ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

«И тернии и розы, улыбки и слёзы

И сеются разом, и вместе растут.»

Аполлон Майков

Правда или нет, но ближе к ночи ничто так не волнует душу, как воспоминания. Вместе с сумерками они, поначалу словно нехотя, медленно вползают в комнату, прячутся в укромных уголках, дожидаясь полной темноты, а едва голова коснется подушки, желая целительного сна, тут же атакуют, вознаграждая себя за долгое терпение. И как ни уговаривай, что пора спать, что все, «пролетело, промчалось, прошло», все равно целая вереница лиц, характеров, судеб, ситуаций, торопясь, волнуясь, натыкаясь друг на друга, проходит перед тобой. И вдруг - остановка, ибо память фиксирует лицо, которое, пожалуй, и есть тот желанный объект, собственно, и породивший цепь воспоминаний. Помнится, где-то прочел, что «человеческая память не похожа на старую бабку, которая складывает в свое лукошко все, что ей попадается под руку. Она, скорее, разборчивый мудрец, который, прежде чем захватить с собой что-нибудь из своей жизни, долго разглядывает, взвешивает на ладони: брать или не брать?»

Не знаю и я, что возьму в дорогу воспоминаний, а что отброшу, начиная этот «армейский роман» о человеке, который вошел в мою жизнь однажды и навсегда. И уж совсем непонятно, что это будет по жанру: то ли дневниковые записи, то ли отдельные фрагменты, а может — короткие констатации эмоций. Я не знаю, как получится, ведь ограничивать себя здесь какими бы то ни было рамками — значит убить то естественное и живое, что рождают воспоминания.

Он появился в части с целой группой таких же молодых летчиков, недавних курсантов. Среди новоиспеченных лейтенантов он обратил на себя внимание сразу и прежде всего внешними данными: голубоглазый почти двухметровый гигант со слегка вьющимися темными волосами, с девичьим ярким румянцем, детскими ямочками на щеках и весьма внушительной, но отнюдь не портящей его, а, наоборот, придающей мужество «проталинкой» на подбородке. Немногочисленные дамы гарнизона открыто любовались им, даже не затрудняя себя скрывать это. Румянец на лице его при этом вспыхивал еще ярче, он смущенно улыбался, чем окончательно, словно околдовав, приковывал смотрящих.

И тут же спешил уйти, что при его атлетическом сложении удавалось ему удивительно быстро. Видимо, за все те же дамы окрестили его «скромницей» и впоследствии настойчиво искали случая, чтобы окончательно убедиться в этом или обратном. Уж не знаю, к веку или на радость, но этого так и не случилось, а когда начались первые полеты, то стало ясно, что он ни сегодня-завтра выйдет в лидеры, что вскоре и произошло.

Но что это я... Кажется, боюсь... Вспоминать вокруг да около всегда легче, а вот окунуться в колодец с головой, так, чтобы почувствовать дрожь, - страшно. И все же какое-то приятное тепло разливается по всему телу и не дает остыть, а воспоминаниям — прерваться. Да и сердце бьется все сильней и сильней, и не стоит считать пульс — его удары то затихающие, то отдающиеся гулким эхом: все равно не успеть за тем, что происходило с нами — прежде не знавшими друг друга, а теперь друг друга нашедшими. Роман! Помнишь ли ты все это? Если так, то пусть все рассказанное мною станет нашей исповедью для тех, чья любовь еще впереди. И если они не проклянут нас, если, прочтя это, захотят идти, конечно, по-своему тернистым путем, любя друг друга, значит, мы не зря жили, Роман, не зря любили, и, слава Богу, никому, никогда, ничего не доказывали, а лишь верили в то, что мать-природа, давшая нам эту любовь, не ошиблась в нас! Дай мне руку, Ром!.. Пойдем. Помоги мне вспомнить и пережить вновь все, что было с нами, и рассказать об этом в память о прошедшем, в твою память, мой единственный и родной человек... Ты никогда ничего не боялся, ты говорил мне, что, возможно, есть две жизни, но вряд ли есть две смерти. Сегодня такие же молодые, какими когда-то были и мы, больше верящие позвякиванию монет, чем ударам в такт забившихся сердец, наверняка посмеются надо мною. Но я не боюсь и не виню их — они дети своего времени. Пусть же время нас рассудит.

Глава вторая

«Ожидание радости

тоже есть радость».

Лессинг

Мне очень бы не хотелось, как ни странно, придерживаться хронологии, но память рисует его первое появление на пороге летного домика. Меня тогда удивило и очень обрадовало подтверждение некогда услышанной мной мысли, что есть такое свойство у настоящей строгой и мужественной красоты — создавать вокруг себя ощущение воздуха и широты. Именно так и произошло, когда он вошел в комнату, где я по долгу службы занимался оценкой полетов. На стук в дверь я крикнул «да», на приветствие — ответил приветствием. Но не видя вошедшего (мне разрешалось все это проделывать, не отрываясь от работы), понял, что это был не просто любопытствующий летчик и уж отнюдь не техник, принесший очередную сводку, а человек... Лучи из глубины его дивных глаз, словно рентгеном, пронзили меня и заставили поднять голову, чтобы, встретившись взглядом, получить в ответ мягкую, добрую, но не заискивающую, как у многих входящих сюда, улыбку, вобравшую в себя в следующий момент и оценку того, кому она адресована. Я был наслышан о нем, но увидел впервые и, сначала вполоборота, а потом уже вовсю, нескрывая любопытства, разглядывал его, невольно сравнивая с солнечным лучом, столь редким гостем поздней осени, который вместе с ним украдкой заглянул тогда в полетный домик.

Остановившись на его лице, луч замер, отчего Роман, чуть сощурившись и сняв шлем с шапочкой, продолжая улыбаться, смотрел на меня, мгновенно забыв о работе, полетах, картах, оценках... Да и было от чего! Черная шапка его волос и голубые глаза-озера, куда с какой-то радостной поспешностью прыгнул и растворился солнечный зайчик, приковали меня похлеще всякого магнита. Даже внутреннее «Я», требующее немедленно прекратить разглядывание, так и не заставило меня сделать это. Роман, привыкший, видимо, к подобной реакции, от чего румянец его пылал, как солнце на закате, вдруг нахмурился. Я, пытаясь отвести взгляд, поймал себя на мысли, что рука, держащая ручку, давно выпустила её, и, буркнув что-то вроде извинения, присел, чтобы поискать её, но тут же столкнулся лоб в лоб с Романом, присевшим одновременно со мной. Мы, сидя чуть ли не под столом, вновь встретились взглядами: его глаза уже улыбались, солнечный зайчик изнутри подмигивал мне, а рука тянулась к моему лбу, чтобы потереть ушибленное место. О, Любовь, владычица сердец! Что ты делаешь с нами?!

Я хотел тут же приподняться, но лазер глаз подчинил меня и даже заставил присесть, прислонившись к косяку стола.

— Не спеши! Давай поговорим! — читал я во взгляде, теперь уже непрерывно изучающем меня.

— Но могут войти... — против воли отвечал мой взгляд, на миг брошенный в сторону двери и тут же вернувшийся обратно.

— Ничего, не страшно: ведь мы ищем ручку, не так ли?! — вновь успокаивали меня его глаза.

— Да, — отвечал я дыханием, потому что глаза, осмысленные ярким светом любви уже нашедших друг друга сердец, полные сладостной истомы, искали подтверждение тому, что они не ошиблись. Мы были так близко, что ритм его дыхания невольно передался мне. А тайная тропинка, которая вот-вот должна была открыться и зашептать нам шорохом шагов, что мы и есть те двое, искавших друг друга так долго, уже протягивалась между нами. И этот нежный мостик поманил меня, радостно пьяня и сводя с ума нахлынувшими чувствами. Взгляд его голубых глаз, свежий и чистый, как небесная лазурь, лаская, звал меня в только что открытый нами неожиданный, чудесный мир превращений и, влекомый им, я окончательно растерявшись, забыв об осторожности, не нашел ничего лучше, как вновь мгновенно встать. Его ладонь тут же легла на мой затылок и смягчила удар, от которого, впрочем, я вновь присел, а он откровенно по-доброму рассмеялся, протянул мне руку, помогая подняться, и, наконец, представился — «Роман». Этого оказалось достаточно, чтобы следом я, тоже назвав себя, сбросил оцепенение, почувствовал себя свободным, и мы начали болтать обо всем, что приходило в голову. Подошло время обеда, но мы забыли о нём, а прощаясь, вдруг поняли, что не сказали друг другу главного: что нас двое, что страшный уродливый мир армии нам теперь не страшен, что... Да многого мы тогда не сказали друг другу, зная, чувствуя, как впереди разливается целый океан дней, который нам предстоит переплыть теперь, вместе. Но поздняя осень (а стояла уже середина октября), подарившая нам весну, решила испытать нас разлукой: вскоре их отозвали, и лишь письма и звонки связывали нас целый месяц. Бог знает, как всё сложилось бы раньше, если бы... До сих пор не пойму, как мог догадаться наш командир полка (он же «Дед»), но на его довольно прямой вопрос, хотел бы я вновь увидеть Романа, я, ничуть не смутившись, ответил, что очень хотел бы. «Дед» лукаво ухмыльнулся, шутливо щёлкнул меня по носу и... Буквально через день дверь полётного домика распахнулась с такой силой, что впору было подумать о сильнейшем урагане, но я даже и этого не успел сделать, как сначала на плечи, а затем вдоль моей груди легли огромные сильные руки, и небритая тёплая щека нежно прижалась к моей, пылающие губы голосом простуженного шмеля забасили мне что-то на ухо, то ли лаская, то ли приветствуя. Откинув голову, прежде чем Роман успел завладеть моими губами, я успел заметить в проёме медленно закрывающейся двери на этот раз довольную улыбку «Деда». Заметил его и Ромка, но так, или почти так, невзирая в большинстве случаев на окружающих, он появлялся и проявлял себя отныне и навсегда. Теперь это был мой Ромка, мой Роман... Шёл конец декабря 1971 года.

Глава третья

«Два сердца любящих и чающих

ответа случайно встретились...»

А.Н. Апухтин

И был бал! 31 декабря с 21 часа Офицерский клуб начал заполняться народом. Шли семьями, шли одиночки, шли парами. Старенькое, бог весть когда построенное здание, будто понимая, что такое бывает раз в год, помытое и принаряженное, радовалось пришедшим и вместе с ними пело, потрескивая старыми половицами и забыв о своем возрасте и некомфортабельности. Каждый старался быть приглашённым в эту ночь в старый графский особняк, именуемый Офицерским клубом. Веселили мы, как правило, себя сами.

Вот и в этот раз буквально за три дня мне удалось сколотить играющих, поющих, танцующих, читающих ребят и «выдать» такой концерт, что даже теперь в редких письмах однополчан нет-нет да мелькают строчки о том, как весело и здорово встречала часть 1972 год. Но это — после. А тогда народ всё шёл и шёл. Наш славный «Дед», окрылённый полученным накануне знаменем за безаварийность полётов, по-моему, привёл всех, кроме разве что тех, кто был в наряде. Зал гудел громче любого улья, его радость передавалась за кулисы, но волнение брало своё, и было невыносимо жарко в наших новых отглаженных парадках, хотя на улице не на шутку морозило. Конферанс и программа концерта, собранная мною по крупицам за эти дни, в тысячный раз проверена и утверждена, но, как всегда, в последний момент что-то менялось, и я, разгорячённый, носился между залом и сценой. Наконец, концерт начался. Первые 20 минут зал привыкал, осматривался, узнавая (и не узнавая!) соседей, а потом, освоившись, бурно принимал каждый номер, вызывая на бис наиболее понравившихся.

Что-то подсказывало мне, что так он скоро устанет и внимание спадёт, и тогда я пошёл «ва-банк», выпустил того, кого ждала и хотела видеть поближе и подольше почтенная публика: на сцену с гитарой в безукоризненно отглаженной «парадке», красивый как бог, вышел Роман! Перед этим он подошёл ко мне за кулисы и, воспользовавшись полутемнотой (наш завстоловой как всегда фокусничал, только теперь на сцене!), крепко поцеловал меня прямо в губы (как я понял, для смелости) и решительным голосом заявил, что согласен выступать.

После непродолжительных аплодисментов фокуснику и моего короткого выступления по поводу обещанного сюрприза, как ни в чём не бывало, он и вышел. В наспех отпечатанных программках его выступление не значилось, так как на мои трёхдневные уговоры и уговоры «Деда», тоже слышавшего его пение, почти до начала концерта мы чёткого ответа так и не получили.

И вдруг! Зал, естественно, мгновенно замер. Далеко сидящие дамы подались вперёд, почти сминая впереди сидящих, но ни те, ни другие этого даже не заметили. Первые ряды, состоящие в основном из офицерских жен высших чинов, наконец-то оторвались от спинок кресел. Я мог видеть из-за кулис, как Роман, вспыхнувший словно факел, но тут же совладавший с собой, первым же аккордом в сочетании со своим удивительным бархатным баритоном растопил сердца тех, кто его и не жаждал (я имею в виду мужей), и окончательно покорил тех, кто только этого и ждал. Звучал романс. Он сидел вполоборота на принесённом мною стуле и, принадлежа залу, глазами видел меня. И не скрывая, пел для меня, пел о нас и для нас, не меняя слов, но вкладывая в прекрасные апухтинские стихи: «Я ждал тебя...» всю мощь своего полукавказского темперамента в сочетании с неистраченной нежностью русской души.

Его голос, то замирая, будто сверяя свои чувства, то, обретая мощь, вновь заполнял зал признаниями в любви, переполняющей его сердце и душу. Гитара, казавшаяся в его руках игрушечной, плакала и радовалась вместе с ним. Зал же, не шелохнувшись, едва дыша, зачарованно слушал эти признания и будто пел и страдал вместе с ним:

«Пойми хоть раз, что в этой жизни шумной,

Чтоб быть с тобой, - я каждый миг ловлю,

Что я люблю, молю тебя безумно,

Как жизнь, как счастие люблю!»

Затих последний аккорд. Ромка встал, поклонился и, по привычке, быстро прошёл за кулисы. И если бы я не поймал его за руку, то, наверное, разгорячённый и ослеплённый, он ушёл бы вообще... Ошеломлённый зал не молчал. Я взглянул в лицо Романа и обомлел: всегда смешливые, лукавые, озорные, родные глаза были полны слёз, и лишь ещё нетронутая влагой их синь продолжала петь мне о любви, о том, что нас двое в этом мире, в этом зале, в этой чёртовой армии, наконец, и что ему наплевать на всех и вся, если я рядом, и если люблю его так же сильно, как он.

Все промелькнуло в одно мгновение. Увидев это, я понял, что потеряю его навсегда, если сейчас же не обниму и не поцелую — и будь что будет! Но опомнившийся зал взорвался аплодисментами, вызывая его вновь. А он стоял за кулисами возле меня и уже недоумевающим взглядом спрашивал, что ему делать. Теперь был готов разреветься я, ибо понял, как глубоко он вошёл в мою жизнь. Минуты такого общения стоят многого: любви достаточно одного слова, одного взгляда и даже молчания.

Но зал неистовствовал, и хотя время приближалось к полуночи, никто этого не замечал. У входа в кулисы появилась фигура «Деда». Гром аплодисментов превратился в шквал. Я прильнул к Ромке лёгким поцелуем, потом, чуть подтолкнув, отправил его обратно на сцену. Заметив в моих глазах слёзы и прочтя, как и я, всё, что мог в эти минуты передать нам обоим внутренний телеграф наших сердец, он, окрылённый, теперь уже без гитары, буквально подлетел к стоящему в углу сцены старинному чёрному роялю. Как заправский маэстро, откинув полы кителя, словно на нём был фрак, чем вызвал дружный добрый смех и новые аплодисменты, он лёгким движением открыл крышку. И вот, дивный вальс Штрауса под неописуемый восторг сидящих заполнил зал. После ухода Романа «Дед» улыбкой показал мне, что всё идёт нормально.

Но и это было ещё не всё! Романа, конечно, опять не отпускали, и он, обещающе подмигнув залу, выскочив за кулисы, мгновенно сориентировался и уже надевал на плечи ремни аккордеона, приготовленного для последнего музыкального выступления. Я, что называется, охнуть не успел, как он уже стоял посредине сцены и русская «Барыня», заглушая неистовство зала, ухала и охала Ромкиным баритоном, а ноги его выделывали такие коленца, от которых, казалось, пустились в пляс даже старые половицы. Я любовался им, как заворожённый, но червяк страха, что его сейчас, после такого успеха, отнимут у меня, уже заползал в душу. Словно подслушав мои мысли, Ромка на звучном аккорде завершил своё триумфальное выступление. Едва переведя дух и на ходу снимая аккордеон, он уже бежал ко мне. Замотавшись в кулисы, словно в кокон, впрочем, проделав это так мастерски, как будто бы и вправду запутался, он одарил меня таким дурманящим голову поцелуем, что страх сразу исчез. А он тут же развернулся и унёсся кланяться.

На этом концерт закончился. Наш милый «дедуля» распорядился убирать лавки, стулья, кресла и ставить столы. Встречать Новый год оставались лишь офицеры с семьями и солдаты, участвовавшие в концерте. Прекрасно понимая, что теперь нам уже никак не скрыться (во всяком случае сейчас!), мы вышли на улицу подышать, принимая по дороге благодарность и восхищение Ромкиным талантам. Тот, совершенно раскрепощённый, раскланивался направо и налево, как голливудская звезда, и лишь изредка внимательно и серьёзно поглядывал на меня, давая понять, что он делает всё это ради нас и что ещё немного, и мы останемся вдвоём, и тогда уже никто не помешает нам говорить, думать, чувствовать. Порой он загадочно улыбался, из чего я понял, что меня ждёт сюрприз...

Пока же, ожидая начала застолья, я стоял с моим Ромкой под огромной елью, заботливо укрытый захваченной им шинелью, и жадно глотал морозный хрустящий воздух вперемежку с нежными, мягкими, тёплыми поцелуями вконец обезумевшего от счастья Ромки. Тщательно спрятанные добрым деревом в его огромных еловых лапах, опущенных великаном низко-низко, мы наблюдали за падающими звёздами и загадывали желания, многим из которых, увы, не суждено было сбыться.

Тогда я этого не знал, да и не хотел знать, чувствуя, как этот великан готов был подарить мне целый мир, и звёздное небо, и всего себя, и при этом ничего не требуя взамен. Если вы хоть когда-нибудь испытаете это — знайте, вы были счастливы!

Ну а тогда, тем временем, уже били куранты! Ромка вскрикнул и, как Дед Мороз, только не из мешка, а прямо из-под ели, приютившей нас, достал бутылку шампанского и бокалы, аккуратно обёрнутые в вату, отчего казалось, что это бокалы самой Снежной Королевы. Хохоча, обливаясь и обжигаясь пенящимся шампанским, мы бросились вдогонку за наступившим годом.

Когда чуть погодя он достал, на моих глазах ловко разрезал и тут же очистил огромный рыжий апельсин, выуженный всё из той же ваты, я от восторга выскочил из шинели, а дольки этого заморского фрукта, которым угощал меня мой добрый маг, показались чем-то сказочным... Последнюю дольку мы съели вместе, откусывая от краёв, пока, наконец, наши губы не соединились в первом поцелуе этого года.

Но вот кто-то позвал нас. Приглядевшись, мы рассмотрели «деда», изрядно захмелевшего и топающего по дорожке от клуба прямо в нашу обитель. В руках он нес бокалы и бутылку «Старого Таллинна» (О! Это второе наиприятнейшее воспоминание, оставленное Эстонией!). Наполнив бокалы, мы выпили за Новый Год, и «дед», оглянувшись по сторонам, как-то по-отцовски обнял нас. Оказавшись между мной и Ромкой, он притянул нас поближе к себе и вдруг совершенно трезвым голосом сказал:

– Счастья вам!

И добавил с неизменной лукавой улыбкой:

– Убегайте, машина с той стороны.

Милый, славный, старый «дед»! Если бы ты знал, как нам хотелось расцеловать тебя в знак благодарности, поблагодарить за всё, и, покаявшись, долго слушать. А уж, наверное, тебе было что нам рассказать, правда?! Но в любом случае, спасибо тебе, и дай Бог вам, товарищ полковник, доброго здоровья и долгих лет, если вы живы, и добрая память – если нет. Вы так и остались для нас тогда загадкой, которую мы даже не пытались разгадать.

Нас уже ждал шафер Толик и, не спрашивая, отвез в полетный домик. Ромка, едва скинув шинель и китель, почти тут же уснул, блаженно улыбаясь от разморившего его ликера и подарив мне на сон грядущий один из своих очаровательных поцелуев, который согрел мою душу и оставил улыбку на лице. Я принял его с благодарностью и последовал его примеру.

Занимающаяся заря января семьдесят второго заглянула в наше окно, увидела двух молодых, красивых, спящих в объятиях друг друга парней, чьи лица даже во сне светились радостью и покоем. Не будем и мы их будить, им ведь так хорошо...

«С тех пор помчались дни, как сон волшебный, странный,

Преграды рушились, и близок день желанный,

Когда прекрасный сон не будет больше сном...»

Глава четвертая

«В томительном чередовании дней,

То я богаче всех, то всех бедней.»

В. Шекспир

Наступил февраль. Нас кружило и вьюжило вместе с ним. И если бы не «дед», нам, наверное, приходилось бы туго. Иногда он увозил Ромку и еще двух-трех молодых летчиков в дальние командировки. Я не находил себе места — все валилось из рук, и лишь Ромкины звонки возвращали меня к жизни. Но чаще «дед» оставался на месте, а ребята все же уезжали. И тогда он, видя мое нетерпение и желая подбодрить, баловал меня дорогими шоколадными конфетами (чудак! Он прекрасно знал, сколько шоколада — и какого! — дарят мне «проштрафившиеся» летчики!), подсовывал увольнительные (ими был забит мой стол! Но куда ехать, да тем более одному?). И, найдя меня вечером, заходил вместе с Толиком поболтать, чаще всего заводя разговор... о Романе, в которого был влюблен, видимо, не меньше меня!

Но вот заканчивалась командировка, и даже если на дворе была ночь, пурга, «дед» вызывал машину и мчался сам, не доверяя дежурному по части встречать своих «орлов»!Господи, сколько раз я обращался к Тебе в эти минуты, чтобы Ты сберег их (и его!). А бояться приходилось, ибо Романа ничто не могло остановить, чтобы тут же не примчаться ко мне.

Было часа два ночи, когда телефон подскочил, как ужаленный, и «дедов» радостно-завистливый голос сообщил, что Ромка уже на пути ко мне. Я так и не ложился спать, ожидая его еще с вечера, все выглядывая в окно, но машина не появилась даже после дедова звонка. Мое беспокойство перерастало в желание позвонить «деду», как вдруг снежный человек, прильнув к замерзшему окну, отчаянно забарабанил по стеклу. Я распахнул дверь, и вместе с рассвирепевшей вьюгой ввалились два снежных кома. Оторопев, я даже сначала не мог разобрать, кто есть кто, но бросился раздевать их. Ком побольше тут же обнял меня, и лучики-глаза сквозь тающие льдинки ресниц заулыбались. Ромка! Вторым был Толя. В комнате было хорошо натоплено, они быстро оттаяли и наперебой стали рассказывать, как застряли, долго пытались выбраться и лишь когда машину стало основательно заносить, решили идти пешком, благо, было уже близко. Я, кивая, охая и ахая, не спускал глаз с Романа. Присутствие Толика никогда не смущало нас. Но эмоции, накопившиеся в разлуке, свидетелей все же не хотели. Через некоторое время (наконец!) прибывшая вызванная мной «аварийка» отправилась с Толяном, влюбленным только в свою машину, выручать её. Задремавший было Ромка бросился одеваться, чтобы тоже ехать. Но Толя так посмотрел на меня, потом на него, что тот, улыбнувшись и разведя руками, остался.

И вот мы вдвоём! Я пытаюсь напоить его чаем, накормить, но сделать это становится всё труднее: его руки поминутно забирают меня к себе на колени, и он подолгу всматривается в меня, будто видит впервые. Я, прикоснувшись губами ко лбу, чувствую, что он немного температурит, то ли от простуды, то ли от усталости. Как-то умудряюсь напоить его чаем с малиновым вареньем и, хорошо укрыв, укладываю, держа его руки в своих. Ложась рядом, любуюсь им — засыпающим, таким близким, милым и родным. Сон, пришедший к нам обоим минутами спустя, делает нас равными в попытках наглядеться друг на друга, и лишь руки так и не разнять.

Проснувшись, я нахожу себя в его объятиях, а на пороге — улыбающегося «деда», ворчащего по поводу незакрытой двери.

— «В Таллинн!» — кричим мы с Ромкой одновременно.

«Дед», рухнувший под наши радостные объятия, ещё не успев ниоткуда нам толком скрыться, лишь показав билеты, аж крякнул от неожиданности. Видимо, не зная, как освободиться, он бросил взгляд на Толю, который, увидев эту сцену, усмехнулся, пригрозив, что ничего не даст, если его не отпустят. Милый, милый «дед»! Таллинн будет позже. А сейчас дела закружат нас, но уже не разлучая. Мы, радуясь этому, садимся завтракать. Первый тост (лимонадный), поднятый под мудростью древних и устами «деда», гласит:

«Улыбка на устах, бела одежда,

И разум ясен, и светла надежда».

Да будет так!

Глава пятая

«Добро, краса и верность жили врозь,

Но это всё в тебе одном слилось».

В. Шекспир

Не многим молодым лейтенантам вот так сразу, получив взвод, удавалось завладеть душами своих подчинённых. Наверное, и впрямь нужно было обладать детдомовским характером, чтобы какое-то время спустя уже слыть перспективным лейтенантом, а среди солдат — «своим». Поэтому можно было понять новоиспечённого командира, отдающегося службе сполна, когда он к вечеру добирался до моей «каморки» (две шикарных — по армейским меркам — отапливаемых, на время полетов охраняемых, с прямой телефонной связью со всем полком, комнаты) и позволял себе расслабиться настолько, что я первое время чувствовал себя старшим любящим братом. Ромка мог учудить такое, что даже я, подчас шокировавший своими выходками окружающих, становился знаком вопроса. Надо сказать, он мгновенно оценил мой домик, как лучшее убежище от атакующих его дам, дабы поменьше рассеивать появляться в офицерском обществе, где расселили молодых летчиков, притащил что-то вроде топчана, который чуть позже, усовершенствованный им же, стал лучшим ложем, на котором я когда-либо спал.

Вот и этот февральский вечер, прилетев с очередной «бомбежки» и имея лишь час перерыва, он пришлепал прямо ко мне. После обычной процедуры приветствия (мы не виделись лишь 45 минут, но это не меняло дела) улегся на топчан и вопросительно поглядывал в мою сторону. Я оторвался на минутку от своей работы, чтобы принести ему поднос с уже разогретым ужином. Столовая была вообще-то через стенку, но даже там назойливые официантки умудрялись, по его выражению, больше кормить его томными взглядами, чем едой. Заказы, таким образом, стал делать я, а приносили их летчики, не исключая и самого «деда», что меня всегда веселило, потому что он, заглядевшись на Ромку, обязательно что-нибудь разливал или разбивал, грозясь при этом набрать в официантки «контингент не моложе 60-ти». Ромка, подыгрывая мне, делал вид, что появления «деда» с подносом смущало его: перехватив злосчастный поднос, он не знал, куда его поставить, носился с ним по всем двум комнатам и, наконец, натыкаясь на «деда», останавливался, давая последнему полюбоваться собой. Тогда я забирал поднос и усаживал Романа есть. «Дед», придя в себя, желал приятного аппетита, и, удаляясь, благостно ворчал. А в дни, когда я, по мнению «деда», отбирал поднос слишком быстро, давал мне шутливый подзатыльник и произносил небезызвестную фразу про «контингент».

Ну а сегодня, насытившись и окончательно оттаяв, Роман сунул под голову большой вещмешок, набитый тряпьем и служивший нам подушкой, но продолжал лежать с открытыми глазами. Я, работая, делал вид, что не замечаю этого, но его бесконечные вздохи все же заставили меня встать и заглянуть за занавеску. Чудо мое замерло. И пока я, попав со света в темноту, пытался рассмотреть и понять причину его беспокойства, его сильные руки уже притянули меня к себе и мощный, но в сочетании только с присущей ему нежностью, поцелуй ответил на мой вопрос, правда, озадачив меня настолько, что я опомнился, лишь услышав его легкое похрапывание. Меньше чем через час я разбужу его и отправлю в новый полет, вновь волнуясь и ожидая возвращения. И в этом был весь мой Ромка — он мог мгновенно уснуть, зная, что я рядом, да еще убаюканный моим поцелуем.

А вот другая картинка. Теперь уже я, отработав 18 часов подряд, унылым взглядом скользил (но ничего не видел) по углам комнаты, не понимая, куда могла «сбежать» моя подушка. Ромка задерживался, ждать его, точнее, не уснуть, ожидая, я уже вряд ли смог бы. Но в том, что он придет, я, конечно, не сомневался и вопреки всем инструкциям дверь оставил открытой. Последний момент, который я запомнил, засыпая, — это голова Ромки в проеме двери, его улыбка, соответствующий взгляд и руки, подхватившие меня. Расселив шинель он уложил меня на топчан, и, поискав, как и я, подушку, положил мою голову на свою вытянутую руку, прижав меня словно ребенка к себе, при этом (по-моему) напевая что-то вроде колыбельной. Так я и уснул, блаженно улыбаясь и посапывая, чтобы через шесть часов (радио сыграло гимн) проснуться от мысли: «На чем я лежу?» Ромка уже не спал. Еще не рассвело, но зато его глаза лучились таким счастьем и благодатью, что, пожалуй, все лампочки мира померкли перед этим светом. Губы, уже успевшие шепнуть мне: «Доброе утро», тут же подарили мне первый поцелуй этого дня, а свободная рука даже попыталась пригладить мои взлохмаченные вихры. Приподнявшись, я понял, что за ночь он так и не сменил позы, баюкая меня на руке, боясь даже пошевелиться, чтоб я, не дай Бог, не проснулся. Рука, конечно, основательно затекла, и я принялся массировать ее, ругая себя за то, что сделал любимому больно. Ромка только смущенно улыбался, уверяя меня, что к полетам рука отойдет, и в доказательство сего пытался обнять меня именно той рукой, к которой и в самом деле вскоре вернулась былая сила. И, обхваченный ею, я был вновь ласково повергнут на топчан и затылком ощутил (о, господи!) невесть откуда появившуюся подушку. И все это был он, Роман! Мой Роман!

Глава шестая

«Любовь — единственная страсть,

которая оплачивается той же

монетой, которую сама чеканит».

Стендаль

Возвращаясь мысленно в те дни, вновь и вновь с замиранием сердца вспоминаю его — мою радость, мою печаль, мою сладкую боль — моего Романа. Был март, холодный и промозглый. Полеты отменялись один за другим, дни тянулись, как бесконечная вереница вагонов товарного поезда. Но все это почти не касалось нас. Отработав день, мы обедали. Конечно, вместе. И мчались в прямом смысле в поля и леса, забывая обо всем. Весна, какой бы она ни была, оставалась Весной! Сердце и душу нет-нет да теребил её пьянящий воздух и ожидание ещё чего-то неизвестного, неиспробованного, только-только зарождающегося в нас и в природе.

Что-то я опять всё вокруг да около. Впрочем, всё верно. Ибо и тогда, нет, мы не понимали, что так мучает нас, что мешает наслаждаться проблесками весны. Мы были похожи на миллионы таких же влюблённых — ещё и не осознающих это и, главное, не признающихся в этом. И в то же время это было похоже на выжидание, накапливание, хотя всё внутри бурлило и кипело, как сок весной под корой берёзы. А развязка пришла, как всегда, неожиданно.

На одной из прогулок (моросил дождь, от бесконечности которого впали в транс даже самые большие оптимисты, но только не мы!), дурачась, начали играть, кто кого пересмотрит, не моргнув и ни разу не улыбнувшись. (Господи! Ну чем не дети! Да и потом, поди попробуй, видя родное лицо, не улыбнуться).Мы так увлеклись, что не заметили, как ушли далеко, и надо бы уже возвращаться, но сил уже не оставалось. К тому же, впереди маячил заброшенный амбар, который и стал нашим убежищем. Игра наша всё ещё продолжалась, и вдруг, словно сговорившись, то ли от усталости, то ли ещё от чего (разберись теперь!), мы одновременно захохотали во весь голос. Сидя в прошлогоднем сене, под писк живущих там мышей, мы хохотали и не могли остановиться. Слёзы выступили у меня на глазах, я хотел что-то сказать, но так и не смог; почти то же происходило и с Романом... И вот на исходе смеха, обессилев, я в изнеможении уткнулся ему в плечо и, не видя глаз, каким-то неведомым чувством понял, что сейчас что-то произойдёт. Отсмеявшись и приподняв голову, я увидел, что не ошибся: синева его глаз, подчеркнуто обрамлённая тысячей ресниц, спрашивала меня о чём-то... О, нет. Это уже была не игра — в мгновение она была забыта. Другой огонь, огонь желания и молодости, познания и страсти, любви горел в них... Он обнял меня, а затем молча, ласково и бережно, едва прикоснувшись, уложил рядом с собой, и вот здесь-то чувства, как тот бурлящий и наконец-то нашедший выход берёзовый сок, прорвались наружу. Роман с каким-то стоном наслаждения осыпал меня поцелуями... Мне казалось, что я задохнусь, но прервать этот обжигающий поток проснувшегося вулкана не было сил и желания. Я был не на седьмом небе, выше, ещё выше. А он, привыкший к высоте, уносил и уносил нас двоих в поднебесную даль теперь уже по-настоящему пробудившейся любви и весны!

Глава седьмая

«Целит любовь, что ранит нас украдкой,

Изведал тот, кто сладкий, как ручей,

Знал смех её, и вздох, и говор сладкий».

Ф. Петрарка

Три дня назад в свинцовых тучах над частью сверкали молнии первой грозы. А сегодня уже набухли и лопаются почки, из влажной, не успевшей еще надышаться после зимы, земли тянутся к солнцу изумрудные травинки. Распустились первые цветы. Раскрываются, как набухшие почки, чувства. Все вокруг бродят поодиночке, и лишь мы почти все время вместе. И вот случай: на одной из прогулок Роман выудил из воды щенка, пушистого необычайно. Впрочем, это мы открыли позже, когда он высох. Дело было так: мы увидели, как течением реки от берега отнесло бревно. Оно зацепилось за корягу, и на одном его краю мирно дремали, словно шарики на одной ножке, утка с селезнем, а на другом конце копошилось что-то грязное, мокрое и отчаянно скулящее. Без раздумий Роман вошел в воду и, подхватив плывущий длинный шест, поволок их маленький ковчег к берегу. Заснувшая было парочка с недовольным шумом ретировалась. Щенок же, предвидя спасение, из последних сил вцепился в бревно и благополучно достиг берега. По прибытии он хорошенько встряхнулся, что, впрочем, не освободило его от налипшего мусора, и опять заскулил, видимо, теперь выражая желание согреться. Я завернул его в вещмешок, взятый по случаю похода в ближайший магазин, и сунул за пазуху, откуда его любопытная, симпатичная мордочка то и дело выглядывала, пока мы гуляли, и вскоре, согревшись, он уснул. Вот уж и вправду живое стремится друг к другу, как ржаное зерно — к земле.

Наступила середина весны — апрель. Каждая минута, каждый час, каждый день был для меня заполнен Романом. Несмотря на большую занятость и усталость, я по-прежнему любил дни полетов, потому что тогда мог видеть его чаще. В другие же дни, едва дождавшись вечера, я бежал знакомой тропинкой в полетный домик, заранее предупредив дежурного по части, что буду работать у себя, дабы позже никто не беспокоил нас звонками и проверками.

Нет! Никак не могу изменить своему правилу и писать без вступлений. Но как сразу, одним духом поведаю о том, что случилось в эту ночь? Нет, не случилось, а произошло, нет, не произошло... (Ну же! Ну же!) сбылось! ... О, черт! Я даже не знаю, как это назвать...

Полетов в этот день не было, и я до ужина отправился к себе, и в самом деле надеясь заняться подготовкой к завтрашним полетам. День был полон всяческих хозяйственных работ, и первое, что я сделал, придя, так это принял душ (еще одно Ромкино усовершенствование), смыв грязь и усталость уходящего дня. Зная, что Ромка придет сразу после суточного дежурства, я, забыв о работе, растопил печь и бросился стряпать. Здесь был и Пилот (так мы называли найденного щенка, пристроенного тайно ото всех здесь же, в полетном домике, и умудрившегося уже несколько раз, взобравшись на мой стол, свалиться с него, при этом так растопыривая лапы, словно он и правда собирался лететь). Пес, соскучившийся за день по общению (в обед я, правда, забегал его покормить, но после вновь запер, несмотря на громкие протесты), был чрезвычайно рад моему появлению и всячески одобрял мои занятия, растянувшись и блаженно хмурясь у начинающей дышать жаром печи. Не последнюю роль играл и запах разогреваемых котлет, коих по причине малолетства он отведал первым. Насытившись ужином, Пилот уснул в отведенном ему углу в коробке из-под пылесоса, дно которой было устлано остатками старого парашюта. Вскоре заурчал мотор машины и молчаливый и всегда угрюмый, но удивительно добрый по натуре и преданный бурят Толик привез мне еще одного уставшего и голодного, но, в отличие от Пилота, улыбающегося и явно не склонного спать Романа. Толик не в первый раз был у нас в гостях, как и его непосредственный шеф, наш «дедуля», поэтому я и не удивился, когда увидел всех троих на пороге. Первым делом, поцеловав меня (что еще больше насупило Толика и несколько «освежило» «деда»), Ромка бросился к коробке и достал спящего Пилота. Тот с просонок начал скулить, но почуяв Ромку, мгновенно облизал его и, опущенный на пол, завиляв хвостом, по дороге обнюхал Толика. Оставшись явно недовольным сильным запахом бензина, шедшим от него, щенок заковылял к «деду». При виде его «дед» пытался вновь нахмуриться, но бесшабашность и открытость щенка, уже положившего ему лапы на колени и тянувшегося для «поцелуя», сделали свое дело, и вскоре, вымыв руки, четверо, не считая собаки, сели за стол. Впрочем, пятого это явно не устраивало, и он, подав голос, вновь потребовал свою порцию, хотя от полученного первого пая уже раздувался, как бочонок. Так что пришлось мне его отнести в коробку, где он, немного поворчав, вскоре затих. Ну а наш ужин был в разгаре. «Деду» понравилась пожаренная мной картошка и соус, приправленный к котлетам, и лишь сами котлеты не вызвали восторга. Узнав же, что они из офицерской столовой, он в который раз предложил вывести на чистую воду этого гражданского повара. Но вскоре он забыл об этом, и все поглядывал на меня и на Романа, рассказывал о войне, о годах службы, не забывая отмечать, как много значит, если рядом друг, и ты в нем уверен. Мы соглашались, кивая головами, которые уже были не прочь прислониться к подушке, но «деду» явно не доставало общения в своей семье, и он, несмотря на намеки Толика, не торопился уходить от нас. В его характере, истинно командирском, когда дело касалось службы, в интимной обстановке вдруг появлялось что-то такое, что делало его мягким и податливым, вызывающим желание по-сыновьи помочь ему. Вот и сейчас, чувствуя, что ему явно не хочется уходить, мы затеяли его любимый чай с мятой, росшей в горшке прямо на подоконнике. За разговорами, а к тому же Ромка неизменно пел в такие вечера, а я читал стихи, досидели до полуночи. Толик, видимо, решивший, что «дед» здесь и заночует, уже в который раз намекал на завтрашние полеты, но... Зачем я все это вспоминаю? Наверное, в подтверждение прочитанной когда-то мысли о том, что у каждого человека есть такой угол на земле, который кажется вечно безмятежным и неизменным, как детство. Так вот таким «углом» в эти вечера и была для нас всех эта комнатка, приютившая и согревшая одних и дающая возможность хоть изредка излить душу другим. Что может быть прекраснее этого?

Пока «дедуля» и Роман, прощаясь, перекидывались мыслями о предстоящих полетах, я успел собрать посуду и даже вымыть ее, и уже на пороге «кухни», отгороженной занавеской, услышал обрывок фразы, оброненной «дедом» и касающейся меня: «... береги его. Один такой стоит сотни тех, которых ты видишь каждый день» — и в ответ, как всегда, немногословное Ромкино: «Я знаю, поэтому я и с ним. Все будет хорошо». Но вот затих последний звук машины. Пока Ромка принимал душ, я выпустил на улицу проснувшегося Пилота, чтобы тот справил свои дела, и расстелил «постель» (О, несравненный топчан!). Наконец, шум воды стих, я закрыл дверь за вернувшимся псом и тут же очутился в темноте — свет вдруг погас.

— Ромка...

— Не бойся, это я выключил.

— Но я ничего не вижу, включи...

В ответ молчание. Слышалось лишь пыхтение Пилота, забирающегося в коробку. Добраться до ложа не представляло труда, и я, на ощупь, медленно двигаясь в темноте, по дороге еще и раздеваясь, почти дошел до него, думая, что Ромашка уснул. Но вдруг я увидел в отблеске молнии его упругое тело, прикрытое лишь простыней. Я понял, почему погас свет: он впервые лег полностью обнаженным. Я замер и, хотя до постели оставался шаг, остановился. Голос Ромки, какой-то тихий, вкрадчивый, полушутливый, но с твердыми нотками нетерпения, вывел меня из оцепенения: «Ну, что же ты?! Иди ко мне, не бойся...» В отблеске новой молнии я увидел его протянутые навстречу мне руки, и мои пальцы коснулись их. И в следующую минуту эти руки властно, но бережно подхватили меня, едва я успел скинуть плавки, и уложили рядом под прохладную простыню. Какое-то время мы лежали рядом молча, не двигаясь, привыкая к нашему новому состоянию. Я едва дышал и потому что не знал, чего захочет Ромка, и потому что вообще не представлял, как все это будет, и потому что, страстно желая, боялся вспугнуть, ибо при всем его мужестве и великолепии он был удивительно ранимым и стеснительным. Так мы лежали, не шелохнувшись. Но вот его руки, привыкшие подчинять себе огромные машины, но в час любви олицетворяющие собой красоту и нежность, принялись тискать меня, любя, трогая все, что теперь было в их власти. Мое дыхание прервалось. В душе звучала музыка, от которой хотелось плакать и петь одновременно. Видимо, то же происходило и с ним: губы и руки, ласкающие меня, внезапно замерли, и он в изнеможении откинулся на спину. Я нашел в себе силы приподняться и, опершись на локоть, посмотрел на него. Он робко потянулся ко мне губами, я подхватил его порыв и, обвив его голову руками, долго целовал, чувствуя, как он обретает с каждым поцелуем уверенность и силы. Ромка вновь завис надо мной и теперь первое же его движение вдоль моего тела открыло мне его желание. Но в этот момент во сне залаял Пилот, и Роман, откинувшись, опять лег рядом и замер, устыдившись даже голоса щенка. На мой зов пес еще раз тявкнул и затих. Тогда Роман, зачем-то потянувшись за одеялом, одним движением сделал то, на что не решался так долго: простыня, скользнув, покинула его, открыв моему взору первозданного Адама, некогда сотворенного, но из-за своего великолепия оставленного для себя, да так и не востребованного. Теперь он продолжал лежать, полностью обнаженный, как ни в чем не бывало, и это дало мне возможность полюбоваться тем, что до сих пор скрывалось даже от меня и являлось лишь объектом фантазии и мечтаний. Скользнув взглядом по уже знакомой мощной, но не грубой в своей мощи груди, я перевел взгляд ниже и вдруг - о, чудо! Я никогда не видел раньше и даже слегка вскрикнул от удивления: средней величины родинка в форме звездочки примостилась у пупка, освещая мне шерстяной островок, который плавно переходил в пах, тоже сильный и мощный, и прекрасный в своей первозданности. Мех его, словно шелковая трава, ласкал мне язык, щекотал ноздри, вызывая желание зарыться в него с головой. Взору открылся фаллос, от прикосновения к которому по моему телу пробежала дрожь удовлетворения. Он же, доселе спокойно лежавший, мгновенно поднялся, обласканный, раскрывшись ярким цветком ночи, нырнул в омут рта, заполнив меня всего радостью сбывшейся мечты. Я жадно, до самозабвения, ласкал его фалос, а руки мои гладили, теребили, терли, мяли его чудесные соски, щекотали его бедра и икры ног, а затем снова шли вверх, чтобы начать все сначала. Мой рот и язык, на время отпуская вожделенный предмет, присоединялись к рукам. Начиная со лба, мы дарили этому изнемогающему в истоме великану ласку за лаской, ожидая того момента, когда он, не выдержав, попросит пощады и отдаст мне нектар своего цветка. Роман же явно оттягивал удовольствие и лишь когда уже, в который раз, почти лишившись сил, я начал свой поход вдоль его тела, этот момент, судя по блаженному стону, вытянувшемуся дугой телу и затаившемуся дыханию, наступил. И тогда я вновь жадно приник к чаше цветка и, чуть прижав его губами, стал собирать этот нектар, мощным фонтаном вырывающийся из его основания. О, какое это было чудо! Наши стоны соединялись в каком-то едином звуке и уносились вверх, а наши тела вновь, как и в начале, слились воедино, чтобы затем безжизненно упасть, разъединившись, неподалеку друг от друга, не в силах даже шевельнуться. Ночь любви состоялась. Великолепное послевкусие ее будет еще долго жить в нас, удивляя и страшa, радуя и благословляя. А сейчас весенняя гроза за окном приветствовала нас, обдавая первым апрельским теплом из распахнувшегося окна.

Глава восьмая

«Любовь — самая сильная из страстей,

потому что она одновременно завладевает

головою, сердцем и телом.»

Вольтер

Тополя роняют сережки, прохладный ветер приятно ерошит волосы. На этюдниках мая оживают контуры весеннего военного городка — солнце щедро расцвечивает стены строений. Просыпается душа. И в майский полдень многое меняется в мире. Уходит в небытие плохое, остается хорошее, доброе и чистое. Наверное, так же незаметно приходит к людям счастье. Счастье немудреное и вполне житейское — любить, вдыхать терпкие запахи лопающихся почек, прикасаясь рукой к белизне березовых стволов. Все это я испытал с Романом. Мы не представляли теперь себя порознь и при любой возможности бежали друг к другу, словно боялись не успеть в отпущенный нам год насладиться этой радостью общения. Ну, а май был, как всегда, суматошным: весь в праздниках, хлопотах, дежурствах и в постоянной тревоге за Романа: он вечно пытался добиться справедливости там, где ею и не пахло.

Как-то вечером Роман смывал в душе усталость дня, а я, переодевшись в трико, хлопотал у плиты, думая, как получше приготовить курицу, принесенную Ромкой еще утром. Пилот, не спуская глаз, следил за манипуляциями разделывания и ни в какую не соглашался грызть сырую лапу, требуя, как минимум, ее сварить. Вдруг сквозь шум воды голос другого, жаждущего о чем-то (как мне показалось) попросил. Не расслышав, я бросил курицу и, омыв руки, схватил забытое им огромное полотенце и, подойдя к перегородке душа, протянул ему, думая, что он возьмет. Рука Ромки, протянувшаяся в ответ, как всегда мгновенно, завладела мною и полотенцем, и как я ни брыкался, ссылаясь на неприготовленный еще ужин, крупные капли окатили меня с ног до головы. Намокшая одежда прилипла, и я, видя, что ничего другого не остается, как вновь принять душ, попытался ее снять. И тогда Ромка, уже после апрельской ночи все чаще и чаще раздевающийся при мне донага, начал мне помогать. Ему это доставляло удовольствие, и он, не скрывая любопытства, разглядывал меня, постепенно обнажая. Сняв прилипшую майку, он присел и стащил с меня трико вместе с плавками. Вновь поднявшись, взял кусочек чудесного финского мыла, пахнущего вишней, и, слегка отстранив меня от воды, принялся натирать меня им, а потом, смыв пену, целовал это место, что доставляло мне огромное наслаждение. В другой мыльнице лежало шведское мыло с запахом мускатного ореха, который давно щекотал мне ноздри. Я, подхватив игру, принялся натирать им Ромку. Мы визжали и плескались, как дети, стремясь опередить друг друга в поцелуях и, лишь опустившись ниже груди, немного попритихли. Ромка, подставив наши, теперь целующиеся губы, под сильную прохладную струю, заставлял ее ласкать их, руками лаская мое тело. Возбуждение мое достигло предела...

Обессилевший от наслаждения и оттого качающийся, словно пьяный, я был вновь с помощью Ромка обласкан душем и, завернутый в чудом не намокшее полотенце, на руках отнесен обнаженным витязем прямо в постель, вызвав своим появлением буйный восторг явно заждавшегося Пилота. Уложив меня, Ромка промокнул нас свежей простыней и, достав из принесенной им сумки два чудесных, как майская зелень, шелковых халата, с торжественной улыбкой облачил в них и меня и себя, поминутно целуя и напевая попурри из оперетт. Бедный Пилот! Засыпая, мы слышали его глухое ворчание и хруст разгрызаемой сырой куриной лапы.

Прости, друг. Весна!

Глава девятая

«Я без тебя люблю тебя сильнее,

А с тобой мне не хватает лишь тебя.»

