Глава 4 Страх

«Ты никогда меня не забудешь!»

Это было любимое заклинание Джа-Хорёна.

Он повторял его снова и снова, будто императорский указ, который нельзя отменить.

Гок Ёхын реагировал по-разному: иногда молча глотал слова вместе с кровью, иногда насмехался — «никогда не произойдёт», а иногда дрожал всем телом, потому что боялся, что это правда.

В тот последний день, когда крепость рушилась на глазах у Вондже, на шее Ёхына всё ещё алели свежие следы зубов.

Вонье кричал и бежал к нему, но было поздно.

Через узкую щель в обломках он видел только глаза Ёхына — спокойные, почти счастливыеательные.

— Ты никогда от меня не избавишься, — прошептал Вонье, сжимая кулак до хруста костей.

Ёхын едва шевельнул рукой, вырвал золотые цепи из проколотого уха (ухо разорвалось, но боли он уже не чувствовал) и улыбнулся окровавленными губами:

— Я всё забуду. Я больше никогда не буду думать о тебе.

— Это не конец.

— Для меня — конец. Мы больше никогда не увидимся.

Голова Ёхына была расколота, тело пронзено, конечности раздроблены.

Спасти его было невозможно.

Он закрыл глаза без страха.

Кап-кап.

Он услышал, как что-то капает у его ног.

Не понял, кровь это или вода из разбитых каналов.

Подумал только одно: наконец-то всё кончено.

Эта мерзкая жизнь и эта мерзкая связь — разорваны навсегда.

Тогда Гок Ёхын ещё не знал, что снова родится.

…

Хын открыл глаза.

Первым делом — вонь.

Густая, липкая, будто кто-то вывалил ему в ноздри всю гниль мира.

Он лежал в полной темноте, на холодном влажном камне.

Решётка. Ржавые прутья.

Он построил эту тюрьму собственными руками для Вондже.

Он знал каждую щель.

«…Полчжана в длину, два цуня в ширину… выдолбить железом, свернуть ткань в жгут, ждать три часа, пока наберётся вода…»

Он пробормотал формулу побега и вдруг рассмеялся — сухо, хрипло.

— Куда ты пойдёшь, дурак? Даже если выберешься — далеко не уйдёшь.

Он попробовал подтянуть колени к груди — ноги не слушались.

Не от переломов. Просто в них не осталось ни капли силы.

Он подтащил их руками, положил ладонь на колено — под ногтями чёрная гниль.

— А… вот оно что.

Он умирал.

Ноги уже отходили. Руки — скоро.

Даже сесть стоило последних сил.

Всё.

Идеальная могила — та, что он сам себе выстроил.

Джа-Хорён всегда говорил: «Ты умрёшь в этом дворце. Пока я жив — ты не умрёшь нигде, кроме как здесь».

Он думал, что победил, умерев под воротами Тэхвамуна, подальше от императора.

А оказалось — вернулся туда же.

Неужели карма всё-таки догнала?

Неужели он снова родится после этой смерти?

— …Нет!

Тело вздрогнуло в последней судороге.

— Я не должен…

Свет.

Десятки факелов вспыхнули разом, будто яйцо насекомого раскололось.

Железная дверь со скрипом отворилась.

— Доджигам доложил, что Император идёт сюда!

В свете появилась Джа-Рён.

Хын даже не попытался встать на колени.

Просто сидел, прислонившись к стене, как мешок с костями.

— Заключённый! Голову вниз!

— …Я скоро сдохну, — прохрипел он. — Если хочешь поживее пожрать плоды — делай что хочешь.

Стражник замахнулся, но Джа-Рён опередила:

— Разве не стыдно, что я умру?

Она села прямо перед ним на корточки, испачкав золотой халат в дерьме и крови.

Щёлк — схватила его за щёку.

— О чём это ты?

— …

— Ты говоришь, что тебе жизнь не нужна? Или что скорее сдохнешь, чем поклонишься мне?

Он бы выбрал оба варианта.

— Странно, — она провела пальцем по его руке. Он дёрнулся в сторону. — Почему ты меня так ненавидишь?

Она схватила его за подбородок, заставила поднять лицо.

Он знал этот жест.

Джа-Хорён всегда так делал, когда ему не смотрели в глаза.

— Отвечай. Почему ненавидишь? Говорить «все Гоки меня ненавидят» — не считается. Тэбо тоже не в восторге, но хотя бы не выворачивается от моих рук, как девка, которой зашли под юбку.

Хын широко раскрыл глаза.

— Вот именно. Как девка, — она улыбнулась. — Мне нравится. Я щедр к женщинам.

— Заткнись… убери руки…

Губы дрожали между её пальцев.

Она смеялась.

— Давай. Почему злишься? Я тебя вообще впервые вижу. Чтобы ненавидеть — надо сначала встретиться.

…

Он рассмеялся.

Сначала тихо, потом — громче, до хрипа.

Солдаты вскинули копья. Джа-Рён остановила их движением бровей.

— Почему смеёшься?

Он не мог остановиться.

Она схватила его за подбородок и тряхнула — только тогда он замолк.

— Почему Гоки отправили тебя в рабство?

— Ты уже слышала.

Теперь он знал.

Он переродился именно из-за ненависти.

Он умер, ненавидя.

Значит, надо отпустить.

Он опустил глаза.

Ненависть, что жгла внутри, начала угасать.

— Гаджу ненавидит меня и хочет моей смерти. Трудовой лагерь при дворце — лучшее место, чтобы сгинуть без имени. Мастер Гок не знал об изменении русла — это правда. Меня никто не послушал — тоже правда. Чтобы спасти свою шкуру, Гаджу притащил сына, которого уже выкинул. Обвиняйте Гока в халатности, а не в мятеже. Верните ответственного на стройку — пусть переделывает.

Лжи не было.

Джа-Рён это чувствовала.

Но одно она не понимала: как можно так легко выкинуть старшего сына только за «неправильные» глаза?

— Мне нужно знать, почему глава семьи Гок ненавидит тебя, как врага.

Грудь Хына издала слабый треск — будто что-то внутри наконец лопнуло.

Пора заканчивать.

— …Потому что молодой господин скоро женится.

— Какой молодой господин?

— Младший сводный брат. На два с половиной года моложе меня.

— И какое отношение его свадьба…

Хын поднял глаза и посмотрел прямо на неё.

Впервые за всю жизнь — спокойно.

— Ему нравится трахать меня в зад.

Треск.

Лицо Джа-Рён побелело.

Улыбка исчезла, будто её стёрли ножом.

— …Что?

— Он женится, а Гаджу хочет убедиться, что всё это в прошлом.

Он увидел, как её лицо исказилось — точно так же, как когда-то у Джа-Хорёна, когда тот понял, что теряет контроль.

— Я тоже… хочу, чтобы это кончилось…

Глаза закрылись.

Тело мягко сложилось пополам, как сухой тростник.

Шлёп.

Джа-Рён поймала его на руки.

Доджигам чуть не упал. Стража застыла.

А сама Джа-Рён смотрела на свои руки, будто впервые видела, что держит человека.

— Ильчхон!

— Да, Ваше Величество?

— Что это?

— …?

— Почему я… его держу?

Она сама не понимала, что говорит.

Тело Хына было тяжелее любого меча и легче любого человека, которого она когда-либо поднимала.

— …Я хочу спасти.

— …Что?

Она подняла его на руки полностью.

— Передай Вэй-Чжону.

Через три дня после того, как Хына бросили в дворцовую тюрьму, он впервые за 156 лет снова вошёл во внутренний дворец.

На спине Джимок-чона.

А Джа-Рён шла рядом и всё ещё не понимала, почему её руки сами потянулись к этому умирающему человеку.

Глава 5 еще раз

Хын очнулся через четыре полных дня.

Лёгкий ветерок высушил пот на лбу. В воздухе висел резкий, но бодрящий запах лекарственных трав — здесь не было пыли трудового лагеря. А может, просто смыли ту въевшуюся грязь, от которой он вечно чувствовал себя липким червём.

Главное — лёгкость в теле. Боль, которая жила в нём постоянно, отступила.

Это Бардо?

Хын уставился в красную вуаль над кроватью. Густой, царственный цвет. Видимо, потому он и оказался в месте, похожем на дворец: при жизни он только и делал, что строил.

Застонал и сел. Звук разбудил остальных. Придворные дамы вскочили, переглянулись с ним и, ошарашенные, выскочили за дверь.

Хын захлопнул рот.

Нет, не Бардо.

Он ещё жив. Хлопковая ткань аккуратно прикрывала кожу, тяжёлый дух лекарств — кто-то по собственной прихоти решил вытащить его с того света.

Даже не спрашивая, он знал кто. Ярость вспыхнула мгновенно, жарче любой боли. Кроме Императора никто бы не посмел — и не смог.

Зачем?

Ты же меня давно выкинул из головы, так с чего вдруг вспомнил?

Откинул одеяло и встал. Опухшая лодыжка наконец расслабилась.

Босые ступни коснулись холодного гладкого камня. Острая игла холода пронзила подошвы — разум прояснился.

Да, решил: оставит всё как есть. Ненавидеть не будет. Как никогда не ненавидел брата.

За дверью послышался шорох. Хын повернул голову и встретился глазами с Джа Рёном, который влетел в комнату, расталкивая перепуганных придворных дам.

Джа Рён тоже выглядел удивлённым. В глазах — живой интерес, будто он совсем не ожидал застать его в сознании.

Прошёлся взглядом.

«Почему-то захотелось приехать и посмотреть на тебя», — сказал он и растянул губы в улыбке. Те самые губы — слишком яркие и пухлые для мужчины.

Доджигам, топтавшийся позади, поспешно открыл рот:

— Доджи…гам докладывает о прибытии Его Величества…

Джа Рён вздохнул, обрывая:

— Подними голову.

Это было сказано Хыну.

Хын поднял глаза — не слишком быстро, не слишком медленно. Нужно было время, чтобы перехватить взгляд Джа Рёна, который падал на него сверху вниз, будто с трона.

