Глава 1. Этот человек не радует взор

Дин Ханьбай* вернулся с учёбы за границей в середине лета, год там пролетел как один миг. *Дин (丁) — четвёртый знак десятеричного цикла: ассоциируется с Югом, летом, стихией 火 — «огонь»; Хан (汉) — мужчина, добрый молодец, муж, также самоназвание китайской национальности; Бай (白) — серебристый; седой; чистый. Летом в городе едва ли можно удержаться на ногах, мешанина горячего воздуха и бесконечного шума сводит людей с ума. Но в управлении по вопросам культурного наследия напротив царила прохлада, старое пепельно-серое здание закрывали пышные кленовые ветви, настолько плотно, что практически не было видно стен, проглядывались лишь ряды окон с решётчатыми стёклами. Офисный кондиционер с утра до вечера без конца включали и выключали: коллеги-женщины и старшие сотрудники не выносили холода, и только двадцатилетний парень спокойно сидел за столом рядом с ним. — Сяо* Дин, слышал, ты собираешься в командировку в Фудзянь? — спросил руководитель Ши. — Ты подал заявление председателю Чжану? *Сяо — обращение к младшему. Имея высокую квалификацию и большой стаж работы за плечами, руководитель Ши уже собирался на пенсию, но вместе с тем впустую прожигал оставшееся время. Им двигало не любопытство, а лишь желание скоротать десять минут до окончания рабочего дня. — Я передал бумаги позавчера, но председатель Чжан ещё не увидел их, полагаю, это всё близорукость, — ответил Дин Ханьбай, которому недавно исполнилось двадцать. Он работает в управлении уже более полугода, любит опаздывать, но никогда не уходит раньше времени. Денег получает не так уж много, однако атласная подушка на его кресле была покрыта вышивкой*, а квадратная подставка для канцелярии украшена «икорным»** узором. Обычно за работой он сидел, согнув длинные ноги и сощурив брови в раздумьях, куда можно пойти расслабиться после работы. *平绣 (píngxiù — пинсю) — плоская («столичная») вышивка, также известная как тонкая вышивка, принадлежит к одному из четырнадцати методов вышивки в провинции Хунань. **鱼子纹 (yúzǐwén — юйцзывэнь) — «икорный» узор — чрезвычайно ценный узор потрескавшейся глазури, появляется при обжиге. Из-за слишком сложной техники производства выпускается в крайне маленьком количестве. Руководитель Ши, зная, что Дин Ханьбай не ладит с председателем, сказал: — Фуцзянь так далеко, может, тебе не стоит ехать? Дин Ханьбай только кивнул, ничего не ответив. Он хотел поехать не потому, что так предан работе, а исключительно из желания удовлетворить свой эгоизм: в Фуцзянь находится множество культурных реликвий, к которым он испытывал повышенный интерес. Когда рабочий день закончился, Дин Ханьбай ушёл, прихватив свою сумку, сел на велосипед и поехал, неспешно и плавно. Дни летом длинные, поэтому домой он возвращался ещё засветло, но было едва ли приятно слушать ворчание матери, лучше уж провести это время на оживлённых улицах городка. Поэтому на полпути Дин Ханьбай свернул в сторону магистрали, ускоряясь. Встречный ветер развевал его рубашку, даря живительную прохладу. Проезжая мимо старого ресторанчика, он затормозил, слез с велосипеда, купил куриных крылышек, жареных в масле, и повесил их на руль. Но, уже уезжая, медленно повернул голову, и взгляд его упал на вывеску: «Резьба по нефриту». Самая старая и прославленная в городе лавка, а днём внутри ни души, несмотря даже на то, что таких в городе всего три. Возвращаясь домой, Дин Ханьбай наслаждался ароматным запахом куриных крылышек. Проезжая по улице Шаэр, он увидел знакомый силуэт человека, изящный и утончённый: длинные волосы, ровные плечи, прямые ноги, а белая плиссированная юбка добавляла немного прохлады в этот знойный летний день. Ханьбай, быстро посигналив, спешно соскочил с велосипеда, будто сама смерть гналась за ним, и закричал: — Что это за девушка так вызывающе выглядит? Собеседница, повернув голову, встала в позу, будто собиралась ударить его: — Вечно ты грубишь старшим, надо бы твоей матери рассказать. — О, так это ты, тётя. Одна из главных радостей жизни Дин Ханьбая — выводить из себя родственников своей матери, например, незамужнюю дочь своих бабушки и дедушки. Несколько лет назад тех хватил удар, и эту женщину, которая была всего на три года старше его, взяла к себе его семья. Она была для него как старшая сестра. Около дома Цзян Цайвэй помогла ему с сумкой и спросила: — Опять делал крюк, чтобы купить этой вредной еды? И как там дела у лавки? Дин Ханьбай, переставляя велосипед во двор, ответил: — Всё так же, я только одним глазком глянул. Семья Дин владела фамильным ремеслом — резьбой по нефриту, единственной технологией в городе, которое передавалось из поколения в поколение. Их сеть магазинов работала уже много поколений, но в тяжёлые времена магазинчики закрывались, и после всех трудностей их осталось всего три. Тогда было установлено правило, согласно которому управлять бизнесом будет только самый умелый мастер: чтобы ремесло не было утрачено. Сейчас лучшим мастером являлся отец Дин Ханьбая — Дин Яншоу, — когда младший брат его отца — Дин Хокан — был намного слабее. Дин Ханьбай был старшим сыном и внуком, и едва он научился ходить, сразу взял в руки нож для резьбы. С возрастом его талант исключительно приумножался, а решимости только прибавлялось. Достигнув апогея своего мастерства, он совсем забыл о слове «скромность». К тому же Дин Ханьбай довольно некстати в легкомысленном возрасте выбрал учёбу за границей, благодаря чему толком не учился и не получил знаний, а деньги были потрачены зря. Он расстегнул рубашку и вошёл в дом, где всё напоминало о потраченных впустую деньгах: драгоценное фарфоровое блюдо из белой глазури*, благоухающая подставка под благовония с узорным рисунком из пары драконов и восьми триграмм**, а также висящее над прикроватной тумбочкой полотно в позолоченной бронзовой оправе, покрытое изображениями людей и животных. *白釉 (báiyòu — байю) — глазурь, не содержащая красящих элементов оксида металлов, наносится на белую керамику и обжигается при высокой температуре в печи. Глазурь выглядит белой из-за отражения белого фарфорового тела. **Восемь триграмм (八卦 — bāguà — багуа) — различные комбинации трёх линий двух форм: цельные (ян) и с пробелом (инь). С древних времён триграммы символизируют различные силы и комбинации этих сил, которые генерируют мир и всех существ в нём. Вместе триграммы символизируют всё мироздание. Переодевшись и умывшись, Дин Ханьбай отправился перекусить. Его предки жили на широкую ногу, в комнатах всё звенело от количества украшений из нефрита, даже тара для хранения повседневных мелочей была украшена резьбой с изображением драконов и фениксов. В наши дни все живут в квартирах и виллах, но члены семьи Дин по-прежнему жили вместе. Родители и тётя Ханьбая заняли переднюю часть дома, семья дяди — восточную, а в другой стороне дома, с садом, Ханьбай жил в одиночестве. К тому же носить фамилию Дин было той ещё головной болью: в стенах дома даже мозг начинал кипеть, поэтому, чтобы немного остыть, он занимался устройством сада, разводил цветы и ненавидел этот роскошный дворец*. *四合院 [Sìhéyuàn — Сыхэюань] — буквально: «четыре с общим двором» — тип традиционной китайской застройки, при котором четыре здания помещаются фасадами внутрь по сторонам прямоугольного двора. По такому типу в Китае строились усадьбы, дворцы, храмы, монастыри и т. д. Обычно здания размещаются вдоль осей север-юг и запад-восток. В глубине души Ханьбай испытывал пренебрежение, ведь каким бы большим и прекрасным не был двор, он уже не тот, что несколько поколений назад. Чем больше молодой мастер возился с садом, тем более тот становился безликим, будто не в силах противостоять тенденции к регрессу, и ранее энергичные попытки возродить его были лишь самообманом. Ханьбай и сам хотел измениться, он понимал, что работа в управлении по вопросам культурного наследия вообще не имеет смысла. Гостиная была залита светом, на большом круглом обеденном уже столе стояли четыре холодных и три горячих блюда, а на кухне всё ещё кипела работа. Дин Хокан наливал себе гаоляновой водки* — в день небольшую чашку, а в последние дни из-за жары лишь половину. *白酒 (báijiǔ — байцзю) — традиционный китайский алкогольный напиток, «китайская водка» с содержанием спирта от 40 до 60%. Дин Ханьбай подошёл к кухонной двери, принюхался и спросил: — Мама, где мои куриные крылышки? Цзян Шулиу спросила, помешивая вегетарианский суп: — Цайвэй, где его куриные крылышки? — Ой, они сгорели, я не уследила, — злорадствовала Цзян Цайвэй, поднимая крышку кастрюли. Отдала она все шесть обугленных крылышек. — Зарабатывая столько, тебе недостаточно есть изысканные блюда, жить будто в международном отеле, что за европейская кухня, наверное, специально такую дорогую еду выбрал. Дин Ханьбай проглотил это, ему до смерти надоела болтовня сестёр. В день восемнадцатилетия, а потом все последующие годы его желания были одинаковыми: что Цзян Цайвэй как можно раньше выйдет замуж и уедет. Ужин на столе был приготовлен на славу, и члены обеих семей начали трапезу: семья Дин Хокана, состоящая из трёх человек, двое сыновей Дин Эрхе и Дин Кейю — оба двоюродные братья по отцовской линии, сам Дин Ханьбай — единственный сын, который постоянно заставлял Дин Яншоу переживать, да так, что после его выходок страдал бессонницей. — Да, кстати, дядя же уехал на шесть дней? Место пустовало, Дин Яншоу отправился в Янчжоу, чтобы почтить память покойного друга Цзи Фансю, но даже если он проведёт у гроба покойного три дня, всё равно вернётся. Дин Ханьбай, жуя крылышки, подал голос: — Господина Цзи всё равно уже похоронили, отцу не помешало бы отдохнуть в Янчжоу. В глазах Цзян Шулиу читалось намерение его запугать: — Какой отдых? После похорон он должен утешать членов семьи погибшего и узнать, чем помочь семье Фансю. Дин Ханьбай не отставал: — У них что, нет родни и друзей в Янчжоу? Вдобавок, учитывая возраст мастера Цзи, даже если у него нет детей, то точно были ученики, чем же они заняты? При его жизни получают образование, а после смерти заботятся о родственниках, если только они не настолько бессовестны и неблагодарны. Цзян Шулиу не смогла переспорить его, поэтому просто положила в его тарелку побольше еды, чтобы ему было чем заткнуть рот. Вечером, как только стало немного прохладнее, Дин Ханьбай прибирался в мастерской. Он никогда не следил за домашними делами: если упадёт стул — просто обойдёт его, чтобы не поднимать. Но мастерская была исключением из правил, он ни за что не позволял чужим дотрагиваться до неё, убирая в ней самостоятельно. Обычно он запирал двери и окна мастерской, забирая ключ. Цзян Цайвэй всегда шутила, что у него там хранятся тысячи несметных сокровищ. Дин Кейю однажды влез туда из любопытства, просто желая полюбоваться, и в итоге был сброшен Дин Ханьбаем в бассейн. Тогда стояли холода, поэтому простуда затянулась на месяц. В лунную летнюю ночь свет во дворе был мягким и кристально чистым. Дин Ханьбай весь в поту вышел из мастерской, держа в левой руке поднос с агальматолитом*. Умывшись, он сел на плетёный стул и, освещаемый лишь небольшой лампой, начал резьбу, используя самый маленький нож, оставляя на камне тонкие аккуратные линии. Стоит начать резьбу, как уже нет пути назад, изделие не терпело даже малейших ошибок. *Агальматолит или камень личи — мягкий поделочный минерал со всевозможной цветовой гаммой оттенков: от белого до тёмно-красного. В народной медицине восточных народов камень используется в качестве болеутоляющего при сильных болях в суставах и остром ревматизме: резную фигурку или небольшой осколок камня просто прикладывают к воспалённому участку сустава. Дин Ханьбай вырезал кисть Бодхисаттвы, держащую жезл, но ещё не приступил к мелким деталям. Зевнув, он бросил взгляд на луну, мысленно потешаясь над собой: «К чему спешка? Как бы хороша она не была, продать резьбу всё равно не получится. Просто вернись в дом и ложись спать». В управлении по вопросам культурного наследия как обычно ничего не происходило, Дин Ханьбай пришёл пораньше, чтобы встретиться с заместителем куратора городского музея и обсудить уведомление о ближайшей поставке культурных реликвий, попутно определяя время, когда из управления придут для осмотра. Дождавшись ухода руководства музея, прибыл Чжан Инь, при виде которого Дин Ханьбай тут же энергично встал: — Председатель Чжан, ваша рубашка весьма неплоха. Председатель выдавил из себя улыбку: — Я носил эту рубашку всю неделю. Дин Ханьбай не отставал: — Вы же офисный работник, к чему такая беспечность? Они двинулись к кабинету председателя, и когда Чжан Инь сел за стол, Дин Ханьбай тут же занял место напротив, как бы показывая, что у него есть к тому дело. Чжан Инь, спокойно выпрямившись, подвинул вперёд чайную чашку. Он рассчитывал на то, что Дин Ханьбай был самым младшим и ещё не подносил ему чай. Дин Ханьбай был богат и вспыльчив, но не особо понятлив. Проведя взглядом от дна чашки до её края, он цокнул языком и вздохнул: — Куплена в универмаге. Вам стоит зайти в наш магазин, я подарю вам одну. Чжан Инь тяжело вздохнул, уже не желая наливать чай, но всё ещё не уделяя собеседнику должного внимания. Оперевшись о спинку стула, он спросил: — Если ты по делу, то давай быстрее. Дин Ханьбай поднял стопку бумаг с угла стола и вытащил своё заявление из самого низа: — Я подал заявление на командировку в понедельник, а сегодня уже пятница. — Неужели уже пятница? — Чжан Инь так не взял документ, положив обе руки на подлокотники стула. — Даже не обсуждается, я отправляю Лао Ши. Дин Ханьбай сжал бланк: — Руководителю Ши уже больше пятидесяти, и вы отправляете его так далеко? К тому же, судя по уведённой мною документации, я в этом разбираюсь и лучше всех окажу помощь в таком деле. Чжан Инь, приподняв уголок рта, приподнялся: — Понял ты или нет, у тебя нет полномочий решать этот вопрос, не надо притворяться, уж слишком много ты возомнил о себе, что, раз твоя семья — кучка каменщиков, то ты из особого круга? В это время один за другим подошли работники, которые не могли удержаться от того, чтобы подсмотреть. Одни наблюдали за тем, как Дин Ханьбай наживал себе неприятности, беспокоясь за него, а другие злорадствовали из-за небольшой шумихи. Дин Ханьбай не обманул их ожиданий. Довольствуясь двумя настроениями окружающей его публики, он спокойно ответил: — Можете не принимать в расчёт мои слова, но я так или иначе лучше этого руководителя. И нашей семье незачем высоко о себе мнить, даже если у нас останется последняя лавка, она всё равно будет лучшей на рынке. Какие-то каменщики? Я Дин Ханьбай, ты даже разбитый камень у меня позволить не можешь. — Ханьбай облокотился на спинку кресла, будто наслаждаясь прохладой, сидя на плетёном стуле. — А впрочем, ты забавный. Не справляешься с работой председателя, но считаешь себя специалистом. Даже если ты свалишь из офиса, то всем будет на тебя поебать. Дин Ханьбай всего за несколько фраз покончил с Чжан Инем. Его утренний образ почтительного юноши вмиг исчез, теперь он — тот человек, который не позволит и слово сказать про статус своей семьи. Читатель может быть опечален его заносчивостью, но он был таким человеком: талантливым и дерзким, не только высокомерным, но и безрассудным. Чжан Иню стало душно от гнева, ведь если он не отреагирует, то это нанесёт вред его положению. Дин Ханьбай никогда ему не нравился, за все эти полгода он немало его высмеивал, но это был первый раз, когда они поссорились. Ум Дин Ханьбая был предельно чист, он осознавал всю ситуацию. Его подставка для канцелярии была стоимостью трёхгодовой зарплаты, когда это увидел председатель, то сразу спросил, откуда у того взялась подобная вещица. Фактически, это всё не важно, просто Чжан Инь одержим алчностью и завидует, что он не имеет возможности купить что-то подобное. А самое главное: и Чжан Инь, и он интересуются антиквариатом, но в кругу антикваров было не без тех, кто смотрит на новичков, как на недоумков. А сейчас дилетант взирает свысока на новичка, который разбирается в своём деле намного больше. Выругавшись и успокоившись, Дин Ханьбай непринуждённо встал, но на выходе задержался на мгновение: — Раз уж не собираетесь одобрять мою заявку на командировку, значит, наверняка одобрите отпуск? Чжан Инь даже не взглянул на него: — Убирайся с глаз моих! Дин Ханьбай ушёл. Сейчас Цзян Шулиу уже вернулась домой и вовсю будет ворчать, поэтому лучше просто поехать на рынок. Рынок оживал с четверга, выбор там был огромный, кто-то набирал побольше, кто-то выбирал тщательно, но все они были покупателями. Перед каждым ларьком торговались люди. У Дин Ханьбая было с собой совсем немного денег, поэтому, слоняясь без дела, он забрёл в лавку с лесоматериалами, желая выбрать кусочек сандалового дерева для гравировки. Продавец отметил, что Ханьбай юн, хорошо одет и совершенно не похож на воришку, поэтому не стал докучать ему своим вниманием. — Хозяин, это древесина сандалового дерева? — спросила девушка, стоящая у прилавка. Хозяин лавки ответил: — Это самый настоящий красный сандал, видите это прожилки? А если взять его в руки, то всё становится очевидно как день божий. Девушка немного разбиралась в подобном: — Сейчас продают много сандала, но почти всё — подделка. Я не могу быть уверена. — Мы ручаемся за подлинность нашего сандала, даже более подлинный чем в лавках «Резьба по нефриту». — Хозяин лавки покрутил образец в руках. — Девушка, вы выбираете материал для изготовления аксессуаров или чего-то ещё? Сейчас очень популярны бусины из красного сандала. Девушка тут же забыла о теме их разговора: — Я планировала приобрести бусины в лавке «Резьба по нефриту», но готовый продукт слишком дорогой, и будет дешевле, если я куплю материал для их изготовления сама. Дин Ханьбай планировал мирно наблюдать за происходящим, стоя в стороне, но собеседник действовал ему на нервы, поэтому он облокотился на прилавок и в открытую слушал. Хозяин лавки тем временем продолжал: — Конечно, материалы в моей лавке лучше, чем в «Резьбе по нефриту». Честно говоря, у них такие высокие цены, но кто знает, не поддельный ли у них товар? Дин Ханьбай решил вставить своё слово: — Но там хотя бы не пытаются выдать крашеную древесину за красный сандал. — И обращаясь к девушке: — Нефрит — это нефрит, а сандал — это сандал, обойди хоть полмира, увидев настоящий, всё равно не ошибёшься. К тому же, несмотря на дороговизну, красный сандал очень ценится на рынке и растёт в цене, не прогадаете. — Закончив свою речь, Дин Ханьбай сразу ушёл, не дождавшись гневных речей хозяина. На самом деле нефритовые лавки действительно были дорогими, иначе люди не смогли бы понять их ценность, но почему это стало таким популярным у всех и превратилось в нечто унизительное? Дела ведь идут плохо, лавок становится меньше, репутация копилась столетия, а рухнула за полгода. Но Дин Ханьбай не мог смириться с тем, что упадок лавок произошёл не из-за какой-то нелепой ошибки с их стороны или плохого качества их товара. В последнее время сфера продаж стремительно развивались, появилось слишком много людей, стало производиться слишком много товаров, но нефритовые магазины не стали снижать критерии, оставшись малодоступными пониманию широкой публики. Он растерял весь энтузиазм, купил кусочек древесины и отправился домой. Выходные в доме всегда были шумными, оба брата уже вернулись домой, также прибыл Цзян Тинген — младший сын дяди Дин Ханьбая, и всё это семнадцатилетние или восемнадцатилетние парни, имеющие слабость к красоте и развлечениям. Они узнали, что сегодня прилетает Дин Яншоу, поэтому усердно готовились к его прибытию. Дин Ханьбай сидел за столом и вырезал иероглиф, под распиленный брусок были подложены слои рисовой бумаги, на которых он писал кистью, а затем резал ножом заготовку. Трое братьев окружили его, заслоняя свет, и он с раздражением поднял голову: — Вы что, в зоопарк пришли на обезьянок поглазеть? Дин Эрхе, его ровесник, торопливо ответил: — Не жалуйся, обезьянка. Мы просто хотим понаблюдать, окей? Дин Ханьбай вновь опустил лезвие. При резке лишь его пальцы прикладывали силу, угол запястья оставался неизменным, прямая черта ложилась одним движением, точка за точкой, крючок за крючком, линии были глубокими, чёткими и ровными. Закончив иероглифы, он сдул опилки прямо на лицо этим троим. Цзян Тинген без явного воодушевления отметил: — Старший брат такой аккуратный, вряд ли мы сможем этому у него научиться. Дин Ханьбай краем глаза увидел стоящий на столе арбуз: — Принеси-ка мне из кухни тарелку льда, я хочу охладить его. Цзян Тинген выбежал из комнаты, а Дин Кейю взял в руку тот кусочек древесины и начал его рассматривать: — «Разноцветные облака»*. Брат, твоё имя, данное при рождении, своего рода шутка? Неожиданно, что ты не можешь с ним расстаться. *Уюнь (五云) — «разноцветные облака» — счастливое знамение в Китае. Дин Ханьбай зажал нож между пальцами, и, так и не дождавшись льда, взял со стола арбуз и ушёл. Выйдя из дома, сел на крыльцо и начал есть. После еды на арбузных корках он начал вырезать облака. Его настоящее имя — Дин Уюнь, он родился пятого мая, в праздник «двойной пятёрки», что означало удачу. Но когда обнаружился его талант резчика, едва он пошёл в среднюю школу, как отец тут же дал ему имя «Ханьбай». Будь то антиквариат или нефрит. Дин Яншоу прожил свою жизнь смиренным человеком и превыше всего ценил своего сына, и данное тому имя было единственным проявлением высокомерия. Кейю и Эрхе вышли на крыльцо. Второй язвительно сказал: — Ханьбай, так ты будешь учить нас гравировке по дереву? Поторопись! Находясь в приподнятом настроении, Дин Ханьбай бросил арбузную корку и нож, воскликнув: — Но ведь у тебя такое дерьмовое имя! Всем братьям Дин Яншоу также дал имена, они уже и забыли об этом, но не Ханьбай. Пока они перекидывались колкостями, вошёл Цзян Тинген, которого отправили за льдом, но стоял он с пустыми руками: — Мастер вернулся, и не один! — Разве похороны — недостаточная проблема, что он решил ещё и кого-то с собой притащить? — Выругался Дин Ханьбай, Цзян Тинген обиженно стоял рядом с горшком, в котором рос бамбук: — Они на переднем дворе! Дин Ханьбай выбежал из сада и направился к переднему двору. Двери были открыты, лежащий на полу ковёр только придавал духоты атмосфере комнаты, однако новые украшения из белого нефрита манили прохладой. Дин Яншоу разговаривал с Цзян Шулиу и даже не заметил, как вбежал его сын. Ханьбай не хотел ни с кем заводить беседу, но вдруг заметил мальчика, стоящего в гостиной. Тот робко взглянул на него. У Ханьбая в голове не укладывалось: «Зачем отец его привёз?» Как раз тогда, когда семья начала преуспевать в делах, он притащил из Янчжоу лишний рот, южного недоумка к ним, на север, где тот будет совершенно чужим. Его окружили родственники, спрашивая: — И кто это? Дин Яншоу сразу поднял голову: — Это ученик мастера Цзи, теперь он часть нашей семьи. Попридержи своё упрямство, я не потерплю, чтобы его обижали. Дин Ханьбай спросил, не меняясь в лице: — Как твоё имя? Мальчик уставился на него, не моргая: — Цзи Шенью*. *Цзи (纪) — устои; порядок; дисциплина; Шенью (慎语) — осторожные, осмотрительные речи. «Так спокойно привести в дом постороннего, чтобы тот стал учеником и сыном?» У братьев были свои догадки на этот счёт, но они не осмеливались показывать недовольство перед Дин Яншоу. И только Дин Ханьбай не умел держать язык за зубами, напрямую сказав, что у того неблагозвучное имя, а затем спросил: — Отец, ты взял его в ученики? Дин Яншоу кивнул в знак согласия: — Да, он будет пятым и твоим младшим братом. Цзи Шенью колебался, может ли он назвать его «шигэ»? *Шигэ — старший соученик. Неожиданно Дин Ханьбай посмотрел на него: — Сяо Цзи, всем ученикам дают новое имя. Твоя кожа такая белая, практически прозрачная, я бы назвал тебя... Цзи Чжэньчжу*. *Чжэньчжу (珍珠) — жемчуг. Цзи Шенью только потерял своего наставника и приобрёл нового учителя. Он стоял в чужом доме, среди незнакомых людей, совершенно не понимая, рады они или презирают его. Пекло солнце, улыбка Дин Ханьбая обжигала, а ему ничего не оставалось, кроме как кивнуть. Немного матчасти: Нефрит издавна настолько высоко ценился, благодаря своим свойствам, что был причислен к священным. Нефриту приписывают способность давать жизненную силу, крепкое здоровье и долголетие. Древние китайцы ценили нефрит дороже золота. Именно этот минерал считали национальным камнем Китая. Нефрит для китайцев был камнем Неба, Земли, Мудрости, Вечности, Бессмертия и всего самого важного и сакрального. С древности нефрит использовался как материал для орудий и инструментов, нефритом украшали дворцы и императорские гробницы, преподносили его в дар в знак уважения правителям других государств, изготавливали из нефрита знаки отличия. Представительницы императорской семьи носили восхитительные украшения с нефритом, тогда как простым китайским женщинам долгое время было категорически запрещено носить этот царственный камень. Любопытно, что у многих женщин в Китае в имени присутствует иероглиф «нефрит». Что же такое нефрит и почему он так ценен — этот уникальный камень? Китайская культура нефрита насчитывает десять тысяч лет. В переводе с китайского иероглиф 玉 «юй» означает «драгоценный», «благородный», «чистый», т. е. указывает на определённый вид энергии, а не на вещество. К изделиям из нефрита 玉器 «юй ци» с давних времён и до наших дней отношение особое, возводящее их в ранг предметов таинственных и непостижимых. Нефрит описывается как самый красивый камень, обладающий пятью достоинствами: упругостью, маслянистым блеском, богатством цветовых оттенков и внутренним узором, плотностью и прозрачностью, долготой и приятностью звучания. Китайские философы приписывали нефриту пять достоинств, отвечающих основным душевным качествам человека: мягкий блеск нефрита олицетворяет милосердие, его твёрдость считаются символами умеренность и справедливость, Полупрозрачность нефрита — это символ честности, а чистота — воплощение мудрости. Даже то, что цвет нефрита может меняться, считалось олицетворением мужества. Сейчас пользуются спросом нефритовые изделия в виде символов, несущих в себе определённые значения. Старинные китайские поделки из нефрита практически всегда имеют определенное символическое значение. Так, например, цветущий персик символизирует долголетие, а олень указывал на благородное происхождение владельца такой броши.

Глава 2. Жемчуг обернулся золотом

Внезапно появился новый член семьи, а это не то, с чем можно просто смириться. В любом случае он уже приехал, и вышвырнуть его не получится. В гостиной напротив двери стояла пара кресел, слева — диван и телевизор, справа — круглый банкетный стол. После того как Дин Ханьбай дал парню имя, он уселся на диван, и, скрестив ноги, уставился в экран телевизора. Как лидер он ясно обозначил своё решение, потому братья не стали ему перечить. Сейчас же Дин Эрхе искал причину скорее уйти в восточную часть дома, Дин Кейю стоял за диваном и, как и Ханьбай, смотрел телевизор, младший — Цзян Тинген — не мог усидеть на месте и просто ходил взад-вперёд. Но никто не проронил ни слова. Цзи Шенью топтался на толстом ковре и нервничал, а по его спине градом стекали бусинки пота. Он первый раз приехал на север, полагая, что лето тут прохладное, и никак не ожидал такого пекла. Никто не знал, что делать. Не осмеливаясь даже сдвинуться с места, Цзи Шенью почувствовал себя непрошенным гостем, занервничав ещё сильнее. Дин Яншоу и Цзян Шулиу всегда были любящей друг друга парой и после недельной разлуки болтали без умолку вплоть до того, что забыли про тихо стоящего Цзи Шенью, пока с криками не вбежал Цзян Тинген. — Дядя, это твои ящики стоят у входа? Цзи Шенью отреагировал раньше остальных и оглянулся на Цзян Тингена, но после вернулся, встречаясь взглядом с Дин Яншоу. Тот указал на него ладонью и сказал: — Это вещи Шенью. А вы, — обращаясь с братьям, — в самом расцвете сил, так что поможете ему перенести их. Цзян Шулиу в недоумении произнесла: — Отнесите в... У Ханьбая задёргался глаз, когда Дин Яншоу сказал: — Он переедет к Ханьбаю, в комнату по-соседству. Разразился хохот, за который Кейю тут же прилетело от Ханьбая. Пусть Дин Ханьбай хотел возразить, но в его части дома пустовали две комнаты. Он встал, обошёл диван и, медленно подойдя к Цзи Шенью, раздосадовано произнёс: — Пойдём, пятый братец. Со стекающей по вискам испариной Цзи Шенью последовал за Дин Ханьбаем. Из-за напряжения дыхание его стало сбитым, а огромные ящики загородили весь проход, раздражая братьев. Дин Кейю скрестил руки на груди, усмехнувшись: — Даже невесты, переезжая к мужу, столько приданого не тащат. Дин Ханьбай пнул ящик лишь носком своей обуви, но Цзи Шенью тут же воскликнул: — Не трогай! Трое братьев обескураженно замерли, одновременно посмотрев на Шенью. Дин Ханьбай засунул руки в карманы и спокойно произнёс: — Не трогать? Хорошо, не буду. Переезжай сам. Цзи Шенью начал спешно извиняться: — Вещи внутри могут разбиться, я просто беспокоился. Давай не будем ссориться, брат. Существует поговорка: «Рука не поднимается ударить улыбающегося»*. Шенью сказал это без улыбки, смущаясь и сдвинув брови к переносице, но всё же протягивая руку, что Дин Ханьбай просто не мог злиться на него. Удовлетворённый проявлением своего авторитета, махнул рукой Дин Кейю и Цзян Тингену, чтобы те помогли донести оставшиеся вещи. Общими усилиями и в два захода ящики были наконец перенесены во двор. *Данная китайская идиома означает, что нельзя злиться на человека, если он раскаивается за свой поступок. Дин Ханьбай жил в окружении небольшого зелёного дворика, вход в который лежал через арку. В северном крыле было три комнаты: две спальни и один кабинет, а в южном — две: одна для хранения материалов, другая — мастерская. Несмотря на большое количество комнат, все они были небольшими, и три ящика полностью заслонили дверной проём. Цзян Тинген вытер пот и спросил: — Как будем самый большой заносить? — Может, просто придвинем их к стене? — произнёс из комнаты Шенью. — Так не пойдёт. — Дин Ханьбай отряхнул пыль с брюк. — Пусть ты теперь и живёшь здесь, но это моя территория, поэтому я не хочу видеть нагромождения из ящиков. Оставим только самое необходимое, остальное — на выброс. Нечего дома хлам складировать. Цзи Шенью, не зная, из-за жары это или от гнева, весь покраснел: — Это не хлам, мне всё это нужно. Ханьбай отличался своей избалованностью, и больше всего его выводило из себя, когда ему пытались возразить, как сейчас Шенью. — Ты кому перечить пытаешься, южный варвар? Он остановился, умыл лицо и ушёл. Цзян Тинген и Дин Кейю, точно преданные собачонки, хвостом побежали за ним во двор. — Позови второго брата*, пойдём обедать в «Погоню за фениксом». *Речь идёт о втором по старшинству брате — Дин Эрхе. Дин Кейю радостно воскликнул: — Старший брат, как же давно я хотел их супа с кальмарами! — Какие кальмары? — Дин Ханьбай бросил взгляд на дверной проём. — Сегодня у нас жареный рис из Янчжоу.

***

В полдень стало ещё жарче. Цзи Шенью стоял на ступенях рядом с ящиками. Каким образом он должен их занести? Ему и чашку со стола взять нельзя без разрешения Ханьбая. Как быть, когда тот вернётся? Шенью ухаживал за своим учителем, даже когда тот был при смерти, а во время похоронной церемонии и её организации толком не мог нормально поесть, не говоря уже о полноценном сне. Помимо терзающей сердце скорби, ему спешно пришлось ехать с Дин Яншоу в другой, совершенно незнакомый город. Шенью стоял под палящим солнцем, не смея сдвинуться с места, боясь снова причинить неудобства. Уставший и раздосадованный, он не понимал, что ему теперь делать. Когда пришла Цзян Цайвэй, Цзи Шенью так и предстал перед ней: покрасневший, с испариной на висках и абсолютно дезориентированный. Она подошла, вытерла его пот и заговорила: — Я тётя Ханьбая. Моя сестра отлучилась в магазин за одеялом и так, по мелочи... Почему ты стоишь здесь? Появление Цзян Цайвэй немного привело Шенью в чувства, так что он благодарно рассмеялся: — Меня зовут Цзи Шенью, тётушка. — Я уже знаю, у тебя красивое имя. Это твой учитель тебя так назвал? — Цзян Цайвэй подтолкнула Шенью ко входу. — Ты из-за Ханьбая так расстроился? Не обращай на него внимания. У моего зятя высокие требования к ученикам: сколько бы старых друзей не предлагали своих детей в ученики, он не соглашался. Ханьбай не сказал, однако все эти ребята пусть и шумные, но очень талантливые. Ты приехал издалека, тебя приняли как достойную кандидатуру в ученики. Поэтому они пока что чувствуют себя неловко. Цзи Шенью поспешно сказал: — Я не опозорю мастера Дина, я ещё многому могу научиться. Он хотел сказать: «Я многое умею», — но всё-таки постеснялся. Цзян Цайвэй рассмеялась: — Сначала поешь, потом прими душ и отправляйся спать. Вечером будет прохладнее, сможешь продолжить с вещами.

***

Одежда Шенью лежала в отдельной спортивной сумке. Пусть вещи и были качественными, но их было не так много, и это заставляло людей думать, будто он остался без средств к существованию. Только Шенью вымылся и сел на кровать, как к горлу подступила истерика. Он не осмеливался даже лечь на подушку из-за своих мокрых волос, боясь быть вновь отчитанным Ханьбаем. На прикроватной тумбочке лежала «Война и мир», Шенью взял её и прочитал пару страниц. Его ужасно клонило в сон, поэтому книга была убрана на своё место, будто никто не прикасался к ней. Он не мог нормально уснуть, лёжа на краю кровати совсем неподвижно, словно покойник. Он вовсе не боялся Дин Ханьбая. Просто знал, как следует себя вести, когда ты зависишь от милости других людей.

***

А Ханьбай и думать забыл про Цзи Шенью. Пообедав, он вместе с младшими братьями отправился смотреть фильм, а после до заката катался на машине. Когда он зашёл во двор, то наконец вспомнил про новоиспечённого братца. Ханьбай остановился у зарослей бамбука и взглянул на ящики, что по-прежнему стояли около двери. Шагнув вперёд, он шустро вошёл в спальню и начал проверять каждый стол и стул, будто ведя инспекцию. Цзи Шенью испуганно сел на кровати, держа в руках книгу. Он так устал, что проспал до заката и только проснулся: ему вновь захотелось почитать, и, задумчиво полистав книгу, он сначала прочёл одну главу главу, а потом ещё одну и ещё, совершенно потеряв счёт времени. Дин Ханьбай подошёл к краю кровати: — Ты ведь не уронил мою закладку? Цзи Шенью опустил взгляд, пытаясь найти её; меж страниц книги закладки не было. Он торопливо осмотрел кровать и пол и в панике спросил: — Я не видел никакой закладки. Как она выглядит? — Золотая, с ажурной резьбой и облаками. — И подчеркнул: — Золотая. Шенью наклонился, поднял свисающую с постели простыню, но и под кроватью закладки не было. Книга будто стала раскалённой в его руках. Чувствуя себя абсолютно беспомощным, он быстро положил её и выбежал из комнаты. Шенью достал ключ и открыл один из своих ящиков, однако нащупал лишь старый свёрток с раздробленным нефритом внутри. Дин Ханьбай удивлённо замер, посмотрел на него и спросил: — Что ты делаешь? Глаза Шенью блестели: — Я искуплю вину перед тобой. Он вновь склонил голову над ящиком, положил обратно неогранённый нефрит и вынул уже небольшую деревянную шкатулку. Приоткрыв её, Шенью засунул туда руку, а затем протянул Ханьбаю сжатый кулак, не показывая содержимого. Теперь Дин Ханьбай понял причину поведения Цзи Шенью, когда он пнул ящик. Оказывается, внутри лежали действительно ценные вещи. Цзи Шенью встал перед Ханьбаем, перевернул кулак и раскрыл ладонь: в ней оказалась платиновая серьга, инкрустированная жадеитом. Во всём мире не сыскать ничего похожего. Ханьбай взял её, осмотрел и нарочно спросил: — Это мне? — Да. Учитель передал серьги мне, чтобы я однажды подарил их своей жене. Цзи Шенью никогда не думал, что обзаведётся семьёй, но Дин Яншоу сказал, что Шенью стал не только учеником, но и сыном. Он должен считать это место домом, не создавая Дин Ханьбаю проблемы в первый же день и не конфликтуя с остальными членами семьи. Он никогда не встречал золотых закладок, но, глядя на обстановку комнаты, наверняка очень дорогую, понимал, что сможет отплатить за её потерю только самым дорогим сокровищем. Дин Ханьбай пристально рассматривал серьгу, не в силах найти слов, чтобы выйти из сложившейся ситуации. Он всегда считал, что чтение — это слишком сложно, поэтому все его закладки хранились в мастерской. Он солгал. И, вопреки его ожиданиям, этот человек ему поверил. — Я же парень, зачем мне серьга? — Передашь своей жене. — Женюсь и подарю только одну? Почему ты не отдашь мне обе*? *В Китае мужчинам традиционно принято дарить женщине подарки на помолвку. Цзи Шенью вновь сжался: — Две серьги из платины, инкрустированные жадеитом, за одну золотую закладку. Вы, северяне, не упустите шанс воспользоваться случаем. Дин Ханьбай решил, что ослышался. — Что ты имеешь в виду под «мы, северяне, не упустим шанс»? Цзи Шенью задал встречный вопрос: — А что ты имеешь в виду, говоря «южный варвар»? — ...

***

Этой ночью Дин Ханьбай мучился от бессонницы, отчитывая себя за излишнюю снисходительность к этому мальчишке. Обычно он заставлял своего оппонента вспыхнуть от гнева, но Цзи Шенью был другим. Он не проявлял агрессию по отношению к Ханьбаю и не перечил без причины. Самое главное, что теперь Ханьбай завладел его самой дорогой ценностью. Он повернулся и уставился на прикроватную лампу. Эта серьга висела на кисточке у края лампы, зелёный жадеит, окутанный светло-жёлтым цветом, подчёркивал кропотливую работу. Цзи Фансю, должно быть, действительно любил своего ученика. Когда ты учитель, важно быть строгим, но когда ты отец, нужно уметь быть ещё и ласковым. Как только Цзи Фансю умер, Цзи Шенью сразу переметнулся к новому учителю, а значит, никогда не ценил любовь и талант своего прежнего учителя. Так казалось Ханьбаю. Дин Ханьбай раньше уже видел работы Цзи Фансю, и спустя столько времени испытал ностальгию, подумав о нём. Он приподнял одеяло, чтобы заглушить свой шёпот: — Мастер Цзи, Ваш ученик слишком непочтителен. Я помогу преподать ему урок.

***

Но, прежде чем он смог придумать, как проучить Шенью, Дин Яншоу установил правила для всех братьев. Первым было — «Не издеваться над другими». Цзян Цайвэй, наблюдая за этой гнетущей атмосферой, сказала: — Зять, да они одного возраста, скоро поладят. Дин Яншоу не любил ходить вокруг да около и сейчас смотрел сквозь линзы своих очков прямо на Ханьбая: — Я постоянно занят в лавке и не могу всё время следить за вами, поэтому если ваша тётя что-то заметит, то я сразу же об этом узнаю. Цзян Цайвэй замерла: — Кто вообще с самого начала раскрывает имя шпиона? Цзи Шенью стоял неподвижно. Он знал, что на сегодняшнем собрании Дин Яншоу должен был принять новое правило ради безопасности Шенью, и это только сильнее заставляло его нервничать. Если поначалу другие были недовольны его появлением, то сейчас он ещё и начнёт их раздражать. Дин Ханьбай же был недоволен больше всех. Не сдержавшись, он наконец заговорил: — Отец, ты просишь меня не задирать младших, но одно дело — простые люди, а другое — нерадивые ученики. Дин Кейю присоединился к нему: — Дядя, ты несколько лет наблюдал за нами перед тем как принять в ученики. Почему же всего лишь после семи дней отдыха в Янчжоу ты привез нового ученика? Дин Ханьбай почти рассмеялся от гнева: — Да пошёл ты! Отдыхал семь дней? Отец ездил на похороны! Цзи Шенью спокойно наблюдал за братьями. Когда Дин Кейю закончил говорить, Дин Ханьбай отругал его, Дин Эрхе молча кивнул головой, согласившись. Цзян Тинген, будучи самым младшим, тоже признал их правоту кивком. Шенью понимал, что все ревнуют его к мастеру Дин Яншоу. Нефрита много, каждый может ухватить себе долю, но когда часть забирает чужой, то это неизбежно ведёт к всеобщему недовольству. Отличался один только Дин Ханьбай: для него имели значение лишь навыки и талант. Если ты неуч, то готовься терпеть его насмешливую ухмылку. Ханьбай сел рядом с Дин Яншоу и положил руку тому на плечо. — Отец, давай сделаем так: пускай все пятеро братьев покажут, на что они способны. В сравнении я пойму, насколько талантлив ученик мастера Цзи. Он посмотрел в глаза Цзи Шенью и спросил: — Чжэньчжу, ты согласен? Цзи Шенью процедил сквозь зубы: — Да. Он ведь дал обещание больше не сдаваться. — Учитель, я могу изменить своё имя? Дин Яншоу почувствовал, как рука на его плече сжимается сильнее. Размышляя над намерениями сына, он понял, что неделя будет не из спокойных. Более того, хорошенько обдумав, он заключил, что «жемчуг» звучит неплохо. — Чжэньчжу? Молодой, нежный, благословенный. Думаю, это имя превосходно подходит тебе. Пока Дин Ханьбай ходил в мастерскую за материалами, поникшее лицо Цзи Шенью так и не посветлело. Ханьбай прошёл по тропинке, пинком открыл дверь. Мрак мастерской рассеяли солнечные лучи, освещая ящик и комод. Цзян Тинген не выдержал: — Брат, я думаю... Дин Ханьбай оборвал его: — Всё, что ты думаешь — херня. Цзи Шенью оторопел, но прежде чем он успел обратить свой взор, перед ним выросла высокая фигура Дин Ханьбая. В его руке лежала горсть агатов. — Выбери один. Солнечные лучи пуще прежнего осветили дворик и пять камней, лежавших на столе, будто ожидая, когда Цзи Шенью выберет. Шенью выбежал из комнаты и вернулся с ножом и кистью, сопровождаемый пристальными взглядами. Ещё не успев отдышаться, он уже начал тщательно изучать пять агатов разных цветов. Агат цвета голубиной крови, мирикитовый агат, алый, цвета киновари... Цзи Шенью вытянул руку и взял один — это был агат цвета голубиной крови. Подняв голову, он встретился взглядом с Ханьбаем. В глазах того читалось разочарование, будто Шенью не человек, а отброс, маленький кусок мусора. Цзи Шенью поднял кисть и начал рисовать прямо на камне. Он нарисовал сводчатую арку над горшком из бамбука; внизу линии были лёгкими, плавно поднимались вверх, где хаотично переплетались листья бамбука, не отражая направления ветра. Дин Ханьбай даже не хотел смотреть. Он присел на корточки и возился в клумбе с гвоздикой. Гвоздики, как и собственная фамилия*, ему нравились. Держа в руках любимый цветок, он отрывал отмершие стебли и увядшие листья. Когда он закончил и поднялся, Цзи Шенью как раз взял нож. *Фамилия Ханьбая 丁— Дин и 丁香 — гвоздика созвучны. Он медленно подошёл и уставился на Шенью, но, потеряв терпение уже через две минуты, схватил его за запястье: — Почему у тебя рука шатается? В кости играешь или в покер? Цзи Шенью ответил: — Я привык так. — Привык так? Привык не различать подлинность камней, привык рисовать слабые и беспорядочные линии, ещё, блядь, привык трясти запястьем, когда держишь нож! Дин Ханьбай внезапно закричал: — Я трачу время впустую. А тебе вообще не стыдно! Так и закончилось испытание. Остальные тихо шептались за спиной, но всё сводилось к насмешкам. Дин Ханьбай так разозлился, что трещал без умолку, задав Цзи Шенью сильную трёпку, будто от его безжалостной ругани дух Цзи Фансю найдёт покой на небесах. В одно ухо влетело, в другое вылетело. Дослушав, Цзи Шенью ушёл в комнату, запер дверь, сел на кровать и продолжил читать «Войну и мир». В глубине души он чётко осознавал: другие завидуют, что его взяли в ученики, но ещё больше они опасаются, что ему достанется часть наследства. В конце концов, все преемники учителя имеют право на акции. Не демонстрируя свой талант, он может ненадолго успокоить их. Что касается Дин Ханьбая, которого заботит только мастерство... Ну и чёрт с ним. Цзи Шенью взял в руки книгу, в которой не было той самой золотой закладки. Ночь оказалась для него бессонной и полной сожалений об отданных серьгах.

Глава 3 К удивлению, я не могу так быстро сделать выводы

В понедельник нужно выходить на работу и идти на учёбу. Дин Ханбай и председатель Чжан после ссоры взяли перерыв и не разговаривали несколько дней, но так как председатель уехал в Фудзянь, Ханбай вообще не беспокоился. Когда он проснулся, солнце уже было высоко. Пришлось объединить завтрак и обед. Умывшись, он вышел из спальни и вновь увидел две надоевшие ему коробки. Дин Ханбай медленно подошёл к соседней комнате и возмущённо закричал: — Выходи, Цзи Чженьчжу! Дверь приоткрылась, и перед ним появился Цзи Шенью. Казалось, даже если гора Тайшань обвалится, парень не сдвинется с места. — Чего тебе? — Ты мне говоришь «чего тебе»? Что за коробки здесь расставлены? Ты фарфоровый завод открыть собрался? Дин Ханбай только проснулся, его голос был слегка охрипшим: — Приведи всё в порядок до конца дня, иначе я приколочу их к скамейке. Во время разговора он толкнул рукой дверь, но не рассчитал силы. Створки, обрамлённые лозами, цветами и травами, с грохотом полностью распахнулись. Цзи Шенью вздрогнул, солнечные лучи освещали его с головы до ног. Казалось, каждый волосок на его теле был окутан светом. Он решил не лезть на рожон, а сохранять спокойствие и не провоцировать. — Я привёл в порядок свои вещи, но куда деть коробки? — Отнеси их в мастерскую, — сказал Дин Ханбай. Цзи Шенью кивнул, успокоившись. Не наломал дров, и хорошо. Ему было нечего спросить, поэтому они с Дином Ханбаем молча смотрели друг на друга несколько секунд. Для Шенью в данной ситуации не было ничего такого, но в глазах Ханбая читалось «О, боже». Дин Ханбай всегда руководствовался собственными прихотями, даже не пытался скрывать свои эмоции. Невыразительный вид Цзи Шенью напомнил ему выражение «лицо чистое, словно нефрит»*, такое высокомерное, а затем ему пришло в голову, как мастерство Цзи Шенью было уничтожено в пух и прах, и его глаза вновь стали сочиться презрением. * 面如冠玉 [miànrú guānyù — мяньжу гуаньюй] — досл. цвет лица чистый, как нефрит; такой же красивый, как декоративный нефрит; цвет лица ясен, как нефрит; очень красив. Даже красивый мешок с соломой — всё равно мешок с соломой. В полдень людей было мало, за обеденным столом практически никто не присутствовал. Из-за жары у Ханбая пропал аппетит. Взяв с собой миску бобового супа, он сел на диван и начал медленно есть. — Ханбай, ты сколько дней планируешь провести в отпуске? Дин Эрхе подошёл, только закончив есть, взял пульт и увеличил громкость телевизора. — Почему новый ученик не пришёл поесть? Дин Ханбай не подал виду. — Какая разница? Видимо, не голоден. Голос Дина Эрхе немного перекрывал шум телевизора: — Я слышал, отец сказал, что он действительно не только ученик Цзи Фансю, но также и его внебрачный сын. — Уверен? Дин Ханбай отставил миску. Пожалуй, он мог понять поступок Дина Яншоу. Если Цзи Фансю действительно назначил отца опекуном, тогда Цзи Шенью ещё больший тупица. И поскольку его отец уже согласился, нужно прилагать все усилия в учёбе. Дин Эрхе добавил: — Лицо его сына похоже на жемчуг или нефрит. Ещё он очень везучий: не унаследовал состояние отца, прибыл к нам и способен отхватить долю*. *分一杯羹 [fēn yībēi gēng — фэнь ибэй гэн] — букв. выдать чашку отвара (Сян Юй — китайский генерал, восставший против императорской династии, — захватил в плен отца Лю Бана — первого императора династии Хань — и пригрозил сварить пленника, если Лю Бан не отведёт своё войско. Лю Бан ответил: «Пришли мне чашку отвара»). Дин Ханбай усмехнулся, не сказав ни слова, всё его лицо демонстрировало презрение. Оно заставляло Дина Эрхе чувствовать себя неловко. Ещё его немного душил гнев. Посидев некоторое время, он встал и ушёл. — Доход с имущества, — медленно начал Ханбай. — Нет нужды вешать мне лапшу на уши. Кто будет дорожить несколькими магазинами, влача жалкое существование? Ты вообще ещё стоишь того, чтобы со мной соперничать? Он никогда не щадил чувства других, разочаровываясь сразу, ругался. Тех, кто ему не нравился, презирал. Его также удивляло и казалось странным, что рынок нефрита переживает свой упадок. Его также удивляло и казалось странным, что рынок нефрита, переживая свой закат, всё ещё считается ценным, не впуская посторонних людей. Возможно ли стремиться к такому? Дин Ханбай запрокинул голову, сидя на диване, его одолевала сонливость. Но он спал достаточно. Сейчас у него было отличное настроение. После полудня стояла жара, он уже собирался вернуться в спальню, под кондиционер. Когда вышел во двор, то сразу покрылся потом. Как только дошёл до арки, резко остановился около горшка с бамбуком. Сиденья и перила в коридоре северного крыла, каменная лавка, газон, цветочная клумба — всё было завалено книгами, из-за чего не представлялось возможным пройти. Цзи Шенью присел перед коробкой, достал дюжину книг и спустился по ступеням. Увидев Ханбая, он густо покраснел, по его лицу стекали капельки пота. — Шиге, некоторые книги отсырели в пути, я оставлю их сушиться на солнце? — Зачем ты меня спрашиваешь, если уже оставил их здесь? — Я подожду, пока зайдёт солнце, и сразу уберу их. Цзи Шенью загородил проход в южную часть дома. Дин Ханбай неуклюже пошёл через сад, где жил двадцать лет, словно мальчишка в квартале красных фонарей, будто монах с вином и мясом, пойманный с поличным Буддой. Тратил деньги, словно воду. Денег, потраченных на покупку материалов и книг, было не сосчитать. Начиная от лужайки у стены, он начал шаг за шагом рассматривать книги. И чем больше смотрел, тем больше у него ныло сердце. Кроме пары романов, почти все книги Цзи были связаны с антиквариатом, очень многих было не найти в магазинах. Ханбай, дойдя до каменной скамьи, был сбит с толку. Он хотел уже открыть рот попросить взять книг, но не смог. Цзи Шенью не ел, десяток раз бегал под палящим солнцем без отдыха, его силы были на исходе, он вот-вот бы получил тепловой удар. Шенью подошёл к каменной скамье, держа в руках последние книги. Бросив их, облокотился на край, тяжело дыша. Ханбай тут же захлопнул книгу «Как гора, как море»* и, уставившись на обложку, сказал: *《如山如海》[rú shān rú hǎi — жу шань жу хай] — роман 诸葛铁蛋 [Zhūgě Tiědàn — Чжугэ Тедань]. — Я полгода её искал. В ней содержится самая детальная информация об океанических памятниках культуры и горных археологических находках. Дыхание Цзи Шенью стало ровным. В последнее время с ним разговаривали, начиная с критики. Сейчас он впервые услышал в свой адрес что-то спокойное и сдержанное. Он понимал намёк, но хотел понаблюдать. Однако он не мог просто смотреть. Поэтому, протянув книгу, спросил: — Книг очень много, могу я оставить часть в кабинете? Ханбай в душе ликовал, но взял её со спокойным видом: — Ну оставь. — Спасибо, шиге. Цзи Шенью собрался быстро отнести в кабинет сначала те книги, сильно отсыревшие, а затем те, которые почти высушились на солнце, на случай, если Дин Ханбай передумает. К тому же ему было любопытно, какой у них кабинет. Он давно хотел его увидеть. Кабинет был намного просторнее спальни. Большой шкаф, низкий комод, на краю письменного стола лежала бумага для каллиграфии*, толстый и мягкий ковёр, воздух пах чернилами. Цзи Шенью положил книги и с любопытством начал рассматривать картину на столе, но его ослепила ярко-золотистая закладка в углу, прежде чем он смог разглядеть рисунок. *宣纸 [xuānzhǐ — cюаньчжи] — сюаньчэнская бумага из бамбуковых волокон. Производится в провинции Анхой и считается лучшей бумагой для живописи тушью и каллиграфии. Пластинка чистого золота, толщиной с лист бумаги, тонкая, как крылья цикады. Яркие и сверкающие облака на ней были изящнее, чем можно себе представить. Цзи Шенью не был в состоянии полюбоваться ей: сдерживая гнев, побежал в сад. Остановившись перед Ханбаем, выхватил книгу. Парень только закончил читать оглавление и с сожалением спросил: — В чём дело? Цзи Шэнью покраснел от гнева: — Золотая закладка на столе. Иди и посмотри! Ханбай прикидывался дурачком: — Наверное, я перепутал, когда не нашёл её в книге. — Тогда верни мне серьги! Цзи Шенью от волнения схватил Ханбая за одежду, когда тот с грозным видом собрался уйти в спальню. — Их подарил мне учитель, я не терял твою закладку. Не думай, что сможешь прятать мою вещь! Дин Ханбай внезапно оттолкнул его. — Прятать? Чью-то драгоценность?! Он вынес серьги из комнаты, хотя на самом деле не хотел отдавать их, так как собирался изучить тонкую работу и технику полировки камней ещё пару дней. — Бери. Бери и вали. Швензы-крючки* в руке Цзи Шенью, похоже, укололи ладонь, но ему было некогда обращать внимание на боль. Он всё ещё думал о книге. *Швензы-крючки — основа для серёжек. Крючок, продеваемый через отверстие в мочке. Цзи Шенью нисколько не испугался Ханбая, проворно ушёл, специально захватив с собой книгу. Две спальни были заперты. Хоть расстояние между ними было невелико, их будто разделяла целая пропасть. Цзи Шенью положил книгу на подоконник, чтобы она продолжала сушиться на солнце. В животе урчало, и он бросил взгляд на коробку печенья на столе. Её дала ему Цзян Цайвэй. Тогда он подумал, что она хорошо к нему относится. Цзи Шенью не хотел есть слишком много, медленно съел одну штуку, тщательно пережёвывая, но всё ещё был голоден. Тогда он достал мешочек с кусочками южного красного агата и переключил внимание на него. Выбрал красно-белый, взял в руки кисть и начал наносить рисунок. Его рука не дрожала, а запястье не болталось. Линии были плавными. Закончив, он начал гравировку. Он просидел за гравировкой до вечера. Отложив нож, начал массировать впалые подушечки пальцев. Пока он не мог приступить к полировке, только если Дин Ханбай пустит его в мастерскую. Но тогда ему придётся отдать книгу. Двое парней были, словно узел — одно звено сцеплено с другим. Не было ни намёков на братскую симпатию, ни доброжелательности из-за одинаковой специальности, только… неприязнь. Цзи Шенью вышел во двор забрать книги. К тому моменту Цзян Цайвей пришла с работы, а следом за ней с занятий явился Цзян Тинген. Следуя примеру Цайвей, Тинген принялся помогать ему, и через несколько минут вопрос был решён. — Спасибо, тётя, — поблагодарил Цзи Шенью. Затем он увидел Цзяна Тингена, который читал «Как гора, как море», стоя у окна. — Если нравится, можешь взять. Парень обрадовался. — Шиди*, а сколько тебе лет? *Вежливое обращение к младшему по возрасту сыну коллеги или учителя. — По старокитайскому* исчислению мне семнадцать, день рождения весной. *При рождении ребёнку считался год. Следующие годы прибавлялись в первый день нового года по лунному календарю. — Тогда ты младше меня на полгода. — Цзян Тинген положил книгу в сумку. — Ты не ходишь в школу? В Янчжоу Цзи Шенью уже окончил одиннадцатый класс*, после летних каникул должен был пойти в двенадцатый**, но, не дождавшись каникул, бросил учёбу, потому что переехал сюда. Он был обузой для Дина Яншоу, поэтому не просил вернуться в школу. У него вообще не было никаких просьб. * 高中二年级 [gāozhōng èrniánjí — гаочжун эрняньцзи] — в Китае 11 класс — второй класс средней школы второй ступени. **高中三年级 [gāozhōng sānniánjí — гаочжун саньняньцзи] — третий (последний) класс средней школы старшей ступени. На самом деле, ещё находясь на пути сюда, он был готов помогать в магазине или когда угодно получить указание от Дина Яншоу. Убрав книгу, Цзян Цайвей вошла в комнату проверить, всё ли в порядке. Цзи Шенью взял со стола южно-красный агат*. *Южный красный агат — сорт агата, который в древности назывался «красный нефрит». Уникальный сорт в Китае, имеющий тонкую маслянистую текстуру. Из-за нехватки продукции является очень дорогим материалом. — Тётя, спасибо за сегодняшнюю помощь. Это для Вас. — Сейчас посмотрим! Цзян Тинген отнял его. — Тётушка, на гравюре ты! На красно-белом камне изображалась молодая девушка. Вся композиция была красного цвета, и только плиссированная юбка выделялась, будучи белоснежной. Цзян Цайвей впервые получила подобный подарок. Она держала его двумя руками и не могла насмотреться. — Какая красота. Юбка будто развевается на ветру, мне очень нравится. Цзи Шенью произнёс с досадой: — Совершенно верно. Однако я ещё не полировал. Цзян Тинген сказал: — Пустяки. Я попрошу старшего брата открыть мастерскую и вечером оставлю там. Закончив говорить, парень посмотрел на Цзи Шенью. Даже будучи высоким, он выпрямился ещё, желая запугать. — Шиди, когда ты делал гравировку в тот день, направление ветвей было беспорядочным. Почему же сейчас вся плиссированная юбка будто развевается на ветру? Цзи Шенью пытался увернуться от ответа: — На сей раз я прилагал очень много усилий, боялся, что тёте не понравится. Наступило время ужина. Цзян Цайвей вытолкала их из комнаты. У Цзяна Тингена не было удобного случая продолжить вопросы. Зайдя в крытую галерею между флигелями, Шенью встретил Дина Ханбая, который бросил на него недовольный взгляд, держа в руках книгу. Ещё раз взглянув на Шенью, в душе он смеялся над ним: маленький южный варвар. Вечером все собрались. Место Цзи Шенью было по левую сторону от Ханбая. Когда он хотел взять еду палочками, Ханбай толкал его локтем, когда ел суп, который из-за толчков разбрызгивался. — Зачем ты это делаешь? — Цзи Шенью был сыт по горло. — Тебя веселит расточительное отношение к продуктам питания? Даже сидя, Дин Ханбай был выше его на полголовы и широкоплечий. Будто теснил Шенью. — В данной семье самый большой управляет за счёт страха, ест и пьёт как хочет. Если нет таланта, то ты никудышный и служишь мишенью для издевательств. Цзи Шенью ответил ударом на удар: — Я ещё не увидел твоих способностей. Весь день прохлаждаешься. Дин Ханбай положил последнюю фрикадельку в миску. — Ругаешь главу, который ещё не показал себя. Это ты называешь талантом? Он взял капустные листья в масле из-под фрикаделек, положил в миску противника и громко сказал: — Чженьчжу, ешь побольше. Даже если ты наберёшь вес, шиге не будет смеяться над тобой. Цзи Шенью произнёс сквозь зубы: — Спасибо, шиге. Доев, Дин Яншоу после напряжённого дня отложил посуду и внезапно сказал: — Шенью, Фансю разрешил тебе пойти в школу. Я с ним согласен. После того, как закончишь двенадцатый класс, мы ещё поговорим. Цзи Шенью был удивлён. Улыбнувшись, он кивнул: — Я пойду. Спасибо, учитель! Дин Ханбай увидел сияющее, улыбающееся лицо краем глаза и едва смог оторвать взгляд. Он думал, что и школьная успеваемость Цзи Шенью будет посредственной. Соломенный мешок одинаков с любой стороны. Когда все ушли, в комнате остались только трое из семьи Ханбая. Цзян Шулиу взяла изюм в качестве перекуса, а Дин Яншоу смотрел прогноз погоды. — Отец, — вспомнил кое-что Дин Ханбай, — я слышал, Цзи Шенью — внебрачный сын учителя Цзи. Дин Яншоу не стал скрывать: — Да, его выгнала жена Фансю в день похорон. Ханбаю было ужасно любопытно, он лукаво улыбнулся: — А как же семейное наследство и тому подобное? — Только три коробки. Дин Яншоу объяснял: — Фансю уже давно перестал работать, лишь растрачивал антиквариат. После болезни Цзи Шенью заботился о нём, помогал ходить в туалет. Его жена прибрала к рукам почти все вещи. Однажды, когда никого не было, она заперла Цзи Шенью, чтобы задать ему трёпку. Она боялась, что тот заберёт себе хоть одну вещь. Цзи Шенью взял только книгу. Скорее всего, он хранил её все годы. Дин Ханбай добавил: — Ещё платиновые серьги, инкрустированные жадеитом. Не подав виду, Дин Яншоу сказал: — Подделка. Настоящие ему бы не позволили забрать. — Невозможно, жадеит подлинный! Дин Ханбай резко поднялся. Даже если Цзи Шенью обманул его, он же не слепой. Даже такая драгоценность — фальшивка? Он поспешно вернулся в сад, где столкнулся с Цзяном Тингеном. — Брат, а я тебя искал. Цзян Тинген держал в руке что-то яркое. — Мне нужно пойти в мастерскую полировать. Дин Ханбай отвёл его, кинул взгляд на комнату Цзи Шенью. За закрытой дверью горел свет. Но доносящиеся оттуда звуки не имели значения. — Вырезал что-то? Парень приоткрыл дверь и вошёл. При ярком свете в мастерской он дал знак Тингену, чтобы тот показал. — Дай посмотреть. Цзян Тинген развёл руками. Учитывая, что Ханбай не ладит с Цзи Шенью, будет лучше уходить от ответа: — Вырезал фигурку тёти. Ханбай взял камень. — Ты вырезал? — Ну да, я… Взгляд Тингена метался, он не особо хотел признаваться. — Я съел мороженого и, воодушевлённый, взял в руки нож. Сам не ожидал. Дин Ханбай спросил: — А сейчас ты воодушевлён? Он не дождался ответа Тингена, схватил камень, сел за полировальный станок и, не слушая возражений, сказал: — Я всё сделаю сам, чтобы твоё озарение опять всё не испортило. Цзян Тинген был не согласен, но подумал, что всё равно это подарок Цзян Цайвей, который не принадлежит ему. В таком случае, не важно. Он неуверенно спросил: — Брат, а изделие хорошо выполнено? Увидев достойную вещь, Дин Ханбай сразу менялся в лице. — Отличный южный красный агат, гравировка очень достоверная, резьба очень аккуратная и лёгкая, ни одного изъяна. Уровень намного лучше, чем у Кейю и Эрхе. В душе Цзян Тинген злился. Он скрыл настоящие способности Цзи Шенью. В конце концов, его настоящий уровень мастерства был всё ещё самым низким. Тинген чувствовал себя подавленным. — Брат, я пойду. Отдай потом тёте. Дин Ханбай закрыл дверь мастерской и всю ночь сидел над полировкой. Когда красный агат стал блестящим и гладким, работа была полностью завершена. Он любовался тем, как при искусственном освещении выглядел камень, который обычно настолько ярким не являлся. Всё было отлично, особенно расположение штрихов: прекрасное мастерство. Сам алмаз — ничто. Только хорошо выполненная огранка заставляет его слепить глаза. Так же и нефрит. Самое важное — гравировка. При тщательном осмотре становится ясно — мастерство высшего уровня. Высокая оценка — предел красоты самого камня, который можно испортить всего одним движением ножа. Очевидно, не уровень Цзяна Тингена. Он не смог бы выполнить подобное. Время было позднее, Дин Ханбай решил отдать камень Цзян Цайвей завтра. Вернувшись в спальню, он увидел открытую соседнюю дверь, покашлял и широким шагом вошёл внутрь, случайно застав Цзи Шенью, растирающего руки. Парень как раз вышел из душа, но его волосы были мокрыми. Он не стал вытирать их. Не ожидая, что зайдёт Дин Ханбай, поднял руку и забыл опустить её: — Что тебе нужно? Ханбай шмыгнул носом. — Зачем растираешь руки? Цзи Шенью растирал все десять пальцев. — Смазал маслом для тела… Дин Ханбай подошёл, чтобы рассмотреть стоящие на кровати масло для рук и скраб. Потом схватил за руку Цзи Шенью, которая была скользкой и тёплой, а ещё ароматно пахла. На пальцах и руке просвечивали бледные вены, на розоватых руках не было мозолей. Эти руки же держат нож, прикладывают силу. Добиться их отсутствия невероятно сложно! Ханбаю верилось с трудом. Он искренне спросил: — Ты, блять, в конце концов, учился ремеслу или нет?! Цзи Шенью вырвался, чувствуя себя очень неловко. Однако он не мог снова объясняться перед стоящим напротив человеком. Когда Ханбай схватил его за руку, Шенью почувствовал, что вся ладонь Ханбая была покрыта мозолями из-за тяжёлой работы. — Если появляется мозоль, ты используешь скраб, каждый день после душа растираешь руки маслом? — хрипло спросил Дин Ханбай. Он взял масло для рук, понюхал его и бросил. — Будь осторожен, когда-нибудь ты протрёшь пальцы до дыр! Цзи Шенью сжал кулаки, но не издал ни единого звука. Кончики пальцев болели. Как можно не получать мозоли, если работаешь в данной сфере? Когда появляются царапины — больно. Время от времени кожа стирается, обнажая мясо. — Я… Я не могу получать мозоли, — он запинался. — Забудь, я не могу тебе сказать. Дин Ханбай не особо переживал и не стал расспрашивать, начав пристально изучать другое. — Твои серьги с жадеитом действительно подделка? Цзи Шенью остолбенел, повернув голову. Ханбай подумал: свет в комнате настолько хорош, что даже брови выглядят отчётливее, а глаза светлее. Он сел на кровать и начал нахальничать: — Принеси их, и мы посмотрим. Иначе я не уйду. Цзи Шенью не сдвинулся с места: — Они подделка. Дин Ханбай подскочил с кровати от злости. Он недооценил его! — С самого начала была подлинная пара, но их унесла матушка. Вдруг заговорил Цзи Шенью: — Учитель думал изготовить мне пару, я просил его использовать поддельный жадеит. — Зачем? — Подделка ничего не стоит, тогда матушка не обратит на них внимания. А так как их дал мне учитель, для меня они — сокровище. — Если они такие ценные, почему ты столь легко отдал их мне? Цзи Шенью вспыхнул, вспомнив о том, что Ханбай одурачил его. — Я дал их на время, надеясь выкупить чем-то полезным. После повернулся и взглянул на Ханбая. — Ты понял, что жадеит поддельный? Дин Ханбай смутился, меняя тему разговора: — Учитель Цзи — твой отец? Цзи Шенью очень долго молчал. — Я сказал это лишь однажды, а после всё время думал признаться, но откладывал вплоть до его кончины. Он зарыдал в голос. И дух Цзи Фансю, улыбаясь, ушёл. Сердце Ханбая внезапно пропустило удар. Он наклонился, чтобы посмотреть на Шенью, на щёки которого с кончиков волос капала вода, будто лилась из его глаз. Ханбай пошёл к выходу. — Завтра рано вставать. Цзи Шенью закутался в одеяло. Уже была глубокая ночь, его мысли путались. Спустя мгновение окно распахнулось, и в комнату принесло ветром золотую закладку, как раз на его подушку. Он испугался, увидев тень за окном, не понимая, зачем Ханбай сделал это. — Так много книг. Она твоя. Ханбай сказал холодно: — После того, как натрёшь руки, вытри и волосы. Тень исчезла, и Цзи Шенью спокойно уснул.

Глава 4. Подлец и сволочь

Цзи Шенью уже прочитал большую часть «Войны и мира», при правильном использовании золотая закладка была очень удобной. Он понимал, что Дин Ханьбай обращается с ним пренебрежительно, также осознавал, что вечером это было не более, чем сострадание. Шенью не обратил на это внимание, ему было безразлично. Дин Ханьбаю тоже было всё равно, с малых лет был очень своенравным, отличался вспыльчивым характером. Даже этот момент сочувствия не был исключением. Пускай жалкий, пускай беспомощный, в худшем случае вспомнит, как его противник проявил мягкосердечность при удобном случае, не более. Погода была слишком жаркой, собираться вместе для того, чтобы поесть, уже надоело. Семья Дин Хокана была в своей части дома, а семья Дин Яншоу в передней, временно отделяясь от компании. Пока блюда еще не подали, Дин Яншоу вытащил папку и сказал: — Шенью, я поручил зачислить тебя в шестую среднюю школу. Цзи Шенью чуть не разлил зеленые щи, затем отложил миску и энергично вытер руки: — Спасибо, мастер. Когда я пойду в школу? — Вот-вот наступят летние каникулы, ты должен сначала привыкнуть ходить на занятия, дождаться экзаменов и посмотреть на результат. Затем на их основе учитель определит тебя в подходящий класс. Дин Яншоу довольно опрокинул бокал вина: — Директор школы — мой знакомый, Цзи Фансю развлекался там, ещё и подарил ему трёхцветный гибискус и сливовое дерево, они до сих пор в кабинете директора. Цзи Шенью редко высказывался дома, предпочитая молча держать всё в себе, но от этих слов почувствовал облегчение, что позволило ему есть с прежним аппетитом. Дин Ханьбай не проронил ни слова во время еды, будто ел за чужой счёт*. *Китайские выражения. Он уже отдыхал достаточно долго и не находил себе места от скуки. Цзян Шулиу посмотрела на него: — Если не идёшь на работу, то сходи в наш магазин: такому большому мальчику стыдно бездельничать. Дин Ханьбай взял миндаля: — В магазине уже нет клиентов, уж лучше бездельничать дома, чем там. Он наступил на больную мозоль, Дин Яншоу круглыми сутками думал о том, как вновь привести в готовность знамёна и барабаны*, вопреки любви к сыну, сказал: — Так или иначе ты бездельничаешь, потому отвезёшь Шенью в школу и заберёшь потом. *重振旗鼓 [chóngzhèn qígǔ чжунчжэнь цигу] обр. прийти в себя после поражения, восстановиться. (речь идёт про семейный магазин) Дин Ханьбай отложил палочки и посмотрел отцу прямо в глаза, хоть и знал, что возражать бесполезно. Кроме того, Цзи Шенью был незнаком и с местностью, и с её жителями, после своего приезда нигде не был, кроме их магазина. Он вспомнил, как Шенью растирал руки маслом, это вызывало ассоциацию будто Ханьбай увидел престарелую барышню, что не выходила даже за внутренние ворота дома. С усмешкой отозвался: — Чжэньчжу, шигэ проводит тебя. Как только Шенью услышал это обращение, то сразу покрылся мурашками и, сжав фарфоровую ложку, произнёс: — Спасибо, шигэ. Это слово, «шигэ», отрезвило Дин Яншоу. Он обратил внимание на то, как Ханьбай смотрит на Цзи Шенью, сказал: — Шенью, даже после поступления в школу, нельзя забывать про ремесло: это наше основное дело, а всё остальное лишь побочный промысел. Поскольку я стал твоим учителем, я научу тебя всему, что знаю, а в моё отсутствие этим займётся Ханьбай. Цзи Шенью решил удостовериться: — Шигэ равен вам? *Речь идёт о мастерстве. Дин Яншоу рассмеялся, всю свою жизнь он хвалился этим: — Твой шигэ ведёт дела просто отвратительно, однако не нужно ссориться. И, повернувшись к Ханьбаю, не сдержал упрёка: — Цзи Шенью здесь уже долго, а вы оба так и не учитесь друг у друга? Зачем тогда жить в одном доме? Лицо Ханьбая показывало неспособность вынести это. Учиться друг у друга? Не хотелось огорчать Дин Яншоу правдой, опасение составляло возможное позорное бегство Цзи Шенью. Он поднял глаза и бросил на него взгляд, неожиданно, Шенью оглядел его с совершенно спокойным лицом. Дин Ханьбай заметил, что лицо этого мелкого южного варвара чистое, словно белый нефрит, однако его толщина действительно была неплохой. С тех пор как Шенью прибыл сюда, ему ни разу не удалось увидеть работ Ханьбая. Было известно только то, что его противник разборчив в еде, безжалостен в высказываниях, ленится и отдыхает вместо работы, а также полностью является «золотой молодёжью» с уровнем таланта намного выше остальных. В основном, Ханьбай не верил, что навыки других превосходят его. Один из них демонстрировал свою гордыню, другой же был скромен в своей надменности, они не любили друг друга, что уж там говорить о смирении. Вечером, возвращаясь в сад, разошлись у входа в дом. Цзи Шенью подал голос: — Шигэ, занятия завтра утром. Появилось опасение, что Ханьбай снова проспит до обеда. — Хорошо. Дин Ханьбай не замедлил шаг: — Посмотрим на твои баллы за экзамен. Цзи Шенью не волновался понапрасну, на следующее утро собрался пораньше, но спальня Ханьбая была заперта, кондиционер работал всю ночь, из-за чего с него натекла холодная вода. Он посмотрел ещё немного, затем сел на веранде в ожидании, заодно открыл учебник для повторения. Шенью после получасового ожидания понял, что они могут опоздать, и постучал в дверь: — Шигэ, ты проснулся? Внутри не было ни звука, Шенью постучал сильнее: — Шигэ, мы опоздаем в школу. Дин Ханьбай крепко спал, он видел, как Чжан Инь вернулся из Фуцзянь и привёз целую коробку бракованной продукции, и если бы не стук в дверь, который становился всё громче, то погрузился бы ещё глубже в сон. Сонный и нервный, надел шлёпанцы и, голый по пояс, внезапно распахнул дверь. Цзи Шенью вздрогнул. — В могилу меня сведёшь. Дин Ханьбай неспешно пошёл умываться и чистить зубы. Цзи Шенью в волнении вошёл в спальню, чтобы подготовить Ханьбаю одежду, но, стоило коснуться шкафа, внезапно «включилось» профессиональное чутьё. Глаза блестели, руки увлечённо блуждали, он почувствовал запах дерева, постучал по нему пальцами и ощутил его твердость и блеск. Дин Ханьбай закончил умываться и дремал, облокотившись о дверной косяк: — Влюбился в мой шкаф? Цзи Шенью не обернулся: — Эта древесина восхитительна, в Янчжоу её трудно найти. — И здесь её тяжело разыскать. Ханьбай понял, что Цзи Шенью хорошо разбирается в материалах. Потом шагнул вперёд, достал из шкафа одежду и начал переодеваться прямо перед Шенью. Ханьбай надел ремень и крикнул ему, словно прислуге: — Застегни. Цзи Шенью тут же протянул руку, быстро застегнул рубашку Ханьбаю, и затем открыл рот: — Шигэ, занятия заканчиваются в 6:30. Дин Ханьбай сказал: — Я учился в школе, не нужно мне рассказывать. Цзи Шенью убрал руку, колеблясь: — Значит, ты придёшь за мной пораньше? Здесь он был знаком только с семьёй Дин, и даже если Ханьбай был с ним слишком строг, он в любом случае был его близким знакомым. Но Шенью не был похож ни на него, ни на его родственников, он не был тем, за кого беспокоятся. Даже сегодня, когда поднимался с кровати, он боялся, что Дин Ханьбай забудет встретить его после полудня. Они вышли из дома очень поздно. Дин Ханьбай вёл машину так быстро, что Шенью чуть не стошнило, но они всё равно опоздали. Большие железные ворота школы уже были закрыты. Цзи Шенью вышел из машины, постучал и начал всячески разъяснять охраннику, однако отсутствие пропуска и формы не позволило войти. Цзи Шенью открыл страницу папки: — Дяденька, я только перевёлся, сегодня в первый раз пришёл на учебу. — Родители должны оформить перевод, не так ли? Дяденька держал эмалированную банку: — В первый раз идти на занятия и так опаздывать? Похоже на чушь. Машину развернули, Дин Ханьбай видел всё в зеркале заднего вида, потому заглушил мотор, вышел из машины и подбежал: — Господин, о каких формальностях вы говорите? Я сделаю это, но как, если вы не даёте войти? Мужчина чертыхнулся: — Ты его старший брат? Дин Ханьбай выпрямился, подошёл к забору и нащупал засов. Отперев его, толкнул дверь и вошёл. Увиденное заставило мужчину начать ругаться. Он преградил Цзи Шенью путь, схватил за ремешок сумки и оттащил на полметра, чтобы закричать: — Что за истерики ты тут устраиваешь? Уходи! Цзи Шенью что есть мочи побежал к учебному корпусу и тут же столкнулся с учителем. После объяснения произошедшего его без проблем привели в класс. Он сел, отдышался, но не мог перестать беспокоиться о том, что произошло с Ханьбаем у ворот школы. Дин Ханьбай тоже был хорош: мужчина выкрутил ему руку, а он при этом ещё мог смеяться и браниться: — Поищите в главном зале фотостенд выдающихся выпускников, посмотрите, нет ли там Дин Ханьбая? Распахнул ворота родной школы, ну и что? А рельефы в административном здании вырезаны мной и моим отцом! Мужчина работал там уже более десяти лет: — Дин? Ты Дин Ханьбай? Дин Ханьбай освободился и поправил воротник: — Я окончил эту школу и точно не являюсь каким-то правонарушителем, успокоились? Мужчина оттолкнул его и заорал, будто на базаре: — Так это ты тот подлец, что однажды вырезал на крыле учительской машины иероглифы?! Что за негодяи и ублюдки: домашку не делаете, а из-за того, что я не могу вас поймать, постоянно вычитают из зарплаты. Ты один из тех детей с дурными намерениями! Дин Ханьбай уже и забыл эти былые истории, с заливистым смехом принялся спасаться бегством. Запрыгнув в машину, он всё ещё мог услышать голос мужчины. Когда он выехал на улицу, постепенно начал вспоминать прошлое. В то время его пенал был очень тяжёлым: одна ручка и четыре ножа для резки. Он доставлял неудобства учителям, вырезал на машине иероглифы, тонким почерком выгравировал строку золотых букв. Как только проехал управление по вопросам культурного наследия, он повернул за угол. Отдых длился неделю, председатель Чжан уже должен был вернуться. Ханьбаю было интересно, что за вещи он привёз. В офисе было несколько человек, стоило заметить Ханьбая они оживились. Дин Ханьбай, как обычно, спокойно отказывался от помощи, да и отношения с людьми у него были неплохими. Он обратился в канцелярию генерального директора, паясничая: — Вернулся? Коллега кивнул в знак согласия: — Председатель Чжан и руководитель Ши сейчас делят награбленное*. *В переносном смысле. Дин Ханьбай доложил об окончании отпуска. Вернувшись, он подошёл к руководителю Ши и обнаружил, что тот очень похудел, видимо сказались последствия тяжёлого труда в этой командировке. Поприветствовав, он налил мужчине чая и спросил: — Руководитель, вспоминали меня? Руководитель Ши бросил взгляд на кабинет и стиснул зубы: — Каждый день думал о тебе! Большое количество морских культурных реликвий было спасено в Фуцзянь. Бюро культурных реликвий со всей страны приехали посмотреть на них. Они проводили конференции, предварительные просмотры и ограниченный выбор покупок, старались изо всех сил. Руководитель Ши заставил его сжать кулаки: — Мне нужно отдохнуть пару дней, а потом ты вместо меня будешь на побегушках. Дин Ханьбай спросил: — Ничего не купили? Руководитель Ши вновь нанёс удар: — А тебя это беспокоит! Он понизил голос: — Для немного повреждённых предметов нужно обратиться в вышестоящие инстанции за разрешением, я взял только несколько с сильными повреждениями, но я не имею права отправлять их на выставку, только председатель Чжан может провести отбор. Дин Ханьбай уже был не в состоянии терпеть: — Если угощу тебя сегодня вечером, то смогу взглянуть на них? У него весь день не было никаких планов, накопленного энтузиазма хватало, чтобы выполнить оставшуюся работу, оставалось только дождаться окончания рабочего дня руководителя Ши и насладиться зрелищем. В половине седьмого Ханьбай сел с ним в машину, чтобы взять в ресторане блюда навынос и отправиться домой к руководителю. В квартире было немного душно, ему уже было некогда угощаться едой и напитками. Ханьбай расстелил старую простыню, чтобы освободить место для принесённых руководителем Ши обломков реликвий. Разложив их, сел на корточки и залюбовался. Ши подошёл и спросил: — Тебе нравится этот мусор? Дин Ханьбай прикрыл рот и нос, чтобы не чувствовать морской вони, и хрипло сказал: — Я интересуюсь антиквариатом, на рынке большинство морских реликвий поддельные, к сожалению, эти слишком сильно испорчены, только лишь нефрит с искусственными трещинами лучше всех этих черепиц. Руководитель Ши отмахнулся: — Тогда забирай, хотя такую груду ломаного фарфора и керамики твоя сестрица точно не позволит оставить: все поедены насекомыми и грязные. Дин Ханьбай опасался, что тот передумает, потому начал быстро упаковывать. По возвращении домой сможет не спеша изучить их. Собравшись, он присел поесть, на улице уже потемнело, прогноз погоды закончился. Только надломил панцирь краба и вдруг замер: появилось чувство, будто забыл что-то. Руководитель Ши спросил: — Ты сегодня за рулём? Ну тогда пить не будешь. Почему он взял машину? Потому что на машине быстрее, но зачем торопился? Потому что поздно вышел из дома… Дин Ханьбай со стуком опустил палочки. Нужно было забрать Цзи Шенью из школы! Страх разбить кучу «мусора» на заднем сиденье не позволял ехать слишком быстро. Дин Ханьбай свернул к воротам средней школы №6. Большие ворота были закрыты, внутри было темно, и никого не было. Он вышел из машины, подошёл к воротам и закричал: — Господин! Тот переведённый ученик уже ушёл? Мужчина вышел наружу: — Потоптался тут, посмотрел у меня новости через окно и ушёл. Дин Ханьбай сел за руль, чтобы обратить своё пристальное внимание на улицы, но скорость машины не позволяла ехать слишком медленно, местность всё равно не удавалось разглядеть. Он подумал, что Цзи Шенью мог уже прийти домой и поспешил туда. В гостиной было пусто, Дин Яншоу и Цзян Шулиу отправились на день рождения друга. Ханьбай прибежал в сад, где заметил, что в той части дома свет не горит, а дверь закрыта. Цзи Шенью не возвращался домой. В спешке разыскал Цзян Цайвэй в гостиной и спросил: — Тётя, Цзи Шенью ещё не вернулся? — Нет, а Шенью сегодня не должен был пойти в школу? Цзян Цайвэй воскликнула: — Разве не ты должен был забрать его из школы? Я думала, вы с ним пошли перекусить… Дин Ханьбай убежал даже не дослушав, вскочил на свой велосипед и умчался в потёмках. Он ехал по обочине и рассуждал. Мой дом очень далеко от школы, утром я ехал очень быстро, Цзи Шенью вряд ли запомнил дорогу, без понятия, куда мог пойти. Цзи Шенью действительно потерялся. Спустя час ожидания у школы, когда здание уже опустело, пришлось уйти и попытаться найти дорогу самостоятельно. От долгой ходьбы почувствовал голод. Дороги здесь были намного шире, чем в Янчжоу, и промежутки между фонарями намного длиннее. Он прошёл озеро, однако совершенно забыл про это, из-за чего обогнул его ещё раз и вошёл в парк рядом с берегом. После ещё одного круга в голове всё смешалось, вдоль улицы росли ивы и китайские розы, стоял запертый лоток с газетами. На вопрос, как пройти до магазинчика резчиков нефрита, люди отвечали, что это очень далеко. Тогда поднял голову и залюбовался луной, хоть здешняя луна ничем не отличалась от луны в Янчжоу. Шенью скучал по Янчжоу, скучал по тому, чтобы хоть раз в жизни назвать Цзи Фансю отцом. Он точно напомнил Ханьбаю заехать за ним пораньше, почему же тот не явился? Потому что вырезанный им бамбук был никудышным? Или потому что серьги оказались подделкой? А может причина и в том, что не дал ему книгу. Цзи Шенью продолжил идти, ощущая, как в спину светит луна. Красные стены и тёмная черепица сверху выглядели настолько прекрасно, что Шенью решил идти прямо, прижавшись вплотную к стене. Когда Дин Ханьбай увидел Шенью, тот разглядывал птичье гнездо под карнизом. Он позвал его: — Цзи Чженьчжу. Цзи Шенью бросил на него безразличный взгляд, в котором не было ни радости, ни разочарования — ничего. Дин Ханьбай оттолкнулся ногой и подъехал, протянул руку, чтобы снять рюкзак с плеча Шенью. Тот был тяжёлым, даже слишком, для того, чтобы Шенью нёс его. Ханьбай не знал, что сказать, и в конце концов решил повести себя по-доброму: — Почему ты не подождал меня, зачем бесцельно бродишь? Цзи Шенью сказал: — Я понял, что ты не заберёшь меня. — Что? — Я понял, что ты вообще не планировал забрать меня. — Забыл, только и всего... Дин Ханьбай мусолил рукой велосипедный звонок, обнажилась его неуверенность. — У меня было одно дело, вот и запамятовал. Когда понял, то сразу поехал искать тебя. Велосипед медленно катился вдоль улицы, портфель висел на руле. Дин Ханьбай весь покрылся потом, пока искал его, одежда на спине взмокла и прилипла. Цзи Шенью ехал, держась за пружину под сиденьем, слегка согнув ноги и покачиваясь. — Ты голоден? Как учёба? Одноклассники просили что-то сказать на диалекте Янчжоу? Дин Ханьбай задал целую серию вопросов, но все они остались без ответа, он резко затормозил: — Что ты там себе надумал?! Можешь завтра спросить у сторожа приходил я или нет. Забыл, вот и всё, не веди себя так, будто это было специально! Цзи Шенью стукнул его кулаком по спине: — Даже если и забыл, всё равно нехорошо! Дин Ханьбай остолбенел от этого удара. Пришло осознание, что Шенью имеет в виду. Он правда просто забыл, но для Шенью это было то же самое, что от него хотели избавиться. Цзи Шенью стоял и ждал у входа в школу, пока все уходили. Для него это было так же унизительно, как и отъезд из Янчжоу. Когда умолк, Цзи Шенью сразу заговорил: — Я быстро запомню дорогу, но не забудь про меня быстрее, чем это сделаю, идёт? На этот раз его голос был мягок. Дин Ханьбай доехал до дома на одном дыхании, Цзян Цайвэй ждала их у главного входа, ужин ещё был горячим. Цзи Шенью не стал есть и отправился в спальню делать уроки. Ханьбай попросил Цзян Цайвэй: — Принеси ему поесть. Цайвэй протянула ему целую тарелку еды: — Сходи сам. Ханьбай вошел во внутренний двор с тарелкой в руке и увидел, что обычно чуть приоткрытая дверь сейчас была плотно заперта. Он постучал, но ответа не последовало. — Я вхожу. Закончив говорить, открыл дверь. В комнате горел светильник, на столе лежали учебники, но Цзи Шенью там не было. Наверное, Шенью в душе, поставил тарелку и тут же ушёл, чтобы избежать неприятной встречи. Прошла ночь. Дин Ханьбай встал рано, взял воздушный насос, чтобы подкачать шины, и вдруг заметил на крыле велосипеда буквы: классическая тонкая каллиграфия, вырезанная ножом и расписанная золотой краской, с закруглённым шрифтом*. *藏锋 [cángfēng цанфэн] - «спрятанный кончик», скруглённый конец (каллиграфический способ написания без острых углов) В глаза бросилось несравненное — «Подлец и сволочь!».

Глава 5. Этот непостоянный человек

Дин Ханьбай подумал, что это, вероятно, карма. Он нагнулся и начал пристально разглядывать иероглифы. Если отбросить содержимое, написано было весьма неплохо, да и гравировка была хорошей. Прикосновение к ней рукой позволило заметить крайне энергичную манеру письма, линии гравировки на поворотах были глубокими, к ним было приложено немало силы. Вспомнив вчерашнее противоречивое впечатление, Дин Ханьбай понял, что это точно сделал Цзи Шенью. Но у него были сомнения: разве Шенью способен так глубоко вырезать иероглифы? С этими тонкими пальцами и беспорядочно дрожащим при рисовании запястьем? В размышлениях даже забыл выяснить, кто написал эти ругательства, и в приподнятом настроении отправился завтракать. В конечном счёте столкнулся с Цзи Шенью наверху. — Шиди*. *Используется 师弟 шиди (противоположность 师哥 шигэ), т.е. младший брат. Он разделил хворост из теста на две части и протянул одну. — Любишь каллиграфию с тонкими линиями? Цзи Шенью взял одну и взволнованно сказал: — Люблю, это так изящно. Дин Ханьбай заинтересовался, так как разбирался в подобном, и считал, что, даже если это было ругательство, оно было красивым. * *Речь идёт про гравировку, технику исполнения. Закончив есть, поскорее ушёл из дома, портфель всё ещё висел на руле велосипеда. Пока сидел, позвонил несколько раз в звонок, затем поднялся, чтобы схватить руками ветви плакучей ивы, которая стояла у обочины дороги, но не рассчитал и сломал ноготь, после этого беспорядочно размахивая рукой. Цзи Шенью больше не мог прятаться, к тому же его руки болели, после того как схватил другую часть ивовых ветвей, опасаясь, что Ханьбай будет провоцировать. Дин Ханьбай левой рукой держал руль велосипеда, а правой тянул на себя ветви, но не знал, что делать дальше. Он, словно змея, вытянулся и двинулся вперёд отодвигать ветви. Шаг за шагом, всё ближе и ближе, и вдруг прикосновение кончиками пальцев о Цзи Шенью. Одним быстрым движением Дин Ханьбай ударил тыльной стороной руки. Ивовые прутья выскользнули и хлестнули по подшипнику, который отвалился, а затем его сдуло ветром. Эта грубость Ханьбая не имела никакого смысла, ему стало несколько неловко. Опустив голову, увидел эти иероглифы на покрышке и притворно ахнул: — Ты приложил столько сил, должно быть сильно ненавидел меня, когда вырезал их. Цзи Шенью не издал ни звука, пока выходил из дома. Был занят запоминанием каждой веточки, которую они проходили, если перекрёсток имел хоть что-то приметное — всё откладывалось в памяти. Он нёс в кармане ручку, время от времени вынимал ладонь и рисовал. Когда дошёл до дверей школы №6, на ладони была крошечная карта. Опираясь ногой о землю, Дин Ханьбай небрежно заверил: — Я ухожу с работы в 6:30, в 45 минут я приду, сделай пока в кабинете домашку и выходи. Неожиданно Цзи Шенью взвалил сумку на плечо и сказал: — Не нужно, я запомнил дорогу. Дин Ханьбай не поверил: — Так далеко, а ты запомнил? — Ага. Цзи Шенью выглядел уверенно. — Я знаю, что тебе неохота встречать меня, это был последний раз, больше не буду тебя обременять. Он думал об этом с самого утра, как можно быстрее запоминал дорогу, чтобы больше никогда не побеспокоить Ханьбая. Даже если вчера Дин Ханьбай забыл забрать его, то сейчас Шенью хотя бы запомнил дорогу. К счастью, Дин Ханьбай никак не отреагировал, молча сжимая велосипедный руль. После не проронил ни слова, лишь помотал головой и ушёл. Дин Ханьбай отправился на работу. Как только кто-то перегораживал дорогу, он зажимал звонок и устремлялся вперёд. Когда Ханьбай приехал в Управление по вопросам культурного наследия, в офисе не было ни души. Тогда уселся на своё место один-одинёшенек и, уставившись на свои ногти, задумался. Не нужно забирать Цзи Шенью, это, несомненно, было радостное событие, которое стоит отметить. Однако он чувствовал себя брошенным. Это было так, будто его «уволил» Цзи Шенью. Цзи Шенью вырезал на его велосипеде «подлец и сволочь», а это уже бессрочный долг Ханьбаю. Дин Ханьбай был первый раз в жизни настолько недоволен. Мало того, что полночи мучила совесть, так даже не полюбовался на вчерашние дефектные реликвии. — Ну что за ерунда! От ругательств легче не стало, тогда оставалось только предаться беспросветной тоске. Затем со злобой поднялся: — Я не собираюсь заботиться о тебе! Просто узнаю, как ты сдал итоговый экзамен! На самом деле, помимо Дин Ханьбая, это хотели узнать и остальные члены семьи. Братья уже определились со специальностью, они не в счёт, Цзян Тинген был тем ещё любителем поиграть в компьютерные игры. Цзи Шенью не знал, что его результаты экзамена вызвали такой ажиотаж, он лишь старательно учился. Притом подружиться с остальными не получилось, в конце семестра из-за накалившейся атмосферы старался лишний раз не высовываться. После занятий внезапно подошёл староста: — Через неделю экзамены. Два дня ты дежуришь. Цзи Шенью согласился, лучше сегодня остаться убирать, чем паниковать. После того, как в школе не осталось практически никого, помог с уборкой. У ворот школы не было ни тени Дин Ханьбая, ему было незачем там ждать, ни к чему эти неудобства. Цзи Шенью шёл обратно вдоль улицы, остановился на остановке и запрокинул голову, чтобы взглянуть на вывеску. Далее он посмотрел маршрут автобуса, который остановился рядом. Действительно было очень далеко. К моменту, когда Шенью вышел на станции «Пруд у императорского дворца», автобус уже был достаточно пустым. Осталось ещё пройти пешком несколько сотен метров. Легкий ветерок раздувал ивовые ветви. Цзи Шенью вздрогнул, оттолкнул их и двинулся дальше. После отъезда из Янчжоу это был первый самовольный поступок. Один прогуливался вправо и влево, пинал камешки на земле и тихонько напевал себе под нос. Никто из взрослых не следил за ним, никто не насмехался, да и он никого не раздражал. Сейчас был только полный жизни вечерний закат. — Учитель. Тихо прошептал Шенью: — Господин Цзи, до меня внезапно дошло, что не могу вспомнить, как вы выглядите. Замедлил шаг: — Я лишь надеюсь, что вы благословите матушку, обо мне не беспокойтесь. В дюжине метров от него Дин Ханьбай медленно шёл, придерживая велосипед. Он наблюдал, как Цзи Шенью исчезает за углом. Пришлось сбежать с работы, чтобы прийти раньше на пятнадцать минут. Пока Цзи Шенью копался в школе, Ханьбай уже успел выпить три бутылки газировки в магазинчике. Всю дорогу мчался за автобусом как угорелый, а затем переводил дыхание, пока ждал его. Поскольку Ханьбай беспокоился, что маленький южный варвар может заблудиться, но не хотел показываться ему на глаза, только и мог молча следовать за ним по пятам. Однако оживлённый силуэт Цзи Шенью вызывал только раздражение. Что это значит? Так счастлив, потому что они не виделись? Дин Ханьбай не стал ужинать по возвращении домой. Он разложил обломки подводных реликвий и приступил к изучению. Держа в руках тетрадь, принялся записывать результаты. Ханьбай исписал три листа и даже не заметил, что запачкал рубашку. Цзи Шенью вышел в сад и остолбенел. То, что Дин Ханьбай может любоваться грудой мусора, не было секретом. Унять любопытство не вышло, потому подошёл спросить: — Шигэ, что это? Дин Ханьбай подобрал осколки, пропустив эту фразу мимо ушей. Перед его глазами были лишь орудия труда столетней давности, а никак не живой человек. Цзи Шенью с сомнением спросил: — Выглядят, как какие-то подводные реликвии. Они настоящие или это подделка? Дин Ханьбай бросил на него взгляд: — Ты разбираешься в культурных реликвиях? Цзи Шенью ответил: — Я видел в книге «Как горы, как море». Лучше было не поднимать эту тему, ведь Ханьбай так и не взял её, и от одного упоминания разозлился, собрал вещи и ушёл в кабинет. Цзи Шенью не разглядел реликвии как следует, поэтому бесшумно подошёл к кабинету, склонив голову. Его взгляд остановился на «куче рухляди». Он задумался. Ханьбай любит древние реликвии? Должна ведь золотая молодёжь любить что-то, кроме денег. Что Дин Ханьбай лихорадочно записывал? Смогу ли я разглядеть это из дверного проёма? Цзи Шенью опустил голову. Его взгляд упал на жилистые руки Ханьбая, в них чувствовалась сила. Когда он сжимал ручку и размахивал ей, когда писал, на тыльной стороне руки отчётливо виднелись вены, они переплетались, показывая его волю к жизни. Шенью внезапно вспомнил о том, как Дин Ханьбай держал его за запястье, как сжимал руку. Ручка остановилась, Дин Ханьбай закончил писать. Он взял миску и попытался отмыть извёстку, чтобы разглядеть надписи, но только больше запачкался. Цзи Шенью наблюдал, как тот морщится. Стоило Ханьбаю погрузиться в раздумья, его переносица напоминала крутые горные вершины, обладателя такого лица было лучше не злить. В нём переплетались талант и безжалостность. Как бы долго не смотрел на памятники культуры, всё равно не вышло разглядеть большинство. Цзи Шенью посмотрел на руки ещё раз, наконец, вернулся в свою комнату, включил лампу и принялся за учёбу. Двое сидели за своими столами, разделёнными стеной. В десять свет погас в передней части дома, а в одиннадцать — в восточной. Только в небольшом дворике горела лампа. Перед рассветом из мастерской вдруг раздался звон сломанной западной реликвии, который зазвонил вновь и резко затих. Цзи Шенью закрыл книгу, вынул гладкий кусочек нефрита с рисунком. Он рисовал и одновременно повторял уроки. Заканчивал материал — продолжал рисунок. Отправляясь в душ, увидел, что в кабинете горит свет. Когда Шенью вышел из душа, свет уже потух, а Дин Ханьбай обнаружился сидящим в коридоре. Шенью спросил, как только прошёл мимо: — Шигэ, что ты тут делаешь? Дин Ханьбай боролся с зевотой: — Как это что, жду, пока ты выйдешь из душа. На его рубашке виднелись грязные пятна, и, возможно, несколько раздавленных насекомых. Цзи Шенью так и не понял, как кучка старых реликвий может быть такой грязной. Он отошёл ещё немного и сказал: — Когда будешь раздеваться, не клади одежду в корзину с бельём. Услышав это, Дин Ханьбай скривился: — Не клади, да я брошу её на твою кровать. Перекинувшись парой равнодушных фраз, они закончили диалог, и Цзи Шенью, вернувшись в комнату, лёг спать. С тех пор, как Цзи Фансю заболел, Шенью не мог выспаться, независимо от того, насколько уставал, ему требовалось много времени, чтобы уснуть. Пока лежал на спине, не в силах погрузиться в сон, решил сначала наполнить желудок. Он встал, чтобы съесть сладкого печенья, но нащупал только крошки, не осталось практически ничего. Замаячила чья-то тень, остановилась у двери, подняла руку и толкнула её. Вошёл Дин Ханьбай с суровым выражением лица, нисколько не смущаясь присутствия здесь: — Я был до смерти голоден, принёс и тебе немного. Он не ужинал, поэтому, едва оказался вплотную к Шенью, даже не дожидаясь, пока тот кивнет, взял кусочек. — Невкусно. Снова откусил немного и затем положил обратно. Даже если бы умирал с голода, это не стоит того, чтобы испортить желудок. — Очень плохо, жёсткое. Цзи Шенью немного нервно объяснил: — Такие мне пекла тётя. Этим объяснялась его экономия в еде и то, почему не мог позволить себе не доедать остатки. Дин Ханьбай был озадачен и понял всё неверно: — Тебе подарили коробку печенья, и ты его не ел? В смысле, в Янчжоу ведь много разных сладостей, не прикидывайся простачком. Он вспомнил, что Шенью был внебрачным ребенком, а жена Цзи Фансю его ненавидела: — Наверное, ты не пробовал ничего нормального. Цзи Шенью, услышав это, тут же спросил: — Сегодня матушка учителя купила курятины, которую обычно едят перед постом, как на вкус? Дин Ханьбай ответил: — Курятина очень качественная, конечно, она хороша на вкус. Цзи Шенью стиснул руки: — Я так и думал, что у вас очень хорошая еда. Спустя пару минут на кухне загорелся свет, Цзи Шенью и Дин Ханьбай всё ещё не переносили друг друга, думая о том, кто из них остается в ситуации победителем. Цзи Шенью не осмеливался сказать ни слова: боялся, что Ханьбай начнет кричать и разбудит других. Он оттолкнул Дин Ханьбая в сторону, повернулся и вынул из холодильника оставшуюся половину жареного цыпленка. Дин Ханьбай спросил: — Ты что делаешь? Цзи Шенью не ответил. Вместо этого насыпал в мешочек специй, затем нарезал туда курицы, добавил зеленого лука и сычуаньского перца. Затем опустил его в воду и, когда вода закипела, добавил тонкой лапши и кочанной капусты. Наконец, разлил в миски куриный суп с лапшой. Дин Ханьбай чуть не потерял сознание от жары, но после того, как взял в руки палочки и попробовал, выражение его лица смягчилось. Без жира и соли, со вкусом тушёной курятины, душистого лука и перца. Ханьбай уплетал за обе щёки. Он не был скуп на комплименты, сейчас ему было не до того. Цзи Шенью вынул мешочек со специями: — Хоть и курица уже приготовлена, у неё не слишком насыщенный вкус. Курятина не будет нежной после долгой варки. Голод Ханьбая немного отступил: — Тогда убирай. Цзи Шенью направился к мусорке с мешочком в руках. Оглянувшись, они с Ханьбаем встретились взглядами, сейчас им уже точно не хотелось соперничать. — Шигэ. Шенью уставился на миску. — Я тоже голоден. Дин Ханьбай взял нежный кусочек капусты: — Открой рот. Один горячий кусочек заставил Цзи Шенью зажмуриться от удовольствия. Когда открыл глаза, Дин Ханьбай уже доел весь бульон и лапшу. Ночь подходила к концу, из-за наполненного желудка Ханьбая клонило в сон. — Если хочешь поехать на автобусе, лучше выйти пораньше. Цзи Шенью понял, Ханьбай добавил: — Ты можешь встать? Шенью уже ничего не понимал, и Ханьбай снова задал вопрос: — Или мне понести тебя?

Глава 6. Большая неожиданность

орошие оценки, но в доме не придавали большого значения учёбе. Дин Яншоу когда-то сказал, что резьба по камню — главное дело, а остальное имеет второстепенную важность. Также причина, по которой никто не ждал такой результат, заключалась в обычном поведении Цзи Шенью, он вёл себя очень тихо, услышать, как смеётся, ругается или серьёзно разговаривает, было фактически невозможно, перед людьми был спокоен, когда они поворачивались спиной, становился ещё спокойнее. За исключением Дин Ханьбая, никто не вмешивался в повседневную жизнь Цзи Шенью, но даже если Дин Ханьбай приближался к башне у воды*, всё равно не обращал особого внимания на каждый шаг Цзи Шенью. Впрочем, ему было известно, что Цзи Шенью ложился спать очень поздно, но даже если бы Ханьбай догадался об обучении, не стал бы ожидать успеха. *(近水楼台) образное выражение, означающее обладать выгодным положением, пользоваться особыми преимуществами. Накануне вечером он был тронут тарелкой тонкой лапши Цзи Шенью, разум затуманился, потому предложил Шенью и дальше забирать его с занятий, однако Ханьбай не был тем, кто смог бы позаботиться о другом человеке. Он встретил Шенью всего несколько раз, а потом стал три дня рыбу ловить, два дня сети сушить*. (三天打鱼两天晒网) образное выражение, означающее делать через пень-колоду. К счастью, на летних каникулах они оба избавились от этого бремени. Двери в мастерскую были закрыты, наконец-то Цзи Шенью сможет разок внимательно понаблюдать. Дин Кейю и Дин Эрхе протёрли станок и выбрали сверло. Через три-пять минут появился Дин Яншоу, учитель и трое учеников приготовились к занятию. Кондиционер не работал, в комнате полной нефрита было достаточно прохладно, Дин Кейю, как комар, пропищал: — Брат, он тоже будет с нами? «Он» указывало на Цзи Шенью, Дин Эрхе взглянул на Дин Яншоу, оставив вопрос без ответа. — Вы трое идите сюда. Дин Яншоу вымыл руки и сказал: — Небольшое ремесло легко изучить, но в нём трудно достичь совершенства. Вы все знакомы с техниками. Вы должны самостоятельно оттачивать мастерство. Не месяц, не год и не полтора, а беспрерывно всю жизнь. Дин Яншоу сделал паузу: — Шенью, Фансю когда-нибудь говорил это? Цзи Шенью ответил: — Учитель говорил, что в этом деле нельзя довольствоваться достигнутым, нужно совершенствоваться всю жизнь. На самом деле это касается всего. Перед Дин Яншоу лежал кристалл розового кварца размером со словарь Синьхуа. Он был не тронут природой, проявлял флуоресцентное свойство*, если взять его в руки, то камень передавал свою прохладу коже. Дин Яншоу сказал: — Для работы среднего уровня я не делаю набросок, а сразу смотрю, как пойдёт лезвие. *Флуоресценция — свечение в темноте. Перед созданием наброска нужно иметь идею, необходимо взять во внимание цвет и блеск камня, в основном никто не берётся сразу за резьбу. Не задумываясь, Дин Яншоу с безразличным видом крепко взял сверло и со звоном сделал надрез, повернул камень и снова сделал надрез. Всего четыре надреза, осколки разлетелись в разные стороны, следы были глубокими, казалось, в порезах не было никакого смысла, как будто материал испортили. В это же время Дин Яншоу сказал: Большая часть натуральных материалов полна изъянов. Этот кусок —высококачественный товар, принесённый вашим шигэ, но я хотел проверить вас, поэтому я его испортил. Всё же испорчен… Дин Кейю ощутил боль в груди, он боялся представить, в какое бешенство впадёт Дин Ханьбай по возвращении, Дин Эрхе спросил: — Дядя, мы поделим этот кусок камня? — Нет. Дин Яншоу сказал: — Оставим его цельным и посмотрим, что получится. После этого занятия Дин Яншоу отвёл Цзи Шенью в лавку «Резьба по нефриту», а Дин Кейю и Дин Эрхе остались. Два брата неторопливо убирали, жалея, что невозможно собрать все осколки за несколько минут. Дин Кейю спросил: — Брат, как нам работать? Если мы вчетвером будем одновременно его гравировать, то ничего дельного не выйдет. Дин Эрхе сказал: — Давай будем работать сообща с Цзи Шенью. Дин Кейю не изъявил желания: — Его навыки, мягко говоря, не очень. Они закончили уборку, и так как Цзи Шенью ушёл, обсуждение закончилось. Дин Кейю и Дин Эрхе волновались, что, вернувшись, Дин Ханьбай придёт в ярость, поэтому решили ничего не предпринимать. Цзи Шенью уже прибыл в лавку, сопровождая Дин Яншоу, чтобы вручную разобрать товар и решить, что выставить на продажу. — Шенью, тебе нравится учиться? — Я предпочитаю читать, а в чем дело, мастер? — Ничего такого, просто спросил. Дин Яншоу не ожидал, насколько хорошими будут оценки Цзи Шенью. Он также знал, что Цзи Фансю давным-давно переключился на антиквариат, поэтому не был уверен в решимости и заинтересованности Цзи Шенью в работе. Оправдывая своё имя, Цзи Шенью осторожно сказал: — Мастер, моя учёба задерживает создание новых изделий? Спросив, он сразу же объяснил: — Мне хотелось хорошо справиться с экзаменами, я вам как снег на голову свалился, поэтому думал заработать для нас хорошую репутацию. Дин Яншоу засмеялся: Не нервничай, я хочу знать, что тебе нравится. Что бы тебе не нравилось, мастер поддержит тебя. Однако Цзи Шенью ещё больше забеспокоился. Он отнюдь не был недоверчивым, просто не мог принять это, потому был в смятении. Дин Яншоу не обязан заботиться о нём. В этом мире еда и одежда стоят денег. Если у него есть совесть, то он должен отдать все силы на помощь лавке. Однако Дин Яншоу спросил, что ему больше нравится, и не стал ограничивать выбор. Цзи Фансю никогда ему такого не говорил. Цзи Шенью до самой ночи, когда вернулся домой, находился в раздумьях, он сел в коридоре, прислонившись к перилам, и уставился в одну точку. Его внимание не привлёк даже человек, который был одного роста с Дин Ханьбаем. Дин Ханьбай украл мороженое Цзян Цайвэй и, когда увидел, что Цзи Шенью сидит в смятении, решил побыть немного назойливым. Он прислонил холодную упаковку к затылку собеседника, тем самым помогая ему прийти в себя. Ханьбай присел рядом и сказал: — Разве ты не рад тому, что стал лучшим на экзамене? Цзи Шенью впервые получил похвалу от Дин Ханьбая, и так как тот оказался самым близким, Шенью пересказал Дин Ханьбаю слова Дин Яншоу. Дин Ханьбай продолжал есть. Выслушав, не поднимая глаз и бровей, он спросил: — Тронут? Цзи Шенью кивнул, и Дин Ханьбай сказал: — Даже если Мастер Цзи и мой отец относились к друг другу по-братски, даже если они могли носить одну пару штанов*, у них нет кровных уз, а ты не член нашей семьи. *(穿一条裤) образное выражение, означающее спеться, быть заодно, выгораживать друг друга. Услышать правду тяжело, поэтому её обычно никто не озвучивал. Цзи Шенью хотел заткнуть рот Дин Ханьбаю. — Не пойми меня неправильно, — продолжил Дин Ханьбай, — это разграничение* не означает, что чувства фальшивые, точнее, мой отец может переживать за тебя, как за сына, тебе не придётся беспокоиться о предметах первой необходимости всю жизнь, но он не может ругать и учить тебя, как родного сына. Он не может возложить на тебя обязанности, подобные обязанностям родного сына. *на родных и чужих. Цзи Шенью, по-видимому, понял и повернул лицо, чтобы посмотреть на Дин Ханьбая. Кровный сын съел мороженое и удобно опёрся на перила, как будто говорил об обыденных вещах: — Мой отец никогда не спрашивал меня, что мне больше нравится. Мне можно любить что угодно, но оно не может стать важнее работы, а даже если так и получится, я обязан отдать предпочтение работе. Он также повернулся посмотреть на Цзи Шенью и сказал: — Фамилия Дин — моя ответственность. Впервые Цзи Шенью увидел вблизи глаза Дин Ханьбая. Пара чёрных, как смоль, зрачков была невероятна тёмной и блестящей. Это вызвало у него желание медленно задать вопрос: — Ты считаешь, что занимаешься этим по собственной воле? Дин Ханьбай сказал: — Мальчики идут на поводу у своих желаний, а мужчины берут на себя ответственность. Я сам этого хочу. Но в глубине его сердца волна так и не поднялась: поддержание работы лавки «Продажа нефрита» было обязанностью, и он должен был обеспечить её процветание в будущем. Но эта работа необязательна. Предки выбрали эту сферу в качестве своей работы, разве будущие поколения обязаны делать всё так же? Почему нельзя выбрать самому? Дин Ханьбай смял упаковку с мороженым и на время заглушил внутренний конфликт. Цзи Шенью снова остался в коридоре один, слова Дин Ханьбая поразили его в самое сердце, обдумывание их окончательно утомило. Потянувшись, он направился обратно в комнату, чтобы лечь спать. Дверь кабинета со скрипом открылась, Дин Ханьбай поставил перед ней мешок с мусором и сказал выбросить его завтра утром. Цзи Шенью было всё равно, только на следующее утро увидел, что это на самом деле были фрагменты морских реликвий. Он давно надеялся заполучить их, поэтому схватил мешок и спрятался в комнате, чтобы полюбоваться. Эта куча вещей была отобрана, часть реликвий, которые были крупнее и не имели значительных повреждений, Дин Ханьбай оставил себе, а остальные были сломаны и испорчены. Цзи Шенью аккуратно всё сложил, в его сердце расцвели цветы*, будто нашёл утечку**. Снова выйдя из комнаты, он столкнулся с проснувшимся Дин Ханьбаем, но не успел спрятать улыбку. *(心花怒放) — образное выражение, означающее приходить в восторг. *(捡漏）Утечка — это жаргонное выражение в мире антиквариата, которое означает покупку ценного антиквариата по очень низким ценам. Дин Ханьбай был полусонный, на его глазах Цзи Шенью выбежал из маленького дворика. Уже и след его простыл, но казалось, что его улыбка всё ещё остаётся в свете восходящего солнца во дворе. Ханьбай не переоделся и в пижаме пошёл прямо в мастерскую, надеясь что-нибудь сделать на выходных. Вся семья просыпалась рано и шла завтракать в гостиную переднего двора. Когда Цзи Шенью был в Янчжоу, его семья состояла из трёх человек. Иногда, когда шиму* раздражалась из-за него, он уходил есть на кухню. Уже давно раннее утро не было таким оживлённым. (师母) матушка-наставница (вежливо о жене учителя). Каша из гороха и фасоли была готова, Цзян Цайвэй подала Цзи Шенью тарелку с большим количеством фасоли и спросила: «Ханьбай ещё не встал?» Цзян Шулиу тут же сказала: — Шенью, позови своего шигэ завтракать, если не сможешь его поднять, то оттаскай за уши. Прежде чем Цзи Шенью смог ответить, снаружи послышались торопливые шаги, все посмотрели на дверь и увидели, что Дин Ханьбай вбежал с растрёпанными волосами, а глаза Кинг-Конга уступали ему в озлобленности. (金刚怒目) Сердитые глаза Кинг-Конга — китайская идиома, которая означает сердитые, широко открытые и выпученные глаза. Дин Ханьбай был прямолинеен: Кто трогал мой розовый кварц?! Дин Эрхе и Дин Кейю безмолвно смотрели на Дин Яншоу и вместе с этим втянули головы, приняв оборонительную позу. Цзи Шенью держал тарелку с кашей из гороха и фасоли с бесстрашным выражением лица, размышляя о том, что Дин Яншоу был гораздо старше, Дин Ханьбай мог только проглотить свою обиду. Дин Яншоу выпрямился: — Я трогал. Гнев на белом лице Дин Ханьбая ни капли не утих: — Ты трогал? Прожил полвека и всё равно не в состоянии понять, какого качества был камень? Он образовался естественным путём! Он был самого высокого качества! Тут же метнулся к столу и ударил ладонью по его краю. Тарелка с хворостом из теста, которая стояла на краю стола, содрогнулась. — Самое главное — это мой материал. Я пока не хотел его трогать. Ты испортил его! Этот крик собирался сорвать крышу, и Цзи Шенью был так потрясён, что не смог удержать тарелку с кашей. Он и подумать не мог, что Дин Ханьбай посмеет вот так бросить вызов своему отцу. Дин Яншоу не отреагировал, казалось, такая реакция была ожидаема: — Сначала поешь и остынь. — Чёрта с два я остыну! Кто бы мог подумать, что Дин Ханьбай не остановится. — Это моё сокровище, ты берёшь и бездумно делаешь четыре надреза, чему это подобно? Это равносильно обезображиванию моей жены! О чём ты думал, когда пошёл на это! Цзи Шенью задрожал, услышав эту аналогию, он объяснил: — Шигэ, мастер собирался проверить нас и позволить нам гравировать… Дин Кейю пнул его, прежде чем тот закончил говорить, Шенью чуть не прикусил язык. Дин Ханьбай на секунду замолчал, объяснение Цзи Шенью разгневало его ещё сильнее: — Только для того, чтобы научить их, ты испортил мой материал? Ты думаешь, что их навыки достойны этого?! Он продолжал смотреть на Дин Яншоу, но слова, которые выкрикивал, были направлены на всех троих. Дин Эрхе и Дин Кейю не изменились в лице, но в душе были удручены. Цзи Шенью отреагировал по-другому, не ожидая, что Дин Ханьбай так относится к младшим. Оказывается, он смотрел на них сверху вниз? Дин Ханьбай высокомерно сказал: — В глубине сердца они понимают, чего стоят. К вещам, которые я не желаю использовать, другие люди вовсе не достойны прикасаться, я устраню четыре пореза. Вы должны самостоятельно находить материал, если хотите учиться, больше не напрашивайтесь на неприятности. После утреннего скандала у всех пропал аппетит. Дин Хокан сделал намёк Дин Яншоу об оскорблении, желая восстановить справедливость для собственных сыновей. Цзи Шенью помешивал свою кашу, пока она не остыла, ему не хотелось есть, пока внутри бушует злость. Он считал, что Дин Яншоу поступил неправильно, когда самовольно испортил камень, но Дин Ханьбай выразился так грубо, особенно несколько слов, принижающих младших соучеников. Его высокомерие способно пожирать людей. Было страшно, что по возвращении в маленький дворик снова столкнётся с Дин Ханьбаем, поэтому некоторое время заглядывал в проход, прежде чем войти. К его удивлению, Дин Ханьбая там не оказалось. Дин Ханьбай нёс свою «обезображенную жену» в комнату Цзян Цайвэй, его пять пальцев были сильными, но прикосновения были исключительно нежными. Цзян Цайвэй принесла еду и, закрыв дверь, сказала: — Ты дал волю своему гневу, ругался на родного отца. Поешь. Дин Ханьбай закатал рукава: — Тётя, ты говоришь, я ругался, да? Цзян Цайвэй — кровная родственница Дин Ханьбая по материнской линии и Цзян Тингена по отцовской линии, дальняя родственница Дин Эрхе и Дин Кейю. Она была добра ко всем, но у кого не было эгоистичных мотивов? Её любимчиками были Дин Ханьбай и Цзян Тинген. — Раскричался и теперь спрашиваешь, ругался ли? Она продолжила: — Ты накричал на своего отца на глазах у стольких людей. Ты ещё не умел ходить, а твой отец уже носил тебя смотреть на нефрит. Подлинный камень или нет —отличать тебя обучил также отец. Дин Ханьбай сжал палочки для еды и провёл ими по краю тарелки: — Я был зол. Кто позволил ему портить мои вещи? Тем более ради тех нескольких бездарей. Его философия была очень проста: необходимо поддерживать баланс между техникой и материалами. С техникой седьмого класса нельзя использовать материалы третьего класса, не говоря уже о десятом. Дин Ханьбай никогда не сдерживал гнев, а сразу выплёскивал его. Он убрал со стола и показал Цзян Цайвэй белый блестящий камень, который не только очень подходит ей, но и может притягивать цветы персика*. *（桃花）Цветок Персика также именуют Цветком Романтики, символ любви в китайской астрологии. — Тётя, тебе нравится? Я сделаю хорошую гравировку и подарю это тебе в качестве приданого. Цзян Цайвэй сказал: — Хорошо, под стать моей южной статуэтке, одна большая и одна маленькая. Дин Ханьбай повернул голову, чтобы увидеть маленькую статуэтку на туалетном столике. После полировки её оставили на некоторое время, на ощупь она стала ещё глаже. Наконец, он вспомнил и спросил: — Её сделал не Танген? Кто тебе это дал? Цзян Цайвэй держала интригу: — Угадай. Дин Ханьбай сомневался: — Мой отец? Но у него нет времени вырезать такие маленькие фигурки. Роспись тоже не похожа на его стиль, слишком плавные линии. Цзян Цайвэй сказала: — Это Шенью. Дин Ханьбай был поражён: — Цзи Шенью?! Цзи Чжэньчжу! Его впечатления о Цзи Шенью были связаны с тем неудавшимся бамбуком. Даже если кто-то иногда допускал ошибки, разница в уровне мастерства не может быть такой же существенной, как между Тибетским нагорьем и Урумчи*. Только если противоположная сторона не разыграла спектакль. *Высота Тибетского нагорья — 4500—5000 м, высота Урумчи — 863 м. Но он не был уверен, работы Цзи Шенью настолько хороши? Дин Ханьбай ворвался в маленький двор, как ураган. Между двумя деревьями была натянута верёвка, Цзи Шенью сушил там одежду. Встретившись взглядом с Дин Ханьбаем, Цзи Шенью, казалось, разгневанно закатил глаза. Правильно, его утренние слова были оскорбительными. Если Цзи Шенью действительно искусный мастер, то злость — нормальная реакция. Дин Ханьбай неторопливо подошёл, взял пару брюк, выжал их, повесил, заставив верёвку колебаться, и спросил: — Тётина статуэтка выглядит так, будто это ты её вырезал? Он говорил безразличным тоном, но уголки его глаз сияли. Цзи Шенью повесил наволочку на веревку: — Я вырезал её. В таком признаться всё равно что сказать, что в той ситуации с бамбуком прикидывался дурачком, как доказывать, что пальто на самом деле соломенный мешок. Шенью был раздражён руганью Дин Ханьбая, потому после этого отложил вопрос о том, показывать ли ему свою другую сторону. Он бросил вызов Дин Ханьбаю. Возможно, поначалу ему было наплевать на мнение Дин Ханьбая, вплоть до сегодняшнего дня. Дин Ханьбай и Цзи Шенью больше не разговаривали и молча развешивали одежду для сушки. Признавшийся человек сделал это откровенно, узнавший правду великодушно принял её. Верёвка с одеждой дрогнула, как и капли на их ладонях. Дин Ханьбай посмотрел на лицо Цзи Шенью через белую рубашку, в его глазах мелькнул кристалл розового кварца. Всплывшая тень исчезла, лицо Цзи Шенью стало ясным, что заставляет задуматься, не такое ли лицо называют «лотос»*. * (芙蓉面) 芙蓉 — переводится как лотос или розовый кварц, 面 — внешность. Выражение используется для описания очень красивого лица. Дин Ханьбай стиснул зубы, он был застигнут врасплох.

Глава 7. Промолчав, этот человек бы скончался

Цзи Шенью не ожидал, что одноклассники пригласят его развлечься. Он вышел раньше обычного, прихватил с собой немного личных денег, привезённых из Янчжоу, чтобы всех угостить. На самом деле, у него также были близкие друзья в Янчжоу, но, когда учитель ушёл из жизни, а шиму выгнала его, встал вопрос поиска нового дома, так что мысли об утере дружеских связей отошли на второй план. Большую часть дня он шатался с парочкой одноклассников. Они вместе смотрели фильм, бесцельно ходили по университету и носились по незнакомым улицам ... Когда в полдень все пошли в столовую, Шенью молчал и просто слушал, как другие обсуждают класс или школьные мелочи, посмеивался, если слышал что-то забавное. В конце одноклассники попросили у него списать домашнее задание, он без раздумий согласился. Стоило выйти из заведения под палящее солнце, как все задумались о том, что делать дальше. Староста класса зевнул и пригласил всех пойти к нему домой поиграть в карты. Цзи Шенью не любил играть в карты. Он спросил: — Почему бы нам не пойти в музей? Все посмеялись так, как будто сочли его сумасшедшим, и даже назвали Шенью древним. Тот мог лишь замолчать и больше не высказывать своё мнение. В этом старом городе, в котором много достопримечательностей, памятников старины и бывших домов знаменитостей, больше всего хотелось попасть в музей. Цзи Шенью не смог убедить всех согласиться с его предложением, но ему и не хотелось потакать желаниям других. Поэтому все пошли к старосте, чтобы поиграть в карты, а он поехал домой на автобусе. Путь был дальним, Шенью снова чуть не заблудился. Выйдя из автобуса, он побрёл по обочине, солнце палило, поэтому решил продохнуть под деревом, недалеко от дома. Цзи Шенью прислонился к дереву и заметил такси, а затем увидел, как из него вышли Дин Кейю и Дин Эрхе. Возможно, они вернулись из лавки «Резьба по нефриту». Два человека, занятые разговором, уже подошли к двери дома, и Цзи Шенью громко крикнул «Шигэ», чтобы догнать их. Он хотел спросить, что делать с задачей, которую перед ними поставил мастер. Дин Ханьбай не позволил им прикасаться к розовому кварцу, будут ли они заново выбирать материал. Дин Эрхе первым повернулся, но не откликнулся. Затем обернулся Дин Кейю и ответил: — Тебя не было дома, и в лавку помогать ты не пошёл, развлекался весь день? Было около двух часов дня, даже чуть больше, Цзи Шенью вспотел: — Я гулял со своими одноклассниками, думал, что они меня не запомнят. Он улыбнулся и объяснил, что был счастлив, так как одноклассники запомнили его, но вопреки ожиданиям Дин Кейю проигнорировал это: — Зачем ты нас только что звал? Цзи Шенью был ошеломлён и, наконец, почувствовал, что эти два шигэ относятся к нему холодно, поэтому успокоился, спрятал улыбку и учтиво спросил: — Розовый кварц больше нельзя использовать, а мастер в последнее время занят, мы всё-таки будем гравировать? Дин Кейю сказал: — У тебя всё ещё хватает наглости говорить о кварце. Если бы не твоя болтливость и попытка разъяснить, стал бы старший брат ругать нас? Это дело отца и сына, зачем ты нас втянул? Дин Эрхе за всё время не проронил ни слова, однако и не вмешивался. Цзи Шенью не ожидал, что по прошествии стольких дней, здесь на него так нападут. Он ответил: — Я не ожидал, что старший шигэ скажет подобное, приношу свои извинения. — Не стоит. Дин Кейю не выказал снисхождения. — Конечно, вы* не ожидали. Вы — пятый**, подобранный дядей. Когда ворота закрыты, мы все одна семья, а остальные люди дураки. *Уважительное обращение. **Пятый среди братьев. Цзи Шенью смотрел, как собеседник уходит, все слова, брошенные Кейю, душили. Дин Эрхе ничего не говорил, но обращённый им взгляд был слишком холоден. Цзи Шенью был недостоин имени*, которое дал ему Цзи Фансю. Из-за его болтливости возник конфликт. Он не знал, как решить эту проблему. *Цзи (纪) — устои, порядок, дисциплина; Шенью (慎语) — осторожные, осмотрительные речи. Хорошее настроение Цзи Шенью тут же рассеялось, как дым. Когда он проходил мимо большой гостиной, то увидел, как Дин Ханьбай пишет за круглым столом чернилами на сюаньчэнской бумаге*, соблюдая правила синкай**. Когда противоположная сторона услышала шорох, то подняла глаза и посмотрела в кои-то веки с улыбкой. *Бумага для живописи и каллиграфии. ** (行楷) — стиль письма, переходный от кайшу к синшу. Стиль Кайшу(楷书) употреблялся при написании или составлении официальных документов. Стиль Синшу (行书) допускал некоторые сокращения элементов в иероглифе. Однако Шенью не смог выдавить улыбку и опустил голову. Улыбка Дин Ханьбая тут же исчезла. — Кто снова тебя обидел, почему ты опускаешь голову передо мной? Цзи Шенью не хотел входить в комнату, но тем не менее сделал шаг в неё. Он бросился вперёд, подражая тому, как Дин Ханьбай на днях пришёл в ярость, ударив ладонью по краю стола. Только что написанные иероглифы были забрызганы чернилами, рука Дин Ханьбая вытянулась, а щёки Цзи Шенью почувствовали холод. — Одноклассники задирали? Что за безумие. Дин Ханьбай сделал мазок на лице Цзи Шенью. — Если у тебя есть силы, дай мне чернила и бумагу или проваливай, у меня нет времени возиться с тобой. Цзи Шенью затаил обиду, он злился на него за то, что Дин Ханьбай вышел из себя в тот день, но ему не хотелось препираться, поэтому он осёкся и растёр тушь*. Хорошо растёртую тушь Дин Ханьбай слегка смочил дважды, взял кисть и написал: «Сказанное должно быть исполнено, действия должны принести плоды». * Чтобы подготовить тушь для письма, её растирают на тушечнице круговыми движениями и разводят водой. Это родовой девиз семьи Дин. Он висел в каждой лавке «Резьба по нефриту», если он висел слишком долго, его заменяли на новый. Как только закончил писать, Дин Ханьбай отложил его в сторону. Без лишних слов он стал торопливо писать, Цзи Шенью сосредоточенно восхитился и бессознательно прочитал вслух: — Большая и маленькая жемчужины упали на нефритовую тарелку, одна жемчужина раскололась на две половинки. Он протянул руку, чтобы выхватить бумагу, и погнался за Дин Ханьбаем вокруг круглого стола. — Ты говоришь, раскололось что? Нефрит хрупче жемчуга! Воздух был пропитан запахом чернил, они оба подняли шум и сильно вспотели, только после прихода Цзи Цайвэй, решившей их усмирить, они остановились. Дин Ханьбай вернулся во двор с бумагой, чернилами, кистью и чернильницей, и Цзи Шенью последовал за ним. Когда они подошли к арочной двери, то увидели Цзян Тингена, который сидел на плетёном стуле и крепко спал. Если присмотреться внимательно ещё раз, у ножки стула можно было заметить книгу «Как горы, как море», покрытую грязью, половина страниц были смяты. У Цзи Шенью стало неспокойно на сердце, он уже повздорил со вторым и третьим шигэ, мог ли он расстроить ещё и четвёртого старшего брата? Глубоко задумавшись, Шенью сделал глубокий вдох, но прежде чем он смог выдохнуть, Дин Ханьбай бросился вперёд и пнул стул, опрокинув Цзян Тингена. Цзян Тинген закричал: — Брат! Что ты делаешь! Дин Ханьбай поднял книгу и начал ругаться. — Я с нетерпением ждал эту книгу больше полумесяца, а ты хернёй страдаешь? С твоей тупой башкой только никчёмные книжки читать, возвращайся домой делать домашнее задание! Цзян Тинген наложил в штаны от страха, он громко окликнул Цзян Цайвэй, чтобы она навела порядок, во дворе внезапно стало тихо. Дин Ханьбай оглянулся с книгой в руке и посмотрел прямо на Цзи Шенью, открыто делая намёк. Жаль, что нельзя было написать на лбу: «Я ругался вместо тебя, не следует ли тебе теперь одолжить мне книгу?» Цзи Шенью подошёл и взял книгу. — Спасибо, шигэ. После этого он сразу же вернулся в спальню. Дин Ханьбай тыкал в плитку под ногами, растерянный, с удушающим ощущением в груди, с трудом веря в произошедшее. Внезапно он прочувствовал все возможные муки, что существовали в мире. Когда он вернулся в дом и прошёл мимо окна Цзи Шенью, он с несчастным видом произнёс: — Какой смысл быть умным, если ты такой упрямец. Цзи Шенью бросил в ответ: — Какой смысл быть настолько просвещённым, если ты такой высокомерный. Он умрёт, если не станет препираться с людьми! Дин Ханьбай больше ничего не сказал. Он вернулся в свою комнату, чтобы включить кондиционер и вздремнуть. Поворочавшись несколько раз, взял свою одежду, чтобы принять душ. В общем проспал только два часа и проснулся расстроенным и влюблённым в старую книгу. Он надел белоснежную рубашку с короткими рукавами, сквозь тонкую хлопчатобумажную ткань были видны очертания его мышц. Ханьбай сделал тихий шаг к соседнему окну, желая посмотреть, чем занят Цзи Шенью. Если спит, можно войти и взять книгу. Взять, а не украсть. Дин Ханьбай учился у именитого мастера, можно ли поступок образованного человека назвать воровством? Дверь была открыта, а окно притворено, неужели ему придется стать вором в собственном дворе. Приоткрыв окно, первым делом увидел совершенно пустую кровать. Тогда заглянул вглубь комнаты, где заметил спокойно сидящего у края стола Цзи Шенью, который тоже переоделся и успел умыть лицо. Цзи Шенью сосредоточено наклонился над столом, перед ним лежала та старая книга. Теперь она не только старая, но и подпорченная. Под рукой у него был клей и кисть, а также бутылка масла. Он восстанавливал книгу, а открытая дверь способствовала быстрому проветриванию. Дин Ханьбай узнал бутылку с маслом. Одним из методов, который они использовали для защиты древесины, было смазывание её маслом. Он понимал, что делал Цзи Шенью. Стрёкот цикад заглушал звук открывающегося окна, и подглядывание сменилось на пристальное рассматривание. Облокотившись на оконную раму, ковыряясь в углу окна, Ханьбай пристально посмотрел на человека напротив. Солнце осветило половину тела Цзи Шенью, его зрачки засветились чайным цветом, глаза были подобны фарфоровым чашкам, наполненных билочунем*.Тонкая шея, глаза пристально смотрят на обрывки страниц, а уши красные и размытые в тени его волос. *Сорт чая. Свободные от мозолей руки двигались очень легко, капали клеем, смазывали маслом, подушечки пальцев разглаживали каждую складку. Самое удивительное в его работе — непрерывность производимых операций, все действия были последовательны. Шенью справлялся с этим, как мастер, достигший совершенства. После того, как закончил, он поднял лицо и подул на швы. Когда же начал дуть, Дин Ханьбай сам не знал, почему открыл рот и твёрдой рукой оторвал часть оконной рамы. Цзи Шенью обернулся, когда услышал звук, и посмотрел на него в шоке. Ханьбай держался за окно без малейшего смущения, которое стоило испытывать, когда ловят с поличным. Вместо этого он сказал: — Принесите клей, я приделаю обратно ту часть, которую оторвал. Край окна был приведён в порядок, как и они сами. Хоть они и не разговаривали, но, казалось, никто из них не сердился на другого. Цзи Шенью взял подсохшую книгу: — Шигэ, взгляни. Дин Ханьбай почти забыл, что он был здесь, чтобы украсть книгу, и принял её должным образом: — Она отлично смотрится с моей кучей фрагментов. У Цзи Шенью зазудело сердце*: — Я тоже хочу это увидеть. *(心痒痒) — испытывать сильное желание, искушение. Они вдвоем сидели под крыльцом, читая книгу, между ними была куча морских реликвий. Дин Ханьбай ясно и систематизировано объяснил, как разделить фарфор и керамику. Цзи Шенью слушал, не моргая, понимая каждую деталь, не забывая ни единого слова. Дин Ханьбай внезапно спросил: — Ты смог реставрировать книгу? Цзи Шенью поддразнил: — Наобум склеил. Собеседник не стал продолжать спрашивать, он вздохнул с облегчением и продолжил читать. Неосознанно они покончили с книгой ещё до захода солнца. Дин Ханьбай закрыл книгу и, не найдя что сказать, спросил: — Весело было развлекаться с одноклассниками? Цзи Шенью было весело, но он также и сожалел: — Я хотел пойти в музей, но всем эта идея не понравилась. — Ты хочешь пойти в музей? — Да, но я не знаю дорогу. Любимые места Дин Ханьбая, куда он ходил с детства, — антикварные рынки и музеи. Первое зависит от народного рынка, второе от официальных новинок. Он не знал, почему Цзи Шенью хотел пойти. В любом случае для приезжих нет ничего необычного в том, чтобы ходить в музей. Он сказал: — Завтра я тебя отведу. Цзи Шенью поспешно поблагодарил его. Ханьбай впервые видел у него такую ослепительную улыбку. Точнее говоря, он видел это не в первый раз, но это был первый раз, когда эта улыбка была адресована ему. Дин Ханьбай любит нефрит и хорошее дерево, любит памятники культуры и антиквариат, любит развлекаться и швыряться деньгами. Последнее, о чем он заботится, — чувства других людей. Счастлив кто-то или нет — это не его дело. На этот раз Цзи Шенью с благодарностью улыбнулся, сердце Ханьбая засияло в лучах заката. Возможно, потому, что улыбка Цзи Шенью была немного симпатичной, в ином случае это было бы только странно. Покончив с заботами, в ту ночь Цзи Шенью быстро заснул и спал более спокойно, чем когда-либо прежде. Он проснулся до полудня и первым делом пошёл смотреть, встал ли сосед, дверь была закрыта, значит, Дин Ханьбай ещё не проснулся. Он радостно умылся, переоделся, взял ручку и бумагу и вышел на передний двор завтракать, затем расправился со всеми делами, а соседняя дверь всё ещё была закрыта. Он постучал: — Шигэ, ты проснулся? Из комнаты не послышалось и звука, он открыл дверь и обнаружил, что внутри никого нет. Цзи Шенью осмотрелся в этом маленьком дворике, внутри и снаружи переднего двора, также вышел на восточный двор второго дяди, нигде не было и тени Дин Ханьбая. Он столкнулся с Цзян Шулиу во дворе перед домом и поспешно спросил: — Шиму, ты не видела шигэ? Цзян Шулиу сказала: — Он ответил на телефонный звонок рано утром и пошёл на работу, кажется, что-то случилось. Она протянула руку и вытерла пот с лица Цзи Шенью. — Просил сказать тебе, а я забыла. Ожидания в сердце Цзи Шенью рухнули, но он всё ещё не сдавался: — Когда шигэ сможет вернуться? Цзян Шулиу сказала: — Может быть на это уйдут все выходные, думаю, возникло какое-то важное дело. Возможно растерянность Цзи Шенью была очевидна, Цзян Шулиу не могла не пожалеть его. Расспросив о причине, она позвала Цзян Цайвэй и попросила сопроводить его в музей. Цзи Шенью на самом деле хотел дождаться Дин Ханьбая, но Цзян Цайвэй опрятно оделась, и он пошёл с ней. По выходным музей был переполнен людьми, и у входа стояла очередь. Цзян Цайвэй притянула Цзи Шенью, опасаясь, что он заблудится. Люди столпились внутри, помещение было огромным, вдруг оно снова стало свободным. Цзи Шенью увидел фарфоровую тарелку и с интересом сказал: — Тётя, я знаю это. Рядом никто не отозвался, он обернулся, чтобы поискать Цзян Цайвэй, но толпа сзади постоянно двигалась, и вместо бесчисленных незнакомцев он увидел Дин Ханьбая. Разве Дин Ханьбай не пошёл на работу? Почему он здесь? Если он тут, то почему не взял его с собой? Цзи Шенью перевёл взгляд и увидел девушку, стоящую рядом с Дин Ханьбаем. Они обсуждали друг с другом что-то из музейного каталога. То, что говорил Дин Ханьбай, девушка знала, то, что говорила девушка, знал Дин Ханьбай. Цзи Шенью внезапно понял. Дин Ханьбай хотел сам пойти в музей, так как Цзи Шенью тоже хотел туда, тот решил просто взять его с собой. Но раз он согласился на это, почему он этого не сделал? В тот раз, когда он не пришёл забрать, Дин Ханьбай забыл, но на этот раз он полностью отказался от своих слов. Цзи Шенью молчал, у него было не то положение, чтобы заставлять этого человека заботиться о нём, поэтому ему пришлось отвести взгляд. Белая фарфоровая тарелка остается белой фарфоровой тарелкой, но он больше не хочет верить Дин Ханьбаю.

Глава 8. Развратность вызывает стыд

— Качество этих экспонатов среднее, поэтому нам не стоит размещать их на видном месте. Соотечественники, приехавшие из других городов, подумают, что у нас нет ничего стоящего. Дин Ханьбай указал на северную стену выставочного зала. — Табличка с комментариями ещё не сделана? Акт экспертизы был предоставлен вам несколько дней назад. Он не стал дожидаться ответа собеседницы, стоило ему отвести взгляд, как заметил стройную фигуру, сразу же сделал шаг вперёд и положил руку на её плечо: — Из какой семьи эта красивая девушка? Цзян Цайвэй подпрыгнула от испуга, обернулась и удивлённо посмотрела на него: — Почему ты здесь?! Дин Ханьбай ответил: — Я работаю, меня вызвали рано утром. Сказав это, он отошёл в сторону и указал на девушку рядом с ним: — Хорошо, я пойду к вашему заведующему. Вы вдвоём поболтайте. Девушку звали Шан Миньжу, она знала Дин Ханьбая с детства, к тому же была ровесницей и одноклассницей Цзян Цайвэй, а также работала в музее. Две девушки мило беседовали, а Дин Ханьбай должен был работать. Он задумался: «Почему Цзян Цайвэй внезапно пришла в музей?» Цзян Цайвэй похлопала его по плечу: — Я привела Шенью, он там, найди его. Дин Ханьбай окинул всё взглядом, он искал среди приходящих и уходящих туристов. Освещение в музее всегда было мягким, все выглядели приветливо, но среди движущейся толпы лишь одна фигура оставалась неподвижной. Дин Ханьбай сунул ручку в карман, прошёл небольшое расстояние, встал за его спиной, притворившись экскурсоводом: — Бирюза, расписанная золотом, аккуратно обрамляет тарелку — это шедевр. В прозрачном стекле, залитом светом, отражался стоящий перед ним человек, Дин Ханьбай смотрел не на тарелку, а на отражение Цзи Шенью. Дождавшись, когда Цзи Шенью оторвёт от неё взгляд, он пристально посмотрел и сказал: — Всего одна тарелка, а ты так долго её разглядывал, сколько собираешься разгуливать? Цзи Шенью не ожидал, что Дин Ханьбай увидит его и поприветствует так непринуждённо, он действительно долго простоял там, поэтому отошёл в другое место, но Дин Ханьбай последовал за ним. Шенью сказал: — Меня сюда привела тётя, я сам пройдусь. Дин Ханьбай по-прежнему шёл следом, словно не понимал человеческую речь: — Посмотрите на покрытый белой глазурью ромбовидный стаканчик для кистей. Он похож на тот, что стоит в моем кабинете? Цзи Шенью, не сказав ни слова, пошёл в следующий зал. Дин Ханьбай последовал за ним. Он взглянул на свои часы, чтобы рассчитать время, ведь с его стороны было бы некрасиво проигнорировать рабочую встречу, он решил сопровождать Шенью, сколько позволит время. Кто бы мог подумать, что Цзи Шенью вообще не нуждался в этом, в конце концов его терпение лопнуло: — Зачем ты ходишь за мной? Дин Ханьбай был в недоумении: — Я сопровождаю тебя, разве ты не заметил, что тётя ушла? Цзи Шенью огляделся и, не обнаружив Цзян Цайвэй, пошел искать её, но Дин Ханьбай остановил его, положив руку ему на плечо. Приблизившись, он почувствовал запах лекарства от Дин Ханьбая и заметил бланк в его руке. — Ты принёс это на встречу с кем-то? Дин Ханьбай слегка не понял: — С кем-то? Разве я не с тобой договаривался? Они вдвоём обменивались вопросами, но никто не давал ответов. Цзи Шенью убрал руку с плеча и встал перед большой вазой: — Я договорился пойти с тобой, но снова пожалел об этом. Я видел тебя с другим человеком. Из-за несправедливого обвинения Дин Ханьбай не смог сдержаться и рявкнул: — Что за чушь! Моя мама не сказала тебе? Меня вызвали на работу рано утром. Я не знал, что буду здесь, пока не приехал в офис. Ранее мы давали оценку морским реликвиям, сейчас тут, чтобы передать их и получить несколько новых. Собеседник говорил негромко, но Цзи Шенью был ошеломлён внезапным рёвом. Дин Ханьбай сказал: — Ты видел меня с девушкой? Это была сотрудница музея, конечно, мы знакомы. Цзи Шенью уточнил: — Ты не бросил меня? Ты вчера дал согласие не просто так? Дин Хан свернул лист в трубку и ударил его: — Ты что, боссом себя каким-то считаешь? С чего мне соглашаться без собственного желания? Он не понимал ход мыслей Цзи Шенью, пока не закончил говорить: — Конечно, я хотел привести тебя сюда. Кто, твою мать, рад работать в выходные. У меня даже в рабочие дни рвения нет. Это было полное недоразумение. После объяснения ситуации стоило бы как следует пройтись по музею, но Дин Ханьбай был связан временем и должен был пойти решать рабочие вопросы. Он сунул буклет Цзи Шенью и сказал: — Посмотри на план этажа. Подожди меня в зале Ханьской и Танской династий. Цзи Шенью держал буклет и осторожно развернул его после ухода Дин Ханьбая. Он взял с собой ручку и бумагу, чтобы делать заметки, что заняло много времени. Туристы вокруг сменяли друг друга, но он провозился полдня, прежде чем пойти. Вернувшись в лобби, он собирался по порядку обойти соседние залы, но в этот момент толпа людей беспорядочно хлынула в восточную сторону. Он развернул план этажа и увидел, что Ханьский зал находится в восточной части музея. Неужели выставляют новый экспонат? Но разве музей в таком случае не был бы закрыт? Цзи Шенью последовал за толпой, но при входе в зал династии Хань их остановило ограждение. За ним стояли люди в форме — сотрудники музея и представители управления по вопросам культурного наследия. Шенью сразу увидел Дин Ханьбая. Остальные были ниже его и носили удобную для работы одежду, Дин Ханьбай — нет, он стоял в идеально выглаженной рубашке, засунув руки в карманы, как начальник. На огромном выставочном стенде находились два новых каменных барельефа с изображениями дракона и тигра. Дракон имел небольшие дефекты по сравнению с тигром, который был почти не узнаваем, снизу ещё лежала каменная плита той же длины. Зрители, не понимая, что это, теряли терпение и покидали зал, Цзи Шенью постепенно протиснулся в первый ряд, Дин Ханьбай смог бы заметить его, помаши он рукой. *Дракон и тигр — символы воды и огня, дождя и ветра, царственности и величия. Разумеется, он не помахал, а молча наблюдал за людьми, которые реставрировали культурную реликвию, изображение дракона можно было легко восстановить, а для тигра требовался мастер с золотыми руками. Все сотрудники были одинаково обеспокоены из-за риска не справиться: — Согласно имеющейся информации, у нас есть только одна попытка, другого варианта нет. Дин Ханьбай понимал это: — Плита готова, убирайте её. Туристов снова стало прибавляться, тех, кто пришёл поздно, снаружи останавливали сотрудники музея. Пространство за ограждением расчистили, а каменную плиту подняли на выставочный стенд. Дин Ханьбай шагнул вперёд и открыл ящик с инструментами, выбрал несколько кистей, налил краску, затем отметил несколько точек на плите. — Что он делает? — обсуждали туристы. — Почему этим занимается самый молодой? Цзи Шенью тоже хотел узнать, что делает Дин Ханьбай. Дин Ханьбай был сосредоточен, казалось, что все в зале для него стали мертвецами, когда он берёт в руки кисть и нож, то видит только материал перед ним. С первого мазка и до самого завершения контура был узнаваем силуэт тигра с высоко поднятой головой и широко открытой пастью, к тому же он обладал парой крыльев, а на согнутой лапе были видны когти. Слушая постепенно учащающиеся восхищённые возгласы вокруг себя, Дин Ханьбай нахмурился, он почувствовал, что для этих людей сродни уличному акробату. Жаль, что нельзя аплодировать, крикнуть «браво» и бросить монетку. Подняв голову, он краем глаза увидел Цзи Шенью в первом ряду. Цзи Шенью смял буклет, его маленький рот слегка приоткрылся, в обычно умных глазах сейчас читалась некая глупость, его губы безмолвно произнесли «шигэ». Дин Ханьбай переживал, что у него нет человека на подхвате, он затащил Цзи Шенью за ограждение и начал командовать. Передавая кисть, чернила и угловой штамп, Цзи Шенью мог близко наблюдать за каждой плавной линией и восхищаться, но скорость его глаз уступала скорости движений Дин Ханьбая. Ханьбай воссоздал идентичный узор, который обрамлял с четырёх сторон изображение чудовища. Он перемещал кончик кисти, но его запястье ни разу не дрогнуло. Длина узора составляла почти полтора метра, а ширина — более полуметра. Исключая паузы для окунания кисти в чернила, он нарисовал четыре метра фактически на одном дыхании. Цзи Шенью вспомнил слова Дин Яншоу: «Если возникнет вопрос, то спроси об этом у шигэ.» Тогда он был в сомнениях, но сейчас у него не осталось ни капли скептицизма. — Чжэньчжу, — внезапно позвал его Дин Ханьбай, не подумав, используя это имя перед большим количеством людей, — приготовь третий резец и протри его. Цзи Шенью сразу же выполнил поручение и стал спокойно ждать, когда Дин Ханьбай закончит, кто-то в толпе начал аплодировать. Наблюдающие люди не являлись специалистами, поэтому посчитали, что завершение узора — это финал работы, но они не ведали, что это только самое начало. Дин Ханьбай взял сверло: — Я буду занят в течение дня. Ты можешь пойти домой с моей тётей, когда нагуляешься, не заблудись. Цзи Шенью не двинулся с места: — Я ещё не видел, чтобы ты что-то вырезал, я хочу на это посмотреть. Дин Ханьбай молча глядел на собеседника, пока чернила сохли. Он знал, что Цзи Шенью отличается от него. Он открыто демонстрировал свою злость, а Цзи Шенью был надменно скрытным. Рано или поздно настал бы день, когда им пришлось бы обменяться опытом. Ближе к полудню все наблюдающие пришли в состоянии экстаза, чувство восхищения не угасало. Сначала они поражались законченным рисунком, но никто не ожидал, что ещё выпадет возможность понаблюдать за процессом гравировки. Старик из толпы не смог сдержать эмоции и крикнул: — Руководитель, не могу не похвалить вас. Дин Ханьбая впервые назвали руководителем, он действительного чувствовал досаду из-за того, что Чжан Инь был не здесь, иначе он смог бы увидеть его белое лицо*. Он не остановил лезвие и улыбнулся: — Лучше пойте дифирамбы по делу, уж извините, что не люблю слушать подобное. *В пекинской опере белый грим наносили актёрам, которые играли лицемерных героев. Белое лицо означало притворное дружелюбие. Старик поднял большой палец вверх: — Я не откажусь от своих слов, мастер лавки «Резьба по нефриту» не сможет чувствовать себя уверенным перед тобой! Дин Ханьбай очень любезно спросил: — В лавке есть несколько мастеров, о ком ты говоришь? Старик пошутил: — Дин Яншоу лучший, я думаю, ты сможешь бросить ему вызов. Местные жители засмеялись, туристы ничего не поняли, но посмеялись вместе с ними. Дин Ханьбай никогда не был сдержанным человеком, поэтому громко сказал: — Я правда не могу бросить вызов Дин Яншоу, должен назвать его отцом*! *Игра слов: 叫板(jiàobǎn) — бросить вызов, 叫爸(jiàobà) — назвать отцом. Сказав это, он умолк и как настоящий профессионал продолжил делать надрез за надрезом. В полдень поток людей уменьшился, и сотрудники музея воспользовались возможностью, чтобы очистить выставочный зал от посетителей. Было тихо и холодно, в помещении остались только ледяные культурные реликвии, запыхавшиеся жемчужина и белый нефрит*. *Жемчужиной называют Цзи Шенью, нефритом — Ханьбая. Прошло несколько минут, вокруг было тихо, как в горной долине. Руки Дин Ханьбая покрылись потом, а кончики пальцев окостенели от холода. Он поднял голову и взглянул на Цзи Шенью, попутно работая онемевшими конечностями: — Ты раздражён? Если неинтересно, то тебе необязательно этим заниматься. Цзи Шенью объяснил: — Интересно, я зачарован. На этот раз настала очередь Дин Ханьбая быть в смятении: — Мастер Цзи не учил вас резьбе на крупных камнях? Цзи Шенью ответил: — Он говорил, что в следующем году обучит, но потом заболел и сказал, что научит позже, в итоге он так и не оправился. По своей натуре Дин Ханьбай не был человеком, который бы внимательно относился к чужим переживаниям. Он не подумал, причинит ли боль его вопрос, прежде чем задать его. Даже после того, как спросил, он не пожалел об этом. Он просто постучал по плите: — Я научу тебя, окей? Это не домашняя мастерская или лавка «Резьба по нефриту», это городской музей с огромным потоком посетителей, а они сейчас не развлекаются, а реставрируют культурную реликвию. Приблизившись к Дин Ханьбаю, Цзи Шенью самодовольно назвал его «шигэ», посчитав, что ему выпал редкий шанс. Их голоса раздавались тихим эхо. Дин Ханьбай сперва объяснил: — Это каменный барельеф периода династии Хань. Он был нарисован, а затем высечен прямо на каменном здании. В основном пострадало изображение тигра. Согласно инструкции, я могу только лишь выгравировать точно такой же, а затем передать его специалисту по реставрации, чтобы он восстановил старый рисунок. Это будет помечено во время выставки. В музее много подобных экспонатов, Цзи Шенью понимал это. Дин Ханьбай приблизился к нему, чтобы подробнее всё объяснить: — На этой плите сначала надо вырезать контуры барельефа, а для более мелких делателей используется гравировка линиями Инь*. Для остального обычно применяется линейная и вогнутая гравировка, горельеф и ажурная резьба. *Техника гравировки с использованием тонких линий. Дин Ханьбай закончил говорить без пауз: — Повторите это сейчас. Цзи Шенью повторил слово в слово. Метод обучения, который избрал его преподаватель, вызывал напряжение у Шенью. Он был рядом и ловил каждое слово, при необходимости помогал или записывал уникальные приёмы Дин Ханьбая. Во второй половине дня это помещение было закрыто, туристы шумели снаружи, а они вдвоём с головой погрузились в гравирование. Пальцы Дин Ханьбая болели, каждый мускул его тела был напряжен. Когда пот на его лбу собирался стечь в уголки глаз, Цзи Шенью снова и снова вытирал его тыльной стороной ладони. Резьба по камню потребляет слишком много энергии и требует чрезвычайно большую силу в кистях рук. В противном случае надрезы будут сделаны слишком мягко. Дин Ханьбай беспрерывно гравировал уже 5-6 часов, поэтому Цзи Шенью внезапно захотелось увидеть, как Дин Ханьбай будет гравировать тот розовый кварц. Он не мог даже представить, что Дин Ханьбай способен сотворить с «превосходным» розовым кварцем. — Шигэ, — спросил Цзи Шенью, — что ты планируешь сделать с розовым кварцем? Дин Ханьбай уставился на него: — У тебя ещё хватает наглости спрашивать про розовый кварц? В прошлый раз, когда Дин Кейю сказал то же самое, Цзи Шенью подумал, какое отношение он имеет к этим четырём надрезам? Он просто молчал до самого закрытия музея, а Дин Ханьбай гравировал, не в силах сдерживать зевки. Дин Ханьбай не полностью придерживался инструкции во время гравировки. Чтобы облегчить дальнейшие действия, он специально оставил несколько повреждённых отверстий. Вся его рука болела, её сводило судорогой, он вовсе не был благодарен музею. Они целый день ничего не ели, и, выйдя на улицу, где стоял страшный зной и безветрие, оба ощутили упадок сил. Дин Ханьбай не пошел домой: — Я смертельно устал, нуждаюсь в отдыхе. Цзи Шенью, который думал, что лучше пойти домой и лечь на кровать, спросил: — Разве ты не идешь домой? Где ещё можно отдохнуть? Стоя на обочине дороги, Дин Ханьбай опустил голову и ответил: — Как, по-твоему, мужчина может расслабиться? Разумеется, снять одежду... Если хочешь со мной, то я подкину тебя. Сердце Цзи Шенью бешено заколотилось, он знал только, что Дин Ханьбай был надменным, но не ожидал, что тот ещё покажет свою развратную сторону. Ему следовало отказаться, но он был любопытен, поэтому легкомысленно сел в машину с Дин Ханьбаем, не зная, куда смотреть, чтобы скрыть лёгкое волнение и огромное напряжение. Учитель, я буду учиться плохому. Так он думал. Учитель, вы родили меня вне брака, вы тоже не непорочный, не осуждайте меня. Снова подумал он. Спустя полчаса Дин Ханьбай заглушил двигатель, остановился на обочине дороги, вытащил ключ и сразу вылез из машины, как будто был в нетерпении. Цзи Шенью опустил голову и последовал за ним. В лучах заката увидел великолепные ворота. Шаг — и он вступил в место, где растрачивают деньги. Ещё несколько шагов — и он войдет в это царство нежности. Дин Ханьбай внезапно повернул голову: — Ты когда-нибудь принимал ванну? Цзи Шенью непонимающе поднял лицо и увидел вывеску: «Общественная баня Хуацинчи».

Глава 9

Вышло недоразумение... Да ещё какое. Цзи Шенью последовал за Дин Ханьбаем до самой раздевалки, чувствуя себя дураком. Оказывается, отдых для мужчины — это раздеться и с наслаждением помыться, а у него всю дорогу сердце колотилось, как скачущий олень. За это время Дин Ханьбай уже снял рубашку и наручные часы, а затем, щёлкая пальцами перед лицом Цзи Шенью, сказал: — Над чем задумался? Давай пошустрее. Шенью кивнул головой, снятую одежду положил в шкафчик. Его и Дин Ханьбая шкафчики находились рядом. Прямо сейчас не было ни одного человека, в раздевалке были только они вдвоём. Переодевшись в банные халаты, они отправились в бассейн. Цзи Шенью зашагал, любуясь на фрески в коридоре. Шоркая подошвой об ковёр, спросил: — Шигэ, почему общественная баня такая красивая? Дин Ханьбай, уверенно прогуливаясь, сообщил: — В прошлом году только отремонтировали. Часть его руки ныла от боли, и всю дорогу он не мог ею шевелить, поэтому и отвечал без особого энтузиазма. На самом деле общественной бане было почти столько же лет, сколько и Лавке «Резьба по нефриту». Даже неоднократное реставрирование не помогло, её постоянно называют общественной баней, не меняя на какое-то модное название. Бассейн был очень большим, с льдисто-синей мраморной поверхностью, создающей ощущение бирюзового озера, окружённого чайными столиками и местом для хранения вещей. В юго-восточном углу находился какой-то мужчина, медитируя, он закрыл глаза, словно мёртвый. Дин Ханьбай нашёл место, куда положить снятый халат и, оставшись в одном банном полотенце на поясе, вошёл в бассейн. Опустившись в горячую воду после тяжёлого трудового дня, он наконец-то расслабился и глубоко вздохнул. Цзи Шенью тоже вошёл в воду, пару раз обжигаясь. Привыкнув, он сел в полуметре от Дин Ханьбая. Ханьбай походил на мертвеца, что можно было понять по закрытым глазам, как у монаха, погрузившегося в транс, не движущемуся кадыку и не трепещущим ресницам. — Шигэ, — Цзи Шенью тихо спросил, — ты что, умер? В юго-восточном углу шумно поднялся с места и ушёл мужчина, это значило, что в бассейне остались только они вдвоём. Цзи Шенью, не дождавшись ответа, развеял густой пар, чтобы лучше видеть, и снова спросил: — Тебя парализовало? Он был тихим человеком, не говоря уже о нелюбви к шалостям, но в данный момент захотел быть непослушным. Увидев, что Дин Ханьбай долго не отвечает, он встал перед его лицом. Ладонью набрал воды, намочил пальцы другой руки и, совсем как Гуаньинь*, машущая веткой, обрызгал лицо Дин Ханьбая. * Гуаньинь — одно из наиболее почитаемых божеств в буддийской традиции Китая. Дин Ханьбай без всякого выражения на лице, с закрытыми глазами, внезапно поднял руку, чем вызвал волну брызг. Волосы и лицо Цзи Шенью были забрызганы. Вскрикнув от страха, он отвернулся в сторону для того, чтобы уклониться. Ещё не успел уйти, когда его ступня соскользнула, и он начал падать. Дин Ханьбай поймал его больной рукой. Ханьбай наконец-то открыл глаза: — Что за ребячество. Цзи Шенью вырвался из «плена противника», пробормотал: — Я предполагал, что твоя душа уже покинула тело. Ладонь Дин Ханьбая скользнула по его спине и, хотя горячая вода смягчила толстые мозоли на ней, но он всё же чувствовал их. Он сел рядом с ним и вспомнил, что в детстве Цзи Фансю водил его мыться в бане. В то время он был наивен, всегда беспокоился, что кто-то тайно помочится в бассейн и наотрез отказался плавать в нём. Думая об этом сейчас, он сожалел. На этот раз Дин Ханьбай спросил: —Ты что, умер? Почему молчишь? Цзи Шенью задал встречный вопрос: —А что, если кто-то помочится в бассейн? Дин Ханьбай хмыкнул: — Вода довольно чистая, к тому же этот бассейн не настолько большой, как спортивный. Если кто-то начнёт писать, любой может это увидеть. Он посмотрел сквозь воду на промежность Цзи Шенью: — Если кто-то не сможет удержать свою мочу, то остальные наполнят чайник этой водой и заставят её выпить. В бассейне были только они. После того как руки и ноги расслабились в горячей воде, Дин Ханьбай повёл Цзи Шенью париться в сауну. Найдя свободную комнату, он подал две бутылки минеральной воды. Цзи Шенью представлял, что это будет приятный процесс, но войдя, он чуть не задохнулся от горячего пара. Ему казалось, что его поджаривают в масле, пришлось сесть в самом дальнем углу, вдали от жаровни с камнями. Его тело покраснело и он выпил всю воду. — Шигэ, — бросил жадный взгляд на бутылку Дин Ханьбая, — я хочу выпить ещё одну. Дин Ханьбай с издёвкой ответил: — Я на мели. У Цзи Шенью пересохли губы, он дышал, используя влажное полотенце: — Тогда я выйду и подожду тебя. Но Дин Ханьбай прижал его к сиденью, заставляя силой сидеть на своей заднице и не позволяя оттолкнуть себя. Ему казалось, что он достиг степени готовности, осталось полить его соевым соусом и можно начать есть. А Дин Ханьбай, этот негодник, как назло, добавил воды, и в комнате стало ещё жарче. — Дин Ханьбай... Он никогда не думал, что назовёт полным именем собеседника в такой ситуации*. *В Китае не принято назвать друг друга по имени, так как это считается некультурно и оскорбительно. —Я скоро встречусь с Цзи*... *Имеется в виду с Цзи Фансю. Не успев договорить, ему впихнули соломинку. Он залпом выпил воды и снова почувствовал силы. Вдоволь напарившись, Дин Ханьбай вытащил Цзи Шенью из сауны. Его умирающая рыба, в итоге, вернула себе жизнь*. *Имеется в виду Цзи Шенью, которому стало плохо в сауне. Цзи Шенью подумал, что им нужно переодеться и пойти домой, но, вопреки ожиданиям, они снова куда-то отправились, по-видимому, в душевую. Перед тем как принять душ, его повалили на кушетку и сняли с него одежду. Он был и голодным, и уставшим, да к тому же замученным паром, поэтому, словно в дурмане, глядел на потолок. Вдруг его окатили горячей водой из ведра, подошёл одетый мужчина и похлопал его по груди со словами: —Тот, у кого гладкая кожа и нежная плоть*, с тем я буду аккуратен. *细皮嫩肉 — дословно: гладкая кожа и нежная плоть говорится о красивом, изнеженном человеке. Этот человек стал ножом, а Цзи Шенью рыбой. Он лежал абсолютно голый, и, начиная с левой руки, не пропуская места между пальцев, его растирали сверху донизу, слева направо. Этот мужчина оказался таким ненадёжным, что, когда тёр спину, забыл о своем обещании. Он так сильно тёр жёсткой мочалкой, что удовольствие сменилось болью. Дин Ханьбай лежал на соседней кушетке. Прищурив глаза, он иногда кидал взгляд то на кричащее от боли лицо Цзи Шенью, то на его покрасневшую спину. Ему казалось, что Шенью стал походить на розовый кварц, гладкий и блестящий, который после гравировки лежит под полировочным станком. После обтирания они приняли душ и пошли переодеваться. Наконец, дойдя до раздевалки, у Цзи Шенью онемели все пальцы от усталости. И как только он снял халат, Ханьбай хлопнул его по плечу и вскрикнул: —Такое ощущение, что тебе спину не тёрли, а скребли. Цзи Шенью хотел ответить, но устал так сильно и не знал, что и сказать. Он хотел отругать Дин Ханьбая, но рука не поднималась ударить улыбающегося человека. Дин Ханьбай улыбался, глядя на него. Он хотел пожаловаться на сильную боль в спине, но передумал. Ханьбай не его отец, даже не его учитель. Он предположил, что тот не станет его слушать. Уже стемнело, и Дин Ханьбай с жалостью сказал: — Будь я тут один, то поднялся бы наверх в комнату и лёг спать. Цзи Шенью подумал, что в следующий раз он точно не пойдёт с ним. Дойдя до дома, они уже давным-давно пропустили ужин, и кусочка еды не осталось. Дин Ханьбай, не стесняясь, упрашивал Цзян Шулиу приготовить лёгкие закуски перед сном, даже спел «Только мама лучше всех на свете». Не в силах больше терпеть, Цзян Шулиу, засучив рука, сварила две порции яичной похлёбки и велела отдать одну Цзи Шенью. Дин Ханьбай вернулся в дворик с мисками супа, сел перед каменным столом и позвал: —Цзи Чжэньчжу, выходи! Он выпил на пол бутылки минеральной воды меньше, поэтому голос немного охрип, но всё равно было громко. Цзи Шенью выбежал в шортах и футболке, коленки и локти немного покраснели из-за трения мочалкой. Но самое главное было то, что тонкие губы блестели, было сразу понятно, что он что-то ел. Цзи Шенью, зная, что навлечёт на себя беду, сказал правду: — Тётя дала мне оставшийся пирог. Дин Ханьбай бросил свои палочки для еды. Ох уж эта Цзян Цайвэй, кто вообще здесь её племянник? Сама что ли не знает? Цзи Шенью решил, что он разозлился, и принёс пирог на стол. Так, при свете луны и комнатных ламп, они начали ужинать похлёбкой и пирогом. Оба были такими голодными, что пожирали еду, походя на хищников. За всё время, так не произнося и слова, было слышно только чавканье и глотание. Закончив трапезу, палочки Дин Ханьбая скатились со стола, заставив Цзи Шенью вздрогнуть от неожиданности. — Чего так пугаться? То ли смеясь, то ли плача, спросил Дин Ханьбай. Цзи Шенью прошептал: — Однажды я искал что-нибудь поесть ночью. Шиму тоже встала и пошла на кухню, чтобы попить водички. На кухне я уронил палочки, она услышала меня. Цзи Фаньсю всегда ел мало, поэтому дома никогда много не готовили. В то время Цзи Шенью начал активно расти и каждый день посреди ночи просыпался от голода. Дин Ханьбай выслушал и спросил: — Что произошло после того, как она это услышала? Цзи Шенью, подняв палочки, ответил: — Ничего. Это «ничего» не заставило бы его дрожать. Дин Ханьбай, из-за собственного любопытства, продолжал тормошить старые раны: — Она тебя отругала? Цзи Шенью наклонил голову и, смотря на гвоздику в клумбе, прошептал: — Она дала мне пощёчину. Дин Ханьбай взбесился: — Твоя шиму настолько ненормальная?! Ударить человека за то, что он немного поел! Он слишком остро отреагировал. Цзи Шенью повернул голову, чтобы взглянуть на него, но его лицо ничего не выражало. Ни скорби, ни гнева, тонкие губы сомкнулись, не проронив больше ни одного слова. — Я не должен был есть тайком. Цзи Шенью вспомнил, как шиму ругала его мать за то, что та была любовницей её мужа, ругала его за кражу еды, с этим, действительно, нельзя поспорить. Взял посуду, вымыл её и оставил на кухне. Вернувшись, он увидел, что Дин Ханьбай продолжал сидеть за столом. На столе стояло ещё две чашки зелёного чая, ему оставалось лишь сесть обратно. Дин Ханьбай сделал один глоток, он начал двигать чашку по столу, не переживая, что дно чашки может быть поцарапано о стол. Передвигая долгое время, он остановился и спросил: — Что в чашке? Цзи Шенью ответил: — Зелёный чай. — А ещё что? — Не томи. Дин Ханьбай произнёс: — Луна. Прозрачное отражение луны, плещущееся в чашке, вдруг заполнило собою всё сердце Цзи Шенью. Ему не нужно было поднимать голову, лишь опустить взгляд, и можно любоваться луной. Но это лишь иллюзия, стоит только закрыть крышкой и сразу всё исчезнет. Дин Ханьбай, кажется, также подумав об этом, закрыл чашку. Цзи Шенью пробубнил: — Исчезла. — Пусть настоится, она останется там на всю ночь, — возразил Дин Ханьбай. — Возьми. Ему следовало поднять палочки, вовремя замолчать и ничего не спрашивать, досыта наесться и вдоволь напиться, а после пожелать спокойной ночи. Но палочки уже упали, прошлое разворошилось и Дин Ханьбаю оставалось лишь загладить вину. Эта фальшивая луна была слишком убогим подарком, Дин Ханьбай почувствовал себя неловко. Его взгляд столкнулся с глазами Цзи Шенью. Цзи Шенью, всматриваясь в глаза Дин Ханьбая, так и не смог найти в них ни радости, ни злости. Дин Ханьбай спросил: — На что ты так уставился? Цзи Шенью отвёл взгляд, ему понравилась эта луна. Он подумал, что Дин Ханьбай очень интересный, и, думая о нём, опять вспомнил Дин Ханьбая за работой по восстановлению каменного барельефа периода династии Хань. Всегда есть кто-то лучше тебя, он знал это, но это не повод мириться с этим. Он полагал, работа, хотя и выглядела, как живая, всё равно чего-то в ней не хватало. Он не был уверен, действительно ли он прав, или это бессознательная ревность. — Шигэ, — неуверенно сказал Цзи Шенью, — давай найдём время, чтобы поучиться друг у друга. Он не ожидал, что, проснувшись на следующий день, Дин Ханьбай принесёт розовый кварц для совместной работы над камнем. Солнечный свет проникал в кабинет, наполовину ярко ослепив его. Два стула стояли рядом, Цзи Шенью и Дин Ханьбай уселись на них. Всё ещё немного заспанные, они глазели на розовый кварц. Цзи Шенью вспомнил, что сегодня понедельник, и спросил: — Тебе не нужно на работу? Дин Ханьбай ответил: — Вчера я сильно устал, поэтому, конечно же, могу отдохнуть пару дней. Когда Цзи Шенью только переехал в этот дом, у Дин Ханьбая был отпуск, он ничем не занимался, будто управление по вопросам культурного наследия находится у них дома. Он не сдержал любопытство: — Шигэ, какая у тебя зарплата? Дин Ханьбай быстро ответил: — Смогу позволить содержать тебя. Слова были сказаны небрежно, к тому же с презрением. Цзи Шенью, выпрямив спину, собирался поспорить, но хорошенько подумав, остановился. Еда, жильё, учёба — во всём этом он зависел от Дин Яншоу. Что бы ни произошло, Дин Яншоу передаст свое наследство Дин Ханьбаю. Поэтому в его слова была доля истины. Цзи Шенью, постепенно очнувшись, сосредоточил своё внимание на розовом кварце. Он в предвкушении аккуратно потёр подушечкой большого пальца об указательный. До этого момента у него не было возможности ни то, что хорошенько его рассмотреть, но даже прикоснуться к нему. А теперь находясь так близко и любуясь, он тут же влюбился в него. Кварц был чистый и натуральный, высшего качества. Неудивительно, что Дин Ханьбай так сильно разозлился. Шигэ захотел использовать его для совместной работы с ним? В таком случае ему нужно достать не менее качественный материал. Цзи Шенью беспокойно потёр глаза. Материалы, которые он привёз из Янчжоу, были в лучшем случае размером с ладонь, даже если они и были высшего качества, всё равно не подходили. — Шигэ, — смущённо проговорил, — у меня нет такого большого материала, давай сначала сходим за ним на рынок. Ещё более смущённый, он повернулся к Дин Ханьбаю: — Можешь сперва одолжить мне немного денег? Дин Ханьбай расстелил две сюаньчэнские бумаги*. — Возьми эту часть, тогда каждому достанется половина работы. *宣纸— сюаньчэнская бумага из коры птероцелтиса, рисовой соломы, бамбука для живописи и каллиграфии. Цзи Шенью очень удивился, даже зазвенело в ушах. Раньше Дин Ханьбай ругался и кричал за его невежество, но сейчас позволил гравировать этот розовый кварц? Если он что-то сделает не так, то материал будет испорчен, и Дин Ханьбай изобьёт его до смерти? — Шигэ, ты уверен? Дин Ханьбай косо взглянул. — Сначала спроси себя, рискнёшь ли ты? Внезапно боевой дух Цзи Шенью увеличился, заставив его легко и без волнения согласиться. Взяв инициативу, он начал растирать тушь по дощечке, не отрывая взгляда от камня. Шенью напрягал все извилины своего мозга, обдумывал множество образов, какие он хотел бы вырезать. Пейзажи, силуэты, птицы и звери. Обычно выбирали что-то из этого, при этом нужно было учесть те четыре царапины и поделить работу пополам. Они оба думали об этом, не были уверены в силах друг друга, да к тому же долго молчали, не обсуждая идей. Тушь растушёвана, бумага расстелена, солнце постепенно осветило камень. Дин Ханьбай, смотря на сверкающий камень, проговорил: — Из этой царапины можно сделать ручей и водопад, тогда идей будет «Горы и реки». Цзи Шенью молча обдумывал эту идею. И когда Дин Ханьбай собирался взять кисть, чтобы нарисовать, он протянул руку, остановил его и серьёзно сказал: — Шигэ, нетронутый камень сияет так ярко — это его преимущество. Если мы продумаем каждое движение и раскроем сияние во всей красе, то мы не зря потратим время. Дин Ханьбай понял смысл слов: пейзаж не должен быть таким ярким, таким образом, этот дизайн не подходил. Цзи Шенью сказал: — Если обычные реки не подходят, то можно сделать Млечный путь. Ещё никто и никогда не вырезал Млечный путь, да и мало можно встретить людей, думающих о таких вещах. Дин Ханьбай вопросительно смотрел на Цзи Шенью, пытаясь скрывать удивление и восторг. Он схватил кисть, чтобы следовать задумке напарника. Но Цзи Шенью проговорил: — Но только один Млечный путь не подойдёт, а что ещё добавить, пока не придумал. Дин Ханьбай ответил: — Млечный путь и встречу Волопаса и Ткачихи, сопровождающуюся стаей птиц, на сороковом мосту.* *Китайская легенда о построенном сороками мосту, якобы по велению Ткачихи через Млечный Путь для свидания с Пастухом. Теперь настала очередь Цзи Шенью смотреть на него. Они испытывали почти одинаковые эмоции, вот только желали скрыть их. Дин Яншоу и Цзи Фансю уважали и ценили друг друга. А отношения этих двоих сложились немного хуже. Открыто не подавали виду, но в глубине души тайно соперничали друг с другом. Цзи Шенью выиграл первый раунд и Дин Ханьбай уступил и бросил идею о горах и реках. Когда каждый чертил эскиз, они опять ссорились, даже их концепции и расположение кардинально отличались. Каждый рисовал по-своему. А этот мерзавец Дин Ханьбай ещё и постоянно тыкал локтём в напарника, отчего Цзи Шенью несколько раз приходилось исправлять чертёж. Когда они расстелили новую бумагу, наступил полдень, время самого яркого солнца. И розовый кварц отбросил на белую поверхность яркие разноцветные блики, поражая своей красотой. Цзи Шенью, не решаясь взять в руки кисть, лёг на стол, как будто принял крещение, снова ощупал розовый кварц, наблюдая, как блики кристалла отражаются на его пальцах. Он восхищённо сказал: — Шигэ, посмотри, как через тёплый цвет просвечивает холод, видно каждый излом. Дин Ханьбай поднял голову и замер, ошеломлённый от Цзи Шенью, лежащего на бумагах. Его лицо озарилось бликами кварца, даже в зрачках отражались пару ярких искр. Его чистые руки прикасались к камню, ногти будто сливались с поверхностью розового кварца, а пальцы излучали блеск. Он решил, что ему показалось, но выражения лица Цзи Шенью стало смущённым... — Шигэ, — Шенью опять позвал его, — ты, кажется, сравнивал этот камень с женой? Дин Ханьбай кивнул. Цзи Шенью походил на ленивого кота, но он покраснел и заулыбался, как будто... Как будто думая о любви. Цзи Шенью, держа розовый кварц, произнёс: — Неудивительно, что говорят, будто невестка самое прекрасное развлечение. — ... Дин Ханьбай, ослабив бдительность, проиграл этому маленькому южному варвару.

