Глава 1 - Граница

В общем — Шэнь Шилю был слепым и глухим.

***

В приграничном городке Яньхуэй возвышался Цзянцзюнь По — Генеральский холм. Его название звучало весьма грозно, но на деле это был совсем небольшой холмик бесполезного мусора. Достаточно чуть вытянуть шею, чтобы спокойно посмотреть поверх него.

Этот холм не всегда был там. Четырнадцать лет назад три батальона Черного Железного Лагеря Великой Лян отправились в один из своих величайших походов на север, чтобы навсегда покончить с восемнадцатью варварскими племенами. Поговаривали, что возвращаясь в столицу, они победоносно промаршировали через весь Яньхуэй, сбросив там свои разбитые доспехи, которые скопились в небольшой курган. С тех пор миновали годы песка, ветров, дождя, и теперь этот курган гордо именовался Генеральским холмом.

Генеральский холм был совершенно безжизненным местом. Вокруг него никогда ничего не росло, сколько ни сажай. Это место не украшали даже сорняки. Что уж говорить — если влюбленные захотят тайно повеселиться здесь, то не смогут найти должного укрытия. Холм просто возвышался посреди поля, и никто не знал, можно ли с пользой использовать это место. Старики рассказывали, что это все из-за того, что Черные батальоны окутаны аурой смерти и невероятной жестокости.

Время шло. В конце концов уличные шайки, у которых было слишком много свободного времени, воспользовались мрачными сплетнями и принялись сочинять разнообразные истории о призраках, что обитают возле холма. Постепенно все меньше людей ходили к этому пугающему месту.

Но этим вечером двое детей лет десяти на вид пробрались к холму. Один был высоким и худым. Другой — невысоким и толстым. Рядом они поразительно походили на миску для риса и палочки для еды, которые бежали куда-то.

Худой был одет в женское платье, и только с близкого расстояния можно было точно понять, что это был маленький мальчик. Его звали Цао Нянцзы [1].

Так вышло, что гадалка сказала, что у Цао Нянцзы жизненный путь девушки, просто он родился не в том теле. Боги, конечно, предложат ему поискать другое, но родителей такая перспектива не очень обрадовала, и поэтому они просто воспитывали сына как дочь.

Толстого звали Гэ Пансяо [2] — он был сыном местного мясника.

Без сомнения, его внешность соответствовала имени: казалось, все тело Гэ Пансяо лоснилось от лишнего жира.

Медленно озираясь, они испуганно замерли и не решились подойти к холму ближе. Они слышали слишком уж много историй о призраках.

Гэ Пансяо сжимал в толстых маленьких руках «Глаз тысячи миль» [3], аккуратно убранный в кожаный чехол. Старательно вытянув шею, он взглянул в сторону холма и пробормотал:

— Солнце уже садится, а он все еще не вернулся... Старший брат был прав... Эм... Это вроде так говорится: лучше повеситься, чем стать обузой!

Цао Нянцзы ответил:

— Вообще-то — убери волосы и подложи под зад шипы, а то заснешь во время учебы. А теперь — прекрати нести чушь и дай мне «Глаз»!

Эта фальшивая маленькая девочка иногда слегка переигрывала свою роль. К тому же Цао Нянцзы вел себя не как леди, а как какой-то грубоватый сорванец, особенно когда пытался щипать всех подряд своими длинными ногтями, похожими на куриные когти.

Когда Гэ Пансяо протянул руку, мышцы под слоем его жира свело от ноющей боли. Он бросил быстрый взгляд на «Глаз» и предупредил:

— Будь с ним осторожен! Если ты его сломаешь, отец превратит меня в мясной пирог!

Этот так называемый «Глаз тысячи миль» представлял собой маленькую медную трубку с вырезанными по краю пятью летучими мышками. Внутри корпус разделяло несколько слоев прозрачного стекла. Если очень внимательно посмотреть через них, можно было определить пол кролика на расстоянии около десяти ли [4].

Переданный по наследству Гэ Пансяо «Глаз» был не совсем обычным. В прошлом он принадлежал его деду — бывшему разведчику.

Цао Нянцзы еще некоторое время взволнованно сжимал его в руках, а затем поднял к небу.

— Такое ясное...

Гэ Пансяо проследил за его взглядом.

— О! Я знаю, что это! Это же вечерняя звезда! А еще я знаю, что Чан Гэн — имя старшего брата — тоже самое! Я помню, что учитель Шэнь рассказывал нам об этом!

Цао Нянцзы ухмыльнулся:

— Кто-кто твой старший брат? Он с тобой вообще разговаривает? Посмотри на себя! Ты все время гоняешься за ним, чтобы он стал твоим «старшим братом»! Ты хотя бы понимаешь, какой это позо... Эй, подожди... Это он?

Гэ Пансяо взглянул туда, куда указал Цао Нянцзы. И, да, там действительно был он.

С Генеральского холма с мечом в руке спускался подросток. Гэ Пансяо тут же забыл все страхи о призраках из страшных историй, и как пуля метнулся вперед.

— Старший брат! Старший брат!

Гэ Пансяо бежал слишком быстро и умудрился споткнуться у самого подножия холма. Упав, он проехался по земле и остановился прямо у ног подростка. Гэ Пансяо поднял запачканное грязью лицо. Не успел он встать на ноги, как широко заулыбался и сквозь зубы сказал:

— Хе-хе, старший брат, я ждал тебя здесь весь день!

Чуть не наступив на мальчика, Чан Гэн молчал убрал ногу.

Каждый раз, когда он видел Гэ Пансяо, у него всегда возникало впечатление, что у мясника Гэ, убившего тысячи свиней, были очень внимательные глаза. Он видел все. Тем не менее, спустя столько лет, абсолютное чудо то, что он все еще не убил по ошибке своего сына. Независимо от того, о чем он там думал, Чан Гэн уже был достаточно взрослым совершеннолетним молодым человеком и никогда не сказал бы подобное вслух.

Чан Гэн, точно он действительно был старшим братом, помог Гэ Пансяо подняться на ноги, а затем отряхнул его одежду от грязи.

— Будь осторожен. Зачем ты бежал? Что-то случилось?

Гэ Пансяо ответил:

— Старший брат Чан Гэн! Твой отец скоро вернется — давай не пойдем на урок, а пойдем с нами, сражаться за ян! Вместе мы точно разобьем этих маленьких обезьян!

Отцом Чан Гэна был мэр Сюй. Господин мэр не был его родным отцом. Когда мальчику было около трех лет, его овдовевшая мать, госпожа Сю, привезла его в Яньхуэй, дабы просить помощи у родственников. Прибыв в город, она узнала, что все родственники давно уехали. Но обстоятельства сложились очень удачно для госпожи Сю — в это же время господин Сюй, будучи бездетным, потерял супругу. И он решил жениться на госпоже Сю.

Мэр Сюй отправился с несколькими мужчинами за сбором ежегодной дани. Он должен был вернуться через пару дней.

Сам городок был очень бедным. Детям нечего было есть. Поэтому каждый раз, возвращаясь из ежегодных патрулей, солдаты всегда приносили с собой немного сыра и сушеного мяса. Они бросали еду на дорогу, и дети сражались за нее. Эта традиция стала известна как «битва за ян».

Поскольку эта «битва» всего лишь необразованной детворы, взрослые позволяли им принимать в ней участие. Дети дрались до тех пор, пока что-нибудь не ломалось. В конечном счете они начали объединяться в группы, и все это стало похоже на какой-то бизнес. Конечно же, ни для кого не было секретом, что тот, кто заполучит Чан Гэна, станет абсолютно непобедим в этой «битве».

Чан Гэн изучал боевые искусства с раннего детства. Несмотря на то, что в городах, расположившихся у границы, обычно было много солдат и семей военных, и в Яньхуэй были и те, кто успел изучить немало приемов. Вот только большинство из них считали изучение подобного слишком сложным и обычно останавливались на паре приемов. И лишь Чан Гэн, сколько себя помнил, каждый день с завидной настойчивостью и силой воли ходил практиковаться с мечом на вершину Генеральского холма вот уже много лет.

В возрасте четырнадцати лет Чан Гэн уже мог спокойно носить в одной руке тяжелый меч весом в тридцать килограмм. Несмотря на то, что он прекрасно знал о своих способностях, Чан Гэн никогда не принимал участие в схватках маленьких детей. К тому же малышня его побаивалась.

Чан Гэн не воспринимал мальчика перед собой всерьез. Он засмеялся:

— Я больше не ребенок! Зачем мне собирать ян?

— Я уже сказал учителю Шэнь, и он согласился! Поэтому мы можем несколько дней отдохнуть, — не сдавался Гэ Пансяо.

Чан Гэн медленно шел, держа руки за спиной. Тяжелый меч стучал по его ноге. Все, что говорил Гэ Пансяо, он уже не слышал.

Учится он или нет, занимался он борьбой на мечах или нет — это было его личное дело. И это совершенно не имело никакого отношения к тому, освободил ли их от учебы учитель Шэнь на эти дни или нет.

— Кроме того, учитель Шэнь сказал, что он делает лекарство для дяди Шилю, — не унимался Гэ Пансяо. — А это значит, что он может надолго уйти за травами, и его не будет дома. Тебе тоже некуда идти — почему бы тогда не пойти с нами? Да и что забавного в этих твоих играх с большим мечом?

Вот тут Чан Гэн услышал мальчика. Он остановился и выдержал паузу.

— Разве Шилю не вернулся на днях из Чанъяна? Как он снова умудрился заболеть?

— Ах... Я не знаю... То есть... Я хотел сказать, что не было ни дня, когда он не болел... — ответил Гэ Пансяо.

— Я пойду проведаю его, — Чан Гэн отмахнулся от двух назойливых мальчишек. — Иди домой. Уже поздно. Если ты пропустишь ужин, тебе снова достанется от отца.

— Э-э-э, старший братик, хм... Ну...

У Чан Гэна не осталось никакого интереса к этому бесконечному потоку слов.

Каждый год для мальчишек их возраста был очень значительным. Это касалось не только их роста, но и вопросов зрелости. Так вышло, что кто-то становился взрослым слишком рано. Чан Гэн уже был не в том возрасте, чтобы общаться с такими детьми как Гэ Пансяо.

Он мастерски использовал свое преимущество в росте и длинных ногах и вскоре ушел достаточно далеко.

Маленький толстяк попросту потратил время. Он даже не смог пригласить старшего брата на бой.

Разочарованно вздохнув, он впился взглядом в Цао Нянцзы.

— Ничего не хочешь сказать?!

Цао Нянцзы покраснел, в глазах помутнело, и вся злость, которую он испытывал к Гэ Пансяо несколько минут назад, полностью испарилась. Схватившись за грудь, точно он был взрослой девушкой, переживающей интенсивное половое созревание, он протяжно выдохнул:

— Ах, походка моего старшего брата Чан Гэна даже привлекательнее, чем у других людей!

Гэ Пансяо промолчал.

«Не могу больше терпеть этого мальчишку...»

Учитель Шэнь, о котором говорил Гэ Пансяо, и дядя Шилю были братьями. Но в истории отношений Чан Гэна и дяди Шилю было множество событий, которые они пережили вместе.

Два года назад, когда Чан Гэн был еще совсем маленьким, он в одиночку вышел за городские ворота, чтобы поиграть. К несчастью, он заблудился и чуть не погиб от волчьей стаи. Ему просто повезло, что в тот день мимо проходили братья Шэнь.

Учитель Шэнь использовал какой-то лекарственный порошок, чтобы отпугнуть волков, и этим спас жизнь маленького Чан Гэна. После этого двое братьев поселились в Яньхуэй, и мэр Сюй бесплатно отдал им свободный дом в благодарность за спасение сына.

Старшего брата звали Шэнь И. Он был несостоявшимся ученым. Несмотря на то, что Шэнь И еще был молод, он уже успел отказаться от всех своих начинаний и желаний, поэтому и осел отшельником в этом грязном месте, и все жители города вежливо называли его учителем.

Помимо того, что Шэнь И был отшельником, он также занимал должность доктора, каллиграфа и местного учителя, «мастера длинных рук» и занимался многими другими видами деятельности. Он мог делать все, что угодно — от заботы о раненых до приема родов у лошадей. Днем Шэнь И обучал детишек у себя дома. С наступлением вечера он прогонял всех по домам. В это время он, засучив рукава, начинал возиться с разными механизмами: паровыми двигателями, доспехами, тренировочными манекенами. С таким количеством умений он, вероятно, был самым занятым отшельником из всех когда-либо существовавших.

Учитель Шэнь делал практически все: от зарабатывания денег до заботы о семье, вплоть до готовки, в которой он был очень хорош. Забрав все таланты, Шэнь И ничего не оставил своему брату, ставшему в этой жизни разве что настоящим расточителем. Брата учителя Шэня звали Шэнь Шилю. Похоже, что Шэнь Шилю всегда был болезненным ребенком. Судя по всему его родители не думали, что их ребенок проживет так долго, поэтому не удосужились дать ему имя. Он родился на шестнадцатый день после Нового Года и поэтому они просто назвали его Шилю, что означало «шестнадцать».

Шэнь Шилю ничего не делал целыми днями. Он не учился, не читал, не работал. Если опрокинуть бутылку с маслом, он даже не протянет руку, чтобы поднять ее. Он наверняка за всю свою жизнь не поднял ни одного ведра с водой. Все, что он делал — бродил и пил. Шэнь Шилю был настолько бесполезен, что в нем попросту не было ничего хорошего.

Кроме его красивой внешности.

Шэнь Шилю действительно был очень красив. Об этом даже сказал самый старый дедушка в городе: что за почти девяносто лет свой жизни он никогда не встречал такого изящного мужчину.

Но, к сожалению, то, его красота не имела никакого значения. Однажды, еще когда он был маленьким, Шэнь Шилю тяжело заболел. Болезнь убивала его, сейчас он уже едва мог видеть. Если он видел перед собой две ноги на расстоянии десяти шагов, то не мог определить — мужчина это или женщина. Также Шэнь Шилю был глуховат. Если кто-то хотел ему что-то сказать, то единственным способом был крик. Каждый раз, когда кто-то проходил мимо двора братьев Шэнь, они могли услышать сквозь толстую стену, как учитель Шэнь кричит на брата, как какая-то бешеная собака.

В общем — Шэнь Шилю был слепым и глухим.

В таком положении он должен был жить в комфортных условиях. Но в этом жалком маленьком городке было два типа людей: бедные люди и еще более бедные. Даже если богиня красоты спустится на эти грязные земли, никто не сможет достойно принять ее.

Согласно местной традиции, если вы в долгу перед кем-то, но у вас нет возможности вернуть этот долг, вы официально признаете потомков (если таковые были) или этого человека, своей семьей.

Братья Шэнь спасли Чан Гэна из пасти волка, и этого было достаточно, чтобы Чан Гэн номинально признал одного из них своим отцом.

Учитель Шэнь учился слишком усердно и сломал себе мозг, настаивая на том, что все это не правильно, что он не примет Чан Гэна как своего сына. Но вот его дорогому старшему брату было все равно. Шэнь Шилю вышел вперед и сразу назвал Чан Гэна своим сыном.

Было похоже на то, что этот ублюдок Шилю поймал большую рыбу, не пошевелив даже мизинцем! Если он был куском мусора, он бы и оставался куском мусора, так ничего не делая до конца своей жизни! Чан Гэну ничего не оставалось, и он все равно должен был заботиться о нем до самой его смерти.

Чан Гэн прошел мимо своего двора, свернул за угол и подошел к дому братьев Шэнь.

Семья Шэнь состояла из двух холостяков, у которых не было даже кур, поэтому, естественно, не нужно было бояться случайных слухов. Всякий раз, когда Чан Гэн приходил, он просто входил, даже не удосужившись постучаться.

Когда он вошел во двор, его окружили отчетливый запах лекарств и тонкая мелодия флейты сюнь [5].

Учитель Шэнь, нахмурив брови, варил лекарство во дворе. Он был молодым ученым, одетым в поношенный халат. Он ни в коем случае не был стар, но постоянный хмурый взгляд на лице придавал ему потрепанный вид старого мудреца.

Из дома доносилась мелодия флейты. Изящный силуэт исполнителя отбрасывал тень на тусклое окно. Исполнителю явно не хватало мастерства, и как бы он ни старался, мелодию разобрать было невозможно. Иногда одна или две упрямые ноты отказывались играть, из-за чего ритм мелодии колебался то вверх, то вниз. Это вызывало унылое, давящее чувство утомленности и скуки.

Назвать нечто подобное музыкой можно было с огромным трудом. Чан Гэн послушал немного и в конце концов решил, что если он скажет об этом подобии музыки хоть что-то хорошее, то ее можно будет использовать разве что на похоронах.

Шэнь И услышал его шаги и с улыбкой поднял взгляд. Развернувшись, он громко сказал:

— Уважаемый господин, прошу, пощадите наши жизни! Вы нас в могилу сведете этими звуками! Чан Гэн пришел!

Исполнитель на флейте не подал никакой реакции. С его слухом он, скорее всего — более чем вероятно — даже ничего толком не услышал.

Учитель Шэнь развернулся к Чан Гэну с таким выражением на лице, будто он только что съел кусок дерьма.

Судя по звукам, у того, кто играл на флейте, были тонны энергии. Сразу не скажешь о том, что такой человек вообще способен заболеть. От этих мыслей на сердце Чан Гэна отлегло.

— Я слышал от Гэ Пансяо, что вы готовите новое лекарство для Шилю. Что-то случилось?

Учитель Шэнь раздраженно уставился на цвет кипящего лекарственного супа.

— Ничего особенного, всего лишь смена сезона. Для каждого времени года нужны разные лекарства. А с его деликатной болезнью... Ох... Ты пришел как раз вовремя! Он тут кое-что приготовил для тебя. Правда, я понятия не имею где. Да и он собирался отдать это только завтра. Но так как ты уже пришел, иди, взгляни.

Примечания:

Нянцзы на китайском диалекте — женщина.

2. Пансяо на китайском диалекте — маленький и толстый.

3. Глаз тысячи миль — 千里眼 — qiānlǐyǎn:

1) дальновидный, прозорливый

2) бинокль; телескоп

4. 1 ли — примерно 0,5 км. 10 ли = 5 км.

5. Сюнь — тип музыкального духового инструмента в форме яйца с отверстиями.

Глава 2 - Ифу

Этой ночью вдоль речных вод плыли огоньки. Заблудшие души возвращались домой.

***

Взяв еще горячую миску со свежесваренным лекарством, Чан Гэн неторопливо вошел в комнату своего молодого отца.

Комнату Шэнь Шилю освещала только одна тусклая масляная лампа. Её свет был настолько мал, что можно было сравнить его размер с бобом. Или с крохотным светлячком.

Шэнь Шилю сидел у окна. Тень лампы скрыла часть его лица и со стороны казалось, что он спит. Он не пользовался «короной» [2] для волос, и его распущенные волосы красиво рассыпались по плечам и спине.

Две крохотные и весьма привлекательные точки цвета киновари спрятались в уголке глаза и на мочке уха. Настолько крохотные, будто они появились от прикосновения кончика иглы. Единственный скудный источник света был обращен на эту пару совершенных символов красоты ослеплявших своей простотой и совершенством.

Чан Гэн наблюдал за ним в полумраке просторной комнаты и отметил, что в подобном свете очарование Шилю только усилилось.

Его совершенный облик был бесподобен, и каждый раз Чан Гэн смотрел на него, будто впервые, взволнованно задерживая дыхание от безмолвного восторга.

Он быстро моргнул, пытаясь отвлечься от пары кроваво-красных точек перед глазами. Сглотнув, он расслабился и громко сказал:

— Шилю! Прими лекарство!

Из-за подросткового возраста у Чан Гэна ломался голос, и ему было достаточно трудно говорить с полуглухим человеком. К счастью, Шэнь Шилю услышал его, и жуткие звуки флейты прекратились.

Чтобы разглядеть стоявшего в дверях Чан Гэна, Шэнь Шилю прищурился:

— Ну и где твои манеры? Ты понимаешь, к кому обращаешься?

Шэнь Шилю был всего на семь-восемь лет старше Чан Гэна. Он до сих пор не был женат. Полностью осознавая свою бесполезную натуру, Шэнь Шилю был вполне не против прожить всю жизнь в гордом одиночестве. Без жены. Но вдруг у него появился сын, которого он должен был воспитывать. Проблема в том, что он совершенно ничего не хотел делать — кроме как крепко держать этого мальчишку возле себя. Вот только бездействуя, он с трудом мог отстаивать свою роль «отца».

Чан Гэн проигнорировал возмущение со стороны Шилю и осторожно поставил перед ним миску с лекарством.

— Пей, пока горячее. И уже поздно. Так что как выпьешь, сразу ложись!

Отложив флейту в сторону, Шилю взял миску в руки.

— Какой неблагодарный... Тебе так плохо живется, будучи моим сыном? Я потратил столько сил, чтобы обращаться с тобой как следует!

Быстро осушив миску с лекарством, он сделал пару глотков чистой воды, которую ему протянул Чан Гэн, и махнул рукой, обращая на себя внимание:

— Я сегодня был на рынке в Чанъяне и принес для тебя кое-что потрясающие! Иди сюда!

Пока Шэнь Шилю искал это «кое-что», он так низко наклонился к столу, что едва не касался его кончиком носа.

Чан Гэн не мог не вмешаться:

— Что ты ищешь? Давай я помогу? — Он нахмурился и добавил: — Я уже вырос! Неужели ты не можешь придумать ничего другого, кроме как приносить мне детские игрушки?

«Если у тебя так много свободного времени, почему бы просто не перестать доставлять мне неприятности и позволить заниматься более полезными вещами!»

Но эту мысль Чан Гэн не стал произносить вслух, посчитав немного обидной.

К сожалению, из года в год господин Сюй Байху редко оставался дома. Он был хорошим и честным человеком, который всегда был очень добр к Чан Гэну, даже несмотря на то, что практически не общался с ним. Так вышло, что Чан Гэн начал часто думать об этом и о том, что самые важные годы своей жизни он провел со своим неисправимым ифу.

Шэнь Шилю же был жутким бездельником. Он попросту прожигал день за днем. И при этом он всегда таскал Чан Гэна с собой! Если не на ярмарку, то обязательно покататься на лошадях.

Однажды он даже нашел для Чан Гэна «щенка» и гордо вручил его тому в руки. Увидев это, учитель Шэнь покраснел от страха. Этот слепой не мог отличить волка от пса, и в итоге притащил в дом крохотного волчонка!

Сколько же должно быть силы воли у мальчика, который только начал взрослеть, чтобы не перенять эти вредные привычки Шэнь Шилю?

Чан Гэн в ужасе представил, сколько ему на это потребуется сил.

С раннего детства он не питал особо интереса к игрушкам. Чан Гэн умудрялся все планировать и строго следовал собственному распорядку. И больше всего он не хотел — да и не любил — чтобы его беспокоили другие. Почти всегда Чан Гэн, будучи очень весьма строгим человеком, недовольно реагировал на веселье других людей. Поэтому его так раздражало постоянное беспокойство о Шэнь Шилю.

Но Чан Гэн не мог злиться на него долго, потому что знал, что Шэнь Шилю действительно любил его как родного сына — и это были не пустые слова.

Однажды, когда Чан Гэн очень тяжело заболел, Сюй Байху как обычно не было дома. Врачи предупреждали, что жизнь мальчика в опасности. Его ифу забрал его к себе домой и наблюдал за ним без сна три дня и ночи.

Каждый раз, когда Шилю выходил из дома, для него было совершенно не важно, как близко или далеко от него Чан Гэн. Не было важно даже то, чем мальчик мог заниматься в это время. Но он всегда дарил Чан Гэну несколько маленьких игрушек или сладостей. Пусть Чан Гэну всё это жутко не нравилось, но он не мог не отрицать того, что Шилю думал о нём всегда, в любое время и в любом месте.

Короче говоря, каждый раз, когда Чан Гэн встречался с Шилю, он всегда очень быстро и чрезвычайно сильно раздражался. И всё же, смотря на своего ифу, он не мог скрыть того, что беспокоился за него.

Иногда Чан Гэн задумывался: пусть Шэнь Шилю никогда не был военным, ученым, да и вообще не мог даже по дому ничего толком сделать — найдется ли в будущем кто-нибудь, чей разум будет обманут его красотой, что... полюбит его?

Когда-нибудь его ифу, конечно же, женится. У него появятся свои детишки. Вспомнит ли он тогда своего приемного сына?

От таких мыслей в сердце Чан Гэна закралось тревожное волнение, но тут он заметил квадратную коробочку на столе Шилю. Выкинув лишние мысли из головы, он обратил внимание своего ифу на коробочку:

— Это оно?

Шэнь Шилю кивнул.

— Это для тебя. Открывай.

Там, наверное, рогатка. Или пакет с сыром. В любом случае — точно ничего ценного.

Чан Гэн открыл коробочку, не ожидая увидеть там что-нибудьу стоящее и заранее ругаясь на Шилю:

— Тебе стоит научиться экономить деньги. Даже если у тебя есть лишние. К тому же, я...

Увидев предмет в коробке, он внезапно закрыл рот и широко раскрыл глаза.

В коробке лежал железный браслет!

Так называемый железный браслет — часть легкой брони, его использовали в армии. Внешне он был похож на невзрачный лист металла, который достаточно обернуть вокруг запястья. Но железный браслет был настолько удобен, что его очень часто отделяли от основной брони.

Железный браслет был шириной около четырех цунь [3]. Внутри него могло быть три или четыре маленьких ножа, изготовленных невероятно искусно с особым усердием руками настоящих мастеров. Они были настолько тонкими, что их можно было сравнить с крыльями цикады. Их еще называли «Сю чжун сы» [4]. Говорят, что лучшие мастера могут выстрелить из «Сю чжун сы» так, что в мгновение ока на расстоянии нескольких футов разрежут волосок пополам.

Чан Гэн был поражен.

— Откуда... Где ты это взял?..

— Шшш! Говори тише, а то Шэнь И услышит, а если увидит — снова начнет ныть и морали читать! Это же не игрушка. Ты знаешь, как им пользоваться?

Учитель Шэнь тем временем поливал цветы во дворе. И слышал он прекрасно. Поэтому ему не составило труда услышать, о чем говорят в доме. Только он понятия не имел, что ему нужно сделать с этим несносным полуглухим человеком, который так любит мерить всех по себе?

Чан Гэн учился у Шэнь И разбирать доспехи, поэтому он умело надел железный браслет на запястье. И только после он понял, чем этот браслет отличался от других.

Изготовление «Сю чжун сы» требовало особого мастерства. В округе не каждый был способен создать нечто подобное. Большинство железных браслетов на рынке были старыми и уже использованными. К тому же все они были рассчитаны на взрослых мужчин. Но вот браслет, подаренный Шилю, был явно меньше по размеру и идеально подходил для запястья подростка.

Чан Гэн остолбенел.

Шэнь Шилю знал, о чем его сын хотел спросить, и медленно сказал:

— Я слышал от торговца, что это дефектный товар. Это не значит, что он весь испорчен. Просто размер немного маловат. Никто не хотел покупать, и он продал мне браслет по самой низкой цене. Использовать я его ни для чего не могу, поэтому ты можешь поиграться с ним. Просто будь осторожен и никому не причиняй вреда.

Чан Гэн редко проявлял восторженность. Сейчас как раз был такой момент.

— Спасибо... — тихо сказал он.

Шэнь Шилю не мог не пошутить:

— Спасибо кому?

Чан Гэн тут же вспыхнул и раздраженно крикнул:

— ИФУ!!!

— А ну немедленно подчинись тому, кто тебя кормит, несносный мальчишка! — Шэнь Шилю засмеялся и обнял Чан Гэна за плечи. — Иди домой. Не задерживайся допоздна в месяц отрекшихся духов.

Чан Гэн выслушал его и задумался. Действительно, сегодня же пятнадцатое июля.

Через заднюю дверь дома братьев Шэнь он вышел в сторону своего дома. И тут его внезапно осенило: мелодия, которую наигрывал Шилю, была ему знакома. Может быть Чан Гэн и ошибался, но она очень напомнила мелодию, что играют во время церемонии погребения умерших.

«Разве это уместно?..»

***

Когда Чан Гэн ушел домой, Шэнь Шилю склонил голову и прищурился в попытке найти дверь. Поискав, он, наконец, нащупал её очертания и осторожно толкнул её.

Шэнь И ожидал его во дворе и, когда Шилю вышел, протянул руку, чтобы помочь подойти.

— Этот железный браслет изготовлен из лучшего сплава, а три лезвия внутри изготовлены самим мастером Цю Тяньлинь. Мастер скончался, и они прекратили производить и продавать его... ммм... дефектные товары?

Шилю не ответил.

— Хорош! Прекрати уже придуриваться! Ты ведь хочешь воспитать его как своего собственного сына?

— Конечно хочу! Да и нравится он мне. Он примерный, доброжелательный, — наконец ответил Шилю. — Может, он тоже думает об этом. Если я действительно смогу сделать его своим наследником и передать ему свое имя, то мы решим сразу столько проблем! К тому же он станет намного лучше жить.

Учитель Шэнь выдержал короткую паузу, затем прошептал:

— Для начала тебе стоить научить его не раздражаться на тебя так резко. Или тебя это совсем не волнует?

Шэнь Шилю улыбнулся, приподнял край халата и толкнул дверь в дом.

С совершенно бесстыдным лицом он ответил:

— В мире существует куда больше людей, которые терпеть меня не могут.

***

Этой ночью вдоль речных вод плыли огоньки. Заблудшие души возвращались домой.

Глубокой ночью, еще до рассвета, тело Чан Гэна охватил жар, а на коже выступили капли холодного пота. Его набедренная повязка была влажной.

В жизни каждого подростка, когда он начинает взрослеть, всегда наступает момент, когда ему стоит задуматься о некоторых несколько неловких вещах, про которые обычно не принято говорить вслух. Он будет испытывать страх и растерянность, но ничего не сможет с этим поделать.

Но Чан Гэн отличался от обычных подростков. Он не паниковал и не был смущен. Он совершенно беспечно сидел на кровати, а затем поднялся, чтобы поскорее помыться. На его лице застыло легкое, едва уловимое выражение отвращения к самому себе.

Он спустился, чтобы набрать ведро холодной воды. Облившись с головы до ног и вытершись, Чан Гэн достал аккуратно сложенную одежду, заменил постельное белье, оставив только подушки, допил оставленный еще вечером чай и начал заниматься обычными делами.

Чан Гэн не знал, что снится другим людям.

У него никогда не было весенних снов [5], но ему почти всегда снились смертоносные метели, способные убивать людей.

В тот день ветер был похож на густой грубый белый мех, безжалостно проносящийся мимо. Кровь на руках Чан Гэна сгустилась, превратившись в месиво из снега и грязи. Рев волков был повсюду. Он не чувствовал даже ржавого запаха собственной крови. Каждый вздох приносил новую волну дикой боли, проникавшей глубоко в кости. Конечности Чан Гэна едва не окаменели от холода. Легкие горели. Он был уверен в том, что снег полностью поглотит его.

Но нет.

Когда Чан Гэн нашел в себе силы открыть глаза, он почувствовал приятное тепло. Кто-то накинул на него меховую накидку, укутал и нес на руках.

Он помнил, что тот человек был одет в белое одеяние, а его тело источало запах горького лекарства. Когда Чан Гэн открыл глаза, человек не сказал ни слова. Он просто вынул глиняный кувшин с вином и дал сделать всего один глоток.

Чан Гэн не знал, что это было за вино. И он никогда не пробовал нечто подобное снова. Он только помнил, что даже «Шао Дао-цзы» [6], которая продавалась за пределами города, не была такой крепкой. Один глоток был похож на огонь, прокатившийся по его горлу и испепеливший всю кровь и внутренности от единственного глотка.

Тем человеком был Шэнь Шилю.

Это было так ярко. Ощущения от сна, в котором руки Шилю прижимали его к себе. В котором он нес его. Чан Гэн только не мог понять — неужели этот человек тогда не был болен? В окружении пугающих льдов и яростных снегов, как у него могли быть такие сильные и надежные руки?

Чан Гэн взглянул на железный браслет на своем запястье. Он не знал, из какого он сделан материала, но даже после того, как он пробыл на его на запястье всю ночь, браслет совсем не нагрелся.

С прохладой на сердце Чан Гэн терпеливо ждал, когда же его тело и сердце успокоятся, а кровь перестанет быть такой нестерпимо горячей. Он ухмыльнулся внезапным и таким нелепым мыслям: «Увидеть своего ифу в весеннем сне... ха...»

Чан Гэн зажег лампу и принялся читать.

Вдруг земля задрожала, стены завибрировали и отовсюду послышался грохот. Лишь мгновение спустя Чан Гэн вспомнил, что самое время для возвращения гигантского воздушного змея подразделения Северного патруля.

«Гигантский змей» представлял собой огромный корабль длиной более 5000 чи [7]. У корабля было два крыла, а весь его корпус состоял из тысяч «пылающих плавников». Когда гигантский воздушный змей взлетал, все «пылающие плавники» извергали клубы белого пара, сверкая фиолетово-красными искрами. Весь корабль покрывался миллионом ярких огней. Каждый плавник сжигал цзылюцзинь [8]. Это тип масла, который питает все механические устройства — от экипировки в армии, до предметов домашнего быта. Цзылюцзинь являлся одним из важнейших элементов для существования и жизни.

Четырнадцать лет назад племя Северных Варваров склонились перед Великой Лян и дали слово, что будут исправно выплачивать дань в знак своего уважения. Каждый год, пятнадцатого числа первого месяца, из приграничных районов вылетают десятки гигантских змеев, следуя каждый своему установленному маршруту. Они могли пролетать тысячи ли [9] и в их власти было наблюдать за всеми перемещениями варваров.

Гигантский змей также отвечал за отправку дани обратно в столицу. В основном это был цзылюцзинь. Один змей мог перевозить почти миллион цзинь [10] цзылюцзиня.

Расход топлива значительно увеличивался, когда корабль держал курс обратно. Это связано с огромной нагрузкой и тяжестью перевозимой дани. За 20, 30 ли [11] можно было услышать пугающий гул и шум «пылающих плавников».

Северный Патруль отправился в первый месяц года и вернулся только через шесть месяцев.

Примечания:

1. Ифу — приёмный отец, крестный отец, воспитывающий отец.

2. Вы могли обратить внимание на подобную «корону» в исторических дорамах. Это традиционный китайский аксессуар для укладки волос в пучок или хвостик.

3. Цунь - 寸- cùn — цунь (мера длины, около 3,33 см); вершок, дюйм; одна десятая китайского фута.

4. Сю чжун сы - 袖中丝 — спрятанная в рукаве нить.

5. Весенние сны — эротические сны.

6. 烧刀子 - shāodāozi — раскалённый нож (обр. в знач.: крепкая (гаоляновая) водка).

7. chǐ, чи - 市尺 - ~1,094 фута ~ 333,4 метра. Длина корабля выходит 1667 м.

8. Цзылюцзинь - 紫流金 — пурпурное, жидкое золото.

9. 千里 - qiānlǐ — тысяча ли; очень далеко; дальний путь.

10. 斤 - jīn — цзинь (китайский фунт; 10 лянов/500 грамм в КНР и Малайзии) полкилограмма.

11. 里 - lǐ, li — ли (мера длины, равная 0,5 км).

Глава 3 - Прославленный генерал

Шилю был слепым и глухим. Как само собой разумеющееся - у него не было никаких планов на жизнь. У него на это решительно не было никакого желания.

***

Семья Сюй владела несколькими крупными участками земли — как-никак Сюй Байху был военным. Оседлая жизнь все-таки была не такой уж и плохой. Их небольших сбережений хватало, чтобы платить старой служанке, помогавшей по дому с уборкой и едой.

С рассветом старая служанка семьи Сюй неторопливо закончила готовить завтрак.Поднявшись к дверям учебной комнаты Чан Гэна, она тихо постучалась:

— Молодой господин, госпожа интересуется, не желаете ли вы позавтракать в ее комнате?

Сконцентрировавшись на уроках каллиграфии, Чан Гэн старательно выводил иероглифы по единственному примеру. Когда Чан Гэн услышал голос служанки, его рука чуть дрогнула и замерла. Он обыденно ответил:

— Нет. Матушка предпочитает тишину и покой. Я не смею тревожить ее. Не могли бы вы передать ей мои извинения?

Она задавала этот вопрос изо дня в день и получала один и тот же ответ. Для нее он был таким же обычным, как рутинное выполнение домашних обязанностей.

На самом деле, подобные отношения действительно были очень странными. Логично, что Сюй Байху был всего лишь отчимом, и только между Чан Гэном и Сю Нян была кровная связь. Но вот когда Сюй Байху жил дома, мать и сын совершенно спокойно ели за общим столом, обменивались приветствиями, проявляли сыновье благочестие и всеми силами притворялись счастливой семьей. Но стоило господину Сюй снова уехать, как мать и сын становились все более и более странными, всеми силами стараясь не обращать друг на друга внимание. Они жили под одной крышей, но Чан Гэн никогда не пользовался главным входом в дом. Каждый день он выходил со стороны двора соседа и пользовался дверью со стороны сада. Мать и сын могли не видеться месяцами.

Когда Чан Гэн боролся за свою жизнь, Сю Нян всего лишь безучастно взглянула на него, даже не поинтересовавшись, жив он или мертв. В конце концов, Шилю забрал его, чтобы как следует о нем позаботиться.

Наблюдая за отношениями матери и сына, старая служанка начала подозревать, что Чан Гэн не родной сын Сю Нян. И все же внешне они были чем-то похожи. Возможно, между ними все же было кровное родство.

Более того, эта ранимая и хрупкая женщина, не способная даже постоять за себя, покинула родной город с грудным ребенком на руках... Если это не ее родной сын, почему она все еще за него держится?

Это было действительно странно.

Старая служанка вскоре вернулась и принесла Чан Гэну тарелку с завтраком:

— Возможно господин порадует нас сегодня своим возвращением. Госпожа попросила молодого господина вернуться домой пораньше.

Чан Гэн прекрасно понимал, что это значит: когда Сюй Байху вернется, они снова должны будут строить из себя "счастливую семью"..

Он коротко кивнул:

— Я знаю.

Чан Гэн бросил взгляд на тарелку с едой. На ее краю он заметил длинный волос. Брезгливо вытянув его, Чан Гэн резко откинул в сторону. Волосы старой служанки уже поседели. Этот черный длинный волос не мог ей принадлежать. А Сюй Байху еще не вернулся. Не считая старой служанки, в этом доме жило три человека. Так что... Если это не волос старой служанки, значит он принадлежал Сю Нян.

Чан Гэн был слишком чистоплотным. Порой это доходило до странностей. К тому же, он ненавидел свою мать.

Он совершенно спокойно мог доесть рис из тарелки своего ифу, прячась в его доме, расположенном по соседству. Но вот у себя дома Чан Гэн, узнав, что Сю Нян приложила руку к приготовлению еды, никогда к ней не прикасался.

Старая служанка знала об этой весьма странной причуде молодого господина и с улыбкой заверила его:

— Госпожа просто случайно позволила волосу упасть с головы. К завтраку никто не прикасался. Пожалуйста, будьте спокойны.

Чан Гэн вежливо ей улыбнулся:

— Не обращайте на это внимание. У меня есть несколько вопросов, которые я хотел бы задать учителю Шэнь. Я позавтракаю у ифу.

В конце концов, к еде он так и не притронулся. Собрав со стола свои бумаги и заметки, Чан Гэн быстро сунул их подмышку, прихватил с собой тяжелый меч, висевший на двери, и быстро ушел.

***

Шэнь И, засучив рукава, работал во дворе. Он смазывал несколько старых разобранных доспехов. Сюда их прислали офицеры из городской стражи. В Яньхуэй также было свое подразделение механиков. Они специализировались на обслуживании боевых стальных доспехов. Но требовавших технического обслуживания доспехов было слишком много, и подразделение искало механиков среди простых людей, чтобы хоть как-то облегчить нагрузку.

«Чанби Ши» [1] — механики — «люди с длинными руками», или попросту те, кто занимался ремонтом стальных доспехов и механизмов. Они целыми днями, точно как обычные ремесленники, работали еще и над «железным оружием». И все же, в глазах простых людей механики и те, кто занимался мелким ремеслом — от стрижки волос до тех, кто просто равнял ногти, — были равны. Эта работа относилась к так называемому «низшему классу». Пока подобный род занятий приносил лишь еду на стол, он не считался серьезным.

Шэнь И был ученым человеком. Никто не мог понять, почему у него было такое необычное хобби. Он не только любил тратить все свое свободное время на возню с этими доспехами, но еще очень часто пользовался своими навыками, чтобы заработать немного денег, пусть это и унижало его образ ученого.

А вот Шэнь Шилю — так бессовестно ворвавшийся в сны Чан Гэна — просто лениво вытянул свои длинные стройные ноги. Он сидел на пороге, прислонившись спиной к дверному косяку, и выглядел настолько расслабленно, будто в его теле не было ни единой кости. Рядом с ним стояла пустая пиала из-под лекарства — он даже не удосужился отнести и помыть ее, после того как выпил все лекарство.

Шилю лениво потянулся и слабо помахал рукой Чан Гэну:

— Сын мой, иди, принеси мне мою бутылку вина!

Шэнь И, все руки которого были запачканы машинным маслом и потом, обратился к Чан Гэну:

— Не обращай на него внимание. Ты уже позавтракал?

— Нет еще, — ответил Чан Гэн.

Шэнь И повернул голову и сердито прикрикнул на Шилю:

— Не успел проснуться, а уже валяется и ждет, когда ему вина подадут! Почему ты не можешь немного помочь? Иди, вымой немного риса и приготовь несколько мисок каши!

Шэнь Шилю, склонив голову и «достаточно» оглохнув, тут же ответил:

— А-а-а? Что-о-о?

— Позвольте мне, — вздохнул привыкший к такому сценарию Чан Гэн. — Какой рис можно приготовить?

А вот это уважаемый господин Шилю уже отчетливо услышал, поднял тонкие брови и высказал Шэнь И:

— Прекрати использовать детский труд! Почему бы тебе самому этим не заняться?

Воспитанный и образованный господин Шэнь ежедневно страдал от расточительства своего несносного братца, и каждый раз от очередной проделки Шилю лицо Шэнь И пылало от гнева.

— Разве мы не говорили о том, что будем готовить по очереди? Не слышать — это одно дело, но почему ты никогда не держишь свое слово?!

— О чем он там говорит?..

Как же точно сказано — быть глухим действительно порой бывает очень удобно.

— Он сказал, что... — Чан Гэн склонил голову и был поражен столь искренним игривым взглядом Шилю. В ту же секунду прямо перед его глазами вспыхнули сцены из последнего сна. Похоже, что Шилю все же был не так уж безразличен Чан Гэну.

В горле Чан Гэна внезапно пересохло. Он попытался успокоиться и унять непрошеные мысли.

— Пожалуйста, сиди спокойно, не надо дергаться. Я сам все сделаю. — Лицо Чан Гэна ничего не выражало.

Шэнь Шилю не успел выпить с утра. И, пока остатки его совести не впитались в ликер, он улыбнулся, схватил Чан Гэна за руку и, потратив совсем немного сил, поднялся на ноги. Погладив мальчика по голове, он неторопливо поплелся на кухню.

И ведь он действительно шел на кухню, чтобы приготовить немного риса. Боги, господин Шилю собирается делать работу по дому! Это было невероятное, редчайшее явление! Такого не было, наверное, последние сто лет! Это можно было сравнить разве что с цветением железных деревьев!

Чан Гэн поспешил за ним, только чтобы увидеть это чудо природы — работающий на кухне ифу. И он увидел, как тот небрежно хватает несколько горстей риса, бросает их в горшок и заливает водой, да так, что вся вода разбрызгалась вокруг горшка. Затем он даже немного наклонился, чтобы размешать воду с рисом... двумя пальцами. Вытащив их, он быстро стряхнул с них воду и заявил:

— Я сделал свою половину работы! Шэнь И, твоя очередь делать твою половину работы!

Шэнь И раздраженно нахмурился и вздохнул.

Затем Шэнь Шилю схватил бутылку с вином со стола, наклонил голову назад и сделал хороший глоток. Его движения были совершенно точными, подобные плавному течению облаков и мягким волнам.

Иногда Чан Гэн задумывался о том, что слепота его ифу была всего лишь хорошей актерской игрой.

Шэнь И признал поражение. Спорить с братцем было совершенно бесполезно. Он быстро вымыл руки с мылом и бросился на кухню. Поставив завтрак на огонь, Шэнь И начал убирать оставленный Шилю беспорядок.

Чан Гэн достал несколько листов бумаги, на которых писал сегодня с утра, и протянул их Шэнь И. После того, как тот выскажет все, что думает о записях, их можно будет смело отправить в печь.

— Твой почерк стал заметно лучше. Ты очень усердно занимаешься в последнее время, не так ли? — поинтересовался учитель Шэнь. — Я заметил, что ты подражаешь каллиграфии в поэме «Чан Тин» [2] — Аньдинхоу [3] Гу Юня?

— Да, — ответил Чан Гэн.

Услышав это, Шилю, отлично проводивший время бездельничая, тут же повернул голову. На его лице промелькнуло удивленное выражение.

Учитель Шэнь не поднимал взгляд.

— Аньдинхоу Гу принял командование армией в пятнадцать лет. Его первая битва закончилась славной победой. В семнадцать по приказу Императора он отправился в свой первый поход — то была Западная Экспедиция. Перейдя границу города Силян, он увидел останки прежних династий. Они до сих пор там... Хотя прошли сотни лет. Тогда, поглощенный эмоциями от увиденного, он и написал «Чан Тин». Написать подобное, конечно, одно. Тогда должны были сделать копию и выгравировать ее на каменной таблице. Аньдинхоу Гу обучал известный ученый — господин Мо Сен. У Гу Юня действительно есть чему поучиться. Когда он писал «Чан Тин», то был еще совсем молод. С юношескими амбициями, не зная высоты неба и толщины земли [4], он был еще неопытным мальчишкой. Если ты хочешь практиковать каллиграфию, есть много древних трактатов, из которых ты действительно мог бы извлечь пару полезных уроков. Почему ты выбрал заметки человека, живущего в наше время?

Чан Гэн свернул листы с прописью и без колебания бросил их в огонь.

— Я слышал рассказы о Черных Орлах, Черной Броне и Черной Кавалерии — о трех основных батальонах Черного Железного Лагеря — которые под управлением бывшего Аньдинхоу заставили замолчать восемнадцать варварских племен. Потом он передал титул молодому Аньдинхоу, и вскоре западные регионы склонили головы. Не то, чтобы мне нравились эти слова... Я просто хотел знать, как выглядит почерк человека, в руках которого была власть над всем Черным Железным Лагерем.

Учитель Шэнь безучастно мешал ложкой рис в кастрюле. Его взгляд затерялся где-то очень далеко. Выдержав короткую паузу, он медленно сказал:

— Фамилия Аньдинхоу — Гу. Первое имя — Юнь. Второе имя — Гу Цзыси [5]. Единственный сын первой принцессы и предыдущего Аньдинхоу. Его родителей убили, когда он был еще совсем маленьким. Император пожалел Гу Юня, и мальчик был принят во дворец, где и был воспитан. Особым указом Император даже пожаловал ему королевский титул. У нынешнего Аньдинхоу была возможность жить богато, но он сбежал в западный регион есть песок. Герой он или нет, я не знаю, просто боюсь, что у него все не совсем в порядке с головой.

Шэнь И был в белой рубашке, аккуратный воротник которой запятнали несколько капель машинного масла. На шее висел старый фартук. В их доме не было женщин, поэтому братьям ничего не оставалось, кроме как жить обычной жизнью и вместе кое-как следить за хозяйством. Никто даже не знал, стирали ли этот халат хотя бы раз в жизни, но определить его первоначальный цвет уже не представлялось возможным. Носить его явно было не совсем прилично.

Но Чан Гэн впервые обратил внимание на немного изменившееся лицо Шэнь И.

У него был вздернутый кончик носа. Когда он не смеялся и не разговаривал, его профиль казался воинственным и внушающим страх. Его веки едва задрожали, и он внезапно выпалил:

— С тех пор, как старый Аньдинхоу ушел и жизни, великие достижения Черного Железного Лагеря вызывали только страх. А среди подданных двора пошли слухи, явно приукрашивающие реальность...

Шилю, который до сих пор ни слова не проронил, внезапно резко прервал учителя Шэнь:

— Шэнь И!..

Два человека со стороны плиты одновременно бросили взгляд на Шилю. А тот спокойно смотрел на паутину в дверном проеме. Ничто в его лице не выдавало, что он уже успел выпить немного вина. К тому же, он сделал всего один глоток. Теперь его лицо побледнело, а в глазах появились огоньки эмоций, но каких — никто не мог точно сказать.

Он тихо сказал:

— Не говори ерунды.

Братьев Шэнь обычно не заботили вопросы манер и этикета. Младший брат будет неуважительно относиться к старшему, а старший — всегда угождать прихотям младшего. Они могли громко спорить с утра до вечера изо дня в день, но оставались очень хорошими друзьями, с крепкими братскими узами.

Чан Гэн никогда раньше не замечал, чтобы Шилю говорил в таком серьезном, даже жестком, тоне. Этот подросток от природы был достаточно чувствительным ребенком и остро реагировал на подобное. Он нахмурился, не понимая, что же сейчас произошло, что такого сказал Шэнь И и как это могло заставить Шилю так себя повести.

Шэнь И сжал губы. Понимая, что Чан Гэн смотрит прямо на него, он попытался избавиться от лишних эмоций и улыбнулся мальчику:

— Я зашел слишком далеко. Я не хотел оскорбить своими словами императорский двор. Это всего лишь пустая болтовня, которую можно совершенно спокойно вести во время еды, не так ли? Я же имею право высказывать свою точку зрения!

Чан Гэну стало немного неловко. Он ловко переключил тему и спросил:

— Те десять лет, что прошли между северной экспедицией и западной экспедицией, кто отвечал за Черный Железный Лагерь?

— Никто, — ответил Шэнь И. — После северной экспедиции в Черном Железном Лагере была тишина: кто-то ушел, кто-то умер. Ветераны впали в уныние. Прошло больше целого десятилетия. Прибыли новые солдаты, оборудование и снаряжение. Старое же снаряжение давно заржавело и сломалось. Несколько лет назад западный регион восстал, и у императорского двора не было другого выбора, кроме как позволить Аньдинхоу Гу взять на себя эту ношу и дать Черному Железному Лагерю новую жизнь. Не скажу, что Аньдинхоу Гу принял командование Лагерем. Он скорее обучил группу элитных солдат Западного региона. Если у тебя есть возможность, тебе лучше изучить его нынешний стиль письма.

Чан Гэн был поражен:

— Получается, что учитель Шэнь видел почерк Аньдинхоу Гу более поздних лет?

Шэнь И засмеялся:

— Это большая редкость! Но на рынке порой появляются одна-две страницы. Все утверждают, что они подлинные. А так... Я не знаю, действительно ли они настоящие, и стоит ли эта сделка тех денег, — сказал он, отгоняя белый пар и выставляя пиалы с рисом на стол.

Чан Гэн немедленно принялся помогать учителю Шэнь. Взяв в руки миску с рисом, он хотел было поставить ее перед Шилю, но мужчина протянул руку и схватил его за плечо.

Чан Гэн рос быстрее, чем обычный подросток его лет. Он уже был выше, чем большинство сверстников. Несмотря на то, что он еще недостаточно окреп и не был так хорошо сложен, ростом он уже догонял своего молодого ифу. Шилю достаточно было чуть наклонить голову, чтобы он мог посмотреть ему прямо в глаза.

У Шэнь Шилю на самом деле была пара красивых персиковых [6] глаз. Заметить это можно было только тогда, когда его взгляд был рассеян: когда он сосредотачивался, его зрачки, казалось, выглядели как пара черных бесконечных пропастей, скрытых глубоко в темных, бездонных облаках.

Сердце Чан Гэна дрогнуло, и он понизил голос, сознательно использовав обращение, которое он обычно никогда не произносил:

— Ифу, что такое?..

Шилю обыденно ответил:

— Детям следует больше веселиться, а не ходить целыми днями с полной головой мыслей о том, как стать героем! Как ты думаешь, как заканчивались истории таких вот «героев»? Все, о чем тебе стоит думать — еда на столе и крыша над головой. Не забивай свою голову ерундой! Лучше быть немного ограниченным в деньгах и долго искать работу, но жить беззаботно, ни о чем не думая и ни о чем не беспокоясь.

Шэнь Шилю, притворяющийся тупым бараном, был обыденным явлением. Он редко говорил о чем-то разумном, но сейчас был именно такой момент, и его слова вылились на Чан Гэна ушатом ледяной воды. Шилю был слепым и глухим. Как само собой разумеющееся — он не строил никаких планов на жизнь. У него на это решительно не было никакого желания. Как после этого предлагаете подростку реагировать на такие слова?

Чан Гэн почувствовал себя не в своей тарелке. Ему казалось, что на него смотрят свысока, и этот взгляд давит на него, прожигает его насквозь. Он с раздражением подумал: «Если я буду прожигать каждый день как ты, кто будет поддерживать твою семью в будущем? Кто оденет и накормит тебя? Это действительно легче сказать, чем сделать!»

Увернувшись от руки Шилю, он спокойно сказал:

— Не двигайся, а то обожжешься. Каша очень горячая...

Примечания:

1. «长臂师 - Чанби Ши — Механики» — «люди с длинными руками», или попросту те, кто занимается ремонтом стальных доспехов и механизмов.

2. «Чан Тин» — поэма, написанная Гу Юнем. 长亭 - chángtíng - стар. павильон для отдыха (на тракте через каждые 10 ли: обр. также о месте расставания провожающего с отъезжающим)

3. *Аньдинхоу — титул Гу Юня.

安定 - āndìng - быть (становиться) устойчивым, стабилизироваться; устойчивость, прочность, стабильность; стабильный, устойчивый

1) 侯 - hóu - хоу (наследственный титул знати второго из пяти высших классов);

2) феодал; удельный князь; господин

4. 不知天高地厚 - bù zhī tiān gāo dì hòu - не знать высоту неба и толщину земли; быть невежественным и заносчивым

5. Личное имя, которым нарекали младенца в древнем Китае, называется мин (кит. 名, пиньинь: míng, буквально: «[официальное] имя») или хуэй (кит. 諱, пиньинь: huì, буквально: «тайное, табуированное имя»).

Личное имя мин в древности давалось ребенку спустя три месяца после рождения, поскольку считалось, что тогда он может понимать окружающих и начинает процесс познания мира.

В брачном возрасте молодой человек в древности получал второе имя (цзы), и с этих пор обращаться к нему стоило именно по цзы. Личное имя мин считалось даром родителей, требующим особого уважения. Обращаться к взрослому по имени мин имели право только его родители и государь, в остальных случаях это принималось за оскорбление.

Согласно «Цюй ли», обращение по имени-мин ко взрослому человеку — признак особого презрения: по имени называют преступников и злодеев, далеких от государя, чжухоу, потерявших уделы, и погубивших свою родню.

顾 - gù

1) сострадание, внимание, забота

2) заботиться о...; считаться с...; усматривать, учитывать (чьи-либо) интересы

昀 - yún - лучи солнца, солнечный свет

子 - zi, zǐ - сын, дитя, дитеныш

熹 - xī - рассветать; светить, сиять; рассвет; радостный, веселый

6. Персиковый взгляд — кокетливый взгляд.

Глава 4 - Гигантский змей

Если Северный Патруль обладал такой силой, на что были способны три основных батальона Черного Железного Лагеря?

***

Братьям Шэнь было совершенно безразлично простое правило «Помалкивай за столом, помалкивай перед сном», что означало «Не говори во время еды, не говори после того, как лег спать». Во время еды учитель Шэнь прочитал Чан Гэну лекцию о «Великом Учении» [1].

В какой-то момент основная нить повествования была прервана и, в итоге, учитель Шэнь закончил свой урок не конфуцианством, а тем, «как сохранить стальную броню зимой».

Учитель Шэнь был человеком широкого кругозора. Он всегда говорил о том, о чем думал. Не удивительно, что его образ мыслей походил на очень быстрый переменчивый поток. Однажды он с нескрываемым энтузиазмом рассказывал Чан Гэну о методах контроля и лечения болезней у лошадей. Этого энтузиазма было так много, что даже глухой человек — а в нашем случае это многоуважаемый господин Шилю — не мог больше выносить этого и заставил Шэнь И замолчать.

Закончив урок, учитель Шэнь с крайним недовольством на лице принялся мыть посуду. Его опять прервали, не дав возможности поговорить побольше. Со вздохом он обратился к Чан Гэну:

— Я должен за сегодня закончить ремонт этой железной кучи доспехов. За ними не следили должным образом, и все швы проржавели. А во второй половине дня мне надо будет пройтись, собрать немного трав. Гэ Пансяо с другими ребятами очень попросили выходной. У тебя есть какие-нибудь планы?

— Я пойду на Генеральский холм. Попрактикуюсь с...

Только он собирался закончить предложение, как, обернувшись назад, увидел, что Шэнь Шилю вешает его железный меч на стену. После он заявил:

— Сын мой, сегодня в город возвращается гигантский змей. Ты присоединишься к веселью и пойдешь со мной!

Чан Гэн почувствовал себя беспомощным.

— Ифу, я же только что сказал учителю Шэнь, что...

— Что-о? Говори громче!!!

Великолепно. Это снова началось...

Гигантский змей отправлялся и возвращался каждый год в одно и тоже время. Чан Гэн всеми силами пытался отвертеться и придумать достойное оправдание, но не успел и рта открыть, чтобы возразить, а Шилю уже почти вытащил его из дома.

Летняя жара не утихала, и люди были одеты в тонкие одежды. Шилю прижимал Чан Гэна спиной к своей груди, и Чан Гэн чувствовал, как вокруг его ифу витал горький запах лекарств.

Прямо как в его сне...

Чан Гэн внезапно почувствовал себя странно и совсем не в своей тарелке. Он попытался отстраниться от ифу. Склонив голову, он закрыл нос рукой и сделал вид, что чихнул. Шилю ухмыльнулся, решив воспользоваться ситуацией, чтобы подразнить своего приемного сына:

— Кто же скучает по тебе? Возможно, это та молодая девица с круглым лицом из дома старого Вана!

Чан Гэн снова не выдержал. Он сердито нахмурил брови и, смотря прямо на Шилю, сказал:

— Ифу... дразнить таким образом собственного сына... Это нормально?

Шэнь Шилю, конечно же, не обратил на это никакого внимания. Он улыбнулся:

— Нормально? О, я никогда раньше не был отцом. Я понятия не имею, что нормально, а что — нет. В следующий раз я буду внимательнее следить за словами.

Если бы кто-то попытался пообщаться с Шилю, он бы наверняка разразился праведным гневом.

Чан Гэн сбросил руку этого непристойного человека с плеча и уверенно зашагал вперед.

Где-то сзади послышался голос Шэнь И:

— Шилю! Не забудь вернуться пораньше! Порубить дров!

Шилю продолжил идти, как на крыльях, и бессовестно крикнул в ответ:

— Не слышу тебя! Пока-пока!

Чан Гэн, который был вынужден то идти, то почти бежать, спросил Шилю:

— Когда ты стал глухим?

Шэнь Шилю только рассмеялся. В этот момент Чан Гэн не смог понять выражение его лица.

В это время, когда они проходили мимо главного входа в дом Чан Гэна, главные ворота открылись. В проходе появилась женская фигура в длинном одноцветном платье. Как только Чан Гэн увидел её, на его лице смешалось чувство дикого раздражения и горькой досады. На него будто вылили ведро ледяной воды, и он пытался подавить гнев. Внезапно его глаза стали совершенно пустыми и безэмоциональными. Даже его юношеская пылкость полностью исчезла.

Это была Сю Нян, мнимая мать Чан Гэна.

Она была уже не молода, но её красота ни на секунду не померкла. В лучах утреннего солнца Сю Нян напоминала картины с утонченными нежными красавицами. Такая женщина, пусть и вдова, не должна быть замужем за скромным мэром мелкого городишки на границе Империи.

Сю Нян поправила свои одежды и, сложив руки, поклонилась со всем возможным изяществом, поприветствовав Шилю:

— Господин Шилю.

Шэнь Шилю проявлял своё неподобающее поведение только в отношении Шэнь И. Но вот в присутствии женщины он сразу принял на себя роль настоящего джентльмена. Он чуть склонился, покорно опуская взгляд и стараясь не смотреть прямо в лицо Сю Нян, приветствуя её с непривычной и весьма изысканной вежливостью:

— Госпожа Сюй. Я взял с собой Чан Гэна немного развеяться.

— Благодарю вас за беспокойство, — Сю Нян улыбнулась, не разжимая губ.

Затем она повернулась к Чан Гэну и тихо сказала:

— Твой отец возвращается сегодня. Если заглянете на рынок, возьмите для меня губную помаду.

Она говорила мягко и спокойно. Её слова растворились в воздухе прежде, чем Чан Гэн успел ответить. Шэнь Шилю опередил его и ответил первым:

— Госпожа, будьте уверены.

Чан Гэн удивленно посмотрел на своего ифу. У него появились смутные представления о том, как и когда Шилю становился «глухим». Каждое слово Шэнь И он обязательно не услышит. Ни одного. Никогда. Но вот слова других людей он всегда «оценивал» — нравится ли ему их «слышать» или нет. Особенно это касалось молоденьких девушек и скучающих дам. Кажется, что если самка комара издаст слабый писк — он, без сомнений, обязательно его услышит. Это значит, что он...

Он был не только ленивым бездельником! Он еще и неисправимый обольститель!

Выражение «покрытый золотом нефрит, да давно прогнил внутри» точно про него!

Когда гигантский воздушный змей возвращается, дети из всех соседних городов собираются у главных городских ворот. Ушлые торговцы, пользуясь случаем, разворачивают свои лавки, дабы привлечь как можно больше покупателей. Из года в год так и формируется крупный рынок. Местные жители прозвали его «рынок Ян Цзы».

Шэнь Шилю никогда не понимал эмоции других людей, да и всё равно он никогда не обращал на это внимания. Может он попросту не умел... Возможно поэтому он никогда не мог понять настроение своего приемного сына. Но это не мешало ему бродить по рынку и проявлять восторженный интерес к любой попадавшейся на глаза безделушке.

В последние годы мир переживал значительные изменения. Не было никакой стабильности, что привело к бедности людей. На рынки уже не привозили ничего ценного — повсюду торговали лишь мелкими безделушками, которые производили местные фермеры. Не было вкусной еды или хорошей выпивки. Было просто убийственно скучно.

Говорят, что людей до такой тяжелой жизни довели нескончаемые войны, да налоги с каждым годом становились всё выше. Простым фермерам и крестьянам выплачивать стало практически нечего. В недавнем прошлом после очередной войны или сбора налогов у людей оставалось немного времени, сил и средств, чтобы оправиться и отвлечься от такой нагрузки. Но никто не понимал, почему именно в последние годы стало настолько сложно, что даже такое событие, как возвращение гигантского змея, не давало людям должного отдыха.

За последние двадцать лет Великая Лян сначала провела Северный поход, затем Западный, стала великой нацией и заслужила уважение среди соседних стран, отстаивая огромную честь.

И всё же... люди становились всё беднее и беднее. Никто не понимал, почему.

Чан Гэну было до смерти скучно бродить по рынку. Он едва сдерживался, чтобы не зевнуть во весь рот. Он только надеялся на то, что этот неотёсанный деревенщина — то есть Шилю, совавший свой любопытный нос просто везде — вскоре утомится, и они смогут вернуться домой. Лучше бы он сейчас помогал учителю Шэнь, а не вот это всё...

Шэнь Шилю прикупил себе пакетик жареных соленых бобов и ел их, пока они гуляли по рынку. Чан Гэн и не заметил, как Шилю протянул руку и осторожно положил ему в рот один боб. У этого ифу, что глаза на затылке?! Чан Гэн был застигнут врасплох. Он случайно облизал палец Шилю, и только он хотел его как следует укусить, ифу уже убрал руку, из-за чего Чан Гэн прикусил собственный язык. Вскрикнув от боли, он сердито посмотрел на бедолагу Шилю.

Увядшие цветы способны снова расцвести, но молодость человека — никогда.

Шэнь Шилю не оглядывался. Он взял один боб и поднял его к солнечному свету.

У Шилю были невероятно красивые руки — изящные и белые. Его руки словно принадлежали юноше из благородной семьи. Они больше подходили для того, чтобы двигать фигуры сянци [2] или перелистывать страницы старых книг. Но уж точно не держать эту черную солёную фасоль.

С тоном человека, претерпевшего множество взлетов и падений, Шилю сказал:

— Когда ты вырастешь, поймешь, насколько велика ценность молодости. Но она в мгновение ока пролетит перед тобой и исчезнет как этот маленький боб, и никогда больше не вернется. Только тогда ты поймешь, сколько потратил времени впустую.

Чан Гэн промолчал. Он действительно не мог понять, как человек, подобный Шилю, вообще мог заикнуться о такой вещи как «потерянное время».

Толпа возле городских ворот разразилась волной аплодисментов. Даже полуслепец мог увидеть приближение гигантского змея. Множество «пылающих плавников» плавно опускались и поднимались. Прямо из-под них вырывались клубы белого пара, который напоминал падающую прямо с неба вату. Из огромных клубов дыма начал медленно появляться гигантский корабль, корма которого была увенчана восемью величественными головами драконов. Прорезавшие облака с невиданной мощью грозные драконы выглядели будто живыми.

Сначала Шэнь Шилю выразил восторг, но затем склонил голову, и красная точка цвета киновари на мочке его уха, казалось, вспыхнула красным. Он нахмурился и прошептал:

— Как же так?.. Почему корабль в этом году такой легкий?..

Но его слова мгновенно потерялись в грохоте гигантского змея. Стоявший рядом с ним Чан Гэн даже не услышал своего ифу. Шум заполнил рынок, перекрывая даже оживленные возгласы толпы. Детишки сильнее прижимали к себе маленькие бамбуковые корзинки, протискиваясь через толпу и стараясь найти самое лучшее для обозрения место.

Группа офицеров и солдат выстроились в два ряда, отгораживая толпу. Они остановились на расстоянии три чжан [3] от высоких горнов тунхоу [4], ожидая команды.

Командир сделал глубокий вдох и, повысив голос, заговорил в один конец горна. Исходящий с другого конца горна звук усиливался в десятки раз, отражаясь от стен бесконечным эхом:

— Гигантский змей вернулся! Открыть проход!

Услышав команду, два ряда офицеров и солдат немедля схватили огромные деревянные колесные рукояти и в один голос закричали, принимая команду. Они были одеты в одни штаны, демонстрируя народу свои великолепные мускулы, вкладывали в каждый оборот колеса все силы. Деревянное колесо начало медленно вращаться. Каменная дорога начала медленно раздвигаться, точно сама земля раскололась на две части, открывая подземную темную реку, протекающую через весь город Янхуэй.

Командир громко отдал новый приказ через горн. Его командный тон можно было услышать во всем городе. Гигантский змей ответил ему невероятно мощным ревом. «Пылающие плавники» огромного корабля одновременно взметнулись вверх и начали плавно опускаться — гигантский змей был готов опуститься на воду.

Первые порции еды посыпались сверху. Дети, точно обезумевшие, рванули вперед в надежде первыми схватить лакомый кусочек. К сожалению, в этом году «рацион» оказался слишком мал. Гигантский змей быстро опустился в самом центре реки и замер на поверхности воды.

Блестящий холодный металл огромного корпуса корабля поражал в самое сердце своей ужасающей и пугающей красотой. Сигнальный вой корабля был одновременно ужасен и трагичен. Этот гул разносился по всему городу Яньхуэй, будто падшие души тысячелетних солдат проснулись и спели в унисон.

Гигантский змей начал движение, разрезая острым килем водную гладь, постепенно входя в город по темной реке. Солдат на борту отдал длинный сигнал. Командир приказал:

— Погасить огни!

Два «пылающих плавника» корабля были немедленно потушены, и в воздухе повис горелый запах, похожий на запах взорвавшихся петард. Гигантский змей продолжал медленно двигаться вперед по течению реки. На корпусе корабля можно было видеть узоры из драконов, летящих через облака, сквозь время и эпохи, и несущих за собой пугающую демоническую ауру.

Чан Гэн внимательно следил за движением гигантского змея. Несмотря на то, что он упрямо отказывался от походов на рынок, сейчас он не мог отвести взгляд, ошеломленный внушительными размерами корабля.

Если Северный Патруль обладал такой силой, на что были способны три основных батальона Черного Железного Лагеря?

Мальчишке, запертому в этом тихом городишке на отшибе, было тяжело представить подобные масштабы, как бы он ни старался.

С приближением гигантского змея Чан Гэн почувствовал на лице жар от уже потухших «пылающих плавников». Юноша сознательно отошел в сторону.

— Здесь слишком много людей. Давай немного отойдем... — он протянул руку, чтобы схватить человека рядом с собой, но его пальцы сжались в воздухе.

Чан Гэн обернулся и обнаружил, что его ифу пропал.

Примечания:

«Великое учение» — введение в конфуцианство. Это часть свода канонических текстов Сы Шу, «Четверокнижие», избранный в XII веке Чжу Си. Четверокнижие, вместе с утверждёнными как ортодоксия комментариями Чжу Си, примерно в 1315 году вошло в список произведений, изучаемых для сдачи государственных экзаменов, примерно в 1315 году. Как таковое, оно считалось основой классического образования вплоть до XX века, когда отмена экзаменационной системы положила конец господству конфуцианской идеологии.

2. Сянци (кит. 象棋, пиньинь xiàngqí) — китайская настольная игра, подобная западным шахматам, индийской чатуранге, японским сёги.

3. 丈 - zhàng - сущ. /счётное слово -чжан (китайская сажень, равна 3,33 метра)

4. 铜 - tóng - медь, медный

吼 - hǒu гл. рычать, реветь, гудеть

Тунхоу — большой медный горн, расположенный на стене города. С внешней стороны кольцо горна напоминало резной цветок, покрытый тонким слоем позеленевшей ржавчины.

Глава 5 - Сю Нян

Но стоило только подумать о том, что в тот момент, когда Чан Гэн потерял Шилю, когда он сходил с ума от волнения, этот человек совершенно спокойно выбирал цвет помады. Вспышка ярости болезненным комком застряла в горле, и мальчик едва не начал дышать гневным пламенем. И он не мог подавить это чувство, как бы ни старался.

***

Ноги стали ватными. Чан Гэн изо всех сил старался устоять на земле и не упасть прямо в толпу. Голова кружилась. Он с трудом пытался найти знакомый образ в толпе.

— Шилю! — кричал он.

Но ответа не было.

Следовавшая за гигантским змеем толпа начала стремительно расти. Со всех сторон раздавалось множество голосов. Кто-то кричал: «Сюда!», а кто-то злобно рычал «Прекратите толкаться!»

Несколько человек толкнули Чан Гэна, пытаясь протиснуться глубже в толпу и хоть как-то пройти дальше. Его раздражение становилось всё сильнее и сильнее. Вместе с этим росло и чувство беспокойства.

Чан Гэн начал кричать так громко, как только мог:

— ИФУ!!!

Толпа стремительно двигалась вдоль темной реки. Чан Гэну с трудом удавалось держаться на ногах от такого нескончаемого потока людей, но он все равно продолжал идти, постоянно оглядываясь взад-вперед. От волнения на его лице выступили капли пота. Изумление и восторг, которые он испытывал пару минут назад, мгновенно испарились.

Этот ифу только что отобрал у тебя годы жизни!

Чан Гэн сердито подумал про себя: «Этот Шэнь Шилю действительно настоящий идиот! Вот ему делать больше нечего, как в такую жару тащиться сюда, когда тут собираются толпы людей!»

В этот момент кто-то громко закричал:

— Прекратите толкаться! Кто-то упал!

Постоянно оглядываясь, Чан Гэн невольно пошел в ту сторону, откуда доносились крики. На берегу реки небольшая группа людей находилась в жутком замешательстве. Они о чем-то спорили, но, похоже, не могли ничего придумать.

— Неужели кто-то действительно упал?!

— Иди и найди скорее дежурного офицера!

— Уступите дорогу! Пожалуйста, разойдитесь! Не пройти же!..

Чан Гэн собирался уступить дорогу человеку, отчаянно пытавшемуся пройти к берегу. Но тут он услышал, как кто-то рядом сказал:

— Господин Шилю, будьте осторожны!

Чан Гэн насторожился, нервы натянулись до предела. Он шагнул вперед и резко схватил человека, вышедшего из толпы.

— Кто упал?! Шэнь Шилю?!

Человек от такого напора растерялся и даже не сразу понял, чего от него хотят. Он рассеянно кивнул:

— Возможно... Отпусти!

В голове Чан Гэна зашумело, точно сотни сверчков застрекотали разом. Он почувствовал жар приближающегося гигантского змея. По спине пробежал холодок.

Чан Гэн попытался взять себя в руки и хоть немного успокоиться. Глубоко вздохнув, он быстро зашагал против толпы, бесцеремонно отталкивая от себя людей. Уже у самого берега он чуть споткнулся и тут же вцепился в перила. Опустив взгляд к черной реке, он в ужасе увидел, что в воде действительно барахтается человек.

Река протекала на глубине шести-семи чжан [1] от земли. С такой высоты невозможно было увидеть дно этих ледяных темных вод. Клубы пара гигантского змея непрерывно опускались вниз, собираясь над водой. Человеку внизу не за что было даже ухватиться, а на такой высоте даже не было слышно его криков. Узнать, кто же упал в реку, было невозможно.

Чан Гэн быстро скинул с себя верхнюю одежду и двинулся через толпу:

— Дайте пройти! Пожалуйста, пропустите!

Кто-то закричал в его сторону:

— Стой! Не прыгай! Скорее, дайте мальчику веревку!

Чан Гэну быстро сунули веревку в руки. Он поднял голову и посмотрел на гигантского змея. Он неумолимо приближался и совсем скоро будет прямо здесь.

Чан Гэн без колебаний прыгнул в реку.

— Держите крепче!!! Скорее же!!! Их же смоет!!!

Гигантский змей был всё ближе и ближе. От его движения поверхность воды пошла волнами. Когда Чан Гэн прыгнул вниз, волна ударила в его грудь. Вода попала ему в рот, и он еле удержался на плаву. Отчаянно вцепившись в веревку, Чан Гэн откашлялся, сплюнув воду из рта, и потер глаза.

Грохот двигателей гигантского змея, замедляющего ход, ударил по ушам заставил сердце замереть от страха. Чан Гэн не мог ничего разглядеть, перед его глазами застыли гребни воды и клубы белого пара. Он едва мог видеть и слышать кричащих на берегу людей.

— Прекратите разматывать веревку дальше! Гигантский змей идет! Быстро! Тяните мальчишку, пока не стало слишком поздно!

— Стойте! — закричал Чан Гэн. — Подождите!!!

Шум гигантского змея заглушал все звуки. Чан Гэн не расслышал даже собственный крик. Чан Гэн изо всех сил старался показать жестами, чтобы стоящие на берегу господа прекратили тянуть веревку обратно, пока мальчик всеми изо всех сил боролся с наступающими на него волнами.

В безумстве шума и волн кто-то резко схватил Чан Гэна за руку. Времени на разбор, кто же был в воде, не было, и Чан Гэн быстро схватил несчастного за запястье и притянул к себе. Мальчик даже не мог разглядеть того, кто это был. Грохот гигантского змея усиливался. Волны становились выше. Еще несколько секунд, и их попросту смоет!

Грубая веревка, завязанная вокруг талии Чан Гэна, внезапно сильно натянулась. Люди на берегу объединились, чтобы совместными усилиями вытащить их из воды. Когда их потянули наверх, Чан Гэн почувствовал, что тело в его руках стало легче. Сморгнув с ресниц тяжелые капли, он наконец понял, что тот, кого он вытащил из воды, был не Шэнь Шилю. Это был одиннадцатилетний ребенок по имени Цао Нянцзы.

В эту же секунду по ушам ударил пронзительный гудок гигантского змея. Голову чуть не разорвало на тысячи маленьких кусочков. Зажмурившись от боли, Чан Гэн помог Цао Нянцзы первому выбраться на берег. Зеваки на берегу кричали и старались всеми силами скорее вытащить мальчишек на берег. Но что-то обязательно шло не так. Разнесся новый сигнал гигантского змея, едва не разорвав барабанные перепонки. Чан Гэн ногами чувствовал жар, исходивший от «пылающих плавников».

— Не прикасайся к «плавникам»!

— Будь осторожен!!!

Через толпу, расталкивая людей, бледные руки потянулись к Чан Гэну и, схватив его за руку, потянули прямо вверх. Люди вокруг заголосили и отступили. Чан Гэн почувствовал себя так, будто сейчас упадет прямо в толпу. Но вместо этого он упал в объятия мужчины. Чан Гэн глубоко вздохнул, и в его нос мгновенно ударил горький запах лекарственных трав. Мальчик резко поднял голову, и кончик его носа едва не ударился о ровную линию челюсти Шэнь Шилю.

Шилю тяжело смотрел на своего приемного сына.

— Я только на секунду отвел взгляд — и ты сразу попал в неприятности!

Чан Гэн потерял дар речи.

Шэнь Шилю продолжил давить на мальчика:

— Эх ты! На берегу столько солдат и мужчин, разве им могла понадобиться помощь такого ребенка, как ты? Они могли бы прекрасно справиться сами!

Чан Гэн упрямо молчал. Повисшее где-то между рекой и берегом сердце вернулось на свое место, постепенно разгоняя кровь по окоченевшим конечностям, точно как вода этой черной реки шла волнами недавно. Он наконец смог спокойно выдохнуть, но внутри осталось неприятное ощущение, будто все его органы перевернулись вверх тормашками. Ноги все еще были ватными, и он еле стоял на земле.

Цао Нянзцы начал постепенно приходить в себя и громко закашлялся. Убедившись, что с ребенком все в порядке, Шилю с крайне недовольным выражением лица вывел Чан Гэна из толпы. Тот все еще с огромным трудом передвигал ногами, вцепившись в своего ифу, не перестававшего его ругать:

— Температура «плавников» еще не спала. Тебе достаточно едва дотронуться до них, чтобы остаться без ног! Ты хочешь остаться калекой на всю оставшуюся жизнь? Ты всего лишь мальчишка, не знающий своих пределов!

Чан Гэн все еще неуверенно ковылял за Шилю, пытаясь хоть как-то успокоиться и прийти в себя. «Злодей» Шилю продолжал давить, и у Чан Гэна попросту не осталось слов. Он не успевал сказать хоть что-нибудь или сказать что-то первым, отчего мальчишка начал закипать от злости. Не выдержав, Чан Гэн выкрикнул со всей оставшейся силой:

— Я думал, ты упал!

Шэнь Шилю вскинул свои длинные брови:

— Прекрати искать оправдания! Я уже взрослый человек — КАК я могу упасть в реку без причины?!

Ответить на это Чан Гэн не смог.

Его чувства и сердце, открытые к проявлению тепла и заботы, были отброшены прочь, как ненужный кусок мяса. Сильный жар хлынул от его шеи к ушам. Чан Гэн не мог ничего сказать. Было ли это от того, что он дико смущался, или оттого, что ужасно злился — он не знал. Но даже если бы его сейчас окатили холодной водой, это бы не помогло.

— Хорошо. Пора уходить, — Шэнь Шилю протянул руку и мягко коснулся длинных мокрых волос Чан Гэна. Развязав свое верхнее платье, он обернул его вокруг мальчика. — Тут слишком шумно. Сегодня я с тобой больше не буду спорить о случившемся. Поспеши домой и переоденься, а то простудишься.

Какая щедрость с его стороны!

Чан Гэн яростно хлопнул Шилю по рукам, но тут его пальцы случайно ударились о что-то твердое внутри его рукава.

Шэнь Шилю заметил это и сказал:

— О, это помада. Я только что купил ее твоей маме. Не забудь ей отдать... Эй! Чан Гэн, ты куда?!

Не дожидаясь, пока Шилю закончит, Чан Гэн убежал, не говоря ни слова.

Чан Гэн понимал, что устраивать подобные ссоры — в его характере. Он всегда очень бурно реагировал на подобные ситуации, как, например, на ту, что произошла на берегу с Цао Нянцзы. Он даже не видел, кто упал, а уже запаниковал и прыгнул вслед за ним. То, что ифу отругал его, было разумно и правильно.

Но стоило только подумать о том, что в тот момент, когда Чан Гэн потерял Шилю, когда он сходил с ума от волнения, этот человек совершенно спокойно выбирал цвет помады. Вспышка ярости болезненным комком застряла в горле, и мальчик едва не начал дышать гневным пламенем. И он не мог подавить это чувство, как бы ни старался.

Шэнь Шилю сейчас не был рядом. Он стоял далеко позади, неловко потирая нос. Шилю пришел к выводу, что каждый мальчик должен пройти определенный период в жизни, когда они особенно непредсказуемы и капризны.

Отец-на-первое-время по имени Шэнь Шилю был очень обеспокоен и подумал: «Если бы я знал заранее, что случится нечто подобное... Я бы придержал железный браслет. Ему точно сейчас не очень спокойно на душе. И как мне теперь его задобрить?..»

Он стоял у реки с заложенными за спину руками. Гигантский змей давно прошел мимо него. На хвосте корабля мерцало множество ярких огоньков. Тёмная река начала постепенно закрываться.

Беспокойство из-за Чан Гэна начало медленно отступать. Шилю продолжил смотреть в одну точку — туда, где мерцали огоньки на хвосте корабля. Но теперь его взгляд не был таким рассеянным, как обычно. Он медленно нахмурился.

Шэнь Шилю исчез в толпе, как рыба в воде. Его шаги были тихими, а движения — чрезвычайно быстрыми — быстрее, чем в обычные дни, когда ему потребовалось бы полдня, чтобы найти дверь в свою комнату.

***

Чан Гэн вернулся домой. Жаркий летний ветер холодил промокшую в речной воде одежду. Чан Гэн начал потихонечку успокаиваться. Раздражение и злоба на его лице постепенно рассеивались. Сейчас его глаза были очень похожи на глаза Сю Нян. С возрастом у Чан Гэна начали меняться черты лица — такие были не свойственны жителям Центральной Равнины, но и на иностранца он не походил. В целом, у Чан Гэна было очень выразительное и красивое лицо.

Чан Гэн только вошел в дом и тут же заметил старую служанку, стоявшую на цыпочках и что-то высматривавшую снаружи. Но, увидев, в каком виде Чан Гэн вернулся домой, старая дева ошарашенно выдохнула:

— Ох, нет! Что с вами произошло?

— Ничего, — слабо ответил Чан Гэн. — Мальчик упал в реку, я прыгнул на помощь и промок.

Старая служанка подошла к нему чуть ближе и прошептала:

— Госпожа велела не подавать обед. Я подумала, что она хочет дождаться господина мэра. Ах... Еще госпожа попросила, чтобы молодой господин заглянул к ней. Она сказала, что у неё есть личное дело, касающееся матери и сына.

Плечи Чан Гэна чуть напряглись, и он, выдержав короткую паузу, кивнул.

Прежде чем идти к матери, он вернулся в свою комнату, чтобы переодеться в сухую одежду. Угрюмый и раздраженный, он аккуратно сложил платье Шэнь Шилю, затем взял коробочку с губной помадой и пошел в комнату Сю Нян.

Старой служанке было очень любопытно, что же скрывалось за столь странными отношениями. Она не смела спрашивать их об этом лично. Поэтому она тихонечко последовала за ним, чтобы подслушать их разговор.

Остановившись прямо перед дверью Сю Нян, Чан Гэн оправил одежду. Всего лишь формальность, которой он всегда придерживался, даже когда принимал дома гостей. Только когда он решил, что его одежда выглядит достаточно аккуратно, он опустил голову и постучал:

— Мама?..

В ответ он услышал холодный и чистый женский голос:

— Входи.

Чан Гэн осторожно толкнул дверь.

Войдя, он огляделся и увидел, что старая служанка следит за ними. Заметив на себе его взгляд, она испугалась и тут же отвела глаза. Когда она подняла лицо, двери в комнату Сю Нян уже закрылись.

В комнате Сю Нян было очень темно. Единственное окно, выходящее на солнечную сторону, было закрыто. Как будто она не желала видеть дневной свет.

Сю Нян сидела одна в темном углу, лицом к зеркалу. Она была одета в мягкое желтое платье. Волосы были убраны в прическу незамужней женщины. Годы сберегли её красоту, а темнота комнаты прятала морщины вокруг глаз. Её внешность не уступала двадцатилетней красавице.

Чан Гэн посмотрел на её спину и слегка нахмурился. Он не знал, что творится у неё в голове. И чего ему от неё ждать. Чан Гэн уже собрался позвать ее, но Сю Нян начала первой:

— Когда рядом никого нет — не называй меня матерью. Ты принес губную помаду?

Услышав эти слова, Чан Гэн проглотил второе «мама», которое чуть не сказал, затем подошел и осторожно поставил коробочку на столик для макияжа.

— Какой красивый цвет. Такой яркий, — Сю Нян показала редкую улыбку.

Коснувшись помады кончиками пальцев, она медленно провела ими по бледным губам и восторженно посмотрела в зеркало.

— Мне идет?

Чан Гэн стоял рядом, не издавая ни единого звука. На его сердце становилось все холоднее и мрачнее. Он до сих пор не мог понять, зачем она позвала его сюда. Только подумав об этом, его веки внезапно нервно дернулись. Дважды. Без предупреждения. Чан Гэн чувствовал себя совсем не спокойно, а в сердце появилось зловещее предчувствие.

Сю Нян снова заговорила:

— В будущем ты можешь не называть меня матерью перед посторонними. Наши родственные отношения заканчиваются сегодня.

Она подняла лицо и вытянула свои хрупкие руки, будто намеривалась поправить воротник Чан Гэна.

Чан Гэн тут же отступил назад и дрожащим голосом спросил:

— Что вы имеете в виду?..

Примечания:

丈 - zhàng - чжан (китайская сажень, равна 3,33 метра)

Глава 6 - Проклятый

Никто не будет любить тебя.

Никто не будет с тобой искренен...

***

Сю Нян улыбнулась и одернула руку и стерла с губ купленную Шэнь Шилю помаду. Ее бледное и благородное лицо стало красивее, чем раньше, как будто почти мертвый цветок впитал в себя упавшие на его лепестки капли крови и ожил.

— Я знала, что ты задашь этот вопрос. Сегодня у нас появилась возможность поговорить. Поэтому давай поясню: ты действительно не мой родной сын, - сказала Сю Нян. - Тебе стало от этого легче?

Глаз Чан Гэна снова нервно дернулся. Он был еще совсем молод и не научился скрывать свои эмоции. В этом мире, независимо от того, насколько у тебя хороший друг или учитель - никто никогда не сможет заменить мать. Даже отец не смог бы заменить ее. Чан Гэн действительно тосковал по матери, пусть это и случалось в редкие моменты его жизни. Но теперь, когда он знал правду, когда все его сознание категорически отказывалось принять судьбу, он просто не мог признаться себе, что Сю Нян - не его родная мать. Осознание всего этого было слишком болезненным. У него не хватало сил даже пожалеть самого себя.

Чан Гэн задавался одним и тем же вопросом несчетное количество раз - был ли он родным сыном Сю Нян? И тут он вдруг узнал ответ. В его сердце образовалась пустота. Он сам не мог понять, что это за новое чувство, но и ничего другого он больше не чувствовал.

Предчувствие неотвратимой беды постепенно усиливалось в сердце Чан Гэна, и он насторожился.

— Почему вы говорите мне об этом только сейчас?

Сю Нян смотрела на свое отражение в зеркале. Ее лицо было мертвенно-бледным. Возможно это от того, что она наложила слишком много пудры. Она осторожно коснулась пальцами губной помады и медленно растерла ее по впалым щекам.

— Чан Гэн - имя, которое я дала тебе в детстве, - сказала Сю Нян. - Жители Центральных равнин говорят: «Цимин на востоке, Чан Гэн на западе» [1]. Угроза жизням, любитель наблюдать за кровавыми войнами, восставший в сумерках. Пусть в твоих жилах течет самая благородная кровь, но она же — самая грязная кровь в мире. Ты рожден, чтобы стать ужасным монстром, и тебе не дано носить другое имя.

Чан Гэн холодно ответил:

— Разве я - не результат вашего бродяжничества по западным горам и плена у бандитов? Даже по пальцам моих рук нельзя сосчитать, сколько у меня было «отцов»! Я - сын бандита и шлюхи! О какой еще благородной крови вы смеете говорить?!

Сю Нян была ошеломлена реакцией мальчика. Она не шелохнулась. В ее глазах промелькнула болезненная искра, но эта боль быстро утихла, и Сю Нян снова стала спокойной.

Самое раннее воспоминание о прошлом у Чан Гэна было про горное убежище бандитов. Сю Нян всегда запирала Чан Гэна в затхлом, провонявшим старым деревом шкафу. Сквозь трещины прогнившей дверцы шкафа совсем еще юный Чан Гэн видел, как к ней врывались вдрызг пьяные горные бандиты. Эти жестокие, дикие люди либо избивали Сю Нян, либо насиловали прямо на глазах маленького Чан Гэна.

Когда они попали в плен к этим диким горцам, те очень внимательно и строго следили за охраной Сю Нян - чтобы она не сбежала, конечно же. Постепенно они начали замечать, что хрупкая женщина не может постоять за себя, и дали ей больше свободы —даже позволили выходить за стены старого убежища, но только чтобы она прислуживала им, как другие старые слуги, по своей глупости попавшие в плен очень, очень давно.

Тогда Сю Нян и отравила все колодцы и сотни винных горшков. Даже небожители не знали, сколько она потратила яда. В тот день она принесла Чан Гэну небольшую миску с отравленной колодезной водой. И только когда он выпил эту воду, она пожалела о своем поступке, и отчаянно сдавила ему горло, вынуждая выплюнуть отраву.

Положив полумертвого мальчика в бамбуковую корзину, она закрепила ее на спине и взяла в руки стальной нож. Если кто-то смог выжить, то она без труда исправила и это.

Чан Гэн помнил ее длинное залитое кровью платье. Она нашла потайное хранилище главаря бандитов и забрала оттуда масло и цзылюцзинь, только чтобы сжечь это проклятое место дотла и уйти с мальчиком как можно дальше отсюда.

Чан Гэн помнил свои последние десять лет жизни. Сю Нян бесчисленное количество раз пыталась убить его. Она давала ему ядовитое вино, воду. Она нападала на него с ножом. Привязывала к лошади и пускала ее в бег. Он помнил бесчисленные долгие ночи, когда он просыпался от того, что не мог пошевелиться. Ночи, когда Сю Нян пыталась задушить его одеялом.

Но каждый раз она останавливалась в самый последний момент, сохраняя его маленькую хрупкую жизнь.

Оставив вместе с жизнью дикий страх и несбыточные мечты.

Чан Гэн сказал со всем возможным спокойствием, на которое он был способен:

— Вы слишком много напридумывали себе. Я никогда не думал о вас, как о своей матери. Но я всегда чувствовал, что причина, по которой вы так ненавидите меня в том, что я - грязное пятно, оставленное на вашей жизни бандитами.

Лицо Сю Нян становилось все бледнее и бледнее. Она продолжала смотреть на свое отражение в зеркале. После долгой минуты молчания она вздохнула и сказала:

— Дитя, мне так жаль...

Эти слова в одно мгновение стерли всю обиду из души Чан Гэна. Чан Гэн понял, что все обиды, что он таил с самого раннего детства, можно было решить таким коротким предложением.

Четырнадцатилетний мальчик всеми силами старался сдержать жгучие слезы.

— Чего вы хотите добиться этими словами? Это вам совесть нашептала - извиниться передо мной таким образом? Или вы намерены прямо сейчас убить меня?

Сю Нян посмотрела на него с блеском в глазах, будто перед ней была редкая драгоценность:

— Ты знаешь ответ...

— Я только знаю, что с того дня, как мы оказались в городе Яньхуэй, у меня не было ни единой ночи без кошмаров! Даже когда я мог позволить себе дневной сон - все равно просыпался от очередного жуткого сна!

Единственным исключением была последняя ночь. Мысли Чан Гэна на секунду сбились. Он вдруг пожалел о том, что рассердился на Шилю.

— Пусть в моей жизни не было никаких грандиозных достижений, но я никогда не совершал и безнравственных поступков! Откуда же столько призраков, каждую ночь стучащих в мою дверь?! Или я страдаю от странной болезни, которая каждую ночь вызывает кошмары?!

Ярко-красные губы Сю Нян исказились в злой улыбке, а ее взгляд медленно упал на железный браслет на запястье Чан Гэна. В ее глазах появился недобрый огонек, и взгляд стал ядовитым, презрительным и острым как наконечники отравленных стрел.

— Что же тебе еще известно, дитя?..

Чан Гэн тут же натянул рукав на браслет, как будто даже ее взгляд мог сломать его.

— Я также знаю, что тогда, два года назад, за пределами города, волки... Они не сами пришли туда. Их приманили! И я оказался в ловушке! Вы как-то предупредили, что я никогда не смогу сбежать от вас. Это потому, что у вас есть десятки способов прикончить меня, верно?

Он выдержал короткую паузу, затем тихо добавил:

— Только варвар знает, как управлять волками. Когда мы прибыли в Яньхуэй, вы общались с ними. Я полагаю, что вы тоже из варварских племен. Однажды, когда вы заперли меня в шкафу, я увидел человека. Он пришел и сорвал с вас одежду. Я видел символ волка на вашей груди!

Сю Нян тихо засмеялась.

— Варвары... Ты на самом деле зовешь нас варварами...

Ее смех становился все громче и громче, пока, в конце концов, ей перестало хватать воздуха. Она схватилась за грудь и резко закашлялась. Чан Гэн инстинктивно потянулся к ней, чтобы помочь, но тут же остановился. Пальцы судорожно сжались в кулаки от одного осознания — кому он хотел сейчас помочь.

С края алых губ Сю Нян прямо на ее пальцы упало несколько капель крови. Они стекли на ее мягкое желтое платье, раскрываясь на ткани пугающими пурпурно-черными цветами.

От увиденного Чан Гэн остолбенел и сделал короткий шаг вперед:

— Вы...

Сю Нян резко схватила его за руку и изо всех сил попыталась выпрямить спину, изогнутую в конвульсии от боли. Она дрожала, как сухой лист на ветру. Схватив половину нефритового кулона со дна коробки с косметикой, она сунула его в руку Чан Гэна, окропив ладонь мальчика своей пугающей, почти черной кровью.

Лицо Сю Нян было белым как снег. Кровь на губах была ярче губной помады. Она посмотрела на Чан Гэна налитыми кровью глазами:

— Меня зовут не Сю Нян. Это имя женщины Центральных Равнин. Меня зовут Ху Гээр, что означает — цзылюцзинь, протекающий в самом сердце земли...

Каждое слово давалось ей с трудом. С последними словами Сю Нян чуть не задохнулась, со свистом втягивая драгоценный воздух, вызвавший у нее волну мучительного кашля. С очередным приступом из ее рта хлынул поток крови, окрасив одежду Чан Гэна в пугающий, алый цвет.

— Неудачник... Цзылюцзинь...

Женщина издала какой-то странный вскрик, как будто снова захотела засмеяться, но вместо этого из ее горла вырывались болезненные стоны. Ее дыхание постепенно стало более прерывистым.

— Моя старшая сестра - Богиня Долголетия... Даже Король Волков поклонялся ей, ты... - Сю Нян резко ухмыльнулась. - Ты - маленькое чудовище, которое я взрастила собственными руками! - она мрачно рассмеялась. - Никто не будет любить тебя. Никто не будет с тобой искренен...

Она изо всех сил старалась удержать Чан Гэна, крепче сжимая его запястье своими тонкими окровавленными пальцами, впиваясь длинными ногтями в кожу мальчика.

— Это браслет Юнь Паня, часть Черной Брони, созданной специально для этих демонов Черного Железного Лагеря... Кто тебе дал его, а?..

Чан Гэн тут же оттолкнул ее от себя, словно обжегся.

Женщина упала на туалетный столик и вся сжалась от боли. Ее некогда красивые глаза феникса [2] расширились, а после закатились, став пугающе белыми, будто перед Чан Гэном сидела слепая женщина.

— Ты проклят... Я сама навела на тебя это проклятье... Дав тебе имя на китайском диалекте... «Чан Гэн»... Тебе нравится?..

Ее лицо исказила пугающая гримаса. Кровь и белая пена смешались на опухших губах. Ее голос становился все тише, но Чан Гэн все еще мог слышать речь Сю Нян.

— Это проклятье — единственное в своем роде. Никто не сможет узнать о нем... Никто не сможет избавить тебя от него... Однажды ты станешь самым могущественным воином во всем мире... Но ты никогда не сможешь отличить кошмарный сон от реальности... Ты станешь самым жестоким безумцем...

Чан Гэн не шелохнулся. Он чувствовал, что эти непонятные слова давят на него, дробят кости без камня.

Сю Нян продолжала медленно говорить затихающим голосом:

— Кровь Богини течет в моей груди. Я благословлю тебя бесконечной силой долголетия. Ты... До скончания дней в твоем сердце впредь будет только ненависть и недоверие... Жестокость и желание разрушать все на своем пути... Бедствия обрушатся на тебя, куда бы ты ни пошел... И все, кого ты встретишь на своем пути, никогда не встретят... хороший...

Слово «конец» выпорхнуло с ее губ, и тело женщины судорожно сжалось. Сю Нян как будто что-то поедало изнутри. Она медленно повернула голову и посмотрела на маленький ароматный мешочек, висевший возле ее кровати. Внутри него был оберег, хранящий дом в мире и покое. Однажды, возвращаясь домой, Сюй Байху помолился в пригородном храме и приобрел там этот оберег. Вернувшись, он подарил его своей супруге.

Ресницы Сю Нян мягко дрожали, а глаза начали наполняться слезами. Слезами, вымывшими из ее глаз всю злобу. В тот момент она казалась такой нежной, трепетной, доброй. Расширяющийся зрачок был похож на истекающую маслом тлеющую лампу. Изящная женщина с красивым макияжем сделала последний вздох, сохранив на алых губах слова сказанного проклятия, а затем ее жизнь угасла, как потухшая масляная лампа.

«Никто не будет любить тебя. Никто не будет с тобой искренен. Вся твоя жизнь будет наполнена только ненавистью и подозрениями. Как и твое сердце. Ты будешь жесток и хладнокровен. Везде, где ты ходишь, ты будешь приносить за собой только бедствия. И всех, кого ты знал, тебе суждено довести до их смерти».

В бушующем огне летнего вечера Чан Гэн, сжимая окровавленный железный браслет, безучастно смотрел на великолепное тело Сю Нян, лежавшее на туалетном столике.

Почему она убила себя?

За что она так обижена на него?

Почему она до сих пор растила его?

Что это за браслет, принадлежащий Черному Железному Лагерю?

И...

Кто же такой этот Шэнь Шилю?..

Проклятие Сю Нян, похоже, уже вступило в силу.

Доверие ребенка было основано на любви и заботе его родителей. Но Чан Гэн никогда не испытывал подобных чувств.

Даже если он был рожден великодушным и благочестивым - каждый раз, сталкиваясь с сомнениями и подозрением, он становился всего лишь трусливым, раненым псом, убегающим от проблем, поджав хвост.

Даже при всем своем желании ощутить хоть немного семейного тепла, он все равно бы в страхе отталкивал эту возможность.

У Чан Гэна появилось совершенно неожиданное, настойчивое желание — он должен найти Шэнь Шилю. Он должен задать вопрос прямо в лицо своему ифу - кто он такой? Что за значимая фигура он в этой истории? Что он скрывает? Какие преследует цели?

Чан Гэн еще не успел выйти из пропахшей кровью комнаты и застыл в тихом ужасе.

«Верно, - внезапно он подумал. - Из всего того, что рассказывал учитель Шэнь, как Шилю может быть простым, лишенным мотивации, учеником, никогда не сдававшим экзамены?..»

Несмотря на то, что Шэнь Шилю изо дня в день бездельничал, у него были манеры, свойственные благородным семьям. Даже если он поселится в самом скромном жилище - посмотрев на него, о какой нищете может идти речь? Как этот человек может быть обычным бездельником?

Чан Гэн должен был понять все это с самого начала! Закрывая глаза, он неизбежно видел лицо Шилю. Как он смотрел на него, подпирая голову одной рукой. Как присматривал за ним, когда мальчик был сильно болен.

Или это все притворная привязанность?..

Старая служанка, пытавшаяся подслушать их разговор, заметила открывшуюся дверь. Она тут же подлетела к мальчику и улыбнулась:

— Молодой господин, сегодня...

Чан Гэн тяжело посмотрел на нее покрасневшими глазами.

Старая дева испуганно отшатнулась. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Она похлопала себя по груди и спросила:

— Что же произо...

Служанка не успела закончить, увидев тело Сю Нян возле туалетного столика. Старушка застыла на месте, затем отступила на три шага назад и упала на землю. Из ее горла вырвался нечеловеческий визг.

В этот момент по всему городу разнесся пронзительный сигнал тревоги.

Никто не знал, кто включил сигнал из башни. Из свистка длиной в два чи [3] вылетали окрашенные цзылюцзинем клубы дыма и улетали в небо. Этот звук напоминал водную рябь, простирающуюся на тридцать, или даже сорок ли [4], прорываясь через тишину и спокойствие города Яньхуэй.

Спокойствие маленького городка длилось целых четырнадцать лет.

***

С головой погрузившись в работу с железной броней, Шэнь И услышал, как кто-то снаружи открыл большие ворота главного входа в поместье. Он поднял голову и тут же схватил меч, снятый со стальной брони.

— Это я, - прошептал Шэнь Шилю.

Шэнь И понизил голос и тихо спросил:

— Все пошло не так, как мы думали, и варвары решили начать раньше?

Несмотря на то, что Шэнь И говорил очень тихо, «полуглухой» Шилю прекрасно услышал каждое слово.

— На борту есть варварские шпионы. На вернувшемся корабле не было наших людей, - уверенно ответил Шэнь Шилю, без остановки двигаясь в сторону своей комнаты.

Подняв руку с мечом, он разрубил кровать пополам. На первый взгляд под ней ничего не было. Но под деревянными половицами была спрятана темная железная броня.

Руки Шэнь Шилю ловко раскрыли пластину на груди стальной брони, и он достал жетон Черного Железного Лагеря. Кусок холодного металла отбросил на его длинные пальцы синюю тень.

Он быстро обернулся. Узкая спина, обычно расслабленная, теперь выпрямилась и напоминала железное копье. Прорывающийся через открытые двери ночной ветер легко развевал его тонкие одежды, точно даже воздух был напуган желанием убивать, которое исходило от Шилю.

— Цзипин.

«Цзипин» — имя, которое никогда раньше не произносилось перед посторонними. Имя, принадлежавшее Шэнь И. В обычные дни эти братья постоянно ссорились из-за бытовых мелочей. Они действительно были очень близки, как настоящие кровные братья. Но когда Шилю назвал это имя, Шэнь И уверенно отступил на шаг назад и быстро встал на колено:

— Ваш подчиненный здесь!

— Они пришли слишком быстро. Мы воспользуемся этим. Я доверяю тебе защиту Его Высочества — четвертого принца. Для начала - выведи его из города.

— Принял!

Шэнь Шилю быстро схватил накидку, меч и, развернувшись, вышел из дома.

Примечания:

1. Люди называют Цимин — утренней звездой, а Чан Гэн — вечерней звездой. Цимин — как метафора восхода солнца, а Чан Гэн — как метафора заката. Слово Lucifer состоит из латинских корней lux «свет» и fero «несу». Люцифером называли планету Венера, видимую только во время утренней или вечерней зари. Чан Гэн также носит одно из значений своего имени — Венера. Люцифер.

В Древнем Китае люди следили за движением планеты Венера. Вечерняя Венера восходит в сумерках — это несчастливый знак. Несчастливая звезда. Цимин — утренняя Венера. Венера по своему влиянию и значению считалась близкой к Марсу, такой же агрессивной и несчастливой планетой, но имеющей более мощное воздействие, чем Марс. Совпадения звезд с Венерой почти всегда несчастливы, приносят войны, горе народу, плохую погоду, гибель посевов.

2. 凤眼 - fèngyǎn - глаза феникса (миндалевидные глаза с приподнятыми кверху наружными уголками), обр. о красивых глазах

3. 尺- chǐ, chě -I chǐ сущ. /счетное слово — чи, китайский фут (мера длины, равная 1/3 метра)

4. 里- lǐ, li - ли (кит. мера длины, равная 0,5 км)

Глава 7 - Нападение

Чан Гэн впервые видел такие глаза. Они будто были насквозь пропитаны едкой ржавчиной.

***

В тот день за оборону города отвечал умудренный опытом солдат с фамилией Ван. Половину своей жизни он благополучно потратил впустую, решив отбывать службу в городе в провинции. Впрочем, он вел весьма неплохой для себя образ жизни. Во время затишья он любил как следует выпить молодого вина. Стоило ему пригубить несколько чарок, и старик Ван неизбежно начинал хвастаться и рассказывать небылицы, а историй у него было слишком много. Самая излюбленная — о том, как он когда-то служил старому Аньдинхоу и отправился вместе с ним в Северную экспедицию. Конечно же, никто не знал — правда это или ложь. Но и нельзя было отрицать, что подобный вариант невозможен. В конце концов, старый Аньдинхоу был человеком, которому хотелось есть и пить. Ему, конечно же, нужен был слуга, который позаботится об этом.

Но, каким бы он не был беспечным фантазером, старый Ван никогда не смел пить в день возвращения гигантского змея. В день, когда каждый офицер и солдат, вне зависимости от ранга и возраста, должен был занять положенный ему пост. Все боялись осрамиться.

К сожалению, в жизни так принято, что ты получаешь именно то, чего больше всего опасаешься.

Услышав тревожный сигнал, старый Ван поднял глаза к небу и раздраженно зарычал:

— Это что еще такое?! Этот ублюдок опять все проссал и даже на дату не посмотрел?! Это не тот ли, который, нажравшись вина, любит поприставать к твоей жене? Кто посмел отдать сигнал?! Этот старик, что, решил тут представление устроить?!

В конце темной реки был большой бассейн, окруженный железной оградой. Из-за скорого прибытия гигантского змея проход в бассейн был наполовину открыт. Молодой солдат, ответственный за железные ворота, испугался внезапной тревоги. Не понимая, что происходит, ответственный юноша перепроверил рычаг от ворот.

Железные ворота оставались наполовину открыты, как огромная пасть дракона на носовой части корпуса гигантского змея.

На берегу, вокруг бассейна, собравшиеся для выгрузки с корабля цзылюцзиня солдаты и мужчины, в полном недоумении начали озираться по сторонам. Отвечавший за поступление военных товаров чиновник извлек маленький медный тунхоу, направил его в сторону засуетившихся солдат и в полный голос закричал:

— Вы там что — уснули?! Неужели не видите?! Гигантский змей застрял!!!

Но не успел чиновник закончить, как с палубы гигантского змея раздался мощный выстрел. В небо взмыли густые, искрящиеся клубы дыма, и вслед за ними воздух свирепо пронзила стальная, толщиной с руку, стрела. От удивления толпа зашумела. Стрела взмыла в небо и со свистом пронзила сигнальный горн. Мгновением позже на дозорной башне погасли огни, и в округе воцарилась тишина. После чего — БУМ! — и тишину нарушил оглушающий взрыв.

— Стрела байхун!!!

— Что происходит?! Кто выпустил стрелу?! Там на борту с ума все посходили что ли?!

— Бунт!!! Что они задумали?!

«Байхун» — механический гигантский лук. Его также называют «Белая Радуга». Когда тетива лука натянута, его будет более семи чжан. Лук такого размера можно установить только на очень большие корабли с широкой палубой. Как, например, на гигантском змее. Это смертоносное оружие, конечно же, приводилось в действие не только людьми. Под луком было механическое устройство, работающее на цзылюцзиня. Стрела, выпущенная из такого лука, могла пробить городские ворота толщиной в несколько чжан.

Говорят, когда гигантский змей плывет по небу сквозь густые облака, летящие с него стрелы Байхун подобны божественной каре, падающей на землю стальным дождем, мощь которого не выдерживает даже тяжелая броня.

Все произошло слишком быстро. Старый Ван схватил цяньлиянь [1] вытянул шею, как старая черепаха и пробормотал:

— О нет... Быть беде... Скорее! Доложи господину Лу Дуцзюнь и господину Го! Ну, пошел!

Потухшие крылья гигантского змея внезапно вспыхнули снова. Из-за нехватки цзылюцзиня корабль разразился грохочущим ревом, точно судно было огромным голодным зверем, которого посмели разбудить.

Старый Ван в ужасе наблюдал широко раскрытыми глазами за судном, которое начало медленно разворачиваться.

Облаченные в тяжелую броню солдаты выстроились в ряд. Их железное обмундирование блестело в лучах солнца, отражавшегося от поверхности черной реки. Они выглядели настолько устрашающе, что даже на расстоянии можно было почувствовать их мощь и силу.

Их лидер вышел вперед и поднял защитную маску, обнажив страшное, лицо покрытое шрамами.

Старый Ван пораженно выдохнул: «Какое странное лицо у этого человека... Как он попал на борт гигантского змея?»

Человек со страшным лицом остро улыбнулся, затем поднял лицо к небу и взвыл. Его волчий вой был настолько громким, что заглушил рев машин. Стоявшие позади него воины также подняли головы и завыли следом. Их вой напоминал стаю изголодавшихся волков, раскрывших смертоносные пасти с острыми клыками.

В паникующей толпе кто-то крикнул: «Варвары!»

Слово, ставшее дырой в осиновом улье.

На площади небольшого городишки Яньхуэй собрались люди из десятка соседних городов и деревень. Мужчины и женщины. Молодые и старые. Все теперь напоминали стаю до смерти напуганных антилоп. Они толкались, сбивали друг друга с дороги, переступали через упавших, пытались убежать из этого хаоса и суматохи, не обращая ни на кого внимания, думая только о своих жалких жизнях. Даже офицерские лошади непрерывно фырчали и пятились, когда через них проталкивались люди.

Поднявшись на сторожевую башню, старый Ван схватил длинное острое копье и потянулся им к вершине башни — к «золотому ящику». В ящике был цзылюцзинь, который использовался для освещения сторожки. Старик Ван знал, что делает. Если ему повезет, и он сможет правильно поджечь топливо, то верх сторожевой башни взорвется и станет сигнальным огнем в небе.

Солдат, всю свою жизнь любивший рассказывать небылицы, со всей силы ударил ножом в угол «золотого ящика». Цзылюцзинь начал выливаться наружу. Старый Ван, дрожа от страха, неторопливо достал огниво. Когда вой волков пронесся по небу, вспыхнуло несколько искр, и он протянул свои немощные руки к «золотому ящику».

Часть цзылюцзиня успела вытечь через небольшую щель, но в ящике оставалась еще где-то половина. Хватило всего одной искры, чтобы топливо моментально вспыхнуло. Вентилятор, гоняющий тепло и отвечающий за механизм освещения сторожевой башни, моментально остановился. Из ящика вырвались клубы дыма. Все начало пугающе вибрировать и, казалось, что вся башня вот-вот взорвется.

С корабля послышался новый мощный выстрел. Байхун выпустил еще одну стрелу, и она пронзила грудь старого любителя историй, солдата Ван, мгновенно разорвав его крепкое тело на куски. Сторожевая башня взорвалась и рухнула на землю, подняв столб пыли. Обломки рассыпались повсюду, офицеры и простые люди поспешно кинулись во все стороны.

Горевший на вершине башни «золотой ящик» взлетел в воздух, оставляя за собой дымовой хвост пугающего пурпурного цвета. Ящик вспыхнул и разлетелся в воздухе ярким фейерверком, осветив половину города Яньхуэй. Сразу после взрыва главнокомандующий стражей схватился за тунхоу и изо всех сил закричал:

— Враг напал!!! Варвары пришли!!!

Захваченный варварами гигантский змей начал медленно отрываться от воды в воздух. На землю обрушился дождь из стрел байхун, унося десятки жизней. Люди разлетались во все стороны — без конечностей или голов. Городская кавалерия быстро проскакала по мостовой из зеленого камня, которую еще не успели перекрыть. На одной из башен городской стены артиллеристы одновременно подняли головы и навели оружие на гигантское судно, покачивающееся в воздухе. Трюм, возле которого хранился цзылюцзинь, оказался открыт. Десятки солдат северных племен варваров с волчьим воем спрыгивали с борта корабля.

Весь город был охвачен дымом и огнем. Улицы были залиты кровью. Стая волков ни на мгновение не прекращала свой устрашающий вой.

Человек со шрамами спрыгнул с гигантского змея с высоты более десяти метров. Из-под его железной брони вырывались густые клубы пара. Он приземлился на лошадь прямо за ее всадником. Лошадь не смогла выдержать вес тяжелой брони, и под тяжестью варвара ее передние ноги тут же сломались. Солдат даже не успел среагировать, а варвар уже сжал его шею ладонями, поднял голову и впился в шею солдата острыми зубами. Кровь потекла, подобно маслу из размозженной оливы, и жизнь солдата прервалась. Предводитель варваров громко рассмеялся и с наслаждением проглотил попавшую в его рот плоть молодого офицера.

Стоило варвару свистнуть, как за его спиной тут же появилось пятеро облаченных в тяжелую броню варваров. Сойдя с мертвой лошади и наступив на окровавленный труп офицера, он в сопровождении своих людей направился прямо к дому Сюй Байху.

Военная броня разделялась на два типа: «легкая» и «тяжелая».. По сравнению с тяжелой броней у легкой была лишь малая часть ее преимуществ. Легкой броней, например, пользовалась кавалерия. Воину в легкой броне приходилось полагаться на собственные силы, интуицию и надеяться на удачу. Единственным преимуществом такой брони являлся незначительный вес.

Тяжелая броня обладала совершенно другими качествами. Ее «размер» равнялся росту двух взрослых мужчин. На ее спине был «золотой ящик», в котором содержался цзылюцзинь — он протекал через все суставы, изгибы и конечности тяжелой брони. Ноги владельца такого обмундирования могли без устали преодолевать тысячи ли, а силы в руках было столько, что он спокойно мог бы размахивать сто футовым мечом одной рукой. На талии крепилась взрывчатка. Один солдат в тяжелой броне с легкостью смог бы уничтожить целую армию.

Если в армии была тяжелая броня, войну можно было провести без участия кавалерии, пехоты и флота... Но, к сожалению для многих, такая роскошь была не всем по карману. Тяжелая броня была очень дорогостоящим удовольствием. За несколько часов броня сжигала один ящик цзылюцзиня. Один такой ящик мог поддерживать свет на сторожевой башне в течении двух лет.

Цзылюцзинь был кровью, текущей в жилах нации. За пару золотых на черном рынке не каждый может себе позволить даже партию цзылюцзиня, разбавленного семью или восемью частями примесей.

Даже великая и могущественная нация могла полностью вооружить тяжелой броней только солдат пограничных войск — Черный Железный Лагерь Аньдинхоу Гу Юня.

Возникал вопрос — откуда же у диких варваров столько тяжелой брони?

Только мертвые солдаты знают ответ.

Старая служанка поспешила покинуть поместье Сюй, но не успела даже выйти за порог, как ее тут же поймали варвары и размозжили об стену.

Предводитель варваров ворвался во внутренние комнаты и закричал:

— Ху Гээр! Ху Гээр!!!

Варвары не знали, что «Ху Гээр» — Сю Нян — уже ничего не сможет им ответить.

Предводитель варваров со всей силы выбил резную дверь, ведущую в комнату Сю Нян. Дверь с грохотом разлетелась на несколько частей и рухнула на пол. Непобедимый варвар остановился прямо перед входом в комнату женщины.

В полутемной комнате витали полупрозрачные облачка дыма. От висевшей над кроватью кисточки вдоль пола растянулись длинные тени. На столике для макияжа все было убрано, а на краю стояла открытая коробочка с губной помадой.

Возле кровати, повернувшись к ней спиной, на коленях сидел мальчик. За ним, прикрытое одеялом, лежало тело Сю Нян. Этим мальчиком был Чан Гэн. Услышав треск выбиваемой двери, он инстинктивно оглянулся. Чан Гэн видел, как дикие варвары бесцеремонно ворвались в его дом средь бела дня, но на его сердце не было ни малейших признаков страха. Только теперь он, внезапно сам для себя, понял, почему Сю Нян хотела умереть.

Если эти варвары смогли войти в город, то они несомненно сговорились с Сю Нян. Сюй Байху должен был находиться на гигантском змее, но так как она поддерживала тайную связь с варварами, те наверняка сразу же убили и его. Пусть Сю Нян успешно отомстила за свою страну, но платой за это стало то, что она позволила напрасно погибнуть человеку, который относился к ней с искренней добротой.

Равнодушно посмотрев на появившегося на пороге варвара, Чан Гэн развернулся и медленно поклонился лежавшей на кровати женщине, пока его лоб не коснулся пола. Поблагодарив ее за то, что за все эти годы она не убила его, он окончательно разорвал с умершей все связывающие их нити. Встав с пола, Чан Гэн обернулся к стоявшему у двери предводителю варваров.

Варвар был похож на мощную гору. Чан Гэн же был всего лишь ребенком из плоти и крови. Он казался муравьем, решившим встряхнуть большое дерево [2].

Возможно, мальчик должен был испугаться этого ужасного человека в тяжелой броне, но этого не произошло. Чан Гэн не был самоуверенным мальчишкой, решившим, что сможет противостоять предводителю варваров. Он понимал, что и убежать от мужчины не получится. Почему же Чан Гэн не испытывал чувство страха?

Может, все его страхи появились в тот день, когда он узнал, что в мире есть еще один очень важный человек? Значимый для него человек, носивший имя Шэнь Шилю.

Человек, чье лицо было изуродовано глубокими шрамами, тяжело посмотрел на мальчишку. Внезапно его лицо исказилось в гневе, и он зарычал:

— Где Ху Гээр?!

Взгляд Чан Гэна на секунду задержался на лице варвара, и он ответил:

— Я помню тебя. Это ты привел стаю волков той зимой, намереваясь незаметно убить меня под покровом метели.

Один из варваров, также облаченный в броню, шагнул вперед, пытаясь схватить Чан Гэна, но предводитель поднял руку, приказывая остановиться. Он слегка наклонил голову и неуклюже согнул спину, склоняясь к мальчику ближе — Чан Гэн даже не доставал до его груди — и снова спросил по-китайски, с очень явным акцентом:

— Я спрашиваю тебя — Ху Гээр... Сюй... Сю Нян — где она?

— Она мертва.

Мальчик шагнул в сторону и сдернул одеяло, открыв безжизненное тело, что лежало на кровати. На губах Сю Нян остались следы пурпурно-черной крови. Ее лицо было пугающе белым, как засохший от яда цветок. Все, кроме предводителя варваров, тут же упали на колени и громко закричали от горя.

Ошеломленный предводитель медленно ступил вперед. Несмотря на то, что он двигался не только медленно, но и осторожно, каждый его шаг в тяжелой броне оставлял за собой глубокие вмятины на половицах. Только варвар протянул руку, чтобы опереться о перила резной кровати, как тут же замер, прикинув, что он попросту превратит опору кровати в щепки. Исходящий из спины его брони белый пар начал сгущаться в маленькой спальне. Горящий внутри цзылюцзинь создавал звук, напоминающий тихий вой умирающего зверя. Медленно склонившись, варвар протянул руку и нежно прикоснулся к лицу женщины.

Оно было таким холодным...

Сквозь тишину и звуки горящего топлива внезапно разнесся дикий вой самца, потерявшего свою волчицу. В следующий момент варвар развернулся с такой скоростью, которую не способен уловить человеческий глаз. Из брони резко вырвались новые клубы пара, и механическая рука потянулась к горлу Чан Гэна. Сомкнув пальцы на шее мальчишки, варвар тут же оторвал Чан Гэна от земли и с силой впечатал спиной в стену. Все внутренности подростка будто перевернулись с ног на голову. Терпеть эту боль было невозможно. По стене поползли трещины, а с губ заструилась кровь, падая рубиновыми каплями на железную руку варвара.

С трудом открыв глаза, Чан Гэн встретился с диким взглядом человека, который желал только одного — убивать. Чан Гэн впервые видел такие глаза. Они будто были насквозь пропитаны едкой ржавчиной.

Чан Гэн не знал, есть ли у такого слабого мальчика как он шансы выстоять перед невероятной силой варвара. Но он вдруг почувствовал непреклонное желание сражаться за свою жизнь. Чан Гэн не отводил взгляд и продолжал яростно смотреть прямо в глаза варвара со страшным, исчерченным шрамами, лицом.

Примечания:

1. 千里眼 - qiānlǐyǎn - бинокль; телескоп

2. Идиома — 蚍蜉撼大树 pí fú hàn dà shù lit — муравей, решивший встряхнуть большое дерево.

Глава 8 - Истина

Я — подчиненный Чёрного Железного Лагеря под непосредственным командованием маршала Гу.

***

Юноша и убийца встретились взглядами. Клыки молодого волка еще не обострились, но уже сейчас он испытывал желание жестко разорвать противника в клочья, подобно взрослому самцу волка. Это была его врожденная черта характера. Его темперамент.

Когда люди попадают в смертельно опасные ситуации, внутри них начинается настоящее противоборство. В такие моменты появлялось два типа людей. Первое присуще очень расчетливым людям, действующим из чувства долга, правил морали и честности. Людям, которые будут взвешивать все «за» и «против». Такие личности всегда по-настоящему смелые. Они не ведают страха, их совесть или разум всегда выше подобных чувств.

Второй тип — люди, которые ни о чем не будут думать. Все их поступки будут основаны на инстинктах: злобе и воле к борьбе. Даже если один из них хоть немного будет осознавать, к каким ужасным последствиям может привести каждое их действие, оказавшись вместе, они не смогут сдержать свой пылкий темперамент и будут активно сопротивляться изо всех сил.

Чан Гэн относился ко второму типу людей.

Не только Сю Нян боролась со своей совестью — Чан Гэн тоже испытывал эти чувства. В конце концов, Сю Нян не убила его. Возможно, что половина крови в его жилах принадлежит ее старшей сестре. У Чан Гэна тоже была возможность убить свою «мать», но он не сделал этого. После всего, что между ними было, она все-таки оставалась той, кто его вырастил.

Чан Гэн не отводил глаза, пронзая острым взглядом изуродованное шрамами лицо варвара. Разгневавшись, чужеземец поднял огромный кулак, собираясь спустить с мальчишки шкуру.

В этот же момент со стороны двери раздался нечеловеческий вопль и через комнату, ломая всю мебель своим телом, пролетел стоявший на страже варвар.

Из образовавшейся в стене дыры в темную комнату ворвались яркие солнечные лучи. Услышав леденящий кровь в жилах крик, Чан Гэн прищурился и попытался хоть что-то разглядеть сквозь ослепляющий свет. Сжимавшая его горло рука в миг была безжалостно отрезана. Но мальчик не успел упасть на пол — он почувствовал, как его кто-то нежно, насколько это было возможно, обнял. По ощущениям, этот «кто-то» был в такой же железной броне, что и варвары.

Во дворе учителя Шэнь стояло несколько демонтированных частей железной брони. Механики не могли позволить простым людям заниматься ремонтом столь дорогостоящей брони. Даже такой влиятельный человек, как Сюй Байху, не смог бы получить разрешение.

Как-то раз к механикам попала тяжелая броня, которую было уже невозможно восстановить. По правилам ее требовалось отнести на Генеральский холм. Учитель Шэнь воспользовался своими связями и тайно присвоил броню себе. С присущим ему одному энтузиазмом, Шэнь И понемногу разбирал ее. Когда к нему заглядывал Чан Гэн, учитель Шэнь подолгу рассказывал подростку про внутреннее и внешнее устройство тяжелой брони, изношенной и переломанной за долгие годы .

Чан Гэн помнил почти все наставления учителя Шэнь. Помнил о преимуществах, которые даровала людям такая броня: стоит кому-то надеть тяжелую броню, как он сразу получает мощь, сравнимую с силой многотысячной армии. В его власти сокрушать стены, сбивать с ног кавалерию. Мальчик помнил, что, зная основы использования тяжелой брони, даже ребенок сможет использовать ее.

Поднять гору — не самая сложная задача. Ведь было кое-что еще...

Сильнейшим воином в тяжелой броне становился тот, кто мог пропустить тончайшую нить через ушко иглы для вышивания.

Железная броня незнакомца отличалась от брони варваров. Она была немного тоньше, светлая и не такая блестящая. Его тяжелая броня была темной и совершенно невзрачной.

Осторожно похлопав Чан Гэна по спине, человек в тяжелой броне уложил мальчика на плечо и приглушенно сказал:

— Не бойся.

Исходивший из-за железной маски голос был немного искажен. Чан Гэн повернул голову назад, задумчиво уставившись на плотно прикрытую маску.

Когда варвары сообразили, что произошло, они ворвались в дом подобно рою пчел, быстро окружив мальчика и человека, державшего его. Во главе кольца варваров стоял их лидер с кровоточащей отрубленной конечностью. Незнакомец в тяжелой броне осторожно прижал Чан Гэна чуть ближе к плечу одной рукой, а другой — крепко сжал железный «прут», из которого медленно поднимались непроглядные клубы пара. Каждое его движение было таким быстрым, что мальчик не смог понять — действительно ли оружием этого человека была эта потрепанная железная палка?

Изуродованное лицо варвара покрылось холодным потом и от злости посинело. Он осторожно отступил на два шага назад и прошипел:

— Черная броня... Гэфэнжэнь [1]... Ты один из тех чернокрылых демонов!

Понимание того, о ком говорил варвар, пришло к Чан Гэну не сразу. Но тут его спина резко напряглась — чернокрылый демон! Правильно! Четырнадцать лет назад, когда во время Северной экспедиции Черный Железный Лагерь ворвался на земли варваров в северных степях. Они наступали подобно черному урагану. Тогда-то негодующие и перепуганные варвары и прозвали их «чернокрылыми демонами».

Человек в черной броне не обратил на это никакого внимания и хладнокровно напомнил Чан Гэну:

— Держись крепче.

Предводитель варваров закричал и бросился прямо на них. Еще четыре хорошо обученных варвара бросились вслед за ним. Со всех четырех сторон посыпались смертоносные удары мечами. Под ногами незнакомца в черной броне вспыхнуло темно-фиолетовое свечение. Выпрямив спину, он ловко проделал несколько трещин в потолке и тут же запрыгнул на полуразрушенную крышу дома Сюй. Найдя устойчивое положение, мужчина устроил Чан Гэна на левом плече. Но его правая рука двигалась с нечеловеческой скоростью. Железный «прут», зажатый в ней, был похож на иллюзию. Глаза Чан Гэна расширились: он увидел то, чего не замечал раньше — на кончике железного «прута» было острое лезвие. Он видел, как клинок, подобно весеннему граду, обрушился ударами вниз, не оставляя варварам ни единого шанса на спасение. Стоило незнакомцу нанести точный удар в грудь нападавшего, как воздух неизменно начинал просачиваться в золотой ящик на груди железной брони варвара — цзылюцзинь мгновенно взрывался, разрывая гигантские железные доспехи на мелкие кусочки.

Горячая кровь окропила лицо Чан Гэна. Он всеми силами старался держать себя в руках и не отводить взгляд, крепко цепляясь пальцами за плечо черной брони.

Это был... легендарный Черный Железный Лагерь, в силах которого было уничтожить тысячи воинов, преодолеть любую из преград, что покажется на их пути...

Варваром ничего не оставалось, кроме как признать превосходство противника. Нападать на воина в черной броне поодиночке было совершенно бессмысленно. Варвары переглянулись. Неккоторые из них, выбравшись наружу, рассредоточились по крыше дома. Один бросился к ногам человека в черной броне, намереваясь перерезать сухожилие. Второй, перекрывая путь к отступлению, замахнулся мечом на голову воина. Третий нацелился прямо на золотой ящик в самом центре черной брони.

Варвар с изуродованным лицом и отрубленной рукой сделал более десяти шагов назад. Подняв мощную руку, он раскрыл отсек, размещенный в поручах брони. Внутри него покоилась стрела, наконечник которой уже был нацелен прямо на Чан Гэна, так доверчиво цеплявшегося за плечо человека в черной броне.

Эти варвары все делают вместе с самых ранних лет — охотятся, окружают, убивают. Их командной работе не было равных.

Воздух отравила неутолимая прихоть — убить. Казалось, можно было даже почувствовать, как у варваров от злости волосы на голове встали дыбом.

В попытке разглядеть «прут» в руках человека в черной броне, Чан Гэн, наконец, ясно увидел, как работает этот оружие. При движении на высокой скорости, из конца длинного железного «прута» вытягивалось лезвие длиной в три-четыре чи [2], непрерывно выплевывая молочный пар. Воину не требовалось прикладывать усилий, чтобы лезвие продолжало двигаться с максимальной скоростью, вращаясь по кругу и напоминая ужасающую мясорубку.

И тут Чан Гэн почувствовал под ногами землю. Человек в черной броне быстро опустил его с плеча и, согнувшись над мальчиком, тут же крепко прижал сильной железной рукой к груди.

Чан Гэн был потрясен — не считая веса человека, только одна тяжелая броня должна была весить сотни фунтов. После того, как он принял это положение, весь их вес уйдет в нижнюю часть спины человека в броне. Не сломает ли он спину?

Крепко прижимая к себе Чан Гэна, воин быстро спрыгнул с крыши и очень аккуратно повернулся в воздухе, избегая направленной в голову мальчика стрелы.

Движения клинка Гэфэнжень было похоже на тонкие линии света. Каждый его взмах был быстрым и точным, поражая противников — расправившись с одним, он и тут же рассекал ноги второму. Механизм внутри щитка на ногах выпустил белый пар, толкая тяжелую броню вперед. В мгновение ока воин и Чан Гэн пересекли более десяти чжан [3].

Человек в черной железной броне мог бы с легкостью расправиться с варварами, но у него в руках был Чан Гэн. Возможно поэтому он решил отступить.

— Для начала я выведу тебя из города, — спокойным, ровным тоном сказал человек в черной броне. — Тут слишком опасно. И твоя мать... Пожалуйста, держись.

Чан Гэн крепче прижался к нему. Некоторое время он помолчал, но потом нашел силы сказать:

— Моя мать выпила яд и покончила с собой. Она и до этого общалась с варварами. Возможно, что она — их шпион.

Человек в броне ничего не сказал. Похоже, что услышанное его даже удивило.

— Вы спасли сына варвара. Эту партию вы проиграли...

Чан Гэн сделал паузу, затем уверенно закончил:

— Учитель Шэнь.

За ухом человека в броне со свистом вылетело небольшое облачко белого пара. Черная железная маска поднялась, открыв лицо Шэнь И.

— На корабле Северного Патруля произошло восстание, — сказал Шэнь И. — Сначала я подумал, что предателем был брат Сюй. Но теперь я понимаю, что самоубийство Сю Нян было связано с раскаянием, которое она посвятила своему мужу. Он стал жертвой ради страны, но он не знал об этом до последнего вздоха. Ты должен... с честью принять эту потерю.

— Похоже, что вы и так все знали... — прошептал Чан Гэн. — Кто же вы на самом деле?

— Я — подчиненный Черного Железного Лагеря под непосредственным командованием маршала Гу.

Это было похоже на сон... В голове мальчика никак не могли уложиться события этого дня. Не прошло и часа, как он узнал, что Сю Нян не была его родной матерью. Она — шпион варваров! А теперь он еще узнает, что учитель Шэнь — человек, который все эти годы обучал его, Шэнь И — сосед и тот, чьи руки всегда были в машинном масле — генерал Черного Железного Лагеря!

Тогда... Кем все-таки был Шилю?

Чан Гэн грустно улыбнулся. Даже если ему сейчас кто-то скажет, что его ифу — это маршал Гу или сам Император — он не удивится.

— Почему генерал маршала Гу прячется в этом городе, так далеко от столицы?! Почему вы спасли сына варварской женщины?! — задав эти два вопроса, Чан Гэн понял, что он начал терять над собой контроль.

Он хотел было закрыть рот, но у него остался еще один невысказанный вопрос:

— Где Шилю?

Чан Гэн почувствовал, как его сердце сжалось от тоски. Все уже и так произошло! Все карты раскрылись! Но... Он продолжал переживать за Шилю. Чан Гэн полностью осознавал, что его маленький ифу — кто-то особенный, просто прячущийся под маской простолюдина и бездельника. Мальчик переживал, что Шилю плохо видит и слышит. Вдруг его ранят!.. Сможет ли он найти убежище, чтобы переждать эту бурю? Чан Гэн даже успел подумать о том, почему к нему на помощь пришел учитель Шэнь. Почему не Шилю?

Воздух по-прежнему заполнял шум из разъяренных воплей и предсмертных криков. Гигантский змей накрыл Яньхуэй своей тенью. Стрелы Байхун обрушивались на город подобно дождю Преисподней, разнося здания в щепки, оставляя за собой волны пыли, дыма и грязи. Огонь отгорящих домов быстро распространялся по всему городу.

Шэнь И взял мальчика на руки и крепко прижал к себе, уклоняясь от летящих в их сторону стрел.

— Ваше Высочество, прошу, держитесь крепче.

Чан Гэн изумленно спросил:

— Как вы меня назвали?..

Шэнь И спокойно ответил:

— Четырнадцать лет назад, когда Его Величество патрулировал южные границы, императорская супруга была беременна. Оставшись во дворце совсем одна, она стала жертвой заговора, заготовленного некогда верноподданными Его Величества. Верные слуги и ее сестры помогли ей бежать, и она отправилась на юг. По пути к супругу она была поймана мятежниками. Императорская супруга была очень слаба, и среди всего этого хаоса и безумия она рисковала жизнью, чтобы подарить жизнь Вашему Высочеству. В итоге... Она никогда не сможет увидеть вас... Младшая сестра императорской супруги забрала Ваше Высочество и сбежала. С тех пор императорский двор не знал ничего о вашей дальнейшей судьбе. Последние несколько лет Император тайно отправлял бесчисленное количество людей на ваши поиски. Он всегда думал, что Ваше Высочество уже встретили свою смерть, но три года назад появилось несколько незначительных следов. Его Величество отправил нас сюда, чтобы вернуть вас домой, — Шэнь И на секунду замолчал. — Нам было запрещено раскрывать наши личности Вашему Высочеству. Прошу, простите нас...

Чан Гэн не знал — смеяться или плакать. Ему показалось, что масло попало в мозг учителя Шэнь. Потому что в этой истории было столько противоречий. Если верить его словам, то получается, что Сю Нян была младшей сестрой императорской супруги. Это что тогда получается, что и императорская супруга тоже была варваром?

Кроме того, если сам Император отправил людей на поиски ребенка — почему он отправил только двух человек? Даже будь Император крайне беден, ни для кого не было секретом, что на службе у императорского двора было множество чиновников и военнослужащих — как он мог отправить только двух человек? И почему целых два года эти двое так старательно скрывали свои личности?

Эти невероятные ребята из Черного Железного Лагеря спокойно жили по соседству, как будто не знали, кто такая Сю Нян и что она тайно общалась с варварами... Почему же они не остановили ее?

Чан Гэн резко сказал:

— Вы ошибаетесь!

— Ваше Высочество...

— Вы нашли не того человека!

Чан Гэн чувствовал себя настолько измотанным и ослабленным, что ему попросту уже не хотелось спорить с этими людьми. Они только и могли, что лгать!

— Отпустите меня! Я всего лишь ублюдок, рожденной от союза варварской шлюхи и бандита! И я не тот, кого должны спасать генералы Черного Железного лагеря, рискуя своей жизнью! Не они! И не мой ифу!

От слов мальчишки у Шэнь И перехватило дыхание. Он почувствовал, что восемьдесят процентов сказанных слов Чан Гэна были направлены на Шэнь Шилю. Мальчик настолько сильно запутался, что направил свой гнев не на того человека.

Шэнь И осторожно прижал бьющего по броне ногами мальчика к себе чуть крепче.

— Простите неучтивому солдату его дерзость — но мизинец вашей правой ноги слегка согнут, как и у Его императорского Величества. Без сомнений — это родословная дракона.

На сердце Чан Гэна становилось все холоднее и холоднее.

Он отлично помнил, что родился он с совершенно нормальными ногами. А палец у него искривлен потому, что в раннем детстве его сломала Сю Нян. Она не обратила внимания на его крики и слез. Сломав мизинец, она перевязала его каким-то женским методом, чтобы сохранить это уродство навсегда.

Чушь собачья... Родословная дракона... Неужели и тут ему лгали?

Примечания:

割风刃 - Гэфэнжэнь - рассекающий ветер клинок

一尺 - (мера длины) один чи. Составляет 1/10 чжана и в свою очередь состоит из 10 цуней. Примерно 33,3 см.

丈 - zhàng - сущ. /счетное слово - чжан (китайская сажень, равна 3,33 метра)

Глава 9 - Убийственное намерение

Похоже, Сю Нян оказалась права — он был монстром

***

Чан Гэн услышал крики. Голоса показались ему уж больно знакомыми. Повернув голову, он увидел несколько крюков с насаженными на них головами свиней. И среди них на свободный крюк нанизали голову мясника Гэ. Под разрушенной стеной дома семьи Гэ лежало раздавленное тело жены мясника. Её лицо было синюшным — минуту назад она задохнулась и умерла. Отчаянные крики Гэ Пансяо продолжали доноситься откуда-то издалека. И тут Чан Гэн понял, что сам себя загнал в ловушку. Он понимал, что у него не осталось сил, чтобы заботиться о ком-то. Он мысленно говорил себе: «Кажется, это Гэ Пансяо из семьи мясников...»

Шэнь И продолжал без остановки идти вперед.

И тут Чан Гэн выкрикнул:

— Постойте!

— Этому подданному было приказано защищать Ваше Императорское Высочество и вывести его из города. О задержках не может быть и речи, — голос из-за железной маски был холоден, подобно погруженному в лед металлу.

Чан Гэн ошарашенно уставился на Шэнь И.

Ветер со свистом пронесся мимо его ушей, а по позвоночнику скатился липкий, холодный пот. Касаясь чёрной железной брони в любом её месте, мальчик чувствовал, что железо оставалось таким же холодным, как и браслет на его запястье.

Гэ Пансяо всегда вел себя, как обычный избалованный ребенок. Он улыбался, показывая все свои зубы. Да и сам по себе он был немного чудным. Но в этом городе не было ни одного человека, который не любил бы этого шустрого мальчишку.

Чан Гэн тихо спросил:

— Он ведь... ваш ученик?..

Разве в глазах Шэнь И эти ученики, проводившие с ним целые дни напролет, не были всего лишь прикрытием этой двухлетней императорской миссии? Верно. Чем этот маленький городок Яньхуэй на самом деле был для двух великих личностей из Чёрного Железного Лагеря?

Кем же для них тогда был обычный ребенок из семьи мясника?

В этом мире жизнь одних людей стоила дороже жизни других. Если жизнь одного человека ничего не стоит в сравнении с жизнью того, у кого есть все, это не значит, что он не заслужил любви.

Шэнь И, конечно же, не был таким же холодным, как его доспехи. Сейчас же он был один, и именно поэтому должен был правильно расставить приоритеты, чтобы не совершить ошибки, исполняя приказ.

Западные земли понесли серьезные потери и сдались под власть Черного Железного Лагеря, собравшего там свои лучшие силы. Гу Юнь мог позволить себе перебросить сюда лишь небольшую их часть. После двух лет плетения сетей требовалось сделать всего один точный ход и вытащить эту большую рыбу. Если всё пойдет по плану, то они смогут добиться долгожданного мира и стабильности для северной границы. В противном случае все их усилия будут напрасны.

Всё это было так сложно для понимания — как Шэнь И сможет объяснить суть ребенку всего в двух словах?

И тут он, со всей серьезностью, сказал:

— Ваше Высочество, прошу, простите меня!.. Ваше Высочество!

Но Шэнь И не был готов к тому, что задумал Чан Гэн. Стоило ему отвлечься, как мальчик наклонился и коснулся замка на локте железной брони.

Тяжелую броню из Черного Железного Лагеря так просто, конечно же, не открыть. Но Чан Гэн успешно немного раздвинул пластины на бронированной руке.

Впервые Чан Гэн увидел настоящую тяжелую броню. Он никогда раньше не понимал различие между этими искусными доспехами и ржавым барахлом, что использовали солдаты для обороны города. Если кто-то и решит подобраться к облаченному в тяжелую броню солдату, чтобы схватиться врукопашную, то тот, кто находится внутри, может открыть замок, и тогда сила вырвавшегося пара обратит смельчака в суповой набор, ведь сила и напор вырвавшегося пара способны сломать даже большое дерево.

Чан Гэн воспользовался замешательством Шэнь И, быстро высвободился и ловко спрыгнул с его плеча. Отойдя на пару шагов от своего учителя, Чан Гэн хмуро посмотрел на него:

— Я не «Его Высочество», — его лицо было мрачнее черного железа брони. — Мои пальцы — тоже не «пальцы дракона». Это уродство, которое мне подарила моя «мать», воспользовавшись обломком фарфора. Если она действительно связана с королевской семьей, возможно ее истинная цель — создать подделку, чтобы испортить императорскую родословную. Генерал так торопится — похоже, что у вас есть другие, более важные обязательства. Я не боюсь смерти. И я не собираюсь красть личность члена императорской семьи. Надеюсь, что я открыл вам глаза, и теперь все встало на свои места. Впредь можете не беспокоиться за меня — я не смею вам мешать.

Шэнь И с недоумением посмотрел на мальчика перед собой.

Чан Гэн больше ничего не сказал, перепрыгнул через стену и побежал на голос Гэ Пансяо.

В таком маленьком городке заметить фигуру в черной железной броне не составит труда, поэтому группа варваров быстро окружила Шэнь И, провожающего удивленным взглядом Чан Гэна. Юношу это уже не волновало. Он продолжил бежать в сторону крика, но, даже отбежав достаточно далеко, он все еще мог видеть бой между варварами и этим искусным воином из Чёрного Железного Лагеря. У варваров не было и шанса на победу.

Теперь-то Чан Гэн понимал, что в сказках о противостоянии Черного Железного Лагеря и варваров из северных степей история была немного преувеличена. Говорили, что тогда через степь пронеслось сорок человек в черной железной броне. Но, похоже, что это было не совсем так.

Совершенствование и оттачивание мастерства в боевых искусствах на протяжении многих лет оказались не напрасными. Чан Гэн проворно пересек несколько улиц и перепрыгнул через стену небольшого дворика дома Гэ. Когда он оказался внутри, то увидел, как варвар пробивает дыру в груди старого солдата, отвечавшего за охрану города Яньхуэй. Бывалый солдат, не издав ни единого звука, с грохотом упал на землю, беспомощно глядя в небо и встречая свой конец.

В углу разрушенного дома, схватившись за голову, сидел напуганный и запыхавшийся Гэ Пансяо.

Чан Гэн увидел, как в нескольких чжан от его ног, из рук варвара выпал меч старого солдата. Воспользовавшись тем, что варвар стоял к нему спиной, Чан Гэн ловко сделал выпад вперед и схватил оружие. Из рукояти меча вылетела тонкая струя пара. Похоже, что в прошлом оружие принадлежало владельцу легкой железной брони. Но этот меч, к сожалению, долго не ремонтировали, и было непонятно, можно ли вообще его использовать.

Заметив непонятное движение за своей спиной, варвар мгновенно обернулся. Но выглядело это крайне неуклюже. Было видно, что варвар не умеет обращаться с железной броней. Гэ Пансяо от удивления разинул рот.

Чан Гэн умело выкрутил паровой регулятор в рукояти стального меча. Острый клинок тут же начал грохотать и вращаться по кругу. В воздухе повис запах горячего металла. Сколько же деталей в этом мече было сломано?

Чан Гэн больше не мог держать себя в руках и, закричав, он нанес удар по большому дереву, растущему близко к нему. Хоть этот лязгающий меч и напоминал лишь груду бесполезного и переломанного металла, он с легкостью разрубил дерево. Варвар не успел и глазом моргнуть, как огромное, размером с целый дом, дерево тут же упало прямо на него.

Чан Гэн сердито закричал на Гэ Пансяо:

— Почему ты не убегаешь?!

Лицо Гэ Пансяо было покрыто соплями и слезами. Он громко заголосил:

— Старший брат!!!

Варвар, на которого внезапно обрушилась яблоня, яростно зарычал и разрубил ее пополам, отбросив обломки в сторону. Налитыми кровью глазами он смотрел на детей перед собой, словно разъяренный бык.

Чан Гэн понимал, что ситуация становится только хуже, и он вынужден немедленно вступить в бой.

Глубоко вздохнув, Чан Гэн чуть наклонился вперед, расправил плечи, крепко сжал меч в руках и принял боевую стойку.

Жаль, что то, насколько твердо он стоял на ногах, оказалось совершенно бесполезно. Услышав странный треск, Чан Гэн испуганно замер. Протрещав еще дважды и изрыгнув клубы черного дыма, меч в его руках замер, и теперь толку от него было, как от быка молока.

Гэ Пансяо мелко задрожал:

— Это... Это...

— Сиди тихо! — прошипел Чан Гэн в его сторону.

Гэ Пансяо не зря называли сообразительным. Он мгновенно превратился в безобидную фрикадельку и отполз подальше в угол, совершенно не мешая своему старшему братику.

Варвар вновь яростно зарычал. Он поднял два огромных кулака и приготовился разнести этого несносного мальчишку на куски. Чан Гэн ловко увернулся от мощного удара, направленного точно в его голову. И тут юноша мгновенно метнулся к телу погибшего солдата. Быстро опустившись перед ним, он с максимальной скоростью стянул с ног мужчины стальные поножи.

В сторону мальчика полетел очередной удар. Но только ветер коснулся его волос, как Чан Гэн, крепко прижав к груди поножи, ловко перекатился под небольшим отверстием в стене. Оказавшись в безопасности — пусть и ненадолго — не заботясь о том, правильно ли он надевает поножи, Чан Гэн зафиксировал их на ногах.

Раздался грохочущий шум: хрупкие стены дома простолюдина не выстояли против силы варвара, одним ударом разрушившего их. На землю тут же посыпались обломки и битые кирпичи. Из стальных поножей вылетело несколько струек пара — в них оставалось еще немного цзылюцзиня. И в самый решающий момент протекторы на ногах Чан Гэна отбросили все его тело на три чжан вперед.

Чан Гэну на секунду показалось, что он сейчас взлетит в воздух.

Он впервые примерил часть брони — не считая железного браслета, покоившегося на его руке.

В ситуации, когда секунды играли решающую роль, Чан Гэн, балансируя на тонкой грани между жизнью и смертью, очень старался сохранить равновесие. Он отчаянно схватился за угол обрушенной стены внутреннего двора семьи Гэ.

Гэ Пансяо крикнул Чан Гэну:

— Будь осторожен!

Варвар яростно стряхнул со своей брони пыль и обломки кирпичей. Его железная броня издавала невыносимый скрежет. Пар под его ногами напоминал густое облако. Варвар был крайне удивлен, что не может победить какого-то ребенка. Убрав железные кулаки за спину, варвар позволил броне на его груди трансформироваться, и на Чан Гэна нацелилась темная взрывчатка, призванная покончить с ребёнком одним быстрым выстрелом.

Чан Гэн всё еще не научился мирно сосуществовать с этой парой Фэн Хо Лунь [1] под ногами.

Услышав раздражающий гудящий звук, Чан Гэн инстинктивно бросился бежать. И тут он почувствовал спиной палящие волны жара. Прямо на его голову посыпался песок, да с такой силой, будто на него обрушился дождь из стальных гвоздей. Мальчик только и успел, что защитить свое лицо и голову поломанным мечом.

Железная броня Центральных Равнин не предназначалась для установки взрывчатки непосредственно на груди. Мощная отдача от взрыва была способна раздробить человеческие кости. Только варвары с их естественной и неукротимой силой могли додуматься до подобного.

Поговаривали, что причина, по которой три основные фракции Черного Железного Лагеря смогли победить восемнадцать варварских племен в тот год, была в том, что варварские племена были недостаточно развиты и еще не открыли для себя производство железной брони.

Теперь никто не знал, где и как они достали такое огромное количество тяжелой брони. Учитывая бесконечные потоки цзылюцзиня под их растянувшимися на тысячи миль степями, позволили бы они людям с Центральной равнины доминировать над собой, как над овцами?

Это всё слишком ужасно... Но сейчас Чан Гэну было явно не до подобных размышлений.

Когда учитель Шэнь... Генерал Шэнь учил его уходу за железной броней, он случайно упомянул, что в броне не так уж и много места для установки подобного взрывного устройства и что охлаждающая трубка может не справиться с такой нагрузкой.

Чтобы человек в броне не спекся заживо, каждый раз после использования взрывного устройства требовалось некоторое время для охлаждения доспеха. На это время механизм запуска железной брони автоматически блокировался.

Следовательно, у Чан Гэна было немного времени в запасе, чтобы сбежать.

Варвар закричал на ломаном языке жителей Центральной Равнины:

— Беги, до смерти напуганный ничтожный червь! Беги!!!

Глаза Чан Гэна потемнели. Он скользнул по стене одним быстрым движением и резко повернулся, чтобы броситься навстречу варвару, преследовавшему его на высокой скорости в тяжелой броне.

Тот был застигнут врасплох. Он не ожидал, что какой-то мальчишка будет таким мужественным. Варвар инстинктивно развернулся и воспользовался длинным мечом, чтобы остановить Чан Гэна. Тяжелая броня была почти в два раза выше мальчика — естественно, что под ногами варвара было слепое пятно. Чан Гэн упал на спину и скользнул по земле. Стальная защита на ногах терлась о гравий на земле, и от нее во все стороны разлетались скопы искр.

Чан Гэн ловко увернулся от мощного удара варвара и, оказавшись за его спиной, нанес удар своим подобием меча. Разбойник инстинктивно увернулся. В этот момент Чан Гэн вытянул руку и дернул пряжку на своем железном браслете. Сючжун Сы вылетел в мгновение ока, подобно ядовитой змее, разрубая тяжелую броню так, словно та была арбузом.

Чан Гэн ошеломленно замер. Удача оказалась на его стороне. Он не ожидал, что железный браслет, который ему подарил Шэнь Шилю, окажется таким невероятным оружием, а не какой-то бесполезной игрушкой.

Сю Чжун Сы пробил «золотой ящик» на тяжелой броне варвара, и тот моментально замер. Чтобы предотвратить взрыв, вызванный утечкой цзылюцзиня, тяжелая броня активировала механизм самозащиты — все суставы от рук и до спины были мгновенно заблокированы.

Если бы в тяжелой броне оказался человек, способный здраво мыслить — он спокойно мог бы выбраться и закончить начатое — убить врага. Ведь даже без тяжелой брони человек внутри оставался варваром с явным преимуществом в силе и росте перед двумя маленькими мальчиками.

Но очевидно, что варвары, пусть и заполучившие тяжелую броню, так и не научились работать с этим железным монстром. Когда тяжелая броня остановилась, варвар внутри растерялся и вместо того, чтобы спокойно покинуть её, решил воспользоваться грубой силой, пытаясь сорвать механический замок.

Вот только... Как человеческое тело из плоти и крови, даже если оно и создано самим Богом, способно противостоять силе тяжелой брони?

В конечном счёте, варвар потерял равновесие и упал на траву.

Чан Гэн воспользовался этой возможностью, чтобы окончательно покончить с ним. Он, не колеблясь в своём решении, шагнул вперед. Стальная защита на его ногах запустила максимальную мощность. Он прицелился в «золотой ящик», расположенный рядом с взрывчаткой, и со всей силы опустил ногу прямо на него.

Даже если поножи были не самого лучшего качества, Чан Гэн все еще мог раздавить камень высотой в три цуня: по «золотому ящику» тут же побежали трещины.

Тем не менее, сразу после удара по жесткой броне стальная защита ног Чан Гэна также была уничтожена. В свой удар он вложил слишком много сил, и отдача вышла непредсказуемо мощной. Одна нога тут же отозвалась дикой болью, да так, что Чан Гэн не смог ею даже пошевелить. Сломана она или нет — он не знал.

Стиснув зубы, юноша с трудом перенёс вес на вторую ногу. Но стоило ему сделать всего лишь шаг, как «золотой ящик» на груди тяжелой брони взорвался, разорвав варвара и броню на мелкие кусочки. На лицо Чан Гэна неизбежно брызнула кровь и то, что когда-то звалось «варваром». Чан Гэн равнодушно стер грязь с лица, и теперь, когда в воздухе повисло зловоние смерти, сердце Чан Гэна больше не ведало страха.

Похоже, Сю Нян оказалась права — он был монстром.

В этот мрачный момент Гэ Пансяо проявил свое остроумие. Хотя он дрожал всем телом от страха, его мозг ещё неплохо соображал. Он сказал Чан Гэну:

— Старший брат, давай найдем укрытие. Я отведу тебя в погреб отца!

Чан Гэн сделал всего один шаг, но нестерпимая боль в ноге заставила его вскрикнуть и упасть. Увидев это, Гэ Пансяо тут же бросился к нему. Он был еще таким юным, но его большое и мягкое тело колыхалось, пока он бежал. От короткой пробежки Гэ Пансяо почти сразу запыхался. Но даже когда у него перехватило дыхание, он все равно заговорил, решив дать Чан Гэну свою клятву верности:

— Старший брат, они убили мою мать и моего отца, а ты — спас меня! С этого момента я буду всегда следовать за тобой! И я буду делать всё, о чем ты меня попросишь! Давай убьем всех этих варваров!.. — и тут его голос сорвался. Мальчик зарыдал.

У Чан Гэна не осталось сил, и он выронил сломанный меч, позволив ему упасть на землю с громким звоном. Мышцы била мелкая дрожь, но он изо всех сил постарался улыбнуться и пошутить над Гэ Пансяо:

— Почему я постоянно спасаю тебя? Чтобы сэкономить в голодный год, а потом — съесть?

Гэ Пансяо жалобно всхлипнул:

— Я могу хотя бы вымыть твои ноги...

Чан Гэн внезапно услышал зловещий щелкающий звук. Он быстро спохватился и шикнул на Гэ Пансяо:

— Тшш!

Но Гэ Пансяо продолжил:

— Моя мама всегда говорила, что я очень хорошо мою ноги. Когда я мыл ноги отцу, они были даже белее паровых булочек...

И тут мальчик наконец замолчал. Он в ужасе замер, а затем сделал два робких шага назад.

В конце узкой тропинки появился варвар в тяжелой броне серебряного цвета...

Примечания:

1. Колесо из ветра и огня. В мифологической истории «Фэншэнь Яньи», Бессмертный Тайи дал Нэчже ветровое колесо и огненное колесо, которые помогали ему летать.

ПОСМОТРИТЕ НЭЧЖУ И ВСЕ ПОЙМЕТЕ

Глава 10 - Гу Юнь

"Ваш подданный Гу Юнь с опозданием прибыл на помощь".

***

Губы и десны Чан Гэна продолжали кровоточить. Закрывая рот, он чувствовал сладковатый запах крови.

Гэ Пансяо пробежал всего несколько шагов и уже начал задыхаться. Тем не менее этот полненький мальчик прекрасно осознавал свои возможности. Он вцепился в рукав Чан Гэна холодными и липкими от пота руками. Чан Гэн же, со своей врожденной чистоплотностью, не одернул руку. Двое маленьких детей напоминали сейчас двух крохотных зверят, которым некуда было бежать, и они были вынуждены обнажить свои молочные клычки.

Человек в конце тропинки потянулся руками к защитной маске, чтобы поднять ее на лоб, раскрывая красивые черты худого, с впалыми щеками, лица.

В его глазах мелькали тень Центральной Равнины, простирающейся на тысячи миль. Когда он бросил на Чан Гэна взгляд, в его глазах читались крайне спутанные эмоции. Эмоции, выражавшие легкую тоску, смешанную с чувством гордыни, проявляющуюся в сострадательном взгляде.

Как жаль, что это сострадание длилось недолго. В конце концов, этот человек был охвачен глубокой ненавистью. Оно напоминало беспредельную красную нить, захороненную в Больших снегах за стенами Гуаньвай. Не успеешь и глазом моргнуть, а от нее не останется и следа [1].

Рев тяжелой железной брони раздавался вновь и вновь, и все больше и больше варваров в сверкающих доспехах приземлялись позади человека. Вскоре их стало больше двадцати.

Позади мальчиков внезапно поднялся сильный ветер. Чан Гэн настороженно обернулся, и тут его плечо мягко сжала чья-то рука. Прямо за их спинами, в темной броне стоял Шэнь И. Все его обмундирование было покрыто кровью, отчего оно стало еще темнее.

Гэ Пансяо ничего не знал о случившемся в доме Сю Нян. Он так широко раскрыл глаза, что, казалось, они вот-вот выскочат:

— У... Учитель Шэнь?!

Чан Гэн отвернулся и сплюнул кровь.

— Это Генерал Черного Железного Лагеря, подчиненный Аньдинхоу. Не будь так груб.

Язык Гэ Пансяо внезапно заплелся, как веревка, и все его жирное, мясистое тельце задрожало. Он, заикаясь, воскликнул:

— Ань-Ань-Аньдинхоу?!

Шэнь И поднял руку в извиняющемся жесте, направленном в сторону Гэ Пансяо.

Его запятнанная кровью рука была такой же большой, как голова маленького мальчика. Гэ Пансяо инстинктивно дернул шею назад, но железная рука мужчины лишь едва прикоснулась к его затылку. Это прикосновение было даже мягче, чем упавшее на голову перо - ни один волос не был поврежден.

Твердо встав надежной защитой перед мальчиками, Шэнь И обратился к человеку в конце тропинки:

— Я слышал, что у предводителя восемнадцати племен "Небесных Волков" - короля Гэ Ту - есть талантливый сын по имени...

Человек холодно закончил за Шэнь И:

— Цзялай. На вашем языке, жителей Центральной Равнины, это означает "восхитительный".

— Приветствую вас, принц Инхо! - Учитель Шэнь, опираясь на Гэфэнжень, медленно поднял к груди кулак, приветствуя принца согласно этикету человеческих племен.

Второе имя Принца Варваров - Инхо. Инхо - согласно традиционной китайской астрологии - планета Марс.

Принц-варвар потребовал:

— Демон-ворон, назови свое имя!

— Я - просто скромный безымянный сын, не достойный ушей королевской семьи.

Шэнь И улыбнулся, а затем спросил своим нежным тоном ученого. Его голос звучал очень рассудительно:

— Люди восемнадцати племен уже более десяти лет знакомы с нашим императорским двором. В последние годы дружба между двумя странами окрепла. Дань была посильной, и дела шли хорошо. Обе страны были в мире, Великая Лян никогда плохо не обращалась с вами. Но теперь вы пришли без приглашения и напали на беззащитных и безоружных людей. В чем причина?

Гэ Пансяо остолбенел - еще этим утром учитель Шэнь был в забавном фартуке и ругался, кашеваря на кухне. А сейчас, когда он стоял перед рядами варваров, облаченный в темные доспехи, он был совершенно непоколебим и излучал ауру, будто говорящую: "Я буду идти вперед, даже если вас будут тысячи и миллионы".

Принц-варвар несколько секунд смотрел на Шэнь И, а затем беззвучно фыркнул. Его взгляд снова упал на Чан Гэна, и Инхо продолжил, выговаривая каждое слово с четкой дикцией, на диалекте гуаньхуа [2]:

- Мои братья сообщили мне, что в городе есть кто-то из Черного Железного Лагеря. Я предположил, что они всего-навсего преувеличивают. А это оказалось правдой. Значит ли это, что и... другой слух - тоже правда? Сын, рожденный Богиней [3], которого отнял у нас ваш император - действительно ли он прячется в этом городке?

Сердце Чан Гэна дрогнуло.

Принц-варвар обратил свой взгляд на Чан Гэна только на мгновение. Казалось, что смотреть на него дольше у него просто не хватало сил.

Высокий варвар слегка поднял голову. Небо было темным, пасмурным и отражалось в его бездонных глазах. И он прошептал неизвестному Богу на небесах:

— Богиня восемнадцати племен "Небесных Волков"...

Как чиста ее душа! Даже ветер с Небес, целовать края ее юбок готов,

И все твари живые ей кланяются и охотно в песне ей вторят,

А на лугах и полях, где пела она и танцевала...

Там на будущий год соберутся быки и бараны, коровы и овцы,

Гуще прежнего разрастется трава и выше — деревья,

А поляны свежих цветов расцветут ярким ковром...

У его голоса был странный ритм, похожий на пастушью песню из саванны.

— А этот Генерал... - продолжил Принц-варвар. - Вы, люди, захватили наши пастбища! Опустошили сердце земли и похитили нашу Богиню! И теперь вы спрашиваете: почему мы пришли?! Какой вздор! Тысячи людей с древнейших времен обучаются философии вашей страны! Неужели это они научили вас, как стать вором? Да даже если ты из Черного Железного Лагеря - ты тут один! И я советую тебе отойти в сторону! Отдай мне этого чертового ребенка, и пусть он станет огнем, и умилостивит Чан Шэнтянь [4], чтобы унять обиду оскверненной Богини! Я действительно... не могу смотреть на его лицо!

Сердце Гэ Пансяо билось в беспорядке, но, услышав это, он смог разобраться в некоторых моментах возникшей ситуации:

— Старший братик, он сказал "чертов"... - он кашлянул. - Это про тебя?

Чан Гэн был и без того раздражен, поэтому он холодно ответил мальчику:

— Ты можешь болтать поменьше?

— Принц говорит такие вещи... - Шэнь И осуждающе покачал головой. - Воистину - злодей, который сначала обвиняет! Для нас двоих стоять здесь совершенно бесполезно, в попытке проследить причину Северной экспедиции четырнадцатилетней давности. Если вы хотите сразиться, тогда выходите вперед!

Его решительные слова были колкими, точно мелкие гвозди.

Низкие стены с двух сторон узкой тропинки были разрушены двумя рядами солдат северных варваров, возвышавшихся над уровнем стен. Разделившись на две группы, они окружили Шэнь И и Чан Гэна, намереваясь поскорее расправиться с ними.

Шэнь И извлек из своей брони короткий меч и протянул его Чан Гэну:

— Ваше Высочество, будьте осторожны!

Учитель Шэнь говорил так сдержанно, чего не скажешь о его действиях – не успев произнести последнее слово, он решил напасть на варваров первым.

Задняя часть черной брони выбросила поток пара почти на один чжан [5]. С пронзительным свистом в его руке взметнулись ввысь лезвия Гэфэнжэня, подобно яркому, искрящемуся снежному вихрю. Ближайшая к нему троица варваров была застигнуты врасплох - в одно мгновение их золотые ящики одновременно были разбиты, и их тяжелая броня мгновенно заблокировалась, обездвижив чужеземцев на месте.

Принц-варвар закричал и бросился вперед, ведя за собой своих солдат, оставляя позади шлейф удушающего, горячего ветра.

Шэнь И без колебаний продолжил свое движение, крикнув Чан Гэну и Гэ Пансяо:

— Бегите!

Темные доспехи Черного Железного Лагеря действительно были потрясающими. Но было еще кое-что более невероятное: говорят, что темная броня была значительно легче обычной тяжелой брони примерно на сорок фунтов. Шэнь И напоминал нежного ученого, у которого сил было заметно меньше, чем у варварского принца. Обеими руками он поднял Гэфэнжэнь вновь. Хотя он смог сдержать сильные удары противника, все его тело было отброшено назад.

Двое воинов в тяжелой броне столкнулись друг с другом - окружавшие их низкие стены, сады и каменные дома... даже толстые многолетние деревья. Они не пощадили ничего - все в один момент рухнуло.

Варварский принц закричал:

— Немедленно схватите этого маленького ублюдка!

Несколько солдат в тяжелой броне моментально отреагировали на приказ, отчего повсюду распространился белоснежный пар. Разбойники смогли перехватить двух, ковылявших на трех ногах, мальчиков.

Чан Гэн защищал грудь мечом, но одна нога не могла выдержать силы удара, отчего мальчик завалился на бок. Его сердце громко стучало и, казалось, скоро разорвется на части. На его лице появилось детское угрюмое выражение. Волчий инстинкт в его крови был вытеснен в противостоянии с воином-варваром. Независимо от того, действительно ли была так называемая "Богиня" его матерью, даже если бы это было так - что это еще за дикая вера в то, что нужно сжечь ребенка, чтобы воздать должное его матери?

Гэ Пансяо утер нос от сажи и пыли и задал весьма глупый вопрос:

— Старший братик, ты действительно "Его Высочество"? Это что, значит, что мы станем богатыми?

— Вранъе это все! - фыркнул Чан Гэн. - Они просто нашли не того человека, а мы, к тому же, скоро умрем... Почему ты до сих пор не убежал?!

Гэ Пансяо высоко задрал нос:

— Я не буду убегать! Я буду следовать за своим старшим братиком!.. О, Боже мой!!!

К мальчишкам с двух сторон подлетели два варвара. Один из них, готовый покончить с сорванцом, отшвырнув того подальше, уже схватил Гэ Пансяо, не успевшего закончить свою пламенную речь.

Гэ Пансяо отличался своими рефлексами - он быстро-быстро задвигал конечностями, пока не схватился за ветки большого дерева, так удачно оказавшегося рядом. Находясь на грани между жизнью и смертью, ребенок почувствовал, как в нем внезапно появились нечеловеческие силы, и он благополучно спасся, вцепившись в дерево.

Вот только его "нечеловеческая" сила не спасла его штаны - они оказались разорваны на части.

Не было уверенности в том, что у Гэ Пансяо внезапно появился гениальный план или он просто был напуган до смерти - когда он увидел, что его штаны были сорваны, он удобненько пописал на лицо мужчины. Маска варвара была поднята, и все это он поймал своим уродливым лицом.

Варвар совершенно обезумел; он издал громкий рев и попытался убить жирного мальчишку одним взмахом железного кулака, но тут его ноги внезапно вышли из-под контроля. Оказалось, что, пока Чан Гэн прятался от врагов, он увидел, что тот стоял совершенно неподвижно. Чан Гэн воспользовался ситуацией, прицелился и нанес точный удар прямо по шву на поножах варвара.

Этот короткий меч действительно оправдал себя как отличное оружие Черного Железного Лагеря. Он был невероятно острым - как будто не существовало того, чего он не смог бы перерубить.

Чан Гэн резко ударил одного из варваров по пластине на тяжелой броне на ноге – варвар тут же потерял равновесие и споткнулся, преградив путь другому чужеземцу.

Гэ Пансяо напоминал маленькую толстенькую обезьяну - он спрыгнул с ветки дерева на крышу и пробежал через разрушенные стены. Собрав побольше кирпичей, он крикнул Чан Гэну:

— Старший брат! Быстро уходи с дороги!

Из ног Чан Гэна вырвался белый пар. Вставать было слишком поздно - он мог только позволить защите ног оттащить его на несколько футов. И тут прямо на железный шлем варвара приземлился большой камень. Звон бесконечным эхом отразился в голове.

Гэ Пансяо кричал:

— Ублюдки! Это за то, что порвали мои штаны!

Чан Гэн ворочался прямо в грязи. Когда он изо всех сил пытался встать на одну ногу, его шеи коснулась внезапная сила: огромная железная рука появилась прямо с неба и подняла все тело мальчика. Чан Гэн подсознательно потянулся к железному браслету, но варвар не позволил ему - он приготовился размазать парнишку по стене.

Оказавшийся полностью втянутым в сражение с принцем варваров, Шэнь И был слишком поглощен боем, чтобы помочь.

В этот момент раздалось резкое ржание лошади. Небо пронзила сверкающая железная стрела, пробивая толстую стальную пластину тяжелой брони и насквозь пронзая тело варвара, прижавшего Чан Гэна к низкой стене.

Стена не выдержала веса тяжелой брони и рассыпалась на мелкие кусочки. Чан Гэн упал следом за мертвым варваром и внезапно услышал пронзительный крик орлов в небе. Он поднял голову: в воздухе кружили две огромные тени, накрывшие восемнадцать железных варварских воинов. Вооружившись длинными луками, Черные Орлы направили на противников наконечники железных стрел.

Принц-варвар быстро поднял голову и с ненавистью посмотрел в небо:

— Черный Орел!

Один человек неподалеку ответил:

— Да неужели? Давно не виделись! Привет от трех фракций Черного Железного Лагеря Его Величества!

Голос был чрезвычайно знаком, заставив все тело Чан Гэна остолбенеть. Стоя на коленях среди битого кирпича и обломков, он недоверчиво посмотрел на приближающего всадника, одетого в легкую броню.

У мужчины был самый легкий тип брони, предназначенный специально для верховой езды. Броня весила всего около тридцати фунтов - ее также называли "легкой броней". На мужчине не было защитной маски, а шлем он небрежно держал в руке.

И Чан Гэн увидел лицо, которое по ошибке ворвалось в его сон. Перед глазами мальчика пылала метка цвета киновари.

Качавшийся на стене взад-вперед Гэ Пансяо чуть не упал человеку прямо на голову. Он ущипнул себя за бедро и воскликнул:

— Боже мой!.. А ты не мой ли дядя Шилю?!

— Да, все верно, племянник, - "Шэнь Шилю" беззаботно двигался вперед, как будто он не брал во внимание развернувшееся перед его глазами поле битвы. Он высокомерно извлек с талии Гэфэнжэнь и отодвинул тело варвара в сторону. Развернувшись к стене, он в шутку отругал Гэ Пансяо:

— Маленький сорванец, не позволяй ему вот так висеть посреди улицы! Поспеши и найди лист, чтобы прикрыться!

Смущенный Гэ Пансяо быстро попытался прикрыть себя.

Чан Гэн пристально смотрел на него, на мгновение забыв, где он.

"Шэнь Шилю" поймал его взгляд, повернулся, чтобы спешиться, затем слегка наклонился, предлагая Чан Гэну руку:

— Ваш подданный Гу Юнь с опозданием прибыл на помощь.

Примечания:

1. - Гуаньвай - 关外 - guānwài - ист. Гуаньвай (территория к востоку от г. Шаньхайгуань: пров. Хэйлунцзян, Гирин и Ляонин; КНР)

- Большие снега - 大雪 - dàxuě - один из 24 сезонов года, с 7-го или 8-го декабря, отнесен к первой половине 11-го лунного месяца, см. 节气)

- красная нить - 红线 - hóngxiàn - нить предопределения (по поверью связывавшая будущих супругов)

2. 官话 - guānhuà

1) уст. гуаньхуа, мандаринское наречие (старое название китайского общегосударственного языка)

2) светский (учтивый) разговор; официальная беседа, разговор в официальном тоне

3. Богиня - всего лишь часть религии варварских племен, здесь не имеется в виду ничего магического или сверхъестественного.

4. "Чан Шэнтянь" - верховный и вечный Бог монголов. Этот термин, как правило, просто еще один способ сказать "Бог".

5. 丈 – zhàng - сущ. /счетное слово

1) чжан (китайская сажень, равна 3,33 метра)

十尺为一丈 10 чи составляют 1 чжан

Глава 11 - Загнанный в сети

Даже если кто-то ударит его сейчас мечом - он не почувствует боли.

***

Гу Юнь, похоже, родился без должного чувства скромности. Пусть его высокомерие и легкомыслие юношеских лет и были разбавлены золотом песков западных границ, внутри он был похож на пса, не перестающего жрать дерьмо.

Все эти годы, кто бы ни хвалил или оскорблял его, он никогда не обращал на них никакого внимания.

Однако, в тот момент, когда ранним утром Гу Юнь, еще скрывался под псевдонимом "Шэнь Шилю", и, лениво распивая алкоголь на кухне, неожиданно подслушал, как Шэнь И сказал, что Чан Гэн совершенствует искусство каллиграфии на примере его почерка из "Чан Тин" – в тот самый момент поистине неописуемые чувства овладели его сердцем.

Впервые за всю свою жизнь Гу Юнь испугался. Как бы он хотел, чтобы у него выросло еще несколько пар ушей, дабы он мог расслышать каждое слово Чан Гэна, и, наконец, узнать, считает или нет Чан Гэн его почерк красивым. Гу Юнь очень переживал о том, было ли в ту пору у него достаточно мастерства, и что, в итоге, он попросту введет ребенка в заблуждение.

Наверное, каждому отцу свойственно испытывать подобные чувства и желания: невзначай услышать, как их дети впервые говорят: "Я бы хотел стать таким, как мой отец!"

Шэнь И однажды спросил у Гу Юня: что он будет делать, если Чан Гэн обидится на него?

Тогда Шэнь Шилю с гордостью ответил, однако та правда была полной ложью.

Преисполненный спокойствия, Великий маршал Гу появился на поле битвы, стараясь сохранять самообладание. Смотря на своего приемного сына, он ожидал разглядеть на его лице хотя бы толику удивления или восторга, даже если это "удивление" могло оказаться сильнее "восторга". Однако, неожиданно для него, Чан Гэн лишь остановил на нем бесцветный взгляд, уставясь так, будто его сердце давно перестало биться.

На его лице сохранилась маска самообладания и спокойствия, но сердце Аньдинхоу продолжало встревоженно биться.

«О нет, на этот раз он действительно зол».

Это был определенный тип людей, по природе своей они рождаются щедрыми и добропорядочными. Даже пройдя множество жестоких поворотов судьбы, как бы ни было сложно, такие люди все-равно смогут сохранить свою благожелательность. Подобные редко рождаются, но Чан Гэн, похоже, был одним из них.

Жизнь мальчика изменилась в мгновение ока. От растерянности он даже не сразу нашел в себе силы понять, что за охваченная мрачными тенями личность предстала перед ним. Мальчик, который оказался вовлеченным в настоящий хаос, учиненный руками вторгшихся в деревню варваров.

Как бы там ни было, несмотря на неуверенность в отношении собственного будущего, несмотря на беспомощность и обуревающий его гнев, даже несмотря на скрытые за слоями подозрений о личностях братьев семьи Шэнь... Чан Гэн все еще хотел спасти Гэ Пансяо. Но... Он все еще не мог сдержать жгучую тревогу из-за того, что нигде не встречал "Шэнь Шилю".

Бессчетное число раз Чан Гэн прокручивал мысли о том, что прямо сейчас, когда город кишел варварами-убийцами, когда учитель Шэнь был именно рядом с ним на этом месте... то, что вот-вот станет с его беспомощным ифу, которому требовалось пол дня, чтобы просто выйти за порог дома?

Кто защитит его? Кто поможет вывести его из города?

В один момент все его переживания и тревоги рассеялись пеплом, стоило ему услышать два слова: "Гу Юнь".

Чан Гэн неожиданно для себя подметил, что он не знал, что ему говорить при встрече с Шилю - Гу Юнем.

Это же смешно! Как мог великий маршал Гу, чье имя было известно по всей стране, казаться больным человеком, который плохо видел и плохо слышал? Как о нем можно было беспокоиться?

Кроме того, как Гу Юнь оказался в таком глухом и отдаленном месте? Разве Черный Железный Лагерь не должен защищать западные границы? Как он так быстро переместил свои силы сюда?

Неужели, это из-за неожиданного нападения принца варваров? Или они невольно попались в специально вырытую для них яму?

Эти мысли взорвались в сознании Чан Гэна подобно фейерверкам и быстро пронеслись подобно метеорам. Он слишком устал, чтобы думать об этом и дальше. Ему было очень тяжело, сердце щемило, и все потому, что после стольких глупых проблем, он, казалось, попросту переоценил свои силы.

Чан Гэн узнал вкус «ужаса» и «разочарований». Он также узнал, что такое отчаяние, и успел почувствовать холодок приближающейся смерти. Просто он никогда не знал, что даже слово «смущение» способно вызвать такую боль, сравнимую с той, с какой его кишки разрезали бы по кускам.

Не услышав от Чан Гэна ответа и заметив, что его глаза покраснели, Гу Юнь почувствовал легкий укол вины от и без того прогнившей совести. Он вздохнул, затем на глазах у многочисленных варварских солдат опустился на одно колено и осторожно снял с раненой ноги Чан Гэна стальную защиту. Облаченная в железную пластину ладонь осторожно сжала лодыжку мальчика несколько раз:

— Все не так плохо! Всего лишь лодыжка вывихнута. Больно?

Чан Гэн ничего не ответил.

Хотя обычно этот ребенок тут же устраивал истерику и начинал злиться на Шэнь Шилю. Он никогда не сдерживал потока слов в отношении своего ифу. Но в этот момент Чан Гэн уставился на него чужим отстраненным взглядом. Гу Юнь мгновенно почувствовал сожаление.

Но его сожаление длилось недолго.

В голове жестокосердного Аньдинхоу быстро пронеслась единственная мысль: "Все к этому и шло, какой уже смысл сожалеть?"

Сохраняя прежнее выражение лица, он наклонился и, не говоря ни слова, вправил сустав ноги Чан Гэна.

Чан Гэн напряженно вздрогнул, но не закричал от боли.

Даже если бы кто-то сейчас ударил его мечом, он бы не почувствовал боли.

Подняв Чан Гэна на руки, Гу Юнь посадил его на свою лошадь. Понимая, что справиться с собственным приемным сыном ему тотчас не под силу, он решил немного поиздеваться над варварами.

С того самого момента, как он выбрался из седла и столкнулся нос к носу с холодностью Чан Гэна, затем вправил тому сустав – он ни разу не поднял голову, как будто вокруг не было ни единого вооруженного варвара. Но в эту минуту не было ни одного безумца, решившего бы опрометчиво напасть на них – возможно, достаточно было одного имени "Гу" на боевом флаге, чтобы до смерти напугать этих одержимых волков.

Взгляд принца-варвара был подобен оскалу вожака, самого Короля волков, хищно уставившегося на охотника, перебившего всю его стаю. Его обида была подобна чувству, которое испытывает загнанный зверь, заточенный в кованую клетку.

Четырнадцать лет назад отец Гу Юня перебил всех главнокомандующих восемнадцати варварских племен. Король волков, он же – отец принца-варвара – теперь вынужден ходить на двух мерзких протезах вместо ног. Это было своеобразное "помилование" со стороны старшего маршала Гу.

Принц не был глупцом. Это понимал даже Чан Гэн - ребенок с неспокойным сердцем. Принц, конечно же, понимал и то, что потерял свое преимущество, стоило ему увидеть Гу Юня.

И тут, будто кто-то недобрый услышал его мысли - в воздухе разнесся пронзительный свист, и бледная сигнальная ракета взмыла в небо, освещая все вокруг подобно яркому лучу восхода.

В тот же момент, один за другим восемь теней Черных Орлов, подобно янтарным всполохам молний, приземлились на Гигантского Змея.

Черные Орлы были самым страшным и неминуемым возмездием в отношении Гигантского Воздушного Змея. Пусть у варваров откуда-то и появилась железная броня - их навыки не отличались от навыков новичков. Пускай их облик и внушал страх - они не могли соперничать с элитным подразделением Черного Железного Лагеря.

Гу Юнь отвел невозмутимый взгляд в сторону и произнес особо обольстительным и провокационным тоном:

— Как там поживает павший Король волков Гэ Ту? Его кости все так же крепки и сильны?

Шэнь И, даже сталкиваясь лицом к лицу с противником, всегда оставался спокойным, будучи представителем более развитой нации. Принц варваров же не мог спокойно вынести речь маршала Гу и яростно выплюнул:

— Ты!..

Гу Юнь продолжил:

— Я как-то слышал, что у Принца Восемнадцати Племен весьма внушительные амбиции, если он умудрился создать план под названием "Золотая Эрозия". Ваше Высочество, скажите мне, вы хотите поглотить Великую Лян? Осторожнее, а то подавитесь!

Лицо варварского принца сильно исказилось.

План "Золотая Эрозия" до последнего дня оставался главным секретом племен "Небесных Волков". К тому же - это был план, лично разработанный принцем Инхо, когда тот принял бразды правления.

Железная броня и паровые технологии стремительно развивались в Великой Лян. "Небесные Волки" в этом плане упустили свою возможность. На протяжении десяти лет их вынуждали работать так, что у них не оставалось времени даже для крохотного перерыва.

И теперь, после столь мощных экономических реформ, когда в Великой Лян появилась Железная Броня и Гигантские Змеи, даже сильнейший из варваров напоминает упрямого богомола, желавшего преградить путь колеснице, летящей на всех парах. [1]

Принцу все было предельно ясно в этом отношении. Решительное желание отомстить, полагаясь только на силы в ближнем бою, казалось еще более нелепым, чем толкование снов перед набитым глупцом. [2]

До момента, пока Великая Лян не сгниет не только снаружи, но и изнутри.

Несмотря на обширные территории Великой Лян, на ее границах не нашлось ни одной крупной шахты по добыче Цзылюцзиня. Цзылюцзинь был источником жизненной силы целой страны. Ошибок быть не могло. И императорский двор вынес указ, запрещающий частную перепродажу топлива. С правонарушителями разбирались также, как с зачинщиками мятежа. В случае поимки подозреваемого, вынесенный Министерством Наказаний указ «О казни девяти поколений» незамедлительно был бы исполнен. [3]

Все виды техники, требующие огневой мощи, в случае использования гражданскими лицами, должны сопровождаться гарантийным письмом ученого или правительственного чиновника, отвечающего за местные регионы и т.п. В отношении высокопоставленных лиц правила были не менее строгими: они могли приобрести только разбавленный Цзылюцзинь исключительно в магазинах императорского двора.

Цзылюцзинь оставался самым прибыльным товаром для ведения бизнеса; остановить его перепродажу было невозможно даже после многократных запретов на организацию черных рынков. В народе говорили: "Люди гибнут в погоне за богатством, птицы гибнут в погоне за пищей". [4] Сколько было отчаявшихся людей, с незапамятных времен желавших отдать собственную жизнь ради денег? Однако, даже если бы они были готовы совершить столь отчаянный поступок – не оказавшись источников обеспечения, все обернулось бы бесполезной тратой времени.

Одни из самых первых "золотых торговцев" черного рынка отправились в степи, дабы попытать удачу там. Но, ни одному из тысяч людей не повезло - большинство из них умирало на полпути, так и не достигнув цели.

Что касается "Небесных Волков" - они целенаправленно устремились на черные рынки Великой Лян. Варвары без колебаний убивали куриц ради яиц. Каждый год добывалось огромное количество Цзылюцзиня. После уплаты дани, лишний Цзылюцзинь использовался для подкупа пограничных солдат и офицеров, после чего их одного за другим убивали. Это был план "Золотая Эрозия".

Этот план постепенно начали воплощать в жизнь около семи лет назад. Впоследствии варвары связались с живущей в небольшом городке Яньхуэй женщиной - Ху Гээр. Обе стороны помогали друг другу.

Спустя столько лет кропотливых трудов, принц-варвар был совершенно уверен: в этом городке, на северной границе, нет ни одного угла, куда бы не могли дотянуться его руки и где бы ни видели его глаза.

Но, даже если бы небеса и земля знали об этом, сам зачинщик был прекрасно осведомлен. Как тогда Гу Юнь смог узнать?

Или у него правда были глаза, способные наблюдать за всем, что происходит в мире?

Без промедлений – всего за несколько фраз – борьба за Гигантского Воздушного Змея была окончена.

Вот только неуемный Гу Юнь, сложив руки за спиной, все еще не был удовлетворен и решил продолжить язвить над варварским принцем:

— Ваше Высочество, я скажу вам правду. Гу так долго ждал вас в этом проклятом месте. Каждую ночь меня мучили кошмары о том, что вы не придете. Если бы вы не появились, у меня не нашлось бы достойного оправдания тому, что я безжалостно уничтожил паразитов, пожиравших императорскую казну и ничего не делавших! Воистину! Благодарю вас!

Варварский принц выглядел так, будто хотел разорвать Аньдинхоу на части. Гу Юнь отметил, что принц почти сошел с ума от переполнявшей его ярости. И только сейчас раздражение от бессилия и неспособности справиться с Чан Гэном, наконец, спало. Принц-варвар улыбнулся.

— Ха-ха, "Золотая Эрозия" - поистине гениальный план. Но, хватит глупой болтовни! Схватить их!

Гу Юнь тут же вцепился за повод и сказал:

- Ваше Высочество напугано. Позвольте вашему подданному вести лошадь для Вашего Высочества.

Чан Гэн изо всех сил старался не отводить взгляд от человека перед собой. Пускай и взгляд паренька метал гром и молнии, Гу Юнь же оставался неизменно спокойным... будто он всего-навсего пропустил мимо ушей обыденную просьбу Шэнь И помыть посуду.

Чан Гэн понизил голос:

— Аньдинхоу не привел с собой ни одного слугу, и, к тому же, проделал долгий путь до этого забытого городка на отшибе. Очевидно, что эти происки оказались весьма утомительны!

В порыве гнева ему хватило смелости произнести еще лишнее обидное слово в отношение Шилю. До смерти мучившие Чан Гэна издевательские слова наконец вырвались из его горла, и ладони, сжимавшие поводья, побелели.

"Настолько рассержен, что больше меня не признает", - обеспокоенно подумал Гу Юнь. - "И что мне теперь делать?"

Гу Юнь всегда мастерски разжигал пламя раздора, и ему было совершенно неважно, кого коснется это пламя. К тому же, он не очень хорошо разбирался в том, как потушить этот пожар. Каждый раз, когда он все-таки пытался помириться, никто не мог понять, почему ситуация не улучшалась, а только накалялась до немыслимых пределов.

Гу Юнь смягчил голос и терпеливо объяснил:

— Согласно военному уставу я не мог раскрыть свою личность Вашему Высочеству до сих пор. Я действительно оскорбил вас. Также оскорбил и тем, что прежде много раз использовал маленького принца... Я надеюсь, что по возвращении вы не расскажете Императору...

Он не успел закончить, как вдруг со стены закричал Гэ Пансяо:

— Берегитесь!!!

Никто не знал, когда варвар, погребенный под завалами, внезапно включил силовую установку металлических поножей и, занося меч над головой, с яростным ревом бросился за спину Гу Юня.

Сидевший на лошади Чан Гэн увидел это. В один миг вся его боль и обида испарились. В отчаянии он бросился вперед и вытянул руки в попытке остановить меч варвара, заслоняя Гу Юня:

— Ифу!!!!

Из защитных поножей Гу Юня вырвались клубы белого пара. Легкая броня все-таки значительно отличалась от тяжелых доспехов. В таком обмундировании самое незначительное движение может заставить почувствовать себя подобно птице. Гу Юнь в мгновение ока оседлал коня. Чан Гэн почувствовал на своей талии объятия крепких рук, его спина врезалась в тонкий слой легкой брони Гу Юня, и перед глазами взметнулась черная тень.

Лезвия внутри Гэфэнженя, зажатого в свободной руке Гу Юня, еще не были выпущены - оружие держало форму гладкого и черного железного прута. Но острый наконечник с разящей точностью уже погрузился в плечо тяжелой брони нападавшего. Механизм на плече брони тут же замер. Железная рука варвара издала пронзительный шум и тут же замерла: длинный меч повис в воздухе.

Между лезвием и лбом Гу Юня было менее трех цюнь. [5]

Тот даже не моргнул.

Гу Юнь пришпорил коня. Тот громко заржал и встал на дыбы. Рука с талии Чан Гэна медленно двинулась выше, пока не легла на глаза мальчика. Из железного наконечника Гэфэнженя моментально вырвались смертоносные лезвия. Лошадь стремительно бросилась вперед, и из оружия с характерным хлопком вырвались струи пара. Обнаженные, вращающиеся лезвия длиной по три чи [6] – каждый, начиная с плеча, разрубили варвара на куски.

Чан Гэн ощутил на шее влажный теплый пар. Он озадаченно замер, пока не почувствовал запах крови.

Аромат горьких лекарств, которыми, казалось, было пропитано все тело Гу Юня, затерялся где-то глубоко под железной броней. Не в состоянии ощутить такой знакомый и родной аромат, Чан Гэн почувствовал себя мучительно неуютно. Ему казалось, что прямо за ним сидел совершенно незнакомый ему человек.

Как будто его маленького ифу никогда не существовало...

Примечания:

螳臂当车 - táng bì dāng chē - богомол лапками задерживает колесницу, обр. пытаться сделать непосильное, переоценивать свои силы; лезть на рожон, обречен на поражение; безнадежная попытка, непосильная задача)

2. 痴人说梦 - chīrénshuōmèng

1) дурень толкует сны (обр. в знач.: нести чушь, рассказывать небылицы; о бреде, небылице, фантазии)

2) вм. 痴人前说梦 толковать сны перед дураком (обр. в знач.: толковать неспособному понять; ср.: метать бисер перед свиньями)

3. 九族 - jiǔzú - 9 поколений (от прапрадеда до праправнука)

4. 人为财死，鸟为食亡 - rén wèi cái sǐ, niǎo wèi shí wáng - люди гибнут в погоне за богатством, птицы гибнут в погоне за пищей (обр. жадность приводит к несчастьям, ср. жадность фраера погубит, жаба душит)

5. 寸 – цюнь - 1) цунь (мера длины, около 3,33 см); вершок, дюйм; одна десятая китайского фута

6. 尺 - chǐ, chě - чи, китайский фут (мера длины, равная 1/3 метра)

Глава 12 - Старые дела

Шэнь И взглянул на лысые кусты мяты, объеденные козлом по имени Гу Юнь, а затем последовал за ним.

***

Варвары собрали все свои волю и силы, подготовили всю имеющуюся тяжелую броню для внезапного нападения на город Яньхуэй; смело было можно сказать о том, что ради осуществления задуманного они готовы были рискнуть возможностью дожить до старости лет. Обслуживание Тяжелой Брони дорого обходилось даже Великой Лян, однако несложно было предположить, какой ценой давалось её содержание восемнадцати варварским племенам.

Вероятно, даже после того, как варвары высосут всю кровь, этого всё равно им будет недостаточно. Они трижды обглодают кости и повысасывают костный мозг.

Их раса развивалась, разделяя одно логово с волками – по природе своей дикие племена отлично разбирались в боевых искусствах. Учитывая, как долго и тщательно варвары разрабатывали план нападения, а также мощь их тяжелой брони, они должны были прослыть как непобедимая армия.

Вопреки ожиданиям, к несчастью, им суждено было столкнуться с Чёрным Железным Лагерем.

"Чёрные Орлы" вернули контроль над Гигантским Змеем. Принца варваров Чёрный Железный Лагерь живым захватили в плен. С безмолвного согласия Гу Юня, все оставшиеся варварские силы в городе были уничтожены. Солнце ещё не успело скрыться за горизонтом, как битва подошла к своему завершению.

Вместе с тем были ещё кое-какие дела. Когда Гу Юнь со скоростью молнии расправился с вражескими захватчиками, он немедленно перебросил силы Лагеря на разрешение еще нескольких немаловажных проблем. Предназначением знаменитого Чёрного Железного Лагеря по сей день вызывало страх в сердцах многих. Гу Юнь спокойно, без оказанного встречного сопротивления, арестовал всех военнослужащих в Яньхуэй и у ворот Чанъян. Всех без исключения чинов и званий. Всего было арестовано более шестидесяти человек с первой линии северной границы.

Не возникало никаких споров о том, что синее, что красное, что чёрное, что белое [1]. Виновные беспромедлительно оказались заключены под стражу и ожидали суда. Поднявшийся шум ветра и крики журавлей нещадно охватили жителей Синьцзян на Северной границе [2].

Чан Гэна и Гэ Пансяо временно разместили в доме губернатора Яньхуэй, господина Го. Господин Го, увидев Гу Юня, в страхе задрожал, боясь, что и его арестуют, после чего – обвинят в измене.

Как только ему отдали приказ: как следует позаботиться о маленьком принце, – он тут же убежал исполнять его. Господин Го не смел пренебречь отношением к принцу; он немедленно выстроил возле комнаты Чан Гэна несколько слуг, чтобы те внимали каждому его слову. Единственное, чего только не хватало – это самому зайти подать чай и приготовить воду. Благодаря Чан Гэну, Гэ Пансяо удалось насладиться всеми благами учтивого обхождения со знатными лицами.

Когда маленькая «фрикаделька» успокоился, он осознал, что его дом разрушен, а семья – убита, от этих мыслей он сразу же расплакался. Пока он хныкал, то внезапно осознал, что Чан Гэна постигла та же участь. Он тоже остался совсем один. И всё же, у него оставался последний, пусть и некровный, но родственник. Правда, дяди Шилю нигде не было видно, да он и ни разу не зашел проведать их. Горе любит компанию: Гэ Пансяо не мог не посочувствовать другу, однако сейчас он боялся даже вздохнуть перед Чан Гэном.

Перестав оплакивать прошлое, Гэ Пансяо обнаружил, что у него попросту не было других дел. Он гнул пальцы, пытаясь хоть как-то разобраться в сложившейся ситуации, но, в конце концов, он сдался. Для него это занятие оказалось непосильным: как бы он ни старался, в итоге только запутался в собственных мыслях. Мальчик обратился к Чан Гэну:

— Старший брат, они говорят, что твой отец – император. Это значит, что тётя Сю – императрица?

Чан Гэн держал в руках половину Сю Чжун Сы. Спасая Гэ Пансяо, он выстрелил одним Сю Чжун Сы из железного браслета, а затем, когда они зачищали поле битвы, тихонько забрал его обратно.

Что касается деталей, созданных из метала, сложно обеспечить остроту на длительное время. Хотя Сю Чжун Сы и мог с лёгкостью перерезать любой железный сплав, сам он был не таким уж и прочным: когда он рассек тяжелую броню варвара, наконечник надломился, а сам Сю Чжун Сы оплавился горячим Цзылюцзинем. Оплавилось даже лезвие. Теперь это оружие было похоже на совершенно бесполезный чёрный кусок металла.

Чан Гэн, воспользовавшись гвоздем, начал скоблить по этому куску железа, небрежно бросив Гэ Пансяо:

— Не все сыновья императора рождены от одной императрицы. У него дюжина жен. Более того, Сю Нян принадлежала расе варваров. Эта женщина хотела, чтобы я стал похож на принца, но я не принц.

Маленький сын мясника выслушал ответ и... еще больше запутался. Он на мгновение растерянно приоткрыл рот. Ему стало очень жалко Чан Гэна. Ведь даже у птиц и животных были родители. Вот только Чан Гэн не мог понять, откуда же растут его корни. Его появление на свет напоминало тесно спутанный клубок ниток, который невозможно было так запросто взять и распутать. Он не знал, кто же он на самом деле.

В этот момент Гэ Пансяо решился пообещать Чан Гэну следующее:

— Старший брат, будь уверен: родись ты хоть сыном самого императора, или сыном мэра, да пускай даже сыном бродячего музыканта, ты навсегда останешься моим старшим братом!

Выслушав это, Чан Гэн вначале сухо ухмыльнулся. Однако, всё же те слова, вероятно, задели в душе мальчишки чувствительную, никому не ведомую, струну, и на губах его, наконец, показалась едва заметная мягкая улыбка.

Гэ Пансяо мечтательно вздохнул:

— Как было бы здорово, если бы я в будущем смог попасть в Чёрный Железный Лагерь...

Не успел Чан Гэн ответить, как неизвестный за стеной неожиданно ответил за него:

— В отличие от рядовых солдат, офицеры Чёрного Железного Лагеря ежедневно подвергаются крайне суровым и изнурительным тренировкам. Сможешь ли ты выдержать такие?

Двое мальчиков подняли глаза и увидели, как Шэнь И мягко отодвинул дверную створку.

Шэнь И сменил пугающую тёмную броню и опять стал походить на бедного ученого. Слово «бедный» целиком и полностью отпечаталось на всем его внешнем виде. Он поставил два бамбуковых короба с едой на стол:

— Ночной перекус. Ешьте.

Мастер Го уделял слишком много внимания здоровому питанию, поэтому обед для мальчиков состоял ну из очень водянистого супа. Взрослым-то, пожалуй, и хватило бы подобного «варева», они, быть может, и не заметили бы разницы, если в блюдо им не доложили бы пары жалких ложек риса. Но как голод мог отразиться на двух растущих организмах? Гэ Пансяо уплел три миски куриного супа с лапшой, но он всё равно чувствовал себя так, будто попросту напился воды. Открыв коробы с едой и увидев, что внутри теплились паровые булочки и настоящее мясо, мальчики с таким воодушевлением поспешили и набросились на еду, что в сравнении с ними воля и скорость воинов Чёрного и Белого Железного Лагеря остались бы далеко позади. И всё же сын мясника не растерял правил приличия и свои манеры. Даже если он забудет обо всём на свете, он никогда не забудет своего старшего брата. Он вынул из коробки большую паровую булочку и протянул её Чан Гэну:

— Старший брат, поешь.

Чан Гэн посмотрел за плечо Шэнь И, но тот, кого он хотел там увидеть, не пришел. Мальчик тут же потерял аппетит, безучастно отмахнулся от предложения друга и попытался хоть как-то подавить в своем сердце горькое чувство невысказанной потери. Он устало поприветствовал своего учителя:

— Генерал Шэнь.

— Я не достоин такой чести, – Шэнь И взглянул на лицо мальчика и сразу понял, о чём он думает. Он сел рядом и спокойно объяснил:

— Сейчас в пограничном районе проводятся серьезные проверки и зачистки. Аньдинхоу при всём желании не смог бы клонировать себя, но он переживает огромное беспокойство за Ваше Высочество. Он лично попросил меня проведать вас.

— Я не достоин чести зваться "Его Высочество", – холодно ответил Чан Гэн, склонив голову. – Ши... Аньдинхоу изо дня в день занят военными делами, но у него всё еще есть сердце, и он помнит о нас – это и вправду лестно.

Шэнь И рассмеялся:

— Если Великий Маршал узнает, как далеко ты отдалился от него за его спиной, он, без сомнения, будет крайне опечален. К сожалению, этот человек никогда не показывает, насколько сильно он огорчен, и для нас, подчиненных, это всегда большая проблема.

Чан Гэн холодно промолчал. Казалось, что всё его внимание было направлено на остатки Сю Чжун Сы в его руках. Он тщательно подобрал положение и начал со всем усердием скоблить отверстие гвоздём.

Его помыслы оставались кристально чисты, подобно зеркалу, и он откровенно не верил в то, что Шэнь И – какой-то там простой рядовой подчиненный. Когда они находились в Яньхуэй, замаскировавшись под братьев, как этот "рядовой подчиненный" вообще мог приказывать Аньдинхоу мыть посуду или готовить кашу? Если только он не являлся бессмертным существом, порывавшимся наложить на себя руки, смертельно устав от череды нескончаемых дней.

В комнате повисла тишина, и обстановка в мгновение ока стала гнетущей.

Пусть Шэнь И расплывался в улыбке, однако про себя он страшно бранил Гу Юня – тому бы следовало лично узреть выражение, застывшее на лице Чан Гэна в эту минуту. Но этот Гу Юнь... Этот мерзавец! Сам не смея взглянуть на мальчишку, он просто запихнул его сюда, а Шэнь И превратил в козла отпущения. Он размышлял: "С того самого неудачного дня, как я угодил в ту же лодку, что и человек с фамилией Гу, никогда со мной ничего хорошего не случалось".

Шэнь И родился в элитной и влиятельной семье, у которой были некоторые связи с семьей матери старшего Аньдинхоу Гу. Еще при жизни старший маркиз позволил Шэнь И какое-то время пожить в их семье. В раннем детстве Гу Юнь был великим озорником, половина проделок которого считались «заслугами» Шень И. Позже, когда старший Аньдинхоу Гу и первая принцесса скончались, пути Шэнь И и Гу Юня разошлись. Гу Юнь вошел в состав членов императорского двора, дабы унаследовать свой титул. Шэнь И вернулся, чтобы принять участие в имперском экзамене. Однако, даже после успешной сдачи экзамена, он отказался от поступления в Императорскую Академию "Ханьлинь" [3]. Вместо этого – несмотря на то, что все на него смотрели, как на сумасшедшего – он лично попросил разрешения вступить в Институт "Лин Шу" [4].

Институт "Лин Шу" не занимался диагностикой болезней или приготовлением лекарств. "Починка" человеческих тел оставалась вне их возможностей и полномочий, но они вполне могли починить любые машины. "Лин Шу" мог сравниться по влиянию с Императорской Гвардией, находившейся под командованием непосредственно самого Императора. Институт также являлся крупнейшим сборщиком долгов для Министерства Доходов, и кроме того, он был «родителем», кормившим и одевавшим вооруженные силы Великой Лян.

"Змей", "Броня", "Кавалерия", "Лёгкая броня", "Орел", "Колесная машина", "Пушка" и "Дракон" — семь основных видов вооружения, разработкой которой занимались в "Лин Шу", начиная от чертежей конструкций, заканчивая перестройкой и улучшением. В этом и заключалась разгадка тайны о могуществе Чёрного Железного Лагеря – все семь видов были созданы в Институте "Лин Шу".

Институт "Лин Шу" часто назывался называл себя "Имперскими механиками", проявляя скромность и приуменьшая собственную значимость. О них почти никогда не говорили при императорском дворе, как будто они оставались незначительными персонами. Все свое время они скрывались в институте "Лин Шу", с головой зарывшись в отладку железных механизмов.

Тем не менее, никто так же не смел сравнивать их с мастерами из простых людей, зарабатывавшими на жизнь, копошась в машинном масле.

Причина, по которой Гу Юнь смог восстановить Черный Железный Лагерь, была не только в том, что, ссылаясь в своем жалком письме на чрезвычайное положение, Его Величество умолял о помощи. В значительной степени всё случилось благодаря его старому другу Шэнь И, который помог наладить отношения с институтом "Лин Шу". В ключевой момент именно «механики» стояли за этим молодым генералом и оказывали ему всяческую поддержку, заставив в ослабленные за десять лет военные мощности вдохнуть новую жизнь силой недюжинного ума болтливых ученых-магистратов. Когда Чёрный Железный Лагерь снова оказался в деле и вернулся к жизни – Гу Юнь предложил Шэнь И бросить Институт "Лин Шу" и стать его личным доверенным помощником.

Однако Чан Гэн, еще не отягощенный знаниями и опытом, никогда не узнал бы об этих грязных делишках.

Шэнь И, впрочем, и не собирался оправдываться перед мальчишкой. Он поднял глаза и обратился к Гэ Пансяо:

— У меня есть несколько вопросов, которые я хотел бы обсудить с Его Высочеством. Не мог бы ты...

Гэ Пансяо ловко ответил:

— Да-да, конечно, продолжайте! Я, когда наемся, всегда чувствую такую сонливость. Самое время вздремнуть!

Прихватив с собой две большие паровые булочки и свиную ножку, он спрыгнул со стула и убежал.

В комнате осталось двое. Шэнь И, не спеша, заговорил первым:

— Когда военная ситуация на западе стабилизировалась, Великий Маршал получил от Императора тайный указ: он приказал ему отправиться на северную границу в поисках Вашего Высочества – четвёртого принца – который исчез вместе с сестрой Императрицы.

Чан Гэн на секунду прекратил своё монотонное занятие и поднял взгляд, молча встретившись глазами с Шэнь И.

Лицо Шэнь И выражало одну лишь искренность. Не было даже намёка на ложь. Он продолжил:

— Когда мы подошли к Яньхуэй, за пределами городских ворот мы обнаружили признаки провокации со стороны варваров. Сын Короля Волков всегда был чрезмерно амбициозным. Он всегда стремился быть кем-то более значимым, чем играть простую роль наблюдателя.

Великий Маршал был обеспокоен угрожающими переменами, нависшими над Северной границей, и он решил остаться, чтобы проследить за развитием событий. Так получилось, Ваше Императорское Высочество он встретил совершенно случайно. Той ночью, среди волков.

Четырнадцать лет назад, когда маршал был еще совсем ребенком, он проводил много времени с первой принцессой и имел возможность однажды встретиться с её сестрой. В тот момент, когда он увидел тебя, он тотчас ощутил, что ты кажешься ему смутно знакомым. Когда мы вернули тебя в город Яньхуэй, мы встретили Сю Нян, и тогда мы уже убедились, что ты и есть четвертый принц, которого мы искали.

Сю Нян давно забыла, как выглядит Аньдинхоу, ведь четырнадцать лет назад маршал был еще слишком мал. Сначала мы думали раскрыть свою личность и забрать вас двоих в столицу. Но для нас стало неожиданностью то, что Сю Нян тайно общалась с варварами. Чтобы не сорвать их тайный план, Аньдинхоу Гу незаметно перевел несколько человек с запада сюда, замышляя обернуть их коварный план против них же самих.

Восемнадцать варварских племён потерпели поражение. Их принц был захвачен в плен. Слишком много ценных ресурсов было потрачено впустую. По крайне мере, в этом году мы хотя бы стабильно можем поддерживать мир и обезопасить людей рядом с Северной границей. Я надеюсь, что Ваше Высочество возьмет на себя всю полноту ответственности за жизни тысяч мирных жителей и не станет обвинять маршала в гнусной лжи.

Чан Гэн внимательно его выслушал, задумался на мгновение, а затем все же кивнул – слова Шэнь И звучали разумно и справедливо.

— Хорошо.

Шэнь И мгновенно почувствовал облегчение. Он улыбнулся и сказал:

— В тот год, когда "Небесные Волки" совершили поклон Великой Лян, они подарили Его Величеству два сокровища саванны: первым стал Цзылюцзинь, вторым – их Богиня. Самая почитаемая Богиня тронула его своей искренностью, и он сделал её своей законной супругой. Так она и стала единственной женой при императорском дворе.

А что касается других вопросов, ваш поданный уже рассказывал о них раньше. Когда Ее покойное Величество увидит с небес, как вы выросли, она будет счастлива.

Чан Гэн сдержал внутреннюю усмешку. Если судить по словам Шэнь И, то, получается, что Сю Нян – Ху Гээр – была его кровной тётей? Если его тётя считалась настолько привлекательной в те годы, насколько красивой тогда была его родная мать?

— Я считаю, – сказал Чан Гэн, – что, согласно здравому смыслу, эта история должна звучать чуть по-другому: что, после того, как императорская супруга обнаружила, что она беременна, она рискнула жизнью в попытке убежать, а чтобы избавиться от ребенка, она выпила чашу со снадобьем, вызывающим аборт.

О многих секретах императорского дворца не следовало говорить, но этот ребёнок попал в самую точку.

Шэнь И всё детство провёл с благородными людьми и аристократами, поэтому, какие бы мысли его не тревожили, они никогда не отражались на его лице. Сейчас он старательно попытался изобразить спокойствие на своём удивленном и напряженном лице:

— Почему Ваше Высочество говорит о таких вещах? Если вы говорите о госпоже Сю – не стоит на этом так зацикливаться. В конце концов, госпожа Сю была чужеземкой и нет ничего плохого в том, что её сердце принадлежало её родному народу.

Не говоря уже о том, что, несмотря на скрытую ненависть, последние несколько лет она неустанно работала, чтобы вырастить Ваше Высочество. Ей даже удалось отправить половину нефритового кулона обратно в столицу. Это было сделано потому, что она собиралась умереть за страну, и не хотела вовлекать в это Ваше Высочество. Стоит ли объяснять, что подобные чувства – это ни что иное, как самые настоящие кровные узы? Даже если ваша тётя не любила вас, разве ваша родная мать могла вас не любить?

Шэнь И выдержал короткую паузу, затем продолжил:

— Ваше Высочество и Ее покойное Величество похожи настолько, словно вылиты из одной и той же формы, но ваш характер – как у Его Величества. Разве это не кровная связь? Что касается того факта, что госпожа Сю сломала палец Вашего Высочества, я думаю, что причиной того послужили какие-то особые скрытые мотивы. Или, может быть, потому, что Ваше Высочество был еще слишком молод, поэтому мог неправильно понять и запомнил всё совсем не так, как было на самом деле. Как знать? Но очень может быть.

Необычайно красноречивая речь учителя Шэнь звучала разумно: если бы Чан Гэн не знал о яде, текущем в его жилах, что постепенно сводил его с ума, он бы, наверное, искренне поверил в эту выдуманную историю и в то, что Сю Нян всем своим сердцем любила его и искренне беспокоилась о нём.

Чан Гэн был из тех людей, которые не верят в подобные истории. Он всегда скептически относился к ним, и у него всегда будет возникать целая кипа вопросов. Он начнет разбирать каждое предложение, обдумывать каждое слово и, каждый раз, когда он копнет глубже, у него всегда возникнет множество новых сомнений.

Чан Гэн почувствовал себя смертельно измотанным.

Когда палочка для благовоний догорела, Шэнь И всё ещё сохранял на крайне напряженном лице лёгкую улыбку. Чан Гэн проводил Шэнь И до двери, затем произнес:

— Прежде, когда я ещё думал, что здоровье Аньдинхоу Гу было слабым, я постоянно напоминал ему об этом. Я прошу, чтобы Аньдинхоу простил меня.

Шэнь И опустил взгляд, но увидел только макушку Чан Гэна - мальчик отказывался смотреть на него. Он вздохнул и вышел из небольшой комнаты. Когда он покинул дом, то свернул на узкую тропинку и увидел "занятого военного делами" Гу Юня. Тот расположился в небольшом цветочном саду, раскинувшемся по двору.

Во дворе господина Го росло очень много мяты. Гу Юнь в одиночестве сидел под крышей небольшой беседки. Делать ему было нечего, поэтому он не нашел занятия поинтереснее, как начать собирать листья мяты и совать их в рот. Затем он их пережевывал и глотал.

Сколько он тут просидел, так сразу сказать оказалось сложно, но несколько кустов мяты вокруг него порядком облысели. Как будто тут прошлась голодная коза и всё усердно общипала.

Шэнь И тихо прокашлялся, но, похоже, Гу Юнь его совсем не услышал. Только когда он подошел поближе, Аньдинхоу прищурился и ни без труда узнал его.

— Неужели действие лекарства закончилось?.. - вздохнул Шэнь И.

Гу Юнь смутился, инстинктивно подавая жест, что он не слышит.