Они молча смотрели друг на друга. Потом Джа Рён заговорил:

— Потрясающе.

Хын не понял, что именно «потрясающе».

Он не знал, что Джа Рён перерыл храмы Инсуса и Тхонджонса, перечитал все записи со времён Вондже.

На миг Джа Рён почувствовал такую тревогу, что едва сдержался. Когда вошёл во дворец Иян, Хын уже открыл глаза — будто ждал.

«Тебе не положено лежать? Спросить не у кого, вот и не знаю. Да и по этому иссохшему лицу видно — ты ещё где-то в преисподней».

Невежливо ли спрашивать, всё ли с ним в порядке?

Хын ответил, не опуская головы:

— Дышу только благодаря милости Вашего Величества.

— «Спасибо» я что-то не слышал.

Он сообразительный был — и остался. Джа Рён уже понял: спасение Хыну совсем не в радость.

— Ладно, пока не буду спрашивать. Ты — Гок Ё Хын?

Не «как тебя зовут», а «ты тот самый реинкарнированный безумец?».

Хын послушно кивнул. Верить или нет — не важно, скрывать нечего.

— Так считал отец, и другие тоже. Я сам об этом не думаю.

— Что помнишь?

— О памяти безумца спрашиваете?

— Да. О причине той страшной смерти.

— Мне нечего сказать.

Но в этот миг пришлось спрятать лицо.

Хын до крови сжал не зажившие кончики пальцев, чтобы когти ненависти не впились в Джа Рёна — в того, кто носил лицо Вондже.

«Безумие, что жило во мне, так разрослось, что я уже не владел собой. Сошёл с ума — и поступил как безумец. Ваше Величество, покарайте по справедливости».

— То есть это ничего не значило? Просто безумие?

— Если накажете — приму с радостью.

— Хм.

Джа Рён склонил голову, сделал пару шагов и оказался совсем рядом.

Хын стиснул челюсти: вдруг дрожь прорвётся наружу.

Джа Рён опустился на колени — плавно, будто так и надо. Никто не успел понять, в чём дело, пока Доджигам не взвизгнул:

— Это…! О боги…!

Пока евнух топтался на месте, Джа Рён схватил Хына за подбородок — привычка, от которой у того всегда кровь стыла в жилах.

Ради всего святого!

Я не буду тебя ненавидеть. Забуду!

— Слышал, лицо Вонье было вытянутым. Не напоминает кого-то?

Хын сглотнул. Наблюдая, как кадык ходит вверх-вниз, Джа Рён продолжал дразнить:

— Всё просто. Вонье велел ему раздеться — тот отказался. Тогда Вонье приказал держать за руки-ноги, сорвал одежду и… «Безумец» плюнул Вонье в лицо.

То, что такие мелочи записаны в Тхонджонса, было для Джа Рёна дикостью. Из всех законов империи только записи первых лет были такими странными. И забавно: всё это велел записать сам Вонье.

Зачем?

Кем ты был для Вонье, «Безумец»?

— Но больше всего меня зацепило, что он потом сказал. Тот, кто плюнул Вонье в лицо, добавил: «Если снова заставишь раздеться — снова плюну».

— Смотрю на тебя — верю, что ты и есть тот безумец. Сейчас ты выглядишь прекрасно. Хотя и тогда, наверное, был прекрасен, когда плюнул Вонье в лицо.

Джа Рён замолчал и рассмеялся — легко, почти по-детски.

— Ты сошёл с ума, когда попал во дворец. То есть возненавидел Вонье так, что разум помутился.

— Теперь понятно, почему ты меня ненавидишь. В твоих глазах мы с Вонье — одно лицо.

Хын до онемения сжал ладони, прежде чем открыть рот:

— Нет, Ваше Величество.

— Что «нет»?

— Я вас не ненавижу. Вы — не Вонье, а Вонье давно…

— Конечно, я не Вонье. Но могу стать им.

Глаза Хына, наверное, дрожали — ему показалось, что дрожит всё тело Джа Рёна.

Будто тот танцевал. Будто случилось что-то весёлое и невыносимое одновременно.

— То есть я тоже хочу снять с тебя одежду.

Он с такой силой схватил Хына за подбородок, что тот едва не хрустнул.

Губы Джа Рёна зависли над губами извивающегося Хына.

— Любопытно, какой же это проклятый вкус, что ослепляет до такой степени, что мне плевать даже на содомию?

— Отпустите…!

Солнечный луч ударил в глаза качающему голову мужчине.

Позднее утреннее солнце оставило в его глазах синие следы — будто остатки слёз. Джа Рён не упустил этот синий проблеск.

Схватил Хына за волосы и притянул к себе. В щель между веками ворвался язык. Хын понял, толкнул его в плечо.

— Отпустите!

Джа Рён, держа за волосы, сказал:

— Мне нравятся эти глаза.

Попробовал языком его глаз и облизнул губы.

— Хочу спрятать их сюда.

Доджигам даже не застонал. Придворные дамы застыли, как куклы.

Хын лишь в недоумении смотрел на Джа Рёна. Теперь его глаза пугающе напоминали глаза Джа-Хорёна.

Будто говорили:

Куда бы ты ни пошёл — можешь ненавидеть. Посмотрим, как далеко зайдёшь.

Хлопковая повязка сползла с лодыжки — отёк сошёл. С одной стороны рана в лекарствах, с другой — исцеление.

Он боялся, что тело заживает. Кончики пальцев, сжатые до крови, теперь кровоточили.

Взгляд Джа Рёна скользнул к его рукам. Тонкие уголки глаз будто уже знали всё, что он пережил и сколько сдерживал.

Следующие слова вырвались сами:

— Передайте главному евнуху: сегодня я ночую здесь. Теперь он гость, а не пленник.

Вот весь остаток, без купюр, с правильными местоимениями, живым человеческим языком и всей болью, страстью и безумием, которые там есть. Готовься — дальше будет только жёстче.

Джа Рён действительно остался на ночь.

Он велел всем выйти и запер двери изнутри. Даже Доджигама вышвырнули за порог. В комнате остались только они вдвоём: император и его «гость».

Хын сидел на краю кровати, прямой как палка, и смотрел в пол. Сердце колотилось так, что казалось — вот-вот вырвется и убежит само.

Джа Рён подошёл не спеша, будто прогуливался по собственному саду. Остановился прямо перед ним, наклонился и тихо, почти ласково спросил:

— Ты ведь знаешь, что будет дальше?

Хын молчал.

— Молчишь — значит, согласен.

Рука императора легла ему на затылок — знакомо, до дрожи. Точно так же Вонье когда-то хватал его за волосы, чтобы заставить поднять лицо.

— Посмотри на меня.

Хын поднял глаза. В них не было ни покорности, ни страха — только холодная пустота.

— Вот так лучше, — улыбнулся Джа Рён. — Я хочу, чтобы ты смотрел. Всё время смотрел.

Он начал расстёгивать свой верхний халат. Медленно. Каждый звук пуговицы — как удар по нервам. Халат упал на пол. Затем пояс. Затем нижняя одежда.

Хын не шевелился.

Когда Джа Рён остался совершенно голым, он взял руку Хына и положил её себе на грудь — прямо над сердцем.

— Чувствуешь? Оно бьётся. Для тебя.

Хын отдернул руку, будто обжёгся.

Джа Рён рассмеялся — тихо, почти нежно.

— Ты всё ещё думаешь, что сможешь меня не ненавидеть? Посмотрим.

Он толкнул Хына на спину — легко, без грубой силы, но тот всё равно упал. Кровать была мягкой, слишком мягкой. Как ловушка.

Император навис над ним.

— Разденься сам. Или мне сделать это за тебя?

Хын не двигался.

— Хорошо. Сам.

Пальцы Джа Рёна скользнули под хлопковую ткань, задрали её вверх. Хын попытался перехватить его запястья — бесполезно. Ткань задралась до груди, потом через голову. Он остался голым по пояс.

Джа Рён замер, глядя на него.

Шрамы. Старые и новые. От кнута, от цепей, от ножа, от зубов. Всё тело — как карта боли.

Император провёл кончиками пальцев по одному из самых глубоких — длинному, через всю грудь.

— Это он тебе оставил?

Хын сжал зубы.

— Да.

— Красиво, — прошептал Джа Рён. — Очень красиво.

Он наклонился и провёл по шраму языком — медленно, от самого низа до ключицы.

Хын вздрогнул. Не от боли. От другого.

— Не надо…

— Надо.

Дальше пошло быстро и жёстко.

Одежду с Хына содрали полностью. Он не сопротивлялся — знал, что это только хуже сделает. Джа Рён не бил. Не связывал. Он просто брал — уверенно, властно, как будто имел на это право с самого начала мира.

Когда вошёл в него — без подготовки, без масла, без единого слова — Хын закусил губу до крови, чтобы не крикнуть.

Джа Рён остановился на миг, глядя ему в глаза.

— Больно?

Хын молчал.

— Отвечай.

— …Да.

— Хорошо, — прошептал император и двинулся дальше.

Это не было любовью. Это не было даже страстью. Это было — «я тебя беру, потому что могу». Потому что ты мой. Был моим тогда. Будешь моим сейчас.

Хын закрыл глаза. Пытался уйти в себя, как делал всегда. Но Джа Рён не позволял.

— Открой глаза. Смотри на меня.

Он хватал за волосы, заставлял поднять лицо.

— Скажи моё имя.

Хын молчал.

Рука сжала горло — не до удушья, но достаточно, чтобы стало страшно.

— Скажи.

— …Джа Рён…

— Ещё раз. Громче.

— Джа Рён!!

— Вот так. Запомни. Это я. Не он. Я.

Он кончил внутрь — глубоко, с хриплым стоном, вжимаясь так, будто хотел остаться там навсегда.

Потом лёг рядом, притянул Хына к себе — насильно, обнял, как любовника, а не как жертву.

— Теперь ты мой, — прошептал в волосы. — Официально.

Хын лежал неподвижно. Кровь текла по бедру. Тело дрожало. Но в голове — странное, мёртвое спокойствие.