Глава 10. Я снова не могу не думать о тебе

Дин Ханьбай и Цзи Шенью целый день рисовали эскиз в кабинете, кусочки сюаньчэнской бумаги валялись по всему полу. Для обмена опытом, им необходимо точно знать уровень друг друга, а для совместной работы —обсуждать каждый шаг. Почти одновременно отложив кисти, они соединили свои половинки эскиза вместе, и перед глазами предстали две картины на одну и ту же тему. Цзи Шенью неосознанно прикусил губу, как если бы нога дёрнулась во время сна, но закончив работу, впал в панику. У него не было времени тщательно сравнивать эскизы, он пристально глядел на работу напарника: развевающаяся одежда и украшения, сороки, размахивающие крыльями — всё слишком сильно походило на живое, линии тонки, как волосок, сложные складки не казались хаотичными. Он вспомнил, как Дин Ханьбай рисовал чудовищ в музее, где каждая чёрточка была выведена до мелочей, что заставляло посетителей хлопать в ладоши и кричать «браво». Цзи Шенью удивился, ведь Дин Ханьбай ленивый и эгоистичный, но его эскиз идеально нарисован. — Хочешь что-нибудь сказать? — спросил Дин Ханьбай, также внимательно рассматривая две работы. — Скажу честно, для кого-нибудь твой эскиз будет хорош, но для меня он посредственен. Цзи Шенью в восхищении от навыков рисования напарника, не возражая, спросил: — Почему посредственен? Дин Ханьбай, сразу же указывая, проговорил: — Мы рисуем не для того, чтобы любоваться, а для того, чтобы взять эскиз за основу во время резьбы. Поэтому нужно рисовать тщательно и достоверно. Некоторые художники говорят, что «только будучи очень похожим, можно передать реальность», но твоего «очень похоже» недостаточно. Цзи Шенью, спокойно приняв критику, спросил: — Есть ли ещё какие-нибудь проблемы? Дин Ханьбай взглянул на него, как будто не ожидал, что он будет таким скромным, и после этого указал ещё на одну ошибку, уже более мягким тоном: — При создании эскиза нужно обращать внимание на две важные детали. Композицию и цветовую гамму. Нам нужно только распределить композицию. Как ты считаешь, в твоём эскизе есть недочёты в композиции? Подумав, Цзи Шенью сказал: — Живые объекты слишком близко друг к другу, это утяжеляет её. Он сел и перерисовал, а закончив, он соединил свой рисунок с рисунком Дин Ханьбая. Теперь они должны составить из двух эскизов одно целое, при этом полная картина должна выглядеть целостной, чтобы никто не понял, что работу рисовали разные люди. Они сидели очень близко, правое плечо Цзи Шенью касалось левого плеча Дин Ханьбая, и чтобы не мешать, Дин Ханьбай поднял руку и положил на спинку стула сзади, полуобнимая Цзи Шенью. Они оба затаили дыхание, только, когда брали другую кисть или обмакивали её в чернила, иногда переглядывались, но кроме этого не обменивались и словом. Их безмолвное сотрудничество закончилось на закате, когда вся картина была дорисована. Дин Ханьбай прокомментировал: — Сейчас ты смог это нарисовать, так почему ты до этого не рисовал более тщательно? Цзи Шенью тоже очень усердно учился рисовать, поэтому не хотел быть неправильно понятым, он сбегал в спальню и принёс альбом. На твёрдой обложке красовалась печать Цзи Фансю. Цзи Шенью сказал: — Это рисунки моего учителя, взгляни. Дин Ханьбай открыл альбом. Внутри были изображены горы и реки, а также люди, нарисованные простыми и плавными линиями, чистые и изящные цветы, но без должной детализации. Именно это отсутствие деталей и небрежные мазки кисти создавали свой шарм, хотя некоторые и могли подумать, что художник ленив. Дин Ханьбай, покачав головой, сказал: — Нет, у моей семьи тоже есть альбом с рисунками учителя Цзи, это не его работы. Дин Ханьбай, тщательно осматривая, нашёл альбом с цветами и птицами, который Цзи Фансю подарил Дин Яншоу на день рождения и, пролистав этот альбом, увидел, что цветы и растения нарисованы очень реалистично, птицы тоже были живыми и красочными, такую детализацию было сложно повторить. Цзи Шенью сразу же понял, что Цзи Фансю позже увлекся антиквариатом, и его внимание постепенно сместилось. Так или иначе, приобретая новые навыки, он потерял старые. Прошла ночь, а Дин Ханьбай снова не пошёл на работу. Ранним утром он прошёлся с алюминиевой лейкой по саду, поливая цветы и деревья. Сирень, в названии которой имелся его фамильный знак*, поливалась особенно щедро, да так что образовалась лужа. После он отправился в кабинет дожидаться напарника для завершения эскиза. *丁汉白(Дин Ханьбай) и 丁香(сирень) имеют один и тот же иероглиф 丁. Цзи Шенью опоздал, жуя конфету во рту, наклонился над столом и спросил: — Шигэ, у меня есть вопрос. Дин Ханбай вытер камень платком из оленьей шкуры и тоже спросил: — Какой вопрос? Цзи Шенью ответил: — Мы ведь должны учиться друг у друга? Но в процессе резьбы придерживаться единства, так как мы решим кто лучше? Дин Ханьбай поднял глаза, его взгляд был похож на тот, когда Цзи Шенью вырезал бамбук счастья*, и недружелюбно бросил: — Не отставай от меня и сойдёт. Решил проверить, кто лучше? Лучше меня может быть только Дин Яншоу. *富贵竹—Драцена Сандера или бамбук счастья. Цзи Шенью резко встал, он и раньше знал о высокомерии Дин Ханьбая, но не ожидал, что тот по-прежнему смотрит на него свысока. Они вдвоём, стоя рядом с розовым кварцем, делали набросок на нём. Этот камень был для них, как возлюбленная, они не могли относиться к нему с пренебрежением. Поэтому соперничество пришлось оставить на потом, всеми силами старались работать сообща. Цзи Шенью уже познакомился со скоростью рисования Дина Ханьбая, и его собственный ленивый стиль рисования, который он унаследовал от Цзи Фансю, нельзя было изменить так быстро, отчего он немного отставал. Он понял, что Дин Ханьбай специально замедлял темп, но вместо того, чтобы снизить скорость на половину, он сократил лишь на четверть. Цзи Шенью, у которого вспотели ладони, попросил: — Шигэ, подожди меня. Сделав кистью изящный поворот, Дин Ханьбай не снижая скорости, сказал: — Зачем ты просишь кого-то тебя подождать? Тебе могут отказать, осмеять или отнестись с пренебрежением. Лучше уж, стиснув зубы, догнать, перегнать, и тогда сможешь пристыдить, подразнить и подавить его. И Цзи Шенью, стиснув зубы, ускорился, глядя только перед собой. Закончив набросок с огромным трудом, да так, что вся голова покрылась потом, спросил: — Что ты будешь делать, когда однажды я действительно пристыжу, подразню и подавлю тебя? — Ничего. Значит, я сам недостаточно старался, — он вымыл кисть от туши, стряхнул капли воды с древка и улыбнулся. — Никогда не стоит ненавидеть противника за его силу. Что в свете славы, что в позоре падения надо уметь хорошо выглядеть. Цзи Шенью согласился. С тех пор, как он попал сюда, Дин Ханьбай сказал ему многое, и хорошее, и плохое, с чем-то соглашался, а что-то, услышав, забывал. Только что он запомнил ту фразу, и с каким выражением и тоном Дин Ханьбай произносил её. После переноса эскиза нужно приступить к заготовке. От идеи и изображения каждый из них получил по одному очку. Сейчас же наступил самый важный момент-резьба. Не успело пройти и десяти минут как между ними опять возникло разногласие. Словно преступник, Дин Ханьбай тайком взглянул на напарника и позвал: — Эй, Чжэньчжу И заговорив дружелюбнее, продолжил: — Это ведь грубая заготовка, зачем ты взял маленький резец? Для детализации? Цзи Шенью, держа резец с длиной ручкой, ответил: — Традиционно заготовка действительно делается грубой, но мой учитель поступал иначе. Он отмечал несколько важных мест, чтобы закрепить всю композицию, а затем начинал резьбу от центра. Дин Ханьбай вспомнил маленькую статуэтку Наньхон, тогда он высоко оценил её из-за восприятия света, но, вырезая, уже нельзя будет что-то изменить, поэтому обязательно следует заранее хорошо обдумывать каждый срез. — Ты ведь определяешь направления блеска? — спросил Дин Ханьбай. —Устанавливаешь точки наиболее яркого света? Кончик ножа на мгновение остановился, и Цзи Шенью, немного волнуясь, проговорил: —Ты, ты не можешь… Ухмыляясь, Дин Ханьбай спросил: — Не могу что? Цзи Шенью редко выходил из себя, но сейчас вдруг принял суровое выражение лица и резко сказал: — Ты не можешь украсть эту технику! Её придумал мой учитель, нельзя никому разглашать. Эта техника противоречит традиционному методу резьбы, кажется, что заранее добавляется всего несколько резцов, но без большого количества опыта и практики эффект вообще не может быть достигнут, и посторонним непросто научиться. Дин Ханьбай нарочно сказал: — Только не забудь её — Тебе не стоит переживать об этом, — энергично сказал Цзи Шэнью. — В будущем я передам её своим детям, а затем и своим внукам. Она будет постоянно передаваться из поколения в поколение... Может, даже получится запатентовать её, а? Дин Ханьбай улыбнулся, прикрывая рукой свою улыбку, но под этой усмешкой скрывалось лёгкое сожаление. Он рано произнёс эти слова, ведь Цзи Шенью действительно мог бы помериться с ним силами. Отбросив вдохновение и мысли об уникальной техники, он наблюдал за взглядом напарника. Цзи Шенью в это время был увлечён работой, словно одурманен ею. Его взгляд был очень простым, помимо серьёзности, была ещё и глубокая увлечённость. Дин Ханьбай вспомнил, что Цзи Шенью никогда не видел своего отца таким, никогда не видел Цзян Цайвэй таким, и он никогда не видел себя таким, он только так смотрел на этот розовый кварц. Но он понимал: если он заменит глаза Цзи Шенью на кровавый камень, голубой агат и нефрит, то его взгляд не изменится. Он даже говорил, что стоит ему взять в руки нож, и в его глазах и душе будет только этот материал. Дин Ханьбай тоже имел такое качество, но между ними была огромная разница. Они закончили заготовку после полудня, и Цзи Шенью вернулся в комнату. Дин Ханьбай накрыл розовый кварц носовым платком из оленьей шкуры, ненадолго присел и думал о разных вещах, затем встал и вышел навстречу солнечным лучам. День был таким хорошим, почему бы не выйти прогуляться? Дин Ханьбай надел пару белых кроссовок и, вместо того, чтобы пройти по веранде, наступил на перила и выпрыгнул на два метра от дома, в несколько шагов дошёл до сводчатой арки. Дверь спальни со скрипом открылась, Цзи Шенью перекрыл ему дорогу: — Ты идёшь в Лавку «Резьба по нефриту»? Дин Ханьбай сунул руки в карман и ответил: — Я иду развлекаться, если хочешь пойти со мной, то переоденься. Цзи Шенью выпрямился и настороженно спросил: — Идёшь в баню? Он всё ещё не отошёл от прошлого посещения: ощущение от парилки и обтирания преследовали его три дня. После того, как он переоделся и вышел, Дин Ханьбай вёз его на велосипеде, раскачиваясь так, что тот чуть не забыл о выгравированной на раме фразе «подлец и сволочь». — Шигэ, — с сожалением произнёс, — прости. Дин Ханьбай равнодушно сказал: — Всё в порядке, в тот раз я забыл встретить тебя. Сказав только эти две фразы, не произнося больше ни слова, всю дорогу они тихо доехали до места назначения. За воротами показалась длинная резная стена, возле которой с шумом сновали люди, бесконечным потоком. Цзи Шенью последовал за Дин Ханьбаем. Они обошли стену и шагнули в огромный мир — рынок антиквариата Даймао. По всей земле разбросано ослепительное множество сокровищ, независимо от того, настоящие они или поддельные, все они очаровали взгляд. Людей здесь было много, как и сокровищ, на любой вкус и цвет. Дин Ханьбай направился по узкому ряду, рассматривая то одно, то другое, совсем позабыв о Цзи Шенью. Цзи Шенью также позабыв обо всём, внимательно рассматривал каждое торговое место. После того как он долго сидел на корточках, кто-то дал ему пинок под зад. Поднявшись, он огляделся и увидел неподалёку Дин Ханьбая, выбирающего чётки. Он подошёл посмотреть и понял, что чётки по-настоящему уродливы. Он отвернулся и, тщательно осмотрев, нашёл здесь достаточно много тех, кто продавал деревянные чётки. Продавец изо всех сил старался расхвалить свои деревянные браслеты, говорил, что они сделаны из сандалового дерева, гладкие, как масло, прекрасные, как звёзды. Но Дин Ханьбай, играя чётками, заметил: — Из десяти бусин семь подделка. Я считаю, что ваши чётки плохого качества, и года через два сломаются. Продавец заверил: — Нет, я абсолютно уверен, что они не сломаются! Дин Ханьбай опять сказал: — А не сломаются, значит, плотность не та. У лучшей древесины большая плотность, а твой материал никуда не годится. Продавец был пойман в ловушку, так как всё, что он продавал, было некачественное и, кажется, вот-вот началась бы ссора. Цзи Шенью спрятался за спину Дин Ханьбая, схватил его за уголок одежды и потянул, не желая создавать неприятности. Кто бы мог подумать, что Дин Ханьбай послушно купит не только эти чётки, но и все оставшиеся. Они долго бродили, ни разу не ошибаясь. В итоге, зайдя попить газировку в киосочек, разложили все чётки на стол. Цзи Шенью взял один и, нахмурившись, сказал: — Поддельное сандаловое дерево. Дин Ханьбай утвердительно произнёс: — Действительно. Цзи Шенью хотел спросить: «Тогда зачем ты это купил?», однако Дин Ханьбай первым задал вопрос: — Деревянные, ореховые, из древесины бодхи, что ты думаешь об этих браслетах? Цзи Шенью без раздумий ответил: — Уродливые, даже если бы мне заплатили не стал бы носить их. Дин Ханьбай выпил апельсиновую газировку и сказал: — Я тоже думаю, что они уродливые, но многие здесь продают их и получают больше прибыли, чем в лавках, где торгуют настоящим нефритом. Таково положение дел на рынке, модное течение, набирающее популярность. Этот антикварный рынок был типичным примером, наводнённый подделками и невежественными покупателями, которых становилось всё больше и больше, и было трудно найти действительно хорошие товары на рынке. А то, что продается, везде падает в цене, и для Лавки «Резьба по нефриту» снижение цены было подобно смерти. — Что же тогда делать? — на этот раз спросил Цзи Шенью. Дин Ханьбай ответил: — Ничего, это тоже неплохо. Высокое качество всё ещё остаётся высоким качеством. А подделки могут сменять друг друга, нас это не касается. Они продолжили прогуливаться, но Цзи Шенью уже не был так счастлив, как раньше. Он неясно чувствовал, что Дин Ханьбай не договорил, иначе говоря, Дин Ханьбай посчитал ненужным донести свою мысль до Цзи Шенью. Он также смутно почувствовал, что Дин Ханьбай прячет в своей душе что-то более важное, чем Лавка «Резьба по нефриту». Побродив некоторое время, Дин Ханьбай заметил, что Цзи Шенью ничего не купил и, решив проявить хозяйское великодушие по отношению к гостю, сказал: — Если тебе что-то понравилось, то я куплю это для тебя. Цзи Шенью уверенно ответил: — Я просто смотрю, мне ничего не надо покупать. Дин Ханьбай неправильно понял его и спросил: — Боишься выбрать подделку? В тот момент Цзи Шенью увидел у Дин Ханьбая самодовольное выражение лица, взглянув ещё раз, заметил, что от него так и исходит аура богача. Цзи Шенью предположил, что Дин Ханьбай будет насмехаться над его бедностью, но он неожиданно приблизился и прошептал: — Я безошибочно могу определить настоящее от подделки. Цзи Шенью развернули и повели за собой, но, даже остановившись перед лотком с товарами, он всё ещё не пришёл в себя. Он увидел множество разнообразных товаров, отчего у него ненадолго зарябило в глазах. Дин Ханьбай заставил выбрать что-нибудь, Шенью быстро взял брошку из гуюэсюаньского фарфора. —Ты будешь это носить? — Дин Ханьбай нахмурился. — Я подарю это тёте, — ответил Цзи Шенью. Дин Ханьбай, забрав брошь и положив её обратно, сказал: — Я подарил её тебе, а ты передаришь её тёте? Собираешься сделать подарок за чужой счёт, да ещё и открыто об этом сообщаешь? Может, мне и спасибо тебе сказать, а? Отбросив руку Цзи Шенью, он взялся выбирать самостоятельно. Отсеяв бракованный и поддельный товар, он тут же определился и взял подвеску из янтаря. — Вот это, — он вручил Цзи Шенью подвеску, заплатил и направился прочь. Солнце близилось к закату, когда они возвращались домой. Цзи Шенью, сидя на багажнике велосипеда, держал в рука подарок и поднимал то выше, то ниже, ища лучший источник света. Загорающийся вдалеке закат проникал лучами в крутящийся на цепочке янтарь, раскрывая все грани его тысячелетий красоты. — Спасибо шигэ, — сказал Цзи Шенью. Дин Ханьбай крутил педали велосипеда, так ничего и не ответив. Цзи Шенью опять спросил: — Почему ты выбрал этот подарок для меня? — Цвет очень красивый, — наконец, ответил Дин Ханьбай. Скрыв от Цзи Шенью продолжение фразы: «Прямо как твои глаза».

Глава 11. Почему ты захотел прогуляться поздно вечером?

Расположенная на улице Инчунь лавка «Резьба по нефриту» была самой большой. Она состояла из двух этажей, холла, склада и мастерской с самым полным набором станков. Небольшое здание рядом с ним — районное отделение полиции. Стоя на втором этаже, можно было увидеть кабинеты полицейских, отчего ощущалось особое чувство безопасности. В полдень Дин Ханьбай обедал в кафе Чжуйфэн напротив, по приглашению директора музея, в благодарность за работу над каменным барельефом периода династии Хань. Закончив обедать, он смутно увидел, как Дин Яншоу заходит с Цзи Шенью в лавку «Резьба по нефриту». Дин Ханьбай попрощался с директором музея и пошёл за ними. В торговом зале находился лишь один продавец, а Дин Яншоу был в мастерской, где самолично протирал станок. — Папа, — крикнул Ханьбай, прислонившись к дверному косяку, — разве ты не должен быть сегодня во втором магазине? — Твой дядя и Эрхе там, — ответил Дин Яншоу. — Незачем там толпиться. После короткого диалога Дин Ханьбай заметил на столе картонную коробку, обёрнутую слоями газет, и когда открыл её, то обнаружил свой кусок розового кварца. Он был похож на бомбу, которой потребуется всего мгновение, чтобы взорваться: — Зачем ты опять взял мой материал? А как же Цзи Чжэньчжу? Я велел ему приглядеть за ним, вот он сволочь! Как только он закончил говорить, Цзи Шенью тут же прибежал снаружи: — Меня кто-то звал? Увидев, что это был Дин Ханьбай, он объяснил: — Шигэ, учитель попросил меня принести кварц сюда для полировки, больше ничего. Носовой платок из оленьей шкуры в его руке был влажным, он вытер детально вырезанный розовый кварц и повернулся, чтобы спросить Дин Яншоу: — Учитель, мы должны каждый отполировать по половине? Дин Яншоу, вытерев шлифовальный станок, сказал: — Ты полируешь его половину, а он твою. Полировка — это последний пункт резьбы по нефриту, и если вы дрогнете в конце, то сведёте на нет все достигнутые успехи. На обсуждения эскиза у них ушёл целый день, на создания заготовки ещё день, а самое большое количество сил и времени ушло на вырезания всех деталей. С завершением полировки их первая совместная работа будет готова. Раньше каждый из них полагался лишь на себя, но Дин Яншоу заставил их полировать работу друг друга. — Ты хочешь, чтобы мы друг другу мешали, — съязвил Дин Ханьбай, — или же весело сотрудничали? — Тогда это зависит от уровня вашей сознательности, — также подколол Дин Яншоу. Камень не мог быть разделён пополам, поэтому они должны были работать по очереди. Цзи Шенью проявил инициативу в полировке половины Дин Ханьбая. Он, сохраняя спокойствие и не обращая внимания на стоящих за спиной отца и сына, крайне скрупулёзно завершил полировку. Он так старался не потому что боялся гнева Дин Ханьбая. Причиной стало то, что он полностью влюбился в этот кварц и поэтому хотел сделать всё возможное, чтобы довести его до идеала. Передача камня Дин Ханьбаю заставило его внезапно занервничать: он смог вложить все силы в полировку половины напарника, но сможет ли так Дин Ханьбай? Он вырезал по методу Цзи Фансю, и если Дин Ханьбай намеренно испортит его половину, световосприятие готового изделия сильно бы ухудшилось. Цзи Шенью стоял рядом и не двигался, опустив глаза на «млечный путь». Станок включился, и тот протянул указательный палец к плечу Дин Ханьбая. Дин Ханьбай поднял голову и посмотрел на Цзи Шенью: — Что-то не так? — Не дрогни рукой, — пробубнил Цзи Шенью. Дин Ханьбай, казалось, счёл это смешным и проигнорировал. Как только он хотел приступить к полировке, то почувствовал тяжесть на плече. Всё тот же изящный указательный палец, сжимавший его плечо с такой силой, что не верилось, что на этих руках нет ни одной мозоли. Он снова поднял лицо и спросил: — Понравилось моё плечо? Цзи Шенью долго сдерживался, но всё же сказал: — Ни в коем случае не дрогни рукой... Дин Ханьбай почти взбесился, оттолкнул руками Цзи Шенью, а в этот момент Дин Яншоу, стоящий сзади, злорадствовал: — Это он за тебя переживает, боится, что ты испортишь результат его работы. — Учитель…— Цзи Шенью бросил быстрый взгляд на Дин Яншоу, а потом посмотрел на сурово нахмурившееся лицо Дин Ханьбая. А с ним действительно шутки плохи, он развернулся и пошёл наводить порядок на складе, предоставив всё на волю судьбе. Покупатели приходили и уходили, сороки прилетали и улетали, неизбежная цикличность. Цзи Шенью стоял под карнизом зала в задней части дома, и когда он услышал, что в комнате выключился станок, то повернул голову и увидел Дин Ханьбая, подметающего щёткой летающую стружку. Спокойное лицо, поджатые тонкие губы, ни следа радости от завершения работы. Неужели и правда испортил? Он забеспокоился. Дин Ханьбай очень долго не вставал, пристально смотря на розовый кварц и думая неизвестно о чём. А когда вдоволь надумался и насмотрелся, то, не произнося и слова, вышел на улицу помыть руки. Цзи Шенью, словно бродячая кошка, которая ходит по дому, осторожно пробрался, чтобы поверить работу и, увидев, тут же заулыбался. — Учитель! — Сказал он, показывая «сокровище» Дин Яншоу. — Это работа называется «Мост через Млечный путь», в ней мы изобразили людей и птиц. Те четыре царапины, что вы сделали, мы преобразовали в Млечный путь… Шигэ хорошо постарался. Теперь ему было стыдно, ведь он судил Дин Ханьбая, этого благородного человека, с точки зрения подлеца. Дин Яншоу надел очки, чтобы взглянуть и оценить: — Дизайн блестящий, а о технике резьбы и говорить не надо. Люди и животные изящно вырезаны, не похоже на стиль Ханьбая, сначала я подумал, что это ты вырезал. — Шигэ сказал, что этот материал изысканный и блестящий, как жемчуг, —ответил Цзи Шенью, — и только тонко вырезая Волопаса и Ткачиху, можно добиться эффекта настоящих божеств. Он посмотрел на дверь, Дин Ханьбай всё ещё не вернулся. Не в силах дождаться он спросил: — Учитель, а как вы думаете, какая из половин сделана лучше? — Сам ты как считаешь? — задал встречный вопрос Дин Яншоу. На этот вопрос трудно ответить, а не ответишь — обидишь человека. Но Цзи Шенью решил честно сказать: — В плане навыков резьбы шигэ лучше меня, увереннее, да и опыта у него больше. Когда мы вместе вырезали, я был поражён и восхищён им, — недолго помолчав, он подошёл к Дин Яншоу и прошептал, — но я лучше него расположил свет, каждый след от резца на своём месте. Я ведь прав, учитель? На мгновение Дин Яншоу был ошеломлён, а затем лукаво рассмеялся. Изначально у него было четыре ученика, из них трое боялись, но также уважали его, возможно, из-за того, что для них он был властным главой семьи. А Дин Ханьбая было трудно воспитывать, при ссоре с кем-то он мог дерзить, что вызывало у окружающих головную боль. Ещё никогда у него не было такого ученика, который позволял себе подойти близко к учителю и с огоньком в глазах шептаться о чём-то, словно замышляя шалость. Он считал Цзи Шенью своим приёмным сыном, и в данный момент его младший сын принял такой самодовольный вид, что Яншоу невольно громко рассмеялся, от радости в его душе расцвели цветы. — Верно, ты в совершенстве освоил уникальное мастерство Цзи Фансю, — тихо прошептал Дин Яншоу. Цзи Шенью совсем не собирался решать, кто лучше, он лишь хотел получить одобрение от Дин Яншоу, заставить признать свою ценность. — Учитель, на самом деле…— Он стал серьезней. — На самом деле, изначально я не хотел никому показывать эту технику, подумав, что раз только я так умею, то буду полезен для Лавки «Резьба по нефриту». Дин Яншоу кивнул, внимательно слушая, а Цзи Шенью снова сказал: — Но вы слишком добры ко мне, а шигэ ваш родной сын, поэтому... Почему бы мне не обучить его? У Дин Ханьбая, вернувшегося после мытья рук, всё ещё было угрюмое лицо. Увидев это, Цзи Шенью почувствовал, что что-то не так, взял розовый кварц, чтобы избежать катастрофы, и побежал в холл смотреть за лавкой. В комнате остались только отец и сын, Дин Ханьбай сел и вздохнул: —Ну, говори, учитель. — Вы почти на одном уровне, только в технике резьбы ты немного опередил его. Как бы то ни было, не стоит так сильно падать духом. Неужели ты хотел безоговорочной победы? Дин Ханьбай привык всегда быть лучшим, ради этого он даже готов умереть. Раньше Ханьбай насмехался над Цзи Шенью, а сейчас думал только о своей бездарности. Но главное… Он немного испугался. Испугался того, что однажды Цзи Шенью превзойдёт его. Впрочем, нельзя назвать это страхом, скорее... Смириться с этим было далеко не просто. — Сын, не переживай, — Дин Яншоу редко так называл его. — Люди в индустрии говорят, что моё мастерство достигло совершенства, я воспринимаю это так шутку, но, когда другие люди хвалят меня, я благодарю их. Ты мой сын, и мне лучше всех известно, сколько в тебе с детства заложено таланта, сколько труда ты приложил, чтобы развить его. Если не забросишь этот путь, на нём тебе не будет равных. Рассмеявшись от этих слов, Дин Ханьбай посмотрел на отца: — Что насчет Цзи Шенью? — Шенью очень сильно похож на Фансю, — правдиво ответил Дин Яншоу. — Очень умён, чрезвычайно сообразителен и имеет те же недостатки, например, неопытность. Причина неопытности заключается в том, что им нравится многое, и поскольку они весьма умны и могут научиться всему, чему захотят, они не способны сконцентрироваться на чём-то одном. — Что ещё он умеет? — прервал Дин Ханьбай. — Не могу точно сказать. — ответил Дин Яншоу. — Он прожил с Фансю десять лет. Невозможно, чтобы тот научил его лишь резьбе. — немного помолчав, он похлопал Дин Ханьбая по тыльной стороне руки. — Ты боишься вовсе не того, что он станет лучше тебя, а то, что у него будет что-то, чего нет у тебя. Ему нравится гравировать, в резьбу он вкладывает всю душу, но спроси себя, делаешь ли ты так? Именно это и беспокоит Дин Ханьбая. Дин Яншоу давно указывал, что в его работах техника всегда превосходит чувства, а иногда выражался грубее, говоря, что тот просто красуется своими навыками. Дин Яншоу также предупредил его, что независимо от того, нравится ему это или нет, он должен взять на себя ответственность. Он пообещал не бросать, но теперь ему было трудно вложить ещё больше чувств в работу. В холле было спокойно, тихо, на западной витрине теперь лежало изделие «Мост через Млечный путь». Цзи Шенью сидел за прилавком с коробкой фисташек на коленях и, чтобы никто не подумал, что он втихомолку ест фисташки, ему пришлось скрыть их мелкими камешками полупрозрачного агата. Он открыл одну фисташку и подбросил, чтобы закинуть в рот, но кто-то схватил орешек в воздухе. Повернув голову, увидел Дин Ханьбая и, ничего не говоря, продолжил есть. Дощёлкав орешек, он первый спросил: — Вы с учителем всё обсудили? Дин Ханьбай утвердительно хмыкнул, а затем добавил: — Хвалил тебя. — Ты завидуешь, что учитель похвалил меня? — опять спросил Цзи Шенью. — Вообще-то это я хвалил тебя. Цзи Шенью поверил, он с самого начала знал, что беспокоит Дин Ханьбая. Съев фисташки, он и Дин Ханьбай молча посмотрели на прилавок. Появившийся покупатель сразу спросил о розовом кварце, они оба притворились дураками, плохо отвечая на вопросы. Нелегко расставаться с работой, которую так кропотливо создавали. Но, в конце концов, камень продали. За деньги, на которые можно прожить полгода. Цзи Шенью радостно побежал искать Дин Яншоу, чтобы сообщить, что он принёс доход лавке «Резьба по нефриту». Дин Ханьбай сам себе ухмыльнулся и его дурное настроение тоже понемногу улучшилось. Они вдвоём просидели в лавке до самого закрытия, пока Дин Ханьбай не потребовал, чтобы Дин Яншоу угостил их ужином в кафе напротив. Во время ужина Дин Яншоу спросил Цзи Шенью, не хочет ли он поесть янжоуской кухни, но, к его неожиданности, Цзи Шенью отрицательно покачал головой. — Я пробовал все блюда провинции Янжоу, когда жил со своим учителем, они мне надоели. — сказал он. — Потом учителю надоело ходить по кафе и он просил няню готовить. Не ел то одно, то другое, следил за здоровьем. — Следил, а все равно умер так рано, — не подумав, сказал Дин Ханьбай. Язык оказался быстрее мыслей, и хотя фраза прозвучало грубо, она уже была сказана. Дин Яншоу под столом стукнул его по коленке. Тогда Дин Ханьбай взял палочками прожаренное куриное крылышко и положил его Цзи Шенью со словами: — Возьми, не сердись. — Всё в порядке, — откусив кусочек, пробормотал Цзи Шенью. Ему понравилось это куриное крылышко. Они все втроём сытно поели. По возвращении домой было совсем темно, но в малом садике поменяли лампочки, потому светило гораздо ярче обычного. Дин Ханьбаю наконец-то завтра выходить на работу, и войдя в дом, он тут же встал перед шкафом в поисках одежды. Цзи Шенью успел помыться, пока тот собирался. Дин Ханьбай не спеша умылся и почистил зубы, а после пошёл прогуляться. Увидев в спальне свет, он крикнул: — Чжэньчжу! Выходи! — Почему ты захотел прогуляться поздно вечером? — бросил сквозь дверную щель Цзи Шенью. — Для поддержания здоровья. Учусь у учителя Цзи, — язвительно ответил Дин Ханьбай. Цзи Шенью выбежал, чтобы поколотить его, выкрикивал его полное имя и собирался пнуть его между ног, при этом явно веселясь. Дин Ханьбай поймал его руки, не давая себя ударить, но всё же притворно просил о пощаде. На запястье Цзи Шенью было что-то холодное, болтающееся из стороны в сторону. Ханьбай, схватив вещицу, отметил: — Твой браслет действительно красивый. Цзи Шенью забрал свою янтарную подвеску, но улыбка не сходила с его лица, обнажая несколько белых зубов. Закончив беситься, Дин Ханьбай выключил свет, и во дворе сразу стало темно. Они вместе шли по темноте, поднимаясь по ступенькам, а затем остановились у двери. — Иди спать, — приказал Дин Ханьбай, редко желая спокойной ночи. — Шигэ, я хочу сделать ответный подарок тебе, — сказал Цзи Шенью, внезапно хлопнув его по плечу. Неожиданно подул ветер, на вершине дерева вскрикнула сорока. Облака развеялись, выглянули звёзды и луна, в свете которой Дин Ханьбай смог чётко увидеть лицо Цзи Шенью. В его глазах пылал огонь, он искренне хотел обменяться подарками. Подарок… Он невольно вспомнил ту серьгу, инкрустированную фальшивым жадеитом. Дин Ханьбай отступил назад и прямо сказал: — Перестань нести чушь.

Глава 12. Мне всё равно. Уходи

— Ещё пару чашек и палочек! Цзян Цайвэй наливала суп, когда услышала крик, и дрожащей рукой чуть не уронила миску в кастрюлю. Кричавший так торопился, что, не дождавшись ответа, вбежал на кухню. Она отдала суп и, не сдержавшись, вздохнула: — Вот это новости! Ты так рано поднялся на работу? — Поменьше сарказма. Если я не пойду на работу, ты будешь содержать меня, а? — съев пол чашки супа, сказал Дин Ханьбай. Цзян Цайвэй была оскорблена своим племянником, который на три года младше неё. Чтобы унять свой гнев, она сжала кулак и ударила Дин Ханьбая по спине. Затем пришла Цзян Шулиу и встала на сторону сестры: — Ещё обвиняешь других людей в ехидстве? Сам каждый день берёшь отгулы, начальник управления по вопросом культурного наследия не имеет столько свободного времени, сколько имеешь ты! Дин Ханьбай не хотел ссориться с матерью и её сестрой, отношения которых больше походили на мать и дочь, доел, встал и вышел из кухни. Он не ходил на работу несколько дней, поэтому выбежал пораньше, купил по дороге кремовый торт, угостил им уборщиц и попросил их тщательно убраться в офисе. На самом деле офисы убирали сами сотрудники по очереди или кто помоложе добровольно убирал сам. Но Дин Ханьбая это не устраивало. Совок и веник могли «убить» его, поэтому каждый раз, когда наступала его очередь, он подкупал уборщиц, работающих в здании, чтобы они убрались вместо него. Коллеги приходили один за другим и видели чётки на столе Дин Ханьбая, на что тот сказал: — Пару дней назад на антикварном рынке я купил парочку браслетов, поддельные я выбросил, а настоящие оставил поиграться. — Это для директора Чжана? — спросил начальник Ши. — Нет, я не люблю подлизываться к руководству. Начальник Ши и разозлился, и рассмеялся, этот высокомерный тип вызывал головную боль. В это время Чжан Инь вошёл со своей сумкой, бросил на всех взор и поприветствовал. Дин Ханьбаю под взглядом начальника Ши пришлось встать, охлопать брюки, поправить рукава и направиться следом за Чжан Инем в кабинет. — Наотдыхались? — спросил Чжан Инь, раздвигая жалюзи. — Директор музея Ли звонил мне, передал, что работа над каменным барельефом закончена. Приглашаю вас осмотреть его. Дин Ханьбай уже и забыл о том случае в музее, спокойно сидел и слушал, какую работу для него подготовил директор. Потом Чжан Инь спросил: — Разве у вас в лавке «Резьба по нефриту» не продают высококачественные товары, зачем вам ещё и торговать деревянными чётками? Он явно неправильно понял, откуда у Дин Ханьбая взялись эти чётки. Но он ничего не объяснил, а достал из кармана чётки, которые оставил для себя. — Ничего не поделаешь, нельзя же полагаться только на высококачественный товар, но это дерево тоже отличного качества, я дарю его вам. — Ладно, иди работать, — не двигаясь, сказал Чжан Инь. А Дин Ханьбай, словно шарлатан, добавил: — Шишковидная древесина, ни одной трещинки, да вы только поглядите! Он с таким усердием расхвалил чётки, что Чжан Инь не смог сохранить невозмутимое выражение лица: опустил взгляд и залюбовался вещицей. Цвет и плотность, действительно, были отличные, Чжан Инь достал из ящика стола ультрафиолетовый фонарик, рассмотрел узор и блеск чёток, при этом остался доволен. — Директор, тогда, пожалуй, я пойду? — тихо спросил Дин Ханьбай. Встал и вышел, а когда дверь за ним захлопнулась, скривил губы. До полудня Чжан Инь расхаживал с важным видом, нося чётки. Внезапно он узнал, что чётки были из антикварного рынка Даймао, они были подлинными, но плохого качества. Он был так зол, что хотел схватить Дин Ханьбая и избить его. 30% его гнева было направлено на этот предмет, 70% на обман Дин Ханьбая. Дверь кабинета директора хлопнула, все вели себя так, будто были немыми и занятыми. Начальник Ши с тяжёлым сердцем опустился на стул: — Сяо Дин, почему ты всегда его раздражаешь? Дин Ханьбай, печатая, ответил: — Потому что я могу подготовить отчёт об анализе артефактов, а он нет. Он не может этого сделать, но всё равно никогда не затыкается и ведёт себя, как перепёлка, говоря бред о нашей семейной лавке, что портит моё настроение. — В офисе так много людей, но лишь единицы могут понять тебя, не так ли? — неловко рассмеявшись, проговорил начальник Ши. — Неважно, понимают они или нет, я просто не выношу, когда всякие недоучки бестолково хвастаются и унижают других людей. Он не знает насколько я способный, — произнёс Дин Ханьбай, поставив точку в их разговоре. Он ждал, пока заработает принтер, и при этом думал, что эта работа слишком скучная, и что всё же отдыхать дома намного лучше. Подумав о доме, он невольно вспомнил Цзи Шенью, как тот сказал, что сделает ему подарок, а Дин Ханьбай отказался. Утром Цзи Шенью снова заговорил о том, что преподнесёт ответный подарок, что-нибудь ценное и дорогое, но Дин Ханьбай ничего не ожидал, поэтому предположил, что не будет удивлён. Цзи Шенью неожиданно чихнул и, стоя около двери, шмыгнул носом. Когда дверь закрылась, Цзян Цайвэй вошла через арку и встретилась с ним взглядом: — Шенью, почему ты не завтракал? — Цзян Цайвэй заботилась о нём, поэтому всегда приносила ему что-нибудь поесть. — Твои волосы такие мокрые, принимал душ? Цзи Шенью кивнул головой и сказал: — Тётя, в следующие два дня я не буду есть в гостиной, помогите мне рассказать учителю и его жене об этом, — увидев любопытный взгляд Цзян Цайвэй, он объяснил. — Я должен кое-что сделать, так что не смогу выйти. — Ты же не будешь занят до такой степени, что не сможешь выйти поесть? Или ты себя плохо чувствуешь и стесняешься сказать мне? — удивлённо спросила Цзян Цайвэй. Цзи Шенью поблагодарил её за заботу и пояснил: — Я боюсь, что если буду отвлекаться, то сделаю плохо. Я ещё не съел сладкого печенья, которое вы мне дали, и когда я проголодаюсь, то перекушу ими в комнате. Он уговорил её согласиться и она принесла ему много закусок и фруктов. Когда Цзян Цайвэй ушла, Цзи Шенью зашёл в комнату, закрыл дверь и окна, и, не обращая внимания на свои мокрые волосы, как обычно достал скраб и защитное масло для рук, нанёс их. На его десяти пальцах не осталось ни единой пылинки, пальцы стали ровными и гладкими. Помыв их снова, он понял, что подготовка к работе завершена. Цзи Шенью сел перед столом, разложив свои инструменты в ряд. Их у него было не меньше десяти видов, даже была старомодная маленькая полировальная машинка. В центре стола лежала груда фрагментов культурных реликвий, разделённых на две части. Все разрушенные кальцинированные артефакты и их приспособления были сохранены и аккуратно размещены. Цзи Шенью взял кусок повреждённого основания тарелки, положил его поверх листа бумаги, провёл по его границе и обвёл контур. Затем в зависимости от контура, он выбрал ещё один кусок из кучи остатков, взял нож для наитончайшей и точной шлифовки. Его ждала наполовину наполненная бутылка клея, которую он купил в Янчжоу. Текли минуты, секунды, промелькнул день. Когда наступили сумерки... Когда тёплый золотой свет полностью угас, осталась только кромешная тьма, и эта часть была, в конце концов, установлена. Кончики пальцев без мозолей были лучшим инструментом; это позволяло прощупать любую текстуру, которая была недостаточно изысканной. Цзи Шенью просидел на стуле несколько часов и, наконец, собрал дно чаши. Это было причиной того, что он не мог позволить расти мозолям, а также тому, чему он научился за многие годы работы с Цзи Фансю. Дин Ханьбай однажды спросил его, может ли он чинить книги. Шенью ответил двусмысленно, хотя на самом деле знал, как это сделать. Однако реставрация лишь один из пунктов того навыка, который он знал. Строго говоря, то, чему он научился, называлось «подделывать». Дин Ханьбай не вернулся в маленький дворик. Когда пришёл домой, он дождался ужина в большой гостиной. Во время еды по левую руку было пусто, он не мог никого достать локтём, удивительно и немного непривычно. После ужина Ханьбай смотрел телевизор с Цзян Шулиу. Когда он вёл себя хорошо и ходил на работу, то был любимцем в глазах своей мамы. А сейчас же, смотря телевизор, набивал свой живот лёгкими закусками. Как только наступила поздняя ночь, он вернулся в дворик и увидел, что дверь в комнату Цзи Шенью закрыта. Даже после того, как принял душ, дверь всё ещё была закрыта. Он сел на крытую дорожку и начал читать книгу «Как горы и море», одну главу за другой. Глава об изучении древности была слишком интересной, он перечитывал её снова и снова. Прохладный ветерок помогал ему листать страницы, цикады кричали во всё горло, беспокоя его. Глаза Дин Ханьбая устали, он повернул голову, чтобы заглянуть в дверь спальни, и кашлянул: — Удивительно! Третья декада летней жары*, вопреки ожиданиям, ветреная и прохладная. *Примерно с 11 июля по 20 июля. Цзи Шенью скрупулёзно работал, не издавая ни звука, как будто вовсе не дышал. Дин Ханьбай, конечно, забросил наживку, но не смог поймать рыбу, поэтому отложил книгу и приготовился ко сну. Подойдя к дверям своего дома, его любопытство в сочетании с освещением увеличивалось. — Цзи Чжэньчжу, что ты делаешь? — серьёзно спросил он. — Ты голоден? Пойдём на кухню подогреем суп. — Я не голоден, — Цзи Шенью был слишком обеспокоен. Дин Ханьбай решил попробовать другой способ: — Сегодня на работе произошёл очень забавный случай, открой дверь и я расскажу тебе об этом. —Не хочу слушать, — сказал Цзи Шенью. — ... — чем больше он сопротивлялся, тем любопытнее становилось. Дин Ханьбай так и хотел пробить дыру в двери. — В четвёртой главе книги, которую я читаю, есть ошибка, часть о Цычжоуяо* вся испорчена. Взгляни скорее. *磁州窑(Цычжоуяо) — марка фарфора. — Мне всё равно. Уходи, — потеряв терпение, крикнул Цзи Шенью. Цзян Цайвэй весь вечер лелеяла Дин Ханьбая, а сейчас он, стоя за дверью, испытал на себе и заботу, и равнодушие всего мира. В конце концов, он разозлился и ушёл. Проспав всю ночь, на следующий день он решил игнорировать Цзи Шенью. Кто знал, что он обнаружит дверь по соседству всё ещё закрытой. Вдалеке послышались звуки шагов, Цзи Шенью моргнул усталыми глазами, а перед ним была светло-зелёная фарфоровая ваза, которая начала обретать форму, но узкое горлышко ещё не было закончено. Он открыл дверь, чтобы умыться, и меньше чем через десять минут вернулся и запер дверь. Он съел всего несколько закусок, иначе, если бы он был слишком сыт, был бы более сонным. Облака приходили и уходили, небо затянуло тучами. Дин Ханьбай, возвращаясь с работы домой, промок до нитки. Придя домой, он побежал прямо в спальню, высунув голову только после того, как переоделся. Как и ожидалось, соседняя дверь по-прежнему была закрыта. Даже тем, кто рыл туннели, приходилось выходить, чтобы попить воды и помочиться, не так ли? Звук шагов приблизился. Цзи Шенью наклонил голову, чтобы отшлифовать горлышко бутылки, и увидел краем глаза тень за дверью. — Ты там атомную бомбу, что ли, сооружаешь? — спросил Дин Ханьбай. Цзи Шенью не поднял глаз, просто улыбнулся, а Дин Ханьбай снова спросил: — Ты перестал показывать своё лицо после того, как сказал, что сделаешь мне подарок, сожалеешь? Цзи Шенью до смерти раздражал этот человека, глубоко вздохнул, чтобы не тряслись руки. Дин Ханьбай заскучал и в итоге ушёл. Шенью закрылся от мира на два дня и одну ночь, используя метод соединения, предварительно закончил светло-зелёную фарфоровую вазу. Поскольку керамика является культурной реликвией из океана, последующая обработка пошла намного проще. Цзи Шенью снова бодрствовал всю ночь, создавая текстурные следы вазы и возвращая соскобленные отложения и мхи. Дождь продолжал капать. Он сосредоточился на выполнении десятков этапов, и когда уже почти рассвело, стало так холодно, что он не ощущал комнатную температуру. Дин Ханьбай надел дополнительную верхнюю одежду, молча пошёл на работу и больше не подходил к двери для расспроса. Людское любопытство имеет предел, оно уменьшится, когда достигнет своего пика, и уже не будет иметь значения. В дождливый день работники в офисе не особо старались работать, даже Чжан Инь лениво ходил со стаканом воды. Дин Ханьбай встал у окна, наблюдая за происходящим, дотронулся до вьющейся по подоконнику части кленовой лозы, потёр её и бросил вниз, оставив на одной руке только мокрую зелень. Он подумал, что в данный момент Дин Яншоу читает газету в их семейной лавке, посетителей нет, и это действительно вызвало жалость. Ханьбай также предположил, что Цзян Цайвэй прямо сейчас пила горячую воду на работе, ведь даже в холод она надевала юбку или платье, чтобы покрасоваться. Наконец, подумал о доме, вспомнил о Цзи Шенью, который работал за закрытыми дверями, таинственный и интригующий. Дин Ханьбай не ошибся. Двери дома по-прежнему были закрыты, а станок находился в завершающей стадии. Все пальцы Цзи Шенью покраснели, он слишком долго держал нож и надавливал подушечками пальцев, а желатин, пропитанный лекарством, причинял боль его коже. Но он не останавливался на достигнутом и не допускал ни малейшей небрежности. Шенью хотел подарить Дин Ханьбаю ответный подарок: золотую закладку для книг и янтарный кулон. Он не мог дать что-то непрезентабельное. Сперва ему нужно было заработать немного денег. Сначала он собирал эти обломки для тренировки, а сейчас они пригодились как нельзя кстати. Доделав, он пойдёт на антикварный рынок, чтобы продать фарфоровую вазу, и получит деньги. Цзи Шенью не мог допустить, чтобы об этом узнали другие. Семейным делом была резьба по дереву, но подделывание требовало больше времени и усилий, а если об этом знали другие, то это навлекало неприятности. Более того, когда Цзи Фансю занялся антикварными артефактами, у него появилось несколько хороших друзей, но немногие знали об этом навыке. Поскольку это было умение, которое следовало держать в секрете, его нельзя было широко распространять. К тому же, Цзи Шенью вспомнил, как в тот день ходил на антикварный рынок Даймао, и Дин Ханьбай сказал, что умеет различать подделку и оригинал, выражение его лица и тон были уверенными, да ещё и высокомерными, без всяких сомнений, он говорил правду. И если Дин Ханьбай узнает, что он умеет подделывать вещи, то невозможно представить, как тот отреагирует. Размышляя и обдумывая, Цзи Шенью, наконец-то, закончил работу и дождь прекратился как раз вовремя. Он поставил фарфоровую вазу в шкаф сушиться в тени и, сделав последний рывок, почистил столешницу. У него не было ни сил, ни желания поесть, принять душ и переодеться, он даже не мог открыть дверь и окна. Три дня и две ночи не было ни сна, ни отдыха, его напряжённое состояние расслабилось, когда он лёг на кровать. Цзи Шенью не стал раздеваться, чтобы поспать, и поспешно отправился на встречу с богом снов. После дождя становилось всё холоднее. На ужин подали суп с фрикадельками. После ужина Цзян Шулиу подогрела оставшуюся миску супа и попросила Дин Ханьбая принести её Цзи Шенью. Ханьбай очень рассердился и грубо высказался, а пройдя пару шагов, вернулся и сказал: — Дайте и лепёшки с кунжутом тоже. Он вернулся в дворик с подносом и, с удивлением, обнаружил, что свет погас. — Цзи Чжэньчжу? — позвал он, ставя поднос на террасу. — Моя мама подогрела для тебя суп, открой дверь, чтобы поесть. В комнате не было ни звука. Не желая быть похожим на официанта, он сказал: — Я оставлю еду, захочешь, поешь. Затем Дин Ханьбай направился в кабинет, чтобы порисовать. Рисовал он до полуночи, начисто забыв о прошлых и будущих делах. Возвращаясь в комнату, чтобы лечь спать, он почувствовал какой-то запах, посмотрел на оставленную еду. К ней по-прежнему никто не прикоснулся?! Он бросился в двери и настойчиво постучал: — Открой дверь, я все ещё не могу поверить, это мой или твой дом? Он долго стучал в дверь, но изнутри не было ответа, Дин Ханьбай остановился и внезапно запаниковал. В комнате ничего же не произошло, так? У Цзи Шенью не было же врождённого порока сердца, он же не умер? — Цзи Чжэньчжу! — он громко кричал и энергично топал ногами. А после того, как дверь открылась, ворвался в комнату и почувствовал кислый запах лекарства… Включил свет, комната была чиста, а с кровати доносился звук спокойного дыхания. Цзи Шенью свернулся калачиком из-за того, что замёрз. — Твою мать... Напугал, — Дин Ханьбай подошёл к кровати и укрыл его одеялом. Только подойдя, он увидел, что Цзи Шенью не переоделся в пижаму, лицо было грязным, и с первого взгляда можно было сказать, что его покрытое синяками лицо похудело, а на руках появились какие-то следы. Он выжал мокрое полотенце и сел у кровати. Подняв пучок тонких и мягких волос, начиная со лба, он вытер лицо Цзи Шенью. Он не контролировал свою силу, дикие вопли не разбудили Шенью, а от прикосновений тот неожиданно проснулся. — Я больше не буду…— лицо Цзи Шенью покраснело и он оскалил зубы от боли. — Не будешь что? — отстранил руку Дин Ханьбай. — Не буду больше воровать еду, — рассеянно сказал Цзи Шенью. Он принял Ханьбая за жену Цзи Фансю и потому подумал, что эта боль возникла из-за пощёчины. — Шиму вытирает тебя, — голос Дин Ханьбая изменился от злости. Он снова кое-как вытер лицо, а затем и руки Шенью. Осторожно и предусмотрительно, боясь перестараться и поцарапать лицо, Дин Ханьбай внимательно рассматривал его, задумавшись, что его руки делали чтобы стать такими? Подняв глаза через некоторое время, он, наконец, понял, что Цзи Шенью полностью проснулся. Недоумение читалось у него на лице, когда он безмолвно смотрел на него. Дин Ханьбай опустил руку и спросил: — Ты голодный? Увидев кивок собеседника, он снова заговорил: — Я покажу тебе магический трюк. Цзи Шенью закрыл глаза и услышал, как Дин Ханьбай встал, вышел из спальни и опять вернулся. Когда Дин Ханьбай позволил ему открыть глаза, он увидел на кровати миску супа с фрикадельками и две лепёшки с кунжутом. Дин Ханьбай ушёл спать, больше ничего не спрашивая. Снова пошёл дождь и Цзи Шенью напрочь забыл пейзажи Янчжоу.

Глава 13. Заниматься бесполезным делом

Дин Ханьбай был добрым всего одну ночь. Позапрошлой ночью он заботливо вытирал лицо и принёс еду, а проснувшись на следующий день, сразу же вломился в дверь для расспроса. Ничего не поделаешь, уже много времени его распирало от любопытства, и он обязательно должен был в этом разобраться. Цзи Шенью вырвали из своих снов звуки ударов. Он быстро засунул голову под подушку. Несколько мгновений спустя бандит, стоящий за дверью, пинком открыл её, ворвался внутрь, с грохотом сел возле кровати и вытащил его из-под одеяла. — Немедленно вставай, — руки Дин Ханьбая стали ещё сильнее, он надавил на поясницу Цзи Шенью и, к его удивлению, раздался звук трескающихся костей. — Чем ты занимался в комнате все эти дни? Если не дашь мне ответов, даже не думай принимать душ на этой неделе. Цзи Шенью прикрывал поясницу тыльной стороной ладони, а когда услышал «принимать душ» тут же огрызнулся: — Тогда я пойду в Хуацинчи* и буду париться в сауне. * Хуацинчи — комплекс горячих источников, которые расположены у северного подножья горы Ли. Он выпрямился и сел, избавившись от сонливости, полный трезвости после достаточного сна. Дин Ханьбай был на расстоянии полувытянутой руки от него, наклонился, понюхал, затем нахмурился и начал сверлить его гневным взглядом: — От тебя воняет чем-то кислым! Меня сейчас стошнит! Выражение его лица было слишком правдоподобным, как будто его и правда сейчас вырвет. Цзи Шенью покраснел от смущения и нерешительно сжал под одеялом одежду: — Я не потею, сейчас же приму душ. Дин Ханьбай, закончивший своё выступление, тут же изменился, подняв руки, чтобы остановить его: — Я попросил не помыться, а сначала объяснить мне, что ты тайно делал здесь несколько дней. Когда Цзи Шенью снова услышал эту просьбу, то не мог понять: от него действительно чем-то пахнет, или Дин Ханьбай обманул его? Нагнувшись, он выскользнул из-под руки собеседника, стоя на полу босиком: — Я волен делать всё, что захочу, когда мои двери закрыты. Если учитель не против, то ты не имеешь право... Дин Ханьбай пришёл в ярость, когда услышал это: — Прекрати использовать Дин Яншоу, чтобы подавлять других. Это не работает! Это мой двор, что бы ты ни делал, тебе придётся считаться со мной. — Он встал, заставив собеседника сделать несколько шагов назад. — Тайно развлекаешься, не так ли? Сегодня не смей выходить во двор, даже чтобы поесть. Закрой дверь и ешь в комнате! Цзи Шенью необъяснимо чувствовал, что Дин Ханьбай поддавался на ласку, а не на принуждение, однако он ничуть его не боялся. Вытянув шею, он спокойно ответил: — Не хочешь, чтобы я выходил, так не выйду. От того, что ты видишь меня, когда ты ешь, у тебя пропадает аппетит, да и меня тоже тошнит! Дин Ханьбай ушёл, хлопнув дверью, которая тут же распахнулась и раскачалась взад и вперёд, как будто могла упасть в любой момент. Цзи Шенью окончательно проснулся от сквозняка и понял, что они оба такие ещё дети. Но злость уже возникла, по крайней мере, Дин Ханьбай до конца недели не будет обращать на него внимание. Игнорирование тоже сгодится, будет тихо и спокойно. Цзи Шенью прибрался в комнате, напевая Янчжоускю народную песню, которую при жизни любил слушать Цзи Фансю. Освободившись, принял душ и переоделся. И комната, и человек преобразились. Поскольку с сыном нельзя было шутить, он решил уговорить и осчастливить отца. До понедельника погода было ясной, а вот лицо Дин Ханьбая нет. Он пропустил мимо ушей фразу «сегодня вечером будет семейный совет» и отправился на работу. Шенью не спеша подобрал себе одежду, надел самый роскошный наряд, взял портфель, в который положил фарфоровую вазу, и прямиком направился на антикварный рынок Даймао. Придя сюда уже во второй раз, он спокойно бродил по нему. Купив бутылку содовой, он нашёл место с лучшим освещением и установил прилавок. Вскоре подошёл молодой человек и спросил: — Что не так с этой грязной бутылкой? Цзи Шенью сделал глоток газировки и закатил глаза так, будто это была не ваза, а награда «Золотой петух» или «Сто цветов»*: — Ничего, отойди, не загораживай свет. * «Золотой петух» или «Сто цветов» — китайские кинопремии. В этой отрасли не всегда можно сказать является ли другой человек экспертом, но обывателя можно распознать с первого взгляда. Он отогнал всех зевак, уселся на стопку газет и, скрестив ноги, ждал настоящего покупателя. Вскоре мимо прошла пожилая дама с аккуратно причёсанными седыми волосами, дополняющими жемчужные серьги, остановилась и сказала: — О, мне нужно надеть очки для зрения и осмотреть это. Вокруг были люди, дающие понять, что эта старушка была постоянной покупательницей и любила коллекционировать старинные украшения. Цзи Шенью не мог сказать, насколько важной была это женщина, осматривал её широко раскрытыми глазами, намеренно держа высокомерное выражение лица. — Малыш, ты продаёшь вещи, не представишься? — спросила пожилая женщина. — Моя семья долгое время занимается антиквариатом. Эту вещь я взял из шкафа, чтобы продать и получить карманные деньги, — сказал Цзи Шенью. — У тебя дома много антиквариата, да к тому же одет ты хорошо, а тебе всё равно нужны карманные деньги? — спросила старушка с добрым выражением лица. — Я завалил итоговый экзамен, мой папа не подарит мне цветы, — Цзи Шенью опустил голову и ударил друг об друга бутылку с содовой и светло-зелёную фарфоровую вазу. — Так или иначе, разбирающиеся в антикваре люди, понимают, что это вещь хорошая, и я не буду задёшево её продавать, иначе мой папа побьёт меня. Пока он говорил, подошёл ещё один человек, носивший очки для близорукости и с дипломатом в руках, на вид интеллигент. Он присел на корточки, сжимая горлышко вазы, рассматривал её. Ощупывал глазурованные узоры, убирал с них грязь и, ничего не спрашивая, сказал: — Эту грязь нельзя накопить, поместив её в шкаф. — Мой папа сказал продавать её в таком виде, иначе если нет грязи, то будет считаться подделкой, — спокойно ответил Цзи Шенью. Некоторые оценили его слова. Мужчина перевернул вазу и внимательно осмотрел. Цзи Шенью опустил глаза и сделал вид, что ему всё равно, но на самом деле он нервничал. Эта кучка мусора — все культурные реликвии из океана, а грязь на поверхности образовалась из-за обызвествления, поэтому у этой фарфоровой бутылки нет проблем с точки зрения материала. Именно его навыки были на испытании. — Хотите купить? — спросил он. — Если не покупаете, то не берите и не трогайте. Мужчина проигнорировал его и долго любовался: — Цвет этой вазы не совсем однороден, есть некоторая желтизна. Если ты начал придираться, значит, хочешь снизить цену, а если хочешь снизить цену, значит, ты хочешь товар. Цзи Шенью взглянул на желтоватое место, подумал, может ли оно быть жёлтым? Светло-зелёных фрагментов больше не было, пришлось использовать только близкий по цвету материал. Он сказал: — Если она не жёлтая, вам придётся подумать о её подлинности. Она пожелтела, потому что слишком долго находилась под водой. И мужчина, не удивившись, сказал покупателям: — Верно, это ваза из океана, и, должно быть, она эпохи династии Цин. — Сколько она стоит? — тут же спросила пожилая женщина. Мужчина улыбнулся: — Хотя она и хорошо сохранилась, но ваза обычной формы, да и поверхность имеет изъяны. Поэтому она не слишком дорога. Услышав эти слова, Цзи Шенью тоже улыбнулся, он хотел заработать деньги, чтобы купить Дин Ханьбаю подарок, и из-за нехватки времени он не смог сделать ничего более необычного, поэтому этот человек был прав. — Вы покупаете? — он поднял три пальца. — Это цена. 30 тысяч. Мужчина посмотрел на Цзи Шенью и сказал: — 13 тысяч. Цзи Шенью отвернулся в сторону: — Если посмотрели, то положите на место, не загораживайте свет. Мужчина был ошарашен его поведением, но пожилая дама наоборот пришла в восторг: — Этот ребёнок не заботится о людях и не занимается бизнесом, он просто хочет заработать денег. Мужчина снова повторил: — Точно не продашь за 13 тысяч? Другие люди тебе даже и 10 тысяч не дадут. Цзи Шенью замахал руками, делая нетерпеливое лицо. Мужчина встал и ушёл, старушка и другие любопытные зеваки тоже ушли. Его взгляд следил за мужчиной, когда тот, казалось, прогуливался, время от времени останавливаясь, но больше не наклонялся, чтобы рассмотреть товар. В глубине души он знал, что холод перед дверью был лишь временным. В полдень было самое жаркое солнце, потому в офисе управления по вопросам культурного наследия кондиционер не выключался. Зазвонил телефон, это был заместитель начальника управления. Он хотел, чтобы ему прислали документы. Дин Ханьбай пошёл в канцелярию генерального директора за документами, отправил их, вернувшись, сразу же сел на место под кондиционером. — Руководитель, у директора отгул? — перестав потеть, спросил Дин Ханьбай. Чжан Инь не пришёл на работу, он отправился в аэропорт, чтобы лично встретить специалиста, а назначив им работу, так и не вернулся в офис, потому что по праву отсутствовал на работе. Что же касается сейчас, в данный момент он спокойно прогуливается по антикварному рынку Даймао. На этом рынке в основном все вещи — подделки, но каждый стремится найти оригинал. Чжан Инь прогулялся по кругу, а затем опять встал перед лицом Цзи Шенью. Артефакты океана... Он только что привёз партию из Фуцзяня*, все выставленные в музее были выбраны им самим. *Провинция Китая. Что это значит? Это означает, что его глаза не могли ошибаться. Он был совершенно уверен, что круглая ножка и горлышко вазы в порядке, нечто подобное ему уже встречалось. А в привязанностях, которые шли вместе с ним, он был уверен ещё больше. Этот запах моря был чем-то, что он никогда не мог забыть. Цзи Шенью ел эскимо и, не говоря ни слова, поднял голову. Обычно бедные люди, столкнувшиеся с финансовыми трудностями, срочно нуждались в деньгах, поэтому с ними было легче лёгкого договориться о снижении цены. Но Шенью был полной противоположностью: хорошо подобранная одежда, долговечный янтарный кулон, висящий на его сумке, эскимо, которое он съел после выпитой газировки. Действия его были расточительны, он крал старинные артефакты, чтобы заработать немного денег, не желая признавать, что предложенные деньги были слишком малы. — 30 тысяч, цена так и не снизилась. Эта вещь обязательно сломается в руке*. — Наконец, Чжан Инь спросил: — Как ты думаешь, я прав или нет? *砸手里— поговорка, означающая, что вы не сможете что-то продать по высокой цене. Цзи Шенью ответил: —Ладно, давай за 13 тысяч, — увидев лицо Чжан Иня, полное радости, он добавил : — Брат, я не тупица, не думай, что у тебя всё схвачено. Они оба вели себя, как упёртые бараны, отступят и тут же потеряют 18 тысяч. Те 13 тысяч, что предлагал Чжан Инь, действительно абсурдны, он хотел обмануть Цзи Шенью только из-за его возраста. А Цзи Шенью поднял цену до 30 тысяч, чтобы можно было поторговаться. Они непрерывно спорили, привлекая других людей. Чжан Инь опасался, что кто-то мог украсть его сокровище и, в конце концов, купил её за 23 тысячи. Шенью нужна была только наличка, поэтому он взял портфель и отправился с Чжан Инем снять наличные. Рядом с рынком как раз находился банк, видимо для облегчения торговли. Сделка в банке прошла крайне безопасно, фарфоровая ваза была отдана, а Цзи Шенью ушёл с портфелем на спине. Когда проходил через переулок, он услышал крик, тут же вслед за этим выскочил человек, ударившись о верхнюю часть руки, и убежал. Между наружной стеной антикварного рынка и банком есть переулок, заполненный ларьками для мелких предпринимателей. Старик, держа потрёпанную сумку, упал на забор с окровавленным лицом, свернувшись калачиком и хриплым голосом плача и крича. Ограбление средь бела дня! Украли спасательные деньги! В переулке началась суматоха. Цзи Шенью встал у входа в переулок, схватил лямку своей школьной сумки и побежал, всю дорогу преследуя грабителя. Преследуемый вор начал терять самообладание. Не поднялся по надземному переходу, когда должен был, а побежал прямо по дороге впереди. Цзи Шенью увидел, как двое гаишников повалили грабителя на землю, сумка покатилась по земле. Звяньк! Сердце Цзи Шенью тоже вдребезги разбилось. Он поднял сумку, но жертвенная квадратная ваза из синей глазури уже превратилась в осколки. Забрав её, он увидел старика, сидящего на ступеньках банка. — Дедушка, — он подошёл, не зная, что сказать. — Тот человек упал. Открыв сумку, старик покачал головой, глядя на осколки. Его лицо было в пятнах крови и слёз, он слегка подергивался, когда держался за живот. Цзи Шенью поспешно подошёл, чтобы поддержать старика, спросил: — Вас ранили, когда ограбили? Вам нужно в больницу? В это время из банка вышел человек и направился прямо к ним: — Где вещь? Это был покупатель, он пошёл снимать деньги, но старика ограбили. Цзи Шенью посмотрел на сумку и надулся, его сердце сжалось. Хоть он и не обладал острым глазом, но знал, что в подделке будут изъяны. У квадратной вазы изъянов не было, а стоила она не менее семидесяти-восьмидесяти тысяч. Другая сторона рассердилась: — Ты сказал, что будешь ждать, пока я сниму деньги, как так получилось? Компенсируйте мне! — Я не смогу компенсировать, — истощённо проговорил старик. — К чёрту твоих предков! — другая сторона ругалась. Словно опытный поклонник, он только что видел предмет перед собой, но тот исчез прямо перед тем, как старик успел его заполучить. Невозможно было не потерять рассудок. Цзи Шенью помог старику вытереть кровь из носа. Он не умел ругаться и невольно подумал о Дин Ханьбае. Когда мужик наругался и ушёл, он помог старику поймать такси. Хороший человек доведёт дело до конца, поэтому они поехали в больницу. Осмотр прошёл ужасно. Помимо травмы старику диагностировали рак. Цзи Шенью, наконец, понял, что означают «спасательные деньги». Не было никакой корысти в оплате госпитализации. Большая часть недавно заработанных 23 тысяч пропала. Он сидел возле больничной койки, выжимая полотенце и помогая старику вытереть лицо и руки после того, как тот закончил. Затем он понял, что на правой руке старика было шесть пальцев. — Моя фамилия Лян, Лян Хэчэн, — сказал старик. — Я родился с шестью пальцами, я не напугал тебя? Цзи Шенью отрицательно покачал головой: — Дедушка, как мне связаться с твоей семьёй? —Я одинок. Ты не должен заботиться обо мне, — сказал старик. Цзи Шенью на мгновение замолчал, вытащил из портфеля оставшиеся деньги, оставив себе три сотни, и засунул деньги под подушку: — Дедушка, я побуду с тобой тут до вечера, возьмите деньги, тратьте, как хотите. — Как я могу взять твои деньги? Я ещё должен вернуть тебе деньги за расходы за лечение, — расплакался старик. — Мой учитель говорил, — если бы его спросили, ему бы пришлось объяснять, поэтому Цзи Шенью поправился. — Мой папа говорил, что деньги можно вернуть. Но если мы не поможем нуждающимся, мы пожалеем об этом. — Ты ведь ещё ребёнок, почему ты носишь с собой столько много денег? — поинтересовался дедушка. Старик был чересчур несчастный, Цзи Шенью не хотел обманывать его, поэтому подробно рассказал, как сам сделал светло-зелёную фарфоровую вазу. Они и глазом не успели моргнуть, как наступил вечер, на улице было сумрачно. Он попрощался и пошёл ловить машину, неся в руках пустой рюкзак. В голове ярко вспоминался сегодняшний день, картинка за картинкой, но в итоге было только разочарование. Шенью вышел на станции Чиванфу, выйдя из машины, он встретил Дин Ханьбая на перекрёстке. Тот возвращался с вечеринки, от него исходил слабый запах алкоголя. Цзи Шенью наконец-то увидел родного человека, не родственника, конечно, но очень хорошего знакомого. После стольких дней работы, что аж до сих пор болят пальцы, в конечном счёте, у него осталось лишь триста юаней. И как это называется? А называется это — заниматься бесполезным делом. До чего же сильно расстроился Цзи Шенью: — Шигэ... Дин Ханьбай остолбенел, задумываясь. Разве они не поссорились и у них не холодная война? Он не припоминал, чтобы они мирились, неужели слишком много выпил? В промежутке, пока Дин Ханьбай отвлекался, Цзи Шенью уже подошёл, поднял голову, жалобно посмотрел на него, словно искал утешения. Ханьбай и раньше обхватывал своими большими руками затылок Цзи Шенью, но на этот раз, понимая всю важность, нежно погладил и спокойно спросил: — Что случилось? — Я не смогу подарить тебе подарок, — Цзи Шенью осознано нарушил своё обещание и поэтому выглядел смущённым. Дин Ханьбай не ожидал такой причины, сказав тоном, не допускающим переговоров: — Так не пойдёт. Ты прямо сейчас подаришь мне письменное обещание, позволяющее мне получить от тебя всё, что я захочу. Цзи Шенью растерялся, когда его собеседник поставил его в затруднительное положение. В конце концов, Дин Ханьбай снова погладил Цзи Шенью по голове: — Забудь об этом, просто нежно улыбнись.

Глава 14. О, небо!

Улица Шаэр — старая улица, где уличные фонари не особо ярко светят, увеличивая тень человека, что в свою очередь вызывает улыбку на лице. Цзи Шенью неестественно улыбнулся, обнажая белые зубы, но кривизна уголков рта отличалась от обычной. Он и Дин Ханьбай шли обратно плечом к плечу, метр за метром, шаг за шагом, вверх по ступенькам к воротам, через передний двор, обратно в маленький дворик и по коридору к выходу из спальни, одновременно остановились, повернули голову, чтобы посмотреть друг на друга. Ветра не было, а в воздухе витал аромат сирени, перекрывая запах алкоголя, исходящего от Дин Ханьбая. — Ложись спать пораньше, даже если ты даришь подарок— сказал Дин Ханьбай. — Ну, разве я не заботливый, а? Цзи Шенью, открывая дверь, ответил: — Заботливый... Спасибо, шигэ. Неожиданно Дин Ханьбай добавил: — Не нужно благодарностей, в будущем меньше препирайся со мной. Вернувшись в свою комнату, Дин Ханьбай всё ещё не знал, чем занимался Цзи Шенью, когда находился один. Также ему была неведома причина его подавленного настроения в этот день. Луна садилась, солнце всходило. Дин Ханьбай, опаздывая, жадно пожирал завтрак, словно голодный хищник, резким движением ломал приготовленные Цзи Шенью булочки на пару. Он по-прежнему опаздывал, сильно опаздывал. В худшем случае выслушает от Чжан Иня пару упрёков. Дин Ханьбай приготовился к критике, но Чжан Инь прогуливался по офису с чашкой чая, встал около окна, присвистывая, как будто произошло что-то хорошее. Он работал за столом, на мгновение его плечи опустились, он посмотрел на улыбающееся лицо Чжан Иня. — Что-то случилось? — недоумевал Дин Ханьбай. И почему этот тип сегодня так необычно счастлив? Чжан Инь ответил ему: — Разве ты не хвастаешься, что входишь в круг антикварщиков? Тогда ты посещал несколько антикварных рынков в городе, не так ли? Вот что за новость. Дин Ханьбай ответил: — Посещал, мне не нужен входной билет. С рождения у Чжан Иня был настолько провокационный вид лица, что оно не могло не раздражать: — Тогда ты находил какие-нибудь сокровища? Дин Ханьбай сказал: —Там нет ничего стоящего. — Он понял, что его босс заранее подготовил этот вопрос, чтобы найти уязвимое место. И действительно, Чжан Инь похлопал его по плечу и поманил следовать за собой. Как только дверь кабинета директора закрылась, Дин Ханьбай увидел светло-зелёную фарфоровую вазу в центре стола, Чжан Инь приобрёл хвастливое выражение лица, ожидая от Дин Ханьбая слова «восхищения». Он наклонился над столом, рассматривая вазу со всех сторон. Чжан Инь даже дал ему ультрафиолетовый фонарик и уверенно произнёс: — Не играйся с ней весь день, говори, что ты думаешь. Дин Ханьбай пристально смотрел, даже позабыв препираться с ним. — Что думаешь? — допытывал Чжан Инь. — Подделка или настоящая? Дин Ханьбай смог разглядеть, что форма и текстура соответствовали высокому стандарту, а грязь на поверхности ещё более убеждала в подлинности, доказывая, что это добытая из моря фарфоровая ваза принадлежит эпохе династии Цин. Но его терзали сомнения. Он необъяснимо чувствовал что-то знакомое, как будто уже видел это раньше. Конечно, он это встречал, это же куча обломков и фрагментов, которые он выбросил за ненадобностью. Ясное дело он их больше не видел, так как Цзи Шенью хорошо прятал их, прежде чем выпустить из рук тщательно охраняющийся секрет. Чжан Инь похвастался и тут же прогнал людей из кабинета, Дин Ханьбай, выпрямившись, пошёл на выход. Перед выходом за дверь, он повернул голову и спросил: — На каком антикварном рынке вы купили это? Что за продавец? — Даймао, — сказал Чжан Инь. — Продавец-транжира, получив карманные деньги, предполагаю, он больше не вернётся туда. Ты не найдёшь его. Пока он не ушёл с работы, сердце Дин Ханьбая было привязано к вазе, которую, как ему казалось, каждую секунду конфисковывали. Каким образом Чжан Инь нашёл уязвимое место? Он был так подавлен, что чуть не проехал по дороге на красный свет. В душе он снова засомневался, действительно ли та вещь хороша? Он ещё раз хотел взглянуть на неё, напряжённо размышляя над её ценностью. Чжан Инь считает, что ему прямо-таки улыбнулась удача. Он помчался в старый район Чуншуй, бродил по ветхому одноэтажному зданию, с потёртыми серыми узкими стенами и со слоем ржавчины на каждом доме знаменитого бренда. У подъезда № 57 стояла тележка, она была настолько завалена всяким хламом, что нельзя было войти. В дворике на этой же стороне тоже находилось старьё, так что стоять было невозможно. Хлопковая занавеска, висевшая зимой, ещё не была снята, Чжан Инь открыл её и вошёл: — Ты дома? Комнат было всего две, из одной из них вышел старик в майке, который ничего не говоря и ни на кого не глядя, запер дверь. Чжан Инь сел на стул и саркастично спросил: — Защищаться от сына — всё равно, что защищаться от вора, ты не устал? Старик обернулся. Оказалось, что он был не так уж стар, самое большее —шестьдесят лет. Волосы у него встали дыбом, и он был совершенно не в себе от возмущения. Тело было не дряблое, он казался храбрым и сильным, но левый глаз был мутный, полузакрытый и слепой. Люди звали его Слепой Чжан, никто не знал, что его настоящее имя Чжан Сынянь. — Приходя ко мне после работы, ты не устаёшь? – только сейчас ответил Чжан Сынянь. Он подошёл к умывальнику помыть руки и спросил: — Какое дело привело вас сюда? Продавать старьё? Чжан Инь услышал слово «старьё» и тут же разозлился. Забыв про цель прихода, он встал и огрызнулся: — Здесь в каждом углу и закутке лежит мусор, куда ты предлагаешь мне лечь? Снаружи полно хлама, внутри тоже один хлам. Я вот думаю, что ты будешь делать, когда в свои восемьдесят не сможешь сдвинуть тележку? Чжан Сынянь поднял свои широкие брови: — Ничего не буду делать. Дождись, когда мои ноги откажут, и если тебе будет по душе, скинь меня с диких горных районов и закопай у подножья горы, вот и всё. Поняв, что вот-вот начнётся ссора, Чжан Инь отступил, достал из сумки фарфоровую вазу и, пользуясь тусклым освещением комнаты, сменил тему: — Проехали, лучше взгляни на это. Чжан Сынянь, стоя на месте, спросил: — Взглянуть на это? — Я хочу заменить старую керамическую глазурь на маленькой курильнице, — рассмеялся Чжан Инь. Он был полон решимости добиться своего. За полтора года приезжал три раза, тратя на три вещи 4-5 лет накопленных денег, и все они были обозваны подделками и выброшены его отцом. На этот раз всё по-другому, он уверен, что должен заставить старика молча открыть дверь комнаты. Как и ожидалось, Чжан Сынянь ничего не говоря, держа ключ, пошёл открывать дверь. Чжан Инь смотрел на спину отца с безграничным гневом и горько сказал: — Для того, кто не может видеть, ты единственный в своём роде способен разглядеть подделку или подлинник, на твоём месте кто-либо уже давным-давно стал бы миллионером. Так что давай, собирай всякий мусор! Дверь открылась, Чжан Инь встал и подошёл к двери. Внутри была односпальная кровать, пара столов и стульев, а всё остальное было антиквариатом. Открыв глаза, Чжан Инь покраснел от гнева. Он не мог отличить подлинники от подделки, ему казалось, что Чжан Сынянь был психически нездоровым человеком. Чжан Сынянь открыл ящик, достал маленькую курильницу высотой десять сантиметров и спросил: — Где ты её взял? Чжан Инь ответил и сразу же ушёл: — Можешь продать или оставить себе. Занавеска то поднималась, то опускалась, свет проникал внутрь и опять исчезал. Чжан Сынянь подошёл к столу и произвольно поставил на неё фарфоровую вазу так, как ставят стакан с водой или кладут палочки для еды. Не в состоянии рассмотреть, он закрыл глаза, напевая «Пригласить восточный ветер»* из пекинской оперы. * «Пригласить восточный ветер» — название одного из актов оперы «Встреча героев», основан на романе «Троецарствие». В конце выразительно произнёс: — Этот ребёнок совершенно необучаем. Когда наступали выходные, Дин Ханьбай редко спал до восхода солнце. Дин Яншоу собирался провести урок для своих учеников. Когда собрались остальные четыре человека, он уже подъехал к входу антикварного рынка. На Дин Ханьбае были тёмные очки, брюки без единой складочки, а на запястье сияли швейцарские часы. Его вид наиболее привлекателен для продавцов, весь его образ как бы говорил — богач, профан, легко обмануть. По его виду казалось, что он бесцельно бродил, но на самом деле его глаза были как сканер, а в голове держался образ той светло-зелёной вазы. Ханьбай был готов хоть тысячу раз искать того продавца. Он половину ночи размышлял, та ваза была слишком знакомой. Конечно, может оказаться, что существует партия одинаковых вещей. Добытые из моря и океана реликвии представляют собой партии, их может быть более одной. В выходные было слишком много людей, и рынок постепенно заполнялся. Дин Ханьбай несколько раз обошёл вокруг, но в итоге ушёл, так и не увидев никаких «подозрительных людей». Свернув до соседнего узкого переулка, где продавцы, сидя на корточках, что-то рассматривали, там негде было яблоку упасть. В конце переулка находилось тенистое место, там сидел старик в солнцезащитных очках. Он был одет в старую осеннюю одежду, а перед ним стояла светло-зелёная фарфоровая ваза. Дин Ханьбай не сразу подошёл к нему, а делал вид, что останавливался у других прилавков. Выждав достаточно времени, он направился в конец переулка. Сняв темные очки, произнёс: — Даже находясь в тенистом месте, вы всё ещё будите носить очки, да? — Всему виной больные глаза, мне не нравится видеть свет, — сказал старик. Этим стариком был Чжан Сынянь. Дин Ханьбай растянул штаны и присел на корточки, взял бутылку и стал её рассматривать. Он изначально был недобродушным, но сейчас его лицо становилось всё более мрачным. Однако снаружи он и был невозмутим, но внутри нарастала буря. У него нет способностей запоминать с первого взгляда, но он только вчера видел эту вещь у Чжан Иня и точно не мог перепутать. Даже если они вышли из одной партии, положение мха не может быть одинаковым, верно? Чжан Сынянь достал сигарету и начал курить, ожидая, пока Дин Ханьбай задаст вопросы. Дин Ханбай, казалось, был немым, постоянно рассматривая вазу. У него немного кружилась голова. Та вещь Чжан Иня очень походила на обломки из его дома, а предмет, который он сейчас держал в руках, был похож на вещь Чжан Иня. Какие-то люди, находящиеся рядом с этим местом, тоже хотели посмотреть, но он, не отпуская вазу из рук, быстро спросил: — Сколько стоит? Какой продавец не любит большие деньги? Чжан Сынянь поднял три пальца, что значило — 30 тысяч. Дин Ханьбай не стал торговаться и снова спросил: — Это из Чжэцзяня*? — Одни эти слова доказывали, что он понимает: эту вещь добыли из воды, но он не спросил, не из Фуцзяни* ли ваза, так как цель состоит в том, чтобы обмануть источник. * Чжэцзян — провинция в Китае. * Фуцзянь — провинция в Китае. Чжан Сынянь посмотрел на него сверху вниз, серьёзно посмотрел на него и сказал: — Фуцзянь. Дин Ханьбай больше не колебался: — Оберни, я сниму деньги. Банк был недалеко, сняв деньги, он отдал их продавцу. Перед уходом он увидел, что Чжан Сынянь улыбался ему. Но эта улыбка была не из-за полученных денег, а как будто... Как будто он не мог не улыбнуться. Он также отрыто улыбнулся: — Я работник городского музея. — Я сборщик мусора, – без страха проговорил Чжан Сынянь. — Тогда вам не нужно много работать в этом месяце, 30 тысяч должно быть достаточно, — сказал Дин Ханьбай. — А вот я не могу, прямо сейчас мне нужно на работу. Он сел в машину и уехал. Он, в самом деле, помчался в музей, искать человека для помощи в тестировании фарфоровой вазы. Сдать анализ не так сложно, но на результаты уйдёт два дня и, только после завершения проверки, он сможет забрать её к себе домой. Правильно, Дин Ханьбай потратил 30 тысяч юаней, но он не был уверен, что эта вещь подлинная. Чжан Инь смог вернуть фрагменты дна вазы только после поездки в Фуцзянь. Такие ценные артефакты должны храниться и выставляться в провинции Фуцзянь. Даже если кто-то найдет способ их купить, как они смогут уехать за тысячи километров за два месяца? Он должен был вернуть его и хорошенечко изучить. Только одного исследования недостаточно, поэтому он может только делать специальные тесты с наглым лицом. Дин Ханьбай пришёл домой, но там никого не было. Поэтому он, как и Дин Яншоу, направился в лавку «Резьба по нефриту». Он вошёл в кабинет, поставил на стол фарфоровую вазу и немного заглянул в книгу «Как горы, как море». Время шло, а в голове был бардак. Приближались голоса. Цзи Шенью и Цзян Тинген, держа в руках табакерку, возвращались. В голове Дин Ханьбая полностью развеялись мысли, он решил немного передохнуть и посмотреть, чему эти двое так радуются. Все трое собрались на крытой дорожке и Цзян Тинген крикнул: — Старший брат, дядя разрешил нам выгравировать табакерки. Я выбрал камень с узором молнии, а вырезал двух голубей, играющих с собакой. Дин Ханьбай взглянул на него: — Ты вспоминал дедушку Хуана? — Красив же! — радостно и печально сказал Цзян Тинген. — Прошёл год с тех пор, как дедушка Хуан умер, я так скучаю по нему. Вырезая, я тут же плакал. — Дин Яншоу красноречиво похвалил его за то, что тот так ярко и красочно вырезал. Дин Ханьбай взглянул на Цзи Шенью: — А у тебя что? Цзи Шенью протянул руки и дал посмотреть. Жадеитовая* табакерка с вырезанной китайской иволгой*, обнимающая луну. Он подошёл ближе к Дин Ханьбаю и спросил: — Красивая? *Жадеит — минерал зелёного цвета, внешне очень похож на нефрит, однако встречается реже нефрита и ценится выше. *Китайская иволга — птица семейства иволговых, распространённая преимущественно в Восточной Азии. Дин Ханьбай произнёс «Угу» и, даже долгое время вертя в руках, так и не вернул. Позже Цзян Тинген рассказывал, что и как делали его остальные братья, но Дин Ханьбай не обращал на него внимания: — Старший брат, дядя сказал, что ты не можешь отлынивать от работы, — и тут Цзян Тинген вспомнил важный момент. — Я вернул тебе материалы, ты должен сдать домашнее задание. Услышав эти слова, Цзи Шенью достал из кармана кусочек белого нефрита: — Учитель попросил меня заменить выбранный тобою камень. С белым нефритом ты точно не сможешь сделать ошибку. Потом Цзян Тинген ушёл искать Цзян Цайвэй, а Дин Ханьбай и Цзи Шенью так и остались стоять. Цзи Шенью весь день провёл на улице, ему не терпелось вернуться в комнату и переодеться. Но когда он повернулся лицом к открытому окну кабинета, то случайно наткнулся на фарфоровую вазу, стоящую на столе. Он был ошеломлён, рванул к подоконнику, чтобы рассмотреть. Та ваза? Не может быть! Цзи Шенью ворвался в кабинет, Дин Ханьбай растерялся от его поведения. Цзи Шенью подбежал к столу и тщательно рассматривал вазу. Он полностью убедился, та же грязная текстура, те же мутные жёлтые пятна... Эта та вещь, которую он делал три дня и две ночи! Дин Ханьбай неуверенно спросил: — Чем ты так взволнован? Цзи Шенью недоверчиво спросил: — Откуда взялась эта штука? — На антикварном рынке, только сегодня утром купил. — Дин Хантбай не стал говорить о причине, а также не рассказал своё мнение о том подделка или подлинная эта ваза. Кроме того, прежде чем он упомянул об этом, выражение лица Цзи Шенью изменилось, так что его поведение стало ещё более необъяснимым. — Шигэ, — спросил Цзи Шенью, — сколько ты заплатил? — 30 тысяч, — равнодушно бросил Дин Ханьбай. — 30 тысяч?! – чуть не закричал Цзи Шенью. Он сделал эту вазу, он буквально сотворил грех!

Глава 15. Ты ни черта не знаешь!

Цзи Шенью всю ночь ворочался в кровати, уснуть получилось только под утро. Но спал он беспокойно, его сон тревожили появлявшиеся одна за другой мысли. Ему снилось возвращение в Янчжоу, где Дин Ханьбай, крича, волок его по парку. Когда они остановились под каменным мостом, Дин Ханьбай, наконец-то, отпустил его и один поднялся на каменный мост. На мосту некоторые люди установили прилавки и продавали всякие безделушки или еду. Но было одно неожиданное исключение: там продавалась танская цветная керамика*. Дин Ханьбай подошёл, поднял, словно сокровище, керамическую лошадку и спросил цену. * Танская цветная керамика — тип керамики, в котором для украшения используется три цвета. Цзи Шенью тут же сказал: — Шигэ, пойдём сядем на пароход? Дин Ханьбай проигнорировал его, с большим интересом изучая эту яркую лошадку: — Я хочу её, упакуйте. Цзи Шенью потянул к себе собеседника и прошептал: — Для чего ты покупаешь эту дрянную вещь? Если ты хочешь, я попрошу учителя подарить её тебе. — Ты ни черта не знаешь! Это же танская цветная керамика, я умею отличать подлинник от подделки.— Дин Ханьбай разглядывал его из-под полуопущенных век. Цзи Шенью не смог помешать ему, к тому же его оттолкнули в сторону. Он наблюдал, как Дин Ханьбай покупает эту вещь, и думал, что это стало бы неплохим уроком. Но вдруг, брючный карман превратился в бездонную яму, и купюра за купюрой, ослепляла его. — Подождите! — он подбежал к продавцу.— Сколько стоит? — 30 тысяч юаней, — говорит продавец. Цзи Шенью схватил руку Дин Ханьбая, в которой он держал деньги: — Ты спятил?! Дин Ханьбай оттолкнул его, отдал 30 тысяч и, держа лошадку в руках, спустился с моста. Цзи Шенью последовал за ним, он едва не споткнулся и не упал в реку из-за трясущихся ног. Неожиданно они пришли домой, он снова увидел Цзи Фансю, сидящего в саду и пишущего на лицевой стороне веера. — Учитель, — крикнул он. Цзи Фансю посмотрел на него и пригласил присоединиться к нему. На веере был нарисован цветок персика. Кисть лежала в руках Цзи Шенью. Цзи Фансю попросил написать пару слов, и Шенью написал: «Цветы персика всё ещё улыбаются на весеннем ветру». Цзи Шенью немного оцепенел: — Учитель, кажется, я очень давно не видел вас. Цзи Фансю отряхнул веер, чтобы просушить: — В таком случае, мне тоже кажется, что ты не скучал по мне. Куда ты ходил? Цзи Шенью резко вспомнил: — Я прогуливался с Дин Ханьбаем, и он неожиданно потратил 30 тысяч юаней на поддельную трёхцветную керамическую лошадку, что же делать? — Он толкнул Цзи Фансю. — Дядя Дин разозлится из-за того, насколько я плохо присматривал за ним? Но я не смог его остановить, знал же, что он такой глупый. —Тогда давай возьмём настоящую трёхцветную керамическую лошадку и подменим, хорошо? — энергично предложил Цзи Фансю. Цзи Шенью без раздумий согласился и, опираясь на Цзи Фансю, пошёл в мастерскую. Спустя пару шагов Цзи Шенью вспомнил о забытом веере, тогда вернулся и забрал его. По возвращении он не застал Цзи Фансю, от всего его облика не осталось и следа. — Учитель, — крикнул он. Кричать было бесполезно, всё равно было непонятно: реальность прошлое или настоящее. Цзи Шенью был весь в поту, когда очнулся ото сна, а из окна дул ветер, такой холодный, что он не мог перестать дрожать. Этот сон был смешным, но в тоже время тревожным. Сейчас он думал не о том, что Дин Ханьбай купил лошадку, а лишь о том, что сказал Цзи Фансю: «В таком случае, мне тоже кажется, что ты не скучал по мне». Это Цзи Фансю винил его? Пока он размышлял, уже рассвело. Цзи Шенью застелил кровать, убрался в комнате, полил цветы, и даже не забыл помыть перила на веранде. Закончив уборку, он присел, сжимая в руках влажную тряпку, капли которой стекали в небольшую лужу под ногами. Дин Ханьбай проснулся и вышел наружу: — Я подумал, что ты обмочился. Сейчас все имеющиеся сумбурные мысли отошли на задний план, пока он решил отложить размышления о Цзи Фансю, в голове всплыл образ идиота, который купил лошадку. Он немедленно поволок Дин Ханьбая в кабинет, подошёл к столу, указал на фарфоровую вазу и спросил: — Кто тебе её продал? Дин Ханьбай протёр глаза: — Один старик. Старик? Цзи Шенью задумался, неужели тот мужчина так быстро продал кому-то другому? Дин Ханьбай убрал с себя его руку и спросил: — Тебе нравится? Вчера ты так перепугался. Цзи Шенью не мог объяснить: — Шигэ, зачем ты потратил на это 30 тысяч? Ты уверен, что это не подделка? Дин Ханьбай ответил: — Это длинная история, мне лень рассказывать. Дин Ханьбай пошёл умываться, но его собеседник преградил ему дорогу. У Цзи Шенью был такой тёплый взгляд, ему так хотелось крепко обнять Дин Ханьбая, он снова недоумевал. Ханьбай проигнорировал Цзи Шенью: — Хороший ребёнок не стоит на пути, отойди в сторону. Цзи Шенью действительно сжал его в объятьях и, словно мирясь, произнёс: — Шигэ, не поленись рассказать мне, ты можешь сказать мне, хорошо? Дин Ханьбай опустил глаза и встретился взглядом с Цзи Шенью в полном недоумении. Он грубо оттолкнул Цзи Шенью и вышел из комнаты. Умывшись и почистив зубы, Ханьбай понёс алюминиевый кувшин для того, чтобы полить цветы, и обнаружил, что его сирень уже была полита. Подняв голову, он увидел Цзи Шенью, стоящего на веранде, менее жизнерадостного, чем Линь Дайюй.* * Линь Дайюй — героиня романа Цао Сюэциня «Сон в Красном тереме» (она очень талантливая, красивая, но чувствительная и болезненная). Ему оставалась лишь признать себя побеждённым: — Эта вещь похожа на фрагмент, вытащенный из воды, который я ранее привёз. Но я неверно предположил происхождение, поэтому выкупил её и присмотрелся внимательнее. Теперь чувствую, что это подделка, потому отправил на проверку, жду результата. — Какая проверка? Экспертиза специалистов? — спросил Цзи Шенью. — Конечно, нет, — сказал Дин Ханьбай, — эта профессия похожа на азартные игры, эксперты едва ли могут допустить ошибки. Под проверкой подразумевается государственные специализированые проверочные лабораторные оборудования, таких как высокоточные колориметры, способные отличать реставрированные участки от поддельных. У Цзи Шенью ненадолго участилось сердцебиение, словно были обнаружены доказательства его мошенничества, он снова поинтересовался: — В таком случае, внутренние сотрудники не всегда имеют возможность знать, что подлинное, а что подделка, и могут захотеть обогатиться? Дин Ханьбай улыбнулся и сказал: — Это невозможно, на такое исследование отдаются только национальные культурные реликвии, например, новообретённые музейные экспонаты, без согласования их провести нельзя. Нужно было найти заведующего музеем, чтобы поговорить и подписать гарантийное письмо. Я пообещал, если вещи окажутся подлинниками, то они будут переданы музею для экспонирования вместе с партией культурных реликвий из воды, только так это можно сделать. Цзи Шенью кивнул, он уже знал результаты исследования, поэтому не мог не спросить: — А что, если это подделка? — Значит, я так уж быть признаю, что это фальшивка, — равнодушно ответил Дин Ханьбай. Цзи Шенью снова спросил: — Ты не будешь винить мошенников? Дин Ханьбай ещё не успел ответить, как пришла Цзян Цайвэй и позвала их завтракать, их разговор был прерван. У Цзи Шенью не было аппетита. Он мешал в миске кашу, превратившуюся из густой в жидкую и, в конце концов, полностью проглотил её. После завтрака остался в большой гостиной и, стыдясь, вернулся к Дин Ханьбаю. Изначально он сделал это ради денег, и эти деньги должны были вернуться Дин Ханьбаю в виде подарка. Но подарок не только не был подарен, так ещё и Дин Ханьбай впустую потратил 30 тысяч. Рядом с телевизором стоял настольный календарь. Он пристально смотрел на него, а после взволновался, осознав, что большая часть летних каникул уже прошла. Нервы дали о себе знать, так как ему казалось, что сегодня было какое-то дело... После долгих размышлений, он вспомнил, что сегодня Лян Хэчэна выписывают из больницы. Одна койка в общей палате была свободна, Лян Хэчэн, держа в руках старую сумку, остановился в коридоре, спрятал правую руку, опасаясь, что другие увидят у него лишний палец. После долгого блуждания в конце коридора выскочил человек, и он тут же забыл о своей руке. Поднял правую руку и быстро помахал, крича. Цзи Шенью подбежал: — Дедушка, я чуть не забыл о вас. — Не переживай, я ждал тебя, — сказал Лян Хэчэн. — Если бы я не пришёл, разве вы не ждали бы напрасно? — спросил Цзи Шенью. — Значит, не судьба, — ответил старик. Цзи Шенью помог ему выйти в больничный сад, он остановился и посмотрел на старика: — Дедушка, хотя и помог вам, это не значит, что я очень добрый. Однако я не испытываю нужду в еде и питье, поэтому отзывчивость ценю больше, чем деньги. Если у моей семьи возникнут трудные времена, то у меня появятся трудности, и я не смогу помогать вам. Лян Хэчэн не ожидал, что он будет таким откровенным, но независимо от предполагаемой ситуации помощь есть помощь. — Мои слова о судьбе не только о твоей помощи. — Лян Хэчэн спросил: — Ранее ты говорил, что обменяешь фарфоровую вазу на деньги, верно? Было бы хорошо не поднимать эту тему. У Цзи Шенью было страдающее выражение лица, он излил душу, говоря абсурдные вещи о фарфоровой вазе, переходящей из рук в руки. Закончив говорить, был чернее тучи, однако вызвал улыбку у старика. Лян Хэчэн сказал: — Если ты взялся помогать, то помогай до самого конца, как насчёт того, чтобы проводить меня до дома? Не имея никаких планов, Цзи Шенью проводил старика до дома, до переулка Мяоань, дом 25. Старик попросил его подождать у двери. Он сел на сломанную трёхколёсную повозку, стоящую около входа. Спустя десять минут вышел Лян Хэчэн и вынул картонную коробку, Цзи Шенью не знал, что в ней могло находиться. — Я даю это тебе, считай моим ответным подарком. Цзи Шенью отмахнулся: — Всё в порядке, зачем мне хотеть что-то получить от тебя? Не стоит. Лян Хэчэн всунул ему коробку в руки: — Ты помог мне, а я помогу тебе. Только взаимностью судьба продолжается. — Не дожидаясь реакции Цзи Шенью, старик спрятался в двери и, закрывая её, важно сказал: — Ты можешь оставить у себя, неважно продашь ты или подаришь, всё предопределено, это зависит от судьбы. Дверь со скрипом закрылась. Цзи Шенью, держа картонную коробку, оцепенел. Он вышел в переулок, чтобы освежиться, каши в голове становилось всё больше и больше. Придя домой, он, словно вор, проскользнул в маленький дворик и пробрался в комнату, закрыл окно и запер дверь, открыл коробку и посмотрел, что внутри. Коробка была набита тряпками и пенопластом, предмет был многослойно завёрнут в старую газету, он был больше тридцати сантиметров и напоминал вазу. Цзи Шенью почувствовал себя женихом, снявшим ночью с невесты одежду в комнате для новобрачных. С особой осторожностью, не осмеливаясь рвать, жадно смотрел. Снятие нескольких слоёв газеты привели к тому, что он весь был в поту. Когда полностью достал вещицу, он громко сел на стул. Светло-зелёная глазурь того же цвета, что и фарфоровая ваза, гладкая на ощупь, шрифты столетнего узора на ней разнообразные, а ещё надпись: «Улитка, проживающая у последователя буддизма, подражает древним». Цзи Шенью наспех вытер пот, у него не было уверенности, что он сможет определить подделка это или подлинник. Он подумал о Дин Ханьбае, но тот уже потратил 30 тысяч на покупку подделки, поэтому не был уверен в нём. Тогда он заперся в комнате и несколько часов переживал. Цзи Шенью вспомнил слова Лян Хэчэня: «Ты помог мне, а я помогу тебе». Его 23 тысячи помогли Лян Хэчэну, поэтому эта вещь должна стоить столько же. Но если у Лян Хэчэна есть ценное сокровище, то почему он не продал его и не оплатил себе лечение? Каждый раз возникало все больше и больше вопросов. Цзи Шенью начал мозговой штурм, но в это время звук шагов снаружи заставил его прийти в себя. Дин Ханьбай ответил быстро и утвердительно: — Подделка. Цзи Шенью показалось, что он увидел улыбку у Дин Ханьбая: — Тогда чему ты радуешься? — Та ваза хоть и фальшивка, но керамические осколки сами по себе, в самом деле, являются культурной реликвией. Разве неинтересно? — говоря, Дин Ханьбай зашёл в кабинет, его голос больше не было слышно. Цзи Шенью подумал, действительно ли это интересно? Он ковырял дверную раму и вспомнил утренний сон, в котором Цзи Фансю предложил подменить вазу. Его вдруг осенило, он схватил вазу и воодушевлённый побежал к кабинету, чтобы подарить вазу Дин Ханьбаю. Дин Ханьбай увидел вошедшего Цзи Шенью, его взгляд остановился на вазе, он ненадолго остолбенел. — Шигэ, у меня кое-что есть для тебя, — Цзи Шенью подошёл и рассказал, как помог одному старику и получил награду. — У меня нет способности определять подделку от подлинника, но я вижу, что эта ваза лучше той фарфоровой вазы. У подделок тоже есть своя градация качества, пусть даже это и фальшивка, но она ценная, поэтому я дарю её тебе. Дин Ханьбай спросил: — Человек отблагодарил тебя, почему ты хочешь отдать её мне? —Тогда я обменяюсь с тобой, ладно? — Цзи Шенью крепко сжал фарфоровую вазу. — Так как ты подарил мне янтарный кулон, я хочу сделать тебе ответный подарок. Дин Ханьбай говорил, однако его взгляд приклеился к вазе. Он подошёл к книжному шкафу, достал альбом с чертежами и быстро спросил: — Ты хочешь знать фальшивая или настоящая эта вещь? Фотография на странице альбома такая же, как и ваза, там была пометка: «Узор из китайской туши на столетней светло-зелёной вазе, середина эпохи Цин». Дин Ханьбай приобнял Цзи Шенью и уточнил: — Ты подарил мне, но тогда мне следует проверить её, без обид? Цзи Шенью кивнул головой, размышляя как он поступит, если не оставит, то, наверное, продаст. То, что сказал Лян Хэчэн, не имеет значения, значит и то, что думает он тоже неважно. Получив одобрение, Дин Ханьбай обернул вазу газетой и ушёл, то ли на рынок Даймао, то ли в тот узкий переулок. Дин Ханьбай сидел до самого вечера, за это время к нему подошло много людей с вопросом о вазе. Он игнорировал их, так и не продав. Продавцы, сидящие рядом с ним, так и не поняли, что ему нужно. Так что он опять взял пару отгулов и продолжил сидеть в переулке три дня. На четвёртый день в полдень перед ним возникла пара затрёпанных холщёвых ботинок. Он поднял голову и рассмеялся: — И вправду судьба. Атмосфера изменилась. Чжан Сынянь присел на корточки: — Ты не похож на антиквара. — Зато ты очень похож на собирателя мусора, — сказал Дин Ханьбай. Чжан Сынянь снял очки, солнечный свет озарил его слепой глаз. Он взял вазу, чтобы рассмотреть её кольцеобразную кромку, его рука была похожа на линейку, измеряющую предмет. Хорошенько рассматривая какое-то время, он произнёс: — Это знак Тан Иня*, который он начал использовать в течение периода Юнчжэн*. *Тан Ин(唐英) — художник-керамист времен династии Цин, хорошо рисовал, занимался каллиграфией и резьбой по печатям, а также мастерски изготавливал фарфор. *Юнчжэн (гармоничное и справедливое) — девиз правления пятого маньчжурского правителя империи Цин Айсиньгьоро Иньчжэня. Дин Ханьбай подтвердил: — Вещь хорошая, я не согласен продать и на юань дешевле. — Тогда как насчёт обмена? — спросил Чжан Сынянь. В этой индустрии это довольно распространённый приём. Очень много людей увлекается коллекционированием, но у них недостаточно денег, поэтому они берут вещь похожей стоимости, договариваются, затем обмениваются. Дин Ханьбай указал на своё запястье: — Мне нужны только деньги, чтобы купить швейцарские часы. Он не отступил от своих слов, даже после получасовых уговоров. Спустя два дня Чжан Сынянь накопил достаточно денег, чтобы купить вазу, в каждой пачке было по 10 тысяч, ровно 10 пачек. Они покинули переулок, эта картина напоминала тот день. Когда они прощались, то глядели друг на друга, неожиданно Дин Ханьбай усмехнулся. Не потому что получил деньги, а просто не смог удержаться. Чжан Сынянь полуоткрыл глаза: — Ты оставил себе фарфоровую вазу или продал? — Это неплохая подделка, оставил её себе для икебаны, — сказал Дин Ханьбай. Умение найти уязвимое место зависит от ваших способностей, даже когда вы что-то решаете с глазу на глаз и потерпели фиаско, нельзя выходить из себя, остаётся только смириться с поражением. Чжан Сынянь рассмеялся, как только услышал эти слова. Он взял край рубашки, чтобы обмахнуться: — И ты называешь ту вещь неплохой? Да с первого взгляда видно, что это подделка. Я только и могу сказать, что твоего опыта маловато. Дин Ханьбай приблизился: — Эта ваза другая, она настоящая. Они разошлись по разным сторонам. Не накопив нужную сумму, он возвращался домой, неся портфель с деньгами. В маленьком саду было тихо, остановившись у окна кабинета, он увидел, что Цзи Шенью сидит за столом, выполняя домашнее задание. Взял купюру в сто юаней, сделал из нее самолётик и запустил его. Самолётик как раз приземлился на книгу. Цзи Шенью подбежал к окну, приоткрыл его и спросил: — Шигэ, ты продал вазу? — Угу, — потвердил Дин Ханьбай. — За 100 тысяч. Щёлкнуло окно, Цзи Шенью настежь открыл его, в ужасе распахнул глаза, то открывая, то закрывая рот, не в силах ничего сказать. Сто тысяч...Та ваза действительно стоила сто тысяч юаней?! Тогда как он мог позволить Лян Хэчэну отдать ему такую дорогую вещь! Вдруг Дин Ханьбай поднял руку и не сильно схватил его за ухо, но мочку уха обожгло. — Не суетись, — сказал Дин Ханьбай. — Та вещь подделка.

Глава 16. Подающий надежды юноша

Из огня да в полымя, Цзи Шенью потребовалось много времени, чтобы прийти в себя. Изначально он предполагал, что та столетняя с узором ваза и фарфоровая ваза стоят одинаково, но он никак не ожидал, что она будет продана за 100 тысяч. Его очень потрясла высокая стоимость этой поддельной вазы. Классификация подделок сложна. Самый низший уровень — подделки на рынке, это серийное производство и даже непрофессионал сможет распознать это с первого взгляда. Далее идёт более высокий уровень: просто увидеть недостаточно, его нужно потрогать. Более высокие уровни также можно разделить на подклассы. Но, как бы то ни было, всё зависит от уровня техники подделывания. Цзи Шенью не мог не задаться вопросом: знал ли Лян Хэчэн, что ваза была подделкой? Можно ли долгое время беречь её и всё это время думать, что она подлинная? Он убрал руки с дверки окна, внезапно повернулся, напрочь забыв, что Дин Ханьбай всё ещё стоит за окном, озабоченный лишь собственными интересами. Ухватив краем глаза фарфоровую вазу, стоящую на столе, у него появились новые сомнения. Дин Ханьбай даже не смог распознать эту вещь, которую сам сделал, как же он смог определить, что столетняя ваза является подделкой? Цзи Шенью задал ему, мучавшие его вопросы, однако Дин Ханьбай не ответил, а просто поманил его за собой. Выпрыгнув из веранды одним шагом, Дин Ханьбай попутно бросил рюкзак на стол. Цзи Шенью вышел вслед за ним в передний дворик с пустыми руками. Передний двор был самым просторным, спальня Дин Яншоу и Цзян Шулиу была закрыта, а перед дверью лежала европейская кошка. Дин Ханьбай вёл себя, как бандит, грозно открыл дверь и напугал кошку, заставив её запрыгнуть на дерево. Он провёл Цзи Шенью в комнату, подошёл к низкому комоду, присел и понял, что у него не было ключа, чтобы открыть маленький замок. Цзи Шенью присел в сторонке: — Рельеф из красного дерева? Его душа почти покинула тело, но, увидев этот комод, он снова развеселился. Дин Ханьбай проигнорировал это, открыл прикроватную тумбочку и нашёл там ключ. На каждом ключе есть маленькая подпись. Найдя нужный ключ, можно открыть замок. Он достал из комода вазу: — Взгляни на это. Цзи Шенью снял ватный чехол и был поражён: — Столетняя ваза с узором! Цзи Шенью увидел знакомую надпись, робко ощупывая холодную гладкую поверхность, в его голове и так был бардак, а теперь случилась ещё одна странность. Дин Ханьбай поднялся, подошёл к кровати и сказал: — Возможно, я и не смогу определить подлинность подаренной тобою столетней вазы с узором, но я уверен, что эта настоящая, раз та подделка. — Как ты получил эту? — спросил Цзи Шенью. Дин Ханьбай усмехнулся: — Твой папа отдал её моему отцу вместе с тем альбомом с картинками, поэтому он запер её в шкафу, не хотел вынимать её, чтобы та не покрылась пылью. События приняли новый оборот, судьба по-настоящему удивительна. У Цзи Шенью, держащего вазу в руках, началась лёгкая истерия, он долгое время держал рот открытым и, смотря на Дин Ханьбая, ухмылялся. В это время в дворике безостановочно вопила кошка, и, казалось, что кто-то идёт. Прежде чем место преступления успели привести в порядок, Дин Яншоу открыл двери и появился в проходе. Найдя их двоих, он несколько секунд сверлил их гневным взглядом, а потом громко крикнул: — Что вы тут делаете средь бела дня? Дин Ханьбай потянул к себе Цзи Шенью и сказал: — Я рассказал ему, что его учитель Цзи подарил тебе столетнюю вазу с узором. Ему стало любопытно, поэтому я дам ему посмотреть её. Дин Яншоу не купился на это, но снова спросил: — Ты закончил вырезать свою табакерку? Сидя много дней на антикварном рынке, он абсолютно забыл про своё задание. Дин Ханьбай небрежно оправдывался: — На днях, когда я пошёл на работу, чтобы помочь начальнику перенести вещи, я повредил руку и не мог её напрягать, было больно... — Чушь! — Дин Яншоу злобно пнул дверь. — Тебя несколько дней не было на работе. Думал, что я не знаю? Дин Ханьбай не мог обманывать, потому обошёл круглый стол и направился на выход, к несчастью, его пнули ногой. Увидев обстановку, Цзи Шенью поставил вазу и громко крикнул: — Учитель, успокойтесь, — и быстро выбежал. Они были смущены и забавны. Вернувшись в маленький дворик, оба тяжело дышали. Цзи Шенью пошёл в кабинет, чтобы продолжить делать домашнее задание, а Дин Ханьбай взял белый нефрит и направился вырезать табакерку. Стулья стояли рядом друг с другом, Цзи Шенью растерянно уставился на полурешённую математическую задачу, мысль о решении задачи была упущена. Дин Ханьбай приблизился к нему: — Я хорошо разбираюсь в математике, могу объяснить тебе. Тон этой рекомендации прозвучал очень уверенно, поэтому Цзи Шенью только и оставалось, что послушаться и передать учебник. Сначала ему казалось, что Дин Ханьбай из тех людей, которые не любят учиться, но после того, как он объяснил полностью тему, его мнение немного изменилось. Дин Ханьбай сказал: — Я с самого детства хорош в математике, это полезно для бизнеса. А также знаю английский, что тоже полезно для большого бизнеса и соответствует международным стандартам. Цзи Шенью, убедившийся, что в этом есть своя логика, спросил: — А для чего ещё полезны знания языков? — Знания языков? — Дин Ханьбай ненадолго задумался. — Знания языка позволяют быть красноречивым. Но их недостаточно, нужно ещё заниматься спортом, так как красноречивый человек легко будет вступать в споры, его часто будут избивать. А если он будет в хорошей физической форме, то точно сможет быстро сбежать, дать дёру. Цзи Шенью громко рассмеялся, он лежал на книжке, упав на неё со смеху. Для него было непонятно: Дин Ханьбай дразнит его или говорит серьёзно. Постепенно в кабинете слышался только его смех, но неожиданно он перестал смеяться. Дин Ханьбай взял белый нефрит, нагрел его и, наконец, спокойно взял резец. Звук переворачивающейся страницы отчётливо слышался, Цзи Шенью ещё ни разу не сталкивался с задачей, которую он бы не смог решить. Но решение давалось слишком легко, было сложно не расслабиться, его клонило в сон. Последние два дня он плохо спал, и его сонливость была похожа на горный поток и цунами. Он прилёг на стол и уже не мог подняться. Движение рядом с ним надолго замерло, Дин Ханьбай, сосредоточившийся на вырезании нефрита, с любопытством повернул лицо: — Этот парень... — Он увидел Цзи Шенью, лежащего на учебнике, крепко спящего, прижавшегося на одну сторону щеки и держащего ручку между пальцев. Ханьбай встал, когда закончил резать, его стул заскрипел, заставив Цзи Шенью неторопливо открыть глаза. — Ты уже закончил свою домашнюю работу? — спросил Дин Ханьбай. — Если ты не занимаешься, то вернись в комнату и поспи, чтобы не затопить книгу своими слюнями. — Ты закончил гравировать? — спросил Цзи Шенью, всё ещё лёжа на столе. Дин Ханьбай кивнул и протянул табакерку из белого нефрита с коротким горлышком и широким плечом. Табакерка имела форму круглого квадрата, а дело в том, что на нём нет следов резьбы, вылитый кусок тофу. Цзи Шенью теперь сел прямо: — Ты вырезал только внешний контур, без узоров и орнамента. Поленился их делать? Увидев, что Дин Ханьбай не отвечал, он внезапно осознал: — Этот материал... — Высококачественный нефрит Хэтянь*, спасибо тебе за то, что так хорошо умеешь выбирать. — Дин Ханьбай был очень доволен, настолько доволен, что боялся затмить остальных. После завершения вырезания, табакерка сияла, нигде не треснув, её смело можно было назвать совершенством. Цзи Шенью любовался, держа табакерку: — Шигэ, это вещь будет дорого стоить в лавке «Резьба по нефриту». Но что насчёт узоров на ней? Дин Ханьбай ответил: — Эта гладкая нефритовая табакерка была очень популярна в период правления династии Цин, звалась: «Красивый нефрит не нуждается в резьбе». В книге есть похожая вещь и написано, что она стоит около сотни тысяч, так что приблизительно эта вещь стоит от 30 до 40 тысяч. Цзи Шенью не мог оторваться: — Могу я получить половину выручки за неё? Когда она продастся, я попрошу у учителя прибыль. Наигравшись, Дин Ханьбай забрал табакерку обратно. — Ты очарователен. — Дин Ханьбай спрятал вещь в сумку. — Я не буду её продавать, дождусь, когда мне исполниться пятьдесят лет и буду сам ею пользоваться. Цзи Шенью удивлённо спросил: — Впереди ещё тридцать лет, а ты уже всё распланировал до пятидесяти? — Конечно, — сказал Дин Ханьбай, — в пятьдесят жизнь уже устроена, да и деньги были заработаны. Я буду учить сына ремеслу, а сам целыми днями развлекаться. — Он рассказывал ясно и логично. Цзи Шенью спросил, что он будет делать, если родится дочь. Он ответил: У меня есть принцип передавать свои знания только сыну. Он пошутил, мол, вырезать это так трудно, пользоваться станком для заточки ножей тяжело, как он может позволить дочери заниматься этим. Девушки должны читать книги, делать что-то интересное, как, например, Цзян Цайвэй. Так думал Дин Ханьбай. Цзи Шенью встал перед ним: — А если у тебя не будет сына, кому ты тогда будешь передавать свои навыки мастерства? Дин Ханьбай косо посмотрел на него: — Разве я не могу взять ученика? Но мой ученик должен обладать высоким талантом, иначе я лучше предпочту не брать его. Да и тем более, что с того, если это ремесло будет утерянным? Это же не четыре великих изобретения Китая*. Разве оно не должно быть забытым? *Четыре великих изобретения Китая — компас, порох, бумага и книгопечатание. Цзи Шенью не спорил, полагая, что Дин Ханьбай очень красноречив и ему всегда есть, что сказать. Молчал, но мысли его были о Цзи Фансю: у него есть сын, ну и что? Даже принесённые жертвенные деньги разделены тысячами гор и рек, он только и мог обвинять во сне, говоря: «Мне тоже кажется, что ты не скучал по мне» Его взгляд упал на фарфоровую вазу, заставляя ещё больше жалеть, что Цзи Фансю научил его этому мастерству, от которого, вероятно, придётся отказаться в будущем. Дин Ханьбай, не понимая, что происходит, проследил за взглядом Цзи Шенью и непринуждённо спросил: — Не хочешь обменяться? Я отдам тебе её. «Попутешествовав», фарфоровая ваза вернулась к Цзи Шенью. Он не мог ни смеяться, ни плакать. Отнеся её в комнату, опёрся на дверь и застыл. Лян Хэчэн тогда сказал, что всё предопределено и зависит только от судьбы, но судьба в 100 тысяч слишком роскошна, получая её от смертельно больного старика, который боится потерять жизнь. Через три дня Дин Ханьбай пошёл на работу под проливным дождём. Доехав до офиса «Управление по вопросам культурного наследия», узнал: вход в него был перегорожен сломанной ручной тележкой. Он опустил стекло автомобиля и крикнул, чтобы позвать кого-нибудь из будки охранников, но охранник в это время оттолкнул какого-то старика. — Что здесь происходит? — спросил Дин Ханьбай. — Музей собирает бракованные вещи, поэтому хотят войти в бюро, чтобы договориться о купли товара. Я его прогоняю, а он не уходит. На старике была устаревшая соломенная шляпа, мокрые холщовые туфли и штаны. Дин Ханьбаю было невозможно на это смотреть, он сказал: — Пусть он войдет, чтобы укрыться от дождя. Я подам заявку и посмотрим, сможем или нет передать ему что-нибудь. Он припарковал машину и вошёл в здание. У входа здания столкнулся со стариком, который укрывался от дождя. Старик снял соломенную шляпу и показал своё лицо. Да это же Чжан Сынянь?! Чжан Сынянь вытер капли воды: — Всё ещё подаёшь заявку? Дин Ханьбай заметил, что этот старик очень мерзкий тип и, отойдя на расстояние в полтора метра, рассмеялся. — Подал. В будущем ты часто будешь сюда приходить, я буду показывать тебе все хорошие вещи, что у меня имеются, и буду распродавать за 100 тысяч. Договорив, он пошёл работать, а когда пришёл в офис, написал заявку Чжан Иню. Один отдел одобрил её, а другие ему было лень искать. Это было очень простое дело. Чжан Инь медлил, окунул перьевую ручку в чернильницу, смахнул лишнее, и, наконец, согласился подписать своё не очень-то известное имя. Дин Ханьбай фыркнул, он уловил запах сандалового дерева, опустил голову и увидел маленькую курильницу на столе. Неудивительно, что Чжан Инь медлил. Он с самого начала ждал, когда Дин Ханьбай увидит эту удивительную вещь. В курильнице находился мускусный мешок, почти наверняка очень дорогой. Чжан Инь отказался использовать настоящие благовония, чтобы не испортить стенки курильницы. Дин Ханьбай наклонился, чтобы полюбоваться ею, и солгал: — Эпоха династии Сун, стиль гэяо*, действительно превосходно. * Гэяо — стиль керамики, покрытый толстым слоем светлой глазури, пронизанный сеткой трещинок, которые со временем темнели, создавая причудливый, контрастный узор. Чжан Инь всё же подписал. — Имитации, сделанные в эпоху династии Цин*, это просто глазурь, не более. *Пояснение: Династия Сун правила с 960 года по 1279 год, а династия Цин была основана в 1636 году и просуществовала до 1912 года. — Точно, видимо, я обознался. — Дин Ханьбай, повысив самомнение директора, предположил, что на этой неделе все рабочие дела пройдут гладко и благополучно. Покинув кабинет, он некоторое время поработал. Когда небольшой дождь закончился, Дин Ханьбай вынес две коробки с бракованными вещами. Чжан Сынянь всё ещё стоял около входа здания и, увидев Дин Ханьбая выходящего из офиса, сознательно принял коробки. — Когда будешь писать заявление о возврате расходов, добавь побольше пунктов о том, что получаешь вещи на халяву, не так ли? Дин Ханьбай почувствовал себя оскорблённым: — Я даже глазами не моргнул, продавая вещь за 100 тысяч, редко, когда можно продать хлам по такой высокой цене. Чжан Сынянь просто пошутил и радостно сказал: — Кстати, разве ты не говорил, что работаешь в музее? Дин Ханьбай тоже пошутил: — Вам разрешено продавать подделки, но мне нельзя лгать о моей личной информации? — Он прямо сказал: — Когда вы говорили, что та ваза из провинции Фуцзянь, то лгали мне. Раз уже Чжан Сынянь брал бракованные музейные экспонаты, то он, несомненно, часто бывал в поездках, поэтому видел те обломки, вытащенные из воды. Чжан Сынянь воодушевлённо кивнул: —Ложь, но я не одурачил тебя? Дин Ханьбай снова почувствовал себя оскорблённым. Кто в этом бизнесе идентифицируется по своим словам? Самая чертовски ненадежная вещь — это рот. Он выкрал момент и сказал: —Та светло-синяя фарфоровая ваза изготовлена методом сращивания. Поэтому трудно отличить от подлинника, так как материал действительно настоящий. Чжан Сынянь вслепую вошёл под дождь, его глаза покраснели: — Есть ли другой метод? — Ещё есть метод склеивание, вживление или фальсификация фрагментов или всего предмета, — сказал Дин Ханьбай. Он давно наизусть выучил это из книги «Как горы, как море». Использовал 1,2,3 метод для подделывания и 4,5,6 метод для оценивания, запомнив их наизусть. — Тогда ты видел, что это подделка и всё равно купил? — спросил Чжан Сынянь. Тогда Дин Ханьбай купил для исследования и только, к тому же не сказать, что для него 30 тысяч это что-то дорогое. Теперь, когда они говорили об этом, его бесстыдство росло, он смотрел на собеседника с улыбкой. Чжан Сынянь крикнул, что ему некомфортно, когда Дин Ханьбай осматривает его с головы до пят. Закрыв свои слепые глаза, он внезапно осознал. — Ах ты, щенок, — закричал старик. — Та столетняя ваза с узором — подделка! — Подделки тоже являются высококачественным товаром, — громко сказал Дин Ханьбай. — Осмелюсь сказать, что если вы понесете её на проверку, никто не увидит, что это фальшивка, поэтому продаваться она будет по очень высокой цене. Чжан Сынянь пришёл в ярость, а разозлился из-за того, что сам не разглядел, ему-то казалось, что он вовсе не похож на других. Спустя долгое время он безуспешно успокоился и саркастично сказал: — Бюро управления по вопросом культурного наследия — это хорошо, в отличие от перепродажи антиквариата, оно может быть на высоте. Дин Ханьбай сказал: — Похвалите только меня, не нужно расхваливать других. — Он указал на здание тыльной стороной ладони. — Наш директор купил поддельную курильницу, мне стыдно за него. — Откуда ты знаешь, что она поддельная? — Корпус той небольшой курильницы покрыт золотыми и железными трещинками, а это довольно сложно имитировать. К счастью, у меня хорошая память, для такого рода вещей я оставляю место для хранения в своей голове. Мне сразу удалось рассмотреть, что расстояние между трещинками немного различается. Чжан Сынянь долгое время отлынивал от продажи барахла. Дождь прекратился, потому уже собирался уходить, улыбаясь и напевая пекинскую оперу,и выглядел он не так, будто только что разозлился, а скорее, как будто у него произошло радостное событие. Спускаясь по ступенькам, он повернулся к Дин Ханьбаю и крикнул: — Ты хочешь увидеть настоящую курильницу? Дин Ханьбай остолбенел, взгляд этого старикашки пугал его. — Улица Чуншуй 57, не приходить с пустыми руками, купи две бутылки байдзю*. — Чжан Сынянь протёр глаза, надел соломенную шляпу и сказал на ходу: — Подающий надежды юноша. *Байдзю — традиционный китайский алкогольный напиток, наиболее близкий водке. В это время Цзи Шенью добрался до улицы Мяоань 27, раздался гром, намекая, что что-то должно случиться.

Глава 17. Либо предатель, либо вор

* Китайская поговорка, означающая, что тот, кто необъяснимо заботлив, скрывает дурные намерения. Ветхая калитка оказалась прикрыта, но посередине сквозь щель в ржавчине был виден маленький и грязный дворик. Цзи Шенью осторожно потянул на себя дверную ручку и, войдя во двор, почувствовал кислый запах лекарств. Он заглянул в комнату. На окне обнаружился толстый слой шпаклёвки, вероятно, копившейся годами. Дверь дома была наглухо закрыта, а с обеих сторон от неё висели потрёпанные полосы красной бумаги с новогодними пожеланиями, которые, видимо, тоже повесили много лет назад. — Дедушка, — позвал он. — А! — откликнулся из дома Лян Хэчэн ровным и тем не менее звучным голосом. Дверь открылась, и хозяин показался в проёме. На улице было пасмурно, так что на плечи он накинул тонкую телогрейку. Цзи Шенью нерешительно топтался на месте: — Я... эм... я пришёл проведать вас. — Я ждал тебя, — Лян Хэчэн повторил те же слова, что и в тот день, когда его выписывали из больницы. — А если бы я не пришёл, разве вы бы не напрасно ждали? — спросил Цзи Шенью. — Если бы не пришёл, значит, не судьба. Но ты здесь, а значит, мы связаны, — не по существу ответил Лян Хэчэн. Увидев, что дождь снова вот-вот начнётся, Цзи Шенью последовал за собеседником в дом. Но войдя, понял, что тут и шагу ступить негде: всё пространство занимали кожаный диван, шкаф с узорчатой резьбой и бесчисленный драгоценный антиквариат. У него закружилась голова. Попятившись, он прислонился к двери, не зная, на чём сосредоточить взгляд: то ли на высококачественном белом фарфоре, то ли на превосходном селадоне*. * Селадон — термин для керамики, обозначающий изделия, глазурованные нефритово-зелёным цветом. Лян Хэчэн искренне улыбнулся и любезно проговорил: — Здесь две комнаты, хочешь взглянуть? У Цзи Шенью ноги словно свинцом налились: делая шаг, он замешкался из-за боязни поднять ногу и что-нибудь уронить. С большим трудом добравшись до входа в другую комнату, он осторожно приоткрыл занавеску и внезапно ахнул. Его взгляду открылся большой стол, на котором стояли две наполненные водой оранжево-красные чашки с изображением облаков и драконов, сделанные в период Сяньфэн*; кунжутное печенье лежало в светло-голубой миске, украшенной изображениями восьми бессмертных**, — явно периода Гуансюй***; ещё на столе была маленькая однотонная юэская**** шкатулка. * С 1850 по 1861 годы. ** Восемь бессмертных — это восемь даосских святых, широко распространённых в китайском фольклоре. *** С 1875 по 1908 годы. **** Юэский обжиг — марка синего фарфора эпохи династии Тан (VII–X вв.). С трудом оторвав взгляд, он увидел, что подоконник, отдалённые углы да и вообще вся комната сплошь забиты красочным и разнообразным антиквариатом. Тот кислый запах исходил от прикроватной тумбочки, Цзи Шенью подошёл к ней и, принюхавшись, уловил знакомый запах из баночки. Лян Хэчэн присел на кровать: — Как там столетняя ваза с узором? Цзи Шенью внезапно поднял голову и наконец вспомнил причину своего визита: — Дедушка, я как раз из-за неё и пришёл, — он отступил назад и объяснил суть дела. — Эта ваза продана... продана за сто тысяч. Цзи Шенью думал, что Лян Хэчэн будет шокирован и станет сожалеть, но кто ж знал, что старик останется спокойным, как гора Тайшань*, и лишь удовлетворённо кивнёт. * Тайшань — гора в китайской провинции Шаньдун, высота 1545 м. Цзи Шенью продолжил: — На самом деле эта столетняя ваза с узором — подделка, вы знали об этом? Лян Хэчэн замер, услышав эти слова. Цзи Шенью считал, что тот ничего не знал об этом, но, вопреки ожиданиям, Лян Хэчэн внезапно рассмеялся, прижимая руку к груди, и сказал: — Не думал, что кто-то сможет определить, подлинник это или подделка. Я считал, что даже слепой Чжан едва ли способен разглядеть. Цзи Шенью хотел спросить, кто этот слепой Чжан, но Лян Хэчэн внезапно поинтересовался: — Ты сделал светло-зелёную фарфоровую вазу? Цзи Шенью снял портфель и достал эту вазу. Он сам не знал, о чём думал, когда собрался прийти сюда, но взял сосуд с собой. Лян Хэчэн взял вазу, покрутил, рассматривая, однако ничего не сказал. Некоторое время в доме было тихо, если не считать шума дождя снаружи. Вдруг шесть пальцев крепко взялись за горлышко, подняли вазу и швырнули об пол. Светло-зелёный фарфор разлетелся , а звук был таким звонким, что прямо-таки застрял в ушах. Цзи Шенью смотрел на разбитую вазу, от испуга не смея вымолвить ни слова. Лян Хэчэн заговорил первым: — Светло-зелёная фарфоровая ваза — подделка, столетняя ваза с узором — подделка, все вещи, находящиеся в этих двух комнатах, — подделки. Иначе говоря, вещь, украденная в тот день в переулке, — подделка, столетняя ваза, отданная в качестве подарка, — подделка, и все сокровища в этом месте — всё это — фальшивки. Может показаться невероятным, но Цзи Шенью ожидал этого. Он посмотрел на баночку, стоящую на прикроватной тумбочке: там было какое-то кислое лекарство. Выпрямившись, он сказал: — Фарфоровая ваза — тоже подделка, я сам её сделал. Уголки губ Лян Хэчэна приподнялись в оскале: — Все эти вещи были сделаны мной. Зачем было разбивать фарфоровую вазу? Наверное, она была сделана недостаточно хорошо и не была достойна находиться в этом доме. Цзи Шенью ни капельки не расстроился, даже наоборот, если бы она не разбилась, ему было бы стыдно. — Дедушка, — спросил он, — вы такой талантливый, как вы можете жить в такой каморке и не лечиться? Лян Хэчэн ответил: — Неизлечимая болезнь скоро убьёт меня, но у меня ни жены, ни детей. Зачем лечиться? Какой смысл жить сто лет? — он всё это время держался за грудь, где росла опухоль. — У меня был ученик, он не хотел учиться, был жадным, воровал мои вещи, портил мою репутацию. И вот я встретил тебя: ты обладаешь добрым сердцем да к тому же разбираешься в этом деле. Я просто хочу понять, это судьба нас связала или нет. Цзи Шенью всё понял: старик умышленно принял его в ученики. Раньше он предполагал, что раз Цзи Фансю умер, полученные от него навыки рано или поздно ухудшатся. Но никак не ожидал, что судьба преподнесёт подарок, познакомив его с благородным человеком. Лян Хэчэн нравился ему не только из-за великодушия. Он болел, его речь, жесты и манеры были такими же, как у Цзи Фансю последние два года. У Цзи Шенью помутнело в голове, он посмотрел вниз, на осколки вазы, из-за которых негде было присесть и передохнуть. Через мгновение за окном послышался раскат грома. Шенью схватил со стула подушку, бросил на пол и под звуки проливного дождя торжественно встал на колени. — Ты должен дать мне обещание, — сказал Лян Хэчэн. Цзи Шенью тут же пообещал: — Я преданно буду изучать искусство, прислуживать, убирать... С рождения и до старости, в болезни и в момент смерти я буду с вами и через сто лет буду похоронен, — когда Цзи Фансю привёл его к себе, ему было примерно десять лет, и именно тогда он давал эту клятву, стоя на коленях. Лян Хэчэн похлопал себя по коленям: — Тебе нужно позвать меня. Шенью коснулся колена старика: — Учитель... Дождь был плотным, тонкие струи воды хлестали землю, превращаясь в грязные лужи. Цзи Шенью больше ничего не делал после поклонения своему учителю, разве что держал зонтик и подавал одежду, во дворе собирал старые вещи и планировал в следующий раз купить несколько горшков с цветами. Лян Хэчэн сидел в дверях в рваной куртке и курил трубку со счастливым видом. К сожалению, счастье длилось недолго. Цзи Шенью подошёл, схватил трубку и сердито сказал: — У вас рак лёгких, а вы продолжаете курить. С сегодняшнего дня вам следует забыть эту дурную привычку. Лян Хэчэн не сопротивлялся, смирившись с этим, и сидя нога на ногу, отдыхал, прикрыв глаза. Цзи Шенью был измотан после того, как закончил с уборкой внутри и снаружи. Опершись о дверную раму, он вместе с Лян Хэчэном слушал звуки дождя. Через некоторое время он спросил: — Учитель, не хотите ли вы побольше узнать обо мне? — Всё ещё впереди, незачем торопиться, — сказал Лян Хэчэн. Люди... все люди одинаковы. Чем меньше они спрашивают, тем больше хотят сказать. Цзи Шенью взял на себя инициативу: — Я родом из Янчжоу. Когда мой учитель скончался, я приехал сюда с его старым другом, стал его учеником и приёмным сыном. Лян Хэчэн приободрился: — Тогда от какого мастера ты унаследовал свои навыки? — От первого, однако он был мне не только учителем, ещё и отцом, — сказал Цзи Шенью. — Но... позвольте мне быть с вами откровенным, на самом деле в основном я изучаю не это, а резьбу по нефриту. — Твой теперешний учитель — кто он? — спросил Лян Хэчэн. — Хозяин лавки «Резьба по нефриту», Дин Яншоу, — ответил Цзи Шенью, сидя на корточках. Лян Хэчэн удивился: — Босс Дин? — он указал на вещи позади себя. — Взгляни-ка на этот дом, тут полно различного антиквариата, но разве среди этих вещей есть украшения из нефрита? Скульптурирование отличается от резьбы, однако если даже не получается избежать резьбы, то у твоего учителя зоркий глаз! Было бы хорошо вообще не поднимать эту тему, да и сейчас обсуждать её немного неудобно. Цзи Шенью ощущал неловкость до самого своего ухода, а когда добрался до улицы Шаэр и увидел двери дома семьи Дин, чувство дискомфорта возросло до предела. Его мучили угрызения совести, чувство вины и беспокойство, ведь он отвернулся от этого дома, чтобы поклониться другому учителю, забыв, что у него изначально уже был прекрасный учитель. Когда он вошёл, то увидел Дин Яншоу, стоящего около небольшого пруда. Тот улыбнулся, заметив его, и спросил, куда Цзи Шенью ходил в такой дождливый день. Цзи Шенью не осмелился ответить. Вместо этого он забрался под зонт в руке Дин Яншоу, взял с его ладони корм для рыб и кинул в воду. Пруд был чистым и неглубоким, в нём плавало несколько красных карпов, и учитель с учеником очарованно смотрели на них. Когда на поверхности воды появилось ещё одно отражение, они тут же пришли в себя. Дин Ханьбай поинтересовался у них: — Кормление рыб похоже на ситуацию с Су Ши*. И что, лавке «Резьба по нефриту» теперь придётся закрыться? * Су Ши — китайский поэт. Сидя в тюрьме, он попросил своего сына прислать ему рыбу, если ему будет не суждено выйти живым из тюрьмы. Так что рыба стала его главным страхом. Но в течение многих лет он её так и не видел и надеялся выйти оттуда живым. Но однажды друг его сына, не зная этого правила, передал Су Ши рыбу. Поэт подумал, что его жизни осталось немного, он был так напуган, что написал стихотворение о смерти. Дин Яншоу сделал вид, что не заметил сына. — Шенью, давай вернёмся домой и посмотрим телевизор. Они оба посмотрели сквозь Дин Ханьбая так, будто его здесь и не было. Цзи Шенью помог учителю вернуться в дом и оглянулся на Дин Ханьбая, который кружил подле декоративной стены. Он больше боялся Дин Ханьбая, чем Дин Яншоу, всё-таки первый осмелился бросить вызов родному отцу. В любом случае он не хотел навлекать на себя проблемы. Не стоит вмешиваться не в свои дела: чем меньше хлопот, тем лучше. Во время ужина Дин Ханьбай хотел сконцентрироваться на поедании приготовленной на пару рыбы. Но сразу несколько пар палочек кинулись к рыбьему брюху, а остальные части были недостаточно нежными. Когда ураган из палочек прекратился, Цзи Шенью, который сидел рядом с ним, не стал есть сам, а переложил взятый ранее кусочек рыбы в миску Дин Ханьбая. Тот взглянул на Цзи Шенью и получил в ответ улыбку. Когда ели суп, ему не хватило нескольких морских гребешков, и Цзи Шенью опять отдал ему гребешки. После ужина они взялись за арбуз, и Дин Ханьбай притворился, что ему лень двигаться, в итоге Цзи Шенью отдал ему сердцевину арбуза. Сердце Дин Ханьбая дрогнуло. Он давно понял, что хоть этот маленький южный варвар и отправился на север, чтобы жить нахлебником, но при этом не желал во всём уступать другим, и это высокомерие раздражало. Сегодня он вёл себя действительно необычно: заботливее, чем маленькая служанка. Не стоит ждать ничего хорошего, если тебе угождают или льстят без причины — так поступает либо предатель, либо вор. Дин Ханьбай поразмышлял и пришёл к выводу: если его не предали, значит, обокрали. Он негромко спросил: — Ты украл мои сто тысяч? Цзи Шенью остолбенел. — Я ничего не крал, да кому нужны... Он бы не осмелился, подумал Дин Ханьбай. Вечером, когда семья смотрела телевизор, Дин Яншоу вышел, чтобы запереть дверь, а возвращаясь, вдруг громко крикнул, намереваясь напугать лесного кота у дверей. Цзи Шенью вихрем подскочил и непроизвольно тихо вскрикнул: — Всё пропало! Цзян Шулиу не расслышала, что сказал Цзи Шенью, но зато Дин Ханьбай уловил каждое слово. После он весь вечер молча наблюдал за ним и заметил, что любое движение Дин Яншоу вызывало панику в глазах Цзи Шенью: прямо-таки птица, уже пуганая луком*. * Птица, уже пуганая луком (惊弓之鸟) — китайская идиома, означающая, что человек, однажды чего-то испугавшись, будет бояться даже намёка на источник страха. Когда они наконец вернулись в маленький дворик, Цзи Шенью шёл впереди, Дин Ханьбай следовал за ним и, входя в арку, пнул бамбук счастья*. Это движение заставило другую сторону задрожать от страха. Дин Ханьбай спросил: — Ты что-то натворил? * Бамбук счастья (Драцена Сандера) — комнатный бамбук, вечнозелёное миниатюрное растение. Цзи Шенью повернулся, его лицо было бледным в лунном свете. — Нет, я... я... я подумал, что это пробежала мышь. Аргумент был слишком неубедительным, чтобы Дин Ханьбай ему поверил. — Куда ты ходил сегодня? Цзи Шенью не умел врать, поэтому решил сменить тему: — Несколько дней назад мне приснилось, что я вернулся в Янчжоу, в том сне был мой отец и ещё ты. Папа обвинил меня в том, что я не скучаю по нему, и внезапно исчез, больше я так его и не нашёл. Пока он рассказывал, образ Цзи Фансю становился всё более реальным, будто вот-вот в нескольких шагах появится его фигура. Цзи Шенью подошёл к каменному столу и спросил: — Шигэ, ты можешь снова подарить мне луну? Эффект был на один вечер, но тоже очень полезным. Дин Ханьбай взглянул на небо: — Сейчас идёт дождь, луны не видно. Цзи Шенью больше ничего не просил, а Дин Ханьбай больше ничего не спрашивал, и каждый пошёл своей дорогой. Цзи Шенью сел за стол около кровати и открыл второй том «Войны и мира». Он очень часто переворачивал страницы, но ничего не мог прочесть. Через некоторое время в дверь постучали, это была Цзян Цайвэй, нёсшая корзинку для рукоделия. Цзян Цайвэй сообщила: — Шенью, я связала для тебя пару перчаток. Хотела спросить, какую подкладку ты предпочитаешь: фланель или хлопок? Цзи Шенью приятно удивился: — Вы связали их для меня? Правда? Цзян Цайвэй позабавила его реакция: — Да, но я пока только учусь, поэтому получилось не очень хорошо. Раньше, живя с Цзи Фансю, он не беспокоился о еде и одежде, но никто не заботился о таких незначительных мелочах. Цзи Шэнью был так счастлив, что у него вспотели руки, когда он взял клубочек шерсти. Цзян Цайвэй продемонстрировала ему перчатки: — Изначально на перчатках была отделка, но она пропускала воздух, и мне пришлось её убрать. Цзи Шенью нервно надел на руки перчатки: — Кажется, немного великовато. Какое там «немного»! Как только он опускал руки, перчатки сразу же сваливались. Цзян Цайвэй смущённо улыбнулась: — Мне следовало сначала снять мерки. Я вязала впервые, так что сильно ошиблась. — Вы впервые связали вещь и хотите подарить её именно мне? — уточнил Цзи Шенью. Цзян Цайвэй была очарована блеском в его глазах и неторопливо ответила: — Да... Это теперь твой дом, и в нём тебе незачем чувствовать себя чужим, ясно? Цзи Шенью кивнул. Затем, пока Цзян Цайвэй измеряла его ладони, он разжал пальцы, не смея шевелиться, а его сердце бешено колотилось, когда она прикасалась к нему. Впервые соприкоснувшись с рукой девушки, Цзи Шенью побоялся показаться грубым. После того, как Цзян Цайвэй ушла, он всё ещё переживал. Он валялся на кровати и ждал, чтобы поскорее наступила зима, желая немедленно надеть новые перчатки. Цзян Цайвэй вернулась в передний двор и, войдя в комнату, увидела обёртку от конфет на столе: — Ты съел все конфеты?! Дин Ханьбай, предаваясь воспоминаниям о вкусе конфет, ответил: — Я побоялся, что, съев их, ты растолстеешь, а растолстев, не сможешь найти себе мужа. Целый день он испытывал терпение Цзян Цайвэй, время от времени подходя к самой его границе, и сейчас спросил: — Ну что, у него хорошее настроение? Цзян Цайвэй сказала: — Он сильно обрадовался, услышав, что я связала ему перчатки, аж глаза заблестели, — она дала оплеуху Дин Ханьбаю. — Я обижена на тебя: внезапно пришёл и приказал мне утешать человека, к тому же обмануть члена семьи. Ещё немного, и ты покажешь своё истинное лицо. Дин Ханьбай взял пару перчаток, которые ему куда больше подходили по размеру, и, отойдя в сторону, криво усмехнулся: — Тогда припаси побольше хлопка, не дай южным лапам обморозиться на севере. Он задержался на некоторое время, а когда вернулся к себе, свет во всех комнатах был выключен, с карниза капала вода. Проходя мимо окна Цзи Шенью, он расслышал шорох, доносящийся из комнаты. «Ла-ла-ла-ла,» — тот напевал какую-то песню. Дин Ханьбай остановился, чтобы послушать, но не смог разобрать слова, тем не менее он поднял руки, поводя ими в такт мелодии. Цзи Шенью вскочил с кровати, стремительно подбежал к подоконнику и выпалил: — Неудивительно, что такому жулику эта мелодия пришлась по нраву. Дин Ханьбай хлопнул по окну: — Да пошёл ты! Выключил свет, но не спит, напевая какую-то пессимистичную песенку. — Тётя связала для меня перчатки, — хвастливым тоном заявил Цзи Шенью, в его интонации неумело скрывалась радость. — Я хочу подарить ей браслет, ты можешь отвезти меня на рынок за материалами? — А ещё мне также придётся одолжить тебе денег, не так ли? — спросил Дин Ханьбай. Цзи Шенью внезапно распахнул окно, схватил Дин Ханьбая за запястье и громко рассмеялся, прямо как сумасшедший. Из-за кромешной тьмы Дин Ханьбай не мог толком ничего разглядеть. Он осмелился подойти поближе, пусть и опасаясь, что этот человек ударит и бросит его на землю. Ослабив хватку на запястье, Цзи Шенью проговорил: — Я помню размер твоей руки, так что сделаю и для тебя тоже. — Кому это нужно?! Я ношу только часы, — упирался Дин Ханьбай. Окно снова было закрыто, звуки сделались неясными, а все слова заглушала капающая вода... «Тогда я тоже хочу подарить тебе...» — слова, произнесённые Цзи Шенью. Дин Ханьбай на мгновение замолчал и шёпотом произнёс: — Спокойной ночи. Вернувшись в свою комнату, он снял с запястья наручные часы.

Глава 18. А я всё равно обниму тебя!

Неподалёку располагался французский ресторан «Виллербан», дела которого в первые годы после открытия были не ахти. Позже они изменили концепцию, начали продавать соевое молоко и жаренные в масле полоски из теста, и постепенно бизнес стал процветать. Цзи Шенью сидел на кожаном диване, любовался стоящей на столе вазой для цветов и ел солёные полосочки из теста. Их вкус, как и его настроение, был неоднозначным. — Во времена вторжения этим рестораном управляли французы, они и назвали это место «Виллербан*». После название менять не стали, да и бизнес пошёл в гору. Сюда ради торговли приезжало много иностранцев, импортных товаров стало больше. А что касается ресторана, то несколько лет назад у него сменился владелец. Ничего не изменилось, разве что теперь это ресторан китайской кухни, — рассказывал Дин Ханьбай. *Город во Франции. Цзи Шенью молча выслушал объяснения, допил стакан соевого молока и, забрав сдачу, ушёл вместе с Дин Ханьбаем. На рынке постоянная суета. Помимо продаваемых здесь материалов, есть также немало магазинов с готовыми товарами, которые непременно стоит посетить. Цзи Шенью остановился перед одной из витрин, его внимание привлекли изысканные изделия ручной работы. — Шигэ, это всё настоящий иностранный антиквариат? — повернувшись, уточнил он. — Или подделка? — Это имитация, но качество изготовления и материалы хорошие, — прокомментировал Дин Ханьбай. На витрине располагался белоснежный круглый стол, на котором стояла пара высоких позолоченных подсвечников в стиле барокко и серебряный чайный сервиз эпохи ренессанса. Дин Ханьбай, внимательно наблюдавший за выражением лица Цзи Шенью, спросил: — Нравится? Цзи Шенью приложил руку к стеклу. Очень красиво. Ему и правда нравилось. «Тогда купи этот чайный сервиз и пойдём пить чай,» — мысли Дин Ханьбая наверняка очень просты. — «Купи, раз уж понравилось». Цзи Шенью долго размышлял: — В доме вся обстановка китайская, не будет гармонично. И вообще, когда я в будущем буду жить в коттедже, тогда и куплю. Дин Ханьбай спросил: — И когда это ты будешь жить в коттедже? — он представил, как Цзи Шенью утром медленно выходит из дома, как снова и снова расставляет по полочкам антиквариат в своём поместье. Дин Ханьбай от природы обладал холерическим темпераментом, поэтому всегда легко мог без слов показать, что думает. Цзи Шенью на мгновение обернулся к нему, чтобы понять причину его недовольства. Во время прогулки у них так и не получилось пообщаться, к тому же Цзи Шенью не знал, хочет ли он всё ещё подарить именно браслет. В маленьком магазинчике, специализировавшемся в основном на гелиотропе*, лежал молочно-красный камень — настоящее произведение искусства. Он был очень похож на красно-белый кварц, который Цзи Шенью ранее подарил Цзян Цайвэй. Но подаренный камень был более бледным, не такого чистого и глубокого оттенка. * Гелиотроп — минерал группы кварца. У Цзян Цайвэй светлая кожа, этот камень будет хорошо с ней сочетаться. Шенью уже хотел было спросить мнение Дин Ханьбая, но тот заговорил первым: — Это гелиотроп весьма хорош, сделай из него браслет для меня. У Цзи Шенью не было другого выхода, кроме как спросить: — Как насчёт того, чтобы я сделал пару, для тебя и твоей тёти? Дин Ханьбай словно муху проглотил. — Мы не брат с сестрой и не мать с сыном, зачем нам носить одинаковые? Из-за того, что Цзян Цайвэй была молода, Цзи Шенью воспринимал её не как кого-то из старших, а как свою сестру. Он сосредоточился на выборе. Сначала нужно подобрать для Цзян Цайвэй. Он подумал, раз Дин Ханьбай мужчина, то, возможно, сочетание красного и белого ему не совсем подойдёт. — Шигэ, ты точно хочешь гелиотроп? — Да, хочу. И Цзян Цайвэй нужен, и Дин Ханьбай хочет. Цзи Шенью подумал и заявил: — Тогда я не буду делать для тебя браслет. Дин Ханьбай ни с того ни с сего разозлился: — Я с самого начала не хотел браслет. То «буду делать», то «не буду». Я просто хотел схитрить, чтобы взять тебя с собой прогуляться. Автобус отвезёт тебя обратно. А, да, и не забудь позавтракать. Проживание в коттедже отменяется. Сначала молодому господину нужно составить план, а то вон даже насчёт камня решить не можешь. Тоже мне, камень из крови феникса, не буду я его носить. Эти слова, словно пушечные снаряды, ошеломили Цзи Шенью. Стиснув ладони, он словно оцепенел, долгое время не понимая, почему Дин Ханьбай ругается. — Я... я расстроил тебя? — он очень огорчился. — Я подумал, что гелиотроп слишком красный и не подойдёт тебе. Подумывал сделать для тебя резную печать*... Не хочешь так не хочешь. Почему ты разозлился? * Китайские резные печати — традиционные печати, вырезанные из камня или других твёрдых материалов, обычно с иероглифическими надписями. Дин Ханьбай был чересчур нетерпелив и в результате совершенно не правильно понял своего собеседника. Прямо сейчас он потерял лицо. Его щёки вспыхнули румянцем, что случалось раз в сто лет. Он достал бумажник, намереваясь выкупить своё достоинство: — Хозяин, рассчитайте. Цзи Шенью попытался остановить его: — У меня есть деньги! Таких, как ты, нужно кинуть в озеро Сиху в Янчжоу и утопить. Когда они продолжили прогулку, Цзи Шенью действительно превратился в господина, заставив Дин Ханьбая смотреть ему в затылок. Когда Дин Ханьбай что-то спрашивал, он делал вид, что не слышит его. Когда Дин Ханьбай начинал что-либо рассказывать, он снова и снова одаривал его в ответ ледяной улыбкой. Они оба играли, будто выступали в драматическом театре. Закончив прогулку, они покинули рынок, и только тогда их спектакль завершился. Дин Ханьбай завёл машину: — Я хочу поесть чачжанмён*. * Чачжанмён — корейская лапша с бобовым соусом. — Я хочу поесть сашими**, — возразил Цзи Шенью. ** Сашими — японский деликатес, состоящий из свежей сырой рыбы или мяса, нарезанных тонкими кусочками и часто употребляемых с соевым соусом. Дин Ханьбай, стиснув ладонями руль автомобиля, глубоко вздохнул. Он ясно понимал, что когда он сам не мог признать свои ошибки или не был способен убедить собеседника, то сразу же начинал спорить, для него это было весьма весёлое занятие. Хотя, конечно, главная причина была в том, что он не любил сашими, поэтому совершенно точно не хотел уступать. Машина остановилась, и, выйдя из неё, Цзи Шенью невозмутимо посмотрел на вывеску лапшичной. А когда уже сел заказывать, то был ошеломлён дюжиной видов жареной лапши. На самом деле он никогда не пробовал чачжанмён. Он считал, что для лапши достаточно соевого соуса — и всё! Как может быть такое огромное количество видов? — Это разная приправа к лапше, выбери ту, которая тебе нравится, — Дин Ханьбай повернулся к официанту. — Соевые бобы, юньнаньскую ветчину, огурец, китайскую капусту, арбузную редиску и лапшу, три раза остужённую в холодной воде. Половину сладкой утки, смешанной со спаржей, и четыре кусочка Цзингао*. * Цзингао — китайский десерт, относящийся к пекинской кухне. Цзи Шенью повторил как попугайчик за Дин Ханьбаем: — Соевые бобы, юньнаньская ветчина, огурец и сашими. Официант тут же сообщил, что у них нет сашими. Дин Ханьбай не знал: то ли смеяться, то ли плакать. Он был так голоден, что ему не хотелось спорить. Пока они ждали блюда, оба молчали, а когда принесли заказ, говорить захотелось ещё меньше. Дин Ханьбай, помешав ингредиенты в большой, но неглубокой миске, приступил к еде. Он так сильно мешал лапшу, что было не определить, его это порция или Цзи Шенью, даже нельзя было понять её первоначальный цвет. Затем он положил в неё кусочек утки, и, закончив, передал лапшу Цзи Шенью. Дин Ханьбай молча схватил другую миску, помешал и наконец начал есть. Когда они обедали дома, то всегда сидели бок о бок, а сейчас каждый из них расположился в своём углу стола. Они молча жевали некоторое время, но вскоре послышалось чавканье. Боковым зрением Дин Ханьбай увидел, что Цзи Шенью полностью доел лапшу. Вчера вечером из-за угрызений совести Цзи Шенью плохо поел, поэтому с утра он был очень голоден и сейчас после первого же укуса почувствовал благоговение. Он предполагал, что это просто миска чёрной лапши, и никак не ожидал, что её приятный аромат так ему понравится. Он ел и не мог остановиться. Когда чувство голода немного притупилось, Цзи Шенью замедлился и снова положил себе кусочек утки. Пока он ел, умудрился испачкаться в чёрном, как нефть, соусе. Цзи Шенью потянулся к коробке с салфетками, но обнаружил, что они все закончились. — Официант... — не успел договорить Цзи Шенью. Дин Ханьбай в конце концов улучил шанс растопить лёд между ними. Он протянул руку, чтобы вытереть соус с губ Цзи Шенью, и кончики его пальцев сделались чёрными и маслянистыми. Воспользовавшись ошеломлением Цзи Шенью, он прошептал: — Помирись со мной. После того как принесли салфетки, он достал одну и вытер ею руки. Кисти его, со слегка согнутыми в костяшках пальцами, расслабленно свисали со стола. Ханьбаю казалось, что каждая тонкая морщинка на подушечках его пальцев в смятении от от мягкости губ Цзи Шенью — будто достаточно приложить лишь каплю силы, чтобы повредить их. Придя в себя, он продолжил есть, в миске ещё оставалась спаржа. Его периферийное зрение было настолько хорошим, что он мог ясно видеть полные спокойного любопытства глаза Цзи Шенью. Опустив взгляд, Дин Ханьбай спросил: — Я действительно такой человек, которого нужно утопить в озере Сиху? Цзи Шенью мгновенно сменил тему разговора. — Так что там с печатью, как насчёт распускающегося пиона*? * Выражение 富贵花开 переводится как «распускающийся пион», но также оно имеет второе значение в виде благопожелания богатства и знатности. — Безвкусица, — презрительно фыркнул Дин Ханьбай. — Тогда живую обезьянку в качестве подарка на день рождения? — Мой день рождения в этом году уже прошёл. — Семь мудрецов из Бамбуковой Рощи**? * Группа китайских философов-даосов, писателей и музыкантов, живших в III веке. — Если вырезать семь человек, то что это будет, страна лилипутов? Дин Ханьбай поперхнулся, и Цзи Шенью замолчал. Снова наступила тишина, в которой они продолжили трапезу. По дороге домой Цзи Шенью увидел на углу улицы пожилую женщину, продающую жертвенную бумагу. Сегодня он уже был и счастлив, и зол, а сейчас почувствовал печаль. Дин Ханьбай проследил за его взглядом, остановил машину у обочины и купил два рулона бумаги. Вторую половину пути Цзи Шенью крепко прижимал к себе бумагу и ямб*, а когда они уже практически добрались до дома, спросил: — Учитель похоронен в Янчжоу, практично ли покупать это? * Ямб — серебряный или золотой слиток в форме башмачка. В настоящее время бутафорские ямбы широко используются в декоративных и ритуальных целях. Дин Ханьбай ответил: — Неужели ты думаешь, что все те многие люди, находящиеся в чужих краях, совсем не преподносят пожертвований? Завтра вечером найди перекрёсток, сожги бумагу, скажи пару слов, и учитель Цзи получит подношения, — закончив объяснения, он подумал, что завтра после работы будет свободен и сможет пойти вместе с Цзи Шенью. Но Цзи Шенью прервал его размышления: — Тогда попрошу тётю пойти со мной, заодно спрошу у неё, какой браслет ей нравится больше, твёрдый или цепной. Дин Ханьбай заговорил уже с другой интонацией: — Хм!.. Поступай как хочешь. Он снова почувствовал себя так, будто его уволили. Он глубоко вздохнул и натянул на лицо улыбку, хоть не было ни малейшего повода чувствовать себя счастливым. Вытащив ключ из замка и выйдя из машины, Дин Ханьбай всё же не смог сдержаться и выругался на этого «бесчувственного и неблагодарного человека». На следующий день все пошли на работу, а Цзян Цайвэй откликнулась на просьбу Цзи Шенью, и они договорились о сожжении бумаги вечером. Дин Ханьбай в рабочие дни всегда испытывал раздражение, был апатичен и игнорировал других людей. Вот и теперь, перед тем как идти на работу, он взял с собой бутылку маотай*. * Маотай — китайский крепкий алкогольный напиток, что-то вроде нашей русской водки. Цзян Шулиу загородила ему путь: — Зачем ты взял на работу алкоголь? Ты хочешь напиться? — Подарю директору, хочу стать руководителем отдела. Дин Ханьбай лучше всех умел справляться с матерью. Вырвавшись, он сразу же сбежал. Всю дорогу до бюро управления по вопросам культурного наследия он прятал алкоголь, а в первую половину дня действительно усердно работал. Во время обеденного перерыва он быстро ушёл, взяв с собой маотай. Улица Чуншуй, дом 57. Ему было необходимо посмотреть на настоящую маленькую глазурованную курильницу. Этот старик хорошенько заставил его побегать в поисках нужного дома. Хотя почти каждый дом здесь был в ветхом состоянии, запах еды, доносившийся из окон, был очень приятным. Когда нужный дом наконец-то нашёлся, Дин Ханьбай изо всех сил закричал: — Эй, сборщик мусора, я забираю твою старую вытяжку. Крик ещё не успел затихнуть, а Чжан Сынянь выбежал из дома с пампушкой в руке. — Какой ублюдок смеет мешать моему бизнесу прямо около моего дома? Угрожаешь инвалиду? Да я сообщу на тебя в китайскую федерацию инвалидов! Присмотревшись, он узнал Дин Ханьбая, стоявшего в воротах с бутылкой маотай. Гость был похож на волонтёра из числа золотой молодёжи, который посещает находящихся в трудном положении людей: 10% заботы и 90% отвращения. Этот мажор быстрыми шагами зашёл во двор, огляделся по сторонам и скривил губы, сожалея, что не назначил встречу на улице. Чжан Сынянь развернулся и зашёл в дом: — Если так неприятно, то возвращайся домой и прими две ванны. Дин Ханьбай последовал за ним. Внутри дома вещи были старыми, но довольно чистыми, в отличие от хлама во дворе. Он сел за стол, непринуждённо открыл и налил маотай, чокнулся с собеседником и выпил. — Как насчёт кусочка маринованного тофу в качестве закуски? — Это разве не ломтики картофеля? Дин Ханьбай обратил внимание на стоящую на столе столетнюю вазу с узором и тут же увидел, как Чжан Сынянь засовывает туда полочки для еды, а потом вытаскивает из вазы кусочки маринованного тофу, с которых стекает кисло-сладкий сок, и мелко нарезанный красный перец... Он был потрясён. Это же столетняя ваза, а там маринуется тофу! Условия жизни у человека просто отвратительные — и вдруг такая роскошь?! — Вещи, которые сделал шестипалый Лян, годятся только для этого, — сказал Чжан Сынянь. Дин Ханьбай не знал, кто этот шестипалый Лян, но зато прекрасно умел раздражать людей: — Несмотря на сказанное, вы так или иначе не можете отличить подделку от подлинника. Только Чжан Сынянь опустил палочки, как его столь чувствительно уязвили. Ему очень хотелось рявкнуть во всё горло, чтобы успокоиться. Он вошёл в незапертую комнату, тщательно ища маленькую курильницу. Дин Ханьбай пошёл за ним, но звук его шагов затих у двери, и вместе с тем смолкло тяжёлое дыхание. Чжан Сынянь сказал: — У меня есть настоящая и поддельная. Ту, что ты выберешь, я подарю тебе. Посмотрим на твою удачу. Дин Ханьбай не любил пользоваться преимуществом, да и относился он к этой ситуации не слишком серьёзно, так что он спросил: — Да кто ты такой? — Мы связаны судьбой, но наши отношения ещё не такие близкие, поэтому воздержусь от комментариев. Маленькая курильница была втиснута ему в руки. Если бы детали были соединены недостаточно крепко, курильница бы уже сломалась. Но Чжан Сыняню было всё равно, для него все эти многовековые реликвии — просто вещи и только. Даже если и разобьются, то на счастье. Дин Ханьбай осмотрел всю комнату в поисках подлинных предметов, но вокруг их было так много, что у него зарябило в глазах. Отношения недостаточно близки? Когда они сблизятся, то, может быть, он дождётся другого аргумента? — Мне нужно возвращаться на работу, — он положил курильницу и наполнил до краёв алкоголем стакан Чжан Сыняня. Тот быстро откусил кусочек пампушки и спросил Дин Ханьбая, не хочет ли тот перед уходом взять какую-нибудь вещь с собой. — Не нужно, в следующий раз возьму. В следующий раз их отношения точно будут достаточно близки. Сегодня было очень прохладно, а к вечеру стало ещё холоднее. Цзи Шенью нынче присматривал за лавкой «Резьба по нефриту», а вернувшись домой, с нетерпением ожидал вечера, чтобы сжечь жертвенную бумагу. Но Цзян Цайвэй задерживалась на работе, поэтому он сел за каменный стол и решил дожидаться её возвращения до 19:30. Дин Ханьбай ранее был занят в мастерской. Выключив свет и заперев двери, он пошёл в северную комнату и увидел ждущего Цзи Шенью. Он успел помыться — Цзи Шенью всё ещё ждал. Дин Ханьбай отправился в кабинет, решив порисовать до одиннадцати часов вечера, а когда закончил и уже собирался лечь спать, заметил, что Цзи Шэнью по-прежнему ждёт. Он действительно не смог сдержаться, чтобы не съязвить: — Вы двое договорились пойти сжечь бумагу посреди ночи? Должно быть, вы слишком храбры. — Тётя ещё не пришла, она сообщила, что редакция газеты работает сегодня сверхурочно, — произнёс Цзи Шенью. Дин Ханьбай было забеспокоился за Цзян Цайвэй, он взял ключи от машины, чтобы забрать её, однако Цайвэй за это время успела позвонить ему. Дин Ханьбай вышел из дома и сообщил: — Тётя сообщила, что сегодня она сильно устала, переночует в общежитии для работников, поэтому не вернётся. Лампочка светила очень ярко, и расстроенное выражение лица Цзи Шенью было невозможно не заметить. Дин Ханьбай встал у двери, словно доска в человеческом обличье. Если бы Цзи Шенью умолял его пойти с ним, то он с неохотой, но согласился бы, хоть сам и не проявил бы инициативу. Да и кто не устаёт на работе? С какой стати он снова станет запасным вариантом, чтобы добиться дружбы? — Шигэ, можешь ли ты... — начал Цзи Шенью, — можешь ли ты одолжить мне ключи от велосипедного замка. Я сам найду перекрёсток, сожгу там бумагу и быстро вернусь. Дин Ханьбай солгал: — На нём шина проколота, может, возьмёшь машину? — он удивился, как этот человек всегда умудряется поступать вопреки его предположениям? Цзи Шенью было только шестнадцать лет, поэтому он не умел водить. — Не согласишься ли ты отвезти меня? Минут через двадцать Дин Ханьбай вёз Цзи Шенью в поисках перекрёстка, на котором не дежурили гаишники. В это время на улицах было безлюдно, так что они встали под уличным фонарём, достали бумагу и ямб и разожгли огонь. Они стояли вместе, плечом к плечу — как будто грелись у костра. Глаза Цзи Шэнью были невероятно яркими, но их выражение выдавало подавленность и рассеянность. — Папа... — позвал он, но после надолго замолчал. — Я скучаю по тебе, но ничего не могу поделать. У меня нет дома в Янчжоу, поэтому не вини меня. Дин Ханьбай быстро добавил к огню ямб. — Учитель Цзи, моя семья хорошо к нему относится, не волнуйтесь. После Цзи Шенью сказал ещё пару слов, а затем уставился на пламя, превращающее бумагу в прах. Он не чужой человек и сжигает бумагу для жертвоприношения между небом и землёй, на глазах у других. Ему больше нечего добавить, остаётся лишь молча размышлять и надеяться, что Цзи Фансю сможет получить подношения. После того как ритуал сожжения был окончен, а пепел убран, они сели в машину и погрузились во мрак. Дин Ханьбай отчётливо слышал сдавленные всхлипы Цзи Шенью. «Он плачет?» — промелькнула мысль. Через пару минут наступила тишина. Цзи Шенью взглянул на старшего товарища, его щёки были чистыми, а глаза влажными, он едва сдерживал поток слёз. Дин Ханьбай отстегнул ремень безопасности, слегка повернулся к собеседнику и спросил: — Обнять тебя? Цзи Шенью попытался придать себе независимый вид. — Какие объятья? Это просто сожжение бумаги, а не похороны. Дин Ханьбай раз за разом всё больше терял терпение, с этим уже нельзя было мириться. Он бросил ключи от машины на переднюю панель. — А я всё равно обниму тебя! — он длинной рукой в одно движение притянул к себе Цзи Шенью, обхватив за спину и прижав ладонью затылок. Кончик носа Цзи Шенью ударился о его подбородок, отчего тот почувствовал холод. Мягкие и нежные губы тёрлись о шею Дин Ханьбая, заставляя замереть. Цзи Шенью пытался освободиться от хватки, обзывал его психом и сволочью, то и дело повторяя эти два оскорбления. Однако затем, выдохшись, опустил руки и закрыл глаза. В воздухе тихонько прошелестели слова благодарности. Дин Ханьбаю следовало сказать «пожалуйста», однако он был необъяснимо смущён и поэтому произнёс: «Пустяки».

Глава 19. Трансвестит

Поскольку скоро должна была начаться учёба, Дин Яншоу позволил Цзи Шенью поразвлечься в оставшиеся дни. И раз ему не нужно было приходить в лавку и помогать там, Дин Эрхе и Дин Кейю взяли на себя заботу о ней, заявив, что справятся лучше. Цзи Шенью расслабился, услышав это: он опасался, что своим бездельем заставил бы двух братьев ненавидеть его ещё больше. — Уходишь? — спросил Дин Ханьбай перед тем, как идти на работу. Цзи Шенью кивнул, ему нужно было сегодня пойти к Лян Хэчэну. Дин Ханьбай, не зная о его планах, наказал: — Не создавай проблем, когда гуляешь со своими одноклассниками, просто спокойно ешь и пей. После того как все ушли, Цзи Шенью пошёл на кухню, приготовил суп и, прихватив много разных вещей, побежал на улицу Мяоань. В прошлый раз он прибрал дворик, но сегодня тот снова был захламлён. Войдя во двор, Цзи Шенью увидел Лян Хэчэна, практикующего тайдзи*, но все его движения были слабыми и вялыми. * Тайдзи или тайцзицюань — китайское внутреннее боевое искусство, один из видов ушу. — Учитель, вы в хорошем настроении, — он зашёл в дом, чтобы прибраться, а потом выглянул спросить, во что налить суп. — Учитель, вы используете тёмно-жёлтую миску с драконьим орнаментом или пастельную с девятью персиками? Лян Хэчэн громко рассмеялся: — Не подходи, не заставляй меня краснеть за себя. Цзи Шенью налил суп в миску с девятью персиками и спросил: — Разве вы выставили эти миски не для того, чтобы заставить меня взглянуть на них? Это какой-то тест? Если я его не пройду, вы должны будете научить меня. Лян Хэчэн без умолку нахваливал готовку Шенью. Он был доволен не только вкусом супа, но и сообразительностью своего ученика. Доев, он спросил: — Так почему я выбрал эти две миски? — У той, что с нарисованными драконами, дно с нестандартным углом наклона, поэтому её неудобно держать, а ещё очень легко пролить на себя; линии драконов сложны и вырезаны нечётко, поэтому высока вероятность брака; у пастельной миски окрашены и наружная, и внутренняя части, и если краска хоть чуть-чуть отличается, то можно смело выбрасывать. Эти две миски представляли собой два очень сложных изделия: одна с орнаментом, а другая с росписью. Однако, несмотря на это обстоятельство, у Лян Хэчэна не получилось поставить в тупик Цзи Шенью. Обрадованный, он отложил миску и продолжил заниматься тайцзицюань, и на этот раз кулаки его были полны сил. Цзи Шенью с нетерпением ждал начала обучения у учителя и некоторое время спустя принялся за работу, иногда спрашивая совета. Лян Хэчэн не торопил его, ему хотелось увидеть мастерство резьбы по нефриту. Цзи Шенью будто сам превратился в учителя и стал объяснять: — Это гелиотроп, я хочу вырезать из него печать. — Если сравнивать изготовление антиквариата и занятие резьбой, что тебе нравится больше? — задал вопрос Лян Хэчэн. Цзи Шенью долго думал и ответил: — В изготовлении антиквариата есть много процессов, которые более интересны, чем резьба. Но это всего лишь копирование, в отличие от резьбы, где дизайн создаёшь самостоятельно, поэтому мне нравится заниматься и тем, и другим, — ответив, он зацепился взглядом за несколько ваз. — Учитель, а какая из созданных вами работ самая лучшая? После того как у Лян Хэчэна выявили рак, он ничего не изготавливал и полмесяца просидел дома, сбитый с толку. Ему некому было передать свои навыки, и, проходя стационарное лечение, он чувствовал себя очень одиноким. Поэтому его душу всё больше и больше охватывало замешательство. После долгих раздумий Лян Хэчэн пришёл к выводу, что жить осталось недолго, и решил сохранить парочку удачных работ — например, ту столетнюю вазу с узором. У него не было денег, поэтому он взял одну вазу и решил продать её, без обмана назвав покупателю цену подделки. Он никак не ожидал встретить Цзи Шенью. Видимо, это была судьба или же Бог сжалился над ним. В итоге старик отдал свою работу Цзи Шенью. Шенью, дослушав рассказ, спросил: — Ранее вы говорили, что едва ли Слепой Чжан сможет отличить подлинник от подделки, но кто такой этот Слепой Чжан? Лян Хэчэн понизил голос: — Он мой заклятый враг. У него слепота, а у меня шесть пальцев... — Вы прокляли его, и он ослеп? — шутливо задал вопрос Цзи Шенью. * * * Эти новые коллеги занимались всякой ерундой: долго обедали, без конца болтали и чуть что принимались смеяться. Большинству такая атмосфера нравилась, хоть некоторых других и раздражала. Дин Ханьбай собирался нанести новый визит Чжан Сыняню, но Чжан Инь внезапно отправил его в командировку. В соседнем городе раскопали небольшое захоронение, и Дин Ханьбая попросили съездить на встречу с местным бюро культурных реликвий — всего на пару дней. Он вернулся домой, чтобы собрать одежду, и, зайдя во двор, мгновенно учуял манящий аромат еды, которую Цзян Шулиу стряпала на кухне. Видимо, она тоже сегодня вернулась домой пораньше, чтобы заняться готовкой? Заметив её издалека, он последовал за матерью в спальную часть дома, но она внезапно по пути свернула в комнату Цзян Цайвэй. Ханьбай зашёл следом, напугав их обеих. Лицо Цзян Цайвэй было бледным, но уголки губ приподнялись, демонстрируя вымученную улыбку. — Взяла отгул? Нездоровится? — спросил Дин Ханьбай. — Немного. А ты зачем вернулся? — ответила Цзян Шулиу вместо сестры. — Мне нужно собрать вещи в поездку, вернусь через пару дней, — обронил Дин Ханьбай, выходя из комнаты. На удивление, мать не обратила на его слова ни малейшего внимания. Цзян Шулиу села на край кровати, чтобы покормить Цзян Цайвэй. После пары ложечек она остановилась и вытерла слёзы сестры. — Не бойся, — однако Цзян Шулиу и сама уже начала всхлипывать. — Я успокаиваю тебя, но на самом деле мне тоже страшно... Цзян Цайвэй бросилась к ней в объятия. — Сестра, мне больно... В ту же секунду Дин Ханьбай с грохотом ворвался обратно в комнату и опустился на корточки возле кровати, чтобы посмотреть на Цзян Цайвэй. — Тётя, ты вчера поздно пришла домой. С тобой что-то произошло? Цзян Цайвэй молчала, и тогда Дин Ханьбай с беспокойством проговорил: — Какой толк в том, что ты расскажешь об этом только моей маме? Вы двое думаете, что слёзы и объятия смогут решить проблему? Скажи мне, кто обидел тебя, я пойду и найду его. Что с тобой случилось? Вчера Цзян Цайвэй поздно ушла с работы. Она собиралась пойти с Цзи Шенью, чтобы сжечь жертвенные деньги, поэтому решила срезать путь по тёмному переулку, где и столкнулась с хулиганом. Сопротивляясь, она получила травму, но крики о помощи услышал её коллега, по счастливой случайности проходивший мимо, и более серьёзной опасности удалось избежать. Дин Ханьбай резко встал и быстро зашагал из угла в угол. Но увидев, насколько Цзян Цайвэй измотана слезами, взял себя в руки, остановился и успокаивающе произнёс: — Тётушка, сначала тебе нужно хорошенько отдохнуть, а когда тебе станет лучше, я вернусь и ты снова подробно расскажешь, что тогда произошло. Это ещё не конец. — Хватит нести чушь, что ты собрался делать? — сердито спросила Цзян Шулиу. — Это произошло рядом с редакцией газеты и школой, поэтому нельзя ручаться, что раньше никто не сталкивался с этим человеком. Неважно, в любом случае есть вероятность, что в будущем и другие девушки переживут подобное. Если бы мы ничего не знали, то и ладно. Но раз мы знаем, нельзя прикидываться глухим и немым*, — спокойно объяснил Дин Ханьбай. * Имеется в виду, что нельзя делать вид, будто ничего не происходит. Договорив, он пошёл собирать одежду. Цзян Цайвэй не смогла отговорить его и попросила Цзян Шулиу тоже попытаться. Она беспокоилась не о том, что кто-то узнает о случившемся, а о том, что её сестру ранили и теперь Дин Ханьбай может натворить дел. Тем не менее Цзян Шулиу не сдвинулась с места и снова взялась кормить сестру. — Оставь его, позови Эрхе и Кейю, а ещё Тингена и Шенью. В доме так много молодых парней, а ты продолжаешь бояться этого отвратительного хулигана? * * * Когда Цзи Шенью вернулся, Дин Ханьбай уже уехал и оставил записку с просьбой убраться в мастерской. Он воспользовался возможностью и, сразу же взяв ключ, смело вошёл, чтобы поучиться на опыте старшего товарища. В шкафу было полно хороших материалов, разделённых на различные категории, и черновых заготовок, которые Дин Ханьбай не закончил. Цзи Шенью открыл деревянную коробку: внутри он обнаружил восемь аккуратно сложенных сапфировых пластин с объёмной резьбой, на каждой были выгравированы персонажи сказок. Это была уже полностью завершённая работа. Сказочная история была написана на пятисантиметровой нефритовой табличке, что было чрезвычайно сложно в исполнении. Обычные люди и дома — всё было детально прорисовано тонкими, как волоски, линиями. Цзи Шенью подумал, что даже если бы обладал таким терпением, он просто не достиг ещё подобного уровня мастерства. Вычистив все станки, Цзи Шенью добросовестно убрался в комнате. Закрывая двери, он услышал громкий звук: счастливый бамбук, опрокинутый некоторое время назад Дин Ханьбаем, снова был сбит уже Цзян Тингеном. — Цзи Чжэньчжу*! * Для тех, кто забыл, это прозвище Цзи Шенью. Цзи Шенью, уже привыкший к этому обращению, спокойно и неторопливо посмотрел на зовущего. Цзян Тинген подскочил к нему: — Я искал тётю, чтобы она проверила моё домашнее задание, но она уже спала и вообще запретила мне заходить в её комнату. А позже Цзян Шулиу отругала меня и попросила не беспокоить тётю пару дней. — Тётя заболела? — переспросил Цзи Шенью с беспокойством. Цзян Тинген пояснил: — Когда болеешь, нужен человек, который будет заботиться о тебе. Обычно она просила меня ухаживать за ней, — ненадолго замолчав, он продолжил. — Если так подумать... она ведь уже в том возрасте, чтобы забеременеть вне брака? Хотя я не заметил, чтобы она была влюблена... — Ты больной? Целый день ведёшь себя как дурак! — выругался Цзи Шенью. Цзян Тинген обычно повторял всё за Дин Ханьбаем как попугай, но сейчас того не было дома. Но если уж на то пошло, скажи ему кто угодно пару слов, отчитывая за поведение, — он тут же пойдёт домой и действительно будет стараться всё обдумать и сделать выводы. На следующий день Цзи Шенью проснулся ни свет ни заря и целых два часа прождал во дворе, пока наконец из дома не появилась Цзян Цайвэй. Его сердце на мгновение сжалось: сначала Шенью думал, что ей просто нездоровится, но откуда тогда на лице взялась рана? — Шенью? — Цзян Цайвэй выглядела смущённой. — Ещё так рано, у тебя что-то стряслось? — У меня есть кусочек гелиотропа, и я хотел сделать из него тебе подарок. Что тебе нравится: твёрдый или цепной браслет? Цзян Цайвэй без раздумья выбрала твёрдый, а после снова собралась вернуться в комнату. Цзи Шенью бесстыдно последовал за ней и внезапно обнаружил, что Цзян Цайвэй прихрамывает. Больше не пытаясь скрывать беспокойство, он мигом оказался рядом. — Тётя, что с тобой случилось? Цзян Тинген, с оголённым торсом, тоже выбежал из соседней комнаты. — Тётя, я тоже до смерти за тебя беспокоюсь! Цзян Цайвэй на самом деле не так уж сильно пострадала от того хулигана и думала, что он не будет сурово наказан. Но теперь эти двое парней, похоже, обо всём догадались и настойчиво расспрашивали её. Она не видела больше причин что-либо скрывать, поэтому просто рассказала о событиях той ночи. В комнате раздался звон битого стекла — это Цзян Тинген обронил несколько вещей. Цзи Шенью же, стоя возле кровати, виновато проговорил: — Прости, это моя вина, что попросил тебя сжечь со мной жертвенную бумагу, иначе... — Глупо теперь доискиваться причины. Никто не виноват, а если кого и нужно винить, так это того бандита. Вскоре об этом узнали все родственники, в том числе семья Цзян Тингена. Его отец, Цзян Сюньчжу, пришёл проведать свою младшую сестру, и все старшие столпились в спальне. Четверо представителей молодого поколения расположились около столика во дворе, и издалека казалось, что они играют в маджонг*. * Маджонг или мацзян — китайская азартная игра с использованием игральных костей для четырёх игроков (каждый играет за себя). Эрхе, самый старший из них, сказал: — В переулке было темно, поэтому чётко разглядеть лицо нападавшего наверняка не удалось. — Тогда как мы его поймаем? Как мы узнаем, кто именно напал? — задумался Цзян Тинген. — Но получается, что и хулиган не сможет разглядеть нас, — вымолвил Дин Кейю. Цзи Шенью спокойно слушал и понял, что они намеревались первыми поймать хулигана. Идея казалась абсурдной, но, похоже, лучшего способа разобраться не было. Если выследить и поймать человека, который напал на Цзян Цайвэй в тот день, тогда другие люди в дальнейшем не пострадают. Но было два вопроса: кто напал и как его выманить? Шенью размышлял, уставившись на каменную поверхность стола, как вдруг почувствовал вокруг себя полную тишину, а когда поднял взгляд, обнаружил, что остальные трое смотрят на него. Он не был близко знаком с Эрхе и Кейю, поэтому решил спросить сперва Цзян Тингена: — Почему ты смотришь на меня? — Они смотрят на тебя, и я тоже смотрю, — уклончиво ответил Цзян Тинген. Цзи Шенью перевёл вопросительный взгляд на Дин Кейю. Тот выпрямился, поняв намёк, и сказал: — Я так подумал... искать девушку в качестве приманки небезопасно, да и, кроме тёти, в семье больше нет молодых девушек, поэтому нужно парню прикинуться девушкой. Шенью, думаю, ты отлично подходишь для этого. — А мне кажется, ты красивее и местность хорошо знаешь, так что ты больше подходишь, чем я, — Цзи Шенью пнул под столом Цзян Тингена, и тот сразу же кивнул в знак согласия. — Как я могу быть красивее тебя? Тем более я высокий, хулиган не посмеет напасть на меня, — Дин Кейю принялся сверлить взглядом Цзян Тингена, и тот закивал, вновь уступая давлению обстоятельств, словно флюгер на ветру. В этот момент Дин Эрхе сказал: — Шенью, с тётей всё это произошло, когда она шла к тебе, чтобы сжечь жертвенную бумагу. И если ты немножечко рискнёшь ради поимки хулигана... Цзи Шенью было нечего возразить, он изначально винил себя. И пусть Цзян Цайвэй ни в чём не обвиняла его, но на самом деле в душе она ведь могла злиться. Слова Дин Эрхе задели Шенью за живое, и он не осмелился ещё раз отказаться. Все четверо подготовились, взяв из дома инструменты для резьбы, которые могли сгодиться в качестве оружия, Цзян Тинген ещё прихватил тяньхуанит*, который был тяжелее кирпича. Они планировали, что после наступления темноты Цзи Шенью будет прогуливаться в переулке, а остальные спрячутся, чтобы быстро наброситься и скрутить хулигана. * Тяньхуанит — агальматолит из провинции Фуцзянь; плотная скрытокристаллическая мелкозернистая метаморфическая горная порода, состоящая из минерала пирофиллита, обычно с примесью талька, слюдистых и каолиновых минералов. Цзи Шенью вышел во двор и подождал, пока все уйдут, прежде чем отправиться к Цзян Цайвэй. — Тётя? — он увидел её, лежащую на кровати и вяжущую варежки. Она то ли отдыхала, то ли не могла уснуть, но в любом случае вязала специально для него, и он захотел немедленно убить того хулигана. Он не стал задерживаться надолго, только расспросил о внешности, росте и голосе хулигана, а также о том, было ли у него какое-нибудь оружие. А Цзян Цайвэй была слишком напугана, чтобы насторожиться вопросами Цзи Шенью. Получив ответы, он вышел, не сказав ни слова о своих планах на вечер. После ужина все четверо отправились в путь. Дин Эрхе вёл машину, Дин Кейю и Цзян Тинген зажали Цзи Шенью с обеих сторон на заднем сидении и с трудом сдерживали смех. Пусть даже в обычное время они плохо ладили, но им было по восемнадцать-девятнадцать лет, так что они быстро забывали о разногласиях. На Цзи Шенью красовалась длинная юбка, которую Дин Кейю позаимствовал из фотостудии. Под юбкой были шорты, на верхней части тела рубашка, а на голове парик. Дин Кейю шутливо приобнял его: — Братишка, у тебя такая плоская грудь, придёшься ли ты по вкусу хулигану? У Цзи Шенью из-под парика капал пот. — Там кромешная тьма, сможет ли он вообще разглядеть, какая у меня грудь? Машина остановилась у дорожной обочины. Дождавшись, когда совсем стемнеет, Цзи Шенью в одиночестве вышел в переулок и начал бродить туда-сюда. Это дело требовало терпения, ведь если сегодня вечером хулиган не появится, они вернутся сюда завтра. Остальные трое ждали в автомобиле, время от времени заглядывая в переулок и проверяя его. Поскольку ничего не менялось, они возвращались обратно, так как не могли подходить слишком близко. В одиннадцать часов Цзян Тинген зевнул и задремал, облокотившись на дверь машины. Прошло ещё полчаса, Дин Кейю тоже был сонным, и у всех заурчали животы. Все трое, устав ждать, вышли из машины и решили пойти перекусить неподалёку, а заодно принести еду Цзи Шенью. Тем временем дома уже собирались тушить свет, Дин Яншоу погасил наружные фонари и обернулся, услышав звук открывающейся двери. Железная калитка надрывно скрипнула, но Дин Ханьбай, вернувшийся из командировки, наделал ещё больше шума, перешагнув через порог и закричав: — Что ты там стоишь так поздно?! До смерти напугал! — Как поездка, сутки бродил по пригороду? — спросил Дин Яншоу. Дин Ханьбай проигнорировал отца. Он никак не мог успокоиться, всё время думал о благополучии Цзян Цайвэй и смутно чувствовал, будто что-то должно произойти, поэтому просто сразу помчался домой. Сначала он пошёл во двор, чтобы увидеть Цзян Цайвэй, и долго расспрашивал её о той ночи, прежде чем она отправилась спать. Цзян Цайвэй не смогла скрыть улыбку: — Сегодня Шенью спрашивал у меня то же самое. — Так уже все знают? — уточнил Дин Ханьбай. В маленьком дворике было темно. Дин Ханьбай обнаружил, что Цзи Шенью там нет, и пошёл в восточный двор, но его братьев тоже дома не было. Раз уж Шенью интересовался ситуацией, то они наверняка планировали сами разобраться с хулиганом. Дин Ханьбай тут же взял такси и поехал к переулку, почувствовав, что младшие могут натворить глупостей. Цзи Шенью ходил взад-вперёд в течение нескольких часов, его ноги болели, и иногда он прислонялся к стене, чтобы передохнуть. Каждый раз, когда кто-то проходил мимо, он воодушевлялся. Сейчас он снова дошёл до конца переулка, где тот выходил на другую улицу, ведущую в совсем уж глухое место. Цзи Шенью направился обратно, недоумевая, почему трое братьев так долго не появляются. Ветер трепал подол его юбки, и Шенью хотел поправить свою осанку, чтобы стать больше похожим на женщину, но не успел и ахнуть, как из ближайшего узкого прохода протянулась пара рук, сгребла его за грудки и потянула за собой в помещение. Потная ладонь крепко заткнула ему рот, талию тоже стиснули, и до Шенью дошло, что на самом деле это были два разных человека. Он изо всех сил боролся и пнул одного, но тут же был схвачен за волосы и получил пощёчину. Парик был в беспорядке, длинная юбка разорвана и отброшена, а маленький ножик всё ещё прятался в кармане шорт. — Что? Так это мужчина?! — отдёрнув руку, закричал во весь голос хулиган, который держал Цзи Шенью за грудь. Другой, желая убедиться, запустил пятерню, ранее прикрывавшую рот, прямо между ног Цзи Шенью. Шенью в ужасе вскрикнул, зовя на помощь: — Шигэ!.. Шигэ!.. С грохотом дверь такси захлопнулась. Дин Ханьбай сразу приметил семейную машину, в которой никого не было. Он бросился в переулок и услышал издалека звук разрываемой одежды и ругательства двух мужчин. — Зачем парню в юбке шляться?! Задница зудит? Фу, это действительно мерзко! Цзи Шенью били кулаками и ногами, а потом внезапно крепко схватили за нижнюю часть тела. Он в панике начал вырываться, сжал в кулаке до поры спрятанный нож и начал энергично размахивать им. — ЦЗИ ЧЖЭНЬЧЖУ! Он что-то услышал — такое родное, такое знакомое. Вены Дин Ханьбая вздулись, и в этот момент в переулке одновременно раздались два крика.