Шэнь И подошел поближе и склонился к нему:

— Давай-ка для начала вернемся, я всё тебе расскажу. Дай руку, тут каменные ступеньки.

Гу Юнь покачал головой, отказываясь от помощи. Он опустил на переносицу Люли Цзин [5], затем, не сказав ни слова, медленно вышел из беседки. Даже две киноварные отметки, казалось, поблекли на его красивом лице.

Шэнь И взглянул на лысые кусты мяты, порядком объеденные козлом по имени Гу Юнь. И последовал за ним.

Примечания:

不问青红皂白

bùwèn qīnghóngzàobái

«Не интересоваться (не различать), что синее, что красное, что чёрное, что белое».

(обр. в знач.: не разбираться в существе вопроса; без разбора, огулом)

- не разбирающий, кто прав, кто виноват.

2. 风声鹤唳

fēng shēng hè lì

«Ветра шум и крики журавлей» - принимать за крики преследующего врага;

(обр. в знач.: бояться всего и вся; пуганая ворона и куста боится; у страха глаза велики; паника, впасть в панику; подозрительность, паранойя)

3. Императорская Академия Ханьлинь начала своё существование с династии Тан и просуществовала до 1911 года.

4. Название института можно перевести, как "больница", вот почему ходят шутки о том, что они не занимаются лечением людей.

5. 琉璃 镜 (Liúlí jìng) Люли Цзин – «окрашенная линза для глаз» – монокль Гу Юня.

Глава 13 - Извинение

Можно было подумать, что человек по фамилии Гу явился будто невзначай, дабы принести извинения. Однако... К несчастью, с какой стороны не посмотри, он явился будто специально, дабы развязать войну.

***

Гу Юнь остановился прямо по соседству с домом губернатора Го. Но в сравнении с домом мэра в доме Гу Юня было достаточно холодно.

Если бы Чан Гэн бросил сгоряча: "Мне не нужна прислуга!", губернатор Го уверенно и без доли смущения похвалил бы "Его Императорское Высочество", выдав, мол, "сердце его принадлежит народу", а затем бы тут же отправил к его покоям десяток слуг.

Однако, если губернатору Го посчастливилось бы где-то приобрести огромный мешок храбрости, перед маршалом бы господин Го не осмелится проронить ни единого лестного словечка.

Гу Юнь вскользь отдал приказ "не беспокоить" его. К порогу его дома никто не осмеливался подходить и на полшага, кроме пугающих округу солдат Черного Железного Лагеря.

В ситуациях, когда Гу Юнь не мог хорошо видеть и слышать, он становился крайне раздражительным и напряженным. В такие моменты ему совершенно не хотелось, чтобы рядом болтались какие-то незнакомцы. Шэнь И давно не видел его таким суровым, как будто каждый куст казался Аньдинхоу вражеским солдатом. Шэнь И думал, что пока они мирно жили последние два года в городке Яньхуэй, Гу Юнь научился-таки сосуществовать с этой туманной идеей обычной жизни. Однако, в конце концов, это оказалось невозможно. Обычной безмятежной жизнью научился жить "Шэнь Шилю", но никак не Гу Юнь. Хотя этот человек всегда вел себя достаточно уверенно и спокойно, большая часть составляющих его характера была сплошной ложью. Он настолько виртуозно играл свою роль, что никто не мог отличить где правда, а где вымысел. В то же время, его слепота и глухота были реальны, но многие воспринимали этот недуг, как отличную актерскую игру. Рассматривая собственное «я» с этой точки зрения, маршал Гу мог спокойно охарактеризовать себя одной крылатой фразой: "Истина может быть ложью, а ложь может быть истиной". Шэнь И не знал, на самом ли деле у него в какой-то момент что-то переломилось внутри, или он специально вел себя так?

Ах да, его чувства всегда оставались искренними и чистыми, но кажется, что не так-то много людей верило в это.

Ближе к вечеру, когда ночь уже постепенно вступала в свои права, а сумеречные звезды еще не вспыхнули на небе, первое, что сделал Гу Юнь, вернувшись в свою комнату, – зажег весь свет в доме. Затем он снял с переносицы Люли Цзин, сильно растер глаза и обратился к Шэнь И:

— Принеси мне лекарство.

Шэнь И делано скривил рот. Помимо участия в битвах, он также занимался напрасными уговорами в тщетной попытке переубедить Гу Юня употреблять лекарства в таком количестве; каждый раз он непринужденно повторял: "Великий маршал, тридцать процентов лекарства – чистый яд. Когда ситуация не требует срочных мер, я считаю, что вам стоит пить его как можно меньше...".

Гу Юнь стоял под лампой, выражение его лица оставалось неизменным, а взгляд казался слегка затуманенным. Он ничего не ответил.

Шэнь И закрыл рот: он вспомнил, что на таком расстоянии Гу Юнь его не расслышит.

В такие моменты глухота Гу Юня действительно была отличным трюком, чтобы избегать праздной болтовни, которая совершенно его не интересовала. За все эти годы выученный трюк еще ни разу не подвел. Шэнь И ничего не оставалось, как молча развернуться и пойти на кухню, чтобы приготовить лекарство.

Стекло монокля Люли было очень хрупким. Если стекло треснуло бы, оно могло бы с легкостью повредить глаза. Монокль крепился с обеих сторон переносицы. Достаточно небольшого скачка температуры, чтобы на стекле появился слой белого конденсата, полностью перекрывающий обзор. В целом, для военных офицеров данный оптический прибор казался ужасно неудобным, вместе с тем, он отлично выручал маршала дома или в момент срочности для поиска решений неотложных вопросов.

Когда Шэнь И возвратился, Гу Юнь надел монокль на переносицу, развел чернила и принялся писать доклад.

Дом, в котором жил Гу Юнь, также принадлежал господину Го. Несмотря на то, что губернатор Го служил мелким чиновником на границе, жил он весьма неплохо. На рабочем столе располагалась лампа – далеко не масляная дешевка, а даже напротив – паровая, с регулятором яркости света. Судя по изысканной и вычурной резьбе, выполненной на металлическом корпусе, можно было предположить, что господин Го приобрел ее у людей с Востока.

Рядом с паровой лампой еще стояли часы с Запада – пусть они и казались дешевой подделкой, но выглядели так же дорого, как настоящие. При более детальном рассмотрении можно было разглядеть изысканные метки, обозначающие двенадцать Земных Ветвей и десять Небесных Стволов, а также двенадцатичасовой период дня. В левом верхнем углу было небольшое окошко, в котором отмечались чередующиеся двадцать четыре солнечных цикла. Конструкция все же выглядела неоднозначной. Нижняя часть часов была совершенно прозрачной – большие и малые шестерни выдвигались вперед.

Гу Юнь ненавидел эти часы, потому что шестеренки при повороте издавали ужасный шум; он задумался о том, чтобы приказать убрать их отсюда. Но сейчас это все равно бы ни сыграло никакой роли: так или иначе, в этот момент Гу Юнь ничего не слышал.

Когда Шэнь И вернулся с пиалой лекарственного отвара, Гу Юнь закончил писать и опустил кисть.

- Окажи мне кое-какую услугу: просмотри доклад. Возможно, я допустил несколько ошибок.

Вдоль абажура слепящей лампы красовались фигурки, изображавшие западных женщин. Те демонстрировали свои обнаженные груди и позировали так откровенно, что можно было рассмотреть каждую деталь. Шэнь И рукой закрыл глаза от яркого света и прошептал:

— Как пошло.

Затем он быстро пробежался взглядом по докладу Гу Юня и вздохнул:

- Возможно?! Негодный Шень нижайше просит прощения – его способности скромны, а знания поверхностны – однако ваш убогий слуга не видит здесь ничего, что соответствовало бы благородной истине.

— А? Что?

Шэнь И решил промолчать.

Он взял доклад за уголок и сунул обратно в руки Гу Юня. Осторожно придержав маршала за локоть, он направил его в сторону небольшой кушетки, намекая, что маршалу стоит прилечь. Затем Шэнь И достал чистый лист бумаги, окунул кисть в чернила и попытался переписать все это безобразие по новой.

Гу Юнь взял пиалу с лекарственным отваром и ловко осушил ее одним глотком. Лениво опустившись на изысканную резную кушетку, не соизволив даже снять обувь, он закинул ногу на ногу и принялся терпеливо ждать, когда лекарство начнет действовать. Тем не менее, руки Гу Юня не остались без дела – он быстро сложил ненужный доклад в бумажную птицу и нацелился на затылок Шэнь И.

Насколько этот человек мог быть невыносим!

Шэнь И краем уха уловил шелест бумаги и ловко поймал бумажную птицу рукой. На этот раз он признал перед Гу Юнем свое поражение.

— Ты меня слышишь? – спросил Шэнь И.

— Уже лучше, правда все еще слегка нечетко, – ответил Гу Юнь. – В общем, ты же можешь перефразировать то, что я написал, чтобы это смотрелось получше?

Шэнь И вздохнул и сказал:

— Маршал, вы хотите сказать Императору, что четвертый принц сам прознал про заговор варваров и, предав тесную кровную связь с той женщиной, предоставил нам возможность перебить их братию одним махом? Вы сами поверили бы во что-то подобное?

Две маленькие киноварные метки под глазом и на мочке уха Гу Юня будто вернулись к жизни и снова стали ярко-красными, стоило ему принять лекарство.

— А как иначе? – спросил Гу Юнь. – То есть, ты предлагаешь сообщить Его Величеству, что я давно решил взять под контроль вооруженные силы Великой Лян? Мы только урегулировали ситуацию на Западной границе, а я уже готовлюсь установить тотальный военный контроль у Северной границы? И поэтому я решил воспользоваться его прямым приказом защитить маленького принца, попавшего в ловушку варваров? Или нам следует сообщить Его Величеству о том, что я решил запустить свою руку в карман черных рынков Цзылюцзиня, строго запрещенных законом, и случайно обнаружил, что за последние годы количество Цзылюцзиня, попавшего на эти самые рынки, отклонилось от нормы?

Шэнь И ничего не ответил. Гу Юнь надменно продолжил:

— Ты в силах переписать так, чтобы это звучало более правдоподобно, а иначе зачем бы я просил тебя об этом? Более того, когда мы вернемся в столицу, этого ребенка, Чан Гэна, начнут повсюду преследовать эти матерые волки – вшивые варвары. Ты должен постараться хорошенько переиначить мои слова, обратив их в душещипательную историю. Скажем, что четвертый принц проживал в тяжелейших условиях, однако, несмотря на многочисленные перипетии и тягости, пламя верности своей стране в его сердце по-прежнему не угасло. Преврати это в душераздирающую повесть. И чем дольше Его Величество будет пускать слезы, читая этот доклад – тем лучше, а я погляжу со стороны, посмеет ли кто-нибудь вставить хоть слово.

Сначала Гу Юнь вынудил его задобрить принца. Теперь же он его просит вынудить самого Императора броситься в слезы.

Шэнь И ухмыльнулся и опустил кисть:

— Прошу прощения, но у вашего подданного для подобного не хватит чернил. Маршалу стоит пойти и попросить об этом другого, более опытного господина.

Гу Юнь выдохнул:

— Ах ты!..

Шэнь И поднял голову и увидел, как Гу Юнь совершенно бессовестно изображал из себя жертву:

— У меня так болит голова... Больно, больно, больно! Так больно, что она вот-вот взорвется! Братик Цзипин, кроме тебя нет никого, кто будет заботиться обо мне и поддерживать в трудную минуту! И ты вот так легко бросаешь меня? Этот унылый, холодный, грешный мир со мной так жесток! Для чего мне тогда вообще жить?

Далее он схватился за грудь и упал на кушетку, притворившись мертвым.

Зачем хвататься за грудь, говоря, что у тебя болит голова?..

На тыльной стороне ладони Шэнь И вздулось несколько синих венок.

Не смотря на эту крайне абсурдную сцену, Шэнь И все-таки неохотно сел поудобнее, развернул лист бумаги, и, тщательно обдумав каждое слово, переписал доклад Гу Юня.

"Покойный" в лице Гу Юня не спешил возвращаться к жизни, потому, как его голова действительно разрывалась от боли. Шэнь И не мог не знать о побочном эффекте лекарства.

Гу Юнь выпил лекарственный отвар, и сразу после, пока тлела одна палочка благовоний, его глаза могли видеть необычайно четко, а слух тотчас делался чрезвычайно острым. Когда благовония догорали, начиналась страшная мигрень. Весь мир кружился перед глазами, стоило Гу Юню их открыть. Каждый окружающий его звук эхом отражался в голове.

Где-то через полчаса этот эффект постепенно шел на убыль. Немногим после его глаза и уши становились, как у нормальных людей.

Но как долго он мог оставаться нормальным? На этот вопрос было сложно ответить.

Когда Гу Юнь принял это лекарство в первый раз, ему было так больно, что он был готов биться головой о колонну кровати. Зато потом он мог видеть и слышать более трех месяцев – за то время он почти забыл, что он калека.

С недавних пор Гу Юнь начал принимать свое лекарство все чаще и чаще. С одной стороны, он научился засыпать с головной болью, насколько бы мучительной она ни была. С другой стороны, действие лекарства становилось все менее и менее эффективным.

На данный момент разовой дозы могло хватить лишь на три-пять дней.

"Через несколько лет оно может стать совершенно бесполезным", - подумал Шэнь И.

Двое: один – сидящий, второй – лежащий; оба не сказали ни слова. Длилась эта тишина до наступления глубокой ночи, пока до них не донеслись голоса ночного патруля. Шэнь И, наконец, опустил кисть. Он обернулся, взял одеяло и укрыл им Гу Юня.

Гу Юнь до сих пор ни разу не пошевельнулся – он так и заснул. Его брови казались слегка нахмуренными, а губы и щеки дышали лунным отсветом, словно в них не было ни капли крови. И только две киноварные отметки продолжали алеть своей красотой.

Шэнь И посмотрел на него и тихонько вышел.

На следующий день, когда маршал Гу проснулся, он вновь стал бодрым Аньдинхоу, полным сил и энергии.

Утреннее солнце едва выглянуло из-за горизонта, а Гу Юнь уже разбудил Шэнь И. Тот успел разве что открыть дверь, как перед его заспанными глазами возник восторженный Гу Юнь:

— То, что я заказал, наконец-то пришло! Ты только посмотри! Будь уверен – я лично гарантирую – когда преподнесу этот подарок принцу в знак извинения, это полностью усмирит гнев моего маленького братишки!

Шэнь И позабыл про сон. Внезапно его сердцем овладело дурное предчувствие.

Маршал отдал приказ четырем солдатам Черного Железного Лагеря перетащить огромную – размером с арку дома – коробку, а затем энергично зашагал к дому губернатора. Пройдя мимо цветочного сада и мятных кустов – тех, что он прошлой ночью благополучно общипал – он сорвал один листочек мяты и положил его в рот, даже не обратив внимания, что острый листный край изрядно порезал ему губу. Гу Юнь напевал мелодию, которую сам же и придумал, решив таким способом издалека известить о своем визите в качестве гостя.

Но, стоило Аньдинхоу ступить во внутренний двор губернатора Го, как его тут же попытался встретить смертоносный длинный меч, направленный прямо в его сторону.

Проходящий мимо слуга, несший чайный поднос, закричал от испуга и упал на землю вместе с чайным сервизом, который тут же разлетелся на мелкие кусочки.

В одно мгновенье из браслета на запястье Гу Юня вылетело острое, размером с ладонь, лезвие, оказывая сопротивление мечу Чан Гэна. Два острых края соприкоснулись, издав пронзительный звук. Однако, стоило Гу Юню согнуть пальцы в кулак и чуть сильнее нажать на меч, как запястье Чан Гэна болезненно заныло и начало быстро неметь. Мальчику пришлось опустить свой меч и отступить, иначе он рисковал бы остаться со сломанным запястьем.

Лезвие с щелчком скрылось в браслете Гу Юня. Сложив обе руки за спиной, молодой человек улыбнулся, спросив:

— Что могло так сильно разозлить Ваше Высочество этим ранним утром? Хотя это уже неважно. Вы можете выплеснуть весь свой гнев на вашего подчиненного.

Чан Гэн ничего не ответил.

Можно было подумать, что человек по фамилии Гу явился будто невзначай, дабы принести извинения. Однако... К несчастью, с какой стороны не посмотри, он явился будто специально, дабы развязать войну

Глава 14 - Оттепель

Одним словом, маршал Гу, весьма преуспевший в искусстве "говорить о вещах, о коих говорить не следовало", в очередной раз превосходно справился с поставленной задачей.

***

Солнце еще не успело взойти, а старший брат уже вовсю тренировался с мечом. На этот раз Гэ Пансяо как следует подготовился, вспомнив известные ему хвалебные фразы для старшего брата. Однако до того, как мальчишка сумел улучить подходящий момент, на подходе к дому он неожиданно остолбенел, дрожа в подлинном ужасе. От потрясения он не решался даже выдохнуть.

Чан Гэн, похоже, плохо спал. Его лицо казалось бледным, а глаз нервно подергивался. Тяжело глядя на Гу Юня, он медленно опустил меч и невозмутимо произнес:

— Прошу прощения, похоже, я сильно оскорбил маршала своим промахом.

Гу Юнь потер подбородок, пытаясь сдержать смех. Он протянул руку, стремясь положить ее на плечо Чан Гэна, как всегда делал раньше, но мальчик, как и ожидалось, тут же отстранился и холодно произнес:

— Аньдинхоу, прошу, проходите в дом.

Гу Юнь смущенно убрал руку и прикрыл рот, кашлянув.

— Чан Гэн, подожди.

Услышав, как Гу Юнь обратился к нему по имени, юноша бессознательно остановился. Гу Юнь обернулся и кому-то замахал рукой. Во двор сейчас же вошли несколько солдат, неся с собой огромный ящик. Поставив его на землю, они сделали один шаг назад, выстроились в ряд и синхронно опустились на одно колено.

— Маршал!

Гу Юнь поднял руку и дал знак солдатам, чтобы те встали. Затем он вышел вперед лично открыть замок на ящике. Задержав руку на механизме, точно желал подразнить маленьких детей, он оглянулся и с загадочной улыбкой обратился к Чан Гэну:

— Подойди. Я хотел бы показать тебе кое-что любопытное.

Крышка ящика со скрипом открылась. Гэ Пансяо взглянул на Чан Гэна. Тот продолжал молчать, но сдержать свое любопытство он не мог, а потому шагнул вперед, чтобы все-таки взглянуть на таинственное содержимое ящика. Но стоило ему подойти ближе, как он тут же вскрикнул от изумления.

Внутри коробки оказалась серебристо-серая тяжелая броня. Вдоль всего корпуса брони не было никаких лишних следов пестрящей раскраски. Каждая выемка и изгиб казались одновременно пугающе и чарующе красивыми. В сравнении с этой броней доспехи варваров выглядели не более чем грудой тяжелого металла.

С ноткой гордости в голосе Гу Юнь пояснил:

— Ее изготовил на заказ мастер института "Лин Шу". Огневая мощь Цзылюцзиня в ней в два раза выше по сравнению с другими моделями тяжелой брони. Швы имеют армирующий слой, и, к тому же, ни один Сю Чжун Сы не застрянет в поручах, в отличие от рухляди варваров. Этот шедевр значительно эффективнее того, что использовал я, будучи еще молодым и неопытным. Однако у этой брони до сих пор нет имени... Ты уже в том возрасте, когда у тебя вот-вот должно появиться взрослое имя, а ее ты сможешь называть своим детским.

Кроме бликов света, отражавшихся от брони в глазах Чан Гэна, ни одна тень эмоций не взыграла на его лице. Особенно после того, как Гу Юнь предложил ему дать тяжелой броне имя "Чан Гэн". Он не понимал, с каких это пор имя "Чан Гэн" стало настолько расхожим. Сю Нян – Ху Гээр и Гу Юнь – похоже, что они оба отдают предпочтение именно этому имени.

Обезумевшая женщина, называвшая себя его матерью, ни раз травившая его, дала мальчику это имя: "Чан Гэн". Его собственный ифу, о котором он хотел заботиться всю оставшуюся жизнь – пока все эти планы не превратились в лопнувший пузырь – подаривший ему эту превосходную тяжелую броню, предложил дать ей имя "Чан Гэн".

Разве может быть что-то более ироничным, чем это?

Одним словом, маршал Гу, весьма преуспевший в искусстве "говорить о вещах, о коих говорить не следовало", в очередной раз превосходно справился с поставленной задачей.

Долгое молчание Чан Гэна заставило людей чувствовать себя неловко. Гэ Пансяо не выдержал – он подошел к юноше, протянул руку и осторожно потянул того за рукав:

— Старший брат, ты не собираешься примерить ее? Я впервые увидел тяжелую броню тогда, на варварах...

Однако Чан Гэн вдруг резко отступил и, не сказав ни слова, вернулся в дом, с силой захлопнув за собой двери.

Улыбка на губах Гу Юня стала немного горькой. Стоя вот так посреди двора, он почувствовал себя весьма неловко. Тем не менее, он постарался быстро успокоиться, посмеявшись сам над собой:

— Я впервые стал чьим-то ифу и не совсем хорош в этом деле. Как стыдно...

Подчиненный в черной броне вышел вперед и спросил:

— Маршал, эта броня...

— Уберите ее... эм... Просто отнесите броню к его комнате и оставьте для него ключ от сундука, – Гу Юнь выдержал недолгую паузу, словно собираясь сказать что-то еще, но, в конце концов, он еще больше растерялся. – Забудьте об этом.

Гу Юнь был одет в повседневные одежды из тонких тканей цвета индиго, скрывающих его поджарую фигуру. Он приложил много усилий в попытке угодить мальчишке, но в итоге поднял вопросы, которые не следовало поднимать. Он выглядел таким жалким, с грустью смотря на плотно запертые перед ним двери.

Шэнь И стал свидетелем этой сцены и не мог не поругать маршала:

— С каких это пор ты стал таким самонадеянным? Ударил ногой по железной пластине! [2] Так тебе и надо!

Гэ Пансяо, все пуще чувствуя себя не в своей тарелке, неуклюже почесал голову:

— Дядя Шилю...

Гу Юнь потрепал мальчика по голове и неохотно улыбнулся:

— Все нормально, иди поиграй.

После он увел Шэнь И чуть в сторону и прошептал:

— Разве он не был чертовски счастлив, когда я подарил ему железный браслет? Почему же сейчас это не сработало?

Убедившись, что их беседу никто не подслушает, Шэнь И прямо ответил:

— Маршал, вы правда думаете, что он набитый дурак? С чего вы взяли, что один и тот же трюк сработает дважды?

Гу Юнь заволновался:

— Отбрось свои лукавые замечания. Тогда что, по-твоему, я должен был сделать?

Шэнь И широко распахнул глаза:

— Послушай, ты совершил множество великих деяний на Северной границе, но ты так долго скрывал все от Чан Гэна. Он обращался к тебе от чистого сердца и с открытой душой, а что насчет тебя? Теперь же он думает, что ты все это время притворялся слепым и глухим, чтобы одурачить его, не говоря уже о том, что мать, воспитывающая его с ранних лет, оказалась шпионом; мать, которая, мало того, что уже мертва, в добавок ее смерть – пускай, косвенно, но твоих рук дело!

— Чушь! – взорвался Гу Юнь. – Если бы эта степная красавица смогла предвидеть тот факт, что их задумка не увенчается успехом, она без сожалений покончила бы собой. К тому же, Ху Гээр догадывалась о моем пребывании в Яньхуэй. В глубине души она понимала, что у варваров не осталось и шанса на победу, а ей оставалось лишь покорно ждать своей ужасной кончины.

Шэнь И обдумал его слова. Он не мог понять, как они связаны с его поведением в отношении Чан Гэна. В то же время, в потоке слов он все же уловил ключевой момент: "Герой мира, если не я, то кто?". Неужели, речь маршала Гу стоит понимать, как: "Узнав, что принц здесь, я наконец понял, что у меня просто нет выбора»?

Это безнадежно.

Шэнь И предпочел не обращать внимания на слова Гу Юня и бесстрастно парировал:

— Просто дай ему побыть наедине с собой, предоставь ему несколько дней тишины и покоя. Прекрати бегать за ним, как докучливая наложница. Хватит его беспокоить. Дай ему прийти в себя.

— У меня нет наложницы.

Шэнь И усмехнулся:

— Верно. У тебя даже нет жены.

За эти слова Гу Юнь пихнул его ногой.

И только через пару шагов маршал Гу понял, как-таки удачно все обернулось – ведь он, на самом деле, не хотел возвращаться в столицу прямо сейчас. Тем не менее, вечно оставаться в Яньхуэй они тоже не могли – им необходимо сопроводить маленького принца. Гу Юнь бегло все обдумал, и ему в голову пришла хитроумная идея.

Гу Юнь сказал Шэнь И:

— Доклад, написанный вчера вечером, еще не был отослан Императору. Сейчас ты пойдешь и перепишешь его. Напиши о том, что четвертый принц питает искреннюю сыновью почтительность. Но совместить верность народу и благочестивое отношение к отцу слишком трудно, однако, он избрал приверженность своей семье. Впоследствии, из-за безмерной скорби, он оказался прикован к постели тяжелой болезнью. Мы отдыхаем в Яньхуэй, ожидая, когда Его Высочество наберется сил, а затем мы вернемся в столицу.

Как следует обдумай это и перепиши доклад! Твои слова должны заставить сердце Императора плакать.

Если бы у Шэнь И был хотя бы шанс одержать над ним победу в словесной дуэли, он лично заставил бы этого Гу расплакаться.

Жаль, что людской расчет не поддается сравнению с расчетом Всевышнего.

***

На следующий день, когда Гу Юнь, опираясь о гребень стены поместья, наблюдал за тренировкой Чан Гэна с мечом, перед ним неожиданно предстал Черный Орел, протянувший приказ с золотой биркой. Достаточно было одного взгляда на него, чтобы выражение лица Гу Юня в миг изменилось.

Император был в критическом состоянии. Аньдинхоу был отдан приказ как можно скорее вернуть четвертого принца в столицу.

Гу Юнь развернулся и спрыгнул со стены. Чан Гэну удалось расслышать отголоски разговора Аньдинхоу с кем-то за стеной двора:

— Пришли ко мне Цзипина, мы должны немедленно вернуться в столицу.

Чан Гэн был озадачен услышанным. Он опустил меч, чуя приближение непредвиденных обстоятельств.

Сколько людей оставалось уверенными, что он и есть четвертый принц? Все так думали, кроме него самого. Чан Гэн всегда ощущал себя обиженным этой жизнью. Если он действительно был принцем – чистокровным или нет, неужели не нашелся хоть один единственный родственник Сына Неба, кто бы мог приютить его?

Почему события в его жизни всегда складываются так, а не иначе?

В любом случае, принадлежал ли он к императорской семье или же родился отпрыском семьи нищих – в этом случае у него не было права голоса.

Гэ Пансяо, который все время наблюдал за Чан Гэном, подметил для себя, что у того было скверное настроение. Он внезапно улыбнулся и сказал:

— Старший брат, не волнуйся, я всегда буду следовать за тобой! Если ты станешь генералом – я буду твоим телохранителем! Если ты станешь чиновником – я буду твоим помощником. А если ты станешь Императором – я буду твоим евнухом... Эммм!..

Чан Гэн накрыл его рот ладонью и свирепо воззрился на мальчишку:

— Как ты смеешь говорить такие глупости? Тебе жить надоело?

Маленькая пара зрачков Гэ Пансяо скользнула влево, затем вправо, напоминая пару бобовых зерен в опустевшей тарелке.

Внезапно настроение Чан Гэна заметно улучшилось. Даже маленький мальчик из семьи мясника не отчаивался. Ведь если Чан Гэн продолжит и дальше погружаться в бездну тревог и смятения, не уличит ли это его слабости и безволие? Чан Гэн подумал: "Ничто мне не мешает просто взять и сбежать ради спасения собственной шкуры. Я могу убежать в дремучие леса, в безлюдные горы и стать охотником. И никто никогда не сможет меня отыскать".

Однако, если он все-таки решит сбежать, ему придется, в первую очередь, бросить Шилю... а потом только Гу Юня. Когда он начал прокручивать эту мысль, душу мальчика накрыла волна нестерпимой боли, как будто все внутри начало распадаться на куски. Похоже, у него не осталось выбора, кроме как на время отложить эту затею.

Продолжая плыть по течению, Гу Юнь уже готовился сопровождать его по пути в столицу.

Гэ Пансяо твердо решил, что будет следовать за старшим братиком куда угодно. Мальчик, выросший в маленьком городке, избрал путь, ведущий в столицу за тысячу километров от дома.

Купи один – получишь второй бесплатно. На следующий день, когда все уже были готовы отправляться в дорогу, у порога появился Цао Нянцзы. Он был одет в мужскую одежду, но, как ни крути, он все равно походил на девчонку, которая просто переоделась.

Цао Нянцзы собрался с духом и попытался чуть повысить голос:

— Старший брат Чан Гэн! В тот день, у реки, ты спас мою жизнь! Отец сказал, что я как мужчина, не могу оказаться неблагодарным, и за спасение я должен отплатить тебе своей жизнью.

Услышав "как мужчина", Чан Гэн ощутил прорву мурашек, катившихся по спине. Дослушав до "отплатить своей жизнью", он внезапно почувствовал острую боль в животе. Чан Гэн сухо ответил:

— Это необязательно.

Уши Цао Нянцзы полыхали ярко-красными, он неловко продолжил:

— Я... я просто хочу поехать с тобой в столицу... остаться рядом и служить тебе...

Чан Гэн уже собрался отказать ему, но как только слова были уже готовы вспорхнуть с его губ, как тотчас вернулись обратно.

С его стороны, Гэ Пансяо и Цао Нянцзы были словно его парой маленьких «хвостиков», следовавших за ним шаг в шаг. Они едва ли общались с ним, как закадычные друзья. Нельзя было точно сказать, были ли они вообще когда-то друзьями. Однако теперь, стоило ему покинуть Яньхуэй, и эти двое мальчишек внезапно оказались для него последней связующей ниточкой воспоминаний о городе, в котором он вырос. Шэнь Шилю – не в счет.

Чан Гэн на мгновение растерялся, затем повернул голову, обращаясь к солдату:

— Ты... можешь спросить у маршала разрешение?..

Солдат быстро ответил:

— Великий маршал сообщил, что все зависит от вашего решения.

Чан Гэн тихо вздохнул. Как он и думал: Гу Юнь не станет обращать внимания на подобные пустяки.

Подведя Гэ Пансяо и Цао Нянцзы к лошади, Чан Гэн запрыгнул в седло, затем обернулся и в последний раз взглянул на маленький городок Яньхуэй.

Еще совсем недавно в этот город возвращался Гигантский Змей, собирая вокруг себя толпы восхищенных людей. Несмотря на бедность, жизнь в этом городке всегда была счастливой и мирной. Теперь же огонь войны охватил всю округу, и Яньхуэй, казалось, погрузился во мрак. Издалека доносился вороний крик.

В сердце Чан Гэна затаилось пугающее ощущение того, что эти счастливые дни спокойной обыденной жизни больше никогда не вернутся.

Солдаты Черного Железного Лагеря строевым шагом также направились в столицу.

***

Некогда энергичные мальчишки были полностью истощены несколькими днями путешествия. Солдаты разбили в долине лагерь, чтобы немного отдохнуть. Посреди всей суматохи, Чан Гэну приснился кошмар, совершенно отличающийся от того, что ему когда-либо снилось. Во сне он сжимал в руке заточенный нож. Он вонзал его в грудь Гу Юня, пока горячая кровь не заструилась по его рукам. У маршала было бледное, точно лист бумаги, лицо. Его глаза потемнели, взгляд рассеялся. Тонкая струйка крови стекала с его побелевших губ.

Чан Гэн в ужасе закричал: "Ифу!", - и очнулся в постели. По горячей коже бежали капли холодного пота, и мальчик подсознательно коснулся груди. Он сжал пальцами обломок Сю Чжун Сы, и тут ему в глаза бросились некоторые детали лезвия. Следы, оставленные после возгорания Цзылюцзиня, походили на некий узор, напоминающий облака.

Этот Сю Чжун Сы спас его тогда, сразив варвара. Чан Гэн считал, что в тот момент, увидев кровь, он перестал быть ребенком. Теперь он мог считать себя настоящим мужчиной, с того дня он всегда будет носить на шее этот клинок.

Медленно погладив пальцами кусок прохладного черного металла, Чан Гэн постепенно успокоился.

Он судорожно выдохнул, затем, поднявшись на ноги, направился к выходу из своей палатки. Ночной патрульный сразу же последовал за ним. Но Чан Гэн отказался от его сопровождения и в одиночку спустился к маленькой речке.

Наклонившись к воде, он умыл лицо, вслушиваясь в шум множества насекомых, укрывавшихся в сочной траве. Протянув руку, Чан Гэн поймал крылатую цикаду.

Совсем скоро Антарес [3] озарит поднебесную, суля начало прохладной осени. Значит и жизнь этого крохотного существа тоже подходит к концу. Чан Гэну стало жалко эту маленькую цикаду, и он отпустил ее.

Бесцельно прогуливаясь вдоль речного берега, он неосознанно подошел к палатке Гу Юня. Мальчик усмехнулся и развернулся, чтобы поскорее уйти. Однако тут он заметил, как в палатку забежал Шэнь И, держа в руках фарфоровую миску, из которой доносился очень знакомый лекарственный аромат.

Ощутив этот запах, Чан Гэн более не сумел сделать ни шагу.

Примечания:

1. «Оттепель» — 破冰 – pòbīng – знач. «положить начало установлению или улучшению отношений» (досл. "сломать лед" в отношениях, сделать их более теплыми).

2. 踢到铁板 - tī dào tiě bǎn – обр. «ударить в грязь лицом».

3. Антарес ( 流火 Liúhuǒ ) – современное название огненной звезды в древнем Китае.

Движение Антареса символизирует окончание лета.

Глава 15 - Ночной разговор

Ифу был неправ, договорились?

***

Чан Гэну было тяжело воспринимать Шэнь Шилю и Гу Юня как одного человека.

Шэнь Шилю был неисправимым бездельником из пограничного городка, прожигающим дни досужими прогулками, не зарабатывающим на жизнь, оставаясь при этом весьма придирчивым едоком, кому чрезвычайно трудно угодить. Он был искренним и настоящим, но, в то же время, у него был скверный характер.

А вот Гу Юнь был совершенно другим человеком.

Для многих людей в этом мире «Гу Юнь» оставался не просто «личностью». Он был своеобразным «символом»; невероятным существом с тремя головами и шестью руками, исключительно талантливым и ловким.

У Великой Империи, простирающейся на тысячи ли, мог быть лишь один человек, подобный Гу Юню – он сам.

Так думал не только Чан Гэн, но и Гэ Пансяо, и Цао Нянцзы. Когда они обсуждали свое положение, то пришли к общему мнению, что ощущают происходящее с ними сродни дивному сну.

И все же, Чан Гэн отличался от своих маленьких приятелей. В конце концов, Шэнь Шилю не был их ифу. Чан Гэн не обижался на Гу Юня за его жестокую ложь. Как-никак он был окружен сплошным обманом с самого своего рождения, поэтому очередная капля вымысла посреди всего происходящего в жизни мальчика не могла иметь такого большого значения.

К тому же, какую бы выгоду сулила Великому Маршалу ложь, окрутившая нищего сироту подобно Чан Гэну?

Следует отдать должное «благословению» Сю Нян – той, кто нацепил на него маску чужой личности – ведь благодаря этой «удаче» такой жалкий человек, как он, смог лично повстречаться с Аньдинхоу при его жизни. Но удивительнее тот момент: дабы «обмануть» Чан Гэна, маршал пожертвовал даже собственным статусом до времени, хотя на то, возможно, были и другие причины.

Чувства Чан Гэна и его искренняя любовь оказались раздроблены на несколько частей: две доли были отданы его родной стране, другие две – его отчиму, Сюй Байху, пусть тот и редко бывал дома. Остальные шесть он отдал своему маленькому ифу. Однако теперь, когда маршал Гу сделал все возможное, чтобы маленький ифу безвозвратно исчез, те шесть частей глубокой привязанности и любви вдребезги разбились об землю, рассыпавшись в пыль, и оставили в сердце мальчика кровоточащую рану, боль от которой распространялась по всему телу, овладевая им.

Вместе с тем, в этот самый момент, когда Шэнь И поздним вечером приготовил для Гу Юня лекарство, Шэнь Шилю и Гу Юнь – две личности, точно два противоположных берега, разделенные глубокой рекой – совершенно неожиданно слились воедино.

Вскоре Шэнь И вышел из палатки Гу Юня с пустой миской. Чан Гэн расслышал, как тот отдал приказ солдатам, несущим караул возле палатки маршала: "Будьте предельно внимательны! Никому не позволяйте входить и беспокоить его!"

Чан Гэн нерешительно двинулся вперед, однако после двух робких шагов он не только не остановился, а, напротив, продолжил двигаться в сторону полога, будто некая загадочная сила, сокрытая от взоров, подталкивала его.

Спустя несколько дней совместного путешествия, личная охрана Гу Юня, без сомнения, узнала мальчика. В то же время, согласно приказу Шэнь И, у них не оставалось иного выбора, как сделать шаг вперед и остановить Чан Гэна.

— Ваше Императорское Высочество, маршал сейчас весьма нехорошо себя чувствует. Он уже принял лекарство и лег спать. Если у вас есть какое-то поручение – ваши подчиненные готовы немедленно его исполнить.

Чтобы даже мельком увидеть лицо человека, с которым прежде Чан Гэн жил по соседству и в спальню которого он мог без стука зайти, теперь приходилось беспокоить других. Чан Гэн опустил голову, а в его голосе проскользнули нотки горького одиночества:

— Старший брат...

Стражник тут же опустился на колено:

— Я не смею!

— Нет, нет, я не это имел в виду! – Чан Гэн замахал руками и беспомощно улыбнулся. Коротко вздохнув, он проговорил, – В Яньхуэй обычно я носил ему лекарства. Мне хотелось только взглянуть... Но раз уж это действительно причинит неудобства, тогда я...

Больше он ничего не смог придумать. Чан Гэн решил, что, если ему снова ответят отказом, он больше не станет унижаться.

Как вдруг неожиданно подошел другой стражник и шепнул первому на ухо: "Разве маршал не говорил, что нет особой необходимости сообщать ему о визите Его Высочества, если он решит заглянуть в гости? Не стоит быть таким упрямым".

Благодаря острому слуху, Чан Гэн легко разобрал слова. Изумленный, он поднял голову. Далеко не сразу ему удалось справиться с эмоциями, терзавшими сердце. Ведь ему только что разрешили войти.

В воздухе стойко держался запах лекарств. Шторы были распахнуты. Под тентом палатки виднелась неподвижная фигура мужчины.

Подойдя чуть ближе, Чан Гэн обнаружил, что Гу Юнь еще не спал. Его пальцы были плотно прижаты к вискам, вероятно, из-за головной боли. Его брови казались напряженными, а взгляд – тяжелым и сердитым. Похоже, он даже не заметил, что кто-то вошел.

Стоя в нескольких шагах от Гу Юня, Чан Гэн сглотнул комок в пересохшем горле, затем осторожно обратился: "Мар..."

Только он издал звук. Гу Юнь, секунду назад лежавший на кровати, мгновенно поднялся и выхватил спрятанный под одеялом короткий клинок, лезвие которого составляло по меньшей мере три дюйма. Чан Гэн не успел даже моргнуть, как наточенное острие слегка коснулось его шеи, обдавая кожу холодом закаленной стали. Человек, сжимавший клинок, походил на свирепого дракона, чей сон дерзнули нарушить.

Чан Гэн был потрясен этим пугающим намерением убивать, и он был вынужден крикнуть:

— Шилю!

Гу Юнь чуть склонил голову и сузил глаза. Когда ему удалось-таки узнать Чан Гэна, он невнятно пробормотал:

— Прошу прощения.

Убрав клинок обратно под одеяло, он осторожно коснулся шеи Чан Гэна и поинтересовался:

— Я сделал тебе больно?

Чан Гэн был напуган. Овладев собой, он ощутил где-то внутри себя необычное чувство, напоминавшее отголоски зарождающегося подозрения: может Гу Юнь действительно ничего не видит? Однако он тотчас отбросил эту странную мысль – разве слепец может стать Аньдинхоу?

Гу Юнь нащупал накидку и рассеянно натянул ее себе на плечи:

— Почему ты пришел?

Попытавшись подняться на ноги, маршал внезапно испытал сильнейшее головокружение. Пошатнувшись, он упал обратно на кровать. В итоге, Гу Юнь оказался в положении полулежа-полусидя, прижимая одну руку ко лбу, а другой – хватаясь за столбик кровати.

— Не двигайся, – Чан Гэн неосознанно потянулся, чтобы подхватить его.

На пару мгновений Чан Гэн застыл в нерешительности, однако затем все же наклонился, помогая Гу Юню закинуть ноги на постель, прежде чем укрыть того одеялом. Не касаясь растрепанных длинных волос маршала, рассыпавшихся по подушке, он придержал Гу Юня за плечи и помог ему лечь. Уложив своего ифу, Чан Гэн осознал, что прямо сейчас он не мог подобрать слов, чтобы сказать хоть что-то, поэтому некоторое время он недвижно стоял на месте в полном молчании. Пока, наконец, с его уст не сорвался единственный вопрос:

— Что с тобой случилось?..

Лекарство Гу Юня начало действовать. Он и думать не смел, что Чан Гэн, до сей ночи "закатывавший истерики", внезапно, а самое главное, добровольно явится сюда. Маршалу ничего не оставалось, кроме как терпеть невыносимую головную боль и рокот звуков, разносившийся в ушах.

Поначалу он даже подумывал отослать Чан Гэна, но тут он неловко рассмеялся и произнес:

— Может ли один белоглазый волк [1] перестать сердиться? Ваше Высочество, прошу, побеспокойтесь о вашем подчиненном и подайте ему кувшин вина.

Зная себя, Гу Юнь решил выпить немного вина – так он сможет стать чуть более сносным. Чан Гэн нахмурился и бросил на него подозрительный взгляд.

Голова Гу Юня гудела так сильно, будто ее раскололи на две части. Он солгал:

— Лекарственное вино Шэнь И поможет мне избавиться от мигрени.

Это сработало, и доверчивый Чан Гэн взял кувшин, висевший на шнурке рядом с легкой броней.

Запрокинув голову назад, Гу Юнь выпил зараз добрую половину бутылки. Бутылка почти опустела, как Чан Гэн быстро схватил Гу Юня за запястье и силой отобрал вино.

— Достаточно! Не пей так много, даже если это лекарственное вино!

Крепкий напиток обжег его внутренности сильнее полыхающего огня, заставляя кровь в теле закипать. Гу Юнь выдохнул и ощутил, как его зрение стало яснее. Вот только от накатившего дурмана у него снова закружилась голова.

Между ними снова повисла неловкая тишина. Пару мгновений безмолвно изучая взглядом Чан Гэна, Гу Юнь не выдержал и с закрытыми глазами опустился на кровать. Его желание отправить Чан Гэна прочь из этой палатки набирало силу. Даже Чан Гэн понимал, что ему стоило уйти, однако он не мог сдвинуться с места, как будто его ноги пустили корни прямо здесь. С одной стороны, Чан Гэн пытался хоть как-то подтолкнуть себя: "От твоего беспокойства нет никакой пользы. Будь благоразумен и уйди прямо сейчас!"

В то же время, он невольно протянул руки и начал медленно массировать виски Гу Юня. Он чувствовал себя ужасно неловко, но уже не мог остановиться.

Лоб Гу Юня казался холодным. Не считая нахмуренных бровей, на его лице больше не проскальзывало никакой эмоции. Он смиренно позволил Чан Гэну делать то, что тот хотел.

Когда мальчик немного подустал, он тихо спросил:

— Тебе лучше?

Гу Юнь открыл глаза и молча посмотрел на мальчишку.

"Порой даже мудрец ошибается, а иногда даже глупцы могут быть правы".

Удивительно, что после такого количества выпитого, Гу Юнь смог изречь нечто осмысленное. Он продолжил:

— Даже когда мы прибудем в столицу, твой ифу всегда будет рядом, чтобы защитить тебя. Не бойся.

Чан Гэн остолбенел. Под лучами тусклого света казалось, что им овладела сильная дрожь.

В свои ранние годы он был вынужден быстро взрослеть. Прекрасно зная, что ему некуда идти и не на кого положиться, кроме как на себя самого, он стиснул зубы и всеми силами попытался заставить себя успокоиться, чтобы выглядеть невозмутимым и сдержанным взрослым. Вот только отыскав столь махонькую крупицу тепла, к которому Чан Гэн всегда отчаянно тянулся, его личина жестокости и решительности вмиг расползалась по швам, обнажая мягкого и хрупкого ребенка, все это время жившего внутри него.

Гу Юнь протянул руку к Чан Гэну и произнес:

— Ифу был неправ, договорились?

Он и представить не мог, как глубоко эти слова тронули израненное сердце мальчика. Возможно, оброненные им сейчас красивые фразы были не совсем искренними, ведь Гу Юнь то и дело не задумывался, мог ли он где-то оказаться неправ. Пусть даже иногда его совесть и брала верх над его поступками, он зачастую не понимал, где именно он был неправ. А в его внезапной снисходительности к мальчику сейчас было виновато исключительно вино.

Чан Гэн сжал его руку так сильно, словно та была единственной спасительной ниточкой, за которую он еще мог ухватиться. Плечи, где в последние дни копилось гнетущее напряжение, сбросив груз, опустились, и мальчик едва не расплакался.

Только сейчас он понял, что все это время он ждал лишь эти несколько слов: "Ифу был неправ, ифу все еще нуждается в тебе". Ему было достаточно знать, что и после смерти Сю Нян, которая всю его жизнь пыталась избавиться от него; что и после смерти Сюй Байху, с которым он даже не смог по-хорошему попрощаться, в этом мире для него все еще оставалось немного тепла... тогда он смог бы простить своего маленького ифу за все, что бы ни было.

За все прошлые ошибки. А отныне – за будущие.

И не важно, как его звали: Шэнь Шилю или Гу Юнь.

Веки Гу Юня тяжелели с каждым мгновением. Он улегся на кровати, закрыл глаза и проговорил:

— Чан Гэн, с этого момента изменится многое. Никто не может точно сказать, где он обретет собственную судьбу – иногда тебе не следует так много думать.

Чан Гэн уставился на Гу Юня немигающим взглядом. В его глазах совершенно неосознанно искрился намек на тщательно скрытую алчность. В конце концов, он с грустью признал, что Гу Юнь был прав: многое изменится, живые люди умрут, хорошие времена закончатся, родные и друзья будут вынуждены разлучиться, а чувства, столь же глубокие, как море, и столь высокие, как небеса, в конце концов, превратятся в мелеющие реки, стекающие к разным концам земли...

Исход Чан Гэна уже давно предрешен – он станет сумасшедшим.

Гу Юнь отодвинулся от края кровати и похлопал по пустому месту рядом с собой:

— Иди сюда. Завтра мы отправимся в путь. Сегодня ночью поспишь у меня.

После полуночи Чан Гэн уснул в палатке маршала Гу Юня. Кость Нечистоты, как и всякую ночь, не давала покоя – затяжные кошмары являлись один за другим. Однако теперь он чувствовал подле себя слабый лекарственный запах. Даже смутно различая границы сновидений, он ощущал себя в безопасности, а все страхи и обиды казались далекими от него.

Для Чан Гэна это была редкая ночь.

Если бы только, проснувшись, мальчишка не обнаружил, что он всю ночь обнимал руку Аньдинхоу, точно подушку, заставив ее онеметь. И ведь этим не кончилось: пока он спал, то тесно прижимался к груди ифу всем своим телом.

Бесстыдный мерзавец по имени Гу Юнь никогда не поймет горячего и чувствительного сердца маленького мальчика. И чем застенчивее вел себя Чан Гэн, тем обильнее лилось масло в огонь из рук Гу Юня. Маршал Гу решил: если этой ночью они разделили постель, значит, Чан Гэн помирился с ним, и отныне он в праве вновь начать проявлять вредный характер. Он потер свою онемевшую руку и, в качестве утреннего развлечения, решил подразнить мальчика. Похоже, что он как следует запомнит эту самую ночь, чтобы в будущем частенько напоминать мальчишке.

Неужели прошлой ночью он снова притворялся больным и слабым?!

Ранним утром Шэнь И заметил, как из палатки Гу Юня вылетел сердитый и раскрасневшийся Чан Гэн. Остаток дня тот старательно избегал любых контактов с Гу Юнем.

По пути в столицу Шэнь И верхом поравнялся с конем Гу Юня. Обернувшись к маршалу, он спросил его:

— Теперь-то все в порядке?

Гу Юнь, подобно волку с большим хвостом [2], беззаботно, с толикой гордости в голосе, ответил:

— Мелочи, он всего лишь маленький ребенок. Между нами с самого начала не было никаких обид.

Шэнь И был свидетелем того, как последние два дня Гу Юнь ломал голову и тревожился. Он ничего не ответил, лишь коротко хмыкнул.

Делая вид, что ничего не слышал, Гу Юнь издали наблюдал за спиной Чан Гэна. И вдруг он задал вопрос:

— Скажи... Могу ли я в будущем доверить ему Черный Железный Лагерь?

Шэнь И ответил сухо:

— Ты желаешь ему мучительной смерти?

Гу Юнь раздраженно выдохнул, как будто Шэнь И своим ответным вопросом вмиг испортил ему прекрасное настроение.

— Что хорошего в Черном Железном Лагере? Клянусь тебе, Цзыси, и прости за то, что я говорю тебе эти неприятные слова, я знаю, как их трудно услышать, – поделился Шэнь И. – Когда Черный Железный Лагерь был в руках прежнего Аньдинхоу – он был "оружием во имя Империи". Однако же, когда он попал в твои руки – он стал "оружием против Империи". Оружие, созданное во имя Империи, – сияющее и благоcтное, чего не скажешь об оружии, которое идет против нее.

Как только маршал осознал смысл сказанных Цзыпином слов, ленивая улыбка сразу исчезла с его лица.

Примечания:

1. 白眼狼 – báiyǎnláng – «бесчувственный и неблагодарный человек».

2. 大尾巴狼 -dà wěiba láng, dà yǐba láng – букв. «волк с большим хвостом»; обр. «кто думает о себе невесть что», «кто считает себя пупом земли», «воображала», «показной», «показушный».

Глава 16 - Грозовые тучи

Гу Юнь не чувствовал себя обиженным от слова совсем. Он разразился смехом, и сейчас вся его сущность начала источать высокомерную и дикую ауру "бушующего ветра и проливного дождя, не способного сбить его с ног" [2].

***

Если кто-то захочет обсудить тему сложных отношений с Императором, то, пожалуй, стоит начать с истории о покойном Императоре.

Предшествующий Император провел всю свою жизнь верхом на лошади, достиг невероятных высот как в политике, так и в военном деле. Он слыл настоящей легендой, встреча с которой являлась большой редкостью – не каждому поколению посчастливилось ее лицезреть. Этот человек сумел приблизить Великую Лян к апогею могущества, подобно раскаленному солнцу в ясный полдень – ни одна страна, граничащая с Великой Империей, не осмелилась бы совершить преступление у ее границ. Кроме того, Император был основателем Института "Лин Шу" и Черного Железного Лагеря.

К великому сожалению, такому мудрому и выдающемуся человеку было суждено прожить одинокую жизнь. За все время правления Император имел четырех супруг, но ни одна из них надолго не задержалась в мире живых. Всего у него родилось трое сыновей и две дочери. Ему пришлось стать свидетелем смерти четверых из них.

Когда же Император скончался, последним оставшимся у него ребенком была первая принцесса, судьба которой распорядилась о ее слишком раннем замужестве.

Говорят, принцессе было около шестнадцати-семнадцати лет, когда ее поразила тяжелая болезнь, едва не унесшая жизнь единственной наследницы. По счастливой случайности, у принцессы имелось брачное соглашение [3] с отцом Гу Юня. Монах храма Ху Го зажег свечу долголетия для молодой принцессы и посоветовал ей поскорее выйти замуж.

Ходят слухи, когда принцесса заключила брак с Аньдинхоу, ее болезнь начала заметно отступать.

Возможно ли, что причиной столь ранней смерти детей предшествующего Императора послужила сама судьба Сына Неба, учиняя расправу над их печальными судьбами.

Император, потерявший всех своих жен и наследников, пред смертью решил оставить Черный Железный Лагерь и передать бесценную военную мощь Империи своей любимой принцессе и ее мужу. Однако законы Великой Лян оставались беспрекословными, и будущего императора необходимо было избрать из побочной родословной ветви.

Нынешний император – Его Величество Император Юань Хэ – смог беспрепятственно взойти на престол в тот год во многом благодаря огромной поддержке первой принцессы.

Император Юань Хэ питал к ней сердечную привязанность. До ее кончины он с уважением называл принцессу "тетей" и провожал Гу Юня, ее единственного сына, во дворец, чтобы там о мальчике как следует позаботились. Именно он дал ему имя "Цзыси". А еще, он неоднократно повторял офицерам и чиновникам, что "Цзыси похож на моего младшего брата", и отдал приказ, обязующий при личной встрече обращаться к мальчику с тем же почтением, что и к "императорскому дяде".

"Дядя" и "тетя" были просто фальшивыми титулами, но это было неважно. Важнее казался тот факт, что маленькому мальчику по имени Гу Юнь, нынешнему Аньдинхоу, перешла вся власть над вооруженными силами Великой Лян.

При нем также сохранилось влияние, некогда принадлежавшее его отцу. Это означало, что в случае любых злоключений с Гу Юнем, произошедших во время правления Его Величества Императора Юань Хэ – независимо от того, будет Император на троне или нет – это могло вызвать массу споров.

Воспользовавшись тем, что Гу Юнь был еще молод, Император Юань Хэ за десять лет своего правления сумел постепенно ослабить власть старого Аньдинхоу – Черный Железный Лагерь опасно балансировал на краю пропасти под лезвием этого мягкого ножа [4].

Жаль, что людской расчет не поддается сравнению с расчетом Всевышнего.

Оборона западных границ продлилась куда дольше планируемого, что привело к возникновению в Империи столь критического положения. Чужеземцы вторглись на территорию Великой Лян, отправив на эту бойню трех молодых главнокомандующих. С ними легко можно было бы справиться, окажись они дряхлыми стариками, чтившими отжившие устои. В свою очередь Великая Лян, привыкшая к мирным песням и танцам, отдала предпочтение перу, а не мечу.

Как следствие, императорский двор не смог найти ни одного человека, способного взять в руки оружие.

Институт «Лин Шу», молчавший несколько лет, неожиданно обратился с просьбой восстановить Черный Железный Лагерь.

Военная мощь, обращенная в негодный ржавый металл за десять лет правления Его Величества, в руках Гу Юня вернула себе былой потенциал и боеспособность.

Смесь чувств Гу Юня к Императору описать было крайне непросто.

С одной стороны, после смерти старого Аньдинхоу и первой принцессы, именно Его Величество занимался его воспитанием.

Император Юань Хэ дал ему тепло, которое он никогда не получал от своих родителей.

Первая принцесса была не из тех, кто прятался в стенах дома – она была из тех, кто смело мог взяться за оружие. Ей всего лишь хотелось остаться в живых до своего замужества ради отца, ее светоча – этого было достаточно, чтобы считаться настоящим героем.

Гу Юня будто окружали два отца; ему не были знакомы ощущения радости, подаренные материнской любовью. Эта беспечная пара привела мальчика на поле битвы у Северной границы еще до того, как он научился твердо стоять на ногах. Он проводил детство и взрослел, питаясь песком и ветром. Можно было смело утверждать, что нежную заботу и каплю свободы, какой грешат родители по отношению к детям, Гу Юнь получал именно от Юань Хэ.

С другой стороны, Император показал себя довольно слабовольным человеком. Когда он был молод, его малодушие и нерешительность можно было списать на "доброжелательность и скромность". Когда же он начал стареть, это превратилось в "слабоволие и немощь".

Изо дня в день этот старик размышлял не о том, как укрепить страну и расширить территории, вовсе нет – его заботило лишь собственное право на престол. Если бы он не воспользовался своей властью, чтобы толком укрепиться на троне, он наверняка придушил бы Гу Юня – мальчика, которому военные присягнули на верность, чтобы одним махом вывести их из игры.

С одной стороны, Гу Юнь был под монаршей защитой, а с другой – оказался связан монаршей гегемонией по рукам и ногам. Будущий Аньдинхоу застрял где-то между этих двух типов "скрупулезности". Вместо этого он предпочел бы глотать песок у границы.

Шэнь И вложил в свои следующие слова более глубокий смысл и произнес:

— Луна, став полной, обязательно начнет убывать [5], все хорошо в меру. Так, Великий Маршал, говорили люди с незапамятных времен. Даже выдающиеся свершения не должны стать угрозой вышестоящему чину. Вы продолжите наносить удар по четырем границам снова и снова, но что ожидает вас в будущем? Восстание? Конечно же, вы не планируете подобного, однако мы не знаем доподлинно, о чем помышляет Император, что он скрывает от нас.

Гу Юнь равнодушно ответил:

— Мне вручили звание главнокомандующего лишь для того, чтобы я сражался во имя порядка в Великой Лян; другие вопросы не относятся к моим полномочиям.

Шэнь И открыл рот.

Гу Юнь перебил:

— Я знаю, что ты хочешь сказать, но лучше не стоит.

Эти двое стойко выдержали испытание временем, встречая невзгоды плечом к плечу, поэтому достаточно было единственного взгляда, чтобы догадаться, о чем каждый думает. Этот диалог мог показаться весьма запутанным. Шэнь И пытался не говорить о нынешнем Императоре с Гу Юнем. Император никак не мог оправиться от болезни, к тому же, имел весьма преклонный возраст. В этот раз он срочно отозвал Гу Юня обратно в столицу – это указывало на то, что Дракон совсем скоро отправится на Небеса.

Разумеется вопрос, который Шень И хотел обсудить, касался наследника императорского престола.

Не считая пропавшего Чан Гэна, у Императора было два сына. Наследный принц, Ли Фэн, был надежным и мирным человеком. С раннего детства его интересовали книги и древние писания. Его философия во многом казалась схожей со взглядом отца на жизнь: он так же отдавал предпочтение литературе, а не военному делу; он не одобрял увеличение численности армии и укрепление военной мощи – он верил, что это разгневает Небеса и поставит под угрозу безмятежную жизнь народа.

Второй принц, Вэй-ван, напротив, зарекомендовал себя личностью чрезвычайно амбициозной. Получив воинское звание, он страстно стремился расширить территорию Великой Лян.

Офицеров, подобно им с Шень И, не требовалось расспрашивать, кого и почему они считают более или менее приличествующим из наследников – выбор был очевиден.

Лицо Гу Юня омрачилось.

Шэнь И знал, что сейчас правильным было бы закрыть свой рот, но он не мог удержаться:

— Маршал, пока в вас зарождается слепое намерение, даже если это всего лишь молчаливое согласие...

Гу Юнь бросил на него уничтожающий взгляд – словно в его глазах затаилась пара клинков Гэфеджень, готовых разорвать на кусочки любого.

Сердце Шэнь И резко оборвалось, ухнув в пятки; слова непроизвольно застряли в горле плотным комком.

Гу Юнь заговорил, вкладывая угрожающую силу в каждую фразу, чеканя каждое слово:

— После прибытия в столицу трех фракций Черного Железного Лагеря, они будут ожидать за пределами Девяти Врат. Любой, кто осмелится воспользоваться ослабленным состоянием Его Величества, будет немедленно казнен на месте, независимо от своего статуса и положения в обществе. Шэнь Цзипин, я понятно выражаюсь?

Лицо Шэнь И побледнело и после долгой паузы он, наконец, выдохнул: "Да..."

Они замолчали на минуту. Гу Юнь постепенно расслабился и успокоился. Он сказал:

— Я не хотел задеть тебя.

Шэнь И неохотно улыбнулся.

— Тринадцатый год правления Юань Хэ... Это был самый мучительно долгий год в моей жизни. Когда первая принцесса и прежний Аньдинхоу уже были мертвы, а тебя забрали в дом Шэнь... Тогда я почти ослеп, а мои уши не могли слышать, – Гу Юнь произнес это практически шепотом. – В тот день шел сильный снег, было до смерти холодно. Я сжимал меч отца и прятался за дверью, не желая, чтобы хоть кто-то приближался ко мне.

В тот день к порогу моего дома тихо подошел Император. Он привел с собой Его Высочество третьего принца. Будучи верховным правителем Империи, он простоял под снегопадом добрую половину часа, прежде чем смог уговорить меня выйти из дома. Чтобы со мной общаться, он писал на моей ладони... Еще он велел стражникам слепить для нас пару снеговиков.

Третий принц... Янь... Он был всего на год младше меня. Он казался мне застенчивым, как маленькая девочка. Всегда улыбался. И он никогда не злился на меня, независимо от того, каким бы отвратительным человеком я не был...

Гу Юнь замолчал.

Третий принц скончался в возрасте девяти лет.

— Его Величество был весьма сострадательным человеком, еще попробуй найди такого же, – произнес Шэнь И.

Любовь и сострадание... К сожалению, достойный Император не может позволить подобным качествам преобладать в своей душе.

Гу Юнь больше ничего не сказал. Он поднял глаза и издали наблюдал за Чан Гэном, невозмутимо ехавшим верхом. Чан Гэн наклонил голову, чтобы кое-что рассказать сидящему в телеге Гэ Пансяо. Круглая голова беззаботного мальчишки повернулась навстречу приятелю, и он с улыбкой на лице ему ответил, разразившись звонким смехом.

Чан Гэн почувствовал, как ему пристально глядят в спину. Он обернулся и поймал взор Гу Юня. Выражение лица мальчика внезапно изменилось, и он раздраженно отвернулся.

Гу Юнь заметил:

— Этот ребенок внешне очень похож на свою мать-чужеземку. Но характером он больше пошел в Его Величество. Если бы Янь дожил до его возраста, они были бы похожи.

Шэнь И продолжал отмалчиваться, прекрасно осознавая всю бессмысленность слов, поскольку сейчас его попросту не расслышали бы.

Чан Гэн не мог догадаться, о чем вели разговор Гу Юнь и Шэнь И. Он всегда относился к подобным кулуарным беседам так, будто они ухмыляясь смотрели на него сверху вниз, клюя острыми клювами взглядов его бедную спину. Он так не хотел видеть Гу Юня, и в то же время ощущал, как тот сокращает дистанцию. Украдкой обратив взор на маршала, Чан Гэн, к своему сожалению, оказался прав: тот подгонял лошадь все ближе и ближе.

Это когда-нибудь закончится?..

Чан Гэн вообще не желал с ним разговаривать. Он пришпорил лошадь, и та рванула вперед. Вот только неожиданно для Чан Гэна, она пробежала чересчур далеко, и мальчик случайно подобрался к конвою, везущему заключенного – принца варваров.

Взгляд принца Небесных Волков был переполнен нескрываемой обидой, высеченной на каждой его кости. Стоило Чан Гэну поймать на себе этот взгляд, пронизывающий душу, как он тотчас схватился за поводья, намереваясь убраться подальше от варвара.

Глаза принца скользнули мимо Чан Гэна и оказались направлены на кого-то далеко позади. Принц усмехнулся и произнес:

— Гу Юнь... Миллионы неупокоенных душ следят за тобой.

Его голос походил на скрежет куска ржавого железа, царапающего фарфоровую тарелку. Он был пропитан какой-то демонической силой, из-за чего у всех волосы стали дыбом. Лошадь Чан Гэна взволнованно заржала и в панике рванула вперед.

— Падшие души наших племен смотрят на тебя; обломки железной брони с их могил смотрят на тебя, ха-ха-ха-ха!!! Безграничная сила Небожителей будет слать тебе неисчислимые дурные предзнаменования. Острые кинжалы нашего племени порубят тебя по частям, а после смерти тебе уготованы жуткие страдания! Твою душу разорвут на тысячи кусков тысячи демонов, и через тысячу лет не сможешь ты вырваться из их лап на свободу...

Внезапно, в глазах Чан Гэна, подобно наваждению, наслоились друг на друга искаженное яростью лицо принца варваров и образ окровавленных губ Сю Нян. Мальчик почувствовал, что все его тело с ног до головы окунули в леденящую пустоту. Он гневно закричал и немедленно потянулся к висящему на талии мечу – он желал немедленно лишить гнусного варвара его головы.

Однако, прежде чем он успел полностью извлечь меч из ножен, он почувствовал, как его остановила чья-то рука, небрежно возвратившая меч обратно.

Рядом с мальчиком оказался Гу Юнь, поторопившийся на выручку. Он бросил раздраженный взгляд на одержимого дикаря, болтающего вздор.

— Почему бы Вашему Высочеству не сберечь "Безграничные силы Небожителей", дабы благословить родные племена и превратить их в господствующую нацию на десятки тысячелетий вперед?

Закончив говорить, Гу Юнь натянул поводья лошади Чан Гэна и повернул голову. Мужчина оглянулся на побледневшего мальчика, чтобы подарить ему улыбку.

— Ты действительно веришь его словам? Послушай, эти люди – мастера запугивания детей. В этом плане они опередили Великую Лян самое меньшее лет на десять. Да и что интересного в пленниках? Иди, иди! Поиграй лучше там.

Чан Гэн тут же выпалил:

— Но он посмел сказать такое...

Гу Юнь не чувствовал себя обиженным от слова совсем. Он разразился смехом, и сейчас вся его сущность источала высокомерную и дикую ауру "бушующего ветра и проливного дождя, не способного сбить его с ног". Чан Гэн продолжал угрюмо смотреть на него. Поначалу он действительно был очень зол, но постепенно, когда эфемерные потоки ледяного тумана растаяли в беззаботном смехе Гу Юня, – слова варвара действительно приобретали совершенно иной, абсурдный оттенок.

И тут у мальчика впервые в голове вспыхнула любопытная мысль. Он подумал: "Почему я должен бояться? Я что, просто сойду с ума, потому что на меня влияет Кость Нечистоты?"

В этом затяжном походе, окруженный солдатами Черного Железного Лагеря, Чан Гэн ощутил, как страх и печаль на сердце начали постепенно утихать. Он казался себе похожим на крохотный, истощенный росток, упавший на холодную землю. Чтобы выпрямиться вновь, ему требовалось совсем немного солнечного света.

Вскоре они прибыли в столицу Великой Лян.

Массивные ворота главного города распахнулись, и Черные Орлы, летящие высоко над головами, опустились на землю и склонили колени, пропуская прибывших в город.

Гу Юнь положил руку на спину Чан Гэна и произнес: "Не стоит так много думать. Давай встретимся с твоим отцом Императором?"

Гу Юнь подтолкнул Чан Гэна вперед, и мальчик, наконец, разглядел на кровати старика. Эту увядшую и больную фигуру Чан Гэн едва мог назвать "Императором".

Тот был очень стар. Его седые волосы напоминали копну высохших серебряных нитей, кожа выглядела сморщенной, а сам он казался чрезвычайно хрупким с прозрачно-бледным лицом. Губы Императора слегка дрожали, он с трудом поднял на Гу Юня глаза.

Маршал безмолвно остановился позади мальчика. У напряженного Чан Гэна перехватило дыхание. Когда он оглянулся, то увидел лишь совершенно бесстрастное выражение лица Гу Юня.

— Ваше Величество, ваш подданный исполнил приказ, – доложил Гу Юнь. – Я привел к вам Его Высочество четвертого принца.

Император Юань Хэ медленно перевел взгляд на Чан Гэна. Мальчик буквально оторопел от испуга. На мгновение ему захотелось сделать шаг назад. Он чувствовал, что во взгляде старика затаился неописуемый крюк, пронизывающий течение самого времени. Этот человек смотрел вовсе не на него – он будто смотрел сквозь него на кого-то.

Гу Юнь снова подтолкнул Чан Гэна в спину, и мальчик был вынужден сделать еще два шага вперед. Маршал прошептал ему на ухо: "Опустись на колени".

Как и подсказали, Чан Гэн опустился на колени. Он заметил, как блеснули в глазах Императора Юань Хэ горькие слезы. Хрустальные капельки собирались в морщинках на уголках его потускневших очей и текли по дряхлым щекам.

Чан Гэн услышал, как Гу Юнь сзади пробормотал: "Назови его своим отцом".

Примечания:

1. 风云, fengyun – в названии главы – «грозовые тучи»; обр. «смута», «междоусобица».

2. 疾风骤雨 – jí fēng zhòu yǔ – «силой ветра и неистовством ливня»; «резкий», «неистовый», «стремительный»; обр. «напряженная борьба»; «преодолевать трудности».

3. В Древнем Китае женились только по указанию родителей или свахи.

Брак заключался семьями жениха и невесты или самим женихом и скреплялся частным соглашением, нарушение которого влекло за собой не только определенные материальные потери, но и наказание в уголовном порядке старших в семье.

Согласно древнекитайским свадебным обычаям, вступать в брак могли мужчины не моложе тридцати лет и женщины не моложе двадцати лет.

4. 软刀子 - ruǎn dāozi – «мягкий нож»; обр. «закулисные махинации для причинения вреда кому-либо»; «коварство»; «коварный человек».

5. 月满则亏 – yuèmǎnzékuī – «луна, став полной, обязательно начнет убывать» (обр. в знач.: «все, что достигает цветущего состояния, приходит затем в упадок»).

Глава 17 - Мертвец

Старший двоюродный брат... Присмотрит за тобой.

***

Чан Гэн не мог произнести ни слова. По дороге к Императору юноша чувствовал на себе бессчетные взоры людей; он захлебывался в неумолимом потоке внимания. Теперь же, взирая на лежавшего в кровати человека, он все еще не видел никакого сходства между им и собой – ни единым волоском.

Гу Юнь склонился к уху Чан Гэна и еле слышно попросил: "Просто скажи одно слово, будь эта правда или ложь. Всего один раз".

Чан Гэн обернулся и встретился глазами со своим маленьким ифу. Взгляд маршала оставался холодным и ясным – не было ни единого намека на слезы или притворство. Он казался одновременно удивительно красивым и... чертовски жестоким.

И этот безжалостный человек неожиданно вздохнул, прошептав: "Умоляю тебя..."

В сердце Чан Гэна вспыхнуло несметное множество внутренних противоречий и новых вопросов, ответы на которые он не мог отыскать. Однако теперь, внимая мольбе, он осознавал: у него не оставалось иного выбора, кроме как пойти на уступку. Он думал: "Похоже, что мне придется идти навстречу, лишь бы эта нелепая ложь утешила его".

Мальчик опустил взгляд и произнес заветное: "Отец", – не вкладывая в сказанное ни капли чувства.

Глаза Императора Юань Хэ внезапно загорелись, будто в них сосредоточился остаток жизненных сил, коих хватило бы создать лучик света. Его взгляд походил на фейерверк, осветивший всю комнату. Тем не менее, как долго бы он ни смотрел на Чан Гэна, ему было недостаточно. Он тихо сказал:

— Я жалую тебе... Я дам тебе имя "Минь" [1] в надежде, что мой сын вырастет в мире без войн и останется добродетельным, жизнерадостным и справедливым... Что он проведет долгие годы своей жизни в покое и здравии... сотню лет... У тебя есть детское имя?

— Да, мое имя – Чан Гэн.

Губы Императора Юань Хэ слегка дрожали, а его дыхание перемежалось мучительной хрипотой, из-за чего он некоторое время не мог изречь ни слова.

Гу Юнь подошел к Императору и помог старику сесть в постели. Он мягко похлопал того по спине, помогая ему вдохнуть и откашляться. Жадно хватая губами воздух, Юань Хэ тяжело выдохнул и опустился обратно на кровать. Но тут его костлявая рука схватила запястье Гу Юня.

Маршал немедля отреагировал:

— Ваш подданный здесь.

Речь Императора Юань Хэ безотвязно преследовали дыхательные спазмы, точно воздух покидал его легкие, выдуваемый кузнечными мехами:

— Его братья... уже выросли... Только мой Чан Гэн... Я не мог видеть, как он взрослеет.

И тут Гу Юнь что-то почувствовал. Он смотрел прямо в глаза Императору. Старик и молодой человек: один – взволнованный с глазами, мокрыми от слез, второй – преисполненный невозмутимости. Они лишь молча обменялись взглядами, и в то же время казалось, что эти двое заключили друг с другом тайное соглашение.

— Ваш подданный понимает, – кивнул Гу Юнь.

— Я доверяю этого ребенка тебе, Цзыси. У меня больше никого нет, и я могу положиться на тебя одного. Позаботься о нем для меня... – голос Императора Юань Хэ постепенно стихал, а слова превращались в неразборчивые звуки. Гу Юнь с трудом различал, о чем говорил Император.

— Я хочу пожаловать ему императорский титул... Где ты нашел его?

— На северной границе, в Яньхуэй.

— Яньхуэй... – пробормотал Император себе под нос. – Я никогда там не был... Этот городок так далеко... Тогда... передай... передай мой указ... четвертому сыну Императора, Ли Минь, я жалую имя Ян Бэй-ван [2], но... не сейчас... мы должны дождаться церемонии совершеннолетия...

Гу Юнь слушал Императора, не перебивая.

В Великой Лян всем братьям и сыновьям Императора жаловали титул "Цинь-ван". Второму принцу, например, присваивался титул "Вэнь-ван". Также существовал более низкий, в сравнении с первым титулом –"Цзюнь-ван". Последний обычно получали сыновья наследника престола.

— Я не хочу обидеть его, – сказал Император. – Но я не смогу его защищать. Поэтому я должен воспрепятствовать возможной неприязни его старших братьев в будущем. Цзыси, ты же понимаешь, почему нужно дождаться церемонии совершеннолетия, чтобы он мог унаследовать титул?

Гу Юнь выдержал паузу, затем кивнул.

Чан Гэн не понимал загадок, какими они перекидывались. Он невольно переживал бешенные удары собственного сердца, будто оно могло предчувствовать грядущую беду.

— Я хочу издать указ... Поэтому, пусть мой Чан Гэн станет твоим приемным сыном. У меня больше никого нет, кому бы я доверял. Я хочу, чтобы следующие несколько лет он полагался на тебя, пока останется без титула и положения в обществе... Цзыси, будь добр к нему. Даже если у тебя в будущем появятся свои дети, не обращайся с ним плохо. Он уже подрос и не будет тебя обременять... Когда придет его время принимать титул, он будет жить в личном поместье в качестве принца... Я уже выбрал для него подходящее место...

После этих слов Юань Хэ зашелся в сильнейшем приступе кашля. Гу Юнь протянул к нему руки, чтобы помочь, но тот лишь отмахнулся от него.

Старый Император узрел нездоровый цвет лица Чан Гэна – почти мертвенно-бледный. И чем дольше он смотрел на него, тем горестнее ему становилось на сердце.

Он думал о том, почему такой хороший ребенок, как Чан Гэн, не остался рядом с ним?

Почему после всех пережитых тревог, пока велись его поиски, сам он оказался не в силах оттянуть неизбежное, чтобы глядеть на мальчика чуть дольше?

Император отвел взгляд от Чан Гэна, точно слабый и трусливый ребенок. Вместо этого он обратился к Гу Юню:

— Он, должно быть, измучен долгой пыльной дорогой. Пускай мальчик отправляется отдыхать. Я бы хотел поговорить с тобой наедине.

Гу Юнь проводил Чан Гэна до двери и передал его на попечение гвардейцу. Перед уходом он шепнул юноше на ухо:

— Тебе следует отдохнуть. Дождись меня, я тебя найду.

Чан Гэн ничего не сказал и молча последовал за гвардейцем. Его сердце продолжало тревожно биться, однако мальчик не мог в точности описать, что именно он ощущал в этот момент.

На сей раз он становился приемным сыном Гу Юня официально. Это, должно быть, хорошим известием, вместе с тем он никак не мог заставить себя почувствовать радость от таких перемен.

Однако Император сказал свое слово, и Чан Гэн не мог отказаться. Пусть ему не позволили выбирать, он не смел противиться указу самого Императора.

Он мог только склонить голову и мелкими шагами семенить прочь из дворца, окруженного благоговейной и смертоносной аурой. Покидая царственные покои, Чан Гэн невольно оглянулся на Гу Юня и увидел, как тот развернулся к Императору вполоборота. Профиль молодого Аньдинхоу был прекрасен, подобно изысканному портрету.

Строгие и тяжелые одежды главнокомандующего, скрывавшие поджарую фигуру, создавали образ личности сдержанной. При одном взгляде на него в сердце зарождалось необычайно горькое чувство, какое нельзя было выразить несколькими словами.

«О чем ты думал? – усмехнулся Чан Гэн про себя. – Несколько дней назад ты считал себя ничем не примечательным сыном мэра захудалого городка; сыном матери, которая оскорбляла тебя и травила ядом. Сегодня ты – приемный сын молодого Аньдинхоу. Ты не осмеливался даже мечтать о таком подарке судьбы – настолько он удивителен».

Он смеялся над самим собой, будучи совершенно бессильным перед лицом обстоятельств, заставших его врасплох. Четырнадцатилетний мальчик прошел по тускло освещенной галерее императорского дворца. Девятьсот восемьдесят один шаг – прогулка, которую он запомнит на всю оставшуюся жизнь.

Створки дверей в императорские покои оказались плотно запертыми. Возле постели Юань Хэ испускала белый дым паровая курительница. Гу Юнь стоял на коленях перед Императором, а Юань Хэ беседовал с ним:

— Я помню, как в детстве ты был очень близок с принцем Янь. Вы двое были почти ровесниками, а когда вы стояли друг рядом с другом – походили на пару нефритовых кукол.

Когда Гу Юнь услышал о третьем принце, выражение его лица, наконец, немного смягчилось.

— Ваш подданный рос очень упрямым, и ему было не сравнится с характером утонченного третьего принца, имевшего понимание о хороших манерах в столь раннем возрасте.

— Ты не был упрям, – Юань Хэ сделал паузу, затем продолжил слабеющим голосом:

— Не был... Если бы Янь хоть немного походил на тебя, он бы не умер так рано. Драконы рождаются от драконов. Фениксы – от фениксов. Какое семя будет посажено – таким взрастет и побег. Цзыси, кровь, текущая по твоим жилам, достойна силы предшествующего Императора...

— Ваш подданный в смятении.

Император Юань Хэ отмахнулся и продолжил:

— Сегодня, пока нет посторонних, я хотел бы сказать тебе несколько искренних слов. Цзыси, ты рожден, чтобы расширить территории Великой Лян. Даже волкам суждено дрожать и падать ниц пред тобой. Но меня волнует то, что вокруг тебя витает слишком жестокая аура, а это может привести к пагубным последствиям для тебя.

Среди простых жителей ходили слухи о том, что дедушка Гу Юня по материнской линии – Император У – за всю свою жизнь убил бессчетное множество человек, в результате чего судьба сыграла с несчастным правителем злую шутку, и он начал терять своих детей одного за другим.

— Амбиции Вэй-вана могут привести страну к великому будущему. Зная, что ты будешь на страже границ, я спокоен за будущее страны, оставшейся во власти наследного принца. Но я беспокоюсь за тебя... Послушай же меня: все хорошее в этом мире может стать плохим. Если все зайдет слишком далеко, ты должен задуматься и о собственном будущем. Вспомни о том, что старый настоятель храма Ху Го наблюдал за тобой с самого раннего детства. Учения Будды безграничны. Если у тебя появится немного свободного времени, ты должен посетить его.

У старого лысого осла храма Ху Го был вороний клюв [3]: однажды он сказал, что Гу Юня ведет звезда бедствий, заставляя и его близких родственников: родителей, братьев, сестёр, супругов, детей – разделить с ним горькую судьбу. Поэтому до сего дня маршал отказывался наведываться в этот храм.

Заслышав, как Император упомянул это место, Гу Юнь напомнил сам себе: "Да, верно, я почти забыл об этом лысом старике. Нужно дождаться подходящего момента и за все как следует с ним расквитаться: поджечь его храм, прогнивший от лицемерия и порочности, где обманывают людей".

В тот год, после смерти прежнего Аньдинхоу, Император удачно воспользовался аргументом, гласившим: "чрезмерное кровопролитие принесет зловещие предзнаменования", чтобы ослабить влияние Черного Железного Лагеря.

Однако последние несколько лет в морях Великой Лян нередко встречались "драконы" [4] жителей западных земель. От Северной границы до Западной и дальше: за тысячи километров до Восточного моря – ни один кусочек территории Великой Лян не был свободен от алчных взоров иностранных врагов – тех, что притаились, наблюдая за своей добычей, подобно голодным тиграм.

«Чрезмерное кровопролитие принесет плохие предзнаменования» – значит ли это, что в случае отказа Черного Железного Лагеря от кровопролитий наша страна, павшая под гнетом врагов, опаленная пожарами, наглотавшись дыма беспрерывных войн; страна, истоптанная босыми ногами бездомных и отравленная гниющими потрохами искромсанных тел, плывущих по морям и рекам многими днями, – это и был тот процветающий мир, о котором говорил Император?

Если бы он, маршал Гу, и Черный Железный Лагерь оказались такими же сентиментальными, как его дальний родственник, то на кого тогда оставалось рассчитывать невинным гражданам столь великой нации?

Или мы собираемся направлять умы ученых из императорского двора, чтобы "покорять людей красноречием"?

По правде говоря, Гу Юнь не просто жаждал войны, он хотел дать врагам Империи бой, чтобы они запомнили его раз и навсегда. Желая стереть с лица земли весь Западный регион, полностью разгромив их войско, он рассчитывал до смерти напугать тех, кто когда-либо осмелился бы помышлять о территориях Центральных равнин, принадлежащих другой нации.

Когда восстание на западе было подавлено, Гу Юнь обратился к Императору с этой просьбой. Вероятно, Император подумал, что маршал сошел с ума, и решительно отклонил его прошение. Более того, он не просто отказал Гу Юню, он еще отправил его к Северной границе с замысловатым приказом: "Отыскать четвертого принца".

Вот только Император оказался недальновидным и не мог ожидать, что в попытке удерживать Гу Юня на Северной границе, он предоставит ему столь прекрасную возможность захватить в плен принца варваров. Некоторым людям, над головами коих воссияла звезда кровавых битв – на тот случай, если им не повезло стать лояльными генералами, помогавшими расширять территорию, – было суждено вернуться, чтобы стать для собственной страны бедой цвета пролитой крови.

Мягкосердечный дряхлый Император и хладнокровный молодой генерал: один лежал на узкой кровати, второй стоял перед ней на коленях – болезненный укол в последний раз глубоко вонзился в сердце государя, но, в конце концов, ни один из них не смог переубедить другого.

Император Юань Хэ посмотрел в холодные глаза главнокомандующего Черного Железного Лагеря и внезапно почувствовал безмерную печаль. Старый Император подумал: если бы он сам не возжелал императорской власти с той болезненной одержимостью, то оказался бы он сейчас всего-навсего принцем, неторопливо выгуливающим собаку?

Тогда бы он не встретил женщину, судьба которой уже была предрешена. Возможно, он отдал бы свою любовь кому-нибудь другому, и ему не пришлось бы проводить годы своей жизни вдали от любимой.

Этот проклятый трон казался ему пронизанным жалящими шипами роз и сухими костями. Неужели право занять его имели лишь те, кто был полон решимости беспощадно убивать, подобно старому Аньдинхоу?

Император Юань Хэ прошептал: "Цзы... Си... Цзыси... ох..."

Лицо Гу Юня, казалось, вылитое из чугуна, внезапно дрогнуло; веки слегка опустились, прямые напряженные плечи стали немного мягче. Император спросил:

— Ты презираешь меня?..

— Ваш подданный не смеет, – ответил Гу Юнь.

— Тогда ты... будешь помнить обо мне?..

Гу Юнь ничего не сказал.

Престарелый Император уставился на него и продолжил давить:

— Почему ты молчишь?

Гу Юнь помолчал еще несколько секунд. Тень печали не коснулась его лица. Он все же ответил:

— Если Ваше Величество уйдет, у Цзыси больше не останется ни единого члена семьи.

Грудь Императора точно сдавило незримой рукой. Он никогда в жизни не слышал, чтобы этот подлый ублюдок по имени Гу Юнь мог изречь нечто столь благодушное. Одна единственная фраза едва ли разом не стерла накопившееся обиды и бережную привязанность между двумя поколениями, – о чем никогда не говорилось вслух, – растворяя в непрерывном потоке времени хрупкое и одинокое сожаление о необходимости расстаться друг с другом.

В этот момент слуга за дверью Императора осторожно напомнил: "Ваше Величество, пришло время принимать лекарства".

Гу Юнь встрепенулся. Когда он снова поднял глаза, он вновь обратился в столь совершенное и одновременно столь презираемое оружие, сокрытое под человеческой оболочкой.

— Ваше Величество, пожалуйста, позаботьтесь о себе. Ваш подданный должен идти.

Император Юань Хэ внезапно открыл рот и выкрикнул:

— Сяо Шилю!

Гу Юнь замер на пороге.

Превозмогая немощь и боль, Император засунул руку под подушку и достал оттуда цепочку старых браслетов из деревянных бусин.

— Подойди сюда, дай мне руку.

Гу Юнь смотрел на тяжело дышащего старика, трясущимися пальцами натягивающего буддийский браслет на его запястье. Побрякушка с виду не представляла особой ценности. Внутри него лихорадочно вскипели крайне противоречивые чувства.

— Старший двоюродный брат... Присмотрит за тобой, – неразборчиво пролепетал Император Юань Хэ, гладя тыльную сторону ладони Гу.

Сердце Гу Юня на части раздирало тоской, не в силах вынести это. Маршал больше не мог сохранять видимость спокойствия. Ему хватило сил только на то, чтобы быстро попросить прощения.

Три дня спустя Император Юань Хэ скончался.

Чиновники, военные и тысячи мирных жителей простились с минувшей эпохой.

Примечания:

Минь (旻) – «осень», «небо», «дождливое осеннее небо»; «милосердие», «сострадание».

2. Ян (雁) – «дикий гусь из "Яньхуэй"» («возвращающийся гусь»).

Бэй (北) – «север», «северный».

«Ян Бэй» означает «Северный Гусь» («Северная птица»).

Ван (кит. 王; пиньинь: wáng) – титул правителя в Древнем Китае.

Титул не входил в иерархию пяти степеней знатности (гун, хоу, бо, цзы, нань) и стоял над ними. Пожалование титулом Вана было исключительной прерогативой Императора.

3. 乌鸦嘴 – wūyāzuǐ - обр. человек, приносящий плохие новости (букв. клюв вороны), накаркать

4. «Дракон» – тип морского судна, путешествующего по морям.

Глава 18 - Поместье Аньдинхоу

Маршал, неопытный маленький ребенок или тяжелобольной взрослый – все они учат вас, как стать лучше. Возможность встретиться с ними – уже большая удача.

***

После того, как столицу залило неистовыми дождями, холод, прятавшийся под землей, постепенно пробирался наружу, что вызывало чувство давящей грусти, рассеивавшейся морозным инеем вдоль дорог.

Чан Гэн бездумно следовал за толпой незнакомцев, чтобы подарить прощальный поклон усопшему Императору, желая проводить его в последний путь. Во время похоронного шествия верная конница Императора из восьми скакунов везла за собой гроб Девяти Драконов. На каждой из сторон широкой площади были установлены массивные звуковые колонки с паровым приводом, из которых по всей округе разносилась погребальная мелодия. Саму процессию сопровождали офицеры в тяжелой броне, не позволяя особо любопытным зевакам подобраться чересчур близко. Сквозь этот барьер за ритуалом следило огромное число людей – начиная с представителей народов Великой Лян, И, Байюэ, варваров и заканчивая иностранцами с Запада.

Бесчисленное множество пристальных и жадных взоров падало на Чан Гэна, ведь он оказался четвёртым сыном покойного Императора, носившим имя Ли Минь, — личностью, окруженную завесой тайны. Однако никто не осмеливался подойти к нему, чтобы завести разговор – юноша находился под пристальным наблюдением Аньдинхоу. Прикрывая его, Гу Юнь демонстрировал поддержку со своей стороны. За последние несколько дней, не считая наследного принца и господина Вэй-вана, крутившиеся вокруг Чан Гэна по несколько раз на дню, он больше не беседовал ни с кем из посторонних.

Когда вся пыль осела, Чан Гэна привели в поместье Аньдинхоу.

Снаружи поместье предстало воистину гигантским и устрашающим: массивные ворота раскрылись, и две пугающие звериные головы с зелёными мордами и обнажёнными золотыми клыками уставились на мальчишку. Тот замер – из их ртов и носов повалила струя обжигающего белого пара. Одновременно закрутились тридцать шесть шестерней, заведенные механизмом – поднимались тяжелые засовы. По бокам от ворот взору открывались две массивные железные марионетки [1]. Чуть в стороне висело два комплекта чёрной брони. Тусклый свет от паровой лампы падал на железных стражников, от которых веяло холодом смертоносной ауры.

Наверное, так и должно было оставаться, но впечатление от поместья изменилось, стоило юноше пересечь створки главных врат.

Несмотря на то, что внутренний двор был достаточно просторным, растительность в нём казалась немногочисленной. Где-то далеко просматривались кроны редких деревьев. Перед зловещим фасадом поместья Аньдинхоу появилось несколько пожилых слуг, не издавших ни звука. Они остановились лишь для того, чтобы с почтением поприветствовать Гу Юня.

Большую часть бытовой техники и железных марионеток простой народ заправлял обычным углем. Редко кто пользовался Цзылюцзинем для обслуживания этих машин. Его использовали, в основном, для различных масштабных конструкций, таких как дамба или гигантские марионетки, предназначение коих заключалось в ремонте различной сложности. Подобные агрегаты принадлежали местному управлению. Что касалось дорогих безделушек и предметов обихода, то ими могли пользоваться только высокопоставленные офицеры.

Конечно, правила есть правила, но будут их соблюдать или нет — это совсем другая история. Как например, имущество губернатора Го из небольшого городка Яньхуэй на Северной границе не соответствовало обязательным требованиям.

Губернатор использовал больше дозволенных механизмов, питаемых Цзылюцзинем, чем это было положено согласно правилам – не более одного.

Однако касательно Аньдинхоу, чей титул был значительно выше простого губернатора, так его поместье оказалось неожиданно скромным и бедным, если не считать нескольких железных марионеток. Что до остальных устройств, питаемых Цзылюцзинем, то их попросту не было видно.

Возможно, что в этом поместье самыми ценными были личные записи, созданные, пожалуй, самым известным ученым того времени — учителем Линь Мосэнь. Говорят, что господин Мосэнь являлся учителем Аньдинхоу, поэтому смело можно было предположить, что эти очерки достались ему задаром.

Гэ Пансяо и Цао Нянцзы также прибыли в поместье вместе с Чан Гэном. Трое детей из сельской местности, не успевшие посмотреть мир за свою короткую жизнь, непрерывно крутили головами, озираясь по сторонам.

Гэ Пансяо очень тихо позвал:

— Дядя Шилю...

Цао Нянцзы шикнул на него:

— Это Аньдинхоу!

— Хе-хе, господин Аньдинхоу, – произнес Гэ Пансяо. – А ваш дом не так хорош, как у мастера Го.

Гу Юнь не отрицал этого:

— Как я смею соревноваться с господином Го? Он так далеко от столицы и значительно богаче меня. Чтобы сэкономить деньги, по праздникам я посещаю дворец Императора, где могу, не тратясь, наесться до отвала.

Его слова должны были прозвучать в качестве шутки, но Чан Гэн ощутил в них нечто совсем иное.

Не дожидаясь, пока до Гэ Пансяо дойдет смысл слов Аньдинхоу, Цао Нянцзы, понизив голос, спросил:

— Разве в театральных постановках знатные дома не изображают с качелями посреди цветника со множеством прекрасным дам?

Гэ Пансяо ответил так, будто он прекрасно разбирался в подобных вещах:

— Цветочные сады обычно расположены на заднем дворе. А прекрасные дамы не могут так просто показать свои лица без дозволения хозяина дома. Думаешь, что они так и ждут момента, чтобы продемонстрировать тебе себя? Не задавай таких глупых вопросов!

Гу Юнь улыбнулся и сказал:

— В моем доме нет женщин, кроме пожилых домработниц. Также присутствует и парочка слуг. Признаюсь по секрету, кое-кто красивый в этом поместье все-таки есть, и это – я. Поэтому, если хочешь на меня посмотреть – можешь не стесняться.

После того, как он закончил свою вызывающую речь, маршал несколько раз моргнул и широко улыбнулся, обнажая белые зубы.

Цао Нянцзы незамедлительно отвел робкий взгляд. Гэ Пансяо также был ошеломлен – он не ожидал, что Великий Маршал будет таким же бесстыдником, как "Шэнь Шилю".

Гу Юнь сложил руки за спиной; его длинные пальцы перебирали деревянные бусины браслета, подаренного ему Императором. Пройдя через заброшенный внутренний двор, Аньдинхоу рассказал:

— Моя мать давно умерла, а я до сих пор не женат. Холостяк – ни молод, ни стар. Зачем такому, как я, множество прекрасных дам? Их присутствие здесь будет несколько неуместным.

Это прозвучало так, будто он тут самый праведный человек из всех.

Цао Нянцзы не смел поднять на Гу Юня глаза – когда дело доходило до симпатичных мужчин, он никогда не решался на подобное. Он застенчиво задал вопрос:

— Господин... Аньдинхоу... в той пьесе были слова: "Ступив в поместье лишь раз, уйдешь вглубь навсегда..."

Гу Юнь не смог сдержать смех и решил подразнить мальчика:

— Неужели ты расстанешься со своим юным Сяо, чтобы стать моим благоверным супругом? [2]

Маленькое лицо Цао Нянцзы покраснело, как зад обезьяны.

Выражение лица Чан Гэна вмиг изменилось.

— Ифу! – возмутился он.

И только теперь Гу Юнь вспомнил, что он все-таки старший в этом доме. Он с трудом вернул себе достопочтенный вид:

— В моем поместье не так много правил. Если захотите поесть, то на кухне вам помогут найти продукты, из которых приготовят все, что пожелаете. На заднем дворе располагаются библиотека, оружейная и конюшня. Делайте что хотите: можете читать, практиковать боевые искусства или кататься на лошадях – все зависит исключительно от вашего желания.

Шэнь И обычно заезжает сюда в свободное время. Если же он будет занят, я попрошу найти для вас другого учителя. Нет необходимости уведомлять меня, если вы решили пойти поиграть. На улице постарайтесь не нарываться на неприятности... Хм... Дайте подумать, что же еще?..

Поразмыслив немного, Гу Юнь развернулся и продолжил:

— Ах, да, некоторые слуги уже преклонного возраста – они неизбежно медлительны. Пожалуйста, не сердитесь и простите их за это.

Маршал давал самые общие наставления, но сердце Чан Гэна беспричинно сжималось от диковинного тепла в словах маршала – пускай это тепло предназначалось совсем не ему.

Гу Юнь похлопал Чан Гэна по спине:

— Тут немного пустынно, но постарайся думать о моем доме, как о своем собственном.

Еще очень-очень долго после прибытия в поместье Аньдинхоу, у Чан Гэна не было возможности увидеть Гу Юня снова.

Новый Император должен был занять трон, а потому, господина Вэй-вана следовало запугать; также нужно было разобраться с захваченным в плен принцем варваров. Помимо этого, необходимо было расставить все точки над "и" в ситуации, когда варвары посмели вторгнуться на чужие земли без наглядного повода. А это влекло за собой череду непрерывных переговоров, тщательных расследований и тому подобное.

Чан Гэн считал себя прилежным учеником, но каждое утро он не успевал еще толком проснуться, как Гу Юнь уже уходил. Когда Чан Гэн просыпался среди ночи, Гу Юня все еще не было дома.

Сезон удушающей жары подошел к концу, также спешно минула хмурая осень. Начался сезон отопления печей.

К середине ночи каменная тропинка покрылась тонким слоем льда. Воздух наполнился облаками холодного серебристого тумана. С конца улицы донесся цокот копыт. Пара черных скакунов рассекли туманный покров и остановились у заднего входа в поместье Аньдинхоу. Тихо заскрипела повозка, и из трех нагревательных трубок повалил заклубившийся густой пар. Толкнув дверь наружу, первым вышел Шэнь И.

Из его рта шел теплый белый пар – он заговорил с человеком внутри повозки:

— Я думаю, что тебе не следует выходить. Пусть слуги откроют ворота и экипаж заедет во двор. Тут слишком холодно.

Другим человеком был Гу Юнь. Он согласно промычал. На его лице рябью мелькнула тень безмерной усталости, в то же время, боевой дух казался в порядке. Гу Юнь попросил конюха:

— Открой ворота.

Конюх тотчас же подчинился его приказу и, соскочив с повозки, бросился открывать.

Шэнь И спросил:

- Головная боль утихла?

Гу Юнь лениво отозвался, растягивая гласные:

— Ага, я бы запросто прикончил еще нескольких Цзя Лаев.

— Зачем Его Величество вызвал вас во дворец? – осведомился Шэнь И. – Я слышал, что Небесные Волки отправили посла.

- Этот старый калека осмелился просить за своего сынка, не забыв испачкать сопливой просьбой начищенный императорский пол. Обещая, что они увеличат ежегодную дань Цзылюцзиня на десять процентов, он умолял Императора простить его сына. Ведь он еще совсем "молодой и глупый", такой "невежественный". Даже заговорил о том, что готов поменяться местами и стать пленником Великой Лян вместо него.

Гу Юнь переживал явно не лучшее настроение, да и разговоры о всей этой ситуации не доставляли особого удовольствия.

— Вот старый ублюдок, его отпрыск был "молодым и глупым" лет в семь-восемь. Это что получается – за пределами страны нет хорошей почвы, и саженцы так лениво растут?

Шэнь И нахмурился и спросил:

— Ты же не сорвался прямо посреди судебного заседания, не так ли?

— Это с каких-таких пор у меня столь поганый характер? Если бы я просто стоял на месте, как господин чиновник из Министерства Доходов, с ума сходящий от нищеты, я бы сразу же на месте со всем согласился, – огрызнулся Гу Юнь. Вздохнув, он смягчил голос и продолжил:

- Императорский двор полон мудрейших ученых умов, но никто из них до сих пор не понял значение фразы: "выпустить тигра обратно на его гору".

У варваров, напавших на Яньхуэй, было нестандартное обмундирование: их тяжелая броня была снабжена взрывчатым веществом, расположенным на груди. Это было отличительным признаком доспехов, принадлежащих людям с Запада. [3]

Кости жителей центральной равнины были значительно тоньше, чем у жителей запада. Даже солдаты из армии оказались не столь крепкими. Их тяжелая броня также изготавливалась более легкой, отчего солдаты перемещались значительно быстрее. Такие воины отдавали предпочтение скорости и на поле битвы не играли в игру "разбей валун грудью".

Не оставалось никаких сомнений в том, что истинной неприятельской силой, поддерживающей Цзя Лай Ин Хо и скрывавшейся в их тени, был никто иной, как западные иностранцы, давно положившие глаз на территории Великой Лян.

Гу Юнь опустил взгляд на мерцающий снег, тонким слоем покрывший замерзшую почву, и прошептал:

— Родную страну окружают лишь тигры и волки.

Он мечтал о дне, когда сможет сесть на "дракона" и атаковать Западное море, направив судно на границу тамошних стран. Однако, после долгих лет непрекращающихся сражений, он благополучно опустошил казну Великой Лян. Гу Юнь поддержал первого принца, в то же время Вэй-ван также стремился заполучить власть всеми силами, воспользовавшись критическим состоянием бывшего правителя, отчего с каждым днем все более менялось к нему отношение наследника престола. Как долго возведенный на трон молодой Император будет терпеть его выходки, сохраняя видимость взаимного уважения и согласия?

Шэнь И покачал головой:

— Давай больше не будем обсуждать этот вопрос. Как поживает Его Высочество четвертый принц?

— Его Высочество? – Гу Юнь на мгновение поддался замешательству. – А... Очень хорошо.

— И чем он занимается изо дня в день? – поинтересовался Шэнь И.

Гу Юнь на секунду задумался, после неуверенно ответил:

— Играет, вроде как... Вот только дядя Ван сообщил, что он, похоже, очень редко выходит на улицу.

Шэнь И сразу понял, что маршал Гу занялся воспитанием Его Высочества, воспользовавшись теми правилами, что используются для выращивания мелкого рогатого скота. «Корми овцу травой каждый день – о другом можно не переживать». Для Гу Юня это было далеко не в новинку, ведь старый Аньдинхоу и первая принцесса занимались воспитанием единственного ребенка, используя тот же метод.

Шэнь И вздохнул:

— Ты уже успел забыть, как к тебе относился прежний Император?

На лице Гу Юня промелькнули краски смущения – он искренне не понимал, как поладить с приемным сыном.

Чан Гэн был уже личностью достаточно зрелой; он благополучно пропустил тот период жизни, когда взрослые обычно балуют своих детей. Когда мальчик прибыл в Яньхуэй, именно он больше всего заботился о своем нерадивом ифу – никак не наоборот.

Что касалось Гу Юня – тот не мог позволить себе проводить весь день с кучкой детишек, хотя, играя роль старшего, ему оказалось так же трудно заниматься обучением Чан Гэна.

Теперь это стало официальной обязанностью и своеобразным бременем, павшим на плечи Аньдинхоу. К тому же он был еще не в том возрасте, чтобы оказаться отцом, и поэтому его смутные представления о том, как следует себя вести в таком случае, едва ли соответствовали действительности.

Шэнь И спросил:

— И какие у тебя планы касательно Его Высочества?

Гу Юнь как-то сказал, что в будущем он хотел бы передать управление Черным Железным Лагерем Чан Гэну, но тогда, по правде говоря, это была всего лишь шутка. В душе Гу Юнь отлично понимал, что это невозможно.

Кроме того, чтобы добиться действительно значимых успехов в воинском деле, мальчишке пришлось бы преодолеть немало опасностей. Кто как не Гу Юнь мог поведать об этом. И пока он жив, то будет служить своей Родине – Великой Лян. И больше всего он желал, чтобы Чан Гэн не испытал той же горечи, что и он. Гу надеялся, что маленького принца ждет светлое будущее... и он сможет постоять за себя.

Однако, может ли человек, не познавший страданий, рассчитывать на достойное будущее?

Родители со всех уголков мира всеми силами пытались найти ответ на этот вопрос, поэтому Гу Юню как названному отцу оставалось не переживать слишком по этому поводу. У него не было иного выбора, кроме как позволить Чан Гэну повзрослеть самостоятельно.

Кучер открыл ворота в поместье, зажег огни и отошел в сторону, ожидая следующих приказов.

— Я понимаю, что тебя бесполезно просить о том, чтобы ты как следует присматривал за ним, – произнес Шэнь И. – Но ему пришлось пережить немало лишений в этой жизни. Ты – единственный родственник, который у него остался. Ты должен быть с ним более искренним и откровенным. Если не знаешь, что делать – подбодри и напиши для него несколько каллиграфических заметок – этого будет достаточно.

Похоже, что смысл этих слов, наконец, дошел до Гу Юня, и он ответил более терпеливо:

— Хорошо.

Шэнь И выпряг лошадь из повозки, оседлал ее и натянул поводья.

Сделав несколько шагов вперед, он не мог не развернуться и не добавить:

— Маршал! Неопытный маленький ребенок или тяжелобольной взрослый – все они учат вас, как стать лучше. Возможность встретиться с ними – уже большая удача.

Гу Юнь потер лоб, страдая от головной боли:

— Боже мой! Ты, паршивец с длинным языком, умоляю тебя, езжай уже отсюда!

Шэнь И в насмешку ругнулся на него, затем натянул поводья и поскакал вперед.

Примечания:

Железные марионетки приводятся в движение с помощью Цзылюцзиня. Они могут автоматически перемещаться. Внешне они представляют собой подобие тяжелой железной брони, способной самостоятельно двигаться.

2. Цао Нянцзы и Гу Юнь ссылаются на стихотворение Цуй Чжао "To The Maiden Who Has Been Sold" династии Тан. Оригинальные строки можно примерно перевести как: "Ступив в поместье лишь раз, уйдешь вглубь навсегда \ ее юный Сяо теперь всего лишь чужак...»

Речь идет о доме богача. Дом богача не только хорошо охраняется, но еще он и очень большой. В поместье богатого хоу может быть 10 построек и между ними может быть по 3 моста, и в каждом доме может быть по 3-4 просторные комнаты.

Оригинал еще говорит о том, что там смысл в том, что в такой дом трудно попасть и из него трудно выйти (можно заблудиться).

Это своеобразная метафора о том, что богатые люди неприступны.

Или еще говорится: дом хоу такой же большой как море.

3. В этой новелле "люди с Запада" – это аналогия европейской цивилизации.

Глава 19 - Секрет

Он зарылся лицом в одеяло и закричал. Он казался себе омерзительным и был слишком смущен, чтобы взглянуть на кого-либо снова. Он не желал ничего более, кроме как просто удариться головой о столбик кровати и положить конец этой никчемной жизни.

***

После полуночи Гу Юнь был совершенно измотан. Сначала он хотел вернуться в свою комнату и отдохнуть, но в конце концов, после слов Шэнь И, бессознательно повернул в другую сторону.

В это время на улицах столицы еще горели редкие огни. Чан Гэн уже давно спал. Решив не беспокоить престарелых слуг, Гу Юнь спокойно вошел в комнату мальчика. Тусклый свет, отражавшийся от снега за окном, послужил ему проводником, когда он, протянув руки, осторожно поправил одеяло Чан Гэна. И тут маршал нечаянно обнаружил, что ребенок, похоже, дурно спал, мучаемый ночными кошмарами.

"Не привык жить в огромном поместье?" – подумал Гу Юнь, сжимая запястье мальчишки в своих ледяных руках.

Чан Гэн вздрогнул, глубоко вдохнул и внезапно проснулся. Его взгляд был наполнен сомнениями и трепетом – он с оцепенением уставился на человека у своей кровати.

Гу Юнь нежно погладил его ладонь и мягко спросил:

— Тебя одолели кошмары? Что тебе снилось?

Чан Гэн некоторое время ничего не отвечал – его заспанно-рассеянный взгляд начал потихоньку фокусироваться. Он посмотрел в глаза Гу Юня – они напомнили ему два горящих теплых огонька среди темной ночи – и неожиданно обнял его за талию.

Маршал принес с собой в комнату холодный воздух ранней зимы. Его плечи все еще обтягивали черные железные щитки, и Чан Гэн прижался лбом к холодному снаряжению. И тут ему невольно почудилось, что он перенесся назад – в тот самый год и в то место за городскими воротами, когда пугающей снежной ночью холод нещадно пронизывал его до костей. Он судорожно вздрогнул – только сейчас оковы кошмарного сна перестали теснить его разум. Измученный, он подумал про себя: «Я все еще жив».

Шестеренки домашних часов, повернувшись, зарокотали. В нагретой жаровне тихо потрескивали раскаленные угли. Сама жаровня походила на выставленный посреди комнаты котел, обвитый тонкими трубами, из которого поднимался и стелился по полу тонкий белый дымок. Таким образом тепло уютно циркулировало по комнате.

Чан Гэн обнял Гу Юня так внезапно, что маршал на мгновение оцепенел. Странное чувство заполнило его сердце – впервые кто-то обнял его так крепко, искреннее делясь чувством взаимной потребности друг в друге.

Легкомысленный и нахальный образ маршала Гу – "я непобедим в этом мире", который он натягивал на себя изо дня в день, и впрямь оказался искусной маской. Он прекрасно осознавал как преимущество собственных сильных сторон, так и пределы своих возможностей. Если бы Аньдинхоу был так самоуверен, то после нескольких вылазок на поле боя трава на его могиле, вероятно, уже бы выросла в человеческий рост.

Однако в какой-то момент сердце Гу Юня облачилось в броню из притворной личины "в этом мире нет ничего, что бы я не сумел".

Хоть Чан Гэн и подрос, став заметно крепче, но все равно напоминал маленького мальчика. Протянув руку и крепче обняв его, Гу Юнь почувствовал, как сквозь тонкую одежду выпирали тощие мальчишеские ребра.

Это худое тело прижалось к нему. Гу Юнь понимал, что он должен позаботиться об этом ребенке, присматривая за ним и защищая, чтобы тот мог вырасти и, как велел Император, прожить беззаботную счастливую жизнь до ста лет.

Он наконец-то понял, что теперь в состоянии исполнить данное перед Императором обещание.

Гу Юнь снял железные щитки, повесив их у кровати. Не раздеваясь, он забрался в постель к Чан Гэну и тихонько спросил:

— Ты все еще скучаешь по своей матери? Ой... Я имел в виду твою тетю.

Чан Гэн покачал головой.

Он также не испытывал глубокой привязанности к Императору и назвал прежнего владыку «отцом» только из уважения к Гу Юню.

Понимая это, маршал задал следующий вопрос:

— Ты скучаешь по брату Сюй?

На этот раз Чан Гэн не стал отрицать.

За все эти годы, Сюй Байху был первым великодушным человеком, которого Чан Гэн повстречал на своем пути. Хотя отчима нельзя было назвать исключительно одаренным, однако тот оставался щедрым и снисходительным. Он старался подать мальчику хороший пример. Общаясь с ним, Чан Гэн впервые понял, что значит жить спокойной жизнью.

Сюй Байху всегда был занят военными делами и почти никогда не возвращался домой. Это обстоятельство и подарило Гу Юню редкую возможность заполнить пустоту в сердце Чан Гэна.

Получив молчаливое подтверждение своей догадки, Гу Юнь наклонил голову и затуманенным взглядом уставился на полог кровати. Он внезапно поймал себя на мысли, что не в состоянии остановить неприятное ощущение, пожирающее его изнутри. Он невольно спросил:

— Брат Сюй обращался с тобой лучше, чем я?

Чан Гэн удивленно воззрился на него, не понимая, почему Гу Юнь задал вопрос, ответ на который и так очевиден.

В этот раз Гу Юнь чудесным образом прочитал его взгляд, внезапно ощутив, как порыв ледяного ветра пронзил его в самое сердце. Он сухо отозвался:

— Другого выбора нет – приказ Императора невозможно нарушить, его можно только исполнить.

Гу Юнь горько расхохотался. Когда маршал засмеялся, Чан Гэн почувствовал легкую вибрацию в груди; внезапно его поразило какое-то незнакомое переживание. Левая половина его сердца подсказывала, что расстояние между ними сейчас было несколько неестественным, и мальчику захотелось отстранится от своего ифу. Но правая половина желала, чтобы его превратили в тонкий листок бумаги и приклеили поближе к ифу, не оставив даже малейшего зазора.

Эти два без конца противоборствующих друг с другом начала, казалось, разрывали мальчика пополам.

И как раз в тот момент, когда решающая битва уже набирала обороты, дурная привычка Гу Юня снова показала себя во всей красе.

Волосы Чан Гэна оставались распущенными, ниспадая за его спиной и, к сожалению, попали Гу Юню под руку. Маршал начал бессознательно играть с ними, пропуская локоны между пальцев и чуть оттягивая их. Он не использовал силу, но мягко потянул волосы Чан Гэна на себя.

Чан Гэн вздрогнул – по всему телу бежали мурашки. Ровное движение крови сменилось бесноватым потоком – настолько стремительным, что Чан Гэну мерещилось: он был в силах расслышать, как кровь, пульсируя, билась в его собственных жилах. Неведомое тепло проникало в каждый уголок его бытия, изнутри обжигая мальчишку.

Чан Гэн быстро встал и убрал волосы. Смущенный, он возмутился:

— Не шути так со мной!

В детстве Гу Юнь часто болел, что привело к отставанию в росте. Будучи тринадцатилетним подростком, он выглядел, как маленький мальчик. Поэтому сейчас он не воспринимал Чан Гэна, как взрослого, хотя и догадывался, что его поведение несколько неуместно в данной ситуации.

Он нерешительно убрал ладонь, заложив обе руки за голову, и обратился к Чан Гэну:

— Я не женат. И, разумеется, у меня нет своих детей. У меня никогда не было ни братьев, ни сестер. Поэтому неизбежно то, что я не могу должным образом позаботиться о тебе. Мне будет очень трудно догадаться, как поступить, если ты будешь недостаточно искренен со мной. Если ты скрываешь какие-то обиды или тайны, не прячь их в своем сердце, хорошо?

Тон его голоса был глубоким грудным с нотками дразнящего лукавства – приятным на слух. Он достиг непорочного юного уха, отчего волосы мальчика встали дыбом, а спина покрылась колючей испариной.

Чан Гэн лихорадочно соображал: "Он всего лишь задал несколько глупых вопросов, разве не так? Почему я чувствую себя так, будто выхожу на поле боя?"

— Ваше Высочество, будьте великодушны к своему подданному, – попросил Гу Юнь с хитрой улыбкой, похлопав по месту рядом с собой. – Давай, ложись рядом и расскажи мне побольше о своем кошмаре.

При одном упоминании о сновидениях внутренний огонь Чан Гэна постепенно угас. Он смотрел на Гу Юня еще некоторое время, с трудом сдерживая желание открыть тайну о своем проклятии. Однако для начала ему не терпелось разузнать кое-что еще, и он задал вопрос:

— Шилю, есть ли в этом мире яд, способный свести человека с ума?

Гу Юнь недовольно вздернул брови:

— Кого это ты назвал «Шилю»?

Несмотря на то, что он сделал мальчику выговор, на самом деле он не обратил на это особого внимания. После паузы он все же приступил к объяснению:

— Мы живем в очень большом мире. На обширных землях западных стран растут разнообразные виды трав и растений, которых нет на наших Центральных равнинах. Не говоря уже обо всех их божественных существах и богах, о ком истории передаются из поколения в поколение. У чужеземцев есть много секретов и уловок, какие мы не в состоянии разгадать.

Сердце Чан Гэна вздрогнуло; пальцы сжали изуродованный черный Су Чжун Сы на груди.

Гу Юню показался этот вопрос подозрительным, и он поинтересовался:

— Почему ты спрашиваешь об этом?

Пальцы Чан Гэна похолодели. Конфликт в его голове сам собой разрешился.

С грустью в голосе он произнес:

— Да так... Просто когда-то видел сон, в котором я предстал сущим безумцем, что забрал множество невинных жизней.

После, не дожидаясь ответа Гу Юня, Чан Гэн первым прервал тишину:

— Все эти сны никак не связаны с реальностью.

Он принял окончательное решение ничего не говорить Гу Юню о своем проклятии. Юношеская целеустремленность и сила воли побуждали Чан Гэна не признавать возможность собственного поражения. Он будет должен сам сражаться и противостоять Кости Нечистоты, чтобы оставаться в здравом уме до последнего вздоха.

Несмотря на излишнюю самоуверенность, он так и не решился узнать мнение Гу Юня о том, что могло поджидать его в будущем.

Чан Гэн понимал, что даже если бы его тело оказалось целиком поражено ужасными язвами, его маленький ифу никогда не оставил бы его в одиночестве. Однако, что случится, если Гу Юнь узнает: Чан Гэну уготовано, в конце концов, стать вздорным безумцем?

Он инстинктивно загорелся желанием поговорить, но все же решил не акцентировать на этом внимание, меняя тему:

— А тебе когда-нибудь снились кошмары?

Гу Юнь выпалил:

— Как это возможно?

Маршал тут же вспомнил слова Шэнь И, что с Чан Гэном следует вести себя откровеннее. Он почувствовал, что его ложь зашла слишком далеко. Прокашлявшись, он произнес:

— Нет... Ну... Когда поза для сна выбрана неправильно, это иногда может вызвать нехорошие сны.

— И что тебе снится? — спросил Чан Гэн.

Гу Юнь не любил говорить о личных переживаниях. Обсуждая нечто подобное, он чувствовал себя столь же отвратительно, как если бы пресекал улицу голышом. Он безучастно ответил:

— Всякая ерунда, о которой я забываю по пробуждении. Поспеши и ложись спать, небеса скоро начнут светлеть.

Чан Гэн не шелохнулся.

Тем не менее, спустя какое-то время, когда Гу Юнь украдкой взглянул на мальчишку, то заметил, что тот смотрел на него широко открытыми глазами. Гу не мог расправиться со своей головной болью.

— Хорошо, – выдохнул он и принялся шарить в закромах памяти, а после заговорил тоном, словно убаюкивал малыша:

— Когда я был ребенком, мне снилось, что я оказался закрытым в темном страшном месте, где не мог видеть даже собственных пальцев. Единственное, что я знал, так это то, что меня окружало множество чудищ, и я был вынужден бежать. Возможно, мне снилось это оттого, что мои ноги не были вытянуты. Говорят, если не вытянуть ноги, то во сне не сможешь быстро бежать. Я бежал из последних сил, но меня не покидало чувство, что мои ноги и ступни сделаны из ваты – чем больше я старался ускориться, тем медленнее бежал.

Чан Гэн спросил:

— А что было потом?

— Потом, разумеется, я просыпался в холодном поту, что же еще могло быть?

Но, Гу Юнь отказывался признавать тот факт, что просыпался он именно от страха, поэтому он решил убедительно соврать:

— В конце концов, мне это надоело. Не знаю, как, но я достал огромный меч с золотой гравировкой и одним взмахом уничтожал всех монстров, преследовавших меня, а затем проснулся с чувством удовлетворенности.

Чан Гэн промолчал.

Он бы хотел услышать от ифу несколько серьезных слов, но, похоже, это было просто невозможно.

Гу Юнь неожиданно спросил:

— Знаешь, что делать, если тебе снятся кошмары?

Чан Гэн растерянно покачал головой, доверчиво ожидая совет от Гу Юня.

Маршал продолжил:

— Тебе снятся кошмары, потому что демоны прокрадываются к тебе в дом, чтобы подшутить над тобой. Они боятся грязи, так что не забудь поставить свой ночной горшок у двери. Гарантирую – это испугает их до смерти.

Чан Гэн вновь ничего не сказал.

Мальчик легко давал себя обмануть, всерьез воспринимая байки других людей. Гу Юнь мгновенно воспользовался его слабостью в надежде поразвлечься. Решив подразнить мальчишку, он обеспечил себе порцию ночного веселья.

Чан Гэн наивно поверил, что его маленький ифу навещает его из-за беспокойства. Теперь же он знал, что этот человек приходил лишь для того, чтобы над ним посмеяться!

Он со злобой во взгляде повернулся к Гу Юню. На его лице читалось лишь одно: «Убирайся».

Гу Юнь не ушел – он остался с пареньком до тех пор, пока дыхание того не успокоилось, как и подобает спящему человеку. Маршал заботливо укрыл его одеялом, и лишь затем встал с постели, намереваясь уйти.

Перед уходом, Гу Юнь подошел взять щитки, которые ранее снял. Однако перед тем, как забрать их, ему припомнилась настоящая причина, почему дети просыпаются посреди ночи: ослабление и недостаток энергии Ян, что привлекает нечистых духов. Следовало поместить нечто железное над изголовьем кровати, чтобы защитить ребенка.

Гу Юнь никогда не верил в эти дурацкие приметы, которым следовал простой народ, но, в этот момент он ощутил, что в них есть толика истины, иначе почему эти приметы используют и по сей день?

Он решил оставить пару железных наплечников на прежнем месте и вышел из спальни Чан Гэна.

Маршал Гу в полном значении этого слова превратился в главного врага армии злых духов и призраков. Стоит добавить, что в ту ночь демоны не беспокоили Чан Гэна, и он крепко проспал до самого утра.

Однако произошел некий парадокс: проснувшись, Чан Гэн выглядел еще хуже, чем если бы и вовсе не спал.

Он сел в кровати; за ночь его лицо приобрело зеленоватый оттенок. Когда он приподнял одеяло, чтобы взглянуть, он не смог сделать ничего другого, как выдохнуть с шумом, но это дыхание больше напомнило всхлип. Чан Гэн свернулся в калачик и схватился за голову.

Это был второй раз.

Сон был отчетливым и выразительным.

Он четко и ясно помнил, как совершал во сне весьма непотребные вещи со своим ифу.

Он зарылся лицом в одеяло и закричал. Он казался себе омерзительным и был слишком смущен, чтобы взглянуть на кого-либо снова. Он не желал ничего более, кроме как просто удариться головой о столбик кровати и положить конец этой никчемной жизни. Сейчас даже клинок не смог бы помочь ему успокоиться.

Пребывая в разбитом и крайне растерянном состоянии, Чан Гэн до смерти испугался внезапного стука в дверь.

Первая реакция – в панике скомкать простыни.

Он стиснул зубы, заставляя разум проясниться, затем поднялся с постели и заковылял в сторону входной двери.

Когда он открыл дверь, Чан Гэна окатила вторая волна изумления.

Глава 20 - Тренировка

Порой подростку достаточно лишь краткого мгновения, чтобы выйти за грань "веры в то, что он уже повзрослел" и понять, что он действительно стал взрослым.

***

Перед дверью стояла огромная фигура, высота которой превышала человеческий рост, полностью выполненная из железа. Под ее шлемом мерцали два светящихся фиолетовых ока – признак горения Цзылюцзиня. Эффект от пламени был действительно впечатляющим: в ночных кошмарах о призраках этот персонаж, определенно, заслуживал главную роль.

Железная фигура глядела строго вперед, бесцельно всматриваясь в интерьер поверх головы Чан Гэна. Поднимая и опуская руку, что была размером с вазу, она не прекращала стучаться в дверь, напоминая назойливого дятла.

Перепуганная душа Чан Гэна все еще будто витала где-то вокруг, исполняя в воздухе свой безумный танец, и не спешила возвращаться обратно в тело. Чан Гэн не мог прийти в себя. Стоило ему повстречаться с этим железным монстром, как волосы на голове мальчика, лохматые и без того, встали дыбом.

Он глубоко вздохнул и поспешно отступил назад, хватая висящий у двери меч.

В этот момент из-за спины массивной железной фигуры появился воодушевленный Гу Юнь, попутно интересуясь:

— Любопытно, не так ли?

Чан Гэн промолчал.

Нет!

— Стража моего поместья не осмелится замахнуться на тебя мечом. А от дяди Вана я слышал, что ты каждый день практикуешь свое фехтование во внутреннем дворе. Мне кажется, что это довольно глупо и ужасно скучно. Все потому, что у тебя нет противника.

Пока Гу Юнь говорил, он что-то небрежно закручивал на затылке этого ужасного железного монстра. В одну секунду марионетка вдруг неподвижно замерла. Гу Юнь поднял руку и похлопал гиганта по железной голове. Он улыбнулся Чан Гэну и добавил:

— Поэтому я привел к тебе эту тренировочную марионетку. Ты можешь с ней поиграть, хорошо?

Чан Гэн не мог позволить себе слишком долго смотреть на Гу Юня и уперся взглядом в обездвиженного железного монстра, напоминавшего гору.

Через секунду он указал на себя и спросил:

— Я? Поиграть... с ним?

Разве это не он будет играть со мной?..

Гу Юнь толкнул железную куклу в маленький внутренний дворик, возле которого и находились покои Чан Гэна. Парнишка устало поплелся за ними.

Вот только Чан Гэна до сих пор тревожила совесть из-за несколько неуместных мыслей в отношении его ифу. Хотя он все еще мог сохранять самообладание, скрываясь под маской невозмутимости, однако, стоило ифу отвернуться, как Чан Гэн тут же смело бросал на Гу Юня заинтересованный взгляд. Несколько раз жадно разглядев своего ифу, Чан Гэн подметил, что на нем оказалось надето не так уж и много одежды.

Ранним зимним утром, когда теплый воздух, вылетая изо рта, превращался в пар, Гу Юнь решил надеть всего один – ни старый, ни новый – комплект одежды. Когда он слегка наклонился, чтобы что-то поправить у железной марионетки, его талия, под натянутыми тканями став отчетливо различимой, оказалась намного тоньше, чем мальчишка себе представлял.

Вскоре Чан Гэн понял, что смотрит на то место, куда смотреть не следовало. Запаниковав, он быстро отвернулся и тут же спросил:

— Ты сегодня никуда не пойдешь?

— Да, у меня выходной, – ответил Гу Юнь.

Чан Гэн некоторое время молчал, однако, не сдержавшись, все же продолжил задавать вопросы:

— Почему ты так одеваешься? Тебе разве не холодно?

— Прекрати копировать Шэнь И и болтать ерунду! Иди сюда, – Гу Юнь подозвал мальчика поближе. Он поставил железного монстра на ноги и похлопал его по твердым плечам.

— Это один из экземпляров железной марионетки. Он отличается от обычных, ну, или тех, которых еще называют "надзирателями". Эту марионетку, как правило, используют для обучения владению мечом. В столице для многих практикующих боевые искусства ему подобные выступают в роли самого первого наставника. Когда я был моложе, я тоже пользовался таким.

Для начинающих у этого "наставника" есть несколько установок. На его теле – семь точек: голова, шея, грудь, живот, а также плечи, руки и ноги. Если ты сможешь нанести удар по любой из первых четырех точек – он немедленно остановится. Но если ты коснешься трех последних, тебе следует быть осторожнее. Нанося удар по плечам или рукам, необходимо не забывать: его ноги все еще смогут двигаться, и в любой момент по тебе может быть нанесен новый удар. В подобном случае, если ты захочешь заблокировать марионетку, тебе нужно будет нанести одновременно удар и по его плечам, и по его ногам. Ну что, попробуешь?

В своем объяснении Гу Юнь ограничился лишь парой-тройкой фраз, рассказав обо всем быстрее, чем если бы он сейчас "пустил ветра". Сразу после этого маршал решил перейти к практике, строго веля: "Крепко держи свой меч!"

Он не успел договорить – железный гигант уже бросился навстречу мальчишке. Глаза марионетки вспыхнули ярко-пурпурным светом – монстр занес свой клинок.

Чан Гэн не был готов к подобному исходу. Он даже не успел вытащить меч и поспешно отступил назад. Но железный монстр не позволил ему спокойно уйти: с самого первого шага он начал преследовать Чан Гэна, загнав парнишку в угол – а тот и оглянуться не успел.

Мальчику было некуда бежать. Он стиснул зубы, обеими руками схватил меч и взмахнул им снизу-вверх. Два железных клинка столкнулись друг с другом. Тем временем запястья Чан Гэна не выдержали напряжения, и он выронил оружие из рук. По телу мальчика побежал холодный пот. И тут Чан Гэн от испуга подсознательно опустил голову – меч марионетки замер на расстоянии рукоятки прямо над его лбом.

Железное лезвие куклы отразило холодный луч света.

В маленьком внутреннем дворике стояла полнейшая тишина, что можно было легко расслышать тяжелое дыхание Чан Гэна и "грохот" в теле марионетки.

Гу Юнь ничего не говорил и не давал никаких указаний. Он сел за каменный столик, вынул маленькую пиалу, снял с талии флягу с вином и решил просто понаблюдать за тем, как железная марионетка преследует Чан Гэна. Это было похоже на бесплатное зрелище, поданное маршалу как раз под напиток.

Когда Чан Гэн поймал на себе взгляд Гу Юня, его и без того переменчивое настроение обернулось вспышкой...

С одной стороны, Чан Гэн был похож на юного неотесанного павлина, которому еще предстояло вырасти, а он уже вовсю старался похвастаться своими крыльями и куцым хвостом. С другой стороны, внутри него бурлили разочарование и беспокойство. А от одного взгляда на Гу Юня начинала кружиться голова.

Пламя пугающего желания в груди Чан Гэна маятником колебалось туда-обратно, мечась между крайностями – сильнейшим взрывом и желанием окончательно угаснуть.

Марионетка замерла. Похоже, что в этой ситуации она ничего больше не могла сделать. Белый пар заклубился под ногами железного монстра. Он сделал выпад на несколько шагов вперед, занял боевую стойку и направил орудие в сторону Чан Гэна.

Паренек замахнулся мечом от плеча и взял на себя инициативу в атаке. Он отчаянно пытался вспомнить уловку, с помощью которой Гу Юнь выбил меч из его рук одним кинжалом – тогда, в доме губернатора Го.

Наблюдая за Чан Гэном, Гу Юнь играл с винной пиалой в руке, щелкал языком и качал головой.

Два меча встретились снова, и во все стороны разлетелись снопы ослепительных искр. Марионетка, не изменяя заданным правилам, снова начала давить на лезвие меча Чан Гэна. Это обернулось невыносимой тяжестью, упавшей на предплечья мальчишки. Чан Гэн никак не мог добраться до желаемой точки на теле железного монстра, да и сил держаться у него уже не осталось – его меч снова выскользнул из рук и отлетел в сторону где-то в паре шагов.

Эта марионетка создавалась специально для таких тренировок – она была не способна навредить человеку. Фиолетовый свет в ее глазах несколько раз моргнул. Железный монстр отвел меч от головы Чан Гэна, затем отступил и снова встал в боевую стойку.

По лбу паренька текли капли пота. Отвлечься от марионетки он никак не мог, но умудрился на секунду бросить пронзительный взгляд на Гу Юня. Мальчик с раздражением подумал: "Неужели он и правда никуда не собирается уходить сегодня? Ему что, так приятно на это смотреть?!"

Гу Юнь безмятежно глядел на то, как марионетка снова и снова выбивала меч из рук Чан Гэна. Его холодное вино уже давно закончилось. Скрещенные длинные ноги пару раз сменили положение. Тем не менее, маршал очень спокойно и терпеливо продолжал наблюдать... до того момента, пока железное тело марионетки не нанесло Чан Гэну удар внушительной силы, с ног сбив мальчишку – тогда Гу Юнь лениво поднялся со своего места.

Упав на землю, Чан Гэн сильно ободрал кожу. Протянув руку к царапине, он почувствовал на кончиках пальцев собственную кровь. Похоже, что сейчас ему не удастся так просто стереть это недоразумение. Гу Юнь остановился прямо возле него. Скрестив руки на груди, он уставился на огромную железную марионетку перед собой.

Чан Гэн опустил взгляд, признавая факт, что потерпел окончательное поражение. Он просто не смел поднять взгляд на Гу Юня, чтобы еще хотя бы разок посмотреть на него.

— Когда твое сердце в панике – твои ноги не будут тверды, – произнес Гу Юнь. – Если ты не можешь твердо стоять на ногах, вне зависимости от того, насколько искусно ты владеешь мечом, – этого все равно недостаточно. Ты подобен воде без источника, стволу без корней.

Чан Гэн испугался и поднял голову. Гу Юнь редко говорил в таком серьезном тоне.

— Вставай, я тебя научу.

От удивления зрачки Чан Гэна расширились и, прежде чем он успел среагировать, Гу Юнь поднял его на ноги. Он держал Чан Гэна за руку, крепко обнимая мальчика со спины. Чан Гэн тяжело сглотнул, от прикосновений его поясница горела.

— Расслабься. Не смотри на меня – смотри на свой меч, – прошептал Гу Юнь.

Не успел он закончить, как в глазах марионетки снова вспыхнули фиолетовые огни. Все тело железного монстра грохотало, напоминая звучание боевых барабанов. Железный гигант ринулся вперед. Его движения ничуть не изменились, а его меч был направлен прямо в их головы.

Где-то очень глубоко в жилах Чан Гэна нечто дикое, первородное, до сих пор дремавшее в нем, могло вспыхнуть на грани жизни и смерти – в момент, когда необходимо было выплеснуть всю скопившуюся ярость. А ведь это был всего лишь учебный поединок с какой-то железякой!

В такие моменты он не мог позволить себе оставаться застенчивым и робким мальчишкой. Сейчас его первой реакцией было желание отступить – эта была бы естественная реакция для любого, кто когда-либо сталкивался с ужасающим давлением со стороны гигантского железного монстра.

Но Гу Юнь не позволил ему этого.

Чан Гэн почувствовал, как маршал бросился вместе с ним вперед, ведя его, подобно бесстрашной марионетке, что управлялась без струн. Он чувствовал, как крепко Гу Юнь сжимал его запястье. Хватка маршала была настолько неумолимой, словно его рука была отлитой из железа. Чан Гэн невольно передал контроль над своим мечом ифу, и в короткий момент юноша почувствовал, как Гу Юнь слегка наклонил меч под другим углом. Столкнувшись с мечом железного монстра, оружие марионетки немедленно было отброшено в сторону.

Холодное железное лезвие пролетело мимо головы мальчишки, едва не задев его висок. Чан Гэн инстинктивно зажмурился, полагая, что вот-вот сам врежется в огромную куклу.

Гу Юнь вздохнул и подумал: "Этому ребенку не хватает толики смелости. Он боится, что окажется не из тех, кто способен держать в руках меч".

Запах холодного металла ударил Чан Гэну в нос. Руки железной куклы на мгновение замерли. Гу Юнь стукнул паренька под колено и закричал:

— Открой глаза! Следи за его руками!

Чан Гэн послушно согнул коленный сустав, и его нога от удара Гу Юня с хирургической точностью попала в точку на руке марионетки.

Железный механизм издал скрипящий звук, и плечо тренировочной марионетки застыло на месте. Малец едва успел сделать глоток драгоценного воздуха, как в следующую секунду Гу Юнь внезапно согнул его спину.

Ушей коснулся свист зловещего ветра – нога марионетки пролетела прямо над головой парнишки.

— Внимательнее! – прикрикнул на него Гу Юнь.

Он крепко схватил Чан Гэна за руку и протащил по земле, проделав борозду его ногами в форме полукруга. Кончик меча пронзил точку на лодыжке железной фигуры.

Механизм издал очередной скрипящий звук, и марионетка, уже не меняя позы, решительно замерла на месте. Фиолетовый свет в ее глазах вспыхнул несколько раз, а затем мало-помалу угас.

Ладони Чан Гэна сильно взмокли от пота, от каждого вздоха его грудь высоко вздымалась. Он даже не заметил, когда Гу Юнь отпустил его.

В этот короткий момент его жизни он почувствовал колоссальный разрыв между навыками – своего маленького ифу и его самого.

Гу Юнь небрежно стряхнул с одежды пыль, поясняя:

— Отступление – это часть человеческой природы. На самом деле, если твои противники – люди, сбежать от них будет не так проблематично. Но помни: если ты столкнешься с железными марионетками или солдатами в тяжелой броне, оказавшись при этом не экипированным – не смей отступать. На ногах снаряжения солдат, одетых в тяжелую броню, спрятан особый механизм. Это двигатель, питаемый Цзылюцзинем. Они моментально догонят тебя, стоит тебе попытаться сбежать. Ты не сможешь избавиться от мысли, что сумеешь спастись. И в итоге... Ты потеряешь равновесие и упадешь. Тебе будет трудно восстановить энергию в течение столь краткого срока, и у тебя не окажется сил на сопротивление. Твои руки и ноги предадут тебя, и, в конце концов, ты попадешь в руки противника.

Чан Гэн долго раздумывал и решил-таки спросить:

— Что ифу хотел сказать, говоря о стычке с противником, который намного сильнее, чем ты? Неужели такое противостояние увеличит шансы на победу?

Гу Юнь вздернул брови, он немало удивился вопросу Чан Гэна:

— А? Почему ты решил назвать меня "ифу"?

Чан Гэн, разумеется, оставался хорошим мальчиком во всех смыслах этого слова. Вот только его рот, кажется, не мог поспеть за норовом растущего мальчишки, привыкшего звать своего приемного отца "Шилю" и никак иначе.

Как же это раздражает!

Гу Юнь родился шестнадцатого числа первого месяца. Детское имя "Шилю" ему подарила первая принцесса. Не считая ее и бывшего Императора, даже старый Аньдинхоу не называл его этим именем, хотя он не имел ничего против. Но отчего-то маршала крайне раздражала мысль о том, что этот стервозный малец изо дня в день начнет обращаться к нему: "Шилю – то, Шилю – это".

Полагаясь на собственный опыт, Гу Юнь знал, что в этой жизни есть две ситуации, когда он разрешил бы назвать его "ифу". Первая: в случае, если "слепой кот столкнется с мертвой мышью". Это означало, что он случайным образом умудрится порадовать того самого мальца. Вторая: если "кошка наступила на хвост собаки" – когда он ненароком спровоцирует мелкого паршивца.

Чан Гэн пристально смотрел на Гу Юня многозначительным взглядом, затем сказал:

— Раньше я был невежлив. Впредь я не буду себя так вести.

Чан Гэн, наконец, признал собственную наивность и теперь осознавал, что он не смеет вести себя так, как ему нравилось прежде.

Порой подростку достаточно лишь краткого мгновения, чтобы выйти за грань "веры в то, что он уже повзрослел" и понять, что он действительно стал взрослым.

Даже такой беззаботный человек, как Гу Юнь, смутно ощущал, как в Чан Гэне что-то изменилось.

Глава 21 - Канун Нового Год

«Скажи мне, что если однажды я внезапно умру? Что мы тогда будем делать?»

***

Позволить себе каждый день отдыхать дома было чем-то за гранью возможного для Аньдинхоу. Время приема чиновников Великой Лян приходилось на пять или семь часов утра. Меньшая часть офицеров низшего ранга могла покинуть императорский двор и отправиться к своим семьям в три или пять часов после полудня. Гу Юнь, конечно же, не являлся офицером низшего ранга.

Гу Юнь редко посещал столицу, поэтому даже после того, как он покидал императорский двор, если сам Император не требовал с ним аудиенции, то маршала Гу обязательно разыскивали другие чиновники. График встреч Гу Юня был переполнен, у него просто не было свободного времени на спокойный отдых. В крайне редком случае, когда ему выпадал свободный день, он обязан был отправляться в северный лагерь для плановой проверки. В подобной ситуации возможность вернуться в поместье до захода солнца таяла на глазах, как снег в жаркий весенний день.

Одним словом, Гу Юнь жил хуже кур и собак.

Поэтому, если кто-то хотел личной аудиенции с маршалом Гу, то он мог его найти исключительно ранним утром, еще до того, как маршал Гу переступит порог стен императорского дворца, дабы поприсутствовать на совещании с чиновниками.

С тех пор Чан Гэн просыпался на рассвете и возвращался домой поздней ночью. Каждый день, пока курицы и собаки еще крепко спали, он выводил тренировочную марионетку на задний двор и ждал Гу Юня.

Чан Гэн быстро рос. Высокий и стройный подросток с мечом в руке шел вперед, за ним шумно шла железная марионетка с вытянутыми громадными руками. На ее левой руке висел паровой фонарь, на правой - контейнер для еды. Со стороны марионетку смело могли принять за человека, доставляющего еду.

Старый слуга забрал контейнер из железных рук и отошел разжечь немного огня под плитой, дабы разогреть завтрак. В этот утренний час, пока еда разогревалась, Гу Юнь мог начать тренировку со своим приемным сыном.

"Доставщик еды" сегодня точно будет избит с ног до головы, и выглядеть он будет хуже покалеченного животного... такая трагедия.

Сразу по окончании тренировки, когда завтрак уже был разогрет, Чан Гэн и Гу Юнь вместе завтракали, а после расходились каждый по своим делам. Гу Юнь был вынужден уходить из поместья, а Чан Гэн оставался и занимался чтением со своим учителем. Днем Чан Гэн продолжал практиковать фехтование с одним из стражников поместья.

На самом деле, Гу Юнь был не таким уж и хорошим учителем. Как и у Шэнь И, у него была плохая привычка говорить обо всем, что приходило на ум. Чаще всего, когда Чан Гэн заканчивал спарринг с железной марионеткой, Гу Юнь начинал рассказ, скажем, об эффективности и разных моделях Тяжелой Брони, о том, как наиболее выгодно распределить подразделения в легкой и тяжелой броне для наилучшей экономии Цзылюцзиня; он мог даже говорить о разнице между породами лошадей с запада и Центральной равнины, или о том, какой рацион должен соблюдаться для борьбы с голодом, ну и все в подобном роде.

Обычно такие монологи, в ходе которых был исследован каждый уголок в Великой Лян, заканчивались вполне осознанным вопросом со стороны Гу Юня:

- Я снова ушел от темы? О чем я изначально хотел с тобой поговорить?

Они сидели на громадных железных ступнях марионетки, вслушиваясь в щелкающие звуки шестеренок, вращающихся внутри тела железного монстра, лихорадочно пытаясь вспомнить, о чем же Гу Юнь собирался начать говорить, что же это была за тема до того, как паровоз мыслей маршала унесся на тысячу миль прочь.

Услышав, что маршал Гу будет обучать их лично, Гэ Пансяо и Цао Нянцзы ощутили в сердцах чувство, выражавшее одновременно волнение и восторг. Преодолев столько трудностей и подавив незваную зевоту - ради такого им даже удалось сбежать от скучного учителя - они прибежали, чтобы послушать, что же им расскажет маршал Гу. Вот только неожиданно для них двоих, когда они выслушали все от начала и до самого конца, у мальчиков остался один единственный вопрос - и что это было?!

Гэ Пансяо тихонько шепнул:

- Лучше бы я слушал монотонное бурчание учителя Шэнь, чем это...

- Он - генерал Шэнь! Почему ты вечно забываешь об этом?! - с раздражением поправил его Цао Нянцзы, но затем на короткое мгновение задумался, разрываясь между "прекрасным мужчиной" и "совестью". В конце концов, "совесть" одержала верх, и он добавил:

- Я тоже так думаю.

Только у Чан Гэна по этому поводу не было никакого мнения. Если бы он мог оставаться рядом с Гу Юнем каждый день хоть ненадолго, он был бы рад даже стоять на страже у его дверей всю ночь. В любом случае, его ничего не держало, ведь каждая его ночь сопровождалась повторяющимися кошмарными снами.

Он также верил в то, что он сможет сдерживать проклятье; верил, что сможет стать смертоносным клинком, что он сможет изо дня в день избавляться от лишних и плохих вещей, в том числе и от его странных снов о его маленьком ифу.

Более того, лекции Гу Юня были крайне сумбурными. Только если его действительно внимательно слушать, то можно было заметить, что все вопросы и проблемы, которые он затрагивал, были весьма полезны.

Когда родители впервые вывели Гу Юня на поле брани, он был еще совсем ребенком. А несколько лет комфортной жизни во дворце после лишений в военных походах продлились совсем недолго. В пятнадцать лет он последовал за старым опытным генералом на юг, дабы подавить восстание бандитов. С тех пор и по сей день он служил в Императорской армии.

Всего в военном ведомстве Императора насчитывалось семь основных силовых фракций. Железные Драконы, составлявшие морской флот, были единственным подразделением, с которым Гу Юнь был не так хорошо знаком. Зато он весьма успешно справлялся со всеми остальными. Маршал Гу одерживал много побед, но у него также было много поражений. Он видел все свои сильные и слабые стороны как на ладони.

Чан Гэн слушал его, точно он был жадным до таких историй зверьком. Гу Юнь был для него подобен горе - мальчик каждый день смотрел на него и находил в его образе что-то, что помогало ему двигаться вперед. При каждом совершенном им шаге он всеми силами старался подавить все неуместные мысли, которые разгорались в его сердце.

Однако Гу Юнь не считал эти разговоры уроками.

Именно поэтому он специально пригласил для обучения Чан Гэна учителя и инструктора по боевым искусствам. Каждое утро, занимался ли Чан Гэн с железной марионеткой или обсуждал какие-то вопросы, - Гу Юнь считал, если говорить начистоту, что он всего лишь проводит свое время за своеобразной игрой с Чан Гэном.

Долго наблюдая за мальчиком, Гу Юнь не думал, что Чан Гэн последует по тому же самому пути, что и он. Чан Гэн всегда проявлял сдержанность. Несмотря на то, что он периодически вел себя несколько упрямо, он все же оставался здравомыслящим человеком.

Гу Юнь подумал, что когда мальчик вырастет, он станет достойным и благородным мужем, а не генералом-убийцей, к которому не посмеют приблизиться ни демоны, ни боги.

Ну вот и наступил конец года.

В первый год правления нового Императора, стоило ему вступить на престол, как он назвал наступающую эру "Лунань" [1] и объявил об общей амнистии на всей территории Центральной равнины.

В стране, в столичной тюрьме которой был заключен Принц варваров Цзялай Инхо.

В течении последних двух месяцев Император терпеливо замалчивал всё, связанное с Принцем варваров, и выражал свое мнение самыми окольными путями. Условие со стороны старого короля-волка по увеличению дани на десять процентов каждый год было весьма заманчивым, но при этом Император не хотел бы проявить неуважение по отношению к Гу Юню, именно из-за этого, во время каждого совещания данный вопрос не затрагивался. Письма из Министерства Доходов и от Аньдинхоу были отложены до ежегодного ритуала большого жертвоприношения Небу [2]. И только после все, наконец, увидели результат этих затяжных споров.

Императорская гвардия рассредоточилась по обе стороны от Аньдинхоу. Шэнь И с выкриком пришпорил коня и направился в сторону облаченного в легкую броню Гу Юня.

Гу Юнь посмотрел на остановившегося возле него Шэнь И и медленно развернул лошадь, чтобы двинуться в обратном направлении. Шэнь И быстро среагировал и последовал за ним.

- Великий Маршал, вижу, что на этот раз Его Величество твердо решил "выпустить тигра обратно на гору", - сказал Шэнь И. - Что будем делать?

- Сын неба [3] совершил пред Небом ритуал, исполняя великое желание богов, его слова подобны яшмовым речам [4]. Вылитую воду трудно собрать [5]. Как по-твоему я мог вмешаться? - без тени эмоций на лице сказал Гу Юнь. - Чтобы меня успокоить, Его Величество пообещал снабдить Черный Железный Лагерь тридцатью колесницами и четырьмя сотнями комплектов железной брони. Его указ уже передали в Лин Шу. Его Величество до конца верен идеалам, проявляя высшую гуманность и справедливость, он сделал все, что было в его силах. Разве я мог бессовестно влезть и продолжать бесконечно приставать к нему с такими мелочами?

Новому Императору было чуть больше тридцати лет. В сравнении с его почившим отцом, он был более жестким.

Гу Юнь совершенно не переживал по поводу нового Сына Неба, ему в большей степени было все равно, был ли новый Император жестоким или нет. Проблема заключалась в том, что его политика в отношении пограничных территорий шла вразрез с ожиданиями покойного Императора. Это был весьма недальновидный расчет.

Гу Юнь и Шэнь И молча ступали бок о бок.

- Фактом остается и то, что казна пуста, - сказал Гу Юнь. - Его Величество только унаследовал трон, и он не признает, что он немного поспешил, ты же понимаешь это. Вчера к нам с запада отправили безобразного посла в "огромной высокой шляпе" [6] с длинным носом и впалыми щеками. Они вчера так много говорили, что у меня до сих пор звенит в ушах от их болтовни.

Шэнь И потребовалось немного времени, чтобы ответить:

- Ты же не говоришь о верховном понтифике?..

В сердцах большинства людей Великой Лян западные люди вели себя совершенно неприемлемо: "Папа" никогда не хотел оставаться в стенах своего храма и его широкополая шляпа [9] мелькала повсюду, а еще он везде совал свой длинный нос. Неужели слово их Короля не имеет никакого значения - разве это не прямой призыв к началу мятежа?

Гу Юнь кивнул.

- Они хотят завести торговые отношения. Вчера я немного подслушал разговор между ними. Они заинтересованы в том, чтобы продлить Великий Шелковый Путь [7] вдоль западной границы до крупнейших торговых трактов. Обе стороны гарантируют предоставлять войска для охраны и обеспечения бесперебойной торговли. Наговорив ему цветистых слов [8] с три короба, он достал карту и одним взмахом кисти расписал все так, что искушенный Император затрепетал от перспектив и выгоды этих совершенно нереальных финансовых отношений.

Шэнь И улыбнулся:

- Торговля - это же хорошо, о чем ты говоришь?

- Я не говорю о том, что торговля - это плохо, просто потому, что я не очень хорошо разбираюсь в таких вопросах, - сказал Гу Юнь. - Я думаю о том, что если иностранцы будут заниматься торговлей с нашей страной, то это может быть не очень выгодно для их стороны.

— Почему же они проделали такой долгий путь, если с этого для них не было никакой выгоды? Они будто преследовали какие-то личные скрытые мотивы.

Это была правда.

Товары с запада в Великую Лян начали поступать со времен правления Императора У. Среди них были детально проработанные маленькие безделушки и игрушки, как, например, застекленные лампы и очки. К сожалению, все это длилось недолго. Товары оставались свежими и новыми в течении всего нескольких лет. Несмотря на то, что некоторые западные предметы домашнего обихода и были весьма изощренными, многим из них требовалось топливо - Цзылюцзинь. С того дня, как иностранцы ступили на Центральную равнину, они стали опосредствованными поставщиками драгоценного топлива на черные рынки Цзылюцзиня.

Император У понимал, что если так и будет продолжаться, то страна совсем скоро развалится. Чтобы строго контролировать использование Цзылюцзиня среди простых людей, он подготовил ряд мягких и жестких мер. В один день Император У издал четыре указа и раскрыл всех, кто использовал "пурпурное топливо" в торговле на черных рынках. Все правонарушители были убиты сразу при аресте, ко всем преступникам отнеслись также беспощадно, как и к мятежникам. Дабы удержать жизненно важные артерии страны, Император У вынужден был приложить тяжелую железную руку ко всем виновникам.

После, Институт Лин Шу взял на себя инициативу и собрал большое количество механиков среди простых людей, поручив им работать быстро и сверхурочно, чтобы как можно скорее имитировать западные товары с аналогичными функциями, с единственным исключением в их конструкциях – они должны были работать от угля или с помощью заводного механизма.

Твердый нож отрезал выход Цзылюцзиня на черные рынки, а мягкий нож отрубил все пути к западным рынкам. Даже если кто-то владел запасами Цзылюцзиня, кто не хотел бы пользоваться более дешевым топливом в качестве альтернативы? Кроме того, дизайн западных товаров был слишком аляпистым, что было не совсем по вкусу жителям Центральной равнины.

Подлинные западные товары вскоре заменили имитацией, а западные торговцы больше не имели права продавать свой товар на Центральной равнине.

Чего не скажешь о деликатных товарах, таких как шелк, они пользовались большой популярностью в западных странах.

- Наверное, я слишком много думаю, - сказал Гу Юнь.

Шэнь И секунду помолчал, затем спросил:

- Как Его Величество отреагировал на это?

Губы Гу Юня сжались в горькой улыбке.

- Его Величеству нечего бояться, - сказал он. - Он знает, что пока Черный Железный Лагерь охраняет северо-западную границу, Великая Лян будет неуязвима. Если бы я не знал о том, что все так обернется, думаешь, у меня не болела бы голова?

Шэнь И спросил:

- Его Величество лично сказал тебе это?

Гу Юнь болезненно улыбнулся.

- Он не только сказал это мне в лицо, он еще и пожаловал мне шубу на лисьем меху.

У маршала Гу действительно была плохая привычка носить круглый год только один слой одежды. Об этом было хорошо известно и среди всего офицерского состава императорского двора. Он одевал еще несколько слоев только в том случае, если во время службы на границе его настигала снежная буря. Теперь же Император подарил ему достойную зимнюю одежду. Только слепец не поймет, что было сокрыто в его словах.

Шэнь И промолчал.

- После празднования Нового Года я, вероятно, вернусь на северо-западную границу. Его Величество не сможет как следует выспаться, пока Черный Железный Лагерь в столице.

Страхами нового Императора, тысячи миль рек и гор слились в одну линию, тяжело рухнув на плечи Аньдинхоу.

Все верили, что пока в руках Маршала Гу будет власть над тремя всемогущими фракциями Черного Железного лагеря, он останется непобедимым, одерживая победу за победой в каждом сражении. Против такой силы никто ничего не сможет сделать.

Они были опорой и поддержкой нового Императора, а он страшился, боялся их.

- Скажи мне, что если однажды я внезапно умру? Что мы тогда будем делать? - спросил Гу Юнь.

Выражение лица Шэнь И в миг изменилось.

- Прекрати говорить ерунду! - огрызнулся он.

Гу Юнь спокойно продолжил:

- Нет необходимости избегать разговоры о жизни и смерти, богатства и бедности, все они решают нашу судьбу. У нас - тех, кто носит фамилию Гу - не было ни одного человека, который бы прожил долгую жизнь. Мы не только мало живем, но и наш род не слишком плодовит. Всякий раз, когда старый Аньдинхоу видел меня, он никак не мог сдержать глубокий вздох. Каждый раз, когда кто-то говорит о моем будущем, у меня... нет никого, кто мог бы стать моим наследником.

- Разве у тебя нет Его Высочества четвертого принца? - спросил Шэнь И.

Гу Юнь покачал головой.

- Этому ребенку не суждено жить в тумане и есть песок. Почему мы говорим на эти мрачные темы в такой хороший новогодний вечер? Иди и закажи для меня "Красноглавого Змея". Я пойду домой и заберу своего сына.

Закончив, Гу Юнь пришпорил коня и бросился вперед, оставляя Шэнь И позади.

- Ты не мог сказать об этом раньше?! Во всей столице всего двадцать таких "Змеев"! - сердито прорычал Шэнь И. - И как мне заполучить одного, если ты сообщил мне об этом только сейчас?!

- Ты уж постарайся справиться с...

Слово "этим" потерялось в северо-западном ветре, а затем ударило Шэнь И в лицо. Аньдинхоу давно скрылся вдали широкой дороги.

Чан Гэн сидел дома и очень внимательно, с усердием читал книгу, пока кто-то неожиданно не распахнул двери главного входа в поместье. Холодный ветер и снежинки ворвались вслед за нарушителем тишины, потревожив разложенные на столе бумаги и заставив их рассыпаться по полу.

Этой ходячей неприятностью был никто иной, как Гу Юнь. Чан Гэн неохотно повернул голову и выдохнул:

- Ифу...

Гэ Пансяо и Цао Нянцзы прыгали по обе стороны от маршала. Они активно размахивали руками, обращая на себя внимание Чан Гэна.

- Старший брат, старший брат! Аньдинхоу сказал, что возьмет нас на борт "Красноглавого Змея"!

Чан Гэн не любил выходить на улицу. Он отдавал предпочтение спокойствию, а не подобной чрезмерной активности. Ему также было очень некомфортно, когда вокруг полно людей - они очень раздражали его. В Яньхуэй он был вынужден покидать свой двор, чтобы пойти потренироваться с мечом на Генеральский Холм. Это была вынужденная мера, потому что двор мэра Сюй был очень маленьким. С тех пор, как они прибыли в поместье Аньдинхоу, Чан Гэн не собирался покидать его стены.

Он считал, что в канун Нового Года следовало бы лучше собраться всем вместе дома, возле маленькой печи, разогрев пару бочонков вина за дружеской болтовней. Почему обязательно выходить глотать холодный ветер и наблюдать за толпой людей?

Но Гу Юнь вмешался первым, снял верхнюю одежду и поинтересовался:

- А ну не вытягивай тут ноги и давай скорее собирайся! Дядя Ван сказал, что ты не выходил за дверь с тех пор, как прибыл в поместье. Ты тут что, грибы выращиваешь?

Достаточно было просто представить море бесчисленных людей, как у Чан Гэна тут же по коже побежали мурашки. Что-то радости ему эта идея не очень доставляла, несмотря даже на то, что он будет вместе с Гу Юнем. Он не сдвинулся с места, стараясь найти подходящее оправдание:

- Ифу, мы должны очень серьезно отнестись к празднованию Нового Года, кто-то должен остаться, чтобы присмотреть за домом, я... Ах!

Гу Юнь не позволил ему закончить. Без лишних слов он тут же обернул шерстяную накидку вокруг Чан Гэна, затем взглянул на него, как на рулон ткани, который научился кричать, а уже после - вытащил его из поместья, взвалив на плечо:

- Мальчишка, ты еще совсем ребенок, а уже такой "внимательный"!

Автору есть что сказать:

Обсуждаем несложные методы борьбы с маленьким зазнайкой - просто заворачиваешь его и уносишь с собой =w=

Примечания:

1) Лунань:

隆 - Лун - Милостивый, благосклонный.

安 - Ань - спокойный, тихий, мирный.

2) Ритуал был одним из самых важных событий для Империи.

Император — единственное человеческое существо, имевшее право быть посредником между небом и землей, между людьми и верховными божествами. Только он один от имени всего народа и империи имел право молиться небу и приносить ему жертвоприношения. «Получив» власть от неба, император считался непогрешимым, всезнающим и всевидящим.

3) Сын неба - в древнем Китае "Сын Неба" - одно из обращений к Императору.

4) 金口玉言 - jīn kǒu yù yán - золотые уста и яшмовые речи (обр. золотые слова, мудрые высказывания, добрый совет)

5) 覆水难收 - fù shuǐ nán shōu - вылитую воду трудно собрать (обр. в знач.: сделанного не воротишь; прошлому возврата нет)

6) 高帽 - gāomào - высокая шляпа - важность, стремление придать себе значимость, любовь к лести)

7) Великий Шелковый Путь — Оттуда в страны Запада во II веке до н.э. начинают привозить шелк и другие товары, неизвестные ранее в Европе. Шелковый путь формировался на протяжении нескольких веков из небольших караванных дорог.

8) tian hua luan zhui - букв. небесные цветы падают на землю, обр. разглагольствовать, расписывать, приукрашивать.

9) В новелле головным убором Папы является широкополая шляпа, в то время как по традиции в католицизме, Папа Римский носит тиару

Глава 22 - На борту

Чан Гэн внезапно ощутил сильное желание сию же секунду стать сильным

***

Чан Гэн покраснел от макушки до кончиков пальцев ног, от него едва не пошел пар! Он подгорел до хрустящей корочки, при этом оставаясь нежным внутри. Он был зол до такой степени, что не мог произнести ни единого слова.

В это же время, Цао Нянцзы ловил себя на мысли, что ему очень уж нравится вот так вот стоять и рассматривать маршала Гу. Вот и сейчас он стоял за спиной Гу Юня и едва не пускал слюни, наблюдая за ним.

- Если в этой жизни Аньдинхоу хотя бы раз понесет меня вот так на руках, тогда я... - сказал он Гэ Пансяо, - я буду готов умереть без толики сожаления о прожитых годах!

Услышав эти слова, Гэ Пансяо тут же утер нос, твердо встал на ноги, втянул живот и принял такую позу, будто он был готов принять непреподъемную ношу. Похлопав себя по плечу, он сказал:

- Забирайся!

Цао Нянцзы недовольно уставился на толстого мальчишку, затем с презрением сплюнул и, поджав губы, широкими шагами вышел за ворота.

В канун Нового Года была временно отменена большая часть правил и запретов.

Когда Гу Юнь и дети вышли на улицу, маршал, наконец, вспомнил о том, что ему все-таки следует побеспокоиться о репутации своего названного сына, и опустил его на ноги.

С мрачным выражением лица Чан Гэн, ступая широкими шагами, пошел вперед. Его прямая спина была так напряжена, что вполне могла бы служить флагштоком. Накидка мягко ниспадала по его плечам и спине. Он быстро взрослел, и его фигура уже выдавала в нем высокого и сильного мужчину, каким он обязан был стать в будущем.

Гу Юнь потер нос, быстро догнал мальчика и без зазрения совести, с некой усмешкой в голосе, спросил:

- Ты сердишься на меня?

Чан Гэн сердито убрал руку Гу Юня со своего плеча и холодно ответил:

- Я не смею!

- Ты весь день прячешься в доме, разве ты не устаешь от этого? Маленьким детям...

Чан Гэн посмотрел на него мрачным и внушающим страх взглядом. Когда Гу Юнь понял, почему на него так смотрят, он поспешил поправить себя:

- Молодым людям стоит быть немного активнее. Ты прожил всего несколько лет, а уже устал от мира смертных?

Чан Гэну нечего было ответить своему слишком уж жизнерадостному ифу. Он с бесстрастным выражением лица снова намеревался оттолкнуть руку Гу Юня, решившего потащить своего приёмного сына за собой. Но, едва Чан Гэн коснулся пальцев Гу Юня, он ошеломленно вздрогнул, у Гу Юня были невероятно холодные руки.

Нахмурившись, Чан Гэн схватил руку своего маленького ифу. От холода она была почти синей. Эта рука будто принадлежала мертвецу, которого только вытащили из земли. В животах людей не горит Цзылюцзинь, а, потому, бегая по улице в одном слое одежды, как тут не замерзнуть?

Просто... вот нечем ему больше заняться!

Чан Гэн очень сильно переживал за своего ифу, отчего у него на сердце становилось только неспокойнее. Он сердито надулся, развязал свою накидку и без лишних слов закутал в нее Гу Юня. Маршал неизбежно был вынужден чуть наклониться к Чан Гэну, пока тот не затянул завязки на меховой накидке. Гу Юнь искренне улыбнулся, доверчиво наслаждаясь пропитанной праведным гневом сыновьей почтительностью. И он подумал про себя: "Это и вправду очень приятно, когда у тебя есть ребенок. Надо дождаться, когда Сяо [1] Чан Гэн подрастет, и тогда мне следует задуматься о поиске кого-нибудь, кто смог бы родить для меня. Думаю, что было бы неплохо, если бы у меня родилась девочка".

В канун Нового Года, с семи часов вечера и в течении каждого последующего часа, на всю столицу звучал протяжный звук тромбона, напоминая людям о приближающемся торжестве.

По всему городу гремели фейерверки и разносился праздничный бой барабанов, а в воздухе повсюду, подобно бабочкам, летали бесчисленные красные листки бумаги. Люди были абсолютно везде - на берегу реки, посреди улиц и на высоких зданиях. У Чан Гэна от одного взгляда на эту толпу кровь стыла в жилах, казалось, что все люди мира собрались в крохотном городке. По сравнению с этими жизнерадостными и ликующими толпами людей, эти зеваки с рынка городка Яньхуэй кажутся просто опустошенными одинокими скитальцами.

И сейчас, наблюдая за беззаботными Гэ Пансяо и Цао Нянцзы, Чан Гэну было уже не столь важно, кто вытащил его из дома. Он держался за холодную руку Гу Юня, пытаясь ее как можно быстрее согреть, не забывая присматривать за парой деревенских детей - а то вдруг потеряются еще - восторженно оглядывающих всё вокруг. Даже несмотря на то, что рядом с ними ступали несколько солдат из Черного Железного Лагеря, он никак не мог избавиться от удушающего чувства беспокойства.

Некоторые люди уже родились такими - они будут постоянно волноваться.

В эту же секунду в воздухе раздался долгий звук, напоминающий крик орла и курлыканье журавлей. Толпа взревела, громко приветствуя судно и указывая на небо:

- "Красноглавый Змей"

- Смотрите! Взлетел первый "Красноглавый Змей"!

Столица была основной территорией правления Императора и, как правило, в стенах столицы были запрещены любые воздушные перемещения. На всех девяти воротах города были установлены заряженные арбалеты со стрелами Байхун. Даже если к столице по воздуху посмеет приблизиться фракция Черных Орлов, их немедленно собьют.

Единственным исключением для этого правила был канун празднования Нового Года.

На широком тракте, ведущем прямо в столицу, возвышался важнейший символ Центральной Равнины - Башня "Ци Юань" [2].

Говорят, что, когда жители Запада пересекли море на своих огромных кораблях и ступили на Центральные Равнины, они знали только о двух достопримечательностях - первым был Императорский Дворец, а вторым - башня "Ци Юань".

Башня "Ци Юань" не являлась заурядной постройкой. Она была построена почившим Императором на двадцать первый год правления Юань Хэ за счет сокращения расходов на военные нужды. Тогда Император охотно приветствовал гостей со всего мира. Именно в то время территория Центральной Равнины разделилась на два крупных региона - на северный и южный. На северных землях было установлено множество трибун с высокими смотровыми площадками. Их называли "Небесные грёзы". На южных землях установили высокую башню, которую насмешливо называли башней "Чжай Син" [3]. Конечно же, никто не смел открыто называть её так, поэтому в народе её обычно называли башней "Тин Юань" [4].

Обращенные друг к другу Императорский Дворец и башня "Ци Юань" стали принятым обозначением севера и юга, неба и земли.

Каждый год, в канун Нового Года, башня "Тин Юань" становилась центром всей столицы. Известнейшие актеры и певички со всей страны желали придумать хотя бы одну песню или танец, чтобы преподнести их на праздник. Люди собирались огромными толпами под башней, а смотровая площадка "Небесные грёзы" была забита высокопоставленными чиновниками и знатными благородными господами.

Около семи часов вечера в небо взлетят двадцать "Красноглавых Змеев".

Механизм работы "Красноглавого Змея" был похож на механизм "Гигантского Змея". Единственное различие между ними заключалось в том, что одного только названия "Гигантский Змей" было достаточно, чтобы варвары задрожали от страха, в то время как "Красноглавый Змей" использовался исключительно для развлечений.

С двух сторон на корпусе огромного судна были выгравированы две огненно-красные рыбки - карпы кои. "Красноглавый Змей" взлетал в небо с помощью восьмидесяти одного пылающего крыла. Само судно было закреплено на платформе специальными, напоминающими паутину, полупрозрачными веревками.

Множество крыльев вспыхнули, и более двадцати сияющих, как красные кои, невероятно прекрасных "Красноглавых Змеев" медленно, слегка покачиваясь, начали подниматься в воздух.

Обзор с палубы "Красноглавого Змея" был превосходным - можно было видеть красные стены Императорского Дворца и бесчисленное множество

горящих по всей столице фонарей. На самом судне, вдоль округлых палуб, располагались изысканные каюты. Напитки и еду можно было передавать по паутинообразным веревкам.

Гу Юнь провел троих детей по узкой дорожке прямо к платформе. Стражник выпал в осадок, узнав в лице Гу Юня Аньдинхоу. Он уже было собрался отдать маршалу поклон, дабы выразить своё почтение, но Гу Юнь остановил его, сказав:

- Не нужно этих формальностей, я всего лишь привел детей немного поиграть. Вы видели генерала Шэнь?

Откуда-то издалека к ним подбежал подавальщик:

- Аньдинхоу, господин, генерал Шэнь ждет вас на борту "Красноглавого Змея".

Гу Юнь спокойно кивнул, но внутри он восторгался генералом Шэнь - маршал привел Чан Гэна и его друзей, чтобы присоединиться к веселью и совершенно не ожидал, что Шэнь И окажется настолько невероятным. Как же ему удалось добыть судно?..

Гэ Пансяо уставился на "Красноглавого Змея". Ступая за Гу Юнем, он спросил:

- Аньдинхоу, господин, мы отправимся на небеса?

- Не нужно так туда спешить. На небеса мы отправимся через несколько десятилетий. Сегодня мы всего лишь ненадолго ступим в их чертоги.

Ночью, в канун Нового Года, Чан Гэн слушал болтовню взрослых мужчин, обменивающихся взаимными пожеланиями светлого будущего, искренне желая заткнуть им рты.

В каюте "Змея" было тепло, как весной. Когда Гу Юнь вошел, он развязал накидку и кинул ее на спинку стула.

Шэнь И уже звал всех к праздничному столу, уставленному винами и множеством разнообразных блюд. В каюте также были красивые молодые слуги - мужчины и женщины. Самые смелые постоянно поглядывали на Аньдинхоу Гу.

Глаза Гу Юня широко раскрылись, и он пристально посмотрел на генерала Шэнь - Шэнь И был типичным книжным червем и буквоедом, который не по возрасту одряхлел. Шэнь И даже не решался смотреть на картины западных художников, считая, что их сюжеты могут пагубно отразиться на его эстетическом вкусе. И как после этого он, неисправимый ханжа, притворявшийся праведником, осмелился собрать тут целую толпу молодых да гибких юнцов?

Когда Гу Юнь бросил на него вопросительный взгляд, Шэнь И шепнул ему на ухо:

- Стоило господину Вэй услышать о том, что тебе требуется корабль, как Вэй-ван настоял, чтобы это судно передали тебе.

Гу Юнь даже не знал, что на это ответить, сдерживая на лице необъяснимое выражение.

Один из подавальщиков умел подстраиваться под ситуацию, и, потому он сразу же вышел вперед, поинтересовавшись у Гу Юня:

- Господин, мы будем разогревать двигатель?

Гу Юнь выдержал паузу, затем кивнул и ответил:

- Да, конечно. И передайте братьям, охраняющим палубу, отойти на ужин. Сегодня нет никого постороннего, следовательно, нет необходимости так фанатично следовать правилам вежливости.

Получив инструкции, подавальщик вышел на палубу. По воздуху разнесся длинный сигнал.

В каюту маршала немедленно зашли несколько солдат Черного Железного Лагеря. Выстроившись в стройный ряд, они в один голос поприветствовали Гу Юня:

- Великий маршал!

Холод их черной брони мгновенно пронзил приятную, мягкую атмосферу комнаты, и весь её волшебный трепет рассеялся.

Гу Юнь посмотрел на отступающих слуг. Одна из них, пожалуй, самая приятная на вид, молодая девушка, бросила на маршала кокетливый взгляд.

Гу Юнь улыбнулся ей в ответ, но в его взгляде проскользнули нотки разочарования, ведь он привел с собой троих еще совсем юных мальчиков. Подобные ночные развлечения следует заканчивать на стадии переглядываний.

Шэнь И кашлянул, а Гу Юнь отвел взгляд, как будто ничего не произошло.

- Вэй-ван уже взрослый мужчина, как он может вести себя так неподобающе? - сетовал Гу Юнь.

Шэнь И беззаботно рассмеялся.

К счастью, внимание мальчишек привлекли окружившие "Красноглавого Змея" пылающие крылья. Смотря в окна, они даже не заметили, какими непотребствами тихонько занимались взрослые.

Пылающие крылья зашипели, и мимо окон резко пронесся горячий воздух. Чан Гэн едва не потерял равновесие, цепляясь за деревянное окно. Рядом закричал Цао Нянцзы, когда судно "Красноглавого Змея" завибрировало и начало подниматься в небо.

В семь часов вечера с платформы "Тин Юань" запустили фейерверки, ярко вспыхнувшие прямо в кольце двадцати алеющих в небе "Красноглавых Змеев". Соединяющие судна нити окрасили ярко-оранжевые всполохи света.

Платформа начала медленно подниматься. Шестерни под платформой цеплялись друг за дружку. Прямо на платформе появилась танцовщица в красном платье. Она пела, аккомпанируя себе игрой на пипе [5].

Нет ничего, что могло бы быть превыше подобного великолепия праздной пышности на небе и на земле.

Шэнь И открыл бутылку вина и протянул руку, чтобы заполнить чарку Гу Юня.

- Это первый год выплаты дани с запада после подавления восстания. Лучший сорт виноградного вина и яшмовая чарка. Отличное вино должно соответствовать герою. Отведай же его!

Гу Юнь уставился на яшмовую чарку, и выражение его лица постепенно смягчилось, став более подобающим празднику. Он сделал всего один глоток, затем отставил пиалу в сторону - не то, чтобы вино было плохим, Гу Юнь просто всегда чувствовал себя не очень хорошо.

- Довольно, - сказал Гу Юнь, - я не очень люблю такое вино. Поменяй его на желтое вино "Хуадяо" [6]. Я не герой, а трус. Ох, господа, прошу, присаживайтесь, не волнуйтесь о детях, они поели дома. Пусть играют.

Пока они разговаривали, Гу Юнь почувствовал, что его линия обзора стала немного размытой. Он наклонился и ущипнул себя за переносицу. Он прекрасно понимал, что действие лекарства, которое он принял несколько дней назад, скоро закончится.

Эффект от лекарства заканчивается примерно за пол часа. Когда это начинает происходить, Гу Юнь постепенно начинает терять зрение и слух.

Когда Шэнь И заметил этот знакомый жест, он сразу понял, что происходит.

- Маршал?..

- Ничего, - Гу Юнь покачал головой. Заменив вино, он поднял чарку ко всем сидящим за столом.

- Все вы - одни из миллиона могущественных воинов Великой Лян. Вы все отважились выйти на поле брани рядом со мной. Пусть у нас нет ни богатств, ни власти, ни влияния, лишь только суровые условия жизни на границе и ничтожное жалование. Вы все пережили так много. И эту чарку я поднимаю в честь всех вас, мои братья.

Когда Гу Юнь закончил с первым тостом, он наклонился к своей чарке, а затем налил себе еще немного вина:

- Вторую чарку я поднимаю братьям, павшим на западе. Тогда я не знал высоту неба и толщину земли, я был неопытен и повел их вперед, но я не смог вернуть их назад...

- Маршал, - сказал Шэнь И, - наступает Новый Год. Пожалуйста, не нужно больше ничего говорить.

Гу Юнь чуть улыбнулся. Опустошив чарку, он доверху наполнил её и поднял, чтобы произнести еще один тост:

- Третью чарку, - прошептал Гу Юнь, - я поднимаю Владыке неба и Владычице земли. Я желаю, чтобы Боги радушно приняли души моих соратников.

Чан Гэн стоял у окна. Никто не знал, когда красивые пейзажи снаружи перестали привлекать его. Он повернулся и, не моргая, уставился на Гу Юня.

Он видел Гу Юня увлеченным и полным энергии, но он также видел, как Гу Юнь совершенно бесстыдно может лениться.

Но он никогда не видел, чтобы Гу Юнь поднимал тост и залпом выпивал за чьи-то души. Такой ифу ему был незнаком.

Размышляя об этом, Чан Гэн понимал, что Гу Юнь также никогда не злился на него. Он вообще редко когда-либо показывал свою усталость или раздражение. Он иногда дразнил Чан Гэна и забавлялся, когда тот в ответ мило обижался. Он был доброжелательным и приветливым, но при этом он был таким... Возмутительно отвратительным! И все же, другие эмоции Гу Юня были скрыты от Чан Гэна.

Потому что Чан Гэн был просто ребенком, который ничего не мог сделать.

Чан Гэн внезапно ощутил сильное желание сию же секунду стать сильным.

В этот момент Гэ Пансяо обернулся и закричал:

- Аньдинхоу, господин! Генерал Шэнь! Западный человек вывел танцевать много диких зверей! Смотрите!

Примечания:

1) Cяо - обращение: младший, маленький молодой (относительно младший), употребляется вне зависимости от пола.

2) 鸢 [yuān] "Юань" означает "Змей". В башне Ци Юань (起鸢楼) это тоже самое что "Юань" в "Гигантском Змее" или в "Красноглавом Змее". "Ци" одначает "подняться, взлететь, возвыситься". Башня Ци Юань это здание-платформа для взлета "Змеев" в небо.

3) Чжай Син (摘星) переводится, как "срывать\собирать звёзды" (обр. о высоком пике, здании). Башня была очень высокой, оттуда и такое название.

4) Тин (停) - означает "останавливаться, стоять". Тин Юань - место, где "Змеи" могут приземлиться.

5) Пи́па́ (кит. упр. 琵琶, пиньинь: pípá) — китайский 4-струнный щипковый музыкальный инструмент типа лютни.

6) 花雕 huādiāo «хуадяо» (лучшее шаосинское рисовое вино)

Глава 23 - Свирепый тигр

"Я - цветок трех фракций выдающегося Черного Железного Лагеря, чья слава простирается далеко за океан!"

***

Гу Юнь неторопливо вынул монокль "Люли" и опустил его на переносицу. Он как бы между прочим подошел к Чан Гэну, распахнул окно и прищурился, всматриваясь в платформу корабля.

За ухом Гу Юня от монокля "Люли" поблескивала тонкая цепочка из белого золота. Тонкое стекло полностью перекрывало глаз цвета спелого персика, отчего создавалась иллюзия, благодаря которой переносица казалась на вид более прямой. От Гу Юня исходила леденящая душу аура, потому сейчас он напоминал дикого зверя в человеческой оболочке.

Чан Гэн несколько секунд молча смотрел на него, а затем спросил:

- Ифу, что это ты надел?

- Небольшой аксессуар, подарочек наших западных друзей. Он мне идёт? Для людей с запада, которые носят подобный аксессуар - это всего лишь дань моде. Позволь мне пройти кружок по западным границам, и я приведу тебе западную мачеху, хорошо? - дразнился Гу Юнь.

Чан Гэн ничего не ответил.

Невысокий солдат из фракции Черных Орлов попытался как-то разбавить нависшую в комнате тяжелую атмосферу:

- А! Маршал, вы же не родной отец ему! - бойко сказал он.

Гу Юнь беззаботно засмеялся.

Низкорослый солдат покачал головой и сказал:

- За последние несколько лет мир изменился. Мысли людей не те, что прежде. Раньше женщины уважали наши добродетель, натуру и нрав; мы ни о чем не переживали. Но теперь все совсем наоборот. Их заботит только то, насколько мужчина талантливый и как он красив. Маршал, мы, братья, холосты не потому, что мы неприглядны, а потому, что просто родились под несчастливой звездой.

Гу Юнь громко рассмеялся.

- Катись отсюда! Не втягивая меня в это! Это кто тут неприглядный? Я - цветок трех фракций выдающегося Черного Железного Лагеря, чья слава простирается далеко за океан!

Суровые военнослужащие были совершенно потрясены бесстыдством своего маршала, и у них не было другого выбора, кроме как рассмеяться вместе с ним.

- Маршал, - холодно сказал Шэнь И. - Если вы прекрасны, как цветок, почему вы до сих пор не можете найти жену?

Всего одно предложение вызвало у Гу Юня тягостные воспоминания о печальных событиях. Маршал скрестил руки на груди и сказал:

- Я в ожидании наиболее высокой цены. К тому же, все самое лучшее происходит под занавес. Что ты вообще смыслишь в этом?.

Ну, если говорить о подобных вещах с такого ракурса, то тут действительно нельзя было так просто обвинять Гу Юня.

Чувства почившего Императора были к нему довольно противоречивыми. Он любил Гу Юня, но в то же время был осторожен с ним. Все было хорошо, пока Гу Юнь был ребенком. Но когда он стал старше, брак молодого Аньдинхоу стал рыбьей костью, застрявшей в горле почившего Дракона.

Если бы он выбрал кого-то из семьи, занимающей в обществе низкое положение, он бы боялся критики со стороны народа, потому что он плохо поступил с потомком верного подданного. Старый Император не смог бы помешать разносящимся в народе разговорам, о чем бы они ни говорили. Но вот если бы он выбрал кого-то из очень влиятельной семьи, он не почувствовал бы ничего, кроме тревоги.

Перед лицом возникшей дилеммы, для почившего Императора это был крайне сложный выбор, какой бы из двух вариантов он не предпочёл. Возможно, в тот год почивший Император желал бы, чтобы Гу Юнь был всего лишь маленьким евнухом.

Вопрос о женитьбе молодого Аньдинхоу тянулся слишком долго и часто откладывался, пока выбор Императора не пал на дочь одного благородного ученого семьи Го.

Из поколения в поколение в семье Го жили высокообразованные ученые. Они всегда отличались социальным происхождением и благонравием. Говорят, что молодая госпожа Го была прекрасна, подобно цветку орхидеи, а о ее талантах и остром уме знала вся столица. В том году, вместе с супругой наследника престола - нынешней Императрицей - они составили столичную пару красавиц. Этот выбор не должен был повлечь за собой никакой личной выгоды, а также не опозорил бы имя Гу Юня.

Но было нечто действительно странное. Тогда, сразу после их помолвки, этот прославленный цветок, казалось, покрылся инеем. Прекрасная девушка начала болеть и с каждым днем становилась все слабее и слабее. Не дождавшись победоносного возвращения Гу Юня с границы, госпожа Го скончалась.

Если подумать, многие жены умирали в столь раннем возрасте, не говоря о невестах, не успевших выйти замуж. Это не было чем-то необычным. Но тогда эта проблема коснулась молодого Аньдинхоу, и людям было трудно не вспомнить судьбу его одинокого дедушки, потерявшего своих жен и детей. Трудно было не задуматься о кончине родителей Гу Юня, почивших, когда Гу Юнь был еще совсем ребенком.

Таким образом репутация Аньдинхоу, судьба которого противостояла судьбе его жены, начала разноситься по всей столице.

Стать супругой молодого Аньдинхоу, несомненно, было очень престижно. Помимо внушительной денежной выгоды, полностью отпадала необходимость в уходе за престарелыми родственниками. Но, получив даже великое благословение неба на подобный брак, нужно было оставаться в живых, чтобы наслаждаться обещанными почестями.

После трагических событий, Гу Юнь бегал туда-сюда между северной и западной границами. Он не возвращался в столицу последние пять лет и у него просто не было возможности снова заняться вопросом своей женитьбы. Теперь, когда старый Император скончался, пусть нынешний Сын Неба был старше Гу Юня на несколько лет, он с детства называл Гу Юня "императорским дядей". Их разделяло целое поколение. Даже несмотря на то, что один был Императором, а второй - подданным, ему было неудобно заниматься вопросом о браке Гу Юня.

У Гу Юня попросту не было сил думать об этом, поэтому данный вопрос тянулся и по сей день.

Шэнь И продолжил беспощадно терроризировать Гу Юня:

- Наиболее высокой цены? И кому вы хотите продать себя?

Гу Юнь поднял взгляд и сквозь монокль "Люли" увидел, что Чан Гэн пристально смотрит на него с довольно напряженным выражением лица. Гу Юнь предположил, что мальчик беспокоится о том, что после женитьбы Гу Юнь больше не будет любить его.

Он поднял руку и похлопал Чан Гэна по голове в попытке хоть немного утешить его.

- Я предпочитаю умных, ласковых и добрых. Не переживай, я не собираюсь попасть в лапы льва Хадун [1], чтобы не расстроить тебя.

Эти слова будто вспороли Чан Гэну грудь. Казалось, что все эти непристойные сны, которые он, исходя из личных умозаключений, успешно подавил, воспользовались моментом, чтобы снова вырваться наружу и суетливо начать раздирать мальчика изнутри печалью и чувством безнадежности, без возможности быть выставленными на показ.

Он с трудом выжал из себя натянутую улыбку.

С таким же трудом он каждую ночь заставлял себя спать.

В этот момент на платформе "Тин Юань", вперемешку с боем барабанов и аплодисментами, неожиданно поднялся шум. Несколько танцевавших с обезьянами и попугаями западных актеров покинули сцену. На платформу подняли огромную, прикрытую тканью, железную клетку. Западный клоун в белом гриме изогнулся и, развернувшись, установил большой пылающий обруч. Через несколько вопросительных гримас и поз, в попытке вызвать должный интерес со стороны любопытной толпы, он, наконец, сорвал ткань с клетки.

В клетке был огромный тигр!

Гэ Пансяо высунул из окна почти все свое тело и спросил:

- Ого! Да ладно?! Это настоящий тигр?!

Клоун вышел вперед и распахнул железную клетку. Схватив тигра за ошейник, он вывел его наружу.

Тигр казался раздражённым и беспокойным. Невозможно было сказать точно, было ли это потому, что за ним наблюдало столько людей, но он двигался с огромным нежеланием.

Гу Юнь нахмурился и холодно сказал:

- Эти иностранцы прекрасно соблюдают нормы приличия. Вывести дикого зверя, подобно этому, на праздновании Нового года. Сяо Цзя!

Молодой солдат из Черных Орлов, который сегодня болтал больше всех, тут же ответил:

- Да!

- Иди и найди солдат, чтобы проследить за ними. Внизу слишком много людей, не позволь возможным неприятностям случиться, - приказал Гу Юнь.

Сяо Цзя, приняв приказ, спрыгнул прямо с палубы "Красноглавого Змея". От их каюты до земли было около тридцати метров. Его силуэт вспыхнул в воздухе, оставляя позади себя шлейф тонкого белого пара, а затем, в мгновение ока, скрылся из виду.

Подгоняемый оглушающим ревом толпы, беспокойный тигр начал неохотно прыгать через огненное кольцо. Оскал на его морде придавал свирепости зверю, будто его заставляли выполнять трюки против собственной воли.

По всей трибуне "Небесные грезы" раз за разом раздавались аплодисменты и хлопки, каждый последующий громче предыдущего. Среди зрителей даже были те, которые в самый разгар шоу начали бросать деньги.

Наблюдая за выступлением западных актеров, воодушевленная толпа, ведомая благими намерениями, кидала медные монеты прямо на платформу "Тин Юань". Многие делали это и раньше, но сегодняшней ночью никто не знал, откуда взялся и кем был этот безответственный и слабоумный наблюдатель, который начал бросать вниз листовое золото.

Наблюдающая за платформой, оживленная толпа разразилась криками:

- Смотрите, золото! - Эти слова повторялись снова и снова.

Но прежде, чем кто-то смог добраться до золота, прыгающий через пылающий обруч тигр, вспыхнул праведным гневом. Он взревел и впился острыми клыками в руку беззащитного клоуна.

Свирепый тигр откусил его руку от предплечья, и клоун разразился душераздирающим криком.

Яростно взревев, потерявший контроль зверь бросился в толпу людей под платформой "Тин Юань".

Люди, которые были ближе всего к платформе, были дико напуганы агрессивным животным, и в попытке сохранить свои жизни, начали бежать, в то время как люди, которые были дальше всего от платформы, до сих пор не знали о сложившейся ситуации. Услышав о золоте, эти люди продолжали протискиваться вперед, желая побороться за листовое золото.

Никто не мог двигаться - одна сторона толкалась в попытке убежать, вторая - в попытке подобраться ближе к платформе.

Кто-то выкрикивал: "Золото!". Кто-то вопил: "Тигр!"

В толпе были и те, кто падал на землю, не в силах снова подняться на ноги. Возле платформы начался полный хаос.

Толпа умудрилась разбить ровные ряды ночной стражи. В башне "Ци Юань" не было недостатка в чиновниках и знатных господах - многие из них даже не замечали жизни простых людей. В спешке господа заботились только о сохранении собственных жизней. Убегая, они продолжали важничать, приказывая слугам расчистить им путь.

Гу Юнь схватил Чан Гэна за плечо и оттолкнул его назад. Схватив длинный лук, который Шэнь И повесил возле двери, он поднял стрелу и отдал приказ:

- Не выходить!

Солдаты Черного Железного Лагеря встали из-за стола.

Шэнь И схватил Гу Юня за локоть и выпалил:

- Твои глаза...

Чан Гэн молниеносно среагировал на слова учителя Шэнь. Тут же подняв голову, он подумал: "Глаза? Что случилось с его глазами?"

Гу Юнь проигнорировал его, вырвал руку из цепких пальцев Шэнь И и с ноги открыл дверь "Красноглавого Змея".

Несколько солдат фракции Черных Орлов спрыгнули с борта "Змея" и полетели в сторону платформы. В прохладе ночного сумрака вспыхнуло несколько фейерверков. Один из солдат в черной железной броне, стоявший достаточно высоко, начал взбираться на сигнальный столб "Красноглавого Змея", сжимая в руках тунхоу.

- Аньдинхоу здесь! Не создавайте панику!

Это подействовало на толпу эффективнее, чем священный указ, данный Императором. Многие люди мгновенно перестали толкаться, достаточно им было услышать единственное: "Аньдинхоу"

Вой тигра можно было услышать издалека. Яростный зверь проталкивался через толпу, подобно молнии, и вскоре под его когтями оказался зажат юноша.

Гу Юнь встал на расписанную под кои корму корабля, прислонился к окну, чуть наклонился и начал натягивать тетиву со стрелой.

Монокль "Люли" все еще держался на переносице маршала. Никто никогда не использовал этот монокль для стрельбы. Из-за этого тонкого стекла поле зрения становилось неточным.

Тонкие ткани одежды Гу Юня колыхались под порывами горячего ветра, исходившими от пылающих плавников. От стойки маршала веяло неописуемой, несколько высокомерной аурой. Вся эта затея действительно была похожа на стрельбу из лука с закрытыми глазами.

Тем ни менее, Шэнь И знал одно: если Гу Юнь сейчас снимет монокль, он не сможет отличить человека от зверя, и, по сути, это действительно не будет отличаться от стрельбы с закрытыми глазами.

Почему же это произошло тогда, когда вопрос стоял о жизни и смерти?

Ладони Шэнь И покрылись тонким слоем пота, спина напряглась.

В этот момент Гу Юнь отпустил тетиву.

Примечания:

1) Лев Хадун (河东狮 hédōng shī ) - термин для обозначения свирепых, ревнивых и жестоких женщин.

Глава 24 - Очаровательный монах

В его чистых, ясных глазах будто мерцало море безмятежных звезд.

***

Похожая на метеор стрела пролетела сквозь сложную паутинно-веревочную систему, связывающую двадцать "Красноглавых Змеев" и - фьють! - пронзила затылок тигра. Никто не мог сказать, с какой силой была выпущена стрела, с легкостью пробившая большой и толстокостный череп зверя. Пораженный тигр качнулся и замертво рухнул на землю, не успев издать ни звука.

Но Гу Юнь на этом не остановился. Он потянулся за второй стрелой и наложил ее на тетиву. Прижавшись спиной к дверному косяку, маршал повернулся чуть в сторону и выпустил стрелу. Его целью оказался человек, бросавший на смотровую площадку листовое золото.

На трибуне раздался крик. Стрела не попала в голову иностранца, а лишь пригвоздила его шляпу к ближайшему столбу. Хвост стрелы еще некоторое время сильно вибрировал.

Пораженный страхом мужчина свалился со стула.

Убрав длинный лук, Гу Юнь повернулся и обратился к солдату в черной броне, расположившемуся на сигнальном столбе "Змея":

- Этот человек держал камень за пазухой [1]. Заключите его под следствие для допроса.

Только сейчас юноша, попавший в лапы тигра, медленно начал приходить в себя, всхлипывая с тихим стоном. Окружающие его люди видели весь ужас, который произошел в какие-то жалкие мгновения. Кто-то двинулся вперед, чтобы помочь юноше выбраться из-под тигра.

Под платформой "Тин Юань" неприметный человек худого телосложения и низкого роста, пользуясь суматохой, скрылся тенью в толпе, чтобы вскоре взойти на покачивающееся на водной глади судно недалеко от платформы.

Взойдя на лодку, он развязал платок на голове, за которым скрывался облик молодого темноволосого мужчины с черными глазами. Внешне он походил на жителя Центральной Равнины. Иностранца быстро впустили в отдельную комнату, где его уже ждали.

Человеком оказался молодой мужчина средних лет, одетый в свободные бело-красные одежды со сложной вышивкой. Подле него стоял причудливой формы скипетр. По плечам иностранца спадали аккуратно расчесанные, кудрявые, темно-каштановые волосы. Палец его руки был украшен увесистым церемониальным перстнем.

Это был посол верховного понтифика.

Хрупкий черноволосый иностранец с почтением опустился на одно колено и поприветствовал посла:

- Ваше преосвященство.

Епископ слегка наклонился вперед, демонстрируя, что он внимательно слушает.

- Боюсь, что все произошло именно так, как вы и говорили, - сказал черноволосый мужчина. - В сердцах этих восточных людей, Гу и его семья имеют какое-то символическое значение. Пока "черный ворон" спокойно летит по ночному небу, даже если в стране наступит чудовищный кризис, эти глупые люди будут слепо следовать за своей овчаркой, как стадо овец. Эту их полоумную веру сложно понять, к тому же, по моим скромным наблюдениям, многие из них даже не знают полного имени Гу Юня.

Епископ задумался на мгновение, затем сказал:

- "Семя" не пострадало?

- Вряд ли, - склонил голову черноволосый мужчина. - Аньдинхоу оказался на судне "Красноглавого Змея". Мне неведомо, как быстро его люди смешались с толпой, или как наши люди не заметили этого, а может быть он сам обладает исключительной способностью чувствовать критические ситуации. Как только мы посадили "семя", Черные Вороны немедленно отреагировали. Гу убил "семя" одним выстрелом с борта "Змея" и одновременно арестовал "сеятеля".

Епископ откинулся на резное кресло, пальцы огладили бороду.

- Это не личное достоинство Гу, а совокупное накопление опыта трех поколений. Люди Центральной Равнины слепо доверяют этим "чернокрылым воронам", едва ли не создав непоколебимую веру в семью Гу.

- Церковь долго дискутировала о том, почему в восточном обществе нередки изъяны, но людям каким-то образом удается сохранить этот изорванный мир цельным. Я думаю, что эта вера также является одной из причин.

Епископ поднялся и прошелся по судну, заложив руки за спину.

- Это наш шанс, - пробормотал он, - и это вовсе не прискорбное событие - я должен написать Папе письмо, мы можем немедленно привести в действие план Лоулань [2].

В башне "Ци Юань" все, наконец, успокоилось. Императорская стража быстро прибыла на место для оказания помощи пострадавшим. Гу Юнь понял, что здесь его присутствие более не обязательно. Он махнул Шэнь И, давая сигнал, что они могут идти.

Зрение Гу Юня было уже слишком размытым, как снизилась и острота слуха. Окружавший его шум постепенно становился все тише и тише.

Гу Юнь обратился к солдату Черных Орлов:

- Я пойду первым, а ты кое о чем позаботься. Следуй приказам Его Высочества Четвертого Принца и его друзей. Если они захотят домой, дождись, пока все не успокоится. Если они захотят еще немного поиграть на "Змее", пусть. Я не знаю, будут ли еще какие-нибудь представления.

- Ифу, - спросил Чан Гэн, - что насчет тебя?

Но Гу Юнь уже не мог его услышать. Он просто похлопал мальчика по плечу и поспешил прочь.

Грохот под их ногами нарастал. "Красноглавый Змей" начал медленно приземляться на платформу "Тин Юань". Гу Юнь и Шэнь И покинули судно ступая бок о бок. Ночные морозы были суровы. Чан Гэн сжимал накидку, которую Гу Юнь оставил на судне. Мальчик попытался догнать их, пока его не остановил солдат Черных Орлов.

- Ваше Императорское Высочество, - сказал солдат. - Пожалуйста, остановитесь. Великий Маршал не носит зимнюю одежду в Столице. На улицах все еще неспокойно. Прошу вас, следуйте за мной.

В сердце Чан Гэна вдруг возникло подозрение - почему Гу Юнь не носит ее? Дело было явно не в его телосложении, и это явно не потому, что он не боялся холода.

Он еще помнил слова Шэнь И, которые он сказал Гу Юню с тревогой: "Твои глаза..." и это также заставило мальчика почувствовать, будто в его горле застряла кость.

Чан Гэн не мог забыть игру в "слепого и глухого" Шэнь Шилю в Яньхуэй. Конечно же, Шэнь Шилю частенько использовал свои глаза и уши для того, чтобы поиграться с Чан Гэном, но бывали ситуации, когда он действительно не мог видеть. Было ли это для того, чтобы обмануть Сю Нян и тех варваров, которые хотели пересечь северную границу?

Чем больше Чан Гэн думал об этом, тем тревожнее ему становилось. На сердце было ужасно беспокойно, и это чувство не угасало даже тогда, когда солдат старательно сопровождал их до поместья Аньдинхоу.

Чан Гэн вернулся в свою комнату, но сколько бы он не ворочался, он не смог заснуть. Уложив Цао Нянцзы и Гэ Пансяо, он спокойно повязал зимнюю накидку и побежал в комнату Гу Юня, чтобы дождаться его там.

Комната Гу Юня была очень чистой, с толикой изысканности и аккуратности, без лишних украшений, полностью удовлетворяя вкусу и потребностям военнослужащих. На столе лежало несколько книг и стояла паровая лампа. На стене висело полотно, на котором каллиграфическим почерком была изображена надпись: "Жизнь неизбежна". Похоже, это был почерк Гу Юня.

Не считая повешенной у кровати новой накидки из лисьего меха, спальное место Аньдинхоу было несколько... запущенным.

В ожидании Чан Гэн невольно уснул за маленьким столиком. Опустившись грудью на стол, вскоре он снова увидел кошмарный сон.

Сквозь дымку он видел стоящего к нему спиной Гу Юня. Во снах Чан Гэна ничего не сдерживало, и он действовал намного смелее, чем на самом деле. Он обнял Гу Юня, прижав того спиной к своей груди:

- Ифу...

Гу Юнь медленно развернулся. Его глазницы были совершенно пустыми. По щекам струились линии кровавых слез.

- Ты звал меня?

Чан Гэн закричал и резко проснулся, сев за столом. Со стороны входа в комнату Гу Юня, со свистом ворвались порывы холодного ветра. Мальчик в оцепенении уставился на вошедшего человека.

Гу Юнь не ожидал увидеть Чан Гэна в своей комнате. Он закрыл дверь и спросил:

- Что ты здесь делаешь?

Его голос был хриплым, как и нездоровым был цвет его лица.

Застывший в груди Чан Гэна ледяной воздух, наконец, вырвался наружу, когда мальчик увидел Гу Юня. На мгновение он не мог отличить сон от реальности. Он был почти в восторге от того, что он снова испытал то, что, как он думал, давно прошло.

Гу Юнь продолжил стоять у входа, у него кружилась голова. Он слабо поманил Чан Гэна:

- Подойди, помоги мне. Мне завтра нужно отвести тебя во дворец, чтобы поприветствовать Его Величество и отдать ему поклон в новом году. Мне надо постараться завтра встать с постели.

Чан Гэн придержал его за локоть и помог добраться до кровати.

- Ифу, что с тобой?

- По пути домой меня перехватили офицеры северного лагеря, ну и я, кажется, слишком много выпил, - Гу Юнь не стал снимать обувь и упал спиной на кровать. После того, как он принял лекарство, у него до сих пор невыносимо болела голова.

- Тебе нужно отдохнуть, завтра рано вставать, - устало сказал он.

Чан Гэн нахмурился - от Гу Юня действительно пахло вином. Но он достаточно уверенно мог ходить, а речь его была чиста. Он совсем не выглядел так, будто "выпил слишком много".

Тем не менее, мальчик не стал ждать, когда его попросят о том же снова. Гу Юнь замолчал и заснул почти сразу, как его голова опустилась на подушку.

Чан Гэн снял с него обувь, носки, и натянул на своего ифу одеяло. Он чувствовал холод тела Гу Юня и понимал, что ничто никогда не сможет его согреть. Разогрев паровую жаровню, он прислонился к столбику постели, молча наблюдая за лицом провалившегося в сон маршала.

"Я не позволю своим снам сбить меня с толку", - он трижды повторил эти слова про себя. После, подобно взволнованному зверьку, он немного приблизился к Гу Юню, как будто желая ощутить запах чужого тела, но тут мальчик невольно задержал дыхание.

На следующий день Чан Гэну показалось, что он едва закрыл глаза, а кошмарный сон не успел закончиться, как Гу Юнь уже разбудил его. Он безрадостно последовал за маршалом во дворец, чтобы поприветствовать своего старшего брата - Императора Лунань.

По дороге Гу Юнь сказал:

- Независимо от того, как Его Величество относится к тебе, тебе не стоит обращать на это внимание. Когда Вдовствующая Императрица была жива, она не очень хорошо ладила с супругой Императора, но это были дела взрослых, и они не имеют к тебе никакого отношения... Тц, вот черт!

Чан Гэн рассеянно слушал, но он никогда не слышал, как маршал кидает себе под нос проклятья. Чан Гэн поднял голову и заметил, что Гу Юнь как-то угрюмо смотрит на повозку.

Эта была повозка храма Ху Го.

Императорская семья Великой Лян практиковала буддизм. Даже решительный дедушка Гу Юня не был исключением. А нынешний Император в любой удобный момент, когда у него появлялось немного свободного времени, любил сидеть и обсуждать всевозможные вопросы с главой буддийских монахов.

Но если говорить о самой ненавистной вещи Гу Юня, то это не иностранцы с каждой из четырех сторон, а эти лысые головы!

В частности, у старого настоятеля храма Ху Го был вороний рот, и он с давних пор утверждал, что судьба не будет благосклонна к жизни Гу Юня и его родственников.

Аньдинхоу весьма успешно вымещает свой гнев на монахах храма Ху Го за то, что он до сих пор не женат.

Личный советник Императора Лунань - Ли Фэн - неторопливо выбежал, увидев приближающегося Гу Юня.

Мужчина был крепким, почти таким же высоким, как маршал Гу, но в три раза шире. Рожденный с двумя крошечными ногами, когда он делал маленькие шаги, он напоминал дерево с широкими, изящно раскачивающимися на ветру листьями.

Его фамилия была Чжу. Все обращались к нему «евнух Чжу». Но, за его спиной люди прозвали его «Чжу коротенькие ножки».

У Чжу-коротенькие-ножки не было доброго имени. За пределами дворца он воспитал двух «приемных сыновей». Никто не знал для чего, но они всегда измазывали свои лица пудрой и косметикой.

Из-за того, что Великая Лян рано расширила морские пути, обычаи простых людей были не так ограничены, как у предыдущих династий. В каждом чиновнике и уважаемом господине можно было найти множество постыдных секретов, о которых они не каждому будут говорить. Именно поэтому к Чжу-коротенькие-ножки не должно быть никаких дел и вопросов, до тех пор, пока этот евнух не будет потворствовать своим сыновьям, используя собственное звание и имя для их личной выгоды.

Чжу-коротенькие-ножки подошел к Гу Юню и улыбнулся.

- Аньдинхоу и Ваше Высочество Четвертый Принц уже прибыли? Его Величество беседует с господином Ляо Чи из храма Ху Го. Мне сообщили, что, если вы оба здесь, вы можете смело войти. Старший монах Ляо Чи сказал, что так много времени прошло с тех пор, как он в последний раз видел вас. О, как раз вовремя, господа выходят!

Пока он говорил, из императорского дворца вышли два монаха.

Гу Юнь знал того, кто шел впереди. У того было сморщенное, полное скорби лицо, как будто он в жизни не ел нормальной, полноценной пищи. Это был настоятель храма Ху Го.

Гу Юнь просто не мог не бросить взгляд на человека позади настоятеля. Это тоже был монах, лет двадцати, может тридцати, облаченный в белоснежные одежды. Его лицо было красиво, подобно живописной картине. Выйдя из стен императорского дворца в чистых и аккуратных туфлях, он был похож на божественное существо, ступающего по снегу.

Несмотря на то, что Гу Юнь ненавидел лысину, в тот момент он не мог не вспомнить легенду о монахе [3] прошлой династии, который отправился в путешествие по Тяньчжу.

И этот молодой монах как будто почувствовал, что на него смотрят. Он поднял голову и встретился взглядом с Гу Юнем. В его чистых, ясных глазах будто мерцало море безмятежных звезд, которые могли заставить людей погрузиться в их глубину с первого взгляда.

Молодой монах сложил руки и издалека поприветствовал Гу Юня.

Гу Юнь будто вырвался из сна и тут же отвел взгляд, подумав: "Я что, смотрю на лысоголового?"

На остальных он не обратил никакого внимания, лишь грубо отвернулся и спросил у Чжу-коротенькие-ножки:

- Кто этот смазливый красавчик рядом с этим старым плешивым ослом?

Чжу-коротенькие-ножки наблюдал за Гу Юнем с раннего детства, видел, как он рос, поэтому он прекрасно понимал, какой у Гу Юня характер. Он быстро ответил:

- Это младший брат настоятеля, мастер Ляо Жань. Он только вернулся из-за моря, где путешествовал.

Гу Юнь подумал: "Какое дерьмовое монашеское имя. Мне просто не повезло услышать его".

Кто бы мог подумать, что чем больше маршал Гу желает избегать тех, кто его раздражает, тем больше они, вопреки его желаниями, мелькают перед его глазами.

Примечания:

1) 包藏祸心 - bāocánghuòxīn - скрывать коварные замыслы, питать злые намерения

2) Лоулань - древний оазис и царство в пустыне Такла-Макан, важный пункт на Великом шелковом пути между Хотаном и Дуньхуаном. Расположен возле озера Лоб-Нор. Ныне носит название Синьцзян.

3) Отсылка к монаху Сань Чжан из романа "Путешествие на Запад" один из четырех классических романов на китайском языке. Опубликован в 1590-е годы без указания автора. Монах, который отправился в Тяньчжу, чтобы получить книги Будды для своих земляков.

Глава 25 - Разлука

«Маршал, да ты храбрец, а!»

***

Настоятель Ляо Чи привел своего чрезмерно красивого младшего брата и сложил руки, чтобы поприветствовать Гу Юня. Солнечно улыбнувшись, он сказал:

- Я не видел вас много лет, но Аньдинхоу по-прежнему так грациозен. Это подобно истинному благословению для жителей Великой Лян.

Отвратительное лицо старика действовало на Гу Юня удушающе, невольно вызывая тошнотворные позывы. Он подумал: "Да неужели? Ты-то не был проклят до скончания дней".

Конечно же, Аньдинхоу не мог быть настолько безрассудным, чтобы вступать в словесную перепалку только из-за своих эмоций. Хотя бы внешне он должен оставаться равнодушным. Он лишь слегка кивнул и ответил:

- Все благодаря благословению Мастера.

Белолицый монах поклонился, чтобы отдать дань уважения, но он не произнес ни слова, продолжая лишь мягко улыбаться. Гу Юнь не мог не взглянуть на него снова.

- Аньдинхоу, пожалуйста, не стоит так удивляться. Мой ученик отлично понимает все познанные Буддой дхармы, но, к сожалению, он рожден, чтобы ступать по пути безмолвного созерцания, - пояснил Ляо Чи.

Гу Юнь удивился, для него оказалось неожиданностью то, что этот человек, Ляо Жань, был немой.

Монах вышел вперед и протянул Гу Юню руку. Его лицо было до такой степени ослепительно белым, из-за чего его брови казались чернее обгорелого куска дерева, лежащего на снежном поле. Если бы он не был пострижен под монаха, у него были бы длинные чернильные волосы, алые губы и белоснежные зубы. Он походил на чарующее божество из белого фарфора.

Гу Юнь слегка нахмурился и подумал: "Что он делает? Он хочет ниспослать мне счастья?"

- Аньдинхоу несет на своих плечах мир и стабильность для всех уголков Великой Лян, - сказал Ляо Чи. - Я полагаю, что через несколько дней вам придется отбыть на границу. Мой младший брат хотел бы помолиться о вашей безопасности.

Гу Юнь слабо улыбнулся.

- Не стоит беспокоить Мастера, ведь в этом нет необходимости - я никогда раньше не читал учения Будды и не жег благовония. Я не нарушу покой Будды.

- Знания Амита Будды безграничны, способны спасать все живое. Слова Аньдинхоу несколько неуместны.

Услышав "Амита Будда", Гу Юнь испытал резкое желание немедленно кого-нибудь избить. Похоже его терпение достигло предела. Не желая продолжать с монахами разговор он холодно ответил:

- Меня все еще ожидает Его Величество, я не посмею заставлять его ждать дольше. Прошу меня извинить за то, что не смогу сопровождать вас.

Закончив, он потянул Чан Гэна за собой и последовал за Чжу-коротенькие-ножки во дворец.

Чан Гэн ненароком оглянулся, дабы убедиться, что отношение Гу Юня к монаху никак не повлияло на последнего. Монах оставался таким же набожным и искренним, как будто он опустился на колени перед Буддой. Желал того Гу Юнь или нет, но, пока маршал продвигался во дворец, губы монаха двигались, произнося вслед Гу Юню безмолвные слова молитвы на счастье.

Чан Гэн изумленно уставился на Гу Юня, когда тот потянул мальчика за руку.

- Что хорошего в том, чтобы смотреть на монахов? - тихо сказал Гу Юнь с нотками раздражения в голосе. - Если будешь долго смотреть, закружится голова.

Чан Гэн послушно отвел взгляд и спросил Гу Юня:

- Ифу, этот мастер сказал, что скоро тебе придется покинуть столицу. Это правда?

- Ммм...

- Когда? - спросил Чан Гэн.

- Трудно сказать, - ответил Гу Юнь. - Мне стоит полагаться на слово Императора. Но, даже если я вынужден буду покинуть столицу, ты останешься в поместье за старшего. Последнее слово всегда будет за тобой. А если найдется что-то, чего ты не понимаешь, ты всегда сможешь обсудить это с дядей Ван.

Гу Юню не нужно было напоминать Чан Гэну о том, чтобы он сосредоточился на учебе или усердно занимался боевыми искусствами, ведь мальчик действительно очень старался и был прилежным учеником, и даже у такого "старика", как Гу Юнь, от стыда перед усердием мальчика, лицо покрылось бы потом.

Получив ответ Гу Юня, мальчик огорошено, с горечью в голосе спросил:

- Разве ифу не собирается взять меня с собой?..

- А? - не понял Гу Юнь. - Зачем мне брать тебя с собой?

Чан Гэн вдруг остановился.

До этого дня Чан Гэну не приходилось задумываться об этом.

От Яньхуэй и до столицы они всегда были вместе. Чан Гэн еще не осознавал, что, когда его маленький ифу поведет войска обратно на северо-запад, их будет разделять половина земель Центральной Равнины.

В один короткий миг сердце Чан Гэна погрузилось в водоворот мыслей - в глазах своего ифу он был всего лишь ребенком, не смыслящим ни в литературе, ни в боевых искусствах. Неужели кто-то из вооруженных солдат, ступающих на границу, возьмет с собой члена семьи, несмотря на всю обременительность ситуации?

Когда же Гу Юнь отправится на северо-западную границу, если все будет спокойно и Великой Лян ничего не будет угрожать, он сможет вернуться в столицу для ежегодного отчета. Но, если же наоборот - ситуация окажется нестабильной - никто не знает, как долго ему придется там находиться.

Сейчас Чан Гэну официально было четырнадцать лет. Сколько ему оставалось до церемонии совершеннолетия?

Похоже, что ему придется оставить безопасное пристанище и покинуть поместье Аньдинхоу в одиночку. Он возьмет себе фальшивую личность, чтобы можно было спокойно жить в этой огромной и такой одинокой столице...

Потом ифу женится, у него появятся дети, а после - вспомнит ли он это маленькое бремя, которое маршал держал в поместье, как скот?

Они называли друг друга отцом и сыном, но с самого начала их судьба была похожа на судьбу разбитой лампы, фитиль которой скоропостижно потух. А он все еще забивал свою голову этими бредовыми сновидениями!

От собственных мыслей Чан Гэну показалось, что весь императорский дворец превратился в ледяную пещеру, заморозившую его изнутри.

Заметив, что Чан Гэн остановился, Гу Юнь развернулся и озадаченно посмотрел на мальчика.

- Я хочу пойти с тобой на границу! Я могу вступить в армию! - в панике выпалил Чан Гэн.

"Не создавай проблем. Столько сил нужно, чтобы просто вытащить тебя на улицу погулять. Это что еще за разговоры о получении воинского звания?" - подумал Гу Юнь.