«Я не буду тебя ненавидеть».

Даже сейчас.

Наутро Джа Рён уехал во дворец, оставив приказ: «Вылечить полностью. Кормить хорошо. Не выпускать».

Через три дня Хын уже мог ходить. Через неделю — бегать.

На десятую ночь он сбежал.

Перелез через стену, как когда-то из дворца Вонье. В одной тонкой одежде, босиком, с ножом, который украл у стражника.

Он бежал всю ночь. И весь следующий день. Пока не упал в лесу, не в силах больше дышать.

Там его и нашли. Через два дня.

Привезли обратно. В цепях.

Джа Рён ждал во дворце Иян.

Он не кричал. Не бил. Просто сидел на троне, который поставили посреди зала, и смотрел, как Хына волокут на коленях.

— Ты всё-таки побежал, — сказал он почти грустно. — Я же говорил: посмотрим, как далеко зайдёшь.

Хын поднял голову. Глаза горели.

— Я дойду до конца.

— До какого конца?

— До того, где тебя не будет.

Джа Рён встал. Подошёл. Присел перед ним на корточки — так близко, что дыхание обжигало лицо.

— А если я скажу, что не отпущу тебя никогда?

— Тогда я умру.

— Умрёшь — верну. Как тогда.

— Попробуй.

Джа Рён улыбнулся. Очень мягко.

— Я попробую.

Он встал, повернулся к евнухам:

— Приготовьте покои Благородного Человека. Он возвращается во дворец.

Хын дёрнулся в цепях.

— Нет…

— Да.

— Я не буду твоим наложником!

— Будешь. Только теперь — по-настоящему. Не как тогда, когда тебя заставляли. Теперь ты сам придёшь. Когда поймёшь, что бежать некуда.

Он наклонился к самому уху и прошептал:

— Я не Вонье. Я хуже. Потому что я тебя хочу живым. И хочу, чтобы ты меня хотел тоже. Даже если будешь ненавидеть до последнего вздоха.

Хын закрыл глаза.

В тот вечер его привели во дворец.

В покои, где когда-то жил «Безумец».

На двери висела табличка с новым титулом:

«Благородный Человек Гок Ё Хын».

А рядом, на стене — старая, выцветшая табличка времён Вонье.

Те же иероглифы.

Те же слова.

Он вошёл.

Джа Рён уже ждал.

— Добро пожаловать домой, — сказал он.

И закрыл дверь.

Глава 6 Мечта

«Моя госпожа Ё-би, прибыл главный дворцовый евнух Вэй-Джон».

«Пойдём скорее, выпьем чего-нибудь».

Было уже совсем темно, час питья давно кончился, когда Вэй-Джон наконец появился в Трёх Дворцах. Восточный Дворец, который все звали Джамильхон, считался самым красивым из трёх. Название дали в честь Ё-би, одной из Самгун.

Вэй-Джон ещё не ложился, поэтому, когда их взгляды встретились, глаза у него были красные и опухшие. Он низко склонил голову.

«Рада вас видеть, госпожа Ё-би».

«Ой, ну хватит! Кто нас тут увидит?»

Вэй-Джон пожал плечами и огляделся. Сейчас его слушали только четыре пары ушей. В спальне за дверью — ещё две. А если поискать хорошенько, найдётся ещё десяток.

«Все мои люди. Я три года не был во дворце. Думаете, я не разобрался, кто есть кто?»

Он посмотрел на молодое лицо племянницы — почти не изменилось за эти три года. Она явно считала, что выстояла здесь одна, но это была неправда. Без дяди её давно бы скормили рыбам в пруду.

Ничего, иметь дело с такой бедной и беззащитной девчонкой среди наложниц — не самое плохое.

Его мясистые веки медленно дрогнули.

Может, Император и выбрал её именно поэтому.

И раз Вэй-Джон тогда не возражал, значит, любовь к племяннице у него всё-таки не безграничная.

Ё-би скоро двадцать — уже одно это доказывало его привязанность.

«Зачем вы меня позвали, миледи?»

«Вы серьёзно спрашиваете? Вы что, ещё не знаете?»

Самое милое в этой девчонке было то, что у неё голова была слишком большая, чтобы притворяться простой наложницей.

Хоть родство дяди с племянницей и не считалось приличным, когда она вошла во дворец, он всё равно оказал ей честь как близкой родне. Сначала его звали «дядя Вэй-Джон», но через месяц после того, как она стала наложницей, она загордилась, и ему пришлось отстраниться — теперь он был просто слугой внутреннего дворца.

Даже если он лично её не обижал. У него и без того был характер, который легко ненавидеть, даже не будучи главным евнухом. Он просто откинулся назад и снова огляделся.

По сравнению с другими наложницами племяннице жилось неплохо. Но он уже устал от её жадности и ревности, просто ещё не понимал, насколько это глубоко.

«Там гость! Мужчина-гость вошёл во внутренний дворец. Как это вообще возможно, если там был мой дядя?»

Вэй-Джон обожал спорить о правилах. Когда законы не соблюдались, дворец превращался в полный бардак. Слова племянницы были тому доказательством.

«Что случилось… почему мужчину пустили во внутренний дворец? Почему вы не вмешались? Нет, ещё раньше — вы даже не сказали своей племяннице? Я уже больше недели не видела Императора!»

«Моя госпожа. Не поймите превратно».

Её глаза превратились в клубок злобы.

Племянница, которая тайком позвала его в такой час, была именно тем случаем, когда Вэй-Джон особенно ненавидел нарушение закона.

«Император отменяет имперские законы, а не я. Что вы хотите, чтобы я сделал? Пошёл против его приказа?»

Как только он подошёл, Ё-би устало заёрзала на стуле.

«Дядя, как вы можете говорить такие грустные вещи? Я знаю, что связь между Императором и дядей — самая крепкая в мире! Кому ещё я могу здесь доверять, кроме дяди?»

Ё-би с тревогой вцепилась в его рукав.

«Дядя знает, сколько горя я здесь переживаю, оправдываясь своей молодостью. Поэтому, несмотря на юность и неспособность видеть всё ясно, я живу в здравии — и телом, и душой — только благодаря милости дяди. Разве вы этого не знаете? Милая, разве ты не должна найти способ отплатить дяде за доброту? Я не хочу, чтобы Гётэджон пустовал, просто Император…»

Лились длинные, пустые слова. Вэй-Джон делал вид, что слушает, кивая.

Даже если он был близок к Императору, не настолько, чтобы заставлять его спать с наложницами. Это не его дело.

Конечно, император должен посещать наложниц хотя бы раз в месяц, но это правило не соблюдалось даже при Вондже.

Как ни крути, странные привычки сна у Его Величества были неизбежны, и даже если он каждый день выходил во внутренний дворец, это всегда считалось удачей.

«…Я уже всё придумала. Дядя просто должен…»

Тут он не смог просто кивать. Вэй-Джон резко поднял голову.

«Что вы имеете в виду, миледи?»

Женщина энергично кивнула, её хорошенькое личико скривилось.

«Я уверена. Отец Нанги отправил людей в трудовой лагерь и всё разузнал. У этого мужчины подозрительное прошлое. Если дядя обратит на это внимание, Император точно передумает».

«Ох, хе-хе».

Вэй-Джон невольно ухмыльнулся. Круглые детские глаза Ё-би сморщились.

«Что с вами, дядя?»

«Ты была быстра. Слишком быстра».

Честно говоря, он был поражён.

Хитрость Ё-би всегда была в том, чтобы ныть как ребёнок. Даже если бы он сам пытался, ничего бы не вышло.

Благодаря его усилиям она стала супругой, а не простой наложницей, и получила Джамильхон в Самгуне. Она была молода и незрелая, он боялся, что её растопчут, поэтому решил — лучше быть супругой.

Как и думал, Ё-би понравилось быть супругой.

Император заходил в Джамильхон всего несколько раз, потом перестал. Ничего особенного в ней не было, но и выгонять смысла не было. К тому же — племянница Вэй-Джона.

Он думал, что жизнь Ё-би пройдёт гладко: родит принца или просто будет наслаждаться, собирая побрякушки и командуя придворными дамами.

Но годы шли.

Сладости, которые ей подавали, теперь казались безвкусными. Старшая племянница забыла, как когда-то выпрашивала конфеты у Сансонама.

Вэй-Джон задумался над её словами.

«Император, конечно, потеряет к нему интерес. Как он мог пустить такую нечистую тварь в качестве гостя? Если дядя передаст это имперским учёным, они поднимут шум, и всё распространится при дворе».

Проще говоря — раструбить всем, что он совершил инцест с братом, вбить клин. Даже если Император закроет на это глаза, слухи всё равно ударят и по королевской чете, и по двору.

Больше всего Вэй-Джона удивило, что Ё-би сама собрала людей и разузнала прошлое. Раньше она бы не справилась за несколько дней.

Теперь всё, что оставалось, — шепнуть Императору на ушко.

«Хе-хе…»

Вэй-Джон неловко погладил двойной подбородок. Даже Ё-би, которой не о чем было думать, успела столько провернуть.

Он был уверен — другие консорты тоже что-то готовят.

Вэй-Джон посмотрел на придворных дам, потом сел к чайному столику.

«Но уже поздно, я хочу пить, так что останусь ещё немного. Миледи, можно чаю?»

Она радостно улыбнулась и покачала головой.

«Конечно, дядя. Пойдёмте пить чай. Если дядя будет пить, я выберу самый вкусный».

«Да, моя госпожа».

Две придворные дамы тихо вышли. Вэй-Джон навострил уши — кто-то из них точно побежит доносить.

Во дворце всё всегда так.

Работа в Тэвунсоне шла своим чередом: как бы далеко ни было, всё лежало у него на ладони. Вопрос только — прикоснётся ли он к этому делу.

«Не терпится попробовать, насколько вкусный будет чай, миледи».

И какую наложницу он сможет сыграть быстрее всех?

Когда Вэй-Джон потер подбородок, шрам от уха до челюсти извивался, как змея.