Глава 20. Самый страдающий мужчина

Цзи Шенью упал на землю, обливаясь потом от боли. Перед глазами всё плыло, и он даже не обратил внимания на силуэт человека, проскользнувшего мимо него. Рядом с ним раздались звуки драки, и вскоре двое хулиганов взмолились о пощаде, завыв так, что он понял: кто-то наконец пришёл ему на помощь. — Шигэ... — прохрипел слабым голосом Цзи Шенью. Дин Ханьбай бил только одного хулигана, так как другой уже долгое время стонал, лёжа на земле. Услышав зов Цзи Шенью, он, больше ни на что не обращая внимания, подбежал к нему и схватил за плечи, помогая подняться. Цзи Шенью взвыл от боли, покачнулся и снова сполз на землю. Дин Ханьбай присел на корточки и с тревогой в голосе спросил: — Где тебя ранили?! Есть ли кровотечение?! Поддерживая Цзи Шенью за пояс, он помог ему встать, но даже когда Цзи Шенью стоял, то всё ещё шатался и выглядел так, будто вот-вот снова упадёт. Дин Ханьбай повернулся к нему спиной: — Залезай, я понесу тебя на спине. Цзи Шенью стиснул зубы от боли: — Н-не н-надо... н-нога... Дин Ханьбай мгновенно потянулся осмотреть его ноги. — Перелом? — он продолжал ощупывать ноги Цзи Шенью. Тот, не переставая дрожать, постепенно вставал, и Дин Ханьбай заметил, что он прикрывал своё мужское достоинство. — Блядь... — теперь он засуетился, ему было всё равно, сбегут ли два хулигана, если смогут очухаться. Он подхватил Цзи Шенью на руки и быстро побежал по переулку. Трое ужинавших возвращались, шагая бок о бок. Цзян Тинген взял для Цзи Шенью порцию куриного супа и рис с овощами, но, ещё не доходя до переулка, увидел Дин Ханьбая, выбегающего с длинноволосым мужчиной на руках. Дин Ханьбай повернулся, заметив их: — Эрхе, садись за руль! Остальные хватайте тех двоих! Гневный голос и пугающее выражение лица Дин Ханьбая заставили троих оцепенеть. Дин Эрхе, выйдя из ступора, среагировал быстрее всех и сел за руль автомобиля, Дин Кейю и Цзян Тинген немедленно побежали в переулок. Дин Ханьбай, обнимая Цзи Шенью, сел на заднее сиденье. При малейшем движении Цзи Шенью тут же начинал стонать от боли, и Дин Ханьбаю, из опасений лишний раз потревожить его, оставалось лишь усадить юношу к себе на колени. Цзи Шенью дрожал, свернувшись калачиком в его объятиях. Проступавший на измученном лице холодный пот пропитал рубашку Дин Ханьбая, а затем у Цзи Шенью начался жар. Выныривая порой из липкого забытья, Шенью рыдал, сжимая зубы. Он не плакал, когда сжигал жертвенную бумагу для Цзи Фансю, так почему он проливает слёзы от этой боли? Дин Ханьбай нервничал и злился, на чём свет ругая Дин Эрхе: — И кому в голову пришла эта дурацкая затея?! У Дин Эрхе вспотели ладони. — Это было общим решением, — руки дрогнули и соскользнули с руля, в ответ на что их сразу же обогнала другая машина. Дин Ханьбаю до жути хотелось пнуть водительское сиденье. — Ты, мать твою, умеешь водить или что?! Его грудь ходила ходуном, и только сейчас, опустив голову, Дин Ханьбай смог хорошенько разглядеть надетые на Цзи Шенью юбку и женский парик. Юбка была разорвана, парик растрёпан, а пуговицы на рубашке оторваны... Да что это вообще за идея? Жар всё ещё крепко держал в своих когтях его сознание, и Цзи Шенью, прижимаясь к Дин Ханьбаю, плакал: — Буду ли я теперь инвалидом?.. Мне страшно... Дин Ханьбай прохрипел: — Ты боишься? А когда напяливал юбку, чтобы соблазнить хулигана, не боялся? К счастью, эти хулиганы натуралы, иначе твоя задница болела бы сейчас ничуть не меньше, чем спереди! Отчитав младшего таким образом, он приказал Дин Эрхе ускориться, а после снял с Цзи Шенью порванную юбку и парик, стянул с себя пальто и укутал в него дрожащего Цзи Шенью, тихо шепча: — Мы скоро доберёмся до больницы, доктор обязательно поможет, и тебе сразу же полегчает, так что вытри слёзы. Голос Дин Ханьбая был слишком тихим, и Цзи Шенью никак не отреагировал. Конечно, тут ничего не поделать, он имеет полное право кричать. И как только у Цзи Шенью хватало наглости реветь? У Дин Ханьбая не было другого выхода, кроме как самому вытереть слёзы с лица Цзи Шенью, и чем дольше он их вытирал, тем больше их становилось. Казалось, будто он каждым своим нервом чувствует боль этого «самого страдающего мужчины». Добравшись наконец до больницы, он отнёс Цзи Шенью в отделение неотложной помощи. Когда врач расспрашивал о случившемся, Шенью по-прежнему двигался с большим трудом. — Столкнулся с уёб... извращенцами, — ответил Дин Ханьбай на расспросы, а затем отослал Дин Эрхе за деньгами на случай операции или госпитализации. Занавеска была задёрнута, можно было видеть только спину доктора, стоявшего рядом с кроватью. Послышался короткий звук раскрываемой застёжки-молнии, и с Цзи Шенью были сняты шорты. Тут же вслед за этим доктор ахнул и разрешил ему не сдерживать слёзы. Дин Ханьбай слушал, стоя в углу. Не удержавшись, он спросил: — Доктор, ему же не грозит... импотенция? Ответ от доктора он не получил, зато услышал ещё более сильный плач Цзи Шенью. У Дин Ханьбая на душе скребли кошки. Собрав в кулак все свои чуткость и уважение к старшему, он взмолился: — Доктор, ему ещё даже семнадцати нет, вы должны вылечить его, деньги не проблема. Звуки рыданий постепенно затихали, сменяясь частыми всхлипами. Дин Ханьбай подумал, что это напоминает сцену, когда в древние времена молодой евнух* попадает на службу во дворец. Прежде чем он успел дофантазировать, доктор отдёрнул занавеску и вышел, глядя на него через линзы очков. * Евнух — полностью или частично кастрированный мужчина, работающий в качестве слуги. — Доктор, ответьте мне, я смогу это выдержать. — Не у тебя же травма, конечно, ты выдержишь. Дин Ханьбай взял рецепт и попытался разобрать, что там написано. Увидев, что рекомендована госпитализация для наблюдения и лечения, радостно проговорил: — Он будет в порядке?! Доктор ответил, что повреждений на пенисе нет, но этот орган по природе своей хрупкий, поэтому так мучительно больно. К тому же доктору показалось, что этот ребёнок совсем не умеет терпеть боль. Дин Ханьбай зашёл за занавеску, но не ожидал, что Цзи Шенью ещё не успел надеть шорты. Его колени были согнуты, а пострадавшее место между ног было тёмно-красного цвета. Он подошёл ближе, чтобы помочь, не позволяя Шенью слишком много двигаться, и подождал, пока медсестра закончит обрабатывать другие раны, прежде чем уйти. На часах был третий час ночи, в больничном коридоре царила пустота. Дин Ханьбай молча медленно шёл с Цзи Шенью на руках — не ругая и не утешая его. Цзи Шенью, превозмогая боль, невнятно произнёс: — Ты устал? Дин Ханьбай был способен гравировать более десяти часов без отдыха, уж понести человека пару минут на руках, не чувствуя усталости, он мог. Но тем не менее сказал: — А можно не устать? Когда однажды я заболею, ты будешь нести меня. Цзи Шенью без слов охнул и зажмурился, но затем снова открыл глаза. — Меня не надо госпитализировать, — ему было слишком стыдно, он не мог этого вынести. Дин Ханьбай не стал настаивать, и они покинули больницу. Уже дома фонарик на декоративной стене вспыхнул, словно желая задержать их. Дин Ханьбай прошёл с Цзи Шенью на руках сквозь маленький дворик, аккуратно уложил его на кровать и дал болеутоляющее. Одежда Цзи Шенью была мокрой от пота. Даже не удосужившись переодеться и помыться, он уснул сразу после того, как таблетки начали действовать. Стояла уже глубокая ночь, Дин Ханьбай знал, что его семья не спит, но каждый из них хотел дать выспаться другим, поэтому никто не вышел и не стал расспрашивать. Он отправился в передний двор, свернув в комнату для гостей, чтобы найти Цзян Тингена и выяснить всё от начала до конца. Цзян Тинген никогда не умел держать язык за зубами, поэтому и сейчас рассказал всё без утайки. — Что насчёт тех хулиганов? Ты и Дин Кейю поймали их? — Один сбежал, а оставшийся сильно истекал кровью, Цзи Шенью порезал его ножом от груди до пупка, одним взмахом, порез был глубоким и длинным. Дин Ханьбаю вспомнились два крика, крик того хулигана был быстрым и коротким, но рана была очень длинной, навыки Цзи Шенью действительно впечатляющие. Закончив задавать вопросы, он тяжело уставился на Цзян Тингена. Под этим мрачным взглядом тот в испуге без остановки начал просить прощения. — Ладно, размазня, — вздохнул Дин Ханьбай, — Цзи Шенью ранен, ты искупишь свою вину, ухаживая за ним. Если не знаешь, как заботиться, то просто будь рядом, чтобы развеять скуку. Цзян Тинген усиленно закивал. — Брат, а что Эрхе и Кейю? Им тоже нужно заботиться о Цзи Шенью? Дин Ханьбай проигнорировал его и ушёл. Он выключил свет у ворот и, двигаясь в полной темноте, добрался до восточного двора. Дин Хокан, услышав шаги, накинул одежду и вышел из комнаты, так как не мог усидеть на месте, чувствуя угрызения совести за поступок сыновей. — Дядя, возвращайтесь в комнату спать, — сказал Дин Ханьбай. Он направился прямиком в комнату Дин Кейю. Шарахнув распахнутой дверью об стену, вытащил того из домашнего спального мешка и повалил на пол пинком ноги. Дин Кейю кричал, привлекая внимание старшего брата, что было как раз кстати, ведь Дин Ханьбай хотел разобраться с Дин Эрхе ничуть не меньше. Братья валялись на полу, а Дин Хокан вбежал в комнату и взволнованно закричал: — Ханьбай, вообще-то это твои родные братья! — намекая на то, что Цзи Шенью лишь чужой человек. Дин Ханьбай не успел переодеться, после такой суматохи он был весь в пыли, и его вид невыразимо соответствовал этой тревожной ночи. Он встал в дверях и хриплым голосом произнёс: — Дядя, ошибка есть ошибка, и плевать на родство. Она не смертельна, поэтому я успокоюсь, преподав урок, но если в следующий раз они облажаются по-крупному, то я этого так просто не оставлю. Он отправился спать, настолько устав, что провалился в сон, едва его голова коснулась подушки. После тяжёлой ночи Цзи Шенью проснулся на рассвете от боли. Пот заливал лицо. Лоб и виски — всё было мокрым. Он лежал на спине и боялся пошевелиться. Каждая мышца болела при малейшем движении, а то самое место нестерпимо ныло и пульсировало вместе со всем телом. Волны боли стёрли краски с его губ и щёк. На рассвете Цзян Цайвэй постучала в дверь и спросила, как у него дела. Цзи Шенью солгал, что с ним всё в порядке, боясь, что Цзян Цайвэй зайдёт в комнату. С таким же успехом он мог перерезать себе вены и покончить жизнь самоубийством. Цзян Цайвэй ушла, а Цзян Тинген снова вернулся с тазиком и чайником в руках, чтобы помочь ему умыться и почистить зубы. За запертой дверью Цзи Шенью умылся и переоделся, а Цзян Тинген признался: — Знаешь, вчера вечером Дин Ханьбай избил Эрхе и Кейю, но меня не тронул. — Почему он не бил тебя? — спросил Цзи Шенью. Цзян Тинген тревожно сказал: — Я на его стороне! Кстати, я здесь, чтобы заботиться о тебе. Прошу, не ненавидь меня. На самом деле Цзи Шенью думал, что план был неплохим, просто в процессе случился несчастный случай. Однако сама возможность этой случайности доказывала, что всем было на него плевать. Он очень хорошо понимал, что является чужаком, свалившимся этой семье как снег на голову. С какой стати кому-либо заботиться о нём? Он натянул на себя футболку с короткими рукавами и снова принял обезболивающее: — Ты можешь помочь мне помыть голову? И хотя работа Цзян Тингена была выполнена плохо, он всё же усердно старался: уложил Цзи Шенью на кровать, а сам держал таз для мытья. Большая часть простыни в итоге намокла, а чайник оказался пуст ещё до конца помывки, поэтому горе-помощник побежал доливать горячую воду. По пути он встретил Цзян Цайвэй, и та спросила, как дела у Цзи Шенью. Беседуя, они вошли в гостиную. Увидев, что ещё одна порция завтрака готова, Цзян Тинген оставил тазик и отнёс её Цзи Шенью. И уже подав еду, вспомнил, что так и не домыл ему голову. Цзи Шенью долго ждал с мокрой головой. В какой-то момент он услышал звук приближающихся шагов, но они были не такими спокойными, как у Цзян Тингена. Вошёл Дин Ханьбай: — Вот это лужа... Не думал, что тебе настолько больно, что аж обмочился в кровати. Говоря это, он подошёл, наклонился, чтобы поддержать затылок Цзи Шенью, выдавил шампунь и сел на край кровати, чтобы временно взять на себя работу Цзян Тингена. Цзи Шенью посмотрел на него снизу вверх и спросил: — Шигэ, вчера вечером ты побил братьев? — Ага, — подтвердил Дин Ханьбай и обмазал лицо собеседника пеной. — За случай с хулиганами, а также за то, что издевались над тобой. Я поколотил их не только из-за злости за тебя, но ещё потому что... — Что «потому что»? — спросил Цзи Шенью. — Семейный обычай, — подумав, ответил Дин Ханьбай. Пены становилось всё больше и больше. Цзян Тинген наконец-то принёс горячую воду. Домыв голову, Цзи Шенью неспеша сел, чувствуя себя беспомощным на мокрой простыне. Дин Ханьбай наклонился, чтобы взять его на руки, и вышел, оставив Цзян Тингена менять простыни и вытирать пол. Они расположились на веранде, наблюдая, как вертлявая сорока приземлилась на каменный стол и клевала завтрак. — Я прожил уже двадцать лет и ещё ни разу не обнимал ни одну девушку, зато уже множество раз обнимал тебя, — заметил Дин Ханьбай. Замерев в тёплых объятиях, Цзи Шенью задремал, прислонив голову к плечу Дин Ханьбая. Он не спал всю ночь и уснул только после того, как изматывающая боль стихла. После Дин Ханьбай аккуратно уложил Цзи Шенью на кровать и вместе с Цзян Цайвэй пошёл в полицейский участок для дачи показаний. Разобравшись с этим делом, они вернулись домой. Наевшейся сороке очень понравилось это место. Сидя на ветке, она громко стрекотала, приглашая воробьёв и голубей присоединиться к пиршеству. Пение птиц раздавалось целый день напролёт, а к вечеру к их хору присоединился ещё один голос. При выходе из мастерской у Дин Ханьбая от щебетания птиц и стонов человека разболелась голова. Он протопал к северной комнате, подошёл к окну и спросил у Цзи Шенью, лежавшего на кровати: — Если что-то случилось — кричи, зачем стонать-то, а? — У меня живот болит, — пробормотал тот с красными от боли щеками. Действие обезболивающего давно прошло, рана будто полыхала огнём, мышцы низа живота тянуло и скручивало. Он уже долго лежал, согнув ноги, чтобы перетерпеть боль, но она была такой сильной, что он неосознанно вздыхал и хныкал. Дин Ханьбай вошёл в комнату и начал рукой массировать ему живот, но Цзи Шенью едва не закричал. — Ты хотя бы раз пописал сегодня? — спросил Дин Ханьбай. Цзи Шенью отрицательно помотал головой. Он не мог даже с кровати встать, не то чтобы сходить в туалет, к тому же там всё опухло, как писать-то?.. Дин Ханьбай подхватил его на руки и понёс в уборную, крича на весь дом: — Ты умрёшь если не от сильных болей, так захлебнувшись! Вчера и сегодня ты не ходил в туалет. Не бойся утонуть и смело затопи наш дом. Лицо Цзи Шенью полностью покраснело, к боли прибавился стыд. Дин Ханьбай поставил его перед унитазом, но не ушёл, а отступил на два шага назад и стал ждать, пока он сделает дело. Болело дико, но Шенью расслабил низ живота и помочился. Из-за боли стоять на ногах было почти невозможно, перед глазами колыхалась мутная пелена, он практически упал в обморок. Наступила ночь. Дин Ханьбай повесил на окно медный колокольчик, а верёвочка от него тянулась до подушки, чтобы в случае необходимости Цзи Шенью смог позвать помощь. Ветер на улице стих, и Дин Ханьбай крепко спал, но к четырём часам в ночи неожиданно раздался звон колокольчика. Птицы испуганно вспорхнули с дерева, заметавшись в ветвях. Дин Ханьбай перевернулся на другой бок и продолжил спокойно лежать, пока не вспомнил о назначении колокольчика. Раздетый по пояс, он выполз из спального мешка и, не открывая глаз, дошёл до соседней двери. Цзи Шенью снова накрыла боль, доводя мучения до предела. Дин Ханьбай лёг рядом и обнял его, чтобы облегчить страдания: — Я не уйду, во всяком случае до рассвета, мне нужно будет умыться и почистить зубы, а ещё немного поспать... Цзи Шенью поделился с ним одеялом и искренне извинился. Проснулись они ещё до рассвета — вместе, в одной постели. Дин Ханьбай беспокойно спал, поэтому рано проснулся и увидел, что Цзи Шенью, хмуря брови, смотрел на него: скорее всего, опять не мог уснуть из-за болей в паху. — Хочешь ещё пописать? Цзи Шенью отрицательно помотал головой. Дин Ханьбай с улыбкой продолжил: — Ты до смерти вымотал меня, нанести мазь? Цзи Шенью снова покачал головой: — Прежде чем намазать, нужно досуха вытереть, придётся снимать штаны. Дин Ханьбай недоумённо на него посмотрел: — Ну так снимай. А после секундного молчания гневно проговорил: — Или ты боишься, что я увижу? Думаешь, у меня его нет? У тебя там редкое сокровище, что ли? Цзи Шенью объяснил, что хотел лишь избежать внимания к пострадавшему месту. Он отвернулся и осторожно стянул штаны, в то время как Дин Ханьбай встал с кровати, взял тёплое махровое полотенце и лекарственную мазь и отдал ему. Цзи Шенью насухо вытерся и нанёс мазь, из-за смущения он даже почти забыл о боли. Дин Ханьбай снова лёг в кровать. Одной подушки на двоих было мало, поэтому он нахально забрал её себе, нащупав при этом твёрдую и холодную вещь. Вынув, он покрутил её в руках: это оказался маленький канцелярский нож. Дин Ханьбай удивлённо спросил: — У тебя под подушкой нож, ты от кого-то обороняешься? Цзи Шенью ещё не успел ничего объяснить, а Дин Ханьбай продолжил: — В тот вечер ты порезал хулигана от груди до пупка, точно посередине. Цзи Шенью хитро улыбнулся: — Я хотел, чтобы он был симметричным... Поднеся ножик к глазам, Дин Ханьбай приблизился: — А как насчёт этого, захотелось и меня сделать симметричным, м? Дин Ханьбай был обнажён по пояс, а Цзи Шенью ниже пояса, под одним одеялом у каждого было своё преимущество. Их взгляды встретились под аккомпанемент птичьего щебета за окном. Они явно не выспались, но и не были сонными. Цзи Шенью вытащил из-под подушки кроваво-красный, с белыми прожилками квадратный гелиотроп, на верхушке которого были вырезаны красная и белая розы. От боли он не мог спать, поэтому всю ночь гравировал. Даже без полировки выглядело очень красиво, Дин Ханьбай аж оцепенел. Цзи Шенью спросил: — Тебе нравятся красные или белые розы? Дин Ханьбай крепко схватил подарок: — Мне нравится сирень. Цзи Шенью промолчал. Ему казалось, что он только что облажался.

Глава 21. Что имеем — не храним, потерявши — плачем

Боль пришлось терпеть очень долго, рана в уязвлённом месте заживала медленно, а летние каникулы закончились. За день до начала занятий Цзи Шенью отправился к Дин Яншоу, чтобы тот разрешил ему не ходить в школу. Путь от спальни до кабинета занял полчаса, а его шаги были мельче, чем у древней старушки с больными ногами. Хотя боль уже притупилась, он всё равно с трудом поднимался с кровати. В кабинете царил хаос: учебная литература, кисти, тушь и краски — всё это было разбросано в беспорядке. Дин Яншоу сидел за столом, и только макушка головы виднелась над завалами, а лицо скрывалось за куском нефрита. — Учитель, — окликнул Цзи Шенью, — вы заняты? — Независимо от того, насколько я занят, выслушать, что произошло у моего ученика, — моя обязанность, к тому же не сильно-то я и загружен работой, — оторвался от своего дела Дин Яншоу. Цзи Шенью временно забыл о мучениях, и его лицо засветилось от счастья. Ему снова потребовалось много времени, чтобы подойти к Дин Яншоу. Только тогда он ясно увидел чистый, без примесей и вкраплений, материал: ровный квадрат тёмно-зелёного нефрита, одну треть которого покрывал пейзаж из гор и хвойных деревьев. — Учитель, вы делаете панно? — спросил он. Дин Яншоу кивнул. — Как ты себя чувствуешь? Почему бы тебе не присоединиться ко мне за работой, чтобы не скучать? Цзи Шенью тут же засучил рукава, вымыл руки, взял кисть и спокойно принялся за наброски. Уже изготовившись наносить рисунок, он вспомнил о цели прихода и сказал: — Учитель, я пришёл, чтобы попросить у вас позволения ещё некоторое время не ходить в школу. Дин Яншоу быстро отложил кисть и взял в руки телефон. — Я сообщу о твоей травме, пока отпросим тебя на неделю, хорошо? — Нет! Какой нормальный человек получит ранение в таком месте? Школьный учитель будет думать обо мне плохо... — тревожно пробубнил Цзи Шенью. Дин Яншоу посмотрел на него. — Мой учитель с самого детства воспитывал меня, что лгать недопустимо. Эти слова повергли Цзи Шенью в смущение, в то время как Дин Яншоу уже набирал номер. Юноша спешно выхватил у него из рук трубку телефона и повесил обратно, а затем, запинаясь, объяснил: — Я попрошу кого-нибудь другого, семья Дин большая, вам не придётся лгать. Дин Яншоу попросил его замолчать и продолжил наносить рисунок в тишине, прямо-таки как обиженный ребёнок. Стоя рядом, Цзи Шенью выводил контуры гор и облаков, взмахами кисти распушал на ветвях сосновые иголки, прорисовывая всё чётко и детально. Дин Яншоу взглянул и, не удержавшись, заметил: — Красиво получается, ты многому научился у Фансю. Цзи Шенью скромно произнёс: — Шигэ рисует гораздо лучше, он намного превосходит меня в этом. — Не упоминай его. Живопись требует хорошего образования. Как-то давно я позволил ему учиться, даже отправил за границу, но кто мог знать, что там он будет всего лишь бездумно тратить деньги, а другим лапшу на уши вешать, говоря, что получает профессию, — ворча, поделился Дин Яншоу. Цзи Шенью только сейчас узнал, что Дин Ханьбай учился за рубежом, поэтому спросил: — А чему учился шигэ? — Как же это звалось-то?.. а, деловое администрирование! — Дин Яншоу был так зол, что постучал инструментом об полоскательницу для кистей. — Он рассчитывал, что эта специальность поможет управлять тремя магазинами, ещё и свой хотел открыть! * * * Дин Ханьбай, сидя в офисе управления по вопросам культурного наследия, в очередной раз чихнул. Следуя народной примете, оставалось предположить, что кто-то опять исподтишка ругает его. Однако ему было всё равно, он вынул из кармана маленькую изящную коробочку, достал печать, бережно окунул её в красные чернила и проштамповал белую бумагу, на которой расцвела надпись «печать Дин Ханьбая» в стиле шоуцзиньти*. * Шоуцзиньти — «стиль тонкого золота», название стиля в каллиграфии, отличающегося размашистостью, тонкостью и свободой линий, применялся в эпоху династии Сун. Целый день он неутомимо и с азартом работал: закончил отчёт по ревизии культурных памятников, поставил печать; написал заявление с просьбой разрешить вывезти исторические реликвии за границу, поставил печать; сделал превосходную презентацию по культурному наследию для собрания, поставил печать; составил письмо, где предложил подавать в столовой острое тушёное мясо в соевом соусе и перепелиные яйца, поставил печать... Красная печать была использована по назначению несколько раз подряд, и Дин Ханьбай вновь и вновь любовался ею. Выйдя из кабинета директора, он чувствовал себя расслабленным и счастливым в ожидании утверждения документов. Прождав весь день, Дин Ханьбай молча бранил Чжан Иня за его медлительность и рассуждал, сколько ещё дней потребуется для разрешения этих вопросов. Только за пять минут до выхода с работы Чжан Инь наконец показался: — Дин Ханьбай, зайди ко мне. Дин Ханьбая во время учёбы учителя часто вызывали в кабинет директора, но он не ожидал, что и на работе будет то же самое. Зайдя, он плотно прикрыл за собой дверь и спросил: — Директор Чжан, по какому делу вы позвали меня? На столе как раз лежали те самые документы. Чжан Инь поинтересовался: — Что за печать ты ставишь? Возомнил себя начальником бюро управления по вопросам культурного наследия? Забери документы назад, заново напечатай и нормально подпиши. Дин Ханьбай не сдавался: — А вам не кажется, что печать тут смотрится красивее? — Разве это не стиль шоуцзиньти? — с наигранным недоумением протянул Чжан Инь. — Или, может, император Сун Хуэй-цзун восстал из мёртвых и подписал бумаги вместо тебя? Из-за этого, между прочим, я задержался на работе. Этот инцидент ничуть не повлиял на хорошее настроение Дин Ханьбая. Он неспеша ехал на велосипеде домой, перекинув сумку через плечо. Скоро наступит сентябрь, лето сменится осенью, а после короткого бабьего лета потянутся холодные деньки. Уже дома он отправился принять душ и, проходя мимо соседней двери, увидел, что она открыта, но в комнате никого нет. Цзи Шенью и Дин Яншоу как раз совместными усилиями закончили обрисовывать нефритовое панно. Работа была выполнена великолепно, однако к Шенью снова вернулась боль. Добредя до комнаты, он запер дверь, свернул мокрое полотенце, чтобы протереть то место; снял обувь, лёг на постель, задрал рубашку, расстегнул штаны и немного приспустил их — всё это он проделал чрезвычайно осторожно. Дин Ханьбай возвращался из душа после мытья и, поднимаясь по ступенькам, замер: почему дверь закрыта? Медленно подобравшись к окну и желая посмотреть, есть ли кто в комнате, он использовал всего один палец, чтобы создать небольшую щёлочку. Действительно, казалось бы, ну кто ещё мог запереть дверь? Но к тому моменту, как эта здравая мысль оформилась в голове, реагировать было уже поздно. Внутри нечёткими пятнами смешивались свет и тень. Юноша лежал на боку, расслабленно склонив белую, как нефрит, шею. Мягкие складки рубашки, стянутой до талии, не могли скрыть ровным счётом ничего. Непонятно откуда падавший тонкий луч высветлял небольшую полоску кожи, слегка касаясь танцующими пылинками интересного места. Казалось, будто сияющая тёплым золотом верёвка обернулась вокруг поясницы, подчёркивая круглые холмы, обычно находившиеся в тени. Палец медленно выскользнул из створок окна, щёлочка постепенно закрылась. Дин Ханьбай стоял снаружи, тяжёло сглатывая слюну и чувствуя, как тело покрывается испариной. Он переминался на вдруг почему-то одеревеневших ногах и недоумевал: в конце концов, разве ему нельзя смотреть? Разве забота о больном не само собой разумеющееся дело? Он всё ещё хотел более чётко и ясно рассмотреть эту картину. Скрипнуло окно, настежь распахнутое Дин Ханьбаем. Цзи Шенью, уже одетый и сидящий у изголовья кровати, поднял на него взгляд. Нежданный гость перемахнул через подоконник, закрыл окно, подошёл к кровати и, смотря на Цзи Шенью сверху вниз, спросил: — Зачем ты запер дверь? — Чтобы осмотреть свой пах, — честно ответил тот. Дин Ханьбай сел на кровать и оглядел собеседника. Соблюдение постельного режима на протяжении многих дней, невозможность толком поесть и выспаться сделали его худым и измождённым. После долгого и упорного разглядывания Дин Ханьбай поднял руку и крепко сжал плечо Цзи Шенью, убедившись, что на его теле попросту не осталось мышц. Но его ягодицы были... такими упругими. Под вопросительным взглядом Цзи Шенью Дин Ханьбай невольно смутился, поэтому встал и отошёл на расстояние вытянутой руки. Только тогда Шенью смог ясно рассмотреть мокрые кончики волос Дин Ханьбая. Подумав, он спросил: — Шигэ, уже завтра начинается учёба, не мог бы ты помочь мне и попросить у учителя несколько отгулов? — Ты способен вставать с постели и ходить, но не намерен посещать школу? — поднял бровь Дин Ханьбай. — Я хожу слишком медленно и не подолгу. Одноклассники могут обо всём догадаться, когда увидят, как я передвигаюсь по школе, — объяснил Цзи Шенью. Дин Ханьбай кивнул. — Тогда дай мне взглянуть. Дверь и окно были плотно закрыты, ветер совершенно не проникал внутрь. Мысли Цзи Шенью, следуя примеру воздуха, полностью застыли. Взглянуть? Он подумал, что с Дин Ханьбаем что-то не так: на что смотреть-то? Однако лицо старшего товарища оставалось донельзя серьёзным, не было похоже, чтобы он шутил. Неужели он и вправду желал посмотреть? — Вот только непонятно, как долго продлится такое состояние, сколько дней отгула стоит попросить? И что следует сказать учителю? — И вправду... Дин Ханьбай наблюдал, как Цзи Шенью поднял руки и потянул вверх рубашку, давая знак подойти к нему. Он придвинулся ближе, зажав Шенью между собой и изголовьем кровати, опустил голову и приготовился смотреть. Цзи Шенью сбросил рубашку, обнажив сначала часть живота, затем расстегнул пуговицу и немного приспустил брюки. Дин Ханьбай только что открыто заявил, что хочет рассмотреть то место, и сейчас считал себя гораздо большим извращенцем, чем те хулиганы, поэтому, бросив быстрый взгляд, он отвернулся, притворившись джентльменом. Неожиданно Цзи Шэнью спросил: — У меня большой? — Зад большой, — неразборчиво пробубнил Дин Ханьбай. Они оба не издавали ни звука, в комнате было тише, чем в морге. Цзи Шенью склонил голову и провёл кончиками пальцев по тонким черным волосам на своей макушке. Дин Ханьбай наконец повернулся к нему лицом и полюбопытствовал, отчего он вспотел. Цзи Шенью ответил: — С учителем гравировали нефритовое панно и инкрустировали его золотом, — сказав это, он вспомнил об их недавнем уговоре. — Ты должен быстрее позвонить школьному учителю. Дин Ханьбай встал с кровати и взял телефон. Как только он набрал нужный номер, Цзи Шенью подошёл к нему, боясь, что тот наговорит ерунды. Дозвонившись, он прямо сказал: — Здравствуйте, учитель Ду, я старший брат Цзи Шенью, у него ветрянка, едва ли он сможет пойти в школу, ему следует отдохнуть недельку. Цзи Шенью остался очень доволен: — Спасибо, шигэ. Звонок сделан, слова благодарности сказаны, комнату снова накрыла гробовая тишина. Дин Ханьбай ещё долго наблюдал, сидя без дела, и чувствовал непонятно откуда взявшееся раздражение из-за даром потраченного времени. Без слов и пояснений он встал и отправился восвояси, но, уходя, понял, что не хочет возвращаться к себе, поэтому решил посмотреть на новое нефритовое панно. Цзи Шенью остался в комнате один, лёг и начал играться с колокольчиком. * * * В доме наконец-то наступило блаженное спокойствие, правда, всего на неделю. В выходные с утра пораньше Дин Яншоу разбудил всех, крича от ярости. Пропали две бережно хранимые бутылки маотай. Все члены семьи собрались возле Дин Яншоу, кроме Дин Ханьбая, так что вычислять вора долго не пришлось. Толпа постепенно разошлась по своим делам, осталось лишь трое человек. Цзян Шулиу успокаивала мужа: — Может, он снова сделал подарок директору, чтобы стать руководителем? Дин Яншоу сжал пульт от телевизора и прорычал: — Если он так и не добьётся повышения, сколько ещё бутылок мне придётся «подарить» незнакомым людям? Цзи Шенью облокотился о подоконник, не издавая ни звука. По телевизору шла комедия, и ему с трудом удавалось сдерживать смех. Цзян Шулиу замолчала на какое-то время, а затем внезапно высказала другую точку зрения: — Может, у него появились отношения, и он пошёл знакомиться с будущим тестем? У Дин Яншоу тут же улучшилось настроение: — А он не промах! Как вернётся, расспрошу этого льстеца. То ли Цзи Шенью слишком долго сдерживал смех, то ли фильм в этот момент абсолютно перестал быть смешным, но улыбка сошла с его лица. Он больше не желал смотреть кино. — Учитель, тётушка, у шигэ есть девушка? — Точно не скажу, он ещё не говорил мне, но у Эрхе и Кейю есть девушки. Возможно, и Тинген встречается с кем-нибудь в школе. А ты? Есть одноклассницы, которые тебе нравятся? Этот вопрос прозвучал слишком неожиданно, Цзи Шенью был застигнут врасплох. Глядя на своих опекунов, он не мог вымолвить в воцарившейся тишине ни слова. Они веселились, сплетничая о других, а тем временем Дин Ханьбай, держа в руках маотай, уже стоял около дома Чжан Сыняня. Он давно собирался прийти, но всё откладывал, а теперь не знал, разозлит ли старика, создав себе новые неприятности. Дин Ханьбай вошёл во двор. — Дедушка Чжан? — Как ты назвал меня? — крикнул издалека Чжан Сынянь, отдёрнув дверную занавеску. Дин Ханьбай, недолго поразмышляв, произнёс: — Дядюшка Чжан? — Похоже, я вижу перед собой настоящего идиота! — пристально буравил его взглядом Чжан Сынянь. Дин Ханьбай едва ли не вскипел: неужели он должен был назвать его братом? Тогда старикану следовало бы сначала закрасить свою седину. Проглотив зарождавшуюся злость, он шагнул вперёд и протянул маотай. Но неожиданно Чжан Сынянь со всей силы швырнул напиток об землю. Алкоголь расплескался вокруг, волнами разнося запах по всему двору. — Эй, это коллекционный алкоголь! У Дин Ханьбая сложилось впечатление, что Чжан Сынянь частенько употреблял спиртное во время еды, а это значило, что ему нравятся горячительные напитки. Он жил в убогой лачуге, собирал мусор, но ему не пришёлся по вкусу высококачественный маотай. Дин Ханьбай уставился прямо на собеседника, не отводя взгляд от его слепого глаза, и спросил: — Что бы вы хотели выпить? Я добуду это. — Я не твой отец, — поджал губы Чжан Сынянь. — Не похоже, что у вас есть сын. Будь вы моим отцом, я бы не позволил вам так жить. Дин Ханьбай говорил неспешно, изучая, как от его слов меняется выражение лица собеседника. Этот человек был слишком странным. Какие-то переделанные вещи в его доме были уже готовы, какие-то ещё нет; к тому же лишь половина здешнего антиквариата была подлинная, а другая ненастоящая. Очевидно, что этот человек эксперт. И это не то, чему можно научиться из книг. Чтобы отличать оригинал от подделки, необходимо соприкасаться со множеством подлинников — чем больше, тем лучше. Так что Чжан Сынянь не просто сборщик мусора или, вернее сказать, не всегда был им. После долгого молчания Чжан Сынянь спросил: — А какой жизнью, ты хочешь, чтобы я жил? Вечно пил маотай? — Неважно, что вы пьёте, главное, когда вам скучно, пить в компании, — сказав так, он подошёл на шаг ближе. — В первый раз вы пригласили меня, поскольку я понял, что светло-зелёная фарфоровая ваза, столетняя ваза с узором и маленькая курильница — фальшивки, не так ли? Увидев, что Чжан Сынянь молчаливо соглашается, он продолжил: — Вы ведь просили меня выбрать себе одну вещь, чтобы проверить меня, я прав? На этот раз, не дожидаясь реакции Чжан Сыняня, Дин Ханьбай развил наступление: — Если я выберу подлинник, что тогда планируете делать? Чжан Сынянь задумчиво произнёс: — Ты слишком молод. Чтобы распознать подделку в фарфоровой вазе и маленькой курильнице, нужны опыт и талант, но для столетней вазы этого было недостаточно. У тебя есть учитель? — Мой учитель — это мой отец, он обучает резьбе по нефриту. Даже в детском возрасте я мог понять качество драгоценных камней и древесины, а коллекционирование антиквариата — моё тайное хобби. Не буду вам врать, я распознал подделку в столетней вазе с узором только потому, что настоящая находится у нас дома, — откровенно сказал Дин Ханьбай. Свет в комнате был выключен, стояла кромешная тьма, Чжан Сынянь попросил его войти и, не говоря ни слова, выбрать предмет. Дин Ханьбай, отдёрнув шторы, наконец-то смог более тщательно рассмотреть вещи внутри: настоящие и фальшивые, подлинные и поддельные... От всего этого у него зарябило в глазах, он буквально обомлел. Дин Ханьбай взял белую нефритовую подставку для кистей с изображением безрогого дракона. Она была небольшой, но очень тяжёлой. Не долго думая, он поинтересовался её подлинностью, на что Чжан Сынянь ухмыльнулся: — Этот вопрос действительно доказывает, что я не ошибся, ты ещё профан. Если попросишь, я стану твоим учителем. Это фальшивка, но ты хочешь составить мне компанию за выпивкой. Я тронут. Попроси, и бонусом я научу тебя пить. Он ничуть не сомневался, что Дин Ханьбаю пришлась по душе идея с ученичеством. Не захочет, и ладно, значит, не судьба. Так или иначе, он ничего не потеряет. Весь алкоголь был пролит на землю, но Дин Ханьбай опьянел. Он должен нести ответственность за лавки «Резьба по нефриту» всю свою жизнь, у него нет выбора, поэтому прямо сейчас он молча ликовал. Но зачем этот господин даёт ему такую возможность? Чжан Сынянь поставил его в безвыходное положение. Дин Ханьбай, держа подставку для кистей, согревал её ладонями. В его душу закрались сомнения, они медленно закипали тягучей смолой и уже понемногу начинали бурлить. Человек не имеет права прожить жизнь напрасно. Может, и не нужно совершать чего-то грандиозного и великого, однако нельзя состариться, жалея о несделанном. Дин Ханьбай наступил на хрустнувшие бутылочные осколки и, принимая подарок судьбы, торжественно сказал: — Учитель, отныне я буду пить вместе с вами. Дин Ханьбай покинул район улицы Чуншуй. Придя домой, он всё ещё был ошеломлён недавним поворотом судьбы, а увидя Дин Яншоу, начал испытывать угрызения совести. Дин Яншоу поморщился: — А вот и человек, укравший маотай. Даже стоя на страже день и ночь, сложно уберечься от домашнего вора*. Кому ты его отдал? Или мне притвориться, что я не знаю? * 家贼难防 — китайская поговорка «От домашнего вора не убережёшься», означающая, что в близких людях сложно распознать предателей. Дин Ханьбай застыл от страха: неужели отец обо всём узнал? Его разоблачили? — Ты подарил его отцу Миньжу*? — спросил Дин Яншоу. — Раньше ты говорил, что тебе никто не нравится. Мне казалось, что ты с самого детства был толстокожим, а сейчас ты так смущаешься, скрывая от нас свои отношения. * Кто забыл, Шан Миньжу — работница музея и подруга детства Дин Ханьбая из 8-й главы. Что и кого он скрывает?.. Дин Ханьбай нерешительно кивнул головой. Пусть так, во всяком случае Дин Яншоу не знает, что у него есть другой учитель. В маленьком дворике Цзи Шенью и Цзян Тинген, вопреки ожиданиям, играли в покер, у каждого в руке был мешочек с самодельными фишками из кристалла. Цзи Шенью увидел своего спасителя: — Шигэ, я скоро проиграю весь мешочек! — Мне это не интересно. Птичке-невеличке больше не больно? — без энтузиазма спросил Дин Ханьбай, проходя мимо. Проиграв все фишки, Цзи Шенью подошёл к окну кабинета, где Дин Ханьбай отдыхал, откинувшись на спинку стула, и чистил печать с розами. Цзи Шенью положил локти на подоконник и поинтересовался: — Шигэ, ты встречаешься с той девушкой, с которой виделся в прошлый раз в музее? Дин Ханьбай хмыкнул, не зная, отрицать или подтвердить сказанное. Дочистив печать, он произнёс: — Я с малых лет знаю её, наши семьи тоже давно знакомы. Все говорят, если к брачному возрасту мы не найдём себе пару, они сведут нас, и шутят, что родители позаботятся об этом. — Так вы не нравитесь друг другу? — продолжал расспросы Цзи Шенью. — Я ещё не встретил того, кто бы мне понравился. Кто знает, когда такой человек появится? Однажды я всё же встречу его, просто подожду до тридцати или сорока. Хотя всё это неважно, потому что мне лень ждать, — высказался Дин Ханьбай. Для Цзи Шенью чувство любви представлялось чем-то очень туманным и расплывчатым. Он незаконнорождённый сын, и Цзи Фансю толком никогда не выказывал ему свою любовь. Слушая поток речи Дин Ханьбая, он лишь ещё больше запутывался. Цзи Шенью решил, что лучше просто перестать об этом думать, и сменил тему: — Удобная ли печать? Дин Ханьбай взял со стола сюаньчэнскую бумагу и подошёл к оконному проёму. — Удобная, недавно я поставил печать на многие вещи. На бумаге были написаны две строчки в стиле синшу и цаошу*, которые оказались стихом Тагора**. * Стили в каллиграфии. «Синшу» переводится как «бегущее письмо»; иероглиф может быть слегка вытянут, чаще по вертикали; наиболее употребляемый стиль в частной повседневной письменной речи, в эпистолярном жанре. «Цаошу» — «травяное письмо»; главный скорописный стиль, в котором иероглиф крайне упрощается; зачастую несколько иероглифов сплетаются в единую вязь; наиболее трудный стиль в написании и в прочтении. ** Рабиндранат Тагор — индийский писатель, поэт, композитор, художник, общественный деятель. Годы жизни 1861–1941 гг. Каллиграфический почерк не очень подходил современным стихам, и Цзи Шенью нашёл это немного забавным. Сюаньчэнская бумага была расправлена на подоконнике, Дин Ханьбай опустил на неё печать с розами, чтобы оттиснуть своё имя. Всё было хорошо, но, как известно, если дела идут слишком гладко, обязательно должно произойти что-нибудь неожиданное. Сплетение белой и красной роз приготовилось распуститься на бумаге. Одна крошечная боковая ветвь выходила за границу печати, она была меньше, чем некоторые из шипов, нарисованных Цзи Шенью. Внезапно один стебель сломался, когда Дин Ханьбай крепко сжал пальцы. На уцелевшей части ветки остались только шипы роз. Всё произошло так быстро, что Дин Ханьбай застыл. Цзи Шенью среагировал раньше и выхватил у него печать. Дин Ханьбай, увидев перед собой пустую бумагу, был в недоумении: — Что ты делаешь? — Забираю обратно. Я не отдам её тебе, — категорично заявил Цзи Шенью. — Так ты подаришь мне ещё одну такую же? — удивился Дин Ханьбай. На бумаге лежал маленький цветочный обломок — стебель размером с грифель карандаша. Цзи Шенью подобрал его, размышляя, можно ли починить. Он слишком тонкий, даже клеем не получится соединить, максимум можно было бы примотать тонкой ниткой, но, как бы то ни было, всё это отныне превратилось в мусор. Дин Ханьбай уверил Шенью, что починит печать сам, и протянул руку, прося вернуть её. Но тот в полнейшем расстройстве проговорил: — Ты изначально сказал, что она тебе не понравилась. Если ты будешь чинить, то поранишь руки, а если даже отремонтируешь, будет брак, ты ещё больше разочаруешься, так что забудь. И тут Дин Ханьбай резко вспомнил, как заявил, что ему нравится сирень. Меж тем Цзи Шенью подхватил печать с розами и ушёл. Ну что за?.. Он же прямо-таки сам себя подставил с этой сиренью.

Глава 22. Невозможно обобщить

Дин Ханьбай редко о чём-либо заботился: если и потеряешь, то всегда можно приобрести за деньги. Но не в этот раз. Подарок снова забрали. Если пойти и потребовать вернуть, придётся самому себе признаться, что печать пришлась ему по душе, а это всё равно что прилюдно громко испортить воздух. После появления в этом доме Цзи Шенью Дин Ханьбая настигла полоса неудач — по крайней мере, такая мысль настойчиво крутилась в его голове. Хорошенько подумав, он понял, что у Цзи Шенью есть одна странность, а именно полное отсутствие смекалки. Дин Ханьбай сказал, что печать удобная и он использовал её множество раз, — неужели это не доказывает, что она ему очень понравилась? Дин Ханьбай стоял перед окном и думал об этом. Поразмышляв, он взял бумагу, скомкал и выбросил. Но затем опять поднял. Всё же это был последний лист с оттиском его великого имени, жалко терять. Дин Ханьбай ощущал себя никчёмным. За свою жизнь он настолько часто испытывал это неприятное чувство, что решил насильно подавить свои мысли. В крайнем случае сам вырежет печать и даже сделает лучше. Естественно, Цзи Шенью ничего не знал о насыщенных думах своего шигэ. Он положил сломанную печать в выдвижной ящик, пока ещё не придумав, как её починить. Хотя на самом деле починка не имела смысла: на печати было выгравировано имя Дин Ханьбая, и Шенью не смог бы ею пользоваться.

* * *

Прошло несколько дней, больничный закончился, рана Цзи Шенью больше не тревожила. Сегодня утром он собрался в школу. Перед уходом Цзян Шулиу дала ему множество наставлений, даже сказала, что когда он на перемене пойдёт в туалет, то должен прогонять от себя всех одноклассников. Подобный разговор очень смутил юношу. Дин Ханьбай, стоя рядом, рассмеялся, услышав такой совет, но неожиданно тема сменилась, и Цзян Шулиу спросила: — Чего веселимся? В эти выходные я пригласила Миньжу, так что не смей назначать другие встречи. Дин Ханьбай потерял дар речи. Его родители действительно решили, что он состоит в отношениях? Хотя, если поразмыслить, Цзян Цайвэй и Шан Миньжу лучшие подруги, они часто в детстве обедали друг у друга. Получалось, что когда Шан Миньжу придёт, то стоит подруге в двух словах разъяснить ей сложившееся у родителей Дин Ханьбая недопонимание, как гостья всё сразу поймёт. Будет даже эффективнее, чем если бы он сам попытался донести до Миньжу суть ситуации. Они вышли из дома вместе и разошлись на перекрёстке. Цзи Шенью остался ждать автобус, а Дин Ханьбай исчез в конце улицы, поехав на велосипеде. Когда Шенью сел в автобус, то быстро догнал старшего товарища. Он открыл окно и задорно крикнул: — Я быстрее тебя! Физическая подготовка Дин Ханьбая была весьма достойной, поэтому он, не щадя сил, закрутил педали и скоро смог поравняться с автобусом. В это время на дороге было много людей и машин, Дин Ханьбай, сжимая руль, лавировал, словно рыба в воде, между автомобилями, догоняя и перегоняя их. Цзи Шенью очень быстро пожалел о своей подколке: — Это опасно, не гони. Дин Ханьбай прислушался к доброму совету, остановился и тренькнул звонком. — Если почувствуешь недомогание в школе, иди домой. Фигура собеседника постепенно исчезала вдали, и вскоре он уже не мог её разглядеть. Цзи Шенью вовремя доехал до школы и приступил к занятиям, не обращая внимания на расспросы одноклассников. Дин Ханьбай тем временем как раз добрался до офиса. Ранее он, видимо, сошёл с ума и закончил все документы аж на неделю раньше срока, так что день пришлось провести без дела.

* * *

Наступили выходные. Золотая осень была в самом разгаре. Шан Миньжу пришла на обед, принеся с собой две бутылки маотай. Дин Яншоу даже растерялся: это подарок или возвращение пропажи законному владельцу? Цзян Шулиу почувствовала замешательство мужа и поспешила перевести разговор, расспрашивая о занятости сотрудников музея, здоровье отца Шан Миньжу и болтая на прочие отвлечённые темы. За окном было позднее утро, Дин Ханьбай только что проснулся и перевернулся на другой бок, чтобы вновь погрузиться в сладкий сон. Внезапно до его ушей донёсся слабый звук. Он закрыл глаза, перебирая в памяти, что это за смутно знакомая вибрация... да это же шлифовальный станок! Дин Ханьбай, как взведённая пружина, вскочил с кровати, распахнул дверь и помчался в южную комнату посмотреть, кто тайком проник в его мастерскую. Судя по бурной энергии и решительному настрою, любой встречный мог бы предположить, что он собирается застукать неверную жену с любовником. К его удивлению, дверь мастерской оказалась закрыта, внутри царила полная тишина. Может, это был сон или слуховая галлюцинация? Умывшись, Дин Ханьбай возвращался в комнату но, проходя мимо спальни Цзи Шенью, задержался у двери, вновь услышав тот самый звук. Дин Ханьбай постучал в дверь: — Цзи Чженьчжу, что ты делаешь? Звук резко пропал, Цзи Шенью выключил старый маленький токарный станок. — Сплю, скрипя зубами. Он что, должен был поверить? Ханьбай уже собирался открыть дверь, как вдруг его окликнули. Повернув голову, он увидел Шан Миньжу, остановившуюся рядом с бамбуком счастья. Он громко крикнул ей, что сейчас спустится и поздоровается. Шан Миньжу перешла прямо к делу: — Тётушка сказала, что ты пригласил меня на обед, у тебя какое-то дело ко мне? — У меня есть совесть, и если бы мне что-то было нужно, я пригласил бы тебя в ресторан. — А-а, я поняла замысел тётушки и дядюшки, — улыбнулась девушка. — Тебе не нужно о них беспокоиться, — сказал Дин Ханьбай, — просто поболтай с моей тётей и пообедай. Если после захотите выйти и поразвлечься, я отвезу вас. Так или иначе, ты давно не приходила, тётя всё это время грустила. Они перекинулись ещё парой слов, от домашних дел до рабочих, а затем Ханьбай попросил у неё музейный осенний каталог. В комнате было тихо, Цзи Шенью молча ремонтировал печать. Веточку он не мог ни приклеить, ни примотать, поэтому решил отломить вторую её часть, а позже отшлифовать это место. К счастью, цветы расположены плотно, и после ремонта, вероятно, не останется никаких дефектов. Если Дин Ханьбая это устроит, то он сразу же приступит к работе. Голоса в маленьком дворике стихли, Шенью снова включил станок и продолжил починку. Только ближе к полудню он наконец-таки закончил. Дин Ханьбая не оказалось во дворике, так что Цзи Шенью вымыл руки и побежал обедать. В гостиной было оживлённо, пообщаться с Шан Миньжу пришёл даже Цзян Тинген. Дин Ханьбай внешне никак не отреагировал, увидев Цзи Шенью. На самом деле реакция была, поэтому он решил закинуть ногу на ногу. Цзи Шенью отправился на кухню, чтобы помочь с раздачей еды. Осознанно ставя себя на место младшего ученика, он накрывал на стол, наливал суп, мыл и нарезал фрукты. После того, как все дела будут выполнены, можно отдохнуть и окончательно сесть за стол. Дин Яншоу и Цзян Шулиу похлопали, привлекая внимание, и попросили Шан Миньжу сесть слева от Дин Ханьбая. Цзи Шенью молча поразмышлял и решил расположиться рядом с Цзян Цайвэй. Но не успел он закончить мысль, как Цзян Тинген уже занял это место. Шенью пришлось в одиночестве устроиться немного поодаль от общей компании, взяв себе миску жареных грибов. В какой-то неудачный момент во время трапезы тарелка супа Шан Миньжу опрокинулась. Цзян Шулиу попросила Дин Ханьбая быстро подать ещё одну порцию. Шан Миньжу сказала: — Это всё из-за него, он тыкал в меня локтем. Даже овощи, которые я брала, несколько раз падали обратно. Дин Ханьбай привык так издеваться над Цзи Шенью, поэтому ему было трудно перестроиться. Он взглянул на Цзи Шенью — конечно же, маленький южный варвар злорадствовал, жуя грибы и, вероятно, надеясь, что Шан Миньжу научит этого деспота манерам. Неловкую паузу во время еды могла нарушить только шутка. Родители Дин Ханьбая были ответственными за шутки, а Шан Миньжу — за неловкость. Дин Яншоу упомянул, что когда мужчина и женщина взрослеют, им стоит вовремя вступить в брак. От этого Шан Миньжу чуть снова не разлила тарелку с супом. — Мне всего двадцать лет, закон ещё запрещает мне вступать в брак. Или ты хочешь заставить меня нарушить закон? — спросил Дин Ханьбай. Цзян Шулиу спокойно заметила: — Уже осень, разве в ближайший день рождения тебе не исполнится двадцать один? И вообще, тебе знакомо выражение «быстро, как жеребёнок перепрыгивает через узкую щель*»? *白驹过隙 или «быстро, как жеребёнок перепрыгивает через узкую щель» — китайское выражение, означающее, что время скоротечно. Дин Ханьбай повернулся к Шан Миньжу, намереваясь получить от неё поддержку, и тут заметил кое-что боковым зрением. Неизвестно, кто дал Цзи Шенью хвост камбалы, но это парень выглядел как кот, который уплетает рыбу за обе щеки и при этом озирается по сторонам, щуря глаза от удовольствия. После еды Цзи Шенью потащил Цзян Тингена играть в покер. Не то чтобы ему нравилось это занятие, но он хотел отыграть обратно проигранные на днях кристаллы. Когда они сели друг напротив друга во флигеле, Шенью перетасовал карты и обрадовался, не подавая, впрочем, вида, когда получил короля. Тут Цзян Тинген неожиданно спросил: — Как думаешь, кто красивее: тётя или Шан Миньжу? Цзи Шенью ответил: — Тётя. В действительности они обе отличались красотой, но он не был близко знаком с Шан Миньжу, поэтому из дружеских чувств добавил баллы Цзян Цайвэй. — Шигэ и остальные понимают, что между ними нет симпатии, неужели учителю и тётушке это не ясно? — Брату нравится Миньжу, кто сказал, что это не так?! — удивлённо воскликнул Цзян Тинген. От такой уверенности Цзи Шенью засомневался в своих выводах. Возможно, он не увидел эту заинтересованность? Или у него плохое зрение? Цзян Тинген, будучи старше его на полгода, проанализировал вслух: — Замысел учителя и тётушки вполне очевиден, разве Миньжу не поняла этого? А раз всё ясно, тогда эта идея была одобрена братом, иначе зачем всем вместе есть у нас дома? Цзи Шенью на время впал в транс. Он услышал, как Цзян Тинген продолжил развивать свою мысль, перетасовывая карты: — Но, кажется, старший брат не так уж сильно заинтересован в Шан Миньжу. Возможно, его тяготит, что она старше и будет его контролировать. Старший брат с детства ненавидит назойливых людей, я не знаю никого, кто бы ему нравился. — Значит, Шан Миньжу всё равно, что шигэ младше неё? Девушек это не сильно волнует? — Девушки более эмоциональные создания, поэтому само собой разумеется, что если им кто-то понравился, остальные вещи не будут их заботить, так? Шан Миньжу как-то сказала, что мне нужно повзрослеть и многому научиться, и тогда, может, наступит день, когда старший брат полюбит меня, — он усердно перетасовал карты, а после смущённо произнёс. — По правде говоря, мне тоже плевать на разницу в возрасте, а тебя это волнует? Цзи Шенью активно замотал головой, немного смешавшись: — Я думаю, что лучше быть старше. Мешочек с кристаллами так и не был отыгран, Цзи Шенью даже снова проиграл семь или восемь штук, но не расстроился, ведь в итоге он немного сблизился с Цзян Тингеном. Только они заскучали за игрой, как из гостиной вышел Дин Ханьбай, взял ключи от машины и, кажется, собрался уезжать. Цзян Цайвэй и Шан Миньжу последовали за ним, и Цзян Тинген тихо пробормотал, что его тётя тут явно третий лишний. Цзян Цайвэй, конечно же, не считала себя пятым колесом, так как они обычно все вместе едят и гуляют. Но сегодня Дин Ханьбай предложил сходить на цветочный рынок, а там, разумеется, не обойдётся без покупки и дарения цветов, так что она, возможно, действительно окажется лишней. Послеобеденное осеннее солнце светило так ярко. Какой молодой парень захочет остаться дома? Цзи Шенью, держа в руках игральные карты, замер и ушёл в свои мысли. Чем дольше он не шевелился, тем глубже погружался в раздумья. Дин Ханьбай внезапно развернулся подле декоративной стены и спросил: — Ты всё потерял, но всё равно играешь. Пойдём лучше посмотрим цветы? Цзян Тинген быстро вскочил на ноги, но Дин Ханьбай вновь задал вопрос: — Зачем ты сегодня пришёл? На самом деле Тинген заглянул сдать Дин Яншоу домашнее задание, а позже ему предложили консультацию, поэтому оставалось только послушно засесть дома. Цзян Тинген взглянул на Цзи Шенью: — Составь мне компанию в совершенствовании резьбы по жемчугу... Но тот уже кардинально сменил настрой: — Тебе вовсе не требуется моя компания в улучшении навыков резьбы по жемчугу. Я хочу пойти с шигэ посмотреть на цветы, — договорив, он отложил карты, подбежал к Дин Ханьбаю и встал перед ним, счастливо улыбаясь и часто дыша. — Хотя я тоже буду третьим лишним. Дин Ханьбай покосился на него, безмолвно улыбнувшись, когда тот отвернулся. Осенью на цветочном рынке было оживлённо, а в крытой его части ещё и проходила выставка хризантем, из-за чего вокруг толпилось множество людей. Дин Ханьбай хотел поинтересоваться, какие цветы и растения здесь из Янчжоу, но, повернувшись, понял, что Цзи Шенью и Цзян Цайвэй далеко от него отстали. Он вместе с Шан Миньжу пошёл вперёд. Девушка остановилась взглянуть на цветы, и он уже было сунул руку в карман, чтобы достать деньги и оплатить их. Но Шан Миньжу так ничего и не привлекло — кажется, она была достаточно привередлива в выборе цветов. Двое отставших тем временем подошли к секции зелёных растений. Цзи Шенью давно хотел купить парочку горшков с цветами для разрушенного двора Лян Хэчэна, и теперь очень тщательно выбирал их. Цзян Цайвэй — как всегда, очень понимающая, даже если ей было скучно, — спокойно и терпеливо составляла ему компанию. Они оба ходили, внимательно расспрашивая об особенностях посадки и цикле роста растений. Цзи Шенью купил несколько маленьких горшочков и теперь бережно нёс их в руках. В это время в программе выставки хризантем настал момент вручения цветочных венков, и все посетители хлынули в ту сторону бурным потоком. Пространство вокруг внезапно опустело, стало просторней. Цзи Шенью огляделся и увидел, что Дин Ханьбай и Шан Миньжу тоже выбирают цветы в горшках. Они выбирали розы... Сезон цветения роз уже закончился, и пусть в помещении они ещё не завяли, но были уже не такими красивыми. Однако в отношениях между мужчиной и женщиной розы — по-прежнему лучший выбор. Цветок, который выражает особые чувства между влюблёнными... Цзи Шенью внезапно осенило. Неудивительно, что Дин Ханьбаю не понравилась печать с розами, ведь он с самого начала ошибся с концепцией подарка. Или, может быть, всё дело в том, что его подарил не тот человек? Цзи Шенью подошёл к Цзян Цайвэй. Её руку облегал подаренный тонкий браслет из бусин гелиотропа цвета алой розы. Дин Ханьбай же внимательно рассматривал цветы и даже не заметил, как те двое приблизились к нему. Он спросил продавца: — У вас есть цветы с более крупными бутонами? Продавец отрицательно покачал головой: — Не сезон. Но эти малыши ещё могут раскрыться через несколько дней. Ноги Дин Ханьбая онемели от сидения на корточках. Он достал бумажник. — Тогда мне понадобится сто роз. Цзи Шенью первоначально стоял с каменным лицом, но, услышав эти слова, испытал самый настоящий шок. Точно такой же, как в том сне, где Дин Ханьбай потратил тридцать тысяч юаней на лошадку. Сто роз. В фильме как-то показывали букет из девятисот девяносто девяти цветов, и он был невероятно огромен. Одна роза в горшке дороже, чем все те растения, что он купил, тогда сколько же стоит сотня? Дин Ханьбай был очень доволен, он встал и, взглянув наконец на Шенью, спросил: — Где ты купил эти горшечные растения? Саженцы предназначались в подарок Лян Хэчэну, поэтому Цзи Шенью соврал: — Я подарю их учителю Ду, хочу стать заместителем старосты. — Что за нравы... — фыркнул Дин Ханьбай. — Заниматься взяточничеством в школе. Если ты в будущем станешь чиновником, рано или поздно будешь плакать за решёткой. — А разве не ты дарил маотай своему руководителю? — огрызнулся в ответ Цзи Шенью. Они разругались и ушли, позабыв даже о своих спутницах. Походив, вернулись обратно и набрали роз, которые еле уместились в багажник. По дороге завезли Шан Миньжу домой и выехали на улицу Шаэр. Цзян Цайвэй чувствовала, будто что-то не так, но не захотела продолжать думать об этом. Цзи Шенью тоже понимал, что они о чём-то забыли, но, как и Цзян Цайвэй, не желал размышлять над этим. Когда машина остановилась около дома, Дин Ханьбай сказал: — Попросите кого-нибудь помочь перетащить горшки с цветами. И тут они оба наконец поняли, что именно не давало им покоя: розы не были отданы Шан Миньжу, они все оказались привезены домой! Цзян Цайвэй спросила: — Племянник, разве ты не купил эти розы для Миньжу? — Нет, зачем мне дарить их другим людям? Это заставило бы твоих сестру и зятя неправильно понять мои намерения. Подарок в виде цветов означал бы, что завтра я приду свататься. — Тогда зачем ты купил их так много? — Цзян Цайвэй уже ничего не понимала. — У меня есть деньги, разве я не могу потратить их на цветы? Не могу посадить их для себя? Ему больше не хотелось ничего объяснять. Он выбрался из машины и сам пошёл кого-нибудь звать. Очень быстро все сто роз переместились во дворик, и красный цвет затмил привычную сирень. Цзи Шенью не проронил ни слова, однако он был в полном недоумении: что, в конце концов, нравится Дин Ханьбаю? Ответа он не получил. Шенью вернулся в комнату, чтобы закончить домашнее задание, и больше не думал об этом. Перестановка пока была далека от завершения. Дин Ханьбай, уперев руки в бока, стоял в центре сада, думая о том, каким образом лучше передвинуть растения. Нужно, засучив рукава, выкопать лишние растения из клумбы; если станет жалко выбрасывать, то пересадить на лужайку в углу, в ином случае просто избавиться от них. Он пересаживал розы на клумбу одну за другой. Глубина мягкого грунта была небольшой, а кривые стебли усложняли задачу, шипы нещадно кололись, но, к счастью, у него были мозолистые руки. Дин Ханьбай работал без отдыха, одна клумба не вместила все сто цветов, и в результате они заполонили всё окружающее пространство. Тёмно-красный, словно кровь, сад приветствовал заходящее солнце. У Дин Ханьбая ломило спину и болели натруженные ноги. Закончив посадку, он вытянулся струной и крикнул очень громко и звонко: — Цзи Шенью, выходи! Услышав своё имя, Цзи Шенью тут же отложил учебник, открыл двери и учуял невероятный аромат цветов, смешанный с запахом свежевскопанной земли. Он окаменел: глаза его повсюду натыкались на море роз. Взгляд зацепился за человека, стоявшего рядом с невозмутимым видом. Руки Дин Ханьбая были по локоть в грязи, рубашка покрылась тёмными пятнами, на щеках, которые он сейчас чесал, оставались следы почвы, но на ярком фоне заката это не мешало ему выглядеть красивым и дерзким. На деньги не купить достоинство, тем более когда у людей есть язык и сердце*. Дин Ханьбай произнёс: — Мне больше нравятся розы, можешь ли ты вернуть мне печать? *有嘴有心 или «есть язык и сердце» — эта идиома означает, что если у вас есть сердце, чтобы любить, вы также должны знать, как выразить это словами. Цзи Шенью изумился пуще прежнего. Дин Ханьбай потратил так много денег только потому, что хотел печать с розами? Он вернулся в комнату и вынес оттуда отремонтированную печать. Подошёл к Дин Ханьбаю, встал перед ним и, глубоко вздохнув, вложил печать в его ладонь. Покрасневшая от царапин рука с синими венами походила на алую розу с длинным стеблем. Достигнув желаемого, Дин Ханьбай расслабился и сказал: — Я до смерти устал, но сделал это всё для тебя. Цзи Шенью мельком подумал, что было бы неплохо выгравировать для него ещё одну печать.

Глава 23. Я хочу пригласить тебя на свидание

По дороге на работу Дин Ханьбай столкнулся с одноклассником из старшей школы. Они немного поболтали и вскоре распрощались. Случайная встреча напомнила ему об учёбе. Но, подойдя к бюро управления по вопросам культурного наследия, он пришёл к выводу, что рабочая жизнь ему нравится больше. Ходить на занятия, получать нагоняй от учителя за пропущенные уроки, а после быть наказанным уже родителями. На работе всё по-другому: о прогулах не сообщат семье, а у него самого при этом будет хорошее настроение, да к тому же появится свободное время. Припарковав машину, он прошёл через боковую дверь к офисному зданию. Бросив мимоходом взгляд на кленовые ветви, отметил, что некоторая часть листьев пожелтела. Автомобиль марки Hongqi * перегородил вход. Дин Ханьбай обогнул машину и увидел, как Чжан Инь разговаривает со стариком у дверей в офис. * Hongqi — китайская марка автомобилей класса люкс. Дин Ханьбай присмотрелся: тот старик разве не Чжан Сынянь? — Зачем ты сюда пришёл? — тихо спросил Чжан Инь. — Что ты сказал охраннику, что он пропустил тебя? Если искал меня, то мог и позвонить, я бы нашёл время, чтобы прийти к тебе. Прибежал сюда с плетёным мешком, что за вздор? Чжан Сынянь возразил: — Не обольщайся на свой счёт, я пришёл за утилем, — он достал мятый листок бумаги из кармана брюк, несколько раз разгладил его и передал сыну. Это было заявление, составленное Дин Ханьбаем, и Чжан Инь собственноручно подписал его. Чжан Инь попал впросак. Он беззвучно выматерился. — Этот Дин Ханьбай нарочно всё подстроил? Я не поверю в такое совпадение! Чжан Сынянь пониже опустил поля шляпы. — Мне нужны бракованные вещи, отдай их, а если с собой нет, то быстренько сгоняй и принеси. Разве похоже на то, что я хочу тратить своё свободное время на разговоры с тобой? — он повернулся, сел на ступени и преспокойно начал читать старые газеты, взятые в пункте охраны. Дин Ханьбай спрятался за машиной и появился только после ухода Чжан Иня. Он не расслышал последние фразы, но Чжан Инь был тем ещё снобом, поэтому наверняка сказал что-то пренебрежительное. — Брат Чжан? — рассмеялся юноша. А когда Чжан Сынянь взглянул на него, сменил тон. — И вправду, учитель, мы столько дней не виделись, вы успели помолодеть. Чжан Сынянь спокойно смотрел на него. Его потрескавшиеся губы раскрылись и вновь сомкнулись, так ничего и не произнеся. Дин Ханьбаю казалось, что старик расстроился, и он был прав: кто будет счастлив получить нагоняй от кого-то на десятки лет моложе себя? Встав, он, не сказав ни слова, направился в столовую, откуда вернулся со стаканом горячего соевого молока, и, не желая больше скандалить, опять уселся в чистых брюках на ступеньки. — Тебе не пора работать? — прихлёбывая молоко, спросил Чжан Сынянь. — Не волнуйтесь, я недолго побуду тут, составлю компанию учителю, — ответил Дин Ханьбай. О боковой двери вспоминали нечасто, в основном ею пользовались уборщицы и помощники повара. Старик и молодой парень отдыхали, сидя на ступенях. Они не обращали внимания на других людей, чувствовали себя свободно и расслабленно. Дин Ханьбай бросил взгляд на газету. — У вас полный дом посуды, не лучше ли продать что-то? Например, ту вазу с узором байшоу? * Или вы так и будете мариновать в ней тофу? — Ту вазу сделал человек по имени Лян Хэчэн. Ты знаешь басню «Копьё и щит»? Так вот, она о нас, один — копьё, другой — щит. ** * Байшоу — картина с сотней изображений иероглифа 寿 в различных начертаниях; преподносится в качестве подарка, как пожелание долголетия (для более точного перевода было принято решение заменить «столетняя ваза с узором» на новое название). ** Имеется в виду, что они как вода и огонь. Если на рынке Чжан Сынянь оценил вещь как подделку, значит, её сделал Лян Хэчэн, и если уж Лян Хэчэн создал фальшивый товар, это абсолютно точно не ускользнёт от глаз Чжан Сыняня. Дин Ханьбай вспомнил это имя. Он неспеша встал и отправился работать. Войдя в офис, он встретил Чжан Иня, тот невнятно отчитал его за опоздание, и хоть выговор не волновал Дин Ханьбая, но это обстоятельство заставило его погрузиться в раздумья на всё утро. На нём лежала ответственность за управление магазинами с нефритом, плюс обучение изготовлению антиквариата — так где он возьмёт силы, чтобы ходить на работу? Иначе говоря, на работе он только зря растрачивал время. Был ещё один человек, который размышлял о том же самом, сидя на уроке. Цзи Шенью посмотрел на доску, где были записаны важные объяснения по теме, подпёр подбородок ладонью и подумал: нужно найти время, чтобы что-нибудь выгравировать, а ещё нужно оттачивать свои навыки у учителя Лян, так где он возьмёт силы, чтобы учиться? Когда раздался звонок с урока, одноклассники один за одним начали вставать из-за парт, а Цзи Шенью печально произнёс: — Ходить на учёбу действительно пустая трата времени. Учитель злобно зыркнул на него. Если бы он не знал, что Цзи Шенью занял первое место на экзаменах *, то после этих слов наверняка захотел бы побеседовать с ним. * В Китае экзамены проходят каждый семестр; на их основе определяется рейтинг каждого ученика. Цзи Шенью надоело учиться весь день. Возвращаясь с учёбы домой, он, как назло, столкнулся на улице Шаэр с Дин Кейю. Он вспомнил, что ранее Дин Ханьбай избил своего брата. После этого затаил ли Дин Кейю обиду на Шенью или стал его бояться? Дин Кейю спросил: — Что ты будешь готовить вечером? Ровным тоном и без каких-либо эмоций Цзи Шэнью ответил: — Приготовлю кашу. — Твоя рана зажила? Цзи Шенью кивнул, и они, идя рядом, направились к дому. Шли в полной тишине, пока за их спинами не раздался звук колокольчика. Они одновременно повернули головы и увидели Дин Ханьбая, уставшего после полного рабочего дня. Дин Кейю ласково и с улыбкой сказал: — Брат, закончил работать? Разница в его реакции, по сравнению с эмоциями при недавней встрече с Шенью, была настолько очевидна, что Цзи Шенью смирился со своей судьбой: ему не поладить с семьёй второго дяди. Втроём они вернулись домой. За ужином вся семья узнала, что Дин Яншоу скоро отправится в Сиань * за материалами и Цзян Шулиу поедет с ним. * Сиань — город в провинции Шэньси, Китай. — Учитель, тётушка, вы так сильно любите друг друга, — улыбнулся Цзи Шенью. — А учитель Цзи и твоя мама разве не любили друг друга? — спросил Дин Ханьбай. За столом неожиданно и неизбежно повисла тишина. Дин Яншоу и Цзян Шулиу одновременно с негодованием посмотрели на сына; если бы круглый стол не был столь большим и Цзян Цайвэй не сидела далеко, она бы тут же пнула его под столом. Дин Ханьбай уже и сам пожалел о своём вопросе, он действительно забыл, что Цзи Шенью был внебрачным сыном Цзи Фансю. Звон фарфоровой ложки, коснувшейся края суповой чаши, нарушил неловкую тишину. Все, не сговариваясь, стали есть быстрее, торопясь закончить этот ужин. Дин Ханьбай передал гриб Цзи Шенью в качестве извинений. Цзи Шенью, держа тарелку, посмотрел на него и принял гриб ложкой. Дин Ханьбай рассмеялся. Вопреки ожиданиям, он не был наказан за свою оплошность. Сияя от удовольствия, он снова начал докучать: — Что ещё хочешь попробовать? Я положу в твою миску всё, что только пожелаешь. Внезапно Цзи Шенью ответил: — Любили, иначе я бы не появился на свет. Вдали от родного дома каждый день наблюдать, как чужие родители живут в мире и согласии... Дин Ханьбай вдруг совершенно чётко осознал, что Цзи Шенью не льстил его семье, а страстно желал именно такой жизни и поэтому не смог промолчать. И ответил Цзи Шенью не для того, чтобы дать ответ ему, а чтобы обмануть самого себя. Ему расхотелось есть, и он отложил палочки. После ужина он возвращался в комнату, по дороге съев шесть или семь сладких леденцов. От такого количества сладкого у Дин Ханьбая заболело горло, однако он всё продолжал чувствовать горечь в сердце Цзи Шенью сквозь этот сладкий вкус. Он взял горстку конфет, но этого показалось мало, поэтому юноша просто захватил с собой всю коробку. В соседней комнате Шенью не было, Дин Ханьбай отправился искать в гостиную. И, проходя через веранду, увидел, как они с Цзян Цайвэй болтали, сидя рядом. Цзян Цайвэй протянула ему шоколад, и Цзи Шенью обрадовался. Дин Ханьбай постоял некоторое время с коробкой в руках, затем развернулся и спокойно пошёл назад. На полпути он внезапно ощутил позади себя лёгкое движение воздуха. Юноша резко повернулся, и в него со всей силы врезался Цзи Шенью, коробка с леденцами опрокинулась. Они оба сели на корточки, чтобы собрать конфеты. Шенью раскрыл ладонь. — Я отдам тебе шоколад, который получил от тёти. Дин Ханьбай не принял подарок. — Сам ешь то, что тебе нравится. — Для чего тебе коробка с конфетами? — спросил Цзи Шенью. Дин Ханьбай поднял все леденцы и ушёл, так ничего и не ответив. На самом же деле он хотел узнать, не злится ли Цзи Шенью, но, подумав ещё раз, понял, что это бессмысленно. Если злится, то разве ему станет легче от этого вопроса? Да и следующий за этим разговор мог быть истолкован как бестактность. А если младший зол, то Ханьбай в любом случае не смог бы успокоить его и, вновь поднимая эту тему, только добавил бы неловкости. Он понадеялся на лучшее и решил, что после сна Цзи Шенью станет лучше. Фонари во дворе горели ярко, отчего в обеих спальнях было слишком темно. Цзи Шенью на автомате нащупал место рядом с подушкой, ища нитку с привязанным колокольчиком. Он вдруг осознал, что его рана полностью зажила. Осторожно сняв колокольчик, Шенью сжал его в кулаке и, закутавшись в одеяло, уснул. * * * Хозяин дома уехал, и Дин Ханьбай быстро узурпировал пост, открыто заявив, что не выйдет на работу под предлогом заботы о лавке «Резьба по нефриту». Цзи Шенью так завидовал, что не мог дождаться полудня, солгал о боли в животе и отпросился у учителя. Он прошмыгнул домой, чтобы упаковать растения в горшках, и отнёс их Лян Хэчэну. Его встретил всё тот же квадратный дворик. Цзи Шенью высадил растения, окучил и полил их, а после взял кисть, окунул в белую краску и подновил ржавую номерную табличку дома. Из комнаты валил белый пар: Лян Хэчэн приготовил кастрюлю кукурузы и позвал к столу, пока еда не остыла. Закрыв дверь, учитель и ученик сели вместе за стол. Кукуруза была настолько горячей, что они порой невольно вскрикивали во время еды. — Учитель, когда я уже смогу изготовить какую-нибудь вещь? — спросил Цзи Шенью. — Я каждый день пытаюсь выкроить время для гравировки, иначе боюсь растерять сноровку и стать совсем бесполезным. Здесь то же самое. — Взгляни на эту комнату, а затем вспомни антикварный рынок. Каких вещей там больше всего? Больше всего там было фарфоровых изделий, ведь Китай в своё время прославился как раз благодаря фарфору. Цзи Шенью тут же понял, что любое изделие здесь было фарфором — неважно, какого оно типа, формы, цвета, дизайна и так далее. Фарфор не так просто обжечь, для этого нужна специальная печь. Поскольку Лян Хэчэн занимался этим, то он обязательно должен знать, где обжигать фарфор. Доев кукурузу, Шенью взял ручку сделать запись в блокноте, а после ущипнул старика за шестой палец. — Учитель, что-нибудь чувствуете? — спокойно спросил Цзи Шенью. — Да, в конце концов, он не бесполезный, — ответил Лян Хэчэн. Цзи Шенью хихикнул, а затем громко расхохотался. Он смотрел на торчащий палец, и, пусть даже тот был деформирован, это не умаляло его любопытства и желания потрогать диковину. Лян Хэчэн сам написал в тетрадке адрес и оторвал листок. Место оказалось далеко, в десятках километров от города. Маленькая печь для обжига находилась в деревне, а владельцем был Тун Пэйфань, друг Лян Хэчэна. Цзи Шенью спросил: — Учитель, мне самому ехать? Он ведь не местный и на сегодняшний день знает лишь пару улиц — как он самостоятельно доберётся в такую даль? Однако Лян Хэчэн был болен и неспособен помочь ему. Цзи Шенью всё понял и больше ничего не сказал. Неважно, приходится ли решать трудные задачи или усердно над чем-то работать — у опытного человека найдётся повод поступать определённым образом. Проведя время в гостях, Цзи Шенью засобирался домой, закинув рюкзак на спину. Лян Хэчэн, сгорбившись, проводил его взглядом до поворота в переулок, а после крикнул: — Не стоит ехать одному, возьми кого-нибудь с собой. Цзи Шенью на самом деле волновался по этому поводу, он вернулся обратно и спросил: — Тогда почему бы мне не поехать с вами? — Я могу умереть в любой момент, а сколько у тебя впереди времени? Эта работа — одинокий труд. Я веду дела тихо, хочу, чтобы никто не знал меня. Цзи Шенью внезапно почувствовал печаль, в носу и глазах защипало. Он хотел задать вопрос, почему в таком случае учитель попросил его найти кого-нибудь для сопровождения? Вдруг случайно тайна раскроется? Лян Хэчэн похлопал его по плечу. — Я боюсь, что ты станешь таким, как я, будешь слишком скрытным и в итоге останешься один. Мне посчастливилось встретить тебя, но мало шансов, что ты тоже сможешь кого-нибудь отыскать. Найди надёжного человека, можешь даже не говорить настоящей цели поездки, и пусть это будет всё равно что отправиться в пригород развлечься. Цзи Шенью ушёл. Он боялся, что если не сделает этого сейчас, то старик увидит, как он теряет самообладание. Он шёл и вспоминал: Лян Хэчэн всегда говорил о судьбе, но Шенью всё списывал на склонность пожилых людей к суевериям, не более. И тем не менее это была судьба. Приём в ученичество, те растения в горшках, кастрюля ароматной кукурузы, лёгкий щипок за шестой палец... а прямо сейчас старик молча провожал его взглядом... незаметно судьба связала их. Возможно, Лян Хэчэн видел опору в Цзи Шенью, а тот, в свою очередь, считал старика заменой Цзи Фансю, однако никто не мог сказать, что будет дальше. Постепенно они проникались друг к другу искренними чувствами, и стоило ожидать, что эгоистичные мотивы, которые были у каждого из них вначале, в конце концов сгладятся. Он вышел на широкую улицу Тяньгао, когда вечерняя прохлада уже опустилась на город. Цзи Шенью начал размышлять над новой проблемой: кого ему следует пригласить с собой в поездку? Он так ничего и не придумал ни когда приехал на автобусную остановку «Императорское озеро», ни когда достиг улицы Шаэр, а придя домой, окончательно смешался. Вокруг сводчатых ворот было чисто, лишь один леденец, оброненный ненароком вчера вечером, валялся на земле. Цзи Шенью поднял его, отряхнул обёртку и закинул конфету в рот. Сладкий вкус растёкся по языку, внешний слой глазури постепенно растаял, и в голове возникла чёткая картинка. Он подумал о Дин Ханьбае. А ведь утром мысли о нём тоже крутились в голове. Хотя, может, лучше с ним не связываться? Если секрет случайно раскроется, это может принести немало проблем. Но конфета была слишком сладкой и непостижимым образом смогла растворить данный вопрос. Цзи Шенью повсюду бегал и звал: — Шигэ! Где ты? Дин Ханьбай принёс из лавки «Резьба по нефриту» турмалин персикового цвета и прямо сейчас в мастерской ножом создавал на нём рельеф. Из-за голоса, что так звонко и внезапно позвал его, он чуть не испортил заготовку. Голос был таким счастливым, что он предположил, не занял ли Цзи Шенью снова первое место на экзамене? Нет, для промежуточных экзаменов ещё рано. А может, Цзян Цайвэй связала для него перчатки? Прежде чем Дин Ханьбай сам догадался о причине, Цзи Шенью уже влетел в комнату, распахнув дверь. За щекой у него угадывалась недавно найденная конфета. Дин Ханьбай продолжил гравировать, внешне притворяясь спокойным и ожидая услышать причину поисков. Цзи Шенью почувствовал себя глупо из-за проявленной бурной реакции. — Шигэ, я хочу пригласить тебя на свидание. У Дин Ханьбая отвисла челюсть. — Для... чего ты приглашаешь меня? Цзи Шенью объяснил, что хочет съездить развлечься. Дом его одноклассника как раз находится за городом, в деревне Тун, и было бы здорово увидеть тамошние красивые пейзажи. Расписывая свои планы, он подошёл к краю рабочего места и облокотился на него. С этого расстояния Дин Ханьбай мог бы расслышать каждое слово, даже если Цзи Шенью будет говорить шёпотом. Цзи Шенью указал на турмалин и заметил: — Тебе не кажется, что распускающиеся пионы это слишком вульгарно? * — Всем нравится, — ответил Дин Ханьбай. * Слова «распускающиеся пионы» в Китае имеют второе значение — благопожелание богатства и знатности. Цзи Шенью некоторое время молчал, а затем тихо произнёс: — Так что, ты поедешь или нет? — вернувшись к первоначальной теме разговора, он сосредоточенно смотрел на Дин Ханьбая и уже раздумывал, как ему быть в случае отказа, а если получит положительный ответ, то как отблагодарить за помощь. Цзи Шенью стоял очень близко, Дин Ханьбай чувствовал его дыхание и даже мог уловить сладкий конфетный аромат. Он впервые в жизни не мог твёрдо держать нож для гравировки. Юноша стиснул инструмент большим и указательным пальцами, но это походило на то, как если бы он сжимал ими своё сердце. В этот момент из комнаты неожиданно послышался телефонный звонок, Дин Ханьбай постепенно пришёл в себя, опустил нож и пошёл взять трубку. Цзи Шенью, не получив ответа, побежал вслед за ним. — Алло, — говоря по телефону, Дин Ханьбай нахмурил брови. — Боли в животе? После того как он положил трубку, выражение лица Дин Ханьбая стало как у строгого отца, демонстрирующего свой авторитет. Он медленно шёл к двери, одним своим видом распугивая всех птиц на деревьях. Цзи Шенью стукнулся спиной о дверную раму и понял, что ему больше некуда отступать. Было несложно догадаться, что звонил учитель Ду. Воистину... если хочешь, чтобы люди не знали за тобой дурного, не поступай плохо. Но Дин Ханьбай сам прогуливал работу, так что не ему упрекать кого-либо за пропущенные занятия... Цзи Шенью поразмышлял и уже решил сдаться, но не успел он признать свою ошибку, как Дин Ханьбай внезапно спросил: — Что вкуснее: леденцы или шоколад? Он прокашлялся, глянул искоса, в его тоне проскользнуло даже некоторое смущение. Цзи Шенью мгновенно проанализировал ситуацию и ответил: — Твои леденцы вкуснее. Дин Ханьбай удовлетворённо сообщил: — В коробке есть ещё, если съешь больше, твоя боль в животе пройдёт, — после столь абсурдных слов он вернулся в южную комнату и не стал дальше разбираться насчёт пропуска в школе. Вид у него при этом был самый что ни на есть серьёзный и честный. Сегодня этот человек был таким странным, что Цзи Шэнью рискнул крикнуть: — Шигэ, так ты поедешь со мной в деревню Тун? Дин Ханьбай редко юлил, поэтому, хорошо всё обдумав, согласился: — Поеду. Здорово! Маленькая птичка на дереве пискнула, как человек, издав звонкую трель.

Глава 24. Жемчужина столкнулась с деревом

Дин Ханьбай согласился поехать в деревню Тун, и Цзи Шенью с нетерпением ждал назначенного дня. Настроение Дин Ханьбая постоянно менялось, поэтому они с братьями чаще хвалили его, чтобы он чувствовал себя спокойнее. Шенью казалось, что он сблизился с остальными братьями из-за того, что стал «собачкой» Дин Ханьбая. Как бы там ни было, накануне вечером Дин Ханьбай пришёл в мастерскую с ящиком инструментов и достал отвёртку, чтобы починить часы западного образца. Только он сел, как услышал за дверью приближающиеся шаги. Ему не было надобности прислушиваться, он и так знал, что это Цзи Шенью. Дин Ханьбая уже немного бесило происходящее. Этот мальчишка практически каждый день преследует его, постоянно мельтешит перед глазами и при этом широко улыбается. Непонятно, что настолько хорошего есть в той деревне, что Цзи Шенью аж светится от счастья. Приоткрыв дверь, упомянутый мальчишка проскользнул внутрь с чашкой тёплой воды в руках и сел в углу, не издавая ни звука. Казалось, он хочет просто отдохнуть, побездельничать, но вместо этого начал чистить машинки и протирать камни. Дин Ханьбай достал западные часы из отделанного золотом деревянного корпуса высотой с телевизор. Протерев их влажной салфеткой, он краем глаза заметил, что Цзи Шенью смотрит на него, наклонившись поближе и не прекращая уборки. — У тебя близорукость? — осведомился Дин Ханьбай. Цзи Шенью не был близорук, он просто хотел повнимательней рассмотреть вещь. А когда из этой попытки ничего не вышло, подошёл ближе. Пока он помогал чистить часы, его глаза были полны любопытства. — Шигэ, я знаю, что ребёнок наверху — Купидон, но кто этот старик внизу? — Отец времени, — просветил его Дин Ханьбай. Старик лежал, а Купидон держал в руках лук. Цзи Шенью снова задал вопрос: — Отец времени был побеждён Купидоном? Дин Ханьбай согласно промычал в ответ и снял внешнюю крышку часов, открыв их глазам чрезвычайно сложный внутренний механизм. Он нахмурился. Такое выражение лица заставило его собеседника замолчать. Цзи Шенью молча, без лишней суеты достал инструменты и передал их. Прямо как в тот раз, когда они в музее реконструировали каменный барельеф периода династии Хань. Он знал, что Дин Ханьбай весьма раздражителен и часто обижает людей, но во время работы у него проявляется исключительная выдержка. Большой колокол в верхней части часов был уже отремонтирован, а вот сам механизм и внутренний колокольчик станут задачей потруднее. Дин Ханьбай ещё сильнее нахмурился. Он колебался, решая, нужно ли позвать на помощь Дин Эрхе, который изучал машиностроение. После того как Эрхе пришёл, Цзи Шенью отправился в кабинет делать домашнее задание, так как они не очень хорошо ладили между собой. Задано было не особо много, и он усердно погрузился с головой в учёбу. А закончив, подумал о завтрашней поездке и достал ещё один листочек. Цзи Шенью рассудил, что если найдёт Тун Пэйфаня, то никак нельзя раскрыть перед Дин Ханьбаем свои намерения, поэтому решил тайком передать хозяину печи записку, когда отыщет его дом, а позже приехать уже без сопровождения. Он всё тщательно и подробно расписал на бумаге. Когда точка была поставлена, раздался чёткий звон, означающий, что западные часы отремонтированы. Дин Ханьбай сходил помыть испачканные в масле руки и вернулся. Дин Эрхе направился в восточный двор, поэтому Цзи Шенью вошёл в мастерскую. Однако, вопреки ожиданиям, Дин Ханьбай всё ещё продолжал починку часов. Завершив основную работу, теперь он отчищал ржавчину с помощью специального средства. Цзи Шенью задумался: — Как вышло, что Купидон победил Отца времени? Купидон — бог любви, и Дин Ханьбай объяснил: — Любовь способна превозмочь время. Основная идея дизайна этих часов в том, что настоящая любовь вечна. Когда он учился за границей, то увидел более изящную копию в Британском музее, а вернувшись обратно в Китай, купил эти часы. Цзи Шенью подумал, что замысел дизайнера был поистине глубок. — Мне очень нравится слушать, как ты говоришь о вещах, которые я не понимаю, — пробормотал он себе под нос. От этих слов Дин Ханьбай застыл. Он прямо сейчас хотел вскрыть голову Цзи Шенью и посмотреть, что в ней есть, а чего нет. Дин Ханьбаю было хорошо известно, что своими разговорами он порой мог даже пугать людей. Но вспомнив о любезности Цзи Шенью в последние пару дней, он остудил свой энтузиазм и сказал: — Я бы хотел узнать, что такого есть в деревне Тун, что оно заставляет тебя целый день с нетерпением ждать поездки? Цзи Шенью промямлил, мол, там дом одноклассника и красивые пейзажи. Что это за одноклассник такой вообще? — Этот одноклассник — девушка? — спросил Дин Ханьбай. Цзи Шенью быстро понял, к чему он ведёт. — Да, девушка...

* * *

Рано утром следующего дня, собрав необходимые вещи, они вдвоём отправились в путь. На удивление, стоило им выехать с улицы Шаэр, как Цзян Цайвэй получила звонок от Дин Яншоу о том, что к вечеру они с женой приедут домой. Городской пейзаж постепенно менялся. Чем дальше от центра, тем меньше становилось людей. Выехав за черту города, Дин Ханьбай ускорился. Цзи Шенью всё время не сводил глаз с дороги: у него была хорошая память, так что он молча записывал маршрут. — Шигэ, а сюда ездят городские автобусы? — полюбопытствовал он. — Нет, слишком далеко, — сказал Дин Ханьбай, — нужно сесть на автобус дальнего следования, а они принадлежат поселениям вокруг города. Хотя в будущем все они войдут в состав городского округа и здесь обязательно пролягут внутригородские автобусные маршруты. К тому времени, как они добрались до пункта назначения, солнце светило уже высоко. Всё пространство вдоль дороги было занято подсолнухами. Вскоре автомобиль достиг деревни Тун. Объехав её, они не нашли ничего особенного, поэтому остановились перед закусочной с баоцзы *. * Баоцзы — популярное китайское блюдо, небольшой пирожок с мясной начинкой, приготовляемый на пару. Баоцзы были с бараниной, и Дин Ханьбай, заглушив мотор, решил перекусить, раз выдался такой случай. Цзи Шенью последовал за ним. Здешнее кафе не могло сравниться с городским, но навыки готовки хозяина оказались действительно хороши. Люди всегда будут хотеть есть и не перестанут покупать баоцзы, поэтому бизнес процветал. И всё же вкусных булочек было недостаточно, чтобы удовлетворить Дин Ханьбая. — Что здесь хорошего? Пейзажи скучные и однообразные, — раздражённо произнёс он. Цзи Шенью не нашёлся что сказать, но тут вмешался владелец закусочной: — Вид за деревней куда красивее, есть лес и река, связанная со рвом. Дин Ханьбай решил поддержать разговор: — Если есть ров, значит, будет хорошо развиваться сельское хозяйство. А чем занимаются жители деревни? На улице как-то мало людей. — Сейчас никто не занимается земледелием. Раньше здесь была печь для обжига фарфора, способная прокормить всю деревню. Потом печь сломалась, и многие разъехались в поисках работы. Рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше. Дин Ханьбай ощутил лёгкое сожаление, но, взглянув на Цзи Шенью, внезапно отметил, что тот ошеломлён. И не просто ошеломлён — в его глазах читались огромная потеря и тревога, как будто некое крайне важное дело закончилось провалом или же мечты разбились вдребезги. Именно такой вид у него сейчас был. Ясное дело, Цзи Шенью был расстроен: печь для обжига сломана, какой тогда смысл приезжать сюда ещё раз? Что более важно, где он теперь будет искать новое надёжное место, в котором найдётся человек вроде Тун Пэйфаня? Баоцзы были вкусные, но у Шенью пропал аппетит. После они направились вглубь деревни и нашли давно заброшенную печь для обжига фарфора. Железные ворота стояли настежь, внутри помещения резвились несколько детей — видимо, они превратили это место в игровую площадку. У Дин Ханьбая проснулся неподдельный интерес. Держа в руках пальто, он вошёл широким шагом, чем испугал веселящуюся мелюзгу, мгновенно бросившуюся наутёк. Цзи Шенью последовал за ним. Внутри печной камеры лежали покрытые пылью осколки. Он тщательно осматривал заброшенное помещение. Имелись все основания считать, что оно было покинуто хозяевами не менее года назад. Дин Ханьбай подобрал с пола осколок и сдул с него пыль. Кусочек керамики оказался обожжён лучше, чем он мог предположить. В мгновение ока перевалило за полдень. Выйдя из бывшего цеха с печью для обжига, они вновь увидели реку, что вольно петляла за деревней. Их машина была припаркована на берегу. Трава на небольшом склоне ещё не пожелтела, а вот деревья в лесу позади уже щедро полыхали красным и золотым. Дин Ханьбай прислонился к автомобилю и сквозь прозрачные струи осеннего ветра наблюдал за игрой волн с солнечными бликами. Потом взял горстку маленьких камешков и принялся кидать их в воду, создавая красивую рябь. Но как бы ни был привлекателен пейзаж, через некоторое время молодому человеку наскучило смотреть на него. Он обернулся и нашёл взглядом Цзи Шенью, медленно бредущего вдоль реки. Дин Ханьбай недоумевал, отчего этот ребёнок такой подавленный? Пообещал приехать — приехали, чем же он теперь недоволен? Неужели он назначил тайное свидание той однокласснице, а она его продинамила? Дин Ханьбай долго фантазировал на эту тему, а затем снова прицельно запустил камешек, который на этот раз попал точно в задницу Цзи Шенью. В детстве он частенько так развлекался: обманывал Цзян Тингена, будто хочет кинуть камень в глаза, тот от испуга закрывал их, отворачивался и в результате получал удар по заднице. Но кусочек речной гальки уже лежал на земле, а Цзи Шенью никак не отреагировал. Тогда Дин Ханьбай отправил в полёт ещё один. Первый бросок попал в левую ягодицу, сейчас же камень ударился об правую. Осенние лучи освещали всё тело Цзи Шенью, и Дин Ханьбаю вспомнилось, как он украдкой подглядывал в тот раз у окна, увидев ранее скрытые от глаз упругие холмы. Чем больше он думал о той картине, тем яснее она становилась, из-за чего меткость бросков заметно снизилась. У Цзи Шенью кольнуло в колене. Он чересчур широко шагнул и оказался в воде, несуразно переступая ногами в попытке удержать равновесие. Вода в реке была студёной, и он моментально пришёл в себя, осознав, что весь день безбожно хандрит. Цзи Шенью повернул голову и увидел Дин Ханьбая, который трясся от смеха. Этот весёлый смех вдруг развеял все тяжкие мысли в его голове. Да, печь сломана, но небо же не обрушилось. Учитель говорил, что неприятности могут быть полезны. Правда, у него было так много учителей, что он уже и не помнил, кто из них это сказал. Подумав об этом, Цзи Шенью взбодрился и вернулся на берег. Мокрые белые кроссовки он положил сушиться на крышу машины, а сам сел на капот, закатал штанины и принялся болтать ногами. Дин Ханьбай стоял рядом с этой «жемчужинкой», и капли воды с каждым взмахом ног попадали на него. Он выставил руки, чтобы перехватить их, но побоялся, что всё равно намокнет, поэтому снял пальто и закутал босые ноги. Цзи Шенью затих и сел спокойно. Дин Ханьбай вытер его ступни и икры тканью, а после кинул влажное пальто на землю. — Шигэ, оно что, тебе не нужно? — Я вытер об него твои ноги, поэтому — нет. — Мои ноги не воняют... Цзи Шенью надел кроссовки, подобрал пальто, отряхнул его, аккуратно свернул и положил в машину. Убирая одежду, он заметил большого нефритового кота на кольце для автомобильных ключей, затем его взгляд переместился к рулю. Он не смог удержаться и протянул руку, чтобы посигналить. Цзи Фансю как-то обещал научить его водить, и прямо сейчас Цзи Шенью захотелось этого. Дин Ханьбай повернулся и тут же догадался о его желании. Здесь просторно. Даже если вести с закрытыми глазами, всё равно не собьёшь людей. Так почему бы не научить его вождению? Он сел в машину и велел Цзи Шенью внимательно запоминать: как переключать передачи, когда выжимать сцепление и когда его отпускать, как пользоваться ручным тормозом... Метод обучения не был каким-то уникальным. Всё объяснив, Дин Ханьбай тут же потребовал: — Повтори. Цзи Шенью повторил, ни разу не ошибившись. Дин Яншоу всегда хвалил его за сообразительность, поэтому запомнить информацию для него не составило труда. Они поменялись местами, Дин Ханьбай сел на переднее пассажирское сиденье, будто инструктор. Цзи Шенью впервые сел на водительское место, держась за руль взволнованно и нервно, включил зажигание и нерешительно спросил: — Ты не будешь пристёгиваться? — Нет, — ответил Дин Ханьбай. — Ты настолько сильно доверяешь мне? — смущённо произнёс Цзи Шенью. Дин Ханьбай пояснил свой ответ: — Если ты въедешь в реку, ремень безопасности помешает мне выбраться. Цзи Шенью больше не задавал вопросов и выполнил то, чему его сейчас обучали, но когда машина завелась, ударил по тормозам. Дин Ханьбай громко хлопнул по приборной панели. — Ты собрался вести машину или устраивать родео верхом на лошади? Только что сработал условный рефлекс. Так как это был первый раз за рулём, Цзи Шенью переволновался. Он взял себя в руки, снова тронулся с места и повёл машину, крепко стиснув руль. Он боялся сворачивать с дороги, поэтому продолжал ехать вперёд и вперёд. Дин Ханьбай схватил его за руку, заставив повернуть налево. Цзи Шенью нервничал во время вождения, но постепенно уже и сам начал менять направление. В какой-то момент он крутанул руль настолько резко, что привалился боком к дверце машины. Свернув несколько раз, он заметил, что приближается к лесу. — Шигэ, почему я не могу ехать ровно?* * Автор имеет в виду, что из-за сильного напряжения Шенью теряет контроль над рулём, из-за чего машину трясёт из стороны в сторону. Цзи Шенью заметил, что слишком близко подъехал к лесу. — Шигэ, шигэ, пересядь... — Сперва тебе нужно остановиться, чтобы я мог пересесть, — тревожно произнёс Дин Ханьбай. Вместо этого Цзи Шенью выжал газ, в результате чего машина рванула вперёд на полной скорости. Дин Ханьбай закричал ему в ухо: — Ваше Сиятельство, может, стоит уже нажать на тормоз, а?! Цзи Шенью был в панике, он давно уже забыл даже собственное имя и отчётливо ощущал лишь холод в конечностях, хотя лоб покрылся капельками пота. Было слишком поздно. Обе ноги хаотично двигались, парень совершенно потерял координацию, а машина уже неслась по траве. — Шигэ! — крикнул Цзи Шенью. Дин Ханьбай схватил и потянул на себя ручной тормоз, отпустив его, только когда капот стукнулся о дерево. Перед этим он резко наклонился к водительскому месту и крепко обнял Цзи Шенью. Это действие нельзя считать невероятным и трогательным, и тем не менее оно заставило душу уйти в пятки. Цзи Шенью тихо ахнул, почувствовав не боль, а мягкое тепло. Спустя долгое время он поднял голову, прикрытую Дин Ханьбаем. Ранее тот изогнулся и ударился спиной о приборную панель, приняв весь удар на себя. Глаза его были закрыты. Дин Ханьбай — безразличный от природы человек, но прямо здесь и сейчас он изо всех сил старался предотвратить катастрофу... Разве Цзи Шенью не в большом долгу перед ним? Он не смел взглянуть Дин Ханьбаю в глаза и вновь опустил голову, пытаясь незаметно отодвинуться. Однако Дин Ханьбай вцепился в него: — И спасибо не скажешь? — Спасибо... — Цзи Шенью в этот момент испытывал целый вихрь эмоций. — И прости. Дин Ханьбай выдохнул, его спина начала опухать и жутко болела, но он всё же сохранял спокойное выражение лица и внимательно рассматривал своего товарища. Одних извинений ему было мало, поэтому он добавил: — В следующий раз, когда мой отец назовёт тебя умным, ты должен встать и сказать: «Я идиот». Цзи Шенью кивнул. Вероятно, он сделал бы всё, что Дин Ханьбай пожелает. Машина не превратилась в металлолом, но всё же бампер был повреждён. Дин Ханьбай, горюя, вёл автомобиль и только на дороге смог оценить всю серьёзность аварии. Машина на каждом шагу глохла, к тому же из-под капота шёл дым. Дин Ханьбай бросил взгляд на пассажирское сиденье. Цзи Шенью, опустив глаза, держал в руках его пальто и боялся даже дышать после своего глупого и отвратительного поступка. Дин Ханьбай подвёл итог: не встретился с понравившейся одноклассницей, оступился в реку и промок, от страха врезался в дерево... Настолько жалок, что из-за этого хотелось рассмеяться во весь голос. Машину снова начало трясти при въезде в город. Едва дотащившись до дома, автомобиль позволил себе натужно взвыть и окончательно заглохнуть. Горе-путешественники прошли во двор и увидели, что в гостиной включён свет. Сосредоточенно прислушавшись, они поняли, что Дин Яншоу и Цзян Шулиу вернулись из поездки. — Шигэ, к-как быть с м-машиной? — Откуда мне зна... — Дин Ханьбай не успел договорить. Цзян Шулиу заметила их и громко вскрикнула, словно увидела привидение. Неудивительно, что его мама испугалась: очевидная усталость из-за аварии, испачканная одежда, да и в целом их внешний вид оставлял желать лучшего. В этот момент с улицы прибежала Цзян Цайвэй: — Зять, машина разбита! Было понятно, что Цзи Шенью не станет скрывать правду, с поникшими плечами и склонённой головой он сделал шаг вперёд, чтобы во всём сознаться. Неожиданно его потянули за плечо. Дин Ханьбай дёрнул парня назад. — Па, — начал он, — это я ездил развлечься, не переживай о поломке. Цзи Шенью впился в него стремительным взглядом, а Дин Ханьбай продолжал: — Я завтра отвезу её в ремонт. Можно мне сперва поесть, а то умираю с голоду? Дин Яншоу разразился гневными нотациями, но Ханьбай пропускал всё мимо ушей. Он вошёл в комнату и сел за стол. Цзи Шенью, будучи в полном смятении чувств, помыл руки и принялся накладывать еду. Когда он сел, Дин Яншоу всё ещё ругался на сына. Шенью набрался смелости: — Учитель, не ругайте шигэ. Однако тот продолжал кричать: — Ты и Шенью взял с собой? Тебе уже двадцать лет, а всё равно ничего не понимаешь. Пусть твоя рана послужит тебе уроком. А если бы сегодняшняя авария оказалась серьёзней и Шенью пострадал, что бы я тогда сказал Фансю? Дин Ханьбай, жуя, проговорил: — В следующий раз я буду внимательнее, успокойся, я же не дурак. Дин Яншоу был крайне раздражён столь беспечным отношением: — Ты считаешь себя неглупым, и очень зря! Затем он принялся искать глазами другого человека, талантливого и заслуживающего всяческого доверия, а найдя, сменил тему: — Вот Шенью, когда достигнет нужного возраста, быстро научится водить. Ум? Пф, одного ума недостаточно! Шенью тоже умный, к тому же надёжный и послушный. А ты по-настоящему злишь меня! — голос Дин Яншоу звонко и мощно разносился по комнате. Выговор закончился, и за столом стихло. Цзи Шенью с красным лицом вскочил со своего места: — Я идиот!

Глава 25. Вода из озера Шоусиху — слёзы жемчужины

Дин Ханьбай едва ли не выплюнул еду на стол. Из-за того, что он с большим трудом сдерживал пищу во рту, у него запершило в горле. Его кашель становился всё сильнее, да так, что он был готов выкашлять лёгкие. Остальным не хотелось размышлять над поведением Цзи Шенью. Цзян Шулиу подала воды сыну, Цзян Цайвэй хлопала его по спине, Дин Яншоу перестал ругаться, — всё внимание сконцентрировалось на Дин Ханьбае. Дин Ханьбай трясся от кашля, однако его спокойный взгляд задержался на улыбающемся Цзи Шенью, который, жуя, злорадствовал над его проблемой. Улыбка этого парня по непонятным причинам была удивительной. Маленький южный варвар был так забавен, что на самом деле воспринял всё всерьёз и сделал то, что ему сказали. Ханьбай постепенно успокоился, вытер рот и после глотка горячего чая припечатал: «Идиот». Цзи Шенью снова сел и сосредоточенно принялся за дыню с унаби*, пока в тарелке не осталось ни кусочка. Он уже долгое время был голоден, поэтому хотел попросить добавки, но лица учителя и тётушки выражали такую суровость, что он передумал. * Унаби — кустарник, произрастает в азиатских странах. Даёт плоды, внешне похожие на финики, а по вкусу — на яблоки. Другие названия: зизифус, ююба, китайский финик, жужуба, чапыжник, анаб. Цзян Цайвэй получила болезненный пинок в голень и повернулась взглянуть на Дин Ханьбая. Тот смотрел на надувшего губы Цзи Шенью и одновременно подавал ей сигнал глазами. Цзян Цайвэй поняла намёк, передала Цзи Шенью свою миску и попросила: — Шенью, сходи возьми ещё одну порцию, заодно и мне доложишь. Когда она подмигнула, Цзи Шенью тут же всё понял. Вернулся он уже с полной тарелкой. В груди разлилось тепло, и еда стала ещё слаще на вкус. Что в случае с подаренными перчатками, что сейчас, — Цзян Цайвэй заботилась о нём, помогала в самую трудную минуту. Он был искренне благодарен... но чувствовал себя неловко. Опустошив тарелки, несколько человек один за другим положили палочки. Родители встали из-за стола. Хотя они и не устали с дороги, но сил к вечеру оставалось мало, поэтому с чтением нотаций младшему поколению было покончено. А вот Дин Ханьбай ужасно устал за весь день. Его не волновало, прав он или нет. Отложив палочки для еды, он отправился в свою комнату спать. Цзи Шенью последовал за ним и, только вернувшись в маленький дворик, смог окончательно расслабиться. Наступая на тень Дин Ханьбая, он поднялся по лестнице. Замер — и тень исчезла. Сам же Дин Ханьбай, ни на секунду не останавливаясь, продолжил идти. Шенью всё ещё держал в руках пальто товарища, намереваясь постирать его, прежде чем вернуть. Он оставил дверь приоткрытой, сел за стол и стал прислушиваться. Отметил, как Дин Ханьбай ушёл мыться и как через некоторое время вернулся обратно. Улучив нужный момент, Цзи Шенью вышел из комнаты и преградил старшему путь. От Дин Ханьбая шёл пар из-за оставшейся на коже влаги, он чувствовал себя посвежевшим. Ему вспомнилось, как Цзи Шенью отряхивал ноги от воды. Ханьбай подошёл ближе, подражая семье Цзян Тингена, которая следовала учению Хуанлао*, и мотнул головой, отчего капли воды разлетелись во все стороны. * Хуанлао — направление китайской мысли, которое учит жить в мире и гармонии (т. е. Дин Ханьбай подошёл к Цзи Шенью спокойно). От тряски у него закружилась голова. Дин Ханьбай, нахмурив брови, спросил: — Почему ты перегородил мне дорогу? — Шигэ, зачем ты взял на себя чужую вину? Это же я хотел научиться водить, поэтому... — Тогда я получил бы нагоняй ещё и за то, что позволил тебе сесть за руль, — перебил Дин Ханьбай. — В любом случае меня бы отругали, а так одним поводом меньше. Шенью смотрел в глаза Ханьбаю и думал: «Разве объяснение “одним поводом меньше” не хуже, чем “а так ругали только меня одного”?» Дин Ханьбая бросило в пот от взгляда этого человека. — У тебя есть ещё какие-нибудь вопросы? Я спать хочу. Не дожидаясь ответа, он обогнул Цзи Шенью и направился в свою комнату. Он двигался так быстро, что даже задел плечо собеседника. Ханьбай рассчитывал, что этот клубок мыслей распутается по дороге в спальню. Однако, когда молодой человек уже лежал на кровати, его разрозненные думы стали только более беспорядочными. Одна была о Цзи Шенью, смотрящем на него, другая о Цзи Шенью, признающем себя идиотом... Мысли свободно дрейфовали во всех направлениях, и их было трудно собрать. Скорее, они были даже не разобщены, а перепутаны. Дин Ханьбай закрыл глаза и потянулся выключить свет, но коснулся кисточки от серёжки на краю абажура. Рука его замерла. Эта кисточка вызвала покалывание в подушечках пальцев, словно через них прошло электричество. И эти разряды поднимались вверх от кончиков пальцев, доходя до сердца. Ханьбай внезапно вскочил. Неужели у него какая-то болезнь? На всякий случай съев кусочек американского женьшеня, он успокоился и только тогда смог заснуть. Когда Цзи Шенью вернулся из душа, в соседней комнате уже было темно. Сегодня у него было много эмоциональных взлётов и падений, так что сейчас он был совершенно измождён, но всё же взял алюминиевое ведёрко, чтобы полить начинающие увядать розы. Когда пьёшь воду, то не забываешь, кто вырыл колодец*, а поливка цветов естественным образом напомнила о человеке, который их сажал. Поэтому Цзи Шенью не смог удержаться от взгляда в сторону спальни. * 吃水不忘挖井人— «когда пьёшь воду, не забывай о том, кто вырыл колодец»; китайская мудрость, смысл которой в том, что нельзя забывать добро и благодетеля. «Так темно. Дин Ханьбай уже спит?» — подумал он. Ночь была тихая, Дин Ханьбаю ничего не снилось. Только после рассвета пригрезилась какая-то картина, но образы были смутными и обрывочными — так и не скажешь, что это было. Даже западные часы не разбудили его. Он крепко спал, не изменяя привычке вставать, лишь когда солнце светит уже высоко. Западным часам не хватило сил разбудить соню, и через пять минут в комнате возник крупный мужской силуэт. Дин Ханьбай погрузился в Чжуан Шэн Сяо Мэн*, но внезапно у него заболело левое ухо. Мозолистая от большого количества работы рука схватила его и ущипнула, да так, что от боли глаза распахнулись сами собой. * 庄生晓梦 (Чжуан Шэн Сяо Мэн) — используется как метафора для обозначения путаницы во сне, воспоминаний о прошлом, прекрасных видений. — Папа? — Как тебе только совесть позволяет так крепко спать? Живо вставай и иди чинить мою машину! — возмутился Дин Яншоу. Ханьбай завздыхал с полузакрытыми глазами, вцепившись в край кровати и всячески сопротивляясь. После долгих метаний он всё же поддался железному кулаку Дин Яншоу. У него не было выбора, кроме как переодеться и уйти, даже не позавтракав. Его желудок заурчал в унисон, когда он завёл сломанную машину. Автомобиль остался в ремонтной мастерской. Дин Ханьбай не задержался там дольше положенного времени. Запах бензина и дизельного топлива был ему неприятен, к тому же инструменты и станки оказались жутко грязными. Оплатив счёт, он сразу же ушёл. Но домой решил не возвращаться. Стоит ему там появиться, как мать начнёт на него ворчать. В лавку Ханьбай тоже принял решение не ходить: вдруг ненароком встретит Дин Яншоу, а это всё равно что получить пулю в лоб. Он взял такси и поехал за покупками в универмаг. Старое пальто было испорчено, придётся покупать новое. В то же самое время дома Цзи Шенью уже проснулся и лежал в кровати, не желая шевелиться. Вчерашние воспоминания, с одной стороны, были весёлыми, но также вызывали и страх. На его лице медленно появлялась улыбка. Он перевернулся на бок и увидел на спинке стула пальто. Всю лень как рукой сняло, Шенью энергично вскочил с кровати. Он решил обойтись без стиральной машинки, поэтому сел перед раковиной и принялся отстирывать пальто, а почистив, повесил сушиться. Оставалось подождать, пока оно полностью высохнет, и тогда вернуть законному владельцу. Жаль, что хозяин уже выбирал новую вещь. Во время примерки Дин Ханьбай вытянул руку, чтобы надеть пальто. Из-за резкого движения мышцы спины напряглись. Боль казалась нескончаемой. Он дотронулся до спины тыльной стороной руки и нащупал отёкшую кожу. Вчерашняя травма оказалась серьёзной, вся его спина была красной и опухшей. Дин Ханьбай всегда очень о себе заботился, поэтому, достал бумажник, купил ещё и рубашку. Ему нравилось быть одному. Он вышел из универмага и направился на улицу Вэньхуа, приютившуюся недалеко от площади Мира. Считалось, что эта улица была ещё одним центром сбыта антиквариата, так как имела большую протяжённость и привлекала много иностранных туристов. Поэтому бюро управления по вопросам культурного наследия и городская администрация совместными усилиями официально открыли там антикварный рынок, назвав улицу красивым именем Вэньхуа*. * Улица Вэньхуа (文化街) — дословно «улица Культуры». Для таких вещей, как антиквариат, иногда чем обширнее рынок, тем лучше, но это также значит, что там будет больше подделок. Дин Ханьбай бродил вокруг, заходил в каждый магазин, чтобы посмотреть, нет ли там каких-нибудь хороших вещей для бюро, и если находил такие, то, не спрашивая цены, сразу же покупал. Забираясь всё дальше, он заметил разрушенный ларёк, остановился и посмотрел на старика в тёмных очках. Чжан Сынянь, оглядываясь по сторонам, увидел его, а после отвернулся, как будто и не был с ним знаком. Дин Ханьбай медленно подошёл ближе, встал перед ларьком, его взгляд зацепился за вещь в руках Чжан Сыняня — пастельных оттенков вазу в форме игрушки-неваляшки, по верхнему краю которой были нарисованы сотни порхающих бабочек. Раньше она стояла на подоконнике в доме Чжан Сыняня. Какой-то прохожий остановился рядом, осмотрел вазу, потёр её, указал на некоторые места, сообщая таким образом, что он в этом разбирается, обменялся с Чжан Сынянем парой слов, а после поставил вазу на место и отправился восвояси. Они не договорились. Вообще, редко когда получается сразу ударить по рукам, поэтому в этой сфере приходится помогать друг другу. Дин Ханьбай прошагал мимо Чжан Сыняня, добрался до конца улицы и снова повернул назад. Один мужчина шёл впереди него и остановился около Чжан Сыняня. В это время рядом с ларьком уже топтался другой пожилой мужчина. Два покупателя и один продавец — просто идеальный расклад для последнего. Чжан Сынянь рассказывал: — У этой вещи была пара, но сейчас она одна. Обычно, если предмету недостаёт пары, приходится снижать цену, но он видел, что клиент разбирается в антиквариате, поэтому решил не скрывать правду, что добавило ему очков в глазах покупателя. Мужчина долго рассматривал вазу. Приблизив предмет к лицу, он учуял резкий неприятный запах и отстранился. — Что это за?.. — Старые вещи все плохо пахнут, — невозмутимо прокомментировал Чжан Сынянь. Дин Ханьбай, стоя неподалёку, прыснул со смеху. В вазе с узором байшоу мариновался тофу, а в этой вазе вполне могла находиться какая-нибудь другая странная жидкость. Краем глаза он отметил, что обе стороны порядком подустали, поэтому просто подошёл к компании и прямо спросил: — Господин, какого года вещица? — Республиканского режима*, — ответил Чжан Сынянь. * 1912–1949 гг. Дин Ханьбай небрежно осмотрел вазу. — Рельефная резьба времён Цяньлуна*, ей подражали в период республиканского режима. * Цяньлун — шестой маньчжурский правитель империи Цин, годы правления 1736–1795. Чжан Сынянь саркастично усмехнулся, ожидая дальнейших его действий. Он совершенно игнорировал существование двоих покупателей. Конечно же, если продаёшь вещи, то исключительно ради того, чтобы получить деньги. Облик Дин Ханьбая, глубокого и состоятельного человека, был весьма притягательным — чистое сокровище для продавца. Он повернул голову, чтобы спросить другого мужчину: — Господин, вы думаете, эта вещь заслуживает доверия? — А ты сам не разбираешься? — задал встречный вопрос мужчина. Дин Ханьбай покачал головой. — Я ещё молод, чтобы разбираться. Она выглядит красивой, поэтому и захотел купить. Он повернулся ко второму мужчине и поинтересовался: — Господин, а вы что думаете? Тот высказал своё мнение: — Она изначально имела пару, нет смысла её покупать, так как цена навряд ли поднимется. Дин Ханьбай снова развернулся. Этот мужчина разбирался в антиквариате, он распознал, что вещь подлинная, но при этом сам пока не решался купить. Было ясно, что он колеблется. Ханьбай по-прежнему держал вазу в руках, будто не хотел с ней расставаться, и спросил о цене. Какое-то время он препирался с Чжан Сынянем, но, так и не договорившись, поставил вазу и ушёл. Дин Ханьбай побродил вокруг, даже дошёл до площади Мира, где покормил голубей, затем снова вернулся и заметил, что вазы у Чжан Сыняня больше нет. — Учитель, продали вазу? — Продал. За сорок тысяч. — Да она даже с парой стоит от сорока до пятидесяти, как тот мужчина согласился? — У него дома уже есть одна такая, он, безусловно, был рад, что, собрав комплект, сможет увеличить её стоимость. Если проговориться, что у тебя дома есть пара к интересующей тебя вещи, ни один хоть чуточку сообразительный продавец ни за что не понизит цену, поэтому тот мужчина наверняка не сам сообщил это Чжан Сыняню. Дин Ханьбай спросил учителя, как же он узнал о наличии ещё одной вазы в доме, но тот лишь слегка улыбнулся и пнул его по ноге. — Ученик, — начал старик, — нам нужно смотреть не только на предметы, но и на людей. Мозг способен запомнить несметное множество информации, и нельзя забывать никого встреченного тобой ранее. Два года назад Чжан Сынянь продал одну из двух ваз в форме неваляшки. Тем покупателем и был этот самый мужчина. Старик положил руку на плечо Дин Ханьбая, и они направились к выходу с улицы. — Ты хорошо потрудился, играя подставного покупателя. Пойдём, нам с тобой надо отыскать новую вазу для маринования чеснока. Дин Ханьбай развлекался: он купил одежду, сходил в ресторан и вернулся домой лишь затемно. Миновал декоративную стену, пробираясь украдкой, чтобы не привлечь внимание родителей в гостиной. Добравшись до маленького дворика, увидел, что бамбук счастья процветал, тогда как розы были на последнем издыхании. Дин Ханьбай холодно окинул взглядом эту картину. В любом случае печать была возвращена, и теперь ему было наплевать на эти розы. Когда он поднимался по ступенькам, полуоткрытая дверь внезапно распахнулась и Цзи Шенью снова, выгадав нужный момент, преградил ему путь. — Шигэ, ты вернулся, — он протянул высушенное пальто. — Я его постирал, держи. — Не нуждаюсь, — отрезал Дин Ханьбай. — Даже постиранное не нужно? — уточнил Цзи Шенью. — Портянки, даже стираные, всё равно портянки. Я купил новое. После он вернулся в свою комнату, и у Цзи Шенью не оставалось другого выбора, кроме как отнести пальто к себе. Размер был не его, поэтому носить не сможет, однако оно было в идеальном состоянии — выбросить будет несомненным расточительством. После некоторого молчаливого раздумья Цзи Шенью решил сначала положить пальто в шкаф, а потом уже решить, что с ним делать. Дверца шкафа захлопнулась, а дверь комнаты, наоборот, оказалась отворена. Дин Ханьбай вальяжно вошёл с пузырьком травяной настойки, словно барин. — Эй, отплати мне за услугу. Он сел на стул и неспешно расстегнул все пуговицы, обнажив грудь. Снял рубашку, скрестил руки на спинке стула, положил подбородок на предплечье и стал ждать, когда о нём позаботятся. Цзи Шенью помнил только, что вчерашнее столкновение было громким и сумбурным, но не ожидал, что травма будет столь серьёзной. Он вылил немного настойки на ладонь. Её нужно было разогреть, поэтому он легонько растирал руки. — Шигэ, больно? Дин Ханьбай прищурил глаза, ощущая себя абсолютно комфортно. — Нет. Тёплые ладони двигались по спине с переменной силой, причиняя то боль, то удовольствие. Цзи Шенью опустил руки немного ниже, поглаживая под лопатками, и ещё раз переместился, помассировав место около рёбер. Дин Ханьбай внезапно встал. — Я просил нанести лекарство на синяк, зачем ты трогаешь места, в которых щекотно? — Откуда мне знать, в каких местах тебе щекотно? — шёпотом спросил Цзи Шенью. Чего он не ожидал, так это того, что Дин Ханьбай сделает выпад и попытается схватить его. Цзи Шенью скрестил руки, открыв бока. Его ладони были в лекарстве, так что у него не было другого выбора, кроме как попятиться назад. Споткнувшись, он рухнул на кровать. — Отчего ты прячешься? Неужели скрываешь свои чувствительные места? — Дин Ханьбай откровенно издевался, и Шенью съёжился. Он извивался и уворачивался, его волосы пришли в полный беспорядок. — Ты каждый день со мной препираешься, верно? Цзи Шенью истово кивал снова и снова. Когда мучения прекратились, его ладони бессильно упали по обеим сторонам от головы. Лёжа на спине, он смотрел на Дин Ханьбая, а тот стоял на одном колене на кровати и точно так же мерил его глазами. Цзи Шенью не мог вынести этого взгляда. Хотя он и был спокойным, даже мирным, но нельзя было распознать, какие эмоции за ним скрывались. — Почему покраснел? — спросил Дин Ханьбай. — А что, и краснеть нельзя? — парировал юноша. Это был не первый раз, когда Дин Ханьбай терпел поражение, его взгляд переместился на руки Шенью. Вспомнилось, как они только что массировали усталые плечи и растирали лекарство по спине. Он забыл о боли и сосредоточил внимание на руках Цзи Шенью. — Ты однажды сказал, что у тебя не просто так нет мозолей, почему? Цзи Шенью снова пришёл в изумление. Он изо всех сил размышлял, какое бы такое более или менее сносное объяснение выдать. Пусть даже оно будет бредовым, лучше ответить, дабы сменить тему. Однако долгое раздумье только разжигало интерес Ханьбая. Сидя сверху, он пару раз встряхнул побеждённого. Цзи Шенью брякнул: — Мозоли доставляют дискомфорт. — В чём? Цзи Шенью не сдавался и пошёл ва-банк: — А ты, как мужчина, думаешь — в чём? Стало ужасно тихо. Сказанного не воротишь, да и поздно отказываться от своих слов. Но, прежде чем Шенью начал терзаться из-за своих мыслей, Дин Ханьбай протянул мозолистую руку и легонько ущипнул его за щёку, проведя подушечками пальцев по лицу. В каждом его слове отражалась улыбка: — С мозолями удобнее. Ты действительно ещё такой идиот. Дыхание замерло, Цзи Шенью казалось, будто его кожа горит под прикосновениями. Он был настолько ошеломлён, что даже не думал сбежать, наоборот, хотелось безотрывно смотреть на это лицо. Когда Дин Ханьбай вдоволь с ним наигрался, то молча ушёл, оставив только ту горько пахнущую травяную настойку. Внезапно за окном мелькнула фигура. Цзи Шенью сел, шаря вокруг себя пустым взглядом. Дин Ханьбай через открытую дверь кинул ему небольшую коробочку и наставительно сказал: — В юном возрасте нужно быть аккуратней со своим достоинством. После «игр с собой» съешь кусочек американского женьшеня. Судя по упаковке, это средство подходило как для поддержания здоровья почек, так и для улучшения потенции. Неужели его посчитали любителем мастурбировать?! Даже вся вода озера Шоусиху* не смоет эту несправедливость! Цзи Шенью было до того стыдно, что хотелось упасть на пол и выть от горя. * Шоусиху — озеро располагается на западной окраине Янчжоу; получило своё название из-за особой красоты и формы (досл. «узкое»).

Глава 26. Междоусобная война

Цзи Шенью плохо спал всю ночь: вертелся с боку на бок, маялся, постоянно открывал глаза и снова закрывал. Постепенно он смог заснуть, но с первым же лучом рассвета вырвался из дремотного забытья, встал и принялся за учёбу. Он сидел на веранде, дышал свежим воздухом и листал учебник китайского. Он прочёл один параграф, и тут сидевшая на дереве сорока громко застрекотала, будто вторя ему. Он с удовольствием начал в полный голос читать стихи, один за другим. После очередной перевёрнутой страницы сзади раздался оглушительный звук. Дверь спальни была распахнута с ноги, а посреди дверного проёма стоял Дин Ханьбай с лицом как у Асуры*, вокруг него полыхала аура жестокости. Не оставалось сомнений: будь у него меч, желовеческие жертвы оказались бы неизбежны. Он подавил зевоту и гневно крикнул на ошарашенного Шенью: — Продолжай читать, а я послушаю твои арии, которые тревожат сны порядочных людей ни свет ни заря! * Асуры — в индуизме низшие божества, называющиеся также демонами, титанами, полубогами, антибогами, гигантами; находятся в оппозиции к богам. Однако здесь автор имеет в виду персонажа компьютерной игры Asura's Wrath). Цзи Шенью боялся совершить очередную ошибку, поэтому пробормотал извинения и убежал в передний двор. Днём, во время уроков, карма сыграла с ним злую шутку. Утром Шенью побеспокоил сон Дин Ханьбая, а теперь сам был таким сонным, что не мог открыть глаза, из-за чего почерк в тетради плясал и путался. Проведя весь день как в тумане, после школы юноша со всех ног помчался к переулку Мяоань. Цзи Шенью пришёл к Лян Хэчэну, чтобы сообщить о ситуации с печью для обжига. Он боялся вернуться домой слишком поздно, поэтому рассчитывал быстро всё рассказать, но, увидев Лян Хэчэна, передумал. Старик прислонился к изголовью кровати и улыбнулся: — Почему у тебя такой вид? Одноклассники обижают? Цзи Шенью отрицательно помотал головой и подумал: а ведь Лян Хэчэн из-за болезни уже долгое время находится в подавленном настроении и с большим трудом встречается с ним, используя остатки энергии, чтобы передать свои навыки мастерства; если он узнает, что печи для обжига больше нет и его старый друг тоже бесследно исчез, не станет ли это ещё одним ударом для него? Возможно, Шенью правда не умел притворяться, глаза и брови выдавали его истинные чувства. Но Лян Хэчэн по-прежнему улыбался: — Ты съездил в деревню Тун? Нашёл то место? — Нашёл, — Цзи Шенью не осмелился солгать. Лян Хэчэн легко стукнул его по лбу. — Рассказывай, не заставляй меня выдавливать из тебя информацию. — Учитель, — начал Цзи Шенью, — та печь для обжига сломана. Слышал от жителей деревни, что уже больше года как... И я также не нашёл вашего друга, Тун Пэйфаня. Улыбка на лице Лян Хэчэна на мгновение застыла, но затем он пришёл в себя. Старый антиквар давно отошёл от дел и практически не контактировал с внешним миром, но при этом не ожидал, что тот так изменится. На душе стало тяжко. Лян Хэчэн помолчал, затем поднял взгляд и увидел, что Цзи Шенью опустил голову, будто разочаровался больше, чем он сам. В комнате стояла тишина, лишь изредка потрескивал какой-то древний прибор. Старик и юноша погрузились в печальное молчание. Небо понемногу начало темнеть, и Лян Хэчэн наконец-то произнёс: — Не стоит впадать в отчаяние. Кажется, скоро пойдёт дождь, поспеши домой. — Учитель, тогда мы... — начал Цзи Шенью. — Я что-нибудь придумаю, не переживай, — успокоил его Лян Хэчэн. Через некоторое время действительно началось ненастье. Цзи Шенью выпрыгнул из автобуса и побежал, но, преодолев лишь малую часть улицы Шаэр, уже изрядно промок. Он влетел под козырёк крыльца и в этот момент вдалеке, на перекрёстке, заметил человека, едущего на велосипеде. Дождь лил как из ведра, случайные прохожие торопливо спасались от него, в то время как человек на велосипеде ехал неспеша, одной рукой держа руль, а другой зонтик, тем самым уберегая от холодных струй верхнюю часть тела. Человек подъехал ближе, край зонтика приподнялся. Это был Дин Ханьбай. Он слез с велосипеда, кинул зонтик Цзи Шенью и одной рукой завёз своё транспортное средство во двор. Снова взяв зонт, Ханьбай держал его, прикрывая их обоих от дождя всю дорогу от ворот через передний дворик. Промокшие, они вместе вошли в гостиную. Шенью временно забыл о своих проблемах и с улыбкой спросил: — Шигэ, дождь такой сильный, как ты можешь быть таким счастливым? — На севере осенью дождь случается нечасто, а зима ещё более сухая, поэтому, когда наступают дождливые дни, нужно наслаждаться ими. Он солгал. Причина же, почему он мок под дождём, заключалась в том, что в последнее время ему часто было жарко. Жар этот возник, как ему казалось, из-за большого количества съеденного американского женьшеня. Ливень стучал по крышам три дня, прерываясь лишь изредка. Потоки воды заливали город. Шум дождя мешал, но Цзи Шенью всё равно много размышлял о том, как им с Лян Хэчэном теперь быть без печи для обжига фарфора.

* * *

Ранним утром снаружи было промозгло, пасмурно, дул ледяной ветер. Розы в маленьком дворике завяли. Но в южной комнате, где собрались пять учеников и их учитель, Дин Яншоу, было довольно оживлённо. В ряд аккуратно стояли семь-восемь коробок, внутри каждой из них дожидался рук мастера тёсаный камень, привезённый из Сианя. Раньше они хранились в лавке «Резьба по нефриту», а теперь, после определения качества, были перевезены домой. Дин Яншоу сказал: — Каждый выбирает по одному камню, а в следующем месяце сдаёте мне работу. Ученики открыли коробки, в которых лежали образцы нефрита различных видов и ценности. Дин Эрхе и Цзян Тинген стояли на месте и ждали, покуда Дин Ханьбай выберет первым. Они так поступили не столько из-за соблюдения возрастной иерархии в отношениях, сколько ради того, чтобы уловить верную стратегию. Если Дин Ханьбай выберет большой камень, то они не могут взять маленький. Если он выберет материал попроще — они не могут взять дорогостоящий. Однако Дин Ханьбай никогда не выбирал дешёвые материалы, даже не удостаивал их взглядом. Он неспешно подошёл к коробке с белым нефритом, наклонился, внимательно рассматривая, и спросил: — Папа, какие вещи ты хочешь получить для магазинов? — Резные нефритовые вазы для цветов. Одну — образца времён династии Мин и одну — династии Цин, — сказал Дин Яншоу. Ханьбай протянул руку и коснулся белого нефрита. — Этот. Я выполню твой заказ, — так он пообещал и ушёл с равнодушной усмешкой на губах, даже не поинтересовавшись, что выберут остальные. А после вернулся в свою комнату, чтобы немного вздремнуть. Дин Эрхе выбирал следующим, за ним Дин Кейю и Цзян Тинген, и наконец настала очередь Цзи Шенью. Он редко когда колебался и, кажется, уже давно принял решение. — Учитель, я выбираю вот этот сапфир. Остальные трое бросили жадные взгляды на коробку. Среди всех драгоценных камней два сапфира были самыми лучшими и наиболее дорогими. Дин Ханьбай не выбрал их только потому, что заказчик пожелал изделия из белого нефрита. И раз даже он их не взял, кто бы мог подумать, что Цзи Шенью осмелится выбрать их. После Цзян Тинген вцепился в Цзи Шенью и стал допытываться: — Что ты планируешь вырезать? — Пока не решил, — честно ответил тот. Цзян Тинген волновался за него. — Тогда зачем выбрал сапфир? Даже старший брат не взял их! — Если шигэ не выбрал, то и мне нельзя? — задал встречный вопрос Шенью. — Разве это значит, что я теперь не могу остановиться на одном из них? Не волнуйся, я буду трудиться изо всех сил и абсолютно точно не испорчу материал.

* * *

В тот день, когда Шенью взял сапфир, он единым махом отрезал от него почти треть. Аккуратно завернув меньшую часть камня, положил её в рюкзак, а потом помчался в переулок Мяоань. Учитель и ученик встретились. За последние пару дней эти двое много размышляли и сейчас были рады увидеть друг друга. Лян Хэчэн велел ученику не стесняться и присаживаться, а потом перешёл сразу к делу: — Шенью, ты помнишь, что я сказал, когда выяснилось, что твой учитель — босс Дин? Конечно же Цзи Шенью помнил. Лян Хэчэн тогда одновременно удивился и обрадовался, а ещё объяснил, что в его доме нет предметов из нефрита потому, что ремесло ремеслу рознь и если бы он гравировал, то не смог бы скрыться от глаз Дин Яншоу. Лян Хэчэн продолжил: — Ты ученик босса Дина, ты очень хорош в гравировке и при этом встретил меня. Разве небеса не предопределили нам работать вместе? Он размышлял много дней, и в конце концов его озарило: с самого начала судьба не только его вынудила учить Цзи Шенью, но и того заставила восполнить Лян Хэчэну недостающие знания. Если они будут подделывать антиквариат из нефрита, то и отсутствие печи для обжига не проблема. Теперь настала очередь удивляться Цзи Шенью. Он открыл сумку, развернул и выставил на обозрение сапфир. Юноша рассмеялся, его смех становился всё громче и громче: — Учитель, наши мысли сходятся. Лян Хэчэн от радости хлопнул по столу. — Раз уж ты принёс сапфир, придумал, что будешь с ним делать? — Вырежу нефритового ребёнка в стиле династии Сун, едущего на белом олене и держащего лотос на фоне возвышающихся цветов.* * В китайских древних легендах и мифах бессмертные передвигались на белых оленях. Считается, что если приобрести такую фигурку из нефрита, то она станет залогом крепкого здоровья, долголетия и успеха. Учитель и ученик устроились в маленькой комнате, где единственным рабочим местом служил колченогий стол. Цзи Шенью растирал тушь и пока ещё не видел набросок Лян Хэчэна. Его ожидания были смешаны с некоторой долей недовольства. В конце концов, у какого ученика не было желания превзойти своего учителя? Лист бумаги был небольшим. Лян Хэчэн, оттопырив шестой палец, взялся за кисть и, не теряя времени даром, нарисовал идущего ребёнка с лотосом в руке. Старик пустился в объяснения: — Нефритовые фигурки детей в каждой династии были разными. Если ты хочешь сделать в стиле династии Сун, то его нужно рисовать с короткими волосами, одежду — с ромбовидным узором или же волнистыми линиями, а всё лицо, вплоть до бровей и ушей, очертить тонкими, микроскопическими линиями, — на каждую из этих деталей необходимо обращать внимание. Это не просто гравировка в качестве хобби. Здесь каждая линия должна быть высечена с особой внимательностью, малейшая ошибка сразу же выдаст в фигурке подделку. Этого кусочка сапфира должно было хватить, чтобы создать правильного нефритового ребёнка. Поэтому Цзи Шенью решительно настроился сделать его идущим с лотосом в руках. Лян Хэчэн пристально смотрел на свой эскиз с изысканными и тонкими линиями. — Учитель, — не удержавшись, спросил Цзи Шенью, — сколько же всего хранится в вашей голове? — Достаточно, чтобы впечатлить тебя, — подмигнул Лян Хэчэн. Цзи Шенью рассуждал про себя. На антикварном рынке количество подделок достигает девяноста процентов. Сколько же высококвалифицированных мастеров скрывается и наживает на этом целые состояния? Вот только они по большей части сильны лишь в некоторых областях: например, фарфоровых изделиях, каллиграфии или живописи. А те, в свою очередь, делятся на различные подвиды. Но Лян Хэчэн был другим — казалось, он хорош во всём. Цзи Шенью внезапно вспомнил слепого Чжана и спросил: — Учитель, вы настолько потрясающи, сможет ли слепой Чжан разглядеть это? Лян Хэчэн ответил: — Он с самого детства рос, окружённый предметами роскоши, к тому же у него врождённые способности. Сложно объяснить в двух словах, — изначально он хотел ограничиться кратким рассказом, однако продолжил сплетничать. — Однажды с его семьёй жестоко обошлись, тогда он и ослеп. Возможно, именно то обстоятельство, что он многое повидал и прошёл через трудности, лишило его тщеславия. Шенью подумал, что эти двое врагов, один из которых подвергся насилию, а другой смертельно болен, могли бы стать родственными душами. Он много размышлял — и не просто строил теоретические выводы, а прямо-таки хотел действием изменить ситуацию между ними.

* * *

Каждый осенний дождь забирал из запасов природы частичку тепла, и Дин Ханьбай взял отгул на два дня на том основании, что на улице похолодало... Он всегда так поступал: различными способами бросал вызов Чжан Иню, а тот с удовольствием позволял, ожидая, когда сможет уволить его из-за накопленных поводов. В мастерской было слишком холодно, и Дин Ханьбай отнёс белый нефрит в кабинет. Вымыл руки, сосредоточился и начал вырезать вазы для цветов. Сначала он расстелил слой плотной войлочной ткани, удобно разместил камень, рассчитал параметры и принялся прорисовывать форму. Ханьбай обладал чутким слухом и острым зрением. Окуная кисточку в чернила, он обратил внимание на звук шагов снаружи, тихий и почти не заметный. Интересно, кто же этот маленький воришка? Дверь была приоткрыта самую малость, но эти янтарные глаза были слишком узнаваемы. Воришка, ещё не зная о своём разоблачении, шагнул назад, чтобы уйти. Дин Ханьбай смотрел на нефрит, опустив голову, и тем не менее громко произнёс: — Заходи, раз пришёл. Чего хотел? Цзи Шенью замер. Ему ничего больше не оставалось, кроме как скрепя сердце войти. Он не хотел находиться с с кем-либо ещё в одной комнате, так как боялся раскрыть суть своей работы. Но что ему оставалось делать? Шенью держал в руках несколько баночек с краской. Сапфир долгое время пролежал в темноте и стал жёлто-коричневым*, поэтому юноша хотел найти сюаньчэнскую бумагу, чтобы подобрать похожий цвет и приспособить её для эскиза нефритового ребёнка. * Некоторые сапфиры и другие натуральные камни могут менять свой цвет под воздействием солнечных лучей. Подойдя к столу, Шенью неспешно проговорил: — Шигэ, делаешь набросок? Дин Ханьбай не удостоил его взглядом, но, почувствовав запах краски, спросил: — Рисуешь? Цзи Шенью сказал «угу», его движения были такими же лёгкими, как и шаги. Он обошёл стол, выдвинул стул и сел рядом, а после, расстелив бумагу, принялся смешивать краски. Немного жёлтого, немного коричневого, точно соблюдая пропорции. Эскиз уже был нарисован, и Дин Ханьбай снова спросил: — Слышал, ты выбрал сапфир. Что собираешься вырезать? — Курильницу на трёх ножках и с двумя ручками. Ханьбай наконец посмотрел на него. — Будет нелегко. Цзи Шенью кивнул. Он, конечно, понимал ценность сапфира и что, отрезав даже небольшой кусочек для изготовления нефритового ребенка, тем самым уменьшит стоимость изделия. Поэтому гравировать будет в высшей степени сложно. Однако в будущем его цена однозначно вырастет и сможет покрыть все расходы. Юноша долгое время смешивал краски, но так и не достиг желаемого результата. Отложив кисть, он любовался другим предметом. Этот белый нефрит также был разрезан надвое. Цзи Шенью помнил, что одна ваза должна быть выполнена в стиле эпохи Мин, другая — эпохи Цин. Он спросил: — Шигэ, а какова временная разница между династиями Мин и Цин? Дин Ханьбай заметил лишь: — По сути, разницы нет. Всего четыре слова, но Цзи Шенью сразу же понял. Вещи, созданные в эпоху Мин, должны быть простыми и грубыми. С каждым династическим периодом они становятся всё более сложными и разнообразными. Разница между эпохами Мин и Цин небольшая*, поэтому стиль не претерпевает особых изменений. * Династия Мин (1368–1644 гг.) и династия Цин (1636–1912 гг.). Он вдоволь налюбовался и продолжил дальше смешивать краски. Теперь настала очередь Дин Ханьбая подглядывать. Он смотрел на жёлто-коричневые пятна на бумаге и буквально испытывал отвращение. — Что ты творишь? Цзи Шенью неуверенно сказал: — Пытаюсь подобрать нужный цвет, чтобы нарисовать... нарисовать мушмулу*. * Эриоботрия японская, или мушмула, или локва, или шесек — небольшое вечнозелёное дерево или кустарник с похожими на яблоки плодами. Дин Ханьбай раздосадованно вздохнул, поднял кисть и промыл её. Кончик кисти окунул в краску — три раза в жёлтую и один раз в коричневую — и после правильного смешения выдал насыщенный цвет мушмулы. — Рисуй, — велел он. — В конце концов, я не видел тебя рисующим. Цзи Шенью сам себе поставил такие условия, в итоге ему только и оставалось, что ответственно подойти к рисованию. Он повернулся к открытому окну, за которым открывался вид на сад и деревья в нём, и вдруг на него нахлынуло вдохновение, он начал вырисовывать произвольные линии, не в силах остановиться. Один мазок за другим — под кистью рождались пышные зелёные листья и сочные жёлтые плоды на фоне унылого осеннего пейзажа. Он облокотился на стол и постепенно дорисовал мушмулу. Дин Ханьбай прекратил резьбу, всё его внимание было приковано к картине, плотно сжатым губам Цзи Шенью и написанным словам: «Благоухает малиной Мушмула, сияет золотом. Садовый пруд крадёт весенний свет. Горлица воркует, сидя на белой шелковице, Близь окна раздаётся пение иволги. Путники покидают родные края, А моё сердце изнывает от тоски».* * Стихотворение китайского поэта династии Юань (1271–1368) Хан И (韩奕). Маленький сад, неглубокий пруд, поющие птицы. Цзи Шенью приехал из Янчжоу сюда, в чужой дом, этот стих хорошо подходил ему. Но Дин Ханьбай был недоволен. Что значит «а моё сердце изнывает от тоски»? Когда он был расстроен, ему хотелось задираться и скандалить, поэтому, собираясь проучить младшего, он спросил: — Тебя вкусно кормят и поят, к тому же я забочусь о тебе, так отчего ты продолжаешь печалиться? У Шенью не было скрытого намерения, и тем не менее он прошептал: — Когда это ты заботился обо мне? Дин Ханьбай долго сдерживался, чтобы не закричать: он пригласил его поесть чачжанмён, ходил с ним по магазинам, обнимал его, когда тот получил рану... Не собираясь перебирать в памяти все эти моменты, он холодно бросил: — Бесчувственный и неблагодарный человек. С сегодняшнего дня я покажу тебе, что значит «бабушке не нужен, дядя не любит»*. * «Бабушке не нужен, дядя не любит» (姥姥不疼，舅舅不爱) — китайский фразеологизм, означающий «никому не нужен». Цзи Шенью ярко улыбнулся. — Бабушка и дядя не имеют к тебе никакого отношения. Ты же старший брат, не так ли? — прикинулся он дурачком, а после наклонился, чтобы помочь соседу убрать отлетевшие крошки нефрита. Дин Ханьбай холодно посмотрел на него и намеренно вслух отметил, что его собственный белый нефрит даже без полировки выглядит красивым. Кто знает, можно ли считать человека хвастуном, если он кичится нефритом, но Цзи Шенью ясно видел, что взгляд Дин Ханьбая, пусть и был холоден, при этом горел огнём.

* * *

На улице дул осенний ветер, срывая и кружа листья. Но вокруг городского музея продолжали зеленеть деревья, на которых ещё держалась листва. Лян Хэчэн сходил подстричься и теперь весьма воодушевлённо стоял в очереди, чтобы посмотреть новую выставку. Бродя по залу, он заметил шестигранную чашу для воды с золотой росписью. Этот экспонат не был какой-то редкостью, но вот человек в солнцезащитных очках, остановившийся перед демонстрационной витриной, представлял собой диковину. В целях защиты культурных реликвий в музеях нельзя включать слишком яркий свет, поэтому ношение здесь солнцезащитных очков вредно для глаз. Лян Хэчэн, проходя мимо, бросил вскользь, как бы обращаясь к самому себе: — Нижняя часть бирюзового цвета. Этот оттенок немного безвкусен. Стоящий рядом человек, даже не поворачивая головы, заспорил: — Внутренняя часть сделана из квасцовой красной глазури*, а внешняя сторона пастельного оттенка. Смешивать красное с зелёным** — вот что безвкусно, прямо как ты. * Квасцовая красная глазурь, также известная как «железная красная глазурь» — низкотемпературная глазурь с оксидом железа в качестве основного красителя; позже краска становится слегка оранжевого цвета. ** «Смешивать красное с зелёным» (红配绿狗臭屁) — китайский фразеологизм, означающий «одеваться безвкусно». Двое стариков встали лицом к лицу, притворно улыбаясь. Они не нравились друг другу, однако не отходили один от другого ни на шаг и, как приклеенные, продолжали ходить по музею. Они всё время спорили и шумели. Войдя в очередной зал, Чжан Сынянь заметил: — Слышал, ты болен и не можешь работать? — Не могу, но это не значит, что я целыми днями слоняюсь без дела, — ответил Лян Хэчэн. Чжан Сынянь презрительно усмехнулся. — Ранее я говорил, что у твоего ремесла нет будущего. Заболев, тебе только и остаётся прекратить работать. В отличие от меня — ведь пока я могу видеть хоть одним глазом, мне работать ничто не мешает. Так почему бы тебе не попросить меня стать твоим учителем и не сменить деятельность? У Лян Хэчэна не было сил, чтобы ругаться, хотя ему было интересно продолжить бой. Он сказал: — У меня есть ученик, — и увидев удивление на лице собеседника, продолжил. — Ты считаешь себя номером один только потому, что я претерпеваю крах? Мой ученик наделён природным талантом, очень умён, и, главное, ему только восемнадцать, а ты скоро умрёшь. Чжан Сынянь всё ещё улыбался. — Это я скоро умру? Да ты умрёшь быстрее меня. Они вышли плечом к плечу в большой и светлый музейный холл. — Значит, ты, шестипалый чудак, можешь заполучить ученика, а я нет? Мой ученик необыкновенно одарён, и не думай, что он не сможет разглядеть поддельные вещи, созданные твоим учеником. — Хорошо! Вот и проверим! — громко сказал Лян Хэчэн. Двое старикашек дали обещание. Они были копьём и щитом — равными по силе друг другу. В любом случае они уже в преклонном возрасте, поэтому пусть их ученики отдуваются за них. Тем временем Дин Ханьбай и Цзи Шенью находились в полном неведении относительно этого и сейчас вместе любовались картиной. Ханьбай достал свою печать и нагло поставил её на бумаге прямо поверх стиха. Шенью ругался на него из-за этого, но тот не обращал на ругань внимания и продолжил поправлять рисунок. — Эй, почему вы, жители Янчжоу, пропускаете строчку стиха? Дин Ханьбай давно заметил это, но только сейчас упомянул. Когда Шенью обернулся к нему, тот держал кисть и писал под строчкой «садовый пруд крадёт весенний свет»: «И сейчас день становится длиннее». Их взгляды встретились, лица раскраснелись, и они к чёртовой матери позабыли, что сейчас — осень.

Глава 27. Ты снова отругал меня

Цзи Шенью, узнав о договорённости Лян Хэчэна с Чжан Сынянем, почувствовал сильное давление на себя. Неотъемлемая часть этого ремесла — стремление бороться с людьми за первенство, кроме того, он всегда был очень целеустремлённым и гордым. Но у него имелось одно преимущество: Цзи Шенью хоть и горд, но при этом не глупец, чтобы недооценивать противника. Узнав о прошлом Чжан Сыняня, он совершенно точно не рискнёт преуменьшать способности ученика другой стороны. Самое главное, речь шла о репутации Лян Хэчэна, он боялся проиграть и опозорить старика. Из одного нефрита должно было быть изготовлено два изделия. Фигурку нефритового ребёнка не только нужно вырезать, она ещё должна пройти несколько десятков этапов, чтобы приобрести состаренный вид. Курильница будет большого размера, поэтому вырезать будет в высшей степени сложно. Цзи Шенью некоторое время пребывал в состоянии отчаяния, желая родиться с шестью руками. К ужину Дин Эрхе пришёл с опозданием, объяснив это тем, что вечером во второй магазин наведался постоянный клиент, которому он допоздна показывал различные товары — собственно, поэтому и задержался. Дин Яншоу похвалил его за усердный труд, и Эрхе, воспользовавшись случаем, упомянул о своём куске нефрита, завязав с ним разговор. Все сели за стол. Дин Ханьбай сегодня тоже работал в магазине, к тому же он днём и ночью трудился над двумя вазами, поэтому сейчас заслуженно ужинал. Остальные два ученика чувствовали себя не так непринуждённо, особенно Цзи Шенью, который днём учился, а вечером, прилагая все силы, спешил закончить работу над курильницей, из-за чего у него не было времени помогать в магазине. По правде говоря, всё это были лишь отговорки. Он отдавал все силы, чтобы сделать нефритового ребёнка, и поэтому ощущал себя виноватым. Привычка — вторая натура, именно поэтому Дин Ханьбай локтем толкнул рядом сидящего, но, не получив ответа, повернул голову и увидел, что Цзи Шенью рассеянно заедает стресс. Тогда он взял кусочек имбиря и отдал со злыми намерениями. — Ешь. Хочешь что-нибудь ещё? Цзи Шенью растерянно взял кусочек имбиря, прожевал его, сморщился, выплюнул и быстро перебил вкус другой едой. Боковым зрением он отметил, как Дин Ханьбай злорадствует, но не разозлился, а, наоборот, тихо спросил: — Шигэ, ты сегодня был в магазине. Тебе не надо ходить на работу? — Ты впервые видишь меня отсутствующим на работе? — уверенно и смело задал ответный вопрос Дин Ханьбай. Эти слова заставили Шенью смолкнуть. Он так и молчал до самого отхода ко сну. Уже ночью юноша лежал на спине и размышлял: «Есть приоритеты, сейчас работа — самое важное, поэтому будет правильным отложить учёбу на потом». Цзи Шенью тихоня, но очень решительный, поэтому на следующий же день сбежал из школы после уроков китайского языка и математики. Фигурка нефритового ребёнка была небольшой, для Цзи Шенью вырезать его не составит большого труда. Он отказался от метода, перенятого у Цзи Фансю, и следовал традиционной технике грубого вырезания изделия, а затем детализировал фигурку и отполировал её. Закончив с этим, Цзи Шенью приступил к сложному процессу состаривания. Вот так он каждый день пропускал уроки и шёл к Лян Хэчэну — до того времени, пока не закончил нефритового ребёнка. Лян Хэчэн был взволнован даже больше, чем его ученик. Он создал несчётное количество предметов собственными руками и всегда сожалел о своём неумении вырезать по нефриту. Однако неожиданно на последних годах жизни ему удалось осуществить мечту! — Ученик? — позвал он. Цзи Шенью не издал ни звука, ни шороха. Он даже не помыл руки, уснув ничком на столе. А вечером ещё предстояло сделать вид, будто он пришёл помогать в лавку «Резьба по нефриту» после школы.

* * *

На другой день Лян Хэчэн со старой сумкой за спиной ехал на трёхколёсном велосипеде сквозь густой утренний туман. Пошатываясь, добрёл до антикварного рынка, чтобы расположиться там с лотком. В этот раз он пришёл рано, так что ему посчастливилось занять хорошее место. Сидя на небольшой табуретке и прикрывая шестой палец, он ждал, когда выглянет солнце, чтобы приступить к торговле. Через некоторое время небо прояснилось, и весь драгоценный антиквариат вспыхнул солнечными бликами. И без того красивые вещи засияли ещё больше, но и их изъяны выглянули наружу. Людей постепенно становилось больше. Лян Хэчэн не искал покупателей демонстративно, однако этот старый хрыч надел солнцезащитные очки, чтобы привлечь внимание. К лотку подошла девушка и спросила: — Мастер, этот светло-зелёный горшок очень красивый, правильной четырёхугольной формы, для чего он? — Квадратный горшок с зелёной глазурью — для нарциссов. Светло-зелёный оттенок подчеркнёт красоту китайских нарциссов, — объяснил Лян Хэчэн. Женщины любят цветы, эта девушка осматривала горшок со всех сторон и увидела резную выпуклую надпись. — О, это было сделано в период Юнчжэн*. * Юнчжэн («гармоничное и справедливое») — девиз правления маньчжурского императора Айсиньгёро Иньчжэня (1723–1735 гг.). Лян Хэчэн откровенно сказал: — Имитация времён республиканского режима. В этом бизнесе нет места честности. Но неважно, насколько фальшивы вещи, фальшь в словах намного хуже. Этот горшок он принёс, чтобы заполнить лоток и только. Несколько лет назад Лян Хэчэн создал его, чтобы вырастить в нём чеснок и поесть жаренные в масле на сильном огне кусочки свинины с ростками чеснока. В конечном итоге горшок был продан. Как только девушка ушла, сразу же появился любитель солнцезащитных очков. Лян Хэчэн пересчитал половину банкнот, убрал их и снова достал. Закрыв глаза, он берёг душевные силы и не удосужился поприветствовать Чжан Сыняня. Все постоянные покупатели и торговцы на антикварном рынке хорошо знают друг друга, и, конечно же, Чжан Сынянь был всем прекрасно знаком. Но он не хотел, чтобы его замечали. Слепой и ужасный, он ненавидел, когда на него смотрели. Этот старик поглядел через очки на Лян Хэчэна и произнёс: — Ваза, статуэтка, бигэ* и подставка для воды** здесь не для того ли, чтобы привлечь внимание к навыкам твоего ученика? Не устал тащить столько вещей? * Бигэ (臂搁) — что-то вроде подлокотника из дерева, нефрита или бамбука, в древние времена применялось для того, чтобы предотвратить попадание чернил на руку и дать отдых запястью. ** Здесь имеется в виду посуда для мытья кистей от чернил. Конечно, нельзя было принести только фигурку нефритового ребёнка, что оказалось бы равносильно признанию: «Это сделал мой ученик и это подделка». А так вещи перемешаны между собой, и сложно отличить подделку от подлинника. Лян Хэчэн отбрил: — Я приехал сюда на велосипеде, не устал. В отличие от таскания тачки со старьём, это намного комфортнее. И они снова начали галдеть. Чжан Сынянь сначала осмотрел подставку для воды в форме лепестка лотоса, затем всё остальное. Фигурка нефритового ребёнка затесалась среди остальных предметов. Обведя всё глазами, он в итоге взял фигурку нефритового ребёнка и спросил: — Твой ученик один совершил преступление? Или вы вместе? Лян Хэчэн пнул его ногой, но удар был очень слабым. — А ну, не трожь. Чжан Сынянь продолжил разглядывать, а затем, полностью осмотрев, поставил обратно и кашлянул. — Стаканчик для кистей с рисунком сливового дерева — настоящий, — произнёс он тихо. — Бамбуковое бигэ — настоящее. Подставка для воды в форме лепестка лотоса — имитация. Тушечница из камня Дуаньси* — имитация. Кольцо из хотанского нефрита** — имитация. * Тушечница — инструмент, используемый в каллиграфии и живописи для смешивания туши с водой; из камня, взятого из ручья Дуань, делают лучшие тушечницы. ** Подвески (кольца) — поясные украшения для женщин; Хотан — город в Синьцзян-Уйгурском автономном округе. После определения подлинных предметов дошла очередь и до подделок. Очки Чжан Сыняня соскользнули на кончик носа, открыв один ясный глаз и один мутный. Отбор подошёл к концу, и осталась лишь фигурка нефритового ребёнка времён династии Сун. Неожиданно старик улыбнулся. Чжан Сынянь знал, что Лян Хэчэн не умеет вырезать из нефрита, а значит, по логике вещей, и его ученик тоже этого не умеет. Но он видел, что эта вещь была подделкой, кроме того, признаки подделывания были аналогичны следам на других предметах, сделанных Лян Хэчэном, и это становилось очень занятным. Если не его ученик сделал эту вещь, то для чего он её принёс? Поэтому Чжан Сынянь усмехнулся: Лян Хэчэн, к удивлению, заполучил ученика, умеющего ваять. Он спросил: — Сколько, ты говорил, твоему ученику лет? — Семнадцать*, — без утайки ответил Лян Хэчэн. * Цзи Шенью по западному счёту возраста шестнадцать, а по китайскому семнадцать (в Китае считается, что при рождении ребёнку уже есть год). Чжан Сынянь подумал: «У него многообещающее будущее». Но, поразмыслив ещё раз, понял, что это не так. Каким образом ученик превзойдёт своих предшественников? Посмотрел на себя, посмотрел на противника и внезапно понял: разве он точно так же не ест и не слоняется без дела, убивая время день за днём? Чжан Сынянь поднял стаканчик для кистей, подставку для воды в форме лотоса, а ещё взял фигурку нефритового ребёнка, расплатился и ушёл, бросив перед уходом: — Твой талантливый ученик не прошёл мимо меня. Так давай посмотрим, сможет ли он провести моего талантливого ученика. Лян Хэчэн равнодушно улыбнулся. Он эксперт и понимает всю ценность нефритового ребёнка, сделанного Цзи Шенью, а также знает, скольких людей он может обмануть на этом рынке. Чжан Сынянь — самое большое препятствие. После того как он обнаружил несколько подделок, конечно, ему кажется, что фигурка нефритового ребёнка — ещё большая фальшивка. Но Чжан Сынянь также сказал «талантливый ученик». Они оба были согласны с тем, что Цзи Шенью талантлив, и поэтому Лян Хэчэн сиял от радости. Аналогичным образом он признает ученика Чжан Сыняня, если тот сможет распознать подделку в нефритовом ребёнке.

* * *

Когда Чжан Сынянь возвращался домой с покупками, то, войдя в переулок, учуял какой-то запах. Ближе к дому эти ноты стали сильнее, и старик пошёл на аромат вкусного блюда. Отодвинув хлопковую стёганую занавеску, он увидел Дин Ханьбая — закатав рукава, тот прислонился к дверной раме, а кончик его носа был ярко-красного цвета. — Ты несколько дней не появлялся, сегодня у тебя есть свободное время? — спросил старик. — Если бы я был занят, то смог бы прийти? Дин Ханьбай никогда не понимал, что нужно уважать своего наставника. Он развернулся и стал накрывать на стол. Юноша был так поглощён работой над двумя цветочными вазами, что у него чуть сердце не остановилось. Утром он самолично передал их заказчику и теперь мог спокойно отдохнуть. Они вместе ели и выпивали. Дин Ханьбай не отрывал взгляда от вещевого мешка. В конце концов он отложил палочки для еды и решил посмотреть на вещи. Открыл мешок и сказал: — Стаканчик для кистей неплох, вот только мне не нравятся цветы сливы. На первый взгляд всё выглядело качественным, и Ханьбай перешёл к более детальному осмотру. Тут выражение его лица слегка изменилось. — Этот нефритовый ребёнок... — Дин Ханьбай сосредоточил взгляд на узких рукавах, оглядел короткие волосы и лоб, украшенный медальоном, большую голову и короткую шею, сжатые в кулаки руки. Он с ног до головы внимательно осмотрел фигурку несколько раз и резюмировал: — Все характерные черты указывают на времена династии Сун. Затем взглянул на Чжан Сыняня с лёгким подозрением. Учитель же, продолжая жевать, невнятно спросил: — Каково твоё мнение? — Круглая скульптура*, волосы и черты лица — всё выгравировано тончайшими линиями. Заострённый кончик носа, складки на одежде многочисленные и детально проработанные, а ещё совсем нет пересекающихся линий, — Ханьбай остановился, подушечками пальцев аккуратно потёр несколько царапин и продолжил. — Одно из доказательств качества нефрита — гладкость. Длинные и неглубокие царапины можно увидеть, но если до них дотронуться, они должны быть неощутимы наощупь. * Круглая скульптура — вид скульптуры, которая представляет собой произведение трёхмерного объёма (обозримая со всех сторон). Чжан Сынянь кивнул, ожидая продолжения. — Тот факт, что здесь царапину можно явно нащупать, кроме того, их несколько, говорит о том, что статуэтка была повреждена позже. Конечно, если она прошла через множество династий, сложно было бы не нарушить её целостность, но то, что царапина находится на самом заметном месте в фигурке, слишком удачно, — Дин Ханьбай отложил статуэтку, — а наиболее длинная царапина легла точно по краю той части, которая пожелтела от выветривания*. Скорее всего, человек расколол кусок нефрита уже после резьбы, эта выветренная часть сделана на линии пересечения и после склеивания — сама царапина создаёт эффект выветривания. Царапина — трюк для отвода глаз и только. * Выветривание (хим.) — это совокупность различных химических процессов, в результате которых происходит разрушение горных пород и качественное изменение их химического состава. Чжан Сынянь держал рюмку и качал головой с улыбкой на лице. Мотал головой потому, что сожалел о проигрыше ученика Лян Хэчэна. Улыбался потому, что гордился своим учеником. Дин Ханьбай понял это и скромно произнёс: — Я бы, наверное, не смог этого определить, если бы у меня времени не было в избытке, а мастер, который делал эту вещь, работал бы с ней вдвое тщательнее. Чжан Сынянь сказал: — Это сделал не мастер, а семнадцатилетний ребёнок. Дин Ханьбай, поражённый, вскочил и снова взял нефритового ребёнка, чтобы внимательно рассмотреть. Причина, по которой он обратил внимание на эту вещицу, заключалась в том, что сперва его привлекли превосходные навыки резьбы, и неважно, подлинная ли это фигурка или подделка, — резьба была выполнена на высшем уровне. Он никак не ожидал, что этот предмет и прочие изделия создал столь молодой человек. Дин Ханьбай восхитился им про себя и невольно стал расспрашивать Чжан Сыняня. К сожалению, тот знал лишь возраст, да и эта информация была неточной.

* * *

Вещи быстро распродались одна за другой, и Лян Хэчэн с деньгами добрался до средней школы №6, где стал ждать, когда у Цзи Шенью закончатся занятия, чтобы пойти пообедать. Цзи Шенью переживал о многих вещах, и когда слепой Чжан разглядел в фигурке подделку, его уверенность в себе пошатнулась, а аппетит пропал. Прощаясь, Лян Хэчэн передал ему пачку денег и сказал, что поскольку тот сапфир был взят из лавки «Резьба по нефриту», то при необходимости деньги пойдут на его оплату, а если не нужно, то Шенью может потратить их на себя. Цзи Шенью принял деньги, чтобы заплатить за сапфир, а оставшуюся часть средств отдал Лян Хэчэну на покупку лекарств. Возможно, потому, что он очень устал за последнее время и переживал, удастся ли спрятать нефритового ребёнка от посторонних глаз, после обеда юноша часто отвлекался на занятиях. Когда прозвенел звонок, его впервые вызвали в кабинет директора. Рассеянность во время уроков была второстепенной причиной, главный же вопрос состоял в пропуске занятий в последние дни. То одна проблема, то другая — в итоге учитель попросил Цзи Шенью завтра позвать старших из семьи. Шенью было только шестнадцать лет, и он чувствовал себя слабым — впервые в жизни его старших вызвали в школу. Как ему сообщить об этом? И кому? В первую очередь Шенью отказался от идеи поговорить с Дин Яншоу. Он просто не осмелится открыть рот, к тому же ему было очень стыдно. Цзян Шулиу тоже не подходит. Рассказать ей — всё равно что рассказать Дин Яншоу. Всю дорогу после школы он переживал, и его мысли обратились к Цзян Цайвэй. Нет, она ведь была так добра к нему. Цзи Шенью боялся разочаровать её. Подавленный, прямо как те увядающие розы, Шенью вернулся домой. Он поднял глаза и увидел закрытую дверь по соседству. Слово «спаситель» вырвалось из его души. На самом деле он давно думал о Дин Ханьбае, пусть тот непременно отругает, к тому же Цзи Шенью немного боялся его. Тем временем в комнате Дин Ханьбай проснулся и обнаружил, что уже наступили сумерки. Он сел, чтобы избавиться от дремоты, и краем глаза приметил тень около двери. Так и людей можно напугать. Он скрестил руки на груди и стал ждать. Затем увидел, как дверная щель постепенно расширилась и Цзи Шенью, просунув голову, заглянул внутрь. Ханьбай легонько кашлянул: — Ты действуешь словно вор. Цзи Шенью закрыл за собой дверь, но не стал отходить от неё далеко. — Шигэ, ты завтра свободен? Дин Ханьбай ответил уклончиво: — Если у меня есть время, это не значит, что я буду развлекаться с тобой, а если у меня нет времени, это не означает, что я не смогу развлечься с тобой, — он похлопал по краю кровати, ожидая, когда Цзи Шенью подойдёт и сядет. — После того, как заготовки к нефритовой курильнице будут готовы, их надо перенести в мастерскую. Ждёшь, когда я помогу тебе вырезать её? Цзи Шенью немедленно опроверг это предположение. Он уставился на серёжку, висевшую на абажуре лампы, и очень сильно нервничал. — Шигэ, ты можешь завтра пойти со мной в школу? — медленно и тихо произнёс Шенью. — Учитель... учитель попросил прийти кого-нибудь из старших. Дин Ханьбай мгновенно выпрямился. Позвали старших в школу? Он знал, что, как правило, приглашали родителей неуспевающих учеников, но не сталкивался с тем, чтобы и старших родственников отличников вызывали в школу. При взгляде на Цзи Шенью, который был почти готов расплакаться, становилось ясно, что он провинился. — Ты же не... — медлил Дин Ханьбай, — не приставал к одноклассницам? Цзи Шенью удивлённо воскликнул: — Нет, я просто невнимательно слушал на уроках, а ещё... часто прогуливал занятия, вот поэтому и вызвали старших... Дин Ханьбай пришёл в ещё большее изумление. — Прогуливал? Ты пропускал уроки из-за того, что ещё не привык к новому городу? — Из-за того, что мне здесь всё незнакомо, — изворачивался Цзи Шенью. — Я иногородний, и есть так много интересных мест... — он встретил взгляд Дин Ханьбая, в котором читался упрёк, и ему ничего не оставалось, как потупить глаза. По правде говоря, прогуливание занятий для Дин Ханьбая было пустяком, но ситуация Цзи Шенью его сердила. Он стукнул парня по лбу: — Притворяешься послушным, а сам прогуливаешь уроки? Тебе уже скоро семнадцать, некоторые в твоём возрасте ведут себя... — он подавился, сглотнул, а затем продолжил, — как взрослые! Я сейчас так зол! — А «некоторые» — это кто? — уточнил Цзи Шенью. — Это тот человек, с которым ты не сравнишься, — ответил Дин Ханьбай. — Ему семнадцать лет, но он и сам не знает, насколько хорош. У тебя ещё хватает наглости выяснять все подробности? Уроки сделал? Когда будет готова курильница? Снаружи солнце уже село, спустились сумерки. Цзи Шенью так отругали, что его щёки покраснели от стыда и он отвернул голову. Головомойка наконец прекратилась, и теперь если он не хотел обострять ситуацию, то не должен был говорить ни слова. Но как бы он ни старался удержать язык за зубами, промолчать не смог и в конце концов спросил: — Я тебя раздражаю? Он слегка дрожал. — Если я раздражаю тебя, потому что прогуливаю уроки, то я исправлюсь. Но если это из-за того, что ты встретил необыкновенного человека и, в сравнении с ним, я не нравлюсь тебе, то что мне тогда делать? Дин Ханьбай успокоился, дыхание тоже стало ровным, но его душа и разум были в замешательстве. Он не мог сказать ни слова. Цзи Шенью встал, немного покружил у кровати, словно птица, которая не может найти своё гнездо, а затем направился к двери. Дин Ханьбай молча наблюдал за ним, стиснув зубы. Какой смысл с ним разговаривать после нравоучений? Шаги смолкли, и стало тихо. Ханьбай пролежал до половины девятого вечера, вышел в коридор и увидел включённый свет в южной комнате, где работал Цзи Шенью. Он направился в гостиную, чтобы включить фильм, и больше часа смотрел кино о боевых искусствах, но не обратил внимания, кто кого убил. А когда в десять часов вернулся в маленький дворик, свет в южной комнате всё ещё горел. После душа Дин Ханьбай бродил туда-сюда по веранде, а устав, облокотился на перила, не находя себе места от скуки. Он вернулся в комнату, чтобы лечь спать, несколько раз ногой переворачивал одеяло, поправлял подушку, но долго не мог заснуть. Проваландавшись до двух часов ночи, он встал, чтобы пройтись, и остолбенел: свет в южной комнате по-прежнему горел. В мастерской всё оборудование было выключено, а Цзи Шенью так устал, что уснул, лёжа на столе, ещё полчаса назад. Дин Ханьбай наконец-таки вспомнил, что Шенью все эти дни работал допоздна, чтобы вырезать курильницу из сапфира. Изделие было очень сложным, все детали необходимо вырезать тщательно и аккуратно. Открыв дверь, он улыбнулся, подошёл к товарищу и вытащил из его рук ножик. — Просыпайся, — он похлопал младшего по щеке, а затем стиснул его плечо, — вставай и иди спать в свою комнату. Цзи Чжэньчжу? Шенью проснулся от поддразнивания. Его тело так затекло, что он не мог сидеть прямо и уткнулся головой в живот Дин Ханьбая. Было так тепло и уютно, что он, рассеянный и сонный, снова закрыл глаза. Дин Ханьбай понял его неправильно: — Ленивый котёнок, хочешь, чтобы я понёс тебя на руках? Он наклонился, подхватил того под ягодицы, поднимая на руки, выключил свет, закрыл дверь, пробрался до дворика, озарённого лунным светом, и прошёл мимо увядающих роз. Южная и северная комнаты находились далеко друг от друга, однако Дин Ханьбай был так быстр, что, казалось, преодолел это расстояние за пару шагов. Цзи Шенью легонько вздохнул: — Ты снова отругал меня. — Думаешь, я не прав? — спросил Дин Ханьбай. Голос Шенью стал ещё жалостливее: — Не ненавидь меня. Как Янчжоу* мог сотворить такого человека — разрушающего любую ментальную защиту и смягчающего сердца людей? Дин Ханьбай принёс Шенью в его спальню. Хотел ещё поворчать на него, но лишь молча накрыл одеялом. * Напоминаем, это родной город Цзи Шенью. В три часа ночи он вернулся в свою комнату и стал подбирать наряд для встречи со школьным учителем. Ханьбай выбирал одежду так тщательно, будто готовился ко встрече с тёщей.

