Глава 1

Когда уплывающее время от времени сознание Шэнь Ляншэна чуть прояснилось, он уловил перестук капель дождя по зонту. Летние ливни - внезапные и сильные; когда капли стали бить по куполу, они, словно военные барабаны, пробудили его от полузабытья.

Первое, что он увидел, открыв глаза, была внутренняя сторона зонта из вощёной бумаги, раскрашенная жёлтым тростником. Рисунок был искусен, растение, как живое, склонялось под натиском сил природы.

Кто-то сверху проговорил:

- Этот дождь долго не продлится. Скоро он утихнет.

Стоило Шэнь Ляншэну это услышать, он немедленно попытался потянуться к своему мечу. Цинь Цзин, державший зонтик и наблюдавший за ним, заметил, как дёрнулись пальцы мужчины. Он наклонился ближе.

На пустынных холмах вокруг не было признаков человеческого присутствия, не считая их двоих. Тяжелораненый Шэнь Ляншэн забрёл в эту заброшенную святыню, чтобы укрыться от дождя и позаботиться о своих ранах. К сожалению, его тело сдалось до того, как он смог это сделать, и он рухнул у входа.

Храм для местных святых был давно оставлен и так развалился, что дверь рухнула и теперь лежала в грязи. Шэнь Ляншэн зацепился за неё, упал сверху и потерял сознание на время, достаточное, чтобы сгорела половина палочки с благовониями.

Крови натекло слишком много, чтобы её смыло дождём. Доски пропитались ею, и когда на них попадала дождевая вода, трещины в дереве снова наполнялись ярко-алым. Свежий богатый цвет, совсем как киноварь на дне гроба.

Глядя, как этот несчастный человек балансирует на грани жизни и смерти, Цинь Цзин поколебался, но все же напрямую спросил:

- Как тебя зовут? Так будет проще сделать для тебя надгробие, если ты умрёшь.

Пока Цинь Цзин говорил, Шэнь Ляншэн потянулся к ядру своей ци. Каждый меридиан в его теле болел так, будто в его внутренности  впивались тысячи клинков, и он не мог издать ни звука.

Не получив ответа, Цинь Цзин решил, что мужчина не хочет, чтобы его жизнь окончилась здесь, поэтому он кивнул и заметил:

- Действительно, пока можешь жить, лучше жить.

Хотя Шэнь Ляншэн испытывал мучительную боль, он не хотел снова отключиться, так что он заставил себя оставаться в сознании и встретился взглядом с Цинь Цзином.

Цинь Цзин посмотрел на него в ответ и не увидел страстного желания, чтобы его спасли, не было так же гордыни или упрямства. Глаза мужчины были холодны и неподвижны, как ледяные пруды, и в них отражался лишь он сам – склонённый, одной рукой держащий зонт, а другой – почёсывающий голову, все время пристально (почти тупо) глядящий на мужчину в ответ.

Цинь Цзин кашлянул и выпрямился, желая вернуть себе достойный и возвышенный образ, но даже ему самому эта попытка показалась смешной, поэтому он кашлянул ещё раз и серьёзно произнёс:

- Чуть ранее я проверил твой пульс. С твоими внутренними и внешними ранами ты фактически на последнем издыхании, но не беспокойся, я не из тех, кто оставит больного в трудный час. Только, если я попробую перенести тебя… Боюсь, что ты не переживёшь дорогу. Что скажешь?

Будучи хуфа[1] в ордене заклинателей, Шэнь Ляншэн отличался необычным сердечным ритмом и ци. Он знал, что его ранения не настолько серьёзны, насколько полагал мужчина, и что ему было бы трудно умереть, даже если бы он пролежал здесь под дождём ещё день и ночь, не говоря о том, чтобы его всего лишь перенесли в другое место.

---------------------------------[1] Хуфа - четыре небесных короля (по сторонам света), принадлежат к буддийской группе божеств, считаются покровителями боевых искусств, теми, кто хранят традиции, чистоту и суть метода. Для ордена заклинателей один из хранителей ордена. Позиция второго по положению в ордене человека.

---------------------------------

Шэнь Ляншэн обдумал свои перспективы. Если он подаст сигнальный огонь своего ордена, ещё не известно, кто придёт, друг или враг, так что этот вариант лучше оставить на самый крайний случай. В данный же момент здесь был кто-то, кто хотел его спасти, так что он собирался позволить ему это. Что же до личности этого человека и искренности его желания, то придется подождать и посмотреть.

Цинь Цзин увидел, как мужчина спустя какое-то время едва заметно кивнул, и принял это за согласие. Тогда он сложил зонт, сунул его подмышку и нагнулся, пытаясь поднять мужчину.

К несчастью, Цинь Цзин не был особенно силен в боевых искусствах, и те немногие техники, которые он знал, зависели его собственной ловкости и умения использовать силу противника против него. Когда же дело доходило до грубой силы, он не слишком отличался от тех, кто совсем не занимался боевыми искусствами. В нём и правда не было столько сил, чтобы нести человека, почти одного с ним роста, да ещё держать под мышкой зонт, так что он тяжело вздохнул и бросил зонтик. Обеими руками он с трудом поднял мужчину.

- Ох, и тяжело же.

Расслабленно закрыв глаза, Шэнь Ляншэн почувствовал, как мужчина активировал цигун[2], чтобы пуститься в путь, и подумал про себя, какая ужасная у того техника. Если его умения врачевания такие же, то, вероятно, придётся лечить себя самому. Поэтому он прекратил обращать внимание на несшего его и дорожную тряску и начал читать тайное заклинание, чтобы восстановить свои повреждённые меридианы.

---------------------------------[2] Здесь и далее встречается в качестве описания способностей заклинателей бегать по отвесным стенам, перелетать с крыши на крышу и преодолевать прыжками большие расстояния в сянься.

---------------------------------

Заклинание называлось «Пустота пяти сканд»[3]. Хотя его наименование брало истоки в буддистском тексте «Сутра Сердца», его лишь позаимствовали, а содержание не имело ничего общего с нейгуном[4] в буддистских орденах. Однако сутью заклинания действительно была пустота. После активации пульс заклинателя замедлялся настолько, что почти замирал. В свитках ордена было написано, что на самом высоком уровне возможно поддерживать такое состояние искусственной смерти целое столетие и лишь крошечная частичка ци будет бесконечно циркулировать по телу, но после оживления силы заклинателя возрастут в сотни раз, даруя ему неуязвимость.

---------------------------------[3] Термин сканда встречается в философии Буддизма. Буквально сканды означают группы качеств, составляющих личность человека. Они делятся экзотерически на пять: 1. Форма (тело). 2. Чувства. 3. Сознание. 4. Устремления или действия (карма). 5. Познание.

[4] Нейгун – одна из форм цигуна, при которой энергия ци перемещается по меридианам силой разума; её развитием занимаются в таких орденах, как Шаолинь и других, практикующих боевые искусства.

---------------------------------

Возможно, имя Шэнь Ляншэн и звучало нежно, но сам он был так же холоден и непоколебим, как буквальное значение слов в его имени. Он обладал выдающейся внутренней силой, которая позволяла ему, как никому другому, эффективно использовать это заклинание. Хотя он не развил свое мастерство дальше седьмого уровня, когда он пустил его в ход, его пульс стал медленным и едва различимым, как у того, кто стоял на пороге смерти.

Не имея об этом представления, Цинь Цзин лишь заметил, что мужчина у него на руках начал дышать всё медленнее. Его охватило отчаяние, и он ускорил свой и без того стремительный темп. Пусть они были совершенно незнакомы, он дал слово спасти его, поэтому не мог просто смотреть, как этот человек умирал у него на руках.

И в самом деле летний ливень не продлился долго. Дождь постепенно успокоился, и на горизонте появилось солнце. Покрытый золотыми пятнами лес, звенящий от птичьего щебета и квакания лягушек, резко контрастировал с отсутствием жизни в том, кто лежал на руках Цинь Цзина. Он опустил глаза на мужчину. Лицо того было бумажно-белым, а губы – бескровными, но выражение хранило безмятежность. Он не испытывал боли.

«Лучше уж так, чем болезненная гримаса», - подумал Цинь Цзин. Человеку приходится страдать, идя по жизни, в большей или меньшей степени. То, что он мог умереть, даже не осознав собственную смерть, освободиться от мучений, было удачей.

Цинь Цзин поднял взгляд. Его лекарская хижина была за следующим холмом, но он сомневался, что мужчина продержится до неё. У него ныли руки, ему было тяжело держать тело навесу. Но если он его разбудит, тот будет страдать, так что Цинь Цзин только приостановился, чтобы поудобнее его перехватить.

Шэнь Ляншэн медитировал, но не терял связь с окружающей реальностью. Почувствовав, что Цинь Цзин остановился, он открыл глаза, решив, что они добрались, но увидел лишь, как нахмурился Цинь Цзин. Однако в следующий миг тот криво улыбнулся, встретившись взглядом с Шэнь Ляншэном.

- Осталось совсем немного, - утешил он. – Спать хочешь? Отдохни ещё немного.

За свои двадцать шесть лет хуфа никогда не слышал, чтобы кто-то разговаривал с ним, как с ребёнком. Спустя мгновение, он уловил недовольное выражение на лице своего спутника и осознал, что тот, вероятнее всего, считает, что он на последнем издыхании перед тем, как умереть. В неверном солнечном свете он заметил дорожку, спускающуюся от уголка его глаза вниз по щеке, похожую на след от слезы.

- Моя благодарность, - решил ответить он.

Шэнь-хуфа едва ли был хорошим человеком, и всё же среди негодяев он был джентльменом. Даже отнимая жизнь, он не забывал о манерах: проделав в ком-то дыру насквозь, он оставлял за собой вежливое «Прошу прощения», заставляя своих товарищей по ордену скрипеть зубами от раздражения.

Услышав благодарность от мужчины, Цинь Цзин искривил губы в улыбке, надеясь, что тот невольно не благодарит его за организацию будущих похорон. Он чувствовал себя подавленно, но улыбка на его лице стала только шире.

Шэнь Ляншэн не стал продолжать лечение с помощью заклинания, потому что, во-первых, боль ослабла, а во-вторых, спешка до добра не доводит. Поскольку он никуда не торопился, он стал спокойно рассматривать мужчину, который нёсся вместе с ним на руках. Он совершенно не испытывал благодарности. Мир наполнен добром и красотой так же, как злом и болью – таков порядок вещей. Был ли кто-то добр или зол – не имело для него значения, ибо он смотрел и на то, и на другое так же, как смотрел на солнце и на луну, на траву и на деревья. Он не знал, что значит «принимать близко к сердцу».

- Хм? – Прошло уже достаточно времени, чтобы успеть выпить чайник чая, Цинь Цзин начал замечать, что дыхание мужчины стало глубже и ровнее, совсем не похоже на того, кто вот-вот сделает последний вдох. Это показалось ему удивительным, и он улыбнулся. – Похоже, твоё время ещё не пришло.

После продолжительного наблюдения единственное, на что Шэнь Ляншэн обратил внимание, - это то, что мужчина не плакал. То был всего лишь длинный шрам, тонкий и совсем не глубокий, спускающийся по его щеке от уголка глаза, как струйка от слезы. Рассмотреть это можно было, лишь внимательно приглядевшись.

Такой шрам не уродовал его лицо, а скорее придавал исключительности в целом малоприметному облику. В частности, когда уголки его губ приподнимались, благодаря шраму казалось, что мужчина плачет, несмотря на улыбку, или, быть может, он улыбался сквозь слезы.Значение имен:

沈 (шэнь): глубокий, сильный; тяжёлый (о чувстве, состоянии); тоскливый, скучный; тонуть, идти ко дну.

涼 (лян): холодный, охлаждать

生 (шэн): жизнь, жить, рождать, расти; неизвестный, незнакомец; сырой, неприготовленный; дикий, непокоренный

秦 (цинь): название династии, провинции

敬 (цзин): почитать, уважать, преклоняться, благоговеть

Глава 2

Цинь Цзин, по имени Хэнсу[1] в быту, был каким угодно, только не правильным и строгим. Пока он перевязывал раны Шень Ляншена, они познакомились. Едва услышав имя своего пациента, он усмехнулся:

— Таз с холодной водой, рождённый в дурной час[2]. Какое благоприятное имя.

---------------------------------

[1] Хэнсу 恒(heng) постоянный; добропорядочный; правильный; 肅(su) строгий, суровый; торжественный

[2] Китайские иероглифы имеют не одно значение, при желании имя Шень Ляншена можно прочесть и так.

---------------------------------

Шень Ляншен не ответил и позволил намазать лекарством всё своё тело. Он знал, что его поверхностные раны не были серьёзны, но, чтобы залечить внутренние повреждения, понадобится по крайней мере месяц покоя, а чтобы вернуть прежнюю силу — даже больше. А время подходило, в ордене каждый человек был на счету — как это не вовремя.

— Меридианы сильно пострадали, сейчас самое важное восстановить и укрепить твоё ядро, — сказал Цинь Цзин, сваливая гору пузырьков и бутылочек обратно в шкатулку. — Если ты сосредоточишься на лечении дней сорок или пятьдесят, то, вполне возможно, успешно восстановишь восемь десятых своих прошлых возможностей. Однако остальные две десятые...

Цинь Цзин заметил, что Шень Ляншен смотрит на него, не отводя глаз, и решил, что мужчина считает, что назначенное им время на восстановление слишком продолжительно, так что он покачал головой и продолжил:

— Это не то, с чем можно поторопиться. Я бы соврал, если бы сказал, что нет способа помочь тебе восстановиться быстрее, но у всех этих способов есть побочные эффекты, которые проявят себя через пару лет, и я не хочу их использовать. Ты ещё молод, у тебя впереди долгая жизнь. Это того не стоит.

— Ты хороший целитель, — пусть Шень Ляншен и не испытывал благодарности, всё же он сказал это искренне. Но опять же, когда ему время от времени попадался достойный противник, он так же искренне говорил: "Я многому у вас научился", а затем опускал свой меч, отправляя соперника в новый цикл перерождения. Так что даже его искренняя похвала не была добрым знаком.

— Это очень любезно с твоей стороны, — Цинь Цзин приблизился к полке и взял серо-зелёную бутылочку в форме тыквы. — Как я уже сказал, остальные две десятые... — он отошёл к столу и налил чашку воды, прежде чем продолжить без обиняков: — Я понял, что, анализируя ранее твой пульс, я был небрежен. Заклинание, которое ты использовал, настолько необычно, что я не уверен, смогу ли тебе помочь. С остальными двумя десятыми тебе придётся справиться самому. — Взяв бутылочку и чашку, он направился к постели, вытряс две красных пилюли и протянул их Шень Ляншену. — Выпей.

Шень Ляншен не принял пилюли, лишь продолжил, не отводя глаз, смотреть на Цинь Цзина, не скрывая вопроса во взгляде. Хоть техника Пяти Сканд и была охраняемым сокровищем ордена, которую тог практиковать лишь хуфа, это не значило, что за пределами ордена о ней совсем ничего не было известно. Раз этот Цинь-тайфу[3] уловил эту немаловажную деталь и всё ещё желал помочь, вряд ли дело было лишь в его доброте.

---------------------------------

[3] тайфу присоединенное к имени, означает, что этот человек — целитель.

---------------------------------

Несмотря на то, что его пациент не отвечал, Цинь Цзин не растерялся. Он схватил Шень Ляншена за руку и сунул в неё пилюли.

— Здесь никого нет, кроме нас с тобой, ни одной живой души. Безусловно, по пути сюда ты обратил внимание на укромность этого места. К тому же, принимая во внимание защитный контур вокруг, сюда невозможно просто заявиться. Я дал слово спасти тебя, так что естественно я не собираюсь вредить тебе. Я лекарь, а ты мой пациент — и всё на этом. Уже поздно. Ты можешь остаться или уйти — как будет угодно.

Сказав это, он вернулся к столу и налил себе чашку воды. Пока он пил, тупая боль в груди, казалось, немного стихла.

В действительности он знал, что этой боли нет, это лишь выверты его воображения из-за того, что он представил себе предрешённый исход этой игры.