Марина Цветаева

Вечер постепенно угасал, переходя в короткую июньскую ночь. Наконец-то становилось прохладнее. Воздух, настоянный на аромате свежескошенных трав, недавно прошумевшей грозы, грибов, сосен, сырости болот и чего-то еще необычного и непонятного, пьянил и звал из душной казармы на улицу. Впрочем, казармы и не было: были учения, и мы жили в палаточном городке на краю леса. Тела, разгоряченные за день «боем» и стесненные одеждой, не остывали даже к вечеру, а бежать искать водоем просто не было сил. К тому же я сутки не видел Романа и уговаривал себя поскорей уснуть - именно завтра наши взводы должны были соединиться и тогда... В палатке нас было двое. Мой напарник уже спал, а я всё ворочался, представляя нашу встречу. Но вот чья-то тень легла на палатку. Сердце радостно екнуло и не ошиблось: знакомый до боли голос звал меня. – «Роман! Нашёл!» - Его глаза лихорадочно блестели, руки непроизвольно мяли стебельки каких-то цветов. Словно выпущенная из лука стрела, не дав мне опомниться, он потащил меня вглубь леса. Сопротивляться его натиску было бесполезно, к тому же я был безумно рад, что мы вновь вместе. Остались мы у небольшого озерца. Не знаю, как оно очутилось посреди леса, - но взошедшая луна делала это место настолько красивым, что даже Ромка застыл, как вкопанный. Я же, переведя дух, хотел расспросить его, но он, поцеловав меня и приложив палец к губам, повернул спиной к себе и, обхватив мою грудь руками, замер любуясь открывшейся теперь и мне панорамой. Смешанный редкий лес, состоящий из сосен, елей, низкорослых берез, обрамляющих это небольшое озерцо непонятного происхождения, казался в бликах воды живым: словно великаны и карлики собрались вместе искупаться, да так и не решились. Уж не знаю, они ли это или еще кто, но один край был очищен от валявшихся неподалеку валунов и имел форму пологого ската, окаймленного мхом по бокам и усыпанного чистейшим речным песком посередине. Конурa странного строения (что-то вроде шалаша), опять же издалека непонятно чем и как скрепленного и похожего в лунном свете на маленький замок тролля, виделась неподалеку. Было светло и тихо. Постояв так немного, я уже хотел было высвободиться из Ромкиных объятий, чтобы, наконец, поговорить с ним, но в это мгновение что-то зашуршало в кустах, и я еще крепче прижался к Роману, пока не понял, что это был... Пилот, который, словно чувствуя в тупике благоговейную тишину, с глухим лаем подбежал к нам. Мы оба присели на корточки, чтобы поприветствовать друга, видимо, так давно ищущего нас и, теперь уже втроем, под негромкий хруст разгрызаемого сахара, оказавшегося в моем кармане и врученного прибывшему, по-прежнему не произнося ни слова, оцепенев, продолжали любоваться сказочной картиной. Легкий, мягкий парок поднимался над озером и Роман, как всегда первый, начал раздеваться. Честно говоря, мне не очень хотелось купаться, но видя, как Пилот, уловив намерение Ромки и опередив его, бросился в воду, а вслед за ним и Роман, скинув все, облаченный лишь в лунный свет, подчеркнувший великолепие его фигуры, вступил в озеро, я последовал их примеру... И вот мы в воде, которая как бархат, скрыв нашу наготу, обхватила и понесла друг к другу, как бы приглашая поиграть в лунном свете. Поначалу было немножко жутковато, но сильные, нежные руки подхватили меня, и я, чувствуя их поддержку, вскоре осмелел и присоединился к двум странным, (так во всяком случае это выглядело со стороны), существам, барахтающимся, фыркающим и вопящим что-то радостное и несуразное. Ромка то подныривал под меня и откуда-то из глубины, почти приподнимая над водой, к моему восторгу, тащил, словно дельфин, на спине, то вдруг скрывался в воде надолго, а затем также неожиданно, всплывал в противоположном конце, отфыркиваясь и ухая, как филин, чем пугал меня и Пилота, барахтающегося рядом. Большой валун, торчащий из воды, становился для него площадкой отдыха, взобравшись на который он, одетый в лунную чешую с зацепившимися и свисающими кое-где водорослями, больше походил на инопланетянина, спустившегося искупаться. Видя свое отражение в воде, Роман еще больше расходился и отчаянно жестикулируя, что-то кричал нам на тарабарском языке, а затем, заметив мое волнение и растерянность из-за того, что Пилот, поплывший в сторону берега за брошенной Ромкой палкой, не спешил почему-то возвращаться, ласточкой слетал в воду и в этот же миг оказывался возле меня. И тогда вновь его ласки, которым, казалось, не будет конца, возвращали покой и уверенность. Однако луна, то ли позавидовав, то ли ревнуя, рассердилась и скрылась, погрузив нас в кромешную тьму, от чего я взвизгнул, но его ласковые руки, успокаивая, обняли меня и мы поплыли к берегу, рассекая теперь уже черную воду мощными гребками заправских пловцов. Выйдя на берег, мы обнаружили Пилота, мирно дремлющего на наших вещах. При нашем появлении он вскочил и, явно зная (откуда?) куда мы сейчас пойдем, бросился к шалашу, оглашая ночь радостным лаем и поминутно оглядываясь на нас, замешкавшихся: Ромка, видя как я замерз, принялся растирать меня. Его руки, как у профессионального массажиста, гуляли вдоль и поперек, и вскоре мягкое тепло стало разливаться по моему телу и, то ли от усталости, то ли от перевозбуждения, а скорее от желания продлить эти удивительные минуты, я опустился на расстеленное одеяло. Роман, не ожидая такого, со всего размаха лег на меня, прикрыв своим телом всего, да так и застыл, боясь пошевелиться. В это время любопытная луна вновь выглянула и я успел рассмотреть, (в который раз) глаза любимого: тысячи озер, утонув в них, отдали им всю свою синеву и бархатистость, отчего миллиону ресниц ничего другого не оставалось, как отгонять эту красоту, а берегам-бровям не дать этой синеве выплеснуться наружу! О! Сколько раз я видел эти глаза, но каждый раз, очарованный, останавливался, отдавая должное природе, создавшей такое чудо! И уж совершенно чудесным было то, что эти глаза выражали все, о чем порой молчал мой немногословный друг. В разные времена и в разных ситуациях я читал в них весь калейдоскоп чувств – от гнева до нежности, от полного безразличия до безумного желания. Он мог оставаться спокойным внешне, но заглянув в его глаза-озера, можно прочесть все и тогда: обрадовавшись, что его поняли правильно без слов, сдавался и затевал другую игру, пожалуй, знакомую только мне, да и то не разгаданную до конца. Но об этом потом, позже... Сейчас же глаза, извиваясь за неловкость хозяина, пытающегося, наконец, приподняться, улыбались, лучась неповторимой нежностью лунной ночи и спрашивали меня, получив в ответ залп лучиков-желаний из моих, тогда еще тоже голубых глаз, правильно ли они меня поняли? Да, родной, да! Ты правильно меня тогда понял: я хотел повторения апрельской ночи. Хотел тебя, потому что с первого твоего поцелуя в полевом домике был 'голоден' только тобой и лишь только ты мог дать сполна все, что может желать любящее и жаждущее сердце юноши. Понял это и ты, ибо легкая дрожь пробежала по твоему телу, соединилась с жаром моего и, словно искра, зажгла фитиль наших желаний. Ты был сам натиск, буря, ураган, шквал, но только не сначала. Невидимые тормоза мешали тебя отбросить мгновенно охватывающий тебя стыд и броситься в атаку... А может, я как крепость был слаб, ибо слишком хотел тебя и быстро сдавался!.. Не будем гадать... Ты весь напрягся, затем осыпал меня поцелуями и, буквально вобрав в себя..., почувствовал, как и я, что кто-то урча, тянет край одеяла... Ну, конечно, это был Пилот, не дождавшийся нас и решивший таким образом (не в лучший момент, правда) выразить свое нетерпение. Вслед за ним и луна, перерезанная на минутку тучкой (отчего казалось, что она ехидно улыбалась) скрылась. Мы еще с минуту полежали молча, принимая ласки извиняющегося пса и под аккомпанемент накрапывающего дождя медленно двинулись к шалашу.

Глава десятая

«Покуда свет не погасит свечу,

о любви говорить я хочу...»

Омар Хайям.

Двери шалаша были надежно подперты огромными еловыми лапами, настолько могучими, что даже Пилот (а он все же был почти овчаркой) не смог их свалить и, глухо ворча (ну и характер) ожидал нас. Отодвинув ветви, я вслед за опередившим меня псом проник внутрь, и в который раз за сегодняшнюю ночь был очарован немудреным, но все равно сказочным убранством: пол был устлан еловыми лапами, по бокам висели пучки разных, уже высохших трав, издавая приятный аромат, а чтобы ветки не «кусались», кто-то сверху лап набросал скошенной травы, местами уже пожухшей, но все еще мягкой и тоже издающей дивный запах разнотравья. Сам же шалаш был сделан из тонких гибких ветвей и кое-где связан прутиками — хрупкими на вид, но удивительно крепкими. Еловые же лапы, набросанные сверху, оставляли лишь маленькие зазоры, сквозь которые можно было видеть кусочки неба. Впрочем, Пилоту это не понравилось. Он продолжал ворчать, обнюхивая углы, не зная, видимо, где же ему устроиться. Вошедший вслед за мной Ромка даже прикрикнул на него, но, поймав мой удивленный взгляд, тут же ласково потрепал пса и, расстелив ему одеяло у входа, приказал сторожить, что и было выполнено: тот тут же улегся, вытянувшись во весь рост и, положив голову на лапы, чуть искоса поглядывал за тем, что делаем мы. Прекрасно понимая Ромкино настроение и желая как можно скорее вернуть его в то состояние, которое мы испытали у воды, я подобрал трав и поверх брошенной на нее одежды расстелил простыню, захваченную мной из палатки (как чувствовал!). Боже! Как это было восхитительно! Никогда, никому не почувствовать запаха этих трав, не ощутить этой ночи, не пережив это самому! Было еще темно, но спать не хотелось, к тому же я вновь мерз и Ромка, чтобы согреть, заключил меня в такие объятия, что я едва дышал. Еловая лапа, одиноко стоявшая возле нашей импровизированной постели, вдруг начала медленно сползать, пока наконец не накрыла нас словно одеялом. Господи! Даже сейчас этот еловый дух во мне вместе с ласками Ромки, чувства которого вспыхнули с новой силой. Жар любви, сменивший временный озноб, вызванный скорее непредвиденным обстоятельством, чем холодом, вновь бросил в нас порохом страсти, поджигая костер желаний, а еловые ветви и дух этого доброго дерева делали тела покорными и располагающими к любви. Романа всегда возбуждало то, что было ему еще неизвестно, и сейчас он, трепеща не меньше, чем я, входил в меня, упиваясь наслаждением неизведанного, но, готовый в любую секунду все бросить и просить прощения, однако, чувствуя мою податливость, продолжал, ввергая меня в поток сладостной боли, вместившей, помимо всего, целый водопад поцелуев, ласк и признаний. Предрассветная редеющая темнота в сочетании с лунным, или звездным (а может быть, это был особый свет любви его глаз), создавала ощущение, будто мы на другой планете и лишь звуки дождя, вторя музыке наших душ, напоминали нам, что мы на земле. Наши тела, то распластываясь по всему шалашу, то вновь соединяясь в самых невероятных позах, пели гимн любви, осужденной людьми, но подаренной нам высшей силой, во власти которой мы и были сейчас!... Роман был сама Нежность! Его руки то подсаживали меня, то опускали, губы, как алый цветок ночи, минуты которой были уже сочтены, дарили мне влагу утренней росы, а все его тело пело мне песню предутреннего соловья, трели которого то затихали во мне, то, двигаясь к заветному рассвету, вновь приходили в движение, и, наконец, под вырвавшийся стон наслаждения, на самой высокой ноте замерли в тишине наступившего утра. И вновь любовь раскидала нас, но уже через минуту Ромка, нежнее, чем младенца, прижимал меня к себе, благодаря за подаренную ночь, за то, что я есть, за все! Милый мой! Это я был готов благодарить тебя и весь мир за то, что ты был в моей жизни, за то, что я был твоим и ничьим больше! Спустя годы, (и какие годы!) не устаю повторять, что только ты был единственным и неповторимым из тех, кого я позже встречу в своей жизни! Только ты мог заставить бешено колотиться сердце и, потеряв разум, броситься в омут любви без оглядки! И только твоя нежность все эти годы жила во мне! А тогда... тогда мы уснули, чтобы позже, согретые дыханием любви, вновь окунуться в лаковую голубизну ее озера.

Глава десятая

«Все, что тебе могу я пожелать,

Нисходит на тебя, как благодать.»

В. Шекспир

... и вот наступил момент, который я любил и ждал больше всего в этих вылазках: обессилевший (читай: чуть-чуть уставший) Ромка, наплававшись, наконец-то позволил себе расслабиться. Он с шумом выходил из воды, при этом, как мне казалось, забирая с собой пол-озера и падал на песок, раскидывая свое огромное красивое тело словно для обозрения едва-едва просыпающемуся солнышку. Последнее, скользнув для начала по еще мокрым, кое-где спутанным, черным, веселым кудрям и, оставив половину своих россыпей лучиков, а затем, заглянув в прищуренную синеву глаз и удивившись, что небо оказалось так низко, неспешно продолжало свой путь, все еще просыпаясь и (ей богу!) любуясь не меньше меня этим дивным созданием природы так бесцеремонно, почти в костюме Адама, встречающем его, Солнце. Но вот более широкие лучи, теперь уже не скользя, а словно измеряя, ложились на его и без того загоревшую широкую грудь и вновь оставляли часть лучиков, запутавшихся в широком волосяном ее покрове, касались крупных, почти черных у основания сосков, принимая их за маленькие бугорки и опять же, налюбовавшись ими, незаметно скатывались к подножию груди, переходящей в торс, которому мог бы позавидовать даже Аполлон. Затем светило с жадностью ростовщика, не успевающего полностью взглядом охватить товар, но страстно этого желающего, перемещалось ниже и, поскольку все еще мокрые плавки лишали его возможности фантазировать о предмете столь четко выделяющемся, застеснявшись и удивляясь, с преданностью собаки начинало лизать его ноги, обдавая их мимолетным теплом. Но вот, наконец, шар показывался полностью и, будучи захваченным врасплох невольным свидетелем, любовавшимся вместе с ним, устыдившись, как бы замирал на месте, становясь нейтральным и затем, лишь изредка бросая косые лучи, подглядывал теперь уже за мной и явно ревновал, отчего еще больше разогревался и краснел, или же, что было реже, окончательно смутившись, уходил за ближайшую тучку. Но в любом случае в этом своеобразном споре победителем выходил я. Божество же, лежащее внизу, наслаждаясь, каждый раз делало вид, что оно терпеливо ждет исхода и, дождавшись, неизменно улыбалось потерпевшему и с еще большим наслаждением, потягивалось и нежась в его лучах, ждало продолжения теперь уже от победителя. Я никогда не заставлял себя долго ждать, ибо каждый раз был очарован наступившим утром, победой в поединке с самим солнцем и конечно же тем, кто так жаждал продолжения лунных игр, перенесенных теперь на солнечную землю. Но здесь происходило нечто странное: Роман вдруг замирал, будто бы отстраняясь от меня и тогда от мысли, что он не заметит моего желания принадлежать ему, меня буквально бросало в дрожь, отчего еще минуту назад разгоряченное солнцем и спором мое тело покрывалось «гусиной кожей», а зубы начинали отбивать чечетку. Но так продолжалось недолго. Уже в следующую минуту спокойно лежащие руки его вздымались вверх и, словно пушинку, (хотя меня и тогда хрупкой нельзя было назвать), крепко прижимали меня к себе, а губы, теплые, мягкие, чуть влажные губы уже тянулись к моим и первое же их прикосновение окутывало меня нежностью, снимая ощущение страха и одиночества. Его крепкое, еще не просохшее полностью тело, пахнущее свежестью утра в сочетании с запахом песка и водорослей, подаренных ему озерцом, заставляло мгновенно забыть о пережитых волнениях и рождало в ответ улыбку и желания, воспоминания о которых и сейчас кружат голову. Тогда же мне ничего не оставалось, как иногда, в перерывах между поцелуями и ласками, хватать, словно рыбе, выброшенной на берег, ртом воздух, чтобы выдержать натиск этого проснувшегося Везувия, лава которого, грозясь испепелить, лишь согревала меня, заполняя всего. О! Неповторимые и блаженные минуты! Наконец, насытившись, Роман остывал. Он вновь вольготно раскидывался и в изнеможении лишь улыбался мне, стараясь не выпустить из объятий. К тому времени утренняя прохлада все еще держалась, но дар тела был сильнее и нестерпимо хотелось пить. Пока я раздумывал, где же взять воды (и это возле воды-то!), Ромка успел опять окунуться и вновь лечь рядом, и тогда, совершенно обезумевший от жажды, я стал, играя, слизывать языком капельки, так роскошно разместившиеся в уголках и впадинах тела этого утреннего великана. Он поначалу удивленно вскинул брови, хотел даже приподняться, но в тот же момент с каким-то сладостным ревом истинного самца рухнул на песок. Собрав жемчужный нектар со лба, глаз, носа, ушей, губ, я добрался до «проталинки» на подбородке и только хотел пройтись по ней, едва коснувшись языком, как тело Ромки задрожало, как в лихорадке, приподнялось, он задышал так часто, что я невольно посмотрел на него — глаза его были полузакрыты, грудь вздымалась, как кузнечные меха, плоть его напряглась, а сердце колотилось так, что мое ухо, невольно прижатое к груди, буквально оглохло и, казалось, еще одно мое движение и оно разорвет даже эту мощную грудь и вырвется наружу... Я испугался. Я не знал, и лишь позже понял (врочем, как и он), что это было. Заметив, что остановился, уже в следующую минуту он пришел в себя и лишь удивленный взгляд, да внутренний восторг все еще выдавали его волнение. А уже минутой позже наши тела, слившись в одно, покатились по песку и вновь оказались в прохладной голубой воде лесного озера. На небе не было ни облачка, как и в нашей любви, и никто тогда еще не предвещал беды.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

И снова вечер, переходящий в ночь. За окном темно, дождливо и холодно. Мысли, путаясь в полушариях наболевшей за день головы, никак не хотят выстраиваться в логический ряд воспоминаний, так несильно рвущихся из сердца. Расшевелить себя трудно — малейшее напряжение отдается болью в висках, эхом задевая душу, теребит грудь, и, вздыхая и плача, просит о пощаде. На моем столе цветная фотография двух прекрасных парней, ласково склонивших друг к другу головы в каком-то сладостном забытии, но сколько печали в их глазах, сколько напряжения в их фигурах и как непредсказуема их судьба. Увы, но это не я и Роман — судьбу наших фотографий жизнь решила по-иному. Это — просто двое из миллиона сердец, имя которым — ЛЮБОВЬ. Удел же любви — быть вдвоем, а я по-прежнему один в уже наступившей ночи. «Роман, Рома…» — я то кричу, то шепчу твое имя, зовя тебя. Слезы то набегают, то исчезают, дыхание то замирает, то усиливается и неизменно лишь одно — молчание, которым ты, вот уже много лет, отвечаешь мне… О, Роман! Как я вновь хочу тепла твоих рук, ласки твоих губ, любви твоих глаз, жара твоего тела. Парни с фотографии неотступно следят за мной, но ничем не могут помочь, застыв в вечном желании любить и быть любимым, в объятиях надежды. И мне ничего не остается, как, превозмогая боль, вновь открыть дверь воспоминаниям, и как ни странно, отказавшись от хронологии, неотступно следовать ей, видя в этом единственную возможность ничего не упустить в моей истории о любви, роскошные страницы которой, как известно, дважды в жизни не прочесть.

Глава вторая

Июль — макушка лета. Трепещет и дрожит жаркий воздух. Лесные травы по пояс. Из их нежно-зеленых сочных кустиков застенчиво выглядывают шляпки грибов. В каждой бусинке росы смеется солнце. Без умолку щебечут птицы. Цветет липа, упиваются нектаром великие труженики пчелы. В душе, перекликаясь на разные лады, невольно вспоминаются и звучат чудесные тютчевские строки:

Сияет солнце, воды блещут,

На всем улыбка, жизнь во всем.

Мы еще на учениях. Неделя перерыва, в связи с каким-то ЧП у танкистов, приходится как нельзя кстати: можно вдоволь накупаться, позагорать и даже заняться полезным делом — научиться косить. Впрочем, для Романа это, как всегда, не ново, для меня же коса — космический корабль. Но все по-порядку. Тырма была, пожалуй, самой глухой и малонаселенной деревней в этом крае, и каково же было наше удивление, когда мы, неизменной тройкой, на одной из прогулок обнаружили два ветхих домика, хозяйками которых были две русские женщины, представившиеся нам, как Алексеевна и Захарьевна. Бывшие ленинградки, некогда приехавшие сюда, чтобы посмотреть на могилы родных, погибших в войну, да так возле них и оставшиеся. Они вели свое, на первый взгляд невеликое хозяйство вместе, и мы, зашедшие попить, сначала даже и не обратили внимания на большой пустой загон, предназначенный, как выяснилось позже, для овец. Разговорившись и помогая маленькой Эркой Алексеевне заполнить водой из вырытого неподалеку колодца огромные чаны, мы дождались возвращения другой - высокой, полногрудой, не по годам сильной, с зычным голосом Захарьевны, пригнавшей довольно большое стадо овец. Задав корма им, а также курам, корове и старому мерину Овсеичу, они пригласили нас отужинать в тенистом уголке небольшого садика и за разговором, по-бабьи скупо, поведали свою нехитрую историю. Ужин был скромным, но после армейской пищи парное молоко в сочетании с теплым, душистым, мягким, только что испеченным хлебом, исчезали в нас с Ромкой с такой быстротой и нескрываемым удовольствием, что старушки лишь улыбались, глядя на нас да спешили подлить молока, подрезать хлеба, огромный каравай которого таял на глазах.

Пилот, уклонившийся от молока, был вознагражден Захарьевной за поимку попытавшейся сбежать овцы, огромной костью и теперь к неудовольствию проштрафившегося хозяйского Джульбарса, прямо у него на глазах грыз ее, особо не опасаясь конкуренции, но не приглашая сородича разделить трапезу. Вечерело. Более предприимчивая Захарьевна, глядя на крепкие загорелые руки Романа, и, видя, что мы собираемся уходить, как бы невзначай спросила, не умеем ли мы косить. Я, извиняюще улыбаясь, лишь смущенно пожал плечами, а в Ромкиных глазах засветился огонек интереса, присущий людям, которые владеют делом, но, в силу обстоятельств, давно им не занимались. Однако, как всегда быстро справившись с сомнением, он попросил посмотреть на имеющуюся косу, и когда сухонькая Алексеевна, едва справляясь, притащила ее, ловко, чуть ли не на ходу, перехватил и тут же опробовал на небольшом заросшем кусочке, бывшем некогда клумбой. Алексеевна аж присела от неожиданности и восторга в тот момент, когда Роман из пучка срезанной травы, прежде чем провести им по лезвию косы, извлек какие-то три цветочка и приподнес ей, галантно поклонившись. Захарьевна же, как твардовская бабка, только не с печи, а с высоты чердачного окна небольшого сарайчика, куда она довольно быстро для ее возраста и комплекции поднялась по приставленной лестнице, поправив съехавший платок и, вытаскивая еще одну косу, не без сомнения спросила: - А этой сможешь? «Эта» была больше предыдущей, но судя по тому, что Захарьевна поспешила вытащить и брусок, которым обычно их точат, была тупее; так как, будучи великоватой и тяжеловатой для бабуль, давно не применялась в деле. Роман подхватил косу и с неменьшей галантностью, помог спуститься, поддерживая под руку пунцовую от невесть откуда появившегося румянца старушку, шутя взял под козырек и раза два провел бруском по косе, но, видя мое нетерпение, отложил это дело до завтра. Попрощавшись, мы позвали Пилота, к тому времени уже оставившего свою кость и, больше того, проявившего истинно джентльменский характер - кость лежала в миске у будки Джульбарса. Пилот, видимо памятуя, за что он был удостоен такой царской награды, лежал возле загона, зорко следя за овцами. Оторвать его от этого занятия мог только Ромкин приказ, ибо к моим уверениям, что мы сюда еще вернемся, он отнесся весьма скептически. Но вот, наконец, мы, прибавив шагу, буквально помчались в лагерь, надеясь успеть к вечерней проверке, но... В палатке нас ждал ужин и записка от «деда», сквозь ворчание которой проглядывалось искреннее беспокойство о нашем отсутствии. Одолевшая нас дремота, однако, не помешала чуть позже услышать шаги, а затем и его самого, наклонившегося над нами и пробурчавшего что-то по поводу нетронутого ужина. При всем желании извиниться перед ним за доставленное беспокойство окончательно проснуться мы так и не смогли, и, лишь вяло водя закрывающимися глазами, заплетающимся языком что-то нечленораздельное изрекали в ответ. Завершил эту идиллию Пилот – растянувшись во весь рост возле наших ног он, тоже отказавшись от ужина, сладко зевнув, задремал. Все это переполнило «дедово» терпение и сквозь усиливающуюся дремоту до нас докатилось его незлобное, но твердое восклицание: «Ну и семейка!»

По небу тихо ступали золотые ножки звезд, совсем рядом перекликались часовые, шумно дыша, дремал Пилот, иногда урча во сне. Сильные руки уснувшего Романа крепко держали меня в своих объятиях, а его спокойное, равномерное дыхание легким ветерком вздымало мне чуб, а потом, совершенно непроизвольно, живая теплота его слила наши губы в поцелуе и под шепот звезд румяный сон, наконец, укрыл нас своим крылом, убаюкивая и унося в страну грез продолжающегося лета.

Глава третья

Утро, конечно, начинается с «деда». Еще до подъема он будит нас, и получив вразумительную информацию о нашем вчерашнем местопребывании, успокаивается, веля спросить у старушек, не надо ли им еще какой помощи, с чем и отправляет нас с Толиком к ним. Подъехав к дому, мы застаем их в полной боевой готовности, но прежде следует легкий завтрак, сегодняшним молоком и хлебом, и я еще раз вижу, как Толик улыбается, упиваясь, как и мы, дарами щедрой Рыжухи. Вскоре он уезжает, попрощавшись с нами до вечера и пообещав бабулям привезти их заказы. Мы Отправляемся на косьбу, прихватив еще и третью косу на всякий случай. Все они уже наточены. Алексеевна, как всегда, остается дома «припасти» обед. Захарьевна гонит овец, но совсем в другую сторону от нашего луга, а неугомонный Пилот буквально не зная, куда же ему идти, ждет приказа, разрываясь между долгом и желанием. Вчерашний поступок с костью примирил его с Джульбарсом и, получив «добро» Романа, он со звонким лаем удаляется вместе со стадом. Все это проходит передо мной еще в полусне...

Но вот мы на лугу! Я, городской житель, никогда и нигде не видел такого изящества трав. Сочные и мягкие, порой достающие до пояса, они, как волшебный ковер, стелятся под ногами и зовут, зовут косить их! Я часто останавливаюсь и смотрю, наблюдаю за Романом, широкие, уверенные, сильные взмахи которого оставляют за собой ровные скошенные, изумительно пахнущие, ряды. На Ромкином лице улыбка: он рад обилию трав, утру, солнцу, возможности почувствовать себя спокойным и свободным от ненужных дел и забот. Работа спорится. Я уже окончательно проснулся и, как примерный ученик, старательно вывожу косой первые строчки травяного букваря. Мой ряд не такой ровный, как у Романа, тем не менее потихоньку пополняется. К тому же Роман постоянно подбадривает меня, явно переоценивая мои способности, но все равно мне это чертовски приятно, и я, стараясь не отстать от него, увеличиваю темп и задеваю косой за небольшой камень, незамеченный мною в густой траве. Я вскрикиваю и наклоняюсь, не зная, как поступить, но вмиг оказавшийся рядом Роман уже успокаивает меня, отвлекая внимание, словно ребенка, на небольшой родничок, вдруг забивший из-под вывернутого камня. Мы с изумлением наблюдаем, как маленький кратер наполняется водой, хрустальная чистота которой неудержимо влечет к себе и бросаемся пить, лежа с разных сторон его. Но, оказавшись близко, видим, что родничек так мал, что, не замутив чаши, трудно будет напиться. Жажда же, и без того заставлявшая меня до этого выпить почти всю воду, захваченную с собой, становится все сильнее, к тому же начинает саднить чуть поцарапанная нога – и слезы тут как тут. Я, как могу, сдерживаю себя, но продолжающаяся жажда делает первые неудачи дня чем-то жутко невыносимым и, чтобы не разреветься, я откидываюсь назад и падаю в траву. Она сходится надо мной плотным зеленым занавесом и скрывает набежавшие слезы. Роман тем временем возится у родника, и когда я, приподнявшись, хочу позвать его, то вижу как он, едва касаясь стен кратера, стеблем скошенного осота, расширяет его. Фонтан становится чуть больше и, когда чаша наполняется, Ромка с ловкостью Игоря Кио умудряется зачерпнуть пригоршню воды и подносит ее мне, жадно припадающему к его ладоням, живительная влага из которых нектаром любви воскрешает меня. Слезы мои мгновенно исчезают. Я улыбаюсь в ответ его счастливой улыбке и шепчу: «Еще...» Так повторяется несколько раз, пока, наконец, я, утолив жажду, вновь не падаю в густую траву, теперь уже радостно вдыхая ее аромат. Слышу, как Ромка, наклонившись над родником в своей любимой позе «отжима», пьет сам, смакуя и радуясь, отфыркиваясь и отдуваясь, словно большая рыба. Потом становится тихо – и очередной сюрприз преподносит мне наша любовь – он наклоняется надо мной, затем заключает в объятия и, приподняв мне голову, в... поцелуе отдает мне прохладный нектар родника... Глаза его при этом светятся лукавством и радостью. И, когда наши губы наконец разомкнулись, я шепчу, как во сне. «Еще... так...» В ответ он наклоняется над родником вместе со мной и мы пьем, долго целуемся, смеемся... Господи! Да не сон ли это? О, нет! До сих пор вкус этой воды, терпкий запах Ромкиных ладоней, соленый привкус его губ в сочетании с хрустальной свежестью нашей любви, живы во мне, несмотря на прошедшие годы и разлуку. И мне было даже странно подумать тогда, что в этом мире есть кто-то еще, кроме Романа, моего Романа...

Глава четвертая

И, наконец, последняя картинка июля, которая, особенно в начале своем, дарила мне всегда радость, как тогда, так и сейчас, годы спустя. Июль же семьдесят второго, пожалуй, был бы не полным, если бы я утаил еще одну удивительно-сказочную ночь, подарившую нам ТЫНУ. До этого мы знали лишь то, что он иногда приезжает на лето в полузаброшенный дом своих давно умерших родителей, находящихся на другом берегу небольшой речушки. Иногда он, перейдя по старому шаткому мостику, ближе к вечеру, заходил к старушкам, чтобы купить молока и хлеба. Был всегда вежлив, но замкнут и никогда долго не оставался, несмотря на их предложение отужинать. Изредка к нему приезжали друзья, и тогда целая ватага обнаженных ребят носилась по противоположному берегу, оглашая веселым смехом окрестности и смущая купающихся. Но, чаще всего, он был один и лишь с нашим появлением, как заметили бабули, он стал более словоохотливым, хотя встретиться нам до той ночи так и не довелось. Луг к тому времени был уже скошен. «Дед», посетивший старушек, прислал двух настоящих косцов, которые, во главе с Ромкой, на радость бабулям, наготовили столько сена на зиму, что те, прослезившись, закатили целый пир. Наш вынужденный отдых подходил к концу и мы должны были переезжать, чтобы продолжить учения на новом месте, а потому сразу после ужина «дед» скомандовал: «по коням». Мы стали умолять его оставить нас еще на день, но он был непоколебим и лишь слезы Алексеевны да причитания Захарьевны сломили его: приказав нам быть не позднее обеда, захватив косцов, «дед» укатил. «О милый гость, святое Прежде!» Сейчас даже смешно вспоминать, как нам было грустно в тот вечер. Как я, съедаемый вдруг посетившей меня ревностью к уехавшим ребятам-косцам, стал думать о том, что, завладев Романом, лишаю его общения с другими, обедняя его и нашу любовь, нуждающуюся в чувственно-импульсивной поддержке со стороны.

— Да, мы познали многое, — рассуждал я, — пережили разные минуты любви, сохраняя все чистое и радостное, что рождалось между нами и оттоняя все, что могло ее разрушить.

К тому же Роман ни словом не обмолвился о том, что ему плохо со мной, хотя ангелом я себя не считал.

— Ну вспомни, как он смотрел на ребят, как общался с ними, как попросил остаться дома и вроде бы помочь бабушкам, — нашептывал мне другой голос изнутри, — а когда ты принес обед, ну вспомни, вспомни, они лежали и хохотали, и он...

— Нет, — пытался возразить я, — нет, я ведь все равно не умею косить, чтобы я там делал? А то, что он был другим в общении с ними, таким, каким никогда не был со мной — так это естественно, и потом...

— Ты теряешь его, теряешь, — нашептывал мне этот некто языком ревности, то умолкая, то возникая вновь.

— Нет, — кричал я ему вдогонку, — нам не жить друг без друга.

Такие же мысли посетили Романа в тот жаркий, томный июльский вечер, переходящий в ночь, или нет, но после шумного, веселого, обильного ужина с воспоминаниями, песнями и даже переплясом («дед» с бабулями вспомнил молодость), мы, не сговариваясь, пошли не на сеновал, где нам было постелено, а к реке. Меня, такого шумного и неугомонного в течение всего вечера, посетила такая немота, что Ромка не выдержал и, остановившись посередине нескошенного луга, над которым буквально висела пелена дурманящего голову запаха, шедшего от трав, взял мою голову в руки и долго изучающе смотрел на меня, затем также долго целовал. Я пытался что-то сказать, когда мы вновь пошли, но слова были чужими, лишними, а навернувшиеся слезы да ком в горле оборвали это желание, и я, уткнувшись ему в грудь, разревелся. Мы были уже на краю луга, почти возле реки, серебряная гладь которой в эту ночь казалась мне черной и чужой. Присев у воды, Роман положил мою голову к себе на колени и теплым дыханием осушил мои слезы. Искренность его ласк вновь вселила надежду и заставила меня улыбнуться. Его глаза тоже заулыбались, а губы потянулись к моим глазам, чтобы вновь нежным дыханием любви осушить набежавшие слезы. Я обрел его в эту ночь второй раз. Я понимал это, был бесконечно благодарен ему и не знал, что же мне сделать в ответ, чтобы он, и без того не сомневавшийся, почувствовал, что только он — мое дыхание, мое сердце, моя жизнь, моя любовь. Трепетная встреча рук помогла мне сделать это – их тепло передалось ему, и он, языком наступившей ночи, сказал мне: «Люблю!» Занятые этим безмолвным объяснением, мы не заметили, как спокойная гладь речушки уже пенилась от сильных гребков, маленькая волна от которых ласкала наши ноги и опомнились лишь тогда, когда из воды, прямо к нам, чуть застенчиво и загадочно улыбаясь, шел человек. Спутница всех влюбленных — луна — позволила нам рассмотреть его еще издали: высокого, симпатичного, белобрысого, как и большинство эстонцев, с приятной улыбкой, обнажившей белые крепкие зубы, гармонирующие с красивым, видимо, тренированным телом. Плавки ему заменяло что-то вроде набедренной повязки, мало что скрывающей, и оттого его шумное появление из воды несколько ошеломило нас. Я, забыв о только что пережитых страстях, конечно же, прижался к Роману, а тот, широко улыбаясь в ответ идущему, уже поднимался, увлекая меня за собой. Наконец парень подошел так близко, что мы, дружелюбно рассматривая его, одновременно каждый про себя отметили необычность его глаз — они были темно-фиалковые. Юноша протянул нам сразу обе руки и с сильным акцентом, но стараясь выговаривать как можно чище, сказал:

— Добрая ночь. Я — Тыну. — И добавил чуть помедлив. — Можно мне к Вам?

Даже если бы он обратился к нам по-эстонски, и мы не знали языка, даже тогда, все равно поняли бы его: настолько красноречивы были лицо, улыбка и обращенные к нам руки. Наши руки протянулись почти одновременно в ответ и, ощутив на мгновение легкий холодок его ладоней, поймав взгляд изумительных глаз, я, не верящий в мистику, почему-то решил про себя, что это — посланец судьбы. Тыну же, скорее догадываясь, чем видя, что произошло между мной и Романом, обладая врожденным чувством такта, несмотря на наши дружеские улыбки и начинающий завязываться разговор, вновь поведя своими волшебными глазами, которые в зависимости от лунного света или бликов воды, попадающих в них, переливались тысячью оттенков, не без робости произнес:

— Может быть, я не вовремя? — и извиняюще повел плечами, всем видом показывая, как он хочет остаться. Мы на какие-то доли секунды покинули Тыну и посмотрели друг на друга. А ответ услышали от него же, когда, совершенно спокойно улыбаясь, он продолжал:

— Благодарю, я так рад! — и, засмеявшись, удобно и непринужденно усевшись между нами, обнял нас за плечи и спросил:

— Ну, как дела?... — вопрос-ответ, повисший на наших лицах, вызвал в нем вновь целый всплеск какого-то звонкого, серебристого смеха и мы, наконец, освободившись от чар его глаз, тоже расхохотались в ответ, сбросив последние стесняющие оковы. Мы легли на спину, и наши головы, оказавшись на какое-то мгновение на одной плоскости, потянулись одна к другой, а искорки продолжающих смеяться глаз вдруг стали посылать диковинные сигналы, которые, сфокусировавшись на Тыну, переросли в желание. Он вскочил, легким движением какого-то невидимого шнурочка сбросил обтягивающую его повязку и шагнул в воду, видимо, приглашая нас сделать то же самое. Что это был за вечер! Мы с Романом то находили себя, то вновь теряли, а наш странный гость то разводил нас, то ловко объединив, сам оставался в тени, при этом продолжая притягивать к себе все больше и сильнее. Вот и сейчас, видя наше минутное замешательство, он, такой новый и необычный, опять вытянув навстречу нам руки, звал нас, приговаривая:

— Будет хорошо, хорошо...

Мы вздрогнули и, как по команде, бросились раздеваться, на этот раз поверив ему окончательно, а Тыну, выйдя из воды и взяв нас за руки, уже нетерпеливо тянул обратно, страстно поедая глазами Романа и мягко улыбаясь мне. Но, пожалуй, только в воде, объединившей наши тела, мы почувствовали облегчение и, поплыв на середину, стараясь не отставать друг от друга, стали равными в своих желаниях и правах. Видимо от перенапряжения, мне немного свело ногу, но я промолчал и продолжал, немного поотстав, плыть к песчаной отмели на середине реки, где можно было бы отдохнуть. Роман, увлеченный Тыну, впервые не заметил, что я не рядом и страшное чувство ревности, столько раз посещавшее меня за эти месяцы, в сочетании с все еще немеющей ногой, чуть не утянули меня на дно, но в тот момент, когда слезы окончательно застлали мне глаза, его руки, которые я узнал бы из тысячи других, подхватили меня, уложили к себе на грудь, и я, поддерживаемый еще и Тыну, благополучно добрался до отмели. Положив меня на песок и сочувственно улыбаясь, они легли рядышком, наклонившись надо мной, и в их взгляде, соединившем в себе Ромкины глаза-озера с фиалковой пропастью глаз Тыну, любовь нарисовала мне чудесный и вечный этюд: пленяясь всем далеким, всем безбрежным, любя, волнуясь и тоскуя, мы порой теряем то, что уже нашли, а, остыв от чар невидимого счастья, так и не пришедшего к нам, остаемся одни и плачем, полные горькой грусти. О, любовь! Ты и друг и вечный враг! Злой дух и добрый гений! Так кто же ты, любовь? Я благодарно улыбался им, ибо чувствовал, как мой натянутый нерв ревности под взором их нежных глаз и лаской поцелуев, которыми они осыпали меня с двух сторон, растворился, освободив меня попутно от всего, что мешало бы мне, чуть погодя, лаская рукой Тыну, целовать Романа, или, принимая ласки Романа, целовать Тыну. Как безумный, на разные лады, Тыну все шептал и шептал нам, теперь уже лежащим буквой «Н», о том, что все хорошо, все хорошо... Но, вновь потянувшись к Роману, он так и не смог побороть себя, как и Роман, потянувшийся к Тыну. И тогда, преисполненный благодарности к этим двум, таким непохожим, но прекрасным в своем желании любить людей, взяв их головы и, повернув их, лежащих на боку, друг к другу, соединил их в поцелуе, а сам, откинувшись на спину, наблюдал за ними, ощущая величайшее наслаждение от того, что раскованность Тыну придет к Роману, а нежность и глубина чувств Ромки наверняка поселится в Тыну. Насладившись, они, вновь потеряв меня, испугались и успокоились лишь увидев на поверхности воды мои радостные, смеющиеся, счастливые глаза.

***

— Любить!... — шумели шуршащие деревья далекого леса.

— Любить!... пели нам цветы и травы скошенного луга.

— Любить!... кричали пылающие губы.

— Любить!... вздыхал ветер. Ах, как сладко любить! Как сладостно дышит прохлада! Как сказочно светят угасающие созвездия!

— Любить!... Любить!... Любить, как в последний раз! читали мы в омуте глаз близкого, милого, славного, обворожительного Тыну!...

— Почему в последний? — чуть ли не в голос переспрашивали мы, но он молчал, и лишь глаза, сменившие фиалковый цвет на цвет полученного наслаждения, загадочно улыбались в ответ.

Мы вышли из воды втроем, не размыкая рук и, пройдя через весь луг, упали в лоно сеновала. Твоя маленькая загадка, Тыну, скоро откроется нам, а тогда, поутру, проснувшись, и все еще ощущая тебя каждой клеточкой тела, каждым нервом, все еще видя темную пропасть сказочно-загадочных глаз, мы обнаружили всего лишь повязку — единственное доказательство того, что Тыну был...

Глава пятая

— Сережа... Сереженька... Сержик... Просыпайся...

Лучи августовского солнца, отражаясь в распахнутом гостиничном окне, крепкий запах душистого кофе, дивный аромат роз и бархатный Ромкин баритон будят меня. О, Боже! Мне же сегодня двадцать лет! А Роману — двадцать пять! Я мгновенно открываю глаза, в зрачках которых еще дремлет солнце и первое, что вижу — так это улыбающегося Романа, склоняющегося ко мне в поцелуе.

— С днем рождения! С днем рождения! Мой любимый, мой родной, мой маленький...

Я пытаюсь прорваться сквозь сладостный дурман его губ, но как всегда — это бесполезно: его нежность для меня — «...и пламенный восторг, и страсти упоенье». Так с именем любви для меня начинается день 12 августа 1972 года. Рядом на столике красивый поднос жестовской росписи, две чашечки дымящегося кофе, розы и что-то еще, завернутое в серебряную бумагу. Роман поздравляет меня еще раз, уже окончательно проснувшегося и тянется за свертком.

— Подожди, — почти кричу я, — подожди!

Я вскакиваю и нагишом лечу в другую комнату, где в тумбочке под телевизором с вечера хранится мой подарок Роману. Он удивленно вскидывает брови на мой сверток цвета неба сегодняшнего утра. Я же, как расшалившийся котенок, вновь впрыгивая в постель и с нетерпением, тоже целуя и поздравляя его, жду, когда он его развернет. Впрочем, с неменьшим наслаждением при этом я тереблю подарок, предназначенный мне. И вот с обоих свертков слетают ленты, и мы... долго хохочем до слез над нашими «дарами волхвов», понимая, что ничего другого, кроме одинаковых рубашек, завезенных в наш гарнизонный магазин, мы купить, конечно, не смогли бы. Но вот рубашки отброшены в сторону и Роман наклоняясь надо мной, пытаясь приподнять меня, все еще не желающего вставать, щекочет мне поясом своего халата нос, щеки, губы. Я слышу вечную, как мир, музыку слов всех влюбленных: «Я люблю тебя... люблю... только тебя!» О, Роман! Надо ли мне сейчас говорить, как я любил тебя! Любил, волнуясь и тоскуя, находясь даже рядом с тобой! Любил, забывая обо всем и обо всех! Любил всегда: сегодня, завтра, вечно! Познавшие сладость любви в безмолвии лунной ночи, теперь, купаясь в лучах солнца занимающегося утра, мы вновь пьем чашу сладострастия!

— Роман-н-н!... — Да, как сладко в память заглянуть! Но даже сейчас я горю в тоске от того, что, как мне кажется, тогда, в тех днях любви, не успел, не сумел, не нашел слов, тебе — единственному, любимому, родному, сказать, как же я тебя любил. Тому утру мы были обязаны Тыну, ибо его имя прочли в глазах друг друга и улыбнулись ему, словно он был рядом и поздоровался с нами. Луч солнца нашел нас в нашем уголке любви и, тоже улыбнувшись, заставил подняться и поспешить в ванну, коей располагал наш люкс, заказанный «дедом», которого мы ждали к обеду.

Глава шестая

Привет, именинники! — голос «деда» в трубке был каким-то неистово-радостным. — Ну, как вы там?! Проснулись?! Я чуточку запоздаю, но все равно приеду, ждите!

— С сюрпризами? — переспрашиваю я.

— Аж с тремя! — смеется «дед».

— Тогда скорей! — хохочем мы.

— Ладно, до встречи!

Не успели мы положить трубку и вновь направиться к двери, от которой нас вернул звонок «деда», как раздался стук и появилась горничная. Улыбаясь, как старым друзьям, и не без любопытства и интереса рассматривая нас, одетых и готовых к прогулке, она поинтересовалась, можно ли ей убрать номер. Отвечать было не обязательно, ибо эта особа средних лет не скрывала весьма поверхностной основы своего вопроса. Итта, так звали горничную, не скрывая восхищения Романом, присев в оторопи на краешек дивана, не сводила с него глаз. Черт побери! Где бы я ни появился с ним, никто, будь то мужчина или женщина, практически никогда не сдерживали своих чувств! Каждый проявлял их по-своему, но скрыть, даже при желании, так никто и не мог. Вот и сейчас, что-то шепча по-эстонски, женщина то ли молилась на него, как на икону, то ли, не находя слов, глазами да прерывистым дыханием выражала свое восхищение. Роман же, тысячу раз твердивший мне, что он не делает это специально, что и вправду он не знает, как ему поступать в такие моменты, обняв меня, смотрел на Итту, давая ей возможность полюбоваться нами. Но она видела только его: гриву черных волос и голубые глаза оттеняла моя рубашка, цвета спелого лимона, а из «дедовой» амуниции как нельзя лучше сюда подходили брюки песочного цвета и коричневые туфли с какими-то чудными старомодными пряжками, которые Ромка тут же окрестил «дедулькиными бантиками», и всякий раз, надевая их, называл себя древним алхимиком. Но вот Итта пришла в себя и, ойкнув, выпорхнула из номера. Роман улыбнулся, теперь уже мне и, пожав плечами, как бы сказал: «Ну вот, сам видишь... что я сделаю?!» Я вздохнул, тем самым ответив ему: «Вижу!» И мы оба рассмеялись нашему немому диалогу, в завершение которого он поцеловал меня так нежно-хмельно, что голова закружилась, как у пустившегося в пляс волчка, и я рухнул на диван в передней, увлекая за собой и Ромку.

— Ром, давай никуда не пойдем!?

— Если ты так хочешь, то не пойдем. — Он обнял одной рукой меня за плечи, я, как маленький, уютно прильнул головой к его плечу, и мы оба затихли, без слов понимая друг друга. Затем он поднял мою голову и я увидел, как на миг его глаза затуманились печалью, но тут же из глубины ее сменила улыбка, дарящая мне вновь безмерную, беззаветную, ничем не сдерживаемую любовь. Она потрясала, сжигала меня все это время, но именно сегодня, сейчас почему-то я почувствовал что-то неведомое и опасное для нас обоих. Как видите, все переносы слов были убраны. Однако, как я и упоминал ранее, в некоторых случаях это может сделать текст менее удобным для чтения, особенно на узких экранах, так как могут образоваться большие пробелы между словами.

— О, Господи! — в который раз промелькнуло в голове. — Что с нами будет?! — Но, как всегда, никто не ответил мне, и лишь Роман все сидел и улыбался сквозь нежно сомкнутые губы и, поскольку он всегда считывал мои мысли наверняка, то, пытаясь, видимо, все же ответить, они разомкнулись, и найдя мои, вновь утопили их в водовороте сладостно-пленительного поцелуя, вслед за которым в этот раз наступила тишина. И лишь оглушительно тикали часы! А в такт им:

— Да! — кричали сердца.

— Нет! — насмехался рассудок.

И опять набатный звон совсем крошечного будильника. Мы встретились глазами и мне послышалось (или показалось!), что он попытался выговорить:— Прости меня!И увидев, что я простил ему, сам не зная что, на сто лет вперед, даже приподнялся... Вряд ли он что-нибудь мог мне сказать тогда: он был не готов... Да что там! Мы оба были не готовы ответить на вопрос, который, как эхо отдаленной, но приближающейся грозы, завис над нами... Да и вновь вошедшая Итта с огромной хрустальной вазой, полной изумительных роз самых разных цветов и оттенков, словно налетевший ветер, унесла от нас и нашей любви ни с того, ни с сего набежавшие тучи. На наш немой удивленный вопрос она, поставив вазу на стол и расправив цветы, раскинув их по всей окружности, придав им тем самым еще большее очарование, вновь улыбнувшись, сказала:

— Это от любимого дедушки, который будет к обеду.

Последние слова заглушил наш гомерический хохот и глухой звук падающих прямо на ковер тел, отчего Итта, дождавшись, когда мы отсмеемся, добавила:

— Все внуки одинаковы! — с чем и вышла.

Глава седьмая

Еще перед отъездом в Таллинн я получил письмо из дома, в котором меня просили купить что-нибудь детское для новорожденной дочери наших знакомых. Мне почему-то хотелось сделать это поскорее и одному. Но время шло, а возможности так и не представилось. И вот мы с Романом в «Детском мире»! Сразу четверо из шести имеющихся продавцов обслуживают нас, вынимая всевозможные ползунки, распашонки, маечки, пеленки и даже носочки, раскладывая и развешивая все это хозяйство, где только можно, отчего секция вскоре превращается в разноцветный шатер, внутри которого два обалдевших от внимания молодых отца (так слышалось со стороны) выбирают подарки своим первенцам. В центре внимания, конечно, расточающий улыбки Роман, наблюдая за которым невозможно не улыбаться. Единственное, что нас смущает, так это то, что две девчушки-ученицы, оставленные обслуживать других покупателей, не сводят глаз с Романа и потому подают им все невпопад, так как почти и не слышат их, и те, ворча и косясь на нас, уходят. Проводив последнего, исчезают на некоторое время и девчушки. Затем в отдел стали заглядывать продавщицы других секций и надолго застревать, пока вновь пришедшие не сменяли их. Звучат смех, шутки, кто-то из девушек вынимает куклу-манекен новорожденного ребенка и прямо тут же начинает обучать нас, как пользоваться приобретенным приданым, не переставая расспрашивать, что да как. Фантазиям Романа нет конца: не зная ничего о родившейся девочке (как, впрочем, и я!), он ловко варьирует между рифами вопросов, основываясь на моих догадках, при этом ни разу не сбившись, но и не сказав ничего толком. Это всех веселит и придает удивительную пикантность всей ситуации в целом. Но в один из моментов, вдруг зайдя в тупик от того, что теперь битком набитая продавщицами разных возрастов секция больше походила на конференц-зал, он усаживается прямо на пол посреди ярких упаковок и умоляюще смотрит на меня. Однако на помощь ему прихожу не я, а заведующая секцией, степенная, холеная, красивая эстонка лет сорока, откликнувшаяся на имя Регина, долго и внимательно рассматривающая нас издалека все это время и не вступая в разговор. Она быстро наводит порядок, разослав всех по отделам властным, не терпящим возражений голосом, и заметив, к своему вскоре прошедшему удивлению, что покупателей, кроме нас, нет, приступает к тем же расспросам. Но ни я, ни Роман не сдаемся. Стихший гомон, к тому же, дает мне время сосредоточиться. Я вижу, как недавняя фантазия обретает плоть, становится осязаемой и реальной. Он ревностно рассматривает каждую вещь, примеряя все на той же кукле, а в глазах при этом пламенеет такая любовь к далекому, чужому ему ребенку, что я холодею от мысли — а что же дальше? Видимо, выражение лица моего меняется, так как Рома в какой-то момент, повернувшись ко мне, улыбается, и якобы показывая что-то из вещей, при этом закрыв нас (а эти фокусы у него получались всегда удивительно мастерски), легким поцелуем дает мне понять, что он рядом. Но все равно в глазах его — далекий, неведомый малыш, постепенно забирающий у меня моего Романа… В изнеможении прислоняюсь спиной к прилавку, обожженный мыслью о том, что ему нужна семья, дети, жена… Чтобы он не успел прочесть меня, я быстро поворачиваюсь к полкам и, дабы не разреветься (Боже, какой же плаксой я был тогда), пытаюсь рассмотреть, еще разбросанные повсюду и попавшие под руку, ползунки. Но несколько предательских слезинок пусть скупыми, но все же мокрыми каплями (жаль, что нет сухих слез!) падают на жадно впитывающую их фланель и подозрительно темнеют на светлом фоне рисунка распускающейся желтой ромашки. В отчаянии я поднимаю глаза и встречаюсь со взглядом Регины, от которого чуть ли не в испуге почти закрываюсь рукой: темно-зеленые, настолько зеленые, что ясно — цвет их никогда не изменится, смотрели незлобно, даже сочувственно-понимающе, однако это был фон, на котором нескрываемое, ликующее злорадство было истиной. Казалось, еще немного, и она откровенно рассмеется мне в лицо и расскажет всем, что поняла сама. С минуту она испепеляла меня взглядом, словно проверяя, выдержу я или нет, и, когда напряжение достигло предела, я мысленно произнес имя того, в кого особо не верил, хотя и часто упоминал его всуе, вопреки Завету. И он (или кто там еще) помог мне: на мои плечи легли руки Романа. Я предельно откровенно откинулся к нему на грудь спиной и уже просохшими глазами, пытаясь улыбнуться, чувствуя тепло и поддержку любимого, увидел, как ледяной айсберг в глазах Регины начал быстро таять под его не менее выразительно-красноречивым взглядом, и вскоре они приобрели прежнюю бархатистость августа, окаймленную, правда, по краям скептической улыбкой наступающей осени. Две или три молоденькие продавщицы, до этого атаковавшие Романа, стихли, силясь понять, что же происходит, но решив, что это касается лишь нас троих, тихо юркнули в подсобку, отгороженную свисающими половинками разрезанной вдоль материи, и оттуда продолжали невидимое наблюдение за нами. Окончательно оттаяв и сменив в глазах август чуть ли не на июнь, Регина сама, под ничего не значащий разговор, красиво упаковала выбранные вещи. Расплатившись, мы двинулись к выходу, ощущая, что вслед нам смотрит не одна пара глаз, излучающих мощный заряд самых разных желаний. Обстановка явно нуждалась в разрядке и опять же неведомый некто принес его в лице худенькой, рыженькой, в завитушках, девчушки, тоже ученицы, которая в линялом-перелинялом халатике из ситца, словно спустившийся с небес ангел, появилась в дверях. В отличие от наших хмурых, сосредоточенных лиц, она как ромашка с тех ползунков, расцвела, и задержавшись у двери, сняв небольшую табличку с надписью «УЧЕТ», спросила:

— Вы уже закончили, да? А то у нас теперь... Я возьму...

В подсобке под дружный смех что-то грохнулось на пол. Регина удивленно посмотрела на девчонку, затем на табличку, что-то смекнула и, прыснув сдержанным смехом, посмотрела в нашу сторону, но нас и след простыл.

— Боже праведный, — думал я, выходя на улицу, — все кончено!

Но Роман, остановившись и бросив все наши покупки прямо на асфальт мостовой, ладонями сжал мое лицо, улыбнулся ласково и нежно. Я, в свою очередь, прильнул к нему, будто собираясь впитать его любовь и понял, что, пока я вижу эти родные черты, мне ничего не страшно. Я беззвучно рассмеялся и вздохнул с облегчением, на что Ромка произнес:

— Вот так-то лучше!