Однако, спустя полгода "личного опыта", ему все-таки удалось подобрать необходимый ловкий прием, чтобы начать обращаться с этим мальчиком, как подобает взрослому родителю. Он не хотел как-то обидеть Чан Гэна и лишь улыбнулся с, казалось, преувеличенным ободрением:

- Хорошо, в будущем ты сможешь в вступить в армию. Хорошо, Ваше маленькое Высочество?

Чан Гэн ничего не ответил.

Ловкий прием, который нашел Гу Юнь, справился бы с четырехлетним ребенком, но Чан Гэн был на десять лет старше.

Отчаянная привязанность Чан Гэна была попросту вырвана из груди, как будто ее никогда там и не было.

Мальчик закрыл рот, решив больше ничего не говорить и не впадать снова в эту бессмысленную борьбу. Он смотрел на широкую спину Гу Юня, будто рассматривая узкую дверь, до которой он не сможет добраться до конца своих дней.

***

Император Ли Фэн был старшим братом Чан Гэна, но вот по их внешнему виду никто не мог определить, что они связаны кровными узами. Его Величество больше походил на почившего Императора.

Чан Гэн видел его только второй раз в жизни. Из-за безумных событий прошлого только теперь Чан Гэн смог немного получше разглядеть своего брата.

Новому Императору едва исполнилось тридцать лет - говорят, что это самый прекрасный период в жизни человека. У него было приятное на вид лицо. Оно отличалось весьма утонченными чертами и мудростью. Даже если бы он не был Императором, судя только по его внешности, уже можно было сказать, что он добился успеха в жизни.

Чан Гэн был очень проницательным мальчиком, особенно после прибытия в столицу. Он стал еще острее считывать чужие выражения лиц и понимать скрытый смысл сказанных слов. Гу Юнь редко говорил хоть что-то про Императора, но вот учитель Шэнь как-то об этом не задумывался. Шэнь И питал немало недовольства в отношении Императора и часто жаловался на него, когда они оставались наедине. Поэтому, Чан Гэну было достаточно легко связать образ Его Величества с образом въедливого и ехидного человека с крысиной утробой и куриными кишками [1].

Разумеется, на деле все оказалось не так.

Гу Юнь не успел ступить внутрь, как Император Лунань [2] уже отдал слуге приказ принести жаровню.

- Я говорил им, что дядя рано приедет. Скорее, входите, вам нужно согреться! Мне самому становится холодно только при одном взгляде на вас!

Император Лунань называл его "дядя" и это было самое правильное обращение к маршалу, потому что Гу Юнь не носил фамилию Ли.

Перед Гу Юнем он не говорил о себе "чжэнь" [3] и не показывал своего статуса. В манере его поведения прослеживалось панибратство, совершенно не похожее на то, как стоило правителю относиться к своему подчиненному. Скорее больше подходившее для общения с членом семьи.

- Сяо Чан Гэн тоже пришел, - Ли Фэн посмотрел на Чан Гэна и вздохнул. - Молодые так быстро растут, меняются изо дня в день. Когда мы видели его в последний раз, мальчик не был таким высоким. Мы едва унаследовали трон, что всегда так волнительно. Наши руки все время были заняты множеством дел, поэтому мы не могли уделить тебе внимания больше, чем можем. Подойди ближе, дай старшему брату хорошенько рассмотреть тебя.

Чан Гэн уже был готов к тому, что ему не будут симпатизировать, но "неприязнь" Императора была настолько хорошо завуалирована, что мальчик этого даже не почувствовал.

В столице Великой Лян, под покровительством нового Императора, любые проявления благодетели сразу представали глазам народа, в то время как вражда тщательно пряталась за маской благодушия.

Гу Юнь и Император свободно болтали, время от времени вспоминая свои детские годы. После разговора, Император Лунань извлек "деньги в красном конверте" [4], специально приготовленные для Чан Гэна.

Чан Гэн был непослушным ребенком, выросшим в сельском городке Яньхуэй, он никогда никого не превосходил. Он лишь знал, что "без труда не получишь награды". Когда он слушал, как Чжу-коротенькие-ножки перечислял один за другим свои достижения, Чан Гэн начинал чувствовал себя неловко, подозревая, что причина, по которой Гу Юнь взял его рано утром с собой и повел в императорский дворец, заключалась в том, чтобы просто прийти к Императору, чтобы получить эти деньги.

Император Лунань с искренней радостью поинтересовался об успехах в практике боевых искусств и в чтении Чан Гэна.

- Ты - потомок семьи Ли, - сказал Император. - Ты должен быть прилежным учеником и должен вырасти талантливым человеком с твердой волей, чтобы помогать брату разделять его трудности. Чем Чан Гэн хочет заниматься в будущем?

Чан Гэн взглянул на Гу Юня и сказал:

- Я готов в будущем занять место в армии под предводительством маршала Гу, служить ему и помогать расширять территории для Вашего Величества.

Император Лунань засмеялся. Он как будто искренне радовался и восхвалял Чан Гэна за его амбиции.

Гу Юнь поднял со стола чайную пиалу и сделал глоток. Он не вмешивался в их разговор и тихо смеялся - от смеха его глаза стали тонкими линиями, а его взгляд был очень теплым.

"Кто это еще кому послужит?" - беспомощно подумал Гу.

Пусть эта мысль была несколько беспомощна, но эти слова были такими уютными, проникающими прямо в сердце. Даже эта неприятная встреча с монахами полностью растворилась и осталась позади.

Император Лунань сказал в шутку:

- Неплохо, но солдатам на границах приходится сносить очень суровые условия жизни. Как твой ифу может позволить тебе отправиться туда за подобными страданиями?

Гу Юнь понимал, что Император говорил так специально, чтобы предупредить маршала. Прекрасно и остро чувствуя ситуацию, Гу Юнь ловко ответил:

- Если ваш подданный осмелится привести маленького принца на поле битвы, Ваше Величество на правах старшего брата будет первым, кто сделает мне выговор.

Император Лунань был удовлетворен этим ответом. Он подал знак Чжу-коротенькие-ножки и сказал:

- Посланник западного Папы во время последнего визита подарил нам большие часы. Они больше скал в императорском саду и напоминают маленькое здание. Каждые пол часа появляются марионетки, исполняющие песни и танцы, как живые. Отведите Чан Гэна посмотреть на них, я хочу немного поговорить с дядей.

Чан Гэн знал, что у них есть важные темы для обсуждения, и сразу же покорно последовал за Чжу-коротенькие-ножки.

Чжу-коротенькие-ножки очень старательно обходился с этим невероятно воспитанным Четвертым Принцем и повел его к зимнему павильону.

"Зимний павильон" представлял собой полуторный сад, покрытый с внешней стороны причудливой разноцветной плиткой из стекла. На продуваемых участках сада были установлены паровые жаровни. Круглый год внутри сада была настоящая весна с бесчисленными коврами цветущих цветов.

Часы, о которых говорил Император Лунань, стояли в самом центре сада. В середине огромной конструкции было установлено западное устройство для просмотра изображений, и сейчас на нем красовался горный пейзаж западных краев.

Чан Гэна очень впечатлило изысканное мастерство иностранцев, но, как и большинство людей Центральной Равнины, он не оценил слишком яркие цвета изображений на этом устройстве. После вспышки секундного восторга, мальчик вскоре потерял к этим часам интерес. Его взгляд упал на угол павильона. Там было два человека, один из которых оказался монахом, встретившимся ранее на их пути.

Ляо Жань не мог говорить, но он спокойно мог общаться жестами рук. Стоявший рядом с ним маленький настоятель немедленно подошел к Чан Гэну, чтобы поприветствовать его и евнуха:

- Ваше Высочество, евнух Чжу, благодаря милости Его Величества, дядя и я смогли побывать в императорском саду, дабы осмотреть достопримечательности. По дороге сюда мы встретились с принцем Вэй. Мастер отошел, чтобы поговорить с принцем. Мы ожидаем его здесь. Я надеюсь, что мы не потревожили Его Императорское Высочество.

Чан Гэн вежливо ответил:

- Это я потревожил Мастера.

После нескольких жестов, в воздухе повисла какая-то мистическая атмосфера. Чтобы этот монах ни делал, на душе оставалось устойчивое ощущение чего-то умиротворенного и совершенно естественного, отчего окружающие люди не чувствовали себя неловко, когда сталкивались с немым монахом.

- Дядя сказал, - пояснил маленький настоятель, - что он почувствовал предопределенную вам судьбу, когда впервые увидел Ваше Высочество. В будущем, если у вас будет время, пожалуйста, приходите в храм Ху Го. Я уверяю, что вам подадут лучший чай.

- Да, конечно, - сказал Чан Гэн.

Ляо Жань протянул Чан Гэну руку. Чан Гэн не сразу понял, чего от него хотят, поэтому он пару секунд растерянно смотрел на монаха, прежде чем протянуть ему руку.

И монах написал на ладони мальчика: "Ваше Высочество верит в Будду?"

Чан Гэн не испытывал отвращения к монахам, как Гу Юнь. Тихая и мирная аура, исходившая от монахов, произвела на юношу очень хорошее впечатление с самой первой минуты их встречи.

Но он не был верующим человеком, потому что не имел даже общего представления о буддизме. Если ты чего-то не понимаешь, ты не сможешь сказать, веришь ты в это или нет.

Но Чан Гэн не хотел, чтобы Ляо Жань потерял лицо, поэтому он лишь робко улыбнулся.

Ляо Жань сразу все понял. Он совсем не злился на мальчика за это. Вместо этого он мягко улыбнулся и написал на ладони Чан Гэна: "Не познав страдания, не поверишь в Будду".

Чан Гэн был поражен до глубины души. Мальчик посмотрел в глаза немого монаха, который, казалось, познал весь его внутренний мир. И тут Чан Гэн внезапно почувствовал, что в его сердце, с другой стороны, таится глубокая печаль. В этот момент Кость Нечистоты, Сю Нян, его непостижимое происхождение и неспособность говорить о неправильных мыслях - все они потекли по сердцу, подобно ледяным ручьям, раня плоть словами "Не познав страдания, не поверишь в Будду".

Собираясь покинуть павильон, Ляо Жань сложил руки, дабы выразить Четвертому Принцу свое почтение.

Чан Гэн внезапно остановил его:

- Мастер, я приду в храм Ху Го!

Ляо Жань улыбнулся и ненавязчиво повел за собой маленького настоятеля.

В эту минуту по всему павильону разнесся звук больших часов и в воздухе заиграла легкая мелодия. Чан Гэн обернулся и увидел, как открылось двенадцать маленьких дверок огромных часов и из-за них показались маленькие марионетки: одна была с арфой, другая танцевала, третья пела высоким голосом какую-то пронзительную песню. Закончив свою радостную и веселую игру, они поклонились и спрятались за дверками часов.

И наступила тишина.

***

На следующий день Гу Юнь снова рано покинул дом, а вернулся еще позднее обычного. Император Лунань выказал желание отправить его представлять Великую Лян и подписать торговый договор с послом западного Папы. На западной границе теперь велись торговые отношения и, если бы все прошло также гладко, как планировалось, рыночные связи между Великой Лян и Западом разрослись до небывалых масштабов.

Ситуация требовала немедленной подготовки к отъезду. Гу Юнь совершил несколько поездок из столицы в северный лагерь. Прежде чем отправиться с важной миссией, ему все еще нужно было позаботиться о распределении Цзылюцзиня в армии через министерство доходов. Он занимался этими вопросами днем и ночью.

Шестнадцатого дня первого месяца по лунному календарю Гу Юнь и Шэнь И как обычно вернулись домой поздней ночью, уже приняв решение о том, что на следующий день маршал покинет столицу. У них еще было что обсудить, и они вместе вернулись в поместье Аньдинхоу.

- Как Император осмелился передать нам Цзя Лая для сопровождения? Неужели ему не страшно, что мы втихомолку прибьем этого принца варваров посреди дороги? - спросил Шэнь И.

Гу Юнь грустно улыбнулся и сказал:

- Император отклонил мою просьбу увеличить распределение Цзылюцзиня в этом году. Говорит, что институт Лин Шу заполучил в свои руки новый дизайн кукол от западных иностранцев. Они хотят использовать в качестве землекопов, вместо людей. Пожалуй, это звучит потрясающе. В этом году они собираются продвигать их сначала в Цзяннань. Даже у Цзылюцзиня есть новые места для распространения. Что еще я могу сказать? Почему Черный Железный Лагерь пытается конкурировать с людьми?

Император сказал, что Черный Железный Лагерь - оружие империи. И этому оружию нужно топливо, которого у нас может не хватать. Варвары будут платить нам ежегодную дань. Как ты думаешь, после всего этого я осмелюсь хотя бы пальцем тронуть этого варвара?

Император Лунань очень ясно выразился: если принц Цзя Лай потеряет хотя бы волос, железным монстрам из Черного Железного Лагеря больше не потребуется Цзылюцзинь, а Гу Юню придется толкать их собственными руками или вовсе отказаться от них.

Шэнь И обдумал слова Гу Юня и понял, что ничем не сможет на это ответить. Оставалось только горько усмехнуться.

Двое мужчин прошли мимо марионеток, охранявших вход в поместье.

- Все верно. Завтра ты покинешь столицу. Ты уже сказал об этом Его Высочеству? - спросил Шэнь И.

Гу Юнь потер свой нос.

- Что? - поинтересовался Шэнь И.

Гу Юнь понизил голос и сказал ему на ухо:

- Я сказал ему, что буду сопровождать Его Величество в Сяншань и не смогу вернуться завтра вечером. А если ты чисто случайно встретишься с ним, не дай ему повода усомниться во мне.

Шэнь И промолчал, а затем сказал:

- Маршал, да ты храбрец, а!

Гу Юнь тоже был огорчен. Чан Гэн совершенно случайно узнал о том, что Гу Юню придется вернуться на границу, и это очень изменило мальчика. Раньше он усердно занимался боевыми искусствами, но теперь ради того, чтобы поехать с маршалом, он был готов рискнуть собственной жизнью. На днях он повредил запястье, и оно распухло, как паровая булочка. Днем он настоял на том, чтобы пойти на стрельбу из лука, даже не смотря на свою поврежденную руку. Его инструктор настолько испугался, что изо дня в день ему пришлось искать Гу Юня, дабы попросить у него прощения.

Гу Юнь чувствовал, что Чан Гэн слишком привязан к нему. Отцов и сыновей из других семей, порой, тоже тошнит друг от друга от такой слащавости?

Этот "ватный халат" [5] был слишком теплый, что заставляло Гу Юня вспотеть - это было действительно очень приятное и трепетное бремя.

Мужчины вместе вошли в поместье, обнаружив, что внутри повсюду все еще ярко горел свет и никто не ложился спать.

Маленькая девочка, красивая, точно нежный цветок, выскочила изнутри и закричала:

- Старший брат, Аньдинхоу вернулся!

Гу Юнь подумал: "С каких это пор у меня в поместье появилась девушка? Это что, растущая у дверей ива ожила?"

Присмотревшись, Гу Юнь понял, что "маленькой девочкой" оказался Цао Нянцзы. Он оделся как маленькая леди. А если точнее, как маленькая леди, готовая встречать Новый Год.

- И что вы все тут делаете? - озадаченно спросил Гу Юнь.

- Старший брат Чан Гэн сказал, что сегодня у Аньдинхоу день рождения! Он велел всем дождаться, пока вы не вернетесь, - сказал Цао Нянцзы. — Генерал Шэнь тоже пришел как раз вовремя! Мы сможем все вместе поесть лапшу долголетия!

- Хорошо, - согласился Шэнь И. - Прийти вовремя лучше, чем прийти рано.

После этого он многозначительно посмотрел на Гу Юня и увидел в его глазах тонкое: «Ах ты лжец! Чувствуешь ли ты себя виноватым?!»

---

С Днем Рождения, ифу!

Примечания:

1) 鼠肚鸡肠 — shǔdùjīcháng — крысиная утроба и куриные кишки (обр. о человеке в знач.: ограниченный, мелкий, мелочный, расчетливый)

2) Лунань:

隆 — lóng — милостивый, благосклонный, щедрый

安 — ān — спокойный, тихий, мирный; устойчивый, непоколебимый

3) 朕 — zhèn — уст., офиц. Мы (император о себе, с дин. Цинь), все императоры использовали это вместо того, чтобы говорить "Я".

4) 压岁钱 — yāsuìqián — деньги в красном конверте (традиционный подарок детям на китайский Новый год

5) "Ватный халат" - родители часто говорят так о своих дочерях, о теплых и заботливых по отношению к родителям.

Глава 26 - В поисках Будды

"Если человеческое сердце мало, то все его страдания, даже те, что подобны огромному дому, смогут спрятаться в этом маленьком крае. Но если сердце человека такое же большое, как небо и земля, то даже если все его беды окажутся так же велики, как горы, для него они будут не более, чем каплей воды в бескрайнем море".

***

Каждый день рождения пожилого человека всегда проходит церемониально и оживленно, ведь в этот день празднуют его долголетие. Каждый день рождения ребенка также проводится весьма торжественно и весело, ведь так непросто стать на целый год старше, повзрослев, и, тем самым, позволить родителям вздохнуть с облегчением.

Гу Юнь не был ни стариком, ни молодым, у него не было привязанности ни к кому из родственников, хоть близких, хоть дальних. Если бы он был дома, старый слуга ни в коем случае не забыл бы приготовить что-нибудь для него, но в большинстве случаев, Гу Юня дома не было. За таким количеством работы и обязанностей он и сам забыл бы шестнадцатый день первого месяца.

Да и праздновать, откровенно говоря, было нечего. Среди простых людей ходит поговорка: "Девушки, рожденные в первый день лунного месяца, должны стать Императрицами; рожденные в полнолуние юноши, должны стать чиновниками".

Это значит, что девушки, рожденные в первый день лунного месяца и юноши, рожденные пятнадцатого числа лунного месяца, счастливо проведут всю свою жизнь.

Гу Юнь мог родиться в ночь на первое полнолуние нового лунного года, сулящую богатство и счастье, но его рождение было отложено на несколько часов. Тогда-то и стало ясно, что ему сулят несчастья еще до его рождения, с того момента, пока он не появился из утробы матери.

Цао Нянцзы не только принарядился, но еще и присоединился к Чан Гэну и другим, чтобы немного поиграть с тренировочной марионеткой.

Дети нарисовали на лице железного монстра пару кружочков румянца, а еще обвязали старым шелком его могучие железные руки. Откуда они достали столько шелка, никто, разумеется, не знал.

Тренировочная марионетка, украшенная яркими тканями, расписанными под огненные деревья и серебряные цветы, держала в обеих руках чашу лапши и беспомощно смотрела на Гу Юня. Казалось, что на ее черном железном лице явно прослеживалась невысказанная обида.

- Негодники! - ругнулся Гу Юнь. - Это марионетка для тренировок с мечом, а не для таких игр!

Гэ Пансяо вышел вперед, чтобы рассказать о том, что каждый из них сделал для Гу Юня:

- Аньдинхоу, господин, эта фальшивая девчонка наложила румяна, я помог разжечь огонь для лапши, а старший брат положил в нее яйцо!

Гу Юнь на мгновение ошеломленно уставился на детей. Когда его поместье погрузилось в эту праздную атмосферу, это место, которое так долго простаивало в одиночестве, вдруг стало совершенно неузнаваемым.

- Ифу, - сказал Чан Гэн. - Прежде чем ты войдешь в двери, ты должен съесть лапшу.

- Хорошо, - ответил Гу Юнь.

Он поднял чашу с лапшой, взглянул на Чан Гэна и специально начал есть ее с яйца. С первым укусом он почувствовал на зубах кусочек яичной скорлупы, но маршал не выразил недовольства. Он продолжил жевать и проглатывать лапшу целиком. Это выглядело так, будто он ничего не ел в течении восьми жизней. Он съел полную чашу лапши в одно мгновение, и даже выпил бульон до последней капли.

С давних времен "уютное гнездышко" было "курганом всем героям". Когда Гу Юнь в последний раз выезжал из столицы, он ни о чем не переживал и ничего его не беспокоило. Только в этот раз его сердце и душа были полны печали и скорби.

Возможно, эти чувства возникли потому, что для маршала подобные поездки всегда были "возвращением" к границе. Но, на этот раз, ему очень скоро придется "покинуть" родной дом.

К сожалению, столь нежные, ласковые и мягкие мысли были разорваны на кусочки наплывающей скорбью. Ничто не могло остановить Аньдинхоу.

На следующий день, Гу Юнь готовился к отъезду так, как будто все было совершенно нормально. Он даже не попрощался с Чан Гэном и в одиночку отправился в северный лагерь. И только один раз он оглянулся, чтобы бросить на столицу прощальный взгляд.

Как жаль, что с такого расстояния он едва ли мог разглядеть даже башню "Ци Юань".

Шэнь И подошел к Гу Юню и спросил:

- Великий маршал, в тебе совесть заговорила?

Гу Юнь вздохнул и ответил:

- Возможно, в следующий раз, когда я вернусь, он даже не узнает меня. А отведенный мне на время титул «ифу» вот-вот затрещит по швам... Поехали.

Маршируя, Черный Железный Лагерь двигался строгим ровным строем, подобно проносящемуся мимо черному вихрю так, что встречавшиеся на его пути люди невольно отходили на почтительное расстояние, уступая войску дорогу.

Им было поручено сопровождать варварского принца на север, после - отправиться на запад и уничтожить бунтующих в пустыне, на западной границе, бандитов, чтобы обеспечить безопасное и беспрепятственное функционирование шелкового пути.

На следующий день, сразу после отъезда маршала и Черного Железного Лагеря, Чан Гэн, как обычно, проснулся очень ранним утром. Он вспомнил, что Гу Юня уже не было дома, но все равно не мог не вывести тренировочную марионетку во двор, чтобы скрестить с ней мечи, а после тренировки, в одиночестве позавтракать.

Но, только он собрался покинуть двор, как, ненароком подняв взгляд вверх, увидел, что во дворе поместья Гу расцвела слива.

Еще несколько дней назад был сильный снегопад; от холода нежные лепестки сливового дерева покрылись тонким слоем изморози. Чем дольше Чан Гэн смотрел, тем больше ему нравилась эта непревзойденная красота. Он не мог не потянуться, чтобы сломать пару веток. Рассматривая их, юноша сначала подумал о том, что хотел бы сохранить их для Гу Юня, хотя он прекрасно понимал, что Гу Юнь не вернется в ближайшие три или пять дней. Он бережно стряхнул снег с веток, а затем побежал прочь, чтобы найти цветочную вазу, дабы оставить сливовый цвет в комнате Гу Юня.

Но, когда Чан Гэн заглянул в просторную комнату маршала, он не смог найти хоть что-то, что могло бы послужить вазой, не нашлось даже винной бутылки. Он распахнул окно и поинтересовался у старого слуги:

- Дядя Ван, у нас дома есть ваза?

Старый слуга дал мальчику ответ, а затем ушел за вазой. Чан Гэн, сжимая в руках две цветущие сливовые ветви, окинул комнату Гу Юня взглядом.

И тут его внимание задержалось на постели маршала. Мальчик замер. Шуба из лисьей шкуры, которая раньше лежала на кровати, придавая спальне более богатый облик, исчезла.

В эту минуту в покои Гу Юня вошел дядя Ван с голубой фарфоровой вазой. Улыбнувшись Чан Гэну, он спросил:

- Ваше Высочество, такая подойдет? Куда слуге стоит поставить ее?

Чан Гэн продолжал пристально смотреть на пустую кровать и спросил:

- Дядя Ван, почему Аньдинхоу убрал шубу так рано?..

В уголках глаз дяди Ван чуть дернулись морщинки и он нерешительно ответил:

- Разве Аньдинхоу не отправился сопровождать Его Величество? Возможно, он взял ее с собой.

Сердце Чан Гэна пропустило удар.

В канун Нового Года, солдат из фракции Черных Орлов, служивших под началом Гу Юня, сказал мальчику, что маршал никогда не носит зимнюю одежду в столице и лишь изредка надевает ее перед лицом метели.

Уже тогда он почувствовал, что это очень странно - если Гу Юнь не носил зимнюю одежду, зачем он взял с собой шубу? Для чего она ему? От этих хаотичных мыслей, Чан Гэна начали одолевать кошмарные домыслы, он не понимал, что происходит, поэтому решил для себя, что больше не будет задаваться подобными вопросами.

Чан Гэн понизил голос и сухо поинтересовался:

- Дядя Ван, - его голос был подобен растянутой до предела, сухой веревке. - И все же - куда он отправился? Пожалуйста, не врите мне только потому, что я не люблю выходить на улицу. Даже я знаю, что Сяншань находится гораздо ближе к столице, чем северный лагерь.

Дядя Ван недвижимо стоял на месте, сжимая в руках вазу.

Гу Юнь сложил с себя ответственность за объяснения с мальчиком на других, и спокойно покинул столицу. Старый слуга ожидал, что рано или поздно это случится, но он не ожидал, что это случится так быстро.

Чан Гэн глубоко вздохнул и спокойно спросил:

- Он покинул столицу, чтобы отправиться на границу? Куда? На север или на запад?

Старый слуга неловко улыбнулся:

- Старый слуга не очень хорошо осведомлен в военных делах... Ваше Высочество, возможно, Аньдинхоу поступил так потому, что не хотел, чтобы вы беспокоились...

Чан Гэн с силой сжал пальцы и сломал одну из веток пополам.

- Он не боится, что я буду волноваться, - мальчик чеканил каждое слово. - Он боится, что, вопреки всему, я буду настаивать на поездке вместе с ним.

Старый слуга закрыл рот.

Чан Гэн был приемным сыном Гу Юня. Пусть в течении жизни никто не принимал его радушно и не заботился о нем, он все же носил фамилию Ли. В будущем, он унаследует титул Цзюнь-ван.

Старый слуга чувствовал себя крайне расстроенно, понимая, что в решающую минуту он струсил перед лицом хозяина, бросив в него обратно эту горячую картофелину [1]. Дядя Ван морально подготовился к тому, что мальчик его вот-вот раздавит гневом.

Но Чан Гэн не сказал ни слова.

Душераздирающие крики и печальные возгласы Чан Гэна затерялись в сердце.

Дело было даже не в том, что Гу Юнь внезапно отказался даже попрощаться с ним. Ему не раз лгали, мальчику к этому уже следовало бы привыкнуть, и, сейчас, он должен был спокойно смотреть на сложившуюся ситуацию.

Но в эту минуту волна беспокойства и тревог, которые копились в его сердце с самого первого дня, как они прибыли в столицу, в конце концов, вырвалась наружу, точно вода из открытого шлюза. Он больше не в силах был сдерживать эмоции внутри себя...

В сердце Чан Гэна впервые стало так ясно; оно стало зеркально чистым, ведь мальчик всегда знал, что его существование никогда и никому не было нужным. Он не собирался вмешиваться. Ему суждено было стать незначительной шахматной фигурой на доске, подобной темной, спрятанной глубоко под землей реке, протекающей через сельский городок Яньхуэй.

За эти несколько дней ему навязали на горло нити ложных чувств мира, покоя и счастья. В сердце мальчика подняла голову жадность. Он хотел было уцепиться за эти фальшивые чувства, но обманул сам себя и теперь он решительно отказывался думать о будущем.

"Чего ты хочешь?.."

Положа руку на сердце, спросил сам у себя Чан Гэн.

"Ты многого хочешь..."

Однако, несмотря на бурные волны, с новой силой поднимающиеся в его сердце, Чан Гэн ничего не сказал, встретившись взглядом со старым седовласым слугой.

- Ваше Императорское Высочество?.. - с тревогой обратился старый слуга.

Аккуратно обрезав ветку сломанного цветка, Чан Гэн молча забрал вазу из рук старика. Поставив вазу на стол Гу Юня, он опустил в нее веточки сливы и прошептал:

- Простите, что затруднил вас...

Когда мальчик закончил, он развернулся и направился к выходу.

Покинув комнату Гу Юня, он перешел с обычного шага на бег, оставляя позади себя марионетку с мечом.

Гэ Пансяо сжимал в руках небольшую коробочку Цзылюцзиня. Откуда он ее достал - никто не знал. Но, пока он шел по тропинке внутреннего дворика, он едва не врезался в Чан Гэна.

- О, старший брат...

Чан Гэн сделал вид, что не услышал. Толстячка будто коснулся легкий порыв пролетающего мимо ветра. Чан Гэн ворвался в свою комнату и тут же плотно закрыл за собой дверь.

Гу Юнь больше всего любил эту черту характера Чан Гэна. Даже когда мальчик крайне сильно гневался, он никогда не давал волю своим эмоциям, не позволял им вырваться наружу при посторонних людях. В этом плане нельзя было отрицать вклад Сю Нян. Ее длительное и постоянное жестокое обращение с мальчиком на протяжении более десяти лет научило Чан Гэна невероятной выносливости.

И эта Кость Нечистоты, спрятанная где-то глубоко в мальчишеском теле, была подобна постоянно произрастающему ростку, который нужно было подпитывать ядовитой водой, чтобы тот постепенно превратился в дикий цветок.

Чан Гэну стало тяжело дышать. Его грудь будто сдавило слоями тяжеленных валунов, а мышцы стянули ржавые, железные оковы. Ноги начали дрожать против его воли.

В ушах звенело. Мальчик был в ужасе от совершенно новых, странных, болезненных ощущений, вырвавшихся из его груди. Он сжал пальцы в кулаки, настолько крепко, как смог, до громкого хруста костей. И сейчас он словно впервые увидел действительно кошмарный сон.

Чан Гэн явно чувствовал, как незримая рука молниеносно и нещадно вырвала все теплые чувства и любовь из его сердца.

Поначалу Чан Гэн еще мог ясно мыслить. Он со страхом подумал: "Это Кость Нечистоты? Что со мной случилось?"

От ужаса и страха у мальчика помутилось сознание. Он начал задаваться вопросом - где он? Множество мыслей в его голове то всплывали, то исчезали, подобно потокам морской воды. И тут из ниоткуда в его голове родилось желание убивать.

С одной стороны, он думал о том, что Гу Юнь уже ушел - он больше не нужен, с другой стороны, казалось, будто он видел Гу Юня прямо сейчас. Маршал стоял прямо перед ним с каменным лицом, и он словно издевался над мальчишкой, над его неспособностью держать себя в руках, над его беспомощностью, бездарностью.

Кость Нечистоты усилила в сердце Чан Гэна все негативные эмоции в сотни... тысячи раз!

В этот момент казалось, что Гу Юнь больше не маленький ифу, которого Чан Гэн так нежно любил всем своим сердцем, что он — ненавистный враг, существование которого Чан Гэн презирал, которого он жаждал схватить, которого он так хотел безжалостно унизить.

Чан Гэн сжал висящий на груди осколок сломанного лезвия, но, несмотря на то, что края лезвия были сглажены, они достаточно глубоко врезались в пальцы, разрезая тонкую плоть и пуская кровь.

Яркая вспышка боли, пронзившая окоченевшие конечности, пробудила Чан Гэна, он смог выбраться из этого бесконечного кошмара. Мальчик сжал пальцы в кулаки. Его ладони были исцарапаны, кожа была разодрана, и из ран сочилась кровь.

Когда действия Кости Нечистоты постепенно утихло, солнце уже медленно опускалось за горизонт.

Одежда Чан Гэна была насквозь пропитана холодным потом. Ладони и руки были покрыты кровью. От истощения мальчик прислонился к двери. Он познал силу Кости Нечистоты и понял, каким же он был глупцом, думая о том, что это проклятье вызывает только кошмарные сны.

Сю Нян действительно обошлась с ним далеко не снисходительно.

Старый слуга и другая прислуга заметили, что мальчик долго не выходил из своей комнаты. Когда они стучались в его дверь, ответа также не последовало. Они очень переживали, ходили около его комнаты и через короткие промежутки времени снова и снова пытались дозваться до него.

Переживания старших заставили Чан Гэна почувствовать себя лучше. Его веки слегка дернулись. Тяжелая капля холодного пота скатилась по его лбу и упала на ресницы. Чан Гэн не в силах был просто открыть глаза.

- Я в порядке, - сказал он. - Оставьте меня ненадолго одного.

- Вы весь день не ели, - сказал старый слуга. - Если бы Аньдинхоу был тут, он не смог бы смотреть на то, как Ваше Высочество так плохо с собой обращается. Достаточно будет хотя бы чаши овсяной каши, позвольте старому слуге подать ее для вас?

Чан Гэн был измучен не только психически, но и физически. При одном упоминании Гу Юня, он несколько раз произнес про себя имя другого человека, изо всех сил стараясь взять себя в руки:

- Все в порядке, дядя Ван. Если я проголодаюсь, ночью я схожу и поищу что-нибудь поесть.

Старый слуга вслушивался в его голос. Мальчик говорил тихо, но весьма слаженно и четко. Продолжать давить на него не было никакого смысла. Ему пришлось отойти, чтобы отозвать других слуг, а также Гэ Пансяо и Цао Нянцзы, с беспокойством наблюдавших за ними. Уходя, они несколько раз оборачивались, посматривая на дверь в комнату Чан Гэна.

Чан Гэн сидел прямо под дверью. Подняв взгляд, он увидел над кроватью пару наплечников с брони Гу Юня.

Они были темными и холодными, от них веяло чем-то бездушным, но Гу Юнь сам лично оставил их тут, чтобы разогнать кошмары Чан Гэна.

Мальчик не знал, как долго он просидел на одном месте. Паровая жаровня постепенно согревала его холодное тело. Восстановив немного сил, Чан Гэн поднялся на ноги и решил немного привести себя в порядок. Переодевшись в новую одежду, он нашел лекарство, которое ему дал учитель по боевым искусствам в тот день, когда мальчик получил травму во время тренировки на мечах. Промыв раны, он осторожно нанес лекарство.

Сняв со стены наплечники Гу Юня, он сжал их в своих руках, а затем опустил на кровать.

Чан Гэн не плакал.

Может, потому, что у него не осталось сил. А может потому, что он только что потерял много крови.

Зачастую бывает, что тот, кто проливает кровь, больше никогда не сможет пролить слезы. В конце концов, в человеке не так много воды, поэтому всегда следует выбирать только одну сторону, на которую можно было потратиться.

Чан Гэн только что создал себе врага, который однажды придет к нему и даст сдачи. Даже несмотря на то, что в его голове был полный сумбур, мальчик прекрасно понимал, какой силой обладает его враг.

Было странным и то, что мальчик совершенно не испытывал страха, как было тогда, в Яньхуэй, когда он, оказавшись в комнате Сю Нян, впервые столкнувшись лицом к лицу со свирепым варваром в тяжелой броне.

Чан Гэн был добрым и мягкосердечным мальчиком, но ничто в этом мире не могло заставить его сдаться.

Ах... Да... Все, что угодно, кроме Гу Юня.

Истощенный Чан Гэн подумал: "Я буду ненавидеть Гу Юня до самой смерти..."

После, Чан Гэн решил попробовать надеть на себя наплечники Аньдинхоу. Он никогда раньше не носил броню, и он не знал, пойдет ли она ему. Но уже сейчас он начал чувствовать, как эта штука давит на его тело, и она оказалась намного тяжелее, чем он себе представлял.

Он так и заснул, прямо в наплечниках Гу Юня, и впереди его ждали только бесчисленные кошмарные сны.

***

На следующий день Чан Гэн сообщил, что хочет ненадолго куда-нибудь сходить.

Все жители поместья были поражены. Ведь в их памяти еще была свежа та сцена, когда маршал Гу перед Новым Годом силком вытаскивал Его Высочество из дома.

Перед отъездом Гу Юнь сказал: "Придержите его дома три-пять дней. К тому времени мы уже пересечем семь главных ворот, перейдем северную часть Синьцзяна, и двинемся к северной границе. Будем честными, он не сможет нас догнать, и успокоится".

Но три-пять дней еще не прошли. Старый слуга испугался, что Чан Гэн готовит свою лошадь, чтобы отправиться за ними.

- Ваше Императорское Высочество! - быстро позвал он Чан Гэна. - Черный Железный Лагерь - не обычная армия. Они движутся очень быстро. Даже крепкая и здоровая лошадь не сможет догнать их. Более того, они не позволят лицам, не имеющим воинского звания, остаться с ними, это правило было принято еще предыдущим Аньдинхоу...

- Дядя Ван, - спокойно ответил Чан Гэн. - Я не собираюсь преследовать их, чтобы доставить им хлопот. Я уже давно не наивный ребенок.

- Тогда вы...

- Я хочу посетить храм Ху Го и навестить мастера Ляо Жань. Я обещал ему.

В очередной раз лицо старого слуги подернули странные эмоции - он как будто только встал с постели.

Выходит, когда маршал вернется домой, он обнаружит, что в его отсутствие, Его маленькое Высочество совершил измену, предал свою страну и сбежал в храм Ху Го...

Старый слуга даже представить себе не мог, какое выражение будет на лице Гу Юня. Чем это все будет отличаться от того, что у старого слуги на голове будет зеленая шапка? [2]

Но сейчас была кое-какая другая неотложная задача - подбодрить сына Аньдинхоу. У его слуги не было другого выбора, кроме как упрямо сжать зубы и собрать для Чан Гэна охрану, чтобы те сопроводили его в храм Ху Го.

Как можно более могущественнее и громаднее, выше городских ворот, чтобы они первыми могли заступиться за мальчика.

***

Ляо Жань приготовил чай. Когда он увидел Чан Гэна, он не удивился. Казалось, будто он знал, что мальчик придет. Он предложил Чан Гэну присесть и налил ему в пиалу горячий чай. Также он попросил маленького аббата принести им жаровню, перо и бумагу. Похоже, он решил обсудить с Чан Гэном что-то очень важное.

Прошло всего пол месяца с тех пор, как Ляо Жань последний раз видел Чан Гэна, но теперь он не замечал в глазах мальчика смятения и беспокойства. Чан Гэн выглядел решительным и спокойным, с легким намеком на горесть, подобно бабочке, едва вырвавшейся из куколки.

Чан Гэн поблагодарил его, приподнял пиалу с чаем, сделал глоток, и... Едва не выплюнул его обратно.

В прошлый раз монах пообещал, что ему подадут лучший чай. Похоже, он сказал это чисто из вежливости. Чан Гэн не знал, какой чай приготовил для него этот человек, но напиток был настолько горьким, что у мальчика едва не онемел язык. Это совершенно не было похоже на чай!

- Что это такое? - спросил Чан Гэн.

Ляо Жань улыбнулся и написал: «"Кудин" [3]. Улучшает кровообращение, зрение и сон».

- Разве это не "Гуалу"? Я раньше пил его в поместье, и, казалось, что он...

Был не такого отвратительного вкуса, как этот.

"Тот чай был сварен из мелких листьев, а этот - из крупных", - пояснил Ляо Жань.

Крупные листья - это звучит несколько удивительно. Только Чан Гэн собрался похвалить монаха, пока тот искренне не написал всю правду: "Большие листья дешевле".

Он внимательно посмотрел на пиалу монаха. Это была пиала отличного качества, тщательно отмытая. К сожалению, из-за того, что он пользовался ею слишком долго, трудно было избежать нескольких падений, отчего ее края были слегка сколоты.

"Ваше Высочество, пожалуйста, простите нас за состояние храма", - написал Ляо Жань.

Столица оставила у мальчика впечатление о роскоши и грандиозности, как будто каждый житель столицы был богат. Город был наполнен всевозможными развлечениями. Гости запада говорили, что плитка, которой были уложены дороги столицы Великой Лян, были покрыты золотом. Разумеется, это было не так.

Никто не знал почему, но все люди, которых знал Чан Гэн, были бедны.

Не стоит говорить о Шэнь И, рожденном с кислым лицом. Из поколения в поколение его семья занималась фермерством и они были вынуждены жить в нужде и тягостях. Маршал Гу тоже не сильно отличился. Хотя у него было целое поместье, оно было совершенно пустым. Ранним утром первого дня нового года он не мог дождаться, чтобы взять Чан Гэна и поспешить вместе с ним во дворец, чтобы забрать деньги. А теперь перед Чан Гэном сидел монах, Ляо Жань, с разбитой чайной пиалой.

- В храме Ху Го так много благовоний и подношений. Повсюду клубится дым от курительниц. Но мастер живет здесь, в мире, ведя скромный образ жизни. Настоящее посвящение учениям Будды, - сказал Чан Гэн.

Ляо Жань улыбнулся и написал: "Этот монах путешествовал через север и юг. Я быстро привык к этому. Мои глубочайшие извинения за непочтительность к уважаемым благородным господам".

- Я слышал, как люди говорили, что мастер также был в западных странах на железном драконе - он проповедовал учения Будды? - спросил Чан Гэн.

"Я неопытен и мне еще много предстоит узнать", - ответил Ляо Жань. "Я не смею идти по стопам других высокообразованных мастеров древности. Я путешествовал только затем, чтобы увидеть мир, увидеть людей".

Чан Гэн сделал еще один глоток чая "Кудин", но, чем больше он его пил, тем он становился более горьким, не было даже намека на сладость. Ему пришлось проглотить его с глубоким разочарованием.

- Я вырос в маленьком городке далеко на границе. Я никогда раньше не ступал за пределы этого крошечного клочка земли. Даже после прибытия в столицу, я не покидал поместье. Может быть, я слишком доволен тем, что имею, и мне не хватает желания двигаться вперед? - сказал Чан Гэн. - Но я чувствую, что все радости и печали, злоба и страдания в этом мире - одинаковы. Даже наблюдая за другими людьми, я понимаю, что человеку не так просто найти свой собственный верный путь.

"Если человеческое сердце мало, то все его страдания, даже те, что подобны огромному дому, смогут спрятаться в этом маленьком крае. Но если сердце человека такое же большое, как небо и земля, то даже если все его беды окажутся так же велики, как горы, для него они будут не более, чем каплей воды в бескрайнем море".

Чан Гэн был потрясен увиденными на бумаге словами монаха. Он поднял взгляд, чтобы посмотреть на мастера Ляо Жань, и опустил все исписанные листочки на жаровню, медленно отдавая их огню.

- Мастер, в тот день вы сказали мне, что "Не познав страдания, не поверишь в Будду". Я познал вкус страданий, и я пришел послушать учение Будды. Могу ли я попросить вас указать мне правильный путь?

Примечания:

1) 烫手的山芋 — tàngshǒu de shānyù — горячая картофелина; обр. щекотливая проблема, головная боль.

2) 绿帽子 — lǜmàozi — зелёная шапка; обр. о рогах, якобы наставленных обманутому мужу.

3) Китайский чай Кудин, относится скорее к тем напиткам, которые употребляются не как жаждоутоляющие или приносящие удовольствие, а как оздоровительное средство и профилактика от множества заболеваний, он очень горький. Еще его называют «Гуалу»

Глава 27 - Сбежать к возлюбленному

«Лучше бы этому лысому ослу, Ляо Жаню, не попадаться мне в руки...»

***

В глубине души будто Безымянный Бог шепнул Гу Юню, что его сына обманным путем вот-вот заставит бежать из дома один плешивый осел. Спустя один месяц после отбытия Черного Железного Лагеря из столицы, Гу Юнь, составляя доклад Императору, между делом не забыл написать весточку и Чан Гэну, отправив письмо лично ему с печатью дома маршала Гу.

Он писал очень знакомым Чан Гэну почерком, тем самым, который мальчик так старательно копировал, исписывая страницу за страницей. Для начала, Гу Юнь искренне признался в своих ошибках, а затем, тщательно подбирая слова, которые могли тронуть сердце мальчика, довольно красноречиво постарался объяснить, почему он ушел, не попрощавшись. Наконец, он прямым текстом сказал, что скучает по Чан Гэну и пообещал, что если северо-запад будет в безопасности, он вернется в поместье до конца года, чтобы они могли вместе встретить Новый Год.

Чан Гэн прочитал письмо от начала до конца, а затем с улыбкой отложил его в сторону. Даже если бы он думал пальцем ноги, то прекрасно бы понял, что это письмо написано не рукой Аньдинхоу.

Эти отвратительные, приторно-слащавые слова, как "разделенные тысячью ли, с беспокойными думами днями и ночами", "ешь больше и одевайся теплее, не заставляй меня волноваться", просто не могли родиться в голове Гу Юня. Судя по таким длинным выражениям и предложениям, Чан Гэн смело мог сказать о том, что это письмо вместо Гу Юня написал Шэнь И.

В лучшем случае, этот козел по имени Гу Юнь просто переписал его своей рукой.

Тем не менее, Чан Гэн вдруг с грустью осознал, что, стоило ему представить, что эти слова действительно написаны рукой и пером Гу Юня, как он не смог не пожелать запечатлеть каждое его слово в своей памяти.

К сожалению, Гу Юнь съел свои слова [1].

Гу Юнь искренне чувствовал себя виноватым, прекрасно осознавая, что он не смог сдержать данное мальчику слово. В этот раз он выгнал Шэнь И, который давал обещания от его имени, затем взял себя в руки и сам лично написал Чан Гэну очень длинное письмо.

Прочитав это письмо, Чан Гэн разочарованно улыбнулся. Пусть мальчик и почувствовал, что письмо действительно было написано искренне, Гу Юнь попросту не умел задабривать, а вместо этого выходило, что он лишь подливал масла в огонь.

В этом письме маршал Гу описывал целую кучу обыденных дел, которые, как он считал, были весьма интересны и занимательны. Он написал целую тысячу слов, которые не касались "тысячи ли". И только в конце он несколько обобщенно написал "занят военными делами", что и стало итоговой причиной того, почему он не вернулся в столицу.

Чан Гэна не интересовало, как правильно жарить скорпионов на углях в пустыне, чтобы можно было вкусно поесть. Он вчитывался в эти длинные строчки несколько раз подряд, но так и не нашел ни одного предложения, которое волновало его больше всего: если Гу Юнь не сможет вернуться в этом году, когда же он вернется?

Но после слов "занят военными делами" больше ничего не было, только длинный список подарков.

Возможно, Гу Юнь понимал, что извинений на словах недостаточно, поэтому он старался выразить это делом, отправив все самое лучшее, что ему удалось собрать за целый год, в поместье Чан Гэну - все, от роскошных ювелирных изделий, сияющих драгоценностей, до всякой пустяковой мелочи.

В тот день, пятнадцатилетний Чан Гэн заперся в своей комнате вместе с кинжалом, который ему прислал Гу Юнь из Лоулань, и пережил еще один болезненный приступ, вызванный Костью Нечистоты.

Тогда мальчик принял решение - он не хочет жить жизнью того, кого отвергнули. Он не хотел следовать за старым учителем и осторожным инструктором, чтобы заниматься только литературой и боевыми искусствами - в теории и на бумаге. Он хотел путешествовать, увидеть мир.

В первый день Нового Года, Чан Гэн вошел во дворец вместе с Чжу-коротенькие-ножки, чтобы отдать поклон и поздравить Императора с Новым Годом.

Он оставался в поместье до шестнадцатого числа первого месяца. Чан Гэн велел кухарке приготовить «Лапшу Долголетия», а после, взяв тарелку, он принес ее в свою комнату и съел в одиночку. Прежде чем спокойно объявить о решении, которое поразило всех домочадцев.

- Я собираюсь некоторое время пожить в храме Ху Го, - сказал Чан Гэн.

Увидев бледно-зеленое лицо старого слуги, он добавил:

- Дядя Ван, не переживайте, я не собираюсь становиться монахом. Я просто хочу некоторое время последовать за мастером Ляо Жань, к тому же, я смогу помолиться и за ифу.

Старый слуга ничего на это не ответил.

Ну что мог сказать старик? Ему ничего больше не оставалось, только как перетерпеть острую боль в груди, приготовить подношения и благовония, а, после, приказать солдатам сопроводить Чан Гэна, Гэ Пансяо и Цао Нянцзы в храм Ху Го.

Старый слуга уже начал подумывать о том, что эту семью, похоже, прокляла какая-то древняя ведьма. Неважно, кто входил в эти двери - ребенок, родившийся в этой семье, или приемный ребенок, - с ними одинаково было трудно справиться. Старый слуга помнил пугающий взгляд Гу Юня, когда тот был еще совсем мальчишкой. Он был похож на раненого волчонка, без причины ненавидевшего всех окружавших его людей, и ему было все равно, кем они были для него.

Но, несмотря на многочисленные трудности, этот мальчик смог вырасти во взрослого мужчину и теперь ему в пору было задуматься и о своей семье.

Зато здесь, в поместье, теперь подрастал еще один мальчишка, и он-то оказался еще более непредсказуемым.

После того, как Гу Юнь покинул столицу, Чан Гэн каждый день бегал в храм Ху Го.

Но ведь вокруг было так много людей, с которым он мог бы проводить свое время, почему он предпочел проводить его в храме? Его Высочество четвертый принц Ли Минь редко выходил за порог, но когда он выходил, это было действительно что-то важное.

Старый слуга до такой степени переживал и беспокоился за четвертого принца, что он каждый день думал о том, что Чан Гэн рано или поздно побреет свою голову.

Еще старый слуга прекрасно осознавал, что именно в пятнадцать лет мальчики самые непослушные, особенно когда доходило до уговоров со стороны старших. Не говоря уже о том, что Чан Гэн не был его собственным ребенком. Старый слуга не смел сильно вмешиваться в его жизнь, поэтому он пошел уговаривать Гэ Пансяо и Цан Нянцзы временно встать на сторону старика, чтобы отговорить Чан Гэна.

Когда Цао Нянцзы услышал о том, что Чан Гэн собрался пожить в храме Ху Го, его глаза раскрылись так широко, что с век мальчика посыпались тени.

- Что?! - разгневался Цао Нянцзы. - Лысый осел хочет обмануть моего старшего брата Чан Гэна, чтобы он стал монахом?!

Красивые мужчины также редки, как перо Феникса, или рог Дракона. Маршал Гу без колебаний покинул поместье, но тень Цзы-ду [2] будто бы до сих пор осталась в этих стенах. Чан Гэн достиг того возраста, когда любой стресс мог сказаться на его красоте, а ему и так приходится непросто, а теперь появился риск того, что Чан Гэн станет одним из этих лысых, плешивых ослов! Только от одной подобной мысли Цао Нянцзы резко перешел на сторону поддержки старого слуги.

На следующий день Цао Нянцзы совершенно сознательно оделся в мужскую одежду и без зазрения совести настоял на том, что пойдет вместе с Чан Гэном посмотреть на эти священные места и этот буддийский храм. Когда он вышел за ворота, он закатал рукава и прямо перед парой железных марионеток уверенно двинул руками в самоуверенном жесте, демонстрируя, что он точно добьется всего, чего желает.

Вот только марионетки были не живыми людьми, они могли только смотреть на его спину, пристально наблюдая за его странной походкой, будто под этой одеждой спряталась змея-оборотень.

Однако, той ночью, когда он вернулся из храма Ху Го, Цао Нянцзы ничего не говорил о том, чтобы "заставить очаровательного монаха раскрыть свою истинную форму". С тех пор мальчик бросил сторону старого слуги и присоединился к противоположной - где был Чан Гэн и его монах. И теперь Цао Нянцзы каждый день слушал учения Будды. Что касается причины, почему он перешел на сторону Чан Гэна, так это ни что иное, как "очаровательный монах просто был слишком красив".

Хотя маршал тоже был красив, но, к сожалению, он был слишком агрессивным, не мог спокойно сидеть на одном месте и не ценил других. А вот мастер Ляо Жань был совершенно другим. Цао Нянцзы сравнил его с прогуливающимся по этому миру лотосом, а если его опустить в пруд, он будет увековечен на поколения. Достаточно всего одного взгляда на этого мужчину, чтобы Цао Нянцзы стал счастливым еще на несколько дней.

Старый слуга искренне недоумевал, каким проклятьем этот монах охмурил мальчиков, и он срочно начал искать Гэ Пансяо.

Раз уж так велел долг, Гэ Пансяо тоже направился в храм.

Несколько дней спустя, Гэ Пансяо тоже перешел на сторону Чан Гэна и монаха.

Как оказалось, мастер Ляо Жань, помимо чтения Священных Писаний Будды, был весьма искусен о сведущ в разнообразии марионеток и других машин, работающих на Цзылюцзине. Гэ Пансяо даже смог повстречаться прямо дома с инженерами из Института Лин Шу.

Мальчик, который жаждал подняться на борт "Гигантского Воздушного Змея", и видел во сне этот счастливый момент, без лишних слов преклонил колени прямо у лотосового трона бронзового Будды.

Вот так вот, в течении последнего года, старый слуга свыкся с мыслью, что Чан Гэн перебрался в храм Ху Го, и поначалу он не принимал это так близко к сердцу.

Но, вопреки ожиданиям, Его Высочество проявил свои не самые лучшие черты характера. Прибыв в храм Ху Го, он последовал плохому примеру Гу Юня, а на следующий день золотая цикада сбросила оболочку [3] и мальчик исчез, не попрощавшись.

Сначала он сказал страже, что он и мастер Ляо Жань закроют дверь, чтобы они могли спокойно помедитировать. Люди, которые не имеют к этому никакого отношения, не должны их беспокоить. Охранники, разумеется, послушались Чан Гэна и, не смея тревожить его покой, остались за дверью.

Вечером того же дня, Чан Гэн взял с собой двух предателей и последовал за мастером Ляо Жань в Цзяннань.

Через несколько дней стражники решили, что что-то не так и отправились их искать. Но в комнате Медитации они нашли только одно письмо.

Старый слуга от разочарования хотел взреветь и расплакаться. Он немедленно отправил сообщение Императору и письмо Гу Юню.

До конца выслушав пришедшие вести, Император был несказанно рад. Во-первых, ему было наплевать на младшего брата, который резко из ниоткуда появился на его пути. Во-вторых, он с головой окунулся в буддизм и так слепо доверял Мастеру Ляо Жань. Едва он узнал о том, что Чан Гэн отправился вместе с ним в путешествие, Император не мог сдержать своего восторга и лишь сожалел, что он сам был скован и не мог последовать за мастером, чтобы лично убедиться в правоте своих слов.

Гу Юнь сейчас был очень далеко и на него можно было не рассчитывать. Ни для кого не секрет, что на западной границе, в пустынях сейчас орудуют бандиты, и их было так же много, как шерстинок у быка [4]. Целыми днями, не зная отдыха, Гу Юнь гонялся за ними. Когда посланник дяди Ван прибыл к воротам Западной Лян [5], в случае, когда ему нужно было немедленно найти маршала Гу, бедняге оставалось рассчитывать только на удачу.

Хотя Ляо Жань был монахом, он обсуждал Священные Писания и никогда не говорил о Дхарме или буддийских стихах, в которых было трудно разобраться. Большую часть времени он рассказывал об общеизвестных вещах. Как монах он, похоже, не очень хорошо практиковал свою религию. Для своего статуса он оказался слишком погруженным в земные проблемы. Он даже поднимал вопросы о нынешних политических трудностях, а после того, как они заканчивали разговор, монах всегда сжигал бумаги, на которых писал.

Через полмесяца, в маленькой чайной в Цзяннане, трое мальчиков сидели с монахом за одним столом.

В Цзяннане как раз началась весенняя вспашка, но, повсюду, куда ни глянь, в полях работало не так то и много людей. Трое старых опытных хлеборобов [6], прячась от солнца в тени соломенных шляп, лениво наблюдая за железными марионетками, усердно трудившихся на полях вместо них.

По сравнению с пугающими марионетками, которые использовали для охраны поместья и для тренировки с мечом, эти мирные сельскохозяйственные марионетки совершенно не были похожи на людей. Они больше походили на маленькие тележки, бегающие туда-сюда по полю с резной деревянной конструкцией, по форме напоминающей голову буйвола, с совершенно очаровательно-невинными глазками.

Это была первая партия сельскохозяйственных марионеток, пожалованных императорским двором, и прошедших испытания в Наньцзине.

Когда Гэ Пансяо жил в Яньхуэй, он питал необычайный интерес к сломанному, бесполезному ржавому барахлу, которым занимался Шэнь И, и уже тогда его интересовало все, что касалось подобных железяк. А сейчас, когда он смотрел на эти марионетки, его глаза сияли ярче звезд.

Ляо Жань постучал по столу, чтобы привлечь к себе внимание Чан Гэна и его друзей. За год Чан Гэн выучил язык жестов и теперь монаху не приходилось каждый раз писать на бумаге.

"Я видел, как таких марионеток используют за границей, в западных странах. За одним акром земли может с легкостью ухаживать одна марионетка. Несмотря на то, что для ее работы нужно немного Цзылюцзиня, после нескольких модернизаций и улучшений, для ее работоспособности будет достаточно простого угля. Затраты на ее содержание значительно снизятся. Говорят, что одна такая кукла станет экономнее расходовать топливо, в сравнении с той же лампой Чан Мин [7]".

- Это же очень хорошо! - ответил Гэ Пансяо. - Это значит, что отныне фермерам больше не нужно будет рано вставать и задерживаться на полях допоздна, да?

Тестируемые марионетки в Нанкин были также пожалованы императорским двором. Каждый местный деревенский шэньши [8] должны были зарегистрировать себе по одной марионетке и забрать под свое управление. Они также отвечали за последующее содержание марионеток. Если крестьяне, арендующие землю, желали продолжать заниматься посадками самостоятельно, никто им этого не запрещал. Если же их не интересует фермерство - они спокойно могут отказаться от земли, которую арендовали для марионеток. Когда наступит сезон сбора урожая, арендная плата будет увеличена на 10 процентов, чтобы компенсировать сжигание угля и незначительное количество Цзылюцзиня.

В первый год очень немногие пользовались марионетками, потому что пришлось платить повышенную стоимость арендной платы. Но, с приходом второго года, использование марионеток стало более распространенным. Люди осознали, что рабочая сила этой штуки была значительно выше, чем у человека. Арендная плата была увеличена, но количество урожая, которого фермеры смогли собрать, по сравнению с прошлым годом, было гораздо выше. Кроме того, им не нужно было больше работать с самого раннего утра. Это же действительно было так удобно, кто бы не захотел воспользоваться этим?

Вот почему на полях Цзяннаня не было видно ни одного фермера.

Ляо Жань безмолвно улыбнулся.

Но тут Чан Гэн неожиданно сказал:

- Я не уверен, что это хорошо. Если железные куклы смогут полностью заменить людей, что тогда делать людям? Эта арендованная земля принадлежит местным шэньши. Может, первые несколько лет эти люди и будут согласны накормить по старой дружбе неспособных работать на полях стариков, но, сколько лет это сможет продолжаться?

Одержимый механизмами Гэ Пансяо, который видел эти машины даже во сне, тут же ответил:

- Они могут остаться и стать механиками!

- Одного я даже знаю, - сказал Цао Нянцзы. - Но даже если собрать всю железную броню для всех вооруженных сил Яньхуэй, для их содержания достаточно будет всего двух механиков. Они только иногда приходили, чтобы найти учителя - генерала Шэнь. И то, когда они были слишком заняты. Им не нужно так много механиков.

- Ну, они смогут себе найти занятие по душе, например...

Но например "что" - Гэ Пансяо так и не смог придумать. Раньше, у себя дома, в семье мясника, он весьма неплохо жил. Просто Гэ Пансяо считал, что помимо земледелия, всегда можно найти что-нибудь другое из целого множества иной работы.

Цао Нянцзы попытался оторвать взгляд от красивого лица Ляо Жань и спросил:

- Если люди не смогут найти работу, или... очень много людей не сможет найти работу, будут ли они бунтовать?

Ляо Жань посмотрел на него сверху-вниз и Цао Нянцзы тут же покраснел.

"Не будут еще несколько лет", - жестом ответил монах.

Мальчики замолчали, пока Чан Гэн не спросил:

- Это из-за моего ифу?..

Ляо Жань улыбнулся и взглянул на четвертого принца.

- Я помню тигра, которого привезли иностранцы в канун Нового Года. Тогда паника людей превратилась в настоящий хаос... И только когда они увидели моего ифу, они успокоились. - Чан Гэн сделал паузу, затем продолжил, - потом я слышал, как люди говорили о том, что у башни Ци Юань было слишком много людей. Если бы не ифу, который успокоил толпу, в этой толкучке погибло бы больше людей.

Ляо Жань жестами сказал: "Тем, что я взял Ваше Императорское Высочество в такое путешествие, я оскорбил Аньдинхоу великим преступлением. Если в будущем поднимут этот вопрос, я молю, чтобы под лезвием Аньдинхоу Ваше Высочество сохранил ничтожную жизнь монаха".

Гэ Пансяо и Цао Нянцзы рассмеялись, потому что они думали, что монах так шутит. Ведь Гу Юнь, по их представлению, всегда был очень доброжелательным и мягким.

Ляо Жань горько улыбнулся, решив рассказать другую историю.

«Мирные жители рассказали легенду о том, что предыдущий Аньдинхоу с тридцатью солдатами заставил склонить головы Северных Волков. Говорят, что солдаты Черного Железного Лагеря - это ниспосланные на землю, обладающие невероятными способностями, боги, которым ничего не может навредить. Черный Железный Лагерь служил мощной и прочной опорой, предотвращающей рост бандитских группировок, которые разрастались из недовольных жителей».

- Но я слышал, как люди говорили, что прежде, чем снести дом, для начала нужно сломать несущую опору, - сказал Чан Гэн, сев прямо.

Ляо Жань взглянул на мальчика перед собой. Действительно, если Гу Юнь вернется, он не узнает Чан Гэна. Всего за год четвертый принц подрос на несколько цуней, а на его лице исчез даже намек на детскую наивность.

Мальчик, так сильно беспокоившийся в канун Нового Года, сидел в маленькой деревенской чайной далеко в Цзяннане, беседуя с монахом о том, как живут люди.

"Вашему императорскому Высочеству не стоит беспокоиться, Аньдинхоу уже давно знает, что к чему", - сказал Ляо Жань.

Чан Гэн вспомнил надпись, которую увидел на стене в комнате Гу Юня - "Жизнь неизбежна". Сердце мальчика поразила внезапная волна тоски и того, что он очень скучает. Он молча и спокойно сидел на месте, позволяя мыслям оставить его голову. Грустно улыбнувшись, Чан Гэн поднял чайную пиалу и одним глотком осушил ее.

Гу Юнь, по которому Чан Гэн очень сильно скучал, все еще был в пустыне, у западной границы. Больше месяца он постоянно вступал в стычки с одной из крупнейших бандитских группировок.

Ворота Западной Лян уже не казались такими заброшенными, как раньше. С тех пор, как Великая Лян и Папа подписали торговый договор, все дороги, ведущие к воротам Си Лян стали настоящей сокровищницей. В близлежащих городах стремительно появлялись торговцы и туристы, население разрасталось, и теперь западные иностранцы, жители центральной равнины и жители соседних небольших стран жили вместе.

Лоулань - древний оазис, важнейший пункт у самого начала Великого шелкового пути - стал центром торговых отношений. Так, страна, о которой раньше никто никогда не слышал, стала одной из богатейших, озолоченных стран.

Жители Лоулань были счастливы, как никогда. Они жили и работали в мире, не зная бед. Даже в прошлом восстание на западной границе их совершенно не затронуло. А что касается их отношений с Великой Лян, то они всегда были весьма благоприятны. Именно поэтому Сын Неба и назначил это место входом на Шелковый Путь.

- Маршал, сторонники Сяо Цзя заняли "гнездо разбойников". Приступаем?

- Чего ты ждешь? - ответил Гу Юнь. - Захватим их лидера и сегодня вечером пойдем и бесплатно поедим в доме принца Лоулань! - сказав это, он слегка потер веки.

- С твоими глазами опять что-то не так... - констатировал Шэнь И.

- Нет, - жалостливо сказал Гу Юнь. - У меня глаза от раздражения дергаться начали, может потому...

Но не успел он закончить, как к нему подошел солдат и протянул письмо:

- Маршал!

- Ох, - выдохнул Гу Юнь. - Откуда оно?

- Это письмо из поместья Аньдинхоу, его отправили к воротам Си Лян, - ответил солдат. - Слуга семьи не смог найти вас, поэтому он передал письмо людям Лоулань, чтобы его доставили сюда.

"Может это ответное письмо от Чан Гэна", - подумал Гу Юнь и нетерпеливо развернул бумагу.

И тут Шэнь И увидел, как выражение лица Гу Юня начало медленно меняться.

- Что случилось? - спросил Шэнь И.

- Лучше бы этому плешивому лысому ослу, Ляо Жаню, не попадаться мне в руки, - угрюмо сказал Гу Юнь, сложив руки за спиной и начав ходить туда-сюда по шатру. Сердито пнув ногой по столу, он сказал, - Договорись для меня с несколькими Черными Орлами. Цзипин, ты временно позаботишься обо всем за меня.

Примечания:

1) 食言 - shíyán - съесть своё слово (обр. обмануть доверие, нарушить своё слово, обещание; взять свои слова обратно; отказываться от своих слов, брать назад свои слова)

2) 子都 - zǐdū - [красавец] Цзы-ду (имя легендарного красавца, ставшее нарицательным)

3) 金蝉脱壳 - jīnchán-tuōqiào - золотая цикада сбрасывает оболочку (обр. в знач. пустить в ход отвлекающий маневр; для отвода глаз, чтобы отвлечь внимание; ускользнуть, скрыться, бежать

4) 多如牛毛 - duōrúniúmáo - так же много, как шерстинок у быка (обр. в знач.: превеликое множество, неисчислимый)

5) 西凉 - xī liáng - Западная Лян (400-421 гг. одно из 16 варварских государств, на которые распался в IV веке Северный Китай. Основатель Ли Гао 李暠)

6) 老农 - lǎonóng - опытный хлебороб (крестьянин), старый (по возрасту) крестьянин

7) 长明灯 - chángmíngdēng:

7.1 рел. неугасимая лампада

7.2 дежурная (пилотная) горелка

8) 乡绅 - xiāngshēn - деревенские шэньши; деревенский аристократ (чиновник в отставке)

Глава 28 - Цзяннань

Чан Гэн считал, что он по-прежнему может оставаться сдержанным и спокойным, но юноша в очередной раз переоценил себя. Он не ожидал, что Гу Юнь действительно отправится в Цзяннань, чтобы отыскать своего приемного сына.

***

— Что? - спросил Шэнь И.

— Я отправляюсь в Цзяннань, - ответил Гу Юнь.

— Ая-яй! - зашипел Шэнь И. - Как больно! Это что, челюсть мне на ноги упала?! Ты что, с ума сошел?! Главнокомандующий северо-западного гарнизона самовольно, тайком отправляется в Цзяннань! Ты смерти ищешь или восстания хочешь, а?!

— Мы уже разгромили бандитский притон в пустыне, - спокойно ответил Гу Юнь. - Через несколько месяцев тут будет спокойно. Со скоростью Черных Орлов я прибуду в Цзяннань через день, может, два. И я не собираюсь там надолго задерживаться. Как только я найду его, то немедленно вернусь.

Шэнь И сделал глубокий вздох и, готовый продолжить свой долгий и красноречивый спор, неожиданно получил от Гу Юня хороший удар с колена прямо в даньтянь [1].

Шэнь И согнулся и приглушенно возмутился:

— Я же еще ничего не сказал!

— Я просто решил предотвратить проблему до того, как она могла возникнуть, - ответил Гу Юнь.

В течение всей ночи, тридцать кавалеристов Черного Железного Лагеря захватили скрывающихся в глубине пустыни главаря бандитов и его прихвостней. Гу Юнь выслушал доклад и отдал короткий приказ: "В тюрьму". В ту же ночь, не передохнув и минуты, он был готов отправиться в Цзяннань.

Лоуланьский Принц Бань Эдо, в ожидании грандиозного пира с Черным Железным Лагерем подготовил праздничные блюда и вино. Но, когда он прибыл к шатру маршала, то увидел, как раздраженный Гу Юнь переодевается в броню Черных Орлов.

Лоулань располагался у самого начала Шелкового Пути. Жители этого, некогда пустынного городка, всегда питали огромную ненависть к разгуливающим по их землям бандитам. Со временем они стали лучшими информаторами для Черного Железного Лагеря, а также успешно помогали солдатам в ликвидации бандитов. Так между двумя сторонами сложились отличные отношения.

Жители Лоулань были весьма талантливы в пении и танцах, но, в особенности, они любили хорошее вино. Мужчины и женщины поголовно были запойными гуляками, а вот их принц был самым большим любителем пригубить вина среди всех них.

Непредсказуемые стратегии Маршала Гу или его непревзойденное мастерство в боевых искусствах - принца интересовало это не так сильно, как способность Гу Юня употреблять крепкий алкоголь вместо воды, откровенно заставляя Бань Эдо постоянно превозносить этот "талант". Он даже объявил себя "другом-собутыльником" маршала Гу. Лоуланьский Принц относился к нему с невероятной преданностью и сотрудничал с ним, со всей ответственностью подходя к любому делу.

Шелестящий голос Бань Эдо напоминал мелодии пустынных певцов. Он мурлыкающе спросил Гу Юня:

— Маршал Гу, почему вы торопитесь так же быстро, как движутся облака на небе? Вы спешите за барышней заката?

Шэнь И вопросительно вскинул брови.

Что еще за барышня заката? Это кто-то «румяный» и «пухлый»?

— Я спешу кое-кого убить, - ответил Гу Юнь.

— Ох! - Бань Эдо пораженно оцепенел, сжимая пару пузатых кувшинов вина, а мгновением после задумчиво поинтересовался:

— Вы решили убить еще кого-то?

— Ты не приступаешь к ужину, если уже позавтракал? - кровожадно и резко ответил Гу Юнь. - Прочь с дороги!

Несколько солдат подразделения Черных Орлов пронеслись мимо маршала Гу подобно теням и, едва коснувшись кончиками пальцев ног земли, последовали за своим Аньдинхоу. В мгновение ока черный вихрь бесследно взмыл в воздух, ни оставив позади себя и тени, и лишь клубы белого пара изящно изогнулись в воздухе.

Бань Эдо проводил восторженным взглядом удаляющуюся фигуру маршала и обратился к Шэнь И:

— Маршал обязан убивать по три человека в день?

Шэнь И махнул рукой, давая знак, что сейчас скажет по секрету нечто важное, а затем подошел к принцу почти вплотную и прошептал ему на ухо:

— Кое-кто надоумил его сына сбежать из дома.

Бань Эдо схватился за грудь:

— Ох! Это непременно барышня полнолуния!

— Ммм... - вздохнул Шэнь И. - Нет, полнолуние у него только на голове.

Оставив принца с полной головой вопросов, Шэнь И ушел прочь с тяжеленным бременем на своих плечах. Через пару шагов он внезапно изменился в лице.

О нет!

Гу Юнь так быстро покинул лагерь, не забыл ли он взять с собой лекарство?..

***

Цзяннань встретил покрытого пылью и песком Гу Юня мелким дождем. Маршал даже не остановился на отдых и немедленно направился в резиденцию Интянь [2], к провинциальному эмиссару юстиции — инспектору Яо Чжэнь.

Согласно социальному положению Гу Юня, он не должен был иметь никаких отношений с провинциальными чиновниками из Цзяннань. Что касается текущего положения дел, Гу Юнь решил обратиться к этому человеку из-за неких старых дел.

В пятнадцать лет Гу Юнь впервые в жизни повел войско, дабы подавить восстание бандитов. Тогда он спас несколько несчастных заложников, среди которых был и Яо Чжэнь. В тот год его подставили и лишили хорошей должности, и он был вынужден вернуться домой, к семье, но попал в плен. Когда господин Яо поправился и излечился от ран, по велению неба он смог получить должность инспектора, а его отношения с Аньдинхоу остались на уровне дружбы благородных мужей, которых не связывала никакая личная выгода, но эти отношения каким-то образом сохранились и по сей день.

Господин Яо как раз сегодня решил взять выходной. Он спал так долго, что солнце уже успело оказаться на высоте трех шестов [3], но даже тогда он все еще отказывался покидать постель. Услышав доклад слуги, господин Яо, волнительно задрожав, поинтересовался:

— Как, говоришь, он себя назвал?

— Он сказал, - ответил слуга, - что его фамилия - Гу. Гу Цзыси.

— Гу Цзыси, - задумчиво протянул Яо Чжэнь, стряхивая с глаз засохшие заспанки. - Аньдинхоу Гу Цзыси? Тогда я - главный сановник самого Императора! Гони прочь этого мошенника!

Слуга с поклоном дал знать, что уходит. Но тут господин Яо резко остановил его.

— Подожди! - он натянул на себя одеяло и сел на постели. - Подожди, я сам схожу проверю...

Когда приходит счастье, ум оживляется [4]. Господин Яо не знал, почему и как, но вдруг он неожиданно осознал, что Гу Юнь действительно мог самовольно оставить свои обязанности и прибыть в Цзяннань.

В это же время буддийский монах, как раз остановившийся в резиденции Интянь, даже не подозревал, что над его головой нависла большая угроза.

Пусть сердце буддийского монаха было открыто для восприятия истины, а душа его пребывала в созерцании, он был жутким скрягой.

Прежде чем потратить одну монету, ее следует сначала разменять на две. Если бы в Цзяннань был хотя бы один разрушенный храм, который мог бы послужить временным пристанищем, он бы не попросил места на постоялом дворе. С самого раннего утра и до позднего вечера, и так - изо дня в день - он ел только мякину и глотал траву [5]. А если хочешь хорошо и вкусно поесть, то самое время найти друзей или, проще говоря, заняться попрошайничеством.

Сам он не тратил деньги. Более того, он не позволял их тратить Чан Гэну и его друзьям. К счастью, трое юношей смогли пережить трудности, следуя за монахом и проживая день за днем, как бездомные бродяги.

Маршрут Ляо Жаня постоянно был непредсказуемым. Время от времени он вынуждал Чан Гэна бродяжничать по улицам города. Иногда они бесцельно бродили по полям и селам, не отказываясь от пожертвований в виде пайков, независимо от того, были ли они плохими или хорошими. Они могли поселиться в доме щедрого шэньши или у самой обычной, благодетельной семьи. Иными словами, им было все равно, где останавливаться, - они принимали все, что смогли получить.

Однажды они остановились у пожилой бездетной вдовы почтенного возраста. Увидев, что ей нечего есть, они не только не попросили еды, но даже дали ей денег.

"Даже в процветающем и благоденствующем мире есть тот, кто голодает и замерзает насмерть. Даже в неспокойном мире есть место богатству и почестям", - жестами сказал монах Чан Гэну, когда они проходили через рынок маленького провинциального городка. "Ход мировых событий следует разделить на две части. "Мораль" - это устремления и чаяния народа, всеобщее заветное желание. Так, из поколения в поколение, во всех домах горит море огней. "Мир" - это рисовое зернышко на тысячу семей, кирпич на тысячу городов".

— Подстриженному в буддийские монахи мастеру следует находиться за пределами этого мира и не думать о "мире" простых людей, но в разговорах о житейских вещах он может выражать свое четкое и логичное представление, - сказал Чан Гэн.

Чан Гэн был уже чуть выше монаха, и из его голоса полностью исчезли звонкие подростковые нотки. Его тон стал глубже, а речь была ни быстрой, ни медленной. Он говорил очень размеренно и спокойно.

Раньше он любил тишину, и всякий раз, когда он оказывался в толпе, он чувствовал себя очень неуютно. Чан Гэн никогда не чувствовал себя комфортно, когда сталкивался с незнакомцами, а все потому, что мальчик никогда не знал, что им отвечать. И тут он неосознанно начал совершенствовать и закалять себя [6] везде, куда бы он ни пошел, даже если это была обычная, беззаботная прогулка по пустому двору.

Возможно, все это было потому, что он разбил все котлы и потопил лодки [7], а тонкие веточки и конечное коленцо бамбука [8] в его сердце, пусть и неохотно, но, как и предполагалось, естественным путем обратились всего лишь в ничего не значащий пустяк.

Ляо Жань весело улыбнулся и спросил: "Если монах не понимает ход мировых событий, как он смеет говорить, что вышел за пределы людского мира"?

Монах, конечно, родился с очень знойным лицом: когда его тщательно умыли, сразу стало ясно, что он - мастер, ступивший за пределы этого мира, ушедший от мирской суеты, настоящий буддийский наставник. Немало дней этот буддийский проповедник не мылся, но это не мешало лучу просветления отражаться от его светлой головы. А в его глазах был бескрайний бассейн кристальной очищающей воды со множеством знаний, призванной спасти все живущее. Если бы он был более щедрым - не считая того, когда дела доходили до нескольких монет (но ведь это же всего лишь материальная ценность) - то Чан Гэн и другие были бы вынуждены признать, что Ляо Жань действительно был высокообразованным мастером.

Вдруг Цао Нянцзы перебил Чан Гэна и тихо сказал:

— Старший братик Чан Гэн, нам не стоит говорить об этом. Ты заметил, что многие смотрят на нас?

Монах, нежный молодой господин, пухлый сын состоятельного мясника и маленькая девочка – нежная и красивая, но с некоей странной изюминкой - гуляя вместе, они очень привлекали к себе внимание. Они давно должны были привыкнуть к тому, что на них постоянно так смотрели, а Чан Гэн так вообще почти не обращал на это внимания.

Вот только на этот раз зрителей было как-то уж слишком много.

Люди специально останавливались, чтобы посмотреть на них. Они не просто смотрели, они еще и тихо перешептывались друг с другом.

— Мне кажется, что что-то должно произойти, - сказал Гэ Пансяо.

— Ты прав, - согласился Чан Гэн.

Как самый высокий из их четверки, Чан Гэн взглянул на толпу, и тут его взгляд выхватил объявление, вывешенное на башне на городской стене. На нем был изображен реалистичный портрет прекрасного молодого господина с тонкими чертами лица лысоголового монаха, а чуть ниже - надпись:

"Этот человек притворился хозяином храма Ху Го. Он мошенник, творит, что заблагорассудится, бесчинствует, мелочный, вульгарный. Настоящим объявлением, в случае, если будет замечен этот преступник, немедленно донесите властям. Любому человеку, сообщившему о мошеннике, полагается награда в десять серебряных монет".

— Мастер Ляо Жань, - сказал Чан Гэн, - вы стоите десять серебряных монет.

Буддийский монах ошеломленно замер на месте, подобно прекрасной каменной статуе.

— Похоже, мой ифу получил письмо от дяди Ван и отправил людей, чтобы разыскать вас, - Чан Гэн смотрел прямо в толпу, которая искушенно двигалась в их сторону, желая заполучить десять серебряных монет.

— Я, конечно, прошу прощения, но будет лучше, если мы как можно скорее уйдем отсюда.

Ляо Жань быстро сказал: «О, Амитабха [9], Ваше Высочество, прошу, не забудьте о вашем обещании в чайной».

И тут монах побежал так, будто его ноги были смазаны маслом. Он бежал тихо, подобно неподвижной статуе, но при этом быстро, словно сам ветер.

Толпа людей с рынка, желавшая ухватить "десять серебряных монет", заметила, что монах догадался об их планах. Решив отказаться от всякой скрытности, они закричали ему вслед: "гнилой монах!", "мошенник!", и побежали за мастером со всех сторон маленького рынка.

— Мой отец делал так же, когда охотился на кроликов в горах, - отметил Гэ Пансяо.

Чан Гэн и Цао Нянцзы обратили на него внимание.

— Он гнал их палкой и кричал на них. От этого кролики пугались, теряли направление и попадали в сеть... Ах... Да, все так и было.

У мастера Ляо Жань, разумеется, ума было многим больше, чем у кролика. Когда он смог понять расположение и устройство городского рынка, тогда он быстро повернул налево, затем направо. Никто не знал, как он так рассчитал свою траекторию побега, но люди, преследовавшие его со всех сторон, в итоге выстроились в одну линию.

И тут, неподалеку от толпы и беглеца, разнесся крик:

— Разойтись!

Это были солдаты и обычные мужчины, уверенными шагами приближавшиеся к монаху. Похоже, именно им отдали приказ арестовать виновника.

— Как и ожидалось, Гу Юнь нашел кого-то, кто сможет все это организовать.

Чан Гэн оставался непоколебимо спокойным, но в то же время он осознавал, что его спокойствие начало постепенно улетучиваться.

И его единственным утешением было то, что Гу Юнь, даже будучи далеко на северо-западе, даже когда он до последнего упрямо отказывался брать Чан Гэна с собой, пусть он тогда ушел, не сказав ни слова, в душе Чан Гэн понимал, что его ифу все-таки беспокоится и думает о нем.

Он понимал, что втянул в это и мастера Ляо Жань. И все же, Гу Юнь не вернулся домой даже на Новый Год. Так почему Чан Гэн должен сейчас, в этот самый момент, после всего, протянуть руку помощи? Зачем?

Цао Нянцзы схватил Чан Гэна за руку:

— Старший братик, что нам делать?

Чан Гэн вырвался из пут своих запутанных мыслей и, немного поразмыслив, сунул руку в свою сумку. Выхватив оттуда горстку серебряных монет, он и бросил ее в сторону толпы.

— Ловите деньги!

По счастливому стечению обстоятельств, мастер Ляо Жань сбежал, иначе ему пришлось бы задуматься о том, чтобы отрастить волосы обратно.

Преследователи монаха остолбенели, завидев на земле разбросанную горстку серебра. И тут сработал их инстинкт - нужно было немедленно забрать эти деньги. Кто-то в толпе обмолвился, что эти деньги хотя бы в руках подержать можно, и тут же все отказались от поимки добычи за ту же цену. Собирая серебро, толпа весьма удачно преградила путь офицерам и мужчинам, которые уже успели отстать от монаха. В мгновение ока Ляо Жань исчез.

Чан Гэн улыбнулся и сказал:

— Нам тоже пора идти.

Взяв инициативу на себя, он окинул толпу пронзительным взглядом и уже приготовился уйти отсюда как можно подальше. Но тут с другого конца узкой улицы разнесся отзвук лошадиных копыт. Кажется, кто-то решил загнать их в тупик.

Подавая волю коню на оживленных торговых улочках шумного рынка, этот человек явно искал тут не занятие по душе, он прибыл сюда, чтобы кого-то арестовать.

— Старший брат, мы можем уйти через ту улочку, - предложил Гэ Пансяо.

— Нет, - вмешался Цао Нянцзы. - Мы должны стоять и ждать.

Звук лошадиных копыт подступил вплотную к толпе и несколько чинных, подтянутых мужчин, которые, похоже, явно были приближенными императорской армии, выстроились в ряд. Один человек из самого центра ровного ряда солдат вышел вперед.

Человек, которого Чан Гэн узнал бы, даже если бы он превратился в пепел.

Юноша был ошарашен. Он не ожидал, что маршал Гу проделает такой долгий путь с северо-западной границы, чтобы арестовать его.

А вот то, что Гу Юнь сделает с этими двумя, маршал старательно обдумывал всю дорогу. Для начала он снимет кожу с Ляо Жань, а затем заберет Чан Гэна и как следует его отшлепает.

Маленькое дерево вырастет изгибистым, если его изначально не выпрямить должным образом. Гу Юнь понимал, что он слишком избаловал этого ребенка. Способ воспитания почившего императора не сработал, а это значит, что придется воспитывать своего сына методами железного кулака бывшего Аньдинхоу.

Но стоило ему увидеть Чан Гэна, как пламя праведного гнева внутри него внезапно потухло.

Гу Юнь, сидя на лошади, почти не узнал Чан Гэна.

Мальчики-подростки меняются каждый день. Когда они жили в Яньхуэй, Чан Гэн всегда был под носом у своего ифу, поэтому его ежедневный рост не так явно бросался в глаза. Но можно было отметить, что, когда он подрастал, его штаны заметно становились короче. Теперь их разлука продлилась больше года, и Чан Гэн из мальчишки внезапно превратился в незнакомца.

Он уже почти сровнялся с высоким ростом Гу Юня, а его некогда хрупкое мальчишеское тело окрепло, и Чан Гэн стал походить на взрослого молодого господина. И лишь всего на мгновение в его глазах промелькнуло удивление, но оно почти тут же безвозвратно скрылось под тенью его едва постигнутого спокойствия.

Гу Юнь позволил своей лошади потоптаться на месте. С совершенно безэмоциональным выражением на лице он подумал: "Я не смогу поднять на него руку".

Дело было не в том, что маршал физически бы не смог этого сделать. Чан Гэн уже стал взрослым мужчиной и, если бы Гу Юнь применил такое наказание, предназначенное для маленьких детей, это был бы не урок, а унижение.

Время для Гу Юня шло быстро, безрадостно и совершенно бессмысленно. Маршал не видел разницы между годами минувшими и наступившим.

Но он вдруг почувствовал сейчас всю жестокость тех времен. Маршал будто бы успел моргнуть всего один раз, а его маленький Чан Гэн уже так повзрослел. Гу Юнь осознал, что никогда больше не сможет наверстать каждый из упущенных им дней.

Гу Юнь наконец-то понял, что Чан Гэну уже пятнадцать лет, и совсем скоро ему уже будет шестнадцать. Через три-четыре года он переедет в резиденцию Ян Бэй-ван и смело сможет отказаться от покровительства всех тех, кто всё это время служил ему опорой, поддерживая. Но что такое "три-четыре года"? Возможно, этого бы с трудом хватило, чтобы Гу Юнь хотя бы раз навестил столицу. Получается, что все, что между ними случится за оставшиеся годы - это лишь единственная встреча?

Спустя целый год разлуки в израненное сердце маршала Гу наконец смогли проникнуть столь глубокие чувства, и он быстро среагировал на зов, поспешив на помощь.

Он спрыгнул со своей лошади, подошел прямо к Чан Гэну и спокойно произнес с мрачным выражением лица:

— Следуй за мной.

Чан Гэн не мог оторвать взгляда от прекрасного лица своего ифу, не смел даже на сантиметр посмотреть в сторону. На шее Гу Юня виднелась небольшая рана, которую он получил в пустыне на северо-западной границе. До сегодняшнего дня она еще не успела зажить.

Чан Гэн всеми силами пытался выдавить из себя хотя бы слово.

— Ифу, зачем ты пришел?..

Гу Юнь хладнокровно хмыкнул и мрачно двинулся прочь с рынка.

Даже его манера говорить полностью изменилась. Гу Юнь, превозмогая горечь мыслей, на мгновение задумался о том, что потерял что-то очень важное.

Офицеры и мужчины, подбежав к Гу Юню, спросили:

— Великий маршал, монах сбежал. Нам продолжать преследовать его?

— Преследуйте, - ответил Гу Юнь. - Объявите его в розыск по всему городу. Если он прыгнет в море - вытащите его обратно!

Все хором ответили:

— Вас понял!

Цао Нянцзы незаметно вцепился в рукав Гэ Пансяо. Он считал, что в этой ситуации им будет очень трудно защитить себя. У него не было другого выбора, кроме как беспомощно качать головой, надеясь, что мастер Ляо Жань сможет позаботиться о себе сам.

Чан Гэн и остальные последовали за Гу Юнем в резиденцию господина Яо. Мастер Яо старательно подготовился и заучил слова, чтобы должным образом поприветствовать высокоуважаемых гостей. Он встретил их вместе со слугами у входа в резиденцию:

— Его Высочество Четвертый Принц прибыл в мое убогое поместье, и моё скромное жилище озарилось светом, это большая честь! Пожалуйста, проходите внутрь, ваш верный слуга приготовил для Вашего Высочества вина и кушанья!

Он едва закончил говорить, Гу Юнь спокойно развернул к нему лицо, и господин Яо будто увидел лик самого владыки Ада Янь-ван [10] с суженными глазами и нахмуренными бровями. На нем ясно читалось: «Праздник? Какой еще праздник?! Просто не дай ему помереть с голоду!»

Всю ночь Гу Юнь никак не мог найти способ, как подобраться к Чан Гэну, чтобы поговорить с ним. Он сидел в своей комнате и осушал чашку за чашкой лоуланьского вина, которое он прихватил с собой. Через некоторое время кто-то постучался в дверь.

— Входите, - сказал Гу Юнь.

Осторожно толкнув дверь, в комнату вошел Чан Гэн.

— Ифу...

Гу Юнь не проронил ни слова, не издал ни единого звука, а на его лице застыли невысказанные эмоции.

Чан Гэн закрыл за собой дверь и опустил голову. Он как будто очень долго и с огромным трудом смотрел на Гу Юня.

— Ифу... - сказал Чан Гэн. - Я очень скучал по тебе...

Гу Юнь еще некоторое время молчал, но потом, наконец, вздохнул и сказал:

— Иди сюда, дай мне посмотреть на тебя.

Чан Гэн послушно подошел. Гу Юня окружил странный запах вина. Он был несколько сладковатым. Похоже, что это было западное вино. На плечах маршала держалась холодная, прочная железная броня. Она была неизменна годами. Чан Гэн считал, что он по-прежнему может оставаться сдержанным и спокойным, но юноша в очередной раз переоценил себя. Он не ожидал, что Гу Юнь действительно отправится в Цзяннань, чтобы отыскать своего приемного сына.

Он с облегчением вздохнул и на одном выдохе подался вперед, чтобы как можно крепче обнять Гу Юня.

Примечания:

1) 丹田 - dāntián - кит. мед. даньтянь (часть тела, находящаяся на 3 цуня ниже пупка; половая сфера, место сосредоточения жизненных сил)

2) 应天 - yìngtiān - по велению неба, в соответствии с волей неба

3) 日上三竿 - rìshàngsāngān - солнце уже на высоте трёх шестов (обр. в знач.: солнце уже высоко, позднее утро)

4) 福至心灵 - fú zhì xīn líng - когда приходит счастье, ум оживляется; удачи оживляют ум.

Это означает, что ум подсказывает человеку, как ему стоит правильно поступить в тот или иной значимый момент.

5) 吃糠咽菜 - chīkāngyàncài - есть мякину и глотать траву (обр. в знач.: питаться скудно, есть грубую пищу)

6) 修炼 - xiūliàn

1) даос. готовить пилюлю бессмертия

2) совершенствовать и закалять себя; вести суровую (аскетическую) жизнь

3) даос. совершенствование и плавка (термин даосской внутренней алхимии, связанный с совершенствованием собственной природы и плавкой собственной изначальной ци)

7) 破釜沉舟 - pò fǔ chén zhōu - разбить котлы, потопить лодки (обр. в знач.: стоять насмерть, отрезать себе путь к отступлению, сжечь мосты, не отступать, не сдаваться)

8) 细枝末节 - xì zhī mò jié - тонкая веточка и конечное коленце бамбука (обр. в знач.: мелочь, пустяк)

малосущественные детали и подробности; мелочные подробности; мелочный подробность

9) 阿弥陀佛 - ēmítuófó - О, Амитабха! (одно из употребительнейших молитвенных причитаний у буддистов; ср. «о, господи», «слава богу»)

10) 阎王 - yánwáng; yánwang

1) миф. Янь-ван, владыка ада (загробного мира)

去见阎王 отправиться на свидание с Янь-ваном (обр. в знач.: отправиться на тот свет, умереть)

2) перен. злодей, изверг, изувер

Глава 29 - Злополучный водяной дракон

Глубоководный Демон Восточного моря жаждет превратиться в дракона, а этот монах явился с целью бросить ему вызов.

***

В одно мгновение весь гнев и раздражение, раздирающие Гу Юня, унеслись прочь легким порывом ворвавшегося в комнату ветра.

Он протянул руки, чтобы поймать Чан Гэна в крепкие объятия и несколько раз мягко похлопал его по спине, а его острый подбородок уткнулся мальчику в плечо. Теперь Гу Юнь мог почувствовать, что его руки - это не просто собранный из нескольких костей механизм.

Как же сильно Гу Юнь хотел сказать в ответ: "Я тоже скучал по тебе", - но он никогда не произносил подобных слов. Они трижды перевернулись внутри него, подползли к горлу и снова от испуга рухнули вниз, задержавшись в желудке.

Он лишь слабо улыбнулся и сказал:

— Сколько же тебе лет, что ты так ластишься?

Чан Гэн закрыл глаза, понимая, что отныне ему следует вести себя более сдержанно. Он не мог контролировать свои чувства, чего не скажешь о его руках и теле.

Чан Гэн покорно отстранился и спокойно встал рядом с Гу Юнем, всеми силами стараясь удержать незримые огни пламени, выжигающие его легкие. Он прекрасно осознавал, что желает непозволительно многого, и это чувство вызвало целую волну пренебрежения и ненависти к самому себе. Это все было настолько отвратительно и несуразно, что Чан Гэн просто не мог позволить подобным желаниям хоть как-то высвободиться.

Чан Гэн глубоко вздохнул и спросил:

—Почему ифу поехал в Цзяннань?

Гу Юнь посмотрел на него и радостно ответил:

— Тебе еще хватает смелости спрашивать у меня, не из-за тебя ли это?

Чан Гэн не смел так долго смотреть на своего ифу, и юноша слегка склонил голову.

Гу Юнь начал предполагать, что его ответ был несколько неуместным. Он только хотел сделать Чан Гэну замечание и едва оно не сорвалось с кончика языка, как Гу Юнь поспешно проглотил невысказанную мысль. Ладонью он сжал большой палец на руке, пару раз согнул и разогнул сустав. Он начал ощущать, как на нем начал сказываться тяжелый перелет длиною в тысячу ли. Но маршал смог выдержать это давящее чувство внезапной усталости и, обдумав свои слова, он постарался как можно более спокойно ответить Чан Гэну:

— Садись. Расскажи мне, зачем ты пошел за этим лысым... кхм...

Гу Юнь начал понимать и то, что ему не следует называть Ляо Жаня «лысым ослом» перед Чан Гэном. Как и не мог называть его «мастером». Гу Юнь застрял где-то между этими двумя титулами.

— Когда мастер Ляо Жань решил отправиться на юг, я сам настоял на поездке с ним. Я понимаю, как сильно это беспокоит ифу, сам бы я тоже чувствовал себя крайне неловко...

Гу Юнь промолчал.

В подобных разговорах, дипломатические способности Чан Гэна были на высоте. Всего одним предложением он попросил Гу Юня не злиться и помиловать этого осла. Окинув маршала поверхностным взглядом, можно было понять, что он действительно чувствует себя "неловко". За сегодня он уже второй раз был удивлен. Как всего за год Чан Гэн, который привык быть таким же простым, как деревянный столб, научился так говорить?

— Когда ифу был моего возраста, он отважно сражался на южной границе, дабы ослабить восстание. Но я по-прежнему неопытный мальчишка и поэтому я захотел покинуть поместье, чтобы увидеть мир за его стенами.

Чан Гэн всего на секунду поднял взгляд на Гу Юня и заметил, как в его глазах полопались капилляры, красными нитями пересекающие его ясный взгляд. Говорить становилось все тяжелее, от груди к горлу подорвалось удушающее чувство вины и Чан Гэн прошептал:

— Я вел себя излишне импульсивно и посмел заставить своего ифу беспокоиться, вынудив его прилететь сюда. Я был неправ, ифу, пожалуйста, накажи меня...

Гу Юнь выдержал недолгую паузу, а затем сказал:

— Так все и было. Тогда я впервые повел солдат на южную границу в знак благодарности старому генералу Ду и всем, кто служил под началом прежнего Аньдинхоу, всем, кто упорно трудился и верно служил почившему Императору.

Чан Гэн поднял взгляд к потолку.

Гу Юнь не очень ограничивал себя в словах и не слыл скромнягой. Когда он много выпивал, он совершенно не контролировал свою речь, струящуюся с его губ. Маршал мог даже уверенно заявить, что "может победить двадцать железных марионеток до того, как догорит одна палочка благовоний, и все это с забитыми ватой ушами и завязанными глазами".

И все же, размышляя о своем прошлом, Гу Юнь вдруг осознал, что он стал известным будучи еще совсем юнцом. С того момента начала тянуться цепь истории, начиная с минут, когда он впервые сжал в руках боевое знамя и повел войско на Запад, и заканчивая восстановлением Черного Железного Лагеря. Всего одного события из перечисленных будет достаточно, чтобы рассказывать о нем в течении полжизни, но Гу Юнь никогда об этом не упоминал.

Гу Юнь налил в чарку Чан Гэна немного кислого вина.

— Это вино приготовили жители Лоулань. Ты уже взрослый и можешь сделать несколько глотков.

Чан Гэн сделал глоток, но вкуса он разобрать не смог, отставив чарку обратно на стол. Ему было достаточно просто увидеть Гу Юня здесь и сейчас, ведь они так долго не виделись. Для того, чтобы кровь в его груди снова вскипела, Чан Гэну не требовалось никакого вина.

— Тогда я совсем ни в чем не разбирался и был глупцом, - сказал Гу Юнь. - Я вел людей и создавал только проблемы, а вместе с моей молодостью и высокомерием я не был готов признать собственные ошибки.

Когда мы выступили, дабы ликвидировать бандитов, я слишком стремился проявить инициативу и действовать в одиночку. Такая маленькая кампания закончилась потерей более тридцати единиц тяжелой брони, в которые были вложены огромные суммы. Но не это самое страшное... Самое страшное было то, что из-за произошедшего старый генерал Ду был серьезно ранен... Ты слышал про генерала Ду Чандэ?

Чан Гэн раньше слышал о нем от Ляо Жаня. Этот монах, возможно, гораздо лучше знаком с магистрами и военными ушедшей Династии, чем с Писаниями Будды.

Десять лет назад, старый Аньдинхоу и его супруга скончались от тяжелой болезни. Гу Юнь был еще слишком молод. И именно генерал Ду покорно присматривал и за границей, и за императорским двором, в одиночку отмечая текущее состояние дел. К сожалению, старые раны дали о себе знать и генерал Ду скончался во время северо-западной кампании. После смерти генерала Ду, когда Гу Юню было всего семнадцать лет, он был назначен главнокомандующим северо-западной кампании.

— Тогда, - продолжил Гу Юнь, - если бы не я, старик остался бы здоровым и сильным, а его старые раны не напомнили бы о себе во время какой-то несчастной простуды.

Устранив врагов на южной границе и вернувшись в столицу, генерал Ду, передавая императорскому двору доклад, ни разу не упомянул о моих ошибках и всегда, до самого своего последнего дня, он говорил только о моих заслугах и все это время позволял мне быть рядом с ним в армии.

Гу Юнь остановился на этих словах и замолчал.

Все это было как-то... Нереально. Пока Гу Юнь летел в Цзяннань, он только и думал о том, как отчитать Чан Гэна, начиная лекциями, заканчивая реальными действиями. Но он никак не ожидал, что задуманное превратится в то, что он будет вот так вот сидеть и признаваться в собственных старых делах.

Гу Юнь думал, что будет скрывать их до скончания своих дней, но теперь, взглянув на них в очередной раз, он отметил, что может с легкостью посмотреть им прямо в глаза.

Это было за пределами его понимания.

Возможно, Шэнь И был прав. Молодой сын и старый отец - это тяжелое бремя. Они были способны обратить внимание людей на себя, и, более -заставить склониться перед ними, но как следует разобраться в себе – было за гранью их возможностей.

— Причина, по которой я занимаю эту должность, кроется не в том, что я лучше всех, а в том, что я ношу фамилию Гу, - сказал Гу Юнь, подняв на Чан Гэна взгляд. - Иногда то, что ты должен делать, и то, что делать не следует, определяет только твое происхождение.

Впервые Гу Юнь объяснил Чан Гэну причину, по которой он не смог взять мальчика с собой на северо-запад, хотя это было довольно трудно понять.

Чан Гэн очень сосредоточенно смотрел на него.

Гу Юнь несколько секунд что-то обдумывал, а затем сказал:

— Тебе стоит хорошенько подумать о том, по какому пути ты собираешься пройти, но тебе не следует так сильно беспокоиться об этом. Пока я жив, у меня всегда будет достаточно сил, чтобы смести все препятствия с твоего пути.

Чан Гэн подумал о том, что за все время, которое он провел вместе с мастером Ляо Жань, он научился с легкостью вести беседу с большинством самых разных людей. Но только сейчас он осознал, что это "большинство" не достойно внимания Гу Юня. В такие моменты, когда Гу Юнь сталкивался с подобным человеком, он сразу же проглатывал свой язык и начинал странно себя вести.

Чан Гэн всегда считал себя обузой, которую старый Император повесил на шею Гу Юня. Он всегда видел маршала алчным существом, жадным до мира, который ему не принадлежал. Но это было вовсе не так.

Чан Гэн думал о том, что никто и никогда в этом мире не сможет общаться с ним так, как Гу Юнь.

И тут за дверью внезапно проскользнула тень человека:

— Маршал!

Гу Юнь взял себя в руки и махнул Чан Гэну рукой:

— Иди и отдохни, ляг сегодня пораньше. Пока ты ходил с этим монахом, ты явно плохо ел и спал... или ты хочешь остаться и переночевать у меня?

Чан Гэн ничего не ответил.

Его разум разлетелся на множество цветных огоньков, а сам он раскраснелся до кончиков ушей.

Гу Юнь улыбнулся и сказал:

— Ты познал чувство стыда. Раньше, когда ты до слез пугался ночных кошмаров, разве мне не удавалось снова уложить тебя спать?

Чан Гэн просто не знал, как вообще реагировать на такие заявления прямо в лицо - просто Гу Юнь сейчас сказал это совершенно невозмутимо, будто для него это было обычным делом!

В голове мальчика внезапно не осталось ни одной мысли и он выбежал из комнаты Гу Юня так быстро, словно скользил по облакам.

Когда Чан Гэн ушел, Гу Юнь махнул человеку за дверью:

— Входи!

Солдат в броне Черных Орлов сразу же вошел в комнату.

— Вашему подчиненному был отдан приказ найти монаха... - сказал солдат.

Ляо Жань обманным путем заставил Четвертого Принца покинуть столицу. Этот поступок был возмутителен, благо мальчика все-таки удалось найти. Гу Юнь же не мог позволить себе слишком сильно оскорбить храм Ху Го, не говоря уже о том, что Чан Гэн сам просил помилования от имени монаха.

— Забудь, - сказал Гу Юнь. - Сообщи Чун Цзэ, чтобы отозвал приказ. Это всего-лишь недоразумение. Позже я угощу мастеря Ляо Жань обедом.

Чун Цзэ – имя мастера Яо Чжэнь. Он как-то говорил, что Ляо Жань ни в коем случае не осмелится пойти на званый обед. Гу Юнь был уверен, что когда монах увидит его лицо, он не сможет выпить и капли воды.

Солдат Черных Орлов прошептал:

— Ваш подчиненный не справился. Пока я не смог обнаружить следов этого преступника. Но, сегодня вечером я видел его на борту небольшого корабля. Я отправил туда людей и мы кое-что обнаружили...

Когда он закончил говорить, то спокойно извлек из-за пазухи небольшую матерчатую сумку с узким лоскутом ткани, в котором было завернуто немного золотистого порошка.

Гу Юнь взглянул на находку и нахмурился.

Он прекрасно знал, что это за порошок. Его называют "Суй Си" - это руда, которую добывают вместе с Цзылюцзинем. Если ее измельчить в порошок, то ее можно добавить в Цзылюцзинь, соблюдая пропорцию, дабы предотвратить взрыв во время транспортировки топлива на большие расстояния. Для дальнейшей фильтрации пурпурного золота даже была разработана специальная несложная технология.

Одно дело, когда такой порошок могут найти при перевозке Цзылюцзиня, если не на воздушном судне "Гигантского Змея", то на специально отведенных трактах, на которых топливо перевозят в сопровождении гарнизонных войск. Другое дело – какой-то мелкий корабль какого-то монаха. Как эта смесь оказалась там?

— Тебя никто не заметил?

— Маршал, будьте уверены!

Гу Юнь поднялся на ноги и сделал пару шагов на месте.

— Если так, то приказ о розыске не может быть отозван. Мы должны поймать монаха. Попроси братьев проследить за этим кораблем для меня. Выясните, откуда он пришел, откуда он взялся, куда направляется...

Когда Гу Юнь закончил говорить, он заметил, что перестал слышать собственный голос. Перед глазами все начало расплываться. Фигура солдата, который стоял недалеко от маршала, превратилась в одно большое пятно.

"Плохо", - подумал Гу Юнь. - "Я так торопился, что забыл взять лекарство..."

Вот откуда взялось это странное чувство, будто бы он что-то забыл. Ух, Шэнь И, этот никчемный дармоед, не напомнил ему об этом!

— Великий Маршал?..

Гу Юнь тут же продолжил:

— Если возможно, лучше всего будет узнать владельца этого судна. Обратите особое внимание на то, с кем он регулярно имеет дело.

Солдат ничего не заподозрил.

— Вас понял.

— Подожди! - позвал его Гу Юнь. - Если найдешь монаха, приведи его ко мне.

Получив приказ, солдат Черных Орлов сразу же ушел.

Отослав солдата, Гу Юнь сел и включил стоящую на столе паровую лампу.

Цзяннань не занимается добычей Цзылюцзиня. Если эти корабли связаны с какими-то темными делами, то это могут быть только две вещи. Либо в Цзаннань есть чиновники, занимающиеся перепродажей топлива, либо эти корабли прибыли из-за границы.

Если это первое, то тут все довольно легко объяснить. Цзаннань достаточно богатый город и он расположен далеко от столицы. Людям не составит труда воспользоваться этими куклами, которые сейчас активно применяют в сельском хозяйстве, чтобы спокойно пробраться на склады, где и хранится Цзылюцзинь, чтобы взять немного себе. С этой проблемой могут разобраться лишь местные инспекторы.

Но, если это второе, то тут все уже гораздо сложнее.

Семь основных военных фракций Великой Лян имели великую силу. "Броня" и "Орлы" были самыми могущественными. Они - труды трех поколений института Лин Шу, отдавших на их разработку свои сердца и души. В этом отношении они не уступали ремесленникам западного народа.

Отличились только "Драконы".

Не смотря на то, что "Драконы" Великой Лян предназначались для морских сражений, их, как правило, чаще всего использовали только для береговой обороны и наблюдения. Они редко выходили в море. Они не были похожи на гигантские корабли западников, способные храбро сопротивляться ветру и разрезать волны.

Так было всегда - когда морские торговые пути сошлись с востоком, западом, севером и югом, все порты на побережье были заполнены западными кораблями. В том году, при Императоре У, Великая Лян начала процветать и обогатилась, а, потому никого особо не заботили деловые и торговые отношения с западом. В основном иностранцы приезжали сюда для добычи золота.

В то же время, так называемые "иностранные бизнесмены" представляли собой кардинально другую сторону торговых отношений. Они привозили свой товар в порт. Не смотря на свое высокое положение, они могли только открыть двери своих лавок, выложить всякие мелочи и установить им цену, обычно не сильно высокую.

Что касается нынешнего Императора и его почившего отца, вопреки тому, что они признавали всю выгоду морского транспортного бизнеса и питали к нему большой энтузиазм, к сожалению, северо-западная граница всегда была нестабильной и планы по обороне "Драконов" пришлось отодвинуть назад. Если не из-за недостатка средств, то из-за отсутствия Цзылюцзиня.

Если искомый корабль был вовлечен в частную перепродажу топлива, то это может обернуться серьезной угрозой обороне Восточного моря.

И еще этот монах, Ляо Жань, который привел их к тому кораблю... Это было непреднамеренно? Или все это время он вынашивал какой-то коварный план?

За эти несколько долгих минут, которые Гу Юнь провел в размышлениях, его зрение становилось все хуже и хуже. Он нащупал на груди стекло Люли и опустил его на переносицу. Так он хотя бы одним глазом сможет кое-как, но видеть.

Гу Юнь грустно улыбнулся и подумал: "И что мне теперь делать?"

Чан Гэн добежал до своей комнаты. Он бежал так быстро, что его бешено бьющемуся в клети ребер сердцу пришлось долго успокаиваться. Когда он толкнул дверь, он увидел монаха. И тут его сердце мгновенно напряглось. Он быстро закрыл за собой дверь и приглушенно спросил:

— Мастер, что вы тут делаете?

Ляо Жань поднял руки и улыбнулся: "О, Амитабха, нет места, куда этот монах не мог бы войти".

Этот монах явно был обучен подобному мастерству, позволявшему ему бесследно приходить и уходить в любое время. Поместье Инспектора особо не отличилось. Это было действительно чем-то... Божественным.

"Возможно, Аньдинхоу на этот раз пощадил меня", - жестами сказал Ляо Жань. "Ваше Высочество, не стоит беспокоиться".

Чан Гэн как раз-таки не беспокоился за него. Его разум был чист и ясен. Не считая одного вопроса, который он поспешил задать:

— Неужели ты намеренно используешь меня, чтобы заманить его сюда? Что такого в этом поместье Интянь?

Ляо Жань с искренней признательностью посмотрел на Чан Гэна и сказал:

"Глубоководный Демон Восточного моря жаждет превратиться в дракона, а этот монах явился с целью бросить ему вызов".

Что он хочет сделать? Вэй-ван решил начать восстание?

Или что-то еще?

Сердце Чан Гэна пропустило удар. Он давно знал, что этот монах погружен в мир смертных. Но он не ожидал, что он будет погружен так глубоко. Подозрения и предостережения были не напрасны и открыли мальчику глаза.

Тем не менее, не успев задать интересующие Чан Гэна вопросы, Ляо Жань жестом попросил юношу поспешить за ним, а затем выпрыгнул в окно. Чан Гэн всего секунду колебался, но затем схватил свой меч и последовал за ним.

Глава 30 - Ароматический бальзам

Какой-то он слишком дерзкий для глухого.

***

Чан Гэн гнался за монахом, пока они оба не оказались за пределами города. С наступлением глубокой ночи, когда в округе умолкли все посторонние звуки и всюду воцарилась звенящая тишина, всё же изредка был слышен слабый отстук колес деревянной тележки и голоса ночных сторожей. Чан Гэн остановился и позвал Ляо Жаня:

— Мастер, пожалуйста, остановитесь.

Ляо Жань тут же остановился.

Чан Гэн говорил медленно и в его голосе не проскальзывало ни единой гневной ноты. Его голос был мягким, а манера речи - вежливой, как будто в этот момент, точно, как в прошлом году, он сидел в комнате медитации и пил чай "кудин".

Вот только его рука опустилась на рукоять меча и юноша был готов в любой момент обнажить острый клинок, чтобы с молниеносной точностью и легкостью проткнуть монаха, нанизав его на меч, точно кусок мяса на вертел.

—Все эти дни у меня была возможность вдоволь насладиться разговорами с вами, мастер, и я многое извлек из этих бесед. Но мне так же известно, что мастер - не из тех людей, что способны неподвижно стоять в буддийском храме, говоря об учениях Будды, что он куда охотнее будет беседовать не о Дао, а о простых людях.

Что касается моего происхождения, возможно, мастер также слышал и об этом. Влияние прославленного главнокомандующего, нынешнего Аньдинхоу, распространено за тысячи ли. И совершенно не важно, где он находится и какой очередной приказ ему отдали. Для меня он - тот единственный родной человек, без которого я не могу жить, с которым мы друг для друга - опора.

Я же - всего лишь мелюзга, без каких-либо особых навыков, а этого оружия, которое я могу держать в руках, достаточно, чтобы защитить только самого себя. Я не из тех, кто способен зацикливаться на каких-то более великих делах и грандиозных событиях.

В моем сердце осталась лишь память о крошечном, размером с ладошку, поместье Аньдинхоу, и о нескольких людях, живущих там. Поэтому я все еще надеюсь, что мастер сможет войти в положение и понять меня.

Ляо Жань промолчал.

Монах не знал, как Чан Гэн обычно разговаривал с Гу Юнем, но для посторонних людей речь юноши всегда ограничивалась "несколькими словами, наполненными глубоким смыслом". Ляо Жань подумал и о том, что сам испытал это на себе, но он все равно не ожидал, что в этом мире даже такие кровожадные и острые слова, как "Дружба есть дружба, но если ты осмелишься прикоснуться к Гу Юню, я проткну тебя этим мечом", можно сказать в столь совершенно спокойной манере.

Ляо Жань опустил взгляд к своим ногам и взглянул на обувь. Последние несколько дней он так много ходил и бегал, что она потеряла свой изначальный цвет. Он сделал шаг навстречу Чан Гэну и осторожно ответил: "Ваше Высочество благородных кровей, вы очень великодушны и щедры на гуманное отношение к людям. Ваше сердце подобно необъятным просторам неба и земли. Вам не стоит принижать свои достоинства".

На бледном лице Чан Гэна не проскользнуло и тени эмоций, он не двинулся с места, ответив:

— Мужчина, рожденный в этом мире, должен позаботиться о близких, дать им землю и кров. Но если тебе не нужен несчастный клочок земли, что тогда? Зачем смотреть так далеко?

Губы монаха тронула горькая улыбка. Он прекрасно знал, что Чан Гэна не так легко одурачить. У Ляо Жаня не было другого выбора, кроме как клятвенно заверить Чан Гэна в своей правде: "Маршал Гу - опора Империи. Достаточно вытянуть всего один волос, чтобы повлиять на все тело. Как этот монах может осмелиться переступить черту дозволенного"?

Рука Чан Гэна все еще была сжата на рукояти меча:

— Но мастер все еще намерен привести моего ифу в это место.

"Ваше Высочество", - со всей серьезностью заявил Ляо Жань: "Пожалуйста, пойдемте со мной".

Чан Гэн бросил на монаха тяжелый взгляд, убрал руку с рукояти висевшего на поясе меча и с улыбкой сказал:

— В таком случае, благодарю за любезность и простите, что затруднил вас. Мастер развеял мои сомнения.

Если ты не сможешь объяснить, что происходит, мне придется убить тебя.

И тут монах снял с себя верхние белоснежные одежды и вывернул их наизнанку. Внутри ткань оказалась чернее ночи, и когда монах обернулся в них, вся его фигура исчезла в кромешной темноте.

Совершенно невольно в сердце Чан Гэна возник вопрос - во время их путешествия из столицы в Цзяннань, он никогда не видел, как Ляо Жань переодевался. Его одежды внутри были действительно черного цвета, или это результат того, что он носил своё одеяние слишком долго?

Эта мысль слишком сильно вцепилась в голову юноши, у которого хватало заморочек на тему чистоплотности, и он понял, что он больше не сможет ходить рядом с этим монахом!

Облаченный в "ночные одеяния", Ляо Жань повел Чан Гэна по правому берегу реки Янцзы, затем через Цзяннань, со множеством извилистых речушек и маленьких мостов, и вскоре они прибыли на пристань Великого канала.

Путь между морскими путями Великой Лян и Великим каналом был открыт десять лет назад. Два морских прохода были параллельны друг другу. Это было очень удобно для прибывающих и отбывающих из города кораблей. Торговые суда принесли городку, раскинувшему вдоль побережья, процветание и богатство. Но, за последние несколько лет, из-за высоких налогов, ситуация изменилась не в лучшую сторону и побережье стало казаться несколько запущенным и пустынным.

Однако, худой верблюд больше лошади [1]. Несмотря на столь поздний час, на причале еще было много торговых судов и лодочников.

Ляо Жань махнул Чан Гэну рукой, остановив его. Он сказал: "Впереди дозорные Черного Железного Лагеря, мы не можем идти дальше".

Чан Гэн взглянул на монаха, затем вытащил Тяньли Янь [2] и взглянул в сторону оживленного ночного порта.

Внешне пристань была спокойна. Лодочники и рабочие чинно приходили и уходили. Несколько солдат, которых перевели из гарнизона Цзяннань, стояли на берегу и проверяли прибывшие товары. Но Чан Гэн точно не увидел солдат Черного Железного Лагеря, как и не увидел никаких особых изменений на воде.

Чан Гэн и в этот раз решил не доверять Ляо Жаню. Юноша не задал никаких вопросов и продолжил молча наблюдать за происходящим.

Лодочники продолжали погрузку товаров, упакованных в тонкие деревянные ящики. Перед тем, как отправить груз на судно, крышку каждого ящика нужно было открыть и поместить на ленту, приводимую в движение роторным зубчатым колесом, чтобы офицеры гарнизона проверили содержимое. Проверенные ящики отгружали в дальний конец судна, где товар принимали уже другие рабочие.

Несколько дней назад, Чан Гэн слышал, как местные жители говорили о ситуации на причале - раньше отношение к морским и речным торговым судам было не таким строгим. Введение подобных мер связано с внедрением в сельское хозяйство Цзяннань рабочих марионеток, на содержание которых императорский двор выделял большое количество Цзылюцзиня. Дабы предотвратить любые частные перепродажи топлива, был ужесточен процесс проверки отправляемого товара.

Когда вскрыли очередной ящик, даже на расстоянии сотни чжан Чан Гэн не смог стерпеть отвратительный смрад, поморщившись:

— Это что еще за вонь?

Ляо Жань написал на росшем возле них дереве: "Ароматный бальзам".

— Что?..

Ляо Жань продолжил писать: "Ваше Императорское Высочество жил в поместье Аньдинхоу, используемый там бальзам был отправлен из императорского двора, в отличие от дешевой имитации, которую отправляют мирным жителям".

"Этот бальзам - оставшиеся от производства ароматических продуктов специи и травы, спрессованные в масло или пасту - они имеют очень терпкий аромат. После покупки их необходимо запаковать в трёхслойную герметичную банку, чтобы предотвратить появление запаха. Но эту смесь можно использовать в течении нескольких месяцев, для этого достаточно добавить немного теплой воды".

"Ароматизированный бальзам, упакованный в баночку размером с большой палец, можно использовать в течении восьми или десяти лет. К тому же - он обойдется вам всего в один цянь [3]".

У такого бальзама был слишком тяжелый запах. Стоило этому аромату повисеть немного в воздухе, как его накопленная концентрация сразу давала о себе знать совершенно невыносимой вонью. От одного вдоха этой смеси, Чан Гэна начинала разрывать головная боль. Все его мысли улетучились, он даже не мог сейчас думать о недоразумениях, совершенных монахом. В поместье Аньдинхоу никогда не использовали такой бальзам, и постиранная одежда имела только запах гледичии [4].

Чан Гэн снова поднял Тяньли Янь и обратил внимание на фигуру человека, стоящего на борту одного из торговых судов. Его прическа, одежда и аксессуары отличались от облика жителей Центральной Равнины. Чан Гэн имел некоторые представления о жителях других стран, благодаря рассказам Ляо Жаня. Он спросил:

— Кажется, я только что увидел человека с островов Дунъин [5]. Похоже, если верить вашим рассказам, это торговое судно отправится именно в Дунъин... Зачем людям Дунъин такой ароматный бальзам? Чтобы отвезти его домой и приготовить самим?

Ляо Жань посмотрел на юношу исполненным благодарностью взглядом.

Деревянные ящики с бальзамом выкладывались в длинную линию, сверху напоминающую хвостатого дракона. В темноте ночи, пять кораблей готовились принять груз. Внешне эти корабли выглядели более эффектно, нежели безобидные торговые судна, на которых перевозили морепродукты и овощи.

Если всего одну баночку такого ароматного бальзама можно использовать в течении почти десяти лет, зачем кому-то нужно покупать столько этой смеси?

Не говоря уже о небольших размерах островов Дунъин. Даже всем жителям Великой Лян с их обширными землями не нужно было бы столько бальзама на таком количестве кораблей.

Глаза офицеров на причале слезились, мужчины крепко прижимали к носу платки, отчаянно призывая лодочников поспешить с погрузкой груза. В инспекции принимал участие еще и сторожевой пес, но он не выдержал столь сильного запаха и теперь неподвижно лежал на боку.

— Могу ли я спросить у мастера, - прошептал Чан Гэн. - Тот пес, который лежит возле сторожевой будки, зачем он им?

"Это - "инспекционная собака", - ответил монах. "Цзылюцзинь имеет слабый запах с легкой металлической горечью. Люди не могут его обнаружить, но у собак очень острый нюх. Цзылюцзинь очень важен. Когда Император У опустил свою тяжелую руку на черные рынки Цзылюцзиня, инспекционные собаки внесли в это дело очень большой вклад. Такими псами пользуются и по сей день".

От отвратительных запахов этих дешевых смесей у пса закатились глаза и сейчас он даже не чувствовал аромата мяса и костей, не говоря уже о Цзылюцзине.

— Мастер подозревает, - начал Чан Гэн, - что эти купцы из Дунъин преследуют коварные личные цели, поэтому мастер решил привести сюда моего ифу для расследования?

Не успел монах кивнуть, как Чан Гэн сразу же спросил:

— И я смею спросить у мастера, откуда ему знать, что Аньдинхоу придет лично? Такие вопросы должны решаться местным инспектором из резиденции Интянь и офицерами Цзяннань. Мой ифу пренебрёг своим долгом, чтобы добраться сюда. Откуда мастеру знать, что он вмешается?

Почему вы не обратились к губернатору или инспектору, почему пропускаете простейшее решение проблемы, решив пойти к тому, кто находится дальше от мастера, почему нужно проходить через столько проблем, чтобы привести сюда главнокомандующего северо-западной границы?

Когда Ляо Жань впервые столкнулся с этим грандиозным заговором на пристани, он пребывал в шоковом состоянии и с легкостью мог упустить многие важные детали. Но он не ожидал, что Чан Гэна совершенно не шокирует эта серьезная проблема. С той секунды, как они прибыли сюда, юноша лишь один раз нахмурился. Более того, Чан Гэн начал настаивать на том, чтобы разобраться в происходящем и добраться до сути дела.

Монах не мог не вспомнить слухи о том, что когда Гу Юнь привез этого ребенка из Яньхуэй, многие сочли, что восстание варваров было спровоцировано приемной матерью четвёртого принца, но Его Высочество поставил общественные интересы выше личных, подготовив Черный Железный Лагерь к уничтожению варваров.

Сколько тогда Чан Гэну было лет? Где-то двенадцать, может тринадцать...

И вдруг Ляо Жань захотел задать один вопрос: "Когда Яньхуэй был объят пламенем, вы убили человека?" Но в ту же секунду монах проглотил его обратно, чувствуя, что подобные вопросы задавать не следует.

Чан Гэн молча посмотрел на мастера, и под сенью лунного света Ляо Жань увидел скрытую в глазах принца тень.

Ляо Жань знал, что Чан Гэн с ранних лет обладал острым умом. Он думал о том, что это все потому, что мальчику слишком рано пришлось привыкать к радикальным и тяжелым изменениям, с которыми он постоянно сталкивался в течении всей жизни, в отличие от других жителей столицы. До этого момента Ляо Жань не понимал, но теперь он точно знал, взглянув в глаза юноши, что в душе четвертого принца есть темный угол, о котором никто не знал, которого никто никогда не видел.

Он подозревал, что даже Гу Юнь не знал об этом.

Ляо Жань в один миг стал серьезным. Выдержав минутную паузу, он начал медленно объяснять Чан Гэну: "Я знаю, что он придет. Я также знаю, когда он придет. Он обязательно вмешается. Это очень серьезная проблема и ее не сможет решить инспекция резиденции Интянь. Есть вещи, о которых Аньдинхоу уже осведомлён и знает гораздо больше, чем мы".

Чан Гэн сморгнул, отметив, что Ляо Жань сказал "мы".

В ту же секунду за их спинами взвыли порывы сильного ветра. Ляо Жань не среагировал также быстро, как Чан Гэн, мгновенно обнаживший изысканный, с витиеватым орнаментом, клинок. Это уже была полностью инстинктивная реакция, возникающая у Чан Гэна бесчисленное количество раз, когда он скрещивал меч с тренировочной железной марионеткой.

Светлая сталь острого клинка столкнулась со свистящим острием Гэфэдженя. Чан Гэн узнал в нарушителе тишины солдата Черных Орлов и в ту же секунду они оба отшатнулись друг от друга.

Солдат тут же опустился на колено:

— Приношу свои глубочайшие извинения за внезапное нападение - Аньдинхоу отдал приказ вашему подчиненному привести обратно Ваше Высочество и мастера.

Чан Гэн удивленно вскинул брови. Откуда Гу Юнь узнал, что он и Ляо Жань тайком выбрались именно сюда?

И что значит, что Гу Юнь "знает гораздо больше"? О чем это монах говорил несколько минут ранее?

Однако, Ляо Жань ничему не удивился. Он снял с головы свой смешной головной платок, сложил руки вместе и медленно вежливо поклонился, безмолвно выражая единственное - "благодарю за беспокойство".

Как только они вернулись, Чан Гэна немедленно отправили в его комнату. Он не знал, о чем именно говорил Гу Юнь и Ляо Жань, но ранним утром в дверь четвертого принца постучался солдат Черных Орлов.

— Мастер Ляо Жань, - сказал солдат, - вынужден продолжить свое путешествие. Маршал также обязан вернуться на северо-западную границу. Вашему подчиненному было приказано сопроводить Ваше Высочество обратно в поместье. Пожалуйста, укажите подходящее время для удобного отъезда.

Если бы он не видел того, что творилось на причале с кораблями Дунъин накануне, Чан Гэн бы поверил услышанным словам.

Но не успел он ответить, как кто-то начал легонько постукивать по деревянным стенам.

Солдат даже не заметил, как за его спиной внезапно оказался загадочный немой монах, а дверь в комнату Чан Гэна уже была открыта. Ляо Жань быстро жестовым языком обратился к Чан Гэну, попросив его немного подождать. После чего он протянул руку и распахнул дверь в комнату Гу Юня.

Чан Гэн и Черный Орел были потрясены - монах даже в дверь не постучался!

Если бы не тот факт, что все поголовно в поместье знали, что Гу Юнь ненавидит этих плешивых лысоголовых монахов, Чан Гэн был готов почти поверить в то, что между ними сложились весьма необычные отношения.

Возможно, монах боялся, что его выгонят силой, поэтому, открыв дверь, он не пересек порог и остался стоять снаружи, все-таки проявляя уважение к находящемуся внутри человеку.

Гу Юнь не обратил на это никакого внимания. Он лишь нетерпеливо спросил:

— И что же мастер задумал?

"Маршал, молодая птица не выросла в золотой клетке, не говоря уже о том, что на этот раз вам потребуется несколько сопровождающих, чтобы избежать внимания со стороны местных. Почему бы не взять с собой Его Высочество? Пару лет назад, почивший Император пожаловал Его Высочеству имя Янбэй и титул -ван. Через пару лет Его Высочество должен войти в императорский двор.

— Мастер умело расширяет свою зону влияния, - холодно ответил Гу Юнь.

И тут Ляо Жань сделал шаг вперед и пересек порог комнаты. Казалось, он продемонстрировал Гу Юню какой-то жест, но никто его не заметил.

В комнате повисла тишина, Гу Юнь ничего не сказал.

Чан Гэн услышал за своей спиной голос Цао Нянцзы:

— Что это значит? Куда маршал поведет нас?

Сердце Чан Гэна разлетелось на множество мелких кусочков. Чан Гэн прекрасно знал, что не было никаких шансов, что Гу Юнь согласится взять его с собой. Похоже, что пора принять решение и выбрать что-то между "тайно следовать за ним и жить самостоятельно" или "послушно вернуться в столицу и больше его не беспокоить". Чан Гэн никогда не надеялся на то, что Гу Юнь позволит ему последовать за ним.

Но тут, совершенно внезапно, внутри юноши вспыхнуло чувство надежды, а его ладони взмокли от волнения.

Даже когда он столкнулся нос к носу с варварами, он не нервничал так сильно.

И тут он услышал, как Гу Юнь со вздохом сказал:

— Хорошо. Ты можешь пойти со мной. Но не смей уходить от меня ни на шаг и пообещай делать все, что я буду тебе говорить.

Гэ Пансяо и Цао Нянцзы, несмотря на то, что они не знали куда и зачем им надо идти, не могли скрыть своего восторга, а Чан Гэн опустил голову и кашлянул, пытаясь подавить счастливую и совершенно невинную улыбку, тронувшую его губы. Но тут в его сердце всплыл ещё один вопрос - что же Ляо Жань сказал Гу Юню?

Неужели в этом мире есть кто-то, кто может в чем-то убедить его ифу?

Вскоре в пригород отправился потрепанный экипаж.

В качестве кучера сидел монах, внутри повозки были "благовоспитанный и утончённый ученый господин" с парой молодых слуг и маленькой девочкой-служанкой. От Гу Юня и Черных Орлов в Цзяннань не осталось и следа.

Чан Гэн не мог не взглянуть на Гу Юня. Маршал снял с себя всю броню и переоделся в халат с высоким воротником и воздушными широкополыми рукавами. Он также спрятал рану на шее. Волосы Гу Юнь решил оставить распущенными, в качестве насмешки над лысым монахом. Глаза Гу Юня закрывала черная тканевая лента.

Поскольку верхняя часть лица маршала была прикрыта, Чан Гэн невольно поймал себя на том, что все его внимание сосредоточилось на бледных губах его ифу. Юноша тут же заставил себя отвлечься и отвел взгляд в сторону.

— Аньдинхоу, господин, - не мог не спросить Гэ Пансяо, - почему вы должны так маскироваться?

Гу Юнь чуть повернул голову в противоположную от мальчика сторону, указал на ухо пальцем и серьезно сказал:

— Я глухой, не разговаривай со мной.

Гэ Пансяо несколько опешил.

Какой-то он слишком дерзкий для глухого.

Никто не знал, чья это была идея, но Гу Юнь облачился в личность эксперта по ароматам, чтобы найти виновника среди торговых судов, где до сих пор стояли ящики с ароматным бальзамом.

Люди, которые ведут дела, связанные с подобными "ароматными" бальзамами и не только, верят, что пять чувств мешают обонянию. С самого раннего детства маленьких детей ослепляли и лишали слуха, чтобы в дальнейшем обучить их этому мастерству, дабы они могли зарабатывать себе на жизнь. Люди, которые становились таким образом мастерами по ароматам, были одними из самых ценных кадров среди всех сведущих в этом бизнесе. Таких людей называли "ароматными мастерами".

Спрос на таких мастеров был слишком велик, и даже сотни тысяч золотых будет недостаточно, чтобы пригласить себе на работу такого мастера.

Гу Юнь завязал глаза и притворился глухим. Он также попросил других не разговаривать с ним, когда они покинут экипаж, чтобы лучше сыграть свою роль.

Когда они прибыли на причал, кое-кто уже ждал их. Чан Гэн чуть отодвинул край занавески экипажа и увидел низкорослого мужчину средних лет. Незнакомец приятно улыбался, глядя в сторону прибывших гостей.

— Господин Чжан немного опоздал. Что-то случилось в дороге?

Никто не знал, чью личность Гу Юнь сейчас примерил на себя. Чан Гэн же подозревал, что настоящего мастера давно похитили солдаты подразделения Черных Орлов. Выражение лица юноши не дрогнуло. Он лишь сложил руки вместе и в поклоне сказал:

— Мои извинения, глаза и уши нашего господина...

Мужчина средних лет ошеломленно уставился на прибывших. Гу Юнь потянулся и похлопал Чан Гэна по руке, а затем протянул ладонь, чтобы тот помог ему покинуть экипаж.

Чан Гэн быстро поймал его за руку, но в голове проскользнула непрошеная мысль: "Даже если он всего лишь притворяется, а на его глазах повязка, почему он двигается так уверенно"?

Гу Юнь протянул руку, блуждая в потемках, прежде чем нащупать руку Чан Гэна, но каждое его движение было точным и выверенным. Он как будто давно привык быть незрячим.

Однако, подобное сомнение вспыхнуло в голове юноши всего на мгновение. Когда Гу Юнь покинул экипаж, ему пришлось чуть наклониться и он чуть не упал в руки Чан Гэна. Когда маршал снял с себя всю броню, его точеная, худощавая фигура оказалась такой хрупкой. Чан Гэн совершенно бессовестно представил, как он мог бы в этот момент потянуть Гу Юня на себя, обхватить его руками, оторвав своего маленького ифу от земли крепкими объятиями.

От подобных мыслей во рту Чан Гэна пересохло, а острота пытливого ума, сохранившаяся с того момента, когда он допрашивал Ляо Жаня, бесследно улетучилась. Ему хватило сил лишь сдержать на своем лице непоколебимое спокойствие. С запутанными в голове мыслями, и в то же время в изумлении, он осторожно подвел Гу Юня к низкорослому мужчине.

Незнакомец с некоторым подозрением и осторожностью сказал:

— Прошу прощения, я не знал, что вы - "ароматный мастер". Мы всего лишь ведем скромный бизнес по продаже ароматных бальзамов, которые стоят всего несколько монет, как мы могли позволить себе пригласить кого-то вроде...

Он не успел договорить, как несколько человек, облаченных в одежду простых моряков, обернулись. Их глаза ярко сияли, на висках вздулись вены [6]. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять, что они - не обычные моряки.

Чан Гэн слегка склонил голову, шагнул вперед и мягко спрятал за своей спиной руку Гу Юня, чтобы написать на ней несколько слов: "Господин, их интересует откуда мы прибыли?.."

Примечания:

瘦死的骆驼比马大 - shòusǐ de luòtuo bǐ mǎ dà - букв. худой верблюд больше лошади, обр. в знач. обедневший аристократ - все равно аристократ

2. 千里眼 - qiānlǐyǎn - глаз тысячи миль - подзорная труба

3. 钱 - qián

1) деньги; монета

2) цянь (весовая единица, 1/10 часть 两 ляна)

4. 皂角 - zàojiǎo

1) мыльное дерево, гледичия (лат. Gleditsia, род растений семейства бобовых)

2) мыльные стручки (стручки гледичии, сок которых употребляется вместо мыла)

5. 东瀛 - dōngyíng - Япония

6. Вздутые вены на висках признак того, что они хорошо обучены боевым искусствам и весьма агрессивно настроены.

Глава 31 - Хаоли

Не трогай его!

***

Гу Юнь, сохраняя непоколебимое хладнокровие, совершенно спокойно извлек из внутреннего кармана конверт и протянул его Чан Гэну.

Вот только внутри конверта ничего не было.

От самого конверта исходил легкий древесно-кожаный аромат. Он был похож на смесь ароматов алойного дерева - аквилярия [2] с "холодными" нотками чего-то другого.

Накануне вечером отряд Черных Орлов изъял у захваченного "ароматного мастера" три конверта - одним из них был этот. Все конверты были пропитаны разными ароматами, вот только "ароматный мастер" был слишком упрям, и как бы сильно его не допрашивали, он ничего не рассказал о составе ароматов. В случае, если бы он так быстро раскололся, Гу Юнь едва ли бы поверил ему на слово.

Среди трех конвертов единственным, о котором Гу Юнь хоть что-то мог рассказать, оказался конверт с ароматом агары.

Согласно легенде, один прогнивший Император из прошлых династий глубоко верил в нечистые силы. Он отдал императорскому постелничию собрать для него аромат, который сделал бы его бессмертным. Этот аромат получил название "Юйхуан" - холодный, непонятный, но при этом весьма изящный. Почившему Императору Великой Лян однажды пришла в голову неправедная мысль, и он в тайне вдохнул всего каплю "Юйхуан". После этого, он приказал в течении года использовать только этот аромат. "Юйхуан" очень отличался от благовоний, которые обычно использовали во дворце.

Приближенный слуга бывшего Императора втайне поведал ему, что, несмотря на приятный запах, данный аромат был так же известен, как "павшая династия". Использовать его втайне и для личного пользования не было зазорным, но в случае, если придворные министры узнают об этом, они поднимут шум, и именно поэтому Император не должен никому рассказывать о "Юйхуан".

Даже спустя так много лет Гу Юнь все еще мог распознать аромат "павшей династии".

Чан Гэн слегка напрягся, как Гу Юнь сразу подметил это. Не дожидаясь, пока юноша напишет свой вопрос на ладони, маршал задумался о том, что будет, если он попросту выкинет этот конверт?

Гу Юнь тщательно обдумывал сложившуюся ситуацию: "Нужно выбрать один из трех. Риск слишком велик. Если не выйдет, вторгнется враг — найдутся генералы, чтобы отразить его, разбушуется паводок — дамба его остановит". [3]

К счастью, он был единственным, кто думал о "риске". Другие были вынуждены сохранять спокойствие, видя непоколебимую уверенность на лице Гу Юня.

Мужчина средних лет напряженно взглянул на конверт. Он взял его в руки, поднес к носу и поводил туда и обратно, вперёд и назад, принюхиваясь, пока выражение его лица неожиданно не изменилось.

Чан Гэн задумался: "Нам точно не нужно применить силу?"

Гу Юнь начал неторопливо похлопывать себя по напряженной тыльной стороне руки.

Мужчина средних лет посмотрел на Гу Юня. Его взгляд стал намного серьезнее, чем раньше. И тут он сказал:

— Мое имя Ди Сун. Я - глава торговых судов. Могу я спросить, откуда мастер прибыл и куда он направляется?

"Этот акцент..."

Чан Гэн вывел несколько символов на ладони Гу Юня.

Гу Юнь впервые открыл рот и сказал:

— Прибыл с земель, направляюсь в Хаоли.

Мужчина по имени Ди Сун был ошеломлен. Он несколько растерялся, а голос его ослаб:

— Я... Я побеспокоил мастера. Прошу, сюда.

Гу Юнь остался на своем месте; сейчас он был очень внимателен и старательно изображал из себя глухого. Пока Чан Гэн слегка не потянул его за руку. Он будет покорно следовать за своим проводником с непроницаемым выражением лица, безупречно вливаясь в роль, подобно истинному "ароматному мастеру", полностью потерявшему все пять чувств.

Воспользовавшись широкими рукавами Гу Юня, Чан Гэн незаметно написал на его ладони: "Откуда ифу знаком этот акцент?"

На самом деле, маршал узнал о нем из подслушанных Черными Орлами разговоров, когда им был отдан приказ наблюдать за торговыми судами. Они докладывали маршалу о каждой детали, независимо от ее важности и веса. По правде говоря, Гу Юнь не знал истинных значений этих слов, но он мог воспользоваться ими с единственной целью - обмануть торговцев.

Подобно волку с большим хвостом [4] Гу Юнь бахвально ответил Чан Гэну: "Я всезнающий".

Юноша решил ничего не отвечать на эту провокацию.

Они беспрепятственно поднялись на торговое судно Дунъин под внимательными и любопытными взорами нескольких иностранцев, наблюдающими за легендарным "ароматным мастером".

Великая Лян в свое время несколько повлияла на жителей Дунъин, познакомив их с буддизмом, и эта вера завоевала среди островитян должную популярность. Многие из торговцев обратили особое внимание на то, что позади "ароматного мастера", молчаливо приветствуя каждого, покорно ступал буддийский монах.

Чан Гэн незаметно наблюдал за жителями Дунъин - их оказалось гораздо больше, чем он мог себе представить. Было ясно, что сопровождавшие их судна лишь назывались торговыми кораблями. Борта корабля очень напоминали вытянутый длинный меч. У многих иностранцев поверх одежды были зафиксированы на застежках железные браслеты с тонкими лезвиями-дротиками, выполненными в очень причудливой форме. Если подойти к иностранцам поближе, можно было ощутить слабый запах крови.

Внезапно, позади них, стены судна сотряс душераздирающий крик. За спиной Гу Юня приземлился человек в маске жителя Дунъин и, не сказав ни слова, он замахнулся сжатым в руке, изогнутым клинком, желая нанести удар по спине маршала.

Реакция Чан Гэна была молниеносной - обнажив клинок, он парировал удар противника.

Чужеземец издал пронзительный крик, и тут его худое и маленькое тело пугающе изогнулось - он был похож на бесхребетную змею, а странный кинжал в его руке будто стал языком этой дикой гадюки - и противник нанес по Чан Гэну семь ударов подряд; в туже секунду на его плече вдруг что-то щелкнуло, и оттуда, прямо в Гу Юня, вылетел дротик.

Никто не знал, что задумал Гу Юнь, как никто и не догадывался о том, что, играя эту роль, он должен был влиться в нее и притворяться до самого конца - ведь прямо сейчас он продолжил стоять на месте с совершенно безэмоциональным лицом, будто он действительно до кончиков волос был лишен всех чувств!

В этот отчаянный момент Чан Гэн до конца обнажил клинок, разделяя острое лезвие с ножнами, которые он яростно бросил в сторону Гу Юня, сбивая летящий дротик.

Это был не первый раз, когда Чан Гэн с кем-то вступал в поединок. Это был и не первый раз, когда он оказался в смертельно опасной ситуации. Но впервые кто-то чуть не ранил его ифу прямо у него на глазах.

Внезапно, перед глазами юноши все словно покрылось алой пеленой.

И Кость Нечистоты дала о себе знать.

Чан Гэн закричал и резко опустил руки вниз. Он воспользовался той же техникой, какую он применял в тренировках с марионеткой. Кинжал в руках противника сильно задрожал, а его запястье пугающе изогнулось от давления невероятной силы. Не дожидаясь, пока чужеземец не воспользуется другим оружием, Чан Гэн ударил иностранца ногой в живот.

Легенда гласит, что для того, чтобы наемные убийцы могли с легкостью взбираться по стенам и бегать по крышам, их тела должны быть меньше, чем у обычных людей. Эти змееподобные мужчины должны быть лучшими из лучших. Несмотря на то, что они были невероятно гибкими, они были не такими уж и крепкими, чтобы выдержать удар такой силы. Один удар ногой чуть не пробил ему желудок, от боли он даже не смог удержать оружие и был вынужден отступить.

Вот только Чан Гэн не собирался так просто его отпускать. Подкинув носком сапога изогнутый кинжал противника, Чан Гэн вытянул его прямо перед носом убийцы, всем своим видом показывая, что вот-вот разрубит его на две части.

Все происходило слишком быстро, окружавшие их враги и друзья - никто не успел среагировать. Не успел Чан Гэн упасть на противника камнем [5] и нанести решающий, смертоносный удар, как трое одновременно выкрикнули: "Остановись!"

С четырех сторон одновременно вытянулось четыре дунъинских клинка, остановив Чан Гэна.

Ошеломленный монах нервно вытер выступившие капли пота. Похоже, что слова Чан Гэна нынешней ночью о том, что он его убьет, были правдой.

Чан Гэн прошипел: "В сторону!"

Ди Сун поспешил все скорее объяснить:

— Это просто недоразумение! Недоразумение! Господин Уекава впервые прибыл в Великую Лян, он плохо понимает местные правила и обычаи! Когда он увидел, что у младшего брата с собой меч, он просто хотел немного поиграть! Пожалуйста, сжальтесь, будьте добры и простите его! Он пошутил!

Пронизанный алой пеленой взгляд Чан Гэна был направлен на съежившегося от страха человека, который начал отступать в сторону.

— Пошутил?.. - растягивая каждый слог, сквозь зубы поинтересовался юноша.

Ди Сун попытался улыбнуться, обернувшись к Гу Юню, продолжавшему стоять на месте, как ни в чем не бывало.

— Господин Чжан...

Увидев непроницаемое лицо «ароматного мастера», мужчина средних лет вспомнил, что ароматные мастера высшего класса не видят и не слышат. Он сделал шаг вперед и протянул Гу Юню руку.

Он еще не успел прикоснуться к мужчине, как ощутил за спиной сильный порыв ветра. К счастью, реакция у него оказалась быстрой, а иначе не было никаких гарантий на то, что он сможет еще хоть что-то сделать этой рукой.

— Не трогай его! - прорычал Чан Гэн.

Среди них всех, один - ничего не слышащий, второй - ничего не произносящий, пара детишек и единственный человек - их представитель, и тот - с клинком в одной, и мечом в другой руке.

В эту секунду на судне повисла пугающая тишина.

Гу Юнь, наконец, открыл рот и сказал:

— Почему мы все еще стоим? Не пропустите время отправления.

Он будто не почувствовал вспыхнувшего минуту назад конфликта.

Ди Сун попытался хоть немного разбавить атмосферу.

— Совершенно верно. Мы все - члены одной семьи...

Не дожидаясь, пока он закончит, Гу Юнь поднял руку. Чан Гэн остановился и кончиком меча поддел брошенные на землю ножны, а затем спрятал в них клинок. После он взял Гу Юня за руку и отвел его внутрь.

Ляо Жань должен был позаботиться об остальном. Он миролюбиво улыбнулся толпе напуганных иностранцев. Никто даже не заметил, как он достал деревянные буддийские четки. Каждая бусина была покрыта слоем темно-красного лака, повторяющего цвет сандалового дерева. Он так часто перебирал их, что краска на бусинах поблекла, отчего ее оттенок теперь стал напоминать цвет розового дерева.

Очаровательный монах с красивым белым лицом, одетый в изношенные одежды, расплывшись в улыбке, беззвучно прочел Священные Тексты, молясь за присутствующих, попутно убеждая Гэ Пансяо и Цао Нянцзы уходить отсюда.

На этот раз, жители островов Дунъин прикрывали собственные спины, относясь к присутствующим, как к врагам. И больше к ним никто не подходил, чтобы поприветствовать.

Чан Гэн привел Гу Юня в каюту, которую специально подготовили для "ароматного мастера". Нервы юноши все еще были напряжены до предела. Когда они оказались в каюте, он внимательно осмотрелся, выглянул наружу, а затем закрыл за ними дверь.

— Иф...

Гу Юнь обернулся и приложил палец к губам.

Пока Гу Юню не закричишь прямо в уши, он и слова не услышит.

Маршал почувствовал движение воздуха рядом с собой, когда Чан Гэн закрыл дверь и быстро развернулся. Гу Юнь предположил, что мальчик, возможно, захочет с ним поговорить, поэтому он взял на себя инициативу остановить Чан Гэна до того, как юноша откроет рот.

Лекарство, которое принимал Гу Юнь, прописал ему высококвалифицированный врач из числа простых людей, которого тогда пригласил старый Аньдинхоу. До этого Гу Юню приходилось терпеть некоторые неудобства, связанные с нефункциональными глазами и ушами.

Прежний Аньдинхоу полжизни был очень самодисциплинированным. Он был крайне требовательным к себе, но куда большие требования он предъявлял к собственному сыну.

Старый Аньдинхоу не признавал самого понятия "сильной любви". Неважно, был зрячим Гу Юнь или нет, мог ли испытывать какие-либо чувства - мастерство необходимо было оттачивать. Да и железные марионетки не будут мириться или как-то подстраиваться под неудобства Гу Юня.

Прежние марионетки были далеко не такими, как те, с которыми тренировался Чан Гэн. Конечно же, любая тренировка с такой марионеткой была очень страшной, но после специальной настройки - она останавливалась в нужный момент и не причиняла людям вред.

Но вот когда железные марионетки приводились в движение, они превращались в бесчеловечных, вылитых из металла, истинных монстров.

Чтобы победить их, молодому Гу Юню оставалось только полагаться на свое слабое зрение и слух, оперируя потоками воздуха. Но как бы маленький Гу усердно не тренировался, он никогда не поспевал за требованиями старого Аньдинхоу. Едва мальчик адаптировался к необходимому уровню скорости и силы, как требования немедленно повышались на еще более высокий уровень.

Старый Аньдинхоу как-то сказал: "Либо ты сам поднимешься, либо поползешь искать себе поперечную балку, чтобы повеситься. В семье Гу скорее отдадут предпочтение не продолжать род, чем воспитать никчемную дрянь".

Эти слова были похожи на холодный стальной гвоздь, который отец вбил в кости Гу Юня в очень раннем возрасте. Похоже, маршал не сможет вытащить этот гвоздь и до конца своих дней. Когда Гу Юнь вошел во дворец после смерти старого Аньдинхоу, он не смел ни на секунду расслабиться.

Подобные чувства, которые в нем взращивали и оттачивали на протяжении многих лет, теперь помогали ему скрыть свои эмоции. Еще это было причиной, почему он не носил толстую одежду, если ему не было холодно до такой степени, что его смертная плоть не могла выдержать настолько низких температур.

Потому что толстый лисий мех и хлопковые накидки прямо влияют на его реакцию и чувственное восприятие.

Пару секунд он искал рядом с собой Чан Гэна, а когда поймал его ладонь, вывел на ней несколько слов: "Тот, кто только что с тобой сражался, был ниндзя Дунъина. Эти люди - мастера в воровстве. Будь осторожен, даже у стен есть уши".

Чан Гэн опустил голову. Он ничем не мог помочь Гу Юню, но все равно схватил его тонкую руку. Выпустив застрявший в груди глубокий вздох, он обреченно покачал головой - Гу Юнь навсегда останется непоколебимо спокойным, а он всегда будет бояться за него до смерти.

Гу Юнь нахмурился. Он не мог понять, отчего Чан Гэн так глубоко вздыхает. Повернув голову в сторону юноши, чтобы "посмотреть" на него, маршал удивленно вскинул брови.

Когда Гу Юнь поднял лицо, Чан Гэн нагло уставился на повязку на глазах маршала.

Гу Юнь мягко повел руку вдоль руки Чан Гэна, а затем поднял ладонь к голове юноши, чтобы мягко погладить его по волосам.

Чан Гэн закрыл глаза, едва сдерживая свой порыв потереться головой о руку своего ифу.

Он отнял руку Гу Юня от своей головы и написал: "Я впервые столкнулся с такой ситуацией, когда рядом был мой ифу. Я немного испугался..."

Самым страшным моментом была та короткая секунда, когда дротик убийцы полетел в сторону Гу Юня.

А Гу Юнь как будто что-то вдруг вспомнил, отчего на его губах заиграла легкая улыбка.

"Почему ты смеешься?" - спросил Чан Гэн.

"Я слишком сильно тебя баловал", - написал Гу Юнь. "Если бы я осмелился сказать слово "испугался" перед моим отцом, меня бы точно избили палкой".

Чан Гэн задумался и в его голове проскользнул вопрос: "Тогда почему ты никогда не бьешь меня палкой"?

Гу Юнь не только никогда не бил его, он еще крайне редко сильно злился на него, а его гнев никогда не длился дольше трех предложений.

Когда Чан Гэн впервые столкнулся с тренировочной марионеткой, мальчик был поглощен страхом и никак не мог с ним совладать. Наблюдая за ним, Гу Юнь никогда не проявлял разочарования или нетерпения. Спустя целый год расставания Чан Гэн почувствовал, что Гу Юнь не такой уж и строгий, как какой-нибудь старый учитель, который в силу возраста будет научать подрастающее поколение. Гу Юнь, скорее - взрослый, что с улыбкой будет наблюдать за неуклюжими стараниями ребенка.

"С людьми Дунъинь трудно иметь дело", - написал Гу Юнь. "В их рукавах спрятано много трюков, но не всех их можно назвать настоящими, первоклассными бойцами. Тот дротик в его руках лишь внешне выглядел устрашающе, на самом деле он был изогнут. Он всего лишь хотел проверить, действительно ли я слеп. Меня не волнуют люди Дунъина на этом корабле - меня волнует то, куда их судно направляется".

Торговые суда покинули материк, сплавляясь между морем и каналом, направляясь на восток, доставляя товар на острова Дунъин.

Во время путешествия, им нужно будет пройти через несколько пунктов досмотра. На кораблях, которые перевозят ароматный бальзам, обязательно должен быть "ароматный мастер", который будет помогать выгрузке бальзама на каждой из точек досмотра. Поэтому, какой бы ни была истинная цель этих торговых судов, всегда должен быть "ароматный мастер", который сможет закрывать людям глаза и уши [6].

Через десять дней путешествия, Гэ Пансяо прокрался в комнату Гу Юня.

— Мар... Мастер Чжан, братик Чан Гэн... - но тут он увидел повязку на глазах Гу Юня и пробормотал: - Забыл, что он глухой...

Поздоровавшись, он начал вытаскивать какие-то предметы. Сначала он извлек два компаса, затем коробку, из которой непрерывной тонкой нитью вылетал белый пар. Этот пухлый маленький мальчик действительно был удивительным. Казалось, что он может втянуть живот и спрятать под одежду много вещей. Вот только когда он снова расслаблял живот он... Не очень то становился "меньше".

— Что это? Там внутри что-то горит? - спросил Чан Гэн.

— Хе-хе, да, Цзылюцзинь, - с улыбкой ответил Гэ Пансяо.

— И тебе не жарко? - поинтересовался Чан Гэн.

Гэ Пансяо распахнул одежду и тут Чан Гэн увидел на его груди темный лист. Подобные листы использовались внутри тяжелой брони в том месте, где хранилась взрывчатка, выполняя функцию теплоизоляции. Мальчик порезал ее по форме традиционного китайского нижнего белья для девочек:

— Железное белье! - бесстыдно заверил Гэ Пансяо.

Гу Юнь снял с глаз повязку, опустил на переносицу стекло Люли и внимательно посмотрел на шедевр Гэ Пансяо. Он просто не мог не оценить эту работу, восхищенно смотря на мальчика. Он понимал, что, пусть эти дети ничего не знали, кроме детских игр и забав, даже в таком юном возрасте они настояли на поездке с Чан Гэном в столицу. Пусть у них не было больших амбиций, но у них, безусловно, были свои личные таланты.

Гэ Пансяо воспользовался языком жестов и спросил: "Кто сказал, что только женщины могут носить нижнее белье?"

Гу Юнь поднял большой палец вверх - ты совершенно точно прав.

Чан Гэну на это нечего было сказать.

Лежащие на столе компасы крутились, как сумасшедшие. Гэ Пансяо попросил взглянуть на них, затем постучал по столу и показал три пальца - они сломались три дня назад.

Гу Юнь часто покидал родные края, поэтому он сразу понял, что они отправляются куда-то не по назначенному курсу.

На время путешествий люди обычно берут с собой два компаса. Если один из них выйдет из строя, всегда можно воспользоваться вторым компасом, чтобы определить - сломался ли первый или проблема в месте их нахождения. В пустыне или на море всегда были места, где компас мог начать вести себя непредсказуемо, поэтому торговый транспорт или рыболовецкие суда старательно избегали подобных мест.

Вот только сейчас судно островитян не только не уклонилось от этого маршрута, но еще и намеренно отправилась через него. Несомненно, маршрут отклонился от изначального установленного пункта назначения.

"Прибыл с земель, направляюсь в Хаоли, что это за "Хаоли""?

— К счастью, я прихватил еще и это, - сказал Гэ Пансяо, открывая коробочку, из которой вились нити белого пара. Внутри оказался миниатюрный, очень деликатный механизм, в середине которого было крохотное колесо, связанное с валом. На внешней части механизма было несколько сверкающих золотых колец. В углу стояла подпись - "Лин", что свидетельствовало о том, что механизм принадлежит Институту Лин Шу.

— Этот прототип изготовили инженеры из Института Лин Шу. Если повернуть вот так, то вот эта ось будет всегда направлена в одну сторону, - отметил Гэ Пансяо. - Он более точен, в отличие от компаса, но он работает на Цзылюцзине. Я слышал, что заказчики отказались от его разработки еще до того, как появился первый законченный прототип. Мы вместе с мастером Ляо Жань сделали его. Прежде чем мы покинули поместье, я прихватил немного Цзылюцзиня из тренировочной марионетки, с которой тренировался старший брат.

Гу Юнь осторожно поднял маленький предмет. Он видел, как хорошо и старательно он был собран, поэтому очень боялся сломать его, если сожмет пальцы чуть сильнее.

— Если Шэнь И когда-нибудь увидит эту штуку, он позовет тебя замуж.

Гэ Пансяо откуда-то извлек сложенную, измятую карту из бараньей шкуры - откуда он ее достал, никто не понял - и его толстый палец долго скользил вдоль нее, пока в какой-то момент не остановился на одной точке.

— Если верить нашему текущему маршруту, мастер Ляо Жань и я предположили, что совсем скоро мы прибудем... Сюда!

Примечания:

1) 蒿里 - hāolǐ - полынная деревня (обр. в знач.: кладбище, тот свет)

Немного больше информации тут: https://vk.com/wall-179179157_8316

2) 沉香 - chénxiāng - бот. аквилярий, алойное (орлиное) дерево (Aquiiaria agallocha Roxb.)

Аквилярий, Ligum Aquilariae Resinatum - смолистая часть дерева применяется как лекарство для улучшения циркуляции Ци и утоления боли, согревания среднего Цзяо и опускания Ци.

3) 兵来将挡，水来土掩 - bīng lái jiàng dǎng, shuǐ lái tǔ yǎn - вторгнется враг — найдутся генералы, чтобы отразить его, разбушуется паводок — дамба его остановит; обр. принимать меры в зависимости от конкретной ситуации; быть готовым к любому развитию событий, быть готовым ко всему; из любой ситуации всегда есть выход; на любой случай найдется средство; из трудного положения выход найдётся; всё обойдётся; бог не выдаст, свинья не съест

4) 大尾巴狼 - dà wěiba láng, dà yǐba láng - букв. волк с большим хвостом; обр. кто думает о себе невесть что, кто считает себя пупом земли, воображала, показной, показушный

5) 兔起鹘落 - tùqǐhúluò - как заяц поднимется, так ястреб упадёт [на него камнем] (обр. в знач.: а) быстро, моментально, молниеносно; б) уверенно; метко)

6) 掩人耳目 - yǎnrén ěrmù - закрывать людям глаза и уши (обр. в знач.: вводить в заблуждение, втирать очки)

Глава 32 - Линьюань

В семье с фамилией Гу не знают путей отступления. Если в будущем настанет такой день, подчиненный Гу должен пожертвовать собой и стать топливом для будущего своей страны и во имя предков.

***

Это была карта небольшого острова, расположенного в водах Дунхай [2]. Изображение было очень размытым, как будто на лист упала тяжелая чернильная капля.

Гу Юнь хранил в душе карту всей Великой Лян, но он не помнил этих мест. На торговом судне не было хорошей паровой лампы, а свет от масляной был очень тусклым. Даже если Гу Юнь надел бы монокль Люли, он с трудом смог бы разглядеть изображение перед собой. Помяв переносицу, он попытался настроить масляную лампу, чтобы она дала хоть чуть-чуть больше света.

— Эту карту мне дал мастер Ляо Жань, - сказал Гэ Пансяо. - Я не видел этого места на картах военного министерства. Такие маленькие острова обычно непригодны для жизни. Вокруг них - лишь гребни подводных скал и бурных ручьев. А еще, там водится много призраков и люди рассказывают про эти места страшные легенды. Говорят, что даже местные жители не догадывались о существовании этого острова.

К тому же, этот остров далеко от суши. До него можно добраться если не по воде, то только на воздушном судне.

Вот только "Гигантские змеи" были слишком медлительны, а их траектория сильно зависела от работы компаса. Если возле острова полюсы на устройстве резко изменятся или начнут беспорядочно дергаться, корабли попросту не смогут даже подлететь к острову. Более того, остров находится на территории Дунъин. Если "Гигантский змей" или "Дракон" Великой Лян начнут без причины обходить этот остров, это будет выглядеть, как провокация со стороны Великой Лян.

Что касается "Орлов", их техническое обслуживание тоже было весьма сложным и затратным. Очень нелегко поддерживать полет "Орла" в течении длительного времени. Касательно территорий Восточного моря, на его островах не было размещено никаких типов военной силы, особенно такой мощности, и Восточное море считается нейтральной, мирной территорией.

Чан Гэн не мог не спросить:

— Если этой территории нет даже на картах военного министерства, откуда же мастер Ляо Жань достал эту?

Гэ Пансяо ответил серьезным тоном:

— Он сказал, что несправедливый Император из прошлых династий очень любил дунхайский жемчуг. Рыбаки очень страдали от тяжелой ежегодной дани и у них не оставалось выбора, как создать команду смельчаков, которые, рискуя жизнью, ныряли глубоко под воду, чтобы достать этот жемчуг. Во время одного из заплывов они случайно наткнулись на этот остров и нарисовали карту.

Чан Гэн ничего не ответил.

Монах придумал историю, которая с легкостью может одурачить любого глупого ребенка.

— Аньдинхоу, господин, - Гэ Пансяо обратился к Гу Юню. - Что нам теперь делать?

Гу Юнь не успел ответить мальчику, как весь корабль внезапно сильно накренился. Маршал едва успел схватить масляную лампу, которая чуть было не упала со стола. Он посмотрел на Гэ Пансяо и жестом дал знак, чтобы мальчишка немедленно убрал все со стола.

Гэ Пансяо тут же глубоко вдохнул, втянул живот и быстро спрятал все вещи под одежду.

Чан Гэн схватил со стола меч:

— Пойду посмотрю.

— Подожди! - крикнул Гэ Пансяо. - Я тоже хочу пойти!

Когда эти двое покинули каюту, Гу Юнь снял монокль Люли и потер уставшие глаза.

Расположение архипелага было очень спорным. Он пересекал острова Дунъин, сходился у берегов Великой Лян в направлении Цзинань. Этот остров мог быть прекрасным стратегическим пунктом, но в правительственном цензорате никак не могли решить, как поделить эти территории, оттого остров остался нейтральной территорией.

Даже если военно-морские силы Великой Лян были значительно слабее вражеских, варвары с востока не смогли бы противостоять им. К тому же, до сих пор в водах Дунхай не нашли золотые прииски Цзылюциня.

Экспортная политика Цзылюцзиня Великой Лян была чрезвычайно строга. Империя напоминала железного петуха, не позволявшего ощипать себя ни на единое перышко. Если дунъинцам потребуются гораздо большие объемы Цзылюцзиня, им придется либо выкупать его у западных торговцев по высокой цене, либо пытаться заполучить пурпурное топливо на черных рынках Великой Лян.

Если бы они решили заключить торговые отношения с западниками, они бы точно не пересекали границу Великой Лян.

А что касается черных рынков...

В случае вступления контрабандистов в сговор с чиновниками, продлится это недолго.

Три поколения правителей Великой Лян питали отвращение к черным рынкам Цзылюцзиня. Они напоминали сороконожку с сотней ног. Она вроде мертва, но не побеждена [3]. Стоило только ситуации в подобных торговых отношениях разрешиться, как торговля возобновлялась с новой силой.

Даже если кто-то бы начал думать пальцем ноги, они бы думали только о том, что торговцы на черных рынках - не какие-то закоренелые преступники, а самые обычные люди, но за спиной каждого из торговцев стоял кто-то, в чьих руках были сила, власть и влияние.

Не говоря уже о других. Руки Гу Юня тоже не были чисты. Иначе он бы не смог справиться со своими обязанностями, используя только Цзылюцзинь, ежегодно предоставлявшийся ему императорским двором. Чего уж говорить об обслуживании Черной Брони, Черных Орлах, или Черной Кавалерии. Воробьи, черный пес и тигрята не смогли бы пережить ночь без пищи.

В столь крупном потоке контрабанды Цзылюцзиня, стоявшие за спиной маршала люди явно не были простыми торговцами.

В этот момент деревянная дверь каюты распахнулась. В помещение быстро вошел Ляо Жань, сложил руки в приветственном жесте так, как будто они уже давно были знакомы, а затем закрыл за собой дверь.

Гу Юню пришлось вернуть на переносицу стекло Люли, чтобы поприветствовать гостя.

Маршал искренне не понимал, откуда у Ляо Жаня так много уверенности в том, что его не изобьют до бесформенной массы?

Монах пользовался тем, что у него такое красивое и приятное лицо?

Окунувшись с головой в омут холодного взора Аньдинхоу, Ляо Жань предпочел никак на это не реагировать, а просто начал искать стул, чтобы присесть.

"Сегодня вечером корабль прибудет в Хаоли. После, монах будет следовать каждому приказу маршала".

— Прошу прощения за откровенность - но что именно монах может делать? - поинтересовался Гу Юнь. - У меня нет нужды в дополнительных источниках света.

Ляо Жань деликатно промолчал.

Гу Юнь постарался сесть более прямо. Пусть его глаза не могли хорошо видеть, в его взгляде все равно проскальзывали острия холодных ножей:

— Я действительно не ожидал такого развития событий. Руки "Линь Юань" дотянулись и до храма Ху Го. Мастер, нам вдвоем пора бы поговорить открыто [4] - вы сами влезли в это дело. В конце концов, каков же ваш мотив?

Мягкая улыбка буддийского монаха начала постепенно гаснуть на его красивом лице, сменившись печалью и обидой за простых смертных: " "Линь Юань" не намерен причинять вред".

— В таком случае, как мастер считает – почему он до сих пор жив? - улыбнулся Гу Юнь.

Согласно легендам, в одну из предыдущих династий непосильные налоги давили на простых жителей, Император не справлялся с возложенной на него ответственностью вести народ, власть в его руках ослабевала. И в эти тяжелые времена таланты со всех уголков мира отправлялись в "Линь Юань".

Одна из причин, по которой Император Тай-цзу [5] так отличился среди его преемников и предшественников в том, что его избрал один загадочный "Линь Юань".

Павильон Линь Юань собирает в своих стенах талантливых людей, от чиновников и дворян, до мелких купцов и слуг, акцентируя внимание на бесчисленное количество исключительных людей по всей стране.

Когда Великая Лян только начинала свое существование, Император Тай-цзу хотел пожаловать "Линь Юань" титул за большие заслуги. Вот только глава "Линь Юань" наотрез отверг желание Императора. С тех пор "Линь Юань" с его невероятными, масштабными идеями и наработками, заставили замолчать и "Линь Юань" был вынужден спрятаться в тени. И это продолжается и по сей день.

— "Линь Юань" ушел глубоко под воду в эру благоденствующего и процветающего мира, но внезапно вынырнул в тяжелые, опасные времена. Люди называют Черный Железный Лагерь чернокрылыми воронами, но, по моему мнению, самый настоящий черный ворон тут вы, мастер.

Внезапно Ляо Жань опустил глаза и весь его образ был похож на прекрасного, сострадательного Будду. Монах сказал: "Аньдинхоу прекрасно знает о моем происхождении, но маршал не помешал монаху приблизиться к Его Императорскому Высочеству".

Гу Юнь молча посмотрел на него.

"Монах смеет предположить, что переживания в сердце маршала схожи с переживаниями монаха".

Судно немного успокоилось и двинулось по воде более плавно. На столе мерно горела масляная лампа. Гу Юнь немного унял свое неприятие. По его плечам и спине рассыпались длинные, распущенные волосы. Между его бровями потерялась небольшая морщинка. Вот только складывалось впечатление, что кто-то прошелся по его лицу ногами. Постепенно в голову Гу Юня начали приходить все новые и новые мысли.

Эти двое больше не обменивались никакими звуками, а общались лишь быстрыми жестами, но даже сейчас казалось, что они не могут о чем-то договориться и попросту найти общий язык.

"Цзылюцзинь горит слишком сильно", начал Ляо Жань. "Это пламя непобедимо, никто не способен остановить его. Маршал когда-нибудь думал о том, как бежать с поля боя?"

Ответа монах ждать не стал и продолжил: "Все говорят, что Аньдинхоу - человек военного дела, что он только и умеет, что сражаться, что он - лишь оружие в руках Императора. Но монах так не считает. Иначе... Почему маршал до сих пор не женат? Неужели это только из-за проклятия моего брата?"

Гу Юнь улыбнулся, снял с переносицы монокль, закрыл глаза повязкой, намекая на то, что он больше не хочет общаться с Ляо Жанем. Немногим позже маршал сказал:

— В семье с фамилией Гу не знают путей отступления. Если в будущем настанет такой день, подчиненный Гу должен пожертвовать собой и стать топливом для будущего своей страны и во имя предков. Ах, да, в следующий раз, когда встретите врача, который исцелил мои глаза, передавайте ему привет от моего имени.

С того дня, когда из земли выкопали первую чашу Цзылюциня, все сразу поняли, что этот мир никогда больше не сможет жить в мире.

Усердные фермеры проиграют железным куклам, неустанно бегающим по полям. А лучшие бойцы не смогут устоять перед силой тяжелой брони, способной одним махом уничтожить целую армию. Мирные жители попадут в беспрецедентный мир хаоса и беспорядков. И лишь для того, чтобы хоть как-то удержаться на плаву, они окажутся либо чрезвычайно богатыми, либо крайне бедными.

И проигравшие на этом поле боя уже не смогут ничего изменить. Всегда, когда дело касалось подобных вопросов, итог был одинаков, как для великих наций, так и для мирного простого народа.

И когда все поймут, что произошло, хаос будет неизбежен. Останется только один вопрос - когда это случится. Это поток времен, непобедимых героев или знатных правителей. Никто не способен его остановить.

Закончив говорить, Гу Юнь вернулся в свое обычное, спокойное состояние. Он больше не обращал внимание на монаха. Покинув каюту со сложенными за спиной руками, Гу Юнь решил взглянуть на то, что же все-таки произошло, отчего монах так быстро прибежал в каюту и поклялся в верности.

Выйдя на палубу, Гу Юнь почувствовал странный запах, распространяющийся по всей длине морской линии. Как будто что-то горело. Гу Юнь стоял у самого выхода из каюты и прекрасно мог отличить запах ветра от этого. Только после он понял, что это был за запах. Это был горящий Цзылюцзинь с какими-то примесями.

"Торговое судно" медленно ступало по мелководью рядом с небольшим островом. По обе стороны от корабля стояли два ряда "Гигантских Драконов". Яркие, как снег, боевые, полностью укомплектованные боеприпасами, корабли, выстроились в ряд. Торговые корабли, перевозившие контрабанду Цзылюцзиня, двигались вперед ровной линией, один за другим, подобно простым рыночным телегам, перевозившим провиант среди тысячи солдат, совершенно не привлекая к себе внимания.

Пусть Гу Юнь не мог видеть, но из-за повисшего в воздухе напряжения, он догадывался, что произошло.

С такой численностью экипажа, даже если бы у них в качестве поддержки был Цзяннаньский флот, они не смогли бы противостоять Драконам. Не говоря уже о Черных Орлах, которые так же были на тех суднах.

В эту секунду к нему наклонился один очень знакомый человек и молча протянул маршалу руку.

Никто так не делал, кроме Чан Гэна. Он либо помогал ему, либо нет. Только Чан Гэн знал верную последовательность действий.

Гу Юнь чувствовал, что Чан Гэн всегда был странно напряжен, когда он находился рядом. Для начала ему следует сообщить о своем присутствии Гу Юню. Затем Гу Юнь протягивал Чан Гэну руку, чтобы тот мог ему помочь. Если нет - то Чан Гэн никак не вступал с ним в контакт.

"Глупый..." - подумал Гу Юнь, держась за руку Чан Гэна. "Что такого тревожного в том, чтобы находиться рядом со мной? Разве в этом мире есть отец добрее меня?"

Чан Гэн быстро написал на руке маршала: "Тут сотни военных кораблей. Я не уверен, что это гигантские драконы..."

"Это они", - ответил Гу Юнь. "Я чувствую запах Цзылюцзиня".

Разве Ляо Жань не говорил, что человек не чувствует запах Цзылюцзиня? Что его способны учуять только инспекционные собаки?

Эта способность его ифу... Похоже, что она неизбежна.

Гу Юнь тихо вздохнул в глубине души и продолжил жаловаться про себя: "Это все благодаря твоему расточительному скряге старшему братику, который вышвырнул меня на северо-запад, чтобы я чувствовал себя там в безопасности. А теперь посмотрите на это - старая дальневосточная черепаха в садовом лотосовом пруду желает поднять ветер и сделать волны [6]! Служу Императору!"

Вечером монах переоделся в "ночную одежду" и отправился искать Гу Юня. Маршал был вынужден носить монокль Люли постоянно. Его уши могли уловить только громкие звуки в пределах двух чи [7], а один из глаз едва ли мог видеть тех, кто сейчас находился вместе с ним в комнате. Его верноподданными "солдатами" были: немой монах, пухлый мальчишка, девочка и один талантливый в актерском мастерстве, но ужасно избалованный сын.

Рядом с торговыми судами стоял огромный флот вооруженных кораблей, ожидавших команды. Не говоря уже о множестве солдат Великой Лян.

Но рядом с Гу Юнем никто не нервничал - маршал прекрасно понимал масштабы войска.

— Прекратите уже прикидываться дураком, - обратился Гу Юнь к монаху. - В этом "Хаоли" должны быть ваши люди. Иначе как так вышло, что все, что вы так долго планировали, пошло не по плану? Говорите уже, или еще не ясно, что все мы - кузнечики на одной веревке?

Ляо Жань безмолвно прочел строчку из буддийских Писаний, а затем протянул маршалу потрепанные, потерявшие цвет бусины из "сандалового дерева". Когда Гу Юнь потянулся за ними, он невольно поморщился. Его необычайно чувствительный нос уловил запах чего-то испорченного.

Гу Юнь тут же отстранился. Он никогда не задумывался о манерах, когда речь шла о монахах, поэтому он прямо сказал:

— Ох, небеса, мастер, как давно вы мылись? Вы скоро запузыритесь от этого запаха и на вас появится паутина.

Трое мальчиков тут же одновременно отступили на три шага назад.

Чан Гэн не мог вспомнить, как выглядел монах в первый день их встречи во дворце. Тогда, чтобы повидаться с Императором, монаху принесли воду в белом лотосе, чтобы он мог помыться.

Выражение лица Гу Юня было холоднее льда. Он был слеп и глух, а монах был немым. У маршала было сильное обоняние, а монах не любил купаться. И все же, в целом мире не сыщется ни единого плешивого осла, которому Гу Юнь бы поддался.

Сто восемь деревянных бусин. Развинчивая каждую, внутри можно будет найти марку. Всего тридцать шесть таких марок. Каждая из которых относится к членам Павильона Линь Юань.

Гу Юнь выдержал короткую паузу, а затем спросил:

— Вылезет ли павильон Линь Юань из гнезда?

Лао Жань улыбнулся и ничего не ответил.

Чан Гэн нахмурился и спросил:

— Что за Павильон «Линь Юань»?

Когда юноша внезапно заговорил, Гу Юнь даже не понял, что он сказал. Он догадался, что Чан Гэн что-то сказал только тогда, когда увидел, что Ляо Жань начал говорить с юношей на языке жестов. Маршал мог только догадаться, о чем они говорили, и тут же поспешил прервать их беседу:

— Эта кучка воронов... Так, у нас нет времени на болтовню. Как нам связаться с этими людьми?

Ляо Жань поспешил ответить: "Я не совсем уверен, как связаться с ними всеми, но я знаю одного музыканта, который играет для их главы. Для начала мы можем попытаться связаться с ним.

Гу Юнь задумался: "У наших северо-западных войск императорской армии нет ни одной цикады, которая пела бы для нас, но в этой частной армии даже есть свой личный музыкант? И где тут справедливость?"

— Нам стоит быть осторожнее, - сказал Чан Гэн. - Люди Дунъин подозревают нас. Я несколько раз чувствовал их присутствие.

Стоило Чан Гэну начать говорить, как тут же заговорил Гэ Пансяо:

— Аньдинхоу, господин, когда прибудут наши люди?

Гу Юнь спокойно сидел на одном месте, сдерживая на лице нейтральное выражение лица подчиненного Великой Лян - на самом деле, он ничего не мог услышать. Он пытался угадывать, читая по губам, но без языка жестов, одно чтение по губам давалось ему слишком тяжело.

Ляо Жань тут же прикрыл его и ответил: "Будьте терпеливы, если сюда прибудет еще и Цзяннаньский флот, это может привести к более масштабным последствиям..."

После ответа монаха, Гу Юнь сразу понял, что Гэ Пансяо спрашивал о подкреплении.

— Офицеров Черных Орлов, которых я взял с собой, можно пересчитать по пальцам одной руки. Также нам не известно, будет ли Яо Чжэнь полезен или нет. Он может явится только под конец битвы.

Подумав над сложившейся ситуацией, он снова перебил мастера и сказал:

— Военно-морские силы такого масштаба невозможно сформировать всего за пару дней. Я подозреваю, что кто-то при императорском дворе задумал совершить восстание. Иначе говоря, эта куча железа - не наша цель. Нам нужно захватить этого человека.

Добросердечный монах, который поспешил маршалу на помощь, был дважды перебит.

И тут внезапно о себе напомнил Цао Нянцзы, кашлянув в кулак. За все это время он не произнес ни слова. Когда он видел Гу Юня с распущенными, спадающими на плечи, волосами, мальчик каждый раз не мог спокойно дышать и ничего вокруг не слышал, когда находился рядом с ним.

— Я тоже могу помочь с некоторыми поручениями, - осторожно сказал Цао Нянцзы.

Гу Юнь знал, что этого ребенка день и ночь заботят только симпатичные мужчины, и что ему все-таки немного не хватает подготовки, поэтому маршал тут же отказал:

— Нет, продолжай играть роль маленькой девочки.

— Я могу одеться как Дунъинский мужчина, - осторожно предложил Цао Нянцзы.

Гу Юнь вскинул брови.

— Я могу! - быстро ответил Цао Нянцзы. - Я и раньше маскировался под мужчин!

Гу Юнь не нашел, что ответить. Маршал чуть наклонился вперед и со всей искренностью задал всего один вопрос:

— Молодой человек, вы в курсе, что вы - мужчина?

Цао Нянцзы мгновенно покраснел. Его душа подвисла на буксирном канате корабля и начала качаться туда-сюда. Он даже не услышал, что сказал Гу Юнь.

Внезапно кто-то потянул Гу Юня с силой за плечо. На этот раз Чан Гэн не боялся прикоснуться к своему ифу. Он стоял за его спиной с серьезным выражением лица. Спокойный, как вода, но с таким же строгим выражением лица, как у учителя Шэнь.

Гу Юнь кашлянул и покорно откинулся назад, ведомый сильной рукой Чан Гэна, уверенно заверив Цао Нянцзы:

— Это не поможет, ты не знаешь язык дунъинцев.

И тут, когда Цао Нянцзы заговорил, все, кроме Гу Юня, который просто ничего сейчас не слышал, удивленно уставились на мальчика - он только что сказал какое-то очень сложное предложение, составленное из слов на языке дунъинца. Никто, конечно, не понял, что он сказал. Сам язык был достаточно красноречивым, а среди иноземных слов проскальзывали слова на гуаньхуа [8]. Люди Дунъин, работающие на торговых судах, круглый год путешествуют по территории Великой Лян. Они все могли говорить на гуаньхуа, только их произношение было несколько эксцентричным, а слова часто перемешивались со словами их родного языка. Но Цао Нянцзы безупречно мог говорить на их языке.

Когда Цао Нянцзы закончил и увидев, что все на него уставились, он тут же опустил взгляд и закрыл лицо руками.

— Где ты этому научился? - спросил Чан Гэн.

— Я слушал дунъинцев, которые каждый день приносили нам еду, - тихо ответил Цао Нянцзы.

Чан Гэн прекрасно его понял и решил больше не задавать лишних вопросов. Один из доставщиков еды, вероятно, был очень красивым.

Той же ночью, на маленьком острове появился стройный "дунъинский мальчик", о котором никто ничего не знал.

Там было слишком много дунъинских людей, а так как глубокой ночью было слишком темно, его даже никто не заметил. Взглянув на ряды военных кораблей, мальчик вздрогнул, а затем быстро побежал прочь.

В это же время, незваный гость отправился искать Гу Юня.

Чан Гэн приоткрыл дверь. Снаружи стоял Ди Сун и с улыбкой на лице пояснил:

— Наш генерал наслышан, что ароматный мастер украсил наше торговое судно своим присутствием. Он специально отправил меня пригласить вас на ужин.

Примечания:

1. Линь Юань - 临渊 - lín yuān - подступающая\приходящая\наступающая пучина\омут\пропасть

2. 东海 - dōnghǎi

1) Восточно-Китайское море

2) Восточное море (корейское название Японского моря)

3. 死而不僵 - sǐ ér bù jiāng - идиома - умереть тяжело; умереть, но не быть побежденным; мертв, но без признаков смерти

4. 打开天窗说亮话 - dǎ kāi tiān chuāng shuō liàng huà

говорить без утайки; говорить откровенно; открыть карты

5. 太祖 - tàizǔ - Тай-цзу (храмовое имя императора, как правило - основателя династии; букв. великий предок)

6. 兴风作浪 - xīngfēngzuòlàng

поднимать ветер и делать волны (обр. в знач.: накалять обстановку, устраивать беспорядки, поднимать шум)

7. 尺 - chǐ, chě

I chǐ сущ. /счетное слово

1) чи, китайский фут (мера длины, равная 1/3 метра)

8. 官话 - guānhuà - уст. гуаньхуа, мандаринское наречие (старое название китайского общегосударственного языка)

Глава 33 - Путеводная нить

Он продолжал говорить, медленно снимая с глаз тканевую ленту. Его глаза сияли, подобно ледяным искрам падающих звезд, и в них не было ни намека на слепоту.

***

— Подождите немного, - спокойно сказал Чан Гэн.

Затем он, с совершенно нейтральным выражением лица, закрыл деревянную дверь и прислонился к ней спиной. Глубоко вздохнув, юноша попытался успокоиться и написал на ладони маршала: "Ифу, глава мятежников спрашивал о тебе. Что делать?"

У Гэ Пансяо на душе стало тревожно, отчего он невольно задержал дыхание, пока его лицо не посинело и не начало походить на баклажан.

Реакция Гу Юня была слишком странной.

Когда Чан Гэн увидел реакцию маршала, он немного удивился, но не сдержал улыбку от нахлынувших на него чувств. Он будто схватил победу голыми руками и пришел с конкурентом к взаимопониманию.

— Это все равно что получить подушку, стоит тебе уже уснуть, - ответил Аньдинхоу - тот самый маршал, который больше всего в жизни опасался, что мир погрязнет в хаосе. - Давненько я не встречался с оставшимися в живых лидерами мятежников. Я благодарен ему за внимание [1].

Гэ Пансяо было слишком просто одурачить. Гу Юнь же ни на волос не насторожился. Пухлый мальчик расслабился, предположив, что он увидит не какого-то опасного лидера мятежников, а какое-то очень редкое драгоценное сокровище!

Вот только Чан Гэн решительно отказывался верить в столь явную ложь. Его лицо вытянулось от напряжения. Накопившиеся в сердце юноши сомнения, которые он все это время старательно подавлял, тут же выплыли наружу.

— Где сейчас военные корабли Цзяннань и Черный Железный Лагерь? - спросил Чан Гэн.

В такие моменты, даже последний слепец, как Гу Юнь, с легкостью смог бы заметить мертвенно-бледный оттенок кожи лица Чан Гэна.

Может Чан Гэн и не знал о том, что это было за место, "Линь Юань", но зато все прекрасно знали об отношении маршала Гу к храму Ху Го. Не говоря уже о других вещах. Если в распоряжении Гу Юня были свои люди, зачем ему брать с собой Ляо Жаня? Он же был сродни бельму на глазу маршала.

Во время визита в Яньхуэй, Гу Юнь держал на руках тайный императорский указ, позволяющий ему перемещать войска по его усмотрению. Но в этот раз только то, что Гу Юнь самовольно отправился в Цзяннань, уже ставило перед фактом, что маршал отказался от долга службы по личным мотивам. Позитивным моментом было то, что у него в распоряжении находилось несколько солдат Черных Орлов, но где ему отыскать целый отряд?

И... почему Гу Юнь выдерживает долгую паузу перед каждым сказанным предложением, и в то же время грубо перебивает Ляо Жаня?

Со стороны могло показаться, что маршал специально вел себя так, чтобы позлить Ляо Жаня. Но Чан Гэн прекрасно знал, на что способен Гу Юнь. Будучи наедине, он всегда с презрением относился к монаху, но когда дело доходило до серьезных вопросов, Гу Юнь не втягивал в них свои личные неприязни.

В этот короткий миг в сердце Чан Гэна вспыхнула пугающая догадка: возможно, что Гу Юнь и вовсе не строил из себя «ароматного мастера», возможно он... действительно ничего не слышал. Он мог только читать язык жестов Ляо Жаня и только на основе ответов монаха его ифу мог делать выводы о том, о чем же говорили другие.

Поначалу Чан Гэн думал, что эта мысль звучит слишком абсурдно, но в его голове тут же начали всплывать детали странного поведения Гу Юня за последние несколько дней.

Во-первых, Гу Юнь был не из молчаливых. Вот только в течении прошедшей пары суток, когда они оставались наедине, или с ними оставался кто-то еще - Гу Юнь вообще не "говорил" с Чан Гэном. Все их разговоры были только на языке жестов. Неужели дунъинцы действительно следили за ними день и ночь?

Во-вторых, почему Гу Юнь взял на себя роль "ароматного мастера"? Чтобы оказаться на этом корабле? В целом мире бесчисленное множество обычных мастеров по ароматам, почему он настоял на том, чтобы стать истинным "ароматным мастером"?

Тщательно обдумав все возникшие в голове варианты, Чан Гэн пришел к выводу, что положительного эффекта это не возымело, а наоборот - такой поворот событий с легкостью мог привести к непоправимым последствиям. Вероятность разоблачения была крайне высока. Чан Гэн не верил, что Гу Юнь принял на себя этот облик только ради оттачивания актерского мастерства.

В-третьих, была еще одна маленькая деталь. Когда Ляо Жань вошел в каюту Гу Юня, он не постучал в дверь - неужели монаху не знакомы правила приличия и он так возмужал? Или монах заранее знал, что стучать в дверь было бесполезно?

Чан Гэн должен был с самого начала обратить внимание на эти крохотные детали, но маршал Гу был главнокомандующим армией на протяжении многих лет и от этого от маршала веяло лживой аурой, от которой окружающие его люди верили, что у него всё всегда под контролем. А другим оставалось вести себя покорно и следовать его приказам. Именно из-за этого Чан Гэн и упустил из виду многие противоестественные поступки Гу Юня.

Гэ Пансяо заметил, что Чан Гэн изменился в лице. Мальчик медленно перевел взгляд от Чан Гэна до Гу Юня и обратно.

В дверь снова мягко постучался Ди Сун, настояв:

— Мой генерал ждет вас, мастер Чжан. Пожалуйста, поторопитесь.

Гу Юнь похлопал Чан Гэна по плечу и прошептал ему на ухо:

— Черный Железный Лагерь здесь, не бойся.

Затем он протянул Чан Гэну сложенную черную ткань, указав юноше, чтобы тот сам повязал ее на глаза маршала.

Приняв кусок ткани, Чан Гэн скрыл свои противоречивые эмоции и закрыл Гу Юню глаза повязкой.

Теперь Гу Юнь точно ничего не видел. Чан Гэн кивнул Гэ Пансяо.

Гэ Пансяо не сразу среагировал и не понял, что же старший брат имел в виду. Чан Гэн тихо сказал:

— Ифу, почему ты так себя ведешь? Я тебя не узнаю.

Глаза Гэ Пансяо широко раскрылись.

— А?.. - выдохнул мальчик.

Гу Юнь махнул рукой в их сторону и сказал:

- Ни слова больше. Когда мы доберемся до нужного места, не отходи от меня. Это будет для тебя хорошим уроком.

Гэ Пансяо был поражен до глубины души. Он даже не знал, что сказать.

Сердце Чан Гэна болезненно сжалось в груди - Гу Юнь действительно ничего не слышал. Но он как-то понял, что Чан Гэн говорит с Гэ Пансяо. Неужели его глаза тоже...

Но разве несколько дней назад он не мог ясно видеть?

Не успел юноша задуматься об этом, как Гу Юнь толкнул дверь и вышел на палубу.

Сердце Чан Гэна пропустило удар и юноша в легком смятении поспешил за Гу Юнем, чтобы помочь ему. Он уже не чувствовал смущения или давящего чувства напряжения от того, что они были рядом. Он нервно поддерживал Гу Юня за предплечье, а вторую руку нежно прижал к его спине, пока сердце раздирало от ужасных домыслов и они спокойно шли вперед.

Гу Юнь подумал, что Чан Гэн так переживает из-за внезапных перемен, поэтому осторожно похлопал юношу по руке.

Чан Гэн решил ничего не говорить и молча вел Гу Юня вперед.

Гу Юнь вел себя слишком странно даже с близкими ему людьми. Чан Гэн не мог точно сказать, был ли его ифу действительно спокоен или он попросту притворялся, что ничего не боится?

Ди Сун ждал их. Увидев Чан Гэна и Гэ Пансяо рядом с Гу Юнем, он улыбнулся и поприветствовал дорогих гостей:

— Господин Чжан, прошу, проходите. О? Барышня и второй мастер сегодня не с нами?

— Барышня не очень хорошо себя чувствует из-за смены климата, а мастер остался, чтобы позаботиться о ней, - ответил Чан Гэн, сосредоточив все свое внимание на Гу Юне, но не забыл улыбнуться Ди Сун. - Генерал желает повидаться с почтенным господином, чтобы он осмотрел товар?

— Молодой господин, о чем вы говорите? - вежливо поинтересовался Ди Сун.

Среди просторов Восточного моря была разбросана горсть необитаемых островов. Чтобы обойти самый большой из них, понадобиться всего один день. А маленькие острова занимали не больше одного му [2] земли. Вдоль цепи островов, железными цепями между собой были соединены корабли, из труб которых клубился белый пар. На расстоянии они напоминали плавающий над морем огромный город.

Пока они шли, Чан Гэн описывал на ладони Гу Юня их окружение. Также Чан Гэн не мог не отметить, что расположение этого маленького острова было очень любопытным. После того, как сюда тайно привезли контрабандный Цзылюцзинь, этот остров действительно было бы не так то просто обнаружить. С такими темпами этот островок скоро превратится в легендарный Пэнлай [3], ведь весь цзяннаньский флот уже нашел свою смерть в его водах, не так ли?

Или, быть может флот Цзяннань уже втянул в эти черные дела и своих людей?..

Хаотичные мысли в голове Чан Гэна то и дело сбивались с логической цепочки.

Ди Сун внезапно остановился.

Прямо перед ними по канатной дороге легкими, быстрыми, грациозными шагами спустилось несколько человек. Они напоминали танцоров, ступающих не по длинной канатной дороге, а плывущих над землей по ступеням из солнечного света. На контрасте с окружающими их клубами белого пара они напоминали бессмертных небожителей.

Во главе шла простолюдинка в белоснежных одеждах, сжимавшая в руках цитру. Увидев Ди Сун, она остановилась и поприветствовала его сложением рукавов [4] с легким поклоном. Нельзя было сказать, что она была красива. У нее было равнодушное выражение лица, как будто она пряталась за тонкой вуалью. Окинув ее взглядом, сложно было отметить какую-либо особенность ее тела. Она выглядела приятно, однако, стоило только отвернуться, как ее образ тут же выпадал из памяти.

— Барышня Чэнь, прошу, не стойте, проходите. Генерал, должно быть, уже заждался!

От предложения девушка не отказалась. Она поздоровалась с присутствующими кивком головы, затем чуть поклонилась, прижала к себе цитру и вскоре незаметно удалилась в клубах белого пара. После нее воздух наполнился ароматом успокоительного и благовоний.

Чан Гэн заметил на губах Гу Юня легкую улыбку.

В это же время, переодетый в дунъинского мальчишку Цао Нянцзы добежал до неприметной лодки. Караульный спал. Цао Нянцзы сунул руки за спину и сжал железную палку, затем медленно приблизился к караульному.

Мальчик был маленьким с хрупкой, стройной фигурой, а его руки и ноги работали значительно быстрее, чем у дунъинцев. Он подошел к караульному еще ближе, но тот продолжил спать. Отражающийся от морской глади лунный свет падал на храпящего человека. Заметив, что слюна, стекающая с уголков его губ, уже почти дотянулась до шеи, Цао Нянцзы облегченно вздохнул и подумал: "Вот урод..."

Морские волны мягко покачивали небольшую лодку. Караульный перевернулся на бок и чуть было не упал со своего деревянного стула. Он проснулся и иступлено уставился на стоящего подле него мальчишку. Караульный перевернулся и ровно сел, не отводя от дунъинского подростка взгляд. Цао Нянцзы поздоровался с ним на их родном языке.

Мужчина расслабился и потер глаза, собираясь рассмотреть мальчишку перед собой, как Цао Нянцзы уже замахнулся палкой по затылку сторожилы.

Караульный, не издав ни звука, рухнул на землю.

Виновник происшествия похлопал себя по груди и прошептал:

— Я чуть не умер от страха! Ты меня до смерти напугал!

Пусть Цао Нянцзы и испугался, но его руки оказались быстрее страха. Он быстро снял с пояса караульного связку ключей и побежал на корабль. Как человек, велевший ему отправиться сюда, и сказал - на корабле действительно располагалась тюремная камера. За решетками находилось около тридцати человек. Похоже, они были простыми ремесленниками. Увидев Цао Нянцзы, они начали перешептываться:

— Вокоу [5] пришел!

— Шшшш!.. - прошипел Цао Нянцзы, а затем грубовато-добродушно объяснил: - Я не дунъинец! Я прибыл сюда вместе с Аньдинху, чтобы ослабить восстание. Давайте я для начала освобожу вас всех.

Глубокой ночью над морскими волнами повисло покрывало легкого тумана.

Ляо Жань и одетый в черное мужчина быстро скрылись в каюте корабля. Внутри каюты были аккуратно разложены десятки единиц железной брони.

Ляо Жань достал из своей сумки бутылку, развернулся и бросил ее прямо в руки своему спутнику. Обменявшись взглядами, они начали заливать железную броню чернилами каракатицы.

Ди Сун отвел Гу Юня и остальных на самый простой, совершенно непримечательный корабль, на корме которого был изображен водяной, безрогий дракон.

До конца канатной дороги еще было далеко, но уже отсюда можно было услышать звонкий смех и мелодичную музыку. Стоило Ди Сун ступить на палубу, как произошло нечто неожиданное...

Чан Гэн прекрасно знал, как нападать исподтишка. С сильным хлопком повсюду разлетелись клубы густого, белого пара. Из темноты прямо на Гу Юня с диким ревом и размахивая мечом вылетела железная марионетка.

Даже Ди Сун был застигнул врасплох. Он тут же закричал и упал на землю.

Чан Гэн потянулся за мечом, но кто-то толкнул его руку назад, возвращая клинок в ножны.

В следующий момент Гу Юнь отпустил руку юноши и, незрячий, погруженный в кромешную тишину глухоты, маршал, скользнул вихрем мимо пронесшейся марионетки. Движения Гу Юня были легкими, почти расслабленными. Но в какой-то момент он развернулся на кончике носка и потерял ощущение присутствия железного монстра. Маршал только повернул голову в сторону плеча, как в следующий миг на его лице засияла тонкая линия света от острия смертоносного клинка марионетки.

Зрачки Чан Гэна сузились. Погодите!.. Разве Гу Юню не завязали глаза? Разве он не слышит?..

За долю секунды сияние исчезло. Гу Юнь скрылся за марионеткой и тишину ночи пронзил истошный вопль. Мгновением позже в воздухе повисла звенящая тишина.

Ди Сун сильно дрожал.

Марионетка показалась на протянутых в воздухе канатах. В это же мгновение, с борта вылетело тело дунъинца. Полы накидки Гу Юня всколыхнули порывы ветра, пронесшегося с поднявшимися по воде волнами. Маршал твердо стоял на ногах, сжимая в руке дунъинский клинок. Достав из внутреннего кармана платок, он с отвращением провел им по окровавленному лезвию. Затем он совершенно беззаботно чуть приподнял голову и протянул руку.

Чан Гэн сглотнул, его сердце бешено билось, подобно барабану. Юноша тут же сделал шаг вперед, чтобы взять Гу Юня за руку.

— Если это - искренние помыслы генерала, нам не стоит идти дальше, - сказал Гу Юнь.

Ди Сун нервно и очень старательно стирал стекающий с его лица пот. Но только он собрался открыть рот, чтобы ответить "ароматному мастеру", как Гу Юнь прервал его:

- Вам не стоит оправдываться, - вскользь сказал маршал. - Глухой человек ничего не слышал.

Закончив говорить, мужчина развернулся и направился в сторону каюты генерала. Деревянная дверь вдруг распахнулась и небо оглушили звуки чарующих мелодий, песен и танцев.

Из каюты выступили два ряда вооруженных наёмников, ступая чеканным шагом, плечом к плечу. Выстроившись в ровную линию, они освободили проход посередине. Чан Гэн повернул голову, чтобы взглянуть на того, кто же скрывался в каюте. Генералом оказался белокожий мужчина средних лет. Он пристально смотрел Гу Юню в спину и громко сказал:

— Господин Чжан, прошу, задержитесь!

Гу Юнь всё еще был глух. Маршал написал на ладони Чан Гэна: "Вот и глава мятежников".

И при этом маршал про себя отметил: "Сын мой, он не глава мятежников..."

Мужчина поднялся со своего места и покорно отдал "ароматному мастеру" поклон [6]:

— Ваш покорный слуга давно наслышан о доброй славе господина Чжан. У этого Императора-пса во власти такие таланты, но он не знает, как использовать эти таланты наилучшим образом. Действительно... часы его сочтены.

Чем больше Гэ Пансяо слушал, тем больше он чувствовал себя крайне неловко. Он подумал: "Разве "господин Чжан" - не обычное имя, которое Аньдинхоу случайно придумал? Что еще за "давно наслышан о доброй славе"? Эти льстивые присказки слишком завышены...

Гу Юнь не обратил на слова мятежника никакого внимания. Маршал склонил голову к Чан Гэну и спросил:

— Что он сказал?

"Он сказал, что давно ждал встречи с тобой. Что Император не умеет пользоваться тобой, что он играет со смертью", - вкратце написал Чан Гэн на ладони Гу Юня. В считанные секунды в голове юноши уже начала связываться цепь событий.

Правдой было то, что Гу Юнь сначала только притворялся "ароматным мастером", чтобы сесть на корабль.

Ароматный мастер, лодочник и сопровождение корабля в Дунъин были за одно. Вот только мятежникам нужно было перетянуть этих людей на свою сторону, ведь они были всего лишь второстепенными персонажами в этой игре. Почему глава мятежников желал встречи именно с этим "ароматным мастером"?

Либо его личность была раскрыта, либо монах как-то умудрился создать для Гу Юня полноценную фальшивую личность.

И тут Чан Гэн вспомнил улыбку, тронувшую губы Гу Юня в тот момент, когда все узнали, что лидер хочет встретиться с ним. Сердце замерло в груди юноши - неужели Гу Юнь знает что-то еще про этого главу мятежников?

Через год разлуки Чан Гэну больше не требовалось задирать голову, чтобы посмотреть на Гу Юня. А старый подарок, специально изготовленный под руку мальчика, железный браслет, уже был непригодным для носки. Юноша чувствовал, что если Гу Юнь снимет всю свою броню, то Чан Гэн сможет обнять его одной рукой.

Вот только в сердце юноши между ними снова образовалась пустота длинной в неизмеримое расстояние, которое ему никогда не удастся преодолеть.

Гу Юнь не спешил оглядываться. Он равнодушно кивнул головой.

Глава решил объясниться:

— Мы смогли встретиться только сейчас лишь потому, что этим южным варварам [7] не знакомы правила приличия, но и мы с вами, господин Чжан, ведь никогда раньше не встречались. Мне известно, что вы, достопочтенный господин, испытываете недостаточность в слухе и зрении. Не смотря на это, ваш покорный слуга заранее подготовил рекомендательное письмо, пусть мне и не были знакомы ваши исключительные навыки и то, какой господин выдающийся человек! Ха-ха, но теперь-то мои глаза открыты и я действительно поражен! Цисюй, скорее налей господину Чжан вина, чтобы мастер мог составить мне компанию!

Чан Гэн коротко пояснил Гу Юню о всей нелепой чепухе, о которой говорил этот человек. Но, прежде чем Чан Гэн закончил писать, из-за стола с роскошными яствами, предназначенными для грандиозного пиршества, поднялась девушка.

По пути сюда они столкнулись с женщиной в белоснежных одеждах.

С совершенно без эмоциональным выражением лица она налила для "ароматного мастера" не пиалку вина, а целую чашу.

Не проронив ни единого слова, она медленно подошла к нему и протянула чашу прямо в руки Гу Юню.

Смесь запаха успокоительного, в сочетании с солёным ароматами морской воды, ударила в нос. Девушка была простым музыкантом, ее работа заключалась в развлечении господина и ему подобных. В ее манере держаться не было ничего обаятельного и романтичного. Она была холодной и казалась отстраненной.

Гу Юнь потянулся и принял чашу с вином из рук девушки, незаметно едва наклонившись, чтобы уловить аромат напитка.

"Ароматный мастер" не смог сдержать улыбку и прошептал слова благодарности.

Чан Гэн не успел остановить его, ведь в ту же секунду Гу Юнь опустошил всю чашу.

Женщина опустила взгляд в пол, чуть склонилась в поклоне и отступила в сторону. Глава мятежников позади них громко засмеялся:

— Господин Чжан счастлив! Я всегда любил таких открытых людей!

Чан Гэн был вне себя от злости. Он схватил Гу Юня за руку и написал на ладони: "А если там был яд?"

Гу Юнь сначала предположил, что это вопрос от этого предателя. Поэтому он спокойно ответил: "Чтобы отравить "ароматного мастера", который не видит и не слышит, нужно работать старательнее, чтобы найти яд, у которого нет запаха и вкуса".

Чан Гэн промолчал.

К счастью, Гу Юнь всегда отличался заносчивостью характера. Пусть его слова прозвучали несколько бездарно, но он, похоже, озвучил очень правильные вещи.

В такие моменты Чан Гэн начинал чувствовать себя более уверенно, понимая, что Гу Юнь действительно ничего не слышит, и что это не актерская игра.

— Прошу, господа, присаживайтесь! - сказал мужчина средних лет.

Чан Гэн решил не возиться с долгими подробностями и они ступили в каюту. Хладнокровная госпожа начала игру на музыкальном инструменте.

— К великому счастью, - сказал глава мятежников, - со столь бесчестным императором, преступающим нормы морали, мы смогли собрать все таланты мира. Это счастье все моей жизни!

Гу Юнь усмехнулся:

— Я бы не сказал, что сидеть за одним столом с кучкой вокоу можно называть "счастьем".

Каждое его острое слово сопровождалось язвительной усмешкой. Подобное поведение еще больше усиливало его образ исключительного гения.

Глава "иностранных варваров" не принял слова "ароматного мастера" близко к сердцу. Похоже, что ради восстания он был готов перетянуть на свою сторону всех уродов мира.

- Чтобы совершить большое дело, не стоит ограничивать себя соблюдением мелких деталей [8]. Слова господина несправедливы. Когда Император У открыл морской путь, в Великую Лян полилось бесчисленное множество товаров, сделанных руками чужеземцев. Даже цзяннаньские марионетки-фермеры уже влекут за собой тень чужеземцев. Интересно только, чья это тень? Со стороны восточного или западного народа?

Мужчина продолжал разглагольствовать болезненным голосом, перечисляя все преступления власти, начиная со времен правления Юань Хэ и по сей день.

Люди, с которыми Чан Гэн и Гэ Пансяо регулярно общались, если это не были монахи из храма Ху Го, на деле оказыались великими учеными, которых приглашали в поместье Аньдинхоу за кучку золота. Такие же разговоры они слышали впервые. Для мальчиков это было в новинку - весь этот набор слов не содержал никакой логики, потому как этот мужчина нес какую-то чепуху.

Гу Юнь ничего не говорил и продолжал усмехаться.

Когда прогорела палочка благовоний, терпение Гу Юня лопнуло. Он прервал этот поток слов и сказал:

— Некто Чжан со всей искренностью прибыл в поисках покровительства влиятельного человека, но господин видит перед собой марионетку, едва способную говорить, которая в действительности может только развлекать. Какое разочарование.

Выражение лица главы шайки варваров мгновенно изменилось.

Гу Юню не нужно было повторять дважды. Он заставил Чан Гэна встать:

— Раз так, мы уходим, - сказал юноша.

— Стойте! - воскликнул мужчина средних лет. - Господин Чжан, прошу, остановитесь!

Но Гу Юнь его не слышал.

В этот момент, стоящая у входа стража разошлась в сторону, открывая между ними проход. В каюту вошел высокий худой мужчина в длинной накидке.

— Господин Чжан, может ли подчиненный Хуан просить аудиенции с вами?

Мужчина быстро подошел к высокому человеку и представил его Гу Юню:

— Этот господин, член нашей семьи - Хуан Цяо. Господин желает убедиться в положении "ароматного мастера". Мы горячо надеемся, что господин поймет и простит нас.

Чан Гэн нахмурился. Имя "Хуан Цяо" показалось ему до боли знакомым. Только он собирался написать его на ладони Гу Юня, как маршал остановил юношу, сжав в ладони его палец.

Тот, кто всё это время был глухим, теперь мог прекрасно расслышать это имя.

— Господин Хуан, - прошептал Гу Юнь. - Тиду [9] воды и суши в Цзяннань... Господин удивил меня.

Он продолжал говорить, медленно снимая с глаз тканевую ленту. Его глаза сияли, подобно ледяным искрам падающих звезд, и в них не было ни намека на слепоту.

С встревоженным выражением лица Чан Гэн потянулся, чтобы придержать Гу Юня за предплечье, но маршал отмахнулся и с усмешкой на лице обратился к вошедшему господину:

— Ай-я, господин Хуан, в тот год, когда я верой и правдой служил под командованием генерала Ду, вы, вроде как, были полковником, не так ли? Столько лет прошло, вы еще помните меня?

Примечания:

领了 - Я благодарю его - вежливая форма отказа в деловой форме общения;

2. 亩 - mǔ; mǒu - сущ. му (мера земельной площади, равная 60 квадратным чжан 丈, что соответствует приблизительно 0,07 га (667 кв. метров, 7 соток));

3. 蓬莱 - pénglái - миф. Пэнлай (сказочный остров бессмертных якобы в заливе Бохай);

4. 敛衽 - liǎnrèn - стар. приветствовать сложением рукавов (о женщинах), женское приветствие (поклон) со сложенными и спрятанными в рукава кистями рук;

5. 倭寇 - wōkòu - вако, вокоу (японские пираты, ронины и контрабандисты, которые разоряли берега Китая и Кореи с XIII по XVI века);

6. 拱手 - gǒngshǒu - складывать руки (в знак приветствия, просьбы, почтения) (левая кисть охватывает правый кулак перед грудью) ; приветствовать (кланяться со) сложенными у груди руками; кланяться; с поклоном;

7. 蛮子 - mánzi - стар., ирон. южный варвар (северяне о южанах);

8. 不拘小节 - bùjū xiǎojié - не ограничивать себя соблюдением мелких; деталей (обр. в знач.: не быть мелочным, не обращать внимания на мелочи, не заниматься пустяками);

9. 提督 - tídū, tídu - тиду (командующий войсками провинции в старом Китае);

Глава 34 - Правда

Перепугавшись, Чан Гэн поспешил поймать своего ифу. Случайно прикоснувшись к спине Гу Юня, юноша побледнел. Гу Юнь будто вынырнул из воды. Вся его спина была пропитана холодным потом.

***

Перебирая ключи в металлической связке, мальчик обнаружил, что только шестой ключ подходит к замку. Наконец, тюремная камера была открыта.

— Ну же, быстрее, быстрее, вылезайте! - подгонял заключенных Цао Нянцзы.

Сидящие за решеткой люди были подобны птицам, уже пуганным луками и стрелами [1]. Им достаточно было увидеть железную палку в руках мальчика, как они тут же пятились назад и сжимались от страха.

Во главе напуганных рабочих был пожилой мужчина, на вид которому было около шестидесяти лет.

— Молодой командующий, - дрожащим голосом обратился к мальчику старик, - мы всего-лишь скромные механики, захваченные мятежниками, мы не следуем за ними. Молодой командующий должен доложить обо всем Аньдинхоу Гу!

Цао Нянцзы быстро спрятал железную палку за спину и сказал:

— Мой господин знал, что вы так скажите. Он нуждается в вашей помощи в кое-каком деле.

Поддерживая друг друга, группа босоногих механиков начала медленно покидать эту непримечательную лодку, спрыгивая с борта и расплываясь в разные стороны. Караульный, который начал медленно приходить в сознание, еще разок получил железной палкой по лицу.

Цао Нянцзы закончил свою миссию. Уперев руки в бока, он опустил взгляд на валяющегося на земле караульного - когда красивые мужчины падают в обморок, они подобны разгульным изящным господам, отдыхающим у склона нефритовой горы, чего не скажешь об этом уроде. Почему когда такие уроды теряют сознание, их глаза обязательно закатываются к черепу?

Мальчика покачал головой. "Как нелепо", - подумал он.

Зажав нос [2], он затащил караульного за решетку и "щелк", камера закрылась. Большое дело было успешно завершено, и мальчик сразу же побежал прочь, подальше от этого зловонного места.

В это же время, в каюте главы мятежников Гу Юнь и пара подростков подле него, спокойно стояли с заложенными за спину руками, глядя на вооруженных наемников перед ними.

Конечно же, характер человека, бесчисленное множество раз сталкивающегося с подобными ситуациями на поле брани, будет отличаться от пылкого темперамента мальчишки пятнадцати-шестнадцати лет, который впервые вышел из тростниковой хижины [3]. С первого взгляда такого человека будет не просто узнать, но маршалу Гу повезло - его облик не был изуродован многочисленными поединками и временем, лишь немного изменился его характер.

Услышав речь Гу Юня, Хуан Цяо удивился, но удивление быстро сменилось подозрением. Он долго смотрел на мужчину перед собой, пока не задрожал и не попятился назад.

— Ты... Ты...

Гу Юнь сжимал в ладони дунъинский кинжал. Как бы невзначай он взвесил его на ладони, а затем взял черную ткань - ту, которой завязывал глаза, и повязал ею рассыпанные по плечам волосы в хвост.

— Какая честь, - улыбнулся он, - похоже, командующий Хуан все-таки узнал нижайшего покорного слугу.

Хуан Цяо, который буквально секунду назад держал гордую осанку и демонстрировал изящные манеры, относился с уважением к мудрецам и милостиво — к просто образованным людям, и глазом не успел моргнуть, как его будто поразило бесконтрольное заикание:

— Гу... Гу...

— Гу Юнь, - ответил маршал. - Давно не виделись.

Не успел Гу Юнь договорить, как по каюте разнесся характерный для падающего оружия звук - "дзынь" - один из наемников от страха выронил оружие. В каюте повисло леденящую душу напряжение. И только облаченная в белые одежды женщина продолжала наигрывать мелодии, совершенно не обращая никакого внимания на сложившуюся в каюте ситуацию. Мелодия продолжала плавно течь, тонкие пальцы девушки не пропускали ни единой ноты, выводя мягкие ритмы. В эту секунду особенно громко зазвучала песня цзяннаньских рыбаков.

— Невозможно! - взорвался глава мятежников. - Аньдинхоу, истреблявший бандитов на северо-западной границе, как он мог...

— Вам стоит больше читать книжек, если вы задумали совершить восстание, - со всей серьезностью сказал Гу Юнь, пронзительно посмотрев на мужчину. - На территории восточного моря нет ресурсов, чтобы поддерживать Черных Орлов. Вы что, впервые слышите об этом?

Аньдинхоу вновь не успел закончить, как из-за стен каюты начали доноситься истошные вопли. Кто-то из слуг поспешил принести почти угаснувшую лампу, чтобы хоть как-то увидеть, что происходит. Сквозь ночь пронеслось несколько призрачных теней, с быстротой молнии вырвавших перья у пролетающих гусей [4], взмывая в ночное небо и вновь стремительно возвращаясь на палубу, умерщвляя одного наемника за другим.