Спустя мгновение тишины, Шень Ляншен холодно спросил:

— Чего ты хочешь?

Цинь Цзин развернулся и выгнул бровь:

— За спасение твоей жизни? Естественно, безоглядную преданность, тело и душу.

Цинь Цзин не был негодяем, но меж праведников он был разбойником. Он был не прочь сыграть в азартные игры и предаться плотским утехам, последнее — в особенности. Встречая привлекательного человека, он не мог удержаться и не ляпнуть чего-нибудь провокационного, независимо от того, какого тот был пола. Хотя у него не хватило бы духу на самом деле что-либо сделать, да и человек перед ним не был тем, кого он мог себе позволить оскорбить, но он не был бы распутным Цинь-тайфу, если бы упустил возможность, поданную ему на серебряном блюде.

— Ты лекарь, я пациент — и всё на этом? — собственные слова, возвращённые ему с вопросом спокойным голосом Шень Ляншена, прозвучали для Цинь Цзина с намёком на сарказм. Должно быть, его дразнили за то, что он нарушил обещание, данное им как целителем, едва успев произнести его.

Посмотрев на Шень-хуфа, лежащего в кровати, Цинь Цзин внутренне поморщился и вздохнул. Этот человек определённо был сдержан и скрытен, но также обладал острым умом. Небеса напрасно старались вылепить такое прекрасное лицо, эта холодная красота никому не принесёт счастья.

Больше ничего не говоря, Шень Ляншен проглотил пилюли и лёг спать полностью одетым. Его инстинкты подсказывали, что рано или поздно мужчина потребует от него чего-то. То, что он сейчас не сказал, чего именно, оставляло свободу для переговоров. Услуга в обмен на услугу — такие сделки были самым надёжным путём общения.

Прошло три дня, когда он очнулся снова. Лекарство, прописанное Цинь Цзином оказалось эффективным — его ядро окрепло, а ци свободно текла по меридианам. Даже наружное средство оказалось крайне действенным — почти все его открытые раны затянулись, спустя всего три дня, и, возможно, через несколько дней они полностью пройдут.

— Как ты себя чувствуешь? Сможешь ходить? — Цинь Цзин знал действие своих лекарств и верно рассчитал время, когда нужно было проверить пациента. Шень Ляншен как раз надевал верхний халат, чтобы встать с постели.

— Спасибо. О наружных ранах теперь можно не беспокоиться.

— Весь следующий месяц тебе предстоит через день принимать целебные ванны по четыре часа. Иди за мной.

Цинь Цзин вывел мужчину из хижины и повёл замысловатой дорогой со множеством изгибов и поворотов. Наконец они вышли к купальне, окутанной лёгким туманом со свежим, горьковатым травяным ароматом. Не стесняясь — что скрывать двум взрослым мужчинам друг от друга — Шень Ляншен разделся догола и погрузился в тёплую воду.

Внимание Цинь Цзина была приковано не к мужчине, а к окровавленным одеждам на земле. Он любезно предложил:

— Я могу их выбросить, если они больше ни на что не годятся. Если захочешь их оставить, придётся отстирывать их самому.

— Как пожелаешь.

Цинь Цзин поднял одежды, сделал несколько шагов прочь и снова обернулся. Он вспомнил, что мужчина не мылся все это время.

— Я принесу тебе кусок мыла, чтобы ты мог вымыть и волосы.

Когда Цинь Цзин вернулся в следующий раз с моющими принадлежностями, он обнаружил Шень Ляншена неподвижно сидящим в купальне с закрытыми глазами. Казалось, он снова заснул.

— В жару отмокать в целебном источнике может быть не очень комфортно. В следующий раз можешь прийти сюда ночью.

Шень Ляншен не ответил, и Цинь Цзин продолжил говорить сам с собой:

— На самом деле тебе не стоит тут засыпать. Воды немного, но судьба-злодейка может помочь утонуть.

— ...

— Я оставлю это здесь. Уверен, ты знаешь, как помыть голову.

— ...

— Шень-хуфа, а Шень-хуфа, я Цинь-тайфу, а не Цинь-лаома[4]... — Цинь Цзин выдохнул, признавая поражение. — Так вот что значит "приказывать без слов".

---------------------------------

[4] – мать, в данном контексте «нянька»

---------------------------------

На самом деле Шень Ляншен не пытался давить на целителя, а сосредоточился на заклинании и ци.

Согласно Сутре Сердца пять сканд должны быть пусты. В этом пространстве нет ни образов, ни чувств, ни осознания, ни желаний, ни памяти; нет ни зрения, ни слуха, ни обоняния, ни осязания, ни ощущений, ни разума; нет ни цвета, ни звука, ни запахов, ни вкуса, ни прикосновений, ни мыслей.

Но заклинание требовало обратного. Оно стремилось создать из пустоты форму, генерируя бесконечный поток ци и усиливая восприятие окружающего.

Он почувствовал, как заколка покинула его волосы, и они упали на ему плечи, ничем не сдерживаемые.

Цинь Цзин вынул заколку Шень Ляншена и распустил его волосы. Зачерпнув деревянным ковшом тёплой воды, он вылил её мужчине на голову.

Темные пряди растеклись по воде, как струи чернил.

Он ощущал, как пальцы расчёсывают его волосы, разбирая каждый запутанный колтун.

Шень Ляншен в тот день так истекал кровью, что она пропитала его волосы и свернулась в клейкий сгусток. Сейчас он растворялся в тёплой воде, пуская плыть красноватые разводы.

Цинь Цзин проводил их взглядом, наблюдая, как они уплывают и исчезают, превращаясь в мягкую дымку над бегущей лёгкой рябью. Под этой дымкой было скрыто обнажённое тело того, кто круглый год практиковал боевые искусства, а на теле было несколько ран, рубцы которых были настолько изогнуты, что казались живыми — на груди мужчины свернулся кольцами алый питон, чья голова устроилась прямо над соском. Он шипел и высовывал раздвоенный язык, скользя по горошинке туда-сюда.

Он ощущал, как руки гладили его волосы, массировали голову и затылок, то сильно, то невесомо — предсказать было... невозможно.

Солнечный свет проникал сквозь воду, будто её вовсе не существовало. Взгляд Цинь Цзина скользнул ниже, находя ничем не скрытое мужское достоинство, мирно покоящееся между непринуждённо раздвинутых ног. Все возбуждающие фантазии, которые могли появиться у него, исчезли, развеянные этим открывшимся ему безыскусным видом.

Цинь Цзин отвёл взгляд и решил смотреть только на лицо Шень Ляншена, сосредоточившись на своём деле.

Брови вразлёт, прямой нос и тонкие губы. Холодный, как заснеженная пустыня. Острый, как свисающие с сосен ледышки. Он не был дьяволом во плоти, но в нём была видна безжалостность.

А ещё... Цинь Цзин отвернулся, не смея больше смотреть на его лицо. Он не понимал, как мог обнажённый мужчина выглядеть таким целомудренным и сдержанным.

И, надо отметить, чем запретней плод... тем он слаще.

Он ощущал, как тепло от воды проникало в его тело, наполняя приглушенным, лёгким как пёрышко онемением. Запах лекарственных средств был густым, но в воздухе можно было различить ещё один. Аромат трав, принадлежащий кому-то конкретному, приближался, словно едва различимая тень, крадущаяся сквозь туман, подбирающаяся всё ближе и ближе.

Цинь Цзин был настроен решительно следить за тем, что находилось у него под носом и в мыслях, и не позволять взгляду больше блуждать где попало.

Но куда бы ни смотрели его глаза, гладкие пряди волос у него меж пальцами были словно неотвратимая сеть, из которой не было выхода... Внезапно Цинь Цзинь высвободил руку и отступил назад. Его пробудившаяся эрекция тёрлась о нижние одежды — как рыба в сети — болезненно, независимо от того, плотно ли облегала ткань или оставляла некоторую свободу.

Но раз уж смерть неизбежна, не было смысла и дальше оставаться в воде, продляя себе мучения.

Он ощутил, что руки вдруг исчезли, а образ, который почти показался, снова исчез в тумане, так и не позволив себя увидеть.

— Сменная одежда на парапете. Ты можешь выйти сам, когда закончишь процедуры.

Прочистив горло, Цинь Цзин развернулся и оставил Шень Ляншена в купальне одного. Пропустив ци по телу ещё раз, тот медленно открыл глаза.

Волосы... Он пропустил их сквозь пальцы, непривычно для себя задумавшись о такой обыденной вещи.

Волосы, по сути, не несли никакой пользы. Если их обрезать, не почувствуешь боли, и они снова вернутся к своей прежней длине, если позволить им отрасти. Но иногда им находится применение, как например суань-су[5]диагностика по пряди волос.

Из всех факторов, препятствующих ясному мышлению, лишь пламя похоти невозможно погасить. Если попытаться, оно разгорится лишь сильнее.

---------------------------------

[5] – использовалась лекарями в императорском дворце, когда им не позволялось дотронуться или даже увидеть своих пациенток с высоким положением. Прядь волос наматывали на запястье и по колебаниям пряди считали пульс.

---------------------------------

Об имени в быту. Думаю, что любители китайских новелл знают, что такое второе имя, или имя в быту, или имя учтивости. Сейчас этой традиции уже не следуют, однако на более ранних этапах истории Китая считалось, что данным от рождения именем к человеку могут обращаться только очень близкие люди, как правило члены семьи, для остальных же придумывалось второе, третье и т.д. имена-псевдонимы. Имя при рождении обычно состояло из односложной части для фамилии и односложной части имени. Имя в быту обычно было из односложной части для фамилии и двусложной части имени.

Глава 3

Кажется, что над горами время не властно, месяц прошёл в мгновение ока. Раны Шэнь Ляншэна по большей части зажили, и он собрался в путь назад в орден. Прежде чем уйти, он снял с пояса свою пропускную бирку хуфы. Та была сделана из двух половинок: инь и янь, и он отдал половинку инь Цинь Цзину в залог их будущих договорённостей.

В этот раз целитель придерживался формальностей, скрывая свои запретные идеи. Он спрятал все смешки и улыбки, колкости и замечания, и лишь пожелал счастливого пути.

- Я и не пойду тебя провожать, Шэнь-хуфа, но я желаю тебе безопасной дороги.

Когда Шэнь Ляншэн ушёл, Цинь Цзин снова остался один в своей маленькой хижине в горах, но призрак того человека, казалось, поджидал его повсюду.

Принимая пищу, сидя за столом в одиночестве, он вдруг вспоминал, как не мог отвести глаз от рук мужчины, каждый раз, когда они разделяли трапезу.

Кожа Шэнь Ляншэна была светлой. Пальцы были длинными и тонкими, без выступающих костяшек. Мозолей, которые бывали у мечников, не было видно, но любой мог бы с одного взгляда сказать, что эти руки принадлежат практикующему боевые искусства, тому, кто в силах голыми руками снести кому-нибудь голову. Несколько раз Цинь Цзин настолько увлекался, что следил за руками, палочками и пищей до самых губ мужчины. Он наблюдал, как тот открывает рот, тщательно пережёвывает и глотает, но ему казалось, что тот даже на секунду не задумывается, рыбу и мясо он ест или тофу и зелень, и вообще способен ли понять разницу.

Возможно, трапеза для него была не более, чем поглощением пищи.

- Да? – Однажды взгляд Цинь Цзина задержался на нём слишком надолго, вызвав у Шэнь Ляншэна вопрос. В его голосе не было неудовольствия, но самого вопроса было достаточно, чтобы вернуть Цинь Цзина в действительность.

- Ничего. Мне, как хозяину, стыдно, что еда столь однообразна, - Цинь Цзин вежливо улыбался, но в тайне размышлял, каков на вкус этот рот.

- Об этом не стоит беспокоиться.

«Скорее всего, у него нет вкуса совсем, - думал Цинь Цзин, продолжая улыбаться. - Вряд ли этот человек смог отведать всех лакомств жизни».

Иногда, когда Цинь Цзин садился у окна с книгой и чайником хорошего чая, он видел, как мужчина упражняется во дворе с мечом.

Вообще говоря, Цинь Цзину следовало бы позволить мужчине остаться одному, потому что не каждый мечник желал, чтобы посторонние видели его техники. Однако, казалось, что Шэнь Ляншэн не возражал, чтобы целитель наблюдал за каждой его стойкой и каждым ударом. Временами расслабленные, а временами стремительные, его движения не несли энергии ци или намерения убивать, но сила меча была очевидна.

Более двух веков прошло с тех пор, как орден Син[1] потряс цянху[2], устроив эпическую резню, это событие стало почти легендой. В следующие два столетия орден Син не участвовал ни в одной войне, но одного его упоминания было достаточно, чтобы поселить страх в сердце каждого человека в цянху. Ужас от произошедшего был очевиден.

---------------------------------

[1] 刑(Xíng) в переводе означает «кара»

[2] цянху называют не какой-то отдельный район, а всё пространство Китая, куда не дотягиваются руки императорской власти, включая людей на этой территории, живущих по своим законам. Буквальный перевод "озера и реки". Когда до столицы месяц, а то и больше пути, пожаловаться властям возможности нет, все вопросы решаются на месте, а прав, конечно, тот, кто сильнее, потому что мёртвые не жалуются. Это привело к формированию своих законов и своего этикета и, в какой-то мере, своей иерархии власти в глухих районах.

---------------------------------

Скорее всего, Шэнь Ляншэн практиковался лишь для того, чтобы скоротать время, поэтому не демонстрировал никаких невероятных способностей, вроде тех, что могли бы стереть с лица земли несколько орденов, которыми славился хуфа демонического ордена. Можно было лишь увидеть, как он танцует с мечом и плавное свечение заклинаний.

Обычно через некоторое время взгляд Цинь Цзина возвращался к книге, а сам он сокрушался. Создания природы были прекрасны и загадочны, но каким бы внушающим благоговение ни казался этот человек, он был ничем иным, как демоническим оружием ордена Син. Ходили слухи, что все хуфа ордена Син достигли пика самоотверженности, отказавшись от себя и земных желаний, и повиновались лишь приказам главы ордена – если им было сказано убить тысячу человек, они не успокоятся, пока все тысяча душ не покинут свои телесные оболочки. Сейчас Цинь Цзин мог судить, что слухи не врали.

Половинку инь пропускной бирки, которую оставил ему Шэнь Ляншэн, Цинь Цзин тоже использовал как украшение на пояс. Самым интересным был материал, из которого она была сделана. Не камень и не металл, он был холоден, как лёд, и Цинь Цзин чувствовал его температуру даже сквозь несколько слоёв одежды.

Позже, одной жаркой летней ночью, Цинь Цзин сунул бирку под свою бамбуковую подушку. Повернувшись на бок и устроившись на подушке щекой, он быстро уснул, ощущая её слабую прохладу.

Возможно, ему не следовало брать к себе в постель что-то настолько личное, что мужчина всегда носил при себе. В ту ночь Цинь Цзину приснился чувственный сон. Он проснулся среди ночи, ощущая, что его нижние одежды намокли от пота и липли к коже. Член был ещё твёрдым, а тело горело.

Не сумев удержаться, он сунул руку под подушку, чтобы нащупать бирку. Её ледяная поверхность сделала жар внутри, казалось, ещё нестерпимей.

Закрыв глаза и сжав её пальцами, Цинь Цзин медленно поднёс её к ключицам, и по его телу пробежала дрожь. В темноте комнаты на его лице появилась странная улыбка.

Он спустил украшение вдоль рубахи вниз по груди и чуть правее. Под его прохладой правый сосок начал твердеть даже без стимуляции.

На лицевой стороне бирки был изображён яньвей[3], каким он описан в «Шань хай цзин»[4], с телом змеи и человеческой головой. Тот, кто встретит это существо, будет властвовать над миром. Цинь Цзин с весельем размышлял, сможет ли Шэнь-хуфа сохранить своё холодное, равнодушное выражение, если когда-нибудь узнает, что он делал с его биркой хуфы.

---------------------------------

[3] вэйшэ (яньвэй, вэйвэй) ("извивающийся змей") - в древнекитайской мифологии - двуглавая змея, родившаяся на горе Цзюишань ("гора Девяти сомнений").