И чтобы окончательно избавить себя от неприятных воспоминаний, мы поспешили на ближайшую почту, где, сложив многочисленные свертки и сверточки в одну большую посылочную коробку, отправили их малышке по имени Ирина, что означает «МИР».

Глава восьмая

Вот уже много лет я ищу его черты в проходящих, бегущих, сидящих и даже спящих людях; но у природы, видимо, тоже свой план на создание чудес и не спешит, не торопится она расточать их на нас, грешных. Так почему же так быстро летело время и так неумолимы были стрелки часов, отсчитывающие наше пребывание в сказочно прекрасном Таллинне?! До приезда «деда» оставался час или полтора, а мы все бродили по узким улочкам, околдованные их стариной и неповторимостью. Пожалуй, за все 20 лет жизни я не увидел столько, сколько в этот день — и самую старую аптеку, и замок, где до сих пор в определенные часы появляется в одном из окон призрак «дамы в белом», некогда замурованной заживо в его стенах, и многочисленные башни и башенки «Длинного Германа» или «Толстухи Эльзы» и флюгер «Старый Тоомас» — верный и вечный страж древнего города. Да всего и не опишешь! Рядом с ними бурлила жизнь, и мы, нет-нет, да соприкасались с ней, а потом вновь уходили друг в друга настолько, что все растворялось вокруг, оставляя нас одних в огромном городе. И, казалось, ничто и никто не мог вернуть нас из этого состояния, если бы не две мимолетные, но глубоко запавшие в душу встречи, о которых мне остается рассказать в завершение этого перенасыщенного событиями августа, или, если хотите, в преддверии леденящего душу сентября. Уютно устроившись у столика маленького летнего кафе, мы, переговариваясь, с удовольствием потягивая через трубочку коктейль, как многие, вскоре обратили внимание на шумную многоликую свадебную процессию, высыпавшую после венчания из внушительного старинного собора, перед этим нами основательно осмотренного. Несколько красиво украшенных фаэтонов ожидали ее по другую сторону небольшого парка, в глубине которого и находилось наше кафе. Даже традиционный черный костюм жениха и бело-кремовое подвенечное платье невесты необычно смотрелись на фоне ярких национальных костюмов свидетелей и гостей. Красивые и смущенные вниманием, с небольшими букетиками в руках, молодые медленно двинулись через парк, как только заиграла музыка неведомых нам инструментов и маленькие пажи — мальчик и девочка лет пяти, похожие в своих разноцветных костюмчиках с колпачками на головках и звенящими при ходьбе бубенчиками на гномиков из сказки, едва успели подхватить концы фаты невесты. Еще издали в облике на минуту повернувшегося в нашу сторону жениха мелькнуло что-то очень знакомое. Я тронул за руку Романа и в посмотревших на меня глазах прочел, что и он заметил это. Пока мы, улыбаясь друг другу соображали, кто бы это мог быть, толпа как-то странно-удивленно зашумела и повернулась в нашу сторону. Ее удивление стало понятно, когда мы, повернувшись, в буквальном смысле остолбенели: именно к нам, в развевающемся по ветру костюме, оставив застывших в изумлении невесту, свидетелей и гостей, перепрыгивая через газоны с легкостью и грацией молодого Васильева; с какими-то индейскими воплями на устах и с веселой, радостной, счастливой улыбкой на лице буквально летел... Тыну! Не добежав до нас несколько метров, он вдруг остановился, оглянулся, словно опомнившись, но, услышав наше не менее радостное одновременное восклицание: «Тыну-у-у-у!» — уже через несколько секунд был в наших объятиях. Доселе молчавшая группа иностранцев из толпы наблюдавших, мгновенно оживилась, и залопотав что-то по-своему, зааплодировала увиденному. Остальные же по-прежнему, но с нескрываемым любопытством, продолжали наблюдать за нашей троицей, строя, по всей видимости, каждый свои догадки. Их нарастающее оживление, наконец, передалось и вывело из оцепенения трех крепких парней в национальных костюмах из свадебной свиты, и они, после недолгих переговоров, двинулись к нам. Завидев их, Тыну, до того неоднократно расцеловавший нас и растроганный, как и мы, до слез этой встречей, вздохнул:

— Спасибо за тот мальчишник, ребята! Я люблю Вас! Вы мне — братья! Я люблю Вас! Счастья Вам! Вспоминайте меня иногда, ладно?

На последних словах его голос задрожал, он обхватил наши шеи затрепетавшими кистями рук так, что головы, склоненные как и когда-то друг к другу, сплели наши губы, кто знает, может быть, в последнем, желанном (и от того сладостном!) поцелуе его жизни.Мы, ошеломленные, то сплетая, то разнимая руки, были даже не в силах сказать ему что-то, да и нужны ли были слова? Ведь все эти пронзительные, колдовские, неизгладимые минуты и так остались в памяти навсегда.

Когда через много лет нечто коричневое, сухое, тонкое, что было некогда цветком, выпало из моей старой записной книжки, я вспомнил, что и тогда он вновь исчез так же быстро, как и появился, оставив нам на память розу из петлицы своего черного фрака.

Вторая встреча была еще более стремительной. Скрывшиеся с глаз фаэтоны увезли Тыну в неизведанное. Разошлись любопытствующие, и лишь мы, смотря вслед умчавшейся кавалькаде, все еще стояли в забытьи, хотя время уже поджимало, и не могли тронуться с места. Не слушались ни ноги, ни разум, ни сердце, не было уже и той безмерной радости, которая еще минуту назад согревала нас троих и объединяла.Поднялся ветер, набежали тучи, грозясь дождем, и тень от них, заслонив солнце, легла легкой грустью и на нас, почувствовавших себя опустошенными, уставшими и несколько потерянными. И вот, посреди этого ненастья души и нахмурившейся природы, раздался тонкий заливистый детский смех, словно колокольчик где-то распустился. Оглянувшись, мы увидели парня в очках, спешащего за бегущим впереди него мальчиком лет четырех: они хотели укрыться от непогоды и торопились под навес кафе. Пробегая мимо нас, малыш остановился, внимательно осмотрел нас и, дождавшись отца, заявил:

— Вот видишь, папа, большие дядя и то теряются, а ты меня, маленького, ругал, — и повернувшись к нам, сочувственно добавил, — Вы не бойтесь, и вас найдут, ведь меня-то нашли.

И серые глаза его при этом так лукаво подмигнули нам, а открытый, еще ничем не затуманенный взор, был полон восхищения и радости. Мы хором ответили:

— Спасибо, малыш! Мы уже нашлись! — и, взявшись за руки, побежали искать такси.

Глава девятая

Всю дорогу до гостиницы они сидели молча, и только по глазам можно было определить, что прожитые полдня оставили им массу впечатлений и что теперь уже всё остальное будет как бы отдыхом. Водитель, молодой парень, останавливаясь на светофорах, несколько раз даже поворачивался к ним, чтобы убедиться, не уснули ли они — так было тихо, но, встретившись с их то улыбающимися, то задумчивыми, то отрешёнными лицами, удивлённо пожимал плечами и продолжал движение. Любопытство его разгоралось всё больше, и на одной из остановок, увидев, что один из них и вправду чуть было не уснул на плече у другого, он не выдержал и спросил, кивнув на спящего:

— Брат?!

Роман, поуютнее устроив голову спящего, с улыбкой кивнул и как-то очень осторожно прильнул к нему, то ли стараясь не мешать, то ли пытаясь не выдать всего до конца. Сквозь полузакрытые ресницы спящий увидел, как лицо его при этом засветилось какой-то тихой, внутренней радостью и, почувствовав его искорки на себе, забыв, что мы не одни, потянулся к нему губами, и он... ответил тем же. Ничто и никто не могло разъединить нас в этот день!

Машина плавно затормозила и остановилась. Приоткрыв глаза, они поняли, что приехали. Их невольный свидетель посмотрел на них с нескрываемым удивлением и такой же... завистью, но промолчал. И лишь при их попытке расплатиться, не сводя глаз, сказал:

— Не надо. Я рад, что вам было хорошо у меня, — и добавил, чуть погодя, с грустью, — А я вот — один! — И, рванув с места, укатил.

Тихо, очень тихо начинался, словно боясь спугнуть их радостное, счастливое оцепенение, дождь, а они стояли, жадно вдыхая набежавшую прохладу и думали о том, что не все тучи приносят несчастье, но не сказали об этом вслух, а только также тихо улыбались, видя, как в проеме гостиничной двери появился и уже шел им навстречу их долгожданный «дед». Он смотрел на них так понимающе, и им стало ясно: он не сердится за ожидание. Да и они, притихшие внешне и светящиеся изнутри, ничего, кроме улыбок не вызывали.

Поднявшись в номер и застав там Итту, заканчивающую сервировку стола и встретившую их возгласом — Наконец-то! — сдобренную ласковой, уютной, домашней улыбкой, они, как малые ребята, уткнулись с двух сторон в широкие «дедовы» плечи, и наверняка (уж, во всяком случае, один из них — так точно) разревелись бы от нахлынувших чувств, да еще видя, как Итта уже смахивала краешком салфетки набежавшие слезы, приговаривая, — Вот и славно! Но «дед», как истинный вояка, быстро уловив «сырой момент», изрек:

— Отставить! — и убедившись, что они, переборов себя, заулыбались, точно он был не в комнате, а на арене цирка, объявил:

— Сюрприз первый, появись! — тут же балконная дверь распахнулась и Пилот, следуя не менее искренним порывам, чем их, но сдерживаемый все это время появившимся вслед за ним Толиком, едва успел затормозить лапами на скользком, недавно натертом, паркете, уткнулся им в колени.

— Оп-п, — продолжал командовать «дед», и пес, поднявшись на задние лапы и водрузив передние на их плечи, не переставая то ли приветствовать, то ли уже поздравлять их своим окрепшим баском, «расцеловал» их, как смог, и довольный, улегся рядом, радостно повизгивая от того, что все окружавшие его улыбались, а «дед», переняв их привычку, сунул ему кусочек сахара.

Едва успевая удивляться, мы оглядывались в этого человека и, впервые за все время, что он был рядом с ними, такого заботливого, доброго и неповторимого, пришла мысль, может быть, и свойственная, но оттого, порой и губящая, что они называют «делать добро»: почему? за что? Что он потребует от них рано или поздно за все? Кто для него они с Романом? Отчего выбраны им из сотен тех, чьими жизнями он волей судьбы распоряжается и как долго это все продлится?

— Кто ты, «дед»? — хотелось крикнуть им, увидев, как он, неугомонный, под непрекращающиеся восторженные возгласы Итты, готовясь ко второму, обещанному по телефону, сюрпризу, уже раскладывал на столе какие-то коробочки, свертки, книги, а затем, водрузив две золотистые бутылки шампанского, довольно потер руки и с шумом открыл одну из них. Вырвавшаяся пробка стрельнула в потолок, и хрустальные подвески люстры мелодичным звоном оповестили всех, что праздник начался.А заодно и вернули их за стол, где расставленные бокалы уже наполнялись пенящимся напитком, рвущимся через края, и оттого, свойственный этому моменту гомон и шум помешали «деду», конечно же, уловившему перемену в них, узнать о ее причине. Тост «деда» был краток. Он не любил длинных речей и разговоров, что очень объединяло их с Романом. Поздравив, он перешел к подаркам. В немыслимо красивой упаковке он подарил Роману часы-компас, в которые, разве что телевизор не был вмонтирован, а все остальное они показывали «от и до», да еще играя океан разных мелодий. Роман, столь сдержанный всегда при незнакомых людях, на этот раз изменил себе и, заалев, будучи безумно рад подарку, а еще больше тому (и я это понял), что «дед» не забыл его восторга у витрины комиссионного магазина, куда сдавали вещи иностранные моряки. Все вместе это выразилось в таком натиске благодарности, что «дед», едва устояв, вымолвил:

— Оставь что-нибудь и другим, — и коснувшись рукой Пилота, крякнув, сел. Пес, решивший, что наступил его черед благодарить, тоже бросился к «деду».

— А ты что, тоже именинник?

Пилот гавкнул и пока не получил добрую порцию закуски, лапы с колен не убрал. Что касается меня, то я, живя радостью Романа, так увлекся ею, что «дед», уже дважды повторивший, что меня ждет подарок иного рода, чтобы привлечь мое внимание, даже шутливо запустил в меня, видимо, обломившимся в сутолоке столовых приготовлений, бутоном розы, лепестки которой, рассыпавшись, чинно улеглись на моей пустующей тарелке.Так вот, — продолжал «дед», — другой наш именинник получает в подарок…

Роман, державший мою руку в своей, от нетерпения так сжал ее, что я даже сразу не понял, что я получаю. Опустив формулировку приказа, «дед» преподнес мне отпуск с выездом на родину сроком на десять дней, не считая дороги. Господи! В который раз я повторяю имя твое и в который раз не пойму, какой черт тогда вселился в меня? А иначе как объяснить, что, осознав суть, я чуть ли не за столом увидевший счастливые глаза матери, когда нежданно-негаданно появлюсь дома, от нахлынувшей радости едва переводя дыхание, тоже ринулся к «деду» в порыве благодарности. Но тут же осекся от мысли (прости меня, мама!): а как же я проживу целых десять, да каких там десять, с дорогой тринадцать, а то все пятнадцать дней без него, без Романа, без этих глаз, рук, губ…

— Нет!.. Нет!.. — замотал я головой.

«Дед», Итта, Толик, приняв это за высшее выражение радости, заулыбались и довольные заговорили о том, о чем я подумал вначале — о радости матери.Я перевел взгляд на Ромку и уловил, что он единственный, кто понял меня, но, оценив мои чувства к нему, боролся, ища компромисса. И все же взгляда, искрившегося любовью, было достаточно, чтобы я бросился к нему в поисках поддержки и вновь вырвавшимся «нет!». Сидящие, наконец уловившие в моем тоне отказ, замолкли на полуслове: Итта, вскинув руки, как в молитве, замерла, «дед» нахмурился. Толик нервно затеребил лежавшую на столе пачку папирос, и даже Пилот настороженно пошевелил ушами. Невольно взгляды всех сконцентрировались на Романе, которого своим неловким откровением я сделал на этот момент вершителем судьбы. Прости меня, любимый, простите все, что я тогда чуть не испортил вам застолье, но что поделаешь, если тебе всего двадцать лет, и ты любишь, как в последний раз. Говорят мудрость человека не в возрасте, а в том, что он до этого пережил. Роман, в глазах которого, словно в роднике, некогда открытом ими, переливалась, пела, светилась любовь, наклонился, обнял, поцеловал и, взяв из рук «деда» «яблоко раздора» — злосчастный приказ — мягко вложил его в мою руку, тем самым не дав зорко следящему за ним «деду» ни на йоту усомниться в том, что подарок его для меня хорош и, следуя любимой пословице «плывя по реке — следуй её изгибам, а входя в дом — следуй его обычаям», обведя всех взглядом, сказал:

— Ты поедешь домой. Обязательно поедешь. А мы все будем тебя ждать, хорошо?

И видя, что я не в силах еще ответить, обворожил всех рождающейся улыбкой, предложил:

— А не пора ли нам зажечь свечи?

Колдовская сила его внушения, мягкий баритон, глаза, засветившиеся ожиданием третьего сюрприза, руки, бросившиеся освобождать стол — все это подействовало быстро на окружающих и было подхвачено с воодушевлением. Итта с Толиком кинулись зашторивать окна и в наступивших сумерках, изредка нарушаемых солнечными бликами, проникающими через колышущиеся ветром занавески, под негромкую приятную музыку включенного магнитофона, «дед» на вытянутых руках внес два небольших торта, украшенных зажженными свечами — желтыми для Романа, голубыми — для меня. Первым задул свечи Роман. Он сделал это без всякого напряжения, мощным, единым выдохом прекрасно работающих легких. Огонь, ненасытно лизавший основание свечей и уже червяком заползавший внутрь, даже не пытаясь возродиться, не сопротивляясь, погас сразу же. Вопреки всеобщему возгласу одобрения, по мне пробежал холодок страха и вместо радостного восклицания вырвался звук, сочетающий стон со вздохом. И поскольку он вновь прозвучал громче остальных и в наступившей тишине, то «дед» решил перевести его в шутку.

— Ну что, слабо так, да?

Я улыбнулся бледной натянутой улыбкой и тоже дунул на свои свечи: двенадцать из них осталось гореть. Живое тепло их ровно двенадцать последующих лет будет согревать нас, поддерживая огонь любви в светильнике наших судеб, на которые с того дня упала тень восьми погасших, означающих на сегодня тот срок, когда Романа нет рядом.

Глава десятая

Сборы в отпуск были недолги, впрочем, как и сам отпуск, показавшийся совсем коротким из-за массы дел в стареньком доме. Всепрощающий «дед» в письмах Романа, а их было за это время целых четыре, передавал мне привет и уже не дулся на меня, как в день отъезда. И к тому же Ромка, дней за пять до моего выезда вызвал меня на переговоры, и я, услышав голос любимого, был полон энергии и уже не торопил дни, а с грустью посматривал на мать, которая оставалась совсем одна. Но она мужественно держалась и оттого в назначенный день расставание с домом не было тягостным. А если я кого и торопил, то это поезда, которые, словно чувствуя одолевшее меня нетерпение, тащились медленно, на каждой станции подолгу стояли, а в редких, но пронзительных сигналах, как мне постоянно слышалось: куда спеши-и-ить? Успе-е-ем! И опаздывали.

31 августа я подъезжал к Таллинну, не без тревоги подумал о том, что последняя электричка ушла и придется добираться на попутных, а это значит, что увижу я Романа не раньше утра. Выйдя из вагона последним, я остановился, чтобы сориентироваться. Тишина, обнявшая меня со всех сторон, запела во мне неслышной музыкой близкой встречи. Теплый воздух, легкий ветерок, мирное сияние луны — все говорило мне о том, что он где-то рядом, близко, здесь. Нет, совсем не вдруг, а скорее как-то сразу, появился в начале перрона Роман и уже бежал ко мне, широко расставив руки, и конечно же, притягивал взгляды немногочисленных, уже успевших рассеяться пассажиров. Я скорее почувствовал, чем увидел его в свете слабо горящих фонарей и, удивленно выдохнув имя, рванулся к нему. Меньше чем через минуту неоновый фонарь, еле-еле теплившийся до того, осветил нас ярко и весело, обнимающихся и целующих друг друга неистово и властно, будто стремясь перечеркнуть дни разлуки и насытиться немедленно, здесь же, сейчас!... В его широко раскрытых глазах я видел страстное желание любить и все еще непроходящую тоску, хотя я был уже рядом и, не скрывая чувств, пылал тем же. Нам не надо было ничего говорить: наши глаза, руки, губы, все, о чем я стонал во сне на своем жестком домашнем диване, сказали за нас, и, сказав, не успокоившись, вновь повторяли, а давно опустевший перрон, как маленькая планета посреди большой земли, не отпускал нас, притягивая магнитом недавней разлуки.— Пойдем, — шепнули мне его губы и хотели что-то добавить, но я догадался, — Пилот?— Да, он заждался, бедняга.— А почему он в машине?— Сюрприз!Больше я ничего не спрашивал. Я вообще, ни тогда, ни позже, никогда не расспрашивал его долго, зная одно, раз он зовет меня — значит я ему нужен. А поскольку мне он был нужен всегда, то этого было достаточно. Пилот, увидевший нас издалека, рванулся было к нам, но Ромкин знак рукой вновь пригвоздил его к машине и лишь хвост, работающий как запущенный пропеллер (еще немного — и взлетит!), выдавал нетерпеливую радость встречи.Подойдя ближе и увидев, на какой машине он приехал за мной, я еще раз убедился в том, что этот человек может все на свете. Это был старый-престарый, давно списанный «козлик», который он, чтобы хоть как-то занять себя в мое отсутствие, собрал и решил опробовать в этой поездке. Сиденья рядом с водителем не было и от того первый салон машины был более просторным и удобным. Заднее же сиденье, заботливо обшитое старым, кое-где потертым малиновым плюшем, выглядело уютным и располагало к отдыху, ноги же утопали в дорожке, бывшей некогда серым пледом, скрепленным по бокам лоскутками сине-черной материи. Кругом была идеальная чистота.Пока я, едва дотрагиваясь до всего, что дышало его заботой и вниманием, осматривал машину, Ромка возился с мотором, но не чертыхаясь и проклиная, как обычно делали все наши водители, а лишь нетерпеливо пыхтя и досадуя, что он не хочет заводиться именно сегодня. Единственное, что его объединяло в этот момент со всеми водителями, так это перепачканные руки и лицо, родней и лучше которого у меня не было в целом мире. Но вот мотор заурчал на манер Пилота (пес аж заглянул внутрь от удивления), и словно извиняясь за задержку, постепенно набирал нужную для движения мощь. Ромка, запамятовав, куда он положил ветошь, в растерянности стоял с приподнятыми руками, не решаясь дотронуться до чего-либо в ее поисках, смущенно улыбался мне, готовому и так бросившемуся к нему в порыве безумной благодарности целовать его до бесконечности. Вначале он попытался отстраниться, видимо, боясь испачкать меня, но чувства взяли верх и я, прижавшись к его мазутной щеке и вдохнув его аромат, как духи, ушел вглубь его чувственных губ, ощущая их страстный отклик и такую же отдачу.

Вольготно расположившись с Пилотом сзади, мы, наконец, тронулись. Поначалу Ромка поведал мне все новости части, затем перешел на полеты, обрадовав тем, что тот, кого я с мая пытался обучать своим служебным премудростям, начал что-то понимать и очень старается. Потом он коснулся еще одного, самого позднего пополнения, и так за разговорами мы и не заметили, как выехали за город и уже мчались по пустынному шоссе, обгоняя редкие машины и живя одним — скорей!.. Но вот впереди показался залив и небольшие посадки из елей и сосен, окаймляющие его с одной стороны. К этому времени Роман рассказывал мне что-то о конфликте с пьяным прапорщиком, являющимся старшим в технической группе по обслуживанию полетов эскадрильи, в которой летал Роман. Я почти не слышал. Губы, ласкающие его затылок, руки, не знающие куда себя деть, дыхание — горячее и прерывистое — все певучим, сильным потоком струилось из меня, вновь перерастая в жгучее, невероятно сильное желание и ждало толчка... И вот еще миг, и страсть, переполнявшая меня, взорвав и без того натянутую оболочку его терпения, передалась ему, и машина, резко свернув, съехала в кювет, уткнувшись в мягкий дымчатый ковер из сосновых игл. Беспокойно заерзавший Пилот молча спрыгнул в приоткрытую мною дверь, и, словно большая тень, растворился в темноте. Следом Роман, круто обернувшись, наклонил голову и его губы сошлись с моими так ровно, словно мы отгадали одновременно одну и ту же шараду. Я почувствовал, что мне не оторваться от них и потянулся за ним, губами к губам. Тогда он отклонился на спинку сидения и притянул меня к себе на грудь. В серебристой полутьме от света заглянувшей луны я увидел, как глаза его заблестели несказанным удивлением, на лице блуждала улыбка будущего наслаждения, а с губ сорвалось едва внятное:

— Мой!... Ты мой!... — и вновь он долго целовал мои глаза, щеки, лоб, брови, ресницы, шею, вновь глаза.

Глубокой ночью на КПП нас встречает «дед» и, видя наши уставшие, но довольные и счастливые лица, как всегда, все понимает без слов, поприветствовал меня лишь коротким:

— С возвращением! — Он подсаживается в нашу машину и только на подъезде к своему дому напоминает:

— Не проспите построение!

А, обернувшись у дверей, к нашему удивлению, вдруг, первый и последний раз за всю армию, ни с того, ни с сего (а там — кто его знает!), добавляет, перекрестив:

— Храни вас Господь! — и уходит. От хлопнувшей входной двери, медленно кружась в воздухе, падает к нашим ногам первый пожелтевший лист, еще раз напоминая о том, что наступил сентябрь.

Глава одиннадцатая

Таинственная, загадочная, чуть пугающая синяя тишина наступающего утра. Воздух свеж, ясен, чист. Робкий, неяркий свет, колеблясь и словно сам еще позевывая, осторожненько раздвигая рамки уже податливой темноты, заглядывает в окна. Еще немного и он, набрав силу, яркими брызгами солнечных зайчиков, заявит о себе наступившим утром. В те редкие дни, когда он просыпался первым, будто бы в награду за это, упросив Пилота не мешать, а чаще всего, предложив ему прогуляться, я подолгу любовался безмятежно спящим Романом. Его дыхание всегда было ровным и спокойным, а сердце работало ритмично и четко, как и положено хорошо отлаженному механизму. Руки, если они не держали меня в своих объятиях, были закинуты назад, а одна, левая, обязательно покоилась под головой, в свою очередь, склоненной ко мне. В зависимости от того, что ему снилось, лицо менялось, но чаще всего на нем играла улыбка, а уж если сновидения донимали его своей несуразностью, то он отгонял их, морща лоб и нос и, крутя головой, или, в крайнем случае, поворачивался на бок, но обязательно в мою сторону, непроизвольно находил меня и, прильнув, успокаивался. Стосковавшиеся за ночь губы тут же находили друг друга и, вопреки сну, здоровались, а мы, улыбнувшись, продолжали спать, зная, что пробуждение будет радостным и приятным: мы — вместе.

Иногда я, в желании как можно лучше рассмотреть, отыскивая при этом все новые и новые черты в до боли знакомом лице, неловким движением будил его, на что он никогда не сердился. Заметив, что он проснулся, я откидывался назад, и, закрыв лицо руками, продолжал наблюдать за ним, выдавая себя короткими смешками. Он, улыбаясь, приподнимался, отрывал мои руки от лица и, шутливо рыча, впивался в меня губами, да так порой и вновь засыпал. Его близость утешала меня, успокаивала, а пленительный запах тела всегда напоминал мне, каким он бывает в любви — робким, нежным, внимательным. Обретенный покой, однако, редко приносил мне сон. Даже закрыв глаза, я не переставал думать о том, что природа в день его создания была как никогда щедра.

«И в самом деле, — размышлял я, — соединить в одном человеке красоту, ум, обаяние, нежность, а во всем облике — удивительную гармонию и законченность; далеко не всем так везет! Весь он, от волнистых черных кудрей и изумительных голубых глаз до огромных, но не грубых рук и ступней — поистине совершенство!» Сколько я себя помню, я никогда не встречал таких красивых людей, и оттого мне порой становится страшно. Все чаще и чаще за последнее время я ловил себя на том, что жду беды, что ее шаги крадущегося зверя, едва различимые, уже рядом. Я отгонял от себя эту мысль, но натыкался в коридорах сравнения на другую. «Роман, конечно же, не мог не знать, как он хорош, но тогда откуда это своеобразное отношение к своей красоте, он не видит, не замечает, он отрешен от нее. А может, это до поры, до времени? А венчал этот марафон мыслей не менее щекотливый вопрос — что так соединило нас? Но спросить об этом Романа я так и не решался, не знаю — почему. Измученный своими же вопросами и не найдя ни на один из них ответа, я засыпал в его нежных объятьях, в которых, словно в воске, растворялись и тонули все мои сомнения. Таким было и утро того дня, когда крадущийся зверь все же настиг нас, и, заставив оглянуться, показал свой страшный оскал. Содрогнувшись, мы ощутили пропасть, в которую он нас едва не сбросил. Единение душ помогло нам выстоять тогда, но наша сказка любви на этом кончилась: раненый, истекающий кровью, зверь был рядом все последующие годы, и мы чувствовали его тяжелые шаги, обжигающее дыхание и предсмертные вопли.

Началось это 10 сентября 1972 года. Стояли тихие, ласковые дни «бабьего лета», когда летит паутина, а воздух прозрачен и чист, природа пребывает в состоянии умиротворенности и покоя. Программа полетов была проста. И от того я, будучи рядовым, но попав на офицерскую должность и в круг офицеров лишь благодаря памяти: мною одним можно было заменить троих, сидя за отдельным столиком в углу и перелистывая, дожидаясь своего часа, полетные карточки летчиков, так или иначе зависящих от меня, мог позволить себе во время «дедова выступления» рассматривать всех. Это были очень разные люди: спокойные и отчаянные, красивые и не очень. Вглядываясь в их лица и зная характер каждого, я отмечал одно общее, что было в пилотах всех поколений — на земле они тосковали по небу, а в небе их, словно отчеканенные в меди утренней зари лица с надеждой и верой вглядывались в землю, на которую нет-нет, да кто-нибудь из них не возвращался. Но уж так скроен человек, влюбленный в свою профессию, что даже безмерно устав от работы, он, едва передохнув, вновь возвращается к ней. И никакая сила, никакая усталость не может это перебороть.

Так было частенько и у нас в автобусе, возвращающемся после полетов в штаб, чтобы сдать документацию. После едва ли пятиминутного молчания вновь заводились разговоры о «бомбежках», «петлях», «штопорах», «бочках», мишенях и прочей атрибутике только что пережитого дня. Мне тогда очень льстило, что, наговорившись, они с затаенной надеждой смотрели на мою большую черную папку, и несмотря на разное ко мне отношение, в глазах было одно: не подведи! А я и не подводил. Я был счастлив, а счастливые люди — добрые, хотя, если вспомнить Оскара Уайльда, «когда мы добры — мы не всегда счастливы». Но главным было, чтобы каждый из них вернулся живым и здоровым, и потому, идя иной раз на конфликт, я твердо знал — так надо. Да и «дед», предлагая мне эту должность, видя, что мое «шмасовское» обучение на техника-механика ничего мне не дало, твердо внушил мне, что ради жизни летчика в небе я не должен щадить его на земле. Опять я тяну...

Этот день сотни раз будет сниться мне. И с криком я буду просыпаться в холодном поту и видеть их всех так явственно, как будто то было вчера. Вот первый ряд. Наши добрые, толстеющие старики сидят в нем. Многие еще летают, среди них замполит, которого вместо Захарыч все ласково звали Сахарыч. Добрейший дядька, до того добрый, что в полку ходила шутка — кому не хватает сахара (отсюда и пошло Сахарыч) — идите к Захарычу, он подсластит. Уж не знаю, как там насчет сахара, но явиться к нему можно было и впрямь в любое время, в любом одеянии и с любыми горестями. Радостями, как известно, делятся редко, но к нему шли. И ни одно застолье не обходилось без него — он был душой общества. Ну а каким он был летчиком — пусть это буду знать только я. «Да и в конце концов, наличие доброго человека уже положительно влияет на результат полетов», — не раз говаривал мне «дед», будучи с Сахарычем в отношениях «не разлей вода». Когда же к ним приезжал их третий друг — генерал округа, которого между собой они величали странно звучащим именем «Ланчик», инспектирующий нас или являющийся в случае какого-либо ЧП, то я, не раз помогавший «деду» стряпать, видел, как же они крепки в своем прежнем фронтовом братстве, как по-прежнему цепок их ум, сильна воля и неистребимо желание творить добро, хотя каждый из них уже встречался в жизни с обратным. Сейчас «Ланчика» нет. Он, вызванный «дедом», бросив все, прилетит ночью, когда растревоженный, как улей, полк будет все еще обсуждать налетевшую вихрем беду. А мой взгляд останавливается на «Хоттабыче» — нашем начмеде. Это четвертый и последний друг из «дедовой» компании, и, причем, самый старший из них. Вообще-то его отчество Адамыч, но привязавшееся к нему Хоттабыч (и он это знал, как, впрочем, и все знали свои вторые имена), по-моему нравилось ему больше. Да и мы, привыкшие, что он, как добрый джин, возникал возле тебя больного, клал свою шершавую руку на пылающий лоб и произносил при этом какие-то, только ему известные, заклинания, снимая тем самым боль, сбивая температуру, успокаивая, и уходя, обязательно оставлял напоследок в твоей руке то конфету, то яблоко, то печенье, напоминая тем самым дом, детство, почему-то речку, и отца или дедушку, у кого они были. А еще он на всех политзанятиях, то ли забывая, то ли не в силах оторваться от этих воспоминаний, рассказывал нам одно и то же: как они — «дед», Сахарыч, «Ланчик» и он — выходили из окружения. И никто — ни «старики», ни мы, отслужившие по году, ни новобранцы, ни разу не прерывали его, не помешали ему, ощущая, как благородство людей этого поколения помогло им выстоять, казалось, в невероятных испытаниях. Скоро Хоттабыч проявит себя и как врач... А сейчас он дремлет изредка подталкиваемый Сахарычем, на что, открыв глаза, улыбается, и, что-то сказав, через минуту их вновь закрывает.

Последним в ряду сидит не летающий, но сующий вовсе, даже в не касающиеся его дела нос, начальник штаба — желчный, сухой старик, солдафон, каких поискать, дослуживающий последний год, («Дед» не чаял, когда этот год кончится!), получивший в первые же дни моего пребывания в полку из-за смешного инцидента, происшедшего между ним и мною, прозвище «Чибис». А дело было так. Как-то я был поставлен охранять ангар — эдакий большой сарай, где спят самолеты. Проверяющим в ту ночь по полку был Сахарыч, а Чибис, недолюбливающий его за мягкость характера, решил сам проверить нас, так как мы относились ко взводу обслуживания штаба, а стало быть, являлись его подчиненными. И вот, явившись ко мне на пост, но забыв пароль и помня лишь, что это название птицы, перебрав за час, что я продержал его на ноябрьском морозе, названия птиц всех частей света, но так и не вспомнив нужного, круто развернувшись от лязга затвора дрожащего в моих руках автомата, Чибис в три часа ночи явился к «Деду». Последний, не то спросонья, не то с досады, назвал ему опять не ту птицу, и потому вновь явившегося начштаба я повернул назад, извергающего кучу проклятий и угроз. Ну а пароль был прост — чибис!

Второй ряд. Хм-м! Как странно они порой рассаживались. Будто кто-то невидимый подталкивал их друг к другу. Здесь сидел и смотрел во все глаза на меня совсем молоденький лейтенантик. Чуть позже этот человек войдет надолго в нашу с Романом судьбу и станет тем, кто... Нет, это еще страшнее того, о чем я даже сейчас не могу собраться написать. Тогда это был просто Володя. В первом совместном полете на так называемой, «спарке», ведомой капитаном Арза-кяном, человеком, обладающим мощным, необузданным темпераментом, он едва не погиб. В силу обстоятельств, считая, что спас его я, он первое время не сводил с меня глаз. Ромка заметил это первым, и раскусив, что к чему, лишь улыбался, видя, как я смущаюсь от Володькиного взгляда. А вышло следующее. Во время полета, в самом его конце, в самолет врезалась чайка, и, пробив брешь, осталась там, перемолотая мотором. Заметив неладное, я попытался прервать полет, но Арзакян, самолюбие которого было больше даже его темперамента, решив завершить задание, вновь взлетел. Сообщив «деду» о предпосылках летного происшествия, я все же настоял на своем и полеты были приостановлены. Бледный, с трясущимися руками, Арзакян, желваки которого ходили, как волны в шторм, а кадык напрягся так, как будто хотел разорвать и без того тонкую шею, и ничего не понимающий, но чувствующий, что все могло кончиться хуже, Володя, стояли перед моими карточками, эполетками и прочими доказательствами, коими я обладал к этому моменту, и: как и я, у которого от напряжения похолодели кончики пальцев, а в горле все пересохло, ждали техника. Я держал под столом руку Романа и это немного успокаивало меня. Он, по моей просьбе никогда не вмешивающийся в мои конфликты с другими летчиками, что-то мурлыкал себе под нос: самообладанию этого человека мог бы позавидовать любой. Кто же знал, что ему предстоит еще более серьезное испытание. Но вот дверь, широко зевнув, распахнулась, и «дед» со старлеем, еще молодым, но уже поседевшим парнем, брат которого недавно погиб вот от такой же безобидной, на первый взгляд, птицы в соседней с нами части, подтвердил мое опасение: еще немного и мотор бы заглох.

Арзакян, нервно хрустнув пальцами так, что едва не сломал их, бледный, как мел, опустился перед Володей на колени и прошептал: «Прости, сынок». По лицу лейтенанта пробежала маленькая дрожащая тень испуга. Он мельком взглянул на капитана, перевел отрешенный, окончательно ничего не понимающий взгляд на «деда», техника, Романа, и замер на мне. Незакрытая дверь, скрипнув, что-то подсказала «деду» и он, обняв парня за плечи, повел его к выходу, бросив нам на пороге: «Всем отдыхать. Разбираться будем завтра.» Как только дверь захлопнулась, и мы с Романом остались одни, меня разобрал смех, граничащий с истерикой. Ромка тихо привлек меня к себе и, сдерживая содрогающееся тело, повторял: «Молодец! Какой же ты молодец! Молодец!»

Ах, Роман! Если бы мне знать тогда! Если бы знать...

Сейчас он тоже сидел рядом с ними, по другую сторону от Володи, и я, поймав его влюбленный взгляд, улыбнулся ему. В который раз, позже, вспоминая это, подумал, что судьба все же есть, и как бы мы не гнали ее, она у нас одна и никуда нам от нее не деться. «Товарищи офицеры!...» Все поднялись и стали выходить из аудитории. Моя черная папка в ожидании новых данных была пуста.

Глава двенадцатая

То, что я вспомню сейчас, пусть воспримется так, как помнит оно, сердце! Боль пережитого тогда сегодня стала глуше, смешавшись с тишиной наступившего одиночества и уже не слухом, а опять же сердцем слышу я тот день, а память сердца — сильнее памяти рассудка. И потому, надеюсь, никто не осудит, если, что-то зная или помня об этом, обнаружит, что «порой в нахлест набросанные строки перечеркнут границы суть». Пусть, как тогда, так и сегодня, судьей нам будет Любовь!

В беду, как известно, падают, как в пропасть, сразу. До конца полетов оставалось немного. Роман, забежав за очередной сводкой, как всегда обнял меня за плечи, несмотря на то, что я был не один, улыбнулся и сел, ожидая, когда я освобожусь. Невольный свидетель засмеялся тоненько и ехидненько. Роман, уловив это, впился взглядом во «франта» (так звали прапорщика за пристрастие даже на технической одежде наводить стрелки). В исходе этого поединка я не сомневался: минуту спустя «франт», съежившись, как мартовский снег под солнцем, уже не улыбался, а припертый и вдавленный взглядом Романа в стену, чуть не искал выхода в ней, шаря своими вечно красными пальцами по ее гладкой поверхности. Наконец, он, сглотнув слюну, откашлялся, и, семеня маленькими ножками, подошел к столу, протянув мне данные полетов Володи, техник которого перевелся в часть, где служил его брат. Мало того, что он принес их с опозданием, так еще и заляпанные маслом, что мешало мне определить скорость и время выполненного полета. Его сбивчивый и явно выдуманный рассказ о причине задержки и испорченной ленте раздражали меня, и хотя я ничего не сказал, взгляда моего было достаточно, чтобы тот, поджав свои тонкие, будто съеденные губы, удалился. После его присутствия мне хотелось проветрить комнату и вымыть руки — настолько этот щеголь был мне неприятен.

Роман, видя, как я все еще весь дрожу, вновь обнял меня, поцеловал, и, успокаивая, приговаривал: «Ну все, все! Ушел! Все!»

Его взгляд, руки, губы, весь он, как целительный бальзам действовал на меня, унося все мои боли и горечи. Вот и сейчас, прижавшись к нему, стоящему позади, я поднял голову и посмотрел в глаза. Бог мой! Сердце мое сжалось еще больше: было что-то неистовое, отчаянное, что-то в нем предвещало беду уже сейчас. «Роман!?»

— Что? Что с тобой? — Он вновь присел рядом, и обхватив меня, укачивал, словно ребенка.

— Да что с тобой сегодня?

— Я чего-то боюсь!

— Чего? Чего ты боишься? Этого? — Он, усмехнувшись, показал рукой на неплотно прикрытую дверь.

— Не знаю, боюсь!

— Не надо бояться! Двум смертям не бывать! Да и потом, ты же мне сам пятерку поставил!

— Значит, я хорошо летаю, да?

— Да!

— Ну вот видишь! А если я сейчас опоздаю на «бомбежку», что ты мне поставишь, а? — И он, подхватив, закружил меня по комнатке, пытаясь вновь успокоить.

— Ну все, я пошел! Не скучай. Через час увидимся и два дня будут нашими.

Что-то подсказывало мне удержать его:

— Рома, подожди!

— Сереженька, милый, но я же опоздаю. Ну, улыбнись, улыбнись мне... Вот так!

Сквозь слезы, словно прощаясь навек, я подарил ему улыбку, и он почти выбежал из комнаты, едва коснувшись меня губами.

Первые полчаса, занятый работой, я чувствовал себя более или менее спокойно, но вид встревоженного «старлея», командира его эскадрильи, несколько раз забежавшего ко мне, но так ничего и не спросившего, вновь ввергли меня в беспокойное состояние. В белых листах карточек, в синих лентах данных видел я глаза Романа — они, вопреки воле, неистово улыбаясь, прощались со мной, отчаянно сопротивляясь тому, что мы называем судьбой. Наконец, когда Ржановский вновь заглянул ко мне и я, не выдержав, обернулся к нему, в надежде узнать хоть что-то, то, что я увидел, без слов говорило само за себя: его трясло, колотило крупной дрожью. Всегда подтянутый, строгий, не позволяющий ни себе, ни другим никаких вольных обращений и относящийся с нескрываемой неприязнью и ко мне, и к Роману, он, теперь расхристанный, с какими-то неподвижными глазами, собрав остаток воли, пытаясь даже улыбнуться, сам подошел ко мне и почему-то спросил: «Ты как?»

Я, пытаясь приподняться враз онемевшими ногами, хотел ринуться к двери, но когтистая лапа зверя, вонзившись в плечи, вновь усадила меня.

— Ты успокойся, Сергей. Ничего страшного. Просто не выходит шасси, но мы делаем все возможное. К тому же Ромка отличный пилот и…

— Нет! — крикнул я зверю, сжимавшему меня все сильней, так, что зазвенел воздух, и я оглох на секунду от собственного крика.

— Да ты подожди, подожди, Сережа. Это не страшно. Это бывает. Он справится. Мы посадим его.

Но я не слышал. Ощущая когтистую лапу, подбирающуюся уже к самому сердцу, видя оскал и почти физически чувствуя его дыхание на себе, я вновь, собрав силы, будто он мог услышать меня, крикнул: «Я не отдам тебе его, не отдам!»

Воздух стал плотным, как брезент, и в редких просветах его я вдруг увидел маленькие, красные, как у рыбы, смеющиеся глаза Франта, которые в моем воспаленном мозгу превратились в бездонную пропасть, куда зверь сейчас пытался сбросить моего Романа. Ржановский, видя мое состояние, замолчал и ждал, когда я приду в себя, а потом, чтобы ускорить этот процесс, крепко стиснув меня за плечи, встряхнул, и почти ласково, но твердо сказал: «Его можно спасти, слышишь, всем вместе, слышишь?!» И я его услышал! И бросился к кнопке связи. Лампочка зажглась сразу, как-будто только и ждала моего прикосновения. Впрочем, так и должно было быть: во время ЧП отключалось все, кроме пункта непосредственного управления полетами на так называемой «вышке» и служб, связанных с ним, вроде моей.

Поначалу «дедов» голос, всегда громкий, был так тих, что от усиливающегося шума в голове, я ничего не понимал. Затем все смолкло. А через минуту его ГОЛОС, словно гром, через включенные динамики, так что было слышно на летном поле и в окрестностях, сквозь клокотавшие в горле слезы, открытым текстом, медленно и членораздельно, будто он был на приеме у логопеда: «Рома, сынок, выход один — поднимись выше и катапультируйся. Слышишь?! Я не приказываю, я прошу, как отец про…» голос сорвался и затих.

— А как же вы, командир?

— Мне уже ничего не надо, Рома. Моя жизнь прожита, а ты молод и должен жить!

И вновь невыносимая тягостная тишина, изредка прерываемая гулом самолета, поднимающегося в который раз от непринимающей его земли к небу, тоже хмурящемуся и отсылающему его обратно. Вот это состояние, наверное, и называется — между небом и землей. Сквозь хрипоту динамика прорвался, наконец, спокойный голос Романа:

— Товарищ полковник, разрешите все же попробовать посадить самолет?

— Нет, Рома, нет! — и через паузу. — Ты хороший летчик, ты — прекрасный летчик, ты — самый лучший летчик, мальчик мой, но при двух не выходящих шасси это невозможно.

— Я попробую! Вы забыли о запасной площадке, там есть сетки и мягкое заграждение.

Нет, Рома, нет, к черту самолет! Мне нужен ты! Живой…

— Но мы спасем оборудование, это возможно, командир, поверьте мне. Я отрабатывал это на тренажере.

— Нет! — голос «деда» превратился в один нескончаемый крик. — Нет! Я приказываю вам, товарищ лейтенант, катапультируйтесь в районе…

Динамик проглотил название и выплюнул лишь номер квадрата, в котором он находился.

Но там же хутор, командир, школа, дети?..

Мы предупредим их…

Вы не успеете.

Почему? — вдруг тихо, как будто Роман был рядом, спросил «дед» и тут же, догадавшись, застонал от резанувшей его мысли.

— Насколько у тебя хватит горючего?

— Ненадолго, — последовал ответ, и вновь самолет, круживший над «вышкой», взмыл вверх. Голос «деда» замер, и по тому, как замигала лампочка на моем пульте, я понял, что он уловил: я на связи. Но прежде чем он успел сообразить, голос Ромки, вновь едва пробившийся сквозь хрипоту динамика, отчаянно и звонко, словно они играли с «дедом» в только им понятную игру, попросил: «Я рискну, командир! Двум смертям не бывать!» И тогда, окончательно сдавшись, наш седой бывалый «дед», не стесняясь и не боясь огласки, зная, что нас слышит весь полк, отчетливо произнес: «Сергей! Попроси хоть ты его!»

— Нет, не говорите ему, не надо, поберегите его!

— Поздно, Роман, он все слышал.

Динамик вновь заглох: самолет ушел в сторону, а когда он приблизился, «дед» спросил: «— Так что ты решил?»

— Я буду сажать! — четко, как на параде, а не на волоске от смерти, ответил Ромка. И тоже обратился ко мне, затаившемуся, приникшему к динамику, как к последней надежде, связывающей меня с ним, напрягшему слух и зрение и сквозь слезы, пересохшими губами шепнувшему ему: «Рома, я слушаю тебя!»

— Сереженька, прости, родной, что так вышло. Ты сейчас ближе всех к тому квадрату и сможешь помочь мне.

— Роман!

— Соберись, малыш, и мы скоро увидимся, я обещаю. Ты помнишь, когда мы, летая в тренажере, получили точно такое же задание?

— Да.

— Как мы тогда вышли из положения?

— Решили расставить сетки…

— Молодец.

— Но то же тренажер, Рома!

— Не важно, главное, подними, как можно больше и быстрей. Поспеши!

Голос замер и исчез, вновь растворившись в небесах. Если бы те преподаватели, которые битых полтора года пытались в ШМАСе обучить меня мало-мальски обращению с техникой, увидели бы меня в тот момент (да и потом!), то они бы явно удивились! Стремглав выскочив на улицу и приказав увязавшемуся за мной Пилоту оставаться на месте, вскочив на подножку дежурной машины, всегда стоявшей наготове рядом с домиком, мы помчались в квадрат, рассчитанный и названный мне Романом. В какие-то минуты, опережая все нормативы, я поднял эти, почти забытые, но существующие сетки и с замиранием сердца, думая только о нем, по-прежнему не понимая, как все это будет, следил за уже показавшимся самолетом.

«Ланчик», демонстрируя молодым летчикам в дни показательных полетов высший пилотаж, всегда говорил, что этот самолет себя еще не изжил, и если хорошо его оседлать, то на нем можно творить чудеса, о которых и не подозреваешь. И вот на моих глазах видавший виды МИГ-17, чтобы, как я догадывался, погасить скорость, лег на одно крыло и прошелся им по бетонке, слизавшей его, как нож подтаявшее масло. Уловив момент, Роман перевернулся на другое крыло — то же случилось и с ним. И тогда, выпрямившись и найдя середину, самолет лег на брюхо и, прорывая сетки, понесся к основному мягкому заграждению, служившему некогда мишенью.

Стоя все на той же подножке, я ринулся к уже остановившемуся и зарывшемуся носом в мягкую обивку, прорвав ее, самолету, брюхо и хвост которого горели. «Наиль! Попробуй погасить!» — крикнул я водителю-татарину, застывшему на месте от увиденного. Сам же я бросился к кабине, и, цепляясь за обрывки прорванного заграждения, состоящего из ткани, кожи, какой-то пластмассы, кусков железа, раздирая до крови руки, добрался до ее основания, называемого «фонарем». Взобравшись, я увидел Романа, голова которого неподвижно лежала на пульте управления и каждой клеточкой тела ощутил, что это я теряю кровь, это я умираю… И откуда только брались сила и ловкость — я сам себе удивлялся: руки уже нащупали нужные кнопки и (о, чудо!), «фонарь» впервые поддался мне, не умевшему с ним справиться, точнее открывать, даже на выпускных экзаменах. Не сознавая, жив он или нет, стремясь лишь успеть до возможного взрыва, так как кинув взгляд на Наиля, я понял, что он молится, и не собирается в ближайшее время ничего гасить неимоверными усилиями отстегивая, размыкая, а то и просто разрывая какие-то трубки, лямки, замки, соединяющие Романа с пультом сидения, я, наконец, выволок его из кабины, и взвалив на плечо, спустился так быстро, словно всю жизнь только и лазал по канатам, помчался (кто бы мне сказал, что я могу так быстро бегать — я бы посмеялся вместе с ним) в ближайшую рощу. Уже подбегая к ней, я почувствовал слабые удары по спине: «Слава Богу, жив», — мелькнуло у меня в голове, но тогда… Боже! Он же задохнется, я же явно оборвал трубку дыхания, а шлем не снял. Быстро опустившись на траву и положив Романа поперек на вытянутые ноги, таким же быстрым движением я справился со шлемом. Вздох облегчения вырвался у меня, когда его глаза открылись, а губы, потянувшиеся к моим, прошептали: «Здравствуй, это я».

— Роман! — Он прижался ко мне, а я, держа его почти на руках, увидев совсем близко родное лицо, стал его целовать, разглядывая ничего не видящими от слез глазами. «Все, Сереженька, все, мы вместе».

И вдруг он застонал. Я осторожно стал ощупывать его, начиная с груди, ища вывиха или перелома. Но Роман лежал спокойно, не подавая признаков боли. Тогда я бросился к голове, и, сняв шапочку, предохраняющую ее от жесткости шлема, невольно вскрикнул: в густых черных волосах теперь двумя крыльями светилась седина. А он, проведя едва слушающимися пальцами по ее краю и, зацепив несколько седых волос, поняв, что встревожило меня, попытался пошутить: «Ничего, покрасим», — и затих. И лишь беспокойно ищущие руки выдавали в нем какой-то внутренний страх и волнение. Заскрипели тормоза машин. Подъехали «дед», Хоттабыч на «скорой» и пожарка. Роман, услышав шум, вцепился в меня так, словно пытался спрятаться во мне. «Рома, не бойся — это свои», — теперь я уже успокаивал его. Но с ним творилось что-то неладное: глаза его были вроде бы те же, но нечто неведомое, отпугивающее в них, заставляло подумать о самом страшном. Подскочивший к пожарке Наиль радостно доложил, что, слава Аллаху, огонь погашен. Подбежавший к нам «дед» опустился на колени и, взяв голову Романа в руки, прошептал: «Жив! Слава Богу, жив!» Но Роман высвободил голову и вновь ушел в меня, едва посмотрев на еле сдерживающего слезы «деда». Я тоже беспомощно посмотрел на «деда» и с надеждой — на подходящего Хоттабыча, вслед за которым едва поспевал молодой лейтенант — врач. В руках он держал шприц, а сам старался смотреть на Романа из-за плеча Хоттабыча, словно прячась за него.

Бросив взгляд на Ромку, Хоттабыч остановил молодого коллегу: «Подожди, Олег, я сначала посмотрю». Но Роман не дал себя осмотреть, упрямо тряся головой и прося: «Уйдите, пожалуйста, уйдите!»

— Но, Рома, сынок, нужно хотя бы сделать укол, нужно поддержать сердце — оно выдержало такую нагрузку.

«Дед» что-то еще говорил, но тщетно: взгляд Романа становился все более безумным и умолял о своем.

Подъехал Сахарыч и, подойдя, наклонившись над Романом, заплакал. «Да ну, ты тут еще!» — Хоттабыч схватил его за руку и, кивнув «деду», отошел с ним в сторону, отчаянно что-то им доказывая.