— Черные Орлы! Это Черные Орлы!!!

— Нет!.. Невозможно! Заткнись! - закричал Хуан Цяо. - Как Черный Железный Лагерь и Аньдинхоу могут оказаться в восточном море?! Это невозможно! Стреляйте в них! Используйте стрелы Байхун! Уничтожьте этих демонов [5]!

— Господин, берегитесь!

Над его головой пронесся один из Орлов. Стрелы падали на судно, подобно проливному дождю. Тот, кто обязан был запустить стрелу Байхун, обхватил голову руками и сбежал как мышь [6], спасая свою жалкую жизнь, дабы не угодить под ливень из стрел.

Повсюду начался настоящий хаос. И только хладнокровная барышня продолжила скользить пальцами по струнам, срывая с них песню "Шимянь Майфу" [7], как раз очень удачно подошедшую под ситуацию.

Хуан Цяо широко распахнул глаза и взревел:

— Даже если Гу Юнь здесь, что он может сделать?! Я не верю, что он смог привести с собой весь Черный Железный Лагерь! Убейте его! Я посмотрю, на кого еще может положиться этот императорский цепной пес! В бой!

Наемники немедленно последовали его приказу и обнажили клинки, бросая смертоносные взгляды в сторону окруженных мужчины и пары подростков.

Напуганный Гэ Пансяо, вслушиваясь в мелодию, незаметно потянул Чан Гэна за рукав.

— Старший брат, он прав! Что будем делать?

Чан Гэн не успел ответить. Его перебил Гу Юнь, похлопав Гэ Пансяо по голове.

— Да, у меня с собой действительно всего лишь несколько Черных Орлов, - спокойно сказал он с улыбкой на лице. - Командир Хуан все верно сказал!

— Старший брат, нет, - сморгнул Гэ Пансяо. - Не слишком ли Аньдинхоу самоуверен?..

Чан Гэн ничего не ответил.

Несколько солдат сделали шаг вперед, другие - шаг назад. Таким образом, отряд стал напоминать изгиб морской волны. Но, даже двигаясь взад-вперед, никто из наемников не решался подойти хоть на шаг ближе.

Гэ Пансяо окончательно запутался и сам себе задал вопрос: "В конце концов - у него есть люди, или нет?.."

Чан Гэн не считал себя умным, но обычно он рассуждал немного глубже, чем Гэ Пансяо. Мысли юноши запутались не меньше домыслов пухлого мальчика. Чан Гэн задумался: "В конце концов - он глухой или нет?.."

Маршал Гу, замыслы которого разгадать было сложнее, чем пройти лабиринт, звонко рассмеялся и двинулся к Хуан Цяо, совершенно игнорируя окружавших их вооруженных наемников.

— Если я правильно помню, наставник командира Хуан - Чэн Чжилу. Он же, если не ошибаюсь, дядя принца Вэй, не так ли? Почему же в тот год, когда скончался Император, Вэй-ван не бросил все силы на формирование императорской гвардии, и отдал предпочтение флоту?

И тут Чан Гэн внезапно вспомнил – в тот год, когда Гу Юнь забрал мальчика в столицу, с ними отправилась меньшая часть солдат Черного Железного Лагеря. Солдаты были вынуждены остаться за столичной стеной. Они не могли надолго задерживаться на пограничных со столицей территориях и в скором времени удалились прочь. Когда Чан Гэн вместе со своим ифу ступили во дворец, они встретились с принцем Вэй и наследным принцем - нынешним Императром. Вэй-ван и наследный принц отдавали поклон почившему Императору. Тогда Гу Юнь даже остановился, чтобы поприветствовать их.

Задумавшись обо всем этом сейчас, Чан Гэн понял, что в приветствие Гу Юня был заложен более глубокий смысл.

Получается, что Вэй-ван уже тогда задумал восстание, но все пошло не по его плану. Неужели это было заслугой Гу Юня, так спешившего вернуться в столицу?

Узнав об этом, Хуан Цяо будто был поражен ударом молнии. Он немедленно предположил, что заговор раскрыт.

Почивший Император сразу отметил амбиции принца Вэй. О замысле принца узнали либо со стороны почившего Императора, либо со стороны самого Вэй-ван были предатели - в любом случае, сейчас это было совершенно не важно. Чан Гэн теперь точно знал, что Гу Юнь отправился в это плаванье, чтобы покончить с подлым заговором.

Конечно, даже после смерти Хуан Цяо никогда не узнает, что Гу Юнь, преследуя личные цели, активно пользуется своим положением в общении со многими военными командирами, состоящими на службе при императорском дворе.

Гэ Пансяо широко раскрыл глаза. "Что?! И как давно Аньдинхоу узнал о том, что Вэй-ван задумал восстание?!" - подумал пухлый мальчик.

Чан Гэн прижал руку к висящему на поясе мечу.

Хуан Цяо понимал, что он обречен, и единственное, что ему оставалось - рисковать собственной жизнью. Он закричал и бросился на Гу Юня.

По углам каюты стояло несколько железных марионеток. До этого момента их использовали исключительно для украшения интерьера, но в эту секунду они одновременно взревели и подняли сжатые в железных кулаках мечи.

Чан Гэн метнулся за спину Гу Юня и заблокировал меч Хуан Цяо прежде, чем Гу Юнь сделал шаг в сторону.

— Позволь мне узнать, насколько командующий хорош в боевых искусствах, - сказал юноша низким голосом.

Простые наемники не смели отступить, как только увидели, что их командир напал первым. Как бы не было страшно, они всем скопом бросились в крохотную каюту.

Гэ Пансяо лихорадочно оглядывался, в попытке найти хоть что-то, чем он смог бы защититься, но мальчик быстро принял решение следовать примеру Гу Юня.

Маршал держал перед собой дунъинский кинжал, отводя им направленный в его сторону меч.

— Шшшш, - выдохнул он, - неужели не слышите?..

Непредсказуемая актерская игра маршала была невероятнее его боевых навыков и силы рук. После его слов, окружавшие его наемники не могли не прислушаться.

Длинный меч Чан Гэна разрезал воздух между ним и командиром Хуан. С безэмоциональным выражением лица Чан Гэн безжалостно ударил Хуан Цяо с ноги в поясницу, и мужчина с криком отлетел прямо к ногам железной марионетки.

Железный монстр не мог отличить друзей от врагов, желая лишить жизни любого, кого он видел перед собой. Хуан Цяо принял попытку сбежать от него.

Звучание переливов мелодии в каюте не прекращалось - никто не знал, о чем думала женщина, перебирая пальцами по холодным струнам, меняя песню с "Шимянь Майфу" на "Фэн Цю Хуан" [8].

Морские волны усилились, покачивая судно. Пронзая ночь пугающим возгласами, над кораблем кружили Черные Орлы. И тут все замерло, лица наемников перекосило от страха.

Они услышали орлиные крики, свист и... Бой боевых барабанов!

Гомон пугающих звуков создавал впечатление, будто судно мятежников со всех четырех сторон света окружено тысячами солдат.

Сердце Хуан Цяо сжалось от страха. В этот момент он вспомнил все самые страшные истории о Черном Железном Лагере.

В тот год, на северной границе Синьцзян, на территориях Гуаньвай [9], небо застилали нескончаемые метели, поглощающие километры дорог саванны, где бок о бок от холода и страха дрожали волки и овцы. Смертоносный ветер привел с собой воинство царства тьмы. Они были облачены в черную броню цвета самой ночи, а позади них стелились покровы густого, белого тумана. Прорезая ветер, они уверенно двигались вперед. В тот год демоны и боги познали истинный ужас...

Свет на Гигантских Драконах начинал постепенно тускнеть. Один за другим угасали огни на кораблях. Темнота стала напоминать незримого гигантского монстра, поглощающего не способные постоять за себя корабль за кораблем. Наемники и дунъинцы запаниковали. В воздухе взорвался большой фейерверк, осветив небосвод. И кто-то самый внимательный воскликнул:

— Черный Железный Лагерь!!!

В свете фейерверков на борт корабля поднялись облаченные в черную броню солдаты. Ведущий их человек повернул лицо в сторону наемников. Его взгляд был пронизан тысячами разрядов молний.

Чан Гэн опустил клинок вниз, устремив его в сторону Хуан Цяо, нависая над командиром смертоносной тенью. Гэ Пансяо перевел взгляд от Чан Гэна к прибывшим солдатам. Затем он достал небольшой железный шар и подкатил его к ногам Хуан Цяо.

— Старший брат, позволь мне помочь тебе!

Железный шар под собственной тяжестью начал разгоняться. Командир Хуан опешил и попытался хоть как-то увернуться от шара, парируя удары Чан Гэна. Но, в очередной попытке отразить удар юноши, он чуть не лишился руки. Закричав от боли, мужчина рухнул на холодный деревянный пол каюты.

Маленький железный шар выкатился из толпы наемников к самому краю палубы и со свистом взлетев, взорвался в воздухе.

Чан Гэн чуть вывернул руку и вонзил ножны от меча в грудь приближающейся к нему железной марионетки. Ему достаточно было немного надавить на нее, после чего железный монстр несколько раз щелкнул, неподвижно замерев на месте.

— Ифу, - сказал Чан Гэн. - Глава мятежников пойман.

Гу Юнь засмеялся:

— Глава мятежников все еще в столице.

Аньдинхоу вышел из каюты, ни на кого не обращая внимание. Никто не осмелился его остановить.

Над палубой, прямо в воздухе кружилось несколько солдат из числа Черных Орлов. Гу Юнь извлек железную бирку, размером с ладонь, и подкинул ее в воздух. Один из Черных Орлов тут же подхватил бирку и опустился на острую верхушку мачты. Подняв ко рту медный тунхоу, он сказал:

— Глава мятежников захвачен! Черная Тигровая Бирка здесь, всем присутствующим - комсоставу и рядовым цзяньнаньского флота, если вы видите ее, предписываю: те, кто отречется от тьмы и обратится к свету, те, кто встанет на правильный путь - ваши предыдущие проступки будут помилованы, оказавшие сопротивление предатели приговариваются к обезглавливанию немедленно!

Бирка Черного Тигра была вручена Аньдинхоу Императором У. В безвыходных ситуациях, бирка давала право командовать семью главными военными фракциями. Всего таких бирок было три: одна - в руках Гу Юня. Одна - при императорском дворе, и одна - в руках Императора.

Более тридцати механиков, ранее запертых за решеткой, смогли отключить энергию всех гигантских драконов. Никто не смог связаться с кораблями. Большая часть наемников, состоявших на службе у мятежников, были простыми солдатами военно-морского флота, которых привез с собой Хуан Цяо. Другая же часть - простые наемники, которых просто завербовали на службу.

Услышав призыв солдата-орла, приказавшего мятежникам сдаться, наемники тут же засуетились, создав на судне переполох. Некоторые начали упорно сопротивляться, некоторые дезертировали на месте. Но большинство все равно пребывало в растерянности, не зная, что делать.

Согласно приказу, дунъинцы должны были перехватить инициативу и напасть на предателей.

Главное судно мятежников было ярко освещено. Чан Гэн вытолкнул связанного Хуан Цяо вперед. Мятежники же, увидев, что они потеряли преимущество, немедленно бросили оружие.

Безмолвная барышня продолжила спокойно играть на своем музыкальном инструменте. Но ее лицо все-таки исказило несколько эмоций, возникших после стольких проигранных мелодий, каждую из которых она исполняла весьма недурно.

Под тусклым светом угасающего фейерверка, Гу Юнь выглядел очень спокойным. Чан Гэн растерянно смотрел на него. С одной стороны, юноша был уверен в том, что маршал не первый раз столкнулся с подобной ситуацией. С другой стороны, Чан Гэн не мог не задаться вопросом, откуда взялись солдаты Черного Железного Лагеря.

Пару-тройку Черных Орлов было легко спрятать, но можно ли тоже самое сказать о солдатах Черного Железного Лагеря?

Более того, как маршалу Гу удалось переместить солдат сюда, с пустыни на северо-западной границе?

Он только притворялся глухим? Или он притворяется, что хорошо слышит?

В какой-то момент даже Чан Гэн не мог не почувствовать, что Гу Юнь очень рано узнал о том, что Вэй-ван положил глаз на восточное море. Маршал просто терпеливо ждал, когда сможет выйти и сразу собрать весь урожай.

Неподалеку раздался знакомый гул. Яо Чжэнь, наконец, мобилизировал военно-морские силы Цзяннань. В море вышли гигантские драконы, а вдали показался силуэт гигантского змея.

Гу Юнь и кружащие в небе Черные Орлы могли общаться жестами рук. Один из них получил приказ, забрал бирку черного тигра и полетел к гигантскому змею, дабы поприветствовать привезенные Яо Чжэнем войска.

Хуан Цяо закрыл глаза - у них не осталось ни шанса на лучший исход.

Бесконечная музыка, наконец, прекратилась. Девушка покинула каюту, прижимая музыкальный инструмент к груди и глядя на связанного Хуан Цяо.

Хуан Цяо поднял на нее взгляд и закричал:

— Чэнь Цинсюй, даже ты предала меня?!

Чэнь Цинсюй бросила на него безмолвный взгляд и прошла мимо с безэмоциональным выражением лица. Ее лицо напоминало маску - с таким же выражением лица она наливала вино; с таким же – исполняла мелодии, когда на судне началась драка; с этим же - когда командира Хуан Цяо допрашивали.

Она медленно подошла к Гу Юню и поприветствовала его:

— Господин Аньдинхоу.

Гу Юнь ненадолго отложил свое высокомерие.

— Благодарю вас за помощь, барышня Чэнь. Могу я поинтересоваться, какие у вас отношения с почтенным учителем Чэнь Чжоу?

Господин Чэнь Чжоу был старым лекарем, который много лет назад прописал Гу Юню лекарство.

— Это мой дедушка, - ответила Чэнь Цинсюй. - Морские волны очень сильны, Аньдинхоу и его друзьям стоит пройти в каюту.

Гу Юнь понимал, что барышня напоминает ему о побочном действии лекарства - сильной головной боли. Он лишь улыбнулся, ничего не ответив.

Чэнь Цинсюй заметила, что он ее не слушал. Она больше ничего не произнесла. Подобрав полы одежды в почтительном поклоне, она сказала:

— Я молюсь, чтобы наступило великое спокойствие и благоденствие, и желаю милостивому Императору долгих лет жизни.

— Премного благодарен, - ответил Гу Юнь.

Чэнь Цинсюй развернулась, чтобы покинуть корабль. Она так устала от музыки, что даже не обратила никакого внимания на противостояние мятежников и дунъинцев.

— О! - воскликнул Гэ Пансяо. - Там же так много людей! Как сестра сможет пройти мимо них?!

Гу Юнь нахмурился. Только он собирался окликнуть ее, как увидел пробивающегося по канатной дороге дунъинца. Разинув рот, наемник выплюнул стрелу.

Взлетевший высоко Черный Орел немедленно выстрелил в его сторону и дунъинец рухнул в море. Балансируя на носке, двигаясь легкими шагами по канатной дороге, барышня Чэнь будто танцевала под ритм натянутой нити. Миниатюрная стрела убийцы ударилась о металлическую цепь, издав звенящий звук. Девушка ни на секунду не подняла взгляд, продолжая мягко двигаться вперед, подобно бестелесному призраку.

Гэ Пансяо завороженно смотрел на нее, не говоря ни слова.

Да уж, в "Линь Юань" действительно вступали уродцы со всего мира.

Когда прибыли гигантские воздушные змеи и драконы, мятежники уже были не в состоянии сопротивляться. Черные Орлы охраняли заключенных на основном судне мятежников, а императорская гвардия занялась зачисткой.

На борт корабля ступил один из солдат Черного Железного Лагеря. Когда он снял защитную маску, Чан Гэн потерял дар речи. За маской оказался Ляо Жань.

И все же, было заметно, что мастеру не очень легко удавалось совладать с тяжелой броней. Хотя он выглядел не столь ужасно, как варвары, совершившие набег на Яньхуэй. Несмотря на то, что ему удалось добиться должного уровня силы, благодаря механическому сопротивлению, его шаги все же были неуклюжи. Мастер не умел контролировать количество используемой силы, поэтому со стороны его движения напоминали огромного и неуклюжего кролика. Он был вынужден схватиться за мачту, чтобы удержаться на ногах, но почти сразу снова рухнул на колени.

Если посмотреть внимательнее, то можно было заметить, что благородный черный цвет его "черной железной брони" начал постепенно смываться, раскрывая белый цвет дешевого металла, а от самой брони несло запахом рыбы.

Это что за "Черный Лагерь" такой получается? Откуда взялись эти крики? Это какое-то искусство звукоподражания?

Чан Гэн заскрипел зубами, понимая, что Гу Юнь снова обманул его.

Ляо Жань очень старался совладать с механической силой брони. Он так хотел сделать несколько знаков руками, но ничего не смог поделать с давящей на него силой. Монах не мог даже согнуть суставы пальцев. Его руки дрожали как ламинария, и никто не мог понять, что он говорит.

Он так старался показать хотя бы один знак, что весь вспотел.

Гэ Пансяо недоуменно посмотрел на мастера и сказал Гу Юню:

— Аньдинхоу, господин, похоже, мастеру срочно нужно доложить о военной ситуации.

Гу Юнь чуть повернул голову в сторону мальчика и ответил:

— Ничего страшного. Этот идиот просто не может выбраться из брони. Помоги ему снять ее.

Гэ Пансяо проглотил язык.

Запертый в тяжелой броне буддийский монах посмотрел на мальчика совершенно невинным взглядом. Гэ Пансяо глубоко вздохнул:

— Мастер, вы, получается, не разбираетесь во всех видах железной брони, да?..

Монах не мог говорить, он мог только использовать язык жестов. Но еще он мог использовать свои необычайно живые глаза для того, чтобы передать свои мысли: "Знание не равнозначно мастерству. Монах не создан для походов на поле боя".

Гэ Пансяо, вместе с Чан Гэном, помогли мастеру снять тяжелую броню. Выкатившись из груды железа, монах даже не подумал о том, чтобы оправить свою одежду и хоть немного привести себя в порядок. Он сразу же подошел к Гу Юню с совершенно серьезным выражением лица. "Маршал, прибыл цзяннаньский флот. Капитан Яо на борту Воздушного Змея. Вам стоит немного отдохнуть в каюте".

Чан Гэн удивленно смотрел на этих двоих. Он что-то почувствовал в этом предложении монаха. Посмотрев на Гу Юня, юноша отметил, что маршал оставался таким же непоколебимо спокойным.

Впрочем, Гу Юнь не настаивал на том, чтобы остаться тут. Он согласился с монахом, смотря на дунъинский клинок, который все это время сжимал в руке. Чан Гэн поспешил к Гу Юню.

В этот момент, худощавый дунъинец, похожий на змею, воспользовался тенями и темнотой, чтобы подобраться поближе к каюте. В зафиксированном на его запястье железном браслете блеснул в отблесках тусклого света наконечник Сючжун Сы.

Человек-змея коварно улыбнулся, и в ту же секунду, когда Гу Юнь уже собирался перешагнуть порог каюты, пара железных браслетов на его руках одновременно активировались, и в сторону Гу Юня полетело шесть стрел Сючжун Сы.

Черный Орел взревел и молниеносно рванул вниз.

Заметив это, Чан Гэн спешно, подчинившись инстинкту, рванул вперед, чтобы защитить своего ифу. Сильные волны, покачивающие судно, стали спасением Гу Юня от летящих в него лезвий.

Маршал схватил Чан Гэна за руку и бросил дунъинский клинок вперед. Три лезвия Сючжун Сы как по маслу разрезали железный клинок на три части. Гу Юнь резко вскинул руку; широкий рукав взметнулся в воздух. Маршал, прижимая к себе Чан Гэна, направился в сторону каюты. Тонкие лезвия Сючжун Сы прорезали черную полосу ткани, перетягивающую волосы маршала. Человека-змею немедленно застрелили пролетавшие над ним Черные Орлы.

Гу Юнь даже не заметил, как все произошло. Он похлопал Чан Гэна по плечу и сказал безразличным голосом:

— Просто вырвавшаяся из сети рыба [10]. Ничего страшного...

Он прижался к плечу Чан Гэна, оперевшись о юношу. Кто бы мог подумать, что в этот момент он споткнется.

Перепугавшись, Чан Гэн поспешил поймать своего ифу. Случайно прикоснувшись к спине Гу Юня, юноша побледнел. Гу Юнь будто вынырнул из воды. Вся его спина была пропитана холодным потом.

Примечания:

惊弓之鸟 - jīng gōng zhī niǎo - птица, уже пуганная луком [и стрелами] (обр. в знач.: пуганая ворона и куста боится)

2. 捏着鼻子 - niēzhe bízi - зажимать нос; перен. через силу, против желания; сносить молча

3. 初出茅庐 - chūchū máolú - впервые вышел из тростниковой хижины (обр.) только что вступивший на жизненный путь; неопытный, новичок, делающий первые шаги; неоперившийся, зеленый

4. 雁过拔毛 - yànguòbámáo - вырвать перо у пролетающего гуся (обр. в знач.: своего не упустит, не пропустит случая поживиться; жадный, хваткий)

5. 装神弄鬼 - zhuāng shén nòng guǐ - притворяться духом; прикидываться демоном (обр. в знач.: дурачить, обманывать, морочить, мистифицировать; заклинать духов)

6. 抱头鼠窜 - bàotóu shǔcuàn - обхватить голову и убежать как мыши обр. в знач.: бежать в панике, обратиться в бегство; давать стрекача; давать деру

7. 十面埋伏 - shímiàn máifú

1) засада со всех сторон, облава

"Дом летающих кинжалов" (худ. фильм)

Соло лютни пиба.

«Военное произведение» для пиба. Музыка повествует о том, как во время войны царств Чу и Хань (220 г. до н. э.) царство Хань, применив стратегический метод «Осады со всех сторон», разбило чускую армию. В музыке мы можем услышать и триумфальное шествие победителей, и стоны побежденных.

8. 凤求凰 - Фэн Цю Хуан - Название песни. Для Гуцинь Цюя, когда Хан Сима Сян был гостем, он сыграл песню для Чжуо Вэньцзюня. Из-за риторики было предложено «Фэн Ю Фэн вернулся в свой родной город и отправился через море в поисках своего феникса», отсюда и название «Фэн Цю Хуан».

9. 关外 - guānwài

1) за Великой стеной; внешние территории Китая; уст. территории застенного Китая

2) ист. Гуаньвай (территория к востоку от г. Шаньхайгуань: пров. Хэйлунцзян, Гирин и Ляонин; КНР)

10. 漏网之鱼

lòuwǎngzhīyú

рыба, ускользнувшая из сети (обр. в знач.: преступник, ускользнувший от наказания)

Глава 35 - Переживания

Чан Гэн думал о том, что больше не сможет оставаться ни в поместье, ни рядом с Гу Юнем.

***

Гу Юнь неспешно пытался выровнять дыхание, но от каждого вздоха его тело продолжало лихорадочно дрожать. Он будто стоял на самом краю мачты, и никто не мог видеть, как ему плохо. Когда Чан Гэн сжимал своего ифу в руках, то чувствовал, как по его телу проходят волны сильнейшей боли.

Cквозь частые тяжелые вздохи Гу Юнь выдавил нежную улыбку. Трудно было не заметить морщинки между его бровями. И маршал в очередной раз солгал Чан Гэну:

— Ну, ну, это всего лишь какой-то дунъинец. Дай поглажу тебя по голове. Не бойся, не надо так крепко сжимать меня.

На это Чан Гэн ничего не ответил.

Ему было слишком больно, и в то же время он испытывал страстное желание прямо сейчас прибить этого человека.

Гу Юнь уперся ножнами от дунъинского клинка о палубу и с трудом встал на ноги. Синие нити вен выступили на тыльной стороне его рук и, казалось, будто они вот-вот порвут кожу.

В чаше, которую маршалу дала барышня Чэнь Цинсюй, было привычное ему лекарство. Он мгновенно узнал его, стоило ему поднести чашу к носу и сделать всего один вдох. В тот момент его разрывало между «слепой и глухой» и «с ужасной головной болью, но ясным взором», но выбрал он, конечно же, второй вариант.

По-хорошему, даже не прими он лекарство, это бы не стало проблемой. Кроме того, в тот момент Гу Юнь не знал, что «музыкантом» Линь Юань была внучка лекаря Чэнь. Но как только в его руках оказалась чаша с лекарством, он не смог преодолеть желание вернуть контроль над своим телом.

Гу Юнь был почти готов признать правоту Шэнь И. Он понимал и знал, что однажды ему придется научиться жить в мире с этим сломанным телом. Но Гу Юню до сих пор было не по силам понять это, принять, чтобы мирно существовать с этим недугом.

Даже при том условии, что он знал, что без зрения и слуха он сможет спокойно жить без особых помех. Если бы Гу Юнь в глубине души принял этот факт, то для него эта болезнь в конце концов станет простым пустяком.

Но это все — причины, по которым прежний Аньдинхоу лишил Гу Юня самых беззаботных дней в раннем детстве. И пусть прошло уже так много лет, и все давно изменилось, он до сих пор не мог избавиться от этой старой обиды.

Подобные трудности совершенно спокойно можно было бы решить постепенно, хотя для этого и требовалось немного терпения и времени. Ведь за последние несколько лет, когда Гу Юнь научился спокойно жить вместе с Чан Гэном, его обиды на старое поколение значительно приуменьшились. И хотя Гу Юнь решил для себя, что не будет так же жестоко обращаться с Чан Гэном, как старый Аньдинхоу с ним, сейчас он понимал, какие тогда его отец испытывал чувства.

— Нет, — сквозь зубы процедил Чан Гэн.

Юноша не только не отпустил Гу Юня, но еще крепче сжал руки, вкладывая в свои объятия все силы, какие у него были. Он практически всем телом прижался к маршалу, и они оба переступили порог каюты.

— Как ты умудрился изобрести новый вид избалованности? — ловко спросил Гу Юнь.

Чан Гэн усмехнулся, подчеркивая каждое слово:

— Меня до смерти напугали эти дунъинцы.

Гу Юнь ничего не ответил.

«Спокойно, держи себя в руках», — успокаивал себя Чан Гэн.

Он всеми силами старался успокоиться, одновременно помогая Гу Юню после стычки с главарем мятежников — то есть помогал ему как можно удобнее сесть на стул.

Юноша нахмурился, встретившись с Гу Юнем взглядом.

— Ифу, — поинтересовался он приглушенным голосом, — что тебя беспокоит?

Гу Юнь знал, что не сможет скрыть от Чан Гэна свой недуг. Он размышлял долгую минуту, что же ответить юноше, пока не придумал коварный план. Он поманил Чан Гэна пальцем.

Тот склонился чуть ближе, и Гу Юнь прошептал:

— Нерегулярные лунные дни, живот разрывает от боли.

Чан Гэн не сразу среагировал, изумленно уставившись на маршала.

— Что?..

Ответ Гу Юня дошел до юноши только после того, как он задал вопрос. Лицо Чан Гэна мгновенно покраснело. Оставалось только разобраться, отчего — от смущения или гнева?

У Гу Юня так невыносимо болела голова, что он страстно желал удариться головой об стену. Но увидев робкое, такое милое и очаровательное выражение на лице Чан Гэна, Гу Юнь не мог сдержать звонкий смех. Это секундное развлечение разогнало скуку и помогло немного унять боль.

Чан Гэн сердито сверлил Гу Юня взглядом — от одного такого взора все вокруг было готово полыхнуть.

Как помнил Гу Юнь, если «сыграл злую шутку», то сразу же надо как-то загладить ситуацию и задобрить юношу. Он кашлянул:

— У меня не было времени на ужин, и после того как я выпил чашу холодного вина от барышни Чэнь, у меня немного разболелся живот. Ничего страшного.

Это хотя бы звучало более разумно и правдоподобно. Но как люди, долгие годы проводящие время на службе в армии, которые часто сталкиваются с проблемой нерегулярного питания, справляются с этим? Один день наедаются, а потом целый день голодают?

А этот толстокожий Великий Маршал Гу, как он вообще смеет так бесстыдно вести себя, словно он тут самый нежный и хрупкий?

Попытка Чан Гэна хоть как-то совладать с собой и сохранить крупицу спокойствия в один миг разлетелась на мелкие кусочки.

— Гу Шилю, ты!.. — взорвался Чан Гэн.

Короткое «ты» повисло в воздухе — юноша просто не нашел, что сказать после.

Гу Юнь неожиданно улыбнулся, поднял руку и похлопал Чан Гэна по голове.

— Что, уже подрос и у тебя начало сердце болеть за своего ифу? Не переживай понапрасну.

Его ладонь была подобна безграничному небесному своду, и яростное пламя в сердце Чан Гэна в мгновение ока взмыло до небес, оставив после себя лишь тонкую струйку дыма и рассеяв в воздухе его беспомощность и бессилие.

«Это у душ предков из-за тебя сердце болит», — подумал Чан Гэн. «С твоих губ не срывается ни единого правдивого слова. С чего это я должен взваливать на себя такую ответственность и беспокоится зазря? Только через мой труп».

И все же, болезненно побледневшее лицо Гу Юня вызывало боль в глазах юноши. Чан Гэн еще был в состоянии следить за своим языком и мыслями, но он не мог контролировать возникающие в его сердце тревогу.

Вздохнув, юноша обошел широкий стул и принялся делать Гу Юню массаж висков. Он делал это весьма умело своими натренированными руками.

Чан Гэн отметил, что плечи Гу Юня немного расслабились. Как правило, если человека не тревожат боли в груди или животе, он сможет как обычно активно работать руками и ногами. Также Чан Гэн отметил, что даже легкая травма его конечностей не приведет к такой боли, которую Гу Юнь испытывал сейчас. Как следует поразмыслив над тем, что же все-таки беспокоит его ифу, он остановился на единственном варианте — головной боли. Чан Гэн вспомнил, что Гу Юнь уже испытывал такую боль однажды, когда они покинули Яньхуэй и отправились в столицу.

Продолжая массировать виски, Чан Гэн не мог не отметить с усмешкой:

— Как-то раз ифу мне уже говорил, что у него мигрень. Неужели сегодня ифу забыл об этом?

Гу Юнь промолчал.

Он действительно уже и позабыл, как много лжи он сотворил на протяжении всей своей жизни. Если бы он помнил каждую ложь, что вырывалась из его рта, у него бы не осталось места для чего-то другого.

— Ну так что?.. — поинтересовался Чан Гэн.

— Голова у меня тоже болит. Не потому ли, что я не пощадил себя ради Великой Лян, м?

Подобные слова можно было столь бесстыдно произносить в чужой стране. Чан Гэн признал поражение, и гнев его полностью испарился.

Закончив разговор, Гу Юнь воспользовался излюбленным старым трюком «заснуть сразу, как голова коснется подушки», закрыв глаза от наслаждения от услужливого массажа Чан Гэна.

Вот только, к великому сожалению, за стенами каюты все еще было неспокойно, ситуация не была урегулирована. Гу Юнь был вынужден постоянно держать ухо востро и не смел впасть в полноценный сон.

Все внимание Чан Гэна было сосредоточено на акупунктурных точках на голове Гу Юня, но через несколько секунд он не мог не опустить взгляд на лицо своего ифу.

Для тех, кто привык постоянно видеть перед собой красивых людей, все равно наступал момент, когда даже в подобной красоте находились незначительные изъяны. Например, вот этот красивый, очаровательный буддийский монах. Проведя рядом с ним столько времени, Чан Гэн мог отметить, что он ничем не отличается от дяди Ван — старого слуги в поместье Аньдинхоу. Но, кстати, дядя Ван гораздо больше внимания уделял личной гигиене — в отличие от монаха.

Гу Юнь же был исключением.

Дунъинский убийца испортил ленту, которой Гу Юнь перевязывал волосы, и у него не было времени, чтобы снова убрать их в хвост. Его локоны лежали на плечах, стекая подобно проточной воде. Чан Гэн долго смотрел на своего ифу, старательно подавляя яркие образы из давних снов. Они внезапно вырвались из крепких оков и воспарили в сознании юноши, напоминая о себе. Если Чан Гэн не сможет сдержать себя, подобные воспоминания, получив цунь, продвинутся на чи [1], и будут снова и снова будут напоминать о себе, создавая бесконечную цепь удушающих иллюзий.

Каждый раз, когда образы вновь всплывали в его голове, он силой прерывал бесконечный поток мыслей. Так же он поступал и с Костью Нечистоты. Он начинал вспоминать эти бессмысленные стихи из буддийского священного писания, которым его научил Ляо Жань. Он столько раз повторял их, что они отпечатались на дне его души. Они точили его сердце подобно точильному камню.

Отчего-то сейчас этот трюк не сработал. Похоже, что все самообладание Чан Гэна ушло на сдерживание гнева. Его мысли вырвались из-под контроля, подобно сбросившей поводья лошади.

Кость Нечистоты соткала в глубине его сознания совершенно невыразимые, абсурдные иллюзии.

Он видел, как склоняется над Гу Юнем и касается легким поцелуем его лба. Бровей. Переносицы... Губ. Губы Гу Юня не должны быть очень мягкими и сладкими. Возможно, у них легкий горький вкус, похожий на аромат лекарственных трав, который всегда окутывал его тело. А может они на вкус как вино? Чан Гэн поймал себя на мысли, что хотел бы даже слегка прикусить его губы.

Стоило Чан Гэну только подумать об этом, как во рту появился сладкий ржавый привкус крови. Он задрожал от страха.

Вернувшись в реальность, Чан Гэн обнаружил, что все еще стоит позади сидящего на стуле Гу Юня, прикусив кончик языка.

В ту же секунду Чан Гэн понял, что его пальцы были все еще на голове Гу Юня, и он в миг отдернул руки, будто обжегся.

Некоторое время он растерянно стоял на месте, прежде чем спросить дрожащим от беспокойства голосом:

— Ифу?..

Гу Юнь крепко спал. Его глаза были закрыты. Он не видел кроваво-красный блеск в глазах Чан Гэна.

Тот еще несколько секунд смотрел на него, затем взял свой меч и выбежал из каюты.

Палубу яростно обдували порывы морского бриза. Солдаты Черных Орлов, охранявшие главное судно мятежников, бдительно кружили над ним. Подчиненные цзяннаньского флота под командованием Яо Чжэня занимались зачисткой. Люди Дунъина разбежались на все четыре стороны. Кто-то прыгал прямо в море, кто-то умудрялся уплыть на небольших шлюпках, а кто-то — вплавь. Но для таких беглецов морские драконы уже опустили в воду черные сети, и им удалось быстро поймать «уплывающих рыбок» в ловушку.

Хуан Цяо лично предстал перед Яо Чжэнем. Последний пребывал в глубоких размышлениях. Он склонился, чтобы что-то сказать командиру Хуан.

Множество событий быстро пронеслось перед глазами Чан Гэна, но совершенно не тронули его сознание. Жар с его лица постепенно сдували порывы морского бриза.

Холодный морской воздух был подобен язве, врезающейся в кости, пробивающейся все глубже подобно земляному буру, дабы оставить свой след на костях на века [2]. Стоя лицом к морю, под порывами ледяного ветра, Чан Гэн корил себя: «Ты — ничтожное животное».

Он думал о том, что больше не сможет оставаться ни в поместье Аньдинхоу, ни рядом с Гу Юнем.

Двумя днями позже. Поместье господина Яо.

Во дворе поместья господина Яо зацвели персиковые деревья. Пар обогревателей смешивался с витавшими в воздухе ароматами. Сидя у окна, Гу Юнь щелкал тыквенные семечки и ждал, когда Яо Чжэнь закончит докладную записку Императору [3]. Опасаясь возможной смуты в столице, туда отправили срочный доклад.

В столице новости невозможно было так просто распространить, но даже там есть свои глаза и уши. И кое-что из секретной информации все же просочилось — поговаривали, что Император был в такой ярости, что приказал императорской гвардии схватить принца Вэй. Поздней ночью Вэй-ван намеревался сбежать из столицы, но его поймали у Дэшэнмэнь [4]. Что же с ним произошло после — никому не известно.

Пыль в Цзяннане осела, и нужно было составить еще один доклад, в котором до Императора доводились бы вся история и обстоятельства данного дела.

Лицо Яо Чжэнь выглядело так, будто он не спал несколько дней подряд. Опустив перо, он обратился к Гу Юню:

— Аньдинхоу, господин, что вы думаете об этом деле?

— Просто скажите, что старшему инспектору были известны события на море, — вскользь ответил Гу Юнь. — Что он тайно послал людей, дабы тщательно расследовать планы мятежников, прежде чем те воплотят свой заговор, и арестовать их.

— Нет, нет, нет! — вспылил Яо Чжэнь. — Я простой ученый. Меня укачивало на гигантском змее. Меня тошнило на драконе. На протяжении всего пути меня выворачивало наизнанку! У меня нет ни талантов, ни подходящих навыков. Только Аньдинхоу способен выйти навстречу врагу и предотвратить беду.

— Аньдинхоу? Тот самый Аньдинхоу, который служит на северо-западной границе? Как он смог так быстро переместиться в Восточное море? И все же, я наслышан о том, что господин Яо остроумно приказал своим людям облачиться в Черную Броню, напугав мятежников до такой степени, что они начали сражаться друг с другом. Это действительно достойно восхищения.

— Я не могу, — пробубнил господин Яо. — Пожалуйста, не расстраивайте меня.

В этом году господину Яо исполнилось тридцать шесть лет — самый благоприятный возраст в жизни мужчины. Господин Яо был полон жизни и энергии. У него были выразительные усы, умное, красивое лицо и золотые руки. Этот человек полжизни строил служебную карьеру в чиновных кругах. Он претерпел множество взлетов и падений. С самых первых дней службы он посвятил себя этим богатым, плодородным землям с изобилием рыбы и риса. Пусть он и не сделал какого-то особенного вклада, но и эти земли не особо стремились к развитию и прогрессу. К тому же, господин Яо обладал величайшим мастерством — он мог спать всю ночь напролет до полудня.

Наверное поэтому многие жители вообще забыли о его существовании. На двенадцатом году правления Императора Юань Хэ, учитель Гу Юня, Линь Мосэнь, который в те годы еще был жив, оказался главным экзаменатором господина Яо на императорском экзамене. Увидев письменный труд Яо Чжэня, господин Линь не мог сдержать восторг — он начал стучать по столу и ахать от восторга [5]. Он подал тот доклад Императору Юань Хэ, а Его Величество пожаловал господину Яо титул Хуанъ Юаньлан [6].

— Подавили восстание в Дунхай, одержали победу в великой битве, которая могла поставить под угрозу границы первостепенной важности. Разве вы не достойны этих подвигов? В будущем господин сможет ступить в императорский двор сановником, искусным и в военных, и в гражданских делах, — сказал Гу Юнь более серьезно.

Яо Чжэнь горько улыбнулся и сказал:

— Какие у меня таланты за такое жалование? Подчиненный бездарен и недобродетелен. Слуга, лишь желающий найти спокойное место, чтобы в старости достойно уйти на покой. Откуда у него способности найти выход из подобной ситуации? Аньдинхоу, прошу, пожалейте нижайшего подчиненного.

— Я все еще думаю о том, чтобы доложить Его Величеству, что собираюсь отправить вас на северо-западную границу в должности инспектора армии.

Не опуская головы, Яо Чжэнь парировал:

— У вашего подчиненного до сих пор жива матушка, ей уже больше восьмидесяти лет. У нижайшего есть голодающие маленькие дети. Нижайший просит героя оказать снисхождение и позволить слуге прожить свою собачью жизнь со своей семьей. Если господин пожелает, он может вынести все из дома слуги.

Гу Юнь промолчал.

— Аньдинхоу, господин, поскольку все события, которые коснулись Цзяннань, затронули наместника Лянцзян [7] — губернатора Чжоу — господин не сможет избежать участия. Я должен все обсудить с ним.

Увидев помрачневшее лица Гу Юня, Яо Чжэнь извинился и быстро добавил:

— О! Кстати! Есть еще молодой принц. Во время путешествия Его Высочество отправился в Цзяннань и случайно столкнулся с мятежниками, захватившими в плен механиков. Увидев несправедливости в пути [8], он в одиночку проник на их судно. Выручив механиков, он с их помощью смог лично поймать главу мятежников. Как вы смотрите на такой вариант развития событий?

Гу Юнь не проронил ни слова.

Что касается происхождения Чан Гэна, хотя ныне правящий Император не выражал открыто своего мнения, было очевидно, что у него есть сомнения по этому поводу. Сейчас, когда в заговоре оказался замешан Вэй-ван, Его Величество должен быть сильно разочарован. И если после этого он обратит внимание не неугодного младшего брата, который очевидно на его стороне, то возможно он оставит прошлые обиды на деяния прошлого поколения.

Чан Гэн приближался к возрасту наследования данного ему почившим Императором имени. Если бы ему удалось заручиться благосклонностью Его Величества, возможно, в будущем это бы ему пригодилось.

Гу Юнь обдумал этот вариант, а после разочарованно посмотрел на Яо Чжэня. Господин Яо действительно был очень талантлив. В противном случае у него не было бы столь долгосрочных отношений с Аньдинхоу. Они встречались лишь однажды, и сейчас Гу Юнь начал понимать, почему господин Яо не стремился к дальнейшему карьерному росту и желал только есть и ждать смерти [9]. В будущем господин Яо отпустит свой ум и интеллект в небо, а сам господин останется на земле, продолжая низкопоклонничать, есть и спать.

— Аньдинхоу, господин, — улыбнулся Яо Чжэнь и снова спросил: — Что скажете?

Гу Юнь не потрудился ответить на это. Он поднял глаза к потолку [10], набросил на плечи верхние одежды и ушел прочь.

Он собирался спокойно покинуть Цзяннань. В этом вопросе были замешаны и Линь Юань, и Черный Железный Лагерь, но обеим сторонам не следовало бы принимать участие в этом деле. Им оставалось полагаться только на перо господина Яо.

Когда Гу Юнь толкнул дверь, то он увидел во внутреннем дворе Чан Гэна. Юноша делал бамбуковую флейту. Вокруг него сидели Гэ Пансяо, Цао Нянцзы и две маленькое дочери господина Яо. Чан Гэн очень старательно и терпеливо делал флейту для каждого из них. Его работа выглядела очень даже неплохо. Две маленькие девочки, которым еще и десяти лет не исполнилось, веселились и прыгали вокруг юноши.

Увидев Чан Гэна, Гу Юнь почувствовал себя значительно лучше. Пусть маршал никогда не говорил об этом вслух, он всегда надеялся, что Чан Гэн вырастет сообразительным, остроумным молодым человеком, который не будет выпячивать свой ум наружу. Что он станет праведным и доброжелательным, но и не лишенным решимости. Что Чан Гэн будет не таким нерешительным, как его отец, но и не таким вспыльчивым, как его мать.

Человек, в которого вырос Чан Гэн сейчас, был как раз тем, кого Гу Юнь хотел видеть перед собой.

И даже в его внешнем облике проскальзывали лучшие черты обоих родителей.

Гу Юнь подошел к детям и забрал из рук Чан Гэна флейту, которую юноша только начал делать.

— А для меня есть одна? — улыбнулся он.

Мягкая улыбка исчезла с лица Чан Гэна. Он забрал флейту назад и отдал ее маленькой девочке, которая с нетерпением сидела у юноши под боком и ждала, когда он закончит для нее игрушку.

— Это всего лишь детская игрушка, она слишком груба и проста. Ифу, пожалуйста, не делай из меня посмешище.

Гу Юнь промолчал.

Маршал молча смотрел на флейту в руках маленькой девочки и заявил:

— Я хочу ее.

Девочка, которая едва доставала до талии Гу Юня, спрятала руки за спину и пристально посмотрела на маршала.

Чан Гэн отложил инструменты, жестом показал Гэ Пансяо, чтобы тот забрал девочек и они пошли куда-нибудь поиграть, а сам поднялся на ноги и последовал за Гу Юнем.

— Ифу возвращается на западные земли?

— Да. Ммм... Возвращайся в столицу и получи аудиенцию у Его Величества, — сказал Гу Юнь. — Не волнуйся, Чжун Цзэ научит тебя всему, что тебе нужно будет сказать.

Чан Гэн молча кивнул.

— Ты совершил настоящий подвиг. Возможно, Император даже пожалует для тебя награду, — сказал Гу Юнь. — Он может вызвать тебя на суд, чтобы обсудить политические вопросы. Кто знает, может он даже позволит тебе отправиться на северо-западную границу и найти меня.

Встретив Чан Гэна через год разлуки, Гу Юнь отметил, что юноша уже подрос, став зрелым молодым человеком, который не терялся перед лицом смертельной опасности. Детство прошло, и Гу Юнь стал более терпимо относиться к идее позволить Чан Гэну отправиться на северо-запад.

С этого дня можно считать, что между ними снова мир. Он думал, что сможет взять Чан Гэна с собой и научить его чему-то новому. Но даже если Гу Юнь не сделает этого, после возвращения в столицу Чан Гэн все равно будет считать это разрешение заслуженной наградой.

В тот год, когда Гу Юнь покинул поместье, Чан Гэн пожелал поехать вместе с ним на северо-западную границу. Гу Юнь думал, что если Чан Гэн теперь получит то, что хотел, он будет счастлив.

Чан Гэн неожиданно остановился, промолчал несколько секунд и затем сказал:

— Ифу, я больше не хочу на западные земли...

Примечания:

得寸进尺

dé cùn jìn chǐ

получив цунь, продвинуться на чи (обр. в знач.: ненасытный, алчный, руки загребущие; сколько ни дай, ему все мало; жадничать, зарываться ср. дай ему палец – всю руку отхватит)

2. 刻骨铭心

kègǔ míngxīn

выгравировать на костях и запечатлеть в сердце, обр. запечатлеть глубоко в душе; навечно запомнить; незабываемый, век не забыть

3. 奏折

zòuzhé

стар. докладная записка (сложенная в виде гармоники); доклад императору

4. 德胜门

déshèngmén

Дэшэнмэнь, досл. «врата победы добродетельностью»(название крепостных ворот в северной части бывшей пекинской крепостной стены)

5. 拍案叫绝

pāiàn jiàojué

стучать по столу и ахать от восторга (обр. в знач.: быть в восхищении, бурно выражать восторг, ахать от восторга)

6. 状元

zhuàngyuan

1) стар. чжуанъюань, первый из сильнейших (победитель на столичных экзаменах, первый кандидат на высокую должность)

Хуанъ Юаньлан — высший титул, присуждаемый Императором лучшему на высшем императорском экзамене.

7. 两江

liǎngjiāng

оба Поречья (низовье Янцзы, пров.: Цзянсу, Аньхой и Цзянси)

8. 路见不平

lùjiàn bùpíng

увидеть несправедливость в пути (обр. в знач.: заметить несправедливость, быть поборником справедливости)

9. 混吃等死

hùn chī děng sǐ

[только] есть и ждать смерти (обр. в знач.: духовная бедность, потеря смысла жизни, потеря идеала, отсутствие стимула к чему-либо)

10. 白眼

báiyǎn

1) выкатить глаза, поднять глаза к потолку (в знак возмущения, презрения)

2) презрительный взгляд

Глава 36 - Разными путями

Кто бы мог подумать, что этот ребенок осмелится огрызаться!

***

Пораженный до глубины души, Гу Юнь остолбенел. Это решительно отличалось от того, что он ожидал услышать от Чан Гэна. Он немедля спросил:

— Почему?

— Западные земли [1] под надежной защитой Черного Железного Лагеря моего ифу, — ответил Чан Гэн. — Мое пребывание там принесет лишь новые проблемы. Кроме того, я не смею обременять ифу заботой о моих фальшивых заслугах, которые он желает присвоить мне, ведь это все совершенно бессмысленно.

Пусть Гу Юнь считал точно так же, однако стоило Чан Гэну самому завести разговор об этой ситуации, маршал вдруг почувствовал себя так, будто его окатили ледяной водой. Гу Юнь едва смог сохранить безучастное выражение лица и ответил Чан Гэну:

— В таком случае... быть по сему. Отправляйся в столицу. Ты сможешь ежедневно посещать дворец, назначать аудиенции, заниматься делами управления и разрешать политические споры — это тоже вполне приемлемо. У моего старого учителя есть несколько учеников, ты можешь познакомится с ними и...

— Думаешь, это то, что меня интересует?

Пока Чан Гэн говорил, то посматривал в конец длинного узкого коридора. Усыпанный множеством раскрывшихся бутонов весенний сад был сплошь залит ярким золотом цзяннаньского солнца. Правда садовники господина Яо как-то судачили, что именно в это время наступает самый активный сезон цветения, хотя длится он недолго: от десяти дней до полутора месяцев.

По крайней мере, они цвели именно здесь, в просторном саду, а не где-то там, на краю горизонта, у склона безлюдной горы, где им некому явить свою красоту прежде, чем они безмолвно увянут. Жизнь и смерть разделяет мгновение — не успеешь и глазом моргнуть, как твое время иссякнет. И свидетелями кратчайшего мига красоты бытия тех цветов станут птицы, пролетающие мимо, и дикие звери. Разве им есть дело до них? Разве могут они постичь смысл сего чуда?

Мгновению жизни цветка уподобились совершенно никчемные чувства: грызущая сердце ненависть и исцеляющая сердце любовь.

— Ифу, — произнес Чан Гэн, — мастер Ляо Жань знаком со множеством незаурядных и выдающихся людей. Я хотел бы странствовать по свету вместе с ними. Я ни в коем случае не буду откладывать занятия по чтению и тренировки...

Это еще что за чушь?..

Чан Гэн даже закончить не успел, как Гу Юнь перебил его сухим кратким:

— Нет.

Чан Гэн молча встретился взглядом с Гу Юнем. Лицо маршала помрачнело.

До сего момента Гу Юню даже не приходило в голову попытаться разгадать, какие эмоции могли скрываться в сердце юноши, стоявшего спиной к свету. И сейчас, вопреки всем ожиданиям, посмотрев Чан Гэну прямо в глаза, Гу Юнь ощутил давяще чувство тревоги.

Гу Юнь понял, что он ответил слишком резко. Немного смягчив голос и выражение лица, он произнес:

— Хорошо! Если тебе вдруг захотелось пойти поиграть, не спеши. Вернись в столицу и попроси дядю Ван предоставить тебе в сопровождение несколько охранников из поместья. И еще одно условие: я запрещаю тебе ехать туда, где нет императорской почтовой станции. Каждый раз, прибывая на новую станцию, ты должен будешь отправить мне письмо, в котором сообщишь о том, что ты в целости и сохранности.

Чан Гэн глухо добавил:

— И пусть весь путь за мной таскаются тюки с богатой одеждой и лучшей едой, да? С тем же успехом я бы мог пойти поставить несколько курительный палочек в храм Ху Го в сопровождении молодых барышень. Это сэкономило бы кучу сил и денег.

Гу Юнь промолчал.

Кто бы мог подумать, что этот ребенок осмелится огрызаться!

Более того, в каждое его изящное слово так непринужденно вплетался скрытый смысл — это походило на колкую насмешку!

Приподнятое настроение Гу Юня, вдохновившегося весенними пейзажами в Цзяннане, в мгновение рассеялось. Он подумал: «До сих пор он меня не слушается потому, что я слишком его баловал?»

Гу Юнь ответил более строгим и нетерпеливым тоном:

— Мир огромен, а человеческие сердца коварны. И что тут веселого? Этот монах не способен даже постоять за себя. Он может только бежать от несчастья и унижаться, попрошайничая еду. Если с тобой что-нибудь приключится во время путешествия с ним, как прикажешь мне оправдываться перед почившим Императором?!

«Ах, вот как, — равнодушно подумалось Чан Гэну. — Значит, это из-за необходимости объясняться перед покойным Императором. Если бы он прознал, что я всего лишь маленький ублюдок, рожденный той женщиной, Сю Нян, взявшейся неизвестно откуда; если бы он прознал об этом и, наконец бы понял, что мое высочайшее происхождение — лишь гнусная ложь — уловка, сбившая с толку императорскую семью — он впал бы в ярость и вернулся к жизни, только чтобы найти меня и убить».

Каждый раз, когда он смотрел на Гу Юня, то чувствовал, будто его сердце мучительно медленно кромсают острым ножом, разрезая на жалкие кусочки. Его грех, камнем висевший на шее, только лишь тяжелел, и Чан Гэну не хотелось ничего больше, кроме как немедленно сбежать подальше от этого человека. В то же время Гу Юнь отказывался отпускать и крепко держал его.

Он не знал этого, но в сердце Чан Гэна стремительно рождались новые, совершенно необузданные чувства — такие, как безграничная ненависть к Гу Юню. Однако же, к счастью, Чан Гэн умел совладать с собой и быстро возвращался в нормальное состояние.

Чан Гэн отвел взгляд от Гу Юня и спокойно проговорил:

— На днях ифу сказал мне, что какой бы путь я ни выбрал, если этот путь — тот, который я хочу пройти сам, все будет в порядке. Прошло всего несколько дней, а ифу уже забирает свои слова обратно?

Вспыхнувшее в груди Гу Юня пламя обожгло его сердце:

— Я сказал, что хочу, чтоб ты все тщательно обдумал. Считаешь, ты уже сделал это?

— Я хорошо подумал.

— Нет! Подумай еще раз! А после, когда ты как следуешь обо всем подумаешь, найди меня, — Гу Юнь не хотел ругать его, поэтому круто развернулся и быстро отправился прочь.

Чан Гэн наблюдал за удаляющейся фигурой. Маршал нервно стряхивал с плеч опавшие лепестки персиковых цветков. Позади юноши послышались легкие шаги. Чан Гэну не нужно было поворачиваться, чтобы понять, кто стоял позади него.

— Чтобы мастер стал свидетелем такой сцены... Как неловко.

Монах не смел появляться и показался лишь тогда, когда Гу Юнь ушел. Ляо Жань с облегчением явил свое лицо и произнес: «У Аньдинхоу благие намерения».

Чан Гэн взглянул на свои ладони: на некогда тонкой коже появилось несколько багровых следов мозолей. Вот только на этих руках до сих пор не было ни одного шрама.

— Я не хотел бы превратиться в ничтожество, которое только и может, что полагаться на его доброту, — холодно произнёс Чан Гэн.

«Жалкий слуга лишь хотел обратить внимание на то, что Ваше Высочество немного перегнул палку, — заметил монах. — Если бы в мире существовал мудрец, постигший истину Бытия, в юности он так или иначе воспитывался почтенными матерью и отцом, находясь под их безграничным покровительством. Однако, по словам Вашего Высочества, получается, что все люди в этом мире несут на себе печать ничтожества? Большой сосуд долго делается [2]. Не стоит зазнаваться и проявлять излишнюю поспешность».

Чан Гэн ничего не ответил. Разумеется, он имел в виду совсем не это.

«Я разглядел выражение на лице Вашего Высочества, — сказал монах. — Похоже, яд добрался до ваших костей».

Чан Гэн ошарашенно посмотрел на монаха. Откуда он узнал о Кости Нечистоты?

Монах продолжил:

«В сердце каждого человека есть яд. Он может пребывать очень глубоко, а может и нет. Ваше Высочество, в ваши годы вам не следует думать о подобном так много, лучше отпустить излишние мысли».

— Откуда мастеру знать? — грустно улыбнулся Чан Гэн.

Он всегда чувствовал: все, что его окружало — его императорский статус, его фальшивая личность, — все для него украла Сю Нян. Может, однажды кто-нибудь тоже сможет это понять. Они раскроют правду и скажут, что он не заслужил того, что имел. И тогда он все потеряет.

Постоянное беспокойство вошло у Чан Гэна в привычку; именно поэтому в столице он чувствовал себя посторонним.

Гу Юнь всегда оставался на стороне Четвертого Принца, неустанно помогая ему двигаться по пути к светлому будущему, но в какой-то момент Чан Гэн осознал, что он не способен ради этого будущего возложить на алтарь свое сердце.

Каждый день, глядя в зеркало, он видел перед собой не Цзы-ду [3], а «подземного дракона» [4], барахтающегося в грязи. Но его окружение старательно цепляло на него рога и чешую, стараясь облачить его в шкуру истинного дракона. Тем не менее, даже если у него будет множество величайших наград, он все равно останется негодным червем, тем, кто никогда не войдет во дворец императора в статусе наследного принца.

Именно поэтому лучше держаться подальше от столичных интриг, чтобы избежать неловкости в дальнейшем.

А что касается Гу Юня... радости и печали, которые он приносил... в каждом слове его — ни намека на неискренность... Такого не забыть. Такое попросту невозможно вычеркнуть... выдрать из памяти! Это навсегда отпечаталось на костях Чан Гэна. Он не мог обмануть себя и сказать, что легко сможет отпустить его — просто чувствовал, что не достоин всего этого.

Чан Гэн решил не продолжать отчитывать самого себя. Вскоре он собрался и снова обратился к монаху:

— Ах да, мастер, я всегда хотел спросить у вас. В конце концов, что это за болезнь, от которой страдал мой ифу? В восточном море он очень странно себя вел. Однако он отказался мне о чем-то рассказывать.

Монах поспешно покачал головой и быстро ответил: «Амитабха, монах не смеет обсуждать подобное».

Чан Гэн нахмурился и спросил:

— Он кичится своим влиянием, а ты все равно помог ему, не принимая это в расчет?

«Неужели Аньдинхоу из тех, кто начнет бессмысленно кичиться своим влиянием, — со смехом сказал монах. — Если он не хочет говорить об этом, то это не потому, что он боится, если о его слабостях узнают другие. Возможно, эта слабость — вросшая в его тело чешуйка, яд в его сердце. Кто посмеет прикоснуться к самому уязвимому месту Аньдинхоу? Ваше Высочество, прошу, пощадите и позвольте монаху сохранить его жизнь».

Чан Гэн снова нахмурился.

Гу Юню было непросто сбежать из плена желтых песков западной пустыни Сали [5]. Эти несколько дней он думал наслаждаться пейзажами Цзяннани, прокатиться верхом на лошади, покататься на лодке по озеру, налюбоваться прекрасными дамами и прочее. В общем, перед тем, как вернуться на границу, он всего-навсего хотел немного отдохнуть.

А что в итоге? Всего пара колких фраз Чан Гэна испортила ему настроение, и сейчас он отсиживался в своей комнате, не желая ступить ни единого шага за порог. Достаточно было только взглянуть на Чан Гэна, и маршал уже впадал в ярость. Впрочем, на Яо Чжэня это тоже распространялось. Хотя куда больше Гу Юнь был зол на этого плешивого осла Ляо Жаня.

Две испорченные малявки семьи Яо продолжали нарочито громко дуть в свои флейты. Они шумели, точно пара крикливых попугаев.

Вслушиваясь в игру двух маленьких девочек, Гу Юнь невольно вспомнил, как Чан Гэн вырвал флейту из его рук, и разозлился еще сильнее. Разве прежде он не дарил такие вещи своему ифу? Как он так быстро изменился?

Так жаль, что родители и их дети, связанные одной лишь судьбой, остаются таковыми недолго. Даже в настоящих семьях, где всех объединяет близкое родство, нередко случается такое. Что уж говорить о незнакомцах, подобных им — ведь они даже не были связаны кровными узами.

Поздним вечером во двор поместья господина Яо приземлился Черный Орел.

— Великий маршал, генерал Шэнь просил передать вам письмо.

Гу Юнь унял свой гнев и взял протянутый ему конверт. Развернув его, маршал обнаружил, что сообщение полностью отличается от привычных длинных тирад, которыми грешил Шэнь И. В письме было написано всего три слова:

«Срочно. Скорее назад».

От Линь Юань до ситуаций, касающихся жизни и смерти на поле брани — не было ничего, чего бы Шэнь И не встречал на своем пути раньше. Если бы не возник столь неотложный вопрос, он бы не писал срочные письма с настоятельным призывом вернуться.

— Маршал, — обратился солдат, — по-вашему...

— Я понял, — отрезал Гу Юнь. — Ничего не говорите. Мы отправляемся завтра.

До этого письма Гу Юнь думал задержаться в Цзяннане еще на пару дней, чтобы после снова поговорить с Чан Гэном. Но Шэнь И настоятельно взывал к возвращению, у Гу Юня просто не было другого выбора. Маршал дважды прошелся по комнате, затем покинул ее, чтобы найти Чан Гэна.

Юноша занимался с мечом во внутреннем дворе поместья. Гу Юнь молчал стоял и наблюдал за Чан Гэном. Затем он развернулся и обнажил клинок, взятый с пояса Черного Орла, который не успел снять обмундирование. Ширина лезвия тяжелого меча соотносилась с шириной мужской ладони. Гу Юнь сжал меч так, будто в его руках оказалась перьевая метелка.

— Берегись!

Не успел он договорить, как его клинок со свистом разрезал холодный воздух, мелькнув прямо перед носом Чан Гэна. Юноша решительно поднял свой меч, защищаясь, и не отступил ни на шаг.

«Он многому научился, — подумал Гу Юнь. — В его руках заметно прибавилось силы».

Воспользовавшись давлением клинка Чан Гэна, маршал подпрыгнул, а его меч обрисовал в воздухе подобный полнолунию круг.

Чан Гэн не осмелился противостоять технике Гу Юня и немедленно сделал несколько шагов назад. Юноше не хватило опыта, чтобы защититься от тяжелого удара Гу Юня. Меч в руках маршала напоминал призрачный змеиный силуэт. В мгновение ока маршал сделал три режущих выпада. Чан Гэн держал меч перед грудью, отражая быстрые удары, но с каждым шагом он все ближе и ближе подбирался к стене, пока не оказался зажат в угол. Юноша высоко подпрыгнул и, стремясь взобраться повыше, наступил одной ногой на широкое лезвие меча Гу Юня.

Маршал похвалил Чан Гэна, но внезапно ослабил хватку на рукояти клинка. Чан Гэн тут же почувствовал, что теряет опору, и упал на землю. Затем Гу Юнь вновь крепко взял темный меч в руку и вытянул его, аккуратно нажав кончиком меча на плечо юноши, не успевшему подняться. По всему телу Чан Гэна пробежали мурашки от грозного вида темного клинка.

Гу Юнь улыбнулся, похлопал Чан Гэна по плечу кончиком меча, а затем бросил клинок обратно Черному Орлу, стоявшему за его спиной.

— Неплохо! Время прошло не впустую — ты усердно тренировался.

Чан Гэн потер слегка онемевшее запястье.

— Но я все еще не так хорош, как ифу.

— Ммм... — выдохнул Гу Юнь. — Да, действительно, ты сильно не дотягиваешь!

Чан Гэн ничего не ответил.

При обычных обстоятельствах разве он не должен был сначала сказать несколько слов похвалы, а только потом раздавать множество советов? Он сейчас что, использовал его, чтобы снова повыпендриваться?! Этот ифу вообще может вести себя благопристойно?!

— Если ты приедешь в лагерь на северо-западной границе, я смогу лично обучать тебя, — заверил его Гу Юнь.

Конечно же, он опять завел об этом разговор. Чан Гэн не смог сдержать смех.

Так странно. Когда этот человек действительно чего-то хотел, он был готов перепробовать все возможные и невозможные способы, рискнуть всем, чтобы в конце получить желаемое. Но когда такой человек начинает понимать, что ему это больше не нужно, то обязательно вскоре обнаружит это у порога.

— Как-то раз, в поместье Аньдинхоу, я задал вопрос своему наставнику. Когда ифу был молод, занимался фехтованием и боевыми искусствами в поместье. Как же ифу стал таким могущественным? Тогда наставник объяснил мне: зависит от того, сколько усилий человек готов потратить на обучение. Однако, чтобы обрести силу, подобную ифу, человек должен пройти через множество смертельно опасных поединков на поле боя. И уже не важно, кто будет твоим учителем.

Улыбка исчезла с лица Гу Юня.

— Ифу, — произнес Чан Гэн, — я все хорошо обдумал. Я все-таки хочу отправиться в путешествие и увидеть мир.

Гу Юнь нахмурился.

— Неужели небо и земля в столице и небо и земля на границах Великой Лян настолько разнятся? Что же еще ты хочешь увидеть? Тебе уже недостаточно Великой Лян? Хочешь отплыть в западные страны?

Похоже, эта парочка — отец и сын — решили схлестнуться вновь в словесном поединке. Черный Орел смирно стоял позади, не смея издать ни звука — высокий «небесный убийца» сжал пальцы на рукояти своего длинного клинка, притворяясь кучкой угля, той, что просто забыли вынести.

Чан Гэн не проронил ни слова и, встретившись взглядом с Гу Юнем, словно заглянул тому в душу. На мгновение ему захотелось извергнуть из себя все, что он подавлял до этих пор в своем сердце, однако быстро отказался от этой затеи. Достаточно было представить себе возможную реакцию Гу Юня на подобное... Юноша осознал, что Гу Юнь не сможет справиться с этим.

— Тебе не нужно ничего говорить, — предупредил его Гу Юнь. — Я не хочу знать, откуда у тебя взялись такие мысли. Завтра ты скажешь монаху, чтобы проваливал прочь. Ты же вернешься в столицу. Если не хочешь ехать на северо-запад — оставайся дома и не смей никуда уходить!

Чан Гэну очень хотелось выкрикнуть: «Поместье — не мой дом!»

Едва обидные слова коснулись его губ, как Чан Гэн поспешил закрыть свой рот и проглотить рвущиеся наружу слова. В глубине души Чан Гэн боялся, что его слова глубоко ранят сердце Гу Юня — пусть юноша и не знал, есть ли у Гу Юня сердце, способное ощутить эту боль.

— Ифу, — тихо сказал Чан Гэн. — Я потревожил тебя, и ты прибыл сюда с далекой северо-западной границы. Мне действительно очень жаль, но, если ты не хочешь говорить о причинах, я буду действовать только по своему усмотрению. Я сбежал однажды. Я могу сбежать во второй раз. Ты не сможешь присматривать за мной вечно, а охрана поместья не удержит меня.

Гу Юнь был в ярости. Его сердце всегда тянулось в поместье. Как бы сильно он не презирал идею вернуться в столицу — всегда думал о том, что ему наконец-то удастся вернуться домой. Этого дня он ждал с нетерпением.

Но сейчас он осознал, что в глазах Чан Гэна это место ничем не отличалось от тюрьмы.

— Поживем — увидим, — ответил Гу Юнь.

В очередной раз они расставались на дурной ноте.

Черный Орел немедленно последовал за Гу Юнем. Они не отошли далеко, но Гу Юня не волновало, слышит его Чан Гэн или нет.

— Завтра вы отправитесь не со мной, — холодно приказал маршал. — Отправляйтесь с Его Высочеством Четвертым Принцем в столицу и не позволяйте ему и шагу сделать из города!

— Вас понял, — отчеканил солдат.

Когда городские ворота охватывает пожар, рыбе в пруду приходится плохо [6]. И Черного Орла можно обдать лютым пламенем — пух и перья его обгорят, и он превратится в плешивого петуха. Вот досада...

Ранним утром на следующий день Гу Юнь, преисполненный гнева, покинул поместье господина Яо.

Он больше не разговаривал с Чан Гэном. Уже собираясь отправиться в путь, в конец растерявший совесть Аньдинхоу незаметно прокрался во двор и украл лежавшую на качелях бамбуковую флейту пятилетнего ребенка господина Яо.

Когда девочка проснулась и обнаружила, что ее флейта пропала, то весь день рыдала от горя.

Гу Юнь вернулся на границу гораздо быстрее, чем добирался в Цзяннань. И первое, что он произнес, когда приземлился:

— Приготовь лекарство.

Шэнь И спросил со строгим лицом:

— Ты до сих пор можешь слышать?

— Да, — ответил Гу Юнь. — Но это ненадолго. Если есть что-то важное, говори быстро.

Шэнь И достал несколько листов бумаги.

— Это признание Ша Сецзы [7]. Его никто не видел. Я лично допрашивал его и ждал, когда вернется маршал, чтобы принять решение.

Гу Юнь принялся читать признание, одним взглядом охватывая десять строк [8]. По пути к шатрам он внезапно остановился и скомкал бумагу в руке.

В эту секунду выражение его лица внушало неподдельный ужас.

Ша Сецзы вторгся на Шелковый Путь исключительно из-за его удачного расположения. Но его истинной целью была Лоулань. В его руках, стоит думать, была лоуланьская карта сокровищ, а «сокровищем», на удивление, оказалась шахта цзылюцзиня.

— Маршал, — приглушенным тоном обратился Шэнь И. — Это очень серьезное дело. Доложить о нем императорскому двору?

— Нет, — быстро ответил Гу Юнь.

Задумавшись, он спросил у Шэнь И:

— Где карта?

Шэнь И говорил шепотом, но довольно четко, чтобы Гу Юнь мог его расслышать:

— Ша Сецзы сделал татуировку на животе.

— Разве он не сообщил, откуда он ее взял?

— Ее украли, — ответил Шэнь И. — Эти пустынные головорезы бесчинствуют на всех четырех сторонах света и никого не боятся. Они грабят всех, с кем столкнутся: людей Великой Лян, небольшие страны на западной границе, западных иноземцев. Даже сами бандиты не знают, откуда у них взялась эта карта — она просто оказалась в числе награбленных ими трофеев.

— Ммм... — задумчиво прищурил глаза Гу Юнь.

Пейзаж перед его глазами начал размываться. Он смотрел на далекий процветающий Лоулань, горящий тысячами огней. На городской стене сидел лоуланьский мальчик и играл на однострунном инструменте. Он улыбался и хохотал, глядя в сторону Гу Юня.

Маршалу больше не хватало сил резвиться с лоуланьскими жителями, которые только и умели, что есть и пить. Он вернул Шэнь И скомканные листочки бумаги и приказал:

— Уничтожить свидетеля.

Шэнь И кивнул и отступил на шаг назад.

— Устрани его и избавься от трупа, скрой все следы, — Гу Юнь почти не шевелил губами, звуки точно застревали в нем. — Бандитов тоже. Просто объясни, что они собирались сбежать. У нас не было другого выбора кроме, как уничтожить их. Это дело касается только нас двоих, и если кто-то об этом узнает — то лишь от тебя. Немедленно выясни, откуда взялась эта карта.

— Вас понял, — отозвался Шэнь И.

Через секунду он все же решил задать вопрос, волновавший его:

— Маршал, до меня дошли слухи из столицы, что Вэй-ван был заключен в тюрьму. Это так?

— Ты сам сказал, что это всего лишь слухи. Императорский указ еще не прислали. Не строй догадок и немедленно приступай к работе.

— Так точно, — быстро ответил Шэнь И.

Следы усталости не исчезли с лица Гу Юня. Он продолжал неподвижно стоять на одном месте, потирая уголки глаз. Ему оставалось только надеяться, что он не слишком остро отреагировал на эту карту сокровищ, взявшуюся непонятно откуда.

Последствия трагедии, связанной с драконами в Дунхай, еще окончательно не улеглись, а на северо-западной границе случился такой небывалый инцидент. Гу Юнь не мог избавиться от мысли, что череда этих событий далеко не случайна.

Спустя полмесяца перед Его Императорским Величеством Ли Фэном лежало две докладные записки о ситуации в Цзяннане.

Ли Фэн постучал по столу, и в рабочий кабинет Императора вскоре явился мужчина, на вид лет сорока или чуть старше, с длинной бородкой. Он принес паровую лампу. Этот человек был кровным дядей Его Величества, князем Го. Именно князь являлся любимейшим подданный императорского дворца.

Ли Фэн развернул первый доклад. Он был написан в соответствии с тем, что Гу Юнь и Яо Чжэнь обсуждали в тот день, раздавая хвалу всем цзяннаньским чиновникам от мала до велика, а затем воспевали их подвиги и прославляли добродетель. Закончив читать первый доклад, Император ничего не сказал и потянулся за вторым докладом.

Это сообщение было совершенно конфиденциально, и все, что было написано в ней, полностью отличалось от того, о чем было написано в предыдущем докладе.

«В тот день Аньдинхоу и дюжина солдат батальона Черные Орлы из Черного Железного Лагеря, появились в Дунхай и захватили главу мятежников. По признанию главы повстанцев, на его корабле находилась женщина. Она вела себя скрытно и осторожно. Она подозревается в принадлежности к Линь Юань, а также к принадлежности к старому знакомому Аньдинхоу Гу Юня».

Когда Ли Фэн закончил читать, то вновь ничего не сказал и передал обе докладные записки князю Го.

Князь Го быстро пробежался по тексту и внимательно посмотрел на совершенно бесстрастное выражение лица Императора, силясь понять, о чем же Его Величество сейчас думает.

— Ваше Величество... — начал князь Го. — Участие Аньдинхоу в этом деле... Пусть у него достаточно заслуг, но самовольно бросить свой долг...

— У него есть Черные Орлы, они позволяют ему путешествовать на тысячи ли, пересекая всю Центральную Равнину. Это дело нескольких дней. Пусть он и оставил свой пост, но он действовал не по своей воле. Только мы не уверены, как могло произойти подобное совпадение? Какую роль во всех этих делает играет Аньдинхоу?

Князь Го сузил глаза, он как будто что-то понял.

Ли Фэн постучал тонкими пальцами по столу.

— Там еще был этот павильон... Линь Юань. Линь Юань, который столько лет скрывался в недрах рек и озер. Почему они появились так внезапно? И когда Гу Юнь связался с ними?

Линь Юань ушел глубоко под воду в эру благоденствующего и процветающего мира, но внезапно вынырнул в тяжелые и опасные времена.

Князь Го глубоко вздохнул:

— Ваше Величество хочет сказать, что... У Гу Юня есть скрытые мотивы?..

Ли Фэн взглянул на подчиненного, и его губы изогнулись в улыбке:

— О чем говорит дядя самого Императора? Дядя Шилю рос вместе с нами. Подавление восстания — значительный подвиг. Или от подобных слов у верноподданного сановника холод на сердце?

Князь Го не понимал, что Император имел в виду. Он собирался вторить ему, но не решился ответить.

— Наша родина, Великая Лян, простирается на десять тысяч ли [9] с севера на юг на все четыре стороны света, охватывая реки и горы. Безопасность наших границ держится на плечах одного человека, — провозгласил Ли Фэн. — Разве мы не должны начать думать о том, что наш маленький дядя может умереть от чрезмерной усталости? Мы все время думаем об этом и... Похоже, пришло время найти того, кто сможет разделить тяготы его службы.

Примечания:

西域 — xīyù — ист., «западные земли», «западные страны» (напр., Западный Китай, Средняя Азия, Центральная Азия, Индия).

2. 大器晚成

dà qì wǎn chéng

«большой сосуд долго делается» (обр. в знач.: «большой талант созревает нескоро», «большому таланту нелегко найти себе применение»; «найти свою дорогу (прославиться, разбогатеть и т. п) в зрелом возрасте»).

Чтобы стать деятелем, то необходимо время; на изготовление крупного изделия требуется время; для пестования большого таланта нужны годы

3. 子都

zǐdū

[красавец] Цзы-ду — имя легендарного красавца, ставшее нарицательным.

4. 地龙

dìlóng

1) миф. «подземный дракон»

2) «земляной (дождевой) червь»

5. 沙里 — shālǐ — Сали (Тибетский авт. р-н, КНР)

6. 城门失火殃及池鱼

chéngménshīhuǒyāngjíchíyú

Когда городские ворота охватывает пожар, рыбе в пруду приходится плохо; (обр., «при большом несчастье даже малому трудно уберечься»; «посторонние тоже пострадали»; «быть впутанным в несчастье»; «ни за что пострадать»).

7. 沙 — shā — «песок»; «гравий»; «песочный»; «песчаный»

蝎子 — xiēzi — «скорпион».

8. 一目十行 — yīmù shíháng

«одним взглядом охватывать десять строк» (обр. в знач.: «быстро читать»; «беглое чтение», «пробегать глазами»).

9. Ли (кит. 里, Lǐ) — китайская единица измерения расстояния. В древности составляла 300 или 360 шагов (步), современное общепринятое значение — 500 метров. В китайских идиоматических выражениях тысяча, десять тысяч ли означают очень долгий путь.

Глава 37 - Барабанный бо

Четыре года назад его "сопроводил" в столицу Черный Орел после большой ссоры с Гу Юнем.

***

И славное имя Императора в век его правления заняло свое место на страницах истории.

На протяжении веков множество династий претерпевали коренные изменения, ныне увековеченные на страницах истории. Великая империя с каждой эпохой неизбежно отличалась от предыдущей. В одну из династий Император мог принести мир и процветание на свои земли. В другой же век правитель пожелал стремиться к уничтожению империи и истреблению народа. Некоторых правителей заботили лишь вопросы просветления, пренебрегая вопросами политическими. А кому-то суждено было стать причиной безудержного ненастья.

Император Юань Хэ, несомненно, был из тех, кого интересовали учения школы самосовершенствования. Он был великодушным и снисходительным. Наследника же интриговали лишь собственные политические убеждения. Он как раз был из тех, кто способен поднять волны и ветер, затеяв необузданные житейские бури.

Император Лунань – Ли Фэн – никогда не верил, что "управление большим царством напоминает приготовление блюда из мелких рыб" [2]. Вступив на престол, он усердно занимался не только политическими вопросами, но стремился стать умнейшим и трудолюбивым человеком. Держа в руках бразды правления, он неустанно работал над кардинальной реформой политического режима отца. И в море начали подниматься волны...

В первый год правления он отправил Аньдинхоу императорский указ: сопроводить наследника княжеского дома Цзялай Инхо обратно на север. В этот же год он заключил несколько торговых соглашений с западными странами [3] и открыл торговые дороги вдоль Шелкового Пути.

Будь то восстановление дружеских отношений и союз с народом мань [4] или распоряжение маршалу осесть на западной границе, следуя указу Императора, из-за поспешного расширения Шелкового Пути – каждое подобное действие выражали его притязания к императорской казне, что пустела день ото дня у всех на глазах. Император как будто приказывал: "Гу Юнь, если ты не можешь заработать денег, иди и продай себя" [5].

Второй год правления Лунань. Брат Императора, Вэй-ван, в тайне вступил в сговор с народом островов Дунъин в тщетной попытке расширить свое влияние на море и устранить драконов Великой Лян, подстроив им засаду. Однако совершенно неожиданно его заговор оказался раскрытым. Цзяннаньский военно-морской флот немедленно захватил предводителя мятежников. Вэй-ван был пойман и брошен в тюрьму. В конце концов, он сдался и "покончил с собой", выпив яд.

Император Лунань воспользовался поводом и занялся чисткой среди цзяннаньских офицеров. В деле оказалось замешано восемьдесят шесть мелких и крупных чиновников. Более сорока из них были приговорены к обезглавливанию. К концу осени приказ привели в исполнение, хотя он затронул не всех виновных чиновников – оставшихся разделили на три группы. Одну группу приговорили к кастрации и отправили служить старикам, другую группу приговорили к ссылке и отправили в изгнание, третьи лишились титула – в будущем их никогда не смогут назначить на службу и принять на любую работу.

В тот же год, Император издал новый указ, который, начиная с Цзанняня, вскоре распространился и на другие районы Центральной Равнины. Указ был направлен на усиление контроля над землями деревенских шэньши и крестьян. Однако даже после того, как земли будут осмотрены и описаны, их не вернут простым людям – их передадут во власть императорского двора.

Вплоть до третьего года правления Лунань, когда полномочия местных властей были переданы столичным чиновникам, каждый кусочек земли подлежал новым правилам: все, что будет высажено или построено на такой земле, должно пройти через ряд одобрений. Степень централизации власти превзошла даже указы при правлении Императора У-ди. Не говоря уже об ограничениях на использование Цзылюцзиня, достигших небывалого ранее уровня.

Никто не смел не согласиться с действующим режимом нынешнего правителя. А если кто-то решится, то этот человек, несомненно, будет назван одним из сторонников Вэй-вана, и его немедленно прикажут казнить.

Шел четвертый год правления Лунань. В силу вступил указ Ли Фэна – "Чжан Лин": чтобы продолжить заниматься своей работой, механики обязаны зарегистрировать свои имена в местных населенных пунктах и получить жетоны "Чжан Лин".

В зависимости от квалификации и опыта каждого мастера, императорский двор разделил механиков на пять рангов. На второй стороне жетона ставилась печать с уникальным номером. Все, кто получил такой жетон, и все, что они починили или создали – обязательно должно быть зафиксировано и внесено в протокол.

Также отныне существовали жесткие рамки в отношении того, какую работу разрешалось выполнять в зависимости от ранга. Незарегистрированным механикам запрещалось браться за любую работу.

Что касалось военного снабжения и оборудования – механикам, не состоящим в списках личного состава на службе в армии, запрещалось вмешиваться в ремонт техники. В случае нарушения указа механику ломали пальцы и отправляли в изгнание.

Когда слухи про указы Императора добрались до сановников, в столице вспыхнуло множество споров. Однако, как бы упорно не спорили придворные министры, императорская канцелярия выгораживала себя, давая один и тот же ответ: если не ограничить механиков, как тогда «закрутить клапан» постоянной утечки Цзылюциня?

Не успел этот указ выйти в свет, как Ли Фэн бросил очередной, пугающий, словно гром средь ясного неба, указ. Император дал ему название "Цзигу Лин", направленный непосредственно на военную службу в армии.

В соответствии с различными функциями по всей территории Великой Лян, в каждом регионе было установлено семь основных военных подразделений, которыми руководило по одному командиру. Эти командиры были отправлены в Цзяннань, Чжунъюань, Сайбей, западные земли и Наньцзян. Военным министерством координировались назначения и увольнения военнослужащих, денежные довольствия, пайки, военная броня и снаряжение. Остальные вопросы решались главнокомандующими пяти военных округов.

Аньдинхоу, на руках которого был жетон Черного Тигра, в критической ситуации мог взять командование войсками любого региона по всей стране.

Ли Фэн влиял на работу пяти основных регионов, но не прикасался к жетону Черного тигра в руках Аньдинхоу. Он назначил нескольких инспекторов в дополнение к нынешним командирам по регионам. Командиры подчинялись непосредственно военному министерству. Один раз в три года на эту должность назначался новый человек. Работа действующего командования состояла лишь в том, чтобы запросить у военного министерства "Цзигу Лин".

Если при переброске войск по "Цзигу Лин" солдаты не прибыли по приказу, действия командира, развернувшего войска, рассматривались как восстание против императорского двора.

Все военные силы, размещенные в пяти основных регионах, должны были соблюдать этот закон. За исключением Черного Железного Лагеря.

Когда о "Цзигу Лин" узнали среди народа, по всей Центральной Равнине пронеслась волна громких возмущений. Кого в такой ситуации будет заботить судьба простых механиков? Неужели "Чжан Лин" выеденного яйца не стоит [6]?

Император и придворные министры шумно спорили в течение всего года: трое из пяти командиров подали в отставку. Ситуация выходила из под контроля, что вызывало тревогу Аньдинхоу, служащего на северо-западной границе.

Маршал еще не успел выразить свое мнение по поводу указа Его Величества, вероятно искавшего смерти подобными указами, как оказался вынужден, отвердив кожу головы [7], отправиться в путешествие через всю империю, дабы укрепить боевой дух в регионах. Не смотря на трудности, ему пришлось вооружиться терпением и начать успокаивать сердца военнослужащих, мирясь с криками старых генералов. Стоило решить один вопрос, как незамедлительно возникал другой, отчего маршалу пришлось метаться по всей Центральной Равнине.

На первое полнолуние в вечер празднования фонарей [7,5], Гу Юнь вернулся в столицу, чтобы предоставить Императору ежегодный доклад. На выходе из города по всей улице было разбросано более пятидесяти платков молодых барышень и невесток [8]. Даже представить было сложно, какое войско прошло через столицу. Через несколько дней главная дорога в столицу была убрана. Даже пеленки расходовали не так расточительно.

Помимо военных, этим законом были обеспокоены и мирные жители. Ученые каждой библиотеки по всей Центральной Равнине не могли говорить ни о чем другом – каждый день пересуживали его снова и снова. И снова – этот указ, этот указ, указ, указ! Все неустанно спорили только о нем.

В стенах императорского двора, погруженного в тяжелую и безмолвную атмосферу под властью Императора Юань Хэ, наконец-то нашли, о чем поспорить.

Эта сумятица из-за нового указа продлилась до шестого года правления Лунань. Споры о "Цзигу Лин" до сих пор не прекращались. Император отказывался отзывать указ, в то же время, ему не хватало инспекторов на службу в регионы. Закон был подобен подвешенному в воздухе мечу, готовый в любую секунду перерубить одну из сторон. Никому не было известно, что ожидало после: победа Императора или его поражение.

В тот год стояла прохладная осень. С событий в Цзяннане прошло четыре года. Кости Вэй-вана давно остыли. Указ Императора исчерпал свой интерес, и никто о нем больше не говорил.

Возле казенного тракта Чжунгуаньцунь расположилась таверна, носившая название "Деревня Синхуа". Говорят, на территории всей Великой Лян "Деревня Синхуа" – самое распространенное название. Если где-то и стояла лавка по продаже алкоголя, восемь из десяти таких лавок носили название "Деревня Синхуа".

Осторожно приподняв дверную занавеску, порог таверны пересек молодой господин.

На вид ему было около двадцати лет. Он носил старый истрепанный халат и больше напоминал нищего ученого. Не смотря на это, молодой господин казался очень красивым и изящным – его высокую переносицу будто вырезал скульптор, а глаза излучали холод зимних звезд. Сторонний наблюдатель про себя не подумал бы, что молодой господин внушает страх, он скорее источал нежность яшмы.

Глаза любопытствующих начинали сиять с первого взгляда на молодого господина. Даже если долго разглядывать того с нескрываемым восхищением, наблюдатель не испытывал скуку, а скорее наоборот – чувствовал на душе нечто приятное, безмятежное.

Таверна была очень маленькой. Чтобы преодолеть ее порог, даже большой собаке пришлось бы пригнуться. Внутри таверны было всего два стола и сегодня они уже были заняты.

Хозяин таверны, выполнявший работу разносчика и полового, сидел и от нечего делать перебирал кости на счетах. Вошедший молодой господин неожиданно привлек его внимание. Хозяин молча выразил свой восторг, и немедленно сложил руки, чтобы поприветствовать гостя:

- Дорогой гость, господин, недостойный просит прощения! Так получилось, что все столы уже заняты, однако есть одно место, где вы могли бы остановиться и отдохнуть. Оно находится в пяти ли отсюда, может вы посетите его?

Бедный ученый не разозлился на слова хозяина таверны и ответил:

— Во время путешествия меня одолела жажда. Могу ли я побеспокоить хозяина и попросить наполнить мою флягу хорошим вином? Мне не нужно место.

Хозяин таверны принял протянутую флягу. Открыв крышку, он почувствовал, как в нос ударил сильный запах вина.

— Чжу Е Цин [9], очень хорошо...

Один из гостей выкрикнул с места:

— Молодой господин, прошу, присаживайтесь и отдохните! Вы можете сесть на мое место!

Молодой ученый не отказался и вежливо поблагодарил гостя таверны:

— Благодарю вас.

Не успев сесть на свободное место, молодой господин уловил нить разговора, что вели господа за соседним столом:

— Да что вы говорите? Я считаю, что наш Император очень хорош. Что плохого в том, что он решил взять все в свои руки? Позвольте мне высказать несколько неуважительных слов в отношении человека, которому ничего не удалось добиться. Тот, что целыми днями, если не вел беседы с постельничим, то читал священные писания Будды – разве это хороший Император?

Молодой господин не ожидал встретить людей, затрагивающих вопросы политики, особенно в этой таверне. Подняв глаза, он увидел перед собой пожилого мужчину в подвернутых штанах. У него были крепкие руки, а пальцы были запятнаны машинным маслом. Возможно, он работал механиком низшего ранга.

Рядом с ним сидел человек, больше похожий на пожилого фермера. Он немедленно возразил собеседнику:

— Да неужели? Взгляни на цену за рис! Неужели до появления этой династии ты видел рис дешевле?

Механик отметил, что у него появился достойный собеседник, и он продолжил с большим энтузиазмом:

— День назад я ездил в город и случайно подслушал в библиотеке разговор среди ученых. Когда они заговорили о "Цзигу Лин", какой-то желторотый студент начал нести чепуху о том, что своими действиями Император "ослабляет пограничные войска Великой Лян". Это же пустые разговоры, так смешно! Неужели вы все не застали восстание Вэй-вана? Небеса – высоко, император – далеко [10]. Если военные и питают какие-то коварные планы в отношении Его Величества, смело обсуждая всеобщую безопасность, разве в это все не будут втянуты несчастные, такие как мы, простые люди?

— Я слышал, как люди говорили, что при таком контроле военного министерства, кто знает, на сколько можно сократить военных расходов. Людям не придется платить большие налоги, разве это плохо?

После этих слов люди в таверне согласно закивали. Даже тот старик, что предложил молодому ученому занять его место, открыл рот и сказал:

— Даже Аньдинхоу не пошел против него, хотя другой уже взбеленился бы на его месте.

Поначалу молодой господин не обращал внимание на их болтовню, пока не услышал единственное слово: "Аньдинхоу". Он поднял глаза и спросил:

— Как все это связано с Аньдинхоу?

Старик ответил с улыбкой:

— Молодой господин еще не понял, что со стороны может показаться, что Император не вовлекал Черный Железный Лагерь в вопросы военной реформы, но на самом деле, он уже разделил военную власть маршала, бывшую в его руках.

Задумайтесь, если в будущем с "Цзигу Лин" можно будет мобилизовать войска со всех четырех сторон, что тогда делать с жетоном Черного Тигра в руках маршала? Те, кто мобилизует войска без "Цзигу Лин", будут считаться мятежниками. Если военное министерство не прикажет, кого же послушаются пять командиров? Военное министерство или маршала?

Молодой ученый засмеялся:

— Вот оно что... Простите за причиненное беспокойство. Ученик получил наставления.

Сказав это, он заметил, что хозяин таверны уже подготовил вино, давно перестав слушать чепуху жителей деревушки. Поблагодарив пожилого господина, уступившего ему место, молодой человек положил деньги и покинул заведение.

Уже за стенами таверны молодой ученый понял, что его уже поджидали, но отчего-то преследователю было неловко пересекаться с бедным ученым. Незнакомец, стоявший неподалеку быстро выразил свое почтение согласно правилам приличия и приблизился.

Молодой человек беспомощно потер лоб, размышляя: "У них получается все быстрее находить меня".

Под маской ученого скрывался Чан Гэн. Четыре года назад его "сопроводил" в столицу Черный Орел после большой ссоры с Гу Юнем.

В течении полугода Чан Гэн избегал всяческой похвалы со стороны Императора. Постоянно пересекаясь со стражей, он старался как можно быстрее выбраться из поместья Аньдинхоу. В конце концов, ему все-таки удалось сбежать.

Гу Юнь несколько раз посылал за ним людей, чтобы они преследовали принца. Противоборствующие стороны мучительно боролись друг с другом на протяжение года, пока Гу Юнь не осознал, что этот ребенок похож на юного орла, которого невозможно удержать. Маршал был вынужден пойти на компромисс и отпустить Чан Гэна.

Тем не менее, куда бы Чан Гэн не отправился, он все равно натыкался на людей из Черного Железного Лагеря, по пятам следовавших за ним.

Позже, по совету Ляо Жаня, Чан Гэн решил стать студентом безымянного народного мастера. Следуя за своим наставником, он посвятил дни непрерывным странствиям, путешествуя по всей стране, пересекая реки и горы, посещая места, куда никогда не ступал человек. В какие-то редкие моменты ему все-таки удавалось скрыться от Черного Железного Лагеря, промелькнув, словно дух, исчезая, как призрак [11].

Однако, стоило ему оказаться у любой почтовой станции, его начинали преследовать вновь. Он только прибыл в Чжунгуаньцунь, а молодого принца уже поджидал рядовой солдат.

Чан Гэн был давно не тем упрямым ребенком, который не знал, за кем следовать, не знал, кого слушаться. Он пресытился такой жизнью за юные годы. Не говоря ни слова, он потянул лошадь за собой и, подойдя к рядовому солдату, доброжелательно поинтересовался:

— Брат, наверное, вы устали, но позвольте вашему верному слуге получить ответ на один вопрос: с ифу все хорошо?

Молодой солдат был не очень хорош в мирских разговорах. Он не ожидал, что Чан Гэн подойдет к нему и заговорит.

— Ваше Высо... – неуклюже начал он. – Молодой господин, с мастером все хорошо. Он сказал, что если до конца года ситуация на границе уладится, он вернется домой на празднование Нового Года.

— Хорошо, – кивнул Чан Гэн. – Я вернусь в столицу через два дня.

По выражению его лица тяжело было понять, счастлив ли он или отправится в столицу вопреки желаниям.

Протянув молодому офицеру флягу с вином, он произнес:

— Брат проделал долгий путь, согрейтесь глотком вина.

Пусть солдат старался не придавать этому большого значения, все же он знал, что его внезапное появление было крайне нежелательным. Однако, вопреки ожиданиям, Чан Гэн не только не рассердился, но даже предложил ему выпить вина. На мгновение рядовой оказался совершенно сбит с толку от подобного жеста.

Он не посмел прикоснуться губами к горлышку фляги, нервно удерживая ее на небольшом расстоянии. Когда сделал глоток, он не посмел пролить ни одной капли. Затем обеими руками вернул флягу Чан Гэну и последовал пешком за его лошадью.

— Этой весной я отправился на северо-запад, – поделился Чан Гэн. – Ифу был занят военными делами – я не показывался, чтобы не беспокоить его. Шелковый Путь вовсю процветает. Кто знал, что море золотого песка может так быть переполнено людьми. Во всей Великой Лян не найти таких богатых мест, как Шелковый Путь.

Молодой солдат оглянулся и, убедившись, что их не подслушают, шепнул:

— Благодаря службе маршала за последние годы практически исчезли пустынные бандиты. Чтобы заняться торговлей, многие люди поселились вблизи Шелкового Пути. Повсюду можно встретить самые разные механизмы и безделушки. Маршал сказал, что если вам что-нибудь приглянется, он подарит это вам на Новый Год.

Чан Гэн выдержал короткую паузу, а затем едва слышно произнес:

— Я только хочу, чтобы он вернулся...

Молодой солдат не смог уловить глубокий смысл во фразе Чан Гэна, решив, что это был лишь случайно брошенный комментарий. Те, кто долго служил в армии, не умели льстить, поэтому солдат промолчал.

Ступая по казенному тракту Чжунгуаньцунь с совершенно обычным лицом, Чан Гэн ощущал, как в груди становилось теплее.

Он думал о том, что разлука подобна разбрызгиванию воды: если зачерпнуть обоими руками воду, небольшая часть непременно прольется. Даже киноварь гарцинии или нежно-зеленый цвет вермикулита [12] рано или поздно окажутся смытыми. Но, вопреки ожиданиям, образ Гу Юня и его имя уже были вырезаны на его костях. Если попытаться стереть эту метку, она будет только глубже и глубже врезаться в плоть.

Услышав, что Гу Юнь вернется в столицу в конце года – а сейчас было лишь начало осени – Чан Гэн был потрясен тем фактом, что спустя столько лет многие чувства вновь дали о себе знать, достаточно было ему вернуться домой. Ведомый чувствами тоски по дому, он выпалил, что "готов отправиться в столицу". Теперь эти слова заставили его почувствовать себя таким ничтожным. В этот момент он пожелал забрать свои слова обратно и бежать... бежать как можно дальше – на край света.

Силуэт хрупкой женщины, попавшийся на глаза, перебил его мысли. На спине она несла еще одного человека. С трудом передвигая ногами, женщина оказалась вынуждена останавливаться через каждые несколько шагов, чтобы немного отдохнуть. Она очень тяжело дышала. И плакала. Сделав еще шаг, она споткнулась о камень и упала на землю вместе со своей ношей.

Чан Гэн немедленно поспешил навстречу, обратившись к женщине:

— Тетушка, вы в порядке?

Неизвестно, какой путь она проделала пешком, но было видно, что она слишком устала, даже чтобы ответить. Она не успела открыть рот – ее глаза вновь наполнились слезами.

Чан Гэн на секунду испугался за здоровье этих двоих. Он не стал расспрашивать, почему она плачет. Он осторожно снял пожилого мужчину со спины женщины и проверил пульс на его запястье. Через мгновение Чан Гэн заключил:

— Его болезнь вызвана тем, что он долгое время не мог двигаться. В сочетании с огромным количеством подавляемого гнева это вызвало воспаление сердца. Он поправится, если применить несколько игл. Его жизнь вне опасности. Если вы доверяете мне, следуйте за мной.

Молодой солдат не ожидал, что Его Высочество так хорошо разбирается в медицине. Он подошел, чтобы помочь нести пожилого человека.

Чан Гэн позволил женщине сесть на коня, сам же ступал рядом и всю дорогу вел его под уздцы. Вскоре они прибыли в деревню. Он жил в небольшом изысканном доме, а за дверью, чуть в стороне, висела связка вяленого мяса.

Чан Гэн крепко привязал лошадь, затем толкнул дверь, и они дотащили больного старика до маленькой кровати. Вытащив из-под подушки коробку с серебряными иглами, Чан Гэн подвернул рукава и приступил к лечению иглами.

— Вы... живете здесь? – поинтересовался молодой солдат.

Быстро подняв взгляд, Чан Гэн коротко ответил с улыбкой на лице:

— Нет, это дом моего друга...

Не успел он договорить, как послышался чей-то голос:

— Вы снова явились без приглашения.

Приподняв дверную занавеску, в комнату вошла высокая и стройная женщина в белых одеждах. Солдат интуитивно напрягся – он вообще не заметил, как она появилась. Вместе с тем он почувствовал, что ее навыки значительно превышают его собственные.

Руки Чан Гэна умело продолжали работать с иглами. На его лице не было и тени смущения.

— Госпожа Чэнь, я думал, вас нет дома.

Это была Чэнь Цинсюй из Линь Юань, с которой они встретились в этом году посреди Восточного моря.

Примечания:

击鼓 (jī gǔ), из идиомы 击鼓鸣金 (jī gǔ míng jīn) – «бить в барабаны и слышать звуки гонга» – «исполнять приказ и напасть на противника или отступать».

2. Цитата из книги "Дао дэ Цзин" ("Книга о Пути и Добродетели") Лао-цзы.

Дословно фразу можно перевести как «приготовление этого блюда требует от повара соблюдения спокойствия и осторожности».

Это означает, что если в блюдо добавить слишком много мелкой рыбки, то она развалится. В контексте новеллы: если слишком сильно вмешиваться в дела простых людей при управлении страной, это вызовет народные беспорядки.

3. «Западные земли», «западные страны» (напр. Западный Китай, Средняя Азия, Центральная Азия, Индия)

4. 蛮 – mán – сущ.

1) ист.* мань (некитайские племена на юге Китая)

2) «инородец», «варвар», «дикарь»; бран.: «иностранец»; «инородческий», «некитайский».

5. 卖身 – màishēn

1) «торговать своим телом»; «заниматься проституцией»;

2) «продать себя [в рабство]».

6.鸡毛蒜皮 — jīmáo suànpí — «куриный пух и чесночная шелуха»; «выеденного яйца не стоит» (обр. о нестоящем человеке, дрянной вещи, мелком деле); «мелочь», «пустяк», «сущий пустяк».

7. 硬着头皮 — yìngzhe tóupí — «отвердив кожу головы»; обр.: «с упорством»; «скрепя сердце»; «через не хочу», «заставляя себя».

7.5 Канун Нового Года

8. Когда войска проходят через столицу, барышня бросает платок в сторону солдата, которого она находит красивым.

9. 竹叶青 – zhúyèqīng - «Зелень листьев бамбука» (травяная настойка на базе гаоляновой водки).

10. 天高皇帝远 — tiān gāohuángdìyuǎn – «небеса – высоко, император – далеко».

обр.:

1) медлительное (запоздалое) правосудие;

2) каждый может делать что хочет, ничего не опасаясь.

11. 神出鬼没 — shénchūguǐmò — «появляться как дух и исчезать как призрак» (обр. в знач.: «мгновенно», «как по волшебству»; «неуловимо»).

12. Вермикули́т — минерал из группы гидрослюд, имеющих слоистую структуру.

Представляет собой крупные пластинчатые кристаллы золотисто-жёлтого или бурого цвета. При нагревании из пластинок образуются червеобразные столбики или нити золотистого или серебристого цвета с поперечным делением на тончайшие чешуйки (вспученный вермикулит). Обожжённые массы вермикулита свободно плавают на поверхности воды.

Глава 38 - Воссоединение

Он не видел Гу Юня больше четырех лет. Его тоска по нему и то, насколько сильно он скучал – эти чувства, копясь, превратились в огромную гору. И каждый раз смотря на нее, Чан Гэн не мог не испытывать страха, раздиравшего его грудь, что эта самая гора может рухнуть от малейшего порыва ветра.

***

Несмотря на то, что в дом Чэнь Цинсюй вновь пришли без приглашения, на ее лице не отразилось и тени гнева. Похоже, она давно привыкла к тому, что ее дом посещают незваные гости.

Она отложила собранные травы и соединила руки, любезно приветствуя гостей:

— Меня зовут Чэнь, я – лекарь из Цзянху.

Она так назвалась, но ее манеры скорее принадлежали девушке из высокопоставленной и богатой семьи. Чэнь Цинсюй не улыбалась, выражение ее лица по-прежнему отображало полнейшее хладнокровие. Прибывшая со стариком женщина ничем не могла помочь Чан Гэну, и сама чувствовала себя очень плохо. Она не ответила, но мгновением позже нашла в себе силы поприветствовать вошедшую госпожу глубоким поклоном.

Чэнь Цинсюй взглянула на Чан Гэна, умело проводящего иглоукалывание, и сказала:

— Он вполне может считаться моим полу-учеником. Воскресить человека он, конечно, не может, но прекрасно справляется с обычными болезнями. Старшая сестра, пожалуйста, не беспокойтесь!

Судя лишь по внешности госпожи, было трудно угадать, сколько ей было лет, однако характер ее одеяния подсказывал, что перед ними стояла юная барышня. Сердце молодого солдата, как барабан, забилось в груди.

Это получается, что Его Высочество безо всякого стеснения вошел в комнату незамужней девушки, даже не поприветствовав ее должным образом. Пускай она лекарь, но разве... это уместно? А если обратить внимание на то, как уверенно он работает с иглами, кто мог знать, сколько раз он наведывался сюда?

В столице, где во многих домах большое внимание уделялось манерам и правилам этикета, даже муж и жена, намереваясь встретиться друг с другом, были обязаны сначала послать слугу, чтобы тот доставил надлежащее сообщение.

Хотя она была женщиной из Цзянху, где не обращали внимание на простые правила вежливости...

Молодой солдат впервые встретился с Чан Гэном и последовал за ним, но сейчас его не отпускали мысли о том, какие же отношения могли сложиться между этой женщиной и Его Императорским Высочеством. Он даже представить не мог, как разозлится Гу Юнь, узнав об этом. Сердце рядового готовилось вырваться из груди. Ему казалось, он вот-вот заревет в голос от того, что совершенно не знает, как доложить об этом маршалу.

Пока присутствующие в комнате беседовали, пожилой мужчина несколько раз кашлянул, приходя в сознание.

Чан Гэн не побрезговал и взял с тумбы плевательницу, чтобы мужчина мог сплюнуть накопившуюся во рту слюну.

Едва завидев, что старику уже лучше, женщина не смогла сдержать безграничного счастья и неустанно выказывала слова благодарности господину. Чэнь Цинсюй протянула Чан Гэну полотенце и посоветовала:

— Сходи, выпиши рецепт, а я пока осмотрю его.

Она говорила очень тихо, но произнесенная фраза напомнила не заурядную просьбу, а скорее приказ. Чан Гэн ничего не ответил – развернул листок бумаги и надолго погрузился в раздумья, прежде чем записать рецепт.

Молодой солдат выпучил глаза. Находясь рядом с Гу Юнем, он не раз слышал, как тот упоминал, что Его Высочество уже давно вырос, и маршал уже не может управлять им. Было очевидно, что нынешний Чан Гэн вел себя гораздо лучше, по сравнению с теми же детишками из школы. Он уже не походил на ребенка, что рассорился с Аньдинхоу в раннем возрасте.

Солдат окончательно запутался в собственных размышлениях. А Чэнь Цинсюй начала разговор с женщиной.

Заметив, что состояние пациентки улучшилось, госпожа лекарь заметно расслабилась. Разговор продолжался, и внезапно солдат понял, что нездоровье тех двоих оказалось связано с новым указом Императора о землях и фермерских марионетках. У местного населения больше не осталось земель для сельскохозяйственных работ. Несмотря на то, что императорский двор издал указ, запрещающий чиновникам плохо обращаться с жителями и фермерами, но по прошествии времени кто удосужится кормить простых людей, которым больше негде выращивать рис себе на пропитание?

Нехватка марионеток также становилась обычным явлением в это тяжелое время. Те, кто занимался производством фермерских марионеток, постепенно все чаще показывали свою раздражительность. Со временем разнесенные по нескольким фракциям механики, торговцы, землевладельцы и фермеры начали понимать, что они уже не зависели друг от друга, что каждый сам по себе, и теперь они могли быть только врагами.

Муж этой женщины отказался сидеть сложа руки, пока другие, выражая свой гнев и недовольство, пытались чего-то добиться. Он отправился на юг в поисках работы вместе со своими земляками. С момента его отъезда от него не было никаких известий...

К тому времени в семье этой женщины заболел старый свекр. Совсем еще маленькие дети не могли помогать по хозяйству. В это же время из деревни уехал и деревенский лекарь, ведомый скукой из-за отсутствия работы. У женщины не оставалось иного выбора, кроме того, как в одиночку повсюду искать любого другого врача, неся на себе отца мужа.

Услышав эту историю, Чэнь Цинсюй нахмурилась.

— Юг? На юге в этом году произошло масштабное наводнение. И после бедствия там еще ничего не привели в порядок. Как можно искать там работу?

Женщина в растерянности опустила взгляд. Она всю жизнь провела в горной деревушке и не знала ничего за пределами кусочка земли под собственным домом. Она не догадывалась, что в этом мире есть другие места, где могло произойти все что угодно.

Выписывая рецепт, Чан Гэн поинтересовался у женщины:

— Смогла ли тетушка в этом году получить пищевое довольствие?

Услышав вопрос, женщина взглянула на лежащего в кровати свекра и с грустью поведала:

— Честно говоря... Нет. Я... уже в том возрасте, когда человек не готов драться за еду у дверей чиновников. К счастью, в этом году цены на продовольствие были довольно низкими. В семье оставалось немного сбережений, и мы пока могли себе позволить кое-что купить.

Чан Гэн догадывался, что эти люди принадлежали семьям, работавшим фермерами на протяжении нескольких поколений – они не привыкли тратить деньги. Каждая подобная трата походила на пронзающий сердце нож. Иначе почему она не вызвала повозку, а решила тащить свекра на своей спине, преодолевая тысячи дорог шаг за шагом на своих двоих?

— Разве у императорского двора нет общественной земли? – поинтересовалась Чэнь Цинсюй. – Я слышала, что после того, как ежегодно в императорскую казну поступает собранный налог, назначенный чиновник обязан распределить ресурсы между простыми людьми.

Женщина горько улыбнулась и ответила:

— Нашу землю запретили использовать для посадки семян – она заброшена уже два года.

— Почему? – спросил Чан Гэн. – Из-за обедневшей почвы?

— Я слышала, это потому, что наш дом и поля находятся рядом с усадьбой одного чинуши. Начальник округа хотел воспользоваться этой землей, чтобы построить на ней молельню. Но представители вышестоящих рангов по каким-то причинам отказывали ему. Обе стороны ходили туда-сюда. В конце концов, они так и не пришли к согласию. С тех пор земля пришла в запустение.

После слов женщины все в комнате замолчали.

— Три доли гор и шесть долей рек, а им нужно только одно поле, но и его они погубили, – вздохнула Чэнь Цинсюй. – Как эти люди вообще...

Чан Гэн молчал. Никто не знал, о чем он думал. Он быстро закончил выписывать рецепт и протянул его Чэнь Цинсюй на проверку.

— Мм... Все в порядке. Сестра, пожалуйста, пройдемте со мной – у меня осталось в запасе немного лекарств, и вам не нужно будет волноваться об их покупке, – она провела женщину в дальнюю комнату, где хранились снадобья. Все это время молодую госпожу неустанно продолжали благодарить за помощь.

Когда они ушли, солдат из Черного Железного Лагеря сразу почувствовал облегчение и неспешно подошел к Чан Гэну. Рядовой не проронил ни слова – просто следовал за ним. Чем бы молодой человек не собирался заняться, солдат закатывал рукава и старался сделать это для него первым.

Ему понадобилось немного времени, прежде чем он взялся за бумагу и перо. Записав первое предложение, он произнес твердым голосом:

— Молодой господин хорошо знаком с этим местом.

— Мм... Я часто останавливаюсь здесь, когда езжу в Чжунгуаньцунь, – ответил Чан Гэн.

Что?! Одинокий мужчина и одинокая женщина?!

Солдат зарделся. Внезапно он понял всю важность своей миссии. Если он с ней не справится, то возможно, когда он вернется, Аньдинхоу собственным ножом превратит его в плевательницу.

Чан Гэн заметил выражение лица рядового. Он выглядел так, будто секунду назад его ударило молнией. Однако теперь Чан Гэн сообразил, о чем раздумывал этот солдат и быстро, с улыбкой на лице, пояснил:

— О чем ты подумал? Разумеется, это дом госпожи Чэнь, но большую часть времени ее не бывает дома. Обычно здесь пусто.

Ее друзья из Цзянху, кто бы из них сюда ни приехал, могли отдохнуть тут несколько дней. Если случалось так, что она тоже бывала дома – женщины могли остаться, но мужчинам приходилось искать себе другое место. Я хотел предложить вам отдохнуть здесь пару дней, однако госпожа Чэнь вернулась, и нам двоим необходимо найти постоялый двор.

Молодой солдат расслабился, и его сердце почувствовало облегчение.

— Ох... – выдохнул он про себя.

Но не успел рядовой окончательно успокоиться, как снова напрягся. Ему пришло в голову жалостливое: "Несмотря на то, что он – четвертый принц, ему бы стоило немного сэкономить денег на постоялый двор..."

Окинув взглядом поношенные одежды Чан Гэна, он не мог не выказать своего мнения:

— Если бы марш... Господин узнает, что молодой хозяин живет в таких нелегких условиях во внешнем мире, ему будет нестерпимо грустно...

Он не был хорош в беседах. Он привык выражать себя с помощью действий, поэтому – если он иногда и мог начать разговор о подобных вещах – он чувствовал себя самым искренним человеком на свете.

Однако на сердце Чан Гэна стало лишь тяжелей, и он не сумел тут же ответить солдату.

Чэнь Цинсюй закончила выдавать женщине лекарства. Когда они вернулись, госпожа лекарь нахмурилась, взглянув Чан Гэну в глаза.

— Спокойствие, разве я не говорила тебе об этом?

Чан Гэн пришел в себя и горько улыбнулся.

Чэнь Цинсюй действительно была его полу-учителем.

Два года назад, во время очередного приступа, наставник Чан Гэна узнал о Кости Нечистоты. Тайна, о которой знали лишь небо и юноша, в конце концов, вырвалась в свет.

Тогда наставник сказал ему, что не очень хорошо разбирается в медицине, поэтому они начали ездить по разным местам, пока на востоке, наконец, не встретились с Чэнь Цинсюй. К сожалению, секрет исцеления от Кости Нечистоты принадлежал только Северной маньской Ведьме, и даже доктор Чэнь, с ее широкими познаниями в медицине, не смогла отыскать лекарство. Единственное, чем она могла помочь, – прописать ему успокоительный эликсир сильнейшего действия, чтобы Чан Гэн мог сохранять контроль над собой, пока она занимается исследованием его недуга.

Тогда Чан Гэн решил поговорить с ней о делах Гу Юня и осторожно поинтересовался:

— Госпожа Чэнь, есть ли в этом мире человек, чьи глаза и уши иногда работают, а иногда – нет?

Чэнь Цинсюй, конечно же, догадалась, о ком говорил Чан Гэн. Однако она не имела права рассказывать ему всей правды. Она просто ответила:

— Да.

Но Чан Гэн задал еще один вопрос:

— Тогда при каких условиях можно облегчить страдания с помощью лекарства, а при каких – нет?

— Это невозможно, если человек родился с этой болезнью, – разъяснила Чэнь Цинсюй. – Что же касается повреждений, полученных при травме во время взросления, – такие необходимо оценивать уже в индивидуальном порядке. Возможно, лекарство может помочь тем, кто был отравлен.

Она предположила, что Чан Гэн осторожно заговорил с ней о болезни, чтобы потом спросить непосредственно про Гу Юня, однако он этого не сделал. И в тот момент она поняла, что, похоже, недооценила проницательность и остроту ума этого паренька.

Получив ответ, Чан Гэн сначала долго молчал, а после он начал умолять ее принять его в качестве своего ученика.

Несколько поколений семьи Чэнь были искусными врачевателями. Они уделяли много времени и внимания своим манерам, но, в то же время, внутри их семьи соблюдалось еще одно неукоснительное правило: "Практиковать медицину для спасения жизней". Их род не относился к тем эксцентричным "богоподобным" врачам, о которых судачили в народе или описывали в книгах – отбирающих себе пациентов с неизлечимыми заболеваниями в надежде спасти их, способных "видеть все болезни" – такая практика категорически не приветствовалась в семье Чэнь.

Госпожа Чэнь могла исцелять тяжелые травмы и заболевания, лечить отравления необычными ядами, или же помочь с детской простудой. Она с радостью принимала беременных женщин и помогала принять роды.

Она не относилась к своим знаниям, как к бесценному сокровищу, что держала бы при себе, скрывая от всех. К тому же не существовало правила: "знания семьи не могут быть переданы посторонним лицам". Если бы кто-то ее попросил – она бы его научила. Но госпожа Чэнь как-то упомянула, что сама еще не закончила школу и не посмела бы принять ученика, поэтому ее можно было считать лишь "полу-учителем".

Поместье семьи Чэнь находилось в Тайюань. Чэнь Цинсюй обычно не останавливалась на юге осенью и зимой. Чан Гэн мог только предположить: если она все еще в Чжунгуаньцунь, возможно, у нее еще остались какие-то незаконченные дела. Чан Гэн достал сумку и протянул молодому солдату деньги, чтобы тот вызвал повозку для женщины и ее свекра.

Как молодой солдат мог осмелиться взять деньги из рук бедного четвертого принца? Несколько раз отказавшись, он убежал в сторону прибывшей повозки.

Когда все ушли, Чэнь Цинсюй достала особый мешочек и произнесла:

— Очень хорошо, что мы встретились тут. Я приготовила для тебя новую порцию успокаивающего эликсира. Попробуй.

Чан Гэн поблагодарил ее, взял немного лекарства и осторожно убрал в сумку.

У Чэнь Циньсюй заблестели глаза, стоило ей обратить внимание на сумку Чан Гэна. Она отметила, что на ней не было головокружительно пестрых и сложных рисунков вроде "утка-мандаринка плещется в воде" или "летающие бабочки".

Внутри сумка была обшита чистым шелком, а снаружи покрывалась тонким, мягким слоем кожи. На самой коже виднелся незамысловатый узор, напоминавший резьбу на рукояти клинка. Такой же узор был выгравирован на железном браслете, внутри которого скрывались тонкие ножи, стремившиеся вырваться наружу. Сами ножи были сделаны очень искусно.

— Откуда у тебя эта сумка? – поинтересовалась госпожа. – Она необыкновенно прелестна...

— Я сам ее сделал, – улыбнулся Чан Гэн. – Хотите такою же?

Чэнь Цинсюй ничего не ответила.

Лекарь Чэнь, выражение лица которой оставалось непоколебимо спокойным даже перед взорами тысячного войска, в эту секунду почувствовала себя неловко.

— Она очень прочная, – заверил Чан Гэн. – Ах, да, я хотел спросить: фестиваль середины осени [1] уже закончился. Почему вы все еще здесь, в Чжунгуаньцунь?

— Аньдинхоу отправится на юг, пересекая Чжунгуаньцунь. Он попросил меня встретиться с ним, – объяснила Чэнь Цинсюй. – Ты разве не знал?

Круг Фэн-шуй снова перевернулся, и теперь неловко себя чувствовал совсем другой человек.

Как говорить, Чан Гэн вспомнил лишь спустя минуту молчания, продлившуюся целую вечность. Он очнулся благодаря приятному аромату эликсира.

— Нет, я не знал, что мой ифу... Зачем ему отправляться на юг?

Чэнь Цинсюй удивилась:

— Аньдинхоу покинул северо-западную границу, потому что у него могут появиться военные дела и другие вопросы, касающиеся армии. Я могу судить лишь по нескольким брошенным мне словам, не более. Зачем ему рассказывать мне о своих планах?

— Но младший брат из Черного Железного Лагеря сказал мне, что он вернется на Новый Год...

Услышав слова Чан Гэна, Чэнь Цинсюй еще больше запуталась.

— Праздник хризантем еще не прошел [1]. Вернется ли Аньдинхоу на Новый Год или нет – разве это не зависит о того, где ему прикажут нести службу?

Чан Гэн был в замешательстве. И тут он рассмеялся, понимая, каким же глупцом он был. Достаточно было подумать о том, что только такие, как он – кто постоянно стремится к чему-то и, одновременно, это чего-то страшиться, – будут считать срок в три-четыре месяца пустяком.

— Я подумала, что ты пришел сюда, потому что знаешь об этом. Оказалось, что это просто совпадение, – вслух размышляла Чэнь Цинсюй. – В письме он указал, что прибудет через несколько дней. Если ты никуда не торопишься, то дождись его.

Чан Гэн от растерянности издал невнятный звук в знак согласия. Его мысли уже давно улетели за тысячи ли [2] прочь.

Чэнь Цинсюй подошла к Чан Гэну и закричала ему прямо в ухо:

— Чан Гэн! Чан Гэн!

Лишь тогда Чан Гэн наконец-то пришел в себя.

Чэнь Цинсюй вновь заговорила со всей строгостью в голосе:

— Я уже говорила тебе, что мой эликсир не является противоядием. Это всего-навсего простая формула, которая может помочь тебе немного успокоить нервы.

Чтобы Кость Нечистоты не тревожила, необходимо учиться не поддаваться тревогам. Все мысли, что беспокоят тебя, что забираются в твое сердце, – будут пищей для яда. Только сегодня за короткий промежуток времени твой разум уже дважды рассеивался. Что, в конце то концов, происходит с тобой?

— Мне жаль... – ответил Чан Гэн и опустил свой взгляд. Он больше не хотел возвращаться к этой теме и поспешил перевести разговор в иное русло: к вопросу о рецепте, который он только что выписал.

Он думал о том, как Чэнь Цинсюй путешествовала по стране, излечив множество тяжелых заболеваний, исцеляя бесчисленные раны на смертной плоти. Но знала ли она, как спасти человеческое сердце?

Вернув пациентов домой, молодой солдат Черного Железного Лагеря поспешил обратно. Увидев, что Чан Гэн остался на том же месте и не бросил солдата на произвол судьбы, он почувствовал облегчение.

Чан Гэн позаимствовал несколько книг из серии "Классика фармацевтики" и, попрощавшись с Чэнь Цинсюй, взял с собой молодого солдата. Так они вдвоем отправились в соседний город на поиски постоялого двора.

Осенние цикады и прочие насекомые с наступлением вечера стрекотали более зычно.

Чан Гэн положил успокаивающий эликсир рядом со своей подушкой, ощущая, что на этот раз лекарство госпожи Чэнь не очень ему помогало. Оно не только не успокаивало, но и заставляло чувствовать себя еще более взволнованным. Не успел он закрыть глаза, как проснулся среди ночи. В конце концов, от нечего делать молодой человек зажег свет и принялся читать.

Когда сгорела первая миска лампового масла, Чан Гэн прочитал две с половиной из трех книг "Классики фармацевтики". До самого рассвета он так и не смог заснуть.

В недра его груди, казалось, тайно разместили золотой короб, извергающий белый пар, что продолжал сжигать нескончаемые запасы Цзылюцзиня.

Чан Гэн неоднократно уговаривал себе сохранять спокойствие. Он повторял эти слова десятки тысяч раз, заставляя вторить их сердцем. Гу Юнь собирался вскоре приехать сюда – сможет ли Чан Гэн невозмутимо разговаривать с ним? Он не мог себе этого даже представить. Его безудержное влечение к нему и постоянные тревоги переплелись вокруг его костей. Каждую минуту – нет, каждую секунду – его сердце нещадно сжимала лоза, покрытая острыми шипами, и болезненно впивалась в плоть все глубже и глубже. Этот самообман оказался совершенно бесполезен...

Ранним утром следующего дня Чан Гэн обратился к молодому солдату:

— Младший брат, скажи, если ты захочешь отправиться на юг, пересекая Чжунгуаньцунь и направляясь в Синьцзян, какой путь ты выберешь?

— Если бы это был вопрос служебных дел, – быстро ответил солдат, – естественно, я пошел бы по казенному тракту. Если вопрос касается другого, я бы действовал по своему усмотрению – трудно сказать. Возможно, я мог бы пересечь горы или перемещаться вдоль прибрежной полосы.

Чан Гэн молча кивнул.

И тут рядовой остолбенел в крайнем изумлении. Он заметил, что Чан Гэн сменил поношенные одежды, которые он носил во время путешествия по Цзянху. Новый наряд пускай и не выглядел роскошно, однако он казался весьма изысканным, тонко намекавшим на принадлежность господина к благородному сану – представляя, если не знатный род, то, по крайней мере, богатый дом.

За одну ночь Чан Гэн превратился из бедного студента в настоящего молодого господина. Разумеется, обращение к нему хозяина постоялого двора не могло не стать более уважительным, чем раньше.

Надевая изящные одежды, он каждый день ездил верхом по казенному тракту. Никто не знал, ожидал ли он кого-то или просто показушничал.

Конечно же, как и любая одежда, эта не могла не испачкаться. Возвращаясь к концу дня, молодой человек с сожалением подмечал, что его одежды покрылись слоем пыли. Чан Гэн не хотел никого обременять, поэтому он тщательным образом отстирывал их сам. У него не было других вариантов, поэтому приходилось приводить одежду в порядок самостоятельно, ведь у Чан Гэна в запасе было всего два комплекта одежды "молодого господина". Если бы он не трудился так усердно, у него попросту не осталось бы другой одежды, в которую мог бы переодеться.

Каждый новый день, когда Чан Гэн садился на лошадь, его голову неизменно посещала горькая мысль: "Возможно, мне стоит уйти".

Он не видел Гу Юня больше четырех лет. Его тоска по нему и то, насколько сильно он скучал – эти чувства, копясь, превратились в огромную гору. И каждый раз смотря на нее, Чан Гэн не мог не испытывать страха, раздиравшего его грудь, что эта самая гора может рухнуть от малейшего порыва ветра.

Он так хотел сбежать, но не мог. Каждый день он неизменно сражался с самим собой. До сих пор не найдя решение, он вновь и вновь появлялся на официальном тракте. Тратя дни, Чан Гэн мог только плыть по течению. Он весь день питался ветром и песком, но дорогу не пробегал даже кролик. Возвращаясь поздним вечером обратно, он каждый раз обещал себе: "Я подожду еще завтра утром, а потом сбегу на всю жизнь".

На следующий день он забирал свои слова обратно и возвращался на казенную дорогу.

Ворох противоречивых мыслей и чувств захлестнули Чан Гэна – последние пять дней он пребывал в этом неотвратимом безумии. К вечеру пятого дня, когда молодой человек уже повернул своего коня, чтобы возвратиться на постоялый двор – он замедлил свой ход, чтобы полюбоваться заходящим на западе солнцем, окрасившим небо в кроваво-красные цвета. Это зрелище казалось ему невероятным. Он не мог сдержаться от такой красоты и остановился, позволяя лошади насладиться травой. И тут Чан Гэн вспомнил о том, чем он занимался последние несколько дней. Он не знал, смеяться или плакать. "Если Ляо Жань узнает об этом, он, наверное, будет смеяться, пока не выпадут зубы," – подумал Чан Гэн.

В этот момент молодой человек внезапно услышал позади себя звук конских копыт. Он развернул лошадь, чтобы отойти с дороги. Когда он инстинктивно оглянулся, то увидел множество больших и сильных коней, стремительно бегущих вперед. Они все быстрее и быстрее сокращали дистанцию между ними. Позади ряда скакунов промелькнул запряженный экипаж.

Издали кавалерия казалась одета в обычные наряды. Они выглядели так же, как и все остальные путешественники, какие очень спешили куда-то.

Никто не знал, почему, но сердце Чан Гэна внезапно начало биться быстрее.

Примечания:

1. Фестиваль середины осени...

重阳 - chóngyáng – 9-е число 9-го лунного месяца, праздник двойной девятки, праздник хризантем (народный праздник в Китае).

2. «Ли» — название двух китайских единиц измерения расстояния:

первая — кит. 市里 или кит. 里, Lǐ — для больших расстояний, в древности ли (里) составляла 300 или 360 шагов (步, бу), стандартизированное метрическое значение — 500 метров;

вторая — кит. 市厘, стандартизированное метрическое значение которой составляло ⅓ мм. В китайском языке эти слова пишутся разными иероглифами и произносятся разным тоном.

Глава 39 - Разбойное нападение

«Как сладки речи этого ребенка, — подумал Гу Юнь. — Это слишком опасно».

***

Сквозь завывания порывистого ветра и мерный цокот подков Шэнь И сумел уловить неприятные звуки из экипажа и понял: внутри было что-то не так. Он подогнал лошадь поближе и пересекся взглядом с Гу Юнем. Имитируя жест дурноты, Шэнь И прижал к груди свободную руку, безмолвно спрашивая, как поступить, если человека из экипажа сейчас вырвет.

Гу Юнь усмехнулся, одним своим выражением лица подсказав ответ: мол, так ему и надо; а ты будешь хорошим подчиненным и как следует уберешь за ним.

Гу Юнь отправился на юг из-за похорон члена семьи Фу Чжичэна, главы министерства военной разведки. Только что скончалась пожилая матушка генерала Фу, поэтому тот направил в императорский двор письмо с просьбой разрешить ему на время оставить свой пост и вернуться домой, дабы он мог выразить свое сыновнее благочестие.

На самом деле «похороны» оказались подходящим предлогом отойти от службы, чего ни один чиновник прежде не мог позволить себе.

Если главнокомандующий отправится в увольнение на несколько лет, кто будет исполнять его долг и нести ответственность за солдат, если начнется полномасштабная война?

Более того, во всей Великой Лян не осталось того, кто не знал о связах генерала Фу — прежде он считался главой отряда разбойников. В свое время старый Аньдинхоу умудрился разбить его банду и привлечь на свою сторону. Время от времени Император не мог сдержаться и бросал в сторону чиновника резкие фразы, но генерал Фу был не из тех, кто обращает внимание на подобное.

Фу Чжичэн не скрывал своего недовольства указом «Цзигу Лин». Ко всему прочему, в этом году ему пришлось столкнуться с последствиями разрушительных наводнений. Южная граница погрузились в чудовищный хаос — погибло множество людей. В такой ситуации генералу не стоило даже задумываться о том, чтобы оставить границу без обороны, тем самым подвергнув опасности императорский двор.

В экипаже расположился представитель военного министерства, господин Сунь Цзяо — верный сторонник указа «Цзигу Лин». Император послал его в качестве уполномоченного «фусюй» [1] с целью успокоить верноподданного Великой Лян. Однако господин Сунь неожиданно для всех испугался. Он кричал и плакал, уверяя Его Величество, что готов отправиться в путь, жертвуя собой ради страны, но больше всего боялся, что уже не сможет вернуться обратно, если его отправят в путь/на это задание.

Император оказался в безвыходном положении. Он отдал приказ отправить чиновника на северо-западную границу, чтобы передать золотую бирку [2] и военное распоряжение, взвалив поддержку этого тягостного и совершенно бесполезного дела на плечи Гу Юня.

Маршал работал на износ в течение целого года. Вынужденный непрестанно подтирать зад Его Величеству, он испытывал ужасное раздражение. Однако у Гу Юня не оставалось иного выхода. Ему приходилось следовать за Императором, признавая его «справедливые» доводы. И сейчас ему приказали маяться с этим бесстыдником — господином Сунь.

Проезжая мимо Шучжун [3], Гу Юнь воспользовался удачным стечением обстоятельств и поручил написать для Чэнь Цинсюй письмо, договорившись встретиться с ней в Чжунгуаньцунь.

За последние несколько лет Гу Юнь заметил, что лекарство, созданноедоктором Чэнь — дедом госпожи лекаря — в далеком прошлом, начало терять свою эффективность. Раньше одного приема хватало на четыре-пять дней, теперь он оказался вынужден принимать лекарство каждые два дня.

Когда они свернули на казенный тракт, Гу Юнь заметил одинокого господина верхом на коне, следовавшего вдоль обочины. Поначалу он не придал этому никакого значения. Однако, проезжая мимо, он снова обратил внимание на молодого всадника... и в тотчас поймал на себе... мимолетный взгляд...

Превосходный скакун маршала устремился прочь, и Гу Юнь не успел отреагировать вовремя...

Когда он интуитивно крепко вцепился в поводья и с силой потянул за них, конь заржал и поднялся на дыбы, высоко задирая передние копыта. Опустившись на землю и описав полукруг, он двинулся в обратном направлении. Приблизившись, Гу Юнь уставился на молодого человека. Как такое возможно? Этот господин казался ему столь знакомым, в то же время он никак мог припомнить, кто стоял перед ним.

«Не может такого быть, — подумал Гу Юнь. — Неужели я ошибочно принял чужака за того человека, о ком неустанно думаю каждый день?»

Тут к нему подошел Шэнь И:

— Что?.. Ох!

Молодой солдат из Черного Железного Лагеря, внезапно оказавшийся возле Чан Гэна, наконец-то опомнился и поспешил обратиться к Гу Юню:

— Маршал!

Конь Аньдинхоу выглядел чем-то напуганным — он слегка приподнимал переднюю ногу, фырчал и бил об землю копытом.

В этот момент Чан Гэн боялся, что не сможет успокоить сердце, бешено бьющеесяв груди , даже если кто-то нечаянно бросит в него целую гору успокоительных эликсиров. Разум его вдруг оказался совершенно пуст — в голове не мелькнуло ни единой мысли. Он продолжил непоколебимо восседать на своем коне, не имея силы проронить и слова — будто на языке распустился гигантский лотос, заполнив весь рот.

Чан Гэну оставалось полагаться только на собственные инстинкты. Он слабо улыбнулся.

— Чан Гэн?.. — робко спросил Гу Юнь.

Два слова ударили громом средь ясного неба, оглушая Чан Гэна раскатами. Он старался не терять головы, натягивая маску невозмутимости, однако все равно в смятении чуть опустил лицо — ему попросту не удавалось держать себя в руках.

— Я как раз проходил через Шучжун и случайно услышал от тетушки Чэнь, что скоро мой ифу проедет тут. Я решил задержаться на несколько дней. Но не ожидал, что смогу встретиться с тобой во время прогулки.

Рядовой солдат вытаращил глаза, растерянно рассуждая: «Каждый день с раннего утра он готовил одежду и отправлялся на казенный тракт... просто чтобы прогуляться?!»

Он пристально оглядел лошадь Чан Гэна, размышляя о том, что под шкурой, должно быть, спрятан не обычный, а какой-то сказочный конь.

Дверь экипажа с грохотом отворилась. Господин Сунь с пренебрежением покосился на волнующую сцену встречи отца и сына после долгой разлуки. Внезапно пошатнувшись, он быстро покинул экипаж, а затем его вырвало.

Наконец, Чан Гэн вспомнил, как дышать, и драгоценный воздух ворвался в его грудь пьянящим потоком. Он склонил голову, разглядывая чиновника из военного министерства, который в данный момент больше походил на больного цыпленка. Притворившись удивленным, Чан Гэн осторожно поинтересовался:

— Я сказал нечто столь отвратительное?

Гу Юнь засмеялся.

Несмотря на то, что маршал Гу был осведомлен о местонахождении Чан Гэна, он не мог предположить, что за последние несколько лет мальчик изменится подобным образом. Чан Гэн будто заново родился и сменил кости [4].

На мгновение Гу Юнь начисто позабыл их прошлую встречу, когда они расстались в страшной ссоре; забыл утомительно долгие дни, когда между ними шла холодная война [5], когда он упрямо отправлял людей для тщательной слежки за упрямым мальчишкой.

Маршал был поражен осознанием того факта, что сумел узнать Чан Гэна и вовремя остановился. Мальчик — начиная от его движений и поведения, заканчивая улыбкой на лице — действительно очень изменился.

Время пролетело перед глазами Гу Юня, и он прикинул на пальцах — конечно же! Как Чан Гэн мог оставаться прежним? Ведь прошло уже больше четырех лет!

Шэнь И подошел ближе и улыбнулся:

— Небеса, наш молодой князь... Ты все еще помнишь меня?

— Конечно, генерал Шэнь, — ответил Чан Гэн.

— Если бы на его месте был я, то не смог бы узнать тебя. Лишь твой ифу, горячо волнующийся за твое счастье и чье сердце сжималось от боли, когда ты ушел, смог. Если он замечал кого-то, отдаленно походившего на тебя, то всегда подолгу смотрел в ту сторону...

Гу Юнь не выдержал и перебил Шэнь И:

— Что за чушь ты несешь?

Шэнь И оглянулся, а затем громко расхохотался. Подведя лошадь к страдающему чиновнику, он наклонился помочь тому вернуться обратно в экипаж. Протягивая руку, он поинтересовался:

— Господин Сунь, с вами все в порядке? Подождите еще немного, мы скоро прибудем на постоялый двор.

Чиновник на последнем издыхании оперся об экипаж, стараясь перевести дух и опасаясь, что так он скоро протянет ноги.

Вскоре господин Сунь понял, что Чан Гэн оказался его спасителем. После встречи с ним, эти животные из Черного Железного Лагеря перешли от быстрого галопа к спокойному прогулочному шагу — даже звук множества копыт стал более мягким.

Чан Гэн проводил экипаж на постоялый двор. Хозяин согласился сдать гостиницу целиком, однако помещений было не так много — в каждой комнате пришлось размещаться по двое.

— Я остановлюсь в комнате сына, — заявил Гу Юнь. — Офицер Сунь может забрать мою комнату.

Чиновник тут же забеспокоился и любезно произнес в ответ:

— Как я смею так несправедливо поступить с маршалом...

Шэнь И похлопал того по плечу и, понизив голос, сказал:

— Господин, пожалуйста, просто примите его предложение. После встречи с Его Высочеством четвертым принцем у маршала улучшилось настроение. Или вы хотите стать свидетелем того, как он пожелает «забрать вашу жалкую жизнь»?

Сунь Цзяо промолчал.

Ладони Чан Гэна по-прежнему были влажными от волнения. Пока они шли к постоялому двору, пару раз у него из рук едва не выскользнули поводья. Он как будто сильно напился. Чан Гэн понимал, что ему не стоит бросаться в омут с головой, но он ничего не мог с собой поделать.

До встречи с Гу Юнем молодой человек разрывался между «уйти» и «остаться». Увидевшись с маршалом, он понял, что в его голове не осталось ни одной мысли.

Наконец Гу Юню удастся сравнять счеты с Чан Гэном. Когда мужчина вошел в комнату и закрыл за собой дверь, выражение его лица резко изменилось:

— Ты становишься все более и более непочтительным. Старый слуга доложил, что за последние четыре года ты ни разу не возвращался в поместье. Когда я в прошлый раз прибыл во дворец с докладом, Его Величество напрямую спросил меня об этом. И что, по-твоему, я должен был ему сказать?

Раньше Чан Гэн очень нервничал, когда Гу Юнь так вот менялся в лице. Тогда он мгновенно либо признавался во всех своих ошибках, либо начинал препираться. Они не виделись столько лет, и теперь Чан Гэн с удивлением обнаружил, что прежние напряжение и страх больше не трогали его сердце. Смеялся Гу Юнь или злился — Чан Гэн страстно желал видеть все его эмоции.

Четыре года назад, безустанно притворяясь, что ему не больно, он пресытился страданиями. Тогда Чан Гэн чуть не сказал: «Поместье — не мой дом! Оно не сможет удержать меня!»

Четыре года спустя он с трепетом смотрел на Гу Юня, словами обнажая самые сокровенные чувства:

— Если ифу нет дома, какой смысл возвращаться?

Маршал Гу не мог злиться больше трех предложений. Осознав смысл вопроса Чан Гэна, он перестал удерживать холодное выражение лица, а его каменное сердце превратилось в мягкий хлопок.

Гу Юнь окинул взглядом маленькую комнату. На столе лежало несколько медицинских книг. Он взял одну из них и повертел в руках.

— Зачем ты читаешь это?

— Я беру уроки у госпожи Чэнь, чтобы узнать больше о медицине, — объяснил Чан Гэн.

Гу Юнь удивился, задумавшись: «Ему что-то наговорили в Линь Юань?»

Он мысленно улыбнулся. Во-первых, он сейчас, похоже, немного переоценил себя, так уверенно начав строить догадки в отношении Чан Гэна. Во-вторых, люди из Линь Юань были не самыми разговорчивыми.

— Я хочу получить целостные знания о медицине, чтобы в будущем заботиться о своем ифу. К сожалению, мои знания ещё очень скудны. Пока я хорошо знаком только с основами, — признался Чан Гэн.

Гу Юнь ничего не ответил.

«Как сладки речи этого ребенка, — подумал он. — Это слишком опасно».

После многих лет охраны Шелкового Пути, сила, отвага и несгибаемый дух Гу Юня, выставленные напоказ, постепенно начали терять прежнее влияние. Небесное оружие вот-вот должно было возвратиться обратно в ножны. И сейчас два человека, не сговариваясь, оставили проблемы прошлого и спокойно беседовали о том, что они видели, с чем столкнулись, что узнали нового за последние несколько лет.

Во время разговора Чан Гэн неожиданно обнаружил, что Гу Юнь перестал ему отвечать. Набравшись смелости, Чан Гэн повернул голову и оглянулся на кровать. Она была довольно мала, и Гу Юнь одним боком свесился с края узкой кушетки. Одеяло оказалось затолкано куда-то в угол. Ноги почти касались конца кровати, а рука маршала лежала под головой. Он прилег всего на минутку, чтобы чуть-чуть отдохнуть, а в итоге бессознательно провалился в сон.

Чан Гэн тут же замолчал и еще долго смотрел на очертания Гу Юня во мраке.

Он протянул руку, но затем быстро отдёрнул. Так его рука несколько раз неуверенно замирала в воздухе. , сколько ему потребовалось времени, чтобы немного успокоить свое трепещущее дыхание, Чан Гэн не знал но, в конце концов, смог нежно приобнять Гу Юня за талию. Будто стряхивая пыль, он мягко похлопал маршала и прошептал:

— Ифу, подвинься немного, ты вот-вот упадешь...

Гу Юнь проснулся и быстро понял, где он находится. Его глаза оставались прикрытыми, и он что-то промычал в ответ. Он поддался навстречу рукам Чан Гэна и слегка подвинулся на кровати, отвечая еле слышно:

— Заснуть посреди разговора... Ведь еще не старик, но тело уже не по годам немощно...

Чан Гэн помог поправить одеяло и снять заколку с длинных волос ифу.

— Я положил успокоительный эликсир рядом с подушкой, поэтому ты так быстро уснул.

Гу Юнь ничего не ответил. Теперь он действительно крепко спал.

То, как они с Чан Гэном шепотом беседовали друг с другом, расположившись на узкой кровати, создало обманчивую иллюзию, что они прижимались друг к другу ухом к уху, виском к виску [6]. Чан Гэн склонился и мягко коснулся губами виска Гу Юня — сейчас это казалось совершенно естественным и единственно правильным поступком.

Тем не менее, секундой позже он почувствовал, будто совершил величайшее преступление, тут же отстранился и спокойно лёг рядом.

Успокоительное, похоже, все-таки работало. Гу Юнь крепко и мирно спал. Наверное, Чан Гэн слишком придирался к этому эликсиру, когда думал о том, что средство вовсе не помогает. Сейчас, лежа рядом с Гу Юнем, он думал о том, что все это похоже на сон. Он не хотел снова открывать глаза, сомневаясь, не исчезнет ли происходящее, растворившись в унылой реальности.

Однако несколько раз Чан Гэн все-таки решился приоткрыть глаза. Так он и не смог заснуть — вся сонливость развеялась, точно пар в воздухе. Всю оставшуюся ночь он спокойно наблюдал за спящим Гу Юнем.

На следующее утро к порогу постоялого двора прибыла Чэнь Цинсюй. Она воспользовалась «умирающим» господином Сунь, сделав из него как образец для нового урока по медицине, а затем вышвырнула прочь, чтобы Чан Гэн мог поиграть с... Нет-нет, чтобы он позаботился о нем! Тогда она и отправилась на встречу с Гу Юнем.

Пока госпожа Чэнь поднималась наверх, Чан Гэн провожал ее взглядом. Не было ничего необычного — он спокойно смотрел ей вслед, как будто его не мучило любопытство.

Шэнь И листал книги барышни Чэнь, сидя в комнате Гу Юня. Чэнь Цинсюй не расспрашивала о симптомах. Осмотрев маршала, она лишь осведомилась:

— Разве зрение Аньдинхоу ослабло по сравнению с прошлым разом?

— Я должен был принять лекарство вчера, — объяснил Гу Юнь, — но так как я хотел, чтобы госпожа Чэнь взглянула, я не стал делать этого.

Чэнь Цинсюй задумалась.

— В тот год, когда мой дедушка прописал это лекарство для Аньдинхоу, он должен был предупредить, что оно не является противоядием. Боюсь, что его надолго не хватит.

Гу Юнь, похоже, даже не удивился.

— Сколько у меня осталось времени? — спросил маршал.

— Если Аньдинхоу сможет воздержаться от частых приемов лекарства, оно будет эффективно еще несколько лет.

— Боюсь, что это невозможно, — предупредил Гу Юнь. — Как насчет увеличения дозы или, например, перехода на новый рецепт?

Не успела Чэнь Цинсюй ответить, как в разговор уверенно вмешался Шэнь И:

— Это лекарство содержит яд. Ты слишком много его принимаешь. Переход на новый рецепт — это риск. Ядовитой водой не утолить жажды, не так ли?

— Верно, — кивнула госпожа Чэнь. — Стыдно признавать, что семья Чэнь называет себя лекарями, но за все эти годы мы так и не смогли отыскать подходящий рецепт для глаз и ушей маршала.

— Госпожа Чэнь, о чем вы говорите? — спросил с улыбкой Гу Юнь. — Это я беспокою вас и вашу семью.

Чэнь Цинсюй покачала головой.

— Готовясь к нападению варваров, мы слишком долго не покидали пределов Центральной Равнины. Аньдинхоу, прошу, дайте мне еще несколько лет. Вскоре я собираюсь покинуть страну и, быть может, смогу найти решение.

Услышав это, Гу Юнь был глубоко поражен. Он договорился о встрече с госпожой Чэнь здесь, в Чжунгуаньцунь, просто чтобы убедиться в том, что ситуация с его глазами и ушами не изменилась. Он хотел воспользоваться этой встречей, чтобы остановиться тут на пару дней.

Разумеется, он даже не собирался требовать от молодой госпожи каких-либо решений. Даже ее дед — гораздо более опытный лекарь — не мог найти ответ.

Маршал быстро произнес:

— Госпожа Чэнь, вы не должны делать этого. Я буду в порядке независимо от того, могу ли я видеть и слышать вас или же вовсе нет. Северные варвары были нашими врагами на протяжении многих поколений. Если из-за моей незначительной проблемы вы рискнете своей жизнью, как я в будущем смогу объяснить это семье Чэнь?

Чэнь Цинсюй ничего не ответила. Она достала из своей маленькой сумки исписанную вручную книжечку и произнесла:

— Это набор акупунктурных процедур. Я сама придумала и усовершенствовала их. Они бесполезны для глаз и ушей, но могут помочь облегчить головную боль, вызванную лекарством. Его Высочество некоторое время следовал за мной и изучал акупунктуру. Он разбирается в этом.

Поймав на себе хмурый взгляд Гу Юня, госпожа Чэнь добавила:

— Я ничего ему не говорила. Он все понял сам.

Гу Юнь несколько раз поменялся в лице, однако после он, наконец, вздохнул. У него начала болеть голова.

Чэнь Цинсюй дала еще несколько советов и, найдя бумагу и перо, записала пару рецептов для здорового питания:

— Это лучше, чем ничего. Мне пора идти. Аньдинхоу, пожалуйста, берегите себя!

— Подождите! — позвал ее Гу Юнь. — Госпожа Чэнь, если вы хотите покинуть страну, пожалуйста, как следует подумайте, прежде чем решитесь на это.

Чэнь Цинсюй оглянулась, и на ее бесстрастном лице появилась тень робкой улыбки.

— Это касается не только болезни Аньдинхоу. В этом мире есть и другие дела, которые обязательно нужно доделать. Позвольте мне сказать несколько бесстыдных слов: пусть я слаба, однако, будучи рожденной в семье Чэнь и ступив на путь Линь Юань, как я смею прятаться в тени моих предков, отринув будущее? — сказала она. — До скорой встречи, господин!

Не дожидаясь ответа, Чэнь Цинсюй спустилась вниз по лестнице.

Долго путешествуя по Цзянху, Чан Гэн многому научился. Когда госпожа лекарь вернулась, Чан Гэн переступил порог и сказал:

— Госпожа, позвольте проводить вас.

Чэнь Цинсюй отмахнулась, затем внимательно оглядела его лицо. Благодаря молодости и силе Чан Гэн оказался бы в полном порядке, проведи он сутки без сна. Однако сейчас на его лице отпечатался след бессонных ночей.

— Почему успокоительное не помогло? — осведомилась госпожа Чэнь.

— Это моя личная проблема, — горько улыбнулся Чан Гэн.

Чэнь Цинсюй задумалась.

— Я всегда говорила тебе сохранять спокойствие. Но правда в том, что я не знаю, есть ли в твоем сердце место хладнокровию. Говорить всегда легче, чем делать — люди не могут отринуть эмоции и желания. Если ты не в силах сдерживать себя, позволь происходящему идти своим чередом.

Чан Гэн остолбенел. Он невольно сжал губы и подумал: «Это еще как? Что значит "идти своим чередом"?»

Чэнь Цинсюй немедленно отправилась в путь, оставив позади Чан Гэна — тот пребывал в глубокой растерянности весь оставшийся день.

Гу Юнь прожил в небольшом постоялом дворе еще два дня. Сунь Цзяо торопился продолжить путь, но едва он вспоминал долгие дни путешествий по каменистым дорогам и сумасшедший галоп, у него внутри все переворачивалось, поэтому он не осмеливался открыть рот, чтобы убедить маршала скорее вернуться к исполнению поручения Его Величества.

Когда они отправились в путь, Гу Юнь неожиданно изменился — он будто нарочно искал смерти, рискуя в пути своей жизнью. Четвертый принц находился рядом с маршалом, и сейчас он осознал, что путешествия по дикой местности значительно отличались от весенних поездок за город. Стремясь скорее добраться до южных границ, они примыкали к караванам торговцев, возвращавшихся с заработков.

Нрав и обычаи жителей южных окраин считались очень дерзкими. Разбойники всяких мастей бесчинствовали в тех землях. Учитывая это, поездка господина Сунь в качестве «фусюй» была лишь предлогом. Его основной целью являлось желание воспользоваться влиянием Аньдинхоу, чтобы заполучить доказательства против Фу Чжичэна и схватить его. Пусть Фу Чжичэн был императорским сановником, его подозревали в сговоре с горными разбойниками – вероятно, в будущем он попытается воспользоваться положением южной границы и ее действующими силами. Не скрывая враждебных намерений, он желал сподвигнуть Императора к открытому противостоянию, тем самым указав на всеобщее недовольство бессмысленным указом "Цзигу Лин".

После прибытия в Чжунгуаньцунь, Гу Юнь неоднократно задерживался в пути. Центральная и южная части этого района оказались подчинены влиянию Фу Чжичэна. «Змей», хозяйствующий здесь, должно быть, уже знал о том, кто прибыл на его земли. Каким образом им придется действовать, чтобы застать его врасплох? Как они смогут захватить его без отряда военных?

В этот раз господин Сунь не чувствовал тошноты. Вместо этого им овладело волнение такой силы, что кровь, казалось, вот-вот забурлит в жилах.

Шэнь И тихо обратился Гу Юню:

— Оскорбить праведника, не унижая злодея... Тебе следует действовать осторожно, чтобы он не оклеветал тебя по возвращении во дворец.

Гу Юнь улыбнулся.

Увидев эту расслабленную улыбку, Шэнь И едва сдержался, чтобы не начать пылкую речь. Его неожиданно опередил Гу Юнь:

— Праведники и злодеи не проблема.

Шэнь И разочарованно ответил:

— Не натворить бед — вот что проблема.

Гу Юнь не обратил на него никакого внимания. Он сказал еще тише:

— Проблема — тот человек... Мне не стоит вмешиваться в дела военного министерства, понимаешь?

Шэнь И растерянно замолчал. Он больше ничего не добавил, лишь вздохнул.

Когда этот гордый маршал Гу научился читать между строк?

— Я больше не буду тебя слушать, старая дева, — подытожил Гу Юнь. — Я пошел искать сына.

Проигнорировав возражения Шэнь И, он погнал лошадь вперед.

Шэнь И понял, что его начинает тошнить от этих двоих.

Высокие зеленые холмы с двух сторон разделяли южные земли. Осенью и зимой пейзажи неизменно оставались пышными и красивыми. Прогуливаясь по небольшой извилистой тропе, уходящей далеко на вершину, трудно было предсказать, где она заканчивалась.

Сжав в руках кнут, Гу Юнь подошел к Чан Гэну и принялся небрежно объяснять:

— Те, кто служат в армии, где бы не находились, всегда испытывают волнение и тревогу, когда попадают в подобные ситуации. Если противник задумал устроить засаду, мы легко попадем в нее — будем ждать, пока не услышим бой барабанов. К худу или к добру, здесь, на территории Великой Лян, разбойники найдут способ поймать жертву в ловуш...

Не успел он закончить, как издалека, скользя между гор, донесся грозный отзвук сигнального свистка.

Шэнь И устало проворчал:

— Почтенный маршал, вы — черный ворон в человеческом обличье?..

Примечания:

抚恤 — fǔxù — «оказывать благотворительную помощь»; «выражать соболезнование и оказывать материальную помощь» (напр. родственникам умершего).

2. 金牌 — jīnpái

1) «золотая медаль»

2) ист. «золотой ярлык», «золотая пайза» — верительная бирка, покрытая красным лаком, с золотыми знаками.

3. 蜀中 — «Шучжун» — древняя страна, уничтоженная во время правления династии Цинь.

4. 脱胎换骨 — tuōtāi huàngǔ — «родиться вновь и сменить кости» (обр. в знач.: «совершенно измениться», «полностью переродиться», «стать новым, иным»).

5. 冷战 — lěngzhàn, lěngzhan

1) «холодная война»

Напр. 界在冷战中剑拨弩张 — «во времена холодной войны весь мир был в напряжении»;

2) «быть в напряжённых отношениях», «молчаливая ссора», «дуться».

Напр. 两个人冷战了个多月 — «у них напряжение в отношениях уже много месяцев».

6. 耳鬓厮磨 — ěrbìnsīmó — «прижимать ухо к уху, висок к виску» (обр. в знач.: «быть в тесной близости», «жить в теснейшем общении», «быть очень дружными»).

Глава 40 - Драчливые обезьяны

«Помни, — обратился Гу Юнь к Чан Гэну, — тот, кто не хочет умирать на поле боя, умрет первым...»

***

На вершине горы медленно развевался большой флаг. Издалека было сложно разобрать надпись — поначалу она читалась как «Синхуа Цунь». Однако стоило присмотреться внимательнее, когда ветер коснулся ткани, расправив ее — и появился шанс разгадать иероглифы. На флаге явственно показались символы «Синцзы Линь» [1]. В высокой траве прятались широкоплечие и тощие головорезы, облаченные в незамысловатые самодельные доспехи. Натянув множество тугих жил тетивы, они направили стрелы на людей, остановившихся у подножья горы. Кое-кто вооружился кинжалами, приготовившись к яростному нападению.

Неожиданно на вершине горы вспыхнул серебристый свет. Чан Гэн прищурился, силясь угадать, что же там. На самой вершине показался солдат в тяжелой броне — никто не знал, откуда бандиты могли ее умыкнуть. Стоя там, на открытой местности, этот солдат становился легкой мишенью. С такого расстояния было невозможно разглядеть, кто скрывался за тяжелой броней. Но эти бандиты намеревались ограбить самого Аньдинхоу... Чан Гэн не знал, смеяться ему или плакать.

Оглянувшись на Гу Юня, он-таки подметил, что маршал и не думал улыбаться, а совсем наоборот... Тот был охвачен пламенем ярости и неустанно цедил сквозь плотно сжатые зубы всего одно слово: «Идиот».

Чан Гэн быстро оценил в уме сложившуюся ситуацию и, понизив голос, задал откровенный вопрос:

— Получается, что слухи о сговоре чиновников южных границ с бандитами вовсе не были слухами, а чистой правдой?

Гу Юнь ничего не ответил, выражение его лица сменилось еще более мрачным.

Во время правления династии Великой Лян Восточное море славилось своим жемчугом, Лоулань — лучшим вином, а южные границы — всё новыми и новыми безжалостными горными бандитами.

За последние два года с расцветом применения фермерских марионеток, многие фермеры не могли найти работу. Некоторые отправились вслед за странствующими купцами, чтобы попробовать получить заработок на севере. В то же время многие свернули с благого пути, навсегда оставшись за преступной чертой — превратились в горных разбойников. Когда товары стали дешеветь, деньги быстро подорожали. Поэтому людей, способных хоть как-то сохранить остатки продовольствия, становилось все меньше и меньше. Вместо этого все принялись копить золото и серебро — это способствовало росту числа грабежей и мародерства — бандиты пополняли свои ряды.

Мародерство на южных границах набирало обороты. Их логова росли и приумножались, словно кроличий приплод. Подобная ситуация все больше напоминала поговорку: «Огонь не может полностью сжечь траву, весенние ветры снова дадут ей жизнь» [2].

Долгое время южная пограничная армия не могла вести эффективную борьбу с разбойниками?. Связь между армией и военным министерством напоминала общение ребенка с его мачехой: выделенных средств не хватало, а финансовые расходы оказались слишком велики.

Вместе с тем, пускай горные бандиты выигрывали численностью, но их общая боевая мощь была ограничена. В конечном счете, столкнувшись с регулярными войсками императорской армии, они разбегутся по своим гнездам. Так же они будут реагировать и на гарнизонные отряды.

Будь у людей деньги, они бы стремились к мирной и спокойной жизни. Никто не хотел жить жизнью, за которой гонятся горные бандиты. В конечном итоге, бандиты — тоже люди.

Так продолжалось лишь до тех пор, пока между южной пограничной армией и местными бандитами не сложились долгосрочные и взаимовыгодные отношения.

Главнокомандующий южной пограничной армии Фу Чжичэн был горным бандитом. С одной стороны, позволяя им заниматься грабежом, он в то же время сдерживал их: не разрешал брать еще больше денег и ранить мирных жителей. Однако, с другой— он их не прикрывал. Ежегодное финансирование южной пограничной армии оставалось невероятно скудным, и для того, чтобы содержать войска, он попросту не мог проигнорировать «вклад» горных бандитов.

Не было повода гордиться сговором между офицерами и бандитами — это Гу Юнь прекрасно осознавал. За последние два года Император продвигал развитие фермерских марионеток и открыл Шелковый Путь для расширения торговых отношений. Без сомнения, это можно было назвать великими политическими достижениями, направленными на увеличение богатства и влияния Великой Лян в мире. Однако кто мог знать, отчего не только опустела императорская казна, но и вновь пришлось сокращать военные расходы?

Юг переживал последствия наводнений. Бедствие закончилось, но процесс восстановления и оказания помощи пострадавшим продолжался до сих пор. Если начнется война, насилие и грабежи волной прокатятся по деревням и городам, оставив без гроша и без того обедневшие дома и семьи. Однако если предположить, что императорский двор хотел сместить главнокомандующего южной пограничной армии, воспользовавшись подобным исходом... Гу Юнь не мог припомнить того, кто смог бы занять место генерала.

Оказавшись перед нелегким выбором, маршал был вынужден принять решение — ему придется найти способ спасти Фу Чжичэна.

Через несколько лет, когда работа над развитием Шелкового Пути будет завершена, внутренние торговые пути Великой Лян будут полностью открыты. Из-за границы в империю начнет стекаться серебро, что позволит стране снова вздохнуть свободно. Когда придет время, императорская канцелярия не только направит войска к южной границе, но и установит на пути дозорный пункт, ужесточив контроль над этой территорией, столь отдаленной от столицы. Лишь одновременно выполнив два представленных условия, Император сможет решить главную проблему южных границ.

Однако обычные люди, похоже, не собирались вникать в чужие проблемы, думая только о своих собственных.

И дело было не в том, что они совершенно не понимали сути вопроса. Просто для них гораздо важнее оставалось то, что благодаря указу Императора «Цзигу Лин» в будущем они смогут неплохо разбогатеть.

По пути Гу Юнь размышлял о возможных вариантах защиты главнокомандующего Фу. Он даже отправил ему письмо с просьбой сообщить всю информацию. Однако тут выясняется, что этот человек избрал иной путь и решился на столь ужасный поступок...

Какой бандит осмелится вылезти из логова со всей своей сворой, поднять флаг и бить в барабан, давая понять вражеской стороне, что они готовы к нападению? Неужели они не поняли, что факт угрозы против императорского посла приравнивается к попытке восстания?

В течение нескольких последних лет Чан Гэн немало общался с простыми людьми со всех четырех сторон света. Он прекрасно понимал, как они живут при нынешнем политическом режиме. Немного подумав, он связал в уме причины и следствия, и ему наконец стало все понятно. Он посмотрел на Гу Юня и прошептал:

— Ифу, мне кажется, что все это начал не генерал Фу.

— Вздор! — холодно ответил Гу Юнь. — Неужели Фу Чжичэн настолько глуп?

Эти бандиты — неотесанная свора. Среди них довольно сложно найти того, кто умел бы читать и считать. Среди этих гор, может быть, и нашелся один человек, который смог бы хоть как-то вести бумажную работу. Вполне вероятно, что до них дошли непроверенные слухи, поэтому бандиты и решили подобраться поближе к дороге и разведать ситуацию, продемонстрировав свою мощь, чтобы после похвастаться своими достижениями генералу Фу.

Взобравшись как можно выше, бандит поднес к губам медный горн и выкрикнул в сторону людей Гу Юня:

— Кто вы такие?! Назовите свое имя!

Стоявший рядом с ним Шэнь И, не зная, смеяться или же плакать, вытащил стрелу.

— Маршал?

— Стреляй! — приказал Гу Юнь.

Шэнь И выпустил стрелу одновременно с приказом Гу Юня. Она ударила бандита, державшего медный горн — будто пронзила бамбуковый ствол. Птица вскрикнула и поднялась в небо. Ее крик эхом разнесся по всей долине, теряясь между гор.

Когда офицер Сунь увидел это, он забыл о поимке Фу Чжичэна. Перепугавшись, он вылез из экипажа и начал тараторить:

— Так не годится! Мы не справимся! На этой горе не меньше сотни бандитов! А нас всего несколько человек без брони! Мы безоружны! Здесь также Его Высочество! Он — член императорской семьи, у нас нет права на ошибку...

Гу Юнь даже не взглянул в его сторону, лишь махнул Чан Гэну рукой:

— Ваше Высочество, вы усердно тренировались в боевых искусствах?

Чан Гэн чуть наклонился и ответил:

— Чтобы стать молодым кавалеристом при Аньдинхоу, я по-прежнему обязан соответствовать его требованиям.

— Идем! Я научу тебя сражаться с горными обезьянами.

Хлестнув лошадь, Гу Юнь поспешил вперед. Чан Гэн без колебаний последовал за ним. Все солдаты Черного Железного Лагеря были хорошо обучены. Когда Гу Юнь рванул, все немедленно поняли замысел своего командира. Они тотчас поспешили за ним, оставив позади лишь крики офицера Сунь:

— Маршал! Мы не можем!..

В эту секунду господин Сунь почувствовал тяжелый удар по шее, все туловище моментально стало легким — Шэнь И ударил его рукоятью меча, а затем взвалил ослабленное тело на спину коня.

Сунь Цзяо закричал, от удара его глаза закатились.

— Господин Сунь, — неохотно сказал Шэнь И, — пожалуйста, не кричите больше! Будьте уверены: генерал не даст вам умереть.

Произнеся это, генерал Шэнь ощутил, как невольно сжалось его сердце. Маршал Гу родился в поместье Аньдинхоу. С самого раннего детства за ним всегда следовала пожилая служанка — отдавать приказы уже вошло у него в привычку. Когда Гу Юнь вырос, то обнаружил, что в Черном Железном Лагере не было служанки. Абсурд, но теперь старой служанкой Гу Юнь считал генерала Шэнь.

Оглядев потерявшего сознание офицера Сунь, Шэнь И пробормотал:

— Я впервые вижу офицера, столь похожего на евнуха.

Тем временем на вершине холма один из приближенных отчитывался своему господину:

— Старший брат, я слышал, как евнух кричал «Маршал»!

Внешность лидера горных бандитов скрывала тяжелая броня. Он поднял защитную маску и яростно закричал:

— Хватит болтать чепуху! Быстро! Стреляйте! Окружите их!

Над горами вновь разнесся звук боевого рога. Бандиты с криками ринулись вниз прямо на «войско» Гу Юня, состоящего из горстки людей.

Стремясь окружить их, разбойники непрестанно продолжили бить в гонги без явной причины, как будто это могло помочь им добавить крупицу мужества. Поднимая в воздух пыль и грязь, они лихорадочно бежали и кричали. Отряды горных бандитов наступали со всех сторон, «окружая» маршала Гу.

Как жаль, что многие их лошади были украдены у мирных купцов — разве эти несчастные кобылы могли соперничать с отборными и натренированными боевыми конями Черного Железного Лагеря? Едва подобравшись ближе, лошади испугались и тут же бросились прочь.

Гу Юнь поднял руку и сделал единственный жест рукой. Несколько солдат, стоявших за ним, сразу его поняли и рассредоточились нужным образом, став обманчивой целью для стрел, беспорядочно летевших с гор.

Целая толпа горных бандитов все еще стояла перед маршалом. Не меняя бестрастного выражения на лице, Гу Юнь вытянул меч. Длинное лезвие клинка сверкало, подобно отсветам первого снега.

— Помни, — обратился Гу Юнь к Чан Гэну, — тот, кто не хочет умирать на поле боя, умрет первым...

Меч в руках Гу Юня практически ослепил Чан Гэна.

Оружие маршала напоминало летящего по небу дракона — одного взмаха было достаточно, чтобы кровь жертвы хлынула на все четыре стороны. Двигаясь к вершине горы, маршал оставлял позади себя множество трупов.

— ...даже если твой враг, — внезапно продолжил Гу Юнь, — всего лишь кучка бесполезных людишек!

Лидер нападавших сжимал в руках цяньлиянь [3], продолжая наблюдать за всем сверху. Когда все пошло не по его плану, он яростно закричал:

— Я же приказал тебе окружить их! Что происходит?!

Стоящий рядом с ним щуплый бандит нахмурился и произнес:

— Старший брат, я не знаю!

В этот момент к нему подбежал еще один и доложил:

— Старший брат, дела плохи!

В мгновение ока на дороге, проходившей меж гор, показалась кавалерия. Тот бандит, что сжимал в руках медный горн, не успел вовремя среагировать — в воздухе вспыхнули отсветы смертоносного клинка, и его голова моментально оказалась отрубленной.

Гу Юнь прекрасно держался в седле. Он мог ездить через скалистую местность так, будто перемещался по ровной поверхности. Однако сейчас, пересекая довольно узкий проход, он вынужден был опустить клинок. Но тут из-за утеса донеслись раздирающие душу вопли — похоже, кто-то ждал их в засаде. Гу Юнь стряхнул кровь со своего меча. Дождавшись Чан Гэна, он произнес:

— В горах достаточно мест, где можно укрыться. За ними всегда будут прятаться змеи. Как бы ты ни был великолепен в боевых искусствах, ты не всегда сможешь избежать засады.

Чан Гэн поднял взгляд и увидел, что за высоким камнем установлен лук с незамысловатым механизмом, готовый выстрелить в любую секунду. В отличие от скакуна Гу Юня конь четвертого принца не был натренирован для боевых походов, поэтому передвигался чуть медленнее. В этот момент Чан Гэн почувствовал, как кровь в жилах начала закипать.

— Ифу, откуда ты узнал?

— Привычка, — ухмыльнулся Гу Юнь.

Сверху на них внезапно свалился камень. Гу Юнь моментально отреагировал — его конь резво прыгнул вперед. Падая, скала едва задела кончик его хвоста.

Гу Юнь выпрыгнул из седла и, схватившись за виноградную лозу, в одно мгновение оказался на скалистом выступе. Услышав звуки борьбы, Чан Гэн на всякий случай немного отступил назад. Он все еще не очень хотел, чтобы льющаяся сверху кровь жертв его свирепого ифу попала ему на лицо.

Гу Юнь посмотрел на Чан Гэна с лозы и, приподняв брови, улыбнулся. Стоило свистнуть, и его прекрасно обученный конь тут же двинулся вперед, чтобы найти путь к маршалу.

Сердце в груди Чан Гэна забилось, как сумасшедшее. Улыбка Гу Юня едва не похитила его душу.

— Когда сражаешься с горными обезьянами, — кричал Гу Юнь откуда-то сверху, — не забывай пользоваться преимуществом: заберись как можно выше.

«Окружение» нападавших превратилось в настоящий хаос. Солдаты Черного Железного Лагеря заблокировали все пути к отступлению, и горные бандиты разбегались во все стороны, точно мухи. С высоты их добивали из луков одного за другим. Когда Чан Гэн смог добраться до Гу Юня, маршал уже оседлал своего коня. Он внезапно извлек из-за спины специальную стрелу.

Его лук и стрела были очень тяжелыми. Похоже, что только лук весил около десяти цзинь [4]. На самом луке висела небольшая, размером с большой палец, коробочка. Чан Гэн присмотрелся и подумал: «Это что, золотой ящик?..»

Предположения Чан Гэна подтвердились, когда лук Гу Юня окружил белый пар. Сама стрела, казалось, была сделана их железа. Сорвавшись с тетивы, она издала резкий, подобный эху, лязг. Взмыв в небо, стрела подняла такой грохот, будто разом взорвались двадцать фейерверков. Железная стрела напоминала миниатюрную стрелу байхун.

Рассекая солнечные лучи, она врезалась в огромный камень.

Камень затрясся, а потом рухнул с горы.

Выжившие обезьяны начали разбегаться во все стороны, а вот их лидеру помешала тяжелая броня. Ему потребовалось несколько долгих секунд, чтобы посмотреть вверх, однако прежде чем он что-то увидел, уже был погребен под увесистым камнем, с грохотом рухнувшим на него.

Чан Гэн улыбнулся и сказал:

— Ифу, я слышал, ловя разбойников, надо сначала поймать главаря [5], так ведь?

Все это время Гу Юнь защищал его. Чан Гэн старался идти рядом, глядя, как тот со свистом проносился средь толпы горных разбойников. С головы четвертого принца не упал ни один волосок; одежды мягко покачивались на ветру. Сейчас Чан Гэн был похож на невероятно красивого и соблазнительного молодого господина.

Гу Юнь «цокнул» про себя, подумав: «Боюсь, когда я в следующий раз вернусь в столицу, число дам, бросающих мне свои платки, сократится вдвое».

Через пол часа Гу Юнь взял с собой несколько «невооруженных» солдат Черного Железного Лагеря и гордо вошел в логово бандитов.

Когда бандиты увидели, как их лидер в серебряной броне погиб, они тотчас покинули поле боя. Прекрасно зная особенности горной местности, они быстро спрятались без особого труда.

У Гу Юня не было так много людей, чтобы гоняться за беглецами. Но нескольких все-таки удалось поймать и повесить на одну веревку, как перепелок.

Гу Юнь опустился на кожаный трон главаря бандитов, покрытый тигровой шкурой. Он сразу почувствовал, что ему не очень удобно — маршал встал на ноги, окинув взглядом свободный помост: «Трон короля гор поистине уникален».

Ножки трона оказались отпилены, вместо них стояли стопки золота, накрытые простыми деревянными дощечками.

— Сидя на этом, — раздумывал вслух Гу Юнь, — можно ли откладывать золотые яйца?

Шэнь И кашлянул, жестом попросив, чтобы маршал подбирал более разумные слова.

В это время офицер Сунь, обмочившийся от страха, успел поменять штаны. Улучив момент, он быстро переоделся, осознав, что позже у него не будет такой возможности. И тут офицер Сунь внезапно изменился. Избавившись от прежней трусости, он уверенно шагнул вперед и закричал:

— Кто дал вам право грабить императорского посла?! Кто это придумал?! Говорите!

Услышав эти слова, Чан Гэн сложил руки в особом поклоне и, подняв на бандитов взгляд, произнес:

— Ограбление императорского посла расценивается как восстание, но пока у бандитов нет лидера, их можно только изгнать. Для столь мужественных людей, как вы...

Он остановился, многозначительно улыбаясь и игнорируя толпу дрожащих бандитов. Он как будто непреднамеренно начал говорить об этом, переводя взгляд от одного бандита на другого. В конце концов, он переключил свое внимание на Гу Юня и с улыбкой спросил:

— Ифу, твои лук и стрелы очень хороши. Можно мне их взять?

Гу Юнь махнул рукой:

— Бери.

Сунь Цзяо был напуган. Он не понимал, что задумал четвертый принц. Встретившись с ним впервые, он подумал, что молодой господин не был высокомерным, наоборот, казался очень чутким, искусным в беседах и совершенно бескорыстным. Однако теперь офицер Сунь понимал, что он, возможно, был слеп.

Чан Гэн объявил это, но бандиты тоже были не глупы. После его слов они закричали:

— Мы простые крестьяне! Мы не знали, что вы — императорские послы! Господа, пожалуйста, простите нас!

— Не так просто зарабатывать на жизнь на этих дорогах! Мы по несколько дней не видим людей, которые решились бы заехать на южные земли. Кто мог подумать о том, что мы встретим императорского посла! Мы крестьяне, мы не виновны... Нет, ну хотя не совсем, но у нас есть старики и дети! Это все очень непросто!

В этот момент вмешался солдат Черного Железного Лагеря и прошептал на ухо Гу Юню:

— Маршал, императорский инспектор южной границы, господин Куай, прислал посла. Он объяснил, что уже в курсе того, что на Аньдинхоу напали местные бандиты. Он скоро прибудет и приведет двести человек из личного состава.

Гу Юнь поднял невозмутимое лицо и встретился с Сунь Цзяо взглядом. Кровь на одеждах маршала еще не высохла, и победоносный блеск в глазах офицера Сунь смениться испугом.

Фу Чжичэн оставался горным разбойником, даже если он сдался когда-то, и его завербовали в армию; даже имея военные заслуги и ратные подвиги, нерационально было бы оставлять его на южной границе в качестве главнокомандующего.

К сожалению, в этом году разбойники с южных границ воспользовались восстанием на западной границе и захватили небольшую территорию Великой Лян. Тогда Гу Юнь был вынужден отправиться на запад. При императорском дворе не нашлось другого человека для службы на южной границе, поэтому у императорской канцелярии не оставалось выбора, кроме как «воскресить мертвую лошадь» и приказать Фу Чжичэну возглавить войско на южной границе.

Однако Его Величество ему не доверял. Императорский инспектор южной границы господин Куай Ланьту был специально отправлен служить на юг в сопровождении пары сотен людей, чтобы сдерживать Фу Чжичэна. Личный отряд господина Куай был так же хорош, как элитные войска. Господин Куай в критический момент мог распоряжаться силами по своему усмотрению. Если же сложится действительно опасная ситуация, и эти солдаты не смогут сразиться с гарнизоном, расположившимся вдоль южных границ, то им не составит труда вырваться из осады и вовремя отправить сообщение.

Фу Чжичэн и Куай Ланьту оказались врагами, что столкнулись на узкой тропе. Каждая из сторон давно желала противнику скорейшей смерти, полагая, что от него определенно не стоит ждать добрых намерений.

— Я только переступил порог разбойничьего логова, а инспектор Куай уже «услышал» известие об этом. Похоже, что информация тут распространяется быстрее, чем у Тудигун [6].

Сунь Цзяо знал и то, что Куай Ланьту обычно не тратил время, выжидая подходящий момент, и отправлялся на место происшествия слишком уж незамедлительно. Офицер Сунь тут же попытался оправдать его:

— Маршал, честно говоря, наша поездкаявляется секретом. Мы не ожидали, что встретим по пути Его Высочество. Как я мог позволить принцу подвергнуть себя опасности? У меня не было другого выбора, и я попросил у инспектора подкрепление...

— У господина Сунь благие намерения, — улыбнулся Чан Гэн. — Но откуда вы знали, что поездка на юг окажется настолько рискованной?

Сунь Цзяо, знавший, что вот-вот прибудет его сторонник, выпрямился и пояснил:

— Вашему подданному было приказано отправляться на юг, чтобы успокоить южные пограничные войска. Мне давно известно о беззаконии в этом регионе. Поэтому чтобы предотвратить любой непредвиденный инцидент, я специально попросил Его Величество перед уходом о «Цзигу Лин» — как видите, кое-что пошло не так, как планировали, но, к счастью, Аньдинхоу очень опытен и не испугался опасности.

Гу Юнь беззаботно улыбнулся, не обратив внимания на лесть.

— Эти бандиты, — продолжил Сунь Цзяо, — буйствуют без страха, и с каждым разом становятся все наглее и опаснее. Если они осмелились напасть на императорских послов, то что говорить о простых людях? Если мы не избавимся от этой проблемы, ситуация на юго-западе не стабилизируется. Похоже, я был прав, взяв с собой «Цзигу Лин». Первый «Цзигу Лин» Великой Лян вот-вот обрушится на генерала Фу.

Примечания:

杏花村 — Синхуа цунь — «Деревня Синхуа».

Написание очень похоже на то, что на самом деле было написано на флаге: 杏子林 — Синцзы Линь — «Абрикосовая Роща».

2. 野火烧不尽，春风吹又生

1) «Огонь не может полностью сжечь [траву], весенние ветры снова дают ей жизнь».

2) «Пожар не выжег ее (траву) дотла, весенний ветер повеял и она проросла вновь».

3. 千里眼 — qiānlǐyǎn — «бинокль»; «телескоп».

4. 斤 — jīn — «цзинь» (китайский фунт; 10 лянов/500 грамм в КНР и Малайзии, 16 лянов/600 грамм в Гонконге, Сингапуре, на Тайване и других территориях) — полкилограмма.

5. 擒贼擒王

qínzéi qínwáng

«Ловя разбойников, [надо сначала] поймать главаря» (обр. в знач.: «в каждом деле надо начинать с главного»).

6. 土地公

tǔdìgōng

«Дух земли, Полевик» — местное божество.

Глава 41 - Начало

Пожалуйста, приведите генерала Фу. Посмотрим, как он собирается восстать.

***

Помимо двухсот солдат, в управлении южного пограничника было десять единиц тяжелой брони и пятнадцать легкой — если ко всему этому добавить одного гигантского змея, выйдет полный состав оборонительных сил северного пограничного города Яньхуэй.

Получив письмо от Сунь Цзяо, южный пограничник понял, что наступил тот день, которого он так ждал.

Фу Чжичэн долго был горным королем: грубый и высокомерный, он заставлял Куай Ланьту — которого императорский двор послал присматривать за господином Фу — не раз терять лицо. У растущей между ними ненависти была очень долгая история.

Император решил собрать всю военную мощь Великой Лян и прекрасно понимал, что для того, чтобы привести «Цзигу Лин» в действие, неизбежно придется кем-то пожертвовать. Северо-западные границы были во власти Гу Юня — они какое-то время оставались и остаются неприкосновенными. Цзяннань сосредоточил в себе военно-морскую мощь, на них была возложена важнейшая задача — вести наблюдение за западными кораблями. В связи с последними событиями и нашумевшим инцидентом, вмешиваться в их дела было бы несколько неуместно. Солдаты Центральной Равнины должны защищать самый центр, сердце страны. Даже если им сейчас отдать новый приказ, они имеют полное право исполнить его позже. Оставались только опустевшие южные регионы.

Если Фу Чжичэн желает действовать по уму, ему следует спокойно оставаться на южной границе, притворяясь, что его просто не существует. До тех пор пока он не явится из ниоткуда с устрашающим лицом, напоминая императорскому двору о том, что он потерял родителя и что он в трауре.

Один из солдат шагнул вперед и прошептал:

— Господин, масло готово.

Куай Ланьту поднял к глазу цяньлиянь и взглянул на видневшиеся вдали окровавленные зеленые холмы. Этими холмами владел бывший даосский священник Цзинсюй. Он, как и простой народ, следовали примеру Императора, следующего по пути Будды. Со временем Цзинсюю становилось все труднее и труднее поддерживать жизнь своего храма. Это было связано не только с тем, что к нему в основном приходили горные бандиты, чтобы ограбить его, прекрасно понимая, какая он легкая жертва. Но и с тем, что однажды, в порыве ярости, Цзинсюй случайно убил одного из воров. С тех пор ему некуда было пойти, и он отправился в горы и стал горным бандитом.

Цзинсюй умел читать и писать. Он был безжалостным человеком. Среди всех разбойников он был исключительной личностью и вскоре стал лидером всех горных бандитов в пределах трехсот ли от гор на южной границе.

Куай Ланьту знал, что у Цзинсюя и Фу Чжичэна близкие отношения. Чтобы убить Фу Чжичэена, господину Куай сначала придется избавиться от священника.

С того дня, как Император передал Гу Юню золотую бирку, Куай Ланьту и Сунь Цзяо уже придумали план. И все началось с того, что по южной границе разлетелся слух, будто скоро прибудут императорские послы с целью расследования дела о заговоре между Фу Чжичэном и бандитами.

Чтобы не навредить императорскому послу, Фу Чжичэн должен был заранее предупредить главарей крупных банд что скоро прибудут «императорский посол и фусюй», поэтому лидеры должны держать своих подчиненных от них подальше. Если все пойдет именно так, кому поверят бандиты — генералу Фу или разлетающимся по южной границе слухам? Если бандиты засомневались в словах генерала Фу, недооценившего ситуацию о «императорском после и фусюй», о чем еще могут подумать главари горных бандитов?

В преддверии прибытия императорского посла к южной границе, Куай Ланьту получил от Сунь Цзяо письмо. Он отправил одного из своих подчиненных, чтобы тот притворился солдатом армии южных границ нашёл Цзинсюя и сообщил ему о том, что по пути на границу был ограблен экипаж Аньдинхоу. В интересах генерала Фу было избегать посторонних взглядов и лишних слухов о его связи с бандитами, и у него не было другого выбора, кроме как обратиться к бывшему даосскому священнику за помощью.

Цзинсюй и Фу Чжичэн — лучшие друзья. Какие бы подозрения не одолевали Цзинсюя сейчас, в эти тяжелые времена он до самого конца будет продолжать поддерживать Фу Чжичэна. Услышав новости о императорском после, он немедленно со всей присущей ему преданностью бросился к господину Фу.

На второй день, когда Цзинсюй и Фу Чжичэн покинули свое убежище, Куай Ланьту, ожидавший в засаде, воспользовался тяжелой броней и заблокировал горный перевал.

Заготовив тысячи смазанных маслом стрел, он приготовился дотла сжечь укрытие Цзинсюя.

В это же время он отправил несколько солдат в тяжелой броне, чтобы они обошли гору, поймали и казнили всех, кто осмелился бежать: от охранявших гору бандитов до живущих в горах пожилых людей, слабых женщин и детей. Он позволил лишь нескольким свидетелям бежать, чтобы они обо всем доложили Цзинсюю.

Когда гора была полностью сожжена, Куай Ланьту, поглаживая бороду, торжествующе засмеялся.

— Довольно. Уходим. Встретимся с маршалом Гу.

Куай Ланьту махнул рукой, и возле него собрались солдаты в тяжелой броне и двести хорошо обученных солдат, готовые отправиться на встречу с Аньдинхоу.

Куай Ланьту оседлал лошадь и оглянулся назад. Позади него, на горе, огонь превратил красоту природы в настоящий хаос из плоти и крови.

— Послушаем, что нам скажет этот Фу Чжичэн, — без тени эмоций сказал Куай Ланьту, — о злых и коварных горных бандитах, о «бесконечных степных пожарах, вспыхивающих каждый раз с порывами весеннего ветра». На этот раз этим ветром оказался я, посмотрим, как скоро он узнает об этом. Уходим!

Все в горах знали, что у Фу Чжичэна есть тактика оттягивания боевых действий, чтобы немного задержать посла и сохранить лицо перед императорским двором. И начал он со своих приближенных «братьев».

Куай Ланьту устроил между горными бандитами собачью грызню, а Фу Чжичэн всегда отличался излишней самонадеянностью и уверенностью в себе. Неужели он никогда не думал о том, что никто не сможет найти его слабое место?

Конечно же, для того, чтобы помешать Фу Чжичэну совершить измену, когда его вот-вот загонят в угол, Сунь Цзяо специально написал Аньдинхоу письмо с просьбой о помощи.

Маршалу Гу не было и тридцати лет. Он и в одиночку сможет справиться с целой армией мятежников, но вот удержать такого высокопоставленного чиновника, выбравшегося из целой кучи трупов, как Фу Чжичэн, ему вряд ли удастся. Сейчас это не имело никакого значения. Разве у чиновника Фу не осталось долга и чувства чести перед покровительством старого Аньдинхоу?

Куай Ланьту был абсолютно уверен, что Фу Чжичэн не осмелится навредить Гу Юню. Многие из тех, кто служил по руководством старого Аньдинхоу, давно ушли из армии, состарившись. Отношения между ними пусть и были сложными, но сохранились по сей день. Если Фу Чжичэн посмеет выразить неблагодарность и обидеть единственного сына старого Аньдинхоу, внутри армии южной границы начнется настоящий хаос, и это погубит Фу Чжичэна.

В придачу к тому, если генерал Фу снова начнет неистовствовать, сможет ли он хотя бы подумать о том, что жалкий южный пограничный гарнизон способен поднять восстание и пошатнуть Великую Лян?

Когда Куай Ланьту ушел, деревянная птица размером с ладонь повернула глаза. Ее крылья задрожали, и она взлетела в небо, затянутое дымом и кроваво-красное от пожара. Быстро превратившись в крохотную черную точку вдали, она исчезла.

В это же время Фу Чжичэн в южном пограничном гарнизоне получил известие о том, что экипаж Аньдинхоу был ограблен. От ярости Фу Чжичэн вскочил на ноги, схватил разведчика за воротник и рявкнул:

— Где сейчас Аньдинхоу?!

Разведчик сторожевой линии на границе немедленно ответил:

— Аньдинхоу застрелил главаря бандитов Синцзы Линь и, не знаю почему, но он решил остаться в логове главы Синцзы Линь. Он никуда не выходил и даже заменил знамена бандитов боевыми знаменами Черного Железного Лагеря.

Выслушав доклад, Фу Чжичэн в одно мгновение изменился в лице. Подняв руку, он скинул на землю со стола все чайные чашки и кубки и воскликнул наполненным ненавистью голосом:

— Успехов недостаточно, а неудач ― с избытком! [1]

Разведчик не осмелился даже выдохнуть. Он с опаской преклонил колени, осторожно наблюдая за тем, как командир южной армии ходил туда-сюда, напоминая загнанного в клетку зверя. Фу Чжичэн нисколько не удивился, услышав, что Гу Юнь очистил логово Синцзы Линь. Но чтобы Гу Юнь позволил себя ограбить — это удивительный случай.

Задача только в том... Что, в конце концов, задумал Аньдинхоу?

Почему он не продолжил свой путь и остался в логове Синцзы Линь?

Если он остался с целью допросить бандитов, зачем поменял знамена?

Кого он ждет? Чего он ждет?

Гу Юнь прибыл, чтобы почтить память покойного и выразить соболезнование, зачем он взял с собой знамена Черного Железного Лагеря?

Если у него с собой есть боевые знамена, означает ли это, что у него с собой и жетон Черного Тигра?

Неужели рядом с ним было всего несколько охранников и один никудышный шилан [2]?

Примерно в ста ли отсюда есть еще один императорский инспектор, который уже наверняка приготовил огромный бак черной грязи, намереваясь вылить его на Фу Чжичэна. Гу Юнь уже общался с ним?

На чьей стороне Гу Юнь?

Веки Фу Чжичэна внезапно дернулись. Раньше он служил под командованием старого Аньдинхоу, но никогда не имел никаких отношений с Гу Юнем. Единственное, что он знал —тот всегда презирал его преступный образ жизни.

Когда Гу Юнь появился на южной границе, Фу Чжичэн почувствовал себя крайне неуверенно.

— Седлать лошадь! — Внезапно сказал Фу Чжичэн. — Три батальона, Шаньху, Байлан и Линху [3], отправятся со мной на встречу с Аньдинхоу и императорским послом. Линь Бао, будьте в готовности. Следите за сигнальным дымом и будьте готовы выступать в любой момент.

Разведчик тревожно смотрел на Фу Чжичэна. Генерал Фу мобилизовал почти половину войск южной армии. Он собрался «встретиться с Аньдинхоу» или «уничтожить Аньдинхоу»?

Фу Чжичэн снял со стены свое длинное копье и закричал:

— Чего ты ждёшь?!

Следуя по пятам за императорским инспектором, южный пограничный гарнизон переместил почти половину своих войск к логову Синцзы Линь, даже не надеясь вернуться.

***

Глубокой ночью на казенном тракте южного пограничья большие и малые торговые караваны обустраивались на обочине, готовясь к ночлегу. Бродячие купцы, путешествующие от юга к северу, привыкли спать под открытым небом. Оставив около себя лишь несколько сторожей и горящих факелов, они начали постепенно засыпать.

Во время третьей ночной стражи [4] из лесов донеслось пение кукушки.

Стоящие на страже и несколько «купцов», притворявшиеся спящими, встали. Не говоря ни слова, они проходили мимо друг друга и лишь обменивались взглядами, обходя торговый экипаж.

Разобрав товары, сложенные под самой крышей экипажа, в самом низу «купцы» нашли холодную броню, от которой даже не отражался лунный свет.

Группа ночных «купцов» быстро облачилась в обмундирование, среди которого были Орлы, Броня и несколько легких доспехов для кавалерии.

Развернувшись, они разошлись на все четыре стороны, растворившись в ночи. На короткое мгновение ветер в горах тревожно зашелестел, спящие птицы испуганно взлетели в небо. В следующий миг снова наступила тишина, как будто ничего и не произошло.

Огни от факелов купцов продолжали тревожно дрожать среди рек и гор южных окраин, раскинутые по горам подобно россыпи золотых искр.

Этой ночью со всех сторон провинции в сторону Синцзы Линь направились различные силы, преследующие каждый свои недобрые цели.

Главарь бандитов Синцзы Линь, которого раздавило камнем, даже представить не мог, что все обернется именно так. Что его глупое решение станет той самой искрой, которая подожжёт тлеющие угли, и южные окраины незамедлительно соберут все свои войска в одном месте.

В это время в старом логове Синцзы Линь бандиты продолжали настаивать на том, что они не знали о прибытии императорских послов. Сунь Цзяо еще некоторое время пытался допрашивать их, но все это было совершенно бесполезно. У него не оставалось другого выбора, кроме как сдаться. Но его взгляд непрерывно цеплялся за дверь в логово.

Гу Юнь поел совсем немного... Когда Сунь Цзяо вернулся, маршал опустил палочки для еды. Стоило ему увидеть посла, у него сделалось такое лицо, будто кто-то воткнул ему в задницу раскаленный гвоздь.

— Офицер Сунь, — с улыбкой на лице обратился Гу Юнь, — время ужина еще не подошло к концу, но вы уже восемь раз посмотрели на дверь. С нетерпением ждете прибытия инспектора Куай?

Выражение лица Сунь Цзяо несколько раз изменилось. Он едва выдавил из себя улыбку и ответил:

— Маршал шутит... Почему маршал не ест? Разве еда маршалу не по вкусу?

— Нет, — одним своим взглядом Гу Юнь ответил на вопрос офицера. — Я буду не такой подвижный, если буду много есть. Пока и этого достаточно. А! Цзипин, если у тебя нет других важных дел, иди и подсчитай, сколько золота и серебра в этой берлоге. Позже вместе все это запакуем и заберем с собой.

Услышав это, Сунь Цзяо промолчал.

— Господин Сунь же ничего не будет обо мне докладывать, когда мы вернемся, не так ли? Увы, признаюсь по секрету, в военном министерстве одни скряги, и содержание Черного Железного Лагеря очень печально.

Связанные и перепуганные горные разбойники, услышав о том, что Гу Юнь скоро отправится обратно, поспешили сказать:

— У нас есть записи приходов и расходов! Там, наверху!

Шэнь И повернул голову и увидел, что в том месте, куда указывали бандиты, действительно была «тайная комната»: к ней вела широкая лестница, ведущая прямо на крышу, под которой расположилась прикрытый тростником чердак.

«Отлично, — подумал Шэнь И, — я опять стал счетоводом в этом курятнике».

Первым в Синцзы Линь прибыл Куай Ланьту.

Куай Ланьту пришел со своей личной охраной. Его тело до сих пор было покрыто следами крови и гари; от него веяло пугающей смертоносной аурой. Сделав шаг вперед, он сказал исполненным гордостью голосом:

— Подчиненный южной границы императорский инспектор Куай Ланьту приветствет Аньдинхоу, господина Сунь, милостивых генералов и...

— Ли Минь, — улыбнулся Чан Гэн.

Куай Ланьту промолчал.

Сунь Цзяо понизил голос и поспешил сказать:

— Не будьте неуважительны! Это Яньбэй-ван, Его Высочество четвертый принц!

Куай Ланьту был ошеломлен.

Младший брат Императора, Ли Минь, никогда не появлялся на людях. Многие знали только то, что он жил среди простых людей. Вернувшись в столицу, он жил в поместье Аньдинхоу, и у него не было никаких достижений. Он был еще так молод... Куай Ланьту знал, что пусть этот молодой человек был из императорской семьи, беспокоиться не о чем. Но сейчас его появление тут было очень неожиданно. Такие моменты всегда вызывают беспокойство.

Это как будто что-то сулило. Веки Куай Ланьту дернулись, в уголках глаз собрались морщинки.

Он не успел сказать что-либо еще, как вошел его личный охранник и что-то прошептал ему на ухо.

— А? — тут же вмешался Гу Юнь. — Слюна семьи Куай так дорога, что мы не можем слушать [5]?

Куай Ланьту быстро оттолкнул охранника и сказал:

— Как невежливо! Шептать прямо перед Аньдинхоу и Его Высочеством! Где твои манеры?!

Охранника это не разозлило. Он немедленно приклонил колени и доложил о случившемся:

— Докладываю перед всеми господами! Десятки тысяч солдат приближаются к Синцзы Линь. Похоже, это южная пограничная армия!..

Не успел охранник закончить свой доклад, как по склону горы поднялся странный солдат. Вся стража инспектора обнажила клинки и копья, отразившие холодный лунный отсвет в эту темную ночь.

Прибыший солдат ничуть не испугался и, повысив голос, доложил:

— Генерал-губернатор юго-западной границы, Фу Чжичэн, в сопровождении личной стражи прибыл, чтобы поприветствовать маршала!

Гу Юнь равнодушно подумал: «Этот Фу умеет играть со смертью».

Куай Ланьту взглянул на Чан Гэна. Тот улыбнулся ему, а затем развернулся к лестнице в углу и поднялся наверх.

Куай Ланьту понял, что нельзя упустить эту возможность. Он сделал шаг вперед и сказал:

— Маршал! У вашего подчиненного есть дело, о котором он желает доложить!

Гу Юнь перевел на него свой взгляд.

— Фу Чжичэн, будучи защитником южной границы, пренебрег своими обязанностями, вступив в сговор с бандитами, угнетал народ, вступив в сговор с юго-восточным морем. Его намерение восстать так же ярко, как день. Маршал, пожалуйста, будьте готовы...

— О? Правда? — услышав это, Гу Юнь совершенно не удивился. Он едва касался кончиками пальцев бусин на запястье, мягко перебирая их, словно размышлял о чем-то.

Через долгую минуту он сказал:

— Раз так, тогда прошу его подняться к нам.

Куай Ланьту и Сунь Цзяо молча обменялись растерянными взглядами, беспомощно уставившись друг на друга. Им показалось, что они услышали что-то не то.

— Пожалуйста, приведите генерала Фу. Посмотрим, как он собирается восстать.

***

Чан Гэн поднялся на маленький чердак, обнаружив, что он был каким-то особенным. На крыше было окно из которого открывался прекрасный вид на небо. Выбираясь из этого окна, бандиты устанавливали свои флаги. Рядом с флагом Шэнь И поставил факел. Никто не знал, какое он использовал топливо, но, сгорая, факел создавал белый дым, который при дуновении ветра не рассеивался и улетал прямо в небо.

Чан Гэн улыбнулся:

— Я думал, что генерал Шэнь будет заниматься счетоводством и решил подняться, чтобы помочь. Оказалось, что генерал Шэнь посылает дымовой сигнал.

Шэнь И спрыгнул обратно на чердак и спросил:

— Ваше Высочество даже знает, как вести счетные книги? Уехав в чужие края, чем ты занимался последние несколько лет?

— Ничем особенным, — ответил Чан Гэн. — Я следовал за барышней Чэнь, изучал медицину. Иногда в цзянху помогал друзьям. Путешествовал с купцами. Теперь я знаю всего по чуть-чуть.

Шэнь И отметил, что Чан Гэн ответил только из вежливости, поэтому больше не задавал вопросов. Знания и опыт человека, которые он испытал сам, были не тем, что можно было бы выковать. Даже если Чан Гэн постоянно притворялся непоколебимо спокойным, смотря на него, все равно можно было описать его, как вдумчивого, внимательного и целеустремленного молодого человека, способного на очень многое.

Путешествие Чан Гэна в цзянху за эти годы, конечно же, было непростым, но, иначе он бы не смог постичь той загадочной глубины знаний, которыми обладал сейчас.

Чан Гэн открыл маленькое окно и выглянул наружу.

Он увидел у подножия горы большое, могущественное войско, ступающее по склону и выходящее на извилистый тракт. Видел, как развеваются на завывающем ветру их знамена.

В свете факелов пронзительно-холодная броня, выпускающая пары на тысячи ли, напоминала тяжело дышащего огромного дракона.

Фу Чжичэн в течение десяти лет возглавлял южный пограничный гарнизон. Пока он не стал настоящим правителем своих территорий. Сейчас он привел пару сотен человек, чтобы «подавить бандитов и поприветствовать императорского посла». У него еще оставалось место для маневров, но он фактически мобилизовал половину войск в гарнизоне.

— Ифу, возможно, собирается сначала защитить генерала Фу, но теперь, похоже, его уже не спасти, — сказал Чан Гэн.

— Он не только неблагодарный, но, похоже, ещё и решил прийти один, чтобы устроить перед всеми сцену, — Шэнь И посмотрел на профиль Чан Гэна, на его умиротворенное и спокойное лицо. — Ваше Высочество не боится смертельной опасности, подобно настоящему генералу и полководцу. Это большая редкость.

— Со временем к такому привыкаешь, — тихо сказал Чан Гэн. — В тот год, когда я вместе с ифу отправился в гнездо мятежников армии восточного моря, была действительно пугающая ситуация. Я до сих пор помню ощущения, будто земля уходит из-под ног. Тогда нас было всего несколько человек, и мы были для него обузой. Никто не знал, когда прибудет флот. Никто не говорил, получили ли наши союзники вести, которые мы послали. Но, не смотря на это, ифу, как обычно, говорил и смеялся, пока все, в конце концов, благополучно не завершилось. Тогда я понял одну вещь...

— Какую?

— Бояться бессмысленно.

Шэнь И задумался, а потом улыбнулся и покачал головой, сказав:

— Конечно, все знают, что нет никакого смысла бояться. Но это все равно что голодать, когда нечего есть, или мерзнуть, когда на тебе недостаточно одежды. Это естественная реакция человека. Как такое можно сдержать?

На лице Чан Гэна проскользнула едва заметная, слабая улыбка.

— Это возможно.

Ответ Чан Гэна напугал Шэнь И. У него появилось странное чувство, что слова Чан Гэна — «это возможно» — будто скрывают более глубокий смысл.

— Я верю, — продолжил Чан Гэн, — что пока ты хочешь и веришь, в мире нет ничего, что могло бы победить тебя, даже эта смертная плоть.

Эти совершенно заурядные слова ласкали слух, однако Чан Гэн произнес их серьезным тоном. Его решимость создавала удивительное очарование, заставляющее людей невольно верить его словам.

— Ваше императорское Высочество, — сказал Шэнь И. — В тот год, когда вы с маршалом попали в ловушку в восточном море, вас окружали десятки мастеров Линь Юань. Можно сказать, что обе стороны оказывали друг другу помощь. Но на этот раз все по другому. Офицер Сунь требует исполнения «Цзигу Лин», да ещё и инспектор Куай, у которого нет никаких добрых намерений, и вскоре на гору поднимется Фу Чжичэн, в руках которого тысячи солдат. Разве это не опаснее, чем в тот год? Ваше Высочество ни о чем не беспокоится?

— Я ни о чем не беспокоюсь, — спокойно ответил Чан Гэн и улыбнулся. — Увидев боевое знамя Черного Железного Лагеря над логовом бандитов, я сразу понял, что в лесах на юго-западе прячется три тысячи кавалеристов. Поэтому я чувствую себя совершенно спокойно и уверенно.

Шэнь И ошеломленно уставился на Чан Гэна, горько улыбнулся, а затем рассмеялся. Говоря прямо, Гу Юнь крепко держал в руках настоящее сокровище. Маленький принц в его семье был совсем не прост. Он действительно был достойным потомком Дракона.

— Разве вы не знали, генерал Шэнь? — поинтересовался Чан Гэн. — Мой ифу вряд ли искренне думал защитить Фу Чжичэна.

Шэнь И промолчал.

Этого он не знал!

Примечания:

1) 成事不足，败事有余

chéng shì bù zú, bài shì yǒu yú

приносить не столько пользы, сколько вреда; не помогать, а вредить; только портить

2) 侍郎

shìláng

1) стар. товарищ министра

左(右)侍郎 первый (второй) товарищ министра

2) шилан (чиновник из личной охраны императора)

3) шилан (церемониймейстер в княжестве, дин. Цзинь)

3) Шаньху — горный тигр:

山 — shān — гора; гористый; горный

虎 — hǔ — тигр

Байлан — 白狼 — bái láng — белый волк

Линху — дух лисы:

灵 — líng — душа; жизненная субстанция; душевный, астральный; духовный

狐 — hú – лиса

4) 三更

sāngēng

третья ночная стража (время с 11 часов до 1 часа ночи)

5) Друзья, это не китайский эфемизм. Генерал просто очень много говорит, говорит громко, выразительно. Слюни во все стороны летят. А тут видите ли он пожалел своей генеральской слюны, а Гу Юнь воспринял это, как оскорбление. В общем, как мы все дружно поняли, эта его фраза означает, что не стоит генералу молчать и скрывать что-то от Аньдинхоу, поэтому нечего слюны жалеть.

Глава 42 - Хаос

Он хотел стать сильнее настолько быстро, насколько это возможно, достичь дня, когда он сможет подавить Кость Нечистоты... Чтобы стать достаточно сильным для того, чтобы защитить одного человека.

***

Страже Куай Ланьту было приказано уступить дорогу, но они даже не убрали мечи в ножны, оставляя Фу Чжичэну лишь узкую тропу. Бандит Фу не собирался сдаваться и уверенно ступал вверх по горе, взяв с собой пару элитных вооруженных солдат.

Клинки каждой из сторон касались друг друга и под этот разбрызгивающийся во все стороны звон смертоносных мечей, Фу Чжичэн, стиснув зубы и скрепя сердцем, упорно поднимался все выше и выше.

На первый взгляд он пришел не для того, чтобы просить снисхождения, а чтобы объявить Гу Юню войну.

Подобно голодному хищному тигру, преследующему свою добычу, южный гарнизон со всех сторон окружил Синцзы Линь, оттесняя сторонние войска ближе к горе.

Куай Ланьту не ожидал, что генерал Фу окажется таким наглым. Он даже не потрудился взять себя в руки перед глазами Аньдинхоу. Куай Ланьту невольно раздраженно стиснул зубы.

Фу Чжичэн взлетел на гору подобно бурному ветру. Когда он проходил мимо Куай Ланьту, последнего по лицу ударила сильнейшая волна ярости.

Стоявший на дороге пес по имени Сунь Цзяо первым попал под удар. Он торопливо начал отступать и случайно наступил на ногу одного из связанных горных разбойников, который тут же во все горло выкрикнул болезненное "Ау!", отчего ноги Сунь Цзяо тут же стали ватными от страха.

Фу Чжичэн не успел открыть рот, как тут же заметил благоговение и глубокое уважение к своей персоне.

Чан Гэн с интересом выглянул с чердака и сказал Шэнь И:

— Я только что кое-что вспомнил...

Шэнь И внимательно посмотрел на него.

— Младшая сестра господина Сунь вышла замуж за императорского дядю, чтобы войти в императорскую семью... Неужели Его Величество... Как он вообще решил отправить своего шурина служить в военное министерство? Проводя все дни в компании этих вояк, разве он не страдает от этого?

— Ваше Высочество, — осторожно обратился Шэнь И, — вы только что сказали, что маршал на самом деле и не думал защитить Фу Чжичэна, пожалуйста, расскажите об этом поподробнее.

— А иначе зачем нам задерживаться в этом бандитском логове? Если бы он действительно принял твердое решение защитить Фу Чжичэна, он бы давно поспешил в южный пограничный гарнизон, требуя от Фу Чжичэна объяснений.

Шэнь И ничего не мог сказать в ответ. Этот вопрос не оставлял его в покое. Долгие годы он безоговорочно доверял Гу Юню, но сейчас даже предположить не мог, что у маршала есть план.

— Если бы Фу Чжичэн признал свою вину, ифу бы задумался над тем, чтобы оставить его в покое. Но сейчас... — Чан Гэн усмехнулся, — жадность не является пороком, хитрость — ложью, даже глупость можно проигнорировать. Но Фу Чжичэн не должен был бросать вызов Черному Железному Лагерю.

Над созданием Черного Железного Лагеря усердно работали три поколения. Независимо от того, была ли эта военная мощь в руках императора или в руках Гу Юня, пока существует Черный Железный Лагерь, мир и стабильность Великой Лян будут нерушимы.

Фу Чжичэн короткое мгновение пристально смотрел на Гу Юня, однако, в конце концов, он все-таки вернул самообладание. Вернув меч в ножны он почтительно поклонился:

— Не виделись много лет, маршал Гу. Похоже, у вас всё хорошо.

Как только Фу Чжичэн склонил голову, приближенная стража надежной стеной стоявшая позади него, убрала оружие. Обстановка вокруг в тот же момент напряжение в воздухе немного ослабло.

И Куай Ланьту, и Сунь Цзяо в душе облегчённо выдохнули: похоже, что решение отправить сюда Гу Юня было правильным.

— Не совсем, — Гу Юнь бросил короткий взгляд на Фу Чжичэна, прежде чем неожиданно открыть рот и продолжить говорить: — Генерал Фу, императорский инспектор Куай только что сказал мне, что вы, генерал-губернатор юго-запада, вступили в сговор с горными разбойниками, а также ведете сотрудничество со странами южных морей. Ваше намерение восстать ясно, как день. Что вы думаете обо всем этом?

Фу Чжичэн ничего не ответил.

Никто не ожидал, что Гу Юнь окажется даже более прямолинейным, чем совершенно беспомощный Фу Чжичэн. Даже сейчас, перед лицом огромного войска, окружившего гору, он задал ему этот вопрос прямо в лоб.

Но это спокойствие продлилось недолго. Меч обнажен и натянута тетива самострела [1]. Не спускаясь с чердака, Чан Гэн оставался по прежнему непоколебимо спокойным. Похоже, ему очень понравился лук, который ему дал Гу Юнь. Он не желал расставаться с этим тяжелым — весом в несколько цзинь — оружием ни на минуту, не снимая его со спины. Но сейчас он решил подержать его в руках, а после — достал неизвестно откуда взявшийся платок и принялся сосредоточенно и бережно протирать.

Через некоторое время Шэнь И сказал:

— Но если ему придется бросить Фу Чжичэна, разве это не значит, что он будет безучастно наблюдать со стороны, как Император принудительно приводит в жизнь исполнение "Цзигу Лин"?

Чан Гэн без колебаний ответил:

— Неужели генерал Шэнь так и не понял? Когда появился "Цзигу Лин" все деревенские жители и старики поняли, что этот приказ разделил военную мощь в руках ифу. Один за другим, полководцы всех четырех сторон света возразили против "Цзигу Лин", почему же ифу ничего не сказал?

— Почему? — тут же спросил Шэнь И.

— Он с малых лет рос вместе с Императором. Как никто другой, он понимает, как своенравен и упрям этот человек. Пока "Цзигу Лин" не начал действовать, а у Императора нет возможности контролировать всю военную мощь в своих руках, он от беспокойства не сможет есть и спать. Противодействие его планам только усугубит внутренний конфликт, вызвав разлад между правителем и его подчиненными, и тогда заговорщики получат превосходство. Рано или поздно кому-то все равно придется пойти на компромисс, вопрос только в том, кому.

Его последние слова были почти заглушены яростным ревом.

Куай Ланьту не был таким трусливым, как Сунь Цзяо. Услышав вопрос Гу Юня, он сразу понял, что это дело не будет решено спокойно. Сегодня в Синьцзы Лин умрет кто-то из этих двоих: либо Гу Юнь, либо Фу Чжичэн. У подножья горы собралось огромное войско южной границы. Быстрее смерть найдет тот, кто больше всего будет нести ерунду. Разве не легче было бы арестовать этого Фу Чжичэна, пока он ничего не заподозрил? Какой бы многочисленной не была его армия, разве без предводителя они будут лишь стаей драконов [2], отдавшей себя на растерзание другим?

Ступив к Гу Юню, императорский инспектор Куай принял моментальное решение, указав на Фу Чжичэна и закричав:

— Арестуйте этого сановника-смутьяна, поднявшего руку на своего Императора!

Бывшие в полной готовности солдаты, только услышав приказ императорского инспектора, тут же бросились на гору напролом.

Чан Гэн взял из бамбуковой плетеной корзины увесистую железную стрелу и медленно натянул тетиву. Край изогнутого полумесяцем лука издал шипящий звук, выпуская клубы пара, крошечными каплями осевшего на лице Чан Гэна. Вскоре открытые участки его тела были покрыты едва заметным слоем влаги, раскрывая ещё большую яшмовую нежность и красоту его рук.

От этой картины у Шэнь И затрепетало сердце. Лук был создан специально для Гу Юня, и даже с добавлением золотого ящичка с топливом обычные люди все равно не смогли бы добиться эффекта, как от стрелы байхун. Прицеливаясь, Чан Гэн натянул тетиву до предела, но при этом обе его сильные руки даже не задрожали — навыки маленького принца, вероятно, были чем-то большим, чем простое "усердие".

— Допустим, даже если у маршала действительно было намерение пойти на компромисс, — сказал Шэнь И, — кто сможет заменить генерала Фу, чтобы привести в порядок весь этот бардак на южной границе?

— Хотелось бы услышать подробности, — сказал Чан Гэн.

Шэнь И быстро подсчитал всех крупных и малых генералов при императорском дворе:

— Не считая нового командующего военно-морским флотом Цзяннаня Чжао Юфана, который обладает необходимыми навыками, нет никого, кто подходил бы на эту роль. Быть может, у нас нет недостатка в отважных полководцах, но невозможно быть командующим границы, имея опыт лишь в сражениях. Нужно уметь спорить и убеждать местные силы, и даже военное министерство. Император ни в коем случае не потянет командующего флотом в южные горы, не так ли?

Тем временем, под чердаком Фу Чжичэн, конечно же, отказывался быть схваченными со связанными руками [3]. Генерал южной границы с достоинством храбро обнажил меч и одним ударом отрубил голову солдату господина Куай, а затем повернулся, чтобы встретиться взглядом со стоявшим позади него воином в тяжёлой броне, немедленно потянувшегося за генералом Фу, дабы схватить его. Фу Чжичэн не уклонялся и не прятался, размахивая мечом, и, подпрыгнув, наступил на плечо тяжёлой брони, используя её в качестве опоры. Его тело перевернулось в воздухе, и три солдата южной армии, что сопровождали генерала, немедленно отреагировали — кнуты в их руках полетели вперёд, удерживая воина в тяжёлой броне.

Воин в тяжёлой броне и Фу Чжичэн одновременно взревели. Фу Чжичэн, держа железный меч обеими руками, безжалостно опустил его, вонзая точно в щель в тяжёлой броне, пронзая шею человека внутри. Воин с трудом сделал шаг вперёд замирая на месте...

И кровь потекла подобно речному горному потоку.

Фу Чжичэн стоял на плече тяжёлой брони. Вытерев кровь с лица, он хищным соколиным взглядом уставился на Куай Ланьту.

Куай Ланьту подсознательно отступил на шаг назад.