[4] «Книга гор и морей» или «Каталог гор и морей» — древнекитайский трактат, описывающий реальную и мифическую географию Китая и соседних земель и обитающих там созданий.

---------------------------------

Пропуск был прямоугольным со сторонами, заострёнными, как клинок. Не отдавая себе отчёта, Цинь Цзин начал играть с соском сквозь ткань своей хлопковой рубахи краем бирки. Чуть более сильное движение запястья слегка укололо, будто ножом, но из-за чувствительности этой зоны он с радостью приветствовал боль.

Ткань над его пахом уже вздулась, и сейчас, чувствуя наслаждение, идущее от раздразнённого соска, приободрившийся член дёргался в штанах Цинь Цзина, будто пытался вырваться из пут. Головка тыкалась в тонкий хлопок, увлажняя его сочащейся из дырочки смазкой. Влага распространялась по ткани, смачивая её и оставляя следы на коже Цинь Цзина.

Его пальцы протащили бирку вниз к промежности, нажимая на выпуклость лицевой частью с вырезанным рисунком. Кончиками пальцев он усилил нажим и вдавил узоры в нежный мешочек пониже эрекции, вызывая неописуемые греховные ощущения.

Затем очень медленно он потащил бирку по мошонке вверх и ещё дальше, потихоньку поглаживая ею член. Поверх штанов ощущения казались немного размытыми, дразнящими, и лишь взволновали его ещё сильнее. Член сочился и сочился, полностью намочив материал над ним. Поёрзав немного, Цинь Цзин приспустил штаны, головка выскочила из-под ткани, и прижалась к его животу.

Внезапно порыв ветра разогнал облака на ночном небе, впуская в тёмную комнату лунный свет и освещая сцену на постели. Цинь Цзин продолжал поглаживать член вырезанным на бирке рисунком, будто влюбился в эти смутные дразнящие ощущения. Половинка инь была пугающе холодной, а его плоть очень горячей. Прохлада проникала сквозь хлопок и окружала пылающий ствол, как могли бы это сделать те белые, как лилии, сильные пальцы. Закрыв глаза, Цинь Цзин представил, как пара холодных безжалостных рук того человека, совершавших самые ужасные, самые непростительные преступления, крепко сжимает его член и начинает ласкать. Стон невольно слетел с его губ.

Этот звук показался громким в безмолвии ночи. Открыв глаза, Цинь Цзин приподнялся на левой руке и в неверном свете луны бросил взгляд на своё полуобнажённое тело и бёдра, движущиеся помимо его воли в такт с правой рукой. Блестящая скользкая головка выглядывала из-под штанов и оставляла у него на животе небольшую липкую лужицу, эротично отражавшую лунное сияние.

Так возбудиться… Цинь Цзинь усмехнулся. Хоть он в насмешку и называл себя распутником, это были лишь слова. Из-за того, что с рождения его сердце было не таким, как у обычных людей, он редко испытывал желания плоти. Если не считать азартных игр, можно было сказать, что он вёл довольно скромный образ жизни.

Но с Шэнь Ляншэном всё было иначе.

С лёгкой улыбкой на губах Цинь Цзин признал, что для него этот мужчина отличался с того самого мгновения, как узнал, кто он. И это «отличался» отличалось от того «отличался», которое он вначале ожидал.

Какой забавный каламбур.

Эти мысли мелькали в его голове, но руки не прекратили движения. То, что он так возбудился из-за этого мужчины доставляло ему почти мазохистское удовольствие.

Он наблюдал за собой же, мастурбирующим с помощью именной бирки, трущимся членом о принадлежавшую мужчине личную вещь и настолько потерявшимся в ощущениях даже без прямого контакта, ведь его кожа была прикрыта штанами.

Он наблюдал, как его член всё наполнялся кровью, разбухшая головка буквально горела красным, и постоянный поток кристально чистой, но не безгрешной жидкости сочился из дырочки. Он вдруг изменил движения и поднёс угол бирки к этому отверстию на вершине головки. Его член несколько раз вздрогнул, и начал извергаться.

Цинь Цзин откинулся на спину, некоторое время тяжело дыша. Он приподнял пропуск, чтобы рассмотреть в свете луны.

Капля его «янь» потекла по половинке бирки инь, молочный развод очертил рисунок, остановившись между двух голов, венчающих толстое змеиное тело яньвея.

Слово за словом Цинь Цзин восстановил в памяти рассказ из «Шань хай цзин»:

Яньвей имеет головы человека и тело змея, носит пурпурные одежды и красный убор на голове, и тот, кто увидит его, будет властвовать над миром…

…хм.

Справочно для тех, кому интересно:

В "Книге гор и морей" говорится: "Есть божество, лицо у него человечье, тело змеи. Туловище его раздвоенное подобно оглоблям, справа и слева - головы. Оно носит фиолетовую одежду и красные шапки". Там же сообщалось, что тот, кто поймает вэйшэ и отведает её мяса, станет могущественным правителем.

В трактате "Чжуан-цзы" (4 в. до н. э.) вэйшэ описывалась как существо длиной с оглоблю и толщиной со ступицу, одетое в фиолетовое платье и красные шапки. Согласно трактату, тот, кому посчастливится увидеть вэйше, станет правителем.

Но существовала и противоположная версия - тот, кто увидит вэйшэ, должен тотчас же умереть. В "Критических суждениях" Ван Чуна (I в. н.э.) рассказывается о мальчике Сунь Шуао, который не испугался вэйшэ и убил её, чтобы змея больше никому не предсказала смерть. Следует заметить, что Сунь Шуао не умер, а стал впоследствии первым министром царства Чу.

Глава 4

Август перевалил за середину, но температура ещё не спала. Снова близилась пора ежеквартальных мучений Цинь Цзина.

Его врождённый порок сердца не мешал нормальной жизни, лишь ограничивал его в изучении боевых искусств и крайне низком уровне нейкуна. Однако четыре раза в год, во время смены сезонов, у Цинь Цзина было такое чувство, будто два мастера ведут бой не на жизнь, а на смерть у него в груди, не обращая внимания, сможет ли смертный орган Цинь-тайфу вынести эту дуэль.

Как говорится, целитель не может исцелить сам себя. Шифу[1] Цинь Цзина имел некоторый опыт в медицине, а сам Цинь Цзин в этом даже превзошёл его. Но ни один из них не мог ничего поделать с этой странной болезнью. Мало того, что обезболивающие травы были бесполезны, боль могла вырвать Цинь Цзина из сна, даже если его сонные точки[2] были запечатаны серебряными иглами.

---------------------------------

[1]  добавленное к имени говорит об обращении к наставнику, учителю.

[2]  акупунктурные точки, вводящие в сон.

---------------------------------

Цинь Цзин следовал за своим шифу, посещая все таинственные и неизвестные уголки земли, пока четыре года назад они не наткнулись на один целебный источник, скрытый в горах. Во времена смены сезонов, когда у него начинало болеть сердце, он заходил в источник, и боль становилась терпимее.

Лёжа в купальне, не замечая день вокруг или ночь, Цинь Цзин вспоминал беседу со своим шифу четыре года назад.

– Если хотите знать моё мнение, вам не стоило находить для меня это невероятное сокровище. Раньше я мучился четыре раза в год, так что жизнь не представляла для меня ничего хорошего. Скорейшая смерть означала скорейшее перерождение. Но теперь, после того как вы обнаружили это место, я могу начать дорожить своей жизнью и бояться смерти.

– Это правда?

– Что именно? Дорожить жизнью и бояться смерти? Конечно.

– Нет, я о предыдущем. Ты сказал, что в жизни для тебя не было ничего хорошего.

– ...

– Хэнсу, не лги себе.

– ...

– Мне нужно твоё безоговорочное согласие. Если нет - я не стану тебя заставлять.

– Это правда?

– …

– Это то, шифу, что называется "яблоко от яблони недалеко падает". Не нужно лгать себе.

Из-за горизонта послышались раскаты грома, и вдруг как из ведра полил дождь. Цинь Цзин отмокал в источнике, прикрыв глаза и устроив голову на руке.  Внезапно холодный дождь перестал бить его по голове. Он моргнул несколько раз и обнаружил своего шифу, пришедшего навестить его, как обычно, каждый квартал. У купальни с зонтом в руках стояла всё та же старая, одетая во всё чёрное фигура, будто не принадлежащая этому миру.

– Я был крайне непочтителен. Я потерял зонт, который шифу в прошлый раз для меня расписал.

– Об этом не стоит беспокоиться. Я могу расписать для тебя ещё один.

– А шифу может на этот раз расписать для меня веер?

– Погода становится прохладнее. Ты не станешь позориться, размахивая веером зимой.

– Эх.

– Хэнсу, два месяца назад злоумышленник проник в Пагоду сокровищ в Шаолине.

– Мм.

– Настоятель подготовился заранее. Опытные бойцы из Утана, Соншаня, О-мея и Цзинь-Цженя[3] собрались в пагоде и дали отпор.

– И в результате?

– На волоске от победы.

– Ясно.

– Хуишен-таши[4] вложил всю мощь своей культивации в один решающий удар, но даже это не смогло положить конец жизни злоумышленника.

– А что с таши?

---------------------------------

[3]всё это вымышленные ордена на основе реально существующих

[4] звание монаха с высоким положением

---------------------------------

– Отправился на встречу с создателем.

– ...

– Хэнсу... личность злоумышленника...

– Могу предположить.

– Месяц назад пришло известие, что хуфа ордена Син благополучно вернулся назад.

– Я знаю. Это я его спас.

Цинь Цзин редко видел, чтобы его шифу терял дар речи, и усмехнулся:

– Неужели на этот раз шифу этого не предвидел? Я думал, ваши предсказания уже достигли сверхъестественного уровня.

– Так тому и быть. Всё предрешено. Волю небес...

– Волю небес нельзя нарушать. Вы не могли бы хоть раз сказать мне что-нибудь новое?

– ...

– Не думайте об этом. Давайте поговорим о главном. Орден Син заполучил последние две страницы?

– Не должны были. То, что страницы вообще были у ордена Шаолинь с самого начала было ложью. А жаль...

– Сейчас нет нужды сожалеть. Хорошо, что они не достали те страницы. У меня свои планы.

– ...

– Шифу?

– Ничего, Хэнсу, я лишь... Я лишь хочу ещё раз спросить тебя, ты не в обиде?

– Что, если да?

– ...

– Шифу, я давно разучился лицемерить. - Цинь Цзин позволил улыбке сползти с его лица и стал серьёзным. – К миру, к людям - я не чувствую обиды.

Близился праздник середины осени. У Цинь Цзина не было другой семьи, кроме наставника, так что он не особо интересовался отмечаниями. Но рука, которой он обычно бросал кости, уже ныла от долгого бездействия. Прикинув, что до праздника ещё две недели, он запрыгнул в лодку до Цзиньлина и нырнул с головой в самый большой игорный дом в городе, проведя там все время от заката до рассвета. Когда он, наконец, вышел из заведения, у него подкашивались ноги и под глазами виднелись тёмные круги.

Единственной игрой, в которую играл Цинь Цзин была "Сик Бо". В ней легко и просто можно было выиграть огромные деньги или проиграть всё, самый азарт был между этими двумя крайностями.

Цинь Цзин никогда не беспокоился о деньгах. Когда его захватывала игра, он шёл ва-банк, ставя всё своё серебро и теряя его. Он цокнул языком, но при этом совсем не выглядел расстроенным, и выбрался из игорного дома с пустыми руками.

Лишь тогда он осознал, что у него может не оказаться денег на поездку на лодке, чтобы вернуться домой. Он осмотрел себя: голубое хлопковое платье, полинявшее он множества стирок, и простая старая шпилька из персикового дерева – на нём не было ничего, что он мог бы заложить, чтобы добыть денег.

Обыскав себя с ног до головы, он выудил несколько кусочков меди. Хотя этого было и недостаточно, чтобы взять лодку, этого хватит на несколько хороших лепёшек шаопин. Он решил, что Цзиньлин не так уж далеко от его хижины, три дня пути, и он сможет собрать немного диких фруктов, чтобы продержаться в дороге. Так он пустился в путь, зашагав к городским воротам с шаопин в руке.

Официальные государственные дороги, были безопасны, но этот маршрут был длиннее. Через полдня пути Цинь Цзин свернул на небольшую тропку, срезая путь через холмы. Небо темнело, наступало самое время для разбойников, охотящихся за деньгами или сексуальными наслаждениями.

Возможно, небеса знали, что Цинь Цзин не мог предложить ни того, ни другого, так что не послали на его пути ни бандитов, ни развратников. Однако злой рок всё же настиг его, меж тем, как сам Цинь Цзин о причине бедствия уже забыл.

Цинь Цзин осмотрел стоявших перед ним трёх нападавших. Они выглядели знакомо, но он никак не мог вспомнить, где и когда их встречал.

– Друзья мои... Может ли такое быть, что мне посчастливилось спасти вашего недруга?

– Посчастливилось, твою мать! – громила, который казался, по крайней мере, знакомым Цинь Цзину выругался при виде такого бесстыдства. – Ты, простофиля, помог бы держать свечу самому дьяволу.

– И поэтому вы пришли устроить неприятности лекарю, вместо того чтобы разобраться со негодяем... – вздохнул Цинь Цзин. Считая, что прогулка будет лёгкой и развлекательной, он не взял с собой даже гибкого меча, который получил в подарок от шифу, так что он подобрал с земли высохшую ветку. – После вас.

Хотя в медицине Цинь Цзин был куда лучшим мастером, чем в искусстве владения мечом, из бойцов второго сорта его можно было считать среди сильнейших.  Если бы не состояние его сердца и, как следствие, слабое развитие его нейкуна, он мог бы попытать удачи и добиться немалых высот среди мастеров цянху.

Используя силу противника против него самого, обращая его опору в пустоту, Цинь Цзин, казалось, прекрасно справлялся и с сухой веткой, но, несмотря на успех в борьбе против мечей и ножей, он не мог защититься от скрытого оружия: слабый нейкун означал слабый цигун. Хотя его глаза и распознали угрозу, ноги не успели отреагировать достаточно быстро.

Девчонка, которую он почти узнал, вынула несколько "вороньих когтей"[5], два из которых он отразил, от двух уклонился и два достали его. Он опустил ветку и сдался.

---------------------------------

[5]небольшие шипастые «пирамиды», какой бы стороной они не легли, «колючка» всегда будет сверху.

---------------------------------

– Милая барышня, если вы излили свой гнев, самое время отпустить меня. В следующий раз я, Цзин, обещаю спросить полное имя, подробный гороскоп и помолвлен ли человек, прежде чем кого-то спасу!

Девчонка была не слишком зла, а Цинь Цзин уже усвоил урок. Хотя она оказалась чувствительной и не оценила его насмешливый комментарий, но всё же не удосужилась опуститься до его уровня и ушла, забрав с собой свою банду, лишь смерила его на прощание убийственным взглядом.

Цинь Цзин нашёл дерево, у которого смог отдохнуть и оценить, насколько порядочны ученики традиционных орденов. Возможно, чуть заносчивы, но они знали, когда остановиться. Скрытое оружие не было смазано ядом, лишь соком аконита с дополнительным ингредиентом – апельсиновым жасмином. Он снимал боль, а также уменьшал отёки и ускорял процесс заживления.

Но так совпало, к сожалению, что для него безобидный апельсиновый жасмин предвещал катастрофу.

– Доброго здравия тебе, Цинь Цзин.

Стоило жасмину вступить в реакцию с лекарством, которое Цинь Цзин принимал с юного возраста, как свет перед его глазами померк, резко поднялась температура.  В своём лихорадочном состоянии он услышал приветствующий его голос и криво усмехнулся:

– Какое совпадение, Шэнь-хуфа.

– Прошло уже много дней. Ты решил, чего ты хочешь?

– Шэнь-хуфа, я знаю, что ни одно моё движение не ускользнёт от твоего взгляда. Но я не умру, даже если ты просто оставишь меня здесь. Ты ничего не получишь никакой выгоды.

– Ты надумываешь лишнего, Цинь-тайфу.