Он снова был недоволен тем, как грубо нарушили правила внутреннего дворца.

Мужчина вошёл во внутренний дворец как гость, не имея даже статуса придворной дамы. Одно это уже бесило, но Император поставил трон в дворце Иян и наблюдал за ним. Наложницы, ждущие, когда он упадёт, уже начали толпиться, готовые вцепиться. Их низкая натура сделает остальное.

Поэтому Вэй-Джон считал: кто умеет разыграть карту — должен делать это быстро.

Чем меньше Гок Ё Хын проведёт во внутреннем дворце — тем лучше. Он будет только благодарен тому, кто решит эту проблему за него.

Хын сидел в душной комнате, словно в ловушке. Рядом три придворные дамы: одна возилась с ногтями на руках, другая — на ногах, третья — с волосами.

«Хватит. Ему пора принимать лекарство».

Дама в синем из внутренней больницы заговорила — дамы дворца Иян тут же отступили.

Синяя принесла деревянный поднос с бинтами и травами. Села у ног Хына, поджав колени.

Сняла старые повязки, аккуратно протёрла ещё гноящиеся раны, наложила лекарство, перевязала свежим хлопком. Раны были разные — каждую лечили по-своему, но руки двигались быстро и умело.

«Отдыхайте немного, пожалуйста».

Сказала старая служанка, меняя повязку на лодыжке.

«Эти раны не заживут быстро. Какое бы ни было хорошее лекарство — сон и еда важнее. Не пейте вина, ешьте тёплую пищу. Грибы хорошо заживляют кожу. Если попросите отдельно — Сансонгам позаботится».

Тяжёлые, полузакрытые глаза Хына открылись.

Лежать неподвижно, как велели, тоже было тяжело.

Дама, которая так старательно вытирала гной из каждой раны, наконец привлекла его внимание.

«Не нужно так усердствовать».

«…?»

Все посмотрели на него.

«Мне осталось жить несколько дней. Бесполезно».

«Что вы имеете в виду, господин гость?»

Слово «господин» резануло слух, он покачал головой и отвернулся.

«Просто оставьте меня».

«Если вам не станет лучше — значит, мы плохо сделали свою работу, господин гость».

Слова старшей дамы не были горькими — просто констатация факта. Именно этим оправданием Джа-Хорён убивал тысячи людей. Все жизни были связаны одной нитью.

«…Я знаю, вы лечили многих. Мои раны плохо заживают, потому что я уже одной ногой в могиле. Не перенапрягайтесь. Его Величество поймёт, что я виноват».

Дама поняла и помрачнела.

«Вы странный гость. Обычно если у наложницы сломается ноготь — уже крик на весь дворец».

«Тогда оставьте меня».

«Нет. Не могу рисковать».

Она снова взялась за лодыжки.

«Ни один господин ещё не становился гостем так, как вы. Ни один мужчина не входил во внутренний дворец. Поэтому — нет, не могу».

Корни этих слов были очень глубокими.

«Никогда не знаешь, какие ещё приказы придут».

Хын посмотрел на свои раны — аккуратно обработанные, перевязанные свежим хлопком.

Раны заживали медленно, но всё-таки заживали. Волосы, ломкие после трёх месяцев в лагере, постепенно восстанавливались.

Каждый раз, когда он чувствовал, как на чёрных кончиках пальцев отрастает новая кожа, его охватывала тревога.

Он тяжело вздохнул.

Как же теперь забыть? Он всё ещё дрожал от страха.

С ним было тяжело каждый миг.

Как и Вонье — он был непредсказуем. Непредсказуемо лизал его язык, кормил отваром из своих рук. Он не привык ни к капризам Вонье, ни к его безумию, но думал, что знает пределы. А это насилие было другим.

Совсем другим.

«Не смотри».

Потом Джа-Рён просто развернулся и ушёл.

Хоть это и напоминало, как Вондже пытался удержать его взгляд, что-то было иначе. Та ночь оказалась ещё запутаннее. Он не спал до рассвета, не сомкнув глаз.

Как он мог забыть? Он не мог перестать думать о нём.

Хын вздохнул. Дама из больницы закончила с повязками.

«Готово, господин. Надеюсь, скоро поправитесь».

Он закрыл глаза и кивнул.

Как только она ушла, вернулись дамы Ияна. Натёрли тело благовониями. Волосы расчесали, аккуратно собрали, лицо умастили маслом, чтобы смягчить грубую кожу.

«Всё готово, господин. Скоро поправитесь и будете таким же красивым, как другие гос… ой».

Дама, оговорившись о других гостях, опустила голову.

Кроме того, что он мужчина, она сказала, что он им уступает — большая ошибка.

Она упала ниц.

«…Простите. Очень прошу прощения, господин!»

«Всё в порядке».

«…Правда?»

«Для меня это не важно. Вставайте».

Дама осторожно подняла глаза, увидела, что он не злится, отряхнула колени и встала.

«Спасибо, господин. Но… почему господин говорит со слугами на «вы»?»

«Не привык жить во дворце».

Или, может, просто не хотел привыкать…

«Сами разберётесь».

Он схватился за подлокотники и встал. Повернулся к выходу из бани. Дама, шедшая за ним, тихо сказала:

«Всё-таки…»

«…Что?»

«Не то чтобы вы не справились бы. Не знаю, как у других, но у вас очень красивые глаза, господин гость».

Сказав это, круглолицая дама улыбнулась и представилась — Ёнмён.

В тот же день, как велели дамы из больницы, Ёнмён побежала в Сансонгам и попросила грибы мацутакэ.

«Мадам, посмотрите! Сансонгам дал мне мацутакэ!»

Ёнмён подняла корзину, накрытую тканью.

Хоть дворец Иян давно пустовал, там всё ещё жили придворные дамы. Их было немного, но держались вместе.

«Когда ты это взяла?»

«Я говорила с ним сегодня, он сказал, что сейчас некому доставить. И вдруг — прислал».

«Да ну?»

Дама по имени Дживоль сменила Ёнмён на посту. Ёнмён во дворце меньше пяти лет, звания нет. Дживоль — седьмой ранг, опытная.

«При…прислал мацутакэ в такое время?»

«Ну… не знаю».

«Да ладно!?»

Дживоль понюхала корзину и фыркнула.

«Когда я сказала, что из Ияна — говорили, нету. А теперь вдруг нашёл».

«Ой!»

Щёки Ёнмён покраснели.

«Недооценили нашего господина, да? Я так и знала! Странно как-то. Разве мацутакэ сейчас сезон?»

«Может быть, но… чего ты так злишься?»

«А вы разве нет? На господина смотрят свысока!»

Дживоль сделала жалостливое лицо.

«Ты ещё слишком молода и наивна. Да, зовём его господином, но звания у него нет».

«Но он всё-таки гость».

Дживоль было трудно понять связь между Императором и гостем.

«Его Величество никогда не ходил в Юквон, а с тех пор, как наш господин здесь — уже два раза был в Ияне. Скоро разделит ложе… тогда и звание получит. Догонит остальных… хе-хе».

Ёнмён округлила лицо и улыбнулась. Дживоль расслабилась.

«У тебя детские амбиции. Так ты и грибы достала?»

«Господину скоро станет лучше, и он будет как другие дамы».

Дживоль махнула рукой.

«Не говори так. Что это вообще значит для мужчины?»

«Но он гость».

Дживоль поставила корзину и села к огню.

«Он весь в шрамах, худой как скелет. Как он может сравниться с наложницами?»

«Станет лучше. Поэтому я и взяла грибы. Буду каждый день ходить».

«Даже если поправится — худой останется. И был рабом из лагеря, а теперь вдруг гость? Странно всё это».

Ёнмён покачала головой. Косы, закрученные как бараньи рога, качнулись.

«Прибыл во дворец — значит гость».

«Вот именно. Весь Юквон полон красавиц-наложниц, а тут мужчина. У меня ощущение, что этот гость…»

Дживоль замолчала. Глаза Ёнмён расширились.

«Что с гостем, мадам?»

Дживоль покачала головой — интуиция старой служанки, почти десять лет во дворце.

«Ничего, не наше дело».

«Почему? Боюсь, я скажу господину? Да разве я такая?»

«Всё, бери щётку и мой хорошенько. Мацутакэ водой нельзя — только щёткой».

«Да ну?»

Вместо того чтобы идти за щёткой, Ёнмён ухмыльнулась.

«Но я думаю, хорошо, что наш господин гость пришёл в Иян».

«Нагрузка выросла. Что хорошего?»

«Место было пустое. Все шутили, что сюда отправляют умирать или прятаться… а теперь нет. Его Величество часто бывает. Поэтому мне нравится наш господин, хоть он и просто гость».

Дживоль безнадёжно улыбнулась.

«Да, ты ещё ребёнок. Больше ничего не скажу».

«И он сейчас худой, но будет красивым, когда поправится. Глаза у него красивые. Я пошла».

Ёнмён убежала.

Грибы мацутакэ стали супом того вечера. Хын не устоял перед улыбкой Ёнмён и съел всё.

Это случилось той ночью.

«Ты правда меня ненавидишь».

Сегодня Джа-Рён уже в третий раз пришёл в Иян против воли Хына.

И сегодня было страннее всего. Без Доджигама, с Джимок-чоном. Он встал с кровати и повернулся к Хыну.

Хын не хотел смотреть, поэтому глаза бегали. Повернулся к стене — увидел сурового Джимок-чона. Прямо на Джа-Рёна — отвернулся.

Каждый раз, когда взгляды встречались, он чувствовал себя голым.

«Почему ты так? Сколько ни думаю — я тебе ничего плохого не сделал».

Джа-Рён говорил легко, будто зашёл поболтать.

«Я даже довольно ласковый муж, правда? Сам кормил тебя лекарством».

Сказал так, будто не понимал, что в этом-то и проблема.

«Почему не смотришь, когда я прихожу? Прикажете связать, если хочешь, чтобы ты смотрел мне в глаза?»

Хын почувствовал взгляд ещё до того, как поднял голову.

