подняться. Но у него не было шанса встать — длинный сверкающий меч уже был на его шее. Он не мог решить, стоит ли ему занять вертикальное положение? Или было бы лучше, если бы он вернулся, откинувшись на землю? Это пьяная букашка, любящая поспать, в конце концов испугалась до смерти, капли холодного пота размером с горошину потекли по его телу.

— Не подходите сюда!! Если вы подойдете, я его убью!! — убийца в одежде простого человека выкрикнул свою угрозу. Похоже, он смешался с толпой простолюдинов, вошедших в Императорский дворец для осмотра достопримечательностей.

Ли Цунцин был захвачен в заложники.

Имперская гвардия, окружавшая их, не осмеливалась делать резких движений, лишь сталкиваясь сверкающими взглядами.

Император открыл баррикаду, вошел во внутреннюю сторону стены, сделанной из людей, приказав со своей внушительной манерой и глубоким голосом:

— Отпусти его.

— Дайте дорогу!! — убийца, взявший Ли Цунцина в заложники, сделал очень медленное перемещение, пытаясь выйти живым.

— Ваши подданные ожидают приказов Вашего Величества, — начальник Имперской гвардии ждал приказа от монарха поднять меч и уничтожить убийцу, не обращая особого внимания на безопасность заложника.

Император спокойно поднял руку, сигнализируя о запрете нетерпеливых действий. Он не хотел, чтобы Ли Цунцин сильно пострадал и тем более погиб.

Как говорится в пословице, даже если вы закроете дверь и засядете дома, беда все равно настигнет вас. Ли Цунцин действительно получил спустившееся с небес бедствие, его лицо стало печальным, заикаясь он сказал:

— А...аиии… Достопочтимый князь, героический господин, старший брат-убийца, я всего лишь ничтожный чиновник низкого ранга. Брать меня в заложники бесполезно.

— ЗАТКНИСЬ!! Не забывайся, или я убью тебя! — взревел убийца сердитым голосом.

Острый край ножа прижимался близко к его коже. Ли Цунцин, очевидно, ощущал холодный металл, кроме того, он чувствовал, что рука убийцы сильно трясётся. Он очень боялся, что эта ужасная дрожь, если только тот поскользнется из-за нее, свернет ему шею и отправит его в качестве зятя к Королю ада. В этом случае с ним действительно обойдутся несправедливо.

— Достопочтимый князь, героический господин, старший брат-убийца, могу я умолять Вас не дрожать, пожалуйста, — Ли Цунцин искренне умолял его. Надеясь, что тот проявит сострадание и больше не будет трястись, как сумасшедший. Два его пальца дрожали от страха, пытаясь сжать лезвие меча и отодвинуть его немного.

— ЗАТКНИСЬ!! Не двигайся!! — убийца использовал больше силы, прижимая меч.

Ли Цунцин поспешно убрал свои пальцы, дабы не позволить им пострадать первыми, он напряг свое тело, не осмеливаясь двигаться. Идея пронеслась в его голове, как вспышка света. Собравшись с духом, он попытался договориться, рассуждая:

— Достопочтимый князь, героический господин, старший брат-убийца, я понимаю, что у вас должны быть неудовлетворенные чувства к Императорскому правительству, вы смело рисковали своей жизнью, чтобы столкнуться с опасностью и вошли в Императорский дворец, думая о том, чтобы поделиться своим мнением с Его Величеством. Все можно было бы обсудить. Не нужно двигать нож или меч, ладно?

— Что за дерьмо ты знаешь!!

— Достопочтимый князь, героический господин, старший брат-убийца, вы не можете так говорить. Поговорка гласит: "сказать, что знаешь, когда знаешь, и сказать, что не знаешь, когда не знаешь”. Если вы расскажете, то я узнаю. Если вы не расскажете, конечно, я не узнаю.

— Что это за "знаешь это, знаешь то", я тебя не понимаю! Я просто знаю, что хочу убить императора-собаку!!

— Достопочтимый князь, героический господин, старший брат-убийца, насколько я знаю, император не собака, а крыса.

— Хм!! Тогда, этот император — крыса!!

— Достопочтимый князь, героический господин, старший брат-убийца, опустите нож, покайтесь и достигните просветления, — Ли Цунцин терпеливо пытался убедить его, искренне наставляя. Он выглядел подобно старому монаху из храма.

— Я держу в руках меч, а не нож!! — синие вены на лбу убийцы сильно дергались.

— Достопочтимый князь, героический господин, старший брат-убийца, опустите свой меч, покайтесь и достигните просветления, — люди могут быстро думать в чрезвычайной ситуации. Ли Цунцин истекал холодным потом. Практически он нес чепуху.

— Я не хочу достичь просветления!! Я хочу убить императора-собаку! — синие вены убийцы пульсировали, будто сумасшедшие, у него почти лопались кровеносные сосуды.

— Достопочтимый князь, героический господин, старший брат-убийца, император-то — крыса...

— ЗАТКНИСЬ!! ЗАТКНИСЬ!! ПРОСТО ЗАКРОЙ СВОЙ РОТ!! Не называй меня этим дерьмовым "Достопочтимым князем, героическим господином, старшим братом-убийцей"!! Если нет, то я убью тебя!! — из-за него убийца почти сошел с ума.

Ли Цунцин открыл рот, хотел что-то сказать, но подумал, что будет лучше, если он послушно закроет рот. Помимо страха до слабости в ногах, он в действительности чувствовал, что ему на самом деле очень не повезло. С трудом полученный невозмутимый сон был разрушен этим не слишком профессиональным убийцей. Неужели действительно нет такого понятия, как лень, еще бо-о-о-о-о-о-ольше-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е...

Услышав смехотворный разговор между Ли Цунцином и убийцей, император был практически не в состоянии сдержать своего смеха. Этот Ли Цунцин неожиданно оказался таким интересным человеком. Смерть вот-вот обрушится на него, а он все еще в состоянии говорить экспромтом, болтать ерунду, чтобы получить свой шанс на выход из ситуации, разрушив эмоциональное состояние убийцы и заставив его нервничать. Он не испытывал такого развлечения в течение долгого времени, даже при том, что под угрозой меча Ли Цунцин мог умереть в любой момент.

Императоры не смеются. Нельзя смеяться. Исправив выражение лица, чтобы сохранить пронзительно холодное выражение, дабы не просочилось ни малейшего намерения смеяться, он принял совершенно величественную манеру и приказал:

— Отпусти его, я позволю тебе убежать.

— Хм!! Думаешь, я поверю словам императора-собаки? Нет! Императора-крысы, правильно!!

— Вот именно! Вот именно! Старший брат-убийца, ты наконец-то запомнил, что император-крыса! — Ли Цунцин ответил взволнованно, чуть ли не аплодируя, чтобы подбодрить его.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а…Закрой свой рот!! А-а-а-а-а-а-а-а-а… — убийца топал ногами в гневе.

Сердце Ли Цунцина испуганно екнуло, сердце императора тревожно сжалось. От страха, что убийца сошел с ума и зарежет его.

Воспользоваться нестабильным душевным состоянием убийцы, чтобы принять немедленные меры предосторожности — острые глаза императора сверкнули идеей. Уловив этот ответственный момент, он решил быстро проинструктировать начальника Имперской гвардии, стоявшего рядом с ним:

— Можете убить преступника, но не навредите заложнику.

Убийца был доведен до отчаяния. Ли Цунцина спешно швырнули к императору.

Император неосознанно развел обе руки, чтобы поймать его.

Все тело Ли Цунцина пошатнулось, а затем упало вперед.

Меч убийцы безжалостно пронзил его лопатку сзади, вызвав обильное кровотечение. Он планировал пронзить императора, собиравшегося поймать Ли Цунцина: использовать свой меч и проткнуть насквозь его тело, чтобы ударить в сердце монарха.

Ли Цунцина толкнули слишком сильно: вместо того, чтобы упасть на грудь императора, из-за удара, помноженного на его собственные усилия, он оттолкнул открытые руки Его Величества.

Император отступил на два шага от его толчка. В результате кончик меча был остановлен перед его грудью на очень близком расстоянии, не повредив даже половину волоса.

Все, от начала и до конца, произошло в мгновение ока. Ли Цунцин не мог вынести внезапной острой боли, в его глазах потемнело. Постепенно он свалился с ног.

— ЛИ ЦУНЦИН!!

Прежде чем потерять сознание, он услышал спокойный и глубокий голос императора, неудержимо разразившийся криком, громко звавший его по имени. Вздох... Кто бы мог подумать, что он вспомнит его имя…

На следующий день, медленно придя в сознание, Ли Цунцин понял, что оказался в каком-то странном месте.

Ох! Ох! Ох! Это были спальные покои императора!

Кхм... если вы сжимаете щеки руками и визжите, ожидая, что все цветы в вашем сердце расцветут — на самом деле, придется сказать: извините, все уважаемые читатели, вы догадались неверно!

Были ли спальные покои императора подходящим местом, куда любой бы мог войти и поспать? Просто скажем, что наш парень Ли играет здесь ведущую роль, но в это время в глазах монарха, он не более, чем раненый. Оставаться в спальных покоях императора лечиться и восстанавливать силы — эта тема может стимулировать заманчивые и эротические мысли. По крайней мере, пока ничего не происходит  — конечно, это правильно и ожидаемо.

Он лежал на больничной койке Императорского врачебного двора. Все его тело было слабым и беспомощным. Первое, что он почувствовал сразу после того, как пришел в сознание — внезапный всплеск жжения с чрезвычайно острой и интенсивной болью в плече.

Больно! Это было действительно больно! За всю свою жизнь он никогда не испытывал такой острой боли!

— ...Так больно...— не выдержав, он испустил слабый стон.

— Ах!! Господин Ли очнулся!

— Великий лекарь, господин Ли наконец очнулся, подойдите и проверьте его!

— Быстро, пошлите весть Его Величеству. Доложите, что господин Ли очнулся!

Рядом с ним был нежелательный шум. Все сознание Ли Цунцина сконцентрировалось на острой боли, инстинктивно он некоторое время боролся, чем вызывал еще большее мучение.

Он был человеком, который вел комфортный образ жизни. Ему никогда не приходилось получать такую серьезную рану. Никогда не приходилось терпеть таких сильных мук. Он был избалованный до нежной кожи и светлого лица. Что касается острой боли, его выносливость была намного ниже, чем у любого обычного человека. Он абсолютно не мог вынести такого рода жестоких и интенсивных страданий. Из глаз хлынул поток слез. Он громко плакал и кричал:

—Так больно!! Так больно!! Так больно!!

— Господин Ли, пожалуйста, не двигайтесь беспорядочно!! Ваша рана вновь откроется!!

— Быстрее прижмите господина Ли! Не позволяй ему вертеться!

— ТАК БОЛЬНО! ТАК БОЛЬНО! ТАК БОЛЬНО! — Ли Цунцин громко плакал, как маленький ребенок. Не в силах сдержать себя, он бесконтрольно лил слезы и громко кричал. Он чувствовал, что он был ранен до смерти!

Все действовали в неразберихе, удерживая его.

Когда император прибыл, перед его глазами предстало зрелище, как толпа людей держит Ли Цунцина за руки и ноги. Доктор усердно развязывал окровавленную перевязочную ткань на кровоточащей ране, неоднократно нанося густую мазь.

Император шагнул в сторону кровати. Обслуживающий персонал, помогающий Великому лекарю, увидев императора, поспешно отпустил беспокойного пациента, который все еще плакал без остановки, и почтительно приветствовал монарха.

— Ваши подданные почтительно приветствует Ваше Величество.

— ТАК БОЛЬНО!!! — как только его руки и ноги освободились, Ли Цунцин снова начал бороться и громко плакать.

— Я знаю, что вам больно, не надо больше молотить руками, иначе будет еще больнее, — император удивил даже себя своей необычной нежной интонацией. Сидя на краю кровати, он слегка прижал другое плечо, которое не было ранено. Своим нежным толчком он прижал Ли Цунцина спиной к кровати, не давая сопротивляться. — Лекарь, быстрее, тщательно обработайте его рану.

— Да, — Великий лекарь приступил без промедления. Он взял чистую перевязочную ткань и замотал рану.

Ли Цунцин был ранен до смерти! Но под нежным давлением императора он больше не стал безрассудно вертеться. Постепенно он успокоился. Только слезы все еще скатывались вниз, как раньше. Их невозможно было остановить. Его громкий плач и крики превратились в рыдания и хныканье. Он был крайне жалок и несчастен. От всего сердца он проклял и обвинил убийцу: почему тот просто не дал ему простой и прямой удар, чтобы убить его? Не заставляя его страдать в аду.

Его посредственную внешность изначально нельзя было назвать уродливой. Но он плакал так некрасиво, с сопливым носом. Император не только не чувствовал отвращения, он даже чувствовал, что такое лицо было немного очаровательным. Он не мог удержаться, чтобы не поднять рукав и не вытереть обильно текущие слезы и сопли с его лица. Улыбался и слегка насмехался над ним:

— Взрослый мужчина, а плачете таким образом, вы не стыдитесь?

— У-у-у-у... Единственный, кому больно, это не Вы.... Конечно, Вы можете так говорить... — с большим трудом он выдавил из себя, чтобы возразить. Его хриплый голос дрожал от боли.

Это был первый раз, когда Ли Цунцин выразил свое непослушное "я" императору. В этот момент его разум был неясен от боли, он совершенно забыл, что разговаривал со своим монархом.

Однако неожиданно его неуважительное, непокорное, невнимательное и непослушное отношение император стерпел со сдержанной улыбкой на лице.

Такая манера, такой способ говорить были близки к интимным отношениям.

После того, как рана была перевязана, Великий лекарь принес миску с лекарством. Осторожно поддерживая Ли Цунцина, он помог ему сесть.

— Господин, поднимитесь и, пожалуйста, выпейте это лекарство.

Ли Цунцин взглянул на мутное, как семь слоев темноты, с насыщенным вонючим запахом смертельно выглядящее лекарство — он сдвинул брови с отвращением на лице.

— Не хочу!! — он повернул лицо в сторону, поджал губы и на мгновение превратился в ребенка.

— Господин Ли, это лекарство не только излечит застой и расслабит застывшие мышцы, но и окажет обезболивающее действие, — Великий лекарь уговаривал его, как ребенка.

Услышав, что это может облегчить боль, он не мог не дрогнуть спустя некоторое время. Но за всю свою жизнь он больше всего ненавидел пить лекарства. Лекарь практически просил его умереть!

— Дайте мне, — император взял чашу с лекарством из рук Великого лекаря и держал ее перед собой. Перед глазами шокированной публики он снизошел до того, что держал ложку, чтобы накормить Ли Цунцина лекарством, уговаривая мягкими словами: — Давайте, выпейте это.

Ли Цунцин с детским нравом плотно скривил губы, его лицо выражало вызов.

— Откройте рот, — приказал ему император нежным голосом.

Он снова взглянул на темное и густое лекарство, затем — на мягкое, но не теряющее достоинства выражение лица императора. Ли Цунцин упрямо, как бык, поджал губы еще крепче, проявляя нежелание пить. Несмотря на то, что этот человек обычно проявлял небрежность, ленивость, легкость, услужливость — и все могло быть решено посредством обсуждения — как только он становился упрямым, он не отличался от строптивого быка.

Ох! Ох! Ох! Продолжит ли император кормить его лекарством своим ртом?

Вздох… дорогие читатели, ваши ожидания действительно слишком высоки. У этой пары в это время еще даже не было обмена скудными ресурсами*.

[П\п: *делить скудные ресурсы — еда с той же тарелки/стакана, другими словами: косвенный поцелуй. XD]

На какое-то время они зашли в тупик. В середине весны воздух все еще холодный —  горячее лекарство стало прохладным. Монарх передал чашу Великому лекарю.

Глаза Ли Цунцина ярко засияли, он подумал, что ему больше не нужно будет пить лекарство.

Император не хотел исполнять его желание, велел Великому лекарю:

— Принесите новое.

Он не был нетерпелив или зол. Также он не принуждал Ли Цунцина — вместо этого тихо сказал:

— Я просто буду сидеть здесь, ожидая, пока вы не выпьете лекарство. После этого я уйду.

Слова говорили о том, что он попусту потратит время вместе с ним. Увидим, у кого больше терпения.

Глядя на него, надувшего щеки и кусающего губы, император почувствовал некоторую неловкость за его испорченное, как будто его обидели, представление. Внимательно глядя на его лицо — с трудом сдерживаемая толика интереса возрастала — он желал спросить: твои губы вкусные?

Вскоре после этого снова появилась чаша горячего лекарства.

Император твердо и молча смотрел на него.

Действительно желает попусту потратить время?

Сначала некоторое время Ли Цунцин упорствовал, ощущая, что прямой взгляд императора заставил кожу его головы онеметь. Более того, боль на плече было тяжело переносить: в конце концов, он поднял белый флаг и сдался. Послушно открыл рот, заставляя себя проглотить лекарство, лично скормленное ему императором. Его брови нахмурились. Все его лицо исказилось.

Император терпеливо кормил его ложкой за ложкой. Ли Цунцин не мог переносить горечь ложкой за ложкой. Лучше покончить с этим, чем продолжать мучения. Он просто выхватил чашу из рук императора, посмотрел вверх и наполнил полный рот лекарством. Мама... Эта горечь убивает меня!!

Это слишком внезапное безрассудное движение потянуло порез и вызвало острую боль, заставив его прикрыть рану рукой и выдавить страдальческое выражение.

— Не двигайтесь больше, будьте хорошими и выздоравливайте, — император помог ему откинуться на спинку кресла. В очередной раз не в силах устоять перед желанием ласкать его бледное лицо, его большой палец, как нежный ветер, небрежно прошелся по окрашенным кровью губам.

Напоминающий тот темно-красный, как весенние цветы, цвет губ, привлекательно свежий и завораживающий людей.

После того, как боль немного ослабла, Ли Цунцин уже утомился от страданий, плача и суеты. Его сознание, наконец, стало спокойным и трезвым. С полузакрытыми веками, он вернулся к своему обычному смиренному виду, почтительно сказал:

— Смиренный подданный благодарен за беспокойство Вашего Величества.

Ха!! Наконец-то ты узнал меня, да? Улыбка императора стала шире. Невольно он вспомнил то время, когда Ли Цунцин был захвачен убийцей в качестве заложника: грустное лицо, которое он сделал в то время, выражало “почему мне так не повезло?”, а не  "помогите!! Мне страшно!!” Император подумал про себя, что его личность на самом деле очень интересная, в отличие от его обычной, скучной и безразличной внешности, какой она виделась.

С этого момента император твердо помнил о Ли Цунцине.

Чистое совпадение стало предопределением нечистой связи. Отношения этих двух людей официально соединились красной нитью судьбы.

Много позже, в будущем, всякий раз, когда он воскрешал это в памяти, Ли Цунцин неожиданно вспоминал, что в то время он уже был буквально прочно охвачен императором. Всякий раз, когда он проявлял упрямство, император всегда находил способы заставить его послушно слушать себя.

Так называемое: "есть нечто большее над великим"* — исходило ли это высказывание из такого рода ситуации?

[П/п: *есть нечто более великое над великим — у всего есть свое превосходство. В этом случае упорство Ли Цунцина все еще уступает терпению Сун Ю].

А затем — такого рода разговоры стали неожиданностью — Ли Цунцин после этого события узнал еще одну правду, из-за которой потерял дар речи.

Когда он был схвачен убийцей, оказавшись в ситуации жизни и смерти, глава его семьи Ли Цунинь не только не бросился на помощь, но и с сердцем волка и легкими собаки* даже открыл доску для азартных игр: убийца был расплющен — Ли Цунцин спасен; убийца успешно сбежал — Ли Цунцин положил свою жизнь за свою страну; и убийца, и Ли Цунцин были убиты. Ставки были один к трем.

[П/п: *сердце волка и легкие собаки — чрезвычайно бессердечно и неблагодарно].

Помимо того, что он открыто создал игровую доску в Императорском дворце, он также использовал жизнь своего младшего брата, чтобы загребать грязные деньги и вернуть потраченные средства (на взятку). После этого события он даже сказал Ли Цунцину:

— К счастью, у нашей семьи имеется похоронный и погребальный бизнес: в случае, если бы ты был достаточно несчастливым и умер раньше, гроб можно было бы позволить по хорошей цене. Кто знает, может быть, цена могильного камня также могла бы быть уменьшена до половины.

— Почему бы тебе просто не завернуть меня в простую травяную подстилку, а затем небрежно выкопав яму, похоронить? — вяло ответил ему Ли Цунцин.

— Вот и нет! Если я сделаю это, то мне будет трудно рассказать людям, что я не взял слишком много из выплаты платежа*, — искренне ответил ему Ли Цунинь, притворяясь серьезным.

[П\п: *выплата платежа – выплата компенсации семье покойного].

Хотя понимая, что брат действительно верил в него, верил, что он определенно будет спасен, и без всякой совести представил это как простую темную шутку, Ли Цунцин все еще имел мрачное выражение лица. С таким старшим братом, что может сказать младший брат?

Что касается убийцы, причиной, по которой он хотел убить императора, было не что иное, как спор о власти с врагом из другого государства. Чтобы подвести итог всему этому, такое деяние может быть расценено как бесполезный акт? С этого времени, давайте нажмем на кнопку и не будем говорить.

Глава 4

Всякий раз, когда Сун Ю вспоминал Весенний торжественный банкет, он не мог сдержать улыбку.

Напившийся под кустами китайских роз, захваченный в заложники, своенравно и громко рыдающий над раной — он увидел три разные черты характера Ли Цунцина, и все же, все эти разные черты были симпатичными. Несмотря на то, что Ли Цунцин был мужчиной, кроме слова "милый", не было другого подходящего прилагательного, которое можно было бы придумать.

— Угу. Иногда он действительно симпатичный. Особенно, когда у него сонное выражение лица, как у нежного и очаровательного щенка... Неправильно! Я здесь не для того, чтобы говорить об этом. Третий брат, ты позволил Сяомяо отправиться в Чунань, ты собираешься отдать его седьмому младшему брату? — спросил Сун Сюань.

— Следовать или не следовать за седьмым младшим братом — все зависит от желания Сяомяо, — беспечно ответил император.

— Если это так, то зачем приказывать Ли Цунцину ехать вместе?

— У меня свои цели.

Сун Сюань колебался какое-то время, он собирался что-то сказать, обдумывая, говорить это или нет:

— Третий брат, недавно твой брат услышал несколько слухов... м-м-м... Я не знаю, должен ли я говорить тебе или нет.

— Я знаю: слухи о Ли Цунцине, верно?

— Действительно, в этом мире нет дел, способных скрыться от тебя! — Сун Сюань преувеличенно вздохнул от восхищения. — Ты отпустил его в это время, не боишься, что он не вернется?

— Нет. Он обязательно вернется. Возвратится ко мне, — хотя тон императора оставался прежним, без каких-либо подъемов и падений, словно набегающая волна, слова, сказанные им, показали твердое доверие.

— Иногда твой подданный брат действительно не понимает, на самом деле это ты настроился на Ли Цунцина или Ли Цунцин на тебя?

Император только рассмеялся, ничего не ответив.

Правильно сказать, они оба взаимно подстроились друг под друга!

Каждый раз, когда Ли Цунцин демонстрировал свое упрямство, император терпеливо использовал мягкую речь и теплые слова, уговаривая или подчиняясь его прихотям. Он никогда не чувствовал себя заскучавшим или больным из-за него, он не мог злиться на него даже немного. Он думал только о том, чтобы нежно его любить, баловать, давать ему лучшие в мире вещи — Ли Цунцин на самом деле был испорчен и избалован им. Подумать только, он — впечатляюще достойный Сын Небес, император Да Шао — и в этом мире единственный, кто мог стать причиной того, чтобы он охотно оказался на грани мелочности и слабости, был Ли Цунцин.

Так называемое: "есть нечто большее над великим" — исходило ли это высказывание из такого рода ситуации?

Вначале он также не ожидал, что Ли Цунцин займет столь значимые масштабы в его сердце. Ниточка за ниточкой, капелька за капелькой, направленные на самое основание его сердца, чувства глубоко укоренились, крепко запутались и густо обвились, пока их уже нельзя было удалить.

В этой жизни он уже не мог находиться без этого человека.

Но он верил, что Ли Цунцин такой же.

Один не может без другого.

Он знал, что за пределами императорского кабинета слух об императоре и помощнике министра обрядов тихо распространялся, подобно ряби. Предположительно скоро он, несомненно, вызовет штормовые ветры и волны, способные разорвать их. Император слишком хорошо знал этого человека. Он практически уже мог предсказать его реакцию.

Он сбежит!

После этого он вернется к нему.

Звезды, независимо от того, какое движение они совершили в небе, в конце концов, вернутся в то же самое место. Ли Цунцин однажды указал на звездное небо и сказал ему это. Те глаза, которые днем всегда были наполовину открыты и наполовину закрыты, как будто ему не хватало сна, при тусклом свете ночной сцены имели такую четкость и яркость, словно сияли.

Так что неважно, куда он пойдет, как далеко он будет и насколько долго — в конце концов он вернется к нему.

Определенно!

----------

Благополучно избежав великого бедствия, человек, несомненно, будет иметь будущие благословения до старости.

Ли Цунцин, которому не повезло — но повезло больше всех — подтвердил это высказывание.

В действительности, хотя его плечо ранили, пронзив насквозь, но меч был тонкий и острый, что мог разрезать железо, как грязь*, а кончик меча узкий, поэтому рану он нанес весьма легкую; причиной большого вреда стали удар и извлечение тупой стороны меча.Также ему очень повезло, что меч не повредил мышцы, артерии и вены. На первый взгляд, это была как будто очень опасная травма, но она едва ли не спасла его от ужасного повреждения. Мастерство убийцы, чей мозг был не таким умным, поистине замечательное. Какой удивительный навык!!

[П\п: *“мог разрезать железо, как грязь” —  меч исключительно острый].

Строго говоря, его рана могла считаться довольно серьезной только для кожи и плоти. Благодаря лечению императорского лекаря с применением императорских лекарств она затянулась и зажила в течение короткого периода времени. Восстановление также прошло очень гладко. Он больше не кричал от боли, как разделанный цыпленок.

Тем не менее, его холили и баловали в течение двух месяцев, пока он оставался дома, чтобы восстановить силы. Его семья по отношению к пострадавшему удвоила свою заботу. Даже Ли Цунинь, любящий деньги, как свою собственную жизнь, также не возражал потратить средства на него. Он закупил самые ценные, полезные питательные вещества высокого качества, чтобы кормить его каждый день.

Но все же рот старшего брата оставался таким же суровым, как и раньше, он сказал:

— Ты не должен быть столь тронут: твой старший брат все еще рассчитывает на тебя, чтобы создать связь с правительством, поэтому, пожалуйста, не трать впустую оленьи рога высшего качества и тысячелетний женьшень. Быстро поправляй здоровье и убирайся, возвращайся во дворец.

Ли Цунцин хихикнул, парировав:

— Твой младший брат все еще хочет съесть Ю Чань Сюэ Ха* и семя ледяного лотоса из полярного региона.

[П/п: *"Ю Чань Сюэ Ха" буквально означает "нефритовая жаба, снежная лягушка". Либо это что-то из традиционной китайской медицины, либо выдумка автора].

— Тупой мальчишка!! Почему бы тебе просто не сдохнуть!!

На следующий день густой суп Ю Чань Сюэ Ха и бульон из семян ледяного лотоса были поданы в качестве закуски после еды. Протяни руку — вот и чай. Открой рот — придет еда. Он буквально жил в раю на земле. Что за мир мечты.

Какое благословение будет у него дальше?

Именно в тот день, когда он вернулся во дворец к своим обязанностям, наконец, он смог исполнить свое давнее желание: перевестись в Министерство обрядов в качестве помощника министра.

Вот как это произошло. После утреннего заседания его вызвали в императорский кабинет. В то время там уже присутствовали министр Сюй из Министерства гражданской службы, министр Чжан из Министерства обрядов и Великий наставник государства. Эти трое были довольно высокопоставленными чиновниками, а также самыми почетными.

После того, как он поклонился в приветствии императору, Великий наставник посмотрел на него с добрыми бровями и приятными глазами* и спросил:

— Пионы уже в полном цвету, вы хотите забрать цветок снова?

[П/п: *"добрые брови и приятные глаза" — дружелюбный взгляд].

Ли Цунцин сложил ладони вместе, чтобы поприветствовать его, и ответил:

— Спасибо, Великий наставник, за недавние наставления. Цветок был посвящен императору, скромному подданному не нужно его снова срывать.

— Я помню, что цветок был съеден вами, — министр Чжан был с такими же добрыми бровями и приятными глазами, как у Великого наставника — на первый взгляд он определенно имел очень-очень хорошую внешность старого джентльмена.

Ли Цунцин не показал смущения, рассмеялся, сложив руки, и почтительно сказал:

— Господин Чжан имеет очень хорошую память, он смог вспомнить дело этого скромного подчиненного в тот день.

— Сегодня император позвал вас сюда, потому что за несколько месяцев до этого вы совершили достойную службу, спасая Его Величество. Спрашиваю вас, что желаете в награду? — министр Сюй упомянул о главной теме.

Выполнил достойную службу, спасая императора? Ли Цунцин был слегка ошарашен. Может быть, они имеют ввиду тот раз, когда он оттолкнул императора, тем самым испортив неудачную попытку убийцы ранить его? А-и, на самом деле убийца приложил столько сил, когда толкал его, что он также в конечном итоге оттолкнул императора. В то время царил хаос, поэтому они спутали его действия, словно это он имел отношение к тому толчку. Что за идея о том, что он хочет спасти монарха? Это просто похоже на то, что называют чистым совпадением.

— Скромный подчиненный не посмеет. Он желает только благополучия Его Величеству. Даже если бы скромный подданный потерял свою жизнь — это того стоило. Он абсолютно не решается добиваться какой-либо награды, — Ли Цунцин почувствовал благоговейный трепет, выступая в качестве почетного чиновника, которому не хватало его уверенности.

— Ли Цунцин, вы можете смело просить все, что хотите, — сказал император.

— Это верно. Вам нет нужды отказываться. Что ваше — будет вашим, — добавил с улыбкой Великий наставник государства, похоже, ему нравился этот молодой человек.

Прямолинейно отказываться от предложений других было невежливо, и император настаивал на его одаривании. Если он не согласится, это будет считаться неуважением — размышлял Ли Цунцин, а затем последовал за тем, что правильно, как поток следует своему курсу*:

— В таком случае, у смиренного подданного есть только одно желание: желание перевестись.

[П/п: *“следовать тому, что правильно, как поток следует своему курсу” — готовность принять хорошие советы других людей].

— Хотите получить повышение? — поднял брови министр Сюй.

— Нет. Смиренный подданный желает, чтобы его перевели в Министерство обрядов. Если будет необходимо понизить в должности, я также не возражаю.

Было слишком поздно просить о повышении, но на самом деле, был кто-то, кто попросил о понижении в должности? Министр Сюй посмотрел на него в изумлении. Могло быть такое, что мозг этого парня разрушился от удара убийцы?

— Министерство обрядов — совсем неплохо. Если вы перейдете в Министерство обрядов, вы сможете часто ходить в храм Байху, чтобы сорвать пион, — сказал ему со смехом Великий наставник.

Упомянув горшок, который не кипит*, Великий наставник государства особо поднял этот вопрос. Ли Цунцин не мог не подумать про себя: "Я слышал, что постоянное повторение одного и того же указывает на то, что старик начинает терять свою мудрость. Может быть, у Великого наставника слабоумие пожилых людей?"

[П/п: *“упоминая горшок, который не кипит” — прикоснуться к чьему-то больному месту, к слабости].

— Почему вы хотите, чтобы вас перевели в Министерство обрядов? — спросил министр Чжан.

Достаточно сказать, что в настоящее время он служит в Министерстве доходов — это самый простой способ показать свою мудрость и способности среди всех шести управлений министерств. Это был департамент, который давал возможности достигнуть некоторых положительных оценок. Почему он хочет перевестись в Министерство обрядов, которое имеет наименьшие перспективы среди всех шести управлений министерств?

— Ответ господину Чжану: потому что скромный подчиненный больше интересуется общими делами Министерства обрядов.

Интерес? Он воспринимает общие дела двора, как шутку? Удивление в глазах министра Сюй полностью стерлось. Он ответственен за назначения, увольнения и перевод чиновников четвертого ранга и ниже в течение такого долгого времени в Министерстве гражданского ведомства — естественно, он будет смотреть свысока на людей, которые не имеют никакой инициативы вообще.

— Есть ли вакантная должность в Министерстве обрядов? — спросил император.

— Ответ Вашему Величеству: Министерство обрядов все еще нуждается в помощнике министра, — ответил министр Чжан.

— Тогда, начиная с завтрашнего дня Ли Цунцин будет переведен в Министерство обрядов в должности помощника министра с присвоением официального титула третьего ранга, — приказал сразу император.

— Смиренный подданный благодарит Ваше Величество, — Ли Цунцин опустился на колени, чтобы поклониться в знак благодарности. Быть помощником министра в Министерстве обрядов было для него прямым воплощением мечты. Разбираться с небольшими проблемами, большая зарплата и очень близко к его дому.

— Вы все можете вернуться к своей работе. Ли Цунцин, останьтесь здесь, — приказал император.

— Смиренные подданные просят прощения.

— Ли Цунцин, теперь можете подняться.

— Благодарю Вас, Ваше Величество.

— Поднимите голову.

Ли Цунцин послушался приказа и поднял голову.

Император внимательно осмотрел его. Не видел его целых два месяца: цвет его лица, по сравнению с тем временем, когда он был ранен, стал намного лучше, настолько, что его наружность стала пухлее и румянее — совершенно гладкая. Его кожа излучала тонкий и мягкий глянцевый цвет, его губы также восстановили свой весенний цветочный оттенок: нежный, свежий и красивый.

Император осознал, что бессознательно скучал по нему.

— Рана все еще болит? — его интонация без его ведома стала мягкой и нежной, в отличие от предыдущего неприступного тона.

— Спасибо за беспокойство Вашего Величества, больше не больно.

Император внезапно захотел посмотреть на рану Ли Цунцина, хотел проверить, действительно ли она зажила или нет. Статус императора, конечно, не позволял ему сделать это. Также такого рода импульс даже заставил его удивиться самому себе, а его сердце на некоторое время забилось сильнее. Он не понимал, почему так беспокоился об этом человеке? Потому что два месяца назад тот чуть не умер за него?

Он император. Если править миром добродетельно, будет ли меньше людей, которые добровольно умрут за него? У него никогда раньше не было такого странного беспокойства о ком-то. Из-за этого он не мог не быть немного раздосадованным, раздраженным от этого неописуемого чувства, которого у него не должно было быть.

У Ли Цунцина, на которого император так пристально смотрел, появилось ощущение онемения кожи головы. Он, всегда умевший вести себя непринужденно и комфортно в любых обстоятельствах, перед императором на самом деле чувствовал себя неуютно. Настолько неловко — особенно, когда император молча внимательно смотрел на него, словно хотел что-то найти на его теле, — что это вызывало желание сказать ему: можете ли Вы больше не смотреть на меня, я не очень хорошо выгляжу.

Император, заметивший, что он испытывает неудобство, торжественно спросил его:

— Вы уже повзрослели, почему еще не женились?

Эээ?? Чтобы император беспокоился об этой сложной проблеме — Ли Цунцин не мог не испугаться.

— Ответ Вашему Величеству: скромный подчиненный еще не встретил подходящего партнера.

На самом деле, были люди, предлагавшие стать его сватами в расчете обеспечить его девушками для замужества. Их было немало: в конце концов, он молодой чиновник, успешно сдавший имперский экзамен — идеальный кандидат, поскольку имел обнадеживающие перспективы на будущее. Но каждый из них получил от него отказ. Кроме того, понятия семьи Ли относительно романтических чувств, брака и тому подобного были достаточно спокойные. Хотел он жениться или остаться холостым и неженатым: все хорошо, пока он счастлив — они не заставят его. Его жизнь принадлежала ему, и он мог свободно выбирать, как он хотел жить.

— Как насчет того, чтобы я стал вашей свахой?

Эээ? Эээ?? В одно мгновение Ли Цунцин обомлел от шока. Великий и могущественный, Ваше Величество, император, умоляю Вас, не используйте это серьезное и торжественное выражение, а также серьезный тон. Говорить, как те женщины сомнительного характера — это не соответствует Вашей блестящей, священной, внушительной и достойной фигуре вообще.