– Эх... О чем я на самом деле думаю, так это то, что небеса, должно быть, сжалились над таким трусом, как я... – Цинь Цзин открыл глаза и посмотрел на Шэнь Ляншэна, улыбаясь. – Я слишком боялся пойти в то адское место, чтобы найти тебя, но всё же очень хотел увидеть тебя снова... И, о чудо, гора пришла ко мне сама.

– Половинка инь всё ещё у тебя. Раньше или позже я бы пришёл, не будь таким нетерпеливым.

– И правда... – Цинь Цзин мягко улыбнулся и снова закрыл глаза. – Тогда давай поговорим после того, как я посплю.

Глава 5

Он назвал это сном, на самом же деле это было скорее беспамятство.

Влияние апельсинового жасмина на Цинь Цзина было сродни яду, но он вырос на лекарствах вместо риса и даже пытался побороть пламя огнём, чтобы облегчить боль в сердце. Немного яда не принесет ему большого вреда. Нужно только переждать лихорадку.

Его голова будто была в огне, а все остальное - словно погрузили в ледяную воду. Он был без чувств, но зубы стучали сами по себе.

Осенний ветер, порывистый и ничем не сдерживаемый, носился в ветвях. Увидев, что Цинь Цзин свернулся у дерева жалким калачиком, Шэнь Ляншэн взял его за шиворот и понёс, как мешок. Быстрый, как молния, он пронёсся по просторам, пока не нашёл по пути пещеру. Чтобы избавить молодого человека от пронизывающего ветра, он зашвырнул его внутрь.

Вместе с ним он отправил и часть своей силы. Цинь Цзинь весил около десяти стоунов[1], но приземлился, не издав и звука, не потревожив ни пылинки, как будто, его мягко опустили. Задействованное мастерство было очевидно.

---------------------------------

[1] 1 стоун = 6,35029 кг

---------------------------------

Сложив руки за спиной, Шэнь Ляншэн стоял у входа в пещеру, ожидая, когда спадет лихорадка Цинь Цзина, и тот проснётся. Через время, достаточное, чтобы выпить чайник чая, он услышал, как его тихо зовут по имени.

Он обернулся и подошёл ближе, но увидел лишь, что молодой человек бессознательно что-то бормочет сквозь сон.

Шэнь Ляншэн холодно вгляделся в его лицо и наклонился, чтобы проверить дыхание. Теплое и ровное. Не умрёт.

Он выпрямился и остался стоять в темноте, опустив глаза. У его ног лежал человек и шептал во сне его имя.

Цинь Цзин перевернулся, не просыпаясь, его лоб коснулся сапога Шэнь Ляншэна. Рука тоже не осталась без действия, она потянулась и свободно обвила лодыжку Шэнь Ляншэна. После этого он угомонился.

Шэнь Ляншэн остался молча стоять. Лицо не выдавало его чувств, но он не отпихнул молодого человека.

Когда Цинь Цзин проснулся, ещё не рассвело. Сонно моргая, он понял, что находится в новом месте. Пещера в горах. Ни единого лучика солнца, который помог бы различить небо и землю. Жар у него в голове, который с самого начала не был слишком серьезной проблемой, спал.

Подняв руку, чтобы потереть лоб, он задел ногу Шэнь Ляншэна и, наконец, обратил внимание, насколько близко тот был.

Посмотрев вверх, он заметил одинокую тень, ещё более тёмную, чем ночь.

Спустя мгновение Цинь Цзин широко улыбнулся и начал, пошатываясь, подниматься, цепляясь за полы одежды Шэнь Ляншэна, чтобы встать с ним почти лицом к лицу. Его руки обвили талию мужчины.

В этот самый тёмный предрассветный час он едва мог разглядеть его неясные черты. Лицо Шэнь Ляншэна было таким же равнодушным, как обычно, и что удивительно, Цинь Цзин молчал, лишь пристально смотрел на мужчину в ответ, будто раздумывая о чём-то.

Их лица были так близко, что можно было коснуться ресницами ресниц, они дышали одним воздухом. Цинь Цзин медленно качнулся вперёд, сводя на нет последние миллиметры между ними и касаясь губами его губ.

- Чего ты хочешь? - наконец заговорил Шэнь Ляншэн; его голос был ровным, без намека на удивление или ярость, словно они сидели по разные стороны стола, а не стояли, соприкасаясь губами.

- То, чего я хочу, ты не захочешь или не сможешь мне дать, - не пытаясь воспользоваться тем, что мужчина говорил, и шагнуть дальше, Цинь Цзин лишь продолжал прижиматься губами к его губам. Пока он произносил слова, их губы нежно гладили друг друга, создавая странное, таинственное и непередаваемое ощущение близости. - Поэтому я прошу у тебя стебель хуай-мэн цяо[2].

- Зачем?

- Для лекарства.

- Прекрасно.

---------------------------------

[2] сказочное растение, якобы вызывающее вещие сны; сон-трава

---------------------------------

Когда переговоры были закончены, Цинь Цзин отпрянул и пошёл к выходу из пещеры. Стоя, гордо выпрямившись, в слабом свете зарождающегося рассвета, едва-едва появляющегося на горизонте, он чувствовал, как с трудом подавленное, рвущееся из него желание начинает успокаиваться под порывами холодного осеннего ветра, и его бурлящая кровь медленно возвращается в свое естественное мёртвое состояние.

Вскоре вспыхнуло новое солнце, одарив всех живых созданий своим живительным огненным светом. Пусть уже совсем скоро зима спустится на землю, пожухнет трава, завянут цветы, но в следующем году все они будут жить вновь, и этот круговорот будет продолжаться без конца.

От этой мысли на лице Цинь Цзина появилась улыбка. Конечно же, у него не могло быть обиды.

В Тун-мин Цзы[3] было написано: «На горе, где пробуждается огонь, растет мэн цяо. Она напоминает камыш, сама красного цвета и уходит под землю днем, появляясь лишь ночью». По-другому её ещё называют хуай-мэн.

--------------------------------

[3] работа, написанная в пору династии Восточная Хань (25 - 220), на английский была переведена под названием «Рассказ о погружении императора У из династии Хань в тайну»

---------------------------------

Странное растение, описанное в литературе действительно существовало и росло на пике горе Футю, а гора Футю, так совпало, была местом, где расположена главная резиденция ордена Син. Место, куда посторонним было очень сложно получить доступ.

Цинь Цзин объяснил, что это растение крайне требовательно к процессу сбора и потеряет все свои свойства через три кё[4], поэтому ему необходимо самому посетить склон. Шэнь Ляншэн лишь взглянул на него без выражения.

--------------------------------

[4] 1 кё = 14,4 минуты

---------------------------------

- Думаешь, меня радует идея посетить это чёртово место, куда можно только войти, но нельзя выйти? И всё-таки другого выхода нет, - Цинь Цзин сложил вместе ладони и рассмеялся, безмолвно извиняясь. - Так что вынужден спросить, ты окажешь мне услугу?

Шэнь Ляншэн одарил его ещё одним взглядом, и вдруг потянулся к нему, повторяя тот же трюк. Он приподнял лекаря за шиворот, оттолкнулся и полетел.

Цинь Цзин был ниже, но ненамного. Оказалось, перемещаться таким образом - не слишком комфортно. В ушах свистел ветер, а перед глазами все плыло. Тогда он понял, что у него не было ни морской болезни, ни проблем в экипаже, но зато появилась непереносимость цигуна. Он едва сумел отдышаться, чтобы заговорить.

- Шэнь-хуфа, мне нужно вернуться в мою хижину, чтобы собрать кое-какие инструменты и травы...

Едва стоило ему произнести последний звук, перед глазами снова помутилось. Шэнь Ляншэн резко повернул на восток, не снижая скорости. Цинь Цзин почувствовал, что его начинает тошнить и приложил все силы, чтобы этого не произошло.

На то, на что у нормального человека ушло бы два дня пути, Шэнь Ляншэну понадобилось немногим более двух часов. Когда приземлился, дышал он ровно и казался расслабленным, хотя всё это время нёс человека. Цинь Цзин же обнимал колени и блевал несколько минут. Когда наконец смог подняться, он был в слезах, лицо покраснело, а волосы растрепались.

Хижина Цинь Цзина находилась в глубине гор, и была ограждена защитным барьером со стороны ведущей к ней тропы. Шэнь Ляншэн сопроводил его ко входу в ущелье и объявил, что у целителя есть час, чтобы собрать всё необходимое, прежде чем они отправятся в путь.

Забрав свои вещи, Цинь Цзин шаркающей походкой вышел к нему и слабым голосом начал упрашивать:

- Шэнь-хуфа... Дело в том, что я не сильно спешу, так что я хотел предложить нанять повозку...

- Нет необходимости, - быстро разбил его мечты Шэнь Ляншэн. Видя, что молодой человек стоит в тридцати ярдах от него, словно кролик, прячущийся от ястреба, он протянул руку и хрипло скомандовал: - Иди сюда.

Чёрта с два! Цинь Цзин безмолвно выругался. Это был всего лишь один поцелуй - и ещё вопрос, можно ли это вообще считать поцелуем - обязательно его теперь так мучить?

Шэнь-хуфа видел, как на лице целителя сменилось несколько разных выражений, но тот так и не сдвинулся с места. Он оттолкнулся, взмывая в воздух - и в мгновение ока преодолел расстояние между ними. Еще до того, как Цинь Цзин смог осознать, что произошло, он и его пожитки были подняты на руки Шэнь Ляншэна.

Редкий румянец появился на щеках целителя. Он открыл рот, но так и не произнес слова благодарности. В отличие от его собственных жалких потуг перенести мужчину несколько месяцев назад, Шэнь Ляншэн держал его очень надёжно. Закрыв глаза, Цинь Цзин крепче прижал к себе свой скарб и устроился на груди у мужчины, чувствуя себя легким и изящным, как перышко, парящее над облаками и оседлавшее туман. Ветер насвистывал ему на ухо, и на фоне с этим звуком слышалось ровное сердцебиение мужчины - ту-дум, ту-дум - мерное, как водяные часы, тихонько наблюдающие за течением времени каждой своей каплей.

Хотя на горе Футю и находилась резиденция ордена Син, располагалась она совсем недалеко. Не делая остановок для сна и отдыха, Шэнь Ляншэн прибыл к её подножью всего через два дня.

Как простому смертному, Цинь Цзину требовалось есть, спать и справлять нужду. Шэнь-хуфа ни разу не заговорил с ним, лишь безмолвно продвигался вперёд. Цинь Цзин не хотел надоедать, так что он дремал, когда становилось совсем скучно. Вероятно за весь путь он дольше спал, чем бодрствовал, но каждый раз, когда он пробуждался от своей спячки, чисто выбритый подбородок мужчины и холодные, как сталь, глаза напоминали ему, что этот человек, возможно, и не человек вовсе. Может быть, он на самом деле был душой кинжала или духом меча или призраком асуры[5].

--------------------------------

[5] Áсур в буддизме помещают рангом выше людей, но ниже богов (хотя иногда асур помещают ниже людей как более несчастных и лишённых разума существ.). Состоянием сознания мира асур считается переживание ярости и силы, когда ищется причина или обоснование чтобы вступить в драку, рассерженность на всех, невозможность оставаться спокойным и решить проблемы мирным путём; <...> проявляют гнев, гордость, воинственность.

---------------------------------

Прибыв к подножью горы Футю, Цинь Цзин убедился, что твёрдо стоит на земле, и взглянул вверх. Гора, достающая до неба, с невероятно крутым склоном - действительно место, которое легко защищать, но куда тяжело проникнуть.

Орден Син контролировал земли на тысячу ли от горы, и члены ордена уже получили новости, что их хуфа возвращается домой с посторонним, и не как-нибудь, а несёт на руках. Тут есть на что посмотреть!

Это был первый раз, когда Цинь Цзин был так близко к месту, которое в цянху часто сравнивали с обителью Яма, и еще до того, как он смог все осмыслить, перед ним опустилась фигурка, похожая на фею, в развевающихся зеленых одеяниях. Это была светлокожая молодая женщина, которая заулыбалась ещё до того, как начала говорить.

- Мяо-танчжу, - Шэнь Ляншэн заговорил первым, нахмурившись. - Сегодня твоя смена?

- Нет. Я пришла поразвлечься, - прямо сказала женщина.

Не руша атмосферы, Цинь Цзин усмехнулся и присоединился к беседе.

- Я могу развлечь. Фамилия Цинь, имя при рождение Цзин, имя в быту Хэнсу. Могу я удостоиться чести узнать ваше имя, милая леди?

- Аха... - женщина понимающе усмехнулась. - Я Мяо Жань. Так ты и есть тот самый.

- Я?

- Тот, кто спас его, конечно, - барышня Мяо указала на Шэнь Ляншэна и продолжила с прежней прямотой: - Наш хуфа очень порядочный человек, Цинь-тайфу. Не вздумай покорить его сердце, а затем бросить, иначе будешь отвечать перед моим мечом.

- Я... - даже такой бесстыжий парень, как Цинь Цзин, на время лишился речи.

Вместо него Шэнь Ляншэн, наконец, вернул своему лицу привычное мертвенно-равнодушное выражение и со всей вежливостью попросил:

- Я молю Мяо-танчжу присмотреть за ним, пока я схожу на доклад к заместителю главы.

- Заместитель сейчас в палате Крия разбирается с делами управления. Тебе лучше поторопиться, я не могу гарантировать его безопасность слишком долго.

- Благодарю, - коротко кивнул Шэнь Ляншэн.

Прежде чем уйти, он бросил Мяо Жань еще один взгляд, и Цинь Цзин ясно понял, что это было предупреждение.

- Ха, он точно о тебе заботится.

После того, как Шэнь Ляншэн ушёл, Мяо Жань развернулась к Цинь Цзину и смерила его с головы до ног.

- Думаю, Шэнь-хуфа беспокоится, что я нарушу запреты твоего почитаемого ордена, если позволить мне делать всё, что я захочу. Так ты действительно не знаешь, кто я? - задумчиво произнесла Мяо Жань. - Возможно, ты и правда лекарь с окраин цянху.

- Вообще-то, как раз наоборот. Если быть откровенным с вами, моя госпожа, я действительно слышал о вас.

- О, тогда у тебя отважное сердце.

У Мяо Жань была белая кожа и стройная элегантная фигура. Она обошла вокруг Цинь Цзина, и, когда встала перед ним снова, её лицо не изменилось, но окружавшая её новая аура не давала отвести от неё взгляда.

- Или ты хочешь сказать, что твои глаза видят лишь его одного?

- Нет. Между мной и хуфой... - Цинь Цзин с кривой усмешкой подумал, что она могла бы выстроить лестницу от подножья этой горы до ее вершины из костей всех тех мужчин, которые попали под её чары. Зачем ей так отчаянно хотелось и его добавить в эту кучу? Но он продолжил: - ... между нами ничего нет. Я бы не хотел недопонимания.

- Пфф, между вами ничего нет? - Правда была в том, что Мяо Жань не собиралась ничего ему делать. Она завершила заклинание соблазнения и захихикала: - Я всего лишь шутила, но теперь, когда ты об этом заговорил, это кажется мне подозрительным.

- Так и есть, моя госпожа. - Цинь Цзин облегченно выдохнул и сразу вернул шпильку: - Вы предупреждали, чтобы я не вздумал сначала покорить его сердце, а затем бросить, но вы, конечно, знаете, какой он. Он совсем не выглядит заинтересованным в любовных отношениях, даже если убрать часть с "бросить".

- Хочешь, научу кое-чему?

- Буду благодарен.

- Хмм. - Мяо Жань вдруг быстро приблизилась к нему и зашептала на ухо: - Цинь-тайфу, если ты что-то к нему испытываешь - действуй. Снаружи по нему не скажешь... - её голос опустился ещё ниже и стал совсем легкими облачками воздуха. - Ты знаешь про мантру Шуан-Сю нашего ордена? Снаружи по нему не скажешь, но как только вы окажетесь в постели, я обещаю, что ради такого наслаждения, будет не жалко умереть.

Главная резиденция ордена Син стояла не на вершине, а Шэнь Ляншэн, перемещался так же быстро, как и два дня назад, не чувствуя усталости. Он уже вернулся, а те двое до сих пор продолжали говорить, и он увидел, как они что-то шепчут друг другу на ухо. Мяо Жань была расслабленной, а Цинь Цзин казался смущенным и немного хмурился.