Глава 28. Домашние цветы не так ароматны, как полевые

После того как машину отремонтировали, ею никто не пользовался, тем более Дин Ханьбай. Как только он приближался к автомобилю, Дин Яншоу вспоминал о его промахе и начинал непрерывно читать нотации. Поэтому легче было ходить пешком. К счастью, в лавке «Резьба по нефриту» было много работы, Дин Яншоу рано уходил и поздно возвращался. И Ханьбай наконец-таки вышел из-под надзора. В то утро он рано проснулся и стал одеваться. Рубашка, жакет, шерстяные штаны, швейцарские часы, портфель из настоящей кожи. Аутфит ценой двухмесячной зарплаты других людей. Под «другими людьми» подразумевались не обычные чернорабочие, а директор бюро управления по вопросам культурного наследия, господин Чжан. Дин Ханьбай, одетый таким образом, прошёл в соседнюю комнату, считая, что делает великое одолжение. Он бесшумно приблизился к кровати, прислушиваясь к дыханию спящего человека, шагнул ещё ближе и погладил макушку пушистых волос. Цзи Шенью смял пальцами одеяло, открывая сонные, но сверкающие глаза. -Завернулся в одеяло, как младенец в пелёнки, — хмыкнул Дин Ханьбай. — Вставай, умывайся и одевайся. Это ты умолял пойти с тобой в школу, так мне ещё и звать тебя приходится. Придирок было — что звёзд на небе. Но если воспринимать их как падающие звёзды, они пролетят мимо и мигом забудутся, совершенно не раздражая. Цзи Шенью кубарем скатился с постели, собрал одежду и побежал в душ. Доставая рубашку, он пристально смотрел на Дин Ханьбая. Почему он так нарядно одет? Из-за этого Цзи Шенью несколько раз то доставал рубашку, то снова выбирал другую. Дин Ханьбай, злясь на его медлительность, прикрикнул: — Что ты там копаешься, их всего несколько штук! Неужели надеешься отыскать одежду из золочёного шёлка? Естественно, у Цзи Шенью не было такой одежды. Он развернулся к дверце шкафа. — Шигэ, спасибо тебе, что идёшь со мной в школу, — Цзи Шенью недавно проснулся, поэтому его голос был мягким и охрипшим. — Если учитель сделает мне выговор, мог бы ты не обращать на это внимания? Дин Ханьбай, сидя на краю кровати, поинтересовался, почему и с какой вообще стати ему так поступать. Цзи Шенью ответил: — Я боюсь, что у тебя будет предвзятое мнение обо мне, — сиплый голос постепенно приходил в норму. Он наклонился, чтобы достать одежду, и его фигура показалось особенно стройной. — Я не провалю промежуточный экзамен, и ты не будешь мной недоволен, разве не здорово? Дин Ханьбай бросил: «Угу», — что прозвучало крайне небрежно. Но на самом деле ему с этим парнем было неописуемо сложно сотрудничать. Они наконец вышли из дома. Все деревья на улице Шаэр пожелтели, листья стали очень хрупкими, а неизвестные цветы под ногами поражали поздней красотой. Возможно, именно из-за этого прекрасного и умиротворяющего пейзажа эти двое не проронили ни слова вплоть до порога школы №6. Школьные ворота были распахнуты — казалось, что ученики идут на ярмарку. Дин Ханьбай заглушил мотор и вышел из машины. Он возвышался в толпе, как ива среди молодых тополей. Зайдя в школу вместе с Цзи Шенью, он, как и ожидалось, был остановлен охранником: — Это опять ты? Зачем пришёл? — Если бы учитель не позвал меня, то зачем бы я выкраивал время, чтобы прийти в это место? — «В это место»? Это же твоя альма-матер! — возмутился охранник, страстно желая добиться уважительного отношения к школе. Дин Ханьбай парировал: — Тогда для чего ты задаёшь мне подобный вопрос, если это моя альма-матер? Ты же ходишь домой, чтобы повидаться со своей матерью?* * Альма-матер — дословно с латинского «кормящая мать» или «мать-кормилица». Он втолкнул Цзи Шенью внутрь, оттеснив с дороги охранника и дежурных учеников. Шенью нисколечко не удивился, он-то давно привык к бесцеремонному и своевольному Дин Ханьбаю. Но чем ближе они подходили к школьному зданию, тем больше он нервничал. Из-за высокомерного характера Дин Ханьбая учитель наверняка позже преподаст Шенью урок, а в худшем случае ему придётся выслушать обвинения учителя в отсутствии родительского контроля. Насколько это должно быть обидно? — Ладно, иди в класс, — подтолкнул его Дин Ханьбай. — Я пойду найду твоего учителя. Ханьбай неторопливо прошёл по коридору, постучал в дверь учительской и, получив разрешение, шагнул внутрь. Он окинул взглядом помещение и в первую очередь увидел самого пожилого учителя. Юноша радостно воскликнул: — Учитель Чжоу, почему вы ещё не вышли на пенсию? Дин Ханьбай поболтал и с другими учителями — вместе вспомнили прошлое. Затем он спохватился, вспомнив о цели посещения, подошёл к столу около окна, пододвинул стул и сел, не забыв перед этим протереть поверхность стула из опасения испачкать штаны. — Здравствуйте, учитель Ду, — он пристально посмотрел на собеседника: мужчина средних лет, немного полный, как Дин Хокан. Учитель Ду тоже глядел на него. — Вы брат Цзи Шенью? — Вроде того, — ответил Дин Ханьбай. Учитель Ду нахмурился. — Что это значит? Цзи Шенью нашёл приятеля, чтобы одурачить меня? «Этот учитель очень суровый», — резюмировал про себя Ханьбай. — Дела обстоят так: моя семья взяла Цзи Шенью под свою опеку. Он из Янчжоу, родственников у него нет, а жизнь была полна превратностей. Лицо учителя немного смягчилось. Ханьбай продолжал: — Этот ребёнок живёт у чужих людей, одинокий, несчастный сиротинушка. Устроившийся в углу учитель Чжоу хмыкнул и про себя отругал бывшего ученика за дурное поведение. Дин Ханьбай непринуждённо откинулся на спинку стула, страстно желая закинуть ногу на ногу. Всего парой фраз он представил Цзи Шенью в жалком виде, намереваясь вызвать немного сочувствия у учителя Ду. Но откуда ему было знать, что он столкнулся с человеком, абсолютно чуждым чувства жалости. Учитель смотрел на него и понимал, что его дурачат. В результате отношение учителя Ду не изменилось. — Цзи Шенью в последние дни невнимателен на уроках, а его работоспособность очень низкая. Дин Ханьбай возразил: — Возможно, то, что рассказывают учителя, ему не по вкусу, вы об этом не думали? Учитель Ду очень рассердился и тоже прислонился к спинке стула, скрестив руки. — Это школа. Или вы думали, что занятия — всё равно что блюда из ресторана? — он с трудом сохранял спокойствие в голосе и в выражении лица. — Пусть Цзи Шенью и занял первое место на экзамене, это не значит, что он может ходить на уроки так, как ему захочется. Тем более скоро промежуточные экзамены. С учётом сложившейся ситуации, есть вероятность, что его успеваемость снизится. Дин Ханьбай подготовился к худшему: если успеваемость Шенью упадёт, тогда снова вызовут его старших? Он заранее всё хорошо обдумал. Когда это случится, придётся попросить Цзян Цайвэй прийти в школу. Тётя, безусловно, сможет успокоить учителя. Думая об этом сейчас, он поник. Цзи Шенью так нравится Цзян Цайвэй, так почему же он не попросил её прийти сегодня? Чем больше Дин Ханьбай размышлял, тем сильнее злился. Он перестал обращать внимание на учителя. Учитель Ду постучал по столу и сказал: — Есть ещё более серьёзная проблема. В последние дни Цзи Шенью многократно сбегал с уроков. И если у него дома не было срочных дел, то я бы хотел услышать объяснения. Дин Ханьбай опомнился. — Он из Янчжоу, не местный, а значит, не занимается ничем плохим. Учитель Ду верил в это с трудом. — Вы, как его родственник, не узнавали причину? Просто спустили ему всё с рук? Этот разговор напомнил Дин Ханьбаю, что он действительно не знал, что нравится Цзи Шенью, что он ненавидит и какие секреты у него есть. Если подумать, Дин Ханьбай мало знал и о Дин Эрхе, и о Дин Кейю. Он всегда был таким — совершенно не интересовался делами посторонних. Всё это время учитель много и докучливо поучал. Дин Ханьбай спокойно и внимательно слушал. Хорошее, плохое — неважно, образ Цзи Шенью как ученика постепенно вырисовывался в его сознании. Он опустил глаза, пока учитель не закончил говорить. Дин Ханьбай покинул кабинет и медленно зашагал по коридору. Цзи Шенью занимался, стоя около перил. Он обычно держался в стороне, чтобы избежать конфликтов с одноклассниками, хоть и разрешал другим списывать у него домашние задания, что нарушало дисциплину... Вот о чём думал Дин Ханьбай. Осторожная и предусмотрительная, школьная жизнь Цзи Шенью была любопытна Дин Ханьбаю, он находил её удивительной. Размышляя на ходу, Ханьбай остановился среди спешащих студентов. Вместе с раздавшимся звонком в двух метрах от него из кабинета выбежал Цзи Шенью, и выражение лица у него было такое, будто он потерял ценную вещь. Дин Ханьбай почувствовал себя очень важным и нужным. Обольщался ли он на свой счёт? — Шигэ! — тяжело дыша, Цзи Шенью подбежал и схватил руку Дин Ханьбая. Он хотел узнать, ругал ли его учитель или нет? Его распирало от желания задать множество вопросов, но в окружении стольких назойливых пар глаз всё свелось к одному слову: — Прости. Дин Ханьбай сказал: — Я побеседовал с учителем. Ты больше не будешь сбегать с уроков и начнёшь прилежно их посещать. В своё время он также проходил через подростковый возраст и теперь опасался, что Цзи Шенью будет говорить одно, а делать другое, поэтому перед уходом добавил: — Я периодически буду приходить за тобой, проверять тебя. Цзи Шенью держался за перила и провожал взглядом Дин Ханьбая. Когда силуэт старшего товарища исчез из вида, перила аж нагрелись.

* * *

Вскоре после этого машина остановилась на улице Чуншуй, и Дин Ханьбай временно отвлёкся от мыслей о Цзи Шенью. Он пришёл узнать о фигурке нефритового ребёнка, о которой думал уже давно. Сломанная дверь была заперта, но он был настроен решительно и продолжил ждать, засунув руки в карманы и нахмурив брови. Глубоко задумавшись, Ханьбай рассматривал разбитый фонарь на карнизе. За короткий промежуток времени этот фонарь раскачивался на ветру множество раз. Наконец Чжан Сынянь высунул голову, держа в руках пустой мешок. Дин Ханьбай проанализировал: отсутствие в мешке денег означало, что никаких вещей сегодня продано не было. Эта мысль успокаивала, но Чжан Сынянь тут же снова его встревожил: — После рынка Даймао я прямиком направился в банк и открыл сберегательный счёт. Дин Ханьбай спросил: — Вы не продали ту фигурку нефритового ребёнка? — Я продал её вместе с подставкой для воды в форме лепестка лотоса, — ответил Чжан Сынянь. Дин Ханьбай в крайнем раздражении с грохотом пнул дверь ногой. — Я напрасно прождал полдня! — он был так зол, что ему было всё равно, кто его собеседник — собственный учитель или даже отец. — Прошла всего лишь пара дней, почему вы такой нетерпеливый?! Если вам не хватает денег, скажите мне, я с удовольствием дам вам столько, сколько нужно! Молча взять и продать вещь — где я, вашу мать, должен теперь искать её?! Чжан Сынянь мыл руки, напевая мелодию. Его ничуть не волновали эти упрёки. В тот день он ясно понял: Дин Ханьбаю не понравилась статуэтка нефритового ребёнка, но он очень хотел найти её создателя. Чжан Сынянь поделился: — Мы с Лян Хэчэном ведём борьбу большую часть жизни. Ты хочешь сблизиться с его учеником, чтобы постепенно привлечь его на свою сторону? Дин Ханьбай замолчал и продолжил бродить взад-вперёд по маленькому дворику — с тревогой от потери нефритового ребёнка и раздражением от того, что его цель раскрыли. Поскольку он признал Чжан Сыняня своим учителем, это говорило о решимости сделать что-то в антикварной сфере, которую он любил. — Сейчас уже не ваше время. Больше не нужно таскать сломанную тележку от дома к дому и собирать хлам в качестве прикрытия, — произнёс Дин Ханьбай. — Учитель, мне нравится это ремесло, нравятся эти вещи, но я не могу, как вы, просто сидеть на антикварном рынке и продавать. Чжан Сынянь смотрел на него холодными глазами. — А чего ты хочешь? — Я жадный, — Дин Ханьбай был предельно серьёзен. — Я чересчур жадный. Я продаю и покупаю, поскольку мне это нравится. А ещё из-за денег. Чем у меня их больше, тем больше сокровищ я могу купить. Но сколько бы ни было денег и сколько бы ни существовало сокровищ, рынок — лишь малая часть, и его недостаточно. Мне нравится быть первым. Однажды я непременно захочу стать номером один в этой сфере. Чжан Сынянь сухо кашлянул и молча закурил сигарету. Дин Ханьбай стоял, окутанный табачным дымом. — Раньше антикварных рынков не было, но было много людей. А что будет в будущем? — он преклонил колени перед Чжан Сынянем. — Старик, лавка «Резьба по нефриту» слыла лучшей многие поколения, и если вдруг она уступит свои позиции, для меня это обернётся концом света. Я полагаюсь на свои врождённые способности и упорный труд для достижения высокого положения. Если я не стану номером один в сфере резьбы по нефриту, то умру. Было тихо. Так тихо, что можно даже различить лёгкое потрескивание дымящейся сигареты. Окурок прочертил след в воздухе, и руки Чжан Сыняня опустились вместе с ним, накрыв тыльную часть ладоней Дин Ханьбая. — Его легко найти, он шестипалый, — сказал старик. Голос его был спокоен, и столь же спокойно он пошёл на компромисс. Дин Ханьбай улыбался: — Почему вы друг друга ненавидите? Неужели это он виноват в вашей слепоте?

* * *

Двигатель автомобиля и осенний ветер, как и молодой человек, пришли в движение. Учитель и ученик откровенно, пусть даже с руганью, поговорили друг с другом. Некоторые мысли и секреты были высказаны, а некоторые ещё не открылись. Машина отъехала уже достаточно далеко, а Чжан Сынянь всё ещё в одиночестве праздно сидел во дворике. Он долго напевал мелодию из пьесы, чудесную мелодию, что навеивала ему воспоминания о молодости. Что же касается Дин Ханьбая, то он хорошо знал китайский и помнил сотни стихов, но именно сегодня понял всю прелесть того, чтобы говорить прямо, от сердца. Нельзя отказаться от идеи или мечты, которые долгое время ждали своего часа, особенно в тот самый момент, когда ты уже начал их реализовывать, — точно так же, как невозможно остановить автомобиль, летящий на полной скорости. Вернувшись домой, он обдумывал речь, которую скажет, когда найдёт Лян Хэчэна. Заходящее солнце полыхало золотом, и в это время в гостиной было крайне оживлённо. За столом обнаружилось два пустующих места. Цзи Шенью был занят работой над нефритовой курильницей, поэтому не пришёл. Цзян Цайвэй спросила: — Почему Ханьбай не пришёл ужинать? — Уверена, он поел в кафе перед тем, как вернуться домой, так что незачем о нём переживать, — сказала Цзян Шулиу. Дин Ханьбай меж тем оказался несправедливо обвинён: он ничего не ел и всего лишь отправился в мастерскую поискать кое-какие материалы. Нефритовая курильница была аккуратно разделена на части: крышка, топка, корпус и три ножки. Их поверхность покрывало множество узорчатых линий, и вырезаны все они были по-разному. Цзи Шенью держал ножик, снова и снова тщательно осматривая вещь, проверяя, всё ли сделано как надо. Дин Ханьбай сел рядом. — Вот этот первый шарик с ажурной резьбой плохо закреплён на крышке. Цзи Шенью коснулся кончиками пальцев других шариков. — Здесь тоже будет ажурная резьба, узор в виде облаков. Я хотел выгравировать мелкий рисунок на всех четырёх шариках, — его рука опустилась ниже, — но я ещё пока не закончил гравировать топку... Дин Ханьбай заметил: — Курильница полностью круглая, поэтому лучше сделать резьбу на основании. Цзи Шенью запомнил это. — Внизу я хочу расположить ленточный орнамент, а две ручки... сделать в форме кольца, — говоря так, он наклонился, чтобы потрогать ножки курильницы. Его лицо приблизилось к плечу Дин Ханьбая. Дин Ханьбай приобнял Цзи Шенью, отчего последний почувствовал себя странно. Здесь не буддийский храм*, прикосновения не запрещены, да и Цзи Шенью до жути устал. К собственному удивлению, плечи его расслабились, и он оказался под крылом Дин Ханьбая. Тот крепко держал его, как будто иначе упадёт в ад. * В буддийских храмах нельзя дотрагиваться до других людей. — Шигэ, — произнёс Цзи Шенью, — ажурная резьба такая сложная. Ты можешь научить меня? Дин Ханьбай не сказал ни «да», ни «нет». Он вспомнил тот день, когда Цзи Шенью впервые приехал сюда, а он в тот момент занимался резьбой. Прошло около двух месяцев. Оказывается, прозвище «Цзи Чжэньчжу» звучало в этих стенах уже столько времени. Дин Ханьбай взял у Цзи Шенью ножик и собрался приступить к обработке нефрита. Он обхватил плечо своего шиди, потрепал по волосам, позволяя и дальше опираться на себя, чтобы тот мог немного расслабиться. — Смотри внимательно. И, приобняв младшего, начал обучать. Дин Ханьбай водил ножом по нефриту, а стружка от него падала на колени Цзи Шенью, пальцы которого понемногу сжимались в кулаки. — Понял? — Нет... Дин Ханьбай продолжил вырезать и снова спросил, всё ли понятно. И вновь Цзи Шенью ответил «нет». Казалось, он трусил и одновременно дерзил. Грудь Дин Ханьбая была прижата к плечу младшего, это прикосновение... обжигало. Его дыхание касалось щеки Шенью, и ему хотелось знать, чувствует ли тот точно такой же жар? — Я понял, — внезапно сказал Цзи Шенью. Тут Дин Ханьбай осознал, что щёки его собеседника определённо должны быть очень горячими. «Понял». После этих слов Дин Ханьбай должен был опустить нож, должен был уйти, должен был не оглядываясь отправиться в гостиную, чтобы наполнить пустующий живот. Но он застыл как статуя и лишь продолжал сжимать в руках ножик. Он злился на то, как удобно покрасневший Цзи Шенью сидел в кольце его рук. Если бы тот хоть самую малость протестующе дёрнулся, то Ханьбай немедленно бы его отпустил. Спустя долгое время он наконец протрезвел. И, оттолкнув младшего, перешёл в наступление: — Тебе уже второй десяток идёт, а всё сидишь в объятиях старших. Не стыдно? Цзи Шенью смутился, услышав эти слова, но был не согласен: — Я... не застенчивый. Дин Ханьбай закипел от злости, швырнул нож и ушёл, думая о талантливом ученике Лян Хэчэна. У них с Цзи Шенью одинаковый возраст, но последний не проявлял ни достоинства, ни уважительного отношения, дома вёл себя нагло и лишь любил препираться. Истина познаётся в сравнении, и ему неожиданно пришло на ум одно вульгарное выражение: «Домашние цветы не так ароматны, как полевые»!* * Значение идиомы — жена не так хороша в любовных делах, как любовница. Дин Ханьбай про себя подумал, что должен «рассеять облака и туман» и увидеть истинный облик «полевых цветов». Цзи Шенью необъяснимо вздрогнул и крепко сжал нож. —Заметки от автора— Изначально диалог между Дин Ханьбаем и школьным охранником выглядел так: — Это опять ты? Дин-как-тебя-там-Бай? — Дин Ханьбай. — Что Ханьбай? — Дин Ханьбай! — Дин Хань-что? — Дин Ханьбай!

Глава 29. Кто ужасен: я или директор Чжан?

Дверь в мастерскую была заперта, но, казалось, что внутри побывал вор. Когда Цзи Шенью и Цзян Тинген открыли дверь, их лица побледнели от ужаса. Было от чего прийти в замешательство: камни и материалы расшвыряны по всей комнате; жадеит, агат, кварц и бирюза, ранее аккуратно лежавшие в коробках, теперь хаотично валялись на полу. Нефриты среднего качества также были разбросаны. Всё это превращало мастерскую в один сплошной кавардак. — Я пойду и сообщу дяде! — крикнул Цзян Тинген. Цзи Шенью крепко схватил его, размышляя будто про себя: «Замок не взломан, тогда как вор смог забраться сюда? К тому же он всего лишь разбросал вещи, но ничего не унёс?» На первый взгляд казалось, что здесь произошла кража со взломом, но если присмотреться повнимательнее, то становилось очевидно, что хотя вор и перевернул всю комнату, ему ничего не понравилось. Цзян Тинген удивился: — Значит, ничего не украли? Тогда кто это сделал? Цзи Шенью задал риторический вопрос: — А как ты думаешь, у кого есть ключ и кто посмеет устроить такой беспорядок? Конечно, такой человек есть, и им мог быть только Дин Ханьбай. К слову, это на самом деле был он. Накануне вечером Ханьбай зашёл в мастерскую, чтобы поискать материалы, однако из-за Цзи Шенью не смог этого сделать. В итоге ему пришлось рано утром заглянуть снова сюда. Камней было слишком много, он хотел выбрать лучший, но в итоге так ничего и не нашёл, а прибираться было лень.

* * *

Дин Ханьбай в это время находился в лавке «Резьба по нефриту». На складе в задней части магазина было весьма прохладно, но всё же он долго и тщательно осматривал помещение. Здесь хранилось большое количество разнообразного нефрита, и в итоге молодому человеку приглянулся один кусочек яшмы. Он ушёл по-английски, забрав находку с собой. Дин Ханьбай поехал на антикварный рынок Даймао. Сегодня был выходной, поэтому вокруг спешило по своим делам множество народа, однако Ханьбай рассматривал не товар — людей, причём не лица, а руки. Юноша искал Лян Хэчэна. Он знал только, что у того шесть пальцев, и всё. Но людей было слишком много, толпа постоянно перемешивалась: кто-то уходил с рынка, кто-то, наоборот, появлялся. Ханьбаю начало казаться, что, действуя таким образом, он лишь бесполезно мечется, словно муха без головы*. * Китайская идиома, означающая людей, которые действуют беспорядочно, не имея чёткого плана. Он просто бродил вокруг, испытывая собственное терпение и всматриваясь, пока глаза не стали сухими. Постепенно сбавляя скорость, усталый и раздражённый, он заметил курящего в укромном уголке старика. Старик лишь держал сигарету во рту, не затягиваясь, а на правой руке его была надета хлопчатобумажная перчатка. Сейчас ведь стоит приятная осенняя погода, тогда зачем надевать перчатки? Дин Ханьбай рискнул: на ходу расстегнул свои швейцарские часы и, сняв их, подошёл к старику. — Господин, я подобрал часы, — обратился он, протягивая «находку», — это вы уронили? Старик странно покосился на него. — Нет. Дин Ханьбай задал другой вопрос: — О, вы кажетесь мне очень знакомым. Вы дядя Цзяна? — Ты обознался, — монотонно пробубнил старик. Дин Ханьбай отказывался уходить просто так. — Не может быть, тогда какая у вас фамилия, если не Цзян? — Моя фамилия Хэ, — последовал ответ. Лян Хэчэн с фамилией Хэ. Дин Ханьбай улыбнулся: — Стоять под деревом и наслаждаться прохладой — разве это не «Поздравлять жениха»*? — его отношение резко изменилось, он неспешно надел часы и будничным тоном продолжил: — Вы пришли сюда продавать или покупать? Если первое, то статуэтка нефритового ребёнка у вас? * Здесь идёт игра слов, имя Лян Хэчэн звучит на китайском практически так же, как и китайская песня «Поздравлять жениха». Лян Хэчэн пристально посмотрел на него, потом спросил: — Кем приходится тебе слепой Чжан? — Я его ученик, — ответил Дин Ханьбай. Лян Хэчэн рассмеялся. — Неудивительно, что ты ненормальный. Зачем ищешь меня? Дин Ханьбай тоже посмеялся, достал из упаковки салфетку, по собственной инициативе стянул со старика перчатку и как следует вытер его руку от пота. — Вы действительно шестипалый, — пробормотал он себе под нос, а затем величественно взглянул на Лян Хэчэна. — У меня есть поручение к вашему талантливому ученику. Вокруг было шумно, поэтому Дин Ханьбай пригласил Лян Хэчэна сесть в машину. Как только двери закрылись, он сразу перешёл к делу. Объяснил причину, по которой оценённый им ранее нефритовый ребёнок ему очень понравился, пусть даже он и изобличил в фигурке подделку; рассказал о том, как каждый день думал об этой вещице, о своём любопытстве по поводу мастера, сделавшего статуэтку, и о том, как исподволь выведывал о нём всю информацию — Дин Ханьбай полностью раскрыл карты. — Учитель Лян, я кое-что понимаю в резьбе, поэтому правда восхищаюсь вашим учеником, который умеет не только вырезать, но и придавать вещам полностью завершённый вид, — он редко когда бывал таким искренним. — Мой учитель состоит с вами не в лучших отношениях, но я действительно уважаю вас и хотел бы подружиться с вами. Дин Ханьбай показал кусок яшмы. — Я прошу вашего ученика изготовить сдвоенные парные кольца маньчжурской эпохи. Я буду бережно хранить их. И заплачу сколько скажете. Статуэтка нефритового ребёнка всё же немного простовата, а ему было необходимо оценить навыки соперника. Лян Хэчэн спросил: — Ты хочешь работать вместе? Дин Ханьбай спокойно признался: — Даже если мы не сойдёмся характерами, неплохо будет иметь приятеля с общими интересами. Лян Хэчэн крепко сжал в кулаке кусок яшмы. Принимая камень, он тем самым давал своё согласие, поэтому не стал ничего говорить. Причина, по которой он согласился, была очень проста: Дин Ханьбай смог верно описать недостатки фигурки нефритового ребёнка, поэтому в первом состязании они проиграли, а победитель тем не менее скромно и вежливо прокладывал дорогу к миру. Так почему бы не пойти ему навстречу? Талантливые люди ценят свои способности. Конечно, он бы не осмелился считать себя самым талантливым, но это не мешало ему любить свои навыки. Дин Ханьбай изо всех сил старался изобразить из себя джентльмена, словно оказывал бескорыстную помощь. Когда разговор завершился и собеседник собрался уходить, он уже хорошо понимал, что не стоит предлагать подвезти его до дома. Лян Хэчэн не хотел раскрывать свои настоящие имя и фамилию, чтобы чувствовать себя комфортно в общении, а желание оставить в тайне свой домашний адрес было и того больше. Лян Хэчэн ушёл с гордо поднятой головой. Он убрал яшму в карман, сел в автобус и, добравшись на нём до места назначения, скрылся в одном из домов в переулке Мяоань. У входа в переулок не было ветра, поэтому Дин Ханьбай опустил стекло в машине и следил за стариком всю дорогу, желая узнать, где его дом. В конце концов он вовсе не был джентльменом и до жути устал им притворяться. Теперь, когда он знал адрес, рано или поздно неизбежно сможет встретиться с тем талантливым учеником. Спустя два дня после всей этой суеты яшма попала в руки Цзи Шенью. Дверь в комнату была плотно закрыта, а Шенью лежал на кровати и злился. Он каждый день вырезал нефритовую курильницу, к тому же ему нужно готовиться к промежуточным экзаменам. Он уже был настолько занят, что не мог и шагу ступить в сторону. Но всё же ему ещё придётся сделать кольца маньчжурской эпохи. Нельзя ослушаться учителя, поэтому юноше оставалось лишь тайком ругать ученика Чжан Сыняня. Кроме того, он проиграл соперничество по поводу нефритового ребёнка. Нестрашно, что он потерпел поражение. Познакомившись с Дин Ханьбаем, Цзи Шенью понял, что в этом мире всегда будет кто-то лучше. Но соперник опять вовлёк его в состязание. Победитель докучает проигравшему, что заставляет ощущать беспокойство. Цзи Шенью резко сел. В этот раз он точно должен добиться успеха. На веранде на подносе из красного дерева лежали несколько ножей и линейка, рядом стояла бутылка с кефиром. Молодой парень сидел, скрестив ноги и опершись левым плечом о перила. На ладони он держал кусок яшмы. Совместить два кольца, сделать рельефный узор — всё это не сложно. Трудность заключается в том, что размеры колец должны точно совпадать. Нельзя допустить даже самой незначительной разницы между двумя смыкающимся половинами, которые вместе составляют единое целое и при этом могут быть разделены. Цзи Шенью сосредоточился на резьбе, греясь в лучах осеннего солнца. Внезапно он замер, поняв кое-что. Эти кольца сделать сложнее, чем фигурку нефритового ребёнка, и основная сложность заключается именно в резьбе. Так, значит, соперник хочет выяснить уровень его навыков? Но даже если это для него тайна, почему она его волнует? На ум пока ничего не шло, поэтому Цзи Шенью оставил размышления. Он ещё покажет свои превосходные навыки. Дин Ханьбай редко ходил в офис, где приходилось усердно и кропотливо трудиться весь день. Сегодня, вернувшись в шумный дом, ему захотелось съесть небольшую миску грушевого супа. Наскоро сварив одну порцию на кухне, он вернулся в маленький двор. Остановившись рядом с бамбуком счастья, Ханьбай посмотрел на открывшуюся перед ним картину. Закатные лучи перетекали по веранде и ластились к перилам, прислонившись к которым сидел юноша. Это походило скорее на картину маслом, чем на гохуа*. * Гохуа — техника и стиль традиционной китайской живописи на шёлке или бумаге, где используются минеральные либо растительные краски на водной основе и тушь. Цзи Шенью не слышал звука приближающихся шагов, но ощутил жар на задней части шеи, а когда поднял голову, то оказался лицом к лицу с Дин Ханьбаем, и его щёки тоже начали гореть. Прошлой ночью он, находясь в объятиях старшего, уже ощущал подобный жар и теперь словно перенёсся во вчерашний вечер. Они оба молча прожигали друг друга взглядом. Дин Ханьбай первым решил нарушить молчание: — Что вырезаешь? Цзи Шенью занервничал. Он не мог объяснить, откуда взял материал, поэтому оставалось только спрятать яшму в рукаве. — Ничего не вырезаю, так — чищу резцы. Отвлекать внимание он умел лучше всего. — Этот поднос сделан из красного дерева, как и шкаф в твоей комнате, эти вещи из действительно высококачественной древесины. Дин Ханьбай же смотрел только на него, не обращая внимания на всё остальное. Он спросил: — К твоей нефритовой курильнице нужна подходящая резная подставка из дерева, выбрать для тебя хорошую древесину? Цзи Шенью торопливо кивнул в знак согласия. — Спасибо, шигэ. Дин Ханьбай пошёл в мастерскую выбрать материал. Ангольский сандал, красный сандал, китайское розовое дерево. Взглянув на цвет нефритовой курильницы, он выбрал наиболее подходящую древесину. Не приближаясь, Дин Ханьбай обронил: — Позже съешь грушевый суп, полезно для лёгких. Цзи Шенью спросил: — Ты видел мою нефритовую курильницу? Я почти её доделал. Дин Ханьбай задал встречный вопрос: — Сегодня вечером продолжишь над ней работать? — Он дождался, пока собеседник кивнёт. Его голос был монотонным, будто он что-то недоговаривал. — Тогда тебе ещё понадобится моя компания? Цзи Шенью быстро замотал головой, бормоча: «Не понадобится». Дин Ханьбай, вопреки ожиданиям, усмехнулся: — Твоё «не понадобится» точно означает «не понадобится»? Приготовь мне чай и стул, я всё же проконтролирую твою работу. Обойдя Цзи Шенью, он направился в свою комнату, чтобы переодеться. Дин Ханьбай твёрдо намеревался быть дерзким и продолжить нагло приставать. Поэтому, когда закрылась дверь комнаты, он не смог сдержать вздох: «Ох, Дин Ханьбай, Дин Ханьбай!» В его душе возникла растерянность, он не понимал, что за странная болезнь зарождалась в нём.

* * *

Несколько дней подряд Дин Ханьбай добросовестно ходил в управление, а вечером контролировал работу товарища. Цзи Шенью прекрасно понимал сложность человеческой природы, и ему было неловко перед Дин Ханьбаем, но он не мог перестать спрашивать у него совета. Тот очень много знал и был способен научить различным техникам, поэтому вместо того, чтобы самому ломать голову над трудным местом, легче было попросить о помощи его. К тому же Дин Ханьбай сам помогал ему. Цзи Шенью никогда не был глуп, имел превосходную память и втайне много совершенствовался, работая над созданием колец. Однако опыта изготовления изделий из яшмы у него пока было мало, и в этот раз ему представилась возможность улучшить свои навыки. Закончив работу, Цзи Шенью было немного тяжело с ней расставаться. В пятницу Лян Хэчэн отправился в школу искать своего ученика, чтобы забрать парные кольца. Цзи Шенью предположил, что если тому человеку не придётся по душе результат, то, вероятно, он больше не будет связываться с ним и его учителем. А если понравится, что тогда будет? — Учитель, скажите ему вот что... — попросил он Лян Хэчэна передать сообщение.

* * *

Дин Ханьбай усердно работал несколько дней подряд, но сегодня, не дождавшись четырёх часов, собрал вещи и ушёл. Приехав на антикварный рынок Даймао, он встретился с Лян Хэчэном в кафе напротив. В этом месте посетители, которые едят вместе, на самом деле не знакомы, они просто собираются, чтобы договориться о цене. Тот, кто хочет сбить цену, и приглашает поесть. Дин Ханьбай заказал несколько жареных блюд, показывая свою искренность. — Учитель Лян, напротив банк, я готов оплатить покупку. Лян Хэчэн сказал: — А вдруг тебе не понравится? — Он выпил немного вина, но не для того, чтобы опьянеть, а чтобы изобразить пьяного. — Хотя, даже если тебе не понравится, это неважно, моего ученика не волнует, если кто-то не оценит его мастерство. Он развернул старый носовой платок, в котором спокойно лежали парные кольца, которые могли как соединиться друг с другом, так и разделиться на два отдельных. Даже не учитывая гравировку, точность размера и подгонки вызывали восхищение. Но навыки резьбы тоже были хороши, ко всему прочему на предмете имелись признаки старости. Абсолютно никто на антикварном рынке не смог бы заподозрить подделку. Дин Ханьбай не отрывал взгляда от этой вещицы, ему хотелось сказать много приятных слов. Но Лян Хэчэн опередил его: — Мой ученик сказал, что делать эту вещь было гораздо сложнее, чем нефритового ребёнка. Как ты и говорил, ты явно разбираешься в резьбе по нефриту. Именно поэтому ты намеренно проверял его навыки резьбы. У Дин Ханьбая внутри всё заледенело, он не ожидал, что этот неизвестный ученик раскроет его замысел. — И он не возражал? — Он доброжелательный человек. Также он добавил, что если тебе нравятся резные нефритовые предметы, то не стоит так суетиться. В городе есть три магазина, занимающиеся резьбой по нефриту, и пока у тебя есть деньги, можешь найти человека по имени Дин Ханьбай, он сумеет сделать что угодно. В груди у Дин Ханьбая потеплело. Не то чтобы его никто не хвалил, но этого человека нельзя было увидеть и прикоснуться, и лишь его похвала необъяснимым образом заставляла сердце трепетать. Этот человек искусен в резьбе, к тому же способен изготовить сложные старинные вещи. Ему около семнадцати лет, но у него такое же мышление. Дин Ханьбай уважает... нет, даже восхищается им. — Учитель Лян, мне не нужна вещь, мне нужен человек, — он был слишком прямолинеен, раскрыв свою цель. — Я хочу знать, что он может создать. И дело не в том, что на рынке слишком мало подлинных вещей, а в том, что эти подлинные вещи все испорченные, хуже подделок. Я мог бы их покупать, а он восстанавли... — Ты хочешь использовать эту уловку, чтобы нажиться? — перебил его Лян Хэчэн. — Но мой ученик ещё юн, кроме того, он скрывает этот навык от своей семьи. Дин Ханьбай не отступал: — Деньги, которые мы заработаем, — пустяки, — он указал на двери кафе, которые выходили на улицу, где через дорогу шумел антикварный рынок. — Декоративную стену постоянно ремонтируют, но не могут скрыть её ветхость. Город стремительно развивается. И это место, и то в будущем будут снесены. И что тогда останется делать всем этим людям? Он налил алкоголь под пристальным взглядом Лян Хэчэна. — Учитель Лян, возможно, через три года, а может, и через пять лет вам не придётся стоять под деревом во время прогулки в жаркий день. Войдя в помещение, вы включите кондиционер, и у вас будет место для комфортного отдыха, — после выпитого вина в лёгких и сердце разливалось покалывающее тепло. — Когда наступит такое время, это место будут называть антикварным городом, а его владельцем будет обладатель фамилии Дин. Лян Хэчэн вздрогнул, а затем в изумлении поднял голову. — Кто ты? — Меня зовут Дин Ханьбай. Эти слова, как и ожидалось, вызвали растерянность на лице собеседника. Блюда остыли, но вино по-прежнему согревало. Два человека сидели за столом, глядя друг на друга в абсолютной тишине. Дин Ханьбай терпеливо ждал ответа и в случае отказа готовился уговаривать снова. Он был не только настойчив, но и упрям.

* * *

Выйдя из кафе, каждый пошёл своей дорогой. Дин Ханьбай чувствовал угрызения совести по отношению к своему учителю за подхалимство перед его врагом, поэтому собирался пойти в район Чуншуй, чтобы успокоить Чжан Сыняня. Он понимал, что они с Лян Хэчэном полжизни находились в ссоре и идти на компромисс для них сродни смерти. По крайне мере, его учитель действительно желал убить своего противника. Дин Ханьбай пришёл к Чжан Сыняню, прихватив с собой вкусную еду и хороший алкоголь. Зажав нос, он помог учителю разобраться с только что полученными бракованными вещами. Когда дверь закрылась, Дин Ханьбай сел за стол и тут же встретился взглядом с полуслепым глазом Чжан Сыняня. — Учитель, великий наставник, — взяв рюмку, он принял самоуверенный вид, — выпейте со мной разок в знак примирения. Чжан Сынянь чокнулся с ним, при этом бранясь: — Кто, чёрт возьми, на тебя обижен? Ешь давай! Дин Ханьбай дословно пересказал Чжан Сыняню слова Лян Хэчэна. В этой разрушенной комнате он наконец высказал свои давно хранившиеся мысли. Маотай был прекрасен на вкус, и чем больше Ханьбай пил, тем больше говорил, словно таким образом вытаскивал на поверхность потаённые морские реликвии. То, что казалось ему ценным и так долго подавлялось, теперь увидело свет. В итоге, высказавшись, он, вопреки ожиданиям, избавился от тяжких забот. Дин Ханьбай безудержно расхохотался. Он сильно напился, из-за чего случайно уронил палочки для еды. Молодой человек наклонился, чтобы подобрать их. Кончики пальцев дотронулись до острия, испачканного в соусе, и внезапно в памяти всплыло, как одним вечером кое-кого упавшие палочки до ужаса испугали. Вслед за этим Ханьбай вспомнил, как у этого человека тогда блестели губы. Он даже касался этих губ, они были мягкими... В тот же момент во дворе с грохотом открылась калитка, послышались звуки приближающихся шагов. Кто-то пришёл. — Ты дома? — нежданный гость отодвинул занавеску. — Взгляни, что я принёс... Дин Ханьбай, услышав голос, оживился, выпрямился и увидел... Чжан Иня?! Чжан Инь удивился даже более него. — Как ты здесь оказался? Не смей говорить, что ты приторговываешь бракованным товаром! Дин Ханьбай редко когда не знал, что сказать. — ...Ну я же не проституцией занимаюсь.

Глава 30. Отчаянная жемчужина

Дин Ханьбай умыл лицо холодной водой, а опомнившись, увидел, что Чжан Инь уже сидит на его стуле. Мир, конечно же, тесен, но даже в самом кошмарном сне он не ожидал встретить здесь своего начальника. Дин Ханьбай уверенно и смело спросил: — Ты что здесь забыл? Чжан Инь ответил крайне импульсивно: — Я его сын! Дин Ханьбай просто и незатейливо выматерился. Обычно ему нравилось поучать других, но он редко использовал при этом матерные выражения. Но в данной ситуации сдержаться было выше его сил. Он размышлял, как у Чжан Сыняня мог быть сын? И почему, чёрт побери, им должен был оказаться именно Чжан Инь? Чжан Инь же был изумлён и того больше. — Откуда ты его знаешь? — пристально глядя на Чжан Сыняня, он внезапно вспомнил о заявке на получение бракованных вещей. — Ты помог ему составить заявление, так вы и познакомились? Хотя неважно как, только не говори мне, что вы подружились, несмотря на разницу в возрасте. Он знал, что Дин Ханьбай интересуется антиквариатом, поэтому было неудивительно, что они нашли общий язык. Но для этого Чжан Сыняню необходимо было бы рассказать о своих навыках. Чжан Инь негодовал: с какой стати так поступать? Не позволять собственному сыну помогать в своём деле, но пить алкоголь и есть мясо с человеком, который сделал лишь небольшое одолжение? Подумав ещё раз и подойдя к этому со своей точки зрения, Чжан Инь предположил: возможно ли, что Чжан Сынянь таким образом ловил рыбу*, а богач Дин Ханьбай как раз и был этой большой рыбой? * У слов «ловить рыбу» есть второе значение — завлекать, заманивать, соблазнять. В этот момент пьяные глаза Дин Ханьбая были полуприкрыты, он спокойно и безмолвно смотрел на Чжан Иня. Молодой человек примерно представлял, какие грязные мысли кишели в голове у того, и находил это смешным, даже немного печальным. — Я скажу тебе, директор Чжан, — начал Дин Ханьбай, — мы с твоим отцом не друзья. Чжан Инь молча опрокинул рюмку, в его в глазах появилась жгучая боль. Дин Ханьбай продолжил: — Он мой учитель, я пришёл к нему сюда как к своему наставнику. Чжан Инь немедленно подскочил, сметя на пол со стола почти всё, что там было. Он открывал и закрывал рот в тщетной попытке выругаться, но в итоге сперва решил «направить дуло пистолета» на отца. — Так он твой ученик?! — Чжан Инь не мог в это поверить и страшно злился. — Да ты, блядь, выжил из ума! Он мой подчинённый и мой враг, а ты просто берёшь и делаешь его своим учеником! — Он талантлив и может зарабатывать на жизнь этой работой, — равнодушно пояснил Чжан Сынянь. Чжан Инь с размаху перевернул стол. — А я, блядь, значит, не могу?! Дин Ханьбай отступил назад, уклоняясь от летящей посуды. Он догадывался, почему возникла ссора, и также понял, что это главное противоречие между отцом и сыном. Но вот чего он не понимал, так это почему Чжан Сынянь не сделал учеником собственного сына. Он знал только, почему тот отдал предпочтение ему. И решил объяснить: — Я понравился старику, потому что смог различить несколько вещей на предмет подлинности, в том числе твою глазурованную маленькую курильницу. Чжан Инь был так зол, что, казалось, его глаза вот-вот выскочат из орбит. — Так курильница поддельная? — двинувшись к Чжан Сыняню, он споткнулся об осколок разбитой посуды, пошатнулся и смертельной хваткой сжал его плечо. — Ты даже собственного сына обманул?! Ты заслуживаешь быть слепым! — Фальшивые вещи можно обменять только на такие же подделки. С чего бы обменивать фальсификат на настоящий предмет? — Чжан Сынянь устал, его веки слегка отяжелели. — Ханьбай, скажи ему, какая это была вещь? — Светло-зелёная фарфоровая ваза, — ответил Дин Ханьбай. Чжан Инь едва стоял на ногах, собираясь вот-вот упасть, все его мысли спутались. Он считал, что нашёл стоящую вещь, хвалился и гордился этим, был всей душой доволен обменом на давно любимую и сокровенную курильницу. А сегодня ему сообщили, что и светло-зелёная фарфоровая ваза, и курильница — подделки. — Блядь, так они все ненастоящие? — Чжан Инь едва не оступился. Он поднял с пола сумку, не удосужившись даже отряхнуть её от грязи. Звуки его удаляющихся шагов то смолкали, то снова хаотично ускорялись. Переулок был таким длинным, что это заставляло волноваться, не упадёт ли идущий. У Дин Ханьбая был острый слух, и ему понадобилось много времени, чтобы полностью перестать слышать шаги. Его раздражал Чжан Инь, но в то же время он за него беспокоился. Юноша спросил: — Почему вы так поступаете с собственным сыном? Казалось, Чжан Сынянь уснул, его голос был еле слышен: — Пока мой сын не столкнётся с неудачей, он не получит урок. Талант — это то, что не зависит ни от нас самих, ни от других. Всё дело в том, готовы небеса вознаградить человека или нет. — Он не способен обучиться этому делу. Ты работаешь на него и знаешь его характер. — Старик снова приоткрыл веки, его слепой глаз помутнел. — Я могу помочь ему разбогатеть, но что будет, когда я умру? Я равноценно обменял маленькую курильницу на его вазу. Другие люди всучили бы ему более или менее сносный мусор, а он, как обычно, ничего бы не понял. Отец способен поддержать сына и дать ему подняться на самый верх. Но если знать, что позже он неизбежно упадёт, то для него же будет лучше жить приземлённо. Конечно, этот путь всегда был нелёгок. Мрачное выражение лица исчезло, сменившись двумя полосами слёз. — Ты знаешь, как сильно воняет в коровнике? Я вот знаю... — у старика неожиданно перехватило дыхание, он разрыдался. Этот плач был пронизан отчаянием. — Старинная каллиграфия и картины, найденные ими в доме, были разбиты и сожжены. Я преградил им путь, и тогда конец палки был воткнут в мой глаз. Я боялся, боялся до дрожи в теле. И даже сейчас, просыпаясь посреди ночи, покрываюсь холодным потом от страха. Вот почему он остался здесь, в этом разрушенном доме с двором, полным барахла. Став инвалидом, он растерял всё своё мужество и амбиции, больше не смел стремиться к богатству и только и мог, что тихонько запираться в комнате, охраняя дорогие своей памяти вещи. Дин Ханьбай давно задавался вопросом, почему Чжан Сынянь так живёт, а когда наконец узнал, то почувствовал, что сердце будто полоснули ножом. Он привёл всё в порядок, запер дверь во двор и помог Чжан Сыняню перейти в другую комнату. Ханьбай закрыл окно и выключил свет, но не ушёл, а сел на стул в дальней комнате и проговорил: — Я побуду с вами, так что не бойтесь. Он просидел так всю ночь и встретил рассвет, глядя через окна на восходящее солнце.

* * *

Ещё раз умывшись, в той же одежде, лишь распрямив складки, он направился в бюро по вопросам культурного наследия. В выходной все отдыхали, в офисе ему встретился только один работник. Дин Ханьбай поздоровался с ним и сел за свой стол, сжав губы, опустив глаза и не имея никакого желания болтать. Через полчаса прислали утреннюю газету. Ещё через полчаса уборщица, воспользовавшись отсутствием большинства сотрудников, распылила дезинфицирующее средство. Вокруг витал резкий запах. Дин Ханьбай застыл и, казалось, вообще перестал дышать. Минуты шли за минутами, слышалось тиканье часов. Молодой человек достал листок и долгое время писал заявление об увольнении. Увольняясь, он ничего не взял с собой, попросил уборщицу собрать вещи со стола и перечислил деньги коллегам на память о себе. Самым ценным здесь была подставка для кистей из белого нефрита с орнаментом в виде безрогого дракона. Изначально Дин Ханьбай забрал её из дома Чжан Сыняня, а сейчас положил под неё заявление об увольнении и оставил на столе Чжан Иня. Дин Ханьбай уходил с лёгким сердцем, а выйдя наружу, посмотрел на кленовые лозы на стене здания. Теперь он был свободен и желал пойти по другому пути, зарабатывая тем ремеслом, которое ему больше всего нравится.

* * *

С утра в гостиной кипела жизнь, Цзян Тинген принёс несколько коробок со свежими лунными пряниками*, которые Цзян Сюньчжу привёз из командировки. Вся семья собралась вместе отведать эти сладости, они болтали и дожидались времени завтрака. Однако Цзи Шенью среди них не было. * Лунные пряники — китайская выпечка, которую традиционно готовят на праздник середины осени. Вчера ночью Дин Ханьбай не вернулся домой, поэтому Шенью встал пораньше, чтобы проверить комнату товарища, но так и не увидел его. Цзи Шенью слонялся по двору, размышляя о том, из-за чего старший не ночевал дома. Всю ночь работал сверхурочно? Вряд ли. Попал в ДТП? Тогда бы больница связалась с семьёй. В итоге он решил, что всё же произошло что-то плохое... Дин Ханьбай ещё не знал, что из-за него переживают, и, вернувшись домой, сперва покормил рыбок в пруду, насвистывая себе под нос. Он проигнорировал веселящихся в гостиной родственников и не спеша возвращался к себе, чтобы помыться и переодеться. Как только он вошёл под арку, столкнулся с выбегавшим оттуда Цзи Шенью: — Чего бегаем? Младший испуганно смотрел на него. — Я шёл к воротам, чтобы подождать тебя там. — И как успехи? — радостно поинтересовался Ханьбай. Он расстегнул манжеты рукавов и направился в спальню, а за ним, словно хвостик, последовал Цзи Шенью. — Шигэ, где ты был прошлой ночью? — вопрос Шенью прозвучал скорее требовательно, чем просто с любопытством. — Ты вообще спал? Дин Ханьбай ответил не по существу: — В понедельник я не пойду на работу. Все в доме привыкли, что Ханьбай часто пропускает работу, поэтому Шенью продолжил допрос: — Так всё же прошлой ночью что ты... — Я больше никогда не буду ходить на работу, — перебил его старший товарищ. Цзи Шенью скрёб ногтями по дверной раме, выпуская пар. Дин Ханьбай всего лишь внезапно уволился, а он-то думал, что вчера ночью правда что-то стряслось. Подросток пристально смотрел сначала на спину стоящего перед шкафом Дин Ханьбая, а потом на то, как старший приближается к нему. — Чжэньчжу, — Дин Ханьбай так ласково позвал его, кажется, у него было хорошее настроение, — ты в последнее время очень послушный. Не сбегаешь больше с уроков? Цзи Шенью и правда был послушным. Он всегда усердно учился, а до этого пропускал занятия только потому, что не мог делать несколько дел одновременно. В тот день, когда он передал Лян Хэчэну парные кольца, объяснил ему, что некоторое время будет занят, вырезая нефритовую курильницу и готовясь к промежуточным экзаменам. И пока не будет ни с кем общаться, в том числе навещать своего учителя. Бедный Лян Хэчэн был расстроен, когда узнал, что Дин Ханьбай оказался Дин Ханьбаем, но ему пришлось переварить это самому. Потом он вспомнил, что учитель Цзи Шенью — Дин Яншоу. Оба ученика скрывали, что выбрали себе ещё по одному учителю, и, кроме того, учились друг у друга. Сегодня старшим всё ещё было нужно «вербовать» себе в помощь младших. У Лян Хэчэна от переживаний заболели лёгкие. Но в то же время он поражался, насколько сильно переплетены их судьбы. Цзи Шенью ждал с тех самых пор, как проснулся, поэтому ему не хотелось больше томиться в ожидании. Он сидел на веранде и читал книгу, а когда устал, Дин Ханьбай как раз вышел из душа и направлялся обратно в комнату. После этого они оба собрались в передний двор позавтракать. Сев за стол, Дин Ханьбай первым делом схватил вонтоны*. * Вонтоны — разновидность пельменей в китайской кухне. Цзи Шенью легко держал миску. Человек, сидящий рядом с ним, на этот раз не дразнил его, поэтому он спокойно ел. Пока все присутствующие лишь ели и не притрагивалась к алкоголю. Внезапно Дин Ханьбай заявил: — Я уволился. На мгновение воцарилась тишина, все застыли. Дин Ханьбай величественно огляделся вокруг и в конце концов остановил свой взор на Дин Яншоу. — Папа, утром я сходил и написал заявление, — он повторил это ещё раз. А после объяснил отцу: — Меня не уволили, я сам ушёл. Дин Яншоу невозмутимо спросил: — И чем планируешь заниматься? — В понедельник я пойду в лавку и буду лично всем заведовать, — ответил Ханьбай. Разговаривая с отцом, он краем глаза увидел, как Дин Кейю многозначительно взглянул на Дин Эрхе, но тот не обратил на него внимания. Побеседовав и поев, некоторые прибрались и ушли. Комната, полная братьев, выглядела тесной. Дин Ханьбай слегка пнул Дин Кейю. — Не молчи. Есть какие-нибудь возражения против моего увольнения? Дин Кейю заискивающе улыбнулся. — Нет, просто мне жаль. Дин Эрхе вмешался, сглаживая обстановку: — Просто, работая в бюро по вопросам культурного наследия, ты получал много билетов на различные выставки. Поэтому и жалко, что в дальнейшем нам самим придётся их покупать. Не придавай этим словам особого значения. Дин Ханьбаю было лень разбираться, что думают другие люди, уж лучше он вернётся в свою комнату и ляжет спать. Вот только он прихотлив. Хоть матрац удобный, постельное бельё чистое и комфортное, исходящий из курильницы аромат приятный и успокаивающий и вроде всё хорошо, однако какое-то постороннее жужжание не прекращалось и очень мешало. Поворочавшись несколько раз, Дин Ханьбай выскочил из комнаты и, как был в тапочках, направился в мастерскую, чтобы найти виновника. Он уже стоял за дверью и собирался распахнуть её, но замер, прислушиваясь к негромкому пению. Он догадался, что Цзи Шенью закончил гравировать и сейчас полирует. Шенью же продолжал напевать янчжоускую песню о красоте природы, да так прочувствованно, будто прямо сейчас видел перед собой все эти прекрасные пейзажи. Дин Ханьбай, скрестив ноги, сидел на лестнице веранды. Он прислонился спиной к опорному столбу, а плечами к перилам и отдыхал, закрыв глаза. Источник звуков находился совсем рядом, песня успокаивала. Цзи Шенью, ничего не подозревая, продолжал тщательно полировать нефритовую курильницу. А янчжоускую песню пел потому, что думал о Цзи Фансю и хотел, чтобы тот увидел эту работу. Шенью прекрасно проводил время, развивая навыки, и ни о чём не беспокоился. В какой-то момент шлифовальный станок остановился, и вслед за ним всё затихло. Сладкий сон Дин Ханьбая внезапно закончился. Он растерянно посмотрел на дверь мастерской и рефлекторно крикнул: — Цзи Чжэньчжу, ты закончил полировать? Цзи Шенью не ожидал, что снаружи кто-то есть, поэтому сказал: — Входи! Дин Ханьбай распахнул дверь. Вечерние лучи и свет от лампы смешались. Цзи Шенью сидел к нему спиной, вокруг него сверкала нефритовая крошка. Подойдя к товарищу со спины, Ханьбай увидел нефритовую курильницу с двумя ручками в форме бабочки, её ножки слегка поблескивали. Она была гладкой, зелёной и яркой. Цзи Шенью оглянулся на него. — Шигэ, красиво? Дин Ханьбай вытер с его щёк нефритовую пыль. — Иди позови моего отца. А заодно и всех братьев пригласи. Цзи Шенью на мгновение опешил, а затем радостно улыбнулся и быстро выбежал из комнаты. Вернувшись, он держал за руку Дин Яншоу, следом за ним следовали трое братьев и любопытная Цзян Цайвэй. Группа людей заполнила комнату, окружив рабочий стол. Все сосредоточили внимание на нефритовой курильнице с ручками в форме бабочки и тремя ножками. Цзи Шенью нервничал, поэтому отпустил руку Дин Яншоу и тихо подошёл к Дин Ханьбаю. Он сам не понял этого, пока старший товарищ не сжал его плечо. — Папа, как тебе? — спросил Ханьбай. По тону и выражению лица было ясно, что он спрашивает об очевидных вещах. — А вы что думаете? — задал вопрос присутствующим Дин Яншоу. Все молча смотрели на Дин Ханьбая и ждали его вердикта. Цзян Цайвэй первая нарушила тишину: — Я, конечно, не специалист, но мне она очень нравится. Если бы у меня были деньги, то обязательно бы купила эту прелесть. Цзи Шенью от смущения опустил голову, а затем снова поднял и украдкой взглянул на Дин Ханьбая, желая услышать от него похвалу. — Весной в лавке продали вазу с изображением сосны и журавля*, и мне кажется, что эта вещь может заменить её, — сказал Дин Ханьбай. * Изображение сосны и журавля символизирует долголетие, поэтому часто предметы с таким рисунком дарят на китайский Новый год. — Тогда завтра я отнесу её в лавку, — громко сообщил Дин Яншоу. Лавка... Некоторое время все размышляли, а Цзи Шенью радостно схватил Дин Ханьбая за рукав, едва ли не обнимая его. Остальные соученики хвалили его и просили совета, отчего у Цзи Шенью кружилась голова. Дин Ханьбай вышел вместе с отцом в светлый и просторный двор, где они решили откровенно поговорить. — Сынок, в этот раз ты отдал первенство другому? — весело подколол Дин Яншоу. — Твоя сообразительность очень быстро повысилась. Да, ты стал подавать надежды. Дин Ханьбай резко возразил: — Поменьше сарказма, я всегда ставил общие интересы выше своих личных. После того как все ушли, Цзи Шенью смазал маслом маленькую деревянную подставку. Затем открыл двери и окна, создавая сквозняк, чтобы проветрить комнату. Он был занят в течение долгого времени, а теперь наконец смог расслабиться и со спокойной душой пошёл повторять уроки. * * * Наутро Цзи Шенью проснулся и, даже не умыв лицо, побежал смотреть, высохла ли деревянная подставка. Он застыл в дверном проёме. Рядом с маленькой подставкой было пусто, а нефритовая курильница, созданная ценой огромного труда, валялась на полу. Ручки-бабочки, ножки — всё было расколото на несколько частей... Как же это случилось? Его разум на мгновение отключился. Не было времени размышлять, как и почему курильница разбилась. К счастью, Цзи Шенью мог её починить, но ему приходилось скрывать свои навыки реставрирования, поэтому оставалось лишь отложить работу на потом. Из-за закрытой двери послышался голос Цзян Цайвэй, которая звала его на завтрак. Цзи Шенью спокойно отозвался, запер дверь и пошёл мыться и переодеваться. После этого он как ни в чём не бывало отправился завтракать. Сев за стол, обвёл всех присутствующих грустным взглядом. Он боялся ненароком обидеть ни в чём не повинного человека. — Учитель, — ровным тоном начал он, — деревянная подставка ещё не закончена, за эти два дня я доделаю её и уже потом отнесу в лавку, хорошо? — Без проблем, делай как считаешь нужным, — ответил Дин Яншоу. Цзи Шенью ненадолго успокоился и сосредоточился на еде. Он был таким голодным, что готов был проглотить палочки для еды, поэтому быстро опустошил тарелку. Ему не верилось, что курильница упала из-за дуновения ветра. Если кто-то по неосторожности разбил её, Шенью не станет его обвинять. Но если это было намеренно, то неужели в этом доме есть тот, кого ему следует остерегаться? — Шенью, твой шигэ ещё не встал? — спросила его Цзян Шулиу. — Шенью? — Ещё нет... — опомнившись, ответил тот. Тем временем Дин Ханьбай проснулся. Он предположил, что маленькую деревянную подставку следует проветрить, и, больше не в силах ждать, быстрым шагом пошёл взглянуть на готовое изделие. Молодой человек открыл замок и от шока замер в дверях. Курильница разбита? Как такая прекрасная вещь могла быть сломана?! Неважно, было это случайно или же специально, главное — работа, в которую было вложено столько сил и души, разрушена! Дин Ханьбай изо всех сил подавил свой гнев. Курильница уже испорчена, разбираться в причинах он будет потом, а сейчас нужно решить, что делать. Вырезать ещё одну точно такую же не получится, лучше всего отремонтировать эту. И вдруг его осенило. Он вспомнил о талантливом ученике Лян Хэчэна. Найдя старые газеты, он как следует завернул вещь, сложил её в картонную коробку и выбежал с маленького двора. Дин Ханьбай пулей домчался до переулка Мяоань. Он хотел ещё раз попросить об одолжении ученика Лян Хэчэна — починить нефритовую курильницу. В это время Цзи Шенью наспех закончил завтрак и ушёл, желая всеми силами спасти своё изделие. Он стремительно вбежал в мастерскую и ещё больше испугался: курильницы не было. Куда она пропала?! Мало того, что она разбита, так её ещё и украли... У Цзи Шенью сердце будто огнём пылало. Ему казалось, что сами небеса обрушились. —Примечания автора— Дин Ханьбай: Жемчужинка, я помогу тебе! Цзи Шенью: WTF?!

Глава 31. Это же Дин Ханьбай!

Дин Ханьбая никогда не волновали проблемы других людей, это было впервые, когда он так тревожился. Примчавшись к переулку Мяоань, Ханьбай притормозил у его начала, ожидая, когда выйдет Лян Хэчэн. Конечно, молодой человек мог постучать в двери, но Лян Хэчэн в первую их встречу умышленно скрыл информацию о себе. Поэтому волей-неволей пришлось поставить себя на место другой стороны. Дин Ханьбай мучительно ждал. Он чуял запах чего-то жареного из ларька и слушал перепалку соседей, стоящих к этому ларьку в очереди. Проходящий мимо человек средних лет приблизился к нему, чтобы спросить дорогу. Начав разговор, прохожий вручил ему сигарету. Дин Ханьбай принял её, и собеседник в благодарность за указанный маршрут эту сигарету зажёг. Дин Ханьбай не курил, а лишь смотрел, как от кончиков пальцев медленно струится дым. Он затянулся — было пресно и безвкусно, а на выдохе чувствовалась горечь никотина. Дин Ханьбай рассматривал переулок, делая одну затяжку за другой. Так он и выкурил свою первую в жизни сигарету. Непонятно, правда ли, что сигареты и алкоголь могут уменьшить тревогу и тоску, но они точно на короткое время помогут расслабиться и развеять скуку.* * Алкоголь и табачные изделия вредят вашему здоровью и не помогут решить никакие проблемы. Чтобы избавиться от тревог и скуки, лучше почитайте эту замечательную новеллу или любой другой проект от «Эйфории»! Прождав долгое время, Дин Ханьбай наконец-таки увидел силуэт старика, еле державшегося на ногах. Становилось понятно, что жить ему осталось не много. Это был Лян Хэчэн. Он страдал от болезни и, в отличие от других стариков, которые рано вставали, всегда долго валялся в кровати, прежде чем встать. Дин Ханьбай ясно видел, как тот покупал соевое молоко, наливая его в большую чашу. Она была покрыта белой глазурью и с открытым верхом. Ханьбай понял, что чаша эта явно времён Цзяцзин*, и про себя посчитал её чертовски красивой. * Цзяцзин — девиз правления минского императора Чжу Шицзуна, 1522–1566 гг. Он с большой неохотой выбрался из машины, подошёл к Лян Хэчэну и, прежде чем тот успел удивиться, оплатил покупку. — Учитель Лян, извините, что побеспокоил вас, но я, честно, не нашёл других вариантов, — тихо сказал юноша. — Здесь у меня одна очень важная вещь сломалась, я хотел попросить помощи в починке у вашего ученика. Лян Хэчэн уже знал, что Дин Ханьбай является старшим соучеником Цзи Шенью, поэтому, забыв о своих делах, тут же позвал его к себе домой. Пока они шли, он раздумывал: Дин Ханьбай пришёл, чтобы попросить о помощи, а это значит, что он до сих пор не знает правды о Цзи Шенью. Его ученик старательно всё скрывает, так что Лян Хэчэну, как его учителю, будет нечестно того разоблачать. Вот и остаётся прикидываться дурачком. Войдя в комнату, Дин Ханьбай без лишних церемоний открыл коробку, вытащил разбитую нефритовую курильницу, чётко и кратко разъяснив цель визита. Лян Хэчэн взглянул на искусно вырезанную работу и спросил: — Ты сделал? — Мой младший соученик. Лян Хэчэн сильно разволновался, вспомнив, как Цзи Шенью говорил, что очень занят вырезанием нефритовой курильницы. Повисло молчание. Дин Ханьбай решил, что Лян Хэчэн колеблется, и поспешил объяснить: — Учитель Лян, я не прошу вас помочь мне просто так. Эту вещь сделал мой младший соученик, отказавшись от сна и еды*, поэтому она очень важна. Если вам что-либо понадобится в будущем, то смело можете прийти ко мне. * Выражение, означающее «неустанно трудиться, отдавать все силы работе». Лян Хэчэн, не сдержавшись, произнёс: — У тебя и твоего младшего соученика такие хорошие отношения. Губы Дин Ханьбая мгновенно сжались в тонкую линию, он отвёл взгляд в сторону. По выражению его лица казалось, будто он совершенно не желал признавать данное обстоятельство, так что, пожалуй, это щекотливая тема. Сложно сказать. Он сам не осознавал, насколько глубоки его чувства, и из-за путаницы в мыслях не мог в этом разобраться. Попросив об одолжении, Дин Ханьбай несколько раз поблагодарил, после чего собрался уходить. Лян Хэчэн внезапно окликнул его: — Как ты узнал, где я живу? — Я поступил как подлый человек, проследил ваш путь, — честно признался Дин Ханьбай. «Подлый человек» был открытым и великодушным, отчего Лян Хэчэн улыбнулся, но попросил больше его не преследовать, а спрашивать его самого. — Отплати мне той же монетой, скажи, где ты живёшь? У меня нет телефона. Если появятся вопросы или проблемы, как мне тебя найти? Дин Ханьбай тут же сообщил, что его дом находится возле остановки «Императорское озеро» на улице Шаэр, самый большой дом на ней как раз и принадлежит семье Дин. Попрощавшись, он ушёл. Ранее молодой человек толком не рассмотрел дом, но, выйдя во двор, случайно взглянул на него и неожиданно почувствовал, что те несколько растений в горшках он уже где-то видел. В этом мире случается много нехороших вещей, и разбираться с ними лучше своевременно. Дин Ханьбай возвращался домой, сняв с души тяжёлый камень. В доме всё было как обычно. Он пропустил время завтрака, поэтому направился на кухню найти чего-нибудь поесть. Суп оказался вкусным, однако лицо Ханьбая становилось всё мрачнее и мрачнее. Да, проблема на время разрешилась, но теперь он размышлял, кто её устроил. Дин Ханьбай, придав себе невозмутимый вид, вернулся в маленький дворик и, пройдя через арку, столкнулся с явно нервничающим человеком. Глаза Цзи Шенью в одно мгновение посветлели, губы сильно сжались, — казалось, что вот-вот польются слёзы. Он не находил себе места с самого утра, с тех пор, как пропала нефритовая курильница. Сначала Шенью стоял в оцепенении в южной комнате, потом расхаживал по двору, а после бродил по северной части дома. Курильница сломана, он смирился с этим и надеялся её починить, но она, видимо, отрастила крылья и улетела. Что ему теперь делать? Цзи Шенью никому не доверял, решившись рассказать только Дин Ханьбаю, и до сего момента тихо ждал его появления. Он едва сдерживал себя, чтобы не наброситься на товарища. — Шигэ, — он крепко схватил руку Дин Ханьбая, губы его дрожали. — Когда я проснулся, то пошёл в южную комнату... и обнаружил, что нефритовая курильница разбита. — Так ты уже знал? — удивился Дин Ханьбай. Шенью, не обращая внимания, продолжил: — Я не сказал об этом учителю. Когда я вновь вернулся после завтрака, нефритовая курильница пропала! Она была сломана не полностью, кто же её украл?.. Цзи Шенью не мог скрыть страх, что ярко выражалось в его словах. Дин Ханьбай взял его за плечи и утешающе произнёс: — Не волнуйся, это я взял её. — Пройдя в комнату, он начал объяснять: — Встав, я обнаружил курильницу разбитой, поэтому немедленно упаковал и ушёл. Я верну её тебе, как только её починят. Позже он добавил: — Расслабься, не суетись. Цзи Шенью уставился на Дин Ханьбая. — «Ушёл»? — он был ещё более испуган. — «Починят»? Дин Ханьбай внезапно отдал нефритовую курильницу другому человеку. Кому? И сможет ли он её отремонтировать? — Ранее я тебе говорил, что есть один крайне талантливый ученик, я попросил его об услуге. Тревога Цзи Шенью не уменьшилась, в душе зародилось множество разных чувств, которые заполнили каждый участок тела. Он вырвался из объятий Дин Ханьбая и серьёзно посмотрел на него. — Ты говоришь о том человеке, который в свои семнадцать лет хорош настолько, что заслужил твоё восхищение? — Да. Не волнуйся, он обязательно поможет починить. Цзи Шенью в сердцах выдал: — С какой стати ты отдаёшь мою вещь другому человеку? Мне это было не нужно! — он редко терял самообладание, но сейчас в его глазах читалась настоящая злость. — Может, мне ещё нужно поблагодарить за ремонт? Интересно, ты действительно помогал мне с починкой нефритовой курильницы... или забрал её, чтобы сблизиться с тем человеком?! Дин Ханьбай шокированно смотрел на младшего. Он думал, что тот начнёт благодарить его, представлял, как Цзи Шенью будет видеть в нём спасителя. Но как он мог предположить, что младший, наоборот, разозлится?! — Не понимаю, — раздражённо прорычал Дин Ханьбай. — Я спешил к нему с улыбкой на лице, словно внук, бегущий к дедушке, и, чёрт, ради кого?! Цзи Шенью без сожалений и страха произнёс: — А я не просил улыбаться! — Он и представить не мог, что Дин Ханьбай будет заботиться о другом человеке. Он же такой бессердечный, чаще всего смотрит на всех свысока, так с чего Дин Ханьбаю улыбаться «тому человеку»? «Талантливый»? Неужели он круче Дин Яншоу?! Что задумал Дин Ханьбай, у которого были и деньги, и навыки? Цзи Шенью был в растерянности. Если план Дин Ханьбая заключался в том, чтобы познакомиться с тем человеком, расположить к себе, а затем сблизиться, то что это значило? А это значило, что Дин Ханьбай по-прежнему не признаёт своих младших соучеников. Цзи Шенью был хмур, недоволен и возмущён. Если Дин Ханьбаю безразличны другие, то почему ему самому нельзя так поступать? Тот камень, на котором они вырезали Млечный Путь, та печать с розами... Шенью думал, что он в глазах старшего другой, особенный. Устроив большую ссору, Дин Ханьбай завершил её словами: «Дарёному коню в зубы не смотрят». Две двери по соседству захлопнулись со злостью и печалью. А вскоре полил дождь — будто сами небеса волновались за них. Цзи Шенью с головой погрузился в домашнюю работу. Записывая решение, он путался в словах, поэтому в конце концов сдался и равнодушно положил голову на руки. Дин Ханьбаю тоже было непросто, он лежал на кровати и листал книгу, но даже не понимал, что держит её вверх ногами. Было тяжело ждать, как будто кто первым откроет дверь, тот и проиграл, поэтому они оба упрямо сидели в своих комнатах. Дождь продолжал стучать снаружи. И лишь к концу вечера их всё-таки вытащила из спален Цзян Цайвэй. В гостиной поставили большой медный хого* с множеством сезонных овощей и мясом ягнёнка. Дин Ханьбай опередил младшего товарища и вошёл в комнату с высокомерным видом. Быстро сев за стол, он принялся размешивать кунжутное масло в своей тарелке. * Хого — китайский прибор, представляющий собой гибрид самовара и кастрюли, в котором варят мясо и овощи, имеет два дна и встроенную печь для разогрева. Цзи Шенью закатал рукава, чтобы помочь. Из жёлтого глазурованного кувшина достал несколько головок маринованного чеснока и начал очищать каждый зубчик. Все заняли свои места. Он сидел рядом с Дин Ханьбаем, рукой через одежду касаясь его и нагревая этот участок кожи. Бульон закипел, и в него добавили ягнятину. Вся семья с нетерпением принялась за еду. Периферийное зрение Дин Ханьбая всегда было хорошим, он ясно видел, что у Дин Кейю нет аппетита, а потому сказал: — Брат, иди на кухню и нарежь на кусочки желе из боярышника, хочу чего-нибудь жирненького. Дин Кейю с удвоенным аппетитом налёг на еду. — Ты же только что его ел... Поешь теперь немного овощей. — Сказал идти — значит, иди. Ещё смеешь не слушаться меня? — злобно проговорил Дин Ханьбай. Дин Кейю ушёл, нарезал желе на кусочки и сразу же поставил их перед старшим братом, покосившись при этом на его соседа слева. За столом шла оживлённая беседа, все помогали друг другу, передавая еду. Цзи Шенью сидел тихо, долгое время пытаясь дотянуться палочками до желе. Оно было скорее кислым, чем сладким, поэтому он взял ещё один кусочек. Его аппетит немного улучшился. Примерно через пятнадцать минут в хого закончилось мясо, и Дин Ханьбай взял тарелку с бараниной, чтобы взять оттуда добавку. Он встал, но внезапно, словно ему было тяжело держать, выронил её. Тарелка упала на пол с оглушительным звоном. Осколки разлетелись в разные стороны, звук удара испугал всех за столом. Дин Яншоу сделал ему выговор за неосторожность, а Цзян Шулиу прикрыла сердце рукой, чтобы успокоиться. Дин Ханьбай сел, не испытывая ни капли стыда. — Поскольку баранину больше есть нельзя, тогда давайте приготовим редьку. Редька не может ждать. — О чём ты? На кухне ещё есть две тарелки баранины, сходи и принеси их, — сказала Цзян Шулиу. — Есть ещё баранина? — удивился Ханьбай. — Разве не требуется время, чтобы подать её? Правда не хотите сварить редьку? — Почему ты ведёшь себя так, будто выпил лишнего? — начал Дин Яншоу. — Ты съел ещё мало мяса, редьку поешь позже. Дин Ханьбай повернулся к Цзи Шенью и попросил принести баранины. Тот взглянул на него, встал и ушёл на кухню. Дин Ханьбай отложил палочки для еды и сказал: — Для хого лучше всего, конечно же, баранина. Даже если так не терпится поесть редьки, что разбиваешь тарелку с бараниной, в итоге это бесполезно, так как приходится ждать. Его красочная и эмоциональная речь привлекла внимание всех сидящих. — Что это значит? — снова хладнокровно и спокойно продолжил он. — А то, что уничтожение чужих заслуг едва ли поможет самому себе реализоваться. Если действительно хотите причинить вред другим ради собственной выгоды, то сначала оцените свой собственный вес. Стояла мёртвая тишина, слышно было только кипение бульона. Но Дин Ханьбай ещё не закончил. Он взял кусочек сырой редьки, прожевал и проглотил её. — Поначалу это довольно вкусно, но вот послевкусие... Фу, гадко! На этот раз он не положил палочки, а бросил их. Цзи Шенью нёс баранину, но застыл в дверях кухни, слушая, как Дин Ханьбай завуалированно ругается. Дин Яншоу спросил у сына, не сошёл ли он с ума, но Ханьбай ответил, что те, кому надо понять, понимают. После чего как ни в чём не бывало ушёл. Неизвестно, понял преступник или нет, но Цзи Шенью понял. Он не ожидал, что Дин Ханьбай ради него поднимет такую шумиху. Еда в хого была восхитительной, и в конечном итоге трапеза завершилась. Цзи Шенью помог убраться, спрятался на кухне, зачерпнул ещё одну миску бульона и сварил порцию лапши с овощами и ветчиной. Он вернулся в маленький дворик и оставил лапшу на веранде. Дин Ханьбай прислонился к изголовью кровати, наблюдая, как открывается полуприкрытая дверь. Цзи Шенью вошёл, подражая своему старшему. — Шигэ, я хочу показать тебе фокус. — Не хочу! — раздражённо изрёк Ханьбай. Цзи Шенью сконфуженно взялся за дверь, и в голову ему пришёл отличный ответ: — Если не хочешь смотреть, то просто закрой глаза. Дин Ханьбай, не найдясь, что сказать, повернул голову в сторону. Тогда Цзи Шенью принёс тарелку ароматной горячей лапши и поставил её на прикроватную тумбочку. — Зачем ты приготовил для меня лапшу? — упорствовал Дин Ханьбай. — Ради чего? Хочешь помириться? Цзи Шенью не надеялся на примирение, лишь подумал, что старший не наелся. Молчание раздражало Дин Ханьбая, он потянул собеседника к себе. — Признай свою ошибку и послушно скажи: «Шигэ, я знаю, что ошибся, пожалуйста, прости меня». Приготовить тарелку лапши недостаточно. Даже свари ты фотиаоцян*, этого всё равно будет мало! * Фотиаоцян (другие названия: «Будда перепрыгивает через стену», «Искушение Будды») — суп фуцзяньской кухни, считается деликатесом, так как ингредиенты для него очень дорогие. Цзи Шенью склонился над кроватью. Сейчас стало очевидным, что рассерженный Дин Ханьбай и Дин Ханьбай, вышедший из себя за обедом, — один человек. Ранее он разозлился, а теперь вымещал свой гнев. Цзи Шенью со всем послушанием произнёс: — Шигэ, я знаю, что ошибся, пожалуйста, прости меня. Рука, сжимающая плечо, внезапно ослабла. Дин Ханьбай отпустил его, отвернулся, его уши неожиданно покраснели. Цзи Шенью отошёл от него и, прежде чем уйти, открыл окно. — Кто просил тебя открывать окно? — удивлённо спросил Дин Ханьбай. — Я увидел, что у тебя уши покраснели, подумал, тебе жарко, — ответил Цзи Шенью. Теперь у Дин Ханьбая и лицо залило краской. — А тебя волнует, жарко мне или нет? Уходи! Цзи Шенью немедленно вышел за дверь, потоптался на месте, притворяясь, что далеко ушёл, а после задержал дыхание и прислушался, как из комнаты раздаются звуки поедания лапши. Он очень сильно устал и вернулся в свою комнату, гадая, когда же к нему вернётся нефритовая курильница и помирится ли он с Дин Ханьбаем. Ночью шёл дождь и дул ветер, отчего на некоторых деревьях поломались ветки. Дин Ханьбаю больше не нужно было идти в бюро управления по вопросам культурного наследия, поэтому он повёз Дин Яншоу в лавку. Цзи Шенью же отправился на учёбу. Сегодня у него состоялся промежуточный экзамен, поэтому занятия закончились раньше. Когда после экзамена он вышел из школы, Лян Хэчэн ждал его с зонтиком в руках. — Учитель? — забрался под зонтик юноша. — Идёт дождь, зачем вы пришли? Лян Хэчэн не стал придумывать отговорки: — Пойдём ко мне, тогда и узнаешь. Цзи Шенью ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. На самом деле он был не в настроении что-либо делать. Пока нефритовая курильница не вернётся к нему, он будет волноваться. Войдя в переулок, Лян Хэчэн сказал: — Ученик Чжан Сыняня принёс мне одну сломанную вещь и попросил тебя починить её. — Почему опять он? Считает себя барином? — завозмущался Цзи Шенью. Они открыли входную дверь, рядом с которой вовсю цвели горшочные растения. Зашли внутрь. На столе лежал узелок из старой тёмной одежды. Лян Хэчэн произнёс: — Эта вещь сделана его младшим соучеником. Для него она очень важна, поэтому я и согласился. Цзи Шенью не на шутку разозлился. — Да этот... Сегодня он просит починить вещь его шиди, а завтра явится для того, чтобы я отремонтировал украшение его жены?.. Лян Хэчэн размотал узелок, из которого показалась разбитая нефритовая курильница с ручками в форме бабочки и тремя ножками. Звуки дождя не умолкали, слова застряли у Цзи Шенью в горле, а сознание отключилось. Его мысли превратились в беспорядочный бескрайний океан. Знаток в резьбе, ученик Чжан Сыняня, нефритовая курильница... Дин Ханьбай, это же Дин Ханьбай! — Его младший соученик — ты, а вот кто его жена, мне неизвестно, — констатировал Лян Хэчэн. Цзи Шенью плюхнулся на рядом стоящий стул, пребывая в полном шоке.

Глава 32. Это же Цзи Шенью!

Учитель понимал, что его ученик в смятении, поэтому ушёл в другую комнату, не сказав ни слова. Цзи Шенью в оцепенении уставился на нефритовую курильницу, пытаясь хоть немного привести мысли в порядок. Ученик Чжан Сыняня — Дин Ханьбай. Таким образом, он проиграл первое соревнование, связанное с нефритовым ребёнком, Дин Ханьбаю? А ещё эти парные кольца — в итоге они попали в его руки? Значит... Тут Цзи Шенью взволнованно округлил глаза. С самого начала тем человеком, о котором говорил Дин Ханьбай, был он сам? Это им восхищался старший товарищ, именно с ним он настойчиво искал знакомства. Цзи Шенью пристально смотрел на стол, ему было трудно поверить в это. Он вспомнил вчерашний день, сильную ссору с Дин Ханьбаем. Подумать только, он действительно сделал из мухи слона. Цзи Шенью долгое время просто сидел на стуле, размышляя очень о многом. Постепенно он привёл мысли в порядок и нашёл Лян Хэчэна, чтобы спросить: — Учитель, мой шигэ несколько раз встречался с вами. Как вы думаете, есть ли у него что-нибудь на уме? — Наконец-то ты соизволил спросить меня. Ваши отношения действительно изводят людей. — Лян Хэчэн рассказал о планах и мыслях Дин Ханьбая: — Я вижу, что твой шигэ талантлив и амбиций у него хватает. Ему мало трёх магазинов, он хочет большего. Цзи Шенью ничего не сказал. Дин Ханьбай говорил, что, как потомок семьи Дин, он с рождения отвественен за лавки «Резьба по нефриту». Шенью не мог знать о том, какие ещё планы вынашивает Дин Ханьбай. Однако он тайно, не сказав никому, учится ещё у одного учителя и промышляет перепродажей антиквариата. Это значит, что в данный момент они противостоят друг другу. Лян Хэчэн спросил: — Ты собираешься рассказать ему? — Не знаю. Шенью последовал за Лян Хэчэном, чтобы учиться у него, потому что ему это нравилось, к тому же не хотелось забывать навыки, которым его обучил Цзи Фансю. Он занимался этим тайно и исключительно для себя, не стремясь к большему. Было уже поздно, Цзи Шенью упаковал нефритовую курильницу и ушёл, аккуратно держа её всю дорогу. Когда он вернулся домой, то бережно спрятал своё сокровище и немедленно направился в гостиную, чтобы помочь. Дин Яншоу спросил его, как прошёл экзамен, и в этот момент закашлял. Цзи Шенью протянул ему чашку чая. — Учитель, приготовить вам грушевый суп? — Приму лекарство, и всё пройдёт. — Дин Яншоу жестом пригласил Цзи Шенью посмотреть с ним телевизор. — В тёплую погоду я чувствую себя хорошо, а как немного похолодает, так сразу же заболеваю. Должно быть, я постарел. Цзи Шенью внезапно расчувствовался. Он страшился болезней и смерти, так как своими собственными глазами видел их. — Учитель, вы совсем не старый, — прошептал он, хоть ему и не хотелось говорить этого. — Кстати, а где шигэ, он ведь собирался работать в лавке? Дин Яншоу улыбнулся: — Днём он был таким решительным и смелым, навёл порядок, исправив ошибки сотрудников лавки. После работы отвёз меня домой, а затем поехал куда-то расслабиться. Но Дин Ханьбай уехал не расслабляться. Отвезя отца домой, он немедленно отправился к переулку Мяоань, по пути, кстати, встретившись с автобусом, в котором ехал Цзи Шенью. Постучал в дверь, дождался, когда Лян Хэчэн её откроет, поприветствовал его, не заходя в дом, и поинтересовался, как обстоят дела с нефритовой курильницей. Лян Хэчэн сказал лишь, что его ученик уже взял вещицу на ремонт и что забрать её можно будет в конце недели. Дин Ханьбай был нетерпелив: — Учитель Лян, мой шиди даже есть не хочет из-за этого, я надеялся, что это будет быстрее... — Вчера он не ел, но, возможно, сегодня захочет, — улыбнулся Лян Хэчэн. Дин Ханьбай ничего не понял, но дверь перед ним уже закрылась, и у него не было другого выбора, кроме как пойти домой. Ведя эгоистичный образ жизни вот уже двадцать лет, сейчас он смиренно просил у людей помощи — и ради кого? Ради одного неблагодарного южного варвара. Тем не менее у этого маленького варвара ещё была совесть: он с зонтом в руках ждал Дин Ханьбая у ворот дома. Когда ему стало скучно, он решил прогуляться по улице Шаэр, но, увидев поворачивающую машину, быстро скрылся, притворившись бессердечным и бездушным человеком, которого никто не заботит. За столом было немного пусто, так как семья второго дяди не пришла. Дин Яншоу заметил: — Конечно, кто осмелится есть с нашей семьёй, если вчера наш сын сошёл с ума? Дин Ханьбай, войдя, услышал это: — Ну и ладно, большое количество людей тяготит меня. Он промок, а перед ним стояла миска горячего супа. Размешивая бульон ложкой, Ханьбай заметил, что золотой лилии* в его миске меньше, а морского гребешка больше. * В Китае лепестки бутонов некоторых видов лилий высушивают и используют в качестве ингредиента для блюд. — Кто подал мне этот суп? — после тяжёлого трудового дня он проверял, кто же так о нём заботился. Рядом сидящий Цзи Шенью занервничал. — Я, а что?.. Дин Ханьбай сменил тон: — Ты положил много гребешков. Другим, что ли, не хочется их есть? Цзи Шенью не нашёлся, что сказать, себе ему пришлось взять простой бульон. Немного поев, он повернулся к Дин Ханьбаю и шёпотом, не сдержавшись, спросил: — Шигэ, разве прошлым вечером мы не помирились? Дин Ханьбай не удостоил его взглядом. — Не выдумывай. — Тогда когда мы помиримся? — снова задал вопрос Цзи Шенью. — «Когда я ем, я глух и нем», ты дашь мне поесть или как? — он заговорил громче, стараясь скрыть своё волнение. Они всё шушукались, а тем временем снова раздался оглушительный кашель Дин Яншоу. Успокоившись, он попросил сына приглядеть за магазином, пока сам отдохнёт пару дней. От кашля у Дин Яншоу на глаза навернулись слёзы, которые едва не упали в тарелку с супом. Цзи Шенью не проронил ни слова и позаботился о том, чтобы Дин Яншоу заснул ночью. Когда Шенью в своё время ухаживал за отцом, то делал абсолютно всё. Когда Цзи Фансю уже не мог встать с кровати, Шенью убирал мочу и испражнения, как положено ученику, а тем более сыну. Перед сном Дин Яншоу сказал, что даже если ему больше не суждено проснуться, то, оставляя лавки «Резьба по нефриту» на Шенью и Дин Ханьбая в качестве управляющих, он умрёт спокойно. Его голос был лёгким, но эти слова имели большой вес. Цзи Шенью вернулся в маленький двор, шаг за шагом мрачнея. Дождь прекратился и взошла луна. Юноша остановился около бамбука счастья, чтобы принять решение. Ему не хотелось сообщать Дин Ханьбаю, что он и есть «тот человек», лучше пусть «тот человек» не согласится выйти на контакт. Не ему судить других людей, но у него должна быть чистая совесть перед наставником и по совместительству приёмным отцом. В этот момент из кабинета как раз вышел Дин Ханьбай. Цзи Шенью приблизился к нему, и чистая совесть перед приёмным отцом моментально превратилась в угрызения совести перед старшим братом. Глядя на него, Шенью на мгновение потерял дар речи. Дин Ханьбай сказал: — Курильницу починят к выходным, так что не мори себя голодом и не переживай обо всём этом. Цзи Шенью произнёс: «Мгм». Он уже слегка разомкнул было губы, но замер и снова сжал их. — Шигэ, — как обычно, он не удержался от вопроса. С тех пор, как он познакомился с Дин Ханьбаем, его терпение ухудшилось. — Ты говорил, что у того человека очень хорошие навыки? Дин Ханьбай исподлобья посмотрел на Цзи Шенью. Вероятно, он обдумывал ответ, боясь, что похвала в чужой адрес заставит этого ревнивца нести чепуху. — Навыки резьбы у него очень достойные, хотя он хорош не только в резьбе. — А затем продолжил: — Он обязательно сможет починить разбитую нефритовую курильницу, понятно? Цзи Шенью кивнул, в душе он гордился и ликовал, а его глаза, смотрящие на Дин Ханьбая, становились всё ярче и ярче. Тот был очень удивлён. — Вчера ты аж кричал на меня из-за ревности, так почему сейчас не бесишься? Как он может ревновать к самому себе? Цзи Шенью продолжал подходить ближе, пока не оказался прямо перед лицом Дин Ханьбая. Он не отвечал, просто внимательно смотрел на старшего. Какое было выражение лица у Дин Ханьбая, когда он увидел статуэтку нефритового ребёнка? Сильно ли обрадовался, получив парные кольца? Насколько неуклюжим был, когда просил помощи у чужого учителя? Цзи Шенью думал обо всех этих вещах и мечтал пару раз пошпионить за ни о чём не подозревающим товарищем. Однако он не догадывался, что его сосредоточенный вид нарушит ровное сердцебиение Дин Ханьбая. — Почему ты смотришь на меня? — затаив дыхание, спросил он. Цзи Шенью тоже задал вопрос: — Шигэ, я видел парные кольца в книге, но я не понимаю, как они соединены, а ты? Дин Ханьбай отвёл его в спальню и открыл шкатулку западного образца, внутри лежала пара соединённых колец из яшмы. Сев на край кровати, Дин Ханьбай с осторожностью демонстрировал их, детально рассказывая ему о самой вещице, но не затрагивая историю её происхождения. Цзи Шенью про себя трепетал: эти кольца сделал он, и сейчас Дин Ханьбай обращался с ними как с сокровищем. Заботясь о его чувствах, старший специально утаил ценность колец. Он смотрел не на предмет, а, как и прежде, на Дин Ханьбая. Но этого показалось мало, поэтому он спросил: — Шигэ, что тебе больше нравится: парные кольца или печать с розами? Дин Ханьбай застыл и попытался заморочить ему голову: — Тебе же всё равно, что мне нравится. — Значит, тебе больше понравилась эта вещь. Если бы печать, то так бы прямо и сказал. Дин Ханьбай не нашёлся, что ответить, и захлопнул крышку шкатулки. Казалось, он разозлился после того, как его разоблачили, и ему больше не хотелось продолжать диалог. — Возвращайся в свою комнату и ложись спать, — прогонял он товарища без капли сочувствия. Но Цзи Шенью не тронулся с места: — Твои предпочтения — твоё право, я не могу на это повлиять. Возможно, в будущем я подарю тебе что-то лучше, и ты поменяешь своё мнение. Дин Ханьбай недоумевал. Он не мог понять, почему этот человек изменился на сто восемьдесят градусов? Подобное дружелюбное общение и милая мордашка нервировали его. Ему было тяжело снова прогнать его и не хотелось злиться, поэтому он продолжал спокойно сидеть рядом. Тепло двух соприкасающихся рук вызывало тоску и сожаление. Светлой стороне Цзи Шенью было неприятно, а вот тёмная, наоборот, наслаждалась происходящим, поэтому, как бы то ни было, он был более-менее доволен собой. Однако всё это временно. Когда «тот человек» отвергнет просьбу познакомиться, Дин Ханьбай постепенно перестанет помнить о нём. Тот факт, что Дин Ханьбай не раскрыл ему секрет о своей деятельности по перепродаже антиквариата, затруднял оценку его карьерных планов. После непродолжительного сна Цзи Шенью встал, чтобы починить нефритовую курильницу. Стояла абсолютная тишина, в комнате были лишь он сам и свет лампы. Шенью ожидал ощутить усталость, почувствовать себя несчастным и злым, но был так занят, что слышал в себе только радость. Это довольно забавно — ходить по кругу. * * * Наступила суббота. Цзи Шенью соврал, что у него встреча с одноклассниками, и пораньше ушёл к Лян Хэчэну. Там он вытащил отремонтированную курильницу. В последние дни шёл дождь, поэтому без солнца она недостаточно высохла. — Учитель, у меня не было талька, можете одолжить его мне? — Цзи Шенью засучил рукава, проводя последнюю проверку. — Осколки нельзя было соединить, поэтому пришлось измельчить их в порошок и смешать со смолой, чтобы замазать трещины на курильнице. Но я заметил, что привезённых мной из Янчжоу материалов уже недостаточно. — Ты скрываешься от своего шигэ, поэтому скоро тебе нужно будет уйти, чтобы не столкнуться с ним. — Ещё рано, в выходные он просыпается поздно. Дин Ханьбай в выходные и правда вставал поздно, вот только сегодня было иначе. Помимо того, чтобы забрать курильницу, его целью было подловить человека. Статуэтка нефритового ребёнка плюс парные кольца, а теперь ещё и это — раз за разом Ханьбай обращался к нему, так что обязан непременно с ним встретиться. Дин Ханьбай собрался и сперва поехал в торговый центр. В первый раз он приехал с пустыми руками, поэтому теперь решил приобрести хороший подарок. Этот подарок должен быть простой и обычный. Антиквариат, конечно же, более дорогой и ценный, но люди неохотно принимают такие подношения. Дин Ханьбай внезапно засомневался: что понравится семнадцатилетнему парню? Следовало спросить Цзи Чжэньчжу? Но, кажется, когда Ханьбай собирался уходить, его не было дома. Очевидно, что нужно заранее выяснить, какой подарок сделать незнакомому человеку при первой встрече. Однако в голове его настойчиво крутилась мысль, что Цзи Шенью ушёл гулять, и в итоге он купил зимнюю куртку. На севере холода, а маленький южный варвар не выносит их. Дин Ханьбай уже начал расплачиваться как вдруг опомнился. Почему он так рассуждал? Ведь «тот человек» не из Янчжоу, возможно, он родился и вырос здесь. Посмотрел на размер одежды — тот полностью соответствовал фигуре Цзи Шенью. Дин Ханьбай даже не подумал, что «тому человеку» куртка может и не подойти. Ему не оставалось варианта, кроме как купить что-то другое. Действовать нужно быстро, но ответственно. Дин Ханьбай оставил автомобиль возле переулка Мяоань, посмотрел на часы и, подождав пятнадцать минут, направился в гости. * * * За десять минут до этого послышался звук закрывающейся крышки, Цзи Шенью вздохнул с облегчением. Он не мог оторвать взгляд от превосходно отремонтированной нефритовой курильницы. Лян Хэчэн подошёл ближе и похвалил: — Не вижу никаких изъянов, даже мелких. Это и называется реставрацией. Цзи Шенью затолкал обратно в портфель старую одежду и хотел найти ненужные газеты, чтобы завернуть курильницу. Ворота со скрипом открылись. Он собирался пойти к соседям, взять у них немного макулатуры, но увидел вдалеке машину у въезда в переулок и остановился. Это автомобиль Дин Ханьбая... Цзи Шенью развернулся, пулей влетел в дом и схватил портфель. — Учитель, мой шигэ уже здесь! — Ему некогда было объяснять, он до смерти боялся встретиться с ним. — Я ускользну, а вы помогите мне, скажите ему, чтобы в будущем не искал меня, если понадобится что-то сделать. Сказав так, Шенью выбежал из дома. Ворота были приоткрыты самую малость: понятное дело, никому запросто не протиснуться в эту щель. Впопыхах он за что-то зацепился, но ему оставалось лишь дёрнуться и с усилием вылезти. Оглядевшись по сторонам и заметив, как Дин Ханьбай вышел из машины, Шенью тут же направился к противоположному концу переулка и скрылся за углом. Держа в руках приветственный подарок, Ханьбай ещё не знал, что человек, с которым он хотел встретиться, уже ускользнул. Подойдя к дому, он крикнул: — Учитель Лян, это Дин Ханьбай, я захожу. Лян Хэчэн провёл его в дом, в комнату, полную привлекательных вещей. Ханьбаю вспомнилась такая же комната у Чжан Сыняня, где были и настоящие, и фальшивые предметы, хотя это помещение было куда любопытнее. Но не став рассматривать, он спросил: — Учитель Лян, вашего ученика здесь нет? — Очень жаль, он только что ушёл, — сказал Лян Хэчэн. Дин Ханьбай с тревогой произнёс: — Вы не сказали ему, что я хочу познакомиться? Когда я смогу снова встретиться с ним? Лян Хэчэн передал всё как есть: — Он не заинтересован в сотрудничестве, которое ты упоминал. Он стеснительный ребёнок, и ему не хотелось бы чрезмерного контакта. Эти слова нельзя назвать тактичными, Дин Ханьбай получил окончательный отказ. Ему оставалось лишь промолчать. Он повернулся и увидел нефритовую курильницу. — Это... — он был поистине потрясён. На ранее разбитой курильнице не было и следа поломки, словно она никогда не была расколота. Дин Ханьбай снова воспрял духом: — Учитель Лян, рано или поздно я встречусь с вашим талантливым учеником. Если гора не идёт к Магомету, то Магомет сам придёт к горе. Я не джентльмен и способен на всё, пускай зачастую это и пустая болтовня. Сегодня мне не повезло, но в следующий раз или после я перехвачу вас обоих, и мы все вместе отужинаем в кафе «Погоня за фениксом». Лян Хэчэн был в ужасе, не ожидая, что Дин Ханьбай окажется таким прямолинейным. Впрочем, он всегда был таким. Предупредив о своих намерениях, сын семьи Дин упаковал курильницу и вышел из дома. Оказавшись во дворике, он рассеянно огляделся: карниз крыши был повреждён, окна покрыты грязью, однако те растения в горшках процветали. Но почему чем больше он на них смотрел, тем больше убеждался, что уже видел их раньше? Дин Ханьбай не желал далее здесь оставаться и попрощался с хозяином через порог. Дверь за ним медленно закрылась. Молодой человек опустил глаза и застыл, не шевелясь. В недоумении он нагнулся и поднял подвеску с янтарём. Почему он в тот день выбрал именно её? Янтарь был цвета глаз Цзи Шенью, поэтому Ханьбай и подарил ему эту вещицу. Каждый кусочек янтаря уникален. Дин Ханьбай стоял за дверью, крепко сжимая подвеску, и его сердце пустилось вскачь. Почему подвеска, всегда висевшая на портфеле Цзи Шенью, лежала здесь? Для чего он приходил? Цзи Шенью знаком с Лян Хэчэном? Дин Ханьбай ворвался обратно в дом, пренебрегая этикетом, и вперился взглядом в Лян Хэчэна. — Учитель Лян, толстый слой кожи на ваших пальцах не похож на мозоли. Лян Хэчэн был из-за него напуган: — В этой сфере на начальных этапах нельзя иметь мозоли. При полировке изделий кожа может лопнуть, и в итоге образуются шрамы. — В своё время, будучи учеником, он терпел эту боль, но к тому времени, когда дошёл до стадии шрамов, Лян Хэчэн уже обладал столь высоким мастерством, что ему не требовалось использовать пальцы, он и так был способен определить, есть ли на вещи дефект. Дин Ханьбай медленно кивнул и так же неспешно ушёл. Нельзя иметь мозоли... Тогда неудивительно, что у Цзи Шенью их не было. Старик, которого Цзи Шенью ранее встретил, оказался Лян Хэчэном. К тому же, прогуливая школу, он ходил не развлекаться — всё это время парень скрывался здесь и обучался мастерству. А эти горшечные растения... они были куплены в тот раз на цветочном рынке, и Цзи Шенью солгал, что подарит их учителю Ду! Та пожелтевшая статуэтка нефритового ребёнка и тот чёртов жёлто-коричневый рисунок с мушмулой! К моменту, когда Дин Ханьбай дошагал до входа в переулок, он уже всё понял. На его запястье покачивалась подвеска с янтарём, и всю дорогу он с такой силой давил на педаль газа, будто хотел сломать её. Человек, которого он никак не мог встретить, с которым не имел шанса познакомиться, на самом деле сидел с ним бок о бок во время еды. У этого маленького южного варвара вообще есть совесть? Ревновал к самому себе, скандалил с ним. Дин Ханьбай вспомнил поведение Цзи Шенью прошлым вечером и окончательно убедился: спрашивая, что ему больше нравится, кольца или печать, тот намеренно издевался над ним! Дин Ханьбай от злости рассмеялся. Но был ли он зол на самом деле? Человек, которым он восхищался и перед которым благоговел, тот, с кем он хотел, но не мог встретиться, и человек, о котором он заботился, — это всё один и тот же парень. Это чувство было столь невероятно прекрасным, что превратило поток эмоций в импульс. Дин Ханьбай уже очень давно так рьяно ни за чем не гнался. Доехав до дома, он выскочил из машины, бегом обогнул декоративную стену, опрокинул бамбук счастья, подлетел к двери и изо всех сил распахнул её! Цзи Шенью от испуга вскочил с кровати, взгляд его походил на взгляд оленя, встретившего тигра, — в нём плескалась паника. Дин Ханьбай спросил: — Куда ходил утром? Цзи Шенью старался держаться спокойно. Ханьбай протянул руку: — По непонятной причине эта подвеска лежала около ворот. — Я зацепился за дверь, — соврал Цзи Шенью. — За какую дверь? За дверь своей комнаты или ворота нашего дома? Избегал меня, действительно считал, что я тебя не поймаю? Ты зацепился за сломанную дверь дома 25 в переулке Мяоань! Цзи Шенью резко сел на край кровати. Некоторые дела могут быть очень красивы за слоем вуали, однако не стоит её срывать. Дин Ханьбай встал перед ним, но Шенью не осмеливался смотреть на старшего товарища. В итоге тот опустился на корточки и заглянул в глаза Цзи Шенью. — Чжэньчжу, — начал Дин Ханьбай, — дай мне посмотреть на твои руки. Цзи Шенью послушно, словно агнец, идущий на заклание, протянул руки. Он раздумывал, как всё объяснить, как тактично отказать в просьбе о сотрудничестве. Внезапно его руки стали горячими, Дин Ханьбай крепко сжал их и погладил кончики его пальцев. Они были гладкими и мягкими, нельзя было даже представить, как на них появляются раны и рубцуются шрамы. Дин Ханьбай ни о чём не спрашивал, он просто всем сердцем желал встретиться с «тем человеком». Он давно придумал достаточное количество причин, чтобы убедить этого неуловимого умельца перейти на его сторону, но сейчас все эти банальные и вежливые выражения канули в лету. — Шигэ, — робко позвал его Цзи Шенью, как в первый день их встречи. Дин Ханьбай хотел спросить, не болят ли у него руки. Не болели ли эти руки, вытачивая статуэтку нефритового ребёнка, парные кольца и курильницу? Его сердце билось очень быстро, слишком быстро, будто в бескрайнем и безлюдном месте нашёлся спасительный костёр и одним махом воспламенил жизненно важный орган. Да к чёрту любые оправдания! Дин Ханьбай, держа эти руки в своих, произнёс: — Я не хочу, чтобы тебе было больно. Слова были сказаны так искренне и серьёзно, что внезапно Цзи Шенью почувствовал себя безмерно счастливым.

Глава 33. Кому ты нравишься?!

Дин Ханьбай и Цзи Шенью были сейчас настолько откровенны и честны друг с другом, что, даже если они не хотели так раскрываться, было уже поздно отступать назад. Ожидаемых обвинений в сторону Цзи Шенью не последовало, наоборот, его наградили добрым словом, что застало его врасплох. Через некоторое время у него не осталось выбора, кроме как сказать: — Не болят. Закончив на этом разговор, Дин Ханьбай долгое время смотрел на младшего, а после встал и направился к двери. Со стороны выглядело так, будто он уходит, но на самом деле он убегал. Лицо человека, оставленного им позади, ничуть не изменилось — Ханьбай видел его каждый день. Но затем он вспомнил другую личность, они наслоились друг на друга... Эмоциональный накал постепенно утих, мысли Ханьбая стали спутанными и туманными. Он так много раз приходил в смятение, но когда уже, в конце-то концов, поймёт причину? Дин Ханьбай был настолько труслив, что просто избегал думать об этом. На следующий день на витрине главной лавки «Резьба по нефриту» появился новый предмет — сапфировая курильница с ручками в форме бабочки и тремя ножками. В холле было прибрано, сотрудники лавки ещё рано утром вымыли витрину и стеклянный колпак. Когда курильницу доставили, то поместили на полку, повесили табличку с информацией и сфотографировали, чтобы добавить в каталог. Цзи Шенью стоял перед витриной, уставившись на табличку — туда, где были написаны его фамилия и имя. Приподняв голову, он увидел отражение Дин Ханьбая на стеклянном колпаке и тут же повернулся. — Шигэ, кто-нибудь купит её? — спросил Цзи Шенью. — Я не член семьи Дин. Вдруг клиенты не будут признавать моё мастерство? Дин Ханьбай сказал: — Если твоё мастерство не на должном уровне и твоя фамилия не Дин, клиенты не заинтересуются. Но твои навыки великолепны, поэтому, хотя твоя фамилия и не Дин, клиенты всё равно будут расспрашивать, кто такой этот Цзи Шенью. Чем лучше вещь, тем больше покупателей проявляет к тебе внимание, так и приобретается известность в этой сфере. Снаружи Цзи Шенью выглядел невозмутимо. Насмотревшись на курильницу, он решил вдобавок посмотреть на реестр товаров. Тот был твёрдым, в переплёте из натуральной кожи и очень тяжёлым, а содержимое разделено на категории, где авторство в большинстве случаев принадлежало Дин Яншоу и Дин Ханьбаю. Цзи Шенью забыл, на что хотел взглянуть, и, как ребёнок, который учит цифры, принялся считать. Ему хотелось узнать, у кого — у отца или сына — больше изделий. Но не успел он закончить, как чья-то рука закрыла реестр. Дин Ханьбай бросил: — Не трать силы, у папы больше. Цзи Шенью улыбнулся, прищурив при этом глаза: — Я так и знал, никто не может сравниться с учителем. Дин Ханьбай принялся ругаться: — Ни хрена ты не знаешь, это не основной реестр. Моих здесь меньше просто потому, что они продаются лучше. В реестр записывались все предметы, находящиеся в лавке. После продажи изделие тут же убирали из него. Цзи Шенью не стал спорить. Дин Яншоу создавал большие работы, они, конечно же, продавались медленнее. Обдумав всё ещё раз, он произнёс: — Шигэ, в будущем учитель постареет и станет вырезать медленнее. К этому времени мы с тобой создадим много вещей, а учителю придётся отойти от дел. На первый взгляд эти слова звучали отлично, но они имели и другое значение: юношам нужно будет изо всех сил присматривать за лавками, ни на что больше не обращая внимания. Дин Ханьбай понимал это и знал, что придётся от многого отказаться, но не злился, давно смирившись с этим. Они провели в лавке «Резьба по нефриту» целый день и вечером ушли с работы. Дин Ханьбай медленно ехал по проспекту Инчунь с Цзи Шенью, сидящим сзади на багажнике велосипеда. У обочины дороги деревья пожелтели, и иногда ветер срывал с них листья. Дин Ханьбай поймал один лепесток, сжал его и помахал им перед лицом младшего товарища. Летом, когда носишь одежду с коротким рукавом, листья, упавшие на открытую кожу, вызывают желание почесать этот участок. Осенью же через куртку листья не могли соприкоснуться с кожей. Цзи Шенью схватил ломкий листок, который был готов рассыпаться от малейшего скручивания, осторожно свернул его в тонкую полосочку и начал трясти им вверх-вниз. Дин Ханьбай, удовлетворённый такой реакцией, поехал вперёд. В прошлый раз его ударили по ладони, в этот раз он решил действовать первым и крепко схватил руку товарища. Руль велосипеда вильнул, Цзи Шенью машинально обнял Дин Ханьбая за талию. И только он хотел отпустить, как Ханьбай прижал его руку к своему животу, спокойно, но с большой силой удерживая. Он не знал почему, но ему стало очень тепло. Цзи Шенью было лень вырываться, поэтому всю дорогу они так и ехали в обнимку. Вечером четыре члена семьи собрались вместе в гостиной. Дин Яншоу кашлял, Цзян Шулиу обмотала ему шею шарфом. Сам шарф был из кроличьей шерсти, а пряжка — из слоновой кости и в виде цветка, это выглядело смешнее, чем в кинокомедии. Вчетвером они сели на диван, Цзи Шенью устроился рядом с Дин Ханьбаем. После того, как двое старших вернулись в свою комнату, чтобы отдохнуть, он тоже задремал. Ханьбай взглянул на него краем глаза, а затем выключил телевизор. Тишина заставила Цзи Шенью очнуться, он посмотрел на старшего и понял: это суровое выражение лица значило, что тот хотел о чём-то поговорить. Дин Ханьбай повернулся к нему и спросил: — Чем ты занимаешься с учителем Лян? Цзи Шенью промямлил: — Изучаю ремесло, только и всего... Дин Ханьбай не был удовлетворён этим ответом: — Ещё и подчеркнул то, что не хочешь больше ничего делать. Разве я угрожал тебе ножом и заставлял тебя? К чему использовать нож? По мнению Цзи Шенью, слова Дин Ханьбая не менее действенные, чем лезвие, к тому же этот человек был крайне прямолинеен и амбициозен. Ответ был негромким, но уверенным и смелым: — Если бы ты не узнал, что «тот человек» это я, кто знает, как бы ты снова подлизывался к «нему». Дин Ханьбай презрительно усмехнулся: — «Подлизывался»? По-моему, ты получал от этого неимоверное удовольствие. Но даже насладившись, ты продолжаешь ревновать. Не будь параноиком. Слова товарища смутили Цзи Шенью, он поспешил объяснить, что ранее ничего не знал. Закончив говорить, Дин Ханьбай больше не проронил ни слова, и в комнате повисла тишина. Однако младшего занимал похожий вопрос: — Шигэ, а ты чем занимаешься со Слепым Чжаном? На самом деле Лян Хэчэн всё ему рассказал, но он не шибко поверил и хотел услышать, как Дин Ханьбай опишет это сам. Ханьбай не стал лгать и выложил все мысли и желания, хранившиеся глубоко в сердце. — Ты думаешь, я хочу бросить лавки «Резьба по нефриту», так? — он посмотрел на ошеломлённого Цзи Шенью. — Сейчас есть три магазина, и неизвестно, будет ли их четыре или два в будущем. Это не то ремесло, с помощью которого в одночасье можно разбогатеть. Разве мастерство моего отца недостаточно высоко? Цзи Шенью тревожно смотрел на него, а Дин Ханьбай продолжал: — Если такая ситуация меня не устраивает, то нужно её изменить. И коли нельзя изменить рынок, нужно измениться самому. Лавки «Резьба по нефриту» занимаются только торговлей. Я уже говорил, что желаю создать на рынке первый официальный антикварный торговый центр, после чего открыть второй, третий. Ты когда-нибудь задумывался о том, насколько торговля в таком центре масштабнее, чем в лавках? Цзи Шенью ответил: — И правда... — Он почти не отводил глаза, полностью погрузившись в глубокий взгляд старшего. Дин Ханьбай кивнул головой, его глаза и сведённые брови выражали решимость: — Мой папа, дедушка и остальные предки — все они были куда искуснее в резьбе, чем в управлении. Но сейчас мир развивается так быстро, что дела с лавками ухудшаются, это нужно исправить. Я сделаю для их спасения всё, что бы от меня ни потребовалось, — а потом добавил: — Если же не сработает, то несколько торговых антикварных центров привлекут внимание к лавкам «Резьба по нефриту». Цзи Шенью внезапно озарило: план Дин Ханьбая заключался не только в том, чтобы исполнить собственное желание, но и в том, чтобы обеспечить хорошее будущее семье. Они сидели очень близко, на второй половине дивана было свободно, но споря, они незаметно придвинулись друг к другу. Дин Ханьбай, не отрывая взгляд, смотрел на Цзи Шенью, который обдумывал услышанное, — как если бы смотрел на что-то по-настоящему ценное. Глядя на младшего, он вдруг улыбнулся. Способность создавать вещи вызывала у него восхищение, к тому же, хоть этот парень изготавливал предметы для лавки, на промежуточных экзаменах остался одним из лучших. Соответствуя данному имени, Чжэньчжу действительно был жемчужиной. Надолго задержавшийся на Цзи Шенью взгляд стал немного назойливым, поэтому Дин Ханьбай отодвинулся и снова включил телевизор, чтобы не забивать себе голову мыслями. Показывали гонконгский фильм про зомби. Ханьбай резковато спросил: — Не страшно смотреть? Цзи Шенью не ответил, он считал, раз Дин Ханьбай рядом, то вполне можно осмелиться посмотреть этот ужастик. Звуки фильма остались единственными в комнате. Двое, затаив дыхание, смотрели телевизор. Когда сюжет стал набирать обороты, Цзи Шенью нервно схватился за рукав Дин Ханьбая. Это всё была вина Цзи Фансю: по вечерам отправлял сына пораньше спать, поэтому тот никогда не видел фильмы ужасов. — Шигэ, — спросил Цзи Шенью, — ты правда очень хочешь, чтобы я вместе с тобой промышлял перепродажей антиквариата? Дин Ханьбай ответил: — Когда я ещё не знал, что это ты, очень хотел. Но узнав, я поменял решение. Вчера, гладя руки Цзи Шенью, он тоже сказал, что не хочет, чтобы у младшего появились шрамы и он страдал от боли. Когда фильм закончился, Дин Ханьбай отвернулся и произнёс: — Не думай, что ты настолько нужен мне. Если бы я не встретил тебя, думаешь, я бы ничего не предпринял? Цзи Шенью поспешно возразил: — Но разве ты не встретил меня? Эти слова прозвучали несколько двусмысленно и, даже если Цзи Шенью не вкладывал в них особого значения, заставили Дин Ханьбая немного забеспокоиться. Он упирался: — Это моё невезение — встреча с тобой. Как только ты появился, мне пришлось поделиться домом, ухаживать за тобой, когда ты поранился, а ещё ты осмелился нацарапать иероглифы на моём велосипеде. Когда у тебя всё хорошо, то я тут же из великолепного шигэ превращаюсь в ужасного шигэ, а когда грустно, ты сразу просишь меня крепко обнять тебя. Не стоило мне бросаться на поиски, когда ты потерялся, столько хлопот с тобой. Цзи Шенью знал, что этот человек остёр на язык, поэтому хотел пропустить его слова мимо ушей, но через пару минут ему захотелось немного подразнить старшего, и он медленно произнёс: — «Великолепный шигэ»? — увидев, как Дин Ханьбай со злостью смотрит на него, Шенью ещё сильнее приблизился. — «Ужасный шигэ»? Дин Ханьбай не смог совладать с собой и гневно сжал Цзи Шенью — с такой силой и в такой позе, что сам понял: он снова поддался порыву. Цзи Шенью просто пошутил и опасался, что его сейчас побьют, поэтому поспешил извиниться... Но внезапно почувствовал, что Дин Ханьбай отнюдь не сердится. Юноша не знал, что делать, поэтому сказал, что хочет спать. Ханьбай отпустил его и позволил пойти подготовиться ко сну. Цзи Шенью, запинаясь, спросил: — Мы не пойдём спать вместе? Дин Ханьбай внезапно рассвирепел: — Кто, чёрт побери, пойдёт спать с тобой?! Цзи Шенью был сбит с толку: — Я имел в виду вместе пойти в маленький двор... Не успел он договорить, как Дин Ханьбай резко встал и в спешке пошёл прочь с пультом от телевизора в руках. Он шёл быстро, безжалостно наступая на пятна лунного света, а дойдя до своей комнаты, разжал руку. Пульт оказался раздавлен. Всю ночь ему снились смутные сны, полные порывов и фантазий, окутанных розовым цветом*. * Здесь имеются в виду сны о трагичной любви. Сны преследовали его всю ночь, а проснувшись на рассвете, Ханьбай увидел, как этот же цвет появился от трения на кончиках пальцев. Он не хотел ни с кем разговаривать, не хотел ни на кого смотреть, поэтому поехал в лавку «Резьба по нефриту». Говоря старомодным языком, он — старший барчук, но со своим скверным характером и острым языком, особенно когда у него мрачное настроение, считает себя прямо-таки не ниже Будды. Сотрудники лавки были напуганы, опасаясь, что ничтожная ошибка будет стоить им зарплаты, но тем не менее усердно трудились всё утро. После напряжённой работы они заметили, что их босс не обращает на них внимания, вместо этого он как будто... витал в облаках. Дин Ханьбай сидел за прилавком, уставившись в середину стеклянной витрины, словно нефритовая курильница была телевизором, транслирующим занимательное кино. Он будто наяву видел, как Цзи Шенью вырезает её в мастерской... как Цзи Шенью, измождённый, ложится спать... как Цзи Шенью тайком чинит её... как Цзи Шенью в панике убегает от него в переулке. Картинки менялись одна за одной, Дин Ханьбай долгое время не моргал, боясь, что и это малое количество кадров пропадёт. Он размышлял, что с ним случилось? Что, в конце концов, за хворь его настигла? Внезапно самый старший сотрудник подошёл к прилавку и спросил: — Босс, хозяин в конце месяца планировал поехать в Чифэн* посмотреть на балин**, даже список подготовил, нужны ли корректировки? * Городской округ в автономном районе Внутренняя Монголия. ** Балин — один из видов драгоценных камней, который обладает необыкновенным узором, похожим на капли крови. У Дин Яншоу до сих пор не прошёл кашель, а во Внутренней Монголии так холодно. Если он туда поедет, то выкашляет лёгкие. Дин Ханьбай ответил: — Дай мне этот список, я сам съезжу. — Когда вы доберётесь туда, будете жить у босса Ву. До этого он и хозяин Дин много раз созванивались. Дин Ханьбай лет десять назад уже бывал там вместе с отцом, поэтому не нуждался в подробных инструкциях. Он монотонно произнёс: — Отойди немного в сторону, загородил. Сотрудник отошёл, и Дин Ханьбай снова мог любоваться курильницей. Он продолжал, словно одержимый, смотреть на неё. За весь день он больше ни разу не раскрыл рот. Вроде бы обычное дело, но не настало и шести часов, а Дин Ханьбай уже ушёл пораньше, до закрытия, да так быстро, что и тень не мелькнула. Он бесцельно катался на велосипеде по улицам и через полчаса добрался до входа в школу №6, желая проверить, не пропускает ли Цзи Шенью занятия. Нелепая отговорка в попытке обмануть самого себя. Дин Ханьбая беспокоила собственная добродетельность. Когда школьники толпой хлынули наружу, он мгновенно увидел выбегающего Цзи Шенью с портфелем на спине. Всё раздражение испарилось, сменившись необъяснимым счастьем. — Цзи Чжэньчжу! — крикнул Дин Ханьбай. Цзи Шенью вздрогнул и притворился, что ничего не слышал. Дин Ханьбай сменил тон, громко позвав его по имени, и тот радостно подбежал. — Ещё бегаешь на выходе из школы? Тут так много людей, не боишься, что затопчут? — он непринуждённо снял портфель со спины младшего. Цзи Шенью не ожидал увидеть здесь Дин Ханьбая и разъяснил: — Тут есть магазин с шоколадом, плитки распродаются очень быстро, и я боялся, что не успею. — Тебе нравится шоколад? — спросил Дин Ханьбай. — Я хотел купить тёте, в прошлый раз она угостила меня им, я чувствовал себя виноватым. Дин Ханьбай молниеносно рассердился: — Я тоже давал тебе конфеты, тогда ты не чувствовал себя виноватым? — Ну... странно покупать тебе что-то на твои же деньги, — промычал Цзи Шенью. Эти деньги он получил от создания парных колец. Забрал себе немного на карманные расходы, а остальные отдал Лян Хэчэну. Дин Ханьбай не знал, смеяться ему или плакать. Что у него за жизнь? Изначально он кичился своей ролью шигэ, но по случайному стечению обстоятельств понёс двойной ущерб. Однако Шенью всё равно купил одну упаковку шоколада и одну пачку карамелек. По дороге они с Дин Ханьбаем взяли по конфетке и благополучно вернулись домой. Дойдя до веранды, Шенью отдал старшему товарищу пачку карамелек. — Теперь я тебе ничего не должен. Дин Ханьбай резко вспылил: — Одна пачка конфет, и ты прогоняешь меня?! Цзи Шенью скрылся в комнате. Дин Ханьбай пошёл за ним, видимо, желая произнести долгую и муторную поучительную речь. Цзи Шенью зажал уши и улыбнулся. Дин Ханьбай из-за этой улыбки аж запнулся и только тогда понял, что его дразнят. Он сделал вид, что сейчас будет догонять и бить. Они промчались вокруг кровати, сделали кружок вокруг стола и стула, едва не уронив невысокий комод. Цзи Шенью ловко поймал вазу для цветов, скатившуюся с комода, и внезапно вспомнил о светло-зелёной фарфоровой вазе. Он нерешительно произнёс: — Шигэ, ты помнишь, как однажды попросил меня выбросить кучу обломков, вытащенных из воды? — Помню, а что? — Я не выбросил, вместо этого сделал из них светло-зелёную фарфоровую вазу... Он говорил тихо, но слова прозвучали как гром среди ясного неба. Дин Ханьбай был в шоке и кинулся к нему, желая поднять. — Почему ты не сказал раньше? Ты и вправду умеешь хранить секреты! Оказывается, они были связаны уже так давно и просто ходили по кругу! Цзи Шенью решил объяснить: — Не думал, что я могу тебе понравиться... — Кому ты нравишься?! — резко перебил его Дин Ханьбай. — ...понравиться как мастер, нет?.. Дин Ханьбая бросило в краску, его лицо становилось то красным, то белым, глаза метались. Он развернулся и ушёл, изо всех сил сохраняя достойный и невозмутимый вид. Выйдя в маленький двор, он, не останавливаясь, обошёл декоративную стену и резко сел около пруда. С ненавистью молодой человек схватил горсть корма для рыб и высыпал в воду. Сердце колотилось в груди. Он взял новую пригоршню, как будто это были его дневные размышления. Ещё одна горсть — назойливая встреча после школы. Он чувствовал себя совсем как свирепый хищник, который столкнулся с человеком и теперь, хоть и стоял с оскаленными зубами и выпущенными когтями, был всего лишь загнанным в ловушку зверем. Когда Дин Ханьбай не видит его, то скучает, а встретившись, тут же улыбается. Будучи вдали, как бешеный думает о нём, а дождавшись встречи — приходит в восторг. Дин Ханьбай не мог поверить: неужели он заинтересован в Цзи Шенью? Но Цзи Шенью парень... О чём он вообще думает?! Просидев так до самой ночи, он встал и ушёл. Рано утром следующего дня Дин Яншоу, придя кормить рыбок, увидел в пруду умерших от переедания рыб и сильно огорчился.

Глава 34. Что со мной не так?

Если в доме произошло что-то хорошее, то Дин Яншоу будет расспрашивать, что за бескорыстный человек сделал это. Если же случилось что-то плохое, то он непременно первым станет подозревать родного сына. К счастью, его сын открытый и честный, поэтому осмелится признаться в своём проступке. Дин Ханьбай, сидя за столом, без утайки признался, что это из-за него умерли рыбки в пруду. Кстати, сидел он не на своём обычном месте. Заметив это, Цзян Цайвэй посмотрела на пустое пространство между племянником и Цзи Шенью и спросила: — Шенью, что это опять с ним? Цзи Шенью предположил, что виной всему светло-зелёная фарфоровая ваза. Он не думал, что статуэтка нефритового ребёнка, парные кольца и ваза разозлят Дин Ханьбая, но тот сидел так далеко от него, к тому же, встретившись с ним утром на выходе из комнат, старший тут же убежал. На тарелке остался лежать лишь один кусочек печенья с финиками в форме цветка. Две пары палочек одновременно взяли печенье и так же одновременно отпустили его. Дин Ханьбай украдкой взглянул на Цзи Шенью: тот опустил голову, притворяясь, что ест кашу и больше его ничто не интересует. — Кто готовил это печенье? Сделано так мало. Жадины. — Пожаловавшись, он положил оставшуюся штуку в тарелку Цзи Шенью и ушёл. Шенью от изумления поднял голову. Он не ожидал, что рассерженный Дин Ханьбай будет так добр к нему. Поэтому он откусил немного, встал и побежал догонять. Остановленный у самого выхода из дома, Дин Ханьбай не мог никак избежать разговора: — Чего тебе надо, сам съесть не можешь? — Ты тоже поешь, — Цзи Шенью поднёс оставшуюся половину ко рту товарища. Дин Ханьбай упёрся пятками в порог, но отступать было некуда, поэтому ему пришлось съесть печенье. Оно было сладкое и мягкое. Он ещё никогда так тщательно не пережёвывал пищу, долго смакуя каждую крошку. У Цзи Шенью, которого к тому времени уже и след простыл, был талант заставлять краснеть старшего. Дин Ханьбай не стал садиться за руль. Он не осмелился вести машину, боясь потерять концентрацию и снова врезаться куда-нибудь. Юноша шёл и смеялся над собой: он с самого рождения вёл спокойную, рассудительную жизнь и тут — на тебе! — пошёл на поводу у чувств. Он никогда не действовал бездумно. Его идеи так масштабны, что другие люди должны подчиняться ему. Почему же сейчас он так растерян? Дин Ханьбай не мог понять своих чувств и эмоций, ему было трудно определить, что он на самом деле испытывает. Молодой человек утешал самого себя тем, что, возможно, все странности последнего времени были связаны с Цзи Шенью, а он сам просто был сбит с толку. Лучше всего сейчас было просто сбежать, перестать часто видеться друг с другом. Ему нужно спрятаться. * * * Жизнь Цзи Шенью оставалась прежней, но чувствовалось, что чего-то не хватает. Когда он ел, с правой стороны никого не было, Дин Ханьбай больше не проводил внезапных проверок, встречая его после школы, а маленький дворик был пуст даже ночью, хотя Дин Ханбай всегда раньше проводил там встречи и вечеринки. Наступил конец месяца, и Ханьбай всё-таки пришёл, поскольку вечером состоялся семейный совет по поводу поездки в Чифэн за камнями. Справа сидел Цзян Тинген, и Шенью тихо спросил его: — У нас школа, сможем ли мы поехать? Цзян Тинген предположил: — Можно попросить отгулы. Хотя если старший брат и захочет с кем-нибудь поехать, он точно выберет не меня. — Он придвинулся ближе и шёпотом добавил: — Когда брат пришёл, он попросил меня поменяться с ним местами. Ты его чем-то обидел? Цзи Шенью беспомощно улыбнулся: — Видимо, так... Он посмотрел прямо и наткнулся на взгляд Дин Ханьбая. Тот мгновенно отвернулся, показывая, что никоим образом не желает общаться. Цзи Шенью не любил быть назойливым, поэтому повернулся к Цзян Цайвэй, которая в этот момент вязала перчатки. Цзян Цайвэй заметила: — Я не закончила, осталось ещё прострочить, и тогда всё будет готово. Дин Ханьбай даже не взглянул на свою тётю, зато ясно увидел улыбающегося Цзи Шенью, который с нетерпением ждал свои перчатки. Он равнодушно хмыкнул и с раздражением произнёс: — Почему мы ещё не начали собрание? Чем там занят папа? На кухне закипела вода, заварили маофэн*. Только выпив его, Дин Яншоу пришёл и заговорил: — Я сейчас болею, в Чифэн вместо меня поедет Ханьбай. * Маофэн — сорт зелёного чая. Изделия в лавках в основном из балина, поэтому каждый раз этот камень закупается в большом количестве. Бывает легко ошибиться с партией, так что всегда нужен кто-то опытный для переговоров. Дин Хокан сказал: — Я тоже не поеду, в последнее время похолодало, мои колени болят. Это означало, что дана возможность поехать молодому поколению. Дин Ханьбай молча пил чай и ждал, когда кто-нибудь проявит инициативу. После двух глотков Цзян Тинген с большим энтузиазмом воскликнул: — Брат, я хочу поехать! Дин Ханьбай не успел и рта раскрыть, как Цзян Шулиу отрезала: — Думаешь, твои родители отпустят тебя? Останешься здесь. — Лучше со старшим братом поехать кому-нибудь из нас, — предложил Дин Кейю, указывая на себя и Дин Эрхе, — мы оба справимся. Услышав это, Дин Ханьбай воодушевился, бросил взгляд на брата и с натянутой улыбкой произнёс: — Я возьму с собой Эрхе... — потом оглянулся и опустил глаза. — И ещё одного. Казалось, долго размышляя, он намеренно держал интригу. На самом деле всё было не так, он действительно тщательно обдумывал. Внезапно Дин Ханьбай поднял голову и увидел, как Цзи Шенью, сжав губы, разгребал чайные листья в чашке. Он выглядел так, будто его это всё не интересует, наклонился к Цзян Тингену и прошептал что-то о надписи на дне. Дин Ханьбай про себя прикидывал: если он уедет, не будет ли этому маленькому южному варвару слишком хорошо жить? Сегодня с Цзян Цайвэй поест шоколада, завтра с Цзян Тингеном поиграет в карты, а потом ещё весело проведёт время с родителями, — столько забот у него. Затянувшееся молчание становилось странным, и Дин Ханьбай наконец-таки прервал его: — Возьму ещё и Цзи Шенью. Цзи Шенью не подходил ни по старшинству, ни по опыту, к тому же отличные технические навыки ещё не гарантируют остроты ума. Дин Кейю и Цзян Тинген молча сидели с недовольным выражением лица. Впрочем, первый не сказал ни слова — как будто бы и не возражал. Цзи Шенью сам не ожидал услышать своё имя. Следует сказать, он вообще не думал о таком. Оглядевшись, он не мог понять, как к этому относятся другие. Взглянул на Дин Яншоу, молча прося помощи, но тот лишь пил чай, отстранённо и безучастно. — Шигэ, а мне точно надо? — тактично спросил Цзи Шенью, намекая, что старшему стоит ответить отрицательно. — Не поедешь — не научишься. А если ничего не поймёшь, то хотя бы будешь таскать мою сумку, — сказал Дин Ханьбай. Собрание завершилось, с поездкой определились. Если даже и были те, кто остался недоволен, то они не осмелятся поступить наперекор, так как не захотят разозлить Дин Ханьбая. Все разошлись, Цзи Шенью улизнул в спальню переднего двора, болтая о том о сём с Дин Яншоу. Дин Яншоу был хорошим человеком, он бы не стал придираться к Цзи Шенью, поэтому юноша спросил: — Учитель, я правда могу поехать в Чифэн? Мне кажется, остальные братья тоже хотят поехать, нужно соблюдать иерархию. — Какой сейчас век, а мы всё должны ставить в приоритет возраст? — В любом случае у меня ещё будет возможность, мне следует подождать своего шанса. Минуту помолчав, Дин Яншоу спросил: — Что-то случилось, я прав? — Он сильно закашлялся, однако при этом легко улыбнулся. — Я догадался об этом в тот день, когда мы готовили ягнёнка. Твой шигэ, когда злой, всегда сразу же устраивает скандал, ему так и хочется ударить кого-нибудь по лбу. Он завуалированно ругался, чтобы я не понял. Цзи Шенью кивнул. То дело уже улажено, и он не хотел вдаваться в подробности. — Шенью, хотя твой шигэ и суровый, он очень прямолинеен и не будет тайком издеваться над людьми, — продолжил Дин Яншоу. — Другие не знали, что ты сделал всё самостоятельно, поэтому и ставили палки в колёса. Это лишь глупая выходка, не думай об этом слишком много. Было уже поздно, и Цзи Шенью ушёл. Учитель и ученик очень долго общались друг с другом. У Цзи Фансю не было других детей, но он никогда так много не разговаривал с сыном. Его спокойный голос и рука на плече были в глазах Шенью как драгоценное сокровище. Цзи Шенью подспудно чувствовал, что Дин Яншоу очень благоволит ему. Так всё и решилось. Что бы ни делали молодые люди, они всегда весьма эгергичны, что уж говорить о небольшом путешествии. Дин Ханьбай отпросил Цзи Шенью у школьного учителя, купил билеты и стал ждать поездки. Накануне вечером они втроём собрались в комнате Дин Ханьбая, планируя поездку в Чифэн. Раньше все, кто туда отправлялся, оставались жить у босса Ву, потому и им придётся. Дин Ханьбай подумал и сказал: — Нас трое, а комнаты две, к тому же у босса Ву есть взрослая незамужняя дочь. Если нам будет неудобно, придётся найти гостиницу, чтобы не беспокоить его семью. Договорившись о проживании, Дин Ханьбай продолжил говорить о списке покупок, перечисляя, какие камни за последние два года они израсходовали. Дин Эрхе предложил: — Давайте арендуем микроавтобус, чтобы вовремя доехать до Байрин-Юци*. Ежегодно спрос на балин бывает самым высоким, а так нам не придётся волноваться, что хороший камень раскупят. * Байрин-Юци — уезд городского округа Чифэн автономного района Внутренняя Монголия. Дин Ханьбай не дал окончательного ответа: — Посмотрим, когда придёт время. Возможно, в этом году балин будет ничем не примечателен. Цзи Шенью чувствовал себя посторонним: он не знал местность, к тому же у него не было опыта крупных закупок, ему оставалось только слушать обсуждение двоих братьев. Но постепенно атмосфера высокомерия начала рассеиваться, и он расслабился. Это не тот бизнес, который может процветать только благодаря навыкам мастерства. Дин Ханьбаю и Дин Эрхе было только по двадцать лет, а они уже могли самостоятельно отправиться в такую даль за материалами. Им придётся отбирать образцы, общаться с местными производителями. И в реальности всё будет намного труднее, чем он себе представляет. Цзи Шенью сосредоточился на обсуждении, он не слышал, что до этого сказал Дин Эрхе, но смог услышать небрежный ответ Дин Ханьбая. Когда совещание закончилось, Эрхе ушёл в восточный двор, и Шенью спросил: — Шигэ, в этом году ты не хочешь покупать слишком много балина? Дин Ханьбай посмотрел на него и заметил: — Я этого не говорил. Цзи Шенью принял немного самодовольный вид: — Я сам догадался. Говорящий сказал это просто так, а у слушателя уже вертелся в голове миллион мыслей: почему тот сообщил о своей догадке? Намекал, что они понимают друг друга и умом, и сердцем? Дин Ханьбай построил море предположений на пустом месте и, разозлившись от смущения, подтолкнул Цзи Шенью к выходу. Когда звуки шагов стихли за дверью, он подошёл к створке, не желая расставаться с этим человеком. Дин Ханьбай вздохнул, немного сожалея, что ранее выбрал Цзи Шенью для предстоящей поездки. Это не он будет всю дорогу поддразнивать его, а, напротив, будет сам истязать себя. Ханьбай потряс головой и принялся собирать одежду. В шкафу он увидел нераспакованный пакет. Это была куртка, купленная для Цзи Шенью. Её как раз можно носить во Внутренней Монголии, вот только что сказать, вручая подарок? Дин Ханьбай стоял перед шкафом. Казалось, будто всё его красноречие разом испарилось. Про себя он много раз отрепетировал монолог, но... неважно. Ханьбай взял куртку и пошёл — что-нибудь да скажет, ещё неясно, понравится она или нет. Он быстро приблизился к соседней двери, но услышал в комнате голос Цзян Цайвэй. Девушка пришла, чтобы подарить перчатки, которые она только закончила вязать. Цзи Шенью не хотелось снимать их. — Спасибо, тётя! — перчатки ему очень понравились. — Вы добавили в них хлопковую нить, поэтому они не такие большие. Изначально перчатки начинали вязаться для Дин Ханьбая, но тот вырос. Цзян Цайвэй смущённо улыбнулась. Она помогла выбрать одежду и настойчиво сказала: — Во Внутренней Монголии холодно, возьми побольше тёплых вещей, а если у тебя их нет, тогда купи. Там невыносимый холод, поэтому попроси Ханьбая отвести тебя за покупками. — Когда я надену перчатки, мне не будет холодно. Дин Ханьбай хотел пнуть дверь ногой. Почему этот маленький южный варвар никогда не говорил ему таких милых слов? Ещё эта Цзян Цайвэй — не вовремя связала и вручила перчатки, вставив палки в колёса родному племяннику! Он молча возмущался за дверью, но так и не вошёл, пока не стало поздно и Цзян Цайвэй не ушла. Цзи Шенью, всё ещё довольный, держал пару печаток. Увидев вошедшего Ханьбая, он брякнул, не подумавши: — Шигэ, смотри, какие перчатки мне связала тётя, они очень тёплые! Дин Ханьбай громко хлопнул дверью. — Одна пара перчаток, а ты уже такой счастливый? Цзи Шенью смущённо потупился, думая, что Дин Ханьбай считает его невежественным. Когда он снова поднял голову, старший, стоя перед ним, всучил ему пакет. В нём лежала тяжёлая бежевая куртка с двумя карманами и всё ещё с магазинным ярлыком. — Это мне? — у Цзи Шенью не было такой тёплой одежды, он был удивлён и обрадован. Дин Ханьбай успокоился при виде его восторженного лица и ласково произнёс: — Померь. Цзи Шенью спросил: — Из-за того, что мы поедем в Чифэн, ты специально купил её мне? — Он застегнул молнию, под курткой не было жарко, но чувствовалось мягкое тепло. — Кажется, немного великовата, но мне всё равно очень нравится. Дин Ханьбай стянул с него куртку. — Дурак, зимняя куртка и должна быть немного большой, надень свитер и примерь ещё раз. — У него вдруг появилось эгоистичное желание, и он нарочно добавил: — Я купил её не для тебя, а для ученика учителя Лян. — Но это же я ученик учителя Лян. Дин Ханьбай подчеркнул: — Когда я покупал, то ещё не знал об этом, я хотел от всего сердца подарить тому человеку. Если бы знал, что это ты, не купил бы. Цзи Шенью держал свитер в руках, но, услышав такие слова от Дин Ханьбая, почувствовал себя брошенным. — Если бы это в самом деле был кто-нибудь другой, то ты не подарил бы мне эту куртку? — вопрос был риторический, он прекрасно знал ответ, но именно это знание заставило его упрямиться. — Мне тоже это не очень нравится. Атмосфера стала гнетущей, оба чувствовали себя тоскливо. Дин Ханьбай привык оставлять последнее слово за собой: — Не нравится, и ладно, не буду настаивать, чтобы ты принял. Эти слова завели в тупик. Невооружённым глазом было видно, что Цзи Шенью неловко. Дин Ханьбай отдал ему куртку. Одной рукой он протянул одежду, а другой схватил руку товарища и спросил: — Ты злишься? Цзи Шенью не мог вырваться и потому нарочито беспечно покачал головой. Эгоистичное желание Дин Ханьбая заключалось в том, чтобы посмотреть на ревность младшего. Ревность показала бы, что он ему не безразличен. Дин Ханьбай вдоволь насладился этим зрелищем, однако не мог не отдать куртку. — Ты не находишь это странным? Покупал я другому, а размер соответствует твоему. Цзи Шенью не поверил: — Раз ты давно её купил, так почему отдаёшь только сейчас? Дин Ханьбай про себя подумал: «Ты в эти дни был в плохом настроении, много работал, тебе бы было наплевать на подарок». Но Цзи Шенью не остановился и снова спросил: — Ты избегаешь меня. Думал, я не замечу? Если ты злишься из-за светло-зелёной фарфоровой вазы, я больше не буду о ней напоминать. Я отдам тебе тридцать тысяч, а ты перестать вести себя со мной странно, хорошо? Нервы Дин Ханьбая слегка дрогнули. — Почему это я веду себя странно? Во время еды молча и с холодным взглядом садится в другом месте, да и все эти провокационные слова... Цзи Шенью молчал, схваченное место на руке очень нагрелось, что заставило его взволноваться. Внезапно отпустив руку младшего, Дин Ханьбай вновь достал из шкафа убранный ранее свитер и попросил надеть его под куртку. У Цзи Шенью уже пропало желание примерять её, поэтому он не пошевелился. Дин Ханьбай сдался: — Обещаю, что не буду вести себя с тобой странно, нам скоро уезжать, неужели ты думаешь, что я буду всю дорогу ссориться с тобой? Ласковые слова от этого человека также не вызывали доверия: ясно же, что у него настроение крайне изменчивое, он каждый раз провоцирует, а потом обвиняет собеседника. Однако Цзи Шенью решил пока что закрыть на это глаза. Он смерил взглядом Дин Ханьбая, чтобы понять, искренен тот или нет, а насмотревшись, сказал: — Должно подойти. Я сперва помоюсь, после примерю. — Примерь сейчас, я хочу посмотреть, — не отставал Дин Ханьбай. То ли Цзи Шенью внезапно показалось, то ли у Дин Ханьбая и правда будто заблестели глаза. Ему ничего не оставалось, кроме как согласиться. Он поочерёдно расстегнул пуговицы и снял рубашку. Дин Ханьбай откровенно пялился на него: на его плечи, грудь, на то, как он надевает одежду, на его поднятые тонкие и гибкие руки. Ханьбаю хотелось запереть его, чтобы только он мог любоваться Цзи Шенью. Шенью натянул свитер, его волосы слегка взъерошились. Надев наконец куртку, он казался заключённым в кокон, такой беззащитный. Он не был готов к тому, что Дин Ханьбай приблизится и поднимет его на руки, поэтому испуганно вскрикнул: — Ты что творишь?! — Что тебе нравится, перчатки или куртка? — Мне всё нравится. Дин Ханьбай до боли сжал его. — Ты можешь выбрать только одно. — На самом деле он не был уверен в своём подарке, поэтому боялся услышать не тот ответ. — Если ты не ответишь, я брошу тебя в пруд, будешь спать всю ночь вместе с мёртвыми рыбками. Как человек может быть таким ужасным? Цзи Шенью зло процедил: — Куртка! Она мне до смерти нравится! Ханьбай отпустил его, не объяснив причину таких объятий, лишь молча смотрел. Он понимал, что на такой ответ Шенью вынудила ситуация, и в данный момент не ждал честности. Цзи Шенью отвернулся, чтобы переодеться, и неожиданно пробормотал: — Я собрал несколько книг для чтения в дорогу, золотая закладка лежит в одной из них, а подвеска с янтарём каждый день висит на портфеле. Ещё спрашиваешь, нравятся ли мне подаренные тобой вещи? Я каждый день ими пользуюсь. Да ты... Дин Ханьбай развернул Цзи Шенью к себе лицом. — Что со мной не так? Ненавидишь меня? Цзи Шенью настороженно поинтересовался: — Ты снова шутишь надо мной? И нет, не ненавижу! Не ненавидит... Мысли Дин Ханьбая понеслись вскачь. «Не ненавидеть» значит испытывать симпатию? И разве симпатия не всё равно что любовь? А любовь не значит ли, что он влюблён до смерти? А раз влюблён до смерти, то это непременно должен быть он? Он безумец, он сошёл с ума! Он влюблён... по-настоящему влюблён.

Глава 35. Поездка в Чифэн (часть 1)

Настал конец месяца, пора было отправляться во Внутреннюю Монголию. Поезд тронулся в восемь утра, трое юношей ехали в спальном вагоне. Они закрыли дверь купе, и стало тихо. Цзи Шенью был одет в утеплённую куртку, застёгнутую до самого верха и прикрывающую пол-лица. Дин Эрхе улыбнулся и спросил: — Не жарко? Сними её. Шенью было жарко с тех пор, как они вышли из дома, но он терпел всё это время. Он собрался последовать совету, но случайно бросил взгляд на сидящего рядом Дин Ханьбая — тот снова был мрачен. Старший смотрел поджав губы, и казалось, сними Шенью куртку, он сразу же поссорится с ним. Юноша был вынужден остановиться. Неважно, что ему жарко, если это сделает его сумасшедшего шигэ счастливым. Цзи Шенью засунул руки в карманы и смотрел на пейзаж за окном. Постепенно потянулись одни ровные сельскохозяйственные поля без каких-либо рек. Через некоторое время он окончательно вспотел от жары и решил пойти иным путём: — Шигэ, я хочу газированную воду со льдом. Дин Ханьбай невольно рассмеялся: — Раздевайся, где я буду искать тебе воду со льдом? Цзи Шенью наконец-то снял куртку, оставшись в хлопковой рубашке. От скуки он достал книгу «Всякая всячина из Юяна»* и раскрыл на том месте, где лежала золотая закладка. Дин Ханьбай придвинулся к нему, делая вид, что хочет почитать вместе. * «Всякая всячина из Юяна» — сборник историй, легенд, медицинских и других сведений IX века, автор — Дуань Чэнши. Он действовал нахально, но притворился, что ничего плохо не сделал. Неожиданно Цзи Шенью сунул ему книгу. Это тоже хорошо: он держал книгу, а Цзи Шенью сидел рядом с ним, обстановка обещала стать более интимной. Но кто бы мог подумать, что младший товарищ вытащит ещё одну книгу. — Читай, у меня ещё есть «Книга божественного и удивительного»*. * «Книга божественного и удивительного» — сборник рассказов о божествах и чудесных явлениях. Дин Ханьбай потерпел неудачу. Книга оказалась скучной, и ему потребовалось много времени, чтобы найти интересный момент. Минуты текли незаметно, во время небольшой остановки Дин Эрхе вышел покурить. С тех пор как Дин Ханьбай выкурил свою первую сигарету, больше к ним не прикасался, однако сейчас тоже вышел, и братья подымили вдвоём. Вскоре трое человек заскучали и молча уставились друг на друга. Цзи Шенью закрыл книгу и достал из сумки колоду игральных карт. Их ему дал Цзян Тинген, чтобы развеять скуку. — Будете играть? — раньше он играл только с Цзян Тингеном, проиграв ему мешочек кристаллов и ещё пару натуральных камней. Дин Эрхе закатал рукава: — Играем на деньги или на вещи? — На вещи, — решил Дин Ханьбай. Он знал, что у Цзи Шенью не так много денег. Перетасовав карты, разделил на две стопки. — Я ставлю один южный красный агат. Цзи Шенью и Дин Эрхе решили рискнуть всем ради южного красного агата* и отнеслись к игре более серьёзно. Партия закончилась, Дин Ханьбай выиграл два камня и повысил ставку: — Ставлю полметра китайского розового дерева. * Южный красный агат — очень дорогой сорт агата. — Может, не стоит делать такие большие ставки? — горько усмехнулся Дин Эрхе. Неожиданно Цзи Шенью воодушевился: — Ставлю резную шкатулку из сандалового дерева. Дин Ханьбай всё ещё помнил, как Цзи Шенью проиграл кристаллы. Если он проиграет шкатулку из сандалового дерева, то сильно расстроится. Он намеренно поддавался, однако навыки игры в карты у Цзи Шенью были настолько плохи, что ему даже это не помогло, он потерпел поражение. Ставка Дин Эрхе была небольшой, но он выиграл большой куш без особых затрат. Партия закончилась, как раз пришло время поесть, поэтому не было возможности взять реванш. Дин Ханьбай воспользовался этим и сказал: — Нельзя выиграть просто так, ты оплатишь нам еду. Посмотри за багажом, а мы сходим поесть в вагон-ресторан. Они с Цзи Шенью коротали время в вагоне-ресторане. Еда не пришлась Ханьбаю по вкусу, и через некоторое время он отложил палочки для еды. Увидев, что Цзи Шенью тоже ест без особого желания, он спросил: — Ты проиграл шкатулку из сандалового дерева, переживаешь? Цзи Шенью признался: — Немного... — Ему всё ещё было тоскливо, он подпёр подбородок и пристально взглянул на собеседника. — Шигэ, ты так много всего знаешь, можешь ещё рассказать что-нибудь? Дин Ханьбай подумал: «Почему бы не развлечь его?» Ладно, он согласился и без раздумья поведал: — В детстве я слышал, как дедушка говорил, что раньше был человек по фамилии Не, у него были превосходные навыки резьбы, он был очень одарён, но, к сожалению, быстро расцвёл и увял. Цзи Шенью внимательно слушал, Дин Ханьбай продолжал: — Этого человека звали Не Сунцяо, у его семьи был бизнес, но он не управлял им, скорее, просто сидел сложа руки и наслаждался привилегиями. После того как он увлёкся резьбой, много лет изучал эту сферу и приобрёл известность. Позже он увлёкся азартными играми, каждый день проводил время за игральным столом. Увлёкшись картами, постепенно перестал брать в руки резец. — И он больше не гравировал? — спросил Цзи Шенью. — Резьба для него была просто хобби, и, найдя что-то более интересное, он, естественно, отказался от первого. Я слышал от деда, что впоследствии этот человек проиграл все свои деньги и из представителя буржуазного класса превратился в бедняка- пролетария. Цзи Шенью с горечью произнёс: — Его мастерство навсегда было утеряно. Дин Ханьбай припомнил, что навыки не были безвозвратно утеряны, ведь Не обучил своего сына. — Кажется, умения его сына весьма посредственны, ни одна вещь не приглянулась моему папе. Дедушка говорил, что внук Не неплох, он ещё с малых лет учил его, поэтому знает. Рассказ об интересных вещах развеял скуку. Поев, они вышли из вагона-ресторана и пошли отдыхать в купе. Поезд ехал на север, температура постепенно снижалась, и уже к четырём-пяти часам небо начало темнеть. Цзи Шенью проснулся как раз тогда, когда они проезжали туннель. Было так темно, что собственных пальцев не разглядеть. Он не понимал, день сейчас или ночь. Когда поезд вынырнул из туннеля, в купе кроме Шенью находился только Дин Эрхе. Он спокойно дремал не раздевшись, видимо, ждал возвращения Дин Ханьбая. За окном становилось всё темнее и темнее, вдалеке солнце заходило за горизонт, и Цзи Шенью не смог удержаться, чтобы не пойти на поиски старшего. Дин Ханьбай стоял на стыке меж двух вагонов, прямо перед дверью, и держал сигарету в зубах. Здесь проветривалось, поэтому дым немного рассеивался, а между затяжками удавалось вдохнуть холодного воздуха. Он услышал шорох, повернулся и увидел заспанного Цзи Шенью: — Уже вздремнул и захотел найти меня? Честно говоря, Цзи Шенью давно проснулся, но не стал разъяснять. — Шигэ, научишь меня курить сигареты? Дин Ханьбай тоже не стал объяснять — чему тут учить? Взял в рот, и готово. Когда Цзи Шенью подошёл к нему, ярко-красный луч заката отразился в его глазах, и сердце Ханьбая ненормально забилось. — Я выкурил всего три сигареты, ты чувствуешь запах дыма от меня? Цзи Шенью вытянул шею и понюхал. — Нет, он полностью развеялся. — Подойди поближе, от воротника пахнет? — он был невозмутим и, словно гепард, заманивающий ягнёнка, напряг все мышцы, ожидая возможности напасть. Цзи Шенью ничего не заметил, наклонил поближе голову, кончик его носа потёрся о воротник Дин Ханьбая. Он вдохнул, чтобы понюхать, а на выдохе горячий воздух прошёлся по шее товарища. Дин Ханьбай поднял руку и незаметно положил на спину младшего, касаясь лишь мягкой хлопчатобумажной рубашки. Цзи Шенью сказал: — От воротника тоже не пахнет, или ты сомневаешься в моих обонятельных способностях? — Закончив обнюхивать, он собирался отступить назад, но ладонь Дин Ханьбая удержала, а после схватила его. Молодой мужчина одним шагом зажал его в углу, у двери. Как и объятия тем вечером, внезапный физический контакт заставил младшего запаниковать. Цзи Шенью спросил: — Ты злишься? — На что мне злиться? — Мне почему-то думается, что ты сдерживаешь гнев и хочешь побить меня, — пробормотал Цзи Шенью. Вагон трясся, пейзажи за окном сменялись, и свет заходящего солнца окрасил багрянцем глаза Дин Ханьбая. Он не понимал, смеяться ему или плакать, но неожиданно с таким трудом сдерживаемые чувства подняли ему настроение. Очарованный и взволнованный этим, он развернул Цзи Шенью и ответил: — Не побью, лучше взгляни на закат. Цзи Шенью стоял около двери, Дин Ханьбай обхватил его сзади. Он держался за поручень, а Дин Ханьбай положил свои ладони поверх его рук. Небо становилось огненно-красным, как и его лицо в этот момент. Сердце Цзи Шенью колотилось как сумасшедшее. — Шигэ, — начал он, — небо такое красное, оно похоже на балин, да? — Каждый раз, когда ты меняешь тему, это так очевидно. Ведёшь себя как дурак. Они стояли на этом шатком стыке, и сквозь крохотное стеклянное окошко их освещали лучи заходящего солнца. Раскачивающийся поезд заставил двоих людей забыть о времени, а полыхающий закат — куда и зачем они едут. Дин Ханьбай, грудью прижавшись к спине младшего, сквозь одежду слышал собственное сильное сердцебиение и не мог не задаться вопросом: не чувствует ли его шиди то же самое? В восемь вечера поезд, натужно гудя, подъезжал к станции. Цзи Шенью, стиснув в пальцах тёплую шапку, вступил на землю города Чифэн, и его горячие щёки наконец остыли. Пассажиры покидали станцию один за другим. Шенью крепко схватил за руку Дин Ханьбая, некоторое время сжимал её, но затем поднял глаза и увидел, что поймал Дин Эрхе. Он тут же отпустил его и громко позвал шигэ. Дин Ханьбай повернулся, протянул руку и потянул его на себя. Ханьбай больше не отпускал младшего товарища, его рука с толстыми мозолями уверенно держала скорее мягкую, чем грубую ладонь. Ближе к выходу со станции толпились встречающие. Он поднял голову и увидел табличку с именем. Кто-то удивлённо произнёс: — Уюнь? Это ты? Дин Ханьбай был ещё мал, когда приезжал сюда вместе с Дин Яншоу, после этого он сменил имя, а босс Ву по привычке позвал его детским именем. Выйдя со станции, Ханьбай пылко обнялся с человеком, держащим табличку, и с благодарностью сказал: — Дядя Ву, спасибо Вам за то, что согласились приютить нас. Ву Нацинь от души рассмеялся и повёз их домой отдыхать. Уже полностью стемнело. Из-за усталости у них не было сил осмотреть окрестности Чифэна, и вскоре они добрались до жилого района. Квартира хоть и располагалась невысоко, но, в отличие от одноэтажного дома, была довольно тёплой. Внутри их уже ждал накрытый стол. Трое молодых людей выстроились в очередь, чтобы вымыть руки. Неожиданно к ним приблизилась девушка и звонко рассмеялась. Это оказалась дочка босса Ву. Ву Номинь внезапно стукнула по плечу Дин Ханьбая и скороговоркой выпалила приветствие. Тот обернулся: — Ты так выросла, и руки у тебя довольно сильные. Ву Номинь с любопытством разглядывала гостей: — Я приготовила рагу из баранины, прошу к столу. Не только тушёная баранина, но и все блюда за столом были приготовлены Ву Номинь. Садясь за трапезу, босс Ву заметил: — Давно кружила около меня, чтобы я научил её. Говорила, что приготовит для вас еду. Среди блюд была пара особенно любимых Дин Яншоу. Он каждый раз, приезжая, дарил подарки Ву Номинь, и так девушка хотела его отблагодарить. Будучи гостем, Дин Ханьбай не мог не обратить внимания на доброту хозяев и вместо отца ел эти блюда, да так, что ему тяжело было дышать. Ближе к ночи Ву Нацинь выделил им две комнаты — очень маленькие, но вполне подходящие для сна. Пока Цзи Шенью нерешительно топтался в дверях, Дин Эрхе вошёл в комнату и сказал: — Чего застыл? Завтра мы едем в Байрин-Юци, надо пораньше лечь спать. Цзи Шенью чувствовал, что для Дин Эрхе был чужаком, поэтому не очень хорошо к нему относился. Юноша также инстинктивно понимал, что нефритовая курильница была разбита неслучайно, и среди братьев больше всего подозревал именно его. Но Дин Ханьбай был здесь главным, к тому же весьма прихотливым, ему непременно хотелось спать одному в комнате. Цзи Шенью молча переступил порог и подумал, что в любом случае им нужно только поспать. Это же не комната для новобрачных, так какая разница, с кем быть. Когда Цзи Шенью закончил мыться и почистил зубы, в другой спальне по-прежнему никого не было. Не увидев Дин Ханьбая, он направился к себе. Как только дверь закрылась, атмосфера стала крайне неуютной. Дин Эрхе читал местную газету, а он стоял около окна и смотрел в одну точку. Неожиданно он что-то услышал. Открыв окно, Шенью заметил прогуливающихся Дин Ханьбая и Ву Номинь. Снаружи шёл снег, было холодно. Зачем они гуляют? Кроме того, Дин Ханьбай бродил туда-сюда вместе с молодой девушкой и не боялся изнурить своё двадцатилетнее старческое тело. Цзи Шенью, думая об этом, непроизвольно улыбнулся и внезапно вспомнил, как Цзян Тинген говорил, что Дин Ханьбаю было жаль, что Шан Миньжу старше его по возрасту. Шан Миньжу была старше, но Ву Номинь-то младше. Всё же с «минь»* ещё не было покончено. * Иероглиф 敏 (минь) присутствует в обоих женских именах. Снегопад усиливался. Дин Ханьбай переел и решил прогуляться, чтобы растрястись, Ву Номинь же пошла с ним — составить компанию. Он подумал, что Цзи Шенью непременно нужно посмотреть на эти снежные хлопья. Завтра утром всё вокруг будет в серебряном наряде, поэтому, конечно, тот увидит. Возвращаясь назад, Дин Ханьбай осознал, что те двое уже отдыхают, а значит, находятся в одной спальне. Он как раз проводил Ву Номинь и хотел найти Цзи Шенью, но столкнулся с Ву Нацинь, и в итоге они принялись обсуждать покупку камней. Стояла глубокая ночь, Дин Ханьбай предположил, что Цзи Шенью давным-давно крепко спит, поэтому решил не тревожить его. Это была их первая ночь во Внутренней Монголии. Цзи Шенью, хоть и уставший за день, внезапно проснулся, повернулся на другой бок и едва не упал с кровати. Он постоянно вторгался в зону Дин Эрхе, но тот не шевелился. Однако его желудок вдруг заурчал, и он помчался в туалет, стараясь заглушить звуки рвоты. Фруктовые батончики, баранье мясо, панир*... В глазах темнело, в горле саднило и першило. Он вернулся назад, хорошенько укутался в одеяло и сел на край кровати. * Панир — свежий индийский сыр. Через небольшой промежуток времени внутри всё закрутило, и его снова вырвало. Казалось, будто желудок горел. После он почистил зубы. Возможно, с пустым животом ему удастся спокойно поспать. Бледный Цзи Шенью вернулся в спальню. Настольная лампа со щелчком включилась, и Дин Эрхе недовольно спросил: — Чего ты шумишь посреди ночи? — Мне плохо, дважды вырвало, — объяснил Шенью. — Вырвало? Что за?.. — Уставший и сонный, Дин Эрхе завернулся в одеяло, злобно буркнув: — Спи ко мне спиной, не дыши на меня, надоел. Цзи Шенью молча лёг на кровать, выключил свет, а после сжал губы и постарался дышать пореже: одна секунда, две, три... Досчитав до ста восьмидесяти, он вскочил, накинул на себя одеяло и ушёл. В доме было темно, он остановился перед дверью соседней комнаты и несколько раз постучал. Эту спальню занял Дин Ханьбай. Только спустя длительное время он проснулся от настойчивого, но тихого стука в дверь. Открыв её, молодой человек увидел лишь одеяло, стянув которое, удалось обнаружить Цзи Шенью с бледным и измождённым лицом. Не дожидаясь вопросов, Шенью заявил: — Шигэ, я хочу спать с тобой. Дин Ханьбай в мгновение ока очнулся, но решил удостовериться, что это не сон, и спросил: — Что случилось? — Я плохо себя чувствую, меня два раза рвало. — Он не стал говорить, что Дин Эрхе докучал ему, не желая ябедничать. — Я несколько раз почистил зубы, они совсем не грязные, я буду спать с закрытым ртом. Дин Ханьбай протянул руку, обнял Цзи Шенью через одеяло и затянул в комнату. Закрыл дверь, запер на замок и дал младшему стакан воды, стоявший около изголовья кровати. — Брат обижал тебя? — он всё понял. — Не бери в голову, не обращай на него внимания, давай лучше прячься под одеяло. Цзи Шенью лёг. А Дин Ханьбай подошёл к чемодану и стал копаться в нём. Шенью молча ожидал. Раздался шорох полиэтиленовой плёнки, Дин Ханьбай вернулся и положил ему в рот конфетку. — Поешь чего-нибудь сладкого, и тогда во рту не будет горько. — Выключив свет, он забрался под одеяло и повернулся лицом к Цзи Шенью. Тот с опозданием отреагировал: — Я лягу на спину и буду спать. Его схватили за талию и крепко обняли, всё так же через одеяло. — Просто спи вот так, — сказал Дин Ханьбай. Он не мог и представить, что акклиматизация у Цзи Шенью будет проходить так тяжело, а Дин Эрхе окажется настоящим равнодушным сосунком, и даже не думал, что будет лежать в одной кровати с младшим товарищем. Дин Ханьбай много размышлял, а придя в себя, увидел, что Цзи Шенью уже уснул, его щека надулась из-за недоеденной конфетки. Ханьбай вытянул указательный палец, коснулся мягких губ, затем раскрыл их и зубы и протолкнул палец внутрь. Он опасался, что Шенью во сне случайно сглотнёт и подавится конфеткой, поэтому хотел вытащить её. Во рту было горячо и мягко. Палец Дин Ханьбая коснулся языка Цзи Шенью, а потом дотронулся до конфеты. Он замер, будто был одержим этим теплом... Почему он так поступает, пользуется чужой бедой? Чем он тогда отличается от хулигана? Неожиданно Цзи Шенью, словно что-то почувствовав, издал тихий стон, потёршись зубами о палец, и даже на вдохе слегка пососал его. В голове у Дин Ханьбая загрохотало. Молодой мужчина вытащил палец, изо всех сил стараясь мыслить ясно. Он поступает как хулиган? Как бандит? Эти тонкие губы, эти белые зубы и этот язык, с помощью которого младший спорил и цапался с ним, — Ханьбай жаждал обладать всем этим! Но это не просто невинная тяга. Рано или поздно он опробует всё это на вкус.

Глава 36. Поездка в Чифэн (часть 2)

Зимой ночи длинные, и когда Цзи Шенью проснулся, в небе царила та же тьма, что и в комнате. Возможно, из-за того, что его рвало два раза, дыхание его было тяжёлым, а в ушах отдавался сильный стук сердца. Он только сейчас понял, что давно ушёл из своей прежней постели и теперь нежился в объятиях Дин Ханьбая. Тот обнимал его, прижавшись грудью, а их ноги переплелись. Шенью не мог вырваться и слабо позвал: — Шигэ. Этот шигэ — настоящий соня, прошло много времени, прежде чем он неясно отозвался. — Ещё рано, — голос Дин Ханьбая был хриплым, он пошевелил рукой, чтобы крепче обнять Шенью. Прохладный кончик носа младшего уткнулся в его щёку. Было немного щекотно, из-за чего на его лице проступила улыбка. Улыбаясь с закрытыми глазами, он понемногу выныривал из сонного забытья. Ханьбай включил настольную лампу и прищурился: — Зачем зовёшь меня? Цзи Шенью поднял на него глаза: — Я оказался под твоим одеялом, прости. — Ничего страшного, — Дин Ханьбай изобразил великодушие, не желая признаться, что это он обнял младшего. Закончив говорить, он всё так же не разжимал руки, его глаза были спокойными, а свет лампы добавил в них тепла. Цзи Шенью слегка удивился: когда он вчера ночью пришёл, то не ожидал, что Дин Ханьбай встретит его с распростёртыми объятиями. После отвращения Дин Эрхе он уже собирался смириться и с брезгливостью Дин Ханьбая. Но неожиданно тот обнял его, впустил в комнату, дал воды, покормил конфеткой, а сейчас крепко обнимал и совершенно не испытывал неприязни. — Шигэ, — спросил Цзи Шенью, — что с тобой? Дин Ханьбай удивился: — В каком смысле? Цзи Шенью не знал, как сказать: — Ты ведёшь себя как очень добрый человек. Дин Ханьбай едва ли не задохнулся от возмущения: — По-твоему, я действительно сволочь?! Я с детства честный, справедливый, великодушный... Это ты — всегда бесчувственный и неблагодарный человек. Как только он закончил говорить, Цзи Шенью опустил голову и нежно потёрся о него лбом сквозь шелковистые прядки волос. Ему не нравились кошки и собаки, но он видел, как котята и щенята ластятся, проявляя любовь, и на мгновение впал в ступор, не зная, что ответить. Тогда Шенью решил использовать тело, чтобы выразить благодарность, потому что не мог сказать спасибо в лицо. Небо чуть-чуть посветлело, он повернул голову и увидел за окном мир, укрытый снегом. Ему захотелось подобраться ближе к окошку, чтобы посмотреть. Дин Ханьбай удержал его: — Снег ещё вчера ночью выпал, не видел? Цзи Шенью, запинаясь, ответил: — Видел... — Однако вчера всё его внимание занимали Дин Ханьбай и Ву Номинь, и ему было не до удивления такому большому количеству снега. Он повернулся к старшему и спросил: — Шигэ, ты нравишься дочери босса Ву? Цзи Шенью заметил, что Ву Номинь не особо приветлива с остальными, поэтому и задал такой вопрос. Дин Ханьбай ухмыльнулся: — Очевидно, да. Юная леди не скрывает своей симпатии. Цзи Шенью уклончиво заметил: — Не слишком-то это и хорошо, — он чувствовал, что это неправильно, но не знал почему. — Тогда сестрица Минь... — и тут до него внезапно дошло. — У тебя уже есть сестрица Минь, значит, тебе нравятся девушки, которых зовут Минь? — Имя Номинь в монгольском значит «яшма». Она «яшма», я «белый нефрит»... Думаешь, мы не подходим друг другу? Цзи Шенью нечего было возразить, всё же они действительно очень подходят друг другу*. Он смотрел Дин Ханьбаю в глаза: в них искрилось веселье. Похоже, взаимная симпатия его радовала. Юноша внезапно загрустил и сказал: — Вы живёте так далеко друг от друга. * Яшма и белый нефрит красиво сочетаются в изделиях — вернее, их цвета. Тишина. Дин Ханьбай предполагал, что тот начнёт ревновать. Странно, ведь когда он ревновал к самому себе, то начинал спорить, так почему, когда дело касалось других людей, становился немым? Ханьбай спросил: — О чём думаешь? — Я думаю, что через несколько лет Ву Номинь станет старше, вы поженитесь, тогда я не смогу жить в маленьком дворе. Когда наступит это время, куда мне переезжать? — ответил Цзи Шенью. Дин Ханьбай открыл рот, желая сказать какую-нибудь колкость, он был так зол, что оттолкнул Цзи Шенью. Он сам недоумевал: как, беспутно прожив двадцать лет, сейчас умудрился безответно влюбиться, неужели чувство досады — его расплата за грехи? Не успел Дин Ханьбай этого понять, как Цзи Шенью уже подбежал к подоконнику посмотреть на обстановку, немного приоткрыл окно и потрогал снег на карнизе. Зимой в Янчжоу тоже идёт снег, но его не так много. Впереди, на улице, белым-бело, деревья тоже белые, — куда ни глянь, всё ослепительно-белого цвета. Цзи Шенью очарованно смотрел по сторонам, а выйдя из дома, помчался резвиться в снегу. Вся компания собралась отправляться в Байрин-Юци. Босс Ву и его сотрудник на первой машине указывали дорогу, а Дин Ханьбай ехал вслед за ними на второй. Дорога была скользкой, поэтому машину немного заносило, Дин Ханьбай мельком глянул в зеркало заднего вида и спросил: — Тебе всё ещё плохо? Цзи Шенью, сидевший на переднем сидении, ответил: — Намного лучше. Дин Ханьбай продолжил: — В сумке лежат закуски из дома, проголодаешься — перекуси ими. Он постоянно беспокоился, вопреки своему обычному поведению. После этого Ханьбай снова посмотрел в зеркало и встретился со взглядом с Дин Эрхе. Тот не ожидал, что его брат будет заботиться о своём шиди, однако виду не подал. К тому времени, как они мирно доехали до Байрин-Юци, снега насыпало ещё больше — столько, что слепило глаза. Ближе к месту назначения автомобилей становилось больше, не говоря уже о толпе людей, — в общем, весьма оживлённо. Здесь было так много торговых мест, что все за раз не осмотреть. Покупатели съезжались отовсюду, ведь за многие годы рынок необычных камней разросся и стал поистине знаменитым. Дин Ханьбай, выходя из машины, укутался в пальто и нахмурил брови, опасаясь снежной слепоты. Повернув голову, он заметил, как Цзи Шенью лепит снежок и бежит к нему. Затем последовал болезненный шлепок по заду. Чрезвычайно чувствительный. — Ну и зачем ты бьёшь по моей филейной части? — В прошлый раз у берега реки разве ты точно так же не ударил меня? — парировал Цзи Шенью. Око за око, зуб за зуб. Дин Ханьбаю неохота было снова кричать на него, он равнодушно хмыкнул и зашагал с высоко поднятой головой. Цзи Шенью догнал его, и они наконец устремились в рынок, полный драгоценных камней. Балин — самый популярный камень, все его образцы отличались оттенками красного: какой-то насыщенно-алый, какой-то побледнее. На фоне свежевыпавшего снега эти камни смотрелись крайне изящно. Цзи Шенью смотрел на всё влюблёнными глазами. Они прошли мимо нескольких продавцов с высококачественной продукцией, но он не видел, чтобы Дин Ханьбай останавливался около них, поэтому спросил: — Шигэ, балин у тех продавцов недостаточно хорош? — Они ярко-красные, блестящие поэтому хорошие. — Тогда почему ты не покупаешь их? — снова задал вопрос Цзи Шенью. Дин Ханьбай бросил на него взгляд: — Зачем спешить? Территория рынка была огромной, они очень долго бродили по нему и прошли только половину. Цзи Шенью время от времени либо расспрашивал о камнях, либо поражался их красоте. Дин Эрхе же, хоть и смотрел с интересом, всё время молчал. Если они возьмут хороший материал, то это будет общая заслуга, а выберут плохой — нести ответственность будет выбирающий. Дин Ханьбай наконец остановился, присел на корточки, чтобы внимательно рассмотреть несколько камней, а затем спросил их цену. Цена оказалась высокой. Она и была причиной тому, что в палатке не было клиентов. — По вашему акценту я понимаю, вы не местный? — начал Дин Ханьбай. — Эти камни, вы их не продадите. Продавцом был высокий мужчина средних лет. У него оказались густые брови и зоркие глаза, но он не выказал проницательности бизнесмена, вместо этого проявив жёсткий настрой. Он не стал возражать: — Хорошие вещи всегда продадутся, нельзя отдавать их по дешёвке. Дин Ханьбай широко улыбнулся, засунул руки в карманы и пошагал дальше, однако накрепко запомнил камни и мужчину. Цзи Шенью плёлся рядом с ним: — Шигэ, те балины высшего качества, нам же нужны именно такие, да? — А что ты думаешь? — задал встречный вопрос Дин Ханьбай. — На таком огромном рынке много высококачественных вещей, но запрашиваемая цена в несколько раз выше, чем у других, действительно ли товар того стоит? — сказал Цзи Шенью. Если бы они были в другом месте, то можно было бы заламывать цену, чтобы обмануть богача. Но сюда, в Байрин-Юци, люди специально приезжают покупать материал, есть ли среди них дураки? Да и продавцу, много лет работающему в этой сфере, незачем портить собственную репутацию. — Одного качества недостаточно. До сих пор большинство встреченных нами камней были с прожилками в виде капель крови, тёмно-красными, а иногда даже казались фиолетовыми. Это указывает на низкосортный товар, однако эти камни чисто-красного цвета. Кроме того, большинство балинов у этого продавца красно-белые, цветовая гамма распределена правильно, это значит, что перед нами хороший камень, а яркий и полностью красный балин является товаром высшего сорта, — рассказал Дин Ханьбай. Цзи Шенью не смог удержаться и обернулся посмотреть на ту палатку. Запрашиваемая цена, возможно, сильно превышала себестоимость, но, поскольку камни отличные, последующая обработка снова повысит их в цене, поэтому он был уверен, что кто-нибудь купит их. Он снова посмотрел на Дин Ханьбая: не исключено, что тот и станет этим покупателем. Чем дальше они шли по рынку, тем безлюднее тот становился. Большинство мест с балином находилось в передней части рядов, дальше же располагались камни остальных видов. Тем не менее, Дин Ханьбай был воодушевлён, жалея, что не может задержаться надолго около каждой палатки. Здесь также было большое количество агальматолитов* белого и розового оттенка, а ещё жёлтого, зелёного, даже разноцветного. А камни персикового цвета были ещё красивее, оставляя необычайное впечатление. Дин Ханьбай сновал среди палаток, смотрел товар, узнавал цены и договорился о нескольких заказах. * Агальматолит — камень из непрозрачной плотной горной породы. Дин Эрхе, хоть и оставался в стороне, не смог удержаться, чтобы не сказать: — Ханьбай, у нас в лавках всегда 70% балина, 20% агальматолита и 10% остальных камней. Ты уже купил агальматолита больше нормы. Дин Ханьбай ответил: — В этом году я поменял соотношение. Будет 60% агальматолита и по 20% на балин и другие камни. — Вы с учителем обсуждали это? — спросил Дин Эрхе. Дин Ханьбай ни с кем не советовался, всё решив сам. Он продолжал бродить и делать заказы. В полдень они вернулись к машине, намереваясь отдохнуть внутри, и тогда Ханьбай сказал: — Мы считаем, что в лавке «Резьба по нефриту» непременно должны быть изделия из балина, но год за годом наши продажи снижаются — отчего? Да потому что таких изделий много, рынок уже близок к перенасыщению, люди привыкли, им надоело, поэтому больше нет спроса. Дин Эрхе твёрдо стоял на своём: — Это же не одежда и обувь, откуда взяться большому спросу? Более того, балин является лидером среди камней, не снизит ли это доходы в лавках? Впереди старший брат и второй по старшинству спорили, Цзи Шенью сидел позади них в припаркованной машине и наблюдал за спором, прижимая к себе небольшую коробку. Дин Ханьбай держал руки на руле, продолжая диалог: — Китайцам нравятся красный и жёлтый цвета, они хотят почувствовать атмосферу императорской жизни. Но в будущем всё может повернуться не так, мир развивается чрезвычайно быстро, это касается и использования разных цветов. Люди уже давно не придерживаются строго одного стиля, — не умолкал он. — Вернёмся к вопросу о снижении доходов. Разве до гравировки и полировки камни не похожи на кучу мусора? На изделиях в лавке стоит наш фирменный знак, так? Неужели мы зря учились своему ремеслу? Если мы не перестанем создавать товар, то и не понизим доход. Наоборот, увеличим прибыль, разнообразя стиль вещей. Он хотел не только удержать клиентов, но и чтобы те полюбили с первого взгляда новые изделия, желал, чтобы лавка приобрела широкую популярность. Быть во власти мейнстрима — значит быть посредственным человеком. Решением может стать только изменение тренда. Создавать новый тренд — вот это выход. Во рту немного пересохло, и, закончив говорить, Дин Ханьбай налил себе полстакана холодной воды. Дин Эрхе долго размышлял и неуверенно спросил: — Мы сможем этого добиться? Дин Ханьбай захлопнул ловушку: — Если желания не совпадают и каждый соученик будет подставлять другого, тогда предположу, что сделать это будет тяжело. Цзи Шенью перестал жевать и затаил дыхание, он не ожидал, что разговор свернёт в эту сторону. Дин Ханьбай бросил завуалированное обвинение, усмехнулся и открыл рот, чтобы задать уже вопрос в лоб: — Нефритовая курильница. Это вы разбили её в восточном дворе? После долгого молчания Дин Эрхе ответил: — Я извиняюсь за Кейю, — Эрхе не мог больше оставаться в машине, поэтому взял пачку сигарет и пошёл прочь. Его разоблачили напоказ, он покраснел от стыда. Дин Ханьбай разъяснил цель покупок, а после получил запоздалые извинения. Он был полностью удовлетворён. Повернув голову, он увидел Цзи Шенью с крошками от печенья в уголках рта и ни с того ни с сего рассердился: — И на кого мне злиться? Сам сидишь тише мыши и трескаешь за обе щеки. У тебя смекалка есть? Цзи Шенью быстро вытянул руку, вручая старшему печенье со сладкой бобовой пастой. Но Дин Ханьбай был вечно чем-то недоволен: — Ещё я хочу арахисовый козинак. Козинак был тут же протянут ему, и никто не обращал внимания на то, что батончик крошился. Ханьбай сжал козинак зубами, и юноши встретились взглядами в этом, как оказалось, не очень-то и просторном салоне автомобиля. Цзи Шенью был слегка ошеломлён. Он взял сырный крекер и снова покормил товарища, забыв, что сам собирался поесть. К этому времени вернулся Дин Эрхе, он был ещё раздражён, и казалось, что сейчас что-нибудь разобьёт. Цзи Шенью в смятении отдал всю коробку со снеками Дин Ханьбаю. Тот передал её Дин Эрхе, решив после пощёчины вознаградить его сладким. После полудня снег немного подтаял. В одном месте несколько машин выстроились в ряд и начала собираться толпа. Цзи Шенью никогда не видел такого сборища, поэтому схватил руку Дин Ханьбая и глазел на происходящее. Когда все ящики с камнями были разгружены, он испуганно сказал: — Жадеит не обработан. Мы что, будем покупать камень наугад?!* * Покупать камни наугад — это значит, что только после оплаты покупатель имеет право проверить, представляет ли данный камень ценность или нет. Этакий «кот в мешке». — Только посмотри, не трогай, — предупредил Дин Ханьбай. Множество камней сияло на солнце. Казалось, будто эти жадеиты обладали магической силой. Сверху они были покрыты чёрной как смоль золой, однако под ней скрывался изумрудный цвет. На камнях была написана цена, а также рядом были разложены изображения браслетов из этих камней, каждый стоимостью в тысячи, десятки и даже сотни тысяч юаней, что вызывало у покупателей сильное желание приобрести эти камни. — Шигэ, ты можешь определить, какой из них высокого качества? — спросил Цзи Шенью. — Даже небожителям трудно разломать нефрит. Или тебе я кажусь всесильным? Покупка камней наугад похожа на азартные игры: важны и опыт, и удача, но всё же удача нужней. Сейчас, например, обработают или разрежут камень стоимостью три тысячи юаней, покупатель напряжён, и все вокруг также волнуются. Дин Ханьбай искоса глянул на Цзи Шенью, тот заворожённо наблюдал, крепко схватив его за руку. На кого он был похож? На маленького ребёнка, который рассматривал игрушки на витрине или конфеты в стеклянной банке. — У тебя так слюни потекут, иди выбери камень, проверим твою удачу, — сказал Дин Ханьбай. Цзи Шенью с трудом поверил в услышанное: — Заставляешь меня рисковать? Не ты ли говорил, чтобы я не прикасался к ним? Они пришли разведать обстановку на рынке для будущей покупки камней, их сегодняшний бюджет уже был истрачен, поэтому Дин Ханьбай заявил: — Я на собственные деньги куплю его тебе. Выберешь хороший — будет твоим, а плохой будет считаться моим. Выбирай. Шенью был взволнован, однако у него совершенно не было опыта покупки камней наугад, поэтому выбор основывался полностью на интуиции. Конечно же, он не осмелился взять дорогой материал, долго рассматривал прилавок с хмурым лицом и выбрал камень за две тысячи юаней. Неизвестно, каким он будет, когда его разрежут, возможно, он и ломаного гроша не стоит. Цзи Шенью затаил дыхание. И вот камень разрезали. Он был светлого оттенка, местами зелёного, местами сиреневого. — Ух ты, какой красивый цвет! — Ханьбай, конечно, преувеличил, отчего Цзи Шенью звонко рассмеялся. Хотя камень и правда был неплохой, по крайней мере хватит на браслет, а из остатков можно сделать шнурок. Изначально они решили, что в первый день просто осмотрятся, поэтому, за исключением ранее сделанных заказов, приобрели только лишь этот жадеит. Наступили сумерки, люди расходились один за другим, так как им не хотелось идти к городу по заснеженной дороге в темноте. Эта местность была просторной и свободной, но без проложенной трассы, так что автомобили выбирали путь по своему усмотрению. Из-за сильного снегопада всё кругом занесло белым покровом, и даже проехав несколько километров, всё ещё нельзя было увидеть разницу. Постепенно становилось безлюднее, машин не было вовсе. Дин Ханьбай понял, что они сбились с пути, и тут же развернул автомобиль. В это время из ниоткуда им навстречу выехал фургон и остановился посреди дороги. Его агрессивное поведение действительно было неподобающим, поэтому Дин Ханьбай сильно нажал на педаль газа, планируя ускориться и объехать. Внезапно из той машины высунулись высокий худощавый мужчина и два здоровенных мужика. Один из них достал из-за спины пистолет, направил в их сторону и выстрелил! Фургон стоял слишком близко, в итоге одна шина оказалась пробита, а их машина резко вильнула и застряла в сугробе. Что ещё более пугало — непонятно, куда придётся следующий выстрел. Кругом высохшие деревья и нетронутый снег, а они нарвались на грабителей. Возможно, нельзя считать, что они висят на волоске от смерти, но это тоже опасно. Дин Ханьбай спокойно отстегнул ремень безопасности и сделал глубокий вдох, внезапно его ладонь стала горячей... Это Цзи Шенью с невозмутимым видом взял его за руку. Непонятно, испугался ли он и так искал защиты или же поддерживал и старался придать ему сил. — Шигэ, — прошептал Шенью. — Дотронься до моего рукава. Дин Ханьбай вытащил из рукава маленький ножик, а затем ещё раз ненадолго сжал его руку. Отчаянные времена требуют отчаянных мер. У Дин Ханьбая не было намерения становиться героем, но ему нужно защитить своего брата, этого маленького южного варвара... своего возлюбленного. Примечание автора: Цзи Шенью житель Янчжоу, который целыми днями носит с собой зарегистрированное холодное оружие, это помогает ему чувствовать себя в безопасности.