— Спасибо за беспокойство, Ваше Величество. В данный момент скромный подданный не собирается жениться.

— Почему? — он спросил прямо о настоящей причине.

Это просто потому, что я не хочу — нет такого вопроса, как почему.

— Ответ Вашему Величеству: смиренный подданный желает лишь полного успеха — только тогда я смогу создать семью, — если бы это было действительно так, то он, скорее всего, не смог бы создать семью в этой жизни.

Император все еще смотрел на него некоторое время, прежде чем сказать:

— Вы можете идти.

— Смиренный подданный просит прощения.

"Уф", — Ли Цунцин тайно облегченно вздохнул. Кто бы мог подумать, что император тоже любит играть в сваху? Он даже лично занимается брачными делами своего подданного. Воистину, проявляет себя, словно, так называемый, добрый император, который каждый голос восхваляет*, любящий свой народ, как своих собственных детей. (Не так ли?)

[П/п: *"каждый голос восхваляет" — с обширной общественной репутацией].

С этих пор наш Ли Цунцин поехал кататься и занимать официальную должность*, удовлетворенно и с ликованием он шагнул на порог Министерства обрядов. Он вошёл в скромную — не слишком большую и не слишком маленькую — чистую комнату в качестве его кабинета, чтобы выполнять свою идеальную работу и начать свои дальнейшие хорошие деньки.

[П\п: *“поехал кататься и занимать официальную должность” — устроиться на работу с рвением].

Кроме того, он пунктуально начал приходить в большой зал, поскольку примкнул к ежедневным утренним аудиенциям императора.

Ранее он также должен был присутствовать на утренних заседаниях, но чиновники четвертого ранга и ниже присутствовали с внешней стороны большого зала — на площади, если быть точным. Оказав внутри зала любезность императору, которого не было видно снаружи, чтобы "когда есть дело сделать шаг вперед и доложить, когда сообщить нечего — вернутся и отступить", он мог вернуться в свой кабинет и немного вздремнуть. Ему не нужно было терпеть усталость от недостатка сна и стоять в большом зале, не имея возможности уйти.

Войти в большой зал аудиенций и принять участие в обсуждении официальных дел — это почти, как парить в небе. Другие люди могли бы восхищаться и завидовать ему. Но для него это было довольно тяжело и накладно. Вздох: если бы только знал, то в тот момент он бы немедленно попросил о том, чтобы стать простым чиновником среднего класса, даже если бы пришлось получить понижение до более низкого чина —  все было бы хорошо. Его продвижение — это ладно, но почему он должен быть помощником министра третьего ранга?!

Тем не менее, у всего есть свои положительные стороны. Министерство обрядов по сравнению с Министерством доходов действительно было гораздо более расслабляющим. Несмотря на то, что он также имел дело со многими общими делами, но теперь он был помощником министра — на один уровень ниже министра. Он мог назначать надлежащих и нужных людей, чтобы они делали за него дела, сортировали задачи, расшифровывали и копировали — все эти мелкие подработки ему больше не нужно было делать самому. Ему нужно было только назначить чиновников более низкого ранга для завершения работ в своем списке, а затем еще раз внимательно проверить, есть ли ошибки или нет, прежде чем презентабельно предоставить работу вышестоящему министру.

Должность помощника министра обрядов была публично известна как праздная. Должность, которую люди больше всего избегали, так как не было никаких шансов на продвижение по службе. Тем не менее, Ли Цунцин радостно и неторопливо занял этот пост.

Коллеги в Министерстве обрядов также ладили лучше, чем в Министерстве доходов. Для чиновников среднего ранга в Министерстве обрядов Ли Цунцин был совершенно чудесным человеком. Если они допускали ошибку, он исправлял и направлял их с мягким нравом и приятным голосом, он никогда делал строгого выговора; он выглядел так, как будто ему не хватало дисциплины, рассеянно, однако мог осознать так много мелких деталей, что он предотвратил множество ошибок.

Самое странное было то, что независимо от места и времени, он был в состоянии задремать. Если у них возникли проблемы, и они будили его, то могли видеть только тонкие и узкие сонные глаза, глядящие в документы, словно очень скоро он мог бы уронить голову на бумаги. Но после того, как он просматривал все документы, он все равно, как и раньше, мог правильно, в обязательном порядке, указать на ошибки. Даже мог проинструктировать, как пересмотреть и исправить данную задачу. После этого он снова склонял голову, продолжая спать. Министр Чжан был снисходителен к нему. Он хочет спать — просто дайте ему поспать. Пока что он выполняет свои обязанности и заканчивает их вовремя. Внутренние дела становились все лучше и лучше.

Господин Ли на самом деле очень умен, он только любит немного поспать; от того, что его тело немного слабое, а кости немного мягкие, редко можно увидеть его стоящим прямо или сидящим бодро. Кроме этого, в нем не было ничего плохого. К такому выводу пришли чиновники Министерства обрядов после того, как понаблюдали за ним.

Но Ли Цунцин считал себя... Не желающим иметь никаких достоинств — только желающим не ошибаться.

Быть помощником министра Министерства обрядов действительно соответствовало его вкусам. Не было ни малейшего желания перевестись в другое управление или продвинуться.

С другой стороны, император заметил, что Ли Цунцин часто дремал во время утренних заседаний. Иногда от начала и до конца он закрывал глаза, как бы концентрируясь на слушании, иногда кивал головой. Люди все еще думали, что он согласен с одной из политических точек зрения. Однако император мог ясно видеть, что он явно спал. Даже если бы он застыл в углу последнего ряда — угол, который в основном был неприметным — император все равно мог заметить его. Но он никогда не делал ему выговора на публике, просто вел себя так, будто не видел.

В конце концов, другие люди тоже заметили. С того времени Ли Цунцин получил титул — Сонный помощник министра.

Министр Сюй смотрел на него сверху вниз еще больше. Он часто пытался найти его ошибки, воспользоваться возможностью, чтобы изгнать его из большого зала. Он не мог вынести человека, имевшего столь небрежное отношение к нахождению в священном большом зале аудиенций. Вопреки его ожиданиям, за исключением сна, он не смог найти никакой вины. Император также закрывал глаза на то, что тот дремал, позволяя Ли Цунцину мирно стоять на своем месте до конца своей жизни.

Впоследствии император случайно узнал, что Ли Цунцин спал не только во время утренних заседаний, но и, как правило, обычно был ленивым, вялым человеком, который всегда казался невыспавшимся.

В какой-то день он случайно проходил мимо Министерства обрядов и заметил, как тот склонился над столом, задремав после обеда. Он спал так крепко, что не замечал вытекающую изо рта слюну. Император про себя заметил, что этот человек по-настоящему любит спать — летаргическая натура — не зря же он попросил перевести его в Министерство обрядов.

Император вошел в Управление по общим вопросам Министерства обрядов. Все чиновники сразу же покинули свои рабочие места и преклонили колени в поклоне. Один человек в сильном порыве собирался встряхнуть Ли Цунцина, чтобы разбудить его. Император сделал жест молчать, означающий “не шумите, иначе можете разбудить его”.

— Все вы можете удалиться, — Вэй Сяомяо сказал другим чиновникам тихим голосом, затем он вышел вместе со всеми, оставив императора в служебном зале наедине с ни о чем не подозревающим помощником министра обрядов.

Император сидел рядом с ним. Молча глядел на его детское, невинное, спящее лицо. Было такое интригующее чувство, которого он никогда раньше не испытывал: просто от одного взгляда на этого человека его сердце могло расслабиться с таким же ощущением праздности, казалось, что вся тяжесть с его плеч может быть временно снята.

Возможно, это потому, что никогда не было никого, кто мог бы настолько перед ним расслабиться. Даже его собственный двухлетний сын казался слишком осторожным рядом с ним. Только этот Ли Цунцин, будучи почтительным, мог показать высочайшее качество своей спокойной и праздной натуры.

Слегка улыбаясь, он поднял рукав вытереть каплю слюны в уголке рта. Словно взмах крыльев бабочки, его пальцы ласкали слегка приоткрывшуюся пару губ.

Внезапно бабочки запорхали в животе императора, нежно, мягко, деликатно пульсируя от беспокойства.

В начале лета изредка из окна дул освежающий ветерок, мягко шуршащий над колокольчиками из цветного стекла, подвешенными под карнизом. Раздавался чистый и мелодичный звон колокольчиков — приятный слуху нежный звук просачивался в сердце.

Император не звал, не отрывал Ли Цунцина ото сна. Также не касался его рук или ног  — только тихо сидел, беззвучно глядя на него. До тех пор, пока он не ушел, Ли Цунцин не просыпался.

Но после того, как император ушел, Ли Цунцин медленно открыл глаза, неторопливо сел прямо, подняв руку, коснулся губ. Он сидел безучастно, будто в трансе, пока остальные не вернулись — только тогда он встал и потянулся, повернул талию, ударил себя по плечам и размял бока.

Ху! Ха! Дневной сон сделал его руки и ноги негнущимися и напряженными, его талию покалывало, а спина болела.

----------

Спокойный ветер, безмятежные волны*, продолжались мирные деньки, лето прошло в мгновение ока, и наступила осень.

[П\п: *“спокойный ветер, безмятежные волны” — тихая и спокойная атмосфера].

Плечи императора должны нести бремя всего народа, наверняка, его нагрузка по сравнению с обычными людьми намного тяжелее. По этой причине ему нужны надлежащие развлечения, чтобы не спеша расслабиться и освободиться от напряжения.

Императорский выезд на охоту был обычным досугом монарха. Чтобы полностью наладить функции тела и разума, а также поддержать тело в форме и нарастить силу. Особенно часто охота проводилась осенью.

В этом году, впервые перед выездом из дворца на осеннюю охоту, император позвал несколько гражданских чиновников — Ли Цунцин был одним из них. Причина заключалась в том, что гражданские чиновники также должны обладать здоровым телосложением, дабы они могли делать все возможное, чтобы служить стране всю свою жизнь.

Ли Цунцин, естественно, был слабым ученым, чьи руки были даже не в силах связать курицу. Нечего и говорить о его героическом настрое хлестать коня и скакать в лес, тем более о его способности держать охотничий лук; за то, что он не потерял равновесие на лошади и не упал на спину, он уже благодарил небо и землю. Кроме того, этой весной он получил ужасную травму; хотя при должном уходе он уже выздоровел, но в плече, которое было ранено, время от времени появлялось ощущение дискомфорта, особенно при изменениях погоды.

Выбрав самую послушную кобылу — его езда на лошади была такой же неспешной, медленной — он плелся в самом последнем ряду далеко позади от основной процессии, по сравнению с ним даже запряженная волом телега была немного быстрее.

Поймав двух оленей, император вернулся в свою палатку отдохнуть и послушать отчет о правительственных делах, в то время как остальные его спутники распределились снаружи на охотничьих соревнованиях.

Когда все стремились быть лучшими и боялись стать последними* в охоте на лис и оленей, Ли Цунцин оставался таким же, как и прежде, болтаясь и слоняясь вокруг. Неспешно он отправился на прогулку насладиться пейзажем. Ему не хватало охотничьего интереса. Он бегал то тут, то там, гоняясь за мелким зверьем, изматывая себя даже больше, чем несчастное зверье.

[П\п: *“стремясь быть лучшими и боясь стать последними” — они превосходят друг друга или соперничают друг с другом в чем-то].

Само собой разумеется, он даже не справился с охотой на птицу или кролика. С пустыми руками он занял почетное последнее место. Ему было все равно: в любом случае, он не потеряет голову или работу из-за этого — самое большее, это может лишь вызывать насмешки над ним как над никудышным.

Ценность человека не определяется количеством лис или кроликов, на которых он мог охотиться. Он полностью понимал свою ценность и свои возможности. То, как люди оценивали его, было их делом — для него это не имело большого значения.

С наступлением темноты все вернулись во Временную императорскую резиденцию огромной и грандиозной процессией. Многие люди предложили наловленное в качестве дани императору, желая получить благосклонность дракона. В конце концов, все эти загнанные животные были отправлены на кухню для подачи на стол и вошли в храм пяти внутренних органов*. Таким образом, не имело значения, поймал ли Ли Цунцин что-то или нет, так как он все равно мог это съесть.

[П\п: *“храм пяти внутренних органов” — сердце, печень, селезенка, легкие и почки].

Однако, если они могли отведать оленя, на которого охотился лично император, то это было то, что называлось получить великую милость монарха — крайне удовлетворительная заслуга, например, как иметь преимущество есть священную плоть Тань Сюаньцзана*.

[П\п: *Тань Сюаньцзан: Трипитака — буддийский монах Династии Тан и переводчик, путешествовавший в Индию].

Всех шокировало, что император позвал Ли Цунцина сесть рядом с ним и поделился с ним оленем, пойманным им сегодня. Конечно, все остальные тоже разделили небольшой кусок мяса, но ни у кого из них не было такого большого куска, как у Ли Цунцина.

Но до такой степени, что император даровал самое нежное мясо грудины этому Сонному помощнику министра! Хорошо, все же в свое время он спас жизнь праведному императору — это можно считать одной из заслуг, так что нет ничего экстраординарного, что император даровал небольшой кусок оленьего мяса. Отказываясь верить, чиновники деловито находили хорошие логические причины, чтобы не воспринимать это событие всерьез.

Ли Цунцин невозмутимо сидел рядом с императором. Понемногу он отщипывал и откусывал мясо оленя. Жевал осторожно и медленно глотал, отдыхая, не общаясь с другими людьми рядом. Император также действовал нормально и непрестанно принимал чиновников, выступающих вперед и предлагающих выпить вместе, столько, сколько им хотелось. Никто больше не смотрел в сторону другого.

Праздник завершился только после того, как все напились и наелись до отвала. У них были свои разговоры парами и по трое.

— Господин Ли, вы заставляете меня завидовать вам до смерти!! — эти слова сказал Гэн Байцзо, также призванный присоединиться к этой охоте, который подошел поговорить с ним. Он тоже успешный кандидат прошлого года, сдавший имперский экзамен. Его можно причислить к нескольким людям, которые хорошо ладили с Ли Цунцином. В настоящее время он занимал должность помощника министра Министерства транспорта и ирригации. Он стоял не слишком далеко от Ли Цунцина во время утреннего суда в Большом зале.

— В чем вы мне завидуете?

— Возможность съесть мясо оленя, на которого охотился Его Величество — это заставляет меня восхищаться вами!

"Верно, ты хочешь заменить меня, чтобы принять зависть и восхищение? Я бы с радостью отдал тебе этот кусок мяса", — подумал Ли Цунцин про себя. Затем небрежно сказал:

— Только кусок мяса — ничего, чем можно восхищаться!

— Человек, находящийся в благословении, не осознает этого благословения. Разве вы не знаете, сколько людей смотрели на вас?

Могу ли я отказаться от такого благословения? Он нисколько не собирался быть в центре внимания императора и всех остальных, он почти показал кислое выражение. Мясо только что было определенно вкусным: жареная кожица была поджаристой и хрустящей, от одного укуса вкусный сок мяса почти брызгал… однако теперь он только ощущал, что оно не отличалось от сахара, покрытого мышьяком, словно оно отравило его.

В это время он чувствовал, что император “относился к нему благосклонно”. Всегда желающий расслабиться Ли Цунцин слегка надулся и горько заплакал в своем сердце.

Ночь становилась поздней, смех и крики Временной императорской резиденции постепенно стихали. Наигравшись и устав, все пошли отдыхать.

Неожиданно Ли Цунцину не спалось. Он вышел медленно из Временной императорской резиденции и направился к степной равнине неподалеку.

Он поднял голову: сегодня вечером полумесяц выглядел, как крюк, звезды и созвездия ярко сияли, Млечный Путь простирался на всем протяжении огромного ночного неба, каждое созвездие ясно виднелось и отражалось в его глазах.

— Бэйдоу,  Гоу Чэнь, Хубэнь, Линтай, Шао Вэй, Тайбай, Чжан Юань, Иньдэ*… — концентрируясь на наблюдении, он пробормотал все названия звезд и созвездий, которые мог видеть.

[П\р: *в Древнем Китае сформировалось собственное представление о звёздах и созвездиях, соответственно и названия отличаются от привычных западных].

— Что это, что может заставить вас выглядеть столь поглощенным?

Эх!? Внезапно раздавшийся голос заставил Ли Цунцина подскочить от испуга. Повернув голову, он удивился, увидев императора, стоящего за его спиной на очень близком расстоянии.

— Скромный подданный отдает дань уважения Вашему Величеству, — повернулся он суетливо, приветствуя монарха.

Император протянул руку и поднял его, не давая ему опуститься на колени.

— Министр Ли, нет нужды быть слишком формальным. В следующий раз, когда увидите меня, не нужно соблюдать формальности.

Ли Цунцин приостановился, поклонился, сложив руки:

— Смиренный подданный повинуется.

— На что вы смотрите?

— Звезды. Сегодня это место очень подходит, чтобы увидеть конфигурации звезд.

— Вы часто наблюдаете конфигурации звезд?

— Да.

Император, наконец, понял, что Ли Цунцин не только по своей природе любил спать — одна из главных причин заключалась в том, что он наблюдал за звездами каждую ночь, в результате чего спал в течение дня.

— Вы хотите предвидеть удачу или бедствия, предсказанные звездами?

— Ответ Вашему Величеству: скромный подданный наблюдает за звездами просто в своё удовольствие, ему просто хочется смотреть на них. Совсем не для того, чтобы делать астрономические наблюдения о бедствиях или консультировать людей. Таким образом, он не может предвидеть удачи или бедствия, — ответил Ли Цунцин. Его зрачки блестели и искрились под ночным небом совершенно невиданным прежде сиянием. — Судьба человека находится в его собственных руках. И не определяется звездами в далеких местах.

Император улыбнулся, спросив его:

— Вы желаете перевода в астрономический кабинет?

— Благодарю Вас, Ваше Величество, но лучше я откажусь. Когда увлечение становится обязательством, то теряется удовольствие, — по этим словам можно было увидеть, как свободно проводил свое время в этом мире Ли Цунцин: для него было важно проводить жизнь в досуге, привнося неё такие вещи, как увлечение.

Вероятно, оттого что они говорили о самой любимой теме Ли Цунцина, возможно, из-за сердечных манер императора они оба, слово за слово, начали вести праздную беседу. Постепенно они стали более расслабленными друг с другом, больше не было ограничений или напряжения, не было никакой дистанции.

— Например, появление Марса с древних времен считалось катастрофой и национальным бедствием, а также самым страшным предзнаменованием. Дело в том, что это только естественная схема его вращения, — Ли Цунцин указал на звезды. Очень редко он начинал общение. — Звезды, независимо от того, какое движение они совершили в небе, в конце концов, вернутся на то же самое место.

Звезды были точно такими же, как рассеянные кристаллы льда, заполнившие небо, мерцая и мигая, каждая из них, как будто скрывала свою собственную историю.

Император понял, что ему нравится слушать неторопливый голос Ли Цунцина, когда он говорит, и слегка наклонился, прислушавшись.

Ли Цунцин понял, что ему нравится видеть легкую и нежную улыбку императора. Теплое и интимное поведение императора заставил его почти забыть, что они были монархом и подданным.

Несколько часов назад он все еще переживал из-за особого отношения императора к нему, но поболтав некоторое время, он отбросил горе на задний план. Забыть все в одно мгновение — одна из его сильных сторон, более того, даже если император хотел взглянуть на него с другой стороны — это было вне его контроля. Он был слишком ленив, чтобы раздражаться — лучше не раздражаться.

Стоя, они разговаривали, а устав стоять, сели, бок о бок, плечом к плечу.

Они оба замолчали, но атмосфера не стала некомфортной из-за тишины.

Просто сидеть спокойно и лениво, не произнося ни единого слова — это тоже может создать очень хорошее чувство.

Любящий поспать Ли Цунцин сидел — неосознанно он сидя заснул. Его голова кивала и клонилась, его тело дрожало и покачивалось, чрезвычайно неуважительно опираясь на плечо императора рядом с ним.

Император повернул голову и пристально посмотрел на него.

Они оба прижимались друг к другу так близко, что можно было почувствовать теплое дыхание друг друга. Невольно румяные розовые губы тоже оказались на очень близком расстоянии.

Твои губы — они вкусные? Дай мне попробовать, хорошо?

При этой мысли он не смог сдержаться и, выгнув голову, мягко прижался к красным, как весенний цветок губам... В долю секунды — он даже сам испугался — подскочив всем телом, он быстро встал.

Согнутое тело Ли Цунцин упало на траву, он проснулся, открыл пару туманных глаз и мрачно посмотрел на него, не зная причины.

Император молча глядел на него — всегда мягкий и утонченный человек, никогда не показывающий на своем лице ни счастья, ни гнева — в этот момент казался несколько раздраженным и довольно сердитым, в его глазах, потемневших, как океан, плескались смешанные чувства.

— Что случилось? — моргнул Ли Цунцин.

Горло императора сжалось, неведомая линия яркого света прошла через его зрачки, с неприятным выражением он отвернулся, больше не глядя на него. Не говоря ни слова, он повернулся и ушел.

— На что он сердится? — озадаченно пробормотал про себя Ли Цунцин. Покачав сонной головой, он откинулся на траву. С удивительной скоростью он погрузился обратно в страну снов.

Так как, находясь дома, он часто засыпал во дворе, он уже привык к этому. Он не подумал, что дома всегда был кто-то, кто принесет ему одеяло, накроет его тело, но здесь было пустынное открытое пространство в сельской местности — небеса не будут так добры, чтобы сбросить теплое одеяло для него.

Однако, что его удивило, так это то, что на следующий день, проснувшись, он понял, что не знает, когда вернулся в комнату во Временной императорской резиденции. Также было неясно, кто его вернул. Он спал так крепко — почти неотличимо от обморока. Пейзаж под открытым небом, казалось, застыл в сознании.

Ммм... Возможно, это император? Вздох — как подобное могло случиться!

Ли Цунцин ошибался! Тот, кто принес его обратно в комнату — то, что он считал самым невозможным — это был именно император.

После того, как Сун Ю ушел довольно далеко, он не мог не обернуться назад и не посмотреть на Ли Цунцина. Неожиданно тот не встал, а только откинулся на спину, продолжив спать. Императору захотелось немного разозлиться, а также захотелось рассмеяться. Лениться до такой степени. Действительно не знает, как правильно о себе позаботиться!

Осенняя ночь была очень холодной. У него не хватило духу позволить тому страдать от ледяного ветра, он мог только вернуться обратно. Первоначально император намеревался приказать Ли Цунцину возвратиться во Временную императорскую резиденцию, но на некоторое время он замешкался, увидев такой крепкий сон. Согнувшись в талии, он подхватил его в свои объятия. Избегая дежурившего ночью стража, он устроил ему ночлег в пустой комнате, после чего, положив его, поспешно удалился, не задержавшись даже на мгновение…

Император, ранее умевший держать себя в руках, впервые в жизни потерял над собой контроль.

*****

От редактора:

Сюда я вынесла расшифровку всех звезд и созвездий, которые перечисляет Ли Цунцин.

Наблюдавшие за небом в Древнем Китае сосредоточили свое внимание не на движении солнца (как в Древней Греции), а на Полярной звезде и делили северные созвездия в зависимости от их положения по отношению к ней на 28 лунных стоянок и Три небосвода.

Занятно, что Три небосвода представлялись, как модель города, и названия были соответствующие. В центре был Пурпурный запретный небосвод (Внутренний дворец императора с наложницами и придворными), Небосвод верховного дворца (здесь обитали правительственные чиновники и дворяне) и Небосвод небесного рынка (место, где жили обычные люди). Все они отделялись друг от друга "стеной" из астеризмов.

Итак:

Бэйдоу (Северный ковш) — соответствует созвездию Большая Медведица в западной астрологии.

Гоу Чэнь (Кривой массив) — соответствует созвездию Малая Медведица.

Хубэнь (Телохранитель императора) — одиночная звезда, входит в астеризм Небосвод верховного дворца, соответствует созвездию  Льва в западной астрологии.

Линтай (Астрономическая обсерватория) — входит в астеризм Небосвод Верховного Дворца, соответствует созвездию Льва.

Шао Вэй (Младшие офицеры/сотрудники) — входит в астеризм Небосвод верховного дворца, соответствует созвездию Льва и Малого Льва.

Тайбай (Слишком белый) — древнекитайское название Венеры.

Чжан Юань (Длинная стена) — входит в астеризм Небосвод верховного дворца, соответствует созвездию Льва.

Иньдэ  (Судейство или Скрытое достоинство) — входит в астеризм Пурпурный запретный небосвод, соответствует созвездию Дракона в западной астрологии.

Глава 5

Ли Цунцин и Вэй Сяомяо с группой людей одолели путь в тысячи ли, они плелись почти месяц, прежде чем, наконец, вступили в пограничную часть Чунани.  Когда они вошли в помещения для ночлега, чтобы подготовиться к завтрашнему путешествию в Чунань, к их удивлению, седьмой принц Сун Вэй уже ждал их там.

— Скромный подданный Ли Цунцин почтительно приветствует седьмого принца.  — Смиренный я отдает дань уважения седьмому принцу.  Ли Цунцин и Вэй Сяомяо оказали знаки внимания, поклонившись седьмому принцу.

— Сяомяо, ты наконец-то пришел, — глаза седьмого принца сияли, когда он смотрел на Вэй Сяомяо. Сразу же Ли Цунцин исчез из его поля зрения, стал невидимым человеком.

— Седьмой принц, давно не виделись. Его Величество специально поручил этому недостойному слуге представлять господина, чтобы встретиться с вами, — Вэй Сяомяо почтительно приветствовал его с величайшей учтивостью, опустив голову, не позволяя глазам смотреть прямо на принца.

Ли Цунцин, стоявший рядом, явно мог ощутить странную атмосферу вокруг этих двух людей. Хотя он привык подметать свой собственный снег у двери*, но при виде такого поведения седьмого принца, будто тот собирается проглотить белого кролика одним глотком, глядя на Вэй Сяомяо, если он не поможет Сяомяо выйти из этого затруднительного положения, он просто не сможет оправдать себя.

[П/п: *“подметает свой снег у двери” — занимается своими делами].

— Кхм, кхм... Принц, господин Вэй ехал целый день, конечно, он проголодался, обессилел и устал, — Ли Цунцин не сказал, что он сам тоже голоден и устал, потому что седьмой принц ранее одарил его ледяным взглядом “мне плевать на все это монаршее дерьмо!”

Услышав его слова, седьмой принц приказал принести им еды. Он также сел поесть вместе с ними. Тем не менее, казалось, что тот, кого он на самом деле хотел бы поглотить, был Вэй Сяомяо.

Вэй Сяомяо поспешно закончил есть, будто еда была безвкусной, и приказал нескольким людям приготовить горячую воду для ванны Ли Цунцина, отнести ее в его спальню, чтобы с готовностью помочь ему помыться и переодеться.

Лицо седьмого принца стало суровым до предела, его глаза были устремлены на Ли Цунцина, яростно сверкая, как будто он хотел лишить его жизни.

Ли Цунцин не удивился и не испугался, он оставался спокойным и невозмутимым, до такой степени, что хотел похвастаться и сказать седьмому принцу: "Иногда Сяомяо и я спали вместе в одной комнате, спящее лицо Сяомяо настолько сладкое и милое, хе-хе-хе…"

Но увеличение неприятностей едва ли уменьшит количество хлопот. Умным ходом будет не бросать вызов ревнивому сердцу седьмого принца.

Спокойно и непринужденно приняв ванну, он взобрался на кровать. Это случилось впервые: он на самом деле... не мог уснуть?!  Он метался и поворачивался из стороны в сторону, как рыба на сковороде — поджариваемая в течение некоторого времени рыба уже сгорела, а Чжоу-гун все еще не нанес ему визит. Он накинул верхнюю одежду и вышел из своей комнаты понаблюдать за звездами в небесах.

Глядя на небо, наполненное мерцающими звездами, он не мог не вспомнить сцены, когда он и император наблюдали за ними вместе.  Он любил прижиматься к императору в его объятиях, как человек без костей, или класть голову на императорские колени, наблюдая за созвездиями. Словами или безмолвно говорить про сказки о звездах. Его возлюбленный император всегда усмехался, не глядя на небо, а глядя на него.

"Он тоже смотрит на звезды в этом же небе прямо сейчас? — вздох. — Я действительно скучаю. Если он не будет скучать по мне так же сильно, как я по нему, то, когда я вернусь, я, несомненно, доставлю ему немало хлопот своим упрямством".

От этих мыслей он не смог сдержать улыбку. Он вовсе не был своенравным или тщеславным человеком, он был исключительно упрямым только по отношению к императору. Также император всегда проявлял к нему несметное количество терпения, смиренно подчиняясь выпадам (за исключением случаев, когда они находились в постели).

Вместе смиренно подчиняемся выпадам... пф-ф-ф. В конце концов, он не смог сдержать вырвавшийся наружу смех: "Пф-ф-ф". Почему великий и могучий, мудрый и блестящий Его Величество император стал тем, кто всегда получает от него упреки, ха-ха-ха!

В его сердце назрело сладкое, как мед, чувство, в результате чего горечь любовной тоски немного отступила. С большим трудом сонливость, наконец, пришла к нему, он повернулся, чтобы вернуться в спальню.

Внезапно краем глаза он заметил кого-то, выходящего из спальни Вэй Сяомяо. В итоге два человека столкнулись друг с другом.

— Принц, — поклонился Ли Цунцин, сложив руки на груди.

— М-м! — выражение лица седьмого принца было таким неприглядным, когда он ответил ему равнодушным бормотанием. Проходя мимо, он оставался все таким же безразличным к Ли Цунцину.

— Принц, скромному подданному есть что сказать вам. Если вы обидитесь, прошу Ваше Высочество простить меня, — сказал Ли Цунцин ему в спину.

— Насчет чего? — седьмой принц остановился, бросив на него косой взгляд.

— Плод, сорванный силой, не будет сладкими, цветок, сорванный насильно, быстро увянет.

— Хм! — сильно фыркнув, он ушел, встряхнув рукавами.

Ли Цунцин вернулся в свою спальню, забрался в кровать, похлопал подушку и откинулся на спинку: сон, сон... Наконец пришел Чжоу-гун и постучал в дверь.

Рано утром следующего дня, проснувшись, он увидел, что Вэй Сяомяо был все такой же, как и раньше: уже в его комнате, готовый ждать, пока он встанет с кровати.

Ли Цунцин случайно мельком увидел несколько небольших беспорядочных кровавых следов на шее Вэй Сяомяо, словно они были высосаны. Он был знаком с подобными отметинами. Император часто оставлял такие на его теле.

После того, как он умылся, причесался и оделся, он мимоходом сказал: — Сяомяо, можете принести мне шарф?

— Да.  Вэй Сяомяо порылся в багаже и достал темно-синий шелковый шарф с цветочным узором, намереваясь помочь Ли Цунцину обернуть его вокруг шеи. Ли Цунцин просто взял его, аккуратно обернул вокруг тонкой шеи Вэй Сяомяо, прикрыв сомнительные отметки.

Вэй Сяомяо вздрогнул.

— Этот цветочный шарф мне не подходит, на вас он смотрится лучше, — небрежно сказал Ли Цунцин.

— Смиренный я возьмет еще один для вас, господин.

— Нет необходимости. Как только увидел шарф, понял, что не смогу носить его. Я буду смотреться, как обезьяна в шарфе, если надену его, — неловко посмеявшись над собой, он добавил: — Я заметил, что эта Чунань — бесплодные холмы и предательские речные пороги.* Насколько хватает глаз повсюду непокорные люди. Думать больше не о чем. Сделаем круг или два вокруг этого района, отметив, что мы здесь были, прежде чем уехать.

[П/п: *бесплодные холмы и предательские речные пороги — негостеприимная природная среда].

— Господин Ли... — нерешительно хотел что-то сказать Вэй Сяомяо.

— Что такое?

— Смиренному мне, вероятно, придется остаться здесь на некоторое время перед отъездом.

— Император приказал остаться?

— Это не так...

— Вы сами решили остаться?

Вэй Сяомяо ничего не сказал.

— Сяомяо, вы уверены, что хотите остаться здесь?

— Я… — покачивание головы. — Я не знаю.

— В таком случае, в течение этих нескольких дней просто хорошенько подумаете над этим. Никто вас не заставит. Вы также не должны принимать это слишком близко к сердцу и взваливать подобное на себя, — Ли Цунцин похлопал его по плечу, больше он ничего не сказал. Он был посторонним человеком. У него не было ни положения, ни статуса, чтобы вмешиваться.

Пробыв рядом несколько лет, он знал, что даже при том, что на поверхности Вэй Сяомяо обладал такой тонкой внешностью, внутри он был крепче, чем кто-либо еще. К тому же, он очень сообразительный и умный человек. Если же нет, то как он мог стать главным управляющим Внутреннего дворца? Кроме того, он защищал секрет между ним и императором так надежно, что ни одна капля воды не просачивалась наружу.

Такой, как Вэй Сяомяо, умелый, обстоятельный и предупредительный, действительно хочет остаться в этих бесплодных землях юга? Забудь! Это вообще не его дело. Почему он должен слишком много думать об этом? Что за характер у Вэй Сяомяо, нужно ли ему безосновательно беспокоиться? Через несколько дней он отправится в Эрхе навестить третьего брата. Поиграет с парой очаровательных племянников, а потом вернется домой. По крайней мере, он доберется до столицы в начале зимы.

После того, как тогда его ранил “Достопочтимый князь, героический господин, старший брат-убийца", рана на плече иногда пульсировала от боли в течение зимы. Император сообщал ему об этом, используя центр ладони, чтобы прикрыть и согреть дрожь в холодной старой ране.  Ммм, ранняя зима, должно быть, уже пришла в родные земли. Вернись к возлюбленному, попроси его обнять тебя, чтобы пережить, казалось бы, очень долгие зимние месяцы.

----------------

В следующие несколько осенних охот император приглашал Ли Цунцина и других гражданских служащих охотиться вместе с ним.

Несмотря на это, мастерство Ли Цунцина не становилось лучше, и, как и прежде, заканчивалось пустыми руками. Тем не менее, всякий раз он все еще мог есть лучшее мясо, дарованное императором, заставляя глаза многих людей заливаться завистью до предела.

Кроме того, всякий раз, когда они отправлялись на осеннюю охоту, он и император встречались глубокой ночью в обширной степи. Это было похоже на тайную личную встречу любовников посреди ночи. Все это время они вдвоем неторопливо и нейтрально болтали о разных несущественных вещах. Иногда они ничего не говорили и просто молча и торжественно оставались там. Без каких-либо интимных или выходящих за нормы странных действий. Возможно, они были там намеренно или, возможно, просто случайно — поток двусмысленности между ними тихо прорастал в бутон, рос, укоренялся и переплетался.

Из-за этого Ли Цунцин испытывал недоумение и озадаченность, чувствуя некую степень вины, словно он выглядел в точности, как женщина, совершающая прелюбодеяние. Ему действительно хотелось разразиться громким смехом, прежде чем в смятении обхватить голову руками и громко кричать: "Я не женщина-а-а-а-а-а-а-а-а..."

Из-за этого император был очень подавлен. Очевидно, он — уравновешенный, подобно горе, человек — никогда не терял самообладания, тем более не раздражался. Однако в тот самый момент ему приходила в голову мысль толкнуть и придавить Ли Цунцина к земле — подобное пожирало его изнутри ужасным импульсом. Была такая мудрость от предков: хороший император не может прибегнуть к подобному низкому методу, чтобы съесть своих подданных…

Они говорили себе, что в следующий раз они не пойдут туда. Но эти ненавистные ноги не хотели слушаться и просто шли в степь. Отдавая их жизни первой и единственной нерешительности по отношению к другому.

Сильная буря под безмятежной поверхностью — говоря прямо, это было так называемое "запечатанное беспокойство" брожения.

Когда погода опустилась до морозных холодов на рассвете, и воздух быстро становился ледяным и морозным, непригодным для охоты, Ли Цунцину, наконец, больше не нужно было есть отравляющее мясо. И не нужно было совершать позорные поступки, тайно встречаясь с императором. Он вздохнул с облегчением, но в глубине его души сформировалась нить неопределенности, отчего он расстраивался, словно терял какое-то нежное чувство.