- Цинь Цзин, начнем восхождение.

Шэнь Ляншэн лишь бросил на него взгляд, не говоря ничего больше. Лишь когда они уже взбирались вверх, он заговорил:

- Держись от нее подальше, если хочешь жить.

- Шэнь-хуфа, может такое быть, что ты обо мне беспокоишься? - Цинь Цзин тяжело дышал от тяжелого подъема, но все равно подколол: - Или может ли быть... - Он быстро сделал два больших шага, чтобы нагнать Шэнь Ляншэна, - ... что ты ревнуешь?

- ...

Как и ожидалось, Шэнь Ляншэн его проигнорировал. Бросая придуриваться, Цинь Цзин признался:

- Мы ничего не делали. Она только сказала мне, что ты хорош в постели.

- ...

- Так это правда?

- …

- Ну же, не может быть, чтобы ты не делал этого раньше. Разом больше, разом меньше, почему бы не исполнить моё желание?

- ...

- Или тебя не возбуждают мужчины?

- ...

- Ну так ничего страшного, если у нижнего не встаёт.

- ...

- Я, может, и не женат, но у меня достаточный опыт. Может, я не так умел, как ты, но я тебя не разочарую. Согласен на пробный период и полный возврат потраченных средств. Как насчет такого?

- ...

- Скажи...

- Мы на месте.

Шэнь Ляншэн не обратил никакого внимания на его дерзкую болтовню. Он остановился, сделал знак правой рукой, похлопав ею по воздуху. Вид немедленно изменился. В дюжине ярдов от них появилось гигантское строение, наводившее ужас на всех, кто на него взглянет, каждый блок и каждая плита, казалось, были сделаны из блестящего чёрного железа.

Цинь Цзин стоял, сложив руки за спиной, и прищурился, когда огромные двери распахнулись, словно челюсти чудовища, готового проглотить свою жертву.

Над дверями, как и у любого другого ордена, была табличка. Красная надпись на черном фоне. Интересно, была ли она сделана рукой человека, утопившего в крови цянху два века назад.

Казалось, что гигантские буквы "Син" были написаны кровью, и вся эта кровь за прошедшие века так и не высохла и до сих пор стекала с кончика ножа[6].

Казни, пытки, горе, наказание - значения этого символа, казалось, слетали с таблички, устремляясь прямо к нему.

---------------------------------

[6] С точки зрения каллиграфии иероглиф «Син» 刑 состоит из двух радикалов开 и刂. Второй радикал как раз называют «стоящим ножом».

Глава 6

В орден они прибыли слишком рано. Трава хуай-мэн цяо появлялась в час крысы, а до него ещё ждать было около двенадцати часов. Естественно, Шэнь Ляншэн не позволил бы Цинь Цзину свободно бродить по ордену, так что он привёл его прямо к себе в дом.

– Присядь, – сделал он знак рукой.

Цинь Цзин сел.

– Выпей чаю.

Цинь Цзин выпил.

Слуга принёс им еду, и Шэнь Ляншэн снова пригласил его:

– Не побрезгуй этой скромной пищей...

Цинь Цзин съел предложенное.

Эти три фразы были всем общением, пока не пришло время собирать растение.

Не то чтобы Шэнь-хуфа был плохим хозяином: несмотря на то, что несколько дней пробыл в дороге, он не ушёл отдыхать, а остался сидеть с Цинь Цзином.

Цинь Цзин рассматривал чайную чашку, но иногда поднимал глаза на мужчину. Шэнь Ляншэн иногда замечал его взгляд и отвечал на него. Какое-то время они осмотрели друг на друга, но в конце концов каждый раз первым отводил взгляд Цинь Цзин.

Ночное время на горе Футю, как и стоило ожидать, было особенно жутким. То далеко, то совсем рядом, словно стоны злобных ходячих мертвецов, раздавались заунывные крики сов. Шэнь Ляншэн, одетый во всё белое, показывал дорогу к растениям, а Цинь Цзин плёлся за хуфой, глядя, как тот шагает вперёд, не издавая ни звука.

– Да? – Шэнь Ляншэн услышал, как молодой человек бросился вперёд и, спустя мгновение, ощутил, что тот обвил его руку своей.

На миг приостановившись, он бросил косой взгляд на лекаря.

– Ничего. Всего лишь хотел убедиться, что ты человек, а не призрак.

– Так ты боишься призраков, Цинь-тайфу?

– Нет, с чего бы мне бояться. Все призраки когда-то были людьми.

– Да что ты? – выражение лица Шэнь Ляншэна не было насмешливым, но, произнося это, он приподнял свою руку, за которую крепко цеплялась рука Цинь Цзина.

– Ну, ночные походы по годам могут быть немного опасны, разве не так? – нервно усмехнулся Цинь Цзин.

Горная тропа действительно была крутой и неровной, но она не представляла угрозы для прогулки. Неся в одной руке факел, а другой держась руку мужчины, Цинь Цзин задумался, глядя на каменные выступы под ногами.

Шэнь Ляншэн не держал его за руку, но и не убирал свою руку, просто позволял целителю делать то, что он хотел.

– Шэнь Ляншэн, – вдруг позвал его Цинь Цзин спустя некоторое время.

– Что?

– Кажется, именно так я себя чувствую с тех пор, как тебя встретил.

– Как?

– Будто держу факел против ветра.

– Как именно?

– Пламя обжигает, но и отпустить не могу.

– Отпустить мирские желания – трудная задача.

– Забавно, что ты, хуфа ордена Син, вспомнил слова старика Будды.

– Правда едина для всех.

– Веско, но если...

Цинь Цзин внезапно замолчал и не стал продолжать. Шэнь Ляншэн тоже не требовал ответа, но через несколько шагов он почувствовал, что молодой человек отпустил его руку. В темноте остался лишь мерцающее пламя, освещающее небольшое пространство впереди.

Когда они пришли на вершину, время уже приближалось к часу крысы. Ни на что больше не отвлекаясь, Цинь Цзин сосредоточился на том, чтобы уловить признаки редкого растения. Однако, как только настал назначенный час, тёмный склон горы мгновенно осветился тысячей огненно-красных растений, едва ли не воссоздавая берега Жёлтых источников у Моста беспомощности.

– Пфф. – Цинь Цзин немедленно принялся за работу, укладывая стебель в коробку, дно и стенки которой были покрыты каким-то травяным порошком. Но лекарю это не мешало шутить: – Не удивительно, что ты с такой готовностью согласился. Я думал, что тут их будет лишь несколько штук, но, насколько я вижу, весь ваш орден можно кормить стеблями хуай-мэн цяо три дня.

Не было ничего удивительного, что Шэнь Ляншэн проигнорировал подколку, сказав лишь, что проводит его к подножью горы, раз их дело закончено.

– Ты знаешь историю хуай-мэн цяо? – между тем продолжил Цинь Цзин, забрасывая на плечо свой мешок. – Легенда говорит, что, держа её лист, можно узнать, благоприятен ли сон. Это раз. Второе даже лучше. Говорят, что, держа его, можно увидеть во сне то, что занимает твои мысли. Может быть, тебе стоит взять один лист себе и попробовать самому, Шэнь-хуфа?

Не тратя времени на бесполезную болтовню, Шэнь Ляншэн развернулся и стал спускаться вниз, бросив напоследок короткое:

– Ничего не занимает.

Цинь Цзин, не торопясь, пустился в обратный путь, и к тому времени, когда он добрался до своей хижины, наступили холода. Однако, прежде чем он смог насладиться тишиной и покоем, неприятности сами нашли его.

Нужно сказать, что и у стен есть уши. За последние десятилетия Цинь Цзин стал первым человеком, которому удалось вернуться с горы Футю живым и здоровым. Хотя это и не было значительным событием, люди из цянху услышали об этом и заинтересовались, кто же такой этот знаменитый некто.

Вообще-то значительное событие произошло во второй половине октября и совпало оно с днём Шуанцзян[1]. За одну ночь был убит весь орден Ицзян, главу ордена жестоко пытали и мучили, прежде чем убить. Мало кто мог спокойно смотреть на его изуродованное тело. Никто, кроме ордена Син, не был способен на такие зверства.

---------------------------------

[1]  день выпадения инея и первых заморозков в Азии,

приблизительно 23—24 октября

---------------------------------

Странным было то, что, хотя орден Ицзян и признавали большим орденом, его вряд ли можно было сравнить с по-настоящему могущественными орденами, такими как Шаолинь или Утан, и никто никогда не слышал, чтобы между орденами Ицзян и Син когда-либо были разногласия. Такое истребление, казалось, не имело никакого смысла.

Цинь Цзин услышал об этом по пути домой и был в курсе событий. Помочь ничем уже было нельзя, лишь про себя он воскликнул: «Карма!». Он написал своему шифу, но в ответ получил лишь три слова: «Не беспокойся. Жди». Но сколько бы он ни ждал, единственное, чего дождался – появления жертвы этого преступления у себя на пороге.

В тот день Цинь Цзин упражнялся у окна в каллиграфии, когда ощутил, что его защитный барьер пытаются взломать. Он опустил кисть и пошёл проверить вход в ущелье. Тем, кого он увидел в зачарованном лабиринте, был юный мечник, бьющийся, словно слепая летучая мышь. Он был одет в белые траурные одежды, глаза покраснели.

Тихо вздохнув, Цинь Цзин отпустил его, уже догадываясь, кем был «взломщик». По цянху ходили слухи, что младший сын главы ордена в день кровавой расправы гостил на горе Кёнтён и по счастливой случайности избежал несчастья. Должно быть, это он.

Юный скорбящий упал на колени, стоило ему только увидеть Цинь Цзина.

– Я недостоин! – воскликнул Цинь Цзин, поднимая его на ноги[2].

---------------------------------

[2]  китайцы говорят, что у человека под коленями золото, поэтому преклоняет колени он лишь перед небом, землей и родителями. Это показывает какое значение они придают тому, когда кто-то встает на колени.

---------------------------------

После короткого разговора он выяснил, что его предположения верны, этот человек действительно был единственным выжившим – молодым господином ордена Ицзян.

Посетитель не тратил времени на обмен любезностями и честно высказал свою просьбу. Он тоже прослышал, что некто поднимался на гору Футю. Поспрашивав, он выяснил, где живёт Цинь Цзин, и пришёл узнать, как туда попасть.

Цинь Цзин был также честен и объяснил, какое имеет отношение к горе, а затем мягко спросил:

– Молодой господин, сейчас, когда вы знаете, что я спас хуфу дьявольского ордена, вы думаете, что меня ещё можно считать хорошим человеком?

Юноша долго смотрел на целителя своими красными от пролитых слез глазами, прежде чем сделать шаг назад и снова встать на колени.

– Если я скажу вам, как пройти на гору, вы думаете, что орден Син так просто меня отпустит? – Цинь Цзин попытался помочь молодому человеку встать, но тот был намерен остаться стоять на коленях. – И поскольку я не хороший человек, зачем мне рисковать своей жизнью, чтобы помочь вам?

– ...

– Даже если я решусь вам помочь, вы должны понимать положение вещей. Вы отправитесь туда лишь для того... чтобы умереть.

– Этот кровавый долг можно смыть лишь кровью! Я должен восстановить справедливость, чего бы это ни стоило, – наконец произнёс юноша. В его глазах не было слёз, но его голос был надломленным, словно у треснувшего меча или как у кукушки, что поёт до крови из горла[3]. – Я умру без сожалений!

---------------------------------

[3]  у малой кукушки красный рот, ее крик считается проявлением скорби, и поет она ночью, поэтому говорят, что она плачет навзрыд, пока не пойдет из горла кровь.

---------------------------------

– Я... – Цинь Цзин был так тронут, что подошёл к молодому человеку, встал рядом с ним на одно колено и посмотрел ему в глаза. – Могу я просить вас о доверии... – он замолчал, потому что совершенно точно знал, что не должен произносить того, что собирался: – Вы не могли бы... Вы не могли бы подождать ещё чуть-чуть... Если сможете довериться мне, я обещаю, что свершу для вас правосудие через три месяца.

– Дело не в том, что я вам не доверяю... – прохрипел юноша, какое-то время продолжая глядеть ему в глаза. – Но я не могу больше ждать. Даже один день.

Посмотрев на мертвенное спокойствие в глазах молодого человека, Цинь Цзин встал и произнёс вполголоса:

– Ждите здесь. Я напишу, как пройти к горе и пароль к защитному барьеру, но таким он был, когда я посещал гору в прошлый раз. Только небеса могут знать, не менялся ли он.

Цинь Цзин развернулся к ущелью и не видел, как молодой человек встал на колени, чтобы поклониться ему в благодарность. Он задумался над превратностями судьбы: одни искали способ выжить, хотя и не могли остаться в живых, а другие искали смерти, хотя могли бы жить. Возможно, быстрая смерть действительно лучше, чем продолжать жить и мучиться днём и ночью.

Цинь Цзин не врал, когда сказал, что орден Син так просто его не отпустит, и тем, кто пришёл за ним, оказался никто иной, как Шэнь Ляншэн.

В отличие от юноши, который попался в ловушку, Шэнь Ляншэна защитный барьер даже не замедлил. Цинь Цзин едва успел почувствовать вторжение, когда огромный смертоносный сгусток энергии прорвался сквозь его заклинания, словно те были всего лишь паутиной. В следующий миг перед ним появилась белая тень, напоминающая Белого Учана[4].

---------------------------------

[4]  Белый и Черный Учаны — это два духа, чиновники ада, волосы у них распущены, оба в высоких шапках и длинных одеждах белого и черного цветов, часто описываются очень страшными, огромного роста, изо рта и носа течет кровь.

---------------------------------

– Давно не виделись, Цинь-тайфу.

– Ну... Вообще-то не так уж давно.

– Не знал, что у тебя превосходная память.

– К сожалению, у меня мало талантов, но ум есть.

– Неужели? – Шэнь Ляншэн шагнул вперёд, держа в руке меч. Его лицо ничего не выражало, но от него веяло жаждой хладнокровной расправы. Вокруг стало холоднее, чем лютой зимой. – Я так не думаю.

– Как скажешь, – Цинь Цзин знал, что ему не победить мужчину, так что он просто ждал смерти.

Если он умрёт, Шэнь-хуфа будет день за днём сожалеть и каяться, когда они найдут недостающие страницы и узнают, что целитель и был кровью, которую они всё это время искали. Следующее подходящее тело появится не раньше, чем через лет пятьдесят, так что, если получится наблюдать с того света, он сможет насмеяться вдоволь. Впрочем, это будет означать, что усилия его шифу все эти годы были потрачены впустую.

Немного нетерпения разрушило такой грандиозный план... Если шифу узнает, что его дурацкий поступок испортил тщательно выстроенную игру, он, пожалуй, начнёт плеваться огнём от ярости.

– Цинь-тайфу так бесстрашен.

– Это не так, – Цинь Цзин распознал насмешку в голосе Шэнь Ляншэна. Мужчина издевался над его глупостью за то, что не попытался бежать, а остался в своей хижине в ожидании жнеца. – Разве есть край земли, куда я смог бы сбежать?

– Или ты, может, рассчитывал, что я тебя не убью? – тон Шэнь Ляншэна был ровным, но действия – неумолимы.

Его меч рванул вперёд, пронзая правое плечо Цинь Цзина, но не замедлился, а продолжил лететь, пока не пригвоздил того к стене.

– Я... – в глазах Цинь Цзина потемнело от боли, и, глотнув холодного воздуха, он выдохнул, заканчивая начатое: – Я не предсказываю судьбу. И ни на что не рассчитывал. Я лишь надеюсь, что в память о былом ты подаришь мне быструю смерть.

– О? Но ты уже получил свою хуай-мэн цяо. О каком былом ты ведёшь речь? – холодно ответил Шэнь Ляншэн, а затем наклонился, так близко, как тогда в пещере, почти касаясь его губ своими. – Не мни о себе слишком многого, Цинь Цзин.

– Как скажешь, – повторил Цинь Цзин.