Он повернулся к Джа-Рёну. Но сегодня тело было особенно тяжёлым.

Рука Джа-Рёна оказалась быстрее — схватил за подбородок.

«Надоело. Почему я каждый раз должен начинfcb делать первый шаг?»

Как всегда, остался синяк.

«Посмотри на меня. Пока настроение не испортилось ещё больше».

«…Как прикажете».

Взгляды встретились. Большой палец поднялся и прижал нижнюю губу.

«Я велел сохранить тебе жизнь, но лекарь сказал, что ты всё равно умрёшь. Думал сменить врача, но он не торопится. Оставлю пока».

Скрип пальцев по сухим губам прекратился. В запавшие глаза вернулась жизнь. Повязок на теле стало меньше.

Пальцы на губах вызывали странное чувство. Иногда казалось, что он рвёт на нём одежду, хотя ничего не делал.

«Сегодня ты ужасно румяный. Накрасился, когда узнал, что я приду?»

Хлоп!

Хын шлёпнул по руке. Джа-Рён потёр губы, не обижаясь — будто знал, что так будет. Зато Джимок-чон поднял глаза.

Хын устало вздохнул.

«…Не надо».

«Нет, точно красные. Не губы — щёки».

Хлоп!

Лента в волосах ослабла, волосы рассыпались по рукам. Такого с Вондже не было — тело напряглось.

«Отрасти волосы. Мало, не за что схватить. Хочу длиннее и гуще».

«…»

Вонье тоже любил длинные волосы. Привязывал к кровати в солнечный день, чтобы чёрные волосы струились по обнажённому телу.

Когда он остригся, тех придворных дам, что ухаживали за волосами, связали и бросили в реку.

Лица женщин, унесённых течением, всё ещё стояли перед глазами. Отчаянные жесты, когда они пытались выбраться…

Они, наверное, были в ярости.

Он не сомкнул глаз даже в последние мгновения, когда они наглотались воды и утонули.

— Это всего лишь волосы! Ничего больше!

Гок Ё Хын кричал на Вонье. Тот заставлял смотреть.

— А кто должен был ухаживать за твоими волосами?

— Это я… я порезал! Я… а не они!

Вонье схватил короткие неровные волосы.

— Тогда бросить тебя в реку?

— …

Глаза Вонье стали холоднее, чем когда он ломал ему ноги.

— Только волосы? Сколько ты ещё будешь так делать?

Казалось, он вот-вот вырвет себе волосы.

— Почему ты мне ничего не даёшь?

Вонье отпустил и ушёл.

Гок Ё Хын остался ждать, когда всплывут тела. Но течение было сильным — до заката ничего не нашли.

Их бессмысленная смерть оставила рану в сердце.

Ветер холодел. Гвардия силой увела его во дворец.

Потом начался жар. Вонье не пришёл ни разу.

Вода, где утонули женщины, оказалась отравлена. Через несколько дней Вонье заметил осунувшееся лицо и решил, что его отравили.

Хын вывернул шею, пытаясь вырваться. Джа-Рён сжал волосы и дёрнул.

«Ты слышал? Отращивай. Не стриги самовольно».

Это напомнило Вонье — трудно было смотреть в лицо.

Когда волосы отрастут — он снова начнёт всё это. Хочет повторить?

«Ах…»

Нет. Не хотелось снова отращивать.

Он хотел сказать. Но Джа-Рён притянул его волосы к себе, будто пробуя на вкус.

«Без них всё пусто. Всё время кажется, что чего-то не хватает».

Губы застыли. Джа-Рён потёр волосы о губы и причмокнул — будто грустно.

«Отрасти. Не стриги».

Температура поднялась, как тогда от яда. Глаза широко раскрылись, голова поникла.

Джа-Рён подхватил обмякшее тело.

«Что с тобой?»

«А, нет…»

Ничего. Мы друг другу никто.

Хын сопротивлялся. Джа-Рён крикнул Джимок-чону, крепко держа его:

«Зови лекаря немедленно!»

Жар разлился по телу. Он закрыл глаза.

Ощущение, будто нырнул в горячую реку. Открыл рот, задыхаясь.

И тогда…

«Фу!»

Из горла хлынула ярко-красная кровь.

Кровь и кусочки мацутакэ, которыми накормила молодая дама, окрасили одежду Джа-Рёна.

«Ах…»

Это не жар. Это яд. Грибы, которые принесли для заживления ран, были отравлены.

Хын потерял сознание на руках Джа-Рёна. Круглое лицо Ёнмён, сказавшей «поправляйся скорее, чтобы стать как наложницы», удалялось.

Их было двадцать один.

Перед дворцом Иян проходил Чугукджан. Потом вызвали одну из шести бин — Банги. Стало двадцать два.

Прошло три часа с тех пор, как Хын харкнул кровью и потерял сознание.

«Император…»

Как только офицеры опустились на колени, Банги заплакала.

«Это всё?»

Джа-Рён указал подбородком на комнату.

Она едва спала, но даже без сознания красота Банги сияла.

Он помнил её холодные глаза. Игнорировал советы Вэй-Джона, что семья незнатная, и ввёл во дворец. Некоторое время часто обнимал.

Но потом забыл о ней совсем.

Вэй-Джон кивнул.

«Да, Ваше Величество».

«Облейте им руки и ноги кипящим маслом, сделайте калеками, потом отрубите головы. Всем!»

Приговор был прост. Чугукджан закончился.

Первой реакцией было недоверие — три часа перевернули Юквон вверх дном, а император просто приказал отрубить головы.

«Приказ получен, Ваше Высочество».

Вэй-Джон вздохнул.

Тц, тц. Раз так вышло — точно погибнут. Столько шума из-за того, что поиздевались над гостем. Тц, тц, тц.

Охранники достали кипящее масло и начали лить на ближайших.

«Ааааа!»

Крики, запах жареного мяса, крики снова.

Самое страшное — глаза Императора. Пустые.

Не было разницы между виновными и невиновными. Ему нужны были крики и резня.

«…Ваше Величество! Простите… Ваше Величество!»

Всё началось с придворных дам Ияна.

Лекарь сказал — яд. Одна дама призналась: получила грибы и дала Хыну. Даже после побоев не изменила показания. Её велели грибы из больницы — пошла в Сансонгам.

Потом вызвали евнухов и слуг Сансонама. Людей слишком много — Джа-Рён изменил метод: половник кипящего масла на головы. Рты открылись.

Выяснилось: Сансонгам грибы не давал. Не сезон, цены бешеные, гость не из трёх главных супруг — не положено.

Вместо этого кто-то выдал себя за торговца и принёс отравленные грибы в Иян.

Яд вызывал жар и боли, оставлял пятна на коже на две недели. Часто использовался наложницами, чтобы убрать соперницу из поля зрения. Никогда не убивал.

Но Хын был ослаблен — едва не умер, харкал кровью.

«Император! Император! Меня несправедливо обвиняют!»

Слишком просто было бы обезглавить за такой пустяк.

В этой комнате удачи не было. Другим — просто живот, а Хын чуть не умер.

«Я не собирался его убивать! Мои слуги сами… как можно казнить за это?! Такого в Юквоне ещё не было!»

Банги оттолкнула охрану и закричала.

«Император! Я не преступница! Пожалуйста… !»

Слезы по щекам.

Банги не была дурой. Она знала, что когда-то Император был от неё без ума. Память не подвела.

Она подняла руку, прикрывая рот, и посмотрела прямо на Джа-Рёна. Хотела, чтобы он снова обратил внимание.

«Император… когда я впервые вошла во дворец, меня опоили этим же ядом. Всё тело в нарывах, десять дней не могла служить. Но тогда никто не умер. Я всего лишь…»

Джа-Рён вспомнил глаза Банги.

Большие, глубокие, тёмные.

Когда падал свет — казались голубыми.

Он подумал: если бы были ещё голубее — очаровали бы ещё сильнее.

Как свежевыпавший снег на вершине горы на рассвете.

Странно — только сейчас понял, почему ему нравились её глаза.

Они напоминали глаза Хына. Который даже не показывал их, пока не рухнул и не захаркал кровью.

«… …»

Губы напряглись.

Что это было?

Он заранее знал человека, которого никогда не видел, и ждал его?

Он поднял руку.

Вэй-Джон быстро ответил:

«Да, Мой Император».

«Я же сказал — всем головы отрубить».

«…Приказ получен».

«О, нет!»

Банги вскочила. Охранники схватили, но рот быстрее.

«Это не я, Ваше Величество! Мои слуги дали ему яд, а главный евнух и Ё-би замышляют кое-что похуже!»

Словно разворошила осиное гнездо.

Все знали, как близок Вэй-Джон к Императору. И что Ё-би — его племянница.

Суматоха. Даже гвардейцы переглянулись.

«У меня тоже есть уши! Говорят, что-то нечистое с гостем Ияна, поэтому Ё-би объединится с главным евнухом и призовёт имперских учёных. Ваше Величество, если выслушаете — поймёте, что я говорю правду. Глава инспекции и двенадцати евнухов — Вэй-Джон, Сансонгам — особое место, куда без главного евнуха не войти. Теперь оттуда сочится яд! Главный евнух, конечно, не мог не знать, но он замышлял против меня, когда договаривался с Ё-би…»

«Достаточно».

Стук-стук по подлокотнику.

Гвардеец выхватил меч. Комната вскрикнула.

«Император! Простите… ах! Ах!»

Их бы обезглавили.

Если бы Мён, лежавшая как труп, вдруг не подняла глаза:

«Ах, мой господин!»

Хын бежал.

Шатаясь, скорее быстро шёл. Лекарь за ним с бледным лицом, дамы — с его туфлями.

Босой, в тонком одеянии.

«Ваше Величество…»

Хын подбежал, рухнул на колени, простёрся ниц.

«Ваше Величество…»

Он не понимал, что делает. Просто звал.

«Это возмутительно!»

Джа-Рён схватил за руку — тот чуть не упал вперёд.