Звездное небо в этой степи, казалось, ослепило и ошеломило, и стало его маленьким секретом того, что происходило осенью того года.  Вскоре с неба начал падать первый зимний снег.

Ли Цунцин боялся холода. Заседания ранними зимними утрами мучили его. В большом зале аудиенций было выставлено много обогревателей, но он стоял в самом близком от двери месте. Его спина была открыта холоду, ледяной воздух, способный заморозить кости, лился на его тело, заставляя постоянно дрожать и сжиматься. Спящий червь замерзнет во время зимней спячки, не так ли?

Император, конечно, заметил это. Он не отдавал никакого конкретного приказа. Тем не менее, Вэй Сяомяо — довольно умелый, обстоятельный и внимательный человек — на следующий день украсил толстой занавесью обе стороны дверей большого зала, чтобы она висела там, даже когда двери будут широко открыты.

Дверная створка большого зала состояла из шести частей, и ее нельзя было распахнуть простым толчком или рывком, не говоря уже о том, чтобы открыть полностью. Во время утренних заседаний дверь была распахнута, после суда она снова закрывалась. Даже зимой. Но отныне, с того дня каждую зиму с обеих сторон от двери, слева и справа, висела занавесь. Вэй Сяомяо также специально поставил обогреватель рядом с Ли Цунцином, чтобы не заставлять его страдать от холода.

Его спина теперь была скрыта от зимних ударов, возле него теплились обогреватели, не хватало только расстеленной ткани с подушкой и одеялом на полу — зимний утренний двор стал теплым и уютным. Спящий червь был реанимирован и снова ожил. Наблюдая за тем, как он снова начал засыпать, император не смог сдержать легкую улыбку, притаившуюся в уголках его губ.

Придворные праздновали Китайский Новый год с начала весеннего фестиваля до Праздника фонарей*. Однако некоторым высокопоставленным чиновникам не разрешалось покидать столицу в течение этого времени: они должны были быть готовы служить императору в любое время, когда их призовут. Так что звание высокого чиновника на самом деле не так уж и замечательное — двадцать четыре часа весь год в режиме ожидания вызова.

[П/п: *Китайский Новый год (или Праздник весны) — первый день праздника в Китае приходится на второе новолуние после зимнего солнцестояния (то есть после 21 декабря). В григорианском календаре это, как правило, соответствует одному из дней между 21 января и 21 февраля. Празднование обычно продолжается 15 дней. Праздник фонарей — проводился на 15 день первого месяца по лунному календарю, знаменовал окончание Праздника весны].

Но это вообще не затрагивало Ли Цунцина. Остальные министры шести правлений должны были по очереди выполнять свои должностные обязанности. Чрезвычайно праздно. Дежурные чиновники обычно собирались вместе поиграть в шахматы или делали ставки в карточной игре, чтобы скоротать время.

Девятого числа первого месяца Ли Цунцин и два других чиновника среднего ранга получили свою очередь дежурить в Министерстве обрядов. Ли Цунцин, как обычно, вздремнул. Два других чиновника среднего ранга были вызваны в Министерство транспорта и ирригации.

Посреди крепкого сна вдруг кто-то похлопал его по плечу и позвал:

— Господин Ли, Господин Ли.

Ли Цунцин с усилием открыл глаза, неторопливо сел прямо, моргнул не полностью открывшимися глазами, посмотрел на этого человека.

— Господин Вэй. В чем дело?

— Его Величество просит вас прибыть в храм Байху для оценки цветов, — сказал Вэй Сяомяо.

— Смиренный подданный получил приказ, — раздраженный Ли Цунцин медленно поднялся, очень медленно поправил одежду, пригладив и похлопав её.

Вэй Сяомяо очень терпеливо ждал. Даже не сказал ни слова, чтобы подтолкнуть и поторопить его.

Начало весны, остатки снега еще не полностью растаяли, воздух был очень холодным. Прямо перед тем, как они вышли за дверь, Вэй Сяомяо развернул рулон с грубо отороченным фиолетовым шерстяным пальто и тщательно укутал тело Ли Цунцина. Шерсть тибетской антилопы была мягкой и теплой на ощупь.

— Спасибо, — посмотрел ему в лицо Ли Цунцин и поблагодарил.

— Господин Ли слишком вежлив. Его Величество приказал этому недостойному слуге специально дать это вам.

Ли Цунцин замолчал, вместе с Вэй Сяомяо они вышли за дверь Министерства обрядов. Несмотря на то, что он был завернут в меховое пальто, ледяной воздух все еще проникал в легкие, когда он дышал. Он не мог унять дрожь от холода, когда морозный воздух касался его.

Пройдя немного, они вошли в храм Байху. Внутри храма пионы уже цвели один за другим. Каждый из возвышающихся пурпурных бутонов и каждый красивый желтый бутон претендовали на то, чтобы стать самым роскошными. Испуская какой-то неземной морозный аромат, они пышно цвели.

Вэй Сяомяо повел его по узкой тропинке цветочного питомника к бамбуковому павильону. Два года назад Ли Цунцин пришел именно в это место сорвать пион, который выращивал император, и подарил его ему.

Императоры Дашао каждый год должны были лично сажать пион. Последующие поколения Дашао всегда молились о благословении предков, о процветании и благополучном будущем нации. Сейчас император держал в руках ножницы, тщательно обрезая ветку и листья цветущего пиона посреди павильона. Бутон был величиной с детский кулак, и нетрудно было представить, каким удивительным и ослепительным он будет, когда расцветет. Красочная корона с великолепным ароматом.

— Смиренный подданный приветствует Ваше Величество, — Ли Цунцин стоял снаружи павильона, приветствуя императора поклоном, соединив руки.

Император не отложил ножницы, он продолжил обрезать целую ветку с листом, когда сказал: — Вот этот пион, который вы выбрали два года назад. Изначально я думал, что раз его сорвали, он больше не вырастет. Никогда бы не подумал, что через два года появится новый бутон. Бутон гораздо лучше предыдущего.

— Это происходит только благодаря великому благословению Вашего Величества.

Император повернулся к нему лицом и слегка улыбнулся: — Всякий раз, когда вижу его, я вспоминаю об удивительном пионе того года.

— Скромному подчиненному стыдно.

— Я не вижу ваше чувство стыда, вы очень спокойны и невозмутимы.

— Скромный подчиненный не смеет.

— Ли Цунцин, как вы думаете, цветок лучше сорвать и украсить им комнату или лучше позволить ему засохнуть естественным образом на своей ветке? — спросил император, казалось, он косвенно что-то подразумевал.

— Ответ Вашему Величеству. Несмотря на то, что существует поговорка, что сорванный цветок может выдержать некоторое время, однако, выносливость сорванного цветка, конечно, не может сравниться с продолжительностью жизни цветка, растущего на своем стебле.

— Значит... — император положил ножницы, нежно лаская бутон пиона. — Поместить цветок вместе с почвой в горшок, а затем украсить им комнаты — это лучший вариант, не знаю, согласится ли министр Ли с моей идеей?

Ли Цунцин некоторое время молчал, а затем почтительно ответил: — Слова Вашего Величества хороши. Это действительно лучше всего.

Император, казалось, все еще хотел что-то сказать, но его прервало уведомление, донесшееся откуда-то издалека:

— Достопочтенные принцы, принцесса и наложницы императора просят аудиенции.

Вскоре после этого вошли трое детей и несколько красиво одетых дам.

Если говорить о женах императора, то обычно в гареме было множество красавиц. Но у правящего добродетельного императора гарем вовсе не состоял из бесчисленных красавиц. Только когда он взошел на престол, в знак уважения к предкам, он взял четырех наложниц, и никто еще не был выбран в качестве императрицы. Позже, каждый год, в соответствии с предписанием императорского гарема, двадцать четыре красавицы отбирались для входа во дворец. Но только те, кто получил визит императора, могли остаться в качестве императорской наложницы или фэй. Если они входили во дворец и в течение года все еще не получали императорского визита, то, следуя правилам, оставаясь нетронутым, они возвращались к семье и получали развод, чтобы они могли вступить в брак.

За шесть лет до сего дня всего пять красавиц осталось, дополнив прежних четырех императорских наложниц — в настоящее время император имел всего девять жен. Среди них трое подарили императору двух сыновей и дочь. Нельзя было сравнивать сыновей и дочерей предыдущей династии, если суммировать их вместе. Очевидно, их недостаточно, чтобы быть в состоянии увеличить долг и преданность нации до предела. Также это заставляло многих людей прилагать тщетные усилия, ломая голову, как представить своих дочерей для входа во дворец, а затем использовать это в качестве предлога, чтобы укрепить свои силу и влияние.

Теперь, в присутствии императорских наложниц, Ли Цунцин, будучи мужчиной, не соответствовал тому, чтобы находиться там, он почтительно поклонился и попросил разрешения удалиться. Император попросил его остаться, и он мог только отступить в сторону.

Принцы, принцесса и все наложницы выказали свое уважение императору. Император взял двухлетнюю дочь в свои объятия, два принца стояли рядом, императорские наложницы следовали за ним — вся семья, состоявшая из более чем десяти членов, относившихся друг к другу как к почетным гостям*, счастливо и гармонично наслаждалась видом весенних цветов.

[П/п: *“относится друг к другу как к почетным гостям” — взаимное уважение между мужем и женой].

Ли Цунцин наблюдал с большого расстояния, смотрел на нежную улыбку императора — идеальная картина семейных уз издалека походила на сцену пьесы. В его сердце появилось чувство подавленности. Не очень приятное. Он ненавидел себя за это безымянное, интригующее и странное чувство. Это было похоже на кислое, горькое, болезненное, но трудно понимаемое ощущение, как будто он хотел излить все из своего желудка.

— Господин Ли, снаружи холодно. Пожалуйста, подождите внутри, — Вэй Сяомяо подошел поговорить с ним.

— Нет, я хочу вернуться, — ответил без энтузиазма Ли Цунцин. Не принимая во внимание императорский указ остаться, он по собственной воле повернулся и ушел.

Вернувшись в Министерство обрядов, он наклонил голову, чтобы продолжить спать, но даже спящий червь покинул дом*, ему оставалось только взять папку, над которой он работал, и внимательно изучить ее.

[П/п: *"спящий червь покинул дом" — ему совсем не хотелось спать].

В тот момент, когда два чиновника среднего ранга вернулись после окончания службы, они неожиданно увидели, что он, обычно полусонный, полностью открыл оба глаза, серьезно глядя в официальные документы. Они были так сильно удивлены, что их челюсти чуть не отвалились. Они втайне гадали: наш Сонный помощник министра не изменил ли свой характер?

— Господин Ли, с вами что-то случилось? — спросил чиновник среднего ранга.

— Что случилось?

— Это первый раз, когда ваш подчиненный видит ваши широко открытые глаза, — добавил второй чиновник.

— Что? Неудивительно, что у меня в глазах покалывает, — отложив папку, он потер глаза, потянул талию влево и вправо, а веки сразу оказались полузакрыты: он сузил их, чтобы восстановить полусонный вид.

— Ай-йа! Почему вы снова их закрываете? Ваш подчиненный только что осознал, что у господина Ли на самом деле такие красивые глаза.

— Верно, верно. Утонченный и умный господин Ли при надлежащем рассмотрении также высок и грациозен, ярок и красив. Истинно подобающий человек с подобающими манерами!

Они оба добавляли одну строчку к другим словам, горячо хвалили его, ведя себя почти как подлизывающиеся прихвостни.

"Может быть, обычный  я — кошка, имитирующая собаку, или, может быть, слуга Короля ада?" — Ли Цунцин забавно смеялся про себя. Он томно ответил им:

— Слишком утомительно целый день широко открывать глаза.

Он втянулся в непринужденную праздную беседу с коллегами-чиновниками, но в его сердце оставалось, как и прежде, неприятное чувство, которое так и не рассеялось.

Ощущение недовольства преследовало его и после, вплоть до фестиваля фонарей.

Семья Ли была такой же, как и другие семьи: во время фестиваля фонарей они брали с собой всех, от мала до велика, чтобы осмотреться на самой оживленной главной улице. Но братья и сестра, как только вышли из дома, разошлись в разных направлениях. Делать все, что душе угодно.

Старший Ли Цунинь никогда не упускал возможности получить прибыль, занимаясь сезонным бизнесом. Третий Ли Цунсюань взял жену и сына на храмовую ярмарку. Что касается четвертой Ли Цунтун — никто не мог сказать, куда она пошла. Пятый Ли Цунцзы, скорее всего, был занят тем, что обманывал молодых господ. Наш достопочтенный второй Ли Цунцин мог только взять младшего брата Ли Цунбая на прогулку.

Главная улица была переполнена потоком людей, приезжие и уезжающие зеваки были словно связаны. Лошади и кареты заполнили улицу.  Ли Цунцин провел возбужденного младшего брата на прогулку. Вся улица была заполнена разноцветными фонарями, словно ночью восточный ветер рассеял цветы тысячи деревьев. Звук бамбуковой флейты перемещался в воздухе, красивый нефрит отражал свет, всю ночь шумел танец рыбы и дракона.

Когда он шел во время прогулки, его сердце не могло не трепетать. Неосознанно он остановился. Поднял глаза, чтобы посмотреть вдаль — среди толпы людей, казалось, он хотел найти самого важного человека в массе живых существ.

Кто был его самым важным человеком? Качая головой, он внутренне посмеялся над собой за то, что зря нервничал. Он повернулся, чтобы продолжить прогулку и в ту долю секунды среди шумной улицы, когда толпы людей толкались и сдавливали друг друга, их взгляды случайно встретились, переплетаясь.

Никто не мог изменить направление его взгляда, мир стал тихим и беззвучным в этот момент.

Больше ничего не слышно — только его собственное сердцебиение и дыхание; больше ничего не видно  — только человек на другой стороне.  Искать его в толпе до такой степени. Внезапно подумалось… этот человек действительно находится в тусклом свете фонаря... это он?

— Второй брат, что с тобой? — дернул брата за руку Ли Цунбай. Ли Цунцин вернулся из Божественных Областей, пришел в себя.

— Ничего.

Когда он собирался уходить, преодолевая расстояния в толпе людей, его окликнули, представ перед его глазами:

— Ли Цунцин.

— Третий принц, — Ли Цунцин почтительно поклонился, сложив руки на груди.

Излишне говорить, что император, любящий народ как своих детей, был одет в простую одежду, чтобы выйти из дворца. Он пришёл в мир простолюдинов, чтобы порадоваться за свой народ. Несмотря на то, что он переоделся в одежду простолюдина, он все еще не мог скрыть свой самый почитаемый и уважаемый ранг. Среди обычных людей он был чрезвычайно выдающимся, превосходным и непревзойденным.

— Третий брат, не убегай так внезапно, если мы вдруг разойдемся, что ты будешь делать? — шестой принц вместе с Вэй Сяомяо и двумя другими стражниками поспешно расталкивали толпу, протискиваясь к ним. Они окружили Сун Ю, охраняя его со всех сторон.

— Шестой принц, — Ли Цунцин еще раз поклонился.

— Это на самом деле вы. Какое совпадение.

Ли Цунцин внутренне усмехнулся. Это совпадение — совпадение, которое еще больше усилило пульсацию его сердца, как будто с ним играли, лишая его смелости смотреть прямо на этого человека.

После этого группа людей пошла вместе просто так.

Если действительно говорит о совпадении, то последовательность событий и впрямь оставила Ли Цунцина в недоумении, смеяться ему или плакать.  Сначала они столкнулись с Ли Цунинем, который привел людей торговать фонарями на главной улице. По цене от нескольких медных за фонарь до самых дорогих, стоимостью в несколько лянов* — у него были все. Можно себе представить, что у Сун Ю и его людей в руках оказалось слишком много фонарей, даже самых дорогих.

Год назад он присутствовал на банкете Весенней церемонии, он узнал священное лицо императора, решившего не раскрывать своего божественного статуса, передал дело своим подчиненным и присоединился к  группе.

[П\п: *медь и лян — валюта, используемая в то время].

После этого они столкнулись с Ли Цунцзы, который давал урок избалованному сыну богатой семьи. Они слышали его крики:

—Ты! Ребенок, родившийся только вчера, на что ты смотришь! Все еще смеешь смотреть?! Если сегодня я не изобью тебя так, что твои родители не узнают тебя, это будет чудо!

Ли Цунцин действительно хотел притвориться, что не знает его, и сделать крюк, чтобы уйти с дороги, но он знал, что у Ли Цунцзы было острое зрение — он сразу же избавился от дурака с окровавленным носом и опухшим лицом и прямо шагнул в их сторону, крича:

— Старший брат, второй брат, младший брат, наконец я нашел вас.

Лицо Ли Цунцзы, не достигшего совершеннолетия, было чрезвычайно красивым и очаровательным, светлым, как резной белый нефрит. Как только он присоединился, сразу же уже и без того слишком привлекающая внимание группа стала еще заметнее, притягивая к себе еще больше взглядов.

Следующей была Ли Цунтун, которая махала и кричала из окна винного магазина на третьем этаже:

— Старший брат, второй брат, пятый младший брат, шестой младший брат, я здесь! — сразу после того, как она закончила свои слова, она выпрыгнула из окна магазина.

Братья Ли не были ни шокированы, ни обеспокоены. Они просто позволили этой сумасшедшей девушке прыгнуть. Их лица говорили: жизнь, смерть, богатство и честь предопределены небесами, жить или умирать — это ваше личное дело.

Напротив, Сун Сюань испугался до смерти и бросился вперед, самоотверженно раскинув обе руки, как герой, спасающий красавицу, чтобы поймать прекрасную девушку, подобную фее, спустившейся с небес.

Прекрасная фея оказалась не только неблагодарной за свое спасение, напротив, ее прекрасные глаза расширились от ярости; устно оскорбив его за вмешательство в ее дела, она превратилась в душистый и острый перец чили.

Само собой разумеется, воссоединившиеся братья и сестры радовались и поздравляли друг другу как подобает в праздник. (Что за чудо!)

Ли Цунцин безмолвно вопрошал небеса, сделав предположение, что последний, третий, должен появиться на сцене в ближайшее время.

Как и ожидалось, Ли Цунсюань и его семья из трех человек вскоре появились. Мимоходом они присоединились к группе.

В этой группе людей, за исключением Ли Цунцина и двух безымянных охранников, каждый мужчина был красив, и каждая девушка была очаровательна: с выдающейся внешностью и исключительной осанкой они выглядели точно, как толпа бессмертных, сошедших с картины. Еще более ослепительные, нежели фонари, они заставляли прохожих сосредоточить свое внимание на захватывающей дух группе.

Когда прекрасная жена Ли Цунсюаня увидела Сун Ю, она шагнула вперед и, крепко вцепившись в его руку, взволнованно сказала:

— Третий брат, давно не виделись!

— Ты вернулась в столицу, почему не пришла домой? — спросил Сун Ю.

— Я разорвала все связи с семьей, плохо  приходить туда снова.

— В том году ты оставила письмо, в котором сказала, что хочешь разорвать все связи с семьей, а потом просто сбежала. Мы все еще не дали согласия, —  Сун Сюань присоединился к разговору, презрительно добавив: —Ты плохая девчонка: видишь только своего третьего брата, не замечаешь шестого.

— Шестой брат, твоя младшая сестра очень скучала по тебе, — Сун Си переключилась, обняв руку Сун Сюаня и ведя себя избаловано. После этого, взяв Ли Цунсюаня за руку, она принесла ребенка, которого хотела передать Сун Сюаню. — Иди посмотри на своего племянника.

Ли Цунтун внезапно протянула руки и схватила ребёнка. Ее прекрасные глаза яростно сверкнули:

— Руки и ноги этого здоровяка жесткие и грубые, я боюсь, что он причинит боль нашему маленькому милашечке.

Сун Сюань тупо посмотрел на нее, улыбаясь с немного глуповатым выражением лица, заставив Ли Цунтун дерзко ругаться:

— Почему ты улыбаешься мне с таким странным выражением?! Крайне отвратительно, меня тошнит!

Ли Цунинь втянул Вэй Сяомяо в обсуждение вопроса о расходах экономики. Надеясь воспользоваться этой возможностью, чтобы убедить главного управляющего Внутреннего дворца купить некоторые ежедневно используемые продукты от торговой компании семьи Ли.

Ли Цунцзы время от времени с яростными замашками сердито рычал на людей, которые украдкой поглядывали на него, попутно он толкал тех, кто преграждал ему путь, пинал стулья уличных торговцев, подавлял хулиганов, осмелившихся бросить вызов его власти повелителя. Жаль, что его лицо было слишком красивым — даже если он допускал такие отвратительные, мерзкие, ненавистные и свирепые манеры, то с его потрясающе красивым лицом результаты запугивания были не так хороши, как ожидалось!

Ли Цунбай подошел к нему, не переставая дергал его и говорил:

— Пятый брат, не будь таким, ты пугаешь людей.

Ли Цунцзы остановился и сказал ему:

— Это именно потому, что я хочу, чтобы они боялись этого Маленького господина меня... Там! Эта жирная мертвая свинья! Да, ты! Все еще смеешь пялиться на меня, Маленького господина, хочешь, чтобы этот Маленький господин  вырвал твои проклятые глаза?!

Ли Цунцин потерял дар речи, глядя на них и не зная, что сказать. Короче говоря, его постоянно ставили в неловкое положение, но он все еще сдерживался.

— Ваша семья очень забавная, — внезапно с ним заговорил Сун Ю.

— Заставляют смеяться над собой.

— Ваш характер, похоже, сильно отличается от них.

— Да. Даже внешний вид не так хорош, как у них.

— У тебя очень красивое лицо.*

[П/п: *лично мое мнение, что император перешел на более приватное обращение].

— Э-э-э??

Сун Ю внимательно посмотрел на него, повторив свои слова:

— В моих глазах ты очень хорош собой.

Ли Цунцин некоторое время тупо смотрел на него, не в силах воспринять его слова.

— Ай, второй в нашей семье на самом деле очень яркий. Если бы только у него было немного силы воли и амбиций для руководящей должности, было бы лучше, — Ли Цунинь внезапно перебил их и вмешался в разговор. — В прошлом он пострадал от меча убийцы вместо нашего могущественного, мудрого, блестящего и божественного Его Величества императора. Он должен был воспользоваться этой возможностью и быстро продвинуться по службе, заслуженно поднявшись. Но в глубине души он честен и отзывчив, не так жаден, как лев с широко раскрытой пастью. Выполнение обязанностей на небольшой должности помощника министра уже сделало его довольным.

Ли Цунцин был не в настроении проявлять интерес, он лениво вздохнул, как будто весенний ветер прошел сквозь уши лошади.

— Натура второго брата чрезвычайно ленива. Если бы не старший брат, настаивающий на его участии в имперских экзаменах, он, вероятно, стал бы ленивой свиньей, которая ест и спит, спит и ест всю свою жизнь, — тоже шумно вмешалась Ли Цунтун.

— Хм-ф! Хм-ф! Старший брат просто хотел продать своих братьев, стремясь к величию, — опроверг ее Ли Цунцзы.

— Твой старший брат действительно продает братьев для величия! — Ли Цунинь сразу же стал свирепым. — Если могущественный, мудрый, блестящий и божественный Его Величество император предпочитает мужчин, я непременно заставлю его вымыть ягодицы для него и лично презентую ему.

— Старший брат, ты очень вульгарен! — сердито сказала ему Ли Цунтун, но смеялась так сильно, будто была очень счастлива, нисколько не сдержанно и робко, как обычная девушка.

— Зачем презентовать ягодицы императору? — не понял Ли Цунцзы.

— Мышь попадает в дыру в земле! — ответила Сун Си, смеясь так, что хлынули слезы.

— Тогда будет очень больно! — закричал Ли Цунцзы, прикрывая руками ягодицы.

— Будь уверен, старший брат не хочет дарить твои ягодицы в подарок могущественному, мудрому, блестящему и божественному Его Величеству императору. Ты слишком тупой. Ты не нравишься императору, — Ли Цунинь погладил его по голове, неизвестно, было ли это нарочно или нет, он продолжал безответственно бормотать: — Если даровать, то твоего второго брата. Хотя твой второй брат не так хорош собой, как ты, но его голова умнее твоей, его ягодицы также гораздо более достойны внимания, чем твои.

Ли Цунцин, наконец, не выдержал, снова и снова закатывая глаза: совершенно лень иметь дело с этим презренным, испорченным умом недобросовестного бизнесмена. Действительно, мелет языком все подряд!

Ли Цунсюань, не произнесший ни слова от начала до конца, молчал и ничего не говорил. Его красивое лицо оставалось невозмутимым, он спокойно протянул руку ребенку, чтобы ее грызли, как куриную котлету.

Сун Сюань сдерживался, он хотел рассмеяться, но не смел.

Выражение лица Сун Ю оставалось спокойным, без особых взлетов и падений, все еще улыбающееся, так же мягко, как и раньше, без малейшей ярости. Вместо этого он почувствовал, что заинтересован до предела. С малых лет он рос в условиях строгого этикете Императорского дворца. Он никогда не слышал такой откровенной и вульгарной речи.

Еще слишком молодой Ли Цунбай не понимал грязной атмосферы непристойных разговоров. Он дернул за рукав второго брата, серьезно сказав:

— Второй брат, ты определенно обязан должным образом помочь Его Величеству императору стать доброжелательным и блестящим монархом.

Наконец кто-то заговорил приличной и разумной человеческой речью.

Ли Цунцин спокойно рассмеялся и сказал ему:

— Твой брат из-за этих твоих слов попытается остаться во дворце.

*****

От переводчика: Думаю, многие заметили, что семья Ли связала себя с императорской семьей не только посредством Ли Цунцина. По-моему, во второй главе было сказано, что шестой принц тоже женат на Ли. Видимо его вторая жена это та пацанка (он мазохист? Или просто нравится, когда его оскорбляют). Еще в этой части мы узнали о сбежавшей из семьи принцессе. Видимо это карма, хе-хе.  Просто во время перевода всякие мысли лезут. Вот решила поделиться))

Глава 6

Чунань располагается в южной части территории государства. Окруженная высокими горами и обширной равниной, повсюду простиралась каменная долина. У людей, пришедших в эти места, кроме вздохов восхищения от великолепных гор и рек Да Шао, могла возникнуть другая мысль: бесплодные холмы и предательский речные пороги. Всюду, насколько хватало глаз, были необузданные люди.

В прошлом это были независимые земли, в которых проживало племя, затем они были завоеваны Да Шао и превращены в место изгнания преступников. Их отправляли сюда на исправительные работы, чтобы они привели пустырь в пригодную для возделывания землю, но на самом деле, их бросили на произвол судьбы, позволив самим жить и умирать. И по прошествии времени Чунань оказалась за чертой земледельческой границы.

Затем, несмотря на то, что двор отправил несколько солдат и чиновников для управления, стараясь не допустить, чтобы это место существовало независимо от закона и естественной морали*, упрямые и непослушные люди все еще следовали несгибаемой традиции, как и раньше. Восемьдесят процентов мужчин — грубые, безрассудные и свирепые заносчивые дьяволы. Девяносто процентов женщин — хитрые, свирепые и сварливые, как лисицы. Прогуливаясь по улице, в любой момент можно было услышать броские фразы: “Ты покойник!!" — "Ты злая женщина!” — и неистовый рев. Не было никакой разницы между мужчинами и женщинами, когда они дрались. Повсюду летали куры и скакали собаки, добавляя хаоса на чрезвычайно оживленной улице. Никто не мог одержать верх, и никто не мог воспользоваться преимуществом другого.

[П\п: *”независимости от закона и естественной морали” — недисциплинированные и неуправляемые].

Ох-ох-ох, ногти женщин чрезвычайно жестокие!

Тц-тц-тц, скорость мужской руки в захвате груди на самом деле слишком вульгарная!

Каждый раз, когда Ли Цунцин видел такое зрелище, его переполняла радость. Всю свою жизнь он жил в столице в рамках феодального нравственного кодекса: мужчин учили быть утонченными и вежливыми, женщин — сдержанными и невозмутимыми, элегантными и добродетельными. Поэтому, благодаря этим людям — властным дьяволам и хитрым лисам — он получал новый и освежающий опыт.

Конечно, в столице имелись девушки, не знающие, что такое сдержанность, элегантность и добродетель, только и мечтающие изображать из себя такую дьяволицу. Семья Ли также воспитала одну. Ли Цунцин улыбнулся, думая об этом. Четвертой сестре понравилось бы это место.

Хотя он приехал сюда для обхода в статусе императорского инспектора, что само по себе предполагало, что ему устроят серьезный, вежливый и доброжелательный прием, однако не только седьмой принц смотрел лишь на Вэй Сяомяо, на самом деле, не было даже и нескольких человек, которые обменялись бы с ним взглядом, делая вид, что приглаживают усы и похлопывают лошадь по спине*. Ли Цунцину было все равно. Не было никого, кто, глядя на него спереди и сзади, заставлял бы его ощутить себя ступающим по тонкому льду. Он чувствовал себя даже счастливее и комфортнее.

[П/п: *“приглаживать усы и похлопывать лошадь по спине” — добиваться желаемого, используя лесть].

Он не думал, что император действительно хотел, чтобы он провел инспекцию в этом месте, когда поручал ему такое тяжелое и большое ответственное задание проверить состояние людей. Он чувствовал, что не должен этого делать. Скорее всего, кроме доставки Вэй Сяомяо в Чунань, тот просто хотел, чтобы он временно покинул столицу. И действовать от имени императора для проведения инспекции — это действительно разумный предлог, чтобы отослать их.

Но он не придавал этому особого значения. Лодка при встрече с мостом все равно должна двигаться вперед. Он просто слишком ленив, чтобы тратить свою энергию, позволив воображению разыграться.

Однако теперь, когда на голове у него имперская инспекционная шляпа, нужно было показать, что он выполняет свой долг. Ли Цунцин отправил людей, которые прибыли с ними, позаботиться о делах. Он и Вэй Сяомяо болтались во всех направлениях с двумя конными телохранителями, настаивающими на их защите.

Нетрудно было выяснить, что эта южная безрассудная и дерзкая земля с густыми сорняками, благодаря реконструкции  под руководством седьмого принца открыла пустошь для развития полевых равнин: уже за три года она стала хорошей сельскохозяйственной землей. Кроме того, у него была хорошо обученная и мощная армия: можно было счесть, что он тайно давал выход своему гневу, готовясь к войне.

Это также было главной причиной, по которой император хотел, чтобы он и Вэй Сяомяо приехали сюда для проверки?

Ли Цунцин чувствовал, что даже если у Сун Вэя и имелись высокие амбиции, он не был волчонком с волчьим сердцем* ради положения императора. Может быть, у него есть скрытые мотивы? Если это действительно так, тогда у Ли Цунцина есть общее представление о том, для кого эти скрытые планы. Только слепой человек не увидит, как седьмой принц смотрит на Вэй Сяомяо: как тигр наблюдает за своей добычей**.

[П/п: *“волчонок с волчьим сердцем” — так говорят про амбициозных, безжалостных людей с дикими амбициями.

**"Как тигр наблюдает за своей добычей” — смотреть угрожающе].

Чтобы Вэй Сяомяо не оказался полностью съеденным, что даже костей не останется, Ли Цунцин брал его с собой, когда собирался отправиться на прогулку.

Первые несколько дней седьмой принц следовал за ними, как липкая конфета. Но он должен был управлять такой большой территорией и не мог всегда пренебрегать своими обязанностями, словно бездельник. У него не было выбора, кроме как, скрипя зубами от ярости, позволить Ли Цунцину уводить Вэй Сяомяо на его глазах.

Сегодня они оба тоже бродили по округе. Время от времени они останавливались, чтобы поболтать с местными жителями, слушая их густой местный диалект, когда те рассказывали всевозможные истории об этом месте; подчас они искали красивый пейзаж, чтобы, оценивая виды, петь о ветре и луне*. Удовлетворенные и довольные, устав от ходьбы, они удобно расположились отдохнуть у придорожного чайного ларька с небольшим навесом.

[П\п: *“петь о ветре и луне” — написание сентиментальных стихов].

— Послушайте, эта провинция Чунань способна справиться сама. Люди не знают Сына Небес, признают только князя Чунани — это почти как независимая маленькая страна, — тон Ли Цунцина был небрежен и беззаботен, слова, произнесенные им, на самом деле, заставили кое-кого насторожиться. — Сяомяо, что думаете?

— Смиренный я не смеет говорить наобум, — благоразумно ответил Вэй Сяомяо.

— Я помню, что ваша бабушка по материнской линии из Чунани.

— Да.

— Итак, Чунань можно назвать вашей родиной.

— Смиренный я действительно жил в Чунани во времена моего детства.

— Ваша семья все еще здесь? — Ли Цунцин спрашивал, следуя своим заключениям.

— Их больше нет. Здесь меня никто не помнит, — Вэй Сяомяо было трудно скрывать темный и тусклый свет его глаз.

— Я все еще чувствую себя странно: по какой причине седьмой принц захотел прийти в такое место. Сяомяо, вы случайно не знаете почему?

— Смиренный я честно не знает.

Ли Цунцин неторопливо потягивал чай. Внезапно он произнес более шокирующие слова:

— Не могу сказать точно, но, возможно, седьмой принц хочет преподнести вам Чунань в качестве подарка на помолвку.

— Господин Ли?! — повысил голос Вэй Сяомяо.

— Я просто сделал дикое предположение, не принимайте меня всерьез. Смотрите, ваше лицо стало таким бледным. Если седьмой принц увидит это, он подумает, что я издеваюсь над вами. Будет удивительно, если он не оторвет мне голову и не сыграет с ней как с мячом, — он озорно дразнил его, а потом добавил: — Еще несколько дней, и если не будет особо серьезного дела, я думаю двинуться дальше и направиться в Эрхе. Как насчет вас?

Вэй Сяомяо не ответил прямо, оставаясь нерешительным.

— Сяомяо, вы человек, заслуживающий глубокого уважения. Не смотрите на себя с презрением, — сказал ему искренне Ли Цунцин.

— Я – слуга, как не смотреть с презрением? Особенно на такого евнуха, как я. Даже если у меня есть слава, великолепие, богатство и ранг, чтобы нести столь серьезную ответственность, в конце концов я все еще неполноценный калека, — Вэй Сяомяо с трудом сохранял спокойствие, когда говорил о своих сердечных мыслях. Утонченное лицо расплылось в горькой улыбке.

Услышав, как он говорит эти слова, Ли Цунцин больше ничего не сказал. Когда концепция высшего и низшего уже глубоко укоренилась, одно или два слова не могли изменить ее. Вэй Сяомяо отказался от всего: не только от части своего тела, его душа также была повреждена. Тело и душа — все разбито.

Внезапно он понял, почему седьмой принц так взволнован. Он любил Вэй Сяомяо как "личность", а не как "евнуха". Однако Вэй Сяомяо не видел в себе то, что люди видели в нем. Он установил свою ценность основательно, от начала и до конца, как евнух. Он покорился своей судьбе, как мелкое и смиренное существо, не решаясь принять чувства седьмого принца. В результате седьмой принц мог прибегнуть лишь к методу принуждения, грубо и неразумно затолкав собственные чувства и стремления, а затем упрямо запихивал их в его руки.

Наблюдателю со стороны всегда виднее.

Возможно, для Вэй Сяомяо лучше всего будет остаться в Чунани. Конечно, Сун Вэй мог дать ему другую перспективу и мир, чтобы он мог восстановить свою самооценку и стать полноценным человеком.

Говоря о том, что "со стороны всегда виднее", с тех пор, как Ли Цунцин покинул столицу, он вспоминал все виды отношений между ним и императором, каждую их частичку. Он вдруг понял, что он также "наблюдатель, которому со стороны виднее", особенно вначале, когда ситуация была еще неясна. Он вспомнил встречу на фестивале фонарей в тот год, когда его голова, в сущности, была пуста, его большой кусок тофу был съеден*, и он был растерян.

[П\п: *“есть тофу” — воспользоваться кем-либо, часто с сексуальным подтекстом, приставать].

Может быть, потому что огни фейерверков в тот день были слишком красивы: красивы настолько, что ослепляли глаза и ошеломляли.

Чем дальше они отдалялись, тем яснее могли видеть, и тем глубже становилась тоска. Сцену за сценой, как будто это случилось только вчера.