Он попытался отстраниться от Шэнь Ляншэна, но, к несчастью, меч держал его на месте крепко, не оставляя ему никакой свободы. Всё, чего он добился – лишь сильнее ранил плечо. Вероятно, меч затронул артерию. Кровь хлынула фонтаном и не собиралась останавливаться.

– ...

– ...

Наступила тишина, Цинь Цзин опустил взгляд. Его дыхание стало поверхностным, лицо болезненно пожелтело. Он не был на грани смерти, но быль была изматывающей.

– Это тебе урок. Не суй нос, куда не следует, и следи за тем, что делаешь.

Сказав это, Шэнь Ляншэн отодвинулся и вытащил меч, вложив в это движение немало сил. В воздухе взорвался и закружился кровавый туман.

В этом багровом мареве казалось, что на лице Цинь Цзина не отразилось ни облегчения, ни радости. Он остался стоять, опираясь на стену, и, опустив взгляд, произнёс:

– Я запомнил урок.

Глава 7

Правда была в том, что в тот день Шэнь Ляншэн на мгновение подумал, что умрёт.

Он открыл глаза и увидел зонт из вощёной бумаги, а на зонте был нарисован жёлтый тростник.

Возможно, всё дело было том, что он не мог пошевелить ни единой мышцей, или дело было в отчаянном звуке дождя; в это самое мгновение он и правда подумал, что здесь умрёт. Впрочем, в его сердце не было ни беспокойства, ни сожалений. Ничего.

Лишь на долю секунды ему на ум пришла спокойная мысль: он прожил двадцать шесть лет, ходил по земле, совершал бессчётное число убийств, сеял множество грехов...

И в итоге весь свет для него сжался в этот крошечный мирок.

Храм. Летний ливень. Тростник.

Однако он не умер. И этот мирок затерялся в пустоте его дней, стал казаться далёким, словно старый сон.

Летний ливень стих, бумажный тростник остался лежать в грязи. И лишь человек, открывший для него окно в эту маленькую личную вселенную, по-прежнему был рядом.

Шэнь Ляншэну приходилось признать, что он снова и снова делал для Цинь Цзина исключение.

Он не отвергал его – значит, молчаливо соглашался. Не убил его – значит, хотел, чтобы он жил.

Цинь Цзин сидел возле стола, обрабатывая рану. Его спина была повёрнута к двери, а сам он сосредоточенно накладывал повязку и не видел, как Шэнь Ляншэн вернулся. У него было ранено правое плечо, так что он мог работать только левой рукой. Каждый новый виток означал, что ему нужно было приподнять руку, что заставляло его шипеть от боли, и когда он наконец закончил, его покрывал холодный пот. Левая рука почти не двигалась, и у него никак не получалось завязать узел.

Шэнь Ляншэн наблюдал за ним от двери. Ему следовало уйти, убедившись, что молодой человек остался жив, и всё же он стоял там и смотрел на целителя, снова и снова безуспешно борющегося с узлом.

– Не двигайся.

У Цинь Цзина был слабый нейкун, он не почувствовал шагов Шэнь Ляншэна. Его присутствие он обнаружил лишь после того, как услышал приказ. Он инстинктивно обернулся, чтобы посмотреть за спину, но почувствовал руку у себя на лопатке. Шэнь Ляншэн обошёл его, наклонился и осторожно и аккуратно завязал ему надёжный узел.

У Цинь Цзина пересохло в горле. Хотя он знал, что после потери крови нельзя пить, всё же дотянулся до чайника на столе, налил себе чашку холодного чая и опустошил её одним глотком. Лишь тогда он медленно поднялся, поддерживая себя, и поправил одежду.

Не спрашивая мужчину, почему тот вернулся, Цинь Цзин обошёл его и направился к кухне, чтобы приготовить себе немного лечебной конги[1].

---------------------------------

[1]  "водяной рис", конги можно было бы считать рисовой кашей, если бы она не была такой жидкой.  По некоторым рецептам ее варят 4-5 часов, пока рис не растворится полностью. Раньше в храмах во время бедствий ею кормили нуждающихся, чем больше ртов - тем жиже конги.  Считается лечебным, как у нас куриный бульон.

---------------------------------

Словно не возражая, что его игнорируют, Шэнь Ляншэн молча отправился вслед за ним и встал у плиты, наблюдая за Цинь Цзином. Тот набрал воды и промыл рис, пошевелил угли, подбросил пару поленьев. После того, как вода с рисом закипела, он один за другим добавил лечебные компоненты. Затем накрыл чугунок крышкой, притянул себе стул и сел, держа в руке кочергу и время от времени бездумно шевеля огонь.

Мягкий треск горящих поленьев был единственным звуком, слышным на кухне. Возможно, Цинь Цзин слишком устал, потому что, пока он вглядывался в огонь, его веки стали смыкаться и вскоре совсем закрылись, будто он задремал.

– Думаю, что ты, скорее всего, знаешь, Шэнь-хуфа. - Когда Шэнь Ляншэн уже было подумал, что целитель уснул, он вдруг заговорил. – Я тебя люблю.

Больше он ничего не сказал. В лучах солнечного света голова Цинь Цзина свесилась. Он и вправду уснул.

Целителю снился сон. Ему снилось, что он снова маленький, плачет, тянет за полы туники шифу. Всхлипывает, умоляя его:

– Шифу, я не хочу умирать! Пожалуйста, просто разрешите мне спрятаться там, где меня никто не найдёт. Шифу! Я не хочу умирать...

Сколько лет уже прошло с тех пор, как ему в последний раз снились подобные сны? Во сне Цинь Цзин сохранял часть своего сознания, как будто он нынешний вернулся в те годы и, словно неупокоенная душа, наблюдал за рыданиями мелкого капризного засранца, которым был когда-то.

Более двух сотен лет назад на землю пришёл сам дьявол. Путь его совершенствования был необычным и таинственным и позволил ему в одиночку основать орден Син и практически поставить цянху с ног на голову.

Однако в конце концов зло не может торжествовать вечно. Совершив неверный шаг, глава ордена Син получил рану, которая должна была стать смертельной, но из-за заклинания Пяти сканд он сумел сохранить свою жизнь, оставив остальную часть цянху в тревожном ожидании.

После двух веков искусственной смерти он тихо ожидал, когда придёт время его пробуждения, когда он вернёт свои способности и станет в сотню раз сильнее, чем прежде, сделавшись почти непобедимым. В этом случае обитателям цянху останется лишь беспомощно смотреть, как жизни, какой они её знали, приходит конец.

Но, к его сожалению, в заклинании не хватало двух последних, самых важных страниц. Поэтому орден Син знал лишь, что для пробуждения их главы нужны составляющие Души и Крови. Душа передавалась из поколения в поколение каждого нового заместителя главы, в то время местонахождение Крови оставалось до сих пор неизвестно.

Было бы лучше, если бы нечестивые страницы были уничтожены совсем, но ходили слухи, что на обратной стороне страниц была карта сокровищ. Злодей использовал лишь небольшую их часть, чтобы основать орден, что означало: кто сможет расшифровать карту - станет достаточно богат, чтобы соперничать с императором.

Правда ли это была или лишь слухи, пущенные орденом Син, но так же, как птицы дерутся насмерть за пищу, так люди дрались насмерть за богатство. Десятилетиями эти страницы ходили по земле от одного обладателя к другому, пока не оказались в руках у могущественного отшельника цянху. Этот человек не уничтожил их, а передал своему хорошему другу из буддистского ордена, чтобы расшифровать секреты, что стояли за этим заклинанием.

После многочисленных исследований стало ясно, что Кровь – это ключ к уничтожению этого дьявола. Согласно тексту, Кровь нужна была непосредственно из сердца носителя. Сосудом станет человек, избранный небесами, и в знак его судьбы его сердце будет отличаться от сердец других. Чтобы возродить злодея, того человека нужно было подвесить так, чтобы кровь текла прямо из его бьющегося сердца семь дней. Изучая текст, монахи предположили, что единственный шанс отменить заклятие, обеспечивающее дьяволу жизнь, появится на исходе семи дней, как раз в момент его успешного пробуждения.

И зло, и добро ожидали два века пока родится Кровь. Орден Син слабо представлял, где искать, но шифу Цинь Цзина, так вышло, был учеником того могущественного отшельника и знал искусство предсказаний. Он забрал Цинь Цзина с собой ещё в пелёнках и избавил от всех мирских привязанностей. Всё для того, чтобы проверить предположения тех, кто изучал текст. Поскольку в этом деле платой за возможный успех была жизнь его ученика - можно сказать, что любовь Цинь Цзина к ставкам и риску передалась ему от его учителя.

Шифу Цинь Цзина никогда ничего от него не скрывал. С тех пор, как он подрос достаточно, чтобы говорить и думать, он знал, что был рождён, чтобы умереть.

Для того ли, чтобы столкнуть мир в пучину хаоса, или для того, чтобы спасти всё живое на земле, - ему самому была предначертана болезненная и, возможно, бессмысленная смерть.

Печально, но маленький Цинь Цзин не хотел принимать свою судьбу, часто плача и умоляя шифу спрятать его где-нибудь, чтобы дьявольский орден его не нашёл.

– Я хочу жить, – рыдал он. – Я не хочу умирать.

Но повзрослев, он смирился со своей судьбой и, в свою очередь, стал нетрадиционным лекарем. Благодаря своим исключительным целительским способностям, он спасал каждую птичку и каждого зверя, любого хорошего или дурного человека, который ему встречался. По его собственным словам, пока можешь жить, лучше жить.

Так он спас Шэнь Ляншэна, Шэнь-хуфу. Когда Будда сказал, что злоба и обида встречаются, он, вероятно, имел в виду, что чем непримиримее принципы двоих людей, тем меньше у них шансов избежать встречи. Вам суждено встретиться, и даже если вы не хотите – тем хуже для вас.

Небеса подшутили над Цинь Цзином, и он принял это с распростёртыми объятиями. Видя, что Шэнь-хуфа действительно хорош собой, он решил не бороться со своими желаниями и узнать перед смертью, каково быть счастливым.

Пробудившись от старого сна, Цинь Цзин ещё некоторое время не мог понять, где находится. Он уловил в воздухе запах риса и трав и увидел, что кто-то стоит у плиты, опустив голову, и помешивает в горшке конги.

Долго глядя на спину Шэнь Ляншэна, Цинь Цзин похвалил себя за выдающийся талант: он сказал себе: "Это твой единственный, полюби его", – и так и поступил.

Что касалось того, было ли это настоящей любовью – Цинь Цзин верил, что было, так же как верил в то, что правдой были и его слова: "К миру, к людям – я не чувствую обиды".

Кто-то однажды сказал, что ложь, произнесённая тысячу раз, становится правдой, и Цинь Цзин был с ним согласен.

Притворство смешалось с истиной, а истина – с притворством. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить время и выяснять, что есть что.

– Шэнь-хуфа, если бы я знал, что ты не из тех, кто сторонится кухни[2], я бы заставил тебя работать, чтобы оплатить тот месяц, что ты здесь прожил.

---------------------------------

[2]  Цинь Цзин цитирует Мэн-цзы, который сказал, что благородный человек должен держаться подальше от кухни, имея в виду, что благородному человеку тяжело смотреть, как режут животных. Сказать это хуфе - по-моему, очень смешно))

---------------------------------

Цинь Цзин поднялся со своего места и встал за спиной мужчины. Он подошёл совсем близко, прижимаясь к нему, и положил подбородок ему на плечо. Протянув из-за его спины руку, он взял со столешницы белую фарфоровую пиалу, забрал у Шэнь Ляншэна деревянную ложку и налил себе конги. После этого отошёл в сторону и начал есть, дуя каждый раз, когда подносил ложку ко рту.

Шэнь Ляншэн, хмурясь, смотрел на целителя, довольно попивающего отвар. Возможно, сон пошёл ему на пользу, потому что уголки его губ чуть изгибались вверх в намёке на понимающую улыбку, а на щеках появились небольшие ямочки.

Солнце клонилось к закату, и его последние лучи, проходя через окно, ложились на лицо целителя. Тонкий шрам на его щеке напоминал дорожку от слёз, и вместе с его лёгкой улыбкой казалось, что он плачет, хотя губы улыбались, или, возможно, он улыбался, хотя из глаз текли слёзы.

– Я это знаю, – произнёс Шэнь Ляншэн тихо, но всё равно неожиданно.

Цинь Цзин замер с ложкой во рту и лишь затем вспомнил о своём признании. Он покачал головой, а улыбка стала шире.

– И что теперь? – Цинь Цзин посмотрел на него, улыбаясь, а в его голосе появился намёк.

– У меня тоже есть вопрос.

– О? Я весь – внимание.

Цинь Цзину пришло на ум, что даже Шэнь-хуфа не мог избежать банальностей. Может, он хотел спросить: «За что ты меня любишь?». Если бы это было не так, наверняка бы он просто холодно ответил: «А какое мне дело?»

– Цинь Цзин, как давно ты хочешь, чтобы я тебя трахнул?

Кхе-кхе... Кхе-кхе-кхе...

Цинь Цзин как раз собирался проглотить полную ложку конги, когда услышал эту фразу - ничего удивительного, что он подавился.

– Шэнь-хуфа, ты не мог бы не шутить, когда я ем?

Но вместо ответа Шэнь Ляншэн шагнул к целителю, закрывая его от льющихся лучей, и прижался губами к его губам, начиная медленно скользить по ним языком, слизывая с уголков капли отвара.

– Ты... – Цинь Цзин начал говорить, но мужчина воспользовался его открытым ртом, чтобы углубить поцелуй, а одна из его рук скользнула к уху молодого человека, пальцы начали нежно поглаживать мочку.

Цинь Цзин почувствовал лёгкое покалывание, идущее от уха, а в следующее мгновение язык мужчины уже умело ласкал его нёбо и, неутомимо заигрывая, ластился к его собственному языку.

– Я... – собравшись, Цинь Цзин попытался отступить назад и снова начать говорить, но Шэнь Ляншэн одной рукой притянул его в свои объятия и снова поцеловал, на этот раз глубже. Кончик его языка коснулся основания языка целителя, и он снова стал нежно гладить мышцу, тянуть её к себе, посасывать, приглашая слиться в безумном танце.

Хотя у Цинь Цзина было что сказать, сейчас ему не хотелось ничего говорить. Он закрыл глаза, и вечернее солнце, скользнув в пространство между их лицами, упало на его веки, окрасив их красным, словно рубины. Горячий поцелуй опьянял сильнее бутылки столетнего вина.

Цинь Цзин попытался целовать в ответ, но мужчина не оставил ему ни малейшего шанса, нежные поглаживания превратились в яростный напор, лишая целителя права быть хозяином в собственному рту. Язык потерял управление, его просто сносило, как утлое судёнышко бурными волнами во время шторма.

Потерявшись в поцелуе, Цинь Цзин на какое-то время забыл, что нужно дышать через нос, а когда наконец вспомнил об этом, у него в голове немного прояснилось, и он обратил внимание, что его партнёр замедлился. Его язык входил глубоко, доставая почти до горла, повторяя движения, как во время соития.

Горло Цинь Цзин трепетало, его рот наполнился слюной, но он не мог сглотнуть, лишь позволил ей стекать с уголка губ вместе с заглушёнными стонами.

Их тела прижимались друг к другу, и чем дольше длился поцелуй, тем сильнее возбуждался Цинь Цзин, вжимаясь пробуждающимся членом в бедро Шэнь Ляншэна. Он ёрзал, потираясь о ногу мужчины сквозь несколько слоёв одежды, будто умолял о чём-то или, может быть, дразнил.

Шэнь Ляншэн понял намёк, его пальцы оставили ухо целителя и спустились по его спине. Он обхватил ягодицы Цинь Цзина, вжимая его в себя и игриво оглаживая полушария.

Цинь Цзин не успел опомниться, как Шэнь Ляншэн оставил его губы, заканчивая поцелуй и сместился к его уху. Он нежно прикусил его, а затем целиком втянул в рот. Кончик его языка обвёл каждый изгиб раковины и скользнул внутрь, не оставляя без внимания ни дюйма кожи.