Глава 37. Поездка в Чифэн (часть 3)

Долговязый подошёл к капоту автомобиля и постучал по нему, приказывая им выйти из машины. Дин Ханьбай смело и с некоторым оттенком горечи произнёс: — Я выйду, а вы сидите. Он не стал глушить мотор и быстро откинул сидение автомобиля. Если ситуация позволит, то Дин Эрхе будет легче пересесть с заднего сидения на водительское. Было очень холодно, Дин Ханьбай закрыл дверь машины, поднял руки и стал спокойно ждать указаний. Однако бандиты явно были опытными, те двое здоровяков приблизились и грубо вытащили из автомобиля Цзи Шенью с Дин Эрхе. Цзи Шенью колебался, он очень хотел подойти к Дин Ханьбаю, но их друг от друга отделяли машина и трое грабителей, поэтому ему оставалось лишь тихо наблюдать. Дин Ханьбай вытащил кошелёк, ловко бросил его на капот и сказал: — В первый день мы решили просто прийти посмотреть на товар и обсудить цены. Мы не брали много денег. Один из грабителей, хлопнув дверьми, проверил салон и обратился к долговязому: — Всего лишь один необработанный жадеит. Небо постепенно темнело. Высокий и худой бандит взял отданный кошелёк и молча устремил взгляд на нервничающего владельца. Сердце Дин Ханьбая сжалось: эти две тысячи явно не удовлетворили их аппетит. Ну кто приходит покупать без денег? Значит, они захотят похитить одного, угнать автомобиль и превратить всё это в похищение с целью выкупа! Долговязый спросил: — Кто из вас главный? — Я, — отозвался Ханьбай. — Эти двое — мои компаньоны. Верзила, державший Цзи Шенью, ухмыльнулся: — Компаньон — и так хорошо одет? Кожаные ботинки, наручные часы... Что за работы ты выполняешь в таком юном возрасте? Руки Цзи Шенью были до боли сжаты, он осознал, что это его возьмут в заложники, и также понял, что Дин Ханьбай захочет защитить его и Дин Эрхе. Внезапно долговязый подал знак, верзила одним махом скрутил Шенью и потащил к машине бандитов. Дин Ханьбай с тревогой произнёс: — Вам бесполезно хватать его, это парнишка с юга, у него нет ни дома, ни родных, я не стану за него платить выкуп, — он сделал шаг вперёд, и тут же дуло пистолета упёрлось ему в спину. Однако Ханьбай не испугался. — Я главный, если хотите брать заложника, то берите меня. Дуло пистолета сильно ткнулось в его позвоночник. Стоящий сзади верзила сказал: — Если мы схватим тебя, твои компаньоны бросят тебя, и всё. У того мальца такое же избалованное лицо, думаю, он твой младший брат! Долговязый потребовал большую сумму выкупа, дал много предупреждений. Когда небо уже полностью почернело, схваченного Цзи Шенью поволокли к фургону. Дуло пистолета было нацелено на Дин Ханьбая, и стоило тому чуть приблизиться, как тут же около его ноги просвистела пуля. Дин Эрхе негромко окликнул его: — Ханьбай! Не делай глупостей! Увидев, что Цзи Шенью вот-вот запихнут в кузов, Дин Ханьбай внезапно завопил: — Я, блядь, ещё с вашими детьми и внуками расквитаюсь! Снег на земле лежал мягкий, поэтому передвигаться было легко. Слова проклятий смешались с хаотичными выстрелами. Дин Ханьбай сам не был уверен, куда бежать, но налетел на одного из бандитов, повалил его, обхватил рукой за шею и плотно прижал лезвие того маленького ножика к артерии. Трое на трое, в случае сопротивления у них есть шансы на успех. Выстрелы прекратились, схваченный мужчина стал живым щитом. Дин Ханьбай крепко сжимал его горло, отчего у бандита полились слёзы. Он не мог стрелять из пистолета, поэтому со всей силы ударил прикладом назад. Дин Ханьбай, получив удар, стиснул зубы, при этом нож пробил зимнюю куртку и вонзился в плечо бандита. Яростный рёв и вопли разносились в темноте по округе, словно эхо. Цзи Шенью думал, что у него от страха душа в пятки ушла, но в этот критический момент в нём неизвестно откуда проснулась смелость, и он сцепился с долговязым. Шенью поднял необработанный жадеит и ударил им по лицу бандита. Хлынула кровь, жадеит превратился в агат*. * Имеется в виду, что из зелёного камень стал красным. Вдалеке показался смутный свет: это могли оказаться как случайно проезжающая мимо машина, так и пособники грабителей. Дин Ханьбай, рискуя жизнью, выхватил пистолет у противника и, используя его как дубинку, нанёс несколько ударов. Цзи Шенью от головокружения упал на землю, его глаза слипались. Он был забрызган кровью, а далёкий свет тем временем сиял всё ближе и ярче. Юноша видел, как Дин Ханьбай бежит к нему. Та машина угрожающе приближалась, а потом резко повернула и устремилась на грабителей. Бандиты, взвыв, бросились спасаться бегством через сугробы. Автомобиль остановился. Вышедший из него мужчина подобрал пистолет и вмиг вытащил обойму. Терпя острую боль в плече и шее, Ханьбай наклонился взять на руки Шенью. Вокруг уже настолько стемнело, что не было возможности что-либо разглядеть, и Цзи Шенью слабо спросил: — Шигэ, ты не ранен? — Не беспокойся обо мне, куда тебя ранили?! Боль понемногу утихала, и Цзи Шенью сказал: — Я в порядке... получил лишь пару ударов и пинков. Все трое получили увечья. Юноши собрались в свете автомобильных фар. Человек, который помог им, показал лицо. Кто бы мог подумать, что им окажется продавец, торговавший тем дорогим балином? Дин Ханьбай сквозь боль улыбнулся: — Теперь было бы неприемлемо не купить ваш балин, большое вам спасибо. — Я увидел свет вдалеке, мой друг попросил меня проверить, — сказал мужчина. Дин Ханьбай бросил взгляд на машину, там скрывался ещё один человек, лицо которого было плохо видно. После, узнав, что этот мужчина возвращается в Чифэн и как раз может составить им компанию, он произнёс: — Господин, меня зовут Дин Ханьбай, эти двое мои братья. Как я могу вас называть? — Меня зовут Тун Пэйфань, — ответил мужчина. ...Тун Пэйфань?! Цзи Шенью выпучил глаза. Ранее Лян Хэчэн отправил его искать своего приятеля, у которого есть печь для обжига фарфора, того звали Тун Пэйфань. Поглощённый своими мыслями, Шенью больше не чувствовал боли и вплоть до того, как сесть в машину, неотрывно смотрел на этого мужчину. Эрхе сел за руль, а Ханьбай, держась за плечо, устроился на заднем сидении. Они возвращались в Чифэн, следуя за впереди идущей машиной. Вся эта тряска, донесение в полицию, лечение ран... В мгновение ока наступил рассвет. Босс Ву испытывал невероятное чувство вины и не мог перестать извиняться. В коридоре больницы Дин Ханьбай сказал: — Вы же допоздна работали, это мы ушли первыми, как мы можем вас винить? — Травм у него было мало, он твёрдо стоял на ногах. — В ту сторону ехала не одна машина, так что, предполагаю, они специально сбивали с пути людей и нападение было спланировано заранее. Инциденты возникали и разрешались во все времена, как неудачно, так и удачно, и думать об этом — пустая трата времени. Дин Ханьбай отодвинул занавеску, подошёл к доктору и наблюдал, как тот даёт Цзи Шенью лекарства. На прекрасном лице его шиди красовались синяки, отчего сердце молодого человека сжалось. Цзи Шенью вытянул руку, зовя его. Дин Ханьбай с равнодушными видом приблизился, кончиком пальца легонько коснулся окровавленного носа, а после сжал руки младшего. Цзи Шенью прошептал: — Шигэ, Тун Пэйфань — друг учителя Лян, это у него была печь для обжига фарфора в деревне Тун. Дин Ханьбай пару мгновений никак не реагировал. — Друг учителя Лян? — через несколько секунд его внимание переключилось с Внутренней Монголии на родной город. — Так изначально мы поехали в деревню Тун, чтобы найти его? А не из-за того, чтобы ты встретился с одноклассницей?! Цзи Шенью растерялся: какая ещё «одноклассница»? Дин Ханьбай сделал вид, что кашляет: — Он спас нас, нужно обязательно его отблагодарить. Завтра мы встретимся с ним, давай тогда и обсудим это? Цзи Шенью кивнул, и они с Дин Ханьбаем вернулись домой. Вероятно, он уже акклиматизировался, к тому же страшно замёрз и пережил огромный стресс, поэтому ощутил сытость только после двух тарелок лапши с тушёной бараниной. Его багаж всё ещё был в другой спальне, Цзи Шенью пришёл туда взять вещи, чтобы помыться, и наткнулся на Дин Эрхе. Тот сегодня тоже получил ранения и вяло позвал его вернуться спать сюда, но юноша пропустил эти слова мимо ушей и, повинуясь своему внутреннему я, пошёл искать Дин Ханьбая. Дверь в комнату открылась, и стоявший с голым торсом Дин Ханьбай беспричинно ойкнул. — Шигэ? — Шенью приблизился и коснулся плеча товарища. — Я принёс тебе травяную настойку для растирания. Эта травма была серьёзнее, чем в тот раз, когда они врезались в дерево. Цзи Шенью, не осмеливаясь применять силу, растёр настойку и несколько раз подул. Можно было невооружённым глазом увидеть, что Дин Ханьбай дрожал. Он вовсе не хотел этого показывать, но тёплый воздух дул на больное место, поэтому сдержаться не удалось. Дин Ханьбаю следовало заткнуть рот и терпеть, но он был слишком дурным. — Ты съел две миски лапши с бараниной, весь пропах. Цзи Шенью замер. — Да? Чем пахну? — Бараном. Ханьбай развернулся. Цзи Шенью наклонил голову, обнюхивая себя, и он придвинулся, чтобы понюхать вместе с ним. Дин Ханьбай дотронулся до влажных волос младшего, а ещё до покрасневших после мытья кончиков ушей. Цзи Шенью вытянул руку, чтобы оттолкнуть его, но рука повисла в воздухе. — Почему не отталкиваешь? — спросил Дин Ханьбай. — У тебя рана на плече. Дин Ханьбай протяжно произнёс: — Рана на плече значит, что мне можно делать всё, что заблагорассудится? — он неповрежденной рукой обнял товарища и быстро отодвинулся. Не моргая уставился на Цзи Шенью и звонко заявил: — Когда тебя хотели увезти, я до смерти испугался, — а потом добавил: — Ты был очень смелым. Даже будучи схвачен, ты осмелился дать отпор. Цзи Шенью поднял голову. Он никогда не был храбрецом, но в тот момент Дин Ханьбай ради него решился оказать сопротивление, и парень хотел сражаться вместе с ним. Прямо сейчас он ничего не говорил, пылающий и сосредоточенный взгляд Дин Ханьбая заставил его робеть. Все слова напрочь застряли в груди. Была ночь, они лежали спина к спине и, раскрыв глаза, слушали метель. Только спустя долгое время оба заснули.

* * *

На следующий день они проснулись на расстоянии полувытянутой руки и оказались лицом друг к другу. Было решено отложить на время все дела. Сегодня они не пошли на рынок редких камней, вместо этого, дождавшись полудня, помчались посмотреть на чифэнскую статую белой лошади. Там было весьма оживлённо. Они решили зайти в ресторан, чтобы затем позвать спасителей и выразить им благодарность. Было подано последнее блюдо, Тун Пэйфань пришёл с опозданием, а следом за ним появился тот его друг. Дин Ханьбай смерил их взглядом и предположил, что одному из них около сорока, а другому за тридцать. Тун Пэйфань снял куртку, он был хорошо сложён. Другой человек казался очень холодным. Мало того, что он не снял пальто, так и руки его были полностью скрыты рукавами. Тун Пэйфань представил его так: — Это мой друг, мы вместе занимаемся продажей камней. Он не раскрыл его имя и фамилию. Дин Ханьбай и Цзи Шенью сообразили, что случившееся было для них не более чем однократной помощью и даже за знакомство не считалось. Сперва они подняли тост за своих спасителей, поблагодарили за вчерашнюю помощь, обменялись любезностями, поели и немного поболтали о балине. После третьей рюмки и уже немного познакомившись, Дин Ханьбай прямо заявил, что делает заказ на камни у Тун Пэйфаня. Улыбаясь, он взглянул на Цзи Шенью, тот понял намёк и сказал: — Господин Тун, осмелюсь спросить, вы знакомы с Лян Хэчэном? Друг Тун Пэйфаня вдруг поднял голову и насторожился. Он всё это время не пил, не притронулся к палочкам для еды, так и не вытащил сжатые руки из рукавов, свесил голову и вообще оставался в стороне. Этот заинтересованный взгляд был настолько очевиден, что Цзи Шенью опешил. Тун Пэйфань, оценив положение, ответил: — Он мой старый друг. А вы тоже знакомы с учителем Лян? Дин Ханьбай задал встречный вопрос: — Господин Тун, вы раньше жили в древне Тун? Слова были загадочными и откровенными. Тун Пэйфань посмотрел на него и ответил: — Там у меня была печь для обжига фарфора, но в позапрошлом году я оставил её, — первоначально он думал, что два брата были просто бизнесменами, которые пришли покупать товары, и никак не ожидал, что они глубоко о нём осведомлены. — Тогда я тоже позволю себе задать вопрос. Раз вы знаете учителя Лян и также знаете, что у меня была печь для обжига фарфора, в каких вы отношениях с учителем Лян? — Я его ученик, — ответил Цзи Шенью. Тун Пэйфань взглянул на своего друга, а затем снова повернулся. Цзи Шенью решил, что лучше всё объяснить: как Лян Хэчэн болел и отправил его на поиски в деревню Тун. Он рассказал обо всём по порядку. После того как Шенью закончил рассказ, Тун Пэйфань тоже поведал без всяких предисловий: — Моя печь для обжига фарфора была очень большой. Работая с Лян Хэчэном, я был полностью впечатлён его мастерством. Но в дальнейшем учитель Лян надолго бесследно исчез, и в тот период мой гончарный цех закрылся. Эта отрасль стремительно развивается, маленькие гончарные мастерские не в силах соревноваться с массовым производством. Им либо приходится переходить в подчинение к крупным игрокам, либо остаётся закрыться. Но Тун Пэйфань, напротив, не сожалел. Он продолжил: — Позже я решил продавать камни, мотался за тридевять земель, что было довольно интересно, — он бросил взгляд на них двоих. — И... — прежде чем сказать, он сглотнул, — передайте от меня привет учителю Лян. Разговор шёл своим чередом. Дин Ханьбай особо не участвовал в нём, молча ел, спокойно слушал и долгое время боковым зрением внимательно наблюдал. Внезапно он налил выпить другу Тун Пэйфаня, чтобы поднять за него тост. Тот человек неподвижно уставился на рюмку и только через какое-то время произнёс: — Господин Тун, помогите мне. Тун Пэйфань поднял рюмку, поднёс ко рту друга, тот залпом выпил и встретился взглядом с Дин Ханьбаем. А после снова попросил: — Господин Тун, мне жарко, помогите мне снять пальто. Дин Ханьбай и Цзи Шенью смотрели не отрывая глаз: плотное пальто было снято, под ним оказался чистый шерстяной свитер, манжеты закатаны в несколько слоёв, а ниже предплечий — пустота, только два шрама от заживших переломов. Обе кисти отсутствовали. Тот человек сказал: — Моя фамилия Фан, Фан Хуайцин, — он посмотрел на Цзи Шенью. С ног до головы он выражал незаинтересованность, и его интонация, разумеется, тоже была равнодушной. — Шиди, учитель слишком много курит, всю ночь кашляет, тебя это беспокоит? Цзи Шенью выпучил глаза и разинул рот. Этот человек тоже ученик учителя Лян? Лян Хэчэн говорил, что навыки его прежнего ученика не сравнятся с его жадностью. Он сморщил нос — неужели речь шла о Фан Хуайцине?! Дин Ханьбай был потрясён не меньше. Поразившись двум отрезанным рукам, он бесцеремонно и торопливо спросил: — Господин Фан, вы в своё время учились у учителя Лян? Не сочтите за грубость, но имеет ли отношение к вашему мастерству то, что стало с вашими руками? — Я подделывал ради денег, обманул опасную личность и чуть не лишился жизни, — его слова были лёгкими, словно он рассказывал о каких-то пустяках. — К счастью, я спасся, мне только руки отрубили. У Цзи Шенью резко заболела правая рука. Это Дин Ханьбай внезапно схватил его с такой силой, что он не мог пошевелить пальцами, а его кости хрустнули. — Шигэ... больно, — прошептал он. Однако Дин Ханьбай стиснул ещё сильнее, будто боялся, что если отпустит, то эти руки тут же будут отрезаны. Алкоголь и блюда уже остыли, Фан Хуайцин неспешно рассказывал о том, сколько трудностей он пережил, изучая ремесло, за какую сумму была продана его самая удачная работа и каково это было, когда он поссорился с Лян Хэчэном. Затем, увешанный драгоценностями, он бежал, словно бездомная собака, лежал в луже крови, и, когда на его глазах отрубали руки, молил о смерти. К счастью, он нашёл убежище у Тун Пэйфаня и вернулся к своей бесполезной жизни. Дослушав, Дин Ханьбай сказал: — В определённой степени это всё ваша алчность, и вы, вероятно, закончили бы так же, независимо от того, в какой сфере деятельности работали бы. Фан Хуайцин не стал отрицать: — Я пожинаю то, что посеял, и я виноват перед учителем, — он натянуто улыбнулся и повернулся к Цзи Шенью. — Шиди, пожалуйста, будь в полной мере почтителен со стариком для меня, и большое спасибо тебе за это. Даже выходя из ресторана, Цзи Шенью всё ещё был сбит с толку, а его правая рука не перестала болеть. Машина Тун Пэйфаня и Фан Хуайцина отъехала уже далеко. Завтра они снова увидятся с ними в Байрин-Юци. Он глянул на старшего и сразу резко отвернулся. Настроение Дин Ханьбая испортилось: — От чего ты прячешься? Цзи Шенью молчал, и Дин Ханьбай снова заговорил: — То, что я только что услышал, даже если не видеть результат, сильно шокирует. Обе кисти отрублены, за все оставшиеся десятки лет он не сможет поесть сам. — Я знаю, — отреагировал Цзи Шенью. — Я знаю... Дин Ханьбай неожиданно разозлился: — Ни хрена ты не знаешь! — он схватил Цзи Шенью за руку и зашагал вперёд. Дойдя до машины, толкнул к ней младшего и стал ругаться на всю улицу: — Не надо этой пустой вежливости, ты обычный человек. У кого не было бы тёмных мыслишек? Сейчас ты не жаден, но постепенно изучишь особое мастерство, сможешь ли тогда устоять перед соблазном? Если нет, то навлечёшь на себя беду и закончишь так же, как твой предшественник! — Не закончу, я не стану так делать, — с обидой произнёс Цзи Шенью. Но Дин Ханьбай не стал терпеть возражений: — Я повторю это снова. Сейчас ты не хочешь, но кто гарантирует, что и в дальнейшем не пожелаешь? Эта ситуация напомнила мне, что, когда я вернусь, надо бы спросить Лян Хэчэна, который остался без средств к существованию, как это с ним произошло. Возможно, его опыт не уступает истории Фан Хуайцина! Цзи Шенью всегда был хоть и мягким, но упрямым, и сейчас ему до слёз хотелось разругаться с Дин Ханьбаем. Не в состоянии твёрдо стоять на ногах, он оперся на машину и спросил: — Тогда чего ты от меня хочешь? Чтобы изобличить вора, нужно сначала найти у него ворованное, а я пока ещё ничего не совершил. Дин Ханьбай прорычал: — К тому моменту, когда ты «возьмёшь ворованное», будет уже поздно! Ты знаешь, что я весь покрылся холодным потом? Отрубленные руки?! Да даже когда ты пальцы на своих клешнях натираешь, мне невыносимо. Опасности трудно избежать, и если в будущем что-то случится, то, даже расшибись я до смерти, буду чертовски бесполезен! Шенью поднял голову: — Шигэ... Дин Ханьбай не плакал, но глаза его предательски покраснели. Шенью испуганно спросил: — Почему тебе невыносимо, когда я натираю пальцы? Заслуживаю ли я такого твоего внимания? В душе Дин Ханьбая смешались сотни чувств: — Это я схожу с ума, веду себя неразумно! Самым большим страхом в жизни Шенью были перемены, и встреча с Тун Пэйфанем и Фан Хуайцином стала для него именно таким неожиданным событием. Пронизывающая история, рассказанная Фан Хуайцином, вселяла в слушателей ужас и бессилие, словно протяжный сигнал тревоги. И снова Дин Ханьбай ругал его на чём свет стоит. Однако с тех пор, как они встретились и познакомились, это был первый раз, когда старший сказал ему такие резкие слова. У Цзи Шенью в голове было пусто. Стемнело. И внезапно он соскучился по дому: вспомнил, как Дин Яншоу частенько что-нибудь говорил ему, похлопывая по плечу, захотелось посмотреть, курит ли тайком Лян Хэчэн.

* * *

Сумерки были пасмурными. За обеденным столом было на одного человека меньше — Дин Ханьбай пояснил для всех, что Цзи Шенью ещё не акклиматизировался. На самом деле у него самого тоже не было аппетита, а закрывая глаза, он видел две отрезанные руки Фан Хуайцина. После такой физической потери станет ли человек чаще болеть? Никто не может предвидеть, что будет дальше. Он тоже всегда представлял для себя только светлое и прекрасное будущее. Но прямо сейчас еда была безвкусной, будто он жевал воск, у него не получалось не думать о плохом. Спустя какое-то время босс Ву нашёл его, чтобы обсудить завтрашние покупки. Дин Ханьбай слушал его, но не понимал ни слова. Дин Ханьбай неспешно вернулся в комнату. Там было темно и пусто, ничего не изменилось, за исключением того, что в чемодане не хватало упаковки конфет. Он не планировал выдвигать обвинения, но совсем недавно у Цзи Шенью был такой трусливый вид, что невозможно было не вразумить его. Ханьбай проследовал до соседней комнаты, там тоже было темно, поэтому он включил свет. Шенью сидел на кровати, уставившись в одну точку, а вокруг валялись десятки фантиков. — Снова переехал в эту комнату, прячешься от меня? — спросил Ханьбай. Цзи Шенью поник, несправедливо обвинённый. Дин Ханьбай продолжил: — Прячься, если хочешь, но ты забрал мои конфеты. Я разрешал тебе их есть? Разрешал не разрешал, а они уже были съедены, нельзя же их просто выплюнуть. Цзи Шенью молчал, словно неживой, затем провёл ладонью по простыне, собрав все фантики. Дин Ханьбай подошёл, решительно поднял лицо товарища за подбородок и, не пытаясь щадить его чувства, заключил: — Вижу, ты понимаешь все риски, это обнадёживает. Что, боишься? — он присел рядом.— Такой же трусишка, как Цзян Тинген. Шенью медленно поднял лицо: — Я не боюсь, — его взгляд был серьёзным, но толика страха в нём всё же просматривалась. — Пусть Фан Хуайцин и пошёл по неверному пути, но это не даёт тебе права считать, что я тоже сверну на кривую дорожку. Ранее я доверился учителю Лян, поскольку не хотел запускать навыки, которым меня обучил отец, и я не планировал делать ничего другого. Тем более в будущем я хочу отдавать все силы лавке «Резьба по нефриту», а иначе ранее я бы не просил учителя отвергнуть твою просьбу о знакомстве. Шенью изложил целый ряд аргументов, ясно выражая своё отношение. Но всё же этого ему показалось недостаточно, и он снова опроверг слова, сказанные днём: — Ну а ты? Первым любезничал с моим учителем, предлагая сотрудничество. Я подделывал вещи, а ты их перепродавал и при этом втирал, какая мы подходящая пара. По-моему, это ты в будущем столкнёшься со множеством опасностей. Дин Ханьбай после этих слов не мог не захлебнуться от гнева, но, набравшись терпения, объяснил: — Кто сказал, что ты подделывал, а я перепродавал? Девяносто девять процентов антикварного рынка заполнено подделками, и без «поддельщиков» этот бизнес, по сути, пуст, но подделывать — не значит иметь дурные намерения и охотиться за чужими деньгами. Он наклонился ближе: — Причина того, что подлинных изделий мало, в том, что при переходе из рук в руки на протяжении сотен лет сохранить их трудно, в результате подавляющее большинство предметов имеют повреждения. Твои навыки включают в себя умение реставрировать, так? Полученное дефектное изделие ты ремонтируешь так, будто ничего с ним и не было. Пусть даже покупатель и скажет, что это подделка, цена всё равно может вырасти вдвое. Чтобы распознать подлинные вещи, Дин Ханьбаю достаточно было лишь взглянуть на них, а для реставрирования — чтобы Цзи Шенью принялся за работу. Это достойное дело, которым не каждый человек сможет заняться. От услышанного Цзи Шенью опешил, не поверив своим ушам: — Но днём ты так ругался на меня, я думал, ты больше не позволишь мне учиться у учителя. Дин Ханьбаю стало немного неловко: — Тогда меня потряс Фан Хуайцин, сложно было не волноваться. — Ты правда хочешь, чтобы я этим занимался, и мечтаешь в будущем открыть торговый центр антиквариата? — спросил Цзи Шенью. — Да. Жадность есть у всех. Однако даже вне сферы искусства можно идти по правильному пути или же зарабатывать нечестным трудом — всё зависит от человека. Ханьбай хотел взять за руку Цзи Шенью, но тот неожиданно увернулся, шанс был упущен. Тогда низким голосом молодой человек проговорил: — Если ты будешь делать то, что я говорю, в будущем антикварном торговом центре — или в чём бы то ни было — у тебя будет своя доля. Это предложение звучало заманчиво, но Цзи Шенью понимал: благодаря острому, как у орла, зрению у Дин Ханьбая будет всё хорошо даже и без него. Поэтому он задал вопрос: — А если я не соглашусь? Однако Дин Ханьбай неправильно его понял: — Если не согласишься, тогда пообещай мне, что не будешь заниматься чем-то другим, и у тебя по-прежнему будет доля. Не успел Цзи Шенью расспросить подробнее, как дверь распахнулась, и вошёл Дин Эрхе. Дин Ханьбай мгновенно превратился в незваного гостя. Он встал, собрал оставшиеся конфеты и небрежно поинтересовался: — Не пойдёшь спать ко мне? Одеяло уже было перенесено, переезжать ещё раз казалось неловким, поэтому Цзи Шенью сказал: — Угу, я посплю в этой комнате. Дин Ханьбай остался внешне безразличен, однако его слова прозвучали, как всегда, с упрёком: — Тайком съел мои конфеты и думаешь, раз спрятался, то всё? Как воспитанный человек, иди-ка со мной, намажешь мне плечо мазью. И не вздумай нигде пропустить. Цзи Шенью второпях последовал за ним... и снова уснул с Дин Ханьбаем.

* * *

Шёл третий-четвёртый день поездки, а на рынке были всё те же камни. В последний день в Байрин-Юци они окончательно определились с покупками. Дин Ханьбай снова встретился с Тун Пэйфанем, купил несколько камней высшего качества по сниженной цене. Расплатившись, он повернулся и увидел около автомобильной двери Цзи Шенью, который, в свою очередь, уже высмотрел Фан Хуайцина. Тот с трудом опустил окно машины: — В чём дело? — Шигэ, я хочу узнать у тебя об учителе — о том, что с ним произошло, раз он так обеднел. Фан Хуайцин понял, что Цзи Шенью не терпится выяснить прошлое Лян Хэчэна, и порывисто начал: — Практически то же, что и со мной. Его безжалостные руки обманули человека с зоркими глазами. В свою очередь, тот разрушил его жизнь. В те годы он сбежал на все четыре стороны от греха подальше. Я разочаровал его, но и он тоже едва ли прожил бы всю свою жизнь припеваючи. При таком мастерстве, доведённом до совершенства, кто бы смог удержаться, чтобы не нажиться нечестным путём? — Фан Хуайцин договорил и улыбнулся. — Учись на чужих ошибках, не наступай на те же грабли. — Не буду, — пообещал Цзи Шенью. — Даже если мои желания изменятся, мой шигэ присмотрит за мной. Фан Хуайцин посмотрел на него из-под полуопущенных век: — Шигэ не родной старший брат, с какой стати ему заботиться о тебе? Почему ты должен волновать его? Эти слова прозвучали равнодушно, но, тщательно подумав, в них можно было найти и иной смысл. Цзи Шенью хотел было поспорить, но Фан Хуайцин прикрыл глаза, не желая отвечать. Шенью никогда не подлизывался и не был назойлив, поэтому при виде этого отошёл и присоединился к Дин Ханьбаю, который, следуя списку заказа, собирал балин и агальматолит. Они попрощались с двумя людьми, встреча с которыми была чистой случайностью. Принимая во внимание, что все необходимые камни были уже куплены, вечером молодые люди созвонились с семьёй и решили возвращаться назад. На другой день трое братьев с лёгкой душой катались на микроавтобусе по Чифэну. Сперва заехали в торговый центр: семья большая, каждому нужно было прикупить множество разных сувениров. Дин Ханьбай, как их «денежный мешок», оплачивал все покупки. Дин Эрхе и Цзи Шенью по-настоящему стали приятелями и таскали пакеты со счастливыми лицами. Около магазина с разнообразными монгольскими шляпами Дин Ханьбай остановился. Он вспомнил, что у него была одна такая: когда в первый раз приезжал во Внутреннюю Монголию, Дин Яншоу купил ему. У Дин Эрхе тоже была, Дин Хокан покупал... Прикинув так и этак, получалось, что только у Цзи Шенью не было шляпы. Два брата семьи Дин смотрели на Цзи Шенью. Тот почувствовал некий подвох, но стоило ему отвлечься, как на голову что-то опустилось — на нём оказалась ярко-синяя шляпа. Он вытянул тонкую шею, позволяя тем двоим осмотреть его. Дин Ханьбай недовольно цыкнул: — Плохо выглядит, возьмём ту, вышитую жемчугом. Дин Эрхе тут же потянулся за ней, а Цзи Шенью мгновенно запротестовал: — Она же женская! — И что, что женская? Разве ты не носил юбку, не надевал парик — с чёлкой, с длиной волос аж до груди? Приобнимешь и как начнёшь махать руками по моему лицу, — поддразнивал Дин Ханьбай. Цзи Шенью подскочил к Дин Ханьбаю, чтобы заткнуть ему рот, сорвал с себя шапку и вылетел из магазина. Пробежав пару шагов, он обернулся, немного сожалея. Он впервые видел такие головные уборы, они казались ему интересными, и если бы не поддразнивания тех двоих, он мог бы ещё долго примерять. Дин Ханьбай увидел, что младший недалеко отбежал, и, довольный, окликнул продавца, чтобы оплатить покупку. Утренней прогулки им было мало, и трое человек отправились посмотреть на открывающуюся за городом равнину. Постепенно их взглядам открылась кажущаяся бесконечной даль. Степь уже покрылась снегом, вдалеке виднелось несколько юрт. Всё вокруг было белым, даже пар от горячей еды. У Шенью аж глаза разбегались. Он опустил оконное стекло в автомобиле и высунул голову, с возбуждением указывая то Ханьбаю на стадо овец, то Эрхе на пасущихся лошадей. Дин Ханьбай снова припомнил старую историю: — Надо было здесь учиться вождению. Деревьев нет, ни во что не врежешься. Цзи Шенью натянул поглубже шапку и, как был, в валенках, не обращая внимания на людей, без оглядки помчался по безбрежно-белым просторам. Он впервые видел такую чудесную картину и едва не ослеп. Наступил в яму, споткнулся, но не почувствовал боли. Он громко и счастливо закричал, находясь в таком необъятном раздолье. — Цзи Чжэньчжу! Юноша повернул голову. Дин Ханьбай тянул за собой с пастбища двух крупных лошадей с развевающимися гривами. Шенью ещё никогда не катался на лошади, но моментально представил, как стремительно мчится, сидя верхом. У каждого из троих была лошадь. Сначала они ехали медленно, словно сдали экзамен на высокую должность и сейчас демонстративно шествовали*. * В древнем Китае люди, сдавшие экзамен на престижные государственные должности, приезжали в свои города и устраивали показательное шествие, представляя себя. У Дин Ханьбая и Дин Эрхе уже был опыт верховой езды, поэтому постепенно они начали терять терпение и, стянув поудобней поводья, увеличили скорость. Цзи Шенью сперва не хотел повторять за ними, но затем крепко сжал ногами брюхо лошади и тоже помчался. Трясло его безумно, даже казалось, сейчас вырвет чаем с молоком, но Цзи Шенью громко прокричал: «Еху!» — и через какое-то время обогнал тех двоих. Дин Ханьбаю нужно было быть лучшим во всём, поэтому он постоянно взмахивал кнутом, подгоняя животное, и вырвался вперёд. Скоро он отъехал достаточно далеко и, окутанный морозным воздухом, замедлил темп. Копыта его лошади топтали снег, поднимая белую взвесь. Когда он оглянулся, Цзи Шенью уже стал маленькой точкой. Дин Ханьбай остановился и стал ждать. Снежные вихри завывали вокруг него, но он терпел, дожидаясь, когда то маленькое пятнышко приблизится. И постепенно облик всадника прояснился. Цзи Шенью с завистью сказал: — Шигэ, ты ездишь так быстро, будто в кино снимаешься. — Хочешь попробовать так же? Я буду поддерживать тебя. Он усадил Цзи Шенью на свою лошадь и крепко обнял поверх куртки. Было так мягко. Дин Ханьбай натянул поводья и с криком «Но!» пустил животное вскачь, как бы невзначай тесно прижавшись грудью к плечам Цзи Шенью. Шенью раскрыл рот, вдыхая прохладный воздух, из-за бешеной скачки внутри всё пылало. Когда Дин Ханьбай, окликая, хлопнул его по плечу, он до смерти испугался. Стада овец, стога сена, — все эти вещи очень быстро остались позади, и, находясь в объятиях старшего, он уверенно смотрел вперёд. Мир казался бескрайним, время остановилось. Четыре руки были переплетены на поводьях. Метель утихла, а две пары глаз покраснели от ветра. Лошадь остановилась, вокруг, куда хватало взора, не было ни души. Дин Ханьбай, часто и тяжело дыша, спрыгнул на землю и зашагал по снежной целине, ведя лошадь в поводу. Найдя место с толстым слоем снега, он поднял руки и поймал летящего на него сверху Цзи Шенью. Дин Ханьбай был измотан и в то же время рад, из-за этих смешанных эмоций у него, как обычно, появилась одна подлая идея. В тот же миг, когда он обнял товарища, его колени обмякли, и он упал назад, стиснув Цзи Шенью. Они шлёпнулись в снег, что вынудило Шенью покрепче прижаться к груди старшего. Цзи Шенью ахнул, а после рассмеялся, уткнувшись в сползшую на глаза шапку. Он перекатился в сторону, рядом на спине лежал Дин Ханьбай. Небо было цвета голубого жадеита, а земля — похожей на белый нефрит, и только они двое могли лицезреть это, каждый слышал дыхание другого. Дин Ханьбай повернул голову и сдвинул шапку Цзи Шенью, открывая его профиль. — Сяо Цзи. Когда я впервые тебя встретил, то назвал тебя Сяо Цзи, — сказал он. — После дразнил тебя, зовя Цзи Чжэньчжу. Шенью повернулся, чтобы посмотреть на него, его щёки покраснели от холода, а зрачки ярко сияли. — Шигэ, мне кажется, ты немного изменился за эти пару дней, — он не решался продолжить. — Вернее, не так, я чувствую, что за последнее время ты изменился. — Беспокоишься за меня? — спросил Дин Ханьбай. Цзи Шенью опроверг это предположение. Краем глаза он увидел руку Дин Ханьбая, сжимающую его шапку, и покраснел. Он снял одну перчатку и неловко натянул её на товарища. В перчатке было много хлопка, но она была слегка маловата. Дин Ханьбай спокойно лежал, позволяя надеть. Когда одна рука согрелась, он произнёс: — Твоей руке не холодно? Притворившись, что нет, Цзи Шенью сжал кулаки и легко улыбнулся. Дин Ханьбай отпустил шапку, взял голую кисть Цзи Шенью, плотно обхватил её ладонью и пробормотал: — Это ремесло слишком вредит твоему здоровью, малейший риск может привести к инвалидности или, в худшем случае, к смерти. Даже если ты в безопасности и хорошо обучен, кожа на твоих пальцах стирается, появляются шрамы. Ты не боишься? Если не брать в расчёт то, что я говорил раньше, этого ты не боишься? Ты ведь опасаешься боли, как ты можешь терпеть такие страдания? Цзи Шенью был словно во сне и позвал шигэ. Вздох Дин Ханьбая растаял в снегу: — Я говорил, что веду себя неразумно. Боялся за тебя, переживал за тебя. Я ругался и поучал людей несчётное количество раз — всё для того, чтобы излить гнев и почувствовать себя лучше. Но ты... всё это я говорил тебе потому, блядь, что заботился о тебе. У Цзи Шенью внезапно участилось сердцебиение, он завертелся, желая вытянуть руку из тисков чужих пальцев. Это движение заставило Дин Ханьбая искоса посмотреть на него. Взгляд был огорчённый, злой, пожирающий. Конечно, Дин Ханьбай рассердился: он всей душой заботился об этом бесчувственном и неблагодарном человеке, а тот не понимает этого и хочет оттолкнуть его на тысячу километров. Зачем?! Почему?! — Чжэньчжу, — начал он глубоким голосом и коварно улыбнулся, — вид такой хороший, твой шигэ оставит тебе кое-что на память. Дин Ханьбай договорил, дождался ответного взгляда Цзи Шенью и — словно тигр, выследивший добычу — набросился! Действуя решительно, он навис над Шенью, так что тому трудно было сопротивляться. «Изменился за последнее время»? Он не просто изменился, его сердце пылало, и он уже не тот, что раньше. — Шигэ? — Цзи Шенью в смятении позвал его. Дин Ханьбай не ответил и наклонился вперёд. Его замёрзшие губы отпечатались на слегка приоткрытом рте Цзи Шенью, растопив снежинку. Всё было именно так, как он себе и представлял: разомкнув челюсти, лаская и проникая языком внутрь, он настойчиво, но нежно смешивал их слюну, упиваясь жарким дыханием и тихими стонами. Было мягко и головокружительно сладко — настолько, что сводило с ума. Опомнившись, маленький южный варвар широко раскрыл глаза, взревел, стал сопротивляться и влепил ему слабую пощёчину. Дин Ханьбай перекатился на спину, смакуя сладкий вкус на губах. Его взгляд, как стрела, прочно пригвоздил Цзи Шенью к центру его поля зрения. Он безумно расхохотался, бесстыдно и безмятежно. «И эта степь, и эти люди, — подумал Дин Ханьбай, — вовсе не пустая трата времени».

Глава 38. Шиди?

По мере того как ветер и снег постепенно утихали, разум Дин Ханьбая также медленно прояснялся. Однако чем больше он приходил в себя, тем довольнее становился, испытывая удовлетворение от совершённого злодеяния. Он встал со снега, посмотрел на силуэт убегающего человека и окликнул его, но тот лишь ускорился. Цзи Шенью успел и испугаться, и успокоиться, так что в итоге уже не мог однозначно сказать, какие чувства испытывает. Он то спешил, то брёл по снежным просторам, лицо горело, а мысли были словно танец снежинок, который невозможно чётко проследить. Он шёл и шёл, затем наконец рухнул на колени и закрыл лицо руками. Всё тело била неконтролируемая дрожь. Дин Ханьбай поцеловал его, своими губами прикоснулся к его губам. Все его познания и устоявшиеся представления были разрушены этим поцелуем. Горячие губы, прижатые к губам... язык, томно и скользко окутывающий другой язык... как это возможно? Цзи Шенью опустил руки, не понимая, как Дин Ханьбай смог такое сделать. Послышался глухой стук лошадиных копыт. Шенью знал, что это старший гонится за ним, и слышал, как Дин Ханьбай зовёт его. «Цзи Чжэньчжу» — имя, которое он поначалу ненавидел. Но ещё никогда до этого, услышав его, не испытывал всепоглощающего страха. Дин Ханьбай, закончив притворяться мерзавцем, догнал Цзи Шенью, слез с лошади и попытался поймать его. — Чжэньчжу? Его руки оказались пусты, Цзи Шенью вырвался и продолжил бегство. Ханьбай вытянул руки, чтобы преградить путь и извиниться за произошедшее. Он понимал, что неискренен в чувствах, говоря «прости», но сделанного не воротишь, так что молодой человек не испытывал ни капли сожаления. Цзи Шенью крепко держали. Он паниковал, как кошка, которой наступили на хвост, — демонстрируя свои когти и клыки. Дин Ханьбай тихо прорычал: — Я отпущу тебя, не суетись, — он медленно и с большой неохотой разжал руки. Ещё пару дней назад они спали в одной постели, но сейчас младший нисколечко не желал его объятий. Цзи Шенью, находившийся в состоянии полного смятения, отбежал на несколько шагов, повернулся и, прилагая неимоверные усилия, с надеждой спросил: — Ты тогда, должно быть, переволновался и принял меня за кого-то другого, верно? — Нет, — честно ответил Дин Ханьбай. Цзи Шенью резко вспыхнул: — Да! Так и было! — он медленно отступил назад, пяткой сапога зацепив кусочек льдинки. — Посчитал меня за Шан Миньжу или за Ву Номинь... или за кого-то ещё, во всяком случае не за меня. — «За кого-то ещё»? Я что, могу решить поцеловать кого угодно? — спросил Дин Ханьбай. Он не дал Цзи Шенью времени на ответ и дерзко признался: — Не ты ли чувствовал, что я в последнее время изменился? Сейчас должен был понять: всё потому, что я хотел поцеловать именно тебя, но скрывал это желание. Я действительно сожалею, что в тот момент не сдержался. В мире так много людей, как мне устоять, чтобы не перецеловать всех до единого? Цзи Шенью покраснел. Если поначалу ему было холодно, то сейчас внезапно стало жарко. Его сердце уже было разбито, хоть внешне он и держал спину прямо. Дин Ханьбай приближался к нему. Он же тогда обнял его. Цзи Шенью в самом деле не понимал: они же соученики... и оба мужчины. — Подлец. Сволочь, — пошевелил он непослушными губами. Дин Ханьбай взглянул на него сверху вниз, у младшего скатилась слеза. — Чжэньчжу, — начал Дин Ханьбай, — я виноват. Давай сперва вернёмся. Будь осторожнее, обморозишь лицо, если заплачешь. Возможно, та слеза была результатом крайней злости, но она зажгла в чёрством сердце Ханьбая искру доброты и милосердия. Возвращаясь верхом вместе с младшим, он утешал его и, хоть обнимал руками, не осмеливался снова прижаться грудью. Ему только и оставалась, что свирепо хлестать кнутом коня. В конце концов они прибыли к месту сбора. Дин Эрхе как раз допивал третий стакан козьего молока в юрте. Когда они возвращались в центр Чифэна, Цзи Шенью, нахохлившись, в оцепенении сидел на заднем сидении автомобиля. Увидев краем глаза синюю монгольскую шапку, ему захотелось открыть окно и выбросить её. Не только шапку, ещё золотую закладку, подвеску с янтарём, — это всё он должен вернуть Дин Ханьбаю. Планируя поступить так, он думал, что раз и навсегда порвёт с ним. Они вышли из машины, поднялись наверх и сели за прощальный обед. Цзи Шенью, словно потеряв душу, за всё время не проронил ни слова. Ночью он собрал чемодан, свернул одеяло и пошёл спать в другую комнату. Дин Ханьбай прислонился спиной к изголовью кровати и велел: — Днём ты лежал на снегу, поэтому можешь простудиться, так что укрывайся одеялом. Цзи Шенью стиснул зубы. Этому изуверу ещё хватало наглости напоминать о лежании на снегу?! Те объятия, та рука, сжимающая его шапку, та дерзкая улыбка, нависающая над ним, — каждое воспоминание мучительно душило его. Он отшвырнул чемодан, ринулся к кровати, набросил одеяло на Дин Ханьбая и принялся бить, вколачивая в него свою боль. Дин Ханьбай ничуть не сопротивлялся, позволяя ему выпустить пар. Цзи Шенью снова вспомнил, как старший ради него сражался с грабителями, как без предупреждения встретил его после занятий, как снял пальто и вытер им его ноги... Хлынувшим воспоминаниям не было конца и края — как бы то ни было, этот человек хорошо к нему относился. Цзи Шенью остановился, чувствуя себя измученным и удручённым. Он потянулся снять одеяло, желая посмотреть, не поранил ли Дин Ханьбая. Лежавший навзничь Дин Ханьбай не отрывал от него взгляда, и Цзи Шенью сказал: — В будущем не обращайся со мной хорошо. Это была последняя ночь в Чифэне. Ни один из них не уснул. На следующий день они сели на обратный поезд всё в то же маленькое купе. Цзи Шенью мигом вскарабкался на верхнюю полку, повернулся спиной наружу и сделал вид, что спит. Дин Эрхе спросил: — Что с ним такое? Дин Ханьбай съязвил: — Как что? Увидел тебя и расстроился. Цзи Шенью уставился на стену, поезд качало, но он погрузился в созерцание, а когда у него заболели глаза, закрыл их и спокойно лежал, будто настоятель буддийского храма, погрузившийся в нирвану. Спустя долгое время проводница повезла по коридору тележку, продавая еду, и Шенью услышал, что Дин Эрхе хочет пойти поесть в вагон-ресторан. Тогда он останется наедине с Дин Ханьбаем? Цзи Шенью кувырком спрыгнул с полки: — Брат, я пойду поесть с тобой. Похоже, Дин Эрхе не ожидал этого: — Ладно... тогда пошли. Ханьбай спокойно сидел и наблюдал, как Цзи Шенью, будто спасаясь бегством, уходит с Эрхе. Ему хотелось и смеяться, и плакать — комедия, да и только. Он всегда издевался над теми, кого недолюбливал, и Цзи Шенью не стал исключением. Даже сейчас, когда этот парень ему нравится, Ханьбай по-прежнему не может удержаться от колкостей. В общем, в самом деле бесстыжий. Дин Ханьбай беспомощно смотрел в окно, понимая, что нужно дать время младшему. Поразмыслив, он снова забеспокоился: если Цзи Шенью решительно отвергнет его, то что же, сдаться? Безрезультатно поломав голову, Ханьбай решил лучше продолжить чтение книги «Всякая всячина из Юяна». На тридцатой главе Шенью с Эрхе вернулись с обеда. Не поднимая головы, он дождался, когда Цзи Шенью снова запрыгнет на полку, и сказал: — Брат, чтобы не было скучно, я расскажу тебе историю. Дин Эрхе недоумённо кивнул: когда это ему стало скучно? Дин Ханьбай начал рассказ: — Эта глава называется «Мертвец», и всё начинается с того, что в начале года в уезде Юнтай мужчина из Янчжоу лежит на лежанке и отдыхает. Он подмигнул, подавая сигнал, и Дин Эрхе понял: — Какое совпадение, по-видимому, мужчины из Янчжоу, поев, любят тут же лечь отдыхать. Цзи Шенью нахмурился и открыл глаза. Он ещё не прочитал ту главу, и ему оставалось только слушать ехидство семьи Дин. Дин Ханьбай продолжал рассказ: — Этот мужчина из Янчжоу лёг спать, свесив руку с лежанки, и вдруг его запястье схватили. Он отчаянно пытался вырваться, зовя на помощь богов, людей, шигэ, но никто не ответил. Услышав это, Цзи Шенью прижал руки к груди и затеребил застёжку на куртке. — Он и ахнуть не успел! Земля разошлась трещиной, пара рук стянула мужчину с лежанки и утащила в разверзтую тьму! — голос Дин Ханьбая был выразителен и полон эмоций. — Мужчина с криком провалился, и трещина тут же сыто захлопнулась. На земле осталась лишь светло-бежевая куртка... нет, это была длинная рубашка. — А что было потом? — спросил Дин Эрхе. — Люди немедленно стали копать землю! — усилил напряжение Дин Ханьбай. — Разрыли на пару метров вглубь и обнаружили останки. Но на костях даже мельчайшего кусочка мышц не нашлось, казалось, покойник был мёртв уже много лет. Один день на небесах равнялся году на земле, тогда возможно ли, что под землёй время летит быстрее? Дин Ханьбай не останавливался: — Знаешь, почему мужчину утянули вниз? Потому что под землёй обитают души умерших, — он понизил голос. — Если подумать, мы вот сейчас в поезде, под поездом рельсы. Среди всех строительных работ ремонт железнодорожного полотна самый опасный, с наивысшей смертностью среди рабочих. Только речь прервалась, как купе внезапно накрыла кромешная тьма. Дин Ханьбай бросился к передней части полки, схватил Цзи Шенью за руку, яростно дёрнул её и взвыл дурным голосом: — Шигэ! — Цзи Шенью отчаянно позвал его и в ужасе съёжился, вжимаясь в стену. Дин Ханьбай снова изобразил из себя героя: — Быстрей иди сюда, ко мне. Перепуганный Цзи Шенью устремился на голос, Дин Ханьбай обнял его и спустил вниз с полки. В это время поезд выехал из туннеля, снова стало светло. Дин Эрхе всё это время ехидно улыбался. Шенью разозлился от смущения и стал извиваться в руках старшего. Дин Ханьбай спокойно сказал: — Брат, иди выкури сигаретку. В купе остались лишь они двое, Дин Ханьбай держал его своими железными руками, объясняя: — Извини, я просто пошутил над тобой, а то ты не обращал на меня внимания. Цзи Шенью был готов расплакаться от бессилия и бросил попытки вырваться. Дин Ханьбай, проникшись состраданием, уложил парня под одеяло, взял книгу и продолжил читать вслух. Он редко когда говорил таким мягким голосом — будто любящий отец, рассказывающий сказку своему драгоценному сыну. Ханьбай изредка поглядывал на него и читал, пока Цзи Шенью не заснул. В этот раз он спал до темноты.

* * *

Спустя несколько промежуточных остановок путешественники добрались до места назначения и вышли, сетуя на то, что стало гораздо холоднее. Дома, в гостиной их ждали горячие напитки и вкусные блюда. Трое молодых людей успешно справились с покупкой камней и вернулись, в их честь устроили банкет, но ничуть не меньше им хотелось получить поздравления. Сев за стол, Цзи Шенью молча принялся за еду. Дин Ханьбай расположился справа от него и рассказывал всё, что случилось с ними в этой поездке: о забавных моментах, об опасной ситуации, что взволновала всех за столом. Он выпил горячего, чтобы промочить горло, и передал отцу отчёт о покупках. Дин Яншоу развернул его, посмотрел и вмиг переменился в лице. За столом стало тихо. Он спросил: — 60% агальматолита и 20% балина? Абсурд! Кто просил тебя так поступать? — Сперва поем, а после я всё объясню, — ответил Ханьбай. Дин Яншоу кровь ударила в голову: — Объяснишь? Ты ставишь меня перед фактом! Мы так долго искали пропорцию, даже излишки подсчитывали, а ты безрассудно и своевольно распоряжаешься делами магазинов! Цзи Шенью поднял голову от тарелки и хотел было разъяснить вместо Дин Ханьбая, но также он ранее решил провести чёткую черту между ними, поэтому подавил это желание. Цзян Шулиу увидела это и тут же поспешила сказать: — Шенью, в эти дни во Внутренней Монголии было холодно? Ходили в степь? Разговора внезапно перескочил на иное, и Цзи Шенью ответил: — Не холодно, но вся степь была покрыта снегом, — он неестественно улыбнулся, невольно вспомнив, как Дин Ханьбай в степи совершил злодеяние, и заставил себя уйти от этой темы. — Перчатки, что мне связала тётя, были особенно тёплыми, я каждый день их носил. Чтобы предотвратить ссору отца и сына, Цзян Шулиу изо всех сил болтала о том о сём, а потом посмотрела на Цзян Цайвэй: — Мы в молодые годы, чтобы сделать подарок, тоже дарили шарфы, перчатки, сами вязали. — Ты можешь подарить и зятю, а мне остаётся лишь дарить племянникам, — улыбнулась Цзян Цайвэй. Цзян Шулиу заметила: — В следующем году тебе исполнится двадцать четыре года, пора и о приятеле поговорить, — старшая сестра никогда не любила торопить с этим, однако обстановка вынудила её поднять давний вопрос. — Когда тебе будет 27–28 лет, всех хороших мужчин расхватают, и за кого ты замуж пойдёшь? Цзян Цайвэй подхватила диалог: — Я никому не нравлюсь, что поделать? Когда мне исполнится 27–28 и я не выйду замуж, тогда перееду. Не позволю тебе и зятю содержать меня всю оставшуюся жизнь. Две сестры болтали, не замолкая ни на минуту и не давая Дин Яншоу ни малейшей возможности взять слово. Сдерживать главу семьи оказалось очень непросто. Ханьбай спокойно ел, осознав, что критический момент миновал. Неожиданно сидевший слева от него человек резко встал, из-за чего Ханьбай уронил баоцзы с крабом. Что посеешь, то и пожнёшь. Люди за столом подняли головы и посмотрели на Цзи Шенью, у которого сердце билось, словно барабан. Он сказал: — Тётя, через несколько лет я вырасту и хочу жениться на тебе. Стояло гробовое молчание, все члены семьи Дин остолбенели. Цзян Цайвэй испугалась больше всех, поэтому не могла и звука произнести. Цзи Шенью стоял, прямой как стрела и с лицом ярко-красного цвета, словно его поджаривали на огне. Но больше всего его тревожило не то, что думает Цзян Цайвэй, а... Внезапно тарелка грохнулась об пол с оглушительным звоном, будто камни раскалываются и небеса содрогаются. Дин Ханьбай разбил её с такой силой, что рука онемела, и набросился на Шенью с руганью: — Ты что, совсем спятил?! — Шенью, хотя ты и Цайвэй не кровные родственники... — промямлил Дин Яншоу. Дин Ханьбай не унимался: — Пусть даже они не имеют родства, так не пойдёт! — он уставился на Дин Яншоу. — Только если ты не желаешь стать свояком своего ученика! — Вставая, Ханьбай оттолкнул стул ногой и гневно посмотрел на Цзи Шенью. — Или же ты хочешь стать моим дядей? Дин Ханьбай так сильно стискивал зубы, что мог бы заодно прожевать кусок мяса. Его напряжённая аура была настолько ужасающей, что казалось, он вот-вот опрокинет стол. Цзян Цайвэй поспешила разрядить обстановку: — Садитесь, пошутили надо мной, и будет. Завтра приведу парня, чтобы вы могли его увидеть. Дин Ханьбай в ярости заорал на Цзян Цайвэй: — Я знаю, что о нём никто не заботится, а ты то перчатки подаришь, то дашь коробку печенья. О ком ему думать, как не о тебе?! Цзян Цайвэй была несправедливо обвинена, ведь те перчатки именно он, Дин Ханьбай, попросил связать для Цзи Шенью. Этот банкет в честь приезда поистине до мозга костей взбесил сразу нескольких человек. После трапезы Дин Ханьбай схватил Цзи Шенью и хотел пойти в маленький двор, но Дин Яншоу удержал его. Ханьбай не мог отпустить младшего, ладони были словно в клею, и потребовалось некоторое время, чтобы разжать руку. Цзи Шенью умчался, будто спасался от хищника. После многодневного отсутствия маленький дворик казался немного пустынным, но фонари горели всё так же ярко. Цзи Шенью и физически, и морально устал. Чемодан разбирать не хотелось, он умыл лицо и лёг на кровать отдохнуть. Минут через пять он снова встал с постели и задвинул дверной засов, однако ему этого показалось мало, и Шенью решил ещё закрыть окно. Дин Ханьбай устал с дороги. Отец запер его, чтобы наказать. Неважно, велик проступок или нет, но если о нём не сообщили, следует преподать урок. После нескольких десятков ударов щёткой для выбивания пыли даже железным костям сложно не заболеть, тем более его обычному смертному телу. Только после окончания экзекуции Дин Яншоу произнёс: — Объясняй, иначе пойдёшь спать в пруд. Дин Ханьбай подробно разъяснил, что это не спонтанная идея, а он заранее всё чётко распланировал. У Дин Яншоу разболелась голова, он был удивлён мужеством сына всё изменить, но ещё больше он был обеспокоен: — Насколько ты уверен, что заработаешь деньги, а не потеряешь их? — Получить прибыль — это не главное, я хочу постепенно вернуть к жизни лавки «Резьба по нефриту», — давая это обещание, он явно был уверен в своих силах. — Если даже потерпим полное фиаско, я возмещу убытки из собственного кармана. — И откуда ты возьмёшь столько денег? — спросил Дин Яншоу. — Начну торговать своим телом, только и всего. Это не проблема для меня, — городил чепуху Ханьбай. Дин Яншоу раскричался на него, да так, что почти упал в обморок. «Торговать телом»? С малых лет он привык баловать этого несносного мальчишку, а уж расходы на развлечения было не сосчитать. И сейчас он говорит про торговлю телом? Да сдача крови за деньги более надёжна! Глубокой ночью Ханьбая наконец отпустили, однако в маленьком дворике теплился лишь один светильник. Этот парень был не настолько отвратителен, чтобы толкнуть дверь и разбить окно, только пару раз прошёлся по веранде и вернулся в комнату спать.

* * *

Западные часы чётко показывали время, заменяя крик петухов на рассвете. Дин Ханьбай не стал валяться в кровати, подкрался к двери соседа и сказал «доброе утро» на иностранный манер. Но неожиданно постель оказалась аккуратно заправлена, человек ушёл. Он понимал, что Цзи Шенью прячется от него. Тогда оставался шанс увидеться за столом. Но кто знал, что и там его не будет. Цзян Шулиу сообщила: — Шенью рано ушёл в библиотеку, даже не поел. Цзян Цайвэй забеспокоилась: — Это из-за вчерашней неловкости? Он прячется от меня? В глазах Дин Ханьбая плясало адское пламя, но улыбка оставалась убийственно холодной: — А есть причина от тебя прятаться? Неужели серьёзно подумала, что он женится на тебе? Это просто для того, чтобы помочь тебе выйти из затруднительного положения, ты можешь не воспринимать это слишком серьёзно! Он разозлился и не стал есть, а поехал в лавку «Резьба по нефриту», чтобы отвезти камни. С головой уйдя в работу, больше ни на что не обращал внимания, даже воды не пил до полудня. Перед уходом же специально заглянул в кафе «Погоня за фениксом» и забрал с собой жареные куриные крылышки. Дин Ханьбай доехал до дома, зашёл в маленький двор и увидел закрытую дверь в спальню. Значит, он вернулся. Вдруг стало приятно смотреть на бамбук счастья. — Цзи Чжэньчжу? — позвал он. Подошёл к двери и толкнул её, встретившись с профилем Цзи Шенью. Тот сидел за столом и читал книгу, не поднимая головы и сдерживаясь, чтобы даже краем глаза не взглянуть на него. Дин Ханьбай сказал: — Я купил жареные куриные крылышки и поставил их разогреваться на кухне. Сейчас переоденусь, и давай поедим их вместе. Он видел, что Цзи Шенью никак не отреагировал, но и не отказался, видимо, чтобы не смущать. Симпатия, любовь — вот что, в конце концов, заставляет людей смущаться. Дин Ханьбай вернулся к себе в комнату. Снимая часы с руки, он вдруг остановился. На ковре по-прежнему вились геометрические узоры, круглый стол всё так же был из резного эбенового дерева, но на столе появились ни с чем не сравнимые и сразу бросающиеся в глаза вещи: золотая закладка, подвеска с янтарём, монгольская шапка и даже то самое начисто выстиранное пальто. Что ж, это действие — возвращение законному владельцу — в самом деле значит решительный отказ. Дин Ханьбай бросил часы на пол, взял эти вещи и устремился в соседнюю комнату. Открыв пинком дверь с резными цветами, он весь дрожал от ярости: — Ты всё вернул мне? Что это значит? — Мне больше это не нужно, — ответил Цзи Шенью. — Не нужно, и сразу отказываешься? — кричал Дин Ханьбай. — Ты не хотел целовать меня, так почему бы мне было не поцеловать тебя?! Цзи Шенью мгновенно посмотрел на него, его лицо выражало неохоту и страдание: — Я позволил тебе поцеловать меня, это уже достаточно безумно. Неужели ты не можешь оставить меня в покое? — он скомкал страницу книги, выпуская весь пар на неё. — Я твой шиди и мужчина, как и ты. Разве ты не потерял рассудок? Дин Ханьбай приблизился, загородив солнечные лучи, и Цзи Шенью обессиленно опустил голову. — Шиди? — оперся о стол старший. — Ты бежишь ко мне, к своему шигэ, из-за всяких пустяков, ты ревнуешь меня к парням, а когда чего-то боишься, то зовёшь меня, и если чувствуешь себя плохо, стучишь в мою дверь посреди ночи. Мне не хочется перечислять множество таких случаев. Милый шиди, ты ведь такой умный, тогда поразмышляй о своих поступках, неужели для тебя я ничего не значу? Когда у Дин Ханьбая впервые дрогнуло сердце, он долгое время терзался. Конечно, его удивило влечение к своему же полу, но крайнее изумление не могло сравниться с искренностью чувств. Он не был глуп и ни за что бы не поверил, что Цзи Шенью ничего к нему не чувствует. И Цзи Шенью неизменно думал о нём, охваченный тревогой, ни на минуту не переставал размышлять о старшем. Он всегда обращал внимание на Дин Ханьбая. В такой большой семье старший был ему ближе всех, и сейчас его чувства были в полном раздрае из-за Дин Ханьбая… Он не решился заново осмысливать это, пусть лучше уж он и дальше будет в смятении. Дин Ханьбай протянул вперёд принесённое и сказал: — Если и возвращать, то нужно возвращать все вещи. Цзи Шенью изумлённо оглянулся, а Дин Ханьбай продолжил: — Розы в саду, я потратил на них так много сил, когда ты вернёшь их? И как планируешь возвращать? Те розы уже давно увяли, но мысли, которых не должно было быть, расцвели. — Но я не испытываю таких же чувств к тебе, — с трудом выговорил Цзи Шенью. Прямой отказ был гораздо больнее, чем та пощёчина в снежном поле. Однако Дин Ханьбай не был обычным человеком, он резко встал: — Неважно, если я тебе не нравлюсь. Зато ты нравишься мне, — он своевольно улыбнулся. — Я каждый день буду мелькать перед твоими глазами, изо дня в день буду проводить с тобой время. И я не боюсь, что когда-нибудь мои чувства пройдут. Цзи Шенью задрал голову и посмотрел на него: — Это не любовь, ты ошибаешься! — из последних сил сдерживаемое спокойствие рушилось на глазах. — Тебя просто привлекли вырезанные мной работы, мои рисунки. Это моё мастерство тебе нравится... Ты просто запутался! — Что же я перепутал? Думаешь, я, взрослый мужчина, всё ещё не могу ясно различить любовь, которая бывает между мужчиной и женщиной? — громко спросил Дин Ханьбай. Он нагнулся и крепко схватил за щёки Цзи Шенью: — Маленький южный варвар, если ты пока не можешь понять, я дам тебе время подумать. Живя под одной крышей, у меня есть куча свободного времени, чтобы маячить пред тобой. Ты не в состоянии убежать или игнорировать меня, и даже если ты соберёшь вещи и вернёшься в свой родной город, я возьму дары для родителей своей невестушки и прямиком отправлюсь к вам в Янчжоу! Повторюсь ещё раз, «нравишься» — значит, нравишься так же, как учителю Цзи нравилась твоя мама, как Дин Яншоу нравится Цзян Шулиу. Ты ясно видишь и точно так же ясно слышишь — мне, Дин Ханьбаю, нравишься ты, Цзи Шенью! Эти слова звенели эхом, непрерывно раздаваясь в воздухе. «Мне нравишься ты, Цзи Шенью!»

* * *

Заметки автора: Как уже было сказано ранее, взгляд младшего на чувства довольно расплывчатый, ведь ему всего 16 и он столкнулся с таким давлением... К тому же с учётом некоторых ограничений сегодняшнего времени он почти ничего не знает о гомосексуальных отношениях.

Глава 39. Не знать ни стыда ни совести

Ещё не наступила по-настоящему суровая зима, но Цзи Шенью казалось, что у него от холода скоро отвалятся пальцы. Выйдя из дома и направляясь вдоль улицы Шаэр, он выбивал зубами дробь. На остановке «Императорское озеро» его нагнал Дин Ханьбай, выглядевший прямо как герой-любовник. Он был одет в короткую кожаную куртку-авиатор, весьма популярную за границей, и своим появлением мгновенно привлёк внимание всех, кто ждал автобус. Он снял с руля велосипеда коробку с закусками и протянул её младшему со словами: — Передай учителю Лян, тебе по пути. Цзи Шенью молча взял упакованное угощение. Дин Ханьбай с упрёком произнёс: — Даже спасибо не скажешь? А ведь мы так близки. Шенью неохотно поблагодарил и отвернулся, притворившись, что высматривает автобус, — лишь бы не столкнуться со взглядом старшего. Дин Ханьбай, против ожидания, совсем не рассердился. Он наклонился вперёд, рассматривая его портфель, на котором ничего не было, и спросил: — Действительно больше не будешь носить подвеску с янтарём? Цзи Шенью несколько секунд молчал, затем легонько кивнул. Ханьбай слегка пожал плечами: — А смысл? Висит она или нет, это не помешает мне любить тебя, так зачем злиться из-за какой-то вещицы? Как только в воздухе прозвучали слова о любви, Цзи Шенью метнул в старшего угрожающий взгляд, боясь, что посторонние люди услышат. Удовлетворённый этим, Дин Ханьбай продолжил: — Наконец-то захотел взглянуть на меня? С того момента, как они утром встретились в коридоре, и до того, как закончили вместе завтракать, со стороны казалось, будто от Ханьбая идёт дым, так что родные, сидящие за столом, переживали, не перетрудился ли он за работой. И только этот жестокий парень из Янчжоу проявлял равнодушие. Дин Ханьбай понимал, что получает по заслугам: он сперва тоже игнорировал младшего. Превратность судьбы. — Я поехал, — он легонько сжал звонок, представляя на его месте лицо Цзи Шенью. Фигура постепенно отдалилась, Цзи Шенью, не удержавшись, посмотрел ему вслед и коснулся рукой внешнего кармана на портфеле, где была спрятана янтарная подвеска. После долгого отсутствия дом 25 на улице Мяоань снова зарос грязью. Руки Лян Хэчэна от стирки одежды закоченели, и он невозмутимо держал их в карманах. Как только Цзи Шенью прибыл, сразу поставил греться чайник, распаковал коробку с закусками и, только со всем разобравшись, пошёл подметать. Раньше старику было нормально жить одному, но после знакомства с этим учеником он начинал тосковать, какое-то время не видя его. — Не напрягайся так, после Нового года приберёшься, — он тщательно пережёвывал печенье. — Расскажи лучше, как прошла поездка? Цзи Шенью едва не выронил метлу. Как? Из-за непривычной еды его тошнило до темноты в глазах, их автомобиль чуть не угнали, а он сам побывал на волосок от смерти, а ещё случайно завязал неподобающие отношения... к тому же встретил Тун Пэйфаня и Фан Хуайцина. Он в самом деле был не в состоянии открыть рот, ведь каждое слово жалило больнее пули. После некоторых колебаний, продолжая уборку в доме, Шенью рассказал полуправду: — Купили много балина, я потом вырежу из него что-нибудь и покажу вам. А ещё мы купили высококачественный, полностью красный балин, думаю, учитель и шигэ самолично его обработают. Захотите посмотреть — придётся идти в лавку «Резьба по нефриту». — Разве твой шигэ не хотел, чтобы ты вместе с ним перепродавал антиквариат? Ты согласился или нет? — стал расспрашивать Лян Хэчэн. Цзи Шенью отрицательно покачал головой, вымыл руки и налил Лян Хэчэну чаю. — Учитель, по правде говоря, я встретил двух человек, — он ещё говорил, однако зорко следил за реакцией собеседника. — Одного повстречал на рынке редких камней, вы с ним знакомы, это Тун Пэйфань. Лян Хэчэн был слегка удивлён: — Он стал промышлять продажей камней? Печь для обжига фарфора пришлось закрыть, но человеку нужно зарабатывать себе на еду, так что ничего удивительного. Цзи Шенью, избегая тяжёлой темы, сперва рассказал о Тун Пэйфане. Лян Хэчэн, дослушав, спросил: — Ты говорил о двух людях, кого ещё? — Хуайцина. Половинка надкусанного печенья упала на пол, в пыль. Старик поднял её и очистил от грязи, хотя это было бесмысленно: всё равно аппетит уже пропал. Лян Хэчэн нахмурил брови и презрительно усмехнулся: — Разве он не должен был остаться мелким торгашом? Как бы он смог разбогатеть после того, как совершил свой проступок? Ученик молчал, давая время учителю поглумиться. Все годы разочарования и ненависти оказались разворошены в памяти, теперь эмоции смогут утихнуть ещё не скоро. — Если мы соблюдаем правила поведения в этой сфере, то можем наслаждаться богатой жизнью; но если мы приобрели лишь способности, часто теряем чувство меры, — говорил Лян Хэчэн. — Фан Хуайцин даже полностью не освоил мастерство, а его жадность уже оказалась чрезмерна. Пускай сейчас ему везёт, но я совсем не думаю, что у него будет хорошее будущее. Цзи Шенью долгое время колебался, не решаясь солгать: — Учитель, он уже всё потерял. Лян Хэчэн быстро поднял на него глаза, решив, что тот допустил оплошность и потерял собственные средства. Неожиданно Цзи Шенью тихо сказал: — Он едва не лишился жизни и чудом спасся, однако теперь у него нет обеих рук. Чтобы просто поесть, ему нужен кто-то, кто покормит его. Он не решился вдаваться в подробности, видя, как мерцают глаза старика, а недавний гнев превратился в ужас и сожаление. Как бы едко он ни ругался, как бы ни возмущался, но Лян Хэчэн действительно понимал, что в прошлом с его учеником произошло страшное несчастье, и никак не мог не горевать. Через некоторое время Цзи Шенью осторожно поинтересовался: — Учитель, раз вы знаете меру, то почему не стремитесь к богатству и почёту? Лян Хэчэн перенёс своё сожаление с Фан Хуайцина на себя, горько покачал головой из стороны в сторону и поочерёдно налил две чашки чая. Он признался: — Я понял важность меры, только когда сам совершил проступок и был вынужден скрываться. Возможно, эта опухоль в лёгких и есть моё возмездие. Даже если я разбогатею, всё равно скоро умру и не смогу наслаждаться богатством. Учитель и ученик сидели за столом, перекусывали и разговаривали по душам. Лян Хэчэн много раз размышлял: независимо от того, было ли это возмездием или нет, получить талантливого ученика на шестидесятом году жизни — это определённо подарок небес. Поэтому перестал тревожиться. Цзи Шенью провёл в доме учителя целый день и только к вечеру, в сиянии косых лучей заходящего солнца, вышел к краю переулка. Перекатывая в пальцах подвеску с янтарём, юноша не мог отделаться от мысли, что красота этой сумеречной сцены зависела от его настроения. Когда Дин Ханьбай вёз его, янтарь преломлял своим медовым нутром закатное сияние, переливаясь различными цветами. А сейчас он брёл совсем один и чувствовал только грусть. После стольких дней отгулов завтра ему нужно было идти на учёбу. Он с облегчением вздохнул, найдя безотказный способ избегать старшего. Семья Дин летом из-за жары не обедает вместе, поэтому все с нетерпением ждут холодов, чтобы снова собираться за одним столом каждый приём пищи. Сегодня в центр стола был водружён медный хого, но у всех перед глазами отчётливо стояла картина, как в прошлый раз бились тарелки и летали палочки для еды. До сих пор в сердцах домочадцев сохранился страх повторения той истории. Дин Яншоу успокаивал присутствующих, ведь, в конце-то концов, он уже устроил взбучку своему сыну. Масло расплавилось и после добавления перца чили растеклось по поверхности бульона острым блестящим слоем. — Ещё не готово. Кто успел съесть ломтики редьки? — подняла бровь Цзян Шулиу. Дин Кейю тотчас же сдал виновника: — Цзи Чжэньчжу ел их сырыми, я видел. Цзи Шенью, держа в руках миску с кунжутной пастой, улыбнулся, сжал двумя пальцами зубчик чеснока и метнул, сильно ударив по лбу Дин Кейю. Тот обомлел: — Ты владеешь приёмами ушу... Твоя сила довольно велика! В ранние годы Цзи Фансю учил Шенью тренировать силу и точность пальцев: рисовать точку в середине стеклянного окна, поднимать маленькие камни и многократно бросать их в неё. Цзи Шенью не знал, сколько окон разбил, но, поскольку у него имелось стремление к разрушению, он находил это интересным. Дин Ханьбай услышал оживлённые голоса ещё до того, как вошёл, а войдя в комнату, увидел, как Цзи Шенью и Дин Кейю весело болтают и перебрасываются чесноком. Но стоило Шенью увидеть его, как настроение играть пропало, слова замерли на губах. А от той счастливой улыбки не осталось и следа. Что, Дин Ханьбай до такой степени вызывает у него неприязнь? С Дин Кейю он вовсю веселится, а изначально самого близкого человека, наоборот, отодвинул на второй план? Все дружно готовили мясо в хого, и только у Дин Ханьбая был плохой аппетит. Тот человек слева сидел, отчуждённо вжавши плечо и опасаясь случайно соприкоснуться. Ханьбаю можно было только посочувствовать: вечером его побили, сегодня он целый день работал не покладая рук, так ещё и по возвращении домой встретился со своей неразделённой любовью. — Шенью, передай мне цветы душистого лука, они прямо рядом с тобой, — попросил Дин Яншоу. Цзи Шенью встал и передал, вынужденно коснувшись плеча Дин Ханьбая. Ханьбай не смог сдержать тихий стон. Тарелка с кунжутным маслом, которую он как раз держал в руках, мелко затряслась. Он как бы невзначай приподнял рукав выше по предплечью и обнажил свежие переплетающиеся шрамы. Стали заметны тёмно-красные ссадины, фиолетовые гематомы, кое-где сочащиеся кровью. Местами на повреждённой коже образовалась тонкая корочка струпьев. Дин Яншоу той щёткой для пыли не просто отлупил его вдоль и поперёк, он ещё и обмотал орудие наказания твёрдой леской, отчего было ещё больнее. Цзи Шенью посмотрел исподлобья, уловив этот стон, но затем рассмотрел раны и напрочь позабыл, что решил не обращать внимания на этого парня. Если его руки в таком состоянии, то плечи и спина, должно быть, вовсе изувечены. Он быстро спросил: — Болит? Тебе нужна мазь?.. — Шенью оборвал сам себя, словно увидев под ногами обрыв. Он боялся после такого вопроса запутаться ещё больше. — Конечно же, раны болят. Даже если у меня каменное сердце, вокруг него всё ещё есть живая плоть, — Дин Ханьбай взял палочками кусочек рыбы и наклонился положить его в миску Цзи Шенью. — А мазь я сам кое-как растёр, зная, что ты не захотел бы помочь мне. Рыба была свежей и нежной, поэтому палочками удалось подцепить небольшой кусочек. Цзи Шенью понимал, что это в чистом виде политика мягкой силы*. Он не желал поддаваться, проявляя мягкосердечие, поэтому решил не есть и вообще никак не реагировать. Повернувшись к Цзян Цайвэй, чтобы разрешить неловкость, он стал расспрашивать о Цзян Тингене: почему тот не приходил в выходные. * Формирование предпочтений других людей посредством создания привлекательности, в противовес принуждению. — Скоро конец семестра, отец приказал ему сидеть дома и заниматься, — поведала Цзян Цайвэй. Раз поднялась тема учёбы, Цзи Шенью воспользовался удобным случаем: — Учитель, тётя, я хочу жить в школьном общежитии. Все слегка удивились: никто из них не сделал ничего плохого, дома вкусно кормят, да и ютиться в общежитии намного тяжелее. У Цзи Шенью, в свою очередь, имелись веские доводы: после этого семестра начнётся второй семестр последнего года обучения, он хочет заниматься больше и усерднее, но условия жизни в этом доме слишком комфортные, и ему лень учиться. Дин Ханьбай про себя выругался. Этот парень думает, что у него будет всё хорошо, стоит лишь уйти и спрятаться в школе? Не дожидаясь ответа Дин Яншоу, он высказал своё мнение, прервав разговор: — Нет, я не согласен. — Почему ты против? — задала вопрос Цзян Шулиу. — Целый день он будет оставаться в школе, так когда же ему работать в лавке? — однако Дин Ханьбаю этого показалось недостаточно, и он прожёг взглядом окружающих, припечатав: — Ко всему прочему за проживание в общежитии надо платить, так? А денег нет. Все в душе изумились и подумали про себя: когда это Дин Ханьбай стал таким скупым? Тем более, ежедневно общаясь между собой, все знают, что Дин Ханьбай по-настоящему заботится о Цзи Шенью. Больше всех недоумевал Дин Эрхе. Тогда, в Чифэне, они оба рисковали жизнями ради друг друга, так почему сейчас кажется, будто эти двое разорвали отношения? — Давайте сначала поедим, а после ещё раз обсудим, — сгладил ситуацию Дин Яншоу, опасаясь, что его сын снова будет бросаться бараниной и кричать на людей. Цзи Шенью был загнан в тупик и смущён. Он опустил голову и таращился на миску, будто хотел превратить кунжутную пасту в солёный соевый творог. Спустя время атмосфера за столом улучшилась, и он всё-таки не вытерпел: легонечко пнул под столом по ноге Дин Ханьбая. Цзи Шенью считал, что Дин Ханьбай ничего ему не сделает. Он знал, что нравится старшему, и полагался на эту симпатию. Юноша ненавидел себя за эту мелкую пакость, но также испытывал и невыразимое удовольствие. Снова придя в себя, Шенью обнаружил, что в его тарелке стало одной креветкой больше. Дин Ханьбаю стало приятно от того пинка по ноге, он не почувствовал боли и тут же ответил на кокетство соседа, положив креветку. Точно, это было кокетство, что бы он там ни говорил. — Откуси, — прошептал Дин Ханьбай. — Или тебе допустимо атаковать меня, а мне не разрешается ответить ударом на удар? — Я не хочу тебя видеть, — процедил Цзи Шенью сквозь сжатые зубы. Было похоже, что он вот-вот заплачет. У Дин Ханьбая стало тяжело на душе. С минуту он пристально смотрел на младшего, а после отложил палочки для еды. То, как он встал из-за стола, выглядело необычно: спина сгорблена, тело наклонено, а руки напряжены. Окружающие один за другим стали спрашивать его о самочувствии, ведь даже его дыхание сбилось: — Рана, должно быть, нестерпимо болит, возвращайся в комнату и отдохни немного. — Сегодня, когда наводили порядок на складе, стойка упала. Ханьбай подставил плечо, чтобы удержать её, — сообщил Дин Эрхе. Цзи Шенью повернулся и уставился на него, он не ожидал, что всё так серьёзно. Эти слова были как последний гвоздь в крышку гроба. Он хотел догнать Дин Ханьбая, но его опередила Цзян Шулиу, и юноше оставалось лишь продолжить волноваться в душе за старшего. После сытного ужина Дин Яншоу и Дин Хокан, разучив накануне старинный способ заваривания чая, решили его испробовать и поставили чашки на стол. По телевизору как раз шло прошлогоднее развлекательное шоу. Всё молодое поколение, за исключением раненого Дин Ханьбая, находилось здесь, поэтому Цзи Шенью оставалось только через не хочу сидеть в этой компании. В комнате проходило своим чередом счастливое и гармоничное чаепитие, а снаружи непонятно когда успел пойти дождь. Капли ночного дождя стучали по окну, выбивая барабанную дробь в унисон с сердцем Шенью. Когда все уже стали расходиться, Дин Яншоу попросил его задержаться. Он спросил: — Почему ты неожиданно захотел переехать в общежитие? Цзи Шенью использовал всё тот же аргумент, понимая, что если назовёт другую причину, то, наоборот, подорвёт доверие к своим словам. Дин Яншоу тоже подумал об этом и произнёс: — Условия проживания в школьном общежитии плохие. А последний год обучения очень важен, нужно обеспечить тебе хорошую обстановку. Неужели это из-за дальнего расстояния? Тебе сложно добираться и возвращаться со школы? Если так, то бери велосипед твоего шигэ, а когда будет плохая погода, я попрошу его отвозить и встречать тебя на машине. Цзи Шенью беспрестанно отнекивался и уж тем более не мог позволить Дин Ханьбаю отвозить и встречать его. После этих слов ему еле хватило решимости посмотреть в глаза Дин Яншоу. – Учитель, мне не страшны сложности, — опроверг он. — Но учителю страшны. Ты ребёнок Фансю, как я могу позволить тебе мучиться? Даже не беря это во внимание, раньше было лето, а сейчас зима. К котятам и щенкам я и то отношусь с любовью, что уж говорить о тебе, кого я родным сыном. Мне будет тяжело отпустить тебя. У Цзи Шенью навернулись слёзы и защипало в носу: за какие такие заслуги он получил этот бесценный подарок с небес? — Учитель, я... — в душе его переполняли чувства, он много раз обдумывал, боялся, как бы не перейти черту. — Вы позволите мне называть вас папой? Дин Яншоу замер, а после прижал парнишку к себе и похлопал по спине. Шенью назвал его папой. В этой жизни Шенью лишь раз так назвал Цзи Фансю — да и то оттянул до самого конца — в качестве прощания. Сейчас в нём перемешались все чувства. Испытывая глубокую нежность, он вновь сказал это слово. Учитель или приёмный отец — неважно, он заполнил огромную пустоту в его жизни. Вопрос о проживании в общежитии был решён, и к тому времени, когда Цзи Шенью вышел из гостиной, у него слегка затекли мышцы. Он шагал в полной темноте, шёл дождь, но в его ушах стояли слова Дин Яншоу. Как ему отплатить за добро? Если вспомнить, то он ведь, сам того не желая, мучит родного сына семьи, в которой живёт, изводил его раньше и спокойно продолжает далее делать это. Фонарь во дворе был выключен, но тут вышедшая из дома Цзян Шулиу снова его включила: — Глупый ребёнок, как ты сможешь разобрать дорогу в полной темноте? Цзи Шенью остановился: — Тётя... как там шигэ? — Он везде искал болеутоляющие, в итоге принял снотворное, чтобы уснуть. Он прогнал меня, даже рану не позволил осмотреть. Цзи Шенью ничего на это не ответил и прошёл прямиком в маленький двор. Как был, в мокрой одежде, он бесцеремонно вломился в чужую спальню. Дин Ханьбай, повернувшись на бок, крепко спал, а на прикроватной тумбочке возле стакана воды стоял пузырёк снотворного. — Шигэ? — тихо позвал Цзи Шенью. Он приподнял одеяло и пижаму, обнажив красно-фиолетовые отметины. Получив такие раны, у него ещё хватило сил целый день активно общаться и работать. Дин Ханьбай спал как убитый. Шенью вышел из комнаты, но вскоре вернулся обратно и присел на край кровати, чтобы наложить согревающий компресс на повреждённые участки. На плечах, спине, руках — везде были раны. На уровне талии виднелись длинные, перекрещенные между собой полосы, которые тянулись до пояса штанов. Цзи Шенью взялся за резинку штанов и аккуратно потянул вниз. Внезапно мышцы спины напряглись и «спящий» вскочил! Цзи Шенью вскрикнул и выронил мазь. По всей комнате моментально разнёсся запах лекарства. Тем временем сам парень уже был скручен и прижат к Дин Ханьбаю. — Я лишь поцеловал тебя, а ты срываешь с меня штаны? — осведомился Дин Ханьбай. — Ты притворялся? Разве ты не принял снотворное? — разум Шенью метался. — Упаковка-то от снотворного, а таблетки в нём— кальций, — ответил Дин Ханьбай. Цзи Шенью безрезультатно сопротивлялся. Всё это было игрой, начиная с представления за обеденным столом! Дин Ханьбай несильно сжимал его: раны действительно болели. Он стиснул зубы: — Не дёргайся! Раз уж я так достал тебя, что ты не желаешь меня видеть, тогда зачем приходишь посреди ночи и втираешь мне лекарство? — Тётя заставила меня прийти. — Да? Тогда я сейчас же отправлюсь к ней и проведу очную ставку. — Мне было жаль тебя из-за травм! — Тогда посочувствуй и моей сердечной ране. — Ты это ты, рана это рана... — В таком случае я завтра разок поколочу Кейю, а ты и ему втирай лекарство. В словесном мастерстве Дин Ханьбай никогда не проигрывал. Вкупе с грубой силой он окончательно вынудил товарища сдаться. Цзи Шенью больше не стал пререкаться и внезапно уступил: — Тогда считай меня чудаком. Напрочь забыв предыдущие вопросы, Дин Ханьбай ласково прикоснулся к щеке младшего: — Ты не можешь сказать что-то хорошее? — он наклонил голову и прикоснулся ко лбу Цзи Шенью. — Осмелился пнуть меня под столом, высокомерничал, зная, что к тебе благосклонны. Это всё твоя гордыня. Разве ты не можешь заботиться о том, кто холит и бережёт тебя? Цзи Шенью недовольно проворчал: — Я тайком нанёс тебе лекарство, как ещё мне о тебе позаботиться? — в его словах скрывался вполне очевидный подтекст: в этой семье так много людей, но, за исключением матери Ханьбая, только он, Шенью, уделяет ему столько внимания. Это не просто забота, это уже пылкая любовь. — Это не считается, — прошептал Дин Ханьбай. — Ты стаскивал мои штаны, самое меньшее позволь и мне стянуть твои. Или, раз в тот день я прижался к твоим губам, ты тоже можешь прижаться к моим. Цзи Шенью покраснел, как алый агат, и оттолкнул этого не знающего ни стыда ни совести северного волка. Он был так зол, что аж задохнулся от возмущения и не мог сделать ровным счётом ничего. Он больше не желал видеть это лицо!

Глава 40. Не смог обобщить

Говорят, недуг длится — будто сучишь шёлковую нить, но, к счастью, Дин Ханьбай оправился очень быстро. Рано утром дождь всё ещё продолжался, и молодой человек пошёл на улицу Чуншуй встретиться с Чжан Сынянем. Учитель и ученик не виделись несколько дней, но даже тёплого слова друг другу не сказали. Чжан Сыняня всю ночь беспокоил шум дождя. Промучившись бессонницей, теперь он ёрзал на заднем сидении автомобиля, словно почтенный руководитель. Дин Ханьбай по доброй воле стал его водителем и теперь петлял по улицам без какого-либо точного места назначения. Спустя время старик не вытерпел: — Внучок, куда ты направляешься, в конце-то концов? Меня уже укачало! Дин Ханьбай весело произнёс: — По мне, город весьма красив, поэтому и взял вас проветриться, — складывалось ощущение, что он исследует местность, проезжая по самым оживлённым — как новым, так и приходящим в упадок — местам района. И будто что-то прикидывает в уме. — Ученик Шестипалого согласился сотрудничать с тобой? — спросил Чжан Сынянь. — Нет... — Ещё бы, тот не только не согласился, но и старался держаться от этого замечательного человека за тысячу километров. — Учитель, на самом деле тот ученик оказался моим шиди, — сообщил он Чжан Сыняню. — С давних времён между соучениками легко возникало что-то ещё, особенное, понимаете? Чжан Сынянь опустил глаза: он не понимал. — Забудьте, поговорим об этом позже, когда у меня будут хорошие новости, — Дин Ханьбай не любил рассказывать о неудачах. Чтобы не терять лицо, он, больше ничего не говоря, направился на оптовый рынок «Цзяньцзя». Рынок занимал большую площадь, в нём не было зданий или киосков, люди просто сооружали навес и зазывали покупателей. А длинная улица рядом с ним была чем-то вроде антикварного рынка, очень оживлённа и постоянно полна любопытствующих. Учитель и ученик ещё не завтракали, поэтому каждый взял по кунжутному печенью, и они пошли гулять. После дождя в рыночных рядах располагалось не так уж много людей, у каждого продавца было по одному-два товара, к тому же многие отказывались от денег и предпочитали только обменивать вещь на вещь. Дин Ханьбай был не сильно-то и заинтересован: если вещь «предназначена» для него, он её приобретёт, а если нет, то и расстраиваться нечего. Побродив туда-сюда и не найдя ничего по душе, Чжан Сынянь спросил: — Чтобы скоротать время, расскажи, что хорошего привёз из Внутренней Монголии? — Разного вида агальматолит, немного балина, но зато высококачественного. На самом деле в прошедшие дни, помимо любви, он всё время думал об этих камнях. Раз уж он пообещал заработать денег, то должен больше размышлять о способе достичь цели. Одна пожилая дама предлагала на продажу круглую вазу из белого нефрита. Дин Ханьбай неспеша приблизился, чтобы внимательно рассмотреть вещицу, находя её красивой и милой всё больше и больше. — Тётушка, можно я посмотрю? Он взял вазу в руки: гладкий нефрит был холодным, высокого качества, а такую форму сосуда делали только в период Ваньли*. Ваньли («Бесчисленные годы») — девиз правления императора династии Мин, Чжу Ицзюня, 1572–1620 гг. — Тётушка, это подделка, — Дин Ханьбай не желал подробно пояснять, да и к тому же этот нефрит был весьма хорош — пусть и подделка, но восхитительная. Пожилая дама сказала: — Эта ваза мне досталась от семьи мужа в качестве подарка на нашу свадьбу. И хоть она действительно ненастоящая, но нам всем очень нравится. Если бы не трудности, ни за что бы не стала продавать. Дин Ханьбай опустил глаза и заглянул в горлышко вазы, по-видимому что-то заметив внутри. Он хлопнул рукой по дну, и оттуда выскочила жемчужная застёжка. — У меня старческая дальнозоркость и поясница не в порядке. Когда застёжка оторвалась, я попросила мужа помочь найти её. Он, видимо, нашёл и бросил в вазу. У тех, кто промышляет продажей антиквариата, не только ясная голова, но и все пять органов чувств чрезвычайно хорошо развиты. Уловив аромат, Чжан Сынянь принюхался и заметил, что это, должно быть, тушёный куриный суп. Пожилая дама похлопала по сумке, в которой лежал термос. Каждый день, прежде чем идти в больницу, она заглядывает ненадолго сюда, чтобы найти подходящего клиента. Перед лицом болезни никакие сокровища не имеют значения: смысл только в том, чтобы превратить их в деньги. — Тётушка, скажите мне цену, я не стану пререкаться, — он вовсе не проявлял великодушие, просто ваза ему действительно понравилась. Он чувствовал, что эта вещь предназначена для него. Жемчужная застёжка, что выпала из гладкой и прохладной нефритовой вазы, погрузила его в раздумья. Сделка совершилась. Дин Ханьбай понял, что проголодался. Пройдя несколько шагов, он обернулся и заметил, как Чжан Сынянь странно посматривает на него. — Что такое? — У тебя вид последнего романтика. Ты достиг того самого возраста и хочешь обзавестись женой? Грубые слова смущают, но ещё больше они стимулируют выброс адреналина. Слова «хочешь обзавестись женой» привели к сумбуру в голове Дин Ханьбая. Открыть дверь и сесть в машину — это как снять обувь и лечь на кровать, пристегнуть ремень безопасности — как укрыться одеялом с изображением дракона и феникса*. Всё готово, не хватает только симпатичной «жены». В Китае изображение дракона и феникса олицетворяет идеальных супругов. Эту пару традиционно дарят молодожёнам на свадьбу. То есть тут Дин Ханьбай представляет первую брачную ночь. Ему вспомнился Цзи Шенью, который посреди ночи втирал ему лекарство. Пребывая в отличном настроении, молодой человек повернул ключ зажигания, напевая песню и не обращая внимания на сидящего сзади Чжан Сыняня. Правда, вечером Дин Ханьбай отставил в сторону порочные манеры, принял серьёзное выражение лица и ел с еле заметной улыбкой. Такой чудной: сразу после выражения своих чувств активно действовал методом кнута и пряника, а прямо сейчас уткнулся в тарелку с супом, не приставал, не ворчал, словно в самом деле серьёзно относился к их ситуации. Шенью не понимал этих поворотов, но, к счастью, старший изменил своё поведение. Может, его внезапно осенило, а может, он планомерно обдумал и осознал ошибки, но в любом случае хорошо... Шенью держал миску и прихлёбывал горячий суп с лимонным соком. На сердце у него было необъяснимо кисло. Юноша ясно понимал, что симпатия Дин Ханьбая напугала его, но также и растрогала. Навязчивость шигэ запутывала его, однако при этом он получал удовольствие от внимания старшего. Нельзя сказать, что он специально играл в недотрогу, но и таким уж невинным не был. Из-за присущей ему сострадательности Шенью ненавидел себя за всё это. Переживая таким образом, он наспех доел суп, заработав пару волдырей, вот только боль от них добралась аж до сердца. Когда они вернулись в маленький двор, подул холодный ветер. Цзи Шенью проняла мелкая дрожь, всё его тело постепенно становилось горячей. Дин Ханьбай, стоя позади него, спросил: — Ты закончил с домашним заданием? Взгляни тогда на материалы. Это дело нельзя было откладывать. Шенью, будто в тумане, последовал за старшим в мастерскую. В комнате было прохладно, он незаметно подавил несколько чихов. Дин Ханьбай принёс сегодня из лавки «Резьба по нефриту» балин и агальматолит: один был насыщенного светло-зелёного оттенка, другой — бледно-жёлтого. — Из этих двух камней я думаю сделать небольшую печать с летучей мышью и длинную печать с изображением животного. И я хочу, чтобы ты состарил их. Я уже спрашивал, но уточню ещё раз: ты ни при каких обстоятельствах не откажешься от мастерства подделки? У Цзи Шенью кружилась голова. — Нет. — Тогда нужно делать это открыто. Не хочу, чтобы ты снова действовал тайком. — Но всё ли будет в порядке? А если учитель узнает, что тогда? — удивлённо произнёс Цзи Шенью. Дин Ханьбай сел, положив ногу на ногу: — А что не так? — он вспомнил о Дин Яншоу, раны на теле до сих пор болели, однако слова прозвучали спокойно: — Это ремесло досталось тебе от учителя Цзи, твоего родного отца, так зачем же приёмному отцу противиться? Неожиданное открытие. Цзи Шенью долгое время не мог прийти в себя, но затем, когда прояснил все детали, согласился без колебаний, тем более речь шла о двух печатях. Дин Ханьбай вырежет, а он состарит изделия. Внезапно он вспомнил о важном моменте: — Шигэ, ты вырежешь печати в духе прошлых времён, я их состарю, а потом продадим? Он недоумевал: раньше Дин Ханьбай был против того, чтобы подделывать и продавать, и хотел только восстанавливать бракованные предметы. — Ты будешь действовать открыто, а когда закончишь, я точно так же открыто собираюсь продавать их в лавке «Резьба по нефриту». Цзи Шенью не понимал его намерений, но знал, что обманывать в таком вопросе старший точно не станет. Условия были подробно и чётко разъяснены, о деталях совместной работы договорились. Юноша слегка дрожал, размышляя, всё ли пройдёт гладко. Хотелось вернуться к себе и отдохнуть. — Шенью, — окликнув его, Дин Ханьбай переменил позу, поставив ноги ровно. Цзи Шенью остановился в дверях и обернулся с вопросом в глазах. Дин Ханьбай мгновенно расплылся в улыбке: — Сегодня я намеренно не приставал к тебе, всё время сдерживался. Как тебе это? Тишина. На этот вопрос не было ответа. Дин Ханьбай улыбнулся ещё шире: — Не может быть, чтобы ты совсем ничего не чувствовал, так? Тогда можно продолжить играть в кошки-мышки? Первоначально я собирался терпеть и не домогаться тебя несколько дней. Но ещё этот день не закончился, а у меня уже сердце болит. Цзи Шенью стоял в оцепенении: Дин Ханьбай ничуть не смущался столь бесстыдных слов, а он сам даже взглянуть на него не осмеливался. Упорно рассматривая двор, младший нарочито холодно сказал: — Без разницы. Как бы ты ни поступал, мне всё равно. — Правда? — не поверил Ханьбай. — Я уже действовал и лаской, и настойчиво, так к какому же ещё приёму мне прибегнуть? Воспользоваться тобой, когда будешь в беде, взять тебя силой? — Ты попросил меня изготовить вещи для лавки — ладно, реставрировать товары — тоже сойдёт. Когда тебе нужны мои навыки, не стесняйся, говори, но о прочем не проси, ладно? Удар ладони по столу дал понять, что хорошее настроение Дин Ханьбая испарилось, не продлившись и пары минут. — Я весьма плохой человек, но, поскольку ты мне нравишься, я охотно усмирю свою гордыню, чтобы добиться взаимной симпатии, — он говорил бойко и уверенно. — Но если все возможные приёмы не сработают и ты раз за разом будешь мне отказывать, я не стану добиваться твоей любви. Я снова дам волю своей тёмной стороне, нравится тебе это или нет. Цзи Шенью был крайне напуган. Изначально он опасался демонстрировать нерешительность, однако никак не ожидал, что и от твёрдости духа не будет пользы. Дин Ханьбай во всём следовал лишь своему настроению и вообще не принимал во внимание остальное. Цзи Шенью влетел в свою комнату, словно спасался бегством. Наскоро запер дверь, закрыл окно и только после этого забрался в кровать, спрятавшись под одеяло. Ему было настолько холодно, что аж зубы стучали, — хуже, чем в тот день в степи. Когда звук шагов приблизился, юноша даже дрожать не решался, словно жил на войне. Дин Ханьбай стоял около окна, внутри всё было чёрным как смоль — даже очертаний не разглядеть. Однако как оконная бумага* давно была порвана, так и он: хотя уже раз сто был отвергнут и слова отказа были искренними, он хорошо понимал, что всё же занимает определённое место в сердце Цзи Шенью. В традиционных домах Китая не было стёкол, вместо них вешали плотную бумагу. Только потому, что они оба мужчины, соученики, а ещё из благодарности к Дин Яншоу этот маленький южный варвар продолжал утверждать, что такие поступки противоречат здравому смыслу. Но действительно ли это плохо? На самом ли деле они нарушают принципы морали? «Даже если и так, — подумал Дин Ханьбай, — всё равно не впервой ошибаться». Шаги за окном стихли вдалеке. Цзи Шенью скукожился и плотнее укутался в одеяло. Волдыри от ожогов во рту болели так, будто горели вместе с горлом. Спустя долгое время он наконец заснул. Его лихорадило, на пересохших губах лопнула трещинка. В соседней комнате тоже не горел свет, но Дин Ханьбаю не давали покоя грёзы любви. Ещё он размышлял, куда поставить ту белую нефритовую вазу: просто приткнуть куда попало будет неправильно, в конце концов, она пропитана супружеской любовью и была предназначена именно ему. В мгновение ока наступила полночь. Дом и его обитатели спали. Стояла полная, почти звенящая тишина. Вдруг ветки деревьев сначала мелко затряслись, а затем принялись размашисто колыхаться. Сидевшие на них сороки тревожно вспорхнули и скрылись в ночном небе. В переднем дворе пронзительно замяукала кошка. Беспрестанно хлопали межкомнатные двери, падали стулья, повсюду раздавался нарастающий хаотичный шум. Дин Яншоу спросонок хотел уже гневно закричать, но тут почувствовал, как трясётся матрац: сначала легко, а потом всё сильнее. — Землетрясение! — он разбудил Цзян Шулиу и набросил ей на плечи накидку. Муж с женой тут же помчались звать остальных. Дин Ханьбай спал некрепко, поэтому мгновенно открыл глаза и выбежал наружу. Соседняя дверь по-прежнему была закрыта на ключ. Молодой человек принялся бить по ней ногой и громко кричать. Толчки от землетрясения становились всё ощутимее. — Цзи Чжэньчжу! Землетрясение! Дверь была хлипкой: нескольких пинков оказалось достаточно, чтобы её сломать. Дин Ханьбай подскочил к кровати. Не глядя, спит или бодрствует младший, подхватил его вместе с одеялом и побежал. Выбравшись из маленького двора, он помчался в передний двор, к родителям. К счастью, остальные домочадцы отреагировали молниеносно: все уже покинули свои комнаты. Землетрясение понемногу прекращалось. — Пока не ложитесь спать, никто не знает, что и как будет дальше. Давайте сегодня соберёмся во дворе, — сказал Дин Яншоу. В руках шевельнулось, и Дин Ханьбай посмотрел вниз: одеяло закрывало тело целиком, поэтому он откинул край зубами, открыв пылающее лицо Цзи Шенью. У того была лихорадка, и хотя ночью похолодало, он наконец смог ощутить приятное тепло. Однако юноша был весьма сконфужен тем, что его держат на руках. Прямо перед собой Цзи Шенью видел небо, учителя, тётушку, её сестру и всех остальных. Он даже не решился узнать, что произошло, и теперь умоляюще глядел на Дин Ханьбая: будь у него хвост, наверняка завилял бы. Дин Ханьбай, с трудом сдерживая смех, смилостивился и снова прикрыл его краем одеяла. Выслушав наставления отца, он вернулся в маленький двор, обнимая Цзи Шенью. На веранде могло быть опасно, поэтому он сел на каменную лавку снаружи. Похлопав по кокону в своих руках, молодой человек проговорил: — Как можно было так крепко спать? Мне пришлось выбить дверь, — он коснулся одеяла и обнаружил, что оно было слишком горячим и дрожало. — Почему ты не сказал, что у тебя жар?! Дин Ханьбай хорошенько закутал Цзи Шенью и уложил его на каменный стол. Невзирая на риск новых подземных толчков, он вернулся в комнату и принёс оттуда тёплую воду и таблетки. Дав лекарство, прижался губами ко лбу младшего, чтобы проверить температуру. Жар, конечно, так быстро не спал бы, но Дин Ханьбай умело воспользовался моментом. — К счастью, очаг землетрясения не рядом с нами, — сказал Дин Ханьбай. Цзи Шенью предпочёл промолчать. Когда началось землетрясение, Дин Ханьбай не знал, ложная тревога или нет, но сразу же решил прийти ему на помощь. И Шенью прекрасно понимал это. Каким бы жестоким он ни был, проводя между ними чёткую грань, однако поблагодарил старшего. Усталость брала своё, и он опустил голову, задрёмывая. После зимнего дождя снаружи было ужасно холодно. Дин Ханьбай стоял на завывающем ветру в одних лишь пижамных штанах и рубашке. Прошло некоторое время, одеяло немного распахнулось, и появилось отверстие, в которое высунулся указательный палец. У Дин Ханьбая перехватило горло. — Что ты делаешь? — Я боюсь, что ты замёрзнешь, — ответил Цзи Шенью. Дин Ханьбай склонился вперёд, посмотрел на уже широкое отверстие в одеяле, скользнул ближе и прильнул к этому мягкому и горячему телу. Ханьбай обхватил его: одна рука теперь лежала на внешней стороне одеяла, а другая безобразничала внутри. Сильные пальцы дотронулись до поясницы, чуть царапнули кожу спины, легко прошлись вдоль позвоночника и между лопатками, а затем неожиданно сжались между ног Цзи Шенью. Ханьбай искренне подумал, что даже в таких непредвиденных ситуациях нет худа без добра. Шенью больше не мог этого выносить: — Не трогай... Отстань! — Разве ты не боялся, что я замёрзну? Просто позволь мне прикоснуться, только и всего. Или боишься, что я снова не сдержусь? — пусть он и говорил так, однако всё же отодвинулся, а затем развернулся и пошёл к дому взять вещи для ночлега на улице. Через некоторое время Ханьбай принёс гамак, привязал его между двумя деревьями, разложил одеяло и всё прочее. Он взял на руки Цзи Шенью, хоть тот брыкался, пытаясь вырваться из крепкой хватки. Сбросил обувь и принялся устраиваться. Лечь плечом к плечу не получилось, на боку тоже было неудобно, поэтому Дин Ханьбай положил Цзи Шенью поверх себя, что было равносильно тёплому одеялу из человеческой плоти. И тот, смирившись, молча положил голову ему на плечо и послушно стал ждать понижения температуры. Дин Ханьбай — такой негодник — сознательно или же машинально дотрагивался то тут, то там, даже по заднице поглаживал ладонью. * * Ночь прошла спокойно, наступил рассвет. Все члены семьи чрезвычайно устали, и только Дин Ханьбай выглядел живее всех живых. Было решено как можно раньше поспешить в лавку «Резьба по нефриту». Босс и сотрудники вместе проверяли склад материалов. Благо были заранее приняты меры предосторожности при землетрясениях, так что никаких повреждений не произошло. Дин Яншоу раскрыл утреннюю газету: — Это бюро сейсмологического управления работает абы как, неизвестно, будут ещё толчки или нет. — Из нашего магазина удобно выбегать на улицу. Относительно в опасности только изделия на прилавках, — сказал один из сотрудников. — Перед лицом катастрофы меня остальное не волнует. Лишь бы убежать от беды, и ладно. Больше всего я боюсь высоких зданий с огромным количеством людей. Там либо вообще не выбраться, либо люди затопчут. Дин Ханьбай долгое время слушал, находясь рядом, а потом вдруг вскочил, взял ключи от машины и вышел прочь. В школе находится большое скопление людей: если снова начнётся землетрясение, тогда как ученики будут покидать учебный корпус? Цзи Шенью же болен, несомненно, его в первую очередь затопчут насмерть! Ворота школы были закрыты, Дин Ханьбай приехал и стал ждать в машине. Он облокотился на руль и задремал, а проснувшись, пошёл посидеть в магазинчик рядом. Выпил газировки, съел булочку, после чего потянулся и спросил у продавца, сыграет ли тот с ним в карты: — Я ставлю деньги, ты ставишь вещи. Вторая половина дня прошла благополучно, молодой человек был настолько поглощён игрой, что, казалось, забыл о страхе перед стихией. В пять часов ворота школы открылись, чтобы выпустить поток учеников. С картами в руках, Ханьбай огляделся и зацепился взглядом за неспешно бредущую фигуру Цзи Шенью. Шенью сначала увидел распахнутую дверь машины, а затем поднял голову и встретился глазами с Дин Ханьбаем. Тот спросил его: — Вы закончили раньше? — Угу, из-за землетрясения, а ещё семестровые экзамены пришлось перенести на более ранний срок. Дин Ханьбай держал в руках пакет с закусками, но не стал упоминать о том, что целый день прождал младшего товарища, и первым делом решил похвастаться: — Выигрыш. На, поешь, — Цзи Шенью был рядом и аппетитно жевал сдобу, из-за чего старший вспомнил, что и сам голодный. — Открой печенье и покорми меня. Цзи Шенью исполнил просьбу, не считая это чем-то особенным. Он кормил своего шигэ всю дорогу, отчего везде в салоне были крошки от печенья. Наконец они добрались до дома. Целый день стояла тишь да гладь, что успокаивало людей. В то время как остальные, по обыкновению, собрались отдохнуть в гостиной, они вдвоём вернулись в маленький двор. Постельные принадлежности до сих пор валялись в гамаке, и Дин Ханьбай заметил: — Выглядит так, словно что-то сломалось и не починили. Цзи Шенью взял одеяло и пошёл обратно в свою комнату. Дин Ханьбай последовал за ним: — Уже переезжаешь? А если снова начнётся землетрясение, как тогда быть? Я привык засыпать в обнимку с тобой... Цзи Шенью резко обернулся, одним лишь взглядом заставив этого человека закрыть рот. На лице Дин Ханьбая промелькнула буря эмоций. Он прислонился к оконной раме и снова задал вопрос: — Что ты думаешь обо мне? — Ты не очень хороший человек, — произнёс Цзи Шенью. Дин Ханьбай кивнул: — В таком случае обязательно запри двери и окна. Раз уж я такой поганец и посреди ночи становлюсь животным, то непременно загрызу* тебя без остатка, — договорив, он стал приближаться, — как же, дождался ночи, — взялся за одеяло и втолкнул Цзи Шенью в спальню. В китайском языке у этого слова есть ещё одно значение: целоваться (то есть здесь имеется в виду «зацеловать до смерти»). Толкнув ногой сломанную дверь, он крепко зажал парня у створки. В глазах Цзи Шенью читался страх, но Дин Ханьбай не знал, что такое сочувствие, и продолжал допрос: — Кто, не думая о собственной жизни, спас тебя прошлым вечером? Кто, увидев, что у тебя жар, пошёл на риск и принёс тебе воду и лекарства? Кто не возмущался, когда ты всю ночь лежал на нём — аж руки и ноги занемели? Опять-таки кто отдал тебе свой выигрыш, который ты грыз всю дорогу? Цзи Шенью нечем было крыть, всё по делу. — Всё-таки о чём ты думаешь?.. Дин Ханьбай опять не смог сдержаться: — Милый шиди, подари мне один незабываемый поцелуй. Просто твори добро, множь добрые поступки и помоги этому смертному продолжить свою жизнь.

Глава 41. Неизвестный художник Дин Ханьбай

Свет просачивался сквозь резные двери, ещё больше подчёркивая уверенную и смелую улыбку Дин Ханьбая. Он стиснул Цзи Шенью прямо через ткань одеяла и, отказываясь уйти, принял твёрдое решение получить свою сладкую награду. Цзи Шенью вдобавок к одеялу всё ещё держал пакет со снеками, так что у него даже не хватило сил разозлиться. — Перестань дразнить меня, — он мог сказать только это, что, естественно, оказалось бесполезно. — Я готов поливать цветы, стирать одежду и делать всё, что ты захочешь, а ты оставь меня в покое. Дин Ханьбай не успел ответить, как послышалось цоканье каблуков: это Цзян Цайвэй пришла позвать их к столу. Он почувствовал, как напряглось тело Цзи Шенью, и настойчиво переспросил: — Ты не согласен? Тогда я позову тётю. Я не боюсь, если другие узнают. Цзи Шенью в растерянности замотал головой и зажал рукой рот Дин Ханьбая. Когда ладонь легонько коснулась чужих губ, он снова оказался в трудном положении. Цзян Цайвэй недоумённо крикнула: — Вы тут? Цзи Шенью, скрипя про себя зубами, произнёс: — Тётя, я положу книги в портфель и сразу же приду. — А Ханьбай? Зять сказал, что он ещё утром ушёл из лавки. Освободив рот, Дин Ханьбай ответил: — Я помогу ему собраться, вместе придём, — снова опустив голову, он увидел, как одеяло медленно выскальзывает на пол из ослабевших рук Цзи Шенью. Ханьбай подхватил его, накрыл их обоих и сказал: — Я целый день караулил возле школы. Нанося решающий удар по моральному духу товарища, он добавил: — Боялся, что снова произойдёт землетрясение и ты не сможешь выбежать. Сердце Цзи Шенью сжалось. Был ли он тронут? Конечно. Счастлив? Настолько, что даже хотел в этой кромешной тьме под одеялом крепко обнять Дин Ханьбая. Но он не мог согласиться. После того, как вскрылась симпатия старшего, Шенью не нашёл другого выхода, кроме как избегать своего шигэ. Дин Ханьбай прижался к нему теснее: — Ты пытаешься замучить меня до смерти? День ото дня оказываешь отчаянное сопротивление, неужели ты не можешь послушно сдаться? — он коснулся руки Цзи Шенью, отбросил в сторону пакет и приложил захваченную в плен ладонь к своей щеке. — Поцелуй меня. Можешь считать, что я тебя вынудил. Это не будет значить, что я тебе нравлюсь. Или всё ещё не согласен? Душно... Цзи Шенью было трудно дышать. Его сердце бешено колотилось. Он действительно собирается поцеловать Дин Ханьбая? Можно ли? И что будет после этого поцелуя? Словно одержимый, Шенью наклонился вперёд, сжал щёки Дин Ханьбая, а затем легко и быстро — будто курочка клюнула зёрнышко — поцеловал. Снеки разлетелись повсюду: ириски, шоколадки, тёртая редька... Внезапно его с силой обхватили, а к губам обжигающе прижались прежде, чем он успел хоть как-то среагировать. Дин Ханьбай, словно до смерти оголодавший, пожирал его. Шенью повёлся на этот трюк, как кролик, наткнувшийся на дерево. Кролику* было больно, но объятия, в которых он оказался, ошеломляли своим теплом. * Интересное замечание: кролик в китайском жаргоне также означает гея, хе-хе. Дин Ханьбай вёл себя совершенно бесстыдно, удерживая Цзи Шенью и грубо требуя продолжения. Когда их губы впервые мягко соединились, у него онемели кончики пальцев. Сейчас же все его органы сковало от абсолютного восторга. Злаковый батончик был очень сладким, и губы Цзи Шенью повторяли эту сладость. Ханьбай медленно, тягуче облизнул их и, раскрывая белые зубы юноши, дразняще провёл по ним языком. Старший рукой сжимал затылок младшего и беспорядочно целовал... Только спустя долгое время он заметил, что Цзи Шенью не сопротивляется. — Чжэньчжу... — тяжело задышал Дин Ханьбай. — Почему не отталкиваешь меня? Окончательно запутавшись в клубке собственных противоречивых эмоций, Шенью изо всех сил начал руками хлестать старшего по плечам. Ну кто заставлял его задавать такой провокационный вопрос? Не лучше ли было расслабиться и молча следовать порыву? Ко всему прочему, Дин Ханьбай ещё и хулиганил, крепко обнимая младшего и поддразнивая его. Наконец одеяло соскользнуло. Дуновение холодного ветра из-под сломанной двери показалось горячим, как раскалённое железо, и не смогло остудить болезненный жар их тел. Дин Ханьбай достал шоколадную конфету, развернул золотую обёртку и протянул сладкий квадратик к губам Цзи Шенью, угощая. Он был напорист, когда целовался, но так трепетно осторожен сейчас. — Неважно, конфеты или шоколад, — отныне ты будешь есть только то, что я тебе дам, я об этом позабочусь. Цзи Шенью, держа за щекой шоколадную конфетку, пошёл есть. Его губы припухли, взгляд остекленел, а тот мерзавец ещё и прижался под столом к его лодыжке. Вечером домочадцы за просмотром телевизора решили наколоть грецких орехов. Дин Ханьбая всегда раздражало, когда дело продвигалось медленно, поэтому он сам взял пригоршню и раскалывал скорлупу в руке — один орех за другим. В их ремесле нельзя недооценивать силу рук. Мозолистые кончики пальцев не чувствовали боли, поэтому весьма быстро отделили спелые ядра, наполнив тарелки. — Где Шенью? — спросил Дин Яншоу. — Учёба требует много сил, надо позвать его поесть грецких орехов, чтобы тонизировать мозг. Цзи Шенью не осмеливался показаться на глаза учителю и тётушке, которые могли его убить, и решил лучше улизнуть. Дин Ханьбай сказал: — Экзамены перенесли на более ранний срок. Должно быть, занят повторением. Но не забыл отложить несколько тарелок с орехами для младшего. * * * Настали выходные. У Цзян Тингена закончились экзамены, и он, как обычно в каникулы, пришёл в гости развлекаться. Пятеро учеников собрались в мастерской. На рабочем столе лежали камни. У всех, кроме Дин Ханьбая, были материалы, и юноши уже хотели начать обсуждать, как и что вырезать. — В этот раз я неплохо сдал экзамены, папа дал мне карманные деньги, — прошептал Цзян Тинген. — А я снова занял первое место на экзаменах, учитель был очень счастлив, — поделился своей радостью Цзи Шенью. В тот же миг хорошего расположения духа у Цзян Тингена поубавилось: всегда есть кто-то, кто лучше тебя. Но потом он вспомнил, что у Цзи Шенью было мало карманных денег, и его настроение снова улучшилось. — Как насчёт сходить ко мне домой и почитать книгу? — его голос был таинственным, как у секретного агента. — Я угощал одноклассника, чтобы её позаимствовать. Вместе почитаем. Цзи Шенью, услышав про книгу, очень заинтересовался и спросил: — А ты не можешь её сюда принести? Не будет ли это невежливо, если я внезапно приду к тебе домой? В это время сбоку приблизился Дин Кейю и едко заметил: — Глупый шиди, думаешь, вы будете читать «Революционные стихи», а? Это книга с картинками, которую он не осмелится вынести. Эти двое разгорячённо болтали, а Цзи Шенью, зажатый между ними, слушал их спор. Голоса постепенно становились громче, но стоило Дин Ханьбаю нахмурить брови и одёрнуть братьев, как они тут же уселись. — Так много пустой болтовни — видимо, вам плевать на наш бизнес, — сказал он. — Кейю, что ты будешь вырезать? Сейчас он был больше похож на учителя, чем на шигэ. Спрашивая одного за другим, Дин Ханьбай язвительно насмехался над их выбором. Однако, когда очередь дошла до последнего, пятого ученика, вопрос прозвучал ласково: — Шенью, а ты? — Я всё могу, ты реши за меня, — он помнил, что должен состарить вещи для Дин Ханьбая, поэтому проще не добавлять себе хлопот и позволить ему стать главным. Но когда эти слова дошли до слуха Дин Ханьбая, смысл изменился до неузнаваемости: теперь старший размышлял, насколько они полагаются и доверяют друг другу, фантазировал, какая счастливая жизнь их ждёт. После обсуждения собрание завершилось. Пять человек с материалами направились в три лавки «Резьба по нефриту», чтобы поработать там. Цзи Шенью всю дорогу жался к Цзян Тингену, как будто отыскал причину держаться подальше от Дин Ханьбая. Цзян Тинген же видел пугающее выражение лица старшего брата, но ещё не догадывался, что стал живой мишенью. Дин Ханьбай сидел в торговом зале и лично всем распоряжался. Он уже давно закончил обработку двух своих камней, и новая мозоль на подушечке пальца была тому доказательством. Цзи Шенью и Цзян Тинген усердно работали в мастерской — создавали эскиз. Цзи Шенью весьма сблизился с членами этой семьи и великодушно был готов обучать их «уникальному искусству Цзи». Однако Цзян Тинген долгое время не мог усвоить основ, поэтому обвинил Шенью в том, что тот плохо учит. — Шигэ давно бы всё понял, это ты дурак, — сорвалось с языка у Шенью. Цзян Тинген затаил дыхание: — Чушь! Если я буду так же хорош, как и шигэ, отец не только даст мне карманных денег, но и переоформит на меня дом, — договорив, он решил уязвить товарища в больное место: — У тебя в Янчжоу ведь нет никакой собственности, не так ли? В будущем тебе самому придётся покупать дом. Я предлагаю тебе стать примаком. — Как насчёт того, чтобы я стал примаком семьи Цзян? — преспокойно поддел его Цзи Шенью. Цзян Тинген — единственный ребёнок в семье. Оставалась, правда, ещё Цзян Цайвэй, но она уже взрослая. Не может же этот человек стать его дядей, так?! Методом исключения Тинген пришёл к тому, что не состоящим в браке остался лишь он сам. Подумав ещё раз, он «прозрел»: Цзи Шенью находился в плохих отношениях с Эрхе и Кейю и только с ним он был близок... Дин Ханьбай как раз приветствовал покупателей, как вдруг увидел вбегающего с криками Цзян Тингена. Невозмутимо сделав младшему замечание, он вернулся к работе. Когда клиенты ушли, Цзян Тинген бросился к нему и вцепился как клещ, отчего Ханьбаю стало гадко. — Брат! Цзи Чжэньчжу с приветом! — Цзян Тинген дрожал и покрывался мурашками. — Ему... ему нравятся парни. Голос был слишком тихим, Дин Ханьбай подумал, что ослышался, и поспешил уточнить: — Это он сам проговорился? А что ещё сказал? Неожиданно у Цзян Тингена сделалось печальное выражение лица. Он наклонился к уху старшего брата, едва не плача: — О-он заинтересован во мне. И к тому же хочет на мне жениться. Дин Ханьбай в раздражении отбросил его руку: — Да ёб твою мать через колено!.. Ханьбай поражённо уставился в заднюю часть торгового зала, словно там возникло привидение. Если б это была шутка, то Цзи Шенью давно бы выбежал и всё объяснил. Но в лавке царило полнейшее спокойствие, так что молодой человек не был уверен, что маленький южный варвар шутил! В его душе поднялась волна возмущения и злости: он, Дин Ханьбай, ухаживал за ним без единого намёка на взаимность, и тут предмет его нежных чувств, переметнувшись, стал флиртовать с этим дураком! На самом деле Цзи Шенью был несправедливо обвинён. Он и правда собирался выйти и всё объяснить, но когда Цзян Тинген выбегал, то едва не уронил одну шкатулку. Заглянув в неё из любопытства, юноша неожиданно обнаружил вырезанную Дин Ханьбаем печать: дракон, окружённый облаками. Печать была небольшого размера, но на ней использовались аж три разные техники гравировки, а детали вырезаны бесподобно точно и аккуратно. Искусная работа. Он так залюбовался, что обо всём забыл и даже не догадывался, что Дин Ханьбай неподалёку дымится от злости. Когда стемнело и лавка закрылась, Дин Ханьбай выпустил из-под надзора крайне замученного Цзян Тингена и отправился в мастерскую ловить другого своего подопечного. Едва он вошёл, как наткнулся на счастливую улыбку Цзи Шенью. У этого парня ещё хватало совести улыбаться?! Цзи Шенью отложил работу и взял в обе руки ту шкатулку. — Сегодня вечером я поработаю над ней для тебя. — Кто разрешал тебе её трогать? — Я ненароком увидел: это действительно очень красиво, — он аккуратно, словно сокровище, положил печать в шкатулку, прибрал поверхность стола и подошёл к товарищу. — Когда ты вырезал её, почему не позвал меня посмотреть? Боялся, что я перейму опыт у учителя? Дин Ханьбай про себя подумал: «Сейчас я боюсь, что ты переймёшь совершенно иной опыт у кое-кого другого!» * * * Этим же вечером Цзи Шенью собирал вещи, нужные для работы, а Дин Ханьбай, всё ещё не остыв, чинил сломанную дверь, закатав рукава. Работать молча было выше его сил, и он не удержался от горького комментария: — Зачем чинить? Эта дыра останется тебе напоминанием, что хоть перед лицом опасности супруги* всё ещё действуют сами по себе, но тем не менее кое-кто рискнул жизнью, чтобы спасти тебя. * Под супругами Дин Ханьбай имеет в виду себя и Цзи Шенью. Не дождавшись ответа, Ханьбай повернулся и увидел, как Цзи Шенью с величайшей осторожностью разводит техническую микстуру. Молодой человек продолжил починку. Теперь он держал во рту несколько длинных гвоздей и поочерёдно заколачивал их в нужные места. Дверь пока не пропускает ветер, и ладно. Едва закончив возиться с дверью, старший закрыл её и запер на замок — всё одним махом. Дин Ханьбай медленно подошёл к столу, присел рядом с товарищем, понюхал баночку и зажал нос от ударившего в лицо едкого запаха. — Олух царя небесного, ты почему не надел маску?! — прохрипел он. — Если и дальше продолжишь дышать этим, что будет с твоими лёгкими? Цзи Шенью воспользовался случаем и сказал: — У учителя Лян рак лёгких. Услышав это, Дин Ханьбай вскочил, будто старый ипохондрик: ему так и хотелось упереть руки в боки, разразившись воззваниями и предупреждениями. Он бросился в свою комнату, перевернул там всё вверх дном, но так и не нашёл маску. В итоге взял кашемировый шарф, вернулся обратно и обернул им лицо Цзи Шенью. Намотанный крепко, шарф полностью скрыл белоснежные зубы, из-за чего глаза стали казаться ещё ярче. Цзи Шенью сдавленно проговорил через ткань: — Иди, нечего меня караулить. Это указание не возымело ни малейшего эффекта на Дин Ханьбая: он не то что не ушёл, напротив, придвинул стул ещё ближе. — Я должен увидеть, как ты это делаешь, — говоря, он пристально смотрел на младшего, и не было похоже, чтобы он лгал. — Это относится к категории того, что ты делаешь дополнительно, и будет компенсировано тебе карманными деньгами. Сумму определю в соответствии с усилиями, которые ты затратишь. — Цзян Тинген теперь знает, как это трудно. Удобная причина, чтобы упомянуть этого идиота. Дин Ханьбай вспомнил абсурдность дня и снова молча надулся. Цзи Шенью был таким сосредоточенным, что до конца работы ничего не замечал. — Нужно высушить в тени, а после будет ещё четыре этапа обработки, — он повернулся и встретился с хмурым выражением лица Дин Ханьбая. — Что такое? Недоволен результатом? Ханьбай проглотил комок злости: — Доволен, вот только никак не соображу, чем тебя наградить. Цзи Шенью не мог определить, правдивы эти слова или нет. Он встал, прибрал вещи, вполне очевидно тем самым намекнув гостю об уходе. Конечно, Дин Ханьбай понял, поэтому тоже поднялся с места и ушёл... вот только уже через пару минут вернулся с тазом горячей воды и висящим на руке полотенцем. Они снова сели за стол, и Дин Ханьбай погрузил руки Цзи Шенью в воду. Из левого кармана старший вытащил небольшую бутылочку эфирного масла и молча добавил в таз несколько ароматных капель. Вода остыла — только тогда настой был готов. Ханьбай массировал руки Цзи Шенью, рассказывая: — Я обыскал все универмаги вокруг, и только в одном есть такое бархатное полотенце. Теперь пользуйся им. Вытерев ладони младшего, он достал из правого кармана коробочку и нанёс немного косметического крема на ещё чуть влажную кожу Цзи Шенью. Дин Ханьбай смотрел на их переплетённые руки, гладя пальцы Шенью от основания до самых кончиков: — Каждый день делай так, и мозоли больше не появятся. Цзи Шенью растерялся: из-за такой бережной заботы было трудно сердиться на этого человека. Вдруг его руку крепко стиснули, она вся уместилась в ладони Дин Ханьбая. — Чжэньчжу, тебе нравится развлекаться с Тингеном? — Дин Ханьбай в конце концов не вытерпел и воспользовался идеальной возможностью начать бить тревогу. — Это не такого рода симпатия, — отрезал Цзи Шенью. Дин Ханьбай оживился: — Тогда какого рода симпатия ко мне? — Не так уж ты мне и нравишься, — не попался на уловку юноша. Дин Ханьбай наклонил голову и пристально посмотрел на человека перед собой. Он внушал себе, что убийство и насилие — это преступления, да и всё можно обсудить. Поэтому, когда он заговорил, его голос излучал исключительно доброжелательность: — Я слышал, Цзян Тинген пригласил тебя почитать книгу? Цзи Шенью смутился: — Я не согласился, не очень-то хочу её читать. — К чему столько хлопот? У меня что, нет такой книги? — когда Цзи Шенью поднял взгляд, старший отпустил его руку и продолжил: — Сегодня ты устал, ложись спать. А завтра утром я покажу тебе книгу, она намного интереснее той, что у Цзян Тингена. Он как ни в чём не бывало ушёл, чуть слышно мурлыкая себе под нос песню «Восемнадцать касаний»*. * Песня «Восемнадцать касаний» или «Шиба Мо» — традиционная китайская народная песня. Кокетливая, похабная и эротическая по своей природе, она считается вульгарной и безвкусной, её много раз запрещали. Во дворе было темно, лишь из кабинета светила лампа. Дин Ханьбай накинул одеяло и пристроился у окна, поставив на подоконник баночку с густыми чернилами. Он достал стопку белых листов и всю ночь рисовал. Рисунки были пошлыми, крайне безнравственными. В древние времена был талантливый человек, который умел делать такие книги в полной темноте, а теперь есть он, Дин Ханьбай, который при свете лампы создаёт порнографические картинки. На рассвете Цзи Шенью сквозь сон неясно услышал хлопанье комнатной двери: кто-то зашёл и вышел. Он не обратил на это внимания. Только утром, открыв глаза и сев, чтобы надеть шерстяной свитер, юноша увидел, что на столе лежит альбом в твёрдом переплёте... Неужели это Дин Ханьбай принёс? Это та самая «книга с картинками»?! Полунадетый свитер обхватывал тонкую шею и лежал на плечах. Шенью сбегал за альбомом, вернулся обратно под одеяло, лёг на живот и осторожно открыл обложку. На титульном листе красовалась надпись: «Тайная драма* весенней любви». Этот размашистый почерк был ему определённо знаком. * Словосочетание «тайная драма» (秘戏) можно также перевести как «порнографические картинки». Цзи Шенью перевернул страницу и остолбенел: на бумаге были изображены два тела, полностью одетые, высокий человек обнимал низкого сзади, их лица были совсем рядом, и эти двое что-то нежно шептали друг другу. Шенью не терпелось продолжить просмотр. Всё те же два человека постепенно сближали лица, расстёгивали пуговицы, затем снова потянулись друг к другу... пока не рухнули на постель полностью обнажёнными. — Ах! — Шенью приглушённо вскрикнул: у нарисованных людей были короткие волосы, а у того, кого держали, была плоская грудь. Цзи Шенью до некоторой поры считал, что у того человека просто малоразвитые формы, но неожиданно кое-что заметил между его ног: вопреки ожиданиям, это оказался парень! Цзи Шенью смутно чувствовал, что это неправильно, но не мог контролировать свои руки и непрерывно переворачивал страницы одну за другой. Его лицо горело, плечи, укрытые свитером, покраснели. Мужчина с мужчиной тоже могут... в этой позе и в такой! Его познания о мире перевернулись с ног на голову. Ему было так стыдно, что, казалось, вот-вот кровь из носа пойдёт. Постепенно он досмотрел до конца: на последней картинке молодые парни с закрытыми в сладкой истоме глазами прижимались друг к другу губами, похоже, испытав настоящее наслаждение. Это был конец. Прочитав книгу, Шенью лежал ничком на кровати, его напряжённые ноги обмякли. На самой последней странице не было рисунка, зато красовалась величественная ярко-красная надпись — оттиск печати Дин Ханьбая! Цзи Шенью был так пристыжен и рассержен, что хотел колотить по кровати и кричать от злости. Но когда он немного пошевелился, то обнаружил, что его тело отреагировало на увиденное. После долгих терзаний он размяк, превратившись в лужицу пота, но портрет в его голове был очень чётким... Дин Ханьбай, это Дин Ханьбай. Под натиском внутреннего я, которое постоянно думало об этом человеке, броня внешнего притворства треснула и разлетелась на куски. Он в самом деле был смущён и чувствовал себя настоящим грешником... но при этом остро, до боли невыразимо счастливым. Цзи Шенью прикрыл руками лицо — он осознал. Эту страстную и всесокрушающую симпатию больше невозможно было скрывать.

Глава 42. Ты всё-таки любишь меня?

Ясный зимний день, веранда. Дин Ханьбай, столкнувшись с Цзи Шенью, невозмутимо спросил: — Как тебе? Мои навыки рисования на высоте, правда же? Младший вытаращился на него и сунул ему в руки альбом, вернув вещь законному владельцу. — Ты играешься со мной, но в этот раз я не буду с тобой спорить, — Цзи Шенью был силён на вид, но слаб внутри. — Учитель и тётушка такие хорошие, как они могли воспитать такого хулигана? — При чём тут мои родители? Разве не ты соблазнил меня? — Ханьбай стал листать альбом. Они стояли лицом к лицу перед сиренью и бамбуком счастья. — Эта поза называется «наездница», её преимущество в том, что проникновение достаточно глубокое. А эта называется... Цзи Шенью кинулся закрыть ему рот. Он использовал всю силу, не жалея товарища. Дин Ханьбай одной рукой обнял его, закрыл альбом и сказал: — Чжэньчжу, я всю ночь не спал, рисовал, и вовсе не крепкий чай придавал мне энергии. Я смог это сделать, только всё время думая о тебе. У Цзи Шенью уже не осталось сил терпеть, он был похож на кролика, которого положили в котёл и опалили шерсть, не давая возможности спастись. Ему так и хотелось сбежать во двор, чтобы найти норку. В итоге Шенью удалось скрыться, но, убегая, он опрокинул невезучий бамбук счастья. Юноша мечтал о том, чтобы спрятаться. Но ещё сильнее оказалось желание обернуться и незаметно, тайком посмотреть на Дин Ханьбая. Он украдкой бросил взгляд на старшего — будто воришка, который снова и снова с надеждой ищет глазами своё любимое сокровище. Эта маленькая шалость Дин Ханьбая и впрямь сработала, всколыхнув чувства Шенью. Успех был очевиден, но всё же недостаточен. После завтрака Ханьбай взял ту готовую квадратную печать и поволок с собой Цзи Шенью на антикварный рынок «Даймао». Они множество раз были тут по отдельности, но вместе пришли только во второй раз. Раньше каждое его слово было направлено на то, чтобы скрыть от Шенью свои мысли и чувства. Сейчас же он не оставил секретов. Людей постепенно становилось больше, Дин Ханьбай искал просторное и светлое место. Другие просто расстилали на земле войлок и старую одежду, но он не мог так сделать, поэтому развернул атласную ткань с тиснёным рисунком. Поверх неё разместилась квадратная печать со скруглённым, яйцеобразной формы навершием. Под солнечными лучами тонкие линии и следы старения были заметными и аккуратными. Цзи Шенью стоял рядом, держа в обеих руках бутылку тёплого молока, и молчал. Дин Ханьбай повернулся и посмотрел на него: — Почему не допытываешься, что я собрался сделать? — Ты говорил, что хочешь выставить печать на продажу в лавке «Резьба по нефриту», так что сегодня ты определённо не продаешь её. Предположу, что это рекламный ход? — ответил младший. Дин Ханьбай улыбнулся, засунул руки в карманы и стал спокойно ждать. Он уже очень давно восхищался талантливым учеником учителя Лян, даже намеревался подружиться с ним, чтобы работать вместе, а ещё втайне мечтал заполучить родственную душу. Тот всё время убегал, но теперь стоит рядом с ним, по-настоящему понимая его мысли. Они оба сохраняли душевное спокойствие и притом находились в полной боевой готовности, уверенные не только в своём мастерстве, но и в этом изделии — точно так же, как отличники, ожидающие увидеть оценки по успешно сданным экзаменам и обязательно забрать первое и второе места. Люди непрерывным потоком ходили туда-сюда, постепенно и задерживающихся около них стало больше, все желали внимательно изучить товар. Дин Ханьбай ничего не пояснял и позволял печати переходить из рук в руки то к одному, то к другому. В итоге столпилось много людей, они шептались и тихо переговаривались между собой. — Эй, позвольте пройти, — раздался голос. Цзи Шенью вытянул шею, чтобы рассмотреть: к ним приблизился старик в тёмных очках. Очки были сняты, один глаз визитёра оказался слепым. Старик смотрел на Дин Ханьбая. Дин Ханьбай же, в свою очередь, невозмутимо коснулся спины младшего, тем самым незаметно подавая тому знак: не показывай, что мы с ним знакомы. Чжан Сынянь произнёс: — Вокруг так много людей, здесь что, терракотовая армия*? * «Терракотовая армия» — название захоронения по меньшей мере 8100 полноразмерных терракотовых статуй китайских воинов и их лошадей у мавзолея императора Цинь Шихуанди в Сиане. Другие громко рассмеялись, передали ему печать и попросили Слепого Чжана проверить эту вещицу. Чжан Сынянь принял её, проверил на свету, легонько ударил ногтем, а затем понюхал соскребённый материал. Он внимательно всё изучил, поднял глаза на этих двоих продавцов и спросил: — Не расскажете поподробней? Дин Ханьбай не успел и рта открыть, как кто-то сказал: — Похоже, она настоящая. Обычно Вы подделки издалека разглядеть можете. Даже подделки высшего качества, осмотрев, тут же ставите обратно, а эту не только осмотрели, но ещё и расспрашиваете — вероятно, она подлинная. — Однако я пришёл первый, никто не может отнять это у меня, — произнёс ещё кто-то. Никогда не существовало на рынке такого понятия как «кто первый пришёл, того и тапки», всегда действовала политика «тот, кто предложит наивысшую цену, тот и получит». Атмосфера становилась напряжённой, поэтому Дин Ханьбай произнёс: — Такую печать с драконом самое то передавать по наследству: от отца к сыну, от сына к внуку. Хорошая идея. Чжан Сынянь одобрил: — Хорошая идея или нет — это другой вопрос, навыки резьбы действительно хороши, — он почти каждый день ошивался тут и не ожидал встретиться с собственным учеником, расположившемся с товарами. Взяв в руки посмотреть, он быстро определил, что эта печать поддельная, только лишь не решил, нужно ли помогать своему способному ученику. Дин Ханьбай намеренно привлёк к себе внимание: — В древние времена мастера были искусны — конечно, резьба хороша. Чжан Сынянь всё понял и тут же спросил цену. Этот вопрос вызвал бурю: люди постарше знали, что его слепые глаза могут распознать золото и нефрит, и теперь один за одним азартно предлагали свою цену. Началась суматоха, в ушах звенело от гула множества голосов. Плечи Цзи Шенью напряглись, и Дин Ханьбай сказал ему: — Достань и другую. Две печати: одна светло-жёлтая, которая на солнце стала походить на золотую, а другая зелёная, сияющая слабым светом. При виде сразу двух выставленных изделий опытным людям не терпелось разузнать их историю. Неожиданно Дин Ханьбай сказал без утайки: — Касаемо происхождения печатей: это настоящие балин и агальматолит, которые вырезал я, Дин Ханьбай. Все вокруг загалдели: это вырезал человек, живущий в настоящее время, да к тому же по фамилии Дин. Любой дурак вспомнил бы о лавке «Резьба по нефриту». Чжан Сынянь чересчур утрировал: — Ты вырезал?! И эти следы старения — тоже твоих рук дело?! Какой-то старик с седыми волосами сказал: — Слепой Чжан, это состаренное изделие даже тебя смогло обмануть. Может, тебе пора на пенсию, как Шестипалому Ляну? Молодёжь не понимала, о ком шла речь, но старики, наслышанные о них, без остановки подтрунивали. — Прошу прощения, это уже работа последователя наставника лавки «Резьба по нефриту», — проговорил Дин Ханьбай. Цзи Шенью вздрогнул. У лавки «Резьба по нефриту» была градация среди учителей. Дин Ханьбай раньше ходил на другую работу, поэтому статус наставника мог иметь только Дин Яншоу. В этой кратковременной афере Шенью в полной мере удовлетворил своё тщеславие, а когда все перестали обращать на него внимание, продолжил молча восторгаться происходящим. К его удивлению, после того, как было раскрыто, что две печати являются имитациями, всеобщий интерес как будто не уменьшился, а даже возрос. Пока вокруг велись обсуждения, Дин Ханьбай шепнул ему на ухо: — Качество имитации определяют посетители. Если оно недостаточно хорошее, то лишь спровоцирует насмешки, а если, наоборот, отличное, тогда вызовет восхищение. — Ты что, хвалишь меня? — с энтузиазмом спросил Цзи Шенью. — Разве это похвала? Да я превозношу тебя до небес. В итоге печати так и не были проданы. Достаточно продемонстрировав товар, юноши убрали печати и заявили, что купить такие можно только в лавке «Резьба по нефриту». Таким образом они посетили каждый рынок антиквариата в городе. Позже Цзи Шенью неожиданно заметил, что ему нравится такой маркетинговый ход. Следующий шаг — ждать. В городе есть свои общины для всех профессий и специалистов: к примеру, сообщество преподавателей, сообщество врачей и — тем более! — антикваров. Теперь нужно ждать, когда новость распространится, чтобы ещё большее количество людей думало об этих двух печатях. * * * Наконец выпал снег. Улица Инчунь стала полностью белой. Лавка «Резьба по нефриту» была временно закрыта, проводились реорганизационные работы. Дин Ханьбай велел персоналу заново переставить товар и не обращать внимания на указания Дин Яншоу, хоть тот и продолжал параллельно координировать перестановку. Хозяин лавки величественно, словно кот, сидел за прилавком и вырезал няньхуа*. * Няньхуа — китайские народные лубочные картины. Оттиск наносится на бумагу с картинки, вырезанной на деревянной доске. Цзи Шенью сидел подле Дин Яншоу, играя с его связкой ключей. Он поднял самый маленький латунный ключик и спросил: — Учитель, это от ящика, который стоит в углу на складе? Он слышал, что в том ящике хранятся высококачественные камни и только у наставника Дина имелся ключ. Цзи Шенью держал его, не желая выпускать из рук, и Дин Яншоу сказал: — Так понравился? Позже дам тебе один. — Правда? Даже если я не стану наставником?! — воскликнул Цзи Шенью. — Рано или поздно ты и твой шигэ станете главными. Кроме того, наша семья заботится только об уровне навыков, а не о формальных статусах. С тех пор, как Дин Яншоу узнал, что Шенью обладает навыками подделывания, он много думал и, пораскинув умом, всё же решил, что гравирование — самая надёжная специальность. Цзи Шенью понимал трудности Дин Яншоу. Юноша взял ножницы, чтобы тоже начать вырезать из красной бумаги. Он одновременно резал и говорил: — Учитель, я вырежу вам новогодние няньхуа с рыбками*. В следующем году вырежу для вас деревья персика и сливы**, а через два года вырежу летящего дракона и прыгающего тигра***... Я хочу стать наставником и хочу каждый год вырезать для вас новогодние няньхуа. * Рыба является символом процветания и богатства в Китае. ** Сливы и персики считаются символами бессмертия, здоровья и любви. *** Дракон и тигр символизируют жизнь, здоровье и богатство. Дин Яншоу повернулся посмотреть на него, и Цзи Шенью в ответ улыбнулся. Перед глазами ясно встала картина их встречи в Янчжоу. После похорон мальчишку, ещё даже не успевшего снять траурные одежды, сразу же выгнали из дома. В тот момент Дин Яншоу предложил ему поехать с ним, что Шенью и сделал. До приезда сюда парень думал, что будет пахать как конь, но после понял, насколько ему стало комфортно и счастливо жить. Цзи Шенью не смог сдержаться, чтобы не посмотреть на Дин Ханьбая. Отец и сын: один был добр к нему, другой любил его. Он действительно находился в трудном положении. Пока он пребывал в подобных раздумьях, к нему подошёл Дин Ханьбай с пальто в руках и сказал, непринуждённо вскинув брови: — Я собираюсь встретиться с сестрицей Минь, и сегодня вечером меня не будет дома к ужину. «Конечно, он же свободен», — подумал Цзи Шенью. — Иди, после ужина посмотрите ещё кино. Покупай не только себе, но и другим что-то возьми, — проговорил Дин Яншоу. Дин Ханьбай изначально хотел подготовиться заблаговременно: государственные учреждения всегда всё узнают первыми, поэтому он хотел получить информацию о планах музея на начало весны следующего года. Когда обращаешься к людям по такому делу, угощать их едой — неизбежно. — Понял, нужно ли мне прикупить новогодние подарки и для её семьи? — он сразу догадался, что имел в виду Дин Яншоу, и краем глаза взглянул на Цзи Шенью. — В любом случае мы проведём вместе много времени. Удивительно, что мы с ней так долго не виделись. Договорив, он ушёл, держа пальто и поигрывая ключом от машины. На улице стояла неблагоприятная погода, но выглядел Ханьбай вполне счастливым. Снаружи завёлся мотор, и вскоре автомобиль отъехал. Когда его перестало быть слышно и видно, Цзи Шенью наконец поднял голову, уставился на дверной проём и разозлился. Он отложил ножницы, которыми вырезал из красной бумаги, уныло поплёлся в мастерскую и погрузился с головой в работу. Ему очень хотелось поскорее стать наставником. Он рисовал картину, где старик опирался на трость, а его сын играл на лютне... и размышлял, встретился ли Дин Ханьбай с Шан Миньжу или нет? Потом рисовал красивый пейзаж: далёкие горы, море, зелёные деревья и старинный колодец... и думал, что будут есть Дин Ханьбай с Шан Миньжу? Может, чачжанмён? Если она захочет поесть другого, Дин Ханьбай согласится? А если у Шан Миньжу испачкается лицо в соусе, Дин Ханьбай станет его вытирать? Цзи Шенью закончил рисовать после полудня. Он понемногу что-то мастерил и услышал, как сотрудники говорили, что выпало много снега. Как бы много его ни было, с прекраснейшими заснеженными пейзажами Внутренней Монголии это не сравнится. Он затачивал стеклорез и внезапно остановился. Почему он не мог не думать о том дне, когда ехал верхом на лошади? Что сейчас делает Дин Ханьбай? Болтает и любуется свежевыпавшим снегом с Шан Миньжу? Если она по неосторожности поскользнётся, воспользуется ли Дин Ханьбай случаем, чтобы обнять её и упасть вместе? Когда их взгляды встретятся, какую ловкую отговорку сочинит Дин Ханьбай? Цзи Шенью накручивал воображаемые ситуации, постепенно теряя контроль. Стеклорез соскользнул, и только тогда юноша обнаружил капельки пота на ладонях. Стемнело. Магазин закрылся, а его работа была закончена лишь на одну треть. Шенью вышел из автобуса и двинулся по улице Шаэр. Ещё издалека он заприметил, что рядом с воротами не было машины Дин Ханьбая. Он в одиночку медленно пробирался вперёд сквозь глубокий снег, как вдруг в него попал снежок, больно ударив по плечу. — Ты тащился до того медленно, совсем как черепаха, — подбежал к нему Цзян Тинген. Цзи Шенью рассеянно кивнул: ладно, пусть он будет считаться черепахой. Цзян Тинген продолжал болтать: — Ты чего такой угрюмый? Я попал в тебя, а ты совсем не отреагировал. Давай позже покидаемся снежками с Дин Эрхе и Дин Кейю? Но сначала мне нужно найти пару перчаток. Тётя всю зиму вязала их для старшего брата, женщины такие необъективные. Цзи Шенью наконец ответил: — Тётя связала мне пару, я одолжу тебе одну перчатку. Цзян Тинген всю дорогу бормотал и жаловался, почему Цзян Цайвэй не любит своего родного племянника. А увидев перчатки, о которых Цзи Шенью упомянул ранее, изумлённо воскликнул: — Почему они у тебя? Они же явно были сделаны для старшего брата! Цзи Шенью попытался переубедить его, говоря, что вязались они для него. Цзян Тинген расшумелся на всю округу: — Когда тётя покупала пряжу, она сама сказала об этом. Старшему брату нравится серый цвет. Тогда она ещё добавила заячью шерсть, чтобы он носил их, когда едет на работу на велосипеде, — он подошёл ближе и сравнил перчатки с ладонью Шенью. — По размеру понятно, что они для старшего брата, разве они тебе не велики? — Большими они сделаны для того, чтобы добавить побольше хлопка, и теперь они в самый раз, — всё ещё противился тот. Цзян Тинген пропыхтел: — Так набиты, что я даже пальцы не могу согнуть. В итоге перчатки были одолжены. Цзи Шенью в замешательстве сел на край кровати. Слова Цзян Тингена были настолько убедительными, что он не мог им не поверить. Но, независимо от того, кому первоначально были предназначены эти перчатки, сейчас они были у него, и он по-прежнему благодарен Цзян Цайвэй. Снегопад не прекращался. Дин Ханьбай и Шан Миньжу сходили в ресторан и по магазинам, а потом продолжили гулять. На самом деле Шан Миньжу надела туфли на высоком каблуке и уже давно устала. Она неоднократно предлагала разойтись по домам, но её спутник всё время отказывался. Ему стоило большого труда заполучить возможность поиграть на нервах у того бесчувственного человека, и он не мог её упустить. После лёгкого ужина Шан Миньжу не переставая зевала: — Я передала тебе всю информацию, даже подарила несколько брошюр. Когда всё это закончится? Дин Ханьбай взглянул на наручные часы: — Ух ты, уже больше десяти часов, не сердись на меня, если завтра опоздаешь на работу, — он подвёз Шан Миньжу до дома, но дверь автомобиля пока не открыл. — Сестрица, какими духами ты пользуешься? Шан Миньжу достала их из сумочки: — С нотами сосны и жасмина. Дин Ханьбай схватил пузырёк, сделал вид, что рассматривает, и яростно распылил их, нанеся на половину своего тела. Шан Миньжу недоумённо спросила: — Что ты делаешь?.. Зачем тебе на ночь глядя распылять мои духи? — У тёти скоро день рождения, собираюсь подарить ей флакончик — вот так проверяю. Эта утомительная встреча наконец подошла к концу. Шан Миньжу зашла домой и только тогда поняла: Цзян Цайвэй родилась летом, какой день рождения зимой? Всё тело Дин Ханьбая пахло духами, и было уже одиннадцать часов, когда он вернулся домой. Притворившись пьяным, молодой человек тихо подошёл к воротам. Нарочито покашляв, он тут же услышал во дворе торопливые шаги, словно кто-то убегал прочь. Цзи Шенью влетел в комнату. Он ждал с восьми часов и до сих пор. На снегу он оставил цепочки следов, на каменном столе — отпечатки рук. Но внезапный кашель Дин Ханьбая вспугнул его. Ханьбай постоял некоторое время. Когда он вошёл во двор, фонари уже погасли, кругом царила кромешная тьма. — Чжэньчжу... — протянул он, притворяясь пьяным. — Спишь? У меня есть одна хорошая новость, которую нужно тебе рассказать... Дверь со скрипом отворилась. Цзи Шенью накрылся с головой одеялом и слушал приближающиеся шаги. Он задержал дыхание и прищурил глаза, как будто встретил медведя и решил притвориться мёртвым. Ханьбай остановился у кровати, включил настольную лампу и продолжил говорить: — Я вернулся поздно, но это ведь свидание, так что ожидаемо. Цзи Шенью открыл глаза, не желая слушать бред этого человека. Дин Ханьбай спокойно сказал: — Я знаю, что ты не спишь, поэтому я не буду ждать до завтра, чтобы рассказать об этом, — не отрывая взгляда, он пьяным голосом продолжил: — В эти дни я постоянно приставал к тебе. Вероятно, потому, что, чем дольше я не могу получить желаемое, тем больше хочу этого, словно одержимый. Если хорошо подумать, то это, должно быть, тяжело и продолжает беспокоить тебя. Прости. У Цзи Шенью внезапно участилось сердцебиение... Что имеет в виду Дин Ханьбай? — Впредь мы будем как раньше: старший и младший соученики. Я больше не буду приставать к тебе. Думаю, мне это совсем не по душе, мне всё же больше нравится сестрица Миньжу. В голове Цзи Шенью было пусто: он переживал весь вечер и дождался вот таких «хороших новостей». Он услышал, как Дин Ханьбай пожелал ему спокойной ночи, а затем — звук уходящих шагов... Шенью схватился за одеяло, за сердце, за несчётное множество натянутых нервов. Ему больше не нужно было беспокоиться об этом чувстве. Поскольку сейчас он уже проиграл. — Дин Ханьбай! — громко крикнул Цзи Шенью, высунувшись из-под одеяла. Этого было недостаточно, поэтому он ринулся к двери, преграждая старшему путь. Дин Ханьбай спокойно смотрел на него, моргал и ждал вопросов. Ноги младшего слегка подкосились, и он пробормотал: — От тебя так вкусно пахнет. — Мгм, это духи. — Это насколько же близко нужно находиться и что делать, чтобы от тебя так сильно пахло? — Обниматься, конечно же. Ресницы Цзи Шенью дрогнули. Часть его уверенности исчезла: несомненно, обнимать милую и нежную девушку приятней, чем его. Он отступил и уныло поплёлся назад, под одеяло, однако Дин Ханьбай не пощадил его и продолжил: — Через пару лет я и сестрица Минь поженимся, тебе будет неудобно жить здесь, поэтому... Наконец Цзи Шенью не сдержался: — Сейчас вы ещё не женаты, рано говорить об этом! — он повернулся лицом к Дин Ханьбаю и поднял голову, эмоционально вскинув брови. — Когда такой день действительно настанет, разве смогу я нахально отказаться уйти? Ты же хочешь обустроить здесь уютное семейное гнёздышко? Не волнуйся, я не только живо перееду, но ещё и вырежу для вас дракона и феникса! — Дракон и феникс — это хорошо. Пожелаешь нам скорого рождения ребёнка — тоже подойдёт. Что ты преподнесёшь, то я и приму. Цзи Шенью потерпел окончательное и бесповоротное поражение. Он не мог каждый раз оставлять последнее слово за собой, поэтому предпочёл остановиться. Но желая услышать слова утешения, прошептал: — Ранее ты говорил, что я нравлюсь тебе. Это было ложью? Вопрос, равносильный трещине в сердце. Поскольку вернуть слова назад уже было нельзя, ничто не мешало пойти до конца. Шенью распалился: — Независимо от того, правда это или нет... всё, что ты сейчас сказал... ты действительно это и имел в виду — что подарят, то и примешь? К чёрту пожелание рождения ребёнка! Я подарю твоей жене зелёную шапку!* * В Китае зелёная шапка считается одеждой жертвы измены. Нервы Дин Ханьбая не выдерживали, он с трудом обуздывал порыв. Шенью, снова оказавшись рядом, сжал губы, вцепился ему в плечи, ударил по выемке между ключицами и прокричал: — Сволочь! Столько раз говорил мне о своей симпатии, боялся, что мне больно, защищал меня, даже хотел выделить мне долю в будущем бизнесе, — ты рассказал всё это своей будущей жене?! Подарил мне отражение луны в чашке, отдал мне последнее печенье с фиником, посадил розы, чтобы вернуть печать, — твоя жена знает об этом? Ты целовал меня, касался меня, ласкал меня везде, где только вздумается, осматривал моё мягкое место, ты рисовал для меня эротические картинки! Ты смог признаться в этом своей жене?! Позлив немного этого маленького южного варвара, Ханьбай собирался открыть правду. Он резко подхватил Шенью на руки: — Значит, я, сволочь этакая, сделал столько плохих вещей? Но сегодня именно ты спровоцировал меня: снова и снова талдычишь о жене, поэтому сегодня вечером я женюсь на тебе! Цзи Шенью растерялся: не успел он моргнуть, а Дин Ханьбай уже обнимает его на кровати. Он что, играл в кошки-мышки?! Юноша мгновенно понял это и от стыда принялся барахтаться в постели. Дин Ханьбай схватил его за лодыжку и запястье, крепко удерживая. Ситуация изменилась, отбрасываемых теней не хватало, чтобы скрыть позор. Дин Ханьбай придавил телом товарища: — Не подтолкни я тебя, ты бы и до следующего года жил, втянув шею, не так ли? Он не мог больше молча любить и тратить силы, тем более не мог поступиться собой ради мнения других. Ему так сильно нравится Цзи Шенью и, конечно, хочется, чтобы тот любил его в ответ. Наговорил кучу жёстких слов, действуя методом кнута, выждал момент и наконец действительно загнал в угол младшего. К чёрту отношения соучеников, ему нужно только, чтобы они любили и почитали друг друга как супруги! — Чжэньчжу, — спросил Дин Ханьбай, — ты всё-таки любишь меня? Шенью склонил голову, не осмеливаясь встретиться с этой аморальной любовью. Его соученик, родной сын приёмного отца... Гора препятствий стоит перед ними. Внезапно он снова поднял голову, порывисто обвил руками шею Дин Ханьбая и пристально посмотрел в его глаза. Даже мотылёк осмеливается лететь на огонь, так почему же он до сих пор боится? Пусть даже в итоге он потерпит жестокое поражение, он признает это. Если впредь подведёт учителя, то безропотно примет воздаяние. Цзи Шенью произнёс: — Шигэ, ты мне нравишься, ты мне очень давно нравишься. Дин Ханьбай обезумел, прижал его к себе, обнял изо всех сил и крепко поцеловал. «Шигэ»... Шигэ он был с лета до зимы, а теперь он будет возлюбленным. Он хочет сердце этого человека, хочет его тело, хочет всю жизнь провести с ним. Цзи Шенью, словно лоза, обвил любимого. Его безоглядные ласки и нежные слова подводили Дин Ханьбая к обрыву, где он видел луч надежды. Он действительно плохой, но кто может винить его за это? Вините небо и землю, вините этого южного варвара, что забрался в его сердце, но Дин Ханьбай не будет винить себя! — Если ты доверишься мне, то никогда не пожалеешь, — прошептал Дин Ханьбай. — Я весь твой, — ответил Цзи Шенью. С красными глазами, он тихо вздыхал, сдерживая рыдания. Проснувшись и лёжа в обнимку, они могли наблюдать за хлопьями снега.

Глава 43. Я просто посмотрю

Всю ночь шёл сильный снегопад, и внутренний дворик был невероятно белым: карниз, перила, клумбы, газон и даже верёвка, на которой сушат одежду, стали белого цвета. В комнате, под одеялом в обнимку лежали два человека: грелись и вдыхали запах сосны и жасмина. Дин Ханьбай всегда спал, широко раскинув руки и ноги, и редко кого-либо обнимал. Но сейчас его объятия были полны тепла. Он медленно раскрыл глаза и сперва увидел морозный узор на окне, а когда опустил взгляд — спящего Цзи Шенью. В уголках закрытых глаз остались белёсые следы высохших слёз. Дин Ханьбай потянулся убрать их. Толстые мозоли мешали, отчего младший проснулся. — Доброе утро, — хрипло проговорил Дин Ханьбай. — Как бы ты это описал? «Через сто лет можно вместе сесть в лодку, а через тысячу можно и на одной подушке спать»*. Китайская идиома, означающая доверие. Ум Цзи Шенью постепенно прояснялся, и, прежде чем покраснеть от лежания вместе в одной кровати, он рассердился из-за оставшегося запаха духов. Парень резко повернулся спиной к старшему и отрезал: — Ты сволочь, ясно? У Дин Ханьбая что в уме, то и на языке: — Чтобы как следует взбудоражить твоё каменное сердце, мне пришлось щедро нанести на кожу духи. Так разве я не умная и смелая сволочь? — Он прижался к Шенью и положил руку ему на живот. Там стало так горячо, будто касался не через пижаму, а голой кожи. Понемногу поднимаясь ладонью вверх, Ханьбай добрался до груди Шенью и остановился. Изо всех сил прижал его к себе, отчего младший глухо застонал. — Чжэньчжу, твоё сердце бьётся так быстро, — сказал он. Цзи Шенью, слегка приоткрыв рот, находился в объятиях Дин Ханьбая, они вместе лежали под одним одеялом. Снаружи царствовали холод и стужа, но его тело покрылось потом, а сердце с каждым разом колотилось всё быстрее, как будто Дин Ханьбай пронзил его плоть. Юноша не выдержал этого: — Шигэ... Его дёрнули за плечи и перевернули, положив на грудь Дин Ханьбая. Цзи Шенью прикоснулся рукой к щеке любимого и спросил: — Те перчатки, что дала мне тётя, первоначально должны были быть твоими, верно? Дин Ханьбай, не отвечая, задал встречный вопрос: — От кого ты это услышал? Тётя самолично рассказала тебе? Цзи Шенью признался, что узнал от Цзян Тингена, и Дин Ханьбай тут же его отругал: — Ты каждый день проводишь вместе с этим идиотом и веришь всему, что он говорит. А если когда-нибудь он скажет подарить ему подвеску с янтарём, ты преподнесёшь её обеими руками? Цзи Шенью не сказал ни слова, просто молча смотрел на собеседника. Так или иначе, из-за столь громкого крика Дин Ханьбай почувствовал себя виноватым. Он никогда не был робким, поэтому заставил себя поднять глаза на младшего и пошёл на компромисс: — Тебе должно быть всё равно, кому она их хотела отдать. Раз уж дала тебе, то и носи с удовольствием. — Это ты попросил тётю подарить мне? — продолжил докапываться до истины Цзи Шенью. Дин Ханьбай потерпел поражение, ему ничего не оставалось, кроме как слегка кивнуть в подтверждение. — Ты тогда сказал, что увидел во сне учителя Цзи, вот я и попросил тётю утешить тебя, — он так сожалел, что его внутренности позеленели. — Я давно понял, что сам себе ставил палки в колёса. Они долго разговаривали, прижавшись друг к другу, а потом молча лежали. Внезапно во дворе раздались звуки шагов, уверенных и быстрых, — это был Дин Яншоу. Дин Ханьбай ещё не успел отреагировать, как Цзи Шенью уже в ужасе сбежал из его объятий. Он был крайне растерян и до смерти испугался. В этот момент Ханьбай полностью понимал тревогу товарища, ведь он безрассудно просил его об отношениях, но это могло поставить младшего перед дилеммой: верность партнёру или сыновняя почтительность. — Не спать, вставайте и убирайте снег! — крикнул Дин Яншоу. Цзи Шенью поспешно ответил, переоделся в другую одежду, подбежал к двери, чтобы послушать, и, только когда Дин Яншоу ушёл, вздохнул с облегчением. Дин Ханьбай неспешно вышел наружу и произнёс: — Мой папа разок пришёл, а ты уже так испугался. Не проводи больше черту между нами, когда он снова придёт. — Шигэ, ты мне не доверяешь? — спросил Цзи Шенью. — Я хочу, чтобы ты понял: пусть даже ты проявляешь заботу и доброту к десяткам миллионов людей, но только я для тебя самый важный и тот, кого нельзя подвести. Кругом было белым-бело. Они подмели двор и слепили снеговика, использовав агаты для носа и глаз. Затем пошли в лавку, по дороге играя в снежки, и в итоге промочили всю обувь. Лавки «Резьба по нефриту» день ото дня процветали, все приходили сюда из-за тех двух печатей. Резьба по драгоценным камням всегда относилась к ремесленным наукам, но сейчас это взбудоражило антикварный бизнес. Дин Ханьбай без перерыва обслуживал посетителей до полудня, его горло охрипло. Он выпил чаю, стоявшего на прилавке, поглядел в глаза Цзи Шенью, и его усталость сменилась нежностью. — Шигэ, почему люди, даже зная, что вещи — подделка, всё ещё набрасываются на них со всех сторон? Не из-за нашего же высокого мастерства? — Если ты являешься знатоком в подделках, то обязательно должен разбираться в их классификации. Оригинальные неповреждённые изделия трудно найти, а высококачественные подделки, пусть они и несколько ниже статусом, также являются хорошими вещами, которые привлекают людей. Среди первоклассных подделок тоже есть разные категории. Нефрит пользуется самым большим спросом. Хорошие камни будут только дорожать, а стоимость материалов сама по себе определяет базовую стоимость вещи. Первоначально лавки «Резьба по нефриту» занимались лишь вырезанием новых изделий, но как люди, покупающие изделия ручной работы для коллекции, могут сравниться с людьми, коллекционирующими антиквариат? Начав с печатей, Дин Ханьбай хотел расширяться в этом направлении, привлекая внимание любителей антиквариата к вещам из лавки «Резьба по нефриту». Конечно же, присутствовала и доля эгоизма: бизнес всё-таки. Помимо накопления денег, можно завязать нужные знакомства для дальнейшего развития. Цзи Шенью понял это и снова задал вопрос: — Ты думал об этом перед поездкой в Байрин-Юци? Дин Ханьбай сказал: — Мгм, — а затем добавил: — Скажи, почему я захотел лично выбирать камни, чтобы открыть путь в будущее? — Это называется «бросить кирпич, а получить взамен яшму»*, лучшее находится впереди. Значение идиомы: изложить своё мнение с целью инициировать обсуждение; положить начало, дать толчок. Тот, кто понимал его, сказал всё правильно — Дин Ханьбай остался очень доволен. После он потащил Цзи Шенью в мастерскую, где приступил к работе, а заодно помогал товарищу с домашним заданием. Ситуация в первом магазине настолько улучшилась, что Дин Яншоу каждый день получал нагоняй от Цзян Шулиу, потому что домашние хлопоты теперь начинались слишком рано. Однажды утром все собрались за столом и завтракали кашей из риса и бобов. Дин Ханьбай открыл рот: — Сейчас бизнес идёт хорошо, и всё это благодаря одному человеку. Есть ли какие-нибудь возражения? — Он наклонил голову и стукнул ногой рядом сидящего человека. — А что касается тебя, то думай не только о еде. Цзи Шенью, услышав это, поднял взгляд. Юноша был немного смущён при виде такого количества людей за столом. Он на самом деле не осмеливался приписывать себе чужие заслуги. Честно и открыто использовать тот навык уже было огромнейшим удовольствием. Дин Ханьбай опустил руку, достал из кармана красный конверт*, плотный и твёрдый, и сказал: — Как раз конец года, так что вот твоя награда вместе с подарком на Новый год. В Китае принято дарить деньги в красном конверте. Сейчас большинство китайцев на праздники дарят только деньги. Никто не возражал, а Цзян Тинген восхищённо поглядывал на Цзи Шенью. Цзи Шенью бросил взгляд на конверт — толстый, набитый стоюаневыми купюрами. Его так грациозно передавали, что хотелось сразу же закупиться на эти деньги. Он поблагодарил и сказал: — Как раз два новых изделия уже почти готовы, поэтому мы в расчёте. — С кем это ты «в расчёте»? Кроме бизнеса, теперь никаких отношений нет? — спросил Дин Ханьбай. Эта неожиданная издёвка привела к тому, что остальные пришли в замешательство. Дин Эрхе поспешил сгладить обстановку: — Наши соученики такие бездушные. — Верно, я такой человек, который не нравится окружающим. Уверен, что и семье моей второй половинки я тоже не понравлюсь. Всё тело Цзи Шенью задрожало от страха, он тут же под столом ухватился за одежду Дин Ханьбая, перехватив его взгляд. Шутки, подтрунивания, неподобающее поведение... да он же создаёт себе неприятности, заигрывая с ним перед всей семьёй. Эта каша из риса и бобов была такой потрясающей на вкус, что Цзи Шенью ел, не различая семян лотоса и лонгана. После того, как все разошлись, Цзян Тинген уговорил Цзи Шенью пойти купить одежду на Новый год. Он посмотрел на Дин Ханьбая, встал рядом с ним и спросил: — Шигэ, ты тоже пойдёшь? — У меня встреча, так что я не составлю вам компанию, — перед тем как уйти, он ещё раз напомнил: — Не позволяй Цзян Тингену тратить твои карманные деньги, этот парнишка очень жадный. В этот момент появилась Цзян Цайвэй и захотела пойти вместе с двумя мальчишками. Дин Ханьбай тут же состроил недовольную гримасу и рассердился: почему молодая незамужняя женщина не зовёт своих собственных друзей и целый день собирается возиться с этими парнями? Он нагло уволок за собой Цзян Цайвэй и вручил её Шан Миньжу. Будь его воля, отдал бы Цзян Цайвэй замуж. Улицы пестрели фонарями и вымпелами. Цзи Шенью с Цзян Тингеном бродили по универмагу вместе с присоединившимся к ним Дин Кейю. Они оба без умолку произносили «шигэ», вымогая у Дин Кейю покупки: то одно, то другое. В итоге тот, ободранный до нитки, взял кошелёк и пошёл искать свою девушку. Цзян Тинген, не имеющий собственного мнения, сказал: — Я хочу купить куртку-авиатор, какую носит мой старший брат. — На тебе она будет смотреться не так красиво, как на шигэ, купи другую. Цзян Тинген сердито произнёс: — Чем я хуже? Сестрица Минь сказала, что я красивее старшего брата, — закончив говорить, он захлопнул рот, словно раскрыл какой-то важный секрет. Цзи Шенью без задней мысли спросил: — Сестрица Минь давно не приходила к нам домой, так когда она сказала тебе это? Цзян Тинген смущённо проговорил: — Она сказала это на мой двенадцатый день рождения, разве это не считается? Кроме того, хоть шигэ и старший сын семьи, к тому же обладает талантом, но я всё же единственный ребёнок в моей семье... Я... я куплю куртку! Они вдвоём развлекались и гуляли по универмагу. Цзи Шенью всё время был с пустыми руками, однако Цзян Тинген походил на шопоголика. Потом, измождённые, с болью в ногах, они ещё зашли в ресторан, посмотрели фильм и получили бесплатную жвачку. Позже Цзи Шенью купил подарки для Дин Яншоу и Цзян Шулиу. Ещё он хотел купить для Дин Ханьбая, но никак не мог определиться. — Хм, у старшего брата все вещи хорошие. Возможно, он не обратит внимания на то, что купишь ты, — разглагольствовал Цзян Тинген. — Я хочу купить ему костюм, что ты об этом думаешь? Цзян Тинген опешил: — Брат любит только рубашки, никогда не видел его в костюме. Цзи Шенью подумал: сейчас не носит, а в будущем нужно будет общаться с людьми и придётся надевать. И когда через некоторое время он откроет торговый центр антиквариата, то, чтобы показаться на люди, у него должно быть два костюма. В итоге Шенью своевольно совершил эту покупку, ещё решил взять галстук, а после заприметил на прилавке пёстрые украшения и захотел добавить к своим приобретениям запонки. Позолоченные, посеребрённые... он скривился, чувствуя, что сам непременно сделает красивее. Цзи Шенью всё думал, из чего их сделать? Драгоценные камни, белый нефрит? Пейзаж за автобусным окном изменился, и парень, опираясь на стекло, застыл. Спустя долгое время он решил — да, точно! — сделать из жемчужин. Цзи Шенью переживал: есть ли у него и Дин Ханьбая будущее, как далеко они смогут зайти? Неизвестно. Но пока есть время и всё хорошо, он сделает всё, что может. Он хотел подарить жемчужные запонки. Шенью предположил, что у старшего будет лишь одна пара этих украшений, и если отдать их ему, то когда-нибудь Дин Ханьбай обязательно наденет запонки; и тогда, каким бы ни был финал, у него не останется сожалений. Снег на улице Шаэр пока ещё не растаял, было мокро. На дверях дома семьи Дин уже висел плакат с надписью «Счастье»*, придавая особую, праздничную атмосферу. Китайцы в преддверии Нового года украшают свои дома, вешая надписи с иероглифом 福, что означает «счастье». Вся семья собралась в гостиной. Цзи Шенью, закончив мыться, пришёл отдать подарки Дин Яншоу и Цзян Шулиу, Цзян Тинген восторженно стоял перед телевизором, демонстрируя свою новую куртку. — Тётя, кто красивее выглядит в этой одежде: я или старший брат? — спросил он. — Ты красив, как и твой отец в молодости, — ответила Цзян Шулиу. Однако Цзян Тингену хотелось, чтобы похвалили именно его, и он спросил Дин Яншоу, который читал вечернюю газету, но тот только отрывисто хмыкнул. Цзи Шенью пристроился в сторонке, щёлкал семечки и ел вяленые сливы, неотрывно глазея на происходящее. «Как хорошо», — подумал он. Цзян Шулиу задала ему вопрос: — Шенью, ты только нам купил подарки и ничего не взял для себя? — Он купил старшему брату костюм и галстук, всё это стоило чрезмерно дорого, вот и потратил все деньги, — прокомментировал Цзян Тинген. Цзи Шенью невольно выпрямил спину и мгновенно напрягся: самая малость могла взбудоражить его хрупкие нервы. — Шигэ очень заботится обо мне, поэтому я захотел отблагодарить его, — поспешил он объяснить. — Дешёвый ему бы точно не понравился, поэтому выбрал дорогой. К счастью, эти двое ничего не сказали, лишь переживали, что он потратил все деньги, и только. Дин Яншоу встряхнул газетой и проворчал: — Этот транжира с утра до вечера где-то шляется, чем он там занят? Цзи Шенью тоже не знал этого. Снаружи было так темно, ни зги не видно, оставалось только навострить уши, чтобы услышать звуки автомобиля. Они все собрались вместе, чтобы поболтать и посмотреть боевик. Внезапно около десяти вечера зазвонил телефон. Дин Яншоу ответил: — Алло? Я. Что... Главный военный госпиталь? — Он положил трубку и потянул за собой Цзян Шулиу. — Ханьбай попал в аварию и сейчас находится в больнице... Не успел он договорить, как вдруг прямо на их глазах Шенью резко подскочил и взволнованно устремился наружу. По сравнению с родителями, он отреагировал куда более бурно. У Цзи Шенью сердце будто огнём пылало. На бешеной скорости он влетел в маленький двор, натянул куртку, под которой осталась домашняя одежда, выскочил за ворота и помчался прямиком к началу улицы. Когда он сел в пойманную машину, язык у него заплетался. Он хлопал по спинке сиденья, желая поскорей попасть в больницу. Цзи Шенью мчался напролом по больничной территории, не в силах терпеть и минуты. Выйдя из машины, он бежал всю дорогу. Позвонил врач — значит ли это, что Дин Ханьбай серьёзно ранен? Опасно ли это для жизни и насколько болезненно? Он сильно волновался и не мог перестать думать об этом. Ворвавшись в отделение неотложной помощи, Шенью растерялся: пациенты с сильным жаром, с аллергией, с до крови разбитыми головами, стоны и плач... Он не мог найти Дин Ханьбая, хватался за каждого доктора и медсестру, чтобы спросить, но никто не знал, где находится человек, которого он искал: «Не в неотложке, вам надо в амбулаторию...» Цзи Шенью кивнул и устремился в амбулаторный корпус. Проверяя каждое место, он едва не столкнулся с медсестрой, после чего был сильно отруган. Он безостановочно извинялся, а потом прислонился к стене коридора, выбившись из сил. Где, в конце концов, Дин Ханьбай? И что всё-таки с ним случилось? Ему следовало выслушать объяснения Дин Яншоу, прежде чем прийти сюда, и не носиться, словно курица без головы. Но он не мог ждать: услышав об этом, он до смерти испугался. Цзи Шенью весь вспотел, однако вновь собрался с силами, чтобы продолжить поиски. И вдруг, повернувшись, увидел в конце коридора человека, которого хотел отыскать. На плечи Дин Ханьбая была накинута куртка, лоб закрывала повязка, он опирался плечом о стену — несчастный, но статный. Когда Цзи Шенью подбежал к нему, он спокойно спросил: — Чего ты суетишься? Цзи Шенью, не в силах ответить, крепко обнял его, икая от беспокойства. Дин Ханьбай оттолкнул его, а он снова подошёл, и так повторилось несколько раз. Цзи Шенью был опечален и смущён его отталкиваниями, он схватился за куртку и принялся дёргать за неё. — Ты беспокоился обо мне? — спросил Дин Ханьбай. Цзи Шенью непрерывно кивал головой: да, он беспокоился. Раньше он знал только, что ему не всё равно, сейчас же точно понимал, насколько не всё равно. Из другого конца коридора подоспели Дин Яншоу с Цзян Шулиу, и Дин Ханьбай произнёс: — Родители пришли. Но Цзи Шенью мог смотреть только на него: — Шигэ, я целый день мечтал, чтобы у нас с тобой всё было хорошо, хоть и не уверен, как долго это продлится. Я боюсь расстроить учителя, боюсь, что другие будут порицать. Но сейчас я хочу до скончания веков быть с тобой. И пусть мне всё ещё страшно, но больше всего я боюсь, что ты покинешь меня... Его учитель и тётя как раз подошли к ним, когда он чётко закончил говорить последние слова. Он не был глуп: Дин Ханьбай много раз вынуждал его признать свои чувства, и Шенью ясно понимал, что сложно найти баланс между преданностью любимому человеку и сыновней почтительностью, а теперь ему только и оставалось, что выбрать наиболее важное из этого. Дин Ханьбай обнял Цзи Шенью. У него действительно тёмное сердце: он готов множество раз получать раны в авариях, лишь бы любимый человек снова обнял его, переживал за него. Цзи Шенью дрожал, обвивая руками его талию, и возмущался, уткнувшись в его шею. Обвинял его в неаккуратном вождении, но всё равно продолжал волноваться за него. Они оба молча обнимались, пока Дин Яншоу и Цзян Шулиу не оказались прямо перед ними. Когда они оторвались друг от друга, никто из них уже не суетился, оба спокойно стояли перед родителями. Вернувшись домой, раненый Дин Ханьбай вошёл в свою комнату, где на кровати лежал новенький костюм. Цзи Шенью последовал за ним, закрыл дверь, налил воды, застелил постель и накрыл старшего одеялом. Он долго в смущении стоял у кровати, затем всё-таки снял куртку и залез под одеяло. Он пристально смотрел на лоб Дин Ханьбая, тревожась за него. — Ты даже не удосужился переодеться, так и вышел в пижаме? — спросил Дин Ханьбай. Цзи Шенью кивнул и наклонился, чтобы обнять его за шею. — Шигэ, — он знал, что труслив. Когда он был с Дин Ханьбаем, малейшее беспокойство заставляло его дрожать. Но только сегодня вечером он понял, что те страхи были слишком незначительными. — Цзи Шенью... — внезапно позвал его Дин Ханьбай. — Я стоял у перил и видел, как ты ищешь меня. После ложной тревоги Шенью устало выдохнул: — Больше не пугай меня. — Не получится, потому что ты любишь меня. Он крепко обнял Цзи Шенью и прижал к себе. Пользуясь тем, что свет был слабым, Ханьбай опустил голову и поцеловал младшего. Эти бледные щёки, эти покрасневшие глаза, — каждая частичка лица была поцелована им. Цзи Шенью немного растерялся, стянул рубашку Дин Ханьбая и увидел, что кожа была гладкая и чистая, без единой царапины... — Как произошла авария? — спросил он. — Врезался в фонарный столб... — невнятно ответил Дин Ханьбай. Цзи Шенью немедленно бросился прочь от него. Двадцатилетний хрыч в самом деле хитрец! Он не мог вырваться, руки Дин Ханьбая были словно гора Тайшань, как Статуя Будды Майтреи в Лэшане! Вкус поцелуев тоже изменился: ушла нежность, старший силой завладел его губами, жадно кусая, не обращая внимания на его онемение и боль. — Сволочь, подлец... Дин Ханьбай промурлыкал: — Верно, я сволочь. Ясно? — Он дышал тяжело, словно пьяный, и успокаивающе гладил Цзи Шенью. Дотронулся до талии, немного приспустил пижамные штаны, сжимая бока, и по-хулигански устремил свою руку к мужскому достоинству. Он казался бесстыдным, но взгляд был чрезвычайно нежным. Цзи Шенью оттолкнул его, но тот лишь усилил напор: — Раздвинь немного ноги... Обе ноги, напротив, сжались ещё сильнее, стиснув его руку. Младший колотил его, дрожал, а после ругательства сменились мольбами. Дин Ханьбай уговаривал: — Я просто посмотрю. — Ты евнух, что ли? Зачем тебе смотреть на мой?! — всё ещё сердился Шенью. Ханьбай был человеком, умеющим приспосабливаться к обстоятельствам: — Твоё «важное место» — позволь мне на него взглянуть. С покрасневшим лицом и опущенными глазами, Цзи Шенью понял, что после просмотра наверняка захочется прикоснуться друг к другу. Они оба были мужчинами, не так ли? Но он, словно ни о чём не догадываясь, послушно отступил и позволил этому негодяю посмотреть. В этот момент Дин Ханьбай тихо вздохнул: — Как же хорошо. Хотя цветы ещё не распустились и луна ещё не взошла*, он был полон желания заполучить своего шиди. Аллегория, означающая, что они ещё не достигли полной и безоговорочной любви друг к другу.