В этот момент стрела, похожая на пронзающую солнце радугу, вынырнула сверху из чердачного окна; её свист эхом отразился в логове. Зрачки Фу Чжичэна сузились, но уворачиваться было уже слишком поздно. Стрела пролетела мимо лица Куай Ланьту, срезав прядь волос. Волосы инспектора Куай медленно упали на землю, а сам он с распущенными и взъерошенными волосами стал похож на отвратительного демона. Стрела же полетела дальше, насквозь пробив двухслойную стальную пластину на груди тяжёлой брони. Фу Чжичэн был поражен неослабевающей силой стрелы. Солдат в тяжелой броне отступил назад и упал. Железная стрела вонзилась в колышек в земле и замерла.

Мгновение после в месте падения стрелы земля взорвалась, вынудив несколько солдат южной армии отступить. Наконечник стрелы прямо пронзил пересечение их трёх кнутов.

Хвост стрелы непрерывно дрожал, издавая звук, похожий на гул ветра.

— Уважаемый господин слишком наглый, — пробормотал Чан Гэн, а затем, сопровождаемый испуганными взглядами, наложил ещё одну железную стрелу на тетиву. — Генерал Шэнь, не забывайте, здесь есть ещё один человек.

Шэнь И всё ещё не мог выкинуть из головы недавний выстрел, лишь спустя долгую минуту вновь обретя дар речи:

— Прошу прощения, я не понимаю...

— Далеко на краю неба, близко перед глазами [4], — сказал Чан Гэн.

Шэнь И ошеломленно спросил:

— Что?..

— Да, да, — сказал Чан Гэн. — Это вы.

Тем временем, внизу, выражение лица Гу Юня было не таким беззаботным, как обычно — оно было пугающе холодным и бесстрастным:

— Инспектор Куай, я всегда хотел спросить — откуда у вас столько мужества и смелости, чтобы обучить так много людей для личной стражи?

Лицо Куай Ланьту в миг стало землистого цвета, в его ушах всё ещё гудел пронзительный свист железной стрелы. Не понимая, на чьей стороне Гу Юнь, он начал паниковать:

— Мар... Маршал, императорский инспектор пограничной территории был размещен на границе, дабы подавить массовые беспорядки, которые постоянно учиняют южные погромщики, поэтому императорский двор жаловал частную амнистию, позволяющую иметь отдельное подразделение оборонных сил...

— Оборонительным армиям в этой стране, за исключением императорской гвардии, запрещено использовать какую-либо технику, помимо лёгкой брони и кавалерии, — тут же отрезал Гу Юнь. — Даже тяжёлая броня имперской армии не может превышать шести печатей [5] — Куай Ланьту, неужели я что-то запомнил неверно? Или же что-то неверно запомнил ты?

Куай Ланьту вздрогнул от холода в голосе Гу Юня.

Конечно он знал, что превысил полномочия, но считал, что не это было сейчас серьезной проблемой. Сейчас они должны одолеть Фу Чжичэна и претворить в действие "Цзигу Лин". Это будет ничем иным, как небольшим проступком, совершенным ради большой заслуги.

У инспектора не было пути назад:

— Предатель находится сейчас прямо перед нами, маршал действительно желает обсудить нарушение правил простых рядовых солдат?

Гу Юнь нахмурился. Он будто не привык к подобным острым спорам с глазу на глаз. Куай Ланьту немедленно отметил выражение, промелькнувшее на лице Гу Юня, внезапно почувствовав, что этот легендарный Аньдинхоу не так страшен, как о нём говорят. В тот год, в Восточном море на борту военного судна мятежных войск, у Гу Юня были более масляные уста и скользкий язык [6]. И сейчас маршала как будто подменили, будто тогда он был совершенно другим человеком.

Куай Ланьту, невзирая ни на что, решил пойти напролом, осмелел и подумал: "В конце концов, он просто молодой человек с высокой должностью и статусом, не более. Без подчиненных прежнего Аньдинхоу что из себя представляет один только Гу Юнь?"

Фу Чжичэн яростно крикнул:

— Куай, кого это ты назвал предателем?!

Куай Ланьту повысил голос:

— Господа, мы окружены силами повстанцев, лучшее решение сейчас — захватить их предводителя, не давая им никакой возможности отреагировать! Я также прошу всех вас держать ситуацию под контролем, не позволяйте мятежникам связать вам руки!

Фу Чжичэн был рассержен настолько, что начал смеяться, делая своё изначально ужасное лицо ещё страшнее:

— Пленить меня? Подойди и попробуй!

Когда он закончил говорить, лучшие солдаты Фу Чжичэна взяли на себя инициативу и двинулись в атаку первыми, бросившись напролом по горным хребтам, рассредоточившись по землям горных разбойников. В битве схлестнулись воины южной пограничной армии и отряд инспектора.

В маленьком логове Синцзы Линь стало так тесно, что воде было не просочиться [7].

Шэнь И не мог понять, почему Гу Юнь всё ещё бездействует, спокойно наблюдая за происходящим. Потрясенный сотрясающими воздух громким шумом и воплями, Шэнь И бросился в сторону лестницы, но, обернувшись, заметил, что лицо Чан Гэна по-прежнему оставалось спокойным. Юноша продолжал целиться в сторону Гу Юня, и любой, кто осмеливался приблизиться к маршалу, в ту же секунду оказывался нанизан на стрелу.

— Генерал Шэнь, пожалуйста, не беспокойтесь. Всё идёт согласно плану ифу, и я тоже наготове, — когда Чан Гэн заговорил, в его словах звучала странная неоспоримая уверенность.

В голове Шэнь И внезапно появилась странная догадка. Мог ли Гу Юнь намеренно обострить противостояние Фу Чжичэна и Куай Ланьту для того, чтобы убить взятым взаймы ножом? [8]

— Если сегодня Фу Чжичэн будет захвачен, — сказал Чан Гэн. — Положение командующего армией южной границы будет пустовать. Хотя Император настойчив, он также соблюдает меру. Приграничный край является критически важной территорией, на эту должность могут быть назначены только генералы. Если смотреть на весь имперский двор, ни у кого, кроме вас, генерал Шэнь, нет более подходящего послужного списка. Не говоря уже о том, что Император желает ослабить власть ифу над армией только из-за своей болезненной подозрительности. Детская привязанность всё ещё сохранилась, безопасность Великой Лян всё ещё лежит на плечах моего ифу. Когда будет исполнен "Цзигу Лин", жетон Черного Тигра потеряет свою власть. Кто бы ни стал командующим южной границей, он будет иметь право контролировать и управлять войсками, но не будет иметь реальной военной мощи. Поскольку ифу уже выразил своё мнение, разве Император не должен после наказания палками предложить награду сладкими финиками, дабы оказать поддержку генералу Шэнь?

Договорив, Чан Гэн улыбнулся:

— Генерал Шэнь, не смотря на то что Император не очень благоволит мне, как младшему брату, во время празднования Нового года мое жалованье, возможно, будет даже больше, чем жалованье ифу.

Шэнь И задался вопросом: "Кто, в конце концов, содержит поместье Аньдинхоу?"

Он удивленно посмотрел на Чан Гэна. Выражение его лица менялось несколько раз, прежде чем он сказал со вздохом:

— Подумать только! Ваше Высочество, вы так сильно изменились.

В то время подросток, живший в Яньхуэй, был простым и упрямым, все его эмоции — от счастья до скорби — были ясны с первого взгляда. Шэнь И втайне восхищался им: будь это какой-нибудь другой ребенок, всего за одну ночь превратившийся из деревенского мальчишки в принца, он был бы ослеплен тщеславием столицы.

В то время Чан Гэн был просто ребенком, который раньше никогда не знал роскоши и богатства, но он решительно настоял на том, чтобы покинуть поместье. Он предпочел бы бесконечно бродить под этим безграничным небом, чем вернуться и стать принцем, лягушкой, сидящей на дне колодца [9].

Вот только прямо сейчас, молодой человек, обсуждающий с ним положение дел в стране посреди мечей и клинков, был лишён каких-либо следов ребячества.

Чан Гэн не ответил. За последние четыре года он никогда не осмеливался быть снисходительным ни к своему телу, ни к душе, но не ради того, чтобы добиться каких-то великих заслуг. Он хотел стать сильнее настолько быстро, насколько это возможно, достичь дня, когда он сможет подавить Кость Нечистоты... И стать достаточно сильным для того, чтобы защитить одного человека.

— Самая большая проблема сейчас — нехватка денег, — сказал Чан Гэн. — Хотя морской путь открыт, люди Центральных равнин редко выходят в море. Как докладывает береговая охрана, другая сторона тоже не так часто выходит в море. Если полагаться только на иностранцев, которые приезжают сюда с целью наживы, теми, кто выиграет от этого, будут всё те же морские торговцы. Скудного количества поступающего серебра недостаточно для того, чтобы Император тайно скупал цзылюцзинь из рук западников.

— Это временная мера, — сказал Шэнь И. — Это не значит, что выход найти невозможно.

Чан Гэн едва заметно улыбнулся:

— Да, я путешествовал этой весной, чтобы увидеть Шелковый путь. Въезд в Лоулань сейчас невероятно процветает. Когда я думал о том, что всё это стало возможным благодаря усилиям ифу, я не мог не чувствовать невероятную гордость. Через три года Шелковый путь может быть полностью открыт, связывая всю территорию Великой Лян. Подождите, пока люди действительно смогут извлечь из этого выгоду, и в казну будет поступать достаточно золота и серебра. Институту Линшу больше не придется беспокоиться о деньгах. Повсюду будет достаточно войск для защиты. Кто тогда посмеет вторгнуться? Если это так, то, не будет никакой разницы от того, кто скажет последнее слово — военное министерство или мой ифу.

Шэнь И молчал. Он не понимал, как после четырех лет разлуки Чан Гэн так хорошо научился понимать Гу Юня.

Но всё, что он сказал, было правдой.

Последние несколько лет Гу Юнь часто задумывался об этом. Но с тех пор, как ему было приказано позаботиться о Шелковом пути, он упоминал эти вопросы всё реже и реже.

С одной стороны, когда он стал старше и начал размышлять больше, его гнев начал сходить на нет. С другой стороны — это было потому, что Гу Юнь, который никогда не думал о том, чтобы полностью взять военную мощь в свои руки, хотел, чтобы на протяжении всей его жизни его родная страна жила в мире.

Если нужно сражаться — он готов облачиться в броню, сесть на коня и сражаться. Если нужно охранять — он будет скромным и честным охранником на дорогах Шелкового Пути.

Чан Гэн отметил, что Шэнь И был глубоко погружен в свои мысли. Он внезапно вспомнил о том, что слышал раньше —понимание и доверие между маршалом и его механиком было чем-то, что не смог бы разрушить никто другой. В сердце Чан Гэна невольно зародилась зависть. Но, прежде чем его ревность обрела форму, он вдруг услышал взмахи крыльев.

На подоконник села птица. Чан Гэн удивлённо вскинул брови, после чего опустил лук. Птица вспорхнула и села на его ладонь. Это была прекрасно обработанная деревянная фигурка в виде птицы, её шея двигалась так плавно, что казалось, что эта восхитительная фигурка была живой.

Шэнь И пришёл из института Линшу, и у него была очень плохая привычка — у него начинали чесаться руки, стоило ему увидеть достойное произведение искусства. Как только он увидел птицу, то не мог оторвать от неё восторженный взгляд, сгорая от любопытства, но обращаться к Чан Гэну ему было немного неловко.

Чан Гэн несколько раз мягко постучал по животу птицы. Створка открылась и оттуда показался небольшой свиток.

Чан Гэн прочёл написанное с лицом, выражение которого, пожалуй, не изменилось бы, даже рухни перед ним гора Тайшань.

— В чём дело? — спросил Шэнь И.

В это время, Гу Юнь краем глаза уловил проблеск света за окном на чердаке. Он опустил руку, но только для того, чтобы опустить свою красивую кисть на висевший у него на поясе длинный меч.

Внезапно появился низкорослый солдат южной армии и бросился прямо к Куай Ланьту. Солдат Черного Железного Лагеря немедленно поспешил инспектору на помощь.

Куай Ланьту не успел успокоиться, как солдат Южной армии открыл рот и что-то выплюнул. Инспектор инстинктивно почувствовал, что что-то не так, но уворачиваться было уже слишком поздно.

Стрела размером с палец вонзилась в шею инспектора в то же время, когда солдат Черного Железного Лагеря разбил голову солдату Южной армии, действуя так, словно он вообще не видел стрелы, летевшей к господину Куай.

Горло Куай Ланьту подергивалось, он протянул руку, словно желая ухватиться за торчащую из его шеи стрелу.

Через долю секунды убийца и жертва одновременно умерли.

Сунь Цзяо не мог представить такое даже во сне. Упав на спину, он в ужасе отполз назад и упёрся спиной в стену. Внезапно Гу Юнь улыбнулся ему.

В следующий момент громкий визг пронёсся по небу. Крышу бандитского логова едва не разорвало на части. Небо наполнилось свистом от множества появившихся Чёрных Орлов.

Куай Ланьту и Сунь Цзяо хотели использовать Гу Юня для того, чтобы заставить Фу Чжичэна восстать, но, неожиданно, Гу Юнь не последовал их плану. Прежде чем они смогли сделать свой ход, он взял на себя инициативу усилить враждебность между обеими сторонами, одолжив руку Фу Чжичэна, чтобы убить хлопотливого Куай Ланьту.

Затем каким-то образом он скрыл Черный Железный Лагерь на южной границе, чтобы позже разобраться уже с Фу Чжичэном, тем самым одной стрелой уложить двух ястребов [10]

Но это еще не все.

Чан Гэн неожиданно развернулся и бросился вниз с чердака. Эта игра не закончилась здесь!

Тем, кто всё это начал, был не Куай Ланьту, не военное министерство, не Сунь Цзяо и даже не Гу Юнь...

Примечания:

剑拔弩张

jiàn bá nǔ zhāng

меч обнажён и натянута тетива самострела; обр. готов к бою, в состоянии боевой готовности; напряженное (состояние, обстановка)

2. 群龙无首

qúnlóngwúshǒu

стая драконов без главы (обр. в знач.: массы без вождя; остаться без руководства)

3. 束手就擒

shù shǒu jiù qín

быть схваченным со связанными руками (обр. в знач.: сдаться без сопротивления, без борьбы)

4. 远在天边，近在眼前

yuǎn zài tiān biān, jìn zài yǎn qián

досл. далеко на краю неба, близко перед глазами; далече, да близко; искать то, что под носом

5. Символизм числа "шесть",

— Шесть царств (III в. до н. э., противники Циньского царства)

— Шесть генералов

— Во времена династии Тан шесть печатей на лошади чиновника\посла.

6. 油嘴滑舌

yóuzuǐ huáshé

масляные уста и скользкий язык, обр. легкомысленный, несерьёзный в речи, болтун, шутник

7. 水泄不通

shuǐxièbùtōng

[так плотно, что и] воде не просочиться (обр. яблоку негде упасть; битком набитый; плотным кольцом (окружить)

8. 借刀杀人

jièdāo shārén

убивать взятым взаймы ножом (обр. в знач.: делать грязную работу чужими руками).

обр. погубить кого-либо чужими руками; творить чёрные дела руками других

9. 井底之蛙

jǐng dǐ zhī wā

человек с ограниченными взглядами, узким кругозором, досл. лягушка на дне колодца

человек с ограниченным взглядом; уподобиться лягушке, сидящей на дне колодца; не видеть дальше своего носа

10. 一箭双雕

yījiàn shuāngdiāo

одной стрелой уложить двух ястребов, обр. одним действием добиться двойного результата, ср. одним выстрелом убить двух зайцев

Глава 43 - Южное приморье

Ифу, ты можешь лечь мне на колени?..

***

Главарь разбойников Цзинсюй следовал за «солдатом южной армии», который поспешил доложить ему обстановку, чтобы спасти Фу Чжичэна и ситуацию, но через некоторое время этот опытный старый разбойник обнаружил одну проблему — кажется, проводник привел их в место, которое бандиты часто использовали для того, чтобы «бить в колокол».

Подобные места часто встречались в юго-западных горах. Рельеф местности был чрезвычайно сложным: лабиринты были созданы самой природой, и кроме местных змей [1], никто другой, попадись он в ловушку гор, не сможет найти север [2]. Под землей было бесчисленное множество пещер. Если бы люди внутри решили устроить засаду, они смогли бы незаметно появляться и исчезать, появляясь подобно духам и исчезая как призраки.

Горные разбойники, как правило, сначала всеми правдами и неправдами пытались обмануть людей, затем блокировали пути отступления и грабили их. Это место идеально подходило для подобного рода дел. Лабиринт был специально разработан для работы с некоторыми известными экипажами или группами сопровождения грузов из цзянху, которые на своем жаргоне называют такое место «колокольней».

Не смотря на то, что Цзинсюй очень спешил, его мысли оставались ясными. Приблизившись к нужному ему месту, он был шокирован, когда понял, что это место было «колокольней». По его спине потек холодный пот. Цзинсюй немедленно остановился и допросил «солдата южной армии». Тот был немногословен, но его ответы изобиловали неточностями. «Солдат» попытался напасть на Цзинсюя, но его не смогли удержать. И тут, вопреки ожиданиям, он покончил с собой, выпив яд.

В сердце ошеломленного Цзинсюя закрались нехорошие подозрения, и он немедленно приказал своим людям отступать. На обратном пути он увидел пропитанные кровью тела двух братьев из своего лагеря — только тогда он узнал, что его логово было уничтожено. Когда они спешно бросились назад, повсюду были видны только обломки и обгоревшие трупы.

Десятки лет трудов за одну ночь превратились в пепел.

— Старший брат! — к Цзинсюю подбежал один из бандитов и схватил его за руку. — Тайный ход! Без паники! У нас все еще есть тайный ход!

На юго-западе было много гор. Большинство горных разбойников научились делать укрытия в пещерах, пересеченные множеством тайных проходов в горах, что позволило им бежать под землю.

Если враг атаковал их на горе, они могли притвориться, что ведут бой, а затем сбежать через тысячи тайных проходов. Даже Черные Орлы в небе не смогут поймать подземных крыс.

Услышав эти слова, разбойники будто проснулись ото сна. Их глаза загорелись.

Но Цзинсюй дрожал, подобно клену, а на его лице не было ни намека на радость.

Он бесстрастно наблюдал, как его восторженные подчиненные, ведомые слепыми надеждами, отправляются на поиск тайных проходов — он знал, что эти проходы сейчас совершенно бесполезны.

Если враг намеревался только убить людей, то большинство из разбойников могли бы спастись, сбежав по этим самым проходам, и спрятаться в горах. В любом случае, противник не смог взять укрепленное укрытие — вместо этого он сжег гору.

Даже Куай Ланьту не знал о том, что он сгорел.

Цзинсюй очень долго неподвижно стоял. Недалеко от него внезапно раздался резкий крик, переходящий в рев. Он услышал, как отчаянно кричит человек, который отправился в поисках тайной дороги:

— Тайный ход разрушен!

Вот значит как...

Главарь разбойников закрыл глаза.

Под горой, в этом незаурядном тайном хранилище, было не настоящее золото и серебро, как в Синцзы Линь, а цзылюцзинь.

Количество цзылюцзиня из императорского двора для местного гарнизона было невероятно ограничено. Даже Черный Железный Лагерь не отличался от остальных и испытывал недостаток в топливе, не говоря уже о южном пограничном гарнизоне. Но у Фу Чжичэна, несомненно, были свои способы достать цзылюцзынь. Куай Ланьту получил тайное сообщение и узнал, что Фу Чжичэн очень тесно общался с главарем разбойников, даосом Цзинсюй, но он не знал, что на самом деле этот лживый даос Цзинсюй был «казначеем», который незаконно ввез цзылюцзинь для Фу Чжичэна.

Горные разбойники занимались грабежами, разоряли семьи и грабили хижины, делая все, чтобы вырвать перо у пролетающего гуся [3]. Цзинсюй вступил в контакт с черным рынком для Фу Чжичэна и контрабандой провез цзылюцзинь. Несомненно, он тоже поживился на этом, но считал, что он не жадный человек — каждый раз Цзинсюй оставлял себе только одну часть. Фу Чжичэн знал об этом и всегда молча принимал это положение дел.

Незадолго до этого Цзинсюй отправил последнюю партию цзылюцзиня на южную границу. В тайном хранилище под горой оставалась лишь одна десятая излишка цзылюцзиня. Кто бы мог подумать, что именно он станет смертоносной фигурой после поджога взорвавшись и уничтожив без остатка все логово и все его тайные проходы.

Это было совпадением? Такое вообще может быть совпадением?

Цзинсюй вспомнил, как давным-давно кто-то сказал ему: «Благородный человек хорошо разбирается в морали, а подлый хорошо разбирается в прибыли, и если два таких человека встретятся, их союз непременно развалится».

Он и Фу Чжичэн работали вместе ради прибыли. Теперь, когда эта тайна раскрылась, Фу Чжичэн, конечно, может легко отказаться от их союза. В горах было полно разбойников: избавившись от одного Цзинсюя, он сможет найти бесчисленное множество других на замену.

Кто-то подбежал к нему и приглушенно сказал:

— Старший брат, давай раскопаем проход, кто знает, но может там еще есть выжившие.

Цзинсюй продолжил стоять с равнодушным выражением лица и покачал головой.

— Старший брат!

Когда со всех сторон раздался плач, Цзинсюй внезапно закричал:

— Довольно!

Все выжившие по счастливой случайности разбойники топтались на выжженной земле и таращились на него.

— Следуйте за мной.

Глаза Цзинсюя постепенно стали красными, словно у готового вцепиться в глотку зверя.

Он прошипел сквозь зубы:

— Если Фу Чжичэн не проявит должного уважения, не вините меня за несправедливость — после стольких лет, неужели он действительно думает, что у меня нет никаких способов с ним справиться?

***

— На южной границе много гор и укрытий. Местные разбойники сформировали систему и не действуют самостоятельно. Насколько мы знаем, есть три главаря.

В Синцзы Линь Чан Гэн достал выполненную из бараньей кожи карту. Гу Юнь заметил, что Чан Гэн, видимо, не раз сталкивался с подобными ситуациями, так как карта была весьма потрепанной и со множеством меток. Отметки на ней были чрезвычайно сложными, с учетом местности, погоды, типа дорог и лошадей, на которых можно было передвигаться, и многими другими.

Подобный рисунок Гу Юнь уже видел в Цзяннане. Это, несомненно, была работа Линь Юань. Он задумчиво посмотрел на Чан Гэна, склонившегося к масляной лампе, но не проронил ни слова, знаком давая понять, что Чан Гэн может продолжать.

Гу Юнь позволил трем тысячам лучших солдат Черного Железного Лагеря смешаться с возвращающимися домой с севера караванами. Используя дым сигнального огня, глубокой ночью они тайно передвигались в сторону сигнала. Пока стража Куай Ланьту окружала Фу Чжичэна, неожиданно с неба появилось более двадцати небесных убийц — Черных Орлов — захвативших ситуацию под свой контроль, пока на поле боя не закончилась собачья грызня [4]. Войска наступали в две волны, десятки тысяч военнослужащих Южной армии, дислоцированных у подножия горы, были разделены на несколько отрядов.

Когда прибыли солдаты Черного Железного Лагеря, вражеский главнокомандующий немедленно был арестован. Пусть у южного пограничного гарнизона и было много солдат, сейчас он напоминал лишь стадо домашних овец, которые не могли сопротивляться, в результате подчинились Гу Юню.

Если смелый и уверенный командир не ведет свои войска с целью убивать, совершенно не важно, волк или тигр стоит за солдатами — если его поймают, они будут не более чем овцами.

Однако, хаос в Синцзы Линь даже не закончился, когда Чан Гэн принес еще одну весть.

— Эти три главаря разделили южную границу на три области. Обычно они живут в мире и согласии, каждый сдерживал своих подчиненных. Все были более или менее связаны с южными войсками. Самый заметный из них — даосский священник Цзинсюй с севера, — сказал Чан Гэн.

Шэнь И спросил:

— Почему этот человек особенный, он самый могущественный? Или он ближе всего к Фу Чжичену?

— Потому что он контрабандой провез цзылюцзинь для генерала Фу, — ответил Чан Гэн.

Гу Юнь неожиданно поднял голову и прищурился:

— Откуда ты это знаешь? И вообще, что ты делал на юго-западе?

Четыре года назад, когда Ляо Жань привел Чан Гэна в Цзяннань, у Гу Юня уже были свои догадки и предположения. Затерявшись среди безграничных просторов цзянху, невозможно было перехватывать информацию между верными подчиненными Линь Юань. Единственное, что помогло найти зацепку в Восточном море и предотвратить катастрофу — это отслеживание черных рынков цзылюцзиня.

Чан Гэн слабо улыбнулся. Он, похоже, не хотел больше говорить:

— Ифу не стоит беспокоиться, у людей из цзянху свои методы.

Гу Юнь поднял руку, чтобы остановить Чан Гэна. Лицо маршала помрачнело:

— Ты должен знать, что такое контрабанда цзылюцзиня — тот, кто возьмется за это дело обязательно умрет. Черные рынки цзылюцзиня переполнены отчаянными злодеями и головорезами, смело рискующими собственными жизнями. Праведники не будут стоять под стеной, которая вот-вот рухнет, понимаешь?

Стоявший в сторонке Шэнь И был очень смущен, когда услышал слова Гу Юня. Ему было неудобно до такой степени, что уже был готов покраснеть вместо маршала Гу. Использовать подобные слова при поучении других, как будто контрабанда цзылюцзиня не имеет лично к нему совершенно никакого отношения!

Чан Гэн решил не спорить со своим ифу. С улыбкой на лице он поднял на него взгляд, в котором ясно читалось: «Я все знаю о твоих маленьких делах, но здесь есть посторонние, и говорить об этом вслух будет неудобно».

Гу Юнь остолбенел, но быстро пришел в себя, подумав: «Что? Этот маленький подлец уже успел изучить всю мою подноготную?»

Чан Гэн взял Гу Юня за руку, крепко сжав его ладонь, и сказал:

— Ифу, не сердись, сначала послушай меня. Позволь мне договорить.

Он положил ладонь на тыльную сторону руки Гу Юня. Рука маршала была теплой, с четко очерченными суставами. Чан Гэн нежно придерживал его кисть так, будто держал беззащитного птенца, убирая пальцы в ту же секунду, как едва касался кожи. Они не понимали отчего, но ощущения от этих прикосновений были так... необычны.

Гу Юнь вдруг почувствовал себя немного неловко. Между друзьями и братьями, если у них были достаточно близкие отношения, были позволительны объятья или же шутливое держание за руки, даже легкий поцелуй не был бы чем-то необычным в подобных отношениях. Военачальники не обращали особого внимания на тривиальную вежливость, это было особенно распространенно в армии, но этот жест Чан Гэна... был немного «интимным». Гу Юнь неосознанно убрал руку, на мгновение забыв, что он хотел сказать.

Чан Гэн не менялся в лице, сохраняя полное хладнокровие:

— Гэ Чэнь послал мне письмо, использовав деревянную птицу. В письме говорилось, что гора Цзинсюя была сожжена.

— Гэ Чэнь?.. — спросил Гу Юнь.

— Это Гэ Пансяо, — ответил Чан Гэн.

Гу Юнь взглянул на Сунь Цзяо. С тех пор как Куай Ланьту погиб, а Фу Чжичэна арестовали, мастер Сунь напоминал хрупкую и жалкую маленькую птичку. Он уже ни на что не был способен: только и мог, что сидеть и дрожать. Гу Юнь должен был найти людей, чтобы присматривать за ним.

Если как следует задуматься, то положение дел становилось все более понятным.

Фу Чжичэн узнал о местонахождении Гу Юня. Если он действительно хотел разорвать свои отношения с разбойниками, почему он решил действовать именно в этот критический момент? Разве это не то же самое, что доказать свою вину, даже не будучи обвиненным?

Если вспомнить, как по-идиотски Сунь Цзяо выставил на показ свой план «Я вступил в сговор с инспектором Куай», то все становилось ясно с первого взгляда от самого начала и до конца: для того, чтобы военное министерство силой продвинуло «Цзигу Лин», а для Куай Ланьту смог убрать Фу Чжичэна, они объединили силы друг с другом, сфабриковали конфликт между Фу Чжичэном и разбойниками, позволив им воевать друг с другом. Когда пришло время, даже если Гу Юнь и хотел защитить Фу Чжичэна, у него уже не было другого способа, кроме как повернуть эту волну вспять.

Такой бесчеловечный поступок, как поджог горы, несомненно, дело рук Куай Ланьту.

Однако Куай Ланьту не мог знать, какие же истинные отношения между Цзинсюем и Фу Чжичэном. В противном случае он бы не поджег гору, потому что даже имея явные доказательства сговора Фу Чжичэна с разбойниками, их могло быть недостаточно, чтобы убить командира и главу Южной границы.

Знай Куай Ланьту, что Фу Чжичэн контрабандой провез цзылюцзинь с помощью Цзинсюя, он бы не уничтожил улики — контрабанда цзылюцзиня считалась настолько же тяжким преступлением, как и восстание. Даже убийства десяти Фу Чжичэнов было бы недостаточно.

— У черного рынка цзылюцзиня есть три источника, — сказал Чан Гэн. — Первый — со склада чиновников. Несмотря на строгие правила, всегда есть крысы, готовые пойти на риск ради наживы. Они крадут у чиновников запасы, смешивают их с различными примесями, а затем продают их. Второй — от «торговцев черным золотом». Это те, кто выезжает за пределы страны в поисках рудников цзылюцзиня, и, рискуя своей жизнью, добывает его; третий — из-за границы, поэтому мы пришли проверить эту линию, особенно потому, что основным источником цзылюцзиня является Южное море.

Гу Юнь выпрямил спину и спросил:

— Ты уверен?

Чан Гэн молча кивнул.

Выражение лица Шэнь И также стало серьезным.

Все они знали, что в Южном море нет источников цзылюзиня.

В Великой Лян свободно занимались торговлей цзылюцзиня на огромных черных рынках. Из-за большого риска торговцы не ввязывались в сотрудничество с иностранцами через посредников, доставляя товар напрямую из-за рубежа, а не из других мест.

Если кто-то действительно использовал Южное море в качестве прикрытия, чтобы контролировать юго-западный черный рынок цзылюцзиня, и если те, кто стоял за всем этим, так сильно рисковали, надежно прячась, то их целью, конечно, была не просто покупка и продажа цзылюцзиня.

— Страны южных морей находятся в пределах нашей страны, — сказал Чан Гэн. — Наши возможности ограничены. Мы несколько раз посылали людей в Южное море, но все они вернулись с пустыми руками. Есть еще кое-что — этот священник Цзинсюй, он до сих пор не показал нам свое лицо. Ифу, я думаю, если дикий бандит узнает о местонахождении цзылюцзиня, он даже не подумает найти сельскохозяйственных марионеток, чтобы те обработали землю.

Внимательно выслушав его, Гу Юнь на мгновение замолчал, а затем встал и протяжно свистнул. Черный Орел бесшумно спустился с неба и приземлился перед маршалом.

Гу Юнь, нахмурив брови, и, не успев и глазом моргнуть, отдал три приказа.

— Два отряда Черных Орлов, следуя этой карте, отправляются на разведку по территориям трех главарей разбойников южной границы. Для начала мы должны захватить их! Взять под стражу оборонительные войска императорского инспектора, тщательно выяснить, кто разработал этот план для Куай Ланьту и позволил ему использовать этот метод для провокации Фу Чжичэна и разбойников! Допросить Фу Чжичэна, Цзипин, вперед!

Получив приказы, все ушли. Закончив, Гу Юнь отступил и невольно прищурился. Даже Шэнь И не заметил, что с ним что-то не так, но Чан Гэн тут же это почувствовал:

— Ифу, ты... Ты взял свои лекарства? Скоро рассветет, давай немного отдохнем?

Шэнь И смог вернуться к реальности только тогда, когда услышал слово «лекарства». Внутри зародилось какое-то странное чувство. Чан Гэн чрезвычайно внимательно следил за Гу Юнем, отмечая даже малейшие движения.

Тот по привычке хотел было отрицать свой недуг.

Но Чан Гэн не дал ему и слова сказать и предложил:

— Я до сих пор не опробовал метод иглоукалывания, который барышня Чэнь показала мне в прошлый раз. Боюсь, что не все вопросы еще решены и что может произойти еще больше событий. А пока, ифу, пожалуйста, позволь мне опробовать его.

Гу Юнь вспомнил, что Чан Гэн уже все прекрасно знал о его состоянии, так что скрывать дальше было бесполезно.

— Я немного отдохну в дальней комнате, — сказал Гу Юнь и молча последовал за Чан Гэном.

В сумке Чан Гэна были серебряные иглы, немного самых простых лекарств, сломанные кусочки серебра и несколько книг. Гу Юнь вскоре обнаружил, что пусть этот ребенок внешне и походил на высокого, утонченного и хорошо одетого молодого господина, на самом деле у него было лишь два комплекта одежды, в которые он мог переодеться.

Гу Юнь не мог понять: когда Чан Гэн был ребенком, даже прогулка на рынок требовала от маршала всевозможных ухищрений. В конце концов, по какой причине Чан Гэн настаивал на том, чтобы покинуть столицу, пережить дни скитаний по цзянху и почувствовать тяготы скудной жизни?

Хотя это может быть новым опытом на пару месяцев, будет ли он все еще новым через четыре года?

Чан Гэн и раньше занимался иглоукалыванием и помог многим людям, но сейчас, оставшись с Гу Юнем наедине, он не мог избавиться от нахлынувшего на него волнения. Он не чувствовал ничего подобного, даже когда следил за барышней Чэнь, чтобы научиться иглоукалыванию и в первый раз выполнил его на себе.

Чан Гэн тщательно мыл руки, почти стирая кожу, пока терпение Гу Юня не лопнуло. Маршал поинтересовался:

— Барышня Чэнь так долго занималась твоим обучением, но в итоге ты научился только мыть руки?

Чан Гэн сглотнул и осторожно спросил напряженным голосом:

— Ифу, ты можешь лечь мне на колени?..

Гу Юнь не понимал, что тут такого, ведь это были не женские ноги, бояться нечего. Он действительно хотел спросить: «Ты правда сможешь сделать это?» — но боялся, что его слова увеличат давление на нерешительного доктора Чан Гэна. В конце концов, проглотив свой вопрос, Гу Юнь просто великодушно подумал: «Чего бояться, я все равно не умру».

Он был готов почувствовать иглы на своем теле, но, совершенно неожиданно, Чан Гэн оказался совсем не так плох, как Гу Юнь смел думать. Очень тонкие иглы, касавшиеся его акупунктурных точек, практически не ощущались. Через некоторое время вновь появились знакомая головная боль, вот только непонятно, был ли это психологический эффект — но после Гу Юнь действительно почувствовал себя намного лучше.

Гу Юнь расслабился и не мог не спросить:

— Ты следовал за Линь Юань через многие трудности и лишения, чего ты надеешься достичь?

Если Чан Гэн действительно хочет быть полезен стране, ему следует вернуться к императорскому двору и начать править как цзюньван [5]. Будучи принцем, по какой причине он должен следовать за этими рискующими жизнью людьми из цзянху и расследовать дела, связанные с цзылюцзинем?

Чан Гэн умолк, но движения его запястий не прекращались. Он искусно уклонился от ответа:

— Я не допрашиваю ифу о его отравленных ранах, глазах и ушах.

Гу Юнь промолчал.

Чан Гэн улыбнулся, полагая, что ему удалось заставить его замолчать. Но, через долю секунды Гу Юнь неожиданно спокойно сказал:

— Когда я был ребенком, старый Аньдинхоу привез меня на поле боя на северной границе, и ядовитая стрела варваров оцарапала мне кожу.

Чан Гэн ничего не ответил.

— Я ответил, теперь твоя очередь.

Этот человек, Гу Юнь, независимо от того, играл ли он роль хищного волка или прибеднялся, строя из себя жалкую овечку, все равно оставался мастером на все руки. Он мог сказать всего несколько слов с непоколебимым выражением лица, смешивая правду и ложь, не оставляя следов, выдававших его. Чан Гэн мог полагаться только на свою интуицию, чувствуя, что в словах Гу Юня должна была быть скрыта ложь.

— Я... Я хотел увидеть все своими глазами, — сказал Чан Гэн. — Мастер Ляо Жань говорил мне раньше: если сердце человека так же велико, как небо и земля, досада и огорчения, заблуждения и страдания, страсти и искушения будут незначительны. Горы и реки, все живые существа и все сущее, если одно часто смотрит на других, то, стоит лишь склонить голову, оно сможет увидеть и себя. Если не позаботиться об умирающем пациенте, кто-то подумает, что царапина на коже того — это серьезная травма. Если кто-то не набьет полный рот песка и камней, он продолжит думать, что металлические копья и железные кони [6] — это лишь грозная тень. Если человек не испробовал вкус бедности, не ел мякину и не глотал траву [7], то жаловаться на «тяготы жизни» — это не более, чем стонать без болезни [8].

Гу Юнь взглянул на Чан Гэна.

Взгляд Гу Юня начал постепенно фокусироваться после иглоукалывания. Чан Гэн поначалу избегал его, а потом пришел в себя и спокойно встретил этот взгляд, но долго смотреть в глаза Гу Юню не смог — казалось, что в его груди золотой ящик, и его жар никак не может рассеяться, полыхая в теле. У него зудела спина, он бессознательно свел ноги; он даже сидеть спокойно не мог.

Гу Юнь вдруг сказал:

— Фамилия твоего учителя Чжун, Чжун Чань, верно?

Чан Гэн удивленно посмотрел на маршала.

— Великий полководец, второго такого нет в Поднебесной. Его навыки стрельбы из лука с коня и боевые искусства были несравненны. Десять лет назад он выступил против бывшего императора и был осужден, однако, все магистраты и чиновники императорского двора просили и умоляли Его Величество о снисхождении. В конце концов, он был лишь отправлен в отставку и не был заключен в тюрьму.

Когда западные страны подняли восстание, император в панике подумывал вновь вернуть старого ветерана на прежнюю должность, но тот исчез, не оставив ни следов, ни тени [9].

Гу Юнь вздохнул и продолжил:

— Как только я увидел, как ты стреляешь из лука, я сразу понял, что это его учение — не удивительно, что все люди, которых я посылал за тобой, постоянно теряли тебя из виду. Тело почтенного старика все еще крепкое?

Чан Гэн согласно кивнул:

— Да.

Гу Юнь долгое время не говорил ни слова.

Он не сказал Чан Гэну самого главного — Чжун Чань давным-давно был и его учителем. А теперь Линь Юань познакомил его с Чан Гэном. Совпадение? Или нет?

Он не мог ничего сделать, но с нетерпением ждал того дня, когда маленький принц, ребенок со свисающими волосами [10], которого Гу Юнь растил с десяти лет, сможет наконец вырасти, возмужать и стать опорой Великой Лян?

Во время глубоких раздумий Гу Юнь заснул, едва ощущая сквозь сон, как кто-то гладит его лицо.

Когда он проснулся, небо уже посветлело. Гу Юнь откинул со своих плеч одеяло, даже не догадываясь, кто укрыл его.

— Что случилось? — тихо спросил маршал.

— Маршал, — ответил стоявший у двери Черный Орел. — Три главаря разбойников собрались ночью, сформировав армию мятежников рядом с речной переправой на юге...

Гу Юнь нахмурился.

— У них десять стрел байхун, несколько десятков единиц тяжелой брони. Если ваш подчиненный не ошибся, у них в руках есть даже Черные Орлы.

Примечания:

1. 地头蛇

dìtóushé

букв. местный змей; обр. местный царек, глава местной мафии; местный хулиган, местная шпана, здешние заправилы

2. 找不着北

zhǎobùzháoběi

не в состоянии найти север (обр. в знач. потерять ориентировку, потерять голову, быть в замешательстве, быть в растерянности)

3. 雁过拔毛

yànguòbámáo

вырвать перо у пролетающего гуся (обр. в знач.: своего не упустит, не пропустит случая поживиться; жадный, хваткий)

4. 狗咬狗

gǒu yǎo gǒu

собачья грызня, внутренние раздоры; грызться (досл. собака кусает собаку)

5. 郡王

jùnwáng

1) цзюньван (князь из пожалованных)

6.金戈铁马

jīngētiěmǎ

металлические копья и железные кони (обр. в знач.: военные дела, бесконечные войны)

7. 吃糠咽菜

chīkāngyàncài

есть мякину и глотать траву (обр. в знач.: питаться скудно, есть грубую пищу)

8. 无病呻吟

wúbìngshēnyín

стонать без болезни (обр. в знач.: зря ныть; нытье; упаднический)

9. 无影无踪

wúyǐng wúzōng

не оставлять ни тени, ни следов (обр. в знач.: совершенно незаметно, бесследно)

10. 垂髫

chuítiáo

носить свисающие волосы (обр. в знач.: в детском возрасте)

Глава 44 - Поединок

Что из себя вообще представляет этот Аньдинхоу, если у тебя такая совершенная птица в руках?

***

Это единственное предложение разведчика Черных Орлов полностью разбудило Гу Юня.

— Орел, — тихо обратился Гу Юнь. — Ты уверен?

— Подчиненный клянется своей головой — это правда, — ответил разведчик.

«Орел» был самой уникальной военной разработкой из всего, что было на вооружении у императорской армии. Хотя «Орел» не расходовал слишком много топлива, он был чрезвычайно требователен в обслуживании и уходе. «Орлов» каждый год отдавали на ремонт специалистами из института Линшу. Затраты на ремонт никогда не были ниже стоимости новой единицы тяжелой брони.

Встретить на поле боя солдат в тяжелой броне можно было гораздо чаще. Даже гвардия Куай Ланьту имела несколько единиц, что превышало разрешенный уровень. Если окинуть взглядом всю территорию Великой Лян, то можно встретить только фракцию, полностью вооруженную «орлами» — Черных Орлов.

Откуда взялись Орлы у этих бандитов?

Украли из Черного Железного Лагеря!

Гу Юнь встал и вышел на улицу. Люди в Синцзы Линь нервничали. Лишенный оружия Фу Чжичэн, увидев Гу Юня, упал на колени и громко закричал:

— Маршал! Маршал, меня оклеветали!

Гу Юнь поднял ногу и ударил по груди бандита. Фу Чжичэн, сильный и крепкий человек, был отправлен в полет. Он выплюнул полный рот крови, кашлял и катался по земле, не имея возможности говорить.

— Тебя оклеветали? — хладнокровно сказал Гу Юнь. — Вздор! Ты, ублюдок, сформировал группу повстанцев прямо под нашим носом! Легкая и тяжелая броня, на два ли отсюда установлены стрелы байхун, там даже есть Орлы! Слишком роскошно, даже по сравнению с цзяннаньским военным флотом! У тебя отличные способности, Фу Чжичэн!

Униженный Фу Чжичэн дергался на земле, а в его взгляде, на удивление, не было ложного притворства. Он продолжил умолять:

— Маршал, клянусь небом, я не знаю, откуда у них взялся железный Орел, даже у моего южного гарнизона нет Орлов!

Шэнь И прошептал:

— Маршал, я всю ночь допрашивал генерала Фу, он не смог даже назвать место, где был спрятан цзылюцзинь. Он признался только в том, что вступил в контакт с Цзынсюем.

— Этот идиот, сговариваясь с тигром о том, как получить его шкуру [1], все еще думает, что пригрел на руках котенка, у которого еще молоко на усах не обсохло, — Гу Юнь бросил на Фу Чжичэна короткий взгляд. — Продолжайте расследование, принесите карту. Всем войскам приготовиться, окружить мятежников. Южный пограничный гарнизон временно будет под моим командованием, любой нарушитель будет наказан по военному закону!

Он говорил, надевая броню, но, протянув руку, он не смог найти свой лук. Только тогда он вспомнил, что лук и стрелы он подарил Чан Гэну.

Гу Юнь совсем немного опешил и спросил:

— Где Чан Гэн?

В это время Цзинсюй шел по длинной секретной тропе среди гор, где его уже ждал человек.

Он был высоким. Под светом паровой лампы черты его лица были острыми, как нож. В уголках рта затерялись линии морщин. Тяжело было сказать, сколько лет было этому человеку, но сразу становилось ясно, откуда он прибыл. Он точно был не уроженцем Центральной Равнины.

Солнце наградило его сухую кожу легким загаром, но кожа все равно оставалась такого цвета, как у странников, прошедших через ветер и иней [2]. Спокойный взгляд его бледно-голубых глаз опустился на увесистый ящик с песком [3].

С этим человеком Цзинсюй проявлял крайнюю осторожность:

— Господин Я, Гу Юнь попадет в ловушку?

«Господин Я» поднял лицо и посмотрел на Цзинсюя:

— Возможно, ты сможешь обмануть его, но ты не сможешь его удержать. Аньдинхоу на поле боя с самого детства. Ему достаточно одного взгляда, чтобы понять, что та броня, что летает в небе и бегает по твоим землям, не обладает реальной боевой силой против Черного Железного Лагеря.

— Тогда...

Господин Я поднял палец:

— Помни, что я тебе говорил: Черный Железный Лагерь был создан тремя поколениями людей. Это один из лучших боевых отрядов мира, смертоносное оружие, которое вышло за рамки нашего времени. Не питай надежды, что ты сможешь бросить им вызов напрямую. Это будет не более, чем борьба гиганта с ребенком. Все, что нам нужно — лишь ненадолго отвлечь тигра от горы и задержать его на секунду.

Он слегка постучал пальцами по импровизированному столу:

— Гу Юня привлекут Орлы и тяжелая броня, которых мы оставили на свету, хотя мы и не сможем задержать его тут надолго. Однако... я только что получил сообщение — Фу Чжичэн немного помог нам, направив большую часть войск в Синцзы Линь. Теперь внутренняя оборона войск, дислоцированных в южном пограничном гарнизоне, совершенно беспомощна, а оставшиеся люди даже не знают, что ты сменил сторону.

Глаза Цзинсюя загорелись.

— Тебе просто нужно делать то, что ты делал каждый раз, когда провозил контрабандой цзылюцзинь для Фу Чжичэна — прятать людей в ящиках доставки. Те, кто находятся на юго-западном складе, не остановят вас и не раскроют себя. Когда придет время, обе стороны, изнутри и снаружи, будут помогать друг другу, — господин Я махнул рукой вниз. — Не успеют они опрокинуть пиалу чая, вы захватите юго-западное хранилище.

В юго-западной части хранилища находилось огромное количество цзылюцзиня. Пока один человек стоял там с факелом, даже боги не посмеют сделать еще один шаг вперед, не говоря уже о Черном Железном Лагере.

— Там тысячи цзинь цзылюцзиня. Если они сгорят, даже сам Аньдинхоу не сможет понести это преступление, — господин Я нежно качнул паровую лампу, стоявшую на песочном столе, и его глаза замерцали в темноте. Его губы изогнулись в хитрой улыбке. — Во время переговоров в стенах императорского двора во время суда у тебя будет очень много возможностей.

Нельзя было сказать, что их план был тщательно обдуманным, но в это же время на южных окраинах была еще одна сила, которая еще не показала себя.

До того, как Черный Железный Лагерь сделал свой ход, Чан Гэн в Синцзы Линь получил вторую деревянную птицу.

Первая, что прилетела сюда, была немедленно отправлена обратно. Шэнь И даже не успел дотронуться ни до одного из ее перьев. Увидев, как вторая птица влетает внутрь, Шэнь И начал истекать слюной. Он нетерпеливо подошел ближе, потирая руки:

— Ваше Высочество, скажите... могу ли я открыть ее для вас?

Чан Гэн искренне передал птицу ему. Деревянная птица действительно ничем не отличалась от настоящей. Когда ее держали в руках, кроме твердости, которая отличала ее от реальной птицы, не было никакой другой разницы.

Шэнь И держал божественную птицу обеими ладонями, чувствуя, что его сердце вот-вот растает:

— Она умеет кивать и даже клевать!

— Слышь, мать, — обратился Гу Юнь, — веди себя благопристойно.

Что из себя вообще представляет этот Аньдинхоу, если у тебя в руках такая совершенная птица?

Шэнь И не обратил на Гу Юня вообще никакого внимания. Со страстью прикоснувшись к спине деревянной птицы, он внимательно осмотрел механизм на ее животике.

— Тогда я открою ее прямо сейчас, — сказал Шэнь И.

— Подожди! Сначала надо потрясти... - начал Чан Гэн.

Не успел Чан Гэн закончить, как Шэнь И уже снял брюшко деревянной птицы. Оказалось, что у этого маленького животика был один маленький секрет. Как только крышка открылась, лист бумаги отскочил, как пушечное ядро, ударившись о переносицу генерала Шэнь, едва не вызвав кровотечение из носа, а затем миниатюрный пергамент раскрылся и едва не закрыл генералу все лицо.

Птица размером с ладонь несла в себе кусок бумаги, который мог покрыть всю стену.

— Сначала ее нужно было потрясти, — сказал Чан Гэн. — Поскольку пространство в животе птицы ограничено, иногда люди используют «морскую зернистую бумагу»...

Услышав это Шэнь И, несмотря на слезы, которые все еще были в его глазах от удара, все равно решил вставить свое слово:

— О, морская зернистая бумага! Я знаю о ней! Это разновидность бумаги, изготовленная по специальной технологии. Неважно, насколько велики ее размеры, она может быть спрессована в таблетку. Чернила не исчезают и даже восстановятся, если надолго их оставить!

В мире не было ничего, что могло бы остановить непрекращающиеся объяснения генерала Шэнь, даже кровоточащий нос.

«Почему она не сломала ему рот?», — подумал Гу Юнь без толики сочувствия и схватил лист бумаги, который теперь больше походил на оружие.

Это был чертеж «Орла» — от двух крыльев до золотой коробки, даже защитная маска; все было нарисовано очень реалистично и подробно. На листке также была большая подпись — символ «Гэ».

— Это Орел в руках бандитов? — Гу Юнь не был механиком, но ему приходилось носить всевозможные боевые доспехи. С первого взгляда он увидел на рисунке разницу между «Черным Орлом» и «Орлом».

— Они убрали слишком много деталей.

Шэнь И прикрыл свой нос, посмотрел на Гу Юня и сказал:

— Я думаю, по сравнению с Черным Орлом его вес легче, по крайней мере, равняется весу легкой брони. Возможно, они хотели сэкономить на топливе.

— Даже бумажный воздушный змей экономичнее... — сказал Гу Юнь.

Не успел он закончить, как в ту же секунду выражение его лица внезапно изменилось.

— Подождите!

Хотя этот Орел был не более чем вышитой подушкой, его инженер, несомненно, разбирался в механизме работы Орлов, он должен был знать, что эта броня не обладала боевой силой. С другой стороны, эти Орлы парили так высоко, что они, несомненно, намеревались увести тигра с горы.

Вопрос в том, где была эта «гора»?

Говорят, что, сражаясь со змеей, нужно бить на семь цунь ниже ее головы. Вопрос был в том, где находится сердце южного пограничного гарнизона... и даже самого Гу Юня. Где семь цунь от головы Гу Юня?

Гу Юнь повернулся к Фу Чжичэну и внезапно спросил:

— Куда вы обычно приказываете бандитам посылать цзылюцзинь?

Лицо Фу Чжичэна было залито кровью. Он в замешательстве посмотрел на Гу Юня и несколько долгих секунд ничего не отвечал. Но, наконец, он смог отреагировать на происходящее. Его взгляд начал блуждать — признаться в контрабанде цзылюцзиня, разве это не то же самое, что признаться в преступлении, равном восстанию?

В этот момент, стоя за Гу Юнем, Чан Гэн мягко сказал:

— Генерал Фу, подумайте как следует: инспектор Куай умер от ваших рук. Мастер Сунь из военного министерства выступит в качестве свидетеля, ваше преступление мятежа и убийство, независимо от того, что будет дальше, эти преступления подтверждены. Вы тот человек, которому суждено умереть, так какая разница где умирать — в столице или здесь?

Фу Чжичэн никогда не видел такого благовоспитанного и благородного человека, как Его Высочество четвертый Принц. Когда он впервые увидел этого юношу, то заподозрил, что тот не сможет даже бочку сдвинуть. Однако сейчас он не сомневался в том, что, если он не будет сотрудничать, «ученый» четвертый принц сможет убить его одним ударом меча.

Гу Юнь подхватил разговор:

— Если ты понимаешь свое положение, самое время искупить свои грехи и поступить правильно.

Губы Фу Чжичэна дрожали, как и его голос:

— Юго-западное хранилище, у меня нет другого места, я всегда позволял Цзинсюю посылать цзылюцзинь туда, я не взял в свое поместье ни капли.

Гу Юнь встал.

— Маршал! — внезапно вскрикнул Фу Чжичэн. — Этот Фу всю свою жизнь предавал все огню и мечу, разорял гробницы и переворачивал могилы, нет таких ужасных вещей, которых я не совершил, но после приказа разместиться на южной границе, я добросовестно работал и старался, у меня никогда не было скрытых мотивов! Я с почтением служил Его Величеству, но теперь я закончил вот так. О чем подумают мои братья и соратники, когда узнают? Маршал, что говорит вам ваше сердце?

Гу Юнь внимательно посмотрел на него.

На мгновение Фу Чжичэн подумал, что ему удалось достучаться до Гу Юня.

Однако Гу Юнь не начал вздыхать от тяжелых переживаний или же злиться. Его лицо, казалось, было скрыто непроницаемой маской, которую не могли пробить даже буря с ливнем [4]. Качнув головой, он отвернулся и сказал:

— Думаешь, что ты можешь контролировать мои мысли?

Через короткую паузу, Гу Юнь отдал приказ:

— Цзипин, возьми Орлов и выступай, в обязательном порядке необходимо захватить юго-западное хранилище раньше бандитов, Сяо Ань...

Маленький солдат Черного Железного Лагеря, который следовал за Чан Гэном, вышел из строя.

— Возглавь отряд южных пограничных войск гарнизона и сделай вид, что атакуешь холмы, на которых собрались бандиты, — приказал Гу Юнь.

— Вас понял! — ответил Сяо Ань.

— Подожди, — сказал Гу Юнь. — Возьмите их доспехи и разбрызгайте на них немного чернил. Это не обязательно должно быть очень реалистично, поэтому много чернил не надо.

Этому трюку их научил Ляо Жань. Сяо Ань сначала был напуган, но затем понял намерение Гу Юня и сразу с радостью удалился.

Три главаря разбойников южной границы уже закончили осмотр своих подчиненных. Цзинсюй посмотрел на безмолвную толпу перед ним. В это мгновение он почувствовал гордость и радость от того, что в его руках были тысячи солдат.

Он поднял руки к небу и повысил голос:

— Офицеры гарнизонных войск со всех сторон света, облаченные в железную броню, бесчинствуют! Черный Железный Лагерь похож на отвратительного ворона, спустившегося с небес! Их слава вселяет страх и наводит ужас за морями! Настолько сильная армия Великой Лян. Однако, за последние десять лет флоты Фуцзянь и Цзяннань не отставали и поднимали военный мятеж, отчего же? Если бы не невежественный правитель, захвативший власть и позволяющий своевольничать угодливым сановникам, то почему мы, простолюдины, должны самоотверженно лететь на огонь подобно мотылькам [5] и жертвовать собой? Сегодня мы, братья, оказались в тупике, наши жизни и жизни наших семей на тонком льду, под нашими ногами остался только путь к смерти. Но, не рискуя жизнью, как мы сможем найти надежду на выживание? Желаете ли вы, братья, присоединиться ко мне и поклясться на крови, чтобы мы вместе сделали великое дело, чтобы мы вместе делили счастье и невзгоды?

Горные разбойники всю свою жизнь только грабили, количество слов, которые они понимали, было не так много, как их собственных пальцев. Спокойный голос Цзинсюя заставил кровь в мгновение ока прилить к их голове, и каждый из них почувствовал будто попал в ряды императорских стражей.

Цзинсюй взял в руки чашу вина, поданную ему одним из его людей, за раз осушил ее и бросил на землю:

— Победа или поражение зависит от одного действия! [6]

Все разбойники выпили. Набравшись смелости и разбивая чашки, они поочередно выходили из просторной тайной комнаты.

Цзинсюй повернулся, чтобы мельком посмотреть на господина Я. Этот таинственный иностранец когда-то действовал как связующее звено с Южным морем, когда Цзинсюй контрабандой ввозил цзылюцзинь для Фу Чжичэна. Кто знает сколько он жил на Центральных Равнинах, но этот человек был чрезвычайно умен.

Как раз сейчас, когда господин Я слушал вдохновляющую речь Цзинсюя, вырвавшуюся из глубин его сердца, на его лице не было даже намека на эмоции. Свет паровой лампы игриво касался морщинок на его лице, выделяя изгиб его губ в легкой издевательской улыбке, пока господин Я продолжал неподвижно стоять на ни светлом, ни темном месте.

В первый раз, когда Цзинсюй взял часть цзылюцзиня, предназначенного Фу Чжичэну, он хотел продать ее через господина Я, в обмен на золото и серебро, чтобы каждый день спать спокойно. В то время, господин Я искренне уговаривал его сохранить весь этот цзылюцзинь, чтобы перевезти его в другое безопасное место, а затем начать собирать оружие. Он даже посоветовал ему не хранить собранную броню и оружие в одном месте с деньгами.

Этот непредсказуемый иностранец, казалось, давно предвидел нынешнюю ситуацию.

Внезапно в сердце подозрительного главаря разбойников Цзинсюя возник вопрос. Он задумался: «Неужели этот господин Я действительно всего лишь змееголовый продавец цзылюцзиня?»

В этот момент один из людей Цзинсюя внезапно явился с докладом:

— Старший брат, я видел, как человек в черной броне поднимается к месту, где мы оставили Орла!

Сомнения, едва проросшие в его сердце, были вытеснены волнением.

— Господин Я прав, они повелись на нашу ловушку! Натянуть стрелу байхун! Задержите их как можно дольше! Согласно плану, немедленно выдвигайте войска! Быстрее! — приказал Цзинсюй.

В этот момент группа незаметных сопровождающих цзылюцзинь тихо подошла к юго-западному хранилищу. У входа мужчина, возглавлявший группу, сдвинул защитную маску, показав свое лицо командиру отряда:

— Это я.

С контрабандой цзылюцзиня дела обстояли так, что чем меньше людей знали об этом, тем лучше. Таким образом, Цзинсюй для доставки и Фу Чжичэн для получения использовали своих собственных постоянных доверенных лиц. Начальник хранилища служил связующим звеном с разбойниками внутри южного гарнизона. Фу Чжичжэн попросил его вести себя тихо, когда он получит цзылюцзинь.

Согласно договоренности, капитан не задал ни одного вопроса, а лишь махнул рукой с совершенно спокойным выражением лица и впустил их. Более того, капитан привык сопровождать доставку на склад с цзылюцзинем. Но, сегодня, никто не знал, какой призрак овладел им. Сделав несколько шагов, он вдруг спросил:

— Я помню, как вы отправили партию всего несколько дней назад. Как получилось, что произошла такая быстрая доставка?

Лицо разбойника, сопровождавшего доставку цзылюцзиня, скрывала маска. Он мрачно ответил:

— Это дело господина и старшего брата. Откуда мне знать?

Пока капитан искал ключи, он продолжил говорить будто в трансе:

— По правде говоря, наш господин увез с собой вчера больше половины людей, никто не знает, что случилось.

Бандит в шлеме следил за каждым его движением: как он открывал двери на склад и подсознательно облизывал губы.

— Мы все лишь исполняем приказы! — грубо отрезал он. — Мы тоже ничего не знаем. Открой дверь!

Капитан внезапно остановился, повернулся и нахмурился:

— Я чувствую, что ты сегодня...

Он умолк. Стоявший от него в трех шагах бандит поднял небольшой лук, натянул стрелу, целясь прямо в горло капитана.

Капитан дрогнул, и горный разбойник, сразу же поняв, что их раскрыли, просто решил закончить свою работу. Он отпустил пальцы, и короткая стрела пронзила горло капитана отряда. Ворвавшийся в легкие воздух едва не переросший в крик, так и не вышел наружу.

Разбойник в шлеме вышел вперед, схватил упавшее тело капитана за плечи и потянулся за ключом от склада.

Он чувствовал себя так, словно его сердце вот-вот выпрыгнет из груди — ведь как только эта дверь откроется, десятки тысяч солдат с южной границы и три тысячи черных железных воронов — все они окажутся в его власти.

В этот момент он вдруг услышал крик позади. Разбойник еще не пришел в себя от волнения и, оглянувшись, увидел, что все его люди напуганы. Только тогда он почувствовал, что его рука не в порядке — рука с ключами была пробита неожиданно появившейся железной стрелой. В следующую же секунду стрела взорвалась.

Половина взорванной руки крепко продолжала сжимать ключ от склада, но разбойник теперь никогда не сможет пошевелить ею.

Он истошно закричал нечеловеческим голосом.

Вскоре преследовавшие их Орлы прибыли на место. Не убирая лук и стрелы, Шэнь И приземлился на вершину склада с цзылюцзинем, вытащив железный жетон черного тигра. Внизу жетона на тонкой нити висел самый первый «Цзигу Лин» Великой Лян.

Шэнь И стоял высоко, раскрыв за орлиной броней пару темных, как грозовые тучи, крыльев. Он обратился к напуганным солдатам южного гарнизона:

— Здесь находятся жетон черного тигра и «Цзигу Лин». Под командованием Аньдинхоу, я принимаю на себя полномочия командующего юго-западных войск! Вход в это место запрещен! Все нарушители будут убиты на месте!

Трое главарей разбойников южной границы все еще не знали, что ситуация изменилась. В это время они разделились на три маршрута, с нетерпением устремившись на юго-запад.

В этот момент Цзинсюй вдруг услышал странный металлический звук, как будто тяжелые предметы скатывались с горы, гремя о камни. Он неосознанно поднял голову.

По склону холма катилась человеческая голова в железном шлеме.

Это была та самая броня, которую препроводили под конвоем, отправившимся на юго-запад с целью проникнуть в стены хранилища цзылюциня.

Цзинсюй застыл.

Словно в тумане он видел заполнившие горы и долины [7] южные пограничные войска, видел перемещение войск в черной броне. На разбойников с вершины горы было направлено бесчисленное множество острых стрел, а в этот момент другая половина сил Цзинсюя все еще была где-то под горой, внутри тайного прохода.

Примечания:

1. 与虎谋皮

yǔ hǔ móu pí

совещаться с тигром о том, как получить его шкуру (об участниках дела, преследующих противоположные интересы)

2.风霜

fēngshuāng

ветер и иней (обр. в знач.: а) трудности, горести жизни; б) выдержанный, строгий: в) проходящие годы, приближение старости)

3. 沙盘

shāpán

[плоский] ящик с песком (для макетов местности)

4. 狂风暴雨

kuángfēng bàoyǔ

1) буря с ливнем (также обр. в знач.: житейские бури, невзгоды)

5. 飞蛾投火

fēi é tóu huǒ

как мотылек лететь на огонь (обр. в знач.: идти на верную гибель)

6. 成败在此一举

chéng bài zài cǐ yī jǔ

успех или неудача зависит от одного действия — принятие значительных мер

7. 漫山遍野

màn shān biàn yě

заполнять горы и заполнять долины (обр. в знач.: заполнять собой все; иметься в огромных количествах; [быть] повсюду во множестве)

Глава 45 - Фитиль

У Шэнь И в глазах защипало: «Цзыси, тебе действительно не нужно...»

____

Что касается Цзинсюя, Гу Юнь, бросив на него всего один взгляд, заметил, что он ничем не примечательный господин. Гу Юнь слишком быстро потерял интерес к этому человеку, главарям и их толпам горных разбойников. Сейчас его гораздо больше волновал другой вопрос — когда же вернется Чан Гэн?

В этот самый момент Чан Гэн очень вовремя заявил, что собирается встретиться со своими спутниками, которые исследовали тайные ходы под горой. Гу Юнь вздохнул с облегчением. Но внешне он все-таки выглядел достаточно напряженно и, передав ему несколько солдат из личного состава Черного Железного Лагеря, со всей серьезностью сказал, чтобы он был осторожен с разбойниками, которые ускользнули из сети [1].

Провожая Чан Гэна взглядом, Гу Юнь отошел в сторону и отдал черным кавалеристам приказ:

— Подыщите двух человек и проследите за ним. Если Его Высочество вернется слишком быстро, займите его чем-нибудь, только не дайте ему прийти сюда.

Когда солдаты приняли приказ и ушел, Гу Юнь, наконец, перевел свое внимание.

Он осмотрел захваченных в плен разбойников, задерживая свой взгляд на каждом из них. В его глазах читалась безграничная жестокость, и сегодня она была не такой, как обычно.

— У меня только один вопрос, — сказал Гу Юнь. — Сколько входов и выходов у вас в этих подземных крысиных гнездах? Пожалуйста, не забывайте в каком вы сейчас положении. Давайте сделаем так: начиная с первого человека на западной стороне, будем обезглавливать на месте того, кто не заговорит. Когда первый человек закончит, второй может добавить больше деталей. Если кто-то не сможет добавить больше, то увы. У тех, кто находится в первых рядах, все равно может быть какое-то преимущество. Давайте начнем, считаю до трех, молчание приведет к смерти, равно как если кто-то начнет нести чушь.

Разбойники замерли в страхе перед Аньдинхоу, который оказался более диким, чем они сами.

Черная кавалерия, которой было поручено провести допрос, стала незамедлительно опрашивать первого человека. Тот инстинктивно оглядывался по сторонам, нерешительно пытаясь подобрать слова.

Гу Юнь, не колеблясь, взмахнул рукой, и гэфэнжень в руках кавалериста начал двигаться.

Кавалерия, как правило, умела убивать только людей и не занималась такой ерундой, как убийство обезьян, а также они не очень-то знали способы обезглавливания. Лезвия гэфэнжень вонзились в шею бандита, но, к сожалению, застряли в кости шейного сустава. Голова бандита оказалась отрезана лишь наполовину, а вот голосовые связки лезвие не затронуло, и ужасающие вопли распугали стаи птиц не только в ближайших горах, но и вдалеке.

Кавалерист прищурился и нажал сильнее, наконец положив конец жизни несчастного человека.

Кровь сильной струей брызнула из шеи разбойника на стоявшего рядом с ним человека. Второй разбойник сильно дрожал, подобно перегруженному золотому ящику; его разум был совершенно пуст, пока он трясущейся рукой не показал за спину:

— Там... Там есть один...

Гу Юнь усмехнулся и произнес с насмешкой:

— Чепуха, неужели я сам его не вижу?

Вторая голова упала на землю.

Третий разбойник испугался ужаса наполовину отрезанной головы до такой степени, что обмочился. "Хлоп!" — он упал на землю и схватился за голову обеими руками. В ужасе от того, что облаченный в черное палач прямо сейчас казнит и его, он на одном дыхании перечислил десять выходов и входов в тайные проходы, пока люди позади таращились на него так, словно вот-вот сделают в его спине несколько сквозных отверстий и прикончат его на месте.

После того, как этот разбойник положил начало ответам на вопрос, дальше было уже проще. На дороге между жизнью и смертью было бесполезно хранить секреты. Люди, стоявшие позади, неизбежно раскрывали их, чтобы сохранить свои жизни.

Гу Юнь молчал, но в глубине души он был по-настоящему потрясен тем, как основательно разбойники пустили корни на южной границе. Некоторые из входов и выходов этих гор уже были обнаружены Линь Юань, в противном случае даже Черный Железный Лагерь не смог бы с лёгкостью заблокировать этих крыс на полпути. Но проходов было больше. Даже в Линь Юань об этом не знали.

Солдаты Черного Железного Лагеря тихо расходились, чтобы проверить, верно ли бандиты указали на входы и выходы, и проследить за ними. На это ушло немного времени — не успела догореть палочка благовоний. Они как будто играли в игру "Цзигу Схуаньхуа" [2]: бандиты рассказали про все подземные пути, которые простирались во всех направлениях, вплоть до самых маленьких.

В мгновение ока этот смертельный "цветок" был передан тому, кто начал все это: лидеру Цзинсюю.

В этой жизни Цзинсюй беспощадно создавал горы трупов, чтобы стать королем горы. У него не было великих талантов, но, конечно, не было и недостатка в мужестве и безжалостных методах. Увидев, что перед ним появился кончик клинка, а стекающая по земле кровь собралась в ручейки, он глубоко вздохнул и выпрямил спину, превратив все силы, которые он накопил в этой жизни, в опору для своего тела, и уставился на Гу Юня, который непринужденно подошел к нему, заложив руки за спину.

Цзинсюй сказал:

— Раньше я слышал, как люди говорили, что изящности и талантам маршала Гу нет равных. Я не ожидал, что вы хорошо разбираетесь даже в методах пыток при допросе. Действительно, знаний много не бывает, умения всегда пригодятся.

—Не надо лести, — сказал Гу Юнь с веселой улыбкой. — Главное в войнах — убивать людей. Я не запирал тебя в темной комнате, не клал на ложе с шипами, не просил сидеть на "тигровой скамье" [3]. Слова "пытки ради допроса" я не осмеливаюсь принять. Если тебе нечего сказать, ты можешь пойти и составить компанию своим погибшим братьям.

Глаза Цзинсюя яростно подёргивались:

— Всего здесь шестьдесят четыре входа и выхода. Они признались во всём сразу. Первые никчёмные начали нести чушь, и они уже мертвы. Простите мою глупость, но я не понимаю намерений маршала Гу.

— Это лишь вопрос безопасности, у меня нет никаких скрытых намерений, — усмехнувшись, сказал Гу Юнь. — Если есть ускользнувшая из сети рыба [4], ты хочешь уговорить меня прекратить убивать? Вас много, не беспокойся, я не могу позволить себе убить вас всех.

Цзинсюй промолчал.

— Так как они смотрели на тебя, как на своего лидера, — сказал Гу Юнь. — Я полагаю, что есть и другие вещи, о которых ты знаешь. Почему бы тебе не рассказать о том, чего я ещё не слышал?

Цзинсюй стиснул зубы, вспоминая Фу Чжичэна, главного виновника всего этого, и не желая ничего, кроме как снять с него кожу. Он говорил через стиснутые челюсти:

— Если я скажу, что Фу Чжичэн занимался контрабандой цзылюцзиня для мятежников, будет ли маршалу интересно это услышать?

Веселая улыбка на лице Гу Юня постепенно исчезла.

— Не знай я этого, я что, решу, что ты настолько осмелел и так быстро побежал в юго-западное хранилище, чтобы принести туда немного еды? Я дам тебе еще один шанс — скажи то, чего я не знаю.

Гэфэнжень Черного Железного Лагеря гудел рядом с ухом Цзинсюя. При малейшем движении тот чувствовал пугающий холод металла. Он также знал, что достаточно малейшего движения пара, и лезвие разрежет его голову подобно овощу. Гу Юнь был холоден и беспощаден — если Цзинсюй продолжит упрямиться, это приведет к тому, что его голова упадет на покрытую пылью землю и ничем не будет отличаться от голов других разбойников.

— Что маршал хочет знать? — сдался Цзинсюй.

Гу Юнь помахал рукой, лезвие гэфэнжень убрали чуть в сторону от головы Цзынсюя:

— Я хочу знать, кто служил связующим звеном после того, как цзылюцзинь переправляли из Южного моря в Великую Лян. Кто приказал тебе в частном порядке запасать цзылюцзинь и хранить оружие? Кто придумал эту схему, позволив вам использовать этих змеев, чтобы запутать меня, чтобы воспользоваться этой возможностью и занять юго-западное хранилище?

Цзинсюй крепко стиснул зубы.

— На твоем месте я бы так самоотверженно не отказывался от своей жизни, чтобы защитить этого человека, — Гу Юнь неожиданно сделал шаг вперед и понизил голос: — Посмотри на секретные проходы с шестьюдесятью четырьмя выходами позади тебя. Вы, разбойники, которым нечего делать, могли бурить там в любое время, когда пожелаете, даже боги не смогли бы перевернуть эту землю, чтобы выкопать всех вас... Кто побудил тебя собрать основные силы трех гор вместе? Это чтобы мы смогли выловить всех за один заброс сети [5], а?

Гу Юнь был мастером в том, чтобы менять местами верх и низ, черное и белое. В этой жизни он достиг совершенства в трёх вещах: литературном искусстве, мастерстве битвы и обмане. Нелогичные слова могли стать невероятно убедительными, когда они исходили из его уст. Более того, при внимательном обдумывании не было ничего нелогичного в том, что он только что сказал и что заставило спину Цзинсюя покрыться холодным потом.

Гу Юню понадобилось больше времени, чтобы допросить разбойников, чем Чан Гэну — найти своих товарищей. Незадолго до того, как Чан Гэн вернулся и прежде, чем он смог подняться на холм, его уже остановили солдаты Черного Железного Лагеря. Молодой солдат искренне повторил именно то, что ему было приказано сказать:

— Ваше императорское Высочество, маршал приказал вам сначала немного отдохнуть здесь.

Чан Гэн, похоже, не удивился. Ничего не спрашивая, он покорно начал ждать в этом месте.

В эти годы, хотя Чан Гэн и не мог видеть Гу Юня собственными глазами, он со старым генералом Чжуном изучал каждую битву, в которой Гу Юнь когда-либо сражался, изучал изменения его позиции в политике, начиная с того момента, когда он унаследовал звание Аньдинхоу от прошлой династии, и до настоящего времени; даже его почерк — если Чан Гэн теперь попадет в кабинет Гу Юня и возьмет какие-нибудь старые заметки, то он в целом сможет сказать, в каком возрасте Гу Юнь написал это письмо.

Это помогло ему понять Гу Юня гораздо больше, чем если бы он был рядом с ним, слушая, как он целыми днями напролет бахвалится словно "северо-западный цветок".

Видя нерешительность в глазах Гу Юня, Чан Гэн смог понять, что тот намеревался допрашивать силой, и более того — не хотел, чтобы Чан Гэн был свидетелем этого. До сих пор Гу Юнь инстинктивно хотел сохранить свой вечно хрупкий образ "любящего отца" перед Чан Гэном.

Чан Гэн не возражал против этого, напротив, он очень дорожил этой хрупкой любовью, о которой ифу не говорил вслух.

Из Яньхуэй в столицу за Чан Гэном последовали два человека —Гэ Пансяо и Цао Нянцзы. Теперь их звали Гэ Чэнь [6] и Цао Чуньхуа [7].

Гэ Чэнь в детстве был очаровательным пухленьким круглолицым мальчиком. Теперь, когда он повзрослел, его пухлое тело стало высоким, сильным и крепким. Если смотреть на него сверху вниз, можно было бы отнести к категории "великанов".

Но, к сожалению, если смотреть со стороны шеи вверх, то голову туда, казалось, поместили по ошибке — на ней было лицо с нежно-белой кожей, две мягкие детские щеки, очень похожие на тофу, и теряющиеся между ними короткий нос, розовенький ротик и маленькие узкие глазки. Не было ни одного из семи отверстий [8], которые бы не выдавали невинность и безобидность.

Изменения Цао Чуньхуа были гораздо более радикальными. Как бы он ни думал в своем сердце, он не мог остановить взросление своего тела. Было очень сложно сохранять такую же безупречную внешность, какая была у него в юности. У него не оставалось другого выбора, кроме как признать, что он действительно отвратительный мужчина, и изменить одежды обратно на мужские. И даже тогда он все равно колебался и выбрал себе имя "Цао Чуньхуа" — кроме него самого, никто не мог сказать, чем "Чуньхуа" отличается от "Нянцзи".

— Почему мы не можем поехать? — спросил Цао Чуньхуа, разминая шею. — Я не видел своего Аньдинхоу несколько лет, последние несколько дней я не мог заснуть.

Чан Гэн мрачно посмотрел на него и мысленно взмахнул кистью, одним росчерком оставляя метку рядом с именем Цао Чуньхуа. Он постоянно ждал момента, когда этот человек произнесет "мой Аньдинхоу" в общей сложности пятьдесят раз. Тогда Чан Гэн его изобьет.

Все еще ничего не подозревающий и совершенно бессовестный Цао Чуньхуа спросил еще раз:

— Старший брат, на этот раз, возвращаясь в столицу, ты унаследуешь свой императорский титул? Я слышал, что бывший император приготовил для тебя поместье Яньбэй, тогда ты съедешь в будущем, или ты все еще будешь жить в поместье Аньдинхоу?

Чан Гэн вздрогнул, а затем горько улыбнулся:

— Это будет зависеть от того, захочет ли Аньдинхоу видеть меня там или нет.

Сейчас, оглядываясь назад, в свое прошлое, Чан Гэн даже представить себе не мог, как ему удалось набраться смелости и сбежать из поместья своего ифу, бросить Гу Юня.

Не встречаться с ним было нормально, но на этот раз, когда он встретился с Гу Юнем в Сычуань, он был обречен встретиться лицом к лицу со своей судьбой. Даже если бы он был забит до смерти, ему все равно было бы трудно набраться той решимости, которую он проявил в том году.

Чэнь Цинсюй сказала ему: "Сохраняйте спокойствие, не позволяйте вашим мыслям сбиться с пути". Конечно, это играло роль в сдерживании Кости Нечистоты. Но человеческие эмоции — гнев или радость, печаль или счастье — связаны друг с другом. От постоянного сдерживания обиды и гнева естественным образом постепенно исчезла и радость.

Можно было уподобиться лишенной солнца траве — хотя она и могла оставаться в живых, но цвет все равно ее покинул.

Чан Гэн думал, что вот-вот превратится в Будду [9].

До тех пор, пока вновь не встретил Гу Юня.

Не говоря уже об усталости во время путешествия вместе с Гу Юнем. Целыми днями, если они не имели дел с мятежниками, они сражались с разбойниками. Тем не менее, сердце Чан Гэна всегда было наполнено неразумным счастьем, жаждой и ожиданием — как будто едва открыв глаза утром, он уже мог знать, что случится что-то хорошее.

Хотя Чан Гэн знал, что ничего хорошего не случится, Кость Нечистоты каждую ночь напоминала о себе.

Если он унаследует свой титул, позволит ли Гу Юнь ему остаться?

Если подумать логически, Гу Юнь позволил бы ему остаться, по крайней мере, Чан Гэн мог бы оставаться в поместье до того времени, пока он официально не женится. Если он останется холостяком, возможно, он мог бы остаться там навсегда.

Эта идея была слишком хороша, что Чан Гэн должен был собрать силу из девяти быков и двух тигров, чтобы не дать глупой улыбке загореться на его лице.

Они ждали где-то полчаса, пока Гу Юнь, наконец, не вышел.

Тайные ходы внутри горы напоминали огромную паутину, простирающуюся во всех направлениях, все стороны которой были соединены между собой. Гу Юнь отрубил в общей сложности более сорока голов, и, если не брать в расчет весь бред от тех немногих, кто испугался до слез, он, наконец, нашел входы для шестидесяти четырех тайных проходов.

Услышав об этом, Гэ Чэнь задрожал от волнения:

— Что?! Мы, два брата, пробыли на этой горе более полугода, притворяясь горцами, только чтобы найти более тридцати входов! Как Аньдинхоу удалось обнаружить более шестидесяти, едва прибыв сюда?!

— Если бы не вы, я бы не смог их задержать, не говоря уже о допросе, — Гу Юнь посмотрел на Гэ Чэня, пытаясь сдержаться, а потом, в конце концов, потерял над собой контроль и махнул рукой. — Иди сюда!

Гэ Чэнь думал, что у маршала есть чему его поучить, и потому с нетерпением подошел поближе. И тут, совершенно неожиданно, Гу Юнь протянул руку и ущипнул его за щеку.

Гу Юнь давным-давно хотел сделать это и вскоре это желание стало болезнью, проникшей в самое нутро [10]. Всякий раз, когда он чувствовал, что что-то можно потрогать, чтобы почувствовать тактильно, он просто не мог сдерживать себя.

— Это так весело, — Гу Юнь ущипнул его ещё раз, думая, что он не может остановиться и хочет продолжать: — Как такое возможно?..

Гэ Чэнь деликатно промолчал.

Тигриный влюбленный взгляд Цао Чуньхуа был полон белой зависти. Он прошептал:

— Аньдинхоу несправедлив, почему бы вам не ущипнуть за лицо меня?

Он не осмелился сказать это перед Гу Юнем, зато Чан Гэн услышал его и подумал: "Хорошо, это сорок восьмой раз".

Цао Чуньхуа почувствовал на своей спине странный холодок. Он на мгновение обернулся, внезапно ощутив, как в сердце закралось какое-то зловещее предчувствие.

Гу Юнь использовал признание Цзинсюя, чтобы создать карту этой области. Затем он приказал людям окуривать тайные входы и выходы, наполнять их дымом три дня, превращая большую гору в дымоход. Летучие мыши, крысы, ядовитые насекомые, неважно, большие или маленькие, сбежали вместе со своими семьями, но в конце концов, человека, которого Гу Юнь хотел поймать, все равно нигде не было видно.

Несколько солдат вызвались натянуть веревку и пробурить тайный проход для исследования. Они искали с восхода солнца до полуночи внутри шестидесяти четырех ходов, но не смогли найти ни единого волоса, только стол, о котором упоминал Цзинсюй.

На четвёртый день подчиненные сообщили, что проверили все связи Куай Ланьту и обнаружили подозрительного человека — это был гость по имени Ван Буфань [11], которого Куай Ланьту держал в своём доме. Его имя слишком походило на прозвище.

Этот гость обычно не выходил на улицу и не общался с другими людьми, но несколько доверенных лиц Куай Ланьту знали, что он очень доверял и очень уважал этого человека. Куай Ланьту выделил ему частный двор в своем поместье, приказав доверенным слугам и красивым служанкам сопровождать его.

— Где сейчас этот Буфань? — спросил Гу Юнь.

Подчиненный ответил:

— Сбежал. Слуги отравлены. Никто даже не знал об этом. Когда люди в поместье обнаружили это, трупы давно остыли.

— Маршал, — в это же время подошел кавалерист и сказал: — Мы поехали проверить несколько мест, где можно спрятать контрабандный цзылюцзинь, согласно признанию Цзинсюя, но они совершенно пусты, там нет ни одного кусочка бумаги.

Гу Юнь молча сжал старые буддийские бусы в руке. Таинственный гость Куай Ланьту, "господин Я" в истории Цзинсюя... На первый взгляд все казалось случайным, но Гу Юнь инстинктивно почувствовал, что это дело было связано с чрезвычайно большим заговором.

Эти люди тайно всколыхнули политику южной границы. Они прибыли анонимно, а затем исчезли без следа. Их личность стала загадкой, и цель тоже.

Казалось бы, они были врагами, но в то же время, казалось бы, помогали ему в истреблении этих разбойников.

Гу Юнь не мог понять, в конце концов, это он испортил их схему или же был её частью?

Человек, из-за которого Гу Юнь перерывал землю в поисках, в настоящее время садился на обычный небольшой грузовой корабль на водах Южного моря.

Господин Я уже переоделся обратно в сложную западную одежду и склонился над картой. На этом маленьком кусочке кожи были изображены огромные просторы Великой Лян. Мужчина держал в руке перо и нарисовал маленький красный круг на южной границе.

Вместе с этим кружком на старой карте уже было три красных круга, два других — Северная граница и Восточное море.

Наконечник пера господина Я на некоторое время завис над картой, колеблясь, а затем, наконец, задержал внимание у входа на Шелковый путь на западе.

— На сегодняшний день наша ловушка идеально расставлена, — улыбнулся господин Я. — Нужно только поджечь фитиль. Стоит ему воспламениться, и все взорвется с оглушительным грохотом.

Ван Буфань, чей облик напоминал людей из центральной равнины, продолжил его слова:

— И море огня поглотит центральные равнины.

Они посмотрели друг на друга и улыбнулись. Каждый из них поднял свою чашу, с легким звоном касаясь чаши другого.

В условиях столь масштабной ситуации, сложившейся на южной границе, Император во дворце, конечно же, был сильно возмущен, настоятельно призывая Гу Юня быстро сопроводить главарей разбойников и генерала-предателя обратно в столицу.

Гу Юнь вынужден был временно отбросить свои сомнения и отправиться на север.

Но, помня о том, что на этот раз его дорогой сын готов вернуться с ним, и в поместье снова будет оживленно, он с нетерпением ждал обратную поездку в столицу.

— Повзрослев, он стал намного очаровательнее, — прошептал "старик" Гу Юнь Шэнь И. — Просто он вдруг стал таким благоразумным, что я до сих пор не совсем привык к этому.

— Отвратительно, — привычно лаконично высказал свое мнение Шэнь И, ну и, как он и ожидал, получил удар кнутом.

Шэнь И спросил:

— Кстати, что ты собираешься делать, когда схватишь Фу Чжичэна?

Гу Юнь перестал шутить, замолкнув на мгновение, а потом заговорил со всей серьезностью:

— Цзипин, все эти годы я постоянно думал о том, что ты так за мной следишь — не напрасная ли это трата талантов?

Шэнь И молча взглянул на него.

— Ты досконально разбираешься в древнем и современном, — сказал Гу Юнь. — Твои литературные навыки могут войти в Ханьлинь [11], твои боевые искусства могут принести мир на территорию, но ты скрываешься в институте Лин Шу и Черном Железном Лагере на протяжении стольких лет. Я думаю, что пришло время показать себя...

Хотя он уже слышал, как Чан Гэн анализировал его, но слушая, как Гу Юнь говорит об этом, Шэнь И не мог не измениться в лице и растрогаться.

Оба были товарищами и друзьями. Несмотря на то, что у них были близкие отношения, достаточно крепкие, чтобы пройти сквозь жизнь и смерть, и достаточно доверительные, чтобы даже оставить жену и ребенка в руках другого, если что-то случится, но собачий рот Гу Юня не мог выплюнуть слоновую кость. Маршал никогда раньше не выражал своей признательности непосредственно по отношению к нему.

У Шэнь И в глазах защипало:

— Цзыси, тебе действительно не нужно...

— Более того, мне также очень жаль, — искренне добавил Гу Юнь. — Видишь ли, ты такой прекрасный человек, красавец-мужчина, которого вырастили потрясающие родители, а мой отец и я, которые всегда были рядом с тобой, отгораживали от тебя персиковые цветы [12], заставляя оставаться старым холостяком. Это действительно... это все моя вина.

Шэнь И ничего не ответил.

Этот "прекрасный человек, красавец-мужчина, которого вырастили потрясающие родители" ознаменовал конец разумным предложениям, которых Гу Юнь мог выдать максимум два за день, и теперь маршал явно собирался вновь нести всякую чушь. Несмотря на всё, что он хотел сказать, на все слова, застрявшие в горле, Шэнь И был вынужден промолчать. Фыркнув, он пришпорил коня и скрылся из виду.

Стоявший неподалеку Чан Гэн увидел эту сцену, и быстро воспользовался возможностью подъехать поближе, заняв место Шэнь И, и поскакал бок о бок с Гу Юнем:

— Генерал Шэнь снова сбежал?

Гу Юнь улыбнулся, потирая нос.

Чан Гэн увидел, что к его легкой броне прицепился листок, и протянул руку, чтобы убрать его, а затем осторожно сказал:

— Ифу, даже легкая броня весит не менее сорока цзинь, давай снимем ее, чтобы тебе было полегче?

Гу Юнь не возражал и позволил Чан Гэну по частям снять с него броню. Они были слишком близко друг к другу, и тут их лошади задержали друг на друге взгляды.

Гу Юнь одной рукой оттолкнул голову своего коня и отругал его:

— Хватит безобразничать!

Броня на его руке была снята наполовину. Из-за одного движения она едва не слетела с запястья, пока что-то не вылетело из рукава.

Чан Гэн быстро отреагировал и вовремя поймал предмет. Он обнаружил, что на самом деле это была бамбуковая флейта, выполненная очень просто и грубо.

Примечания:

1. 漏网

lòuwǎng

ускользнуть из сети (обр. в знач.: уйти от карающей руки закона)

2. 击鼓传花

jīgǔ chuánhuā

игра "передай другому";

игра, в которой игроки сидят по кругу, передавая друг другу цветок, пока барабан бьется — когда барабанный бой останавливается, игрок, держащий цветок, должен спеть песню, ответить на вопрос или выпить стакан вина и т. д

3. 老虎凳

lǎohǔdèng

стар. «тигровая скамья» (орудие пытки, на котором растягивали ноги истязуемого)

坐老虎凳 посидеть на «тигровой скамье» (обр. в знач.: быть подвергнутым пытке) вид орудия пытки

4. 漏网之鱼

lòuwǎngzhīyú

рыба, ускользнувшая из сети (обр. в знач.: преступник, ускользнувший от наказания)

5. 一网打尽

yīwǎngdǎjìn

выловить дочиста за один заброс сети, обр выловить всех сразу, арестовать всех сразу

6. 葛

gé; gě

Гэ (фамилия)

1) бот. пуэрария волосистая (Pueraria hirsuta Schneid., текстильное и лекарственное растение)

晨

chén

1) утро, рассвет; утром, рано, на рассвете; утренний

Чэнь (созвездие: 房星 — fángxīng — кит. астр. Фан (Покои, Небесная Четвёрка; четыре звезды в четвёртом созвездии восточного сектора неба, соответствуют СЗ углу созвездия Скорпион)

7. 曹

cáo

Цао — фамилия.

1) книжн. компания, группа; соратники, люди одного поколения (при личных местоимениях служит показателем множественного числа)

Чуньхуа — 春花 — весенние цветы

8. 七窍

qīqiào

семь отверстий (в голове человека: уши, глаза, ноздри, рот: органы восприятия внешнего мира; способности человека)

9. У этого слова (成佛 chéngfó) есть еще и другое значение, которое можно трактовать как "уйти в лучший мир; умереть".

10. 病入膏肓

bìng rù gāo huāng

болезнь проникла в самое нутро (обр. быть в безнадёжном состоянии, болезнь зашла слишком далеко, недуг стал неизлечимым; неизлечимый, безнадежный)

11. 不凡

bùfán

незаурядный, необыкновенный; выдающийся

12. 翰林

hànlín

1) литературный олимп, литературная элита

2) ист. [Ханьлиньский] академик (высшая учёная степень в Китае до 1911 г.)

ханьлиньский академик

13. 桃花

táohuā

1) цветы персика (символ женщины)

Глава 46 - Опьянение

Тот узнает, что спешу я сквозь холод и снег, кто утонет в ликере за мною вослед...

____

Сначала никто из них не отреагировал.

Чан Гэн задумался: "Зачем он носит с собой эту сломанную флейту?.."

Гу Юнь озадаченно спросил:

— Что там выпало?

Затем мужчины опустили свой взгляд на бамбуковую флейту, натерпевшуюся за годы невзгод и слегка надломленную у свистка.

Через секунду Чан Гэн вдруг почувствовал, что флейта выглядит довольно знакомо. Гу Юня будто молния поразила — он тут же вспомнил откуда у него эта флейта! Та самая флейта, у которой не самое светлое прошлое.

И тут Гу Юнь и Чан Гэн одновременно наклонились к флейте: Гу Юнь протянул руку, чтобы схватить ее, но Чан Гэн уже сжал на ней свою ладонь, и оба ошарашенно замерли, сжимая флейту.

Чан Гэн совершенно невинно поинтересовался:

— Могу ли я взглянуть?

Гу Юнь парировал:

— На что ты так хочешь посмотреть?

Гу Юнь силой вырвал маленькую бамбуковую флейту из руки Чан Гэна, поспешно вернув ее в рукав.

Чан Гэн редко мог видеть Гу Юня, который так виновато себя вел. Он не мог не вспомнить маленькую девочку, которая рыдала в семье Яо четыре года назад. Чан Гэн начал смутно понимать, откуда у его ифу эта флейта, но в то же время очень не хотел верить этим догадкам, поэтому поинтересовался:

— Это чей-то подарок?

Гу Юнь умел лгать не краснея, и дыхание у него не сбивалось. Он смело заявил:

— Я сам ее сделал.

— О, — Чан Гэн моргнул.

Через долю секунды он спросил, вскинув брови:

— На западных землях Лоулани тоже растет бамбук?

Гу Юнь промолчал.

Чан Гэн снова моргнул, и его глаза заблестели.

— Мастерство ифу очень грубо, позволит ли ифу в следующий раз сделать для него другую флейту? — спросил он с улыбкой на лице.

Смущенный до смерти Гу Юнь продолжал молчать. У него было ощущение, что этот мальчишка видел его насквозь и специально насмехался над ним. Украсть флейту — невероятно постыдное деяние. Именно поэтому маршал не мог позволить себе злиться. Заячий хвост — длинным быть не может [1]. Ему пришлось поджать хвост и сбежать.

Чан Гэн не погнался за ним. Он остался на том же месте, размышляя над этой ситуацией. Он не мог не удивиться, восстановив в памяти цепочку событий от начала до конца, когда Гу Юнь рано утром пробрался во двор ребенка — Чан Гэн не мог сдержать улыбку — чтобы украсть флейту. В одно мгновение цветы его сердца наполнились жизнью [2], раскрывшись в полную силу до тех пор, пока солнце не склонилось к западу, и лишь после все утихло.

Этот томительный аромат в сердце толкнул Кость Нечистоты в тесный угол. Когда цветок упал в ручей и окрасил воду красным, это породило мысль, похожую на семя, прорастающее на тысячу концов десятью тысяч нитей ветвей [3].

Чан Гэн подумал: "Почему он сохранил ее?"

Все эти годы он носил ее с собой. Доставал ли он флейту иногда, чтобы взглянуть на нее?

Когда он смотрел на нее, думал ли он обо мне?

Значит ли это, что чувства Гу Юня к нему... глубже, чем Чан Гэн всегда себе представлял?

Может ли Чан Гэн жадно желать большего и стать ближе к ифу?

Чан Гэн почувствовал аромат успокоительного госпожи Чэнь, лежавшего в его сумке. Чан Гэн уставился на спину Гу Юня. Отголоски фразы "плыть по течению" [4], которую он услышал от народа уйгур [5], эхом пронеслись в его сознании. Он больше не мог думать об этом, однако, охваченный беспокойством и преисполненный волнения, в страхе утаивая эту маленькую догадку, он не мог избежать зудящего, неудобного ощущения внутри, что сжигало душу и разъедало кости.

Путешествовать, сопровождая преступников, должно быть долго и скучно, но, к сожалению, не было понятно, быстро ли двигался Черный Железный Лагерь, или для Чан Гэна время шло иначе. В любом случае, они вернулись в столицу до наступления холодной зимы.

В это же время слухи о восстании на южной границе активно обсуждались в стенах столицы.

Сунь Цзяо вернулся в столицу ни живым, ни мертвым. От пережитого страха он заболел и в мгновение ока оказался прикован к постели. Даже сам Император Лунань не ожидал подобного поворота событий. Он использовал этот маленький план только для выполнения "Цзигу Лин", но этот командир юго-западной границы все равно осмелился восстать. Напуганный и разъярённый Император приказал продолжать расследование.

Из-за значимости этого дела министерство чинов, министерство наказаний, военное министерство, а также храм Дали [6] вплоть до цензората, от больших до малых, были объяты ужасом. Даже Гу Юнь, которому и без того редко выпадала возможность вернуться в столицу, чтобы хоть немного отдохнуть, не имел ни минуты покоя — его постоянно вызывали в суд на допросы.

Адмирал флота и главнокомандующий юго-западной границы Фу Чжичэн вступили в сговор с горными разбойниками, убили сотрудников суда, тайно занимались контрабандой цзылюцзиня и готовились к восстанию. Главари разбойников и повстанцы вместе со своими семьями были приговорены к смертной казни.

Но хладнокровный император Лунань все равно отказывался сдаваться, и ситуация быстро стала необратимой и напоминала редис, который вытащили из земли вместе с грязью и почвой. Это дело затронуло шесть министерств центрального правительства [7]. Те, кто поддерживал личные отношения с Фу Чжичэном, те, кто получал взятки и открывал ему заднюю дверь, даже старый министр, который в прошлом рекомендовал Фу Чжичэна — никто не мог бежать, все были вовлечены в это.

Некоторые были заключены в тюрьму, некоторые были уволены с должностей, а те, кто служил при императорском дворе, были в состоянии тревоги. Столицу поглотили шум ветра и крики журавлей [8].

До конца года небо оставалось затянуто тучами, но к новому году начались сильные снегопады.

В этом году, когда все простились со старым и встретили новое [9], Аньдинхоу вернул черный тигровый жетон, и внедрение "Цзигу Лин" стало непреложным фактом. Военное министерство незамедлительно направило во все фракции специализированных людей в качестве инспекторов армии.

В это же время Император Лунань собрал всю военную мощь и усилил контроль над армией до предела. Даже император У-ди [10] в свое время не смог бы сравниться с ним.

В течение всего года, возможно, единственное, что могло заставить Ли Фэна чувствовать себя непринужденно, — понимание ситуации Гу Юнем.

Как и предсказывал Чан Гэн, желание Императора было исполнено. В свою очередь, он вернул доброе имя Гу Юню, повысил статус Шэнь И на два ранга и издал указ, назначив его главнокомандующим юго-западной границы. И в то же время даровал четвертому принцу Ли Мину титул Янбэй-ван.

Шестнадцатого числа первого месяца, на день рождения Аньдинхоу, старый господин Шэнь прислал две заполненные подарками повозки, перекрывшие вход в поместье Гу Юня.

Старый господин Шэнь уже давно ушел в отставку. В его семье был только один единственный Шэнь И — ребенок, который не стремился к продвижению по службе. Он с детства отличался от других детей. Он достиг великолепных успехов в литературных и боевых искусствах, но в то же время не был одержим ни тем, ни другим. Вместо этого он целый день прятался во дворе, возясь с машинами.

В семье Шэнь, начиная с охраняющих дом железных марионеток, и заканчивая висящей в комнате паровой лампой, не осталось ни одного предмета, который не был бы им разобран.

Хотя старый господин Шэнь глубоко верил в Лао-Цзы, обращая внимание на то, что у всего живого есть своя воля и нужно уметь делать все хорошо, все же у него оставалось мало надежды в отношении своего сына.

Ранним утром Гу Юня вызвали во дворец, и он был вынужден покинуть поместье. Несмотря на то, что он не был в столице целый год, обладая высоким статусом, Гу Юнь тем не менее получил много подарков. В поместье не было хозяйки, о ежегодных подарках по случаю праздника заботился только старый слуга. Услышав, что это были подарки от отца Шэнь И, Чан Гэн особенно внимательно следил за старым слугой, поглядывая на него с любопытством.

Старик Шэнь тоже был чудаком. В юном возрасте он любил играть, продолжал играть в расцвете лет, а теперь, устав от игр на склоне лет, начал искать просветления и бессмертия, и не обращал внимания на обычный мир. Естественно, он предпочитал готовить пилюлю бессмертия и делать вино.

В подарках, которые господин Шэнь послал Гу Юню, антиквариат, шелка и прочие драгоценности... их там попросту не было. Зато вместо этого он подарил забитые доверху две телеги изготовленного им самим вина.

Чан Гэн не знал, смеяться или плакать. Как только он поднял глаза, увидел свежеиспеченного юго-западного командира, мчавшегося на своей лошади в его сторону.

Старый господин Шэнь приготовил этот подарок собственноручно. К тому времени, когда Шэнь И узнал о том, что задумал его отец, и погнался за повозкой, было уже слишком поздно. Шэнь И посмотрел на повозку с вином у входа в поместье, а затем спрятал лицо на шее своей лошади:

— Какой стыд!

Позже вечером, когда Гу Юнь вернулся в поместье, он обратил внимание на слуг, что выгружали вино из повозки. Недалеко в стороне стоял Шэнь И с лицом белее мела.

Никто не знал, что Гу Юню сказал Император. Выражение лица маршала было совершенно безразличным, хотя он всегда становился счастливым, как только возвращался в поместье. Он не смеялся, когда входил в дверь, не шутил с караульными у ворот, похоже на этот раз он должно быть по-настоящему раздражен.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Гу Юнь.

Шэнь И кивнул в сторону повозки с вином, от которой у него чуть сердце не разорвалось:

— Мой старик передал тебе взятку в знак благодарности за то, что из-за тебя меня повысили.

Гу Юнь сделал шаг вперед, взял один из кувшинов, сломал на нем печать, и, принюхавшись, сделал глоток, продолжая стоять на месте.

— Если жаждешь чего-то, то это получаешь. То, что это приготовил твой отец, я понял сразу по запаху, — вздохнув, сказал Гу Юнь. — Кстати, раз ты пришел, не уходи. Еще на наступил конец первого месяца, а мы оба уже оказались в разных уголках мира. Один из нас теперь на севере, а другой — на юге. Кто знает, когда наступит год обезьяны и месяц лошади [11], прежде чем мы встретимся вновь. Сегодня составь мне компанию и выпей со мной.

Шэнь И думал о том же и полностью согласился с маршалом.

— Где Чан Гэн? — спросил Гу Юнь.

— На кухне.

Гу Юнь ошалело посмотрел на Шэнь И:

— Что?..

— Он настоял на том, чтобы приготовить для тебя миску лапши лично, — засмеялся Шэнь И. — Дядя Ван долго пытался его остановить, но не смог. Его Высочество цзюньван очень талантлив. Может стабилизировать ситуацию перед лицом врагов, провести иглоукалывание и прижигание, шить сумки в свободное время. Он даже ходит по опаснейшему полю боя или на кухне так, словно над ним ясное небо, а под ногами равнина... Если бы он был девушкой, даже если будь здесь весь Черный Железный Лагерь, он не смог бы заблокировать ворота и удержать людей, просящих его руки.

Гу Юнь нахмурился:

— Благородный муж должен держаться подальше от кухни [12]. Это глупости подобно.

Шэнь И отметил неприветливое выражение лица маршала и спросил:

— В чем дело? Зачем Его Величество вызвал тебя во дворец?

Гу Юнь на мгновение замолчал, после чего ответил, понизив голос:

— Император хочет избавиться от господина Фэнханя.

— Что?.. — Шэнь И был напуган.

Господин Фэнхань, носивший фамилию Чжан и второе имя Фэнхань, восемнадцать лет возглавлял институт Лин Шу. Когда Шэнь И учился там, то работал под руководством господина Фэнханя. Этот человек дожил до шестидесяти лет, посвятив всю свою жизнь институту Лин Шу. Он ни разу не женился; у него не было ни супруги, ни потомков, и он не интересовался однополыми отношениями.

Поговаривали, что слуги, наливающие чай в его доме, выполнены из железа. Из живых существ, помимо него самого, была только одна старая собака, которая вот-вот должна была умереть. Но, конечно, это всего лишь слухи. Даже Шэнь И никогда там не был, не говоря уже о других людях.

Старый господин был необычным человеком и не любил видеть гостей у себя дома. Всю свою жизнь он посвятил броне и машинам, за исключением того времени, когда Гу Юнь восстанавливал Черный Железный Лагерь, смело выступив вперед и заняв четкую позицию.

В другое время, не говоря уже о политических вопросах при императорском дворе, он был слишком ленив, чтобы думать даже о людях. Как кто-то столь равнодушный к миру и общественным нравам смог разгневать Императора?

— Почему? — спросил Шэнь И.

— Вчера старик подал прошение и выступил против закона "Чжан Лин", что привело Его Величество в ярость, — ответил Гу Юнь.

— Не было и дня, когда он не высказывался против этого закона. С того дня, как закон был введен в действие, он никогда не молчал. Я слышал от своего старого знакомого, что старик каждые три дня подавал новый запрос, невзирая на дождь и ветер [13]. Император никогда не обращал на него внимания. Почему он вдруг...

Указ "Чжан Лин" ограничил доступ простого народа к механизмам. Когда он впервые вышел, то вызвал много споров, но позже был похоронен под большими волнами, вызванными новым указом — "Цзигу Лин".

— Характер господина Фэнханя... Ты не видел того, что он написал в своем прошении. Он сказал, что то, что ограничивает "Чжан Лин" — не механизмы, а мудрость народа. Если все так и будет продолжаться, эта страна не будет прежней, позволив нам сидеть здесь и ждать того дня, когда иностранцы, вознесшиеся на облаках и скачущие на туманах [14], придут и постучат в двери на границе Великой Лян. Единственное, чего не хватало, это чтобы он указал прямо на нос Императора и назвал его опасным для страны.

На самом деле Его Величество обычно не обращал на Фэнханя особого внимания. Но из-за случая в южном море сердце Его Величества оказалось завязано узлом и не могло развязаться всего за одну зиму, а эти действия старика были равносильны удару по лицу.

Гу Юнь сделал паузу и покачал головой:

— Сегодня, перед моим отъездом, Его Величество даже остановил меня и спросил: "Мы спрашиваем себя с момента нашего престолонаследия, всегда ли мы были добросовестны и старательны, почему у народа никогда не было ни единого мирного дня?" Что еще я мог сказать ему?

Император Лунань взошел на престол лишь несколько лет назад. Сначала кровный брат с народом дунъин замыслили измену. Затем высокопоставленный чиновник на границе вступил в сговор с разбойниками с целью восстания. Каждое событие, казалось, несло в себе огромную насмешку. Черный рынок цзылюцзиня, на который неоднократно накладывались запреты, но который никто не мог окончательно остановить, стал болезнью в его сердце.

Шэнь И ничего не сказал. Двое бок о бок шли через внутренний двор. Они оба знали, что, хотя своими действиями господин Фэнхань явно искал смерти, то, о чем он говорил, не было необоснованным.

Позднее, когда механизмы, доступные для народа, будут ограничены, сколько новых технологий может быть произведено в год в институте Лин Шу? Более того, институт Лин Шу навсегда поставит производство военной брони на первое место. Останется ли в будущем шанс на развитие технологий для гражданского населения?

— Есть ли какой-нибудь способ спасти его? — спросил Шэнь И.

Гу Юнь посмотрел на край столицы, тонущий в свете заходящего солнца. Его дыхание вырвалось облачком пара:

— Не знаю. Я сделаю все возможное.

Шэнь И кивнул. Через некоторое время он вдруг сказал:

— Маршал, я вырос здесь, в столице, но иногда мне кажется, что я не могу дышать в ее стенах.

Гу Юнь передал ему кувшин вина, не сказав ни слова.

Шэнь И выпил домашнее вино своей семьи, и крепкий алкоголь поспешил обратно, оказавшись слишком тяжелым напитком для Шэнь И. Он протянул руку и похлопал Гу Юня по спине:

— Они все готовятся к празднованию твоего дня рождения, прекрати носить это каменное выражение лица.

Два человека стояли в извилистом коридоре, говоря о жизни, и глоток за глотком выпили целый кувшин вина.

Вино способно развеять горе, может согреть кровь и добавить красоты в виде легкого румянца на щеках. Вино может заставить людей отложить в сторону любые большие испытания и позволить немного расслабиться.

Однако, как только они вошли в комнату, Гу Юнь выпал в осадок.

Большинство сломанных марионеток в поместье забрал Гэ Чэнь. Никто не знал, сколько времени ему понадобилось, чтобы отремонтировать их всех, но сейчас группа больших железных кукол двигалась нормально, быстро перемещаясь туда и обратно.

Еще одна группа марионеток, без доспехов и оружия, держа в каждой руке атласный веер, выстроилась в ряд и танцевала во дворе. Цао Чунхуа был единственным человеком из плоти и крови, одетым в яркую одежду, руководящий танцами.

Шэнь И покачал головой:

— Вот уж действительно — настоящий гений, — похвалил он.

— А?.. — выдохнул Гу Юнь.

Шэнь И положил руку на плечо Гу Юня:

— Гэ Чэнь, это дитя, действительно гений. Всякий раз, когда я вспоминаю, что первые легкие и тяжелые доспехи, с которыми этот гений работал, он получил от меня, я просто... Мне сразу хочется похитить его и взять с собой на Южную границу.

Гу Юнь ничего не ответил.

Эти слова генерала Шэнь показались ему несколько странными.

Чан Гэн действительно приготовил для Гу Юня миску лапши. В прошлый раз он положил яйцо, даже не убрав с него яичную скорлупу. На этот раз Чан Гэн вернулся и вновь пришёл на кухню. Теперь его мастерство действительно не могло сравниться с тем, что было раньше.

Эта лапша была приготовлена невероятно хорошо. Опустошив до дна полную миску, Гу Юнь больше не упоминал перед ним то, что "мужчина должен держаться подальше от кухни".

С тремя чашами вина в желудке, все во дворе, не признавая ни законов, ни велений неба, начали безобразничать.

Шэнь И вздохнул:

— На протяжении стольких лет, от столицы до западных регионов, от северной до Лоулань, мы всегда были вместе, но в будущем тебя уже не будет рядом, и я не могу не грустить по этому поводу.

— Поменьше неси чепухи, лучше выпей еще, — ответил Гу Юнь.

Следом подошел Гэ Чэнь и со всей искренностью в голосе произнес:

— Генерал Шэнь, на юго-западе у меня есть друзья из Цзянху. Если в будущем у вас возникнут какие-либо трудности, вы можете позволить им решить их для вас!

Шэнь И посмотрел на него слезящимися глазами:

— Друзья из Цзянху не так уж необходимы. Вместо этого не мог бы ты подарить мне одну из своих деревянных птиц?

И они, крепко держась за руки и глядя друг на друга полными слез глазами, оплакивая то, что они встретились слишком поздно, отошли в сторону, начав говорить о том, "как продлить жизнь машинам". Гу Юнь просто обязан был оштрафовать каждого из них на три чаши вина.

После выпитого Гэ Чэнь практически сполз под стол, Цао Чунхуа творил безумства, катаясь кубарем с марионетками по двору. Чан Гэн должен был постоянно следить за ними, ни на секунду не выпуская их из виду.

Похоже все они сильно перебрали.

Шэнь И схватил Гу Юня за руку.

— Цзыси... — у него заплетался язык, но он продолжил нудно повторять имя маршала: — Цзыси... ах, твоя семья всегда жила в бурные времена... — он отрыгнул и продолжил, — всегда в бурные времена, ты должен быть... осторожен....

Гу Юнь оперся на кувшины с вином, не утруждая себя лишними движениями или разговорами.

Он только смеялся, и его смех не утихал, пока на глаза не навернулись слезы. Он улыбнулся и подумал: «В семье Гу остался только я».

Шэнь И встал, и, шатаясь, смог проделать от силы два шага, после чего упал на землю, не прекращая бубнить себе под нос:

— Император... Император боится тебя...

Он не уточнял, кого именно боится Император, но Чан Гэн уже насторожился, быстро позвав охрану, чтобы те помогли Шэнь И подняться:

— Поторопитесь и уведите генерала Шэнь.

Гу Юнь прислонился к столу, таинственно улыбнувшись. Если бы не его рассеянный взгляд, он бы походил на вполне трезвого человека.

Охранник помог встать Шэнь И на ноги, но генерал не давал спокойно дать себя увести. Он сопротивлялся, не переставая бубнить:

— Ты... Гу Цзыси, в твоем сердце... ты отпустил... но Император... Император не смог отпустить, он всегда будет бояться тебя, как и почивший Император. Как они могут не бояться тебя, а? Они пытались уничтожить тебя, но вопреки ожиданиям ты смог выжить и даже вернул прежнее могущество Черного Железного Лагеря. Эти люди думали, что, если обстоятельства изменятся, как они смогут отомстить тебе? Каждый мерит людей по себе, чтобы судить о других, Цзыси... каждый человек в этом мире будет мерить людей по себе, чтобы судить о других...

Чан Гэн имел некоторую устойчивость к алкоголю, но к этому моменту Гу Юнь заставил его выпить слишком много, и молодой человек едва мог сохранять ясность мысли. Но стоило ему услышать слова Шэнь И, как он сразу протрезвел.

Что он имел в виду под "уничтожить тебя"?

Чан Гэн не был уверен, что это всего лишь бред пьяного человека, поэтому сделал шаг вперед, желая услышать больше.

Кто знал, что после того, как Шэнь И болезненно взвыв, схватится за столб дома, и его стошнит прямо в грязь, а затем генерал свалится на землю и сразу же погрузится в беспамятство?

Чан Гэн был в полном отчаянии, и у не было другого выбора, кроме как позволить хоть кому-то трезвому в этом дворе по очереди увести этих пьяниц.

В конце концов, только несколько марионеток остались прилежно танцевать, выпуская белый пар из голов.

Радость и смех столицы постепенно смолкли.

Гу Юнь облокотился на крышку стола, и, сквозь пелену во взгляде, пробормотал:

— Отлично, ну и идите отсюда.

— Все еще можешь насмехаться над другими, — Чан Гэн протяжно выдохнул и, понизив голос, принялся уговаривать своего ифу:

— Великий маршал, давай вернемся в комнату. Я помогу тебе, ладно?

Гу Юнь посмотрел на него. Его глаза были слишком темными, а взгляд проникновенно глубоким, и из-за этого взгляда Чан Гэн вновь почувствовал себя опьяненным.

— А-Янь... — вдруг прошептал Гу Юнь.

Чан Гэн нахмурился.

— А-Янь, — беспомощно смеялся Гу Юнь, с намеком на горечь, лишенный желания жить. И сейчас он вел себя не так, как обычно. — Я открою тебе секрет, но не рассказывай другим... твой отец... он действительно сволочь.

Чан Гэн промолчал.

Сплошная путаница!

Гу Юнь засмеялся и низким голосом пробормотал:

— Тот узнает, что спешу я сквозь холод и снег, кто утонет в ликере за мною вослед...

Чан Гэн не собирался принимать участие в соревновании по красноречию с этим пьяным котом. Беспомощно посмотрев на него, он протянул руку и помог Гу Юню встать, в итоге дотащив мужчину до спальни. Неожиданно, пьяный Гу Юнь оказался очень приставучим, совершенно хаотично цепляясь за Чан Гэна, точно Денту Цзы [15]. Чан Гэн был на грани и раздраженно подумывал бросить свою ношу прямо на кровать, но, посмотрев вниз на жесткую кровать маршала Гу с одним лишь тонким матрасом, он просто не мог так бессердечно поступить со своим ифу.

Внезапно Гу Юнь тронул локоть Чан Гэна, и от этого прикосновения рука Чан Гэна потеряла силу, почти позволив Гу Юню упасть. Чан Гэн собирался протянуть руку, чтобы поймать его, но забыл, что и сам он в настоящее время совершенно не устойчив, в итоге Гу Юнь за долю секунды окончательно сбил его с ног.

Приземлившись на жесткую кровать, Гу Юнь резко выдохнул. Он похлопал Чан Гэна по спине и принялся нести чепуху:

— Ой-ой, дорогая, ты раздавишь меня насмерть.

Чан Гэн лежал на нем, чувствуя себя так, будто сгорает в разгар летнего дня, а спрятанное в темноте его сердца семя начало распускаться.

Он уставился на бледный подбородок Гу Юня и вдруг прошептал:

— С кем ты говоришь?..

Гу Юнь молчал.

Чан Гэн чувствовал, что он, возможно, тоже пьян, в противном случае, как он мог проявить столько смелости?

Он повторил настойчивее, сжав подбородок Гу Юня пальцами:

— Ифу, с кем ты говоришь?

Обращение "ифу", похоже, напомнило Гу Юню о чем-то, он ошеломленно произнес:

— Чан Гэн.

Эти два слова раздались у уха Чан Гэна металлическим скрежетом. Что-то в его голове взорвалось, а слова "плыть по течению" превратились в руку, толкнувшую его в спину.

Точно одержимый, он наклонился и поцеловал Гу Юня в губы.

Гу Юнь в первые мгновения замер, а затем медленно начал реагировать. Схватив Чан Гэна за воротник, он неожиданно оттолкнул его от себя.

Чан Гэн промолчал.

Спиной он ударился о жесткую, похожую на камень, кровать Гу Юня, и в одно мгновение протрезвел. Кровь отхлынула от его лица. В полной панике Чан Гэн подумал : "Что я творю?"

Гу Юнь смотрел на него сверху вниз. Чан Гэн хотел открыть рот и коротко позвать: "ифу"... но понял, что не в состоянии вымолвить ни слова.

Вдруг Гу Юнь улыбнулся. Этот пьяница больше не мог никого узнать. Он протянул руку и провел пальцами по чужому лицу, смутно говоря гнусавым голосом:

— Будь послушным.

Чан Гэн ничего не ответил.

В следующий момент Гу Юнь крепко сжал в объятиях сильное тело Чан Гэна, чувственно покрывая его лицо поцелуями от лба до подбородка, нежно скользя языком по приоткрытым губам; все это было похоже на длинную изводящую пытку. Руки Гу Юня тоже не задерживались на месте, безудержно на ощупь пытаясь распахнуть полы одежд Чан Гэна.

Чан Гэн чувствовал, что вот-вот взорвется. Его дрожащие руки лежали на талии Гу Юня, но он не осмеливался применить силу.

Гу Юнь, похоже, почувствовал его дрожь. В постели этот человек действительно обладал манерами сына богатой семьи. Он дотронулся до пояса Чан Гэна, пьяно улыбаясь и нежно говоря:

— Не бойся, следуй за мной, отныне я буду хорошо с тобой обращаться.

Чан Гэн приглушил голос и тихо спросил:

— Кто я?..

Гу Юнь был озадачен, когда услышал его голос, и в оцепенении начал размышлять. Но, к сожалению, голова у него не очень хорошо варила. Он не только не смог прийти к заключению, но и запутался в одежде Чан Гэна, провозившись слишком долго. Чем больше он пытался развязать завязки, тем больше они запутывались. В конце концов мышцы утомились и силы иссякли [16], и, в итоге, маршал лег рядом и заснул.

Чан Гэн сжал зубы в тишине ночи и приложил все усилия, чтобы посчитать свои долгие неровные выдохи. Лишь когда достигнув пятидесяти или шестидесяти раз, он, наконец, собрал достаточно сил, чтобы встать и оттолкнуть Гу Юня.

Чан Гэн быстро вытащил свою одежду из руки Гу Юня, поправил его руки и ноги так, чтобы тело лежало в приличном положении и кое-как натянул на него одеяло. После этого, он, не в состоянии находится тут ни мгновением дольше, поспешно сбежал.

Примечания:

1. 兔子尾巴

tùzi de wěiba — chángbuliǎo

заячий хвост — длинным быть не может, обр. а) не бесконечный, рано или поздно закончится; ср. недолго музыка играла; любое зло рано или поздно будет наказано; сколь веревочке ни виться

2. 心花怒放

xīn huā nù fàng

цветы сердца бурно расцвели (обр. в знач.: приходить в восторг; ликовать, быть в восторге)

3. 千头万绪

qiāntóu wànxù

на тысячу концов десять тысяч нитей (обр. в знач.: крайне запутанный, многосложный)

4. 顺其自然

shùn qí zì rán

развиваться согласно естественному течению событий, своим чередом, естественным путем, само собой, само по себе, будь что будет, плыть по течению

5. Тюркский коренной народ Восточного Туркестана, ныне Синьцзян-Уйгурский автономный район КНР. По вероисповеданию — мусульмане-сунниты. Уйгурский язык относится к тюркской языковой группе. Уйгуры — тюркоязычный народ, подавляющее большинство их живет в регионе под названием Синьцзян на крайнем западе Китая.

6. 大理寺

dàlǐsì

Буддийский храм Дали.

ист. Ревизионная палата, Палата по уголовным делам; апелляционный суд (до конца дин. Цин)

7. 六部

liùbù

ист. шесть министерств (центрального правительства: 吏, 户, 礼, 兵, 刑, 工; до конца дин. Цин)

Администрация, Финансы, Обряды, Война, Наказания, Общественные работы

8. 风声鹤唳

fēng shēng hè lì

ветра шум и крики журавлей (принимать за крики преследующего врага; обр. в знач.: бояться всего и вся; пуганая ворона и куста боится; у страха глаза велики; паника, впасть в панику; подозрительность, паранойя)

9. 辞旧迎新

cí jiù yíng xīn

проститься со старым и встретить новое (поздравление на Новый Год)

проводить старый год и встречать новый год

10. 武帝

wǔdì

У-ди (156-87 до н. э., седьмой император династии Хань)

11. 猴年马月

hóu nián mǎ yuè

в год обезьяны, месяц лошади, обр. неизвестно когда, никогда, когда рак на горе свистнет, после дождичка в четверг, до бесконечности

12. 君子远庖厨

jūnzǐ yuàn páochú

благородный муж держится подальше от [бойни и] кухни (т.е. обладает жэнь 仁, добротой сердца; фраза из Мэн-цзы 孟子) — совершенный человек держит кухню в отдалении

孟子

mèng zǐ

1) Мэн-цзы (китайский философ, представитель конфуцианской традиции)

2) «Мэн-цзы» (трактат, входящий в конфуцианский канон)

13. 风雨无阻

fēng yǔ wú zǔ

невзирая на дождь и ветер, в любую погоду; при любых обстоятельствах

14. 腾云驾雾

téngyúnjiàwù

возноситься на облаках и ехать на туманах (обр. в знач.: возноситься в заоблачные выси; чувствовать себя дурно)

15. 登徒子

dēngtúzi

бран. сластолюбец, потаскун, бабник, дон-жуан (персонаж из оды Сун Юя, поэта эпохи Чжаньго, приживший пятерых детей от уродливой женщины)

16. 筋疲力尽

jīnpí lìjìn

мышцы утомились и силы иссякли (обр. в знач.: совершенно выбиться из сил; быть совершенно изнуренным)

Глава 47 - Мутная вода

Сбежал прямиком из дома!

____

Когда Гу Юнь проснулся, солнце уже поднялось на высоту трех шестов [1].

Вчера он был крайне расстроен и планировал утопить свои горести в вине, но в итоге настолько перебрал, что по пробуждению чувствовал себя еще более вымотанным — тело его занемело, а кости ныли, будто за всю ночь Гу Юнь совсем не сомкнул глаз.

Какой-то неизвестный благожелатель оставил для него на маленьком столике у кровати миску с бульоном от похмелья. Через силу, Гу Юнь разом осушил чашку и наконец нашел силы разлепить заспанные глаза. Посидев немного на кровати, полусонный, он прислушался к себе и внезапно понял, что душу его съедает необъяснимое чувство тревоги.

«Неужели все настолько плохо?» — самокритично подумал Гу Юнь и зевнул.

Разумеется, если хорошенько поразмыслить, то все было не так уж плохо.

В последние годы императорская казна остро нуждалась в средствах. Разумеется, армии тоже не хватало финансирования, но ситуация была не настолько тяжелой, чтобы люди голодали.

Небесный владыка их миловал. Всего пара наводнений, землетрясений и засуха два-три года назад, да и то не особо серьезных. Центральные равнины были настолько обширны, что каждый раз, когда Лунван [2] выдыхал грозовые тучи, двор должен был тут же прикладывать все силы, чтобы справиться с бедствием. В первый год правления Императора Лунаня моря стали зеркальными, а реки — прозрачными [3].

Что касается двух военных конфликтов — на юго-западной границе и в Цзяннани, то они оба повлекли за собой значительные последствия, и Император слышал шум ветра и крики журавлей [4]. Впрочем, по мнению Гу Юня, это были не более чем небольшие столкновения. Очевидно, что Вэй-ван недостаточно хорошо подготовился к восстанию в Восточном море. Потом, после утечки цзылюцзиня на южной границе, столкнулись три армии. Фу Чжичэн же и вовсе опасался идти против течения и не планировал мятеж. Все это было не так опасно, как охота на разбойников в бескрайних желтых песках пустыни.

Пока у Великой Лян не было сильного войска, Гу Юню в одиночку приходилось подавлять мятежи и атаки, которые создавали западные страны и шесть государств [5], не так-то это и просто, а?

Тогда каждый день он проживал, не зная, суждено ли ему встретить следующий восход солнца, но сердце его было спокойно. Он занимал высокое положение, находился в стенах своего поместья, любовался танцем янгэ [6] железных марионеток, даже выпил немного вина, чтобы отвлечься от забот. До чего же хорошо!

После чего, видимо, что-то случилось...

Что же он натворил?

— Да, точно, — припомнил Гу Юнь, в задумчивости потирая висок. — Кажется, я приставал к служанке, напугал бедняжку.

— Вот стыд-то, — пробормотал он про себя, пока умывался и переодевался в чистую одежду.

И тут он замер... Что-то не сходилось, ведь в его поместье не было женщин: даже кобылы не нашлось бы, откуда взяться служанке?!

Гу Юнь побледнел и окончательно очнулся ото сна, а после встряхнул покрывало и заметил небольшой предмет, закатившийся в уголок кровати — подвесной мешочек, который Чан Гэн всегда носил при себе.

Гу Юнь промолчал.

По сравнению с Гу Юнем Шэнь И совершенно не умел пить. Ранним утром, не дав ему до конца проснуться, Гу Юнь ворвался в гостевую комнату и вытащил его из постели:

— Я должен кое-что тебе рассказать.

Выражение лица у Гу Юня было столь мрачным, словно он встретил призрака.

Шэнь И не осмелился протестовать, в его голове уже роились тревожные мысли.

Фу Чжичэн сбежал из тюрьмы? Император признал господина Фэнханя виновным? На них напали северные варвары? В гарнизоне на центральных равнинах подняли восстание?

Несмотря на плохое самочувствие, Шэнь И сосредоточился, готовясь выслушать то, что Гу Юнь пришел ему сказать.

В итоге Гу Юнь столько времени мялся, что обвел взглядом всю комнату — от широкого потолка до носков своей обуви, но не проронил ни звука.

— Что стряслось-то в конце то концов? — у Шэнь И душа ушла в пятки.

Гу Юнь сказал:

— А, забудь... Даже говорить об этом больше не хочу.

Шэнь И немедленно пришел в ярость, все волоски на его теле встали дыбом. Как этого любителя недомолвок никто до сих пор не зарубил насмерть?

— Погоди-ка, — Шэнь И схватил Гу Юня и со злостью в голосе спросил: — Что тут вообще творится?!

К тому времени Гу Юнь уже нашел «доказательство» у себя на постели и понемногу вспоминал, как напился, что тогда сказал и сделал. Во всех смущающих, отвратительных и мерзких подробностях.

Гу Юнь закрыл лицо руками: «Что же я натворил?»

Его чуть от самого себя не стошнило. Он горько спросил у Шэнь И:

— Я вчера надрался и бесчинствовал?

— Ты вроде не так много выпил, разве нет?

Шэнь И сжал одеяло. Последний год они провели на границе и время от времени выпивали вместе, но никогда не позволяли себе злоупотреблять алкоголем, поскольку это было опасно, случись что.

— Что стряслось? — с любопытством глядя Гу Юню в лицо, спросил Шэнь И. — Что за непотребство ты совершил вчера?

Гу Юнь потянулся к ничего не подозревающему Шэнь И и толкнул его на одеяло. Быстро в растерянности отпрянув, он отметил для себя, что ему срочно нужно найти поясной ремень и повеситься.

Если утром Гу Юнь думал, что легко отделался, рассуждая следующим образом: «Разве сяо Чан Гэн обратит внимание на выходку пьяницы? На его месте я бы не принимал ситуацию близко к сердцу...»

... Или припоминал бы ему эту историю еще года полтора.

Однако вскоре его благодушный настрой испарился: Гу Юнь вспомнил, что, когда он вчера прижимал Чан Гэна к кровати, тот непрерывно дрожал. Кажется, Чан Гэн не просто принял это все близко к сердцу, а сильно разгневался.

Нахмурив брови и сделав страдающее лицо, Гу Юнь посмотрел на мешочек Чан Гэна — так словно внутри хранился порох, который мог в любую секунду взорваться.

Мешочек источал сильный запах успокоительного. Гу Юнь вдохнул его, пребывая в раздумьях: «Стоит сказаться смущенным? Или сделать вид, что ничего не помню? Или быть может, лучше вести себя как ни в чем не бывало?»

Старый слуга подошел раньше, чем Гу Юнь принял окончательное решение, поэтому обыденно, будто узнавал о дороге, спросил:

— Дядя Ван, а где Его Высочество?

Старый слуга ответил:

— Я как раз собирался доложить господину. Его Высочество рано утром отправился в храм Ху Го.

Гу Юнь промолчал.

Сбежал прямиком из дома!

Старый слуга не обратил внимания на выражение его лица — словно Гу Юнь проглотил горькую траву — и добавил к сказанному:

— Да, кстати. Вчера господин из храма Дали прислал Аньдинхоу в подарок на день рождения картину, к ней прилагалось письмо, не желает ли господин взглянуть?

Гу Юнь остолбенел:

— Принеси.

Хотя Шэнь И следовал за Гу Юнем на полях сражений, а затем внезапно получил звание генерала, по правде говоря, он мог бы получить место при императорском дворе, потому что ранее сдавал экзамен [7]. Глава ведомства храма Дали, Цзян Чун учился вместе с Шэнь И, и был его братом-наставником. Так Цзян Чун и познакомился с Гу Юнем. Позднее выяснилось, что у них много общего, в результате они подружились, но, чтобы избежать подозрений, они нечасто виделись.

Гу Юнь быстро проглядел письмо и то, злится ли на него Чан Гэн или нет, резко перестало его занимать.

Помимо поздравлений с днем рождения, Цзян Чун кратко изложил ему последние новости: Император насмерть стоял на том, чтобы уничтожить черные рынки цзылюцзиня.

В одном этом предложении было слишком много информации.

Под вечер гул человеческих голосов в башне Ци Юань напоминал клокотание кипящего котла. Командующий юго-западных войск Шэнь И в отдельной комнате во главе стола принимал своих старых друзей из столицы и бывших коллег по институту Лин Шу. Скоро Шэнь И должен будет отправиться на юго-запад, чтобы вступить в должность командующего, и, хотя его отправляли в отдаленный гарнизон, это все равно считалось впечатляющим повышением и его старые друзья ждали, что он отпразднует это вместе с ними.

После третьей чаши вина самолично прибыл Аньдинхоу, но задержался совсем ненадолго и ушел раньше, сославшись на дела в поместье. Вскоре после него, откланявшись, покинул прием и Цзян Чун, глава храма Дали.

Цзян Чун покинул башню Ци Юань и отослал почти всех слуг, сообщив им, что хотел бы немного прогуляться и проветрить голову. Сопровождал его лишь один маленький слуга. Вместе они спустились по тропе Ханьцзян [8]. Сразу за поворотом их ждал заурядный экипаж. Шторы одернулись, и показалось лицо Гу Юня:

— Холод собачий. Я могу подвезти брата Ханьши [9].

Цзян Чун ответил:

— Извините за беспокойство, — и, поняв его намерения, он забрался в экипаж.

Господину Цзян перевалило за сорок, однако его лицо почти не тронуло время. Если бы не его спокойная манера держать себя, его можно было бы назвать молодым человеком.

В экипаже он поднес руки к небольшой печке, чтобы согреться. Цзян Чун был не из тех, кто ходит вокруг да около, поэтому сразу перешел к делу:

— Вчера сразу после того, как Аньдинхоу покинул дворец, император в тайне созвал трех государственных министров [10]. Мне кажется, что он не просто хочет вернуть указ «Жунцзинь Лин» [11], а убить одним выстрелом двух зайцев: ликвидировать последствия недавней попытки восстания на юго-западной границе и тщательно расследовать черные рынки цзылюцзиня.

Так называемый указ «Жунцзинь Лин» восходил еще к эпохе Императора Лян У-ди, дедушки Гу Юня по материнской линии. В то время морские пути только открылись, и частное использование цзылюцзиня стало трудно контролировать. Чтобы урегулировать ситуацию, Император У-ди издал четыре строгих положения. Последующие поколения называли их указом «Жунцзинь Лин».

Но из-за увеличения используемых в повседневной жизни механизмов и оружия, проблема перестала быть столь острой, и указ отменили в годы правления Императора Юаньхэ.

Цзян Чун продолжил:

— Скорее всего, с приходом весны Аньдинхоу отправится на северо-западную границу. Можно полагать, что в таком случае, даже если в столице небеса упадут на землю, это никоим образом не затронет Аньдинхоу. Однако, если Император потребует тщательного расследования черных рынков цзылюцзиня, то даже если Аньдинхоу надолго задержится на границе, его вполне безобидные действия с высокой долей вероятности могут быть неверно истолкованы. Пожалуйста, будьте осторожнее.

Цзян Чун не мог прямо сказать Гу Юню: «Я знаю, что вы нечисты на руку. В последнее время проводятся тщательные расследования черных рынков, оборвите все связи с ними и на пару дней залягте на дно».

Хотя намек ясно читался.

Гу Юнь все понял и поблагодарил его:

— Спасибо за совет.

Донеся свою идею, Цзян Чун решил сменить тему:

— Когда речь заходит о цзылюцзине, то приходится встречаться с жестокими и коварными людьми. Только одно дело — сталкиваться с этой сворой в цзянху, а совсем другое — когда у всех них есть тайные связи с императорским двором. Кого можно трогать? Кого нельзя? И как вообще проводить расследование? Признаюсь честно, Аньдинхоу, я даже не знаю, что мне делать. В слишком чистой воде не водится рыба [12]. Не знаю, ведет ли Император Лунань нашу страну к миру или собирается мутить воду.

Гу Юнь понимал его смятение и попытался подбодрить:

— Брат Ханьши может быть уверен, что как только это станет достоянием общественности, любой достаточно прозорливый человек уйдет в тень. Мы переживаем ничуть не меньше твоего. Если у тебя в будущем возникнут проблемы, пиши. Пусть у меня больше нет Жетона Черного Тигра и местные гарнизоны больше не в моей власти, но они все еще могут помочь из оставшейся у них толики уважения ко мне.

Цзян Чун горько улыбнулся:

— Премного благодарен. Сначала указ «Чжан Лин», теперь указ «Жунцзинь Лин»... Я редко выезжаю из столицы и многое от меня скрыто. Я слышал, что прежде говорили «стелется по улице белый туман, ночная стража отбывает часы». Сейчас же многие говорят о том, что отправиться в путешествие на «быстрой лошади» — давно умершие мечты.

Гу Юнь поперебирал в руке старые деревянные четки и решил переменить тему:

— Как поживает господин Фэнхань?

— По-прежнему в тюрьме, — ответил Цзян Чун. — Можете не переживать, я слежу за ситуацией. Или Аньдинхоу собирается просить Императора помиловать его?

Гу Юнь печально улыбнулся:

— Я? Если я за него вступлюсь, то Император быстрее казнит его. Впрочем, в моей защите нет нужды, многие из чиновников во дворце вышли из стен института Лин Шу. Встретившись с ними, Император вспомнит его добрые дела. Господин Фэнхань с трепетом относится к механизмам и совершенно не понимает, как устроен реальный мир. Как только до Императора это наконец дойдет, его гнев утихнет за пару дней.

Легко говорить, но требовалось тщательно все спланировать для того, чтобы намекнуть Императору, что у Фэнханя лучше выходит держать собак, чем заводить детей, и при этом развеселить Его Величество шуткой, а не разжечь еще сильнее пламя его гнева.

Цзян Чун взглянул на Гу Юня и подумал, что у того, вероятно, уже есть свой план. Ведь Аньдинхоу вырос во дворце и умел манипулировать людьми, просто...

Цзян Чун прошептал:

— После возвращения с северо-западной границы Аньдинхоу стал куда мягче [13] вести свои дела.

Гу Юнь многозначительно произнес:

— Когда вокруг кружат волки и тигры [14], я пожертвую собой. Пока не успокоятся горы и реки, я не осмелюсь пренебрегать данным мне телом. Бесполезно спорить о чувстве справедливости и спокойствии духа.

После того, как они обменялись намеками в нескольких фразах, Цзян Чун попрощался. Но перед этим он на мгновение замер:

— Простите меня за резкость. В последние два года ежегодные отчеты из провинций сообщают о том, насколько успешно сельскохозяйственные марионетки применяются при сборе урожая. Кое-где появились даже особые машины на пару, способные ткать и шить одежду, однако казна наша по-прежнему не заполнена. И появляются все новые законы, напоминающие железные тиски. Этот ничтожный чиновник живет под впечатлением, что после стольких лет вернулась эпоха правления Императора У-ди.

Гу Юнь с улыбкой ответил ему:

— Честно признаюсь брату Ханьши, что в последние годы меня тоже съедает безосновательная тревога. Возможно, дело в том, что люди всегда хотят, чтобы с каждым днем жизнь становилась все лучше и лучше. И если видят временную задержку в развитии, то, даже занимая высокую должность, чувствуют тоску и тревогу.

Выражение лица Цзян Чуна несколько переменилось — казалось, что он собирался высказаться, но потом передумал.

Гу Юнь спросил:

— В чем дело?..

Глава храма Дали прошептал:

— У нас, тех, кто занимается расследованиями, иногда срабатывает предчувствие. Вроде нет никаких причин и оснований для подозрений, но в итоге наши опасения претворяются в жизнь. Чем опытнее чиновник, тем острее его интуиция. Аньдинхоу возвращается на поле битвы, где столкнется со смертельно опасными ситуациями, возможно, твоя интуиция не подводит тебя — от рождения до смерти... Я надеюсь, что Аньдинхоу позаботится о себе.

Гу Юнь на мгновение замер, но продолжения не последовало, и двое приятелей с тяжелым сердцем разошлись.

Пока Гу Юнь добирался до поместья, успело стемнеть. Стражники доложили ему, что Чан Гэн до сих пор не пришел. Только оставил записку, что мастер Ляо Жань вернулся в храм Ху Го, поэтому Чан Гэн намерен провести там еще несколько дней.

Гу Юнь невольно подумал: «Ладно, побудь там, пока гнев твой не утихнет, а потом возвращайся».

Однако, к его удивлению, гнев Чан Гэна оказался слишком силен или же нашлась иная причина, но тот решил задержаться в храме Ху Го на четыре-пять дней, а то и вовсе навеки там поселиться. Оставалось не так много времени до того дня, как Гу Юнь должен будет покинуть столицу, а потом кто знает, сколько лет пройдет до их новой встречи. Наконец, не в силах больше ждать, Гу Юнь отправился в храм Ху Го.

Ляо Жань совсем не изменился: весь год путешествовал и только по возвращению в храм Ху Го ради приема важных гостей омыл тело чистой водой с гибискусом. Ему не так просто было выделить свободное время этим вечером, чтобы сыграть с Чан Гэном в шахматы в зале для погружений в созерцание [15]. Они спокойно и тихо вели беседу на языке жестов, но обсудить успели многое.

Чан Гэн спросил:

«Я хочу задать мастеру всего один вопрос: что случилось со зрением и слухом моего ифу?»

Ляо Жань быстро ответил: «Если судачить о людях у них за спиной, ничего хорошего не выйдет».

«Мне важно это знать». Потом с мрачным выражением лица Чан Гэн добавил: «И я докопаюсь до истины: если мастер откажется открыть мне правду, то я пойду к кому-нибудь другому».

Монах пристально на него посмотрел.

Повисла долгая пауза. Наконец Ляо Жань, колеблясь, но все же решил использовать язык жестов:

«Монах лишь ловил ветер и гонялся за тенью [16]. Когда Аньдинхоу был еще ребенком, то старый Аньдинхоу и первая Принцесса взяли его с собой на северную границу. К тому времени война между Великой Лян и варварскими племенами уже стихала, поэтому ему ничего не должно было грозить. Но неожиданно отряд северных маньских варваров решил сопротивляться до конца и прорвался в военный гарнизон. Аньдинхоу ранили стрелой, и так вышло, что эта стрела была отравлена варварами».

Пока слова Ляо Жаня совпадали с тем, что ему рассказывал Гу Юнь.

Чан Гэн спросил: «Что это был за яд?»

Ляо Жань покачал головой:

«Как Вашему Высочеству уже должно быть известно от госпожи Чэнь, некоторые из ядов, известных варварам, ставят в тупик даже семейство Чэнь. А последствия применения этого яда крайне разрушительны. Взрослого человека разобьет паралич, и он умрет уже через пару дней, однако, на детей яд действует медленнее. В тот год почтенный учитель Чэнь всю ночь спешил в Шаньси в гарнизон на северной границе. Без сна и отдыха он два дня и одну ночь боролся за жизнь юного Аньдинхоу и с помощью фамильной техники акупунктуры сумел спасти ему жизнь, однако зрение и слух все равно серьезно пострадали».

Чан Гэн слегка нахмурился: «На северной границе...»

Если виновниками были северные варвары, не поэтому ли Шэнь И тогда сказал: «Они уничтожили тебя».

Было ли дело только в крайней степени опьянения?

И тут внезапно вошел молодой монах и доложил:

— Ваше Высочество, дядюшка-наставник [17] Ляо Жань, прибыл Аньдинхоу.

Примечания:

日上三竿

rìshàngsāngān

солнце уже на высоте трёх шестов (обр. в знач.: солнце уже высоко, позднее утро)

2. 龙王爷

lóngwangyé

миф. Лунван, Царь драконов (божество вод, дождя, колодцев)

3. 河清海晏

héqīng hǎiyàn

моря станут зеркальными и реки прозрачными (обр. в знач.: наступила мирная жизнь; спокойствие восстановлено)

4. 风声鹤唳 — fēng shēng hè lì — ветра шум и крики журавлей (принимать за крики преследующего врага; обр. в знач.: бояться всего и вся; пуганая ворона и куста боится; у страха глаза велики; паника, впасть в панику; подозрительность, паранойя

5. 六国 — liùguó —

1) шесть государств, шестёрка государств

2) ист. шесть царств (III в. до н. э., противники Циньского царства

С 230 года до н. э. по 221 год до н. э. , он по порядку ликвидировал шесть королевств: Хань, Вей, Чу, Янь, Чжао, Ци, создав в истории Китая первое единое централизованно-управляемое феодальное государство — Цинь Чао (династия Цинь)

6. кит: 扭秧歌 — niǔ yāngge — танцевать янгэ (традиционный китайский танец)

7. 科举 — kējǔ — кэцзюй, отбор путём экзаменов (старая, до 1905 г., система государственных экзаменов в Китае для получения учёной степени и права поступления на должность)) и тогда понял, что посвятит жизнь гуманитарным наукам

8. (寒江

Hánjiāng — студёная река + отсылка к стихотворению江雪 — «Снег над Цзяном» (стихотворение Лю Цзунъюаня) и двинулись вниз, к снежной иве (тут тоже есть кое что любопытное: 雪柳 — xuěliù — 1) стар. снежная ива (бумажное украшение перед гробом; также 雪柳花))

9. Брат Ханьши — 寒石 - hánshí - крупная [каменная] соль

10. 三司-Sānsī -ист.

1) три государственных министра (司马, 司空, 司徒, с дин. Вост. Хань)

2) три правителя, три высших чиновника провинциальной администрации (и их канцелярии 布政使司,按察使司, 都指挥使司, дин. Мин, или 提学使司, дин. Цин).

11. Указ — расплавленное золото\плавить золото (融 — róng — таять, плавиться; талый, плавленый и 金 –jīn — золото, хим. золото (Au)

12. 水至清则无鱼 — shuǐ zhì qīng zé wú yú — в слишком чистой воде не водится рыба, у чересчур въедливых людей не водится близких, обр. в знач. не стоит иметь завышенных требований

13. стал мягче — 圆融 — yuánróng — 1) мягкий, уступчивый, гибкий

2) будд. полная гармония, слияние; гармоничный, совершенный

14. тигры и волки из-за границы — 虎狼

Hǔláng — тигр и волк (обр. о жестоком, свирепом злодее

15. 禅房 — chánfáng — зал для погружений в созерцание (при храме или монастыре) помещение в буддийском монастыре, куда уединяются для созерцания; жилище в храме

16. 捕风捉影 — bǔ fēng zhuō yǐng — ловить ветер и гоняться за тенью; обр. выдумывать, измышлять, фабриковать, высасывать из пальца, вымышленный, ни на чем не основанный; вымысел, выдумки; томление духа

17. Дядюшка-наставник -师叔 — shīshū

дядюшка-наставник (вежл. о младшем брате учителя или его младшем соученике)

Глава 48 - Тревожное пробуждение

Сердце тревожно забилось: прежде Гу Юнь не замечал, какой выразительный у юноши взгляд.

____

Ляо Жань был потрясен. Он никак не ожидал, что сам уважаемый господин Аньдинхоу однажды почтит храм Ху Го визитом, поэтому быстро показал Чан Гэну на языке жестов: «Разве Аньдинхоу не претит ступать по пеплу от благовоний? Сегодня он так смело шагнул в логово к тигру [1], стоит ли ожидать, что завтра он вернется и омоет кожу полынной травой [2]?»

Чан Гэн не обратил внимания на слова монаха, и на его лице промелькнуло неловкое выражение, поскольку он пока не был готов лицом к лицу встретиться с Гу Юнем и объясниться.

В действительности же дело обстояло так: оба пришли к выводу, что накануне перебрали и вели себя неподобающе, и каждый терзался муками совести.

Ляо Жань бросил на Чан Гэна озадаченный взгляд. В последние годы, для того чтобы подавлять Кость Нечистоты, Чан Гэн достиг таких высот в технике медитации, что мог провести в полной неподвижности два или три дня. Даже этот «бонза» [3] готов был склонить перед ним голову.

Порой стоило пребывающему в смятенных чувствах жителю столицы поймать взгляд юноши, и он невольно заражался его спокойствием. Невероятно прекрасный, облаченный в белые одежды [4], бедный буддийский монах с белым игральным камешком в левой руке сидел на старом молитвенном коврике и всем своим видом должен был излучать неземное спокойствие. Однако одно единственное слово «Аньдинхоу» тяжело упало в воды умиротворения, пустив по водной глади тревожную рябь.

Чан Гэн больше не в силах был сидеть спокойно: он заметался на коврике, неожиданно протянул вперед руку, словно сам не зная, что собирается делать, и поймал на себе пристальный взгляд Ляо Жаня. Это помогло Чан Гэну немного успокоиться: он взял чашку и сделал нервный глоток.

Мастер Жао, который все это время притворялся духом, недоуменно посмотрел на поднявшегося Ляо Жаня и подумал: «Что стряслось? Аньдинхоу явился собирать долги?»

Вскоре в зал быстрым шагом вошел Гу Юнь. Выражение его лица — от уголков глаз до кончиков бровей — было настолько пугающим, что сразу хотелось сунуть голову в петлю. Всем своим видом Гу Юнь давал понять, что будь у него выбор, он бы и кончика носа не сунул в эти стены, а если бы пришлось — ходил бы по этому гнусному полу на носках. С притворной улыбкой на лице он поприветствовал Ляо Жаня:

— Со дня нашей последней встречи кожа мастера стала намного белее.

Ляо Жань повел себя как прекрасно образованный монах, что выше подобных упреков. То есть молитвенно сложил руки и поприветствовал Гу Юня: «Сердце монаха подобно чистому зеркалу, на нем нет ни пылинки».

Оказывается, если ты не способен пойти и принять ванну, ты имеешь право цитировать каноны!

Кислый запах снова ударил Гу Юню в нос. Чувствуя, что больше ни минуты не выдержит в этом ужасном месте, он повернулся к Чан Гэну:

— Ты уже несколько дней отвлекаешь мастера от его медитаций, пора бы вернуться домой.

От слов «вернуться домой» беспокойное сердце Чан Гэна снова часто забилось. Даже сидя под деревом Бодхи [5], он не смог бы процитировать строчку из сутры Сердца «чувственно воспринимаемое не отлично от пустоты» [6]. Наконец он совладал с тревогой и покорно встал с коврика.

От дыма сандалового дерева Гу Юнь закашлялся, стремительно выбежал из зала для погружений в созерцание и теперь со скучающим видом наблюдал за тем, как Чан Гэн прощается с монахами.

Считается, что человеку трудно объективно оценивать красоту друзей и родных, которых он часто видит. Гу Юнь всегда знал, что Чан Гэн больше напоминал свою мать-варварку, но теперь, внимательно к нему приглядевшись, подумал, что это не совсем верно. Его острые черты лица, лишившиеся детской наивности, притягивали внимание. Трудно было сходу сказать, на кого он теперь походил, но внешность его подобно нефриту услаждала взор.

Гу Юнь немного опешил, вспомнив, что люди на свете бывают разные. После открытия морских путей различные нравы и обычаи, что начали распространяться по Великой Лян, сделали людей более терпимыми. Поговаривали, что на побережье Восточного моря отношения между мужчинами и вовсе не редкость. Чан Гэн был белым драконом в обличье рыбы [7]. Неужели нашелся идиот, решившийся спровоцировать его?

Не поэтому ли в тот день он так разгневался?

«Точно, — подумал Гу Юнь. Мысли стремительно носились в его голове подобно лошадям без поводьев: — Если бы я повел себя подобным образом с Шэнь Цзипином, тот бы точно не принял это близко к сердцу. У него было такое кислое лицо, что он даже не подумал бы о том, что я полезу к нему целоваться. Хотя в его случае я бы, скорее всего, поплатился за это».

Чем дольше он об этом думал, тем яснее видел истину. Чем дольше он об этом думал, тем более неловко ему становилось. Гу Юнь вскоре принял решение сделать вид, что ничего не помнит.

Поэтому он повернулся к подошедшему Чан Гэну и спросил как ни в чем не бывало:

— Что заставило тебя задержаться в храме Ху Го на столь долгий срок? Неужели капуста и тофу здесь настолько вкусные?

Заметив расслабленное выражение его лица, Чан Гэн успокоился.

— Внимание учению Будды и соблюдение поста могут помочь успокоить душу.

— В юности следует наслаждаться жизнью. Ты же не собираешься уходить в монастырь, к чему тогда эти разговоры о душе?

Они шли рядом. Гу Юнь по привычке потянулся, чтобы положить руку ему на плечо и замер — его охватил страх, не подумает ли Чан Гэн, что это уже перебор, поэтому он отстранился и сложил обе руки за спиной.

Чан Гэн спокойно произнес:

— Я подумывал об этом.

Однажды ему вздумалось порвать все связи с суетным миром и тремя тысячами других миров [8], покинуть дом и последовать буддистским заветам. Надеясь, что его сердце, полное недостойных мыслей, обретет покой в безграничном учении Будды.

— Что? — Гу Юнь остановился на месте, лишившись дара речи. Наконец он потрясенно вымолвил: — Ты хотел уйти в монахи?..

Чан Гэну редко доводилось увидеть его настолько удивленным. С улыбкой он ответил:

— Я только размышлял над этим, но в итоге не решился.

Гу Юнь про себя подумал: «Что за чушь? Если бы ты решил уйти в монахи, я бы ногу тебе сломал».

Но Чан Гэн давно не был тем беспомощным приемным ребенком, которого Аньдинхоу приютил в своем поместье. Хотя император пожаловал принцу титул Цзюнь-вана, тот по-прежнему называл его своим ифу, потому что был искренне к нему привязан. Поскольку Гу Юнь не мог отчитывать Чан Гэна как родного сына, то решил вести себя более сдержанно.

Он мрачно спросил:

— Почему?

Чан Гэн вежливо поприветствовал подошедшего молодого монаха. Обменявшись с ним поклонами, Чан Гэн неторопливо повернулся к Гу Юню и ответил:

— В детстве я бежал от мира и витал в облаках, смотря на каллиграфию, висевшую в комнате ифу. В юности, преодолев вместе с учителем горы и реки, я только начал наслаждаться этим суровым и опасным миром, как я мог так просто отказаться от него? Пусть и способности мои ограничены, смогу ли я когда-нибудь достичь хотя бы тысячной доли того, что оставили нам мудрецы прежних эпох? Раз уж я появился на свет, то мне не должно быть стыдно ни перед Небесами, ни перед Землей, ни перед самим собой...

Ни перед тобой...

Последние три слова Чан Гэн сохранил в своем сердце, не решившись произнести их вслух.

В тот раз, когда Сю Нян привязала его к лошади и поволокла за собой, это не убило его. Как бы ни упорствовала Кость Нечистоты, особенно сейчас, ей по-прежнему не удавалось свести его с ума. Иногда Чан Гэна охватывало чувство, что только если встать на пути у ветра и волн [9], упрямо идти против течения, он наконец будет уважать себя. И тогда, возможно, проснувшись посреди ночи, позволит себе немного подумать о своем маленьком ифу.

На первый взгляд гнев Гу Юня остыл, однако вид у него все равно оставался недовольный и мрачный:

— В таком случае, чем же вы, уважаемый господин, занимались у этих монахов?

Чан Гэн беззаботно ответил:

— Пил чай с мастером Ляо Жанем. Иногда пламя внутри разгорается слишком сильно и не дает мне уснуть. Барышня Чэнь выписала мне успокоительное, не так ли? Я хранил его в мешочке, но вот уже несколько дней нигде не могу его найти.

Гу Юнь ничего ему на это не ответил.

Чан Гэн продолжил:

— Даже не знаю, где я мог его обронить.

Гу Юнь побледнел: у некоторых людей талант заваривать чай в холодной воде [10].

Терзаемый угрызениями совести маршал Гу хранил молчание. Пока, наконец, не нащупал во внутреннем кармане изготовленный из бычьей кожи мешочек. Не проронив ни слова, он протянул его Чан Гэну:

— Держи.

Застигнутый врасплох, Чан Гэн потерял дар речи.

Он будто упал в яму, которую сам вырыл, и чуть не прикусил язык. Всего мгновение назад Янбэй-ван источал ауру сведущего ученого мужа «преодолевшего горы и реки», теперь же он бормотал, чувствуя, как вспотели ладони:

— Как... Как он очутился в комнате ифу?

Прошедший огонь и воду маршал Гу с преспокойным видом бросил:

— Вот не знаю. Нашел на кровати. Похоже, тогда я перебрал и случайно стянул его у тебя.

Чан Гэн смотрел на него с ужасом.

Гу Юнь закосил под дурачка:

— А что не так?

Чан Гэн покачал головой и мысленно вздохнул с облегчением. Теперь вопрос явно был закрыт, так что он мог общаться со своим ифу как прежде. К сожалению, некоторые тайны сложно скрыть, поэтому Чан Гэн чувствовал себя несколько растерянно.

Заметив выражение его лица, Гу Юнь решил, что тот все еще переживает из-за случившегося, поэтому мягко сменил тему:

— Кстати, забыл тебе рассказать. Пару дней назад Император желает представить тебя ко двору, чтобы приобщить к политике. Чем бы ты хотел заниматься? Я найду для тебя место.

Чан Гэн тут же отбросил лишние мысли и серьезно ответил:

— Каждое из шести министерств наделено особой властью и влиянием. Мне не хотелось бы вмешиваться и нарушать их работу. Для этого ни мои литературные таланты, ни боевые искусства недостаточно хороши. Кроме того, в последние годы я привык жить в праздности. Если Его Величество желает приобщить меня к политике, то из уважения к нему я исполню его просьбу... Или я мог бы помочь господину Цзяну из храма Дали с его расследованиями.

Гу Юнь не знал, насколько искренне ответил Чан Гэна, но это явно было то, что император желал услышать. У Гу Юня сжалось сердце: ему не хотелось отправлять Чан Гэна ко двору императора Лунаня, где он впустую бы растрачивал свои таланты, встречая лишь пренебрежение и высокомерие.

Но что поделаешь? Его фамилия была Ли. Даже если ему суждено вести праздную жизнь принца, не может же Чан Гэн до конца своих дней прятаться в поместье Аньдинхоу.

— Если хочешь служить в храме Дали, то лучше немного погодить с этим, — сказал Гу Юнь. — Император как раз отдал приказ расследовать черные рынки цзылюцзиня. В управлении господина Цзяна и так царит неразбериха. Не лезь туда еще и ты, и не втягивай в это Линь Юань.

Чан Гэн ответил на это кратким «а-а». Казалось, новость совершенно его не удивила.

— Так быстро? Его Величество поистине нетерпелив. На днях я размышлял о том, скоро ли нам ждать возвращение указа «Жунцзинь Лин»?

Гу Юнь спросил:

— Откуда ты знаешь?

— Догадался.

Редкие снежинки кружились в воздухе, и Чан Гэн взял у входа в храм маленький бумажный зонт. Хотя он и был совсем небольшим, Чан Гэн пытался укрыть им еще и Гу Юня. Вскоре одно его плечо покрывал тонкий слой снега. Однако, словно не замечая этого, Чан Гэн размеренно продолжил прогулку и, похоже, искренне ей наслаждался.

— Признаю, что это не совсем догадка, ифу. Достаточно вспомнить, что и Его Величество, и прошлый Император, и даже Император Лян У-ди — хотя правление каждого из них было по-своему мудро — все они придерживались одной и той же позиции по цзылюцзиню. Для них он оставался огромной проблемой.

Гу Юнь всегда считал Чан Гэна представителем другого поколения. Поэтому прогуливаться с ним плечом к плечу и выслушивать его мысли было ему в новинку. Он не перебивал.

— Еще в детстве, живя в городке Яньхуэй, я заметил, что императорский двор расходует множество ресурсов ради цзылюцзиня. Я размышлял над этим и позже, задаваясь вопросом: «А так ли необходим строгий контроль оборота топлива? Если бы любой мог легко приобрести цзылюцзинь, точно рис или шелк, не исчезли бы черные рынки сами собой?»

Чан Гэн покачал головой.

— Чуть позже я пришел к выводу, что это невозможно. Прости за резкость, но в независимости от того, кто будет следующим императором, будет ли он мудр или же наоборот несостоятелен, будет ли он отдавать предпочтение боевым искусствам или литературе... Ни в коем случае нельзя допустить свободного оборота цзылюцзиня. Иначе в тот день, когда цзылюцзинь поступит в продажу, все, кто им завладеет — купцы, иностранцы, жители Дунъин, безжалостные разбойники и даже некоторые чиновники... Каждый будет сжимать в руках «меч».

Гу Юнь заметил:

— Как вышло с разбойниками на южной границе.

— Именно, — согласился Чан Гэн. — И это только небольшой черный рынок, небольшая шайка разбойников. Небольшой клочок земли у южной границы. А что произойдет, если распространить эту схему на всю Великую Лян? Что если каждому дать в руки «меч»? Разумеется, императорский двор не сможет уследить за всеми жителями страны и угодить им. Придет время, и проблемы начнут расти словно грибы. Не успеешь решить текущую, как появится новая. И вскоре во главе станет тот, кто окажется сильнее всех. Таким образом каждый начнет думать, что он сможет освоить искусство резать драконов [11] своим драгоценным мечом. Люди будут сражаться, рвать друг друга зубами, наплевав на мораль и закон, точно черви, пока не появится король червей, который приберет страну к рукам?

Гу Юнь нахмурился:

— Чан Гэн, можешь делиться своими мыслями со мной, но при других тебе лучше не упоминать об этом. То есть, ты считаешь, что нужно вернуть указ «Жунцзинь Лин»?

— Не совсем. По-моему, для того, чтобы стабилизировать экономику и решить самые срочные финансовые вопросы, лучше продолжить политику слабого контроля, которой придерживался прошлый Император.

После появления сельскохозяйственных марионеток большая часть годовых запасов еды сгнивает в амбарах. Цены на рис продолжают падать, а люди предпочитают хранить деньги под матрасом. То немногое золото и серебро, что осталось, прячется на складах. Нет ничего удивительного в том, что императорская казна не заполнена.

Деньги не берутся из воздуха. Если сейчас отчеканить больше монет, то вода вдалеке жажду не утолит [12]. Мы можем рассчитывать только на иностранцев. Когда полностью откроется Шелковый путь, это стабилизирует экономику. А имя ифу навеки войдет в историю и даже сотня восстаний будут нам на страшны.

Деньги — это как позвоночник для человека или фундамент для дома. Когда придет время, с их помощью мы сможем понемногу наладить внутренние дела. Да, конечно, проблемы никуда не денутся, но, когда ситуация не такая тяжелая, то сотню лет государство спокойно и народ наслаждается миром [13]. Сменится одно-два поколения и, возможно, жизнь станет лучше.

Договорив, Чан Гэн вздохнул.

— К несчастью, оба восстания, случившиеся за последние четыре года, связаны с черными рынками. Поэтому неудивительно, что Император столь остро на это отреагировал. Я всегда подозревал, что конфликты в Восточном море и на южной границе не были случайностью. Пока я провожу расследование, пользуясь властью, данной мне Линь Юань. И хотя я приоткрыл только одну из связующих нитей заговоров, те, кто стоят за ними — крайне хитры. Ифу стоит быть осторожным.

Выслушав его безупречную речь, Гу Юнь долгое время хранил молчание. Лицо его также ничего не выражало. Чан Гэн не настаивал на ответе и лишь сопровождал его на обратном пути.

Грохот барабанов доносился из храма Ху Го, и эхом отдавался в горах. В остальном было тихо. Снег медленно падал на землю, покрывая ее густым покровом.

Старый генерал Чжун Чань сумел укрепить государство, но не смог научить, как управлять страной и вести ее к мирной жизни. Впервые в жизни с глубочайшим сожалением в сердце Гу Юнь подумал: «Почему Чан Гэну суждено носить фамилию Ли?»

Не будь его фамилия Ли, он бы легко влился в ряды чиновников, сдав императорский экзамен. В будущем он бы легкими шагами поднялся к синим облакам [14] и мог стать мудрым сановником. Тогда Чан Гэн получил бы возможность делиться своими соображениями не только с ифу в тени обветшалого храма. Ему бы не пришлось лукавить, что он не желает ничего иного, кроме праздной жизни Цзюнь-вана, похожего на красивую марионетку.

... Все в руках судьбы.

Чан Гэн продолжил:

— Погода испортилась, а ифу легко одет. Чем ехать верхом, лучше воспользуйся моим экипажем.

Погруженный в свои мысли Гу Юнь, едва услыхав его слова, повернул голову и посмотрел ему в глаза. Сердце тревожно забилось: прежде Гу Юнь не замечал, какой выразительный у юноши взгляд. Чан Гэн будто смотрел ему прямо в душу. Снежинки отражались в темных зрачках.

Гу Юнь сумел застать его врасплох, но вскоре Чан Гэн пришел в себя и быстро отвернулся. Но это движение, призванное скрыть смятение, кажется, наоборот его выдало. Опустив голову, Чан Гэн махнул рукавом от злости и оказалось, что ткань промокла насквозь и прилипла к руке.

Гу Юнь заметил, что плечо Чан Гэна покрыто слоем льда. Но тот даже вида не подал, а все это время неспешно шел рядом.

Когда Гу Юнь протянул руку и коснулся его плеча, то почувствовал обжигающий холод под пальцами:

— Ты...

Чан Гэн напрягся — всего на мгновение, но Гу Юнь заметил.

В неофициальной обстановке маршал обычно не обращал внимание на всякие мелочи. Часто не нарочно, просто не задумывался о приличиях. Однако, из-за последнего раза, когда он бессовестно напился, он стал чрезвычайно остро реагировать на подобные вещи.

«Или мне показалось?» — с сомнением спросил себя Гу Юнь, когда забирался в экипаж.

Внутри уже затопили печку. Гу Юнь прислонился к стенке и прикрыл глаза. В полусне он вдруг почувствовал, как кто-то пододвинулся к нему, но глаза открывать не стал. Чан Гэн накрыл его тонким покрывалом, двигаясь практически бесшумно, словно боясь его разбудить.

Шэнь И бы просто-напросто швырнул в него этим покрывалом. Даже самый преданный и внимательный из его солдат не стал бы с ним нежничать и, уж тем более, проявлять такую заботу.

Дрему как рукой сняло. Гу Юнь не спешил открывать глаза, делая вид, что забылся беспокойным сном. Он так и лежал, чувствуя на себе чужой взгляд. Шея затекла, но он боялся пошевелиться.

Видимо, ничто в этом мире нельзя скрыть, не оставив следов. Достаточно знать, куда смотреть.

Сердце Гу Юня было неспокойно. На протяжении следующих нескольких дней он втайне наблюдал за Чан Гэном, но это не только не развеяло его подозрений, а еще больше встревожило.

Помимо Чан Гэна его беспокоил указ «Жунцзинь Лин» и то, что Император намерен предпринять насчет черных рынков цзылюцзиня. Кроме того, нужно было найти обходной путь, чтобы вытащить из заключения мастера Фэнханя, самого упрямого человека в институте Лин Шу. Все эти проблемы оставили его совершенно без сил — и моральных, и физических. Гу Юню было так тяжело, что и словами не передашь.

Двадцать третьего числа первого месяца он отослал Шэнь И из столицы на юго-запад, чтобы тот вступил в должность командующего.

Двадцать пятого числа первого месяца Император решил посетить Императорский сад Юйхуаюань [15], и карета сломалась на полпути к месту назначения.

Сопровождавший его слуга совершенно случайно напомнил Его Величеству, как когда-то мастер Фэнхань лично опустился на колени, чтобы проверить работающий на пару механизм кареты для Его Величества. Это немного смягчило гнев Императора.

Наведя справки, он узнал, что старик один как перст [16]. Кроме нескольких студентов из института Ли Шу никто не навещал его в тюрьме. У мастера Фэнханя даже не было слуги, который приносил бы ему пищу.

Император пребывал в отличном расположении духа, поэтому, еще раз изучив письмо от старика, пожалел его. И приказал простить и отпустить его, в качестве наказания лишь урезав вполовину жалование Фэнханя на ближайшие полгода.

Разобравшись с этими проблемами, Гу Юнь понял, что не может больше ни дня оставаться в столице и немедленно подал докладную записку о возвращении в Лоулань.

Пора было ехать. У Императора не нашлось возражений, так что прошение Гу Юня было удовлетворено в тот же день.

За день до отъезда, уже поздней ночью, он выпил лекарство и сразу лег в постель. До этого Чан Гэн провел ему сеанс иглоукалывания и, хотя полностью не избавил от головной боли, но немного облегчил ее.

Пока Гу Юнь ворочался, пытаясь заснуть, прибыл гонец от Императора и передал приказ немедленно явиться во дворец.

Тогда нельзя было точно сказать, не послужили ли тому причиной побочные эффекты лекарства, но у Гу Юня задергался глаз.

Примечания:

1.虎穴 — hǔxué — логово тигра (также обр. в знач.: опасное место)

2. Полынь отгоняет злых духов, оберегает людей от сглаза, порчи, несчастий. В Китае с этой целью растение подвешивают над дверью горящая или брошенная в котел полынь защитит дом от бурь и молний защитит находящихся в доме детей.

3. 高僧 — gāosēng буддийский наставник (бонза) высшего ранга — возвышенный монах.

4. 白衣 — báiyī — будд. люди в белых одеждах (о брахманах)

5. Под деревом Бодхи (菩提树 — pútíshù — будд. дерево бодхи, древо познания истины) по легенде Будда достиг просветления

6. 色即是空 — строчка из буддисткой сутры Сердца (прочитать о ней можно тут: ), которую каждый день произносят в буддистских храмах во время медитации. Полное название: Праджняпарамита хридая сутра, «Сутра сердца совершенной мудрости» или просто «Сутра сердца». Это один из самых известных первоисточников буддизма Махаяны. Сутра повествует о «Пустоте».

7. Белый дракон в обличье рыбы — 白龙鱼服 — bólóngyúfú — белый дракон в обличье рыбы (обр. в знач.: а) назвавшись груздем, полезай в кузов; по притче о белом драконе, принявшем обличье рыбы; рыбак стрелял в него, на что дракон пожаловался верховному владыке; последний оправдал рыбака)

8. В одном сознании — три тысячи миров. Таких миров традиция насчитывает десять. Прежде всего, это шесть миров сансарических существ: миры адов, голодных духов, животных, людей, титанов — асуров и божеств. К этим мирам сансары добавляются ещё четыре мира «благородных личностей» (арья пудгала): мир шраваков, пратьекабудд, бодхисаттв и мир Будды.

Каждый из этих миров присутствует в любом другом мире, миры как бы проникают друг в друга, мир адов присутствует в мире Будды (а значит природе Будды присуще не только добро, но и зло), но также и мир Будды присутствует в адах; умножение десяти на десять дает сто миров.

9. 风浪 – fēnglàng — 1) ветер и волны (на море) : шторм, буря 2) перен. житейские бури, невзгоды, потрясения; опасный момент)

10. У некоторых людей талант заваривать чай в холодной воде. 哪壶不开提哪壶 — nǎ hú bù kāi tí nǎ hú — буквально "брать тот чайник, который не кипит" (по притче о владельце чайной, который отвадил неплатившего посетителя, заваривая ему чай холодной водой); обр. задевать за живое, допустить бестактность, затронуть запретную тему; ср. наступить на больную мозоль, в доме повешенного говорить о веревке, сыпать соль на рану

11. 屠龙 — túlóng — искусство резать драконов (обр. в знач.: а) бесполезное мастерство; б) высокое, но неприменимое мастерство)

12. 远水解不了近渴 — yuǎn shuǐ jiě bù liǎo jìn kě — "вода вдалеке жажду не утолит": отдаленные планы не решают насущную проблему

13. 国泰民安 — guó tài mín ān — государство спокойно и народ наслаждается миром (обр. в. знач.: всеобщее благоденствие)

14. 平步青云 — píngbùqīngyún — лёгкими шагами подняться к синим облакам; обр. быстро вырасти в должности, подняться по социальной лестнице

15. 御花园 — yùhuāyuán — Императорский сад Юйхуаюань — Запретный город, Пекин

16. 孤苦伶仃 — gūkǔ língdīng — обр. сирый; один как перст; горемычный; круглый сирота, лишённый заботы и поддержки; ни роду ни племени

Глава 49 - Ссора

Наблюдавший за ним Гу Юнь помрачнел и подумал: «Так больше не может продолжаться. Мне во что бы то ни стало надо переговорить с Чан Гэном после того, как вернусь из дворца.

____

Гу Юнь наспех набросил одежду и уже на выходе из спальни с удивлением заметил Чан Гэна, расположившегося во внутренних покоях. Тому тоже не спалось. Накинув на плечи верхнюю одежду и положив на колени книжку, он читал при свете маленькой, размером с крупную горошину, паровой лампы.

Комната по соседству с покоями господина обычно служила спальней для слуг. Поскольку Гу Юнь привык вести довольно простой образ жизни, там никто не ночевал. Только старый слуга время от времени заглядывал сюда среди ночи, чтобы подбросить угля в печку.

— Чан Гэн? — удивился Гу Юнь. — Что ты здесь делаешь? Я принял тебя за дядю Вана...

Чан Гэн ответил ему:

— Ждал, пока ты заснешь.

— Твое имя написано на яшмовой таблице. Ты — Цзюнь-ван, — нахмурился Гу Юнь. — Вашего покорного слугу обижает то, что вы находитесь в таком месте, разве так можно?

— Цзюнь-ван — всего лишь фальшивый титул. Я лучше буду слугой моего ифу, мне это куда приятнее, — едва слышно произнес Чан Гэн, пока ставил чайник обратно на раскаленную печку, налив Гу Юню травяного чаю: — Ифу направляется во дворец? Если он не желает надевать меховую накидку, то пусть хотя бы выпьет горячего, чтобы не замерзнуть.

Гу Юнь в растерянности промолчал.

Даже если бы ему взбрело в голову жениться, вряд ли он сумел бы найти супругу более заботливую, чем Чан Гэн. Стоило этой мысли появиться в голове, как он мысленно сам себе дал оплеуху: «Бесстыдник, совсем из ума выжил?»

Гу Юнь взял чашку горячего чая и залпом ее выпил. Когда он ставил ее на место, их пальцы случайно соприкоснулись. Чан Гэн резко отдернул руку, будто острой иголкой укололся, а затем как ни в чем не бывало повернулся и поставил чайник на место.

Наблюдавший за ним Гу Юнь помрачнел и подумал: «Так больше не может продолжаться. Мне во что бы то ни стало надо переговорить с Чан Гэном после того, как вернусь из дворца».

Оставшиеся снаружи дворцовые слуги поторопили его, поэтому Гу Юнь не мог больше ждать и поспешил последовать за ними.

Стояла холодная ночь первого месяца года. Ледяной ветер колол так, будто голова Гу Юня была игольницей.

Когда они шли вдоль дворцовой стены, евнух во главе процессии не смел головы поднять. В трех шагах от них располагался один из пяти сторожевых постов с боевыми арбалетами с изображением цилиня [1]. Глядя на звериные головы с кровожадными ликами, их клыки, выпускающие белый пар, и на то, как медленно с характерным металлическим звуком вращались шестерни в их шеях и повергали всех в еще больший трепет перед красными стенами дворца, ни одна живая душа не рискнула бы подойти ближе.

Дворцовый фонарь [2], окруженный облаком густого пара, колыхался на ветру, но в нем не было ничего божественного. Он отбрасывал печальные тусклые тени, нагнетая таинственную атмосферу.

Доверенный слуга Императора Лунаня, евнух Чжу-коротенькие-ножки, сопровождал группу людей в зимнюю комнату [3], как раз в то время, когда Гу Юнь проходил мимо. Это оказались люди с Запада. Их долговязый и худой лидер был полностью седым и чертами лица сильно напоминал сокола. Глаза его внушали страх, нос был высоко-вздернутым и крючковатым, а тонкие губы едва заметными — точно их высекли ударом меча.

Чжу-кopотенькие-ножки сделал шаг вперед и с поклоном поспешил выказать свое почтение Гу Юню:

— Аньдинхоу, это посланники Папы с Запада.

Беловолосый мужчина внимательно посмотрел на Гу Юня и спросил:

— Неужто перед нами Его превосходительство Аньдинхоу?

Ресницы Гу Юня были запорошены снегом, все его существо источало морозный холод. Он равнодушно сложил перед собой руки [4] и поклонился в знак приветствия.

Седовласый посол вытянул руки перед грудью в полупоклоне:

— Я никак не ожидал, что Аньдинхоу окажется столь молод и хорош собой. Для меня честь встретиться с вами.

Гу Юнь ответил:

— Вы мне льстите.

Две процессии наконец разминулись, и после того, как иностранцы удалились, Гу Юнь удостоил Чжу-кopотенькие-ножки внимательным взглядом.

Тот подмигнул ему и, понизив голос, сказал:

— Пока не ясно, о чем иностранцы беседовали с Его Величеством, но Его Величество от этого пришел в крайнее оживление и постоянно спрашивал у меня, когда же наконец прибудет Аньдинхоу. Так что Аньдинхоу не стоит бояться плохих вестей.

О старшем дворцовом евнухе [5] шла дурная слава из-за того, что он был императорским любимчиком и подхалимом, но с маршалом у них были неплохие отношения. Можно сказать, мальчик вырос у него на глазах. Однажды евнуху довелось прогневать предыдущего Императора. Присутствовавший при этом событии Гу Юнь замолвил за него словечко перед правителем и тем самым спас ему жизнь.

Кроме того, несмотря на то что Чжу-кopотенькие-ножки был человеком довольно подлым, тем не менее, он умел платить долги и всегда хранил в сердце память о добром отношении. Вызволить мастера Фэнханя из темницы пару дней назад удалось благодаря его помощи.

Однако Гу Юнь не спешил поверить его оптимистичным заверениям.

Император обычно не отличался добродушным нравом, и у него на уме могли зародиться опасные мысли... Ведь кто-то из низов мог обвинить маршала в покупке цзылюцзиня на черных рынках для собственных нужд.

Впрочем, злые языки могли обвинять его в чем угодно. В любом случае Гу Юнь уже попросил нескольких подчиненных разобраться с этим делом и замести следы, чтобы не осталось никаких доказательств. Так что максимум, что ему грозило — словесная перепалка с Императором

Только что же могло привести Его Величество в такое «оживление»?

У Гу Юня еще сильнее задергался глаз.

Когда он вошел, Ли Фэн был занят чтением [6] донесения. При свете паровой лампы Император Лунань не отличался гордой осанкой и изящными манерами, скорее, был еще бледнее, чем мучающийся от головной боли Гу Юнь. Решив не тратить время на приветствия, Ли Фэн махнул рукой и доброжелательно и мягко произнес:

— Тут нет посторонних. Дядюшке Императора незачем церемониться со мной.

Ли Фэн повернулся к Чжу-кopотенькие-ножки:

— Пойди разузнай, остался ли с обеда женьшеневый суп, да принеси дядюшке миску супа согреть руки.

«Какой заботливый, — вздохнул про себя Гу Юнь. — Если бы я не знал его, то купился бы».

Ли Фэн, не подозревавший о том, какие мысли витают в голове Гу Юня, непринужденно спросил:

— Помнится, дядюшка говорил в прошлый раз, что часть запасов цзылюцзиня мятежника Фу Чжичэна доставили из-за Южного моря.

Гу Юнь ответил:

— Да. Ваш бездарный подданный просит прощения у Его Величества за то, что так и не смог точно установить источник цзылюцзиня.

Ли Фэн совершенно не рассердился:

— Ничего страшного. Ведь эти предатели были такими изворотливыми. То, что дядюшке в незнакомом ему месте удалось найти их тайный ход и поймать всех разбойников за раз — уже огромное достижение. Раз уж сам Аньдинхоу сомневается в своих способностях, то что мне делать с другими чиновниками и придворными, неужели разогнать?

Гу Юнь никак не мог понять, что за игру ведет Император, поэтому не смел ничего ему ответить.

— Черный рынок цзылюцзиня на территории Великой Лян совершенно не управляем, — сказал Ли Фэн, быстро сменив тему. — Поэтому на этот раз я поручил провести частное расследование в тайне. Выяснилось, что большая часть поставок топлива идет из-за границы.

Так Гу Юнь сразу понял, что чиновники, воровавшие топливо на территории страны, должно быть, узнали о проверках благодаря многочисленным связям и притихли, держа нос по ветру. Цзян Чуну и его людям попалась только мелкая рыбешка и те крохи, что тайком добывали в шахтах. Поэтому Гу Юнь прикусил язык, продолжив слушать речь Императора.

— Дядя много времени проводит на границе, поэтому видит шире. Это мы сидим в своей столице и смотрим на небо со дна колодца. Не знает ли случайно дядя, куда обычно направляются эти частные добытчики?

Гу Юнь сказал:

— Отвечаю Вашему Величеству. Обычно это угодья северных варваров.

— Верно, — засмеялся Ли Фэн и поднялся на ноги. — Хотя не все так просто. Дядя, подойдите скорее, взгляните.

С тревогой Гу Юнь принял из рук Ли Фэна тайное донесение. И когда бегло просмотрел его, то у него голова пошла кругом.

В донесении были подробно перечислены все существующие торговые пути поставок цзылюцзиня. Гу Юнь знал большинство из них наизусть, кроме одного — «Лоулань».

Откуда здесь взялась Лоулань?

Черный Железный Лагерь находился на пороге Шелкового пути, расположенного у стен Лоулани. Гу Юнь никогда не слышал ни в песнях, ни в питейных заведениях о том, что там есть цзылюцзинь.

Откуда об этом узнали?

Кто этот тайный посланец, предоставивший трону доклад?

Ли Фэн спросил:

— Так что дядя об этом думает?

На сердце у Гу Юня было неспокойно, его бросило в холодный пот:

— Ваше Величество, Черный Железный Лагерь и Лоулань на протяжении многих лет были соседями. Но я никогда не слышал о том, чтобы в Лоулани располагалась шахта по добыче цзылюцзиня. Простите вашего подданного за дерзость, но осмелюсь спросить, кто послал вам это донесение? Какие у них доказательства?

— Ах, дядя принимает все слишком близко к сердцу, — с улыбкой ответил ему Ли Фэн. — Я ведь не обвинил его в том, что он связан с ворами, тайно добывающими топливо. Нет ничего удивительного в том, что он никогда не слышал о тех шахтах.

Гу Юнь сделал глубокий вдох с трудом держа себя в руках, показывая, что готов промыть уши и почтительно внимать [7] Императору.

Ли Фэн продолжил:

— Это долгая история. В прошлом году в девятом лунном месяце [8] дядя вместе с войсками отправился на южную границу. Во время его отсутствия Лоулань обратилась за помощью к расквартированным рядом оставшимся солдатам Черного Железного Лагеря, чтобы окружить и уничтожить шайку разбойников.

Генерал Цю Вэньшань направил туда отряд и добился великолепной победы: убиты были сотни пустынных разбойников, удалось и вызволить из плена несколько странствующих тяньчжуйских [9] купцов. Поскольку у купцов имелись при себе пропуска через границу Великой Лян, то генерал Цю конвоировал их с охраной на Западный пограничный пункт. Только позже неожиданно выяснилось, что пропуска были фальшивыми.

Ли Фэн находился в до того в прекрасном расположении духа, что специально прервал рассказ на интересном месте, разжигая чужое любопытство. К своему удивлению Император обнаружил, что Гу Юнь слушает его с совершенно не характерным для себя мрачным выражением лица. И не спешит задавать ему вопросы, что же случилось дальше. Император от этого невольно погибал от тоски.

Ничего не оставалось, кроме как с неудовольствием в голосе продолжить свой рассказ:

— Согласно закону, тех, кого поймали с поддельными пропусками через границу, полагается доставить в следственный отдел для проведения расследования и принятия мер. Проверив там их документы, северо-западный командующий обнаружил, что перед ним никакие не тяньчжуйские купцы, а самые настоящие «золотые воины», связанные с черным рынком цзылюцзиня.

«Золотыми воинами» называли контрабандистов, которые с риском для жизни поставляли цзылюцзинь.

— К счастью, мои тайные посланники тогда только-только прибыли на Запад. И вот не успели их ноги ступить на эти земли, как золотые воины уже сами угодили в ловушку. Контрабандисты сознались, что раньше добывали топливо в частной шахте неподалеку от Гуаньвай [10]. Но недавно им в руки попала «карта сокровищ», где были отмечены многочисленные месторождения цзылюцзиня в Лоулани, поэтому они решили попытать там счастья. Разве это не поразительно? Мне удалось выяснить, какие сокровища скрывает их земли раньше, чем самим лоуланьцам.

Гу Юнь вспомнил банду разбойников, которых они поймали четыре года назад в пустыне, и у него волосы встали дыбом.

Тогда о том, чтобы разбойники никому ничего не смогли рассказать, позаботились Гу Юнь и Шэнь И. Позже маршал не раз посылал своих людей на поиски таинственной «цзылюцзиневой шахты», но никому из них не удалось ничего найти.

И вот, спустя пару лет, когда Гу Юнь уже и вспоминать об этой истории перестал, правда всплыла, да еще и при таких обстоятельствах!

К тому же... Кто отправил в поход солдат Цю Вэньшаня?

В Черном Железном Лагере этот генерал отвечал за оборону и раньше никогда не вмешивался в вопросы, касающиеся торговых трактов. Если бы во главе операции стоял человек бывалый, то он бы ни при каких обстоятельствах не приказал сопроводить куда-то купцов, не проверив их документы на подлинность. Северо-западный командующий напрямую подчинялся центральному правительству. После перевода Черный Железный Лагерь потерял право вмешиваться в гражданские дела.

Шэнь И уехал с Гу Юнем, но командующие трех главных квартир [11] оставались в лагере. Куда они все подевались?

Гу Юнь спросил:

— Ваше Величество, простите вашего слугу за дерзость, но позвольте узнать, когда напали бандиты?

Ли Фэн ответил:

— В конце прошлого года. А что?

Гу Юнь выдавил из себя улыбку:

— Ничего особенно. Просто вашему подданному кажется немного странным, что разбойники с Запада, которых уничтожили много лет назад, вдруг внезапно объявились.

Головная боль усиливалась. Похоже, те побочные эффекты лекарства, что Чан Гэну удалось ослабить при помощи иглоукалывания, снова вернулись.

Точно. В конце прошлого года на Шелковом пути проходила крупная ярмарка, которая привлекла купцов из множества стран, Черному Железному Лагерю даже пришлось ради безопасности усилить там свое присутствие. Помимо этого, обычно они охраняли караваны с ежегодной данью, которую везли с северной границы в столицу через северо-запад... Неудивительно, что ставка почти обезлюдела.

Почему они выбрали именно этот момент?

Как так вышло, что северо-западный командующий вдруг наткнулся на «золотых воинов» в тот самый день, когда прибыл тайный императорский посланник, поэтому не имел вариантов для маневра?

Более того, почему маршалу никто не доложил об инциденте — ни сразу же, ни позднее?

У него так сильно болела голова, что было трудно дышать, а мысли путались. Гу Юнь почувствовал, как задыхается, хотя в теплом павильоне круглый год стояла весна.

Ли Фэн сказал:

— Западные разбойники давно кружат вокруг границ Великой Лян. Поскольку без высочайшего дозволения дядя не может поднять войска, неудивительно, что ему непросто с ними расправиться. Но сегодня мы пригласили императорского дядю во дворец не для того, чтобы допытывать его о разбойниках, а для того, чтобы поручить дядюшке важную миссию.

Гу Юнь поднял на него взгляд.

В глазах Ли Фэна бушевало пламя:

— Наш тайный посланник сумел проникнуть на территорию Лоулани. Боюсь, что с большой вероятностью месторождение цзылюцзиня расположено под землей... Дядя понимает, на что мы намекаем?

У Гу Юня упало сердце, слова давались ему с трудом:

— Ваше Величество, простите вашего невежественного подчиненного, но не мог бы Император дать точные указания?

Ли Фэн потрепал его по плечу. Казалось, тело Гу Юня совершенно закоченело и что ты с ним делай, оно останется подобным камню, который три дня пролежал в глыбе льда.

— Честно говоря, как дяде давно уже известно, внутренние и внешние дела нашей Великой Лян находятся в беспорядке, — вздохнул Ли Фэн. — Нас чрезвычайно это беспокоит, но нам некому довериться и не с кем разделить этот груз, когда мы просыпаемся среди ночи и чувствуем реки и горы Великой Лян на своих плечах.

Гу Юнь осторожно выбирал слова прежде, чем мягко сказать:

— Бесчисленное множество важных дел изо дня в день падает на плечи Императора. Народ видит это и непременно переживает за тело и здоровье дракона, Вашему Величеству стоит поберечь себя.

Ваш подданный не сведущ в работе канцелярии по приему жалоб и прошений трону, а также в делах управления, однако, за последние несколько лет Шелковый Путь понемногу растет. С каждым годом он все больше оживляется и процветает. Богатые северо-западные купцы уже рискуют путешествовать заграницу. В центральных равнинах всегда жили старательные и трудолюбивые люди, поэтому ваш слуга искренне питает надежду, что в течении пяти лет процветание накроет территорию всей Великой Лян...

Несмотря на то, что ответ был уклончивым, Ли Фэн дураком не был и, разумеется, догадался, что ему отказали.

В текущем радостном расположении духа добрые слова маршала подействовали на Императора Лунаня как ведро ледяной воды.

— Подданный Гу, — Ли Фэн резко перебил его, сменив обращение, — и правда ничего не смыслит в государственных делах. Да, в последние годы деловые поездки стали довольно прибыльны, но кто может гарантировать, что так будет всегда? Кстати говоря, раз уж речь зашла об этих дельцах, так ли вы хорошо их знаете? Я и не подозревал, что Аньдинхоу умеет не только убивать врагов, но разбирается в предпринимательстве и торговле.

Видно было, что Император в ярости.

Гу Юнь понимал, что, едва заслышав обращение «поданный Гу», ему полагалось замолкнуть и делать все, как велено.

На секунду он замер. По неизвестной причине пламя в паровом светильнике позади Императора с треском задрожало.

Гу Юнь вспомнил, как еще несколько дней назад сам клялся господину Цзяну, что «не осмелится пренебрегать данным ему телом»...

Ли Фэн поднял руку и потер переносицу, чтобы унять гнев, и предложил удобный выход для них обоих. Он сухо произнес:

— Забудьте, лучше еще немного отдохните. Мы доверяем дяде разобраться самому. Вернетесь в поместье и хорошенько над этим поразмыслите. Весна пока не наступила, на северо-западе холодная погода, и земля еще мерзлая, мой дорогой подчиненный может не спешить возвращаться туда...

— Ваше Величество.

Гу Юнь прищурился, вдруг приподнял свои одежды и преклонил колени. Однажды маршал сказал, что не станет драться из бессмысленного упрямства и уверенности в собственной правоте, но дело сейчас было не в его упрямстве или уверенности в собственной правоте.

— Простите меня, Ваше Величество, — медленно произнес Гу Юнь. — Простите своему подданному его невежество, но хотя цзылюцзинь, несомненно, важен, ваш непонятливый подданный никак не может понять глубинные мотивы, стоящие за действиями Его Величества. Превратить Шелковый путь в процветающий и мирный торговый тракт было нелегко. Неужели Его Величество действительно планирует все бросить, чтобы добыть немного цзылюцзиня?

— Нельзя отрицать, что без участия подданного Гу Шелковый путь не стал таким, каким мы видим его сегодня. Мы понимаем, что после долгих лет усердной работы, одна только мысль... Что, думаете, у нас сердце не болит?

Ли Фэн сдержал порыв и терпеливо продолжил свое объяснение:

— Великая держава подобна огромному ветхому особняку: ветер задувает с четырех сторон, и как только начинаются дожди, приходится сносить Восточную стену, чтобы возвести Западную [12]. Осталось ли в ней хоть одно нетронутое место [13]?

Гу Юнь про себя усмехнулся, но внешне ничем это не выдал и сохранил бесстрастное выражение лица.

— Пол холодный, а здоровье дядюшки оставляет желать лучшего. Лекарственный запах еще не успел выветриться, негоже дядюшке стоять на коленях. — Казалось, Ли Фэн успокоился и пытался урезонить Гу Юня: — Помнится, когда мы были детьми, наставник [14] Линь учил нас, что могущество государства заключается в двух силах: дарованной небом и созданной человеком. А дядя помнит?

Гу Юнь ответил:

— Я помню. Горы и реки, травы и деревья, зерно, скот и цзылюцзинь под землей ниспосланы небом. Людьми же созданы мудрые учения предков, промышленность и торговля, ремесло, механизмы и оружие. Обе силы подобны опорным балкам. Одна сможет выдержать, если другая накренится, но они не выстоят, если подрубить их обе разом, и правитель должен помнить об этом.

— Память дяди действительно хранит каждую прочитанную им строчку [15], — Ли Фэн опустил взгляд и посмотрел на него. — Сейчас обе этих балки изъедены червями до дыр, что нам остается делать?

Гу Юню хотелось прямо ответить ему: «Если бы ты не настаивал так на введении этого дурацкого указа "Жунцзинь Лин", то, может, и червей там завелось бы поменьше». Но говорить об этом вслух было бесполезно. Стоило вспомнить о судьбе мастера Фэнханя, который теперь за закрытыми дверями поместья со своими милыми щеночками размышлял о своем поведении.

Последний раз они так общались — обменивались вопросами и ответами — когда в юности учились вместе. Тогда Гу Юнь был крайне болезненным ребенком и практически ежедневно принимал лекарства. Характер, впрочем, его сильно не отличался от нынешнего: ему было на всех плевать. Впрочем, он прекрасно знал, что приходится братьям «дядюшкой». И хотя по возрасту он был младше Вэй-вана, каждый раз, когда ему попадалась в руки какая-нибудь сладость или потешная вещица, он приберегал ее для племянников, а не присваивал или прятал. Когда Гу Юня о чем-то спрашивали, он отвечал, когда его о чем-то просили, он удовлетворял любой каприз и находил ответы на все вопросы. Было время, когда за это Ли Фэн очень любил его.

— Поднимайтесь скорее, — Ли Фэн окончательно перестал на него сердиться. — Для нашей страны дядя точно острый клинок. Без его помощи не укрепить все четыре стены.

Услышав его слова, Гу Юнь медленно поклонился, коснувшись лбом собственных пальцев, прижатых к полу.

Ли Фэн вздохнул с облегчением, решив, что ему удалось убедить маршала в своей правоте. В последние годы Гу Юнь стал вести себя гораздо мудрее, куда глубже понимал государственные дела и больше не вспыхивал от малейшей искры, как раньше. Его уклончивый отказ можно было списать на чересчур резкую реакцию на упоминание «Лоулани».

Лоулань... Понятно, что прожив там более пяти лет, Гу Юнь привязался к этой земле.

Размышляя подобным образом, Ли Фэн смягчился. Он даже протянул руку, чтобы помочь маршалу встать.

Неожиданно его руку не приняли. Хотя Гу Юнь все равно поднялся на ноги и спокойным тоном произнес:

— Ваше Величество, пусть Лоулань и небольшая, но они всегда оставались нашими добрыми друзьями. В тот год, когда большинство западных провинций подняли восстание, и наша армия более чем на двадцать дней застряла в золотых песках и безлюдных холмах, единственными, кто в тайне передавал нам вести и поставлял провиант и фураж, были лоуланцы. Позднее, когда иностранцы с западных земель и Тяньчжу заключили с Великой Лян Соглашение о создании Шелкового Пути, Лоулань также послужила...

Рука Ли Фэна потрясенно повисла в воздухе. Он немедленно пришел в ярость и громко закричал:

— Достаточно!

— Покушаться на природные ресурсы другого государства, нападать на них и брать в осаду — это бесчеловечно! Плевать на старые клятвы, нарушая собственные обещания, это бесчестно!

Гу Юню явно пока было не «достаточно». Каждое его слово подобно мечу врезалось в землю.

Ли Фэна даже затрясло от гнева:

— Закрой рот!

Император мгновенно оказался возле стола и, сбросив на пол бумаги, схватил тушечницу [16] и в ярости швырнул ее в маршала. Гу Юнь не стал уклоняться, позволив квадратной тушечнице с глухим звуком удариться о броню. На груди Аньдинхоу, на парадных одеждах [17], расплылось чернильное пятно.

Ли Фэн спросил его:

— Гу Юнь, что ты намереваешься делать?

Медленно цедя слова, Гу Юнь не меняясь в лице ответил:

— Бесчеловечная и бесчестная армия несет лишь несчастья. Черный Железный Лагерь насчитывает пятьдесят тысяч солдат. И хотя мы не боимся смерти, но не готовы последовать вашему приказу. Ваше Величество, прошу, отзовите его.

Примечания:

1. 麒麟 - qílín - цилинь, единорог (сказочный зверь, изображаемый в виде однорогого оленя, покрытого чешуёй: согласно легендам отличается добротой и бережным обращением со всеми видами живой природы, является предвестником счастливых событии, дарует детей бездетным супругам; когда показывается людям, то этим предвещает появление гениального исторического деятеля)

2. 宫灯 - gōngdēng - дворцовый фонарь (восьми- или шестигранный, расписной шёлковый или стеклянный)

3. 暖阁 - nuǎngé, диaл. nǎnggé - зимняя (отапливаемая) комната (часть летнего помещения)

4. Тут подразуме6вается традиционное приветствие, когда складывают руки (в знак приветствия, просьбы, почтения): левая кисть охватывает правый кулак перед грудью

5. 太监 - tàijiàn - стар. старший дворцовый евнух (по должности – чин IV класса

6. 封奏 - fēngzòu - стар. секретный доклад [на высочайшее имя]

7. 洗耳恭听 - xǐ'ěrgōngtīng - промыть уши и почтительно внимать (обр. в знач.: внимательно слушать, отнестись с полным вниманием, готов выслушать)

8. 九月 - jiǔyuè - девятый лунный месяц; сентябрь

9. 天竺 - tiānzhú - устар. Индия; индийский

10. Гуаньвай (территория к востоку от г. Шаньхайгуань: пров. Хэйлунцзян, Гирин и Ляонин; КНР

11. 三大营 - sāndàyíng - ист. три главных квартиры (строевая, караульная и артиллерийская

12. 拆东墙补西墙 - chāi dōngqiáng bǔ xīqiáng - разобрать восточную стену, [чтобы] отремонтировать западную стену обр. взять в долг у одного, чтобы заплатить другому; создать новую проблему, пытаясь найти решение старой; отрезать фалды на заплату локтей

13. В любом месте 捉襟见肘 - zhuōjīn jiànzhǒu - потянешь за полу ― видны локти, ср. тришкин кафтан, обр. а) прохудившаяся одежда; б) не сводить концы с концами, бедствовать; в) нос вытащишь - хвост увязнет; г) недостаток (например: средств, способности)

14. 太傅 - tàifù - ист. наставник двора (обычно: несовершеннолетнего императора)

15. 过目不忘 - guòmùbùwàng - не забывать увиденное (обр. в знач.: запоминать с первого взгляда, обладать фотографической памятью)

16. 砚台 - yàntai - тушечница (каменная, для растирания туши)

17. 朝服 - cháofú - стар. парадная одежда (для приёмов при дворе)

Глава 50 - Коварный замысел

Если и существовала на свете мантра, способная очистить сердце или легкие, то одного предложения оказалось достаточно, чтобы все усилия обернулись прахом.

____

Жаровня рядом с западной зимней комнатой каждый период горения курительной палочки [1] сама подбрасывала уголь. Огромные приспособления, похожие на чаши, приводились в движение благодаря сцепленным зубчатым шестеренкам. Вне зависимости от того, забирала ли печка еще угля или выпускала наружу немного пара, механизм работал крайне слаженно. Время от времени из жаровни сзади вырывалось облако белого пара, и она гудела, точно вздыхая.

Внутри зимней комнаты двое — правитель и его подданный, — горячо спорили. Один — стоя, а другой – опустившись на колени. От напряжения на руке Ли Фэна, что сжимала край деревянного стола с вырезанным на нем драконом, проступили вены. Он медленно чеканил каждое слово:

— Ах ты! А ну повтори!

Гу Юнь уже выразил свою позицию, но также понимал, что не стоит чрезмерно сердить Императора. Поэтому маршал пошел на попятную:

— Ваш подданный заслуживает смерти.

Ли Фэн был бледен как смерть. Он нервно крутил на пальце белое яшмовое кольцо.

Гу Юнь прошептал:

— Когда дело касается Шелкового пути, стоит дернуть за одну ниточку и все рухнет [2]. Прошу Ваше Величество тщательно все обдумать.

Ли Фэн мрачно спросил:

— Аньдинхоу полагает, что в случае, если с ним что-то случится, Императору не на кого будет положиться?

Раз уж об этом зашла речь, то продолжение беседы лишь приведет к новой ссоре. Гу Юнь предпочел придержать язык, притворившись мертвым.

Вдруг в комнату быстрым шагом вошел Чжу-кopотенькие-ножки. Евнух напоминал актера, исполняющего роль старухи: когда он что-то тихо докладывал Императору, его голос то гудел, то жужжал.

— Ваше Величество, князь Го прибыл и снаружи ожидает высочайшего распоряжения...

Обычно, когда Император гневался, то дворцовые слуги убеждали всех приходивших к нему посетителей немного подождать снаружи. Чжу-кopотенькие-ножки намеренно вмешался в разговор, чтобы выручить маршала из затруднительного положения. Гу Юнь посмотрел в его сторону и подмигнул, выказывая благодарность.

У Ли Фэна дернулся глаз, несколько сердитых морщин прорезали его лицо. Он взглянул сверху-вниз на Гу Юня и холодно произнес:

— Аньдинхоу следует немного остыть во дворе, чтобы дым из головы выветрился, и подумать над тем, что стоит, а что не стоит говорить перед лицом своего Императора!

Гу Юнь ответил:

— Ваше Величество, позаботьтесь о себе.

Произнеся это, он поклонился и, покинув зимнюю комнату, опустился на колени прямо в снег во дворе, буквально восприняв приказ «остыть».

Ли Фэн пристально смотрел ему вслед. Вошедший императорский дядя князь Го боялся лишний раз вздохнуть и молча стоял в стороне и ждал. Ничего не подозревавший молодой придворный евнух едва шагнул вперед, намереваясь убрать разбитую вдребезги тушницу, которую Император швырнул в Аньдинхоу, когда евнух Чжу-кopотенькие-ножки быстро пресек его попытку. Слуга замер и после небольшой заминки молча скрылся.

Князь Го оценивающе посмотрел на выражение лица Императора и, понизив голос, предложил:

— Ваше Величество, Аньдинхоу еще молод и амбициозен. Более того, он долго вел дикий образ жизни бок о бок с грубыми вояками на границе. Порой некоторое нарушение субординации неизбежно, Вашему Величеству ни к чему гневаться ради своей следующей жизни.

Ли Фэн долгое время молчал.

Когда Император Юань Хэ пожаловал своему старшему сыну титул Наследного принца, тот славился усердием; в то же время он обладал острым умом. Наследный принц имел все шансы стать мудрым правителем, Императором, который сохранит достижения былых поколений. Когда Ли Фэн только унаследовал престол, то оправдал надежды прошлого Императора. Но нельзя отрицать тот факт, что Император Юань Хэ оставил своему сыну страну в крайнем беспорядке. Поэтому сейчас Великой Лян требовался не тот правитель, что сохранит достижения предков, а тот, кто обладает решимостью и сумеет увидеть перспективы.

Можно сказать, что с тех пор, как Император Лунань взошел на престол, все дела шли неудачно. Часто он спрашивал у своей совести: «Под силу ли нам управлять этим народом?»

Бывает так, особенно с людьми, занимающими высокое положение и обличенными властью, что сами они часто терзаются подобным вопросом, но не выносят, когда кто-то посторонний подвергает сомнению их власть.

Натянутая улыбка застыла на губах князя Го:

— Ваше Величество...

Ли Фэн внезапно перебил его:

— Императорский дядя, в последнее время наше сердце мучает один вопрос. Жетон Черного Тигра был пожалован Аньдинхоу самим Императором Лян У-ди, с чего Гу Юнь вдруг решил так просто добровольно вернуть его нам?

Князь Го опешил, бесстрашно глядя на императора Лунаня. Ему показалось, что это уже перебор — неужели Императору нечем заняться и он действительно с нетерпением ждет и грезит о том дне, когда Гу Юнь решит бросить вызов Небесам или поднять восстание?

— Ну... — князь Го быстро прикидывал, что же ему сказать. Не оставалось иного выхода, кроме как свести все к лести, чтобы уберечься от переменчивого сердца монарха. — Император талантлив и мудр, он будет править тысячи лет. Ваш покорный слуга не пощадит себя и отдаст все силы ради служения Дракону. Что значит какой-то жалкий Жетон, когда ваши подданные готовы пожертвовать жизнью ради Вашего Величества?

Ли Фэн рассмеялся:

— Боюсь, императорский дядя заблуждается. До сегодняшнего дня мы и сами не понимали, в чем дело. Честно говоря, не так важно обладает ли Гу Юнь Жетоном Черного Тигра или нет. Сколько среди командующих офицеров принадлежат к фракции Гу? Сейчас состояние дел в армии таково, что слова Аньдинхоу значат больше, чем наши, а Жетон — всего лишь формальный символ власти. На самом деле он особо ему и не нужен.

Речь Ли Фэна плавно лилась, словно они были близкими друзьями и вели непринужденную послеобеденную беседу. Заслышав его слова, князь Го невольно вздрогнул, прекрасно понимая, скрытую в них угрозу.

— Изначально мы вызвали императорского дядю во дворец, чтобы обсудить дела, связанные с Лоуланью, но сейчас это неважно. — Ли Фэн устало взмахнул рукой. — Мой дорогой дядя может идти, мы тоже устали.

Князь Го опустил брови [3], покинув западную зимнюю комнату.

Никто не знал, что случилось с погодой: хотя сезон дождей [4] уже закончился, затяжные снегопады в столице продолжались, следуя один за другим. Гу Юнь простоял на коленях менее половины большого часа [5], но успел зверски замерзнуть — на парадной одежде уже образовался тонкий слой льда, а броня на плечах была покрыта снегом. Невозможно даже представить, как же ему было холодно.

Князь Го поспешил пройти мимо, лишь на мгновение взглянув на прекрасный и бледный профиль знаменитого Аньдинхоу, и вздохнул. Ему стало жаль маршала, да и только. Ведь князь Го был достаточно умен, чтобы осознавать, что человек он сам подневольный и от него зависит благополучие множества подчиненных. Он прекрасно понимал, как ему следует поступить.

Сумерки над императорским дворцом сменились напряженной безмолвной ночью.

Дождавшись, пока Ли Фэн уснет, евнух Чжу-кopотенькие-ножки набрался смелости, раскрыл зонт и дрожа от страха отправился проведать Гу Юня.

Тело маршала утопало в снегу. Чжу-кopотенькие-ножки жестом указал на возвращавшуюся по галерее из личных покоев императора молодую служанку в пепельно-сером халате и отчитал ее:

— Вот бестолочь! Снег так и валит, а ты даже не додумалась принести Аньдинхоу зонтик! Неужели глаза у тебя чисто для красоты?

В глазах молодой служанки евнух, о которого все вытирали ноги, являлся крайне важным лицом, и она перепугалась до смерти. Ее лицо побледнело и она дрожала от страха.

Гу Юнь моргнул, отчего снежинки на его ресницах растаяли, и светски заметил:

— Дедушка, не пугай это дитя. Его Величество сказал мне немного остынуть. Как я мог исполнить его приказ, если бы она принесла зонт?

Чжу-кopотенькие-ножки подбежал к Гу Юню, намереваясь помочь ему отряхнуться от снега, и потрясенно ойкнул, коснувшись его плеча. Холодный черный металл настолько заледенел, что евнух едва не обморозил свою толстенькую мягкую руку. Старший дворцовый евнух, дрожа, пожаловался:

— Вот зачем было Аньдинхоу ссориться с Его Величеством? Если провести на коленях всю ночь, то будет чудом, если просто не заболеешь. Зачем обрекать себя на подобные страдания и гневить Императора?

Гу Юнь улыбнулся:

— Ничего страшного. У нас, воинов, толстая кожа и закаленная плоть. Тогда я немного погорячился и наговорил лишнего. Спасибо за любезность, я буду помнить о заботе дедушки.

Чжу-кopотенькие-ножки обдумал его слова и, понизив голос, предложил:

— Как насчет того, чтобы я послал гонца за Янбэй-ваном? Утром он заглянет во дворец и замолвит словечко за Аньдинхоу перед Императором.

Гу Юнь снова покачал головой:

— Не нужно его вмешивать. Все в порядке.

Евнух тщательно все взвесил и пришел к выводу, что больше ничем не сможет помочь маршалу. Кроме того, он до смерти боялся того, что у императора Лунаня утром найдутся для него новые поручения. Не смея надолго отлучаться от своих обязанностей перед правителем, евнух положил рядом Гу Юнем зонт, собираясь удалиться.

— Дедушка Чжу, — Гу Юнь внезапно окликнул его, а потом шепотом сказал: — Большое спасибо, но зонт лучше забрать.

Чжу-кopотенькие-ножки его слова привели в замешательство.

Гу Юнь пояснил:

— Я буду стоять тут на коленях до тех пор, пока гнев Его Величества не утихнет. А ты — его верный слуга, не заставляй его сомневаться в этом.

Это был всего лишь намек, но Чжу-кopотенькие-ножки, разумеется, его понял. Старый евнух вздохнул:

— Если бы Аньдинхоу проявил подобную рассудительность, когда спорил с Его Величеством, то уж точно не попал бы под холодный северо-западный ветер.

После ухода Чжу-кopотенькие-ножки изо рта Гу Юня вырвалось облако белого пара. Не зная, куда себя деть, маршал вдумчиво размышлял над тем, что Чан Гэн сказал ему в храме Ху Го: происшествие в Восточном море и восстание на юго-западе, возможно, произошли не просто так.

Постепенно Гу Юнь смог нащупать смутную связь между этими двумя событиями.

Вэй-ван разместил свои силы в Восточном море, где, стремясь захватить власть, и планировал устроить морское сражение.

Гу Юню тогда удалось вовремя остановить армию мятежников, не потеряв ни одного солдата. В сравнении с поднявшейся из-за этого волной, то была капля в море.

События в Восточном море взбудоражили двор, а флот в Цзяннани перетряхнули до основания. Когда Император исчерпал ресурсы института Лин Шу, требуя построить целую флотилию драконов, то военный бюджет страны еще больше сократился.

Самым ощутимым последствием стало то, что беда в Восточном море привела к введению двух указов: «Жунцзинь Лин» ограничил права простых механиков и «Цзигу Лин» — влияние и власть армии. Последний был направлен непосредственно против Гу Юня. Оглядываясь назад, становилось понятно, что Императору Лунаню незачем было зря начинать бурю. Возможно, действия Аньдинхоу в Цзяннани не остались незамеченными.

Введение указа «Цзигу Лин» сразу же усилило противостояние между различными фракциями в армии и при дворе и послужило причиной истории с Фу Чжичэном.

Гу Юнь непосредственно участвовал в событиях на юго-западе и угодил прямиком в подготовленную для него ловушку. Все это время его не покидало чувство, что кто-то потревожил эти мутные воды. То есть намеренно разжигал конфликт между шайкой горных разбойников и Фу Чжичэном. Затем с помощью этого идиота, Куай Ланьту, некто усугубил ситуацию, чтобы поджечь фитиль взрывчатки прямо перед лицом Гу Юня. В результате и шайка разбойников, и Фу Чжичэн оказались пойманы Черного Железного Лагеря и доставлены в столицу к Императору.

Император был в ужасе, увидев, что хотя оборот цзылюцзиня в стране ограничен, его продолжают поставлять из-за границы.

Гу Юнь вдруг припомнил, что хотя они с Шэнь И довольно долго прожили в Лоулани, пока проводили расследование и собирали информацию, несмотря на все приложенные усилия, им так и не удалось обнаружить таинственную Лоуланскую «карту сокровищ». Но стоило Императору послать парочку тайных агентов, совершенно незнакомых с местностью, как в течение всего пары дней они узнали тайну и в донесении писали, что «с большой вероятностью месторождение цзылюцзиня расположено...».

Действительно ли посланники Императора обладали невероятными способностями? Или же кто-то умышленно направлял их?

Снегопад усиливался, и Гу Юнь дрожал от холода. Позади него ветка цветущей зимней сливы нагнулась под тяжестью и, переломившись, упала на землю. Аромат исчез, и яшма потускнела [6].

Чан Гэн проснулся от хруста сломанной ветки.

Всю ночь он, лежа в постели, прождал Гу Юня, но тот так и не вернулся. Всю ночь его одолевали странные кошмары. Сейчас же небо прояснилось. Еще не наступило утро, но из-за того, что снег отражал свет, казалось, что рассветный час близок. Чан Гэн резко подскочил и распахнул дверь комнаты — как раз, чтобы заметить спешащего куда-то дядю Вана.

— Дядя Ван, постой! — окликнул его Чан Гэн. — Что стряслось?

Несмотря на холодный ветер старый слуга вспотел.

— Ваше Высочество, пришли вести из дворца. Говорят, что вчера Аньдинхоу повздорил с самим Императором, и, хотя никто не знает причины, Император в ярости...

Зрачки Чан Гэна расширились.

Вскоре всадник на лошади покинул поместье Аньдинхоу и сквозь снег устремился к храму Ху Го.

На следующий день во дворце не было назначено никаких аудиенций, поэтому Император Лунань мог позволить себе не вставать спозаранку, но в его покоях было чересчур жарко натоплено. Поэтому правитель совершенно не выспался и встал с головокружением и головной болью.