Тем временем Роман как-то обмяк, напряжение его спало, он лежал спокойный, улыбаясь и ласкаясь ко мне, как когда-то я к нему. Вновь подошедший молодой врач с моей помощью взяв его руку, и видя, что Роман улыбается, потянулся за шприцем. Ромка дернулся, застонав, но я обхватил его голову руками и прижал к себе, целуя и плача, пытаясь успокоить, зашептал: «Так надо, Рома, так надо, потерпи, милый мой». Это несколько успокоило его и позволило ввести, кажется, камфору. Пошли томительные минуты ожидания, затем лейтенант вновь измерил пульс, и, видимо, оставшись довольным, отошел к машине и стал готовить, вытаскивая и осматривая, носилки. Увидевший это Роман мгновенно покрылся испариной и, задрожав, запричитал: «Не отдавай меня, пожалуйста, не отдавай! Я не хочу, я буду только с тобой! Сереженька, слышишь?» Он попытался приподняться, но так и остался на моих руках. Страшная дрожь сотрясала неподвижно затихшее в ожидании тело. Его губы шевелились, шепча мое имя, силились улыбнуться. «Хоттабыч! — крикнул я, не в силах больше смотреть на это. — Да сделай же что-нибудь!» Но первым с носилками к нам ринулся Олег. Обернувшийся Хоттабыч, чуть не зарычав, замахал на него руками, и тот, остановившись, попятился назад недоумевая, что задумал старик. Не понимал и я. Роман опять затих и, казалось, приходил в себя. И лишь глаза, родные милые озера, были все еще не его. Невидимые силы ходили в них, поднимая из глубин потрясенной души мутные волны страха, отчаяния, боли и чего-то еще, чего я никак не мог уловить. И вновь потянулись томительные минуты ожидания. Теперь уже дед и Сахарыч, поминутно оглядываясь на нас, что-то доказывали Хоттабычу, но тот упрямо мотал головой, наконец твердо сказав: «Мне решать!» — направился к нам.

Роман, приподнявшись, уже полусидел, опершись на меня, и, позволив подойти Хоттабычу почти вплотную, лишь крепко сжав мою руку, так крепко, что я едва не вскрикнул от боли. Но его вновь засветившиеся страхом и чем-то неведомым, что потом Хоттабыч назовет просто «синдромом перенесенного шока», глаза остановили меня. Я потихоньку высвободил руку и сам обнял Романа, уткнувшегося мне в плечо и засопевшего, как обиженный ребенок. Хоттабыч отошел, остановившись неподалеку, знаком позвал меня, но едва я попытался приподняться, как... «Не уходи», — едва слышно прошептал Роман.

— Рома, я вернусь, поверь, я не брошу тебя, не брошу.

— Не уходи! — опять, не слыша меня, шептали его губы.

Уставший, почти погасший взор его и стиснутые руки, пытающиеся удержать меня, были видны Хоттабычу. И тогда он сам чуть ли не на цыпочках, подбежал к нам, воспользовавшись тем, что Роман вновь забылся, быстро начал говорить:

— Ничему не удивляйся и потерпи, сынок.

— Но я...

— Тише! Молчи и слушай! Мы будем рядом, но пойми, все, что ему сейчас нужно, чтобы остаться нормальным — это ты!!! Хорошо?!

— Да, но...

— Да поверь ты мне, старику, если ты сделаешь так, как я тебя прошу, а затем выполнишь все, что он попросит, то совсем скоро Роман станет таким, каким ты его любил и знал. А сейчас потерпи, мы все тебя просим.

Оглянувшись на деда и Сахарыча, я понял, что уже все решено. А очнувшийся и вновь зашевелившийся Роман заставил меня утвердительно кивнуть головой. Точно по тревоге, только бесшумно, словно бестелесные, растворились в воздухе и техника, и люди. Лишь машина, на которой я приехал сюда, да Наиль, все еще отбивающий поклоны в стороне, остались в наступившей вечерней тишине на опушке рощи. Роман, открыв глаза, чуть-чуть приподнявшись и как-то очень осторожно оглянувшись, прислушиваясь, потянулся и сел, и, если бы не глаза... Уловив движения моих ног, которые окончательно затекли под тяжестью его тела, он скатился с них в рыжую траву, помогая себе руками, из чего я понял, что ноги его не слушались. Я бросился к нему и, стаскивая комбинезон, стал вновь их ощупывать.

— Да целы они, целы. Просто ватные по коленку.

— Ром!!!

— Да ничего, сейчас будем учиться ходить.

— Но, Ром, Хоттабыч ведь...

— Тс-с-с, — он полузакрыл мне рот рукой и привлек к себе. Сила рук была уже прежней. — Давай помолчим, ладно?

— Давай, но...

Чувствуя, что я теперь начинаю терять столько времени жившее во мне самообладание, он поцелуем, трепетным и нежным, похожим на самый первый, но пока еще не таким сильным, как всегда, заставил меня все же с минуту помолчать. Я готов был на что угодно, только чтобы вернуть его спокойный, уверенный твердый взгляд, с которым бы Роман вновь стал тем Романом, но как это сделать? Да и Хоттабычево «не торопи его», брошенное напоследок, застряло в ушах. Оставалось лишь ждать — ведь не ждут только время и прилив. Но сентябрьская прохлада, осенне-синеватое небо, сиротские облака, заунывный голос какой-то поздней птахи, то ли больной, то ли отставшей, и оттого жалующейся на свою судьбу, простор стывшего неподалеку маленького пруда — все это торопило и звало в жилье, к уюту, в тепло. Я посмотрел на Ромку, и мысль об одиночестве, и звере, отступившем, но чуть было не ввергнувшем нас в него, с особенной силой охватила меня. Душа, преисполненная тоски и нежности, потянула меня к Роману, все еще вдыхающему полной грудью воздух вновь обретенного покоя. И банальнейшая мысль, которая только и возможна после всего пережитого, пришла мне на ум: легкой любви не бывает, но что ее нет — это вранье! Есть любовь! И печать ее ставится не только на мужчину и женщину, но и на двух мужчин или двух женщин! И никто, слышите, никто не смеет упрекать этих людей за то, что им хорошо вдвоем. Тот же Ржановский не раз кричал нам, что мы, как белые вороны, на что Роман, не смутившись отвечал: «Да, белые, но мы чистые вороны, Игорь! Вороны, не разучившиеся летать, а вот завидовать и злорадствовать — это уже отдает чернотой грифа и запахом гиены».

Сейчас Роман, внимательно следя за редеющими, словно разбежавшимися барашками, облаками, чему-то улыбался. Я, не смея тронуть его, лишь заглянул, наклонившись в его глаза и вновь чуть не разрыдался: они никак не хотели становиться прежними. Да и вырвавшиеся вместе и горечь, и вздох, и улыбка говорили о том, что самое страшное еще не кончилось: зверь, зарывшись неподалеку в сгущающуюся темноту, выжидал момент, чтобы вновь броситься в атаку.

Учиться ходить, как выразился Ромка, мы начали тут же. Превозмогая себя, он попросил отвести его к низкорослой березе, росшей в ста метрах от того места, где мы остановились и ухватившись за которую, отослал меня обратно. А сам сверхусилиями воли встал на все еще не слушающиеся ноги и упал... Я бросился к нему, но он остановил меня: «Я сам! Я должен сам!» И вновь, скрипя зубами, хватаясь за дрожащую от страха березку, поднялся.

«Позови меня! Зови...» Но кроме слез и непонятных звуков из меня ничего не вырывалось. Я лишь протянул руки, как малышу, который учится ходить, а ты настороженно ловишь каждый его шаг, готовый в любую минуту подхватить.

— Роман, милый, родной мой, единственный, любимый мой, — наконец начал говорить я.

— Нет, Сереженька, нет! Мне сейчас нужно другое: мне нужна злость, которая даст мне силы, чтобы пойти. Ругай меня, пожалуйста, ругай!

— Роман, как можно после «пожалуйста» ругать?

И в бессилии подчинить свои чувства, мы оба улыбнулись сквозь слезы, а затем даже слегка рассмеялись... И следом Роман сделал шаг! Робкий, едва ощутимый, еще держась за переставшую трепетать и словно наблюдавшую за тем, что происходит, березку. Следующий шаг был уже тверже, уверенней, дальше. Я хотел подбежать, но он глазами умолял оставаться на месте. Оторвавшись от дерева, ветви которого потянулись вслед за ним, словно пытаясь до конца поддержать его, и устилая дорогу мягкой, желтой, шелестящей листвой. Он подолгу отдыхал, останавливаясь и приходя в себя, собирая силы для нового шага. Уже подходя, но все еще держа меня на расстоянии вытянутой руки, Роман заулыбался и улыбка, как моя, освещала нам дорогу, по которой мы должны были выбраться из этой беды.

Дойдя до меня и в изнеможении упав на мои руки, мокрый, как мышь, тяжело дыша, он перевел дух, выпрямился, и топнув ногой, которая тут же провалилась в вечную, но не видимую сверху топь, победно засмеялся: «Ну вот, видишь! Я же сказал, что я сам пойду!»

— Роман! Роман! — Я обнял его и мои руки ощутили мокрую-премокрую рубашку, в которой совершил он свой многострадальный марафон.

— Роман, пора ехать, темно уже.

— Да, сейчас, Сереженька, сейчас, я тоже очень хочу скорей в наш домик.

— Нет, Рома, нужно показаться Хоттабычу в санчасть.

Он вдруг помрачнел и опять съежился. «Черт!» — одернул я себя, что-то я опять не так сказал.

— Сделай все, что он попросит! — эхом прозвучал в мозгу голос Хоттабыча.

— Хорошо, Рома, хорошо, мы поедем к нам, поедем.

Он прильнул ко мне, заулыбался и сказал: «Я знал, что ты мне поможешь, ты мой, мой, мой...»

— Твой, Роман, только твой...

Я чувствовал, что к нему возвращается сила, уверенность, небывалой мощи ласка, которой он одаривал меня последующие минуты. Все это успокаивало, но вой усиливающегося ветра, странные тени, появившиеся в роще, все более пронизывающий холод настораживали и торопили. Наиль по моему знаку тихо завел машину и мы покатили, наблюдая за тем, как задремавший зверь, опомнившись и не найдя нас на месте, порывом ветра низко-низко пригнул нашу знакомую березку, пытаясь в злобе сломать ее. Но та, извернувшись, хлестнула его уже голыми нижними ветками, а все еще полновесной верхней листвой прошелестела: «Так тебе, не выйдет ничего у тебя, не выйдет».

Взвизгнув от хлесткого и неожиданного удара, зверь захлебнулся в бессилии и, подхваченный ветром, понесся за нами. Оказавшись возле полетного домика, я был удивлен тем, что Пилота нет на месте, а еда в миске не тронута. Встретила же нас женщина, убиравшая домик раз в неделю и почему-то оказавшаяся здесь в этот поздний час. Она даже успела растопить печь и заварить чай, сделать нехитрую уборку. Глаза ее были заплаканы, и когда я почти внес вновь ослабевшего от дорожной тряски Романа, она запричитала и бросилась мне помогать. Но Роман, застонав, отверг ее помощь, и я, так и не успев осмыслить, почему она здесь, мягко попросил ее уйти. «Да, да, простите, я сейчас…» Она пыталась сказать что-то еще, но слезы душили ее, и, принимая эмоции за естественную женскую слабость при виде несчастья, я лишь позже, после ее ухода, вспомнил, что она — теща Франта. Уложив и успокоив Романа, хорошенько укрыв, я сел рядом и с замиранием следил за каждым его вздохом. Наконец он задремал, даже сейчас положив левую руку под голову, а в правой держа мою. Вошел Наиль, тихо прикрыв за собой дверь, и, сев в углу, напряженно и испуганно наблюдал за всем происходящим. Звякнул телефон. Я схватил трубку и с тревогой посмотрел на спящего Романа, но того мучили кошмары: голова его ходила ходуном, лоб и нос сморщились, сил повернуться на бок не было, но он не проснулся.

— Да.

Голос Хоттабыча был тревожным, но речь — краткой и по существу:

— Спит?

— Да.

— Проснется, покорми его. Можешь дать выпить — коньяк Ланчика в шкафу. Остальное по ходу. Потерпи — осталось немного.

Но Хоттабыч, что...

Потерпи, сынок, потерпи... — и гудки.

Я готов был терпеть. Мне не было страшно. Я готов был на все ради Романа: дать ему кровь, кожу, жизнь, но этого ничего не требовалось и поэтому, находясь в неведении насчет «дедовых» замыслов, съедаемый окружавшей меня неизвестностью происходящего, я, преодолевая себя, принялся за ужин. Благо, Наиль все же понял меня и уже чистил картошку. Была пятница и, собираясь на два дня в Таллинн, мы не запаслись мясом, что меня немало огорчило. Но Наиль, смекнув, в чем мои затруднения, стремглав выскочил из комнаты, через минуту вернулся с целым пакетом довольно приличного, уже оттаявшего хека. Нашлась морковь, лук, какая-то зелень, мука, масло — и рыба пошла в ход. Ромка любил ее запеченной в тесте. В соус и я добавил немного чеснока, и запах его пробудил Романа, дремавшего и без того беспокойно, окончательно. Не открывая глаз, он потянул воздух, насыщенный приготовлениями, и, улыбнувшись, приподнялся. Я, весь перепачканный в муке, подошел к нему, и видя, как потихоньку распрямляются его плечи, теплеют глаза, незаметней, словно уйдя в густую шевелюру, становится седина, тоже улыбнулся ему. Он потянулся, притянул меня к себе, и вздохнув, как после долгого тяжелого сна, косясь на Наиля, прошептал мне: «Знаешь, я страшно хочу есть. Помнишь, как тогда?» «О, Роман, Роман…» — и смех, и слезы вызывало во мне его откровение. Какой это был пир! Выпив стопку найденного мной «Наполеона», порозовев, Роман с такой жадностью набросился на нехитрую еду, что я едва успевал наполнять его тарелку, а Наиль, застывший на полуглотке начатого чая, все еще удивленными глазами смотрел на нас.

Наевшись, Роман, довольный, откинулся на топчан и, улыбаясь, смотрел, как мы едим, приговаривая: «Поварята вы мои милые, как же было вкусно, спасибо!»

— Ну все, теперь поедем, Рома.

— Нет, подождем еще немного, хорошо?

— Роман, да вы с Хоттабычем сговорились, что ли? Ну чего ждать-то?

— Не знаю, Сереженька, но чувствую, что еще не все, понимаешь.

Он задумался на секунду, а потом, усадив меня рядом, начал говорить медленно, подолгу останавливаясь и задумываясь.

— Знаешь, там, наверху...

— Рома, не надо.

— Нет-нет, надо, надо, ты не думай, все нормально, уже все хорошо! Так вот там, наверху, когда я в какой-то момент подумал, что все, конец...

— Рома!..

— Подожди, пожалуйста, послушай... Я вспомнил и почти воочию увидел их — мать и отца.

Я притих, оглушенный его внезапной исповедью. Он никогда не говорил о своей прежней жизни. В нормальной обстановке это было бы и для него и для меня просто откровением, но сейчас, ни на минуту не отпускаемый присутствием невидимого, хитрого, коварного, затаившегося зверя, приписывая все изменения в Романе его новому появлению, я вновь был готов к тому, о чем, собственно, говорил мне Хоттабыч. Внимательно смотрящий на меня Роман тем временем продолжал:

— Мне было три года, когда они погибли в горах под лавиной. Позже моя воспитательница в детском доме покажет мне их фотографии и скажет, что они уехали, далеко и надолго, но что обязательно вернутся за мной. И я ждал! Ждал, как и все мы ждали, не желая верить, что мы сироты. Прошло много лет, Сереженька, но увидел я своих родителей только сегодня. Да и то набежавшее облако словно унесло их, едва успевших мне улыбнуться. А на другом я увидел ту воспитательницу — Христину Павловну. Помню, как она каждый вечер читала нам сказки и целуя на ночь каждого, шептала что-то ласковое и нежное, после чего мы мгновенно засыпали. Когда и ее не стало, мы, подросшие мальчишки, все, кому она заменила мать, будем нести ее на руках и просидим всю ночь на ее могиле, словно слыша, как она даже оттуда говорит нам, притихшим и осиротевшим, свою любимую присказку: «Быть добру, дети, быть добру! Только надо верить!»

Он замолчал и вновь прильнул ко мне. Я целовал его глаза, собирая с них жемчуг слезинок, и молча ждал, когда он вновь заговорит. Минутой спустя Роман продолжал:

— И друг у меня был — Мишка. Найденыш, так все звали его. Он не обижался, уж если очень допекут, тогда крикнет: «Лучше найденный, чем подкинутый!» А потом прибежит ко мне, уткнется в грудь и плачет, и плачет взахлеб, а когда наревевшись, поднимет да как посмотрит на меня своими черными как ночь глазищами, полными такой тоски, что тут и я зареву.

Ромка, хмыкнув носом и уткнувшись в плечо, помолчал.

— Наревемся мы с ним да так и уснем вместе. Мы все вместе делали: и ели, и играли, и учились, и мечтали, а затем Мишку внезапно усыновили. Он не хотел идти без меня, тянул время, все надеялся, что двоих возьмут. Ан нет! Тут как раз эпидемия гриппа была, я угодил в лазарет, а Мишку ночью, почти силой, увезли к его новым родителям. Да только сбежал он от них через год, да так и сгинул где-то.

Глаза Романа вновь заволокли слезы, губы задрожали, он часто и прерывисто задышал, руки беспокойно забегали по мне.

— Рома, милый, не надо, тебе же больно вспоминать.

— Нет, Сереженька, боль не в этом. Боль где-то здесь, внутри. — Он показал рукой на грудь. — Она жжет, не отпускает, на глазах словно сетка какая-то.

— Тогда говори, говори все, выговорись, Рома.

— Мишку, Мишку я помню очень хорошо, хотя с того дня, как увезли его, никогда больше не видел... Сереженька, а почему они все пришли сегодня — родители, баба Христя, Мишка? Знаешь, так страшно мне стало, как пронеслось все это передо мной, так страшно, и если бы не твой голос, не знаю, что и было бы...

—Рома!..

Он замолчал и в наступившей тишине лишь Наиль молился своему богу. Голова Ромки же вновь легла мне на плечо, а когда поднялась и я увидел его глаза, то, как когда-то в далеком марте, понял, что кризис будет сейчас. Но его силы воли хватило, чтобы закончить.

— А последним, последним я увидел, — он даже улыбнулся, — тебя!

— Меня?

— Да! Глаза твои светло-синие, словно весенний день, щеки твои розовые, как у молодой зари, губы твои жаркие, весь ты, тянущийся ко мне, и понял я, что не могу, не имею право бросить тебя, обмануть тебя, что ты мой, а я твой, навсегда твой, правда?

— Да, Рома, да! — почти закричал я, не в силах больше сдерживать себя от мысли, что ему больно, а я ничем не могу помочь.

В сутолоке дел и эмоций мы не сразу услышали как, видимо, вернувшийся Пилот, по-волчьи, словно по покойнику, завыл во дворе. Порыв ветра, распахнув дверь, впустил его: шерсть на нем стояла дыбом. Он не вошел, а вполз и лег у порога, прижав уши и продолжая скулить.

— Замолчи, Пилот, замолчи, — сквозь слезы крикнул я ему.

Тогда пес подполз ближе и замер возле Романа. Господи, почему ты не дал им речи? Впрочем, глаза Пилота, полные слез, говорили больше, чем любые слова. Он лизал языком ласкающую его руку Романа и повизгивал. Только теперь уже чувствовал, как и я, что час беды пришел. Шарканье распахнутой двери: зверь смеялся над нами, а собака, словно чувствуя его, оглядывалась и рычала в темноту порога, на котором стояла смерть. Роман вдруг резко поднялся, глаза его вновь загорелись безумием, словно увидели что-то такое, что не было видно нам, и с криком: «Не отдавай меня ей!», глухо застонал и, уткнувшись головой мне в грудь, зарыдал. Я прижал к себе его голову и, опустившись на колени, под вновь усиливающийся вой Пилота и нескончаемые поклоны и громкое бормотание Наиля, гладя его волосы и шепча что-то ласковое, мысленно обратился к своему богу, моля его пощадить нас! Но в этот раз тот пренебрег нами! Тело Романа сжималось в тугой узел жгучей боли. Слёзы, душившие его, обезображивая до неузнаваемости, медленно поднимались, докатываясь до горла, вырывались, как лава, со стоном и вздохом, и с каждым их новым натиском силы покидали Романа. Будто бы за много лет, что он не плакал, они, накопившиеся, теперь лились и лились бурным нескончаемым потоком, и он, чувствуя рядом сердце, любящее его больше жизни, позволял себе вылить их все до единой, тем самым выплеснув из себя весь шок кошмарного дня. (Так вот что имел в виду Хоттабыч, когда говорил мне, что я ему нужен сейчас, только я!) Прижав к груди голову Романа, я тихонько покачивал его, будто баюкая, пока он не выплакался и не затих, опустошённый. Моя гимнастёрка за 15 минут, показавшиеся мне вечностью, превратилась в сплошной мокрый комок. Умирая и возрождаясь вместе с ним, я понял, что в жизни не бывает минут одного только горя или радости — все смешано в ней и все имеет конец. Оторвавшись от меня после нескольких минут забытья, Роман удивленно вскинул глаза и, я понял, что мы победили — зверь отступил, огрызаясь и рыча, отступил: на меня смотрели глаза моего Романа — голубые, красивые, теплые, живые! Они глядели, будто не узнавая на мгновенно затихшего и ласкающегося Пилота, замолчавшего и улыбающегося Наиля, и смеялись, светились радостно, возвращаясь к постоянному чуду на земле — к жизни!!!

Глава тринадцатая

Вот так и жили мы, «деля и счастья дни и дни невзгод»! Проходил месяц за месяцем, прошел год, приближался к концу второй. Заканчивалась моя служба. Событий было много, да только хочется вспомнить те, что «сердцу дороги, да памяти легки»! Словно листья той осени кружат они, ложась одно на другое, не желая остаться незамеченными, нашептывая: «А помнишь?!...» Помню! Конечно, помню...

Помню перекошенное лицо «деда» и его короткое, но емкое: «Уйди! Убью!», когда ему принесли вытащенный из области невыходящего шасси разводной ключ с личным номером Франта. Лицо последнего при этом было пепельно-серым, губ не было вообще, тонкие, маленькие вертлявые ножки тряслись, не в силах сделать и шага.

Помню, как день спустя нас, еще не отошедших от пережитой ночи, Хоттабыч, усадив в личную машину Ланчика, все же повез в окружной госпиталь и оставил там, поручив такому же седовласому старцу, который, осмотрев, свел наше лечение к одной фразе: «Отдыхайте!»

Помню «деда» и Сахарыча, навещавших нас попеременно и заваливших фруктами и шоколадом, без которых Ромка, привыкший (в отличие от меня!) к лекарствам, ни в какую не хотел принимать горькую-прегорькую успокаивающую микстуру, все же прописанную посетившим нас профессором, привезенным Ланчиком из Риги.

Помню наши прогулки по госпитальному саду, не желавшему сдаваться осени и радующему нас своей зеленью, блестевшей в лучах золотого, но уже холодного солнца! В одно из посещений дед привез Пилота. Боже! Что же он вытворял, увидев нас! Не было никого, кто бы не остановился и не улыбнулся вслед, видя как он, подросший, огромный, веселый, в своем неизменном светло-коричневом «фраке» с темно-бежевой «бабочкой», носился вокруг нас, лизал ласкающие его руки и все норовил, становясь на задние лапы, заглянуть в глаза, которые с каждым днем становились все живее! Но главным было для нас то, что мы были вместе! Двухместная палата, конечно же, сдвинутые вместе кровати (что, к нашему удивлению, не вызывало ни малейшего изумления у персонала, заглядывающего к нам), убийственно-успокаивающая микстура, валившая нас после недели приема в беспробудный сон и… Роман, нежность которого, помноженная на возвращающуюся силу, была безграничной. Едва успевая ловить дыхание любимых губ, я уже чувствовал, как руки его ласкали меня. И мы упивались нашей близостью до самозабвения. Порой боль разлуки рождалась лишь от того, что он встал с постели.

— Роман!.. — и вслед мои вытянутые руки уже касались его рук, вернувшегося, любящего, целующего с неизменным: «Сереженька! Люблю! Мой!»

Помню, как в один из дней на пороге нашей палаты, сопровождаемые недоумевающими сестрами, появились две женщины с ребенком на руках: теща и жена Франта. Увидевшего их Романа слегка затрясло, но он справился с собой и даже предложил им присесть. Те, растерявшись от неожиданного приема и все еще топчась у двери, бросились в плач, прося за мужа и зятя. Отвернувшегося к окну Ромку опять начало трясти, и я, до того безмолвно наблюдавший эту сцену, попросил их выйти. При этом глаза у жены засмеялись так же, как в тот день у Франта, только не ехидно, а подобострастно. Шмыгнув мимо меня как маленькая мышка, она, подскочив к Роману, что-то положила перед ним: по хрусту бумаги я понял, что это деньги. Романа передернуло так, что, развернувшись, он напугал своим видом не только меня, но и ребенка, мгновенно зашедшегося в плаче, что однако не остановило мать, продолжавшую протягивать его Романа со словами: «Ради него! Ради него!..» Роман, схватив меня за руку, выскочил из палаты, но в коридоре мы столкнулись с приехавшим «дедом». Он, завернув нас обратно, с досадой произнес:

— Все же опередили! Ну я им!— Командир!..

— Голос Романа рвался, будто у него болело горло.

— Нет, Рома, можно простить все, кроме подлости!Войдя и увидев торопливо собирающую рассыпавшиеся десятки жену Франта, «дед», побагровев, крикнул: «Вон!» Прибежавшим на крик сестрам он ничего не сказал, а появившемуся врачу пробасил: «Я, кажется, попросил вас, товарищ майор, никого постороннего к ним не пускать, не так ли?» Метнув взгляд на онемевших сестер и извинившись, майор вышел, так и не найдя, что ответить «деду». Тогда одна из девушек спросила, обратившись к теще Франта: «Так вы не мать?!» Женщина, с вырвавшимся из нее: «Простите», обращенным к Роману, с плачем выбежала. Вслед за ней, затравленно озираясь, покинула палату и вторая. Ромка с тихим стоном опустился на кровать.

Помню, как в ночь перед судом чести я проснулся оттого, что не ощутил его рядом. Подождав, я понял, что он так и не ложился, раздумывая над судьбой человека, ввергшего его в беду, и теперь волей все той же судьбы сделавшим его судьей его же жизни. Он стоял у раскрытой двери на улицу и... курил.

— Роман!? — вздрогнув и загасив чуть начатую сигарету, он повернулся ко мне, принимая в свои объятия.

— Ромка!!!

— Извини, не буду. Думал легче будет, да ерунда все это. — И опять уйдя в себя, задумался.

Подошел Пилот, понюхал воздух, лизнул нас и вновь настороженно повел носом. Тогда Ромка, обняв обоих, сказал: «Простите, не буду больше». Я не мешал ему в его раздумьях, моля об одном, лишь бы выдержал, но слез сдержать не смог. Ощутив их на своей щеке, Роман, подняв голову, легким прикосновением указательного пальца убрал их с моих глаз и, поцеловав закрасневшиеся впадины, сказал: «Не надо плакать. Иди ложись, я сейчас приду...»

Но пришел уже под утро. Увидев мои открытые, обращенные к нему глаза, вздохнул, прижал к себе, и, вновь целуя, зашептал: «Спи... Спи, мой маленький... Замучил я тебя...»

— Нет, Ромашка, нет! — и вновь встреча глаз. Роман улыбнулся, прекрасно понимая, что я хочу спросить у него и, ища подтверждения во мне, произнес: «Ведь нельзя, чтобы Галинка росла сиротой, правда? Так быть добру, Сереженька, быть добру».

— Надо лишь верить, — прошептал я сквозь слезы и мы забылись коротким тревожным сном. И никто, кроме меня, не знал, чего ему стоило потом, после всех разбирательств, когда Франт, публично покаявшись, попросил прощения, встать и, взглянув на играющую у ног матери Галинку, улыбнуться ей и коротко сказать: «Прощаю», — одержав тем самым победу, равную которой поискать! Решением собрания Франт был разжалован и уволен из армии с вычетом затрат, ушедших на восстановление самолета. А Роман в тот вечер на ужине у «деда» в присутствии Ланчика все больше молчал и лишь в тосте позволил себе, извинившись, поправить его, приподняв меня и вместо сказанного «ОН» вставить такое короткое, но монолитное «мы».

Помню его первый полет после основательной самостоятельной подготовки и ликующие глаза после приземления. Засыпая в эту ночь, тихую и светлую, он, как в далеком апреле, задрожав, как только я, еще не просохший от душа, нырнул к нему под одеяло, обнял меня так, что я понял: к нему вернулось желание любить!

И вновь луна, то и дело заглядывающая к нам, стала единственной свидетельницей его неповторимых ласк, приводящих меня в трепет, эхо которого даже при воспоминаниях звучит радостно и звонко.

Помню нашу первую после всего случившегося поездку в Таллинн, где, словно заново родившись, мы провели два чудесных дня, а вернувшись…

— Ну что, отдохнули?

— Да.

— Ну и хорошо. Документы подписали?

— Так точно!

— Молодцы. Большое дело для полка сделали. Ну, а мой заказ?

Роман с удивлением смотрел на «деда», даже не вспомнив сразу, о каком заказе идет речь. Я же лихорадочно теребил память: «О чем же он просил?» Впрочем, это теперь не имело значения. И чтобы не обидеть «деда» и хоть как-то сгладить нашу оплошность, я как можно правдивее выпалил:

— Увы, не было!

«Дед» удивленно посмотрел на еле-еле сдерживающегося Романа, а затем перевел взгляд на меня. Не найдя на моем лице ни капельки притворства, уже готов был поверить. Но Ромка все же раскололся и, прыснув вырвавшимся смехом, пробаритонил:

— Ничего не было, извините, — и, закусив губу и вздрагивая, как от икоты, присел на диван.

— Да что ж такое, карандашей не стало?!

Я хлопнул себя по лбу так многозначительно, что «дед», уловив мой жест, покачав головой, забасил:

— Ах вы, аспиды, вы чем же там занимались?

Но мы его уже не слышали, корчась на диване от разбирающего нас смеха, пока вошедший Сахарыч, увидев нас и тоже заулыбавшись, не спросил:

— Чего это вы? Слушайте, у вас нет карандашика?

Диван, скрипнув, словно тоже засмеялся, когда «дед», присоединившись к нам, сотрясаясь от смеха, присел на краешек, ответил ему: «Нет у нас карандашика, кончились», и, не удержавшись, сполз на пол.

Помню, что пресловутые карандаши мы ему все же привезли чуть позже, когда целой группой поехали в Русский театр, включив в строго отобранный мной список новобранца по имени Тимоша. Это был огромный сибиряк, живший на «гражданке» в одном с дедом глухом таежном селе, ранее никогда не видевшего большого города, а, стало быть, и театра тоже. Поэтому весь день мы провели в многочисленных сюрпризах, возникающих из-за прикосновения Тимоши с тем или иным явлением, казавшимся ему чудом. Не зная компромиссов, привыкший жить, как природа: органично и разумно, он невольно стал лакмусовой бумажкой, отделив все наносное от истинного и заставив задуматься нас, более-менее искушенных, над тем, что есть что. Дав вволю посмеяться над ним и при этом не обижаясь, он, заграбастав кого-нибудь своими огромными ручищами, улыбаясь, спрашивал: «Чего, не так, да?» И, почти поставив подвернувшегося на место, добродушно заключал: «Ну, не так! Ну, что теперь, ну?» Ах Тимоша, Тимофей, насколько же ты был хорош в своем неведении!

Помню, как громом среди ясного неба, правда, радостным, прозвучал для всех приказ из штаба армии, оглашенный «дедом» на общем построении полка о том, что Роману присвоено звание капитана за проявленный героизм.

Помню, как в начале декабря получил телеграмму от мамы, извещающую меня о смерти бабушки. В порядке исключения дед дал отпуск, но за свой счет. Пока мы с Романом подсчитывали наши ресурсы (точнее, его, ибо мои три рубля восемьдесят копеек в месяц вызывали у него всегда улыбку, и, видя мое смущение, он, притянув к себе и целуя, говорил: «Цены тебе нет!» и со степенной важностью присоединял мои рубли и копейки к своей лейтенантской зарплате), на пороге появился «дедуля», и похлопав меня по плечу, выложил проездные документы и деньги, тихо сказал: «Это от штабных». Я поднял на него заплаканные глаза, поблагодарил, и мы помчались с Романом в аэропорт, куда вездесущий дед уже позвонил и где меня ждал заказанный билет.

На КПП нас нагнала машина, и хотя полеты еще не закончились, Ржановский (бог мой, как время порой меняет людей!) протянул мне маленький тугой сверток и с искренностью, не вызывающей сомнения, сказал: «Это тебе от летчиков», и, видя, что мои глаза вновь готовы заплакать, слегка сжав руку, сочувственно добавил: «Держись!»

Сегодня я доброй памятью охватываю и так же крепко сжимаю руку всем, кто тогда помог мне.

Помню встречу 1973 года. Клуб был на ремонте и дед забрал нас к себе. Его подросшие старшие дочери бойко танцевали со мной и Толиком, попадая к Роману, трепеща, не могли сдвинуться с места даже в медленном танце, на что «дед», махнув рукой, благостно ворчал: «Ну вот, и эти обалдели! Шевелись, шевелись!» И, подхватив самую младшую, кружился с ней вокруг нарядной елки. Пройдя круг и видя все еще в изумлении застывшую, несмотря на попытки прекрасно танцующего Романа, сотворить хоть какие-нибудь «па» Машу или Таню, он останавливался, хлопал в ладоши, тем самым призывая сменить кавалера, и уводил дочь в танце, но с заменившей ее повторялось то же самое. И лишь жена нашего славного командира, величавая Сусанна, прошлась с Ромкой в таком зажигательном танго, что «дед», повернувшись к сидящим и вновь застывшим в изумлении дочерям, не без гордости сказал: «Вот что значит старая закалка! Учитесь, дурынды!..»

Помню и страшный день с середины января, когда внезапно вернувшийся накануне из отпуска Арзакян, застав с кем-то жену, не справился с чувствами, и, выполняя одиночный полет, направил свой самолет в замерзший залив, уйдя глубоко в ил и бросив в эфир короткое: «Простите!» Три дня после этого я не притрагивался к еде, хмурился и Роман, но, как всегда, молчал. Жизнь части, казалось, замерла навсегда. Страшные, очень страшные дни пережили тогда все мы, вновь ощутив, как хрупка человеческая жизнь, и как, увы, не вечны наши привязанности. Полеты были надолго приостановлены. «Деда» буквально затаскали в штаб армии, но, с помощью Ланчика все утряслось, и пусть не сразу наступившая весна вновь вернула всех в продолжающуюся жизнь.

А для меня помимо, казалось бы, радости скорой демобилизации, та же весна, в своих запахах и звуках, на крыльях первых птиц несла горькие напевы расставания с Романом. Вместе с первой апрельской капелью звучным аккордом прозвучал приказ о его переводе в другую часть, где он как перспективный молодой летчик должен был освоить тогда еще новый вид сверхзвукового самолета.

Десять дней, данных нам весной на прощание, начались, тем не менее, весьма забавно. «Дед», заметно постаревший после истории с Арзакяном, чтобы не огорчать, довел до нас этот приказ поодиночке, и потому Роман, будучи уверенным, что я еще ничего не знаю, где-то с неделю ходил, не решаясь сказать мне об этом. Меня же, постепенно свыкшегося с мыслью, что расставание все равно неизбежно, разбирало любопытство: как же он мне это преподнесет? Потому на его появления, становящиеся все более тревожными и загадочными во время уже возобновившихся полетов, я реагировал, как всегда. И, лишь все чаще просыпаясь первым, с затаенной грустью вновь рассматривал его, стараясь запомнить всего. Так я тянул столько, сколько хватило терпения. Подыгрывал мне и Роман.

«Дед» же, видимо решивший, что мы должны, по его расчетам, истлеть от всего нахлынувшего на нас, заглянув на исходе седьмого дня и увидев наши улыбающиеся лица, был неимоверно удивлен, но вновь ничего не сказал, и собираясь уезжать, едва мы отужинали, на пороге все той же кухни (как все в жизни повторяется), спросил у Ромки:

— Ну что, сказал?

— Нет.

— А он?

— Что он?

— Ну он, зная, как реагирует?

— Как зная?

Роман аж присел на подвернувшегося Пилота. Тот заворчал, но с места не сдвинулся, почти держа своего спасителя на себе. Я отодвинул шторку и посмотрел на происходящее, не в силах сдержаться от смеха. Лицо «деда» было единым знаком вопроса, тогда как на лице Романа были одни восклицательные знаки, морда же Пилота сочетала и то, и другое. Немая сцена длилась минуту. Первым не выдержал Пилот: он с лаем выскочил из-под Романа, и толкнув лапой дверь, выбежал на улицу. Роман чуть не упал и, поглядев вслед убежавшему псу, залился смехом и, потянувшись ко мне, сказал: «Чудо ты мое, ну что же ты?»

— А ты?

«Дед», вздохнув, улыбнулся грустно, резюмировал: «Оба хороши!» — и, попрощавшись, уехал. Два последующих дня были заняты круглосуточными полетами и лишь недлинная апрельская ночь да короткий рассвет в день отъезда были оставлены нам судьбой для общения, счастье и радость которого, несмотря на горький привкус прощания, были разлиты повсюду, куда, следуя зову любви, ступали мы с моим Романом.

Ах, какая это была ночь! После шумного прощального ужина, оставшись наконец одни, мы наслаждались ею, безмолвной и ласковой, вдыхая аромат бушевавшей весны, смешанный с горьким настоем слов прощания, теснившим грудь. Было так тихо, что казалось, слышно, как засыпает трава и шепчется о чем-то своем молодая листва и таким же юным ветерком, прилетевшим отдохнуть на уютные, теплые, мягкие еловые лапы.

Ночные тени, плывя на просторе, не хмурились, как обычно, а делались светлее и исчезали, не желая пугать все это великолепие, согретое любовью и светом уже зарождающегося утра.

Но до рассвета было еще далеко, и потому какие-то ночные цветы, незаметные днем, пахли острее из темноты, вторя холодящей гряде изумрудных кустов, прозрачным чащам березняка, хмуроватым ельникам и дышащему прохладой воды пруду. Все было непонятно, таинственно, прекрасно и просто. И, в то же время, веселая и ласковая важность чувствовалась во всем. Кругом была жизнь и красота ее, в сладком обаянии сомкнув наши уста и очертя взоры, сделав их глубже, пронзительнее, дарила нам чудесные краски свои, а притихшая душа нашептывала о том, что-то еще непременно сбудется.

По своему веселая, нескончаемая, едва различимая песня неугомонного, невидимого ночного хора обитателей царства, раскинувшегося и ожившего перед нами, уверяла, что именно сегодня, сейчас случится чудо! Как жаль становится в такие минуты тех, кто не любил с молоду, или делал это украдкой, по-воровски, и потому так и не познал «как кипит и играет золотое вино наслаждения!»

Разве было до сна нам тогда! О нет! Не сговариваясь, мы окунули себя в темноту и тишину, изредка нарушаемых короткими звуками, тут же поглощавшимися ими, словно по волшебному кругу обошли все места, бывшие некогда маленькими, но значительными оазисами нашей, тогда еще зарождающейся любви. Выпитое легкое вино растворило грусть, и я даже останавливал себя, ибо мой смех, вопреки всему, звучал все сильней и сильней, как бы параллельно и наперекор слезам, отчаянно борясь с ними. Образы прошедшего всплывали в душе, мешаясь и путаясь, порождая страшный сумбур, отчего стоило одному из нас спросить: «А помнишь?», как другой уже кричал: «Да!» и мы, прерывая, опережая друг друга в мыслях и словах, все вспоминали и вспоминали. И все это — и мирное сияние безлунного неба, и обаяние дорогих сердцу мест, весны, ночи, оглашаемые радостным лаем Пилота, только теперь не отходящего от нас ни на шаг, спустившись в душу, вновь и вновь рождали в ней то веселое и чудное, что, отделившись от каждого воспоминания, вступило, вернувшись на круги своя, вместе нами в наш домик, разделив последнюю ночь любви. Ах, какая это была ночь! Я как сейчас вижу, помню и дрожу от этих воспоминаний! Роман, всегда нежный и любящий, никогда не выделял, не готовил эти минуты особенно, (как это часто бывает в иной любви!), а как-то исподволь, словно невидимым родничком, рожденным в глубинах его неповторимой души, выплескивал он осторожно, как утреннее восходящее солнышко на едва просыпающийся сад, лучик за лучиком, свое желание на меня. И, видя как светлеют мои глаза, как трепетно тянется к нему все мое существо, распускаясь и одаривая его теплом любящей души, сливались в наших желаниях, подчас перерождающихся из неторопливого родничка в бурный океан страстей и, отдавшись им, никогда не боялись захлебнуться или утонуть со всеми своими слабостями и прегрешениями, (если только любовь, а теперь многие из нас поняли, что это была именно любовь), имеет таковые. Я, полюбивший с первых минут его прекрасный лик, всегда горевший в страстных мечтаниях быть с ним, принадлежать ему, как только мои мечты стали реальностью (а преград и соперников я почти не знал!), всегда находил в нем не только прекрасную сказку, но и бурю человеческих эмоций, свойственных только ему, Роману, моему Роману. И эта ночь, таинственная, немного жутковатая и безмятежная одновременно; если и была исключением, то лишь только потому, что стала прощальной, вновь преподнесла мне его таким, каким он был в снах моих желаний...

Под басовитое гудение жука в раскрытых настежь окнах, под неторопливый и звучный свист невидимой птицы (кажется, это был черный дрозд!), будто бы рассказывающей каким-то невидимым (а на самом деле нам, ибо все в эту ночь было для нас), слушателям сказку перед сном, мы в последний раз вместе, шумно и весело, стараясь все превратить в игру, плескались под душем и оказались в колыбели нашей любви. И вот я вижу себя в глазах его — голубых озерах, а он отражается в моих зрачках, а глаза третьего — глаза нашей разлуки — вмещают нас обоих и не уйти, не скрыться от них!

«Не будем о грустном», — умоляют меня озера. «Не будем!», — соглашаются реки моих глаз. И мы перечеркиваем наше прощение миллионов запоров!

И все начинаем сначала! Как будто это наша первая весна, первая ночь, и все у нас празднично и ново, и океан, зовущийся любовью, прихлынув, уносит нас на своих волнах все дальше и дальше в безбрежный простор улыбок, жестов, взглядов и красоты — красоты любящих сердец, глаз, душ и тел! Ах, какая это была ночь!.. В сладостно-отчаянном плаваньи маяком нам служила любовь, и мы, метаясь пенным вихрем в ее просторах, благодарили судьбу за все прекрасное и неземное, что дала она нам. А когда стихала буря и звенящей радугой повисала между нами тишина наслаждения, то невесть откуда появившийся весенний, счастливый, прекрасный миг, еще не познанный нами, звал нас, маня друг к другу, и все зачеркнув, мы вновь бросались на его поиски, а он, упавшей звездой ослеплял нас и надолго соединял в наступившей темноте новой жаждой любить. Цвела, хорошела, пела, звенела нам наша любовь в эту ночь и мы оглушенные ею, не сразу заметили, как третье наше родное существо, по-своему, ненавязчиво, точно боясь помешать нам, но все-таки заявляя о себе, тоже прощалось с нами. Это был Пилот.

Взобравшись на топчан и улегшись у наших ног, тут же уткнувшихся в его теплую, мягкую, чуть подрагивающую шерсть, он принялся ласкать их своим шершавым мокрым языком, повизгивая и просясь к нам. Чтобы не расплескать его нежность, не растоптать его преданности и не измучить его так тяжело дающимся всем нам троим прощанием, мы приподнялись, наклонились к нему. Его, еще не просохшая от росы шерсть пахла травой и цветами, а умная, всегда чистая мордочка, и блестящие, все понимающие глаза, да будто кожаный влажный нос — весь он тянулся к нам. Через много лет после этого прощания я еще раз увижу преданного друга, и эта встреча будет куда тяжелей, но тогда я этого не мог знать и заплакал тихими слезами умиления. Роман обнял меня и Пилота, и соединив наши головы, мы не то запели, не то завыли что-то грустное и непонятное.

Но это длилось недолго. Пилот, слизав нашу грусть, вновь позвал нас в прохладу раннего тумана. И утренняя, зарождающаяся жизнь, спешащая навстречу ночной, отогнав грусть прощания, очаровала нас.

Занимающееся утро было величаво и спокойно, как и разгорающаяся заря. Тихо гасли и исчезали с неба звезды, проснувшийся ветерок здоровался с елями, шевеля их тяжелые лапы; брошенному в даль взору открывались просторы, невидимые ранее в темноте. Поднимающаяся с полей легкая дымка тумана отгоняла ночь все дальше и дальше. Засветилось зеркало пруда, заулыбались проснувшиеся и распускающиеся цветы, ночного дрозда сменил утренний соловей, трели которого дождем полились на нас, а сверху, из еще блеклой синевы неба, словно диковинные лебеди, смотрели белые облака. Это была последняя картинка нашего единения. Несколько часов спустя, едва совладав с Пилотом, который отчаянно бросался грызть колеса машины, увозившей нас, мы с Романом покинули часть, а еще через несколько часов поезда, печально перекликаясь, проложили между нами дорогу разлуки, отсчет которой начался с 28 апреля 1973 года — того дня, когда моя служба завершилась!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

Все еще осень. Мягкой лисьей походкой вышла она на опушку заканчивающегося года, и, едва завидев ее, плача, первыми улетели журавли, растаяв в осеннем сумраке, словно снег на подсиненной скатерти небес. Прислушиваясь к их жалобным стонам, задули птичьи ветра и другим обитателям рощ и лесов. Поредели облака, светел речной простор, все позже и медлительней светает, и влажное платье осени все чаще и чаще обволакивает нас маревом утреннего дождя. Стынут деревья сада в зареве лиственного пожара, а чудачка мудрая природа все еще пытается удивить, открывая будничные чудеса: днем на какой-нибудь еще пышно цветущей, а нынче почти вымершей клумбе, излучая свет лета, похожая на маленькое солнышко, бросает на нас смелый, веселый, желтый глаз, сквозь белые ресницы, ромашка. И, невольно улыбнувшись, уносишь ее в памяти, и тогда весь день, даже самый хмурый, освещен и согрет ею.

Но сейчас опять глубокая ночь — я никак не выйду из этих глухих и поздних ночей. Все спит, кругом тихо, лишь слышно, как ветер обрывает падающие листья, которые, кружась в прощальном вальсе, устилают уже засыпающую землю. До рассвета, пусть хмурого, ненастного, осеннего, но все же рассвета, с перестуками первого трамвая, с огоньками просыпающихся окон домов, с редкими, зябко кутающимися в пальто прохожими, еще далеко. Уныло-серые тени, пасынки прошедшего лета, окружили дома, улицы и меня.

Как холодно и больно сердцу! И как хочется в тепло нашей любви! Я, вслушиваясь в окружившую меня тишину, вновь и вновь ощущаю в ее звенящем одиночестве его — Романа, моего Романа! Моя рука, трогая оконное стекло, словно прикасаясь к его лицу, непроизвольно оставляет на запотевшем зеркале его черты. Сквозь шум ветра я слышу его голос, он зовет меня. Чу! И впрямь кто-то стучит в окно! Рука, оторвавшись от стекла, распахивает его, и ветка рябины протягивает мне свою гроздь. Я принимаю подарок осени, ибо в этом свертке алых сплетений мне чудится шелк его губ, поспешив соприкоснуться с которыми чувствую я горечь моей сегодняшней печали. Но вот какая-то щемящая тревога, словно его теплое дыхание, обволакивает меня. И я, как когда-то, прильнув к нему, сквозь россыпь ночных огней, словно ветром подхваченный лист, мчусь в сине-черную даль, на простор затихших улиц, в желании неистраченными чувствами вновь раствориться, потеряться в нем, или, хотя бы, перемолвиться словом с голубоглазым, родным, любимым... «Рома! Роман! Подожди меня, — кричу я в холодной ночи. Но его нет. В изнеможении я продолжаю искать, но лишь скачут и бегут, как мыши, срываясь с ветвей, сухие листья кленов и берез, хмурится и темнеет небо, меж скрипящих стволов пробегает дрожь. И вот уже штыки дождя крупными каплями вонзаются в крыши, делая их блестящими и мокрыми. По мутнеющим, плачущим стеклам ползет слезинка за слезинкой. И не понять, не разобрать, кто же плачет: я или сад?!... Ветер, подхватив охапку листьев, теперь уже бледно-желтых вперемешку с огненными, швыряет их в меня, и, исхлестанный ими, вспоминаю, вижу, слышу я в их погребальном шуме такую звонкую, такую молодую, такую совсем недавнюю весну — весну нашей любви! У деревьев сада о прошлых днях воспоминаний нет. И лишь я, еще шире раскрыв окно, молю их прийти ко мне. И словно вешние розы, сызнова запламенеть в сердце, лишенном сегодня любви, счастья и радости, и от того не в силах уже отделить «свежесть утра от цвета любимых глаз, а мерный шум ветра — от размышлений о прожитой жизни», ибо нет рядом того, кому поклонялся я все эти годы, кем жил, и о ком теперь лишь вспоминаю.

Глава вторая

Было счастье — и кончилось вдруг!.. Видимо потому так неудержимо хочется мне скинуть власть календаря и с крутого обрыва памяти, оттолкнувшись от берега бесконечной тоски, броситься в радостные объятия прилива первой послеармейской встречи! Но куда деть мне ту мучительную вереницу дней и все то, что ждало меня на этом отрезке жизни!? Словно тяжелые жернова ворочаю я, каждый раз, продолжая воспоминания.

И чем ближе финал, тем трудней и трудней поддаются они мне. И не потому, что под действием мелкой, но частой трухи разлуки засорились и перестали слушаться обода памяти. Нет, просто лишившись тех дней, каждое утро которых, тая влагу меж любимых ресниц, трепетным соприкосновением рук и губ, пробуждало нас, в каждом полдне которых сквозила вечность прекрасных, пленительных в своей мимолетности встреч, а каждый вечер, опьяняя горьким медом любовной тоски, торопил обоих в полетный домик, и наконец, каждая ночь, уложив на жаркое ложе любви, сплетала нас, заставляя два сердца биться как одно. Не имея этого, потерялся я, как и в том мае, а пытаясь найти «Ариаднину нить», еще больше запутывался. Бескрайняя весенняя тоска, наметая белые сугробы цветущих яблонь, буквально топила меня в них. По всему дому за мной ходила тишина. И паутиною грусти крепко-накрепко оплетена была моя душа. И лишь его шаги, его голос, он сам чудился мне в шорохе штор, в шуме дождя и ветра, в поскрипывании качелей во дворе, в сгущающихся сумерках сада.

С грустью я не мог совладать даже во сне и частенько просыпался от того, что слышал собственный голос, произносящий его имя, зовущий его. Не помогали мне ни песни, ни вино, ни друзья — утлой лодке наших развлечений был непосилен груз не покидающей тоски. И кто знает, до какой крайности довела бы она, не обрушься на третий день пребывания дома поток его писем, заглушивший боль и страх одиночества. Из незатейливых конвертиков, а порой в наспех написанных немногочисленных строчках пахнуло на меня вновь любовью, нежностью, такой же тоской, вернуло в май, к сразу буйно зацветшему саду, и казалось, воздух был напоен ароматом его признаний, ожиданием встречи, радостью вновь обретенной весны. Все последующие годы я жил этими посланиями моего бога, и перечитывая их тысячу раз, помнил наизусть, и поэтому сейчас, несмотря на то, что зверь позже отнимет их у меня навсегда, а, заодно, не насытившись, сотрет со всех фотографий его черты, сердце негромко подсказывает мне, заглушив неуемные слезы, вспомнить некоторые из них.

Самое первое из пришедших было послано еще с дороги. Строчки его, словно маленькие солдатики, набегали одна на другую, и торопясь, путаясь, прерываясь и вновь возвращаясь, пели мне песнь любви. Вот оно: «Сереженька! Солнышко мое! Колеса разлуки увозят меня все дальше и дальше от тебя. Я сижу у открытого окна и ощущаю как, оказывается, бывает горек ветер по весне, когда тебя нет рядом. Но так не может быть долго! Мы встретимся, мой маленький, мы обязательно встретимся! Я не знаю сейчас, где и когда, но уверен в одном — мы будем вместе, сколько бы нам ни пришлось ждать! А пока ты будешь в моем сердце, моей памяти, моей душе! Ты, и только ты — моя Тайна и моя Любовь — первая, искренняя, нежная, неподдельная в этой шумной, суетливой и мишурной жизни! (Я прерываюсь, чтобы поцеловать тебя и снова продолжаю!) Год назад ты подарил мне себя! Ничто, даже смерть не изгладит из моей памяти этого воспоминания! И все прекрасные минуты этой и последующих ночей живы во мне, и я не устану благодарить тебя за них. Сколько было тогда в тебе красоты и любви! И как прекрасен был ты в каждый момент их проявления! Родной мой! Что бы ни ждало нас впереди, знай одно — ты не один — у тебя есть я! И пусть далеко, но я слышу и чувствую всегда тебя так, как будто мы по-прежнему вместе! Целую тебя бесконечно. Твой Роман!»