Глава 44. Ночной снег покрывает ветки, и птица машет крыльями

Хоть Дин Ханьбай и был сильным мужчиной, но ему не нравилось заниматься повседневными делами. В ДТП электрический столб пострадал куда тяжелее него, так что теперь совсем некстати нужно было разбираться ещё и с этим. Поэтому уже с утра пораньше Ханьбай принялся ворчать. Цзи Шенью был у него на побегушках: а что поделать, если влюбился в такого человека? Принеся таз с горячей водой и несколько лекарственных мазей, он хотел умыть Дин Ханьбая и сменить повязки. Убирая слой за слоем марлю со лба, он изумлённо произнёс: — Что ты за неженка такая? Всё равно перебинтовать придётся после того, как наклею пластырь. Дин Ханьбай прислонился к изголовью кровати, позволяя партнёру хлопотать над ним. Цзи Шенью всё не переставал жаловаться: — Пугать меня — ещё ладно, но зачем так с учителем и тётей? — он взял свежий пластырь и приклеил на лоб старшему. — Запрокинь голову, шею тоже надо протереть. Дин Ханьбай расстегнул пуговицы, вытянул шею, закрыл глаза и стал ждать, когда его помоют. Прижатое к коже горячее полотенце было влажным и тёплым, а прикосновения лёгкими — то что надо. Шенью провёл мокрой тканью от подбородка до ключиц. Кадык Ханьбая всегда был крайне чувствителен, поэтому шее стало щекотно. Дыхание Цзи Шенью было направлено на его ухо — там тоже защекотало. Он внезапно отрыл глаза, поднял руку, сжал предплечье младшего и, погладив подушечками пальцев, ожёг жадным взглядом. Цзи Шенью было неловко от такого взгляда, пока он водил полотенцем по груди Ханьбая. Тот же, принимая его помощь, спросил: — Почему ты купил мне костюм? — В будущем ты будешь вести дела. Общаясь с людьми, нужно его носить, поэтому и купил, — ответил Цзи Шенью. — Конечно, занимаясь делами и встречаясь с людьми, мне придётся носить костюм. Я сам куплю парочку комплектов, но твой носить не буду, — Ханьбай выпрямился, подался вперёд и обхватил талию младшего. — Тот, что купил мне ты, похож на свадебный наряд. Эти эмоциональные качели заставляли настроение Шенью то подниматься, то ухать вниз. Он не знал, плакать ему или смеяться: — Свадьба? Со мной это невозможно, значит, с кем-то другим? Даже не думай об этом. Дин Ханьбай легко улыбнулся: — ЗАГС не выдаст свидетельство, поэтому я сам его сделаю: в красном атласе, с каллиграфическим почерком и золотым тиснением, а ещё поставлю мою печать с розами. И будет считаться, что я взял тебя в жёны. Пока Цзи Шенью был потрясён, старший воспользовался случаем, чтобы напомнить: — Я говорил, что в будущем у тебя будет доля в торговом центре антиквариата. Если ты согласен сотрудничать, станешь партнёром, а если нет — моей женой. Было сказано так много ерунды, что даже не получилось всё до конца вытереть. Цзи Шенью, не закончив, поспешил скрыться. День спокойно шёл своим чередом. Дин Ханьбай переоделся и направился в лавку «Резьба по нефриту». Скоро наступит Новый год, поэтому не следовало медлить с наведением порядка. В магазине он сверил счета за второе полугодие, посчитал незаконченные резные изделия, упорядочил на полках вещи. — Босс, табачный пузырёк* валяется в ящике для отходов уже много дней, — сотрудник смело подошёл ближе. — Мне жаль это выбрасывать, может... может, вам понадобится? Табачный пузырёк — небольшой флакон, аналог европейской табакерки. Использовался для хранения нюхательного табака, был показателем высокого статуса своего владельца. Обычно отходами были разные маленькие кусочки, иногда встречались и большие, но чтобы табакерка — такого он ещё не видел. Дин Ханьбай взял взглянуть: заурядная вещица, к тому же с дефектом. Он с отвращением сказал: — Работа по-настоящему низкосортная, какой болван это сделал? — Её сделал главный директор, — ответил сотрудник. Слишком поторопившись с руганью, Дин Ханьбай хмыкнул и уставился на собеседника. Человек случайно допустил ошибку, иногда можно и понять. Он снова стал перелистывать реестр: семь-восемь нефритовых кулонов, четыре-пять тонких нефритовых подвесок и ничего другого, кроме материалов. — Главный директор все готовые работы перенёс во вторую лавку, — сообщил сотрудник. Что ж, тогда в промахе нет ничего удивительного: с самого начала спешка приводит к расточительству. Дин Ханьбай закрыл реестры и тут же ушёл. Подходя к двери, приказал: — Впредь, если вторая лавка ещё раз попросит моего отца прислать товар — неважно, какое количество, — или какие-либо материалы, первому сообщай мне. — А если главный директор не позволит? — пребывал в затруднительном положении сотрудник. Дин Ханьбай закричал: — Он всё ещё не позволяет мне опаздывать и уходить раньше, а я, бля, прямо сейчас ухожу! И он действительно ушёл, но не домой, а прямиком во вторую лавку «Резьба по нефриту». Ханьбай заявился туда со злым выражением на лице, будто собирался громить магазин. Дин Эрхе вышел из задней части лавки. Он был слегка удивлён и очень вежлив. Дин Ханьбай расхаживал по холлу и безошибочно видел везде почерк Дин Яншоу: кулоны и подвески, сделанные из безупречного нефрита. Он помчался на склад в задней части здания и сразу же вынул запертый на замок ящик. Дин Эрхе вручил брату ключ, тот открыл: внутри лежали неотполированные высококачественные камни. — Если у вас в собственном семейном магазине беспорядок, то ладно, но счета должны вестись чётко, — Дин Ханьбай забрал несколько камней. — Ты должен сам держать кур, если хочешь добавить яйца в блины, либо платить за них. Ты же не можешь получать яйца и не платить за них, не так ли? Когда он вечером вернулся домой, об этой сцене с возвращением долгов уже было известно Дин Яншоу. После ужина в доме осталось только четыре человека. Цзи Шенью понял атмосферу и по собственной инициативе принялся разминать плечи учителя, желая его успокоить. Дин Яншоу сказал сыну: — Ты такой властный. Из-за пары камней поставил в неловкое положение младшего брата. Зачем ты так тщательно допытываешься до истины с членами семьи? Ханьбай стоял около окна: — Когда открываешь бизнес, самое главное — запрещается делиться со всеми родственниками, иначе рано или поздно случится беда. Сегодня им не хватило товара, они попросили тебя выручить их, предоставив несколько изделий, а завтра, если у них возникнет долг, попросят погасить его, и тебе придётся перевести им средства? Цзи Шенью почувствовал, как напряглись мышцы под его ладонями, и поспешил успокоить: — Учитель, не сердитесь, — он на мгновение задумался. — Учитель, позвольте мне сказать кое-что ещё. Я согласен с точкой зрения моего шигэ. Некоторые вещи начинаются с маленьких просьб, потом их становится всё больше и больше, и вот их уже невозможно остановить. — Они отвечают за второй магазин. Если им нужна помощь, пусть попросят о ней. Если ты не можешь помочь, я сделаю это, если я не могу, то есть Шенью. Но всё при условии, что счета не будут в беспорядке. Иначе, если возникнут трудности, мы им поможем, а они всё больше и больше будут лениться без всякой пользы, — высказался Дин Ханьбай. Родной сын не сердился, а просто говорил горькую правду с добрыми намерениями. Дин Яншоу скрепя сердце согласился с ним: если сам он не мог отказать, то пусть Дин Ханьбай это делает. В конце концов, испытав утешение и заботу, отец поинтересовался у сына, болит ли ещё его рана или нет? Дин Ханьбай тут же, как молодой господин, изобразил недомогание: боль, усталость, обиду. Дин Яншоу не смог смотреть на это и махнул рукой, прося Цзи Шенью убрать этого надоеду, чтобы побыть в тишине и спокойствии. На другой день Дин Ханьбай проспал до полудня. Во дворике стояла полная тишина, будто не было никого живого. Он выглянул посмотреть: на веранде никого не было. Медленно подошёл к соседнему окну и повторил свой трюк, молча наблюдая. В комнате царили чистота и порядок, Цзи Шенью сидел за столом и что-то рисовал. Инструменты и деревянный ящик были аккуратно разложены рядом. Цзи Шенью рисовал запонки. Сначала ему нужно было придумать дизайн: они не должны оказаться слишком большими или маленькими, квадратными или круглыми, какая инкрустация, чем их украсить... В ящике лежали материалы, привезённые из Янчжоу, и среди них как раз оказалась жемчужина. Дин Ханьбай слегка кашлянул и, стоя за окном, спросил: — Что ты делаешь? Цзи Шенью ответил, опустив голову: — Я делаю для тебя пару запонок, — он выдержал паузу, немного смутившись, — из жемчуга. Дин Ханьбай крайне недоумевал: — Я, настоящий мужчина, — и вдруг в жемчужных запонках? Хм, как-то не дерзко. Цзи Шенью взглянул на него: — А я настоящий мужчина, всё ещё зовущийся Чжэньчжу. Мне что, убить человека, который дал мне это имя? Смех и хихиканье раздались из-за окна, а после стихли, отдаляясь. Жемчужные запонки — это запоздалый знак любви. Сердце Дин Ханьбая взволновалось. Он прошёл через двор в южную комнату и достал полученную ранее круглую вазу. Эта вещь, полная любви, подходит для любящих супругов. Он оценил размер, отметил контур, включил отрезной станок и разрезал маленькую вазу. Кусочки тонкого белого нефрита были полупрозрачными на свету, блестящими и гладкими. Молодой человек сжал тонкую кисть и наклонился над столом, затаив дыхание. Дин Ханьбай и Цзи Шенью разошлись по южной и северной комнатам, не издавая ни единого звука, кроме шороха рук. Снаружи было весьма оживлённо: убирали комнаты, жарили свинину. Но они двое не имели никакого отношения к этой суете. Юноши познакомились, когда на деревьях зрели персики, а сейчас их ветви уже покрылись снегом. Они дразнили друг друга, понемногу узнавали, открывали сердца и души. В них зародилась невыразимая любовь, невзирая на устои этого мира. Внезапно веки Дин Ханьбая напряглись, однако это не повлияло на движения его рук: с одной стороны выступ, с другой стороны углубление, с одной стороны изображение дракона, с другой — феникса. Полировка с обеих сторон и круглое отверстие посередине. К концу этого дня Цзи Шенью закончил ту пару запонок и, держа их в ладонях, с улыбкой на лице побежал вручать подарок. Сперва он объяснил: — Я впервые делаю ювелирные украшения. Хорошие ли получились или не очень — не смей отказываться от них. Привередливость Дин Ханьбая так глубоко укоренилась в сознании людей, что ему не нужно было оправдываться, только лишь кивнуть головой. Он опустил рукава, расправил манжеты и вытянул руки, позволяя Цзи Шенью надеть на себя запонки. Шенью раскрыл ладони: две блестящие застёжки были оправленными половинками крупной жемчужины. Пристегнув, Цзи Шенью опустил голову и пристально рассматривал результат. — Шигэ, в тот день я решил подарить тебе это и много о чём размышлял, — он поднял голову. — Тогда я не знал, как далеко мы сможем зайти. Эти запонки — мой подарок тебе, и пусть даже в будущем у нас ничего не получится, останется воспоминание. Его обняли, и он сердито усмехнулся: — Кто бы мог подумать, что ты такой: напугал меня, попав в аварию, вынудил без оглядки идти вперёд. Эти слова были особенно пронзительны. Дин Ханьбай долгое время молчал, а затем произнёс: — Шенью, раз уж я вынудил тебя, то и сам уже поразмыслил о наихудшем развитии сценария. Я не слабак и смогу сделать всё, чтобы защитить любимого человека. Шенью не мог вытерпеть эти цепляющие за душу слова, поэтому вырвался, и, прикинувшись занятым, отошёл привести в порядок низкий комод. Дин Ханьбай замолчал и прислонился к изголовью кровати, его глаза были прикованы к товарищу. Он давно осознал, что Цзи Шенью красив: его глаза, его черты, радость и печаль на его лице, — во всём этом не было ничего некрасивого... Когда-то он этого не понимал, а сейчас смотрит на него как на что-то необыкновенное. Цзи Шенью жгло спину от такого взгляда, и он сменил тему: — Что ты сегодня делал в южной комнате? — Ты подарил мне запонки в знак своих чувств, и мне, конечно же, нужно сделать ответный подарок, — небрежно бросил Дин Ханьбай. — Это ни к чему. Прими... прими это как моё предложение тебе, — промямлил Цзи Шенью. Этот простецкий парень из Янчжоу сидит там на корточках, показушно топчется у комода и ещё что-то говорит о браке и помолвке! Дин Ханьбай подскочил, не сдержавшись. Он был не в состоянии спокойно перенести это и закашлялся от сухости во рту. Цзи Шенью обернулся, смекнул и принёс стакан тёплой воды, а затем ещё и укрыл одеялом. Заметив его необычное поведение, Цзи Шенью спросил: — Шигэ, о чём ты думал? — Я думал об одном занятии, — легко проговорил Дин Ханьбай. Цзи Шенью оцепенел, а поняв, сразу же отошёл назад. Дин Ханьбай выразился смело и прямо: — Находясь в самом расцвете сил, я влюбился в тебя. Ты ходишь вокруг меня, окружив заботой и вниманием, так о чём, по-твоему, я могу думать? К тому же младший принёс ему воды, укрыл одеялом, тем самым наполнив живот и согрев тело. Разве непонятно, что сытость и тепло рождают похоть? Чем больше Дин Ханьбай думал, тем увереннее он становился, и вот другая пара глаз тоже засияла. Цзи Шенью проговорил: — Мы с тобой вместе... — Разве это прописано в Конституции, что сначала нужно несколько лет любить друг друга и только потом вступать в интимную близость? — У-у-у нас в Янчжоу принято, чтобы прошло минимум полгода, чтобы можно было... — занервничал Цзи Шенью. Дин Ханьбай вышел из себя: — Снова ты сочиняешь! Лучше просто скажи, что у вас в Янчжоу все ещё цыплята*! — Он холодно фыркнул, больше походя на домовладельца, собирающего долги, чем на человека, добивающегося близости. Цыплёнок — китайский сленг, означающий незрелого мужчину (как в физическом, так и в психологическом плане). Некоторые люди берут настойчивостью, но ему это не подходит, он хотел проявить героизм, чтобы заполучить любовь. Лицо Цзи Шенью пылало: — Тебе надо успокоиться, я пойду спать. Дин Ханьбай уточнил: — Успокоится? Мне? — он с самодовольным видом достал «Тайную драму весенней любви» и стал внимательно разглядывать. — Когда-нибудь я ещё раз нарисую книгу в древнем стиле, где одежда и украшения будут сложными и раздевание будет гораздо интереснее. Цзи Шенью боялся, как бы не стало ещё развратнее, поэтому бросил: «Спокойной ночи» и тут же двинулся к выходу. Дойдя до двери, взялся за ручку, повернул голову и встретился с похотливым взглядом Дин Ханьбая. Часть его тела обдало жаром, а слова были лёгкими, как пузырёк кипящей воды: — Я... я боюсь боли... Дин Ханьбай резко вскочил, вытаращив глаза и разинув рот, но младший уже хлопнул дверью и убежал. Его сердце бешено колотилось. Как бы он только что ни пытался строить из себя альфа-самца, но из-за этих слов о боязни боли он до того взбудоражился, что аж кровь начала двигаться в обратном направлении. Цзи Шенью было ещё хуже: убежав, он так и не смог вернуть потерянное достоинство. Такая откровенность оставила его почти что голым. Раньше он был чистым и невинным: только и знал, что учиться и заниматься искусством. А когда познакомился с этим соседским парнем, научился всяким непристойностям. Те страницы с иллюстрациями близости любовников хоть и потрясли его, но на самом деле просветили. Вот только он страшился боли. Вероятно, причина крылась в том, что он всю свою жизнь натирал пальцы рук, поэтому был хорошо знаком с болью и стал более чувствительным. Что неприлично, то не должно быть раскрыто. С сильно бьющимся сердцем, Цзи Шенью свернулся калачиком и, краснея, размышлял об этом полночи. Дин Ханьбай тем временем уже давно храпел. Кисть и бумага лежали рядом с подушкой, на листе был нарисован яркий рисунок. На следующий день Шенью с самого утра прятался в переднем дворе, боясь встретиться с Ханьбаем. Позже он отправился с Дин Яншоу в лавку «Резьба по нефриту», чтобы, благодаря добродетели учителя, развеять девиантные мысли. Таким образом «прятки» длились весь день. Перед закрытием сотрудникам были подарены новогодние красные конверты, и уже после начались праздничные выходные. Вернувшись домой вечером, Шенью не увидел за столом Дин Ханьбая, поэтому вернулся поискать в маленький двор, но лишь из южной комнаты горел свет. Цзи Шенью постучал в дверь: — Шигэ, пойдём есть. — Я не голоден, уходи. Приказы этого человека всегда были чёткими, и Цзи Шенью послушно удалился. Дин Ханьбай же целый день проторчал в мастерской, где станок не прекращал работать ни на минуту, и получил самый лучший и самый большой нефритовый кусок для тонкой резьбы. Ночью, приняв душ, Шенью читал книгу, сидя на кровати. Он был так увлечён чтением, что не заметил, как в мастерской наконец выключилась машинка. В южной комнате было темно. Дин Ханьбай, стоя в дверях, разминался, глаза его стали ясными и уверенными. Он заполнил пустой желудок, потом умылся, переоделся и ещё полностью сменил постельное бельё. Трудившись целый день, он ждал эту длинную ночь. — Чжэньчжу, спишь? — постучал он в дверь. — Мне нужно тебе кое-что показать. — Не хочу, уходи, — повторил, как попугай, Цзи Шенью. — Я целый день вырезал изделие, правда не взглянешь? Любопытство пересилило, и Цзи Шенью, держа книгу в руках, передумал. Когда Дин Ханьбай вошёл в комнату, юноша вытянул шею, чтобы посмотреть, и, кажется, увидел нефритовое изделие размером с ладонь. Ханьбай добрался до кровати, сел и преподнёс вещицу, которую до этого держал за спиной. Светлый, сине-зелёного оттенка нефрит. Блестящий, глянцевый и тёплый на ощупь... Вырезаны были два обнимающих друг друга человека: широкие рукава с замысловатыми узорами, растрёпанные волосы на висках. Один находился позади другого, прижимаясь грудью к спине. Одежда переднего человека была полураспахнута, открывая широкие, гладкие плечи и ключицы, а обе ноги были слегка оголены и без штанов... Цзи Шенью не то что осторожничал со словами — он просто потерял дар речи*. Дыхание Дин Ханьбая касалось его ушей, заставляя дрожать. — Человек, вырезанный из нефрита, по-настоящему прекрасен. Ноги открыты, но важная часть не обнажена. И он так держится за лютню, наполовину закрыв лицо. Здесь идёт игра слов. Имя Шенью дословно переводится как «осторожен в словах». Этого маленького человека сзади обнимали и поглаживали, руки другого зарылись в складки громоздкой одежды, порождая рой домыслов. Маленький человек обнимал находящуюся перед ним лютню. Круглая часть музыкального инструмента загораживала место между ног... Лютня — именно лютня! — предназначена для игры популярных песен в Янчжоу! Спина стала горячей. Дин Ханьбай крепко обхватил Цзи Шенью, его руки блуждали по бокам младшего, поднимаясь выше, и, сантиметр за сантиметром, добрались до груди. Там было гладко, только лишь билось сердце, и Ханьбай стал ласкать её через пижаму. Цзи Шенью расслабился было в его объятиях, но внезапно разжал пальцы, державшие книгу, и схватил старшего за руку. — Шигэ, мне нужно ложиться спать... Дин Ханьбай пропустил это мимо ушей: — Такую* статуэтку делают из фарфора, она демонстрирует любовь, но я подумал, что нефрит намного лучше фарфора, — он положил вещицу на ноги Цзи Шенью, взял стакан с водой и резко опрокинул его на кровать. Подразумеваются фигурки, демонстрирующие половой акт. — А! Тёплая вода быстро намочила ткань, и Цзи Шенью поторопился спасти свою постель. — На этой кровати не поспишь, — заметил Дин Ханьбай. Цзи Шенью не осмеливался повернуться. — Тогда я пойду спать в кабинет с широким подоконником. — Там тоже мокро, — Дин Ханьбай, продолжая молоть чушь, положил статуэтку, подхватил Цзи Шенью и покинул комнату. Выйдя из спальни, двинулся по веранде, удерживая брыкающиеся ноги и держась за мягкий зад. Шагнув в свою комнату, он ногой закрыл дверь. — Раз получил подарок, теперь и ты раздень меня и согрей в постели. Цзи Шенью бросили на свежее постельное бельё. Растерянный и смущённый, он заметил около кровати бутылочки с флаконами и стушевался ещё больше. — Шигэ... — позвал он Дин Ханьбая умоляющим тоном. Но тот отрезал: — Глупый Чжэньчжу, лёжа на кровати и зовя шигэ, ты не пощады просишь, а подливаешь масло в огонь. Во всём дворе стояла кромешная тьма, тогда как в этой комнате горел свет, ничего не скрывая. Вскоре после этого в спальне послышались шум, стоны, крики и плач, продолжавшиеся в течение ночи. Голос охрип. Цзи Шенью собирался вот-вот заснуть, как его ладони почувствовали прохладу: Дин Ханьбай вложил в них нефритовые подвески. Старший нависал над ним: — Они подходят к твоему жемчугу. Нравятся? Цзи Шенью вспотел так, будто промок под дождём, и из последних сил крепко сжал их. Две подвески соединились, вместе образовав дракона и феникса — единое целое. Ночью ветки опять засыпало снегом, и снова птица взмахнула крыльями, но он не мог издать ни звука. Они впервые встретились в гостиной, время с лета до зимы провели вместе, и им ещё предстояло разделить несметное количество вёсен и осеней. Дин Ханьбай позвал его, поцеловал, прижался к шее и прошептал будоражащие слова. Приятные, неловкие, не произносящие вслух... Сказал искренне, а в самом-самом конце... Белая нефритовая подвеска и жемчужные запонки теперь всегда будут вместе.

Глава 45. Примирение

С приближением китайского Нового года три лавки «Резьба по нефриту» на время закрылись, а семья Дин, напротив, стала более занятой. Их три двора были просторными, на уборку требовалось немало сил. Дин Яншоу специально встал пораньше, открыл ворота и внезапно был напуган четырьмя или пятью мужчинами снаружи. — Кого вы ищете? — спросил он. Главный сказал: — Мы ищем Дин Ханьбая. Дин Яншоу закипел: только оставил сына без присмотра, и вот уже какие-то люди обивают порог его дома. Он задумался: Ханьбай, транжиря деньги, задолжал ростовщикам или кого-то оскорбил в своём высокомерии? Главный добавил: — Босс Дин нанял нас для уборки и попросил прийти пораньше. У Дин Яншоу отлегло от сердца, и он впустил этих людей во двор делать свою работу. А их наниматель ещё крепко спал, свернувшись посреди кровати, обнимал тёплого партнёра и видел десятый сон. Спустя долгое время человек в его объятиях шевельнулся и во сне сладким и мягким голосом крикнул: «Сломано, сломано!» Дин Ханьбай открыл глаза: — Что сломано? — Высококачественный красный балин сломан... — как в тумане произнёс Цзи Шенью. «Не ожидал, что он ещё помнит о том балине», — улыбнулся Дин Ханьбай. Услышав движение во дворе, он накинул на плечи одежду и вышел. Увидев работающих парней, сказал: — Потише, тут ещё спят. Распорядившись таким образом, он вернулся обратно. Цзи Шенью уже проснулся и изо всех сил пытался самостоятельно сесть. — Я тут, я уже тут, — Дин Ханьбай оставил свои манеры молодого господина и стал выполнять роль слуги: поддерживал, не отводил глаз, больше всего боясь, что что-то не так. Цзи Шенью сел на край кровати и, опустив голову, медленно оделся, доверху застегнув все пуговицы, чтобы прикрыть следы. Дин Ханьбай не мог не думать о вчерашнем. Он присел на корточки, чтобы надеть носки младшему. Прошлой ночью он настолько жаждал секса, что каким-то образом сжал эту лодыжку так, что образовался широкий синяк. Он поднял голову и спросил: — Внизу болит? Цзи Шенью опустил взгляд и покрутил головой: — Нет. — Тогда в следующий раз сможем снова это повторить? Цзи Шенью приставил ногу к середине груди Дин Ханьбая, повёл выше и пальцами слегка надавил на его кадык. — Бесстыжий, — выругался он. Но одного ругательства тут явно было недостаточно, и после некоторых раздумий он выдавил ещё одну фразу: — Настоящий наглец. Парень, убирающий во дворе, полюбопытствовал: — Босс выглядит таким молодым, а уже женат? — Спят в одной комнате — безусловно, это жена, — сказал другой. Дверь со скрипом открылась, Дин Ханьбай и Цзи Шенью один за другим вышли наружу: один остался контролировать работу, другой пошёл есть в передний двор. Несколько работников переглянулись: оказывается, это была не жена. Они не ожидали, что богатые люди тоже спят, ютясь в одной комнате. В этот момент у них на душе стало гораздо спокойнее. Много лет Дин Ханьбай жил так: хоть и любил бездельничать, однако не выносил скуки. Поэтому вскоре он отправился искать Чжан Сыняня. Учитель и ученик вдвоём пришли на своё старое место и теперь неспешно бродили по антикварному рынку. Во время китайского Нового года продавалось множество произведений каллиграфии и живописи: как халтурных, так и поистине искусных работ. В любом случае все вместе они создавали весьма привлекательный антураж. Дин Ханьбай молча слушал, на что следует обращать внимание при распознавании оригинальных каллиграфии и живописи, а Чжан Сынянь последовательно ему об этом рассказывал. Внезапно остановившись, Чжан Сынянь заметил: — Эта репродукция неплоха. «Путешествие к горе Чжуннань» Линь Сань. Перед тем как ослепнуть, старику посчастливилось увидеть оригинал. С тех пор прошло много лет, и воспоминание об этом заставило его почувствовать разочарование. Дин Ханьбай, стоя рядом, сказал: — Мне очень нравятся стихи на ней. — Нравится, так покупай. Разве не в этом заключён смысл бизнеса? После покупки этой картины им больше не встретилось ничего, что пришлось бы по душе, но было весело тщательно выбирать. Пока Дин Ханьбай отдыхал здесь, Цзи Шенью на улице Мяоань хлопотал в поте лица, помогая Лян Хэчэну прибираться. В эти дни он больше ничего не делал, кроме как наводил чистоту. Растения увяли. Хоть Цзи Шенью и хотел их спасти, но был вынужден пойти купить ещё несколько горшков с цветами. — Учитель, почему вы их не поливаете? — бубнил он. — И на стенах такой толстый слой грязи. Может, покрасить? На окнах ещё больше, да и шпаклёвка пожелтела, даже шторами не закроешь. Он продолжал говорить, пока чайник не закипел, и ушёл налить воды Лян Хэчэну, чтобы запить лекарства. Лян Хэчэн только что встал с постели, на нём была просторная одежда, из-за чего он чувствовал себя слабым. — Неважно, принимаешь лекарства или нет, это бесполезно, — сказал старик. — Тогда полезно ли будет съесть куриного супа? — Цзи Шенью сварил его вчера вечером, одной кастрюли хватило на три порции. Учитель и тётя взяли по одной, а третью он принёс Лян Хэчэну. — Ладно, я съем куриный суп. Прекрати суетиться и достань из сундука пару образцов каллиграфии и живописи. Эти экземпляры предназначались для обучения. Цзи Шенью поспешил на поиски в прихожую и нашёл семь-восемь свитков, аккуратно сложенных во флисовый мешок. Он размышлял: каллиграфия и живопись — самое трудное для копирования; возможно, Лян Хэчэну недостаёт мастерства в этой сфере, и именно поэтому они лежали на дне ящика. Снаружи царила атмосфера новогодних праздников, а старик и юноша закрылись в комнате и начали обучение. Пока Лян Хэчэн в полузабытьи ел суп, Цзи Шенью раскрыл самую большую картину. Она развернулась от изголовья кровати до изножья и при этом свисала аж до пола. — Такая длинная? — он был слегка удивлён, но затем впал в шок, прочитав: «Картины Чжоу Цзиньтан и хроники Чжоу Цзиньтан». Настоящее национальное достояние длиной более десяти метров?! Оригинал картины уже давно находился в музее, Цзи Шенью не ожидал, что кто-то сможет её срисовать до такой степени точно. Глядя на печать, на линии и штрихи, он не мог налюбоваться, ему оставалось только вздыхать от восхищения. Он в оцепенении поднял взгляд, прожигая дыру в Лян Хэчэне. Лян Хэчэн сказал: — Это не я нарисовал, а Фан Хуайцин. Тогда я принял его потому, что он превосходно рисовал. Цзи Шенью вспомнил о Фан Хуайцине, и удивление сменилось сожалением. Возможно, Лян Хэчэн хотел показать блестящие навыки своего бывшего ученика, но, какими бы классными они ни были, всё это уже в прошлом: обе руки отрезаны до запястья. После невероятных мучений «бог живописи» превратился в калеку, который поесть и попить не сможет без помощи второго лица. Эта боль будет сопровождать его до конца жизни. С древних времён герои дорожили героями, и Цзи Шенью чрезвычайно сожалел. Он сидел на коленях около кровати и внимательно рассматривал: цвет и фактура холста были подделаны крайне реалистично, даже в дефектах нельзя было увидеть рукотворность. Он спросил: — Учитель, как появилась эта маленькая дырочка? — Скорее всего, её прогрызли личинки из пакетов с червивыми рисом и мукой. Цзи Шенью рассмеялся, но после его улыбка застыла. — Учитель, почему вы так сильно потеете? — он внезапно с волнением поднял руку, чтобы вытереть щёку Лян Хэчэна. Просунув затем её под одежду, Шенью обнаружил, что вся пижама была насквозь пропитана потом. — Учитель, вам жарко? — Мне холодно... — Учитель, вы плохо себя чувствуете? Ложитесь! — крикнул он и пошёл за полотенцем. Лян Хэчэн тяжело опёрся об изголовье кровати и попытался поставить на стол оставшиеся полтарелки куриного супа. Край стола шатался, и не получалось крепко поставить, поэтому он потратил много усилий. Шенью как раз нёс тазик с горячей водой, как вдруг из комнаты послышалось: «Бац!» Что-то разбилось. Маленькую тарелку всё же не получилось поставить на стол, она разбилась, и осколки разлетелись по всему полу. Иссохшее тело Лян Хэчэна наклонилось, его глаза побелели, и он потерял сознание. Перепуганный Цзи Шенью схватил его, щупая пульс. Здесь не было телефона, поэтому не оставалось ничего другого, кроме как взвалить Лян Хэчэна на спину и выбежать из дома. Этим не таким уж и длинным переулком юноша проходил неоднократно, но именно в этот раз он, казалось, не имел конца и края. Шенью полпути нёс на себе учителя и их общие сбережения. Он взял такси и помчался в больницу. Врач забрал пациента, и Шенью отступил в сторону, сползая на пол. Подошедшая медсестра спросила: — Это вы член семьи больного? — Я, — ответил Цзи Шенью. Он расписался, заполнил бланк согласия на госпитализацию и после того, как закончил, снова осел на пол. Его одежда всегда чистая, он не чавкает за едой и каждый день прибирается в комнате... Он, обычно такой аккуратный, прямо сейчас не обращал внимания на свой внешний вид, оцепенев на месте. У Лян Хэчэна рак лёгких, он знал об этом уже в тот день, когда они познакомились. Болезнь неизлечима, смерть не за горами, это он тоже понимал. Цзи Шенью всё это знал и, более того, понимал, что рано или поздно настанет день, когда придётся отправить в последний путь старика. Но для него случившееся всё равно оказалось неожиданностью. Он чувствовал, что ещё слишком рано. Зимой, в китайский Новый год, много стариков умирало, но он считал, что Лян Хэчэн сможет продержаться. Прохладный кафель нагрелся от его тела. Цзи Шенью хотел, чтобы самый надёжный Дин Ханьбай составил сейчас ему компанию, но не осмеливался уйти. Вот появился человек, который попал в аварию, затем ушёл другой, раненный в драке. Наконец выкатили Лян Хэчэна. Цзи Шенью вздохнул с облегчением и наклонился к краю кровати, чтобы осмотреть его. Полдня он держал руку Лян Хэчэна, незаметно поглаживая его шесть пальцев. Старик крепко спал, будто и не болел. В палату заглянул врач, желая поговорить о состоянии больного с родными. Цзи Шенью спросил: — Доктор, состояние довольно плохое, так ведь? Увидев молчаливое согласие врача, он уклонился от дальнейшего разговора: — Я позже зайду в ваш кабинет, подождите пока, — он вдруг испугался, не осмеливаясь перед самим собой прояснить ситуацию. Попросив медсестру присмотреть за больным, он в спешке покинул больницу. Антикварный рынок кишел людьми. Цзи Шенью вышел из машины и направился вглубь рядов, всматриваясь в беспрерывный поток людей, от которого рябило в глазах. — Шигэ, шигэ!.. — кричал он. Люди вокруг него оглядывались, но чуть дальше голос уже не было слышно. Дин Ханьбай прямо сейчас заприметил одно иностранное изделие. Когда он учился за границей, видел много таких и не интересовался ими, но в данный момент почувствовал, что оно ценно. Чжан Сынянь присел рядом на корточки и сказал: — У моей бабушки раньше была пара похожих флаконов для духов с позолоченными ручками в форме лебедей. Дин Ханьбай предполагал, что у этого человека предки были не просто богатыми, а, должно быть, государственными служащими, и спросил: — Что стало с этими вещами? — Отдали моей тёте. Её семья тогда уехала на Тайвань, и больше мы с ней не связывались. Они оба ничего не замечали и болтали перед лотком, преграждая путь остальным, а встали, только когда их прогнал продавец. Дин Ханьбай держал в руках «Путешествие к горе Чжуннань» и слышал, будто кто-то вдалеке зовёт его. Он внимательно прислушался: казалось, что это голос Цзи Шенью. Возможно, это вправду была одержимость любовью, раз после разлуки всего на полдня у него появились слуховые галлюцинации. Он покачал головой и мысленно усмехнулся, ощущая себя размазнёй. Однако, снова повернувшись, сквозь толпу Дин Ханьбай вдруг увидел самого важного для себя человека. Он тут же бросил картину Чжан Сыняню и со всех ног побежал вперёд. Голос Цзи Шенью охрип. В какой-то момент юноша стал падать, но был вовремя пойман бросившимся к нему Дин Ханьбаем. — Почему ты здесь? Гуляешь? — Дин Ханьбай расслабленно улыбнулся, но заметил, что с выражением лица Цзи Шенью что-то не так. — Что такое, что-то случилось? Цзи Шенью с тревогой произнёс: — Учитель Лян потерял сознание, и его положили в больницу. Старик и двое юношей без лишних слов направились прямиком в больницу. Чжан Сынянь, уже в машине, смотрел на пейзаж и недоумевал, почему он в неё сел? Зачем он поехал посмотреть на этого старого хрыча? Когда они добрались до больницы, Лян Хэчэн уже очнулся и был очень слаб. Кажется, ему было трудно дышать. — Учитель, как вы? — Цзи Шенью приблизился и прислушался к бормотанию Лян Хэчэна. Лян Хэчэн заявил, что с ним всё в порядке и он всё ещё может съесть тарелку цзяоцзы* в канун Нового года. Цзяоцзы — китайские пельмени. Двое юношей охраняли кровать: один слева, другой справа. Чжан Сынянь, войдя в палату, не проронил ни слова и теперь расхаживал у изножья кровати. Спустя долгое время Дин Ханьбай сказал: — Учитель, от ваших блужданий у меня голова закружилась, пожалуйста, остановитесь на минутку. Чжан Сынянь слегка сконфузился: — Что я вообще тут делаю? Я возвращаюсь домой вздремнуть! — Но когда он развернулся, чтобы уйти, с койки раздался сильный приступ кашля, будто духи стискивали шею. — Так дохая, ты выкашляешь свои лёгкие! Лян Хэчэн, сгорбившись, облокотился на изголовье кровати: — Это кашель умирающего человека, я назло передам тебе неудачу. Чжан Сынянь снова обернулся: — Объясни, какая польза создавать так много изделий? Чтобы есть деликатесы или кататься на кадиллаке? Ты болен как восьмидесяти-девяностолетний старик, почему поздно обратился за лечением?! Лечись не лечись, а на самом деле все знают, что, какой бы ни была длинной жизнь, однажды приходит смерть. После снова наступило молчание, Цзи Шенью налил стакан тёплой воды и нарезал яблоко, позволяя обоим учителям коротать время. Он подмигнул Дин Ханьбаю и уже собирался найти врача, чтобы послушать его рекомендации. Но Лян Хэчэн остановил его: — Позови доктора сюда, я тоже послушаю про своё состояние. — А что с состоянием? Вы просто плохо отдохнули, не стоит беспокоить доктора, — сказал Цзи Шенью. Лян Хэчэн горько улыбнулся. Когда приходил его ученик, он демонстрировал бодрость духа, встречая его. А когда тот не приходил, старик желал лишь лежать на кровати. Утром он не мог встать, ночью не получалось заснуть, одежды казались тяжёлыми. Опухоль постоянно разрасталась, из-за чего его живот вздувался. Дин Ханьбай и Цзи Шенью не стали звать врача, а просто опустили головы, притворившись мёртвыми. Спустя время Чжан Сынянь не вытерпел и вздохнул: — Я позову. Бесполезно скрывать это, все люди сталкиваются с трудностями, так чего бояться? Доктор длинно объяснил ситуацию профессиональными терминами, затем сказал несколько утешительных слов. В традиционном понимании это означало, что уже ничем не помочь, болезнь неизлечима, пациент и его семья должны быть моральны готовы. Чжан Сынянь снова стал расхаживать, Дин Ханьбай утешал, но также понимал, что это не поможет. Сидя рядом с кроватью, Цзи Шенью протянул руку под одеяло и крепко сжал правую руку Лян Хэчэна. Шевельнув своими тонкими губами, он беспомощно пробормотал: «Учитель». Он уже проходил через подобный опыт: Цзи Фансю, будучи при смерти, несколько раз терял сознание и впадал в шок, а когда в самый последний раз закрыл глаза, Цзи Шенью находился рядом. Шенью уже видел смерть, но это не значит, что у него есть храбрость вновь встретиться с ней. Юноша закрыл руками лицо, стиснул зубы и сжал губы, стараясь не расплакаться. На лбу слегка проступила вена, и от сдерживания слёз покраснело лицо. Дин Ханьбай в попытке утешить позвал его по имени, прося не принимать всё близко к сердцу. Смертельная болезнь неизлечима, оттягивай не оттягивай. То, что этот день настанет, было ожидаемо. Цзи Шенью ещё отчаяннее сжал зубы, пряча лицо и пытаясь подавить боль в сердце. Он всхлипнул. Если бы здесь присутствовал только он один, то мог бы взять себя в руки и при этом имел бы силы утешить Лян Хэчэна. Но рядом был Дин Ханьбай, который к тому же утешал его, поэтому Шенью не смог подавить эмоции. Находясь перед двумя пожилыми мужчинами, Дин Ханьбай понимал, что нужно сдерживаться. Но в мире так много ситуаций, когда непременно следует помочь, поэтому он всё-таки решил последовать велению своего сердца. — Чжэньчжу, не грусти слишком сильно, — прошептал он, обойдя вокруг и становясь рядом с Цзи Шенью. Он обнял его, погладил по голове и похлопал по плечам. — Плакал? — Дин Ханьбай слегка нагнулся, чтобы задать вопрос, ему так и хотелось поцеловать Цзи Шенью. — Дай взглянуть, всё ли в порядке с твоим прекрасным личиком. Давай выйдем умоемся, заодно купим немножко поесть учителям. Цзи Шенью кивнул с печальным видом, повернул голову и уткнулся в живот Дин Ханьбая. От рубашки пахло мылом, но в сочетании с запахом спирта вокруг смесь получалась такой же сильной, как слезоточивый газ. Дин Ханьбай обнял его, вытер ему лицо и прошептал: — Твои слёзы заставили меня растеряться, утешать я тоже не умею. Дин Ханьбай вышел, обнимая Цзи Шенью. Они направились вдоль по коридору, чтобы купить еды. В палате стояла гробовая тишина, Чжан Сынянь быстро оглянулся, встретился глазами с Лян Хэчэном и снова отвернулся. Он медленно бродил по палате и в итоге не стерпел: — Я только на один глаз слеп, а они приняли меня за глухонемого? «Прекрасное личико», «растеряться», «утешать»... Аж зубы свело! Вскоре Дин Ханьбай и Цзи Шенью вернулись с контейнером для еды. Ханьбай осторожно держал младшего, рука стискивала худое плечо. Они глядели друг на друга, стоя рядом, и в глазах обоих читалась ласка. Двое стариков вздрогнули с головы до пят. Лян Хэчэн тяжело закашлял: — Шенью, подойди! Чжан Сынянь был в ярости: — Где вас носило, что вы покупали?! Атмосфера была довольно странной. Все четверо сели за стол перекусить. Цзи Шенью поднял голову и увидел, как Чжан Сынянь исподволь мерит его взглядом. Дин Ханьбай передал рисовую кашу Лян Хэчэну и вдруг обнаружил, что у человека, который скоро умрёт, взгляд свиреп, как у Юйчи Гуна*. Юйчи Гун — генерал династии Тан. Он подумал про себя: неужели так быстро наступило временное улучшение перед смертью? По окончании быстрой трапезы Цзи Шенью был твёрдо схвачен правой рукой с шестью пальцами — будто из опасения, что его похитит кто-то другой. А Дин Ханьбая безжалостно оттащил в сторону Чжан Сынянь. Чуднáя обстановка... длилась до самого вечера. Перед уходом Дин Ханьбай нанял сиделку на ночь, не разрешая остаться Цзи Шенью. Младший волновался, к тому же сейчас было бы хорошо провести вместе хоть немного больше времени. Дин Ханьбай поднял его и тихим голосом сказал: — Завтра утром снова придёшь. Учитель Лян вечером ляжет спать, а когда проснётся днём, ты уже будешь рядом и сможешь ухаживать за ним, ладно? Цзи Шенью молчал, слушая слова Дин Ханьбая. В нём логика боролась с чувствами. Тихий голос старшего становился всё ниже, а рука переместилась на ладонь. Дин Ханьбай проявлял бесконечное терпение и был горячей, чем та каша, которую они только что съели. Чжан Сынянь держался как мог, но в итоге не вытерпел и закричал: — Если ты так ласково утешаешь своего шиди, то в будущем, уговаривая жену, ты станешь слизняком! Лян Хэчэн сопротивлялся: — Мой ученик не нуждается в том, чтобы его утешали! Манеры старшего поколения действительно были жестокими. Выгоняя Ханьбая с Шенью за дверь, старики подталкивали их с такой неприязнью, будто и смотреть на них не желали. Когда те двое обескураженно удалились, Чжан Сынянь вернулся к кровати и уставился на Лян Хэчэна, внимательно его рассматривая. Пройдя через невзгоды и испытав серьёзные удары судьбы, сейчас эти старики совершенно не волновались о смерти. Мысли их были сосредоточены на двух воркующих учениках. — Я прожил большую часть своей жизни в богатстве, видя красивых мужчин и женщин, а когда разорился, также встречал и разведённых, но никогда не видел, чтобы один мужчина так общался с другим мужчиной, — Чжан Сынянь пока ещё не пришёл в себя, он хмурился и возмущался. Лян Хэчэн испытывал невыносимую боль, однако у него тоже бегали мурашки по коже. Он задумчиво произнёс: — Это не совсем правильно... Чжан Сынянь поддакивал: — Определённо неправильно. Эти двое... — он внезапно вспомнил сцену на антикварном рынке, когда Дин Ханьбай отбросил картину, увидев Цзи Шенью: его радостное выражение лица, искренний и пылкий взгляд... Двое стариков неотрывно глядели друг на друга, мозг каждого усиленно работал: соученики жили под одной крышей, каждый день с утра до ночи проводили вместе, восхищались мастерством друг друга, к тому же были хороши собой и как раз находились в пубертатном возрасте... Вспомнились их манера речи, настроение, выражения лиц, жесты... Связав всё это воедино, эти двое оказались окончательно ошеломлены. Лян Хэчэн открыл рот первым: — Кошмар! Чжан Сынянь поспешил прокомментировать: — Определённо, это твой ученик соблазнил моего ученика. Ты коварный старый лис, поэтому он — маленький лис-совратитель! Лян Хэчэн рассердился: — Чушь! — Ранее Цзи Шенью первым разгадал личность Дин Ханьбая и ни в коем случае не желал встречаться с ним. Должно быть, Дин Ханьбай вынудил его. Лян Хэчэн продолжил: — Твой ученик — человек невысокой морали. Всё делает нагло и бесцеремонно. А иначе как бы ты смог с ним поладить?! Чжан Сынянь мгновенно сел: — Я-то слепой, но и ты тоже? Только что кто кого успокаивал? Пусть даже мой ученик так бесстыден перед другими, но в остальном, возможно, почтителен и проявляет уважение. Это точно твой ученик соблазнил его! Лян Хэчэн от боли потерял дар речи и почти перестал дышать. Он выпрямился и не забыл ответить: — Моему ученику всего лишь шестнадцать лет. Помимо обучения мастерству, он учится в школе и больше ни в чём не разбирается. Зато я слышал, что твой ученик обучался за границей, а в иностранном образовании много чему обучают, и кто знает, чему он там научился. Крики становились всё громче. Медсестра распахнула дверь, прервав их. — Чего шумите? Будьте потише. Двое стариков извинились и закрыли рты, словно послушные внуки. Когда дверь закрылась, они снова пристально посмотрели друг на друга: один полуслеп, у другого шесть пальцев, один кое-как влачит жалкое существование, а другой доживает свои последние дни. Они одновременно протяжно вздохнули. Чжан Сынянь заприметил на столе картину и про себя отругал Дин Ханьбая за небрежность. Он раскрыл её, позволяя Лян Хэчэну посмотреть на «Путешествие к горе Чжуннань». Они временно забыли о других вещах и, держа полотно на свету, поочерёдно комментировали уровень срисовки. Рассмотрев картину и прочитав стих, Лян Хэчэн сказал: — У меня в жизни было много неприятностей: меня обворовывали, я бегал по всему свету и могу сказать, что деньги — настоящие сукины дети. Я понял это в то время. — Деньги всего лишь сукины дети? Да если бы не деньги, разве мой отец был бы забит до смерти? Моя семья разбросана по миру, а я к тому же ослеп на один глаз. Лян Хэчэн кивнул: — Мои руки не лучше. Будто шрамов от мозолей было недостаточно, образовались ещё и волдыри от соприкосновения с щелочной глазурью. Однако и я получил свою порцию славы. Когда я был умелым, кто не знал о Шестипалом? Чжан Сынянь усмехнулся: — Слава? Было время, когда трёх дворов дома семьи Дин не хватило бы, чтобы разместить кареты моей семьи. У кого в жизни не было порции славы? Ответ Лян Хэчэна прервался из-за кашля. Чжан Сынянь наклонился к нему, чтобы помочь. Они были близко, и две пары тусклых глаз встретились. Невозможно было однозначно сказать, кто из них прошёл через больше превратностей жизни. Отведя глаза, они продолжили рассматривать картину. Стояла такая тишина, будто они не дышали. Больше не было криков, они впервые в жизни были настолько спокойны. Спустя очень долгое время Лян Хэчэн пробормотал: — Я скоро умру. — Каждый умрёт. Когда-нибудь любому нужно научиться ходить, выучиться в школе, вступить в брак и родить ребёнка, то же самое касается смерти. Когда-нибудь всё закончится, вот и всё. Лян Хэчэн хрипло и неспешно рассмеялся. Чжан Сынянь засмеялся вслед за ним — иронично, понимающе и немного утешающе. Эта картина была неплохой: хорошо прорисована гора Чжуннань, да и стих сверху тоже был удачен. Она им очень понравилась. — Вот и всё, — пробормотал Лян Хэчэн. — Перед смертью ты преподал мне урок. Выходит, я проиграл? — Ничья. Иначе это никогда не закончится. И снова они рассмеялись, вместе свернули картину, оставив на виду только последнее предложение. Остановились, взглянули и отложили картину. Ничто больше не было важно. Хорошее, плохое, великие радости и великие печали, — сейчас, пред ликом смерти, что из этого могло иметь значение? Ничто. Даже если жизнь готова оборваться, их уже ничего не страшит.

Глава 46. Быстрей смотреть, как Дин Ханьбай режет курицу

Канун Нового года нельзя считать чем-то незаметным: слышны звуки салюта, видны красные бумажные фонари, кругом полно арахисовых козинаков, повсюду проступает новогодняя атмосфера. Семья Дин большая, каждую новогоднюю ночь она обязательно собирается вместе и накрывает праздничный стол. На кухне было тесно. Дин Кейю резал мясо, Цзи Шенью месил тесто, да и остальные — и старшее, и младшее поколение — были заняты своими делами. Послышался звук торопливых шагов. Все подняли головы и увидели Дин Ханьбая, мчавшегося с закатанными рукавами и всего в куриных перьях. Цзян Цайвэй спросила: — Что ты делаешь? — Твоя сестра попросила меня зарезать курицу, а куры разбежались по всему двору, — Дин Ханьбай отложил нож и вымыл руки. Цзи Шенью тоже задал вопрос: — Значит, не будешь резать? Ханьбай пристально рассматривал его: на талии завязан фартук, а пара белых рук месила тесто, причём нельзя было отличить, что из этого кажется более нежным. — Зарежу. Ты идёшь со мной, — несмотря на то, что вокруг было полно народу, его сердце заколотилось, а глаза зацепились за младшего. — Я не привык пользоваться кухонным ножом, зато хорошо владею резцом. Все братья прекратили работать и дружно пошли во двор смотреть, как Дин Ханьбай будет резать курицу. В канун китайского Нового года по чистому квадратному двору, полному деревьев и цветов, расхаживала, то расправляя крылья, то клюя землю, толстая и сильная старая курица с коричневыми перьями, противостоящая Дин Ханьбаю. Дин Ханьбай, чтобы зарезать курицу, надел выглаженную белую рубашку. Ткань была тонкой, но он будто не чувствовал холода. Всё его тело напряглось. За спиной он держал ту руку, в которой был зажат резец с вытянутой ручкой и лезвием не более сантиметра длиной. — Тсс, — он подошёл ближе. С этой курицей было нелегко справиться, она кудахтала и проворно бегала по всему двору. Дин Ханьбай, человек с каменным сердцем, догнал её, ногой подбросил беглянку в воздух и схватил за крылья. — О!.. — хором воскликнули трое зрителей. Они не разглядели, как Дин Ханьбай зарезал птицу, лишь увидели струю куриной крови более метра длиной. С лезвия текла кровь, порез был очень, даже слишком глубокий. Голова курицы качнулась несколько раз и окончательно оторвалась, упав на каменную плитку. Цзи Шенью разинул рот, ему вспомнилось, как он сам порезал хулигана, но скорость и сила рук Дин Ханьбая превышали его тогдашнюю реакцию в несколько раз. Прежде чем все успели прийти в себя, Дин Яншоу выбежал и закричал: — Гадёныш! Прибери мой двор! Парни разбежались на все четыре стороны, Дин Ханьбай остался стоять посреди двора один-одинёшенек. Он поднял глаза и увидел, что Цзи Шенью по-прежнему спокойно сидит на веранде. Он спросил: — Почему ты не вернулся, чтобы месить тесто? — Других ты не волнуешь, а меня волнуешь, — ответил Цзи Шенью. — Я выглядел круто, когда зарезал курицу? — Круто. Может, в следующем году зарежешь свинью? — воодушевлённо предложил Шенью. Дин Ханьбай медленно приближался. Он дошёл до веранды и посмотрел на Цзи Шенью, держась за перила. — Зарезать свинью? Хочешь моей смерти? Как я смогу это сделать? Вечером вся семья собралась за столом: ели вкусные блюда и распивали маотай, у каждого покраснело лицо. Дин Ханьбай и Цзи Шенью, вернув себе ясность ума после трапезы, взяли порцию цзяоцзы и пошли в больницу проведать Лян Хэчэна. В больнице царила тишина. Неожиданно в палате уже оказались расставлены алкоголь и закуски, а Чжан Сынянь и Лян Хэчэн выпивали вдвоём. Эти два жалких старика, один бесполезный, а другой смертельно больной, собрались вместе по случаю праздника. Цзяоцзы были разложены, звякнули бокалы, перекликаясь с вечерними фейерверками, и Дин Ханьбай заключил: — Вы двое помирились. Лян Хэчэн возразил: — О хороших отношениях и речи быть не может, осталась только ненависть. — Ненависть или нет, но ты всё равно меня не переживёшь, — присоединился Чжан Сынянь. Подавившись, Лян Хэчэн смог издать только несколько звуков. Его шестипалая правая рука не могла удержать цзяоцзы. Цзи Шенью кормил его, и старик прошептал: — Цзяоцзы — хорошая закуска. Съел одну штучку, запил рюмкой, и никаких сожалений. — Учитель, съешьте ещё один, — сказал Цзи Шенью. Лян Хэчэн посмотрел на него и отрицательно покачал головой. Это тело не могло вместить много еды, да и боль подавляла голод. Цзи Шенью не плакал, не вздыхал и не говорил ничего удручающего. Вместо этого улыбался и раз за разом гладил тот лишний мизинец. Чжан Сынянь сказал: — У твоего учителя есть прозвище — «Руки мертвеца». Цзи Шенью слышал об этом от Фан Хуайцина, а ещё знал, что Чжан Сыняня называли «Глаза беса». Обиды, вражда и соперничество прошлых лет — всё размылось. Даже если фейерверки за окном подобны огням, они не могут осветить чётко. Вернулись они только глубокой ночью. Пробудившись ото сна, Цзи Шенью встретил первый день нового года. Помимо треска фейерверков, в спальне можно было услышать шорохи из переднего двора. Юноша огляделся заспанными глазами: рядом было пусто, человек, которого он обнимал во сне, давно встал. Он начал быстро одеваться, и в этот момент снаружи послышался крик. Цзян Тинген в весьма приподнятом настроении ворвался в комнату: — Цзи Чжэньчжу! С Новым годом, с новым счастьем! Старший брат попросил меня разбудить тебя. Шенью с улыбкой произнёс: — Почему ты так рано? — Сюда, к дяде, пришло много людей, и все наши братья-соученики тут, — Цзян Тинген в одно мгновение плюхнулся на кровать. — Старший брат помогает принимать гостей, не может отойти, поэтому я... Когда собеседник замолчал, Цзи Шенью недоумённо поднял голову. Цзян Тинген спросил: — Что это за красные пятна у тебя на плечах? Цзи Шенью опустил голову взглянуть, что это может быть... А это Дин Ханьбай оставил засосы. Его лицо покраснело, он надел одежду и выдумал на ходу: — Вчера на мне был свитер, прилегающий к телу. Он кололся. Цзян Тинген подошёл ближе: — Знаешь что? Когда мужчина и женщина целуются, они оставляют засосы, и получаются такие вот следы. Сердце Цзи Шенью дрогнуло от страха: неужели этот испорченный четвёртый брат на что-то намекает или даже пытается уличить его в чём-то? — Говоришь так, будто целовался, — он старательно сохранял невозмутимость. — Кроме того, кто бы оставил на мне засосы? И разве, когда мужчина и женщина целуются, не мужчина оставляет засосы? Всё лицо Цзян Тингена покраснело. — Вы, южане, в самом деле распущенные. Я иду обратно, в передний двор! Пройдя через подобное испытание, Цзи Шенью пришлось потерять три года своей жизни. Когда он закончил приводить себя в порядок, то тоже направился в передний двор. Неожиданно двери дома оказались широко раскрыты, на веранде стоял чайник с горячим чаем, а на ступеньках лежало семь-восемь подушек. Он поднял голову: Дин Яншоу стоял в гостиной, а Дин Ханьбай тут и там поздравлял с Новым годом гостей и обменивался любезностями. Нельзя было не заметить возраст пришедших: кто-то был старше, кто-то младше, одного называли дядей, другого дяденькой, а кого-то и вовсе дедушкой. Они шли один за одним: дяди, братья или родственники. Младшее же поколение кланялось и церемонно вставало на колени. Более того, были люди, звавшие Ханьбая «Босс Дин». Казалось, этому нет конца, так и хотелось, чтобы эта череда закончилась. Цзи Шенью впервые видел такое столпотворение. Раньше в Янчжоу тоже было оживлённо, друзья Цзи Фансю также один за другим приходили в гости, но это было не так зрелищно. — Шенью! — окликнул его Дин Ханьбай. Он поспешил к нему и втолкнул в гостиную прежде, чем младший успел задать какие-либо вопросы. Оказавшись в комнате, полной респектабельных дядей и дядюшек, Дин Ханьбай представил: — Это создатель нефритовой курильницы, Цзи Шенью. И каменные печати состарил тоже он. Учитель Цзи из Янчжоу — его отец. Когда он закончил говорить, все выглядели удивлёнными — вероятно потому, что Цзи Шенью был молод. Сам Шенью сильно растерялся, но тем не менее почтительно приветствовал всех. Гости расспрашивали его о жизни и деятельности Цзи Фансю, и он в нескольких словах обо всём рассказал. Что за молодые таланты, что за ученики, которые даже превзошли своих учителей! Дин Ханьбай и Цзи Шенью стояли бок о бок, отовсюду получая похвалу. Один из хороших знакомых похлопал по плечу Дин Яншоу и сказал: — У наставника лавки «Резьба по нефриту» есть преемники. Тебе следует уйти в отставку. На заслуженном отдыхе мы сможем развлекаться, передав дела другим. Дин Яншоу смеялся, болтал и пил чай вместе с этой компанией. Дин Ханьбай и Цзи Шенью вышли, пересекли небольшую часть веранды и остановились в углу, чтобы поговорить. — Я собираюсь крутиться всё утро, а если устану, то после полудня немного покемарю, — сказал Дин Ханьбай. — С тех пор, как ты вырезал нефритовую курильницу, тобой стало интересоваться всё больше и больше людей. Цзи Шенью не мог скрыть своего воодушевления: — Смогу ли я действительно стать наставником в будущем? Дин Ханьбай не ответил. Он знал, что Цзи Шенью нравится как создавать новые вещи, так и восстанавливать поломанные. Он не стал бы вмешиваться в равновесие этого выбора. Цзи Шенью понял всё невысказанное в этот момент молчания, сделал шаг ближе и понизил голос: — Разве ты не хочешь собирать дефектные изделия и отдавать их мне на починку? Если я и стану наставником, то не откажусь помогать тебе. Пусть даже я буду занят так, что не смогу чуять под собой ног, — всё равно помогу. Между учителем и тобой я уже выбрал и не оправдал доверия учителя... В общем, я больше всего дорожу тобой. Средь бела дня в комнате за стеной болтало и смеялось старшее поколение, соседи прогуливались вокруг дома и поздравляли друг друга, а застигнутый врасплох Дин Ханьбай, стоя в этом уголке, слушал разъяснение мыслей Цзи Шенью. Он хотел схватить за руку товарища и, поколебавшись пару минут, в итоге погладил по голове — не только как любимого, но и как друга. Такая суета продлилась до полудня, а после наконец-то все стали свободны, семья закрыла двери и вытащила стол для игры в маджонг*, чтобы развлечься. Цзян Тинген в два счёта проиграл подаренные на Новый год деньги и отправился подмазываться к обеим тётям. После этого Цзян Цайвэй пришла отомстить за племянника, но также оказалась в невыгодном положении, так и не вернув деньги. Маджонг, или мацзян, — китайская азартная игра с использованием игральных костей для четырёх игроков (каждый играет за себя). Игроки непрестанно сменялись, и только Дин Ханьбай молча наживался. В конце концов ему выпал козырь, и он победил. Он больше не стал играть: какой смысл выигрывать деньги, когда самое интересное — их тратить? Поэтому он взял с собой Цзи Шенью за покупками и покататься на машине. Через некоторое время, покатавшись, они доехали до рынка «Даймао». У Цзи Шенью при себе было много подаренных на Новый год денег, но у Дин Ханьбая был столь пронзительный взгляд, что ему оставалось лишь ждать удобного случая, чтобы воспользоваться деньгами. Слоняясь туда-сюда, Дин Ханьбай остановился перед лавкой по продаже одежды: двубортных магуа* с широкими рукавами и вышитыми поясами... Ему стало любопытно: — Продавец, стиль времён Китайской Республики выглядит очень красиво. Магуа — куртка китайского покроя, надевается поверх халата. Пока старший оживлённо беседовал с продавцом, младший пошёл купить засахаренных фруктов и ягод на палочках. Купив и вернувшись, он услышал, как они только закончили говорить о Синьхайской революции*. Цзи Шенью стоял рядом и ел, на вкус ягоды были кисло-сладкими. Внезапно он поднял глаза и столкнулся с человеческими страданиями: седой старик сидел под деревом и плакал, совсем не сочетаясь со всей этой новогодней атмосферой вокруг. Синьхайская революция 1911–1912 гг. стала концом монархии в Китае. Парень спросил его, что случилось, но дедушка лишь покачал головой, ничего не говоря. Цзи Шенью заметил свёрток: — Дедушка, Вы что-то продаёте или покупаете? Тут плачущий старик взвыл во весь голос, напугав Дин Ханьбая, который только что радостно болтал. Дин Ханьбай быстро приблизился и без всякого сочувствия спросил: — Есть ли какая-нибудь хорошая вещь? Покажите и порадуйте мои глаза. Дядя, плачем денег не получить и не избавиться от невезения. Передохните немного. Старик развернул свёрток, внутри оказался иссиня-чёрный сосуд. Дин Ханьбай взял его в руки и постучал по поверхности: это был бронзовый сосуд, изготовленный во времена императора Чжу Чжаньцзи* династии Мин. — Медный, позолоченный. Это чистая медь... — Ханьбай не закончил и исподлобья посмотрел на мужчину. — Никогда не видел, чтобы плакали, продавая вещи. Вы это купили? Годы правления 1426–1435. — Я скажу Вам правду, меня обманули, — сказал старик. Поскольку он был честен, Дин Ханьбай просто принял его слова на веру и произнёс: — Эта медь, безусловно, хороша, форма и стиль не вызывают нареканий. Но вот корпус, посыпанный золотом, — это не то, просто слой золотой пыли. После распределения покрытие имеет шероховатую текстуру... — затем он снова спросил: — Сколько Вы потратили? Старик захлёбывался слезами: — Пятьдесят пять тысяч вылетели в трубу. Дин Ханьбай съёрничал: — Такая идеальная горелка для благовоний из меди и с позолотой — всего лишь за пятьдесят пять тысяч? Да как это может быть правдой? — он некоторое время обдумывал, притворяясь, что у него болит голова. — Давайте так, тридцать тысяч, и Вы продаёте мне. — Это подделка, но Вы всё равно покупаете? — удивился старик. — Мне стало Вас жалко. Представил себе, что, если бы мой отец остался без гроша, сидел на обочине и плакал, я бы хотел, чтобы нашёлся человек, который сможет помочь ему, — он поднял старика, выглядя вполне искренне. — Я бизнесмен, несколько тысяч могу себе позволить отдать. Рядом как раз находился банк, Дин Ханьбай снял деньги и купил эту вещь. Когда старик ушёл, Ханьбай, приобняв Цзи Шенью, встал на подветренной стороне тротуара и сказал: — Младший учитель Цзи, будьте любезны как следует починить. Шенью удивился: — Разве это не подделка? И всё ещё нужно починить? На первый взгляд это действительно подделка, причём невысокого качества, однако причина, почему её нужно доработать, заключается в том, что вещь слишком сильно повреждена. Другими словами, этот предмет — действительно отстойная имитация. — И это дефектное изделие стоило пятьдесят пять тысяч? — спросил Цзи Шенью. — Если б на самом деле было так, то не пришлось бы тратить много усилий на доработку. И, независимо от того, стоит оно того или нет, я дал старику только тридцать тысяч, он должен запомнить эту физическую боль, чтобы извлечь из неё урок. Шенью ещё раз посмотрел на эту вещь: она была полностью позолоченная, однако местами краска лежала неодинаково. Он вздохнул: — Специально выбирает сложные работы, чтобы мучить меня! Выругавшись, он заприметил микроавтобус у обочины — грязный, но очень знакомый. Дверь машины открылась, вышедшие люди выглядели ещё более знакомо: это были Тун Пэйфань и Фан Хуайцин. Эти четверо снова встретились. На дворе китайский Новый год, так почему бы не выпить? У дороги как раз стояла чайная, и они расположились у окна. Тун Пэйфань, который сбрил бороду и стал выглядеть немного моложе, сел и помог Фан Хуайцину снять верхнюю одежду и шарф. Фан Хуайцин равнодушно сказал: — Оставь это. Рукава не были завёрнуты, на месте рук явно ощущалась пустота. Цзи Шенью некоторое время пристально смотрел, но потом отвёл глаза и принялся разглядывать деревья снаружи. Это была всего лишь случайная встреча, но Дин Ханьбай выглядел очень заинтересованным и расспрашивал Тун Пэйфаня о текущей ситуации в бизнесе и дальнейших перспективах. Он прямо сказал: — Господин Тун, когда я Вас увидел, у меня тут же появилась идея, — он налил ему чаю. Вроде бы обычный светский этикет, но в случае с Дин Ханьбаем — снисхождение. — Я хочу открыть печь для обжига фарфора, и если это будете Вы, то дело пойдёт ещё лучше. Что думаете? — Ты хочешь сделать меня партнёром? Или нанять меня? — поинтересовался Тун Пэйфань. — Если у Вас есть деньги, то будем партнёрами. Нет денег — работаете на меня. Когда мы заработаем деньги и одна печь расширится до двух печей, я отдам Вам одну, — у него был очень острый ум. — Скажу Вам по секрету, я и Шенью занимаемся починкой дефектных изделий. Но фарфоровые изделия очень большие, без гончарной печи будет неудобно. В будущем я хочу открыть торговый центр антиквариата, где в каждом магазине будут основные товары, и вначале я также хочу стать поставщиком. С этим будет гораздо проще справиться, если наладится сотрудничество и будут привлечены частные инвесторы. У вещей есть классификация, и не каждая печь подойдёт для них всех. Дин Ханьбай прикинул в уме: он и Тун Пэйфань откроют печь для обжига фарфора, причём у второго имеется в этом богатый опыт, да и Цзи Шенью разбирается в обжиге, достаточно разделить труд, и всё будет превосходно. Когда был озвучен этот план, Тун Пэйфань задумался, сказав, что ему следует всё обдумать, а это значило, что он соблазнился идеей. В этом мире никому не будет по душе скитаться тут и там, не имея пристанища, тем более с инвалидом. Цзи Шенью за долгое время не проронил ни слова. Он всегда знал, что Дин Ханьбай талантливый и смелый, но не ожидал, что его деловой ум может быть настолько гибким и что у него такие чёткие планы на будущее. В момент, когда настала тишина, он спросил Фан Хуайцина: — Шигэ, Вы пока временно проживаете в городе? — В моём прежнем доме не убирались, и на эту пару дней мы остановились в хостеле. Цзи Шенью кивнул головой. — Учитель лежит в больнице. Если найдётся время, сходите его проведать. Фан Хуайцин выглядел всё таким же безжизненным. — Боюсь, увидев меня, он тут же протянет ноги. Раздался лёгкий стук по дну чашки. Взгляд Цзи Шенью стал холодным, как и его слова: — Протянет он ноги, или же ему станет лучше перед смертью, — так или иначе, старику осталось не очень много дней. Если он в этой жизни о чём-то и сожалеет, то Ваша судьба, несомненно, в числе этих вещей. Сходите и признайте ошибку, пусть у него одной виной станет меньше. Фан Хуайцин небрежно улыбнулся, как будто высмеивая Цзи Шенью за вмешательство в его личные дела. Но Шенью не рассердился. Он спокойно смотрел на собеседника, пока у того полностью не исчезла улыбка. — В тот день, когда его положили в больницу, учитель показал мне для обучения картину, — продолжил юноша. — Та картина была очень длинной. «Картины Чжоу Цзиньтан и хроники Чжоу Цзиньтан». Вокруг было шумно, но в этом уголке чайной повисла тишина. Чай заваривали уже трижды, он успел остыть и снова стать горячим. Спустя неясно сколько времени Фан Хуайцин спросил: — В какой больнице он лежит? Когда они ушли, было уже поздно. Ханьбай неспешно вёл машину, у него было хорошее настроение: как-никак, приобрёл вещицу, да ещё и поставил вопрос о сотрудничестве. Шенью казался немного поникшим. Через долгое время он сказал самому себе: — Учитель Лян действительно скоро умрёт. — Да, врачи уже ничего не могут сделать, — подтвердил Дин Ханьбай. Шенью вспомнил, что когда-то и с Цзи Фансю было так же: ни один способ не помогал. Хорошо ещё, что были Шенью и жена учителя, чтобы проводить его. Он тихо вздохнул, выдохнул накопившуюся энергию и с облегчением сказал: — Я собираюсь проводить учителя. Хорошо, что он встретил меня, иначе был бы один-одинёшенек. — Переживаешь? — Я не камень. Конечно же переживаю. Но, хоть мне и тяжело, на самом деле я больше счастлив. Я познакомился с этим стариком, у которого обучился мастерству, и у него есть человек, который заботился о нём и отправит его в последний путь. Это лучший вариант из двух возможных. Дин Ханьбай согласился: — Верно, все люди умирают. Будь то муж и жена или друзья — тот, кто умирает, не может уйти, а тот, кто остаётся, не может отпустить, и это самое мучительное. По моему мнению, в самом конце нужно обязательно сказать то, что хочется, а затем прокричать своё имя и тогда уж со спокойной душой уходить. — А что делать тому, кто остался жив и скучает по ушедшему человеку? — Разве ты не делал снимки после того, как с ним встретился? Просто хорошо проведи время, а когда соскучишься, посмотри на старые фотографии и подумай о той жизни, которую вы провели вместе, и там уж можешь плакать или смеяться — не имеет значения. Цзи Шенью внезапно повернулся к нему: — Шигэ, мне нужны твои фотографии, очень много. Выглядел он немного нервным и, казалось, внезапно что-то осознал. Дин Ханьбай согласился. Он развернулся и побежал, обыскивая всю улицу, а затем и весь район. Наконец нашлась фотостудия, которая всё ещё работала. Они оба, одетые в рубашки, сели плечом к плечу. Сейчас зима, это их первый Новый год после встречи друг с другом. В результате они сделали много совместных фотографий. Дин Ханьбай решил: — Теперь каждый Новый год будем фотографироваться и писать дату на обороте. Цзи Шенью ответил: — Ещё надо сфотографироваться с учителем и тётей. А потом, если у нас будут ученики, фотографироваться и с ними. Говоря так, они сели в машину, завели мотор и поехали. Вернувшись домой, Цзи Шенью лёг на подоконник в кабинете. Разгоняя меланхолию, юноша держал в руках фотографию и подаренные ему Дин Ханьбаем нефритовые подвески. Когда Дин Ханьбай зашёл, чтобы найти его, он легко и с некоторой грустью улыбнулся. — Шигэ, было бы здорово, если бы старик Цзи мог посмотреть на тебя. Дин Ханьбай вздрогнул: — Это как-то страшно... Цзи Шенью криво улыбнулся, повертелся и ударился об окно: — Я хочу, чтобы он знал, что я с тобой — красивым и статным мужчиной. Дин Ханьбай подошёл к нему, и Шенью подвинулся. — Шигэ, учителю Ляну и учителю Чжану обоим по шестьдесят-семьдесят лет, и их уже не волнует вопрос жизни и смерти. После пятидесяти или шестидесяти лет ты тоже будешь ко всему относиться равнодушно, буду ли я тебе по-прежнему нравиться так, как сейчас? Дин Ханьбай прямо сказал: — Откуда я знаю? Мне сейчас всего лишь двадцать. — И что, что двадцать? — ругался Цзи Шенью. — Двадцать, а уже соблазнил шиди на то, чтобы быть с тобой, целовать и лечь в постель. Разве не ты так сделал? Когда ты развлекаешься со мной, то поочерёдно называешь меня «золотце» или «малыш», а когда на мне надеты брюки, то ни на что не соглашаешься? Дин Ханьбай едва удержался, чтобы не стянуть с младшего эти самые штаны. — Я обещаю, хорошо? Нечего и говорить, что после пятидесяти-шестидесяти лет ты по-прежнему будешь мне нравиться. Живи я даже столько, сколько черепаха, ты всё время будешь мне нравиться. Цзи Шенью сменил гнев на милость и от провокаций постепенно перешёл в объятия Дин Ханьбая. Положив руку на плечо старшего, он наклонился ближе и прошептал: — Шигэ, я хочу поцеловать тебя. Он заставил Дин Ханьбая покраснеть, и в тусклом свете белый нефрит превратился в агат. Младший приблизился к нему, как пёрышко чмокнул в щёку, а затем в кончик носа... Он давно понял, что прямой и высокий нос придавал ему немного зловещий вид. Акупунктурные точки Дин Ханьбая были прощупаны, и он не осмеливался пошевелиться, пока не почувствовал тепло на губах. Цзи Шенью целовал нежно, ласково, активно, в отличие от того похотливого самца. Однако и он, сплетая губы, издавал стоны. — Шигэ... — Цзи Шенью робко позвал его, отчего старший окончательно размяк. За окном периодически гремел салют, а его язык немел от посасываний этого шиди. В этот момент Дин Ханьбай всё понял. Мальчик, что кричал: «Волки! Волки!» — можно ли его считать дураком? Во всём виноваты люди! Их губы разделились, он обнимал Цзи Шенью и боялся, что сдерживаемая похоть вырвется и создаст проблемы. — Счастливого Нового года, — сказал парень в его объятиях. Дин Ханьбай подумал: вот оно какое — счастье. Прямо сейчас он пребывал в блаженстве.

Глава 47. Фан Хуайцин слабо обругал «извращенца»

Пришло извещение о критическом состоянии Лян Хэчэна. Как и ожидалось, учитель и ученик оба были чрезвычайно спокойны, будто это письмо было не предвестником скорой смерти, а обычной газетой. Цзи Шенью резал яблоко, не поднимая глаз и головы. Он привык пользоваться ножом, но этот оказался тупым. Лян Хэчэн лежал на спине, с сухими растрёпанными волосами, похожими на птичье гнездо. Он попросил: — Подстриги меня. Цзи Шенью сказал: «Мгм», не останавливая движение рук. Лян Хэчэн добавил: — Нужно сменить одежду, понадобится чёрная куртка. — Я после обеда схожу и принесу, — ответил Цзи Шенью. Лян Хэчэн негромко произнёс: — Не нужно так спешить, я всё же умру не в самое ближайшее время. Цзи Шенью на мгновение остановился, после чего стал резать ещё быстрее. Убрав кожуру, разделил мякоть. Кусочек за кусочком подвергались пыткам, пока не оказались полностью отрезаны. «Сменить одежду»? «Не умру»? Да его же посылают за погребальной одеждой, подразумевая, что ему пора готовиться к похоронам. Эти три предложения едва не прервали слабое дыхание Лян Хэчэна, и ему пришлось на долгое время прерваться. — Хватить ковырять, неужели пытаешься вырезать цветок? Цзи Шенью слегка нахмурил брови, подвигал запястьем туда-сюда, сжимая яблоко, и вырезал цветок жасмина. После очистки кожура и крошки упали на пол. Юноша наконец поднял голову и тупо посмотрел на Лян Хэчэна. — Учитель, вам не стоит беспокоиться, — сказал Цзи Шенью и добавил: — Вы не старик, о котором некому заботиться, у вас есть ученик. Я подготовлю похороны и прослежу, чтобы они прошли достойно и правильно. Когда приходит закат жизни близкого, живой человек искренне отдаёт всего себя, чтобы проводить, и затем встречает новый рассвет. Учитель и ученик некоторое время молчали. Внезапно в палату вошёл человек в чёрной одежде и с бледным лицом — Фан Хуайцин. Когда дверь открылась, Фан Хуайцин шагнул внутрь, но не приблизился, а остановился на месте и пристально смотрел на старика на кровати. Лян Хэчэн слегка приподнял веки, думая, что у него в глазах рябит. Только спустя длительное время он понял: это не сон, а правда его ученик, с которым он давным-давно оборвал отношения. Цзи Шенью прокомментировал: — С пустыми руками, и всё же пришёл. — Я не хуже килограмма фруктов. К тому же у меня нет рук, чтобы их принести. Мутные глаза старика мгновенно почернели, и всякая надежда из них исчезла. Лян Хэчэн часто и тяжело задышал, раздутый живот не давал ему повернуться. — Нет рук... — бормотал он. Потом что-то тихо пробурчал себе под нос и ещё раз тихо пошевелил губами: — Нет рук... Ни на что не годен. Наконец Фан Хуайцин медленно приблизился. Он не планировал рассказывать о своей судьбе, преступлении, которое совершил, и о последствиях, которые испытал, — ни о чём из этого не хотел говорить. Старик умирал, он не мог его спасти, но и не мог расстаться, поэтому лишь пришёл посмотреть. И принести извинения. Дойдя до кровати, Фан Хуайцин тут же преклонил колени. Запах лекарств коснулся его носа, а взгляд устремился к иссохшему лицу старика. Он открыл и закрыл рот, беспомощно улыбнувшись: — Могу ли я ещё к Вам обращаться? Лян Хэчэн от горя ударил ладонью по кровати: — Тогда что ты здесь делаешь?! Посмеяться надо мной пришёл?! Бледное лицо Фан Хуайцина наконец-то покрыл румянец. Краснота собралась в уголках его глаз, превратившись в два потока влаги, капающей на простыню. — Учитель, — еле слышно проговорил он. — Учитель, я такой бестолковый. Лян Хэчэн взглянул на него с ненавистью и гневом. Прошлое предательство было свежо в его памяти, аж внутри всё разрывалось, и даже опухоль не причиняла ему столько боли, как этот поганец. Предательство, жадность, охватившая его разум... и ладно ещё, если бы этот парень действительно заполучил славу и богатство... Но что случилось на самом деле? Его жизнь рухнула, доброе имя погибло, а обе руки потеряны! Старик не мог ни ударить, ни накричать, а его полуживое тело не было способно даже сдержать ярость. Цзи Шенью бросился ему на помощь, налил тёплую воду, чтобы успокоить. Тот изо всех сил пытался сесть и выдохнул лишь одно слово: «Руки». Тогда уже Фан Хуайцин не смог сдержаться, его маска равнодушия разбилась, он стал плакать и выть. Наклонившись вперёд, он уткнулся лицом в край кровати. Лян Хэчэн мёртвой хваткой вцепился в его пустые рукава, но потом внезапно отпустил. Рука с шестью пальцами проникла в рукав. Бывший ученик решил не уклоняться и позволил старику коснуться обрубка запястья. Рука, когда-то виртуозно рисовавшая людей, бессмертных и величественные пейзажи, исчезла, остался только грубый шрам! Следом расстроился и заплакал уже Цзи Шенью. Даже обычные люди не могут смириться с тем, что они получили увечья, не говоря уже о ремесленниках. Пара золотых рук, которые могли превосходно рисовать, заниматься изготовлением фарфоровой и керамической посуды, — отрублена, искалечена и похоронена. Фан Хуайцин погоревал и поклонился: он признал свою ошибку прежде, чем его наставник умер от ненависти. Цзи Шенью, находясь здесь, позволил Лян Хэчэну исполнить своё желание, в то время как Дин Ханьбай и Тун Пэйфань бегали где-то целый день напролёт. Была ночь, двое человек встретились на перекрёстке, вместе подошли к воротам и вместе сели на пороге. Горели красные праздничные фонари, создавая ощущение умиротворения даже в смутные времена. Дин Ханьбай крепко обнял Цзи Шенью за плечи и сказал: — Сегодня мы с господином Туном съездили в деревню Тун. Мы решили использовать старую печь и расширять её дальше. Наймём рабочих из жителей деревни. — Тогда, если всё вполне удачно, почему ты хмуришься? — спросил Цзи Шенью. — Господин Тун лишь на словах согласился стать партнёром и ещё не подписал контракт. И твой неотёсанный шигэ, похоже, противится этому. Поэтому я боюсь, что с господином Туном возникнут проблемы. Цзи Шенью некоторое время молчал, а затем наклонился к уху Дин Ханьбая, утешая: — Неважно, приходится ли это по душе неотёсанному шигэ, он не может мешать карьере другого человека. Милый шигэ, завтра вместе отправимся в деревню Тун, и я помогу тебе всё выяснить. Воспользовавшись тем, что вокруг никого не было, он чуть не прыгнул на Дин Ханьбая. Старший обнял его, чмокнул, сунул руку ему в воротник, сжал за шею и спросил: — Раз мы поедем в деревню Тун, то всё же поучимся вождению? Или снова заистеришь и залезешь в реку? Когда вспомнилось прошлое, Цзи Шенью огрызнулся в ответ: — Тогда, если я снова зайду в реку, ты также выбросишь пальто, которым вытрешь мне ноги? — Выброшу, — произнёс Дин Ханьбай. Сказав это, он встал и тут же убежал! Цзи Шенью побежал за ним. Выбросит?! Думает, у него грязные ноги, что ли? А ведь тем вечером старший держал его ноги, разрешал ему дотрагиваться до плеч и порывался оставить засосы на лодыжках. Пройдя через декоративную стену, дом и двор, этот любовничек, воспользовавшись своими длинными ногами и ростом, бесследно ускользнул. Как только Шенью вошёл в арку, его подхватили, раскачивая и смеясь. В этом тёмном дворе они прекрасно проводили время. Строго говоря, Цзи Шенью ещё не исполнилось семнадцать лет, но он уже был «покусан и вылизан» Дин Ханьбаем. Он был со всех сторон окружён: некуда деться, сплошное притеснение и абсолютное отсутствие выбора. Дин Ханьбай осознавал, что не может считаться благородным человеком. Но, натыкаясь на взгляд Цзи Шенью и на его гладкую, нежную кожу, он готов был даже признать себя распутником. Порезвившись полночи, на следующий день они отправились в деревню Тун. Цзи Шенью лежал на заднем сидении и безмятежно спал всю дорогу, тихо постанывая при малейшей тряске. Печь для обжига фарфора была отремонтирована и приобрела новый вид. Конечно, снаружи и внутри она не была новой, но тем не менее выглядело неплохо. Припарковавшись и выключив мотор, Дин Ханьбай сказал: — Я прихватил контракт. Через какое-то время ты спровадишь Фан Хуайцина, а я один на один побеседую с господином Туном. Цзи Шенью медленно сел: — Я взял упаковку фисташек, в крайнем случае дам ему их погрызть. Дин Ханьбай не знал, смеяться или плакать: вот какой у того припасён трюк? Цзи Шенью больше ничего не добавил, вылез из машины и прямиком направился смотреть на печь. В будущем именно здесь будут изготавливаться фарфоровые изделия, он наконец-то сможет их создавать. Когда Тун Пэйфань и Фан Хуайцин прибыли, Дин Ханьбай с Тун Пэйфанем пошли осмотреть обстановку и место для расширения, а Цзи Шенью и Фан Хуайцин прошли в кабинет. Эта комната была тесной, два человека сели по разные стороны стола, всё ещё ведя себя как незнакомцы. Цзи Шенью произнёс: — Шигэ, завершение строительства печи в деревне Тун уже не за горами, к тому же у господина Туна здесь есть дом, так что вам больше не придётся об этом беспокоиться. — Завершение строительства — дело твоего шигэ и не имеет отношения к Тун Пэйфаню, он ничего не подписывал и не ставил отпечатки пальцев*. Даже если он подпишет, это всё равно не имеет отношения ко мне, мы же не в одной лодке. У китайцев есть такая практика — ставить отпечатки пальцев на документы. Цзи Шенью на мгновение задумался и спросил: — Шигэ, ты хорошо разбираешься в камнях? Получив отрицательный ответ, он немного недоумевал. Тун Пэйфань последние годы занимался продажей камней, а Фан Хуайцин не разбирался в них, эти двое нисколечко не сотрудничали. Они не трудились вместе и не выживали совместными усилиями, так почему же Тун Пэйфань хорошо заботился о Фан Хуайцине, да ещё и прислушивался к его мнению? — Шигэ, вероятно, у тебя с господином Туном близкие отношения, сейчас он заботится о тебе, позволяя не тревожиться о жизни, но господин Тун в будущем может жениться и завести ребёнка. А заведя семью, у него не будет возможностей ухаживать за тобой. Он понимал, что Фан Хуайцин в прошлом часто приходил к этой фарфоровой печи и его руки, должно быть, создали много драгоценных вещей. Однако сейчас они стали бесполезны, поэтому он не хотел снова видеть это место и впадать в меланхолию. — Что же ты тогда собираешься делать, оставшись один? — спросил Цзи Шенью. — Позволь господину Туну и моему шигэ сотрудничать, в этом случае ты также будешь здесь помогать. По крайней мере, деньги, которые ты заработаешь, позволят тебе жить хорошей жизнью. Фан Хуайцин задал встречный вопрос: — Твой шигэ и самостоятельно может справиться, ведь ты более опытен в изготовлении фарфора, так зачем беспокоиться о нас? Цзи Шенью ответил: — Честно говоря, управление печью — это только часть проекта. Моему шигэ приходится делать гораздо больше, и его основная энергия не может быть направлена на это. Фан Хуайцин не ответил. Он пристально смотрел на Цзи Шенью и долгое время зловеще улыбался. — Шиди, ты и уговариваешь, и время тянешь, не устал? — После паузы его голос прозвучал протяжно: — Твой шигэ уже принёс контракт на подпись Тун Пэйфаню? В этом нет необходимости. Счастлив я или нет — это моё дело. Да и как ему может мешать такой калека, как я, когда у него есть руки и ноги? Дверь с грохотом открылась. Тун Пэйфань вошёл, держа контракт, на котором на стороне А стояла печать Дин Ханьбая, а сторона Б пока ещё не была подписана. Он подошёл к Фан Хуайцину и сел на корточки, глядя на человека так, как будто требовал объяснений. — Ты негодник, — сказал Тун Пэйфань. Он всё слышал. Дин Ханьбай тоже вошёл, и этот небольшой кабинет вдруг стал ещё теснее. Он закрыл дверь и произнёс: — Вы не родственники и не друзья, но один из вас сбежал, спасая свою жизнь, а другой тут же решил приютить и позаботиться. Оказывает помощь, содержит и даже прислушивается к мнению о будущем. Господин Тун, вы реинкарнация матери Терезы? Фан Хуайцин взглянул на него: — Ты гораздо более прямолинеен, чем этот шиди. Что ещё ты хочешь сказать? Дин Ханьбай снова произнёс: — Господин Тун, в вашем возрасте Вы всё ещё не женаты и не имеете детей. Не переживаете? Эти слова казались расплывчатыми, но на самом деле они явно на что-то намекали. Цзи Шенью изумлённо посмотрел на Дин Ханьбая, затем повернулся и оглядел тех двоих. Смотря туда-сюда, его голова закружилась, как погремушка-барабанчик. Внезапно Тун Пэйфань сказал: — Что я могу поделать, если этот негодник не может забеременеть? Эти слова были как брошенная ребёнком хлопушка, которая с грохотом взорвалась. Бледные щёки Фан Хуайцина покраснели, тело невольно задрожало. Падение в лужу крови всего лишь причинило физическую боль, теперь же его раздели догола, выставили на всеобщее обозрение и пригвоздили к позорному столбу. Цзи Шенью ощущал себя не лучше. Он и представить не мог, что между ними такие отношения, и, застыв, не мог никак отреагировать. Дин Ханьбай подошёл и потащил его за собой. Они покинули гончарную мастерскую и направились прямиком к реке. В кабинете Тун Пэйфань прикоснулся к щеке Фан Хуайцина, чтобы погладить. Она была горячей и гладкой, и он не отрывал руки. Ресницы Фан Хуайцина дрожали, он плакал с холодной улыбкой: — Даже если ты продаёшь свою задницу, твой «любимый клиент» всё равно преподносит тебе фиговый лист*. Ты действительно такой бесчувственный. Хуайцин имеет в виду, что Пэйфань ему предоставляет благопристойное прикрытие в виде работы, хотя по сути просто содержит, получая оплату «натурой». Тун Пэйфань тоже улыбнулся: — Я бесчувственный? Я пошёл на риск и взял тебя к себе, кормил, поил, одевал, мыл и чистил зубы. Забочусь о тебе — и это я бесчувственный? Твоё искалеченное тело в моей власти, но хоть раз тебе было неприятно? Ни один кот весной не может кричать так, как ты! — Извращенец, — слабо выругался Фан Хуайцин. Тун Пэйфань согласился: — Я извращенец, который повесился на твоём дереве*, — он положил контракт на ноги любимого. — С этого момента, когда я буду присматривать за гончарной печью, если ты захочешь пойти, то следуй за мной, а если нет, просто оставайся дома и жди, пока я закончу работу. Китайская идиома, означающая быть упёртым в своём выборе, не видя альтернатив; свет сошёлся клином. Глаза Фан Хуайцина были красными. — А если я приду и встречу тех двоих, что ты сделаешь, когда они будут издеваться надо мной? Это было согласие на подписание договора. Тун Пэйфань вынул ручку, расписался, наклонился к уху партнёра и удовлетворённо сказал: — Дин Ханьбай и твой шиди сами тайно встречаются. Никто не будет издеваться. Двое тайных любовников стояли на ветру на берегу реки. Рябь продолжала колыхаться, и Цзи Шенью становилось всё более и более неспокойно. Он повернул голову, встретился с безмятежным выражением лица Дин Ханьбая и спросил: — Ты почему такой счастливый? Дин Ханьбай сказал как есть: — Всех людей в мире привлекают сплетни о любви, ненависти и отношениях, и интереснее всего — о постельных делах. Кроме того, такие места, как небольшие реки и рощи, обладают наводящей на размышления атмосферой, поэтому он вполне может представить себе какие-то фривольные действия и, естественно, будет от этого счастлив. Они вернулись обратно. Четыре человека снова встретились, причём двое из них вели себя так, будто ничего не произошло, а у других двоих лица залило краской. Кто застенчивый, а кто бесстыжий, было понятно по одному взгляду. Соглашение о сотрудничестве было заключено. В первом квартале, когда у работников закончится отпуск, гончарная печь в деревне Тун официально заработает. Но где счастье, там и несчастье. Жизнь Лян Хэчэна уже висела на волоске. В больничную палату Цзи Шенью принёс чёрную куртку и новые штаны и поочерёдно надел их на Лян Хэчэна. Однако ступни старика настолько опухли, что не получалось надеть обувь и оставалось лишь обойтись без неё. Дин Ханьбай ждал рядом и продолжал смотреть в сторону двери. Он предупредил Чжан Сыняня, но тот не пришёл. — Учитель, съешьте кусочек, — Цзи Шенью держал миску с клёцками. Он понимал, что старик не дотянет до Праздника фонарей*. Праздник фонарей отмечается 15-го числа 1-го месяца по китайскому лунному календарю, примерно в феврале. Лян Хэчэн с трудом съел и обессиленно сказал: — Хуайцин... — Он был наслышан про партнёрство, поэтому попросил: — Ты должен быть начеку, если он снова возьмётся за старое, чтобы не причинил тебе вред. Цзи Шенью кивнул. — Я понял, учитель. Лян Хэчэн добавил: — Выкиньте или продайте вещи из моего дома. Если тебе нужно что-то на память обо мне, тогда оставь парочку, от остальных избавьтесь... — Он отдал так много сил на их создание, но теперь как будто выбрасывал хлам. — Чего больше всего боится ученик? Жить в тени учителя. Без меня ты не останешься без помощи, настал момент работать самостоятельно. В самые последние минуты жизни учитель думал лишь о своём ученике. Цзи Шенью только что ещё был спокоен, но сейчас у него защипало в носу и он не выдержал. — Существует множество ремёсел, и в каждом есть множество вещей, которым можно научиться. Если хочешь стать мастером своего дела, необходимо самостоятельно безостановочно тренироваться и изучать. Ты... ты станешь большим профессионалом, это лишь вопрос времени, — у Лян Хэчэна не осталось сил, глаза застыли и не двигались. Вокруг всё застыло, никто не проронил ни слова. Шли секунды и минуты, а умирающий и провожающий не отступали друг от друга. Дин Ханьбай сказал: — Чжэньчжу, пусть учитель Лян уйдёт с миром. Шенью наклонился к уху Лян Хэчэна и твёрдым голосом произнёс ключевые моменты: — Изделие должно быть правильной формы, глазурь должна быть ровной... Старик захрипел, перевёл дыхание, медленно закрыл глаза и забормотал: «Изделие должно быть правильной формы, глазурь должна быть ровной, цвет должен быть верным, стиль должен быть изысканным...» Способности, которые он тренировал всю свою жизнь, оставались с ним до конца. Его голос постепенно становился тише и в какой-то момент... больше не прозвучал. Цзи Шенью в ту же ночь принёс тело Лян Хэчэна на улицу Мяоань, вывесил белые флаги* и стал организовывать похороны. Два дня он охранял тело, за это время приходило несколько соседей, чтобы почтить память покойного, но даже эти несколько человек были всего лишь соседями и только. В Китае белый цвет считается цветом траура. Похороны состоялись на третий день рано утром. Перед тем как вынесли гроб, вывезли трёхколёсную повозку с антикварными вазами. Соседи стояли на улице, глазели и перешёптывались. Одна повозка, вторая... Когда выкатили третью, тихие шушуканья переросли в громкие возгласы. — Ещё кое-что осталось, можешь оставить себе, — сказал Дин Ханьбай. Одетый в траурные одежды, Цзи Шенью кивнул головой, после чего взял пастельную пиалу для воды и разбил на прощание*. Присутствующие помогали нести гроб и, выйдя с улицы, приготовились сесть в похоронную машину. Вокруг собрались люди, чтобы посмотреть. И вдруг показалось, что возникла суматоха. Китайский обычай на похоронах, практикующийся в небольших поселениях. — Пожалуйста, будьте любезны... уступите дорогу! В толпе людей образовалась брешь. Чжан Сынянь ворвался туда, держа в руках старый мешок, и взглянул на чёрный деревянный гроб. Он подошёл ближе и перед таким количеством людей громко крикнул: «Шестипалый!» Цзи Шенью держался за гроб: — Учитель, Слепой Чжан пришёл. Все казались удивлены и задавались вопросом, были ли они друзьями или врагами. Чжан Сынянь оглянулся, заприметил те три повозки с изделиями и выкрикнул: — Шестипалый! Если ты вот так уйдёшь, с кем я буду состязаться теперь?! Он неожиданно рассмеялся: — В этой жизни ты создал так много вещей, и все они были чёртовой подделкой. Раз ты уходишь, сегодня я подарю тебе настоящие! Их не взять с собой на небеса, не засунуть под землю, просто послушай их! Тут Чжан Сынянь вытащил из мешка вазу для цветов и, не дожидаясь, пока кто-нибудь рассмотрит её, со всей силы швырнул о землю. Фарфоровые осколки разлетелись с громким звуком. Дин Ханьбай громко выпалил: — Золотая ваза! Чжан Сынянь разбил ещё одну, и Дин Ханьбай продолжил: — Восьмиконечная чаша с голубым чаньчжи*! Чаньчжи — традиционный китайский орнамент в виде сплетающихся веток растений и цветов. Эта вещь распалась на три-четыре части, повсюду были рассыпаны фарфоровые осколки стоимостью несколько сотен тысяч. Чжан Сынянь преподнёс эти сокровища Шестипалому — единственному противнику, у которого не мог определить качество изделий. Закончив разбивать, он замотал старый мешок, развернулся и ушёл. Он вёл себя как сумасшедший, позволяя недоумевающим зевакам вокруг него строить догадки. Он размышлял, чего лишился, раз Лян умер первым. Когда он сам оставит мир людей, кто ещё будет его провожать, кроме его ученика? Никто такого не заслуживает! Катафалк медленно ехал по улице, а добравшись до перекрёстка, помчался прямиком к крематорию. После полудня всё закончилось: прах к праху, пепел к пеплу. После того как Цзи Шенью закончил хозяйничать, он очень сильно устал и, вернувшись домой вместе с Дин Ханьбаем, сразу же прыгнул в кровать. Затем он подполз к окну, открыл его и взглянул на небо. Дин Ханьбай прижался к нему сзади: — Шестой палец учителя Ляна всегда торчал и был мягче остальных. Цзи Шенью растерялся: — Ты прикасался к нему? — Тем вечером, когда ты плакал у его кровати, он протянул мне руку, и я коснулся её. В той протянутой руке был спрятан листок бумаги, сложенный в несколько слоёв и исписанный неровным почерком. Дин Ханьбай обхватил Цзи Шенью, поднял руки перед ним, осторожно развернул записку и на фоне неба показал предсмертные слова. «Глубоко признателен моему ученику за доброту». Он поднялся наверх на журавле* и ушёл без всяких сожалений. Здесь идёт игра слов: имя Лян Хэчэн состоит из иероглифов «подняться» и «журавль».

Глава 48. Ты знаешь, что такое сдержанность?

Дин Яншоу смутно чувствовал, что что-то не так. Лавка «Резьба по нефриту» уже работала, а его сын, который до этого с криком приводил дела в порядок, теперь каждый день бесследно пропадал и неизвестно где целыми днями бесцельно бродил. В итоге станки покрылись слоем пыли. Цзи Шенью с самого утра почувствовал плохое настроение учителя, поэтому усердно работал, опасаясь, что попадёт под горячую руку. Однако ему всё равно не удалось скрыться, и Дин Яншоу спросил: — Шенью, чем в последнее время занят твой шигэ? — Я тоже не знаю... Учитель, я почти закончил вырезать эту шкатулку. Просверлите отверстия? Дин Яншоу не попался на эту уловку: — Опять переводишь тему. Значит, ты прикрываешь его. Когда ты успел так сблизиться с ним? Это было лишь недовольство, однако у Цзи Шенью волоски на теле встали дыбом. Он с особой осторожностью глянул на собеседника, боясь, что тот на что-то намекает. Он почувствовал себя таким виноватым, что руки едва ли не задрожали, и поспешил укрыться в задней части магазина. В итоге за весь день Дин Ханьбай так и не появился. Вернулся домой лишь вечером, но зато машина была вымыта до блеска. Он повсюду носился по делам: печь для обжига фарфора только-только заработала. Конечно же, этому боссу придётся тянуть на себе бизнес, поэтому он и стал таким наглым. За эти дни улыбку двадцатилетнего парня увидело достаточно много человек. Он безумно устал притворяться прилежным внучком и, вернувшись домой, естественно, хотел побыть молодым господином. Войдя во двор, Дин Ханьбай громко закричал, требуя еды, и, зайдя в гостиную, увидел Дин Яншоу, сидящего в кресле. Обеденный стол был пуст, а его мать-предательница передала отцу щётку для пыли. Дин Ханьбай побледнел от страха: — Для чего ты взял эту штуковину? Дин Яншоу пристально смотрел на него: — Чтобы размять твои мышцы. Дин Ханьбай устремил взгляд на Цзян Шулиу: — Мама, я тебе, вообще, родной сын? Ты вручила палачу нож, угрожающий жизни твоего собственного ребёнка! В семье Дин никогда не было трепетно любящей матери. Цзян Шулиу равнодушно сказала: — Я с такой любовью тебя воспитывала, давала тебе лучшие еду и одежду. На всей улице нет никого более своенравного, чем ты. Уволился и ушёл в лавку. Я не требую возродить семейный бизнес, а просто прошу быть послушным и ответственным. Разве это так много? Ещё не успев ответить, Дин Ханьбай почувствовал боль в плече: на него посыпались удары щёткой для пыли. Длинная ручка, обмотанная железной проволокой, не уступала мощному оружию, она даже стальные мышцы и железные кости могла разбить на кусочки. Дин Яншоу редко выяснял подробности, предпочитая сразу махать кулаками. Его сила и мощь были такими же, как при поимке вора и отбирании украденного, ведь все доказательства преступления были неоспоримы. Дин Ханьбай стиснул зубы, ничего не объясняя, лишь продолжал стоять с жалким видом. С одной стороны, он управлял гончарной печью и мог бы не обращать внимания на упрёки. Но, с другой стороны, он безудержно собирал повреждённые и сломанные изделия и бегал, не чуя под собой ног, по всем антикварным рынкам города. Отныне ему придётся колесить по окрестным провинциям и городам, а также и по всей стране. Дела в лавке «Резьба по нефриту» шли лучше, чем раньше. Скопилось много заказов на изделия из балина, до которых пока ещё не дошли руки, так что он действительно поступал нечестно. Подумав об этом, он почувствовал, что избиение не было несправедливым, и постепенно смирился с болью в своём теле. Наконец шорох шагов вернул его в чувство. — Шигэ! Когда Цзи Шенью вернулся, к нему стал приставать Цзян Тинген, задавая бесконечные вопросы о глупых вещах. Когда стемнело, он пошёл посмотреть на ворота и неожиданно, зайдя в передний двор, услышал звуки ударов. Он не задумываясь прикрыл Дин Ханьбая от побоев. Раньше он часто трусил, но теперь был полон храбрости. — Учитель, хватит бить шигэ! — Отойди, тебя это не касается! — крикнул на него Дин Яншоу. Но Цзи Шенью отважно остался на месте. Дин Яншоу приблизился, оттолкнул его и снова замахнулся щёткой. Цзи Шенью бросился вперёд как раз вовремя, чтобы блокировать удар, но боль и онемение заставили его громко вскрикнуть. Дин Ханьбай тут же разозлился и закричал на отца: — Ты бить умеешь?! По ошибке задел не того человека! — Он схватил Цзи Шенью и вытолкнул в гостиную. Затем закрыл дверь, запер её, повернулся и снял свитер с рубашкой. С голым торсом, он встал на одно колено, позволяя Дин Яншоу выместить на нём гнев. Его грудь, плечи, живот, поясница и обе руки — всё было в следах от ударов. Цзян Шулиу не могла на это смотреть, однако не издала ни звука, чтобы остановить это. Зато Цзи Шенью за дверью сильно шумел. Он громко кричал, но на его пути стояла преграда, которую так и хотелось сломать. Спустя долгое время движение в комнате прекратилось. У Цзи Шенью покраснели ладони, и он спросил хриплым голосом: — Шигэ, шигэ! Ты как? Дин Ханьбай, хоть и был весь в поту, громко крикнул: — ...Так приятно! Длинная ручка слегка погнулась, Дин Яншоу сел обратно в кресло и равнодушно выпил чашку чая. С тех пор как этот беспутник родился, его наказывали бесчисленное количество раз, но впервые раздели донага и избили. Он не хотел этого, но пришлось скрепя сердце поднять руку. Дин Яншоу не был дураком и заметил, что делает Ханьбай. Отец действительно боялся, что они с сыном пойдут в разных направлениях и он не сможет того удержать. — Больно? — Дин Яншоу не хотел спрашивать, но не вытерпел. Дин Ханьбай польстил: — Родной отец ведь поколотил. Не будет больно, даже избей ты до смерти, — шатаясь, он поднялся, подошёл к столу и до краёв налил чаю в чашку. — Папа, в последнее время я вёл себя плохо, не злись на меня. Неважно, если на мне живого места не останется, но что делать, если ты, злясь, пошатнёшь своё здоровье? Дин Яншоу равнодушно фыркнул. Он избегал ударов по мышцам и костям, тело не было повреждено, но этот сосунок, хоть и получил побои, всё ещё занимался показухой! Он не только показушничал. Со своим ростом чуть больше ста восьмидесяти сантиметров, этот парень притворялся неженкой. У Дин Ханьбая был отвратительно гнусавый голос: — Мама... есть что поесть? Умираю с голоду. Цзян Шулиу не было надобности спешить хлопотать: за дверью находился тот, у кого сердце всё время аж сжималось. Он открыл дверь, засучил рукава и мигом помчался на кухню. Готовых блюд не было. Шенью нашёл ветчину, корнишоны, счищенные с початков кукурузные зёрна, разбил яйцо и приготовил миску жареного риса. Дин Ханьбай ел, накинув рубашку. Родители ушли, и рядом с ним остался только Цзи Шенью. Ханьбай спросил: — Это настоящий рецепт поджаренного риса из Янчжоу? — Сам реши: настоящий или нет, если это пожарил житель Янчжоу? — Почему житель Янчжоу не сварил суп? Эта еда такая сухая. Цзи Шенью стал ругаться: — Учитель избил так сильно, что от ударов у тебя разыгрался аппетит?! — у него был хмурый вид. Он не знал, насколько больно Дин Ханьбаю, но вёл тот себя как засранец. Отругав, парень уже ласковее приказал: — Суп варится медленно, иди посмотри телевизор и подожди. У Дин Ханьбая от боли все мысли рассеялись. Держа тарелку жареного риса, он переместился на диван. Не обращая внимания на телевизор, молодой человек лишь представлял себе, как в будущем станет главой семьи — кто тогда осмелится избить его? Он каждый день становился молодым господином и сейчас ел настоящий жареный рис из Янчжоу, а закончив, весь вечер будет обнимать настоящего парня из Янчжоу. Свет в гостиной был настолько ярким, что Цзян Шулиу почувствовала себя неловко и принесла несколько коробочек с лекарствами. Тот, кого избили, лежал на диване и, мурлыкая, ел, а на кухне всё ещё витал аромат еды. Она взглянула на это и удивлённо произнесла: — Шенью, ты так поздно вечером варишь рыбный суп? Цзи Шенью присматривал за кастрюлей: — Шигэ захотел поесть супа, я проверил, и как раз нашлась одна рыба. — А если он захочет поесть персиков бессмертия — поднимешься к богине Сиванму* и там станешь собирать их для него? Богиня Сиванму — китайская богиня, «Владычица Запада», хранительница персиков бессмертия; одна из наиболее почитаемых богинь в даосском пантеоне. Получив раны, конечно же, нужно их залечить, но Цзи Шенью всегда было неловко защищаться, не говоря уже о том, чтобы выразить свою точку зрения. Он бы никак не смог подняться к богине Сиванму и собрать там персики бессмертия, однако, несомненно, собирал бы обычные персики, нектарины и абрикосы и клал бы всё, что мог найти, в корзину. Поздно вечером Дин Ханьбай съел рыбный суп и остался довольным. Он лежал на кровати, как на игольной доске, и ворочался, будто тесто для блинов, которое перетекает туда-сюда. На самом деле ему было не так уж и больно: то, как он снял одежду, было похоже на нажатие на курок, и он был полностью уверен, что у отца рука не поднимется бить изо всех сил. Однако, беспокоясь и внося сумятицу, Цзи Шенью повсюду носился, будто Дин Яншоу лишь отчим, а он родной отец. Ночью никто в семье, кроме Дин Ханьбая, не спал. У обоих родителей был острый язык, но мягкое сердце, поэтому они полночи переживали за сына. Другие ученики чувствовали себя в опасности, боясь, что однажды совершат ту же ошибку. Не говоря уже о Цзи Шенью, который просыпался десятки раз, чтобы проверить состояние Дин Ханьбая, и коврик у двери был им растоптан почти в клочья. Так уж получилось, что Небесный Владыка понимает человеческие сердца: ни у кого не было хорошего настроения, и небо затянуло облаками на всю ночь. Дин Ханьбай лежал в кровати и смотрел на тёмные тучи, раскинув руки. Ничего не поделать: на следующий день тело жутко болело, любое движение причиняло невыносимую боль. Он услышал звук шагов и крикнул: — Чжэньчжу, подойди! В дверях показался Цзи Шенью, одетый в тёмно-синюю куртку, белую рубашку и пару белых кроссовок и словно излучая молодость. Он вытянул голову: — Я спешу в лавку, что такое? Дин Ханьбай сердито сказал: — Я весь изувечен, а ты всё равно идёшь в лавку? Может, ты поучишься у Тун Пэйфаня тому, как заботиться о калеке? — Списками твоих долгов обклеена вся стена. Я иду в лавку, чтобы работать за тебя, неблагодарный. Хотел ли он уйти? Да ему так и хотелось прилипнуть к кровати, чтобы неотрывно находиться рядом с этим человеком. Но так учитель стал бы ещё более недовольным. К тому же в супружеской паре должен быть хотя бы один человек, который работает, чтобы содержать семью. Уже уходя, Шенью сказал: — Я попросил Цзян Тингена составить тебе компанию. Не дожидаясь приглашения, семья Шан Миньжу пришла в гости. Сегодня было пятнадцатое число, а обе эти семьи всегда собирались вместе, чтобы отметить Праздник фонарей. Цзи Шенью с ревностью заметил: — Теперь я тебе не нужен, пришла твоя хорошая подруга детства, куда уж там до других людей. Ханьбай оправдывался: — Это ты назвал её «хорошей подругой», незачем ревновать. Шенью обернулся, надул губы и стиснул зубы: — Другие люди не Симэнь Цин, но всё же я У Далан, который уходит, чтобы продавать кунжутные лепёшки, а ты бессовестная Пан Цзиньлянь*! Для кого распахнул халат? Ты знаешь, что такое сдержанность? Цзи Шенью говорит здесь о китайских романах «Цветы сливы в золотой вазе» и «Речные заводи». Симэнь Цин — бабник, похотливый и аморальный мужчина, который заводит роман с замужней Пан Цзиньлянь. Её муж, У Далан, зарабатывал на жизнь продажей кунжутных лепёшек, в то время как его жена оставалась дома и занималась домашними делами. В итоге двое любовников решают отравить мужа, и тот умирает. Дин Ханьбай сконфузился и проговорил: — Я виноват, меня должны казнить, утопив в свиной клетке. — Живи уж! — зло процедил Цзи Шенью и убежал. Этот день был действительно плохим. Дин «Цзиньлянь» плотно запахнул халат и даже натянул одеяло до груди, полностью прикрывшись. Он решил повиноваться трём устоям и пяти незыблемым правилам*. Цзя Баоюй** говорил, что женщины сделаны из воды, а мужчины из глины, но он, глядя на Цзи Шенью, сказал бы, что тот сделан из коричневого уксуса провинции Шаньси. Три устоя — абсолютная власть государя над подданным, отца над сыном, мужа над женой — этические нормы старого Китая; подчинение иерархии. Пять незыблемых правил (пять добродетелей): человеколюбие, долг, почтительность, ум и надёжность. ** Цзя Баоюй — мужской персонаж из романа «Сон в красном тереме». Боль от ревности у Цзи Шенью сменилась на истому, только в груди неприятно жгло. Он с головой погрузился в работу для лавки «Резьба по нефриту». Сегодня пришёл только он, и ему нужно было одновременно следить за передней и задней частями магазина. Руки не останавливались: сапфировая капельница для разведения туши в виде мифического зверя и собака из топаза — над ними требовалось поработать, сымитировав старый вид. Цзи Шенью целый день возвращал долг за Дин Ханьбая и пообедать смог только после полудня. Тарелка слегка обжаренных ломтиков картошки, немного петрушки и сто грамм отварного риса. Он не успел съесть и нескольких кусочков, как увидел подъезжающую машину семьи Дин. Дин Яншоу в левой руке нёс ланч-бокс, а в правой держал одну палочку с засахаренными фруктами. Он неторопливо вошёл и любезно улыбнулся. Цзи Шенью, держа в руках палочки для еды, улыбнулся вместе с ним. — Убери эту горстку птичьего корма, я принёс тебе три блюда, суп и ещё немного закусок. Разумеется, еда была великолепной, а таких закусок он ещё не видел. — Старик Мин принёс для Ханьбая бисквит из коричневого сахара, очень сладкий, попробуй. Упаковки с конфетами в их доме никогда не кончались, к тому же перед глазами стоял этот бисквит, и Цзи Шенью спросил: — Учитель, шигэ — сладкоежка? Дин Яншоу припомнил, что больше десяти лет назад многие дети любили сладкое, но немногие из них могли считаться такими трудными, как Дин Ханьбай. Было бесполезно класть конфеты на шкаф, скорее впору было задуматься, чтобы класть их на крышу дома. Эрхе, Кейю, Тинген и Цайвэй — все без исключения плакали и жаловались, что Дин Ханьбай отнимал у них конфеты. Цзи Шенью ещё утром ругал «Пан Цзиньлянь», а сейчас ел бисквит, представляя, каким в детстве был Дин Ханьбай, и сам по-детски заливисто смеялся. Перед закрытием он дал Дин Яншоу осмотреть два небольших изделия, которые он вырезал, а заодно замолвил словечко за Дин Ханьбая и ещё раз попытался вмешаться в семейные устои. Дин Яншоу с улыбкой сказал: — Вчера я так волновался за него, а сейчас снова о нём болтаю. У него отвратительный характер, но тебе он, напротив, нравится. Это слово «нравится» хлестнуло по ушам, как торпеда, разорвавшая толщу воды. Цзи Шенью сглотнул и произнёс: — Шигэ — хороший человек, а его навыки ещё лучше, — снаружи он выглядел спокойным, но внутри дрожал. К счастью, Дин Яншоу больше ничего не сказал, повернулся, открыл дверь склада и, сжимая маленький латунный ключик, пошёл отпереть ящик с несколькими высококачественными нефритами. Цзи Шенью, стоя рядом, задержал дыхание, он тут же влюбился в неотполированный и гладкий белый нефрит. — Когда городской чиновник вступает в должность, остальные коллеги должны вместе подарить подарок по случаю назначения. — Учитель, что вы хотите вырезать? Дин Яншоу с улыбкой посмотрел на него: — Человека, который завладел головой морского чудовища*. Я позабочусь о передней части, а ты — о задней. В Китае такую вещь могут дать в качестве награды, что-то вроде своеобразного кубка. * * Снаружи шёл дождь. Дин Ханьбай так и пролежал на кровати весь день, глядя через квадратное окно на мокрый двор. Он редко печалился о смене времён года, и сейчас ему было так скучно, что хотелось продекламировать стих «Неторопливые капли дождя»: — «...Но боль не отпускает, снова, снова // Я то горю, то стыну до озноба...»* — Как только настроение пришло в норму, во дворе послышались лёгкие шаги по лужам. Его «У Далан» вернулся? Стих китайской поэтессы Ли Цинчжао (1084–1151?). Цзи Шенью даже не раскрыл зонтик. С мокрыми волосами, он распахнул дверь, и глаза его были такими же яркими, как свет посреди ночи. Дин Ханьбай, завёрнутый в одеяло, убедился, что в достаточной мере проявил сдержанность, и осторожно спросил: — Муженёк, пришёл с работы? Цзи Шенью плюхнулся на кровать: — Учитель хочет, чтобы я работал с ним, вырезая из высококачественного нефрита человека, завладевшего головой морского чудовища! — Он вытянул руки, чтобы обнять Дин Ханьбая, но, вспомнив о ранах, подавил свой порыв, придвинулся ближе и потёрся волосами о шею партнёра. — Только у наставника есть такая квалификация, но смогу ли я стать наставником? — тихо пробормотал он, будто во сне. — Шигэ, мне нужно сходить на перекрёсток и сжечь ритуальные деньги для старика Цзи. Я должен сообщить ему, что теперь могу вместе с учителем вырезать из высококачественного нефрита. — Когда погода прояснится, я схожу вместе с тобой, — Дин Ханьбай, несмотря на боль, поднял руку и погладил эту приластившуюся головушку. — Вечером спи в этой комнате, чтобы тебе не пришлось беспокоиться и бегать сюда много раз. Ночью дождь шёл без остановки, и даже с закрытыми дверью и окном Цзи Шенью чувствовал тревогу. Помывшись, он нанёс лекарство на тело Дин Ханьбая. Пока средство впитывалось, он от нечего делать игрался с кисточками абажура. Подняв глаза, Цзи Шенью встретился со взглядом Дин Ханьбая. Вокруг никого, тишина, они совершенно не понимали, как избежать этого, и смотрели друг на друга. У одного радужки чёрные, тёмные и глубокие, у другого — янтарного цвета, настолько яркие, будто и не смертного человека. Есть поговорка: «Не по хорошу мил, а по милу хорош». Цзи Шенью наклонился вперёд, будучи пленён Дин «Цзиньлянь». В этот момент со двора раздался голос: Цзян Тинген звал его перекусить на ночь только что приготовленными клёцками. Шенью притворился, что не слышит его. А Цзян Тинген всё кричал: «С какой начинкой ты будешь есть?» Шенью решил, что сначала поцелует, а потом ответит. Цзян Тинген уже дошёл до двери: «Сколько штук будешь?» Он держал лицо Дин Ханьбая. Цзян Тинген открыл дверь: «Очень рекомендую с чёрным кунжутом». Дверь открылась, Цзи Шенью сидел с серьёзным видом. И хоть он не своровал нефрит и не украл благовония, однако его лицо покраснело. Это было похоже на то, как посторонний внезапно показывается перед глазами влюблённых на тайном свидании: волнительно и в то же время пугающе. Шенью ушёл с Тингеном, съел три клёцки, а четыре принёс обратно, помня о Дин Ханьбае, — всего было семь штук*. Цифра 7 в Китае, как и во многих других странах, символизирует богатство, удачу, везение, а также счастье супругов. Пока старший ел, Цзи Шенью снова играл с кисточкой. Дин Ханьбай закончил с ужином, лекарство на теле уже впиталось, и терпение его иссякло. Ему помогли надеть халат, и, когда Цзи Шенью завязывал пояс, он сказал: — Я ещё не умер, лучше играться со мной, чем с кисточкой. Эта чепуха была не к месту. Рука, сжимающая Цзи Шенью, опустилась ниже. Было так обжигающе, что тот задрожал. Лицо младшего вдруг покраснело: — У тебя раны по всему телу: грудь, живот, плечи — везде опухло. Как у тебя ещё могут возникать такие мысли?.. — Лишь у одного меня они есть? Кто ранее смотрел на меня как одержимый? Кто держал моё лицо с влюблённым видом? К тому же эта висюлька не дотягивается и до плеч*. Более того, разве я не твоя Пан Цзиньлянь? Мне невыносимо жарко, я возбуждён. Намёк на то, что рядом есть и что-то подлиннее. Цзи Шенью извивался, не в силах открыть глаза и убежать. Что ему делать? Добровольно оседлать своего парня и перейти к удовольствиям?.. Он смущённо отнекивался: — Мне ещё даже семнадцати нет, сделать это пару раз — ещё ничего, но нельзя быть таким настойчивым... Дин Ханьбай прижал его: — Разве с наступлением весны* тебе не исполнилось семнадцать? В прошлом люди в этом возрасте становились отцами, — его рука залезла под ночную рубашку, поглаживая и сжимая. — Сейчас где я тебя касался? Я всё своё потомство отдам тебе и сделаю тебя отцом, хорошо? Китайский Новый год считается началом весны. Одно бессмысленное слово за другим — у Цзи Шенью не было ни капли сил для сопротивления, горела лишь одна лампа, в итоге его усадили на бёдра и крепко держали. Дождь усилился, птицы прятались на деревьях и грелись. Две сороки жались друг к дружке, что-то клевали, зацепившись лапами, и порой потряхивали намокшими крыльями. Бамбук счастья, розы, сирень — все они были серьёзно повреждены непогодой. Цзи Шенью лежал на плече Дин Ханьбая, про себя ругая этого подлеца и сволочь. Но когда наступил важный момент, он быстро и тихо вскрикнул: — Будь осторожен! — горячо выдохнув, он с полуприкрытыми глазами смотрел на лампу. И правда, что весёлого играть с кисточкой? Взгляд Ханьбая упал на полную миску с клёцками. Праздник фонарей закончился именно так... И вдруг он вздрогнул: завтра же начинаются занятия! Цзи Шенью крепко спал, а Дин Ханьбай, набросив халат, всю ночь делал домашнее задание: «Ты для меня вырезал собаку из топаза, а я для тебя решу математику. Мы просто созданы друг для друга, идеальные супруги!»

Глава 49. Старик Цзи, посмотри, какой у меня теперь хороший отец!

Людям необходимо расставлять приоритеты в жизни. Для ремесленников самое главное — учиться навыкам и отрабатывать их. Цзи Шенью был таким: после начала учёбы вместо утренних упражнений он каждый день просыпался пораньше и бросал камни, чтобы укрепить силу и точность рук. Дин Ханьбай забеспокоился, услышав снаружи шум и звяканье. Открыв дверь, он увидел несколько керамических осколков, привязанных к веранде на манер бяньчжун*. При ближайшем рассмотрении это оказалась куча обломков, вытащенных из моря. Бяньчжун, или китайские колокола, — ритуальные, сигнальные и музыкальные инструменты древнекитайского происхождения. — Ты достаточно сильный, незачем тренироваться. — Правда? — уточнил Цзи Шенью. — Если ты меня крепко обнимешь, то я и за неделю не поправлюсь: раздробишь мне все кости натрое. Дин Ханьбай не мог оставаться серьёзным уже после пары фраз, и Цзи Шенью перестал с ним разговаривать. Он и Дин Яншоу будут совместно вырезать из высококачественного нефрита. Учеников всего пятеро, и пусть даже без Дин Ханьбая, но есть ещё три человека. Учитель доверился ему, и он должен успешно справиться с задачей. В начале дня Дин Яншоу позвал всех пятерых учеников в лавку «Резьба по нефриту», разложил оборудование и материалы и попросил Цзи Шенью нарисовать эскиз. Остальные сидели в ряд и молча смотрели, пристально наблюдая за каждым штрихом. Дин Яншоу сказал: — Шенью учился у меня очень короткое время, к тому же он самый младший, но в этот раз я выбрал его, чтобы он со мной вырезал этот крупный заказ, — остановившись, он бросил взгляд на рисунок Цзи Шенью. — На случай, если кто-то из вас недоволен, я попросил вас прийти и посмотреть на его работу с самого начала — на его рисунок, наброски и эскизы — до окончательной шлифовки и полировки, чтобы увидеть, достоин ли он этого. Напряжение Цзи Шенью удвоилось, он сжал губы и нахмурился, полностью сосредоточив внимание на кончике кисти. У него в голове не было ничего, кроме мыслей об эскизе «человека, который завладел головой морского чудовища». Смоделировав в уме, он взялся за кисть, и постепенно бумага стала заполняться краской. Четверо людей смотрели не отрываясь. Цзян Тинген не вытерпел и тихо спросил: — Старший брат, почему не тебя попросили работать над этим? Дин Ханьбай ответил: — «Волны реки Янцзы накатывают друг на друга»*, так где же мой приют? Китайская пословица, означающая, что каждое новое поколение превосходит предыдущее. Он взглянул на Дин Яншоу: этот большой босс, с одной стороны, оказывал внимание Цзи Шенью, а с другой — стимулировал сына. Недавнее избиение причинило вред лишь телу Ханьбая и должно было закалить его разум, дав понять, что с лавкой «Резьба по нефриту» всё будет в порядке и без него, а посему не стоит быть таким наглым. После того как контур нарисовали, вся первая половина дня пролетела в спешке. Цзи Шенью отложил кисть и оглядел четырёх человек, застенчиво улыбаясь. Никто не проронил ни слова: никаких недостатков не нашли, но и хвалить не стали, будто комплименты могли выглядеть лицемерными. Дин Ханьбай встретился взглядом с Дин Яншоу и провокационно произнёс: — Пойдёмте-ка в кафе «Погоня за фениксом», займём отдельную комнату. Я угощаю. Все вышли друг за другом, он же шагнул вперёд, взял руку Цзи Шенью, сжал его пальцы, погладил их, а затем обжёг горячим дыханием. Шенью почувствовал жжение — на кончиках пальцев и на сердце. Он спросил: — Ты ревнуешь, что учитель поступил так? — Это хорошо для лавки. Ты можешь радоваться, а я могу бездельничать, — мечта. А ведь Дин Яншоу полжизни был принципиальным, и всё по вине своего негодного сына. Следуя этой линии поведения, он только что явно отдал предпочтение младшему ученику, чтобы спровоцировать родного сына на усердную работу. Конечно, план он составил превосходный, но никак не мог знать, что эти два человека были уже настолько привязаны друг к другу, что практически составляли единое целое. Это был показательный метод обучения: Шенью изготавливал «человека, который завладел головой морского чудовища», и каждый день за этим наблюдали четверо молодых людей. Цзи Шенью поначалу было не по себе, но позже он расправил плечи и продемонстрировал свои уникальные навыки. В последний день полированное изделие выглядело настолько ослепительно, что одно прикосновение к нефриту могло расплавить сердце, печень, селезёнку и почки. Статуэтку перенесли и установили в холле лавки. Вскоре всё свободное пространство заполнилось людьми, пришедшими посмотреть, — до того было оживлённо. Цзи Шенью оставался в задней части лавки, чтобы навести порядок и собрать оставшиеся от резьбы фрагменты нефрита в одно место: они были такими хорошими, что жалко выкидывать. В какой-то момент его осенило. Он собрал их, но не выкинул, а унёс. Вернувшись домой, юноша направился прямиком в кабинет и отыскал старую книгу по ювелирному делу, которую привёз из Янчжоу для обучения. Вырезанных изделий в лавке «Резьба по нефриту» множество: крупные, средние, даже величественные, а самыми простыми из них являются кольцевые подвески для пояса и печати, — и каждое имеет свою ценность. Но украшений, нанизанных на нити, очень мало, браслеты и ожерелья по пальцам пересчитать можно. Даже если клиенты заказывают подобное, приходится размещать эти вещи позади более крупных изделий. У Цзи Шенью возникла идея, и он немедленно начал воплощать её в жизнь. Парень полночи проработал в южной комнате. В итоге из горсти нефритовых обломков появились три овальные бусины с цветочным узором в виде облаков, семь-восемь круглых маленьких бусин и еще меньше, — сквозь них можно было продеть проволочное кольцо. Но тут он столкнулся с проблемой. Вбежав в кабинет с пригоршней бусин, он напугал Дин Ханьбая, который чистил вазу. Старший разложил вокруг несколько дефектных изделий и с улыбкой, полной любви, сказал: — Подойди и взгляни. Цзи Шенью проигнорировал просьбу. Вместо этого, подойдя ближе, он разжал руку: — Красиво? Дин Ханьбай был крайне польщён: — Даришь это мне? Цзи Шенью улыбнулся: — Хочу спросить у тебя совета... Бусин было мало, продевать ли сквозь них золото или серебро, а ещё как именно вставить кольцо из проволоки, — очень много мелких вопросов. Его взяли за запястья, легонько потянули на себя, заставив согнуть колени. Дин Ханьбай сосредоточился на том, чтобы провернуть всё это одним махом, и в мгновение ока Цзи Шенью упал к нему на колени. Старший крепко обнял его и сказал: — Делать ювелирные украшения не так просто. Если ты хочешь создать ожерелье, перед этим надо сравнить бесчисленное множество дизайнов, затем выбрать самый лучший из них. Цзи Шенью был весьма смекалист. Он вытянул губы трубочкой, чмокнул своего шигэ и спросил: — Ты поможешь мне? Дин Ханьбай не мог отказаться после «медовой ловушки». Пусть даже тот решил бы делать женский свадебный головной убор с украшениями в виде фениксов, тиару и подвески, — всё равно помог бы. Пространно рассказав о драгоценных материалах, он пообещал позаботиться об этой стороне вопроса и наконец спросил: — Всё ли ты понял? Если да, то взгляни на эти мои вещи. На столе не было ничего, кроме пяти или шести предметов. С краю находилась чёрная-пречёрная ваза. Цзи Шенью ущипнули за талию. Он протянул руку, чтобы внимательно рассмотреть вещицу, протёр, а затем соскрёб грязь и на свету оценил первоначальный цвет фарфора. — Глазурь из чайных листьев? — он немного удивился. — Настоящая? — Настоящая, и я прошу тебя отреставрировать её, — ответил Дин Ханьбай. У Цзи Шенью защемило сердце: чайная глазурь была драгоценной и дорогой, и переделывать это сокровище причиняло ему настоящую боль. — Мне понадобится железо. Для этого цвета в качестве красителя требуется железо, — он отставил вещь, взял кисть и бумагу и, сидя в объятьях Дин Ханьбая, начал делать набросок, поясняя: — Глазурь у основания вазы зазубренная, с выгравированным на ней рисунком... состав глазури придётся изменить. Дин Ханьбай молча слушал, душой впитывая мягкие слова, льющиеся в уши, — независимо от того, понимал он что-то из сказанного или нет. Он прошептал: — Настоящее сокровище. — Да, такого размера, если бы была неповреждённой, она стоила бы минимум четыреста тысяч, — пробормотал Цзи Шенью. Дин Ханьбай покачал головой: — Я о тебе говорил. На ожерелье из нефритовых бусин ушло немало времени, и в течение всего этого периода Цзи Шенью не отдыхал после окончания занятий в школе. Зимние каникулы прошли, другие одноклассники, навестив родственников, возвращались по домам, совершив много поездок. Когда его спрашивали о каникулах, он отвечал, что вырезал и ремонтировал антиквариат, а ещё начал делать ювелирное украшение, — в общем, был не особо общителен. Но также в его характере была и нотка тщеславия: Шенью рассказывал, как ездил в степь и катался на лошади, немного приукрашивая, чтобы похвастаться. Сосед по парте придвинулся к нему поближе и нашептал, что кто-то из школы обручился, а после сдачи весенних вступительных экзаменов они вернутся к себе и поженятся. Цзи Шенью затих, в ту же секунду он подумал о себе, и его лицо покраснело: он не мог жениться, но во время зимних каникул делал всё для любящего партнёра. А его любимый оказался действительно надёжным: принёс в третий магазин изготовленный младшим товарищем комплект украшений из нефрита, в который входили бусины с узором из облаков на тонкой цепочке из белого золота, а также два кольца из белого золота с яшмой. Этот комплект особенно бросался в глаза в холле, полном декоративных изделий. Не успел ещё рабочий день закончиться, как его уже купили. Дин Ханьбай смутно сожалел, что, прячась от Дин Яншоу, пошёл в третий магазин. Если бы он заранее догадался, что реакция на новинку будет такой хорошей, то отнёс бы в первую лавку похвастаться. Цзи Шенью узнал об этом вечером и, радостный, направился звонить Цзян Тингену, чтобы уговорить того вместе с ним делать ювелирные украшения. — Но мы редко делаем такое для магазина, будет ли это востребовано? — колебался Цзян Тинген. — Конечно! Пока вещь хорошая, она будет популярной. К тому же создавать ювелирные украшения муторно, но, по сравнению с декоративными изделиями, проще, — держа телефонную трубку, он пустил в ход всё своё красноречие. В итоге Цзян Тинген согласился, после чего Шенью отправился искать Дин Яншоу. Дин Яншоу и Цзян Шулиу помыли дворового кота и сейчас играли с ним на кровати. Войдя, Цзи Шенью замер, ему тут же захотелось уйти. Он редко видел повседневную жизнь любящих супругов и дорожил отношениями учителя и тётушки. Цзян Шулиу окликнула его, так что Цзи Шенью оставалось лишь войти и глуповато улыбнуться: — Тётушка, я хочу кое о чём поговорить с учителем, — он сел на край кровати, где теперь оказалась в сборе семья из трёх человек плюс большой кот. Внезапно послышались шаги: зашёл Дин Ханьбай, дополнив семью четвёртым человеком. Двое юношей пришли сюда по делам, и в порядке очереди Цзи Шенью заговорил первым: — Учитель, я хочу использовать остаточные материалы от резьбы для изготовления ювелирных украшений. Это поможет снизить количество отходов и увеличит прибыль. К тому же самые маленькие изделия в лавке «Резьба по нефриту» это печати, яшмовые подвески или что-то в этом роде. Ювелирные изделия соответствуют им по цене, но на рынке в этом сегменте существует большой пробел. — Ты ещё и в управлении разбираешься? — поинтересовался Дин Яншоу. Цзи Шенью честно ответил: — Это шигэ проанализировал, — он сдерживался, чтобы не уставиться в упор на Ханьбая, и лишь осмелился покоситься на того краем глаза. — Специализированных магазинов украшений с драгоценными камнями не так много, но в торговых центрах есть несколько прилавков. Я хочу сначала сделать небольшую партию, чтобы увидеть реакцию рынка. Если не будет отклика, то забудем об этом, я больше не буду тратить время зря. — А если будет, что ты планируешь? — спросил Дин Яншоу. — Если отклик появится, я надеюсь создать витрину с ювелирными украшениями. У третьего магазина дела шли не очень хорошо. Вместо того, чтобы занимать помещения изделиями, не дающими достаточной прибыли, лучше отдать их под вещи, которые приносят деньги. Если спрос на украшения превысит предложение, они займут все витрины в холле, а возможно, стоит даже посвятить ювелирным изделиям весь магазин. — Изделия лавки «Резьба по нефриту» самые лучшие, и ювелирные украшения постепенно тоже станут лучшими, — предположил Цзи Шенью. — Или же, после того как мы обретём популярность, можно ещё будет сотрудничать с прилавками торговых центров, принимать и поставлять заказы. Когда он закончил говорить, в комнате стало тихо. Учитель и тётушка, закончив переглядываться между собой, посмотрели на него, а шигэ мягко улыбался, держа кота. Цзи Шенью от неловкости напрягся: — Я заглядываю слишком далеко вперёд... немного нафантазировал. Дин Яншоу спросил: — Ханьбай, каково твоё мнение? — Третий магазин еле дышит. Вместо того, чтобы он просто стоял, лучше сделать его испытательным полем, — всё-таки он был неотразим. — Если будет хороший результат, запишем заслуги на его имя. Если же нет, расходы я возьму на себя. Ханьбай долго ждал этого момента и сейчас преподнёс отцу стопку альбомов для чертежей. Собираясь приступить к полученному ранее заказу, он нарисовал четыре или пять детальных эскизов. Со своим умением рисовать точнее и быстрее всех он был крайне убедителен в описании составленного плана. Раздражение Дин Яншоу за последние несколько дней рассеялось, и он со спокойным сердцем дал своё разрешение. После того как два многообещающих сына представили проект, они вместе встали и собрались уходить. Цзян Шулиу воскликнула: — Эй, зачем ты уносишь кота? — Одолжи мне поиграть его на всю ночь. Не будь такой жадной, — сказал Дин Ханьбай. С тех пор как этот кот перебрался в маленький двор, он пробовал вкусную еду, царапал и рвал шёлковые наволочки, не подвергаясь за это побоям, поэтому принял решение остаться здесь жить навсегда. Наверное, только на Новый год и другие праздники он будет возвращаться в передний двор проверить обстановку. * * Спустя полтора месяца третий магазин официально разместил витрину с ювелирными украшениями, причём все виды украшений с драгоценными камнями изготовили Цзи Шенью и Цзян Тинген. Эти двое, словно тени, целый день собирали остатки материалов после людей, так и желая поставить сито под обрабатывающий станок. У Шенью не было ни одного свободного дня: закончив работу, выходные он проводил у печи для обжига фарфора. Смешивал жидкую глазурь, подделывал повреждённые керамические изделия и добился в этом большого прогресса. Дин Ханьбай и Тун Пэйфань следили за работой, время от времени наблюдая за реализацией уникального умения двух соучеников. Они не смотрели за процессом, лишь довольствовались наблюдением за Цзи Шенью и Фан Хуайцином. Сегодня после полудня всё на том же месте Дин Ханьбай учил вождению Цзи Шенью. В этот раз они в дерево не врезались, но чуть не въехали в реку. Потом оба сидели рядом на заднем сидении, любовались закатом через лобовое стекло и вернулись в город уже после восьми часов. В гостиной ярко горел свет и было полно народу. Чай был блёклый, заваренный уже в четвёртый раз. Очевидно, их ждали. Не зная, к добру это или к худу, было трудно не запаниковать. Цзи Шенью схватился за рукав Дин Ханьбая и тихо спросил: — Шигэ, возможно ли, что учитель прознал про твои дела с перепродажей антиквариата? — В последние дни я каждый день работаю в лавке и только сегодня сходил к печи для обжига фарфора. Цзи Шенью подготовился к худшему. — Быстрей притворись, что у тебя болит живот, и ускользни, потом вернёмся к этому вопросу. Что делать, если учитель снова начнёт тебя бить? — Тело старшего, может, и выдержит боль, но его хрупкая душа — нет. Эти шушуканья побудили Дин Яншоу поторопить их зайти в комнату. Они вошли. Диван был полностью занят, как и стулья. Такая обстановка весьма пугала. Цзи Шенью заметил, что Цзян Тинген подмигнул ему, радостный и весёлый, — не похоже, что это было чем-то плохим. Дин Яншоу сказал: — Прислали бухгалтерскую книгу третьего магазина. Дин Ханьбая осенило: это связано с ювелирными украшениями! Он быстро подошёл, взял и пролистал бухгалтерскую книгу, чтобы посмотреть темпы роста и итоговую выручку, а затем радостно произнёс: — Это же прибыль! Кого ты пытался напугать таким количеством людей? Никто бы не посмел приписать себе чужие заслуги! Цзи Шенью подошёл к дивану, Цзян Тинген обнял его, встряхнув за плечи. Дин Яншоу сказал: — Шенью, витрина для драгоценностей, которую вы организовали, очень хороша. Тебе решать, расширять её или нет, и насколько. Немного помолчав, глава семейства отпил остывшего чая из чашки и небрежно бросил: — Отныне Шенью назначается наставником третьей лавки «Резьба по нефриту». Он сможет принимать собственные решения по всем вопросам в магазине. Никто, кроме меня, не имеет права вмешиваться. На мгновение наступила мёртвая тишина. Дин Хокан обомлел настолько, что даже никак не отреагировал. Дин Ханьбай тоже был весьма потрясён. Наставник... Это означало, что Цзи Шенью в один миг отделился от остальных соучеников, получил власть и официально начал получать дивиденды. Цзи Шенью застыл, не обращая внимания ни на кого и глядя только на Дин Яншоу. Ждал ли он этого момента? Ещё с того мгновения, когда прикоснулся к латунному ключу, — ждал. Был ли он счастлив? Ему так и хотелось выбежать на улицу и сжечь жертвенную бумагу, чтобы громко сообщить об этом Цзи Фансю. Но он также был в растерянности, испуган. Получив слишком много, Шенью считал, что не годится для этого. На него устремилось столько взглядов, он был шокирован и встревожен. Цзи Шенью долго обдумывал и наконец облёк в слова свою реакцию: — Учитель, я буду серьёзно управлять третьим магазином и во всём ставить интересы магазина на первое место, — это означало согласие, он хотел стать наставником и сделает это. Он не стал отнекиваться, ссылаясь на возраст и неопытность, был уверен в себе и не утруждал себя лицемерием. Цзи Шенью опустился на колени и взялся за колено Дин Яншоу: — Но мне не нужна доля и дивиденды, лишь зарплата. — Ты ещё молод и можешь пока ничего не тратить, чтобы создать накопления. Цзи Шенью покачал головой: — Мне и в будущем этого не надо. Мне не нужны дивиденды, только зарплата, — эти слова были второй бомбой, заставив всех удивиться ещё больше. Он продолжил: — Вы приняли меня в семью, содержали меня. Я всё сделаю, чтобы помочь вам. Взгляд его был искренним, и, выражаясь таким образом, Шенью давал знак остальным соученикам, что им не стоит беспокоиться. Дин Яншоу всё понял и пока что согласился на это. Что бы ни случилось в будущем, он никогда не будет плохо обращаться со своим сыном. Собрание закончилось поздно вечером, Цзи Шенью чувствовал себя настолько легко, что, если бы его не потянул Дин Ханьбай, он мог бы наступить на клумбу. Лёжа на кровати с закрытыми глазами, он надеялся увидеть сон с Цзи Фансю, и первое, что ему хотелось сказать, было: «Старик Цзи, посмотри, какой у меня теперь хороший отец!» Шенью рассмеялся, перевернулся на живот и уткнулся в подушку. Лежавший на подоконнике кот от его внезапного смеха замяукал, ругаясь на человека за невоспитанность и за то, что потревожили его сон. Ранним утром на рассвете Дин Ханьбай на удивление рано встал, надел белые кроссовки и побежал кормить рыбок. Разбросав небольшую пригоршню корма для рыб, он подождал, пока Дин Яншоу встанет и выйдет, а затем поприветствовал его, спросив: — Почему эти рыбы такие уродливые? — Дешёвые. Недорогие, чтобы ты снова не закормил их до смерти. Ханьбай вместе с отцом вышел из дома, чтобы размяться. Идя по улице, он пинал камни и срывал листья — как обычно, был гиперактивным. — Папа, — начал он, — пожилые люди имеют много опыта, и ты действительно опытный. Дин Яншоу бросил на него взгляд, после чего самодовольно хмыкнул. — Ты попросил Шенью гравировать вместе с тобой. Я считал, это для того, чтобы взбудоражить меня, заставить почувствовать опасность. Но ты назначил его наставником, и я вдруг понял: ты хотел не меня растормошить, а просто пытаешься отнять его у меня. — Шенью обладает способностями к резьбе и имеет бизнес-идеи. Я должен обойтись с ним справедливо. К тому же я не могу надеяться на тебя, так почему мне нельзя рассчитывать на младшего сына? Подобные слова обычно раздражали людей, но Дин Ханьбай как будто ждал их. Он замер и сказал: — Я не тот человек, который не заставляет людей волноваться, и я могу совершить несколько больших ошибок в будущем. Папа, прошу тебя, запомни, что Цзи Шенью искренен в своём отношении к тебе и к лавкам. Что бы ни случилось, приди ко мне и не придирайся к нему. Он никогда не вёл себя так — с искренней мольбой в глазах. Дин Яншоу странно посмотрел на него: — Если ты совершишь ошибку, то какое отношение к этому может иметь Шенью? Зачем мне придираться к другим? Дин Ханьбай больше ничего не сказал и убежал. В детстве он всегда гнался за Дин Яншоу, но теперь, когда отец сам, в свою очередь, не мог его догнать, ему внезапно стало грустно. Однако в мире не так много вещей, которые устраивали бы одновременно обе стороны. Многому суждено обмануть людские ожидания, но его воплощают в жизнь просто ради того, чтобы понять, стоило ли оно того. Сделав зарядку, он вернулся домой. Открыл дверь, позвал Цзи Шенью, чтобы разбудить его, подошёл к кровати и встретился глазами с партнёром. — Я видел папу во сне, — прошептал Цзи Шенью. Дин Ханьбай сел на кровать, предположив, что младший определённо много о чём рассказал во сне: что вырезал из высококачественного нефрита, что не утратил навыки подделывания, что стал наставником... Младший подскочил к нему и обнял, его тело было очень тёплым. И тут Цзи Шенью пробормотал: — Я сообщил ему, что влюбился в Дин Ханьбая. Он сообщил о нём Цзи Фансю, а ещё детально обо всём рассказал, уверив, что после отъезда из Янчжоу у него хорошая жизнь. Он не упоминал о множестве других счастливых моментов, только о самом важном: он влюбился в Дин Ханьбая. Разум Ханьбая взревел: всё того стоило. Примечания автора: Цзи Фансю привиделся во сне Дин Яншоу и предрёк: «Старина Дин, не будь легкомысленным!»

Глава 50. Ты спятил?!

В начале весны самое важное для лавки «Резьба по нефриту» — подготовить новинки из таких материалов, как балин, тяньхуан*, сапфир, белый нефрит. От материалов до размеров, от дизайна до цен — всё нужно внимательно рассчитать и сделать. Тяньхуан — вид камня, который считается в Китае ценнейшим материалом для скульптуры. Его даже называют «императором камней». В прошлом одна унция этого камня стоила как унция золота, теперь он ценится даже выше. Считается лучшим материалом для гравировки печатей. Дин Ханьбай, окрылённый любовью, сменил нрав и усердно работал. Он ночь напролёт составлял список всего необходимого, рано утром устроил собрание для сотрудников и даже сходил во вторую лавку, несмотря на мешки под глазами. Вернувшись наконец домой, он заглушил мотор, вылез из машины и внезапно наткнулся на Цзян Тингена. Ханьбай сердито спросил: — Зачем ты опять пришёл? — Скоро весенние экзамены, я пришел к Цзи Чжэньчжу, чтобы вместе позаниматься, — с обидой сказал Цзян Тинген. — Это ты назвал его Цзи Чжэньчжу? Может, звать тебя Цзян Хуанхуали*, тебе нравится? — придрался к словам Дин Ханьбай и открыл багажник. — Перетащи коробку в южную комнату, будь аккуратен. Имя дословно переводится как название разновидности розового дерева. Внутри находился балин, обычный и высококачественный, — самый лучший камень для весны. Дин Ханьбай ужасно устал — настолько, что пришлось отсыпаться, прежде чем снова приступить к работе. Перед тем как лечь спать, ему ещё пришлось с наглым видом пойти просить поесть. Двадцатилетний юноша, второй глава семьи, кружился около матери, выпрашивая то и это. Цзян Шулиу ругалась и не покладая рук готовила. Дин Ханьбай из-за недавних побоев и занятости на работе снова превратился для неё из негодного сына в любимого. Обжаренная говяжья вырезка, бланшированные свежие грибы, кунжутное масло, смешанное с ростками пшеницы, и картофельное пюре, — Дин Ханьбай в одиночестве сидел за столом и тщательно пережёвывал пищу. Чувствуя себя сытым и довольным, он вернулся в маленький двор, после чего лёг спать. Однако, едва его голова коснулась подушки, он снова встал, ведь разговор о любви так и не был закончен. Соседняя дверь была немного приоткрыта. Ханьбай, словно надзиратель, стоял снаружи: пристально глядел, косился, следил, подглядывал, постоянно меняя способ. Внутри стояла тишина, Цзи Шенью и Цзян Тинген сидели рядом за столом, бормоча какую-то чушь, раскрыли книгу с яркими картинками и увлеклись ею. Эта поза и эта обстановка — всё напоминало совместные чтения в романе «Западный флигель»*. Древний китайский роман драматурга Ван Шифу; главные герои этого романа вместе тайно читали запретные книги. В сердце Дин Ханьбая зазвенел тревожный звоночек: неужели эту потрёпанную книгу принёс Цзян Тинген? Раздался хлопок. Два человека в комнате напугались так, что аж вздрогнули. Дин Ханьбай перевоплотился в демона и с мрачным лицом спросил: — Цзян Тинген, ты принёс эту книгу? Цзян Тинген ахнул от испуга: — Я очень д-долго искал её и, когда нашёл, с-сразу принёс. Дин Ханьбай приблизился к столу и ткнул указательным пальцем младшему брату в лоб: — Ты, сопляк... — после паузы он внимательно рассмотрел картинки. Там, где, как ему думалось, должны были быть обнажённые тела, ясно виднелись изображения розового бриллианта, цветного горного хрусталя, золота, серебра, платины и нефрита. На каждой странице красовались разнообразные ювелирные украшения. Он встретился взглядами с Цзи Шенью. Брови младшего слегка изогнулись, он явно насмехался над ним. — Шигэ, ты всю ночь работал, иди отдохни, — Цзи Шенью встал, вытолкнул его из комнаты, а после, прижавшись к двери, тихо выругался: — Дин Ханьбай, ты кретин! Услышав вот так прямо свои имя и фамилию, да ещё и вкупе с ругательством, Дин Ханьбай не смог сохранить лицо: — Я боялся, что он научит тебя плохим вещам. Цзи Шенью подумал про себя: «Кто может научить худшим вещам, чем ты?» Рисуя десятки порнографических картинок, словно комиксы, правильно ли уличать других в использовании порнографии? По горло сытый этой чепухой и претензиями, Шенью отступил назад и настойчиво приказал: — Иди скорее спать, это была пустая трата моих сил. Дин Ханьбай не понял, о каких силах идёт речь. Он вернулся в комнату прилечь и только тогда обнаружил, что кровать, оказывается, была расстелена, пижама сложена и лежала на подушке, а на прикроватной тумбочке стояла чашка с водой, чтобы, когда проснёшься, утолить жажду. Он уснул и спал безмятежно, словно Будда. Сон длился до полудня, а когда Ханьбай проснулся, его ослепил солнечный свет. Приняв душ, он окончательно пробудился ото сна и, освежившись, пошёл в южную комнату, чтобы поработать. Вскоре подошёл и Цзи Шенью. На обширной рабочей поверхности с одной стороны находился высококачественный балин, а с другой — куча повреждённого антиквариата. Каждый из юношей сидел на свой стороне. Они вырезали, реставрировали, полировали, состаривали — словом, крутились как белка в колесе, и никто не соревновался, у кого навыки лучше. Цзи Шенью закончил работу первым и, воспользовавшись хорошей погодой, понёс изделия сушиться на веранду. Зелёная глазурь, ярко-красная глазурь, жёлтая с голубым рисунком и светло-белая с резным орнаментом... все предметы были аккуратно расставлены, добавляя красок весеннему двору. Когда эти изделия просушатся, их надо будет завернуть в старые газеты, а в дальнейшем найти покупателя и продать ему. На руках Дин Ханьбая снова появились мозоли, он вышел из южной комнаты и скомандовал: — Когда придёт время, отнеси эту вазу с узким горлышком и тот чайничек моему учителю, всё равно он ничего не делает. Кстати, у него можно взять несколько подделок и продать их заодно. — Нужны ещё подделки? Почему бы не взять немного отреставрированных подлинников? — спросил Цзи Шенью. — Как можно демонстрировать сразу несколько подлинных изделий? Даже если знаток распознает подлинность, он сам себе не поверит и совершенно точно не посмеет купить, — ответил старший. Это бизнес, требующий осторожности и одновременно риска, со множеством закреплённых правил и ещё большим количеством неписаных. Через два дня та ваза полностью высохла, глазурь была ровной, невооружённым глазом и не увидеть следы поломки, а по мелким пятнам невозможно было определить, что сделана позавчера. Прежде чем выйти из дома, Дин Ханьбай привёл в порядок свой велосипед: после того, как он некоторое время не ездил, шины спустились. Он поднял глаза и увидел, как к нему идёт Цзи Шенью с сумкой в руках. О небеса, о предки, сколько же десятилетий создавался такой красивый, как нефрит, юноша? Но что за одежда на нём?.. Широкие трикотажные кальсоны, мятая рубашка, тёмно-синяя рабочая куртка и ещё пара зелёных кед! У Дин Ханьбая в глазах жгло: — Ты спятил?! Цзи Шенью был оскорблён несправедливостью: — Разве не ты просил меня одеться попроще? — он приложил много усилий, чтобы раздобыть эту одежду, и не мог представить, что товарищ категорически отвергнет его выбор. В глазах каждого любящего собственный партнёр кажется таким красивым, но этот тип явно игнорировал его, не рвал листьев и уж тем более не подшучивал над ним по пути. Они сели в такси. Когда проехали некоторое расстояние, младший решил, что таксист, продолжавший трепать языком, всё равно не обращает на них внимания, поэтому хлопнул Дин Ханьбая по спине. Тот встрепенулся: — Что ты делаешь? — Я позорю тебя? — Где ты достал эту одежду? На самом деле Цзи Шенью одолжил вещи у сотрудника лавки. — Тебя это волнует? Эти двое всё время ссорились и препирались, задавали друг другу вопросы и не отвечали на них. На дорогах было много машин, поездка не задалась, и юноши поочерёдно спрашивали, когда же они доберутся до антикварного рынка. Выйдя из машины, они посмотрели друг на друга. В горле у каждого пересохло, и они выпили по газировке, прежде чем приступить к делу. Вскоре прибыл и Чжан Сынянь. Три человека и различные подлинники. Дин Ханьбая и Чжан Сыняня уже давно знали в этом месте, поэтому Шенью оставалось только расположиться поудобнее вместе с лотком. Он остался один, нашёл прохладное место, сел на землю и выставил четыре предмета. Ваза с узким горлышком, бутылёк в форме тыквы-горлянки, стаканчик для кистей из бамбука и веер — все предметы были изысканны, но только ваза с узким горлышком настоящая. Он ждал, пока кто-нибудь поинтересуется ценой, однако несколько часов прошло в тишине, никто не спрашивал и не собирался покупать. Через некоторое время Чжан Сынянь подошёл и, не глядя на него, шёпотом спросил: — Как ты реставрировал? — Много раз распылял*. Метод нанесения глазури ни фарфор. — Зелёные пятна действительно хорошо сделаны. Разве это не результат смешивания красок? — Метод окисления. Чжан Сынянь на некоторое время задумался: — Кажется, я слышал об этом. Техника называется «Кукольное лицо»? — Нет, там пятен мало, а эта зовётся «Опьянённый красотой»*. Речь идёт о методах нанесения зелёных пятен на фарфор. Подождав некоторое время, Чжан Сынянь встал и вздохнул: — Шестипалый может спать спокойно, — сложа руки за спиной, он повернулся, глянул на продающего чайничек Дин Ханьбая, а затем снова на спокойно ждущего покупателей Цзи Шенью. Старик напевал песню, и внезапно ему в голову пришла мысль, что он уже сделал в этой жизни много хорошего, пора бы и на покой. На самом деле это нельзя считать уходом на покой после огромных свершений, но его ученик такой выдающийся, так почему бы не записать похвалу на свой счёт? Продолжая коротать время, Цзи Шенью опустил голову и стал клевать носом, как вдруг рядом упала тень. Он поднял руку и посмотрел на мужчину перед собой: кажется, он уже встречал его ранее. Неожиданно мужчина схватил его и сердито сказал: — Это ты, маленький мошенник! Внезапно Цзи Шенью вспомнил: — Это вы купили светло-зелёную фарфоровую вазу шигэ? Ненависть в душе Чжан Иня происходила от того, что, хотя он и хвастался, что разбирается в антиквариате, но постоянно опозоривался. В мгновение ока его руку кто-то отбросил, и из ниоткуда появился Дин Ханьбай! — Директор Чжан, нельзя жаловаться на небо и землю за свою бестолковость, и тем более на продавца. Никто ведь не заставлял вас покупать, не так ли? По этому защитному жесту было ясно, что эти двое в сговоре, и Чжан Инь так разозлился, что затоптался кругами на месте. И это было ещё не всё: когда он повернулся и увидел родного отца, наблюдающего за шумихой, то вдруг почувствовал, будто тёмная туча накрыла его голову, его настроение совершенно упало. Дин Ханьбай не почувствовал облегчения даже после того, как вернулся на место, поэтому он просто установил лоток рядом с Цзи Шенью, — поистине можно было считать, что они не могут существовать друг без друга. Чжан Инь сперва ушёл, но вскоре снова вернулся. Он всё-таки не мог оставить это дело как есть. Интеллигентный директор с очками в золотой оправе и с портфелем неожиданно закричал во всё горло, поднимая шум: «Подделка! Фальшивка! Мошенники!» Чжан Сынянь быстро улизнул, опасаясь, что люди по носу и глазам распознают в крикуне его родного сына, а он не мог позволить опозорить себя. Цзи Шенью был человеком чувствительным и тем более никогда не имел дела с грубиянами, поэтому спросил: — Шигэ, он так кричит, что нам делать? — У всех обманутых в этом бизнесе одна и та же проблема: они полагаются на слова, а не на глаза. Но последнее, что волнует профессионалов, — это то, что говорят. Они верят только тому, что видят. Шумиха, вызванная Чжан Инем, привлекла очень много людей, окруживших лоток плотным кольцом, словно прилив. Постепенно эти люди заметили те несколько вещей. Когда отсеялись профаны и барыги, наконец встретился знаток, который начал расспрашивать о вазе с красной глазурью и узким горлышком. Это подлинник, но с дефектами, — они рассказали ему всё как есть. Но каково состояние и какая часть отремонтирована — оценка зависит от проницательности покупателя. Покупатель внимательно рассматривал вазу. Он распознал, что изделие настоящее, но не смог понять, какая именно часть отреставрирована. С большим удовольствием продав в итоге товар, Дин Ханьбай тем не менее не мог гарантировать, что они всякий раз будут сталкиваться со знатоком, поэтому передал тому свою визитную карточку, отпустил пару шуточных замечаний, без высокомерия и заискивания пытаясь завести дружеские отношения. Любителей антиквариата очень много. Раз этот человек в нём разбирается, богат и имеет свой собственный круг знакомых коллекционеров, то Ханьбаю хотелось найти повод проникнуть в этот круг: такое знакомство поможет ему сэкономить время и усилия, да ещё и повысит спрос на изделия. Закончив работу и возвращаясь домой, Дин Ханьбай нёс Цзи Шенью на спине, и тот наконец-таки спросил: — Шигэ, почему нужно было надеть простую одежду? — Если только время от времени прогуливаться по рынку, то сойдёт и обычная. Но если приходить сюда часто, нужно быть сдержанным, в особенности нельзя выставлять напоказ своё богатство. Но и в такой одежде, как у тебя сегодня, тоже нельзя. Красивый и ухоженный человек ходит в обносках — это, наоборот, выглядит так, будто ты притворяешься. Товара было столько, что на его продажу ушёл весь месяц. Цзи Шенью, приходя торговать и в первый раз, и в последующие, по дороге домой только и слышал от Дин Ханьбая, напоминавшего своими рассуждениями экономку, о ценах и предложении. В конце месяца, в самый приятный период весны, комната в маленьком дворике была плотно закрыта. Это тайные молодожёны закрылись в кабинете и вели учёт: сколько было потрачено, сколько продано, какие именно изделия пользовались наибольшим спросом, какую прибыль принесла каждая антикварная или сделанная в печи для обжига вещь. Листы кружились в воздухе, и костяшки счётов звучали не переставая. — Для открытия торгового центра антиквариата ещё не достаточно? — спросил Цзи Шенью. — Где уж там! Считаешь, что заниматься бизнесом так легко? Сколько людей продают дома и землю, чтобы собрать денег. Это похоже на азартные игры, — ответил Дин Ханьбай. Цзи Шенью подумал, что у него нет ни дома, ни земли, как и нет других навыков, кроме реставрации, подделывания и резьбы. Увы, раньше он праведно отказался от получения дивидендов, поэтому считал себя героем. Рука, перебиравшая счёты, остановилась, и он тупо уставился в пространство, подсчитывая, сколько работ он выполняет каждый месяц и сколько ему смогут за них платить. Он также добавил сюда стоимость кое-каких вещей Лян Хэчэна, что продал ранее. — Шигэ, — Цзи Шенью сосчитал в уме общую сумму. — У меня, пожалуй, есть деньги, и я отдам их все тебе. Дин Ханьбай повернулся к нему, взгляд младшего был глубоким и ярким, как будто тот хотел поглотить его. Ханьбай исследовал эмоции на его лице и даже не отреагировал, когда кот наступил ему на ногу под столом. Внезапно Дин Ханьбай протянул руку, чтобы коснуться лица любимого. Прикосновение получилось очень нежным из опасения, что мозоли причинят боль. Старший долго молчал, и Цзи Шенью уточнил: — Тебе не нужно возвращать... не нужно мне ничего возвращать. Послышалось мяуканье, Дин Ханьбай ногой оттолкнул кота. Тот действительно был бестолковым грубияном, которому нужно наконец понять, что он здесь третий лишний. Он всё смотрел на Цзи Шенью, чувствуя себя немного тронутым и взволнованным. Юноше всего семнадцать лет... Он уже давно со всей душой заботился о нём, а после того, как они стали встречаться, Цзи Шенью помогал ему в работе и был готов отдать ему всё своё состояние. — Сегодня так солнечно, прогуляемся? — хриплым голосом предложил Дин Ханьбай. — Пойдём на прогулку, я покажу тебе одно место. Прибыв сюда в разгар лета, пережив осень и зиму, Цзи Шенью по-прежнему знал лишь пару улиц. Этот большой город выглядел одновременно знакомым и новым, а высокие здания с черепицей были невероятно очаровательны. Он сидел на багажнике велосипеда, и его трясло всю дорогу, пока не добрались до строительной площадки. Вокруг были размещены знаки безопасности, а на недостроенном здании висели зелёные защитные сетки. Дин Ханьбай остановил велосипед, поднял голову и сказал: — Я хочу открыть здесь торговый центр антиквариата. Я каждый день приезжаю и останавливаюсь около входа. Рядом плыл постоянный поток машин. Они оба стояли у обочины и внимательно смотрели на этот дом, словно сетка убрана и знаки сдвинуты. Здание было совершенно новым и ждало, когда они занесут вещи начнут работать. На первом этаже будет продаваться разнообразный фарфор, на втором — нефрит, на третьем — каллиграфия и живопись, на четвёртом — древняя и редкая литература, а на пятом — старинная мебель. Если всё не вместится, то можно будет открыть второй филиал, что-то вроде «Даймао» или «Вэйхуа». Все барышники округа в будущем будут у них в подчинении. Дин Ханьбай нажал на звонок и закрутил педали, выехав прямо на второе транспортное кольцо. Пришла весна, так что вскоре он предпочёл идти пешком, а Цзи Шенью по-прежнему сидел сзади, эгоистично пользуясь услугой. Они остановились прямо под густыми деревьями, за которыми высилась стена, огораживающая виллу. Вокруг располагались озеро, сад и тропинка, выстеленная крупной галькой. Обитатели дома явно богаты и влиятельны. Есть бесчисленное множество заграничных китайцев, которые занимались инвестициями и итоге вернулись на родину, чтобы выйти на пенсию. — В будущем, когда имущество семьи поделится, я куплю здесь два дома, в одном будем жить мы, в другом отец с матерью, — сказал Дин Ханьбай. Цзи Шенью был слегка ошарашен: — Тогда я схожу в магазин и куплю набор французской посуды, чтобы расставить её на вилле. — Я отвезу тебя во Францию и в Англию посмотреть Лувр и Британский музей. Взгляни на те западные часы: настоящая любовь вечна. А если этого недостаточно, мы откроем чайную перед торговым центром антиквариата, станем заваривать любимый чай, готовить твои любимые закуски, отдыхать на втором этаже и ежегодно устраивать собрание коллекционеров, приглашая к участию всех друзей. Когда он договорил, то заметил, что Цзи Шенью потрясённо смотрит на него. — О чём ты думаешь? Цзи Шенью смущённо покачал головой. Он считал, что ему крупно повезло встретиться с Дин Ханьбаем. Пусть даже они не состояли бы в отношениях и остались просто соучениками или даже соперниками — независимо ни от чего он чувствовал бы себя счастливчиком. Дин Ханьбай сел на велосипед, и они поехали домой. Эта поездка была чрезвычайно утомительной, но, конечно же, и чрезвычайно приятной. Вернувшись домой, он быстро пересёк меленький двор, вошёл в спальню и плюхнулся на край кровати. Цзи Шенью последовал за ним, закрыл дверь, отжал мокрое полотенце, чтобы вытереть ему руки и лицо. Но старший отбросил полотенце и похлопал себя по бедру. Цзи Шенью подошёл и послушно сел к нему на колени. Обнимая его таким образом, Дин Ханьбай спросил: — В этом плане мне нравится абсолютно всё, а что нравится тебе? — Мне нравится жадеит, — ответил Цзи Шенью. — Тогда я сделаю из него для тебя комплект, а в будущем снова возьму тебя с тобой, ты уже будешь знать, как покупать камни наугад. — А ещё мне нравится сирень, так как иероглиф твоей фамилии есть в этом слове. — Тогда давай посадим её рядом с розами. Не на что было жаловаться в этом маленьком дворике, в этих комнатах и в обстановке, Шенью не беспокоился о еде и питье и редко о чём-то просил. В течение долгого времени он опирался на плечо Дин Ханьбая, а после произнёс: — Но больше всего мне нравится шигэ. Дин Ханьбай поцеловал макушку Цзи Шенью. Он понимал и раньше, но сейчас ещё глубже осознал, что значит души не чаять в любимом. Ещё толком ничего не ясно, а он завтра уже собирался найти древесину, чтобы сделать из неё табличку с названием «Жемчужная чайная». Возможно, когда-нибудь в отрасли пойдут слухи, что босс торгового центра антиквариата Дин истоптал порог чайной.