"Ай-ай, очень по нему скучаю. Скучаю по его снисходительной любви, по его сладким поцелуям, по его нежным и мягким ласкам, скучаю по его грубым и диким прикосновениям, когда тела переплетались..." Его тело не выдержало и слегка нагрелось.

— Господин Ли, ваше лицо покраснело. Вы плохо себя чувствуете? — Вэй Сяомяо осторожно проявил озабоченность.

— Нет. Погода стоит жаркая, — Ли Цунцин прошелестел веером и замахал им, чтобы остыть.

На фестивале фонарей в том году, если бы не вульгарное замечание Ли Цуниня, заинтересовался бы император его ягодицами... кхм, телом? В то время он никогда не думал, что его поцелует мужчина. А после этого, на следующий день, его разденут догола. И тщательно съедят с головы до ног, чисто и плавно, не оставляя ни малейшего остатка.

Этот человек за своим внешним видом глубокого спокойного потока был, на самом деле, вздымающейся, накатывающей волной. Бурлящие страсти не давали ему возможности сопротивляться, не позволяли вырваться из пучины падения целым и невредимым.

Как сегодня он скучал по тому, чтобы утонуть полностью, будь то телом, сердцем или душой.

Его сердце скучало по нему, его тело тоже тосковало по нему…

— Действительно, очень жарко, — веер в его руке замелькал еще быстрее.

Вэй Сяомяо также поспешно взял веер и замахал.

Мучает любовный недуг, жестокое желание — как раздражает. Даже если ветер от веера будет дуть, подобно тайфуну — независимо от того, насколько сильно — он все равно не сможет потушить возникший пылающий жар в теле.

Кроме того, это пламя зажглось в том году на фестивале фонарей — невыносимо жаркое, ужасно пылающее — до сих пор оно ни разу не погасло.

----------------------

Наблюдать за журавлиным строем музыки, с энтузиазмом распевая, разговаривая и смеясь среди сочных неясных ароматов.

На фестивале было множество разнообразных развлечений. Прибывшие остались довольны и не думали уходить. Сун Ю и Ли Цунцин с группой из более чем десяти человек широко и мощно шли по дороге. Они следовали за потоком людей, пришедших полюбоваться видом на реку, как раз перед запуском фейерверков; прибывших было на самом деле слишком много, они толкались плечами и наступали на пятки — толпа блокировала до такой степени, что невозможно было пройти. Один за другим их разбросало потоком спешащих людей.

Когда Ли Цунцина толкнули и разделили с остальными, Сун Ю протянул руку и схватил его за запястье, чтобы затащить обратно, приподнял руку и обхватил вокруг плеч, крепко прижав к себе.

Все тело Ли Цунцина удерживалось и прижималось к Сун Ю. Из-за разницы в росте и телосложении — Ли Цунцин не был таким сильным и крепким, как Сун Ю — сразу же у него сложилось неприятное ощущение: будто маленькая птичка повисла на теле другого. Такое неправильное представление вызвало у него... абсолютный ужас, затрудненное дыхание... он действительно хотел оттолкнуть Сун Ю. Но не только потому, что его слишком много толкали и сдавливали, он не мог сделать ни одного движения — Сун Ю также прижал его еще ближе и крепче.

В мгновение ока они оба полностью отделились от остальных.

Ли Цунцин слегка напрягся от беспокойства. Напомнил неуверенным голосом:

— Это... Третий принц, скажем, уже поздно, не пора ли Вам домой?

— Не беспокойся, — ответил Сун Юй.

— Из соображений Вашей безопасности, смиренный я нагло прошу вернуться домой как можно скорее. Если Вы попадете хоть в малейшие неприятности, смиренный я абсолютно не сможет взять на себя такую большую ответственность.

— Еще не видел фейерверков.

— Если хочешь увидеть, просто издай указ. Фейерверк любой красоты будет доступен. Нет необходимости давиться здесь с толпой людей.

— Ли Цунцин.

— Тут.

— Ты что, дерзишь мне?

— А?! Смиренный я не осмелился бы, — Ли Цунцин поспешно возобновил свое послушное "я": если бы он не был против того, чтобы голова отделилась от шеи, в то время он бы осмелился возразить своему императору.

Сун Ю открыл рот, желая что-то сказать, но внезапно раздался оглушительный звук взрыва. Небо вспыхнуло ярким, ослепительным фейерверком. Множество людей подняли головы, чтобы посмотреть на него, крича "Вау!” и одновременно восхваляя с благоговейным трепетом.

Вскоре после первого, один за другим, зацвели фейерверки, превратив ночное небо в слой великолепного пиршества для глаз.

— Вот зачем я пришел: увидеть самый красивый фейерверк, — Сун Ю опустил голову и тихо заговорил своим глубоким и низким голосом на ухо Ли Цунцина, тембр его голоса нес в себе демонический магнетизм.

Теплым дыханием обдало у виска — это походило на кошачью лапу, царапнувшую его ухо. Ли Цунцин не мог не задрожать, он чувствовал, что его обхватили еще крепче. Ослепительный фейерверк хлынул в беспорядке, разрываясь “бум-бум-бум” — в унисон его сердце также “стук-стук-стук” дико билось.

— Я вдруг подумал об официальной должности, которая тебе подойдет, — обратился к нему Сун Ю.

— Что за должность?

— Шанцзюнь.

Услышав сказанное, Ли Цунцин заволновался. Наклонив голову, чтобы посмотреть на него — у того даже не осталось времени моргнуть — Сун Ю внезапно коснулся его губ. Обычно полуоткрытые и полузакрытые глаза внезапно широко распахнулись, как будто Ли Цунцин не смел поверить, что император на самом деле в общественном месте среди многочисленной толпы... Проявил фривольность по отношению к нему?!

К счастью, окружающие массы полностью сосредоточились на фейерверке в небе — никто не заметил вспышку близости двух мужчин. Однако Ли Цунцин был все еще ужасно напуган.

— Ваше... Нет... Третий... Третий принц... — заикался он ошеломленно.

— Идем, — Сун Ю вытащил его из толпы.

Ли Цунцин, оцепенело позволявший наполовину тянуть, наполовину тащить себя, отошел от гомона голосов главной улицы. Он немного пришел в себя в пустынном маленьком переулке и уже собирался открыть рот, но его спина была резко прижата к стене. У него даже не осталось времени на шок, а его рот уже заблокировали.

Ли Цунцин смотрел во все глаза, плотно сжав губы от удивления, он не осмеливался сделать ни малейшего движения.

Сун Ю также уставился на него широко открытыми глазами, его рот, прижавшийся к его губам, также не двигался.

Большие глаза сузились, будто соревнуясь в терпении, чтобы увидеть, откроет ли Ли Цунцин город и будет первым, кто сдастся, или Сун Ю первым бросит оружие, избавляясь от брони*. Два человека оказались в тупиковой ситуации,  которую больше нельзя было назвать двусмысленной.

[П\п: *автор использует метафору: Сун Ю нападающий, а Ли Цунцин обороняющийся. Итак, говоря, что Ли Цунцин открывает город  — значит, что Ли Цунцин открывает рот и впускает Сун Ю. Или же Сун Ю бросит оружие, избавляясь от брони — то есть остановит свое нападение первым].

Их дыхание касалось лица друг друга, очаровывая резкостью и щекоча своеобразной рябью.

— Открой рот, — отдал ему приказ Сун Ю мягким голосом.

Обычно такой слабак, Ли Цунцин фактически осмелился нарушить приказ, отказавшись подчиняться. Пара губ была поджата еще туже, он уставился на него чрезвычайно неуважительно. На самом деле, его разум был в большом беспорядке и неразберихе. С самого начала он был не в состоянии думать глубоко — теперь все его существо инстинктивно стремилось защитить себя.

— Неужели не хочешь повиноваться? — Сун Ю не сердился, напротив, он улыбался. Изменив свою цель, он неожиданно засосал мочку уха, пососал и лизнул, соблазняя.

Ли Цунцин неподвижно прирос к земле, кожа на голове онемела: со времен его детства и до сих пор, кроме желтой большой собаки, которая у них раньше росла и которая любила облизывать все его лицо, не было никого, кто бы прикасался к его уху, не говоря уже о такой наполненной сексуальными намерениями манере. Его тело непроизвольно задрожало, поток горячего прилива начал подниматься вверх. Он хотел оттолкнуть Сун Ю, но обе его руки были схвачены и прижаты по бокам, лишив его возможности двигаться.

— Ваше... Ваше Величество... пожалуйста... не будьте таким... — в конце концов он не смог сдержать мольбы.

Сун Ю проигнорировал слова, вернув рот к его губам.

Ли Цунцин с тревогой превратился в моллюска, крепко сжав рот: несмотря ни на что, он не хотел, чтобы чужой язык проник него…

Сун Ю не был груб с ним и не вынуждал его, он очень терпеливо слегка облизал сжавшиеся губы, точно пробуя вкусную закуску. Как сладко — даже слаще, чем он себе представлял.

Ли Цунцин ощутил, что... это как будто прежняя желтая большая собака лизала его.

Когда его облизали до такой степени, что он подумал, что его губы вот-вот съедят, краем глаза он заметил трех человек, очень быстро бегущих по направлению к ним. При внимательном рассмотрении можно было заметить, что это были Вэй Сяомяо и два телохранителя.

Отлично! Пришел спаситель!

— Ваше Величество, Вэй ... Вуу…

Не теряя времени, Сун Ю воспользовался возможностью, начав успешную атаку, вторгаясь внутрь мягкого и сладкого рта.

Вэй Сяомяо с двумя другими, увидев своего хозяина, который подобно волку или тигру терзал чей-то рот, резко остановились на расстоянии пяти шагов от переулка. Они не сделали и шага, чтобы предостеречь или помешать — вместо этого они отвернулись и образовали тонкую линию: с одной стороны, неприлично было смотреть, с другой стороны, они использовали свои тела, чтобы скрыть их от улицы и не дать другим людям возможности случайно увидеть их.

Не спаситель, а сообщник! Ли Цунцин действительно хотел плакать, внутренне он предположил, что если император захочет проглотить его целиком в этом месте, они, скорее всего, возьмут ширму, чтобы прикрыть их. Если бы он собрался бороться и сопротивляться, не подчиняясь даже ценой своей жизни, кто знает, они, вероятно, помогли бы прижать его руки и ноги, чтобы их хозяин смог плавно двигаться, охотно поедая его, сколько душе угодно.

На самом деле, это была так называемая ситуация "моли небо безответно, зови землю безрезультатно". Ли Цунцин сдался и перестал беспокоиться, отказавшись от бессмысленного тупикового сопротивления. Его тело сразу ослабело, позволяя императору целовать его, как ему заблагорассудится.

Сун Ю почувствовал, что сопротивление ослабло, не в силах сдержать свои эмоции, как сильный ветер и ливень, он с энтузиазмом поцеловал его, попутно облизывая и кусая, причиняя боль губам Ли Цунцина.

Ли Цунцин никогда прежде не испытывал такого лихорадочного поцелуя, его целовали так сильно, что он чуть не потерял сознание, забыв, как правильно дышать. Его лицо сделалось красным от перекрытого воздуха, он почти задохнулся.

Только когда Сун Ю понял, что тот вот-вот упадет в обморок, тогда он отпустил его.

Ли Цунцин поспешно вдохнул полный рот воздуха, наполняя легкие. Обессиленный с головы до ног, он слегка дрожал, влага на губах заставила его неосознанно поднять рукав, чтобы вытереться.

— Не вытирай! — раздался тихий крик Сун Ю. Его пальцы ласкали еще более красные и влажные губы, подобные лепесткам, когда он спросил: — Ли Цунцин, я сделаю тебя шанцзюнем, что думаешь?

Ли Цунцин все еще задыхался. Спустя некое время он, наконец, смог дать изысканный ответ своим слабым и мягким голосом:

— Ответ Вашему Величеству: смиренный я не имеет никаких достоинств, некомпетентен и не сможет взять на себя столь высокую должность.

— Разве ты не готов вымыть начисто свои ягодицы для меня?

— Это был мой брат. Если Вашему Величеству нужны ягодицы моего брата, мой брат, несомненно, будет очень рад отдать их.

— Ты не желаешь?

— Ваше Величество шутит.

— Слушай внимательно, я что, по-твоему, шучу? — Сун Ю поднял его подбородок заставляя посмотреть прямо на себя, чтобы он ясно увидел нескрываемое пламя в его глазах.

Ли Цунцин опустил глаза, используя свои не такие длинные, но густые ресницы, пытаясь разделить их взгляды. С усилием удалось ответить спокойно, сказав что-то бессмысленное:

— Неприкосновенное лицо Вашего Величества не для просмотра обычного человека, смиренный подданный не смеет.

— Никогда не думал, что ты упрямый человек, — сердечно рассмеялся Сун Ю. Его глаза сияли, как факелы, показывая твердую решимость победить. Медленно он сказал: — Ли Цунцин, я не буду заставлять тебя.

— Ваше Величество мудр.

— Однако я не отпущу тебя.

Ли Цунцин не мог не жаловаться про себя. Почтительно поклонился, сложив руки:

— Уже поздно, смиренный подданный убедительно просит Ваше Величество вернуться как можно скорее во дворец. Прошу простить этого скромного подчиненного, он уйдет первым, — не дожидаясь одобрения, он самовольно всем телом поспешно развернулся и побежал, словно размазывая масло по подошвам ног, чтобы не оказаться на самом деле тут же освежеванным, разжёванным до костей и съеденным заживо!

— Не забудь вымыть ягодицы, — сказал Сун Ю его ставшей жалкой на вид спине.

Ли Цунцин споткнулся, едва удержавшись от того, чтобы не поскользнуться и упасть, быстрой поступью, ковыляя, удалился прочь.

Сун Ю следил за ним взглядом, пока он не скрылся в толпе, его глаза сверкали, маленькое пламя прыгало в обоих его зрачках. Он никогда не был так возбужден, как сейчас: желание, которое в течение долгого времени спало в его теле, начало двигаться, волна за волной устремляясь наружу.

Теперь, когда он осознал жажду в своем сердце, зачем было все еще недоумевать и раздражаться из-за этого необычного беспокойства? Он был Сыном Небес, в этом мире он был человеком, занимающим самое высокое положение — нет ничего, что бы он хотел и не мог получить. Ли Цунцин, Ли Цунцин, я буду с нетерпением ждать твоих ягодиц.

Тем временем, Ли Цунцин в беспорядочном состоянии ума всё время по дороге домой находился в трансе.

Ли Цунинь вернулся домой раньше него. Он заметил, что второй брат по сравнению с обычным состоянием стал еще более отстраненным от мира, его взгляд выражал недоумение, обе щеки покрылись неестественным румянцем. Более того, его привлекательные, напоминающие лепестки губы приобрели более яркий цвет, словно были насильно сорваны.

Э, что происходит? Ли Цунинь двигался вокруг него, оценивая его взглядом, рассматривая слева направо, сверху вниз. Все время он щелкал языком от удивления. В соответствии со своей недобросовестной, деловой, мерзкой натурой, он спокойно осматривал товар, прикидывая стоимость.

— Почему ты так на меня смотришь? — Ли Цунцин, все еще пребывая в замешательстве, не мог избавиться от чувства вины, боялся, что его разоблачат.

Ли Цунинь погладил подбородок, произнеся вслух свой окончательный вывод:

—Тц-тц, я всегда думал, что в нашей семье самыми ценными являются третий и четвертая. Кто бы мог подумать, что объектом спекуляции будешь ты.

Ли Цунцин медленно вышел из оцепенения. Спустя долгое время он смог выдать свой ответ, сразу же став несколько раздраженным, с такой редкой повышенной громкостью выпалил:

— Старший брат, человек не может быть до такой степени бессовестным и лицемерным!

— Как торговец, до тех пор, пока я вижу прибыль, какое мне дело, что честно и что нет. Я лишь слегка намекнул императору, что продаю фрукты, а не насильно продвигаю их. Более того, хочет он или не хочет покупать, я бы не посмел неуважительно заставить его, — ослепительно красивое, как солнечный свет, лицо удовлетворенно улыбалось зловещим образом. Похлопав младшего брата по щеке, он сделал неловкое замечание, чтобы подразнить его: — Будь хорошим, слушай своего старшего брата, вымой свои ягодицы и послужи ему должным образом.

Он был простым министром, который бунтовал против эксплуатации народа! Против принуждения честного человека к проституции!

— Почему бы тебе просто не вымыть ягодицы и не отдать себя!

— Я тоже хочу, но очень жаль: эта персона уже положил глаз на тебя, — Ли Цунинь, пожимая плечами, произнес откровенные слова и искренние желания, будто бы сильно пострадал. — Должен сказать, второй брат, этот человек положил на тебя глаз: даже если ты захочешь спрятаться, ты не сможешь. Ты можешь расценивать это только как счастье, что небеса обрушили на тебя. Наша семья Ли будет полагаться на твои ягодицы, которые принесут честь нашим предкам. Ты можешь выдержать это унижение как часть важной миссии*. Тяжелая обязанность, а также долгий путь.

[П/п: *"терпеть унижение как часть важной миссии” — страдать в тишине].

Тяжелая обязанность чтить духов предков — они были бы очень признательны! Доведись предкам семьи Ли на кладбище узнать, что их недостойный потомок продает свои ягодицы для получения величия, было бы действительно удивительно, если бы они не выскочили из своих гробов и не сломались в приступе эпилепсии.

— Не стремишься ни к чему, кроме прибыли! Бессовестный! — Ли Цунцин, никогда не выходивший из себя, взорвался.

— Что такое совесть? Это можно съесть? Если продать в лавке, сколько денег можно выручить за нее? — хихикал Ли Цунинь, насмехаясь над ним. Такая игра, как совесть, с давних пор была скормлена собаке.

Раздражает! Ли Цунцин поднес кулак к искусному, острому на язык рту старшего брата. Повернувшись, он сердито зашагал в свой внутренний двор. Ягодицы! Ягодицы! Ягодицы! Если кто-то осмелится сказать ему вновь это слово — неважно кто — он сразу же станет его врагом!

Вернувшись в спальню, пыхтя и сопя от ярости, он забрался в кровать, подтянул одеяло и зарылся в него.

"Просто спи, быстро спи, когда проснешься, любая чёртова ситуация исчезнет", — непрестанно настраивал он свое сознание, стараясь поверить в собственную ложь. Но его губы, рот, кожа, даже его ухо все еще чувствовали поцелуи, аромат на них все еще оставался. Его душевное состояние было в беспорядке. Он не мог четко отделить, страх ли это или смятение, или начало неподобающей любви. Не в силах подавить жар в теле, он сжался в комок. Когда убийца захватил его в заложники, он не чувствовал себя таким растерянным и беспомощным, как сейчас.

Как дошло до этого? Почему император вдруг поцеловал его силой... Небеса, великий и могучий, мудрый и блестящий Его Величество император на самом деле поцеловал его... Так пугает... Тем не менее, на самом деле, его тело стало вялым и слабым. До последнего момента он не чувствовал тошноты или отвращения: вместо этого он почти опьянел... мама... это действительно слишком страшно…

----------

На следующий день было первое утреннее заседание после Нового года.

В этот день они не обсуждали общие дела или великие события. Как обычно, множество правительственных чиновников по очереди выходило вперед, чтобы поприветствовать императора, пожелать процветающего начала весны, пожелать, чтобы дела государства в этом году были стабильными и успешными.

Первоначально император думал, что Ли Цунцин будет напуган и попросит разрешение на отпуск, не осмеливаясь присутствовать на заседании. И все же он увидел его стоящим в самом конце очереди. Если хорошенько вспомнить, то даже при том, что этот человек любил бездельничать и расслабляться, он никогда не отсутствовал. Несмотря на то, что он почти никогда не высказывал своего мнения в зале, он не мог не вызвать уважения императора, оценившего его прогресс.

Голова Ли Цунцина была еще ниже, чем обычно, плечи были согнуты и искривлены, он умирал от желания свернуть свое тело в маленький комок, не позволяя никому заметить его существования, в частности императору, сидящему на самом высоком кресле дракона.

Вопреки его ожиданиям, самым заметным человеком для императора сегодня был он. Очевидно, монарх видел, что сегодня он не дремлет, что он более трезв по сравнению с обычным своим состоянием. Вспомнив прошлую ночь волнующих поцелуев, он почувствовал, что хочет продолжить, он по-настоящему хотел съесть его всего целиком, чтобы удовлетвориться.

— Желаю нашему императору самой долгой жизни и величайшего здоровья, Да Шао будет нерушимым поколение за поколением, — Ли Цунцин был последним передавшим свои благоприятные приветствия. Его голова была опущена до предела. Как только он совершил свой поклон, он быстро отступил на свое место.

Все чиновники в большом зале совершили поклоны и только ждали, когда император также произнесет свои ободряющие слова в ответ на их пожелания — только после этого заседание завершится.

— Я также желаю, чтобы все министры поместили народ в свое сердце и отдали свою заботу стране, — сказал император и после этого неторопливо добавил: — Недавно я подумывал о назначении шанцзюня. Какие мысли у всех министров?

Как только эти слова были произнесены, в зале поднялся шум. Все смотрели друг на друга в безмолвном отчаянии.

Ли Цунцин затаил дыхание и задрожал. Его тело сжалось еще больше. Ему очень хотелось выкопать яму и засунуть в нее себя.

Надо сказать о титуле шанцзюнь, что изначально это был правильный и высокий официальный пост. Он был создан впервые в помощь императору в решении всех вопросов, важных или незначительных: от принятия стратегического решения для нации, до расходов на еду и одежду. Другими словами, шанцзюнь был личным секретарем императора. Только внимательно слушал, когда император занимался делами, и не участвовал в придворном обсуждении.

Должность была схожа, так как высоко ценилась, но не имела авторитета. И все же этот человек был ближе всех к императору. Кроме того, чтобы быть назначенным шанцзюнем, необходимо, чтобы этот человек являлся самым доверенным подчиненным монарха, он мог не говорить, если нечего было обсуждать. В результате, этот человек имел влияние на императорское решение и мнение, удерживая баланс сил.

Также этот человек обычно избирался через фаворитизм императора. Все зависело от прихоти монарха. Впоследствии было несколько императоров, которые присваивали своему однополому любовнику титул шанцзюнь, получив возможность открыто и с честью входить и выходить вместе. Из-за этого официальный пост получил такое свойство. Более того, большинство последующих шанцзюней случайно оказывались красивыми мужчинами, так что пост принял такую форму даже в будущем — кем бы ни был шанцзюнь, можно было легко догадаться, что он должен был быть "таким человеком" для императора.

Истинно нормальный мужчина не смог бы вынести позора гомосексуализма, не захотев служить на этом посту. Со временем эта должность могла быть занятой или незанятой — не все правящие императоры назначали на ее. Если они назначали кого-то, то, скорее всего, в восьми или девяти случаях из десяти, этот мужчина был "таким человеком" для монарха.

Хотя их можно было назвать должностными лицами первого ранга (в Да Шао первый ранг был только у императора и императрицы), но на самом деле положение у них было примерно такое же, как у императорских наложниц: положение человека, разделяющего те же подушки, что и император, с той лишь разницей, что императорские наложницы являлись законными и официальными женами и наложницами, шанцзюнь же был негласно взаимно допускаемым любовником. Освобожденный от первоначально поставленных перед ним задач, можно даже сказать, что он являлся высшим под одним человеком, но праздным чиновником для других.

— Простите, Ваше Величество, но позвольте спросить, на ком Ваше Величество остановил свой выбор? — осторожно и предусмотрительно задал вопрос один старый чиновник.

Эти слова "остановил свой выбор" уже несли в себе двусмысленный подтекст, в каком-то широком смысле, это было похоже на выражения "глубоко влюбиться" или "быть очарованным".

— Этот человек... — император обвел взглядом всех присутствующих в зале.

Все чиновники, имея определённого рода мысли и надежды, в душе произносили: “Ваше Величество, посмотрите на меня! Ваше Величество, посмотрите на меня!”

Только Ли Цунцин внутренне кричал: “Ты не можешь меня видеть! Ты не можешь меня видеть!”

Император не закончил свою фразу, оставив чиновников с немым вопросом в душе, и сказал:

— Я ещё не решил.

Чиновники переглянулись, пытаясь догадаться, кого имел в виду император.

Он не стал продолжать говорить об этом и объявил о своем уходе.

Ли Цунцин вздохнул с облегчением, но это облегчение длилось недолго — Вэй Сяомяо отозвал его в коридоре зала:

— Господин Ли, Его Величество ожидает вас, пожалуйста, следуйте за мной.

Предчувствие великой катастрофы было прямо над его головой. Ли Цунцин обиженно подумал: если он разыграет, что потерял сознание и притворится мертвым, сможет ли он временно избежать этого бедствия... вздох... не будь дураком, если сейчас скажут, что он действительно упал в обморок и умер, есть ещё люди, которые понесут его. Либо его освежуют до нуля отнесут на императорскую кровать, либо сразу оденут в погребальные одежды и положат в гроб…

Ай-ай, как в огне. В любом случае, ему негде скрыться, как Ли Цунинь сказал ему прошлой ночью: если этот человек положил на тебя глаз, где ты сможешь спрятаться?

Ли Цунцин ощутил, как черные тучи сгустились над головой, он почти чувствовал… его ягодицы начали тупо ныть от боли...

*****

От переводчика:

Здесь в тексте это не ощущается, но в оригинале император среди толпы, на празднике, использует обычное “я". А наедине — императорское “я".

Глава 7

Каждый держал в сердце собственную кладезь слухов.

— Чиновник третьего ранга господин Чжан, я тайно скажу вам кое-что, но вы абсолютно не можете рассказать это кому-либо: если об этом услышат другие, вы точно потеряете голову. Я слышал, что у императора и помощника министра обрядов любовная интрижка, тс-с-с… Вы определенно не можете рассказать это другим!!

— Правда? Вы можете быть уверены, я не стану болтать о таких делах, мне все еще не надоело жить…

— Чиновник пятого ранга господин Лю, только что я услышал от чиновника четвертого ранга господина Ли шокирующие новости, поскольку мы были соседями в течение длительного времени, я по секрету расскажу вам, однако, никогда никому не рассказывайте это — ваш язык точно вытянут…

— Тетушка Цзянь Яо, чиновник третьего ранга господин Чжан рассказал мне невероятную историю, просто дайте мне больше зеленого лука в качестве бонуса, тогда я тайно расскажу ее вам.

— Вам не нужно ничего говорить: разве это не об императоре и помощнике министра обрядов? Домохозяйки уже знают лучше вас! Купите больше редьки, я тайно скажу вам намного большее, чем любой другой когда-либо слышал раньше, и, если вы не расскажете об этом другим, то вам не придется беспокоиться, что вас заберут и скормят свиньям…

Сплетни и слухи распространялись. Судачили повсюду.

Хотя перестать распускать слухи было бы благоразумно, вопреки ожиданиям, обычные люди не смогли удержаться от очарования сплетен. Всякий бы сказал, что он абсолютно никогда никому не расскажет, но как только он отворачивался, его сердце и зубы начинали зудеть, а язык еще больше чесался, неспособный сдержаться, чтобы не пересказать другому человеку и не поделиться секретом. Один человек сказал десяти людям, десять человек сказали сотне — сплетни распространялись быстрее, чем сезонная лихорадка, причем в еще более широких масштабах. Высший класс, все высокопоставленные чиновники; низший класс, все простые люди и разносчики — каждый был счастлив, неутомимо сплетничая.

Запросто бабушка из семьи с востока по секрету рассказала невестке из западной семьи, невестка из семьи на западе тайно выболтала тете из северной семьи: вскоре незаметно, переходя из уст в уста, слухи о любовных похождениях некой пары вызвали большой шум. Вплоть до того, что: “Помощник министра обрядов на самом деле женщина, выдающая себя за мужчину", "отъезд из столицы — фальш, он скрылся для родов — это истина". Подобного рода теории за гранью разумного появлялись одна за другой. Пересказывающие их неизменно, без исключений, спорили со смелостью своих убеждений, брызгая слюной и произнося так, как если бы это было непреложной истиной.

Но эти два человека, о которых ходили слухи, ничего не признавали и не отрицали. Также никто не осмеливался открыто, не сдерживаясь, обсуждать это на улицах. Так что до сих пор при словах "я слышал кое-что..." все удлиняли уши, вытягивали шеи в ожидании какого-либо прорыва в развитии событий.

— Третий брат, ты знаешь? У вас с Ли Цунцином роман, и новость уже распространилась вовне? — Сун Сюань специально пришел сообщить об этом императору.

— Я слышал об этом, — император был безразличен, не позволяя никакой ряби всплыть на поверхность.

— Ходят также слухи, что... кхе-кхе, нелепо до предела, — Сун Сюань использовал кашель, прикрывая свой смех.

— Женщина переоделась мужчиной для принятия участия в имперском экзамене?

— Мало того, они даже говорят, что на самом деле Ли Цунцин — тот, кто родил маленькую принцессу. Это слишком смешно!

— Да-а-а-а? — тихо рассмеявшись, про себя он подумал, что если бы Ли Цунцин действительно мог рожать, то он определенно заставил бы его родить от восьми до десяти детей, и было бы лучше, если бы все принцы и принцессы были от него. — Есть еще что-нибудь? Расскажи мне все.

— Третий брат, я чувствую, что... ты счастлив.

— Не каждый день я слышу такие забавные разговоры, — император легкомысленно признал, что подобные нелепые сплетни не только не раздражали, а даже развлекали его.

Сун Сюань рассказал ему все слухи, собранные им, даже самые абсурдные до невозможности.

Ходили слухи, что Ли Цунцин был пионом, выращенным в тот год, когда бык сжевал пион. С благодарностью вспоминая доброту императора за то, что тот вырастил его, он практиковал аскетизм, чтобы стать человеком и посвятить свою жизнь императору, пообещав выйти за него. Также в тот год, когда произошло покушение во время Весеннего банкета, опасаясь, что император будет озадачен злым духом цветка и пожелает избавить людей от зла, неожиданно Ли Цунцин оказался не злым духом, а Богиней Цветком, отправленной в мир людей Повелителем небес: во что бы то ни стало небесное существо должно было защитить императора — только в таком случае попытка убийства могла провалиться. Еще Ли Цунцин не женщина, переодетая мужчиной, а гермафродит, потому что он был цветком, и он родил маленькую принцессу от императора, благополучно реализовав достоинства и добродетели — все были рады и счастливы… Всякого сорта странные, чудные сплетни о случайном духе, которые были надуманными и представляли собой притянутые за уши аналогии, в основном, вращались вокруг Ли Цунцина — по большей части эти слухи можно было расценивать как хорошие.

Запретная любовь между Богиней и Сыном Неба, истинная привязанность божества и смертного по-настоящему трогала до глубины души, глубоко волновала и дергала за сердечные струны, будоражила мысли о любви — безграничной и прекрасной…

Люди во времена мира и процветания, без сомнения, будут бездельничать после того, как наполнят свои желудки: силой воображения обогатив романтическую историю, обыватели создали крайне блестящий слух из воздуха. Сюжет его был похож на “Цветы в зеркале” с добавлением “Романтики западной комнаты”* и  “Романа пипы”** — как небесный скакун парящий в небе,*** каждый новый яркий момент заменялся на другой. Чтобы подвести итог всему этому, было бы достаточно написать китайский роман**** и китайскую оперу с уверенностью, что они понравятся зрителям и вызовут крики "хорошая работа", аплодисменты и воспевания в последующих поколениях.

[П\п: *”Цветы в зеркале” — роман фэнтези и эрудиции Ли Ружэня; “Романтика западной комнаты” — роман Ван Шифу;

**пипа — щипковый струнный инструмент с резной накладкой;

***“как небесный скакун, парящий в небе” — мощный и непринужденный стиль письма;

****китайский роман — длинный  роман в главах, каждая глава которого начиналась кратким двустишьем].

Конечно, они ограничивали шансы на злословие, в основном, исходившее от ученых и интеллектуалов, чей живот заполнен чернилами. Это были явные шовинисты, обвиняющие Ли Цунцина в том, что он наживался за чужой счет. Они осуждали его за использование своего мужского тела, чтобы ввести в заблуждение императора, порицали за оскорбление общественной морали, жестко критиковали за нарушение небесных начал — великое преступление и крайнее зло — он виновен в самом отвратительном и непростительном! Конечно, непростительном!! И так далее, и тому подобное... Подождите - подождите - подождите, это был такой гнев, будто Ли Цунцин убил всю их семью и похитил их жен. Разве он просто не встречался с императором?

Короче говоря, слух бесконечно разрастался, весь город бурлил, затем он постепенно начал распространяться дальше, за пределы города.

Император не смог сдержать смеха и даже добавил:

— На самом деле, на этот раз Ли Цунцин уехал из столицы, потому что я отправил его на гору Куньлунь — гору бессмертных — искать эликсир жизни в надежде, что мы сможем быть вместе на протяжении поколений.

Сун Сюань, напротив, смеялся не так сильно, как он:

— Ты не боишься, что он не выдержит, когда обо всем услышит?

— Он никогда бы не обиделся из-за такого рода невыносимых вещей, он только беспокоился, что все будет хлопотно.

— Ты действительно веришь в него?

— Он не женщина и не позволит себе плакать и рыдать над этой коварной интригой, — сказал император.

Сун Сюань понимал, что у его третьего брата существовал хорошо продуманный план относительно любого дела, и решил больше не комментировать этот вопрос.

Внезапно в комнату поспешно вошел слуга и доложил:

— Докладываю Вашему Величеству: Ее Величество мать-императрица вернулась во дворец.

Император немедленно встал и вместе с Сун Сюанем вышел из императорского кабинета поприветствовать мать-императрицу. Как раз в то время, когда они вышли, женщина возрастом около сорока лет, с изящными чертами лица и фигурой, сохранившей осанку, в аккуратных и изысканных шелках, шагнула им навстречу.

— Ваш сын почтительно приветствует нашу мать, — два человека вышли вперед, просто преклонив колени в знак великой вежливости.

— Сыновья мои, быстро поднимайтесь, — мать-императрица помогла им встать. Хотя у нее не было короны феникса, а также вышитой накидки с кисточками, но она все еще демонстрировала чрезвычайную элегантность и совершенную уравновешенность.

— Мама, почему отец не вернулся во дворец с тобой? — спросил Сун Сюань.

— Он сделал крюк, чтобы встретиться кое с кем.

Два брата тайно переглянулись друг с другом, они хорошо знали, с кем тот собирается встретиться.

— Давай-давай-давай, мы втроем, мать и сыновья, давно не виделись, пусть мама хорошенько вас осмотрит, — мать-императрица потащила их в императорский кабинет, отпустив слуг, расспросила о состоянии здоровья, не упоминая о слухах в течение очень долгого времени.

Они болтали до обеда. Трое, мать и сыновья, пообедали вместе. Мать-императрица по очереди клала кушанья в их миски, проявляя избыток материнской любви, излучая тепло и уют, как в быту у простолюдинов, в отличие от обычного торжественного и строгого церемониала императорской семьи. Пока неожиданное осуждающее сравнение не возникло откуда-то:

— Ю’эр, помощник министра обрядов так же восхитителен, как эта приготовленная красная свинина?

Сун Сюань, находившийся в процессе пережевывания красной свинины, почти выплюнул ее, стуча по груди от удушья и кашляя без остановки.

Сун Ю не стал ничего категорически отрицать, используя все те же привычные спокойные интонации, ответил:

— Гораздо легче, однако мне это по вкусу.

— Как давно ты ешь?

— Ответ матушке: шесть лет.

Мать-императрица внимательно посмотрела на своего сына императора:

— Ты серьезно к этому относишься?

— Да.

— Раз так, почему не дать ему официальный статус? Как ты мог поступить с ним так несправедливо? — мать-императрица сдержала добрую улыбку, сменив ее на осуждающее выражение. — Не потому, что слухи широко и необузданно распространились снаружи, на самом деле, сколько ты планируешь пересекать море с помощью трюка?*

[П/п: *“пересечь море с помощью трюка” — практика обмана, сокрытия правды].

— Матушка, не третий брат не желает даровать статус, — страстно вмешался Сун Сюань, пытаясь замолвить за старшего брата словечко.

— Правильнее сказать: это потому, что он не согласен, чтобы знали другие, — внезапно хлопнув по столу, любящая и заботливая мать превратилась в строгую и грозную. — Скажи, это потому, что ты потерял голову от похоти и силой взял простого мужчину?