Евнух Чжу-кopотенькие-ножки подошел к своему господину и, разминая ему виски, предложил:

— Ваше Величество, тяньчжуйские благовония, подаренные настоятелем Ляо Чи, способны успокоить сердце и нервы. Когда Ваше Величество последний раз ими пользовались, то оценили чудодейственный эффект. Следует ли вашему старому слуге зажечь их сейчас?

Ли Фэн задумчиво хмыкнул и спросил:

— Настоятель все еще во дворце?

В течение первого месяца года настоятель храма Ху Го, мастер Ляо Чи, жил во дворце и просил Небеса благословить процветание Великой Лян, так же наставляя самого истово верующего в учение Будды — Императора Лунаня.

Евнух поспешно ответил:

— Да, насколько вашему слуге известно, мастер рано встает ради утренней медитации, невзирая на дождь и ветер. Ваш слуга заметил, что веки Вашего Величества покраснели. Возможно, из-за огня, пылающего в сердце. Следует ли вашему подданному попросить мастера прочесть вам пару сутр для успокоения сердца?

Ли Фэн улыбнулся и отчитал его:

— Какое неуважение. Мастер Ляо Чи — один из самых высокообразованных монахов нашего времени, а ты низвел его до уличного артиста?

Чжу-кopотенькие-ножки заискивающе заулыбался и ударил себя по лицу:

— Что за вздор несет рот этого раба? Вашему старому слуге не достает мудрости, он только вновь выставил себя на посмешище... Но хотя ваш раб скуден умом, каждый раз, когда мастер играет на муюй [7], все печали отлегают от сердца.

Выслушав его, Ли Фэн, с трудом соображая от головной боли, чуть погодя ответил:

— Тогда попроси его почтить нас визитом.

Чжу-кopотенькие-ножки немедленно поручил слугам доставить приглашение, после чего молча помог Императору умыться и переодеться. Вдруг Ли Фэн спросил его:

— А где сейчас Гу Юнь?

Евнуху не терпелось поднять эту тему, но заговорить первым он не осмеливался, поэтому, услышав прямой вопрос, тотчас же ответил:

— Ваше Величество, Аньдинхоу все еще стоит на коленях перед зимней комнатой.

Ли Фэн фыркнул, но выражение лица его осталось равнодушным. Чжу-кopотенькие-ножки не решался продолжить эту тему, поэтому оставалось лишь втайне надеяться на старого монаха. Даже такой ненадежный и безответственный спаситель мог бы принести немного пользы.

Вскоре мастер Ляо Чи прибыл в зимнюю комнату. Проходя мимо стоявшего на улице снеговика, он удостоил его лишь коротким взглядом, будто никогда не видал такого чуда.

Даже сам Амитабха Будда не знал, каким одурманивающим зельем этот старый монах опоил Императора Лунань. Стоило настоятелю провести с ним совсем немного времени, как вскоре Чжу-кopотенькие-ножки уже выбежал оттуда с указом. С евнух важно зачитал:

— Указ Императора. Аньдинхоу недостойно вел себя и проявил неуважение к Сыну Небес. За это у него временно изымается маршальская печаль, удерживается жалованье за три следующих месяца. Кроме того, ему приказано вернуться в поместье и подумать над своим поведением.

Гу Юнь был поражен.

Чжу-кopотенькие-ножки подмигнул ему.

Гу Юнь сказал:

— Подданный благодарит за милость и принял указ...

Евнух похлопал себя по бедру и повысил голос, командуя слугами:

— Эй, обезьяны, вы, что, слепые? Чего встали? Скорее помогите Аньдинхоу подняться!

Не успел он договорить, как Гу Юнь сам встал на ноги. В его руки и ноги словно воткнули иглы, прошившие парадную одежду и железные доспехи. Дорожки растаявшего снега стекали по его телу, сквозь промокшую насквозь одежду чудовищный холод продирал до костей. Гу Юнь сложил руки в знак почтения и благодарности, после чего с тяжелым сердцем покинул дворец. Хотя его снедала одна мысль: «В лысого плешивого осла кто-то вселился? С чего ему меня выручать?»

... Ровно до тех пор, пока маршал не встретил у дворцовых ворот дожидавшегося его Чан Гэна.

Гу Юнь догадался:

— Так значит это ты вмешал сюда храм Ху Го. А я-то все думал, с чего лысый плешивый осел так добр ко мне.

Как только Чан Гэн услыхал о том, что Гу Юнь всю ночь провел на коленях в глубоком снегу, Кость Нечистоты ударила ему в голову, и его тело действовало, не думая о том, что правильно, а что нет. Однако сердце его не поддалось панике. Чан Гэн снова и снова повторял про себя успокаивающие сутры, пока ходил туда-сюда у ворот дворца, точно пойманный в клетку зверь.

Впрочем, никакая моральная подготовка тут не помогла: Гу Юнь выглядел еще хуже, чем он предполагал. Разум Чан Гэна помутился, кровь почти прилила к горлу.

Не говоря ни слова, он завернул Гу Юня в шубу на лисьем меху и, протянув руку, коснулся его бледного посиневшего лица. Даже если маршал был закален, за ночь он замерз и скорость его реакций замедлилась.

И все же жест этот крайне смущал, поэтому Гу Юнь увернулся и со смехом отшутился:

— Ну что, удалось пересчитать мои кости?

Трудно сказать, было ли сердце его настолько огромно, что могло вместить реки и горы, или же маршал был по-настоящему бессердечен, раз в столь плачевном состоянии находил силы для шуток!

С красными от переживаний глазами Чан Гэн потащил Гу Юня, точно швабру, за собой и запихнул в экипаж.

Стоило последнему оказаться внутри, как тепло прилило к щекам. Маршал растер руки и, повернув голову, попросил Чан Гэна:

— Налей мне вина, если есть.

Чан Гэн не вымолвил ни слова.

Гу Юнь склонил голову на бок и, заметив, что глаза его воспитанника налиты кровью, не удержался от шутки:

— О Небеса! С самого детства я не видел твоих слез. Можно считать, сегодня небо послало мне необычный опыт. Поедем же поскорее в поместье, чтобы дядя Ван собрал в чашу твои драгоценные слезы. Император как раз на три месяца оставил меня без жалования, но благодаря тебе мы будем вкушать на ужин золотые бобы [8].

Разумеется, Чан Гэн не плакал. Он с трудом подавлял кровожадные порывы и некоторые ложные надежды. Казалось, что его разорвет на две личности.

Гу Юнь наконец заметил, что с глазами Чан Гэна что-то не так.

— Чан Гэн?

Чан Гэн заставил себя вернуться к реальности и безэмоционально выдавил:

— Ифу следует сначала переодеться.

Его голос звучал хрипло, будто две ржавые железяки скрежетали друг о друга. Гу Юнь нахмурился, распустил мокрые волосы, взял сухую одежду и тут же начал переодеваться.

Чан Гэн не осмеливался смотреть в его сторону. Он сидел в уголке, опустив глаза, и дышал по рекомендованному барышней Чэнь методу. Хотя шорох одежды, обычно едва слышный в шуме движущегося экипажа, в этот раз звучал невероятно громко, практически стуча в ушах. Чем сильнее Чан Гэн пытался сосредоточиться на дыхании, тем хуже у него получалось.

Глухой звук, когда Гу Юнь положил заколку для волос на небольшой столик, привел Чан Гэна в чувства:

— Я приготовил тебе лекарство, чтобы согреться. Прими сначала...

Он замер, когда холодные пальцы Гу Юня поймали его за запястье.

Чан Гэн вздрогнул. Ему на мгновение захотелось отдернуть руку, но хватка Гу Юня на его пульсе была крепкой. Удалось только тихо прошептать на выдохе:

— Ифу...

— Я не умею мерить пульс, — выражение лица Гу Юня было крайне серьезным. — Но мне известно, что дыхательная практика, вышедшая из-под контроля, может привести к безумию.

В панике Чан Гэн отвел глаза.

— Чан Гэн, признайся честно, ты...

Гу Юнь смутился и не договорил. Даже если сердце его было глубоко точно море, а кожа — толще, чем стены дворца, о некоторых вещах не подобает говорить вслух.

Кажется, Чан Гэн догадывался, о чем речь, и медленно поднял на него покрасневшие глаза.

Некоторое время Гу Юнь молчал, набираясь смелости. Это было страшнее, чем перечить Императору.

— Тебе есть что скрывать от меня?

Глотнув немного воздуха, Чан Гэн прошептал:

— О чем ифу говорит?

Гу Юнь добавил:

— ... об отношениях между мужчиной и женщиной.

Если и существовала на свете мантра, способная очистить сердце или легкие, то одного предложения оказалось достаточно, чтобы все усилия обернулись прахом.

Примечания:

1. Время сгорания курительной палочки - примерно 30 минут.

2. 牵一发而动全身

qiān yī fà ér dòng quánshēn

букв. потянешь за волосок - все тело придет в движение; малое сказывается на большом; любая мелочь может отразиться на ситуации в целом; важна каждая деталь

3. 低眉 - dīméi - опустить брови (обр. в знач.: покориться, подчиниться)

4. 雨水 - yǔshuǐ - дожди (период года с 19 - 20 февраля, отнесён ко второй половине 1-го лунного месяца

5. 时辰 - shíchen -стар. большой час (одна двенадцатая часть суток, был равен 2 часам)

6. 香消玉殒 - xiāngxiāo yùyǔn - аромат исчез и яшма потускнела (обр. о смерти девушки)

7. Муюй - 木鱼 - mùyú

будд. деревянная рыба (деревянное било в форме рыбы или безногого краба, на котором отбивается такт при чтении молитв)

8. Золотые бобы в древнем Китае - известный нам кумкват.

Глава 51 - Свежий ветер и светлая луна

У названия есть примечание, которое Вы найдете в конце главы ~

____

Как бы не была сильна Кость Нечистоты, в противовес ей существовал Гу Юнь.

____

Когда Гу Юнь договорил, то сразу почувствовал, как у Чан Гэна участился пульс, настолько сильно, что он сбился со счета. Запястье Чан Гэна было обжигающе горячим на ощупь. Словно по его венам текла раскаленная магма, и подобно вулкану она готова была взорваться от одного лишь прикосновения.

Хотя Гу Юнь готов был проявить гибкость, он никак не ожидал, что Чан Гэн настолько остро отреагирует. Маршал забеспокоился, что повел себя неподобающе, поэтому осторожно протянул руку и сжал одежду на груди Чан Гэна.

— Успокойся! Приведи в порядок свои мысли!

Чан Гэн протянул руку и крепко, до хруста, стиснул ладонь маршала в своей. Гу Юнь прищурился.

Лицо Чан Гэна побледнело, глаза налились кровью. Перед его глазами промелькнули образы огромного могучего войска безымянных воинов, неистово бьющих в железные колокола. Злые духи гор, вод, деревьев и скал своевольно пролетали сквозь них, Кость Нечистоты становилась все сильнее, напитываясь кровью из его сердца. Она стремительно прорастала внутри подобно ветвистому дереву, ветки которого были усыпаны острейшими шипами, и, упираясь в глотку, как рыбья кость, разрывала его сердце и легкие в клочья...

Как бы не была сильна Кость Нечистоты, в противовес ей существовал Гу Юнь.

... и пока Чан Гэн не исчез, его ифу был за пределами тысяч рек и гор.

Увиденное привело маршала в ужас, его губы едва заметно зашевелились, но он не знал, как реагировать.

Тогда Чан Гэн бережно взял его ладонь обеими руками и осторожно прижал ее к своей груди. После чего всхлипнул, закрыл глаза и дрожащими губами прижался к тыльной стороне холодной кисти Гу Юня. На морозе кожа того потрескалась.

Хотя у Гу Юня имелись прежде некоторые догадки о природе его чувств, он никак не ожидал подобной сцены. Горячее дыхание Чан Гэна обжигало кожу под рукавом, казалось, еще немного — и голова взорвется от всего этого. Слова «Ты, что, с ума сошел?» вертелись на языке.

Вдруг Чан Гэн оттолкнул его в сторону и сам отступил на полшага. Он сложился пополам и его вырвало темно-фиолетовой кровью.

Гу Юнь промолчал.

События развивались стремительно, практически молниеносно. Гу Юнь все еще злился, но гораздо больше переживал за него. Из-за сильного потрясения слова болезненным комком застыли в горле; Гу Юнь ошеломленно застыл на месте.

Лицо Чан Гэна стало бледнее пепла. После того, как он сплюнул дурную кровь, сердце его немного успокоилось и к нему вернулся разум. Маршал протянул руки, чтобы помочь Чан Гэну, но тот увернулся:

— Я оскорбил ифу. Если ифу желает избить или отчитать меня за это... Кхе-кхе, то я и слова не скажу.

Гу Юнь хватанул ртом холодного воздуха. И хотя у него имелось множество поводов для беспокойства, благодаря которым он мог бы прочитать несколько длинных нудных лекций, основанных на «Цитатах генерала Шэнь Цзипина», он не решался озвучить их вслух. Задыхаясь от невероятного напряжения, он подумал про себя: «Я даже не успел спросить о твоих проступках, а ты уже плюешься кровью. Как я, мать твою, осмелюсь после такого вообще открыть рот?»

Он наклонился и, обняв Чан Гэна, помог ему подняться, а после усадил на скамейку в просторном экипаже. Душа его была в полном смятении. Совладав со своим встревоженным сердцем, он тихо, но строго произнес:

— Лучше помолчи. Сперва займемся твоими ранами.

Чан Гэн послушно закрыл глаза.

Некоторое время Гу Юнь просто молча наблюдал за ним. Обыскав весь экипаж, он так и не смог найти ни капли вина. Не оставалось иного выбора, кроме как взять стоявшее на печке лекарство и выпить его. От острого запаха свежего имбиря заболела голова.

Раньше Гу Юнь думал, что Чан Гэн всего лишь запутался и не осознавал, что творил. Что, возможно, в тот день виной всему был алкоголь, вызвавший неподобающие мысли. Поэтому такой сообразительный и проницательный ребенок как Чан Гэн, протрезвев, сам во всем разберется, стоит ему лишь намекнуть. Кто же мог ожидать, что, не произнеся ни слова из заготовленной речи, одним лишь прикосновением Гу Юнь едва не сведет его с ума?

Как же так?

Гу Юнь мрачно посмотрел на Чан Гэна. Тот так и сидел с закрытыми глазами, пытаясь выровнять дыхание, его голова печально склонилась на бок. Гу Юнь сел рядом, всеми помыслами души желая помочь вырваться из этой грусти.

Мудрецы прошлого говорили: «Совершенствование начинается с собственного "я" и продолжается в семье, и только после ты сможешь управлять государством и нести мир». Кто знает, было ли дело в том, что Гу Юнь недостаточно усердно занимался совершенствованием или в чем-то ином, но и семейная жизнь, и дела государственные пребывали в таком беспорядке, что это до смерти его утомило.

Поместье Аньдинхоу находилось неподалеку от императорского дворца. Даже если бы экипаж тащила за собой черепаха, они бы все равно добрались в два счета.

Стоило ему ступить на твердую землю, как деревянная птица подлетела к нему, невозмутимо уселась на плечо и склонила голову, молча уставившись на маршала.

Вдруг у него из-за спины высунулась рука — Гу Юнь не заметил, как Чан Гэн вышел из экипажа — и схватила птицу.

Чан Гэну было по прежнему дурно, но он выглядел гораздо спокойнее.

Хотя деревянная птица лежала у него в руках, Чан Гэн не спешил вытаскивать послание. Когда старый слуга отогнал экипаж, он подошел к Гу Юню и прошептал:

— Я могу съехать, если ифу теперь тяготит мое присутствие. Не буду мозолить глаза и в будущем никогда не повторю этот недостойный поступок.

Красные прожилки в его глазах полностью исчезли, взгляд был опущен. Выражение его лица теперь казалось сдержанным, даже задумчивым. Это было лицо человека, сердце которого обратилось в холодный прах [2].

Гу Юнь ошеломленно замер, пока не понял, что нет ничего, что он мог бы сказать или сделать в ответ, после чего развернулся и, так и не произнеся ни слова, ушел.

Только рано утром Гэ Чэнь и Цао Чунхуа узнали, что накануне ночью что-то произошло. Им пришлось долго прождать под дверью, а потом, когда они радостно устремились на встречу Гу Юню, чтобы поприветствовать его, тот невозмутимо прошел мимо.

Чан Гэн мрачно смотрел ему вслед, в уголке его губ запеклась капля крови, а в зрачках отражалась горечь. Казалось, прошлая ночь далась ему еще тяжелее, чем простоявшему на коленях маршалу.

Гэ Чэнь спросил:

— Старший брат, что стряслось?

Чан Гэн покачал головой. Только после ухода Гу Юня он опустил взгляд и раскрыл брюшко птицы, чтобы достать оттуда послание.

Записка гласила: «В первый год правления Императора, маршалу Гу поручили сопровождать с конвоем принца одного из племён северных варваров [3]. Из-за тяжелой болезни маршала мой младший брат поспешил в Тайюань и вернулся только в начале первого месяца».

Подписано письмо было именем «Чэнь».

Трудно было определить, сколько дней деревянная птица добиралась сюда. Ее крылья заметно поистрепались.

Поскольку Чэнь Цинсюй в письме была довольно кратка — никаких предисловий и пояснений, посторонний человек мог не понять, о чем идет речь. В качестве меры предосторожности Чан Гэн потер спинку деревянной птицы, и оттуда вырвался небольшой огонек.

Не успел никто и глазом моргнуть, как послание сгорело дотла.

Цао Чунхуа осторожно спросил:

— Старший брат, в последнее время я часто вижу, как стаи деревянных птиц вылетают из окон поместья. Ты что-то пытаешься выяснить?

— Расследую старое дело, — ответил Чан Гэн. — Раньше я полагал, что, хотя характер ифу и остался прежним, после возвращения с северо-запада он стал иначе смотреть на многие вещи. Сначала я решил, что это тонкое влияние Шелкового пути и Лоулани, но похоже, что дело в чем-то другом.

Гэ Чэнь и Цао Чунхуа переглянулись.

Чан Гэн к тому времени успел оправиться от чувства утраты и прошептал про себя: «Так что же такого произошло по пути к северной границе?»

Что же такого могло там случиться, раз человек вроде Гу Юня, настоящий мастер военного дела, опытный генерал, способный спать под открытым небом, вдруг заболел в дороге и так перепугал семью Чэнь, вынудив их отправиться в Тайюань? Неужели он с кем-то встречался за северной границей? Это была тайная любовная связь? Или он что-то разведывал?

Ни с того ни с сего Чан Гэн попросил:

— Сяо Цао, А-Чэнь, вы двое не поможете ли мне с одним делом?

После того, как Цао Чунхуа втайне уехал, Чан Гэн, подобно загадочному дракону, показывал то голову, то хвост [4].

В это же время Гу Юнь сходил с ума от беспокойства. Он собирался потратить один день и обсудить произошедшее с Чан Гэном, но как оказалось, его банально было невозможно застать в поместье! Его избегали.

Из-за невозможности найти себе занятие с утра до вечера голова уже трещала от разных мыслей. Гу Юнь даже перестал пить лекарство: в том, чтобы ничего не видеть и не слышать, было нечто умиротворяющее.

Зато императорский двор тем временем содрогался от бушевавших волн и ветра.

Во-первых, Император Лунань решил вернуть указ «Жунцзинь Лин». Когда объявили соответствующий указ, министерство финансов и министерство труда направили Императору совместное письмо. О себе напомнило даже военное министерство, которое недавно претерпело значительные изменения, и мнения чиновников явно расходились с мнением Императора

Ли Фэн никак на это не реагировал и лишь упорно стоял на своем. Вскоре последовал его ответ.

Второго числа второго месяца императорский цензор обвинил министра финансов в «получении взяток от других государств». Позднее, после проведения тщательного расследования, выяснилось, что многие чиновники брали взятки. Это вылилось в самое крупное дело о коррупции и мошенничестве за все правление Лунаня.

Министр труда по характеру напоминал дядю Императора. Хотя в душе он радел за свой народ и державу, но человеком он был трусливым, готовым ретироваться сразу, как только запахнет жареным. Узнав, какую позицию занял Император, он мгновенно сориентировался в ситуации, закрыл рот и ушел в тень. После этого никто не осмеливался подвергать критике больной вопрос возвращения указа «Жунцзинь Лин».

Десятого числа второго месяца, когда Гу Юнь уже полмесяца находился под домашним арестом, Черный Орел втайне прибыл в столицу из Северного гарнизона, переоделся в гражданскую одежду, смешался с толпой и ночью таинственным образом проник в поместье Аньдинхоу.

Наконец Гу Юню выпала возможность увидеться с Чан Гэном, избегавшим его, точно тот был змеей.

Чан Гэн поставил перед Гу Юнем чашку с целебным отваром. Между ними царила до смешного неловкая атмосфера.

— Прибыл Черный Орел.

Гу Юнь кивнул и взял лекарство, чтобы выпить. Чан Гэн уже приготовил серебряные иглы. Заметив, что ифу опустил чашку, он показал взглядом на иглы: "Ты готов?"

Это выглядело настолько отстраненно и почтительно, что Гу Юнь еще больше растерялся.

Не лежать ему больше у Чан Гэна на коленях. Тот напоминал незнакомого лекаря, мягко сжимающего иглы, и жестами показывал, как Гу Юню повернуться. Он старался избегать даже случайных взглядов.

Гу Юнь закрыл глаза, ожидая, когда в полную силу подействует лекарство. Слух уже почти вернулся, все вокруг внезапно сделалось невероятно громким. Он слышал, как журчит речь слуг, что убирали на улице снег, скрежет оружия и доспехов охранников, шуршание одежды Чан Гэн при ходьбе... Все эти звуки сливались воедино и резали слух. Больше десяти дней Гу Юнь провел глухим и не сразу смог привыкнуть к нормальному положению вещей.

Гу Юнь справился с раздражением и наконец, воспользовавшись случаем, спросил:

— Чан Гэн, можешь назвать мне причину?

Чан Гэн определенно знал, о чем идет речь, но не проронил ни слова.

Тогда Гу Юнь продолжил:

— Это все потому, что... В тот день я слишком много выпил и совершил по отношению к тебе нечто... ну...

Рука Чан Гэна задрожала, приготовленная игла зависла в воздухе.

Долгое время он хранил молчание, отчего Гу Юнь чувствовал себя крайне неуютно. Даже разгневайся на него снова Ли Фэн, совесть его осталась бы чиста, и ему не было бы стыдно ни перед Небесами, ни перед Землей, ни перед самим собой. Однако, когда дело касалось Чан Гэна, Гу Юнь никак не мог выкрутиться, чувствуя, что виноваты в этой ситуации они оба [5].

Но если он не вел себя неподобающе, то почему Чан Гэн...

— Нет, — внезапно ответил ему Чан Гэн. Его голос звучал невероятно спокойно: — Тогда это я первым совершил неподобающий поступок в отношении ифу.

Гу Юнь промолчал.

— Без всякой на то причины, — Чан Гэн осторожно зафиксировал его голову, не позволяя двигаться; его интонация звучала довольно обыденно. — Что же могло послужить причиной для такого поступка? Если хорошо об этом подумать, то возможно, дело в том, что с детства я не знал ни отцовской, ни материнской привязанности. Никто кроме ифу не любил меня. Шли годы, и это дало почву для возникновения неосуществимых желаний. Ты никогда этого не замечал, а я не собирался никому об этом рассказывать. Пока однажды, будучи в ярости, случайно себя не выдал.

Огромный камень словно упал с неба прямо Гу Юню на грудь, сдавив легкие и не давая дышать. Ведь он полагал, что Чан Гэн лишь немного сбился с пути, кто мог предугадать, что это старый недуг!

— Ифу не стоит принимать это близко к сердцу, он может сделать вид, что ничего не было, — с безразличием в голосе закончил Чан Гэн.

Иглы в его руках даже не дрогнули. Если бы не это признание, Гу Юнь, возможно, и дальше продолжил был считать, что дело в его собственном непристойном поведении, в том, что он переоценил тогда свои силы и допустил недостойные мысли.

Но как теперь-то он мог делать вид, что ничего не произошло?

Казалось, еще немного и это сведет его с ума! Вот оно, преждевременное старение: впервые в жизни «цветок северо-запада» почувствовал, что дни его юности безвозвратно минули, и он перестал понимать, что творится в голове у молодежи!

— Император два дня подряд вызывал меня во дворец для допроса, — Чан Гэн резко сменил тему. — Там с утра до вечера стоит ругань из-за масштабного дела, связанного с коррупцией и мошенничеством. Но благодаря этому я смог уловить ход мыслей Императора. Что ифу планирует делать?

Гу Юнь, который был явно не в настроении обсуждать политику, наградил его непонимающим взглядом.

Чан Гэн со вздохом протянул руку и снял люли цзин с переносицы Гу Юня. У того на лице и во взгляде читалось единственное: «Ничего я тебе не скажу».

— Я сделаю все, что ты пожелаешь. Если тебе неприятно меня видеть, могу исчезнуть с глаз долой. Если тебе нужен только почительный и понимающий сын [5], то клянусь, что больше никогда не пересеку эту черту. — Чан Гэн продолжил: — Ифу, эта тема крайне меня смущает. Пожалуйста, прекрати расспрашивать, что у меня на сердце, хорошо?

На лице Гу Юня было большими буквами написано «нет».

Втыкая серебряную иглу в его тело, Чан Гэн спокойно спросил:

— Тогда как мне следует поступить? — не дожидаясь ответа, он добавил: — Прикажи что угодно.

Если бы Чан Гэн вел себя по-настоящему неподобающе: лип к нему или докучал, — возможно, Гу Юнь давно бы приказал трем сотням стражникам выселить его из своего поместья в уже построенную резиденцию Янбэй-вана.

После того, как острым клинком он разрубил бы связующие их нити, достаточно было около года проявлять к нему холодность, и все было бы кончено.

Однако Чан Гэн выражал смирение в духе «даже если ты отошлешь меня на край света, я с радостью подчинюсь приказу».

У Гу Юня уже раскалывалась голова. Он чувствовал себя собакой, кусающей черепаший панцирь — некуда было воткнуть зубы.

После длительной паузы Гу Юнь спросил:

— Как твоя рана? Тебе лучше?

Чан Гэн хмыкнул и кивнул — берег слова точно золото.

Тогда Гу Юнь продолжил:

— Как ты ее получил?

Чан Гэн спокойно произнес:

— После того, как на протяжении долгих лет тешил себя несбыточными надеждами, на мгновение впал в безумство.

Гу Юнь промолчал.

Мало было несчастий...

Чан Гэн тщательно собрал серебряные иглы, заглянул в угол комнаты и зажег немного успокоительного:

— Мне пригласить Черного Орла?

— Ваше Высочество, — вдруг с самым серьезным видом обратился к нему Гу Юнь. — Вы ведете свой род из золотых ветвей и яшмовых листьев [7]. Никто не знает, сколь высоким может стать ваше положение в будущем. В то время как все обращаются с Вашим Высочеством как с сокровищем, драгоценным камнем, ваш подданный надеется, что как бы не сложилась ваша жизнь в дальнейшем и кем бы вы не стали... Ваше Высочество всегда будет заботиться, ценить себя и помнить о важности своего статуса.

Большая часть лица Чан Гэна оставалась в тени. Непоколебимый даже перед лицом всех восьми ветров [8] он спокойно ответил:

— Хорошо. Аньдинхоу может не переживать за меня.

Гу Юнь промолчал.

Чан Гэн стоял неподвижно, словно дожидаясь указаний. Но спустя какое-то время, заметив, что Гу Юнь, лишившись дара речи, замер на месте, он развернулся и ушел.

Гу Юнь откинулся назад на подушках и сделал глубокий вдох.

Он бы предпочел, чтобы Чан Гэн горячо с ним спорил, как бывало в юности. Тогда, возможно, проще было бы с ним сладить. Поскольку, как недавно выяснил Гу Юнь, когда паршивец ничего больше не желал, то становился непрошибаем.

Гу Юнь, чувствовавший себя «побежденным», нарезал круги по комнате, пока не решил для себя, что больше никогда не будет мечтать ни о каком там «нежном благоухании» [9] или «красных рукавах» [10]. Хватит с него!

Раздался стук в дверь, и дожидавшийся снаружи Черный Орел вошел.

Вероятно, Черный Орел в спешке летел в столицу. Хотя тот успел принять ванну и расчесать волосы, он выглядел сильно усталым, даже бороду сбрить не успел.

Солдат преклонил колени:

— Главнокомандующий.

— Отставить церемонии, — поберег его силы Гу Юнь. — Что стряслось? Тебя послал сюда Хэ Жунхуэй?

Черный Орел ответил:

— Да!

Тогда Гу Юнь продолжил:

— Покажи мне письмо.

Он раскрыл поданное ему солдатом послание и бегло проглядел его. Командир Орлов, Хэ Жунхуэй, обладал невероятно уродливым почерком и излагал все кратко и по существу.

В конце месяца две небольшие державы на Западе, Цюцы [11] и Цемо [12], повздорили из-за приграничной торговли, однако отношения между западными странами были настолько запутанными, что войска Великой Лян обычно в них не вмешивались, поэтому поначалу не обратили на конфликт внимания.

Так вышло, что Лоулань и эти две страны образовывали треугольник. Поэтому правитель Лоулани направил в качестве посла своего родного младшего брата, чтобы тот помог соседям урегулировать конфликт, но во время дипломатической миссии его отряд был уничтожен на границе с Цюцы. Никто не выжил.

Поначалу виновниками посчитали шайку пустынных разбойников. Но после того, как правитель Лоулани провел тщательное расследование, выяснилось, что на найденном на месте трагедии оружии был выгравирован символ дворцовой стражи королевства Цюцы. После чего он немедленно призвал эту страну к ответу. Но в Цюцы категорически отрицали свою причастность, утверждая, что Лоулань всегда больше поддерживала королевство Цемо, а к лоуланьским послам и вовсе отнеслись крайне неуважительно. Тогда Лоулань направила в Цюцы новую делегацию — своего наследного принца и три тысячи кавалеристов, чтобы добиться справедливости. Поначалу Цюцы отказывалась даже впускать их внутрь и вступать в переговоры. Пока внезапно ворота не распахнулись и их не встретили сотни «Пустынных Тигров».

«Пустынными Тиграми» называлась невероятно тяжелая военная техника, способная пересекать пустыню и потреблявшая огромное количество цзылюцзиня. Их рабочий механизм имел крайне сложное устройство.

Десять лет назад, подавляя восстание на Западе, Гу Юнь смог разгромить их. Тогда в сражении участвовали только три «Пустынных Тигра», но этого оказалось достаточно, чтобы едва не загнать в угол половину сил еще не успевшего набраться боевого опыта Черного Железного Лагеря. Насколько Гу Юню было известно, чтобы построить три таких машины, тогда всем западным странам пришлось объединить усилия.

Гу Юнь резко встал на ноги, сильно нахмурившись; его пальцы рассеянно перебирали деревянные четки в руках. Слишком уж этот конфликт напоминал ему восстание на Юго-Западе. Он понизил голос и уточнил:

— А это точно были настоящие «Пустынные Тигры», а не муляж?

Черный Орел тотчас ответил:

— Маршал, это точно были настоящие «Пустынные Тигры». Вскоре весь отряд лоуланьских всадников был полностью разгромлен. Принц едва не погиб на поле боя, солдаты рисковали своими жизнями, чтобы спасти его. В тот же день Лоулань обратилась в наш гарнизон за помощью. Но не успели мы сломать печать на послании, как из-за длинных языков иностранных солдат новости уже разнеслись по Шелковому пути, и всех обуял страх. Теперь другие западные страны, Тяньчжу и иностранцы собирают военные силы на своих постах. Командующий Северо-Запада мастер Мэн лично явился в гарнизон, чтобы приказать нам ждать указа «Цзигу Лин».

Гу Юнь ударил по столу:

— Что за вздор?!

Солдат подумал, что маршал говорит об указе «Цзигу Лин» и кивнул:

— Командир Черных Орлов тоже так считает. Черный Железный Лагерь не подчиняется указу «Цзигу Лин», но командующий Мэн заявил, что раз Аньдинхоу находится под домашним арестом и ему приказано поразмыслить над своим поведением, то нам следует ждать высочайшего императорского указа...

Примечания:

1. Cвежий ветер и светлая луна (обр. прекрасный вечер; красивый пейзаж; обстановка, располагающая к лирической беседе, к мечтательности и любви)

2. 心如死灰 - xīn rú sǐ huī - сердце (на душе) - словно потухший пепел; обр. охладеть, очерстветь

3. Маньский княжеский дом

4. 神龙见首不见尾 - shén lóng jiàn shǒu bù jiàn wěi - букв. видно то драконью голову, то хвост обр. вести подозрительный образ жизни, то проявить себя, то снова закрыться; что-то утаивать

5. 一个巴掌拍不响 - yīge bāzhang pāibuxiǎng - одной рукой в ладоши не хлопнешь, обр. для ссоры нужны двое, все ссоры и противоречия не могут исходить лишь от одной стороны; у обоих рыльца в пушку; один в поле не воин

6. 义子- yìzǐ - приёмный (названый) сын

7. 金枝玉叶 - jīnzhī yùyè - золотые ветви и яшмовые листья (обр. в знач.: члены императорской фамилии, люди аристократического происхождения)

8. 八风 - bāfēng -ветры с восьми направлений, ветры всех румбов; роза ветров

9. Отсылка к нежному телу женщины

10. 红袖 - hóngxiù - красные рукава (обр. в знач.: женщина, девушка, красавица)

11. 龟兹 - qiūcí - Куча, Цюцы (древнее королевство в Синьцзян-Уйгурском авт. р-не, КНР)

12. 且末 - qiěmò - г. и уезд Черчен (Qarqan; Синьцзян-Уйгурский авт. р-н, КНР)

Глава 52 - Безграничный

Гу Юнь пододвинул к себе половину недопитой бутылки вина, проверил температуру, а затем сделал глоток. «Мелкий паршивец, думал, я не найду на тебя управу?»

____

У Гу Юня сжалось сердце: события развивались гораздо стремительнее, чем он ожидал. Он не мог представить себе, что беспорядок может достичь такого масштаба.

Западные земли [1] напоминали мелкий колодец, кишащий лягушками. Небольшие королевства были точно гора козьего помета: одна часть смотрела на запад, другая — на восток, и все они бесконечно враждовали между собой в борьбе за власть. Однако, поскольку в последние годы Черный Железный Лагерь приглядывал за Шелковым путем, никто не решался учинять там беспорядки.

Королевство Цюцы было размером с комариный глаз. Даже если разбить котел и продать обломки металла [2], этого не хватит, чтобы выстроить сотню Пустынных Тигров. Ясно как день, что за этим необычным поступком скрываются хищники покрупнее.

Вот только пока оставалось неясным, какие цели преследуют те, кто стоит за спиной королевства Цюцы.

Гу Юнь не верил, что подобный гамбит провернул тот самый человек, сидевший на троне Великой Лян. Ведь Ли Фэн привык все тщательно контролировать, поэтому не любил идти на риск и предпочитал вести дела определенным образом. Действовать сгоряча и спонтанно в обстоятельствах, которые невозможно четко спланировать, было совершенно не в его стиле.

Гу Юнь опасался, что Ли Фэна эта ситуация застигла врасплох, как и его самого. С одной стороны, точная информация о том, как обстоят дела на северо-западе, пока была маршалу неизвестна. С другой стороны, существовал риск, что Черный Железный Лагерь самовольно вмешается в конфликт, нарушив договоренности со двором. «Маршальская печать сейчас конфискована, поэтому указ "Цзигу Лин" нельзя привести в силу» — он мог использовать это как оправдание, чтобы придержать армию.

Гу Юнь спросил:

— Сколько примерно солдат насчитывает каждый гарнизон других стран?

Черный Орел ответил:

— Гарнизоны Запада насчитывают всего около трех тысяч солдат. Тяньчжу расположена дальше, поэтому у них примерно тысяча человек, остальные — из западных стран.

— Быть того не может, — Гу Юнь прикусил кончик языка и не произнес рвавшийся наружу приказ: «Тогда еще раз это проверьте», потому что вспомнил, что сейчас не руководит армией...

... а заперт в городе размером с колодец и не в состоянии ничего предпринять.

— Появление сотен Песчаных Тигров говорит о том, что враги рассчитывают на полномасштабное сражение. Если за техникой не стоит армия из нескольких десятков тысяч тренированных солдат, то весь их цзылюцзинь будет потрачен впустую. Пусть силы их выглядят незначительными, но враг может скрывать большее войско, — Гу Юнь прищурился, легонько постукивая пальцами по столу: — Для того, чтобы расправиться с никчемной лоуланьской кавалерией, более чем достаточно нескольких солдат в тяжелой броне и пары Пустынных Тигров. Однако они привели к нашим границам сотни Пустынных Тигров и десятки тысяч солдат, это говорит о том, что перед нами не обычный конфликт между западными странами.

Солдата его слова озадачили:

— Тогда... вашему подчиненному следует немедленно возвращаться на фронт...

Гу Юнь перебил его:

— Нет смысла. Уже слишком поздно.

Черный Орел спешил сюда из пограничного пункта на Шелковом пути, дорога заняла у него два дня, что уже считалось невероятной скоростью. Поскольку воздушное пространство над столицей было закрыто, приземлиться он мог только в Северном гарнизоне. Даже если гонец за ночь добрался до столицы и сразу предстал перед Гу Юнем, третий день был на исходе. Если отправить его с ответным донесением, то, даже если он измотает себя до смерти, считая время, затраченное на дорогу туда и обратно, выходит пять или шесть дней.

Ситуация на поле боя меняется молниеносно, пяти или шести дней может быть достаточно, чтобы погубить страну...

Гу Юнь сжал зубы. Ух, вот надо же им было выбрать момент, когда он не может выбраться из столицы!

— Лучше сначала отдохни, — прошептал Гу Юнь. — Дай мне немного подумать.

Черный Орел не осмелился ему перечить и послушно удалился.

Подогрев себе бутылку вина, Гу Юнь нарезал круги по комнате. В маленьком помещении его голова немного прояснилась, и он подумал: «Возможно, удастся избежать беды».

Его отстранили от командования, а Шэнь И был далеко. В данный момент северо-западной фракцией Черного Железного Лагеря управлял Хэ Жунхуэй, командир Черных Орлов.

Гу Юнь прекрасно помнил скверный характер Хэ Жунхуэя. Все знали, как трудно с ним вести дела. Не он один так считал, Шэнь И тоже на дух не переносил командира Черных Орлов. Ясно как день, что Хэ Жунхуэй не будет считаться со словами северо-западного командующего. А если Мэн Пэнфэй попытается продемонстрировать свою власть над гарнизоном, ссылаясь на указ «Цзигу Лин», то Хэ Жунхуэй этого не потерпит, и кто знает... возможно, даже отстранит командующего Мэна.

И как тогда будут развиваться события?

Внезапно раздался стук в дверь. Гу Юнь распахнул ее и обнаружил стоявшего за ней Чан Гэна.

Рука его так и застыла на ручке створчатой двери. При виде Чан Гэна его успокоившееся было сердце снова ускорило ход, живот скрутило узлом:

— Что ты здесь делаешь?

Чан Гэн ответил:

— Я подумал, что могу быть полезен ифу.

Гу Юнь промолчал.

Стоявший в дверях Чан Гэн спросил:

— Могу ли я войти?

Спросив разрешения, он развернулся вполоборота, готовясь удалиться. Будто стоит Гу Юню приказать, и он немедля подчинится и растворится в воздухе.

Гу Юнь про себя подумал: «Должно быть, я задолжал этому мелкому паршивцу в прошлой жизни гору золота».

После чего ему ничего не оставалось, кроме как позволить мелкому паршивцу зайти в комнату.

Гу Юнь настолько глубоко задумался, что случайно забыл о греющейся на печке бутылке вина. Теперь в комнате сильно пахло алкоголем. Пытаясь завязать разговор, Гу Юнь взял в руки бутылку вина и спросил Чан Гэна:

— Будешь?

Чан Гэн проигнорировал его предложение и, налив себе холодной воды, уселся рядом с шахматной игральной доской. Оставалось только обрить голову, и вот он уже прекрасный таинственный монах, далекий от мира смертных буддийский наставник.

Чан Гэн спросил:

— Черный Орел не стал бы без причины среди ночи из северо-западного лагеря скакать в столицу. Что-то случилось на границе?

Гу Юнь не хотел раскрывать перед ним карты, поэтому уклончиво ответил:

— Незначительный инцидент. Сущая безделица.

Его личный авторитет в армии был чрезвычайно высок. Благодаря этому Гу Юню не приходилось повторять дважды, его способности управлять армией и достигнутые им результаты поражали. Однако подводным камнем стиля управления маршала являлось то, что порой, когда обстоятельства становились критическими, его усилия приводили к обратному результату. Например, Гу Юнь имел склонность любой ценой сохранять свой авторитет: если он не мог сам придумать удачное решение, то ни за что не стал бы советоваться с кем бы то ни было.

А со временем стал еще и жутко упрям.

Чан Гэн посмотрел на него, но вскоре опустил веки, предпочтя избегать Гу Юня, как будто боялся утонуть в его глазах, надолго задержав взгляд. Он достал из коробки игральный камешек и покрутил его между пальцев. Черный с зеленым камешек переливался в тусклом свете паровой лампы.

Видя, что Гу Юнь не собирается ничего ему рассказывать, Чан Гэн продолжил:

— Обычно генералы трех основных фракций Железного Лагеря прекрасно справляются со своими обязанностями и не стали бы беспокоить маршала из-за пустякового инцидента на границе. Поэтому, раз брат Железный Орел проделал такой долгий путь, либо на границе возникла вражеская армия, состоящая как минимум из десятков тысяч солдат, либо нас постигла иная, не менее чудовищная беда.

Гу Юнь несколько раз покрутил в руках исходившую паром чарку и слегка прищурился от приятного запаха горячего вина:

— Старый генерал Чжун многому научил тебя.

— Но остались на свете вещи, о которых генерал Чжун никогда мне не рассказывал, — ответил Чан Гэн. — О чем ифу думает?

— Черный Железный Лагерь всегда считал своим главным предназначением защиту родины, — пояснил Гу Юнь. — Если при непонятных обстоятельствах вдруг произойдет военное столкновение, старик Хэ приравняет государственную границу к линии фронта и перекроет Шелковый путь. После чего, когда все дороги будут закрыты, узурпаторов предадут публичной казни. В случае, если соседнее королевство обратится к нам за помощью, то в отсутствие маршала Черный Железный Лагерь вправе предоставить в лучшем случае свое покровительство. Они ни за что не бросят свои посты ради мобилизации войск. Черный Железный Лагерь насчитывает пятьдесят тысяч солдат. Чтобы легко прорваться через пограничные посты на северо-западной границе, наши враги должны быть небожителями. Поэтому тут не о чем беспокоиться. Я лишь пытаюсь предугадать их следующий шаг.

Из-за наполнившего комнату ароматом алкоголя его низкий и мягкий голос звучал еще глубже. Чан Гэна бросило в дрожь, и он опустил голову, стараясь отвлечься от неуместных мыслей:

— На их месте я не рискнул сейчас выступать против Великой Лян.

Взгляд Гу Юня остановился на черном игральном камешке, зажатом между его белоснежных пальцев:

— Почему?

С легким стуком Чан Гэн опустил игральный камешек на доску.

— Слишком рано, — произнес он. — Конфликт между ифу и Его Величеством пока не уподобился противостоянию огня и воды [3]. Хотя маршал находится под домашним арестом в столице, Черный Железный Лагерь не распался и по-прежнему остается единым целым. Если в страну вторгнутся иностранцы, то Император в любой момент может восстановить тебя в должности. В результате чего затяжной конфликт между императорским двором и армией, который они лелеяли годами и который усугубился в последние годы, за одну ночь обернется прахом.

После того инцидента в экипаже Гу Юнь заметил, насколько Чан Гэн повзрослел. Касались ли его суждения дел семейных или государственных, они всегда настолько метко били в цель, что невозможно было найти даже малейшую лазейку.

Гу Юня поразили его слова «конфликт между императорским двором и армией». Покрасневшие от обжигающего вина пальцы замерли в воздухе.

У Великой Лян имелась ахиллесова пята.

У Императора Лян У-ди не было сыновей, поэтому ему ничего не оставалось, кроме как усыновить мальчика из своего рода и передать ему титул Наследного Принца. Однако, как бы не возносили подданные правителя за его мудрость, тому было не чуждо ничто человеческое. На смертном одре ведомый эгоизмом старик решил оставить власть и контроль над страной чиновникам, а армией велел управлять своей дочери. Таким образом его любимая дочь смогла забрать контроль над армией у императорского двора.

Возможно, это была самая чудовищная из ошибок Императора Лян У-ди. Если маршал знал свое место и выражал покорность, а Император проявлял великодушие, то на протяжении одного поколения правитель и его поданный могли существовать в мире, но что насчет двух поколений? Или трех поколений?

В глубине души Гу Юнь прекрасно понимал суть проблемы...

Наступит день, когда противостояние между Жетоном Черного Тигра и Императорской печатью будет неразрешимо. Тут возможны были лишь два исхода: «отстранить некомпетентного правителя» или «когда птицы истреблены, то лук прячут» [4].

— Я думаю, они одной стрелой хотят уложить двух ястребов [4]. — Чан Гэн положил на доску сразу несколько игральных камешков. — Если чужеземцы поймут, что в отсутствие ифу Черный Железный Лагерь немедленно превращается в стадо баранов, подчиняющееся указу «Цзигу Лин», то их многочисленная армия подобно тигру набросится на нас. И я сейчас веду речь не только о западных странах, но и о северных варварах и вокоу в Восточном море, много лет не дававших о себе знать. Но это все крайне маловероятно. Скорее всего, северо-запад устоит, а командующего Мэн, в чьих руках сейчас согласно указу «Цзигу Лин» находится власть, генерал Хэ силой заключит под стражу...

Гу Юнь потрясенно на него посмотрел.

Чан Гэн встретил его взгляд улыбкой полной грусти и горечи.

— Ифу не стоит удивляться. Во всей Великой Лян не сыскать человека, который знал бы тебя также хорошо, как я.

Гу Юнь промолчал.

Было невероятно трудно совладать с этим вечно доставляющим неприятности молодым человеком, который не ел ни мягкого, ни твердого [5]. Маршал не мог ни отругать, ни избить его, ни убедить в своей правоте, ни подольститься. Впрочем, после недолгого замешательства Гу Юнь решил разыграть карту «совершенно бессовестного и невероятно толстокожего» человека, поэтому опустил голову и серьезным тоном спросил:

— Что за новости? Ты заигрываешь со своим ифу?

Чан Гэна этот коварный трюк ожидаемо застал врасплох. Своим длинным белым рукавом он задел и опрокинул стоявшую на столе чашу с водой.

Прошедший невредимым через сотни битв маршал Гу не стал заострять внимание на этой маленькой победе. Он изящно махнул рукой и с довольным видом сказал:

— Продолжай.

Чан Гэн вскоре пришел в себя. Пусть Гу Юнь и напугал его до смерти, в то же время он испытывал облегчение: даже если Небеса упадут на землю, этот человек не утратит своей способности шутить.

— ... На их месте я бы использовал тяжелую артиллерию, особенно тяжелую броню и военную технику, на границе Шелкового пути, — сказал Чан Гэн. — Обуреваемый жаждой убийства, я бы резко подошел вплотную к Черному Железному лагерю, делая вид, что в любой момент готов атаковать. Так как ифу не в военном лагере, генерал Хэ в лучшем случае будет подобен высоко закинутому висячему мосту, то есть совершенно точно не возьмет на себя ответственность, чтобы поднять войска. Он направит тебе письмо, а тем временем будет просить помощи у расположенных рядом подразделений. Это может быть оборонительный гарнизон Северного Синьцзяна или же гарнизон, расквартированный на центральной части Чжунъюань.

Гу Юнь приподнял брови.

— Раз Черный Железный Лагерь попросил о помощи, значит, ситуация чрезвычайная, никто не поверит в то, что случилось что-то заурядное. Хотя указ «Цзигу Лин» уже действует на южной границе, с момента его вступления в силу прошло всего несколько месяцев. Его авторитета еще недостаточно, чтобы он распространился на всю страну. Поэтому, скорее всего, принимающий решения генерал наплюет на распоряжение военного министерства и все равно направит подкрепление.

Чан Гэн внимательно рассматривал пестрый игральный камешек.

— Насколько я помню, когда принц северных варваров неожиданно напал на городок Яньхуэй, то ифу лично зачистил северный пограничный городской оборонительный гарнизон. Ты можешь возразить, что не внедрял туда своих солдат специально, но боюсь, что никто из тех, кто, не обладая высокой нравственностью, пытается уличить благородного человека в непристойных действиях, тебе не поверит. Цай Бинь — главнокомандующий войск центральной части Чжунъюань, старший брат бывшего командира Цая, одного из прямых подчиненных старой гвардии Аньдинхоу. Вот уж совпадение. Таким образом во главе пяти наиболее крупных военных округов, не говоря уже о юго-западе и генерале Шэне, стоят твои люди. На западной границе расквартирован Черный Железный Лагерь, глухой к букве закона — они дерзнули взять под стражу самого командующего Северо-Запада. Гарнизонам на северной границе и в Чжунъюань никакой «Цзигу Лин» военного министерства не указ: стоит Черному Железному Лагерю попросить о помощи, как они немедля пошлют войска.

Взяв в руку сразу несколько игральных камешков, Чан Гэн бросил их на доску, и они упали с глухим стуком.

Остальное было понятно...

Скорее всего Император Ли Фэн с каждым днем все лучше понимает, что согласие Гу Юня подчиниться указу «Цзигу Лин» не более чем притворство. Правитель привык судить всех по себе, поэтому, вероятно, полагает, что половина его страны уже в руках Гу Юня. И осознавая это, Император задыхался от ярости.

Взгляд Чан Гэна был совершенно бездонным:

— Желает ли ифу выслушать мои предложения?

Гу Юнь кивнул:

— Предлагай.

Чан Гэн сказал:

— Во-первых, нужно немедленно послать Черного Орла к генералу Цаю с распоряжением, в котором подчеркнуть, что он ни в коем разе не должен самовольничать. Даже если он решит мобилизовать войска, то в первую очередь стоит сосредоточиться на снабжении, подготовить лекарства и пайки. Если отправить послание прямо сейчас, возможно, еще будет не слишком поздно.

Гу Юнь тут же спросил:

— Почему бы тогда не отправить письмо в Северный Синьцзян?

Не меняясь в лице, Чан Гэн ответил:

— Потому что в распоряжении ифу всего один Черный Орел, а значит, мы можем сделать только одну ставку в этой игре. С учетом того, что раз постороннему человеку вроде меня очевидно то, что, скорее всего, северные варвары решат обернуть нестабильную ситуацию на границе в свою пользу, генерал Хэ тоже должен это понимать. Поэтому велика вероятность, что он не будет привлекать соседние подразделения армии, а напрямую обратится за помощью к гарнизону в Чжунъюань. По возвращению с северо-запада Черный Орел должен передать генералу Хэ распоряжение проявить терпение. Он не обязан подчиняться «Цзигу Лин», но в то же время не следует вести себя неуважительно по отношению к Северо-Западному командующему.

Гу Юнь спросил:

— А в-третьих?

— В-третьих, — протянул Чан Гэн. — Я хотел предложить ифу воспользоваться ситуацией и, пока новости о происшествии на Шелковом пути не достигли столицы, придумать причину для того, чтобы вернуть Императору маршальскую печать. Ясно дай им понять, что больше не связан с армией и в то же время поддерживаешь контакт с Императором. Тебе достаточно будет сказать, что самое важное сейчас — это безопасность северо-западной границы. Перед уходом ты уже передал дела своим подчиненным, а без маршальской печати командующие трех фракций не вправе принимать поспешные решения. Поскольку северо-западная армия ни дня не может прожить без командира, то они обратятся к Императору с просьбой как можно скорее назначить кого-то.

Это отступление позволило бы одновременно и уйти от конфликта, и не дать Хэ Жунхуэю совершить преступление.

Хотя Чан Гэну еще хотелось добавить: «Это не лучший план. Он подходит лишь для того, чтобы спасти ветку, а не корень проблемы». Однако, интуиция подсказывала ему, что Гу Юнь явно не готов к этим словам, поэтому он оставил их при себе.

Выслушав его предложения, Гу Юнь долго хранил молчание.

Он отвлекся от обсуждаемой темы и вдруг невольно вспомнил о том ребенке, которого когда-то спас из волчьих когтей в метель, белую точно перья.

Тогда Шэнь И соврал Чан Гэну, что это было чистой случайностью. Но это не было случайностью.

У них уже имелись свои люди в гарнизоне на северной границе. Получив высочайшее повеление, Гу Юнь сразу же нашел Сю Нян. Но как только выяснилось, что она связана с варварами, он принял решение немного выждать, чтобы кося траву, не спугнуть змею [6].

Тогда Гу Юнь был еще юн, а решениям его недоставало зрелости. Его заботили только северные варвары, поэтому он совершенно позабыл приказ прошлого Императора: найдя маленького принца, немедля вернуться с ним в столицу. В своей беспечности Гу Юнь позволил Чан Гэну выйти за городские ворота. Только тогда он понял свою ошибку и в панике вместе с Шэнь И поскакал за ним.

Стоило смежить веки, и образ маленького Чан Гэна ясно вставал перед глазами. Израненный и тощий как скелет, окруженный волками и метелью, ребенок каким-то чудом продержался до их прибытия.

Гу Юнь закутал его в свою верхнюю одежду. Мальчишка был настолько легким, что его можно было нести одной рукой. Казалось, что он держит в руках маленького умирающего птенца — стоит сжать руки чуть сильнее, и тот задохнется.

Время текло подобно воде. Не успел Гу Юнь оглянуться, как этот ребенок повзрослел.

Заметив его длительное молчание, Чан Гэн не выдержал и обратился к нему:

— Ифу?

Гу Юнь слегка наклонил голову, и выражение его лица в свете лампы на мгновение смягчилось. Сердце Чан Гэна пропустило удар.

Возможно, причиной послужило то, что, когда Чан Гэн разгневался, его вырвало кровью, или же дело было в безумии последних нескольких дней. Но хотя сама проблема по-прежнему казалась Гу Юню нелепой, безвыходной и причиняла много беспокойства, он думал, что рассердится на Чан Гэна, но этого не произошло.

Гу Юнь сказал:

— Я понял. Ложись сегодня пораньше.

Подумав, что Гу Юнь тактично намекнул ему уходить, Чан Гэн тотчас же поднялся на ноги.

Гу Юнь окликнул его:

— Постой.

Он опустил глаза и, поколебавшись, продолжил:

— В тот раз ты обещал мне сделать все, что я пожелаю. Так ведь?

Чан Гэн уже приготовился взяться за ручку двери, но его сжатые пальцы замерли в воздухе.

Гу Юнь сказал:

— Я не хочу, чтобы ты уезжал, но не хочу ни к чему тебя принуждать. Твой ифу лишь желает, чтобы у тебя все было хорошо и ты был счастлив.

Несколько мгновений Чан Гэн стоял пораженный его словами, а затем молча удалился.

Гу Юнь пододвинул к себе половину недопитой бутылки вина, проверил температуру, а затем сделал глоток. «Мелкий паршивец, думал, я не найду на тебя управу?»

Примечания:

1. На протяжении всей главы будут западные земли и просто Запад. Между ними есть отличия.

- 西洋

xīyáng

Запад (Европа и Америка), западные страны; западный, иностранный; на западный (иностранный) манер

- 西域

xīyù

ист. западные земли, западные страны (напр. Западный Китай, Средняя Азия, Центральная Азия, Индия)

2. 砸锅卖铁

zá guō mài tiě

разбить котёл и продать обломки металла; обр. продать последнюю рубашку, не постоять за ценой, ничего не пожалеть, быть готовым на все

3. 势如水火

shìrúshuǐhuǒ

как вода и огонь (обр. в знач.: не терпеть друг друга, быть на ножах)

4. 鸟尽弓藏

niǎo jìn gōng cáng

когда птицы истреблены, то лук прячут (обр. в знач.: забывать за ненадобностью после того, как дело сделано; мавр сделал свое дело, мавр может уходить)

5. 软硬不吃

ruǎnyìng bùchī

не есть ни мягкого, ни твёрдого (обр. в знач.: не реагировать ни на ласку, ни на угрозы: не поддаваться никакому воздействию; упрямый

6. 打草惊蛇

dǎcǎo jīngshé

косил траву, спугнул змею; обр. вспугнуть, насторожить, привлечь внимание (противника)

Глава 53 - Облегчение

Чем суровее что-то запрещать, чем дальше уходить от темы, тем больше этого будет хотеться. Поэтому он щедро решил разрешить Чан Гэну вдоволь насмотреться. Все равно его тело представляло собой жалкое зрелище.

____

Когда Чан Гэн возвращался, его походка стала увереннее. Все было под контролем — казалось, весь мир в его руках. Вчера, уходя, он больше напоминал бесформенную массу в форме человека, не знавшего с какой ноги ему пойти.

Во тьме ночи, из-за резкой перемены погоды его дыхание вырывалось наружу облаком пара, подобно бушующему пламени.

Чан Гэн тогда торопливо выбежал во внутренний дворик, сделал глубокий вдох и лбом прижался к вооруженной тренировочной марионетке, что стояла на страже ворот поместья.

За столько лет службы железная марионетка отслужила свое, и теперь и ей невозможно стало пользоваться по назначению. Поскольку Чан Гэн отказывался ее выбрасывать, она стояла во дворе в качестве подставки для подвесных фонариков.

Холодное черное железо остудило его горячую голову. Глядя на этого железного здоровяка, Чан Гэн вспоминал молодые года... То, как каждый день он хватал корзинку и заполнял ее самыми разными закусками и сладостями, а затем он, радостно подпрыгивая на ходу, пробегал мимо этого гиганта к Гу Юню, отдыхавшему на заднем дворе. Там он слушал его бесконечные рассказы обо всем на свете -- о северных землях и другие всякие глупости.

То, как, готовясь к дню рождения маршала, они обмотали тело марионетки нелепыми и очень потешными ленточками и шелками, а потом всунули в две ее мощные руки миску не слишком аппетитной с виду лапши.

Эти воспоминания невольно вызвали на губах Чан Гэна легкую улыбку. Все его теплые и счастливые воспоминания были связаны с Гу Юнем.

Он перевесил лампу, которую держал в руках, на руку марионетки, после чего с нежностью погладил шестеренки на ее шее. Вспомнив последние слова Гу Юня, он судорожно вздохнул, а в темных глазах появился скорбный блеск.

Чан Гэн ждал, что Гу Юнь сильно рассердится или, возможно, попытается его активно переубедить. Но он никак не ожидал, что он так отреагирует?

Из всех возможных Гу Юнь, подобно тому, как весенний ветер рождает дождь [1], выбрал самую спокойную позицию: я по-прежнему твой ифу и больше всех люблю тебя таким, каким бы ты ни был. Чтобы ни было в твоем сердце, чтобы ты ни сказал, я прощу тебе все. Я не могу потворствовать твоим противоестественным желаниям, но также надеюсь, что однажды ты вернешься на правильный путь.

На теле Чан Гэна было написано «отринь желания» [2], в то время как Гу Юнь был «тверд словно неподвижный камень» [3].

— Все кончено, — с горькой ухмылкой сказал Чан Гэн. — Почему бы мне просто не оставить эгоистичные чувства к этому человеку за пределами дворца?

Чан Гэн догадывался, почему Гу Юнь тогда внезапно осекся. Не потому, что он докучал ему и маршал хотел побыстрее его выпроводить. Нет, дело было в том, что тот явно догадывался, что последует за его словами, поэтому тактично предложил ему прикусить язык. С учетом текущей ситуации в стране лучшим решением было не пытаться сгладить углы, а поднять восстание. С помощью армии захватить власть и сместить правящий режим, что позволило бы объединить государственную власть и армию.

Если появится единая сила, способная в любой момент отправить войска за границу, то законы, касающиеся морских путей и Шелкового пути, управляющий монетным двором сможет легко исправить в лучшую сторону. Тогда Великая Лян сможет как атаковать, так и отступать по желанию, а как только ее авторитет во всем мире вырастет, они смогут наконец отменить запреты, связанные с цзылюцзинем.

Как жаль, что за кажущимся бесстыдством Гу Юня и его готовностью отнимать жизни скрывался честный и благородный человек, способный выстоять против ветра и волн. Он никогда бы не пошел на столь низкий поступок как свержение Императора и захват власти в стране.

Чан Гэн неспешным шагом вошел в свои покои. Раздалось знакомое трепетание птичьих крыльев в воздухе. Чан Гэн протянул руку и поймал потрепанную деревянную птичку. Когда он достал послание, там оказалось письмо от Чэнь Цинсюй, написанное на грубом хлопковом волокне.

Она редко писала столь небрежно и неразборчиво, Чан Гэн с трудом разбирал иероглифы: «Я обнаружила источник яда в теле маршала. Если мне удастся узнать тайный рецепт, можно будет создать противоядие».

Чан Гэн замер на месте.

Однако не успел он обрадоваться полученному благому известию, как прочитал следующее предложение: «Но прошло много лет с тех пор, как его слух и зрение пострадали. Он лечит подобное подобным, и новый яд постепенно накапливается в его организме. Это серьезная, застарелая болезнь, и ее будет трудно излечить. Ваше Высочество, пожалуйста, крепитесь».

Следом шла новая строчка, почерк в ней еще сильнее напоминал иероглифы, записанные ребёнком на старом хлопковом лоскутке: «Подозреваю, что это тайна богини варваров, неизвестная чужакам. Поскольку последняя богиня в качестве жеста мира вошла во дворец, непросто разыскать сведения о ней за границей. Если можешь, попробуй поискать в запретном дворце».

Чан Гэн еще раз перечитал письмо от начала до конца, затем свернул его и тщательно сжег. На сердце было неспокойно.

Многие поколения Аньдинхоу сражались на поле битвы. Их вклад в дела страны был непомерно велик, даже поместье было пожаловано Аньдинхоу особым указом Императора. Изгибы роскошной золотой крыши императорского дворца в серебристом лунном свете отливали золотом и яшмой, и были видны даже из маленького внутреннего дворика поместья. Дворец вольно и невольно приковывал к себе взгляд. От одного взгляда в ту сторону в глазах Чан Гэна сверкнули ветер и гром.

Вспышка эта длилась всего мгновение и вскоре прошла, никем не замеченная.

Гу Юнь последовал его совету и рано утром действительно направил во дворец письмо с извинениями.

Он разумно начал с того, что переосмыслил свой поступок и со всей искренностью покаялся, затем, ссылаясь на беспокоившую его старую рану, выразил опасение, что не справится со своим долгом, поэтому просит Императора не возвращать его маршальскую печать.

Провинившиеся подданные часто ссылались на недуги, но в устах Аньдинхоу это не звучало отговоркой. Маршал использовал собственный стиль каллиграфии Кай [4], имевший определенную репутацию среди простого народа, для того, чтобы изложить подробную информацию о передаче военных дел. Завершала письмо совершенно нелепая просьба разрешить ему отбывать домашний арест вместо поместья на окраине столицы.

За красиво сложенными словами между строк явно читалось: «Я уже подумал над своим поведением, отпустите меня поразвлечься».

Письмо было написано в типичной для Аньдинхоу манере — честной и немного наглой. Поэтому не оставалось никаких сомнений, что он составил его лично, а не поручил кому-то писать от его имени.

Целый день Император Лунань тянул с ответом, не отклоняя, но и не одобряя его просьбу. На следующий день в знак своей милости он послал в поместье Аньдинхоу в подарок множество ценных лекарственных растений и отменил домашний арест, что можно было расценивать как одобрение его прошения. Из уважения к Гу Юню Его Величество не стал сразу же искать ему замену, таким образом маршальская печать осталась на время без владельца. Император заверил своего подданного, что как только Аньдинхоу поправится и вернется во дворец, то ему будет возвращена маршальская печать.

После полудня Ли Фэн где-то раздобыл книгу, которую читал в юности, и оттуда выпал исписанный листок с каллиграфией. Если сравнивать с письмом, лежавшим на его столе, то по некоторым штрихам и недостаточному нажиму становилось заметно, что писал его более наивный молодой человек, тем не менее обладающий силой нажима,, которую можно было заметить в изгибах каждого символа. Уже тогда можно было увидеть в том почерке сильный и твердый характер.

Ли Фэн пристально рассматривал листок, а затем с легким изумлением спросил Чжу-кopотенькие-ножки:

— Знаешь, кто это написал?

Чжу-кopотенькие-ножки прикинулся дурачком и, сделав вид, что не знает, о чем идет речь, ответил ему:

— Это... Ваш старый слуга ничего не смыслит в искусстве письма, но раз Ваше Величество сохранили эту каллиграфию, значит, она принадлежит кисти известного мастера?

— Твои речи такие складные... Но эта каллиграфия действительно принадлежит кисти известного мастера — дяди Шилю.

Ли Фэн осторожно положил листок на стол, разгладив его при помощи пресс-папье. Казалось, он погрузился в воспоминания, а его взгляд видел события далекого прошлого:

— В юности мы неохотно занимались каллиграфией и получили за это выговор от нашего сиятельного отца. Когда дядя узнал об этом, то потратил всю ночь, чтобы подготовить для нас прописи...

Тогда зрение Гу Юня уже оставляло желать лучшего, а по ночам еще сильнее ухудшалось. Он ничего не видел без люли цзин. К утру после целой ночи усердной работы его глаза покраснели, как у кролика, показывая, насколько ответственно он подошел к своей задаче.

Ли Фэн продолжил рассказ о былых днях, в голосе его прорезалась ностальгия:

— В детстве дядя был крайне замкнутым и не любил общаться с людьми. Какой разительный контраст с тем, кем он потом стал. Кстати, а где он сейчас?

Евнух ответил:

— Я слышал, что он отдыхает на горячих источниках на севере столицы.

Ли Фэн не сдержал смешок:

— И правда отправился поразвлечься? Хотя неважно... Во дворец недавно доставили тюки чая "Весна в Цзяннани" [5]. Распорядись послать и ему немного. Когда он вернется, передай ему наше повеление создать каллиграфию для нашего северного загородного дворца.

Чжу-кopотенькие-ножки не нужно было повторять дважды.

Во второй половине дня из оборонительного гарнизона Северного Синьцзяна, расположенного за восемьсот ли от столицы, пришло донесение, что на границе замечена необычная активность противника, а Черный Железный Лагерь отказался подчиняться указу «Цзигу Лин» и взял под стражу Северо-Западного командующего, и так далее.

Императору Лунаню это напомнило о былых временах. Он прочитал донесение, но решил ничего пока не предпринимать. Только послал своих людей в Северный Синьцзян, чтобы отчитать Хэ Жунхуэя за противодействие указу, в качестве наказания урезал его жалование и приказал Черному Железному Лагерю продолжить охранять границу.

Чан Гэну было не так просто выделить время, чтобы посетить горячие источники на севере столицы и ввести Гу Юня в курс дела. Но когда он наконец туда выбрался, то обнаружил маршала с чаркой в руках — он сидел в халате, погрузив ноги в горячую воду, а две прекрасные служанки разминали ему плечи. На лице у него читалось неземное блаженство - похоже здесь Гу Юнь стал бессмертным.

Гу Юнь писал Императору, что хотел бы «поправить здоровье», и верный своему слову полностью отдался процессу.

Этот полуглухой бездельник не слышал, как кто-то вошел, поэтому склонил голову, что-то на ухо нашептывая сидевшей рядом молодой девушке. Было не разобрать, что такого он ей сказал. Но девушка не ответила — лишь рассмеялась и густо покраснела.

Чан Гэн решил, что слова тут излишни.

Покрытое румянцем лицо служанки было настолько прелестным, что по нему хотелось провести рукой. Рука Гу Юня остановилась на полпути, когда он заметил, что девушки отвешивают кому-то торопливые поклоны.

Гу Юнь не мог разглядеть лица гостя, поэтому обернулся в поисках своего люли цзин и вернул его на переносицу.

Поняв, что пришел Чан Гэн, этот старый развратник ни капли не смутился, а радостно обратился к нему, лениво поднимаясь на ноги:

— Давненько мне не выпадал шанс расслабиться. А то мои кости совсем окаменели от такого образа жизни.

Чан Гэн сказал:

— ... Так может, они не от этого окаменели?

Открыв рот, он тут же пожалел о своих словах.

— А? — похоже, Гу Юнь его не расслышал, потому что с озадаченным видом переспросил: — Что?

И тут Чан Гэн вспомнил, что когда этот хитрец вместе с Шэнь И жил в Яньхуэй, притворяясь нищим бездельником, то любил делать вид, что не расслышал сказанное, если не хотел отвечать.

Никто лучше Гу Юня не умел закосить под дурачка. Но он был мастером своего дела: стоило тому притвориться, что у него проблемы со слухом, он становился опаснее тигра, отрастившего крылья [6].

Аньдинхоу — самый великий притворщик в Великой Лян — жизнерадостно спросил его:

— Ах да, так ты принес мне лекарство? Вечером отведу тебя в Сюэмэй Чжай [7]. Там как раз пара новых певичек приехали. Говорят, в конце года в башне Циюань пройдет песенный конкурс на звание лучшей певицы, поэтому предлагаю заранее ознакомиться с их творчеством.

Поскольку Гу Юнь просил захватить с собой лекарство, то Чан Гэн решил, что вопрос не терпит отлагательств. А оказалось, что это все потому, что глухому не в радость наслаждаться цветочным вином [8]. Поэтому с фальшивой улыбкой Чан Гэн ответил:

— Ифу, у каждого лекарства есть побочные эффекты. Если в нем нет особой нужды, ифу лучше не злоупотреблять им.

Гу Юнь ответил ему совершенно невпопад:

— Угу, как удачно, что ты его захватил! В ней можно полежать, погреться и как следует отдохнуть. Иди сюда!

Чан Гэн сдался.

Чан Гэн оправил полы одежды и чинно уселся на край горячего источника. Подняв взгляд, он сказал на языке жестов.

— Император получил донесение о происходящем на Северо-западе. Все под контролем, можешь не переживать.

Гу Юнь медленно кивнул:

— Ну, раз уж ты пришел... Ты ведь пришел сюда не только поговорить со мной? Не хочешь немного поплескаться?

— ... Нет, — хладнокровно отказался Чан Гэн. — Желаю ифу хорошо провести время.

Гу Юнь громко и разочарованно поцокал языком, а затем ничуть не смущаясь, словно Чан Гэн и не мог его смутить, спокойно разделся и зашел в воду.

Чан Гэна это зрелище застало врасплох, он спешно отвел взгляд. Поскольку он не знал, куда ему смотреть, то схватил чарку с вином и украдкой сделал быстрый глоток. Лишь почувствовав вкус вина на губах, он припомнил, что чарка-то была Гу Юня!

Неожиданно Чан Гэн резко вскочил, едва не снеся небольшой столик, и сухо произнес:

— Я пришел лишь сообщить своему ифу последние новости. Если тебе уже донесли, я... Я пойду, у меня есть срочные дела.

— Сяо Чан Гэн, — позвал его Гу Юнь, снимая люли цзин, запотевшее из-за горячего пара. Хотя взгляд маршала был слегка расфокусированным, он напомнил владыку драконов, повелевающих водой, когда облокотился на край бассейна и беспечно произнес: — Мы ведь оба мужчины и от природы сложены одинаково. Что ты тут не видел?

Чан Гэн задержал дыхание и наконец рискнул поднять взгляд. В облаке пара фигура Гу Юня немного расплывалась, зато его шрамы сразу бросались в глаза. Один из них, самый жуткий, пересекал грудь до самой шеи, практически разделяя его тело на две неровно сшитые половинки.

Гу Юнь прекрасно понимал природу соблазна. Чем суровее что-то запрещать, чем дальше уходить от темы, тем больше этого будет хотеться. Поэтому он щедро решил разрешить Чан Гэну вдоволь насмотреться. Все равно его тело представляло собой жалкое зрелище.

— Многие питают глубокую привязанность к своим родителям. Ты не исключение, со мной тоже так было, — сказал Гу Юнь. — Мой отец был точно дикий зверь. Его любимым занятием было натравливать на меня тренировочных марионеток. Тем, кто, держал меня за руку и учил письму, был покойный Император. Тем, кто уговаривал меня принять лекарство и давал в награду засахаренный фрукт, был также покойный Император. Когда я был моложе, то казалось, что никто на свете, кроме него, больше меня не полюбит. Порой подобная привязанность заходит слишком далеко и дает почву иллюзиям. Но со временем все приходит в норму. Чем больше ты будешь об этом думать, чем сильнее будешь поддаваться этому чувству, тем сложнее тебе будет отпустить это.

Чан Гэн было открыл рот, но Гу Юнь притворился глухим, чтобы проигнорировать любые сказанные им слова, и продолжил:

— Ифу знает, что ты хороший мальчик, но склонен излишне утруждать себя. Расслабься, останься со мной на источниках на пару дней. Ты вечно живешь как монах. А толку? Тут так хорошо, столько интересных занятий. Не упрямься.

Примечания:

1. 春风化雨

chūnfēng huàyǔ

весенний ветер рождает дождь (обр. в знач.: сеять семена просвещения; благотворное влияние воспитания)

2. 无欲则刚

wú yù zé gāng

(можно) быть стойким, только не имея страстей (One can be austere if he has no selfish desires)

3. 岿然不动

kuīrán bùdòng

стоять как гора; стоять твердо; быть стойким (непоколебимым); не подвергаться изменениям, быть консервативным

4. 小楷

xiǎokǎi

петит, мелкий шрифт, мелкое письмо [почерком кайшу]; строчная печатная буква, иероглифы мелкого уставного письма

5. Чай "Весна в Цзяннани"

江南春

_

«Весна в Цзяннани» (стихотворение 杜牧)

dù mù

Ду Му (803–852 гг., китайский поэт периода заката Танской империи)

6. 如虎添翼

rú hǔ tiān yì

[как если бы] тигру ещё и крылья придать (обр. в знач.: с удвоенной силой, усилиться, окрепнуть)

7. 雪梅

xuě méi

засахаренные сливы

8. 花酒

huājiǔ

вост. диал. пить вино в обществе проститутки

Глава 54 - Потрясение

Тем временем, над светящейся ночными огнями столицей нависла куда более опасная и неожиданная буря.

____

Чан Гэн надолго замер на одном месте, прежде чем сделать шаг по направлению к горячему источнику и опуститься медленно на колени, внимательно разглядывая многочисленные шрамы на теле Гу Юня.

С годами он привык к тому, что Кость Нечистоты может разбудить его среди ночи в третью стражу [1]. И всегда во время подобных приступов он просыпался с мыслями о Гу Юне.

Чан Гэн с детства предпочитал вести спокойный образ жизни. Хотя иногда казалось, что его неугомонный ифу глух к голосу разума. При более близком знакомстве на ум все чаще приходил странный вопрос: «А как Гу Юнь стал тем, кем стал?»

Ведь он был единственным сыном старого Аньдинхоу и старшей принцессы. С учетом высокого драгоценного статуса, Гу Юню полагалось вырасти крайне надменным аристократом. Когда в раннем детстве он внезапно лишился зрения и слуха, железные отцовские кулаки не позволяли сдаться. Его не до конца выросшие крылья изуродовали шрамы, а потом пришлось пройти через потерю матери с отцом. Мощь и слава Черного Железного Лагеря поблекли, Гу Юнь был заперт в глубинах запретного дворца... Переживший подобные горести в малом возрасте ребенок, конечно, не обязательно вырастет мрачным и хладнокровным, но все же вряд ли однажды даст волю такому светлому чувству, как любовь.

Когда Чан Гэн думал об этом, он не мог совладать со своими эмоциями.

Трудно было вообразить, через какие страдания должен был пройти Гу Юнь, чтобы стать тем, кем стал.

В сердце Чан Гэна вдруг вскипела злоба. Почему он не родился на десять лет раньше, чтобы сжимать в руке детскую ладошку, пока маленький Аньдинхоу преодолевает многочисленные беды и несчастья, выпавшие на его долю? По этой причине он всю свою жизнь будет ревновать к Шэнь И.

Словно одержимый, Чан Гэн наклонился вперед, отодвинул разметавшиеся длинные мокрые пряди, а затем бережно и немного робко провел пальцами по шраму, пересекавшему грудь.

— Ауч... — от щекотки у Гу Юня кровь в жилах застыла, и он поспешно отшатнулся. — Я тут с тобой как с разумным взрослым человеком разговариваю, а ты руки распускаешь?

Хриплым голосом Чан Гэн спросил:

— Откуда он у тебя?

Поначалу Гу Юнь не расслышал, поэтому Чан Гэн взял его за руку и начал писать свой вопрос на ладони, делая паузу после каждого иероглифа.

Его слова застали Гу Юня врасплох: сходу тот не мог вспомнить, откуда у него этот шрам.

Чан Гэн протер запотевшее от пара люли цзин и вернул его Гу Юню на переносицу. После чего пристально посмотрел ему в глаза и спросил на языке жестов: «Ифу, давай каждый из нас честно ответит на один вопрос, хорошо?»

Тот нахмурился.

Чан Гэн продолжил: «Ты был глубоко привязан к покойному Императору. Хотелось ли тебе поцеловать его, сжать в объятиях и виском прижаться к виску [2] до конца ваших дней?»

Гу Юня настолько потрясли его слова, что он охрип:

— Чего?

Невольно ему вспомнилось старое, покрытое морщинами скорбное лицо покойного Императора, и его аж передернуло.

«Хорошо. Теперь мой черед. — Чан Гэн очистил сердце и умерил желания, затем продолжил: — А мне хочется».

Гу Юнь онемел.

До него не сразу дошел смысл этого «А мне хочется». Не успело потрясение от первоначального вопроса пройти, как тело снова покрылось мурашками, волоски встали дыбом, будто у ежа.

«Не могу вспомнить ни единого мгновения, когда мне бы этого не хотелось. Даже во снах, особенно теперь... Этим мои желания не ограничиваются, но тут мне лучше остановиться, чтобы не оскорблять ифу непристойностями».

Чан Гэн закрыл глаза, чтобы больше не видеть Гу Юня, и продолжил на языке жестов: «Если бы я не погряз так глубоко, разве использовал бы я слова "впал в безумство"?»

Гу Юнь поперхнулся, задохнувшись от гнева, и надолго потерял дар речи. Только спустя какое-то время он сухо произнес:

— ... тебе следовало читать больше сутр с монахами.

Чан Гэн продолжил: «Если бы ты дал мне этот совет пять лет назад, то, возможно, удалось бы преодолеть мое увлечение и избежать этого разговора».

Слишком много дней и ночей минуло, слишком много кошмаров и несчастий Чан Гэн переживал, снова и снова, раз за разом повторяя имя Гу Юня. Он постоянно пытался утолить жажду отравленным вином.

Уже слишком поздно.

Аньдинхоу бросало то в жар, то в холод, он все никак не мог прийти в себя, потрясенно размышляя: «Пять лет назад, я-то думал, что ты всего лишь мелкий паршивец, у которого молоко на губах не обсохло!»

«Тогда мой следующий вопрос, — спросил Чан Гэн, плотно зажмурившись. — Я отвратителен ифу?»

Гу Юнь долго молчал. Ресницы Чан Гэна подрагивали, пальцы непроизвольно теребили рукава. Физическая реакция Гу Юня на его слова была однозначной: от ужаса он покрылся гусиной кожей.

Быть может, Гу Юнь понимал, что у него на сердце, но вряд ли когда-либо поймет его желания.

Чан Гэн услышал плеск воды. Гу Юнь вышел на берег и накинул на себя одежду.

Затем вздохнул, протянул руку и, погладив Чан Гэна по плечу, уклончиво и спокойно ответил:

— Ты же знаешь, что это невозможно.

Уголки губ Чан Гэна слегка изогнулись. Возможно, он пытался изобразить беззаботную улыбку, но у него не вышло. Он едва заметно шевельнул губами:

— Я понимаю и не буду усложнять ифу жизнь.

Гу Юнь присел рядом. Спустя несколько долгих минут, пока Гу Юнь приходил в себя после их разговора, он уже раскрыл было рот, чтобы заговорить, но промолчал.

Внезапно он почувствовал, как странный порыв ветра будто острыми иглами ударил в спину. Стоявшая сбоку чарка отразила отблески металла. Гу Юнь не успевал уклониться, но Чан Гэн быстро отреагировал и бросился к нему.

Стоило ему крепко обхватить руками Гу Юня, повалив его на бок, как острое обоняние маршала почуяло едва уловимый запах крови.

Побелевший от пара кончик смертоносной стрелы надвое распорол цзяньца на поясе Чан Гэна и задел его длинный рукав, обнажив кровоточащую рану.

Чан Гэн поднял голову. Где-то рядом с мирным горячим источником блеснуло металлом оружие. Там стоял наемник в легкой меховой накидке!

От Северного гарнизона до источников было всего пять ли пути, даже если не скакать во весь опор, подмога скоро прибудет. Откуда взялся этот наемный убийца?

Несмотря на то, что первая попытка не удалась, нападавший не собирался так просто сдаваться.

Закатное солнце неторопливо скрылось за горизонтом загородных земель [3], когда человек в легкой меховой накидке, выпустивший стрелу, перемахнул через ограду.

И тут же снова в мгновение ока возник перед ними, перемещаясь по воздуху при помощи парового двигателя в ботинках. Теперь Гу Юнь оттолкнул Чан Гэна в сторону, а затем потянулся и извлек из-под маленького столика с вином стальной меч. И тут же отразил два удара убийцы.

Гу Юнь оттачивал свое умение обращаться с мечом, голыми руками сражаясь против железных марионеток. Даже когда легкая броня сжигала весь цзылюцзинь, он не обращал на это внимания — ему не нужна была поддержка топлива для сражения. Впрочем, после двух ударов Гу Юнь ошеломленно отступил. Его руки задрожали, будучи не в силах удержать стальной меч.

Чан Гэн сразу понял, что это неспроста. Он крепко схватил Гу Юня за запястье, направляя державшую меч руку, и яростным точным ударом зарубил нападавшего. Когда лезвие меча прорезало железную маску, войдя под челюстью, хлынула кровь.

Чан Гэн не удостоил поверженного врага взглядом. Его пальцы снова скользнули на запястье Гу Юня, считая пульс. Затем он тихо произнес:

— Тебя отравили.

Гу Юнь почувствовал онемение в груди; сердце стучало, как бешеное. Он застонал, не в силах сделать вдох. Вскоре онемение охватило все тело, и теперь этот человек, который и без того не мог ясно видеть и слышать, занервничал.

— Ерунда, — часто и тяжело дыша, сказал Гу Юнь. — Боюсь, это еще не конец. Ты...

Не успел он накаркать новые беды, как на стене появились десятки людей в легкой броне. Это привлекло внимание стражи, охранявшей купальни, вынудив их присоединиться к заварухе.

Никто не знал, что на уме у убийц в легкой броне. Их ничуть не смутило провалившееся покушение, и вместо того, чтобы отступить, они на свою погибель, точно рой дикий пчел, бросились на стражу.

Поместье Аньдинхоу охраняли солдаты, пережившие на поле брани множество побед и поражений; эти воины не шли ни в какое сравнение с обычными телохранителями. Они нападали и отступали с потрясающей точностью, легко маневрируя. Чан Гэн окинул взглядом поля боя, где победитель был очевиден, и помог Гу Юню опереться на свое плечо.

— Ифу...

Гу Юнь прижал палец ко рту и похлопал его по плечу. Затем бережно придержал его раненную руку и жестом попросил сначала позаботиться о себе.

Чан Гэн проигнорировал его предложение — поднялся на одно колено и снова взял Гу Юня за запястье. К тому моменту его пульс уже пришел в норму. Чан Гэн попытался успокоить себя тем, что организм Гу Юня сродни горшку с лекарствами [4], а его устойчивость к ядам гораздо выше, чем у обычного человека.

Так просто его не вырубить. Возможно, пока он отмокал в горячей воде, эффект его и настиг.

Тотчас же раздался громкий шум во внутреннем дворе. Содрогнулась вся горная усадьба. Даже полуглухой Гу Юнь услышал шум.

Битва была недолгой. Вскоре покушавшиеся на жизнь маршала убийцы были повержены прекрасно обученными стражниками из поместья. Стоило командиру стражи отдать приказ арестовать их, как нападавшие разом проткнули золотые коробочки в легкой броне, и те взорвались.

Гу Юнь прищурил свои бесполезные глаза и понизил голос:

— Солдаты-самоубийцы...

Отдав подчиненным приказ потушить огонь, командир стражи подбежал к Гу Юню:

— Ваш подчиненный подвел вас. Прошу Аньдинхоу и Его Высочество отступить.

Его не удостоили ответом — разум Гу Юня витал где-то далеко отсюда.

В одно короткое мгновение выцветшие воспоминания давних лет кровавыми брызгами вырвались на поверхность и пробудили череду давно забытых образов, которые впились в разум когтями, с надменным видом скаля острые зубы.

В тот год небо над Гуаньвай несло за собой кровавые помыслы. От черной железной брони рябило в глазах, куда ни посмотри, вокруг были лишь угрюмые разоренные степные пастбища с кружившими в небе стаями черных грифов. Стоило лошади сделать пару шагов в высокой траве, как под ее копытами оказывались обглоданные зверями непогребенные кости.

Маленького Аньдинхоу, тогда еще не достававшего до стола, строго наказывали за любую провинность. Отец заставлял его стоять в позе всадника и лишал завтрака. При виде раскорячившегося мальчика проходившие мимо солдаты не могли удержаться от смеха, заставляя его сдерживать слезы. С ранних лет он рос чересчур гордым и скорее умер бы, чем позволил кому-то увидеть, как он плачет.

К тому времени война закончилась, цзылюцзиневая дань от восемнадцати варварских племен уже поступила в государственную казну, а их богиня стала второй женой [5] Императора. Ничто не предвещало беды...

Как вдруг патрульный рядом с маленьким Гу Юнем повалился на землю. Ни с того ни с сего. Патрульный носил тяжелую броню и не имел на теле видимых ран. Один за одним солдаты в лагере падали на землю, а воздух сотрясали призывы к убийству. Гу Юню прежде не доводилось наблюдать столь чудовищного зрелища. Обезумев от страха, ребенок ненадолго впал в ступор, а затем инстинктивно потянулся к оружию.

Но был слишком мал и даже двумя руками не смог поднять самый легкий меч.

Отряд нападавших также состоял из бесстрашных воинов в легкой броне. Они были быстрее ветра и дрались как демоны. Один из солдат гарнизона, который еще недавно подтрунивал над сыном маршала, теперь подобно умирающей птице никак не мог подняться и из последних сил закрыл маленького Гу Юня своим телом.

Годы спустя он прекрасно помнил, как широко открытыми от ужаса глазами смотрел на то, как враги расправляются с солдатами из гарнизона точно со скотом на скотобойне. Как их люди погибали один за другим в кровавой мясорубке. Он прекрасно помнил, как что-то ударило в спину и от резкой боли сжалось сердце.

Вскоре боль притупилась. Постепенно конечности потеряли чувствительность, звуки и цвета померкли, все исчезло. Сознание поплыло, не оставалось ничего, кроме биения сердца, а потом он понял, что не может дышать...

И в ту секунду, когда мальчик уже почти потерял сознание, он услышал, как невообразимо громкие звуки потрясли небо и всколыхнули землю — на помощь прискакала дочь Императора, окружившие их враги начали подрывать себя вместе с броней.

Чан Гэн потряс его за плечо:

— Ифу!

Отрешенный взгляд Гу Юня наконец сфокусировался, и он прошептал:

— На еще не сгоревших трупах есть татуировка с головой волка?

Чан Гэн спросил:

— Что?

Пораженный командир внезапно поднял голову. В то время Гу Юнь был совсем ребенком, зато у стражников поместья остались об этом инциденте гораздо более отчетливые воспоминания.

— Аньдинхоу думает, что...

— Проверь, как только огонь потухнет, — с каменным лицом приказал Гу Юнь. — А что касается того, кто пытался меня отравить...

Когда он почувствовал, что действие яда на организм заметно ослабло, то, опираясь на Чан Гэна, поднялся на ноги.

Рука его была холодной, как у трупа. Чан Гэн вздрогнул. Гу Юнь тут же ослабил хватку, словно пытаясь избежать любого физического контакта.

Гу Юнь с растерянным видом шагнул вперед. Поскольку люли цзин вдребезги разбилось во время нападения, а видел он плохо, то маршал едва не свалился в горячий источник. Чан Гэн почти никогда так сильно не переживал. Он мгновенно подбежал к Гу Юню, и, никого не слушая, обнял его сзади и довел до покоев.

Поскольку тот все еще витал в облаках, то не стал уклоняться от прикосновения.

Чан Гэн помог ему зайти в комнату и закутал в тонкое покрывало. Он как раз собирался снова измерить его пульс, когда Гу Юнь внезапно попросил:

— Подай мне лекарство.

Чан Гэн нахмурился:

— Нет, твое тело еще...

Гу Юнь резко побледнел и повысил голос:

— Я сказал, подай мне лекарство.

Чан Гэн замер, интуиция подсказывала ему, что Гу Юнь по-настоящему в ярости.

На его невозмутимо-холодном лице проскользнула печаль. Мощь армии из тысяч солдат в железной броне отражалась в его слепых глазах. На мгновение этот привлекательный мужчина превратился в ожившую статую демона, но вскоре иллюзия развеялась.

И Гу Юнь быстро пришел в себя, выражение его лица смягчилось. Он потянулся и, блуждая в потемках, наугад поймал в воздухе руку Чан Гэна и мягко погладил его по запястью.

— Сначала позаботься о своей ране, а потом принеси мое лекарство. Когда это ты стал таким непослушным, а?

Чан Гэн смолчал, но перед уходом раздраженно пнул дверной косяк.

Тем временем, над светящейся ночными огнями столицей нависла куда более опасная и неожиданная буря.

На одной узкой столичной улочке старик с редеющими волосами окинул прощальным взглядом лежавшую на столе написанную кровью предсмертную записку, а затем повесился на поперечной балке собственного дома. Оставшиеся годы его жизни угасли подобно свече на ветру [6].

Не успевший прийти в себя Гу Юнь забыл приказать командиру стражи проследить за тем, чтобы о неудавшемся покушении никто не узнал. Горячие источники и Северный гарнизон соседствовали, поэтому слухи разлетелись практически мгновенно.

Командующий Северного гарнизона, расположенного в пригороде столицы, Тань Хунфэй принадлежал к старой гвардии Черного Железного Лагеря. Узнав о том, что на подконтрольной территории, прямо у него под носом, совершено покушение на маршала, он пришел в ярость и созвал гарнизонные батальоны со всей округи, чтобы лично провести тщательное расследование.

Невозможно было замять событие такого масштаба. Вскоре вести о покушении разнеслись далеко отсюда, и это было только начало.

Через день к Гу Юню вернулись зрение и слух. Когда он осознал свою оплошность, то было слишком поздно — отряд Тань Хунфэя уже ворвался в столицу.

Генерал Тань вынудил правителя столичной округа, рыльце у которого было в пушку, перетряхнуть весь город в поисках подозрительных чужеземцев. Стоило гонцу, посланному Гу Юнем, чтобы отозвать Тань Хунфэя, спуститься с лошади, как неожиданно всплыла та загадочная предсмертная записка и застучали барабаны.

Гонец не осмелился сам войти в дом правителя столичной округа, поэтому в спешке попросил слуг пригласить нужного ему человека. Кто же мог знать, что здесь царил такой бардак, что только после крайне долгого ожидания наконец нашелся кто-то, кто впустил его внутрь.

Не успел гонец открыть рот, как командующий Северного гарнизона Тань Хунфэй резко вскочил с места, пугающе вытаращил глаза и с такой силой ударил ладонью по столу, что земля под ним едва не растрескалась. В результате чего с головы до смерти перепуганного правителя столичного округа Чжу едва не слетел форменный головной убор.

Тань Хунфэй рявкнул:

— Ты вообще кто такой?! А ну-ка повтори!

Мужчина средних лет, который двумя руками сжимал написанную кровью предсмертную записку, четко выговаривая каждое слово, ответил:

— Этот простолюдин — владелец пекарни на улице Миньсян в восточном пригороде столицы. Мой пожилой приемный отец [7], старший дворцовый евнух У Хэ, служил еще при дворе Императора Юань Хэ. Много лет назад, пытаясь избежать беды, он инсценировал собственную смерть. К счастью, ему самому удалось выбраться из дворца. С тех пор он скрывался среди простонародья. Несмотря на это много лет спустя его в итоге обнаружили разбойники и воры. Прошлой ночью, не желая бросать тень на свою семью, старик покончил с собой. Этот простолюдин мал точно светлячок, хрупок как травинка, его ничтожная жизнь не достойна упоминания. Но все же мой покойный отец оставил записку, желая пролить всему миру свет на совершенную чудовищную несправедливость!

Интуиция подсказывала правителю столичного округа Чжу Хэну, что затронут вопрос чрезвычайной важности, поэтому он громко и поспешно перебил его:

— Смутьян! Да как ты смеешь нести подобный вздор?! За убийство третьего принца старшего дворцового евнуха У Хэ сразу же бросили в темницу, а потом казнили путем разрубания по пояснице. Ты что намекаешь на то, что храм Дали ложно обвинил его?

Мужчина низко склонил голову и продолжил:

— Этот простолюдин держит в руках предсмертную записку, написанную кровью его отца. Сейчас я предстал перед вами и в моих словах нет ни капли лжи!

Евнух У Хэ брал взятки, а потом разум его словно помутился и, вступив в сговор с потерявшей расположение Императора супругой, он организовал убийство третьего принца. Эту тему горячо обсуждали в то время, когда Гу Юнь еще жил во дворце, а ветераны Черного Железного Лагеря тогда все бы отдали за то, чтобы разорвать труп старого спятившего евнуха на десять тысяч частей.

Лицо Тань Хунфэя помрачнело:

— Господин Чжу, давайте выслушаем этого человека.

Гонец Гу Юня чувствовал, что дело принимает опасный оборот, поэтому следуя наказу «не дай Тань Хунфэю влезть в неприятности», тот немедленно доложил:

— Генерал Тань, Аньдинхоу просит вас немедленно вернуться в гарнизон.

Чжу Хэн охотно поддакнул:

— Да, генерал Тань, пожалуйста, возвращайтесь в свой гарнизон. А с преступниками я разберусь сам и сразу же пошлю вам весточку, как...

И вдруг стоявший на коленях мужчина средних лет заговорил:

— Этот простолюдин желает обвинить покойного Императора Юань Хэ в том, что под влиянием коварной северной маньской супруги он использовал подлые методы, чтобы навредить своим верным подданным...

Примечания:

1. 半夜三更

bànyè sāngēng

средь ночи в третью стражу (обр. в знач.: глубокой ночью)

2. 耳鬓厮磨

ěrbìnsīmó

прижиматься ухо к уху, висок к виску (обр. в знач.: быть в тесной близости, жить в теснейшем общении)

3. 甸地

diàndì

загородные земли (за пригородами столицы, при дин. Чжоу)

4. 药罐子

yàoguànzi

1) горшок для варки лекарств

2) горшок с лекарствами (обр. о человеке, любящем чрезмерно употреблять лекарства или вечно больном)

5. 贵妃

guìfēi

1) стар. государева супруга второго класса

2) вторая жена императора

6. 风烛残年

fēngzhúcánnián

оставшиеся годы жизни подобны свече на ветру (обр. в знач.: жизнь может оборваться в любой момент)

7. 养父

yǎngfù

приёмный отец (официальное усыновление)

Глава 55 - Летний зной скрылся на западе

Родина и государство, ненависть и обида — перед ним была та развилка, где вне зависимости от того, что он выберет, нельзя оглядываться назад.

____

Все присутствующие потрясенно замерли.

Наконец гонец вспомнил о порученной ему миссии и сухо произнес:

— Генерал Тань, Аньдинхоу...

— Заткнись! — громко закричал Тань Хунфэй, свирепо вытаращив на него свои огромные как колокол бычьи глаза, а затем повернулся к коленопреклоненному мужчине. Его кадык напрягся, каждый волосок на теле встал дыбом, когда он спросил: — Что ты сказал? Давай поточнее. Каких преданных подданных?

Мужчина средних лет поднялся на ноги. Его побледневшее больное лицо представляло собой довольно жалкое зрелище, но тем не менее слова полны были решимости:

— Двадцать лет назад маньские племена пострадали от стихийного бедствия. Амбиции их правителя — Лан-вана [2] — оказались настолько велики, что он собрал войско и вторгся в Великую Лян. При помощи Черного Железного Лагеря старый Аньдинхоу стабилизировал ситуацию на северной границе. Побежденные ланы [3] смиренно склонили перед ним головы, послав дань и двух сестер-богинь в императорский дворец. Прежний Император Юань Хэ сделал старшую из сестер своей второй женой, а младшей присвоил титул цзюньчжу [4]. Ее приняли в услужение при дворе в надежде выдать потом за отпрыска королевской крови.

— Никто не ожидал, что эти красавицы затаили в душе недоброе. Сначала они подделали письма старого Аньдинхоу к Лан-вану, обвинив его в том, что после окончания войны маршал угрожал восемнадцати племенам, тайно вымогая у них цзылюцзинь и присваивая его себе. При помощи темных искусств они смутили разум покойного Императора и его приближенных, денно и нощно вбивая клин между дружескими чувствами правителя и его подданного Гу...

Достаточно было всего нескольких предложений, чтобы правитель столичного округа Чжу побагровел от злости, буквально взорвался от гнева и немедленно закричал:

— Стража! Этот смутьян несет вздор и посмел очернять имя покойного государя! Схватить его!

Тань Хунфэй вытаращил глаза и прорычал:

— Пусть только попробуют!

Тотчас же все пришедшие с ним солдаты северного гарнизона выхватили оружие. Их мечи сияли ярче снега, а от одного взгляда на зверей, выгравированных на серебряных доспехах, бросало в холод. Казалось, вот-вот узоры на доспехах оживут и разорвут всех врагов.

Ярко-багровое лицо Чжу Хэна смертельно побледнело. Ученый муж, призвав последние капли смелости, дрожащим голосом спросил:

— Тань Хунфэй, ты, что, пытаешься поднять восстание?

Тань Хунфэй холодно усмехнулся и в ответ лишь фыркнул, развернулся и широкими шагами подошел по каменным ступеням прямо к простолюдину. Затем воткнул свой огромный меч в каменную плитку в полу, который теперь возвышался подобно железной башне, и обратился к простолюдину:

— Говори. Что произошло дальше?

Тот подчинился его приказу.

— Как генералу уже известно, младший Аньдинхоу тогда был еще юн и родителям не с кем было оставить его в поместье. Поэтому, когда ситуация на границе нормализовалась, старый Аньдинхоу, посоветовавшись с принцессой, решил взять его с собой в гарнизон.

Глаза Тань Хунфэя загорелись пониманием. Слова простолюдина пробудили к жизни давние воспоминания. Для него это было как вчера. Прославленный маршал Гу тогда был непослушным мальчиком, который вечно доставлял всем неприятности и совершенно никого не боялся. Кроме старого Аньдинхоу и старшей принцессы никто не мог на него повлиять, и родители опасались, что в их отсутствие ребенок совсем распоясается. Им ничего не оставалось, кроме как взять его с собой.

Тань Хунфэй подтвердил:

— Верно, так все и было.

Тогда мужчина продолжил свой рассказ:

— Коварная злодейка увидела в этом поступке возможность оговорить старого Аньдинхоу. Она заявила, что раз маршал взял с собой единственного сына, то, значит, замышляет что-то по-настоящему грандиозное. Возможно, хочет разделить страну на Восток и Запад и править наравне с Императором. Императора Юань Хэ совершенно околдовали их речи. Он возненавидел старого Аньдинхоу, но в то же время понимал, что для победы над северными варварами Черному Железному Лагерю хватит и тридцати кавалеристов в железной броне. Он не знал, что делать.

Тань Хунфэй возмутился:

— Что за вздор?!

Выражение лица мужчины ничуть не изменилось от его выкрика, и он спокойно продолжил рассказ:

— К тому времени красавица-супруга вместе с еще одним предателем придумала коварный план. Они поручили старшему дворцовому евнуху У, моему покойному приемного отцу, под предлогом подкрепления для северного гарнизона внедрить в армию тридцать бесстрашных солдат-самоубийц и двух последователей темного пути, чтобы совершить убийство. Чтобы никто не раскрыл их злодейский план раньше времени, они приказали солдатам-самоубийцам вытатуировать на груди волчью голову и притвориться варварами.

Дыхание Тань Хунфэя становилось все тяжелее.

Никто не ожидал диверсии. Тогда им казалось, что тридцать солдат-самоубийц, ворвавшиеся в их ряды, буквально свалились с неба. Сначала враги подло добавили им в воду и пищу сильный яд, вызвавший паралич, а затем переоделись в легкую броню и неожиданно напали на своих «соратников». Поскольку в гарнизоне видеть солдат в черной легкой броне было делом обыденным, то атака действительно застала всех врасплох...

Тань Хунфэй пробормотал:

— Точно. Правду говоришь. Тогда я был всего лишь помощником военачальника, но как вчера помню, что солдат в легкой броне было ровно тридцать человек.

Старому Аньдинхоу хватило тридцати солдат в тяжелой броне, чтобы растоптать восемнадцать варварских племен, а эта хитрая женщина вернула ему должок при помощи тридцати солдат в легкой броне. И тем самым заставила содрогнуться непобедимый Черный Железный Лагерь и даже сумела ранить единственного наследника маршала Гу.

Тань Хунфэй неожиданно засмеялся:

— Да уж, это самое постыдное поражение за все время существования Черного Железного Лагеря, а! Я хорошо помню тот день. Старый Аньдинхоу как раз отправился патрулировать границу, а Ее Высочество принцесса с самого раннего утра плохо себя чувствовала и не брала в рот ни капли воды, ни зернышка риса. Если бы не это обстоятельство, то возможно, пострадал бы не только маленький Аньдинхоу, верно?

Командующий северным гарнизоном в ярости еще глубже вогнал свой длинный меч в землю, от силы удара земля и камень пошел трещинами:

— Разгневанная принцесса настаивала, что в лагерь проникли предатели. Более десяти моих братьев, с которыми я бок о бок сражался на границе, не избежали подозрений. Они были ни в чем не виноваты, но правосудие решило иначе. Беднягам даже не дали объясниться. Им ничего не оставалось, кроме как снять броню и вернуться для наказания в столицу... Долгие годы я молчаливо презирал ее за этот поступок. Я думал, что любовь к сыну лишила ее разума... А оказалось, она была права...

Глаза Тань Хунфэя неожиданно наполнились слезами. Он не стал их утирать, но и не разрыдался. Старый солдат замер подобно железной крепости и только иногда всхлипывал, словно от нестерпимой боли.

Плачущий темнолицый [5] владыка загробного мира [6] совершенно поразил Чжу Хэна. Потрясение было настолько велико, что умерило его гнев, который сменился легким раздражением.

Голос правителя столичного округа Чжу невольно смягчился, когда он произнес:

— Это дело особой важности, затрагивающие многих. Тут опасно верить только одному человеку. Генерал Тань, пожалуйста, подумайте как следует.

Тань Хунфэй пришел в чувство. По правде говоря, он верил истории простолюдина где-то на восемь из десяти. В тот злополучный год именно Тань Хунфэй отвечал за оборону северного гарнизона, поэтому никто лучше него не знал, насколько неприступны были его укрепления.

Гу Юнь всегда с уважением относился к старой гвардии Черного Железного Лагеря, даже рекомендовал Тань Хунфэя на должность главнокомандующего северным гарнизоном, но тот так и не смог простить себе груз собственной вины, которую не с кем было разделить, за ту историю с внезапной атакой.

Тань Хунфэй посмотрел на Чжу Хэна и заскрежетал зубами. Он опустил голову и спросил у простолюдина:

— И правда. У тебя есть доказательства?

Мужчина склонил голову и достал из внутреннего кармана написанное кровью письмо:

— Мой покойный отец собственноручно написал это письмо. Тело его доставлено ко входу в этот дом. Прочтя его, генерал поймет, действительно ли перед ним тело У Хэ и можно ли верить моим словам.

Чжу Хэн нахмурился, но Тань Хунфэй уже отдал своим солдатам приказ забрать труп.

Вскоре во двор внесли труп мужчины, больше напоминавший сухое дерево. Смерть в петле едва ли можно было назвать мирной: щеки мертвеца распухли, язык вывалился, из-за синяков шея стала пугающего синего цвета, как у призраков. Тань Хунфэй окинул труп беглым взглядом и сразу же отвернулся, словно не вынеся мрачного зрелища:

— Я помню, что в уголке глаза у старого евнуха был шрам в форме треугольника...

Простолюдин на коленях подполз к трупу и отодвинул в сторону его седые волосы. На покрытом морщинами лице в уголке глаз мертвеца действительно имелся старый шрам в форме треугольника.

Не слышно было ни вороны, ни воробья [7]. От лица Чжу Хэна отлила кровь. Он резко вдохнул воздух и поднял руку, чтобы поправить на голове форменный головной убор, накренившийся набок после того, как генерал Тань ударил по столу. Руки ученого мужа дрожали, когда он спросил:

— И что потом?

Стоявший на коленях мужчина ответил:

— К счастью, Небеса благоволили к маленькому Аньдинхоу и не дали ему умереть. Позже, когда Император наконец скинул с себя чары этой женщины, то глубоко пожалел о своем поступке. И в тайне избавился от обоих сестер-варварок, а маленького Аньдинхоу осыпал нескончаемыми милостями, даже забрал к себе во дворец, чтобы лично о нем заботиться. Пусть маньскую женщину приговорили к казни за ее преступления, ее сообщник, который подал Императору ту ужасную идею, остался при дворе. Злодей боялся, что семья Гу останется в фаворе у правителя, поэтому объединил усилия со старшим дворцовым евнухом У, чтобы окончательно извести маленького Аньдинхоу.

Чжу Хэн заметил:

— Когда дело касается дворцовых интриг, тебе стоит тщательнее обдумывать свои слова.

Мужчина лишь громко рассмеялся:

— Благодарю за совет. В молодости этот простолюдин был простым земледельцем на северной границе. На протяжении целых поколений наша семья страдала от набегов варваров. Мои родители, братья и сестры погибли от их руки. Только старый Аньдинхоу заступился за нас и отомстил. Пусть этот простолюдин не обладает высоким положением, но много лет выносил унижения и заботился о старом евнухе не ради денег или личной выгоды, а в ожидании этого дня!

Тань Хунфэй уже устал удивляться, от пережитого его чувства немного притупились:

— В тот год умер Его Высочество третий принц...

— Да, — согласился мужчина. — Старший дворцовый евнух У Хэ добавил невидимый глазу яд в паровую лампу маленького Аньдинхоу. У Хэ утверждал, что маленький Аньдинхоу в детстве души не чаял в этой лампе, ярко разжигал ее перед сном и часто оставлял включенной на ночь. В результате корпус лампы настолько нагревался, что о него можно было сильно обжечься. Нанесенный яд естественным образом таял и попадал в воздух, а потом и в легкие. Сначала жертву мучила лихорадка и сильный безостановочный кашель. Дети часто болеют с такими симптомами, так что никто бы ничего не заподозрил. Вот только со временем тело слабело и, когда яд поражал внутренние органы, никакое лекарство уже не было способно спасти несчастного.

Казалось, у Тань Хунфэя вот-вот кровь из глаз пойдет.

— Паровая лампа в комнате маленького Аньдинхоу была особенной. Ее абажур был выполнен из цветного стекла семи цветов [8], специально привезенного с Запада. Подобные вещицы стояли невероятно дорого, даже у Императрицы не было такой — только у маленьких принцев и Аньдинхоу. Однажды третий принц случайно разбил свою западную паровую лампу. Он боялся наказания, поэтому не осмеливался просить о помощи. Тогда маленький Аньдинхоу поменялся с ним: тайком склеил осколки чужой разбитой лампы, оставив ее себе, затем накрыл абажур книгой и сделал вид, что ничего не произошло.

— Вы прекрасно знаете, что дальше — третий принц отравился и безвременно погиб совсем молодым. Покойный Император пришел в ярость и приказал провести во дворце тщательное расследование. Предатель выставил старшего дворцового евнуха У Хэ, которого бросили в темницу за убийство принца, козлом отпущения. — Произнеся последнюю фразу, он взмахнул рукавами, отвесил поклон до самой земли и повысил голос: — Этот простолюдин закончил свой рассказ. Благодарю вас за внимание, милостивые генералы и офицеры. Коварный злодей, все эти годы блаженствовавший в безнаказанности и остававшийся на свободе — никто иной как дядя Императора, князь Го!

Чжу Хэна его слова привели в замешательство.

— Как... Как смело с твоей стороны!

Мужчина ответил ему:

— Смелости во мне не больше, чем у дворовой собаки, но душа моя искренне готова покинуть это ничтожное смертное тело!

Чжу Хэн надавил на него:

— Какие у тебя доказательства?!

Мужчина достал ветхое письмо, едва ли не рассыпавшееся от древности:

— Вот ответ на вопрос господина — это тайное послание, отправленное старшему дворцовому евнуху У Хэ дядей Императора. Прочтя его, вы поймете, действительно ли мои слова правдивы.

Письмо мужчина положил на землю и с тяжелым вздохом чуть отодвинулся назад.

— Сегодня я положу конец всем несчастьям и несправедливостям прошлого.

К тому времени, как Тань Хунфэй понял, что что-то с этим человеком не так, было уже слишком поздно: мужчина резко поднялся на ноги и, не дожидаясь ответа, он обернулся и насадился головой прямо на торчавший рядом штырь.

Кровь и мозги брызнули во все стороны. Смерть наступила мгновенно.

В каком-то смысле он оказался еще одним солдатом-самоубийцей.

Тем временем, у Гу Юня на горячих источниках не переставал дергаться глаз.

Хо Дань, командир стражи поместья, стремительно ворвался внутрь и, задыхаясь от паники, запричитал:

— Ан... Аньдинхоу...

Гу Юнь повернулся к нему:

— Что стряслось?

Как только Хо Дань узнал о происшествии в столице, сердце его застучало как бешеное, но не успел он открыть рот, как кто-то с грохотом пинком распахнул дверь.

Вошедший Чан Гэн крепко сжимал в руке деревянную птицу. Крошечное создание раскрыло клюв, ее крылья еще трепетали, а вот голова была отделена от тела. Чан Гэн разломал твердый деревянный корпус, так что механические шестеренки птицы теперь лежали на всеобщем обозрении и впивались в его окровавленную ладонь. Казалось, юноша совершенно не чувствовал боли. Чан Гэн хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, но так и не мог сделать вдох.

В руке он сжимал листок тонкой бумаги, залитой кровью. Ведь как известно, деревянная птичка летит быстрее гонца на лошади. Кое-кто уже послал ему весточку об удивительном происшествии в столице.

Его грудь словно пронзили острым ножом, и кровь вытекала наружу с каждым вздохом. От волнения Чан Гэн смотрел то вверх, то вниз, то поднимал голову, то опускал. Пошатываясь, он подошел к Гу Юню и крепко обнял его.

Командир Хо, все это время стоявший в стороне, испугался:

— Ан...

Гу Юнь махнул рукой в его направлении:

— Старина Хо, выйди.

У командира Хо дернулся кадык. Вроде бы солдат собирался что-то еще сказать, но в итоге просто молча вышел.

Природа наделила несчастного ребенка недюжей силой, Гу Юнь чувствовал, что еще немного и тот сломает ему хребет. Когда командир Хо наконец ушел, он протянул руку и похлопал Чан Гэна по спине:

— В чем дело?

Чан Гэн опустил голову и макушкой уткнулся ему в плечо, вдыхая исходивший от Гу Юня запах лекарств. В прошлом этот запах всегда его успокаивал, а если его терзали кошмары — помогал прийти в себя. Но прямо сейчас Чан Гэн мечтал больше никогда его не чувствовать.

Он закрыл глаза. В голове стучала всего одна мысль: «Я уничтожу всю семью Ли».

Гу Юнь забрал у него скомканную шершавую бумажку и поднес поближе к лицу. От прочитанного мороз прошел по коже. Неожиданно он оттолкнул от себя Чан Гэна и закричал:

— Хо Дань!

Ждавший по ту сторону двери командующий Хо немедля вошел.

Гу Юнь чуть с ума не сошел. Он стоял в растерянности, перед глазами ненадолго потемнело. Его рука дрожала, когда он ухватился за край стола.

— Седлать лошадей. Я должен вернуться в столицу, — Гу Юнь сделал глубокий вдох. — Ты повед... кхе-кхе...

Стоило ему дойти до этой фразы, как у него резко пропал голос. Он прочистил горло:

— Возьми с собой несколько солдат в легкой броне и вставай во главе отряда. Мы должны задержать Тань Хунфэя.

Хо Дань внимательно на него посмотрел:

— Есть!

Гу Юнь уже приготовился облачиться в официальную одежду и легкую броню, когда Чан Гэн схватил его за запястье и спросил:

— Так это правда?

Гу Юнь посмотрел на него. На душе было неспокойно — в глазах отражались гонимые ветром облака.

После долгой паузы, Гу Юнь наконец прошептал:

— Разумеется, нет. Колдовство — это бредни и небылицы, а князь Го всего лишь...

Верный слуга Императора, исполнявший его приказ. А вторая жена Императора и ее сестра — несчастные женщины, потерявшие свою родину, когда их увезли на чужбину.

Правда была всем известна, но никто не решался озвучить ее вслух.

Гу Юнь оттолкнул его руку:

— Нас ждут смутные времена. Тебе лучше не возвращаться сразу в столицу, а задержаться тут на пару дней...

Чан Гэн отказывался его отпускать:

— Тогда выходит, все, кроме колдовства и козней князя Го, было правдой? И ты знал? Ты всегда это знал?

Гу Юнь уже начал выходить из себя:

— Который сейчас час? Вместо того, чтобы мешаться под ногами, отойди в сторону!

Чан Гэн едва не перебил его, когда тихим голосом спросил:

— Зачем тогда ты ради него вкладывал всю душу и силы в защиту границ этой обреченной страны? Зачем постоянно шел на компромиссы, снова и снова прогибаясь под его требования? Зачем ты усыновил меня? Зачем растил и заботился обо мне столько лет?

По сравнению с грозным криком Гу Юня его шепот звучал точно шорох падающего снега, но каким-то таинственным образом стоило словам сорваться с его губ, как человек, которому предназначались его речи, четко услышал каждое слово.

Сердце Гу Юня сжалось.

Губы Чан Гэна побледнели, его взгляд прожигал собеседника:

— Ифу, зачем?

В горле у Гу Юня застрял комок. Он не знал, как и с чего тут начать.

Честно говоря, он и сам ничего не знал о дворцовых интригах и всегда думал, что его травма была случайностью. Его годами мучило чувство вины за то, что он не смог защитить А-Яна. Он мог лишь наблюдать за тем, как его друг угасает в стенах внутреннего дворца.

До тех пор... пока ему не приказали конвоировать наследника княжеского дома Цзялая Инхо. Именно этот бесчестный человек и поведал ему, что секрет яда был известен лишь богине варваров. На протяжении многих поколений она единственная хранила его, не посвящая даже соплеменников. Инцидент с тридцатью воинами в легкой броне, так дорого обошедшийся Черному Железному Лагерю, как оказалось, не имел никакого отношения к диким северным варварам.

Родина и государство, ненависть и обида — перед Гу Юнем была та развилка, где вне зависимости от того, что он выберет, нельзя будет повернуть назад.

Не было числа тем скрытым мотивам и обстоятельствам, что невозможно озвучить вслух при посторонних. В конце концов Гу Юнь решил не говорить ничего и просто с силой оттолкнул руку Чан Гэна, собрал волосы и надел броню.

У каждого главнокомандующего в груди бьется сердце, но, к сожалению, оно отлито из чугуна.

Гу Юнь спешил изо всех сил. Его отряд из сотни воинов нельзя было назвать бесполезным, но в итоге они все равно опоздали.

Когда Хо Дань в холодном поту бросился к стенам Императорского города [9], он был поражен, услышав, что северный гарнизон поднял мятеж, императорскую гвардию в срочном порядке мобилизовали, девять ворот городской стены были запечатаны и во дворце царил настоящий хаос.

— Конец 2 тома —

Примечания:

1. Летний зной скрылся на западе. В «Путешествие на Запад» (Один из четырёх классических романов на китайском языке. Написан в 1570 году. Автор У Чэнъэнь) написано: С наступлением осени свет и тьма стали столь скоротечны. Время летело так быстро, я не успевал насладиться пением цикад в первый месяц осени. Летний зной скрылся на западе.

2. 狼王 - Лан-ван - Король Волков. Лан - волк.

3. 狼 - láng - уст. ланы (некитайские племена в Гуандуне и Гуанси)

狼人 - lángrén - жестокий, безжалостный человек; человек-волк

1) Западная легенда гласит, что в полнолуние человек становится волком, причиняя вред человеку или животному, но однажды днем превращается в человека. Причина появления оборотня неизвестна, говорят, что он унаследован или укушен оборотнем.

2) Одно из этнических меньшинств в Китае. Живя на границе между Гуандун и Гуанси, ходят слухи, что у него жесткий характер.

4. 郡主 - jùnzhǔ - ист. цзюньчжу (принцесса, великая княжна)

5. 黑脸 - hēiliǎn - театр. чёрное лицо (грим справедливого чиновника)

6. 阎王 - yánwáng; yánwang - миф. Янь-ван, владыка ада (загробного мира)

7. 鸦雀无声 - yāquèwúshēng - не слышно ни вороны, ни воробья (обр. в знач.: (царит) мертвая тишина, (стоит) гробовое молчание)

8. 七彩 - qīcǎi - цветной, семь основных цветов (красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, синий, голубой, фиолетовый

9. 皇城 - huángchéng - Императорский (Запретный) город (напр. центральная часть Пекина)

Глава 56 - Гром

Никто больше никогда не назовет его своим сыном или наследником.

____

Чан Гэн побежал за ним следом:

— Ифу, постой!

Гу Юнь уже был в седле и смотрел на него сверху вниз. Боевой конь обладал таким же нетерпеливым нравом, как и его хозяин: даже с натянутыми поводьями животное беспокойно переминалось на месте.

Кровь отхлынула от лица Чан Гэна и, казалось, вся прилила к его ладони, пачкая рукав. Всем своим видом он напоминал оживший портрет в стиле Баймяо [1].

Будто он надел маску и скрыл под ней всю боль, что отражалась на его лице совсем недавно.

— В случае если господину Хо не удастся сдержать генерала Таня, то, приехав в столицу, ифу вызовет огонь на себя.

Гу Юнь приподнял тонкую длинную бровь и собирался высказаться, но Чан Гэн его перебил:

— Хотя я вижу, что, даже понимая, что тем самым он навлечет на себя беду, ифу отправится в столицу, поскольку императорская гвардия [2] не в состоянии остановить северный гарнизон. Сейчас никто, кроме ифу, не сможет ничего сделать с генералом Танем. Если в столице поднимется восстание, невозможно будет даже представить, какие будут последствия.

Чан Гэн сделал глубокий вдох и протянул к нему окровавленную руку.

— Если Император тебя арестует, то внесет разлад в ряды всего высшего военного командования Великой Лян. Боюсь, что это может привести к катастрофе. Прошу ифу оставить мне свой личный знак, чтобы успокоить людей.

На лице Гу Юня расцвело изумление. Ребенок, за благополучие которого он переживал всем сердцем, вдруг показался ему совсем незнакомым.

Люди — многогранные существа. Бывает, что на публике человек, сохраняя вид крайне величественный, способен во всеуслышание бросить вызов ветру и тучам [3]. Однако, стоит ему оказаться среди домочадцев, как он тут же превращается в невежественного ребенка, которому неведомо, что такое голод и холод.

Хотя Чан Гэн с каждым годом все меньше походил на непочтительного к старшим ребенка, постоянно звавшего его «Шилю», и несмотря на то, что они все больше отдалялись, юноша по-прежнему полагался на маленького ифу... И в глубине своего сердца благоговел перед ним. Просыпаясь посреди ночи, Чан Гэн страдал от прорастающих глубоко в душе страстных желаний, которые смешивались с привязанностью к Гу Юню, и был не в силах выразить свои чувства. Это походило на любовь к отцу или названному старшему брату и оттого казалось запретным.

Но со временем восточный ветер окончательно развеял последние остатки этой детской привязанности.

Чан Гэн понял, что отныне будет одинок. Никто не примет его, никто не последует за ним по выбранному пути.

Никто больше никогда не назовет его своим сыном или наследником.

Гу Юнь неторопливо достал из кармана свою личную именную печать и бросил ее Чан Гэну, строго наказав:

— Это, конечно, не Жетон Черного Тигра, но мои былые соратники должны ее узнать. Возможно, она тебе пригодится. В крайнем случае... ты можешь обратиться к командиру старой гвардии генералу Чжуну.

Даже не удостоив печать беглым взглядом, Чан Гэн сразу положил ее в рукав и, кивнув, равнодушно ответил:

— Понятно. Ифу может не беспокоиться.

Как только он договорил, Гу Юнь безжалостно пришпорил коня и помчался в столицу.

Чан Гэн долго смотрел ему вслед — до тех пор, пока фигура не скрылась за горизонтом. Тогда он прикрыл глаза и с нежностью прошептал:

— Цзыси...

Стоявший неподалеку стражник не расслышал его слов и переспросил:

— Ваше Высочество что-то сказали?

Чан Гэн повернулся к нему:

— Приготовь бумагу и кисть.

Стражники побежали за ним:

— Ваше Высочество, ваша рука...

Услышав оклик, Чан Гэн остановился и схватил забытую Гу Юнем флягу с вином, а затем с непроницаемым выражением лица вылил весь крепкий алкоголь на руку. У него снова пошла кровь. Тогда Чан Гэн спокойно достал платок и перевязал рану.

Тем временем в столице никто не мог представить себе, что смерть старшего дворцового евнуха поднимет такую большую волну.

Тань Хунфэй дал волю всей той горечи и негодованию, что снедали его двадцать лет, и похоже, совершенно потерял голову. Для начала он приказал солдатам окружить резиденцию дяди Императора. Когда выяснилось, что старый хрыч бросил там жену и детей, а сам укрылся от бури во дворце, то Тань Хунфэй сразу же выдвинулся туда, бесстрашно пойдя против прибывшей императорской гвардии.

До этого момента императорская гвардия и северный гарнизон были соратниками. Будучи последней линией обороны самой важной территории в стране, они часто сотрудничали. Императорская гвардия делилась на две части: благородные молодые господа, которых взяли из-за связей, и они теперь зря проедали императорское жалование; и элитные бойцы из северного гарнизона. Первые давно обмочились от страха и были совершенно бесполезны. Вторые, хотя и являлись способными бойцами, но из-за того, что нападавшие в прошлом были их товарищами, сейчас бедняги оказались перед сложным выбором. Как и предсказывал Чан Гэн, вскоре северный гарнизон наголову разбил императорскую гвардию.

Еще не успели растаять в воздухе последние песни и отзвуки музыки в башне Циюань, теплое цветочное вино — остыть и белый туман — развеяться, как в сердце столицы накалилась обстановка.

Тань Хунфэй разместил своих солдат у запретного дворца и снял шлем. Выглядело это так, будто он держит в руках свою собственную голову.

Пройдя к тронному залу, он совершил обряд коленопреклонения перед троном [4]. Затем закричал сквозь ряды преградивших ему путь императорских телохранителей и дворцовых чиновников, стоявших подле входа в опочивальню Императора:

— Ничтожный подданный Тань Хунфэй просит аудиенции у Его Величества. Я молю Ваше Величество выдать предателя, укрывшегося в стенах дворца, восстановить справедливость для миллионов моих друзей и братьев по оружию, защищающих нашу державу, и дать объяснение перед лицом империи! Ваш ничтожный подданный жизнью готов заплатить за то неуважение, что он выказал своему Императору!

Сквозь стены покоев Император Ли Фэн услышал его слова, но мгновенно пришел в ярость от непочтительных речей генерала и поэтому не успел потребовать у князя Го объяснений. Храбрый и решительный сын Неба был совсем не чета дяде Императора, который трусливо сбежал, поджав хвост. В гневе Ли Фэн едва не разбил большую яшмовую императорскую печать. Не обращая внимания на слуг, пытавшихся остановить его, он сменил одежды и лично спустился в тронный зал, чтобы лицом к лицу встретиться с Тань Хунфэем.

Тяжело вооруженных солдат северного гарнизона и дворцовую стражу разделяли всего лишь несколько чжан широких каменных ступеней, покрытых белым нефритом. Они молча смотрели друг на друга. Казалось, даже нарисованные на стенах дворца полевые воробьи напряженно замерли.

В тот самый момент, когда накалившаяся ситуация зашла в тупик, наконец прибыл Гу Юнь.

Его отряд насчитывал всего двадцать человек, но они пробили себе дорогу сквозь ряды окруживших дворец солдат северного гарнизона и вошли внутрь.

Когда Аньдинхоу увидел, что происходит, его едва не вырвало кровью от гнева. Он сделал шаг вперед, достал кнут и с такой силой ударил Тань Хунфэя по лицу, что кожа лопнула, обнажив мясо [5], а потом закричал:

— Ты смерти ищешь?!

Глаза Тань Хунфэя покраснели, стоило ему завидеть Гу Юня.

— Маршал...

— Закрой рот! О чем ты думал?! Хотел заставить Императора отречься от престола? — Гу Юнь со всей силы пнул Тань Хунфэя. Тот повалился на пол, и Гу Юнь поставил ногу на его плечо. — В твоих глазах осталась хоть капля уважения?! Ты вообще помнишь, что такое чувство долга?! Неужели ты забыл, как подчиненный должен говорить со своим правителем?! Северному гарнизону запрещено появляться в столице без соответствующего приказа. Тебе, что, закон не писан? Да как ты посмел оскорбить Императора!

Тань Хунфэй сидел на полу и, казалось, чуть не плакал:

— Маршал, прошло двадцать лет, как мои братья безвинно погибли, их оклеветали, им не у кого было искать справедливости...

Гу Юнь посмотрел на него холодными точно лед глазами. Слова Тань Хунфэя совершенно его не тронули:

— Если через половину большого часа [6] весь северный гарнизон не покинет столицу через девять ворот, то я собственноручно лишу тебя твоей ничтожной жизни. Выполнять!

Тань Хунфэй воскликнул:

— Маршал!

— Выметайся отсюда!

У Гу Юня, не переставая, дрожали уголки глаз. Избавившись от Тань Хунфэя, он упал на колени прямо на каменных ступенях в главном зале.

— Ваше Величество, прошу, умерьте ваш гнев. В молодые годы генерал Тань получил тяжелое ранение, из-за этого разум его помутился. А в сочетании с происками злодеев, которые обвели его вокруг пальца, старый недуг снова дал о себе знать. Я умоляю Ваше Величество вспомнить о всех совершенных им подвигах и годах преданной службы и отправить его на лечение, пощадив жизнь безумца.

Евнух Чжу-коротенькие-ножки улучил удобный момент, чтобы прошептать на ухо Ли Фэну:

— Вот видите, Ваше Величество, маршал уже прибыл. Жизнь Вашего Величества слишком драгоценна, чтобы подвергать ее риску, давайте вернемся ненадолго в ваши покои.

Ли Фэн гневно рассмеялся. Затем повернул голову и, бросив на евнуха Чжу-кopотенькие-ножки печальный взгляд, холодно произнес:

— Что, даже ты зовешь его маршалом?

Евнух побледнел и — "шлеп!" — тотчас же упал на колени.

Ли Фэн заложил руки за спину и, стоя на каменных ступенях, покрытых белым нефритом, свысока посмотрел на Аньдинхоу, облаченного в легкую черную броню. Впервые в жизни он наконец понял одну важную истину. Прежде чем покинуть этот мир, Император Юань Хэ взял его за руку и без устали твердил, что Ли Фэну следует бояться всего одного человека. И это вовсе не невероятно амбициозный Вэй-ван, не подобные хищным тиграм иностранцы, а его верный помощник, Гу Юнь.

Прошла половина большого часа и северный гарнизон отступил через девять ворот. Вместе с Тань Хунфэем еще десяток генералов были разжалованы, а Аньдинхоу брошен в темницу.

Тем временем из северного предместья, где располагались горячие источники, стаями вылетали деревянные птицы. Солдаты легкой кавалерии устремились в двух направлениях, скача во весь опор, чтобы поскорее доставить письма с личной печатью Гу Юня. Кавалеристы были переодеты в гражданскую одежду и спешно направлялись к двум важным пограничным территориям — на северо-запад и в Цзяннань.

Если бы у Чан Гэна в распоряжении имелся Черный Орел — хватило бы одного или двух, — то, возможно, он сумел бы предотвратить катастрофу.

Однако, когда Император Лунань изъял маршальскую печать Гу Юня, всем солдатам Черного Железного Лагеря был отдан приказ возвращаться обратно на северо-запад.

И снова... Было слишком поздно.

Наступил четвертый месяц [7] года. Шелковый Путь больше не напоминал драгоценную яшму...

Несколько месяцев назад всё здесь процветало и утопало в роскоши. Сейчас же от них давно не осталось и следа. Все оборонительные посты закрылись, а Черный Железный Лагерь был наготове и выставил военные лагеря.

Они были точно «черные вороны», излучавшие убийственную ауру везде, где появлялись. Хэ Жунхуэя временно назначили командующим трех фракций Черного Железного Лагеря. Указ «Цзигу Лин», отправленный из столицы, пылился у него на столе.

Небо выглядело безрадостно. Тяжелые темные тучи нависли над городом, а в приграничных гарнизонах нескольких стран плотно закрыли ворота. Царила мертвая тишина, и лишь ветер разносил золотой песок. Казалось, что-то назревает.

Быть может, то была лишь видимость, но генерал Хэ предчувствовал, что скоро что-то должно произойти.

И вдруг с неба неожиданно рухнул Черный Орел.

После приземления он неуверенно встал на ноги. И пошатываясь, неверной походкой заковылял по песку и пыли западных земель. К счастью, его заметили дозорные в черной железной легкой броне и поспешили на помощь.

Едва они подошли к грозному покорителю небес, Черный Орел под весом брони вновь упал на землю и уже не нашёл сил подняться. Стоя на коленях, он потянулся и крепко схватил соратника за руку. Лицо юноши под маской Черного Орла было изможденным и выглядело пугающе.

Глава патруля быстрым шагом подошел к нему и спросил:

— Разве генерал Хэ не отправил тебя в столицу на разведку, чтобы ты узнал, когда маршалу вернут его печать? Как все прошло? Что произошло в конце-то концов?!

Черный Орел крепче сжал челюсть. Его рот был полон крови, а привлекательное лицо искажено гримасой. Стараясь держать себя в руках, он с шипением стянул броню, а затем севшим голосом попросил:

— Отведите меня к генералу Хэ...

У северного гарнизона были проблемы. Тань Хунфэя бросили в темницу. Командиры девяти ворот городской стены больше всего боялись, что новость об аресте Аньдинхоу усугубит волнения. Поэтому, как только гарнизон предусмотрительно был взят под контроль, первым делом людей направили на посты на въездах и выездах из столицы.

Не успел Черный Орел приблизиться к городской стене, как его встретил град стрел байхун. Ему удалось прорваться и с большим трудом приземлиться. Там он замаскировался и смешался с толпой. Подслушивая оживленные обсуждения ситуации на улицах столицы, он смог восстановить картину событий.

Возмущенный услышанным Черный Орел решил немедля вернуться на северо-запад и немного разминулся с отправленным в том же направлением отрядом Чан Гэна. Черный Орел перемещался гораздо быстрее, чем конный всадник, поэтому прибыл в Черный Железный Лагерь на пару дней раньше.

Хэ Жунхуэй, характером напоминавший пороховую бочку, тут же взорвался и с отрядом солдат направился в резиденцию северо-западного наместника. Но как на зло, именно тогда Песчаные Тигры стройными рядами неспешно выдвинулись из своего гарнизона в королевстве Цюцы и направили темные дула своих орудий в направлении восточного соседа.

Разные люди сделали все, что только было в их силах, на все остальное — воля Небес.

Но, на сей раз, небесные покровители оставили правящую династию и век ее клонился к закату.

Тем временем в диких холодных землях Сайбей [8]...

Холмистая гряда плавно изгибалась, а полевые цветы с нетерпением тянулись к солнцу, один за другим распуская нежные бутоны.

На вершинах холмов собирались стаи волков, высоко в небе со свистом кружились ловчие соколы. Промасленные запыленные знамена, сшитые из шкур диких зверей, развевались на ветру. Необъятный небосвод был ослепительно синим, а земля — цвета темного золота. По полю с высокой травой решительно ступало могучее войско.

И вдруг сквозь грохот холодных железных механизмов донеслась песня, напетая хриплым голосом:

— Как чиста ее душа! Даже ветер с Небес, целовать края ее юбок готов,

И все твари живые ей кланяются и охотно в песне ей вторят,

А на лугах и полях, где пела она и танцевала...

Там на будущий год соберутся быки и бараны, коровы и овцы,

Гуще прежнего разрастется трава и выше — деревья,

А поляны свежих цветов расцветут ярким ковром,

Что будет простираться до самых краев Небесных гор [9].

Там на будущий год трава потянется к небесной синеве.

Дикий заяц не сможет усидеть больше в уютной норе,

И вернется в родное стойло необузданный конь.

Прошло пять или шесть лет с тех пор, как наследник северного маньского княжеского дома Цзялай Инхо, ведомый ненавистью, легкомысленно присоединился к нападению на Яньхуэй. Теперь же он унаследовал власть над восемнадцатью племенами и стал самым настоящим Лан-ваном. Северо-западный ветер с границы оставил на его лице глубокие шрамы: словно на протяжении тысячи дней и ночей в его плоть снова и снова вонзался нож — до тех пор, как злоба и обида не впились в кости.

Теперь, когда его виски засеребрились, он так хорошо научился контролировать свою ярость и оставался скромным в выражении чувств. Прежний глубокий и звонкий певческий голос давно охрип. Он мурлыкал себе под нос всего пару строк. Хотя он помнил наизусть слова старой песни, но вскоре голос сорвался [10].

Цзялай поднес к губам висевшую на поясе флягу с вином и сделал глоток. Алкоголь имел ржавый привкус железа. Его лицо напряглось, глаза сосредоточились на далекой фигуре в небе. Летевшая наравне с соколом тень в мгновение ока приблизилась. Броня Ястреба была массивнее, чем у Черного Орла, а шлем выглядел более свирепо. Тот приземлился с громким, режущим уши звуком прямо перед Лан-ваном, крепко сжимая в руках короткий клинок, изготовленный из неизвестного материала.

Цзялай Инхо протянул руку, коснулся крохотного золотого клинка ладонью и вылил на него немного вина. Вскоре на гладком лезвии проступили символы, написанные на языке восемнадцати племен. Почерк был аккуратным и извилистым. Надпись гласила: «Лан-ван, просим вас сделать первый шаг».

Цзялай сделал глубокий вдох. Он всегда думал, что, когда час настанет, он будет вне себя от счастья.

Но оказалось, что ненависть, которую он испытывал все эти годы, совершенно опустошила его. К тому времени, как момент расплаты наконец наступил, он забыл, как смеяться и улыбаться. И теперь нынешний Лан-ван поднял взгляд к необъятному небосводу. Солнечный свет заворожил его: казалось, глаза многочисленных усопших пристально взирают на него с небес.

— Время пришло, — мягко прошептал он и перед лицом тысяч замерших в молчании воинов поднял вверх руку.

И резко опустил ее.

Серые волки среди солдат вытянули шеи, завыли и бросились вперед, направляясь на юг.

Вечнозеленые острова Южного Приморья обдувал теплый бриз.

Ночью огромный черный корабль неспешно вошел в тихую неприметную гавань, но этим дело не ограничилось. Отряд вооруженных мужчин в доспехах открыл люк и высадился на берег. Необитаемый остров утонул в ярких огнях.

Бесконечные ряды боевого обмундирования были разложены на скалах и теперь сверкали в свете костров, напоминая солдат грозной зловещей армии.

Кроме тяжелой брони там можно было найти подробную карту, где были отмечены все глубокие подземные ходы в горах на южной границе. То, что удалось выяснить людям Гу Юня, было только верхушкой айсберга [11].

И наконец в некогда мирных и спокойных водах Восточного моря...

Дунъинские воины с длинными мечами и похожие на змей ниндзя, переодетые вокоу [12], тайно с большой осторожностью пересекали море на маленьких лодках, общаясь при помощи странных жестов.

Как муравьи они медленно со всех сторон стекались в одно место. Обычно загруженные торговые суда один за другим покидали гавань Великой Лян, чтобы по восточному морю направиться к островам Дунъин [13].

Над бескрайними просторами океана разнесся протяжный свист.

«Торговые судна» сразу же выстроились в ряд, четко образуя боевую формацию. Стоило им покинуть Цзяннань, как на смену флагам купцов пришли тяжелые боевые знамена западных стран и Папы Римского, которые развевались на ветру и бросали огромную тень на синие морские воды.

Похоже, это было своего рода жутким знаком. Обшивка огромного «торгового судна» начала распадаться на части, куски фальшивого корпуса падали прямо в море, обнажая спрятанные в кромешной темноте пугающие пушки. Никто прежде не видывал подобной модели морского дракона. Эти диковинные маленькие корабли могли быть замаскированы под обычные торговые суда, двигались с быстротой молнии, а когда скользили по водной глади, то были неотличимы от морских чудовищ, противостоящих ветру.

Семь странных кораблей по сигналу разошлись по сторонам и на поверхность из-под воды начала подниматься огромная тень.

Спокойная водная гладь вздыбилась. Огромное чудовище разорвало поверхность моря и всплыло на поверхность, обнажив зловещую «голову». В ожидании приказа к выступлению тысячи морских драконов и боевых кораблей при помощи многочисленных тросов крепились к «голове». Тянущиеся к облакам трубы главного судна были доверху заправлены цзылюцзинем. В результате слаженной работы множества шестеренок тяжелые железные пластины на корпусе раскрылись, ощетинились рядами орудийных стволов, тем самым напоминая множество неморгающих зловещих глаз.

На палубе этого гигантского морского чудовища могло поместиться не меньше десятка морских драконов Великой Лян.

Медленно приоткрылась дверца люка. Темная лестница свесилась вниз, точно вываленный язык. По ней спустились две шеренги западных морских пехотинцев в причудливых головных уборах. Следом в темном проеме возник черный зонт, прикрывший своего владельца от брызгов волн. Седовласый посол, которому Гу Юнь когда-то вежливо поклонился во дворце, спокойно шагал под зонтом.

Державший над ним зонт мужчина отставал на полшага. Это был никто иной, как «Господин Я», манипулировавший разбойниками на южной границе год назад.

От автора: это начало 3 тома, всего томов будет 4, 3 том — немного больше остальных.

Примечания:

1. Баймяо - 白描 - báimiáo - контурный рисунок (жанр традиционной живописи гохуа)

Баймяо - «написание линий», характеризующийся тем, что с помощью черной туши тщательно вырисовываются только контуры изображений

2. 御林军 - yùlínjūn - ист. императорская гвардия, лейб-гвардия, войска императорской охраны

3. 叱咤风云 - chìzhà fēngyún - диал. криком вызывать ветер и тучи (обр. в знач.: обладать огромной властью, могуществом, вершить судьбы; могучий, грозный)

4. 三跪九叩 - sānguì jiǔkòu - ист. коленопреклонение перед троном (обряд включал троекратное коленопреклонение с троекратным же прикосновкнием лба к полу, а также девятикратное челобитье)

5. 皮开肉绽 - pí kāi ròu zhàn - кожа лопнула, и мясо обнажилось (обр. о жестоких побоях)

6. половину большого часа - 时辰 - shíchen - стар. большой час (одна двенадцатая часть суток, был равен 2 часам)

7. Четвертый месяц по лунному календарю - апрель.

8. Сайбей - 塞北 - sàiběi - Сайбей, земли к северу от Великой китайской стены (обр. в знач.: Монголия)

9. "Небесные горы", легендарный Тянь-Ша́нь - горная система, расположенная в Центральной Азии на территории пяти стран. Протяжённость Тянь-Шаня с запада на восток составляет 2500 км.

10. Цзялай Инхо поет эту же песню в Главе 10 "Гу Юнь". В 1-11 главах романа можно освежить в памяти события, связанные с нападением на Яньхуэй.

11. Речь идет об истории с разбойниками и их тайными ходами в Южном приморье. В 39 главе персонажи подошли к южным горам.

В 43-45 конец конфликта на южной границе, карты, и выкуривание разбойников из тайных ходов. Там же появляется господин Я.

12. 倭寇 - wōkòu - вако, вокоу (японские пираты, ронины и контрабандисты, которые разоряли берега Китая и Кореи с XIII по XVI века)

13. Конфликт в Цзаннани и восточном море можно освежить в памяти с 30-х глав новеллы. Там же появляются и первые дунъинцы.

Глава 57 - Национальное бедствие

Спустя два больших часа вести о неожиданном нападении на Черный Железный Лагерь в западных землях заставили императорский двор и народ дрожать от страха.

____

— Вашему превосходительству теперь не о чем беспокоиться, — сказал Господин Я, поддерживая седовласого мужчину.

Его собеседником, несколько раз посещавшим Великую Лян под видом посла, был никто иной, как верховный понтифик [1].

Господин Я продолжил:

— Хотя по пути мы сталкивались с многочисленными препятствиями, потраченные время и силы не ушли впустую.

Верховный понтифик внимательно смотрел на свирепых морских чудищ, что покачивались на голубых волнах. На первый взгляд, его лицо оставалось совершенно спокойным — на нем не отражалось ни радости, ни скорби. Но внутри бушевали эмоции: и это было не недовольство, а очень долгое время терзавшие его смутная печаль и тоска.

— Пока рано говорить об успехе операции, — сказал верховный понтифик. — Пути судьбы неисповедимы. Разве способен один человек предсказать судьбу другого, не говоря уж о целой стране? На все воля Божия.

Господин Я ответил ему:

— Да уж. Кто мог предвидеть, что этот болван Цзялай не сумеет удержать язык за зубами и разболтает все Гу Юню?

Цзялай Инхо слишком сильно ненавидел последнего из рода Гу. За всю жизнь варвар не испытывал ничего, кроме этой ненависти. Он давно растерял достоинство Лан-вана, превратился в бешеного пса и утратил способность смотреть на вещи шире. С точки зрения Цзялая Инхо, раз уж представилась возможность избавиться от Гу Юня, то плевать на то, что его опрометчивые действия могут разрушить чужие планы. Но у них не оставалось иного выбора кроме как сотрудничать с бешеным псом — ведь ненависть, связывавшая поколения жителей Центральной Равнины и восемнадцать варварских племен, была слишком глубока, а силы, стоявшие в столице за покойной богиней, играли важную роль в их плане.

— Этот Гу Юнь и правда достоин восхищения, — вздохнул господин Я. — Кто знает, что я бы наворотил на его месте, но он так спокойно урегулировал ситуацию. Иначе открывшаяся сегодня правда показалась бы еще безумнее. А гарнизоны по всей стране уже давно... Как там они это называют? «Цин Цзюнь Цэ» [2]?

Верховный понтифик ответил:

— Да, результат далек от идеала, но ничего не поделаешь. Время уходит, и остается только воспользоваться подвернувшейся возможностью. Жак, как и все люди, мы по природе своей — загнанные в клетку звери. Мы заботимся только о собственном выживании. Тот, кто не поглотит других, сам будет поглощен. Множество хищных глаз нацелено на это большое и жирное травоядное. Если не начать действовать сейчас, то может быть через три года, может — пять лет... далеко не факт, что нам удастся собрать достаточную военную мощь.

Господин Я повернул лицо в сторону бескрайнего моря: водная гладь сливалась с небом, куда ни глянь. Не до конца поняв слова верховного понтифика, он переспросил:

— Ваше Святейшество, если перед нами обычное травоядное, зачем тратить столько сил, чтобы лишить его когтей и клыков?

— Разница между хищником и травоядным не в наличии когтей и клыков, — заметил верховный понтифик. — Главное понять, чего оно так страстно жаждет: хочет ли лишь проглотить рисовое зернышко или же желает жадно наброситься и разорвать свою добычу... Чувствуешь запах?

Господин Я растерялся. Высококачественный чистейший цзылюцзинь при сгорании практически не имел запаха, разве что собаки или Гу Юнь могли его учуять, поэтому пришлось уточнить:

— Ваше Святейшество подразумевает... запах морской воды?

— Зловоние, сын мой, — прошептал верховный понтифик. — Если бы на свете действительно существовал дьявол, то, несомненно, этот горящий сине-фиолетовым пламенем минерал являлся бы его воплощением. С того самого дня, когда его впервые обнаружили, эта проклятая эпоха была обречена. Именно цзылюцзинь заставил детей Божьих прятаться внутри железных монстров.

«Разве работающие на цзылюцзине механизмы не созданы рукой человека?» — подумал Господин Я и пожал плечами. Ему не хотелось спорить, но и полностью согласиться с верховным понтификом он не мог.

Верховный понтифик не стал вдаваться в дальнейшие объяснения, а лишь кивнул, поцеловал кольцо и, сжав в руке скипетр, повторил простую молитву.

— Помилуй, — прошептал он. — Прошу, помилуй меня.

Внезапно с бортов двух передовых кораблей вырвались и поднялись ввысь темно-голубые сигнальные огни.

Цвет глаз господина Я напоминал синее пламя. Он сначала пытался держать себя в руках, но эмоции всё-таки победили:

— Ваше Святейшество, смотрите, началось!

Седьмой год правления Лунаня, восьмой день четвертого месяца.

Прошло три дня с тех пор, как из горячих источников Аньдинхоу переехал в Тянь-лао [3].

Эта тюрьма была очень холодной и зловещей. К счастью, в столицу уже пришла весна, и зимние морозы отступили. С потеплением за окном начала пробиваться трава, охапка соломы была мягче, чем походная кровать Гу Юня в военном лагере — вполне можно сносно прожить так пару дней. Он предпочитал воспринимать произошедшее с ним как вынужденный отпуск.

Вокруг царила мертвая тишина. Гу Юню не полагалось даже сокамерника, чтобы перекинуться словечком, да попускать пыль ему в глаза, а тюремщиком служила молчаливая марионетка. Сюда, в самую дальнюю камеру во всей императорской тюрьме, сажали членов императорской семьи, а также обладателей высших гражданских и военных чинов. Даже Тань Хунфэй, командующий северного гарнизона, имел недостаточно высокий статус, чтобы попасть в эту камеру.

Последним, кто отбывал заключение в этих стенах, был Вэй-ван, родной брат Императора. Гу Юню ничего не оставалось, кроме как наслаждаться милостиво дарованной ему одноместной камерой.

Хотя даже при наличии хорошего собеседника Гу Юнь бы все равно не услышал его. Ведь действие выпитого перед отправлением в столицу лекарства уже выветрилось. Две киноварные отметки красоты — в уголке глаза и на мочке уха — до того побледнели, что было трудно различить их невооруженным взглядом. Люли цзин с собой он тоже не захватил. Так что, открыв глаза, Гу Юнь с трудом мог сосчитать пальцы на руках. Шаги стража-марионетки доносились сильно приглушенно.

Разумеется, все имевшиеся при себе железные предметы у него забрали.

Гу Юнь предвидел, что так и случится, но для решения этой проблемы у него был припасен маленький секрет... Когда они с Шэнь И были еще совсем мальчишками, то любили играть в разные игры, но больше всего — соревноваться друг с другом. Например, в том, кто из них быстрее разберет марионетку на мелкие детали. Во время одного из таких "соревнований" два проказника собрались у сторожевой марионетки возле ворот поместья и принялись ее рассматривать, чтобы решить, как ее все же разобрать. Неожиданно железная марионетка ошибочно посчитала, что к ней подступили неприятели и тут же атаковала их. Благо Шэнь И ловко увернулся от удара, а после спрятался в доме, иначе точно лишился бы жизни. А вот Гу Юню не удалось повторить его маневр и, убегая, он постоянно останавливался, чтобы немного передохнуть.

Это был урок, оплаченный кровью, и Гу Юнь больше не совершал подобных ошибок. Несмотря на произошедшее он смог переступить через себя и стал храбрее. И друзья вернулись к изучению железного монстра, чтобы найти способ подобраться к марионетке. Как воришки, которые умело утаскивают кошельки у богачей. Они явно упускали какую-то мелочь, существовал ведь некий способ сделать это!

Впоследствии им удалось найти лишь несколько опознавательных знаков — на голове и руке железного монстра. Пользы это совершенно не принесло, зато Гу Юнь приобрел уникальное умение — ловко уворачиваться от ударов железной марионетки.

Похоже, сейчас пришла пора в полной мере воспользоваться этим навыком.

В первый день тюремный стражник принес еду в деревянном ящичке. Едва он протянул его, Гу Юнь быстро выхватил ящичек и отставил в сторону. После ловко снял с локтя железной марионетки покрытую ржавчиной табличку с порядковым номером.

У него в голове созрел план. Сначала Гу Юнь отодвинул ножные и ручные кандалы и заточил железную табличку о камень над головой. Утомившись после долгого и тяжелого труда, он потянулся, а затем при помощи кусочка остро наточенного железа отрезал полоску ткани от лежавшей на соломе простыни. Из этого лоскутка он умело сплел веревку, которой... поймал пробегавшего мимо мышонка. Гу Юню удалось приручить зверька, и от каждой трапезы он откладывал ему немного еды. Поскольку заняться больше было нечем, то иногда он просто играл с ним.

Гу Юнь догадывался, что историю евнуха явно кто-то специально вытащил на свет. Он прекрасно понимал, к чему все идет. Когда пять лет назад он сам проводил тайное расследование, то уничтожил несколько самых опасных улик, но не стал трогать евнуха У Хэ. Во-первых, тот был всего лишь старым псом, который боролся за выживание. А во-вторых... возможно, в сердце Гу Юня тогда взыграли эгоистичные мотивы. Ему не хотелось, чтобы правда исчезла без следа.

Сейчас Гу Юнь признавал, что совершил большую ошибку. Посмотри он пять лет назад на ситуацию хоть вполовину так же трезво, как сейчас, то увидел бы, что есть всего два варианта. Либо собрать доказательства и выждать нужный момент, чтобы предъявить их и поднять восстание, либо полностью их уничтожить, похоронить в прошлом так, чтобы они никогда более не увидели свет.

Тысячи ошибок. Ему следовало не колебаться, а проявить решимость.

Как и Императору Юань Хэ. Если бы старик не поколебался тогда, то и самого Гу Юня давно не было бы на свете. И быть может, это принесло бы стране великое спокойствие.

Гу Юню неведомо было будущее. Он даже не знал, способен ли будет Чан Гэн, который впервые вышел из тростниковой хижины [4], утихомирить сердца военных командиров на четырех сторонах света и поднять их боевой дух. Хотя в тюрьме бессмысленно было переживать о подобных вещах. Следовало успокоиться, расслабиться и набраться сил.

Вскоре мелкому грызуну надоели бесцеремонные руки этого человека. Заключенный вел себя назойливо, но деваться было некуда, так что мышонок притворился мертвым и перестал обращать на него внимание.

Впрочем, кошки с презрением смотрели на Аньдинхоу, а собаки терпеть его не могли.

От безделья Гу Юню ничего не оставалось, кроме как прижаться спиной к стене и начать медитировать. Глядя на мышонка, он подумал, что его поведение чем-то напоминает Чан Гэна в детстве.

Когда Гу Юнь вспомнил о нем, то пожаловался своему маленькому товарищу, вертя ржавую железяку между пальцев:

— Я бы, пожалуй, предпочел, чтобы он как в детстве, продолжил бурчать, что я вечно ему докучаю.

Вместо ответа мышонок повернулся к нему круглой задницей.

Гу Юнь сделал глубокий вдох и сосредоточился на том, чтобы выкинуть все мысли из головы. Не глядя, он бросил покрытую плесенью рваную тряпку на солому, затем лег сверху и закрыл глаза.

Когда дух в покое, можно преодолеть трудные времена.

Никто не мог потревожить полуглухого в его камере. Вскоре Гу Юнь заснул, и в его мрачных холодных снах стоял запах плесени.

Ему снилось, что он лежит на спине под огромным гильотинным ножом и тяжелое лезвие упирается ему в грудь и по кусочкам срезает кожу и плоть с костей, разрубая тело до тех пор, пока он не перестал чувствовать конечности. Единственное, что мучило Гу Юня — невероятная боль в груди. В ушах звенело от криков, залпов и воя, и поверх всего этого гвалта едва слышно, подобно тонкой паутинке, вплетались прерывистые фальшивые трели Хуцзя [5].

Нож кромсал его тело, но раны оставались бескровными. И вдруг с режущим слух звуком сигнальная стрела устремилась в небо, чтобы вскоре взорваться и разделить реки и горы Великой Лян на две части.

Со сдавленным стоном Гу Юнь проснулся. Старая рана на груди необъяснимым образом заныла. Свист сигнальной стрелы из сна перенесся в реальность, отозвавшись странным звоном в ушах.

Казалось, существовала таинственная связь между маршалом и его Черным Железным Лагерем: той же ночью первая зловещая сигнальная стрела взорвалась в небе над гарнизоном, что располагался на западных землях у Шелкового пути, прекрасными яркими красками.

Днем позже срочное донесение о начале военных действий прибыло в столицу. Доставивший его Черный Орел потратил на это последние силы. Солдат умер не в силах вымолвить хоть слово, как только добрался до находившегося в растерянности северного гарнизона.

Спустя два больших часа вести о неожиданном нападении на Черный Железный Лагерь в западных землях заставили императорский двор и народ дрожать от страха.

Хэ Жунхуэй с отрядом солдат направился в резиденцию северо-западного наместника, как только узнал о происшествии в столице. А сразу после их ухода из королевства Цюцы выступила армия со ста шестьюдесятью Песчаными Тиграми в авангарде, готовая напасть на гарнизонные батальоны Черного Железного Лагеря в западных землях.

Тяжелая военная техника типа Песчаный Тигр считалась опаснейшим врагом легкой кавалерии. Сначала, пока воздух был наполнен дымом и пылью [6], пламя встало стеной, боевые кони с криком начали падать замертво, а следом за ними и тяжелая кавалерия.

Но все же Черный Железный Лагерь оставался Черным Железным Лагерем. Разобравшись в ситуации, они тотчас же отреагировали — солдаты в черной броне не привыкли сдаваться. Как только Хэ Жунхуэю донесли о произошедшем, он сразу же вернулся вместе с Черными Орлами, которые с воздуха перекрыли Песчаным Тиграм связь с подкреплением. Эти огромные боевые машины потребляли невероятное количество топлива. Достаточно было перекрыть им снабжение, и они мгновенно превратились бы в бесполезные железяки.

Вот только враг в лице Песчаных Тигров, постучавшихся в их двери, отнюдь не блефовал. Но все боялись истины [7], что стояла за этой тяжелой техникой — десятки тысяч солдат шли следом под обращенными к небесам знаменами.

Это были иностранцы из гарнизонов бессчетного количества стран, которые когда-то уже поднимали восстание против Императора. Даже тяньчжуйцы решили воспользоваться удобной возможностью... Многочисленность вражеской армии превосходила любые ожидания. Пусть враги и напоминали больше здоровенную шайку жалких разбойников, все равно они представляли собой значительную угрозу. Противостоять мощи Песчаных Тигров в Черном Железном Лагере могли лишь солдаты в тяжелой броне, и вскоре исход сражения для обеих сторон стало определять количество имеющегося у них в запасе цзылюцзиня.

В спешке Хэ Жунхуэй распечатал склады с цзылюцзинем западного гарнизона и с ужасом обнаружил, что те практически пусты. Когда Император Лунань проводил тщательное расследование контрабанды топлива, Гу Юню ничего не оставалось, как избавиться от имевшегося у него тайного запаса. Того количества цзылюцзиня, что посылал им двор, хватало только на ежедневные пограничные патрули, но никак не на внезапное полномасштабное сражение.

Хэ Жунхуэй послал людей за дополнительными топливом, но и тут оказался в тупике. Вести об аресте Аньдинхоу уже разлетелись по всей стране. Никто не знал точных подробностей. Люди были растеряны, ходили самые дикие слухи. Кто в подобной критической ситуации рискнул бы отпустить цзылюцзинь Черному Железному Лагерю без соответствующего указа «Цзигу Лин»?

А что, если солдаты планировали поднять восстание и штурмовать столицу?

Хэ Жунхуэй послал Черного Орла в столицу, кроме того — обратился за помощью к солдатам, оборонявшим столицу у северного гарнизона. Не успел гонец подняться в воздух, как на страну внезапно напали восемнадцать маньских племен. Сообщение о том, что сам Лан-ван, Цзялай Инхо, возглавил вражескую армию и отправился в военный поход для захвата южных земель, стало тяжелым ударом для всех.

Пять лет стабильной, спокойной, мирной жизни, и вдруг небо перевернулось и земля опрокинулась.

Цзялай Инхо выступил вместе с десятками тысяч своих лучших бойцов, среди которых были и тысячи воинов в тяжелой броне, в том числе неуязвимые Ястребы — еще массивнее и смертоноснее, чем Черные Орлы у Черного Железного Лагеря. И все они атаковали растянувшиеся на тысячи ли оборонительные гарнизоны на северной границе.

Расквартированный северо-западный гарнизон был оккупирован вражескими силами. Ситуация вышла из под контроля, но без приказа от Аньдинхоу, солдаты Черного Железного Лагеря скорее погибнут в бою, чем отступят хоть на полшага. С большим трудом Хэ Жунхуэю удалось продержаться три дня и две ночи. За это время их изрядно потрепало в бою: небесное воинство Великой Лян, плод гордости трех поколений, сократилось практически вполовину.

И вот в лагерь наконец прибыл гонец от Чан Гэна.

Его Высочество, который прежде не распространялся о своих особых талантах, оставаясь в столице, безукоризненно подделал почерк Гу Юня.

Всего он передал гонцу два письма. Одно на случай, если ситуация в приграничном гарнизоне стабильна, тогда Хэ Жунхуэю были даны указания не обращать внимание на творящееся в столице, а любыми путями — даже при помощи закупок на черном рынке — тайно пополнить склад цзылюцзиня в западных землях, перегруппировать войска и в любой момент быть готовым к битве.

В случае же, если ситуация изменилась и на пограничной территории возникла смута, во втором письме Хэ Жунхуэю было строго наказано не жертвовать людьми ради защиты границы, не рваться в бой, а быстро собирать все силы и отступать на двести ли на восток к крепости Цзяюй [8], где ждать подкрепления.

Если таившийся во тьме враг уже сделал первый шаг, то слишком поздно было что-то предпринимать. Чан Гэн не располагал Черным Орлом. Кроме того, у него было не так много верных людей в Линь Юань, с которыми он мог связаться при помощи деревянных птиц. Даже если бы небеса рухнули или земля содрогнулась, гонец вряд ли успел бы вовремя. Поэтому Чан Гэн просчитал самый худший сценарий развития событий из возможных и приложил все силы, чтобы починить хлев после того, как овцы разбежались [9].

Если в западных землях случится беда, то гораздо сложнее будет защитить и северную границу. Поэтому пока Черный Железный Лагерь отступал, Цай Бинь, главнокомандующий войск центральной части Чжунъюань, получил бы от Чан Гэна другое письмо с приказом по возможности увеличить численность войск на севере и как можно скорее вместе с большим отрядом направить часть своих запасов цзылюцзиня в крепость Цзяюй.

Но Чан Гэн трезво смотрел на вещи: если действительно произошла беда, то этого будет недостаточно.

Горы Тай-шань на юго-западе оставались вне зоны его досягаемости. Хотя Шэнь И управлял войсками в этом регионе, но командующим значился лишь формально и не имел реальной власти. Без указа «Цзигу Лин» он не имел права своевольно собрать войска. Положение Цзананньского военного флота в Восточном море вызывало еще больше беспокойства. Генерал Чжао Юфан являлся ставленником Ли Фэна, поэтому для мобилизации флота одной личной печати Гу Юня было недостаточно.

Чан Гэн предчувствовал, что даже если удастся потушить пламя, охватившее другие регионы, то угроза в Восточном море станет еще одним сокрушительным ударом по Великой Лян.

Трагическая весть от вернувшегося Черного Орла только подтвердила его наихудшие опасения. Чан Гэн сделал глубокий вдох и выпустил последнюю деревянную птицу. Затем повернулся к Хо Даню, у которого на губах запеклась кровь:

— Приготовьте лошадь, мне нужно во дворец.

Когда Чан Гэн добрался до дворцовых ворот, то встретил там Ляо Жаня. У монаха был потрепанный вид, но лицо его оставалось спокойным и безмятежным, словно вне зависимости от того, каким бы важным ни был вопрос, все мирские заботы, точно дымка от сгорающей палочки от благовоний, рассеивались с упоминанием Будды.

Ляо Жань поприветствовал его:

«О, Амитабха, Ваше Высочество четвёртый...»

Чан Гэн с равнодушным видом перебил его:

— Мастеру не стоит тратить слова попусту. Я иду во дворец просить Императора о сохранении жизни, а не собираюсь заставить его отречься от престола.

Выражение лица монаха слегка переменилось, он продолжил на языке жестов:

«Ничтожный монах верит, что Его Высочество поступит достойно».

— Во мне нет ни капли достоинства, — неожиданно четвертый принц отбросил маску вежливого и воспитанного господина и заговорил более откровенно: — Если использовать хребет Циньлин [10], чтобы разделить фронт на северный и южный, то мы потеряем юго-восток и юго-запад. Даже убей я Ли Фэна на месте, это нисколько не остановит творящийся сейчас хаос, не говоря уже о том, что некому будет унаследовать трон. Старшему сыну императора всего девять лет, а императрица — бесполезная, терзаемая недугом женщина, которая лишь формально обладает этим титулом, Цзыси имеет недостаточно прав на престол, а я... — Он холодно усмехнулся: — Я сын коварной маньской женщины с севера.

Ляо Жань посмотрел на него с беспокойством.

— Мастер может не переживать, я понимаю, что в моей крови течет яд. Если бы я поступал, как велит мне сердце, то давно навлек беды на страну и ее жителей. Но пока я ничего подобного не сделал, верно?

Выражение лица Чан Гэна снова переменилось:

— Но сейчас, когда в страну вторглись внешние враги, не время обсуждать это. Вероятно, иностранцы долго планировали нападение. Картина еще не сложилась до конца, но они слишком быстро отреагировали на конфликт в столице. Я подозреваю, что во дворце... возможно, даже в окружении Ли Фэна, притаился шпион. У Линь Юань есть свои люди во дворце?

Ляо Жань посмотрел на него крайне серьезно и ответил:

«Ваше Высочество думает, что...»

Чан Гэн сказал:

— Происшествие в столице связано со нерешенным делом двадцатилетней давности, поэтому северные варвары определенно приложили к этому руку. Среди людей, с которыми сестры-варварки общались в то время во дворце, шпионом может быть кто угодно. Северные колдуны достигли совершенства в искусстве ядов, у них припасено множество хитрых трюков, поэтому не стоит недооценивать даже самые незначительные зацепки.

При словах «сестры-варварки» его голос не дрогнул, будто его ничего не связывало с женщинами, о которых шла речь.

— Я должен был почуять подвох, — прошептал Чан Гэн. — Ли Фэн тогда чересчур опрометчиво освободил Цзялая Инхо, отпустив тигра обратно в горы [11]. Как и ожидалось, тайная подоплека всего произошедшего явно была непростой, но, к несчастью...

Как жаль, что тогда он был слишком юн: сердце его было размером с кулак и могло вместить лишь все те горести и невзгоды, что юноша пережил все в родных краях.

— Родись я на десять лет раньше... — внезапно сказал Чан Гэн.

У Ляо Жаня задергался глаз.

Подчеркивая каждое слово, Чан Гэн продолжил:

— ...И мир совершенно точно был бы иным.

И он бы ни за что не бросил Гу Юня.

— Как уже отмечал Цзыси, наши драконы на десять лет отстают от других военных подразделений. Боюсь, что воды Восточного моря неспокойны. Генерал Чжао неплох в обороне, но может быть не готов к настоящей войне, — сказал Чан Гэн. — Я уже написал письмо учителю. В Цзяннани у Линь Юань сильная база, поэтому я прошу Мастера оказать им поддержку и приношу извинения, что вынужден вас оставить... Пошла!

Ляо Жань нахмурил брови, глядя ему вслед. Невесть отчего произнесенное Чан Гэном «Цзыси» до смерти его напугало.

С другой стороны, когда огонь уже подпалил брови [12], поздно обсуждать подобающие обращения. Монах, закутанный в одеяния из грубой ткани, пошел прочь, и вскоре его силуэт исчез в лучах утреннего солнца.

Едва Чан Гэн ступил во дворец одной ногой, как оказалось, что плохие новости уже всем известны. Чрезвычайный доклад о ситуации на передовой линии фронта и состоянии армии застал Императора и всех чиновников, гражданских и военных, врасплох...

Черный Железный Лагерь отступил к крепости Цзяюй.

За одну ночь были потеряны семь укрепленных городов у северной границы... Еще до того, как прибыло подкрепление от Цай Биня.

Разбойники на южной границе, похоже, успели сговориться со сбродом из Южного моря и в тайне подорвали склады с топливом на юго-западе...

— Докладываю...

Все присутствующие в тронном зале резко побледнели, глядя на гонца, стоявшего в дверном проеме. Ли Фэн не успел даже принять от Чан Гэна полагающиеся поклоны.

— Ваше Величество, за восемь сотен ли отсюда стотысячный флот Запада пересек Восточное море, миновал острова Дунъин и вторгся...

Ли Фэн вытаращил глаза:

— А как же Чжао Юфан?

Гонец рухнул на землю, опустил голову к полу и, задыхаясь от слез, ответил:

— ... Генерал Чжао отдал жизнь ради Великой Лян.

Примечания:

1. Верховный понтифик - Папа Римский

2. Цин цзюнь цэ - 清君侧 - в древнем Китае это означало - противостоять сановникам-мятежникам на службе у Императора.

В истории Древнего Китая многие поддерживают монарха и выступают против сановников и министров, но часто случалось и так, что предатели используют сановников для узурпации трона.

3. Тянь-лао - 天牢 - tiānláo - тюрьма, в которой содержатся тяжелые заключенные или заключенные, приговоренные к смертной казни.

В древности тюрьму так называли потому, что в ней нет счета дням, всегда темно и мрачно.

4. 初出茅庐 - chūchū máolú - впервые вышел из тростниковой хижины (обр.) только что вступивший на жизненный путь; неопытный, новичок, делающий первые шаги; неоперившийся, зеленый

5. Хуцзя - 胡笳 - hújiā - стар. тростниковая флейта (дудка, у населения Севера)

6. 烟尘 - yānchén - дым и пыль (обр. в. знач. тревога в связи с вторжением кочевников или мятежников)

7. 真如 - zhēnrú - будд. истинное и неизменное; истинная (абсолютная) сущность; истинно сущее (санскр. bhūta-tathātā)

8. 嘉峪关 - jiāyùguān - крепость Цзяюй - застава Цзяюйгуань (участок Великой китайской стены, находится на территории провинции Ганьсу. Это самая важная западная застава Великой китайской стены)

9. 亡羊补牢 - wáng yáng bǔ láo - чинить хлев, когда овцы пропали (обр. в знач.: а) запоздалое благоразумие; б) извлекать уроки из прежних ошибок; лучше поздно, чем никогда)

10. 秦岭 - qínlǐng - Циньлин (горный хребет в северо-западной части Китае)

11. 放虎归山 - fànghǔ guīshān - отпускать тигра в горы (обр. в знач.: отпустить злодея на свободу)

12. 火烧眉毛 - huǒshāo méimáo - как огонь палит брови (обр. в знач.: неотложный, не терпящий промедления; настоятельный, крайне срочный; экстренный)

Глава 58 - Занесенный клинок

— Объявляем высочайшую волю... Пригласите сюда императорского дядю.

____

Ли Фэна пробрала дрожь, и на глазах у Чан Гэна правитель рухнул на трон с пустым выражением лица. На мгновение мрачное удовлетворение затуманило обычно рациональный разум молодого человека. В погруженном в тишину тронном зале Чан Гэну, который привык держать чувства в узде, пришлось ущипнуть себя за ладонь, чтобы прогнать кровожадное удовлетворение. Ведь он прекрасно понимал, что в нем сейчас заговорила Кость Нечистоты, и это не его истинные намерения.

Чан Гэн открыл рот, но в его словах было немного искренности:

— Брат-император [1], пожалуйста, позаботьтесь о себе.

Могло показаться, что это не он недавно желал убить Ли Фэна.

Стоило Яньбэй-вану только заговорить, как потрясенные гражданские и военные чиновники в тронном зале один за другим поспешили любезно поддержать его:

— Ваше Величество, пожалуйста, позаботьтесь о себе.

Ли Фэн медленно перевел взгляд на Чан Гэна. Формально тот считался его единственным младшим братом, но правитель очень редко уделял ему внимание. С тех пор как Его Высочество четвертый принц Ли Минь получил титул и был принят ко двору, он не только практически никогда не высказывал своего мнения, но и не спешил знакомиться с другими придворными сановниками. Ни разу не воспользовался он и именем Гу Юня, чтобы завязать беседу с военными чинами. Лишь иногда юноша обсуждал «Шицзин» и «Шуцзин» [2] с парой бедных ханьлиньских академиков.

Выражение лица Чан Гэна совершенно не изменилось: он словно и не замечал направленного на него внимательного взгляда, сохраняя полное хладнокровие.

— Раз генерал Чжао пожертвовал собой, то некому будет защитить воды Восточного моря. И как только иностранцы повернут на север, то смогут напрямую прорваться в порт Дагу [3]. Пока не поздно, прошу брата-императора избавиться от всех отвлекающих мыслей и быстро принять решение.

Разумеется, Ли Фэн и сам это понимал, но на душе у него была полная неразбериха, отчего он лишился дара речи.

Когда дядя Императора, князь Го, которого уже утомили окружавшие его бесконечные пересуды на улицах и рынках, бросил из-под полуопущенных век взгляд на правителя, то наконец набрался смелости и высказал свое мнение:

— Ваше Величество, северный гарнизон в предместьях столицы — самый крупный из всех, которыми мы располагаем. На многие ли вокруг сплошная равнина. Если дать здесь бой врагу, то преимущество будет не на нашей стороне. Более того, расследование дела о восстании Тань Хунфэя еще не закончено. Северный гарнизон остался без сильного лидера. Если всех морских драконов в Цзяннани уничтожат, что станет с северным гарнизоном? Кто тогда сможет гарантировать неприступность стен столицы? Самым удачным решением сейчас было бы... как насчет... ох... — князь Го осекся, чувствуя, что взгляды всех присутствующих в тронном зале генералов впиваются ему в спину подобно стрелам байхун.

Старый хрыч еще собственный зад не успел подтереть, а уже раздавал советы. Стоило подняться небольшому ветру, как у него хватило наглости предложить Его Величеству перенести столицу. Если бы не внезапное нападение внешних врагов и общая неразбериха во внутренних делах, за одно это предложение его бы, наверное, разорвали на куски и сожрали.

Побледневший князь Го сглотнул, не решаясь выпрямиться и поднять на своего правителя взгляд.

Выражение лица Ли Фэна оставалось совершенно непроницаемым. Сначала он молчал, не обращая на дядю внимания, потом наконец заговорил:

— Приказываем восстановить Тань Хунфэя в должности, дав ему шанс искупить свою вину заслугами... Мы собрали вас здесь для обсуждения сложившейся ситуации. Если кто-то еще намерен и дальше нести чушь, то пусть выметается вон!

В порыве отчаяния даже Император может кричать и ругаться как рыночные торговцы, которые работают не покладая рук. В тронном зале повисла мертвая тишина. Лицо князя Го то бледнело, то краснело.

Раздраженный Ли Фэн обратил внимание на военное министерство:

— Дорогой сановник Ху, ты отвечаешь за военные дела и имеешь право распоряжаться указом «Цзигу Лин». Как нам следует поступить?

Природа наградила военного министра вытянутым лицом, бледным и худым, какое часто бывает у тех, кто недоедает. Имя его — Ху Гуан — его имя звучало как «тыква», поэтому некоторые за глаза называли его министр Тыква [4].

От волнения его и без того болезненное лицо словно запузырилось и покрылось волдырями, отчего он еще больше стал похож на горькую тыкву [5]. Формально именно военное министерство, обладавшее хорошей репутацией, имело право распоряжаться указом «Цзигу Лин», но разве хватило бы министру смелости принять подобное решение? Ведь тот был не более чем кистью в руках Императора, а разве вправе кисть иметь собственное мнение?

Ху Гуана бросило в холодный пот, когда он неуверенно пробормотал:

— Ох... Ваше Величество правы, столица — сердце Великой Лян. Именно здесь сосредоточены надежды всех жителей страны. Разве можем мы позволить этим иностранцам ходить, где им вздумается? Это совершенно немыслимо! Мы должны сражаться за столицу не на жизнь, а на смерть! Если отступим, разве это не уронит боевой дух армии?

Ли Фэну уже не хватало терпения выслушивать по кругу пустую болтовню, поэтому он перебил министра:

— Мы просили тебя дать совет по поводу стратегии!

У Ху Гуана не нашлось, что на это ответить.

Все пристально смотрели на князя Го, но отчасти тот был прав. Если главнокомандующий флота Цзяннани уже отдал жизнь за Великую Лян, то кто защитит страну в Восточном море? Как распределить морских драконов и начать военные действия?

А если иностранцы выдвинутся на север, то сколько выстрелов вражеской артиллерии смогут отразить местный гарнизон и императорская гвардия?

В каком-то смысле нельзя было отрицать смелости князя Го, решившего высказать вслух то, что другие побоялись — правду.

Ху Гуан внезапно превратился в тухлую горькую тыкву. Холодный пот стекал по его спине подобно забродившему соку.

И тут в разговор решил вмешаться Чан Гэн, он вышел вперед и сказал:

— Не желает ли брат-император меня выслушать? — Ху Гуан был тронут и посмотрел на него с благодарностью. Чан Гэн тактично и мягко улыбнулся: — Прошу моего брата-императора для начала умерить свой гнев: как нельзя собрать пролитую воду [6], так и невозможно воскресить мертвых. Положение тяжелое на всех четырех границах государства, и это уже известный факт, бессмысленно спорить с этим или гневаться. Поэтому лучше подумать над тем, как наверстать упущенное время.

Вероятно, из-за того, что Чан Гэн довольно долго странствовал вместе с монахом, мирские заботы не затронули его. Стоявший в тронном зале молодой юноша был наделен выдающимися талантами и привлекательной внешностью. Он оставался невероятно спокоен, и этот внутренний покой невольно усмирял бушующее внутри него пламя ярости.

Незаметно подавив рвотный позыв, Ли Фэн перевел дыхание и махнул рукой:

— Продолжай.

Чан Гэн повиновался:

— Сейчас четыре пограничных региона Центральной Равнины охвачены огнем, кавалерию передислоцировали, но провиант и фураж еще не поступили. Вскоре неизбежно возникнет проблема нехватки ресурсов, поэтому ваш подданный нижайше просит брата-императора открыть государственную казну и направить весь цзылюцзинь войскам. Это первое.

— Да, хорошо, что ты напомнил нам об этом, — Ли Фэн уже повернулся к министерству финансов. — Совместно с другими министерствами приказываем вам немедленно...

— Брат-император, — перебил его Чан Гэн. — Ваш подданный просил направить войскам весь требуемый цзылюцзинь, поскольку в чрезвычайной ситуации указ «Цзигу Лин» стал помехой. Действия генералов итак существенно ограничены, брат-император действительно желает связать им руки и ноги и отправить воевать?

Если бы кто-то другой осмелился произнести подобные слова вслух, то они прозвучали бы невероятно оскорбительно, однако в устах Яньбэй-вана предложение не вызвало ни у кого негодования.

Ху Гуан, ненадолго выпавший из разговора, поспешил с ним согласиться:

— Ваш подданный поддерживает предложение.

Не дожидаясь, пока Ли Фэн заговорит, группа чиновников из министерства финансов высказала свое недовольство, министр финансов резко повысил голос:

— Ваше Величество, мы ни в коем разе не можем так поступить. Хотя поставки цзылюцзиня в армию действительно покроют текущие потребности, но позвольте вашему поданному задать пару неприятных вопросов. А что, если война затянется? Мы решим текущую проблему, но что мы станем делать завтра? Готовы ли мы проедать запасы топлива, предназначенные для следующего года?

Командующему императорской гвардии ужасно хотелось срубить с плеч голову шилана [7] министра финансов, который, похоже, даже всю воду во дворце решил взять под свой контроль, поэтому он немедленно возразил:

— Разбойники уже стучатся в наши ворота, а вы, милостивые господа, только и печетесь что о тщательном подсчете текущих расходов. Генерал сейчас откроет вам всем глаза! Ваше Величество, ситуация критическая, и надо как можно скорее принять верное решение! Если так и дальше будет продолжаться, все наши границы будут окружены врагами и вскоре падут. Месторождения цзылюцзиня внутри страны крайне скудны, к тому же топливо залегает очень глубоко, поэтому добыча его занимает много времени!

Похоже, Ху Гуан боялся, что все решат, что он не внес никакого вклада в обсуждение. С покрасневшим лицом он во всю глотку заорал:

— Ваш подданный поддерживает предложение!

Чан Гэн высказал пока одну свою идею и не успел ничего рассказать о том, как заставить противника отступить, как тут же началась склока. Он никого не перебивал и продолжил терпеливо стоять на месте, дожидаясь, пока чиновники закончат кричать и упражняться в искусстве красноречия.

Ли Фэну казалось, что у него сейчас взорвется мозг. Вдруг его осенило. Эти «столпы» государственности на самом деле беспокоились лишь о проблемах того ничтожного клочка земли, что занимали, а не о стране в целом. Если бы их заставили работать на императорской кухне, то стол с новой посудой стал бы предметом столь же горячих споров, как сейчас — судьба огромного народа.

— Довольно! — взорвался Ли Фэн.

Все присутствующие замолкли, и Чан Гэн тут же продолжил:

— Ваш подданный младший брат еще не закончил. Второе, прошу Ваше Величество подготовить войска к отступлению.

И как только он это произнес, как министры и слуги снова закипели. Даже страх вызвать гнев Сына Неба не удержал присутствующих от громких споров. Несколько пожилых сановников, казалось, были готовы разбить голову Чан Гэна о колонну.

У Ли Фэн задергался глаз и от гнева задрожал кадык. Правитель чудом удержался от того, чтобы не зарубить Чан Гэна на месте. Задыхаясь от возмущения, он нахмурился, стараясь унять гнев, и шепотом предупредил:

— А-Минь, в следующий раз обдумывай свои слова прежде, чем произносить их вслух. Прародители доверили нам эти горы и реки не для того, чтобы мы уступили земли и вскормили тигров.

Чан Гэн твердо стоял на своем:

— Ваш подданный младший брат нижайше просит брата-императора оценить наши ресурсы. Если мы используем все, что имеем, то сколько территорий сумеем сохранить? Я не говорю о том, нам следует "уступить земли, чтобы вскормить тигров". Ведь смелый муж отрубит укушенную змеей руку, зная, что, если вовремя не отсечь отравленную плоть, яд проникнет глубже. Иностранцы подобно яду пытаются захватить все наши земли, и мы должны их остановить.

Чан Гэн говорил спокойно и ровно, словно цитировал «Беседы и суждения» Конфуция [8], и это подействовало на Ли Фэна будто беспощадно перевернутый на голову ушат холодной воды.

Даже не взглянув в сторону Императора, Чан Гэн продолжил:

— Третье, князь Го верно заметил, что северо-запад пока сдерживает Черный Железный Лагерь. Даже если они понесут большие потери, то все равно выстоят. Гораздо большее беспокойство вызывает ситуация в Восточном море. Когда иностранцы прорвутся на север, это подорвет военную мощь северного гарнизона. Ближайшие гарнизоны, которые могли бы прийти нам на помощь, сейчас со всех сторон окружены врагами. Вряд ли они смогут добраться сюда с подкреплением. Если все так и будет, что тогда планирует делать мой брат-император?

Эти слова заставили Ли Фэна за мгновение состариться на десять лет. После долгого молчания он наконец выдавил:

— Объявляем высочайшую волю... Пригласите сюда императорского дядю.

Чан Гэн даже глазом не моргнул. У него не было повода радоваться воле Императора, как не было повода и выразить свое возмущение. Ведь правителю больше ничего не оставалось, кроме как принять единственное разумное и логичное решение.

Чжу-кopотенькие-ножки боялся лишний раз вздохнуть, и когда он уже почти удалился, Чан Гэн вдруг напомнил правителю:

— Ваше Величество, если вы отправите за заключенным в императорскую тюрьму одного лишь евнуха Чжу, это будет выглядеть как шутка.

Интуиция подсказывала Чан Гэну не доверять никаким чиновникам из окружения Ли Фэна, даже евнуху, который, возможно, лишь напоказ втайне помогал Гу Юню.

Ли Фэн беспомощно произнес:

— В такое тяжелое время ты все еще настаиваешь на соблюдении протокола. Дорогой сановник Цзян, пойдешь туда вместо нас.

Чжу-кopотенькие-ножки маленькими шажками засеменил за Цзян Чуном, стараясь от него не отставать, но перед уходом не смог удержаться и невольно бросил на Чан Гэна взгляд.

Евнух был человеком пожилым. При дворе Великой Лян не было ни одного высокопоставленного чиновника или благородного господина, о котором он совсем ничего не знал бы. За исключением Яньбэй-вана. С раннего детства его надежно оберегали в стенах поместья Аньдинхоу. Повзрослев, вместо того чтобы «заниматься, чем полагается», юноша предпочитал путешествовать по свету и редко показывался на публике. Кроме тех случаев, когда он смешивался с толпой, чтобы послушать о дворцовых делах, Чан Гэн практически никогда не отправлялся во дворец на ежедневную аудиенцию или слушания в одиночку, а когда приходил, чтобы лично передать правителю поздравления во время празднования нового года и других праздников, он просил Гу Юня пойти туда вместе с ним... Почти никто ничего не знал о Чан Гэне.

А раз никто ничего не знал, это делало его непредсказуемым.

Цзян Чун и Чжу-кopотенькие-ножки спешно направились прямо в императорскую тюрьму. Когда они уже почти прибыли в место назначения, Чжу-кopотенькие-ножки вдруг вспомнил кое о чем и тихим голосом сказал:

— Так не пойдет, господин Цзян. Аньдинхоу ведь предстоит аудиенция у Императора. Если он предстанет перед правителем в тюремной форме, то это будет неподобающе. Может, мне стоит послать слугу приглядеть ему на рынке первоклассное парадное одеяние и немедленно принести его?

Цзян Чуну было не до того — его полностью поглотили горе и отчаяние, ведь родная страна его была в руинах, а соотечественники гибли, поэтому, когда слова старшего дворцового евнуха вернули его к действительности, он не знал плакать ему или смеяться:

— Дедушка, нашли же вы время для подобной ерунды. Я...

Не успел он договорить, как его внимание привлек скачущий в их сторону во весь опор всадник, который в мгновение ока поравнялся с ними. Сойдя с коня всадник с уважением поклонился — это оказался Хо Дань, командующий стражи в поместье Аньдинхоу.

В знак приветствия Хо Дань сложил руки, обняв ладонью кулак:

— Господин Цзян, евнух Чжу, я нижайший слуга Аньдинхоу послан сюда из поместья Его Высочеством, чтобы передать эти вещи Аньдинхоу.

Двумя руками он протянул парадную одежду и комплект брони.

У Цзян Чуна сжалось сердце. Он сразу понял, что Яньбэй-ван человек дотошный, но всему есть предел?

Кого же опасался четвертый принц?

Гу Юнь в тюрьме не находил места от скуки, поэтому придумал себе развлечение — качал толстого мышонка за хвостик. Почувствовав необычное дуновение ветра за спиной, он оглянулся назад и удивленно с большим трудом различил три расплывчатые фигуры, движущиеся в его сторону. Первый человек шел стремительно подобно ветру и вроде бы носил парадную одежду.

Когда дверь камеры широко распахнулась, специфический запах дворцовых курительных свечей ударил Гу Юню в нос, смешиваясь с ароматом сандалового масла, которым любил пользоваться Ли Фэн.

Гу Юнь прищурился и понял, что одним из этих мужчин, который был самым рослым, крепким и толстым, был никто иной как Чжу-кopотенькие-ножки.

Если его собирались вести на допрос, то вряд ли послали бы старшего дворцового евнуха. Ли Фэн был не из тех, кто не проявляет должного уважения к своим родственникам, и не из тех, кто отменяет утренний приказ вечером, а значит, оставался всего один вариант...

Улыбка на лице Гу Юня погасла, когда он подумал про себя: «Да что там стряслось?»

Цзян Чун что-то быстро объяснил ему, но Гу Юнь ничего не услышал. Ему удалось различить лишь пару слов: «внезапное нападение» и «Чжао». Поскольку Гу Юня окружал туман [9], то ему ничего не оставалось кроме как притвориться, что он сохраняет мужество, даже когда рушатся горы. Он кивнул, ничуть не изменившись в лице.

Цзян Чун был настолько впечатлен его невозмутимым спокойствием, что и сам почувствовал себя увереннее. От тревоги его бросало то в жар, то в холод, а на душе кошки скреблись — еще немного и он бы точно разрыдался.

— Какое счастье, что Великая Лян имеет надежную опору в лице людей вроде Аньдинхоу.

Гу Юнь был порядком озадачен: «Твою мать, что же он там мне говорит-то?»

Подумав, он потрепал господина Цзяна по плечу и изрек:

— Показывай дорогу.

К счастью, в происходящее вмешался Хо Дань. Он сделал шаг вперед, подал маршалу парадную одежду, одновременно распутав поясной шарф и достав оттуда флягу.

— Его Высочество приказал передать это Аньдинхоу, чтобы согреться.

Гу Юнь открыл крышку и по запаху сразу определил, что внутри лекарство. Его счастье было так велико, словно ему объявили амнистию, и, вздохнув с облегчением, он залпом осушил флягу.

Хо Дань в два счета помог ему сменить одежды. Новый наряд гораздо лучше сидел. В конце концов вся компания отправилась обратно во дворец, включая глухого, да еще и слепого, Аньдинхоу.

Дойдя до окружавшей внутренний двор дворца стены, Гу Юнь ощутил покалывание в ушах — к нему постепенно начал возвращаться слух.

С преспокойным видом он жестом подозвал к себе Хо Даня. Тот быстро понял намек, подошел поближе и слово в слово пересказал ему на ухо все, что говорил Цзян Чун в тюрьме.

Не успел Гу Юнь дослушать до конца, как его скрутило от жуткой головной боли, как будто в его голове точно лопнула тетива лука, наполнив ее жутким гулом. Тысячи звезд мелькали перед глазами, а шаг стал нетвердым. Хо Дань поспешно схватил его за предплечье:

— Маршал!

Цзян Чун аж вздрогнул от испуга. Непонятно, отчего Аньдинхоу, который пару мгновений назад был воплощением спокойствия, совершенно неожиданно подкосила таинственная болезнь и его прекрасное лицо превратилось в пугающее лицо мертвеца... Цзян Чун нервно спросил:

— Аньдинхоу, что-то не так?..

«Больше половины Черного Железного Лагеря уничтожено», «ключевые укрепления на северном фронте потеряны», «генерал Чжао пожертвовал собой ради страны» и «военные склады на юго-западе сильно пострадали от бомбардировок»... Эти слова подобно смертоносным лезвиям ранили тело и душу Гу Юня. Грудь заныла от боли, а сладкая кровь подступила к горлу. На висках проступили синие вены, по лицу стекал холодный пот.

Хотя Цзян Чун понимал, что даже в тюрьме никто не посмел бы пытать Аньдинхоу, зрелище все равно было жуткое.

— Что с вами? Может, лучше вызвать экипаж? Или доктора?

Гу Юня легонько потряхивало.

Цзян Чун сказал ему:

— Прямо сейчас ответственность за судьбу всей Великой Лян лежит на плечах Аньдинхоу, вы ни в коем случае не должны поддаваться недугу!

Для Гу Юня эти слова прозвучали подобно громовому раскату. Они потрясли его до глубины души: казалось, что еще немного и дух его распадется на три бессмертных небесных души и семь земных духов [10]. Все помыслы и желания Гу Юня рухнули с Небес и вернулись обратно в его бренное тело, отпечатавшись на костях и позвоночнике. Гу Юнь через силу сомкнул глаза, заставляя подступившую к горлу кровь вернуться обратно.

Придя в себя, он как ни в чем не бывало пристально уставился на смертельно напуганного Цзян Чуна, а затем со смешинкой в голосе бросил:

— Я несколько дней не видел солнца, да и голова немного болит... Пустяки, всего лишь старый недуг.

Затем Гу Юнь опустил голову и слегка сдвинул легкую броню. Он передал Хо Даню серого мышонка, которого все это время держал в руках, и наказал слуге:

— Это мой братец мышонок. Найди ему что-нибудь поесть. Не дай бедняге умереть с голоду.

Хо Дань промолчал.

Отдав указания, Гу Юнь развернулся и направился во дворец.

Тем временем в тронном зале несколько брошенных Чан Гэном слов привели к бестолковым спорам среди ханьлиньских академиков. Евнуху Чжу-кopотенькие-ножки пришлось повысить голос, чтобы объявить:

— Прибыл Аньдинхоу!

Все споры разом стихли. Ненадолго в тронном зале повисла мертвая тишина.

Стоило Гу Юню поднять голову, как он увидел Чан Гэна. Когда их глаза встретились, Гу Юнь сразу заметил во взгляде Чан Гэна нечто невыразимое — будто множество слов и мыслей хлынули бурным потоком.

Сделав вид, что он никого больше не замечает, Гу Юнь с самым невозмутимым видом вышел вперед, чтобы поприветствовать Императора, готовый равнодушно принять как похвалу, так и клевету. Казалось, его не доставили сюда из Тянь-лао, а экипаж привез его из поместья, где в обед он успел хорошенько вздремнуть.

Ли Фэн тут же распустил двор и выставил эту громкоголосую и постоянно ругающуюся из-за пустяков шайку бездельников вон, приказав остаться только Гу Юню, Чан Гэну и нескольким генералам, чтобы тем же вечером обсудить с ними оборону столицы.

Разумеется, находившийся ранее под домашним арестом господин Фэнхань уже вышел из отставки и принял пост. Окна института Линшу ярко светились, механики работали сверхурочно, чтобы успеть изготовить военную технику для боевых действий.

Собрание во дворце продолжалось весь день и всю ночь — до четвертой ночной стражи [11], когда горизонт посветлел. Только тогда Ли Фэн, у которого от усталости под глазами залегли темные круги, решил распустить собрание.

Прямо перед уходом он окликнул Гу Юня.

Все слуги ушли, и в тронном зале больше никого не осталось. Только правитель и его подданный растерянно смотрели друг на друга. Ли Фэн долгое время хранил молчание — до тех пор как дворцовый фонарь не отреагировал на упавший на него солнечный луч и не выключился с громким щелчком. Этот звук привел Ли Фэна в чувство. Со сложным выражением лица он взглянул на Гу Юня и невнятно произнес:

— ... С дядей императора обошлись несправедливо.

Гу Юнь мог, особо не напрягаясь, припомнить множество пустых любезностей, которыми так легко бросаться в разговоре.

Подобное вранье — «Гром, дождь и роса [12] — на все воля правителя» или «Если суждено мне пожертвовать собой ради государя, отдам жизнь без сожалений» — обычно с легкостью срывалось с его бойкого языка.

Вот только, к своему удивлению, он будто онемел. Как бы Гу Юнь ни старался, ни слова не мог вымолвить. Он только и мог, что приподнимать уголки губ, глядя на Императора.

Застывшая на его губах улыбка выглядела несколько неловкой.

Ни правитель, ни подданный не знали, что им сказать друг другу. Пока наконец Ли Фэн не вздохнул и не махнул ему рукой.

Гу Юнь смущенно опустил глаза и ушел.

Примечания:

1. Брат-император - так к Императору может обращаться родной по крови брат.

2. 诗书 - shī-shū

«Шицзин» и «Шуцзин»

Среди самых ранних дошедших до нас произведений китайской литературы наиболее полно представлена поэзия.

Первым литературным письменным памятником, который создавался в устной традиции была Книга песен Шицзин. Записана она была уже после возникновения письменности. Шицзин датируется 2-1 тыс. до н.э.

3. 大沽口 - dàgūkǒu

Дагукоу (старое название Дагу 大沽)

Порт Дагу.

Порт на юго-востоке Тяньцзина.

В Маньчжурскую (Цинскую) династию из него сделали протянутый с юга на север военный форт. Уничтожен во время «боксёрской» контрибуции (контрибуция, наложенная на Китай империалистическими державами после подавления движения ихэтуаней). Восстановлению порт не подлежал.

37-й год 60-ричного календарного цикла; 1900 год

Ихэтуаньское восстание, Боксёрское восстание, движение ихэтуаней (1898–1901 гг.)

Ихэтуань (досл. Отряды гармонии и справедливости; название одних из формирований, породивших движение Ихэтуаней)

4. 胡光 - hú guāng - по звучанию напоминало 瓠瓜 - hūguā - тыква-бутылочная

5. 苦瓜 - kǔguā - китайская горькая тыква

6. 覆水难收 - fù shuǐ nán shōu - вылитую воду трудно собрать (обр. в знач.: сделанного не воротишь; прошлому возврата нет)

7. 侍郎 shìláng - заместитель министра в министерстве

8. «Беседы и суждения»

论语 - lún yǔ - «Лунь Юй», «Беседы и суждения» (главная книга конфуцианства, составленная учениками Конфуция; входит в конфуцианское «Четверокнижие»)

9.一头雾水 - yītóu wùshuǐ - туман в голове, мутная голова; обр. озадачивать, приводить в замешательство, ставить в тупик

10. Три бессмертные души и семь смертных форм в даосизме, противопоставляя духовную и плотскую стороны человека

11. 四更 - sìgēng - четвёртая ночная стража (время от 1 до 3 часов ночи)

12. 雨露 - yǔlù - дождь и роса (обр. об обильных милостях, благодеяниях)

Гром -雷霆 - léitíng - сильный гнев

Глава 59 - Перед битвой

...отдам жизнь за родину.

____

Когда Гу Юнь покинул тронный зал, глаза его немного слезились. Он остановился, чтобы перевести дыхание. Впервые в жизни легкая броня, весившая несколько десятков цзинь [1], показалась ему непомерно тяжелой.

Известно, что в критической ситуации силы человека возрастают многократно. Гу Юню и в лучшие времена, когда он прибегал к иглоукалыванию и лежал в мягкой постели, непросто было справиться с нестерпимой головной болью. Могли уйти целые сутки прежде, чем к нему возвращались зрение и слух, а боль проходила.

Выйдя из дворца, Гу Юнь заметил, что парадные одежды прилипли к телу. Казалось будто дуновения ветра окропили его утренней росой. Он шагнул вперед с тяжестью в голове и слабостью в ногах, и почувствовал, как по телу пробежала дрожь.

Еще недавно в небе светило солнце, но вскоре оно скрылось за темными тучами и утренний свет померк.

Чан Гэн ждал у ворот, стоя спиной к украшенному золотом сказочному дворцу. Его парадные одеяния Яньбэй-вана красиво развевались на ветру, а взгляд был направлен на башню Ци Юань. Оставалось загадкой, что же занимает его мысли.

Заслышав позади шаги, Чан Гэн обернулся и, заметив выражение лица Гу Юня, нахмурился и сказал:

— Экипаж уже ждет снаружи. Тебе стоит немного отдохнуть.

Гу Юнь настолько устал, что лишь промычал в ответ.

Тогда Чан Гэн спросил:

— О чем вы говорили?

Гу Юнь глухо ответил:

— Да ерунда... Пустая болтовня.

Чан Гэн видел, что у Гу Юня нет сил на разговоры, поэтому не стал больше его донимать. Наконец они отправились в поместье.

Едва рассвело, многочисленные приказы, обязательные к исполнению, были разосланы во все шесть министерств. Люди прекрасно понимали, что, скорее всего, другой такой передышки и возможности подготовить войска не представится.

Гу Юнь добрался до своих покоев; на подкашивающихся ногах неверной походкой доковылял до своей постели и сразу же на нее упал.

Броню он снять не успел, поэтому приземление вышло шумным. Потолок перед глазами продолжал вращаться, половина тела онемела. Гу Юню казалось, что он никогда не поднимется.

Чан Гэн протянул руку, чтобы нащупать его пульс, и заметил, что обычно холодные руки Гу Юня стали настолько обжигающе горячими, будто тот грел их над жаровней.

— Ифу, как давно тебя лихорадит? Неужели ты не заметил?

Гу Юнь слабо простонал в ответ. Усталость пробирала до костей, веки казались слишком тяжелыми. С явным трудом он спросил:

— Как там мой братец-мышонок? Жив и здоров?

Чан Гэн не понял его и переспросил:

— ... Кто?

Хо Дань поспешил к кровати маршала и достал счастливо пищащего серого мышонка, который сидел у него за пазухой.

— Маршал, зверек в полном порядке.

— Тогда и я буду жить, — невнятно пробормотал Гу Юнь. Опираясь на локоть слуги, он сел и позволил снять с себя броню. Устроившись поудобнее, Гу Юнь небрежно смахнул мокрые от пота пряди со лба и сказал: — Неважно простуда это или лихорадка. Приму лекарство, хорошенько пропотею, и все пройдет.

Хо Дань не знал всех обстоятельств этой истории, так что ему оставалось только гадать, с чего вдруг жизнь Аньдинхоу стала зависеть от благополучия серого мышонка [2]. Зато Чан Гэн все понял и глаза его ярко сверкнули. Он прижал Гу Юня к постели, не давая пошевелиться, и сказал:

— Позволь мне обо всем позаботиться.

Чан Гэн жестом отослал Хо Даня и сам начал раздевать Гу Юня. Одежда промокла насквозь — пот буквально бежал с нее ручьем. Тело растеклось по постели. Когда Гу Юнь попытался открыть глаза, то почувствовал головокружение. У него не было другого выхода, кроме как снова закрыть глаза и откинуться на подушках, позволяя Чан Гэну творить все, что ему вздумается. Из-за того, что дыхание Гу Юня было немного учащенным, он казался совершенно беззащитным.

Чан Гэн добрался до нижних одежд [3] и почувствовал, как задрожали руки.

Тонкие нижние одежды Гу Юня промокли от пота и напоминали чесночную шелуху, поэтому совершенно ничего не скрывали. Вместо того чтобы прикрывать грудь и талию, они наоборот соблазнительно их оголяли. Отчего-то это подействовало на Чан Гэна губительнее, чем когда Гу Юнь полностью разделся перед ним и прыгнул в горячий источник.

Сердце стучало как бешеное, и Чан Гэн не смел продолжить его раздевать. Поэтому он взял покрывало, закутал в него Гу Юня, а затем принес чистую одежду и положил рядом на кровати. Жалобным голосом он прошептал:

— Ифу, не мог бы ты сам переодеться?

Повзрослев, Гу Юнь уже не так часто болел, как в детстве, но зато каждый раз болезнь протекала крайне тяжело. В ушах звенело, дым шел из всех семи отверстий [4]. Он беспомощно махнул рукой в сторону Чан Гэна и пожаловался:

— Уже пора? Может, ты...

Чан Гэн отошел в сторону и отвел взгляд. Его смущение вынудило Гу Юня самому почувствовать себя неловко. Повисло недолгое молчание, после чего Чан Гэн пробормотал:

— Пойду приготовлю тебе лекарство...

После того, как он развернулся и ушел, оба вздохнули с облегчением.

Пока Гу Юнь лежал в постели, из-за сильного жара все его мысли перепутались, отчего голова походила на котел с кипящей кашей. Все проблемы навалились разом. Для начала он пытался понять: «Что же мне делать с этим мальчишкой Чан Гэном?»

И в то же время его снедало беспокойство: «Черный Железный Лагерь отступил к крепости Цзяюй. Некому подобрать тела моих павших братьев и хотя бы обернуть их в кусок лошадиной кожи [5]»

Чем больше Гу Юнь об этом думал, тем шире становилась сосущая дыра в его груди, и он чувствовал, как там завывает жуткий ветер и хлещет сильный дождь. Причиненная словами Цзян Чуна боль вернулась и настолько усугубилась, что ему стало невыносимо жить на свете.

За одну ночь они потеряли половину пятидесятитысячной армии солдат в железной броне.

Разум Гу Юня наконец сдался и перед глазами поплыло. Правда, он не уснул, а скорее балансировал между сном и явью. Все, что с ним в жизни приключилось — как в далеком прошлом, так и совсем недавно — перемешалось в голове. Воспоминания мелькнули тенью по воде.

Ему вдруг вспомнилось детство — те ранние годы, когда он еще не потерял зрение и слух и скакал везде подобно неугомонной блохе. Никакие наказания не могли унять его нрав, и старый Аньдинхоу всегда раздраженно смотрел на него при встрече.

Впрочем, как-то раз старый Аньдинхоу терпеливо вывел его далеко за пределы лагеря, чтобы посмотреть на закат.

Его отец был рослым и крупным властным мужчиной, и даже к маленькому ребенку относился как к равному. Он отказался нести мальчика на руках и с явной неохотой взял его за ладошку. Со стороны старого Аньдинхоу это уже считалось редким выражением родительской любви. Для этого взрослому приходилось наклоняться, а ребенку — тянуть вверх руку, отчего обоим идти было неудобно. Гу Юнь не жаловался. Впервые ему довелось увидеть кроваво-красный закат в пустыне вокруг пограничного города. Время от времени в небе пролетали Черные Орлы, подобно солнцу оставляя в небе белые следы. Куда ни глянь, везде раскинулись бескрайние золотые пески, густые леса и пустыня. На маленького Гу Юня открывшийся пейзаж произвел неизгладимое впечатление.

Они вместе наблюдали за тем, как красное солнце исчезает за горизонтом. Гу Юнь услышал, как старый Аньдинхоу с чувством обратился к стоявшему рядом помощнику:

— Для генерала считается большой удачей отдать жизнь за родину среди рек и гор [6].

Тогда Гу Юнь не понял его слов, но с тех пор минуло двадцать лет.

«Маршал, — подумал он про себя: — Быть может, я... и правда обречен отдать жизнь за родину».

...Словно упавший в ущелье жеребенок, словно камень в огне, словно старик во сне.

И вдруг кто-то толкнул дверь, приобнял Гу Юня, помог ему сесть и напоил водой. Вошедший действовал так бережно и ласково, словно всю жизнь провел, ухаживая за другими людьми — ни капли не пролилось.

Человек понизил голос и прошептал на ухо Гу Юню:

— Цзыси, выпей лекарство и поспи еще немного.

Гу Юнь не стал открывать глаза и лишь рассеянно ответил:

— Половину большого часа?... Разбуди меня через половину большого часа. Если я не проснусь, можешь вылить мне на голову миску холодной воды.

Со вздохом Чан Гэн молча напоил его лекарством, а потом остался сидеть рядом.

Гу Юню сильно нездоровилось, он постоянно ворочался и метался по постели, скидывая одеяло. Несколько раз Чан Гэн пытался его укрыть, пока ему не надоело, и он просто-напросто как следует не закутал его в покрывало и крепко обнял.

Так странно. Наверное, дело было в том, что с самого детства Гу Юнь ни с кем не был особо близок, поэтому, почувствовав теплые объятия, сразу затих. Обнимавший его человек осторожно переместился так, чтобы сидеть было удобнее. Аромат прописанного барышней Чэнь успокоительного наполнял дыхание Гу Юня. Одной рукой человек коснулся его подбородка; огладил пальцами затылок, шею, плечо, лоб. Прикосновения повторялись — легкие и в то же время осторожные.

Гу Юню ни разу в жизни не доводилось спать на столь удобном «ложе». Не успел он и глазом моргнуть, как неважно стало, ночь за окном или день.

Мирные мгновения утекают стремительным потоком. Половина большого часа пролетела незаметно.

Чан Гэн взглянул на часы и понял, как сильно ему не хочется исполнять просьбу Гу Юня. Ведь ему не хватало духа ни выпустить его из объятий, ни разбудить, но другого выбора у них не оставалось.

Неотвратимо надвигалась военная катастрофа. Когда маршал в следующий раз сможет забыться мирным сном?

Чан Гэн призвал всю силу воли для того, чтобы разбудить Гу Юня вовремя, и легонько нажал на акупунктурную точку, после чего ушел на кухню.

Сердце постоянно сжимала тревога, но, когда Гу Юнь хорошенько пропотел и выпил лекарство, недуг временно отступил. Он проспал половину большого часа и жар почти спал. Он еще немного полежал в постели, прежде чем натянуть одежду, и заметил, как тело его постепенно оживает.

Самочувствие стало гораздо лучше, даже нервы немного успокоились.

Гу Юнь подумал: «Ведь, по сути, они всего лишь шайка иностранцев? Если бы они обладали выдающимися способностями, то зачем им использовать хитрые уловки?»

К худу или добру, пока он еще жив и носит фамилию Гу, никому не удастся полностью уничтожить Черный Железный Лагерь.

Гу Юнь тяжело вдохнул и только тогда понял, что смертельно проголодался. Он потрогал свой живот и с тоской подумал: «Без раздумий женюсь на той, что принесет мне пару горячих печеных лепешек».

И стоило ему произнести это про себя, как Чан Гэн принес ему миску бульона с горячей лапшой. От тарелки поднимался горячий пар, а потрясающий аромат совершенно бесцеремонно ударил в нос. У Гу Юня от голода аж желудок свело.

Он разочарованно поспешил отказаться от своих слов: «Кроме него. Он не считается...»

Стоило ему подумать об этом, как за окном внезапно ударил гром.

Гу Юнь решил никак не комментировать это событие.

Чан Гэн прикоснулся к его лбу, проверяя температуру:

— Жар спал, ифу следует немного поесть.

Гу Юнь уже молча взял палочки для еды, но, стоило ему услышать обращение «ифу», как его сердце сжалось. На душе стало как-то странно. Правда, то смутное ощущение промелькнуло и исчезло без следа.

Гу Юнь спросил:

— Это ты приготовил?

— Так как времени было мало, успел приготовить только миску лапши. — Как-то так... — проговорил с невозмутимым видом Чан Гэн.

Гу Юнь чувствовал себя не в своей тарелке: он не понимал, чего добивается благородный «Яньбэй-ван» столь благочестивым [7] поведением.

Чан Гэн определенно догадывался о терзающих его думах, потому что спокойно предложил:

— Если страну уже не спасти, откажись от службы Ли Фэну. Я открою лапшичную на северо-западе, на жизнь нам хватит.

Гу Юнь, набивший рот лапшой, подавился и сильно закашлялся.

Чан Гэн засмеялся и признался:

— Да шучу я.

Гу Юнь взял чашку холодного травяного чая и разом ее осушил:

— Какой хороший мальчик. Уже начал меня поддразнивать. То ли еще будет!

С серьезным выражением лица Чан Гэн ответил ему:

— Когда ты внезапно решил увезти меня из Яньхуэй в столицу, то я хотел сбежать. Думал охотиться на зверей глубоко в горах или найти в приграничье скромное жилище и открыть там лавку, чтобы не умереть с голоду. Но когда я понял, что не так-то просто сбежать из-под твоего надзора, то успокоился.

Гу Юнь покопался палочками в миске и отодвинул в сторону зелень, чтобы добраться до мяса и съесть его. Не успел он тщательно прожевать пищу, как Чан Гэн облокотился на спинку стула и, облегченно вздохнув, признался ему:

— Ифу, ты не знал об этом, но пока я не убедился, что ты цел и невредим, то не мог сомкнуть глаз, пока наконец не...

Гу Юнь холодно произнес:

— Сто восемь тысяч ли [8] отделяют меня от твоего «цел и невредим», но расскажи мне все, что знаешь.

Чан Гэн понял, что речь о тех поступках, в которые он не посвятил Ли Фэна.

Гу Юнь предположил:

— Именно ты отозвал Черный Железный Лагерь. Иначе Хэ Жунхуэй дрался бы до последнего солдата.

— Я подделал твой почерк, — признался Чан Гэн. — Приказал Черному Железному Лагерю отступать к крепости Цзяюй, а генералу Цай Биню — отправиться на север с подкреплением. Прошло довольно много времени, генерал Хэ уже должен был получить поставку цзылюцзиня. Ли Фэну не обязательно было об этом знать, раз он все равно собирался упразднить указ «Цзигу Лин».

Гу Юнь моргнул:

— Ты подделал мой...

— Это всего лишь закулисные интриги. — Чан Гэн покачал головой. — Я отправил письмо учителю в Цзяннань, но было слишком поздно. Кроме того, я подозревал, что тогда, двадцать лет назад, во дворце остались северные варварские шпионы. Я уже попросил кое-кого заняться расследованием. Нет и вестей от генерала Шэня, но боюсь, хороших новостей от него ждать не стоит.

— Отсутствие новостей — самая лучшая новость, — подумав, ответил Гу Юнь. — А эта старая дева чересчур удачлива, ничего ему не сделается.

Тогда Чан Гэн спросил:

— Ифу, враги яростно наступают на северо-западе, но похоже, какое-то время войска там продержатся. Как думаешь, сумеем ли мы защитить столицу после катастрофы в Восточном море?

Гу Юнь внимательно на него посмотрел и заметил, что глаза юноши точно кремень. Взгляд его был холоден, тверд и невыразим — казалось, только тронь и во все стороны полетят искры.