Глава 51. Стоячая вода пошла рябью, в ясном небе прогремел гром

У всего в этом мире есть следы, а у стен есть уши, и ничто не может быть скрыто. На первый взгляд казалось, что Дин Ханьбай работает в лавке «Резьба по нефриту», но он тайно бегал перепродавать антиквариат. К счастью, у него был такой учитель, как Чжан Сынянь, который мог в одиночку справиться со всеми аспектами сбора, показа и торговли. В полуразрушенном доме на улице Чуншуй горел свет. Дин Ханьбай сидел на корточках и внимательно рассматривал две недавно приобретённые вещи. Чжан Сынянь, впутанный в это дело, недавно вернулся из Аньхоя* и теперь заслуженно ел и пил алкоголь, говоря: — Ритуальное разноцветное изделие прежний владелец собирался выставить на аукцион. Но мероприятие отменили. Аньхой — провинция Китая. Найдя сокровище, герой не интересуется его происхождением, да и самому сокровищу без разницы, для каких целей его создали. Дин Ханьбаю оно так понравилось, что на обратном пути, возвращаясь домой, он не решился разгоняться на ухабистой дороге. Приехав, он, бережно держа в руках завёрнутое в три слоя изделие, неспешно направился в передний двор и столкнулся с несущим овощи Дин Кейю. На подносе лежала связка укропа, похожая на веник, и Дин Кейю воскликнул: — Брат, пошли есть цзяоцзы. Дин Ханьбай небрежно бросил: — Цзяоцзы это хорошо, — он не мог ускорить шаг, приходилось идти осторожно, а его так раздражала эта яркая лампочка, которая светила ему прямо в лицо. Как и ожидалось, Дин Кейю спросил: — Брат, что это у тебя в руках? — Всего лишь материалы. Что же ещё это может быть? — Дин Ханьбай добрался из переднего двора в малый, спрятал изделие в шкаф и только после этого успокоился. Из-за того, что он уже двадцать лет бесчинствовал в доме, теперь его накопившаяся вина была больше, чем у вора. Его тайная деятельность рано или поздно раскроется, но лучше поздно, чем рано. По крайней мере, начальный этап — самый рискованный для перепродажи — уже позади. Умывшись и переодевшись, он снова пошёл в гостиную, зайдя в неё как раз тогда, когда все, радуясь, приступили к лепке цзяоцзы. На большом круглом столе стояли три миски с начинкой. Дин Яншоу и Дин Хокан месили и раскатывали тесто, а их дети сидели за столом, отвечая за лепку. Двое женщин же пробовали цзяоцзы и критиковали младшее поколение: медлительные, неуклюжие, неспособные готовить. Дин Ханьбай засучил рукава, сел за стол, в правую руку взял кружочек теста, в левую — ложку с начинкой. Одной левой рукой он легко скрепил цзяоцзы — секунда, и всё. Теперь каждый юноша делал так, и даже Цзи Шенью, который нечасто ел это блюдо, быстро научился. Что уж говорить о тех двоих, которые раскатывали тесто: их скорость была очень высокой, а сила одинаковой. Все кружочки теста вышли одного размера и нужной толщины. Волшебные руки этой семьи, занимающейся резьбой по камням и нефриту, сейчас неторопливо делали заурядную работу — пустяковое дело. После того как цзяоцзы положили в кастрюлю, пять соучеников выстроились в очередь, чтобы помыть руки. Затем они получили блюдечко с уксусом и стали послушно ждать, когда готовые цзяоцзы достанут из кастрюли. — Давайте выпьем по сто грамм, открывайте бутылку, — сказал Дин Яншоу. Цзяоцзы, алкоголь, вся семья в сборе — пора приступить к ужину. Во время трапезы Цзян Шулиу расспросила о результатах весенних экзаменов. Цзи Шенью и Цзян Тинген в свою очередь получили похвалу и критику. После сдачи весенних выпускных экзаменов получаешь диплом. Цзян Сюньчжу попросил Цзян Тингена снова подумать о получении высшего образования, но юноша не хотел даже пробовать сдавать вступительные экзамены в вуз через несколько месяцев после получения диплома. В конце концов, хоть лавки «Резьба по нефриту» и принадлежат семье Дин, никто не может ручаться, что Цзян Тинген в будущем станет наставником, поэтому, естественно, он не может поставить на это своё будущее и свою судьбу. — Цзи Чжэньчжу, а ты после окончания школы хочешь продолжить учиться? — спросил Цзян Тинген. — Не хочу, я собираюсь сразу же работать в лавке «Резьба по нефриту», — ответил Цзи Шенью. После того как они закончили говорить об учёбе, наступила минута тишины. И Дин Кейю без раздумья спросил: — Старший брат, какие материалы ты нёс тогда? Вечером я хотел пойти в мастерскую и взять кусок древесины. Ты мог бы помочь мне с выбором? Дин Ханьбай проигнорировал первый вопрос и ответил: — Поем и помогу. Пропустив этот намёк, Дин Эрхе неожиданно тоже поинтересовался: — Я уже видел, как ты из машины перетаскивал несколько коробок с вещами, в них тоже был материал? Возвращаясь домой только к вечеру, ты всё ещё продолжаешь работать? В ожидании ответа Ханьбая взгляд Дин Яншоу тут же метнулся к нему, допрашивая, изучая и почти требуя объяснений. Цзи Шенью всё чётко и ясно понимал. Материалы в лавке строго подсчитывались. Если берёшь их из магазина, нужно было тут же сделать запись об этом. А раз таких записей не было, значит, это не материалы, поэтому Дин Яншоу сейчас и спрашивал взглядом: если это не материалы, тогда что? — Подлец, — открыто выругался Дин Яншоу. Дин Ханьбай тут же насупился и провокационно произнёс: — Не материал, а купленный мною антиквариат, — затем он спокойно продолжил, беря одну толстую пельмешку цзяоцзы: — Купил на свои деньги, так что я никому не мешаю, не так ли? — До этого несколько коробок, а сегодня ещё одна. Сколько денег у твоей семьи, раз ты такой беспечный? Обстановка стала напряжённой. Все боялись, что отец и сын начнут ругаться и ссора снова перерастёт в телесное наказание. Цзи Шенью, держа блюдце с уксусом, не удержался и вмешался: — Учитель, шигэ знает меру, к тому же, если бюджет семьи будет затронут, вы, несомненно, узнаете об этом первым. Резкие слова застряли у Дин Ханьбая в горле: прежде чем настала его очередь идти в атаку, неожиданно его защитили. Кто бы мог подумать. А Цзи Шенью ещё не закончил говорить, эта защита показалась ему недостаточной, и он принял огонь на себя: — Мне с детства нравится антиквариат, а шигэ разбирается в нём, поэтому я докучал ему этим. Если шигэ провинился, тогда я вместе с ним должен получить наказание за подстрекательство. Никто больше не стал выяснять подробности. Цзи Шенью взял рюмку: — Учитель, не сердитесь на нас. Давайте выпьем? По одной. Тактика «отступить назад, чтобы перейти в наступление» привела к тому, что Дин Яншоу больше не мог вспылить. Ему тут же поднесли рюмку в знак признания собственного поражения и прося помощи замять неловкий момент. В итоге ему ничего не оставалось, кроме как сдаться. Дин Ханьбай был так доволен, что залпом съел шестьдесят штук цзяоцзы, несмотря на то, что не родился свирепым и прожорливым драконом. После ужина в нём проснулась совесть, он почистил новоприобретённое сокровище и пошёл в кабинет в переднем дворе, чтобы переговорить с отцом. Позолоченный бронзовый футляр с подушечкой для печати, целый и невредимый, на котором была вырезана сорока на ветке сливы*. Дин Яншоу надел очки, чтобы внимательно рассмотреть. Профессиональная привычка: он не собирался проверять подлинность, а лишь оценил достоинства резьбы. Спустя долгое время он отругал сына: — Не думай, что, раз продемонстрировал это сокровище, теперь всё хорошо. Я вижу, что ты тайком чем-то занимаешься, но, надеюсь, это лишь хобби и оно не повлияет на лавки. Если ты когда-нибудь задержишь важный заказ, я переломаю тебе ноги. Символ радости, трудолюбия и усердия. — Хочешь стать эксплуататором? Я и со сломанными ногами всё ещё смогу работать. Запрёшь меня в доме, чтобы я работал день и ночь? Откуда у тебя такие уловки? Дин Яншоу так и хотел насмерть растоптать этого гадёныша. — Наоборот, это я хотел спросить тебя, какие уловки ты использовал, чтобы Шенью за тебя заступался. Он славный и послушный ребёнок, а ради тебя научился иносказательно говорить. Фраза «с детства нравится антиквариат» действительно сбивала с толку. Почему именно «с детства»? Это всё равно как напомнить: Цзи Фансю занимался перепродажей антиквариата, и то, что родной отец взращивал в своём ребёнке это увлечение, вполне резонно. С давних времён люди, взяв жену, забывали о своей матери. Дин Ханьбай как-то раз уже приравнивал себя к этой жене. Что это значит? А то, что, раз у Цзи Шенью есть он, остальные учителя и приёмный отец отойдут в сторону, и именно он — самый важный. Подумав об этом, он улыбнулся так, что не мог сомкнуть губы. Тёплой и прекрасной весной в лавках «Резьба по нефриту» появлялись всё новые и новые изделия. Первый магазин стал очень популярным, с тех пор как получил печать в древнем стиле, а третий магазин постепенно стал процветающим благодаря своим витринам с ювелирными изделиями. Рано утром Цзи Шенью и Цзян Тинген вышли из дома, взяли с собой бумагу, кисти и фотоаппарат и помчались на цветочный рынок. В этот период была так много цветов, что у них глаза разбегались. Теперь уже Цзян Тинген бросил Дин Ханьбая и стал прихвостнем Цзи Шенью, подчиняясь всем его приказам. Бутон нарцисса с белыми лепестками и жёлтыми тычинками выглядел как самая настоящая красавица, а его длинный стебель был похож на тонкую шею. Они несколько раз сфотографировали цветок. Сначала им нужно разработать дизайн украшений и посмотреть на цветы, чтобы правильно выбрать материалы. Цзи Шенью сделал быстрый набросок и спросил: — Ты расспросил свою тётю? — Ещё нет, — они оба были неопытными парнями и хотели узнать больше об эстетических предпочтениях женщин в отношении украшений, поэтому решили начать с близкого окружения. — Я договорился встретиться с сестрицей Минь, и, пожалуйста, не говори об этом старшему брату. Цзи Шенью удивлённо произнёс: — Зачем ты отказываешься от синицы в руках в погоне за журавлём? Цзян Тинген потянул его к себе, ему так и хотелось прижаться к уху товарища: — Я ясно понимаю, что проблема отношений между старшим братом и сестрицей Минь заключается в том, что только мои дядя и тётя заинтересованы в этом, а они сами нет, так что ничего не выйдет. Цзи Шенью несколько раз кивнул головой: — А ты и вправду проницательный человек. Тогда Цзян Тинген продолжил: — И раз со старшим братом ничего не выйдет... не подойду ли я? Цзи Шенью был поистине ошеломлён: — Так тебе нравится сестрица Минь?! — Едва не выронив камеру, он уставился на Тингена застывшим взглядом и подсчитал: — У вас разница в шесть лет! Цзян Тинген косо посмотрел на него: — Ты такой старомодный. И что, что девушка старше, а парень младше? Мне не нравятся маленькие девочки, они слишком шумные. К тому же, если дело в порядке очереди, то это как раз старший брат влез, нарушив его. Когда Тингену было двенадцать, Шан Миньжу хвалила его за красоту. Уже в то время она смутно привлекала его, тогда как пятнадцатилетний Дин Ханьбай знал лишь, как гравировать и тратить деньги на конфеты, — откуда ему знать, что такое любовь? Цзян Тинген увидел, что Цзи Шенью по-прежнему ошарашен, и подумал, что всё-таки Янчжоу ещё глухое захолустье, поэтому парень немного не знаком с миром. Тогда он приблизился и понизил голос: — Ты не можешь сейчас осознать этого, но есть некоторые мужчины, которым нравятся другие мужчины. Если бы ты их встретил, небось упал бы от шока? Будто ком встал в горле. Будто шип застрял в спине. Цзи Шенью застыл, как египетская мумия, потеряв дар речи. Цзян Тинген с особой радостью делился своими мыслями. Он весело фотографировал большое количество цветов: примулу, селезёночник, гортензию, яблоню, — израсходовав всю плёнку. Возвращаясь домой, Цзи Шенью всю дорогу молчал. Когда они дошли до улицы Шаэр, Цзян Тинген спросил: — Что с тобой? Я сказал, что мне нравится сестрица Минь, и ты стал таким. Она ведь не нравится и тебе тоже? Цзи Шенью тщательно подумал и сказал: — Мы же с тобой хорошие друзья? — когда товарищ кивнул, он немного испуганно спросил: — Не ты ли говорил, что есть мужчины, которым нравятся другие мужчины? Что ты думаешь о них? — Откуда мне знать, в чём их проблема? Почему двое мужчин могут нравиться друг другу? Вероятно, такие люди, уже выходя из утробы матери, отличаются от других, — он покраснел. — Кроме того, как мужчина с мужчиной делают это? Я в самом деле не понимаю. Цзи Шенью покраснел ещё сильнее. До встречи с Дин Ханьбаем он понимал в этом не больше Тингена. Теперь же он не только понимал, но досконально разбирался во всевозможных позах и способах. Обсуждая, они вошли в ворота. В переднем дворе стояла лестница, чтобы можно было убрать крышу от зимних листьев и заодно проверить сохранность черепицы. Едва поставивший лестницу под карниз Дин Кейю поднял голову и увидел спрятанное до поры осиное гнездо — размером почти с футбольный мяч и тёмное до черноты. Он вернулся в восточный двор, чтобы отыскать палку и мешок, вооружиться ими и обезвредить угрозу. Цзян Тинген, нёсший в руках горшок с орхидеями, побежал в спальню, чтобы преподнести подарок, а затем получить поощрение от дяди и тёти. Двор в одно мгновение опустел, остался лишь Цзи Шенью. Задрав голову, он посмотрел на карниз и решил порезвиться. В детстве в Янчжоу он как-то раз забрался на крышу дома, Цзи Фансю потом слезал с ним на спине по лестнице, и его даже отругала жена отца. Думая об этом, он поставил ногу на ступеньку и стал очень ловко карабкаться. Ударившись о карниз, он собрался с силами и вскоре полностью взобрался наверх. Немного проползя от края к вершине, отталкиваясь руками и ногами, спустя долгое время он добрался до самого верха. Тем временем снизу подошёл Дин Кейю — осторожно, боясь спугнуть осиное гнездо. Тот, кто был наверху, не слышал находящегося внизу, а кто был внизу — не видел забравшегося наверх. Один из них был глух, другой слеп. Под карнизом Дин Кейю открыл мешок, надел перчатки и маску и, держа палку, собирался снять осиное гнездо. На палке был крючок. Потянув вверх, Кейю потревожил гнездо, поэтому пришлось тянуть вниз с особой осторожностью, выверяя каждый сантиметр. Гнездо шаталось, двигалось, половина его уже даже показалась наружу, и послышалось слабое жужжание. Внезапно в гостиной зазвонил телефон. — Самое время! — выругался Дин Кейю, бросил палку и убежал ответить на звонок, не доделав задачу. В это время Цзян Тинген, успев преподнести цветы, вбежал во двор, краем глаза заметил на крыше лежавшего ничком человека и решил, что это надоедливый третий брат. Парень бесшумно приблизился, убрал лестницу и сбежал: с самого детства он любил такие проделки. Во дворе стало пусто. Пронёсся порыв ветра, и полусорванное осиное гнездо заколыхалось. Цзи Шенью приподнял край рубашки, чтобы сделать карман, собрал некоторое количество листьев и постепенно вскарабкался до самой высокой точки. Он повернулся, сел на конёк крыши и подумывал дотронуться до украшения на его краю. Шенью посмотрел вдаль и заметил в маленьком дворе крону павловнии форчуны*. Лиственное дерево, произрастает в Китае и некоторых других азиатских странах. Дверь южной комнаты открылась, Дин Ханьбай с покрасневшими пальцами отложил в сторону стеклорез, вышел и размял шею. Он поднял голову, увидел сидящего на крыше Цзи Шенью и испугался: «Сумасшедший! Что за дурачество?! Зачем он только научился лазить по крышам?!» Цзи Шенью помахал ему рукой и внезапно услышал звук: «Бум!» Вслед за этим послышалось громкое жужжание, которое невозможно было не заметить. В конце концов осиное гнездо рухнуло, и от этого звука кровь стыла в жилах. В одно мгновение наружу вылетело больше сотни толстых ос, бешено кружа в воздухе и поднимаясь всё выше. Цзи Шенью от испуга едва не свалился с крыши. Он пополз вниз, всё ещё удерживая импровизированный карман с листьями. Но, добравшись наконец до карниза, юноша оторопел: где лестница? Она же точно была здесь! Нападавшие со всех сторон осы окружили его, проносясь возле самых ушей, и, казалось, уже царапали ему лицо своими крылышками. Он крепко зажмурил глаза, закрыл лицо и звал на помощь, боясь, что осы залетят в рот. — Шигэ! Шигэ! — до хрипоты кричал Цзи Шенью. — Цзян Тинген! Учитель! Дин Ханьбай, подбежав, вздрогнул: откуда взялось так много ос?! Затем осмотрелся и заметил лестницу в углу. Ему захотелось схватить и разорвать на части такого шутника. Остальные выбежали, заслышав шум, и, взглянув на это зрелище, вмиг засуетились. Быть ужаленными — пустяк, они боялись, что Цзи Шенью упадёт. Дин Ханьбай передвинул лестницу и поднялся по ней. Приблизившись к краю крыши, схватился за несчастное украшение и развернул его, чтобы закрепить лестницу. Защищая Цзи Шенью, он спустился вниз на несколько ступенек, спрыгнул, тут же снял куртку, обмотал ею товарища, подхватил того на руки и умчался. Преследует ли его рой ос, или наблюдают ли за ним родственники, ему было совершенно всё равно. Дин Ханьбай на одном дыхании ворвался в комнату, захлопнул дверь, подскочил к кровати, по дороге растеряв все листья, положил Цзи Шенью и полуприсел, разглядывая младшего. — Дай посмотрю, не ужалили ли тебя? — спросил он торопливо и выругался в нетерпении. — Ты же такой спокойный, зачем ты полез на крышу?! Да ещё и, как назло, на самый верх? Цзи Шенью всё ещё был напуган, закрывая лицо руками. Сейчас он разжал пальцы, приоткрывая глаза. Он хотел взглянуть в зеркало и молился, чтобы укусы не оставили на лице язв. Дин Ханьбай удерживал товарища за талию и ощупывал его кожу через тонкую ткань. — Для чего тебе эта красота? Для собственного удовольствия или соблазнять других? — он отбросил руку Шенью и стал внимательно его рассматривать: щёчки были гладкими и мягкими, лицо избежало травм. Цзи Шенью скрепя сердце убрал руки и всхлипнул. Дин Ханьбай поднял его рубашку: плоский живот сплошь покраснел, натёртый сухими листьями. Он наклонился вперёд, подул горячим дыханием, прижался губами и принялся целовать каждый сантиметр покрасневшей кожи. Цзи Шенью сжал плечи старшего, пытаясь оттолкнуть назад, но его талия уже размякла в этих руках из-за сладких поцелуев. Дин Ханьбай постепенно двигался вверх, разгораясь похотью: — Есть ли укусы на груди? Если дотуда добрались осы и ужалили эти две горошины, что тогда делать? — он пролез под широкую рубашку, поднявшись поцелуями до груди, и голос Цзи Шенью изменился из-за этих посасываний и облизываний. Старший подался вперёд, приподнявшись, чтобы прижаться к полуоткрытым губам, и крепко сжал потный затылок младшего. Небо и земля закружились, всё расплылось. В этот солнечный день они переплелись телами и самозабвенно целовались. На висках Цзи Шенью появились капельки пота, рубашка липла к телу. Застрекотала сорока, а кот внезапно прыгнул из окна. Шенью пробормотал: «Шигэ...» — в тонкие губы Дин Ханьбая. Этот шигэ окончательно потерял контроль и только крепче прижал его к себе. Они совершенно не обращали внимания на приближающиеся шаги. Внезапно дверь распахнулась, и вся компания ввалилась внутрь: Дин Яншоу, Цзян Шулиу, Цзян Цайвэй, Дин Кейю, Цзян Тинген... Все они после переполоха пришли проверить, всё ли в порядке. Но то, что они почувствовали, — это физический и моральный шок! Дин Яншоу пошатнулся, его кровяное давление от картины с поцелуем резко подскочило. Сёстры Цзян вскрикнули от ужаса, а Цзян Тинген и Дин Кейю... у них просто отвисли челюсти. Услышав шум, двое юношей отделились друг от друга, и их глаза внезапно потемнели. Цзи Шенью в страхе вскочил с постели. Действительно — всё тайное становится явным. Дин Ханьбай на пару секунд остолбенел, затем вышел вперёд и хриплым голосом позвал: «Папа, мама». Никто ему не ответил, стоячая вода пошла рябью, а в ясном небе прогремел гром. В это прекрасное время в семье Дин разразилась буря.

Глава 52. Выйти из шкафа

Цзи Шенью стоял перед всеми: душа в пятках, спина как натянутая струна. Он уставился на ковёр, да и что ещё было делать? Хватит ли ему смелости поднять голову? Учитель, тётушка, её сестра, соученики — их взгляды разбивали его сердце вдребезги. Эти десять секунд длились вечность, хотя противостояние двух войск не было таким уж жестоким. Грудь Дин Яншоу задрожала, обе руки сжались в железные кулаки, а его решительное лицо покраснело и почернело. — Вы двое, — за его тяжёлым дыханием почти не было слышно голоса, — что вы двое делаете?! — Целуемся, — сказал Дин Ханьбай. В момент ответа от сердец его родителей будто заживо оторвали по куску, они истекали кровью. Такие раны не зарубцуются даже через три-пять лет. Ханьбай смотрел на них прямо. Во взгляде Цзян Шулиу плескалась скорбь. Он позвал её: «Мама», и в его голосе чувствовалась вина, зародившаяся уже очень давно. Цзян Шулиу не смогла удержаться на ногах и упала, Цзян Цайвэй и Цзян Тинген успели подхватить её. А кто бы не удивился? Кто не испытал бы шок? У соучеников в этой комнате почти что глаза вылезли из орбит. Дин Ханьбая и Цзи Шенью уволокли в гостиную. За закрытой дверью атмосфера казалась настолько давящей, что было трудно дышать. Дин Кейю впервые видел такое выражение лица у Дин Яншоу и от испуга побежал прятать палку и лестницу. Звякнул колокольчик, Дин Эрхе вернулся к обеду и громко крикнул: — Дядя, я купил запечённого гуся... Дин Кейю подпрыгнул, закрывая ему рот: — Не кричи! Откуда у дяди настроение обедать?! — Он кое-как объяснил причину. В процессе краткого пересказа его лицо покраснело, когда он добрался до ключевого момента: — Мы пошли в маленький двор проверить Цзи Шенью, открыли дверь, а старший брат сжимал его... сжимал его и!.. — Да скажешь ты уже, в конце концов?! — взорвался Дин Эрхе. Дин Кейю едва ли не расплакался и испуганно произнёс: — Целовал! Старший брат целовал в губы Цзи Шенью, в губы! Запечённый гусь шмякнулся на землю, а Дин Эрхе чуть и велосипед не уронил следом. Он был невероятно потрясён, но вдруг кое-что понял: а ведь тут нет ничего удивительного, всё это можно было отследить ещё в Чифэне. Добежав до двери, они как раз смогли рассышать чёткий звук пощёчины. Полжизни владея навыками резьбы и твёрдым слоем толстых мозолей, Дин Яншоу вложил всю свою силу в эту пощёчину. Он ударил сына так, что у того аж голова мотнулась, а на щеке тут же образовался красный след, сквозь который проступили кровавые прожилки. Когда Дин Яншоу замахнулся второй раз, Цзи Шенью бросился вперёд в попытке защитить, не боясь ни боли, ни смерти. Учитель поднял ладонь и прорычал: — Отойди! Неожиданно Цзи Шенью, который обычно вёл себя тихо и замкнуто, не отступил. На его лице читались стыд и страх, но он решительно стоял, загораживая Дин Ханьбая. Он слёзно умолял: — Учитель, тётушка, это я отплатил чёрной неблагодарностью, бейте меня, только меня! Дин Ханьбай был потрясён: он знал, что Цзи Шенью упрямый, но, в конце концов, тому всего лишь семнадцать лет — кто бы осмелился вообразить такую ситуацию? Шагнув вперёд и прикрыв своего партнёра, он схватил Дин Яншоу за запястье и сказал: — Папа, ты обещал мне, что в любой ситуации придёшь только ко мне и не будешь трогать его. К тому же Шенью сын учителя Цзи, ты не можешь бить его... Прежде чем он закончил говорить, его опухшая щека получила ещё одну пощёчину! — Папа, мама, я сказал правду, — в ушах у него зажужжало, словно он вновь был окружён бешеными осами. Юноша сглотнул кровь во рту и почувствовал головокружение. — Если я чего-то не хотел, кто бы смог принудить меня к этому? А если мне это нравится, я точно способен принудить кого-то. Цзи Шенью быстро поднял глаза, когда услышал, что Дин Ханьбай берёт всю вину на себя, и с тревогой произнёс: — Нет! Это не шигэ вынуждал меня, а я, я! — Он встал лицом к членам этой семьи, его смущение достигло предела: — Я соблазнил его! Он мне нравится! Он прокричал это, выдав все секреты своего сердца. Все люди в комнате слышали это, а услышал ли Цзи Фансю? А его мама? Да, пусть и они услышат это! Ему нравится Дин Ханьбай. Раньше он боялся, что люди заметят, но раз уж правда вышла наружу, тогда он не будет прятать голову в панцире. Было ли это попыткой остановить происходящее или же наказанием, но всё внезапно закончилось, когда Цзян Шулиу потеряла сознание. В суматохе Дин Яншоу быстро подошёл, взял жену на руки и понёс в спальню. Дин Ханьбай и Цзи Шенью стояли у кровати, и теперь первого втащили в кабинет, второго же бросили на веранду. Двери и окна в доме были заперты, Дин Яншоу поместил Ханьбая под домашний арест. И если тот посмеет куда-либо выйти, он задушит этого негодного сына! Цзи Шенью стоял у столба на веранде и видел, как Дин Яншоу возвращается в спальню. Он заботился об этих двух родителях каждый раз, когда им нездоровилось, но теперь он больше не имел права входить в их дом. Через пару минут вышел Цзян Тинген. Как только Шенью увидел его, сразу же быстро отвернулся, а затем тайком посмотрел снова. Это было крайне неловко. — Ты сумасшедший! — крикнул Цзян Тинген. Цзи Шенью не отреагировал ни на «сумасшедший», ни на «идиот», ни на «бесчувственного и неблагодарного человека» и даже стерпел, когда его назвали гермафродитом. Медленно подойдя к кабинету, он наклонился к щёлочке, приник к ней и увидел Дин Ханьбая, спокойно сидящего на диване, хмурящегося и о чём-то размышляющего. Шенью отвёл взгляд и не смог сдержаться, чтобы не посмотреть на ласточкино гнездо. Ласточки здесь, сороки в маленьком дворике. Почему быть парой птиц даже труднее, чем взлететь в небо*? Имеется в виду, что для человека любить сложнее, чем физически взлететь. Когда Цзян Цайвэй вышла, то увидела смущённо стоявшего Цзи Шенью — прямо как когда он прибыл сюда впервые. Она приблизилась и хриплым голосом спросила: — Старики в таком гневе. Что вы устроили? Я помогу вам вместе попросить пощады. Признайте ошибку и исправьте её, хорошо? Цзи Шенью широко разинул рот. Ошибка... Он и сам признавал это неправильным, но ничего исправлять не собирался. Цзян Тинген ударил его по плечу: — О чём ты ещё думаешь? Что вы двое можете сделать, кроме этого? — он словно услышал фантастическую сказку. — Моя тётя упала в обморок, у тебя совесть есть? Да если бы не тётя с дядей, ты бы до сих пор питался святым духом в Янчжоу! Человек в кабинете отчётливо услышал эти слова и яростно пнул дверь, издав громкий шум. Цзян Тинген испугался и закрыл рот, с обидой и гневом таращась на Цзи Шенью. Цзян Цайвэй ненадолго оттащила Шенью в сторону. Она заговорила, всхлипывая: — Скажи мне, ведь вы двое просто немного запутались и лишь развлекались, да? Цзи Шенью не смел поднять глаза, но уверенно покачал головой в отрицании. Цзян Цайвэй снова спросила: — Может быть, Ханьбай принудил тебя? Тогда сейчас мы примем решение: ты пойдёшь и расстанешься с ним, хорошо? Цзи Шенью по-прежнему покачал головой. Ему было невыносимо произносить слова, от которых щемило сердце, но и идти на компромисс против своей воли он тоже не мог. Цзян Цайвэй разрыдалась и дрожала, словно молодая ива в это время года. Он отошёл, дошагал до спальни и увидел, как Дин Яншоу сидит у кровати и поит Цзян Шулиу. Они физически и эмоционально вымотали этих любящих супругов. Его отправили обратно в маленький двор, и теперь он сидел на крыльце в ожидании приговора. Если их разлучат, что им тогда делать? А если в нём не признают ученика, опять-таки что тогда делать? Ворота дома семьи Дин были плотно закрыты, будто из опасения, что эти «семейные дрязги» получат огласку и уничтожат всю репутацию многих поколений родственников. Дин Ханьбай был заперт в кабинете и слушал шум, издаваемый по соседству, а затем уловил горестный плач Цзян Шулиу. Он и так ворочался, а диван заставлял его крутиться с боку на бок снова и снова. Пребывая в таком состоянии, вся семья весь день ничего не ела. Солнце уже садилось, а в переднем дворе не раздавалось ни звука. Ночью на подоконник запрыгнула тень, которая оказалась котом, а после за дверью появился силуэт, похожий на недвижимую дымку. Это Цзи Шенью бесшумно подкрался, прижался к дверной щели, заглянул внутрь и тихим голосом позвал: «Шигэ». Дин Ханьбай включил свет и наклонился к щели, чтобы ответить: — Тс-с, родители наверняка слишком обеспокоены, чтобы заснуть. Как только он договорил, в щёлку была просунута записка, в которой были слова: «Твоё лицо болит? Оно всё ещё кровоточит?» Они общались, используя записки, не издавая ни звука: умоляя, заботясь и прося о помощи. Они писали так много, постоянно передавая бумагу друг другу. В итоге Дин Ханьбай написал: «Ты не жалеешь об этом, верно?» Записка, казалось, была покрыта шипами, отчего всё тело Цзи Шенью пронзила боль. Он вытащил из кармана новую бумажку, набросал ответ, сложил, наполовину запихнул и... остановился. А затем, обдумав, поспешил вынуть обратно. Дин Ханьбай спросил: — Что такое? Отдай мне! Цзи Шенью не отдал и не ответил, сжимая записку. Дин Ханьбай заволновался: — Цзи Шенью! Ты боишься? Сожалеешь?! Тень за дверью внезапно стала растворяться. Не говоря ни слова, тот ушёл. Так всё же это было молчаливое согласие или побег? Шенью постепенно удалялся прочь. Он подумал: что, если Дин Ханьбай изменит свои чувства, что, если снова захочет стать почтительным сыном? Тогда их отношения вернутся к тому, с чего начинались, и неизвестно, что будет... Поэтому сейчас он не может дать обещание, а когда придёт время, не будет впутываться. Дин Ханьбай уже подарил ему отражение луны в чашке, так что пусть всё это считается миражом. Так прошло три дня. За эти дни Дин Ханьбай ни разу не выпил ни капли воды, не съел ни зёрнышка риса. У него болели глаза и потрескались губы, он так и не признал свою ошибку и не сдался, лёжа на диване. На четвёртый день рано утром Цзи Шенью не выдержал, опустился на колени перед родительской спальней и попросил Дин Яншоу смиловаться. Дин Яншоу прогонял его, но он не вымолвил в ответ ни слова и опустил голову, как если бы преклонил колени на веки вечные. — Разве недостаточно того, что вы совершили бесстыдные поступки? Так ещё угрожаете мне?! — ругался Дин Яншоу. Цзи Шенью нервничал, он хотел зайти в кабинет, обменять себя на Дин Ханьбая. — Ты усвоил урок или нет? Он отребье, которое не изменить и не исправить. А ты? Сколько времени тебе понадобится, чтобы признать свою ошибку? — Он был знаком с Цзи Фансю полжизни и взял на себя заботу о воспитании Шенью. Всё время горячо заботился о нём, а сейчас неожиданно получил нож в спину. Его родной сын и приёмный встречаются друг с другом — безумие! Об отношениях между мужчинами он слышал только в сплетнях после трапезы, а теперь, впервые за свои полвека, и увидел! Дин Яншоу открыл кабинет, взял метёлку из перьев и наконец решил применить семейные традиции. Он махал палкой так, будто избивал врага. Дин Ханьбай крепко сжал губы и лишь тихо стонал. Появились кровоподтёки, капли крови просачивались сквозь его белую рубашку. Он перекатился с дивана на ковёр, свернулся калачиком и защищался из последних сил. Прежде чем Шенью успел рвануться к учителю, его крепко схватили Цзян Тинген и Дин Кейю. Дин Яншоу сказал: — Хочешь стоять на коленях — стой. За каждую минуту, проведённую тобой на коленях, я буду бить его двадцать раз. Сейчас у него уже разорвана кожа. Ты решаешь, переломать ему кости или нет. Цзян Тинген тревожно произнёс: — Вставай, пойдём! Хочешь, чтобы моего старшего брата забили до смерти?! Дин Кейю не стал даже уговаривать его и сразу потащил Цзи Шенью наружу. Шенью беспомощно наблюдал, как Дин Ханьбай истекает кровью, и ощущал себя загнанным в угол. Он вырвался, помчался, как сумасшедший, обратно в маленький двор на поиски аптечки, собрал пакет и сунул его Цзян Тингену. У него дрожали губы: — Это для дезинфекции, а это — чтобы остановить кровотечение! Вот болеутоляющее... пусть примет одну таблетку, и боль уйдёт. Надо аккуратно забинтовать и немного подуть. И дай ему воды, много воды! Дин Кейю выхватил всё это: — Вы не Волопас и Ткачиха*, а дядя не богиня Сиванму. Так, может, вам пора перестать быть похожими на супругов, которых бьют палкой? — выкрикнув это, он стал чувствовать себя ещё более неловко. — В тот день мы застали вас, когда вы резвились, и казалось, что старший брат дразнил тебя... Ты действительно добровольно согласился на это? Звёзды, находящиеся к западу и востоку от Небесной реки — Млечного Пути. По легенде, Небесный владыка за усердие разрешил Ткачихе выйти замуж за Волопаса, жившего на западном берегу реки. Выйдя замуж, та перестала ткать, и в наказание Владыка возвратил её на восточный берег, разрешив встречаться с мужем лишь раз в год ― 7-го числа 7-го месяца. У Цзи Шенью разыгралась паранойя: — Ты собираешься доложить обо всём учителю? — так или иначе, стыдиться ни к чему, и он настойчиво проговорил: — Пожалуйста, послушай внимательно. Я внебрачный ребёнок. Самое лучшее, что я могу делать, это хитростью заводить шашни с другим человеком, и к тому же мне нравятся мужчины, поэтому я доставил неприятности шигэ. — Да о чём ты говоришь?! Почему бы тебе не расстаться с ним немедленно, если ты готов брать на себя ответственность?! Цзи Шенью повернулся и направился обратно, в комнату. Он и сам не знал, что сказать, но, когда метёлка из перьев ударила по телу Дин Ханьбая, ему было так больно, словно его внутренние органы перемешались. Палкой больше не орудовали. Она в несколько слоёв была обмотана железной проволокой, и Дин Ханьбай был на последнем издыхании. — Выродок, я на самом деле хотел убить тебя и покончить с тобой, — Дин Яншоу вышел из комнаты, пошатнув своё здоровье от волнения. Дин Ханьбай приподнял ресницы, в глазах у него потемнело, и он потерял сознание. Когда он пришёл в себя, то снова лежал на диване, намазанный лекарством. Цзян Тинген устроился рядом и смотрел на него, тихонько всхлипывая. Ханьбай с трудом поднял руку, вытер его слёзы, похлопал по плечу и еле слышно спросил: — Что с Шенью? — Прогнали, прямо сейчас собирается на поезд до Янчжоу! — сердито ответил Цзян Тинген. Пока они разговаривали, с восточного двора пришли два брата: один нёс тарелку с обедом, а другой одежду. Дин Эрхе поддержал Дин Ханьбая, а Дин Кейю протиснулся с супом мимо Цзян Тингена, чтобы покормить. Морские гребешки были нарезаны тонкими кусочками, словно из опасения, что при жевании можно устать, каждый ингредиент был мягким и нежным, а ещё на блюде лежали финики и фасоль. Дин Ханьбай ел с неопределённым выражением лица. Внезапно на зубах что-то хрустнуло: в очередной тарелке была спрятана конфетка. — Тётя полдня готовила, ешь побольше, — сказал Дин Кейю. Дин Ханьбай взревел: — Чёрт, да здесь всё шито белыми нитками! Думаете, я не распознаю руку Цзи Шенью?! Цзян Тинген снова заплакал: Будда, Иисус, Гуаньшиинь*, простите, председатель Мао**, простите, все поколения предков. Слёзы брызнули в тарелку с супом. Закончив есть, Дин Ханьбай переоделся, пошатываясь, сел прямо и посмотрел на этих троих. Богиня милосердия в китайской мифологии. ** Мао Цзэдун — первый председатель компартии Китая, основатель Китайской Народной Республики. Заходящее солнце было похоже на кровь. Неожиданно он не знал, что сказать. До сих пор молчавший Дин Эрхе сейчас решил высказаться: — После того как избил тебя, дядя оставил дверь открытой, чтобы мы позаботились о тебе. Думаю, через пару дней он сможет успокоиться. Дин Ханьбай опустил глаза: неужели можно так легко добиться компромисса с родителями, просто вытерпев побои? Он даже не мечтал об этом. Но он уже давно предвидел наихудший исход — и когда вынуждал Цзи Шенью сойтись с ним, и когда в тот день на утренней зарядке упрашивал Дин Яншоу... а ещё когда спустил с крыши Цзи Шенью. Он не паниковал и не боялся, ни на мгновение не потеряв рассудок. Дин Ханьбай никому из домочадцев не рассказывал, что перепродаёт антиквариат, считая, что, чем позже сообщить, тем лучше, так как торговый центр антиквариата ещё не открыт, даже не сделано никакого проекта. Но этот инцидент — другое. Он, по сравнению с другими делами, куда серьёзнее, поэтому теперь чем раньше узнают, тем лучше. Он и Цзи Шенью могли бы хранить это в секрете в течение пяти или десяти лет, но родители к тому времени уже состарятся, разве смогут они тогда это вынести? Пожалуй, даже внутрисемейное наказание не сумеют осуществить. В тот день сороки сидели на верхушке дерева, кот запрыгнул на окно... как же он мог не заметить торопливые шаги? Это потрясающее столкновение довело эмоции до пика. Тогда их двоих избивали и терзали, так что им оставалось только отступить. Дин Ханьбай был готов ко всему и лишь хотел знать, сожалеет ли Цзи Шенью. После некоторого времени молчания он прошептал: — Эрхе, ты и дядя всегда отвечали за вторую лавку «Резьба по нефриту». Если позже возникнет много работы в первой и третьей лавках, вам придётся им помогать, — не дожидаясь ответа, Ханьбай дал распоряжение и Дин Кейю: — Вечером сбегай на улицу Чуншуй, помоги мне: нужно найти слепого старика. Будь вежлив, приди не с пустыми руками. Немного распорядившись таким образом, Дин Ханьбай сделал паузу. Раны снова стали кровоточить. — Расходитесь. Тинген, завари мне чашку чая. Когда чай был подан, в комнате остались лишь они двое. — Тинген, хоть ты и бранил его, но у тебя с Цзи Шенью самые близкие отношения. К тому же делать ювелирные украшения для третьей лавки побудил тебя именно он. Даже если сейчас ты относишься к нему по-другому, ты не можешь быть неблагодарным. Цзян Тинген до смерти запутался. — Он уговаривал меня до мозолей на языке, что я мог поделать? А ведь уговаривать их расстаться — это всё равно что заставлять бросить всё, полностью перечеркнуть любые отношения. Дин Ханьбай выругался и, отставив чай, уставился на потемневший ковёр с пятнами крови: — Если он мало ест, засунь еду ему в рот; если на нём мало одежды, накинь её на него; если он волнуется обо мне, наплети какие-нибудь приятные слова; а если он колеблется, то... то... — То что? — Цзян Тинген снова расплакался. — То скажи от моего имени, что незачем колебаться и сожалеть. Будь ты учителем на один день — станешь отцом на всю жизнь, а проведя со мной одну брачную ночь — станешь моей женой на всю жизнь. Эти слова нельзя считать сильными, но он произнёс их так, будто сжимал зубы до хруста и сглатывал кровь. Стояла глубокая ночь, из трёх дворов только в маленьком горел свет. Цзи Шенью сидел за каменным столом и пил воду, в которой отражалась луна. Прошло уже пять дней, как их раскрыли, разлучили и посадили под домашний арест. Сегодня снова применяли домашнее наказание. Дошли ли до крайности? И какой будет результат? Дин Ханьбай никогда с ним не расстанется, так неужели он будет заточён в кабинете на всю оставшуюся жизнь? Он встал, вернулся в свою комнату, раскрыл чемодан и сложил в него кое-какую одежду. Внезапно Цзян Тинген ворвался к нему, несмотря на ночь, и сильно удивился: — Ты что делаешь? Старший брат на последнем издыхании и всё ещё переживает о тебе, а ты собираешься его бросить?! Цзи Шенью присел на корточки. Дин Ханьбай не бросит его, и он тоже не оставит его, но ведь Дин Ханьбай не мог оставаться запертым в кабинете вечно. Закладку для книг и подвеску с янтарём он положил на полку и сказал: — Мы точно не сможем продолжить жить вместе, поэтому я переезжаю. Он не мог спать. Убрался в северной и южной комнатах, полил каждую травинку и деревце. Цзян Тинген, словно хвостик, ходил за ним следом и всё так же твердил одно и то же. В итоге и птицы, и деревья замолчали, а собеседник выдохся: — Ну и ладно. Шигэ сказал, что, проведя одну ночь... проведя с ним одну брачную ночь, ты останешься его женой на всю жизнь. Цзи Шенью остолбенел. Он представил, с каким выражением лица Дин Ханьбай говорил эти слова, и из его глаз полились слёзы. И всё же он медленно улыбнулся. Было ещё рано, лотки с завтраками на улице Шаэр даже не открылись, но Дин Ханьбай поднялся и вышел из кабинета. Он умылся и почистил зубы под водопроводным краном во дворе, покормил рыб и подмёл дворы, выполняя каждодневные обязанности Дин Яншоу. Затем он встал посреди двора — молча и с высоко поднятой головой. После восхода солнца посветлело. Дин Яншоу и Цзян Шулиу встали, за ними последовал Цзян Тинген, и из восточного двора один за другим пришла вся семья дяди. Все собрались у входа в гостиную: злые, обеспокоенные, ненавидящие... с разным настроением. Дин Яншоу сказал: — Я ещё не звал тебя, но ты сам пришёл первым. Палкой можно получить образцового сына, метёлкой из перьев — избить. Но ими невозможно усмирить негодника Дин Ханьбая. Возможно, он приспособился к боли, а может быть, его довели до предела и тем раскрыли его потенциал. Он стоял, полный энергии и с видом абсолютного бесстрашия. Когда подошёл Цзи Шенью, они оба встали вместе. И неважно, что это было, нахальство или рискованность, но они стояли плечом к плечу перед старшим поколением и родственниками семьи. Цзян Шулиу почувствовала в своём сердце безграничную ненависть и спросила их, признают они свою ошибку или нет. — Поскольку все считают это ошибкой, то пусть продолжают считать, но я не могу измениться, — сказал Дин Ханьбай. Дин Яншоу взревел: — Не можешь измениться? Я переломаю твои ноги и запру на всю жизнь. Посмотрим, сможешь ли ты измениться! — затем он нацелился на другого: — Шенью, не имеет значения, принудил он тебя или ты сам научился плохому. Я лишь спрошу, не ты ли говорил, что он тебе нравится? Тогда, если он станет калекой, будет ли он всё ещё тебе нравиться?! Цзи Шенью скорбно сказал: — Будет. Я всю жизнь буду за ним ухаживать, — ему было так стыдно, что хотелось стиснуть зубы, раскрошив их на осколки. Прошло пять дней. И пять дней давления и наказания привели к такому результату. Дин Яншоу был до того зол, что сделал шаг вперёд, его лицо покраснело, а глаза распахнулись. — Один не боится боли, а другой никогда его не оставит. Что за трогательную сцену вы устроили! Вы не знаете ни стыда, ни совести, мне жаль, что семья Дин потеряла свою репутацию! Гневно улыбаясь, он повернулся к Цзян Шулиу, чтобы спросить: — Мы с тобой родили такую скотину, есть ли теперь надобность его оставлять в семье? Услышав это, все мгновенно засуетились: зашумели старший брат, дядя, зять. Дин Хокан и Цзян Цайвэй почти одновременно закричали, прося Дин Ханьбая и Цзи Шенью поскорей признать ошибку и согласиться расстаться. Небо было чистое и ясное, и под этим небом Дин Ханьбай сказал: — У меня первого дрогнуло сердце, и ему я тоже понравился. Должны ли мы расстаться, если уже влюблены друг в друга? Нефритовая подвеска, жемчужные запонки — то и другое считается подарком на помолвку. Живя с ним в одном маленьком дворике, такая скотина, как я, не мог этого вынести и в тот день позволил вам увидеть, как мы целуемся, и даже незаметно войти в комнату для новобрачных. Он торжественно поклялся: — Я буду нести за это ответственность, но, пока я дышу, не смейте думать, что заставили меня склонить голову. Дин Яншоу почти сошёл с ума: — Хорошо, отлично! Мой сын такой храбрый! — он не стал спрашивать Цзян Шулиу и оттолкнул Дин Хокана, тянущего его за руку. — Хочешь получить хорошую трёпку в обмен на согласие семьи? Не такая уж и выгодная сделка! Начиная с сегодняшнего дня ты, Дин Ханьбай, проваливаешь из моего дома! Эти слова были словно гвозди, и все оказались ошеломлены. Цзян Шулиу прижалась к плечу мужа, горько заплакав. Дядя и младшее поколение уговаривали и дёргали друг друга, внося сумятицу. Цзи Шенью колебался. Он не ожидал, что это вызовет раскол между отцом и сыном. Стоит ли он и их отношения... жертвы Дин Ханьбая?! — Папа, мама, — с набухшими венами холодно уточнил Дин Ханьбай: — я вам действительно больше не нужен? — Собирай свои вещи и проваливай из моего дома! — кричал Дин Яншоу. — Двадцать лет! Я и твоя мать вырастили двадцатилетнего бесчувственного и неблагодарного человека! С этого момента тебе запрещается входить в лавки «Резьба по нефриту» и в двери этого дома тоже! Неожиданно Дин Ханьбай громко выкрикнул: — С сегодняшнего дня я покидаю семью Дин и открываю своё собственное дело. Если оно выгорит, буду нагло говорить, что я сын Дин Яншоу. А если нет, подожму хвост и ни за что не опозорю семью Дин. Он не сопротивлялся. Если иного выхода нет, тогда он уйдёт с высоко поднятой головой. Он размышлял о том, как ему теперь жить самостоятельно, без семейного состояния и без родителей. В этот момент Дин Яншоу жёстко произнёс: — Ты проваливаешь, Шенью остаётся. Глаза Ханьбая резко расширились. Он лишь помнил, что Дин Яншоу принципиален, но забыл, что тот был старым волком. Одного отпустил, другого оставил, будучи полон решимости разлучить их. Шенью тем более не ожидал этого, он прикипел взглядом к Дин Яншоу и опустился на колени: — Учитель, позвольте мне уйти с шигэ! Умоляю вас! — Если ты пойдёшь за ним, то я ножом проткну артерию в своей ноге. Пойду к Фансю и признаю перед ним свою ошибку, что научил плохому его хорошего сына! Цзи Шенью в шоке разинул рот. Он не осмелился снова умолять, боясь, что это приведёт к ещё большим проблемам. Стоя на коленях, он мог лишь дрожать. Дин Яншоу тоже дрожал, а Цзян Шулиу от долгих рыданий потеряла сознание. Этот отец полжизни был скромным, но сыном всегда гордился; полжизни был дисциплинированным и прилежным и только последние двадцать лет позволил себе баловать сына, но теперь не может больше потакать его капризам. Дин Яншоу опустил руки, крича изо всех сил и плача: «Выродок! Больше у меня нет сына!» Цзи Шенью больше не мог этого терпеть. Если он всех подвёл, ему придётся отступить. Он встал и потряс Дин Ханьбая: — Шигэ... — дрожащими руками он передал ему записку, это был его запоздалый ответ. Дин Ханьбай принял её и развернул. Там было написано: «Пока ты не сожалеешь, я буду следовать за тобой до конца своей жизни». Хватит, довольно. Он вышел сегодня за дверь, и какой бы ухабистой ни была дорога впереди, его это не волновало. Родители, братья, семейное состояние... ничего из этого ему не нужно! Дин Ханьбай звонко и ясно сказал: — Цзи Шенью, есть много вещей, которые сдерживают меня, но они не могут сравниться с твоим весом в моём сердце. Ты самый важный, поэтому всё остальное не имеет значения. Я заявляю здесь и сейчас: пусть даже в конце концов я впаду в отчаяние, но я никогда не сдамся и не склоню голову. Дин Ханьбай опустился на колени перед родителями, а затем аккуратно встал. В этот момент он всё ещё был в крайнем смятении. Девиз семьи Дин: «Что сказал, то и делай, а то, что делаешь, должно принести плоды». Он добавил: «Лучше быть разбитой яшмой, чем целой черепицей»*. * Аналог поговорок «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях», «Лучше умереть героем, чем жить рабом», «Лучше быть мёртвым львом, чем живой собакой», означающий, что ни в каких ситуациях человек не должен терять собственное достоинство.

Глава 53. Как это называется?

Дин Ханьбай стоял в воротах отчего дома с чемоданом в руках. На этот раз, уходя, возможно, он больше не получит шанса вернуться назад. Он огляделся. Кроме родителей, провожать его пришла вся семья: кто-то ещё плакал, а кто-то продолжал уговаривать. Ханьбай прошептал Цзи Шенью: — Нефритовая подвеска и запонки на мне. Сейчас я ещё не могу забрать тебя с собой, но через некоторое время непременно сумею. Цзи Шенью со страдальческим выражением лица кивнул: — Я буду хорошо заботиться об учителе и тётушке. Не волнуйся. Дин Ханьбай взглянул на братьев и не сказал ни слова наставлений. Если кто-то захочет их услышать, он, конечно же, поможет, а если нет, то и говорить бесполезно. Чжан Сынянь уже ждал его снаружи. Ханьбай ещё раз посмотрел на Цзи Шенью, повернулся и вышел за ворота. В этот момент мысли его были пусты, он заставил себя не оборачиваться. Когда он вышел с улицы Шаэр, Чжан Сынянь ждал его, оперевшись на тележку. — Как бы то ни было, ты единственный ребёнок в семье. Почему так мало вещей? — взяв багаж и поставив на тележку, старик ещё раз дотронулся до чемодана и уточнил: — Это всё антиквариат? Антиквариат, книги, немного одежды, и всё. Ни драгоценности из дома, ни материалы из южной комнаты не были взяты. Дин Ханьбай отступил на шаг и наконец нашёл, на ком выместить злость: — Зачем вы притащили эту сломанную тележку? Я что, собираемый вами мусор? — Тебя вышвырнули из дома, но ты всё ещё считаешь себя лакомым кусочком? — выругался Чжан Сынянь. Учителю и ученику скоро предстояло разделить друг с другом невзгоды, однако никто из них не сказал об этом ни слова. Дин Ханьбай поднял руку, чтобы поймать такси. Что с ним будет после ухода из дома? Даже оставшись без гроша в кармане, он не мог идти по улице со сломанной тележкой. Чжан Сынянь хлопнул его по поднятой руке, решив пресечь эти богатейские замашки. Внезапно Ханьбая осенило, и он спросил: — Учитель, вы возите эту тележку с каким-то определённым намерением? Старик и юноша брели по улице, и пока они шли, Дин Ханьбай чувствовал, что что-то не так. Не говоря ни слова, они продолжали свой путь и, когда у Дин Ханьбая почти открылись все раны, дошли наконец до бюро Управления по вопросам культурного наследия, остановившись у главного входа. Охранник при виде них явно опешил. Но это было ещё не всё. Чжан Сынянь сорвал с себя панаму и набросил её на голову ученика. — Надевай. Не задирай нос и не стой с вытянутой физиономией, — договорив, старик схватил его грязной от таскания тележки рукой. Дин Ханьбай с трудом сдерживался и уже собирался разозлиться, как увидел вдалеке поворачивающую машину. Она подъехала, остановилась, стекло медленно опустилось. Чего юноша боялся, то и случилось: это был Чжан Инь! Ханьбай быстро повернулся к нему спиной и уставился на зелёные кленовые ветви, делая вид, что ничего не происходит. Когда они столкнулись в «Даймао», Чжан Инь устроил сцену, настоящий скандал, но через некоторое время даже самый мелочный человек должен был успокоиться. Как и ожидалось, Чжан Инь не стал поднимать старый вопрос и с любопытством произнёс: — Ух ты, учитель и ученик, оба такие способные, так почему всё ещё вместе собираете мусор? Чжан Сынянь вышел вперёд: — Незачем ехидничать. Все когда-нибудь живут красивой жизнью, но также у любого есть шанс остаться без средств к существованию, — подойдя к автомобильной двери, он что-то вытащил из кармана куртки. — Ты всегда хотел получить это. Отдаю тебе. Чжан Инь осторожно принял вещь. — Солнце взошло на западе? — Солнце взошло на востоке, дождь идёт на западе*. Разве возможно, чтобы солнце светило над каждым? * Фразеологизм, означающий, что всё идёт своим чередом. Смысл этих слов был очевиден. Чжан Инь недоумённо окликнул Дин Ханьбая, желая посмотреть, с какими трудностями столкнулся этот ненормальный. Если уж даже этот парень лебезит перед ним, может ли быть, чтобы лавки «Резьба по нефриту» обанкротились в одночасье? Дин Ханьбай с улыбочкой подошёл, словно притворялся скромным и почтительным: — Директор Чжан, с Новым годом. Первый месяц года уже прошёл — запоздалое поздравление. Чжан Инь был поистине шокирован, когда узнал всю историю. Откроет своё собственное дело? Сколько людей всю жизнь трудятся и не могут заработать даже на один магазин, а этот приятель уже имеет целых три, но отказывается от них, чтобы открыть своё дело! Чжан Инь уставился на них, словно на монстров, боясь, что его обманывают. Но чемодан был брошен на тележку, и предмет, который он так часто выпрашивал у отца, находился у него в руках и не был похож на подделку. — Ты хочешь приютить его? — спросил он у Чжан Сыняня. Чжан Сынянь кивнул, и Чжан Инь не удержался, чтобы не посмотреть на Дин Ханьбая: — Ты можешь делать что хочешь. Это нормально — злить собственного отца, но не причиняй вред отцам других людей. Дин Ханьбай состроил послушную физиономию: — Когда я увольнялся, оставил подставку для кистей с орнаментом дракона, она же вам понравилась? — Раньше, кроме препираний, они ещё и бодались, поэтому ему пришлось упомянуть, что уволился он по-хорошему, чтобы собеседник запомнил его в выгодном свете. Чжан Инь хмыкнул. Он уже опаздывал, поэтому закрыл окно и ушёл. Учитель и ученик отправились домой. Придя в дом на улице Чуншуй, Дин Ханьбай бросился прямо на кровать и снял с себя несколько слоёв одежды. Прилегающая к телу майка вся пропиталась кровью. Он принял лекарство, и Чжан Сынянь сказал ему: — Твоё тело — твоя жизнь. Отдохнём пару дней, а потом посчитаем находящийся здесь антиквариат и разберёмся со счетами... — накрыв ученика одеялом и похлопав по ткани, он добавил: — Твой отец выгнал тебя, потому что ты перепродавал антиквариат? Действительно суровый глава дома. Дин Ханьбай улыбнулся — довольно, хитро и без раскаяния. Чжан Сынянь на мгновение остолбенел, а затем испугался, всё поняв. Вместе с Лян Хэчэном он в своё время вычислил, что между этими двумя учениками было что-то не так... Дин Ханьбай ухмыльнулся, словно хвастался: — Я влюбился в своего соученика, но семья не приняла это. — Негодник! — заорал старик. — Не зли своих родителей! Если сорока-пятидесятилетние Дин Яншоу и Цзян Шулиу были в ярости, то Чжан Сынянь, которому было шестьдесят-семьдесят лет, тем более этого не понимал. Сначала он считал, что двое юношей просто развлекаются и временно потеряли рассудок, но кто бы мог подумать, что всё это раскроется и поднимется такой шум, что его ученика выгонят из дома. Чжан Сынянь вздохнул: — Мир меняется... Началась новая эпоха... Дин Ханьбай смеялся так, что всё тело заболело. Верно, началась новая эпоха. Его не избили до смерти, и, когда раны заживут, ему придётся стараться изо всех сил, чтобы открыть своё дело. Он не сможет заключить брак, но ему всё равно нужно подготовить дом и машину, чтобы Цзи Шенью мог следовать за ним без каких-либо обид. Во временном пристанище имелась сломанная кровать, дом был старым, но, по крайней мере, мог защитить от ветра и дождя. * * * Дома, в гостиной, пустовавшей пять дней, снова зажёгся свет. На столе были расставлены блюда: часто готовящаяся рыба на пару и любимый всеми суп из гребешков. Вот только одно место пустовало. Цзи Шенью сидел как на иголках, опустив голову, и таращился в тарелку. Приступив к еде, он тихо положил руку на правый стул. Он не знал, поел ли Дин Ханьбай или нет и пришлась ли еда ему по вкусу. — Тинген, убери лишний стул, глаза мозолит, — сказал Дин Яншоу. Цзян Тингену трудно было ослушаться приказа учителя, но это было место старшего брата. Если человек ушёл, нельзя ли оставить хотя бы стул? После долгого колебания он убрал свой стул, взял тарелку, переместился к Цзи Шенью и нарочито произнёс: — Я так давно желал это место. Пока старшего брата нет, я займу его на пару дней. — «Пару дней»? Он больше в жизни не придёт сюда. Где тебе нравится сидеть, там и сиди. Услышав эту фразу, Цзян Шулиу отложила палочки и с печальным видом удалилась. Её сын совершил подобный поступок и предпочёл уйти из дома, но не раскаяться. Как она, мать, ещё может есть? Цзи Шенью поспешил за ней, держа еду. Проследовав до самой спальни, поставил тарелку и аккуратно заправил постель, а приготовив всё, направился к выходу. Цзян Шулиу окликнула его: — Стой! Он вздрогнул и, стоя на том же месте, отозвался: «Тётушка?» Ему было так стыдно, что он не осмеливался поднять голову. Цзян Шулиу смотрела на него, из её глаз потекли слёзы. — Чем мы перед вами виноваты? Как вы можете так поступать с нами? — она отбросила свой статус старшего и почти умоляла. — Как такое могло произойти?.. Что же нам теперь делать?.. Цзи Шенью приблизился к столу и опустился на колени. Извинения и признание вины не могли ни в малейшей степени успокоить Цзян Шулиу. Он спокойно стоял на коленях и молчал, чтобы помочь ей немного остыть. Спустя очень долгое время женщина тихо спросила: — Ханьбай, должно быть, сообщил тебе, куда он ушёл. У него есть где жить? — Скорее всего, отправился на улицу Чуншуй, там у него есть знакомый. — У него больше нет работы. Что ему делать, когда закончатся деньги?.. — Тётушка, не волнуйтесь. На самом деле шигэ управляет печью для обжига фарфора. Даже если он больше ничем не будет заниматься, у него всё равно останется некоторый доход, — Цзи Шенью объяснил всё это, ведь, как бы то ни было, Цзян Шулиу очень беспокоилась. Когда пришёл Дин Яншоу, он тут же замолк и выскользнул из комнаты. Вернувшись в маленький двор, он обнаружил, что Дин Кейю с Цзян Тингеном стояли на веранде и ждали его. Тинген сказал: — Дядя попросил его переехать, чтобы присматривать за тобой. Я сказал, что готов пойти, но дядя не разрешил. На этого бесхребетного очень легко повлиять, поэтому нельзя на него положиться. Дин Кейю не мог ослушаться приказа учителя, но согласился с большой неохотой. Он подошёл к Цзи Шенью с показным сочувствием и некоторым ехидством: — Старший брат и правда спал с тобой? Конечно, Цзи Шенью не ответил, но Дин Кейю продолжил расспрос: — В какую дырку он входил? Цзи Шенью оттолкнул его и с покрасневшим лицом побежал в свою комнату. Он прислонился к двери, чтобы успокоиться и постараться выкинуть только что сказанное из головы. Это лишь одна унизительная фраза, и неизвестно, сколько их ещё будет, ему не удастся без конца прятаться. От разоблачения до суда перед всей семьёй — неужели ещё что-то можно было скрыть? Чего смущаться, если ему нравится человек талантливый и способный, человек с хорошими характером и внешностью, у которого даже кожа превосходная, — Дин Ханьбай?! Дверь со скрипом открылась, и он сказал: — В комнате на кровати, в кабинете на подоконнике — мы везде кувыркались. Так где ты будешь спать? Дин Кейю побледнел от страха: — Ты-ты-ты, ты вообще помнишь, что такое совесть?! Я буду спать на полу! Цзи Шенью проигнорировал его и пошёл обратно спать. Раз ситуация дошла до этого момента, пусть даже они сейчас разлучены, он лишь надеется на будущее и не смотрит в прошлое. Он соберётся с силами и будет делать то, что умеет, хорошо. Он, как обычно, пошёл в школу, но лишь на первую половину дня, затем Дин Кейю встретил его. После обеда направился в третью лавку, а Дин Кейю остался в зале помогать обслуживать клиентов и внимательно следил за ним. Когда приблизилось время закрытия, Дин Кейю шатался по складу, а закончив осмотр, захотел забрать кусочек окатыша*. Цзи Шенью закрыл дверь и наконец продемонстрировал свою силу: — Наставник здесь я, и я не разрешал тебе брать его себе, ты не имеешь на это права. * Окатыши — это комочки измельчённого рудного концентрата сферической формы. Камушек был маленький, а заносчивость большой. — У тебя ещё хватает наглости называть себя наставником? Да если бы наша семья не приютила тебя, ты даже не знал бы, где подрабатывать! Создал проблем моему старшему брату и нарушил покой моей семьи. Достоин ли ты доверия моего дяди? На Цзи Шенью так сильно ругались, что голова загудела, к тому же он плохо спал. Взявшись за голову, он покачал ею. Дин Кейю замер и неловко спросил: — Ты... плачешь? Я даже ни одного бранного слова не сказал, так почему? Этот парень впервые столкнулся с отношениями между мужчинами и неосознанно приравнял Цзи Шенью к женщине в этой паре, посчитав его слабым и плаксивым. — Что я сказал не так? Старшего брата избили до полусмерти, неужели даже пару раз поругаться на тебя нельзя? — Дин Кейю немного приблизился. — Ты считаешь, что я, как старший брат, буду успокаивать тебя? Я не попадусь на твою уловку. Мне стыдно видеть мужскую истерику. Цзи Шенью медленно поднял глаза, холодные и серьёзные, как у божества, не имеющего права вмешиваться в жизнь смертных. — Ты ошибаешься. Раньше шигэ прятался в моих объятиях и плакал, а я успокаивал его. А ещё меня больше всего бесит, когда мужчина крякает попусту и создаёт себе неприятности. Ты что, утка в большом поле? Дин Кейю едва не умер от гнева: этот заяц обозвал его уткой! * * * Три дня пролетели мгновенно. Дин Ханьбай так и лежал всё это время на жёсткой дощатой кровати. Ему было трудно выразить свои чувства, и это пропускающее сквозняки окно тоже вызывало у него душевную боль. Тем не менее... помывшись, побрившись и сменив рубашку с брюками, можно приобрести человеческий вид, даже если живёшь в свинарнике. Он отправился к печи для обжига фарфора, чтобы проверить обстановку и заодно одолжить микроавтобус Тун Пэйфаня. Перепродавая антиквариат и в дальнейшем планируя открыть специализированный торговый центр или что-то в этом роде, нельзя не поддерживать отношения с бюро Управления по вопросам культурного наследия. Как только Дин Ханьбай остался без средств к существованию, Чжан Сынянь отставил в сторону своё достоинство и пошёл пресмыкаться перед Чжан Инем. Ханьбая это растрогало. Более того, он был благодарен. Не переставая думать об этом, в полдень он договорился с несколькими коллекционерами об обеде в кафе «Погоня за фениксом». Дин Ханьбай выбрал отдельную комнату с видом на улицу. Он как раз сидел напротив окна, время от времени поглядывал в него, болтал и общался с людьми. Вдруг на втором этаже здания напротив мелькнула чья-то тень: Цзи Шенью? Так ведь? Невозможно же настолько тосковать по любимому, что глазам мерещится? — Босс Дин, эта глазурь... Босс Дин? Дин Ханьбай был слишком ошарашен и проигнорировал тот факт, что этот обед предназначался для обсуждения бизнеса. Он уставился на второй этаж здания напротив, не отводя глаз, и даже чуть было не сломал палочки для еды. Снова мелькнула тень — это он! Точно! Дин Ханьбай почувствовал облегчение, подозвал официанта и попросил ещё жареных куриных крылышек и жареный рис с яйцом. Цзи Шенью же совершенно ничего не заметил. Дин Яншоу плохо себя чувствовал, и только он мог заменить учителя при выполнении сложных заказов, поэтому полагался на свои хорошие навыки, чтобы лавка по-прежнему была на высоте. Чувствуя вину и беспокойство, Шенью изо всех сил трудился, чтобы искупить содеянное. Ранее он был крайне занят, работая с документами, и вот наконец-то спустился вниз. Остальные уже пообедали и оставили ему контейнер с баоцзы. Он направился поесть в заднюю часть магазина, но в этот момент пришёл официант в фирменной униформе кафе «Погоня за фениксом». Официант поставил перед ним коробки с едой: — Жареные куриные крылышки и жареный рис для Цзи Шенью. — От кого? — спросил Дин Кейю. — От нашего посетителя. Имя не оставили. Цзи Шенью внезапно словно обезумел и рванулся на улицу. Дин Кейю быстро преградил ему дорогу и изо всех сил потянул на себя: — Это ведь от старшего брата, так? Ты не можешь пойти, учитель не разрешал вам встречаться! — а затем крикнул: — Куриные крылышки ещё горячие, а жареный рис такой ароматный. Не убегай, поешь лучше! Цзи Шенью безуспешно боролся, Кейю удерживал его, и тогда он, отставив силу, бросился к окну и уставился на вход в кафе. Люди и машины сновали туда-сюда, и он боялся, что может проглядеть. Спустя долгое время на улицу вышли четверо, самым высоким среди них как раз и был Дин Ханьбай. У Шенью сжалось сердце, он глупо помахал рукой, а потом приклеился к стеклу, оставив на нём отпечатки рук. Дин Ханьбай продал две драгоценности. Прощаясь, пожал руки коллекционерам, но не ушёл, а зажёг сигарету, сделал два шага назад и облокотился на статую китайского льва. Он посмотрел вперёд и вдруг заметил прилипшего к окну Цзи Шенью. Выдохнув клуб дыма, он захотел подбежать и схватить его. Посреди улицы Инчунь, в бурном потоке машин — они словно были отделены друг от друга чёртовой уймой рек и тысячами гор. — Шигэ, — бормотал Цзи Шенью, словно сумасшедший. — Он тут, я вижу его, это он... Докурив сигарету и отделившись от нагретого его спиной китайского льва, Дин Ханьбай легонько махнул рукой и уехал. Цзи Шенью смотрел, как развеиваются выхлопные газы автомобиля. Его душа изнывала от желания броситься за ним вслед, но юноша ушёл в заднюю часть магазина и сидел так до самого закрытия, сжимая половинку нефритовой подвески. Дин Ханьбай, сам не свой, вернулся на улицу Чуншуй и до ночи разбирался сначала со счетами, а после с бухгалтерской книгой. Стояла глубокая ночь, все в трёх дворах дома семьи Дин спали. Цзи Шенью тихонько прокрался, накинул куртку и вышел из спальни. Ему нечего было делать, а кроме того, он просто не мог уснуть. Некоторое время он сидел на веранде. Когда-то он и Дин Ханьбай сидели здесь и читали книгу возле кучи фарфоровых обломков, вытащенных из воды. Он посмотрел на маленький двор в лунном свете и вспомнил, как они с Дин Ханьбаем ночью ели за каменным столом и ему подарили отражение луны. Цзи Шенью подошёл к дереву. Он лишь раз спал в гамаке — в ночь землетрясения, а точнее говоря, спал на Дин Ханьбае. Приблизился к южной комнате. Множество ночей они вместе работали в ней, он сидел в объятиях Дин Ханьбая и с наглым видом говорил себе, что он не такой уж и застенчивый. А ещё была арка. Бамбук счастья, которому всё время не везло, по-прежнему выглядел полным жизни. Вокруг было начисто подметено, не валялось ни одной конфеты. Подумав об этом, он побежал почистить велосипед и ещё раз обвёл надпись «Подлец и сволочь». В это время в одном полуразрушенном доме на улице Чуншуй ещё горел свет, а хлопчатобумажная занавеска, провисевшая уже четыре сезона, наконец встретилась с грубой силой — от неё избавились. Дин Ханьбай сидел на маленькой табуретке, прислонившись к дверной раме, и в одиночестве смотрел на мерцающие звёзды. Он впервые занимался таким романтическим занятием, и от запрокидывания головы назад у него заболела шея. Чжан Сынянь из комнаты спросил его: — Красиво? — До чёртиков. Он не видел ни одной звезды, все его мысли были заняты Цзи Шенью. Дин Ханьбай прикусил нижнюю губу, прищурил глаза и отвернулся. Он не мог не задаться вопросом: если бы Цзи Фансю всё ещё был жив, как бы сложилась их жизнь? Встретил бы он сам другого понравившегося парня? Невозможно. Влюбился бы Цзи Шенью в такого же негодяя, как он? И речи быть не может. Дин Ханьбай встал и пошёл спать, надеясь увидеть во сне своего возлюбленного. Цзи Шенью вернулся в комнату и лёг в кровать, надеясь увидеть во сне своего негодника. Пейзаж не изменился, звёзды непрерывно мерцали, и они оба пережили ещё один день. Перед рассветом западные часы, тикая, начали отбивать время. Купидон победил Отца времени: любовь может победить время. Как это называется? Настоящая и вечная любовь. Примечания автора: 1. Цзян Тинген очень похож на хаски, он крайне простой и легко приходит к взаимопониманию с неприятелем. 2. Наши главные герои скоро увидятся.

Глава 54. Розы расцвели

Дин Ханьбай совершил тяжкое преступление. Не то чтобы он ел солому и спал на улице, но снижение качества жизни приводило его в уныние. Он даже думал позвонить в Бюро планирования и предложить как можно быстрее снести эту убогую лачужку на улице Чуншуй. Чжан Сынянь вошёл в комнату, посмотрел на него и сердито произнёс: — Ты что, бессовестный маленький мальчик? Что ты нарисовал на стене? На стене красовались слова: «Ещё день». Дин Ханьбай ответил: — Я просто считаю. Очень давно не видел своего шиди. Чжан Сынянь почувствовал отвращение: — Всего лишь полмесяца не виделись. Считаешь это таким большим сроком? Дин Ханьбай часами планировал, а когда ничего не делал, добавлял один штрих к чёрточкам на стене. Когда же погружался в свои мысли, желал нарисовать человека. Он встал с жёсткой кровати: этот обнищавший представитель золотой молодёжи собирался заработать денег. Вышел с запущенной улицы, завёл микроавтобус и помчался проверять счета печи для обжига фарфора, а заодно и обсудить кое-что с Тун Пэйфанем. Всю дорогу он размышлял, хорошо ли поживает его шиди? Шиди, которого он не видел какое-то время, похудел на три килограмма, но не из-за любовной тоски: просто он каждый день столько работал, что аж не чуял под собою ног. Он ходил в школу, отвечал за бизнес третьей лавки, а когда возвращался домой, нужно было ещё позаботиться об учителе с тётушкой. Уже тогда, как только отношения между ним и Дин Ханьбаем стали достоянием гласности, Дин Яншоу и Цзян Шулиу должны были рассердиться на него, бить и ругать, но эти двое ничего не делали, чем только больше заставляли его чувствовать вину и неловкость. В полдень семья дяди за обедом отсутствовала, и дома было как-то пусто. На столе лежали чачжанмён и семь-восемь видов овощных ингредиентов, а аромат соевого соуса бил в нос. Цзян Цайвэй заметила, что Цзи Шенью как-то застыл, слегка кашлянула и подмигнула, зовя его есть, пока всё не остыло. Цзи Шенью выбрал ингредиенты: сою, ветчину, огурец, китайскую капусту и редьку. Когда-то Дин Ханьбай выбрал именно это. Дин Ханьбай тогда ещё смешал для него соус и вытер его со рта, когда он не мог воспользоваться своими руками. Погода была тёплой. Бродивший неподалёку кот, унюхав запах, присел около двери. — Ещё мгновение, и наступит май. Жизнь действительно проносится быстро, — заметила Цзян Цайвэй. — Скоро день рождения у старшего брата. Он же пятого мая, — охнул Цзян Тинген. Произнесённые случайно или намеренно, так или иначе, эти слова заставили Дин Яншоу замереть на мгновение. Затем раздался хруст откусываемого маринованного чеснока. Цзян Шулиу просто отложила палочки: у неё снова не было аппетита. Цзян Тинген повернул голову и спросил: — Цзи Чжэньчжу, разве твой день рождения тоже не весной? — Был два дня назад. Некоторое время стояла тишина. После того, что произошло, у кого останется желание праздновать день рождения? За столом больше никто не разговаривал. В конце обеда Дин Яншоу сказал, прежде чем уйти: — Ты всё время работал. Отдохни два дня. Цзи Шенью встал и догнал его. Учитель и ученик вдвоём остановились на веранде. Шенью терпел с того самого переполоха, но сейчас высказался: — Учитель, Вы выгнали шигэ, у Вас наверняка осталась на меня большая обида. Вы можете бить и ругать меня. Не сдерживайтесь только потому, что мой папа попросил приютить меня. Это я виноват перед Вами и тётушкой. Дин Яншоу беспомощно усмехнулся: какой смысл бить и ругать? Даже если метёлка из перьев переломится, это не значит, что ты перестанешь тосковать по прошлому. И в чём смысл говорить: «Я виноват», если не слушаться и не меняться? Раз собрался быть упрямым, то к чему испытывать угрызения совести? Лучше уж упрямиться до самого конца. — Я не буду бить тебя и не буду ругать. Семейное наказание можно применять только к членам семьи. Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. Цзи Шенью едва не оторвал кусок колонны, за которую держался. Дин Яншоу заботился о нём как о родном сыне, даже не позволял ему проживать в школьном общежитии, чтобы не проходить через трудности, научил его всем навыкам, первым среди всех сделал его наставником... Цзи Шенью даже назвал его папой. Но теперь он не член семьи, а всего лишь ученик. У него не хватило смелости сказать что-либо в свою защиту, он действительно это заслужил. Однако Дин Яншоу повернул голову: — Ты человек благодарный и преданный. То, что я только что сказал, гораздо более жестоко по отношению к тебе, чем избиение или ругань, — он всё ещё не сдавался, сохраняя небольшую надежду. — Шенью, стоит ли идти на такой шаг ради шигэ? Даже если ты будешь неустанно чувствовать угрызения совести и за всю жизнь не получишь прощения ни от меня, ни от тётушки... всё равно не согласишься повернуть назад? Это было крайне затруднительное положение. Цзи Шенью стиснул зубы: — Стоит. Шигэ не сдался, даже когда ушёл из дома, значит, я для него всего этого стою, — так или иначе, его давно уже выставили на всеобщее обозрение, ничего не случится, если это сделают ещё раз. — Учитель, мне действительно нравится шигэ. Он хорош во всём, он мне искренне нравится. Дин Яншоу криком прервал его: — Ладно! Я прекрасно знаю, хорош он или нет. Ты тоже очень хорош. У вас двоих многообещающее будущее, у вас может быть жизнь, которой другие люди позавидовали бы, но почему же вы, два парня, спутались друг с другом?! Испорчено, всё испорчено! Шаги постепенно стихли. Растерянный, Цзи Шенью долгое время стоял на месте. Внезапно к нему подскочил Цзян Тинген, напугав. Он подталкивал Шенью по направлению к маленькому двору и упрекал: — Я всё слышал. Ты дурак? Тебе всё ещё нравится старший брат? Не стыдно? Цзи Шенью, не отвечая, задал встречный вопрос: — Как думаешь, учитель прав? Что мы... всё испортили? — Конечно прав. Старший брат изначально был боссом в лавке, а теперь его выгнали из дома, он стал бомжом. В будущем ему будет очень трудно чего-либо добиться без помощи семьи. Вернувшись в маленький двор, Цзи Шенью уговорил Цзян Тингена немного вздремнуть, подготовил для него интересную книгу и тёплую воду. Нормальный человек знает, что тот, кто необъяснимо заботлив, скрывает дурные намерения, но этот человек по фамилии Цзян оторопел, держась за одеяло и боясь, что симпатия Цзи Шенью перейдёт на него. Закрыв дверь, Цзи Шенью направился в кабинет, где всё закрыл, чтобы даже муха не пролетела. Он обошёл стол и сел. Вспоминая их разговоры о будущем, он почувствовал недовольство и обиду, но, что более важно, у него были большие амбиции. Блестящее будущее Дин Ханьбая ещё впереди, и Шенью желал всем доказать, что не только не испортил ему жизнь, но и будет тем, кто сможет больше всего помочь Дин Ханьбаю. Поставив рядом бутылочку с чернилами и перьевую ручку, Цзи Шенью достал стопку белой бумаги. Он успокоился, склонился над столом и стал писать. От первой строчки до конца, штрих за штрихом, страница за страницей — его рука продолжала писать весь день. После того как чернила высохли, он проверил текст, вложил листы в конверт, крепко склеил, пошёл в спальню и разбудил Цзян Тингена. — Выспался? — вежливо спросил он. — Прошу тебя, сходи на улицу Чуншуй и передай это шигэ. Цзян Тинген сначала растерялся, но внезапно очнулся и взял конверт, чтобы посмотреть. Такой толстый? Длинное любовное письмо? Сперва он отказался и с добрыми намерениями принялся отговаривать его. Цзи Шенью снова протянул конверт и объяснил: — Это очень важная вещь. Там нет и слова пустой болтовни. И раз я прошу тебя, то в будущем ты будешь распоряжаться лавкой, идёт? Каждый бумажный лист был сплошь покрыт китайскими иероглифами и символами, а ещё многочисленными формулами. Цзян Тинген повернулся и увидел возле изголовья кровати книгу и воду. Неудивительно, что тот пытался заискивать перед ним. Это оказалось заранее обдуманным планом. Он согласился, дождался темноты и тихо сбегал. Дин Ханьбая не встретил и передал письмо Чжан Сыняню. * * * Дин Ханьбай прохлаждался в офисе при печи для обжига фарфора, помещение было маленькое, они с Тун Пэйфанем сидели подле стола и совещались. Полезные связи непрерывно накапливались, также постепенно люди захотели использовать печь в деревне Тун для обжига собственных товаров. Сжимая стопку листов, Дин Ханьбай сказал: — Я столько говорил о бизнесе, но ты не принимаешь заказы? Тун Пэйфань выпустил струю дыма: — Не могу. Ты же не сможешь сделать много хорошего фарфора, а тем более фарфор высшего качества. Видов печей множество, но печи для обжига фарфора, которые могут создавать высококачественный товар, по пальцам пересчитать можно. Это тот случай, когда деньги у твоих покупателей есть, но у тебя нет возможности их заработать, поэтому ничего не получается. — А твой парень тоже не сможет сделать? — спросил Дин Ханьбай. — Хуайцин перенял у учителя Ляна менее 70% знаний, к тому же силён он в основном в каллиграфии и живописи. Если выполнять заказы хорошо, молва о вас распространится, таким образом в будущем всё больше и больше людей будет искать вас. Однако тут ещё не сформировавшаяся слава разбилась о риф. Дин Ханьбай в расстроенных чувствах закончил собрание, купил коробку булочек с бараниной и направился домой. Как только он вернулся, не успел сесть, как Чжан Сынянь сунул ему конверт. Старик объяснил: — Твой младший двоюродный брат передал. Такой толстый, предполагаю, что там пачка денег. Младший двоюродный брат? Если Цзян Тинген искал его, то это точно по команде Цзи Шенью. Дин Ханьбай мгновенно взбодрился и спросил, открывая письмо: — Он что-нибудь сказал? Это мой шиди передал? Ханьбай вытащил... письмо?! Он повернулся спиной, боясь, что чужой увидит. — По толщине не похоже на любовное письмо, не иначе как любовный роман, — с горечью произнёс Чжан Сынянь. Дин Ханьбай покраснел. Он хотел немедленно прочесть то, что передал ему Цзи Шенью, но внезапно замер в растерянности, развернув конверт: несколько формул и страницы с объяснением. Сначала всё это вызвало лишь недоумение. Но как только он дочитал, его сердце застучало так быстро, будто хотело выпрыгнуть из груди. Цзи Шенью написал ему рецепты изготовления глазурей — всех видов и типов, и даже незначительные пустяки относились к разъяснению рецепта! Изначально он не верил в родство душ, но эти листы бумаги стоимостью в тысячи золотых слитков оказались именно тем, что ему нужно. В это было трудно поверить. Булочки остыли, Дин Ханьбай даже не прикоснулся к ним, а спрятался в комнате и постоянно перечитывал послание. Он действительно жадный: даже имея этот рецепт, он всё равно был недоволен, хотел найти ещё хоть какое-то слово, хоть одну тёплую фразу, содержащую в себе пару слов любви. В него словно вселился разведчик, шпион, который пристально рассматривал бумагу. А могут ли первые слова каждой строки быть связаны? А если по диагонали? А что, если перевернуть? Ничего, совсем ничего. Почему этот жестокий и холодный маленький южный варвар так сдержан? И это после того, как они не виделись почти полмесяца! Так и не поняв, что там был за тайный шифр, Дин Ханьбай сложил помятый листок обратно, но, кладя его в конверт, кое-что заметил. Его глаза засияли. На внутренней стороне конверта была спрятана одна небольшая строчка, и Ханьбай прекрасно знал этот почерк. «Шигэ, розы расцвели, я очень по тебе скучаю». Этого было достаточно. Дин Ханьбай обезумел от этой фразы, она была словно дождь после долгой засухи, лучше, чем встреча со старым другом в чужом краю. Завидуя самому себе, он вспомнил об их первой брачной ночи. Старая жёсткая кровать встретила его рухнувшее тело с непередаваемым грохотом. * * * Храня эти рецепты изготовления глазури аки божью благодать, Дин Ханьбай временно передал дела с перепродажей антиквариата Чжан Сыняню, а сам сосредоточил внимание на печи для обжига фарфора. Рано утром он поспешил в деревню Тун и вручил два листа с рецептом Фан Хуайцину для ознакомления. — Мой шиди передал это тебе? — спросил Фан Хуайцин. — Передал всё, — у этих двоих была взаимная неприязнь, к тому же они оба любили мериться силами. Он заранее был готов сделать предупреждение Фан Хуайцину, но неожиданно тот первым равнодушно фыркнул: — Мой шиди выглядит умным, а на деле дурак. Обычные люди полагаются на свои деньги, а мастера — на свои навыки. Сейчас эти двое даже не видятся друг с другом, но младший всё равно передал уникальные знания, это очень глупо. — Ты имеешь в виду, что на меня нельзя положиться? — Твои родители выгнали своего родного сына, но оставили приёмного? Раньше Цзи Шенью помогал тебе реставрировать антиквариат, чтобы ты мог получать деньги, а затем дал рецепт, чтобы помочь тебе зарабатывать на фарфоре. Нельзя поручиться, что, когда твои дела пойдут в гору, чувства не изменятся и, когда однажды он вернётся домой, тем, кто его вышвырнет из дома, не будешь уже ты. Кажется, этот человек потерял всё и сразу. Слушать его было ещё печальнее, чем видеть обрубленные руки. Дин Ханьбай больше всего в жизни любил спорить с людьми и поэтому тут же ответил: — Эта печь для обжига фарфора в ближайшем будущем будет приносить деньги. Когда откроется торговый центр антиквариата, возможно, понадобится открыть и несколько других печей. Тогда и дела Тун Пэйфаня вместе с моими поднимутся в гору. Тем не менее ты не опасаешься, что тебя выгонят, напротив, беспокоишься за наши супружеские дела. Всё же это очень мило. Фан Хуайцин поперхнулся, что аж дышать не мог. Его успокоили, после чего он со всем усердием приступил к работе. Марксизм утверждает, что наука и техника являются производительными силами. Заполучить рецепт значило, что они завладели ноу-хау. А если они способны делать то, что другие не могут, то их известность — лишь вопрос времени. Дин Ханьбай принялся одно за одним реализовывать недавно обсуждавшиеся дела: в основном изготавливать высококачественные изделия и повышать деловую репутацию. После долгого времени безостановочной работы печь аж дымилась. Он спустился к реке и лёг на луговую траву прямо поверх расстеленной куртки, чтобы немного отдохнуть. Солнце слепило глаза. Он вытащил пустой конверт и прикрыл его от света, щурясь и вглядываясь в строчку мелких иероглифов. «Шигэ»... Он действительно хотел услышать, как Цзи Шенью зовёт его шигэ. Тому пришлось бы наклониться к его уху и положить руки ему на плечи. «Розы расцвели» — это так романтично, напоминает сцену в тот день, когда они были посажены. Он хотел собственноручно сорвать одну и подарить её Цзи Шенью. «Я очень по тебе скучаю» — всего пять слов, но в таких коротких словах скрывался бесконечный смысл, не так ли? Цзи Шенью наверняка сдерживает себя и, безусловно, думая о нём, сходит с ума. * * * Цзи Шенью только что продал комплект украшений, чихнул и шмыгнул носом. Дин Кейю по-прежнему следил за ним, но за полмесяца общения постепенно перестал насмехаться и унижать, даже время от времени просил совета по методу резьбы. Возвращаясь домой после закрытия, Цзи Шенью был прижат к окну в автобусной давке и объяснял соученику детали. Дин Кейю взглянул на него и смиренно вымолвил: — Раньше мне казалось, что ты свалился как снег на голову, к тому же был несговорчив и притворялся отстранённым. За то время, что я слежу за тобой, мне снова показалось, что ты неплохой человек. Цзи Шенью повернулся: — Красивая обёртка. Ты хочешь обмануть меня? Дин Кейю холодно хмыкнул. Он понял, что у этого парня острый язык, но остался очень доволен этими выпадами и после не держал обид. К тому же тот усердно учился, успешно и порядочно присматривал за лавкой, да и навыки его были хороши, прямо-таки комар носа не подточит. — Сначала я чуть-чуть завидовал, но теперь немного восхищаюсь, — признался Дин Кейю. Цзи Шенью оторопел. Но ему нужно было ещё многое сделать и испробовать. Так откуда взять лишние силы, чтобы спорить о всяких пустяках? Братская гармония — это самое лучшее. Когда они добрались до остановки «Императорское озеро» и вышли из автобуса, он сказал: — Если ты не пристаёшь ко мне, то и я не буду приставать к тебе. Даже если ты ранее сломал мою вещь, так или иначе, я её починил. Дин Кейю растерянно спросил: — Какую вещь сломал?.. — Нефритовая курильница. Разве не ты сломал её? Я тебя не виню. — Кто сломал твою нефритовую курильницу?! Ты можешь винить меня в том, что я заставил тебя надеть женскую одежду, чтобы привлечь хулиганов, или что своевременно не помог тебе, но как ты можешь обвинять меня в чём-то другом? Стоп-стоп, твоя нефритовая курильница разве не стоит в первой лавке?! — кричал Дин Кейю. Было непохоже, что он врал. У Цзи Шенью сжалось сердце: — Это действительно был не ты? — Не знаю, о чём ты говоришь, так или иначе, это не я! Цзи Шенью переполняли сомнения. Дойдя до дома, он как ни в чём не бывало сел ужинать, бросив взгляд на Дин Эрхе, который кивнул ему. Подали еду. С тех пор как исчезли придирки Дин Ханьбая, за столом стало значительно спокойнее. Через некоторое время Цзи Шенью внезапно сказал: — Шигэ не умеет готовить. Не знаю, хорошо ли он ест каждый день. Цзян Цайвэй и Цзян Тинген воспользовались случаем, чтобы помочь, пытаясь описать несчастное положение Дин Ханьбая, который недоедал, не носил тёплой одежды и не имел дома. Однако, прежде чем Дин Яншоу охватило сочувствие, Дин Эрхе проговорил: — Ханьбай очень способный. Он перестал гравировать и помчался зарабатывать большие деньги. Не волнуйтесь. Дин Яншоу отвёл взгляд и дал знак Эрхе продолжать. Тот воспользовался случаем: — Один постоянный клиент лавки занимается коллекционированием антиквариата. Слышал, как он говорил, что Ханьбай очень известен в их кругу и продаёт подлинные и хорошие изделия. Цзи Шенью быстро посмотрел на выражение лица Дин Яншоу и вмешался: — Перепродажа антиквариата не означает, что он бросит гравировать. Одно другому не мешает. Но Дин Эрхе избежал этой темы: — Ранее он переносил какие-то вещи, должно быть, это был собранный антиквариат. Не ожидал, что он уже какое-то время тайно занимался этим. В любом случае не стоит переживать, с ним всё будет в порядке, куда бы он ни пошёл. Беседа резко оборвалась. Дин Яншоу начал злиться, а другие не осмелились вымолвить и звука. Цзи Шенью сжал палочки, опустил глаза и уставился на миску с рисом, боясь, что, если поднимет глаза на Дин Эрхе, это отобьёт у него аппетит! Казалось бы, это был спокойный ужин, но Дин Яншоу весь вечер после чувствовал себя плохо. Цзи Шенью похлопал его по спине и помассировал её, продолжая от всего сердца заботиться о нём до самой ночи. Затем он ушёл, вернулся в гостиную и пинком закрыл за собой дверь. Дин Эрхе смотрел телевизор, а услышав шум, повернул голову и безразлично взглянул. Цзи Шенью перешёл сразу к делу: — Дин Эрхе, не знал, что ты действительно готов идти по головам. Он ведь намеренно упомянул Дин Ханьбая. Все знали, что, подобрав жалостливые слова, можно смягчить сердце Дин Яншоу. Но Дин Эрхе действовал как раз наоборот: казалось, успокаивал, а на самом деле досконально объяснял действия Дин Ханьбая. Самой большой гордостью в жизни Дин Яншоу был сын, и всё из-за его мастерства и ответственности. Но сейчас их семью швыряет из огня да в полымя. И пока одни всеми силами стараются растопить лёд между отцом и сыном, этот негодник только подливает масла в огонь. Дин Эрхе оставался таким же спокойным, как всегда, выглядя невинным и милым. Он проговорил: — То, что я сказал, — правда. Ханьбай делает то, что делает. Всё ещё боишься, что мой дядя об этом узнает? — Перестань. Между отцом и сыном есть связь, незачем тебе становиться нитью, подменяя её. Шигэ только полмесяца как ушёл. Я никогда не войду в долю. И ты решил, что теперь пришла твоя очередь, да? — А разве не должна быть моя очередь? — Вот если он больше никогда в этой жизни не прикоснётся к семейному бизнесу и если завтра ты вдруг станешь главным директором, только тогда ты и примешь всё это как манну небесную — просто заберёшь, и всё. Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь. — Ты — ничто. — Я-то ничто, но в моих глазах ты ещё большее ничто. Глава этой семьи — учитель. Шигэ — единственный сын, которого он любил и баловал. Его имя не вычеркнуто из семейного реестра. Тебе следует хорошенько подумать, прежде чем снова добиваться своих целей. Закончив говорить, Цзи Шенью ушёл, по пути быстро выключив свет. По возвращении в маленький двор по темноте вымещенный гнев сменился физической и эмоциональной усталостью. Он вдруг рассмеялся: после долгого общения с Дин Ханьбаем и сам немного научился затыкать другим рот. Когда он добрался до северной комнаты и уже открыл дверь, то услышал какой-то шум. Повернул голову и в чёрном ночном небе увидел распускающийся огромный фейерверк. Красный, синий, жёлтый — они переливались цветами один за одним. Но ведь Новый год уже прошёл, кто в такое время запускает салют? В конце улицы Шаэр, на углу, стоял Дин Ханьбай с сигаретой во рту, а на земле возле внешней стены было установлено несколько коробок с зажжёнными фейерверками. Красочные и громкие, они должны привлечь немного внимания. Цзи Шенью стоял перед дверью и с влюблённым видом смотрел. Когда последний шар исчез, казалось, что всей этой красоты никогда и не было. Но это было не всё. Снова показался свет — неясный, быстрый. Дин Ханьбай собрал у реки молодые ивовые прутья, согнул их, наклеил два слоя сюаньчэнской бумаги, добавил к конструкции небольшую тарелку и поджёг фитиль. В этот момент качающийся бумажный фонарь как раз немного поднялся в воздух. «Чжэньчжу, ты видел это?» — про себя подумал он. Цзи Шенью видел это предельно ясно. Взлетающий фонарь был настолько ярким, что сиял сильнее звёзд на небе. Он бросился в центр двора, запрокинув голову, и его сердце наполнилось чувствами до краёв. Розы расцвели. На фонаре было чётко написано: «Я тоже скучаю по тебе». Примечание: На китайском сленге фраза «розы расцвели» означает «я очень сильно по тебе скучаю», именно по своей второй половинке.

Глава 55. Встреча после короткой разлуки слаще медового месяца

Дин Ханьбай долгое время стоял за стеной. Даже фонарь уже скрылся за горизонтом, а он по-прежнему стоял. Внезапно изнутри вылетел камешек — один из тех, которые лежали вокруг клумб. Это Цзи Шенью дал ему знак, что он видел. Ханьбай медленно направился прочь. Уходил он с тяжёлым сердцем, по пути взглянув на ворота дома и размышляя, как там родители. Вернувшись на улицу Чуншуй, он небрежно собрал немного вещей для поездки в Шанхай. Рано утром он отправил заявку на торги и той же ночью собирался уехать, а добравшись — без отдыха участвовать в аукционе. Чжан Сынянь, напевая, забивал гвозди, ремонтируя кровать, и вспоминал, как он в молодости в первый раз побывал в Шанхае. После возвращения он больше ничем не занимался и называл людей, которые ему не нравились, «чёртиками». Дин Ханьбай действовал быстро: переодел ветровку и перед уходом положил две пачки банкнот. — Прекратите долбить. Купите новую кровать, а оставшиеся деньги возьмите себе, — а затем попросил: — Если у Вас будет возможность, отдайте вторую стопку моему шиди. — А что ты делал вечером? Разве вы не виделись? — спросил Чжан Сынянь. Дин Ханьбай действительно хотел его увидеть. Перелезть через стену несложно, но он не отличался хорошим самообладанием и, увидя любимого, точно не смог бы уйти. Нужно ещё потерпеть, а когда он вернётся, то превратится в тонкую струйку дыма, проскользнёт домой и появится перед Цзи Шенью. Он взял сумку и ушёл, воспользовавшись темнотой. В поездах, отправляющихся рано утром, пассажиры засыпают, как только садятся в вагон. Дин Ханьбай вышел в тамбур покурить и вспомнил закат по дороге в Чифэн. В тот раз был такой хороший момент: он обнимал Цзи Шенью сзади, его сердцебиение скрывалось под маской спокойствия. Тогда как теперь он мог видеть лишь свою собственную тень. Пока Дин Ханьбай смотрел на тень, Цзи Шенью смотрел в небо, лёжа на подоконнике и надеясь, что далеко улетевший фонарь снова вернётся. Ночь была тёмной, а в комнате светло, и он также мог видеть лишь свою собственную тень. За окном изо дня в день всё теплело, однако Дин Яншоу не становилось лучше. Информация, раскрытая Дин Эрхе, словно молотом ударила по этому принципиальному отцу. Поэтому он продолжал лечиться дома и передал все обязанности по трём лавкам «Резьба по нефриту» Дин Хокану. За обеденным столом Дин Эрхе поспешил вставить: — Дядя, первый магазин — самый важный. Если тебя какое-то время не будет, некому будет о нём позаботиться. Почему бы тебе не попросить моего папу сначала приглядеть за ним? — сказав это, он потянулся за последним кусочком «хвороста», но неожиданно тот же кусок схватили палочки с противоположной стороны. Цзи Шенью поделил хворост на две части — одну Цзян Тингену, другую Дин Кейю — и произнёс: — Учитель, Дин Кейю присматривает за мной, мы сидим в третьем магазине, и Тинген там же делает украшения. Если дядя пойдёт в первую лавку, а Дин Эрхе во вторую, то обе лавки будут работать на пределе возможностей. — Если не случится непредвиденных проблем, то всё будет хорошо. Я знаю, что к чему, — ответил Дин Эрхе. Цзи Шенью упомянул старую историю: — Ранее второй магазин попросил учителя изготовить нефритовые кулоны и подвески. Это говорит о том, что Дин Эрхе и дядя слишком заняты. Как работа сможет идти без проблем, если в каждой лавке будет только по одному человеку? Он напомнил об этом Дин Яншоу и продолжил: — Учитель, я и Дин Кейю пойдём в первую лавку. Я уже закончил всю работу, которую делали Вы. Во всяком случае, всё должно быть последовательно. Дядя и Дин Эрхе пусть остаются во второй лавке. Украшения же делаются быстро, так что Тинген сам справится с третьей лавкой. Цзи Шенью под столом пнул Цзян Тингена, и тот тут же ударил себя по груди и поручился за себя. У Дин Кейю также не было возражений. Дин Яншоу согласился и после еды вернулся в комнату полежать. Дин Эрхе не представилось возможности опротестовать это решение. Они вместе вышли из дома. Дин Хокан с набитым животом шёл впереди, а четыре соученика следовали за ним. Они разошлись на перекрёстке, и Цзи Шенью повернулся к Дин Кейю. Идя с ним плечом к плечу, второй сказал: — Дома ты чужой. В магазине — парнишка без доли. Не забывай. Голос был тихим, но в этом спокойствии назревал гнев. Цзи Шенью прошептал в ответ: — Раз у меня нет доли, никто не может обвинить меня в жадности, что бы я ни говорил и ни делал. Когда у человека есть цель, у него также есть и слабость, а при наличии слабости он будет нерешителен. Цзи Шенью был открытым и честным и надеялся, что Дин Яншоу простит Дин Ханьбая, что лёд между отцом и сыном со временем растает. Находясь в лавке «Резьба по нефриту», юноша всё время думал об этом. Кто бы ни плёл интриги, он с ним справится. Цзи Шенью и Дин Кейю шли в лавку. Улица Инчунь оправдывала своё название: по обе стороны дороги расцвёл жёлтый жасмин*. Прохожие выворачивали шеи, чтобы посмотреть на цветы, но он с полнейшим равнодушием отворил дверь и вошёл в магазин. Шенью был вежлив и тактичен по отношению к людям, делал своё дело, общался с посетителями и контролировал все аспекты работы магазина. * Жёлтый жасмин на китайском будет «инчунь». И каждую свободную минуту он думал о Дин Ханьбае. Появится ли Дин Ханьбай сегодня вечером за стеной? Только над этим вопросом он мог размышлять сто восемь тысяч раз. — Цзи Чжэньчжу, отдохни немного, — вошедший Дин Кейю засучил рукава и повязал фартук. — Эти дни я только и делал, что следил за тобой, и ни разу не притронулся к станку. Я поработаю немного. Цзи Шенью смекнул и приготовил чай, ещё протёр стеклорез, а затем словно случайно сказал: — Цветы на улице такие красивые. Девушки даже останавливаются, чтобы посмотреть на них. — Это же девушки, так что само собой, — небрежно бросил Дин Кейю. — А у тебя есть девушка? Она красивая? — спросил Цзи Шенью. Дин Кейю поддразнил его: — Ты же не заинтересован в девушках, тебе всё равно, красивые они или нет, — сказав так, он беспомощно вздохнул: — Мы долгое время не виделись, наверное, злится на меня. Каждый день ему приходилось следить. Тут не только до станка некогда было дотронуться, но и с девушкой не нашлось времени встретиться. После такого откровения Цзи Шенью в голову пришла идея. Ничего не сказав, он отправился в холл присматривать за прилавком. На дворе стоял май, через несколько дней уже настанет день рождения Дин Ханьбая, и ему обязательно нужно с ним увидеться. Зашёл сотрудник и, увидев, что Шенью ничем не занят и радостно улыбается, тоже улыбнулся. Цзи Шенью покраснел, принял грозный вид и произнёс наставительным тоном: — Вы просмотрели бумаги, которые пришли сегодня утром? Уже май. Разобрались с расходными материалами за прошлый месяц? — Вы разве не сами этим занимались сегодня утром? Цзи Шенью был так занят, без конца работая, что, закончив с этим делом, быстро выкинул его из головы, потому и не помнил. Все мысли его были заняты Дин Ханьбаем. Он снова улыбнулся, используя эту улыбку, чтобы заниматься клиентами, и продажи пошли бойчее. К сожалению, эта радость не продлилась до вечера. После закрытия, как только он вернулся домой, Цзян Тинген потянул его в комнату к Цзян Цайвэй. Вид у них был заговорщический. — Сегодня Дин Эрхе приходил в третью лавку, спрашивал бухгалтерскую книгу, — сказал Цзян Тинген. — Я не интересуюсь счетами, но знаю, что прибыль растёт, о чём ему и сообщил. — У него было какое-то дело? — спросил Цзи Шенью. — Не знаю. Он просто сказал, что мы неплохо ведём дела, а ещё что второй лавке с нами не сравниться, и ничего другого не упомянул. «Явился ни с того ни с сего. Определённо, у него есть план», — но вслух Цзи Шенью этого не сказал и попросил Цзян Тингена не обращать на это внимания. Подняв голову и встретившись взглядами с Цзян Цайвэй, он немного смущённо поджал губы. Цзян Цайвэй — старшая. Должно быть, ей очень грустно из-за него и Дин Ханьбая. Он почувствовал себя виноватым. Но неожиданно девушка произнесла: — Тинген, Ханьбая нет дома, и если Шенью понадобится какая-нибудь помощь, пожалуйста, сделай всё возможное. Цзян Тинген ляпнул невпопад: — Раз старшего брата нет, мне теперь слушаться невестку, да? Цзи Шенью внезапно выпрямился, но, стоя перед лицом тётушки, не смог пошевелиться. Он обдумал всё ещё раз: если его товарищ так пошутил, не значит ли это... что он не против отношений между ним и Дин Ханьбаем? В комнате внезапно начался переполох: Цзян Тинген бегал, пытаясь увернуться от ударов Цзян Цайвэй, и даже флакончик духов разбился. Шенью выскочил вслед за Тингеном из комнаты, чтобы где-нибудь спрятаться. Они оба на одном дыхании примчались обратно в маленький двор, остановились под аркой и, глядя друг на друга, тяжело дышали, словно братья по несчастью. Цзи Шенью поинтересовался: — Что ты об этом думаешь? Цзян Тинген запинался: — Я... я просто пошутил. Ты же не девушка, как ты можешь быть невесткой? — он чувствовал себя неуверенно, глаза бегали. Наконец парень не смог стерпеть: — Забудь о сказанном ранее, я был эгоистом... Я рад, что тебе со старшим братом хорошо! — Правда?! — удивлённо произнёс Цзи Шенью. — Ты такой великодушный! — В таком случае никто не будет соперничать со мной за сестрицу Минь. Независимо от причины, так или иначе, у Цзи Шенью появился первый сторонник. Ему уже не терпелось вырезать дракона и феникса для Цзян Тингена и Шан Миньжу. Они долго болтали, и в конце концов Цзян Тинген спросил, нужно ли сообщить Дин Яншоу о том, что Дин Эрхе спрашивал о счетах. Цзи Шенью ответил, что нет, ведь сейчас тот лишь интересовался, и всё. Если они расскажут об этом, то будут выглядеть мелочными. Он также попросил Цзян Тингена принести из третьего магазина цепочку с цветком и записать на его счёт. На следующий день рано утром Цзи Шенью сидел на корточках около клумб и поливал цветы, когда послышался звук торопливых шагов: Дин Эрхе пришёл с несколькими парнями. В такую рань этот визит не мог заключаться в наведении чистоты и порядка. Прежде чем он успел поинтересоваться их целью, Дин Эрхе первым потребовал у него ключ от южной комнаты. Конечно же, Шенью давать ключ отказался, но Дин Эрхе заранее попросил парней помочь, так как получил одобрение от Дин Яншоу и собирался перетащить материалы из мастерской. — Куда перетащить? Все те материалы купил шигэ, они не общие, — Шенью не желал сдаваться. Дин Эрхе вежливо объяснил: — Они действительно собственность Ханьбая, но он ушёл, не взяв их с собой. Я спросил у дяди, вернётся он всё же или нет. Так вот, дядя не позволит ему вернуться. В таком случае эти материалы не могут всю жизнь просто лежать. Оставим немного, а остальное перенесём в лавку «Резьба по нефриту». Цзи Шенью замер, лихорадочно пытаясь придумать, как оттянуть это. Собеседник говорил резонно и по делу, а ещё у него имелся приказ, поэтому было невозможно ослушаться. Передав ключ, Шенью беспомощно стоял во дворе и смотрел, как парни переворачивают комнату верх дном. Всё это любимые и дорогие вещи Дин Ханьбая. Конфискация прошла так быстро, что он даже не успел ничего взять себе. Дин Эрхе подошёл и мило улыбнулся: — Ханьбай — смелый человек. Отказался от семейного имущества, всё бросил и начал жить самостоятельно, по-видимому, ему совсем не жаль. На самом деле я считаю, что тебе следует уйти. А то спутался с родным сыном этой семьи и теперь ещё каждый день ешь и спишь здесь. Совестно это. Цзи Шенью отвернулся и стал поливать цветы, не издав ни единого звука. Он сможет выдержать эти оскорбления. Однако собеседник, не закончив, добавил: — Родной сын ушёл, а посторонний остался. То, что я сказал, это прямо-таки самая нелепая вещь в мире. Но ты продолжаешь жить со спокойной душой. Это только ты такой или все жители Янчжоу тоже? Твоему отцу вначале тоже небось было интересно: взял ребёнка, приютил сиротинушку, который, оказывается, специализируется на разрушении счастливых семей. Хотя да, ты же внебрачный ребёнок, твои извращённые интересы, должно быть, передались от материнской утробы. Цзи Шенью повернул голову: — Что? Провоцируешь меня? — он опустил алюминиевую лейку. — Я разрушил ваши семейные устои и опозорил вас, членов семьи Дин, да? Как я могу спокойно оставаться здесь? Мне следует прыгнуть с обрыва и покончить со всем, да? Но с какой стати? Я не нарушил закон и по сей день остаюсь наставником лавки «Резьба по нефриту», а ты? Глава государства не критиковал меня и не боролся со мной. Полиция не завела на меня дело. Местные стражи закона не искали меня, чтобы допросить, и даже женщина из комитета соседей не показывала на меня пальцем. А вот кто ты? Кто такой Дин Эрхе?! Он сделал шаг вперёд: — Я внебрачный сын и не сравнюсь с тобой. Твоя мама была невинна, ты из хорошей семьи, у тебя есть потрясающий дядя и лишь немногим уступающий ему отец. Но вот что действительно странно: почему же твоё мастерство всё ещё не превзошло моё, никчёмного внебрачного сына? Это ты с рождения глупый или я умнее? Слышал, ты учился на механика. Сколько раз занимал первое место на экзаменах? А сколько грамот получил? Думаю, ты и в этом был посредственен. Почему бы мне не подсказать тебе выход? Как можно скорее смени деятельность, раз ты не смог сделать себе имя в резьбе. Ремонтируй часы, вскрывай замки, паяй молнии и просто признай, что твоя жизнь заурядная! Мастерство Дин Эрхе действительно хуже, чем у других, ему не добиться успеха, говоря гадости, это просто несерьёзно! Дин Эрхе покраснел до кончиков ушей. «Ты... ты... ты...» — бормотал он и долгое время не мог выдавить из себя даже полуслова. Когда парни закончили перетаскивать вещи, он бросил лишь: «Мерзость!» — и ушёл. У Цзи Шенью саднило горло, его шаги были нетвёрдыми. Он поднялся по ступенькам к северной комнате и тихо опустился на пол, глупо глядя на двор. Обычно зелёный, бамбук счастья снова желтел, а увядшие когда-то розы снова расцвели. Его собственная жизнь в очередной раз перевернулась, но он пережил это и надеялся на светлое будущее. Сожалеет ли? Он каждый день размышлял над этим. Но его сердце уже давно занял и до краёв заполнил собой Дин Ханьбай. Этого человека он полюбил так, что его всегда было мало. Ничего не изменить, ничего не вернуть. Пусть его ругали как негодяя, пусть даже искренне защищали тем интересы семьи, он всё равно ни о чём не сожалел. Переведя дух, Шенью закрыл двери и окна и отправился в лавку «Резьба по нефриту». Неожиданно в холле ему встретился старик в солнцезащитных очках — это оказался Чжан Сынянь. Их разделял прилавок. Голос Цзи Шенью был очень тихим, когда он, сдерживая беспокойство, спросил: — Учитель Чжан, как мой шигэ? — Вполне способен есть и может спать, да так, что кровать развалилась, — Чжан Сынянь опустил голову под пристальными взглядами сотрудников и Дин Кейю. — Дай посмотреть эту курильницу, она вырезана из бамбука? Цзи Шенью достал изделие, чтобы продемонстрировать. На нём имелась надпись: «Гу Цзюэ»* — и был вырезан нефритовый пруд, в котором обитает богиня Сиванму. Чжан Сынянь положил на прилавок связку ключей, которую до этого держал в руках, взял курильницу и некоторое время рассматривал её, чувствуя, что эффект состаривания выполнен плохо. * Известный китайский резчик. Старик одно за другим посмотрел три или четыре изделия. Он всё время был придирчив и недоволен, поэтому Цзи Шенью терпеливо показывал и заискивающе улыбался. Чжан Сынянь был похож на трудного клиента, после всех приложенных Шенью усилий он в конце концов ушёл, так ничего и не купив. Когда он вышел, то громко крикнул за дверью: — Молодой мастер, я ключи оставил! Цзи Шенью схватил ключи и вышел, чтобы их отдать. Когда он уже стоял в дверях и протягивал связку, ему внезапно сунули в руки несколько конвертов. Чжан Сынянь прошептал: — Ханьбай передал тебе деньги на карманные расходы. Он уехал в Шанхай, пятого числа вернётся. Пятого? А это разве не день рождения Дин Ханьбая? Цзи Шенью взял конверты и ответил: — Спасибо Вам, что пришли. Я найду способ, чтобы увидеться с ним. Чжан Сынянь хотел сказать: «Вам двоим следует просто расстаться. Что вы пытаетесь сделать? Нужно оно вам?» Они не смогут пожениться, а тем более завести ребёнка. Подумав об этом, он понял, что у самого есть сын, который и на сына-то непохож, так что лучше оставить этот вопрос. Дин Ханьбай несколько дней носился по Шанхаю: участвовал в аукционе, бегал по антикварным рынкам, встречался с сокурсниками, с которыми учился за границей. Но сейчас у реки Хуанпу он в одиночестве наслаждался ветром и делал набросок перед отъездом. Как дела дома? Должно быть, стало намного спокойнее, чем когда он ежедневно создавал всем неприятности. Как дела у родителей? Скучают по нему? Когда думают о нём, они больше злятся или грустят? Как обстановка в лавках «Резьба по нефриту»? Проданы ли уже изделия, которые он вырезал ранее, и снизятся ли объёмы продаж в будущем? И в конце концов он подумал, как там Цзи Шенью. Он мог думать о Цзи Шенью лишь в самую последнюю очередь, потому что эти мысли всегда накатывали потоком и он просто не смог бы остановиться. Если бы подумал о нём первом, то до всех прочих вопросов дело бы уже не дошло. Как бурлила река у его ног, так и Дин Ханьбай с бурлящими мыслями отправился в обратный путь. Он привалился к чемодану, чтобы вздремнуть, и проснулся лишь к прибытию поезда. Вернётся домой он пятого мая, в свой день рождения. В тот год в родильной палате было шесть новорождённых, он родился четвёртым, кричал громче всех и был самым крупным. В каждый его день рождения Цзян Шулиу болтала об этом, а в этом году... Хватит! Ночной гудок поезда огласил родные места. Он сел в стоявшую в ожидании работы велорикшу, брякнул было остановку «Императорское озеро», но когда произнёс название, вспомнил о своей несчастной судьбе и изменил адрес на улицу Чуншуй. Добравшись до этой разрушенной улицы, он распахнул разрушенную дверь, вошёл в разрушенный дом и... о, сломанная кровать уже была отремонтирована. Дин Ханьбай лёг на подушку и сразу уснул, лишь успел засунуть под подушку маленькую коробочку. Атмосфере в этот день суждено было быть необычной, даже рыбки в пруду сдержанно виляли хвостами. Завтрак получился скудным, и когда закончилось соевое молоко в мисках, каждый подливал себе воды, чтобы насытиться. Никто не мог злиться, не говоря уже о том, чтобы сказать что-то вслух. Поэтому день рождения одного небезызвестного человека проходил ещё более уныло, чем поминки. Цзи Шенью потащил Дин Кейю в маленький двор и продемонстрировал цепочку с цветком: драгоценный камень был светлым и пользовался наибольшим спросом. — Дин Кейю, за то время, что ты присматривал за мной, должно быть, я доставил тебе много хлопот. У тебя даже не было времени встретиться со своей девушкой. Как насчёт того, чтобы подарить это невесте моего товарища? — он был очень разговорчив. — Если размер не подойдёт, я поменяю, но нужно обязательно примерить. Дин Кейю уже давно тосковал по любимой, но если он уйдёт, кто будет присматривать за Цзи Шенью? Цзян Тинген схватил его и заскакал, пытаясь отобрать цепочку с несчастным выражением лица, говоря, что её заказал покупатель. Цзи Шенью остановил его: — Я уже отдал её Дин Кейю. Сделаешь ещё одну. — Тогда ты сам сегодня сделаешь, а я буду наблюдать за тобой. Если не сдашь работу, даже кусочка еды не получишь, — ответил Цзян Тинген. Это успокоило Дин Кейю, он запаковал цепочку и спокойно пошёл на свидание. Разыграв спектакль, Цзян Тинген из надсмотрщика превратился в охранника, чтобы прикрыть Цзи Шенью и помочь ему выскользнуть из ворот. Как только Цзи Шенью освободился, то обрадовался и стрелой помчался на улицу Чуншуй. В этот момент Дин Ханьбай как раз проснулся, умылся и расставлял во дворе привезённые сокровища. Они так блестели и переливались, что какое-то время ему не хотелось искать покупателей. Полюбовавшись, он переоделся и вышел, а перед уходом взял маленькую коробочку, которая лежала под подушкой. Он хотел увидеть Цзи Шенью, даже если придётся пройти сквозь стену или прорыть туннель под землёй. Он оттолкнул ногой сломанную дверь и вышёл в этот бесконечный переулок. Подняв глаза, — о небеса, о предки! — в переулке он мельком заметил силуэт человека. Очертания фигуры были очень знакомые, но гораздо худее. Потрясённый, Дин Ханьбай застыл на месте. Его непринуждённый вид давно испарился, и даже глаза не моргая смотрели вперёд. Цзи Шенью от быстрого бега покрылся потом. Подняв голову, он резко остановился, остолбенев. Дин Ханьбай поторопил его: — Чего замер?! Иди сюда! Цзи Шенью очень хотелось расплакаться, но он глупо улыбнулся и со всех ног помчался к Дин Ханьбаю. Старший стиснул его в объятьях, да так, что оторвал от земли, качаясь и сжимая. Он дохнул младшему на ухо, отчего на одной стороне плеча стало тепло. И внезапно... Дин Ханьбай заплакал. — Давно не виделись, — прохрипел Дин Ханьбай. — За это время мне исполнился двадцать один год. — И я тоже из семнадцатилетнего стал восемнадцатилетним*, — тихо сказал Цзи Шенью. * Здесь Шенью говорит свой китайский возраст. По привычной системе ему стало семнадцать. Дин Ханьбай сожалел, что этот день рождения они провели порознь, но такое досадное упущение он обязательно восполнит. Держа в объятьях Цзи Шенью, он вернулся в дом и пинком снова открыл сломанную дверь. Чжан Сынянь вздрогнул и отвёл взгляд, боясь, что его здоровый правый глаз получит раздражение. Цзи Шенью не осмеливался поднять голову и тем более спуститься на пол. Он лишь сверлил взглядом выемку меж ключиц Дин Ханьбая и изображал перепёлку. Дин Ханьбай же был довольный, счастливый и явно поглупевший. Войдя в дом, он громко и звонко крикнул: «Встреча после короткой разлуки слаще медового месяца!» Чжан Сынянь хотел что-то сказать, но ему стало так стыдно, что он промолчал. А затем надел пальто и убежал. Парк или улица — пусть даже ему захочется есть, но он должен оставаться снаружи. Что за негодный ученик, средь бела дня целуется в доме учителя! А жена этого ученика, как он уже давно понял, была той самой маленькой лисой, которую вырастил Шестипалый! В доме была комната с антиквариатом. Цзи Шенью рассматривал каждую редкость, но не успел он всё изучить, как его отнесли на кровать и одарили множеством поцелуев. — Раны зажили? — шёпотом спросил он. Дин Ханьбай взял его руки, снял одежду и попросил внимательно проверить. Мышцы были гладкими, шрамов не осталось. И обладатель этого стройного, крепкого тела сейчас обнимал Цзи Шенью. Юноша не мог унять дрожь. Повсюду находился антиквариат, и Шенью мельком заметил на стене слова: «Ещё день». — Я помню о тебе, даже если не вижу, — сказал Дин Ханьбай. Надписей было очень много, и Шенью спросил: — Пока проходил один день, для тебя здесь проходил год? — Ты прав, я, блядь, жил один день как год. Светильник качался. Цзи Шенью заметил это, а затем понял, что раскачивали его самого. Кровать шаталась, ритмично скрипя, и эти звуки почти заглушили его голос. Негодник, который обнимал его, проявил недовольство: входя и дразня, попросил его быть громче. В этот момент все написанные слова в его поле зрения размылись. Неизвестно, есть ли у стен уши, но если так, то они определённо горели. Не успели они дойти до кульминации, как послышался сильный шум. Обрушилось небо, и раскололась земля. Встреча после короткой разлуки слаще медового месяца, поэтому они пожертвовали только что отремонтированной кроватью.

Глава 56. Не могу ничего придумать, поэтому поздравляю шигэ с днём рождения!

В тот момент, когда рухнула кровать, гравитация сделала своё дело и Цзи Шенью чуть не умер. Он закрыл глаза и замычал, из глаз полились слёзы. Дин Ханьбай от этого вида окончательно пришёл в неистовство. Плевать на рухнувшую кровать! Он не собирался отпускать младшего, даже если бы началось землетрясение. Весенним утром небо было невероятно чистым и глубоким, но они продолжали прятаться в этом доме, переворачивая его вверх дном. Неизвестно, сколько времени прошло, когда смущающие звуки постепенно прекратились и стало тихо. Дин Ханьбай легонько приподнял уголок одеяла, поцеловал потный лоб Цзи Шенью и заглянул внутрь: вероятно, только краска и эмаль смогут скрыть такие следы. Цзи Шенью еле дышал: — Шигэ, я такой липкий. — Я принесу воды, чтобы вытереть тебя, — но, как и всегда, после приятных слов обязательно последует что-нибудь пошлое: — Только липкость беспокоит? А как же схватиться за живот и пожаловаться, что сильно болит? — этот парень слишком бесчувственный, даже после кувырканий в постели ни капельки не выбирал слова. Цзи Шенью, как обычно, держался за живот. От пупка и до колен каждая его клеточка до того устала, что аж двигаться было тяжело. Дин Ханьбай пошёл помылся сам, а потом согрел воды, чтобы обтереть товарища. Он не мог прикоснуться к младшему, так как от прикосновений тот сразу же начинал дрожать. Дин Ханьбай немного растерялся: — Только не говори, что я сломал тебя... Он был нежным и ласковым, утешал, ехидничал. Но не имело значения, что именно он говорил, так как у Цзи Шенью даже не было сил подать голос. На протирание ушло много времени, а на переодевание — пара минут. Хлопоты завершились, когда они сменили постельное бельё. Цзи Шенью был чистым и измученным и, когда его любимый встал, томно сказал: — Уюнь, покажи мне ту бамбуковую курильницу. Дин Ханьбай замер. Хотя ладно, даже назови Шенью его «Сяо Дин» или «Сяо Бай», всё равно придётся любезно отозваться. Он вручил младшему бамбуковую курильницу со знаком Гу Цзюэ, стоимость которой равнялась нескольким десяткам тысяч юаней. Вещь была подлинная. Неудивительно, что Чжан Сынянь в лавке «Резьба по нефриту» так низко оценил её копию. О ком подумаешь, тот и придёт. Старик долго прятался, несмотря на голод, и ждал до сих пор, а теперь вернулся. Когда Чжан Сынянь вошёл в дом, дверь в комнату не была закрыта, поэтому он заглянул, чтобы посмотреть. — Это свинство! — кричал он. — Я же только починил кровать! Да вы... вы хоть слышали о четырёх добродетелях*? * Этикет, чувство долга, умеренность, совестливость. Цзи Шенью стало так стыдно, что он скользнул под одеяло. Однако Чжан Сынянь не собирался закрывать на это глаза, он подскочил к кровати и продолжал ругаться: — Ученик Шестипалого! Так или иначе, ты тоже мальчик, но умудрился так развлекаться с этим оборванцем, что аж кровать рухнула! Так чем ты отличаешься от лиса-обольстителя?! Дин Ханьбай встал: — Я, твой собственный ученик, похотлив и полон пошлых мыслей. Думаю только о том, что между ног. Так чего ты кричишь на других людей? Берегись, учитель Лян ночью придёт к тебе во сне. Чжан Сынянь едва не выронил еду из рук, думая об этих двух бесстыжих поганцах. Он действительно был неосмотрителен: когда вечером уходил прочь, понимал лишь, что в доме будут совокупляться, но откуда ему было знать, что его кровать пострадает?! Хотя Дин Ханьбай и был бесстыжим, всё же чувствовал некоторую неловкость. Он потянулся за едой: блюда были ещё горячими, а в дополнение там лежал пакет с сырой лапшой. Сегодня у него день рождения, поэтому его хотели накормить «лапшой долголетия»*. * Длинная лапша, которую китайцы едят в праздники. — Учитель, великий наставник, — Ханьбай снова надел привычную маску, — я пойду сварю лапшу, а Вы откроете бутылку алкоголя? У них оставалось больше чем полбутылки маотая, и Чжан Сынянь, раздражённый, пошёл за ней. Дин Ханьбай повернулся и вытащил Цзи Шенью из-под одеяла, откинул чёлку, чтобы посмотреть на его покрасневшее лицо, и полюбопытствовал: — Учитель Сяо Цзи, как варить лапшу? Этот молодой господин, который всегда имел дело только с уже готовой пищей, впервые самостоятельно что-то стряпал на кухне: сторожил кастрюлю, ждал, когда закипит вода, взял несколько штук чой-сума* и покидал их в кастрюлю, каждый раз вздыхая. За двадцать один год жизни он впервые пережил такой несчастный день рождения. * Чой-сум — популярный в Китае листовой овощ, иначе называемый китайской спаржевой капустой. — Ты ведь уже не ребёнок. Ты так каждый год празднуешь? — спросил Чжан Сынянь. Да что там каждый год. Дин Ханьбай сказал: — В кафе «Погоня за фениксом» бронируем столы, а иногда и целый этаж. В нашей сфере нужно много связей, но моему папе никто не нравится, он придерживается принципа дружбы между благородными людьми и лишь в мой день рождения заискивающе чествует других людей, чтобы старшее поколение в отрасли было великодушным ко мне. — Разве ты не чувствуешь себя бессовестным? — ругался на него Чжан Сынянь. Ответа не последовало, Дин Ханьбай мешал лапшу и не мог вымолвить ни слова. Не будет преувеличением сказать, что сейчас он получил воздаяние за свои грехи. Но иначе действовать он не мог — ради человека в комнате и во имя будущего, от которого не мог отказаться. Это непримиримое противоречие определённо причиняло ему боль. Он чувствовал себя виноватым, но ни о чём не жалел. Если путь, который ты сам выбрал, оказался неправильным, то неси за него ответственность. А если верным, то смело иди вперёд. Не останавливайся и лишний раз не думай — это приведёт лишь к неудаче. В честь дня рождения все трое съели «лапшу долголетия» и выпили по сто грамм алкоголя. Цзи Шенью ощущал себя наполовину инвалидом: не мог сидеть прямо, его ноги сильно дрожали. А Дин Ханьбай, виновник этого, был к нему чрезвычайно внимателен и говорил приятные слова. Чжан Сынянь не мог больше смотреть на них и спровадил этих двух безнравственных людишек в комнату. С глаз долой — из сердца вон. На сломанной кровати, рядом с подушкой лежала небольшая коробочка. Цзи Шенью открыл её и обнаружил внутри коралловую брошь. Дин Ханьбай встал рядом с ним и сказал: — В Шанхае на аукционе было несколько старинных вещей, и когда я наткнулся на эту, то без раздумий приобрёл её. Красный коралл, на котором были вырезаны розы, а ветви имели чрезвычайно сложный узор, как на печати. Так как Дин Ханьбай познакомился с предыдущим обладателем этой вещицы, то пересказал его слова: — Хотя на ней много роз, на самом деле она мужская, свадебная. Женщина надевает фату, а мужчина использует это как украшение. Цзи Шенью держал коробочку в ладонях: — День рождения у тебя, но подарок получаю я. Дин Ханьбай усмехнулся: какое это имеет значение? Он приблизился, крепко обнял партнёра и стал о многом расспрашивать: как он поживал всё это время, о нём самом, о доме, о лавках — обо всём, словно ворчливая матушка. Цзи Шенью сперва сообщил, что Дин Яншоу заболел, и только в конце сказал: — Дин Эрхе перетащил материалы из южной комнаты и заявил, что собирается их поделить между тремя лавками, а ещё хочет, чтобы дяде позволили присматривать за первым магазином. Дин Ханьбай на мгновение задумался: — Пускай перетаскивает. Он может перемещать все вещи в нашем дворе и магазине, как ему заблагорассудится. Не беспокойся о том, что он затевает. Посмотрим, что он собирается делать, — закончив говорить, он потянул за ухо Цзи Шенью. — Если те материалы распределят справедливо, то и ладно. Если нет, ты будешь понимать ситуацию. Он стал подробно перечислять материалы: каждую из вещей, их размер, количество, вид, — вдоль и поперёк расписал и даже стеклянные бусины не пропустил. Он знал, что у Цзи Шенью отличная память, тот ничего не забывает, что бы ни услышал. И после того, как закончил докладывать, спросил: — Запомнил? Цзи Шенью кивнул головой и удивлённо произнёс: — Ты всё это помнишь? Те материалы были сокровищами Дин Ханьбая, он всегда чётко помнил, сколько купил и сколько использовал. В доме может быть беспорядок, во дворе может быть беспорядок, но только в книге учёта доходов и расходов он немыслим. К сожалению, Дин Яншоу не понимал этого и потратил половину своей жизни на изучение лишь навыков. Ремесленники не умеют заниматься бизнесом, поэтому это для них так трудно. Небо после полудня было очень ясным. Чудесная погода для семейной прогулки или же для свидания неразлучных возлюбленных. К сожалению, Цзи Шенью не мог оставаться слишком долго. Он с трудом встал, разогнулся, сделал два шага и застыл. Дин Ханьбай осторожно поддержал его, но лучше не становилось, тогда он приобнял его, но и это не помогло, поэтому он просто взял младшего на руки. Чжан Сыняню было тошно от такого падения нравов: — Воспользуйся тележкой, чтобы дотолкать его обратно! Дин Ханьбай проигнорировал его, присел на корточки, позволяя Цзи Шенью лечь к себе на спину, поднялся и, пока светило солнце, вышел за дверь. После поездки в Шанхай его силы уже восстановились. Он шаг за шагом выбрался из переулка на улицу в поисках тени, а затем пошёл от улицы Чуншуй к остановке «Императорское озеро». Цзи Шенью опустил голову, чтобы прохожие не могли увидеть его лицо. Спустя долгое время он обратил внимание, что его дыхание сдувает с шеи Дин Ханьбая выступивший пот, и принялся отталкивать старшего: — Я вернусь на автобусе, не иди со мной, — Шенью отёр влагу с кожи Дин Ханьбая. — Почти пять километров, ты хочешь умереть от истощения? — Каких-то пять километров? Я-то надеялся на десять или двадцать пять. Чем длиннее дорога, тем дольше идти, а значит, они могут больше времени оставаться вместе. В настоящий момент, с учётом их ситуации, каждую минуту и секунду нужно ценить. У Дин Ханьбая были высокий рост и длинные ноги, к тому же он нёс человека на спине, поэтому, скорее всего, на дороге сильно привлекал внимание. Однако он словно вовсе не боялся, что на него смотрят, да ещё и улыбался людям. — Ты написал на внутренней стороне конверта, что скучаешь по мне. Не боялся, что я не замечу? — внезапно спросил он. — Если бы ты не обнаружил, то не беспокоился бы обо мне, а если бы обнаружил, то сразу же понял бы, что я думаю о тебе, — Цзи Шенью съел лишь полчашки лапши, но его рот был словно покрыт мёдом. — Шигэ, когда мы наконец сможем быть вместе? В этот раз я сумел сбежать к тебе, но что насчёт следующего раза? Дин Ханьбай задал встречный вопрос: — Как ты улизнул в этот раз? — Выслушав объяснения Цзи Шенью, он взялся за его задницу и проговорил: — Когда вернёшься домой, пусть Дин Кейю узнает, что ты тайком встретился со мной, тогда и Дин Эрхе узнает следом. Я всего месяц как ушёл, а он уже распалился и определённо хочет, чтобы ты тоже поскорее исчез. Когда придёт время, Дин Эрхе обязательно поручит Дин Кейю ослабить надзор, в итоге им будет легче видеться. Цзи Шенью на мгновение замолчал. Он боялся, что Дин Яншоу разозлится, если всё узнает. А если тот будет против, им им вечно, что ли, вот так встречаться? — Это ненадолго. Мой папа раньше просто тянул время. Цзи Шенью — живой человек. Никто в мире не должен контролировать действия другого человека. Дин Яншоу всё понимал и медлил, дожидаясь переломного момента. Так они слово за слово повернули на перекрёстке на улицу Шаэр. Вокруг росли молодые ивы и жёлтые цветы, пейзаж поистине завораживал своей красотой. Цзи Шенью спрыгнул со спины Дин Ханьбая. Его несли всю дорогу, и на этом отрезке он действительно не осмеливался продолжать лениться. На всякий случай им следует расстаться прямо сейчас. Но Дин Ханьбай не остановился, и Цзи Шенью тоже не стал его удерживать. Они прошли весь путь до ворот дома семьи Дин. Два каменных льва выглядели по-прежнему, а вот красные фонарики, которыми раньше был украшен карниз, убрали, висели лишь две лампочки. Декоративная стена прятала от взгляда всё, что внутри, но она же прикрывала того, кто находился снаружи, — нет худа без добра. — Как вернёшься, не работай, поспи немного, — прошептал Дин Ханьбай и, дав наставление, не моргая уставился на Цзи Шенью. Ему следовало добавить: «Возвращайся», но он сжал губы и не мог ничего сказать. Цзи Шенью приблизился, поднял голову и окликнул его: «Шигэ». Старший безжалостно отступил на полшага назад и взмахнул подбородком: — Возвращайся. Цзи Шенью расстроился: — Я ещё не поздравил тебя с днём рождения. Самообладание Дин Ханьбая в один миг полностью разрушилось, он шагнул вперёд, крепко обнял любимого, обхватил его и так отошёл за изгиб стены. — Чжэньчжу, — серьёзно сказал он, — когда торговый центр антиквариата откроется, я забронирую кафе «Погоня за фениксом», чтобы отпраздновать. Я надену костюм, который ты подарил, а ты наденешь брошь, подаренную мной. Цзи Шенью замер, мгновенно поняв смысл. Всеобщее празднество в честь открытия центра — это же тайный свадебный банкет. Он положил руки на плечи Дин Ханьбая и мысленно сказал себе, что, пусть он и измотался за эти дни от холодных взглядов и полученного унижения, ничего из этого не имело значения. В его жизни горела надежда, способная наделить огромными силами. Он опустил руки, шагнул к воротам и тихо прошептал: «До свидания». Когда Цзи Шенью вошёл, во дворе никого не было. Он проскользнул обратно в маленький двор и, только вернувшись в спальню, с облегчением вздохнул. А Дин Ханьбай по-прежнему стоял у ступеней, застывший и ошеломлённый, и глядел прямо внутрь двора. Спустя очень долгое время он развернулся и собрался уходить. В этот момент во дворе послышались лёгкие шаги двух человек. — Кливия* завяла на солнце, и никто не помог мне её передвинуть, — Дин Яншоу закатал рукава и перетащил горшок с цветком в тень декоративной стены. * Кливия, или кафрская лилия, — комнатное растение, неприхотливое, но требующее соблюдения оптимального температурного режима, влажности воздуха, освещения и полива. Цзян Шулиу, держа алюминиевый горшок, ответила: — Тебе не стоит сидеть в комнате и злиться. Выходи поливать цветы, ухаживать за садом, так и выздоровеешь быстрее. Всё тело Дин Ханьбая одеревенело, а глаза покраснели, пока он слушал этот неясный разговор. Отец всё ещё злится и каждый день сидит дома, а мама, определённо, тоже очень грустит, её речь уже не такая оживлённая, как раньше. Дин Яншоу вытащил из кашпо обёртку от конфеты и выругался: — От этого негодника нельзя избавиться, его мусор даже в моей кливии! — Но он так и продолжал держать яркую бумажку — не выкинул, не отбросил — и пристально рассматривал надпись на обёртке. Ему было почти пятьдесят лет, и прямо сейчас он чувствовал сильную обиду, поэтому выместил гнев на жене: — Это всё из-за тебя. Он с детства ел конфеты, а тебе было наплевать. Любящая мать, избаловавшая сына. Цзян Шулиу выхватила фантик и потянула на себя, будто играя в перетягивание каната с Дин Яншоу. — Он любит поесть. Каждый месяц, когда в лавках проводился расчёт зарплаты, ты тут же шёл покупать две упаковки конфет. Ты, конечно же, не «любящая мать, избаловавшая сына», но ты тоже слабохарактерный отец. Муж и жена стояли под солнцем и ссорились, вороша дела давно минувших дней. Дин Яншоу болел, его дыхание сбилось, и он попал в невыгодное положение. Цзян Шулиу, отбросив обиду, помогла ему и ласково спросила, будет ли он есть суп или нет. Дин Яншоу рассердился: — Есть суп... Ну да, сегодня же не самое большое событие года, чтобы накрывать стол. Давай поедим суп! Цзян Шулиу, казалось, могла вот-вот расплакаться: — В чём был смысл устраивать банкет каждый год? Воспитали непослушного хулигана. Он проделал нечто подобное со своим шиди и переключил внимание на перепродажу антиквариата. И то и другое уму непостижимо, — она вытерла слёзы и тихо спросила: — Как думаешь, чем сейчас занят этот негодник? Дин Яншоу поднял голову и посмотрел на небо: — Ты волнуешься о нём. Это была их кровиночка, разве можно было его так просто забыть? Цзян Шулиу потянула за подбородок Дин Яншоу, заставляя его взглянуть на неё и разделить её эмоции: — Думаешь, он поел «лапшу долголетия»? — Я так зол, что наверняка умру раньше времени, а ты ещё переживаешь, поел ли он «лапшу долголетия»?! Цзян Шулиу внезапно улыбнулась: — А ты разве не переживаешь? Тогда кто пролистал фотоальбом и забыл убрать его? Плач, смех, шум, галдёж. Дин Ханьбай не уходил, но и не переступал родного порога. Стоя за декоративной стеной, он не мог видеть Дин Яншоу и Цзян Шулиу. И они не могли видеть его. Их слабые голоса были нечёткими, прерывистыми и казались чуждыми этой цветущей весне. Он не мог больше стоять там и сделал шаг назад, мысленно произнеся: «Папа, мама». Дин Ханьбай ушёл. Во дворе Цзян Шулиу помогла Дин Яншоу обойти стену. Они неспешно окинули взглядом улицу: за дверью никого не оказалось. Остановившись у пруда, муж и жена кормили рыбок, их ссора и спор утихли. — Подавать чай, тепло одеваться, каждый день ходить на работу в лавку «Резьба по нефриту», быть богатым, спокойным и надёжным, жениться и завести ребёнка... На самом деле... я давно понял, что мой сын не сделает этих вещей, — сказал Дин Яншоу. — Разве можно из красного дерева сделать ясли* для лошадей? Характер решает судьбу. * Специальная кормушка для лошадей. Дин Яншоу был недоволен: — Посмотри на своё детище, он не будет образцовым сыном, он собирается стать героем. В этот момент две рыбки столкнулись и обрызгали цветы. Муж с женой одновременно замолчали, а затем посмотрели друг на друга, внезапно осознав. Неудивительно, что героям с любовью приходится тяжелее всего. Примечание автора: Объясняю, двое родителей совершенно не знали, что Дин Ханьбай находился снаружи. Насчёт того, что они якобы «намеренно» общались, чтобы Дин Ханьбай слышал эти комментарии, — я чувствую себя крайне обескураженно. Не знаю, почему вы подумали именно так о родителях.

Глава 57. Отделять зёрна от плевел

В районе, где находится рынок «Даймао», была утверждена новая политика планирования: даже укромные уголки и закутки, не говоря уже об улицах и переулках, будут переделаны. Заводские общежития, старые жилые дома, маленькие магазины с обшарпанными фасадами, декоративная стена антикварного рынка — ничто не сможет избежать изменений. Уже три-пять лет назад люди понимали, что город развивается стремительными темпами. С появлением на его территории огромного торгового центра и центра международных отношений всё в конце концов поменяется. Горожане это одобряли и ждали с нетерпением, но людям, которые работали на антикварном рынке, новшество не нравилось: куда им податься в будущем? Согласно плану, здесь построят новый комплекс Муниципального бюро общественной безопасности. Кто же осмелится торговать поблизости? Едва продашь подделку — тут же направятся в бюро. Дин Ханьбай, который раньше всех стал переживать о проблемах трудящегося здесь народа, обошёл декоративную стену и почувствовал редкое для этого места запустение. Прогуливающийся продавец бело-синего фарфора напевал протяжную песню, а продавец танской цветной керамики курил. Они будто соревновались, кто из них более подавлен. Ханьбай остановился перед лотком, и продавец сказал: — Если что-то приглянулось, быстрее берите. Возможно, завтра Вы эту вещь уже не сможете найти. — Куда Вы перебираетесь? — Что на улице Вэньхуа, что в Цзяньцзя... да и здесь не очень стабильно, поэтому просто брожу, и всё. Дин Ханьбай вздохнул: — А что, если переехать в единое здание, арендовать помещение, не стоять больше на солнце и ветру и никто не сможет вытеснить Вас с торгового места? Что Вы об этом думаете? Продавец поражённо застыл: это было необычно и странно. Он же не офисный работник или продавец-консультант. Так как же он может расположиться в торговом центре? Дин Ханьбай улыбнулся и продолжил прогуливаться, ничего не покупая. В полдень сходил в Бюро по вопросам культурного наследия: он договорился пообедать с Чжан Инем. Чжан Инь слышал от Чжан Сыняня, что этот тип собирается открыть большое дело и он может помочь в этом. — А ты всё же весьма гибкий, умеешь приспосабливаться. Разве не ты вначале был таким самонадеянным? — саркастично заметил он, решив сходу съязвить. Дин Ханьбай ответил: — Я никогда и не думал просить тебя. Даже если мне понадобится помощь кого-то из бюро, не лучше ли обратиться сразу к директору? — Директор бюро был давним другом Дин Яншоу, к тому же очень восхищался им, а главное, являлся постоянным клиентом лавки «Резьба по нефриту». — Но учитель ради меня умолял тебя, да и я умею подстраиваться под обстоятельства, поэтому, даже если мне придётся склонить перед тобой голову, я всё равно не могу подвести его. Кроме того, старик сделал это не только ради меня, но ещё и ради тебя. Чжан Инь мгновенно поднял глаза, в глубине души ожидая объяснений, но всем своим видом выражая недоверие. — Тебе же нравится антиквариат, верно? Ты им очень интересуешься, но твоё умение распознавать подлинники слабовато, так? — Дин Ханьбай вернулся к своей старой манере и стал выражаться острее. — Работа в бюро идёт медленно и довольно сложно. Я искал тебя, просто чтобы ускорить этот процесс, а не ради чего-то выходящего за рамки. Твоя помощь не будет забыта. В будущем в этом бизнесе я буду знаком со всеми. Кто тебя обманет? Всё, что тебе приглянётся, я в любое время помогу проверить. Прямиком в слабое место. Чжан Инь заколебался. Дин Ханьбай продолжил: — Ты знаешь, почему старик не помогает тебе? Если сейчас он будет помогать тебе, то, когда его не станет, что ты будешь делать, ошибившись? Он доверяет тебя мне, чтобы мы могли помочь друг другу и заработать на хорошее будущее. Дин Ханьбай знал, что Чжан Инь определённо не стерпит этот обоснованный и очевидный упрёк. Этот тип был мелочным и тщеславным, хотя в душе его нашлось бы и хорошее. Он действительно был убит горем, когда тем вечером, шатаясь, шёл по переулку. А горевать можно, только если есть сердце. Отец и сын семьи Чжан не запустили свои отношения до того момента, когда им уже не нужна была бы помощь друг друга. Уговоры закончились, дело сделано. Дин Ханьбай продолжил прохаживаться вокруг, желая увидеть здание, которое скоро должно быть достроено. Старому нужно кануть в Лету, а новому — прийти ему на смену. Именно время перемен легче всего создаёт героев. Но, помимо героев, есть, конечно же, ещё и злодеи. Представители трёх лавок «Резьба по нефриту» собрались во втором магазине, ожидая, когда Дин Эрхе получит полномочия на распределение материалов стоимостью в сотни тысяч. Цзи Шенью не явился и спокойно остался работать в первой лавке. Когда сотрудник закончил перетаскивать коробки и вернулся, он быстро взглянул на список. — Да эта кучка копейки стоит, — проворчал сотрудник. Цзи Шенью весело произнёс: — Что-то лучше, чем ничего. Это всё хорошие материалы, — он знал, что к чему, самолично записал всё поступившее и после продолжил работать, не выражая при этом никакого недовольства распределением. Вечером, когда семья собралась поужинать, Цзян Тинген не выдержал: швырнул на стол список того, что распределили третьему магазину, желая пожаловаться Дин Яншоу. Дин Эрхе размеренно и с улыбкой объяснил, что материалов, используемых для изготовления украшений, было относительно мало, не говоря уже о том, что не все они были розданы сразу. — Шенью, первой лавке достаточно? — спросил Дин Яншоу. — Материалов никогда не бывает много. Неважно, достаточно их или нет, я смирюсь с распределением Дин Эрхе, — этот ответ был неоднозначным, но достаточным, чтобы уладить конфликт. После еды Шенью в кабинете делал набросок на крупном изделии, а Дин Яншоу рядом смотрел за работой. На миг показалось, что все конфликты временно отложены в сторону, он всё ещё послушный ученик, а Дин Яншоу — учитель, использующий в равной мере и доброту, и строгость. Цинтяньский камень в дальнейшем должен будет принять форму огромной статуи бодхисаттвы Авалокитешвары. Руки Цзи Шенью были тверды, движения выверены, а линии, которые он чертил, получались очень ровными. Когда он рисовал на одежде узор лотоса, все его органы чувств соединились и юноша пробормотал: «Слава Будде». Дин Яньшоу был поражён и переполнен гордостью. Высший уровень мастерства — быть полностью погружённым в работу. Даже слова, которые тот пробормотал, были связаны с предметами в его руках. Но в то же мгновение учитель крайне расстроился: почему у такого хорошего ученика и такого хорошего сына есть столь ужасный недуг? Он глубоко вздохнул, развернулся и отошёл к окну. Цзи Шенью спросил: — Учитель, я плохо рисую? — Рисуешь очень хорошо, — Дин Яншоу не мог разглядеть ни луны, ни звёзд, его сердце заволокла темнота. Спустя долгое время глава семьи приблизился и умоляюще сказал: — Шенью, давай исправим твой недуг, хорошо? Кончик кисти задрожал, и у Цзи Шенью мгновенно защипало в носу. — Учитель, я не болен, — он был настолько огорчён, что почувствовал обиду и за Дин Ханьбая. — Вначале я тоже думал, что это неправильно, но мне нравится шигэ... Я хочу быть с ним всю жизнь и стать тем человеком, который помогает ему больше всех. Мы не совершили никакого преступления и не нарушили закон... мы лишь любим друг друга. Поняв, что сказал слишком много, он поперхнулся и извинился: — Учитель, мне очень жаль. Дин Яншоу долгое время молчал, а затем спросил: — Он перепродаёт антиквариат? — Я не знаю, — ответил Цзи Шенью. Дин Яншоу повернулся и пристально посмотрел на него: — Ты человек, который больше всего ему помогает, и вдруг не знаешь? Тот негодник с детства любил ходить на антикварный рынок, а ещё целыми днями перебирать вещи в доме. Он считал его лишь транжирой, который бездумно тратит деньги. Неужели Ханьбай захотел измениться ради этих отношений? Имея дело с подделками и подлинниками, неизбежно когда-нибудь ошибёшься. Дин Яншоу боялся не за сохранность денег. На самом деле его сын очень амбициозен и может не выдержать этой ошибки. Кроме того, как быть с лавками «Резьба по нефриту»? Ах да, ведь отношения отца и сына всё равно испорчены, так зачем беспокоиться о них? Это непримиримое противоречие было похоже на спутанный клубок ниток, который так и хотелось сжечь. В этот момент Цзи Шенью спросил: — Учитель, нормально ли смотрятся такие тонкие волоски? Дин Яншоу подошёл и взглянул: — Нормально, линии бровей должны быть как можно тоньше. Один спрашивал, другой отвечал. Оба на время забыли о проблемах и сосредоточились на настоящем. Цзи Шенью, закончив рисовать, ушёл. А по соседству Цзян Шулиу прислушивалась к каждому шороху. В сутках двадцать четыре часа, и она могла терзаться двадцать три из них. Как дела у Ханьбая в последнее время? После разлуки всё ли он осознал? В её причёске засеребрилось несколько седых волосков, а из-за тоски она очень сильно исхудала. Женщины вообще деликатные, а матери особенно. Цзян Шулиу смутно понимала, что выгонять одного и оставлять другого не выход. Дин Ханьбай с самого рождения не умел сдаваться, а Цзи Шенью был мягким, но при этом упрямым и настойчивым. Она боялась, что если в конце концов их не удастся разлучить, то они оба оставят их и уйдут. Она также вспомнила, что, когда Дин Ханьбая побили, Цзи Шенью приложил все усилия, чтобы приготовить рыбный суп. Тогда она удивилась, но, вспомнив всё это сейчас, поняла: с самого начала эти мальчики проявляли чувства друг к другу, а также внимание и заботу. Цзи Шенью ничего не знал. После возвращения в маленький двор он приготовил немаркую одежду и пораньше лёг спать. Как и предвидел Дин Ханьбай, Дин Эрхе попросил Дин Кейю ослабить контроль и свободно отпускать Цзи Шенью. Дин Кейю это пришлось по душе: во-первых, следить было тяжело, во-вторых, они сдружились и он считал, что Цзи Шенью всё же неплохой человек. В полдень следующего дня у ворот школы № 6 стоял микроавтобус. Цзи Шенью, закончив занятия, тут же влез в него. По дороге в деревню Тун он жевал драже и напевал песню. Печь для обжига фарфора сильно изменилась: партии товаров были расставлены плотно друг к другу, а топка ни на минуту не останавливалась. Но маленький офис, в котором четыре человека одновременно обедали и проводили совещание, остался прежним. — Босс Дин открыл своё дело. Когда ты со своим парнем уйдёшь и вернёшь мне дом? — спросил Фан Хуайцин. Цзи Шенью не знал этого и не мог ответить. Поэтому влез Дин Ханьбай: — Скоро, — он изучал новый заказ на поставку: листы, плотно заполненные цифрами, характеристиками моделей, их количеством и, наконец, общей суммой. Не будь он хорош в математике, его могло бы стошнить. Подняв голову, Ханьбай заметил, что Цзи Шенью смотрит на него: — Правда скоро? — Правда, — повторил он. Уже из-за одной этой фразы Цзи Шенью обрадовался, у него проснулся аппетит. Съев баоцзы, он расплылся в улыбке, и Фан Хуайцин обругал его размазнёй. После короткого перерыва на обед они с Дин Ханьбаем сидели в этой маленькой комнате, перед ними лежал блокнот старшего. Разглядывая записи, сделанные размашистым почерком, Шенью понял, что перед ним крупный проект. Нельзя дожидаться окончательного завершения строительства респектабельного здания, нужно уже сейчас подать заявку. Чтобы открыть торговый центр антиквариата, требуется подготовить много документов, со всеми договориться, а затем ещё разрекламировать, чтобы люди вокруг узнали об этом новом месте. И первое, что нужно, — огромный капитал. Слишком много амбициозных людей бросают дела на этом этапе. Деньги Дин Ханьбай в основном зарабатывает на печи для обжига фарфора и антиквариате. Для первого нужно время, для второго — шанс, а время сейчас очень ограничено. У Цзи Шенью сегодня было две задачи: одна — отреставрировать несколько изделий, вторая — обжечь партию высококачественного товара. Как-то Лян Хэчэн сказал, что его прежний ученик выучил не больше семи основ, а после был заинтересован не в самосовершенствовании, а в обретении богатства, поэтому сейчас Фан Хуайцин только и мог, что стоять стороне. Формула глазури была записана уже давно, также Дин Ханьбай скопировал различные узоры. Достаточно отдохнув, Цзи Шенью остался в гончарной руководить рабочими и сотрудниками, и, когда работа была закончена, с ног до головы оказался перепачкан пылью. Он снял маску. Дин Ханьбай был точно таким же грязным, а когда подошёл ближе, резкий запах ударил в нос. Дин Ханьбай, от усталости похудевший на несколько килограмм, взял его руки и стал массировать подушечки пальцев, а затем вынул чистый платок и вытер его. — Далеко ли до завершения? — спросил Цзи Шенью. — Все восемь отреставрированных изделий проданы по наилучшей цене, — ответил Дин Ханьбай. Сложность продажи в этом бизнесе сравнима со сложностью подбора выгодной сделки, не говоря уже о хорошей цене. — Как только откроешься, можно есть в течение трёх лет*. Дайте мне такое сокровище, которое прокормит меня в течение трёх лет, — тон Дин Ханьбая был напыщенным, словно он играл в пьесе. — Бюро по вопросам культурного наследия хорошо сделало своё дело, соответствующие отделы работают как часы. Боюсь, бизнес-план-то у нас готов, но наши финансовые возможности за ним не поспевают. * Тут используется китайская поговорка, которая означает, что, как только открываешь своё дело и продаёшь вещь, прибыль становится чрезвычайно высокой (в основном это относится к антикварному бизнесу). Нехватка денег сделает беспомощным даже героя. Сейчас, когда так много китайцев возвращаются из-за границы и инвестируют в развитие своей страны, было бы обидно, если бы они не воспользовались этой возможностью. Цзи Шенью лишь семнадцать, он изучал резьбу и умение подделывать предметы искусства вне школы, а в школе — язык и математику, поэтому не мог придумать какой-нибудь хороший вариант. Лишь мог быть рядом и помогать Дин Ханьбаю протереть руки и лицо, проявляя так любовь и заботу. Дин Ханьбай сжал его ладонь и сказал: — Прости. Младший выглядел растерянным, и старший добавил: — Следовать за мной в твоём юном возрасте трудно и хлопотно. Тебе приходится много работать. Цзи Шенью на мгновение замер: впервые этот человек говорил так робко, глубоко сожалея и вместе с тем скрывая свою самооценку, которая была задета столкновением с трудностями. Он обхватил руку Дин Ханьбая и погладил грубые мозоли. Здесь и сейчас он отчаянно хотел, чтобы Дин Ханьбай вернулся домой. Как усталый орёл должен вернуться в своё гнездо, чтобы хоть ненадолго согреться, так и Ханьбай был измотан этим бешеным темпом жизни. Вот бы заварить чашку зелёного чая, поставить её на каменный стол в маленьком дворике, дождаться ночи и подарить Дин Ханьбаю отражение луны в чашке. — Шигэ, не будь таким, — сказал Цзи Шенью. — Вечером мы поужинаем, а потом я вернусь домой, хорошо? Неважно, будет ли он отруган или избит, когда вернётся, это не имеет значения. В беззаботные времена можно нежничать, а в трудные надо вместе преодолевать невзгоды. В любое время он сделает всё, что нужно. Шенью остался до самого вечера и перед уходом изготовил ещё одну партию фарфора. Они вернулись на улицу Чуншуй. Сейчас в этом ветхом переулке было очень оживлённо: из каждого дома доносился запах риса, дети на дороге играли в футбол и прыгали через скакалку, так что тем, кто закончил работать, приходилось, объезжая их, постоянно нажимать на велосипедный звонок. Как только они вошли в переулок, одновременно заметили силуэт стоящего у двери человека. Было слишком темно, чтобы разглядеть подробнее. Подойдя поближе, они услышали торопливое и растерянное: «Старший брат!» Цзян Тингену было так плохо от ожидания, что он бросился к Дин Ханьбаю и затараторил: — Почему вы только сейчас вернулись? Я уже думал, что вы сбежали! — Будь ещё громче, ладно? А то, боюсь, соседи не узнают, — проворчал Дин Ханьбай. Цзян Тинген потянул на себя Цзи Шенью. Он привык быть прихвостнем, но сейчас действовал на удивление решительно. — Сегодня Дин Эрхе приходил в третью лавку, проверил бухгалтерию и забрал все сбережения под предлогом, что третья лавка компенсирует долг второй, — несмотря на темноту, его сердитое выражение лица было отчётливо видно. — Я вернулся домой найти дядю. Он болеет, его кашель был громче моих слов. Дин Эрхе сказал, что моя фамилия не Дин, поэтому у меня нет никаких прав! Цзи Шенью был совершенно спокоен: — Моя фамилия тоже не Дин. Повисла тишина. Цзян Тинген был так взбешён, что хотел упасть на землю и уснуть вечным сном. Это правда, что его фамилия не Дин, но лавки «Резьба по нефриту» — детище его дяди и учителя. Они поддерживались в порядке столько лет. Как кто-то мог найти лазейку? Он осмелился схватить за рукав Дин Ханьбая: — Старший брат! А у тебя какая фамилия?! Дин Ханьбай развеселился, глядя на этого преданного и пылкого дурачка. Он вырвался, приобнял Цзи Шенью, вошёл в дом и нарочито громко и чётко крикнул: —Учитель! Что у нас сегодня вечером на ужин? Цзян Тинген вырос таким высоким, но ему хотелось расплакаться от того, что и здесь он не смог получить поддержку. Он развернулся и побежал, чтобы взять такси, вернуться домой и найти своего отца. Он не отступится, не смирится с этим. Цзян Сюньчжу был крайне сконфужен: как он мог без причины вмешиваться в дела зятя? Не успев договорить, Цзян Тинген снова убежал, взяв на себя инициативу бороться в первых рядах. * * * Во дворе дома семьи Дин ярко горел свет, сегодня готовилась баранина в медном хого. Странно, но каждый раз, когда на столе оказывалось это блюдо, ничего хорошего не происходило. Струился пар, Дин Яншоу держал в руках тарелку с костным бульоном, но не испытывал аппетита. Дин Эрхе по-прежнему выглядел добрым и вежливым и для всей семьи чистил маринованный чеснок. Он спросил: — Тинген, куда ты бегал? — Искать старшего брата и Цзи Чжэньчжу! — Цзян Тинген лишь хотел воспользоваться именем Дин Ханьбая, чтобы продемонстрировать собственный авторитет. Открыв рот, он тут же ляпнул и про ту горькую парочку. Дин Кейю был потрясён: — Они тайком встречаются? — виновато взглянув на Дин Яншоу, он вовсе не выглядел радостным, боясь, что его начнут ругать. Цзян Тинген сказал: — Дин Эрхе, сначала ты перетащил материалы из южной комнаты, а сегодня позаимствовал и выручку третьего магазина. Ваш второй магазин не приносит денег, так с какой стати наша третья лавка должна выложить кругленькую сумму, чтобы компенсировать ваши убытки? Это был открытый бой. Цзян Шулиу собиралась уговорить племянника успокоиться, как её прервал кашель Дин Яншоу. Дин Эрхе объяснил: — Неважно, на какой лавке висит вывеска «Резьба по нефриту», это всё магазины семьи Дин. Заимствование денежных средств — это временное решение для семейного магазина. — Это правда, что на них обеих висит вывеска «Резьба по нефриту», но все эти годы второй магазин находился под вашим контролем, здесь есть ясное и чёткое разделение. Словно получив желаемый ответ, Дин Эрхе принял скромный вид: — Хочешь сказать, что предлагаешь поделить имущество? Одно это предложение — и весь стол замолчал. Они все вместе жили в трёх дворах, каждый день ели за одним столом и за восемнадцать лет ни разу не поднимали вопрос о разделе имущества. Дин Хокан выглядел спокойным, а вот Дин Кейю испуганно смотрел на своего родного брата. С грохотом Дин Яншоу дрожащими руками отставил тарелку с супом. Следом за этим раздался ещё один грохот, дверь гостиной распахнулась. Цзи Шенью шагнул в комнату с прямой спиной, не торопясь подошёл к своему месту, сел и вперил взгляд в сидящего напротив Дин Эрхе. Не дожидаясь вопросов, он заметил: — Почему баранина лежит так далеко? Редька решила, что, раз баранины тут нет, ей нужно срочно опуститься в хого? Это снова было завуалированное оскорбление. Дин Эрхе поправил очки, выглядя одновременно и воспитанным, и раздражённым. — Шенью, где ты был целый день? — его вопрос походил на пущенную стрелу. — Ходил к Ханьбаю? Как бы дядя ни препятствовал, даже выгнал Ханьбая из дома, вы двое так и не расстаётесь? Цзи Шенью насквозь видел этот грязный трюк: сперва напомнить Дин Яншоу об их с Дин Ханьбаем отношениях, чтобы у сына не было ни малейшего шанса на прощение отца. Тогда, если снова начнутся разговоры о разделе семейного имущества, вторая сторона останется в выигрыше, как бы его ни поделили. Он держал язык за зубами, чтобы не подливать масла в огонь. — Дядя, вы с моим отцом стареете, к тому же ты недавно заболел. Трудно следить за тремя лавками, лучше и правда их разделить, — сказал Дин Эрхе. — И как ты хочешь это сделать? — спросил Цзи Шенью. — Во-первых, твоя фамилия не Дин. Ты посторонний и пообещал никогда не входить в долю, поэтому первым делом я уберу тебя, — Дин Эрхе сделал паузу, словно немного сожалеет. — Дядя, дедушка ранее говорил, что человек, который отвечает за семью, определяется уровнем своего мастерства. Мы все понимаем, что Ханьбай лучший, но он ушёл, поэтому только и можем, что выбрать кого-то ещё, раз его нет. — А, кто не болеет целый год? Учитель заболел, и тут же надо начать делить имущество? Надеешься, что он не выздоровеет? К тому же, по твоему мнению, раз шигэ ушёл, когда-нибудь лавки передадут тебе? Ты действительно в мелочах видишь целое. И раз ты видишь в этой болезни смерть, то ты проклял кого-то? Они горячо спорили, Дин Яншоу держал руку на груди, пытаясь угомонить эту яростную перепалку. Дин Эрхе держался вежливо, но в этой вежливости чувствовался оскал: — Я ни в коем случае не думаю о таком далёком будущем. Но раз ты упомянул смерть, то ответь: если у дяди нет сына, кому после его смерти отойдут лавки «Резьба по нефриту»? Не нашей ли семье? Чем раньше их отдать, тем раньше можно будет немного отдохнуть. Дин Яншоу кашлял: — Эрхе, не торопишь ли ты немного события? Цзи Шенью взирал на Дин Эрхе. Конечно торопит, так как он не уверен, вернётся Дин Ханьбай или нет, поэтому ему нужно поспешить. Он посмотрел на этого аморального гада и молча перевёл взгляд на часы. — Дядя, ты уже много лет управляешь без убытка. Давай разделим бизнес и в будущем будем наслаждаться жизнью. Ханьбай зарабатывает много денег на перепродаже антиквариата. И раз он так решительно ушёл, его, вероятно, не заботят ни дом, ни семья. В этот момент из-за их спин послышалось: — Кто сказал, что меня это не заботит? Все присутствующие были в настоящем шоке. Они одновременно повернули головы, но увидели лишь высокий силуэт. Постепенно облик гостя стал проясняться. Дин Ханьбай вошёл широкими шагами, расправив плечи. Цзян Тинген тут же уступил ему место и нахально посмотрел на Дин Эрхе, желая растянуть плакат: «Для старшего брата и невестки». Дин Ханьбай молча сел, сохраняя свою врождённую уверенность. Он повернулся, посмотрел на Дин Яншоу, потом на Цзян Шулиу, а затем на каждого сидящего за столом. — Папа, ранее ты запретил мне возвращаться домой всю оставшуюся жизнь, но сегодня я нагло явился, — говоря это, он злобно таращился на Дин Хокана. — Я пришёл, чтобы посмотреть, что затевают мои двоюродные братья, которые в обычное время держали рты закрытыми, а сейчас начали кусаться. Дин Хокан выглядел смущённым, а Дин Эрхе сказал: — Ханьбай, если ты хочешь выместить гнев, смотри на меня, а не на моего отца. Дин Ханьбай внезапно крикнул: — Ты только что с наглым видом вынуждал моего отца поделить семейное имущество, а я всего лишь общаюсь с твоим! Дин Эрхе расслабил воротник. — Дядя, ты разрешил Ханьбаю вернуться? Раз ты не считаешь его за сына, то у него нет никаких прав вмешиваться в какое-либо решение семьи. Дин Ханьбай держался крайне дерзко: — Он не признаёт во мне своего сына, но я не говорил, что не признаю в нём своего отца! — так громко он кричал не только затем, чтобы услышали бессовестные члены семьи, но и в большей степени ради того, чтобы дать понять Дин Яншоу: в какой бы ситуации он ни находился, Дин Ханьбай никогда не будет настолько глуп, чтобы отречься от своего отца. Молчавший до этого момента Цзи Шенью задал вопрос: — Дин Эрхе, разве не ты боялся, что шигэ когда-нибудь вернётся? Поэтому ты так спешил поделить имущество. В доме определяют героя по его мастерству. Дядя не может сравниться с учителем, а ты — с моим шигэ. На этот раз отец и сын поссорились, ты рад? Дин Эрхе сжал под столом кулаки и посмотрел через очки на Дин Яншоу. Он знал, что у того есть чёткие принципы и он никогда не откажется от своих слов. — Дядя, ты разрешал Ханьбаю вернуться? Разрешал ему быть главным вместо тебя? — Он шёл на риск, ведь всё могло как сложиться в его пользу, так и обернуться горькими сожалениями. — Если ты отказываешься от своего предыдущего решения, то я сейчас же откажусь от своего мнения. Рука Дин Яншоу лежала на груди, на лбу вздулись вены. От чего он откажется? Разве отказ не будет равен смирению с отношениями Дин Ханьбая и Цзи Шенью? Все пути были заблокированы, он стал сильно кашлять и, надрывая голос, сплёвывать слюну с кровью. Цзи Шенью заботливо поспешил налить чай, осторожно протянул его, отведя руку Дин Яншоу, который крепко прижимал её к груди. Как только дыхание учителя успокоилось, Шенью, почувствовав облегчение, тут же выбежал из гостиной в маленький двор. Дин Ханьбай сказал: — Тебе незачем использовать этот трюк. Хочешь дождаться, когда мой папа не сможет отказаться от своих слов, а после выгонишь меня, да? Я ясно скажу тебе: изначально я не собирался возвращаться, но сегодня пришёл именно для того, чтобы разобраться с тобой, — он внезапно встал, наклонился вперёд и через стол посмотрел на то, как Дин Эрхе злится всё больше и больше. — Не ты ли сказал, что мой папа управляет уже много лет без убытка? Раз уж ты не хочешь его слушаться, то какого хрена ты его спрашиваешь? Обвинения сыпались одно за одним. Дин Ханьбай очень хотел спать после утомительного дня. Если бы он не был готов идти на таран, то откуда бы у него взялось свободное время, чтобы посетить этот пир*? * Здесь слово «пир» означает мероприятие, на котором хотят совершить злодеяние. — Раз нечего сказать, можешь молчать, зато зависть у тебя действительно сильная, — он стал ворошить дела давно минувших дней: — Нефритовая курильница, её разбил ты, так? А после свалил всё на своего родного младшего брата. Дин Эрхе оцепенел, а когда понял, о чём речь, пришёл в ещё большее потрясение и испытал смешанные чувства. Дин Ханьбай снова заговорил: — Ваш второй магазин не раз просил моего папу помочь вам в работе. Но вы больше не получали ни помощи, ни материалов после того, как я однажды поймал вас. Ты тогда и пискнуть не осмелился, а сейчас строишь из себя героя. Возомнил себя пупом земли? Как только я ушёл из дома, ты тут же по горячим следам разузнал, чем я занимаюсь, оставшись без денег. Ты наконец воспрял духом. К сожалению, мне пришлось перепродавать антиквариат, чтобы открыть печь для обжига фарфора. Мои ежемесячные доходы стали равны половине доходов с продаж лавки «Резьба по нефриту». Ты специально пришёл и осознанно рассказал об этом моему папе. Но тебе не удалось разозлить его — сожалеешь? Если человек стал толстокожим и бессовестным, тогда наглость с его лица даже болгаркой не сотрёшь. Сначала ты перетащил мои материалы и разыграл шоу, будто поделил их. Присвоил себе сотни тысяч и даже не боишься обожраться. Но материалов тебе показалось мало, и ты заявился в третий магазин, чтобы забрать выручку. Ты ведь давно завидуешь этому ювелирному магазину? Вы, отец и сын, не боитесь рассмешить сотрудников? Дин Ханьбай словно срывал одежды с Дин Эрхе, одну за одной, и даже кожу хотел содрать. Он вернулся к сегодняшнему вопросу: — Делёжка семейного имущества. Первая лавка тебе, вторая лавка тебе, третья лавка тоже тебе. Отобрав у Дин Яншоу права на них, хочешь всё ещё попросить его работать на тебя? А не слишком ли вы хорошо устроились? Ты не знаешь своего собственного потолка. Посмотри на себя, да кем ты себя возомнил?! Дин Эрхе побледнел, Дин Хокан вытирал пот и наконец подумал о том, чтобы сгладить ситуацию. Они же были двоюродными братьями, с детства росли вместе. Они глупы, неопытны. Но неужели эти слова так или иначе оправдывали разоблачение? Дин Ханьбай внезапно улыбнулся: — Дядя, в тот раз, когда они издевались над Шенью, я дал волю рукам. Тогда вы сильно волновались, поэтому сейчас я не собираюсь делать этого. Послышались звуки шагов, Цзи Шенью вернулся со стопкой бумаг. Старший забрал их и заявил: — Вот полный список материалов, которые были моими. Дин Эрхе без моего согласия завладел моим имуществом. Я не буду тебя бить, просто позволю полиции разобраться с этим. Это было ужаснее, чем за закрытыми дверями убить человека. Как только семейные дрязги выйдут за пределы дома, Дин Эрхе тут же станет неприкасаемым в отрасли. Никто не ожидал, что скандал наберёт такие обороты. Уговоры, мольбы о пощаде — уйма голосов одновременно зазвенела в ушах. Дин Ханьбай опустился на колени возле стула и, набравшись смелости, взялся за руку Дин Яншоу. Он подавил множество слов, которые хотел сказать, и тихо позвал: — Папа. — Что ты хочешь сделать? — спросил Дин Яншоу. — Я хочу попросить тебя, чтобы ты хорошо отдыхал. Как ты можешь беспокоиться обо мне, когда сам болен? — он неспешно встал, обнял Цзян Шулиу и дотронулся до появившейся в её волосах седины. Выходя из комнаты, Дин Ханьбай закрыл дверь. Хого, стоявший в гостиной, уже остыл, и Цзи Шенью только что повесил трубку телефона после звонка в полицию. Дин Ханьбай схватил Дин Эрхе и потащил его наружу, словно кучу отчаявшейся грязи или побитого пса. Ночи в начале лета самые оживлённые. Каждая семья после еды выходит на прогулку. У ворот самой влиятельной в округе семьи Дин собралась группа братьев в ожидании полицейской машины и ареста. Эта ссора и эта показательная выволочка — всё было для того, что другие люди узнали. Дин Ханьбай столкнул Дин Эрхе со ступенек, полностью разорвав братские узы на глазах у всей толпы. Он давно предупреждал, что, если кто-то действительно совершит серьёзный проступок, всё на этом не закончится. Один из соседей не смог сдержаться и крикнул: — Господин Дин! Что происходит? Дин Ханьбай громко и чётко произнёс, словно вбивая последний гвоздь в крышку гроба: «Отделяю зёрна от плевел!»

Глава 58. «На этот раз мне придётся забрать Шенью с собой»

В восемь или девять часов на улице Шаэр припарковалась полицейская машина с мигающей сиреной, и полицейские увезли Дин Эрхе. Материалы на сотни тысяч можно было возместить, отдав личное имущество или вернув средства. Но, независимо от того, какое решение было принято, они в конце концов вышли из участка, и теперь оставалось лишь ждать, когда все соседи будут тыкать пальцем. Не только соседи, но и люди из их сферы будут распространять слухи. Дин Эрхе до конца жизни станет темой для шуток. Дин Ханьбай был хладнокровен: вернулся домой, разжёг ссору, привлёк к ответственности и выгнал члена семьи из дома. Ни на одном этапе он не проявил мягкосердечия. Молодой человек повернулся лицом к Дин Хокану, этот встревоженный отец уже был весь в поту. — Ханьбай, твой дядя наблюдал, как ты рос... — жалобно произнёс Дин Хокан. — Тогда вы должны были знать, какой я, — Дин Ханьбай не дал тому возможности договорить. — Дядя, разве вы не выросли под присмотром моего папы? Вы росли с ним вместе, вы родные братья. Когда его родной сын украл материалы, забрал выручку третьей лавки и с улыбкой на лице заставлял поделить имущество семьи, что делал этот жалкий отец? — Вы всё время потворствовали своему сыну. Семейные законы едины для всех в роду Дин. Вы должны не только меня наказывать, но и сами следовать им. Растили вы его или нет, но вас едва ли можно оправдать. Дин Ханьбай больше не желал продолжать этот разговор и вернулся в передний двор, чтобы посмотреть на Дин Яншоу. Возможно, сегодня вечером его сильно изобьют. Дин Яншоу задыхался. Прислонившись к изголовью кровати, он изо всех сил пытался дышать. Все были обеспокоены его состоянием и в итоге отвезли его в больницу, в отделение неотложной помощи, чтобы измерить артериальное давление и сделать электрокардиограмму, что доставило массу хлопот. Здоровье Дин Яншоу сильно пошатнулось, но после капельницы его состояние наконец удалось стабилизировать. Когда ему выделили временную палату, все собрались вокруг кровати. Дин Яншоу медленно открыл глаза и огляделся: обеспокоенная жена, вытирающая слёзы свояченица, загораживающие свет два ученика и ещё врач с медсестрой. Он невнятно промычал, спрашивая, почему не хватает двух человек. Цзян Шулиу наклонилась к уху мужа и объяснила: — Ханьбай пошёл улаживать формальности, а Шенью отправился за водой. Закончив с оформлением медицинских документов, Дин Ханьбай сел на скамейку в коридоре, не став заходить. Репутация, достоинство — его отец очень заботился о таких вещах и, вероятно, будет теперь безжалостно попрекать его. Ещё страшнее, что после всего этого конфликт между отцом и сыном вспыхнет вновь и опустившееся было давление наверняка снова взлетит до небес. Цзи Шенью вернулся с водой и передал её Цзян Цайвэй, а потом налил ещё один стакан, вышел в коридор и вручил его Дин Ханьбаю. Он сел рядом и попытался оживить обстановку: — Жаль, что еду из такого хорошего медного хого так и не попробовали. Дин Ханьбай проглотил наживку, рассмеялся и повернулся, чтобы посмотреть на него. — Голодный? Купить тебе что-нибудь? — спросил старший, отпив воды. — Можно считать, что репутация Эрхе запятнана. Если в будущем он продолжит работать в этой сфере, ему придётся потрудиться. Сообщая о преступлении, он ставил целью не добиться конкретного наказания, а просто объявить миру о случившемся. В этом бизнесе в первую очередь нужно говорить о слове «доверие», а также о том, чего хочет клиент, какие материалы использовали, об аутентичности и качестве — это обязательно. Кроме того, покупатели ориентируются на реноме человека, с которым имеют дело. После всего репутация, авторитет и имя Дин Эрхе будут подорваны, что повлечёт за собой для него бесконечные негативные последствия. Этот поступок Дин Ханьбая — захлопнуть дверь дома — был более безжалостен, чем сломать Дин Эрхе ноги без капли сочувствия и братского родства. Он немного устал. Прислонился к стене, холодной и твёрдой, и размышлял, не переборщил ли он. Он даже подумал, что много лет спустя Дин Эрхе женится, заведёт ребёнка. Может, когда-нибудь они встретятся на улице. Назовёт ли тогда племянник или племянница его дядей? Он обдумывал всё далеко наперёд. Его ладонь стала тёплой — к счастью, Цзи Шенью вернул его в реальность. — Шигэ, не перебирай в памяти то, что уже сделал. Лучше реши, что делать дальше, — Цзи Шенью сжал его руку и легонечко потёр мозоли на ладони. Он знал, что именно беспокоит старшего, поэтому добавил: — Учитель сам сможет разобраться с семейными делами. Тебе незачем волноваться об этом. Давай лучше обсудим, как собрать денег. Это был удар в самое сердце. Дин Ханьбай хмыкнул: — Я с большим трудом забыл об этой проблеме. Ты не мог просто сказать мне пару духоподъёмных слов?! Цзи Шенью повеселел, но лишь молча улыбнулся, а после серьёзно сказал: — Шигэ, когда учителя выпишут из больницы, я уйду с тобой. Дин Ханьбай крепко сжал ладонь и кивнул головой. * * * Семья Дин была действительно потрясена этой ситуацией. Не прошло и трёх дней, как о случившемся узнали во всей сфере. Благодаря смене деятельности Дин Ханьбая все в антикварном кругу также слышали об этом. И как раз кстати: Дин Ханьбай, новичок двадцати с небольшим лет, завоевал престиж и мгновенно прославился. Когда дело дошло до слухов, разделение семейного имущества стало неизбежным: речь не только о лавках «Резьба по нефриту», даже жить вместе больше было нельзя. Болезнь Дин Яншоу оказалась серьёзной. Взяв её под контроль, можно было выписаться, однако он, словно прячась и оттягивая решение, добровольно решил остаться в больнице ещё на пару дней. Цзян Шулиу была расстроена: этот человек хотел остаться в больнице, но она не желала туда ходить, поэтому предупредила его, что нужно обязательно выписаться через два дня. — Новые браслеты, сделанные третьей лавкой, очень красивые, я подарю тебе один, — уговаривал Дин Яншоу. — У меня целый ящик заполнен украшениями. Ты думаешь, они меня ещё волнуют? — У Цзян Шулиу со времён влюблённости и замужества до нынешних пор скопилось бесчисленное множество украшений, ведь за это время у нее неоднократно менялись размеры шеи и рук. После небольшой паузы она спросила: — Семейное имущество поделено, мы с тобой не признаём родного сына, приёмный сын не состоит в доле, а у Тингена недостаёт навыков... Что же будет с лавками «Резьба по нефриту» через несколько лет? Почему супруги всегда умеют так ударить в самое сердце? У Дин Яншоу мгновенно разболелась голова. Он всё ещё не мог осмыслить положение дел, поэтому тянул время. Из коридора послышался детский плач. Дин Яншоу вдруг сказал: — Как насчёт завести ещё одного ребёнка? Цзян Шулиу пришла в ярость, а когда гнев поутих, отвернулась и заплакала. У неё такой хороший сын, сильный и талантливый, так почему же у него обнаружился такой недуг? Она день и ночь мечтала, что эти двое ребят изменятся и всё вернётся на круги своя. Жаль только, что этот сильный и хороший негодник был упрямым и непреклонным. * * * Дин Ханьбай, одетый в рубашку и брюки, убивал время возле печи для обжига фарфора, попутно проверяя несколько подлинников, которые ранее реставрировал Цзи Шенью, и партию высококачественных изделий. От его глаз недостаткам было не укрыться, и он действительно нашёл три предмета, которые не соответствовали требованиям. Глаза Цзи Шенью почти вылезли из орбит, но когда Дин Ханьбай указал на промахи, у него не было другого выбора, кроме как послушно всё переделать. После трудного рабочего дня белая рубашка Дин Ханьбая окрасилась в цвет земли, а лицо Цзи Шенью раскраснелось. Они купили немного еды и поспешили в больницу. Дойдя до палаты, Дин Ханьбай остановился. Цзи Шенью вошёл один, поставил тарелки и палочки для еды, поел вместе с учителем и тётушкой. Он набросился на еду, поглощая маринованные в соевом соусе овощи и тушёную свинину, взял маньтоу и жадно откусил кусок, желая проглотить его целиком. Дин Яншоу и Цзян Шулиу хорошо знали, что такой аппетит точно был связан не с работой в лавке «Резьба по нефриту». — Поешь супа, а то, пока не подавишься, не поймёшь, что нужно попить, — сказала Цзян Шулиу. Цзи Шенью послушался и взял тарелку супа. — Не вижу у тебя ни кусочка мяса. Ждёшь, когда я передам его тебе? — спросил Дин Яншоу. Цзи Шенью протянул руку, чтобы взять мясо. Он был словно маленький ребёнок, родители которого привередливы и чрезмерно его опекают, но за каждым их словом скрывается забота. Он взглянул на дверь, и его глаза внезапно покраснели: Дин Ханьбай молча ел за дверью, тихо и не доставляя беспокойства. Цзи Шенью положил маньтоу, соскользнул на пол и встал на колени: — Учитель, тётушка, вы прощаете шигэ или нет? — он схватил за руку Дин Яншоу. — Учитель, пожалуйста, благословите нас, прошу Вас. В палате вдруг стало настолько тихо, словно никто не дышал. Долгое время не получая ответа, он понял всё, встал и выбежал, оказавшись в объятиях Дин Ханьбая. Это же больница, объятия и утешение могут помочь почувствовать себя спокойнее. Просто стоит думать об этом как о плохих новостях. Дин Ханьбай сжал его плечи: — Я всё слышал. Он опустил голову к уху Цзи Шенью: — Не веди себя так. Мы не можем заставить родителей одобрить наши отношения. Если мы раним их сердца уже тем, что остаёмся вместе, зачем просить простить нас и ранить их во второй раз? — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обиженным. Дин Ханьбай обнял его крепче. Его никто не обижал, но он всегда будет испытывать некоторое недовольство на протяжении всей своей жизни. Он успокоил Цзи Шенью, а затем, предположив, что внутри уже закончили есть, поправил одежду, отряхнул пыль, толкнул дверь и вошёл. Он уже совершил злодейство, которое ему не сможет простить брат, так что с таким же успехом он может просто продолжать играть роль злодея весь спектакль. Дин Яншоу и Цзян Шулиу одновременно взглянули на дверь и тут же не смогли сохранить лицо. — Мама, вы с Шенью возвращайтесь домой пораньше и отдохните. — Ты всё ещё живёшь на Чуншуй? — спросила Цзян Шулиу. Дин Ханьбай кивнул и сказал с небрежным видом: — Сегодня вечером я останусь присматривать за больным. Диван здесь удобнее, чем сломанная кровать там. Когда Цзи Шенью и Цзян Шулиу ушли, Дин Ханьбай приблизился к кровати, сел, взял яблоко и начал чистить его. Дин Яншоу глядел на пару рук — рук, которые раньше вырезали из камня и нефрита. Он не знал, сколько времени они уже не брали резец. Подумав об этом, он рассердился: — Я не буду это есть! Последняя часть кожуры упала, и Дин Ханьбай откусил яблоко: — Я съем, — он постепенно доел половину фрукта, легкомысленно вскинув брови, словно болтал о каких-то пустяках. — Обдумал, как поделить семейное имущество? — Как я поделю имущество, тебя не касается. — Не надо демонстрировать свою силу. Я не прошу тебя и маму принять меня и простить нас. Даже случись что со мной, я бы не вернулся домой с наглым видом, чтобы признать ошибку. Но разве ты не мой папа, а она не моя мама? Если в семье, где меня вырастили, случилась проблема, я не могу прикидываться, будто ничего не произошло. Первая половина слов была холодной, а вторая искренней. — Папа, моё мнение такое. Третья и первая лавки остаются у тебя, вторая отходит дяде и остальным. Эрхе отпал, но есть ещё Кейю. В будущем он женится и потребует часть имущества. Когда закончили говорить о лавках, пришло время дома. Дин Ханьбай ненадолго задумался: — Наша семья внесла большую часть платы за дом, а дядя внёс небольшую сумму. Когда они переедут, дадим им денег. Семья Дин заботится о мастерстве, поэтому мы не будем относиться к ним несправедливо. Тебе не придётся чувствовать себя виноватым в будущем, и ты не будешь бояться критики, если пойдут слухи. Дин Яншоу долгое время молчал. Делёж семейного имущества — сложное дело, ведь все вещи являются общими. Проблема в том, что распределение будет считаться окончательным разделом, никто ни от кого не будет зависеть. Его не волновали интересы людей, но на второй лавке висела вывеска «Резьба по нефриту», и он не мог игнорировать это. Дин Ханьбай понял его и сказал: — Папа, клиенты узнают бренд «Резьба по нефриту», потому что наши товары отличаются высоким качеством. Неважно, в плохом ли управлении дело или в недостаточных навыках, они пожнут то, что посеяли. Закроются, обанкротятся или ещё что-то, но это не будет иметь к нам никакого отношения. — Эти лавки достались нам от наших предков! — яростно произнёс Дин Яншоу. Дин Ханьбай помог ему восстановить дыхание и воспользовался случаем, чтобы приблизиться: — У предков было много лавок, но разве их количество не уменьшилось до трёх? Ты лишь беспокоишься, что они приведут свою лавку в упадок, но почему ты не задумываешься о том, чтобы расширить находящееся у тебя в руках? Ты лидер в этой сфере, у тебя ещё есть Шенью, Тинген и, если ты захочешь... я. Дин Яншоу мгновенно поднял глаза. Отец и сын глядели друг на друга. Они были так похожи внешне: передающиеся по наследству чёрные как смоль глаза, высокая переносица, тонкие губы, — и у каждого в горле застряло множество слов. Дин Ханьбай очень тихо прошептал: — Долгое время я тайно управлял печью для обжига фарфора, перепродавал антиквариат, а сейчас собираю деньги, чтобы открыть торговый центр антиквариата. Я начал своё дело, но никогда не думал отказаться от ответственности за семью. Полученные навыки резьбы и талант предопределили мою судьбу — держать резец до конца жизни. Отношения Дин Ханьбая с Цзи Шенью были бомбой, причём бомбой замедленного действия. Вскрылись огромные различия между отцом и сыном в их взглядах на взаимоотношения и в жизненных планах. Дин Яншоу запрокинул голову и прислонился к стене, с тревогой думая: а что насчёт будущего? Если семейное состояние можно заработать вновь, то что делать, если мастерство не дойдёт до потомков? Дин Ханьбай сказал: — Папа, если в этой жизни у человека есть чистая совесть, тогда всё будет хорошо. «Тунжэньтан»* ведёт бизнес уже сто лет. Разве они в прошлом не передали секретные рецепты и не стали государственным холдингом? Ничто не вечно, красивая жизнь проходит, удовлетворение исчезает. Люди — живые существа, и самое главное — быть довольным собой. * Фармацевтическая и лечебная компания в Китае. Дин Яншоу был потрясён этой непредвзятостью и даже не нашёлся что сказать. Спустя долгое время он с облегчением вздохнул: — Завтра меня выпишут из больницы и я закончу с разделением имущества, — закончив говорить о семье, он открыл рот, чтобы попытаться снова поднять вопрос об отношениях Ханьбая и Шенью, но почувствовал, что это бесполезно, и промолчал. Прошла ночь. Палата опустела. То, что было трудно построить, оказалось легко поделить. В закрытых несколько дней назад лавках «Резьба по нефриту» работа по-прежнему простаивала, но в доме семьи Дин восстановилась некоторая оживлённость. Вся семья собралась в гостиной, Дин Кейю поддерживал Дин Хокана, который не то стоял, не то сидел. На стол была водружена коробка, внутри которой лежали различные документы, в том числе на дом и лавки, а ещё предсмертная записка, оставленная дедушкой Дин Ханьбая. Дин Яншоу выпил чашку чая, быстро разделил имущество, а после дал несколько указаний. Он посмотрел на Дин Кейю и сказал: — Позаботься о своём отце. — Дядя, я же и дальше буду считаться Вашим учеником? Могу ли я продолжить учиться у Вас? — спросил Дин Кейю. Дин Яншоу кивнул, соглашаясь. Его взгляд переместился на Дин Хокана, они несколько секунд смотрели друг на друга, может и желая что-то сказать, но позабыв. Дин Хокан поднялся, вздохнул и сообщил, что переезжает из дома. Дин Яншоу кивнул, снова соглашаясь. Когда дядя и его сын вернулись в восточный двор, чтобы собрать вещи, в гостиной на некоторое время воцарилась тишина. Спустя минуту Дин Ханьбай встал со стула и сказал: — Всё улажено, я ухожу. Договорив, он подошёл к Цзи Шенью и нежно потянул его за правую руку. Сделав так на виду у всех, он добавил: — На этот раз мне придётся забрать Шенью с собой. — Я хочу уйти вместе с шигэ, — произнёс Цзи Шенью. Все помнили, что ранее Дин Яншоу угрожал самоубийством, чтобы заставить Цзи Шенью остаться. Но то было всего лишь отсрочкой, а никак не долгосрочным планом. Как ни манипулируй живыми людьми, в конце концов рядом никого не останется. Цзян Шулиу отвернулась и заплакала. Дин Яншоу долго продолжал сидеть в кресле, а затем сказал, что устал. Эти двое взяли друг друга за руки, вышли из гостиной, вернулись в спальню и закрыли за собой дверь — будучи бессильны перед таким упорством, они молча согласились с уходом детей. Они не могли принять отношения между Дин Ханьбаем и Цзи Шенью, да и двое младших об этом не просили. Но сейчас родители не стали снова им препятствовать и отпустили. С этого момента двое сыновей пошли своей дорогой. Дин Ханьбай и Цзи Шенью вернулись в маленький двор. Куст с розами так красиво расцвёл. Они обнялись, улыбнулись, а после вместе стали собирать вещи. Цзи Шенью пригодились три когда-то привезённых с собой деревянных ящика. Он полностью заполнил их книгами, материалами и любимыми безделушками. Пришёл Цзян Тинген, чтобы помочь. Он взглянул на старшего брата, потом на «невестку», желая расплакаться. — Вас не волнует судьба лавок «Резьба по нефриту»? — он открыл шкаф. — Дяде и тёте сейчас очень тяжело. Жаль, что я единственный ребёнок в семье, иначе меня усыновили бы. Э-это ч-что такое?.. Цзи Шенью взглянул: это была фигурка человека из нефрита, который держал лютню. Он выхватил её у Тингена, спрятал за спиной и ласково произнёс: — Я наставник третьей лавки, так почему бы мне не уйти? Да и шигэ, ведь он тоже работает в другом месте. Заказанные машины подъехали одна за другой, коробки с вещами были почти загружены. Дин Ханьбай и Цзи Шенью вместе перед уходом протёрли стол, полили цветы и подмели дом. Когда они собрались уходить, то остановились в переднем дворе, встали около дверей родительской спальни и глубоко поклонились. Они благодарили за любовь и заботу, за обучение. И извинялись, что не оправдали доверия. Дин Яншоу и Цзян Шулиу сидели на краю кровати, слушая удаляющиеся шаги и затихающий рёв автомобильного двигателя снаружи. Дин Яншоу помог жене лечь, накинул одеяло и похлопал по плечу, пытаясь придать ей спокойствия и умиротворения в этот непростой день. Рука, покрытая толстыми, застарелыми мозолями, двигалась очень легко: когда-то она привела Цзян Шулиу в зал бракосочетаний, когда-то держала маленькую ручку Дин Ханьбая, обучая резьбе, когда-то сжимала ладонь Цзи Фансю, давая обещание приютить его ребёнка. Всё это отголоски прошлого. Когда солнце стало клониться к закату, Дин Яншоу открыл дверь спальни, прошёлся по камням во дворе и обогнул декоративную стену. Восточный и малый дворы опустели, весенний ветер уныло шумел в вышине, у каждого члена этой семьи отныне был свой путь. Болезнь заставляла его опираться на трость, он воспользовался ею и стоял один перед декоративной стеной. Он посмотрел за ворота, но там никого и ничего не было: ни Дин Ханьбая, возвращающегося из школы, ни Дин Эрхе с Дин Кейю, бегущих наперегонки и ссорящихся друг с другом, ни даже Дин Хокана, предлагающего ему полкило тушёной говядины и звавшего вместе выпить бутылку молодого вина. Было пусто. Дин Яншоу стоял так пару минут. В конце концов, он плохо заботился об этой семье. Примечания автора: Чжан Сынянь: «Не приходите ко мне жить, окей?»