На следующий день к вечеру была уже телеграмма с адресом, и ночью я писал свое первое письмо к далекому, но все еще родному моему Роману. Пока оно шло, было несколько писем и звонок, а затем пришел ответ и на него. Но прежде в дверях моего дома показался... Володя! Он, будто посланец давно пережитого, но вечно близкого мне времени, принес необъяснимую радость общения, хотя, конечно, разница между ним и Романом была для меня огромной. Но судьбе было угодно вновь объединить нас: возвращаясь из отпуска, он ехал в ту же часть, где теперь служил Ромка, и с этого дня стал нашим добрым вестником на долгие годы, взяв на себя в роковой час и более тяжкий груз. Но это будет еще не скоро, пока же было письмо от Романа, над которым я плакал, чувствуя, что ни от кого и никогда больше не получу таких строк: «Мой добрый вечер, моя радость, мой Сереженька! Есть некая горькая прелесть в моей сегодняшней жизни — это, вспоминая все, тосковать о тебе, мысленно лаская, касаться твоих рук, плеч, лица, а затем, добравшись до губ, целовать тебя и вновь тосковать по тем губам, что так сладко было целовать. Много, очень много перебродило во мне с того дня, когда я, сидя в автобусе, наконец, получил возможность прочесть твое письмо. Я уже говорил тебе по телефону о том, как окружающими было воспринято мое поведение при чтении письма. И это действительно было так, поверь, я беззвучно плакал, громко смеялся и имя твое срывалось с моих губ поминутно и, должен сказать, что это состояние не прошло еще и сейчас. Объяснить его не берусь, но думаю только о тебе, мой маленький, мой единственный, мой любимый!

А жизнь тем временем кидала и бросала меня из огня да в полымя. Постоянно болела мама и через неделю я уже пошел работать, попутно готовясь к вступительным экзаменам в институт. Сюда прибавилось и решение квартирного вопроса — жизнь в полуподвале становилась все более невыносимой. Весь этот частокол дел отнимал много сил, нервов, и острыми клиньями неудач впивался в меня все чаще, больнее и безысходнее. И вновь лишь письма Романа возвращали меня со дна невзгод к солнечной поверхности надежды. Писем с каждым днем становилось все больше (и когда он успевал их писать!? впрочем, как и я отвечать!?), но мы, встречаясь в них, могли (пусть и посредством бумаги), все равно ощутить себя настолько рядом, что почти забыли о том невидимом и потому еще более страшном, уже вторгшемся однажды в нашу любовь. А он, исподтишка, совсем по-иному, чем в армии, постарев и став мудрее, плел паутину новой беды, маскируя ее под великое благо, которое каждый из нас по-своему, но хотя бы раз в жизни пытался примерить на себя... В письме, полученном в конце июня, в знакомом почерке, сквозь черную пасту на белом атласном листе бумаги, вдруг отчетливо увидел я через еще легкий, почти ажурный рисунок сети, которой, воспользовавшись разлукой, искусно оплетал Романа зверь-домосед: чьи-то глаза с поволокой, уже знакомые ему и еще неведомые мне. А письмо было таким: «День добрый, Сереженька! Как много событий и как немного времени прошло. Но мне кажется, что я думаю о тебе всю свою жизнь. Причем все время с какой-то грустью. (Правда, я знаю, с какой, но это не суть важно!). Так вот, я хочу признаться и покаяться тебе, что страшный лгун я, ибо не написал тебе письма в назначенный по телефону срок, а пишу его только сейчас. Я надеюсь при этом на высочайшее снисхождение твое и прощение моего проступка. Но да бог с ними, с проступками, их все-таки такое множество, а мы такие маленькие и нам так много хочется иметь, что поневоле согрешишь. Видишь, я уже отвлекся на себя, хотя, судя по твоим последним письмам, ты волнуешься о твоем месте в жизни. Это, конечно, понятно. Сложнейшая проблема, но грустно, что не все ею обременены. Лично я считаю, что это хорошо, если человек мучается этой проблемой, но есть здесь опасность удариться в другие рассуждения, которые могут плохо кончиться, но что надеюсь (да и уверен!), не грозит тебе, а мне тем более, так как критический рубикон уже пройден. Ой, что-то я сегодня разболтался ужасно! Хотя по-прежнему люблю молчать, молчать где-то у открытого огня, но не один... Да, я скоро окажусь в командировке, на этот раз близко к тебе и оттуда буду обязательно искать возможность побыть с тобой, хотя бы день, иначе, чувствую, быть беде. Дела твои мне непонятны. Однако будь терпелив с мамой: быть может возраст и болезнь заставляют ее более требовательно к тебе относиться, и если это так, то пойми ее, помоги ей... Ты же умница, мой маленький. Ты значительно лучше все это знаешь и умеешь. И пусть каждый день твой будет отмечен хотя бы одной, но очень приятной минутой и освещен улыбкой мамы. Не переставай мечтать и дерзать. Пусть в тебе всегда будет что-то от того Сережи, которого я знал, которого помню, люблю и очень хочу видеть. Я заканчиваю, всего-всего тебе хорошего. Целую и обнимаю тебя. Твой Роман.

P.S. Что-то со мной случилось, и я, кажется, скоро напишу тебе письмо о том, что именно.» Но зверь, подслушав нас, сделал все возможное, чтобы долгожданная встреча не состоялась. Сначала я уехал сдавать экзамены, а затем, завалив их, полетел к Роману, и не застал его: именно в этот день новый приказ увез его в другую сторону. По понятной причине, он не мог написать мне, куда он уехал: не зная адреса, естественно, не мог писать и я, и, проклиная в который раз жизнь-зебру, теперь уже постоянно поворачивающуюся к нам только черной полосой неудач и страданий, чтобы не потерять время, поехал не домой, а в город, где учился до армии. Процесс восстановления был недолог, но вновь вселившийся в меня черт сделал еще более кратким тот миг, когда, твердо решив начать работать, я забрал документы, и, через небезызвестную в свое время биржу, устроился (да не куда-нибудь поближе!), а в далекий сибирский город, словно убегая и прячась ото всего и всех. Ожидая официального вызова, вернувшись домой, не решаясь до последнего дня сказать матери, что вновь покину ее, я бросился к скопившимся письмам, но лишь два из них были от Романа.

«Здравствуй, мой Сереженька! Представляю твои глаза, полные слез, когда ты получил записку о моем скоропалительном отъезде. Прости, мой маленький! Прости, мой хороший! Это — армия. Да ты и сам все знаешь. Искренне я желал тебе писать тотчас же, но как-то завертелся и вот только теперь... Да и то, извини, не могу сейчас полностью отдаться мыслям, так как пишу на совещании. Знаю, мне надо было бы остаться наедине с тишиной, но чувствую — не отвечу тогда еще несколько дней. Зная же твое нетерпение, отвечу хоть так. Мне грустно не видеть тебя, не видеть так, как очень хочется видеть и, поверь, мне стоило труда не натворить глупостей, о которых пришлось бы потом жалеть. Извини, я все время сбиваюсь. Жду от тебя хотя бы письма, а свое — большое и подробное, со всеми расшифровками, что со мной и как — (а я уверен, что своим чутким сердцем ты уловил перемены во мне), обещаю в ближайшее время. Честное слово! Люблю, целую, твой Роман!»

С предчувствием, что наша любовь попала в беду и мы теряем друг друга, я вскрыл второй конверт, письмо в котором было еще более кратким. «Милый, милый! Надеюсь, всепрощающий Сереженька! Молю об этом, виноват бесконечно. Обещаю, хоть это будет воспринято с иронией, в ближайшее время громаднейшее письмо. Благодарю тебя за то, что ты есть! Целую, твой Роман!»

Обещанного письма не было довольно долго. Странное молчание Романа усугубляло, в связи с предстоящим отъездом, и без того накалявшуюся атмосферу в доме. Я не выдержал и позвонил ему, даже не надеясь, что он придет. Но Роман был в прекрасном настроении, хотя, шутя и смеясь, так ничего и не сказал мне из того, что я хотел бы услышать. Невидимая стена выросла между нами, и я, не пытаясь сломить ее, мысленно попрощался с моим Романом. Но в день моего отъезда, 9 октября, письмо всё же пришло, но не почтой: его привез мне Володя. Будучи проездом, он, торопясь и смущаясь, как никогда, пытался уверить меня, что все нормально, все по-прежнему, что Роман просто очень занят, что... Запутавшись в доводах, он замолкал, и тогда лишь усталый дождь вновь пел свою тоскливую песню, как бы пытаясь закончить его мысль. Прощаясь, Володя передал мне, наконец, письмо Романа и, желая что-то еще сказать, вдруг резким движением привлек меня к себе, попытавшись поцеловать и лишь по-мальчишески неловко уткнулся губами в щеку. Оторопев, даже не пытаясь сопротивляться, я тихо простонал: «Нет, Володя, не надо». Но его руки продолжали крепко держать меня, а губы пытались отыскать мои, уклоняющиеся и продолжающие просить о пощаде. Минуту спустя я поднял голову и заплаканными глазами поймал его взгляд. Боже мой! Какая же это жестокая шутка, какое тяжкое наказание смотреть в глаза, когда перед тобой не он!... «Прости! Если можешь, за все прости!» крикнул мне уже убегающий Володя, а белый незаклеенный конверт в моей руке, наверное, походил на маленький флажок — еще немного и я бы сдался. Присев на мокрую скамейку опустевшей аллеи сада, я достал письмо.

«Здравствуй, мой дорогой и милый Сережа! Прости, если можно, что задержался с ответом. Боюсь, что и это письмо не застигнет тебя дома, так как ты можешь уехать раньше намеченного срока, ну да все в руках судьбы, так что рано или поздно ты его все же получишь.

Итак, парадокс, конечно, не пишу, но часто думаю о тебе, можно сказать, что все мои мысли с тобой. Случилось так, что кажется теперь я один, времени около часу ночи и, поскольку, теперь со мной все в порядке (я имею ввиду сторону, касающуюся тебя), то признаюсь в своей неоткровенности до конца. Это, видимо, во мне с малого возраста, но с годами развивалось, я думаю в связи с тем, что моя, как говорят, откровенность выходила мне боком. Не всегда говорю до конца откровенно, но это не значит, что я лгу. Сейчас хочу сказать тебе, что я очень огорчен твоим телефонным звонком во вторник. Твой голос, что-то такое в нем, что мне сказало (в который раз), ну — все!... Мне очень жаль, но все надо принимать так, как оно есть. Да, события последних месяцев несколько изменили меня, и я еще ни на что не решился. И потому не хотел бы (и не хочу сейчас) говорить о чем-то конкретном: а вдруг это пройдет, как все проходит? Но как бы то ни было, очень редко у человека можно отобрать надежду или мечту. Даже, наверное, чем дольше мечты не осуществляются, тем с большей жадностью приходится мечтать. День твоего звонка, тем не менее, был очень хорошим для меня, и я благодарю тебя и прости, если что-то было не так. Это письмо тебе передаст Володя. Он хороший парень, Сережа. Я был бы рад сделать что-то приятное для вас: в вас много общего.

Я вновь тринадцатого уеду в инспекторскую поездку, но по прибытию буду рад читать и слышать тебя, и если у тебя будет желание и возможность, доставь, пожалуйста мне эту радость. Пожалуй все. Понимаю, перечитав, что письмо мое явно неудачное, и какое-то, по крайней мере, странное. Думал я совсем о другом. Если что-то видно между строчек, то посмотри, А вообще-то мне почему-то очень грустно. Очень приятный дождь был давеча на дворе, так что все соответствует настроению. А главное — ничто не может помешать мечтам. Мне нравится твоя устремленность и вера в свои замыслы. Будь всегда таким, но, быть может, не стоит показывать себя, каков ты есть, всем, кто на тебя смотрит и даже старается понять. По себе знаю (а вдруг ошибаюсь), что это не всегда на пользу. Всего доброго! Очень жду от тебя длинного ответа, который, я знаю заранее, мне будет приятно читать. Прошу не ругать меня сильно. Жду подробного описания твоих чувств по поводу твоих скитаний, дальнейших планов и по поводу всего, что тебя волнует. Роман.

P.S. Если сможешь, пойми и прости меня...» Дочитав, аккуратно сложив и убрав письмо в конверт, я, вопреки замершему сердцу, не заплакал, а заулыбался пришедшей мысли о том, что все равно этот человек будет любим мною. Первые минуты растерянности от прочитанного вдруг сменились ясной и четкой уверенностью, что он еще вернется ко мне и что осень разлуки будет не вечной. И я, вдруг сразу повзрослевший и оттого ставший сильнее и увереннее, но все еще ощущая грусть об исчезнувшей молодости, о счастье, которым когда-то обладал, повернувшись к храму, купола которого грозно сияли в густой, головокружительной синеве очистившегося от дождя неба, едва уловимым движением губ стал просить невидимого и далекого ... о нем!

«Молю тебя, — шептал я, — молю об одном, помоги ему жить! Пусть возле него не будет злых людей! Пусть он всегда остается таким же красивым, пусть душа его не замутнится! Пусть все, кто желает его, любят его! Пусть он будет здоров и удачлив! И пусть он больше никогда и никому не принесет печали и слез! Слышишь, Господи, никому! И тогда мы встретимся! Мы обязательно встретимся, потому что ты не дашь ему забыть меня! Ты не должен ему дать забыть меня! Молю тебя об этом, молю... Молю!..

Я опустился на желто-серебристую траву и тут же ослепительно-яркий, разноцветный колокольный звон обступил меня. «Спасибо тебе, Господи, спасибо за то, что поверил мне, что я люблю его до безумия, и думаю, что никогда и никого больше так не полюблю! Так верни мне его, иначе незачем мне жить на этой земле!...»

А колокольный звон все плыл и плыл надо мной, объединяя слова моей молитвы с беспристрастным рассказом о человеческих судьбах людей, которых он собирал под своды храма.

Глава третья

И вновь шло время! Говорят, что оно лечит, а по-моему, чем дальше, тем больнее. И хотя оно было заполнено радостным общением с новыми для меня людьми, любимой работой, прекрасной природой Сибири — тягостные воспоминания о прошедшей любви не покидали меня в сумерках бессонных ночей на холодном ложе одиночества. Боль по Роману не утихала даже тогда, когда приходили его теперь уже редкие письма, в которых по-прежнему все еще мелькали планы нашей возможной встречи, которую я терпеливо ждал. С чего бы ни начиналось утро, здоровался с моим Романом, тем самым не столько обманывая себя, сколько скорее веря, что терпеливый в конце концов непременно побеждает. О нет! Я никому не желал зла в его новой жизни, как ни разу не спросил, каково ему в ней. Я ждал, когда его по-прежнему чуткое сердце-барометр само определит это состояние и, не выдержав груза радости (или!...), выложит мне, ибо с годами он все реже и меньше находил себе друзей. Лишь Володя оставался верен нам, хотя давно служил в другой части, на другом конце страны. И вот в начале 1975 года ком неведомых мне событий придавил Романа, и он под их тяжестью, поначалу все еще надеясь, что природу можно изменить, вмешавшись и подтасовав карты жизни, розданные каждому при рождении, к концу вдруг стал обрушиваться лавиной признаний и откровенностей, из которых я понимал, что удача изменила ему, а судьба предъявила счет за измену самому себе!...

Вот эти строчки: «Ты спрашиваешь: что тревожит меня, что мучает? Я в ответе за то, каким ты стал! Мне следовало бы отказаться от тебя, пока было время, но я этого не сделал... И с радостью осознаю (и признаюсь!), что ты был, есть и будешь в моем сердце, и я теперь ничего не могу поделать с этим. Для меня счастье — быть с тобой, говорить, улыбаться, спорить, но только с тобой! Из чего следует, что я все еще люблю тебя, хотя по-прежнему не знаю, правильно ли это!»

Я отвечал на его письма, когда он вновь замолкал, посылал ему ничего не значащие открытки, стараясь не трогать его больных мест, а лишь слегка провоцируя ответить мне. В ответ же могло прийти, например, такое письмо: «День добрый, милый мой Сережа! Громадное тебе спасибо за то письмо, которое пришло в пору, когда я все чаще и чаще стал подумывать о том, что я негодяй... И теперь уже полнейший: обидел тебя и даже ты отказался от меня. Прости меня, если это так. Поверь, я часто тебя вспоминаю, что доставляет мне большое удовольствие. Я рад, что у тебя все «более-менее», но почему-то не совсем в это верю, и мне кажется, что ты сейчас нездоров (Господи! Как он догадался? Я ведь и вправду писал ему из больницы после операции, но ни словечком не обмолвился об этом!). Хотя, может быть, я стал слишком мнительным и поэтому склонен верить тебе, поскольку считаю, что если мать и тетя уехали довольные, то все хорошо. Но ведь ты хитрец, и быть может, все так представил, как им хотелось, дабы не огорчать их. Знаешь, я тут недавно почувствовал, что схожу с ума: хотелось все бросить, мчаться куда-то (впрочем, почему куда-то, к тебе и только к тебе!), громко плакать, быть обласканным и попасть на седьмое или вообще на небо. И это при том, что все прекрасно, но не увлекает, как хотелось бы, постоянно чувствую какое-то неудовлетворение и не знаю, чем все объяснить... А может и знаю, но боюсь признаться, ибо так обидел тебя... Хочется падать с очень высокой горы, но не в пропасть... До твоего письма, мой хороший. Если можно, то целую и обнимаю тебя. Роман.»

Писем вновь стало больше и от письма к письму, словно прорвав наконец искусственно возведенную плотину, чувства Романа мощным потоком несли нас друг к другу, приближая час встречи.

«Добрый день! Здравствуй, мой добрый, милый, всепрощающий, самый лучший на свете Сережа! Я вновь прошу прощения за все! Я так виноват! Я такой черствый, но мне кажется, что могу быть хорошим не только для себя. Прошу, не забывай меня совсем. Твои открытки, которые я регулярно получаю, доставляют мне всякий раз много радости и (не удивляйся!) грусти. Но как бы то ни было, я очень жду их. Порой я в смятении: боюсь потерять тебя. Я хочу писать тебе много, и часто, я должен видеть тебя и говорить с тобой, чтобы не потерять то, что у меня еще осталось. Я старею, родной, мне кажется, что прошло очень много лет. Я забываю, но это не склероз, ибо нежной памятью я помню тебя и больше никого не хочу впускать в нее. Возможно, я болезненный фантазер. Если тебе не в тягость, ты напиши еще письмо. Я часто вижу тебя во сне, зову тебя, и, не найдя, проснувшись, ощущаю себя на грани слез, чего со мной раньше, ты ведь знаешь, никогда не было. Если говорить еще о себе, то не знаю, что и сказать. Говорить, что жить сложно, видимо, не имеет смысла, ты это знаешь. Быть может я где-то научился не тратить нервы, хотя это, наверное, не без ущерба для других. Больше компромиссов, научился легче жить... Даже совесть спит чаще всего днем. Но думается, не все еще потеряно — я довольно часто мечтаю, правда о чем-то неопределенном, видимо, понимая, что не будет так. Наверное, со мной что-то все же происходит и я как будто теряю притяжение. Что еще? Ах, да! Совершенно случайно я был (ты не поверишь!) — в нашей части. Но это для непосвященных, на самом же деле я был в гостях у нашей любви. Дед еще там, зовет меня обратно, я таки, наверное, сорвусь!... Он передает тебе привет и просит написать. Пока все, малыш, до завтра, если я только вытерплю и не сяду писать тебе сегодня же вечером!»

Это письмо пришло в середине июня. В ответе я упомянул, что на весь июль уезжаю в Магнитогорск. Через несколько дней пришла телеграмма: «Радость моя! Бог все же есть! Я тоже буду в Магнитогорске с 1 по 7 июля и найду тебя, где бы там ни был. До встречи. Целую. Твой Роман.» На горизонте нашей любви вновь забрезжил рассвет.

Глава четвертая

В этом мире, большом, сложном и простом одновременно, время кружит нас, как вьюга. И чтобы не заплутать в ее снежном вихре надежд и разочарований, надо любить и верить так, как любили и верили мы с Романом. И, конечно, надо уметь прощать, и никому, даже самому себе, не дать поверить в то, что любовь умерла. Нет, жива любовь, жива! Словно птица по весне встрепенулась она и полная жажды страсти, как когда-то, мчалась вместе с нами в самолетах и поездах навстречу звонкой песне наших сердец, переполненных счастьем от предстоящей встречи. И вот в первое раннее утро июля посреди залитой солнцем и заполненной людьми по случаю какого-то народного гулянья площади, среди танцующих, поющих, смеющихся мне незнакомых горожан, ища родные черты, был вовлечен я в огромный хоровод и оказался посреди круга, где, словно ласточкой надежды, пролетел надо мной его голос: «Се-ре-жа! Се-ре-жень-ка-а-а!» «Роман!» Еще не видя, крикнул я в ответ, но, беспомощно оглядываясь, так и не увидел его. И тогда, будто покачнувшаяся от его нового крика: «Се-ре-жень-ка-а-а!» — площадь развернула нас компасом любви друг к другу и, расправив руки-крылья, вновь не бежал, а летел ко мне с другого конца ее мой Роман, наклонясь всем корпусом вперед, выстраивая живой коридор. Медленно, словно боясь, что это наваждение или сон, но постепенно убыстряя ход, вырываясь от настигающих меня рук, увертываясь от шутливых объятий танцующих пар, еще не осознавших цель моего движения, беззвучно шепча его имя, пробирался я к заветному голосу. И вдруг сомкнувшись, коридор на какое-то время скрыл его, и в этом миге, длящемся, как показалось, век, в течение которого он продолжал звать меня, промелькнул перед моими глазами весь тернистый путь этих лет и колючее, обжигающее сознание, лицо страха, сковав мыслью, что мы вновь не найдем друг друга, заставило меня, продолжавшего все же идти на его голос, крикнуть: «Роман! Я люблю тебя! Люблю!...» Толпа замерла, раскрылась, и словно волна прибоя, вынесла нас навстречу друг другу! И вот уже Роман, мой Роман обнимает меня, а затем, взяв мои бессильные руки и прижав их к своим губам, шепчет: «Маленький мой, чудо мое, здравствуй! Здравствуй, Сереженька!» Глаза его при этом мерцают передо мной, залитые легкими, блаженными слезами, а губы, теплые, мягкие, чуть влажные, по-прежнему осознающие свою силу и власть надо мной, не дающие мне ничего сказать, а лишь безумно целующие меня на глазах у всех, губы не перестают шептать: «Душа моя! Счастье мое! Радость моя! Вот мы и встретились!» Шепот сердец плавно переходит в ликующий марш, охвативший площадь, веселящихся людей и меня с Романом. А потом наступает тишина и мы остаемся одни: протянутые, прикоснувшиеся руки, опять сковывают нас на мгновение, не более, но это и есть тот неповторимо-волшебный миг в нашей любви, который, когда бы он ни рождался, позволяет, как сейчас, не замечать ликующей площади, а видеть только его и через мглу побежденной разлуки наслаждаться только им. И вот уже родные голубые озера поглощают меня без остатка, он чуть ближе наклоняется ко мне, алеет легкий румянец на его щеках — словно молодое яблоко налилось соком, — а затем ветер развевает его черные, теперь уже с проседью на висках кудри и мои светло-пшеничные колоски волос, прильнув и переплетаясь с ними, видимо, напоминают обступившим нас любопытствующим, встречу ночи и утра, когда зарождающаяся смелая, безудержная жизнь, восходящим теплом солнца, любви ко всему живому рождает такие же светлые и чистые мысли. «Братики встретились!» — вдруг всплескивает руками маленькая старушка, напоминающая чем-то Алексеевну. «Братики» же лишь улыбаются ей, не трогаясь с места, явно желая продлить минуты наслаждения от долгожданной встречи. И в минутах этих вновь цветут в душе воспоминания. Вновь не оторваться от этих губ, рук, глаз! Вновь нет никого дороже на целом свете, чем он! А всем, чьи взгляды осуждали или жалели нас, хотелось крикнуть: «Не осуждайте! Не жалейте, что якобы жить мы не умеем, как не жалею я, оглядываясь на прожитое, того огня, что, просияв над нашими судьбами, угас, растворившись в ночи наступившего одиночества, но не опалив, а согрев нас добром, нежностью и красотой. И дай Бог вам, прервав свой тоскливый сон, упиться тем неведомым, сладостным, тайным, почувствовать некогда чужое — своим, а вмиг затрепетавшими сердцами «шепнуть о том, пред чем язык немеет.» И тогда вы, возможно, поймете, от чего мы были самыми счастливыми в то первое утро июля на огромной ликующей площади.

Глава пятая

Странные и противоречивые чувства владели мною в те дни — радость и светлая грусть, благотворный покой и неуемные желания, и пожалуй, теперь и сам не разберу, какие еще. С площади мы тогда ушли не одни, вскоре к нам подоспели еще два майора, и Роман, представив нас друг другу, почти побежал вместе со мной от шума и суеты, сам еще не зная, куда. Моя рука, покоившаяся в его, первое время ощущая лишь тепло, вдруг в какое-то мгновение вздрогнула и рванулась прочь от легкого, но резко холодного прикосновения металла. Он быстро уловив это, остановился, и пока, едва успевающие за нами и на какое-то время потерявшие нас, Андрей и Валера искали нас, глазами попросил ни о чем не спрашивать, а поверить в то, что он сам все расскажет, когда придет время. Так же молча, глазами, я согласился, и когда наши спутники подошли, мы, радуясь тому, что никем не зримый наш договор, сопровождаемый улыбками и смехом и скрепленный пожатием рук, уже был заключен, продолжали свой путь к гостинице, в которой остановились они, находящейся напротив той, где разместился я. Вся, теперь кажущаяся смешной и нелепой кутерьма прошедшего часа, сделала нас такими уставшими, что само собой рождалось единственное желание, причем, у всех четверых, немедленно присесть хоть где-нибудь, что мы и сделали, едва успев скрыться от начавшегося дождя в их люксе. Надо было знать Романа, чтобы понять и не удивляться, как это, не скрывая, делали ребята, что эта встреча давно была продумана и подготовлена. Детали же, само собой, по ходу уточнялись и решались. Казалось бы, довольно большой стол в гостиной едва вместил всё, что было вытащено из трёх объемистых портфелей и последними среди моря фруктов, закусок, вин и шампанского, вновь в чудесной хрустальной вазе, как когда-то заполыхали, расточая дивный аромат, розы. Даже если бы Роман и спросил меня, нравится ли мне все это, доволен ли я, то в ответ получил бы молчание, поскольку глядя на него и вспоминая все прошедшее, сопровождая все это улыбкой и легким, радостным, понятным только ему смехом, подумал о том, что все, что связывало нас, безвозвратно ушло и непонятно где (или в чем!) мы сейчас найдем ту нить, которую, вопреки всему, пытались продлить. Он же, стараясь не замечать, хотя прекрасно прочел меня, ликующий, с безумным отблеском очей, торопил момент, когда мы вновь останемся одни, чтобы доказать обратное. Это, в сочетании со взглядами его друзей, возможно, не до конца понимающих Романа, но все же чувствовавших и относящихся к своему командиру (хотя они были в одном звании) с большой симпатией, что подтверждалось их открытыми, тоже красивыми, добрыми лицами, согласованностью в речах и действиях и почти не скрываемой застенчивостью передо мной, напомнили мне строчки Фета:

«Любить, состояние, еще и какое Чудное, полное нег!

Дай бог навечно любить!»

Как и дай Бог, чтобы я ошибался в своих догадках по отношению к Роману, ко всему, что незримо мешало нам любить и быть любимыми. Наше застолье едва началось, как зазвонил телефон и удивленный Роман, вмиг собравшись и сориентировавшись, кому-то четко доложил, что он сейчас прибудет. Закончив разговор и вернувшись к нам, взяв на ходу какую-то папку, он так же бодро отчеканил, что покидает нас ненадолго. Затем, усадив поднимающихся сослуживцев уверением, что справится один, шутливо попросил оставить ему хоть что-нибудь. Взяв меня за руку, как всегда улыбаясь и смотря в глаза, добавил: «Ничего не поделаешь, армия, сам знаешь... Я недолго, не скучай...» И ушел. Первое время за столом, куда я вернулся, проводив Романа, стояла гробовая тишина. Мы не знали, ни что нам делать, ни как себя вести. Я по армейской привычке, принялся откровенно рассматривать тех, кто в собственном номере, вместо того, чтобы хозяйничать, притихли и сидели каждый на своем стуле, как приклеенные. Различить этих двух братьев-близнецов было довольно трудно, но, всмотревшись, можно все же заметить, что один из них — Андрей, открыто и по-доброму улыбаясь мне, не прятал улыбки, обнажая свои крепкие, чуть желтоватые от частого курения зубы, вызывая такое же желание и у меня — улыбаться ему бесконечно. У Валерия же, наоборот, улыбка рождалась долго, стеснительно, прячась. При этом он постоянно тер рукой то нос, то щеки, то глаза, и наконец, увидев нас, по-прежнему молчащих, но улыбающихся, не выдерживал, и расцветал в такой улыбке, что, пожалуй, только улыбка Романа могла соперничать с ней. Так вот, когда в полной тишине это повторилось раза три, мы все втроем не выдержали и, громко рассмеявшись, заговорили. И о чем бы вы думали? Да, конечно, о Романе. Эти взрослые дети, зная только контуры наших отношений и не решаясь вникать в их суть, сами того не ведая, приоткрыли завесу нового, что произошло с Романом за годы нашей разлуки. К моему удивлению, первым начал Валерий: «Знаете, Сергей, я представлял вас именно таким!»

— Каким, Валера?

— Ну, вот таким, какой Вы есть — большой, улыбающийся, добрый...

— А разве Вы знали обо мне что-нибудь раньше?

— Да, немного, — вступил в разговор Андрей. — От Романа разве добьешься. Так, иногда, разоткровенничается, особенно, когда Эстонию вспоминает. Вот по крупицам и поняли, что есть у него, уж извините, мы не уточняли, то ли брат, то ли друг, но, главное, что человек, к которому он стремился всегда, даже после того, как...

Андрей осекся под взглядом Валеры, но до конца не поддался:

— Чего ты? Ну а что?! — Но продолжить мысль не решился и лишь добавил, — да вы, наверное, сами знаете, как он женился.

Я не то чтобы кивнул утвердительно, но, хорошо видимо сыграв свой кивок, не дал ему усомниться в том, чего, конечно, еще не знал. Андрей замолчал и вновь заулыбался мне. Валерка же, окинув меня хитрым взглядом, но не сумев, смутившись, пересмотреть и до конца разгадать, что сейчас творится у меня на душе, тоже уйдя в улыбку, чуть перевел стрелку откровений, хотя цель оставалась та же — Роман. Но только теперь, взяв брата в союзники, больше похожий на плен, сказал:

— А хотите совет?

— Хочу!

— Не пишите ему часто.

— Почему?

— Он когда получит Ваше письмо — добрый до невозможности, а наши пользуются этим — бегут к нему со своими просьбами, зная, что в этот день он не откажет.

— Ну так это хорошо!

И мы вновь все трое рассмеялись.

— Хорошо-то хорошо, да только ему потом достается. А когда и на работе, и дома... — теперь осекся Валера.

Андрей посмотрел на брата так, будто сказал: «А сам?» Меня эта полуигра занимала, но вновь не подав вида, я как можно безразличнее произнес в наступившей тишине: «Ребята! Ну что вы друг друга ловите? Ну не хотите, не говорите. Я же не спрашиваю».

— Да нет, мы, — начал опять Валера.

— Да чего уж там, — подхватил Андрей. — Роман намекнул нам, чтобы мы...

Если бы в этот момент на них не было офицерских погон, я бы четко представил их где-нибудь на завалинке, живо обсуждающих свои ребячьи дела. И вдруг я понял, почему это так волнует их. В упор, поймав взглядом глаза обоих, выдержав паузу, в течение которой они долго и смешно, но удивительно обаятельно переглядывались друг с другом, спросил: «А вы сами-то женаты?» Те, будто впервые сообразив, о чем идет речь, хором, чуть нараспев, ответили: «Нет-т! А что?» «Ничего-о», — так же певуче подражая им и еле сдерживаясь от подступившего смеха, но все же заразив им ребят, пробурчал я. А в ответ нам полуоткрытая бутылка шампанского, не выдержав нашего громового взрыва смеха, вышибла из себя пробку и с громким шипением, словно ворча на нас за то, что мы не помогли ей, уже извергала содержимое в подставляемые фужеры. Нашу возню с взбунтовавшейся посудой, перекрыл баритон возвратившегося Ромки: «Так, так! Трое на одну, да!» «Ромка, помогай!» — кричу я ему, держа в руках два бокала, готовых к тосту, который Роман начинает уже от порога: «Вверх! Вниз! От себя! К себе! Ура!»

Глава шестая

Как я люблю тишину! Мечтательно предан ей за то, что в безумии тоски, онемев и пугливо смущаясь, когда уже сон сплетает свой замысловатый узор над головой, можно, встрепенувшись, заглянуть в прекрасное далеко, тотчас же увидеть прекрасные черты, и дыханием пламенным ловя его дыхание, долго слушать как он молчит, и думать о том, что мы вновь счастливы. А утром он будит меня и льется солнышко из его глаз, а на дне их - я. Но только почему так тревожен, до нерешительности, его взор? Откуда эти чертики вопросов, которые так и скачут по поверхности голубых волн, все еще пленительных в своем очаровании глаз? В набежавшей волне я успеваю почувствовать, что его по-прежнему жжет желание добра, душа готова откликнуться всему, что нежно и заветно, но тут же пучина печали воронкой сомнений уносит его туда, где просторно, холодно и темно. Я не выдерживаю и, прижав его, согревая всем оставшимся теплом сердца, пытаясь отогнать прочь туман его безумия, продолжаю так и не начатый разговор: «Рома, Ромочка, Ромашка, милый, ну не молчи! Скажи хоть что-нибудь, но только, пожалуйста, не молчи!» Он вздрагивает всем телом, сливаясь с моим почти воедино, и, осыпая поцелуями, в изнеможении и беспомощности, откидывается на спину. Зависнув над ним, я вижу, как тень невысказанного ложится на его лицо, на ослепительно серебряные пряди в его волосах, на крепкое, еще по-молодому стройное, упругое, только, пожалуй, не такое гибкое, как прежде, тело. «Скажи, что я могу сделать для тебя? Чем помочь? Ответь, Рома.» Но камень молчания продолжает тяготеть над ним, и напрасны мои мольбы. Лишь по глазам читаю я, как изредка, словно огромный морской вал, придет к нему желание высказаться, но так и не дойдя до берега откровения, вновь убегает в объятия таких же валов, и скован он ими настолько, что, кажется, легче «ранить ветер и поцарапать воду», чем вызволить его из этого состояния. Его новые раны не видны глазу, и исцелить их, видимо, не в моей власти! Магнитогорск, встретивший нас так радостно, оборачивается для нас пыткой молчания. Ни мои просьбы, ни мои слезы не трогают Романа. Застыв в безмолвии любви, он мучается сам и мучает меня, уже покорившегося судьбе и ожидающего хоть какой-нибудь развязки... И она приходит к нам, как всегда неожиданно: торопыга Время, сыгравшее с нами до этого злую шутку, приносит ее. Заслышав его семимильные шаги (а оставалось всего пять дней!), словно проснувшись окончательно, трепетно обняв меня, вдруг зашептал он страстно и горячо, обдавая жаром вновь вспыхнувшей любви, делимой теперь с печалью о прошедших днях: «Давай уедем, Сереженька! Куда хочешь, но только уедем!» Набежавшие скорей от радости, что он заговорил, слезы, помешали мне ответить ему. «Не плачь! Не плачь, мой маленький! Не плачь, мой хороший! Улыбнись! Вот так! Молодец!» Но и он не смог справиться с возбужденным дыханием и был вынужден помолчать, заменяя слова крепкими, как сталь, объятиями, смягчая их ласками нежных, трепетных, теплых губ, пытающихся впитать дождь моих глаз. «Все, малыш, все! Я больше не отдам тебя! Никому! Никогда! Я уверял себя, что всего лишь устал от одиночества, хотя день и ночь окружен людьми. Но мне не хватало и не хватает в них человеческого тепла и радушия, к которым я привык в тебе.» Он, взяв мои руки, и прижав к губам, долго и молча целовал их, а затем начав тихо-тихо, но постепенно набирая и вкладывая в каждое слово емкую долю остервенения к тому, о чем говорил, продолжил: «Прости меня, прости, если можешь. Я знаю, я предал тебя, когда впервые подумал о семье. Ты, конечно, хочешь знать, когда и как это случилось?» Взгляд его лазером прожигал меня насквозь. «Роман!» «Нет-нет, я расскажу тебе, расскажу! Пожалуйста, не останавливай меня. Мне, как и тогда, нужно выговориться. Ты сейчас сильнее меня, во сто крат сильнее и лучше, чище меня, и я, как грешник, как блудный сын, должен покаяться, ибо слишком долго носил это в себе. Потерпи же, малыш, потерпи. Не знаю, простишь ты меня или нет, но дай мне эту последнюю возможность.» Он замер, ожидая моего ответа, и вид его был таков, что мне хотелось его защитить. Я не сказал ему об этом, а только крепче прижал к себе, понимая, что вся горечь, скопившаяся у него в сердце, рано или поздно должна была вылиться наружу и унести с собой затаенную боль потерянных нами лет. Я молчал еще и потому, что был готов не только простить, но и отдать ему жизнь, раствориться в нем, зная наверняка, что мы тогда станем единым целым и никому не разъединить нас! Роман, отведя взгляд куда-то в сторону, собирался с мыслями, восстанавливая ряд событий, которые, минуту спустя, тяжело пробуксовывая, протянутся через мое сердце, оставив на нем раны, не зарубцевавшиеся и сегодня. «Я слишком долго носил это в себе, Сереженька. Носил с тех пор, как впервые подумал о том, что все, что было между нами — это... это... ну, ты понимаешь, не то, не так, что ли! И вот сейчас этот груз, который я, собственно, сам себе и повесил, невмоготу мне стал, и потому... Нет, не ругаю я никого и не виню никого, кроме себя. Ни ее, которая, будучи дочерью командира дивизии, видя, что я сопротивляюсь, как могу, в один прекрасный момент такое выкинула, что ты бы видел этого генерала, когда он пришел ко мне: седой, трясущийся, не помнящий себя, да еще на колени бухнулся передо мной, перед мальчишкой... Я бросился поднимать его, а он заплакал и говорит: «Не генерал я сейчас, отец я. Если есть у тебя сердце, помоги, не позорь меня, женись или уезжай куда хочешь, я помогу». Заметив мой удивленно-вопрошающий взгляд, Роман, помолчав, грустно улыбнувшись, продолжал: «Не гадай, Сереженька, на это способна только женщина. — И опять усмехнувшись, добавил, — Глупость это, но я скажу — она, постелив матрац, три дня не отходила от окон моего общежития». Я удивленно вскинул брови. «Да, да, дорогой, даже спала там, укрывшись плащ-палаткой». «Видимо так сильно полюбила, Рома!» «Да не меня она полюбила, Сереженька, не меня, вот только понял я это слишком поздно!

—И что же?

— А что? Да ничего... Помнишь, кто-то сказал «великие обеты в огне страстей сгорают, как солома.» Вот так и у меня вышло.

Он тихо застонал, упав мне на руки, и продолжал, покачивая головой: «Старика пожалел, себя мужчиной показать захотелось, — вновь недобрая искорка смеха и такая же улыбка завершила фразу, — и озарил нас светоч Гименея. Время начало отсчет супружеской жизни, а память и боль по тебе не ослабевала. Напротив, мучила еще сильнее, оборачивалась холодной безобразной пыткой. И обнаружившееся вскоре одиночество мое, бывшее до того безмолвным и безликим, вдруг ото дня ко дню заговорило именем, твоим именем. Сергей! Сережа! Сереженька! — так и слышалось вокруг. И мне все напоминало тебя. Ты был в душе моей, в сердце моем, в жизни моей. Задыхался я без тебя и жить без тебя не мог.

—Ромка!

— Да, Сереженька, да! Мы одно целое, разделенное на две части, мы созданы друг для друга и потому должны быть вместе.И вновь молчание, длившееся минуты, в течение которых, не переставая ласкать меня он, как я понимал, собирался с духом, чтобы выразить самое главное, что вынес из всего этого. «И еще я понял, что и себя я предал тоже! А за измену, ты знаешь, кто бы там ни был, люди или сама жизнь, мстят жестоко. А уж когда природе изменяешь — то тем более.»

Взгляд его устремился в пространство, словно готовясь к вынесению приговора. «И вот, что называется «ад пуст — все черти здесь». Тестя моего будущего все же парализовало, да так, что списали его подчистую. Но это было лишь начало, затем начались придирки, споры, ругань... Я ничего не понимал, метался, ища выхода, пытаясь познать ее, полюбить, но все было тщетно: она охладела ко мне, как будто не было первых счастливых дней. Наконец, спустя семь месяцев, первый ребенок, после, как оказалось, не первого аборта, родился мертвым!... А тут ты куда-то у меня пропал...

— Где ты был, Сережа?

— Я болел, Роман.

— Просто болел?

— Нет, я лежал в больнице.

— В больнице? Но что?

— Да ерунда, совсем легкая операция.

— Операция? — Он обхватил меня и вновь целуя, запричитал, — Господи! Я же чувствовал, чувствовал, что тебе плохо, я места себе не находил. Но почему? Почему же ты не позвал меня?

—Рома, но ведь ты...

— Молчи, молчи! Господи! Один в чужом городе, после операции, в палате, где каждый нуждается в помощи... И это в то время, когда я... Господи, что же я наделал. Как же я виноват перед тобой, малыш, какое же прощение я могу просить после этого!?

— Роман, оставь, ведь все прошло.

— Прошло?! — Он горько усмехнулся, и смахнув набежавшие слезы, продолжал, — прошло-то, прошло... Но как прошло... Сорвался я тогда, Сереженька, напился, а смелость во хмелю, сам знаешь, немного стоит. И впервые в жизни ни за что, ни про что обидел человека. Новый командир отстранил меня от полетов, перевел в штаб — и пошло-поехало...

— А «Деду» ты писал об этом?

— Да. Но впервые не послушал его, а он ведь предлагал мне и место, и должность. Да только куда поедешь с больным стариком, да подмоченной репутацией. А тут вроде как Луиза опять забеременела, а я так надеялся, что у меня будет сын, что вновь позволил себя уговорить.

— Ну, и...

— Улыбнулась мне судьба, Сереженька, в этом мае у меня родился сын, и, вопреки всем, назвал я его твоим именем, мой родной. И потому, кажется, воскрес я вновь, и верить стал, что, может быть, не все еще потеряно. Как ты думаешь?

— Да ничего не потеряно, Роман, все бывает в жизни, проходящее — пройдет. Рома, а почему ты мне всего этого не писал?

— Я и сейчас боюсь.

— Но теперь все позади.

— Это только кажется. — Он помотал головой. — Только кажется, Сереженька.

— Но что же теперь мучает тебя, Рома?

— Понимаешь, я чужой им. И сын мой им тоже чужой. Она ведь даже вначале кормить его отказалась, боясь потерять фигуру. Он кричал, просил есть, я умолял ее, но когда она опомнилась, было поздно — молоко исчезло. Чудом нашли кормилицу. Теперь ты понимаешь, что у меня ближе тебя и его никого нет, но как соединиться нам, как удержать вас — не знаю... Запутался я, окончательно запутался.

Он затих, как умер, и не на шутку испугавшись, лаская и успокаивая, я бросился целовать его, приговаривая: «Все обойдется, все будет хорошо. Помнишь, как на перстне Соломона: «И это пройдет!»

Вместо ответа он прильнул ко мне еще сильней, ища опоры и поддержки. Я же молчал, не зная, что предпринять. Тогда он, немного отстранившись, крепко сжал мои плечи и его ясные голубые глаза, изучая мое лицо, продолжая искать в нем ответа, вопрошали меня и были сродни глазам ребенка, которому больно, страшно. И тогда, будучи не в силах сдержать себя, прекрасно понимая безумие своего поступка, я почти закричал: «Поедем! Куда хочешь поедем! Только с тобой! Как же я люблю тебя, Роман!» Краешки губ его заулыбались и он, вновь вздохнув, припал ко мне: «Куда ты хочешь? Скажи!»

Я, посмотрев в окно на черный, залитый дождем асфальт, а потом, переведя взгляд на его полыхающие губы и голубую гладь глаз, чувствуя, что его любовь нужна мне сейчас еще больше, чем когда-либо, прошептал, утопая в его, целующих меня, губах: «Я хочу к морю, Рома, к солнцу, к любви!..»

— Все будет, Сереженька, все будет, — он улыбнулся и, понимая друг друга и как-будто клянясь в чем-то, наши губы уже произносили, ставшую своеобразным паролем, его любимую присказку: «Быть добру! Быть добру!» И вновь слившись в поцелуе, закончили за нас: «Надо только верить!»

Глава седьмая

Закаты и восходы нашей любви! Многим из любящих сегодня не поверится, что такое бывает: время давно развело нас и изменило наши понятия. Но ощущая в гулко бьющейся груди, все помнящем живом сердце тот жар любви, трепет и печаль тех дней, веря, что многоголосый щебет птичий, рассыпанный по росистым веткам, их веселый, звонкий и певучий свист, в неустанном шуме ветвей еще трогает кого-то, продолжаю свою исповедь, надеясь, что все же «день грядущий свет разбудит».

— Роман, куда мы летим?

— К морю, малыш, к морю!

— Но у меня же гастроли, Ромка?

— А у меня командировка!

— Мы опять безумные, да?

— Нет, Сереженька, просто вновь счастливые!

Он, улыбаясь, обнимает меня, и все сомнения исчезают от невероятной любви, которую я испытываю к нему. А на смену неловкости от утренних откровений, приходят радостная печаль (да-да, бывает и такая!) и облегчение. И в этот момент, сотканный из солнечных лучей, изумрудной зелени моря и небесной синевы, показался Адлер. Бортпроводница, выпорхнувшая из-за занавески, словно ангелочек с пронесшегося облачка за окном, и чем-то сразу напомнившая мне ту девушку из «Детского мира», что-то быстро прощебетала о времени, температуре, и, пожелав хорошего отдыха, упорхнула. Я во все глаза следил за Романом, на минуту забывшего обо всем и отдавшегося чисто профессиональному интересу: он слушал, как садится самолет. Наконец, как только шасси коснулось земли и, послушная невидимым рукам, огромная машина плавно заскользила по бетонке, утвердительно кивнул и, вновь улыбаясь, сказал: «Ну вот! А сейчас ты кое-кого увидишь! Благодаря ему мы улетели!»

— Кого?

— Потерпи.

— Ну, Ром?

— Нет, ты по-прежнему егоза, — добавил он, видя, как я, отстегивая ремни, готов был ринуться к выходу.

— Ну кого, Ром?

— Подожди же, дай остановиться.

— Ну кого? — перебил я его, не переставая задавать один и тот же вопрос.

— Меня, — раздался голос, показавшийся мне знакомым. Оторвав взгляд от Романа, я увидел, что у выхода из кабины экипажа, во всем великолепии командирского облачения стоял Климов — один из бывших летчиков эскадры. Узнав меня, он был настолько удивлен, что, подойдя ближе и ощупав меня взглядом, произнес почему-то: «Ну вы даете, ребята! Но все равно я вас чертовски рад видеть! А тебя — особенно! — и, хлопнув меня по плечу, добавил, — Ну пошли, чего мнетесь. Как-никак коллеги.» Встретить бывшего сослуживца, да еще земляка в небесах, показалось мне хорошим началом, и потому, раскрывшись в улыбке, но в душе недоумевая, почему вдруг так смутился Роман, я бодро возглавил шествие экипажа, на ходу переговариваясь с Климовым о житье-бытье. Прощаясь, он вновь, уже отойдя, повернулся, и смерив нас взглядом, продолжая улыбаться, все повторял: «Ну вы даете, ребята! Ну, Роман! Ну, Серега! Ну, молодцы!» И, махнув рукой на прощанье, побежал догонять своих.

Увидев приближающийся автобус, я поспешил спросить Ромку: «Чего это он, Ром? Что ты ему сказал?»

— Да нет... Да так... Ладно, пошли.

Но все равно, войдя в салон, он повернулся в сторону уже скрывшегося Климова и, будучи почти вплотную прижатым ко мне остальными пассажирами, чуть ли не целуя от радости, не покидавшей его все это время, озорно улыбаясь, договорил: «Я сказал ему, что я самый счастливый сегодня и хочу на юг, а он это понял по-своему, видимо. Но мы на юге, Сереженька! Впереди нас ждет Сочи, море, ветер!»

— Подожди, как мы будем улетать обратно?

— Ну, Сереженька, мы только прилетели, а ты уже об отъезде! Ну хорошо, я договорился с Климовым, он заберет нас, устраивает?!

Я хотел кивнуть, но автобус, уже петлявший по серпантину дороги, в очередной раз наклонило и в который раз наши губы, словно этого и ожидая, неожиданно для нас самих нашли друг друга и ответили за меня, скрепя наше согласие влажной печатью признания. Стоящий у окна в шикарном спортивном костюме, провокационно облегающем молодое, крепкое тело, парень, чем-то напомнивший мне Тыну (да что они все мелькали у меня перед глазами?), не спускавший и без того глаз с Романа, как только мы вошли, удивленно охнул в ответ и теперь уже откровенно вперил взгляд в меня, улыбаясь и всем существом, как я чувствовал и понимал, безумно жаждал того же. Ромка, стоявший к нему спиной и лишь по моему смущенному взгляду уловивший, что наш поцелуй для присутствующих не прошел незамеченным, не оборачиваясь и все больше разогреваясь, еще крепче обняв меня, чуть развернул голову в сторону улыбающегося красавца, полушепотом отпарировал ему: «А подглядывать нехорошо!» Живая мимика и быстрая улыбка завершили этот диалог и остаток пути мы проехали молча. После нескольких остановок в автобусе стало чуть посвободнее, но крепко прижатый Романом к противоположному от парня окну, неожиданно ослабев от необъяснимого счастья, буквально заставляя себя сохранять невозмутимость, немея от ласк невыпускающих меня рук. В звонкой струйке ответного взгляда невидимых родничков, вновь забивших со дна этих красивых глаз, вдруг четко прочел я когда-то услышанные нами строки:

«Кляните нас: нам дорога свобода,

И буйствует не разум в нас, а кровь,

В нас вопиёт всесильная природа,

И прославлять мы будем век Любовь.»

И тут же дремавшая рядом, а теперь встрепенувшаяся, словно заглянувшая в глаза нашей мечте кондукторша, улыбаясь, конечно, чему-то своему, со своего единственного высоченного сидения, радостно и вдохновенно пропела: «Сочи! Вокзал! Приехали!» Стрелки привокзальных часов, аккомпанируя ей, тоже улыбались друг другу, остановившись на цифре шесть.

Глава восьмая

За последние 24 часа я пережил уйму таких стремительных событий, что, попав в шум привокзальной площади, уже мало что соображая, мечтая об одном — скорее оказаться в море. О гостинице мы, конечно, и не думали и, как и многие, отдали себя на растерзание тем, кто, едва завидя подходящий автобус, кидались к нему, предлагая жилищные услуги выходящим пассажирам. Человек пять отбросило от нас как динамитом, когда Роман произнес: «На три дня». Вскоре, после еще одной попытки договориться, недолгая внезапная тишина оказалась еще более нереальной, чем суматоха.Но, продолжая улыбаться (как мало нам было надо — всего лишь быть вместе), мы решили поменять тактику и двинулись к фонтану, чтобы осмыслить ее. Здесь мы сразу были настигнуты маленькой миловидной старушкой в стареньком, но очень опрятном и даже каком-то веселеньком, пестреньком платьице, поверх которого был надет такой же опрятный белый фартучек, делающий ее похожей на школьницу выпускного класса. В руках она держала небольшую корзинку с цветами.

— Мальчики, купите цветочки…

— Спасибо, но пока самим деться некуда.

Роман, ловко подхватив съехавшую с локтя бабули корзину и осторожно вместе со старушкой-школьницей, до этого безуспешно пытавшейся добраться поближе к воде, поместил ее на краешек фонтана. Та, болтая ногами, не менее ловко нагнулась и зачерпнула горсть воды, плеснув ее на запотевшее лицо, продолжая с любопытством доброй волшебницы разглядывать нас.

— А что так? А поди, — догадалась она сама, — на неделю проситесь.

— Да нет, и того меньше.