Братья поставили миски и палочки для еды и послушно выслушали брань. Два человека, обладающие наибольшей властью и влиянием в Да Шао, не боялись неба и земли, а только боялись своей матери-императрицы.

— Я бы не осмелился, — Сун Ю был все так же невозмутим, как и раньше.

— Не посмел бы обмануть вышестоящего и ввести в заблуждение подчиненного? Или не посмел бы взять силой обычного мужчину?

— Мама, третий брат его не заставлял…

— Да закрой ты рот, наконец! Ты на самом деле тоже осмелился действовать как сообщник тигра*, помогая тирану-правителю в его притеснениях**. Этот помощник министра обрядов — второй брат твоей жены! — она быстро перевела взгляд на Сун Сюаня и тут же отругала его.

[П/п: *"действовать как сообщник тигра" – помогать злодею творить зло;

**"помогать тирану-правителю в его притеснениях" — встать на сторону злодея].

Сун Сюань замолчал во избежание неприятностей из-за своих действий. У него даже не хватало смелости поднять голову.

Выражение лица Сун Ю не изменилось, он сказал откровенно, искренне признавшись матери:

— Мама, мы с ним гармонично любим друг друга.

— Не говоря уже о том, что неподобающие отношения между двумя мужчинами могут вызвать самый позорный скандал, безнравственность правителя и его министра — это уже величайшее безобразие! — выговор от матери-императрицы был абсолютно строг, когда она сердито указывала на его вину. — Ты, ты, ты... Ты собираешься разозлить меня до смерти, не так ли?

— Мама, пожалуйста, успокойся. Я понимаю, что к мужчинам, любящим друг друга, мир не будет терпим, однако мы уже глубоко полюбили друг друга, едины телом и душой. Жаль, что ты не можешь понять, — искренне, в спокойной манере сказал Сун Ю.

Мать-императрица долго смотрела на него с напряженным лицом, а потом вдруг захихикала "пф-ф", прежде чем разразиться смехом. За долю секунды выражение ее лица изменилось.

— Любите друг друга глубоко, едины телом и душой — у тебя даже есть наглость сказать вслух подобные слащавые банальные вещи. Даже лицо твоей матери краснеет вместо тебя. Действительно, ты заслуживаешь звания моего сына.

Братья вздохнули с облегчением. Их мать-императрица имела озорной характер. Так получилось, что она предпочитала подшучивать над другими, меняя выражение лица так же легко, как листает книгу. Со всеми тринадцатью императорских братьев и сестер, независимо от того, родила она их или нет, она играла с самого детства, пока те не выросли. На самом деле, к ней относились с уважением, любили и боялись.

— Мама, третий брат и он действительно любят друг друга, даже я завидую им, когда вижу их такими, — поспешно заговорил Сун Сюань, чтобы поддержать брата.

— Да что ты знаешь! Иди домой и обними свою жену, — мать-императрица дала ему жареные каштаны.

— О, это правильно! Мама, жена твоего сына зачала второго ребенка!

— Так почему ты все еще суешь свой нос здесь? Иди домой и жди жену!

— Да! Я немедленно пойду! — последовала приказу Сун Сюань, плавно совершив побег с места преступления.

Мать-императрица переключила свое внимание обратно, затем вздохнула:

— Ай, почему я раньше не знала, что тебе нравятся мужчины? Ты действительно отлично это скрывал. Даже вся семья была обманута.

— Раньше мне никогда не нравились мужчины, пока не встретил его.

— Тебе все еще нужен новый павильон в южной части гарема?

— Нет необходимости. Я просто хочу только его, — сказал Сун Ю. — Мама, мы с ним искренне хотим быть вместе навсегда. Это совершенно не сиюминутное сентиментальное чувство.

Мать-императрица могла видеть серьезность в глазах своего сына, который был тверд в своем мнении, она спросила еще раз:

— Это по этой причине ты до сих пор не имеешь на троне императрицу?

— Да, — Сун Ю говорил откровенно и искренне, ничего не скрывая. — Если бы он был женщиной, я бы непременно назначил его своей императрицей.

— Просто скажи, что не можешь сделать его своей императрицей, но ты все еще можешь присвоить ему титул шанцзюнь, не так ли?

— Я не хочу заставлять его становиться шанцзюнем.

Мать-императрица кивнула головой, торжественно произнеся:

— То ли взять обычного мужчину силой, то ли гармонично любить друг к друга — как вам будет угодно. Ю’эр, император не имеет права иметь личные дела. Каждое твое действие несет на себе вес нации. Бесчисленное множество людей смотрит на тебя снизу вверх. Ты несешь ответственность не только за помощника министра Министерства обрядов, но и за людей во всем мире.

— Понимаю.

— Как ты с этим справишься?

— Я буду ждать его возвращения.

— Когда он вернется?

— Ответ матери: я не знаю.

— Вы играете в игру “отпустить и поймать”? — сдвинула свои красивые брови мать-императрица.

— Это не так.

— Ты еще молод, но опытен и расчетлив. С пяти лет, по сравнению с твоим отцом, ты больше походил на императора, чем он. Независимо от того, что ты делаешь, тебе не нужно, чтобы люди вмешивались или беспокоились о тебе. У тебя есть свои причины. Выражаясь хорошими словами — это значит глубоко думать и тщательно планировать. Выражаясь грубо — это интриганство и скрытность. Матери будет все равно, в какую игру вы играете, просто не допускай, чтобы это привело к трагическому концу, — неустанно увещевала мать-императрица. — Помни, ты — Сын Небес, император, а не горный разбойник.

— Мама, между нами никогда не будет никакой трагедии.

Сун Юй смотрел во внешнее окно, смотрел на далекие места, его глаза проникали сквозь тысячи гор и десять тысяч потоков, он глядел на невидимую фигуру своего возлюбленного, глубоко укоренившуюся в его сердце. Он не допустит, чтобы с ними приключилась трагедия. Они будут жить поколениями, будут вместе навечно.

На следующий день слух дошел до того, что "Император признал свои отношения с помощником министра обрядов". Столица взорвалась, как котел.

Благодаря прогрессу мужчины и женщины, зрелые и молодые люди держали в руках художественную книгу. Малоизвестные книги, особенно намекающие на императора и помощника министра обрядов, издавались и множились, как пчелиный рой. За короткое время в Лояне даже бумага вздорожала*.

[П/п: *“в Лояне даже бумага вздорожала” — сенсационная популярность новой книги. Эту идиому используют как восхищенный комплимент автору, в значении “Ваше произведение великолепно, ваша книга идёт нарасхват”].

Контроль династии Да Шао по отношению к  издаваемой литературной деятельности не был суровым: никто не сажал в тюрьму и не казнил автора за написание чего-то, что считалось оскорблением императорского двора, более того, никогда не сжигались книги, и ученых не закапывали живьем. До тех пор, пока не начиналось волнение в народе или слишком уж напрямую не упоминались имена — если это не влияло на события в целом, то до некоторой степени на это закрывали глаза.

Газетный и книжный магазин Ли Цуниня, конечно же, воспользовался шансом, не пренебрегая даже ударом. Он мог бы рассказать историю, будто перечислял сокровища своей семьи.* Эти книги-бестселлеры назывались “Судьба Богини Цветов”, “Романтика пиона”, “Ваше Величество, нет”, а на вершине бестселлеров был “Ветер, цветок, снег и луна** между Его Величеством и мной”. И название, и содержание книг — чем откровеннее, с эротическими деталями, тем объем продаж становился обжигающе горячим. Кроме того, все эти книги были написаны автором, которого он поддерживал. Все вы, кто не достиг восемнадцати лет, пожалуйста, не читайте эти книги.

[П\п: *"перечислять свои семейные сокровища" — быть чрезмерно знакомым с этим вопросом.

**"Ветер, цветок, снег и луна" — буквально переводятся как “любовные дела”].

---------

Давайте перенесемся на шесть лет назад, на первое утреннее заседание после фестиваля фонарей. В начало главы "Ветер, цветок, снег и луна между Его Величеством и мной”.

Говорят, что после того, как он распустил заседание, Его Величество конфиденциально призвал Ли Цунцина. Тот напряг нервы, напряг ягодицы, в боевой готовности последовал за Вэй Сяомяо в императорский кабинет, чтобы получить аудиенцию у императора.

— Докладываю Вашему Величеству: пришел господин Ли, — Вэй Сяомяо привел Ли Цунцина в импраторский кабинет. Отступив к императору, ожидая его, лично приготовил чернила и кисть для письма императору.

— Смиренный подданный почтительно приветствует Ваше Величество, — Ли Цунцин замер далеко-далеко. Это был первый раз, когда он был призван в императорский кабинет в одиночку.

— Подойди ближе, — глаза монарха не отрывались от документов.

По его приказу Ли Цунцин сделал шаг вперед, очень крохотный шаг.

— Двигайся ближе.

Был сделан еще один шаг вперед, такой же незначительный.

— Подойди ко мне, подними голову.

Ли Цунцин мысленно вздохнул, поднял пару тяжелых ног, чтобы встать перед императорским креслом, задрал голову, но его ресницы все еще были низко опущены, он не смел смотреть прямо на императора.

Теперь император посмотрел на него, на выражение его лица, на котором отражалось ожидание получить наказание, отчего у него появилась легкая спокойная улыбка. С непринужденной и неторопливой манерой, словно вел праздную беседу, он сказал:

— Не знаю почему, в прошлом я не ощущал, что ты выглядишь привлекательно, но отчего, чем больше я смотрю на тебя, тем больше я чувствую, что ты привлекателен? Сяомяо, скажи, как ты думаешь, что все это значит?

— Ответ Вашему Величеству. Есть народная поговорка: в глазах влюбленного возникает Си Ши* — даже если применять ее к господину Ли не совсем верно, но мысль не так уж далека, — с уважением ответил Вэй Сяомяо.

[П\п: *"в глазах влюбленного возникает Си Ши" — красота в глазах смотрящего.

Си Ши — знаменитая китайская красавица, первая из четырех легендарных красавиц, подаренных королем Гоу Цзянь из Юэ в качестве наложницы королю У в рамках успешного плана по уничтожению У].

— Ваше Величество, если Вы хотите найти кого-то, кто будет развлекать и доставлять Вам удовольствие, Вы должны найти такого красивого человека, как ученый Лу, который обладает непревзойденной красотой, чтобы по-настоящему взволновать Вас.

— Министр Лу уже стал Си Ши в глазах многих людей. Я не собираюсь драться из-за него с остальными.

— Если Ваше Величество скажет хоть слово, кто посмеет соперничать за него с Вами?

— Тогда это будет неинтересно.

— Нет никого, кто мог бы соперничать с Вами из-за меня, разве это не так же неинтересно?

— Со мной некому конкурировать, я смогу уберечься от беспокойств.

Так что Ли Цунцин был единственным, кого он хотел.

Ли Цунцин был задержан до тех пор, пока больше не мог возражать, в своем сердце он кричал в небеса. Он думал про себя: хорош ли он собой или нет, есть у него талант или нет — единственное объяснение было в том, что лучшая добродетель всей его личности была скучной и бесцветной до предела. Он действительно не мог понять, что император увидел в нем? Он честно очень хотел посоветовать ему позвать императорского лекаря, проверить, не случилось ли что-то с его глазами.

— Я хотел дать тебе хороший официальный пост, ты действительно испугался, — сказал император.

— Смиренный подданный не имеет ни способностей, ни добродетели и не может взять на себя столь тяжелую ответственность.

— Никто не ожидает, что ты возьмешь на себя большую ответственность, — глаза императора вспыхивали от волнения, — кроме твоего почтенного старшего брата, желающего продать мне твои ягодицы.

Зачем ему снова говорить об этом? Ли Цунцин чуть не упал. Громкий внутренний плач: старший брат действительно навредил ему и подтолкнул его ягодицы к тому, чтобы они оказались разорванными!

— Ли Цунцин, ты согласен стать моим Си Ши? — спросил император нежным голосом.

Сердце Ли Цунцина билось в бешеном темпе. Он хотел сказать прямо, что не согласен, но также считал, что это будет бесполезно, так что в конечном итоге не сказал ни слова. У него не было такой сильной решимости скорее умереть, чем покориться, более того, только по отношению к императору у него была какая-то необычная слабость, которая делала его беспомощным и неспособным сопротивляться.

— Подойди ко мне.

Вэй Сяомяо положил чернильную палочку и отступил в сторону. Ли Цунцин колебался некоторое время, а затем обошел императорское кресло и встал рядом с императором.

Император усадил его к себе на колени, погладил большим пальцем свежие и гладкие губы.

— Ты первый человек, который меня взволновал и увлек. Я уже сказал, что не буду принуждать тебя, но и не отпущу.

Почти неприличные интимные прикосновения заставили Ли Цунцина слегка вздрогнуть, он жестко выдавил свой голос:

— Ваше Величество действительно хочет мои... кхм... мои ягодицы?

— В настоящее время похоже, что так.

В настоящем, а как насчет будущего? Ли Цунцин беспомощно улыбнулся с иронией:

— Прошу прощения за дерзость скромного подданного сказать прямо: эти слова Вашего Величества поистине жестоки.

— Ты думаешь, я рассматриваю тебя только как свою игрушку?

— Пока их любят, то держат на ладони и считают сокровищем. После того, как их больше не любят, их выбрасывают, как пару изношенных ботинок. Разве это не то, что называют игрушкой, — Ли Цунцин бросил свои слова, тон был близок к вопросительному.

— У тебя внешний вид слабака, но внутри, на самом деле, скрывается противоположное — мужество. Тем не менее, эта твоя сторона может быть тем, что заставляет меня восхищаться тобой, — император обхватил ладонями его лицо и пристально посмотрел в глаза. — В твоих глазах нет ни монарха, ни подданного, ни страсти, ни мольбы. Я хочу знать, ты, кто не принимает все близко к сердцу, как бы ты выглядел, если бы заботился о чём-то? Ли Цунцин, ты когда-нибудь на самом деле к чему-либо привязывался?

Ли Цунцин растерялся. Если заглянуть в прошлое, с тех пор, как он родился и до сегодняшнего дня, он никогда не проявлял никакой абсурдной настойчивости. По отношению к кому бы то ни было и к чему бы то ни было он предпочитал обходиться, чем мог, в какой-то мере, удовлетворяясь тем, к чему мог пройти: пил воду, если была вода, ел кашу, если была каша. Без принципа — вот его принцип. Он вел самый расслабленный образ жизни, но такой способ существования делал его жизнь пустой и бессмысленной.

Слова императора заставили его оглянуться назад и задуматься о своей жизни. Даже при том, что бестолковый и невежественный способ существования был наиболее подходящим для его небрежного неактивного нрава, но это была, честно говоря, чрезвычайно скучная жизнь, не отличающая от прозябания совершенно бесполезного человека. Проще говоря, только пить и есть до самой смерти.

Он должен измениться, не так ли?

Император не проявил нетерпения и просто поддерживал его, чтобы убедиться, что он не упадет, но и не оставил ему слишком много времени для колебаний и поиска выхода. Шепча ему на ухо нежным голосом, приказал:

— Сегодня вечером отправляйся в Летний дворец и жди там.

Глубокий и низкий голос был полон соблазна. Когда блистательно красивый и завораживающий Его Величество император хотел соблазнить кого-то, кто мог бы противостоять ему и остановить его?

Ли Цунцин вздрогнул, его уху стало очень горячо.

— Ваше Величество сказали, что не заставите меня.

— Если ты скажешь, что не согласен, я определенно не стану тебя принуждать.

Чепуха! Кто посмеет сказать, что не согласен перед тобой, Сыном Небес! Ли Цунцин закатил бы глаза, чтобы тот увидел. Однако не осмелился.

Император отпустил его:

— Сначала вернись в Министерство обрядов.

— Смиренный подданный уходит.

— Не забудь вымыть ягодицы, — холодно напомнил он.

Ли Цунцин, пройдя пару шагов, яростно споткнулся, едва избежав падения. Совершенно возненавидев упоминание об этой части тела, в долю секунды он пришел в ярость и, фактически забыв об уважении подданного к монарху, окинул того свирепым взглядом. Подняв голову и выпрямив грудь, он затопал прочь большими и тяжелыми шагами.

Глядя на него, император уже не мог сдерживать свой ясный и громкий смех.

— Сяомяо, этот Ли Цунцин очень интересный человек, не так ли?

— Ваше Величество сказали верно, этот смиренный слуга давно не видел, чтобы Ваше Величество так радовались.

— Разве я обычно несчастлив?

— Вовсе нет, только не так непринужденно и спокойно, как с господином Ли, — искренне сказал Вэй Сяомяо. — Я желаю Вашему Величеству счастья на всю жизнь.

Император слегка рассмеялся, ничего не ответив.

Только что вышедший из императорского кабинета Ли Цунцин действительно хотел все бросить и скрыться. Но в конце концов, он все же послушно вернулся в Министерство обрядов. Суетливый, не способный ни сидеть, ни стоять спокойно от волнения, он перебирал и перелистывал документы, даже не задерживаясь ни на одном из них на долгое время.

Сотрудники Министерства обрядов никогда не видели его таким взволнованным и беспокойным, как сегодня. Странно, но он не дремал, как обычно. Обеспокоенные коллеги один за другим приходили спросить, что с ним не так.

Он с трудом рассмеялся и сказал, что у него нет никаких проблем. С тревогой он подумал, что если сейчас выразит императору свое несогласие, то правящий на основании добродетели монарх — вовсе не глупый и потакающим своим желаниям — никогда не казнит его только потому, что он откажет ему — в худшем случае, он потеряет работу. Но почему эти слова "не согласен" каким-то образом застряли у него в горле, и он не может сказать их прямо? Может быть, на самом деле, он тоже этого ожидает?

Ожидает?! Пф-ф-ф... он выплюнул глоток чая. Какой нормальный мужчина ожидал бы, что его собственные ягодицы будут расколоты на части! Ли Цунцин впал в уныние и дернул себя за волосы.

Его коллеги-чиновники подпрыгнули, пораженные его неизъяснимым, внезапным, странным движением. Сегодня с ним действительно было что-то не так.

— Господин Ли, вы плохо себя чувствуете сегодня? Хотите отпроситься уйти домой пораньше и отдохнуть?

Ему действительно хотелось тайно сбежать домой, но он мог спрятаться только на некоторое время и не мог убежать навсегда. Более того, пренебрежение распоряжением было большим преступлением. Ай-ай, принуждаемый сильной личностью человек, стоящий на краю пропасти, разве осмелится не уступить.

— Не нужно. Я выйду прогуляться, — чувствуя себя отнюдь не умиротворенным, Ли Цунцин выскользнул наружу. Он расхаживал в цветочном саду возле Министерства. Он вспоминал взаимоотношения с императором с того момента, как вошел во двор в качестве чиновника два года назад — все началось только с Весеннего торжественного банкета. В те несколько встреч во время осенней охоты, почему он не понял, что глаза императора, каждый раз, когда он смотрел на него, становились все более и более глубокими, все более и более наполненными желанием съесть его.

Невольно он вспомнил вкусное жареное мясо, дарованное императором: итак, император хотел откормить его, чтобы он стал пожирнее, а после того, как он станет более нежным, с жирком, он выберет прекрасное время, счастливый день, чтобы убить и съесть его... Что же мне делать? Что же мне делать? Он не хотел, чтобы его ягодицы взломали, но также не смел бунтовать…

— Ах-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х так раздражае-е-е-е-е-е-е-ет! У меня до смерти болит голова, я больше не хочу думать! — Ли Цунцин в смятении схватился за голову и топнул ногой, громко вскрикнув.

— Господин Ли, что с вами случилось? — чиновник Министерства доходов по соседству, Гэн Байцзо, случайно вышел и увидел, что Ли Цунцин был один и выглядел так, словно сошел с ума.

— Господин Гэн... что вы обо мне думаете? — не мог не спросить он.

— О чем вы?

— Если мужчине нравятся мужчины, вам бы я понравился?

Гэн Байцзо отпрыгнул и отступил на три шага назад, его лицо потемнело.

— Господин Ли, вы, вы, вы... я, я, я... Моя вина, мне нечего сказать!

Ли Цунцин был ошарашен, затем деловито сказал:

— Вы неправильно поняли, я не имею в виду…

— Извините, мне еще нужно кое-что сделать, до свидания, — Гэн Байцзо убежал так, будто умел летать.

Пришла очередь Ли Цунцина оказаться с потемневшим лицом. Ай-я-а неправильно понят... Вздох, забудь об этом. Будь то удача или несчастье — катастрофы не избежать. Как бы то ни было, от беды трудно спастись, как бы я ни переживал — это всё равно бесполезно. Лучше немного поспать, иначе устанешь до смерти.

Ли Цунцин, которому было лень волноваться, возвратился в Министерство обрядов. Наконец он вернулся к своему обычному сну и все свои обиды передал Чжоугуну. Он задремал не очень мирным послеобеденным сном до самого вечера. Когда Вэй Сяомяо снова пришел лично позвать его, он действительно хотел просто симулировать смерть, чтобы положить конец всем тревогам, после того, как главная неприятность закончится.

— Господин Ли, простите меня за болтовню. Его Величество дал вам день, чтобы все обдумать: если вы не согласны уступить, то в этот раз вы не должны идти со мной, — сказал ему Вэй Сяомяо.

— Я...

“...Не согласен” — эти слова вновь захлебнулись. Странно, в чем на самом деле его противоречие?

В конце концов, он непроизвольно пошел с Вэй Сяомяо. Они прошли через императорский цветочный сад к расположенному не так далеко от императорского кабинета Летнему дворцу. Летний дворец был построен в середине пруда Яо Гуан, это было элегантное и изысканное двухэтажное здание в тихом отдаленном месте. Когда император уставал после управления государственными делами, он просто приходил сюда отдохнуть, иногда проводил здесь ночь.

Когда они шли по зигзагообразному мосту, соединяющему с Летним дворцом, ноги Ли Цунцина с каждым шагом становились все медленнее и медленнее, он полз так же медленно, как черепаха. Вэй Сяомяо не торопил его, терпеливо шел вместе с ним.

Наконец, войдя в Летний дворец, они поднялись на второй этаж, где обычно отдыхал император.

Император не ждал его там, он, должно быть, был все еще занят государственными делами. Чтобы быть хорошим правителем, требовалось быть добродетельно правящим монархом, а не человеком, который из-за личных отношений отбросил бы дела нации. Эта маленькая мысль позволила Ли Цунцину немного оживиться: по крайней мере, его не обвинят в обмане и принуждении правителя пренебречь делами государства.

Но император послал никогда не покидающего его Вэй Сяомяо для заботы о нем — из этого можно было ясно увидеть степень его серьезности. Несмотря на то, что Вэй Сяомяо был евнухом, он был самым доверенным слугой императора, а также главным управляющим Внутреннего дворца. Строго говоря, его положение выше, чем у Ли Цунцина. Но он лично обслуживал его, как подчиненный, совершенно не проявляя ни малейшего раздражения, когда прислуживал ему. Кротко и смиренно ожидал, пока тот поужинает, искупал его и переодел — шаг за шагом, каждая деталь тщательно выполнялась с предельной точностью — отчего Ли Цунцин почувствовал себя купающимся в приятном весеннем ветерке. В конце концов, Ли Цунцин понемногу расслабился и непринужденно поболтал с ним.

Во время ужина Вэй Сяомяо специально дал ему успокаивающий суп, чтобы ослабить напряженность его тела и нервное состояние. Он также сопровождал его в разговоре, пока не увидел, что Ли Цунцин выказывает сонливость.

— Господин Ли, вы можете прилечь и немного отдохнуть.

— Его Величество еще не прибыл, как я смею спать? — голос был мягким и слабым от сильной навалившейся сонливости, его тело и сердце расслабились, он не осознавал, что больше не беспокоится о прибытии императора.

— Его Величество не обвинит и не накажет вас за это, — Вэй Сяомяо помог ему откинуться на просторную и удобную драконью кровать.

Любящий поспать Ли Цунцин, как только голова соприкоснулась с подушкой, полностью забыл о том, что его ягодицы вот-вот лишатся девственности. Неторопливо сладко зевнув, он с легкостью предался своему короткому сну.

Уложив его должным образом, Вэй Сяомяо отправился в императорский кабинет для отчета. Император закончил все сегодняшние правительственные дела пораньше. Вызвав императорского лекаря, он хотел, чтобы тот ясно объяснил, на что следует обратить внимание во время гомосексуальных радостных моментов. Более или менее он слышал об однополых связях, также видел кое-что в книге. Но он никогда не испытывал этого лично. Он не хотел, чтобы Ли Цунцин боялся и страдал, принимая его.

Вопросы, задаваемые императором, были причудливыми и наталкивали на определенные мысли, но лицо его было точно такое же торжественное и спокойное, как обычно: на нем не было и следа застенчивости, вульгарности и извращенности. Императорский лекарь не мог заподозрить его, также как не осмеливался относиться к нему неуважительно: аккуратно и основательно — начиная со строения мужского тела, с того, как подготовиться заранее и как убирать потом — он объяснил всё подробно. Он попросил своего слугу отправиться в Имперский врачебный квартал, чтобы тот принес смазочное масло и крем, предоставив их императору. Он также добавил, что когда тела соединяются вместе, поза такая же, как с женщиной, только тело мужчины не мягкое, в отличие от женского: если чрезмерно согнуть и растянуть, то это, вероятно, вызовет растяжение мышц — и так далее и тому подобное о проблемах тела, о которых необходимо знать.

Вэй Сяомяо подождал, когда императорский лекарь уйдет, после чего подошел к императору, тихим голосом сказал ему, что он помог господину Ли заснуть первым.

Кивнув головой, император взял две маленькие фарфоровые бутылочки — подарок от императорского лекаря — и отправился в Летний дворец.

Ли Цунцин все еще лежал там, такой спокойный, безмятежный и тихий. Император не смог нарушить его сон, он сел рядом с кроватью и молча глядел на это обычное, но с губами цвета весеннего цветка, лицо.

Император был терпелив весь день, с трудом сдерживаясь от желания пойти в Министерство обрядов и казнить Ли Цунцина. Он позволил своему сердцу хорошо подготовиться. Он также вызвал императорского лекаря, чтобы тот объяснил, что происходит во время гомосексуального полового акта. Такого рода вдумчивое внимание никогда прежде не уделялось ни одной из его наложниц, но теперь, когда он отдавал его мужчине, даже он сам не мог не чувствовать, что это довольно неожиданно, его сердце стало таким мягким.

Наклонившись, он нежно поцеловал его в губы и пробормотал шутливо на ухо:

— Ли Цунцин, я дам тебе еще одну возможность. Если ты сегодня не встанешь, я пока отпущу твои прелестные маленькие ягодицы.

Неизвестно, был ли Ли Цунцин счастливчиком или нет, но его сон оказался не слишком крепким. От поцелуя императора он наполовину пробудился, оказавшись в состояние полуяви-полусна. В тумане он услышал, что кто-то говорит ему на ухо, но не мог ясно разобрать слова, немного погодя он проснулся, приоткрытые глаза образовали щели. Растерянно глядя на приблизившееся до крайности красивое лицо, он забормотал, словно во сне:

— О... Ваше Величество, ты пришел.

Как мог человек, уснувший так крепко, что запутался и потерялся, вспомнить вежливость правителя и подданного. Без тени тревоги и страха он был совершенно наивным и милым. Свет озарил блестевшие глаза императора, яростно сгорая от желания, он сказал:

— Похоже, тебе суждено быть моим.

Его губы коснулись Ли Цунцина, горячие, они безумно кусали, посасывали, захватив находящегося в полусознательном состоянии Ли Цунцина в глубокий поцелуй.

Ли Цунцин мгновенно оцепенел, не отталкивая и не сопротивляясь. Его тело все еще было слабо, как во сне. Но его сердцебиение, так же как и дыхание, казалось, остановилось из-за волнения, тело дрожало и нагревалось.

Император снял свободный и тонкий ночной халат, обнажив свои обычно никогда не встречавшиеся с солнцем светлую, чистую кожу и мускулы. Его губы и язык, дотошные, как брызги дождя, извивались вниз по видимому контуру тела, он использовал нежный, но мощный способ зажечь искру.

Губы и язык направились к нижней части живота. Вдруг, перевернув его на живот, он стал тщательно впиваться и кусать верхнюю часть круглой, светлой и нежной ягодицы.

Ли Цунцин был потрясен до такой степени, что полностью проснулся. Его талия подрагивала сотрясалась, его голова, напротив, становилась более пустой, неспособной думать, неспособной остановить дрожь с головы до ног и перенести сокрушительное желание, распространяющееся по телу. Волна за волной электрические разряды бушевали во всех направлениях.

Император раздвинул узкую щель, чтобы открыть скрытую долину между ними. Цвет и блеск были розоватыми, форма — цветочный пестик.

— Кто бы мог подумать, что эта часть тебя такая прелестная?

Прелестная? Как ягодицы могут быть симпатичными?! Ли Цунцин инстинктивно там сжался, но был снова решительно раскрыт, выставлен на обозрение разгоряченному до красна пылающему взгляду.

— Не смотри... — Ли Цунцин зарылся головой в подушку, ему было ужасно стыдно. Его тело нагревалось и накалялось все сильнее, словно он тщательно поджаривался под взглядом императора.

Император не просто смотрел — он протянул пальцы, чтобы возбудить и потрогать, погладить, потереть и размять.

От ощущения, что палец пробрался внутрь, дрожь в талии Ли Цунцина стала еще сильнее.

Зная, что он боится боли, император подавил кричащее желание внутри своего тела. Нежно и любовно лаская, он использовал большое количество смазочного крема, чтобы раскрыть его, но боль самого первого раза, полного вожделения, конечно, была неизбежна. Когда в Ли Цунцина проникли, он издал болезненный крик.

Откровенно говоря, его тело не пострадало от невыносимой боли: успокаивающий суп, достаточное количество смазки, а также любовные ласки сделали его расслабленным и вялым. Однако ощущение огромного незваного гостя, пронзившего его, вызвало смертельный страх. Он был так потрясен, что его душа словно вылетела из тела.

Он любил читать случайные пошлые и разнообразные книги. Книги, описывающие непристойную любовь между мужчинами, естественно, не прошли мимо его рук. Он прочитал немало таких, что назывались “Неофициальная история гомосексуализма”, “Мужская шапочка и женская шпилька”, “Запретный аромат весны” и так далее. Когда он читал, ему казалось, что это так забавно. Но когда подобное случилось на самом деле с его собственным телом — это оказалось совсем не восхитительно.

Император двигался очень неспешно, терпеливо позволяя ему привыкнуть к себе.

Намеренно медленный темп был так же хорош, как и в равной степени мучителен: с каждым толчком Ли Цунцин чувствовал, что будто обжигающе горячее железо медленно вонзается в него. Когда его не спеша извлекали, он мог ясно чувствовать, что часть его тела от трения постепенно, дюйм за дюймом, открывается...

Закусив губу, он крепко схватил императора за руку. Обычно всегда наполовину открытые, наполовину закрытые глаза широко распахнулись. Пелена и дымка клубились и проплывали мимо, казалось, они вот-вот прорвутся сквозь плотину и забурлят. Он никогда не выпускал таких больших веществ, еще более невозможно запихнуть такую большую штуку… я умру! Я точно умру-у-у-у-у-у!

Император, увидев, как Ли Цунцин испугался, и его лицо стало бледным, не мог не пожалеть его, он беспрестанно целовал, утешая, и тихо прошептал на ухо:

— "Лениво завернутый в тонкую одежду для сна в холодную ночь, подушка весенних цветов благоухает каждую ночь”.

Ли Цунцин некое время находился в оцепенении: как знакомо, казалось, он слышал это где-то.

— Конечно, все забыто, — император нисколько не удивился этому. Когда Ли Цунцин продекламировал эти два стиха, он был в высшей степени пьян — скорее всего, он забыл, как только протрезвел. Он намекнул: — В прошлом году на Весеннем церемониальном банкете это произнесли уста пьяницы.

— Ты это видел? — уши Ли Цунцина стали горячими от стыда.

— И запомнил, — император поцеловал его глаза, приказав ласковым голосом: — Закрой глаза, не бойся, в глубине души ты знаешь: я никогда не причиню тебе вреда.

Ли Цунцин моргнул, послушно закрыл глаза и медленно расслабил свое напряженное тело. Сильно вздрогнув, он вместил горячее и твердое, как железо, то, что вошло внутрь него.

Регулярные движения чувственной страсти постепенно от медленных стали стремительными, от легких — тяжелыми. Ли Цунцин чувствовал себя подобным листу, упавшему в реку: вначале он медленно дрейфовал вместе с потоком, затем плавно влетел в более жесткое и быстрое течение и, наконец, утонул в интенсивном валу океанских волн. Он тонул в волнах, и его выбрасывало на поверхность, тонул, и его снова выбрасывало…

Всякий раз, когда он тонул, и его выбрасывало, когда он находился в эпицентре боли, нарастала нить незнакомого удовольствия. Нарастая сильнее и сильнее. Чье дыхание стало более интенсивным? Кроме того, чьи стоны вырываются наружу?

— М-м-м... Ах-х-х-х…

Когда определенная точка была задета, когда накопившееся удовольствие заглушило боль, наслаждение внезапно стало более острым, опустошив его еще более чувствительное восприятие: он хотел этого, но также и не хотел, он хотел, чтобы это закончилось, но также не хотел, чтобы это заканчивалось.

— Ах-х-х... Нет... Не хочу... Ах-х-х…

— Да, ты этого хочешь.

Быстрее и сильнее, глубже и тяжелее — что окончательно привело к истерическому расстройству, безрассудно брызнувшему наружу.

— Ах-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х…

В ту долю секунды, когда он был на пике наслаждения, казалось, он мог видеть, как вчерашнее небо расцветает фейерверками: этот великолепный и яркий свет ослепительно закружился перед глазами, опустошая все его мысли.

— Ах-х!

Перекатываясь в нахлынувших волнах, содрогаясь при каждом толчке от наивысшего удовольствия, два намокших, влажных тела судорожно вздрагивали, переплетаясь вместе и став единым целым — в данный момент было неясно, где чья кровь, чья плоть.

Ху-ху-ху... тяжелое дыхание постепенно успокаивалось, переплетенные тела не хотели расслабляться и отпускать друг друга, неразлучные в липком объятии. У него была иллюзия, что его все еще толкает и сжимает вчерашняя толпа, он схватил его, он облокотился на него... Он искал его на большом расстоянии, когда он вдруг обернулся, этот человек уже был там, под тусклым светом фонарей…

Спустя долгое время император тихо спросил его:

— Ты девственник?

— Нет. В день моего пятнадцатилетия семья привела меня в бордель, чтобы отпраздновать мое совершеннолетие, — честно ответил ему Ли Цунцин с тяжелым гнусавым звуком, ошеломленно.

— Но твоя чувствительность такая, будто никто никогда не проникал туда раньше, — император неторопливо потешался над мягкой, опущенной вниз частью тела, любовался ею: даже эта часть была похожа на своего владельца — восхитительно ленивая.

— Моя задняя часть действительно никогда никого не принимала, — лениво бросив косой взгляд, он бессильно проигнорировал небрежную и случайную позу, уставший и ослабевший, даже не подумал передвинуться.

После того как ему исполнилось пятнадцать лет, поначалу он ходил украдкой в бордель, чтобы осушить себя. Но после нескольких раз он почувствовал, что такие вещи на самом деле очень утомительны, поэтому больше не ходил так часто. Как насчет того, когда у него возникало желание? Пара рук могла делать абсолютно все: это не только удобно, но и быстро, а самое главное — ему не нужно было тратить столько сил. Однако не стоило объяснять эту маленькую деталь императору, так что он не рассказал ему всего.

— Это было больно? — пальцы императора поползли к его ягодицам, слегка погладили мокрый и скользкий пестик, в нём вновь проснулась сладкая и сочная похоть.

— Немного.

— Утомительно?

— Очень утомительно, — Ли Цунцин извивался, сопротивляясь пальцам, которые пытались проникнуть внутрь. У такого инертного, как он, не было такой хорошей выносливости, он не смог бы выдержать непрерывного интенсивного движения. — Я не хочу больше.

Впервые вкусив восторг гомосексуального опыта, великолепного, замечательного, невыразимого словами, император действительно хотел повторить, но не мог позволить себе причинить вред человеку, который уже очень устал от первого раза. Он мог лишь подавить растущее желание. Убрав пальцы и больше не тревожа его, он поцеловал Ли Цунцина в губы и сказал:

— Идем спать.