Глава 59. Один миллион?!

Ветхого двухкомнатного дома Чжан Сыняня было недостаточно для проживания. А даже если бы и было, он не желал жить вместе с учеником и его супругом. Однажды став учителем, навсегда останешься отцом. Но с какой стати про него забывают, а он должен уступать кровать и лицезреть эту любовь-морковь? К счастью, жильё Лян Хэчэна пустовало, его не продали. Цзи Шенью и Дин Ханьбай на какое-то время отправились жить в переулок Мяоань. Они несколько месяцев не приходили сюда, к тому же начались сильные весенние ветра, поэтому весь двор оказался настолько грязным, что невозможно было стоять. Но они двое больше не были любимцами родителей, так что в этой трудной ситуации им пришлось потерпеть. Цзи Шенью разрезал тряпку на три части и протёр открытые поверхности. Дин Ханьбай отвечал за полы: подмёл, вымыл. Он оказался до того энергичен, что сломал две швабры. Парни были заняты до самого вечера. В результате везде стало так чисто, что дом казался совершенно новым. Они расставили свои вещи. Жильё выглядело довольно неплохо. Дин Ханьбай стоял во дворе, около окна, а Цзи Шенью — в комнате. Каждый мыл одну сторону. Накопившийся слой грязи на стёклах был похож на свиной жир. Им пришлось попотеть, чтобы дочиста убрать это. Открыв окно, двое юношей одновременно залезли на подоконник. Их лица так сблизились, что можно было отчётливо рассмотреть каждую чёрточку — от кончиков бровей до уголков глаз. Цзи Шенью не находил слов: — У растений в горшках есть ростки. Дин Ханьбай произнёс: «Мгм», добавив: — Сейчас здесь нет роз, но в будущем будут. Цзи Шенью не сдержался, протянул руку и гладким кончиком пальца прикоснулся к надбровью Дин Ханьбая. Оно было твёрдым и очень высоким. Он дотронулся до щёк, ткнул их, пытаясь образовать ямочки. Дин Ханьбай позволил ему играться с собой, и ему было всё равно, что пальцы грязные. Он улыбнулся и придвинул лицо ближе. Они сидели так заманчиво близко, что Цзи Шенью поцеловал его. Ночью они спали, сплетясь в объятиях: один обнимал, другой на него опирался, словно оба нуждались лишь друг в друге, а больше ничто не имело значения. Однако реальность жестока. Не прошло и часа, как по переулку прошёл возвращавшийся домой пьяный мужчина, протяжно распевая песню «Шанхайская набережная». Дин Ханьбай проснулся из-за этого. Из-за своего вспыльчивого характера он не смог стерпеть, надел тапочки и открыл окно. Тот пьяница как раз выводил громкие рулады за их дверью. — Хватить глотку драть! Хочешь петь — поезжай в Шанхай и там пой! В переулке наступила тишина: вероятно, пьяница замер в прострации. Но затем сменил мотив и под звуки песни «Ветка сливы» отправился дальше. Дин Ханьбай вернулся в постель. Цзи Шенью, лишившись его объятий, перевернулся и эмоционально, с нотками недовольства и обиды, что-то бурчал, даже во сне ведя себя кокетливо. Младший растерянно открыл глаза, позабыв, где он спал, и с горечью произнёс: — Сегодня кровать действительно жёсткая. Дин Ханьбай прыснул со смеху, лёг рядом с ним, и оба уставились в чёрную пустоту. — Не только кровать жёсткая, но и кожа на диване вытерлась. Не знаю, на каком блошином рынке он был куплен. — И телевизора нет. Шигэ, я хочу смотреть телевизор. — Шкаф такой маленький, туда даже все мои рубашки не положить. — И трубы в ванной текут... — Термос тоже тепло не держит... Они говорили всё более и более увлечённо, аж дремота прошла. Спустя время юноши повернулись лицом друг к другу, и внезапно каждый осознал, что в этом ветхом месте рядом находится самый дорогой для него человек, отчего оба стали счастливее. Подумав об этом, они снова обнялись и, довольные, уснули. И вот Дин Ханьбай с Цзи Шенью начали жить непринуждённой жизнью небольшой семьи. Как обычная молодая пара, рано утром они отправлялись на работу. Бывали у печи для обжига фарфора, на антикварных рынках и даже в других городах и провинциях, возвращаясь домой поздно вечером. Они колесили на микроавтобусе, брали с собой булочки с бараниной или с овощами, а решив раскошелиться, заказывали на вынос жареные куриные крылышки в кафе «Погоня за Фениксом». Если бы они продемонстрировали свой капитал, то определённо были бы самыми богатыми в переулке. Но для открытия торгового центра антиквариата им оставалось лишь день и ночь трудиться, чтобы заработать денег. Вечер был туманным и пасмурным. Цзи Шенью открыл окно, чтобы высушить вазу, повернулся и увидел, как Дин Ханьбай достаёт стеклорез. Прошло много времени с тех пор, как он что-либо делал, но запускать навыки было нельзя, поэтому Дин Ханьбай начал работать над куском материала. После тяжёлого трудового дня стеклорез в его руках двигался так плавно, словно Дин Ханьбай и не устал. Постепенно обрела форму небольшая подвеска, с обеих сторон украшенная орнаментом из переплетающихся ветвей и листьев. Изделие было выполнено так искусно, что даже жилки на листочках просматривались чётко. Цзи Шенью, стоя рядом, аккуратно продел верёвочку сквозь кулон и без разговоров завязал узел. — Надо найти турмалин и добавить турмалиновые бусины, — велел Дин Ханьбай. Цзи Шенью принялся спешно искать. Он перевернул все ящики и сундуки, нашёл бусины и нанизал на верёвочку. Они выключили старый станок. Работа этим вечером прошла не напрасно. — Завтра отнеси это в лавку «Резьба по нефриту», в первый магазин, — сказал Дин Ханьбай. — Пусть старик Дин посмотрит. Его самого не приняли, но эту вещь нужно было показать, чтобы дать понять отцу, что сын не забыл свои корни и его мастерство не ухудшилось. Включив перед сном маленькую лампу, Дин Ханьбай лежал на кровати и держал в руках книгу, а Цзи Шенью лежал рядом, на его груди. Это была та самая книга «Как реки и горы», которая однажды оказалась почти разорвана. Посмотрев какое-то время на описание фигурок нефритовых быков разных эпох, Цзи Шенью заскучал и покрепче обнял Дин Ханьбая. Над его головой послышался смех, и Дин Ханьбай спросил: — Почему ты так ластишься? — Потому что ты мне нравишься, — ответил Цзи Шенью. Он был настолько честен, что, несмотря на возможность уйти от ответа, решил сделать искреннее признание. Дин Ханьбай отбросил книгу, крепко обнял младшего и вдохнул аромат его волос. Шенью неожиданно пожаловался: — В тот день, когда перетаскивали материалы, Дин Эрхе издевался надо мной. — А остальные? — Дин Кейю, когда следил за мной, всегда выглядел скучающим. — Тинген, должно быть, тоже обзывал тебя. — Цзян Тинген назвал меня... невесткой, — сказав это, Цзи Шенью рассмеялся, но был слишком смущён, чтобы поднять голову. Дин Ханьбай неожиданно поднял его и опрокинул. Шенью, почувствовав оголившейся задницей холод, быстро напомнил: — Эта кровать не выдержит раскачивания! Дин Ханьбай отмёл любые возражения: — Если сломается, я её починю. Будь послушным и позволь мне развлечься с тобой. Внезапно Цзи Шенью использовал отвлекающий манёвр, нырнул под одеяло, дополз до края кровати и высунулся с другой стороны, уклоняясь от этого зверя. Он огляделся вокруг и решил, что лучше умрёт, чем подчинится. Это же дом Лян Хэчэна: что, если тот ещё не переродился для следующей жизни? Его душа ведь может вернуться сюда, чтобы проверить дом? Едва услышав подобное суеверие, Дин Ханьбай выругался и, больше не обращая ни на что внимания, с силой потянул Шенью на себя, а в следующий миг уже забавлялся с ним, чтобы заставить того отвечать честно. — Чжэньчжу... — позвал Дин Ханьбай требовательно, — ты когда-нибудь хотел этого, пока меня не было? Цзи Шенью отказывался отвечать. Поджав губы, он что-то нечленораздельно промычал и осторожно взглянул сквозь полуприкрытые ресницы. Он обнял Дин Ханьбая за шею, приблизился и потёрся о него грудью. В конце концов младший не вытерпел: — Хотел, — Цзи Шенью едва не укусил Дин Ханьбая за ухо. * * * Ночь сменилась утром. Цзи Шенью открыл глаза и почувствовал какой-то аромат: это были только что пожаренные палочки из теста. Дин Ханьбай рано утром сходил в переулок, чтобы их купить. По наблюдениям Шенью, если прошлым вечером его «жестоко мучили», то на следующий день энергия Дин Ханьбая расцветала до небес. Он досыта поел и направился в лавку «Резьба по нефриту». Не видя его какое-то время, теперь сотрудники смотрели на него немного странно. Чуть позже явился Цзян Тинген, Шенью вручил ему подвеску и заодно передал несколько поручений. Цзян Тинген отправился в первую лавку, чтобы отчитаться, а закончив, пошёл вместе с Дин Яншоу на занятие. Вернулся он в третью лавку уже после обеда. Они вдвоём расположились за стойкой, и Цзи Шенью спросил: — Учитель говорил что-нибудь? Дин Яншоу ничего не сказал, взглянув на мастерство Дин Ханьбая. Он не взял изделие, однако в одиночестве поднялся наверх и пробыл там очень долгое время. Закончив рассказывать, Цзян Тинген вздохнул и добавил: — Дядя и тётя хотят распродать все три двора. Сейчас в доме остались лишь они и тётушка. Что старшая, что младшая грустят. Глаза Цзи Шенью обожгло, и он поспешил продолжить расспросы: — А куда же тогда собираются переехать учитель и тётя? — Ещё не решили. Маленький двор обветшал, жить в квартире им непривычно. Впрочем, на вилле тоже есть двор... но это очень дорого, дядя ещё думает. Чем дольше они говорили, тем большую вину чувствовал Цзи Шенью. Он подошёл было зажать Цзян Тингену рот, но внезапно наткнулся на взгляд сотрудника, который тут же резко отвернулся. Шенью остолбенел и спросил: — Почему мне кажется, что они немного странные? Цзян Тинген прошептал: — Все знают о тебе и моём старшем брате. Цзи Шенью вытаращил глаза: — Что?! Ранее поднялась большая шумиха: все в отрасли узнали, что Дин Ханьбай открыл своё дело, ещё и шиди с собой прихватил. В тот день, когда Дин Эрхе попросил сотрудников перенести материалы, он много говорил — не стоило ожидать, что никто ничего не услышит. Секреты владельца лавок были такими манящими и захватывающими — кто бы смог удержаться, чтобы не растрепать их другим? И у стен есть уши, поэтому молва быстро распространилась, а разговоры об отношениях Дин Ханьбая и Цзи Шенью уже давно переходили из уст в уста. Было много версий: кто-то говорил, что Цзи Шенью соблазнил Дин Ханьбая, кто-то — что Дин Ханьбай принудил Цзи Шенью, а кто-то — что двое юношей прибегли к хитрости, чтобы заполучить взаимную любовь. Некоторые люди не верили в это, но Шенью с Ханьбаем приходили и уходили вместе, и это заставляло людей немного колебаться. Когда через какое-то время ни Дин Ханьбай не женится, ни Цзи Шенью не заведёт семью, да ещё и будут проводить каждый день вместе — вероятно, все в отрасли в это поверят. Услышав такие слова, Цзи Шенью вспыхнул и будто окаменел. Он не мог справиться со своим состоянием до самого закрытия. Все, как обычно, закончили работать, и Цзи Шенью кинулся спасаться бегством, словно разыскиваемый преступник. Когда он влез в машину, то поднял голову, и — боже правый! — все сотрудники стояли и дружно махали руками, передавая привет Дин Ханьбаю. Дин Ханьбай махал им в ответ — то одной, то другой рукой, с видом руководителя крупной организации. Цзи Шенью так нервничал, что хлопнул по бедру и закричал: — Поторопись! Чего ты медлишь, большая черепаха?! Дин Ханьбай ничего не понимал, всю дорогу он в замешательстве вёл машину и только в конце пути наконец понял причину. Он не тревожился и не смущался, а наоборот — засветился от счастья и, как тот пьяница, принялся напевать. Весь день Цзи Шенью было жарко. Теперь же он принял душ, полив себя холодной водой из протекающих труб, и, наконец, всё стало нормально. С полотенцем на голове, он сидел в объятиях Дин Ханьбая. Старший вытирал его волосы, а он рассказывал ему о том, что Дин Яншоу хочет продать дом. Дин Ханьбай почти не думал об этом. Он собирался поменять дом на виллу, разобравшись с делами, но, закончив вытирать волосы младшего, вспомнил, что не сможет стать хозяином того дома. Цзи Шенью правда понимал его и потому сказал: — Да, ты не сможешь стать главой дома, но можешь помочь советом учителю. Для учителя всё это будет дорого. Мы можем тайно добавить ему немного денег, чтобы он не переживал. Сказано — сделано. На следующий день рано утром Дин Ханьбай отправился домой к Цзян Тингену и его отцу. Дядя обожал племянника, поэтому Ханьбай искал Цзян Сюньчжу, чтобы тот помог ему. Сначала тот ругал его, обвиняя в непокорности, затем отчитывал за своевольное поведение и вместе с тем переживал, что племянник похудел, стал неухоженным, пенял ему, что плохо ест. С самого утра дядя и тётя хлопотали над приготовлением блюд. Дин Ханьбай же явился не для того, чтобы просить о помощи или просто прибраться на кухне. Цзян Тинген был ещё лучше: всюду ходил хвостиком и более двадцати раз сказал, что скучает по нему. Дин Ханьбай, поедая королевские креветки, обозначил цель своего прихода коротко и ясно: — Дядя, у меня с собой сберкнижка. Ты, как чиновник, имеешь много связей. Скажи моему папе, что на основании должности ты можешь получить льготу. А я оплачу часть стоимости. Цзян Сюньчжу открыл сберкнижку и удивился: — Откуда у тебя столько денег? — он закрыл её и вернул обратно. — Мы с моей женой обо всём договорились. Мы внесём часть денег, а Цайвэй последует за твоей семьёй. Мы будем оплачивать её содержание, и, раз уж ты там не живёшь, позволь в будущем Тингену подольше оставаться там, учти его расходы на еду. Обдумав это, Дин Ханьбай сказал: — Сберкнижка останется у вас, тратьте эти средства. Можете пользоваться ею столько, сколько захотите. В будущем, если что-то случится с моими родителями, пусть Тинген поможет им. Он с самого детства любил распоряжаться, не терпел, когда ему возражали и не было другого выбора, кроме как прийти к консенсусу. Но, выйдя из дома, Дин Ханьбай стал волноваться, как только героический дух поутих. С самого начала он, не щадя себя, зарабатывал деньги, однако того, что осталось теперь, было совершенно недостаточно. Дин Ханьбай помчался к печи для обжига фарфора, подсчитал все имеющиеся оборотные средства, чем заставил работников думать, что стряслась какая-то беда. В узком помещении четыре человека провели собрание по сбору денег. Цзи Шенью пришёл как был, прямо в фартуке и перчатках. Дин Ханьбай приблизился к нему, обмахнул и вытер лицо. Этот большой босс флиртовал с ним, в итоге остальные не могли понять, действительно ли ситуация критическая или нет. — У меня есть некоторые сбережения, я отдам их тебе, — произнёс Тун Пэйфань. Услышав это, Фан Хуайцин съязвил: — И работаешь, и деньги даёшь. Будь осторожен, чтобы не понести двойной ущерб, — с привычно безжизненным видом он открыл рот, чтобы остудить ситуацию. — К чему такие сложности? Попросите этого шиди использовать своё мастерство и сделать две пастельные вазы с сетчатой внешней поверхностью, а затем продайте. Разве так не пойдёт? Цзи Шенью услышал это и поднял голову. Фан Хуайцин ранее целенаправленно охотился за чужими деньгами, поэтому легко мог обманом заставить людей потерять свои сбережения. Юноша предупредил его: — Не возвращайтесь к своим старым привычкам. Пока эти двое ссорились, Дин Ханьбай рядом снова проверял счета. Все уже имеющиеся на счёте средства можно потратить в один миг. А предполагаемая сумма, которую нужно добавить для завершения проекта... подсчёты были запутанными, но денег всё равно недоставало. С чувством нарастающей тревоги они вернулись в город и сразу же направились на улицу Чуншуй. Отремонтированные ранее изделия находились у Чжан Сыняня, потому что пока было непонятно, как их продать. Дин Ханьбай и Цзи Шенью выбрались из машины у входа в переулок, неся с собой вино, закуски и кунжутное печенье. Дверь была не заперта, словно их ждали. Войдя в дом, двое юношей мгновенно изменили выражения лиц: перестали грустить и сделали вид, что всё хорошо. Это неписаное правило: учителя нужно почитать и не ввязывать его в свои неприятности. На столе, поверх тканевой скатерти были расставлены вино и закуски. Дин Ханьбай и Чжан Сынянь чокнулись, а Цзи Шенью уплетал за обе щеки, грызя кунжутное печенье с бобовой начинкой. Подняв глаза, он увидел, что на противоположной стороне комнаты стоит ваза с узором «байшоу». Вспомнив о Лян Хэчэне, он, не сдержав чувств, горько вздохнул. Чжан Сынянь глянул на него: — Что такое? Бобовая паста слишком сладкая для тебя? — Вот бы Лян Хэчэн был здесь, — сказал Цзи Шенью. У Чжан Сыняня упало настроение: — Для чего ты упомянул Шестипалого? Давай, иди-иди, поспи в комнате. В его глазах Цзи Шенью по-прежнему был растущим подростком: если поел, следует поспать, а пока спишь, подрастёшь. Когда за столом остались только учитель и его ученик, Чжан Сынянь сменил тему: — Маленький Тигр приходил днём. Сказал, он выяснил, что то здание вот-вот достроится и на него поглядывают... инвесторы. Много. Тебе стоит поторопиться. Маленький Тигр — детское прозвище Чжан Иня, так как он родился в год тигра. Дин Ханьбай кивнул и опустошил рюмку вина. — Помимо таланта и мастерства, была ещё одна причина, по которой я принял тебя в ученики, — поймав взгляд Дин Ханьбая, Чжан Сынянь скрестил руки, вспоминая: — Ты чрезвычайно энергичен, как и я. Твоя энергия точно такая же, как у меня в молодости. Немного помолчав, старик внезапно выругался: — А посмотри, что сейчас! Твою мать, да ты скоро будешь похож на меня нынешнего! Тебя ограбили или ослепили на один глаз? Для кого ты показываешь этот мрачный вид?! Крики разбудили человека в комнате. Цзи Шенью выбежал, но за столом никого не оказалось: Дин Ханьбая уже вытащили во двор. Чжан Сынянь вручил ему лопату, указал на центр двора и велел своему ученику копать. Дин Ханьбай сначала растерялся. Он разломал кирпичи и камни на поверхности, несколько раз копнул, и из-под земли показался какой-то ящик. Молодой человек вытащил его, отряхнул от грязи, а открыв, обнаружил внутри большой ком глины. Цзи Шенью подошёл к ним. Не позволяя стучать по глине, он вытащил из своего рюкзака микстуру и намазал ею ком. Твёрдая глина постепенно стала размякать. Если в ящике находится изделие, то этот метод самый безопасный. Грязь отставала слой за слоем. При свете яркой лампы контуры предмета, что скрывался под нею, понемногу проступали на фоне тёмного неба. Стало отчётливо видно тронутую ржавчиной роспись: узор с изображением морды животного и даже львиные уши... Дин Ханьбай, держа предмет в руках, испуганно посмотрел на Чжан Сыняня. — Продолжай очищать, — приказал старик. Дин Ханьбай соблюдал чрезвычайную осторожность, его грудь ходила ходуном, а сердце готово было выпрыгнуть из горла. Их глазам предстал орнамент, изготовленный в эпоху династии Цин, во времена правления маньчжурского императора Айсиньгьоро Иньчжэня*. Ханьбай держал эту квадратную вазу, больше всего боясь, что она упадёт и разобьётся. Кончики его пальцев были до того напряжены, что дрожали. * 1723–1735 гг. Цзи Шенью стоял рядом. Он не был сообразительным, но понимал достаточно в изготовлении предметов. В этой индустрии есть поговорка: «Один квадрат дороже десяти кругов». Квадратные в сечении изделия были дороже, чем вазы других форм. А тут ещё и нанесённые повсюду трещины — знаменитая «техника сотни осколков»*. * Техника «кракле», когда в глазури на поверхности изделия появляются мелкие и равномерные трещинки. Чжан Сынянь внезапно рассердился: в прошлом его отец ради сохранения этой драгоценности пожертвовал жизнью. И он сам тоже провёл множество ночей в страхе, пряча и защищая её, продолжая неустанно бояться. Он повернулся и вошёл в дом, чувствуя сильную усталость. — Учитель, — позвал его Дин Ханьбай. — Продайте её не меньше чем за один миллион. Цзи Шенью был потрясён: один миллион?! Но ведь тогда это значит... Даже при столь высокой цене изделие по-прежнему будут готовы купить. Теперь все их нынешние проблемы разрешатся легко и просто. Однако Дин Ханьбай посмотрел на спину старика и молча изменил своё решение. Примечание автора: Все цены, упомянутые в этой главе, основаны на официальных расценках и аукционной стоимости коллекций или аналогичных собраний и незначительно корректируются в зависимости от года. Цены указаны в юанях.

Глава 60. Переломный момент

Со сломанного стола в комнате убрали закуски и вино, расстелили поверх трёхслойную ткань и поставили квадратную вазу. По обе стороны стола сидели Дин Ханьбай и Цзи Шенью. Они пристально разглядывали находку. Им так хотелось взять её в руки, но они боялись, что малейшее прикосновение повредит сокровищу. — Шигэ, эта вещь действительно стоит один миллион? — спросил Цзи Шенью. Астрономическая сумма. Множество людей даже мечтать не смеют накопить миллион за всю свою жизнь. Дин Ханьбай кивнул и достал лупу, чтобы проверить горлышко. Безупречно. Горлышко, короткая шейка и даже ручки с нутром — всё сохранилось идеально. Если подумать, обмазанная грязью ваза не окислилась потому, что была зарыта в землю. И если бы у него не случилось трудностей, то сколько ещё времени она оставалась бы закопана?.. Старик в соседней комнате напевал песню из фильма «Прощай, моя наложница». Дин Ханьбай неспешно вошёл внутрь и внимательно прислушался: это была «Глубокая ночь», и сейчас она действительно соответствовала случаю. Оперевшись на изголовье кровати, Чжан Сынянь закрыл глаза, поднял брови и изящно пропел слова о превратностях жизни. В конце последней строчки его сухие и морщинистые веки уже покраснели. Дин Ханьбай сел на край кровати и спросил: — Учитель, если бы мне не потребовались деньги, то до какого времени Вы собирались прятать эту вазу? — Не знаю. Возможно, ещё десять лет или двадцать — до самой смерти. Чжан Сынянь не боялся умереть, даже самую малость, для него в этом не было ничего страшного. Внезапно он открыл глаза и молча скривил губы в своей неизменной горькой улыбке. Дин Ханьбаю действительно стало грустно: — Старик, это и есть та вещь, которая причиняла тебе страдания, так? Чжан Сынянь кивнул, но затем отрицательно покачал головой, в растерянности глядя в окно. Он был стар, и его голос в полной мере отражал преклонный возраст, а сейчас звучал и вовсе хрипло: — Прежний я был таким же, как ты... таким же, как ты! — он внезапно разволновался, словно боясь, что ученик ему не поверит. Но это было правдой: когда-то он точь-в-точь походил на Дин Ханьбая. Как и отец, он был энтузиастом. Даже лишился глаза ради сохранения нескольких сокровищ. Все его родственники либо умерли, либо сбежали, будучи не в силах пережить позор и унижения. Он жил в страхе, опасаясь повторения этой трагедии в своей жизни, поэтому вечно дрожал от ужаса и неизвестности. Дин Ханьбай шёпотом спросил: — Учитель, что Вы чувствовали, когда велели мне копать землю? Чжан Сынянь выглядел напуганным. — Решимость. В тот критический момент он сделал высокую ставку и в итоге, передав сокровище, изменился сам и осчастливил всех. Причём не просто изменился: если в будущем возникнет какая-то опасность, он примет на себя эту ответственность, и неважно, что он, так или иначе, прожил жалкую жизнь. Услышав это слово, Дин Ханьбай долгое время не мог успокоиться. Он вспомнил, что Цзи Шенью всегда держал за руку Лян Хэчэна, поэтому последовал его примеру и коснулся руки Чжан Сыняня. Старческая ладонь и ладонь с толстыми мозолями — сквозь кожу передавались чувства, которые сложно объяснить. — Учитель, не бойтесь, — успокоил Дин Ханьбай. — Сейчас столько людей занимается бизнесом, многие разбогатели. Не вы ли говорили, что времена изменились? Все драгоценные предметы антиквариата охраняются, никто никогда не сможет силой забрать или разрушить их. Взгляд старика выражал потрясение. Вспоминая прошлое, он плакал, всхлипывая, словно ребёнок. Дин Ханьбаю было невыносимо больно, он погладил седые волосы учителя. Та квадратная ваза могла бы решить все его проблемы, но, встретившись с болью в душе Чжан Сыняня, в этой тёмной ночи он принял другое решение. Старику было больше шестидесяти лет. Закопав вазу, он десятилетиями жил в страхе. Будучи его учеником, Ханьбай не мог думать только о себе. Когда Чжан Сынянь уснул, Дин Ханьбай лёгкой походкой вышел из комнаты и обомлел: Цзи Шенью по-прежнему нёс караул возле стола, в упор глядя на изделие и нисколечко не шевелясь. Он приблизился и постучал по столу. Цзи Шенью вздрогнул, схватился за вазу: — Осторожней! Что будем делать, если она случайно разобьётся?! Дин Ханьбай улыбнулся: — Пойдём домой, я устал. Цзи Шенью ответил со строгим лицом: — Нет, я должен присмотреть за ней. Ты иди в комнату и поспи с учителем Чжаном, а я покараулю. Это поведение было очень смешным. Маленькая задница приклеилась к стулу — даже не сдвинуть, куда там оттащить! Помывшись, Дин Ханьбай принёс таз с водой, отжал полотенце, чтобы умыть Цзи Шенью. Вытерев лицо, он запихнул ему в рот зубную щётку, а тот, чтобы не сдвинуться с места, после чистки зубов проглотил воду. — Ты сейчас настолько сосредоточенно смотришь на вазу, что даже не обращаешь внимания на меня, не так ли? — спросил Дин Ханьбай. Цзи Шенью уставился на ручки вазы: — А ты считаешь, что я ничего не видел в своей жизни? Перед тем как продать это сокровище, нельзя допустить, чтобы с ним что-нибудь случилось, поэтому я должен внимательно присматривать. Что касается тебя, я знаю даже то, сколько родинок на твоём теле, так что не имеет значения, смотрю я на тебя или нет. Это объяснение действительно было обоснованным. Дин Ханьбаю ничего не оставалось, кроме как закрыть входную дверь и окна, а затем вернуться и подхватить Цзи Шенью, применив грубую силу, чтобы уложить его спать. Цзи Шенью махал ногами, неотрывно глядя на вазу, и тут внезапно его задница заболела: старший легонько шлёпнул по ней. — Да ты посмотри на себя, где твой возлюбленный?! — ругал его Дин Ханьбай. Дверь комнаты была закрыта, Цзи Шенью смиренно разложил постель на полу, выключил свет и лёг, но его мысли были заняты другими вещами. Он прошептал: — Шигэ, я обязательно найду хорошего покупателя, богатого. А ещё чтобы ему действительно понравилась ваза. Самого лучшего, красивого и доброго... — Ты ищешь покупателя для вазы или мужа? — возмутился Дин Ханьбай. С кровати послышался храп, и Цзи Шенью спросил: — Шигэ, как нам отблагодарить учителя Чжана? Дин Ханьбай пробормотал что-то ему на ухо. Шенью сперва изумился, но после того, как узнал причину, полностью понял его замысел. Он обнял Дин Ханьбая, отвечая, просунул руку под его одежду и коснулся широкой спины, надавив на поясничный отдел позвоночника, где была маленькая родинка. Стояла глубокая ночь, множество людей спали. Послышались слабые звуки дождя. Цзи Шенью встал, аккуратно пошёл проверить, в порядке ли ваза, и на обратном пути столкнулся с Чжан Сынянем, который пил воду. Поспав ещё два часа, он снова встал, чтобы убедиться, что с вазой по-прежнему всё хорошо. Он снова и снова приходил посмотреть, в очередной раз явившись уже перед самым рассветом. Чжан Сынянь, который ночью вставал сходить в туалет, спросил: — Ученик Шестипалого, ты закончил? Тебе так тяжело делить ложе с моим учеником? Цзи Шенью покраснел. — Я... хотел убедиться, здесь ли ещё изделие. — Я прятал его несколько десятилетий, и оно никуда не делось, так с чего ему сейчас пропадать?! — рассердился Чжан Сынянь. Наступил рассвет. Дин Ханьбай, безмятежно проспав всю ночь, был полон энергии. Он посмотрел на лежащего рядом Цзи Шенью. Выслушав историю Чжан Сыняня, он очень развеселился, а после серьёзно сказал: — Учитель, если эту вазу Вы передадите мне, неважно же, что я с ней сделаю? Чжан Сынянь остолбенел: — Ты её не продашь? Учитель был очень умным. Дин Ханьбай ответил: — Нет. Вы больше всего любите прогуливаться по антикварным рынкам, и скоро я открою торговый центр антиквариата, чтобы вы гуляли там. А ещё Вы любите музеи. Тогда как Вам идея передать это сокровище в музей? Времена теперь другие, нынешняя жизнь сильно изменилась. Ранее бесчисленное количество сокровищ было уничтожено, безвозвратно утеряно. Чжан Сыняню приходилось ценой своей жизни охранять тайну, опасаясь утечки любых, даже маломальских, слухов. Страх укоренился в нём слишком глубоко, и расхлёбывать кашу нужно было тому, кто её заварил. Если эту вазу передать государству, оно признало бы его заслуги, и тогда тьма в сердце Чжан Сыняня исчезнет окончательно. Это сокровище долго пролежало под землёй, не видя света. Чжан Сынянь подумал, что если вазу передать музею, то каждый человек сможет насладиться ею. Он слегка дрожал, недоверчиво спросив: — Действительно можно так поступить? Это правда... не вызовет проблем? Дин Ханьбай кивнул. — Я сделаю это. Я обо всём позабочусь. Опасность по-прежнему остаётся, но и Дин Ханьбай, и Цзи Шенью считали, что непременно стоит разрешить душевную боль Чжан Сыняня. Они продолжили работать, утром сбегали в Управление торгово-промышленной палаты, а в полдень пообедали с руководителем музея. Цзи Шенью не любил общаться с людьми, поэтому его заставляли практиковаться в этом. — Сейчас я занимаюсь бизнесом, и всегда бывают моменты, когда я слишком занят. Если не тебя просить об одолжении, то кого? — резонно заметил Дин Ханьбай. Но Цзи Шенью подумал: ему ведь всего семнадцать, на молодого и неопытного человека нельзя положиться, так будут ли люди доверять ему? Ещё раз взглянул на Дин Ханьбая: этому человеку всего лишь двадцать один, и раз он, Шенью, достоин его, то просто не может сплоховать. Двое возлюбленных уже давно не отдыхали и теперь гуляли по улице. Они купили жареных кузнечиков, выпили газировки. Это было настоящее удовольствие среди трудностей последнего времени. Неожиданно в ресторане европейской кухни «Питер» хорошо одетый швейцар открыл дверь, и вышли парень с девушкой — Цзян Тинген и Шан Миньжу. От Цзян Тингена так и веяло атмосферой сильной любви, что не выразить словами. Он был похож на приникший к ветви майский цветок, застенчивый и смущённый. Что касается Шан Миньжу, то она явно относилась к этому как к приглашению на обед от племянника. Они четверо встретились. Ханьбая с Миньжу нельзя было считать бывшими возлюбленными, хоть родители и думали, что они влюблены с детства. Дин Ханьбай крикнул: «Сестрёнка!» — и украдкой посмотрел, ревнует ли маленький южный варвар. Шан Миньжу пришла в ярость, открыла рот и тут же разразилась нотациями, говоря, что он виноват перед родителями и старшим поколением родственников. — Ты виделась с моими родителями? — спросил Дин Ханьбай. Сегодня Дин Яншоу и Цзян Шулиу переехали, Шан Миньжу пришла им помочь и заодно поздравить с новосельем. А когда хлопоты закончились, Цзян Тинген настоял на том, чтобы выпить кофе. Девушка окинула взглядом Цзи Шенью и вздохнула. Она много училась и работала, разбиралась в различных вопросах, актуальных как для родины, так и для других стран, её можно было считать крайне отзывчивой и толерантной. Но Цзи Шенью всё же слишком молод, а Дин Ханьбай был дрянным человеком, поэтому она и вздохнула. Попрощавшись, «дрянной» и «ещё слишком молодой» были разочарованы, у них пропал интерес к прогулке. Но домой идти не хотелось. Они посмотрели друг на друга и, долго не раздумывая, сели в машину, помчавшись по второму транспортному кольцу на виллу. Въезд в самый дорогой городской жилищный комплекс был закрыт, посторонним входить не разрешалось. Дин Ханьбай и Цзи Шенью прошли вдоль внешней стены, отыскали западную сторону, сосчитали крыши и остановились на пятой. Цзи Шенью предположил: — Номер пять. Так как ты родился пятого мая, учитель и тётушка выбрали бы лишь дом под номером пять. Молчание. Дин Ханьбай не мог придумать, что на это возразить. Он сделал пару шагов назад для разбега и, стоя к лицом к стене, подпрыгнул. Он изо всех сил цеплялся за гребень стены и обшаривал глазами пространство. Что за дерево посажено в саду дома номер пять? Кажется, рядом с ним была клумба с орхидеями. Пока он рассматривал, из виллы вышел пожилой человек, опиравшийся на трость, — Дин Яншоу. — Мой папа вышел! И опять чтобы ухаживать за цветами! — ругался Дин Ханьбай. Цзи Шенью заволновался: — Теперь я, а ты спускайся и покарауль. Дай мне уже взглянуть! Дин Ханьбай не сдвинулся с места. — Моя мама ещё не вышла, подожди пока. Цзи Шенью не соглашался. — Я сейчас стяну с тебя брюки — и пусть все смотрят на твою голую задницу! Ну прямо сварливая бабка. Дин Ханьбай спрыгнул, присел, чтобы Цзи Шенью мог опереться, и поднял его на стену. После полудня здесь никого не было, и, пока он наблюдал, лишь пара человек обернулись посмотреть на них. Некоторые добропорядочные люди ругали их за хулиганство. Дин Ханьбай был прилично одет: рубашка, брюки, швейцарские часы. Но за словом в карман не лез: — Что такое? А если я беден, никогда не видел виллы и не могу оторвать глаз? Или увидел вора, который обчищает дом? Даже охране на это наплевать. Или ты народный дружинник? Пока он ругался снизу, Цзи Шенью внезапно топнул по его спине ногой и взволнованно произнёс: — Тётушка вышла! Шигэ, она одета в ципао* и держит учителя за руку! Обычное в Китае женское платье, длинное, в талию, со стоячим воротником и широкой правой полой. Дин Ханьбай снова запрыгнул наверх, увидел эту любящую пару и подумал: кого обвинять в том, что он стал страстным любовником? Дело не в родителях и многолетней любви, которая постоянно жила в их семье, а в том, что он не собирался уступать им в этой любви. Пока они наблюдали, патрулирующий охранник прикрикнул на них и взмахнул руками, собираясь схватить нарушителей. Дин Ханьбай тут же спрыгнул и побежал, Цзи Шенью последовал его примеру. — Эй, негодник! — нервно крикнул старший и, опасаясь, что младший упадёт, схватил его, промчавшись дальше. Дин Яншоу и Цзян Шулиу услышали шум и выглянули наружу, недоумевая, что происходит. Дин Ханьбай протащил Цзи Шенью до конца улицы, тяжело дыша и с потом на лбу. Цзи Шенью вытер с него пот и с одышкой прохрипел: — Какой стыд. Если мои одноклассники узнают, то точно будут шутить надо мной. А если работники узнают, никто не будет меня слушаться. Поразмыслив некоторое время, Дин Ханьбай сказал: — Если одноклассники шутят над тобой, то ты посмейся над их оценками. А если сотрудники не слушаются... — он некоторое время не мог придумать решение, ведь у Цзи Шенью всё-таки не было доли в бизнесе. Цзи Шенью вздохнул: — Шигэ, способ распределения акций лавки «Резьба по нефриту» действительно интересный: если члены семьи делят акции или права на основной капитал поровну, это не очень способствует передаче мастерства по наследству. Дин Ханьбай резко замер, а затем схватил Цзи Шенью за плечо: — Что ты сказал? Повтори ещё раз! — его глаза заблестели, он был так возбуждён, что хотел расцеловать своего партнёра до смерти. — Точно, акции... Из-за всей этой суматохи он абсолютно забыл об очевидном — акционеры! — Когда смогу собрать достаточно денег, я устрою эмиссию акций! У всех проблем есть переломный момент. Дин Ханьбай тащил свой талисман домой, чтобы обдумать план. Никто просто так не будет финансировать бизнес и вкладываться в акции. Кого же привлечь в качестве инвесторов, какое название придумать — всё это надо подробно просчитать. В антикварной сфере да и среди коллекционеров Дин Ханьбай обзавёлся многими связями и собирался искать будущих акционеров среди этих людей. Он подготовил самые лучшие изделия, которые у него были, а также предметы высшего качества из предыдущей партии, собираясь привлечь с их помощью толпу людей. Цзи Шенью, увидев его настрой, разрезал бумагу и тончайшей кистью нарисовал птиц, оставив пустое место. Дин Ханьбай подошёл, взял его за запястье, легонько погладив. В разрушенном доме, на поломанном столе он одолжил у младшего кисть, чтобы написать первое пригласительное. Десятки бумажек, на одной стороне рисунок, на другой текст. В наполненных покоем закоулках двора иногда щебетали птицы, их трели прекрасно дополняли тепло полуденного солнца. У Цзи Шенью болели запястья, поэтому он прижался к Дин Ханьбаю. Наслаждаясь объятиями, он с надеждой спросил: — Шигэ, у нас действительно получится? — Люди склонны следовать за большинством. Прежде чем будут разосланы пригласительные и организована встреча, я найду несколько человек, которых точно смогу заинтересовать, и после приглашу их в качестве примера. Цель была поставлена. Дин Ханьбай вертелся как юла — сегодня здесь, завтра там. Каждый день он произносил столько слов, что даже немного охрип. Разослав первые приглашения, он отправил ещё, поскольку не было гарантий, что все придут. Вечером Дин Ханьбай позвал на ужин одного уважаемого человека. Если удастся с ним договориться, он распространит новость, и тогда людей придёт больше. Когда у трапезы есть вполне определённая цель, ни в коем случае нельзя отнестись к ней беспечно. Деликатесы — всего лишь украшения, а чай и алкоголь — самое главное. Дин Ханьбай прождал четверть часа, но собеседник опаздывал, так как не успевал забрать ребёнка. Молодой человек смотрел в окно и постепенно погрузился в себя, вспоминая то хорошее время, когда он отводил Цзи Шенью в школу и встречал на обратном пути. * * У входа в школу № 6 гудела толпа. Цзи Шенью с трудом отучился целый день и затем ещё получил стопку экзаменационных работ. В конце мая ученики становились всё более и более нервными. Даже те, кто обычно плохо учился, принимались за занятия изо всех сил. А Шенью заботило лишь то, сколько комплектов украшений удалось продать. Всё ли хорошо с учителем и тётушкой? Но больше всего он переживал, выдержит ли здоровье шигэ, который постоянно выпивал с людьми? Юноша шёл один. Он заглянул на рынок купить продукты, вернулся домой, быстро поел, затем сделал домашнее задание и вырезал бусы, ведя себя очень послушно. Все дела были уже переделаны, волосы после душа просушены, а Дин Ханьбай так и не возвращался домой. Цзи Шенью сидел около ворот с небольшой миской супа, которую приготовил для себя. Он вспоминал о прошлом доме и больше всего скучал по просмотру телевизора... Близился рассвет, когда в переулке послышались слабые звуки шагов, хаотичных и неспешных. Тот пьяница? Цзи Шенью навострил уши: человек ещё и что-то напевал. Юноша недоумевал: почему этот неизвестный мужчина целыми днями столько пьёт? Шаги становились всё ближе и ближе, и, когда добрались до ворот, тяжёлое тело с грохотом ударилось о дверное полотно. Цзи Шенью вздрогнул: в свои семнадцать лет он был не храбрее, чем в шестнадцать. В ворота оглушительно замолотили, продолжая петь. — Бушующая река-а... — голос Дин Ханьбая был прокурен и изменён. — Цзи Чжэньчжу! Открой мне! Шенью с изумлением открыл дверь и поймал шатающегося Дин Ханьбая, который дохнул ему в лицо перегаром. Спотыкаясь по пути, они опрокинули табуретку, ударились о дверную раму, однако в итоге Шенью сумел положить Дин Ханьбая на кровать и раздеть до нижнего белья. Дин Ханьбай был ужасно пьян. Пытаясь придать себе безразличный вид, он смущённо произнёс: — Ты... ты что делаешь? Цзи Шенью отжал полотенце, чтобы вытереть его красивое лицо и широкие плечи. Закончив с этим, он протянул руки, чтобы спустить трусы, закрыл глаза и набрался решимости, чтобы вытереть одно важное место. Дин Ханьбай завопил хриплым голосом: — Зачем ты щупаешь мою промежность?! — Ещё раз закричишь — я тебя ударю! — ругался Цзи Шенью. — Ударишь? Значит, у тебя всё-таки есть опыт в этом. Как можно настолько напиться, чтобы вообще ничего не соображать? Цзи Шенью налил Дин Ханьбаю миску супа — промочить горло. Покормив старшего, он выключил свет и лёг спать рядом с ним. Дин Ханьбай долго ворочался, а когда обнял Цзи Шенью, крепкий запах алкоголя обжёг тому лицо. Снова туманный лунный свет расплывался в глубокой ночи. — Чжэньчжу... — пробормотал Дин Ханьбай. — Получилось...

Глава 61. Необыкновенному человеку заслуги приносят славу

Впервые Дин Ханьбай посетил кафе «Погоня за фениксом» в свой первый день рождения*. Автор пишет «в первый месяц своего рождения», но тут явная нестыковка. Церемония выбора профессии для ребёнка устраивается традиционно в возрасте 1 года. Также уверенно ползать дети начинают не раньше 7-8 месяцев. Тогда он был таким большим и пухленьким ребёнком, что даже Цзян Цайвэй не могла держать его на руках, поэтому эта обязанность легла на Дин Яншоу. Вся семья, многочисленные родственники и друзья с помпой направились в «Погоню за фениксом», чтобы провести праздничный банкет. На тот момент его ещё кормили грудью, и при виде полного лакомств стола у малыша потекли слюнки. Дин Яншоу ничего не жалел для своего сына, поэтому обмакнул палочки для еды в суп и коснулся ими губ ребёнка, а маленький Дин Ханьбай бодро заагукал, становясь всё сильнее и сильнее. Ещё была жеребьёвка*. На самом деле для младенца она ничего не предсказывает, это просто весёлая забава. Дин Яншоу был тем ещё лисом. Друзья по отрасли ждали, чтобы поздравить его с преемником, поэтому он положил на жеребьёвку различного вида ножи, резцы, стеклорезы, а ещё кучу материалов: белый нефрит, сапфир, жадеит, агат. Из-за этого официанты даже прекратили обслуживать гостей. Все собрались вокруг, чтобы посмотреть. Речь о традиции, где ребёнок выбирает какой-либо предмет, который и определяет его судьбу. Дин Ханьбай полежал на столе, поползал и схватился за кусочек белого нефрита. Цзян Шулиу обрадовалась: этот мальчишка не медлил, явно вырастет умным и весёлым парнем. Дин Яншоу был ещё в большем восторге. Белый нефрит — высококачественный камень, его сыну только исполнился год, а у него уже есть смекалка. Поздравления не прекращались, всем было любопытно, кем вырастет этот мальчик. С тех пор каждый его день рождения праздновался в «Погоне за фениксом». Сейчас Дин Ханьбай стоял на втором этаже, в центре зала. Время обеда ещё не наступило, и вокруг, казалось, было пусто. День рождения в этом году прошёл напрасно, больше он не будет таким счастливым, как раньше. Ханьбай ностальгировал и сожалел. На мгновение он почувствовал себя расстроенным и нахмурился, но затем собрался с силами и продолжил беседу с менеджером. Скоро должна была состояться встреча с коллекционерами, поэтому Дин Ханьбай пришёл дать подробные инструкции по оформлению второго этажа, таймингу и организации встречи, расстановке мест. В конце он велел оставить открытой лишь восточную лестницу, а остальные перекрыть, чтобы никто из посторонних не мог зайти. Он был постоянным клиентом, поэтому менеджер быстро согласился. В этот момент его остановил официант, проходивший мимо с коробкой еды: — Господин Дин, это обед, который заказали из вашей лавки. Вы сам заберёте и отнесёте или доставить нам? — Что за еду заказали? — Жареную спаржу, куриный суп с морским огурцом и булочки с красной фасолью. — Сколько булочек? — Две штуки. Дин Ханьбай расспрашивал подробно. Ему хотелось знать всё — вплоть до того, на какую длину порезали спаржу, бульон был из петуха или из курицы, сколько складочек получилось на булочках... Цзи Шенью не мог спокойно слушать это, поэтому прервал их и попросил официанта как можно быстрее доставить еду. Он понимал, что всё это от большой заботы и желания узнать о любой мелочи, связанной с Дин Яншоу. Они подошли к окну, обращённому на восток, к маленькому зданию, и посмотрели через улицу Инчунь на лавку «Резьба по нефриту» напротив. У этих двоих были чёткий слух и ясное зрение: пусть они увидели не слишком много, но и этого было достаточно. После того как всё было устроено, они вернулись домой и стали ждать завтрашнего собрания коллекционеров. Новости о мероприятии уже распространились, и гости тоже с нетерпением ждали встречи. День прошёл, настал вечер. На дверях кафе «Погоня за фениксом» весела табличка «Добро пожаловать». В глубине переулка Мяоань, за полуоткрытыми старыми воротами, в двухкомнатном доме Дин Ханьбай и Цзи Шенью вертелись, словно в тесной собачьей будке или узком свинарнике. Цзи Шенью встал на колени и опрокинул свой чемодан на кровать, едва не утонув под одеждой. Дин Ханьбай только что закончил бриться, даже пену не успел вытереть. — Тебе обязательно носить это? Кошмарные вещи. Почему бы не сменить их? — Их купил мне папа, поэтому они мне очень дороги, — подчеркнул Цзи Шенью. На торжественном мероприятии нельзя выглядеть небрежно, не говоря уже о том, что хозяину вечера следует быть наиболее изысканным. Дин Ханьбая это не волновало. Он умылся, переоделся в новые рубашку с костюмом, повязал галстук. Как можно было описать этого парня? С ног до головы похож на буржуя. В конце Ханьбай прицепил зажим для галстука и застегнул наручные часы — готово. Цзи Шенью, по-прежнему стоя на коленях около кровати, спросил: — А почему не надел костюм, который я тебе купил? Дин Ханьбай подошёл, наклонился, чтобы ущипнуть свою жёнушку за щёчку, и сказал: — Это лишь встреча с коллекционерами и не стоит того, чтобы надевать твой костюм, — затем он оттащил Шенью от чемодана. — Хватит копаться. Если продолжишь, я отвезу тебя в универмаг и купим там. Жить в ветхом доме, но иметь роскошный внешний вид. Дин Ханьбай и Цзи Шенью красиво нарядились и вышли из дома. По пути все встреченные соседи смотрели на них с замешательством. Двое юношей заглянули ещё на улицу Чуншуй — из одного ветхого здания в другое. Чжан Сыняня можно было считать человеком, который повидал мир. Он не собрался и не подготовился, лишь занимался картиной — только сегодня получил это сокровище. Когда пришли два ученика, он схватился за Цзи Шенью и попросил ученика Шестипалого об одолжении. Цзи Шенью взглянул на дефектное изделие и воодушевился, он горел желанием приступить к работе. Но также парень не первый день находился рядом с бизнесменом Дин Ханьбаем, поэтому поразмыслил и спросил: — Разве я Вас не раздражаю? Не Вы ли обзывали меня отвратительной лисой, которую обучал учитель Лян? Чжан Сынянь притворился обиженным: — Да как я мог? Это проделки того хулигана Дина, а ты прозрачен, как лёд, и чист, как яшма*. Ты словно белый лотос на вершине горы Тяньшань! О высоких моральных качествах, обычно про девушку. Цзи Шенью эти слова показались странными, но допытываться до сути он не стал. Юноша дотронулся рукой до картины, чтобы узнать, насколько испортилась бумага. Дин Ханьбай не мог больше ждать. Посмотрев на часы, он заявил: — Я виновник торжества, так что мне нужно прийти пораньше, чтобы следить за всем. Шенью, ты можешь прийти вместе с учителем, когда закончите своё дело. Сказав это, он ушёл, быстро скрывшись из виду на своих длинных ногах. В комнате остались лишь Чжан Сынянь и Цзи Шенью. Старику и юноше не приходилось раньше оставаться наедине друг с другом. Зоркие глаза и полуслепые испепеляюще переглядывались. — Учитель Чжан, что вы собираетесь надеть? — спросил Цзи Шенью. — А что? Боишься, что у меня есть лишь тряпьё и я опозорю твоего шигэ? Договорив, старик направился в другую комнату. Цзи Шенью последовал за ним, подойдя к старинному шкафу в углу. Юноша коснулся дерева, слегка постучал по нему и осторожно втянул носом воздух. Этому шкафу из высококачественной древесины было по крайней мере лет сто. Чжан Сынянь отрыл дверцу: внутри лежала его повседневная одежда, но не сложенная стопкой, а сваленная в кучу. — Вы забыли, где находится потайная полка? — усмехнулся Цзи Шенью. Чжан Сынянь аж опешил, но затем широко улыбнулся: — Ладно! Не всё я ещё в этом мире, оказывается, повидал! В этом антикварном шкафу всё же была потайная полка. Живя в обветшавшем переулке, где сломанная дверь не могла ничего запереть, Чжан Сынянь тем не менее никогда не боялся быть ограбленным. Повсюду в доме был расставлен антиквариат, но воры, конечно же, не поверили бы, что среди этих изделий есть подлинные. Взглянув на этот единственный шкаф, они могли бы пренебрежительно сказать: «Откуда у бедняков взяться хорошему шкафу? Сокровищ там точно не найти». Тем временем потайная полка открылась. Ранее там лежали банковские чеки, потом серебряные юани, а сейчас лишь стопка одежды. Чжан Сынянь достал рубашку, пиджак, брюки, которые были немного старомодны, но, по сравнению с одеждой из универмагов, смотрелись изысканнее. — Моего отца вещи, из Франции, — пояснил Чжан Сынянь. Цзи Шенью ошарашенно смотрел, будто мог увидеть прошлое: если бы всё сложилось иначе, какую жизнь прожил бы этот старик? Когда Чжан Сынянь переоделся, он помог ему расправить складки одежды, а затем они вместе вышли из дома. «Погоня за фениксом» была ярко освещена, внутри царило оживление. Второй этаж закрыли и впускали лишь по пригласительным, что вызвало чрезвычайное любопытство у посетителей внизу. Цзи Шенью помог Чжан Сыняню подняться наверх и, дойдя до последней ступени, увидел большое количество гостей. Дин Ханьбай был до жути занят: обменивался приветствиями и рассыпался в банальных любезностях. — Посмотри на него. На кого он похож? — задал вопрос Чжан Сынянь. — На пёструю бабочку*, — ответил Шенью. На китайском сленге — непостоянный, ветреный мужчина. Внезапно эти двое ощутили себя единым фронтом. Подойдя ближе, они заняли места за главным столом. После того как Цзи Шенью произнёс слова про пёструю бабочку, подали чай, и юноша пошёл знакомься. Пока один муж общался с гостями, другой муж следовал его примеру. Все приглашённые уже собрались, на столах были расставлены еда и напитки. Владелец «Погони за фениксом» лично явился, чтобы узнать, понравилось ли гостям угощение. Однако, закончив расспросы, он не ушёл, а продолжил пристально рассматривать зал и через некоторое время направился прямиком к главному столу. Его действия не остались незамеченными. Окружающие, включая Дин Ханьбая и Цзи Шенью, устремили взгляды на владельца заведения. — Вы... — обратился он к Чжан Сыняню, а потом неуловимо сменил тон: — Я Фэн Вэньшуй. Чжан Сынянь вопросительно взглянул на него: — Ну и?.. Владелец добавил: — Мой отец — Фэн Янь, а дедушка — Фэн Сишань. Чжан Сынянь пошевелился: — Тот, кто придумал рецепт рыбы «От Сишаня»?.. Любопытные продолжали глазеть, а сидевшие за соседними столиками взяли на себя инициативу спросить владельца, что происходит. Атмосфера стала теплее, всё больше и больше людей заинтересовались их диалогом, ведь Фэн Сишань был знаменитым шеф-поваром в городе, а его смерть огорчила большое количество людей. Неожиданно владелец сказал: — Мои отец и дедушка, оба раньше были поварами в семье этого господина! Поднялась суматоха, Чжан Сынянь в одно мгновение стал центром внимания. Он сердито заметил: — В какие годы я ещё был «господином», сейчас я лишь сборщик мусора. Только он закончил говорить, как из-за соседнего столика встал седовласый старик с чашкой — это был один из самых уважаемых гостей, приглашённых Дин Ханьбаем. Мужчина сказал: — Мастер Чжан, если вы собираете мусор, тогда мы просто подбираем грязь. После мастера Ляна ничего не осталось, и вы тоже решили скрыться? Дин Ханьбай держал бокал в руке и очень гордился собой. Он сновал туда-сюда, обходя гостей по кругу. Мало кто из них знал, что самый знаменитый мастер — его учитель. Начался беспорядок, все кричали, люди толпой вышли из-за столов и нахлынули, словно прилив. В сложный для него жизненный период никто не обращал на Чжан Сыняня внимания, а когда он достиг почтенного возраста, внезапно оказалось, что у всех словно были с ним личные счёты. Он сохранял отстранённость и равнодушие: — Я слеп на один глаз, а другой постепенно теряет зрение. Если между нами есть какой-то долг, можете позже разыскать моего ученика и рассчитаться... — он поднял бокал и указал на Дин Ханьбая, — с ним. Дин Ханьбай встал, чем обратил на себя всеобщее внимание, и, не откладывая больше, объявил причину организации сегодняшнего вечера. Он не стал утаивать, что это собрание коллекционеров лишь прикрытие, в деталях описал истинную цель встречи и свои грандиозные планы, а также озвучил причины присоединиться к его делу. Дин Ханьбай действительно собрал вокруг себя людей с общими интересами. Весь вечер звенели бокалы. Лавка «Резьба по нефриту», которая находилась напротив, уже давно закрылась, а здесь царило веселье, которому не было ни конца ни края. Поздно вечером начался дождь. Наконец большинство людей ушли. Остались лишь официанты, чтобы прибраться. Дело было сделано, денег оказалось собрано достаточно много. Иначе говоря, этот этап успешно завершился. Дин Ханьбай думал, что будет в неописуемом восторге, но неожиданно сейчас в его мыслях царило полное спокойствие. Возможно потому, что его мечта становилась всё ближе и ближе, он был внимателен и сдержан. Молодой человек лишь желал дождаться того дня, когда его мечта на самом деле осуществится, — и пусть это произойдёт прежде, чем он успеет сойти с ума. Всё на том же окне Ханьбай обнял Шенью за плечи. Дул лёгкий ветерок. Он смешивался с каплями дождя, делая погоду прохладной. Они оба смотрели на неоновые огни, автомобильные фары и лавку «Резьба по нефриту». Официанты уже закончили уборку, Чжан Сынянь клевал носом, не имея сил открыть глаза, а эти двое всё ещё не могли оторваться. — Да на что вы смотрите?! — окрикнул их старик. Дин Ханьбай и Цзи Шенью ничего не ответили, их взгляды были прикованы к чему-то большему, чем картина за окном. Они словно наблюдали, как входят в богатый дом. Дальше дел прибавилось. Только лишь на подписание документации касательно уставного капитала ушло несколько дней. Штат сотрудников был разбросан по городу, из-за чего Дин Ханьбай чуть не сломал микроавтобус Тун Пэйфаня. За это время нужное здание достроилось, и бесчисленное количество людей рассчитывало им завладеть. Но в конце концов для всех стало неожиданностью, что его заполучил молодой парень двадцати с лишним лет от роду. Здание было новым, внутри — пустота. Снаружи уже висела привлекающая внимание вывеска: «Торговый центр антиквариата "Белый нефрит"*». Цзи Шенью несколько дней смеялся над этим названием, а потом подумал о «Жемчужной чайной», обещанной Дин Ханьбаем. Здания будут располагаться друг напротив друга, и это звучало невыразимо приятно. Напомним, что имя Дин Ханьбая переводится как «белый нефрит». От рынка «Даймао», который был разобран на кусочки, уже ничего не осталось. Поначалу ещё один рынок, «Тростник», стал небольшим островком для выживания бизнеса, но и ему стало не под силу вмещать огромное количество людей. На улице Вэйхуа обитало множество иностранных гостей и туристов, но правил там было не меньше, чем в Конституции. Разбросанные по всему городу продавцы были ещё сильнее недовольны, чем сокращённые рабочие и служащие. Они, словно смертники, махнули на себя рукой и вышли работать на ночные рынки*. В азиатских ночных рынках в основном собираются представители низшего класса, а продают там, как правило, еду и всякие безделушки. То есть много денег там не заработаешь и с интеллигентными и богатыми людьми связей не заведёшь. На улице Мяоань Дин Ханьбай полировал вырезанный кусочек нефрита. Его любимая жёнушка долгое время не училась и потому прямо сейчас склонилась над столом, занимаясь учёбой. Он положил руку на стопку документов и спросил: — Что хочешь поесть вечером? Цзи Шенью осторожно произнёс: — То, что ел Цзян Тинген в прошлый раз. Дин Ханьбай вспомнил: ресторан европейской кухни «Питер»? Он с готовностью согласился, закончил вырезать и сходил в магазинчик у входа в переулок, чтобы позвонить. Первая группа предпринимателей для торгового центра антиквариата уже набрана, следующая задача — вечерний ужин и, главное, подписание контракта, о чём необходимо уведомить все стороны. Вечером тридцать с небольшим мужчин пришли в ресторан «Питер», чем напугали влюблённые парочки. Сидя за одним столом, глядя на свечи, цветы, говяжьи стейки и салаты, они подписывали контракт и потягивали красное вино. Этот босс Дин такой эгоистичный: чтобы порадовать свою жёнушку, не давал нормально наесться партнёрам по бизнесу. Красное вино было очень крепким, и после нескольких бокалов начался галдёж. Дин Ханьбай воспользовался этой возможностью, чтобы вернуться за стол и немного отдохнуть. Он оглянулся на жующего стейк Цзи Шенью и через некоторое время сказал: — Ты прожевал этот кусок уже семьдесят раз. — Он немного заветрился, не могу разжевать. Дин Ханьбай протянул руку к лицу младшего, чтобы поймать кусочек мяса, с которым тот не мог справиться. Цзи Шенью оцепенел, а затем наклонил голову и выплюнул мясо себе на ладонь. Он недоумённо посмотрел на возлюбленного, его сердце забилось быстрее в этой грандиозной и шумной обстановке. — Чего тебе из-за меня стыдиться? — прошептал Дин Ханьбай. Цзи Шенью не стыдился, а просто не хотел позволять партнёру заботиться о таких мелочах. Он ответил: — Другим может показаться это странным, если они увидят. Дин Ханьбай самодовольно улыбнулся: — Ты всё ещё думаешь, что это секрет? Наша с тобой история уже давно разлетелась повсюду. Мы позвали в ресторан эту шайку невоспитанных людей, чтобы обсудить условия контракта. Хочешь верь, хочешь нет, но завтра они уже будут за спиной ругать меня похотливым животным. Вся первая группа компаньонов сотрудничала с печью для обжига фарфора в деревне Тун. С ними договорились заранее: Дин Ханьбай пообещал пятидесятипроцентную скидку на последнюю партию товара лишь при одном условии — распространить весть. Большое количество продавцов ещё не знают о существовании торгового центра антиквариата, а те, кто в курсе, выжидают. Так что эти люди должны будут на своём примере продемонстрировать работу и разрекламировать центр. И этого периода ожидания будет достаточно, чтобы завершить внутреннюю отделку торгового центра антиквариата. Всё шло согласно плану, без сложностей и срывов. Дин Ханьбай и Цзи Шенью каждую ночь лежали в постели и, помимо занятий любовью, просматривали календарь, чтобы выбрать благоприятный день для открытия своего дела. Погода стала жарче. Комары ещё не появились, но цикады уже начали стрекотать. Вентиляторы пока не включали, решив для начала обходиться холодным чаем. В коттеджном посёлке в столовой дома горел свет, на столе стоял чайничек с холодным чаем, велась беседа. Дин Яншоу просто молча слушал, а Цзян Шулиу, как мать, спрашивала: — Как прошёл обед? Он чавкал? Ел имбирь? Дин Яншоу поднял брови: — Что такое? Вы, по фамилии Цзян*, не можете выйти замуж за того, кто ест имбирь? Иероглиф в фамилии Цзян (姜) означает «имбирь». Напротив супругов сидела Цзян Цайвэй. Её свидание длилось два часа, а допрос с пристрастием, вероятно, растянется на полночи. Но её это не волновало, и она стала рассказывать: — Сестра, зять, мы гуляли по улице Цзяньнин и увидели там готовый к открытию торговый центр под названием... «Торговый центр антиквариата "Белый нефрит"». Дин Яншоу и Цзян Шулиу потеряли дар речи. «Белый нефрит»... они почти сразу же подумали о Дин Ханьбае, ведь ранее он говорил, что планирует открыть подобное заведение. Но ведь это были лишь мысли, и супруги не могли осмелиться поверить в такое совпадение. Между продажей антиквариата и открытием торгового центра огромная разница. Тому негоднику всего лишь двадцать один, он что, сумасшедший? Цзян Цайвэй продолжила: — Когда ремонтники закончили работу и вышли, я расспросила их. Они ответили, что... фамилия у босса — Дин. Дин Яншоу сердито произнёс: — Свояченица, ты можешь перестать запинаться?! — В следующую субботу у них открытие. На этот раз отсчёт времени вели ещё несколько человек. Суббота, суббота... Будет ли в тот день солнечно и ясно? Какая температура воздуха? И множество прочих переживаний. А самый умный босс Дин только что вышел из музея с отчётом о результатах экспертизы квадратной вазы. Подлинник, стоимость свыше одного миллиона. Он подписал соглашение о пожертвовании вазы. Но у него была одна просьба: передача экспоната должна состояться в субботу. Всё было готово, оставалось считать дни. Цзи Шенью, который всегда был сдержанным и замкнутым, стал весёлым и общительным. Он трезвонил об открытии торгового центра ученикам в школе и клиентам лавки «Резьба по нефриту». За эти несколько дней он произнёс больше слов, чем за все семнадцать лет жизни. Долгожданный день наконец-таки настал. Пришло огромное количество народа. Шириной улица Цзяньнин не уступала улице Инчунь, и новость об открытии торгового центра можно было услышать с обоих концов. Сюда пришли все знатоки антиквариата, которые раньше торговали на рынке «Даймао». Мелкие и крупные торговцы в городе тоже были очень взволнованы. Войдя в торговый центр антиквариата, можно решить любые насущные вопросы касательно покупки и продажи товара, не говоря уже о возможности производить продукцию высочайшего качества. У главного входа в ряд стояли присланные корзины с цветами, на каждой подписано имя. Все имена были известнейшими в кругу антикваров. Но и это было ещё не всё. Как говорится, даже небожителям трудно разломить нефрит. Дин Ханьбай устроил представление с покупкой камня наугад, почистил и разрезал необработанный жадеит, а после провёл лотерею. Некоторое время в толпе стоял шум, всем не терпелось принять участие. В углу Цзи Шенью поддерживал под руку Чжан Сыняня и, не замолкая, рассказывал о том, как он ездил в Чифэн и покупал камень наугад. Чжан Сынянь сердито отмахнулся: — Ты дурак? Он стал безупречным боссом Дином, а тебя кто-нибудь поздравил, что ты теперь босс Цзи? Если нет, чему ты радуешься? — Но босс Дин принадлежит мне, — ответил Цзи Шенью. Чжан Сынянь снова рассердился. — Что за нравы! Не маячь перед моими глазами! Цзи Шенью действительно отпустил его руку и сказал: — Тогда я пойду. Попросите своего сына составить вам компанию. Парковка и так была переполнена, но тут подъехала ещё одна машина. Из неё вышли Чжан Инь, главный директор Бюро по вопросам культурного наследия и ещё заведующий музеем. Дин Ханьбай поприветствовал их с улыбкой. Подошла самая важная часть мероприятия. Сегодня день открытия его центра, и он хотел, стоя перед всеми, прилюдно передать квадратную вазу стоимостью около одного миллиона. Если хочешь заняться бизнесом, для начала нужно сформулировать идею, затем собрать нужную сумму денег; получив достаточно средств, тут же приступить к делу; потом снова думать над расширением деятельности, и так одно за другим. Сейчас торговый центр антиквариата уже открыт, и ещё неизвестно, как будут развиваться дела в будущем, поэтому он хотел представить людям сокровище сегодня, чтобы в первую очередь сделать себе имя. Чжан Сынянь издалека поглядывал на него и выплюнул: — Какой хитрожопый! Тем не менее он не мог перестать дрожать: сокровище, которое мучило его, собираются передать государству. Благодаря ученику с него скоро спадут эти путы. Сегодня здесь присутствовали руководители основных официальных структур. Квадратную вазу показали миру, продемонстрировали, вручили уполномоченным лицам и объявили во всеуслышание, что она будет передана в музей. Дин Ханьбай заработал свою порцию славы, и торговый центр антиквариата также оказался в центре внимания. Оглянувшись, он увидел в центре толпы хорошо знакомые фигуры, пусть и смог заприметить их не сразу. После церемонии толпа людей хлынула в здание. Лучше поздно, чем никогда. Наконец торговый центр антиквариата в городе официально открылся. Был очень оживлённый день, поток клиентов не прекращался, и абсолютно каждый чувствовал себя посвежевшим. Цзи Шенью сидел в кабинете босса и учился. Он был искренне счастлив и хотел сжечь жертвенные деньги для Цзи Фансю и Лян Хэчэна. А на другой стороне улицы Цзян Шулиу держала Дин Яншоу за руку, и оба издалека наблюдали за происходящим. Пусть даже они видели всё собственными глазами, но тем не менее им было трудно поверить. Когда Цзян Шулиу села в машину, Дин Яншоу перешёл через дорогу и воспользовался отсутствием зевак, чтобы взглянуть на внушительную дверь. Он стоял под дворцовым фонарём*. На вуали была изображена Чжаоцзюнь, покидающая пределы Родины**. А ещё он разглядел, что человеческий силуэт — работа Дин Ханьбая. Снова взглянув на фонарь, отметил, что изысканные и сложные узоры цветов созданы Цзи Шенью. Пока Дин Яншоу любовался, к нему неспешно подошёл полуслепой старик, курящий сигарету и мурлыкающий себе под нос песню. Восьми- или шестигранный фонарь с росписью на шёлке или стекле. ** Рассказ о придворной даме Чжаоцзюнь, которая положила конец многолетней войне между династиями и объединила страну. Чжан Сынянь решил, что Дин Яншоу просто прохожий, и поздоровался вместо своего ученика: — Почему не заходите, не смотрите? Открытие в самом разгаре. Дин Яншоу произнёс: — Слышал, что боссу этого торгового центра антиквариата всего лишь двадцать один год. — Да, верно. Ему двадцать один год, а его бизнес-партнёру всего семнадцать, — ответил Чжан Сынянь. — И это нормально? Скажите, разве это нормально?! — Не стоит смотреть только на возраст, смотрите на самого человека, на него всего. Ему и правда не сорок один и не пятьдесят один, но сколько людей среднего возраста на этой улице полжизни остаются самыми заурядными? — Чжан Сынянь стряхнул пепел и выпустил струйку дыма. — По правде говоря, этот босс изначально учился резьбе. Он держал резец в руках, ещё когда умел лишь ползать. Вы бы могли допустить такое с вашим ребёнком? Дин Яншоу ничего не сказал, он ведь действительно допустил это. Чжан Сынянь продолжал: — Да на его двадцатилетних руках больше мозолей, чем на твоих пятидесятилетних... — он опустил голову, чтобы посмотреть на руки собеседника. — Ох, какую работу ты делаешь — с такими толстыми мозолями? — Работаю в строительной бригаде, — ответил Дин Яншоу. Он был погружён в свои мысли и немного рассеян. Дин Ханьбай и Цзи Шенью были во всём похожи: они уже держали резец, когда умели лишь ползать; у них ещё текли слюнки, а оба уже учились рисовать и не играли с другими детьми. Они постоянно учились, и те боль и страдания, которые им пришлось пережить, лишь слегка маскируются декорациями этого момента. Чжан Сынянь уже собирался уходить и напоследок сказал: — Один оставил три магазина, чтобы открыть своё дело, другой последовал за ним. Друг познаётся в беде. Выбор — это вопрос сердца. Обычный человек и в преклонном возрасте останется обычным, а эти уникумы уже так рано расцвели. Отец и учитель, не знавшие друг друга, обменялись несколькими словами и, попрощавшись, оба почувствовали себя непринуждённо. В кабинете Дин Ханьбай смог наконец-то передохнуть. Он сидел на кожаном диване, обнимая читавшего учебник химии Цзи Шенью. Младший наслаждался моментом и, дочитав, тихо спросил: — Можно я буду спать здесь ночью? Здесь было просторно, да и новый диван явно удобнее, чем сломанная кровать дома. Дин Ханьбай невольно рассмеялся: — Сегодня пятое число, а послезавтра давай сходим посмотреть дом? Договорив, он замер, а после опустил голову, чтобы посмотреть в глаза Цзи Шенью. Шенью тоже задрал голову в ответ. Оба смотрели друг на друга, учебник по химии упал на пол. Сколько всего они обсуждали раньше: бизнес, фарфоровые изделия, проведение собрания по выпуску акций, открытие торгового центра антиквариата, но это... Цзи Шенью надул щёки: какое ещё «посмотрим дом», ему скоро сдавать государственные экзамены!

Глава 62. Финал

На третий день после открытия торгового центра антиквариата босс ушёл в отпуск. Рано утром Дин Ханьбай приблизился ко входу в переулок, неся небольшую миску и куриные яйца, чтобы взбить соевое молоко и пожарить блинчики. Встреченные им соседи по очереди повернулись к нему и заговорили: — Растущему организму, конечно, нужно есть много, но куда же три яйца? — У моего мальчика экзамен, нужно всё самое лучшее, — объяснил он. — В таком случае много есть как раз нельзя. Что он будет делать, если почувствует сонливость от переедания? — обратил внимание сосед. Эти слова открыли ему глаза на очевидную вещь, и Дин Ханьбай оставил два яйца нетронутыми. Полуразрушенный дом всегда был полон сквозняков, но этим летом в нём ощущались прохоада и покой. — Цзи Чжэньчжу, проснулся? — Ханьбай стремительно вошёл, откинул одеяло и, убрав подушку, ущипнул любимого, а затем погладил по затылку, словно щеночка или крольчонка. Цзи Шенью в замешательстве открыл глаза, застонал и снова плюхнулся на кровать. — Чего ты притворяешься, будто у тебя болят спина и ноги? Я принял во внимание, что у тебя экзамен, поэтому вчера ночью лишь целовал тебя, — сказал Дин Ханьбай. И через пару секунд добавил: — Ты что, пошёл на попятную? Точно в цель. Когда влюблённые на протяжении долгого времени делят ложе, их мысли рано или поздно синхронизируются. Цзи Шенью неторопливо сел, его глаза заблестели. Он с малых лет много учился, преодолевал трудности и был лучшим во всём, что делал, но на этот раз чувствовал неуверенность. А что, если он провалит экзамены? Да, он не готовился поступать в университет, но и не хотел пробовать неудачу на вкус. — Тогда не сдавай экзамены, пойдём посмотрим дом, — произнёс Дин Ханьбай. — Ты даже не будешь переубеждать меня? — спросил Цзи Шенью. — Я не твой отец, зачем мне воспитывать тебя? Меня интересует лишь твоё счастье. Захочешь сдать экзамены — я позабочусь о тебе; нет — займёмся другими делами. К чему лишние слова? Цзи Шенью почувствовал запах жареных блинов, сполз с кровати и рванул переодеваться. Нужно всё же сдать экзамен, ведь он должен быть лучше Цзян Тингена. Парень снял пижаму, чтобы переодеться в школьную форму, и заметил на бедре след от укуса. И это называется «всего лишь поцеловал»?! Дин Ханьбай присел на корточки: — Я же не говорил, куда целовал. Он схватил младшего за лодыжки, чтобы надеть ему носки и показать себя во всей красе, а затем поднял голову и чмокнул в губы, тем самым завершая неотразимый образ. Старший чувствовал вину: Цзи Шенью изначально мог вести спокойную жизнь, работать, учиться и иногда развлекаться, но вместо этого встретил его и во всём ему помогал, страдая от усталости и дурного обращения. В одно мгновение Цзи Шенью уже собрал вещи, надел школьную форму и был полон рвения учиться. Дин Ханьбай снова пристально взглянул в эти святящияся глаза и прогнал прочь раздирающие сомнением мысли. У входа в школу № 6 стояла толпа людей. Родители нервничали больше, чем сами экзаменуемые. Множество людей усердно учились, чтобы дойти до этого момента, и теперь в экзаменационном помещении с содроганием ожидали переломного события в своей жизни. Дин Ханьбай всю дорогу нёс портфель и сейчас надел его на спину Цзи Шенью. — Давай, заходи. Я буду ждать тебя в магазинчике, — хоть он и договорил, но всё ещё продолжал сжимать лямки портфеля. — Не лезь в давку. Если будет жарко, сними куртку. Хорошо закрывай бутылку с водой, чтобы не облиться. И вот бесконечные инструкции остались позади, вокруг стало многолюдно и шумно. Цзи Шенью взял руку старшего и незаметно сжал ладонь. — Шигэ, я хочу конфеток. — Понял, пойду выиграю их для тебя, — ответил Дин Ханьбай. Государственный экзамен начался вовремя. Родители ждали снаружи с нетерпением и тревогой. Дин Ханьбай, этот свободный и непринуждённый двадцатилетний представитель известной семьи, снова отправился в магазинчик играть с продавцом в карты. Так прошли дни экзамена. Дин Ханьбай, будучи боссом торгового центра антиквариата, за эти 2-3 дня даже не показывался там и выиграл полугодовой запас конфет*. *Государственный экзамен в Китае длится 2-3 дня, на каждый предмет отводится по 1,5-2 часа. Как только Цзи Шенью освободился, сразу назначил встречи со своими одноклассниками и что есть мочи развлекался несколько дней подряд, в конечном итоге посетив все красивые места города. Когда же он решил сосредоточиться на работе, то осознал, что лежит на месте Дин Ханьбая. Он каждый день просыпался там из-за того, что подушка пустовала. Дин Ханьбай действительно изменил свой распорядок дня. Раньше он спал до позднего утра, а теперь вставал не позже пяти. Ему приходилось не только управлять таким большим торговым центром антиквариата, но и следить за всё более загруженной печью для обжига фарфора. Кому много дано, с того много и взыщется, однако время не бесконечно. Поскольку торговый центр антиквариата постепенно приходил в норму, Цзи Шенью со спокойной душой направился в лавку «Резьба по нефриту» поработать. Всё же он был наставником с уникальным мастерством и методами ведения бизнеса Дин Ханьбая. Короче говоря, превосходный мастер. В начале июня каждая лавка приводила в порядок свои весенние счета, и он понёс бумаги в первый магазин. Цзи Шенью долгое время не виделся с Дин Яншоу. При встрече учитель и ученик некоторое время не знали, что сказать. — Учитель, — обратился к нему Цзи Шенью, — Вы хорошо себя чувствуете? Дин Яншоу выздоровел и больше не пользовался тростью. Но Цзи Шенью специально подошёл и взял его за руку, желая помочь подняться на второй этаж. Глава семьи Дин ничего не сказал, позволив этому ребёнку проявить заботу. Взглянув на него краем глаза, он увидел, что Шенью не истощён и весьма энергичен, а значит, дела у него идут хорошо. Они дошли до кабинета на втором этаже, где стол был завален бухгалтерскими книгами. Цзи Шенью понимал, что у Дин Яншоу может разболеться голова от всего этого, и проявил инициативу: — Учитель, давайте я помогу вам с этим. Как насчёт того, чтобы Вы взамен помогли мне закончить вырезать фигурку играющего с жабой бога монет? Дин Яншоу остолбенел: Цзи Шенью предложил ему сделку, да ещё и кокетничал. Когда он пришёл в себя, то уже держал ножик и работал в углу комнаты. Полжизни его самым любимым делом была резьба, ничто другое даже не интересовало. Подняв глаза, он увидел, как его ученик спокойно сидит за столом и серьёзно занимается счетами. Цзи Шенью словно почувствовал на себе этот взгляд и намеренно нахмурил брови, чтобы прикинуться беспомощным. — Учитель, счета за май слишком запутанны. На самом деле он всё прекрасно понимал. В мае их отношения с Дин Ханьбаем раскрылись, старший открыл своё дело, Дин Эрхе забрал счета третьей лавки, и раздел семейного имущества завершился... Цзи Шенью был сообразительным и поэтому предложил: — Учитель, Вам нужно найти профессионального бухгалтера, который занялся бы майскими счетами. Раньше в лавке был бухгалтер, работавший там со времён дедушки Дин Ханьбая, но недавно он вышел на пенсию. Цзи Шенью продолжил: — У шигэ в торговом центре антиквариата есть бухгалтер. Как насчёт того, чтобы я привёл его сюда, а когда он закончит, уйдёт обратно? Дин Яншоу покосился на него: — Хватит хитрить со мной. Или ты хочешь показать ему бухгалтерские счета? Цзи Шенью ответил: — Шигэ очень занят. Каждый день встаёт в пять утра и идёт на работу. Он постоянно мотается из города в деревню Тун и обратно. Ведёт деловые переговоры, проводит собрания, общается и управляет большим количеством людей. Каждый день одно и то же. Откуда у него время смотреть на это? Дин Яншоу поперхнулся. Цзи Шенью действительно изменился: расправил и укрепил крылья, стал действовать нагло, хотя раньше со слезами на глазах просил прощения. А сейчас он мог бы даже сорвать крышу лавки «Резьба по нефриту», выстрелив серией пуль изо рта! После того как этот мятежный ученик разозлил своего учителя, он собрал бухгалтерские книги и ушёл, унеся их с собой. Цзи Шенью вздёрнул нос, но на самом деле ему было стыдно и страшно. Выйдя из лавки, он поднял голову, оглянулся и смутно увидел, как на втором этаже промелькнул силуэт. Только тогда юноша понял, что они с этим отцом одинаковые: сильные с виду, но слабые внутри. Безветренной летней ночью в полуразрушенном доме, который весь день находился на солнце, было очень жарко и душно. Дин Ханьбай и Цзи Шенью сидели во дворе, чтобы освежиться. Яркая лампочка освещала маленький столик, а бухгалтерские книги, которые было решено показать бухгалтеру, были разложены и читались Дин Ханьбаем. Цзи Шенью выкроил время и читал позаимствованный у Цзян Тингена роман о боевых искусствах. Та самая золотая закладка ярко сверкала и блестела в несколько раз сильнее, чем лампочка. Он спросил: — Шигэ, кто тебе больше нравится: Чжао Минь или Чжоу Чжижо*? * Две героини из китайского романа «Меч небес и сабля дракона», по сюжету они являются самыми красивыми девушками. Дин Ханьбай не попался: — На этот вопрос могу ответить, что мне нравишься только ты. Цзи Шенью был полностью удовлетворён сказанным и продолжил читать, время от времени глядя на успехи любимого. Он всё хорошо обдумал. Когда Дин Ханьбай будет возвращать счета, у него будет возможность повидаться с учителем и тётушкой. Но внезапно старший произнёс: — Завтра у меня выходной, сходим посмотреть дом? — Где он находится? Дин Ханьбай закатил глаза: — А где ещё он может находиться? В выходной рано утром они пошли смотреть дом, прихватив с собой бухгалтерские книги, которые разбирали всю ночь. Добравшись до коттеджного посёлка, своим появлением они шокировали охранника у входа. Он всё ещё помнил, как они лезли на забор. Управляющий сразу же повёл их к самому большому дому. Дин Ханьбай и Цзи Шенью вели себя словно разведчики, постоянно оглядывались и прикидывали расстояние до дома Дин Яншоу. Нельзя, чтобы дом был слишком близко, а ещё лучше, если бы его не было видно. Выбирая из имеющихся вариантов, они всё же остановились на доме в дальнем углу. Двор вокруг виллы был очень большим, и Дин Ханьбай спросил: — Нравится? Цзи Шенью закивал головой: ему и правда очень понравилось. Они переглядывались и перешёптывались, отчего управляющему было крайне неловко. Войдя в помещение, управляющий тут же начал превозносить дом до небес. Дин Ханьбай потянул к себе Цзи Шенью и сказал: — Это место не сравнится с двором. Прихожая такая большая, что в ней можно поставить вазу, чтобы добавить изюминку. Пройдя дальше внутрь, Цзи Шенью произнёс: — Гостиная тоже просторная, можно сходить в магазин «Велер», купить там лампы и повесить их. Терраса была соединена с воротами перед внутренним входом, а кухня, столовая и кладовая стыковались друг с другом. Какая именно мебель, из какого дерева она будет — они обсуждали детали одну за другой. На втором этаже Дин Ханьбай представлял обстановку: — Туда поставим многостворчатую дверь. Для кабинета хватит и одной комнаты, а спальня и ванная должны быть хорошо обустроенными, — он говорил это, крепко сжимая руку Цзи Шенью, а тот размышлял, какой ковёр выбрать для спальни. Спустя долгое время они одновременно повернулись и посмотрели на управляющего, недоумевая, почему он замолчал и перестал описывать дом. У управляющего вспотела шея, он опасался этих двух привередливых клиентов, поэтому любезно, внимательно и со всей искренностью стал рассказывать. Снова вернувшись на первый этаж, Дин Ханьбай и Цзи Шенью стали бродить по нему. Они были довольны домом и задумались, какую комнату превратить в мастерскую. Угловая спальня находилась в тени. Они остановились у входа в неё и обсуждали, что сбоку поставят станки, в середине — рабочий стол, а материалы будут хранить в соседней комнате. Управляющий долго ждал, и Дин Ханьбай бодро произнёс: — Давайте оформим документы. Ветхий дом на улице Мяоань был вполне пригоден для жизни, но этим двум неженкам попросту не терпелось оттуда съехать. Когда закончилась процедура оформления документов, они не ушли из посёлка, а медленно двинулись на запад и остановились у двери дома номер пять, глядя, как Дин Яншоу подметает листья. Дин Ханьбай легонько кашлянул, но на самом деле немного нервничал. Дин Яншоу обернулся на звук и застыл, не зная, какое выражение следует придать лицу. Дин Ханьбай взял на себя инициативу и сказал: — Папа, я пришёл, чтобы вернуть бухгалтерские книги лавок. Они все упорядочены, — увидев, что его отец никак не отреагировал, молодой человек спросил: — Мы можем войти? Неожиданно Дин Яншоу уронил метлу и подошёл: — Отдай их мне. Цзи Шенью вытащил бумаги из сумки, отдал и без колебаний закричал: — Тётушка! Тётушка! Этот голос был очень звонким. Цзян Шулиу вышла, недоумевая, а когда увидела их, ахнула. — Мама, — позвал Дин Ханьбай. Но ему показалось, что одного раза недостаточно, и он позвал снова: — Мама. После передачи бухгалтерских книг обе стороны стояли друг напротив друга. Дин Ханьбай проиграл бой и первым отступил назад, прощаясь. Его поведение заставило родителей невольно ощутить грусть, они снова выглядели подавленными и печальными. Но как волка ни корми, он всё равно в лес смотрит, и этот негодник с улыбкой на лице сказал: — Мы купили дом неподалёку и теперь будем каждый день прогуливаться около вашего! Дин Ханьбай потянул Цзи Шенью и убежал, оставив своих родителей ошеломлённо стоять. Купив дом, эта парочка в тот же день связалась со знакомой бригадой ремонтников, которая до этого ремонтировала торговый центр антиквариата. Дин Ханьбай действовал быстро и решительно, подробно всё им объяснив. В конце он обратился к бригадиру: — Отнеситесь к этому так, будто вы сами женились и строите себе дом. Нигде нельзя допустить оплошность. Цзи Шенью стоял рядом с красным лицом и не мог поднять голову от смущения. — Чжэньчжу, в нашей спальне делать окно с широким подоконником? Цзи Шенью вздрогнул. Этот человек сумасшедший или действительно бесстыдник? Бригадир разинул рот: большой босс будет жить на вилле и делить одну комнату со своим шиди? Дин Ханьбай не дождался ответа и распорядился: — Тогда давай сделаем. Удобно будет освежаться ветром и любоваться луной. Когда посторонние люди ушли, он подошёл к Цзи Шенью, обнял его за талию и прошептал на ухо: — Я сказал что-то не так? Разве это не дом для новобрачных? Цзи Шенью толкнул его локтем, но он прижался ещё сильнее и добавил: — Тогда дом для новобрачных на тебе, а свадебный банкет на мне? Цзи Шенью повернулся. Он вспомнил про обещание, данное в то время, когда их разделили, и не смог удержаться, чтобы не обнять за шею Дин Ханьбая. — Шигэ, — позвал он его со всей искренностью, даже немного сбив дыхание от возбуждения. Дин Ханьбай поцеловал его и провокационно произнёс: — Мы же в офисе. Кого ты соблазняешь, а, маленький южный варвар? Цзи Шенью покраснел. — Тебя... Каждый день соблазняю тебя. Эта всепоглощающая страсть сдерживалась ими до конца рабочего дня. Дин Ханьбай действительно был достоин творить великие дела. Закончив работу, торговый центр антиквариата издал уведомление о проведении праздничной вечеринки. Ещё раз разослали приглашения бизнесменам, деловым партнёрам, близким друзьям и родственникам. Но в отличие от прошлого раза теперь в каждом приглашении было указано два написанных рядом имени: Дин Ханьбай и Цзи Шенью. Ремонт виллы вёлся днём и ночью, каждый уголок был тщательно спроектирован вплоть до мелочей. В жаркие выходные по всему дому раздавались громкие звуки, и Дин Ханьбай с Цзи Шенью оставались во дворе. Здесь было посажено несколько растений, среди которых как раз цвёл клён. Газон был только что подстрижен, ярко-зелёный и аккуратный, а вдоль забора шёл ряд сирени. Огромный участок земли занимали розы. Дин Ханьбай засучил рукава и возделывал землю, сажая их своими руками. В тени деревьев приютилась подвесная скамейка, и Цзи Шенью лениво лежал на ней, читая книгу. Спустя долгое время в доме наступила тишина, вилла была полностью отремонтирована и лишь ждала, когда её приберут и проветрят. Дин Ханьбай с грязными руками неспешно подошёл к качелям, подтолкнул их коленом, а затем присел на корточки, останавливая движение своим телом. Цзи Шенью находился очень близко к нему, поэтому опустил голову и поцеловал любимого. — Вечером ложись спать один, а я буду следить, как перетаскивают мебель. — Ты не будешь возвращаться в дом на Мяоань? — спросил Цзи Шенью. — Если я пойду, то вернусь лишь к полуночи. Ты оставишь дверь открытой для меня? До скольких придётся ждать? Цзи Шенью не ответил, но вытащил из своего кармана маленькую бусину из натурального неотёсанного камня, а затем достал ключ от виллы из кармана любимого и повесил на него бусину. Дин Ханьбай опустил голову и посмотрел: — Ты снова внимательно присматриваешь за мной, ещё и вырезал иероглиф «осторожный». А почему не выгравировал своё полное имя? Цзи Шенью прикинулся дурачком: — Смысл в том, чтобы ты был осторожен, а не то, что ты мой... Дин Ханьбай грязными руками решил пошалить и отнял ключ Цзи Шенью. На нём была точно такая же бусина с рельефом из пяти маленьких и изящных облаков. — «Уюнь»? — запротестовал старший. — Если ты такой элегантный, почему не вырезал иероглиф «хань»? Разве ты не китаец*? * Иероглиф «осторожный» (慎) входит в имя Цзи Шенью (纪慎语). Уюнь (五云) — ещё одно имя Дин Ханьбая, и переводится оно как «пять облаков». «Китаец» на китайском языке будет звучать как «ханьцы» (汉族), при этом иероглиф «хань» (汉) есть в имени Дин Ханьбая (丁汉白). Они оба спорили по пустякам перед недавно посаженными розами. Вечером Цзи Шенью один вернулся в переулок Мяоань. Ветхий дом остался почти пуст, их вещи были перенесены на виллу. Он достал купленный для Дин Ханьбая костюм, погладил его, думая, что завтра... нужно обязательно надеть его. Ещё нашёл подаренную ему Дин Ханьбаем коралловую брошь, надел её и долгое время смотрел на неё перед зеркалом. Дин Ханьбай же остался на вилле, где рабочие перетаскивали мебель из машин: четыре двуспальные кровати, квадратные и круглые столы, деревянные и мягкие кресла, различные шкафы из красного, чёрного и розового дерева — все они были драгоценными вещами. Наконец, закончив возиться с мебелью, рабочие ушли. После приехал микроавтобус, это были Тун Пэйфань и Фан Хуайцин. Задние сидения машины были демонтированы, на их месте стояли ящики, заполненные антиквариатом и материалами Дин Ханьбая. Дин Ханьбаю и Тун Пэйфаню пришлось несколько раз сходить туда и обратно, перетаскивая вещи, и в итоге вся кладовка на первом этаже оказалась полностью забита. Не успев поблагодарить за помощь, молодой человек заметил картину и развернул её: перед ним раскрылось тёмно-коричневое широкое полотно «Горы и воды». — Моя прошлая удачная работа. Дарю её тебе и моему шиди в качестве подарка на новоселье, — сказал Фан Хуайцин. Дин Ханьбай поблагодарил и проводил этих двоих. Затем он включил все светильники, желая лично обставить «дом для новобрачных». Лавандово-серая ваза была поставлена в прихожую; в коридоре, на комоде у стены, красовалось несколько небольших шкатулок из розового дерева, в которые можно было поместить лишь ключи и монетки; в гостиной на журнальном столике примостилась филигранная золотая коробочка с нефритовым углублением, заполненная любимыми закусками Цзи Шенью; у входа теперь расположилась подставка для ног с мозаикой из эмали и сандалового дерева, чтобы не приходилось нагибаться, надевая обувь. Дин Ханьбай снова и снова выносил из кладовой вещи: чаши, вазы, ширмы с каллиграфией и живописью. Он закончил на первом этаже, но ещё оставался второй, а потом и двор... Его волосы и рубашка были в поту. Он ещё никогда так не старался, а всё для того, чтобы создать уютную атмосферу в доме. Через некоторое время его работа была закончена, теперь этот дом можно назвать их с Цзи Шенью любовным гнёздышком. Наконец все семь украшенных тонким рельефом фигурок мудрецов из Бамбуковой Рощи* были поставлены на стол и расстановка завершилась. Стояла глубокая ночь. Дин Ханьбай до жути устал и обессиленно упал в кресло. Сейчас в таком большом доме находился лишь он один, вокруг царила мёртвая тишина, подходящая для размышлений. * Семь мудрецов из бамбуковой рощи — одни из самых знаменитых интеллектуалов древнего Китая; они жили в III веке нашей эры и со временем стали одним из символов китайской культуры, духовным идеалом интеллектуалов Китая. И он думал, борясь с усталостью. Погружённый долгое время в свои мысли, Дин Ханьбай очнулся, достал листок бумаги, взял ручку и написал всего одно слово. Он писал размашисто, заполнив пол-листа, и перед уходом положил его около кровати в спальне. Когда Ханьбай вернулся в переулок Мяоань, было почти три часа ночи, внутри горел свет, и оказалось, что Цзи Шенью ждал его у двери. Едва она открылась, как Шенью бросился ему навстречу. Дин Ханьбай обнял младшего, вошёл в дом и почувствовал запах позднего ужина. Маринованные овощи и вонтоны были предусмотрительно упакованы в контейнеры. — Я что, свинья? — спросил он, а затем съел еду, не оставив ни кусочка. Это был последний раз, когда они принимали душ из протекающих труб и обходились холодной водой. Дин Ханьбай лёг на кровать и горестно вздохнул. Цзи Шенью нырнул в его объятья и в этой темноте глупо и влюблённо рассмеялся. — Чему радуешься? — спросил старший. — Всему, — ответил Цзи Шенью. Банкету, переезду, их настоящему и будущему — он радовался всему. Они всю ночь провели в объятиях друг друга, проспав до позднего утра. Костюм уже висел рядом со шкафом. Дин Ханьбай застегнул рубашку, надел пиджак, расправил лацканы и позвал Цзи Шенью помочь ему с пуговицами. Шенью застегнул их поочерёдно, сверху вниз, пуговицу за пуговицей, и под конец коснулся его запястий, чтобы застегнуть жемчужные запонки. — Чжэньчжу, — позвал Дин Ханьбай. Цзи Шенью не поднимал головы, его сердце сильно застучало. Дин Ханьбай продолжил: — Прошёл год. В прошлом году, в этот самый день, Цзи Шенью только прибыл в семью Дин и они впервые увиделись. В одно мгновение пролетел целый год. Дин Ханьбай вытащил коралловую брошь, похожую на розу, и закрепил на груди Цзи Шенью. Они оба были так хорошо одеты, что этот опустевший старый дом совсем не подходил им. Молодые люди заперли дверь, попрощались с соседями и ушли. Всё в том же кафе «Погоня за фениксом» расточительный босс Дин забронировал весь этаж. Статуи львов у входа были увешаны цветами из опасения, что другие не узнают о счастливом событии. На этом гулянье присутствовало большое количество гостей, и все они считали, что это лишь праздник в честь удачного дела. Никто даже не мог представить, какие замыслы были у двух виновников торжества. От входа до сцены была расстелена длинная красная ковровая дорожка, цветочная арка была увита розами, а на каждом столе стояли вазочки с конфетами. Цзян Тинген тянул за собой Цзян Цайвэй и, войдя, стал шуметь: — Почему это похоже на свадьбу? Кто здесь украшал? Договорив, он почувствовал боль пониже спины, повернулся и увидел Дин Ханьбая. — Старший брат! — радостно закричал Цзян Тинген. — Старший брат, можешь ли ты прорекламировать сегодня лавки «Резьба по нефриту»? Нельзя же забывать свои корни. Сделав такой прозрачный намёк, Цзян Тинген не удержался и пошёл искать Цзи Шенью. Дин Ханьбай обнял Цзян Цайвэй и тихо спросил: — Слышал, у меня будет свояк? Цзян Цайвэй всегда умела чувствовать обстановку: — Мы всё ещё на стадии знакомства, в отличии от тебя, который устраивает свадебный банкет. Дин Ханьбай неожиданно застеснялся, поджал тонкие губы и улыбнулся. Он поднял глаза, увидел, как болтают Цзи Шенью с Цзян Тингеном, и его улыбка стала чуть более раскрепощённой. Он проводил гостей. Праздник должен был вот-вот начаться, и перед началом ему хотелось сказать пару личных слов. Подойдя в угол зала, он спросил: — Нервничаешь? Цзи Шенью кивнул: — Всё в порядке. Дин Ханьбай сперва рассмеялся, а после серьёзно сказал: — Шенью, я говорил, что это банкет по случаю успешного открытия центра, но на самом деле это наш свадебный банкет. Честно говоря, я теряю голову от счастья. Сейчас мне до жути хочется прыгнуть на сцену и кричать: «Это всё чушь, что мы соученики. Ты моя, Дин Ханьбая, жена». Цзи Шенью покраснел и вытаращился на него: — Предлагаю тебе сказать обратное. Дин Ханьбай постарался исправиться: — Тогда я твоя, Цзи Шенью, жена. Так или иначе, я уже стал Пань Цзиньлянь*. * Пань Цзиньлянь — популярная героиня китайских и японских фильмов и телесериалов. Ранее мы уже рассказывали о ней. К моменту произнесения этих слов в зале уже начался банкет: все расселись, налили себе вина, подняли бокалы и стали ждать появления виновников торжества. Дин Ханьбай и Цзи Шенью успокоили дыхание, вернулись к гостям и встали плечом к плечу за цветочной аркой. Множество взглядов устремились на них. Кого угодно это должно было напрячь и сконфузить, но они оставались спокойны и непринуждённы, идя вперёд без малейших колебаний. Эта красная дорожка действительно была очень длинной. Как путь, по которому они шли целый год. Выйдя на сцену, Дин Ханьбай встал и на глазах у всех взял Цзи Шенью за руку. Гости были ошеломлены, пооткрывав рты от увиденного, но, несмотря на крайнее потрясение, в то же время все были полны непреодолимого любопытства. Дин Ханьбай поспешил удовлетворить этот интерес и сказал: — Успешное открытие торгового центра антиквариата не могло бы состояться без помощи каждого из вас. Сегодняшний банкет устроен, чтобы поблагодарить вас за оказанную поддержку. Когда гости вздохнули с облегчением, Дин Ханьбай продолжил: — В этой жизни я никогда не женюсь, не буду запускать праздничные фейерверки и устраивать банкет. Сегодня такая замечательная солнечная погода, так почему бы нам не воспользоваться этой возможностью, чтобы отпраздновать мою свадьбу? Цзи Шенью стоял прямо, с потными ладонями. Он взглянул на стоящего рядом с ним оратора и заметил на сцене красную папку. Она была обтянута красным атласом, с позолоченной надписью, сделанной каллиграфическим шрифтом: «Счастливой брачной жизни», а ещё с печатью Дин Ханьбая. Все гости затихли и лишь бросали изумлённые взгляды. Дин Ханьбай крепко его обнял, и он ощутил невиданное ранее спокойствие. Те, кто стоят на сцене, — сумасшедшие, а те, кто смотрят, — дураки. В этот раз они оба на самом деле сошли с ума — наверное, впервые в жизни. Гости неоднозначно поздравляли их, а они с радостью принимали поздравления и поднимали тосты, совсем как молодожёны. Банкет прошёл очень оживлённо, встречи и проводы гостей продолжались до полудня. Когда все разошлись, Дин Ханьбай и Цзи Шенью сели на край стола, держа в руках похмельный суп и «свидетельство о браке». Там же была ещё вклеена их первая совместная фотография. Дин Ханьбай жил за границей и, вероятно, должен был спросить: «Не выйдешь ли ты за меня замуж?» — но ничего не сказал. Его нежность и любовь не нуждалась в словах, он лишь потянул за собой Цзи Шенью и помчался в их дом для новобрачных. Перед виллой стояла припаркованная машина — заказанные Дин Ханьбаем цветы. Он подтолкнул Цзи Шенью и сказал: — Во дворе немного пусто. Я ещё кое-что доделаю, а ты иди пока осмотри дом. У Цзи Шенью закружилась голова, и он бездумно пошёл вперёд, шагнул внутрь и всё смотрел стеклянными глазами на этот «дом». Пройдя через дверь, он необъяснимым образом вдруг вспомнил тот день, когда впервые встретил Дин Ханьбая. Шенью никогда не упоминал об этом, но в тот раз от Дин Ханьбая при разговоре исходил сладкий запах арбуза. Он шагал через прихожую, и лавандово-серая ваза напомнила ему о розовом кварце, над которым он и Дин Ханьбай впервые работали вместе. В гостиной царила прохлада, как прошлым летом в музее, когда Дин Ханьбай реставрировал экспонат. Но в столовой было жарко, как в горячей бане, которая в своё время заставила его бесконечно жаловаться. Цзи Шенью поднимался по лестнице. А когда-то они с Дин Ханьбаем стояли на ступеньках у входа в дом и на ступеньках веранды. Однажды он не смог удержаться на ногах в качающемся поезде, и тогда Дин Ханьбай обнял его и предложил посмотреть на самый красивый закат. На террасе зеленел бамбук счастья, Цзи Шенью взглянул на него издалека. Когда-то он специально сломал такой же бамбук счастья, а Дин Ханьбай сжал его запястье. Кто бы мог представить, что в дальнейшем их руки будут так крепко соединены. Цзи Шенью подошёл к кабинету и увидел висящий на стене семейный девиз: «Что сказал, то и делай, а то, что делаешь, должно принести плоды». Он никогда в жизни не забудет слова Дин Ханьбая: «Лучше быть разбитой яшмой, чем целой черепицей». Их первое знакомство вышло неприятным, с недоразумением и обманом, но взаимное влечение оказалось невозможно игнорировать. После появились чувства, влюблённость, и хотя оба прекрасно понимали, что отношения доставят неприятности, но никто из них об этом не сожалел. Расставаясь, они скучали друг по другу; встречаясь, делили друг с другом невзгоды. Они пережили четыре времени года, чтобы оказаться там, где есть сейчас. Цзи Шенью вошёл в спальню и не заметил, как по его лицу потекли слёзы. Он приблизился к кровати, положил запасной ключ в прикроватный ящик и заметил листок бумаги. Развернул. На нём в одну строку было написано: «Исповедь». «Я, Дин Ханьбай, родился в мирное время, и мне посчастливилось застать перемены. В этом году мне исполнился двадцать один год, мне нравится развлекаться, и я люблю транжирить деньги. Хоть я пока ещё не самый талантливый, но общеизвестно, что характер у меня скверный. В юности я упорно учился и работал, да и сейчас не смею ни секунды лениться, но если я буду действовать необдуманно и без разбора, то обязательно опозорю своих родителей. Однако я отдал дань уважения талантливому мастеру, уволился с хорошо оплачиваемой должности, вошёл в отрасль своей мечты и открыл дело, о котором мечтал. Моя жизнь не дошла и до середины, но я уже никогда не буду ни о чём сожалеть. Я благодарен небесам за милость ко мне, а больше всего — за знакомство с моим шиди Шенью. Признаю, что я негодяй и человек безалаберный, но моя любовь искренна, и я сделаю всё возможное, чтобы заботиться о моей драгоценной жемчужинке. Неизвестно, сколько будет длиться жизнь, но я клянусь присматривать за нею все оставшиеся годы. Да, я несу чушь глубокой ночью, но каждое слово исходит из глубины моей души». Подпись: «Дин Ханьбай». Цзи Шенью всего трясло, и в этот самый момент Дин Ханьбай позвал его выйти во двор. Он помчался вниз по лестнице, на бегу вытирая слёзы, и вдруг заметил его, проносясь мимо гостиной на первом этаже. Это была маленькая комната, но с огромным окном, из которого открывался вид на двор. Цзи Шенью подошёл к окну, выглянул и снова увидел Дин Ханьбая — среди большого поля цветов. Его любимый стоял прямо и с изяществом, он поднял глаза, и их взгляды встретились. А вокруг повсюду раскрывались фиолетовые бутоны*. * Автор упоминает Pulsatilla vulgaris — цветы, символизирующие в Китае талант и растущую любовь. Они вдвоём любовались друг другом. Время летит так быстро, но при этом полно ожиданий. Никто из них не проронил ни слова, оба просто наслаждались солнечным светом.

~Конец~

Примечание автора: Основная история подошла к концу, но будут написаны экстры. Спасибо всем друзьям, которые оставались со мной всё это время.

Глава 63. Экстра «Судьбоносная встреча», часть 1

Представим: Если бы Цзи Фансю не умер  Стояло невыносимо жаркое лето. Хорошо, что здание бюро Управления по вопросам культурного наследия было скрыто ветвями клёна. Дин Ханьбай — нежный цветочек, в такую жару он мечтал лишь о дуновении кондиционера, но злой директор заставлял его работать. Словно сменив характер, молодой человек подавил свой гнев и молча сносил оскорбления — но только потому, что заявление о направлении в командировку ещё не было утверждено. Он грезил о культурных реликвиях в провинции Фуцзянь, поднятых с морского дна. Перед тем как закончить работу, Дин Ханьбай не вытерпел и направился к кабинету директора. — Директор Чжан, у меня к вам вопрос, — он включил всё своё обаяние. — Касательно заявления о командировке, которое я передал в понедельник. А то скоро нужно уезжать. Когда оно будет подписано... позвольте узнать? Это «позвольте узнать» было добавлено позже, чтобы избежать обвинений в бесцеремонности. Чжан Инь ответил: — Оно и не будет подписано. В этот раз в командировку я возьму старину Ши. Покорность может сократить жизнь, а пресмыкание — её уничтожить. Едва услышав отказ, Дин Ханьбай в тот же момент закричал: — Но ведь руководителю Ши уже скоро выходить на пенсию, а вы заставляете его отправляться в такую даль?! — Всё уже решено и улажено. Дин Ханьбай был крайне возмущён: — По-моему, вы сделали это нарочно. Ладно, раз вы намеренно отмахнулись от меня, тогда я ещё посмотрю, какие вещи вы сможете добыть, — хоть он договорил, но ему показалось этого недостаточно, поэтому из стопки бумаг юноша забрал и своё заявление. — Если не одобрили заявление о командировке, тогда одобрите заявление об отпуске? Чжан Инь выругался: — Не дорос ещё, чтобы бросать мне вызов. Совсем не знаешь границ. — Зато я знаю, чего вы стоите. Даже куриное перо ценнее вас! Дин Ханьбай так разозлился, что ушёл с работы пораньше, прихватив по пути свою сумку. Он стремительно крутил педали дорожного велосипеда. Добравшись до улицы Инчунь, направился в кафе «Погоня за фениксом» и заказал на вынос жареные куриные крылышки. Его гнев сменился аппетитом. Повернувшись, он увидел напротив лавку «Резьба по нефриту», всё ещё пребывая в плохом настроении. По возвращении домой Дин Ханьбай стал свидетелем оживления, царившего в гостиной переднего двора, где вся семья ждала начала трапезы. Он вымыл руки и сел за стол, ни на кого не обращая внимания. Неважно где, он всегда вёл себя как избалованный юнец. Его главный прихвостень, Цзян Тинген, сегодня вёл себя необычно: не подходил и не подхалимствовал перед ним. Цзян Тинген крутился вокруг мужа тёти, Дин Яншоу, беспрестанно отвешивая ему комплименты. Дин Яншоу раздражённо произнёс: — Ещё же не пора летних каникул? Если ты хочешь поехать со мной, твои родители должны согласиться отпустить тебя со школы. Дин Ханьбай вмешался в разговор: — Куда собираешься? — В провинцию Цзянсу! Дядя собирается поехать в Янчжоу! — ответил Цзян Тинген. Янчжоу. Там же живёт близкий друг Дин Яншоу. Дин Ханьбай спросил: — Поедешь проведать учителя Цзи? Я взял отпуск, поеду с тобой. Он помешал беседе, от чего Цзян Тинген разозлился, но не осмелился пререкаться. На самом деле Дин Яншоу ещё не решил с поездкой и поэтому, конечно же, не дал ответа. Дин Ханьбай ошибочно посчитал молчание отца согласием и тем же вечером собрал багаж: одежду и деньги. Он подумал, что если он не может поехать в Фуцзянь, то может с тем же успехом поехать в Янчжоу, чтобы расслабиться. На следующий день рано утром он, преисполненный радостью, вбежал в спальню в переднем дворе, чтобы потащить Дин Яншоу в магазин и купить приветственные подарки. Дин Яншоу с Цзян Шулиу играли с кошкой. Кто бы мог представить, что отец отрежет: — Я не поеду. Дин Ханьбай запротестовал: — Почему?! Просто сказал, что не поедешь, и не поедешь?! — Два года назад я был там. Вчера вечером звонил Фансю, в этот раз он хочет приехать. Поездка провалилась. Дин Ханьбай до ужаса ненавидел, когда менялись планы. Раз дома нечем заняться и не нужно идти присматривать за лавкой «Резьба по нефриту», он сел в машину и помчался в торговый центр. На сэкономленные ради приветственных подарков деньги купил себе пару новых вещей. Покупок было всё ещё мало, поэтому он направился на антикварный рынок, потратив там большую сумму, но обменяв деньги на хорошее настроение. Поскольку ожидалось прибытие гостей, семья Дин весь день хлопотала: убирала дом, подметала двор и заполняла холодильник сезонными овощами. Спустя два дня в аэропорт прилетел самолёт. Пассажиры толпой хлынули наружу, в зону прибытия. Цзи Фансю немедленно заметил ожидавшего его друга. Две руки, привыкшие вырезать по нефриту, крепко держали друг друга. Дин Яншоу повернул голову и увидел юношу за спиной Цзи Фансю, удивлённо произнеся: — Подрос! * * * Внезапно веки Дин Ханьбая дёрнулись. Он моргнул и продолжил резать. Трое других соучеников стояли вокруг, ожидая, когда он начнёт их обучать, но его это не волновало. Он предавался размышлениям о культурных реликвиях провинции Фуцзянь, вытащенных из моря. — Старший брат, как думаешь, кто лучше: дядя или учитель Цзи? — спросил Дин Кейю. — Оба намного лучше твоего папы, — ответил Дин Ханьбай. Дин Кейю обиделся, но ему нечего было возразить. Цзян Тинген позлорадствовал, а после пошёл за арбузом. Все четверо учеников перебрались на веранду и соревновались, кто быстрее ест, а после — кто дальше плюнет семечками. Проигравший будет убираться. Дин Ханьбай успокоился, наблюдая, как Цзян Тинген носится туда-сюда, как собачка. В какой-то момент тот подлетел, весь вспотевший: — Дядя вернулся! Учитель Цзи приехал, а с ним ещё кто-то! Они немедленно отправились встречать гостей во главе с Дин Ханьбаем. Проходя через зал, Ханьбай услышал смех ещё прежде, чем они добрались до гостиной. Когда его длинные ноги переступили порог, он не увидел улыбающегося Дин Яншоу или элегантного Цзи Фансю, но зато — словно его сердце обернулось поражённой мишенью — заметил молодого парня. Тот парень тоже смотрел на него — с любопытством и вежливостью. Дин Ханьбай был ошеломлён: маленький город Янчжоу действительно был неплохим, раз создал такое красивое и изысканное лицо. Он никогда не умел сдерживаться, поэтому продолжал пристально смотреть. Молодой человек не упрекал себя за то, что потерял самообладание, но винил в этом прибывшего маленького южного варвара. Дин Яншоу позвал его: — Идите сюда. Ханьбай, Ханьбай? На следующий раз он уже громко крикнул: — Дин Ханьбай! Дин Ханьбай очнулся и увидел не сдерживающего смех парня. Над ним смеются? Он собрался с мыслями, вернулся к своей обычной высокомерной позе и поздоровался: — Учитель Цзи, я Ханьбай. На этот раз, пока вы здесь, я обо всём позабочусь. Представившись остальным, Цзи Фансю похвалил молодое поколение за ум и способности и сказал: — Надо же, сразу четыре ученика. Мне не сравниться. В этот момент приехавший с ним парень шагнул вперёд и вежливо произнёс: — Меня зовут Цзи Шенью. Он был учеником Цзи Фансю. В прошлом он встречал Дин Яншоу и сейчас в первый раз отправился в путешествие. Дин Ханьбай приблизился к нему, не отреагировав ни вежливо, ни формально и спросил: — Сколько тебе лет? — По старокитайскому исчислению семнадцать, буду учиться в двенадцатом классе. Дин Ханьбай снова задал вопрос: — Слышал обо мне? Он был гордым человеком и чувствовал, что Дин Яншоу наверняка должен был упомянуть о нём, поэтому и спросил. Цзи Шенью растерянно застыл. Он не ожидал услышать от собеседника такой вопрос и отрицательно помахал головой: — Только слышал, как дядя Дин упоминал шигэ по имени Уюнь. Вся комната разразилась смехом, и Дин Яншоу сказал: — Шенью, это и есть он. Это его первое имя. Глаза Цзи Шенью загорелись, словно его заветное желание сбылось. Дин Ханьбай увидел это и необъяснимо покраснел. Цзи Шенью с улыбкой спросил: — Шигэ, почему ты сменил имя на Ханьбай? — Такие же иероглифы содержатся в названии белого нефрита. Тебе это кажется интересным? — Увидев, что Цзи Шенью кивнул, Ханьбай почувствовал себя польщённым. — Тогда и я дам тебе имя. Как насчёт Цзи Чжэньчжу? Это же парень, почему он назвал его жемчужиной? Дин Ханьбай подумал: а не расстроится ли этот маленький южный варвар? Подумал ещё раз: и если разозлится, сможет ли пачка конфет его успокоить? Услышав это, Цзи Шенью замолчал, думая про себя, что имя какое-то странное. Но, находясь в полной людей комнате, не смел испортить атмосферу. — Мне кажется, оно очень хорошее, — ответил он, скрипнув зубами. А после шутливо добавил: — Что лучше: жемчуг или белый нефрит? Как раз в этот момент позвали к столу, Дин Ханьбай не ответил и просто поставил для гостя стул рядом с собой. Старшие всегда во время еды препятствовали разговорам младших. Пока двое мужчин беседовали, молодёжь сосредоточилась на еде. Цзи Шенью взял себе только два угощения, которые были для него островаты, поэтому остановился, откусив лишь кусочек. Изначально он думал, что на него никто не обращает внимания, но неожиданно, оглянувшись, столкнулся со взглядом Дин Ханьбая. А тот всё ясно видел, но не выказал никакого беспокойства. Казалось, будто он случайно подвинул тарелку с засахаренным боярышником. Цзи Шенью взял ягоду, чтобы снять остроту. Его аппетит усилился, но до других блюд добраться не получалось. Тогда он толкнул локтем Дин Ханьбая и шёпотом намекнул: — Шигэ, та рыба приготовлена на пару? Было понятно, что рыба тушёная, но Дин Ханьбай сделал вид, что не понял намёк: — Откуда я знаю, не я же готовил. После некоторого молчания Цзи Шенью снова приблизился, чтобы дёрнуть его за рукав, и спросил: — Шигэ, можешь помочь мне и передать кусочек? Дин Ханьбай вытянул руку, взял хвост рыбы, слегка повернулся в сторону и наклонился ближе. Цзи Шенью взял миску, забрал кусочек и начал есть, держа рыбий хвост во рту, как кошка. Дин Ханьбай не обращал внимания на еду, полностью сосредоточившись на своих рассуждениях. Он был старшим, у него было три брата, и обычно его раздражало, что их так много, но сейчас почему-то казалось, что их недостаточно. Было бы здорово, если бы был ещё один — послушный, умный. И если бы тот его о чём-то попросил, Ханьбай без колебаний потратил бы на выполнение его желания много денег. — Шигэ, в вашей семье и вечером готовят так много блюд? — шёпотом спросил Цзи Шенью. Дин Ханьбай кивнул, но всё ещё не понимал, почему был задан этот вопрос. Наевшись и напившись вдоволь, молодёжь пошла прогуляться во двор для лучшего пищеварения. Второго, третьего и четвёртого брата — Цзи Шенью позвал каждого из них с предельной вежливостью. Дин Кейю с Цзян Тингеном о многом с ним болтали: спрашивали о Янчжоу, о местной кухне, красивые ли там девушки. — Изначально я хотел поехать с дядей туда, к вам, — сказал Цзян Тинген. — Но мой старший брат остановил меня. Он не ожидал, что и у него не получится поехать, — Тинген говорил с оглядкой, боясь, что за такое злорадство его побьют. Цзи Шенью после услышанного взглянул на Дин Ханьбая. Тот стоял за декоративной стеной, поливал цветы и тоже поднял взгляд, чтобы посмотреть на него. Шенью проговорил: — Шигэ, в следующий раз, когда ты поедешь в Янчжоу, я возьму тебя на прогулку. Он решил, что это обрадует Дин Ханьбая, но собеседник лишь слабо улыбнулся, словно это была ерунда. Цзи Шенью никогда не любил подлизываться, но, как ни странно, не мог не подойти к старшему, чтобы сказать: — В моём доме очень много цветов, больше, чем в твоём. Никакого соперничества. Подтекст здесь был: «Хочешь поехать и посмотреть?» Дин Ханьбай поставил лейку, слегка потянул за рукав Цзи Шенью, обошёл декоративную стену и остановился рядом с прудом. — А что ещё есть в твоём доме? — Он взял пригоршню корма и наблюдал за тем, как рыбы снуют в толще воды. Внезапно его ладонь защекотало: Цзи Шенью забрал у него немного корма и кинул в воду. — Есть же банка с кормом, а ты забрал у меня? — Затем старший добавил: — А ты, оказывается, совсем не стеснительный. Эти слова были невежливыми и заставили Цзи Шенью смутиться. — Я лишь хотел немного покормить их, но побоялся, что если возьму больше, то перекормлю, — он опустил голову и объяснялся, смотря на своё отражение в воде. Оно было тусклым, и всё же юноша смог заметить, что уши Дин Ханьбая немного покраснели. — Шигэ, тебе жарко? — А кому не жарко летом? — Тогда почему бы тебе не зайти в дом? — Тебя волнует, пойду я или нет? Я кормлю рыбок! Дин Ханьбай не петарда: его и поджигать не нужно, чтобы взорвался. С неохотой он продолжил кормить рыбок, чтобы скрыть своё замешательство, изобразил из себя гордого человека и швырнул целую горсть. Кинув корм, взял ещё немного, игнорируя ошарашенного Цзи Шенью, и просто наслаждался этим весельем. Позже, когда Цзян Цайвэй позвала их обратно, рыбки в пруду уже объелись. Гостиная была заполнена до отказа. Дин Яншоу с Цзи Фансю пили чай и подготавливали грецкие орехи и фрукты для детей. Дин Ханьбай и Цзи Шенью сели друг рядом с другом, первый взял виноград, второй — грецкие орехи. Цзи Шенью сжал орех в ладони. Их руки были настолько сильными, что могли расколоть скорлупу. Немного приоткрыв скорлупу, он потянул половинки в стороны, но явно испытывал сложность. Дин Ханьбай, сам не зная зачем, краем глаза наблюдал за происходящим, а потом спросил: — Что случилось? — Рука болит, — ответил Цзи Шенью. Дин Ханьбай нахмурился и уставился на него. Руки резчика всегда покрыты толстым слоем мозолей, поэтому ничего болеть не должно. Опустив голову, он отнял у младшего грецкий орех и обомлел. Ханьбай схватил Цзи Шенью за запястье и внимательно рассматривал длинные пальцы. Подушечки пальцев оказались полностью гладкими и мягкими. Не то что мозолей, даже мелких царапин было не разглядеть. Перед родным отцом, отцом гостя и братьями он спросил: — Ты вообще обучался резьбе?! В гостиной внезапно наступила такая тишина, что можно было бы расслышать, как упала иголка. Все одновременно повернулись, не понимая, что произошло. Запястье Цзи Шенью обожгло. Он почувствовал, как старший обручем сжимает руку. Дин Ханьбай всё ещё рассматривал, и его взгляд был по-настоящему острым — настолько, что мог посоревноваться с резцом или стеклорезом. Казалось, что если он не обучался мастерству, то и недостоин находиться в этом доме. На самом деле Дин Ханьбай размышлял: и что с того, что этот маленький южный варвар красив и его манеры и слова привлекли его внимание; если этот парень невежда, пусть не надеется, что он на него посмотрит. Цзи Шенью наконец ответил: — Обучался. Прежде чем Дин Ханьбай успел что-либо сказать, у Дин Яншоу и Цзи Фансю возникла ментальная связь: они решили дать этим ученикам помериться умением. Воины соревнуются в боевых искусствах, литераторы — в поэзии, а ремесленники, конечно же, в мастерстве. Но у семьи Дин четыре ученика, тогда как у семьи Цзи всего один. Как же соревноваться? — Шенью, почему бы тебе не выбрать того, кто тебе понравится, и не сравниться с ним? — предложил Дин Яншоу. Дин Ханьбай запротестовал: — Это что, соревнования по подбору невесты? Остановим выбор на той, которая радует глаз? Он никогда не выдавал себя за джентльмена. Напротив, считал себя злодеем и в эту минуту вёл себя как злодей. С такими руками невозможно усердно учиться и тренироваться. Если у этого парня нет базовых основ, то, даже выбрав Цзян Тингена, он проиграет. И тут Цзи Шенью сказал: — Я хочу посоревноваться с каждым из четверых. В комнате снова воцарилась тишина. Снаружи даже птицы не пели, а лежащий на подоконнике кот сверлил парня взглядом. Дин Ханьбай, пребывая в шоке, таращился на Цзи Шенью, ему так и хотелось ущипнуть того за щёки. Откуда у него столько смелости? Насколько бесстыдным нужно быть? Переместившись в южную комнату малого двора, Дин Ханьбай продемонстрировал материалы стоимостью в несколько сотен тысяч. Гостю полагалось преимущество, поэтому он предложил Цзи Шенью выбирать первому. Но Ханьбай же был негодяем. У всех на виду он позволил сделать выбор, а затем вручил гостю коробку с настоящими и фальшивыми красными агатами. Цзи Шенью взглянул на них, тут же рассортировал, отложив фальшивые, и сказал: — Выдаёшь рыбий глаз за жемчужину*. * Китайская поговорка, означающая «выдавать фальшивое за подлинное». Не обведя того вокруг пальца, Дин Ханьбай воодушевился и в конце концов молча отошёл в сторону. Цзи Шенью стал выбирать материалы и, разглядывая, отыскал набор нефритовых подвесок с чрезвычайно сложным орнаментом, от уровня детализации которого захватывало дух. Он тут же выбрал кусок нефрита и заявил: — В этом наборе кое-чего не хватает. Я вырежу недостающее. За исключением Дин Ханьбая, остальные трое молча уставились друг на друга. Этот набор — работа Дин Ханьбая, там присутствовали самые разные изображения: мужчин, женщин, стариков и молодых, горные и уличные пейзажи. Даже им не хватало смелости пытаться повторить подобную работу. Каждый из них выбрал или нефрит, или строительный камень, однако Дин Ханьбай взял золотую пластинку. Пять человек заняли рабочий стол. Они чертили эскизы и грубо вырезали заготовки. Дин Яншоу с Цзи Фансю несколько раз осмотрелись и вышли из комнаты, направившись на расположенную рядом веранду. — Твой сын потрясающий, но его уловки не соответствуют двадцатилетнему. — Мой сын ни в чём не хорош, но в ремесле мастер. А ты тоже не скромничай, твой юный сын ничем не уступает. Цзи Фансю похлопал Дин Яншоу по плечу. — Мой Шенью рассеянный. Сегодня просит научить одному, завтра другому. У него мало опыта, — выйдя из маленького двора, он добавил: — Иди посмотри на подарок, который я привёз для тебя и твоей жены. Светло-зелёная фарфоровая ваза. Мне стоило многих трудностей добыть её. Учителя ушли, и в комнате остались лишь ученики. Звук станка не прекращался весь день. Соревнуясь, каждому хотелось победить. Дин Ханьбай вырезал неповторимую гравюру. Он краем глаза следил за остальными и увидел, что Цзи Шенью, используя крошечный ножик, вырезал сосновые иголки. Они были тонкими, одновременно колючими и мягкими, показывая направление ветра. Лицо Цзи Шенью было красным, и он, опустив глаза, спросил: — Красиво? Дин Ханьбай опешил, а затем перевёл взгляд на собеседника. Солнечные лучи падали на лицо Цзи Шенью, а его уши оказались скрыты в тени и покраснели. — Красивый, — честно ответил он. — Ты тоже здорово вырезал. Дин Ханьбай откровенно признался: — Я о тебе. Кончик ножа замер, Цзи Шенью поднял глаза на старшего. Вокруг было шумно: звучали станки, Дин Кейю что-то напевал, Цзян Тинген и Дин Эрхе болтали... Но ничего этого будто не существовало — были лишь он и Дин Ханьбай. На закате, когда птицы уже возвращались в свои гнёзда, бурная деятельность в комнате наконец остановилась. Дин Ханьбай и Цзи Шеню ни на кого не обращали внимания и лишь разглядывали изделия друг друга. Цзи Шенью продемонстрировал нефритовую подвеску: далёкие горы и хвойные деревья, терраса с гостями и плывущая по водам извилистой реки ладья. Пейзаж, люди и здания на нефритовой подвеске размером с ладонь были вырезаны максимально тонко и чётко. Дин Ханьбай раскрыл ладонь, в которой лежала золотая пластина толщиной с лист бумаги и слоями гравировки — тонкими и сияющими на свету, как крылья цикады. Цзи Шенью изменился в лице. С первого взгляда можно было понять, что ему всё ещё немного не хватает навыков резьбы. — Я проиграл, — прошептал он. Дин Ханьбай схватил нефритовую подвеску и устремился во двор. Пользуясь последними лучами заходящего солнца, он ещё раз осмотрел украшение и сказал: — Ты не проиграл. Во время резьбы он обнаружил, что у этого маленького южного варвара весьма необычная техника: все штрихи были расположены наилучшим образом, чтобы максимизировать ощущение света. Их первое состязание закончилось вничью, хорошо познакомив их друг с другом. Ужин на столе был накрыт, снова подали много вкусных блюд, и глаза Цзи Шенью заблестели. Дин Ханьбай недоумённо произнёс: — Что с тобой, учитель Цзи дома морит тебя голодом? Это была шутка, однако Цзи Шенью промолчал и не ответил. Приехавшие издалека отец и сын пробыли в гостях уже полдня, на ночёвку их расположили в комнате, находящейся по соседству с Дин Ханьбаем. Обстановка в комнате была изысканной, большая кровать стояла напротив окна, и можно было наблюдать за луной. Цзи Шенью ворочался на кровати с мучительным выражением на лице. — Ты всё так же не можешь заснуть в незнакомой обстановке? — спросил Цзи Фансю. — Я слишком много съел, — ответил Цзи Шенью. — Учитель, можно ли, чтобы и в нашем доме, как здесь, готовили на ужин много блюд? Цзи Фансю уделял большое внимание поддержанию здоровья, поэтому выступал за то, чтобы вечерний приём пищи был скудным, из-за чего Цзи Шенью оставался голодным всю ночь. Он не отреагировал и сказал: — Нечего лежать. Ты обработал руки после того, как закончил работать днём? Цзи Шенью подскочил и нанёс на руки сначала скраб, затем увлажняющий крем. Он долго втирал эти средства и закончил, только когда его руки покраснели. А Дин Ханьбай, как раз проходящий мимо окна, всё это видел и в недоумении подумал, что эти южане действительно помешаны на красоте. Цзи Фансю уже давно уснул. Его, как драгоценного ребёнка, нельзя было беспокоить никакими звуками после того, как он закрыл глаза. Цзи Шенью никак не мог уснуть, поэтому вышел прогуляться во двор, чтобы растрясти ужин. Дин Ханьбай в это время закончил мыться, и двое юношей встретились за каменным столом. — Хватит бродить, я найду тебе таблетку для ускорения пищеварения, — Дин Ханьбай потащил Цзи Шенью в свою спальню и велел сесть. Найдя лекарство, он повернул голову и увидел, что задница Цзи Шенью уже прекрасно устроилась на краю кровати. Дин Ханьбай полулёг рядом и, не зная, что сказать, вымолвил: — Почему ты так много ел? Услышав причину, он посчитал это какой-то ерундой. Как можно в собственном доме быть голодным? Если хочешь есть, то можно перехватить закусок. Внезапно он вспомнил слова Дин Эрхе о том, что Цзи Шенью внебрачный сын Цзи Фансю, поэтому не сдержался и спросил: — Твоя шиму хорошо к тебе относится? Цзи Шенью резко поднял голову и напрягся. Стушевавшись, он встал и пробормотал: — Я... я, п-пожалуй, пойду спать. Он повернулся, чтобы уйти, но Дин Ханьбай схватил его. Днём это было запястье, сейчас же ладонь. Дин Ханьбай держал в руке нечто необычное: мягкое и гладкое. Опустив голову, он уловил приятный запах и снова задал вопрос: — Зачем ты тёр руки?        Этот человек действительно раздражал. Зачем он задаёт откровенные вопросы, на которые сложно ответить? Цзи Шенью решил перевести тему: — Бахрома на прикроватной лампе очень красивая... Дин Ханьбай предложил: — Можешь потрогать. Шенью протянул руку, но его дёрнули на себя, прежде чем он успел прикоснуться. Он упал на кровать и встретился с жаждущими ответов глазами Дин Ханьбая. Сегодня этот человек и доискивался, и шутил, и заботился, и презирал, и восхищался... Его взгляд так невероятно менялся, но сейчас в нём читалась бесконечная искренность. — Я... — Цзи Шенью сдался. — Я внебрачный ребёнок. Он рассказал о постыдном прошлом, о ненавидящей его шиму — обо всём. От крепкой хватки его рука вспотела, он выдернул ладонь и виновато произнёс: — Насчёт трения рук... просто считай меня самовлюблённым. Учитель не разрешает посторонним рассказывать об этом. Дин Ханьбай тут же спросил: — А не постороннему можно рассказывать? У каждого есть пара-тройка секретов. Ханьбай и сам не знал, почему становился таким бесстыжим, испытывая любопытство. Он приставал, тискал за бока, заставляя Цзи Шенью прилечь и немного отдохнуть. Младший устроился рядом с ним, забрал половину одеяла и игрался с бахромой, не обращая на него внимания. Дин Ханьбай не любил подлизываться, поэтому отвернулся и снова подумал о провинции Фуцзянь. Послышался тяжёлый вздох, и Цзи Шенью спросил: — Шигэ, ты злишься? Теперь настала очередь Дин Ханьбая объясняться. Он рассказал о культурных реликвиях, вытащенных из моря, и о том, как он жаждал посмотреть на них. Услышав это, Цзи Шенью быстро встал с кровати. — Подожди! — он убежал, а затем вернулся, держа книгу «Как реки и горы». В ней подробно рассказывалось о культурных реликвиях, поднятых с морского дна. Они, привалившись друг к другу, взялись за книгу, и уже после недолгого чтения Дин Ханьбай почувствовал необычайный интерес. Внезапно его плечо потяжелело: Цзи Шенью давно уснул, и теперь его волосы тёрлись о шею, вызывая щекотку. Ханьбай вложил золотую закладку в книгу и спросил: — Как насчёт того, чтобы подарить тебе эту закладку с пятью облаками? Цзи Шенью в замешательстве повторил: — Подарить... с пятью облаками? Этого юношу нельзя было назвать алчным, поэтому Дин Ханьбай замер: могут ли эти пять облаков означать «Уюнь»*? Получается, он дарит подарок, чтобы о нём думали? Он уложил товарища, накрыл одеялом, выключил свет, пристроился рядом и принялся внимательно разглядывать его в лунном свете. * Первое имя Дин Ханьбая — Уюнь, и означает оно «пять облаков». Через некоторое время Дин Ханьбай позвал: — Жемчужинка? — Белый нефрит... — пробормотал в полудрёме Цзи Шенью. Во дворе кошка залезла на дерево и могла воочию наблюдать пару голубков.

Глава 64. Экстра «Судьбоносная встреча», часть 2

Дин Ханьбай сказал, что поедет, значит, поедет Все спокойно уснули и проспали так до рассвета. Дин Ханьбай слегка приоткрыл глаза: на расстоянии в полруки от него виднелась пушистая голова. Он подвигал рукой, и эта голова зашевелилась следом за ней. Талию Цзи Шенью защекотало, он прикоснулся к ней и наткнулся на большую руку с отчётливым суставами. — Чжэньчжу, — Дин Ханьбай позвал его сзади низким и охрипшим голосом. — Повернись и дай мне посмотреть, как ты выглядишь, когда только проснулся. Цзи Шенью повернулся, но специально натянул на себя уголок одеяла, боясь, что его лицо грязное. Он и Дин Ханьбай смотрели друг на друга, старший по-прежнему держал руку на его талии и время от времени щипал за кожу. — Доброе утро, шигэ, — младший не знал, что сказать. — Тебе понравилась та книга?  Дин Ханьбай ответил согласием. — Тогда я подарю её тебе. Будет считаться приветственным подарком, — весело произнёс Цзи Шенью. Дин Ханьбай всегда был щедрым: если он принимает подарки от других, то обязан подарить что-нибудь в ответ. Пока он размышлял, во дворе послышались торопливые шаги, за которыми последовал ещё более настойчивый стук в дверь. — Шигэ! Учитель Цзи сказал, что Цзи Шенью пропал! — затараторил Дин Кейю. — Дядя приказал тебе быстрей вставать и отправляться на поиски! — вторил Цзян Тинген. Сила у этих крикливых братьев была недюжинная, в результате чего дверь отворилась. Подбежав к кровати, братья оторопели. — Нашли... — сказал Дин Кейю. Цзян Тинген решил подлизаться: — Что и ожидалось от старшего брата. Из-за всей этой сцены Цзи Шенью был отруган отцом. Тот бушевал, что у его сына нет манер, раз он спал в хозяйской спальне. Находясь в гостях, перед лицом стольких посторонних людей, юноша стоял с опущенной головой, и это чувство вызывало желание спрятаться, провалившись сквозь землю. Уговоры Дин Яншоу прекратить разбор полётов не возымели успеха. Цзи Фансю, хоть и выглядел воспитанным и интеллигентным, но на язык был довольно остёр. Через какое-то время с опозданием явился переодевшийся Дин Ханьбай. Он со спины потрепал за волосы Цзи Шенью и примирительно сказал: — Учитель Цзи, незачем сердиться. Цзи Фансю приказал Цзи Шенью извиниться, но Дин Ханьбай опередил его: — Мы с Шенью читали книгу, я многого не понимал, и он разъяснял мне суть до самой ночи. Это из-за меня там уснул. Цзи Шенью повернул голову в его сторону. Он понимал, что Дин Ханьбай настоящий гордец и, увидев посредственного человека, всегда до боли желал растоптать его. Но неожиданно сейчас он лгал и прикидывался глупцом. А Дин Ханьбай тем временем продолжал: — Учитель Цзи, давайте так: как насчёт того, чтобы, если в будущем мне представится возможность отправиться в Янчжоу, я спал в его комнате? Наконец вопрос был решён. Дин Яншоу про себя восхищался сыном: когда это он стал таким сильным и властным? По правде говоря, сам он никогда раньше не ругал своего ребёнка. Позавтракав, вся компания направилась в лавку «Резьба по нефриту». Холл был полон людей, и можно было подумать, что бизнес снова процветает. Дин Ханьбай всё ещё раздумывал над ответным подарком и прошептал Цзи Шенью: — Как смотришь на то, чтобы развлечься вместе со мной? Цзи Шенью никогда не был человеком, который повторно наступает на одни и те же грабли. Его только что отругали, и, конечно же, ему нужно вести себя прилично. Но стоило Дин Ханьбаю задать этот вопрос, как всё его беспокойство отступило на второй план. Взбудоражившись, он решил действовать. Эти двое незаметно покинули магазин. Дин Ханьбай ехал на велосипеде с Цзи Шенью позади, подставляя лицо яркому солнцу. Вдоль улицы росли ивы, Дин Ханьбай сорвал ветку и размахивал ею позади себя, а Цзи Шенью всё громче и громче смеялся, не сдерживаясь. — Шигэ, куда мы направляемся? — спросил он. — Ты угостишь меня обедом? Проспав вместе всю ночь, они действительно сблизились. Дин Ханьбай внезапно резко ускорился, отчего Цзи Шенью уткнулся ему в спину. Но и это было не всё. Младший обнял старшего за талию. Они добрались до антикварного рынка «Даймао», обошли декоративную стену и увидели множество великолепных вещей. Цзи Шенью взял рассмотреть фарфоровую вазу, но Дин Ханьбай сказал: «Подделка». Цзи Шенью приглянулась небольшая шкатулка, но Дин Ханьбай сказал: «Подделка». Цзи Шенью захотел себе ширму с изображением цветов и птиц, но Дин Ханьбай снова сказал: «Подделка». Цзи Шенью направился к ларьку, купил две бутылки апельсиновой газировки, сделал глоток и раздражённо рявкнул: — Подлинник! Дин Ханьбай не смог сдержать самодовольной улыбки и успокаивающе произнёс: — На самом деле качество выбранных тобой трёх изделий было довольно неплохим. Они определённо являются высококачественными подделками. — Ты разбираешься в этом? — спросил Цзи Шенью. — В таком деле нет никого, кто бы осмелился сказать, что разбирается. Никто не знает, когда совершит ошибку, — договорив, он увидел, что его товарищ прищурил глаза, словно о чём-то размышляет. Казалось, будто он колеблется. — Шигэ, тебе больше нравится антиквариат, верно? — задал вопрос Цзи Шенью. — Твои глаза сияли, когда вчера вечером ты читал книгу, но в них не было такого же блеска, когда ты вырезал. Секрет Дин Ханьбая оказался раскрыт, на какое-то время это выбило его из колеи, и он решил честно признаться. Обучение ремеслу — это тяжёлая работа, и если ты не любишь его, то не сможешь регулярно заниматься им. Он подумал, что Цзи Шенью захочет отругать его. Но неожиданно юноша взглянул на него и ухмыльнулся. — Ты знаешь, почему всё то, что я выбрал, было высококачественными подделками? Потому что я могу разглядеть низкокачественные, — младший приблизился, поднял голову и прошептал старшему на ухо: — Когда ты поедешь в Янчжоу, я покажу тебе изделия, которые сам сделал. С выражением потрясения на лицах они разговаривали по душам. Вчера ещё соперничали друг с другом в мастерстве, а сегодня обсуждали антиквариат. Побродив по рынку и сделав вокруг него несколько кругов, они выпили три бутылки апельсиновой газировки и наконец остановились перед одним ларёчком. На прилавке были расставлены всевозможные уникальные и изысканные зарубежные изделия, отличающиеся по стилю от китайского антиквариата. Дин Ханьбай взял подвеску с янтарём и посмотрел на Цзи Шенью. Он заплатил, отошёл от прилавка и отдал украшение в другие руки. Цзи Шенью следовал за ним, а подвеска с янтарём покачивалась. Снова сев на велосипед, он одной рукой схватил Дин Ханьбая за рубашку, а другой поднял подвеску к глазам, чтобы внимательно рассмотреть. Он спросил: — Шигэ, как давно образовался этот янтарь? — Десятки миллионов лет назад, — ответил Дин Ханьбай. — И к какому виду он относится? — Бирманский янтарь. Цзи Шенью не прекращал задавать вопросы: — Почему ты подарил это мне? Но Дин Ханьбай не ответил и рассерженно сжал колокольчик звонка: — Раз подарил, так носи, откуда столько вопросов?! Он часто кричал на людей, но сейчас это выглядело как попытка что-то скрыть. Почему? Откуда он знает почему? Потому что цветом тот янтарь напоминал глаза Цзи Шенью. Дин Ханьбай чувствовал себя настолько непривычно, что чуть не перевернул велосипед. * * * Они гуляли и ели. И следующие несколько дней делали то же самое. Ходили по всем достопримечательностям, в музей и библиотеку. Цзи Шенью в самом деле приехал сюда как турист. Дин Ханьбай изо всех сил оказывал гостеприимство, но тем не менее отдыхал и сам. Он, словно небесная дева, которая осыпает цветами, тратил деньги на этого дикого младшего соученика. Помимо развлечений, им всё же было о чём поговорить. Резьба и антиквариат — у них действительно нашлись общие интересы. Когда молодые люди были серьёзными, обсуждали планы на будущее, а когда настроение становилось легкомысленным, запирались в комнате и шушукались о неприличных вещах. Спустя почти полмесяца стояла пасмурная погода, никто не выходил из дома. Дин Кейю хотел убрать упавшие на кровлю листья, чтобы во время дождя они не прилипли к черепице. Как только он поставил стремянку, то увидел большое осиное гнездо. И пока третий брат собирал инструменты, Дин Ханьбай поволок за собой на крышу Цзи Шенью. — Боишься? — спросил Дин Ханьбай. Руки Цзи Шенью были крепко сжаты, но он не боялся. Забравшись на гребень крыши, они с Дин Ханьбаем уселись рядом и принялись смотреть вдаль. Дин Ханьбай указал на восток, на остроконечный стальной шпиль, а затем махнул на запад, чтобы показать громоотвод. — Тебе приятней жить здесь или в Янчжоу? — внезапно спросил Дин Ханьбай. — Здесь, — вежливо ответил Цзи Шенью. Дин Ханьбай, не подумав, произнёс: — Тогда не уезжай. После этих слов внезапно похолодало, будто вот-вот пойдёт дождь. Он беспечно усмехнулся, сделав вид, что говорит из вежливости. Цзи Шенью отвернулся и ничего не сказал, молча смотря на растения во дворе. Внизу Дин Кейю принёс длинную палку и холщовый мешок и с особой осторожностью срывал осиное гнездо. Когда Цзян Тинген увидел это, у него внезапно родилась подлая идея. Он обмотался шалью Цзян Цайвэй, незаметно подкрался и резко толкнул сзади. Осиное гнездо с громким стуком упало на землю! Один кричал, другой хлопал в ладоши, и в тот же момент в воздухе закружились осы. Они побежали в гостиную и плотно закрыли дверь. Никто из них не заметил, что на крыше всё ещё сидели два человека. У Дин Ханьбая и Цзи Шенью были чуткий слух и острое зрение. Они насторожились, когда услышали шум, но было слишком поздно. Разъярённые осы уже взмыли вверх, намереваясь зажалить их до оспин. Дин Ханьбай быстро снял пальто и укутал себя и Цзи Шенью. Они ничего не видели и могли лишь слушать жужжание вокруг. Старший обнимал Цзи Шенью, прижимаясь лицом к лицу, обильно потея и тяжело дыша, что было куда опаснее, чем осы. Цзи Шенью от смущения стал вырываться, и Дин Ханьбай тихо прорычал: — Угомонись! Шенью в испуге застыл, пробормотав: «Прости». У Дин Ханьбая сильно забилось сердце. В тот же момент что-то мягкое коснулось его щеки. От изумления он покрылся горячим потом, кровь внутри забурлила, словно собиралась выплеснуться наружу. Спустя долгое время осы улетели. Губы Цзи Шенью внезапно ощутили боль. Это Дин Ханьбай коснулся их мозолистыми подушечками пальцев. — Почему ты такой мягкий? — спросил старший. Это больше напоминало горестный вздох, чем вопрос. Младший опустил голову, словно пытался укрыться от него, но затем прижался к его ключицам, снова поднял голову и жарко дыхнул ему в ухо. — Шигэ, — прошептал Цзи Шенью, — учитель Цзи сказал, что нам надо завтра уезжать. Дин Ханьбай открыл рот, но проглотил слова, которые незнамо почему хотел сказать, и вместо этого произнёс: — Я провожу вас до вокзала. На следующий день отец и сын семьи Дин проводили отца и сына семьи Цзи. Обратная дорога не требовала спешки, поэтому было решено поехать на поезде. Дин Яншоу и Цзи Фансю встречались каждые два года и беззаботно прощались снаружи вокзала, но Дин Ханьбай нёс чемодан Цзи Шенью и не желал возвращать его. Когда пришло время регистрироваться, Цзи Шенью отнял у него чемодан и лишь сказал: «Прощай». Дин Ханьбай смотрел на удаляющийся силуэт, его эмоции кипели, а сердце колотилось. Он побежал купить билет, желая проводить младшего до поезда. Когда он добрался до перрона, поезд уже свистнул, оповещая о скором отправлении, и Дин Ханьбай выругался: — Почему так быстро?! Цзи Фансю покосился на него и призадумался, заметив про себя, что у этого паренька есть характер. Войдя в вагон и найдя нужное купе, Дин Ханьбай помог разложить багаж и сказал: — Учитель Цзи, я могу проводить вас лишь досюда. Он опустил голову, посмотрел на Цзи Шенью и в этот миг попрощался с ним взглядом. Затем протиснулся сквозь толпу других пассажиров, чтобы выйти. Добравшись до выхода, он повернул голову и вдруг встретился глазами с Цзи Шенью. Маленький южный варвар словно окаменел, прижавшись к двери купе: похоже, он не ожидал, что старший оглянется назад. Дин Ханьбай отвернулся было, но почувствовал, что что-то не так, и снова посмотрел на Цзи Шенью, помахав ему рукой. Мимика Цзи Шенью говорила: «Прощай». Он назвал его шигэ, а потом и Дин Ханьбаем. Ханьбай выпрыгнул из вагона, и его сердце тут же обожгло. Он не понимал причину этого, но ему было так жарко, что хотелось сгореть. Когда дверь вагона уже собирались закрыть, он пребывал в таком раздрае, что едва не рухнул на землю, и в последний момент... двинулся назад, к поезду. Цзи Шенью и Цзи Фансю были потрясены: состав уже пришёл в движение! Дин Ханьбай распахнул дверь их купе и плюхнулся на кровать: — Я еду повеселиться к вам в Янчжоу. Предоставите мне питание и проживание? Цзи Шенью быстро произнёс: — П-предоставим! Направляясь на юг, двое юношей перекусывали, прижимаясь друг к другу, и наблюдали, как меняется пейзаж. За едой и общением время летело, и тут Дин Ханьбай замер: — Мой папа... А Дин Яншоу всё ещё продолжал ждать сына на вокзале. Но кто бы мог подумать, что этот негодник за его спиной отправляется в Янчжоу!

Глава 65. Экстра «Судьбоносная встреча», часть 3

Дождись, когда я приду к тебе с розами Поезд с громким рёвом прибыл на станцию. Дин Ханьбай с пустыми руками прибыл в Янчжоу. В книгах он видел парки и сады юга и представлял, что в доме Цзи Шенью должны быть водоёмы, горы, навесные мосты, но жилище товарища больше напоминало дом в европейском стиле. Двухэтажный частный особняк, полный растений сад, который мог бы соревноваться с парком. — Что это за деревья? — спросил Дин Ханьбай. — Яблоня замечательная*, — ответил Цзи Шенью. * Malus spectabilis. Принадлежит к числу красивейших декоративных растений, издавна культивируемых в Японии и Китае. Дин Ханьбай постоянно задавал вопросы, как будто ничего не видел в своей жизни. В самом деле, чего он не знал благодаря резьбе? Этот парень хорошо разбирался в цветах, растениях и животных, но притворялся дурачком. Закончив корчить из себя незнайку, Дин Ханьбай ревниво произнёс: — Тебе очень удобно ухаживать за девушками. Сорвал здесь что-нибудь, и всё. — В фильмах показывали, чтобы ухаживать за девушкой, нужны розы. В этот момент Цзи Фансю позвал их в дом. Цзи Шенью отозвался и поспешил внутрь, Дин Ханьбаю только и оставалось догонять его. Зайдя, он сперва позвонил домой, чтобы сообщить о своём местонахождении, и получил нагоняй от Дин Яншоу. Повесив трубку, он отправился представиться другим членам семьи. Мачеха Цзи Шенью поспешила поприветствовать его. Он украдкой взглянул на Цзи Шенью и заметил, что тот был почтителен и осторожен с головы до ног. Дин Ханьбай решил рискнуть, отбросил стыдливость и заявил, что у него зверский аппетит, а особенно нужно поесть вечером, иначе не миновать стресса и бессонницы. Услышав эти слова, Цзи Шенью сперва застыл, а затем понял значение этих слов и почувствовал благодарность, смешанную с радостью. Обменявшись приветствиями, Дин Ханьбай пошёл за Цзи Шенью наверх, чтобы познакомиться с домом. Осматриваясь, он то и дело громко восклицал, и неудивительно: здесь было целых три кабинета, и все три заполнены его любимыми книгами. — Я слышал, что твой учитель занимается продажей антиквариата, это правда? Цзи Шенью кивнул. — Все вырезанные изделия в доме сделал я. Учитель практически перестал этим заниматься в последние два года и сосредоточился на антиквариате, — видя блеск в глазах старшего, он спросил: — Шигэ, тебе так это нравится? Дин Ханьбай смотрел на всё вокруг как холостяк на молодую незамужнюю женщину. Да, ему нравилось. Перемещаясь из комнаты в комнату, они пришли в чайную: разнообразные сорта чая в сосудах из белого фарфора, шахматная доска из дорогого сорта древесины и балкон, полностью завешенный клетками для птиц. А ещё между клетками виднелась лютня. У Дин Ханьбая в голове вертелось множество вопросов. — Ты умеешь играть на ней? Цзи Шенью не умел. Обычно это его мачеха играла и пела популярные янчжоуские песни, пока Цзи Фансю пил чай, а со временем и он смог напевать несколько строчек. Дин Ханьбай схватил его за руку и с мольбой посмотрел в лицо: — Тогда ты споёшь для меня? Цзи Шенью засмущался, а Дин Ханьбай продолжал напирать: — Тогда... когда я буду уезжать, спой мне, это будет считаться прощальным подарком. Как только он упомянул об отъезде, Цзи Шенью вырвался из его хватки, повернулся и с хозяйским видом сказал: — Давай посмотрим, в какой комнате ты будешь спать, чтобы потом больше не беспокоиться об этом. В доме было несколько спален, больших и маленьких, но Дин Ханьбая ни одна не устроила, и он прямиком направился в комнату Цзи Шенью. В этот раз Цзи Шенью потребовал: «Сядь», а затем встал перед шкафом, чтобы перебрать одежду. Дин Ханьбай сел на кровать и заметил на подушке журнал. На обложке красовалась кинозвезда, одетая в купальник, выглядела она очень откровенно. — Шигэ, ты не взял с собой одежду, так что довольствуйся моей, — проговорил Цзи Шенью и повернулся. В этот момент Дин Ханьбай с суровым лицом листал журнал, и чем дальше, тем смелее становились образы. И ладно бы ещё, что на девушках было мало одежды, так они ещё и стояли в откровенных позах! Он спросил: — Тебе нравится смотреть на это? Цзи Шенью промямлил: — Просто одноклассник одолжил... — Это не ответ на мой вопрос. Тебе не стыдно? Цзи Шенью отвернулся, сам не зная почему. — С чего это мне должно быть стыдно? Что такого, что я смотрю это? Все мои одноклассники любят смотреть... Закрыв журнал, Дин Ханьбай стал похож на старомодного отца. — Так ты смотришь из-за голых девушек? — он подошёл к Цзи Шенью сзади вплотную и уставился на его правую сторону лица. — Шестнадцать-семнадцать лет — самое время, чтобы становиться распутником? Есть ли в школе девушка, которая тебе нравится? Или же девушка, которой нравишься ты? Цзи Шенью вытащил шорты и сказал: — Надень их, когда будешь спать. Дин Ханьбай выхватил одежду. — Не уходи от темы, — он не унимался и желал получить ответы на свои вопросы. Цзи Шенью повернулся и облокотился на дверцу шкафа. Почему сразу «распутником»? Он что, такой же распутник, как герой сериала «Набережная» Хуэй Манькэунг? После короткого молчания он проговорил: — Н-нет у меня девушки, которая бы нравилась. Дин Ханьбай был необъяснимо доволен: — У меня тоже нет... — Кого волнует, есть она у тебя или нет?! — перебил Цзи Шенью. Они бессмысленно спорили, но этот спор вышел немного неоднозначным. На город опустился вечер, а двое юношей за закрытой дверью молча стояли друг перед другом. Через некоторое время Дин Ханьбай развернул выданные шорты, они оказались свободными и широкими и были, должно быть, единственной вещью, что он смог бы надеть. — А нижнее бельё? Цзи Шенью нашёл бельё и ляпнул глупость: — У меня не маленький. — Что, правда? Цзи Шенью гневно воскликнул: — У меня большой! Он был пристыжен в собственном доме. Дин Ханьбай молча отступил назад и пошёл в душ, напевая. Ночью он, так и не выбрав ни одной комнаты для гостей, остался на кровати Цзи Шенью. Перед приездом старший же заявлял, что будет спать в комнате младшего. Сказано — сделано. Цзи Шенью с мокрыми волосами держал и рассматривал журнал, не обращая ни на кого внимания. Спустя долгое время от Дин Ханьбая отстранились, и он наконец почувствовал себя виноватым. — Шигэ, ты знал? — начал рассказывать Цзи Шенью. — Однажды я надел белый шарф учителя и пошёл в школу. И поскольку я Хуэй Манькэунг*, то в итоге испачкал его. Моя мачеха отхлестала меня. * Напомним, что это главный герой культового китайского телесериала «Набережная». Он рассказал это как забавную историю, с улыбкой, но выражение лица Дин Ханьбая осталось неизменным. — Твоя мачеха тебя донимает? Ты никогда не думал о том, чтобы в будущем одному уехать куда-нибудь в другое место? — А куда? Как думаешь, в Нанкине хорошо? Всё же это столица юга. — Слишком близко. Считай, из дома будто и не уезжал, — пренебрежительно бросил Дин Ханьбай. — А что насчёт Гуанчжоу? Разве не все едут в Гуанчжоу, чтобы разбогатеть? Дин Ханьбай равнодушно хмыкнул: — Что хорошего в Гуанчжоу? Да там умереть от жары можно. Он был раздражён, что этот болван ничего не понимал. Почему нельзя было уловить намёк? — На севере намного лучше. Зимой идёт снег, летом дождь, а весной и осенью дуют ветра. Цзи Шенью так смеялся, что аж дрожал, поэтому обхватил себя за бока. — Я хочу посмотреть на снегопад, наверняка он будет сильным, — Цзи Шенью намеренно продолжил в том же духе: — Тогда в будущем мне поехать в Харбин? Дин Ханьбай был в ярости: — Там слишком холодно! Такой южный варвар, как ты, замёрзнет там насмерть! Он отобрал у младшего журнал и быстро пролистывал, не желая смотреть на девушек в купальниках. — Не притворяйся дурачком, — он схватил Цзи Шенью за влажные волосы. — Мы с тобой очень сдружились, и в будущем ты можешь поехать ко мне. Будем вместе работать. Интимный жест и нежный тон привели Цзи Шенью в замешательство: — А чем станем заниматься? Дин Ханьбай выключил лампу и по-хозяйски улёгся на центр подушки: — Да чем захотим. А сейчас давай спать. Он дотронулся до живота Цзи Шенью: тот не казался плоским, а это означало, что парень наелся. Но старшему было всё равно, надутый живот или плоский. Касаясь кожи сквозь тонкую ткань, он необъяснимо возбудился и ощутил волнение. Дин Ханьбай склонился над Цзи Шенью и водил рукой, поглаживая живот младшего. Затем он переместил руку выше и снова дотронулся — на этот раз до середины груди. Цзи Шенью замер, не осмеливаясь пошевелиться, и спросил: — Шигэ, что ты делаешь? Дин Ханьбай усмехнулся: — Смотрю, есть ли у тебя мускулы и крепкие ли они. Он трогал тут и там, от чего Цзи Шенью хотелось извиваться. Наконец он дотронулся до лица и обхватил ладонями щёки. Они были мягкими, и Ханьбай боялся их поранить своими толстыми мозолями. Все давно уже спали. Внезапно Цзи Шенью схватил его за талию и крепко обнял. Они абсолютно не понимали, почему обнимаются, но взволнованно и необдуманно продолжали сжимать друг друга в объятиях. Может быть, их взбудоражило стрекотание цикад, а может тёмная ночь пробудила в них чувства, или же они оба проходили через пубертатный период. Короче говоря, интимный жест в этот момент... позволил им вкусить ощущения, которые они никогда раньше не испытывали. Дин Ханьбай и Цзи Шенью так и уснули. В следующие дни Цзи Шенью сперва решил потратить свои сбережения на покупку одежды для Дин Ханьбая, а затем они неразлучно обошли почти все достопримечательности Янчжоу. Они посетили национальный парк, знаменитое озеро Шоусиху и даже сходили в общественную баню. Молодые люди говорили обо всём, были ли они на виду у посторонних или находились наедине, — ни на минуту не замолкали. В отдалённом углу двора имелась небольшая комнатка, там стояла невероятная духота, поэтому в ней запрещалось работать с закрытыми дверями. Цзи Шенью привёл сюда Дин Ханьбая, запер двери и окна и собирался кое-что показать другу. Он сел за стол, пот капал с его висков, из-за чего юноша выглядел смущённым. — Перед тем как мы с учителем отправились к тебе домой, я собирался начать работу над этим, но всё время откладывал, — он приготовил инструменты и микстуру, а после разрезал фарфоровое изделие. — Учитель сегодня пошёл к печи для обжига фарфора, и каждую вещь мне придётся делать самому. Дин Ханьбай молча слушал: история, последовательность действий — ничего не было упущено. Он столкнулся с несколькими терминами, которые не понимал, но не хотел прерывать Цзи Шенью, считая, что позже будет возможность, чтобы младший объяснил ему. — Учитель не разрешает мне рассказывать об этом посторонним, поэтому держи всё в секрете, — сказал Цзи Шенью. — Значит, я не посторонний? — немедленно переспросил Дин Ханьбай. Раздалось шипение: Цзи Шенью обжёг кожу раскалённым кончиком ножа. На некоторые вопросы даже не знаешь, что и сказать, поэтому будет лучше ничего не говорить, и он сменил тему: — Это изделие нужно высушить в тени, и когда ты будешь уезжать, я подарю его тебе. Дин Ханьбай схватил обожжённую руку. — Это ты так прогоняешь меня? Он находился здесь почти полмесяца, и чуть ли не каждый день ему звонила семья, приказывая побыстрей возвращаться. Ханьбай посмотрел на эти пальцы и понял, почему на них нельзя иметь мозоли. Он взял махровое полотенце и аккуратно вытер их, держа в своих руках. Сегодня не было солнца, но стояла такая жара, что становилось трудно дышать. Оба юноши вспотели, и их ладони соскальзывали при контакте. Дин Ханьбай чувствовал, что в этой комнате витает странная энергия, иначе почему у него начала кружиться голова? Он приблизился, сжал плечи Цзи Шенью и взял его за подбородок. — Шигэ... Дин Ханьбай подумал: «Почему ты зовёшь меня шигэ, неужели считаешь меня лишь соучеником?» Он опустил голову и повёл себя как бесстыдник. Как старший соученик может поцеловать младшего? Как может младший при этом не оттолкнуть старшего? Его губы опустились на губы Цзи Шенью. Стало по-настоящему жарко! Потные, они сидели лицом к лицу за столом, их губы соприкасались, а дыхание обдувало лица друг друга. Ни ветер, ни аромат цветов не могли проникнуть сюда, только лишь их дыхание и их запах. Как бы долго что-то ни длилось, оно всегда заканчивается. Уголки губ Цзи Шенью покраснели, а их середина и подавно. Он был обесчещен старшим, но не сопротивлялся и бесстыдно принял это. А после неуверенно спросил: — Ты с ума сошёл? У Дин Ханьбая по-прежнему кружилась голова: — Считаюсь ли я сумасшедшим, если ты нравишься мне? Цзи Шенью растерялся: — С... считаешься. Впервые ему признались в симпатии, да ещё и парень, он просто не мог поверить. — С чего ты решил, что это любовь? — Цзи Шенью спрашивал и Дин Ханьбая, и себя заодно: — Так это любовь?! Что тебе нравится?! Он редко когда выходил из себя, его горло охрипло от крика, но затем он затих, чувствуя себя обессиленным. — Тогда ты... — Цзи Шенью сглотнул и отбросил стыдливость. — Тогда... когда ты вернёшься домой, я всё ещё буду тебе нравиться? Дин Ханьбай крепко обнял Цзи Шенью. Два взмокших тела плотно прижимались друг к другу, становясь ещё горячей. — Будешь, безусловно, будешь нравиться, — пообещал он: — Когда я вернусь, ты будешь нравиться мне, а что насчёт тебя? Цзи Шенью честно ответил, что не знает. Снаружи послышался слабый звук автомобильного двигателя. Младший вырвался из крепкой хватки, наспех вытер пот, оттолкнул Дин Ханьбая и выбежал наружу. Когда он увидел Цзи Фансю, то неуверенно воскликнул: «Учитель». — Учитель Цзи, я планирую вернуться домой, — сказал Дин Ханьбай. После долгих уговоров остаться в итоге стол богато накрыли вином и блюдами. Цзи Фансю подумал, что поездка Дин Ханьбая в Янчжоу удалась. Ночью начался дождь, Дин Ханьбай и Цзи Шенью поднялись на второй этаж, чтобы отдохнуть. Вокруг стояла мёртвая тишина, которая очень подходила для прощания. В открытое окно дул ветер с моросящим дождём. Цзи Шенью стоял перед проёмом и на его фоне казался особенно худым. Дин Ханьбай не сдержался, чтобы не пристать, немного наклонился и крепко обнял Цзи Шенью. Определённо, это не те отношения, которые должны быть между парнями, но эти двое совершали всё больше недопустимых вещей и говорили ещё больше недопустимых слов, поэтому Цзи Шенью не сопротивлялся, а Дин Ханьбай чувствовал себя всё лучше и лучше. Через некоторое время дождь усилился, и Дин Ханьбай слегка кашлянул: — Ты собираешься учиться в третьем классе старшей школы? Когда Цзи Шенью кивнул, он продолжил: — Хорошо подумай, когда я вернусь домой. Ты ведь сможешь обдумать всё как следует за один год? А через год я снова приеду к тебе и ты дашь мне ответ. — А что, если через год я перестану тебе нравиться? — спросил Цзи Шенью. — Тогда я не приеду. Цзи Шенью резко повернулся: — Нет! — он заволновался и бросился искать подвеску с янтарём, а после того, как нашёл, не знал, зачем сделал это. — Как бы то ни было, ты обязан приехать, — и шёпотом добавил: — Если я тебе разонравлюсь, то верну подвеску. Шум дождя становился всё громче и громче, Цзи Шенью потащил Дин Ханьбая в чайную комнату, взял лютню и провёл по струнам, но сыграл лишь пару нот. Они договорились, что, когда придёт время прощаться, он споёт песню. И юноша стал напевать «Лунную ночь среди цветов на весенней реке». Кто-то провожает на берегу реки, а кто-то — играя на лютне: — Кто первым видел, как смотрится в реку луна? Первым кого из людей осветила она?..* * Перевод Ани Котовой. Полный текст песни вы можете найти в интернете. Дин Ханьбай опёрся на шахматную доску и закрыл глаза. Он приехал сюда с пустыми руками, а возвращается с приятными чувствами. Это стоило того. Дождь прекратился посреди ночи, и весь город Янчжоу промок. На следующее утро учитель и ученик проводили Дин Ханьбая на вокзал. Цзи Шенью последовал его примеру и купил билет, чтобы проводить с платформы. Пассажиры ждали поезда, а он стоял рядом с Дин Ханьбаем и всё ещё не попрощался. Раздался свист поезда, люди вокруг подняли свои чемоданы и приготовились к посадке. Дин Ханьбай отступил к вагону и сказал: — А теперь прощальное объятие. Цзи Шенью изо всех сил обнял старшего, от чего Дин Ханьбай аж закашлял. — Береги себя, и счастливой дороги, — постепенно они приближались к дверям поезда, и младший уточнил: — Напишешь мне? Дин Ханьбай утвердительно кивнул, поднялся в вагон и, не оглядываясь, вошёл внутрь. Цзи Шенью побежал вдоль поезда, отыскал окно нужного купе и вытянул шею, стараясь различить силуэт Дин Ханьбая. Сотрудник вокзала отстранил его, прося немного отойти. Шенью открыл рот, пытаясь выкрикнуть имя Дин Ханьбая, но колёса тяжело завращались — поезд тронулся. Состав очень быстро набрал скорость, и, как бы юноша ни пытался его догнать, из этого ничего не вышло. В один миг он скрылся вдали. Дин Ханьбай сел около окна и считал, сколько облаков на небе. Цзи Шенью стоял один-одинёшенек на платформе. Он вытащил из кармана записку, в которой были слова: «Дождись, когда я приду к тебе с розами». Конец. Примечание автора: На написание каждой экстры мне потребовалось много времени, так как это было для меня тяжело и смущающе. Экстры не имеют отношения к основной истории, они лишь плод богатой фантазии, поэтому было несколько неловко их писать.

Страница книги Бусины из битого нефрита в интернете

Table of Contents

Глава 1. Этот человек не радует взор

Глава 2. Жемчуг обернулся золотом

Глава 3 К удивлению, я не могу так быстро сделать выводы

Глава 4. Подлец и сволочь

Глава 5. Этот непостоянный человек

Глава 6. Большая неожиданность

Глава 7. Промолчав, этот человек бы скончался

Глава 8. Развратность вызывает стыд

Глава 9

Глава 10. Я снова не могу не думать о тебе

Глава 11. Почему ты захотел прогуляться поздно вечером?

Глава 12. Мне всё равно. Уходи

Глава 13. Заниматься бесполезным делом

Глава 14. О, небо!

Глава 15. Ты ни черта не знаешь!

Глава 16. Подающий надежды юноша

Глава 17. Либо предатель, либо вор

Глава 18. А я всё равно обниму тебя!

Глава 19. Трансвестит

Глава 20. Самый страдающий мужчина

Глава 21. Что имеем — не храним, потерявши — плачем

Глава 22. Невозможно обобщить

Глава 23. Я хочу пригласить тебя на свидание

Глава 24. Жемчужина столкнулась с деревом

Глава 25. Вода из озера Шоусиху — слёзы жемчужины

Глава 26. Междоусобная война

Глава 27. Ты снова отругал меня

Глава 28. Домашние цветы не так ароматны, как полевые

Глава 29. Кто ужасен: я или директор Чжан?

Глава 30. Отчаянная жемчужина

Глава 31. Это же Дин Ханьбай!

Глава 32. Это же Цзи Шенью!

Глава 33. Кому ты нравишься?!

Глава 34. Что со мной не так?

Глава 35. Поездка в Чифэн (часть 1)

Глава 36. Поездка в Чифэн (часть 2)

Глава 37. Поездка в Чифэн (часть 3)

Глава 38. Шиди?

Глава 39. Не знать ни стыда ни совести

Глава 40. Не смог обобщить

Глава 41. Неизвестный художник Дин Ханьбай

Глава 42. Ты всё-таки любишь меня?

Глава 43. Я просто посмотрю

Глава 44. Ночной снег покрывает ветки, и птица машет крыльями

Глава 45. Примирение

Глава 46. Быстрей смотреть, как Дин Ханьбай режет курицу

Глава 47. Фан Хуайцин слабо обругал «извращенца»

Глава 48. Ты знаешь, что такое сдержанность?

Глава 49. Старик Цзи, посмотри, какой у меня теперь хороший отец!

Глава 50. Ты спятил?!

Глава 51. Стоячая вода пошла рябью, в ясном небе прогремел гром

Глава 52. Выйти из шкафа

Глава 53. Как это называется?

Глава 54. Розы расцвели

Глава 55. Встреча после короткой разлуки слаще медового месяца

Глава 56. Не могу ничего придумать, поэтому поздравляю шигэ с днём рождения!

Глава 57. Отделять зёрна от плевел

Глава 58. «На этот раз мне придётся забрать Шенью с собой»

Глава 59. Один миллион?!

Глава 60. Переломный момент

Глава 61. Необыкновенному человеку заслуги приносят славу

Глава 62. Финал

Глава 63. Экстра «Судьбоносная встреча», часть 1

Глава 64. Экстра «Судьбоносная встреча», часть 2

Глава 65. Экстра «Судьбоносная встреча», часть 3

О книге