На три дня.Но цветочница, не дав договорить Роману, вновь ухватившись за его руку и соскользнув по ней, как по канату, с акробатической проворностью, вместе с корзиной уже оказалась на земле и взглядом позвала нас с собой. Видя, что мы нерешительно переглядываемся, настойчиво добавила: «Ну что вы упираетесь, как молодые бычки? Идемте, не оставаться же вам здесь.» И видя, что мы заулыбались и потянулись за ней, тоже улыбнулась, отчего добрые морщинки ее мгновенно разгладились, а в лице появилась значительность и беспечность, радостная и манящая. Как и обещала Елизавета Ивановна — так звали нашу спутницу — идти нам пришлось недолго.Вскоре мы оказались у небольшого чистенького, очень похожего на свою хозяйку, домика, где встретившая нас у калитки собака дружески завиляла хвостом.

— Хороший знак, — заметила наша хозяйка, — вы добрые люди. Ну что, Букет, встречай гостей. Проголодался, поди!

Сообразительность дворняжки превзошла даже ее ожидания — легко проскользнув в будку, стоящую неподалеку, пес вскоре появился оттуда с небольшой мисочкой в зубах и, пропустив нас вперед, чинно поставил ее у входа в дом, а сам, дружелюбно замахав нам хвостом, сел рядом.Я, к этому моменту окончательно сдавшись в плен усталости, был настолько очарован этим, почти цирковым номером, что тут же забыл о ней и, прислонившись к плечу Романа, подумал о Пилоте, о прошедшем, о том, чего уже не вернуть. Хозяйка продолжала разговаривать с собакой: «Да, Букет, помню, но мог при гостях...»

— Можно его угостить? — Роман полез в сумку. ыГлаза Букета радостно оживились и, дождавшись разрешения хозяйки, он сунул свой мокрый и холодный нос в мою ладонь, уже державшую печенье. Пока пес с удовольствием расправлялся с ним, мне подумалось, что симпатии всех собак всегда такие неназойливые — вот бы так и у людей! А тем временем мы уже были впущены в небольшую пристройку, где посреди старой, но аккуратно сложенной утвари возвеличивался повидавший на своем веку, но еще добротный и готовый послужить диван. Присев на него, я понял, что сегодня будет день воспоминаний и возвращения в прошлое: он, скрипнув, приветствуя, так, как скрипел наш топчан в нашем полетном домике, принимая нас в свои объятия в радостных ночах далеко ушедшей юности. Я тихо поглаживал старую потертую ткань дивана, стараясь скрыть набежавшие слезы, и так же тихо посмеивался, ловя взгляд Романа, на лице которого читалась та же картина воспоминаний. «А братик-то устал», — пропела уже вернувшаяся с бельем тетя Люся (так просила называть себя наша хозяйка). Роман, стоявший у косяка двери, наконец, подсел ко мне и, обняв как когда-то, сказал: «Ну все, все! Все хорошо! Ну что ты?» Я прилег ему на плечо, и в этот момент, когда взгляды всех троих соединились, голос со двора позвал нашу Ивановну. Она, положив белье на столик у окна и, видя, хотя и небольшое, но понятное ей замешательство, предложила: «Идите-ка, искупайтесь, а я пока постелю. Море вон какое сегодня ласковое, грех не окунуться, да и близко… Да, иду, иду», — ответила она на повторный вызов и, слегка прикрыв дверь, вышла. Слезы все еще щипали мне глаза, когда Роман, целуя, прошептал мне: «Хочешь, мы поищем что-нибудь другое?» Но, видимо, понимая, насколько нелепо это предложение в создавшейся ситуации, улыбнулся мне. Я также невольно рассмеялся ему в ответ, и вечер снова сделался радостным и счастливым, и снова излучал веселье. И хотя я еще и испытывал небольшое неудобство от того, что, казалось бы, должно было быть радостью, одновременно почувствовал прилив возбуждения, увидев его глаза и ощутив его руки, легко и с любовью прикоснувшиеся ко мне. Тени прошлого, на несколько мгновений овладевшие нами, отступили перед все более усиливающимся соленым запахом и призывным рокотом моря, доносившимся из раскрытого окна. И вечное, нетленное чувство единения любящих сердец вновь слили нас в пламени любви и желаний...

Сегодня я знаю точно, что я любил его любовью, исполненной божественного огня, любовью, которая была для меня стержнем, основой существования. Увы, но после двадцати с небольшим мы уже не любим так, а, возможно, и хорошо, что не может повториться лихорадка первой любви: тогда бы она не была бы первой и не о чем было бы вспомнить, не с чем было бы сравнить свои чувства, нечем очистить их, нечему было бы поклониться... Но, с другой стороны, первая любовь, родившись слепой, вскоре прозревает и свойственное ей поначалу безумие, нелепость, детство, вдруг перерастают в нечто большее, чем даже она сама, в доселе неизвестное нам чувство, но при этом, как ни ловчи, пытаясь сохранить первозданность его, становится похожим на здание, отражающееся в воде: стоит подуть даже легкому ветерку, как в одно мгновение все рассыпается и исчезает. — За что? Почему? Зачем? — голоса миллионов влюбленных теряются и замирают в тишине веков, ища ответа, который, словно вода в песок, ускользает от них, оставляя лишь темный мокрый след, да и то ненадолго. Так что же тогда — не любить?!

— Роман!

— Что, Сереженька, что?

Я, услышав его голос и очнувшись от забытья, вздохнул и еще крепче прижался к нему. Наше дыхание становилось постепенно ровнее, спокойнее, и мне показалось, что это еще и от тикания часов, висевших на стене, в которых есть что-то на редкость естественное и успокаивающее. Было около восьми вечера. Мы, наверное, так и уснули бы, если бы вдруг тишину быстро наступившего южного вечера не вспорол пронзительный, отрывистый смех. Роман приподнялся и, положив мою вмиг отяжелевшую голову на подушку, подошел к двери, но та, быстро распахнувшись, уже впускала хозяйку: «Как? Вы еще здесь? Да что же вы сюда, спать, что ли, приехали?» — по-матерински ласково заворчала она. — А ну, вставайте, вставайте, — продолжала она свое наступление. — Я тут вам еще паренька привела, вот втроем и сходите.

— Тетя Люся, да мы после...

— Ничего не после! Когда это после? Поздно будет после. А сейчас самое то! А ну, марш! — она шутливо шлепнула меня подвернувшимся полотенцем. И вдруг я почувствовал, как запах принесенных цветов залил тонким ароматом комнату — это были южные розы. От моей сонливости не осталось и следа. Мы вышли во двор. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что там, играя с Букетом, нас ждал... парень из автобуса, сменивший свой шикарный спортивный костюм на не менее интригующий пляжный. Увидев нас, он как-то торжествующе улыбнулся и представился: «Добрый вечер. Я — Игорь, волею судьбы ваш сосед. Если вы не против, приглашаю искупаться...» Ни я, ни Роман не ожидали такой встречи, а исходящего от парня желания, напрашивающегося на повторение ночи с Тыну, тем более. Не сговариваясь, мы откровенно начали рассматривать его.

Игорь был моложе меня. Его юное, не тронутое бритвой лицо казалось глаже стекла. Легкий пушок над верхней губой придавал ему определенную пикантность, а пепельно-серые глаза, поначалу смутившись и поблекнув под нашими пристальными взглядами, уже через минуту вновь заблестели, словно вороная сталь, вызывающе и трогательно, если только такое сочетание возможно. Впрочем, для шальной, увлекающейся, пылкой поры юности все возможно. И в своем вызове нам он был именно таким, хотя, вновь смутившись и отведя взгляд в сторону, добавил: «Я, честное слово, оказался здесь случайно... День, другой надо переждать где-то, пока у моей хозяйки освободится место: я в этот раз не списался с ней, а приехал... Извините...» И окончательно смутившись от взгляда Романа, хотел было уйти.

— Ну, куда же ты? Мы не против.

Роман слегка сжал мне руку, спрашивая моего согласия. То, что он решил за нас, обрадовало меня, так как я не хотел, чтобы хоть какая-то тень омрачала и без того грустное начало нашего отдыха.

— Ребята, захватите этого баламута, — на пороге вновь показалась бабушка Люся и показала на Букета, отчаянно пытающегося выскользнуть из пут ошейника. — Видишь, видишь, что делает. Сейчас, если хочешь, чесаться начнет, а ведь только вчера купался.

Словно поняв, о чем идет речь, пес с собачьей поспешностью накинулся на свой хвост, вгрызаясь в него, как в злейшего врага, не забывая при этом поглядывать на нас, как бы проверяя тем самым результат своих усилий. Роман, наклонившись и отстегнув ошейник, освободил его. В ответ — радостный визг и тут же — поцелуй благодарности (милый Пилот, где он сейчас?).

И вот мы, пройдя через сад, спускаемся по тропинке к усеянному галькой берегу моря. Игорь тихо сказал: «Когда что-то делаешь в первый раз, обязательно надо загадать желание.» Ох уж эти желания! Как много их было и как ничтожно мало осуществилось. И так же мало отвела нам судьба времени для встречи и оттого желание было единственным — остаться одним. Я не знаю до сих пор как ты, Игорёк, погасив в себе воспаленное мальчишеское самолюбие, сумел прочесть это, но, поверь, милый мальчик, что мы были бесконечно благодарны тебе, когда ты, отчаянно, безнадежно, без слов, махнув рукой, то ли прощаясь, то ли от обиды, но при этом что-то весело насвистывая и позвав Букета с собой, скрылся в мгновенно поглотившей темноте. Прости нас, малыш, в душе же мы желали (поверь же!), чтобы тебе повезло больше, чем нам. Для нас же это была последняя надежда, хотя мир, окруживший нас, был погружен во тьму, я чувствовал себя удивительно счастливым. Конечно, странное это было счастье. Не о таком я мечтал, не такого ждал и представлял долгие часы одиночества. И все же это спокойное, неторопливое, наконец-то лишенное какой-либо лихорадочности и горячки счастье, вдруг охватило меня всего и невидимым светом умиротворенности и покоя ласкающегося у ног моря, даже осветило мне даль, где я увидел, как оно, море, густо синело, а порой отсвечивало зеленым. Поверх же этой разноцветной простыни уже дремала ночь, убаюканная тихим плеском неугомонных волн, набегавших на далеко выступающие в море волнорезы и оставляющих лужицы в их ложбинках, сверкающие от цвета звезд, словно алмазы. Море казалось далеким и спокойным. И для меня было похоже на огромное безмятежное озеро — озеро нашей любви. И вдруг мысль резко меняла свое направление и тогда ветерок, под стать ей, налетая шаловливыми порывами, менял и мою картину видения моря: он делал его похожим на измятую карту, пытающуюся в едва наступившем моменте затишья вновь восстановить свои контуры. Но едва границы восстанавливались, как запоздавшая неожиданная волна ломала их и тогда море на глазах становилось черным, неживым и страшным. Вот таким разным, противоречивым впервые предстало передо мной море. А Роман? Что же он чувствовал в этот момент, не выпуская моей руки и дрожа всем телом от охватившего его возбуждения? Какие силы собирал он в душе, созерцая эту даль? Какой сложной мерой измерял любовь, желание, долг, благоразумие, волю, страстную тоску? Что перевесит в этом противоборстве? А может быть он цепляется за мечту, гонится за призраком? Я незаметно, как только могу, перевожу взгляд на него, но тут же ловлю ответный взгляд на себе и в блеснувших недолгим светом глазах читаю тревогу, скорбь, обреченность и еще — безысходность от того, что мы вскоре вновь должны будем расстаться и никто из нас не знает, как надолго в этот раз. А если навсегда? «Нет, Роман, нет!» — я опускаюсь на гальку и, подхваченный Романом, зарываюсь головой в его колени. Он гладит мои волосы и молчит, впервые молчит, не зная, как и я, что же нам делать, как поступить. Господи! Да который хоть час? Время, казалось, вновь остановилось, и ночь уже тянется целую вечность. У меня неожиданно разболелась голова так, что боль стала отдаваться в глазах. Чтобы прогнать ее, я еще крепче зажмурился, сдавив виски руками, и лишь когда почувствовал, что боль уходит, вновь открыл глаза. Роман начал тихо раздеваться, и, дождавшись меня, шагнул в объятия ночного моря... А с неба ночного пахнуло на нас целебной силой молодости и от того, казалось, каждый по-своему забыли мы, вступив в переливающийся жемчуг волн, о земной гнетущей усталости. Яркий, нежный свет звезд, отражаясь в воде, убаюкивал нас, утолял нашу печаль, а сами звезды, качаясь, мигали нам своими лучами, обещая чудо. Вода ласкала нас, а воздух, который можно было пить, как бальзам, наполнил наши легкие живительной силой, вылившейся вскоре в жизнерадостную возню с неуемным, только нам понятным, смехом. Выбравшись из глубины, мы распластались у кромки, стараясь удержаться на поверхности набегающей лазурной волны. Но она, вроде бы покорная, кроткая, вдруг, вскипая, срывала чаще всего меня, и уносила от Романа, окунув в черноту дна, где всесильный и неумолимый морской бог грозил мне своим трезубцем. Но руки Романа уже находили меня и я, не успев испугаться, радостно улыбался ему, а лукавый Нептун, шутя, бросал в нас горсть своих камней и, тихо вздохнув, отступал, оставляя меня в нежных руках любимого. Наконец, устав от игры с морем, мы выбрались на берег.

Был уже поздний час. Небо было полно звезд. Мы долго стоим с Романом, запрокинув головы, и, слушая их шепот с ветром, улыбаемся. Но вот ладонь его с чувственным наслаждением ложится на мою спину, несколько секунд он с нежностью смотрит на меня, а затем протягивает руки и зовет меня: «Иди ко мне!» Я бросаюсь к нему, его губам, холодным и твердым от ночного воздуха, но по-прежнему жадным, все глубже и глубже погружаясь в чудо поцелуя, весь дрожа от чистой радости прикосновения его рук. Страсть, с которой он возвращает мне поцелуй, вновь воскрешает в нас память и желание и мои руки сразу обвивают его, будто собираясь никогда больше не выпускать. Пугливая ночь закутывает нас в тихое покрывало любви и лишь ветерок его губ доносит до меня желанные слова его признаний: «Ты мой! Мой... Потом пусть будет все, а сегодня только ночь, и ты! Желанный мой! Любимый мой! Единственный мой! Мой Сереженька! Как я счастлив с тобой! Только ты мне нужен! Я вновь начал жить благодаря тебе!» «Роман! Ромашка! Ромочка!» — лихорадочно шепчу в ответ, даже не в силах найти какие-либо слова... В теле и на душе — блаженная легкость и трепещет все мое существо... «Как это славно, когда ты рядом, мой маленький», — вновь доносит ветер до меня его признания. Время уже не отсчитывает секунды: оно хлынуло потоком, захлестнуло нас и потеряло смысл! И вновь родилось то чувство: когда губами, руками, всем телом я узнавал каждую частицу его тела, словно обретая что-то извечно родное и все же сказочное и неведомое. Мы вновь созданы друг для друга! Будто бы и сейчас ещё пылает и трепещет моя душа под его ладонями! Я словно чувствую, как он все крепче обнимает меня, мои губы вздыхают изумленно и счастливо, мысли кружатся, мешаются, сознание меркнет... А он продолжает всматриваться в меня и морщинки тревоги, которые я все пытаюсь теплым дыханием любви разгладить, появляются на его крупном, высоком лбу. Мне понятна эта тревога: невыносимо, несправедливо расстаться именно сейчас, когда мы вновь принадлежим друг другу, будучи созданными друг для друга! О, как отрадно и больно сердцу! Но где же выход? «Я люблю тебя! Люблю! Только тебя! Господи, если ты есть, сделай нас счастливыми или дай умереть сейчас, вместе!» «Роман!» — в молчании я простираю к нему руки, наши тела вновь сливаются в одно, и становится невыносимо легко, а томительно-чарующий зов любви, уже не колеблясь, отдает нас во власть желаний... И в тиши и мраке таинственной ночи вновь я тону в омуте озер милых глаз, принимая его любовь, нежную и неистовую одновременно, и забывая обо всем и обо всех! И в дуновении былой нежности, когда кажется сама ночь, не выдержав, плачет росою счастья, мы, содрогаясь, поем гимн этой любви, будя огонь в крови и исчезая в нем без остатка. А чуть позже, вернувшись и принимая покой прохладных белых простыней, почти засыпая, уже безмолвными устами, одним дыханием шепчем друг другу:

— Приснись мне...

— И ты приснись.

— Сереженька!

— Рома...

— Люблю-ю...

— Люблю-ю...

Глава девятая

Вот и все! Недолгое солнце, осветив наготу земли и мое одиночество в наступившей зиме, скрылось. На город опустились ранние сумерки. В сером свете замерцали уличные фонари. Вторя им, неуверенно вспыхивают неоновые вывески. Память, конечно, дар чудесный, хотя иногда и пагубный, потому я все чаще соглашаюсь с тем, кто сказал, что воспоминания молодости лучше хранить нетронутыми. Я спешу выбросить на ринг жизни белое полотенце, не дожидаясь, когда у меня ничего не останется, кроме свободного времени, когда исчезнут и любовь, и боль, а вслед за ними и успех, быстрый, как лесной пожар, покинет меня. Кто-то скажет: «Трус!» — Трус? А почему? Для чего мне, обладающему состраданием, добротой, совестью, великодушием, но не имеющим сегодня рядом существа, полного любви, растрачивать себя ради тех, кто считает, что легкостью любовь не обесценишь, что сопостельников дает человеку судьба, и поэтому все равно каких, кто за шелест долларовых бумажек может заглушить и шепот любимых губ, и песнь счастливых сердец, а, прикрывшись необузданностью натуры, и вовсе растоптать едва взошедшие ростки любви коваными сапогами равнодушия. Так надо ли? Да и где же черпать в жизни силы и радость, если нет надежды, нет любви, стоящей выше всех человеческих заблуждений и человеческого непостоянства. Что это — слабость, старость, страх, оборотной стороной которых стала жестокость? А может просто вдруг пришедшая уверенность, что против одиночества мы бессильны? «Прочь рассудок! До него ли?» — Сладко нашептывает мне убедительный и спокойный голос со стороны. Мечты, страхи, сомнения — туда же! Спеши жить! В часы раскаяния мы все молим о прощении, иногда грешим, прикрываем Его лик занавеской. В жизни давно все перепуталось — и сила и слабость, и слава, и любовь, и не тебе судить — кто прав, кто виноват. Пристыженный, отчаявшийся, беспрерывно окатываемый ледяными волнами тоски, замираю я в скользкой тишине.

Но легкий огонек надежды, крошечный, как детский мизинец, трепещущий под сумраком сомнений, несет меня на тройке ожившей памяти к тем дням, от которых сердце то замрет, то забьется. И потому, ради тех, кто еще верит и страстно любит, я беру в руки перо воспоминаний. Оно все тяжелее и тяжелее, на кончике его все больше слез и расставаний, но в полете быстротечной мысли хочется мне сердцем выбрать и остановить те дни, когда, засыпая и просыпаясь в его объятиях, думал я о тех, кто не познает Романа и жалел их, ибо они не познают саму Любовь.

Не пролетели, а промчались, подобно комете, эти дни любви. Нежная истома их не отпускала нас, где бы мы ни находились. Добрый как сам Бог, Роман, едва уловив мои желания, уже спешил выполнить их. Вокруг меня реяло дыхание неуловимых наслаждений, а во всем его существе при этом чувствовалось что-то серьезное, глубокое, таинственное и трогательное одновременно. Его голос, где бы и когда бы меня не настигал, возбуждал, ласкал, опьянял. Вслед за ним, искренний, веселый, доверчивый мой Роман (губы которого даже на вид были горячими), уже находил меня и его поцелуи, пылкие, страстные, сильные, буквально искрясь и обжигая, говорили мне, нет, пели: «Ты мой!» Я улыбкой подтверждал это и в сладостном упоении, едва-едва касаясь земли, видел, как радуга наших чувств, переливаясь красками, смеется под дождем счастья, отдавал ему всего себя, растворяясь в живом огне его любви.

Не было, наверное, уголка в Сочи, где бы мы не побывали, и повсюду, не высказывая ни страха, ни смущения, а скорее со счастливой гордостью, проносили свою любовь. Те, кто хотели, принимали ее и улыбались нам вслед. Жгучие, осуждающиеся взгляды других, лишь коснувшись нас, тут же рассыпались в прах от его улыбки, походившей на луч солнца, и способной выиграть и не такую войну. И потому стрелы упреков и осуждения возвращались к своим же хозяевам.

И вот, словно струну оборвав, просочился сквозь темноту рассвет последнего дня. За несколько минут до этого я проснулся от какого-то таинственного свечения: серебряная ночь, усыпавшая с наступлением темноты с помощью сестрицы-луны под осколками граненой стали, теперь, будто застигнутая врасплох, и оттого, торопясь и роняя, подбирала их, вглядываясь в каждый уголок дома. Один из этих маленьких бриллиантов ночи мирно почивал на ладони моей руки, забытой в руке Романа, и я, с отрадным страхом обнаружив его там, внимал ему, улавливая в нем, как в песне, роковой звук, предвещавший прощание. Найдя малыша, скаредница-ночь еще с минуту поиграла с ним, но, подгоняемая рассветом, наконец, погасила и его и, бросив в сумку темноты, тихо поспешила из комнаты. У двери, словно запнувшись о порог, она на миг рассыпала содержимое и яркий свет, теперь воедино собранного огромного кристалла резко и вызывающе подмигнул мне, но, не дав до конца осознать этот знак ночи, тут же погас.

Я вдруг почувствовал, как увлажнилась моя ладонь, как страх обвил шею и потому прижался к Роману еще сильнее, еще теснее. Мне четко представилось, что мы с ним попали в очерченный кем-то круг, который соединил нас и отделил от всего мира. Вглядываясь с тревогой и надеждой в проснувшегося Ромку, в глубине расширенных глаз которого мерещилось какое-то слово (но какое, я впервые не мог прочесть), не смея ни о чем спросить, и слезы мои были одинаково жгучи и целительны. За короткий миг этот испил я чашу прощения, искушения и равенства, между тем, что было, и что еще будет. Но вот воздух стал легче, сумерки мягче, комната уже излучала тепло и лишь где-то далеко, на крыльях умчавшейся ночи замирали вдруг четко всплывшие в памяти последние такты величественной «Травиаты», прослушанной накануне. Но вскоре стихли и они. И наступивший день вновь превратил нашу жизнь в неразрывную цепочку встреч и новых ожиданий.

Глава десятая

Чем безнадежнее время разъединяло нас, тем сильнее к себе зазывала любовь! Не существовало уже ни времени, ни расстояния: увидеть, услышать, обнять, хоть на час, хоть на минутку, но быть там, где он, быть с ним, быть вместе — это все, что владело нами, когда мы мчались друг к другу при малейшей возможности. Наконец Москва стала нашим вторым домом: Роман поступил в академию, а я двумя годами позже — в институт. Моя будущая заочная учеба в сочетании с работой, которую еще предстояло найти, требовала столько сил и упорства, что не будь у меня тогда моей любви, вряд ли бы я все это осилил. Порой отчаявшись, бредя по очередному незнакомому городу, с очередным отказом лишь только потому, что «заочник хуже сифилитика» (милая формулировочка, ничего не скажешь) я, вдруг, в один прекрасный момент, едва успев мысленно позвать его, подняв поникшую голову, сталкивался взглядом с уже ищущими меня в вокзальной суматохе глазами и тогда вновь, подхваченный ими, обретал силы и уверенность.

Шел 1978 год. Каждый раз, видя теперь Романа, я чувствовал, что мою грудь словно сжимала чья-то рука. Все более заметный легкий снежок оседал на его черных волосах, и все чаще он казался мне очень усталым, как будто из него вышла вся сила. Если раньше красота его обволакивала, то теперь она, резко очерченная, бросалась в глаза и настораживала, пугала преддверьем новой беды. Но что еще могло случиться? Учеба обоим давалась на удивление легко и, к тому же, доставляла огромное удовольствие. Не было вопросов и с жильем: вначале «Дед» помог выхлопотать Ромке комнатку в общежитии академии, а позднее перевез сопротивляющегося Романа в двухкомнатную квартиру своих дальних родственников, уехавших работать по контракту за границу. Приехав на свою первую сессию, я остановился в общежитии. Вернувшийся позже с учений Роман, заглянув ко мне, на следующий же день увез меня к себе. Готовясь по вечерам к предстоящим занятиям, мы, наверное, походили на двух первоклашек, нет-нет да и заглядывающих друг другу в учебники. Но если моими Роман мог даже увлечься и многое понять, то я безумно радовался, когда находил хотя бы одно, знакомое еще по армейской службе слово. Перед сном мы обязательно гуляли по счастливой и какой-то светящейся радостью Москве. И сколько бы не длились наши прогулки: час, мгновения или столетия, гармония звуков и красоты, окружавшая меня, давала столько силы, что уснуть порой было просто невозможно — так много значил для меня Роман. А чем я был для него? «Дед», неизменно дожидающийся нашего возвращения, и даже, если это было далеко за полночь, обязательно звонил, по привычке благостно ворчал, называя нас полуночниками, а то и лунатиками, но, тем не менее, не раз отмечал на протяжении месяца, что я был с Романом, лицо его было озарено каким-то особенно ярким светом, напоминающим солнце в час заката.

И вновь, засыпая и просыпаясь в объятиях Ромки, принимая его поцелуи, я ощущал себя самым счастливым на земле. И даже в неминуемый день моего отъезда, в отзвучавшей последней и нежной ласке, разлука неизменно дразнила нас любовью и возможностью, и желанием новых встреч. И лишь об одном я никогда не спрашивал у Романа — о семье. От «Деда» я слышал, что Луиза давно настаивала на переезде с детьми (а к тому времени родилась еще и дочка - Рита) в Москву. Возможно, ее вернувшаяся любовь была и искренней, но Роман все оттягивал этот переезд, ссылаясь на занятость. «Дед» же, иногда подолгу живший у вышедшей замуж и переехавшей в Москву старшей дочери, молчал, хмурился, но ничего не говорил. Однажды, вернувшись с занятий раньше положенного, я стал свидетелем их разговора, который «Дед» возобновил, видимо, специально для меня, искренне не понимающего, почему так сопротивляется Роман. Собственно, это был даже не разговор, а несколько фраз, брошенных им у порога: «Ты становишься жестоким, Роман. Дети не должны отвечать за поступки родителей и потому девочку надо лечить, пока еще не поздно.» Еще не видя меня, Роман ответил: «Жестокий не я, а она: ей из-за пьянства даже некогда было сделать аборт, и потом, я не уверен, что этот ребенок мой. И, пожалуйста, не будем об этом.» И «Дед» сдался. Но в тот раз, впервые за много лет, не поужинал с нами, и с тех пор, имея ключи, звонил, предупреждая о приходе.

А время шло: и страшно быстро, и страшно медленно. Еще через год в нашем полку прибыло — в академию поступил Володя. Квартира «Деда» во времена моих приездов на сессию напоминала еще одно общежитие, жильцы которого, правда, были близки и дороги друг другу. Живший неподалеку «Дед» по утрам будил нас, заставляя, следуя армейской привычке, делать зарядку с пробежкой, а сам за это время, как добрая нянька, уже готовил завтрак. Стараясь никого не обойти, он тем не менее, особенно потчевал меня. Вторя ему, ребята так же незаметно (во всяком случае им так казалось) тоже старались побаловать меня, и потому, тая, как сахар, в кипящем избытке чувств и внимания, исходящем ото всех троих, я первые день-два просто не мог начать заниматься. Или, сидя на лекции, беспричинно улыбался, найдя в одном кармане пиджака конфету, в другом - яблоко, а в сумке - целый набор бутербродов, да еще с маленьким термосом горячего чая или кофе в придачу. Чуткий и деликатный Володя, имея место в общежитии, всякий раз старался улизнуть к вечеру, но Роман, видя, как поначалу тяжело дается ему академическое образование, мягко усаживал его обратно. И, поскольку, мне ничего не надо было объяснять — все было сказано пожатием руки — продолжал деловито и спокойно вводить его в курс изучаемого. Я, привыкший к Роману, как к самому себе, и то не знал, как можно защититься от обаяния его взгляда. А о Володе и говорить было нечего: он, вздыхая, улыбался мне, точно извиняясь, и оставался с нами. Завершалось это обычно так: укладываясь, видел их склоненные над чертежами головы и под аккомпанимент армейских терминов и мое полусонное бормотание своих наук, засыпал. Пробуждение же приводило явившегося с провизией «Деда» в шок: на двухспальной кровати, бог знает как вместившись, вперемежку с помятыми конспектами и учебниками, полураздетые, а то и прямо в одежде мирно посапывали, тесно прижавшись друг к другу, «три бычка» (выражение «Деда»). При этом руки и ноги спящих были переплетены таким образом, что определить, кому они принадлежат, практически было невозможно. Но благородный разум и сама невинность просыпающихся гасила гнев «Деда». Шелест же, шепот, пение пробуждающегося утра и вода, говорившая, журча, звеня и обволакивая, о чем-то своем с каждым из нас под сеткой душа, окончательно успокаивали его и вскоре «взвод», обсудив за завтраком план дня, расходился, чтобы к вечеру вновь обрадоваться тому, чего до сих пор не могут понять в этом мире: не суть важно, кто вместе, суть важно — как. Радостные и горестные минуты судьбы! Почему чаша последних всегда перевешивается.

Встреча Нового года, казалось, не предвещала ничего такого, что могло бы ее омрачить: очередная сессия была сдана почти на отлично, мама сообщала о получении новой квартиры, Роман уже неделю заговорщически подмигивал мне — по сложившейся традиции это означало, что меня ждет сюрприз. И вот этот день наступил. Роман позвонил из академии и сообщил, что задержится. Володя, достав и установив елку, поехал за игрушками. Мы с «Дедом» остались вдвоем. Он был необычайно весел в этот день, много болтал, смеялся, рассказывал анекдоты, доставая из принесенной сумки целый арсенал закусок и вин, а затем, тоже заговорщически подмигнув мне, начал раскладывать под еще не украшенной, но уже «запорошенной снегом» елкой подарки, тщательно скрывая их в вате. Я с легкостью подхватил радость «Деда», хотя, давно зная его, чувствовал его некоторую наигранность. Не придав этому значения и следуя доверчивому оптимизму молодости, помогая сервировать стол, поделился своими сомнениями по поводу происходящего с Романом. Но при этом, как мне казалось, я дал понять, что не столько хотел услышать о Романе, сколько, наконец, осмыслить, почему «Дед», имея теперь полное право на отдых, вновь принимает самое активное участие в его судьбе. «Дед» отшучивался, говоря, что проблемы надо решать, когда они возникают, а не раньше и что сейчас важно думать об учебе. Я не сдавался, и видя, что в «Деде» нынешнем борются два противоречивых чувства относительно нашего треугольника: Роман - семья - я, упомянул, как бы невзначай, имя Луизы. Не успел я его произнести, как пожалел: пальцы «Деда», к тому времени что-то наигрывающие на пианино, словно уснули на вмиг онемевшей клавиатуре. Взгляд его стал затаенным, непроницаемым, а затем суровая, глубокая, и вместе с тем комическая печаль, свойственная людям его возраста, проложила еще одну борозду на высоком, как у Романа, лбу.

Противоречивые чувства бушевали в моей душе: вначале меня охватила неловкость, которую испытываешь, допустив бестактность, затем любопытство и нетерпение взяли свое и, повторив вопрос, я несколько вызывающе отстранился от колючего взгляда «Деда», пронзившего меня насквозь. Но, видимо, правду говорят, что доброта черпает силы там, где гордость находит лишь отчаяние. Через мгновение «Дед» заулыбался, протянул ко мне руки, как бы ища физической поддержки, и заговорил: «Не знаю, что ты ждешь от меня в ответ, мальчик, но ты вольно или невольно помог мне. Точнее, теперь все зависит от того, кому я захочу сделать приятное — тебе или своей совести. Конечно, все имеет свою цену, нужно только определить ее. У нас есть с тобой немного времени, но давай поговорим, как если бы у нас не было его совсем. Возможно, я делаю вновь ошибку, я немало сделал их в своей жизни, но сейчас, коль уж ты так, как впрочем и я, хочешь помочь Роману, то…» Я почувствовал, что волны откровения несли его неведомо куда, но не мог противостоять ему, ибо в услышанном далее крылось что-то большее, что я раньше и не замечал, а, может быть, и не хотел замечать, хотя не раз думал об этом.

«… Так вот, Сергей, конечно, сейчас лучше обдумать, чем поспешить, но поверь, нет у нас этого времени и потому…» — Одухотворенное, все еще красивое и гордое лицо, неторопливые, выверенные временем жесты, глаза его выводили меня из себя, но и тут же, вопреки желанию уйти, скрыться, убежать, приковали и заставили дослушать до конца.

«… И потому, Сереженька, если ты и впрямь желаешь ему счастья, если любишь — оставь его, оставь и сделай это прямо сейчас. Прости и меня и его, а больше всего меня, грешного, что дотянулся до последнего: поверь, но поверь, милый мой, — почти закричал «Дед», увидев на моем лице все усиливающийся протест и отчаяние и, притянув меня к себе еще сильнее. — Ты переболеешь, забудешь, найдешь еще свою любовь, ты молод, обаятелен, умен, а он… Он — все, что у меня осталось, и не верю я, и сердце мое стариковское, изболевшееся не верит, что задуманное им…

«Дед» не договорил, видя как я, почти теряя сознание, медленно опускаюсь у его ног. Подхватив меня, он опустился рядом, и прижав к себе, зашептал: «Нет, нет, нет! Прости меня, прости старого, не уходи! Сам не ведаю, что творю! Будь что будет!» Но я словно оцепенел. Ни холода, ни дрожи, ни душевной боли ничего не чувствовал, пытаясь приподняться и осознать все, что сказал «Дед». Минуту спустя мысли, хлынувшие с необычной силой, кружась, бурля и колотясь о стены своей тюрьмы - мою бедную голову - вдруг четко нарисовали мне то, что было задумано Романом. А «Дед», видя, что я прихожу в себя, подтвердил это, оглядывая комнату, и будто бы для себя повторяя: «Да-да, Роман сейчас в аэропорту. Через час с семьей он будет здесь. Решай».

Я перевел взгляд и увидел в зеркале, как лицо мое, горевшее до этого пламенем, сделалось белее гусиного пуха. Не знаю, что бы я сделал, будь на месте «Деда» кто-то другой, но что не ушел бы — это точно. Однако, тот факт, что человеку, некогда соединившему нас, теперь кем-то свыше было приказано нас же развести, решил этот поединок. Не смея ни крикнуть, ни задать вопроса, памятуя, что миром во все времена правили случай, каприз, заблуждение и безумие (а все это уже не раз испытывала наша любовь), я тогда нашел в себе силы подняться, помог то же сделать вдруг ослабевшему «Деду», и кажется впервые, да, впервые, не подумав о том, ради которого я собственно это делаю, начал спешно собирать вещи. Попрощавшись с «Дедом» голосом, который в тот момент можно было скорее угадывать, нежели услышать, я уже через полчаса был на вокзале. Ближайший поезд уходил в пять минут первого ночи. Встречать Новый год в пути не было пределом моей мечты, но, тем не менее, я оказался в купе вскоре поданного состава первым. Ввалившаяся почти следом троица моих попутчиков, сияя румянцем молодости и легким морозцем уходящего года, прямо с порога предложили проводить старый. Но я был не в состоянии раскрыть рта ни для разговоров, ни для еды, впав в тяжелое забытье, скорее изнуряющее, чем восстанавливающее силы. Спутники мои, то ли поняв, то ли наоборот, не приняв, удалились к соседям, откуда вскоре послышались хлопки открываемого шампанского. В мое же купе лишь по-прежнему заглядывал одинокий перонный фонарь, создавая обманчивую иллюзию веселья кружившимися вокруг него снежинками. Двойственное неопределенное чувство овладело мной, когда диктор начал поздравлять с наступающим Новым годом. И уж совсем неправдоподобным показалось произнесенное им же минутой спустя объявление: «Сергей, у справочной тебя ждет Роман». Осознав услышанное, я почему-то стал вспоминать, на какой платформе и в каком вагоне я нахожусь, но ноги, забыв о вещах, подхватили тело и понесли к выходу. Однако все в эту ночь было на стороне «Деда» — поезд качнуло и он нехотя тронулся, едва я, выглянув, успел заметить бегущую вдоль состава фигуру Романа. Голос так и не появился и, уткнувшись в стекло уже закрытой проводницей двери, я беззвучно заплакал. От горячих слез моего отчаяния стекло оттаяло, и как мне показалось, кто-то постучал в него. Подняв глаза, я увидел его лицо — бледное, спокойное, чистое, мужественное, любящее. Поезд все еще не набрал скорости, но и не останавливался. Руки мои бросились к запорам двери, но и они были против нас. И тогда я, прощаясь, распластал пальцы по стеклу, он с обратной стороны приложил свои и тепло этого рукопожатия, длящегося ровно столько, сколько Роман мог бежать за набирающим ход поездом, согревало меня в холодном одиночестве тамбура, еще очень долго. А утром меня уже ждала телеграмма: «Говорить и делать, думать и жить — не одно и то же, Сереженька. Роман».

Глава одиннадцатая

Иногда время становится страшнее палача. Молчание, гнетущее, мучительное, возникшее после описанных событий, волной невысказанной тоски разлилось по душе, заполнив ее холодной тьмой ночи и сделала дни похожими, как зерна пшеницы, один на другой. Маленькие же островки надежды — воспоминания о прошлом — мелькали, как стрекозы над волной, и исчезали в пустоте, в которой не за что было ухватиться, ибо не было больше ночей, пылающих любовью и надеждой, дни начинались и заканчивались без его поцелуев и смысл жизни был потерян. А над всем этим, как рок, постоянно представлялось мне лицо нашей разлуки (а есть лица, в которых не ошибаешься!) в облике одряхлевшего, но еще крепко стоящего на ногах зверя. В одиночестве, в темноте, в тишине, окружившей меня, он, дрожа от ярости, ненависти и страха, оскалив зубы запрета, смеялся над нами. Присущий железному организму и ледяной душе, презрительный смех его даже на фоне чистого глубокого неба и яркого солнца, оживляющего печаль стен моего жилища, больше походил на ворчание, ветром завывающего в коридорах памяти.

Так прошло четыре месяца. Обстоятельства заставили меня бросить с таким трудом найденную работу и вернуться домой, чтобы, наконец, решить вопрос с квартирой. Печаль с течением времени, превратившаяся в одно сплошное ожидание чуда, перестала быть болью, когда в день отъезда, не веря глазам своим, я держал в руках, боясь распечатать, письмо от Романа. «Здравствуй, Сереженька! Милый мой, когда ты получишь это письмо, меня скорее уже не будет в Союзе — долг зовет меня сделать то, чего многие так страшатся сегодня. Пять дней, данных мне на размышление, подходят к концу — и хорошо: я и без того долго был на распутье, а уж месяцы, показавшиеся мне бесконечными, что мы были в разлуке, заставили меня столько передумать и пережить, что впору писать роман. Делать я, конечно, этого не буду, но кое-какие итоги хотел бы подвести, и тем самым, возможно, не оправдываясь, дать понять тебе, почему я поступаю именно так, а не иначе. Итак, прежде всего спасибо тебе за то, что ты подтолкнул меня своим поступком задуматься, изменил меня, сделал так, что я понял, что бегу не от тебя, а просто боюсь и бегу от себя же. Сейчас, как мне кажется, я далеко не тот Роман, которого ты знал и любил. До последнего времени приходилось делить себя на части — тебе, семье, учебе, работе, «Деду». Ясно, что я не в состоянии одновременно принадлежать всем. А если так, то должен, по крайней мере, не морочить голову тем, которых люблю больше всего — тебя же в первую очередь. И последнее. Поскольку впереди я не вижу ничего, кроме нового лицемерного раздвоения — полумуж, полудруг, полусын — откладывающий решение на потом, и, в конечном итоге, теряющий все, то выбираю, как мне мыслится, главное, что всегда будет со мной — небо. Тебе же, мой маленький (позволь мне еще раз назвать тебя так) я желаю встретить свою настоящую любовь, быть счастливым, как ты того заслуживаешь, и, пожалуйста, не делай глупостей, не жди меня, забудь... Пожалуй, все! Конечно, нет, но я, в отличие от тебя, никогда не мог выразить на бумаге все, что творится в душе. Да, я любил, люблю и буду любить тебя вечно, но, единственный мой, ты слишком замечательный парень, чтобы принять всего лишь маленькую частицу от такого, как я! Я не могу, не хочу, не имею права больше мучить тебя! И потому выбираю то, что должен выбрать. По крайней мере, я больше никому не причиню боли и хотя бы этим буду счастлив. Тебе же спасибо, мой родной, за те чудесные годы в моей жизни, что мы были вместе. Роман. И P.S. Пожалуйста, выполни мою последнюю просьбу — прости «Деда». Поезд в тот раз ушел без меня. Его удаляющиеся огоньки, словно рыжая лисица, только убегали со своей добычей в ночь, когда мой самолет уже приземлился в Москве.

Глава двенадцатая

Трубку на другом конце провода взяли так быстро, как будто ждали звонка. Голос «Деда», прерываясь и дрожа, услышав мой, так ничего и не смог произнести, кроме: «Жди. Сейчас приедем». Но приехал не он. Через час с небольшим Володя, едва успев поздороваться, сбивчиво и торопясь попытался объяснить мне, куда собрался Роман. Меня же интересовало другое — успел ли я? «Да, успел, — мысли Володи срабатывали всегда быстрее его речи, — больше того, он заедет на квартиру, чтобы забрать вещи. Вот «Дедов» ключ и «читая», как Роман, меня дальше продолжал: «Там никого нет. Луиза давно в Таллинне.» И вдруг, совершенно неожиданно, почти со слезами в голосе закричал: «Сережа! Как же ты вовремя! Помоги нам! Уговори его! «Дед» в отчаянии!» В голосе его слышалось дальнейшее желание расспросов. Но что я мог спросить его. Фантазия рисовала мне картину моего появления и была довольно четкой, но внутри у меня все застыло, превратившись в камень и лед. В машине Володя предложил мне немного вздремнуть. «Сон является бегством от тревог», — не раз говорил мне Роман — как много общего было в них порой. И с этим, на крыльях страха и надежды, мы помчались навстречу ночной Москве.

Отдохнув в пути, я чувствовал себя немного спокойнее, но все равно, вступив на порог квартиры, не знал, чем занять себя в ожидании. Володя поехал за Романом на какой-то испытательный полигон. Без Романа комната была какой-то угрожающей и неприятной. Даже вещи, бывшие здесь и раньше, много раз служившие нам, казались чужими. И лишь одно напоминало мне в них Романа — порядок, с которым они были расставлены: каждая вещь на своем месте. Чистота же говорила о том, что здесь всё ещё живут. На верхней крышке раскрытого рояля стояла фотография, где мы с Романом, счастливые, бежали к морю. Ее формат был рассчитан на карман гимнастерки, и потому, вставленная сейчас в большую рамку, она казалась такой маленькой, а время, прошедшее с тех пор, таким далеким, что я невольно взял ее в руки. И только тогда заметил, что в углу рамки вставлено еще одно фото, крошечное, на котором, под стать нам, радостно и беззаботно улыбаясь, тянул свои руки маленький Сережа. И вдруг как будто что-то ужалило меня: присмотревшись, я увидел, что фотографии были проткнуты очень тонкой и острой заколкой, острие которой выходило жалом на обратную сторону и, незамеченное, укололо меня. Слегка надавив им крышку рояля, я увидел, как основание её, в форме змеиной головки, будто выскочило из наших рук — это была заколка Луизы. Она незримо присутствовала здесь, следила за мной и, ощутив это, испугавшись, я поспешил все восстановить так, как было. Перевернув рамку, я увидел, что острием было проткнуто еще одно фото, но чуть загнувшись, сталь как бы пришпилила его. Чтобы рассмотреть, кто изображен на ней, мне нужно было отогнуть край. Но я не стал этого делать — я понял, что там она, а я не хотел видеть ее в этот час. Время тянулось улиткой. Но вот мне показалось, что подъехала машина, я бросился к окну, раскрыл его — лишь темная, дождливая ночь, полная звуков, похожих на стоны, да ветер, завывающий, визжащий, ударивший где-то близко, как кнутом по воде, окружили меня.

На подоконнике лежала забытая книга, раскрытая где-то посередине. Это были «Легенды и мифы». Я машинально взял ее в руки, и первое, что увидел, это ангела смерти с мечом в руке, а зажженный его яростью пожар полыхал божьим гневом в чаше другой. Ниже шел текст, жирно очерченный красным карандашом: «Древние греки считали, что безрассудная любовь грех перед богом, и если кого-то вот так безрассудно полюбить, боги ревнуют и непременно губят любимого во цвете лет. Любить выше меры — кощунство.» Я вздрогнул и перевернул страницу — кровь карандаша оставила след и на ней. Было подчеркнуто изречение на непонятном мне языке, ниже переводившееся так: «О, смерть, как горестно вспоминать о тебе злым людям, но с каким спокойствием думает о тебе тот, кто поступает справедливо, памятуя о своей кончине.» Кто это мог подчеркнуть? Роман? «Дед»? Луиза? Но не Володя же? ...

На этот раз четкий звук подъезжающей машины прервал мой спор с самим собой. Я поспешил вернуть книгу на место, но она, будто бы сопротивляясь вновь ожидавшему ее одиночеству, словно живая, вывернулась в руках и, стрельнув в меня чем-то белым, неуклюже опустившимся на пол, добилась своего: зажав ее под мышкой, я, наклонившись, поднял выпавшее. Боже мой! Это был конверт, посланный Роману еще в конце октября прошлого года. Теперь, когда содержимое его было давно извлечено, а он, потертый и забытый между страницами, с традиционными, поблекшими ныне гвоздиками, так неожиданно напомнивший о себе, удивил меня еще больше тем, что обратный адрес отсутствовал: в отличие от неровно надорванного края, он был аккуратно вырезан и зияющая эта пустота вновь навела меня на мысль о Луизе. Сунув наугад конверт в поглотившую его книгу, ставшую теперь для меня щитом, я невольно отшатнулся от окна и спрятался за штору. Напряжение, которое было немного сглажено в тишине, начало расти снова. Радость моя рвалась наружу, но мышцы, жилы, нервы, напрягшиеся до предела, и сердце, клокотавшее где-то возле горла, не пускали ее. И все же я пересилил себя: какая-то святая смелость, горячая вера в то, что все теперь будет хорошо, заставила меня выйти из моего укрытия. Машина, фыркнув, уехала. Роман отделился от темноты и, вступив в полосу света, стоя в центре ее, чуть запрокинув голову, спокойный, твердый, прямой, как колонна, смотрел на меня. Дождь к тому времени перестал. Какой-то голубоватый свет упал на наши лица. Шалун-ветерок пытался причесать его, но, не справившись с его, по-прежнему густой шевелюрой, выбрался оттуда и, нырнув в лужицу возле ног, как ребенок перед сном, стал играть с зеркальцем выглянувшего месяца, переворачивая его туда-сюда.

Мы оба молчали. За нас дышала, говорила, пела щедрая на цветы, звуки и запахи весна. Напевные флейты, опьяняющие кларнеты, жалобные скрипки звучали в воздухе. Радующиеся прошедшему дождю кусты сирени, дорожки тюльпанов, островки нарциссов, высаженные у дома, источали свой аромат и каждый из этих запахов старался перебить другой. Все дышало прохладой. Роман, слегка поежившись и перешагнув через море-лужицу, открыл дверь подъезда. А через какие-то секунды оказавшись у двери и едва успев открыть ее, упоенный этой предутренней серенадой весны, захваченный врасплох, обезумевший от счастья, что вновь вижу его, я встречал моего Романа. Он вошел медленно, как бы сдерживая себя, но мои ладони уже скользили по его груди и плечам, на что он, почему-то вдруг потрясенный и испуганный этим, оттолкнул меня. Но как-то так вышло, что я вновь оказался в его объятиях и, в который раз обвив его шею руками, прижался к его проталинке. И тогда он, забыв обо всем, найдя мои губы своими жадными губами, впился в них алчно, ненасытно, изо всех сил прижимаясь ко мне, пытаясь одолеть чудовищный, неодолимый порыв. Задыхающийся и беспомощный, но в то же время мощный и глубокий, он погружался все яростнее, утонул во мне и стало ясно, что наше прошлое все же придавило нынешнюю его душу и долго сдерживаемые чувства словно густой сок алоэ из рассыхающегося сосуда, хлынули наружу. Он готов был зарыдать: «Я люблю тебя, я всегда буду любить, но я… я… не знаю… я запутался… Я так больше не могу, Сереженька!» Дойдя до дивана и скинув с него китель, тихонечко укачивая, как ребенка, я уложил его, а сам присел рядом, рассматривая и не узнавая Романа: волосы были уже не такие черные, как прежде — проседь быстро меняла их цвет; лоб рассекала резкая морщина — ее раньше не было; глаза удивительной красоты, когда-то синие, спокойные, сверкающие таким живым, жарким огнем — теперь были погасшими, покорными, безмерно уставшими и отрешенными, возле губ лежали твердые, пугающие складки скорби. Роман был как бы раздвоенным, рассеченным на две части, сомневающимся, раздираемым противоречиями. Он был само беспокойство, сама неуверенность, сам вопрос! Как ужасно оказаться на таком перепутье! Но не легче и тому, кто рядом: кто подскажет, как помочь? Страх, вдруг вновь охвативший меня, был резким до боли, ожидание походило на готовый лопнуть канат. Боже милостивый! Как все в жизни повторяется! Только теперь авария была страшнее той, в которой мы с ним однажды уже побывали: теперь была разбита, растоптана, разорвана жестокостью, измучена страданиями, которым нет конца, его душа. Вот она, еще трепещущая, еще живая, прижалась ко мне и затихла, замерла, затаилась в ожидании. Смертельная тоска, разлившаяся огнем безысходности, заставила меня привстать и, сделав ласковое насилие над природой, улыбнуться очнувшемуся Роману. Скорее остановившиеся, чем сонные его глаза смотрели на меня. Еще недавнюю доброту и нежность отодвинули ум, суровость, решительность. Побуждаемый отчаянной, вновь вернувшейся волей, он резко приподнялся и сел.

— Извини, я кажется позволил себе расслабиться.

— Ну что ты, Рома? Как ты себя чувствуешь?

— Отлично, — ответил он тоном, словно его спросили о чем-то другом. Однако усталый жест руки говорил об обратном.

— Рома, я что-нибудь приготовлю.

— Подожди, присядь, дай руку. Выслушай меня.

— Рома...

— Не прерывай, пожалуйста. Я знаю, ты умеешь убеждать, они тоже это знают, поэтому и позвали тебя. Прости их, прости меня. Мне не стоило приезжать, но я поддался соблазну еще раз увидеть тебя.

— Ром...

— Молчи, пожалуйста, молчи: говорят, в последний день нельзя солгать или что-то скрыть, поэтому я скажу тебе все... все... все!

Но вместо продолжения он замолчал и в тягостных секундах этой тишины отчаяния его голос, глухой и тяжелый как топор, повис над нами, готовый сорваться в любую минуту. В моем лице, сочетающем вопрос, муку, мольбу, он, видимо, прочел еще и обиду, отчего взгляд его постепенно сменился: что-то нежное, светлое, любимое, промелькнуло в нем. Та же незримая рука, что так беспощадно посеребрила его темные кудри, как бы стараясь загладить свою поспешность, вдруг приосанила его, взбодрила, и он, заулыбавшись, тоном, в котором было больше нежности, чем приказания и упрека, продолжил: «Сереженька, а что мы, собственно, прощаемся? Кто тебе сказал, что я еду умирать? Все нормально, малыш, все хорошо. Рассуди сам: вопреки всем и всему мы снова вместе.» «В моей руке, какое чудо, твоя рука…» «Ну продолжай же…» Но фетовские строчки никак не хотели вспоминаться и я молчал... «Ну хорошо, хорошо... Тогда я скажу тебе о том, о чем много думал в дни нашей разлуки... Я долго получал блага, не зная его источника, но теперь знаю — этот источник — ТЫ! Я понял и убедился, что единственное, всесильное, неистребимое, так это любовь к тебе!!! Я понимаю, что мы рождаемся не только для одних радостей, когда приходит время страдать — страдаем, но я не думал, что это будет так долго. Ты дарил крупицы счастья, не боясь унизить себя... После твоей нежности мне захотелось страсти, после огонька — пламени... А надо отдать ей должное — она умела раскалить мужскую страсть до неистовства. Впрочем, ты уже знаешь, как это случилось. Ну, а раз мельница завертелась, то зерно из вращающихся жерновов ещё никому не удавалось вытащить — вот и я обжегся. И вновь тогда ты стал моим утешением. Мне остановиться, одуматься, поберечь тебя, но...