— Мм.

Император подождал, когда Ли Цунцин погрузится в глубокий сон, легонько взял его на руки и понёс в свадебном стиле в ванную. Поместив его в комфортную теплую воду, лично вымыл и очистил, тщательно извлек мужскую эссенцию из его тела. Думал про себя, что это то самое семя дракона, о котором мечтали и умоляли многие женщины, однако оно растрачивалось впустую на тело мужчины, которое неспособно отложить яйца.

Хотя Ли Цунцин и не был травмирован до крови, император все же нанес мазь, чтобы уменьшить отек. После этого он отнес его обратно на кровать дракона, улегшись рядом, плечом к плечу. Мысленно он сказал себе, что, похоже, необходимо будет должным образом нарастить физическую силу помощника министра обрядов.

*****

От переводчика:

Когда император и его брат разговаривают с матерью-императрицей, они используют Hai’r — Хай’р, что означает "я", используемое в качестве вежливого обращения к себе перед своими родителями.

Глава 8

В настоящее время в Да Шао во всех слоях общества, от правительства до народа, были две важные шокирующие новости.

Во-первых, король Турфана привез в Да Шао непревзойденно редкое и драгоценное национальное достояние — Турфанскую мускатную дыню — чтобы сделать предложение и взять себе в супруги в качестве своей королевы младшего брата императора, двенадцатого принца Сун Шо, которому в этом году исполнилось шестнадцать. В результате, Сун Шо поднял эту непревзойденную, редкую, драгоценную мускатную дыню и разбил ее о голову короля Турфана со словами: "Сдохни!" Весь народ страны аплодировал со словами: "Наш маленький принц невероятно крут!”

Король Турфана не сдался, упорно продолжая осаду: чем больше препятствий, тем больше отваги. Сейчас он остался в Да Шао, преследуя весь день напролет скрывающегося от него двенадцатого принца, раздражая его до такой степени, что он чуть не сошел с ума.

Другая новость была еще популярнее. Вот именно. Поздравляем, дорогие достопочтенные читатели, вы наконец-то угадали. Речь идет о секс-скандале, о незаконной любви между императором и помощником министра обрядов.

Были ли это высшие чиновники императорского двора или простолюдины: весь народ — верхи и низы, мужчины и женщины, старые и молодые — все говорили на две темы. В свободное послеобеденное время они обычно болтали о том, что, по слухам, мускатная дыня Турфана невероятно ароматная, сладкая и очень сочная, а затем в вечернее время, после ужина, за чаем, шептались о серии самых громких сексуальных скандалов императорского двора, о прелюбодеянии между монархом и его подданным.

Под мирным солнцем во времена всеобщего процветания давно не случалось никаких необычных событий. Поэтому эти две новости увлекали и наполняли сердца людей восторгом! По сравнению с событиями двухлетней давности, когда была обнародована картина с изображением обнаженного ученого Лу Чуюнь, эти события были еще более бурными и бурлящими.

Что?! Дочь соседки сбежала со своим любовником? Ну и дела, но что в этом такого особенного, ведь новости об императоре и помощнике иинистра обрядов важнее, верно?!

Чувства императора и его жизнь не ограничивались отношениями с одним человеком, была еще императорская семья, императорский двор, многочисленные обыватели Да Шао, наблюдающие с широко открытыми глазами и обсуждающие дела государства.

Мужчина в паре с мужчиной нарушали гармонию небесных принципов Инь и Ян, но в Да Шао это не считалось таким уж большим преступлением, которое нельзя было игнорировать. Благоденствующий век общего процветания дошел вплоть до того, что появились мужчины, которые брали в жены других мужчин. Но что касается императорского двора, то это бы нарушило праведный порядок общества, поэтому их брак не мог быть юридически признанным. Однако это не влияло на мнение людей, которые развивали эту тему: пока ты согласен и я готов, почему  бы не жить счастливо и весело — не нужно безжалостно ломать мандариновых уток*, просто позвольте им жить в гармонии.

[П\п: *мандариновые утки — символ любящей пары, верности. Утками декорируют помещение для китайской свадьбы, что символизирует пожелание вечной верности и счастья в браке].

Но до Сун Ю в Да Шао уже имелась череда императоров, которые никому не присваивали титул шанцзюнь. Все делали предположения: позволит или не позволит император Дэ Чжи восемнадцатого поколения занять эту позицию Ли Цунцину?

Так сказать, Ли Цунцин не хотел сообщать общественности о своих романтических отношениях с императором вовсе не потому, что Небесный глава не соглашался с любовью между двумя мужчинами, тем более, вовсе не потому, что хотел поддерживать праведные обычаи общества — это было просто из-за его любви к лени и страхом перед неприятностями. Если бы он стал шанцзюнем, у него бы больше не было прежней свободы или возможности неторопливо проводить дни. Каждое движение и каждое действие шанцзюня оказалось бы в центре внимания, и он стал бы объектом сплетен всех людей.

Итак, Ли Цунцин, именно так, как и ожидал император, действительно сбежал. Нет, по правде говоря, он должен был скрыться, спрятавшись в особняке губернатора Эрхе в задней комнате за маленьким садом.

Можно сказать, Ли Цунцин был последним человеком в Да Шао, который узнал об этом сексуальном скандале. Когда он вместе с Вэй Сяомяо покинул Чунань и навестил Эрхэ, молчаливый Ли Цунсюань при виде его даже не произнес слов приветствия, холодно бросив фразу:

— Твой секрет раскрыт.

Что раскрыто? Ли Цунцин был в растерянности какое-то время.

— Какой секрет?

— Роман между императором и помощником министра обрядов.

— Э?! — лицо Ли Цунцина радикально переменилось. — Не может быть...

— Ты думал, что сможешь скрыть это?

— Ты уже сказал старшему брату?

— Нет, но он проницательнее лисы, неужели ты думаешь, он мог не знать об этом? Раньше всего несколько человек были в курсе, теперь же известно всем без исключения, — в конце концов Ли Цунсюань добавил еще кое-что, бросив ему книгу под названием "Тайна мира".

Эта книга была очень популярна. Она специализировалась на освещении различных новостей обо всех известных и эксцентричных людях, а также о странных вещах, в частности, там публиковались критика, различные сплетни и новости, подогревающие обстановку. Она публиковалась раз в месяц и продавалась по всей стране. Однако на этот раз на обложке был огромный заголовок: "Тайные отношения помощника министра разоблачены!"

Словно гром грянул: в одно мгновение в голове Ли Цунцина все перепуталось, а зрение затуманилось — выражение его лица стало ужасным.

Он привык, что их отношения всегда были тайными, он не был готов морально, когда роман неожиданно раскрылся. Ненароком вытащенный на солнечный свет, на долю секунды он испытал ужасную иллюзию, будто был пойман на месте преступления, а затем нагишом выставлен на улицах. Раньше, когда он находился в столице, он часто тайно встречался с императором, но ничего не происходило. Почему, как только он уехал, все просочилось наружу?

Даже если его изобьют почти до смерти, он все равно не признается в этом!

"Правильно, даже если мне придется умереть, я никогда не признаю этого! В конце концов, император тоже не признает", — Ли Цунцин решил яростно отрицать все до самого конца. Тем не менее, впоследствии он услышал, что император собственной персоной, столкнувшись с матерью-императрицей, признался и рассказал всю правду, что между ним и помощником министра обрядов действительно имелись такого рода отношения. Ли Цунцин совершенно не понимал, как ему следует реагировать.

А-ах-х-х-х-х!.. Почему он должен был это признать? Он император, который мог перенести все, что угодно, но он всего лишь маленький помощник министра — будет невероятно, если его не освежуют заживо! Даже если это не касалось жизни или смерти, выживания или гибели великого дела государства, но в этот момент Ли Цунцин впервые почувствовал то, что называется паникой. Подумать только, в тот год, когда он был начисто съеден императором, он совершенно не чувствовал себя настолько растерянным, сейчас же он прятался под одеялом, не смея встречаться с людьми целыми днями.

После того, как он свил гнездо, он находился там почти полмесяца. За исключением тех моментов, когда он удовлетворял основные физиологические потребности, его ноги практически не касались земли. Он высыхал и снова покрывался потом. Он не хотел переживать, не хотел думать, не хотел чего-либо — просто желал спать, чтобы умереть.

Однако он не мог не разрываться от растущей сильной, настойчивой тоски: он скучал по далекому, находящемуся на другом конце света возлюбленному, изнывал так сильно, что его сердцу становилось больно. Как бы ему ни хотелось вернуться к этому человеку, к сожалению, у него не хватало сил и мужества взглянуть в лицо реальности — при мысли, что ему придется столкнуться с вопросами в глазах людей, он раздражался до смерти.

— Ли Цунцин, как долго ты собираешься кутаться в одеяло? — спросил Ли Цунсюань, не скрывая своего отвращения.

— Хорошо, если я смогу гнездиться до самой смерти, не обращай на меня внимания. Оставь меня в покое, — сдавленный, плачущий голос донесся из-под из хлопкового одеяла. Тот, кто любил поспать, после того, как спрятался там, стал до крайности раздраженным, подавленным.

— Второй брат, если ты не выйдешь погреться на солнце, ты станешь червяком, — Сун Си, обнимающая одной рукой своего маленького сына и удерживающего другой рукой старшего сына, вошла в комнату, дразня его.

— Вставай. Кое-кто пришел тебя проведать, — сказал ему своим холодным голосом Ли Цунсюань.

— Разве я тебе не говорил, что не хочу никого видеть?

— Ты не можешь не увидеться с ним.

— Я сказал, что не хочу встречаться.

— Жун’эр, иди попроси второго дядю выбраться из постели, — сказала Сун Си, отпуская старшего сына.

— Да, — трехлетний ребенок* радостно набросился, подскочил и запрыгнул на гору из стеганого одеяла, похожую на барабан. Он весело кричал и прыгал. — Второй дядя, второй дядя, вставай! Быстро вставай!

[П\п: *на празднике фонарей шесть лет назад у них уже был ребенок, так что ему должно быть шесть лет: или тут ошибка в оригинале, либо у них есть еще один сын].

Из-под груды хлопкового одеяла раздался болезненный стон. Ли Цунцин не выдержал топтания лягушки и, наконец, вытянул голову, умоляя о пощаде:

— Жун'эр, пожалуйста, больше не прыгай. Ты чуть не расплющил своего дядю своими прыжками!

— Второй брат, вставай быстрее. Ты никак не можешь отказаться встретиться  с этим человеком, — добавила Сун Си.

Похоже, если он не встанет, его не отпустят. Ли Цунцин тяжело вздохнул, с трудом поднялся и слез с кровати, не спеша стал одеваться.

— Кто хочет меня видеть?

— Второй дядя, это дедушка по материнской линии! — ответил вместо своих родителей Ли Южун.

Дедушка маленького племянника по материнской линии, отец Сун Си... ээ, разве он не отец нынешнего императора — император в отставке*?!

[П\п: Тай Шан Хуан (太上皇) также можно перевести как отец правящего императора. И поскольку он был предыдущим императором, то император в отставке — более правильный перевод здесь].

Ли Цунцин был ошарашен.

— Быстро идем, — Ли Цунсюань дернул его, чтобы тот шевелился.

Неохотно и с недовольством он вышел из комнаты. Долгое время не видевший яркого солнечного света, он ослеп на какое-то время, его глаза заболели, из них почти потекли слезы. Частично толкая, частично волоча, его довели до внутренней стороны двора поместья. В придорожном павильоне сидел человек лет пятидесяти, элегантный, с внушительной и достойной осанкой. Вэй Сяомяо стоял рядом и разговаривал с ним.

Они говорили о годе, когда третьему принцу Сун Ю исполнилось семнадцать: тогда император Вэнь Чжи объявил, что отрекается от престола и передает его ему. После успешно проведенной торжественной церемонией отречения от престола — новому царствующему императору был присвоен титул Де Чжи — легко, рука об руку с императрицей, они отправились посетить обе стороны реки Янцзы*. Они возвращались во дворец очень редко. Поэтому Ли Цунцин никогда раньше не встречался с императором в отставке, тем не менее, без долгих раздумий, он сумел распознать, что находящийся в павильоне мужчина — человек почетного статуса.

[П/п: *"обе стороны реки Янцзы" — означает обширную территорию, т.е.они побывали везде].

— Дедушка! Дедушка! — набросился на него малыш, показывая свою избалованность этим поступком.

Ли Цунцин колебался и не двигался вперед, почувствовав, как от такого начинает болеть голова. Ли Цунсюань просто толкнул его, чтобы он вошел в павильон. Ему ничего не оставалось, как согнуть колени и из вежливости сделать поклон со сжатыми руками:

— Смиренный подданный встречает…

— Мы семья, не нужно много формальностей, — остановил его император в отставке, поддержал, поднял его, улыбаясь и разглядывая.

Большая капля холодного пота скатилась со лба Ли Цунцина. Это... на самом деле было выражение тестя, проверяющего свою невестку... Император в отставке, должно быть, специально пришел посмотреть, как выглядит тайный любовник его сына.

— Идем, посидим, поговорим, — отставной император попросил всех сесть, взяв на руки Сун Южуна* и посадив его на колени. В манере пожилого человека он непринужденно болтал о повседневной жизни семьи. Что касается сексуального скандала, то он не поднимал эту тему. Его глаза внимательно следили за Ли Цунцином.

[П\п: *тут нет ошибки, даже в оригинале его назвали Сун, а не Ли].

Даже если Ли Цунцин не казался встревоженным и взволнованным, и его лицо также выглядело беззаботным и расслабленным, как и раньше, на самом деле ему было очень некомфортно от того, что его осматривают с головы до ног. Он не мог найти предлога, чтобы покинуть свое место, и мог только молча сидеть и слушать их праздную болтовню.

— Си'эр, среди своих братьев и сестер, ты самая своенравная.  Если твой брат одобрит этот брак — это никуда не годится. Ты только хотела, чтобы твой брат отменил твой титул принцессы, понизив до простолюдинки, и, в конечном счете, ты фактически тайно и без разрешения покинула дворец. Скажи, есть ли еще такая смелая и безрассудная принцесса? — император в отставке с улыбкой критиковал, в его лице не было ни капли ярости.

— Отец, вот что называется отправляться на край света ради любви, — Сун Си совершенно не признавала своей вины. — Цунсюань сказал, что он предпочел бы быть монахом, чем беспокойным зятем императора. Поэтому твоей дочери лучше больше не быть принцессой.

— Упрямая девчонка!

— Мы семья Сун — кто из нас не упрям? Однажды приняв решение, мы никогда не оставим другого до конца жизни. Это не изменится, пока мы не умрем, — сказала Сун Си. Вдруг она посмотрела на Ли Цунцина, спросив: — Второй брат, что думаешь? Разве это неправильно?

— А? Да... — Ли Цунцин рассеянно согласился, его фамилия была не Сун, она не должна была его спрашивать.

— Увы, мой третий брат действительно жалок. Он нацелился на кого-то, но тот человек с сомнением отнесся к нему. Его терпение действительно выше, чем у меня, — Сун Си глубоко вздохнула. — Он император, если его обидели, он не может сказать этого людям. Если есть проблема, он не может ни убежать, ни спрятаться. Печаль можно только проглотить. Вот поэтому, что хорошего в том, чтобы быть императором. У него нет свободы жить, как у простых людей.

Мгновенно Ли Цунцин почувствовал как ее слова вонзились в него, словно нож. Его сердце, огорченное до предела, забилось от боли.

В прошлом он всегда думал только о себе, очень редко задумываясь, что в действительности у Сун Ю было в мыслях и в сердце. Ли Цунцин всегда полагал: раз он император, то нет ничего, что он не мог бы сделать, оставаясь незыблемым, и упустил из виду, что император — тоже человек и тоже имеет свои слабости. Стоять на вершине невыносимо холодно, кроме того, по сравнению с обычными людьми, он был более изолирован, лишен какой-либо поддержки.

"Когда цветы на дороге расцветут, можешь не спеша возвратиться".

Когда Ли Цунцин покидал столицу, он пристально вглядывался, а также мягко произнес слова на ухо.

Сун Ю предсказал заранее, что такое может произойти? Так называемые распустившиеся цветы относились к их раскрытой тайне?

Спрятавшись на какое-то время, он не мог спрятаться на всю жизнь. Двум людям в конце концов пришлось бы столкнуться с этой проблемой. Он заранее выставил его из центра бури, не дав ему ни малейшего шанса страдать, взял на себя бремя огромного давления от распространившихся приукрашенных историй и злобных сплетен.

Как мог Ли Цунцин не понять. Его возлюбленный император всегда очень любил его, защищал, а также слишком много понимал его характер. Знал, что если бы он остался в столице, наверняка у него не осталось бы никакой возможности спокойно это обдумать, возможно, он бы не раздумывая сбежал. Он всегда был нерешительным и трусливым человеком, не так ли?

Если вдумчиво заглянуть в прошлое, он всегда был человеком, наслаждающимся за счет своего возлюбленного, он свободно тратил нежность и внимание, которыми тот его одаривал, и, таким образом, стал испорченным, отвратительным человеком… “Ай-Ай, император в данный момент совсем один в столице с этим тяжелым бременем на плечах, будет ли он страдать? Будет ли он винить меня за мое опоздание, винить меня за то, что я не стою рядом с ним, чтобы разделить ответственность?”

Он подумал еще раз и не смог не испытать отвращение к самому себе. Он почувствовал себя ужасным эгоистом.

“Просто возвращайся, когда захочешь”.

Молча поразмыслив некоторое время, Ли Цунцин, наконец, принял решение, его сердце подсказало ему, что он должен вернуться домой.

— Я... — посмотрев на отставного императора, он поднял голову.

— Что такое? — тепло посмотрел на него тот.

Не зная, как правильно это сказать, Ли Цунцин просто поднялся и поклонился, сложив руки:

— Искренне прошу извинить, этот скромный подданный Цунцин должен откланяться.

— Второй брат, куда ты хочешь пойти?

— Я хочу вернуться домой, — сказал Ли Цунцин, он ушел быстрыми шагами с очень редкой скоростью для себя.

Вэй Сяомяо также деловито выразил уважение отставному императору, а затем поспешно последовал за ним.

Оставшиеся три человека внутри павильона пожали плечами, некоторые из них улыбались, но никто из них не остановил шаги внезапно увидевшего свет мужчины.

Ли Цунцин шел очень быстро. Его сознание постепенно прояснилось и успокоилось.

Он всегда думал, что на самом деле он не был особо настойчив в этом нежелании сообщать о своих чувствах. В глубине души он часто предполагал, что если однажды император больше не будет его любить, то он не станет слишком печалиться и убиваться от горя, а также не будет слишком смущен, так как мало кто знает об этом деле.

Сегодня он смог ясно все обдумать, поэтому внезапно осознал, что в принципе он заботился больше, чем представлял, заботился до такой степени... не хочет отпускать, не должен отпускать!

Ли Цунцин осознал, что такова его судьба: он не в состоянии оставить этого человека до конца жизни. Рыба не может быть отделена от воды — так и он, подумалось ему, однажды отделившись, вероятно, увянет и умрет.

Вернувшись в свою комнату, он поспешно упаковал свой багаж. Перед тем, как Ли Цунцин сел в повозку, он сказал Вэй Сяомяо:

— Сяомяо, хотя я не очень много знаю, что произошло между вами и седьмым принцем, тем не менее, я все еще хочу вставить слово, чтобы ободрить вас. Не будьте как я — сбегающим и прячущимся, старающимся избежать подобного.

— Господин Ли...

— То, что вы должны удержать, держите должным образом. То, что к чему вы стремитесь — просто смело идите и добивайтесь этого. Потому что вы боитесь и чувствуете, что ниже — поэтому не решаетесь двигаться вперед, — Ли Цунцин похлопал его по плечу, искренне добавив: — Сяомяо, вы такой же, как и все остальные. Вы заслуживаете иметь свое достоинство, еще больше заслуживаете обрести счастье.

Вэй Сяомяо замолчал на некоторое время, его глаза вспыхнули, наполнившись решимостью.

— Господин Ли, пожалуйста, возвращайтесь в столицу в одиночку. Смиренный я хочет отправится в Чунань.

— М-м, идите.

— Пожалуйста, будьте осторожны по дороге. Непременно позаботьтесь о себе.

— Вы тоже.

Глядя друг на друга, улыбаясь, они беззвучно передали друг другу свои искренние пожелания.

Таким образом, два человека пересекли дорогу между прошлым и настоящим. Каждый отправился в погоню за небом, которое принадлежало только ему.

----------

— Вы можете быстрее? — Ли Цунцин часто поторапливал извозчика, ему очень хотелось отрастить крылья, чтобы вернуться домой.

— Господин, это уже и так быстро. Если ехать быстрее, то повозка обязательно развалится на куски! — возница уже старательно подстегивал двух своих несчастных коней, они летели, как сумасшедшие.

Сначала Ли Цунцин хотел поехать на лошади, чтобы добраться быстрее, однако его навыки верховой езды были крайне печальными. Кто знает, не переломал бы он уже на полпути руки и ноги от падения или не свернул бы шею еще до того, как добрался до столицы? Хоть ему и не терпелось вернуться, все же гораздо безопаснее было послушно сидеть в повозке.

Сидя там, он одно за другим перебирал в воспоминаниях разные события, которые происходили между ним и императором. Наконец, он вспомнил о случившемся после той самой ночи шесть лет назад. Несмотря на то, что его раздели догола и полностью съели, последующее все еще оставалось нерешенным. Будет ли он с императором, став императорским… мужчиной-фаворитом?

С самого начала он намеревался войти во двор в качестве ученого и просто спокойно и расслабленно присутствовать там, как он мог ожидать, что ни с того ни с сего переместится в императорскую драконью кровать. Действительно, такая сложная и причудливая шутка!

Он вспомнил тот день перед рассветом, когда небо еще не стало ярким. Поскольку он обычно присутствовал на утреннем суде, у него выработалась привычка просыпаться в определенное время, независимо от того, во сколько он ложился. Но он все равно продолжал лежать в постели, пока слуга не приходил его будить, и тогда он мучительно вставал.

С закрытыми глазами, находясь в полусонном состоянии, он коснулся рукой чего-то теплого и гладкого... Что они положили в его кровать? На ощупь это было довольно удобно.

Из-за ласк то тут, то там император встревожился и проснулся. Поймав слегка загорелую воспламенившую его руку, мягко сказал:

— Еще рано, поспи еще немного.

— М-м-м... Сяо Гоцзы, позже не забудь разбудить меня...

Он принял меня за слугу поместья? Император улыбнулся.

— Да.

— Ваше Величество, пора одеваться, — Вэй Сяомяо уже стоял рядом с кроватью, ждал, чтобы прислуживать.

Император подогнул одеяло для мужчины, который все еще оставался в постели, прежде чем приподнялся, спустился с кровати, позволив Вэй Сяомяо служить ему, пока он умывал лицо, полоскал рот и переодевался.

Через некоторое время Ли Цунцин рассеянно пробормотал:

— Сяо Гоцзы, время уже пришло?

— Нет. Поспите еще немного, — ответил Вэй Сяомяо.

— Сяо Гоцзы, почему сегодня у тебя два голоса... — его речь постепенно стала слабее, он снова заснул.

Император повернулся, поцеловал его в губы, приказал людям, которые остались, прислуживать Ли Цунцину, когда он проснется, а затем ушел.

Ли Цунцин наполовину спал, наполовину бодрствовал, и когда его разум, наконец, прояснился, небо уже было туманно-ярким. Моргая глазами, он воскликнул:

— Ах!! — подскочив, он сел.

Он приподнял одеяло и спрыгнул с кровати. Внезапно он почувствовал легкий холодок и, опустив голову, увидел, что совершенно голый, без единой ниточки. Эх, почему он вчера пошел спать без одежды? Неправильно! Где это я?

Снова моргнув, чтобы лучше видеть, он понял, что он не дома. Стоило ему вспомнить, что вчера он остался во дворце, как его щеки невольно покраснели от жара.

— Господин, вы встали? Слуги войдут, чтобы обслужить вас, — кто-то произнёс перед входом в комнату.

— Нет необходимости. Не входить! — Ли Цунцин деловито взял висевшую на ширме судебную форму и, аккуратно одевшись, поспешно открыл дверь.

— Господин, пожалуйста, умойтесь, — двое дворцовых слуг стояли за дверью и держали в руках свежую воду.

Ли Цунцин небрежно умылся, прополоскал немного рот и выбежал прямо так. На ходу он завязал свою шляпу чиновника и застегнул пояс должностного лица.

В зале уже начали обсуждать официальные дела. Он низко наклонился и на цыпочках тихо вошел. К счастью, его место было в дальнем конце близко к двери, он не потревожил остальных.

Драконье кресло императора находилось выше других, конечно, он увидел, как тот тайно вошел. Он не понимал и размышлял про себя, зачем тот так настаивает на посещении суда? Идея присвоить ему титул шанцзюнь стала еще сильнее, но в конце концов он сдержался. Император не хотел заставлять его делать то, чего он не хочет. Но, конечно, за исключением происходящего в постели.

При воспоминании о вчерашнем первом сексуальном контакте в его теле непроизвольно поднялась огромная волна страсти. Император вовсе не был человеком, потакающим плотским желаниям, но Ли Цунцин пробудил в нем никогда прежде не испытываемую огромную жажду. Он хотел обнять его, крепко поцеловать, глубоко войти в него, прочно и последовательно протаранить... при мысли об этом, слегка задрожав, его нижняя часть живота разогрелась и начала колыхаться от сладкого электрического тока.

— Ваше Величество, Ваше Величество? — пожилой высший министр тихо окликнул невнимательного императора.

— Этот вопрос, дайте подумать об этом снова, — император сосредоточился. Половина его внимания была в зале, другая половина — на Ли Цунцине. Обсудив несколько дел, он просто закончил заседание.

Ли Цунцин вернулся в Министерство обрядов в раздраженном и тревожном состоянии. На стул он мог садиться только бочком, опираясь на одну половину ягодицы. Он садился и снова вскакивал, как будто на поверхности были булавки и иглы: невозможно было сидеть и неудобно было стоять. Пожилой министр, увидев его лицо странного цвета, и тело, которому, казалось, было не очень комфортно, позволил ему уйти отдыхать пораньше.

Когда император попросил Вэй Сяомяо вызвать его, тот уже покинул дворец. Вэй Сяомяо доложил, спросив императора, нужно ли ему сходить в поместье Ли и забрать его обратно, но он ответил, что в этом нет необходимости, подумав про себя, что это даже лучше, что он ушел домой. Если бы Ли Цунцин оказался в пределах его досягаемости, он бы думал только о том, чтобы затащить его в постель и совершить с ним и то, и это. Только так он бы полностью сексуально удовлетворился.

Качая головой, он насмехался над собой: это первый раз, когда он тосковал по человеку подобным образом — такого никогда не случалось с ним раньше. Он искал что-то новое? Или он действительно влюбился? Независимо от того, что именно это было — это не просто мгновенный внезапный импульс.

Неважно. За всю свою жизнь трудно найти возможность, чтобы просто старательно и полностью следовать природе. Если бы Ли Цунцин не отказывался от императорской милости столь рьяно, он мог бы получить удовольствие, которое трудно выразить словами, поэтому не нужно заставлять его, чтобы он не испугался и не убежал, или намеренно усложнять ситуацию.

После того, как Ли Цунцин вернулся домой, он сразу лег в постель и закутался в одеяло, чтобы устроиться поудобнее. Он хотел спать, но не мог. Его голова была полна сумбурных мыслей, он хотел подумать обо всем, но понятия не имел, что и думать.

Ли Цунинь услышал от своего подчиненного, что второй господин пришёл домой при дневном свете, и быстро вернулся из своей торговой компании. Став более опытным в своей профессии, он спросил, зная ответ:

— Второй брат, вчера ты остался во дворце, не так ли?

— Мм, — злой, но бессильный, тот мрачно ответил.

— Чем ты занят? Я заметил твою усталость, хочешь я попрошу кого-нибудь приготовить миску черепахи с мягким панцирем, чтобы укрепить твои силы?

— Я не ем черепах.

— А-и-и-и, иногда ты должен есть черепах, даже если ты их не ешь. Я как твой старший брат беспокоюсь, что твои почки будут плохо работать.*

[П/р: *в китайской медицине считается, что слабые почки в том числе влияют на сексуальное желание и потенцию у мужчин. Черепаховый суп ценили как "тонизирующее средство", которое, как полагали, положительно влияет на половые функции].

— Это у тебя слабые почки! — не в силах сдержаться он вытянул голову и свирепо уставился. Его вытянувшаяся голова немного напоминала черепаху с мягким панцирем.

Глядя на Ли Цуниня, чье лицо расцвело в чрезвычайно отвратительной и зловещей улыбке, будто он мог видеть все насквозь, Ли Цунцин чувствовал, что у него не слабая почка, а слабое сердце. Событие прошлой ночи было, несомненно, абсолютно секретным табу. Если бы речь шла только о неподобающих сексуальных отношениях между мужчинами, то это было бы просто. Однако один мужчина был нынешним Сыном Небес. Если говорить откровенно, то драгоценный, нежный задний двор твоего младшего брата был лишен девственности прошлой ночью, как ты и хотел: дать великому и могучему, мудрому и блестящему Его Величеству императору лишить его девственности — а значит, безусловно, это могло чрезвычайно позабавить этого бессердечного дьявола! Тц!

Ли Цунцин вжал голову обратно в оболочку, не в настроении разбираться с хозяином семьи Ли, который безоговорочно продал своего младшего брата ради величия. Он продолжил сжиматься, как черепаха, втягивая голову и ноги в одеяло. Вздох, очень раздражает... забудь об этом, было бы лучше сначала поспать, а потом подумать. Он больше не хотел ни о чем думать. Его голова разрывалась из-за слишком большой нагрузки. Он по-прежнему мечтал о неторопливо тянущихся сотнях лет жизни!

Несмотря на волнение и суетливость, он все еще мог спать, как обычно, иначе он не был бы Сонным помощником министра.

Проспав целый день, на следующее утро он отправился во дворец, чтобы, как всегда, присутствовать на утреннем заседании, упорно не желая отсутствовать без уважительной причины.

Сначала он думал, что император позовет его, и беспокоился целый день, но не получил никакого уведомления. Второй день, третий день — точно также. Император, казалось, забыл о его существовании.

По логике вещей, Ли Цунцин должен был ощутить себя счастливым и вздохнуть с облегчением. Но он слегка разочаровался, как будто что-то потерял. Во время заседания он даже не дремал, а стал рассеянным. Снова и снова он тайком поглядывал на человека, сидевшего на самом высоком месте, неожиданно ожидая, что тот его немного заметит. Однако тот не удостоил его даже взглядом.

Вот так безразличие императора к нему продолжалось до шестого дня. В сердце Ли Цунцина неосознанно поднялся безымянный гнев. Он сказал себе, что у императора действительно имелся лишь сиюминутный интерес попробовать что-нибудь свеженькое и новенькое, но в результате он осознал, что Ли Цунцин совсем невкусный, и как только он спустился с драконьего ложа, он легко забросил его в угол сознания, полностью забыв о нем.

Ай-ай, отлично! Просто рассматривай это как одну из сцен странного весеннего сна. В конце концов, он был мужчиной — за исключением того, что  он испытывал невыразимую обиду, его тело не потеряло даже маленького куска плоти, в отличие от женщин, которым нужно было ставить свое целомудрие и репутацию превыше всего и в результате совершать самоубийство. К тому же, получить что-то — не то же, что потерять. То, что так случилось, тоже было неплохо.

На седьмой день волнение в душе Ли Цунцина уже улеглось, после чего он намеревался вернуться к своему прежнему спокойному, как тихая вода, состоянию. Не думать об этом и не поднимать вопрос об императоре вновь в своем сердце. Он продолжал с небрежностью влачить свои дни, хотя в глубине души у него все еще была толика разочарования и тоски.

С другой стороны, в эти несколько дней лицо императора, казалось, ничем не отличалось от обычного: навсегда лишенное каких-либо отчетливых эмоций, никогда не позволяющее людям увидеть его истинные чувства.

На самом деле, император знал о каждом движении и поступке Ли Цунцина, видел, что тот, как всегда, посещает заседания, и с каждым днем его жажда и желание становились все сильнее. Усилием подавляя их, он не вызывал его к себе. С одной стороны, он жаждал предаться желанному удовольствию, с другой стороны, он хотел дать Ли Цунцину больше времени все обдумать и приспособиться к ситуации.

Из-за этого император часто оказывался невнимательным, независимо от того, обсуждал ли он вопрос в зале аудиенции или управлял государственными делами в императорском кабинете, настолько, что, прогуливаясь в императорском саду, он подолгу смотрел на великолепно распустившуюся китайскую розу.

До восьмого дня, когда император должен был отправиться в храм Байху, чтобы поклониться Будде и почтить предков. Министерство обрядов отвечало за обычаи и церемонии императорской семьи, естественно, он вызвал помощника министра обрядов, чтобы тот сопровождал его, не позволив другим высокопоставленным чиновникам и дворянам последовать за ним.

Храм Байху находился недалеко от дворца. Между ними пролегала дорога. Император ехал в императорской карете, Ли Цунцин, сопровождающий его, согласно обычаю, должен был идти позади. Но император сделал исключение и предоставил ему паланкин рядом со своей каретой. В прошлом такой чести путешествовать вместе удостаивалась только императрица. Однако поскольку среди придворных, сопровождающих их, Ли Цунцин занимал высшую официальную должность, никто не осмеливался возражать против этого исключения.

Первоначально подготовленное, сердце Ли Цунцина было спокойным и холодным, но он ничего не мог поделать, когда сердцебиение участилось. Золотой паланкин был на полфута ниже императорской кареты, стоило только слегка повернуть голову, и он сразу мог увидеть профиль монарха. Но голова и Цунцина была опущена, и он все время не осмеливался поднять ее и еще больше не смел смотреть на императора.

Паланкин слабо качало в разные стороны, несмотря на неспокойное сердце, это покачивание казалось ужасно удобным. Уже на полпути его веки невольно сузились, и он снова задремал.

Император заметил, как его голова откинулась влево, кивнула вправо — опасаясь, что мужчина упадет с паланкина, он позвал его:

— Ли Цунцин.

— Мм? — открыв затуманенные глаза, он бессознательно устремил свой взор на того, кто его звал.

Император смотрел на него с улыбкой на губах. Этот затуманенный сонный взгляд казался ему чрезвычайно милым. Он никогда не встречал никого, кто любил бы спать больше, чем он сам, и очень редко упускал возможность вздремнуть.

— Что приказывает Ваше Величество? — Ли Цунцин суетливо собрал свой сокрушенный дух, покорно опустил лицо и глаза.

— Возлюбленный министр, в последнее время, когда ты наблюдаешь за звездами, ты находишь какие-либо исключительные конфигурации среди них?

Ли Цунцин на какое-то время остолбенел. С каких это пор он стал "возлюбленным министром" императора, и почему он ничего об этом не знал?

— Ответ Вашему Величеству: скромный подданный уже много дней не видел звезд.

— Хе-е-е... Неудивительно, что ты не задремал во время утреннего заседания, — тихо рассмеялся император и как бы между прочим сказал: — Чиновник Си Мин из Министерства астрономии видел, что звезда моего красного феникса* тайно двигалась.

[П\п: *красный феникс — это звезда привлекательности, удачи в личной жизни].

Ли Цунцин тупо смотрел на него и не понимал слов. Маленький олененок в животе начал дико двигаться вопреки его желанию. На что намекал ему император? Почему он почувствовал, что сердцебиение стало еще быстрее?

Император увидел, что его щеки покраснели, на лице проступило изумление, казалось, что он понимает и не понимает. Это было настолько мило, что ему очень захотелось затащить его в императорскую карету, подержать его в объятиях, а потом сразу же внутри сделать и то и это, чтобы выразить сдерживаемые за последние дни страсть и желание.

Несколько дней назад император заметил, что Ли Цунцин который день не дремлет во время утреннего заседания, его состояние, казалось, было неспокойным. По сути, он не был тем, кто хорошо скрывает свои чувства, и не мог утаить тревожное беспокойство, легкую грусть, нить утраты. Хотя император казался равнодушным, но он ясно все понимал.