Хын поднял голову и посмотрел в глаза. На этот раз не стряхнул руку.

Он был ошеломлён.

«На что ты надеешься?»

«Ваше Величество».

Взгляд сложный. Джа-Рён рассмеялся — когда он ещё видел такие глаза? Пока что Хын показывал только отторжение и хрупкую ложь.

«Почему рот не открывается? Не нравится просить меня?»

«… …»

Хын прикусил губу. Зрачки дрожали.

Он всё ещё держал руку, пока с трудом открывал рот.

«Не… убивайте их, Ваше Величество».

«Почему?»

«Их…»

«Ты знаешь, что они хотели, когда травили тебя? И всё равно не хочешь их смерти».

Хын сглотнул. Было видно, что обдумывает.

Джа-Рён крепче сжал руку.

«Любопытно, откуда ты вообще знаешь, что происходит. Гость прервал имперский суд без причины. Как, чёрт возьми, Вондже с тобой обращался? Ничего странного, если бы первой головой была твоя».

«…Я боюсь, что их жизни заберут».

Правда вышла.

Яд сегодня — как вода тогда. Карма повторялась.

Только теперь он решил забыть. Больше не хотел быть в ловушке этой беспомощной ненависти.

«Пощадите, Ваше Величество. Не убивайте из-за меня. Я…»

Он хотел быть никем. Пылинкой.

Джа-Рён медленно потянул его за руку. Тело тянулось, как на ниточке.

Лицо приблизилось. Дыхание обожгло.

«Ты хорошо рассуждаешь. В конце концов, твоя совесть успокоится. А я?»

«Ваше Величество…»

«А мой гнев? Я привёл тебя во внутренний дворец. Буду дураком, если не накажу тех, кто тронул моего гостя? Хочешь, чтобы я стерпел ради тебя одного?»

«… …»

«Отвечай».

Хын закрыл глаза. Ответ один. Он жив ради этого.

«Если вы их пощадите… я буду… благодарен».

Джа-Рён тяжело вздохнул, схватил за лицо и заставил открыть глаза.

«…Ладно. Допустим, я согласился. Для тебя. Вонье сделал бы и хуже, так что я могу. Тогда что ты сделаешь для меня? Есть только одно, что ты можешь дать».

Дыхание горячее, как яд. Подтекст ясен.

Он медленно выдохнул.

«Мои волосы… Отрастить волосы?»

«Что?!»

Джа-Рён рассмеялась. Для всех, кроме Вонье, это было бы абсурдом.

«Ты сказал, что хочешь длинные… Я буду отращивать. Его Величество может делать с ними что угодно».

Разве он мог сказать такое тогда? Если бы знал, что Вонье бросит дам в реку — молча кивнул бы?

Он не был уверен. Как ни ненавидел Вонье, удовольствие от того, что отрезал любимое, было слишком сильным.

— Почему ты мне ничего не даёшь?

Он мог дать сейчас. Отпустить воспоминания, ненависть, карму… теперь, когда готов отпустить даже себя.

«Я передам Его Величеству».

«…Блин».

Джа-Рён выругался и ударил кулаком по голове.

«Эта причёска будет очень дорогой».

Обжигающий взгляд.

«Не забывай — это моё. Отныне каждая прядь — моя».

«…Да, Ваше Величество».

Джа-Рён пробормотал «чёрт возьми!», оттолкнулся от стула и встал. Но перед тем, как сделать два шага, отдал приказ Вэй-Джону:

«Приведите гостя. Не позволяйте ходить босиком».

«А с ними что?» — Вэй-Джон глазами показал на Банги и других.

«Освободите дворец Банги, всех жителей — в дворцовую тюрьму. Невиновных отпустите. Никого не убивайте».

«Приказ получен».

Хын облегчённо вздохнул и расслабился. В тот же миг потерял сознание.

Пока Вэй-Джон звал охрану, Джа-Рён вернулся и подхватил Хына.

«Блин!»

Обнял за талию, подбородок на плечо. Поднял так, что ноги не касались земли.

Указал Вэй-Джону:

«Вперёд, продолжать».

Что он мог сказать?

«Да, Ваше Величество».

Он был просто благодарен, что работа закончена.

Вэй-Джон подумал, что Джа-Рён не принял слова Банги всерьёз. Гость жив, Ё-би и он сам не упомянуты.

Но он недооценивал существование Хына.

«Я сразу дал противоядие, серьёзных проблем не будет. Молодой… ну, рад, что он в безопасности».

Лекарь обливался потом.

Первый случай, когда наложничий яд вызвал такую болезнь. Хорошо, что не умер.

Хын бежал босиком — хорошо, что взял туфли, Император упомянул.

Когда увидел, как Император несёт на руках окровавленного гостя, онемел. Если с гостем что-то случится — его голова сегодня полетит.

Повезло. И ему, и больнице, и всем, кого вызвали.

Поэтому неизбежно переглянулся с Вэй-Джоном.

Гость был высокого мнения о Вэй-Джоне, заботился о его существовании во дворце. Если бы услышал…

Теперь он был благодарен.

«Яд… когда выйдет — откроет глаза. Его Величеству не стоит беспокоиться».

Работа сделана. Противоядие, температура спала, боли прошли. Кожа чистая. Осталось поспать.

Если проснётся и съест кашу — цвет лица вернётся.

Он хотел сказать: «Императору тоже пора спать».

Рассвет. Роса всю ночь на Чугукджане — можно заболеть.

«Уходите. Не далеко, возвращайтесь, когда позовут».

«Что?.. Да, Ваше Величество. Приказ получен».

Но советовать «спать» не осмелился. Сегодня лучше оставить всё как есть.

После лекаря остались Джа-Рён, Хын (спал как мёртвый), Джимок-чон и Вэй-Джон.

«Ваше Величество. Прошло два дня. Кто ещё сможет так долго? Дворец Иян проявит решимость, остановитесь и идите…»

Джа-Рён прервал:

«Не думай, что я не знаю, что ты отвернулся от меня».

«…Что вы имеете в виду, Ваше Величество?»

Рука запуталась в волосах Хына. Как ребёнок, впервые взявший игрушку — не отпускал. Отпустит — Хын пошевелится — снова возьмёт.

Выражение лица не такое спокойное, как рука.

«Не притворяйся, будто я не знаю, что ты что-то скрываешь».

«Вы о госпоже Ё-би? Она не имеет к этому отношения».

«Но вы родственники».

Вэй-Джон скрыл отчаяние.

«Не может быть, чтобы вы не знали про Сансонгам. Вы с самого начала знали, что Иян просил грибы. Разве нет?»

«Я узнал поздно. В Тэвунсоне больше пяти тысяч евнухов — не могу быть везде».

Гладко, как отрепетировано. Вэй-Джон всегда умел ответить.

«Ты оставил всё как есть, чтобы его отравили. Хотел, чтобы его выслали живым или мёртвым. Теперь, когда я знаю, что ты готов зайти так далеко — интересно, что ещё ты скрываешь?»

«Ваше Величество…»

Но оправдания испарились.

Джа-Рён медленно вытащил меч Хвансудо.

Вэй-Джон вспотел. Он думал, что Джа-Рён ещё не дошла до этого.

Глухой стук.

Джа-Рён шагнул — Вэй-Джон отступил.

«Я не убью тебя, но и притворяться не буду».

Свиш—

«Быстро»

Глаза Вэй-Джона расширились, он схватился за распоротый живот. Кровь на чёрном шёлке.

«Убирайся из дворца. Джимок-чон, забери это».

«…Что? Что это… Что вы имеете в виду, Мой Император!?»

«Я отплачу тебе за детскую привязанность тем, что не убью сейчас. Джимок-чон, что ты ждёшь?»

Чжа-Рён моргнул, Джимок-чон схватил Вэй-Джона за руку.

Только тогда он понял, что Император серьёзен. Глаза стали огромными.

«Ваше Величество!»

«Никогда больше»

Он видел в глазах Джа-Рёна решимость и отстранённость — никаких эмоций.

Гнев, рождённый безумием на Чугукджане, просыпался.

«Не трогай то, что моё!»

Слова прилипли к спине, когда Джимок-чон силой увёл его.

Вэй-Джон дрожал. Слишком поздно. Джа-Рён действовала слишком быстро.

Это воспоминание уже глубоко врезалось в тело…

Он больше не мог остановиться. Тёплая кровь на пальцах — пришло время выбирать.

Известие, что Император распорол живот главному евнуху за халатность в Сансонгаме, всколыхнуло весь Тэвунсон.

Больше, чем отравление гостя-мужчины или три часа Чугукджана.

В Тэвунсоне говорили: «Даже если бы отравила сама императрица — Вэй-Джона бы не тронули».

Поэтому удивление было огромным.

Именно тогда это стало предупреждением для всех.

Предупреждение, что никто не должен прикасаться к тому, что Император называет «моим».

Глава 7 Дворец

Что-то изменилось.

Если бы Хыну пришлось объяснить, он бы сказал: изменилось то, что он видел своими глазами.

Для кого-то другого это могло показаться обычным, но на самом деле всё было настолько неестественным и запутанным, что выделить одну-две вещи было невозможно.

Хын сам этого не осознавал, но после отравления Тэвунсон пережил слишком много потрясений. Казнь Банги уже висела на волоске, а тут ещё и совсем немыслимое: Вэйчжон был изгнан.

Внутренний дворец и наложницы пришли в совершенное неистовство. Всех придворных дам, принадлежавших к фракции Вэйчжона, перевели в другие места, а личных служанок-«хэин» (亥人), которых наложницы привезли с собой, без исключения вышвырнули за ворота дворца.

Из-за этого Хый-би, теперь одна из самых влиятельных наложниц Юквона, весь день простояла на коленях перед Канхваджоном, добиваясь аудиенции, но едва император бросил через Судан-тэгама короткую фразу, она тут же убралась восвояси.

Слова Судан-тэгама были такими:

«Чем служанка отличается от гостя, которого выгнали или который бесследно исчез во дворце?»

Вот и всё.