Цинь Цзин задрожал, ноги его подкосились, словно из тела вынули все мышцы. Он с удивлением обнаружил, насколько чувствительны его уши.

Шэнь Ляншэн крепко держал его в объятиях и, зная, как на него это действует, ни на секунду не прекращал ласкать его языком.

– Ммм... – теперь, когда рот Цинь Цзина не был занят, его стоны становились громче и отчётливее.

Ему казалось, что в ухе у него не язык, а змея. Места, где он касался, немели и зудели, горячее дыхание мужчины, словно змеиный яд, проникало в него всё глубже и глубже, от уха к сердцу, а затем с потоком крови разносилось по всему телу, оставляя кости, мышцы, кожу – каждую его клетку – ныть от желания.

Тело Цинь Цзина невольно извивалось, потираясь распалённой кожей об одежду. Мягкий материал превратился в орудие пытки, ничего не делая, чтобы облегчить его страдания, лишь добавляя их. Ему хотелось сорвать с себя всё, чтобы избавиться от мучений.

Его член полностью отвердел, на головке появилась влага. Он хотел было дотянуться до него, но обнаружил, что их тела настолько плотно прижаты друг к другу, что не осталось возможности приникнуть между ними. Единственное, что ему оставалось – это цепляться за плечи мужчины изо всех сил, как утопающий за подвернувшееся дерево, не прекращая загнанно дышать и стонать.

Шэнь Ляншэн же был спокоен и собран, продолжая играть с его ухом и позволяя целителю виснуть на нём. Он ощутил, как дыхание Цинь Цзина ускорилось, молодой человек в его руках вдруг содрогнулся всем телом, – и понял, что тот кончил даже без прикосновения.

– Цинь Цзин, – Шэнь Ляншэн выпустил его из объятий. Выражение его лица было холодным как лёд, даже дыхание не изменилось. Казалось, что он провёл время на военных переговорах на бранном поле, а не был участником жарких интимных игр. – Желание – лишь иллюзия. Если не можешь отпустить его, тебе придётся страдать.

– Ты предостерегаешь меня, Шэнь-хуфа? – немного отдышавшись, Цинь Цзин, казалось, вернул себе прежнюю беззаботность и многозначительно посмотрел на безучастный пах хуфы. – Я не могу его отпустить. Ты не можешь его поднять. Думаю, мы в одинаковом положении.

– Цинь-тайфу, – казалось, Шэнь Ляншэна ничуть не рассердили дерзкие слова, он лишь кивнул и продолжил: – Ночь ещё впереди.

Глава 8

Осеннее солнце садилось рано. Неторопливо подкрадывалась ночь, совсем как лёгкие поцелуи стоящего перед ним мужчины. Взяв Цинь Цзина за руку, Шень Ляншен начал целовать его пальцы, дюйм за дюймом поднимаясь всё выше. Обычно Цинь-тайфу был одет как ученик-конфуцианец, в халат с широкими рукавами, из-за чего мужчине было легко отодвинуть рукава, оставляя их висеть свободными складками у локтей, обнажая руки лекаря.

От осторожных поцелуев и покусываний нежная кожа на предплечьях Цинь Цзина начала ныть.

Он отступил назад, чтобы опереться о стол, но Шень Ляншен шагнул за ним и, обхватив целителя за талию, одной рукой усадил на столешницу.

– Правду говорят святые[1]... – видя, что мужчина не собирается менять их местоположение, Цинь Цзин свободной рукой отодвинул солонку и бутылку с уксусом, освобождая место, – больше всего на свете человек желает – есть и совокупляться.

---------------------------------

[1]  святыми китайцы называют людей возвышенных и совершенных, обладающих умом, манерами и непревзойденными моральным качествами

---------------------------------

Возможно, хуфа устал от его болтовни, потому что он отпустил талию целителя и прижал пальцы к его губам, поглаживая их.

Цинь Цзин приоткрыл рот, зажал зубами указательный палец мужчины и облизал кончик. Шень Ляншен осторожно раздвинул его зубы и скользнул внутрь, добавив ещё средний палец, продолжая играть с розовым языком. Он вводил и вынимал их, заставляя Цинь Цзина чувствовать, что он сосёт  вовсе не пальцы.

Стоило Шень Ляншену толкнуться чуть глубже, Цинь Цзин не выдержал и закашлялся. В сумерках он поднял на мужчину взгляд, взял его за запястье и потянул из своего рта, оставив лишь кончики пальцев.

– Я тебя люблю.

Не произнося ни слова, Шень Ляншен взял его за руку и уложил на стол, а затем стал неторопливо развязывать его одежду слой за слоем: верхний халат, нижний и наконец исподнюю рубаху, пока его взгляду полностью не открылась обнажённая грудь целителя.

Осенние ночи были холодны. Когда из приоткрытого окна потянуло сквозняком, остужая его кожу, единственное тепло, которое чувствовал Цинь Цзин, было от дыхания мужчины у него на груди. Шень Ляншен сосал его левый сосок, облизывая и поигрывая с бугорочком, пока тот не набух и не затвердел у него под зубами, тогда он сжал его, осторожно покусывая и оттягивая. Острая боль и не менее острое затаённое удовольствие смешались воедино, заставляя Цинь Цзина выгнуться и податься грудью вперёд. Его другой сосок напрягся даже без внимания к нему, и как раз из-за отсутствия внимания, он немного ныл.

Спустя, как показалось, целую вечность губы Шень Ляншена наконец двинулись вниз к животу. Добравшись до пупка, его язык дважды покружил вокруг углубления и ненадолго погрузился, несколько раз быстро облизывая его, прежде чем движения стали толкающимися и достигли самой глубины впадинки.

Цинь Цзину казалось, что его пупок связан сухожилиями с его пахом – каждое погружение в него вызывало показывание в другом месте. Язык мужчины словно бы имел власть над пока ещё чуть вялым членом целителя, заставляя его твердеть с каждым толчком.

Цинь Цзин лежал, тяжело дыша, и вдруг схватил Шень Ляншена за волосы, повторяя свои предыдущие слова:

– Я тебя люблю.

Шень Ляншен прекратил его вылизывать и начал стягивать с целителя штаны вместе с носками и обувью. Раздвинув его ноги, он дразняще огладил внутреннюю сторону бедра.

– Возможно, не стоило бы, но, даже поразмышляв над этим два месяца, я всё ещё люблю тебя.

Луна поднялась над верхушками деревьев и осветила комнату. Цинь Цзин лежал на столе. Сверху его одежда была распахнута и разведена в стороны, снизу он был совершенно голым. Благодаря целебным процедурам, которые он проходил из года в год, его кожа была светлой и гладкой и в свете луны казалась неестественно бледной.

– Ты знаешь, Шень Ляншен? Я люблю тебя, – как под заклятием, продолжал повторять Цинь Цзин, но взгляд, которым он смотрел в глаза Шень Ляншену, был ясным, в нём были тепло и искренность. – Ты знаешь? Я тебя люблю.

Шень Ляншен медленно протянул к нему руку, положил палец на возбуждённый член целителя и заскользил им от головки вдоль всей длины, а затем собрал пучок волос и намотал их на палец. Его губы повторили уже сказанное:

– Я это знаю.

Цинь Цзин всё ещё держал в руках волосы мужчины, но, услышав его слова, отпустил. Он улыбнулся и тихо вздохнул:

– Это хорошо.

Не отвечая, Шень Ляншен дотянулся до пиалы в стороне с остатками конги и налил остывшую густую субстанцию на основание члена целителя. После надлежащей обработки рис растворился в воде, и скользкая жидкость медленно стекала вдоль расселины ко входу.

Шень Ляншен скользнул в него смазанным в отваре пальцем, и, спустя несколько неглубоких толчков, начал ощупывать нежные внутренние стенки. Цинь Цзин был целителем и прекрасно знал, что он ищет. Слова Мяо Жань, произнесённые несколько месяцев назад вспыхнули у него в голове, и он задумался, есть ли в ордене Син мантра для двух совершенствующихся вместе мужчин.

Он сунул руку между ног мужчины и обнаружил, что мужское достоинство того в полной готовности и чётко угадывалось даже под несколькими слоями одежды. Он быстро огладил место, где должна была быть головка и усмехнулся.

– А я думал, ты не можешь его поднять, – поддразнил он, хотя и знал, что для Шень Ляншена не было большой разницы между занятием любовью и совокуплением.

Даже чувствуя желание, он не терял головы, не отдавался целиком происходящему.

Не обратив на слова Цинь Цзина внимания, Шень Ляншен добавил ещё один палец и использовал уже оба, чтобы нащупать чувствительное место. Сначала  он лишь слегка скользил по нему, но вскоре, то осторожно, то грубо, начал потирать возбудимый бугорок. Он почти чувствовал, как член лекаря, неудобно зажатый между их телами каменеет с каждым поглаживанием.

Вскоре пальцев стало три. Цинь Цзин был так возбуждён, что пальцы Шень Ляншена покрылись вязкой жидкостью, которая при малейшем движении начала громко и пошло хлюпать. Не раздеваясь, Шень Ляншен вынул из штанов своё достоинство и, убрав руку, приставил его к влажной дырочке, неторопливо покружил, но не вошёл.

Это был первый раз Цинь Цзина с мужчиной, но благодаря тому, что его партнёр был терпелив во время прелюдии, его задница уже знала восхитительнее ощущения, которые подарили ему руки мужчины: немного наполненности, чуть-чуть боли и затопляющее, будоражащее чувство, возносящее к небесам. Без знакомых ласкающих изнутри пальцев осталась лишь одна всепоглощающая пустота. Его вход начал пульсировать, нетерпеливо сжимаясь, не в силах больше терпеть и желая поскорее вобрать в себя член.

Наконец, достаточно подразнив целителя, Шень Ляншен приподнял одной рукой его ногу, а второй – направил себя внутрь. Головка начала постепенно протискиваться в тугой проход. Из-за тесноты было немного болезненно, он похлопал целителя по ягодице и приказал:

– Расслабься.

Цинь Цзину тоже было больно, но он знал, что не стоит зацикливаться на этом. Он постарался как мог расслабиться и почувствовал, как толстый ствол понемногу проталкивается в него, пока не замер где-то глубоко внутри.

Медленно выдохнув, он постарался выровнять дыхание и сжал талию мужчины ногами, но вскоре почувствовал, как эта штука внутри начала двигаться. Не слишком быстро, но всё же болезненно. Его брови сошлись к переносице, а член заметно увял, беспомощно покачиваясь в такт толчкам у него на животе.

Шень Ляншен не был с ним жесток. Не дожидаясь, пока Цинь Цзин что-нибудь скажет, он начал гладить оставленный без внимания орган, иногда потирая головку, мягко царапая и играя с маленькой дырочкой.

Ощущения для Цинь Цзина стали приятнее, и его мужское достоинство начало возвращаться в прежнее состояние, даже появилась сочащаяся смазка, которая сделала ласки Шень Ляншена проще. Казалось, вся кровь устремилась к этому месту, и даже боль в заднице уменьшилась, появились новые ощущения.

Однако, Шень Ляншен никуда не торопился и сохранял умеренный темп, направляя свой ствол под разными углами, пока мышцы вокруг него не сомкнулись плотнее. Тогда он медленно начал набирать скорость, чередуя обманчиво короткие толчки с неожиданно глубокими.

Цинь Цзин всё глубже погружался в пучину чувственного удовольствия, когда вдруг почувствовал, что рука Шень Ляншена отпустила его член, в попытке догнать её он вскинул бёдра вверх.

В этот самый момент Шень Ляншен глубоко вошёл в него, ударив головкой в ту самую чувственную точку, посылая волну ошеломляющего наслаждения прямо в мозг Цинь Цзина. Мышцы его спины расслабились и перестали его держать, он бы упал, но мужчина крепко обхватил его, фиксируя на одном месте, и продолжил теми же сильными, глубокими толчками входить в него, каждый раз безошибочно попадая в цель. Цинь Цзин почувствовал, как внутри живота вспыхивают искры, которые быстро превратились в пламя и этот греховный огонь стал распространяться по всему телу, расцвечивая его румянцем.

– Ммм... – Цинь Цзин стонал, отдавая всего себя и растворяясь в море под названием "страсть". В голове царил полный хаос, удовольствие било его, как дождь бьёт пальмовый лист: капли молотят по листу одна за одной, но ровного потока ещё нет. – Шень Ляншен... – вскрикнул он, неосознанно двигая бёдрами навстречу желанному проникновению. – Ещё... Ах! Чуть быстрее...

Прежде, чем он успел осознать это, размеренные толчки превратились в непрерывное вколачивание. Сметающая всё сила была прежней, но накрапывание переросло, наконец, в проливной дождь не чувствующего стыда самоотречения. Казалось, его восхитительная влага пропитала каждую пору Цинь Цзина, размягчила его кости. Ноги больше не обвивали талию мужчины, он понятия не имел, в какой позе сейчас находится. Всё, что он знал, – это то, что глубоко внутри него ползали и зудели миллионы мурашек, заставляя его кричать, стонать, хныкать, и даже сам он не разобрал бы, что именно произносит. Его член стоял так, что почти касался живота. Из головки продолжала сочиться смазка, собираясь в лужицу.

Но как бы восхитительно ему ни было, не хватало совсем чуть-чуть. Его член болезненно окаменел и потяжелел, умоляя о долгожданной разрядке. Цинь Цзин потянулся к нему, но Шень Ляншен не дал ему дотронуться до себя, обхватив и сжав обе его руки в своей.

Эту пытку Цинь Цзину пришлось терпеть так долго, что можно было выпить чайник чая. Его лицо раскраснелось, на нём смешались всепоглощающая эйфория и нестерпимая боль. Он жалобно скулил:

– Шень... ммм... ммм... отпусти меня!.. Пожалуйста, я тебя умоляю...

На лице Шень Ляншена не было никаких эмоций, даже его нижняя часть, казалось, не особенно вовлечена в этот акт снисхождения – он даже не вынул свой член целиком из штанов. На самом деле лишь две трети всей длины находились внутри молодого человека, но целитель, казалось, уже был готов потерять сознание, его неконтролируемо била дрожь. Толкнувшись ещё пару десятков раз, Шень Ляншен взял в руки его многострадальный ствол и лишь несколько раз погладил, прежде чем тот вздрогнул и выстрелил густой белой спермой.

Шень Ляншен, напротив, не стал кончать, а активировал мантру и перераспределил потоки ци и крови. Не выпускать энергию ян было основной идеей Шуан-Сю. Если бы партнёром была женщина, он мог бы даже собрать её энергию инь в себя.

В голове Цинь Цзина было пусто, и он не обратил внимания на то, что делал Шень Ляншен, просто лежал с закрытыми глазами, приходя в себя. А когда наконец открыл их, он увидел мужчину, у которого было всё то же выражение лица, ни волосок не сдвинулся со своего места. Он открыл было рот, чтобы что-нибудь сказать, но не нашёл что, так что просто облизал пересохшие губы.

Видя, что целитель открыл глаза, Шень Ляншен в коем-то веке заговорил первым:

– У меня ещё есть неотложные дела в ордене. С твоего позволения.

Чуть поклонившись, он развернулся и ушёл, быстро растворившись в темноте ночи.

Глава 9

Возможно, из-за раны и потери крови сердце Цинь Цзина начало ныть за два дня до начала зимы[1], так что у него не осталось другого выбора, как перебраться в источник. Выбрался он семь дней спустя, став на размер меньше, чем был до этого.

---------------------------------

[1]  зима по календарю Древнего Китая начиналась 7-8 ноября

---------------------------------

Мимоходом взглянув на себя в зеркало, он заметил, что скулы выделяются ещё сильнее. Глаза, казалось, чуть запали, но от этого он неожиданно стал выглядеть даже красивее.

Горы зимой безмолвны. Проведя несколько скучных дней, приходя в себя после болезни, Цинь Цзин решил отправиться в соседний город попытать счастья в игорном доме. Затем он посетил аптеку, где у него были дела, и выпил немного с владельцем, узнавая у него последние сплетни.

Когда он, ещё немного пьяный, вернулся в свою хижину, час собаки[2] уже почти вышел.