В качестве испытания хорошо было  оставить его, чтобы он тоже себя правильно понял. Император, по крайней мере, мог видеть, что Ли Цунцин той ночью был с ним не от беспомощности и принуждения, в большей или меньшей степени он тоже был согласен. Поэтому император ощутил, что тосковал не только по телу Ли Цунцина — он тосковал по его сердцу. Если бы тот был женщиной, подумал про себя, то он наверняка пригласил бы его во дворец и даровал бы ему титул императорской наложницы.

К сожалению, Ли Цунцин был настоящим мужчиной. Невозможно было сделать его императрицей или наложницей. Он мог бы дать ему титул шанцзюнь, но тот также не соглашался. Единственный способ — заставить его оставаться рядом.

Он — император, зачем ему тратить слишком много сил на размышления, если он хочет человека? Чего бы он не мог получить по своему указу? Но получать что-то силой было не в его духе. Он не хотел заставлять беспомощного подчиненного повиноваться. Он хотел, чтобы Ли Цунцин сам был готов от всего сердца.

Ли Цунцин, Ли Цунцин... Знаешь, сколько я думаю о тебе?

Глава 9

Когда Ли Цунцин запрыгнул в карету, слухи о нем и императоре вышли из-под контроля. Они размножались и распространялись, подобно лесному пожару. Те, кто не ведает о них, подвергнутся насмешкам, как незнающие современных веяний. Текущие события породили реакцию в виде народного творчества:

Расцвел пион,

Его сорвали — радуется он.

О фея, в этот мир ты снизойди,

Долг благодарности ты оплати.

Хризантема расцвела,

Ее сорвали — радостна она.

О фея, куда уходишь ты?

Пион и хризантема расцвели,

Принц ждет,

Когда ты поспешишь прийти.

Завяли безымянные цветы,

Но так и не вернулась ты.

Текст был откровенным и грубым. Тридцать процентов его радовало детей, семьдесят процентов было просто очаровательным. Когда он передавался из уст в уста, перелетая с улицы на улицу, каждый мог с легкостью продекламировать его. Маленькие дети пели невинно, взрослые произносили двусмысленно. В границах Да Шао из-за сексуального скандала императора и подчиненного стало очень оживленно и радостно. Весь народ, от верхушки до простолюдинов, вместе полностью перевернули небеса. Помощник министра из Министерства обрядов так долго не возвращался, что все были встревожены больше, чем сам монарх, сильно волнуясь и опасаясь, как бы он не бросил их великого, мудрого и блестящего императора.

— Третий брат, чем сильнее слухи о тебе и Ли Цунцине распространяются, тем больше их становится. Настолько, что они стали еще более неразумными! — Сун Сюань приходил во дворец каждый день, чтобы сообщить о последних "достижениях" в области сплетен.

— Я знаю, — император, как и прежде, не проявлял бурной реакции.

— Ты все еще не хочешь забрать его?

— Подожду, пока он не придет в себя, он обязательно вернется.

— А если он не вернется?

— Он обязательно вернется, — уверенно сказал император. С тех пор, как шесть лет назад Ли Цунцин стал жить, как часть семьи Сун, он умрет как дух Сун. Независимо от того, как далеко он ушел и как надолго, в конце концов, он все равно вернется: только здесь, можно считать, единственное место, которому он принадлежит.

— Я действительно не могу понять, почему ты в первую очередь попросил его покинуть столицу.

— Я слишком долго позволял ему идти своим путем. Надеюсь, что на этот раз он сможет все четко обдумать.

На некоторое время Сун Сюань был потрясен услышанным. Внезапно он понял, что произошло. Он хорошенько вспомнил прошлое: в тот день император намеренно позволил Ли Цунцину спать в своем императорском кабинете, предоставив людям возможность увидеть, как он в интимной манере укрыл его своим желтым одеянием, а затем отправил его из столицы. Следом появились слухи, витающие повсюду, и так далее. Все было так, как ожидал император.

Вздох. Вероятно, напряжение было слишком велико, в конце концов, он больше не мог продолжать тайный роман с Ли Цунцином. Поэтому он нарушил тайну и вышел из затруднительного положения, заварив всю эту кашу и позволив их отношениям стать предметом разговоров в столице. Чтобы вынудить Ли Цунцина, который больше не сможет не признать их запретную связь.

— Третий брат... Ты испытываешь его? — осторожно спросил Сун Сюань.

— Он и я не нуждаемся в испытании.

— Тогда зачем...

Император лишь улыбнулся, не желая слишком много объяснять.

Сун Сюань не посмел расспрашивать дальше, убеждая себя словами, сказанными им самим: "Если кто-то способен угадать мысли императора, то он сам может стать императором". Во всяком случае, у блистательного монарха все хорошо продумано. Все находилось под его контролем. Что бы он ни делал, у него были свои причины. Почему он должен сильно волноваться, когда сам император не волнуется?

По правде говоря, император действительно так сильно старался ради Ли Цунцина. Ему очень хотелось, чтобы их отношения были близкими и ясными, как облака, уступающие место луне. Нехорошо, если они сохранят их такими, какие они сейчас.

— Однако, третий брат, ты слышал последнюю разошедшуюся среди людей в городе песню?

— Расцветший цветок?

— Не только эта. Есть еще кое-что... кхм… непотребное.

— О, пусть споют, я послушаю.

— Действительно хочешь услышать?

— Нет никакого вреда, если попробую.

Поэтому Сун Сюань позвал молодого евнуха, попросив его спеть. Молодой евнух пел робким и нервным голосом:

— Заветный брат, заветный пион, цветок женился по долгу. Мое тело хрупкое и нежное, не уподобляйся быку, жующему пион, медленно прикасайся к моим ветвям и листьям, снова и снова брызгай на меня холодной водой, отчего закручусь от восторга. Нежный прелестный цветок, обрети красивого, дорогого, заветного брата, мягко и нежно приди сорвать меня (адаптация народной песни "Чанчжи Ци" Фэн Мэнлуна*).

[П\п: *Фэн Мэнлун — драматург, эссеист и поэт поздней эпохи Мин, прежде всего известен как собиратель произведений народного творчества].

Затихающий и дрожащий голос пел эротические и любовные песни. Когда юный евнух закончил петь, Сун Сюань покраснел до ушей. Кто бы не смог узнать из песни, что "заветный брат" и "заветный пион" были метафорой императора и помощника министра обрядов.

Император оставался спокойным и хладнокровным, невозмутимым, как и прежде, он даже не моргнул глазом, только улыбка на его губах стала шире:

— Какое хорошее пение. Есть еще что-нибудь? Просто спой, я послушаю.

Юный евнух, услышав похвалу императора, был на седьмом небе от счастья. Мужественно спел еще несколько песен. С каждой песней слова становились все смелее и смелее. В них говорилось: "Монарх и чиновник вместе каждую ночь наслаждаются прекрасным вечером“, также "Сладостно тугой, немного теплый, чудесно сжимающий задний двор цветочного сада” — каждая песня намекала на сексуальные отношения императора и помощника министра обрядов. Непристойные песни с вызывающими текстами были фантастичны и могли спровоцировать кровотечение из носа.

Император не сердился, слушая песни, и, дослушав до конца, разразился смехом. Он хохотал до упаду без остановки, не сдерживаясь.

Чем больше Сун Сюань слушал, тем больше потел, думая про себя, что императора называют такими вульгарными и непристойными словами, но он не сердится, а смеется. Его старший брат император действительно был очень терпимым. Лучше было бы сказать... хорошо скрывающим игривость…

Но несмотря на то, что непристойности летали по городу, они, на самом деле, носили откровенно одобрительный характер. Песни восхваляли прекрасную и романтическую любовь двух людей. Бесконечное сияние весны на ложе дракона, где хочется страстной переполняющей любви.

На следующий день император получил письмо с почтовым голубем. Два коротких слова были написаны мощными штрихами: "Цунцин вернулся".

Наконец-то готов вернуться и столкнуться с проблемами? Улыбаясь, размышляя над этими словами, он вспомнил события того года, произошедшие через несколько дней после первой ночи с Ли Цунцином. Ощущения, которые он испытывал тогда и в этот момент, были чем-то схожи. Он все еще ждал, ждал определенного ответа.

Лицо императора оставалось невозмутимым, но на самом деле его состояние было не таким спокойным, как у Ли Цунцина. Количество проблем и забот, которые он должен был учитывать, было больше. Напряжение, которое ему приходилось выдерживать, было сильнее. И все же он молча ждал, когда Ли Цунцин кивнет головой и скажет "да". Говорят, что плоды, сорванные силой, не будут сладкими, цветок, сорванный насильно, не будет благоухать. Он считал, что Ли Цунцин должен стать самым сладким фруктом в его жизни, самым благоухающим цветком.

Однако этот плод, этот цветок спал слишком много, спал до такой степени, что его голова переставала думать. Он фактически рассматривал их чувства и отношения как своего рода привычку, игнорируя то, что эта привычка складывалась из глубокой любви. Возможно, потому что расстояние между ними было слишком близким, он не мог ясно увидеть их сердца. Вот почему император позволил ему уйти немного дальше и ждал, когда он оглянется назад, ясно осознав свои чувства.

Император не копался в мелочах, вроде тех, кто кого больше или сильнее любит. Тем не менее, их отношения действительно имели место потому, что именно он преследовал Ли Цунцина. Если отбросить в сторону вопросы о статусе и титуле, то их отношения фактически оказались в неравном положении. Они оба стояли на двух концах палки. Конец Ли Цунцина всегда был выше.

На этот раз император остановился, позволив Ли Цунцину взять инициативу в свои руки и прийти к нему. Он больше не преследовал Ли Цунцина напрямую, так как его требование заставило того ошибочно рассматривать их чувства как то, что он должен был терпеть.

Если Ли Цунцин признает, что его чувство не меньше, чем у императора — тогда они действительно смогут оказаться на равных. Бок о бок, плечом к плечу с точки зрения равенства любви.

После этого они могли бы начать новый этап.

----------

Фраза "Жить как часть семьи Сун и умереть как дух Сун" не принадлежала императору. Она возникла из золотых уст и жемчужной мудрости Великого наставника государства. В то время Ли Цунцин просто не знал, смеяться ему или плакать.

Давайте продолжим нашу историю и доведем до конца. Начиная с того дня, когда император вызвал Ли Цунцина сопровождать его, чтобы отдать дань уважения предкам в храме Байху. Всю дорогу их сердца были похожи на обезьян, а разум на скачущую лошадь*, пока процессия во главе с императорской каретой не прибыла к месту назначения. Настоятель храма, Великий наставник государства, уже почтительно стоял у дверей и приветствовал их.

[П/п: *"сердце, как обезьяна, и ум, как скачущая лошадь" — испытывали беспокойство].

Храм Байху был родовым храмом императорской семьи, и войти в него мог только кто-то из ее членов. Сопровождающим чиновникам приходилось ждать снаружи. Но император приказал Ли Цунцину следовать за ним, а также привел его в пагоду для поклонения.

Пагода имела девять уровней. Три верхних уровня предназначались для поклонения Будде Татхагата. Три средних — для предков семьи. На трех нижних уровнях отдавалась дань уважения героическим мученикам Да Шао. Император взял Ли Цунцина с собой, чтобы подняться по лестнице на самый высокий уровень пагоды. Великий наставник уже не мог подняться так высоко самостоятельно из-за старости, два молодых монаха помогали ему.

Ли Цунцин полагал, что ему нужно только сопровождать и стоять в отдалении. Или помогать с разными мелочами вроде передачи благовоний, расположения подушек для преклонения колен и так далее. Он никак не думал, что император действительно хочет, чтобы он встал на колени рядом с ним и вместе выполнил эту церемонию.

Хотя он растерялся, но все же послушно повиновался императорскому указу. Из рук Великого наставника он получил зажженное благовоние, вместе с императором поклонился сначала Будде Татхагата, затем предкам семьи Сун, после чего отдал дань уважения героическим мученикам Да Шао. Воздавая почести Будде и предкам, он должен был встать на колени и поклониться три раза. Для героических мучеников Да Шао было достаточно только благовоний.

Ли Цунцин старательно следовал за императором с верхнего уровня до нижнего. Император подносил благовония, он следовал его примеру и тоже подносил благовония. Император опускался на колени и совершал поклоны, он тоже опускался на колени и кланялся. В священном, затуманенном дымом месте всё его тело пропиталось запахом благовоний.

Ли Цунцин пришел сюда, чтобы выполнить тяжелую и сложную, утомительную и долгую церемонию императорской семьи, которая отдавала дань уважения своим предкам. Вставать, опускаться на колени и совершать поклоны — всё это изрядно утомило его. Однако император не проявлял ни капли нетерпения. От начала и до конца он серьезно исполнял все, не теряя ни единой нитки*. В отличие от Ли Цунцина, у которого в конце ритуала чуть не подкосились колени.

[П/п: *"не терять ни единой нитки" — строго в соответствии с правилами, не проявлять небрежность].

С большим трудом, наконец, обряд поклонения был завершен. Великий наставник улыбнулся, сказав Ли Цунцину:

— Отдав дань уважения нескольким поколениям предков Сун, в этой жизни живите как семья Сун и умрите как дух Сун.

Ва-йо. Что на самом деле произошло? Сделать так, что по неведенью из семьи Ли он стал духом Сун?! Если бы Ли Цунцин сейчас пил чай или ел, он бы наверняка выплюнул все наружу.

К счастью, во рту у него ничего не было, он мог только потерять дар речи от растерянности. Лицо его потемнело. Ему было трудно усвоить слова Великого наставника, он не мог понять, шутит тот или говорит всерьез. Почему каждый раз, когда этот старик открывал рот, он не знал, плакать ему или смеяться.

Император слегка улыбнулся, ничего не сказав.

После этого они отправились в цветочный сад. Император держал кусачки, чтобы обрезать пион, который был посажен в топазовый горшок, он хотел, чтобы Ли Цунцин разрыхлил почву маленькой лопаткой. Это был период цветения. Цветы величественно распустились, благоухая сильным восхитительным ароматом. Два человека искренне и тщательно ухаживали за нежным пионом.

— Согласно обычаю каждый год я должен сажать новый пион. Но я мог сосредоточиться только на этом. Даже если в будущем на нем больше не будет побегов, я все равно буду обожать его так же, — сказал император, как будто начал легкую беседу.

Ли Цунцин не знал, что ответить. Следует ли ему расточать похвалу: "Ваше Величество сентиментален и целеустремлен". Это не совсем правильно. Или, может быть, он должен льстить и петь дифирамбы: "Ваше Величество — человек, искренне любящий цветок". Это тоже не совсем уместно. Или как насчет: "Этот цветок воистину наработал бесчисленное количество хорошей кармы, чтобы Ваше Величество чрезвычайно благоволили к нему..." Эта фраза, казалось, вызывала еще больше проблем. Он взвешивал все снова и снова. Не важно: что бы он ни сказал — это будет странно. Можно просто ничего не говорить. Молчание — золото!

— Ли Цунцин, что думаешь? — внезапно спросил император.

Что-что? Не мог понять Ли Цунцин.

Император отложил кусачки, забрал лопатку из рук Ли Цунцина, потянул его за кисти и вымыл их в тазу, который стоял рядом.

Ли Цунцин потрясенно позволил императору смыть землю с рук. Его сердце колотилось от волнения все время: тудум-тудум-тудум…

Когда император взял его чистую руку и поднес к губам, поцеловав мокрые кончики пальцев и ладонь, лицо Ли Цунцина разгорелось. Он не мог отнять руку, не отнять тоже не мог. Его сердце колотилось так бешено, что едва не выскочило из груди.

— Я всегда обращаю на тебя внимание.

Ли Цунцин ошеломленно заморгал. Через некоторое время он, наконец, смог отреагировать. В душе он не согласился. Несомненно, в эти дни к нему проявляли безразличие. "Я подозреваю, что меня соблазнили, а потом бросили и прогнали".

Император увидел, что он не может скрыть своего несогласия. Даже его губы слегка надулись. Было очень легко догадаться, о чем он думал. Вероятно, он не полностью все отвергал, в его сердце имелась малая доля озабоченности. При этой мысли император почувствовал себя чрезвычайно воодушевленным. Схватив его за руку, он сказал:

— Ли Цунцин, скажи, что я должен сделать, чтобы получить тебя?

Ли Цунцин размышлял и взвешивал, обдумывая все снова и снова. Он всегда хотел, чтобы в будущем его дни были спокойными и размеренными. Но император, казалось,был полон решимости победить. Просто скажет, что сейчас он отпустит его, а в следующий раз, скорее всего, Ли Цунцин больше не сможет убежать.

Вздох. Если монарх хотел, чтобы его подданный умер, то подданный никак не мог не умереть. Не говоря уже о том, что если император хочет получить ягодицы своего подданного, то как тот может не снять штаны? Ли Цунцин, хотя и не был гением, но все же имел четкое представление о вещах.

Если откровенно заглянуть внутрь себя, то на самом деле он не сильно отказывался быть вместе с императором. Кроме того, притворяться, катаясь на драконьей кровати, что он готов умереть, защищая свое целомудрие, было бы слишком наигранно.

Он поразмыслил некоторое время, и его замешательство улеглось, сомневающееся сердце постепенно успокоилось.

В конце концов, от того, от чего он не может убежать, он никогда не убежит. Подумать только, если он не исполнит желание императора, император тоже не захочет сдаваться. В грядущие дни вытащит сюда, потащит туда — и невозможно разгадать. Кто знает, это даже может привести к бессмысленным страданиям. В конце концов, он все равно будет съеден императором, и даже костей не останется. Это то же, что впустую потратить энергию и только навлечь на себя беду.

Ход мыслей Ли Цунцина походил на сцену в романах, он почувствовал себя очень уставшим. Он не такой же, как те верные женщины, которые умрут, защищая свое целомудрие, поэтому ... поэтому... Так же как у старого монаха, который звонил в колокол, каждый день его проходил, каждый день тратился впустую.

Пусть будет так.

Ли Цунцин отказался от сопротивления и борьбы. Он пришел к соглашению. Ответил, заикаясь и запинаясь:

— Все зависит от решения Вашего Величества.

— Ты хорошо все обдумал?

Даже если он будет думать, пока не повредит мозг, он все равно не сможет мыслить ясно. Ли Цунцин подумал и снова сказал:

— У скромного подчиненного есть только одна просьба.

— Какая?

— Не хочу, чтобы это было достоянием общественности.

Этот человек из тех, кто боится неприятностей — как мог император не понять такого рода просьбу. Он согласился:

— Я обещаю.

— Благодарю Вас, Ваше Величество.

— Есть что-нибудь еще?

— Дайте подумать, — Ли Цунцин опустил голову, чтобы поразмыслить. Он всегда чувствовал, что с ним обошлись несправедливо, он должен потребовать что-то, чтобы восстановить справедливость. Он не стремился к славе и величию. Материальных благ и богатства ему хватает. Он действительно не мог придумать, что бы такое попросить. Ему удалось с усилием выдавить одну вещь:

— Позвольте мне остаться на своей должности помощника министра обрядов.

Император изначально предполагал повысить его в должности, но, услышав сказанное, он не смог сдержаться и расхохотался. Он нетерпеливо притянул его к своей груди.

— Ли Цунцин, ты действительно странный человек.

— Верно, есть еще кое-что.

— Эх?

— Кхм... я боюсь боли, поэтому, кхм-кхм… делая это, ты не должен причинять мне боль, — сказал Ли Цунцин, его щеки слегка покраснели.

— Это само собой разумеется. Той ночью я заставил тебя почувствовать боль?

— Терпимо, — его лицо стало еще краснее. Он снова сказал: — Также мы не можем делать это днем.

Просто сказал, что согласен быть в близких отношениях с императором, а чувство стыда от этого все равно осталось.

— Предки четко постановили запретить монарху предаваться блуду в дневное время.

Хороший император должен соблюдать и защищать законы предков. Даже если он горел желанием, ему все равно пришлось бы сдерживать себя.

— Уф, тогда все будет хорошо. Также, если я засну во время утреннего заседания, не обращай особого внимания на мои маленькие проступки.

— Когда это я поднимал шум из-за твоих маленьких проступков?

Ли Цунцин распространял свои просьбы одну за другой. Сегодня он был фаворитом. Просто дай ему палец — он всю руку откусит. Хотя все его просьбы были не чем иным, как куриными перьями и чесночной шелухой*.

[П/п: *“куриные перья и чесночная шелуха” — очень незначительное дело].

Император смеялся так, будто должен был исполнить все, о чем бы тот ни попросил — это даже эффективнее, чем просить Тудигуна*. Его глаза невольно наполнилась любовью, и в конце концов он не выдержал и заглушил этот голос своим ртом. Неужели он не видел, что Ли Цунцин пытается тянуть время?

[П/п: *Тудигун или Тудишэн — Бог почвы и земли].

Вздох. Император фактически напал на него.

Ли Цунцин  в тайне почувствовал себя счастливым. Он послушно открыл рот, чтобы язык императора проник и переплелся с его языком. А потом он закрыл глаза, чтобы насладиться сладостью страстного поцелуя.

Сдерживаемое в течение многих дней желание императора мгновенно вспыхнуло ярким пламенем. Но это было не то время и не то место, ему ничего не оставалось, как мучительно сдержать свое вожделение. Он прошептал на ухо Ли Цунцину хриплым голосом:

— Ты должен хорошо подготовиться. Сегодня одного раза будет недостаточно.

Внезапно все лицо Ли Цунцина запылало. В то время он был все еще чрезвычайно чувствителен: у него отсутствовало сопротивление по отношению к соблазнительному нападению императора. Достаточно было немного подразнить, и он краснел от смущения — мило до крайности.

Император умирал от желания стать плохим императором. Неважно, что трижды семь — двадцать один*, он может толкнуть его вниз здесь и сейчас. Кому какое дело до этого мучительного закона предков! У него никогда, с самого рождения, не было такой возмутительной идеи. Это исключительно из-за Ли Цунцина и только для Ли Цунцина.

[П\п: *трижды семь — двадцать один — универсальная истина].

Однако в конце концов он старательно сдержался. Ему только хотелось, чтобы солнце скорее направилось на запад и опустилось за гору, после чего они могли бы рука об руку отправиться в свой высший рай.

Определенно, сегодня будет прекрасная весна, окрашенная бесконечно страстной ночью.

Сун Ю пережил один день, его тело и душа с нетерпением ждали ночи.

Ли Цунцин в течение дня нервничал, он все еще не привык к тому, что может быть придавлен телом другого мужчины.

Думая об этом, он не мог не испугаться, сожалея, что дал обещание императору. Хотя ранняя смерть или поздняя — это все равно смерть, но он все равно должен отложить ее на более поздний срок. Внезапно у него появилась мысль о бегстве. Вечером, когда он, наконец, набрался смелости сбежать, Вей Сяомяо пришел, чтобы забрать его.

Когда он прибыл в Летний дворец, Сун Ю уже ждал его.

— Пойдем, поужинаем вместе, — Сун Ю взял его за руку,  отвел к столу и сел рядом.

— Благодарю, Ваше Величество.

— Ешь больше, — Сун Ю усердно подавал ему суп. — У тебя будут силы, чтобы стать счастливым со мной через некоторое время.

— Ну… кхе-кхе-кхе... — Ли Цунцин закашлялся, на глазах выступили слезы. Ваше Величество, великий и мудрый, император, как вы можете произносить настолько откровенные слова.

Сун Ю похлопал его по спине и протянул ему вино, которое налил Вей Сяомяо.

— Выпей немного.

Ли Цунцин взял чашу и выпил, сладкое вино облегчило боль в груди.

— Еще одна чаша.

— Благодарю,  Ваше Величество.

После трех чаш крепкого вина алкоголь начал действовать: Ли Цунцин неосознанно расслабил свое тело и разум, его щеки раскраснелись, его вишневые губы стали ярче, а глаза наполовину прикрылись. В уголке рта притаилась ленивая улыбка, словно приглашающая поцеловать его.

Казалось бы, обычный человек внезапно стал красивым и трогательным.

Увидев, что его внешность стала совершенно иной, чем обычно, Сун Ю был настолько взволнован, что хотел толкнуть его на стол и предаться сладостным утехам — впервые в жизни у него был такой мощный страстный импульс, но он все еще сдерживал себя.

Деликатесы следует есть медленно, а вина следует тщательно дегустировать. Сун Ю тушил горящий огонь в нижней части живота, терпеливо и постепенно стараясь расслабить напряженное тело и разум Ли Цунцина, чтобы потом съесть его.

— Ли Цунцин, я схожу с ума по тебе, — хрипло прошептал Сун Ю, его руки коснулись тела Ли Цунцина, в нем разгорались искры страсти. — Это безумие быть с тобой?

— Хм, — всплеск удовольствия заставил Ли Цунцина тихо застонать в ответ. Нетерпение, алкоголь и незнакомое чувство страсти сломили его волю. — Тогда пожалуйста.

Нежная улыбка Сун Ю превратилась в усмешку демона, и он начал осуществлять то, о чем заявил в цветочном павильоне храма Байху. Он делал это не раз, меняя позы одну за другой.

— Ах… нет… не нужно больше…

— Я хочу… Я хочу...

— Хм… ах… а-а-а-а…

— Твои стоны такие сладостные. Они такие громкие, что я хочу съесть тебя целиком.

— Больше не могу… хватит… больше не могу…

— О, не плачь, потерпи меня некоторое время… о, просто отлично…. просто отлично….

— Ву… ты уже говорил это несколько раз… ах… не… там… ах, ах….

Бедного Ли Цунцина переворачивали и бросали целую ночь. До тех пор пока он не смог больше выносить этого и не умолял о пощаде — лишь тогда император удовлетворенно отпустил его, крепко обнял и уснул.

Та ночь была замечательной звездной ночью.

Они обнимали друг друга, вместе проваливаясь в сладостную страну грез.

Сквозь сон император протянул руку Ли Цунцину и сказал:

— Как насчет того, чтобы идти вместе?

— Да, — Ли Цунцин соединил свою руку с рукой императора.

Они шли рука об руку, плечом к плечу. Вместе они шли по длинной-длинной дороге, по бесконечному пути — и все же им было чрезвычайно легко идти по нему.

Может быть, они дойдут до края земли, может быть, они дойдут до конца времен. Они шли вместе, никто не отпускал руку другого — они просто шли и шли, шли и шли…

--------

Таким образом, император Да Шао и помощник министра Министерства обрядов естественным и честным образом были вместе.

Без особых усилий и борьбы, никого не беспокоя. С одной стороны, Вэй Сяомяо умел хранить семейные секреты. С другой стороны, никто не подозревал, что высокий и красивый император вообще посмотрит на посредственного Ли Цунцина. Более того, император никогда раньше не призывал к себе мужчин. Из-за этого только очень немногие близкие люди знали об этом.

Прошел год, прошел другой. В мгновение ока они были вместе уже шесть лет. Хотя они не могли открыто и с честью прилипнуть друг к другу, как клей, но с каждым днем все более глубокие чувства делали их неспособными отделиться друг от друга.

До этого года, когда император отослал Ли Цунцина патрулировать Чунань. Они разлучились не менее чем на полгода. Когда он ступил на дорогу, чтобы вернуться, его любовная связь с императором была настолько бурной, что могла разрушить небеса.

"Когда цветы на дороге расцветут, можешь спокойно вернуться", — король У Юэ передал это письменное послание леди Ван, которая отправилась в свой родной город навестить родителей. Казалось, что оно не торопит леди Ван возвратиться в столицу, но эти короткие слова и их выразительность действительно показали ей страстную привязанность, ожидание, что она вернется пораньше.

Небольшая потайная, боковая дверь в Императорский дворец была расположена в самом укромном месте, узкий проход соединял ее с внешней дорогой. Ходили слухи, что некий император устроил это ради тайной встречи со своей возлюбленной, которая жила за пределами дворца. Обычно никто не использовал ее для входа или выхода из дворца, она была уже наполовину заброшена, и только два охранника охраняли дверь. Эта боковая дверь, выполняющая неоднозначную функцию, сегодня была открыта. Кроме обычных двух стражников здесь присутствовали еще два дворцовых слуги.

— Мы ждали три месяца, господин, почему он еще не вернулся? — молодой евнух не мог сдержать скуки и шепотом жаловался.

— Не говори слишком много. Встань как следует, — сделал ему выговор другой евнух постарше.

Младший евнух послушно встал ровно. Вскоре после этого он не выдержал и снова спросил:

— Чжан Гунгун*, что нам делать, если этот господин не вернется?”

[П/п: *Гунгун — в данном случае, это титул евнуха во дворце].

— Даже если нам придется ждать до смерти, мы все равно должны ждать.

— Не будет ли намного быстрее издать императорский указ, призвав его вернуться?

— Как младший слуга, ты слишком много болтаешь, следи за языком, — предостерег его старший евнух.

Молодой евнух изумился и высунул язык. Поспешно закрыл дверь. Часто в ожидании он вытягивал шею, глядя в сторону конца дороги. День за днем они могли только ждать в предвкушении, пока закат не окрасит горизонт в красный цвет. Они думали, что им придется ждать еще один день. Вопреки ожиданиям, где-то вдалеке поднялся столб дыма и пыли.

Молодой евнух широко открыл глаза, чтобы лучше  разглядеть, взволнованно закричал:

— Чжан Гунгун, смотрите, кто-то едет сюда.

Очень скоро появился человек верхом на лошади — это был один из телохранителей, который сопровождал Ли Цунцина при осмотре.

— Господин Ли возвращается, повозка прибудет примерно через два часа.

— Быстро иди в императорский кабинет и доложи, — приказал младшему евнуху старший.

— Да! — молодой евнух радостно бросился докладывать.

Примерно через два часа повозка действительно примчалась галопом. Когда она остановились перед дверью, старший евнух подошел, чтобы встретить. Однако человек, сидевший внутри повозки, не сделал попытки выйти.

— Господин, мы прибыли, — возница, весь покрытый грязью, повернулся лицом к человеку внутри повозки и позвал его.

— М-м,— спустя довольно продолжительное время низкий вздох донесся оттуда. Ли Цунцин, наконец, поднял занавес повозки.

— Вы прошли через такие трудности на своем пути, господин, — старший евнух в почтительной манере поддержал его, пока он спускался.

— Где Его Величество? — спросил Ли Цунцин.

— В императорском кабинете.

Ли Цунцин посмотрел на покрытую красным лаком дворцовую дверь. В его сердце были смешанные чувства. Раньше, когда у него были тайные встречи с императором, он уходил через эту дверь. Она действительно выполняла свою функцию, о которой говорила молва. Всю дорогу его раздражало ожидание, и он хотел скорее вернуться. Когда же пришло время, он колебался. Он очень скучал и желал увидеться с императором, но также не знал, как встретиться с ним лицом к лицу. Такого рода чувства были близки к тоске по дому.

Он понимал, что на этот раз, как только он ступит за эту дверь, его должность и его неблагоприятное положение резко изменятся. Возможно, на этот раз он не сможет отказаться, и ему придется стать шанцзюнем.

Размышляя, он уже сделал шаг, чтобы переступить высокий порог. Идя по знакомому извилистому, узкому пути, с каждым шагом он глубоко задумывался и колебался. Он размышлял о личных выгодах и потерях. В конце концов, он прибыл к императорскому кабинету. Он сомневался и не двигался вперед. Медлил и колебался.

— Ваше Величество, нужно или нет приглашать господина Ли войти? — спросил Хэ Гуй Гунгун — замена Вэй Сяомяо.

— Нет необходимости, — мягко ответил император. Даже если он знал о приходе Ли Цунцина заранее, он не вышел к нему навстречу. Он продолжил читать и исправлять официальные документы, ожидая, когда Ли Цунцин сделает свой ход и войдет.

Прошло некоторое время, а Ли Цунцин все еще не вошел.

— Ваше Величество, боюсь, что господин Ли устанет, — тихо сказал Хэ Гуй Гунгун. Служа лично императору, каждый узнает, что помощник министра обрядов — самое драгоценное сокровище господина, его сердце, голова и плоть*.

[П\п: *“сердце, голова и плоть” — очень любимый человек].

— Передвиньте длинный стул, чтобы он сел. Также возьмите выпечку, закуски и чай, — приказал он.

— Да.

Несколько дворцовых служителей подняли стул и передвинули его, показав, что это предоставлено для него императором, который старательно и вдумчиво ухаживал за ним.

Ли Цунцин действительно хотел рассмеяться, но также он и растрогался. Император всегда боялся, что он устанет, боялся, что ему захочется пить, что он проголодается — он заботился о нем всеми возможными способами. Он поистине считал его нежным цветком, который нужно оберегать.

Чего тут колебаться?

Он искал его больше всех среди множества людей — внезапно, когда он обернулся, этот человек был там, в тусклом свете фонаря.

Такого идеального любовника, которого не найти даже с фонарем* — где отыщешь? Если не удержать его крепко и должным образом, то можно посчитать это пожизненным несчастьем, порожденным глупостью. Ли Цунцин вошел в императорский кабинет. У него больше не было никаких сомнений. Он направился прямо к своему возлюбленному императору.

[П/п: *“не найти даже с фонарем” — что-то очень редкое, что трудно найти].

— Ты вернулся, — лицо и отношение Сун Ю были теплыми и спокойными, как в прошлом — не слишком взволнованными, не слишком нетерпеливыми, — как будто эти два человека были разлучены всего на несколько дней, как будто Ли Цунцин не оставлял его так надолго, не был так далеко.

С другой стороны, Ли Цунцин не разволновался, как раньше. Впервые он выступил с инициативой подойти поближе и сел на колени Сун Ю.

— М-м. Я дома, — Ли Цунцин обнял его за шею, уткнувшись лицом в широкую и твердую грудь. Жадно прижимаясь к теплому телу и вдыхая аромат, сдавленным голосом сказал: — Погода холодная. У меня болит плечо.

Сун Ю ничего не ответил. Оставив официальные документы, он начал массировать его плечо.

— Талия тоже болит.

Он помассировал талию.

— Ноги тоже болят.

Помассировал ноги.

— Все мое тело болит.

Сун Ю понимающе рассмеялся. Они были вместе так долго, как он мог не понять его упрямства и испорченного поведения. В те дни, когда они были разлучены, все его тело с головы до ног, каждая его часть не была спокойна.

— Ты, ах, я предположил, что ты не вернёшься и собирался лично поехать и вернуть тебя домой, — с любовью ущипнул его за нос.

— Ты бы не стал этого делать, — Ли Цунцин, сморщив нос, недоверчиво возразил.

— Я сказал, что настанет день, когда мое терпение неизбежно иссякнет.

— Поэтому ты намеренно позволил другим узнать, что хорошо ко мне относишься. Ты нарочно хотел, чтобы я уехал из столицы, намеренно игнорировал сплетни, которые поднимались со всех сторон, не так ли? — не в силах скрыть кривую усмешку он пробормотал себе под нос

— Ты слишком много думаешь.

— Уже семь лет... — Ли Цунцин слегка прищурился, вспышка сомнения мелькнула в его глазах. — В этом году мы вместе ровно семь лет. Тебе захотелось рассказать об этом семилетнем романе, так что ты все подстроил, не так ли?

— Куда же подевался твой разум? — рассмеялся Сун Ю.

— Забудь об этом. Во всяком случае, до этого дошло. Если хочешь, чтобы наши отношения стали известны, просто сделай их такими.

— Не боишься неприятностей?

— Ты поможешь предотвратить беду, не так ли?

— Хочешь стать шанцзюнем?

— Не хочу, — он был решительным в своем упрямстве. — Сделать наши отношения известными —  не значит, что я хочу становится шанцзюнем.

— Но мать-императрица хотела, чтобы я дал тебе должность, — сделал обеспокоенное лицо Сун Ю.

— Мне нужна лишь должность помощника министра обрядов, этого будет достаточно, — поскольку он был упрям, он, конечно, останется упрямым. — Даже если ты забьешь меня до смерти, я все равно не хочу становится шанцзюнем.

— Как я могу забить тебя до смерти? Я все еще хочу, чтобы ты сопровождал меня всю жизнь через все трудности и лишения. Цунцин, есть множество вещей, с которыми нам придется столкнуться.

Ли Цунцин, конечно, понимал. Страна, народ, гарем, наследник... есть много проблем, которые не могли быть легко разрешены просто в результате любви и доверия двух людей. Императору нужно было использовать больше мудрости, чтобы быть более тактичным, и он также нуждался в большем мужестве, чтобы они могли решать проблемы вместе.

Однако завтрашняя беда пусть будет завтрашней.