— Роман, но разве ты не любил ее? Не был с ней счастлив хоть немного?

— Счастлив? Хм... Как там у Шекспира: «Вся жизнь — театр», да?

— Нет, «Весь мир — театр, и все мы в нем — актеры».

— Вот и я об этом!!! Мы всю жизнь играем, и неважно: длинное или короткое наше действо, важно другое — хорошо ли оно было сыграно... Так вот, Сереженька, плохо мы сыграли с Луизой... Женщина, вообще, по-моему, может или только любить, или только быть любимой, а сочетать и то и другое ей не дано... К тому же я привык, что счастье должно быть без изъянов и долгим, как это было у нас с тобой. И потому не захотел я стать нищим, в которого превращала меня ее любовь… Любовь надо дарить, мой родной, как это делал ты, а не выпрашивать, как это делал порой я. Скажу тебе больше: мы в нашей любви с ней чаще всего валялись друг у друга в ногах… Нет, ты только вслушайся — в ногах. А обнять-то мне было некого. А мне так хотелось обнять, так хотелось, Сереженька!

— Что же ты чувствовал тогда, Роман?

— Тоску я чувствовал, страшную тоску.

— О ком, Роман, или о чем?!

— О всех, кто любит и любим, о нас, Сереженька, о жизни, которая имеет смысл, которая стоит того, чтобы жить, если в ней есть надежда, есть путь, который — он сделал паузу, — я сейчас не вижу!

— А как же маленький Сережа? Ведь ты ему нужен сейчас, очень нужен.

— А тебе? — посмотрев мне прямо в глаза, спросил он. — Тебе я нужен? Ну, что же ты молчишь? Ну, защищай, защищай же нашу любовь, вырви меня у них, возьми себе навсегда! Ну же!

— Я не могу этого сделать, Роман! Сережа маленький и ты ему нужен хотя бы потому, чтобы он не стал таким же, как я!

— Как ты!? А чем ты хуже других? Ох, уж это единое мышление! Впрочем, не мудрено, нам слишком долго вдалбливают и потому даже ты, мыслящий человек, признаешь это. Так чего же ты хочешь от меня? Ты же сам ответил на свой вопрос: дом там, куда стремится сердце. Мое сердце стремилось и стремится только к тебе, — его голос вновь окреп, — но наши силы должны быть пропорциональны тому, что мы хотим предпринять, а это, увы, случается редко! И поэтому (на его лицо опустилась тень звериной ярости), — жизнь проходит злой собакой — ты напрасно живешь, стремишься, желаешь, вздыхаешь — все напрасно! Так надо ли это жить? Как долго без боязни в темноте можно гладить мягкую шерсть, не зная, кошка это или тигр? Не молчи, ответь мне, если можешь!?

От горя и бессилия у меня перехватило горло. Месяц, заглянувший в окно, у которого мы стояли, и усмотрев в наших глазах притаившееся желание и боль, поспешил скрыться за тучу, которая поначалу шла медленно, будто крадучись, а потом, поглотив его, быстро потащила за собой. Вокруг было тихо и темно, как на дне пропасти, из которой ни я, ни Роман уже не пытались выбраться.

А между тем светало. «У ночи с чела падает тихая мгла», прошептали его губы, а руки уже ласкали меня. Совсем мало нам оставалось времени, чтобы испить из кубка жизни последние капли нашей любви. И потому наверное, побуждаемые её ласковыми взглядами, шедшими откуда-то изнутри, вначале помимо воли, как-то нескладно, тоскливо, неловко, а затем с новой силой вспыхнула она в нас — безмятежная, радостная, поэтическая — вновь подарив чудную гармонию нежной слабости и такой же силы, преклонив трепет горделивого изумления перед таким могуществом. Под шорох склоненных бархатных ресниц его, пылких губ, собравшись из тонких линий идеалов, которым мы поклонялись все эти годы, рождалось то неповторимое и радостное, что мы называем просто любовью, ставшей нашей спутницей в прощальный час. Теплы были его руки, глубоки — озера очей, сладки губы, горяча — страсть, верна — преданность: весь мир принадлежал нам. «И дней былых немая речь» затмила собой все его слова. Мы вышли навстречу любви, которая, искрясь и обжигая, пела нам свою, теперь прощальную, песню. Незабудковое небо, такое же светлое и чистое, как слезы, засверкавшие в глазах наших, дыхание утра и косые лучи розового улыбающегося солнца говорили о счастье.

— Роман!!!

— Я здесь, малыш! Здесь! — он провел губами по моей щеке. — Спи! Я с тобой!

— Роман, мне никогда, никогда не было так хорошо! Как хорошо! Я счастлив, Роман! Мне так хорошо! Ведь мне это не снится, правда, Роман? Скажи, не снится? Я боюсь уснуть, Роман! Ты ведь не покинешь меня, Роман, ведь не покинешь? Ну хочешь, я стану другим? Я сделаю все, чтобы мы были вместе.

— Нет, Сереженька, я не хочу, чтобы ты стал другим. Я люблю тебя только такого. Ты хорош, как этот сад, полный жизни, в котором, посмотри, прибавляются ростки. Все достигает рассвета, меняется, увядает, появляются новые ростки. Вечный круговорот. Так и наша любовь. Она с нами всегда. Мы — вечны. Мы — встретимся. Мы — будем рядом, и никто уже не разлучит нас.

— Когда так будет, Рома?

— Не знаю, малыш, но будет, обязательно будет. Я найду тебя, найду. Я узнаю тебя, а пока...

Он улыбается мне и целует так долго, как никогда не целовал раньше. Я тоже пытаюсь обнять его, но мои руки касаются чего-то холодного и пустого, отчего вздрогнув, я открываю глаза и вижу, как в проеме, опершись о Володю и держась за сердце, стоит «Дед». Я приподнимаюсь и, повернувшись в сторону уже остывшей подушки, отчаянно колотя по ней в яростном и беспомощном неистовстве, кричу: «Стой! Стой! Вернись! Прошу тебя, вернись! Вернись же! Я без тебя не смогу теперь, слышишь, не смогу! Вернись, Роман!»

Но в ответ лишь откуда-то сверху, с висящего на стене ковра летит ко мне желтый лист записки. Он мягко опускается мне в руки и сквозь пелену слез я читаю: «Лишь с тобой я счастлив, тебя не заменит никто. Целую. Вечно твой Роман.»

Говорят, смерть — это темнота, чернота, но было все это ранним, солнечным, майским утром.

Глава тринадцатая

Время, время, время... С отъездом Романа оно остановилось. Моя прошлая жизнь, казалось, отступила в неизмеримую даль, настоящее было неопределенно и туманно, а картину будущего я и вовсе себе не представлял. Мои мысли были смутны и отрывочны настолько, что, порой, я даже не осознавал, где нахожусь. Ужас случившегося держал в одинаковом напряжении мои слух и зрение: я все ждал, что он вернется. Лицо мое постепенно становилось холодным и непроницаемым, как мрамор, а рот был сжат так, будто природный скульптор, создавая меня, забыл прорезать его своим острым резцом. Я словно застыл, как статуя в нише. Таково было внешнее состояние. Внутри же во мне происходили большие, глубокие перемены. Нельзя сказать, что я потерял веру, но угас какой-то внутренний смысл. Целый век, казалось мне, прошёл с того дня, когда я впервые увидел Романа. Днем я метался, как беспокойный дух, а по ночам, едва сон приближался к моему изголовью, как подстерегавшие его мысли, одна другой мрачней, воспользовавшись моим одиночеством, уже гнали его прочь. И тогда лишь глаза такой же одинокой звезды — ясные, без блеска, с суровой глубины, в которой всё время что-то менялось, становились моими спутниками до утра. Мне шёл двадцать восьмой год. Моя юность, столь восприимчивая к внешним впечатлениям, уже миновала, и моя недавняя жизнь, полная событий, страсти и сильных чувств, оказалась на перепутье. Здравый смысл боролся с эмоциональным смятением, а рассудок сдерживал порывы страсти. Память, словно верный свидетель, постоянно возвращала меня к тем желаниям и ощущениям, которые прежде давали мне целительную силу светлых надежд и беззаботной радости. Источником этой силы были дни и ночи, проведенные с Романом. Теперь же, заглядывая внутрь себя и прислушиваясь к нарастающему волнению, я пытался отогнать сомнения, неуверенность и смутные предчувствия, вызванные участившимися визитами Володи. Однако я все чаще обнаруживал, что этот источник иссякает…

Единственным утешением оставалась заветная папка с его письмами и нашими фотографиями, к которой я припадал, как к живой воде в минуты полного отчаяния. Смотреть на него доставляло мне глубокую радость – волнующую и вместе с тем мучительную, таящую в себе острую боль. Уединившись, чаще всего в нашем стареньком сарайчике, среди полениц дров, оставшихся от зимы, и ненужной утвари, не выброшенной только потому, что она все еще напоминала мне о детстве, на грубо сколоченном из ящиков, импровизированном столе раскладывал я свое богатство, состоящее из сотни писем и почти стольких же фотографий и тогда глубокое волнение, пробужденное печалью и любовью, охватывало меня и уносило к нему. Каждый раз, возвращаясь от ужаса разлуки к райской радости соединения с любимым, я походил на того безумца, который, погибая от жажды и зная, что колодец, встретившийся ему на пути, отравлен, все же пьет божественную влагу жадными глотками. Единственными свидетелями этого самоубийства были солнечные лучики, проникающие в глубокие расщелины состарившегося строения и часто и подолгу останавливающиеся, как и я, на том, что кажется нам пустяками, когда мы здоровы, и лежит камнем на сердце, когда мы больны. Чаще всего жадность смотрящего опережала читающего, и в такие минуты прошлое вновь властно обволакивало меня, уворовывая мою власть над собой. Даже по фотографиям было видно, что Роман обладал великой способностью распространять вокруг себя радость и оттого теперь в глазах моих никогда еще его лицо не было таким безоблачно ясным, таким светлым и добрым. И никогда еще (и это уже не казалось мне, а было явью!) я не любил его так сильно, сильнее, чем мог высказать, сильнее, чем вообще можно было выразить какими-либо словами.

Взаимная привязанность охватывала нас своим золотым обручем и на смену тяжелому гнету сомнений и неприятному холодку одиночества возникающий из очень дальнего далека солнечный прибой жизни возвращал меня к нежности и страсти, сквозившей в каждой черте его и в сгущающихся романтических сумерках, раскинувших свое синезвездное покрывало над недрами темнеющего сада, вновь хотелось мне «любимым быть любовью той, какой любил я сам.» Мир цвел, как роза! Роман, сошедший с фотографий, казалось, стоял рядом. Еще немного и я дотянусь до него и скажу: «Здравствуй, ты вернулся!?» Я поднимаю глаза, чтобы увидеть подтверждение этих слов на его лице, но, вместо этого, вижу лишь далекую точку на белой дороге - это надежда, ускользающая, как угорь, и колючая, как шиповник, смеясь, покидает меня. Мир становится пустыней. Луна скрывается в своих облачных покоях, плотно задергивая их за навесом туч. Очередной день уходит в небытие. А тем временем жизнь, замершая во мне, шла своим чередом. Май сменился июнем. Строительство, ведущееся вокруг и сопровождающееся мощными ударами вбиваемых в землю свай, расшатало и без того осевшее перекрытие нашего дома, тем самым подстегнув начальство выдать нам ордера на новые квартиры. Я, впервые улыбнувшись за последнее время, держа в руках этот невзрачный, но такой весомый во все времена клочок бумаги, принес его матери и, забыв ненадолго о коварности того, кто все время продолжал преследовать меня и Романа, стал, как и все, готовиться к переезду. Перетащив из-под обломков нежилой комнаты, служившей нам с некоторых пор кладовкой, упакованные чемоданы, коробки, узлы и корзины в сарай, и оттого будучи в этот вечер уставшим и пыльным, я решил не заглядывать в прошлое заветной папки, словно боясь запачкать эти светлые воспоминания своим видом. С особой тщательностью вложив ее во внутрь нового, на днях купленного костюма и аккуратно упаковав в большой бельевой мешок, я отнес его все в тот же сарай, чтобы поутру, погрузив все в заказанную машину, увезти вместе с нашим нехитрым скарбом в новую жизнь.

Нельзя было и предвидеть тогда, что чудесный, спокойный, теплый вечер, плавно переходя в короткую июньскую ночь принесет с собой еще одно испытание. Более того, мрачные мысли мои как-то сами собой рассеялись и отступили: волшебница-ночь дала им другое направление, и сон, став теперь ее и моим союзником, вступил в свои права. Едва оказавшись в стране сновидений, я очутился там, где был мой Роман. Я плохо представлял себе эту местность, и ее пустынная торжественность поначалу испугала меня. Ярко светило солнце, но его мнимое великодушие было тщетно, лучи скорее сжигали, чем согревали. Какие-то странные красные стрелы, будто разорванные на части, мелькали вокруг меня, но ни разу не задев, отлетали, ударяясь о придорожные камни и оставляя после себя маленькие кровоточащие звездочки. Тут же налетевший порывами жадный песок пустыни впитывал их, и с последней каплей, прежде чем исчезнуть навсегда, они издавали стон, похожий на человеческий. Я уже был во власти страха, но час его ещё не наступил, и потому мое движение продолжалось. Романа нигде не было. Мне хотелось позвать его, но песок, будто огромным кляпом заткнувший мне рот, не давал мне возможности произнести ни звука. В этот же момент чья-то невидимая рука схватила мою, я попытался освободиться, но она еще сильнее сжала меня и...

— Сынок! Просыпайся! Пожар! — жалобно-тоскливый голос матери вернул меня в действительность.

Осмотревшись, я увидел, что пламя пожара полыхало во дворе: горели сараи. Из окна мне было видно, что соседский уже почти обрушился. В наш же огонь только входил, и, словно обжора за ужином, облизав попутно все куски, с аппетитом принялся за поленницу сухих, как порох, дров. Схватив по дороге старое одеяло, приготовленное еще с вечера, чтобы завернуть в него зеркало накануне купленного трюмо, и, успев смочить его в стоявшем у порога ведре, я выскочил во двор и с единственной мыслью спасти заветную папку, ринулся в сарай.

— Не ходи! — истошным голосом закричала мать. — Бог с ним, наживем!

Но остановить меня уже никто не мог. Дверь вышибать не пришлось — ее остатки в стороне доедали маленькие огоньки. Большой же огонь уже хозяйничал внутри. Мне удалось, сбивая, отогнать ненадолго пламя, и, воспользовавшись его растерянностью, продолжая в едком дыму свои поиски, я пытался как можно дальше выбрасывать из сарая тлеющую поклажу. Но бельевого мешка так и не было. Наконец я понял, что он, заваленный другой, противоположной поленницей, оказался теперь в самом центре пирующего огня, возродившегося с бешеной силой от упавшего и разлившегося бочонка с остатками керосина. Я невольно отступил, ибо в зловещем отблеске языков вновь увидел лицо зверя, а в шуме падающей сгоревшей балки, задевшей мне руку, его язвительный смех. Запахло паленой кожей, но стыд и негодование вернули мне силы. Скинув тлеющую рубашку, подвернувшимся мне осколком лопаты я продолжал разгребать огонь, твердя имя Романа и заклиная всевышнего не отнимать у меня то единственное, что еще связывало нас. Где-то близко упала еще одна балка. Мать, вскрикнув, бросилась ко мне и, ухватившись мертвой хваткой за обожженную (странно, я даже не почувствовал боли!) потащила меня из сарая. Я почти поддался ей, но в тот момент верхний, уже обгоревший слой поленницы сполз, и я увидел куски заветного белого полотна. Заметил его и огонь, но метнувшееся из рук мокрое одеяло задушило его.

— Пусти! — крикнул я матери, и слыша, как зловеще затрещали стены, из последних сил почти выбросил ее на улицу. Неловко упав, она, подхваченная соседями, вновь пыталась бежать ко мне, но те не пустили ее, и в грохоте падающей задней стенки я услышал ее душераздирающий крик: «Заклинаю, спасите его!» Дым застилал глаза, от гари нечем было дышать, но я вернулся обратно в надежде, что огонь теперь не доберется до свертка. Однако зверь опередил меня: перекинув мощным порывом поднявшегося ветра языки пламени от обрушившейся стены, он направил их именно в это место. Еще более обгоревшая поленница, сползая, перегородила мне дорогу, и пока я боролся с ней, разгребая всем, что попадалось под руку, огонь, вспоров, как ножом, тонкую бечевку и отдав на растерзание ветру тлеющий костюм, под сатанинское завывание и смех удаляющегося зверя, почувствовав более легкую добычу, обхватив ее и, чавкая и давясь, поглотил и вобрал в себя. Сквозь меркнущее сознание я услышал сирены подъезжающих машин и из последних сил, с упорством смертника, уже ничего не чувствующими руками отняв у насытившегося и отступившего огня обугленные остатки, и прижав их к груди, направился к выходу, где, уже теряя сознание, был подхвачен кем-то и вынесен из сарая, минутой спустя рухнувшего окончательно.

Что еще я помню из событий этой страшной ночи? Помню, что в себя я пришел от того, что что-то мягкое и обволакивающее мгновенно смягчающее обожженное тело разливалось по мне - то мама, с помощью соседки уложив на подстеленную на землю простыню, поливала меня подсолнечным маслом из откупоренной тут же бутылки. Кто-то уже нес бинты, кого-то послали за скорой. Я же, обезумевший и затихший, разжав руку, обнаружил в ней лишь горстку· пепла, который, высвободившись, тут же унесся, развеяв тем самым мою последнюю надежду. Какие-то ощутимые слова трепетали на моих запекшихся губах, но голос мне не поддавался и под причитания плачущей матери, бинтовавшей мне руку, я вновь провалился в бездну случившегося. Бедная моя матушка! Она так и не поняла тогда и по стечению обстоятельств, не узнала до конца жизни, отчего я полез тогда в огонь, и что сгорело вместе с костюмом. Помню удивление врача, когда он, водрузив меня на операционный стол и обрабатывая обожженные места, снимая с некоторых участков их кожу чуть ли не чулком, все просил меня кричать... Но я молчал, застывший и погасший в никому не понятном безмолвии. Вызванный мамой по моей просьбе Володя, уже вечером был у нас с какой-то сверхцелительной мазью от ожогов, присланной, в свою очередь, «Дедом» и поставившей меня вскоре на ноги.

Так же поразительно быстро залечивала раны и земля: уже через неделю сквозь слой хлипкой грязи пробивались тонкие зеленые травинки, а через два месяца зазеленели первой листвой обожженные деревья. Одно из них — мощный, раскидистый тополь и сейчас еще стоит на перекрестке дорог, где когда-то был наш дом (и этот злосчастный сарай). Каждый раз, бывая в том районе, я подхожу к нему, здороваюсь, рассказываю о себе, а затем, прижавшись к старому другу, под шум листьев ответной речи, вспоминаю все, будто это было вчера.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава первая

Секунды, минуты, часы, дни... Из последних собирались недели, перерастали в месяцы, а те, в свою очередь, становились годами. И так за годом год! С Романом дни казались годами, а недели — днями. Теперь же все было наоборот — неся бремя жизни, утоляя ее нужды, взирая на будущее без надежды, обращаясь ежедневно к равнодушному милосердию времени, приходилось бесконечно ждать, ждать, ждать...

Я метался в поисках выхода или, по крайней мере, совета, но никого не было рядом, точнее, я не мог найти ни в ком сходства вкусов, чувств и убеждений. Мне по-прежнему нравились только его черты, восхищало и приводило в трепет только его незримое присутствие. Я по-прежнему благоговел только перед ним. И все это — моя избранность, предопределение и обреченность звучали как приговор судьбы: «Он или никто».

Наступила зима 1984 года. Давно был закончен институт, но работы так и не было. Уехать от матери, жизненные силы которой были на исходе, я уже не посмел. Долгими зимними вечерами глашатаи души — глаза бессмысленно бродили по уже обжитой квартире, где, казалось, были уют, тепло, жизнь. Но краски ее для меня поблекли, их будто вобрал в себя черный безнадежно молчащий телефон на моем письменном столе, да такой же угрюмый темно-синий почтовый ящик двумя этажами ниже. Мне все чаще в такие минуты вспоминалось, как раз, один только раз, Роман сказал при мне «Деду» о том, что, если он теперь и покинет меня, то уже навсегда. И он остался верен своему слову — его молчание было тому доказательством. Ни я, ни дед, ни Володя — никто не знал, что с ним. Страстное желание узнать преследовало меня повсюду, мучило «Деда», вновь переехавшего в Таллинн из-за болезни жены, волновало Володю, закончившего академию, женившегося и уехавшего служить на берега Амура. Мы писали друг другу, перезванивались и вновь оставались каждый со своим. Правда, несколько раз за эти годы «Дед», не выдержав, по своим каналам наводил справки о Романе. И каждый раз ответ был сухим и кратким: «... полковник такой-то жив, здоров, выполняет свой интернациональный долг». И все! Ни строчки больше от того, чье имя превратилось в молитву.

Так проходил день. А ночью в ярких, цветных, тревожных, полных мечтаний и бурь снах мы вновь бежали к морю. Чья-то рука, раздвинув траурные складки облаков, а затем подхватив нас и поднеся к губам кубок блаженства, несла по серебристой глади навстречу... прошлому, похожему на страницы небесной книги Радостей. Будущее, как мир после потопа, будучи совершенно пустым, шумело под нами гулкой бездной. Охваченный глубокой безнадежностью его, объятый скорбью и ужасом, чувствуя даже во сне, что лишаюсь сил, боясь (или надеясь?), что здесь и умру, вскрикнув, просыпался я... Саднящая боль сердца, на время отступившая от прикосновения его рук, вновь возвращалась ко мне. Затем, сквозь чистое, прерывистое дыхание следовал поспешный туманный ответ окликнувшей меня матери, и все повторялось сначала: мысли подхлестывали воспоминания и уносили меня туда, где я познал, что такое всецело жить для человека, которого любишь больше всего на свете.

Так начиналось утро этих лет. Но море жизни всегда шире вливающегося в него ручья невзгод. И потому, когда хриплый, будто простуженный за зиму дрожащий голос больших часов в зале, подведя итог, смолк, а на смену ему возник серебристый звон настольных часов, возвестивший вместе с зарождающейся за окном капелью о приходе весны, то улыбка — эта обнаженная нежность (насколько она могущественнее, чем сила!) — вновь ненадолго озарила мое лицо. Произошло это после телефонного разговора с «Дедом», убедившего меня до этого в том, что продлить неведение — значит продлить надежду. А уже в самом разговоре, случившемся в первых числах марта, сообщил мне, что по его сведениям, готовится замена группы, в которой находился Роман. И это сообщение искренне, глубоко, горячо, как подобает по весне, вселило в меня надежду. Подхваченный ею, я выскочил на улицу, готовый поделиться своей радостью с первым встречным. И тем резче, неожиданнее было для меня письмо, которое я достал из почтового ящика и принялся рассматривать в неверном, колеблющемся свете недолгого, угасающего мартовского дня. Почерк был для меня незнаком. Обратного адреса не было. Почтовый штемпель Таллинна едва просматривался. Старый адрес, на который было отправлено письмо, был перечеркнут и в его углу краснел штамп адресного стола с новыми координатами. Предположения, от кого оно, вспыхивали быстрее, чем я мог охватить. Но одно, едва родившись, сразу окрепло и в мгновение ока превратилось в уверенность — это было письмо от НЕЕ. Изучая глазами волнистый, но твердый, чуть с наклоном, почерк, я пытался отгадать, что ждет меня на листе твердой, плотно сложенной бумаги? Почему эта женщина вдруг вспомнила обо мне, спустя много лет?

Наверное с тех пор, как стоит мир, голоса всех влюбленных и в раздумье и в веселье молят о счастье. Так за что же, едва оно, счастье, словно капля меда в океане горечи, сверкнет краской радости в нашей жизни, как забытый ненадолго страх, подобно зазубренной стреле, вонзается в сердце? Какой-то туман заволакивал мне глаза, сделав их мутными, как матовое стекло, холодный, изнуряющий пот расслаблял тело. Конверт жег руку, и первое, что пришло на ум — это бросить его, разорвать, уговорить себя, что никакого письма не было. Но другой голос, напомнивший и объяснивший мне, как мог попасть к ней адрес, требовал обратного и ... победил: отказ был забыт, страх преодолен, борьба с самим собой прекращена, и я вскрыл конверт. «Здравствуйте! Только не делайте вид, что не поняли, от кого это письмо и дочитайте до конца, прежде чем порвать, истерично закатив глаза, что так свойственно, как мне говорили, людям вашего круга. Я умышленно не обращаюсь по имени, хотя и знаю его, но имени достойны люди, а не такой сброд, как (вы, пожалуй, тоже слишком жирно будет!) поэтому, как и ты. Так вот, если ты еще не наложил от страха в штаны (или юбку, что ты там носишь?), то послушай собственно, зачем я трачу бумагу, да и время, на твое ничтожество. Мой бывший муж — эта красивая дрянь с большими амбициями и коротким умом — и твой бывший любовник, кажется (и слава богу!), наконец нашел то, зачем поехал. Стой, не падай! Это еще неточно и является лишь моим предположением, сделанным на основе прекратившихся денежных поступлений. Я не совсем уверена, что он не высылал денег и тебе, и поэтому, если это так, то советую вернуть их, не дожидаясь вызова в милицию или суд (я еще не решила, что сделаю с тобой!). Конечно, будь моя воля, я бы собрала вас всех в одно стадо и, как прокаженных мира сего, прогнав по всем улицам белым днем, чтобы каждый мог плюнуть в ваши мерзкие рожи, отправила бы на какой-нибудь остров, где, заражаясь друг от друга, вы и сгнили, удобрив землю и сделав тем самым единственное полезное дело за всю свою никчемную жизнь. Надеюсь, что это скоро и будет! А пока же я не намерена скрывать, что сделаю все, чтобы ты был наказан по всей строгости закона! Жди!» Дальше шел обратный адрес и постскриптум: «Ты можешь не затруднять себя ответом и оправданиями: адрес я даю не для твоего словесного поноса. Луиза.»

Тихо догорал день. Близился вечер. Сгущались сумерки цвета олова. Мир одевался в темноту, словно в траур, неся скорбь тем, кого «черный тюльпан» уже вез в серебристых коконах в их последнюю колыбель. И где-то совсем близко мощной поступью времени, сминая все на своем пути, набирало ход колесо дальнейших событий моей судьбы. Мне осталось только ждать.

Глава вторая

Робко зазвонил телефон, словно боясь звонить в такой час: задремавшая стрелка будильника, как поезд перед станцией, едва подползала к 5 утра. В голосе же телефонистки, довольно бодром для этого часа, я уловил сочувствующие нотки и предчувствие непоправимой беды разом сжало голову каленым железным обручем. Но вот расстояние было преодолено и едва слышный от спазм голос Володи донесся до меня: «Сережа... Здравствуй... Мы потеряли его, Сереженька... «Волод... Нет!...» «Да, Сережа, осиротели мы!...» Ища опоры, я прислонился к раме открытого окна и вдруг увидел, что за ним, среди продолжающейся весны, грянул рождественский мороз — белая декабрьская метель пронеслась майским цветением, одев в белоснежный саван все вокруг. Колени подгибались. Медленно скорчившись, я оказался на полу. Какие-то непонятные звуки срывались с моих губ: не смех и не рыдание, а что-то среднее. Земля разверзлась под ногами и появилась бездонная-бездонная пропасть. Я проваливался в нее все глубже и глубже с каждым новым фактом, сообщенным мне Володей, суть которых даже не входила в разум. Края этой пропасти сходились у меня над головой, и, казалось, что мне уже никогда не выбраться из нее. Слезы текли по лицу и жгли, точно расплавленный металл. Разом постарев на сто лет, я попытался приподняться, но пол все подымался и подымался мне навстречу, вдавливая меня, все еще находящегося в какой-то одури, в середину комнаты. Черные точки перед глазами плясали, вспыхивали и гасли, пронизывая подернутый дымкой воздух. «Ваше время кончилось», — откуда-то издалека вновь раздался голос телефонистки и через паузу: «Но если нужно, продлю, разговаривайте!» «Спасибо, девушка, — окрепший голос Володи вернул меня в действительность. Сережа! Слышишь? Не молчи, скажи что-нибудь!» «Кто его хоронил?» — голос тихий и глухой, как эхо, не мой голос, но Володя понял вопрос. «Дед. Он сообщил мне, но я был на учениях, а в наших степях пока разыщут... «А мне?» — то ли крикнул, то ли простонал я. «Он не решился, Сережа». «Из-за Луизы?» «Да. И даже сейчас, хотя он все и уладил с тем письмом, все равно просил повременить с приездом.» «А когда же?» «Через месяц у меня отпуск и тогда, встретившись в Москве, мы могли бы поехать вместе.» «Через месяц?» — вновь далеким эхом повторил я. «Да. Ну так как?» Мое молчание дало без слов понять, что я решил. «Прости!» — дрожал, удаляясь, голос Володи. «Роман!» — дрожали слезы в моих глазах.

Глава третья

Неприступный и далекий ныне Таллинн встречал меня на следующий день. И день этот, как и подобает дню свидания, пусть и такому печальному, был прозрачным и искристым, как хрусталь, сияющий сапфирной синевой неба, полный чистого света и нежных запахов пробуждающейся земли. Прямо с вокзала я позвонил «Деду», но телефон молчал. Раздумывая, как мне поступить, я добрел до ближайшего скверика. Птицы, пировавшие в нем, разом смолкли, завидев, как я, присев на скамейку, словно застыл. Одна из них, самая смелая, не припомню, какая именно, раза два прошлась передо мной туда-сюда, то ли в надежде, что я ей что-то дам, то ли для того, чтобы потом, поднявшись к остальным, поведать им о моей печали. Так или иначе, она получила свое: я опустил руку в карман плаща и извлек оттуда пакет с остатками хлебных крошек, которыми и отблагодарил ее за смелость и сочувствие. Птаха, подбирая угощение, краем глаза все смотрела на меня, будто бы спрашивая: «А ел ли ты сам?» Голод и вправду терзал мне желудок, но еще сильнее болела душа. И вдруг, как маленький молоточек, по ботинку моему постучал клюв птички: «Вставай, иди», — будто бы выстукивала она. «Куда?» — переспрашивал я в надежде, что птица сумеет ответить и на этот вопрос. «К ней», последовал ответ. И цветной пушистый комочек взмыл вверх. Я поднял голову, но никого не увидел — листва скрыла в своей кроне мою собеседницу и лишь голос ее тоненький, но упорный, все настойчивее твердил: «И не бойся! Не бойся!» «Не боюсь, — повторял я. — Я не боюсь, я просто не найду сил разговаривать с ней сейчас. А чтоб вот так сразу она повела и показала мне его могилу — так ведь не будет!» «Будет! Будет!» подхватил птичий хор. Тихо, страстно защищаясь от уже утвердившегося во мне желания ехать по едва знакомому адресу, я вновь весь превратился в слух и внимание.

Проходивший мимо мужчина что-то спросил меня по-эстонски. Я не удивился: с первого появления на этой земле меня принимали за своего. С трудом соображая и вспоминая язык, я понял, что он справляется о моем здоровье. Не в силах ответить, а тем более по-эстонски, я лишь покачал головой. Не знаю, как он понял меня, но отойдя ненадолго, он вернулся и, присев на краешек, внимательно смотря мне в глаза, с легким акцентом спросил уже по-русски: «Пожалуйста, скажите мне, что у вас случилось? Чем я могу помочь?» Мне подумалось, как все же одинаков и понятен лик несчастья. И если у человека есть сердце, то нет разницы, какой язык он признает родным. Я был бесконечно благодарен этому человеку за участие, но как сказать ему, как объяснить то, в чем еще сомневаюсь сам. «Спасибо, я просто устал...» «Ой ли?» — его пытливый взгляд изучал меня.

— Есть конечно проблемы, — продолжал я, — но...

— Но вы решите их сами, я это вижу. Что ж, не буду вам мешать. Не сочтите за назидание, но только помните, что ничто не кончено для того, кто жив. Удачи вам. — Он поднялся и еще раз поддержав меня взглядом умных и добрых глаз, пошел вдоль аллеи.

— Спасибо тебе, человек, — мысленно поблагодарил я, глядя, как его скромная, неприметная на первый взгляд фигура скрылась за поворотом. Я же на выходе из сквера, обнаружив фонтанчик с питьевой водой, утолил вдруг подступившую жажду, обманув тем самым голод, и, дождавшись троллейбуса, оказался вскоре там, где меня совсем не ждали.

Еще в разговоре с незнакомцем, и потом, вспоминая его напутствие, я прогнал от себя страх и силы постепенно возвращались ко мне. Но, подойдя к дому и войдя в подъезд, все же остановился: два лестничных пролета, отделявшие меня от квартиры, вновь показались мне непреодолимыми. Говорят, что тот, кто идет к эшафоту, не смотрит по сторонам. Мало что вокруг замечал и я, и все же бросилось в глаза, что пятиэтажный дом этот отличался от всех остальных: двор был чист, кусты подстрижены, цветы ухожены, дорожки посыпаны песком. На каждой площадке в подъезде было всего лишь по две квартиры. Поддерживая себя мыслью о том, что по этим порожкам когда-то поднимался и он, каменными ногами отмерил и я энное количество ступенек, и оказавшись возле заветной двери, судорожно подавив в себе отчаяние, нажал на кнопку звонка, прозвучавшего для меня воем сирены. Тотчас же из-за двери послышался смех — ясный, беззаботный, дразнящий, — и голос: «Иду, Карл, иду...» Я почувствовал, что в горле у меня вновь пересыхает, сжимается судорогой, глаза горят. Легкие шаги заскользили по коридору и... ЕЕ глаза сразу встретились с моими, но, ничего не прочтя в них (или не захотев прочесть?) секунду спустя, с несколько насмешливым, молчаливым равнодушием, но смело и в упор, она принялась рассматривать меня сверху донизу, вдоль и поперек. В ее глазах было что-то неприятное и пытливое, словно она раздевала меня донага, а в манере держаться чувствовалась нестерпимая надменность, шедшая, вероятно, от деспотической власти ума. Беспокойное возбуждение чувствовалось в каждом ее движении. Черты были лишены изящества и гармонии, но, главное, чего не было в них — так это теплоты, присущей истинной красоте.

Да, конечно, естественно, памятуя тон письма, я и не ожидал встретить мягкую, уступчивую и кроткую натуру. Но чтобы до такой степени во всем облике сквозило что-то неописуемо-неистовое, исступленное, беспощадное, чтобы взгляд выражал лишь бесцеремонность, настойчивость и безудержную ярость, напрочь захлестнувшую зачатки природного благородства, чуткости, ума и доброты, блеснувшие чуть позже словно рассыпавшиеся в траве жемчужинки, — это было слишком! Признаюсь, что все это родилось из-за единственного вопроса: «Как мог Роман, которого я знал, полюбить такую женщину?» Когда у меня мелькнула эта мысль, наши взгляды снова встретились. Казалось, Луиза прочла ее, словно она была высказана, и ответила тем, что дала мне ненадолго увидеть ее другой: прямо при мне целое облако черных волос, оттенявших ее белую кожу, было выпущено из-под бриллиантовой заколки в форме гребня и струистым водопадом, в котором солнце отразилось, как в зеркале, спустилось до земли. Ресницы, будто бы по команде, стали длинными и темными, а зрачки — крупными и блестящими, чуть неправильной формы нос выпрямился, придав прихотливо изогнутым губам черты миловидности, а сильные, полные руки, теперь прикрытые темным шелком волос, казались изящными и легкими в переливах такого же красивого и шедшего ей платья, ниспадающего пышными волнующими складками, что придавало фигуре особую величественность, какую придают луне легкие, полупрозрачные волны облаков. «О, да! Такая могла разжечь страсть, совокупив ее с движениями, прикосновениями, поцелуями, лаской и породив сладкую, хищную, кровоточащую любовь», — подумалось мне. Даже сейчас взгляд ее вопрошал: «Ну что, хороша? Рубин, как видишь, сверкает и без оправы...» Она еще с минуту поиграла со мной, как кошка с мышкой, и от того у меня задергалось веко, будто поймали с поличным. Это ли или что-то еще показалось ей во мне, наконец, вызывающим: в ее словах зазвучало крайнее, хотя и затаенное раздражение:

— Вам кого?

— Вас.

— Разве вы водитель Карла. Мы же договорились на 10. — Она говорила с растяжкой, цедя сквозь зубы.

— Нет, я — Сергей...

Разряд в 1000 вольт ударил из ее глаз и пролег между нами. Но я устоял. Вслед ненависть бесплодными шипами осыпала меня. Я продолжал смотреть на нее. Тогда она усмехнулась уголками губ, а в больших глазах под черными бровями, в которых мгновенно вспыхнули и тут же погасли хищные огоньки, схватились не на жизнь, а на смерть: удивление, стыд, гнев, нетерпение, презрение. Это была неистовая борьба. Но вот возникло новое чувство и, победив прежнее, утвердило во взгляде что-то жестокое и циничное, упрямое и решительное. Однако людям с раздвоенной психикой, к которой явно принадлежала Луиза, не суждено оставаться на месте даже в критические моменты. Уже в следующую минуту на ее помрачневшем лице все явственнее проступало раздражение и разочарование, а еще минутой спустя с него исчезло все, что делает человека человеком. Парадокс, но именно это состояние помогло мне увидеть ее словно под лучами рентгена — бледная, оскорбленная и негодующая, она стояла теперь передо мной с лицом, на котором (и это явно читалось!) сладострастие оставило глубокие следы: губы ее, до того полные и яркие, вытянулись в две тоненькие, серенькие ниточки, резко подчеркнув и без того плотоядный ротик, глаза, холодные как лед, и вся она, похожая на ледяную воду, холодная и бесстрастная, теперь показалась мне безвкусно одетой, отчего фигура ее сразу сникла и отяжелела, хотя еще минуту назад она была высокой и стройной, а платье, уже не спадающее, а плотно облегающее тело, создавало впечатление, что она обнажена и это выдавало ее возраст: далеко не девичью талию, легкую полноту в бедрах. Все пережитое за последнее время как бы вновь вернулось и оставило след на ее некогда красивом, цветущем лице, пытающемся уже в следующий момент (не каждому хамелеону подвластно то, что могла она!) скрыть свои чувства в улыбке, которая постепенно таяла и таяла, а потом и вовсе пропала. Глаза ее — темные, мрачные, потухшие, на фоне мертвенно-бледного лица, рождающие тревогу и предчувствие чего-то дурного, по-прежнему были прикованы ко мне. Какое-то время в них странным образом сочетались презрение и жалость, но на смену им, легко и беззвучно, как сползла бы с холма волна тумана, вновь распускалась ничем не прикрытая ненависть.

— Луиза, кто там? — старческий голос из дальней комнаты был еле слышен, — будь добра, прикрой дверь, а если это Карл, то проводи его в гостиную.

Но она даже не обернулась. Продолжая глазищами чуть ли не насквозь прогрызать меня, процедила: «Вероятно, у вас нет и тени ума, коль вы явились?» Помимо того, что она, в отличие от письма перешла на «ВЫ», слезы засверкали в ее глазах, готовя почву для жалости и сочувствия, вопреки тону слов. Но ее взгляд при этом не выражал ни жалости, ни целомудрия.— Так что вы хотите? — Калейдоскоп приспособлений вновь сменился: теперь она выбрала из пестрого набора своих чар тон ласковой девочки и мило, даже игриво, надув губки, направляла слова, как стрелы, точно в мишень. — Пойти и лечь рядом с ним, или предпочтете возложить цветы?

Ее ирония то угасала, то взлетала, подобно языкам пламени.

Кстати, где же они? Вы все же шли к любимому. Ах да, цветы обычно дарили вам!

Боже мой! — думалось мне, глядя на нее, позой были ее умышленно-небрежные жесты, позой была речь, все было позой! Почему это терплю я — понятно, но Роман, милый мой Роман! Как же мог ты не увидеть, не рассмотреть в ней чудовище, поглотившее тебя и теперь над тобой же издевающееся.— Ну так что, будем молчать? — продолжала она, увидев в моем отрешенном взгляде некоторое замешательство.— Пожалуйста, покажите мне его могилу...— И только-то? А я думала...— Луиза, ты прикроешь когда-нибудь дверь?— Что тебе нужно, отец? — ответила она вопросом на вопрос, прозвучавшим больше обвинением и тут же сорвалась цепной собакой. — Какого черта ты вечно лезешь в мои дела? Какая тебе разница, сидя в своей конуре, открыта дверь или закрыта? Когда в этом доме начнут меня понимать?

— Успокойся, — в напрягшемся дрожащем голосе чувствовались слезы. — Я просто не могу из-за сквозняка разжечь камин, мне холодно, — и дверь с жалобным скрипом закрывается. Но вслед ей, выпустив струйку света, приоткрылась другая. В маленькой появившейся тени мелькнуло что-то знакомое, но властный окрик: «Исчезни!» — заставил ее скрыться. Возникла пауза, в течение которой я чувствовал, как меня охватывает тайное пламя негодования к той, которая, судя по всему, состояла из немногого: чуть-чуть наслаждения, столько же разума и почти никаких чувств. Воспаленным слухом мы одновременно уловили, как в скважине соседской двери заговорил ключ, ему что-то ответила брякнувшая о притолоку цепочка и чей-то голос совсем близко попросил кого-то не забыть купить хлеба. Быстро оценив обстановку и вновь разыграв на лице что-то вроде недоверия, верности и обиды, Луиза, вернувшись взглядом ко мне, попыталась перекинуть мост через возникшую пропасть и, превратившись в нежную кошечку и с легким акцентом, который, как и ему было приказано изнутри, мгновенно сделался ее достоинством, а не недостатком, сказала: «Войдите, и простите, что так вот...» Она даже слегка улыбнулась, но и эта легкая улыбка была непроницаемой.

Я испугался теплоты ее слов. Мною овладело двоякое чувство: с одной стороны — облегчение, а с другой — недоумение и вопрос: что еще задумала она. Закрыв дверь, Луиза с минуту постояла в раздумье, а потом, пристально, упорно и как-то по особому хитро взглянув на меня, бросив из-под прикрытых век взгляд, вновь полный ненависти и презрения, заговорила: «Отступление вам незнакомо, вы хотите сказать? Ну что ж, я уважаю сильных противников. Да и вам, думаю, будет приятно, прежде чем пообщаетесь с останками, увидеть еще раз его живое воплощение». Я сразу не понял, что она имела в виду, но, когда, показав в хищной улыбке ряд блестящих белых зубов, она прошла, покачивая бедрами, до комнаты, куда недавно скрылась маленькая тень, мои руки непроизвольно еще крепче вцепились в притолоку двери, возле которой я продолжал стоять.

— Сережа, сынок, иди познакомься с дядей, я разрешаю. — Лицо ее при этом торжествующее, злорадное, болезненно-возбужденное незаметно сменилось на фамильярное, угодливое, даже льстивое. И здесь, видимо, случилось то, что случалось редко (возможно, даже в последний раз это было при Романе?) — мальчик не заставил себя просить дважды. Это обмануло бдительность Луизы, и она с покровительственной улыбкой отошла, пропустив вперед и позволив подойти ближе вышедшему из своей комнаты отцу. Угловатая фигура девятилетнего мальчика, появившаяся в проеме двери и остановившаяся, подойдя к деду, — будто стройное деревцо выросло подле древней башни, — с наивной, детской, но пленительной улыбкой (улыбкой Романа!) поначалу адресованная подбодрившему его дедову взгляду, найдя меня, вдруг преобразилась в решительное, но кроткое и свободное существо, которое, по-своему прочтя все, что выражал при виде его мой взгляд и с радостным криком: «Вы от папы? Он жив!...» бросился ко мне. Мои руки раскрылись и вытянулись навстречу малышу, рот оставался полуоткрытым, но сказать что-либо я так и не смог, а затем какая-то тень неожиданно легла от рта к губам и с криком: «Роман!» — я стал тихо сползать по косяку двери. Его руки, пытаясь изо всех сил поддержать, опускались вместе со мной, а растерявшийся детский, но все же с нотками решительности голос повторял: «Дядя, дядя! Я не Роман! Я — Сережа! Роман — мой папа! Он ведь жив, правда? Жив? Вы ведь пришли от него? Скажите мне, скажите...»

Мое искаженное судорогой лицо напугало даже Луизу, вскрикнув, она застыла на месте. Из глаз старика катились слезы. Чтобы не напугать мальчика, теперь опустившегося передо мной на колени, я прижал его головку обессилившими руками к груди и гладя стриженные, но упорно торчащие мальчишеские вихры и будучи по-прежнему не в силах выговорить имя, которое мы с ним носили, все повторял и повторял: «Роман, Роман, Ромашка...» На что Сережа, чуть высвободившись, но не отстранившись от меня, вытирая мне слезы тонкими пальцами рук, то ли успокаивая, то ли утверждая, шептал: «Да-да, это мой папа. Мой папа. Он далеко, он жив, он вернется. Он говорил мне о вас. Он нас любит.»

— Прекрати! — голос Луизы словно острие бритвы резанул воздух. Оттолкнув отца, попытавшегося помочь нам подняться, она, с лицом, похожим на восковую маску, ухватилась за еще больше впившегося в меня Сережу. В глазах паренька загорелось упрямство и успев крикнуть матери: «Уйди!», — он вцепился в державшую его руку зубами. Луиза с воплем ошпаренной кошки отскочила. И здесь я впервые увидел ее искреннюю растерянность. К тому же все четверо в наступившей тишине услышали вот-вот готовую охрипнуть мелодию дверного звонка, а затем четкий мужской голос с сильным акцентом произнес: «Что там у вас? Откройте же, наконец!» Следом часы в гостиной пробили десять. Видимо, это пришел давно ожидаемый Карл.

Глава четвертая

Кто из древних сказал, что вспомнить – значит терзаться бесплодно загадкой под названием: «Почему?» Мои воспоминания подходят к концу, и я, закрыв глаза и видя себя таким, каким я был тогда, конечно же, конечно же, тоже задаюсь этим вопросом. Но, как не бьюсь, не могу найти другого ответа, кроме: «Так распорядилась судьба». «Типичный ответ, – оспаривает кто-то, – безопасный, корректный… «И абсолютно верный», – добавлю я и поставлю точку. Ведь на сегодня нанесенные мне Луизой раны зарубцевались и пламя ненависти погасло, а тогда…

Тогда я еще не знал, что «Деда» вслед за одним горем постигнет другое – умрет жена. Что, выполняя предсмертную просьбу, он будет хоронить ее не в городе, а на кладбище какого-то отдаленного хутора и поэтому вернется поздно. Что вернувшись и удивившись звонку Володи, сообщившего ему о моем прибытии в Таллинн, пойдет меня искать – я ничего этого еще не знал. И поэтому утро для меня тянулось как… ну как последний час перед отъездом – вроде бы чемоданы уложены, и ты мысленно уже в пути, но только мысленно… на самом же деле ты еще на месте, и ждешь, ждешь, ждешь.

Продолжал ждать и мужской голос за дверью. На его повторную просьбу немедленно открыть, звонок, никто не реагировал. Я же так устал ото всего, что уже не мог ни видеть, ни слышать, ни чувствовать. Приподнявшись вместе с Сережей – мальчуган прирос ко мне, словно щит – мы отошли от двери. Луиза, на губах которой появилась странная и восторженная улыбка, делающая ее еще старше, надев на себя личину уважения и покорности, скрыв волнение под светской учтивостью, открыла дверь. Стоявший на пороге мужчина лет пятидесяти был плотного телосложения, с коротким ежиком седых волос на голове, будто бы приставленной торопящимся скульптором к массивной, красной, лоснящейся шее, вдавленной в плечи настолько, что, можно сказать, ее и не было. Одет он был с какой-то обдуманной небрежностью: пестрая, цветная рубашка, поверх которой было накинуто что-то вроде манишки серого цвета, такие же брюки, больше похожие на шорты, но все же длиннее и почему-то массивные, тяжелые, черные ботинки, в которых, казалось, он скроется весь, если присядет. В руках у него была матерчатая кепка с традиционным изображением парусника и вечно голодной чайки. Все трое — кепка, он и чайка — будто бы только что вытащенные из воды, имели растерянный, смешной и печальный вид, хотя и пытались изобразить обратное. Все это бросилось в глаза и запомнилось потому, что было видно, как под маской презрительного равнодушия, которым он наградил, войдя, меня с Сережей и старика, в возникшей тягостной паузе, беспокойно забился вопрос: «А нужен я сейчас здесь?» Прозорливость, свойственная всем торговцам, политикам и брачным аферистам, по-видимому сразу раскрыла ему целую повесть происходящего, едва он прищуром маленьких, пытливых глазок, сквозь двойные стекла очков в золотой оправе будто бы сфотографировал наши взгляды, а затем, словно гончая на охоте, понюхав красненьким, сморщенным носиком воздух, уловил в нем следы недавней борьбы, которые, казалось, еще так и витали, как неприкаянные по коридору, не решаясь перешагнуть его границы.

Луиза, ведшая все это время невидимый бой с двумя тиграми — ревностью и отчаянием, первой нарушила тишину: «Карл, дорогой, мы так ждали тебя. Сережа вот даже раскапризничался. Но мы готовы, разве что только для разнообразия перекусить на дорожку. Ах, да, — она кинула взгляд на меня, — у нас гость, и вы не знакомы. Это бывший сослуживец Романа (святое для меня имя прозвучало, как проклятие). Ты не будешь против, если по дороге мы заедем на кладбище — товарищ приехал издалека и хотел бы побывать там…» Ум, хитрость, твердость, жестокость — все было ничто по сравнению с той похотливостью, которая играла в ее глазах, как прокисшее вино, бродила, как по панели, по ее фигуре, мелькала, заманивая, в жестах на протяжении всей этой тирады: словами она приглашала его на прогулку, глазами же в постель.

«Но нет, прочь! Хватит! Бежать, бежать отсюда!» Но руки маленького Сережи, почувствовав мой порыв, еще крепче сжимали меня. Я услышал как его сердечко ювелирным молоточком выстукивало в мою грудь: «Не уходи! Прошу…» «Что же делать? Как помочь ему?» Я пытался найти ответ и поддержку в старике, но сочетание проницательности и замкнутости в нем приводило меня в еще большее замешательство. «Друзья! Прошу в гостиную! Кристина сегодня выходная и за хозяйку буду я! Карл, ты поможешь мне?» Я не слышу что отвечает Карл, удаляясь вместе с Луизой на кухню, уйдя взглядом в того, кто унаследовал все самое лучшее от Романа — темные вьющиеся волосы, крепкие дуги бровей, невероятно длинные ресницы, короткий прямой нос, чувственный рот, высокий рост. И лишь глаза цвета спелой вишни у него от матери… от матери природы, не нашедшей в тот день лазури. «Сереженька…» — но я так и не нахожу слов. Старик, неотступно следящий за нами, тяжело вздохнув, тоже уходит в свою комнату. Коридор становится похожим на тоннель — длинный и пустой — и лишь две одинокие фигуры под тусклым светом входной лампы остаются в его пространстве. Предоставляемые самим себе, мы похожи на заговорщиков и от того рождается сумасшедшая мысль — уйти вместе с ним! Но его рука, утонув в моей (как все любит повторяться!), словно когда-то моя в руке Романа, уже нетерпеливо тянет куда-то. «Пойдемте ко мне», — и даже голос его, к которому надежда вернулась быстрее, еще по-мальчишески звонкий, но такой же чарующий и обволакивающий, напоминает мне Романа.