---------------------------------

[2]  с 19 до 21

---------------------------------

Он толкнул ворота во двор и увидел, что в его комнате горит свеча. Тёплый золотистый свет лился из закрытого бумагой окна, обдавая его сердце жаром. Цинь Цзин думал, что это шифу со своим ежеквартальным визитом и, если он войдёт сейчас пьяный, его ждёт нагоняй, так что он остался во дворе, чтобы проветриться.

Неожиданно дверь отворилась, но человеком, который появился на пороге, оказался Шэнь Ляншэн.

– Что ты здесь делаешь? – воскликнул Цинь Цзин в недоумении, почти не пытаясь скрыть, насколько удивлён.

Он думал, что в следующий раз увидит этого человека, когда всё выяснится, и мужчина придёт за ним, чтобы забрать в орден Син на казнь. Другой причины для его появления сейчас он придумать не мог.

– Просто проходил мимо, – ответ Шэнь Ляншэна был простым, но Цинь Цзин замер...

Если подумать, причина могла найтись. Например, если хуфа принял к сердцу их связь той ночью, возвращение Шэнь Ляншэна не будет столь шокирующим.

Однако то, что Шэнь-хуфа мог принять это к сердцу, звучало так же нелепо, как то, что свинья может залезть на дерево. Цинь Цзин медленно моргнул и произнёс:

– О.

У него всё ещё остались сомнения, и он задумался, не мерещится ли ему всякое из-за алкоголя. Он продолжил пристально всматриваться, но, к сожалению, Шэнь Ляншэн не растворился в воздухе. Мужчина так и стоял на том же месте. В этот раз он был одет во все чёрное, но его лицо по-прежнему было холодным и полным жестокости: Белого Учана всего лишь сменил Чёрный.

– Куда ты собрался в таком виде? Думаешь вломиться в чей-нибудь дом?

Если мужчина сказал, что просто проходил мимо, то пусть будет так, Цинь Цзин старался не быть предвзятым и не стал допытываться – просто пошутил.

– Нет. Зашёл к тебе на обратном пути после взлома.

– Хи, – Цинь Цзин не смог удержать смешок.

Он покачал головой, коря себя за то, что забыл, насколько хуфа тоже мог быть остёр на язык. Отсмеявшись, он почтительно извинился:

– Тогда мне ужасно жаль, что заставил тебя ждать.

Так за разговором он вошёл в комнату и закрыл дверь. Лишь когда это случилось, он почувствовал металлический запах крови и понял, что Шэнь Ляншэн не шутил. Хуфа действительно ходил "по делам". И "дела" у ордена Син в последнее время были ничем иным, как поиском недостающих страниц. Цинь Цзин повернулся, чтобы осмотреть мужчину и не нашёл следов ранения.

Значит, должно быть...

В освещённой свечами комнате Шэнь Ляншэн вёл себя скорее как хозяин, не как гость. Взяв наполовину наполненную чашку чаю, он лениво отпил из неё. Кровь была почти незаметна, поскольку его одежды были чёрного цвета, но запах становился с каждой секундой сильнее. Цинь Цзин пробежался глазами по халату мужчины до самого низа, и его взгляд похолодел.

...должно быть, это была односторонняя резня.

Закончив пить чай, Шэнь Ляншэн обратил внимание на взгляд целителя и, что ещё важнее, на таившееся в нём отвращение. Хотя молодой человек постарался тщательно его скрыть, но подняв глаза от чашки, тот всё же его уловил.

Шэнь-хуфа проследил за направлением его взгляда к низу своих одежд. Подол его халата заканчивался на уровне его сапог и был расшит узорами облаков, но он забрал так много жизней, что серебряная нить пропиталась реками крови, что текли с гор трупов. Алая жидкость позже стала пурпурно-бордовой, и халат на первый взгляд стал казаться совершенно черным.

Долгое время ничего не происходило, а затем Шэнь Ляншэн медленно двинулся к целителю.

– О чём ты думаешь, Цинь Цзин?

Хотя у него и не было оружия, от его присутствия у молодого человека побежал мороз по коже.

– Размышляю, скольких ты убил, – честно ответит Цинь Цзин.

– Боюсь, что больше, чем ты думаешь.

Шэнь Ляншэн положил ладонь на шею целителя, поглаживая пальцами кадык. В таком положении создавалось впечатление, что они шепчут на ухо друг другу всякую милую чепуху, а не обсуждают резню и смерть.

– Сожалею, но сегодня я не в настроении, – Цинь Цзин с вежливой улыбкой отступил, отстраняясь от его руки. – Позднее время для приёма гостей, Шэнь-хуфа. Сюда, пожалуйста.

– О? И почему же ты не в настроении? – совсем не растерявшись, Шэнь Ляншэн встал перед ним, заложив руки за спину и чуть опустив глаза.

– Потому что я сегодня проигрался в игорном доме. В следующий раз выбери день для визита, когда я выиграю, – сохраняя на лице то же выражение, Цинь Цзин сделал ещё один шаг назад, но уже в следующее мгновение комната перед его глазами завертелась.

Он не видел, чтобы Шэнь Ляншэн совершал какие-то перемещения, но через миг его швырнули спиной на кровать. Хотя кровать и была мягкой, голова у него пошла кругом.

– Ты не мог бы сделать мне одолжение, Шэнь-хуфа? По крайней мере, сними хотя бы этот халат, – должно быть, Цинь Цзин был пьян, иначе не посмел бы так говорить с человеком над ним. – Не могу на него смотреть.

– Ты давно знал, кто я, Цинь Цзин, – в голосе Шэнь Ляншэна не было недовольства, но его действия говорили об обратном. Небольшого импульс энергии ци – и все шесть слоёв зимней одежды целителя превратились в лохмотья. – Тебе не кажется, что сейчас уже поздно раскаиваться?

Нейкун Цинь Цзина значительно уступал способностям Шэнь Ляншэна, к тому же, его ядро было ослаблено недавней болезнью, потому он не мог сопротивляться даже небольшому количеству ци, высвобожденному хуфой. В глазах у него потемнело, и он почувствовал, что теряет сознание, но его быстро привела в себя боль в нижней части тела. Шэнь Ляншэн ворвался в него без какой-либо смазки, разрывая нежную кожу. Кровь потекла по ягодицам, красные капли закапали на простыню, превращаясь в небольшое пятно.

– Разве это не то, чего ты хотел, Цинь Цзин? – в этот раз Шэнь Ляншэн не сдерживался, высвободив из штанов всю длину. Толстый длинный стержень глубоко проник в целителя, и, даже двинувшись назад, хуфа не вышел целиком, а намеренно оставил набухшую головку застрять на самом краю входа. Окровавленная дырочка порвалась и уже не могла сжиматься.

Цинь Цзину было так больно, что он не понимал, что говорит мужчина. Когда ему начинало казаться, что ещё немного и он потеряет сознание, резкая боль снова и снова приводила его в чувство, отправляя его по бесконечному кругу пытки.

– О, как же я забыл? Это не то, чего ты хотел. Ты хотел удовольствия – целое море, – голос Шэнь Ляншэна был ровным, но действия безжалостны. - Тогда, ты не против, если я дам тебе то, чего ты хочешь?

Все ещё чувствуя головокружение, Цинь Цзин ощутил, что боль утихла и открыл глаза. Он увидел, что Шэнь Ляншэн встал с кровати и изучал шкаф с лекарствами. Мужчина выбрал несколько бутылочек, понюхал каждую и вернулся назад, держа в руке серо-голубую в форме тыквы-горлянки. Это было то самое наружное лекарство, которым он лечил хуфу несколько месяцев назад.

Шэнь Ляншэн открыл бутылочку, одной рукой приподнял бёдра целителя, вылил на него всю кремовую субстанцию и, отбросив пустой сосуд, размазал лекарство. Спустя немного времени оно начало действовать, остановило кровь и закрыло рану. Тогда он поднял и раздвинул его ноги и снова вошёл, но на этот раз двигаясь так, чтобы не открыть рану снова.

Постепенно Цинь Цзин перестал чувствовать боль, остались лишь лёгкие отголоски. В душе он криво улыбнулся и поздравил себя с тем, что приготовил отличное кровоостанавливающее и обезболивающее, пытаясь найти лекарство для своего сердца, только использовать его таким образом, казалось немного ироничным.

Боль утихла, хуфа, легко скользя, осторожно входил и выходил. Цинь Цзин чувствовал, как член внутри него задевает и поглаживает чувствительный бугорок, и не мог ничего поделать с тем, как на это реагировал его собственный член, твердеющий под почти физически ощущаемым взглядом мужчины.

Высвободив одну руку, Шэнь Ляншэн начал мягко ласкать пробуждающуюся плоть, и когда она встала в полную силу, он стянул с волос Цинь Цзина ленту. Аккуратно покачивая бёдрами, он обвил ею несколько раз настороженный член лекаря, плотно обвязал вокруг каждого яичка и связал оба конца на узел у самого основания.

Цинь Цзин хотел было возразить и оттолкнуть мужчину, но быстро понял, что это бесполезно. Поэтому даже не пытался сопротивляться. Он лишь вздохнул, в тайне страшась долгой ночи, что ждала его впереди.

– Счастлив ли ты получить то, чего хотел[3], Цинь Цзин?

---------------------------------

[3]  Шэнь Ляншэн цитирует Конфуция. На китайском эта его фраза относилась к тому, что человек становится спокойным, умиротворенным, когда исполняются его мечты

---------------------------------

В этот раз Шэнь Ляншэн был намерен долго и медленно мучить целителя.

Его член, как морской дракон, беззаботно перекатывался и нырял, вспенивая волны, поднимая со дна тысячи лет лежавший там ил, заставляя его танцевать и кружиться в стремительном подводном течении.

В эту морозную ночь Цинь Цзин чувствовал, что стал морем, переполненным мутными потоками желания. Его левая рука беспомощно свисала с края кровати, а правая покоилась на животе. Через собственную кожу и плоть он ощущал толчки мужчины, каждый из которых грозил вот-вот проткнуть его насквозь. Между тем, его собственное достоинство было болезненно твёрдым, но туго затянутая вокруг основания и мошонки лента не давала ему ни ещё больше увеличиться, ни излиться. Все волнующие, сводящие с ума ощущения накапливались в низу живота, ещё и ещё, всё время нарастая и концентрируясь, почти заставляя его желать, чтобы мужчина в самом деле проткнул его, чтобы это удовольствие смогло найти выход.

– Шэнь-хуфа... я уже говорил... то, чего я действительно хочу... ты не сможешь мне дать... это изречение... здесь не к месту...

Цинь Цзин истратил последние силы, чтобы выдавить из себя эти слова, и беспомощно распластался на кровати, позволяя Шэнь Ляншэну продолжить своё дело. У него не было сил даже закрыть глаза, лишь невидяще смотрел в потолок над кроватью, его взгляд казался бессмысленным и пустым, и всё же он до краёв был наполнен желанием. Весь мир для него словно исчез и в то же время превратился в карнавал похоти: человек с человеком, зверь со зверем, человек со зверем – остались лишь обнажённые тела, тяжёлое дыхание и беспорядочное совокупление.

Вначале Цинь Цзин не позволял себе подать голос, но разве мог он не издать не звука, даже если не хотел? Его рот был приоткрыл, с одного уголка губ стекала слюна, из-за которой его ключицы влажно и грешно блестели в мерцающем свете свечи.

Не известно, как долго продолжалась пытка, когда Шэнь Ляншэн, наконец, сорвал ленту с его побагровевшего члена. Мошонка задёргалась, а член вздрогнул, готовый выстрелить. Но в следующее мгновение Шэнь Ляншэн зажал большим пальцем дырочку на головке. Он наблюдал, как молодой человек под ним напрягся и жалобно вскрикнул, а из глаз полились слезы.

Цинь Цзин не знал, что плачет. Он даже не знал, что именно сделал мужчина. Он чувствовал лишь, как его пах охватило огнём, когда горячая сперма устремилась к отверстию лишь для того, чтобы встретиться с препятствием, отразиться от него и столкнуться с новой волной семени. Его член готов был взорваться. В этом мире не было слов, чтобы описать эту адскую боль.

Холодно глядя на плачущего молодого человека, Шэнь Ляншэн продолжил толкаться в него, не убирая палец, наблюдая, как его трясёт. Его волосы разметались по кровати, лицо в их ореоле не пылало румянцем, как у того, кто предавался любовным утехам, а было смертельно бледным.

Шэнь Ляншэн ненадолго остановился, а потом наконец отпустил руку. В тот же миг густая сперма несколькими выстрелами брызнула на целителя. Возможно, из-за длительного перевозбуждения его член не обмяк, а остался таким же напряжённым, как прежде. Шэнь Ляншэн продолжил входить в него в том же спокойном ритме и вскоре увидел, как из дырочки снова потекла молочная сперма, но не так, как обычно происходит семяизвержение, а как понемногу выходят последние капли мочи. Он поднял взгляд на молодого человека. К лицу того начал возвращаться нормальный цвет, но по вискам, не переставая, безмолвно катились слёзы.

Шэнь Ляншэн с любопытством выгнул бровь – редкое для него проявление эмоций. Он положил руку на грудь целителя, начиная пощипывать его сосок, используя для смазки его же собственную сперму. Склонившись к его уху, он спросил:

– О чем ты думаешь?

– ...

– Ты счастлив?

– ...

– Только не плачь, даже если так.

– Что? – выпалил Цинь Цзин, словно приходя в себя. – Я плачу?

Вместо ответа Шэнь Ляншэн накрыл его глаза губами, осторожно собирая с них слезы, а затем мягко поцеловал молодого человека.

– ...не слишком солёные, – Цинь Цзин отчего-то рассмеялся, обхватил руками Шэнь Ляншэна за шею и выдохнул ему на ухо: – Я не плакал уже очень... очень давно.

Всё ещё не произнося ни слова, хуфа прижал одну ладонь к лицу целителя, а другую просунул между их телами и обхватил его член. Осторожно поглаживая его в руке, он возобновил неторопливый ровный ритм. Время от времени от проводил по головке пальцами, стирая появляющуюся жидкость, до тех пор, пока больше нечему было вытекать. Коснувшись губами уха Цинь Цзина, он спросил:

– Хватит?

Целитель чуть кивнул и почувствовал, как он ещё пару раз качнулся и, не думая о том, чтобы сохранить энергию ян для Шуан-Сю, кончил в глубине его тела.

Свеча на столе догорела. Пламя в последний раз мигнуло и погасло.

Уже в темноте Цинь Цзин почувствовал, как с него убрали вес, та штука, что так долго его мучила, покинула его тело, с ней исчез и мужчина. Лишь после этого он полностью расслабился и закрыл глаза.

Он слишком устал, чтобы беспокоиться о том, ушёл Шэнь Ляншэн или останется на ночь. По его телу, словно пробежал табун лошадей, не оставив в нём ни единой целой кости.

Но как бы он ни был измотан, он не мог заснуть. Всё, о чём он мог думать – это то, что в какой-то момент он заплакал. Уголки его губ растянулись, и он безмолвно рассмеялся.

О чём он думал в том момент? Цинь Цзин попытался вспомнить и пришёл к выводу, что не думал, ни о чём грустном.

Ни о чём ином, как о празднике похоти смертного мира, но у половины тел, предающихся разврату у него на глазах, было его лицо.

Однако у другой половины не было лица Шэнь Ляншэна, у них не было лиц вовсе, тех людей он прежде не встречал.

Возможно, они не были ни людьми, ни зверями, ни вообще живыми созданиями из плоти и крови – это был блуд с предначертанным, совокупление со смертью.

«Шэнь-хуфа, ох, Шэнь-хуфа, – произнёс Цинь Цзин про себя. – Знаешь ли ты, что каждый раз, когда я смотрю на тебя, я будто вижу свою смерть. Именно из-за этого и не хочу отпускать.

О, это особое чувство – заниматься любовью с предначертанной смертью...

Желание – лишь иллюзия. Если не можешь отпустить его, тебе придётся страдать.

Как верно сказано.

Но, Шэнь Ляншэн, как ты думаешь, что же это, чего я действительно хочу?»

Страница книги Жизнь в наказание в интернете

Table of Contents

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

О книге