— ...Я... я так скучал по тебе, — признался в своих истинных чувствах Ли Цунцин.

Разве Сун Ю не скучал по нему? Небеса знают, как он скучал по паре весенних, цветущих губ, скучал по полуоткрытым глазам, скучал по его вялой и сонной фигуре, по его теплому, узкому и нежному телу… Небеса! Как сильно он жаждал войти в тело, к которому так стремился, чтобы осушать подавленное на долгое время желание столько, сколько захочется.

Но он все еще мог сдержаться с удивительным самообладанием. Обхватив лицо Ли Цунцина обеими руками, он пристально посмотрел на него и с улыбкой сказал:

— Очень редко, когда ты  по собственной инициативе говоришь, что скучаешь. Эти несколько тоскливых дней можно считать не напрасными.

— Как глупо, хо-а-а-ах-х, эти несколько дней я всегда был в движении в несущейся повозке. Как утомительно, я хочу спать, — мгновенно, не проявляя никакого интереса, он громко зевнул и скользнул вниз.

— Будь хорошим, иди и хорошо отдохни, — нежно прошептал Сун Ю, погладив его усталое лицо.

Ли Цунцин поцеловал своего возлюбленного в губы и по собственной воле улегся спать на диване в императорском кабинете. Он также схватил висящую рядом с императором желтую мантию, чтобы прикрыть ею свое тело. Положил голову и заснул. Вскоре после этого он начал храпеть. Непрерывная беготня действительно вымотала его. Кому какое дело до того, что его видели спящим под желтой мантией императора.

Когда он проснется, наступит уже совершенно новый прекрасный день. Даже если небосвод рухнет, там будет император — высшее существо под небесами — чтобы помочь ему поддержать небо. Он будет, как и прежде, свободен от беспокойства и продолжит свою работу в качестве помощника министра в Министерстве обрядов. Это прекрасно!

От всего сердца отплатить за оказанное доверие — это величайшая любовь, которую он мог дать императору.

Уважаемые читатели, вы говорите, что это несправедливо? Один готов ударить — другой готов терпеть. Все такие: нет такого понятия, как справедливость или несправедливость. Если в этот момент вовлеченные люди чувствуют себя счастливыми и веселыми, то этого достаточно. Нам, ничтожным прохожим, не нужно вмешиваться.

Император с радостью готов взвалить на свои плечи небосвод помощника министра обрядов.

Чистое осеннее небо, воздух бодрит. В один мирный и спокойный день, когда несколько высокопоставленных министров пришли обсудить дела с императором в императорском кабинете, в одно мгновение у них возникла иллюзия, будто они перенеслись в прошлое, в тот день полгода назад.

Император серьезно читал официальные документы. Помощник министра из Министерства обрядов мирно спал.

Казалось, невидимая неосязаемая нить связывала двух людей.

Высокопоставленные чиновники, наконец, прекратили свои подозрения и сменили их ясным пониманием в своих сердцах. Некоторые люди нахмурились. Некоторые улыбнулись. Но не было никого, кто был несогласен и критиковал.

Что касается незаконных, кх-м… романтических отношений императора и помощника министра обрядов: если они не наносят ущерба стране и не причиняют страданий народу, чтобы вызывать огромное негодование людей и богов — разве очевидцам было, что сказать?

Мирная и процветающая эпоха, хорошая погода для урожая, страна процветает, и народ пребывает в мире.

----------

— Поначалу я думал, что дворец поднимет такой переполох, что даже кур и собак не оставят без присмотра*, а людей и лошадей сбросят с ног**, — спустя долгое время Ли Цунцин неожиданно поднял этот вопрос, как будто был немного разочарован.

[П/п: *"даже куры и собаки не остаются нетронутыми" — большое волнение, большая суматоха.

**“Люди и лошади сброшены с ног" — сбиты с толку].

— Ты этого хотел? — спросил Сун Ю, — Если хочешь, чтобы даже куры и собаки были потревожены, люди и лошади сброшены с ног, тогда я предоставлю это.

— Нет, я просто случайно сказал это.

— Я также случайно ответил.

— Ай-ай, внушительный император Де Чжи уловил мой тон.

— Потому что я пью жидкость твоего рта каждый день.

— Ваше Величество император, пожалуйста, не используйте это серьезное лицо, чтобы говорить о непристойных вещах. =_=

— Я могу. Поцелуй меня, а я использую непристойное лицо, чтобы говорить о серьезных вещах для тебя. ^_^

...=口= (это не император... это не император…)

... ^ _ ^ (Как забавно, как ты можешь быть таким милым.)

...囧rz (Третий брат, ты забываешь, что твой младший брат все еще здесь… — почти тошнит…)

... $ ▽ $ (Второй брат, я продвинул твои ягодицы великому и могучему, мудрому и блестящему Его Величеству императору — безусловно, это самая правильная и мощная инвестиция в этой жизни, ха-ха-ха!)

Глава 10 - Эпилог

Ли Цунцин вернулся!

Эта новость волной разлеталась при дворе, один за другим все тайно шептались.

Раньше многие чиновники смотрели на Ли Цунцина с презрением, свысока. Кто бы мог подумать, что Сонный помощник министра может спать на подушках рядом с императором.

Под каким бы углом ни посмотреть, помощник министра обрядов не был мужчиной с выдающейся внешностью, которая могла бы привлечь и очаровать монарха. Император действительно просто одарил его своей благосклонностью. Все думали, что это было слишком фантастично, СЛИШКОМ НЕПОСТИЖИМО!

Императорский двор из-за этого дела был разделен на три фракции. Одна фракция одобряла. Другая была против. И еще одна не имела никакого мнения: пока император доволен — пусть так и будет.

Что действительно изумляло, так это то, что министр Сюй, ранее настроенный против Ли Цунцина больше всех, состоял во фракции, одобрившей эти отношения, чем заставил отвиснуть челюсти у множества людей.

Человек был человеком — дела были делами. Ли Цунцина можно было бы назвать немного предприимчивой душой. Отныне министр Сюй говорил, что если он и виноват, то, можно считать, он подает хороший пример четкого разделения государственных и частных дел.

Все существа могут любить, все желают быть любимыми, все заслуживают счастья, заслуживают того, чтобы их поздравили. “Шаньцзай, шаньцзай”,* — сказал Великий наставник с улыбкой, произнося буддийские сутры о дзене бесконечности.

[П/п: *шаньцзай переводится как “хорошо” — слово, которое монахи произносили, чтобы выразить похвалу].

Каждый день, как и прежде, император прилежно вел утренние заседания. Как и прежде, каждый день Ли Цунцин все еще засыпал в большом зале аудиенций. Десять лет как один день.

Изменилось то, что теперь все издалека могли мельком увидеть, как пара рука об руку неторопливо прогуливается по императорскому саду. В осенний охотничий сезон, когда император даровал Ли Цунцину самый мягкий и нежный кусок мяса, никто больше не завидовал до красных глаз. Если Ли Цунцин напивался во время банкетов во дворце и опирался на императора, никто более не удивлялся и не считал это неуважительным поведением по отношению к монарху, как если бы это было по закону неба и принципу земли*.

[П/п: *"закон неба и принцип земли" — правильные и подобающие дела].

Ли Цунцин всю свою жизнь проработал помощником министра обрядов, дожил до шестидесяти девяти лет и скончался с миром в преклонном возрасте.

В следующем году последовал Сун Ю, ставший отставным императором. Умер естественной смертью в возрасте семидесяти одного года.

Отставной император на смертном одре специально упомянул заранее, чтобы останки Ли Цунцина были похоронены вместе с ним. Эта история стала историей, передающейся из поколения в поколение в Да Шао.

Некоторые люди говорили, что Фея Пион и Сын Небес написали вместе небесную книгу, в великом счастье продолжая свою предопределенную любовь во веки веков даже в загробной жизни.

Жизнь без чрезвычайно возмущающей жадности, ненависти и гнева, где не нужно поддерживать кровопролитные социальные перевороты, более того, не нужно сожалеть о конечной жизни и смерти. Чувство, которое тихо текло, как крохотный ручеек, было подобно прекрасному распустившемуся цветку, оно скрашивало их жизни в этом слишком мирном и цветущем веке.

Глава 11 - Экстра

Разлука сближает сердца.

Когда Ли Цунцин проснулся, небо за окном уже стало черным, будто чернила, а Сун Юй в императорском кабинете не оказалось.

— Господин Ли, Вы проснулись, — заговорил подошедший к нему евнух Чжан.

— Где Император?

— Император отправился в Зал ТайПин (1), чтобы устроить прощальный пир в честь Правителя Турфана. Император приказал Вам ждать его в Зале Цзы Юнь(2).

— Я не хочу идти в Зал Цзы Юнь, — нахмурился Ли Цунцин.

Зал Цзы Юнь является личной резиденцией Императора, и Ли Цунцин никогда прежде не ступал туда и ногой. До этого они с Императором проводили свои тайные встречи в Здании Тин Ся (3), где и веселились. Император и раньше хотел вызвать его в свою личную резиденцию, но он настойчиво отказывался туда ехать.

"Я не хочу спать там, где ты раньше спал с другими женщинами." — не смягчал своих слов Ли Цунцин. Он никогда не умел говорить эти поверхностные, культурные слова, и он вовсе не ничтожная замужняя женщина, идущая на компромиссы. Не упоминая о том, чтобы устроить истерику или сцену не имея на то причины. Это же так утомительно, он не стал бы этого делать, даже если бы наелся досыта и кто-нибудь поддержал его.

По своей природе он склонен к неторопливости, и он не любил соревноваться с людьми, но было бы ложью сказать, что он совершенно не ревновал. Он признавал, что не настолько великодушен, но он просто не желал беспокоиться, ревнуя ко всем прочим, и тем более не желал бороться со своими соперницами. Он понимал, что императору и так трудно быть императором; участие заднего дворца (4) в придворной политике и королевское происхождение нельзя легко упускать из виду, поэтому он никогда не просил его обожать его одного, но в то же время он не хотел становиться частью его заднего дворца.

— Этот раб просит господина Ли не усложнять ему жизнь, — сказал евнух Чжан, продолжив, — В течении многих лет Император не вызывал императорских наложниц в Зал Цзы Юнь, и никто из них там не появлялся. Он позвал только Вас.

Их отношения можно считать публично подтвержденными, и нет никакой необходимости прятаться и скрываться, избегая чужих глаз и ушей. Император уже давно не вызывал императорских наложниц в свою резиденцию. У Ли Цунцина не было других причин отвергать это предложение, и он неохотно позволил евнуху Чжану отвести себя в зал Цзы Юнь.

В зале ему накрыли обильный ужин. Наевшись и напившись досыта, он хорошенько вымылся в купальном зале, предназначенном для императора, смыв с себя усталость от столь торопливого путешествия. И теперь он выглядел посвежевшим и бодрым.

Император еще не вернулся. В этой бесконечной скуке молодой евнух, прислуживавший ему, предложил свои услуги, рекомендовав себя (3):

— Господин Ли, этот раб может спеть несколько народных песен, чтобы облегчить Вам скуку. Ранее Император похвалил этого раба за хорошее пение.

— О, тогда спой немного. — оживился Ли Цунцин, удивляясь, когда Сун Юй начал любить слушать народные песни. — Спой те, что ты пел для Императора.

— Да. Господин, пожалуйста, послушай, — молодой евнух театрально откашлялся, изогнул горло и запел:

"Монарх и министр, подобно убывающей и растущей луне, ищут веселья и удовольствий;

Монарх и министр сошлись, счастливо удаляясь каждый вечер.;

Монарх и министр, молодые сердцем, вызывают улыбки у окружающих;

Десять утонченных сестер, мой возлюбленный министр;

Среди бесчисленных привязанностей; все еще готов петь песни пиона с тобой до старости." (4)

— Пфф — полный рот чая вылетел из его рта, обрызгав лицо молодого евнуха.

— Господин, разве этот раб плохо поет? — готов был расплакаться молодой евнух.

— Нет, все отлично, отлично, — сказал Ли Цунцин, криво улыбаясь. — Есть ли еще, тогда спой еще что-нибудь из этого.

Молодой евнух оживился, быстро вытер лицо рукавом, радостно поднял голову и изо всех сил снова запел одну песню за другой.

Интересно, это слишком интересно! Слушая и слушая, Ли Цунцин в конце концов согнулся пополам от радости, бесконечно смеясь, раскачиваясь туда-сюда и почти валясь от смеха. О боже, у создателей этих народных песен действительно очень дикое воображение! Хахаха-

Вступая в зал Цзы Юнь Сун Юй еще издалека услышал звуки пения и смех Ли Цунцина. Ему не нужно было много думать, чтобы догадаться, почему тот смеется. Улыбаясь, он не дал дворцовой служанке объявить о своем прибытии и прошел прямо в свои личные покои.

Ли Цунцин сидел спиной к двери и не видел, вошедшего Императора. Молодой евнух внезапно прекратил пение и поспешно опустился на колени в знак приветствия.

— Редко можно услышать, чтобы ты смеялся так свободно.

— Ты вернулся. — сказал с улыбкой Ли Цунцин поворачиваясь, его глаза и брови изогнулись, являя собой картина очаровательности. — Сладки ли медовые дыни из Турфана?

— Не так сладки, как ты. — ответил Сун Юй подходя и обнимая его, целуя в щеки и губы, наклонив голову, он потерся носом о шею. — Ты хорошо пахнешь.

Ли Цунцин покраснел, прошло много времени с тех пор, как он обменивался со своим возлюбленным нежностями; невольно его тело начало нагреваться в предвкушении; внутренне он не мог не насмехаться над собой, похоть рождается из тепла и насыщения.

Дворцовые слуги тактично удалились, закрыв за собой двери дворца, оставив их одних.

— Цунцин, мы скучали по тебе.

— Я тоже.

Не успели они договорить, как две пары губ мгновенно соединились в страстном поцелуе, кончики их языков переплелись в погоне друг за другом, как дождь после долгой засухи; их сердцебиение и дыхание стали прерывистыми и торопливыми.

Сун Юй больше не мог ждать. Он распахнул простую мантию, небрежно надетую Ли Цунцином, и протянул руку в поисках своего заднего двора (5). Он едва мог усидеть на месте в Зале Тай Пин, желая опрометью броситься назад; но пусть этот огонь рассеется, прежде чем говорить о чем-нибудь еще.

— Ох ... не надо ... не надо так торопиться... — Ли Цунцин схватил его за руку. Возможно, из-за того, что не испытывал удовольствия слишком долго, он вдруг почувствовал легкую робость, как будто это был его первый раз.

— Больше не могу ждать. — сказал Сун Юй стаскивая с себя одежду, потянув его к императорскому ложу, сделав два шага вместо трех, прижал обнаженного Ли Цунцина, обеими руками нетерпеливо потирая и лаская, почти как встревоженный извращенец. — Цунцин, Цунцин, время без тебя, день равнялся годами.

Когда он добрался до кровати, обычно строгий Сун Юй полностью переменился, позволив желанию, подавляемое им в своем сердце, выплеснуться наружу. Некоторые говорят, что чем серьезнее человек выглядит, тем более диким он является внутри; он, вероятно, именно из таких людей, которых описывают "холодный снаружи, теплый внутри".

Ли Цунцин тоже долгое время сдерживался. Если его похоть, провоцировалась, то не могла быть остановлена; его лицо раскраснелось опьяненным румянцем, а глаза затуманились слезами. Он послушно позволил Сун Юю раздвинуть ноги, раскрывая трепещущие лепестки хризантемы.

Спешка есть спешка, но Сун Юй все же не желал причинять ему боль. Подавив свое почти болезненное желание, он достал смазочный крем из потайного отделения в столбике кровати, набрал на пальцы побольше и вторгся в ямку цветка, который давно не получал удовольствия, размазывая по нему крем и расширяя его.

— Ох... — издал страдальческий стон человек под ним, с каждым движением пальца талия у него дрожала и подрагивала.

Сун Юй почувствовал, как его палец втянуло вглубь плоти и тепло внутри, от этого ощущения он так распух между ног он, что почти разрывался. Просить его вытерпеть еще больше было бы бесчеловечно; поэтому он вынул пальцы, еще шире раздвинул бедра Ли Цунцина, приподнял подол халата, вынул жесткий, торчащий жезл ян, положил его поверх скользкой хризантемы и хрипло произнес:

— Я вхожу, потерпи немного.

— Эн... — прикусив нижнюю губу, Ли Цунцин закрыл глаза в покорной, расслабленной позе, позволяя императору забрать его; огонь, горящий в нем, желая, чтобы он быстрее вошел.

Сун Юй протолкнулся внутрь, овладевая им дюйм за дюймом, а находясь на полпути, он внезапно выгнул спину и погрузился по самое осногвание.

— Ах! — закричав Ли Цунцин распахнув глаза, его возбужденное тело напряглось. Взор у него затуманился, а на глазах выступили слезы.

— Тебе очень больно? — Сун Юй навис над его телом, покрывая его легкими поцелуями, желая успокоить.

— Конечно, это больно. — сердито выпалил Ли Цунцин Глядя на него, — Почему бы тебе хоть раз не позволить мне проникнуть в тебя, тогда ты поймешь, больно это или нет.

— Несомненно, в следующий раз я позволю тебе проникнуть, — сказал Сун Юй с тихим смешком.

— А?! — Ли Цунцин удивленно посмотрел на него, он не ожидал, что высокопоставленный и величественный Император захочет позволить ему проникнуть внутрь? От этого неожиданного отвлечения его напряженное тело бессознательно расслабилось. — Ты действительно обещаешь?

— Конечно, — Сун Юй начал медленно двигать талией, — Но давай на этот раз обойдемся.

— Больно... мягче... ух… — зажмурившись, он вцепился в плечи нависшего над ним императора.

Поцеловав его в губы Сун Юй несколько раз медленно вошел и вышел, разминая его цветок, чтобы еще больше расслабить и смягчить, а затем внезапно увеличил силу и ускорил толчки.

— Эн... Ах... — вырвались сладкие, но болезненные стоны.

Сун Юй не хотел продлевать это, желая сначала достичь освобождения, и поэтому начал двигаться еще активнее, выходя быстрее и сильнее.

Когда Ли Цунцин почувствовал, что его удовольствие пересилило боль, Сун Юй достиг своего апогея, неудержимо орошая своим семенем дракона, которое долгое время копилась глубоко в его теле. Когда семя дракона наполнила Ли Цунцина, ощущение полного обладания им позволило Сун Юю почувствовать себя чрезвычайно удовлетворенным, как будто его драконе семя полностью пропитало тело под ним, до самых глубин.

Несмотря на то, что достиг кульминации, Сун Юй не покидал тела Ли Цунцина, приподнявшись на руках, чтобы наблюдать за ним сверху вниз, восхищаясь его обжигающим, но смущенным выражением похоти.

Желание Ли Цунцина все еще не получило своего выхода; он не мог не двигаться, молча призывая его продолжать, поднимая талию и ягодицы к Сун Юю в приглашая его продолжить утехи.

В уголках рта Сун Юй мелькнул намек на злобу. Он уже освободился один раз, и теперь у него есть все, чтобы медленно продолжать. Он нарочно входил и выходил, играя с ним, не исполняя желания Ли Цунцина, и даже не снимая с него одежды.

Удовольствие Ли Цунцина, наполнявшее его на максимум, теперь совершенно исчезло; чувство зуда и желания в заднем дворе стало обновилось и усилилось; его желание настолько огромно, что он чувствовал себя умирающим, его поворот и извивание становились все труднее.

— Умоляй меня, — тихо произнес ему на ухо Сун Юй.

Ли Цунцин через силу приоткрыл глаза, упрямо кусая нижнюю губу, не желая издавать даже крошечных криков котенка, его упрямство, скрытое под поверхностью, побуждало к действию. Он не знал этого, но Сун Юю на самом деле нравился он нравился именно таким, когда он больше не казался отчужденным и невозмутимым.

У каждого имелась своя темная сторона, и великий и мудрый Его Величество Император не был исключением. В это время похороненное озорство Сун Юя также оказывалось раскопано и действовало только на тело Ли Цунцина, настойчиво дразня его, пока он не попросит, и только затем Сун Юй отпустит его.

Императорский стержень вышел из горячего и влажного узкого туннеля, потираясь у входа в сердце цветка. В то же время его пальцы пощипывали две красные сливы на груди Ли Цунцина.

— Умоляй меня, и я дам тебе это, — сказал он ему соблазнительным голосом лукаво, но нежно.

Фыркнув, Ли Цунцин упрямо на него уставился. Если ты не хочешь давать мне это, разве я не могу сделать это сам?

Протянув руку, он хотел взять свой эрегированный и твердый пенис, но внезапно на полпути его рука оказалась перехвачена.

— Он мой, никто не может прикоснуться к нему без разрешения, включая тебя. — Сун Юй слегка улыбнулся, развязал узел пояса своего халата и связал им запястья Ли Цунцина; потянув, он привязал их к столбику кровати, заставив Ли Цунцина поднять обе руки над головой.

— Ты... — от смущения Ли Цунцин был зол и смущен. Не то чтобы он не поступал с ним так раньше, но каждый раз это заставляло его чувствовать себя смущенным и... несравненно возбужденным...

Сун Юй лишь изредка его связывал, и только тогда, когда готовился "обожать" всю ночь. Боялся, что он сбежит? Или, может быть, кто-нибудь осмелится сказать, что могущественный и мудрый Его Величество Император, любивший свой народ так же сильно, как своих собственных детей, на самом деле имел скрытое желание садизма; а тем, кто способен пробудить эту черту императора, во всем мире есть только Ли Цунцин. На самом деле Сун Юю хотелось заниматься этим до тех пор, пока ноги у него окажутся неспособными сомкнуться, пока он не начнет кричать и вопить...

Ли Цунцин заметил, что в глазах Сун Юй появился подозрительный блеск, и не смог удержаться от легкой дрожи. Хотя он знал, что Сун Юй не причинит ему вреда, то, что последует дальше, тоже будет не так уж приятно пережить.

— Отпусти меня! Я не буду тебя умолять! — Ли Цунцин изобразил на лице гнев; жаль, что его интенсивности оказалось недостаточно.

— Ладно, тогда не умоляй, я не стану тебя заставлять. — приподнял бровь Сун Юй и улыбнулся, разворачивая носовой платок. — Но я должен наказать тебя за то, что ты так долго оставался снаружи, из-за этого ожидания я весь извелся.

— Не завязывай мне глаз! — начал панически кричать Ли Цунцин, при виде происходящего; в следующую секунду он уже ничего не видел. Под влиянием темноты, из-за нервозности от потери зрения, остальные его чувства стали более чувствительными. Затем он услышав шорох трущейся друг о друга одежды – Сун Юй снимал с себя одежду.

Хотя он и не мог этого видеть, в его сознании ясно возник образ обнаженного тела Сун Юй; это тело, с которым он был знаком: широкие плечи, крепкая грудь, тонкая талия, гигантский королевский стержень... вообразив это, он почувствовал, что его кожа уже покрылась мелкими мурашками, а тело стало мягким и онемевшим.

— О чем ты думаешь?

Его ухо обдал теплый воздух, отчего кости Ли Цунцина размягчились.

— Мне это не нравится! — попытался он показать свое упрямство, но это высказывание не дало никаких результатов.

— Нет, тебе это нравится, я знаю.

— Я не... угх... — его голос был прерван пальцем, вторгшимся в его рот.

— Цунцин, я так соскучился по тебе, что почти уже бросил все, желая отправится на твои поиски.

Пальцы покинули его рот, и взамен он накрыли его губы своими. Пока он кусал и облизывал губы и язык Ли Цунцина, пальцами он скользил вниз, следуя линиям его горла, делая круги на его теле. Пальцы кружили вокруг торчащих нежных сосков, нежно царапали его милый живот, избегая пульсирующего и дрожащего центра его удовольствия они свернули к чувствительной коже внутренней стороны бедра.

— Эн... — вынужденный сдерживать стоны, Ли Цунцин мог только тяжело дышать, нахмурив брови.

Злой рот проследил путь пальцев, нежно целуя едва заметный шрам на плече, нежно покусывая ключицу, и спустился еще ниже, попробовав два маленьких розовых фрукта, лизнул его под чувствительной подмышкой, клеймя кожу изящными отметинами по всему пути. Он даже сосал пальцы ног один за другим, избегая члена, из которого уже начали вытекать прозрачные соки, и его пустую дырочку.

— Скучал по мне? Цунцин, ты думал обо мне, когда меня не было рядом?

— Уухх... Скучал... Я скучал по тебе....

— Ты скучал по мне так же, как я по тебе? — язык Сун Юй скользнул вверх по его икре, достигнув места соединения бедра и паха.

— Ух... — я не вынесу этого! Не вынесу! — Возьми меня... Быстрее возьми... — не выдержал Ли Цунцин замотав головой натягивая путы, связывающую его руки.

У Сун Ю всегда имелись способы заставить его потерять над собой контроль. Внезапно он взял в рот кончик непрерывно истекающего нефритового стержня и сильно пососал.

— Ах! — с удивленным возгласом, долго сдерживаемое желание Ли Цунцина мгновенно выплеснулось наружу, талия у него высоко выгнулась, и на мгновение застыла в воздухе, прежде чем снова тяжело упасть на кровать. Его тело бесконечно дрожало. Рухнув он выглядел так, будто бы умер.

Сун Ю проглотил густую сперму, выплеснувшуюся из него, сильный аромат дал ему знать о полугодовом воздержании Ли Цунцина.

— Ты такой молодец, ты все это перенес.

— Уф... ух — Ли Цунцин только и мог, что тяжело дышать, не в силах произнести ни слова.

После некоторой прелюдии и отдыха Сун Юй очень быстро восстановил свои силы; его жизненная сила вновь поднялась, и подняв ноги Ли Цунцина, он положил их себе на плечи, хладнокровно толкнулся в него. Поскольку предыдущий выброс семени дракона остался по большей части внутри, это позволило ему вонзиться полностью, похоронив себя до основания.

— Ах! — с очередным возгласом удивления Ли Цунцин подсознательно отпрянул назад, крепко сжав гигантский предмет, ворвавшуюся в его тело.

— Ох... ты такой узкий... такой горячий... — удовлетворенно выдохнул Сун Юй, начав двигаться.

— Ух ... ух ... ах ... — кроме стонов, Ли Цунцин был способен только стонать еще громче.

Раньше он подавлял себя, не издавая громких звуков, но от сегодняшней экстремальной стимуляции сделала его рот свободным; его распустившийся цветок больше не болит, онемевшие и покалывающие электрические токи текли по его конечностям и костям; сильное удовольствие заставило кожу его головы покалывать.

— Громче, мне не хватает твоего голоса. — Сун Юй внезапно сильно вонзился в его тело, несколько раз ударив в самое чувствительное и нежное сердце цветка.

— Ах... ах... — раз так, то я буду кричать сколько захочу! — Ахахахах — ...

Сун Юй внезапно перевернул его лицом вниз, ухватился за талию и начал толкаться вглубь него еще сильнее, страстно бормоча:

— Цунцин ... Цунцин ... я не оставлю тебя в этой жизни, никогда ...

— Ах... не могу ... я уже не могу ... Ах ах ах ах ... — слезы Ли Цунцина наконец пролились, слюни тоже неудержимо просочились изо рта, отчего его лицо выглядело в полном беспорядке. Контрастируя с его обычно заурядными чертами лица, он внезапно стал очень красив и соблазнителен.

Прижавшись грудью к его спине, Сун Юй протянул руку и мягко схватил его за лицо и повернул к себе. Приблизившись, он впился поцелуем в его в губы, посасывая язык, но его нижняя часть тела не останавливала своего движения. Каждый толчок был тяжелым и жестким, как будто он хотел вонзиться в него, усиливая шум звуков отдышки и стонов, шлепками кожи друг о друга.

Неконтролируемое удовольствие вынуждало их сходить с ума.

— Ах! — закричал Сун Юй, и с очередным резким толчком он выпустил свое обжигающе горячее семя дракона, подрагивая снова и снова, немного разбрызгивая его. Затем он придавил тело Ли Цунцина, чувствуя дрожь кульминации человека под ним.

Оба они полностью вспотели, слившись друг с другом без каких-либо промежутков между ними, тяжело дыша.

Через некоторое время Ли Цунцин немного поборолся, недовольно пробормотав:

— Ты тяжелый.

Сун Юй покинул его тело, перевернулся и лег на бок, потянув Ли Цунцина за собой, позволив ему лечь сверху, чувствуя, как влага из нижней части вытекает на него.

— Развяжи ... руки ... больно ... — У Ли Цунцин больше не осталось сил даже говорить.

Сун Юй развязал перевязь, связывавшую его руки, и платок, закрывавший глаза, поднес покрасневшее запястье к губам и нежно поцеловал.

После преступления страсти Ли Цунцин стал еще более вялым, его глаза слабо открывались и закрывались, он вообще не двигался, только устало выдавил из себя:

— Воды.

Он слишком много кричал, и в горле у него пересохло, он охрип и испытывал дискомфорт. Вот почему он так ненавидел кричать, это очень утомительно!

Сун Юй самостоятельно поднялся с имперского ложа, налил ему чашу воды и стал поить его глоток за глотком. Напоив его, он отнес его на руках в купальню, сел вместе с ним в бассейн и принялся отмокать.

Теплая и уютная родниковая вода немного смягчила неловкость внутри. Ли Цунцин лениво лежал на императоре позади себя, наслаждаясь его нежными ласками, послушно позволяя Сун Юю вымыть пальцами свою опухшую хризантемку.

— Эх, это действительно пустая трата моего семени, если бы ты мог забеременеть, кто знает, сколько бы у тебя уже было детей. — с сожалением вздохнул Сун Юй.

— Если ты хочешь детей, то почему бы тебе не найти своих императорских наложниц? Ты можешь иметь столько, сколько захочешь. — лениво упрекнул он.

— Я уже давно не наведывался в задний дворец.

— Это нехорошо, ты должен ходить туда почаще, в будущем тебе следует ходить в задний дворец каждый нечетный день и вызывать меня в четные дни, когда захочешь, — произнес он слова, которые расходились с желаниями его сердца.

— Хех, теперь ты беспокоишься о моем заднем дворце. — тихо рассмеялся Сун Юй.

Ли Цунцин хранил молчание на тот случай, если Сун Юй понял, насколько его это беспокоит. С беспомощным чувством ревности и горечи, подступившим к горлу, он заговорил только через некоторое время:

— Император понимает этого скромного чиновника. Этот скромный чиновник вообще не хочет беспокоиться о вашем заднем дворце.

Услышав, как он использует почтительное обращение, Сун Юй вздохнул и крепче обнял его.

— Не стану говорить таких слов, как "жаль, что ты не женщина, иначе я бы даровал тебе титул императрицы", я не жалею, что ты мужчина.

Волны эмоций прокатились по его сердцу. Ли Цунцин обернулся и, моргнув, насмешливо спросил:

— Тебе нравятся мужчины? Тогда следует ли принять во наложники больше мужчин?

— Мои мысли занимаешь лишь ты единственный. — произнес Сун Юй, с легкой улыбкой, целуя его яркие губы цвета весенних цветов. Эти уста, сколько бы он ни целовал их, оставались сладкими точно мед, сваренный в кувшине медового вина, просочившийся в центр его сердца – опьяняющая сладость.

Целуя и целуя, он не мог не начать ласкать тело Ли Цунцина.

Ни женской мягкости или вместительности, ни женской податливости, ни даже красивенького миленького личика, такого заурядного человека даже трудно описать, и все же Сын Неба Дашао, способного обладать любой красавицей в мире, не переставал тосковать по нему; это практически безумная любовь.

Желания вспыхнули вновь, а поцелуй углубился. Ладони Сун Юй разминали ягодицы Ли Цунцина.

Ли Цунцин, который уже дважды кончил, был бессилен сопротивляться и отказываться; когда его нефритовый стержень схватили и потерли, он невольно начал дрожать; когда его свободную и расслабленную дырочку вновь начали растягивать, его дрожь усилилась, и он инстинктивно сжался, обернувшись вокруг пальца, который снова распалял его, гладя внутри чувствительных местечек.

— Мы так долго были вместе, но сколько бы раз мы это ни делали, ты все равно такой чувствительный, такой напряженный. — при этих словах Сун Юй лизнул и поцеловал его в ухо, перевернул его, усаживая его лицом к лицу. Придержав его за талию, он проник в его свежевымытое тело.

— Ух.. — удрученные, но сладкие стоны вырвались наружу. — Не надо... Я не хочу... Я устал... Хочу спать... Ах...

— Ты этого хочешь. Пока я хочу этого, ты тоже должен этого хотеть. — проявилась властная сторона Сун Юй, а затем позволил Ли Цунцину обхватить себя за талию. Держа обеими руками ягодицы Ли Цунцина, с одной стороны он нежно целовал его, а с другой безжалостно входил и выходил.

Под всплески воды и журчание волн, во время толчков в него также проникала теплая родниковая вода, потираясь о его внутренние стенки вместе с жестким и твердым огромным драконом.

Сознание Ли Цунцина же в третий раз погрузилось в головокружение и растерянность, но кричать ему больше не хотелось, горло саднило, поэтому он, не раздумывая, открыл рот и укусил агрессора за плечо, испытывая какое-то чувство мести. Кто просит тебя не иметь сдержанности, а предаваться чрезмерному разврату!

Вспышка боли в плече только подлила масла в огонь; в мгновение ока возбуждение Сун Юя многократно возросло, его движения стали еще более злобными и яростными, делая бесчисленные толчки, непосредственно сотрясая и разрушая душу человека в его руках.

Потом, когда они вернулись в царское ложе, Сун Юй, словно пытаясь выжать Ли Цунцин досуха, схватил его и сделал это снова, способность к крайней безудержности, погружающемуся в моря упадка, неразрывно переплелись.

Ли Цунцин так ослабел, что смиренно позволял перемещать себя, как тому заблагорассудится. У него даже не осталось сил молить о пощаде. От получаемого удовольствия, все внутри его измученного тела будто перевернулось с ног на голову.

В конце концов, внутри Ли Цунцина осталась только одна мысль…

"Не хочу, чтоб меня заимели до смерти, аххххххх----"

Хе, конечно же, Помощник Министра обрядов, не заимел до смерти энергичным, активным и ненасытным императором; его просто имели даже после потери сознания, а после пробуждения он снова потерял сознание, и его кости почти разваливались.

Фразы "желать смерти", "парить между жизнью и смертью" в эту ночь наш Ли Цунцин ощутил на собственной шкуре, и он, можно сказать, пережил незабываемые ощущения. А когда он случайно вспоминал об этих моментах, ему невольно хотелось задрожать, закрыть голову руками и закричать ---

"Ничего подобного больше не повторится!"

Отныне император и помощник Министра Обрядов вели приятную и веселую жизнь, это достойно торжества, достойно торжества.

(Цин: Как будто!)

****************************************

"Разлука сближает сердца." — в оригинале – Небольшая разлука вновь творит молодоженов.

1. Доступа к китайскому у меня нет, но судя по пиньиню Taiping 太平 означает – великое спокойствие; благоденствие; спокойный, тихий, мирный, безмятежный. То есть Taiping Hall – Зал Благоденствия.

2. По версии анлейта Zi Yun это Фиолетовые Облака (紫云). Но возможно в этом шутка автора, так как 字孕 тоже читаются Zi Yun, что означает беременеть; плодиться; размножаться. То есть это зал в котором Император одаривал своей милостью наложниц.

3. Здание Тин Ся: - лит. слушать / улыбаться (архаично) /правление (архаично), летнее здание

4. Задний дворец – резиденция для супруг и наложниц императора.

3. Предлагал свои услуги, как это делал Мао Суй: идиома, означающая рекомендовать себя.

(4) Песня в ее первоначальном виде:

君 与 郎 月 月 红 , 寻 欢 寻 乐 。

君 与 郎 夜 夜 合 , 休 负 良 。

君 与 郎 老 少 年 , 休 使 他 人 含 笑 。

休 为 十 妹 , 使 我 郎 儿 焦 。

情 愿 百 样 儿 温 存 也 , 一 生 与 你 唱 牡 丹 同 到 老 。

(5) Задний двор: 后 庭 - эвфемизм для ... ну, вы знаете.

Страница книги Цветок Мо в интернете

Table of Contents

Глава 0 - Значения некоторых имен

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10 - Эпилог

Глава 11 - Экстра

О книге