Сережа привел меня в свою маленькую, но уютную обитель и, плотно прикрыв дверь, подвел к книжному шкафу. Глаза его при этом светились такой любовью к тому, что он хотел мне показать, что стало ясно — речь пойдет не о книгах. Он даже слегка задрожал, но, справившись с собой, улыбнулся и спросил: «Хотите увидеть… папу?» Мне даже сейчас не найти определения тому, что вырвалось у меня в ответ — это был не стон и не крик, и не плач — это было все вместе, но без единого слова. А следом мое замершее дыхание позволило, мне кажется, лишь слегка кивнуть головой. Сережа, осторожно сняв первый ряд книг и вложив их с доверительной улыбкой в мои онемевшие, но цепко ухватившие их руки, уже извлек откуда-то из глубины обложку записной книжки, подаренной Роману «Дедом» в день нашего рождения вместе с часами-компасом, внутри которой теперь и хранилось то, что было сокровищем для нас обоих — маленькая фотография со служебного удостоверения со следами темно-синей круглой печати по краям. В глазах моих заблестели слезы. Книги одна за другой стали выпадать из рук. Сережа перехватывал их и все повторял: «Тише, тише! Я не хочу, чтобы мама видела…» «Откуда она у тебя, Сереженька?» Мне дедушка дал. Мама все сожгла, а эта была у дедушки. Она не знает про нее.» Он протянул мне фотографию и принялся подбирать разбросанные книги. Попросить ее у меня не поворачивался язык. Я лишь все гладил и гладил, обводя неживые черты, запечатленные временем. Что выражал в этот момент мой взгляд, можно было догадаться по тому, как Сережа вдруг спросил: «А у вас разве нет папиного фото?!» Сглотнув подступивший глоток, я отрицательно помотал головой и, отдав фото, отвернулся к окну. И тогда он, с минуту поколебавшись, протянул мне сжатый кулачок, и раскрыв его, сказал: «Вот… Возьмите…» «Нет, Сереженька… Нет… Он… Я… Нет…» — я не находил слов. «Возьмите, ведь вы тоже любите папу», — продолжал он настойчиво протягивать мне фотографию. «Я найду… Ты не волнуйся, найду…» «Где?» «Я зайду к одному человеку и у него может быть». «К «Деду»?» «Да! А откуда ты знаешь?» «Папа рассказывал про него мне. Когда я был маленький — он приходил к нам в гости, и я сидел у него на коленях… Он все называл меня внучком. А последний раз я видел его, когда мы хоронили папу. Мама не хотела меня пускать, но мой дедушка на этом настоял, и я…», он не справился с подступившими слезами и, стесняясь их, прижался ко мне, замолчал, чтобы через минуту, подняв и посмотрев еще влажными от слез глазами, продолжить: «Я не верю до сих пор, что папа погиб… Гроб был закрыт, я не видел его мертвым, и поэтому мне все кажется, что там был кто-то другой… А мой папа жив и вернется!» Что я мог сказать на это? Вера в то, что любимый жив, не покидала и меня, хотя и не была уже такой упорной, как у этого маленького, но уже столь много пережившего существа.

Мы помолчали. И в молчании этом каждый увидел Романа живым и невредимым. Сереже, вероятно, вспомнилось, как крепкие, сильные, нежные руки отца подбрасывали его вверх, к самому солнышку, как тогда казалось малышу, а тогда смеющийся, живой комочек, замирая от страха, возвращался, вновь принимал его, и, прижав к себе, ласкали и успокаивали, даря радость и любовь. А теплые, мягкие, чуть влажные губы, целуя, неустанно повторяли: «Сынок, сыночек, сыночка. Мой Сереженька!» Руки и губы Романа вспомнились и мне, и, поверьте, не кощунствую, я ощутил их так же реально, как и маленький Сережа! И тогда, вернувшийся из небытия Роман, соединив нас взглядами, стоя где-то рядом, произнес: «Родные мои! Я люблю вас! Не грустите!» Мы заулыбались ему и наши соединенные руки, чувствуя тепло прикосновения его рук, замерли, боясь вспугнуть это видение, пытаясь продлить его как можно дольше… Чуть погодя Сережа спросил: «А где же сейчас «Дед»?» «В Таллинне. Я просто не застал его и пришел к вам. Скажи, пожалуйста, а кладбище далеко?» «Нет, не очень. Мы иногда с моим дедушкой ходим туда пешком, но только маме не говорим, а то…» Тихо отворившаяся дверь прервала его. Судя по тому, что Сережа не испугался, я понял — это был старик. Его пронзительно-угрюмый взгляд все еще настораживал меня, но для внука он, видимо, был знаком: «Хорошо, дедушка, мы идем». Улыбнувшись фотографии отца, он с торжественной серьёзностью вновь положил ее в свой тайник, и совсем по-взрослому вздохнув, заложил его книгами. «Пойдемте, а то мне скоро в школу.» Теперь он улыбался мне, как только что улыбался Роману. И в улыбке этой уже тогда чувствовалась сильная, утонченная душа. «Встречу ли я тебя еще, Сережа? Найду ли?» — думал я, глядя на него. Он понял меня по-своему: «Вы не думайте, я никогда не забуду папу, — и обняв меня, добавил, — и вас. Честное слово».

Взгляд вновь появившегося старика поторопил нас, но теплота и улыбка придали сил и позволили мальчику шепнуть мне: «Вы не думайте, дедушка тоже очень хороший, я его тоже очень люблю.» И мы направились в гостиную. Огонь бесшумно пылал в мраморном камине и в мерцании его было больше души, чем в тех улыбках, которыми нас — меня, старика, Сережу — встретили Карл и Луиза. Я по-прежнему ожидал от нее неприязни, недоверия и оскорблений. Но не зря говорят, что удача делает нас щедрыми, а вино — добрыми: в ее взгляде царили покой и умиротворенность. Она вновь смеялась заразительно-вызывающим смехом. Смеялся и Карл. Но если смех его был едва уловим, то у Луизы смеялись даже морщинки возле губ, она просто заходилась от смеха. Когда же, где ей хотелось обратить внимание Карла на себя, из бокала с красным вином, который она держала в руке, вылетали, казалось, даже молнии, и, вспыхивая, перекрещивались с молниями ее глаз, но так никого и не задев, исчезали. Отсмеявшись, она допила вино, оставила бокал и, возложив руки на лоно его соблазна, завершила фразу: «…так что, Карлуша, я все равно тебе не верю, даже если ты будешь утверждать, что вода — мокрая.» Несмотря на вновь появившийся раздражительно-капризный тон, который Карл пропустил мимо ушей, продолжая ей улыбаться, ответ показался ему невероятным и возбудил подозрение. «Ущербный месяц моей любви, Карл, высветил мне лишь одно, — она вновь налила и выпила бокал вина — истинная, горячая, постоянная любовь не для меня.» На последней фразе ее взгляд уперся в мои колени, и будто загнувшийся гвоздь, остановился, не в силах двинуться дальше.

Старик, все это время следивший за ней, поморщился, но ничего не сказав, а лишь убедившись, что Сережа съел все, что было на его тарелке, пересел поближе к теплу. Было видно, как в задумчивости, помешивая огни в камине, в вспыхнувших багряных струйках ему грезилось совсем другое, чем то, что окружало его сейчас. «Но в то же время мне постоянно нужен человек, которого бы я любила, — продолжала Луиза. Ты ведь мне сам говорил, помнишь, в кино, что сценаристы нужны, но знать их имена не обязательно. Так и мне: какая разница, чей сценарий я буду разыгрывать, если он мне нравится…» Маленький Сережа, предложивший мне чай и бутерброд, к которым я так и не успел притронуться, напоминал мне летнее солнышко, пьющее росу перед долгим-долгим рабочим днем. Но и он мыслями и взглядом был в своей комнате, у книжного шкафа, рядом с отцом. «Но, Луиза, — наконец перебил ее Карл, — любовь — это прежде всего общие интересы, а секс — это как чесночный соус, приятная, но не обязательная приправа». Луиза, разливавшая вино, скривила губы. «Ты не согласна?» — повторил Карл с предвидением, осторожностью и смирением. Ничего не ответила хозяйка стола — она вновь пила.

«Так вот где и с кем ежедневно ткался узор твоей жизни, Роман», — думал я, присев на краешек дивана и осматривая все, что окружало его когда-то. В какие-то моменты Луиза попадала в мой обзор, но я не слышал ее, будто она разговаривала в телевизоре с выключенным звуком. Мне представилось, как тяжело было Роману вежливо скучать среди пошлости светской жизни, полной страстей и страстишек, как иссушающая скука дня коробила его, заглушала музыку души и, в конечном итоге, привела к трагической развязке.

«А собственно, что мы спорим, Карл, — четко врезался игриво захмелевший голос Луизы в мои размышления. — Давно известно, что избитые подробности нередко приобретают некоторую свежесть, когда мы слышим их из новых уст.» Некое подобие улыбки, обращенной ко мне, появилось на ее губах. — Так может молодой человек расскажет нам о первой страсти пылкой, но послушной. Она смерила меня похотливым взглядом и рассмеялась, довольная собой. — Судя по всему он был неотразим в любовных утехах, а?

— Луиза, мне кажется, ты много выпила…

— Нет, Карл! Я знаю свою меру! Да и потом, вино это всего лишь волшебная палочка, пригубишь его — и словно прикоснешься ею до всего, что мешало. Исчезают тьма, тучи и ты ясно видишь будущее! Но сейчас мне бы хотелось вернуться назад и выяснить другое, — голос ее трезвел с каждой последующей фразой, — как и чем этот парень оказался для него лучше меня?

— Луиза!

— Не мешай, отец!

— Побойся Бога! Здесь твой сын!

— Вот и хорошо! — почти крикнула она ему в лицо. — Пусть знает, кем был его папаша!

— Луиза, не стоит!

— Подожди, Карл. Я ведь никого не обвиняю, я лишь хочу постичь неразрешимую для себя загадку: почему он спал со мной, а во сне звал его, обнимал меня, но чувствовал его, и даже, целуя меня, его губы искали его? Почему!? — Ее голос сорвался и она, закашлявшись, опустилась в кресло.

— Мама! — Сережа, вскрикнув, выбежал из комнаты. Вслед за ним, метнув гневный взгляд на дочь, сразу притихшей и осунувшейся, вышел старик. Повисла пауза, в тишине которой отчетливо слышался свист готовой разорваться бомбы.

— Видишь, — ее рука чуть шевельнулась вслед ушедшим, — вот еще одна загадка, — почему они поверят, что слепой помог хромому, чем тому, что говорю я? Так где же ответы, Карл?

— Сейчас не время и не место выяснять, Луиза.

— Ты так считаешь?! А вот я хочу именно сейчас узнать у этого счастливчика, почему мой бывший муж в полет, ставшим для него последним, взял не мою, а его фотографию? Почему?

— Откуда ты это знаешь?

— А, это даже тебя удивляет, Карл, да? Так вот и вы, и они, — она кивнула на дверь, — еще не все знаете и кое-чего не видели. Вот, полюбуйтесь!

Откинувшись в кресле, она протянула руку к маленькому секретеру возле стола и, выдвинув боковой ящик, достала и швырнула на стол обгоревший клочок фотографии, на которой едва различались два силуэта, бегущих к морю. Чтобы не закричать, я до крови кусал губы, но его имя все равно сорвалось с них. И мгновенно ее лицо — лицо оскалившегося зверя — оказалось передо мной. «Да! Это твой Роман! Точнее то, что осталось от него, узнаешь?» Я читал по ее лицу, как по книге, что убить для нее будет так же естественно, как и дышать. Карл замер, втянувшись в кресло так, как будто он был его спинкой. И в этот момент раздался призывный гудок подъехавшего автомобиля. Взгляды всех троих вновь встретились.

— Это за нами, Луиза! Пора ехать! — как ни странно, это ее охладило.

Совершенно спокойно она ответила:

— Сейчас поедем. Я только приведу себя в порядок, — и вышла. Оторвавшись от кресла, Карл как-то странно, неестественно двигаясь, уже на выходе спросил: «Так вы поедете?» Я кивнул, и мысленно попрощавшись с уже ушедшим Сережей, спустился вниз. На полированной поверхности стола из карельской березы продолжал чернеть обугленный кусочек двух сердец.

Глава пятая

Всю дорогу мы не посмотрели друг на друга, не сказали ни слова. Язвительность и запальчивость, проявленные Луизой дома, растворились в мягком, удобном салоне новейшей «Волги» и превратились в полное пренебрежение мною. Наивный! Я и не заметил, как в прикрытых ресницами и подкрашенных глазах затаилась сладкая отрава безумного желания мстить. Впрочем, я и не говорил, что знаю женщин. Полусаркастическое же внимание Карла, ожившего, как только мы тронулись, меня мало волновало. Кладбище, к которому мы вскоре подъехали, больше походило на парк, и лишь видневшиеся в конце его за фигурной оградой шпили собора напоминали о том, что бурный плеск житейских волн здесь приостанавливает свой ход и становится понятней и ясней голос прошлых лет. Памятники, выстроившиеся часовыми вдоль расходившихся во все стороны аллей, словно стерегли это печальное одиночество, это последнее прибежище тишины.

Святость безлюдия кладбища в этот час поразила и одновременно обрадовала меня — я хотел быть с ним только один. Мягко шурша шинами, машина остановилась. Луиза продолжала сидеть. Выбежавший Карл открыл дверцу, и только тогда она, грациозно ступив на дорожку из разноцветного гравия, вышла и легкой, уверенной походкой направилась к воротам. Карл и я шли сзади: у меня едва хватало сил двигаться, у него — просто не было желания. У входа, возле небольшой арки, молодая девушка продавала цветы. Луиза прошла мимо и остановилась неподалеку. На появившийся в моих руках букет красных тюльпанов она даже улыбнулась тихой, печальной улыбкой вдовы, а затем, дождавшись, когда мы подойдем, взяв из рук Карла шесть стебельков желтых, как само прощание, нарциссов, все еще с теплой, вкрадчивой улыбкой, спросила: «Вы ведь тоже любите стихи, да?» В темноте тревожного сознания шевельнулось: «Что еще?» «И Роман любил. Даже читал мне иногда. Кажется, Фета». Дьяволица вновь заговорила в ней: глаза заиграли огнем. Одно четверостишие вспомнилось сейчас: «И не нужно речей, ни огней, ни очей, Мне дыхание скажет, где ты.» «Нет. Вы этого не сделаете?...» «Отчего же. Кто мне помешает. Опять же, любящее сердце поможет вам в поиске. А цветы теперь у вас есть. А эти сникшие нарциссы, — прося пощады, задрожали в ее руке, — я положу на вашу могилу!...»

Смех сатаны звучал бы слаще, чем ее, когда она, после сказанного, медленно повернулась на каблуках, словно вонзая их в мое сердце как можно глубже и пошла обратно. Я проводил ее взглядом, в котором уже не было слез, не было надежды и жизни тоже не было. Дойдя и облокотившись о дверцу машины, закурив, она стала наблюдать за мной, изредка что-то говоря не слушавшему ее, стоявшему с потупленным взором, Карлу. В союзе с ужасом и отчаянием, отвернувшись от них, я спросил себя, что же мне делать? Последовавший ответ, прозвучавший повелительно, был ужасен: «Искать!» Но внутренний голос твердил и предвещал: «Вы встретитесь, вы обязательно встретитесь». И я сделал первый шаг. Яркий солнечный день воспринимался теперь, как сумерки, то была игра света и тени, мы же продолжали играть в добро и зло. Дорожка казалась длинной белой лентой, в ушах будто ревело море, песок и гравий мягко скрипели под подошвами ботинок, а мне чудилось, что я шел босыми ногами по битому стеклу, раскаленной лаве или чему-то еще, что каждый шаг делало невыносимым. Я не плакал, не думал, не чувствовал — горе уснуло в груди, и некому было мне помочь. Я только всматривался, вслушивался и трепетал. Молодой, свежей и пышной была зелень вокруг и тщетно блуждал мой взор по безжалостному морю могил, сливая в душе лик небес с их безмолвностью. Вновь оказавшись в крепких, незримых оковах от магнетического, сковывающего взгляда, продолжающей следить за мной Луизой, я остановился: «О боже! Роман, где ты?!» — вырвалось у меня со стороны. Все мое существо насторожилось, глаза и слух чего-то ждали. Я задрожал. По аллее пронесся порыв ветра и ветви ели, рукавом завесившие мне тропинку зашевелились и ... отодвинулись, поднявшись вверх. А вслед им солнце, игравшееся с небольшой тучкой, на какое-то время, средь полудня устроившее вечернюю мглу, вырвалось из нее, и лучи его, ударившись о самый высокий шпиль собора, блеснув, как молния, осветили мне путь к его последнему приюту. Но и тогда еще я не сразу увидел его. Вначале я лишь услышал, как тихо-тихо, где-то далеко, но затем все ближе и ближе зазвучали первые такты величественной «Травиаты», несшие в себе чистоту поэзии и чуткости. Я двинулся им навстречу и услышал, как далекий голос позвал меня: «Сережа! Сереженька...» — и ничего больше. Но это был его голос! Знакомый, памятный, любимый — голос Романа моего, звучавший скорбно, страстно, взволнованно и настойчиво. «Иду, — не то крикнул, не то шепнул я, — иду!» И вот еще несколько шагов и… страшный, черный, кривой паук, выросший передо мной в сетях собственного домика, преградив мне дорогу, приостановил меня.

Но голос любимых губ продолжал звать меня кротко, но настойчиво: «Что же ты, иди, я жду…»

Пылала голова, не слушались ноги, замерло дыхание, настойчиво стучало сердце, безмолвная серебристая тишина заползла в уши и заложила их так, что живой, исполненный ласки, зовущий меня голос его, звучал вновь где-то очень далеко. Полузатертые чужие имена мелькали в глазах моих, вновь упоенных слезой, сплетаясь меж собой и оставляя после себя лишь движение и цветы. И тогда я взмолился: «Раз я на земле его уже не встречу, покажи мне хотя бы ложе его, одетое темнотой, подведи меня к нему, и я поверю, что ты есть...» Но замерло все в растерянности и ожидании. Только любовь, томимая знакомым, продолжающим звать меня голосом подсказала мне выход: я раскрыл объятия, словно принимая в них Романа и, как когда-то на площади крикнул: «Я люблю тебя, люблю!» В живом огне лучей, пронзивших листву большого дерева, впереди меня, под неистовый крик Луизы: «Не может быть!» исчез паук, исчезла ночь, исчез мрак уединения, и Роман, мой Роман с фотографии на белом памятнике с пятиконечной звездой, улыбнулся мне. «Здравствуй, Роман! Ты звал меня? Я пришел!» «Сереженька...!» «Роман!» Я поцеловал холодный мрамор и приклонил голову к сердцу, которое уже не билось. И было мне и шумно, и жутко, и грустно, и весело, и ничего я уже не понимал. Тюльпаны мои, выскользнув из рук, свежим, душистым, роскошным венком застыли на золотисто-желтой поверхности мраморной плиты, переплетающиеся и извивающиеся синими жилками, словно запечатлев в них, в этих извивах и переплетениях, всю его короткую жизнь. Опустившись на колени, я гладил чудные лики анютиных глазок, примостившихся на узкой полоске земли, не закрытой мрамором. Они были сейчас для меня его глазами, губами, лицом... Они были им. В ответ цветы кивали мне головками, приветствуя и приглашая присесть на небольшую низенькую скамеечку возле них. «Не плачь, — говорили мне они и он, — не плачь. Видишь, мы вновь вместе». Легким ветерком он, дотронувшись, причесал меня и им же осушил мои слезы. «Это слезы радости, Роман. Я плачу от того, что нашел тебя.» «И я рад, Сереженька, — продолжал он нежно приветствовать меня и влажный вздох его вновь пошевелил цветы. — А теперь присядь. Давай поговорим. Нам ведь есть, что сказать друг другу, правда?»

— Да, Роман.

— Ты устал, малыш. Я знаю, сколько ты выстрадал. Прости, что я невольно беспокоил тебя, — склонившаяся листва ласкала меня и, касаясь губ, оставляла на них след его поцелуя.

— Помнишь, Сереженька, эти строчки. Они нам теперь так подходят.

— Какие, Роман?

— «Мы с тобой теперь неподсудны,

Дело наше прекращено, перекрещено, прощено.

Никому из нас нетрудно,

Да и нам уже все равно.»

— Нет, Роман, не все равно. Мне так горько за нас обоих. Почему ты тогда ушел?

— Это не я ушел, Сереженька. Закон и Злоба, Власть и Толпа разъединили нас.

Безмолвный и смиренный, он невольно поник головой, и кудри его все той же листвой теперь легли на мои плечи. Я прижался к ним щекой и молчание наше было таким грустным и неловким, что казалось, чем не нарушь его, все будет невпопад...

— Что же ты молчишь, малыш? О чем думаешь? — шелестела листва шепотом его губ.

— О том, что все повторится, Роман, но только не для нас. Ни летняя, ни осенняя, ни зимняя луна никогда больше не озарит наших игр. Зато мы теперь можем никого не таясь, встречаться, когда захотим.

— Да, Роман, это все, что нам оставила жизнь.

— Не плачь, Сереженька. Это не так уж и мало, если любишь. Посуди сам. Проходили, проносились годы, все было — улыбки и печаль, встречи и расставания, но мы продолжали любить.

— Бог знает, как сошлись и какими судьбами, мы одни — среди мира вдвоем.

Анютины глазки подняли склонившиеся в печали головки и заулыбались.

— Это же Фет, Роман!

— Да, вдруг вспомнилось. Сереженька, почитай мне Фета.

— Роман, я ничего не вспомню сейчас. Пожалуйста, милый, вспомни, пожалуйста! Листы и цветы тоже прошелестели: «Вспомни, вспомни!»

«Запретили тебе выходить,

Запретили и мне приближаться.

Запретили, должны мы признаться,

Нам с тобою друг друга любить.»

— Еще!

«От огней, от толпы беспощадной,

Незаметно бежали мы прочь.

Лишь вдвоем мы в тени здесь прохладной.

Третья с нами лазурная ночь».

— Еще!

— Я больше не могу, Роман, не могу!

— Хорошо, малыш, успокойся. Ведь любовь они не убили. Я ушел сюда с твоим именем, ты пришел с моим. Значит — мы вместе. И никому и никогда не разъединить нас. В алтаре моего сердца одна икона — ты. И потому мы будем вечно и явно любить.

Роман, я еще вспомнил.

Прочти.

«Расстались мы, ты странствуешь далече,

Но нам дано опять,

В таинственной и ежечасной встрече,

Друг друга понимать».

— Спасибо, родной, я всегда знал, что ты мой. «Мой», — закивали цветы. «Мой», — зашумела листва. «Мой», — запел ветер.

— Твой, Роман, только твой. И никакие мутные волны жизни, унесшие тебя в могилу, и даже дыхание смерти, погасившее твое жаркое сердце, не заставят меня разлюбить тебя. И пусть мир говорит и думает, что хочет, но пока еще хотя бы в одном сердце существует любовь — оно должно и будет любить. Сменятся ли нравы, смягчится ли закон — природе все равно.

Она дарит любовь не по чьему-то выбору, а тем, кто ее принимает и проносит, как мы с тобой, до конца, и потому: ты — мой, я — твой. И если небеса слышат это, то пусть скажут обезумевшему от ненависти миру, что только любовь спасет его.

Вслед моим словам ветви, листва, и даже ветер потянулись вверх: началась гроза. Небо ответило мне тихим, едва слышным шелестом капель, таких мелких, что я не мог их разглядеть. Затем, споря с кем-то, они стали падать громче, быстрей, неистовей и, наконец, превратились в поток, сплошной стеной дождя устремившегося на землю из открытых невидимой рукой многочисленных и, вероятно, всех имеющихся шлюзов небес. «Любовь!» — выстукивал дождь. «Любовь! Любовь!» — уверенным росчерком прочерчивала молния. «Любовь!» — твердили барабаны и литавры грома. «Любовь!» — подхватил небесный хор. Вечно! Свято! Чисто! Вот, что такое Любовь — неистовствовала природа! «Любовь!» — вторили им я, Роман и незримый Фет:

«Все, что разрушено, но в бедном сердце живо.

Что бездной между нас зияющей легло.

Не в силах удержать души моей порывы.

И снова я с тобой и у тебя светло!»

ЛЮБОВЬ!!!

Глава шестая

И последняя встреча этого романа, и этого дня. Незаметно пролетело время - оно ведь на кладбище не властно, как и невесомость на земле. Лиловато-желто-розовый пожар удаляющегося на покой солнца говорил мне о том, что вновь пришел час расставания. Замерло на устах последнее «прости», что было сладким, вновь горьким стало и, в который раз попрощавшись, мы не отпускали друг друга. К опустевшему кладбищу подъехала машина. Их проезжало много за это время, но эта остановилась как-то особенно осторожно. Вышедший из нее пожилой человек, чуть сгорбившись и опираясь на тяжелую трость, уверенной походкой направился в мою сторону. Я не придал этому значения, и лишь когда совсем близко хрустнула ветка, и голос, такой знакомый, но такой далекий сейчас, поздоровался со мной, поднял глаза. Это был «Дед». Его лицо - отпечаток отчаяния и угрюмых дум, напоминало еще и давно погасшую лампу, бескровное изваяние. Он наклонился к фотографии и поцеловал ее: «Здравствуй, сынок, — холодная мучительная слеза брошенной старости, скользнув из глаз «Деда», скатилась по лицу Романа. — Вот мы и вновь вместе. Володя шлет тебя свой поклон, — низко склонив голову, он помолчал. — А теперь прости, нам пора: вот-вот запрут ворота. Пойдем, Сереженька, пойдем.» Внутренняя сила по-прежнему сочеталась в нем с добротой, но только она теперь была надломленной и болезненной. Он взял меня за руку и слегка потянул за собой. «Прощай, Роман!» - шепнул я вслед ускользающей из вида фотографии. Уснувшие анютины глазки склонились в ответном поклоне.

В машине «Дед» снова облекся в ледяную броню своей замкнутости. Мы ехали довольно долго, не проронив ни слова, но я видел, как в его взгляде, сквозь упорную одержимость молчания, сквозило желание разорвать нестерпимые оковы. Понимая его состояние, я не торопил его и стал ждать, когда это произойдет. Подъезжая к дому он спросил: «Ты когда уезжаешь?» Я ответил ему неопределенным молчаливым пожатием плеч. «Дед» повернулся к водителю: «Юра, завтра к обеду заедь за нами и закажи, пожалуйста, билет до Москвы». «Слушаюсь, товарищ полковник». Мы подъехали. «Ты зайдешь?» «Извините, товарищ полковник, но в 22 я должен быть в части». «Хорошо, поезжай. Спасибо тебе, дорогой», — в глазах «Деда» вновь заблестели слезы. Он оперся о меня, из рук Юры я взял небольшую сумку, и мы вошли в подъезд. Открыв дверь квартиры и вступив в темноту прихожей, я невольно ощутил присутствие еще кого-то, но, не придав этому значения, помог «Деду» раздеться и только тогда увидел, как он, пройдя в комнату и отворив дверь, выпустил собаку. Пес был настолько стар, что лапы еле сгибались, глаза слезились. Он ткнулся мордой в руку «Деда», а тот, повернув его в мою сторону, сказал: «Посмотри, кто к нам пришел.» Уши собаки по привычке насторожились, и по этому движению я понял, кто передо мной… Пилот! «Пилот, — позвал я. — Пилотушка!» Пес заскулил, и, присев на неслушающиеся задние лапы, активно работая передними, повизгивая, пополз ко мне. «Пилотик»! — вырвалось у меня сквозь слезы, когда он, наконец, оказался в моих объятиях. И он узнал меня. Не переставая повизгивать, — и в этом плаче были и восторг, и слезы, и боль, и горечь утраты — он шершавым языком своим расцеловал меня всего и даже попытался (как когда-то!) встать на задние лапы, а передние водрузить мне на плечи. Но те вновь не послушались его, и пес, отчаянно взвизгнув, извиняясь, лизнул меня прямо в губы и почти упал рядом. Подошедший «Дед» присел и погладил его. Из глаз всех троих катились слезы. Пилот, пытаясь слизать их, поднял голову, но тут же опустил ее. «Вот так и живем, — тихо покачивая головой, как бы завершил эту сцену «Дед». Отнеси его в гостиную. Он любит лежать возле лампы. Только включи ее, я сейчас», — и он ушел на кухню. Взяв Пилота на руки (благодаря, преданный друг вновь лизнул меня) и принеся в комнату, я уложил его на подстилку, некогда бывшую солдатским одеялом, и включил торшер. Пес благостно зажмурился. Я подвинул низенький столик и два кресла и, сев в одно из них, погладил Пилота. Тогда он, положив вытянутые лапы на мои ноги — знак высшей признательности и доверия, — задремал, вздыхая и жалуясь во сне своему, только ему известному собачьему богу. Боясь нарушить его покой, мне ничего не оставалось, как рассмотреть комнату. Никаких сюрпризов я больше не ожидал и мой взгляд смело лег на книжную полку. Но книг там не было. На самой верхней полке стояла увеличенная фотография Романа, похожая на ту, которая была у маленького Сережи. Рядом, в красивом маленьком подсвечнике, горела свеча. Поймав взгляд Романа, я невольно дернулся и пошевелил ногами. Встревоженный Пилот поднял голову и тихо заскулил, подслеповато смотря туда же. И вдруг, поднявшись, заковылял к портрету. «Пилот!?...» Пес обернулся и взглядом позвал меня. Подойдя, я понял, что он хотел: на второй, более затемненной полке, стоял портрет дедовой жены; но свеча возле него погасла, а черная траурная лента (увидев ее, я вздрогнул, догадавшись, что пришлось «Деду» пережить за эти дни!) съехала и безвольно висела полоской темноты. Я поправил ее, но Пилот продолжал стоять рядом и скулить. Появившийся «Дед» — в руках он нес поднос — вывел меня из затруднения, заговорив первым: «Зажги, пожалуйста, свечу. Он не уйдет, пока не увидит ее лицо.» Взяв погасшую свечу, я зажег ее от свечи Романа и, вернув в такой же подсвечник, как и у него, посмотрел на Пилота. Он благодарно лизнул мне руку и, устало опустившись возле портретов, не отрываясь смотрел на мерцающие огоньки. «Она умерла три дня назад, — продолжал тем временем «Дед», выставляя на стол содержимое подноса, — когда меня не было. Он был единственным, кто слышал ее последний вздох.» Пес повернул к нему голову. «Я вышел-то ненадолго, дверь не стал закрывать, так, чуть притворил, так он умудрился открыть ее, выполз в коридор и воем созвал соседей.» Опустевший поднос, будто подтверждая, звякнув, лег на пол. «Те прибежали за мной в магазин. Приходим, а он лежит возле двери и скулит. Да, Пилот?» Пес, тяжело вздохнув, вновь потянулся к лежанке. «Ну что, ребятки, присаживайтесь, давайте помянем. Уж ты прости, Сергей, не ждал я тебя… Вот, что бог послал. Ну что вы… Михайловну-то мою мы на ее родине днем похоронили, там и помянули. А дочери сейчас там еще… А тут звонок Володи — благо, хотя и хутор, а телефон есть и он знал его — Сергей в Таллинне… Хм. Рискованный ты парень, однако…

— Простите, я не знал…

— Да нет, что ты, я не об этом.

— Как вы меня нашли?

— Испугался я за тебя, мальчик. Ты ведь в самое пекло полез, то ли забыв, то ли не зная…

— Что, — перебил я его.

— Поговорку одну: «Бойся раненого зверя и покинутой женщины». — Он помолчал, поднял налитую стопку. Мы встали и, не чокаясь, выпили. И тут только я вспомнил, что ничего не ел и потому нехитрая снедь стола позвала меня к себе. «Дед» перехватил мой взгляд: «Ты ешь, ешь, голодный, поди. Да нет… Ладно тебе!» — он пододвинул поближе ко мне тарелку с бутербродами. «Я оттуда сразу к Луизе приехал. Отец ее мне все рассказал», — «Дед» вздохнул.

— Представляю, что она устроила тебе на могиле.

— Как раз ничего, — горько усмехнулся я.

— То есть?..

— Она мне ее не показала.

— ?!

Десятки вопросительных и восклицательных знаков прошлись по лицу «Деда», исказив гордые и величественные черты. Он даже приподнялся, побледнев вновь, губы его задрожали. «Как же ты нашел ее?» — наконец произнес он голосом, сочетавшим радость, гордость, гнев и смятение чувств и вызвавшим в нем новые слезы. «Сам не знаю… Искал и нашел.»

— Господи, — он повернулся к портрету Романа. — За что же она тебя так, мертвого-то? — Его сжатый кулак стукнул по столу. — Что ж вы им сделали всем? — он часто и прерывисто задышал. — До каких же пор мир будет ненавидеть любовь?

Тяжело опустившись в кресло, замолчав, он задумался. В наступившей тишине было лишь слышно довольное урчание Пилота: обняв лапами старую миску, он тщательно вылизал остатки супа с ее краев. Что-то от беззаботного щенка было в его взгляде в этот момент. Смахнув соленые капли с лица, мы невольно улыбнулись ему. Рука «Деда» потянулась, коснулась моей: «Тебе понравился маленький Сережа?»

— Очень! Хороший парнишка!

— А у меня одни внучки, прямо рок какой-то. Ну да ладно. Дай Бог им всем здоровья! Ну что? Говорят, он любит троицу, а мы с тобой еще и по второй никак не соберемся. Давай-ка я пока разолью, а ты, пожалуйста, принеси ему попить, там на кухне, в чайнике, кипяченой... Он теперь и желудком слаб стал... Сдает наш Пилот...

Я, взяв миску у пса, опять успевшего лизнуть мне руку, вышел на кухню и, налив воды, вернулся. «Дед» дорезал хлеб и делал из него бутерброды с колбасой и сыром. Пилот снова был возле портретов и тихонечко, в такт потрескивающих свечей, выл. «Пилот, перестань, — уговаривал его дед, не отрываясь от дела. — Их теперь все равно не вернуть. Иди-ка лучше сюда, — сказал он погромче, увидев меня, — вот твоя вода, попей.» Тот послушно пришлепал обратно, и, улегшись на мягкую подстилку, возле которой я поставил миску, начал жадно лакать. — Вот и молодец, — напутствовал его дед, — помяни их хоть так! Ну что, Сережа, давай!»

Мы вновь выпили и помолчали.

— Как он к вам попал, — кивнул я на Пилота.

— Последний раз ребята из части привезли. А до того, как вы уехали, не пил, не ел, все возле полетного домика лежал, а какая машина едет, так бежит встречать. Увидит, что не вы и обратно... Никого не признавал, думали погибнет... — «Дед» почесал затылок и усмехнулся. — Задали вы мне тогда работы — долго я с него тоску-то снимал, кое-как из моих рук начал есть, повеселел, но домой на квартиру так и не пошел — в полетном домике спал. Да-а... Людям бы такую верность! — Он вновь помолчал. — А потом? Потом... Пилот, что было потом, а? — Пес поднял голову, посмотрел на «Деда» и неожиданно для нас перевел взгляд на портрет Романа. Я покрылся испариной, мгновенно вспомнив то письмо, где Роман писал о посещении части. «Дед» же, словно прочтя мое воспоминание, добавил: «Вот-вот, вот и скажи после этого, что они не понимают. Правильно, Пилот, потом приезжал Роман. Бросился ко мне:

— Где Пилот?

— Где, где, — говорю, — там, где оставили, там и есть. — Приезжаем — точно, сидит. Ну, думаю, сейчас встреча будет! Да только не тут-то было. Увидел он Романа да как залает. Тот ему и так и эдак — конфеты и сахар, и даже кость где-то достал — нет! Лает и не подходит. Чуть не до слез его довел — а так и не простил!!! И уехал ни с чем наш Роман. А самое страшное, Сереж, что вслед ему уже не лай, а вой раздался… И откуда только знал? — Он вздохнул и, притянув голову подошедшего пса, протер ему слезящиеся глаза. Голова Пилота осталась лежать на его коленях. Поглаживая ее, «Дед» продолжал: «А потом мы с ним вышли на пенсию. Уехали в Таллинн, вот в этот дом. С непривычки он все норовил на улице ночевать. Постепенно привык, женщин моих признал. А тут дочка в Москву позвала, да и вы там уже учились… Но как его опять бросишь? Ладно, — думаю, — вроде Маша с Ириной справляются и уехал. Бог мой! Что тут началось!? Уж я вам не говорил. Девочки каждый день звонят и даже по телефону слышно, как он на весь дом воет. А затем пропал, как сгинул, сорвался с поводка — так его мои девочки и не дозвались. Звонят, ревут, а что поделаешь, попрощался с ним мысленно и я. — Голова пса оторвалась от колен деда и перекочевала ко мне. — А, смотри-ка, его — не простил, а тебя простил: что значит старость — всех прощает.

— А дальше…

— Как Михайловна моя заболела, вернулся я в Таллинн. Дай, думаю, в часть позвоню, не объявлялся ли. Прямо как чувствовал. Точно, там, возле полетного домика и нашли. Только, видимо, под машину, угодил, а умирать туда приполз. Хотели пристрелить, чтобы не мучился, да я попросил привезти, врача позвал, залатали, как могли. Михайловна, пока еще ходила, все кормила его, перевязывала, разговаривала с ним, гулять выносила, а уж как сама слегла, он от нее ни на шаг не отошел… Вот так, Сереженька!

— Пилот, миленький, прости, — шептал я, целуя пса. — Не хотели мы тебя обидеть, видит Бог, не хотели. И его прости! Ведь он когда-то спас тебя.

Внезапно погас свет. Пес, сняв голову с колен и осмотревшись, медленно направился к портретам. Мы с «Дедом» замерли. Колеблющиеся маленькие огоньки двух свечей еле освещали фотографии. Тени их легли на пол. Пилот подошел к самой крайней, — то была тень Романа — лег рядом, обнял ее лапами и замер. Зубы «Деда» отстукивали дробь. У меня все тело от головы до пят покрылось мурашками. Продолжали гореть свечи. Часы пробили полночь. Стоящие рядом пустые стопки мелодично зазвенели, сыграв вступление в новый день. И лишь собака, не двигаясь, не издавая ни звука, лежала на тени того, кого простила в свой последний час. Свеча Романа вспыхнула и погасла, окутав Пилота темнотой. Крик застрял в моем горле. «Дед» же, будто не поняв, что произошло, разлил по третьей. Затем, подняв стопку, сказал:

— Ушел! И этот ушел! — и вдруг закричал, — А кто меня прощать будет!?

— Вы не виноваты. За что же вас прощать? — наконец обрел я дар речи.

— Не виноват? — повторил «Дед». — Не виноват… А кто же виноват? — бессмысленно повторял он снова и снова, — кто виноват…

— Вы просто устали, вам нужно отдохнуть.

— Нет, Сергей, скорее исповедаться. Видно, пришел мой час покаяния. Не думал я, что проведу его с тобой. Но коли уж ему угодно — выслушай ты старика…

— Может не надо, «Дед»? Лучше завтра…

— Нет! Нет… Прошу тебя, сынок! Не могу я больше носить это в себе, — искаженное старостью лицо его напоминало мне о том, что симпатии и предубеждения этого человека никогда не были так явственно видны мне, как сейчас. За те минуты, когда он, убедившись, что я выслушаю его, вышел в спальню, я вспомнил, что было на виду и что всегда поражало в нем — сочетание бережливости с благожелательностью и душевной твердости с состраданием. Большая тень появившегося «Деда» отбрасываемая от свечей в подсвечнике из шести змеиных голов, прервала мои мысли. То, что он на этот раз подсел поближе ко мне, позволило увидеть, как может измениться человек даже за какие-то минуты: он уходил скрытный, далекий, чужой, а пришел покорный и преданный, готовый на все, чтобы только ему поверили и простили, помогли. Успев переодеться, сменив черный пиджак и темно-синий свитер на белую полотняную рубаху, накинутую поверх брюк, он предстал теперь передо мной в ином свете — будто древний старец сошел с икон и с огнем покаяния очутился в комнате. В другой руке он держал шкатулку. Причем, не обычную, а одну из тех, которые являются в больших семьях реликвиями и в которых, как правило, хранится то, к чему прикасаются в час, подобный этому. Огонь больших свечей высветил комнату, приблизив к нам лица тех, кто уже по другую сторону этого мира. Все вместе мы чего-то ждали от «Деда». Вновь предостеречь его, и значит вызвать новое раздражение, я не решался. Порой мне хотелось ущипнуть себя, проверив тем самым, не сон ли это. Открывшаяся шкатулка не таила ничего страшного: несколько фотографий да какие-то бумаги лежали на ее дне. Вытаскивая их по одной и раскладывая их на столе, он каждую встречал слезами радости, а исповедь свою начал не издалека, а с самого больного: «Молодость не выносит уединения... А я в свое время разъединил их!»

— О чем вы!? — но он не слышал меня.

— Они могли быть моими сыновьями, а я погубил их, погубил одного за другим. Вот, посмотри, — воскликнул он странно изменившимся голосом, и лицо его исказилось смешной и мрачной гримасой. — Узнаешь?! — рука его коснулась фотографии на краешке стола. Словно ожив, она шевельнулась и оказалась в моей руке. На ней были запечатлены два подростка, которые ласково обняв друг друга, весело и беззаботно смеялись. Следующая фотография запечатлела их уже другими — один внимательно и добродушно слушал, а тот, который рассказывал, был само олицетворение поэзии, музыки и веры. Он был снят во весь рост, и я, вглядевшись, прошептал:

— Это же... Роман...

— Да, а второй — Миша.

— Дед», но ведь!?...

— Да! Да! Я виноват, я убил их, — глаза его метали молнии, вспыхивали необычным блеском. Он то вскакивал, то вновь садился, прежде чем продолжить.

«Дед», милый, не надо. Я знаю, ты не виноват, — я даже не заметил, что перешел на «ты». Не заметил этого и дед. Достав еще одну фотографию, он продолжал упрямо твердить:

— Виноват, еще как виноват. Мы оба виноваты, правда, Галя? — спросил он у фотографии неизвестной мне женщины и, протянув ее мне, пояснил, — это первая жена. Она не могла иметь детей, а я так хотел сына. Мы обратились в детский дом. Роман и Миша понравились мне сразу. Они не были братьями по крови, но были ими по существу: представить их порознь было невозможно. Я хотел взять обоих, но жене не понравился Роман. Ей бы, дурехе бездетной, радоваться, что судьба сразу двоих шлет, а она уперлась и ни в какую. Это уже закон, аксиома, — не желая того некоторые женщины приносят мужчинам одни неприятности, как и то, что страсти преодолевают наши привязанности: я пожалел ее и в конечном итоге сделал так, как просила она. Миша долго сопротивлялся, не шел без Романа, мы забрали его чуть ли не силой, когда Роман болел и лежал в лазарете, пообещав, что по выздоровлению, мы заберем и его. Этого, конечно, не сделали. Миша несколько раз убегал от нас, мы возвращали его... Боже мой, я даже сейчас вижу упрек в его глазах, когда он в последний раз покинул нас без единой слезы, без единого слова. Мы думали, что он вновь вернется в интернат, но Миша уехал в другой город, где вскоре попал в воровскую шайку, которая за какую-то провинность проиграла его в карты другой. — Страшные тени пошли по его лицу, взволнованному, пылающему, судорожно подергивающемуся. Было видно, что слова обжигали ему рот, но не сломившись, не поддавшись, он продолжал. Его закололи свои же. Шилом. Когда я приехал, он был еще жив. Наклонившись, я позвал его, он открыл глаза и на последнем дыхании, захлебываясь кровью, прохрипел: «Ненавижу!» и умер. Страшней этой минуты трудно представить.

Он посмотрел на фотографию:

— Я похоронил его там же. Но теперь, если буду жив, я соединю вас, ребята, клянусь. Голова его упала на сложенные руки и затихла. Я прислонился лбом к его плечу, оно вздрагивало — «Дед» беззвучно плакал. Часы вновь напомнили о скоротечности времени. Седая голова деда приподнялась:

— Вскоре мы с женой разошлись. Я бросился за Романом, но его уже перевели в интернат другого города. И тогда я понял, что сделаю все, чтобы он был счастлив. Я нашел его, и не открываясь, помогал все эти годы, в надежде, что искуплю вину перед ним и Мишей.

Я не выдержал:

— Но почему, почему вы не открылись ему, не забрали к себе, не объяснили все? Роман бы понял, простил.

— Сереженька, самая сильная страсть у человека — ненависть. И ты это испытал от Луизы. А я — на выпускном вечере от Романа. Он, слава Богу, не узнал меня, но когда каждого из них попросили рассказать о самом волнующем моменте жизни в интернате, — «Дед» помолчал, справляясь с волнением, — он говорил о разлуке с Мишей и при всех проклял того, кто разлучил их. Я думал, что провалюсь сквозь землю. Не помню, как вышел из зала, а сзади, как мне казалось, тянулся красный шлейф несмываемого позора. А тут еще, не знал я, как буду ему дальше помогать — деньги-то я все эти годы на интернат, на его имя переводил. Стою и чуть не кричу от досады. И вдруг — тот же голос: «Товарищ подполковник! Разрешите обратиться?» Господи! Благо рядом колонна была, облокотился, а повернуться боюсь. А он стоит не уходит, ждет. Да что же ты, думаю, делаешь со мной, а он свое: «Военным летчиком хочу быть, не подскажете, с чего начать?» Ну, думаю, последний шанс тебе судьба дает, — пан или пропал, повернулся, а он стоит передо мной, молодой, до еще в том костюме, что я ему для выпускного прислал. И так, сынок, захотелось крикнуть ему: «Роман, прости ты меня, дурака, не уходи!»

— И?!

— И не посмел. Дурацкую важность напустил. Давайте, говорю, данные, пришлем вызов. А сам молю Бога: только бы не передумал, а он как подслушал меня: «Да нет, я после армии хочу, а вот до армии где бы заниматься...» Слово за слово, так и договорились, устроил я его в ДОСААФ, там и работа и общежитие нашлось, затем армия, опять же в часть к себе забрал, а тут и училище подоспело...

Он замолчал. Стало тихо-тихо. Потрескивали свечи. Немые свидетели смотрели на «Деда» и ждали, как и я, но он продолжал молчать, смотря на портрет Романа. Любовь, участие, забота продолжали в нем даже сейчас. И лишь лицо его, черты и линии которого, тронутые воспоминаниями, были стерты, как буквы на страницах древней книги, говорили о том, как тяжело далась ему эта исповедь. Чтобы вывести «Деда» из этого состояния, я попросил его:

— Расскажите о нас.

— О вас? Знаешь, любя человека, мы любим и те годы, когда мы еще не знали его. Это к тебе относится и вот почему я, несмотря на то, что у меня уже была новая семья и дочери, очень скучал по Роману и при этом, представь себе, по-прежнему боялся, что он узнает правду. И потом, когда началась у них практика, не настаивая, предложил провести ее у меня. И тут появился ты! Не сердись, малыш (он заговорил, как Роман), но ты был настолько странным поначалу, настолько неадекватным армии, что, будь моя воля, я бы тебя отпустил. Из твоих документов я понял, что воспитывался в бабьем царстве, что увлечение театром отнюдь не способствовало тому, чему пытались учить в ШМАСЕ и твое распределение ко мне было очередным выполнением плана. Но ты не был виноват в этом. А твоя незащищенность, непосредственность покорили меня. Хорошо, что мы тогда нашли применение твоей способности быстро и много запоминать. Но еще большую ты мне сослужил службу, — только не усматривай в этом корысти, — когда, помнишь, совсем ненадолго в части появился Роман и вы встретились. Не спрашивай, как и что я узнал. Я скорее почувствовал, — и в этом была моя первая и последняя корысть, — что вновь вспугнул его, потянувшегося к тебе так, как когда-то тянулся он к Мише. Единственное, что меня смущало, — и это честно, — я не знал, насколько вы оба — и ты, и он, — сведущи в том, к чему вас приговорила природа. Я боялся, что он на правах старшего, как мы говорили раньше, «поматросит и бросит». Но, присматриваясь к вам, наблюдая за вами, не переставал удивляться тому, что вы были способны, как и все влюбленные, не только испытывать сильные чувства, но и разбираться в них. Я не скажу, что был сторонником всего этого, несколько раз по долгу службы я с этим сталкивался, но это было всегда грязно и мерзко, и кроме отвращения ничего не вызывало. Теплый же, солнечный лучик вашей любви заставил меня взглянуть на все это другими глазами. Я стал приходить к мысли, что это не ошибка природы, как было принято думать, как мы привыкли считать, — это ее выбор, ее подарок тем, кто может любить один раз, но на всю жизнь. Безумный вихрь, огненная пляска — вот чем была ваша любовь, умеющая в праздник превращать будни, и притягивать к себе как магнитом. Она полыхала настолько ярко, что каждое движение, каждый взгляд ее, порой невидимые мною, отзывались и жили во мне самом вместе с вами. Я чувствовал то наслаждение, которое вы испытывали друг от друга. И, вопреки здравому смыслу, убеждался в его чистоте и невозможности избежать судьбы. Появились первые «доброжелатели», другие, не стесняясь, подписывали свои послания. Вот они. Он запустил руку в шкатулку и, скомкав, вытащил несколько бумажек. Я потянулся к ним.

— Не надо, Сережа, не смотри, среди них много знакомых имен, те, которые были рядом, улыбались, здоровались. Есть и те, кто ненавидел открыто, но название у них яд по имени Зависть. Я, как мог, отвечал, защищал вас. Но нити тянулись дальше. Честно говоря, не знаю, что и было бы, если бы не Ланчик. Он был последней инстанцией.

— И что же?!

— А ничего. Для проформы отвечал, что разберется, примет меры, а на самом деле, как и я, присматривался к вам. Однажды, правда, после уж очень мерзкого послания, даже хотел вызвать всех троих, а тут авария... - «Дед» чуть улыбнувшись, посмотрел на меня. - Сильно вы тогда тряхнули их... Ланчика не узнать было... Отправил он вас в госпиталь, а на следующий день в моем кабинете собрал всех, кто присылал и подписывал, разложил перед ними их бумажки и говорит так серьезно, будто принял решение: «Допишите, добавьте, если у кого есть еще что», - и смотрит на них выжидающе. Те глаза выпучили, губы поджали, руки трясутся. А Ланчик свое: «Вернутся — судить будем.» Смотрю — кой у кого мандраж начался. А кого судить — не говорит. Тишина такая, что слышно как на первом этаже телефон у дежурного звенит. Ланчик ждет и тоже молчит. Все сопят, как буйволы, ручками по бумаге той бессмысленно водят — кружочки с квадратиками рисуют. Проходит пять минут, десять минут, полчаса... Наконец, самые ярые начали сдаваться. Первым Панкратов не выдержал:

— Панкратов?!... Но ведь...

— Я же тебе говорил — не удивляйся...

— Извините. А что дальше?

— Ты ведь помнишь, какой он у нас был? Выправка какая! Все в знаменосцы рвался. Сиял всегда…

— «Дед» впервые выругался про себя, — а тут словно на ходулях шел, бледный, как саван, пот градом, бумажка в его руках, как парус на ветру хлопочет, заикается, еле-еле: «Простите», выговорил, хотел рапорт-то свой разорвать, а Ланчик как громыхнет: «Отставить!» Панкратов чуть на корточки не присел, но устоял, вытянулся, руки по швам, ни жив, ни мертв — он ведь на пороге очередного звания был. Кинул я взгляд на остальных — Бог мой! — лиц-то не видно, один испуг. Вот тебе и бравые ребята! И Ланчик это заметил! Встал и говорит: «Вот так! Все ясно — зависть, а доказательств нет! Впрочем, я ведь не Бог, есть и повыше меня! Найдете нужным — жалуйтесь! А пока свободны!» И вышел. Я за ним. Вроде бы как что-то сказать надо, а слов-то не находим. Так и простояли возле знамени, словно очищались от чего-то. Не заметили, как и штаб опустел. А вернулись, когда все бумаженции стопочкой сложены — вот тогда-то я их в карман и сунул. Все думал: выброшу, да вот сохранились... Хочешь посмотреть?

— Нет!

— Ну и правильно! Чего старое ворошить! — усталые глаза его непроизвольно закрывались. А теперь знаешь что, поставь-ка чайку, устал я что-то, малость прилягу.

Я вышел на кухню, а когда вернулся — «Дед» спал. Его расслабленная фигура, застыв, вытянулась в кресле, руки были сложены «замком» и покоились на груди, голова бессильно свесилась на угол кресла. Я позвал его, но он не отвечал и лишь чуть сменив позу, продолжал сладко спать — покаяние принесло ему долгожданный покой. Накрыв его пледом и положив под голову маленькую подушечку, прислушиваясь к дыханию, спокойному и ровному, вспоминая часы, проведенные с ним, я подумал о том, что узнал его больше, чем за все армейские годы. Луна — эта верховная владычица печали, заглянув ко мне, и, отказавшись от чая, предпочла лечь на взбитые подушки облаков, укрывшись большой тучей, словно одеялом, тоже удалилась на покой. Последним воском плакали свечи. Минуты уходящей ночи мерно и веско отстукивали часы. Последние строчки с листа календаря твердил мне Фет:

«И все пройдет — нельзя же век любить.

Но есть и то, чего нельзя забыть».

Но Таллинн еще спал. И лишь почти на самой окраине его, в окошке третьего этажа, немножко отдернув занавеску, под рыданье дождя в полусонном рассвете, взяв бессонными руками голову в ласковый плен, жадным и тоскливым взглядом окидывал я все, чему теперь уже никогда не вернусь. «Роман! — шептали мои губы. — Я буду помнить тебя! Ибо ты есть — ЛЮБОВЬ! Доброе утро, РОМАН!!!

Страница книги Роман о Романе в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

2 - 1

2 - 2

2 - 3

2 - 4

2 - 5

2 - 6

2 - 7

2 - 8

2 - 9

2 - 10

2 - 11

2 - 12

2 - 13

3 - 1

3 - 2

3 - 3

3 - 4

3 - 5

3 - 6

3 - 7

3 - 8

3 - 9

3 - 10

3 - 11

3 - 12

3 - 13

4 - 1

4 - 2

4 - 3

4 - 4

4 - 5

4 - 6

О книге