Кроме них двоих в комнате больше никого не было, а их самих разделяла лишь миска с лапшой. Гу Юнь не собирался болтать попусту и честно признался:

— Зависит от того сумеем мы продержаться до прибытия подкрепления. Раз иностранцы готовы пройти тысячи ли ради внезапной атаки, то значит, они рассчитывают на быструю победу. Иначе зачем начинать со столь эффектного маневра? Чем дольше продлится война, тем большее преимущество мы получим, но...

Вот только ресурсов Великой Лян не хватит на затяжную войну.

Ли Фэн не просто так помешался на идее захватить цзылюцзиневые шахты в Лоулани. Причиной служило то, что на территории их обширной и богатой природными ресурсами державы имелось не так много цзылюцзиневых шахт. Запасов не хватало даже чтобы удовлетворить текущие потребности. Дань от восемнадцати племен составляла около четырех десятых от всего цзылюцзиня в Великой Лян, оставшееся количество составляли закупки из различных источников. Обращение товаров через морскую торговлю приносило казне немного серебра, но эти средства быстро заканчивались.

В настоящее время восемнадцать племен восстали, а страну со всех сторон осаждали враги. Поэтому они могли рассчитывать только на собственные запасы цзылюцзиня. Если так и дальше будет продолжаться, им неизбежно придется столкнуться с нехваткой топлива.

И пока речь шла только о цзылюцзине. Государственная казна была подобна хрупкому лилейнику. Где Великой Лян найти столько серебра?

— Как ты и говорил, если наш план не сработает, придется разделить силы и придумывать что-то другое. Пока это единственный разумный вариант, но все может пойти далеко не так, как нам бы хотелось, — сказал Гу Юнь. — Это была неплохая идея — приказать Черному Железному Лагерю отступить в крепость Цзяюй, пусть это и крайне оживленное место. Там проживает множество купцов и торговцев, которые годами мечтали пробиться к Шелковому Пути, но за все это время так нигде и не обосновались. Более того, к концу года обстановка на Шелковом пути накалилась, дорогу закрыли, а торговля встала. Предполагалось, что оттуда все уже уехали, но по факту никто не ушел. В поселениях осталось несметное множество временных домишек, где до сих пор живут простые люди. Хэ Жунхуэй не вправе больше отступать.

Люди возлагали надежды на Черный Железный Лагерь. Он был опорой Великой Лян, и как только эта опора падет, война потеряет смысл. Проще сразу сменить название государства [9].

Чан Гэн недолго хранил молчание.

— Я говорю о безвыходной ситуации.

— Не будет никакой безвыходной ситуации, — покачал головой Гу Юнь. — У тебя очень большое сердце. Знаешь, как управлять страной, но вот вести войну тебе прежде не доводилось. Помимо благоприятной погоды и удачного географического положения на исход войны влияют еще два фактора: во-первых, оснащение армии железной броней и техникой, во-вторых, отвага, живущая в сердцах тех, кто не страшится смерти. Что касается оснащения... То тут и правда не оставалось иного выбора. Но я полагаю, что даже хорошо оснащенная армия иностранцев ничем не уступает нашей, не говоря уж об этих южных варварах [10]. Если дать им в руки настоящее оружие, они воспользуются им вместо скалки. Твои подчиненные не игральные камешки на доске, они воины и полководцы. Они все люди отважные и не боятся смерти. Но важно не забывать, что бесстрашных солдат не бывает. Помнишь, что я сказал тебе, когда мы сражались с шайкой разбойников на юго-западе?

Чан Гэн кивнул:

— Да, помню. На поле битвы первыми погибают те, кто боится смерти.

Гу Юнь в ответ хмыкнул. Даже когда страну покрыли сто дыр и тысячи язв [11], обед у него был по расписанию. Вскоре миска с лапшой опустела. Гу Юнь зажал нос и выпил остатки бульона с ненавистной зеленью и овощами. Не до конца прожевав, он поставил миску на стол и решительно спросил:

— Ещё есть?

— Нет. Я приготовил всего одну порцию. Ты недавно оправился после болезни. Желудок и селезенка еще слабые. Поэтому лучше тебе не наедаться досыта, — сказал Чан Гэн. — На поле боя за тобой остается решающее слово. А вот что касается чужих пересуд, будущего, мыслей о том, где достать денег или цзылюцзинь, или как все расставить по местам, то тебе незачем об этом беспокоиться. Я позабочусь обо всем.

Гу Юнь был немного потрясен услышанным. Со смешком он спросил:

— Прямо вот решающее слово во всем? А что, если я проиграю?

Чан Гэн улыбнулся и больше ничего не сказал. Его пристальный взгляд напоминал тихую заводь, вдруг пошедшую мелкой рябью. В глазах его явно читалось: «Если проиграешь, то я взвалю этот позор и на свои плечи и вместе с тобой буду нести тысячи лет. Если погибнешь — последую за тобой в могилу».

Внезапно в дверь тихонько постучал Хо Дань и доложил:

— Маршал, господин Фэнхань и генерал Тань прибыли с военным донесением из Восточного моря.

Гу Юнь сразу же ответил:

— Скорее пригласи их!

Чан Гэн отвел глаза и убрал столовые приборы со стола. Опустив голову, он вдруг признался:

— А знаешь, в одном я тебе соврал.

Гу Юнь замер.

— Я сказал, что остался тогда, потому что знал, что не смогу сбежать из-под твоего надзора. — Чан Гэн рассмеялся, не поднимая головы: — Ха, да я тогда был обычным мальчишкой из маленького приграничного городка. И не мог быть настолько умен...

Гу Юнь понял, куда он клонит, и строго попросил:

— Чан Гэн, хватит.

Чан Гэн покорно закрыл рот и не стал договаривать фразу.

Тогда он не был настолько умен. А не сбежал потому, что оказался не способен отпустить одного единственного человека.

Вскоре в комнату вошли Тань Хунфэй и Чжан Фэнхань. Руки Тань Хунфэя все еще немного дрожали, когда он передавал Гу Юню военное донесение из Восточного моря. Сердце Гу Юня пропустило удар.

— Маршал, из Цзяннани докладывают, что наш флот потерпел сокрушительное поражение. Корабли Запада направилась на север, и даже иностранцы не знают, что за новый тип драконов те используют. Молниеносные корабли врага потопили две трети нашего флота, а в центре их формации расположилось огромное морское чудище.

Тань Хунфэй добавил:

— Если это правда, и они направляются на север, в порт Дагу, то через два-три дня они уже будут там!

Примечания:

1. 斤 - jīn - цзинь - 500 грамм. Комплект легкой брони весит от 20кг и выше.

2. Намек на то, что в тюрьме он давал мышонку пробовать свою еду на случай, если кто-то попытается его отравить.

3. 中衣 - zhōngyī

1) нижнее платье (под парадный костюм)

2) одежда китайского покроя

3) штаны

4. 七窍生烟

qīqiào shēngyān

из всех отверстий повалил дым; обр.

во рту сильная жажда, очень хочется пить; чувствовать неутолимую жажду

5. 裹屍马革

guǒ shī mǎ gé

досл. "завернуть мертвое тело в шкуру лошади" (решимость героически погибнуть на поле боя)

6. 山河 - shānhé - горы и реки (обр. в знач.: территория родной страны, родина)

7. Так называют женщин или жен, одаренных в таких домашних делах как готовка, шитье и т.п.

8. 十万八千里 - shíwàn bāqiān lǐ - 108 тысяч ли (обр. в знач.: очень далеко, напр., от истины)

9. 改名换姓 - gǎimínghuànxìng - сменить имя, переменить фамилию (также обр. в знач.: перейти на нелегальное положение, уйти в подполье)

10. 蛮子 - mánzi - стар., ирон. южный варвар (северяне о южанах)

11. 千疮百孔 - qiānchuāng bǎikǒng - сто дыр и тысяча язв; покрытый ранами; изрешеченный; израненный

Глава 60 - Артиллерийский огонь

Без приказа Аньдинхоу Черный Железный Лагерь не отступил бы даже на полшага.

____

Пока Чан Гэн знакомился с военным донесением, Гу Юнь спросил:

— Каково состояние цзяннаньского военного флота?

— Трудно сказать, — сказал Чан Гэн, успевший быстро проглядеть доклад. — Наши драконы ни разу не пересекали море, не говоря уж о том, чтобы вести морской бой. После смерти Чжао Юфана люди в панике разбежались во все стороны. Ифу помнит восстание Вэй-вана?

Гу Юнь сжал переносицу, когда понял смысл его слов.

Вэй-ван подкупил главнокомандующего флотом в Цзяннани и половину солдат, но неожиданно Гу Юнь и Линь Юань объединили усилия, вынудив Вэй-вана начать действовать раньше, чем он завершил подготовку.

«Гу Юнь и Линь Юань объединили усилия» по правде говоря означало, что в распоряжении Гу Юня оказались лишь пара Черных Орлов и несколько детей, а Линь Юань и вовсе состоял из тридцати бродячих искателей приключений. Не говоря уже об этом ничтожестве — буддийском монахе Ляо Жане, который напялил тяжелую броню и при этом понятия не имел, как ее снимать.

В основе того огромного влияния, что Гу Юнь имел на армию, лежал завоеванный за годы службы авторитет. Неожиданное появление маршала до смерти перепугало заговорщиков, но также доказывало, что военно-морские силы Великой Лян хромые на одну ногу — даже взбунтоваться толком не смогли.

Случись это в годы правления Императора Юань Хэ, Гу Юнь смог бы навести порядок не только на северной границе, но и во флоте. Вот только Ли Фэн с его мягким сердцем, похожим на пампушку из дешевой муки, ни за что не дал бы согласия на убийство пары человек. Подобные меры были немыслимы во время правления Императора Лунаня.

Гу Юнь спросил:

— А что насчет Яо Чжунцзэ? Он тоже погиб?

Чан Гэн ответил ему:

— Об этом тут ничего не говорится. Слишком много людей погибло.

Гу Юнь вздохнул:

— А что еще за «морское чудище»?

— Говорят, оно напоминает собой огромного осьминога и прячется под водой. А когда всплывает на поверхность, то подобно горе затмевает собой небо и солнце. По сравнению с ним гигантский змей — голубь на плече могучего воина. Многочисленные железные когти чудища соединены с тысячами небольших морских драконов, а когда люк наверху открывается, оттуда вылетают большие группы солдат в броне Соколов...

Чан Гэн сделал небольшую паузу. Он пару раз стукнул кончиками пальцев по донесению:

— Если подобная тварь действительно существует, то она сжигает, по меньшей мере, четыреста-пятьсот цзинь [1] цзылюцзиня в день.

Поймав взгляд Гу Юня, Чан Гэн покачал головой, но больше ничего не добавил. Раз Запад готов заплатить такую высокую цену за победу, то они явно не хотят затяжной войны.

— После уничтожения нашего флота в Цзяннани, больше никто не угрожает им в море — Северный флот в порте Дагу явно им не соперник. Следующим их шагом станет атака на столицу, — Гу Юнь взглянул на висевшую на стене карту. — Генерал Тань, каков размер войска, которое мы можем мобилизовать здесь?

Тань Хунфэй облизал сухие потрескавшиеся губы:

— Две тысячи солдат в тяжелой броне из северного гарнизона, шестьдесят тысяч кавалерии в лёгкой броне и две тысячи всадников. Еще есть восемьдесят единиц наземной военной техники, на каждой из которых имеются по три пары луков со стрелами байхун. На каждой машине спереди и сзади установлена артиллерийская установка.

Со столь ничтожными силами еще можно было заставить Императора отречься от престола, но никак не разбить врагов с Запада, которые много лет копили силы и тщательно планировали атаку. Это было все равно что капля в море. Гу Юнь нахмурился:

— Что насчет императорской гвардии?

— От нее будет мало толку. Она насчитывает менее шести тысяч солдат. Большинство из них — благородные молодые господа [2], которые никогда не видели кровь. — Тань Хунфэй ненадолго задумался, потом вдруг кое-что вспомнил и достал небольшой предмет, который с поклоном положил Гу Юню на ладонь: — Да, кстати.... Император приказал мне передать это маршалу.

Предмет был завернут в прекрасные дворцовые шелка, поэтому можно было подумать, что внутри редкое сокровище, а не устрашающий Жетон Черного Тигра.

Уголки губ Гу Юня скривились в мрачной улыбке.

— К чему сейчас возвращать его мне? Теперь уже поздно.

Тань Хунфэй не нашел, что ему на это ответить.

Гу Юнь небрежно бросил Жетон Черного Тигра ему обратно.

— Хорошо. Раз Император уже принял решение, можешь отдать приказы согласно его распоряжениям. Мобилизуй местные гарнизоны в провинции Чжили, направь гарнизоны из провинции Шаньдун для обороны столицы, а Цай Бинь пусть разделит свои силы и возглавит подкрепление... В общем, отправь пока приказы о мобилизации войск, там дальше видно будет.

Тань Хунфэй промолчал.

Чжан Фэнхань же, в отличие от этих собравшихся за столом зверей, уже достиг преклонного возраста и не отличался крепким здоровьем, поэтому не обладал каменным сердцем. Старый мастер из Линшу с самого начала разговора дрожал от страха, но услышав намеки Гу Юня, совсем побледнел и не смог удержаться от вопроса:

— Маршал думает, что... императорская армия [3] цинь-ван, возможно, не сможет прийти на помощь?

Чан Гэн ответил ему:

— Если верить военному донесению, то армия Запада не может взять с собой много припасов и по пути вступать в бой. А значит, чтобы нанести смертельный удар, выйдя из Цзяннани, им придется рассредоточить войска на два фланга. Они нападут на столицу с моря, с четырех сторон отрежут все пути снабжения и возьмут город в осаду... Боюсь, что приказ о мобилизации просто не дойдет, куда следует.

От испуга господин Фэнхань едва не лишился чувств и, тяжело дыша, опустился на стул.

Чан Гэн не ожидал, что тот так остро отреагирует. Он поспешил налить в чашку воду и протянул её Фэнханю. Умело и мягко коснувшись его спины — там, где была одна из акупунктурных точек, — Чан Гэн попросил:

— Вам стоит сохранять спокойствие. Пожилым людям вредны сильные потрясения — неважно радостное то событие или великая скорбь. Ведь так может случится кровоизлияние в мозг...

Чжан Фэнхань, чуть не плача, схватил его за руку:

— Ваше Высочество, знакомо ли вам чувство тревоги?

— Господин Фэнхань, наберитесь терпения, я еще не договорил, — сказал Чан Гэн и поспешил добавить: — Когда ифу бросили в тюрьму, я переживал, что ситуация на границе может измениться, и связался с парой друзей.

Он достал из рукава деревянную птицу.

— Эта птица способна при помощи специального магнита находить путь, что позволяет использовать ее для связи с теми, у кого есть такие же магниты. Верные мне люди получили весточку, и смею надеяться, что основные гарнизоны уже выдвинулись. Надеюсь, они успеют. Если враг действительно возьмет столицу в осаду, то с помощью деревянных птиц я смогу посылать своим людям информацию, а они уже передадут остальным. Жетона Черного Тигра и личной печати моего ифу должно хватить, чтобы завоевать их доверие.

Чан Гэн подумал, что может справиться без помощи Черных Орлов. Чтобы избежать задержки в передаче военных донесений во время боевых действий, он обратился за помощью в Линь Юань, чтобы они подготовили обширную сеть сообщения.

Тань Хунфэй и Чжан Фэнхань ошарашенно смотрели на Чан Гэна.

— Это пустяки. Времени было мало, и я не смог придумать ничего лучше, — сказал Чан Гэн. — Подобная система нужна на случай непредвиденных обстоятельств и хороша до тех пор, пока враг не знает о ней, но это явно не может долго продолжаться. Как только иностранцы раскроют наш секрет, данный способ связи перестанет быть безопасным. Достаточно бросить мелкий камешек, чтобы сбить сообщение.

Гу Юнь не знал, что и думать. Пока он сидел в тюрьме, то не думал про Чан Гэна. Но когда Гу Юнь вышел на свободу, то обнаружил, что даже если бы он лично всем распоряжался, то в некоторых вещах не смог бы лучше организовать дела.

Чан Гэну удалось не только сохранить половину Черного Железного Лагеря, но и придумать столь хитрый способ связи.

Хотя Гу Юнь был благодарен ему и тронут, но в то же время опечален тем, что подростку, который еще недавно жмурился и уклонялся от удара меча тренировочной марионетки, пришлось так быстро повзрослеть. Ведь это означало, что Аньдинхоу не заботился о нем должным образом.

Но при посторонних Гу Юнь не мог дать волю чувствам, поэтому лишь сдержанно похвалил его:

— Ваше Высочество очень хорошо все продумали.

— Нам пора. Старина Тань, следуй за мной в северный гарнизон. — Гу Юнь взял висевшую на двери флягу с вином и поднял взгляд к небесам. Он не стал даже надевать броню, а ограничился тем, что накинул плащ-дождевик, и широкими шагами направился к выходу.

Чан Гэн тоже поднялся на ноги:

— Ифу, отправляйся туда первым. Мы вместе с господином Фэнханем вернемся в институт Линшу, чтобы подготовить и доставить вам необходимые припасы.

Временная теплота и непонятное чувство заботы исчезли без следа. В спешке Чан Гэн и Гу Юнь разошлись в разные стороны.

Гу Юнь и Тань Хунфэй вместе с отрядом стражи спешно покинули город и отправились в северный гарнизон.

Взяв с собой плащ, а не броню, Гу Юнь принял верное решение. Когда они уже прошли половину пути, громовые раскаты далеко на горизонте в одно мгновение сменились яркими молниями, что разорвали мрачное небо подобно тому, как трескается шелк. Из свинцовых туч прямо в лицо хлынул ливень такой силы, какого здесь отродясь не знали.

Дождь шел стеной, будто наступила темная ночь.

Из-за сильного дождя и ветра Тань Хунфэй запыхался. Он утер с лица дождевые капли и вспомнил, что еще в поместье, прося аудиенции, слышал от Хо Даня о болезни Аньдинхоу. Поэтому он не удержался и подстегнул лошадь, чтобы догнать Гу Юня, и во весь голос крикнул:

— Дождь слишком сильный, а вы, маршал, недавно перенесли простуду. Давайте найдем тихое место и переждем, пока дождь не прекратится...

Гу Юнь в ответ крикнул:

— Посмотри на небо! Неизвестно когда он закончится. Не неси чушь!

Ливень начался слишком внезапно, а грозовые тучи возникли буквально из ниоткуда. Гу Юню это показалось зловещим предзнаменованием.

Иностранцы называли Черный Железный Лагерь черным воронами. И как глава черных воронов, Гу Юнь славился своим умением накаркать беду. Еще ни разу дурные предчувствия его не обманывали.

Согласно расчетам Тань Хунфэя иностранцам требовалось примерно два-три дня, чтобы выступить на север. Как оказалось, прогноз его был чересчур оптимистичным.

Той же ночью, в дозорной башне порта Дагу.

Старому смотрителю дозорной башни во время несения службы приходилось высовывать руку в окно и дергать за расположенную поблизости ржавую рукоятку. Спусковой механизм давным-давно вышел из строя, но никто не спешил его чинить, поэтому оставалось только запускать все вручную. Он отряхнул мокрые ладони и, бранясь в полголоса, с силой сжал рукоятку, пока с треском и скрежетом заржавевшие шестеренки наконец не провернулись. В результате медленно начал подниматься и плавно раскрылся металлический зонтик, который должен был прикрывать линзы цяньлиянь [4] от ужасающего ветра и потоков воды с неба.

Старый солдат протер мокрую гладкую зеркальную линзу цяньлиянь и пожаловался своему товарищу:

— Все мы люди служивые, но одним судьба позволила подняться до Небес, покоряя ветра и облака [5], и достигнуть небывалого могущества. В то время как нам с тобой достались одни свистки и плевки, и мы прозябаем в этой башне. Если не подметаем пол, то режемся в кости. Здесь спокойнее, чем у этих, мать их, буддийских монахов. Нам даже навариться не на чем, потому что мы круглый год целыми днями ни хрена не делаем. Скоро даже жены забудут, как мы выглядим... Хм, а чего это дождь сегодня так зарядил? Откуда вдруг подобная напасть?

Его подметавший пол сослуживец даже головы не поднял:

— А чего ты ждал? Ты разве не слыхал? Командир говорил, что видел сигнальные огни, и на нас вот-вот нападет флот Запада, вот тогда-то ты точно не будешь маяться со скуки.

— Да брехня это все. Командира послушать, так на нас каждый день «вот-вот нападет флот Запада», — сказал стражник. — Там разве Аньдинхоу не присматривает за порядком в столице?

— Аньдинхоу посадили в тюрьму.

— Да ну. Его разве уже не выпустили? — после этих слов старый солдат кое-что припомнил и поэтому добавил: — Да, и правда странно. Разве не ходили слухи, что Аньдинхоу устроил бунт, чтобы заставить Императора отречься от престола? Как тогда его могли так быстро отпустить, неужели...

— Т-с-с, — его сослуживец резко поднял голову. — Хватит нести чушь, прислушайся!

Ветер издавал похожий на гром рокот, от которого задрожала дозорная башня.

Гром?

Нет, удары грома обычно следуют один за другим, а тут звук был протяжным.

Старый солдат неуверенно подбежал к цяньлиянь и медленно направил линзы вверх.

Наконец сквозь плотную темную завесу дождя ему удалось разглядеть в морском районе обороны огромную тень.

Подобное чудище не могло привидеться ему даже в кошмарах: множество когтей его пронзали небеса, а сам монстр громко и злобно рычал.

Солдат подумал, что глаза его подвели, поэтому, прежде чем взглянуть еще раз, яростно протер их и затем увидел, как «морское чудище» подобно тени скользит по воде. Хотя он не мог точно сказать, какое расстояние оно преодолело, вскоре его стало прекрасно видно при помощи цяньлиянь.

Несметное множество грозных морских драконов яростно набросились на них в ночи. Вражеские знамена подобно траурной хоругви в похоронной процессии развевались на ветру. Зловеще лил дождь, и тени от кораблей противника затмевали собой безбрежный океан.

— Вражеская атака... — у старого солдата аж язык к нёбу присох.

— Что?

Старый солдат наконец обернулся и завопил:

— Вражеская атака! Флот Запада наступает, звони в колокола и бей в барабаны! Чего встал, поторопись!..

Барабанная дробь перебила шум проливного дождя. Если до этого свет на самом верху дозорной башни горел тускло, то сейчас наконец ярко вспыхнул и часто замигал, подавая световой сигнал. Огни на берегу загорались один за другим, и спустя пару вздохов уже во всех дозорных башнях в порте Дагу били в барабаны.

Лянь Вэй, главнокомандующий Северным флотом, не смыкал глаз с тех пор, как получил вести о разгроме цзяннаньского флота в Южном море. Сейчас же сердце его стучало как бешеное. Он выхватил цяньлиянь у своего подчиненного.

Ему хватило взглянуть одним глазом, чтобы воскликнуть:

— О владыка неба!

Тело его свело от ужаса.

— Командир, что нам делать?

— Все... — у Лянь Вэя дернулся кадык. — Большие драконы выступят в авангарде. Не церемоньтесь и сразу бейте по врагу из тяжелой артиллерии... Погодите! Воспользуйтесь железным тросом и образуйте блокирующую формацию! Всем драконам идти борт о борт! На выходе из порта сразу же постройтесь в цепь!

— Установить байхун...

— Прикажите рыбацким и купеческим судам немедленно покинуть порт!

Лянь Вэй взглянул на лежавший у него на столе «Фэнхо Лин» — этот указ считался последним предупреждением о начале войны в Великой Лян. Как только «Фэнхо Лин» был получен, это означало, что по всей стране объявлено военное положение.

«Фэнхо Лин» был подписан иероглифом «Гу», рукой самого Аньдинхоу.

В тот год, когда на северной границе произошло нападение на Черный Железный Лагерь, более десятка солдат из младшего командного состава, не вынеся несправедливости, сбросили черную броню и гэфэнжэни. Их раскидало по всей стране: кто-то ушел в отставку, кто-то ушёл из мира [6], кто-то присматривал за своими стариками. Лянь Вэй полагал, что всю жизнь так и проведет в этом маленьком порту, где единственным развлечением служили ежедневные патрули. Иногда приходилось опускаться до рутины вроде разнимания драки разгоряченных азартной игрой бедных рыбаков... Хотя вести о Тань Хунфэе, восставшем из-за давних событий на северной границе, потрясли Лянь Вэя, ему не хватало смелости, чтобы подобно генералу добиваться справедливости.

— Сообщите в северный гарнизон, — Лянь Вэй потуже застегнул броню, сделал глубокий вдох и постарался унять тревогу, скрутившую живот. — Скорее сообщите Аньдинхоу, что порт Дагу атаковал флот Запада! Пошел!

Когда Лянь Вэй шагнул к выходу, то кое-что вспомнил. Он подошел к стене и взял в руки долгие годы стоявший в углу и уже запылившийся гэфэнжэнь, легонько погладил его и закинул на спину.

Из-за того, что его гэфэнжэню в прошлом приходилось рассекать золотые пески, механизм настолько проржавел, что невозможно стало открыть нужный желобок и заправить его цзылюцзинем. Так грозное оружие превратилось в тяжелую черную железную палицу, с которой оставалось разве что среди ночи грабить на дороге путников — вряд ли для него можно было найти лучшее применение.

Но когда Лянь Вэй закинул его на спину, то вспомнил прекрасное чувство тяжести железной брони и почувствовал себя гораздо лучше.

Много лет он гнил и толстел тут, в порту, но железная броня и белоснежный клинок настолько вошли в его плоть и кровь, что память о тех днях до сих пор жила в его сердце.

Огромная блокирующая формация драконов и невиданное чудище схлестнулись в море борт к борту. Военные корабли Запада напоминали демонов и призраков, что воют посреди неистовой бури. Даже яростный шторм не остановил противника. Ветер сбивал с ног, а волны с шумом разбивались о берег, словно пытаясь поглотить сушу. Ни на секунду не замолкал артиллерийский огонь. Многочисленные военные корабли в мгновение ока погибали в захлестывающих небо волнах.

— Командир, боюсь наша блокада их не остановит!

— Командир, слишком много кораблей по левому флангу потонули, блокада...

— Дозорная башня, поберегитесь!

Огонь вырвался из артиллерийской установки подобно пламени дракона и даже ливший стеной дождь не охладил его жар: ослепляющий снаряд попал в дозорную башню и с громким "Бум!" взорвался. Строение накренилось и медленно начало падать.

Огонь, горевший наверху несмотря на дождь и ветер, погас.

Лянь Вэй растолкал своих подчиненных, запрыгнул на палубу военного корабля и закричал:

— Не останавливать артиллерийский огонь! Раздуть огонь и запустить зажигательные стрелы байхун!

— Командир Лянь, в порту Дагу нельзя...

— Прочь!

Лянь Вэй растолкал стоявших вокруг стрелы байхун подчиненных и с криком поднял снаряд весом свыше ста цзинь [7], раздул огонь, поджег стрелу и зарядил огромный лук. Затем он яростно стряхнул с лица капли дождя и один двумя руками взвел прицел.

Первая горящая стрела, выпущенная из лука байхун, взмыла в небо. В воздухе железный хвост стрелы отвалился. Из-за цзылюцзиня она ускорилась подобно метеору и превратилась в пылающий факел. По касательной она задела флаг на мачте главного корабля Запада и продолжила падение в близлежащие воды.

Реявшие на ветру знамена Святейшего престола от силы удара разнесло во все стороны. Но на этом стрела не остановилась, а врезалась прямо в напоминавший морское чудище корабль Запада, где воцарился полный хаос. И затем стрела взорвалась над морем яркими фейерверками.

Лянь Вэй раздосадованно застонал.

Без приказа Аньдинхоу Черный Железный Лагерь не отступил бы даже на полшага.

Донесение о нападении на порт Дагу прибыло той же ночью. Гу Юнь вместе с Тань Хунфэем и Хань Ци, главнокомандующим императорской гвардией, как раз заканчивали подготовку оборонительных укреплений в столице.

Узнав о произошедшем, Хань Ци едва не подпрыгнул на месте и закричал:

— Да как они так быстро там очутились!

Лицо Гу Юня помрачнело.

— Кто командует Северным флотом?

— Лянь Вэй, — сразу же ответил Тань Хунфэй, глаза его покраснели. После чего он не удержался и добавил: — В тот злополучный год он был моим заместителем.

У Гу Юня слегка дернулся глаз.

— Командующий Хань.

Хань Ци догадался о его намерениях и ответил:

— Так точно, этот генерал немедленно вернется в столицу. Маршал может не беспокоиться, даже если императорская гвардия и состоит из одних лишь молодых господ, все они готовы отдать свои жизни и быть погребеными под стенами императорского дворца!

Гу Юнь пристально на него посмотрел и вдруг приподнял полог шатра:

— Не могли бы старики в институте Линшу поторопиться?

Не успел он договорить, как к нему подбежал гонец:

— Маршал, прибыл Яньбэй-ван!

Гу Юнь обернулся и увидел мчащуюся к шатру лошадь Чан Гэна. Приблизившись, он натянул поводья.

— Маршал, институт Линшу привел в порядок имеющуюся черную броню: тысячу комплектов тяжелой брони и пятьсот Черных Орлов. А также разобрали поврежденную легкую броню на три тысячи железных браслетов и четыре тысячи железных поножей. Партию из четырех тысяч наплечников доставят позже...

Примечания:

1. цзинь (около 0,6 кг 1 цзинь) - примерно 300 кг

2. Дословно строчка переводится как: красивые молодые господа, но тут значение "красивый" в смысле: красивая, но бесполезная вещь, видимость, показуха.

3. Императорская армия и императорская гвардия - разные вещи. Цинь-ван, 勤王 - qínwáng - проявлять рвение в служении трону.

4. Медная, в кожаном чехле подзорная труба

5. 叱咤风云 - chìzhà fēngyún - диал. криком вызывать ветер и тучи (обр. в знач.: обладать огромной властью, могуществом, вершить судьбы; могучий, грозный)

6. Ушел из мира - покончил с собой.

7. Цзинь (около 0,6 кг 1 цзинь) - стрела 50 кг

Глава 61 - Победная весть

Возглавлявший процессию Гу Юнь разозлился и закричал:

— Кто вам позволил мне подражать! Да меня от вас тошнит!

____

Когда Тань Хунфэй вместе с Гу Юнем вышел из маршальского шатра, то был поражен. Он и мечтать не смел, что однажды ему снова выпадет шанс облачиться в черную броню. Былые печали, наполнявшие его сердце, тут же исчезли без следа. Он почувствовал, что даже смерть его в этой войне не будет напрасной.

Тань Хунфэй выступил вперед и отчетливо произнес:

— Подчиненный просит маршала позволения выступить в авангарде!

— Ты незаменим. Оснащенная стрелами байхун военная техника прокладывает путь армии, легкая кавалерия и Черные Орлы следуют за мной, а солдаты в тяжелой броне наносят решающий удар, — отдал распоряжения Гу Юнь и потом приказал: — Подай мне гэфэнжэнь. Мы узнаем точно, с чем столкнулись, только когда окажемся на поле боя.

Стоявший позади Чан Гэн достал длинный лук. Гу Юнь подарил ему это оружие, когда они сражались с разбойниками на юго-западе. Последнее произведение оружейного искусства, созданного в институте Линшу до того, как Император Лунань начал ограничивать полномочия военных. Поскольку этот выдающийся лук был чрезвычайно тяжел, управиться с ним мог только настоящий мастер. На все войско Великой Лян существовал один единственный экспериментальный образец.

После небольших усовершенствований подобными луками можно было бы вооружить солдат...

Чан Гэн погладил холодный как лед лук и спросил:

— Ифу, могу ли я сопровождать тебя?

Гу Юнь внезапно остановился. Он и не думал брать его с собой, поскольку возлагал на впервые вышедшего из тростниковой хижины молодого принца большие надежды, а не потому что были иные причины. Возможно, Гу Юню чтобы защитить столицу, придётся и вправду пойти до самого конца, но что потом?

Кто приведет в порядок его разоренную и обнищавшую страну? Кто найдет способ позаботиться о тысячах людей и их семьях в творящемся вокруг хаосе?

В сравнении с ним самим в юности, Чан Гэн вел себя с другими людьми куда более сдержанно. Возможно, он-то как раз не разругается насмерть с Императором и не кончит так безнадежно...

Чан Гэн, похоже, прочитал его мысли:

— Нельзя разворошить гнездо и не разбить ни одного яйца. В столице все равно неспокойно. Нет никакой разницы, останусь ли я во дворце или отправлюсь сражаться на передовую. Если же столица падет, то разница будет только в том, как скоро придет моя смерть.

Не успел Гу Юнь высказаться, как Тань Хунфэй громко засмеялся и поддержал его:

— Его Высочество дело говорит! При дворе остались одни ученые мужи, ни одного настоящего мужчины кроме Его Высочества!

Гу Юнь тут ничего не мог поделать, так что просто махнул рукой:

— Ты уже все предусмотрел. Иди с нами, если хочешь.

Затем он недобро уставился на Тань Хунфэя, разглядывая до сих пор не заживший шрам от кнута. Хотелось схватить кнут и добавить ему еще один — для симметрии — на другую щеку, чтобы лицо этого болвана опухло и стало похоже на свиную голову.

В столице многочисленные солдаты в черной железной броне встали в строй, отчего возникало чувство, что они вернулись на озеро Юэяцюань [1].

Оглянувшись, можно было увидеть огни стоявшей вдалеке башни Циюань. Их свет проникал даже сквозь стену проливного дождя. Тонкое мягкое сияние подобно черепашьему панцирю покрывало смотревшую на высокие стены столицы башню. Двадцать красноглавых змеев, в мирное время поднимавшихся в воздух только в канун нового года, теперь повисли в ночном небе, напоминая заплаканные глаза.

Гу Юнь махнул рукой. Авангард северного гарнизона выдвинулся тихо — не спели скорбных песен, не произнесли пламенных речей. Солдатам приходилось прорываться сквозь дождь, а шлемы превратили их в бесчувственных железных марионеток.

Ливень затопил столицу, и выступившие войска отражались в вымощенной зеленой плиткой мостовой.

Той же ночью флот Запада отправился на север и неожиданно напал на порт Дагу. Лянь Вэй, командующий северным флотом, повел в бой три сотни больших морских драконов и около тысячи небольших военных судов, чтобы помешать врагу. Сначала большие драконы были связаны железными тросами и шли борт о борт, блокируя вход в порт. Они твердо держали оборону до наступления часа Мыши [2] следующего дня, пока артиллерийский огонь с борта морского чудища не уничтожил все их корабли до единого.

На вооружении северного морского флота состояло тридцать шесть тысяч зажигательных стрел, сто тысяч стрел байхун, но все они были уже выпущены и сгинули в глубоких морских водах.

Когда запасы иссякли, командующий Лянь Вэй приказал всем небольшим судам на максимальной скорости таранить противника. Горящие корабли точно стрелы байхун вонзались в ряды противника.

Пламя поглощало павшие в море корабли. Героические души верных воинов обратились в прах.

Северный флот протаранил, утопил и обстрелял около трех тысяч кораблей противника. Его действия вынудили морское чудище несмотря на дождь раздвинуть свои железные щупальца, выпустить скрытый внутри судна отряд Соколов. Позже выяснилось, что в порте Дагу уже некому сражаться.

В час Тигра [3] отряды крайне разочарованных солдат Запада высадились на побережье. Горя желанием поквитаться с врагом за понесенные тяжелые потери, они решили не задерживаться в порту, а сразу пойти на столицу, но наткнулись на собранный Гу Юнем за ночь Черный Железный Лагерь. В районе Дунъань [4] развернулась новая битва.

Армия Запада понесла большие потери — они не успели оправиться от столь дорого стоившей им высадки на берег и были застигнуты врасплох, попав под обстрел восьмидесяти боевых машин. Вездесущая легкая кавалерия окружила их. Высоко в небе с режущими уши криками, напоминающими журавлиные, парили Орлы.

Личное войско верховного понтифика столкнулось с легкой кавалерией, вооруженными гэфэнженями. Чтобы не потерять все силы, солдаты Запада в панике отступили в порт Дагу и заняли оборонительную позицию.

Уже много лет Великая Лян не знала таких напряженных ночей. Гонцы с военными донесениями метались между полем боя и дворцом усерднее, чем сражались бойцы.

До раннего утра никто в столице не сомкнул глаз, пока наконец с первыми лучами солнца не пришла весть о победе.

Когда впервые за последние несколько дней во дворец поступили хорошие новости, Ли Фэн с трудом устоял на ногах, не зная плакать ему или смеяться.

Дождь прекратился, и небо прояснилось [5]. За ночь река Хайхэ разлилась, и жуткий запах дыма и крови наполнил воздух. Земля прогрелась и дышала влагой. После затянувшегося на всю ночь яростного сражения и потери флота маршалу ничего не оставалось, кроме как отступить.

Гу Юнь присел возле пушки, дуло еще не успело остыть. Он снял черный шлем, и его растрепанные волосы беспорядочно рассыпались по плечам. Залпом он осушил переданный Чан Гэном отвар из лекарственных трав.

Чан Гэн признался:

— Я не взял с собой иглы. Но даже если бы и взял, то не решился проводить для ифу сеанс иглоукалывания.

Руки его сильно устали от того, что всю ночь он использовал железный лук. Чан Гэн до сих пор не до конца пришел в себя, пальцы немного подрагивали, а на ладонях остались глубокие следы от тетивы.

Гу Юнь взял его за запястье и притянул руку поближе, чтобы рассмотреть. Убедившись, что Чан Гэн не ранен, а всего лишь перетрудился, он с облегчением отпустил его:

— Не беспокойся обо мне, лучше пойди подсчитай наши потери. Старина Тань один точно не справится.

После этого Гу Юнь облокотился на пушку и закрыл глаза, чтобы немного передохнуть.

Вскоре его разбудил прибывший из столицы гонец.

Им оказался молодой солдат императорской гвардии. Он был простым рядовым, поэтому ему вряд когда-либо в своей жизни светило встретиться с Гу Юнем. И вот будучи вне себя от счастья, что ему выпала честь встретиться с самим Аньдинхоу, он не в силах был сдержать своих чувств. Спешившись, он запутался в узде, и упал лицом прямо в ноги к Гу Юню:

— Аньдинхоу!

Гу Юнь спешно подтянул к себе ноги.

— Ох, и к чему подобные церемонии?

Гонец с восторгом доложил:

— Аньдинхоу, Его Величество послал меня к вам, чтобы поблагодарить северный гарнизон и поручил... поручил...

Отлично. От счастья гонец забыл, зачем его послали.

Неудивительно, что императорскую гвардию вчистую разнес северный гарнизон. Гу Юню ничего не оставалось, кроме как встать и погладить юношу по голове.

— Тебе вовсе не обязательно докладывать мне лично, генерал Тань во всем разберется. Возвращайся в столицу и передай Его Величеству, что пока рано праздновать. Северный гарнизон немногочислен и после того, как их всех перебьют, я не смогу волшебным образом сотворить новых солдат из воздуха. Если к тому времени не придет подкрепление...

Гонец был в замешательстве.

Согласно военному искусству прямые методы подходят для того, чтобы завязать бой, но к победе приводят хитроумные уловки. Вот только большинство людей помнило лишь о «хитроумных уловках, приводящих к победе» и полагало, что одаренный полководец даже в безнадежной ситуации найдет выход из положения и лишь собственными силами способен будет поддержать рушащийся дворец. Но разве такое возможно?

Ведь Гу Юнь не мог сотворить из грязи и глины неуязвимое небесное воинство, которое не нуждалось бы в воде и пище.

Да, в столицу направили радостную весть о первой победе и министры, должно быть, пребывали вне себя от счастья, но каков будет следующий шаг? Если забыть о долгосрочных проблемах — вроде обороноспособности страны и ограниченных ресурсах — и сосредоточиться только на текущих задачах, то что Гу Юнь мог предпринять со столь скудным войском?

Он прекрасно понимал, что сколь бы почетной не считалась победа в первом бою, это не отменяло того факта, что Гу Юнь просто был крайне упрям и отчаянно оборонялся до последнего.

С болезненной улыбкой маршал оставил императорского гонца и направился к Тань Хунфэю.

Генерал держал в руках сломанный гэфэнжэнь, на почерневшем от копоти наконечнике которого можно было разобрать полустершийся иероглиф «Лянь».

Многие солдаты и офицеры вырезали свои имена на своих гэфэнжэнях, чтобы быть уверенными, что после ремонта им достанется то самое верное оружие, которое прошло с ними через огонь и воду. Если воин погибал на поле боя и его тело не удавалось найти, то соратники брали его гэфэнжэнь и подносили к нему чарку вина, чтобы душа владельца могла почить в мире.

Тань Хунфэй двумя руками взялся за гэфэнжэнь и передал оружие Гу Юню.

— Маршал.

Тот принял его. Его вдруг обуяло чувство, что Черный Железный Лагерь, прошедший через множество невзгод, расставаний и воссоединений, всегда оставался надежной опорой государства. Он был точно семечко, что разрослось на четыре стороны света и превратилось в огромные деревья, подпирающие небеса.

Чан Гэн подошел к нему и сказал:

— Прошлой ночью тринадцать единиц наземной боевой техники получили повреждения, пять сотен легких кавалеристов были убиты в бою, около тысячи получили тяжелые ранения, не говоря уже о незначительных травмах. Двенадцать Черных Орлов были сбиты, большая часть золотых коробок взорвалась в воздухе. Боюсь, что их тела...

Гу Юнь кивнул — потери были в пределах ожидаемых:

— Это все заслуга командующего Лянь.

Чан Гэн прошептал:

— Боюсь, что Запад пришлет утром послов, чтобы заключить мир.

— Не пошлет, — сказал Гу Юнь. — Прошлой ночью Запад понес огромные потери, вряд ли они теперь рискнут высунуть нос и предлагать нам мир. До тех пор, пока они не взяли столицу в осаду и не отрезали нам воздушное сообщение, им не о чем с нами говорить.

... Это было всего лишь вопросом времени.

Чан Гэн ненадолго замолк, но потом продолжил:

— Говорят, последний правитель одной из прошлых династий, когда на страну напали северные варварские племена, бежал из осажденной столицы, воспользовавшись тайным ходом. Так что если мы действительно не способны защитить...

— Мы должны защитить столицу, даже если это невозможно. — Гу Юнь вдруг спросил его: — Знаешь сад Цзинхуа [6] на западе столицы?

Чан Гэн был ошеломлен.

Гу Юнь поднес указательный палец к губами и прошептал «тсс», прося помолчать. Расположенный в западной части столицы сад Цзинхуа был летней резиденцией, построенной в годы правления династий Юань Хэ и У-Ди. Когда жара становилась совсем нестерпимой, не переносивший такую погоду прошлый Император любил укрыться в саду Цзинхуа. Но когда Ли Фэн взошел на трон, то урезал траты на пиршества и наряды. Даже средства, выделяемые императрице и любимой императорской наложнице, сократились наполовину, не говоря уж о таких роскошных обычаях, как охота или весенние путешествия.

Несмотря на то, что в отличие от своего отца, новый Император был бережлив, он все равно каждое лето ездил в летнюю резиденцию, но явно не для развлечения. Из-за государственных дел ему приходилось вставать в несусветную рань, чтобы успеть во дворец, а потом до наступления ночи — вернуться обратно. Правитель носился вокруг столицы точно бродячий пес. Только чудом его на такой жаре ни разу не хватил удар.

Раз Ли Фэн готов был подвергать себя подобным страданиям, находясь в здравом уме, значит... сад Цзинхуа хранил сокровище невероятной ценности, за которым требовался регулярный присмотр.

Чан Гэн был сообразительным, поэтому сразу догадался в чем могло быть дело. Если командующие всех четырех фракций занимались контрабандой цзылюцзиня, то что насчет Императора? В подобной спешке не проверишь бухгалтерские книги министерства финансов или военного министерства... Хотя Ли Фэн предпочитал лично все контролировать, так что не было ничего удивительного в том, что он построил свое личное хранилище цзылюцзиня.

Гу Юнь сказал:

— Твой старший брат никому не доверяет. Но это всего лишь мое предположение, больше никому не говори об этом.

Чан Гэн нахмурился:

— Это проблема... Думаешь, Ли Фэн предложит Западу заключить мир?

Гу Юнь рассмеялся и покачал головой.

— Возможно, если ему предложат заключить мир, он согласится... Но не будет первым проявлять инициативу.

Чан Гэн сложил руки за спиной. Из-за засохшей на лице крови и грязи вид у него был довольно впечатляющий. Тем не менее, молодой принц прогуливался столь невозмутимо и неспешно, словно это была послеобеденная прогулка в императорском саду.

Немного поразмыслив над словами Гу Юня, Чан Гэн легко согласился:

— Да, Ли Фэн не боится смерти, его больше пугают другие вещи.

Глядя на него, Гу Юнь невольно подумал, что мастер Фэнхань был прав. Чан Гэн действительно всегда ухитрялся выглядеть таким спокойным и невозмутимым, что трудно было удержаться от вопроса:

— Когда это ты успел стать таким хладнокровным?

— Хладнокровным? Да меня переполняют эмоции! — Чан Гэн засмеялся: — Эту привычку я перенял у тебя. Я заметил, кто когда ифу что-то тревожит, он часто пытается казаться жизнерадостным — словно улыбка на лице улучшает настроение. Поэтому, когда я в особенно дурном настроении, то намеренно сдерживаю свои чувства и таким образом действительно успокаиваюсь. Ведь если сердце человека слишком пламенное, это вредит здоровью. И легко может...

— ... нарушить сон. — Гу Юнь не раз слышал, как он говорит эту фразу, поэтому легко смог закончить за него предложение. — Тебя действительно так беспокоит бессонница? И когда это я, интересно, смеялся, если на душе кошки скребли?

Чан Гэн приподнял бровь, выразительно на него посмотрев, и покорно согласился:

— Как скажешь.

— Подготовить всю армию к отступлению, — с трудом произнес Гу Юнь. — Первым делом пусть перевезут раненных, Запад скоро должен сделать свой ход. Мы нападем из засады.

Усталость навалилась на Гу Юня, стоило ему сделать всего пару шагов. Невольно он вспомнил о методе Чан Гэна, которому тот научился от неизвестного лекаря-шарлатана. Он поднес висевшую на поясе флягу с вином к губам, сделал глоток, потом взял в руки гэфэнжэнь, принадлежавший командиру Ляню, и свистнул.

Услышав условный сигнал, его боевой конь прискакал к нему. Маршал стал насвистывать новую мелодию собственного сочинения, сорвал маленький желтый цветок и прыгнул в седло.

— Братья, по коням!

Гу Юнь хотел воткнуть цветок Чан Гэну в волосы, поскольку тот ехал ближе всех. Неожиданно, когда он уже протянул руку, их взгляды встретились. Чан Гэн все это время не отставал от него ни на шаг, и на лице его было написано: «Я не буду возражать, даже если ты решишь накинуть мне на голову алое свадебное покрывало [7]».

Маршал Гу вздрогнул и передумал: воткнул цветок на шлем генерала Таня и с глубокомысленным видом произнес:

— Это лучшая ваза для цветка.

Ветераны северного гарнизона разразились дружным смехом, услышав его слова. И, насвистывая, черная кавалерия помчалась за Гу Юнем. Постепенно то тут, то там свист сменялся различными мелодиями. Возглавлявший процессию Гу Юнь разозлился и закричал:

— Кто вам позволил мне подражать! Да меня от вас тошнит!

После подобной комичной сцены все и правда немного расслабились.

Тем временем на борту морского чудища Запада...

Когда изможденный господин Я переступил порог каюты, его встретил капитан стражи верховного понтифика.

— Как он? — спросил господин Я.

Капитан ответил ему:

— Уже проснулся и как раз хотел послать за вами.

В пылу морского сражения в ту часть корабля, где находился верховный понтифик, попала горящая стрела байхун, в результате чего от последовавшей мощной взрывной волны он потерял сознание. Это имело печальные последствия — без его указаний их армия оказалась полностью разгромлена Черным Железным Лагерем.

Господин Я вздохнул с облегчением и сделал шаг вперед. Рану на лбу верховного понтифика уже обработали, его седые волосы были зачесаны на бок, открывая морщины и несколько старческих пигментных пятен в уголках глаз.

Господин Я упал на колени, удрученно опустил голову и усталым голосом произнес:

— Ваше Святейшество, мне так жаль...

Не открывая глаза, лежавший в кровати понтифик пробормотал:

— Гу Юнь.

— Да, это был Гу Юнь. Сначала мы планировали поймать его в ловушку и готовы были сразиться с ним в северном море, но вчера внезапно появились черные вороны, — господин Я замолк, на лице его застыло огорченное выражение. — Наши союзники задержали Черный Железный Лагерь у крепости Цзяюй в западных землях. Это должно было сыграть нам на руку, но все равно...

— Ты все равно уступил завоеванные позиции врагу.

Господин Я не нашел, что на это ответить.

Верховный понтифик улыбнулся и сказал:

— Каждый в жизни встречается с врагом, который на первый взгляд кажется непобедимым. Иногда это превращается в катастрофу, а иногда — в опыт. Знаешь, как отличить катастрофу от опыта?

Господин Я был порядком озадачен.

— Разница в том, что избежать катастрофы нельзя, но можно научиться на опыте. Мне кажется, тут несложно отличить. Все способы связи с центральной равниной для Императора сейчас недоступны. Если в их небольшой столице в самом деле скрывается большое войско, то почему тогда так быстро начались серьезные беспорядки, стоило нам манипулировать восстанием в северном гарнизоне?

Господин Я ответил ему:

— Вы думаете...

— Гу молод, но полжизни провел на полях сражений. Не позволяй ему водить себя за нос. Если он когда-то и был могучим вожаком стаи, в тюрьме у него повырывали все клыки и когти. Иди.

В тот же день Запад перегруппировал войска и снова дерзко высадился в порте Дагу.

После высадки на берег они подверглись еще одной яростной атаке противника. При свете дня и под ясным синим небом господин Я, собранный и спокойный, уверенно отдавал приказы. Вскоре ему легко удалось разгромить отряд отчаянных воинов в тяжелой броне, которые оказались излишне легкомысленны. Не успел он порадоваться своей победе, как сдернул маску с одного из военнопленных и неожиданно обнаружил, что это были никакие не солдаты Великой Лян, а отряд железных марионеток!

Для этой миссии их позаимствовали у высокопоставленных и благородных семей в столице. Под шлемом воина скрывалась маска непослушного ребенка. На этом белом и плоском, как блин, личике застыла широкая зловещая кроваво-красная улыбка — словно он злобно насмехался над ними всеми.

Один из западных солдат пришел в невероятную ярость и протянул руку, чтобы сорвать маску. Господин Я закричал:

— Не тро...

К несчастью, слова его запоздали. Под маской скрывался небольшой шнур — стоило пошевелить его, как железная марионетка взорвалась, и взрывная волна задела стоявших рядом солдат.

Маска с насмешливой ухмылкой упала прямо к ногам господина Я.

Северный гарнизон лишь имитировал нападение. Пока настоящая армия их противника в полном составе отступала, жаждущие крови солдаты Запада в ярости ворвались в город. Вот только они никак не ожидали, что тот окажется пуст.

Когда Яньбэй-ван узнал о волнениях в Цзяннани, то объединил усилия с министерством финансов, чтобы эвакуировать жителей с прифронтовой территории. Некоторые упрямцы поначалу не хотели уезжать, но минувшей ночью шум артиллерийского огня оглушил небо и сотряс землю, заставив их передумать.

Гу Юнь сдал врагу совершенно пустой город.

Примечания:

1. 月牙泉 - yuèyáquán - оз. Юэяцюань (провинция Ганьсу, КНР)

Дословно переводится как озеро народившейся луны\месяца

2. 子时 - zǐshí - первый большой час суток (от 11ч. вечера до 1 ч. ночи)

3. 寅时 - yínshí - время от 3 до 5 утра

4. Dong'an City - 东安 - dōng'ān - уезд Дунъань г. Юнчжоу (провинция Хунань)

5. 雨过天晴 - yǔguò tiānqíng - дождь прошёл, небо прояснилось; прояснение после дождя (обр. в знач.: обстановка улучшилась)

6. 景华 - jǐng huá - дословно: великолепный сад

7. 盖头 - gàitou - обряд покрытия головы (новобрачной при бракосочетании)

Глава 62 - Осада столицы

Хотел накопить приданое и удачно выйти замуж за маршала.

____

Город опустел. От царившей в нём мертвой тишины становилось жутко: волосы вставали дыбом, а сердце судорожно сжималось в груди. Господин Я подал знак рукой и его подчиненные немедленно разбежались обыскивать окрестные дома.

В каждом дворе был вырыт небольшой извилистый канал. Посторонний человек легко мог здесь потеряться, будучи не в состоянии определить, где север [1]. В подобных садах посреди дороги часто стояло необычное украшение — большой камень, что еще сильнее сбивало с толку на незнакомой местности.

У господина Я появилось дурное предчувствие. Внезапно он пожалел о том, что они пошли без должной подготовки.

Громко закричал один из рядовых. Его соратники сразу замерли, как пуганые луком и стрелами птицы [2], и обнажили мечи. Они встали в круг и обратили внимание на мертвое тело, с которым явно было что-то не так... Труп висел в тени на ветке акации и носил такую же, как у них, форму. Вот только половины лица у него не хватало. Никто не мог сказать, как он погиб или с кем сражался. Руки у мертвеца были связаны, а когда тело его перевернулось, то все увидели на растерзанном лице маску плачущего человека!

Загрохотало. Как оказалось, не выдержав напряжения, один из солдат выстрелил прямо в висевший на дереве труп. Тело несчастной жертвы разнесло на мелкие кусочки, кровь и ошметки плоти попали на землю и на окруживших беднягу солдат.

Следом раздался жуткий хохот. Отряд начал постепенно отступать, словно столкнувшись с могучим врагом.

Вдруг из-за веток неспешно высунула голову круглолицая сова и обвела гордым взглядом западных воинов. Вытянувшись, она взмахнула крыльями и улетела.

Тот странный смех разнесло ветром — теперь он слышался буквально отовсюду и даже белым днем перепугал всех до холодного пота.

— Господин Якобсен, продолжаем обыски?

Господин Я нервно сглотнул и ответил:

— Нет... Уходим! Убираемся отсюда!

Как только он отдал приказ, снова раздался грохот, за которым последовал истошный крик. Вверх взмыло несколько фейерверков, раскрасивших небо яркими огненными деревьями и серебряными цветами [3].

Изменившись в лице, один из солдат громко закричал:

— Мы попали в засаду!

— Отступаем!

— Немедленно уходим!

Грохот взрывов и свист стрел слились воедино. Ударная волна задела хлипкие каменные строения. Разрушенные дома и стоявшие поперек дороги огромные камни превратили безлюдный город в гигантский лабиринт.

Во время разведки западные солдаты полагались на неточную карту, но сейчас она превратилась в бесполезный кусок бумаги. Стало ясно как день, что их главная проблема — это незнание местности. Воины в тяжелой броне были ничем не лучше, чем бесполезный рой безголовых мух. Сколько бы они не суетились, у них не получалось самостоятельно найти выход — они намертво застряли в этом лабиринте!

Господин Я впал в отчаяние. Ему только и оставалось, что свистом окликнуть своего Сокола, чтобы тот с воздуха помог найти дорогу. Непонятно пока было удачное это решение или нет, но так хоть кто-то сможет их вывести.

Едва отойдя от пережитого потрясения, разведывательный отряд Запада решил отступить к городским воротам. Пока один из них не зацепил какой-то механизм... В стене с зубодробительным скрежетом пришли в движение шестеренки. Все солдаты разом выхватили свои луки и приложили к ним стрелы, приготовившись немедленно осыпать градом стрел противника. И тут сверху что-то медленно начало падать...

Негодующий господин Я оттолкнул одного из солдат, вышел вперед и посмотрел на небо. На самом верху башни висел еще один солдат с белой маской на лице, на которой изобразили пугающую гримасу.

Господин Я потерял дар речи.

— Господин, мы... пойдем в обход?..

Господин Я поднял руку, не давая солдату продолжить, и помрачнел. Он некоторое время молча стоял, пока наконец не выдал:

— Его Святейшество был прав. На руках у Гу Юня нет никаких козырей. Он только и может, что использовать подручные средства и все эти коварные уловки. Неужели он думает, что маски нас напугают? Засада?.. Ха!

Он злобно рассмеялся, а затем холодно добавил:

— Сравняйте этот город с землей для меня. Посмотрим, где они после этого спрячутся!

С того момента, как Господин Я отдал приказ, прошло больше часа. Опустевший город разрушили до основания. В третий раз досконально осмотрев руины, господин Я был вынужден признать, что потратил в проклятом городе огромное количество драгоценного времени и цзылюцзиня. Тут действительно никого не осталось, а так называемую "засаду" явно устроили пара человек и давно улетевшая сова!

Господин Я с такой силы сжал зубы, что из десен чуть не потекла кровь.

— Где Сокол?! Немедленно за ними! Их надо догнать!

Тем временем в уездном городке Дунъань сидевший под деревом Гу Юнь воспользовался цяньлиянем, который ему любезно подал Тань Хунфэй, чтобы проследить за вражескими Соколами, со свистом промчавшимися мимо. Те явно летели на разведку в столицу.

Гу Юнь выплюнул соломинку и похлопал по стоявшему позади него гэфэнжэню господина Лянь Вэя.

— Старина Лянь, ты совершил настоящий подвиг.

Тань Хунфэй шепотом поинтересовался:

— Как все прошло?

— Видал? — лениво спросил разомлевший Гу Юнь. — Иностранцы либо мертвы, либо ранены. Их командир, похоже, плохо знает столицу, иначе бы он, даже будучи вне себя от гнева, не отправил Соколов на воздушную разведку.

Императорский дворец находился в самом сердце столицы и крайне тщательно охранялся. Никто по собственному желанию не мог туда попасть. Черные Орлы не смели подлетать близко, даже когда страна находилась в столь опасном положении. Они могли попасть только в северный гарнизон, ненадолго там приземлиться, чтобы снять с себя броню, и дальше добираться до столицы верхом.

Однако подавляющее большинство людей не догадывалось, почему Черным Орлам запрещено приближаться к городу — и дело было вовсе не том, что они строго соблюдали правила. Гу Юнь прекрасно знал, что если его Черные Орлы подлетят к столице, то запросто могут угодить в «противовоздушную сеть».

Девять ворот городской стены опоясывала невидимая противовоздушная сеть, созданная в годы правления Императора У-ди. Ее строительство заняло около тридцати лет. Эта сеть считалась шедевром института Линшу и состояла из многочисленных хорошо замаскированных колонн, а управлял ей обычно дозорный из башни Циюань, также известной среди простого народа как Чжайсин [4].

Эта башня была такой высокой, поскольку имела несколько назначений. Помимо того, что гости со всего света могли насладиться там всевозможными угощениями, напитками и развлечениями, она играла и другую важную роль — главного центра управления для колонн противовоздушной сети.

На вершине башни располагался зал Тяньюань Ди Фан [5], в мирное время надежно спрятанный от посторонних глаз. За время строительства этого зала многие мастера института Линшу успели полностью облысеть. Созданная ими необыкновенная оптическая сеть располагалась по периметру девяти ворот городской стены. Она была настолько хитро устроена, что даже глубокой ночью отражала лунный или звездный свет, поэтому, не обладая невероятной наблюдательностью, ее нельзя было увидеть невооруженным глазом.

Противовоздушная сеть располагалась более чем в тридцати чжанах [6] от земли, поэтому никак не могла повредить обычным людям или домашнему скоту. Но стоило кому-то в броне Орла слишком сильно снизиться, как караульные видели нарушителя и встречали его залпом стрел байхун. Невозможно было пролететь на высоте тридцати чжан и не попасть в сеть.

Падавший свет преломлялся и отражался в зале Тяньюань Ди Фан, где при помощи специальных зеркал световой сигнал передавался к колоннам противовоздушной сети. По сигналу они приходили в движение, и вот уже целых восемь стрел байхун летели прямо в нарушителя. Если каким-то чудом нарушителю в первый раз удавалось уклониться, то он всё рано не мог так просто выбраться из противовоздушной сети — стрелы продолжали лететь в него со всех сторон.

В канун нового года в башне Тяньюань Ди Фан на время останавливали противовоздушную сеть, а обязанность охранять воздушное пространство столицы возлагалась на красноглавых змеев.

— Этот Сокол уже не вернется обратно, а иностранный командующий вскоре вспомнит про легендарную противовоздушную сеть. Когда указ "Фэнхо" вступит в силу, в небо поднимутся все красноглавые змеи. Тогда и отрегулируют положение сети. Поначалу враги не будут знать, откуда ждать беды. Но по мере приближения к столице они поймут, что нельзя давать Соколам взлетать слишком высоко... — сказал Гу Юнь и затем прошептал Тань Хунфэю: — Передай мое распоряжение — пусть братья как следует отдохнут. Выступаем с наступлением ночи. Сначала Черные Орлы нападают с воздуха, следом с двух флангов атакует легкая кавалерия, чтобы прорвать линию обороны. Не ввязывайтесь в затяжной бой, после нападения сразу же уходите и не попадитесь в западню. Пускай наземная военная техника притворится, что отрезает противнику путь к отступлению. Выпустим пару залпов, а затем отпустим их. Тут либо рыба умрёт, либо сеть порвётся [7], не будем давить на противника, у нас недостаточно для этого людей.

Тань Хунфэй тихо спросил:

— Маршал, почему мы не устроили засаду в городе?

— Кто устраивает засаду средь бела дня? — разозлился Гу Юнь и от возмущения посмотрел на командира презрительно: — У тебя с головой проблемы?

... Господин Я, похоже, чихнул дважды.

Тань Хунфэй спокойно обдумал слова Гу Юня и через некоторое время пришел к выводу, что его слова звучат разумно, поэтому спросил:

— Маршал, откуда вы знаете, что они выступят с наступлением ночи?

Гу Юнь ответил:

— Это ваш Яньбэй-ван рассчитал. Если он ошибся, можете потребовать компенсацию из его жалования. Всё равно у него в красном конверте всегда больше денег, чем я получаю за полгода [8].

Чан Гэн сидел со своим железным луком и ремонтировал его кожаную оплетку. Поскольку они сражались всю ночь, та порядком истрепалась. Никто не знал, где Чан Гэн достал маленький ножик, напильник и кусочек кожи, которые ловко использовал для починки. От его аккуратных движений рябило в глазах. Услышав необычное обращение в свой адрес, Чан Гэн даже головы не поднял и, усмехнувшись, сказал Тань Хунфэю:

— Да там все уходит на погашение долгов его поместья.

Тань Хунфэй был человеком простым и принимал любого, с кем ему довелось разделить в бою оружие и одежду, как своего соратника. Поэтому после того, как они с Яньбэй-ваном всю ночь сражались плечом к плечу, он признал его своим братом по оружию, даже не заботясь о его происхождении. Услышав слова Чан Гэна, он простодушно отшутился:

— Его Высочество и маршал — настоящая семья. Его Высочество напоминает первую принцессу в те годы, когда ее палатка стояла в Черном Железном Лагере.

Гу Юнь не удержался и потеребил обломок зуба языком.

Чан Гэн сделал короткий перерыв и продолжил за командующего Тань Хунфэя:

— Как жаль, что лицо мое не так красиво, как у цветка. Маршал с полной телегой фруктов не обратит на меня внимания [9].

Тань Хунфэй легкомысленно ответил:

— Вот безобразие! Его Величество обычно зовет нашего маршала дядей, а ведь все-таки они из совершенно разных поколений!

— ... Катись отсюда! — прорычал Гу Юнь.

Командир Тань, который не желал ничего дурного и всего лишь пытался пошутить, переглянулся с Чан Гэном, и они оба громко рассмеялись.

С наступлением ночи издали донеслась трель кукушки, что означало, что вражеские войска попали в ловушку. Только Тань Хунфэй собрался уходить, как его остановил Гу Юнь:

— Подожди немного, — прошептал он. — Дождемся четвертой ночной стражи [10].

В ночи его глаза пугающе блестели, подобно острейшим клинкам небесного воинства, отполированным кровью.

Тань Хунфэй облизал сухие потрескавшиеся губы.

— Подсчеты принца действительно...

Гу Юнь уже собирался напомнить, что его учитель — старый генерал Чжун, но не заметил даже, как Чан Гэн вдруг оказался за его спиной и ответил:

— Я с утра до вечера только и занимаюсь тщательными подсчетами, мне не привыкать.

Тань Хунфэй удивленно выдал:

— А?..

Чан Гэн взглянул на Гу Юня и сказал:

— Хотел накопить приданое и удачно выйти замуж за маршала.

Гу Юнь тут же вмешался:

— Вы, двое, может хватит уже, а?

Этот дурень Тань Хунфэй сначала расхохотался, а затем с улыбкой поднялся на ноги.

Гу Юнь не заметил, когда его приемный сын настолько осмелел. И, честно говоря, ничего не мог поделать с этим хитрецом, обладавшим талантом заваривать чай в холодной воде [11] и любой ценой пытавшимся смутить его. Некоторое время назад, на горячих источниках, Гу Юнь предложил Чан Гэну проще ко всему относиться. Похоже, тот не только принял его слова чересчур близко к сердцу, а уверенно пошел в бой налегке [12].

Чан Гэн прекрасно понимал, что натворил, поэтому подразнив немного Гу Юня, попытался немедленно все исправить:

— Ифу, я всего лишь пошутил, не сердись.

Тань Хунфэй добавил:

— Наш маршал — прирожденный командир, у него очень вспыльчивый нрав. Этому старику уже так много лет, что в последний раз во дворце он видел, каким маршал может быть в порыве гнева...

Тань Хунфэй понял, что в очередной раз повел себя бестактно и поспешил закрыть рот.

На лицо Гу Юня набежала тень.

Тань Хунфэю всегда было тяжело держать рот на замке. Немного погодя он в очередной раз не сдержался и сказал:

— Маршал, то дело...

Гу Юнь отрезал:

— Скажи Орлам, чтобы готовились!

Тань Хунфэй стиснул зубы. Поскольку положение было безвыходным, тут оставалось лишь тихо вздохнуть вместо ответа.

Чан Гэн похлопал его по плечу и сказал:

— Я пойду.

Наступил самый темный предрассветный час. В небе загорелась утренняя звезда, а серебристый лунный свет начал постепенно угасать.

Господин Я целый день вел перепуганных до смерти людей, постоянно переживая, что они опять попадут в засаду. Поэтому был не только разгневан, но и встревожен. Они ни на мгновение не смели расслабиться. Даже когда отряд разбил на ночь лагерь, то все опасались, что и здесь Гу Юнь подготовил ловушку. Так им ни разу не удалось сомкнуть глаз и отдохнуть.

Эта долгая ночь почти прошла, вокруг лагеря было невероятно тихо — ни малейшего шороха или движения. В итоге господин Я не выдержал и решил всё-таки немного поспать.

Стоило ему задремать, как его почти сразу разбудил разнесшийся по лагерю шум. Белые волосы господина Я спутались от холодного пота.

Ночное небо над головой охватило пламя.

— Господин! Берегитесь!

В их сторону летела горящая стрела. Господин Я резко оттолкнул от себя стоявшего рядом подчиненного. Горячий воздух ударил в лицо. И тут в их лагерь вихрем ворвались два отряда всадников в черной броне.

— Тяжелая броня! — закричал господин Я. — Держать строй! На центральной равнине у них не так много солдат...

Не успел он договорить, как за спиной прогремел очередной взрыв. Атаковавший их вражеский отряд появлялся будто из ниоткуда и столь же стремительно исчезал, как призраки [13]. Только камни и песок летели во все стороны. Когда противник прорвал линию обороны, в западном лагере воцарился хаос.

Господин Я не только умело создавал союзы между странами, но мог и посеять семена раздора. Он был мастером в плетении коварных интриг и злых козней — чего нельзя было сказать об его умении командовать войсками. Господин Я привык все тщательно планировать. Однако если враг превосходил его ожидания, он не успевал своевременно среагировать и легко утрачивал контроль над ситуацией.

Вдруг по его спине пробежал холодок. Господин Я почувствовал себя лягушкой, к которой подбирается ядовитая змея с единственным желанием — убить. Объятый ужасом он резко повернул голову и увидел, как в ночном небо, подобно горящему метеору, в его сторону летит стрела.

Было уже слишком поздно. Господину Я не хватало времени, чтобы уклониться, его жизнь буквально повисла на волоске. И вдруг один из западных солдат в тяжелой броне с яростным ревом закрыл его своим телом. Железная стрела пробила толстые металлические пластины насквозь, и ее жуткий наконечник теперь торчал из спины его спасителя.

Оправившись от шока, господин Я посмотрел вверх и заметил стоявшего на спине Черного Орла молодого человека с длинным луком в руках.

Господин Я приложил к глазу цяньлиянь и поднял медную трубу к небу... Его взгляд сочился ядом.

Один из телохранителей господина Я натянул тетиву и прицелился. Молодой вражеский лучник, стоявший на спине Черного Орла, ухмыльнулся и покачал головой, словно намекая "эту мишень вам так просто не сбить". Затем этот нахал преспокойно спрыгнул с высоты примерно в шесть чжанов [14]. Очень вовремя — поле битвы как раз застлало дымом и пеплом.

Гу Юнь рванул вперед и поймал лихо спрыгнувшего вниз лучника, которым оказался никто иной как Чан Гэн, и усадил его в седло перед собой.

Из-за клубящихся облаков пара и бешено крутящегося лезвия гэфэнжэнь в руках маршала напоминал смертоносный вихрь. Конь встал на дыбы, и непрерывно вращающееся лезвие гэфэнженя по кругу рассекало воздух с протяжным "у-у" под аккомпанемент жутких воплей его жертв. Подобно лопнувшему ожерелью из алого жемчуга кровь врагов брызнула во все стороны и окропила даже прекрасную киноварную метку в уголке глаза маршала. Гу Юнь вновь пришпорил коня, чтобы животное выбралось из гущи сражения...

И тут, заметив неладное, Гу Юнь с силой ударил Чан Гэна по лицу:

— Негодник! Жить надоело?!

Чан Гэн явно собирался спрыгнуть с коня. Прежде чем его ноги коснулись бы земли, он воспользовался бы поножами легкой брони, чтобы немного смягчить удар о землю.

Как можно было догадаться, сделать ему этого не дали.

Чан Гэн потрясенно уставился на Гу Юня. Тот сидел так близко, что можно было легко коснуться его лица. Сердце Чан Гэна пропустило удар, и у него засосало под ложечкой. Он чудом не свалился на землю, ему хватило сил лишь на то, чтобы ухватиться за железные наручи на запястье Гу Юня.

Заметив, что за напускным спокойствием во взгляде Чан Гэна скрывается жаркое пламя, Гу Юнь разозлился:

— Чего уставился?!

С трудом Чан Гэн взял себя в руки. Он смежил веки, сухо кашлянул и ответил:

— Пора забросить сеть...

Гу Юнь прижал Чан Гэна к груди и громко свистнул. По его приказу вся легкая кавалерия мгновенно построилась и накрыла вражеские ряды подобно широкому одеялу. С неба атаковали оставшиеся Черные Орлы.

Под тяжелым обстрелом Запад наконец решил перегруппировать войска, но это было не так-то просто сделать. Господин Я яростно взревел:

— Тяжелая броня, вперед! Пробить брешь в их тылу!

Впрочем, приказ этот не имел смысла, поскольку наземная военная техника северного гарнизона с легкостью рассредоточилась и не стала ввязываться в дальнейший бой, позволяя западным войскам отступить и перегруппироваться.

Гу Юнь подал Тань Хунфэю жест рукой. Легкая кавалерия напоминала сейчас стаю злобно скалящихся диких волков, которым хватило пары укусов, чтобы сдаться и не гнаться больше за добычей.

Если бы они решили преследовать противника и дальше, то сильно поредевшая кавалерия стала бы легкой добычей для вражеской армии. Разумеется, к тому времени, как Запад закончил перегруппировывать свои войска, солдаты в чёрной броне бесследно исчезли в сумерках.

Седьмой год правления Лунаня, пятнадцатое число четвертого месяца [15]: Черный Железный Лагерь ночью атаковал противника на западе уезда Дунъань.

Семнадцатое число четвертого месяца: после нескольких дней обманных маневров Чёрный Железный Лагерь всё-таки атаковал открыто. Вскоре войско противника бежало с поля боя и обратилось за подкреплением к своему флоту, после чего они воздержались от продолжения боевых действий.

Двадцать третье число четвертого месяца: к Западу прибыло подкрепление. Легкая кавалерия Черного Железного Лагеря была вынуждена отступить. Вражеская армия преследовала их до города Уцин, но Гу Юнь ухитрился загнать врага в противовоздушную сеть. В результате чего большая часть Соколов была уничтожена, а Запад — вынужден в очередной раз отступить.

Двадцать шестое число четвертого месяца: состояние здоровья раненого верховного понтифика немного улучшилось, и он немедленно возглавил войско.

Двадцать девятое число четвертого месяца: Уцин осажден врагом.

Третье число пятого лунного месяца [16]: резиденцию в Дасин осадила тяжелая артиллерия Запада.

Огромное войско Запада постепенно продвигалось вперед. Гу Юнь мобилизовал легкую кавалерию и Черных Орлов северного гарнизона и отправил их на защиту столицы. Этих сил должно было хватить на месяц.

На седьмой день пятого месяца по лунному календарю Гу Юнь занял оборонительную позицию у стен столицы. Девять ворот городской стены закрылись, отрезая столицу от внешнего мира. Вызванное маршалом подкрепление так и не прибыло.

Все добрые и злые чувства, обиды и недовольство были вытеснены за крепостные стены. К столице Великой Лян постепенно подкрадывалось лето: трава зазеленела, и деревья с пышными кронами отбрасывали густые тени. Но разукрашенные джонки в центре города не катались по искусственным озерам, не играла музыка и не было слышно песен.

Наконец Запад направил к ним своих лучших послов.

Примечания:

1. 找不着北 - zhǎobùzháoběi - не в состоянии найти север (обр. в знач. потерять ориентировку, потерять голову, быть в замешательстве, быть в растерянности)

2. 惊弓之鸟 - jīng gōng zhī niǎo - птица, уже пуганная луком [и стрелами] (обр. в знач.: пуганая ворона и куста боится)

3. 火树银花 - huǒshùyínhuā - огненные деревья и серебряные цветы (обр. в знач.: море огней; ослепительная иллюминация; яркие огни

4. 摘星 - zhāi xīng - Чжай Син (摘星) переводится, как "срывать\собирать звёзды" (обр. о высоком пике, здании). Башня была очень высокой, оттуда и такое название)

5. 天圆地方阁 - небо кругло, а земля квадратна (обр. в знач.: так уж устроен мир) в архитектуре используется: переход конструкции квадратного профиля на круглый. В Древнем Китае существовало представление, согласно которому Земля имеет форму плоского прямоугольника, над которым на столбах поддерживается круглое выпуклое небо. Разъяренный дракон будто бы согнул центральный столб, вследствие чего Земля наклонилась к востоку. Поэтому все реки в Китае текут на восток. Небо же наклонилось на запад, поэтому все небесные светила движутся с востока на запад.

6. 丈 - zhàng - чжан - 3,33 метра. Т.е. на расстоянии 100 метров от земли

7. 鱼死网破 - yú sǐ wǎng pò - либо рыба умрёт, либо сеть порвётся (обр. в знач. смертельная борьба, схватка; не на жизнь, а на смерть)

8. В красном конверте дают деньги обычно детям и младшим на новый год в качестве подарка.

9. Пань Ань (литератор времен Западная Цзинь (247-300 гг.), олицетворение мужской красоты. Один из ведущих представителей поэтического течения Тайкан-те. Когда он был маленьким, он часто бродил за пределами Лоян. Женщины, которые встретились с ним, окружали его и бросали ему фрукты, поэтому, когда он возвращался домой, его телега была полна фруктов

10. 四更 - sìgēng - четвёртая ночная стража (время от 1 до 3 часов ночи)

11. 哪壶不开提哪壶 - nǎ hú bù kāi tí nǎ hú - букв. "брать тот чайник, который не кипит" (по притче о владельце чайной, который отвадил неплатившего посетителя, заваривая ему чай холодной водой; обр. задевать за живое, допустить бестактность, затронуть запретную тему; ср. наступить на больную мозоль, в доме повешенного говорить о веревке, сыпать соль на рану

12. 轻装上阵 - īngzhuāng-shàngzhèn - 1) идти в бой налегке (без брони) 2) ничем не отягощенный, с легкой душой

13. 神出鬼没 - shénchūguǐmò - появляться как дух и исчезать как призрак (обр. в знач.: мгновенно, как по волшебству; неуловимо)

14. 丈 - zhàng - чжан - 3,33 метра. Т.е. примерно 63 метра

15. 四月 - sìyuè - четвёртый месяц года; апрель

16. 五月 - wǔyuè - пятый лунный месяц; май; майский

Глава 63 - Падение столицы

Пылало само недро земли, и вся столица содрогалась.

____

Из-за прибытия западных послов утренняя аудиенция у Императора выдалась настолько шумной, что от множества вопросов голова шла кругом. Когда двор наконец распустили, Чан Гэн помог пожилому господину Фэнханю покинуть дворец, поддерживая его под руку и не удостаивая даже взглядом тех, кто пытался добиться его внимания.

Жители столицы были встревожены, на улицах остро не хватало экипажей и лошадей. Обычно Гу Юнь просил Хо Даня вывести лошадь за пределы дворца и ждать его у ворот. Но сегодня что-то, похоже, задержало слугу — того не оказалось на обычном месте.

Поначалу Чан Гэн не обратил на это внимания, поскольку сопровождал господина Фэнханя, они шли крайне неспешно, плечом к плечу.

Из-за того, что господин Фэнхань целые дни с рассвета до поздней ночи проводил в институте Линшу, глазницы его запали, а тело напоминало высохший редис — только взгляд хитрых глаз оставался все таким же цепким.

— Благодарю Ваше Высочество за терпение и то, что вы решили сопроводить старика, не способного самостоятельно удержаться на ногах, — вздохнул господин Фэнхань. — Что-нибудь известно насчет подкрепления? Когда оно уже, наконец, прибудет?

— Беспорядки на четырех границах затронули пять военных округов. Как обстоят дела в гарнизонах на местах, вы в курсе. В этом году постоянно сокращались расходы на содержание войск и квота на выделенный им цзылюцзинь. Поэтому наши гарнизоны с трудом могут содержать несколько отрядов с тяжелой броней, а большинство вообще имеют на вооружении только легкую, — ответил Чан Гэн. — Хотя отряды в легкой броне быстро передвигаются и их легко мобилизовать, они довольно уязвимы. Если нам преградят дорогу воины в тяжёлой броне или пара единиц военной техники, то враг без проблем возьмет в кольцо наших солдат. Для этого противнику не нужны ни опытные командиры, ни много людей.

— Из-за слов Вашего Высочество этот дряхлый старик теперь не может найти себе места от стыда. На протяжении последних лет институт Линшу действительно не выпустил ничего стоящего, — Чжан Фэнхань виновато понурил голову. — Я лишь ничтожный старик, который зря занимает свою должность. В следующем году я планировал просить правителя об отставке, но неожиданно на нас свалилось национальное бедствие. Боюсь, что теперь мне не дано умереть своей смертью.

C теплотой в голосе Чан Гэн мягко произнес:

— У господина Фэнханя столько заслуг перед государством, что хватит на тысячи лет, не стоит скромничать.

— Тысячи лет... Разве будет спустя тысячу лет существовать Великая Лян? — Чжан Фэнхань поджал тонкие губы. — Когда я присоединился к институту Линшу, то надеялся, что смогу убежать от мирских забот, сосредоточившись на работе, и всю жизнь посвящу механизмам и железной броне. Но оказалось, что наш суматошный мир слишком тесен. Даже если злодей и честный человек на развилке выберут разные повороты, рано или поздно они могут вновь сойтись на перекрёстке. Чем быстрее ты пытаешься от чего-то убежать, чем сильнее хочешь совершить нечто выдающееся, тем больше вероятность, что в итоге твои усилия ни к чему не приведут... Хотя этот ничтожный господин мечтал лишь об участи скромного механика, с руками, перепачканными машинным маслом.

Чан Гэн улыбнулся, но промолчал, поскольку понимал, что господину Фэнханю нужно излить душу, а не выслушать его мнение.

За два поколения противостояние между Императором и Аньдинхоу в Великой Лян достигло своего пика. Хотя не это стало главной причиной постигших страну несчастий, а давняя беда с пустующей из года в год казной.

Чжан Фэнхань продолжил:

— Каждый день мы управляем положением колонн из башни Циюань. Хотя иностранцы пока только разведывали обстановку и не рискуют поднимать в небо большую часть своих Соколов, но радиус действия противовоздушной сети имеет свой предел. Говорят, в черте города иностранцы каждый день при помощи веревок запускают бумажных змеев [1]. Боюсь, что такими темпами в ближайшие дни запас железных стрел у колонн иссякнет. Что мы тогда будем делать? У маршала Гу есть какой-нибудь план?

Всего в распоряжении северного гарнизона осталось меньше сотни Черных Орлов, включая тех, кто серьезно пострадал — потерял руку или ногу. Стоит противовоздушной сети отказать, и город будет захвачен врагом.

Чан Гэн ответил:

— М-м-м, он в курсе и пытается найти выход.

Чжан Фэнхань уже и так места себе не находил от беспокойства, а услышав его слова, вообще не знал плакать ему или смеяться, и что думать о Яньбэй-ване. Что «героем становятся с молоду» [2] или что он немного туповат? Казалось, даже если на его глазах будут рушиться небеса, молодой принц лишь ответит «ясно», словно происходящее нисколько его не трогает.

Чжан Фэнхань намеренно понизил голос:

— Сегодня во время ежедневной аудиенции во дворце куда-то запропастился командующий императорской гвардией Хань. Ваше Высочество это заметили? При дворе уже ходят слухи, что пусть Император для виду и обрушил свой гнев на послов Запада, но в действительности же он планирует перенести столицу.

Чан Гэн улыбнулся, но брови его были нахмурены:

— Император не пойдет на это, пока положение не станет безвыходным. Вижу там экипаж института Линшу, позвольте мне помочь вам подняться... О, вот и дядюшка Хо?

С крайне обеспокоенным видом Хо Дань подбежал к нему:

— Старый слуга сегодня припозднился, прошу простить мое опоздание.

— Ничего страшного, — Чан Гэн махнул рукой. — Что же задержало дядюшку Хо?

Хо Дань внимательно посмотрел на него из-под полуопущенных век.

— Прошлой ночью Аньдинхоу был ранен вражеской стрелой. Мне доложили только рано утром. И я сразу... Ох, Ваше Высочество!

К изумлению Хо Даня и Чжан Фэнханя, еще недавно мирно прогуливавшийся Чан Гэн резко изменился в лице, вскочил на коня и стремительнее ветра унесся прочь.

Перед девятью воротами городской стены еще не развеялся дым сражения, — только с рассветом западное войско свернуло знамена и перестало бить в барабаны [3] — когда Гу Юнь наконец получил возможность немного передохнуть.

Наплечник черной железной брони погнулся, но стрелу удалось вытащить. Им занимались два гарнизонных лекаря: при помощи ножниц и щипцов они попытались аккуратно поддеть поврежденный наплечник, чтобы его снять, но окровавленный металл прилип к одежде.

Когда Чан Гэн подбежал поближе, то ненадолго задержал на Гу Юне взгляд, но вскоре отвернулся. Вид у него был страшнее, чем у раненого.

— Ох... — прошипел Гу Юнь и резко выдохнул прохладный воздух. — Нельзя ли побыстрее? Вы там, что, вышиванием занимаетесь?.. Как прошло?

Вместо ответа Чан Гэн сделал глубокий вдох и отпустил лекарей, чтобы самому посмотреть на застрявший в ране осколок. Чан Гэн взял в руки большие железные кусачки и, удерживая Гу Юня за здоровое плечо, начал резать металл. Его движения были невероятно быстрыми, острые кусачки с легкостью резали деформированную броню. Вскоре по руке Чан Гэна потекла чужая кровь.

Он будто забыл, как дышать, а на лице застыло напряженное выражение. Наконец Чан Гэн прошептал:

— Почему ты не сказал мне, что тебя так серьезно ранили?

С лица Гу Юня все ещё не сошла болезненная гримаса, когда он до скрежета сжал зубы и ответил ему:

— Да ерунда это... Что послы Запада сказали на аудиенции?

— Что хорошего они там могли сказать? Без конца несли чушь — прямо на весь золотой дворец, — Чан Гэн чуть переместил дрожащие пальцы, удаляя присохшие из-за свернувшейся крови пластины брони. — Они заявили, что требуют от нас прекратить репрессии и поборы по отношению к западным странам и объявить земли возле крепости Цзяюй зоной всеобщей свободной торговли. При этом любая деятельность на данной территории должна вестись в соответствии с законодательством западных стран и...

Поврежденный наплечник наконец удалось полностью снять. Рассматривая рану, Чан Гэн вздохнул, поднялся на ноги и замер.

— И?... — Гу Юня трясло, по телу бежал холодный пот. — Неужели почтенного лекаря тошнит от вида крови?

Спина Чан Гэна была прямой как железный прут:

— Я боюсь вида твоей крови.

Он одолжил у Гу Юня флягу с вином, сделал два больших глотка, чувствуя головокружение и тошноту. Немного выровняв дыхание, Чан Гэн взял ножницы и разрезал на Гу Юне одежду.

— Все тридцать шесть областей на северной границе — от Сицзин [4] до Ючжоу [5] в Чжили — перейдут под контроль восемнадцати северных племен, а столица Великой Лян будет перенесена на центральную равнину — в Лоян [6]. Дочь императора, Хэнин, в качестве заложницы отправится к восемнадцати племенам. Кроме того, отныне мы будем считаться подданными варваров и ежегодно платить им дань.

Хэнин являлась единственной дочерью Ли Фэна. Ей было всего семь лет.

Гу Юнь громко возмутился:

— Что за бред!

Стоило ему дернуться, как снова хлынула кровь, поэтому, потеряв всякое терпение, Чан Гэн прикрикнул на него:

— Не двигайся!

Оба мужчины лишились дара речи. На лице Гу Юня разом отразилось множество эмоций. Наконец после долгой паузы он попросил:

— Продолжай...

— Кроме того, они требуют, чтобы Ли Фэн приказал Шэнь И вывести войска с островов Южного Приморья и южной границы, передал контроль над реками и каналами в Восточном море Западу и отозвал цзяннаньский флот с границы северных земель [7]. Кроме того, все наши территории к северу от Хуанхэ вместе с Восточным морем будут отныне считаться восточными провинциями Запада. — Взгляд Чан Гэн потяжелел, руки продолжали крайне бережно очищать рану, — после небольшой паузы он добавил: — Вдобавок придется выплатить контрибуцию...

Только занимаемая должность не позволила Гу Юню выругаться, но он ощутимо напрягся.

— Сегодня во дворце Ли Фэн хотел разрубить поcлов пополам, но министры его удержали. — Чан Гэн взял Гу Юня за здоровое плечо и сказал: — Сейчас я промою рану. Может, ифу в это время лучше быть без сознания?

Гу Юнь покачал головой.

Чан Гэн мягко произнес:

— Я не буду давать тебе большую дозу. Ты практически не восприимчив к лекарствам, так что не проспишь долго. Если в пригородах столицы что-то за это время произойдет, то я буду оборонять город вместо тебя...

— Хочешь промыть рану — промывай, — перебил его Гу Юнь, — а не болтай ерунду.

Чан Гэн посмотрел на него и понял, что спорить с ним совершенно бесполезно.

И тут внезапно вошел Тань Хунфэй:

— Маршал...

Гу Юнь обернулся на голос, и в нос ему внезапно ударил странный запах. Так как он не ждал подвоха, то глубоко вдохнул и сразу же почувствовал, как немеет тело.

Аньдинхоу был умным человеком и в совершенстве владел боевыми искусствами, поэтому и подумать не мог, что принцу ведомы подобные подлые уловки из цзянху и более того — что он использует их против него!

Гу Юнь возмутился:

— Ты...

Не моргнув глазом, Чан Гэн тут же воткнул иглу в акупунктурную точку и подхватил бессознательное тело.

Стоявший в дверях Тань Хунфэй растерянно наблюдал за тем, как принц вырубил его командира. Он встретился взглядом с невозмутимым Чан Гэном, и тот жестом приказал ему молчать. Обняв Гу Юня, он приподнял его и переложил на кровать, после чего начал тщательно промывать рану.

Тань Хунфэй остолбенел:

— Это... ну...

Чан Гэн ответил:

— Это нормально. Пусть немного поспит, чтобы боль прошла.

Тань Хунфэй несколько раз моргнул. Было время, когда он считал Его Высочество Яньбэй-вана вежливым и дружелюбным ученым мужем. Пока не выяснилось, что тот не только искусно сражается, но и не менее искусно плетет интриги. Это вызывало уважение и желание сблизиться с ним. Наконец командир Тань проникся искренним восхищением к этому человеку.

Он непроизвольно протянул руку и потрогал лицо. Оставленный Гу Юнем шрам пока не зажил. Про себя Тань Хунфэй подумал: «Принц невероятно отважен».

Чан Гэн спросил у него:

— Кстати, что случилось-то?

Тань Хунфэй пришел в себя и поспешил доложить:

— Ваше Высочество, прибыл Император, видите, вон там стоит его экип...

Не успел он договорить, как Ли Фэн в простой одежде вошел внутрь. Крайне изможденный правитель взял с собой всего одного слугу — Чжу-коротенькие-ножки.

Ли Фэн посмотрел на бессознательного Гу Юня и потрогал его лоб:

— С дядей все хорошо?

— Рана поверхностная. — Чан Гэн перебинтовал ее тонкой шелковой тканью, накинул на Гу Юня халат и протер серебряные иглы. — Я буквально только что дал ему обезболивающих, так что он проспит какое-то время. Прошу брата-императора не обижаться на него.

Когда Чан Гэн закончил, то поднялся на ноги, взял принадлежавший Гу Юню гэфэнжэнь и, не надевая броню, планировал удалиться.

— Ты куда? — спросил Ли Фэн.

— Буду охранять столицу вместо ифу, — сказал Чан Гэн. — Хотя послы еще в столице, я боюсь, что это все — хитрая уловка Запада. Они могли усыпить нашу бдительность, чтобы потом неожиданно начать штурм города. Лучше быть настороже.

Ли Фэн ненадолго оторопел, а затем неожиданно выхватил меч, который был у него на поясе, и последовал за ним: Чжу-кopотенькие-ножки был поражен.

— Ваше Величество!

Ли Фэн проигнорировал его протест и отправился к городской стене.

При помощи цяньлиянь Император Лунань прекрасно видел расположенный неподалеку лагерь западных войск и то, как они разорили некогда плодородную почву в предместьях столицы. Куда ни кинешь взгляд — везде страдания. В былые времена через девять ворот городской стены подобно потокам воды и летящим драконам [8] проезжали повозки и лошади, но сейчас поток этот иссяк, а разрушенные края городской стены подпирала вышедшая из строя броня.

Воины и полководцы в северном гарнизоне знали Чан Гэна в лицо, поэтому один за другим выступали вперед, приветствуя его. Ли Фэна же из них никто прежде не видел, поэтому они решили, что этот хорошо одетый господин с благородными манерами — гражданский чиновник, и уважительно обращались к нему «Ваше Превосходительство».

Братья Ли вынужденно притворялись, что хорошо ладят, но на самом деле были чужими друг другу людьми. Сейчас же они плечом к плечу стояли на городской стене и между ними невозможно было уловить ни малейшего сходства. Отношения их напоминали оконную бумагу [9], которую легко проткнуть пальцем.

Ли Фэн внезапно сообщил Чан Гэну:

— Хань Ци должен вернуться после полудня. Можешь передать это дяде, пусть поручит кому-то из своих доверенных лиц с этим разобраться.

Чан Гэн не стал его расспрашивать. Казалось, ему было совершенно неинтересно. Он коротко ответил:

— Слушаюсь.

Ли Фэн удивился:

— Даже не спрашиваешь, куда мы отправили Хань Ци?

Чан Гэн посмотрел вниз на обломки каменной стены и, чуть помедлив, произнес:

— Уже некоторое время я вместе с министерством финансов занимаюсь распределением цзылюцзиня и припасов для армии. Недавно я нашел несколько подозрительных поставок цзылюцзиня для императорского дворца, сделанных в последние годы... Но возможно, это происходило по личному распоряжению брата-императора.

Как только Император Лунань услышал его слова, то сразу понял, что Чан Гэн имеет в виду его личные запасы цзылюцзиня.

Ли Фэн смущенно признался:

— От ворот Дэшэнмэнь [10] ведет тайный ход к саду Цзинхуа. Мы поручили Хань Ци с его людьми выйти из города и открыть частное хранилище топлива в саду Цзинхуа. Там... Кхм, где-то около шестидесяти тысяч цзинь [11] цзылюцзиня, распределить который у нас все никак не доходили руки... Не стоит заострять на этом внимание. Придворные и без того встревожены. Если им станет известно о тайном ходе, то это еще больше смутит их умы.

Чан Гэн совершенно не удивился его признанию, но кивнул — похоже, Ли Фэн выложил ему все карты.

И это своенравный Император Лунань, который скорее предпочел быть похороненным под девятью воротами городской стены, чем потерять страну и унизиться, признав себя чьим-то подданным.

Повисла тишина — им больше нечего было друг другу сказать. На самом деле в происходившем не было ничего нового. За исключением пустых вежливых слов, когда Чан Гэн воздавал почести Императору, или дворцовых дел, братья Ли не имели общих тем для разговора.

Ли Фэн спросил:

— Сколько тебе было, когда ты впервые встретил дядю?

Чан Гэн ответил:

— ... Двенадцать лет.

Ли Фэн промычал в ответ.

— Он не женат и большую часть времени проводил, командуя войсками на северо-западе. Быть может, не так уж хорошо он о тебе и заботился?

У Чан Гэна слегка дернулся глаз.

— Ничего подобного. Он по-настоящему внимательный человек.

Ли Фэн прищурился, глядя на мрачные небеса, и вспомнил, что в юности тоже был привязан к Гу Юню. В детстве он иногда ревновал к нему своего отца-императора из-за того, что тот относился к Гу Юню добрее и мягче. Но несмотря на то, что ему казалось, что дядя мог бы и почаще играть с ним, все равно Ли Фэн считал его хорошим человеком.

Когда-то он думал, что его юношеская привязанность останется с ним на всю жизнь.

Но прошло чуть больше десяти лет, и смотрите, как все переменилось.

— А-Минь, — сказал Ли Фэн. — Если столица падет, то я отрекусь от трона в твою пользу. Возьмешь с собой наложниц и чиновников, затем, передвигаясь через тайный ход, перенесешь столицу в Лоян и постепенно будешь планировать, как вернуть страну. Однажды наступит день, когда все мы снова встретимся.

Чан Гэн наконец поднял на своего правителя взгляд.

— Если такой день действительно наступит, — глядя вдаль, продолжил Ли Фэн, — то тебе не обязательно возвращать трон наследному принцу. Достаточно будет того, что ты позаботишься о том, чтобы твоим племянникам было, где жить.

Чуть помедлив, Чан Гэн ответил совершенно равнодушным тоном:

— Ваше Величество, пока рано для подобных речей. Все еще не настолько плохо.

Глядя на младшего брата, Ли Фэн внезапно вспомнил слова своей тетки [12].

Когда он был еще ребенком, она учила его, что все северные варварки настоящие чудовища. Они умело применяют яды, способны околдовать человека и в будущем могут дать жизнь чудовищам, которые опозорят драгоценную кровь правителей Великой Лян.

Затем, много лет спустя, Аньдинхоу вернул во дворец четвертого принца, считавшегося давно потерянным. Поскольку таково было последнее желание прошлого Императора и в знак старой дружбы, Ли Фэн позволил ему остаться. К тому же затраты на его содержание были минимальными — поэтому Император даже не обратил на это внимания. В конце концов, как говорится — с глаз долой, из сердца вон.

С удивлением Император Лунань осознал, что совершенно не понимает стоявшего рядом с ним молодого человека.

Тот стойко воспринял и национальное бедствие, и полчища врагов, даже предложение стать верховным правителем не тронуло его сердце. Одежды его были поношенными и рукава немного истрепались, но Яньбэй-ван не спешил менять наряд на новый.

Прочитать его намерения было сложнее, чем у настоятеля Ляо Чи из храма Хуго. Он ничем не интересовался, словно ничто на свете его не трогало.

Ли Фэн собирался было открыть рот, когда Чжу-коротенькие-ножки напомнил:

— Ваше Величество, пора возвращаться во дворец.

Ли Фэн успокоился, отдал меч стоявшим рядом офицерам, молча потрепал Чан Гэна по плечу, и удалился, напоследок бросив на юношу короткий взгляд.

После ухода Ли Фэна, покрытый пылью с головы до ног монах поднялся наверх — это был Ляо Жань.

Все монахи из храма Хуго укрылись в городе, в том числе их настоятель, который каждый день читал сутры за благополучие народа. Вечером Ляо Жань втайне послал своих людей, чтобы проверить все окружение Ли Фэна.

Чан Гэн перевел на него взгляд.

Ляо Жань покачал головой и сказал жестами: «Я проверил всех в окружении Императора, и никто из них не был замечен в порочащих связях с колдунами из восемнадцати племен или их сообщниками».

Чан Гэн ответил:

— Сам по себе Император крайне недоверчив. Поскольку утечка информации происходит не в первый раз, то шпион должен являться его приближенным лицом. Вы проверяли евнуха Чжу?

Ляо Жань с серьезным видом покачал головой, намекая: «Да, я проверял, это не он».

Чан Гэн слегка нахмурился.

К тому времени Гу Юнь, усыпленный Чан Гэном при помощи игл и лекарств, наконец проснулся. Он не мог вспомнить, какой сейчас день, до тех пор, пока не дала о себе знать тупая боль в плече. Тогда минувшие события наконец всплыли в памяти.

Гу Юнь встал и оделся, собираясь найти Чан Гэна и свести с ним счёты.

Кто же знал, что как только он выйдет наружу, то где-то вдалеке раздастся грохот, и вся столица содрогнется. Гу Юнь схватился за стену и подумал: «Землетрясение?»

Оставшийся на крепостной стене Чан Гэн резко обернулся. Под глазами у него залегли тени. Он всегда думал, что предатель — дворцовый слуга из окружения Ли Фэна. Но разве столь осторожный и подозрительный человек как Император доверил бы секрет сада Цзинхуа простому слуге?

Гу Юнь спросил:

— Что произошло?

— Пока не знаю, — Чан Гэн быстро спустился. — Недавно приходил Ли Фэн и рассказал, что приказал Хань Ци через тайный ход отправиться в сад Цзинхуа и перевезти оттуда цзылюцзинь... Взрыв произошел не в западных пригородах столицы?

И тут Гу Юнь вздрогнул и окончательно проснулся.

В девятый день пятого месяца секрет сада Цзинхуа просочился наружу. Для Запада мирные переговоры стали лишь прикрытием для их истинных намерений. Но вместо того, чтобы воспользоваться выпавшей возможностью и напасть на столицу, они отправили войска обходным путем в Цзинси [13], чтобы ограбить Хань Ци на полпути во дворец.

Хань Ци сопротивлялся до последнего вздоха, но проиграл. Прекрасно понимая, что делает, он бросил факел и поджёг весь цзылюцзинь, что они везли. Огонь уничтожил и яшму, и камни [14].

Яростное пламя охватило западные предместья столицы словно лесной пожар. Бесконечный запас цзылюцзиня пылал, как будто огонь кармы [15], вырвавшийся из подземного царства. Пламя охватило даже императорскую гвардию, сопровождавшую конвой, и солдат Запада, совершенно не ожидавших подобного хода. Пострадали и прекрасные беседки и павильоны сада Цзинхуа.

Пурпурное сияние, похожее на счастливое предзнаменование, озарило небеса, а заря подобно росчерку кисти залила горизонт...

Пылало само недро земли, и вся столица содрогалась.

Воздух раскалился, и этот жар растянулся на десятки ли, от западных районов постепенно подбираясь к девяти каменным воротам городской стены. Столица, где в начале лета обычно стояла прохладная погода, быстро превратилась в горячую печь. Было жарко практически как на южной границе.

Восточный ветер далеко разнёс обычно едва различимый запах цзылюцзиня, и теперь каждый житель столицы наконец узнал его совершенно неописуемый аромат.

Пахло травой и сосновой смолой.

Гу Юнь мобилизовал всю оставшуюся тяжелую броню. Натянулись тетивы луков байхун.

Западное войско, как маршал и ожидал, выбрало именно этот момент для атаки.

Гу Юнь не представлял, сколько западных солдат погибло в огне и как долго верховный понтифик сможет продержаться со столь тяжелыми потерями. После затянувшейся осады силы у всех истощились до предела.

Так началась отчаянная оборона столицы. Вперед выступила тяжелая броня и наземная военная техника. Схлестнулись западная артиллерия и стрелы байхун. Их огневая мощь была практически равной.

Примечания:

1. 木鸢 - mùyuān - бумажный змей на деревянном каркасе

2. Отсылка к притче.

Она означает, что самые выдающиеся люди становятся такими с молодого возраста. Притчу взяли из романа "Современное состояние чиновничества", "Наше чиновничество" (роман китайского писателя Ли Баоцзя)

Цитата очень дословно из романа: "В этой жизни мы, старики, совершенно беспомощны! Наш внук, неизменно, в будущем, будет заниматься нашей работой!"

3. 偃旗息鼓 - yǎnqí xīgǔ - свернуть знамёна и перестать бить в барабаны (обр. в знач.: а) бить отбой, прекратить, свёрнуть работу, отступиться, бросить; б) втайне, скрытно)

4. 西京 - xījīng - ист. Западная столица Лоян (при дин. Тан)

5. 幽州 - Yōu zhōu - Древняя провинция на севере от Хэбэй

6. 东都 - династия Восточная Хань (25 - 220 гг.) Или же - Лоян - столица династии Тан

7. 河内 - hénèi -ист. северные земли в излучине Хуанхэ (левобережье нынешней провинции Хэнань)

8. 车如流水马如龙 - chē rú liú shuǐ mǎ rú lóng - машины как поток воды и лошади как летящий дракон (большой и крайне оживленный поток транспорта)

9. 窗户纸 - chuānghuzhǐ - оконная бумага (вместо стекла; также обр. как пример: а) белого цвета; б) тонкого, близкого; в) легко прорываемого или разгадываемого

10. 德胜门 - déshèngmén - Дэшэнмэнь, досл. "врата победы добродетельностью" (название крепостных ворот в северной части бывшей пекинской крепостной стены)

11. 1 цинь примерно 500 грамм. Тут 30 тонн.

12. Тётка со стороны матери (императрицы)

13. 京西 - jīngxī - ист. провинция Цзинси (занимала территорию нынешней пров. Хэнань к западу от Лояна и к югу от р. Хуанхэ)

14. 玉石俱焚 - yùshí jùfén - огонь уничтожает и яшму и камни (обр. истребить и правых и виноватых; перебить всех; уничтожить до основания; не оставить камня на камне; вести борьбу не на жизнь, а на смерть)

15. 业火 - yèhuǒ - будд. огонь кармы (страшное воздаяние); (также пламя преисподней, уготовленное для грешников)

Глава 64 - Разрушенная родина

Несмотря на нормы морали, что множеством оков связывали его, разве могло столь искреннее проявление чувств не тронуть его каменное сердце?

____

Все вокруг утонуло в пыли, были слышны крики. Из-за цзылюцзиневого пожара в западном пригороде стояла невероятная жара и люди истекали потом. Высоко в небе с пронзительными криками летали уцелевшие Соколы: противовоздушная сеть пока действовала, но враг больше не мог ждать, поэтому посылал в небо побольше разведчиков, чтобы бросить ей вызов.

На протяжении нескольких месяцев армию Запада замедляли засады Гу Юня, а затем на их пути встали девять ворот городской стены и противовоздушная сеть. Каждый день иностранцы расходовали непомерное количество топлива, но поскольку все усилия не приносили результата, их терпение наконец иссякло. Ведь они прибыли сюда издалека и больше десяти лет потратили на подготовку к этой войне.

Чан Гэн схватил Ляо Жаня и быстро сказал:

— Послушай, шпион никак не может быть дворцовым слугой. Мы несколько раз проверили все окружение Ли Фэна. Если императоры из прошлых династий и могли благоволить к слугам, то наш правитель никогда бы не позволил подчиненным злоупотреблять властью. И тем более, не совершил бы такую глупость, как доверить тайну сада Цзинхуа старшему дворцовому евнуху.

Помолчав, Чан Гэн добавил:

— ... Известие о том, что Хань Ци покинул дворец, переполошило весь императорский двор. Все решили, что Император хочет сбежать, но Ли Фэн успокоил их тем, что Хань Ци скоро вернется. Только тогда правитель решился раскрыть мне тайну. Он даже подумывает отречься от престола в мою пользу.

Монах потрясенно на него уставился.

Чан Гэн пробормотал:

— В мирное время мой брат привык не доверять военным генералам, разве прислушается он к советам гражданских чиновников, когда идет война? Кто же шпион? Кто еще это может быть?

Руки Ляо Жаня невольно потянулись к буддийским четкам, но остановились на полпути и задрожали. Его глаза, подобные цветам лотоса [1], что прежде выдавали в нём мудрого монаха, сейчас совершенно переменились, а лицо исказилось и побледнело как у покойника.

Чан Гэн мрачно на него посмотрел и сказал, четко проговаривая каждое слово:

— На западном пригороде располагается храм Хуго.

Внезапно совсем близко прогремел взрыв, и их обоих отбросило ударной волной. Чан Гэн с трудом поднялся на ноги; его немного пошатывало. Буддистские четки на шее монаха порвались, и старые деревянные бусины рассыпались в багровой пыли, что закрыла весь мир.

Чан Гэн схватил Ляо Жаня за край одежд, помогая подняться, но тот с трудом держался на ногах и едва не упал снова.

— Поднимайся! Если мы сейчас же не разберемся с этим, все будет кончено!

Ляо Жань покачал головой. Он много лет практиковал учение Будды и полагал, что успел повидать всю скорбь и радость этого мира. Только сейчас он понял, что их великое учение [2] на самом деле лишь даровало иллюзию уверенности в собственной праведности.

Чан Гэн подтолкнул Ляо Жаня в спину и увидел страх на его бледном лице.

— Я не боюсь кармы. Справлюсь как-нибудь. Прошу мастера не пытаться встать на пути и не винить меня.

Возмездие настигло Чан Гэна ещё в детстве, и после этого его не пугали ни восьмая ступень ада [3], ни мир смертных.

Чан Гэн сообщил:

— Одолжу людей у моего ифу.

Стоявший неподвижно Ляо Жань заметил, что Его Высочество сделал особый жест в его сторону: оттопырил большой палец руки и слегка отпустил его. От этого движения широкий рукав парадных одежд взметнулся, и украшавшая его кайма блеснула, словно серебристый дракон на поверхности реки.

...В мирное время мы спокойно наслаждаемся рыбалкой, земледелием, чтением и странствуем по цзянху.

Ляо Жань сложил вместе дрожащие ладони и низко поклонился Чан Гэну.

...Если же эпоха процветания близится к закату, и вот-вот разверзнется бездна, то мы храбро примем даже тысячу смертей.

Таково было учение Линьюань.

Чан Гэн тихо рассмеялся:

— Фальшивый монах.

После чего он развернулся и направился к воротам.

У Ляо Жаня неожиданно слезы хлынули из глаз.

Если бы в мире никто не страдал, то никто бы не верил в богов и Будду.

Уцелевшие Чёрные Орлы поднялись в небо. Всю оставшуюся в его распоряжении скудную огневую мощь Гу Юнь сосредоточил вдоль крепостной стены, ведя непрерывный обстрел. Отряды в тяжелой броне стояли у городских ворот, ожидая приказа.

Впервые Чан Гэн увидел Гу Юня в тяжелой броне вместо легкой. Его бескровное лицо казалось особенно бледным на фоне черной брони.

Когда стража доложила о прибытии Яньбэй-вана, Гу Юнь обернулся и на лице его отразилось невероятное страдание, какого он не испытывал, даже когда лекари доставали стрелу. Он быстрым шагом подошел к Чан Гэну и рукой в металлической перчатке сжал его предплечье.

— Зачем ты вернулся?

— А ты как думаешь? — спросил Чан Гэн. — Армия Запада теряет терпение. Что ты планируешь предпринять?

Гу Юнь промолчал, лишь потащил его прочь с городской стены. Его ответ был ясен без слов: «Что еще остается делать? Только защищать столицу до конца».

— Смерть командующего императорской гвардией Ханя не была случайностью. В окружение Ли Фэна затесался предатель, — сказал Чан Гэн. — Прошу ифу выделить мне отряд солдат, чтобы я избавил нас от скрытой угрозы. Иначе боюсь, что наши враги и их шпион в столице объединят усилия и скоро захватят город...

— Чан Гэн, — в голосе Гу Юня не осталось ни капли привычной игривости: — Ваше Высочество, я дам отряд солдат, чтобы они сопроводили вас. Вы должны позаботиться о себе. Только больше не возвращайтесь обратно.

Даже если шпион не сумеет связаться со своими хозяевами, то город вскоре неизбежно падет.

Чан Гэн приподнял брови; у него возникло предчувствие, что Гу Юнь не просто так усылает его прочь.

Позади них загрохотали орудия — тяжелая артиллерия иностранцев открыла огонь по крепостной стене. На протяжении нескольких сотен лет она оставалась неприступной. Городские ворота содрогнулись, и обшарпанная наружная стена осыпалась, и стал виден отлитый из чёрного чугуна внутренний каркас и соединяющие его шестеренки. Она напоминала лицо с содранной кожей, обнажившее жуткую алую плоть.

С неба упал сбитый Черный Орёл с оторванной головой. Облаченный в тяжелую броню Гу Юнь сгреб Чан Гэна в объятия, защищая его от удара. Стена рушилась, камни летели во все стороны. В ушах звенело от грохота щебенки, стучавшей по железной броне.

Они стояли настолько близко, что чувствовали дыхание друг друга. Поскольку Чан Гэн теперь намеренно старался избегать двусмысленных ситуаций, вряд ли этому моменту суждено будет повториться. Дыхание Гу Юня обжигало, как крутой кипяток. Чан Гэн забеспокоился, не началась ли у него лихорадка, но взгляд его ифу оставался острым и ясным.

— Помнишь, что тебе сказал император в вашу последнюю встречу? — прошептал ему на ухо Гу Юнь: — Исполни его волю — беги!

Во время визита Ли Фэна Гу Юнь все еще лежал без сознания. Они так и не переговорили лично.

Эти двое — правитель и его подданный — долгие годы притворялись, что ладят, а на самом деле постоянно терялись в интригах, подозрениях и сомнениях, но в критической ситуации хорошо друг друга понимали.

Зрачки Чан Гэна расширились. Он приобнял облаченного в тяжелую броню Гу Юня, вынуждая опустить шею, и отважно коснулся его сухих потрескавшихся губ.

Впервые они поцеловались, полностью осознавая свои действия... От поцелуя пробирала дрожь. Весь мир объяло пламя, в воздухе стоял тяжелый запах крови. Сердце Чан Гэна бешено колотилось и, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, но причиной тому была вовсе не та волнительная сладость, о которой любят рассказывать в любовных историях. Внутри разгорался свирепый пожар, способный поглотить землю и небеса, до времени запертый в обычном смертном теле. Еще немного — и плоть бы не выдержала, пламя поглотило бы не только разрушенную страну, но и стерло настоящее и будущее.

Этот миг длился будто сотню поколений предков, но пролетел в мгновение ока.

Гу Юнь через силу оттолкнул его. Ни один человек не способен противостоять мощи тяжелой брони.

Он не стал ни злиться на Чан Гэна, ни разбираться в его поступке.

Нежно расслабив руку в железной перчатке, Гу Юнь отодвинул его в сторону. Теперь их разделяло расстояние в два шага.

Несмотря на нормы морали, что множеством оков связывали его, разве могло столь искреннее проявление чувств не тронуть его каменное сердце?

Если маршал готов был расстаться с жизнью на этой стене, то разве недавний поцелуй не убедил его в том, что после смерти ждет не одна лишь сосущая пустота?

Стал ли этот поцелуй для него утешением?

Или же... вызвал в сердце лишь насмешку?

Прекрасное лицо Гу Юня оставалось совершенно непроницаемым.

Чан Гэн посмотрел на него и сказал:

— Цзыси, я все еще хочу прорваться в город и поймать шпиона. Я не смогу сражаться вместе с тобой. Если с тобой сегодня что-то случится...

Подумав об этом, он сдержанно рассмеялся и покачал головой, так как признания «Я не смогу жить без тебя» не хватило бы, чтобы выразить его чувства. Гу Юнь лишь посмеялся бы над его словами, но шли они от души. Не думал же Гу Юнь, что Чан Гэн хочет всю жизнь страдать в одиночестве с Костью Нечистоты?

Он не настолько себя ненавидел.

Гу Юнь сделал глубокий вдох и закричал:

— Генерал Тань!

С неба со свистом спустился Черный Орел. Это и был генерал Тань Хунфэй.

— Собери отряд легкой кавалерии, чтобы сопроводить принца, — приказал Гу Юнь.

После этого он развернулся и, не оглядываясь, сразу же направился на городскую стену.

Выпущенные из лука стрелы байхун стремительно взвились в небо и поразили вражеских Соколов. Это была последняя партия зажигательных стрел, отправленная институтом Линшу.

Противник использовал для обороны живой щит, а горы мертвых тел — в качестве переправы. Едва одни падали, на их место вставали другие.

Сокол использовал тела своих мертвых товарищей как щит, чтобы нахально прорваться через дождь из стрел байхун. Когда он врезался в башню Циюань, столица содрогнулась от взрыва. Сокола практически мгновенно сбил Черный Орел. Из поврежденного крыла валил густой дым. Черный Орел не имел при себе холодного оружия, поэтому поймал плечо врага в мертвый захват и вместе с ним рухнул с небес.

Не успели они удариться о землю, как золотой короб на броне взорвался от перегрузки, и яркая вспышка поглотила и Черного Орла, и Сокола. Оба погибли мгновенно.

Башня Циюань дважды содрогнулась и с грохотом обрушилась. Обломки и руины можно было увидеть аж со смотровой площадки в Юньмэне [4].

Оживленная и процветающая столица с ее красными стенами [5] и золочеными крышами рухнула вместе с башней, и мечта о том, что благоденствие продлится тысячу лет...

... обратилась в прах.

В тронном зале царила крайняя неразбериха, Чжу-коротенькие-ножки неверной походкой бросился в ноги Ли Фэну и, рыдая, произнес:

— Ваше Величество, девять ворот городской стены скоро падут, бегите! Ваш покорный слуга поручил приемным сыновьям приготовить экипаж и повседневную одежду и ждать Ваше Величество у северных ворот. Отряд из ста тридцати стражников сопроводит Ваше Величество, все они будут готовы отдать жизни, чтобы прорваться через вражескую осаду.

Ли Фэн пнул его:

— Презренный раб, как ты смеешь решать за нас! Принеси нам императорский меч [6]!

Услышав его слова, Ван Го [7] преклонил колени и поддержал его:

— Прошу Ваше Величество трижды подумать. Пока ваша драгоценная жизнь в порядке, то народу есть на кого надеяться, а будущее...

Дворцовый стражник торжественно подал Ли Фэну императорский меч. Правитель выхватил его из ножен и срубил с головы Ван Го форменный головной убор.

Ли Фэн стремительно покинул тронный зал.

Чжу-коротенькие-ножки засеменил следом за Императором. Шесть министерств и девять высших придворных сановников напоминали стадо испуганных баранов, которые наконец нашли пастуха. Им ничего не оставалось, кроме как последовать за Ли Фэном. У северных ворот Чжу-коротенькие-ножки окликнули его ярко накрашенные приемные сыновья.

Евнух возмущенно закричал:

— Да как вы смеете!

В конце концов он был доверенным слугой самого Императора. Пока стражники решали, что делать, сыновья евнуха воспользовались их замешательством и подошли поближе. К тому времени как раз прибыл и настоятель храма Хуго, который вместе с отрядом боевых монахов поспешил к правителю.

Ли Фэн заметно расслабился, но не успел он поприветствовать настоятеля Ляо Чи, как один из сыновей Чжу-коротенькие-ножки неожиданно поднял голову. На его обычно покорном лице вдруг отразилась жажда крови. Он шел следом за Чжу-коротенькие-ножки, в пяти шагах от Императора Лунаня, когда внезапно открыл рот и выплюнул маленькую ядовитую стрелу.

Никто не ожидал подобного; все были ошеломлены его поступком.

Спустя краткое мгновение Чжу-коротенькие-ножки с криком оттолкнул Ли Фэна в сторону, закрывая его своим толстым телом, чтобы предотвратить смертельный удар. Ли Фэн запнулся и едва не сбил с ног Ляо Чи. Когда испуганный и разгневанный правитель обернулся, то увидел широко распахнутые глаза Чжу-коротенькие-ножки. Евнух не мог поверить, что его преданный и любящий приемный сын вдруг оказался подосланным убийцей. Тело несчастного слуги несколько раз дернулось в конвульсиях, подобно деревянной марионетке, но не успел он перед смертью вымолвить хоть слово, как дыхание его прервалось.

От шока Ли Фэн забыл, как дышать. Рядом звучала буддистская молитва, но прежде, чем Император закончил скорбеть по пожертвовавшему собой слуге, холодный металл коснулся его шеи. В рукаве настоятель Ляо Чи прятал руку в массивной железной перчатке. Ей с легкостью можно было дробить камни, не говоря уже о том, чтобы свернуть кому-нибудь шею. Императорский меч с грохотом упал на землю.

Все присутствовавшие при этом сановники и стражники были поражены. Цзян Чун был всего лишь гражданским чиновником со слабым телом и не подозревал, что в его сердце найдется однажды столько отваги. Он решительно сделал шаг вперед и резко спросил:

— Настоятель, вы, что, с ума сошли?

С лица Ляо Чи исчезло обычное скорбное выражение. Он усмехнулся:

— О, Амитабха! Этот бедный монах не безумец. Господин Цзян, в те времена, когда Император не давал своему мечу затупиться и устраивал всё новые и новые набеги на соседние страны, вы, наверное, еще не появились на свет.

Цзян Чун удивился:

— Что...

Один из «боевых монахов» подошел к настоятелю и произнес что-то на незнакомом Цзян Чуну языке. Несколько воинов в тяжелой броне вышли вперед и встали рядом с отрядом монахов.

— Это дунъинцы! — воскликнул глава приказа придворного этикета [8].

Ляо Чи безумно засмеялся и продолжил:

— В тот год, когда Император У-ди издал указ «Жунцзинь», шестнадцать членов моей семьи погибли от рук черных ворон. Я остался совсем один и влачил жалкое существование. После, когда в честь свадьбы старого Аньдинхоу и старшей принцессы объявили амнистию, я ушел от мира, принял учение Будды и сорок шесть лет, не жалея сил, служил ему. И вот день расплаты наконец настал.

У Ли Фэна комок застыл в горле, его голос дрогнул:

— Ты... Так ты потомок тех проклятых воров, занимавшихся в тот год контрабандой цзылюцзиня. Да они заслуживают тысячи смертей!

— Воров? — Ляо Чи притворно улыбнулся. — Да неужели? Цзылюцзинь — причина всех бед... Речи и сердце Императора точно камень, вот только не знаю, насколько крепкие у него кости. Прошу Ваше Величество проследовать за бедным монахом на борт красноглавого змея.

Ли Фэн потерялся:

— Мы...

— Император следует пути Будды, — сказал Ляо Чи. — Почему бы ему не последовать тогда за этим монахом.

После этого он затолкал Ли Фэна в красноглавого змея и приказал своим людям вывесить знамя с драконом [9] в хвосте судна.

— Перерезайте веревку и запускайте, — приказал он. — Если кто спросит, то Император бежал из города на красноглавом змее!

Цзян Чун закричал ему вслед:

— Наглый вор!

Ляо Чи засмеялся:

— Если кто-то еще желает убить Императора, можете сделать шаг вперед!

Вдруг неподалеку раздался оглушительный рев.

Ляо Чи был выбит из колеи. Обернувшись, он заметил Ляо Жаня, который непонятно сколько времени уже стоял на развалинах башни Циюань.

С самого детства горло у немого монаха было слабым. Он с трудом мог произнести «а». Большинство людей в его окружении никогда не слышали, чтобы он издал хоть звук. Монах всегда подобен был свежему ветру, а лицо его — преисполнено сострадания.

Еще сиротой Ляо Жаня подобрал прошлый настоятель и с самого детства его растил брат-наставник Ляо Чи. Правда, для монаха мальчик был крайне амбициозен. В одиннадцать или двенадцать лет он сбежал из храма, чтобы бродить по свету в поисках заработка, а затем присоединился к Линьюань... Со временем детская привязанность почти прошла, но остатки ее он всегда хранил в своем сердце.

Ляо Жань сказал ему на языке жестов: «Брат, покайся и увидишь берег [10]».

Ляо Чи же смотрел на своего младшего брата, и на его лице отражались восхищение, сомнение и тень давней привязанности. Все еще немного растерянный, он пробормотал:

— Река давно пересохла. Где уж тут найти...

Не успел он произнести «берег», как кто-то воспользовался тем, что он отвлекся и под невероятно сложным углом выпустил короткую стрелу размером с ладонь, метко попав ему в горло.

Толпа потрясенно заголосила, когда заметила стремительно взлетевшего Черного Орла. На спине у Орла сидел Чан Гэн, и его сжимавшие арбалет руки все еще сильно дрожали. Тань Хунфэй в броне и с гэфэнжэнем отбивался от яростных атак двух дунъинских боевых монахов, которые неожиданно на него напали.

Цзян Чун закричал:

— Чего встали? Защитите Императора!

Дворцовые стражники тут же сорвались с места. Показался отряд черной кавалерии. Ли Фэн оттолкнул Ляо Чи, и труп монаха перевалился через борт красноглавого змея.

Замерший посреди руин Ляо Жань упал на колени.

Какой же бескрайней была его страна — от моря на востоке простиралась далеко на запад, широки были ее просторы на севере и юге...

А его не отпускали печали о святом храме, столь далеком от мира смертных.

Монахи-дунъинцы и императорские стражники яростно сражались. Тяжелая броня заговорщиков выстрелила, и ударной волной Тань Хунфэя швырнуло на землю, а Чан Гэн проворно приземлился на одно колено. Взрывом всех раскидало, во все стороны полетели камни и облицовочная плитка.

На мгновение взгляды Ли Фэна и Чан Гэна встретились. Чан Гэн приготовил лук байхун и, дугой выгнув спину, чтобы лучше прицелиться, с силой натянул железную тетиву. Его лук в этот момент напоминал полумесяц.

С резким свистом стрела угодила прямо в золотой короб на тяжелой броне.

Чан Гэн поспешно отступил. Золотой короб мгновенно воспламенился, а от последовавшей за взрывом тепловой волны змея сильно тряхнуло.

Ли Фэн схватился за борт красноглавого змея и закричал:

— Тань Хунфэй, возьми на себя управление змеем и отвези нас к городским воротам!

Тань Хунфэя испугал его приказ и после недолгого колебания он посмотрел на Чан Гэна. Тот опустил взгляд, выражая молчаливое согласие с отданным распоряжением.

Так красноглавый змей с Императором на борту в сопровождении более сотни солдат императорской стражи и множества придворных чиновников направился к городским воротам. По пути к ним постоянно присоединялись беженцы и местные жители — они вливались в процессию, подобно рекам, впадающим в бескрайнее море.

К тому времени городские ворота больше не могли сдержать врага. Противовоздушная сеть перестала работать, а запас зажигательных стрел иссяк.

Гу Юнь отдал приказ открыть городские ворота.

Когда отряд Черного Железного Лагеря в тяжелой броне уже выступил, Гу Юнь жестом приказал оставшимся на стене раненым солдатам закрыть за ними ворота.

Наконец он опустил забрало на шлеме и повел своих людей в бой.

Примечания:

1. Цветы лотоса (образно: цветы лотоса - глаза Будды)

2. 四大皆空 - sì dà jiē kōng - Учение о пустоте. "Всё суета сует" - "Люди не живут, люди неутомимо суетятся". Основное учение в буддизме.

末法 - mòfǎ - подробно изложенный закон, детально разработанное уложение. Буддийская терминология. Относится к упадку Дхармы. В течение этого периода Дхарма будет разрушена, оставляя только учения, которые никто не практиковал и не просвещал. Срок составляет около 10 000 лет после исчезновения Будды.

3. 阿鼻 - ābí - (санскр. Avīci) будд. ад вечных мучений (последняя из 8 ступеней горячего ада, где грешник обречён на вечно повторяющиеся перерождения для тяжких мук)

4. Юньмэн расположен в Хубэй

5. 红墙 - hóngqiáng - красные стены (обр. об императорских строениях)

6. 尚方宝剑 - shàngfāng bǎojiàn - императорский меч

букв. меч из императорской оружейной мастерской

7. Обратите на этот момент внимание, пожалуйста. В тексте происходят редакции, ранее Ван Го у нас был "князь Го". Далее по тексту и везде он будет - Ван Го. Благодарим за понимание :)

8. 鸿胪寺 - hónglúsì - ист. приказ придворного этикета (занимался вопросами приёма при дворе иностранных сановников, государственным трауром и прочими важными ритуалами)

9. 龙旗 - lóngqí - ист. знамя с драконом; императорский штандарт, флаг Китая с изображением 蟠龙 - pánlóng - свернувшийся дракон

10. 回头是岸

huí tóu shì àn

будд. оглянешься — а там берег (обр. в знач.: спасение приходит к тому, кто раскаялся); раскаяться, вернуться на правильный путь, исправиться. Одуматься никогда не поздно; не заходите слишком далеко, пока еще можно опомниться

Глава 65 - Возродится

...оказалось, что жизнь его не такая уж и «трагичная», а скорее, наоборот — маршал был удивительно живучим, раз даже в таком состоянии не отдал концы.

____

Солдаты в тяжелой броне ринулись в бой.

Вокруг них клубился густой белый пар, потрескавшиеся стены задрожали от невероятного гула их шагов. Отряд храбро бросился прямо в море вражеского артиллерийского огня, подобно морской волне, ударяющей о берег во время прилива.

Первые ряды уверенно блокировали любые удары и смертоносным водоворотом врезались прямо в строй противника. Людям отрывало головы, конечности, их тела разрывало на части, но самое свирепое пламя оказалось бессильно против черной железной брони. Если золотой короб не взрывался, то мертвое тело воина оставалось невредимым. Некоторые офицеры и солдаты уже давно погибли, но механические шестеренки внутри доспехов продолжали вращаться, словно души их не могли найти покоя, вынуждая мертвецов двигаться вперед.

Когда павшие товарищи затрудняли продвижение отряда, всегда находился кто-то, кто открывал золотой короб на броне погибшего и поджигал скрытый запал.

Из-за железных шлемов тысячи воинов были все на одно лицо — что закаленные в боях командиры, что юные новобранцы из северного гарнизона. Они либо отрубали врагам головы гэфэнжэнями, либо попадали под вражеский огонь, либо безвестно погибали во взрыве, превратившись в сноп фиолетовых искр.

Ли Фэн стоял на борту красноглавого змея, заложив руки за спину. Внезапно он повернулся к стоявшему рядом Тань Хунфэю и спросил у него:

— А где А-Минь?

Тань Хунфэй немного замешкался от неожиданного вопроса, но собрался и доложил:

— Его Высочество отправился на городскую стену.

Дувший в лицо жаркий ветер умерил гнев Ли Фэна. Глядя на разворачивающееся перед ним бедствие он немного успокоился. Правитель отдал императорский меч Тань Хунфэю.

— Передай остальным нашу волю. После постигшего страну национального бедствия, мы признаем наше бессилие и некомпетентность в роли правителя. Мы похоронили нашу державу, подвели наших поданных и опозорили предков. Наследный принц еще слишком мал, чтобы нести на себе тяжелое бремя императорской власти, поэтому мы передаем престол Яньбэй-вану. Уже слишком поздно издавать высочайший указ, поэтому просто найди А-Миня и помоги ему покинуть столицу.

У Тань Хунфэя не было слов.

Он торопливо схватил тяжелый императорский меч и внимательно посмотрел на драгоценное лицо: взгляд Императора Лунаня был спокоен, а среди выбившихся из его причёски прядей блестело серебро.

Ли Фэн равнодушно махнул рукой.

C длинным луком в руках Чан Гэн поднялся на стену, сосредоточившись на развернувшемся в воздухе сражении.

Под рокот стрел байхун Тань Хунфэй приземлился рядом с Чан Гэном и передал ему императорский меч с таким видом, будто тот жег ему руки [2]:

— Ваше Высочество!

Чан Гэн догадался, о чем пойдет речь, еще когда увидел его краем глаза.

Тань Хунфэй продолжил:

— Ваше Высочество, Император сказал, что...

И тут к Чан Гэну обратился солдат с оторванной ногой:

— Ваше Высочество, у нас не осталось зажигательных стрел!

— Если зажигательных стрел больше нет, берите обычные железные. Как только и они закончатся, используйте бесхозные гэфэнжэни. Не паникуйте. — Чан Гэн не стал церемониться и выдал Тань Хунфэйю как на духу: — Мы останемся тут и будем защищать стену до тех пор, пока ее не сотрут в порошок. А вы, командир Тань, вернитесь и передайте Ли Фэну, что я ничем ему не обязан. Я не собираюсь вместо него становиться отверженным правителем, потерявшим свою страну. Кроме того, сейчас, когда мы противостоим вражеской армии, он наше знамя. Нельзя сражаться без знамени. Мои братья ради него отдают жизни. Присматривай за ним, не дай так просто погибнуть.

В глазах генерала Таня даже десять Ли Фэнов не стоили одного Чан Гэна, поэтому именно его приказа он и послушался. Лично передав правителю его слова, старый солдат свистнул и вместе с несколькими Черными Орлами встал на защиту императорского красноглавого змея.

Сражавшиеся у подножия городской стены воины в тяжелой броне использовали живой щит, чтобы кровью проложить себе путь. Гудящие раскаленные орудия и мощные стрелы байхун вскоре стали совершенно бесполезны. Здесь бились не на жизнь, а на смерть. Противник немного растерялся от такого напора и сменил тактику, сосредоточившись на атаке с воздуха.

В ответ защищавшие столицу лучники зарядили потерявшие своих владельцев гэфэнжэни в большие луки байхун. Стоило Яньбэй-вану отдать приказ, как легендарные драгоценные орудия, к которым всегда относились с трепетом, без колебаний использовали вместо стрел. Имена их владельцев были выгравированы на рукоятках, а напоминавшие раскрытые бутоны вращающиеся лезвия рассекали ветер, неся смерть многочисленным Соколам.

Чан Гэн пальцами протер запылившийся цяньлиянь, поднес его к переносице и приказал:

— Заряжайте вторую партию гэфэнжэней!

Юный рядовой рядом с ним решил выступить в роли самопровозглашенного телохранителя. Услышав приказ, он закричал своим звонким, не успевшим сломаться голосом:

— Заряжайте стрелы!

Затем юноша повернулся к Чан Гэну и тихо спросил:

— Ваше Высочество, а что нам делать, когда гэфэнжэни кончатся? Будем бросать со стены камни?

Чан Гэн с улыбкой на него посмотрел и ответил:

— Хотя стрел больше нет, благодаря бережливости Императора Великой Лян, у нас осталось немного цзылюцзиня. Если мы и правда не можем защитить город, то последуем примеру командующего Хань Ци. Обольем городскую стену цзылюцзинем и лучше сами сожжем столицу, чем отдадим ее в руки врага.

От этой небрежно брошенной ремарки рядовой вздрогнул.

Чан Гэн спросил:

— Сколько тебе лет?

Оцепенев от ужаса, мальчишка даже не сразу нашелся, что ответить:

— ... Восемь... восемнадцать.

Чан Гэн засмеялся:

— Меня не проведешь.

Юный рядовой почесал голову:

— ... Пятнадцать.

В многодетных семьях родители часто не могли прокормить всех, поэтому отправляли половину мальчиков в армию, чтобы те жили на армейское довольствие. Поскольку вступить в армию можно было только с определенного возраста, чтобы избежать отказа, родители специально приписывали им пару лет.

— Пятнадцать, — прошептал Чан Гэн. — Когда мне было пятнадцать, я вместе с маршалом Гу отправился в Цзяннань, чтобы расследовать восстание Вэй-вана, но ничего не знал о жизни. Так что тут ты явно лучше меня.

Тем временем, вдалеке по приказу верховного понтифика взлетел отряд Соколов.

Они обстреливали город сверху из мощных артиллерийских орудий. Эти пушки, предназначенные для наземной боевой техники, были настолько мощными, что стоило Соколу выстрелить всего один раз, как отдачей его немедленно отбрасывало назад и он разбивался насмерть.

Но бесстрашный западный отряд готов был пожертвовать жизнью ради победы. Соколы со всех сторон осыпали укрепления противника градом снарядов. Вскоре городская стена начала проседать и рушиться.

Ударная волна задела даже красноглавых змеев, они затрещали и покачнулись, как будто вот-вот упадут. Ван Го, который в ту роковую минуту молился, вцепившись в мачту и вспоминая всех своих предков, отшвырнуло к тяжело дышавшему Чжан Фэнханю.

— Ваше Величество! — Господин Фэнхань уже снял парадные одежды и сжимал в руке пузатый сосуд из голубого стекла [3], наполненный цзылюцзинем. Так топливо выглядело не темно-фиолетовым, а практически черным. Из-за качки он едва не уронил его. До смерти перепуганный стражник поспешил поймать сосуд с опасной жидкостью.

Господин Фэнхань доложил:

— Ваше Величество, у нас не осталось боеприпасов. Ваш старый слуга по указанию Его Высочества перевез весь оставшийся у нас цзылюцзинь к городским воротам. И дал указание своим товарищам разместить его...

— Ваше Величество, осторожно!

— Защитите Императора!

Не успел господин Фэнхань договорить, как к ним подлетели вооруженные Соколы и открыли по красноглавому змею огонь. Один борт пострадал от взрыва. С противным скрежетом корабль накренился на бок.

Следующая же очередь прошлась прямо по днищу красноглавого змея. Из-за сильных повреждений воздушное судно потеряло управление. В царящем хаосе зрачки Ли Фэна сузились, став размером с точку.

Тань Хунфэй издал громкий рев и распахнул крылья своего Орла, словно пытаясь дотянуться ими до небес.

На полном ходу он спикировал на врага. От жара и силы удара ветеран Черного Железного Лагеря, двадцать лет хранивший обиду в своем сердце, потерял сознание и погиб во взрыве, навеки развеявшись по ветру снопом пламени и искр.

... к счастью, он сумел с честью исполнить свой долг.

Гэфэнжени, что использовали в луках вместо стрел, отняли множество вражеских жизней. Но наконец у защитников городских стен не осталось больше никаких снарядов. Глядя сверху на столицу, Чан Гэн не испытывал ни капли сентиментальной привязанности, лишь легкую грусть, что со стены не видно поместье Аньдинхоу.

Он вскинул свой длинный лук, обмакнул кончик стрелы в горючую жидкость и выстрелил в зависшего в воздухе неприятеля. Горящая стрела, как метеор, полетела вперед на огромной скорости. Это был сигнал.

Господин Фэнхань закатал рукав:

— Красноглавым змеям приготовиться!

Помимо змея с Ли Фэном на борту в воздух поднялись еще с десяток небольших змеев. Они напоминали танцовщиц, красиво накрашенных и облаченных в алые одежды, что легкими шажками ступали по горам мечей и морю огня [4], неся с собой цзылюцзинь. Сталкиваясь в воздухе с Соколами, они сжигали их заживо.

Небо окрасилось багровым.

Чан Гэн первым пострадал от перекрестного огня. Его жалкая легкая броня не была рассчитана на то, чтобы выдерживать мощные атаки. Он успел лишь почувствовать сильный удар в грудь, потом перед глазами потемнело, изо рта пошла кровь, и он мгновенно потерял сознание.

Юный рядовой, передававший другим его слова, бросился к нему в попытке закрыть его своим телом.

И вот городская стена полностью обрушилась.

Чан Гэн пришел в себя не сразу. Он не знал, как долго провалялся без сознания. Одна его нога застряла между шестерёнок в обломках стены, а вот от тела закрывшего его собой юного солдатика остались одни лишь отрезанные по плечи руки. Чужие останки кровавым месивом размазало по Чан Гэну.

Резкая боль прошила всё тело, и он сжал зубы. По сравнению с приступом Кости Нечистоты это было еще терпимо.

Кажется, его оглушило, потому что любые звуки — что дальние, что совсем близкие — доносились до него приглушенно.

Чан Гэн подумал: "Интересно, когда лекарство Цзыси перестает действовать, именно это он и испытывает? Так спокойно".

Если стена обрушилась, то пал ли город?

Жив ли еще Ли Фэн?

А Гу Юнь...

Пока Чан Гэн решил о нем не думать, потому что боялся, что иначе не выдержит и растеряет всю оставшуюся отвагу. Он прогнал от себя эту мысль, согнулся и вправил вывихнутый в ноге сустав на место, расстегнул все восемь застежек на броне и выбрался из завалов.

В колчане оставалась последняя железная стрела. И поскольку его лук уцелел, Чан Гэн мог убить еще одного человека.

Пока он еще жив...

Не успел он вытащить из завалов ногу и попытаться подняться, как перед глазами внезапно мелькнула тень.

Чан Гэн рефлекторно шагнул назад, запрокинул голову и потянулся к луку.

Прямо перед ним упала маленькая деревянная птичка. Стрела разломила её пополам, и из ее брюшка выпал листок морской зернистой бумаги.

Чан Гэн был потрясен.

Некоторые вещи способны вызвать дрожь даже у невозмутимого Яньбэй-вана. Тонкий листок бумаги лежал на земле. Он дважды пытался, но никак не мог его поднять: руки настолько сильно дрожали, что пальцы не сжимались. Благодаря этому Чан Гэн заметил, что давно потерял железные наручи и вывихнул два сустава, поэтому пальцы больше его не слушались.

Ему послышалось, как вдалеке кто-то выкрикнул: "Подкрепление! Наконец-то!" Хорошие новости должны были его обрадовать, ведь они все так долго этого ждали.

Вот только в сердце Чан Гэна не нашлось места для радости. Когда первое потрясение прошло, его обуял невероятный страх.

Потому что только готовясь к смерти, Чан Гэн мог временно прогнать от себя ужас перед тем, что Гу Юнь в своей тяжелой броне, возможно, уже превратился в гору расплавленного металла.

Уже намеченный им путь на тот свет преградили ветки и сучья [5]. От этого Чан Гэн снова ненадолго впал в ступор.

— Старший брат! — Сначала он услышал оклик, а следом к нему прискакал боец легкой кавалерии. Им оказался обеспокоенный Гэ Чэнь, с которым они давно не виделись.

Гэ Чэнь спешился и, поддерживая находящегося в крайне плачевном состоянии друга, затараторил:

— Старший брат, когда, когда... Когда я получил твое письмо, то был рядом с генералом Шэнем, но мы оба тогда находились на южной границе и...

Чан Гэн не понимал половину того, что ему говорили, и лишь с диким видом перебил:

— Где Цзыси?

Гэ Чэнь поначалу не расслышал его слабый голос и поэтому переспросил:

— Кто?

Чан Гэн с силой отшвырнул его в сторону и, с трудом поднявшись на ноги, уверенно направился за пределы города. Трудно было сказать, где и когда он повредил спину. Вся его одежда сзади была перепачкана алым. Кровь стекала вниз по спине, но казалось, Чан Гэн совершенно этого не замечал.

Гэ Чэнь позвал его:

— Старший... старший брат! Ваше Высочество!

Чан Гэн пропустил его слова мимо ушей. Гэ Чэнь заметил летящую в его сторону шальную стрелу, от которой тот и не думал уклоняться. В панике Гэ Чэнь подбежал к своему другу и оттолкнул его в сторону. Подойдя еще на два шага, он заметил, что глаза Чан Гэна стали ярко алыми, словно истекали кровью.

Его передернуло и про себя он подумал: «Плохи дела. Неужели что-то случилось с Аньдинхоу?»

С ранних лет Гэ Чэнь отличался решительностью, поэтому он смело схватил нож и ударил рукоятью по шее Чан Гэна. Тот потерял сознание.

В этот день мирная столица пережила самую кровавую битву за всю свою историю. Сам Сын Неба послужил для армии знаменем, а отважный генерал погиб в огне. Все они истратили последние силы. И вот, когда стена уже рухнула, прибыло подкрепление.

Состав войск был довольно необычным — парой слов не обойдёшься. Все эти люди обладали разным боевым опытом. Главным был Шэнь И, командующий юго-запада. Давно ушедший в отставку генерал Чжун так же встал под его знамена. Кроме того, среди них было и несколько моряков из Цзяннани — те остатки флота, что Яо Чжунцзэ удалось собрать после разгрома в Восточном море.

Когда армия Запада поняла, что подходящий момент для взятия столицы упущен, и была вынуждена отступить.

Около четырех десятых чиновников императорского двора погребло под обломками рухнувшей городской стены. Красноглавый змей Ли Фэна стал совершенно неуправляем. Поскольку Шэнь И не располагал Орлом, его людям пришлось с крайней осторожностью при помощи стрел байхун пристреливать стальные канаты к перилам судна. Десятки солдат в тяжелой броне трудились изо всех сил, чтобы к полуночи наконец безопасно спустить на землю зависшего в воздухе Императора Лунаня.

Практически весь северный гарнизон, включая их командира, погиб в бою.

Когда Гу Юня нашли и вытащили из-под колес западной военной техники, у него было сломано несколько ребер. Сначала лекари боялись даже передвигать его, потому что когда они попытались, у маршала пошла кровь.

Тогда беспокоившийся о его здоровье генерал Чжун бросил такую фразу:

— Да так просто он не помрет. А если и помрет, то я заплачу вам за труды.

Только тогда сразу несколько армейских лекарей погрузили его на деревянные носилки и унесли прочь.

Со всего дворца собрали запас корней тысячелетнего женьшеня, и этого хватило для того, чтобы на протяжении трех дней поддерживать в его теле жизнь. Несколько раз Гу Юнь был близок к тому, чтобы отправиться на тот свет к старому Аньдинхоу. Наконец Чэнь Цинсюй, преодолев множество гор и рек, вернулась из-за границы.

Она до смерти загнала несколько лошадей. Прибыв в столицу, целые сутки она не смыкала глаз, пока ей не удалось вырвать Аньдинхоу из лап владыки загробного мира [6].

Первый раз Гу Юнь проснулся еще в сумерках. Ему не хватало сил открыть глаза, но сквозь сомкнутые веки он чувствовал, как от окна пробивается свет.

Тело вновь скрутило от сильной боли. Гу Юнь был жив, но особой радости по этому поводу не испытывал, а больше тревожился. Враг захватил столицу? Где он?

Пока он метался, не зная, что происходит, кто-то взял его за руку.

Прекрасно понимая его тревоги, этот человек наклонился и прошептал ему на ухо:

— Прибыло подкрепление. Все хорошо... Столица устояла.

Почувствовав знакомый запах успокоительного, Гу Юнь вскоре снова потерял сознание.

И очнулся уже только через несколько дней. Действие лекарства давно прошло, так что он снова не мог толком ни видеть, ни слышать.

Гу Юнь заморгал, через силу пытаясь рассмотреть расплывчатую фигуру у кровати. Принюхавшись, он понял, что это Чан Гэн.

Разум Гу Юня пребывал в смятении, куча вопросов вертелось на языке. Сколько бойцов осталось в северном гарнизоне? Откуда пришло подкрепление? Чьи это были войска? Куда отступила армия Запада? Какова судьба Императора?

Чан Гэн осторожно дал ему попить немного воды. Блуждая в потемках, Гу Юнь поднял руку, чтобы осмотреться и, видимо, потревожил рану и от боли едва не потерял сознание.

— Все хорошо, — прошептал ему на ухо Чан Гэн. — Генерал Шэнь вернулся, а учитель принял командование. Тебе нужно постараться немного поесть и отдохнуть.

Гу Юнь промолчал.

Он сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Тело ломило от боли.

Раньше, когда ему нечем было больше заняться, Аньдинхоу любил пожалеть себя перед Шэнь И. Бормотал, что всем трем поколениям рода Гу не предначертано прожить долго. Он всегда полагал, что он состарится и его телу «наполненному печалям и болезнями» будет уготован «ждущий всех красавцев трагический конец». Оказалось, что жизнь его не такая уж и «трагичная», а скорее, наоборот — маршал был удивительно живучим, раз даже в таком состоянии не отдал концы.

Гу Юнь открыл рот, собираясь позвать Чан Гэна, и неожиданно обнаружил, что из-за полученных серьезных увечий и нескольких дней, проведенных без сознания, он теперь не способен издать ни звука.

Вдруг он почувствовал прикосновение к лицу. Гу Юнь поднял обе руки и коснулся тыльной стороны ладони, что держала его подборок, и тут мозолистый палец мягко провел по его губам. Эта ласка была наполнена неописуемой нежностью.

Чан Гэн сидел у его постели. Если бы Гу Юнь в этот момент мог его видеть, то заметил бы, что тот наполовину раздет. Его волосы были распущены, а плечи, шея, руки и даже голова утыканы иголками до такой степени, что Чан Гэн напоминал нежного ежика. Он неподвижно сидел у постели Гу Юня, даже поворот головы давался ему с огромным трудом. Иглы запечатали все его эмоции. Чан Гэн не мог ни плакать, ни смеяться, так что ему ничего больше не оставалось, кроме как сохранять бесстрастное выражение лица подобно прекрасной деревянной статуе, вырезанной в полный рост.

Несмотря на все предпринятые меры, в его глазах ещё мерцали красные искры.

За последние несколько дней Чан Гэн испытал несколько приступов Кости Нечистоты. Чэнь Цинсюй при помощи игл принудительно ослабила действия яда и превратила его в соломенную куклу.

Нежным голосом эта кукла прошептала оглохшему Гу Юню на ухо:

— Знаешь, Цзыси, если это еще раз повторится, я и правда сойду с ума.

Гу Юнь промолчал.

Хотя он не мог слышать слов Чан Гэна, но недавнее прикосновение к губам живо напомнило о том, что произошло на городской стене. Ему хотелось выть — кто же тогда мог подумать, что он уцелеет в том бою и ему придется со всем этим разбираться?

От напряжения все тело маршала ниже шеи превратилось в длинный прямой прут.

Примечания:

1. Название прошлой главы — 绝处 [jué chù] — означает Destroyed homeland, что в сочетании с названием этой главы [逢生 — féng shēng] образует фразу 绝处逢生 [jué chù féng shēng] которая означает "спастись от верной гибели"; "найти выход из тупика"

2. 烫手山芋 - tàngshǒu shānyù - горячая картофелина, обр. щекотливая проблема, головная боль

3. Сосуд 鱼肚 - yúdǔ - называется "брюхо рыбы" (обр. в знач.: светло-голубой цвет, предрассветный цвет неба, ранний рассвет)

4. 刀山火海 - dāoshān huǒhǎi - гора мечей и море огня, подниматься по ножам и прыгать в огонь (цирковой трюк) (обр. в знач.: [готовый идти] в огонь и в воду, готов на все; рисковать жизнью, играть со смертью)

5. 横生枝节 - héng shēng zhī jié - торчащие ветки и сучья (обр. в знач.: помехи, неожиданные осложнения, проблемы; чинить препятствия, ставить палки в колеса, помешать)

6. Пожалуйста, не путайте Чан Гэна с этим существом - у них похожи имена, но начертание разное. 阎王 - yánwáng; yánwang - миф. Янь-ван, владыка ада (загробного мира)

Глава 66 - Смутные времена

К чему спешка. Сейчас при дворе тоска смертная. Давай лучше немного развлечемся, обсуждая твои злоключения.

____

Легко поддаться порыву, а вот разгребать его последствия не так-то просто.

Не осади Запад столицу, Чан Гэн никогда бы не дерзнул совершить столь смелый поступок. До того, как началась война, он не питал даже несбыточных надежд — иначе не сумел бы скрывать свои чувства к Гу Юню на протяжении четырех или пяти лет.

Сколько Чан Гэн себя помнил, Гу Юнь служил ему утешением и, не случись война, вполне возможно, что так и остался бы им до конца жизни. Кроме того, Чан Гэн уже признался, а Гу Юнь мягко объяснил свою позицию. Из чувства собственного достоинства Чан Гэн никогда не посмел бы просить о большем.

То, что он делал для своего ифу, и какой путь он выбирал, было его личным делом.

Разумеется, на ум приходило множество недостойных уловок, но использовать их на Гу Юне — низко.

Оба воспринимали давние чувства Чан Гэна как сокровенную тайну и ждали, что со временем они угаснут. И наступит день, когда сам Чан Гэн посмеется над этой историей, или же легкомысленный Гу Юнь рано или поздно позабудет обо всем.

С самого детства Чан Гэн был крайне сдержанным ребенком. Не помутись разум его тогда, он бы до самой смерти держал себя в руках.

Вот только и желание, особенно несбыточное, способно причинить боль. Жажда денег, власти или же чего-то иного подобна оковам: чем сильнее чувство, тем больше оно на тебя давит. Чан Гэн прекрасно все это понимал, но долгое время не смел даже на мгновение поддаться порыву.

К сожалению, Чан Гэну сейчас поздно было оправдываться.

Одной роковой ошибки у городской стены хватило, чтобы переступить черту, а учитывая отсутствие реакции со стороны Гу Юня...

Чан Гэн не знал сможет ли теперь благополучно забыть о случившемся и жить как прежде, ни на что особо не надеясь. Будет ли Гу Юнь вести себя, как ни в чем не бывало?

Из-за ранения маршал отвратительно себя чувствовал, вдобавок у него голова шла кругом от невозможности найти выход.

Гу Юнь полагал, что гораздо больше виноват в случившемся. При нормальных обстоятельствах Чан Гэну и в голову бы не пришло приставать к своему ифу. Да, Гу Юнь тогда растерялся среди развергнувшегося вокруг ада, но не мог же он теперь смотреть на это дело сквозь пальцы и никак не отреагировать.

Честно говоря, он и сам не знал, о чем думал. Кажется, и времени на раздумья-то и не оставалось. Стоило ему закрыть глаза, и воспоминания о войске противника под стенами города и грохоте орудий вытеснял глубокий и пристальный взгляд Чан Гэна. Он смотрел на Гу Юня так, словно на свете больше ничего не существовало.

Никто, особенно мужчина, не смог бы устоять.

Как у всех, у Гу Юня был один нос и пара глаз, то есть он ничем не отличался от других людей. Ему не чужды были семь чувств и шесть страстей [1].

Невозможно было по-прежнему воспринимать Чан Гэна как близкого родственника, но Гу Юнь много лет растил его как своего сына и ему трудно было так просто изменить своё отношение к нему.

Чан Гэн медленно наклонился и протянул руку, чтобы прикрыть его невидящие глаза и не позволить заметить свое состояние.

Собственное тело совершенно не подчинялось Гу Юню. Он ничего не слышал, не видел, не мог произнести ни звука. Впервые в жизни он ничего не мог противопоставить чужому бесстыдству. Он потрясенно подумал: «Неужели он посмеет надругаться над раненым? Где же тут справедливость?»

Лицо обдало теплым дыханием. Чужой запах так сильно ударил в нос, что невозможно стало его игнорировать.

У Гу Юня не нашлось слов.

А мальчишка-то совсем совесть потерял!

Горло непроизвольно напряглось, но Чан Гэн не стал ничего предпринимать. Долгое время он сохранял неподвижность, затем легонько поцеловал уголок его губ.

Поскольку глаза Гу Юня были закрыты, одного нежного прикосновения хватило, чтобы разыгралось его богатое и сентиментальное воображение. Мальчишка напомнил ему несчастного зверька, который когда-то чудом выжил и теперь прыгает на руки хозяина, ластится и лижет лицо.

Сердце Гу Юня смягчилось. Он не мог прямо спросить Чан Гэна о том, насколько тяжелы потери, но примерно догадывался и горевал об этом. Но главное Чан Гэн выжил и сидел у его постели. Гу Юнь вновь обрел то, что уже считал безвозвратно утраченным. Ненадолго тревога отступила, и ему захотелось просто протянуть руку и обнять Чан Гэна. Вот только, к сожалению, руки пока не слушались.

Гу Юнь одновременно сочувствовал и беспокоился за Чан Гэна. Не мог же он сделать ему выговор... Вот бы вернуться в прошлое, на городскую стену, и отвесить себе затрещину. Смотри, что ты натворил!

— Цзыси, — прошептал ему на ухо Чан Гэн.

Ресницы Гу Юня дрогнули и задели чужую ладонь. В такой ситуации хорошо бы помогло громко плакать и смеяться, обнявшись, пока весь страх и злость не покинут их. Как жаль, что сейчас это было невозможно.

Барышня Чэнь ввела Чан Гэна в состояние лицевого паралича, чтобы пресечь все сильные чувства. При всем желании он не мог выдавить из себя улыбку. Его эмоции были подобны далеко текущему маленькому ручью [2].

Гу Юня тяжело ранили, и он лежал без сил, поэтому несмотря на все приложенные усилия и терзавшие его думы, вскоре снова потерял сознание.

Чан Гэн осторожно завернул его в ватное одеяло. C тревогой он следил за тем, как Гу Юнь спит. Закостеневшие суставы Чан Гэна захрустели. Наконец он медленно поднялся с постели, держась за изголовье, и пошёл к двери, напоминая скорее высохший труп, чем живого человека.

Стоило Чан Гэну выйти, как он наткнулся на барышню Чэнь Цинсюй, которая уже давно дожидалась его снаружи. Она бесцельно прогуливалась туда-сюда у порога. Зеленая трава вокруг была примята.

Чан Гэн сделал вид, что ничего не заметил, и сердечно ее поприветствовал. Из-за того, что его лицо не выражало никаких эмоций, Чан Гэн выглядел особенно серьёзно и оттого искренне:

— Я доставил барышне Чэнь столько неудобств. Не знаю, чтобы бы мы делали, если бы вы побоялись сюда ехать.

Чэнь Цинсюй рассеянно отмахнулась от его слов:

— Это мой долг. Ваше Высочество, погодите немного, я поставлю вам иглы... Вот, вот же...

Эта женщина из семьи Чэнь привыкла без стеснения обсуждать самые шокирующие темы, но сейчас она запиналась и на её обычно строгом, будто у статуи, лице читалось беспокойство.

Никто из посторонних не знал о том, что Чан Гэна беспокоит Кость Нечистоты. Всем остальным Чэнь Цинсюй соврала, что тот еще не оправился от тяжелого ранения. Что касается использования игл для ослабления воздействия яда, то барышня Чэнь никому больше не доверяла эту медицинскую процедуру. Поэтому она была вынуждена слушать всё, что Чан Гэн говорил во сне. Постепенно Чэнь Цинсюй догадалась об истинном скандальном положении дел и стала плохо спать по ночам. Глубокие морщины залегли в уголках её глаз.

Чан Гэн хотел кивнуть, но шея не гнулась — пришлось ограничиться вежливым полупоклоном.

— Не стоит, я сам справлюсь. Мне все равно потом придется идти во дворец, и я не хотел бы обременять барышню Чэнь.

Одна из городских стен рухнула. Хотя городу больше не угрожала вражеская осада, в столице царил хаос. Маршал Гу, как и многие его подчиненные, оказался прикован к постели. Те, кто пострадал меньше, работали не покладая рук.

Чэнь Цинсюй тоже была встревожена, но выслушала Чан Гэна и кивнула, оставив при себе то, что собиралась сказать.

Кто бы мог подумать, что Чан Гэн вдруг предложит:

— Но если вы хотели спросить у меня...

Он осекся и выразительно посмотрел на закрытую дверь, из которой только что вышел. От волнения у Чэнь Цинсюй перехватило дыхание.

Лицо принца было мертвенно бледным, когда он без малейшего стеснения открыл ей душу:

— Да, я питаю к ифу неподобающие чувства.

Чэнь Цинсюй промолчала.

Это признание... Чан Гэн говорил настолько спокойно и искренне, что это зачаровывало.

— И он об этом знает. Поэтому я прошу барышню Чэнь...

Чэнь Цинсюй тут же выпалила:

— Я никому не стану рассказывать!

Чан Гэн сложил в поклоне руки. Его одежды были легкими и невесомыми; когда юноша грациозно, точно святой, прошел мимо Чэнь Цинсюй, и представить было нельзя, что тело его утыкано иглами как у ежа.

Если Гу Юнь когда-либо в своей жизни был искренне благодарен Ли Фэну, то это произошло на следующий день, когда он узнал, что Император приказал Чан Гэну задержаться во дворце.

Он испытал невероятное облегчение и сожалел, что нельзя отправить Императору письмо с просьбой построить для принца небольшой павильон рядом с зимним павильоном и навсегда заточить его там.

Гу Юнь привык получать раны и травмы на поле боя. Раз он пришел в сознание, значит, самая опасная пора уже миновала. Проведя еще один день в постели, он набрался достаточно сил, чтобы разговаривать и принимать посетителей.

Первым его навестил Шэнь И.

Поскольку Чэнь Цинсюй пока не разрешала Гу Юню выпить лекарство, то он мог полагаться только на люлицзин, а общался с генералом Шэнем, преимущественно громко крича и жестикулируя.

Они не виделись большую часть года, и теперь, когда они вновь встретились, вещи остались прежними, а люди — нет [3]. Но Гу Юнь и Шэнь И расстались в хорошем настроении. Теперь же один из них лежал в кровати, замотанный в бинты, и мечтал набрать полную грудь воздуха и выплеснуть гнев. Другой же спустя несколько месяцев примчался стремительно, как всходит по весне старая репа на деревенском огороде где-то на южных окраинах Цзяннани.

Старая репа Шэнь И сетовал:

— А мы думали, что подберем только твое остывшее тело. Кто же знал, что наш Аньдинхоу еще дышит! Маршал, раз ты пережил эту страшную беду, то в будущем тебя обязательно ждет большая удача, а!

От радости Шэнь И заплевал ему все лицо, что разозлило Гу Юня. Он не чувствовал себя особо «удачливым». Зная, что будет сожалеть о своих словах, Гу Юнь все равно вспылил:

— Да как у тебя ума хватило заявить такое? Твою мать, эти проклятые иностранцы высадились в порте Дагу больше месяца назад и дотла сожгли резиденцию Императора в западном пригороде. А ты, никчемный вояка, где все это время шлялся? Даже дерьмо тут успело остыть!

Шэнь И несколько растерялся.

Гу Юнь продолжил:

— Отойди и вообще держись от меня подальше. Ты разучился закрывать рот? Все лицо мне оплевал!

— Я не хотел поднимать эту тему, чтобы не злить тебя, — раздосадованно вздохнул Шэнь И. Он закатал рукава и осторожно присел рядом с Гу Юнем. — До меня так и не добрался гонец из военного министерства, чтобы отменить указ «Цзигу». Возможно, его перехватили сразу после того, как он покинул столицу. Эти многочисленные мелкие государства в Южном приморье напоминают гору козьего помета. Готовы грабить во время пожара [4]. Не знаю, откуда им стали известны планы тайных ходов южных разбойников, но ночью нас внезапно атаковали через туннели. Иностранцы застали меня врасплох и подорвали хранилище топлива.

Без отмены указа «Цзигу» недавно назначенный командующий Шэнь никак не мог мобилизовать гарнизон на южной границе.

— Я был слишком занят. Стоило разобраться с одной проблемой, как тут же возникала новая. К счастью, сяо Гэ тогда приехал ко мне по делу и заодно привез письмо от Его Высочества. Как только я его прочел, то сразу понял, насколько плохи у вас дела, но, к сожалению, не мог находиться в двух местах одновременно.

Шэнь И покачал головой.

— Потом с деревянной птицей прислали Жетон Черного Тигра и указ «Фэнхо», подписанный твоим именем. Но я и не думал тогда, что столица настолько пострадает от осады. Мне удалось разделить имевшихся солдат и цзылюцзинь на складах пополам, чтобы лично возглавить подкрепление.

Дальше он мог ничего больше не говорить, Гу Юнь уже догадался, что главной проблемой был цзылюцзинь.

Пока на северо-западе лютовали тигры и волки, Черный Железный Лагерь и северный пограничный оборонительный гарнизон не решались выступить. Иначе существовал риск, что стоит им допустить ошибку, то будет уже неважно смогут ли они защитить страну или нет — они попросту будут окружены и уничтожены врагом, ведь тогда столицу атакует не только западный флот с юга, но и ланы в железной броне с севера.

С трудностями Шэнь И на юго-западе на самом деле было несложно разобраться, а вот цзылюцзинь стал настоящей проблемой. Гарнизоны на южной границе располагали довольно скудным запасом топлива — едва хватало для патрулей.

— Сначала пришлось отправиться на север к генералу Цай Биню, чтобы умолять его о помощи, — вздохнул Шэнь И. — Кто же знал, что по пути нас ждет столько засад неприятеля. Знаешь, кто задержал гарнизон с центральной равнины?

Гу Юнь помрачнел.

— Повстанческая армия беженцев, — сказал Шэнь И. — Основные силы старины Цая рассредоточены между Черным Железным Лагерем и северным пограничным оборонительным гарнизоном. В резерве на центральной равнине у него осталось совсем немного солдат, и то они вынуждены постоянно обороняться от повстанцев. Да, их противники всего лишь загнанные в угол простолюдины, но бедняга оказался в поистине тяжелом положении. Он не мог не убить их, ни проигнорировать. Старина Цай настолько распереживался, что наполовину поседел.

Гу Юнь откинулся на изголовье кровати и спросил:

— Откуда там такой беспредел?

— На территориях от центральной равнины до юга провинции Сычуань часто возникают проблемы с безработными беженцами, но в последние годы ситуация сильно ухудшилась, — заметил Шэнь И. — Кто-то явно воспользовался ей и подговорил беженцев объединиться в отряды. Видя, что дела в стране настолько плохи, что враг может за ночь вырезать половину Черного Железного Лагеря, повстанцы заметно осмелели... Честно говоря, Цзыси, с годами я начал думать, что слухи о славе и мощи Черного Железного Лагеря наносят больше вреда, чем пользы. Одно дело, что нас боятся. Совсем другое, что о нас в народе ходит множество баек. И за последние годы нечистые на руку люди не раз использовали их в своих целях. Стоило Черному Железному Лагерю немного пошатнуться, даже совсем чуть-чуть, как вся наша армия и жители страны потеряли самообладание.

Они помолчали, потом Гу Юнь сказал:

— Не напоминай мне об этих идиотах. Как сейчас обстановка в столице? Сколько наших братьев из северного гарнизона выжило?

Шэнь И изменился в лице и явно медлил с ответом.

Когда Гу Юнь это заметил, у него опустилось сердце:

— А где старина Тань?

Шэнь И положил руку на грудь, чтобы отвязать взятый с собой гэфэнжэнь, и тихо положил его на подушку.

Гу Юнь замер, пораженный. Он случайно потревожил рану и сжал зубы, покачнувшись от боли.

Шэнь И потянулся, чтобы помочь ему.

— Нет, Цзыси... Цзыси!

Гу Юнь махнул рукой и хрипло спросил у него:

— Куда отступила армия Запада?

Шэнь И внимательно на него посмотрел.

— Потопив наш флот в Южном море, они рассредоточили войска на два фланга. Первый во главе с верховным понтификом из порта Дагу пошел на столицу. Второй же преимущественно состоял из смертников-дунъинцев. По каналу через провинцию Чжили и Шаньдун они переправили бронированную военную технику на север. Местные гарнизоны не имели боевого опыта и мгновенно оказались разгромлены. По пути в столицу мы несколько раз сталкивались с дунъинцами, и те действительно сильные противники. Потом генерал Чжун в Цзяннани помог Яо Чжунцзэ перегруппировать остатки флота, и вместе они направились на север, чтобы присоединиться к нам. После чего вернулись в провинцию Шаньдун.

Шэнь И продолжил:

— Сейчас Запад объединил два фланга и отступил к морю, разбив лагерь в районе дунъинских островов. Боюсь, война еще не окончена.

Гу Юнь слегка нахмурил брови и хмыкнул.

К тому времени у Шэнь И пересохло во рту от криков. Так что он налил себе чашку холодного травяного чая, выпил его залпом и вдохнул:

— Не утруждай себя. Лучше отдыхай и поправляйся. Без тебя мы не справимся.

Гу Юнь прикрыл глаза и промолчал.

Решив немного развеять мрачную атмосферу, Шэнь И сменил тему:

— Его Высочество словно переродился и сменил кости [5]. Раньше казался таким тихим, но перед лицом смертельной опасности мальчик возмужал и взвалил на себя огромную ответственность. Я с трудом его узнаю... Ты в курсе, что Император решил убрать «Бэй» из его титула?

Из Яньбэй-вана стать Янь-циньваном. Хотя разница была на первый взгляд почти незаметна, это было равносильно тому, чтобы из цзюньвана стать циньваном [6]

Гу Юнь пришел в себя и устало пробормотал:

— С чего вдруг его повысили в ранге...

Решив поднять ему настроение, Шэнь И случайно затронул болезненную тему:

— Я недавно видел, как он вместе с Чжунцзэ выходил из дворца. Думаю, он уже скоро вернется.

Гу Юнь не удостоил его ответом.

Заметив, что лицо его друга напоминает чёрный горшок [7], Шэнь И спросил:

— Опять что-то стряслось?

От долгого лежания в постели у Гу Юня ломило всё тело. Ему хотелось сменить позу, но он с трудом мог перевернуться. Эта старая дева по фамилии Шэнь обладала весьма острым умом. Не зная, чем помочь мучениям Гу Юня, он беспечно продолжил болтать:

— В первые дни, пока ты вместе со владыкой загробного мира расставлял игральные камешки по доске, Его Высочество, невзирая на собственные раны, целыми днями без сна и отдыха за тобой присматривал. Все его тело было утыкано иголками, он даже шею согнуть не мог. Страшно было на него взглянуть. Клянусь тебе, Цзыси, он любит тебя больше, чем кровная родня...

Тут Гу Юнь уже не выдержал и раздраженно перебил его:

— Слышь, бабуля, откуда у тебя в голове столько собачьего дерьма? Катись отсюда!

Шэнь И совершенно не испугали его крики. С невозмутимым видом он продолжил расспрашивать:

— А что такого? Из-за чего вы на этот раз поругались? Слушай, Цзыси, Его Высочество [8] ведь давно уже не ребенок, которого можно шпынять, когда тебе вздумается, ты ведь...

Гу Юнь прошептал:

— Брат Цзипин, умоляю тебя, из уважения к моей героической попытке отдать жизнь за родину, катись отсюда.

По его лицу Шэнь И догадался, что друг что-то скрывает.

Годами Гу Юнь подначивал Шэнь И, но еще ни разу тому не удавалось ни противостоять ему, ни достойно ответить. Так что он затаил обиду. Поэтому, когда ему наконец выпал шанс отыграться, он ни за что не собирался его упускать — особенно учитывая то, что Шэнь И умирал от любопытства.

— К чему спешка. Сейчас при дворе тоска смертная. Давай лучше немного развлечемся, обсуждая твои злоключения.

Гу Юнь промолчал.

В комнате стояла полнейшая тишина. Двое приятелей, прежде кричавших друг на друга, теперь бурно продолжали делать это при помощи языка жестов.

Когда сгорела одна курительная палочка, Шэнь И, словно громом пораженный, выбежал из покоев Гу Юня.

К тому времени в поместье как раз вернулся Его Высочество. Легок на помине.

Чан Гэн поприветствовал его:

— Генерал Шэнь, как там поживает мой ифу?

При виде Чан Гэна генерал Шэнь, командующий юго-западом, несколько раз переменился в лице и потерял дар речи. В итоге ему так и не удалось издать ни звука — словно увидев привидение, он прижался к стеночке и стремительно исчез.

Примечания:

1. 七情六欲 - qī qíng liù yù - семь чувств и шесть страстей (общее название человеческих эмоций)

2. 细水长流 - xì shuǐ cháng liú - маленький ручей далеко течёт\ мал ручеек, да постоянно течет (обр. в знач.: a) соблюдать бережливость; копейка рубль бережет; б) настойчивость ведёт к успеху; в) терпеливо, шаг за шагом

3. 物是人非 - wù shì rén fēi - вещи остались прежними, а люди - нет (зачастую указывает на тоску по минувшим дням и старым друзьям или умершим)

4. Пятая стратегема из "тридцати шести военных стратегем". «Тридцать шесть стратагем» (кит. трад. 三十六計, упр. 三十六计, пиньинь: sān-shí-liù jì) — древнекитайский военный трактат. В более широком смысле, собрание неявных стратегических приёмов и система непрямых тактических ходов, используемая для достижения скрытой цели, получения преимущества и перехвата инициативы.

Грабить во время пожара (趁火打劫 пиньинь: chèn huǒ dǎ jié). Если враг понёс большой урон,

Воспользуйся случаем — извлеки пользу для себя.

5. 脱胎换骨 - tuōtāi huàngǔ - родиться вновь и сменить кости (обр. в знач.: измениться, переродиться; исправиться, встать на правильный путь)

6. Обратите внимание, пожалуйста, на титулы. В новелле встречается отсылка на Янь-вана, он - бог загробного мира.

Но Чан Гэн - наш Янь-ван - его имя пишется по другому.

Янь-ван - это буддийский термин. Один из 32 телесных признака. Будды. Титул Чан Гэна теперь переводится как: Глава диких гусей (雁王).

Немного о смене титула.

Яньбэй-ван - князь Яньбэй. Янь-циньван - великий князь Янь - его новый титул после того, как у него забрали предыдущий титул.

郡王 - jùnwáng - цзюньван (князь из пожалованных), пожалованный князь. Европейское: князь. Это старый титул Чан Гэна. С этим титулом его звали Яньбэй-ван.

亲王 - qīnwáng - ист. великий князь, князь крови, принц крови, член императорской фамилии; (один из высших официальных титулов)

европейское: принц\великий князь. Новый титул Чан Гэна. С ним Чан Гэна зовут Янь-ван или Янь-циньван.

7. 黑锅 - hēiguō - чёрный горшок (обр. в знач.: несмытая обида; клевета, ложные обвинения)

8. Обращаем внимание, что теперь к Чан Гэну обращаются "Его Высочество циньван", но мы будем писать просто "Его Высочество", чтобы у нас не вышло громоздкого "Его Высочество Четвертый Принц Янь-цинван".

Глава 67 - Подношение вином

Янь-ван Ли Минь начал приводить в порядок оборонительные укрепления столицы и руководил работой всех шести министерств. Так он начал свой путь в качестве одной из опор государства и разобрал восточную стену, чтобы отремонтировать западную.

____

Когда Чан Гэн вошел в комнату, то застал Гу Юня в постели. С выражением крайней тоски на бледном лице Гу Юнь спиной опирался в изголовье кровати, а на коленях у него лежал оплавившийся клинок.

Он не мог услышать скрип двери, зато сразу почувствовал сквозняк и резко сказал:

— Да как ты посмел вернуть...

Поначалу ему показалось, что это Шэнь И, но когда Гу Юнь поднес к глазам люлицзин и внимательно разглядел вошедшего, то осекся на полуслове.

Рука непроизвольно потянулась к гэфэнжэню генерала Таня. «Ну все, — промелькнуло в голове. — Еще не поздно сделать вид, что я потерял сознание?»

Видели небеса, впервые в жизни маршал Гу чувствовал такой ужас, что хотел сбежать с поля боя.

Вот только мир остался равнодушен к его страданиям.

Чан Гэн подошел к Гу Юню и как ни в чем не бывало молча взял за руку, положил палец на вену и сосредоточенно начал считать пульс. Благодаря линзе подслеповатому маршалу наконец удалось хорошенько его рассмотреть. За несколько дней Чан Гэн заметно осунулся, губы его посинели, как от нехватки воздуха или отравления. Улыбка его была вымученной, а тело напоминало пустую оболочку.

Возникшая неловкость тотчас же прошла. Гу Юнь нахмурился.

— Где у тебя болит? Подойди, дай мне посмотреть.

— Не стоит беспокоиться. Пусть барышня Чэнь, по ее словам, еще не закончила получать образование, она действительно мастер своего дела. — Помолчав, Чан Гэн добавил: — Пока ты жив, со мной все тоже будет хорошо.

Чан Гэн отличался от Шэнь И, который мог голосить так, будто ему заехали между ног. И поскольку его руки все еще покоились на запястье маршала, продублировать свои слова при помощи жестов он не мог. Гу Юнь практически ничего не расслышал — чувствовал только направленный на него внимательный взгляд, поэтому предпочел промолчать.

Молодой человек, что ты там мне говоришь?

В следующую же секунду пальцы Чан Гэна скользнули с его запястья и сжали его ладонь.

Люди, перенесшие тяжелую болезнь или ранение, часто страдали от малокровия и упадка сил. Из-за этого часто даже в пятый или шестой месяц года руки и ноги у них мерзли. Чан Гэн мягко сжал руку Гу Юня в своих ладонях и принялся её растирать. При этом он не только прошелся по всем акупунктурным точкам, но не забыл растереть и между пальцами, легонько поглаживая подушечками пальцев, чтобы нахально, но доходчиво дать понять Гу Юню: «Не обманывайся, это не простое выражение сыновних чувств, а моей любви [1] к тебе».

Гу Юнь спросил:

— ...Ты уже закончил издеваться над своим ифу?

Посмотрев на него, Чан Гэн рассмеялся.

У него были очень красивые глаза и брови. От матери-варварки ему досталась довольно необычная внешность — в его облике проглядывало нечто хищное. При этом у него был довольно мягкий характер. Накинь на него кашаю [2], и люди легко поверят, что перед ними буддийский монах высшего ранга. Чан Гэн без особого труда скрывал свою истинную суть, а когда смеялся, становился еще милее.

Рассматривавший его через люлицзин Гу Юнь вздрогнул. Когда настроение человека меняется, это неизбежно отражается в его взгляде.

Нельзя было отрицать, что в случае Чан Гэна перемена эта была крайне волнующей.

В конце концов не был же Гу Юнь старым монахом, не знавшим плотских желаний. Обычно он не вел себя, как избалованный богатый аристократишка, но вовсе не потому, что не хотел — Гу Юнь просто не мог позволить себе подобное поведение. Но и строить из себя праведника не имело смысла.

Вот только перед ним был не просто красивый юноша, а его маленький Чан Гэн.

Гу Юнь не мог сорвать этот цветок.

Пока он переживал внутреннюю борьбу, Чан Гэн вдруг потянулся и распустил завязки на его одежде.

Гу Юнь шарахнулся в сторону, до боли сжав зубы.

Чан Гэн с самыми честными намерениями указал на принесенное лекарство и жестами показал:

«Я всего лишь хочу сменить тебе повязку... Я ведь не животное».

Честно говоря, Гу Юнь уже начал сомневаться, не он ли тут «животное». Немного придя в себя, он в растерянности подумал: «Как вообще могло до такого дойти?» У него вырвался нервный смешок, и от этого не до конца зажившие раны на груди и животе снова дали о себе знать. Стало не до смеха — боль была совершенно невыносима.

Чан Гэн выпалил:

— Ладно-ладно, больше к тебе не лезу. Не вертись.

Он сдержал слово и полностью сосредоточился на медицинских процедурах: осторожно раздел Гу Юня, нанёс лекарство на раны и наложил свежие повязки. Пока он переворачивал своего ифу с одного бока на другой, они оба покрылись испариной. Чан Гэн еще раз обтер его тело шелковым лоскутом — настолько ловко, словно делал это тысячу раз. На ум сразу пришли последние слова Шэнь И. Улыбка Гу Юня оставалась чуть натянутой, когда он мягко укорил Чан Гэна:

— Разве не претит тебе самому заниматься подобными вещами? Это ведь неподобающе.

Взгляд Чан Гэна потускнел, когда он склонился к его уху и произнес:

— Нет здесь ничего неподобающего. Раз у тебя еще есть силы говорить со мной, я могу делать с тобой все что захочу.

Они были слишком близко друг к другу. Ухо почти онемело, но куда деваться. Если бы Чан Гэн отстранился, то Гу Юнь попросту бы его не услышал.

Гу Юнь вздохнул:

— В тот день тебе трудно было...

— Давай не будем об этом, — глухо попросил его Чан Гэн. — Пожалей меня, Цзыси. Не хочу об этом вспоминать.

Гу Юню непривычно было слышать новое обращение из уст Чан Гэна, но, едва решив возмутиться, он осекся. Нельзя же было попросить Чан Гэна снова называть его «ифу». И всё-таки Гу Юню хотелось честно поговорить обо всем, что произошло у городской стены. Пусть Чан Гэн тогда действовал импульсивно, но что они планировали делать в будущем?

Мог ли он позволить Чан Гэну сбиться с правильного пути и остаться без потомков?

Этот бесстыдный солдафон, Гу Юнь, совершенно не обращал внимания на свой отцовский долг, но для Янь-вана связать свою жизнь с другим мужчиной было... Что о нем подумают при дворе и в цзянху?

Не будь Чан Гэн из императорского рода, даже родись он простолюдином, с его-то талантом и смелостью, разве мог Гу Юнь позволить ему испытать унижение из-за их связи?

К сожалению, Чан Гэн не позволил ему произнести заготовленную жесткую отповедь. Гу Юнь опять упустил свой шанс.

Стараясь не потревожить раны, Чан Гэн осторожно обнял его. Тревога прошла далеко не сразу. Возможно, следовало согласиться на предложение барышни Чэнь и поставить иглы. Последние два дня Чан Гэну никак не удавалось сдержать Кость Нечистоты. Если так и дальше будет продолжаться, рано или поздно это приведет к беде.

Наконец Чан Гэн успокоился и нехотя отпустил Гу Юня.

— Сегодня не жарко и солнышко светит. Не хочешь немного посидеть на улице? Будет полезно проветрить твои раны.

Гу Юнь переспросил:

— Чего?

Чан Гэн повторил на языке жестов.

Немного подумав, Гу Юнь ответил категорическим отказом:

— ...Не пойду.

Он не имел ничего против солнечных ванн, но чувствовал, что еще пару дней не сможет подняться на ноги... А узнавать, как именно Чан Гэн собирался вывести его на прогулку, совсем не хотелось.

«Ты так любишь дома сидеть?» — на языке жестов спросил Чан Гэн.

Гу Юнь ответил:

— Теперь люблю.

Вроде Чан Гэну ничего не оставалось кроме как убрать лекарство, подняться и выйти из комнаты.

Вот только не успел Гу Юнь обрадоваться тому, что смог выпроводить Чан Гэна, как тот вернулся с тонким покрывалом, без лишних слов замотал в него Гу Юня, после чего обнял и перенес своего неспособного оказать сопротивление маленького ифу через порог.

Гу Юнь потерял дар речи.

Это что еще за бунт?!

Но вот счастливое совпадение — в то же время на сердце спешно покинувшего поместье Шэнь И было неспокойно. Поэтому он решил вернуться назад, где его ждал такой вот сюрприз. Шэнь И вздрогнул и споткнулся прямо на пороге поместья Аньдинхоу, умудрившись упасть лицом вперёд.

Чан Гэн остолбенел, щеки его налились краской, и дрогнувшим голосом он спросил:

— Генерал Шэнь, что, упал?

Шэнь И криво улыбнулся, с сухим смешком поднялся на ноги и стал отряхиваться от пыли. Ему немедленно хотелось забыть об этом недоразумении, и он носком начал стирать следы на земле.

— Неважно. Я тут это... Наследил вам, ха-ха... Не буду больше докучать.

После чего этот чудак предательски отвернулся и сбежал, опасаясь, что Гу Юнь его убьет.

Во дворе уже стояло кресло. Чан Гэн опустил в него разгневанного Гу Юня, забрал у того из рук гэфэнжэнь генерала Таня и переложил на столик рядом. Со смешком он спросил:

— А что такого? Разве когда я не хотел выходить из дома тогда на новый год, ты похожим образом при всех не выволок меня на улицу?

Гу Юнь бесстрастно сказал:

— ... Значит сегодня соленая рыба ожила и сбилась в стаю [3], чтобы мне отомстить.

Чан Гэн засмеялся. После чего достал из рукава некий предмет и вложил его Гу Юню в ладонь:

— Это тебе.

Руки Гу Юня будто коснулись ледяные щупальца. Когда он надел на переносицу люлицзин, то увидел, что Чан Гэн подарил ему белую нефритовую флейту. Гладкий музыкальный инструмент был вырезан в форме маленького гэфэнжэня. Сходство поражало — и рукоять, и узор, и сам «клинок». На конце была гравировка «Гу».

Почерк настолько напоминал его собственный, что Гу Юню показалось, что он сам вырезал эту надпись. Если бы он соврал кому-то, что флейта — его работа, то ему бы легко поверили.

— Ты ведь уже, наверное, потерял мою флейту? — спросил Чан Гэн. — Климат в столице сухой. Бамбук со временем может треснуть. Помнишь, я обещал сделать тебе новую флейту — лучше той, бамбуковой.

Гу Юнь нежно погладил нефритовую флейту и с восторгом произнес:

— У меня никогда раньше не было именного гэфэнжэня.

Чан Гэн присел рядом и занялся приготовлением чая. Из всех отверстий глиняного чайничка поднимался густой пар. Он приготовил три чашки: одну для Гу Юня, другую для себя, а третью поставил у гэфэнжэня Тань Хунфэя.

— Даже у Шэнь И есть именной гэфэнжень. Я был единственным человеком без личного оружия. В юности я верил, что Черный Железный Лагерь — оковы, надетые на меня старым Аньдинхоу. Поэтому мне никогда не видать свободы.

Но когда Гу Юнь вырос, то подумал, что металлическая палка с твоим именем больше напоминает прощальную записку. У Гу Юня не осталось ни отца, ни матери. Не было у него ни жены, ни сына. Во всем бескрайнем мире ему некому было оставить предсмертную записку. Стоило сжать флейту в руке, как он почувствовал невероятное одиночество и усталость...

Глядя на Чан Гэна, Гу Юнь решил не делиться вслух своими мыслями и продолжил вслух:

— Но все это не более чем юношеское невежество. Выслушай и не спорь, чтобы не нарушать армейские традиции... Нет ли у нас вина? А то этот сумасшедший буйвол, старина Тань, не стал бы пить чай.

— М-м-м. Что-то я совсем об этом позабыл, — сказал Чан Гэн. — Вина нет. Пусть генерал Тань пьет чай, ты — воду. Прошу вас принять такое положение вещей.

Гу Юнь промолчал.

С каждым днем Чан Гэн вел себя всё более непочтительно!

«За эти два дня я подсчитал наши потери для министерства финансов, — при помощи жестов сказал Чан Гэн и налил две чашки чая и одну — воды. — Запас топлива в провинции Цзинси уничтожен командующим Ханем. Городская стража понесла чудовищные потери. Поставки с севера заблокированы врагом. Боюсь, что такими темпами мы не сможем продолжать войну. Ли Фэн желает знать твое мнение».

Поразительно, что, когда дело касалось войны, во всем огромном дворце не находилось на это ни необходимых средств, ни ресурсов.

— Понятия не имею. Тут только перемирие. — Гу Юнь взял в руки чашку. — Иностранцам война явно дается ещё тяжелее, чем нам. Они не только понесли потери в армии и флоте, осаждая столицу, но и вынуждены были поставлять провизию и вооружение восемнадцати племенам на границе и своим союзникам в западных странах. После затянувшейся осады им пришлось вернуться ни с чем. Тут нечем гордиться. Сомневаюсь, что состояние их войск лучше, чем наше.

— Флот Запада отступил в море, но вряд ли они так просто согласятся на перемирие, — сказал Чан Гэн. — Нельзя заплатить столь высокую цену и ничего не достичь. Если они вернутся на родину с пустыми руками, даже верховный понтифик не сможет найти этому оправдания. Они вынуждены драться насмерть. Сейчас они вернулись на дунъинские острова, чтобы передохнуть и реорганизовать войска. Если они выступят в Цзяннань, то мы будем окружены от императорского дворца до северной границы.

Императорский двор славился своей жадностью. Великая Лян была огромной страной, но им легче было завоевать новую территорию, чем удержать то, что у них уже были.

— Хм... Если это не сработает, отправьте кого-нибудь в западные страны. Поскольку мы не успели предать доверие наших союзников в Лоулани, то можно попробовать — так, чтобы это не испортило отношения, конечно — достать там контрабандой немного топлива, — сказал Гу Юнь и небрежно поднял тремя пальцами крохотную чашку. Глядя на «генерала Таня», он осушил ее и произнес тост: — Брат, у Его Высочества не нашлось для нас вина. Он сказал, что мы должны принять такое положение вещей. Я никак не могу на него повлиять, так что и тебе придется смириться.

Чан Гэн молча поднес свою чашку с чаем к лишившемуся хозяина гэфэнжэню, выпил ее и затем вылил чай Тань Хунфэя на землю.

Так они, заменив вино чаем, помянули воина, чтобы душа его покоилась в мире.

Как и случайно предсказал Чан Гэн, западное войско обратило свой взор не на столицу — десять дней спустя они, сметая все на своем пути, высадились на берег в Цзяннани. Через два дня и одну ночь Запад напал на Линьань [4]. Так издавна богатые и плодородные земли этой провинции оказались захвачены врагом. Все зажиточные и известные местные семьи впали в панику, многие успели собрать одежду и богатства и бежали. Некоторые оказали отчаянное сопротивление захватчикам и после попадания в плен, в безвыходной ситуации, покончили жизнь самоубийством, чтобы таким образом сохранить свою чистоту и верность.

Ли Фэн вернул старого генерала Чжуна в ряды действующей армии. Этому ветерану снова пришлось надеть доспехи и вместе с Яо Чжэнем и остатками разбитой армии выступить на фронт.

Гу Юнь с трудом сумел подняться и поспешил поскорее встретиться со своим учителем, с которым он не виделся много лет. Впрочем, долгого разговора не получилось. Гу Юнь отсалютовал выступавшей на юг армии на прощание чаркой вина и смотрел вслед удаляющемуся прочь седовласому старому генералу.

Через день Аньдинхоу вместе с Шэнь И отправился на северо-западную границу.

Янь-ван Ли Минь начал приводить в порядок оборонительные укрепления столицы и руководил работой всех шести министерств. Так он начал свой путь в качестве одной из опор государства и разобрал восточную стену, чтобы отремонтировать западную [5].

Примечания:

1. Тут имеется в виду - 疼 - téng - сердечно сочувствовать, болеть душой за (кого-л.).

2. 袈裟 - jiāshā - будд. кэса, кашая (монашеская ряса из разноцветных лоскутов)

3. 咸鱼翻身 - xiányú fānshēn - солёная рыба ожила (обр. в знач. поворот судьбы к лучшему; возродиться к жизни)

4. 临安 - lín'ān - Линьань (городской уезд в провинции Чжэцзян КНР) Lin An City

5. 拆东墙补西墙 - chāi dōngqiáng bǔ xīqiáng - разобрать восточную стену, [чтобы] отремонтировать западную стену обр. взять в долг у одного, чтобы заплатить другому; создать новую проблему, пытаясь найти решение старой

Глава 68 - Отравленная рана

Кто говорил, что воды Янцзы всегда спокойны и безмятежны,

Его сердце — кусочек льда, что в кувшине из яшмы лежит

____

Гу Юнь выпрямился в седле и спросил:

— Он всё еще там?

Шэнь И посмотрел в цяньлиянь и ответил:

— Да.

В тот день, когда Гу Юнь покидал столицу, стояла на редкость хорошая и солнечная погода. Гражданские и военные чиновники во главе с Императором Лунанем проводили их до городских ворот и затем уже с крепостной стены смотрели им вслед до тех пор, пока всадники не скрылись за горизонтом. Ушли все кроме Янь-вана.

Он забрался на единственную целую дозорную башню на обрушившейся стене и замер, внимательно следя за командующим Черного Железного Лагеря. Как будто собирался стоять на посту до тех пор, пока небо не опустеет, а земля не состарится [1].

Гу Юнь не стал оглядываться, но спросил у Шэнь И:

— Насколько далеко мы уже от столицы? Тут и с цяньлиянь толком ничего не разглядишь. Не выдумывай.

— Раз не доверяешь мне, погляди своими слепыми глазами, — сердито ответил Шэнь И. — Хватит мной командовать. Люди скоро подумают, что нас с Его Высочеством связывают неуставные отношения.

Гу Юнь не остался в долгу и тут же придумал оправдание своей лени:

— Сам-ка попробуй повертеть головой, когда тебя всего обмотали железом.

Шэнь И фыркнул — ему явно было лень отвечать.

— Что, молчишь, да? — Гу Юнь ненадолго задумался и сам же ответил на свой вопрос: — Старой деве вроде тебя никогда не понять огромное сердце маршала, способное вместить тысячи кораблей.

Как говорили в древности, лишь на сотый день кости могут срастись, а сухожилия — зажить [2]. Тело Гу Юня тогда выкопали из-под горы трупов. Хотя он некоторое время провалялся при смерти, прошло не более полумесяца с момента ранения. Так быстро невозможно починить даже поврежденную броню, не говоря уже о живом человеке. Когда Гу Юня направили на северо-запад, Янь-ван пришел в ярость и едва не разругался с ним прямо перед министрами.

Даже Ли Фэн, что не давал домашнему скоту щипать траву, а требовал, чтобы они работали, о нем беспокоился.

Но кто-то ведь должен привести в порядок Черный Железный Лагерь.

Когда осада столицы провалилась, остатки западного войска заняли позицию к югу от реки Янцзы [3]. Лишних воинов, чтобы помочь своим нищим союзникам, у верховного понтифика уже не оставалось. С северо-западной границы Великой Лян угрожали западные страны и восемнадцать северных варварских племен. Вот только Западу с самого начала не стоило на них рассчитывать — союз между этими странами и племенами был не таким уж и крепким. Если бы удалось переломить ситуацию на северо-западе и решить самую насущную проблему — наладить поставки цзылюцзиня, то вскоре армия Великой Лян разгромила и отправила иностранцев к праотцам.

Гу Юнь вынужден был поехать лично. Легче собрать армию в тысячу воинов, чем найти одного хорошего полководца.

Наконец Чэнь Цинсюй нашла выход из положения. Она предложила Гу Юню использовать особые стальные пластины, в кратчайший срок изготовленные институтом Линшу. Эти пластины плотно прилегали к телу, чтобы зафиксировать не успевшие срастись кости. Чэнь Цинсюй сделала для Гу Юня специальный корсет, собранный из металлических пластин.

Пусть в ношении корсета приятного было мало, зато благодаря этому изобретению барышни Чэнь Гу Юнь мог как и раньше передвигаться подобно ветру.

— Маршал, пора бы тебе уже поскорее разобраться со своим огромным сердцем, — вздохнул Шэнь И. — Что ты планируешь делать?

Погруженный в душевные переживания Гу Юнь прикинулся глухим и немым.

Шэнь И его на выдохе воскликнул "Ага!" и, набрав в легкие побольше воздуха, заорал во все горло:

— Маршал, я сказал, что Янь... Эй!

Гу Юнь замахнулся и огрел его кнутом. В попытке защититься от удара Шэнь И выставил перед собой гэфэнжэнь. Широко вытаращив глаза, он возмущённо захлопал себя по груди.

— Еле пронесло! Эй, ты едва лицо мне не изуродовал. Маршал, чего ты так кипятишься всего от пары слов? Пусть настоятель Ляо Чи и оказался в итоге дунъинским шпионом, кое в чем я с ним согласен. Ты действительно родился под несчастливой звездой [4]. Феникс твоей судьбы [5] не смог бы взлететь, даже будь у него крылья. И вот, едва он с огромным трудом сумел подняться, кругом один лишь гнилой персиковый цвет.

На это ему ничего не ответили.

Шэнь И поджал губы и наконец поверил в то, что Гу Юню тяжело поворачивать шею. Иначе маршал не удержался бы от того, чтобы его поколотить.

Гу Юнь убрал кнут и, немного подумав, покачал головой:

— Страна на грани гибели. Что еще остается делать? Только радоваться каждому прожитому дню. Быть может, однажды кто-то после смерти обернет и мое тело в кусок лошадиной кожи [6]. К чему изводить себя впустую?

Шэнь И нахмурился. Он хорошо знал Гу Юня. Если тот не питал к Чан Гэну никаких романтических чувств, то так бы сразу и сказал, и ситуация бы не стала настолько двусмысленной. Хотя, возможно, на самом деле все было довольно однозначно: Гу Юнь уже принял решение, но пока не мог озвучить его вслух из-за вставших на пути препятствий.

— Погоди-ка, Цзыси, ты же не...

— Закроем тему.

— Но он же твой сын!

— Хватит нести чушь!

Гу Юнь поспешно отвернулся, не желая больше смотреть на перепуганного Шэнь И.

Пока они были порознь, Гу Юнь жутко скучал по этой старой деве, но стоило им воссоединиться, как Шэнь И вскоре начал его раздражать. Поэтому Гу Юнь пришпорил коня и ускакал прочь. После чего взял в руки белую нефритовую флейту и заиграл печальную приглушенную мелодию.

Гу Юнь и раньше-то не мог исполнить ничего пристойного ни на одном музыкальном инструменте. Теперь же, когда легкие сжимали стальные пластины, ему не хватало для этого воздуха. Звук слегка дрожал, пальцы легко скользили между отверстиями флейты — родившаяся на свет громкая мелодия должна была звучать нелепо.

Но к тому времени свист флейты уже разнесло ветром, и звуки эти растворились в воздухе подобно путнику, что вышел на запад за Янгуань [7], и наполнили сердце невероятной тоской. Никто не смеялся.

Прямую, как стрела, спину Гу Юня надежно фиксировал стальной корсет барышни Чэнь. С собой он нес два сломанных гэфэнжэня... и ни один из них ему не принадлежал.

До отправившейся в путь вместе с армией Чэнь Цинсюй сзади донеслись отголоски трелей флейты и, она с чувством продекламировала:

— Кто говорил, что воды Янцзы всегда спокойны и безмятежны [8]...

— Кто говорил, что воды Янцзы всегда спокойны и безмятежны? — Гу Юнь пронесся мимо нее и совершенно невпопад перебил: — Его сердце — кусочек льда, что в кувшине из яшмы лежит [9], ха-ха-ха.

Чэнь Цинсюй промолчала. Из-за того, что ее перебили, она забыла вторую строчку поэмы!

Гу Юнь скакал стремительно, будто и правда был ветром. Поскольку барышня Чэнь была опытным лекарем, он мог не беспокоиться о том, что же делать, если стальной корсет развалится по дороге. После того, как они покинули провинцию Чжили, их дважды атаковали отряды беженцев. Пока это были небольшие шайки, которые тут же убегали, словно пугливая стая диких собак, стоило дать им отпор.

— Они повисли у нас на хвосте сразу после того, как мы выехали из столицы, — сообщил Гу Юню Шэнь И. — Когда я последний раз имел с ними дело, разбойники были довольно коварны и прекрасно знали местность. Убедившись, что враг им не по зубам, они сразу отступали, чтобы вскоре напасть снова. Это ужасно бесило. К тому времени уже пришла весть об осаде столицы. В критической ситуации их прилипчивость особенно выводила из себя.

Гу Юнь ответил «а», передал Шэнь И цяньлиянь и сказал:

— Боюсь, их горе-стратег [10] научился читать святые книги.

— Что? — переспросил Шэнь И.

— Я слышал, что если у тебя якобы следы колес спутаны, а флаги спущены [11], лучше вести себя так, чтобы противник сам обратил на тебя внимание и начал погоню. Жаль у этих солдатов мозгов не хватит, чтобы подрезать свои флагштоки. До меня только что это дошло.

Шэнь И растерялся. Тогда Гу Юнь нахмурился и спросил:

— А не знаешь, чего они восстали-то? Не могли что ли немного потерпеть?

— Понятия не имею, — холодно усмехнулся Шэнь И. — Ты слишком высокого мнения об этих смутьянах. Даже если в поле нет работы, порядочный человек откроет свое небольшое дело или обучится новому ремеслу. Дела там пока не настолько плохи, чтобы люди умирали от голода. Эти бродяги родом из разных мест — от центральной равнины до Сычуани, но кто-то со злым умыслом собрал их здесь. Все они не более чем жалкие отбросы. До того, как «повстанцы» стали преследовать генерала Цая, они явно разоряли семьи и грабили хижины [12]. Стоит армии за ними погнаться, они сразу наутек, а потом, когда все успокоится, снова возвращаются.

Шэнь И продолжил:

— Говорят, у этих воров есть одно правило. Если взрослый мужчина присоединится к их восстанию, то его семью оставят в покое. Никто не тронет жен, дочерей или сестер. Поэтому можно не беспокоиться постоянно о том, что твоих родных кто-то ограбит.

Немного помедлив, Гу Юнь ответил:

— Постой-ка, где-то я это уже слышал. Разве в Великой Лян не действует похожая рабская система? Если кого-то в семье забрали в армию, можно не платить налоги?

— Маршал, ты вообще на чьей стороне? — не выдержал Шэнь И.

— Да ладно тебе, не злись, — сказал Гу Юнь. — Поэтому преступность у нас и растет? Можно не только уйти от налогов, но и пережить смутные времена, раз у них большая шайка. Кто их главарь?

— По слухам — дикий разбойник пугающей наружности. Своими добрыми делишками он уже давно промышляет. Все тело его покрыто шрамами, а лицо — ожогами. Он называет себя «Холун» [13]. — Шэнь И вздохнул и спросил: — Что нам делать? Два дня скакать во весь опор, чтобы оторваться от смутьянов, или лучше сразу отправиться к Цай Биню в северо-западный гарнизон?

Гу Юнь заложил руки за спину, переминаясь с ноги на ногу.

— У нас есть внешние и внутренние враги. Давай попробуем решить эту проблему. Когда мы будем сражаться с волками и тиграми, нам не нужен противник еще и в тылу. Напиши письмо и отправь его в Военный совет. Сообщи, что мы задержимся тут где-то на три-пять дней.

После окончания вражеской осады Ли Фэн сразу же упразднил два оставшихся министерства, решив, что они совершенно бесполезны и только зря получают от него жалование. Воспользовавшись опытом предыдущих династий, Император учредил новый орган власти — Военный совет [14], ставший теперь во главе шести министерств, чтобы легче было управлять государством. С его созданием у многих гражданских чиновников появился шанс проявить себя в тяжелое для страны время.

Ночью окна здания Военного совета ярко светились. Когда Цзян Чун вошел, наступила третья ночная стража [15]. Из-за паровой лампы здесь было светло как днем, но это не помешало Янь-вану заснуть прямо за столом с каллиграфической кистью в руке.

Цзян Чун не хотел его будить, поэтому взял из рук чиновника стопку отчетов, отравил всех служащих по домам и тихонько вошел в комнату. Но он был всего лишь гражданским, поэтому не смог говорить достаточно тихо и все-таки разбудил Чан Гэна. В глазах всегда сдержанного Янь-вана вспыхнули алые искры. Его неожиданно свирепый взгляд, полный жажды крови, был направлен прямо на вошедшего.

Цзян Чун не успел разобраться, что происходит, но уже покрылся холодным потом и почувствовал себя кроликом перед готовым к броску хищнику. Непроизвольно он сделал шаг назад и своим длинным рукавом задел тушечницу и смахнул ее со стола.

Только тогда Чан Гэн окончательно проснулся, его зловещая аура развеялась подобно тому, как вихрь уносит остатки грозовых туч. Он поднялся на ноги и сказал:

— Ничего страшного, я сам все уберу.

Цзян Чун в ужасе на него уставился, гадая, не могли ли уставшие глаза сыграть с ним злую шутку, и осторожно поинтересовался:

— Ваше Высочество увидел кошмарный сон?

— Пустяки! — отмахнулся Чан Гэн. — Просто грудь сдавило... Неужели моя жуткая гримаса тебя напугала? По утрам я бываю немного раздражителен. Я задремал и не сразу понял, где именно нахожусь.

Получив объяснение, Цзян Чун не рискнул вдаваться в расспросы. Хотя считал, что «немного раздражителен по утрам» — это еще мягко сказано.

Чан Гэн поднял с пола тушечницу, протер её и спросил:

— У брата Ханьши есть ко мне какое-то дело?

Цзян Чун наконец успокоился и присел напротив.

— Ваше Высочество вчера во время аудиенции Императора предложили выпустить ассигнации Фэнхо и продавать их обычным людям. Что вызвало горячие споры при дворе. Совершенно немыслимо, чтобы императорский двор занимал деньги у простых граждан. Разве это не все равно что на весь свет раструбить, что казна пуста? А как же наше достоинство?

Чан Гэн не до конца проснулся и сидел на стуле, рассеянно потирая переносицу. Слова Цзян Чуна его рассмешили.

— Если мы потеряем полстраны, где тогда будет наша гордость?

Цзян Чун ответил:

— Многих волнует, что будет, если императорский двор не сможет вернуть людям деньги в срок. Ваше Высочество прекрасно знает, насколько все плохо с казной.

— Разбейте периоды выплат, а затем выпустите вторую и третью партии. Если мы займем у них денег сейчас, то сможем пустить эти деньги в оборот и наполним казну через третьи руки, — сказал Чан Гэн. — Для первых покупателей можно придумать какие-нибудь дополнительные вознаграждения — вроде титулов или мест при дворе, специальных разрешений... Да что угодно подойдет. В идеале, если все пойдет как надо, люди смогут использовать ассигнации Фэнхо вместо серебряной лян [16].

— А не выйдет ли так, что ассигнации Фэнхо заполонят рынок? Тогда они обесценятся.

Чан Гэн сказал:

— После того, как двор встанет на ноги, сможем их выкупить. Сейчас неважно, решим мы их выкупить или оставим в обороте, придумаем специальную систему или издадим закон, все это явно будет не скоро.

Цзян Чун кивнул и добавил:

— Многих также волнует проблема подделок. Что если кто-то начнет изготавливать фальшивки и пытаться их продавать?

Его вопрос настолько разозлил Чан Гэна, что за злым смешком он ответил:

— Предложи обратиться с этим вопросом в институт Линшу. Разве должен Военный совет заниматься такими пустяками? Так мы скоро будем обсуждать законы, регулирующие использование отхожих мест!

Цзян Чун горько рассмеялся:

— Слова Вашего Высочества справедливы. Ваше Высочество же знает этих императорских цензоров... Только спорить и умеют. Я слышал, что они теперь ночами пишут докладные, пытаясь изобличить вас.

Со вздохом Чан Гэн ответил:

— Из тысяч предложенных способов только этот позволит во время войны решить срочную проблему. Разве тут есть другой выход? Может, следует обложить огромными налогами беженцев, заполнивших столицу? Или разобрать и по частям продать императорский дворец? Будут у них еще вопросы, пусть спрашивают во время аудиенции. Если смогу, то сразу отвечу. А если вопрос сложный, то тщательно его обдумаю и позже вернусь к нему. Ух, все эти люди...

Текущее положение дел при императорском дворе было таково, что всего несколько человек принимали решения, пока остальные только доставляли им проблемы и тянули за заднюю ногу [17]. Если чужая идея приносила пользу, то придворные нахваливали себя за предусмотрительность. Если кто-то совершал ошибку, придворные вздыхали: «Почему это тогда меня никто не послушал?»

Не говоря уже о тех, кто преследовал свои цели и, пользуясь значительными связями, вставлял палки в колеса. Иногда казалось, что решить хоть какую-то проблему сложнее, чем допрыгнуть до Небес... Многие слышали поговорку «выслушаешь всех — узнаешь истину, поверишь одному — останешься в неведении», но по сложившейся традиции все вопросы при дворе решала диктаторская воля Императора и его влиятельных министров.

— Я не тебе в укор, брат Ханьши. Не принимай близко к сердцу, — махнул рукой Чан Гэн. — Когда мне постоянно впустую приходиться спорить, я бываю немного резковат.

— К слову об институте Линшу: господин Фэнхань снова отправил вчера два прошения. Этот ничтожный подчиненный взял на себя смелость немного их попридержать. Может ли Ваше Высочество ознакомиться с ними и сказать, стоит ли их отправлять?

Чан Гэн налил себе чашку остывшего за ночь травяного чая.

— И что он там пишет?

— В первом письме он просит Императора отменить свой указ "Чжан" и разрешить простолюдинам работать механиками. А во втором предлагает Императору свободный оборот цзылюцзиня. Аргументирует тем, что купцам же надо как-то выживать. Почему бы в условиях кризиса не воспользоваться услугами этих людей и не пополнить запас цзылюцзиня.

Чан Гэн вздохнул и покачал головой.

— Господин Фэнхань... Ох, уж этот господин Фэнхань.

Этот почтенный старец особо отличился во время битвы за столицу, бросившись в бой обнажённым до пояса [18], и храбрость этого смутьяна произвела глубокое впечатление на Ли Фэна. Пусть этот старый хрыч господин Фэнхань был человеком надоедливым, несговорчивым и упрямым, но зато неизменно преданным. Поэтому, о чем бы он не попросил, Ли Фэн будет к нему снисходителен.

— Все давно ждут, когда простым людям снова разрешат работать с механизмами. Если с этим не возникнет никаких трудностей, то я не против, — сказал Чан Гэн. — А вот о цзылюцзине лучше забыть. Согласись, не стоит гладить дракона против чешуи. Прояви немного такта и помоги господину Фэнханю кратко сформулировать основные положения, после этого передай его прошение правителю. Оригинал верните автору.

Цзян Чун с неохотой согласился и уже собирался уходить, как вдруг кое-что вспомнил. Он обернулся и начал:

— Кстати, тут Аньдинхоу...

Чан Гэн резко поднял голову.

Ли Фэн вернул Гу Юню Жетон Черного Тигра и дал ему право распоряжаться войсками и армейским довольствием на территории всей страны. Поэтому маршал мог не докладываться о всех важных и даже самых незначительных событиях. Вот только Гу Юнь не хотел пользоваться особым отношением правителя и вместо этого регулярно слал в столицу отчеты, где в подробностях рассказывал о том, куда отправился, что планирует дальше делать и почему.

Цзян Чун доложил:

— Аньдинхоу недавно добрался до границы активных боевых действий на центральной равнине, пока никаких серьезных проблем не возникло. Сообщил только, что им встретилась шайка разбойников и беженцев, и он хотел бы разобраться с ними прежде, чем отправиться в путь. Это все займет не больше трех-пяти дней.

Чан Гэн промычал в ответ:

— Оставь на столе, я сам посмотрю.

Цзян Чун невольно восхитился им:

— От взгляда Вашего Высочества ничего не укроется — ни важная проблема, ни совсем незначительная. Если бы дело касалось другого человека, вы предпочли бы краткий пересказ. Только доклады маршала Гу вы всегда внимательно читаете от начала и до конца. Сразу видно, что Ваше Высочество и Аньдинхоу крайне привязаны друг к другу.

Цзян Чун уже собирался попрощаться и удалиться, но как только он подошел к двери, Чан Гэн вдруг окликнул его:

— Брат Ханьши.

Цзян Чун обернулся:

— У Вашего Высочество еще будут для меня указания?

Чан Гэн невольно легонько погладил бумагу, на которой был написан отчет Гу Юня. Повисло недолгое молчание, затем Чан Гэн решительно произнес:

— Не хотел вас утруждать, но не могли бы помочь мне собрать информацию о том, за что ассигнации Фэнхо критикуют при дворе? Кто, когда и что говорил на эту тему. Чтобы я мог доработать свою идею.

Цзян Чуна потрясли его слова. Как информация о том, кто и когда критиковал твою идею, поможет ее доработать? Он не удержался и пригляделся к Янь-вану в свете лампы. Чан Гэну едва сравнялось двадцать лет, но в нем не осталось ни капли наивности. Он сразу производил впечатление благородного молодого господина. Взгляд его был подобен весеннему ветру, что рождает дождь [19], но, если присмотреться повнимательнее, становилось ясно, в его глазах будто накрапывали пока еще неразличимые капли, несущие за собой чувство прохлады.

Цзян Чун слышал, что перед своей кончиной прошлый Императору доверил Гу Юню заботиться о четвертом принце. Юноша вырос в поместье Аньдинхоу.

«Вот только Его Высочество и Аньдинхоу — по характеру совсем не похожи», — вдруг с удивлением понял Цзян Чун.

— ... Хорошо.

Чан Гэн едва заметно кивнул. Поскольку они были умными мужчинами, можно было больше ничего не добавлять.

Когда обеспокоенный и встревоженный этим разговором Цзян Чун наконец ушел, Чан Гэн выдохнул с облегчением. Обычно спал он довольно плохо. И вот сегодня, когда все-таки удалось ненадолго прикорнуть в неудобной позе, его разбудили. Вряд ли опять удастся заснуть. Чан Гэн встал, чтобы зажечь дворцовые благовония, и чуть погодя подлил к ним успокоительного барышни Чэнь.

Некоторое время он провел, молча вдыхая его запах. Из-за преследовавших ночью смутных кошмаров кололо в груди. При постороннем Чан Гэн проявил выдержку и не подавал вида, что его что-то беспокоит. Ощущения сильно напоминали редкие приступы Кости Нечистоты.

Из-за ранения Гу Юня барышня Чэнь отправилась вместе с ним. Перед своим отъездом она отвела Чан Гэна в сторону и наказала ему увеличить дозу успокоительного и при первой же выпавшей возможности как можно больше отдыхать.

Недавно Чан Гэн пережил радостное событие и испытал великую скорбь. Много лет удавалось сохранять мир в душе, но сейчас все приложенные усилия пошли прахом. В будущем ему явно будет гораздо труднее совладать со своими чувствами. Страдая от Кости Нечистоты, нельзя было перетруждать ум: чем больше думаешь, тем сильнее волнуешься.

Но что ему еще оставалось делать? Разве мог Чан Гэн все бросить и позволить Гу Юню погибнуть среди рек и гор?