Каждое утро наложницы собирались в саду дворца Кётэджон, что рядом с Каннёнгуном, и под предлогом поминовения мёртвых (追念) голосили, что весь Юквон вот-вот вымрет.

Когда эти вопли всё-таки дошли до ушей императора, тот ответил: «Если хотите продолжать — продолжайте, только сделайте так, чтобы это было возможно», — и тут же отменил ежедневные поминальные службы.

На следующий день во Внешний двор хлынул поток чиновников.

Вопрос встал ребром: можно ли из-за одного-единственного «гостя» объявлять преступницами всех наложниц? А дальше — ещё жёстче: позволительно ли рабыне, отказавшейся войти во Внутренний дворец, дарить целый дворец во Внутреннем дворе? И старый, как мир: «Почему Кётэджон столько лет пустует?»

Внутри и снаружи дворца стоял гул.

Наложницы открыто жаловались отцам, призывали шаманов и гадалок.

«Если инь застаивается в одном месте, ян теряет путь», — сыпались предсказания, словно прямой намёк на императорскую семью. В центре Тэвуна — тихие слёзы (泣) из-за отмены ежедневных пиршеств вскоре превратились в громкие крики (哭): мол, нарушается равновесие небес и земли.

Хын проснулся посреди всего этого хаоса и, просто оглядевшись, понял, что произошло за те несколько дней, пока он был без сознания.

Даже за утренней трапезой всё изменилось: Сансон-тэгам лично принёс серебряную ложку.

Как ни затихала злоба, пусть и на считанные дни, её хватало, чтобы съёжиться от страха. Намерение императора «вертеть глазами и сыпать ядом», если что-то не понравится, читалось ясно.

Хорошая новость: Хын мог есть только простую рисовую кашу. Будь стол накрыт как у других наложниц, Сансон-тэгаму пришлось бы надолго остаться во дворце Иян.

Лицо Сансон-тэгама оставалось белее мела, пока Хын не съел больше половины миски. Глядя на него, Хын невольно горько усмехнулся.

Рот евнуха открывался каждый раз, когда ложка Хына чуть опускалась, и каждый глоток сопровождался облегчённым вздохом. То же самое творилось с придворными дамами поблизости.

Это ничем не отличалось от методов Вонджэ. Каждый раз, когда что-то случалось, тот просто удлинял верёвки на руках и ногах.

Чем больше повторялось, тем тяжелее становились взгляды, направленные на Гок Ё Хына. Эти взгляды были ему знакомы — он страдал от них в прошлой жизни.

Но теперь появилось что-то новое и странное: искренние люди.

«Господин мой! Господин!»

Один из них — Ёнмён.

После допроса, где ему сломали два пальца на ноге, он остался хромым.

Любой другой возненавидел бы Хына до смерти — тело искалечено из-за него, — а этот смотрел ещё светлее и преданнее. Хын не понимал, как такое возможно, и оттого тревожился ещё сильнее.

Ёнмён, прихрамывая, вошёл и подошёл к Хыну, который сидел у окна, греясь в солнечных лучах после трапезы.

— Что случилось?

Он с жалостью посмотрел на хромающего, всхлипывающего Ёнмёна.

— Я же говорил: без дела не ходи.

— Хочу расчесать вам волосы. Пойдёмте, господин, повернитесь сюда.

Хын нахмурился.

— Не надо. Ты и утром расчесал.

— Утром расчесал, да. Но сейчас же Его Величество приедет!

Ёнмён склонил голову, будто слова Хына показались ему дикостью.

— Что вы имеете в виду, господин гость? Когда приезжает Его Величество, вы обязаны привести себя в порядок и переодеться.

— Ничто не украсит меня лучше, чем есть. Я не красавец от природы, мне всё равно. Садись, отдохни ногами.

— Но…

Ёнмён сделал вид, что сутулится ещё сильнее.

— Я боюсь Его Величества…

— …Да?

— Я знаю, что мне, жалкому слуге без ранга, нужно следить за языком в сто тысяч раз осторожнее… Но всё же, думаю, господину я могу сказать. Его Величество страшен. На этот раз даже нас, ничтожных, не послушали… Если бы не вы, господин, все бы погибли. Но Его Величество вас бережёт. Прислушивается к каждому вашему слову. Поэтому… я думаю, он очень-очень-очень рассердится, если я не расчешу вам волосы…

После долгой борьбы Ёнмён выдал ещё одну фразу:

— Вы сами сказали, что каждая прядь ваших волос принадлежит Его Величеству. Значит, я обязан их расчёсывать. Даже если вы захотите возразить — не сможете.

— Хватит.

Хын оборвал его, не желая больше слушать.

— …А? Ой, я опять лишнего наговорил. Простите, господин.

— Нет, не в том дело…

— Да?

Глядя в большие чистые глаза Ёнмёна, Хын понял: тот даже не осознаёт, что именно сказал такого, от чего у Хына всё внутри сжалось.

— …Ничего.

Он велел принять это как есть, чтобы тот больше не жалел, но услышать со стороны, что император так странно его ценит, было невыносимо. Словно между ними и правда что-то есть.

— Так можно я всё-таки расчешу, господин?

Хын прикусил губу, пережидая внутреннюю бурю.

— Делай как хочешь.

Ёнмён просиял, будто получил подарок, и достал гребень с маслом.

Каждый раз, когда Хын замечал, как тот хромает, ему становилось неловко до дрожи.

— Я присяду, а вы, господин, садитесь на стул.

— Господин мой…

Ёнмён расплылся в широкой улыбости. В тот день он расчёсывал особенно тщательно и долго — то ли зря, то ли нет, кто знает.

И правда, вскоре кто-то пожаловал во дворец Иян.

— Представьтесь и поклонитесь. Его Высочество наследный принц.

Хын, стоя среди придворных дам, заметил, как Ёнмён закусил губу. Глаза у того округлились — ситуация была вопиюще несправедливой, но ничего не поделаешь.

Это была Хва-би (華妃).

Двоюродная сестра покойной императрицы. В свои тридцать два она получила титул Хва-би благодаря предсмертной воле императрицы — та просила её заменить мать принцу.

Есть поговорка: стать любимой наложницей (寵妾) труднее всего — на спине всегда тень покойной императрицы. Зато у Хва-би больше всех шансов стать вдовствующей. Ей оставалось лишь ждать.

И вот Хва-би явилась во дворец Иян во главе с наследным принцем.

— Вы тоже числитесь при дворе, значит, обязаны приветствовать наследного принца. Да, я слышала о недавнем жестоком инци28, но долг есть долг. Принц хоть и юн, но разве можно проявлять незрелость?

Ситуация была крайне неудобной.

За спиной Хва-би выстроились ряды её служанок и придворных, рядом — свита наследного принца. Поклон Хына выглядел бы поклоном всей этой толпе сразу.

Джи-Воль, рангом ниже, выступила вперёд:

— Моя госпожа Хва-би, господин всё ещё слаб, у него может случиться обморок (眩症). Не лучше ли пройти внутрь и поклониться там, чтобы не было рецидива…

— Как ты смеешь встревать без спросу!

Служанка Хва-би тут же оборвала её. Джи-Воль закрыла рот и отступила.

— Хорошо. Раз ты такой непонятливый, кланяйся здесь, не двигаясь с места. Разве кто-то во Внутреннем дворе может не узнать наследного принца? А раз он пришёл, покажи искренность.

Хын медлил, стараясь не выдать тревоги.

Причины не кланяться не было, как не было и причины гордиться.

Его колебание сделало происходящее типичным эпизодом Внутреннего двора.

Даже будучи годами связанным с Вонджэ, он никогда не сравнивал себя с наложницами. Вонджэ опустошил Юквон, списка придворных больше не существовало, но Хын всё равно пришёл из семьи Гок. Пока возводились стены и рылись каналы, он не считался наложником в полном смысле.

Теперь статус «гостя» снова всё усложнил.

Он осознал: он действительно стал его собственностью.

Когда Хын чуть шевельнул подбородком, тщательно уложенные волосы скользнули по затылку.

От этого ощущения по коже побежали мурашки. Будто рука Джа-Рёна коснулась его.

Волосы, отданные без сожаления, вдруг в каждом движении напоминали о своём новом хозяине.

— Что делает гость из семьи Гок? Сколько ещё заставлять Его Высочество ждать?

Служанка Хва-би прикрикнула. Хва-би промолчала.

Хын с неловкостью посмотрел на наследного принца — маленькая золотая корона, чёрная мантия с серебряным воротом.

Совсем ребёнок. На вид столько же, сколько было Хыну, когда его посадили в тюрьму.

— Гость дворца Иян приветствует Его Высочество наследного принца.

Надо было опуститься на колени, сложить ладони перед глазами, дважды поклониться до земли, затем встать.

Пора кланяться.

И тут детская ручка внезапно вцепилась ему в волосы.

Первым, что бросилось в глаза, был Ёнмён на краю — тот побелел.

— О нет, волосы господина!

Джи-Воль потянула Ёнмёна и шикнула, чтобы молчал.

Наследный принц сжал кулачок и дёрнул изо всех сил. Раздался хруст вырванных волос. От боли на глаза навернулись слёзы.

Хын не шевельнулся и спокойно сказал:

— Ваше Высочество, отпустите волосы, чтобы я мог завершить поклон.

Принц молча дёрнул ещё сильнее.

Хва-би наблюдала без единого слова. Ясно: никто не остановит.

— Не надо!

Ёнмён вырвался, подбежал, опустился на колени перед принцем и взмолился:

— Пожалуйста, отпустите, Ваше Высочество. Нельзя трогать волосы моего господина.

Не принц и не Хва-би, а юная служанка взвизгнула:

— Наглец! Как смеешь показываться нам на глаза? Прочь!

— Не могу… Ваше Высочество, ну пожалуйста…

— Уберите эту мразь!

Стражники Хва-би тут же преградили Ёнмёну путь.

— Ваше Высочество! Отпустите!

Ёнмён схватил принца за руку, пытаясь освободить волосы Хына. Придворные дамы вцепились в него.

— Наглость! Как посмел тронуть нефритовое тело принца!

Хва-би наконец подошла и ткнула пальцем в Ёнмёна:

— Вывести, избить и облить солёной водой. Бесстыжий щенок, посмел прикоснуться к принцу.

— Да, моя госпожа.

Она этого и добивалась с самого начала. Придираться, чтобы досадить, досадить, чтобы изувечить.

Теперь, когда Ё-би и Хё-би притихли и думают только о себе, место Хва-би среди наложниц резко поднимется — особенно с наследным принцем в руках.

Она ведь с самого начала метила во вдовствующую императрицу.

Поэтому визит во дворец Иян — не к мужчине-гостю, а предупреждение всем, кто может родить императорского ребёнка.

Во Внутреннем дворе всегда так.

— Подождите, госпожа Хва-би.

Хын схватил принца за запястье.

Лицо Хва-би исказилось.

— Куда полез? Как ты смеешь, гость!

— Первым руку поднял наследный принц, значит, я не переступаю границ.

Он посмотрел прямо в глаза ребёнку и медленно проговорил:

— Отпустите, Ваше Высочество. В императорском дворце закон выше людей, я ничего не смогу вам сделать, даже если вы мне навредите. Но то, что вы держите, уже не принадлежит моему телу.

Пятилетний, каким бы злобным ни казался, удивлённо распахнул глаза.

— По той же причине и я не могу повредить ваши волосы. Мой слуга знал это и пытался остановить Ваше Высочество. Да, он первым протянул руку — это неправильно, но он сделал это ради вас.

— …

— Ваше Высочество.

Хын понизил голос, успокаивающе, и слегка сжал детское запястье. Ребёнок нахмурился — видимо, стало больно.

— Что ты сейчас делаешь, гость?

Хва-би шагнула вперёд с грозным видом.

— Пойдёмте, Ваше Высочество. Отпустите — и я тоже отпущу вас.

Упрямый ребёнок бросил умоляющий взгляд на Хва-би. Хын сразу понял: это она велела ему устроить представление.

Горечь во рту стала невыносимой.

Он уже знал, почему надо было избегать Хва-би, но единственный способ для «гостя» — апеллировать к императору.

— Мои волосы принадлежат Его Величеству. Он забрал их все до единой и теперь дорожит ими. Тот, кто не бережёт их, совершает святотатство. Её светлость, вероятно, не знала.

Лицо Хва-би пожелтело.

Горечь во рту усилилась. Прожив столько лет во дворце, Хын сам стал придворным. Слова, призывающие образ императора как щит, лились сами собой.

Какое жалкое зрелище — человек, прячущийся за императором, чтобы спастись. Кем он себя возомнил, раз император убил чуть меньше людей?!

Но как бы он ни презирал себя, смотреть, как избивают Ёнмёна, он не мог.

Увидев, что Хва-би замолчала, принц разжал кулак.

Несколько волосков застряли у него между пальцами.

Хын продолжил поклон, будто ничего не было.

— Могу ли я теперь подняться, Ваше Высочество?

Принц взглянул на Хва-би, чей рот был плотно сжат, и кивнул.

Хын выпрямился и обратился к Хва-би:

— Это мой слуга, который так тщательно ухаживает за моими волосами. Если его высечь, он больше не сможет. Маленькая ошибка, но если госпожа Хва-би проявит милосердие (仁恩), две жизни будут спасены.

Зубы Хва-би застучали.

— Подлое отродье! Носить сына (сынын), творя мерзости с мужским телом — всё равно что тысячу раз перерезать себе горло. Ты смеешь выказывать презрение наследному принцу и правлению, не ведая стыда. Твоё высокомерие (恣行) станет твоим ядом.

Её слова не задели — он знал, что это просто беспричинная ярость.

Просто жалко.

Почему ни Джа-Рён, ни Вонджэ не полюбили ни одну из этих прекрасных женщин, готовых любить безоговорочно?

— Как видите, даже будучи гостем, я всего лишь человек. Я не угроза наследному принцу. Если вас заботит только его благополучие, дворец Иян можно не трогать.

— Почему я должен верить человеку, который ведёт себя так?

Хын спокойно посмотрел на неё.

— Я проживу недолго. Как и в прошлой жизни, у меня нет ни сожалений, ни привязанности к дворцу. Я просто не хочу, чтобы из-за меня кто-то страдал или умирал. Вот и всё.

Хва-би замолчала.

— Мама… мама…

Наследный принц осторожно потянул её за рукав.

Хва-би взяла ребёнка за руку.

— Я не верю твоим словам.

Слова, которые должны были звучать грозно, прозвучали слабо — будто она убеждала саму себя.

— Я ухожу. Пойдём, наследный принц.

Когда они уходили, шаги были тяжелее и тише, чем при входе.

Как только тень Хва-би исчезла, Ёнмён разрыдался.

— У-у-у… Господин!

Маленькое тело с громким шлепком рухнуло на земляной пол.

Хын смутился, присел и неловко похлопал его по плечу.

— Всё, не плачь.

— Господин…!

Джи-Воль тоже опустилась рядом, обняла Ёнмёна и принялась отчитывать:

— Ну что ты творишь? Я сто раз говорила молчать, тысячу раз — уши затыкать. Вот что значит жить во дворце!

— Но… госпожа Хва-би нарочно… целенаправленно… ух…

— Да, ты живёшь во дворце Иян без проблем, а для других наложниц это обычное дело. Тебе ещё повезло, что так обошлось.

— Но всё равно… господин пострадал… вы же знаете… это уже слишком! Он ещё не оправился после отравленных мацутакэ! Хыы…

Ёнмён был в отчаянии от того, что с человеком, которому он служит, постоянно обращаются жестоко. Забыл, что сам хромает и только что чуть не получил плети.

Хыну было одновременно тревожно и неловко от такой беззащитной преданности в Тэвунсоне.

— Хватит плакать. В следующий раз просто стой на месте.

— Как… как я могу, господин! У вас клок волос вырвали!

— Нет. Пятилетний ребёнок не смог бы.

— Да!

Ёнмён посмотрел на Хына заплаканными глазами.

— Его Величество очень расстроится, если узнает. Он так любит эти волосы…

Хыну стало стыдно. Он почувствовал себя грязным.

Как ни крути, ему не нравилось то, что с ним делал Вонджэ.

— Впредь не говори так.

Хын встал и пошёл к постели один. Джи-Воль подхватила Ёнмёна, толкнула в бок:

— Как ты можешь? Господин спас тебе жизнь, а ты говоришь лишнее… Глаза открой, малыш.

Ёнмён растерянно поднял взгляд.

— …Что? Что я сказал?

— Ты правда не понимаешь?

— ?

Джи-Воль вздохнула.

— Господин сам сказал, что ему осталось недолго. Если бы жизнь была ему дорога, он бы так не говорил. Как бы Его Величество ни благоволил, для господина это ничего не значит. Понял? Не упоминай при нём Его Величество.

Она удивлялась, как он мог не замечать. По её глазам было видно: гость из семьи Гок явно не любит императора. Терпеть не может наряжаться, даже когда император приходит — никогда не встречает радостно.

Джи-Воль не знала подробностей, но слышала: секс между мужчинами отличается от обычного, и те, кто не хочет, скорее умрут, чем получат удовольствие. Если гость дворца Иян именно такой, то отвращение к Его Величеству — не тяжкое преступление.

— …? Это потому что он сильно болел. Но теперь ему лучше с каждым днём. Врач сократил лекарства до двух раз в сутки. Раны зажили, цвет лица улучшился. Разве не из любви Его Величества он каждый день получает драгоценный женьшень?

— Малыш, если ты будешь продолжать…

— Да, я знаю. Господин мужчина, детей не родит, так что как бы Его Величество ни любил гостя — всё бесполезно, да?

— Что…

— Да, это правда. Главное для наложницы — родить наследника. Без наследника даже при всей милости трудно удержаться. Но…

Ёнмён задумался, потом стыдливо рассмеялся.

— Но ведь человек может быть просто красивым.

— Что это значит?

Увидев его лицо, Джи-Воль замолчала — не хотела слышать продолжения.

Что делать? Господин вряд ли накажет строго за детские речи. Дважды спас ему жизнь — не станет убивать за слова.

— Просто… когда господин болеет, Его Величество приходит и долго смотрит, да? Это так… сердце колотится. Просто смотрит — значит, нравится смотреть. Мне больше ничего знать не надо. Этого достаточно.

— Правда?

— То, как Его Величество смотрит на господина… видно, что он прекрасен в его глазах. Разве это плохо?

Джи-Воль задумалась. До сих пор её волновало лишь отвращение гостя к императору. Но с точки зрения императора всё выглядело наоборот.

Когда она вспомнила, как других «гостей» просто отбрасывали, ей вдруг стало ясно: да, именно поэтому гостя поместили во Внутренний дворец — император заботится.

— Похоже, ты прав.

Джи-Воль тихо рассмеялась, как лёгкий ветерок.

— Да, должно быть хорошо.

— Хе-хе. Правда, госпожа? Я прав?

Она покачала головой, поддерживая хромого Ёнмёна, но всё же добавила:

— И всё-таки не смейся слишком громко. Может обернуться против тебя. Во дворце так бывает. А ты ещё юн. Сегодняшнее не должно дойти до ушей Его Величества. Если скажешь, что с волосами господина плохо обошлись, и она узнает — тебе конец.

Ёнмён поджал губы.

— Это… да, меня злит, что он пострадал, но лучше промолчать. Если расскажем, даже наследный принц может пострадать.

— Вот именно. Посмотрим, что будет.

— Да, госпожа.

Во дворце Иян снова воцарилась тишина — особенно после такого визита Хва-би с наследным принцем.

Но ни Ёнмён, ни Джи-Воль не подозревали, что настоящий инцидент уже произошёл совсем в другом месте.

Страница книги Дворец Бардо в интернете

Table of Contents

Глава 4 Страх

Глава 5 еще раз

Глава 6 Мечта

Глава 7 Дворец

О книге