Примечания:

1. 天荒地老 - tiān huāng dì lǎo - [до тех пор, пока не] опустеет небо и [не] состарится земля (обр. в знач.: на веки вечные, во веки веков; вечно)

2. 一百天 - yībǎitiān - сотый день [со дня смерти] (конец большого траура)

伤筋动骨 - shāng jīn dòng gǔ - в значении "ломать привычные стереотипы и шаблоны".

3. 长江 - chángjiāng - Великая река, река Янцзы. На правобережье реки находится Цзяннань.

4. Отсылка к гороскопу из 8 знаков - это гороскоп по дню рождения (生辰八字

shēngchén bāzì)

Но тут еще используется - 命硬 - mìng yìng

Это такое суеверие, которое зародилось когда люди начали слепо верить в этот гороскоп из 8 знаков. Суеверия касались смертей родственников или супругов.

В древние времена люди говорили, что нельзя слепо верить этому гороскопу, иначе быть беде.

Например: она родилась под несчастливой звездой (согласно этому гороскопу) и убила своего мужа.

Впервые об этой звезде упоминалось в 16 главе.

5. 红鸾星 - hóngluánxìng - Красная огненная птица - Феникс (счастливая звезда, дух брака)

烂桃花 - Гнилые персиковые цветы - это поклонники, ухажёры (которые не устраивают)

6. 马革裹尸 - mǎgéguǒshī - тело было погребено в шкуре коня (обр. в знач.: с честью пасть на поле брани)

7. Янгуань - это южный перевал в южной части шелкового пути.

Еще Янгуань это название прощальной песни 阳关三叠 Yángguān sān dié "Солнечный перевал".

Слова песни составил поэт династии Тан (618—907 гг.) Ван Вэй (701-761 или 698-759 г., поэт, живописец, каллиграф, музыкант). Песня о старом друге, который без причины отправился на запад.

На запад еще можно перевести в значении - на закат.

***

Утренний дождь смыл пыль в Вэйчене. Дома омыты, листья ивы свежи и зелены...

Пожалуйста, осуши еще один кубок, потому что когда ты пойдешь западнее

Янгуаньских ворот, там с тобою уже не будет друзей...

Перевод: общество цитры цинь «Дракон и Феникс»

8. Стихотворение называется 《己亥岁二首》(1) - точнее - это общее название для двух стихотворений. Авто: Цао Сун (кит. трад. 曹嵩, ? — 193), взрослое имя Цзюйгао (кит. трад. 巨高) — ханьский государственный деятель, отец Цао Цао.

***

Говорят, что когда началась война, даже боги опечалились, наблюдая, как год за годом с двух берегов велись непрестанные войны.

Кто говорил, что воды Янцзы всегда спокойны и безмятежны? Ибо сейчас воды ее окрасились в алый и потоки ее устремились на восток.

9. Стихотворение, строчку из которого вплел Гу Юнь называется "芙蓉楼送辛渐二首" - два связанный по сюжету стихотворения. Автор: 王昌齡 - wáng chānglíng - Ван Чанлин (698?-756, китайский поэт). Поэт, один из наиболее известных представителей «пограничной поэзии» (бяньсай ши-пай), возникшей в связи с активной завоевательной политикой Китая при дин. Тан.

Два стиха о том, как в Лотосовой башне прощаемся с Синь Цзянем.

Перевод с сайта highpoetry.clan.su - пост автора tengu71.

10. 狗头军师 - gǒutóu jūnshī - стратег с собачьей головой (обр. в знач.: горе-советчик)

11. 辙乱旗靡 - zhé luàn qí mǐ - следы колёс спутаны, флаги поникли (обр. в знач.: потерпеть поражение, быть разгромленным)

12. 打家劫舍 - dǎjiājiéshè - разорять семьи и грабить хижины (обр. в знач.: совершать массовые грабежи)

13. 火龙 - huǒlóng - миф. огненный дракон (также название гигантской сверкающей птицы)

14. 军机处 - jūnjīchù - Военный совет (высший государственный военный орган, состоял непосредственно при императоре)

15. 三更 - sāngēng - третья ночная стража (с 11:00 вечера до 1:00 ночи)

16. В древнем Китае серебро очень высоко ценилось. До начала 20 века из серебра не чеканили монеты, его использовали в виде слитков, которые назывались лян – это была основная денежная единица Китая (1 лян – примерно 31,25 грамма), лян равнялся 1200 медным монетам (с квадратным отверстием).

17. 拖后腿 - tuō hòutuǐ - тянуть (удерживать) за заднюю ногу (обр. в знач.: тормозить, мешать, чинить препятствия, всячески препятствовать, совать палки в колёса)

18. 赤膊上阵 - chìbó shàngzhèn - идти в бой обнажённым до пояса (обр. в знач.: пойти в открытую атаку, очертя голову лезть в бой)

19. 春风化雨 - chūnfēng huàyǔ - весенний ветер рождает дождь (обр. в знач.: сеять семена просвещения; благотворное влияние воспитания)

Глава 69 - Прошлое

Долгое время Чэнь Цинсюй хранила молчание и только переминалась с ноги на ногу. Наконец она глубоко вздохнула и спросила:

— Маршал... А вы когда-нибудь слышали о Кости Нечистоты?

____

Повстанцы и группы, терроризировавшие центральную равнину, ужасно досаждали генералу Цай Биню. В конце концов, он был уже не молод. Гарнизон центральной равнины мог производить впечатление величественного и грозного, но за глаза их называли «армией стариков». Их лагерь располагался вдали от поселений и лавок купцов. Иногда подчиненные генерала подавляли возникавшие в провинции беспорядки, но их привлекали только тогда, когда на границе требовалось подкрепление.

В данный момент основные силы Цай Биня были рассредоточены на севере и западе страны. У генерала не осталось ни одного Черного Орла. Поскольку человеком он был осторожным, то боялся самостоятельно предпринимать что-то рисковое и страдал от утомительных нападений повстанцев.

Гу Юню понадобилось почти пять дней, чтобы самому разобраться, откуда брались эти группы, изучить их манеру ведения боя, а также исследовать местность. Затем он послал людей с весточкой для генерала Цая, чтобы они могли как двумя палочками схватить эту горячую булочку.

Эти повстанцы не знали, что командующий нового войска прибыл из столицы, но заметили, что одеты и оснащены они гораздо лучше, чем люди Цай Биня — у них в распоряжении была даже тяжелая броня и огнестрельное оружие, хоть они им не пользовались. Обычно в бой посылали только легкую кавалерию. Повстанцев они преследовали крайне неохотно — пройдя два ли [1] тут же возвращались обратно. Складывалось впечатление, что войско это пусть и страшно с виду, но особой угрозы не представляет. Когда бандиты уже почти окружили их, Цай Бинь неожиданно вступил в бой. Теперь генерал резко сменил тактику и вместо того, чтобы сосредоточиться на обороне, начал преследовать врага. На повстанцев обрушилась вся мощь гарнизона центральной равнины. Они сами попали в засаду.

Впрочем, сейчас гарнизон Цай Биня был довольно малочислен. Схлестнись повстанцы и генерал в бою, то непонятно еще, кто бы вышел победителем. Но повстанцы не привыкли действовать честными методами и слишком долго придерживались стратегии «ты нападаешь, я убегаю», поэтому не захотели воспользоваться собранными силами и ресурсами, чтобы дать бой врагу, а предпочли по привычке отступить, спрятавшись от Цай Биня. Так они легко угодили прямо в ловушку Гу Юня, который только того и ждал.

Оружие, установленное на тяжелой броне, по приказу маршала направили прямо на повстанцев. Когда главарь группы увидел, что благородные молодые господа опять решили его попугать, немедленно приказал своим людям атаковать противника. Им сразу удалось нарушить строй тяжелой брони, а легкая кавалерия почти сразу позорно отступила. Вскоре повстанцы обнаружили, что на самом деле орудия противника не заряжены ничем, кроме бумажных снарядов. Раззадоренные легкой победой повстанцы совсем расхрабрились и стремительно бросились в атаку.

Как только все они собрались в одном месте, орудия тяжелой артиллерии с бумажными "снарядами" внезапно загудели. Им удалось застать неприятеля врасплох: в рядах противника царила полная неразбериха. Отступить повстанцы не могли, так как с одной стороны их окружила легкая кавалерия Гу Юня, а с другой — люди генерала Цая. По повстанцам непрерывно вели огонь, не давая сбежать.

Их ряды дрогнули, а легендарного главаря Холуна взяли живьем. Тот был до того уродлив, что смотреть было больно. Развлекаться с главарём Гу Юнь поручил Шэнь И.

— Выясни, кто его сообщники, где они сейчас, где их старое логово, и есть ли у них чем поживиться...

Шэнь И подавился и закашлялся:

— Великий маршал вконец обнищал!

Гу Юнь махнул рукой и добавил:

— И, да, избей его... Можешь пытать нашего пленника, пока не получишь признание, а я пойду поболтаю о былых деньках со стариной Цаем.

Гу Юнь уже собирался уходить, когда заметил в руках у стражника короткий меч необычной формы. Лезвие было длиннее, чем у обычного кинжала, а острие слегка загибалось, создавая изящную дугу. Совсем не похоже на короткие мечи центральной равнины. Форма показалась Гу Юню знакомой. Он подошел, чтобы рассмотреть поближе.

— Маршал, оружие нашли у главаря повстанцев при обыске.

Гу Юнь взял меч в руки и пальцами провел по кромке. Бегло изучив его, он прищурился и прошептал:

— А у варваров случайно не такие мечи?

— Да, это короткий изогнутый клинок восемнадцати племен, — ответила ему подошедшая Чэнь Цинсюй. — Аньдинхоу, неужели одна из пластин корсета отошла?

— Все в порядке. Прошу прощения у барышни Чэнь, побеспокоил средь ночи в третью стражу. — Гу Юнь покачал головой и сжал руку на рукояти меча. — Хм, а рукоять слишком короткая. Разве это удобно в бою?

— В самый раз. Оружие ковали для женской руки, смотрите, — Чэнь Цинсюй взяла изогнутый короткий меч в руку и показала ему. — Народу восемнадцати варварских племен приходится питаться ветром и пить росу [2] и сражаться за пропитание со степными хищниками. Видите изгибы на рукояти? Так гораздо проще удержать меч, если в бою столкнулся с могучим зверем. Судя по тому, что меч выкован из высококачественной стали, хозяйка его знатного происхождения. Кроме того, делали его на заказ. У этой женщины, как у меня, были маленькие руки. Аньдинхоу, взгляните сюда.

Она повернула рукоять так, что стал хорошо виден нарисованный снизу сложный узор — пламя, окруженное сонмом цветов и виноградных лоз.

— Я уже видела подобный узор из цветов и виноградных лоз в заброшенных поселениях восемнадцати племен, — сказала Чэнь Цинсюй. — Рабы-хани [3] утверждали, что это символ богини восемнадцати племен.

— Я знаю, — с помрачневшим лицом ответил ей Гу Юнь. — Мне так же известно, что значит символ посередине.

Никто не заметил, когда к ним присоединился Шэнь И. Внимательно рассмотрев узор, он оторопел и выпалил, тяжело дыша:

— Сердце земли?

Чэнь Цинсюй не поняла его слов и переспросила:

— Что?

Шэнь И сказал:

— Ху Гээр... Сю Нян, разве... Но разве она не умерла много лет назад? Откуда тогда...

Гу Юнь жестом подозвал Шэнь И, взял с собой короткий меч, и вдвоем они отправились туда, где держали в заключении Холуна. Всех охранявших пленника солдат маршал отпустил.

Гу Юнь держал в руках меч, лицо его оставалось совершенно бесстрастным. Это изогнутое орудие убийства было древним, но не утратило свою остроту. Чувствовалось в нем что-то сверхъестественное — казалось, что стоит мечу вонзиться в тело человека, как будет мгновенно разрублено на кусочки.

Когда лезвие меча уткнулось в подбородок Холуна, Гу Юнь сказал:

— Мне доложили, что ты ни в чем не сознался. Не желаешь говорить, где ваше старое логово, где армия повстанцев, а также отказываешься называть имена людей, приказавших тебе напасть на солдат генерала Цая.

Холун ответил:

— Ха, белолицый мальчишка!

Его шуточка подняла Гу Юню настроение, и он улыбнулся. Ведь назвать взрослого мужчину «белолицым мальчишкой» [4] было все равно что обозвать женщину «лисицей-оборотнем» [5] — лишний раз подчеркнуть до чего же этот человек хорош собой.

Гу Юнь повернулся к Шэнь И и, растягивая слова, произнес:

— Делай с ним что хочешь. В тяжелое для страны время этот человек поддерживал тайные связи с иностранцами и варварскими племенами. Варвары не успели вторгнуться в наши земли, а ты уже бросился лизать им ноги... Не буду терять время и лично допрашивать тебя. Лучше объявлю завтра всем, что за твои злодеяния тебе грозит публичная казнь "тысячью надрезов" [6].

Поначалу Холуна озадачили его речи, но каждое новое слово еще сильнее пугало его. Гу Юнь явно не шутил. С презрительной гримасой на лице маршал уже собирался уходить, когда Холун не выдержал и окликнул его:

— Хватит на меня клеветать, собачий сын! Всем моим братьям известно, что я человек честный, подпираю небо головой, а ногами стою на земле [7]. Как смеешь ты бросать тень на мою репутацию, тем более, нести такой бред...

— Говоришь, это клевета? — Гу Юнь продемонстрировал Холуну женский короткий меч восемнадцати племен. — На центральной равнине эту игрушку называют "Волчий клык". Лезвия варварских клинков часто имеют форму полумесяца. Скажешь, она не твоя?

Холун был ошарашен его словами.

— Ножны и дол на клинке — явно ручной работы. Кроме того, рукоять изготовлена из отличной кожи, и символ вырезан настоящим мастером. Обычные варвары не могут позволить себе столь прекрасное оружие. Настоящий владелец этого клинка не только богат, но и принадлежит к знатному роду.

Гу Юнь вскинул подбородок и посмотрел на Холуна.

— Слышь, урод, может, твои братья и в курсе, что ты с этим мечом не расстаешься ни днем, ни ночью, но поди никто из них не знает, откуда он у тебя взялся, а? Ух, что за тупые деревенщины...

— Постой! Под... Подожди! — закричал Холун. — Это не... Это не мое, оружие принадлежало моему врагу, а не...

Гу Юнь громко засмеялся.

— Надо же. Я, конечно, видел, чтобы люди хранили вещи в память о своих возлюбленных, но впервые слышу о том, что кто-то решил таким образом почтить своего недруга. Что это за ненависть у тебя такая лютая к врагу, что ты до сих пор по нему трогательно тоскуешь? А ну-ка поделись.

— Эта проклятая женщина отравила больше сотни моих братьев, чтобы потом по одному их перерезать и устроить пожар. Всё на горе, даже птицы, обратилось в прах. Я единственный, кому удалось спастись, а эти жуткие шрамы напоминают мне о тех событиях. И я, мать твою, понятия не имел, откуда она взялась и что она была из южных варваров. Единственная причина, по которой я до сих пор ношу при себе этот меч — он свидетельство пережитого чудовищного унижения! — в ярости закричал Холун. — Собачий сын, можешь сочинять обо мне любые небылицы, но если ты повесишь на меня эту историю, то даже если после смерти я стану демоном, то все равно уничтожу тебя!

С губ Шэнь И сорвался тихий смешок.

— А хватку ты не растерял. Хочешь сказать, что какая-то варварка вдруг внедрилась в разбойничье логово, чтобы ни с того ни с сего заживо сжечь там всех вместе с горой? Как оригинально... Маршал, скажи, театральные труппы, что ты приглашал в свое поместье, когда-нибудь показывали столь захватывающие постановки?

Гу Юнь вздохнул:

— Я и мяса-то не могу себе позволить, приходится каждый день есть жидкую кашу, о каких театральных труппах ты говоришь...

Холун удивленно на него вытаращился:

— Маршал... Какой маршал?

В мгновение ока Гу Юнь со злобной ухмылкой прижал клинок к его горлу. Холун наконец догадался, кто перед ним, и от испуга начал заикаться:

— Так ты... ты... Гу... Гу.

— Не спеши так смело объявлять о родстве. Кого ты там назвал своей тетей [8]? — перебил его Шэнь И. — Лучше расскажи, как ты сговорился с варварами и преследовал людей Цай Биня.

Лицо Холуна покраснело.

— Я же говорил, что мы с ней враги! Твою мать, да если в моих словах была хоть капля лжи, пусть в меня ударит молния! Эта женщина поначалу путешествовала с небольшим караваном. Вроде уехала от родни и заплатила кому-то, чтобы ее подвезли. По дороге мы остановили и ограбили тот караван. Поскольку она была довольно привлекательной, мы взяли ее в плен и забрали с собой в логово на горы. Она была с младенцем на руках — ему еще и месяца не исполнилось, — и к тому же беременна...

Хотя его слова встревожили Шэнь И, он постарался не подавать виду и спокойно спросил разбойника:

— Когда это произошло?

Холун ответил:

— Девятнадцать... Двадцать лет назад.

В слабом свете факелов Гу Юнь и Шэнь И переглянулись. В тот год богиня варваров сбежала из дворца. Значит, тем младенцем мог быть Чан Гэн, но что тогда насчет плода в чреве Сю Нян?

Шэнь И спросил:

— А что потом?

Холун откинулся назад и хрипло ответил:

— Большинство пойманных нами пленников пытались покончить с собой. Но эта девка отличалась от прочих. Красивая, конечно, но явно повредилась умом. Молчала, когда к ней обращалась, не плакала, когда ее били, не сопротивлялась, что бы с ней не делали. Через пару месяцев она раньше срока родила ребенка.

Гу Юнь крепче сжал руку на рукояти короткого меча... От этих слов его почему-то пробрала дрожь. Сколько он себя помнил, интуиция еще ни разу его не подводила. Внутри у него от напряжения будто натянулась тетива.

— Все говорили, что недавно родившая женщина нечиста, поэтому никто за ней не ухаживал и еще долго не смел и пальцем к ней прикоснуться. Чтобы она не сбежала, мы цепью приковали ее за ногу. Каждый день оставляли ей еду. В итоге она так и не померла...

Холун продолжил:

— Спустя некоторое время один из моих молодых пустоголовых братьев истосковался по женской красоте и тайком пришел увидеться с ней. По возвращению он с ужасом поведал мне, что при ней остался только один младенец, а второй куда-то исчез.

Шэнь И выпалил, едва не забыв, что ведет допрос:

— Кто из них исчез?

— Да откуда мне, мать твою, знать. Оба были костлявые и полудохлые, размером с мышь. — Как и следовало ожидать, Холун сразу насторожился: — А чего это вы о них спрашиваете?

Шэнь И промолчал. С силой ударив его кнутом, он холодно произнес:

— Если ты ни на один вопрос толком ответить не можешь, то чего тогда мелешь? Мне неинтересно, что один варварский выблядок пропал. Я всего лишь хочу, чтобы ты мне честно во всем сознался. Чего ты ждешь? Долго ещё пустословить будешь?

Холун не разозлился, но заметно напрягся:

— ... Да уж неудивительно, что один из них помер... Жизни варварских ублюдков совсем ничего не стоят. Но моего брата поразило другое — нигде было не видать трупа младенца. Ту женщину заперли в комнате, не позволяли выходить. Она точно не могла предать тело земле или выкинуть наружу, но и в комнате его нигде не было. А дитя... буквально растворилось в воздухе. Несколько моих братьев, ночью охранявших лагерь, утверждали, что видели свет в ее комнате. Поначалу они подумали, что женщина в тайне готовит себе еду на костре, но вскоре заметили, что целыми днями вокруг ее дома кружили стаи ворон.

Чувствуя, как волосы встают дыбом, Шэнь И невольно оглянулся на Гу Юня.

У Холуна дергалось обожженное веко, пока он рассказывал.

— Эта жуткая история перепугала всех в лагере. Многие решили, что она ненормальная и несет зло, и поскорее захотели избавиться от нее. Но коварная женщина сумела соблазнить нескольких моих братьев и до того вскружила им головы, что эти сластолюбцы захотели, чтобы она осталась с нами. Это вылилось в долгие и безрезультатные споры. Наш главарь, заметив, что пленница послушна, трудолюбива и хороша в постели, решил оставить ее в лагере и несколько лет заботился о ее полудохлом выблядке... Та женщина оказалась настоящим чудовищем... — Холун вздохнул. — Не совру, если скажу, что, когда никто из нас не навещал ее по ночам. Она придумывала все новые способы истязать своего щенка. Его крики и вой доносились аж до соседней горы. Несколько раз мои братья не выдерживали и просили ее прекратить зверства. Она послушно кивала, а потом возвращалась в свою комнату и продолжала над ним измываться.

Гу Юнь резко вскочил на ноги.

Сердце Шэнь И пропустило удар. Гу Юнь стиснул пальцы на рукояти короткого меча, отчего на тыльной стороне ладони вздулись вены.

К счастью, погруженный в свои воспоминания Холун ничего не заметил и продолжил бормотать:

— Есть такая старая поговорка: даже свирепый тигр не съест своих тигрят [9]. Разумеется, мы сами тогда зверствовали и творили зло, не боясь расплаты, но прежде никто из нас не встречал настолько жестокой женщины... Кто знает, что за заклинание она использовала, чтобы одурманить нашего главаря. Бедняга настаивал на том, что злодейка должна жить с нами в горах, что мы не можем оставить ее одну. От ее красоты он настолько сдурел, что поплатился за это жизнью!

Гу Юнь сухо спросил:

— Как это произошло?

— Яд. Все женщины варваров ядовиты. Она много лет прожила в нашем лагере в горах, выжидая и ничем не выдавая себя. Наконец мои братья расслабились и с легкостью угодили в ее ловушку. Она убила всех — женщин, рабов, таких же как она захваченных пленников. Совсем никого не пощадила. После чего устроила пожар и спалила гору дотла.

Холун разразился громкими проклятиями, видно было, что ему больно вспоминать о произошедшем.

На этот раз никто его не перебивал. Гу Юнь, похоже, больше не мог держать себя в руках — его лицо приняло совершенно жуткое выражение.

— В тот день у меня прихватило живот, и я побоялся пить много воды и вина. И все равно еле выбрался из бушующего пожара и спасся. Этот меч... Этот меч я вытащил из груди моего старшего брата, нашего главаря. Если я когда-нибудь снова ее увижу, то порублю на кусочки!

Гу Юнь прошептал:

— Она убила маленького ребенка и выжгла склоны гор.

— Она посадила своего щенка в корзину, — сказал Холун, — и закинула ее за спину. Щенок всегда выглядел мягкотелым и полудохлым. Лежал себе в бамбуковой корзине и только пялился. Разглядывал мертвые тела вокруг и даже не заплакал. Спустя столько лет не удивлюсь, что если щенок не помер от ее руки, то точно вырос кровожадным чудовищем.

Гу Юнь отвернулся и пошел прочь.

Шэнь И побежал за ним, крича вслед:

— Маршал, маршал!

— Этого человека нельзя оставлять в живых, — понизив голос, сказал Гу Юнь и продолжил быстрым шагом идти вперед. — Старина Цай уже прибыл. Пока генерал не разобрался в ситуации, убедись, что этот ублюдок навечно закроет свой рот, но действуй аккуратно.

Гу Юнь споткнулся, словно что-то вспомнил, лицо его потемнело.

— Точно, как же я мог забыть о Цзялае Инхо. Тогда в Яньхуэй они с Сю Нян тайно поддерживали связь. Этот варвар, наверное, тоже в курсе.

Шэнь И испугано произнес:

— Маршал...

— Он никогда мне не рассказывал, — плечи Гу Юня вдруг резко опустились, но стальной корсет мешал спине согнуться, и она осталась неестественно прямой. — Он никогда не рассказывал, ни словом не обмолвился... Я, конечно, догадывался, что варварка хотела отомстить за свою страну и вряд ли была добра к нему, но все же их связывало кровное родство...

— Ты не мог знать о том, что творила эта чокнутая Ху Гээр. Двадцать лет назад ты был сопливым мальчишкой. Цзыси, ты ничего не мог тут поделать!

— В тот день, когда мы спасли его в заснеженном лесу, он вовсе не был наивным маленьким мальчиком, тайком сбежавшим из дома, чтобы поиграть, — прошептал Гу Юнь. — А явно больше не мог сносить ее издевательства и решил...

Как «благородно» было с их стороны вернуть его домой.

Долгое время Шэнь И не находил слов. Наконец он прошептал:

— Что если... Чисто гипотетически... Что если выжил не сын второй супруги Императора, а...

Шэнь И вдруг отчетливо вспомнил, как много лет назад маленький Чан Гэн стоял перед ним и спокойно убеждал его, что никакой он не принц, а палец на ноге сломала ему Сю Нян.

Гу Юнь посмотрел на Шэнь И и спросил:

— На что это ты намекаешь?

— Неважно, кем была его мать. Ведьма из восемнадцати племен и ее сестра были очень похожи. Вопрос в том... чьего ребенка носила Ху Гээр?

Шэнь И нервно облизал сухие губы.

Младшая сестра супруги императора тоже жила тогда во дворце и должна была выйти за отпрыска королевской крови. Стал бы император Юань Хэ покушаться на сокровище, которое должен был оберегать?

Если Император действительно оказался таким бесстыдником, то все бы вздохнули с облегчением, а что если... ребенок не от него?

Если отцом Чан Гэна был не их правитель, то в первую очередь под подозрение попадал тот, кто помогал сестрам организовать побег. Этот человек с недобрыми намерениями явно был вхож во дворец, раз сумел найти способ помочь ведьмам восемнадцати племен сбежать, а потом долгие годы пользовался созданной ими во дворце шпионской сетью...

Под эти условия легко подходил настоятель Ляо Чи и его отряд коварных дунъинских шпионов.

Шэнь И похолодел.

— Маршал, это...

Глаза Гу Юня напоминала два острых лезвия, Шэнь И побоялся открывать рот.

— Сначала перевари услышанное. — Гу Юнь опустил голову и двумя руками сжал меч. — Что касается северных варваров, то рано или поздно я зачищу концы. Больше никогда не упоминай об этой истории.

Шэнь И ответил:

— ... Хорошо.

Выражение лица Гу Юня было очень мрачным. Из-за стального корсета, поддерживающего идеальную осанку, вид у него был еще более зловещий. Гу Юнь в одиночку отправился за Чэнь Цинсюй.

— Госпожа Чэнь, можно вас на пару слов?

Чэнь Цинсюй не знала, что стряслось, но последовала за ним.

— Госпожа Чэнь весьма сведуща в медицинском искусстве, кроме того, большую часть года провела в варварских краях. Хочу кое-что у вас спросить.

Чэнь Цинсюй поспешила глубоко поклониться:

— Ох, вы мне льстите.

Гу Юнь рассеянно подал ей руку и спросил:

— Есть ли у варваров какой-нибудь ритуал, где... использовались бы младенцы?

Чэнь Цинсюй вздрогнула.

Гу Юнь сразу же заметил ее потрясенное выражение лица и спросил:

— Что такое?

Долгое время Чэнь Цинсюй хранила молчание и только переминалась с ноги на ногу. Наконец она сделала глубокий вдох и спросила:

— Маршал... А вы когда-нибудь слышали о Кости Нечистоты?

Примечания:

1. Два ли = один километр

2. 餐风饮露 - cānfēngyǐnlù - питаться ветром и пить росу (обр. о бедной или бродячей жизни)

3. Хань - это национальность, народность. Ранее существовала династия Западная Хань, или Восточная Хань.

Например в одну из династий монголы называли народность "хань" - инородцы (кидани, чжурчжэни, корейцы и др.)

4. Ругательство можно перевести как:

1) молодой любовник

2) красавчик, хорошенький, женственный, смазливый

3) жиголо, альфонс, фаворит, содержанец.

Буквально это: мальчик с белым лицом.

Белое лицо - это также актерская маска - грим отрицательных персонажей.

5. "Лисица-оборотень" - это означает - искусительница, обольстительница

6. 凌迟 - Ling Chi - "Линчи" или "казнь тысячью надрезов". Одна из самых мучительных казней во все времена. Преступника в буквальном смысле слова расчленяли заживо отрезая от него по кусочкам.

7. 顶天立地 - dǐng tiān lì dì - головой подпирать небо, ногами стоять на земле (обр. в знач.: великий и могучий, гигантский, могущественный, гигант, исполин; сильный, крепкий)

8. Начертание фамилии Гу - 顾 - gù

А тут используется другое начертание, но другой тон речи, практически созвучный, отчего получается столь своеобразная шутка - 姑 - gū - что означает "тётка", "тётушка".

9. 虎毒不食子 - hǔ dú bù shí zǐ - даже свирепый тигр не съест тигрят, обр. люди редко жестоко обращаются с близкими

Глава 70 - Злое божество

Этот человек способен принести мир на наши земли, но детство его выдалось крайне тяжелым. С ранних лет он отличался добротой, но с возрастом может сильно измениться. Кроме того, всегда существует скрытая угроза из-за Кости Нечистоты. Прошу вас всех проявить бдительность.

____

Гу Юнь нахмурился и ненадолго задумался перед ответом:

— Звучит знакомо. Я уже где-то слышал это имя... Вроде это какой-то северный бог?

— Он — главный среди четырех великих злых божеств, почитаемых восемнадцатью племенами, — сказала Чэнь Цинсюй. — По легенде у него четыре ноги, четыре руки, две головы и два сердца. Этот бог способен насылать разрушительные ветра и великий голод. Уэргу [1] крайне жаден. Когда он вознесся, то небеса и земля содрогнулись, ибо он поглотил всех живых существ. Это одно из самых жутких божеств северных варваров.

Гу Юнь ответил «о», как будто не до конца понял ее слова.

— Пусть я и внедрилась в племя варваров и прожила с ними более полугода, но что касается колдовских ритуалов восемнадцати племен, боюсь, что мои знания весьма скудны. Эти обычаи известны им с древности, и ограниченный разум иноземцев вроде нас с вами не может до конца их постичь.

Чэнь Цинсюй продолжила:

— У варваров существует множество колдовских обрядов и ядов, связанных с их причудливыми верованиями в злых божеств. Кость Нечистоты относится к самому жестокому из них по имени Уэргу. — Чэнь Цинсюй ненадолго замолчала. — «Четыре ноги, четыре руки, две головы и два сердца». Аньдинхоу, как по вашему мнению он выглядит?

Гу Юнь с сомнением в голосе ответил:

— Как два разных человека, слившихся воедино.

— Верно. Как только Уэргу появился на свет, то сразу же поглотил своего брата и с тех пор обрел вдвое большую божественную силу. Это древний ритуал восемнадцати племен: два кровных брата сразу после рождения сливаются воедино и превращаются в... чудовище, обладающее силой злого божества, так же известной как Кость Нечистоты.

Выслушав ее, Гу Юнь помолчал и осторожно прижал руку к боку. Несмотря на поддержку стального корсета он каким-то образом все равно чувствовал колющую боль под ребрами.

— Аньдинхоу, ваша рана... — забеспокоилась Чэнь Цинсюй.

— Все в порядке, — отмахнулся Гу Юнь, облизал губы и, немного успокоившись, сказал: — Барышня Чэнь, только я не совсем понял, что представляет собой это «слияние».

Чэнь Цинсюй замешкалась.

— Не бойтесь, — сказал Гу Юнь. — Можете все честно мне рассказать.

— Всё это лишь болтовня, что я слышала в пути, боюсь, что мои сведения могут быть не совсем точны, — пробормотала Чэнь Цинсюй. — Для ритуала необходимо поместить двух малышей возраста до года в особое запечатанное темное место, куда не проникает даже луч света, и не давать им ни воды, ни пищи... Пока один из них не умрет от удушья. После чего берется труп младенца и с помощью тайной техники преображается.

Поначалу Гу Юнь подумал, что эффект от лекарства начал проходить и слух его подвел. Дрожащим голосом он переспросил:

— ...Что?

— Я говорила про "слияние", — Чэнь Цинсюй сделала акцент на этом слове. — Колдуньи варят особое снадобье, чтобы потом по кусочкам скормить мертвого младенца выжившему...

Севшим голосом Гу Юнь спросил у нее:

— Как может ребенок пережить такую трапезу?

— Маршал недооценивает тысячелетнюю мудрость восемнадцати племен, — сказала Чэнь Цинсюй. — Хотя многие знания утеряны, но сохранились подробные описания того, как колдуны поднимали людей из мертвых. Не говоря уж о слиянии двух живых существ... Они полагают, что если человека... Или точнее, Кость Нечистоты развивать подобным образом, то с раннего детства ребенок будет отличаться невероятной силой и острым умом, потому что «он» не один в своем теле и, обладая «четырьмя ногами и двумя головами», способен призывать силу злых божеств.

— Прошу простить мое... невежество, — после недолгих колебаний сказал Гу Юнь. — Но, барышня Чэнь, все это звучит как небылицы, распространенные среди дикарей.

— С учетом знаний, доставшихся нам от предков, и в рамках существующей картины мира, Аньдинхоу может рассматривать Кость Нечистоты как некий яд, который вредит психике, — сказала Чэнь Цинсюй. — Зачастую безумцы гораздо сильнее обычных людей и мыслят совсем не так, как мы. Если они не утрачивают полностью чувство реальности, то отличаются незаурядным умом.

Гу Юнь ответил:

— ... В мире всё ещё есть вещи, которые невозможно понять, опираясь на то, что известно нам с рождения.

— Честно говоря, маршал, когда я внедрилась в восемнадцать племен, то моей целью было не только изучить их колдовские ритуалы или быть вашими ушами и глазами, но и выяснить происхождение Кости Нечистоты, — сказала Чэнь Цинсюй. — Но даже варварам не так много о ней известно. Существует легенда об одном древнем варварском полководце по имени Уэргу. Этот мужчина отличался особой жестокостью и кровожадностью, не знал поражений на поле боя и в одиночку заложил основы единого государства, которое впоследствие разделилось на известные нам восемнадцать племён. Он дожил до тридцати двух лет и так и не женился, поскольку был ни жив, ни мертв, не являлся ни мужчиной, ни женщиной.

У Гу Юня мурашки по телу пошли от ее слов.

Чэнь Цинсюй продолжила:

— Когда я изучила записи об обстоятельствах его появления на свет и смерти, то узнала, что мать родила на свет двойню — мальчика и девочку, но об его сестре нигде больше не упоминалось. В том числе об ее смерти... Этому могут быть два объяснения: после того, как клан его был уничтожен, девочка пропала или же...

Мальчика и девочку превратили в одно живое существо, чтобы получить Кость Нечистоты. С тех пор мужское и женское уживались в одном теле. Именно это подразумевалось под «был ни жив, ни мертв, не являлся ни мужчиной, ни женщиной».

Гу Юнь с силой сжал руки на ребрах и Чэнь Цинсюй встревоженно спросила:

— Маршал, стальная пластина в корсете отошла?

Гу Юнь отклонился назад и сделал глубокий вдох, затем прошептал:

— Как кто-то может пойти на такое?

Чэнь Цинсюй поддержала его и помогла сесть.

— Этот жестокий способ применяли только тогда, когда страна пала, и народ оказывался на грани истребления. Чтобы почтить злое божество, племя приносило кровавую жертву в надежде на возмездие. Появление на свет людей вроде Уэргу, всегда вело к кровопролитию.

Гу Юнь сказал:

— Вы недавно говорили о том, что этот яд негативно влияет на психику человека. Нельзя ли рассказать об этом поподробнее?

Чэнь Цинсюй ответила:

— Люди с Костью Нечистоты сходят с ума. Все начинается с жутких кошмаров. Со временем человек становится слишком эмоционален и мнителен. Если не он не будет сдерживать свои чувства, то постепенно будут развиваться галлюцинации. И наконец...

— Поэтому... — голос Гу Юня заметно дрожал. Для того чтобы продолжить, ему пришлось прочистить горло. — Поэтому вы и прописали ему успокоительное...

Разумеется, она прекрасно понимала, о ком говорил Гу Юнь. Она только и могла, что молча с ним согласиться, ничего не сказав в ответ.

Прикрыв глаза, Гу Юнь вспомнил вдруг, как Чан Гэн не раз рассеянно говорил, что если сердце человека слишком пламенное, это может привести к беспокойному сну — и тому подобное. Вот только Гу Юнь никогда особо не воспринимал его слова всерьез. Думал, что этот ребенок так долго изучает медицину с семьей Чэнь, что немного помешался на теме здоровья и сам превратился в старика, которого не волнует ничего кроме болячек. Но как выяснилось... Чан Гэн испытывал невероятные страдания.

Гу Юнь спросил:

— А на какой стадии болезни Чан Гэн?

Чэнь Цинсюй все еще хранила молчание.

Тогда Гу Юнь сказал ей:

— Можете мне рассказать. Я приму правду, какой бы она не была. И если проживу ещё хоть немного, то неважно выпадет ли он в неистовство или потеряет рассудок, я все равно до последнего буду о нем заботиться.

— Его Высочество... — сказала Чэнь Цинсюй. — Его Высочество обладает невероятной силой воли, а на душе у него царит покой. Долгие годы Кость Нечистоты в его теле никак не проявлялась. Он знает о проблеме, поэтому куда более строг к себе, чем обычные люди. Разве что недавно... Мне пришлось поставить иглы, чтобы сдержать её. Аньдинхоу не о чем беспокоиться.

Хотя она говорила довольно уклончиво, Гу Юнь легко сделал выводы. Всегда всё было отлично, Кость Нечистоты никак не проявляла себя — до недавнего времени.

«Это все из-за меня», — растерянно подумал он и встал на ноги с грацией поднятого из мертвых трупа. Гу Юнь пошатнулся, словно от удара ножа.

Чэнь Цинсюй хотела подать ему руку, но он не взял ее; из-за жесткого металлического корсета маршал напоминал железную марионетку, у которой выгорел цзылюцзинь.

Чэнь Цинсюй замерла на месте. На строгом бледном лице отражалась буря эмоций. Ее взгляд невольно упал по направлению к столице. Отправленная ею деревянная птица должна была как раз прибыть на место, вот только... верное ли суждение она вынесла в своем письме?

Над столицей нависли мрачные тучи. Маленький силуэт деревянной птицы терялся среди тяжелых грозовых облаков, становясь едва различимым глазу.

Чжан Фэнхань выбрался из экипажа и сложил руки вместе, чтобы поблагодарить оставшегося внутри человека:

— Вашему Высочеству пришлось потратить свое время, чтобы подвезти этого дряхлого старика. Прошу прощения за беспокойство.

— Я целыми днями не выхожу из здания Военного совета, — приподняв шторку, с улыбкой ответил Чан Гэн. — Мне все равно нужно заехать в поместье Аньдинхоу, чтобы переодеться и постирать одежду. Да и нам ведь по пути. Так что господину Фэнханю не следует церемониться. Кстати, а разве институт Линшу не предоставил вам личный экипаж?

Чжан Фэнхань не обратил на его слова особого внимания.

— Все имеющиеся у нас экипажи теперь используются моими подчиненными для важных дел. А я не выезжаю дальше столицы. К тому же мне полезно размять старые косточки. Когда повсюду идут войны, а императорскому двору поступает множество прошений, лучше экономить там, где можем. Даже если мы не в силах предотвратить надвигающийся шторм, разве нельзя все равно попытаться немного облегчить ситуацию?

Чан Гэн засмеялся и ответил:

— Да, вы правы. Кое-чему мы все же научились.

— Я боюсь, вы мне льстите, — поспешил ответить ему Чжан Фэнхань и уже собирался удалиться, когда Чан Гэн окликнул его:

— Господин Фэнхань, пожалуйста, подождите, — с этими словами Чан Гэн достал смелое и дерзкое прошение Чжан Фэнханя о том, чтобы разрешить простому народу торговать цзылюцзинем, и двумя руками передал его автору. — Прошу прощения у господина Фэнханя за то, что не позволил передать прошение нашему правителю. Поскольку мы сейчас наедине, я бы хотел немного покритиковать вашу задумку. Прошу, не обижайтесь. Но свободный оборот цзылюцзиня всегда был больной темой для Императора. Со времен правления императора У-ди в стране не делалось никаких послаблений в этом вопросе. В глазах правителя цзылюцзинь — это как большая императорская печать, управляющая государством. Поставьте себя на его место. Будь вы Императором, разве позволили бы вырезать фальшивые печати из редиски и продавать такие поделки ради потехи?

Чжан Фэнхань прекрасно понимал, что бессмысленно отправлять подобное прошение: или его вернул бы ему Военный совет, или же оно дошло бы до Императора и вызвало его гнев. Однако господин Фэнхань держался с достоинством ученого мужа и жил по принципу «желаете ли вы это слышать или нет, я все равно озвучу то, что должно быть сказано». Кто же мог подумать, что Его Высочество Янь-ван лично обратится к нему из-за этого прошения, тем более столь почтительно?

Чжан Фэнхань забрал обратно свое письмо, покраснел и вздохнул:

— Ваше Высочество... Ох, Ваше Высочество совершенно правы. Похоже, я ненадолго впал в маразм. Столько беспокойства доставил Вашему Высочеству.

— Я знаю, что вы всем сердцем радеете за государство и народ. Вы — главная опора института Линшу. А в последние годы, когда обстановка в стране нестабильна, только на вас мы можем положиться в изготовлении брони и оружия, — махнул рукой Чан Гэн. — А если мы даже вас не в состоянии защитить, то о каком беспокойстве может идти речь?

Чжан Фэнхань растерялся, ведь Чан Гэн совершенно искренне за него переживал и разговаривал таким спокойным тоном. Он не знал, что ему ответить, и только повторял:

— Ох, стыдно-то как...

— С тех пор как мой друг детства, Гэ Чэнь, поступил в институт Линшу, он целыми днями только о господине Фэнхане мне и рассказывает, — подразнил его Чан Гэн. — Он настолько вами восхищается, что готов перенять даже привычку распивать чай Хоукуй [2] и есть маринованный редис. По-моему, ему остается только купить седой парик, чтобы во всем на вас походить.

Старое лицо Чжан Фэнханя стало пунцовым. Больше всего ему хотелось отвесить своему новому ученику Гэ Чэню затрещину за то, что тот делится с Янь-ваном столь незначительными подробностями его жизни.

— Мы с Гэ Чэнем вместе выросли в городе Яньхуэй. Когда мы были совсем детьми, туда вторглись варвары. У него никого из родных не осталось, поэтому много лет он следовал за мной... — Чан Гэн замолчал, немного смущенно глядя на Чжан Фэнханя. — Не буду ходить кругами. Давайте сразу перейдем к делу. Гэ Чэнь просил меня взять на себя смелость от его имени обратиться к вам с одной скромной просьбой. Он всегда искренне вами восхищался и желал бы признать господина Фэнханя как... ну, старшего родственника. Больше ему ничего не нужно, он всего лишь хочет иметь возможность позаботиться о вас в будущем. А что вы сами думаете на этот счет?

У Чжан Фэнханя участилось дыхание.

После того, как Гэ Чэнь вместе с Шэнь И вернулся в столицу, то поступил в институт Линшу. Юноша отличался трудолюбием, умом и талантом. Поскольку они с Чжан Фэнханем сошлись характерами, вскоре глава института принял его в качестве своего личного ученика.

Но он прекрасно знал себя — у него в рукавах был лишь ветер [3]. За всю свою жизнь Чжан Фэнхань не добился ни власти, ни влияния, и только с утра до вечера всех раздражал. Разве был от его покровительства какой-то толк? Разве мог он кого-то защитить? Он так и не завел ни детей, ни внуков и был стар и одинок. Разве было кому-то кроме его старых псов до него дело?

Увидев выражение его лица, Чан Гэн произнес:

— Ладно, я уже сказал ему, что господин Фэнхань превыше всего ценит тишину и покой, ему ни к чему такой шумный сын как Гэ Чэнь. Не переживайте, я сам его отчитаю за дерзость вместо вас. С детства Гэ Чэнь обладает крайне беззаботным нравом и не станет принимать отказ близко к сердцу.

Чжан Фэнхань поспешно возразил:

— Ваше Высочество, погодите! Ваше Высочество! Я... Это... Я... — старик запаниковал, язык его онемел, а лоб покрылся потом.

Чан Гэн вежливо промолчал. Выражение его лица ничем не напоминало издевательскую ухмылку — наоборот, это была открытая, искренняя и немного шкодливая улыбка, свойственная молодым людям.

Чжан Фэнхань редко видел, чтобы тот выходил из образа умудренного опытом и сведущего ученого мужа. Старик успокоился, рассмеялся и сказал:

— Вашему Высочеству не следует...

— Тогда я передам, что ему стоит вернуться домой и как следует всё обдумать. Господин Фэнхань, поступайте так, как считаете нужным, — непринужденно произнес Чан Гэн. — А сяо Гэ я передам, что ему следует выбрать благоприятный день, чтобы отдать вам поклоны. Ох, кажется, дождь собирается. Могу одолжить вам зонтик.

Этот старый упрямый осел, Чжан Фэнхань, способный довести Ли Фэна до белого каления, попрощался с Янь-ваном и с доброй улыбкой смотрел вслед его удаляющемуся экипажу.

Как только Чан Гэн уехал, послышался непрерывный стук капель — его предсказание сбылось. Начал накрапывать дождь.

Господин Фэнхань раскрыл одолженный зонтик и тяжело вздохнул. Большую часть года — с учетом нехватки людей и царившего вокруг хаоса — трудно было назвать мирной. Но глядя на этого молодого человека, Чжан Фэнхань чувствовал, что Великой Лян по-прежнему есть на кого опереться.

На свете живет множество умных и талантливых людей, но если человек чересчур умен, зачастую он не горит желанием помогать своей стране — мудрый себя оберегает [4]. Требуются выдающиеся ум и отвага, чтобы смело выступить вперед, всем вместе собраться и взвалить на себя эту ношу.

Когда люди на передовой трудятся, не покладая рук, это еще не значит, что все хорошо закончится... Вполне возможно, все приложенные ими усилия окажутся напрасны. Но какой сейчас была бы эта страна, не будь подобные герои её надежной опорой на протяжении тысячи лет?

Господин Фэнхань вернулся к выполнению своих обязанностей. Улыбка сошла с его лица, когда в конце улицы он заметил белоснежные одеяния монаха. Он поспешил к нему на встречу.

Трактир, расположенный на узкой улочке, не мог сравниться с величественной и изящной старой башней Циюань и больше напоминал небольшую чайную. Не было ничего необычного в том, что господин Фэнхань решил почтить визитом подобное место. Он сложил зонтик и стряхнул с него дождевые капли. Когда заскрипели деревянные ступени, он поднял голову и увидел, как Ляо Жань снимает мокрую бамбуковую шляпу [5]. Тот уже успел подняться на второй этаж и отвесил ему небольшой поклон. Чжан Фэнхань быстрым шагом последовал за ним.

Так они оказались во внутреннем помещении, где их уже дожидался мужчина средних лет. На вид ему сравнялось сорок, может пятьдесят лет, внешность его была довольно заурядной, а одежда — неброской. Уголки его глаз и кончики бровей плавно изгибались, от чего человек этот мог показаться крайне дружелюбным. Впрочем, присутствуй здесь какой-нибудь сановник из министерства финансов, он был бы поражен... Ведь это был никто иной как Ду Ваньцюань, богатейший купец в Цзяннани.

Дела его в Цзяннани процветали. Как-то раз он лично возглавил команду торговцев, отплывших на Запад [6]. Этот огромный купеческий корабль стал единственным судном, побывавшим там с тех пор, как император У-ди открыл морские пути. На девять шансов умереть был лишь один ― остаться в живых [7]. Путешествие это принесло Ду Ваньцюаню немалую выгоду, с тех пор его прозвали Цайшэнь [8].

Позднее Ду Ваньцюань переехал на северо-запад, где его избрали главой торгового дома центральной равнины на Шёлковом пути.

Когда Император по непонятной причине поместил Аньдинхоу под домашний арест, этот сметливый и практичный управленец решил эвакуировать из нестабильного региона купцов из своего торгового дома. Благодаря этому во время нападений в западных землях пострадало гораздо меньше мирных граждан, чем могло. Можно сказать, что Цайшэнь крайне вовремя угадал, в какую сторону подует ветер, и повернулся в нужном направлении.

Никто точно не знал размер состояния Ду Ваньцюаня, но поговаривали, что тот несметно богат и может соперничать с целой державой. Хотя, конечно, учитывая бедственное положение Великой Лян, это сейчас было не самое лестное сравнение.

И вот сам Цайшэнь во плоти, монах из храма Хуго и упрямый старик из института Линшу собрались в жалкой маленькой таверне.

При виде Чжан Фэнханя Ду Ваньцюань вежливо поднялся на ноги и уступил ему место во главе стола. Сложив вместе руки в знак приветствия, он сказал:

— Пожалуйста, присаживайтесь. Я больше десяти лет не видел старшего брата [9], но кажется, ты совершенно не изменился. Стал еще более величественным, чем я тебя помню.

Чжан Фэнхань не согласился с его словами:

— Да брось. Я только постарел.

Ду Ваньцюань сложил руки в знак уважения и признался:

— Когда этот ничтожный Ду собрался в столицу, жена и дети пытались отговорить его. Они боялись, что поскольку ситуация в городе не стабильна, то тут мои старые кости и упокоятся. Но я спросил себя: разве господин Фэнхань не старше меня? Хотя господин Фэнхань был безоружен все равно он не дрогнул, когда вражеское войско нанесло мощный удар по стенам города. Мелкий торговец вроде меня не в силах тягаться с таким бесстрашным воином. Если я струшу даже повидаться с тобой, смогу ли я потом считать себя достойным человеком?

Ду Цайшэнь давно вел свои дела и привык жить в достатке. Его манера речи сильно отличалась от Янь-вана, но оба умели парой слов смутить человека, выставив его в лучшем свете. Чжан Фэнхань понял, что если Ду продолжит рассыпаться в комплиментах, то они так и до ночи не обсудят дела, поэтому был вынужден сесть во главе стола.

Мастер Ляо Жань молитвенно сложил руки и показал на языке жестов: «У господина Ду большая семья, хозяйство и каждый день тысячи забот, а господину Фэнханю скоро надо возвращаться в институт Линшу. Поэтому давайте поскорее перейдем к сути. Я считаю, следует дать дорогу молодым».

После чего Ляо Жань снял висевшие на руке четки и осторожно распустил их. Одна бусина упала. Ляо Жань разобрал самые крупные бусины, старые и деревянные, на части — внутри они оказались полыми с многочисленными шестеренками.

Господин Фэнхань и Ду Ваньцюань переглянулись и занялись делом. Каждый из них снял с руки четки. Когда все части сложили рядом, они притянулись друг к другу, скользя по столу. Шестеренки начали соединяться, и детали тут же встали на место, образуя гладкий деревянный жетон с иероглифом «Линь».

— Прошло больше двухсот лет с тех пор, как кто-то собирал этот жетон, — вздохнул Ду Ваньцюань. — Последний раз наши предки вверили его Императору Тай-цзу [10] и не ошиблись, поскольку правитель принес стране двести лет мира и процветания. Теперь это сокровище перешло нашему поколению, и я надеюсь, что мы сможем выбрать достойного кандидата... Раз мастер Ляо Жань решил созвать сегодня Линьюань, значит, у него кто-то есть на примете.

Ляо Жань сказал на языке жестов: «Старина Чжун и представительница семьи Чэнь сейчас на фронте, поэтому не смогли приехать. Старина Чжун несколько дней назад прислал мне письмо и четки. В той провинции, куда отправилась барышня Чэнь, до сих пор неспокойно и эти земли гораздо дальше расположены, поэтому ее ответ еще не пришел. Но думаю, что через пару дней мы узнаем ее мнение».

Ду Ваньцюань взглянул на лежащий на столе деревянный жетон Линьюань и торжественно произнес:

— Прошу, начинайте.

«Амитабха, — монах молитвенно сложил руки, опустил голову и сказал на языке жестов: — В начале войны один человек предложил использовать деревянных птиц для отправки сообщений, таким образом даже в осажденном городе мы могли посылать и получать информацию. Затем этот человек взял на себя опасную миссию по убийству шпиона, лично защищал город и отказался от предложения занять императорский трон...»

Выслушав его, Чжан Фэнхань тут же с ним согласился:

— Я знаю, о ком говорит мастер. Я чаще других общался при дворе с Его Высочеством Янь-ваном. При всей его молодости он талантлив и добродетелен. Я хотел бы вверить ему этот деревянный жетон. Мне стыдно признаваться в том, что такой старый хрыч как я много лет незаслуженно занимает свою должность, раз в критический момент от меня не было никакого толку. Узнав вести с фронта, я запаниковал и не мог поверить, что Запад действительно сумел взять столицу в осаду, не говоря уж о том, чтобы предложить использовать деревянных птиц для отправки сообщений... Что вы об этом думаете, господин Ду?

Двое мужчин буровили Ду Ваньцюаня взглядами. Немного поразмыслив, он ответил таким образом:

— Его Высочество занимает высокое положение и прежде мы с ним не встречались, но я слышал, что принц когда-то был учеником почтенного учителя Чжуна и подружился с семьей Чэнь. Они должны лучше его знать. Почему бы не дождаться их мнения?

Тут Ляо Жань спокойно достал деревянную птицу с нетронутой печатью на брюшке.

«Письмо от старины Чжуна, — жестами объяснил Ляо Жань. — Этот монах еще не распечатывал его. Прошу вас».

Ду Ваньцюань нетерпеливо потер руки и немного смущенно предложил:

— Ду возьмет на себя смелость сделать это.

Ду Ваньцюань осторожно сломал печать, вскрыв брюшко птицы, и достал четвертый кусочек деревянного жетона.

Теперь слово «Юань» было почти сложено, не хватало только одного фрагмента в углу. Также Чжун Чань прислал письмо на морской зернистой бумаге.

Чжан Фэнхань продолжил:

— Старый мастер Чжун научил Его Высочество командовать войсками, ездить верхом и стрелять. Поскольку их многое связывает, разве может он...

Он осекся, заметив, что Ду Ваньцюань положил на стол написанный на морской зернистой бумаге ответ генерала Чжун Чаня. В письме было сказано следующее:

«Этот человек способен принести мир на наши земли, но детство его выдалось крайне тяжелым. С ранних лет он отличался добротой, но с возрастом может сильно измениться. Кроме того, всегда существует скрытая угроза из-за Кости Нечистоты. Прошу вас всех проявить бдительность».

Примечания:

1. Уэргу - это имя злого божества, почитаемого у восемнадцати варварских племен. Уэргу - это же и Кость Нечистоты.

2. Хоукуй - 猴魁 - у него самый крупный размер чайного листа среди известных зеленых чаев, составляет до 60 мм. Удивительно, но его размер не влияет на тонкий аромат орхидеи и мягкий вкус, который длится до четырех заварок, сохраняя прекрасные качества.

3. 两袖清风 - liǎngxiùqīngfēng - в обоих рукавах свежий ветер; обр. бескорыстный, неподкупный; бедный, но честный; бедный, неимущий.

4. 明哲保身 - míngzhé bǎoshēn - мудрый себя оберегает (в знач.: ни во что не вмешиваться, избегать осложнений, беречь свою шкуру)

5. 斗笠 - dǒulì - доули - широкополая коническая шляпа (обычно из бамбуковой щепы, для предохранения от дождя и солнца).

6. Относится к экспедициям Чжэн Хэ в 15-м веке в западную часть Тихого океана

7. 九死一生 - jiǔ sǐ yī shēng - на девять шансов умереть лишь один ― остаться в живых (обр. в знач.: подвергаться смертельной опасности, большому риску; почти верная гибель; чудом остаться в живых; спастись от верной гибели)

8. Ду Цайшэнь. Ду - его фамилия. Цайшэнь - божество богатства, бог денег. 财神 - cáishén, cáishen

9. 老哥哥 - lǎo gē ge - так младший из друзей-мужчин обращается к старшему другу-мужчине.

Например: Благодаря любезности старшего брата младший брат может взять на себя это дело.

10. 太祖 - tàizǔ - Тай-цзу (храмовое имя императора, как правило - основателя династии; букв. великий предок)

Глава 71 - Власть

Кто захочет заниматься столь неблагодарной работой без личной выгоды? Нельзя же работать бесплатно. Когда все закончится, я попрошу у Императора даровать мне живописный участок на вершине холма, где я заложу сад из персиковых деревьев и весной буду любоваться их цветением, а летом вкушать персики. Еще у подножия холма обязательно будут располагаться горячие источники.

____

Хвастливый человек всегда уродлив [1]. Надежды Чжан Фэнханя не оправдались — тупо уставившись на записку, он помрачнел и спросил:

— Что все это значит? Что еще за... скрытая угроза от Кости Нечистоты такая?

Ляо Жань нахмурился, не зная, с чего начать свой рассказ. Наконец несмотря на волнение он показал на языке жестов: «Это яд северян. В детстве Его Высочество долго скитался по стране, прежде чем попал в городок Яньхуэй. Там он и пострадал от рук северной ведьмы. До сих пор семья Чэнь пытается найти лекарство, чтобы исцелить его...»

Чжан Фэнхань не мог в это поверить.

— Как такое возможно? Все наши придворные лекари передохли что ли? Это...

— Чжан Фэнхань, пожалуйста, успокойся, — перебил его Ду Ваньцюань. — Последние годы, занимаясь торговлей на Шёлковом пути, я жил на северо-западе и немало узнал о магических ритуалах варваров. Говорят, что Кость Нечистоты может свести человека с ума. Думаю, генерал Чжун именно это имел в виду. Он беспокоится о том, как бы Его Высочество не перенапрягся.

— Когда нас постигло национальное бедствие, Аньдинхоу был тяжело ранен, но несмотря на это все равно отправился на северо-запад. Как может в подобной ситуации Янь-ван беречь себя? Слова господина Ду ужасно меня разочаровали, — объявил Чжан Фэнхань. — Кроме того, мастер Ляо Жань говорит, что вся эта история приключилась с мальчиком еще в детстве. Однако я не замечал никаких странностей в поведении Его Высочества из-за яда и не думаю, что в будущем они появятся. Если генерал Чжун сомневается в Янь-ване, так может он предложит нам более достойную кандидатуру и отдаст этому человеку деревянный жетон Линьюань?

Пережив осаду столицы, Чжан Фэнхань превратился в верного сторонника Янь-вана. Более того, еще недавно в руках он держал одолженный им зонтик. Стоило кому-то  негативно отозваться о Янь-ване, как Чжан Фэнхань тут же закипал от злости. Он страстно желал прямо объявить на весь мир, что, мол, мой принц самый лучший на свете.

Пожилой глава института Линшу все никак не мог успокоиться и продолжил:

— Текущая ситуация разительно отличается от событий двухсотлетней давности. Тогда императорский двор обложил народ непомерными налогами и утратил его доверие, что привело в итоге к восстанию. Сейчас же в нашу страну вторглись внешние враги, а Император... Пусть некоторые из принимаемых им мер и указов чересчур строги, нельзя отрицать, что он трудится в поте лица на благо своего народа. Если в это неспокойное время мы передадим жетон Линьюань другому кандидату, кто может гарантировать, что тот не воспользуется им со злым умыслом? — спросил Чжан Фэнхань. — Принц происходит из благородного рода. Во время осады столицы ему легче легкого было воспользоваться суматохой, взойти на престол и сбежать. Но вместо того, чтобы отправиться в Лоян, он стоял на крепостной стене и храбро защищал город! Если подобный человек не достоин жетона Линьюань, то кто тогда его достоин?

Ду Ваньцюань отличался гибкостью и проницательностью, поэтом не стал вступать в споры, а со смешком ответил:

— Верю, что таланты и душевные качества Его Высочества безукоризненны. Но когда речь заходит о его здоровье, тут мы люди посторонние и почти ничего не знаем об этом, не так ли? Давайте все же прислушаемся к барышне Чэнь и примем решение, когда придет ее письмо, хорошо? А пока закажем ещё еды и вина.

Лицо Чжан Фэнханя немного расслабилось. Он покачал головой и стал сокрушаться:

— Ох, неужели, дожив до глубоких седин, я и так и не научился усмирять свой нрав? Прошу господина Ду не принимать мои слова близко к сердцу.

Не успел он вымолвить и слова, как за окном раздался трепет птичьих крыльев.

Тогда Ду Ваньцюань с усмешкой заметил:

— Стоило упомянуть о Цао Цао, и он тут как тут [2].

Когда Ду Ваньцюань распахнул окно, в комнату влетела юркая маленькая деревянная птичка, которая дважды успела клюнуть стол и замерла. Эта птица сильно отличалась от той, что принесла послание генерала Чжуна. Генерал передал свое письмо через доверенных лиц, в то время как Чэнь Цинсюй, уехавшая вместе с армией на северо-запад, отправила письмо прямо оттуда.

Если печать у генерала Чжуна была, скорее, чисто для вида, то брюшко птицы Чэнь Цинсюй было тщательно защищено потайным механизмом. Для того, чтобы открыть его, нужно было знать, в какой последовательности воткнуть тонкую иглу в двадцать семь отверстий. Всего одна ошибка и хранившийся в брюшке птицы цзылюцзинь мгновенно воспламенялся, и становилось невозможно узнать содержимое послания.

Создание подобных деревянных птиц требовало небывалого мастерства, поэтому в Линьюань изготовили всего пару экземпляров. Даже Чан Гэну не было о них известно. Их придумали, когда во время осады принц выразил беспокойство, что иностранцы могут перехватить послание.

Ду Ваньцюань взял в руки серебряную иглу, и это мгновенно приковало к нему взгляды его товарищей. Чжан Фэнхань почувствовал напряжение, повисшее в воздухе.

Не успел Ду Цайшэнь сломать печать и достать письмо, как его внезапно перебили.

— Погодите.

Ду Ваньцюань и Ляо Жань подняли глаза и внимательно посмотрели на Чжан Фэнханя.

Все они состояли в одной организации. Но при этом Чжан Фэнхань с Чэнь Цинсюй никогда не встречались и разительно отличались по характеру, поскольку Чэнь Цинсюй была молода, а старик Чжан Фэнхань безвылазно торчал в институте Линшу. Откуда ему было знать, о чем она думает? И все же интуиция подсказывала, что ее ответ совсем его не порадует.

Чжан Фэнхань заметно напрягся и протянул:

— В данный момент все побережье Восточного моря к югу от реки Янцзы захвачено иностранцами. Генерал Чжун самолично отправился защищать страну на восточном фронте, но он не рискнет безрассудно вступать в бой. Имеющихся у него войск с учетом того, в каком они состоянии, недостаточно, чтобы удержать реку. Говорят, что иностранцы жестоки и беспощадны и уже сожгли Цзяннаньскую библиотеку... Это не так страшно, книги можно напечатать новые, а вот с людьми такой трюк не пройдет.

Тут его голос немного задрожал:

— Земли, где гуйхуа всю осень нежно благоухают, лотосы полыхают [3] теперь выжжены дочиста, казна пуста, а запасы цзылюцзиня иссякли... Кругом разруха. Если Линьюань решит остаться в стороне, то не лучше ли нам сразу разойтись по домам, чтобы позаботиться о детях, а организацию распустить?

Чжан Фэнхань продолжил:

— Что такое жизнь? Раз мы не можем игнорировать проблему и решили вновь явить миру наш жетон, то, пускай мы всего лишь самые обычные люди, я не хотел бы доверить наш символ недостойному человеку. Обстановка в мире сейчас такова, что при дворе всем заправляет Янь-ван, а на границе — маршал Гу. Маршал Гу... конечно, старый друг Линьюань, но никогда не проявлял к нам особого интереса. Человеку, за спиной которого стоит мощь Черного Железного Лагеря, недосуг разбираться с нашими плохо организованными ресурсами. Если по какой-то непонятной причине вы, господа, решите отказаться от кандидатуры Его Высочества, то мне интересно... что вы планируете дальше делать?

Он изо всех сил старался склонить Ду Ваньцюаня на свою сторону и говорил настолько пламенно, что даже на лице Ляо Жаня отразилось изумление.

Но Ду Цайшэнь был прожженным дельцом, и его не так-то просто было переубедить. Казалось, слова господина Фэнханя тронули его сердце, но тем не менее, он ловко ушел от темы:

— В юности Его Высочество настолько сблизился с Линьюань, что мы могли уже тогда принять его в ряды нашей организации. А когда враг осадил столицу, разве не Линьюань помог принцу развернуть придуманную им систему связи? Разумеется, в смутные времена мы всегда беспрекословно готовы ему услужить. В таком случае не будет ли передача жетона всего лишь пустой формальностью?

«Боюсь, что господин Ду заблуждается, — отрицательно покачал головой Ляо Жань. — Без жетона Линьюань может оказать лишь незначительную помощь. Только обладатель жетона вправе требовать от членов организации пожертвовать всем, что у них есть, ради спасения родины. Жетон имеет значение: Линьюань уже две сотни лет не давал о себе знать. У нас все завязано именно на этом деревянном жетоне. В тяжелые времена каждый привык думать только о себе. Без жетона Линьюань даже состоятельные люди вправе в качестве помощи выделить всего пару гонцов, чтобы передавать новости. Не думаю, что подобная сила сравнима с огромными отрядами из цзянху».

Когда Ляо Жань закончил, Ду Ваньцюань изменился в лице.

В отличие от Чжан Фэнханя, у которого кроме его псов за душой ничего не водилось, Цайшэнь обладал несметными богатствами и владел огромным семейным делом. Бедняку живется легко — в отличие от человека зажиточного, которому надо кормить множество ртов.

Если кому и было невыгодно, чтобы деревянный жетон Линьюань снова был использован, так это несомненно Ду Цайшэню.

Разумеется, пока никто ни в чем его не упрекал, а Ляо Жань позволил ему сохранить лицо, но обладатель жетона Линьюань вправе был управлять отрядом под названием Даофатан [4]. Если кто-то из членов организации отказывался подчиняться его приказам и пускался в бега, то Даофатан, выслеживая свою цель, преследовали нечастного до самого края света. Таким образом, пока жетон оставался без хозяина, Ду Цайшэнь мог жертвовать Линюань лишь незначительные суммы. Зато если новый хозяин жетона прикажет, купец будет вынужден передать ему все свое состояние до последней монеты.

Ляо Жань по одной собрал бусины.

— Прошу господина Ду достать фрагмент, принадлежащий семье Чэнь.

Ду Ваньцюань помедлил прежде, чем вскрыть брюшко птицы. Оттуда выпал последний деревянный фрагмент. Стоило ему коснуться стола, как он тут же притянулся к другим кусочкам, образовав иероглиф «Юань».

Следом появилось на свет послание Чэнь Цинсюй, неразборчиво написанное на зернистой морской бумаге. Ляо Жань взял записку и раскрыл её. Текст был очень коротким: «Семья Чэнь может поручиться за него».

Чжан Фэнхань немного растерялся от такого поворота событий.

— И это всё, что ли?

Ляо Жань не смог сдержать улыбки. Даже в беседах с глазу на глаз Чэнь Цинсюй была довольно немногословна, а когда брала в руки кисть и бумагу, то никогда не писала длинных писем — её терпения не хватало для пространных рассуждений. Если что-то должно быть сделано, так тому и быть. Поэтому неудивительно, что ответ занял у нее всего одно предложение, напоминавшее взлёт дракона и пляску феникса [5].

«Раз барышня Чэнь считает, что многолетнее воздействие яда на Его Высочество — не проблема, — сказал на языке жестов Ляо Жань и повернулся к Ду Ваньцюаню, — то что скажет господин Ду?»

Жетон Линьюань состоял из пяти частей. Один человек не обладал правом вето. Сейчас расклад был трое против одного. Какое бы решение не принял Ду Ваньцюань, оно ни на что не влияло.

Ду Цайшэнь горько улыбнулся и сказал:

— Прошу мастера отставить эти церемонии. Мне стало известно, что Его Высочество Янь-ван недавно распорядился выпустить ассигнации Фэнхо. Если этот Ду чем-то может помочь, так и скажите.

Чжан Фэнхань зашел издалека:

— Господин Ду, нельзя разворошить гнездо и не разбить ни одного яйца [6]. В смутные времена людям ничуть не легче, чем бездомным псам в мирное время. Богатства господина Ду ничем не отличаются от зыбучих песков, что мягко тонут в кипящей воде. Разве не так?

Ду Ваньцюань, который поднялся на борт "пиратского корабля" по вине этих голодранцев, все еще чувствовал себя неуютно. Небрежно сложив вместе руки, он согласился:

— Конечно, господин Фэнхань так мудр.

В итоге после быстрой трапезы трое мужчин разошлись каждый при своем мнении, даже не успев пригубить вино.

К тому времени, как они вынесли свой вердикт, Чан Гэн уже успел вернуться в поместье.

Гэ Чэнь дожидался в его кабинете. Чан Гэн наказал слугам не беспокоить их и с преспокойным видом зашел внутрь, притворив за собой дверь.

В большом поместье почти никого не было. Старые слуги были или глуховаты, или давно растеряли былую резвость. Порой трудно было сказать, прислуживают ли они все еще своему господину или ушли на покой прямо в его поместье. Зачастую на зов никто не откликался. Случалось даже, что Чан Гэну самому приходилось подавать гостям чай или приносить воды [7]. Но в этом были и свои плюсы — например, можно было не беспокоиться о том, что кто-то подслушает.

Увидев Чан Гэна, Гэ Чэнь тут же подскочил. На его наивном детском лице отразилась тревога.

Чан Гэн сохранил полное спокойствие и подозвал его:

— Тебе удалось его перехватить?

Нащупав в кармане письмо, Гэ Чэнь передал его Чан Гэну.

— Под предлогом починки противовоздушной сети, по твоему приказу, я перехватил деревянную птицу. А также подменил записку внутри и запечатал все так, что никто не заметит, — сказал Гэ Чэнь и сжал губы. — Когда сяо Цао в конце года ездил на север, чтобы найти барышню Чэнь, то видел, как она лично запускает деревянную птицу. Ему удалось тайно позаимствовать ее печать и изготовить подделку, так что тут не возникнет никаких проблем... Старший брат, но зачем нам перехватывать сообщение от барышни Чэнь? Что написано в этом письме?

Чан Гэн молча развернул скомканную записку.

Почерк был в точности, как в том письме, что получил Ляо Жань и его товарищи из Линьюань, но содержимое отличалось.

Настоящее письмо гласило: «Способности этой Чэнь скромны, а знания поверхностны. Потратив много лет на поиски лекарства, я так и не смогла исцелить Кость Нечистоты. Я подвела вас. Что касается жетона Линьюань, прошу вас проявить осмотрительность».

Ее ответ ничуть не удивил Чан Гэна — он лишь подумал: «Разумеется».

За эти годы он успел хорошо изучить Линьюань и пришел к выводу, что решения там принимают три человека или даже пять. Честно говоря, он склонялся к тому, что их пятеро. В запасах Линьюань имелось множество редких стальных доспехов крайне искусной работы. Это означало, кто-то из института Линшу был причастен к этой организации. Когда семья Чэнь вылечила слух и зрение Аньдинхоу, они сделали это под эгидой Линьюань. Не мог же Гу Юнь так безоговорочно доверять им. За ниточки явно дёргал кто-то из старых подчинённых прежнего Аньдинхоу, а значит у Линьюань имелся свой человек и в армии. Ляо Жань и так поставлял всем информацию. Почему бы ему тогда не представлять храм Хуго в Линьюань? Один участник наверняка из числа богачей, а последний — представитель семьи Чэнь из Тайюани.

Из этих пяти человек Чан Гэн имел влияние только на институт Линшу и Ляо Жаня, а вот остальные оставались темными лошадками.

Кроме него самого, лишь барышня Чэнь знала всю жуткую правду о Кости Нечистоты. Эта женщина привыкла беспристрастно оценивать ситуацию и не стала бы поддерживать Чан Гэна лишь из личной симпатии. Богачи же обычно склонны больше беспокоиться о семейном состоянии. Поэтому, скорее всего, в текущих обстоятельствах они вряд ли его поддержат. Что касается армии... Даже если предположение Чан Гэна оказалось верным, и генерал Чжун действительно состоял в Линьюань, то это вовсе не означало, что он бы за него поручился. Барышня Чэнь и генерал Чжун были себе на уме, с ними трудно было выйти на связь. Зато Чан Гэн знал, что Чэнь Цинсюй сейчас вместе с армией находится на северо-западе и явно отправит свой ответ при помощи деревянной птицы, которую можно будет перехватить.

Чан Гэн бросил зернистую бумагу в раскалённую жаровню. В свете пламени его юное и привлекательное лицо показалось немного лукавым.

— Старший брат... — запинаясь, позвал его Гэ Чэнь.

Этот круглолицый молодой человек с детства дружил с Янь-ваном и был безоговорочно ему предан, но дураком все же не являлся. Поэтому догадался, что зашифрованное послание Чэнь Цинсюй могло повлиять на итоговый вердикт Линьюань. Несмотря на то, что он по приказу Чан Гэна подменил записку, его всё равно терзали сомнения... Как мог всегда столь прямолинейный и открытый Чан Гэн совершить такой грязный и подлый поступок? Раз он пошел на крайние меры ради жетона Линьюань, то... настолько жаждал власти?

— Дело не в том, что мне любой ценой нужен был жетон Линьюань, — пояснил Чан Гэн, видимо, прочитавший сомнения у Гэ Чэня на лице. — Но меня только недавно представили ко двору. Пока меня поддерживает Император, господин Цзян и еще несколько человек, но этого мало. Многие проблемы я пока не в силах решить. И если некоторые из них несрочные, то вопрос нехватки цзылюцзиня и денег для снабжения армии встал крайне остро. Единственный способ что-то с этим сделать — заполучить жетон Линьюань. Располагай я большим запасом времени, можно было не спешить и поступить по совести. Вот только боюсь, что иностранцы не станут ждать.

Его ответ развеял все сомнения Гэ Чэня. Он с облегчением выпрямился и немного смущенно признался:

— Мы с сяо Цао это понимаем, но... Старший брат, тебе следует бережнее относиться к своему здоровью. Если Аньдинхоу вернется во дворец и узнает, что ты снова заболел, разве не задаст он мне за это трепку?

Тут Гэ Чэнь в ужасе осекся и задрожал, как будто в красках представил наказание от Аньдинхоу.

Лицо Чан Гэна смягчилось.

— Главное — продержаться до тех пор, пока кризис не минует, а в стране не воцарится мир. Кто захочет заниматься столь неблагодарной работой без личной выгоды? Нельзя же работать бесплатно. Когда все закончится, я попрошу у Императора даровать мне живописный участок на вершине холма, где я заложу сад из персиковых деревьев и весной буду любоваться их цветением, а летом вкушать плоды. Еще у подножия холма обязательно будут горячие источники. Заведу курочек, чтобы они несли яйца, а я мог сразу варить их, опуская в горячий источник...

Услышав, как у Гэ Чэня от его слов заурчало в животе, Чан Гэн опешил, но потом оба расхохотались. Чан Гэн подскочил на ноги.

— Время уже позднее. Давай не будем беспокоить дядю Вана, а сами приготовим себе цзяоцзы [8].

Гэ Чэнь сильно смутился и возразил:

— Нет, братик, так не пойдет, разве принцу подобает раскатывать тесто и делать начинку... это ведь совершенно...

Чан Гэн искоса на него посмотрел и спросил:

— Так ты хочешь есть или нет?

Гэ Чэнь смело признался:

— Хочу!

В итоге юноши в кромешной тьме прокрались в кухню и отправили клевавшего носом старого повара спать. Бум! Бах! Чан Гэн и Гэ Чэнь вздрогнули, вслушиваясь в звуки ночного патруля, но вскоре вернулись к своему занятию — один держал крышку от котелка, а другой — ложку для снятия пены. На двоих они слопали где-то шестьдесят штук. Обжегшись о цзяоцзы, Гэ Чэнь жалобно заголосил. Казалось, они снова вернулись в детство в приграничном городке Яньхуэй.

Впрочем, это теплое воспоминание так и осталось достоянием глубокой ночи. Но когда на синем небе сияло белое солнце, повсюду подстерегали опасности.

Месяц спустя ассигнации Фэнхо все еще не были выпущены. Поскольку к тому времени Император Ли Фэн успел устать от постоянных свар при дворе, начались чистки.

Цензорат решил воспользоваться ситуацией и отправил сорок три жалобы, в которых говорилось о том, что Янь-ван одной рукой закрывает небо [9]. По их мнению, Военный совет завел обыкновение втайне придерживать прошения придворных, из-за чего опасения народа не доходили до правителя. Кроме того, так называемые ассигнации Фэнхо являлись мошенничеством, призванным опозорить императорский двор на всю страну, а также навлечь новые беды на их державу и народ.

Янь-ван приказал своим подчиненным предоставить сведения о всех отправленных правителю и возвращенных заявителям прошениях, поданных в Военный совет за все время работы. Если прошение отклоняли, то предоставлялась подробная информация о том, когда и почему это случилось, а краткое содержание прошения посылалось в судебное управление [10]. Не было найдено ни одного нарушения. Императорский двор прикусил язык. После чего Янь-ван обратился к Императору Лунаню с просьбой снять с себя полномочия, чтобы освободить должность на основании «недостаточной компетентности и общественного недовольства». Разумеется, Ли Фэн не одобрил его прошение. Тогда несмотря на то, что Чан Гэну исполнилось всего двадцать лет и он явно был молод и амбициозен, Его Высочество на аудиенции у Императора сообщил о постигшей его болезни и оставил службу, запершись в поместье Аньдинхоу.

Хитрые старые лисы придворные прежде не встречали такого бессовестного нахала. Ли Фэн не знал плакать ему или смеяться. Впрочем, не успел правитель покинуть дворец под тайной личиной, чтобы уговорить своего младшего брата вернуться, как сразу после ухода Янь-вана, случилось ещё одно происшествие.

Военный совет уподобился стае драконов без голов [1], и дела их совершенно расстроились. Прошения каждый день сыпались на стол Ли Фэна подобно снежной лавине. Все постоянно требовали от него денег и цзылюцзиня, отчего он совершенно растерялся. Дошло до того, что главы министерства финансов и военного министерства устроили драку прямо во дворце. В ярости Ли Фэн приказал провести расследование и выяснил, что и в столь отчаянное время кто-то ворует деньги из военного бюджета. Крупное дело о мошенничестве, где была замешана куча народу — от чиновников второго ранга до скромных служащих седьмого ранга — прогремело на всю столицу и провинции. В результате уволили в том числе и половину любивших чесать языками сотрудников цензората.

В девятый месяц года осенние дожди омыли помрачневшую столицу. Цзян Чун лично отправился в поместье Аньдиньхоу, чтобы передать Янь-вану императорский указ с просьбой вернуться ко двору. К тому времени даже люди, преследовавшие свои интересы, сообразили, что к чему, так что когда Янь-ван снова поднял тему выпуска ассигнаций Фэнхо, то его предложение практически не встретило сопротивления.

Поначалу существовали опасения, что первая партия ассигнаций Фэнхо не разойдется. Но сразу после их выхода Ду Ваньцюань, богатейший купец из Цзяннани, связался с деловыми партнерами и попросил их поддержать это начинание. Через три дня всю первую партию раскупили.

Настоящее золото и серебро потекли в казну. К тому времени ни у кого уже не осталось возражений.

К концу седьмого года правления Лунаня бои в Цзяннани продолжались. Объединив усилия с гарнизоном центральной равнины, Аньдинхоу удалось окончательно разобраться с разбойниками, и он наконец вернулся к крепости Цзяюй. На следующий же день союзные силы западных стран, осаждавшие город, вынуждены были отступить на тридцать ли [12].

Накануне нового года Гу Юнь отправил четырнадцать собственноручно написанных писем с поздравлениями правителям западных стран. А сам тем временем точил нож и готовился переубивать их всех, как только от императорского двора поступит новая партия оружия.

В тот год в крепости Цзяюй никто не вывешивал фонарики или новогодние украшения. Обстановка была слишком напряженной, по малейшему поводу мог вспыхнуть сигнальный огонь. Наконец прибыло долгожданное довольствие.

Доставивший груз с конвоем человек обладал высоким статусом.

Гу Юнь к тому времени как раз вернулся из разведки вместе с отрядом легкой кавалерии. Когда ему доложили о прибытии Янь-вана, он не успел даже спешиться. Известие ошеломило его. Немного отойдя от потрясения, Гу Юнь отбросил в сторону поводья коня и поспешил навстречу Чан Гэну, даже не удосужившись снять с себя легкую броню.

Примечания:

1. Хвастливый человек всегда уродлив.

Буквально это значит то, что человек, который много хвастается - обязательно получит пощечину.

2. 说曹操曹操就到 - shuō cáo cāo cáo cāo jiù dào - стоило упомянуть о Цао Цао, и он тут как тут; обр. в знач. лëгок на помине; на ловца и зверь бежит

3. Стих Лю Юна. Перевод Введенского Николая. Из книги по древневосточной литературе. Издательство Московского университета, 1984.

Стихотворение написано когда Лу Юн наблюдал за красотой Цзяннани.

4. "道法堂"

Даофатан

道 - dào - Путь, дорога

法堂 - fǎtáng - зал суда, судебное присутствие

5. 龙飞凤舞 - lóng fēi fèng wǔ - взлёт дракона и пляска феникса (обр.) о небрежном скорописном почерке;

6. 覆巢无完卵 - fù cháo wú wán luǎn - в перевёрнутом гнезде не бывает целых яиц (обр. в знач.: в большой катастрофе ничто не может уцелеть; не уцелеть, не избежать беды)

7. 端茶送水 - duān chá sòng shuǐ - Подать чай, налить воды - идиома в значении - заботиться о ком-л. В грубой форме: быть на побегушках, принеси-подай

8. Цзяоцзы — блюдо китайской кухни, из теста с начинкой из мяса (чаще всего — свиного фарша) и овощей (чаще всего — капусты), реже только из мяса.

9. 一手遮天 - yīshǒu zhē tiān - одной рукой закрывать небо (обр. 1) пользоваться неограниченной властью, единолично распоряжаться 2) держать народ в неведении, скрывать правду) пытаться ввести в заблуждение окружающих с помощью трюков и уловок

10. Синуаньгэ - 西暖阁 - xī nuǎngé - Западный павильон. Орган власти занимающийся судебными разбирательствами

11. 群龙无首 - qúnlóngwúshǒu - стая драконов без главы (обр. в знач.: массы без вождя; остаться без руководства)

12. 30 ли - 15 километров

Глава 72 - Чудесный сон

Нельзя сказать, что Гу Юню не доводилось раньше сыпать красивыми пустыми словами. Будучи сильно навеселе, он не раз нес разную чушь и щедро раздавал обещания. Он столько лет прожил на свете и только сегодня понял, что самое трудное — это искренние обещания.

____

Весь путь до гарнизона Гу Юнь преодолел бегом. Личная охрана, не разобравшись, что происходит, устремилась за ним следом, как во время строевой подготовки. Кавалеристы Черного Железного Лагеря не успели завершить смену караула и выстроиться в ряд — сразу побросали свои посты и ринулись в бой, словно встретились с могучим врагом. Им показалось, что вдалеке они видят небольшой отряд иностранцев. Один за другим кавалеристы поднесли к глазам цяньлияни.

Тем временем к крепости Цзяюй прибыл груз из столицы — с оружием для Черного Железного Лагеря. Экипажи вытянулись в длинную цепочку. Ответственный за груз солдат трудился в поте лица и никак не ожидал, что рядом с ним ни с того ни с сего появится сам маршал.

Солдаты из личной охраны Аньдинхоу столпились возле него и растерянно переглядывались.

Крайне удивленный их поведением Гу Юнь обернулся и спросил:

— А вы-то чего за мной бежали в такой панике?

Солдаты не нашлись, что ему ответить.

Гу Юнь сухо кашлянул и смахнул несуществующие пылинки со своей брони. Будучи образцовым командиром, он строго посмотрел на своих подчиненных — словно отец, недовольный нашкодившими детьми. После чего, ничуть не изменившись в лице, отвернулся, чтобы затем самоуверенно заложить руки за спину и неспешным прогулочным шагом направиться в маршальский шатер.

Патрульный отряд пока еще не вернулся в лагерь. Так что, если не считать охранников, внутри шатра находилось всего несколько генералов. Все они обступили гостя и вели с ним непринужденную беседу. Приковавший к себе всеобщее внимание человек носил расшитые атласные парадные одежды с широкими рукавами и подбитый белоснежным лисьим мехом плащ. Это был никто иной как новоиспечённый Его Высочество принц Янь-ван. Он обернулся на звук шагов и случайно встретился взглядом с замершим в проходе Гу Юнем.

Казалось, принц был удивлен — взгляд его посветлел, а усталость, что накопилась из-за забот в столице и после, в дороге, испарилась без следа. Непроизвольно он поднял руку и закашлялся. Кашель этот прозвучал несколько неестественно и привлек всеобщее внимание.

Все повернулись ко входу и поспешили поприветствовать своего командующего:

— Великий маршал.

Порой миг от расставания до новой встречи пролетает быстро, а порой тянется целую вечность.

После того, как они повздорили и молча разбежались, недовольные друг другом, время пролетело мгновенно.

Но если вспомнить о многочисленных тайнах и будоражащих душу неясных чувствах, то казалось, что их разлука продлилась целую вечность.

Как река Янцзы никак не могла достичь моря, так и чувства Гу Юня натыкались на неприступную стену.

... Но наконец впервые за долгие годы, точно небольшая струйка кипятка, они прорвались наружу и теперь обжигали; спрятанные за спину руки вспотели.

Как и подобает вожаку стаи он проявил сдержанность, жестом приказав подчиненным отставить церемонии, и неспешно вошел внутрь:

— На границе сейчас неспокойно. Зачем же ты лично приехал?

— Скоро новый год, я хотел передать подарки для моих братьев, — пояснил Чан Гэн.

Гу Юнь принял благочестивый вид, протянул «а» и, не моргнув глазом, ответил:

— Благодарю тебя. В последние полгода всем нам пришлось непросто. Императорскому двору нелегко было выделить нам дополнительное снабжение... Расскажи, какова воля Императора?

После его слов Чан Гэн вынужден был начать с высочайшей воли правителя. Готовясь к объявлению послания Императора, все генералы, кроме Гу Юня, тут же с грохотом рухнули на землю — Чан Гэн остановил его прежде, чем тот успел преклонить колено.

Чан Гэн осторожно поддержал его:

— Во время объявления воли государя дяде Императора достаточно внимать, не обязательно досконально соблюдать все церемонии.

Гу Юнь не знал нарочно или нет, но, говоря «дядя Императора», Чан Гэн будто нарочно понизил голос.

Ли Фэн часто величал его «дорогой дядя» или «глупый дядя», так что стоило Гу Юню вновь услышать подобное обращение, ему становилось ужасно тоскливо. Но из уст Чан Гэна это вызвало совершенно иные чувства. Внутри что-то дрогнуло, и Гу Юню не удалось вымолвить заготовленное «можно отставить церемонии».

Поздней зимой на северо-западе стоял жгучий мороз, но Гу Юнь едва не вспотел в холодной броне и в итоге слушал без интереса, выхватив лишь некоторые фразы из послания.

Хорошо, что обычно воля Ли Фэна соответствовала направленным ему военным сводкам, а все остальное — лишь возвышенное пустословие. Можно было слушать не очень внимательно.

Гу Юнь пришел в себя, когда генералы хором поблагодарили государя и поднялись на ноги.

Вообще говоря, в подобных случаях самый высокопоставленный офицер должен был сделать шаг вперед, взять слово и с гордостью подчеркнуть, как же он счастлив служить своей отчизне и народу. Только тогда воля императора считалась объявленной, и все остальные наконец могли разойтись по своим делам.

Поскольку Гу Юнь вдруг таинственным образом утратил дар речи, все, следуя протоколу, замерли на своих местах. Присутствующие генералы Черного Железного Лагеря обменивались растерянными взглядами, пытаясь понять, что же еще Аньдинхоу собирается добавить к столь пространному императорскому посланию.

Заметив повисшую вокруг него тишину, Гу Юнь наконец понял, что потерял лицо при посторонних. Проигнорировав косые взгляды, он с загадочным выражением лица расплывчато произнес:

— Ах, Его Величество так добр, ведь это наш долг. Старина Хэ, распорядись организовать небольшое пиршество в честь приезда Его Высочества принца Янь-вана... Пусть это будет что-нибудь простенькое. Тут все свои. Остальным стоит поторопиться и закончить инвентаризацию полученных припасов до наступления темноты. Почему это вы до сих пор здесь? Вам, что, заняться больше нечем?

Генералы благоговели перед своим невозмутимым маршалом — восхвалял ли он их или бранил, — так что один за другим покинули шатер. В Черном Железном Лагере у каждого были свои обязанности, и в целом тот славился высокой эффективностью — в мгновение ока все разошлись.

Наконец в маршальском шатре гул человеческих голосов, напоминающий клокотание кипящего котла [1], стих. Гу Юнь вздохнул с облегчением. Чан Гэн настолько пристально за ним следил, что под его внимательным взглядом трудно было даже голову повернуть.

Интересно,, Чан Гэн действительно исхудал или просто в плаще на лисьем меху казался тоньше?

Ему вспомнились признания Холуна и барышни Чэнь, сделанные по пути сюда. Впервые в жизни Гу Юнь не знал, с чего начать разговор. Пусть сердце его и переполняли чувства, выражение лица оставалось непроницаемым, и из-за этого противоречия он в целом казался спокойным и равнодушным.

— Подойди, дай мне на тебя посмотреть, — Гу Юнь сказал это таким тоном, будто они буквально недавно расстались.

Чан Гэн не понимал, что у него на уме, поэтому дал волю своему бурному воображению и занервничал.

За последние полгода Янь-ван наделал немало шума в столице. Пока он точно не знал, достигли ли слухи приграничных земель, и не мог даже предположить, как Гу Юнь отреагирует, если узнает про его деяния. Когда Гу Юнь уезжал из столицы, у них были натянутые отношения. Теперь же, после длительной разлуки, они напоминали пузатый сосуд, в спешке закопанный глубоко в землю до того, как вино успело созреть...

Всего за несколько коротких шагов сердце Чан Гэна уподобилось беспокойно крутящемуся калейдоскопу — бесполезно было даже пытаться описать, на что это могло походить.

Он никак не ожидал, что Гу Юнь вдруг протянет руку и заключит его в объятия.

Руки маршала от плеч до костяшек скрывала легкая броня, поэтому объятия его были ужасно крепкими. Кончики его пальцев были холоднее выстывшего на ледяном ветру металла. Несмотря на меховой плащ, казалось, что мороз пробрал Янь-вана до костей. От неожиданного проявления заботы он растерялся и задрожал.

Гу Юнь расслабленно прикрыл глаза и двумя руками обнял его еще крепче, уткнувшись лицом в меховой ворот. В нос ударил запах успокоительного, уже неотделимый от Чан Гэна. Кажется, за время их разлуки этот запах стал еще сильнее.

На протяжении двадцати лет Кость Нечистоты подобно пиле терзала плоть и врезалась в кости этого человека. Сердце Гу Юня сжималось от боли, но он никак не решался заговорить о том, что узнал от Чэнь Цинсюй, вслух. С самого детства Чан Гэн отличался невероятным упрямством и ни с кем ничем не делился, полагая, что легче до рассвета пролежать без сна, чем открыть правду.

Если человек предпочитал скрывать рану, чтобы никто ее не заметил, то вынудить его отнять руки было не заботой, а сродни удару ножом.

— Цзыси, — голос Чан Гэна звучал неестественно, словно сам не понимал, что несет. — Если ты продолжишь так крепко меня обнимать, я...

Гу Юнь с трудом сумел совладать со своими чувствами, судорожно сглотнул и рассеянно приподнял бровь:

— Хм?

Чан Гэн промолчал, не решаясь заговорить.

Его Высочество Янь-ван, известный своим даром красноречия, крайне редко не находил слов. Гу Юнь рассмеялся и протянул руку, чтобы погладить лисий мех.

— Пошли немного прогуляемся.

Так плечом к плечу они вышли из маршальского шатра. Зимние ветра за пределами крепости разили точно нож. Знамя развевалось и напоминало птицу Пэн [2], расправившую крылья. Безоблачное небо было бездонным, а земля — бескрайней. Длинной веренице повозок с припасами не было конца. Из-за того, что война велась на всех четырех концах страны, ресурсы истощились до предела. Никто уже и не помнил, когда последний раз поступала такая большая партия.

Гу Юнь остановился, чтобы полюбоваться, и вздохнул:

— Повсюду полная неразбериха, сложно было наладить поставки в таких условиях?

— Пока это все, что мне удалось достать, потом еще что-нибудь придумаю, — ответил Чан Гэн. — Теперь ведь указ «Чжан» отменили. Так что уже в этом месяце к институту Линшу присоединятся еще несколько производителей брони. По всей стране призывают на службу достойных людей: любой человек, имеющий значительные успехи в области изготовления брони и механизмов, вне зависимости от происхождения, может вступить в институт Линшу. Господин Фэнхань клятвенно заверяет, что в этом западном морском чудище нет ничего пугающего. Дайте ему немного времени, и он сумеет изготовить такое же.

— У господина Фэнханя никогда не закончатся идеи. Едва он успевает осуществить одну, как на её место приходят другие, — Гу Юнь засмеялся. — Да, это морское чудище выглядит пугающе и потребляет много ресурсов, но на деле совершенно бесполезно. Раз у нас нет лишних средств, то и содержать его будет не на что. Мне вполне достаточно одной легкой кавалерии, чтобы надрать зад этим хвастунам, покусившимся на чужую территорию в надежде испугать врага своим могуществом...

Гу Юнь имел в виду «тебе не обязательно так перетруждаться», но, поворачиваясь к Чан Гэну, своей наполовину закованной в стальную броню рукой умудрился легко коснуться его ладони. Чан Гэн поймал его холодную ладонь и накрыл широким рукавом парадных одежд, делясь теплом.

Разумеется, Чан Гэн прекрасно умел себя контролировать, но неожиданные объятия разожгли пламя в его сердце и зародили несбыточные надежды.

Он пристально посмотрел прямо на Гу Юня и спросил:

— Что?

Второй раз за день Гу Юнь лишился дара речи.

В том, как они смотрели друг на друга, было что-то болезненное. Гу Юнь замер и долго ничего больше не предпринимал. Чан Гэн же быстро помрачнел и высмеял свои несбыточные надежды: «Как и следовало ожидать, мне просто показалось».

Когда Чан Гэн уже собирался было отстраниться, его зрачки сузились от удивления: под прикрытием длинного рукава Гу Юнь в ответ сжал его руку. Хватка его холодных, сухих и шершавых пальцев, усиленная броней, была уверенной и решительной.

Гу Юнь вздохнул. В глубине души он прекрасно понимал, что, поддавшись порыву, перешел черту и обратной дороги не будет. Чан Гэн и так много лет страдал от Кости Нечистоты и не переживет, если Гу Юнь снова пойдет на попятную. Да и непорядочно сегодня говорить одно, а завтра — другое. Нельзя сказать, что Гу Юню не доводилось раньше сыпать красивыми пустыми словами. Будучи сильно навеселе, он не раз нес разную чушь и щедро раздавал обещания. Он столько лет прожил на свете и только сегодня понял, что самое трудное — это искренние обещания.

Когда Гу Юнь решился произнести ее вслух, от этой клятвы осталось всего ничего:

— Я хочу, чтобы ты берег себя. Были бы горы Циншань, а хворост найдётся [3]. Не беспокойся из-за пустяков. Я буду рядом.

Чан Гэн опешил. Слова Гу Юня вошли в одно ухо и вылетели из другого. Он так растерялся, что не мог вымолвить ни слова.

Под его пристальным взглядом Гу Юнь почувствовал себя неуютно:

— Пойдем. Эти деревенщины все еще жаждут увидеть нашего красавца Цзы-ду [4] и изысканные манеры Янь-вана. Да и одним северо-западным ветром сыт не будешь? [5]

В Черный Железный Лагерь нельзя было пригласить танцующих и поющих красоток или попробовать там отличное вино. Во-первых, во время войны алкоголь был под строгим запретом. Любого, кто дерзнул взять хоть каплю в рот, беспощадно наказывали согласно армейскому закону. Во-вторых, барышня Чэнь — единственная «красотка» в гарнизоне — после того, как Гу Юнь перестал носить корсет, заняла должность армейского лекаря. Поскольку она, не покладая рук, боролась за жизни раненных солдат в крепости Цзяюй, её уже больше десяти дней никто не видел. Так что оставался один «северо-западный цветочек». Танцевать он не танцевал, но любоваться им можно было совершенно бесплатно.

Поэтому так называемое пиршество в честь Его Высочества принца Янь-вана заключалось в том, что повара приготовили на несколько блюд больше, чем обычно, а генералы, не занятые в обороне гарнизона, составили принцу компанию. Из-за необходимости смены караула они не могли задерживаться надолго, но на войне любая передышка бесценна. Впрочем, долго рассиживаться никто не рискнул и все разошлись, едва зашло солнце.

Остался один лишь Гу Юнь, который пошел провожать немного растерянного Янь-вана к месту его ночлега.

— У нас тут тоска смертная, не находишь? Ни тебе вкусной еды, ни напитков, а единственное развлечение с утра до вечера — кулачные бои, где нет разницы победил ты или проиграл, — Гу Юнь повернул к нему голову и добавил: — И ты ещё злился на меня, будучи ребенком, что я отказываюсь брать тебя с собой? Ну как, понравилось?

Хотя Чан Гэн ни капли алкоголя не взял в рот, он все равно витал в облаках, шагая, точно пьяный. Словно в тумане, думая, что всё это — чудесный сон, он спросил:

— Разве это может мне наскучить?

Гу Юнь ненадолго задумался, а потом достал из-за пазухи белую нефритовую флейту.

— Давай отойдем подальше от лагеря, и я сыграю тебе последнюю разученную мной мелодию?

Чан Гэн бросил пристальный взгляд на нефритовую флейту. От этого чудесного сна не хотелось просыпаться.

Шэнь И приводил в порядок оборонительные укрепления гарнизона и, когда ему доложили о прибытии принца, он как раз возвращался обратно. Несмотря на довольно противоречивые эмоции по этому поводу, Шэнь И всё равно планировал с ним повидаться и перемолвиться словом. Вот только, когда его от Чан Гэна отделяло уже около ста ми [6], острым совиным зрением генерал заметил, как Гу Юнь достает свою любимую флейту! Шэнь И тотчас же повернул в другую сторону и сбежал, словно встретившись со своим злейшим врагом.

После того, как Гу Юнь сменил бамбуковую флейту на нефритовую, он целых полгода тренировался в суровых и холодных приграничных землях, но на удивление играть лучше так и не научился. Скорее, теперь всем при звуках флейты еще сильнее хотелось обмочиться. Посторонний человек, услышав всего пару нот этой народной мелодии, мог упасть замертво. Своей игрой Гу Юнь вспугнул даже лошадь, ждавшую подковки неподалеку. Бедняга забилась и заржала от невыносимой боли, словно ее окружила стая волков. Тем временем, недавно приземлившийся патрульный Черный Орел, заслышав игру своего маршала, споткнулся на нетвердых ногах и рухнул на землю, как будто прося о новогоднем подарке в красном конверте.

Чан Гэн опешил.

По крайней мере теперь он точно убедился, что это не сон: даже его бурное воображение не могло породить настолько чудовищный звук.

Доиграв мелодию до конца, считавший свой поступок крайне романтичным Гу Юнь с надеждой спросил:

— Тебе понравилось?

Повисла тишина. Чан Гэн долго не мог собраться, чтобы наконец искренне сказать:

— Помогает очистить сердце и взбодриться... Будь здесь враг, он бы в ужасе сбежал.

Гу Юнь поднял руку и почесал макушку флейтой, ничуть не смущенный нелестной оценкой своих талантов:

— Я и собирался немного тебя взбодрить. Хочешь спать со мной или попросить кого-нибудь поставить для Вашего Высочества отдельную палатку?

Чан Гэн только пришел в себя, но всего одна игривая фраза снова выбила его из колеи. Он замер, не способный сдвинуться с места.

Гу Юнь невозмутимо наблюдал, как он краснеет — сначала стали пунцовыми уши, а потом краска залила все лицо. Невольно ему вспомнилось, каким смущенным выглядел Чан Гэн, когда помогал ему сменить одежду во время лихорадки. Тогда Гу Юнь чувствовал себя беспомощным, но сейчас-то совсем другое дело. «Когда я переломал себе все кости и мог только лежать подобно трупу, ты распускал руки, — подумал он. — Что, думал час расплаты никогда не настанет?»

— Чего молчишь? — спросил Гу Юнь.

— Это ни к чему... — стиснув зубы, выдавил Чан Гэн. Наконец он решился: — Я... Я хотел осмотреть твои раны.

Гу Юнь продолжил его дразнить:

— Неужели только раны?

Чан Гэн промолчал.

Примечания:

1. 人声鼎沸 - rénshēngdǐngfèi - гул человеческих голосов напоминает клокотание кипящего котла (обр. в знач.: шумящие толпы, гул голосов)

2. 大鹏 - dàpéng - птица Рух.

Китайский её аналог - птица Пэн.

Отсылка на птицу также встречалась в другой новелле Прист - в "Лю Яо".

3. 留得青山在，不怕没柴烧 - liúdé qīngshān zài, bùpà méi chái shāo - был бы лес, дрова найдутся; еще не все потеряно; пока жив человек, жива и надежда; были бы кости, а мясо нарастет

4. 子都 - zǐdū - [красавец] Цзы-ду — имя легендарного красавца, ставшее нарицательным.

5. 喝西北风 - hē xīběifēng - питаться северо-западным ветром; обр. голодать, жить впроголодь, жить в нужде; положить зубы на полку, сосать лапу, святым духом питаться

6. 米 - mǐ - Ми - метр

Глава 73 - Первый бой

«Мой Аньдинхоу, — подумал он, сердце его переполняли и медовая сладость, и печаль: — Скольким прославленным генералам минувших династий удалось уйти на покой? Думаешь, твои слова не ранят мое сердце?»

______

Для того, чтобы понять, что у Гу Юня зажат шейный и поясничный отдел, не обязательно было проводить тщательный осмотр — стоило ему снять броню, как Чан Гэн сразу заметил это сквозь одежду.

Отбросив в сторону все посторонние мысли, он нахмурился и спросил:

— Цзыси, когда ты последний раз снимал легкую броню?

— Да я все время ее ношу с тех пор, как мне больше не нужен корсет. — Это прозвучало как-то не так, поэтому Гу Юнь поспешил добавить: — Разумеется, я снимаю ее, чтобы помыться. Я ведь не грязнуля вроде этого плешивого осла Ляо Жаня.

Чан Гэн уложил его на живот.

— Не шевелись! Не двигайся! И как у тебя язык поворачивается насмехаться над другими?

В Черном Железном Лагере крайне строго следили за строевой выправкой молодых бойцов, заставляя их держать спину. По этой причине если какому-нибудь генералу и посчастливилось дожить до старости, то здоровье его к тому времени портилось. Зажимы в пояснице и смещение шейных позвонков были в армии в порядке вещей. Удобная легкая броня весила совсем ничего, но в отличие от тяжёлой брони здесь весь вес приходился на тело. Такой бдительный человек как Гу Юнь не снимал ее даже когда ложился спать. Из-за этого мышцы постоянно напрягались. Чан Гэн надавил-то совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы громко захрустели кости.

— Сейчас у тебя ничего не болит, потому что мышцы спины пока справляются с нагрузкой. А в старости что ты делать будешь?

Руки Чан Гэна с силой давили на лопатки и разминали затекшие плечи.

Когда Шэнь И начинал нудеть на эту тему, Гу Юнь всегда поднимал его на смех, но в устах Чан Гэна знакомые слова совершенно не раздражали. Он лениво прикрыл глаза. Армейский быт был очень простым, Аньдинхоу не являлся исключением из правил. В его палатке имелась всего одна походная койка с паровой лампой в изголовье, и сейчас её тусклый свет окутывал их обоих.

— Тебе больно? — спросил Чан Гэн.

Гу Юнь покачал головой и тихо пробормотал:

— Слухи о том, что мы получили крупную поставку оружия и припасов, явно быстро разлетелись. Союзные армии западных стран тоже не дураки. У каждой страны есть планы на этой случай... Сейчас Запад не может безвозмездно поставлять им оружие и броню. Не пройдет и пары дней, как среди них непременно найдутся предатели, которые захотят перейти на нашу сторону, сложить оружие и сдаться... Ох, полегче.

Когда Чан Гэн разминал ему плечи, Гу Юнь никак не отреагировал, но стоило Чан Гэну пальцами скользнуть по спине к ребрам, как с губ его сорвался смешок:

— Щекотно.

Чан Гэн надавил сильнее, прощупывая кости. Продолжи он и дальше в том же духе, остались бы синяки. Любопытство оказалось сильнее, поэтому Чан Гэн спросил:

— Разве ты не чувствуешь разницу между болью и щекоткой? Как так вышло, что ты настолько боишься щекотки?

— Это ты массаж делать не умеешь, — ответил Гу Юнь. — Но вряд ли их капитуляции стоить верить до конца. Эти ублюдки слишком часто вели себя двулично. Если сейчас мы не подчиним их, в будущем опять возникнут конфликты. Я собирался провести наступление в канун нового года, чтобы хорошенько их поколотить в честь праздника, а потом уже вести переговоры.

Одной рукой Чан Гэн с силой надавил ему на плечо, а локтем другой проминал спину.

— А у Черного Железного Лагеря достаточно войска в крепости Цзяюй?

— Если этого будет недостаточно, то... — Гу Юнь выгнул спину. — Ха-ха-ха, прекрати.

Чан Гэн не стал его слушать, локтем дважды прошелся по позвоночнику от шеи до копчика и лишь затем чуть ослабил давление.

От смеха у Гу Юня заболел живот и едва не выступили слезы. Чтобы продолжить, ему понадобился глубокий вдох.

— Хорошо. Давай сделаем так: если кто-то захочет сдаться, мы заранее назначим с ними встречу и условимся, что пока они держатся подальше от наших гарнизонов, то ничего им не грозит. Когда придет время, мы неожиданно на них нападем — задавим тяжелой броней и учиним беспорядки, чтобы хорошенько напугать. Часть явно обратиться в бегство, остальных мы добьем по одному.

Пальцы Чан Гэна немного сместились, он засмеялся:

— Не боишься, что о тебе пойдет молва, что ты вероломен и не держишь свое слово?

Гу Юнь беспечно бросил:

— Да эта шайка обернулась против своего же союзника, точно сыновья, поднявшие руку на отца. Вижу я, насколько они ценят дружбу... Ай! Ле... Лекарь ты босоногий [1]!

Когда Чан Гэн нажал на акупунктурную точку на пояснице, Гу Юнь заорал и забился точно выброшенная на берег рыба, ударившись о изголовье кровати.

Тут ничего не оставалось, кроме как убрать руку.

— Потерпи. Неужели армейский лекарь в гарнизоне ни разу не делал тебе массаж?

Гу Юнь протянул:

— Дай вспомнить...

— Можешь не вспоминать. Тебя же никто не удержит, — Чан Гэн встал на одно колено, примостившись сбоку, и вместо пальцев решил использовать для массажа ладони. — Попробую быть немного нежнее.

Начал он с того, что потихоньку — на этот раз ладонью, а не пальцами — массировал его тело и по мере приближения к акупунктурной точке постепенно усиливал нажим. Гу Юнь мешал процессу: чем сильнее руки Чан Гэна давили во время массажа, тем больше в ответ напрягались его поясница и живот, отчего одежда там натянулась и стала четче видна тонкая талия. Когда Чан Гэн понял, что двумя руками может обхватить его за пояс, это немного вскружило голову. Поначалу у него не возникало никаких неподобающих мыслей, но тут выдержка отказала, а сердце бешено застучало в груди. Прикосновения Чан Гэна невольно стали еще мягче, вызвав у его пациента непреодолимое желание почесаться.

На этот раз Гу Юнь не стал вскакивать, а повернулся к нему с крайне смущенным лицом — Чан Гэн почувствовал, как тело под ладонями пробрала дрожь — и резко схватил его за руку.

— Достаточно.

Чан Гэн был ошеломлен. Сердцебиение участилось, а шею залила краска.

Гу Юнь закашлялся и спросил:

— А какие у тебя планы? Когда ты планируешь вернуться в столицу?

Чан Гэн раздосадованно на него взглянул.

— ... Я думал уехать после шестнадцатого числа. — В его голосе ясно звучало крайнее огорчение.

— Да, тебе лучше не задерживаться тут надолго, — немного удивленный таким решением прошептал Гу Юнь.

Чан Гэн открыл глаза и смущенно ответил:

— Ну, я так навскидку. Ассигнации Фэнхо, конечно, помогли нам немного пополнить казну, но при дворе осталось множество нерешенных проблем, и я...

— Если задержишься подольше, боюсь, от решимости не останется и следа, — перебил его Гу Юнь и строго добавил: — От моей решимости вести бой.

Чан Гэн промолчал.

Гу Юнь протянул руку и привлек его к себе. До этого, опираясь на одно колено, Чан Гэн стоял у его постели. Поскольку юноша не ожидал подвоха, то потерял равновесие и едва не упал ему на грудь.

Гу Юнь запустил пальцы ему в волосы и неожиданно признался:

— До меня доходили слухи о твоих ассигнациях Фэнхо.

Зрачки Чан Гэна сузились, но Гу Юнь так и не упомянул о том масштабном расследовании, которое принцу пришлось провернуть, чтобы избавиться от противников своей затеи, а лишь наказал ему:

— Как вернешься домой, поищи между створками двери и под кроватью, может, там завалялось немного серебра, чтобы купить ассигнации. Твой брат-император может не возвращать эти деньги, достаточно будет пожаловать мне домик в деревне, чтобы спокойно встретить старость.

Взволнованный его словами Чан Гэн выпалил:

— А домик в деревне-то тебе зачем?

— После того, как мы прогоним иностранцев с наших земель и воцарится мир, то и я сложу оружие, — с нежностью прошептал Гу Юнь, намотав прядь его волос на палец. — Я давно все спланировал. Когда придет время, я разделю Черный Железный Лагерь на три части. Орлы, броня и кавалерия — каждое подразделение будет владеть одной третью маршальской печати. Так они смогут помогать друг другу и одновременно сдерживать друг друга в будущем... Жетон Черного Тигра пусть вернется в военное министерство. После окончания войны не только Великой Лян, но и иностранным державам придется сменить кожу и вести свои дела по-другому. Несложно будет поддерживать мир еще на протяжении десяти, а то и тридцати лет. Все равно я мозолю твоему брату глаза, так что не стану больше ему служить. Что касается дальнейшего будущего, то его судьбу пусть решают следующие поколения. А мы с тобой найдем домик в живописном месте, пусть это будет... приданое [2].

Выслушав его до конца, Чан Гэн долго не находил слов. В свете лампы казалось, что он плачет.

— В прошлый раз ты совсем о другом мне говорил.

— Хм?

— Просил меня не бояться, обещал, что если я последую за тобой, ты будешь хорошо со мной обращаться... Это считается?

— Когда это я нес такую чушь?! — возмущенно отказался от своих слов Гу Юнь.

— Когда мы были в твоих покоях, в поместье, в первый месяц прошлого года. Ты еще снимал с меня одежду, — без всякого снисхождения припомнил ему старый должок Чан Гэн [3].

От стыда Гу Юню хотелось провалиться сквозь землю:

— В тот раз я... Я...

Не в силах больше сдерживаться, Чан Гэн наклонил голову и припал к его губам.

«Мой Аньдинхоу, — подумал он, сердце его переполняли и медовая сладость, и печаль: — Скольким прославленным генералам минувших династий удалось уйти на покой? Думаешь, твои слова не ранят мое сердце?»

Из-за сильного волнения поцелуй вышел немного неловким — Чан Гэн одновременно и жаждал большего, и не решался действовать смелее. Гу Юнь быстро пришел в себя и перехватил инициативу.

Он повернулся и крепко обнял Чан Гэна. Не зря раньше говорили, что нежность — погибель для героя. Если в твоих руках лежит близкий человек, то даже в самые лютые морозы совершенно неважно находитесь ли вы в поместье Аньдинхоу, во дворце или где-то еще. Достаточно маленькой спаленки с жаровней, где можно погреть вина, в самой обычной деревушке. Какие тут сражения, Гу Юню и при дворе больше появляться не хотелось.

Этот поцелуй отличался от их последнего поцелуя, когда, будучи на волосок от смерти, они прощались на городской стене. Не было в нем того отчаяния, безнадежности или напора. Сердце Гу Юня дрогнуло и смягчилось, и он подумал: «Теперь этот мужчина принадлежит мне».

Когда от поцелуев у обоих закончилось дыхание, Гу Юнь протянул руку и погасил паровую лампу. После чего, погладив Чан Гэна по лицу, сказал:

— Дорога сюда ужасно тебя вымотала, так что не дразни меня больше. Будь умницей и хорошенько выспись, ладно?

Чан Гэн поймал его руку.

Гу Юнь чмокнул его в щеку и пошутил:

— В будущем мне еще не раз выпадет возможность задать тебе жару. Давай спать.

Чан Гэн промолчал.

Все обернулось совсем не так, как мечталось, но он правда сильно устал. В последние дни из-за постоянно переполнявших его эмоций, Чан Гэн до того вымотался морально и физически, что мгновенно отключился.

Гу Юнь же позволил себе немного вздремнуть, но после четвертой ночной стражи [4] встал с постели и накинул одежду. Если бы не приезд Чан Гэна, он так бы и проработал всю ночь, не сомкнув глаз.

У командира в лагере было множество обязанностей: необходимо проверить поставки цзылюцзиня в городе, проследить за тем, сколько топлива осталось в запасе, позаботиться о жаловании солдат, правильно расположить войска и дать им указания, как вести бой... не говоря уж о том, что необходимо было придумать, как рассорить между собой западные страны, чтобы развалить их союз. Звучало довольно просто, но тут важна была каждая мелочь. Ведь в бою более тщательная подготовка порой увеличивает шансы на победу. Игра маршала Гу на флейте, конечно, разила наповал, но нельзя же взять город, за стенами которого прячутся тысячи вражеских солдат, полагаясь только на красоту северо-западного цветка и его умение подобно злому духу извлекать из музыкального инструмента жуткие звуки, обращающие противника в бегство. Это было бы слишком просто.

Взглянув на крепко спавшего Чан Гэна, Гу Юнь еще раз убедился в том, что барышня Чэнь права — сон принца не был безмятежен.

Ночью человек склонен мечтать о том же, о чем думает днем. Хотя Чан Гэн занимался накануне крайне приятными вещами, сны его все равно ждали беспокойные. Он нахмурил брови, а лицо в белоснежном лунном свете выглядело особенно бледным. Пальцы непроизвольно сжались на крае одежд Гу Юня, как будто хватаясь за спасительную соломинку.

Яд вроде Кости Нечистоты мучительно терзает разум. Если бодрствующий человек мог сдерживать ее силой воли, то во сне она нападала с удвоенной силой. Гу Юнь обычно спал совсем мало, но даже он содрогнулся при виде его страданий.

Попытки высвободить свою одежду ни к чему не привели. Почувствовав сопротивление, Чан Гэн сжал руку еще крепче, а его лицо приобрело суровое, едва ли не жестокое выражение.

Военный лагерь был крайне важным стратегическим пунктом: Гу Юнь не мог так просто отрезать рукав и отправиться обсуждать положение на фронте со своими подчиненными. Поэтому он вздохнул и потянулся за мешочком, оставшимся в верхней одежде Чан Гэна. Гу Юнь перетер между пальцев немного успокоительного, положил в чашу, а затем поджог.

Острый запах успокоительного наполнил всю палатку. Гу Юнь оставил чашу рядом с подушкой и склонился, чтобы нежно поцеловать Чан Гэна в лоб. Тот вроде и проснулся, но не до конца. Хотя даже в полудреме Чан Гэн узнал Гу Юня — его лицо разгладилось, а пальцы разжались.

На прощание Гу Юнь еще раз с тревогой на него посмотрел и под покровом ночи вышел наружу.

Канун этого нового года выдался крайне безрадостным. Грохот фейерверков эхом отражался от стен крепости, ледяной ветер пронизывал насквозь, красные бумажные ленточки словно бабочки развевались на ветру, но нигде не видать было детей с хлопушками.

В этом году даже в столице из-за того, что башня Циюань наполовину обрушилась, в небе не летали красноглавые змеи, за прогулку на которых в своё время высокопоставленные сановники и благородные знатные господа боролись, не жалея никаких денег.

Чтобы попасть в столицу, беженцы переправились через реку Янцзы. По пути многие замерзли до смерти, а кто-то умер с голода. В этом путешествии дети нередко служили разменной монетой, когда дело заходило о еде, или сами ей становились [5].

Поначалу местные чиновники не горели желанием открыть склады и отправлять зерно в пострадавшие районы. Накануне нового года Чан Гэн занял пост императорского секретаря. Поэтому для начала он побегал между основными торговыми домами, чтобы убедить их купить ассигнации Фэнхо, а потом позаимствовал отряд у генерала Чжуна. Попутно он разобрался с нечистыми на руку купцами и продажными чиновниками, которые с целью спекуляции придерживали продовольствие вместо того, чтобы его распределять. Пришлось наказать их в назидание другим, чтобы наконец предоставить беженцам, заполнившим все перекрестки и переулки, место, где их могли накормить хотя бы жидкой кашей.

Что обеспеченные семьи, что бедные крестьяне на протяжении сотен лет и нескольких поколений отказывали себе в пище и материальных благах в надежде скопить состояние для потомков. И вот всего за полгода все обратилось в прах.

В мире произошло немало перемен, как говорится, где было синее море, там ныне тутовые рощи [6]. С рождения человек окружен множеством вещей, но ведь их нельзя забрать с собой на тот свет. Как бы сильно мы не старались, в конце концов все вынуждены полагаться на волю Небес.

По традиции Черный Железный Лагерь в крепости Цзяюй в честь наступающего восьмого года правления Лунаня приготовил три повозки фейерверков. В канун нового года по всему городу развесили фонарики, а стражники заметно повеселели.

Замаскировавшись при помощи сухой травы, лазутчики западных стран подобрались поближе к крепости Цзяюй и через цяньлиянь целый день наблюдали за обстановкой. Казалось, что караульные из Черного Железного Лагеря совсем расслабились: обычно солдаты на посту стояли прямо будто воткнутые в землю копья, а в честь праздника вели себя куда более вольно. Кто-то почесывал то уши, то лицо, кто-то постоянно оглядывался, словно ждал атаки врага... правда, со временем становилось понятно, что они совершенно бесцельно таращатся по сторонам. Оказалось, что солдаты ждали писем из дома с ближайшей почтовой станции. Через цяньлиянь лазутчики западных стран заметили, что вражеские гонцы в тот день подъехали прямо к городским воротам. Многие стоявшие на посту солдаты, получив письмо, тут же его и вскрывали.

В ежедневный патруль выходил всего один солдат из легкой кавалерии, который чисто для вида обходил лагерь по кругу и сразу же возвращался.

Солдаты Черного Железного Лагеря тоже люди. С наступлением праздничных дней сердца их смягчались, а разум отвлекался.

После визита посла Великой Лян союзная армия западных стран не находила себе места от беспокойства и постоянно посылала разведывательные отряды, чтобы внимательно следить за гарнизоном Черного Железного Лагеря. Прямо с вершины крепости Цзяюй в честь праздника решили запустить фейерверки. Простой люд на центральной равнине думал, что их ждет тихий праздник, поэтому удивился, заслышав едва различимый грохот фейерверков вдалеке. Только тогда западные лазутчики подтвердили, что Черный Железный Лагерь в ближайшее время не планирует наступление. И союзники незаметно отозвали своих людей.

Стоило последнему вражескому лазутчику скрыться из вида, как «валун» на соседнем холме приподнялся и оказался Черным Орлом.

Заднюю часть крыльев в той части, где они крепились к спине, покрасили в серый цвет в тон валявшемуся повсюду известняку, и при помощи тонкой кисти тщательно нанесли линии и контуры, будто это и правда был камень. На первый взгляд фальшивый валун был неотличим от настоящего. Черный Орел дождался, когда лазутчики западных стран скроются из вида, после чего бесшумно взмыл в небо и подобно тонкой полосе тумана растворился в ночном небе.

Той же ночью, используя новогодние гулянья и фейерверки в качестве прикрытия, Черный Железный Лагерь тремя разными путями выступил из крепости Цзяюй и растворился в ночи.

Размещенные на видном месте настенные фонарики в городе освещали ночное небо, создавая иллюзию оживленного праздника. Длинные тени от огней падали на стены тысячелетнего города, но все равно он казался таким одиноким и пустым.

В столице Чан Гэна ждала гора дел. Он успел перемолвиться с Гу Юнем всего парой слов, а уже пора было возвращаться обратно. Впрочем, в канун нового года ему все же удалось посетить размещенный за стенами крепости госпиталь для раненых. Чэнь Цинсюй с деревянной птицей в руках заранее получила весточку о его прибытии и встретила его в дверях.

Прошло целых полгода, но между ними не было места недопониманию. Словно Чэнь Цинсюй никогда не возражала против того, чтобы вручить Чан Гэну жетон Линьюань, а тот не подменил втайне ее письмо. Ведь в итоге ему все равно тот ему передали. Поэтому, раз ее товарищи решили довериться принцу, то ей ничего не оставалось, кроме как остаться при своем мнении и подчиняться приказам владельца жетона.

— Вашему Высочеству дальше лучше не проходить, — прошептал стражник. — Многие раненые лишились рук и ног, так что смотреть на них не больно-то приятно.

— Если тебе воротит от одного их вида, то каково им сейчас без рук и ног? — спросил Чан Гэн, пристально на него посмотрев. Под этим суровым взглядом стражник смутился и покраснел.

— Цель моего визита сюда — передать новогодние поздравления моим братьям, храбро служившим своей стране и ее народу, — сказал Чан Гэн и повернулся к Чэнь Цинсюй: — Средства выделены императорским двором, считайте это новогодними подарками... Я ненадолго у вас задержусь, чтобы скоротать время.

— Чего же ждет Ваше Высочество? — спросила Чэнь Цинсюй.

— Известия о победе, — ответил Чан Гэн. — Как только мы одержим первую победу, я вернусь в столицу для того, чтобы доложить о ней и обсудить с Военным советом следующие шаги по сдерживанию западных стран.

Примечания:

1. Так в Китае называли крестьян, получавших начальные сведения по традиционной китайской медицине, и оказывающих первую необходимую помощь односельчанам.

2. Любопытное наблюдение. Когда Чан Гэн шутил про подсчеты с приданым, там было слово именно со стороны невесты к мужу. А тут слово: 聘礼 - pìnlǐ - подарок невесте со стороны мужа при помолвке.

3. Чан Гэн припоминает Гу Юню события 46 главы.

4. 四更 - sìgēng - четвёртая ночная стража (время от 1 до 3 часов ночи).

5. Историческая справка. Обратите внимание, что непосредственно к династии, во время которой происходят события новеллы, это не относится, но так как история в принципе в сюжете условна и заимствует событиях из различных династий, этот факт имеет место быть. В данном предложении используется выражение из комментария "Цзочжуань" к летописи "Чуньцю". Такими словами некий Хуа-юань из княжества Сун характеризовал бедственное положение своей столицы, осажденной войсками княжества Чу, т. е. детей обменивали, чтобы впоследствии действительно пустить их на еду. Обмен же происходил из-за того, что собственных детей рука не поднималась убивать.

6. 沧桑 - cāngsāng - где было синее море, там ныне тутовые рощи; обр. огромные перемены; житейские бури, невзгоды, превратности судьбы.

Эту строчку также можно услышать в песне Гу Юня.

Глава 74 - Первая победа

Впервые с тех пор, как Запад осадил столицу полгода назад, Великой Лян удалось одержать настоящую победу.

____

Внимательно следя за выражением лица Чан Гэна, Чэнь Цинсюй произнесла:

— Слышала, что Ваше Высочество все время в разъездах. Сначала отправились на юг в Цзянбэй, чтобы разоблачить на берегах Великого канала [1] жестоких чиновников и нечистых на руку купцов, после чего вернулись в столицу и дали указания министерству финансов и институту Линшу, а затем решили любой ценой до нового года успеть добраться до северо-запада. Вы совсем не отдыхаете и при этом прекрасно себя чувствуете?

Как странно. Прошло полгода с тех пор, как Чэнь Цинсюй уехала из столицы, и тогда Чан Гэн с трудом мог контролировать Кость Нечистоты. Чэнь Цинсюй боялась, что вскоре тот будет истощен физически и морально. Увидев деревянную птицу Линьюань, она ощутила беспокойство, что в глазах ее подопечного при встрече мелькнут знакомые алые проблески.

Вопреки ее опасениям, Чан Гэн очевидно чувствовал себя лучше. Лицо Янь-вана снова приняло знакомое спокойное выражение, словно говорившее — даже если небеса рухнут на землю, я и бровью не поведу.

Его безмятежность невольно возвращала в те ранние годы, когда вместе со своим учителем, генералом Чжуном, этот молодой человек вел скромный образ жизни и странствовал по свету.

Правда существовало одно отличие: его спокойствие не было таким безбрежным, как раньше — теперь в нем проглядывали дым и пламя смертного мира.

— Ничего страшного, это всего-навсего несколько поездок, — равнодушно ответил Чан Гэн. — Говорят, что труднее всего начать дело, но, честно говоря, для меня это не всегда самое трудное. Упрямство нашего Императора едва не погубило династию. Даже если я не справлюсь с возложенной на меня ответственностью, то самое худшее, что может произойти — иностранцы снова осадят столицу. Придворные вскоре привыкнут к такому положению вещей и не станут сильно меня винить.

— ... Вижу, что сердце Вашего Высочества и правда... Не зря же говорят, кто близок к киновари — красен, кто близок к туши - чёрен [2]. Сразу бросается в глаза, что вы много лет провели рядом с Аньдинхоу. — Хотя Чэнь Цинсюй искренне не понимала, каким образом столь легкомысленный человек как Гу Юнь мог научить принца чему-то хорошему. Однако тщательно поразмыслив над его словами, она пришла к выводу, что доля в правды в них есть: — Порой, когда речь заходит о переменах в стране, трудно принять, что эпоха процветания сменилась упадком.

— Меня это не касается, — с невозмутимым видом ответил ей Чан Гэн. — Цзыси с молодости отличался слабым здоровьем. Ему необходимо как можно раньше завершить карьеру и уйти на покой. Когда период затяжных войн закончится, ему незачем будет оставаться в Черном Железном Лагере. Если он решит выйти в отставку, я последую за ним.

Чэнь Цинсюй промолчала.

Она далеко не сразу поняла, какого такого «Цзыси» Чан Гэн имел ввиду. Оказывается, причиной той безмятежности, что сродни тысяче ли пройденных дорог и всей пыли мирской жизни, отражалась на лице Его Высочества Янь-вана, был вовсе не его невозмутимый нрав, а яркие весенние краски! [3].

Чэнь Цинсюй никак не могла найти подходящих слов. Между прочим, сама она была весьма недурна собой. Раз уж в армии могли расцвести в том числе и запретные чувства, то почему за все время, проведенное в лагере, никто ни разу не осмелился выразить к ней хоть каплю участия?

Неужели ее холодное выражение лица настолько пугающее?

... Или несмотря на то, что Аньдинхоу немного сбился с правильного пути, тем не менее, он оставался великим главнокомандующим, опорой государства, и порядки в армии установил довольно строгие?

Хотя небрежное замечание Чан Гэна немного расстроило барышню Чэнь, ей несомненно стало легче. Это подействовало на нее как успокоительная пилюля.

Как говорится, небеса — высоко, император — далеко [4], однако, слухи о том, что Янь-ван при дворе сегодня выступает за одно, а завтра совсем за другое, до границы долетели мгновенно.

Как бы Чэнь Цинсюй не восхищалась поступкам Чан Гэна, она все равно боялась, что однажды жажда власти погубит его, поскольку прекрасно понимала, что Кость Нечистоты всегда будет висеть над ним подобно грозовой туче. Еще лет пять он продержится, но что насчет десяти? Не ускорят ли полученная власть и яд разрушение психики? Янь-вану вверили деревянный жетон Линьюань. Могущество его достигло небес — кто теперь сможет остановить его?

Только узнав последние новости, она вздохнула с облегчением. Пока Аньдинхоу жив и здоров, что бы не произошло, он способен удержать принца.

Чэнь Цинсюй в глубине души порадовалась, что ее голос "против" ни на что не повлиял и жетон Линьюань в итоге вручили Чан Гэну. Иначе у Великой Лян не было бы этого полгода, чтобы вдохнуть и набраться сил.

Этого вдоха хватило до нового года. В канун нового года выигранное небольшое преимущество обернулось волной, способной сдвинуть горы и повернуть реки вспять. Тремя разными путями Черный Железный Лагерь выступил, чтобы неожиданно напасть на вражеские гарнизоны.

Объединенное войско западных стран и солдаты Черного Железного Лагеря уже несколько месяцев сражались друг с другом у крепости Цзяюй. Вот только первые довольно давно не получали военных поставок, их собственная техника пришла в негодность, а починить её своими силами не удавалось. Было ясно, что к Западу примкнули одни напыщенные идиоты, чуть что готовые отступить.

Когда пришло донесение, что Черный Железный Лагерь пока не планирует атаковать, союзные войска шестнадцати варварских царств совсем расслабились.

Патрульные праздно шатались, а их командиры собирались вместе исключительно, чтобы побранить друг друга. В гарнизоне царила кромешная тьма, когда с неба будто снег на голову спикировали Черные Орлы.

Многие солдаты не успели хотя бы штаны натянуть, как оказались в гуще сражения. Черный Железный Лагерь разнес их, как сильный ветер — опавшие листья.

Войско одного мелкого государства на дальнем фланге быстро сообразило, что дела плохи. Они прикинули свои шансы, после чего их правитель вместе с главнокомандующим мгновенно решили начать отступление.

Это послужило сигналом для остальных — вся союзная армия обратилась в бегство, и воцарился полный хаос. Тогда Черные Орлы сбросили с неба стопку переписанных писем, которые разлетелись подобно ритуальным бумажным деньгам [5]. В недавнем прошлом несколько мелких западных стран вели тайную переписку с Гу Юнем в надежде заключить мир. Рассерженный Аньдинхоу приказал сделать с них побольше копий и разбросать по полю боя. С учетом того, что кто-то уже успел обратиться в бегство, доказательства предательства выглядели особенно впечатляюще.

Не успели эти двуличные предатели поклясться взбешенным западным странам в своей невиновности, как звуки горна Великой Лян обрушились на них подобно донесшемуся с небес грохоту гор и рёву морей.

Один из Черных Орлов, самый бойкий, обратился к восставшим западным странам на двух языках — сперва на языке Великой Лян, а после на общем диалекте западных стран, — и дерзко заговорил:

— Поскольку вы сдались, то вам следует сначала разоружиться. Если во время отступления вы сослепу напоритесь на свой же меч, то Черный Железный Лагерь не несет за это ответственности!

Армии союзных западных стран как ветром сдуло. Откуда у них время, чтобы вчитываться в какие-то там бумажки? Им хватило быстро проглядеть начало и конец письма, чтобы, заметив подобострастный тон, увериться в предательстве.

Началась полная неразбериха. После атаки внешнего врага и оказавшихся предателями союзников, непонятно было, кому стоит верить. Вскоре потеряло значение, где враг, а где друг — все дрались со всеми.

Так в первый день первого месяца на восьмой год правления императора Лунаня ситуация на фронте переломилась.

Спустя полгода зимней спячки и нескольких отступлений Черный Железный Лагерь под руководством вернувшегося Аньдинхоу наконец перестал сдерживаться и обнажил клыки. Железный меч устремился на запад, своим острым лезвием кроша гарнизоны западных стран точно овощи.

Вскоре союзные войска потерпели поражение, а выжившие солдаты разбежались во все стороны. Всего за одну ночь они на себе испытали, насколько хорош Черный Железный Лагерь в бою, и поняли, как ему удалось всего с тридцатью единицами тяжелой брони одолеть восемнадцать варварских племен.

На второй день первого месяца остатки войск западных стран были разгромлены и с боем отступили. Черному Орлу удалось взять в плен правителя королевства Цюцы, главу одного из шестнадцати государств, вступивших в союз с Западом.

Одновременно весть о победе дошла до места к западу от заставы Шаньхайгуань и к востоку от крепости Цзяюй, где располагался госпиталь для раненных солдат.

Впервые с тех пор, как Запад осадил столицу полгода назад, Великой Лян удалось одержать настоящую победу. В госпитале царило ликование. Радостное известие сплотило всех: люди там братались, обнимались и громко плакали от счастья — и покалеченные вояки с севера-запада без рук или со сломанными ногами, и степенные охранники Янь-вана.

Чан Гэн наконец вздохнул с облегчением. Он собирался приказать своим людям готовиться к отъезду в столицу, но вряд ли бы его кто-то услышал. Ему ничего не оставалось кроме как вместо этого беспомощно покачать головой и подать беззвучно ронявшей слезы Чэнь Цинсюй платок.

Все они так долго ждали этого дня. Во время бури и дворец может рухнуть, но если надежная опора в лице Черного Железного Лагеря сохранилась, то на руинах разрушенной страны всегда можно построить новую.

На четвертый день нового года союзные войска западных стран отступили к границе Шёлкового пути. Об их местонахождении донесли взятые ими в плен рабы-хани, а затем на отступавших напали лоуланьские солдаты. Вторгшись в Великую Лян, союзники заняли Лоулань, убили их старого правителя и вынудили молодого пьяницу-принца бежать. И вот наконец лоуланцам представился шанс отомстить своим захватчикам.

Союзные войска понесли огромные потери и были полностью разгромлены.

На пятый день несокрушимый Черный Железный Лагерь отбил двадцать семь пограничных застав и проходов на Шёлковом пути и окончательно прогнал оттуда вражеских солдат. Все не успевшие сбежать иностранцы были взяты в плен.

Шэнь И забежал в маршальский шатер и доложил:

— Великий маршал, эти черепашьи отродья из западных стран снова повтягивали головы в панцири и прислали нам текст мирного соглашения. Это, конечно, вряд ли понравится их западным покровителям. Предлагают обменять рабов-ханей на захваченных нами в плен своих людей. По-твоему...

— Меняй! — без колебаний согласился Гу Юнь.

Стоило ему это сказать, как в шатре поднялся недовольный ропот. Чаще всего звучало: «Маршал, пожалуйста, обдумайте еще раз свое решение».

Шэнь И тоже был потрясен:

— Маршал, но ведь военное донесение еще даже не дошло до столицы. Среди пленников много высокопоставленных лиц иностранных государств. Разве можем мы так... своевольно распоряжаться их судьбой?

Гу Юнь поднял руку, чтобы перебить его:

— Не отступи тогда Черный Железный Лагерь, люди из племени хань остались бы под нашей защитой. Да, возможно, им пришлось бы стоять в очереди ради миски жидкой каши, но никто бы без всякой на то причины не увел их в плен и не обращался с ними унизительно, как со скотом... Я, конечно, не виню вас, господа. Ведь Янь... Я сам лично отдал приказ к отступлению, чтобы сохранить Черный Железный Лагерь, и в будущем мы смогли одержать эту победу. Плененные и униженные врагом мирные жители все еще надеются на мое покровительство. Можно дурно обойтись с кем угодно, но только не с теми, кто верно тебе служил.

Стоило ему произнести эти слова, как в шатре воцарилась тишина — не слышно было ни вороны, ни воробья. Возражений больше не поступало. Правда вскоре выяснилось, что Гу Юнь не собирался «своевольно» отдавать военнопленных.

Поначалу обе стороны действительно встретились в условленное время в условленном месте и обменялись пленными. Союзные войска западных стран уже готовились к отходу, когда кавалерист в легкой черной броне внезапно выхватил древко от стрелы и ткнул им в грудь своего соседа. На грудь «жертвы» заранее прикрепили мешочек с куриной кровью, который тут же лопнул от удара. Хлынула кровь — издалека могло показаться, что несчастного настигла вражеская стрела.

Игра «жертвы» была крайне убедительна: солдат мгновенно рухнул на землю, чтобы потом спокойно и дальше притворяться мертвым.

Гу Юнь от «изумления» вытаращил глаза, широко разинул рот и безжалостно приказал:

— Эти бесчестные люди хуже псов и свиней [6] — никак не могут обойтись без подлых предательских уловок. Под эгидой обмена пленными они тайком решили атаковать нас. Уничтожьте их!

Легкая кавалерия на переднем фланге расступилась, пропуская вперед десятки бойцов в тяжелой броне. Когда Гу Юнь закончил свою речь, по врагу ударила тяжелая артиллерия.

Когда в юности маршал впервые подавлял восстание в западных землях, то еще не умел действовать столь бесчестными методами. Потом, после открытия Шёлкового пути, когда стороны заверили друг друга в дружеских намерениях, Гу Юнь всегда старался поддерживать репутацию великой державы и одергивал своих соратников, создавая обманчивое впечатление милосердного, справедливого, почтительного, мудрого и искреннего человека [7].

Оказалось, что под шкурой овцы все это время скрывался волк, который к тому же врет, не стесняясь!

Союзники, первыми предложившие обменяться пленниками и заложниками, были потрясены, но не успели выразить свое недовольство — Черный Орел буквально упал на них с неба, отрезая пути к отступлению и осыпая градом стрел. Они уничтожили половину сигнальных снарядов, и союзники остались практически ни с чем. Вскоре они оказались разбиты.

Гу Юнь повернулся к Шэнь И и признался:

— Я использовал захваченных в бою пленных в качестве наживки. Как думаешь, никто ведь не обвинит меня в «своеволии»?

Шэнь И промолчал.

Большинство пленных, захваченных союзной армией западных стран на центральной равнине, составляли купцы, которые приехали сюда издалека, чтобы заработать денег. По собственной глупости они не последовали совету Ду Цайшэня и вовремя не покинули опасную территорию. И вот к чему это привело.

У кого-то было собственное небольшое дело, а кто-то скитался вместе с караваном и тем самым зарабатывал себе на хлеб. Среди них были мужчины, женщины, дети — их осталось всего чуть больше тридцати человек, остальные погибли от рук солдат западных стран.

Той ночью жители центральной равнины, с которыми в плену обращались не лучше, чем с домашней скотиной, наконец под охраной Черного Железного Лагеря смогли вернуться на родину. Оставалось около десяти чжанов [8] до границы Шёлкового пути, когда один из пленников упал на колени, головой в поклоне ударившись о землю, и разразился рыданиями. Горестный плач эхом разносился у границ Шёлкового пути, даже пролетавшие мимо птицы не могли слушать этот преисполненный скорби плач.

Гу Юнь махнул рукой, приказав сопровождавшим пленных солдатам не торопиться и дать беднягам выплакаться.

Лишь один из этих людей не проронил ни слезинки. Лет ему было около тридцати и обладал он мягкой наружностью ученого мужа. В сопровождении подростка лет шестнадцати он подошел к Гу Юню и остановился на почтительном расстоянии — их разделяла группа солдат.

Боец из личной охраны Гу Юня прошептал ему на ухо:

— Великий маршал, по пути сюда я слышал о том, что именно этот ученый муж собрал вместе попавших в плен к западным странам жителей Великой Лян, чем спас многим жизнь. Именно он нашел способ выдать нам местонахождение этих презренных вражеских псов, дав принцу Лоулани возможность подготовить тайную атаку.

Гу Юнь поначалу растерялся. Не успел он тщательно обдумать его слова, как вместе с подростком вышеупомянутый ученый муж преклонил перед ним колени.

Несмотря на что, что еще недавно Гу Юнь поступил крайне дерзко и повёл себя как настоящий разбойник, он не смел неуважительно отнестись к освобожденным пленникам:

— Господин, ни к чему такие церемонии. Прошу, поскорее поднимайтесь. Как ваше имя?

Ученый муж отказался от протянутой ему руки и пробормотал:

— Великий маршал, фамилия простолюдина — Бай, имя — Чу. Этот бедный ученый так и не смог сдать государственный экзамен и обеспечить себе достойное будущее. Этот никчемный простолюдин рано потерял отца и мать, а семья наша была бедна, вскоре пришлось оставить надежду сдать экзамен. Лишь в прошлом году мы с моим младшим братом отправились на Шёлковый путь, чтобы хотя бы как писец и счетовод я мог зарабатывать себе на жизнь. Но неожиданно случилась великая беда. Пусть боги не одарили ничтожного Бая умом, но учился он у мудрецов. Как говорится, не навлеки позор на себя и своих предков, держи себя достойно и не сходи с праведного пути, как и подобает ученому мужу [9], но мы вынуждены были сдаться врагу. Ради спасения собственной жизни я позволил этим шелудивым псам оскорблять и издеваться надо мной, даже подвергнуть меня кастрации...

Гу Юнь был потрясен его признанием и не знал, что сказать в ответ. Он подошел поближе к своим братьям и тихо произнес:

— Мы опоздали.

— Этот Бай боролся за жизнь до сегодняшнего дня лишь в надежде собственными глазами увидеть, как войско Великой Лян вернет захваченными врагами земли, — продолжил Бай Чу.

Гу Юнь благоговейно сложил руки в торжественном поклоне.

— Я прослежу за тем, чтобы при дворе узнали о великих заслугах господина.

— Как смеет этот калека кичиться заслугами? Беру на себя смелость обратиться к вам с просьбой.

— Прошу, говорите.

— Моему младшему брату Чжэну уже шестнадцать лет, но он не успел овладеть всем тем, что положено знать юноше в его возрасте. К счастью, он с детства отличался крепким здоровьем. Хотя ему не удалось в совершенстве освоить все шесть искусств [10], которыми полагается овладеть благородному мужу, он неплохо стреляет и ездит верхом. Этому простолюдину известно, что Черный Железный Лагерь — национальное оружие и все его генералы — лучшие из лучших. Пусть скромных навыков моего младшего брата и недостаточно пока, чтобы влиться в ваши ряды, но он будет преданно служить великому маршалу. Этому простолюдину остается лишь молиться духам предков на небесах, чтобы в будущем Бай Чжэн вырос достойным мужем.

Взглянув на подростка, Гу Юнь заметил, что тот обладал крепким телосложением и вел себя почтительно — не перебивал их, а стоял в сторонке, утирая слезы, что бежали из покрасневших глаз.

— Господин, поднимитесь скорее, — тихо вздохнул Гу Юнь. — Это ведь сущая мелочь...

Бай Чу подтолкнул юношу немного вперед, вынуждая его упасть на колени перед Гу Юнем.

— Поклонись великому маршалу.

Бай Чжэн почтительно поклонился, как и ему и было сказано — так низко, что аж камни на земле задрожали. Смущенный Гу Юнь наклонился, собираясь помочь юноше подняться, когда с удивлением заметил, что плечи Бай Чжэня не перестают дрожать, словно не от волнения, а от... страха.

Сердце Гу Юня вдруг сжалось от тревоги...

Кто-то слил информацию о местонахождении союзных войск западных стран, в результате чего их атаковали и они понесли тяжелые потери. Почему же эта утечка совсем их не разгневала?

Захваченные на центральной равнине пленные должны были в первую очередь попасть под горячую руку. Почему западные страны ничего не заподозрили и не казнили их на месте? А если говорить об их лидере, то уже его-то точно должны были обвинить во всех грехах, неважно причастен он был или нет. Противник не отличался особой щепетильностью, когда дело касалось правосудия, и мог казнить без суда и следствия. Стоило возникнуть хоть малейшему подозрению, как они бы избавились от этого человека.

Во время обмена пленными достаточно было им предложить пожилых, больных, отощавших или покалеченных рабов. Зачем возвращать Бай Чу?

Гу Юнь сразу почуял подвох, но из-за того, что Бай Чу произнес столь прочувственную речь на фоне своих рыдающих и охваченных горем товарищей, сердце маршала дрогнуло, а следом накатило чувство вины, мешавшее рассуждать трезво!

Теперь же, учуяв неладное, Гу Юнь стремительно отошел назад. Следом раздался громкий рокот. Худощавое тело «Бай Чу» надулось, запавшее лицо округлилось, а его лицо, будто маска, сделанное из человеческой кожи, потрескались и упало.

— Маршал!

Солдат в тяжелой черной броне бросился вперед и, без всяких колебаний, обняв Гу Юня одной рукой, закрыл его своим телом и тремя слоями железной брони.

Раздался оглушительный грохот — «Бай Чу» взорвался и все вокруг смело мощной взрывной волной. Стоявший на коленях юноша погиб на месте — его разорвало на куски. В ушах у Гу Юня звенело, тело вдруг пронзило резкой болью: спиной его швырнуло о землю, и перед глазами потемнело.

Примечания:

1. Юньхэ - 运河 - yùnhé - великий канал.

Самый длинный в мире рукотворный водный путь.

Канал в Китае длиной 1930 км, проходит по восточной части страны в общем направлении с севера на юг между городами Пекин и Ханчжоу. Этот старейший и самый длинный в мире канал пересекает четыре провинции (Хэбэй, Шаньдун, Цзянсу и Чжэцзян) и две великие реки – Хуанхэ и Янцзы. Когда строительство этого искусственного водовода было завершено (на что ушло около 2000 лет), он стал важной транспортной артерией между севером и югом Китая.

2. jìnzhūzhě chì, jìnmòzhě hēi

тот, кто близок к киновари, красен, кто близок к туши - черен. У нас это как: с кем поведешься, от того и наберешься.

3. Слово можно перевести как: весенний пейзаж, весенние краски, весенний колорит.

Но у него еще есть значения: радостное выражение лица, приветливая улыбка, румянец.

4. Пусть небеса - высоко, император - далеко - 天高皇帝远 - tiān gāohuángdìyuǎn

обр. каждый может делать что хочет, ничего не опасаясь.

5. 纸钱 - zhǐqián - ритуальные бумажные деньги (сжигаемые на похоронах).

6. 猪狗不如 - zhū gǒu bùrú - хуже собаки и свиньи, обр. хуже некуда, сволочь.

7. 仁义礼智信 - rén yì lǐ zhì xìn -

гуманность, справедливость, благопристойность, мудрость, доброе намерение (пять постоянств праведного человека) Конфуций. Пять постоянств праведного человека. Так называемых, пять добродетелей «благородного мужа», воспитывая, которые человек достигает гармонии с внешним и внутренним миром.

8. 10 чжанов равно 33,3 метра.

9. «Исторические записки» Сыма Цяня (145-86? гг. до н.э.). Оно же: Ши цзи (кит. упр. 史記 / 史记)

10. 六艺 - liùyì - искусства (этикет, музыка, стрельба из лука, управление лошадьми, каллиграфия, математика)

Глава 75 - Любовное послание

Хотя внешне Чан Гэн оставался спокоен, внутри бушевали страсти.

____

Шэнь И получил приказ помешать отступлению врага. Услышав позади грохот от взрыва, он обернулся и быстро побежал к месту трагедии — от волнения его сердце едва не выпрыгнуло из груди.

Генерал Шэнь много лет прослужил на границе и это закалило его: он давно не был возвышенным ученым мужем из института Линшу. Разумеется, неожиданный взрыв глубоко потряс его, но казалось, что прекрасный скакун перепугался куда больше своего хозяина — конь чуть отступил назад, мотнув головой. Сам Шэнь И вскоре пришел в чувство, крепче перехватил поводья и потянул. Присвистнув, он тотчас же отдал приказ:

— Черная кавалерия, держать строй. Черные Орлы, летите и следите за любыми изменениями во вражеском построении, приказываю...

Не успел он докончить речь, как прямо перед ним приземлился отправленный на разведку Черный Орел.

— Срочное донесение! Великий Маршал!

— Погоди, маршал пока занят, — остановил его Шэнь И. — Что стряслось? Можешь сначала доложить мне.

Разведчик Черных Орлов моментально ответил:

— Генерал Шэнь, когда шестнадцать варварских племен вернулись в западные страны, то начали приводить в порядок свои знамена и барабаны [1]. Им удалось достать там целых восемнадцать единиц военной техники, уцелевшей в прошлых сражениях.

— Какова численность их армии? — пробормотал Шэнь И.

— Судя по тому, что я увидел сверху, там по меньшей мере двадцать-тридцать тысяч солдат в броне и кавалеристов, не считая военной техники.

— Генерал Шэнь!

К нему, спотыкаясь, подбежал солдат из личной охраны Гу Юня. Когда Шэнь И повернул голову, на шее у него вздулись вены, а волосы встали дыбом. Он и представить себе не мог, что бы они делали, оборви жизнь Гу Юня несчастный случай. Удалось бы им удержать двадцать семь пограничных застав на Шелковом пути?

Неужели снова пришлось бы отступать?

Солдат тяжело дышал.

— Приказ маршала — казнить правителя королевства Цюцы прямо на передовой, после чего насадить его голову на флагшток и в бою стоять насмерть. В городе не должно остаться ни единого солдата Черного Железного Лагеря — все наши войска бросятся навстречу врагу!

Когда Шэнь И выслушал первую половину приказа, от волнения сердце ушло в пятки и окончание предложения он плохо разобрал. В обычной ситуации он не стал бы переспрашивать, но на этот раз велел встревоженному солдату повторить еще раз, после чего закричал:

— Этим, кхе-кхе, мятежникам скоро придет конец — силы их явно на исходе. Как говорится, сверчок осенью — не проживёт и нескольких дней [2]. Выполняйте приказ и готовьтесь к бою!

В момент взрыва Гу Юня защитила тяжелая броня товарища.

Закрывший его собой солдат Черного Железного Лагеря погиб на месте. От удара Гу Юнь ненадолго потерял сознание и окончательно оглох на одно ухо, изо рта пошла кровь.

Очнувшись, маршал мог думать только о взрыве. Похоже, враг решил воспользоваться полученной возможностью, чтобы нанести ответный удар. Западные страны уже дважды поднимали восстание. Их ненависть к Великой Лян была столь глубока, что не иссякла за пару поколений. Сейчас, когда Черный Железный Лагерь стремительно теснил их назад, вполне возможно, что они наконец начнут бояться своего противника. Быть может, для западных стран это был последний удар.

Вытащив тело своего командира из-под тяжелой брони, Хэ Жунхуэй до смерти перепугался: Гу Юнь был весь в крови — своей и чужой. Вместо него словно осталась лишь пустая оболочка, а сердце сжалось от множества тревог. Он схватил Хэ Жунхуэя за предплечье и отдал ему приказ казнить пленника и дать встречный бой. Кажется, маршала оставили последние силы — срывающимся голосом он выдавил:

— Распоряжаться войском назначаю Шэнь... Цзипина. Он будет временно исполнять мои обязанности, но не дайте слухам разойтись...

Хэ Жунхуэй чуть не плакал.

После взрыва у Гу Юня звенело в ушах, он плохо слышал. И все же сложно было не заметить, что другие едва ли не жалобно плакали по нему, поэтому он пробормотал:

— Никто не должен узнать... о сегодняшнем происшествии, если кто-то из вас хоть... хоть слово посмеет вымолвить, будет наказан по закону военного времени. Отправляйся в госпиталь для раненых и приведи сюда барышню Чэнь... кхе...

Только Гу Юнь закончил говорить, в груди кольнуло — не успели старые раны зажить, как на них наложились новые. Перед глазами потемнело от боли, но он продолжал отдавать указания:

— Погодите! Пусть гонец сначала убедится, что экипаж Янь-вана уехал. Только после этого пригласите сюда барышню Чэнь. Не говорите ей, что случилось, пусть ее визит останется тайной и убедитесь, что...

Дальше маршал продолжить не смог — потерял сознание, и рука его безвольно повисла. Хэ Жунхуэй чуть не умер от страха. Он наклонился, чтобы проверить, а жив ли вообще его командир и почувствовал, что каким-то чудом Гу Юнь дышал, пусть и еле заметно. Только тогда Хэ Жунхуэй вздохнул с облегчением. Он наклонился и приподнял, обнимая, бесчувственное тело Аньдинхоу.

Шэнь И посмотрел в красные глаза Хэ Жунхуэя, после чего присвистнул и в ярости закричал:

— Обезглавить правителя Цюцы! За мной, братья, истребим мятежников!

Объединенные армии западных стран понимали, что не могут тягаться с Черным Железным Лагерем. Во время недавнего поспешного отступления им пришел в голову коварный план замаскировать своего смертника под вражеского пленника и послать его убить Аньдинхоу. Когда раздался грохот взрыва, им показалось, что покушение увенчалось успехом, и они решили одним ударом вернуть себе контроль над Шёлковым путем. Кто же знал, что они даже не успеют добраться до границ Шёлкового пути, как на них подобно рою пчел набросится сразу весь Черный Железный Лагерь.

Взрыв настолько разгневал богов войны в черной броне, что в ответ они учинили небывалую резню. Верховный главнокомандующий Цюцы надеялся отметить возвращение своего правителя победой над Черным Железным Лагерем. Когда он поднял взгляд, то вдруг заметил надетую на флагшток голову своего государя — она вместе со знаменем покачивалась на ветру, словно безобразная декоративная кисточка. С громким криком «а!» главнокомандующий выпустил поводья и свалился с лошади.

Лицо генерала, который повел в наступление Черный Железный Лагерь, скрывала железная маска. Все солдаты носили черную броню и в ней становились практически неотличимы друг от друга. Будто опасаясь, что враги не заметят его чудовищное знамя, этот генерал быстро взмахнул рукой. Его гэфэнжэнь распустился точно цветок, со свистом перерубил флагшток и отрубленная голова правителя Цюцы упала на землю. Главнокомандующий несчастного королевства подбежал, схватил ее и стеклянными глазами уставился на лысую голову своего государя. В итоге он не смог сдержать слез и разрыдался прямо на передовой.

Его плач прозвучал подобно сигнальному рогу. Тяжелая броня тут же строем выдвинулась вперед. Вёл их командующий Черным Железным Лагерем, даже в легкой броне и верхом сохранявший идеальную выправку. Он вскинул свой гэфэнжэнь и рассек им воздух. Враги отчаянно кричали «Убейте их!», но когда двадцать тысяч молчаливых черных ворон бросились в атаку, гул их тяжелых шагов заглушил чужие предсмертные крики.

И командиры, и простые солдаты западных стран пришли в ужас. Кто в Черном Железном Лагере, кроме Гу Юня, посмел бы самовольно расправиться с правителем Цюцы?

Но разве Гу Юнь не погиб во взрыве?

В итоге покушение на Аньдинхоу не только провалилось, но и разгневало Черный Железный Лагерь.

Той ночью песок стал алым от крови. Тяжелая черная броня схлестнулась с наземной военной техникой западных стран, вынудив неприятеля отступить от границы Шелкового пути на двадцать ли [3]. Войска западных стран не смогли оказать сопротивление и вновь были разгромлены. Черный Железный Лагерь в остервенении гнал врага, жестоко расправившись с десятью тысячами их солдат и перебив всю знать королевства Цюцы.

Чэнь Цинсюй только недавно проводила делегацию Янь-вана, отправившегося с радостной вестью в столицу.

Не успела она утереть слезы счастья от одержанной армией победы, как в северо-западный госпиталь для раненых прилетели два Черных Орла.

— Барышня Чэнь, маршал просит вас приехать.

...Когда Гу Юнь снова очнулся, кто-то насильно пытался заставить его открыть рот, чтобы дать лекарство.

Гу Юнь с трудом различал доносившиеся до них звуки, но похоже вокруг творился настоящий хаос.

Он попытался сделать вдох и почувствовал мучительную боль в сердце и легких. Аж слезы выступили — до того было больно. На грани между сном и явью он подумал: «Неужели смерть моя пришла?»

Гу Юнь крепче сжал зубы.

«Так не пойдет! — возразил он сам себе. — Пока Цзялай Инхо еще жив, а Цзяннань осаждена врагом, я не могу упокоиться в мире».

Подобно снадобью из куриной крови [4], эта мысль взбодрила его сердце и душу — Гу Юнь окончательно проснулся.

Шэнь И успел покрыться холодным потом — ему никак не удавалось открыть своему другу рот, чтобы дать лекарство. Внезапно челюсть Гу Юня разжалась, и тот даже проглотил микстуру.

— Цзыси! — обрадованно закричал Шэнь И. — Цзыси, открой глаза и посмотри на меня.

— Все хорошо, — поспешила заверить его Чэнь Цинсюй. — Пока он в сознании, то может выпить лекарство. Генерал Шэнь, не трясите его, вы его так задушите. Позвольте лучше мне!

После того, как Гу Юнь избежал смерти от рук посланного западными странами смертника, кто мог подумать, что этот проклятый Шэнь с миской лекарства поставит жизнь маршала под угрозу. Призвав все оставшиеся силы, Гу Юнь попытался оттолкнуть его в сторону. Стоило ему сделать это, как все в маршальском шатре пришло в движение. Группа здоровых грубых вояк тут же бросилась к ним на помощь.

Терпение Чэнь Цинсюй иссякло:

— Достаточно! Все немедленно выметайтесь отсюда!

Гу Юнь почувствовал знакомый женский запах. Он верил, что Чэнь Цинсюй непременно придет. На ходу уворачиваясь от поднесенной ко рту миски с лекарством, он с огромным трудом попытался разлепить глаза.

Чэнь Цинсюй прекрасно понимала причину его тревог, поэтому быстро вывела на ладони: «Янь-ван вернулся в столицу. Он ничего не знает».

Бледные губы Гу Юня изогнулись в подобии улыбки, этот талантливый полководец нехотя принял лекарство и снова отключился.

Внутренние органы Гу Юня серьезно пострадали, что наложилось на старые раны. Несколько раз за ночь его бросало в жар. Лишь мысли о том, что, не закончив дела, после смерти он не сможет упокоиться в мире, служили ему надёжной опорой. Всех изумило, что на следующей же день маршал смог встать на ноги. Хлестая лекарства, как воду, он призвал всех своих генералов и выслушал их донесения.

Когда совещание закончилось, Чэнь Цинсюй подала ему еще одну миску лекарства. Гу Юнь выпил залпом. Возможно, это были последствия сильного сотрясения или взрыв еще сильнее повредил его слух, но в ушах, которые и так ничего не слышали без лекарства, не переставало звенеть.

Поставив на стол пустую миску, Гу Юнь первым делом спросил:

— А когда уехал Янь-ван?

Чэнь Цинсюй берегла слова, как золото [5]:

— Рано утром на первый день третьего месяца.

Гу Юнь вздохнул с облегчением — тогда он еще контролировал ситуацию на фронте. Поскольку Чан Гэн уже уехал, вести о покушении на маршала никоим образом не достигнут столицы.

Когда все личные и военные вопросы были решены, Гу Юнь решил, что зря переживал. Он засмеялся и, глядя на Чэнь Цинсюй, сказал:

— Да уж. Я так торопился одержать победу, что не продумал все тщательно и в результате выставил себя на посмешище.

Чэнь Цинсюй не стала смеяться над ним, а взяла стул и присела. Видно, разговор им предстоял долгий.

— Аньдинхоу, я хочу серьезно с вами поговорить.

Гу Юнь остолбенел.

Лекари бывают разные. Одни вспыльчивы настолько, что стоит пациенту чуть отклониться от указаний врача, как их тут же осыпают бранью. Другие подобны овцеводам — лечат любого, кто к ним обратится; а если кто-то противится, то они не станут его принуждать, позволив человеку самому решать, хочет он жить или умереть.

Чэнь Цинсюй, несомненно, принадлежала ко второму типу. Она и слова не сказала Гу Юню, когда он в железном корсете отправился на фронт, и не ругала за то, что он постоянно увеличивал дозу лекарств. Вот только никогда прежде она не смотрела на него с такой печалью во взгляде.

— Барышня Чэнь, прошу вас, — пробормотал Гу Юнь

— Все в организме человека взаимосвязано, глаза и уши не исключение. Последствия яда, которым Аньдинхоу отравили в детстве, ощущаются по сей день. Отличие в том, что во время последней военной компании Аньдинхоу постоянно получал новые травмы. Пострадали даже легкие, а сердце, печень, селезенка и почки не смогли толком восстановиться. Так что, по моему мнению, поскольку ситуация в западных странах стабилизировалась, маршалу следует под предлогом сопровождения пленных вернуться на пару дней в столицу и передохнуть, иначе...

— Иначе однажды ни одно чудодейственное лекарство мне не поможет, не так ли? — спросил ее Гу Юнь.

Чэнь Цинсюй совершенно не изменилась в лице, а лишь кивнула и сказала:

— Аньдинхоу лучше меня знает возможности своего тела.

Гу Юнь протянул «м-м-м» вместо ответа. Долгое время он хранил молчание.

Двадцатилетним и тридцатилетним еще неведомо, что такое старость и болезнь — понимание приходит лишь со временем. Естественно, иногда бывает, что они плохо себя чувствуют, но всерьез об этом не задумываются. Пожелания вроде «будь здоров» и «побереги себя» от других людей влетают у них в одно ухо и вылетают из другого. С этим бренным телом столько всего связано: слава и богатство, верность и справедливость, семья и долг... любовь и ненависть.

Гу Юнь не был исключением из правила.

До этого момента.

Ему всегда казалось, что его судьба — умереть ради своего народа где-нибудь на границе. Жизнь напоминала фейерверк — когда запал закончится, никто не сможет его упрекнуть в том, что он опозорил фамилию своих предков, верно служивших трону.

Но когда в жизнь Гу Юня буквально из ниоткуда ворвался Чан Гэн, подобно оплеухе это отрезвило его и вынудило поменять планы. Это же пробудило и несбыточные надежды: теперь ему хотелось от жизни гораздо большего. Скажем, дождаться, когда дела в стране наладятся, а оставшиеся мирные годы вдали от сражений провести с Чан Гэном, пока его самого не добьет болезнь.

Если жизнь Гу Юня оборвется слишком рано, то Чан Гэну придется в одиночку нести бремя проклятия этой коварной северной варварской женщины. Что он тогда будет делать? Если однажды Кость Нечистоты затмит его разум, кто тогда... присмотрит за ним? Кто о нем позаботится?

Чэнь Цинсюй не обладала даром красноречия и переживала, что своими косноязычными аргументами не убедит Гу Юня. Впрочем, тот не дал ей времени на раздумья:

— Я понял. Благодарю за совет. В будущем барышне Чэнь предстоит еще немало работы. Ситуация на фронте сейчас такова, что я не могу позволить себе полноценный отдых, но, если мое присутствие не будет требоваться во дворце и на поле боя не произойдет ничего неожиданного, я постараюсь сократить использование лекарства. Хорошо?

Чэнь Цинсюй поразило то, как резко Гу Юнь изменил свое отношение к ситуации.

В подчинении у него находилось три поколения Черного Железного Лагеря — его безусловный авторитет в армии был непоколебим. Одного его слова было достаточно, чтобы предотвратить распространение слухов. Так что до столицы дошли только вести о великой победе на западной границе.

Господин Фэнхань громко плакал от радости, услышав последние новости. Придворные ликовали. Несмотря на то, что Гу Юнь позднее в письме попросил снисхождения за то, что своевольно срубил голову правителю Цюцы, это казалось сущей безделицей. Все прекрасно знали, что на поле боя Гу Юнь довольно жесток. Даже Ли Фэн был ничуть не удивлен этой новостью.

Лишь Чан Гэн нахмурился, прочитав пришедшее в Военный совет донесение. Интуиция подсказывала ему, что дело явно не чисто.

К несчастью, не успел он как следует это обдумать, и Черный Орел, срочный гонец, вручил ему другое письмо:

— Ваше Высочество, Аньдинхоу просил передать это вам лично в руки.

Последний раз Гу Юнь писал ему лично два года назад, когда только отправился на Шёлковый путь. Всего письма было два, и одно из них — написано почерком Шэнь И.

Чан Гэн прекрасно владел собой, поэтому спокойно взял письмо и вежливо поблагодарил доставившего его гонца. Черный Орел был человеком простым и неискушенным и едва не прослезился, тронутый таким почтительным обращением. Он отвесил Янь-вану глубокий поклон, жалея, что не может поклониться еще ниже, и поклялся верно служить родине прежде, чем его отослали прочь.

Избавившись от гонца, Чан Гэн отпустил сопровождавших его слуг и новоиспечённого старшего евнуха. Ему не терпелось поскорее в одиночестве прочесть письмо. Чан Гэн чрезвычайно ловко и бережно вскрыл конверт — тот даже не порвался и его можно было спокойно использовать еще раз.

Оттуда выпали высушенные цветы абрикоса.

Гу Юнь в своем письме настолько скрупулезно описывал каждую мелочь, будто в него Шэнь И вселился. Маршал резко и красочно повествовал о трусости союзных войск западных стран, сцена с обделавшимися от страха врагами живо вставала перед глазами. Задержись кто из чиновников допоздна в покоях Военного совета, он бы пришел в ужас, услыхав, как сидевший за заваленным бумагами рабочим столом Янь-ван заливисто хохочет над военным донесением.

Письмо заканчивалось такими строчками:

"На пограничной заставе растет несколько абрикосовых деревьев, опаленных пламенем войны. Сердцевина их выгорела, и все жившие там муравьи и насекомые погибли. Я полагал, что деревья эти давно мертвы. Но однажды, возвращаясь из ночного патруля, я заметил, что с виду мертвые деревья вдруг ожили — на обгоревших ветках за ночь набухли почки. Как очаровательно и печально. В армии мало кто способен оценить подобную красоту. Любоваться цветами здесь все равно что играть на цитре перед быком [6], поэтому раз уж я сделал первый шаг и сорвал ветку абрикоса, чтобы тебя подразнить..."

Чан Гэн с трудом смог разобрать следующее предложение, хотя написано оно было почерком, который передавался в семье Аньдинхоу из поколения в поколение.

"Я мечтаю о том, что ранней весной вернусь в свое поместье и смогу сорвать еще пару веток".

Возможно, Гу Юнь решил, что строить планы на будущее — дурная примета, поэтому перечеркнул свои слова, оставив поверх них размашистую подпись. Непонятно было, намеренно это было сделано или нет. На бумаге остался четкий отпечаток абрикосовой ветки, точно шрам пересекающей иероглиф «Гу». Бумага, на которой было написано письмо, источала тонкий аромат невидимых цветов, а само письмо выглядело невероятно красиво.

Хотя внешне Чан Гэн оставался спокоен, внутри бушевали страсти.

Какими бы недалекими, глупыми или беспечными не могли иногда казаться богатенькие сынки из знатных семей, все они обладали прекрасным слогом и умели искусно играть словами, чтобы добиться желаемого в любви.

Ему невольно вспомнилось, как тонко Гу Юнь, напившись на свой день рождения в поместье, балансировал между ухаживанием и приставанием. Вместо того, чтобы начать ревновать [7] ко всем его гипотетическим возлюбленным, Чан Гэн подумал, что это мило.

Сделав глоток уже остывшего чая, он три или четыре раза от начала до конца неторопливо перечитал письмо. Текст его хотелось высечь в памяти — чтобы даже с закрытыми глазами можно было точь-в-точь воспроизвести каждый иероглиф. Наконец Чан Гэн отложил письмо в сторону и вместе с засушенными цветами убрал в кошель.

Затем он вывел иероглифы «знатная семья» [8] на листе бумаги и закрыл глаза.

Будучи "Янь-ваном", он представлял императорскую семью. Во время национального бедствия интересы знатных семей и правящей династии совпадали. Пока Чан Гэн не выкинул ничего совсем уж возмутительного, никто в здравом уме не посмеет его осадить. Многие знатные семьи с достаточным количеством свободных средств активно покупали ассигнации Фэнхо. Пока их пожертвований более или менее хватало...

Но что делать дальше?

Из-за боевых действий на границе скоро военные расходы безмерно возрастут, и бесконечный поток беженцев переправится через реку Янцзы. Жители Великой Лян встревожены и остались без работы. Запас серебра, собранный за время продажи ассигнаций, быстро иссякнет. Императорский двор не сможет долго существовать за счёт этих постоянных долгов.

Никуда было не деться от реформы землепользования, налогообложения, торговли и системы государственного управления. За что не возьмись — чтобы что-то новое построить, требовалось разрушить старое до основания.

Стоит Чан Гэну начать претворять свою идею в жизнь, как знатные семьи обратятся в его злейшего врага.

Теплая улыбка Чан Гэна угасла, его лицо помрачнело, когда он взял колонковую кисть и перечеркнул иероглифы «знатная семья».

В свете лампы молодой принц оставался холоден, пусть и невероятно хорош собой.

Господин Фэнхань, Гэ Пансяо или барышня Чэнь... даже Гу Юнь полагали, что строитель, державший опорную балку, может легко ее отпустить и удалиться, взмахнув рукавом [9], как только здание будет закончено.

Но разве такое возможно?

Власть и сила — в столь опасные времена именно они всегда заставляли ступать на дорогу между жизнью и смертью, свернуть с которой уже не выйдет.

Примечания:

重整旗鼓 - chóngzhěngqígǔ - приводить в порядок знамёна и барабаны (обр. в знач.: перестраиваться: учесть ошибки и поражения и перегруппировать силы)

秋后的蚂蚱 - qiūhòu de màzha - сверчок осенью — не проживёт и нескольких дней (обр. конец близок, дни сочтены)

1 ли - 0,5 километров. 20 ли - 10 км

Снадобье из куриной крови в Древнем Китае - это что-то бодрящее и животворящее. Очень мало источников, в которых есть информация о реальном использовании куриной крови в Древнем Китае, но говорят, что раньше ее вкалывали человеку в кровь, чтобы придать ему бодрости и сил. Вероятнее всего, что эта фраза может быть и обычной метафорой.

惜字如金 - xīzì rújīn - беречь слова, как золото (обр. неразговорчивый, молчаливый, немногословный; цедить сквозь зубы)

对牛弹琴 - duì niú tánqín - играть на цитре перед быком (обр. в знач.: метать бисер перед свиньями)

В китайском ревновать эт -: 吃醋 - chīcù - пить уксус (обр. в знач.: ревновать, быть ревнивым)

Это слово "Шицзя" (世家). Мы оставили более понятный и адаптированный перевод, но хотели бы поделиться и основными значениями этого слова:

1) дома (поколения) крупных феодалов (или чиновников); известный род; владетельный (родовитый) дом

2) жизнеописания владетельных (знатных) родов (крупных феодалов и князей; напр., в «Ши цзи»)

3) родовитая знать

拂衣而去 - fú yī ér qù - удалиться, взмахнув рукавом (обр. в знач.: уйти, хлопнув дверью; удалиться в раздражении; повернуться и уйти)

Глава 76 - Порознь

— Мы и без того поставили императорский двор на уши, — прошептал Гу Юнь. — Пришло время отдохнуть и набраться сил.

____

Спустя несколько дней известие о том, что западные страны желают заключить мирное соглашение, дошло до столицы. Военный совет доложил об этом Императору Лунаню, и после того, как вопрос обсудили на срочном заседании, Аньдинхоу выдали официальный письменный ответ. Заключить мирное соглашение можно было при выполнении двух условий. Для начала следовало убедиться, что в ближайшие пять лет мятежные соседние государства не смогут вновь на них напасть, но главное, чтобы никто не воспользовался этой возможностью, чтобы поднять в стране восстание. А в целом, чем больше цзылюцзиня удастся стребовать в качестве дани, тем лучше. Казна Великой Лян пополнилась, но вопрос нехватки топлива все еще стоял крайне остро. Война велась на четырех фронтах. В этот раз именно западная граница удостоилась особого внимания, так как, во-первых, рядом располагался Черный Железный Лагерь, а во-вторых, всем хотелось как можно скорее разобраться с нехваткой цзылюцзиня.

Что касается остальных деталей соглашения, то Аньдинхоу был волен действовать на свое усмотрение.

Янь-ван получил аудиенцию у императора, чтобы кратко доложить военную обстановку и сообщить об успешной продаже ассигнаций Фэнхо.

Прикинув на пальцах, Ли Фэн был потрясен тем, насколько успешно они разошлись.

— Откуда взялось столько желающих купить ассигнации? — невольно вырвалось у него.

— Тут нет ничего удивительного. Многие при дворе готовы пожертвовать своим состоянием для спасения родины. В столь сложной для страны ситуации ни к чему проявлять бережливость. Хорошо это или плохо, но эти люди стали нашей опорой. — Чан Гэн решил немного польстить своему правителю и добавил: — Как говорится, купец покупает кожу летом, шелк зимой, лодки в засуху, а экипажи во время потопа, готовясь к тому дню, когда сможет выгодно их продать. Есть разница между мелкими торговцами, что гонятся за сиюминутной прибылью, и влиятельными купцами.

Ли Фэн ненадолго задумался над его словами и спросил:

— И чего же они, по твоему мнению, от нас хотят?

— Купцы зачастую обладают солидным состоянием, но им все равно приходится при любых обстоятельствах отправляться в путь, — без колебаний ответил Чан Гэн. — В этом плане они ничем не лучше крестьян или фермеров, которые в своем заработке полагаются на волю владыки неба. Один единственный указ Императора может оставить богатую семью без гроша. Или в пути на торговый караван могли напасть жестокие разбойники — ведь купцов и их семьи никто не защищает. Поэтому сейчас, когда страна в опасности, могущественные представители торговых домов во главе с Ду Ваньцюанем, богатейшим купцом в Цзяннани, смело проявили инициативу. Разумеется, они сделали это, желая послужить своей стране, но разве не надеются они на ответное покровительство моего брата-императора?

Ли Фэн привык слышать льстивые речи — его трудно было впечатлить. Император окинул Янь-вана равнодушным взглядом, пытаясь найти скрытый смысл в его словах.

Чан Гэн не стал долго выжидать, а сразу же воспользовался выпавшей возможностью и продолжил:

— Поскольку мы остро нуждаемся в деньгах, императорский двор планирует выпустить вторую партию ассигнаций Фэнхо. Как думает мой брат-император... не следует ли нам поощрить крупных дельцов, чтобы люди охотнее вкладывали средства в ассигнации?

Ли Фэн по-прежнему хранил молчание и оценивающе смотрел на Чан Гэна.

Бывает, что искренняя вера в другого человека не живет долго и ни с того ни с сего ты перестаешь ему доверять. Во время осады столицы сердце Императора Лунаня переполняли скорбь и стыд. Больше всего тогда ему хотелось провалиться сквозь землю и оказаться прямо в гробнице покойного императора, а намерение передать престол Янь-вану было совершенно искренним. Но когда ситуация стабилизировалась, его отношение к Чан Гэну постепенно менялось.

Ведь Янь-ван Ли Минь был так молод — ему только исполнилось двадцать. Родись он в обычной семье, в этом возрасте ему бы предстояло еще учиться управлять хозяйством и решать домашние дела. Вместо этого Янь-ван всего за шесть месяцев в одиночку ослабил нависшую над Великой Лян угрозу. Когда этот спокойный и благовоспитанный молодой человек покорно стоял в западной комнате, Император невольно испытывал к нему... зависть.

Только представьте, что вы могучий правитель, которому в первые годы своего правления пришлось дважды подавлять восстание, особой популярностью вы не пользуетесь и стали виновником мутной истории с «мятежом в северном гарнизоне», выставив себя на посмешище. Наконец, именно в ваше правление родные горы и реки осквернили железные копыта чужеземцев, а многие жители страны остались без крова и вынуждены были покинуть родные места... И вот, когда ситуация уже стала безнадежной, во дворце вдруг появляется Янь-ван, берет под контроль Военный совет, и все постепенно меняется к лучшему... Как Ли Фэн должен был себя чувствовать?

Как спустя сотни лет потомки оценят этот период в истории государства?

Ли Фэн не желал ничего об этом знать.

Самое главное, Ли Минь, его четвертый брат, был возмутительно молод.

Сердце Ли Фэна зачерствело, и его теплые чувства к брату остыли.

— Весь мир принадлежит Императору, а все эти люди — его подданные, служащие своей стране и народу. Если они и понесут убытки, то разве жертвовать чем-то не их долг? Какой особой поддержки они ожидают? Разве покровительствовать им не все равно что свести должности при дворе до предмета торга? Как недостойно!

Чан Гэн прекрасно умел читать намеки и выражения лиц людей. Он посмотрел Ли Фэну в глаза и сразу понял, почему неожиданно впал в немилость. Несмотря на то, что на самом деле Чан Гэн презирал своего государя за это, внешне он выглядел искренне потрясенным:

— Брат...

— Хорошо! — нетерпеливо перебил его Ли Фэн. — Обратись к министерству финансов и министерству церемоний [1], чтобы они придумали, как поощрить порядочных и вошедших в наше положение дельцов. Но у всего есть предел, мы же не хотим совсем их разбаловать.

Чан Гэн сделал вид, что расстроен, и сдержанно согласился:

— Слушаюсь.

Ли Фэн внимательно на него посмотрел и, будто пытаясь подбодрить младшего брата, небрежно бросил:

— Министр чинов Вэй Шу уже в преклонном возрасте. Прошлой ночью прошел сильный дождь. Когда рано поутру министр спешил во дворец, то, к несчастью, поскользнулся, упал и сломал ногу. Мы послали к нему придворного лекаря, тот быстро его осмотрел и заключил, что дела его плохи. Родные Вэй Шу уже подали прошение отставке в связи с почтенным возрастом... Должность министра чинов скоро освободится. Раз уж ты, А-Минь, возглавляешь Военный совет, не можешь порекомендовать кого-нибудь на его место?

Это была, конечно, не самая хитроумная проверка, но вполне показательная.

Какое решение не принял бы Чан Гэн — плыть по течению и действительно кого-то порекомендовать или же ответить уклончиво, столь мнительный человек как Ли Фэн все равно остался бы не удовлетворен его ответом. Первая тактика означала, что принц чересчур амбициозен, а второе — что он явно что-то в тайне замышляет.

Чан Гэн был поражен его словами и переспросил:

— Что? С сановником Вэем приключилось несчастье?

Казалось, он впервые об этом слышит.

Задав вопрос, Чан Гэн собрался и понял, что по сути так и не ответил государю. Поэтому он нахмурился и с тревогой спросил:

— Ох, это... Прошу брата-императора простить своего подданного, который так занят добычей крупиц золота и серебра для казны, что ни на что другое не остается времени. Я еще не видел прошение министра. Это... крайне важный пост, ваш подданный не может сходу подобрать подходящую кандидатуру...

Ли Фэн заподозрил его в том, что он намеренно тянет с ответом, поэтому поторопил принца:

— Говори, не стесняйся.

Чан Гэн поднял руку, сжал пальцами переносицу и, чуть помедлив, ответил:

— В таком случае, может, брату-императору стоит объявить при дворе конкурс для поиска достойных кандидатов?

Ли Фэн растерялся — он никак не ожидал подобного ответа. Его немного пугала дерзость Янь-вана, и правитель едва не пошел у него на поводу.

— По каким же критериям их оценивать? — пробормотал Император.

— Ну, например, исходя из их истории при при дворе, заслугам и тщательно задокументированным достижениям, — Чан Гэн задумался и уже другим тоном продолжил: — Кроме того важно учитывать, насколько ответственен и порядочен рассматриваемый кандидат, а также вложился ли он в ассигнации Фэнхо или нет. Раз уж об этом зашла речь, то ваш подданный хотел указать Вашему Величеству, что для того, чтобы система в будущем работала эффективно, брату-императору стоит добавить в условия конкурса такой критерий как количество приобретенных ассигнаций. Это ведь не сводит должности при дворе до предмета торга, не правда ли?

Ли Фэн промолчал.

Прошло всего полдня, а этот мальчишка опять обвел его вокруг пальца. Прикажи он сейчас отрубить Янь-вану его красивую голову, мозг юноши почти наверняка имел бы форму ямба [2].

Император Лунань не знал, плакать ему или смеяться:

— Ты!.. Что за вздор?!

Чан Гэн не мог вечно подхалимничать и угождать императору, потому он лишь тихо извинился, а в глазах его затаилась безмерная печаль.

После этого краткого пусть и немного странного разговора у Ли Фэна отлегло от сердца — похоже, пост министра чинов Янь-вана действительно не интересовал.

«Как бы то ни было, — подумал Ли Фэн, — можно сказать, наш принц не щадит себя ради страны...»

Благодаря этому он чуть смягчился по отношению к своему младшему брату. Ли Фэн махнул Чан Гэну рукой и сказал:

— Хорошо, иди отдохни немного. Дай нам время обдумать твое предложение.

Чан Гэн почтительно попрощался, радуясь про себя, что успешно прошел проверку, и собрался покинуть комнату, как Ли Фэн внезапно окликнул его.

— Погоди немного, А-Минь, у меня есть к тебе еще одно дело, — с мягкой улыбкой позвал он, и его доброжелательный тон подразумевал, что речь шла о делах семейных. — Ты уже совсем взрослый и негоже тебе оставаться холостяком. Пришло время обзавестись семьей.

Сердце Чан Гэна ушло в пятки.

— Внучке великого советника [3] Фана как раз исполнилось семнадцать лет, и ей подыскивают жениха. Говорят, у этой девушки прекрасная репутация. Родом она из семьи, известной своей любовью к литературе, так что явно прекрасно образована. Она достаточно высокородна, чтобы ваш брак не сочли мезальянсом. Вместе вы могли бы стать прекрасной парой. Твоя невестка хочет устроить этот брак, поэтому я взял на себя смелость спросить сначала твое мнение. Если тебе по нраву наше предложение, то брат-император готов помочь с женитьбой, как ты на это смотришь?

Это была не просто удачная, а крайне удачная партия. Хотя Фан Хун являлся всего лишь великим советником, давно занимавшим свою должность, многие важные сановники при дворе сочли бы за честь назвать его своим учителем [4]. Всего у него было три сына, занимавших завидное положение. Одного как раз недавно назначили на пост министра налогов. Со времен правления императора Юань Хэ семья Фан возглавляла знатные дома.

Но Чан Гэна от этого предложения аж перекосило.

Ли Фэн приподнял бровь:

— Что такое?

Чан Гэн приподнял полы одежды и упал на колени. Выражение его лица оставалось напряженным, но он не вымолвил ни слова.

— Что ты делаешь? — удивленно спросил Ли Фэн.

Чан Гэн продолжил молча стоять на коленях.

Каким бы дружелюбным и заботливым не казался иногда Ли Фэн, все же он оставался императором. Заметив реакцию принца, государь резко изменился в лице.

— Если тебе что-то не нравится, так и скажи. Ты ведь циньван, разве может кто-то против воли принудить тебя к браку? К чему это кислое выражение лица?

— Ваш подданный не мечтает о женитьбе, — низко поклонился ему Чан Гэн. — Для младших братьев и сестер добродетельная старшая невестка сравнима с их умершей матерью. Но Ее Величество зря радеет за мое личное счастье. Младший брат не оправдал доверия Императора и заслуживает наказания.

— Почему же ты не хочешь жениться на этой девушке? — нахмурившись, спросил Ли Фэн. — До тебя дошли нелестные слухи о ней или твое сердце уже отдано другой? Здесь все свои. Говори, не стесняйся.

Чан Гэн молча обвел глазами западную комнату. Его глаза едва заметно покраснели.

Разумеется, Ли Фэн не пытался найти ему удачную партию и точно не желал бы, чтобы Янь-ван и министр Фан породнились. А вопрос женитьбы затронул, потому что это была очередная проверка. Но кто же мог подумать, что эта тема встретит столь яростное сопротивление со стороны Янь-вана! Правителя теперь мучило любопытство. Махнув рукой, он приказал слугам выйти и ждать дальнейших указаний снаружи.

Теперь в комнате остались лишь два брата.

— Теперь ты можешь сказать мне, в чем дело? — спросил Ли Фэн.

Чан Гэн низко ему поклонился и, так и не произнеся ни слова, начал медленно снимать с себя парадные одежды.

— Что... — выпалил потрясенный Ли Фэн.

Грудь молодого Янь-вана покрывали старые шрамы. Больше всего бросался в глаза жуткий ожог возле горла. Создавалось впечатление, что несчастного принца отхлестали горящей палкой.

— Прошу брата-императора простить проявленную неучтивость, — с едва заметной дрожью в голосе прошептал Чан Гэн.

Постепенно, придя в себя, Ли Фэн догадался, откуда могли появиться эти шрамы. Вскоре голос его смягчился, и он задал брату вопрос:

— Эти шрамы оставила тебе... та варварка?

Мертвенно бледный Чан Гэн плавно запахнул парадные одежды.

Его пальцы, некогда легко натягивавшие тетиву лука, чтобы прострелить голову дунъинскому шпиону, заметно дрожали. Опустив взгляд, принц прошептал:

— Уйти от мира по вине одной единственной женщины — проявление трусости, но... — Он сжал зубы и поклонился до земли, голос его дрожал: — Барышня Фан прекрасна и благородна, и заслуживает спутника, что всю жизнь будет ей опорой. В силу особенностей характера этому брату Вашего Величества трудно сближаться с другими людьми. Что касается женитьбы... Молю брата-императора никогда больше не поднимать эту тему.

— Что ты несешь? — пораженно выпалил Ли Фэн. — Разве может столь выдающийся циньван всю жизнь прожить холостяком?

— Тогда, быть может, — с каменным лицом начал Чан Гэн, — Ваше Величество отберет у вашего верноподданного этот титул и позволит отправиться в странствия по цзянху с монахами?

Ли Фэн не знал, что тут можно сказать.

Каким бы открытым, великодушным, разумным и понимающим не казался со стороны Янь-ван, честно говоря, характер у него был тяжелый. Впрочем, дурной нрав его не был подобен сильному ветру и ливню [5], сбрасывающему чайные пиалы со стола. Чан Гэн лишь спокойно сказал:

— Я отказываюсь от занимаемого поста, прошу Ваше Величество назначить на мое место кого вам будет угодно.

Не в силах совладать с этим упрямцем, Ли Фэн на него рассердился и выставил вон. Янь-ван покорно ушел.

Неотступно следовавший за принцем евнух спросил:

— Ваше Высочество планирует вернуться в здание Военного совета?

Бывало, что Янь-ван не появлялся дома полмесяца и практически жил в своем кабинете.

Чан Гэн замер, уставившись в одну точку. Евнух не смел его беспокоить и молча ждал в сторонке.

— ... Нет, — прошептал Чан Гэн. — Поехали домой.

Никто не видел старые шрамы на теле Чан Гэна — даже Гу Юнь. Ему казалось, что никто никогда их и не увидит. Неожиданно, сегодня они пригодились ему, чтобы отвлечь Ли Фэна.

Экипаж несся вперед по широким вымощенным зеленой плиткой улицам столицы. По дороге уставший Чан Гэн прикрыл глаза и вдруг резко их открыл.

Когда-нибудь все изменится безвозвратно.

Когда-нибудь он сможет сделать все, что захочет, и ни перед чем не остановится.

Но это нисколько его не тревожило, поскольку Чан Гэн сам выбрал этот путь. Он давно все продумал и в сердце не было места сожалениям.

Вернувшись в холодное и безмолвное поместье Аньдинхоу, он ни крошки не взял в рот и не стал тревожить слуг, а сразу же направился в идеально чистую и скромную спальню Гу Юня, упал на кровать и закрыл глаза. Ему казалось, что покрывала хранят запах лекарств.

Понадобилось более полумесяца и множество горячих споров при дворе, чтобы Император Лунань наконец отклонил абсурдное предложение Янь-вана — наградить покупателей первой партии ассигнаций Фэнхо должностями при дворе в соответствии с величиной их вклада. Единственная поблажка, которую пообещали торговым домам: как только ситуация в стране стабилизируется, появятся новые торговые пути, где военные будут охранять купцов от воров и разбойников. Воспользоваться этими дорогами смогут все, кто купил ассигнации. Больше никакой платы вносить не потребуется.

Прошло больше месяца, когда новый закон поставил с ног на голову систему государственного управления в столице и провинциях — одним из важных критериев для получения государственной должности объявили количество купленных ассигнаций.

Никто не заметил, как медленно обнажилось лезвие занесенного над ними ножа.

После выхода указа все государственные служащие содрогнулись. Чиновники Великой Лян получали достойную оплату за свой труд, и сумма это была не маленькая. Однако, и расходы несли довольно значительные. Особое распространение это получило в период правления Императора Юань Хэ. Государственная власть была невероятно могущественна и в то время, когда правил Император У-ди, так что эксцентричная демонстрация собственной успешности прочно вошла в жизнь. Теперь же чиновникам требовались счёты, чтобы понять, какую часть жалования они готовы отдать, чтобы обеспечить себе будущее.

Разве это не все равно что открыто поощрять взяточничество и мошенничество?

Спустя пару дней слухи об этом докатились до границы.

— Цзыси! — Шэнь И передал поводья своего коня в руки личного охранника и зашел в маршальский шатер. Он уже открыл рот, когда заметил люлицзин, оправленное в платиновое золото, на носу маршала и понял, что тот сегодня не принимал лекарство. Поэтому Шэнь И прикусил язык.

Непонятно было, что в последнее время творится с Гу Юнем. В отсутствие важных встреч с посторонними людьми, тот все реже принимал лекарство, словно глухота и слепота приносили ему умиротворение.

Шэнь И поднял руку.

— Можешь говорить вслух. Хочу потренироваться читать по губам, — перебил его Гу Юнь.

— ...Ты уже слышал о новой реформе системы государственного управления? — вздохнул Шэнь И.

Гу Юнь умел читать по губам, но в последние годы слишком сильно полагался на лекарство, а его окружение обычно при необходимости использовало язык жестов, так что ему требовалось время, чтобы восстановить навыки. Слова Шэнь И он расшифровал далеко не сразу и в ответ лишь приподнял брови и кивнул.

— О чем вообще думает Его Высочество Янь-ван? Разве он не боится, что люди сочтут его продажным чиновником? Даже если эта система позволит решить текущую проблему, то что будет потом? Одно дело знатные семьи, у которых водятся лишние деньги, а что насчет бедных учеников и студентов по всей стране? Разве они не захотят сломать ему позвоночник? Понимаешь, он ведь и так возглавляет Военный совет, что уже вызывает зависть, я правда...

От волнения Шэнь И начинал говорить быстрее, чем цыпленок — клевать рис, так что у Гу Юня зарябило в глазах, и он с трудом разбирал отдельные слова. Он «расслышал» едва ли половину сказанного, но зато хорошо понял последнюю фразу.

— Чем это все закончится?

Гу Юнь не издал ни звука.

— Цзыси, не молчи, — попросил Шэнь И.

— Больше никаких сражений, — невпопад ответил ему Гу Юнь.

Шэнь И промолчал.

Лишь тяжело вздохнул, догадавшись, что Гу Юнь ничего не понял из его слов. Про себя Шэнь И пробурчал: «Попрактиковаться в чтении по губам он хотел, как же, скорее это я зря тут разорялся».

Когда Шэнь И уже было решил попробовать поговорить с ним другим способом, Гу Юнь наконец высказался:

— Раньше я был слишком амбициозен. Тот юноша подорвался прямо передо мной совершенно заслуженно. К счастью, пронесло, но в последнее время я много об этом думал... Цзялай Инхо не чета этим слабакам из западных стран. Боюсь, что предстоит не одно ожесточенное сражение с ним. Но прямо сейчас у нас недостаточно ресурсов для наступления. Нужно тщательно все спланировать.

— Неужели ты собираешься... — поразился Шэнь И.

— Мы и без того поставили императорский двор на уши, — прошептал Гу Юнь. — Пришло время немного отдохнуть и набраться сил.

Примечания:

1. 礼部 - lǐbù - стар. Министерство церемоний (ведало государственным церемониалом и экзаменами)

2. В то время привычных нам слитков не было. У денег была форма. Например лян были в форме копытца.

Ямб - в форме башмачка (боже, мозг-золотой башмак) - yuánbǎo - 元宝 - ист. ямб (серебряный или золотой слиток, чаще всего в 50 лянов, в форме башмачка)

3. 大学士 - dàxuéshì - дасюэши (досл. великий учёный муж; гражданский чин 5-го ранга, учрежденный в эпоху Мин; дасюэши состояли советниками при императоре)

4. Тут не просто учитель, каким мы привыкли видеть это слово.

Таких "учителей" как этот Фан зовут - цзоши. Экзаменатор, досл. "хозяин места". Во время кэцзюй (отбор путём экзаменов (старая, до 1905 г., система государственных экзаменов в Китае для получения учёной степени и права поступления на должность)) старшего экзаменатора называли "хозяином места" или еще - "сидящий учитель" или просто "учитель"

5. 疾风骤雨 - jí fēng zhòu yǔ - силой ветра и неистовством ливня; резкий, неистовый, стремительный; обр. напряженная борьба; преодолевать трудности.

Глава 77 - Дурной сон

Что ты делаешь в моей постели?

____

В начале лета на восьмой год правления Лунаня западные страны наконец признали поражение. Они собрали остатки войск, вернулись на родину и написали письмо, где сообщили, что готовы сдаться на милость победителю.

На границе Шёлкового пути представители всех западных стран второй раз встретились с делегацией Великой Лян и вступили в мирные переговоры.

Гу Юнь не захотел ехать лично, чтобы предстать перед побежденными вражескими генералами, так что в качестве своего временного заместителя отправил Шэнь И, который и возглавил делегацию.

Он зачитал жёсткие требования, что выставляла Великая Лян: проигравшие обязаны были выплатить огромную сумму серебром и золотом. Кроме того, победитель получал право учредить в западных странах новые гарнизоны, чтобы контролировать вассальные страны. Начиная с момента заключения этого мирного соглашения, все зависимые страны — кроме Лоулани как союзника — лишались права владеть любой боевой техникой и броней, включая легкую. Все имеющиеся запасы предписывалось уничтожить. Так же Великая Лян обложила вассальные государства ежегодной данью в размере семидесяти процентов от всего добытого цзылюцзиня.

Когда Шэнь И в первый раз прочитал про себя этот пункт, даже у него свело зубы. Требовать этого — все равно что выскабливать добела кость. Послы рыдали, взывая к своим предкам [1].

Когда первая попытка мирных переговоров провалилась, следующей ночью Гу Юнь с отрядом из трехсот воинов в тяжелой броне окружил и атаковал оставшиеся лагеря уже капитулировавших войск западных стран. Небо стало багряным от взрывов. Таким образом Аньдинхоу самовольно исполнил второй пункт мирного договора. После чего маршал публично объявил, что если западные страны не хотят, то могут вообще не подписывать этот договор — Черный Железный Лагерь вырежет всех до единого.

Массовые убийства нарушили гармонию между небом и землей [2]. До этого не опускался никто, кроме северных варваров. Армия Великой Лян обычно не падала так низко. Стоило учесть, что западные страны тогда ужасно боялись мести за неудавшееся покушение и полагали, что от Аньдинхоу всего можно ожидать. Поначалу они, конечно, сомневались. Но когда Гу Юнь приказал своим людям войти в город, где расположились люди противника, послы западных стран за столом переговоров запаниковали.

Так три дня спустя, после нескольких провальных попыток, было подписано Лоуланьское мирное соглашение. Напуганные грозным войском Гу Юня, западные страны приложили все силы, чтобы как можно скорее разоружиться, а также с болью в сердце распечатали склады и расстались c драгоценным топливом, что добыли всего год назад.

В конце пятого лунного месяца Гу Юнь и Шэнь И тайно с конвоем перевезли добытый цзылюцзинь в столицу.

Сильный ливень омыл улицы столицы и теперь повсюду были опавшие цветочные лепестки.

Хотя времена сейчас и были смутные, беспорядков из-за недовольства новой системой государственного управления, которых все так боялись, чудесным образом удалось избежать.

Представители знатных семей дураками не были. Хотя им не понравилось, что Янь-ван нашел очередной способ залезть в их карманы, они понимали, что кому-то этот закон еще менее выгоден. У сдавших императорский экзамен бедных студентов больше пары серебряных монет за душой не водилось — вот уж кто возненавидел нововведение всей душой. Поэтому знать не рискнула выступать от чужого имени и защищать интересы других людей. Они затаились и выжидали, как повернется дело, чтобы не выставить себя на посмешище.

Каким-то невероятным образом никто, кроме пары упрямых стариков-конфуцианцев, судачивших о том, какой новый закон «недостойный» и «неуважительный», не мутил воду. Все разрешилось настолько мирно, что ни капли недовольства не выплеснулось при дворе.

Сначала Чан Гэн подготовил для Императора доклад, где описал, какими он видит будущие перспективы ассигнаций Фэнхо. Все было описано крайне подробно, недостатки умело скрыты, а достоинства — преувеличены. Кроме того, правителю выгодна была новая система. Со временем ассигнации Фэнхо получат широкое распространение, таким образом все серебро и золото в стране вернется в казну, купля-продажа будет вестись только за ассигнации, а их количество в обороте будет на свое усмотрение определять императорский двор. Таким образом больше не возникнет ситуация, когда золото и серебро пылится у народа в сундуках, а в казне нет средств, чтобы справиться с национальным бедствием.

Прежде Ли Фэн считал некоторые идеи Янь-вана слишком радикальными и непочтительными. Оказалось, что этот юноша не просто дерзок, а плевать хотел на приличия.

Много лет назад Император Цинь Ши-хуанди [3] повелел собрать все оружие в стране и выковать из него металлическую статую. Теперь вот Янь-ван решил сосредоточить все мировые богатства в одном месте.

Но все же идея была чересчур соблазнительной. Когда Ли Фэн лучше разобрался в том, как несколько кусков бумаги могут заменить в торговле серебро и золото, то, конечно, немного встревожился, но не смог в итоге противиться искушению. Только спустя три дня тяжелых дум государь вынес свой вердикт. Перед тем, как он дал Чан Гэну дозволение заняться этим проектом, Император особо подчеркнул, что новая реформа не может быть чересчур радикальной. С особым вниманием нужно отнестись к молодым талантам из бедных семей. Все изменения должны происходить постепенно.

Император Ли Фэн знать не знал о том, что Янь-ван только-только обратился к нему с предложением провести реформу системы государственного управления, как в небольшой таверне, где в прошлый раз избрали владельца жетона Линьюань, состоялась важная встреча. Богатейший купец из Цзяннани вместе с тринадцатью другими известными людьми приехал ради нее в столицу.

Таверна имела вид довольно жалкий и неприглядный. В прошлом она с легкостью пряталась в тени великолепной старой башни Циюань подобно светлячку в лунном свете - нужно присмотреться, чтобы его разглядеть на свету. Затем ей посчастливилось стать одним из немногих заведений, уцелевших в разрушенной столице. Поэтому в начале года после небольшого перерыва она наконец открыла свои двери для посетителей. К имевшимся двум этажам надстроили еще два. Хозяева убрали битый кирпич и поломанную черепицу и переименовали заведение в башню Ваннань [4], выразив тем самым сожаление о том, что половина страны захвачена врагом. Весьма подходящее название. Мало кто знал, что это непопулярное заведение принадлежит Ду Ваньцюаню.

Первый этап переговоров прошел довольно напряженно. Ученые мужи держались замкнуто и гордо. Они не первый год занимали свои посты и сюда пришли скорее поразвлечься — и оттого не горели желанием общаться с богатеями, от которых так и несло деньгами.

Вот только познакомившись с Ду Ваньцюанем поближе, учёные мужи поняли, что он не так-то прост.

Ду Ваньцюань переплыл Западный океан [5] и повидал свет. Его характер, мышление и речь отличали его от обычных торговцев, а язык был настолько хорошо подвешен, что он уговорил бы и мертвого вернуться к жизни. Благодаря этому и тому спокойствию, с каким Цзян Чун разрешал споры, их твёрдые убеждения против пошатнулись.

После того, как все немного свыклись с новой системой государственного управления, Ду Ваньцюань с другими купцами закатил еще один частный банкет в самом большом зале в башне Ваннань, куда пригласили восьмерых самых влиятельных придворных министров во главе с Цзян Чуном.

Все гости возвысились из низов без участия влиятельных покровителей, сдав императорский экзамен.

Встреча продлилась восемь часов. Луна только показалась из-за верхушек деревьев, когда Цзян Чун поднял свою чарку и объявил, что собрание окончено.

Он степенно встал из-за стола и оглянулся по сторонам. Многие к тому времени знатно перебрали.

— Мы все уже напились и наелись вдосталь. Не хочу портить вам настроение. Давайте выпьем по еще одной чарке да разойдемся, — сказал Цзян Чун. — Война еще не закончилась, и рано или поздно придется выпускать еще партию ассигнаций Фэнхо. Вы, господа, преданно служите родине, так что...

Захмелевший Цзян Чун намеренно не стал договаривать — лишь ухмыльнулся про себя и залпом осушил чарку вина. Впрочем, все прекрасно понимали, что он имел в виду.

Можно преданно служить родине... Но не стоит забывать и о личной выгоде.

Долгие годы богатые купцы никоим образом не могли повлиять на императорский двор. Поэтому чтобы хоть кто-то представлял их интересы, они заключили союз с бедными и не имеющими ни власти, ни влияния гражданскими чиновниками.

Ду Ваньцюань по очереди распрощался со всеми чиновниками и купцами, а когда они разошлись, снова вернулся в башню Ваннань. Только не в большой зал, а в соседнюю комнату. Там было темно и безлюдно. Ее озарял лишь слабый свет подвешенной под потолком паровой лампы. На столе стояли две чарки рисового вина, миска жидкой каши и блюдечко с закусками. Сидевший там гость съел полмиски каши и выпил больше половины налитого вина. К закускам едва притронулись, но палочки для еды уже лежали на краю стола.

Ду Ваньцюань, изменившись в лице, вышел вперед и с почтением поприветствовал своего гостя:

— Ваше Высочество Янь-ван.

Чан Гэн вежливо кивнул.

— Господин Ду.

Глядя на выбранные принцем кушанья, купец засуетился:

— Я восхищен бережливостью Вашего Высочества, но башня Ваннань принадлежит нам. Почему бы не заказать более изысканных блюд? Наступило лето, пусть приготовят что-нибудь, что очистит сердце и поддержит здоровье...

— Не стоит беспокоиться. Эта еда мне вполне по вкусу, — Чан Гэн махнул рукой и добавил: — Прошу прощения за то, что переложил сегодняшнюю встречу на плечи господина Ду.

Ду Ваньцюань несколько раз заверил его, что это сущая безделица. Заметив, что Чан Гэн собирается уходить, тот учтиво придержал над ним зонтик.

— Экипаж ждет на заднем дворе. Прошу Ваше Высочество, сюда.

Когда Ляо Жань в первый раз собрал заседание Линьюань, чтобы решить судьбу жетона, самым непримиримым противником Янь-вана несомненно являлся Ду Ваньцюань. В молодости при поддержке Линьюань этот купец заработал свое состояние, поэтому прекрасно понимал, насколько влиятельна их организация. Тогда Ляо Жань предложил ему доверить дело всей своей жизни совершенно незнакомому человеку — неудивительно, что эта идея не пришлась ему по душе.

Спустя полгода совместной работы с Янь-ваном Ду Ваньцюань превратился в его самого преданного сторонника.

Много лет Ду Цайшэнь провел в странствиях — успел побывать и на юге, и на севере, и его опыт и знания намного превосходили обычных людей. Его терзало смутное предчувствие, что Чан Гэн не только спас страну в отчаянной ситуации, но и проложил дорогу в будущее. Ду Ваньцюань не мог скрыть своего волнения. Тернистый путь к процветанию Великой Лян начинался с Императора У-ди, затем достигал пика и падал в бездну во время правления Императора Юань Хэ, а во время Императора Лунаня этот путь подошел к концу. Сейчас определенно наступил переломный исторический момент.

И для того, чтобы запрыгнуть в эту лодку, принцу хватило обычного деревянного жетона.

Чан Гэн уже подошел к двери, когда пошарил рукой на поясе и остановился.

Ду Ваньцюань заметил его растерянность и заботливо спросил:

— Ваше Высочество что-то потеряли?

— Да ничего, — рассеянно ответил Чан Гэн. — Благовония закончились.

В последнее время у него было слишком много забот. Успокоительное быстро заканчивалось, а времени пополнить запасы все не было. Чан Гэн вздохнул и усмехнулся.

— Господин Ду, все в порядке. Вам не обязательно меня провожать, лучше передайте сообщение для господина Фэнханя. Его давние мечты однажды сбудутся.

Чан Гэн не умел пить. К счастью, пока не нашлось на свете такого дурня, которому хватило бы дерзости попытаться напоить цинвана. Кроме того, будучи человеком сдержанным, Чан Гэн и сам никогда сильно не напивался. Но судя по тому, как всего от двух-трех чарок вина у него раскалывалась голова, он и правда не умел пить.

Обычно Чан Гэн ни капли вина не брал в рот, но сегодня, проведя большую часть дня в тайной комнате, вслушиваясь в чужие разговоры, он до того утомился, что не стал возражать, когда слуги принесли ему две маленькие чарки рисового вина, чтобы немного взбодриться. Знал бы тогда Чан Гэн, что алкоголь в его случае не только не облегчит сон, так еще и приведет к жесткой бессоннице.

Довольно долго он ворочался на простынях и заснул только к четвертой ночной страже [6]. В полудреме ему показалось, что кто-то вошел в комнату. Чан Гэн протянул руку и зажег маленькую паровую лампу, висевшую в изголовье кровати. То ли из-за стоявшей в последние дни в столице влажной и дождливой погоды, то ли из-за того, что в комнате давно никто не жил, паровая лампа мигнула и тут же погасла.

Гость привычно присел на краешек покрывала и со смешком спросил:

— Что ты делаешь в моей постели?

Эти слова ошарашили Чан Гэна. Он хорошо видел в темноте, так что и при скудном освещении смог разглядеть вернувшегося домой Гу Юня.

— Ты разве не писал, что вернешься в столицу только через два дня? Как тебе удалось так быстро добраться сюда?

Гу Юнь вальяжно потянулся и прилег на бок.

— Соскучился по тебе, поэтому подгонял коня, чтобы поскорее повидаться.

Они расстались под новый год. Зима сменилась весной, сейчас уже наступило лето — выходит, они не виделись целых полгода. Гу Юнь часто ему писал и вкладывал небольшие личные подарки в военные донесения, но разве могут слова, написанные на бумаге, сравниться с живым человеком?

Чан Гэн невероятно соскучился и бросился к нему, чтобы крепко обнять.

Дождь на улице прекратился, и комната утопала в печальном лунном сиянии. Гу Юнь отпрянул назад, ловко уходя от объятия, и встал у окна, заслонив свет, точно приставший к окну листок бумаги. Можно было предположить, что свою легкую броню тот не снимал целую вечность.

— Мы только встретились, а ты уже распускаешь руки? — сказал Гу Юнь. — Я приехал сюда для того, чтобы повидаться с тобой.

Чан Гэн не знал плакать ему или смеяться от этих обвинений. И как этому наглецу еще хватает совести жаловаться? Кто первым распустил руки? Но когда до него дошла вторая половина предложения, его улыбка побледнела. Заметив неладное, он спросил:

— Цзыси, что стряслось?

Гу Юнь сверлил его пристальным взглядом, но при этом не произносил ни слова.

Они долгое время не сводили друг с друга глаз. Повисло неловкое молчание. Один из них стоял, другой — сидел на постели. Казалось, будто они сейчас распрощаются навсегда.

Сердце застучало как бешеное, грудь сдавило, стало трудно дышать. Не в силах больше выносить эту муку, Чан Гэн выбрался из кровати. Гу Юнь подошел к окну, и Чан Гэн приблизился к нему. Разделявшее их расстояние в пять шагов казалось огромной пропастью.

Стоило ему сделать еще шаг вперед, как Гу Юнь попятился.

Чан Гэн протянул руку, схватил висевшую у кровати лампу и принялся яростно ее разжигать. Светильник затрещал и все вокруг залило белым сиянием. Несмотря на то, что яркий свет слепил глаза, Чан Гэн встревоженно повернулся к Гу Юню. Человек у окна выглядел бледнее бумаги, лицо его посерело, словно у покойника, из уголков губ и глаз с киноварной отметкой красоты стекали дорожки алой крови.

Лампа с хлопком потухла.

— Я не переношу света, — вздохнул Гу Юнь. — Чан Гэн, зачем ты ее зажег? Раз так, я пойду.

Что еще за «не переношу света»? Чан Гэн едва не обезумел, когда до него дошел смысл этих слов. Он подбежал к Гу Юню и в отчаянии попытался удержать, но пальцы ухватили лишь ледяной металл брони.

— Погоди, куда ты уходишь? Гу Цзыси! — хрипло закричал Чан Гэн.

— Я должен идти, — немного холодно ответил ему Гу Юнь. — Ты вырос и расправил крылья, обманул Линьюань и прибрал к рукам власть в стране. Все лучшие умы в мире в твоем распоряжении. Насколько коварны твои планы? Ли Фэн умрет у тебя на руках, не правда ли? Напрасно я тут задержался. Я ведь приходил лишь попрощаться.

Чан Гэн пришел в ужас:

— Нет, постой, я не...

Ему хотелось возразить, что все не так, но когда он попытался произнести это вслух, то онемел. В панике ему показалось, что он действительно сотворил то, в чем Гу Юнь его обвинил.

Гу Юнь холодно сказал:

— Прошлый Император вверил мне доставить тебя из Яньхуэй в столицу и заботиться до тех пор, пока ты не повзрослеешь. Я надеялся, что если ты не станешь надежной опорой государства, то хотя бы вырастешь достойным, благородным и честным человеком. Что ты наделал?

Летней ночью у Чан Гэна мороз пошел по коже.

— Я заботился о тебе, как завещали мои предки, но не подозревал, что взрастил не ребенка, а неблагодарного чжуншаньского волка [7], — Гу Юнь вздохнул. — Прошло всего две сотни лет с тех пор, как Император Тай-цзу основал Великую Лян. Я надеялся, что это государство простоит тысячелетие. Кто мог подумать, что уже мое поколение уничтожит большую императорскую печать.

Сердце Чан Гэна разрывалось от желания скорее прикоснуться к Гу Юню, припасть к его груди и разрыдаться. Вместо этого он как вкопанный замер на месте, глядя на то, как Гу Юнь развернулся и на прощание сказал ему:

— Этот Гу отправится во владения владыки подземного царства, чтобы умолять о прощении. Больше нам незачем встречаться.

Затем Гу Юнь прошел сквозь стену и растворился во мраке. У открытого окна больше никого не было. Чан Гэна бросило в жар. С криком он проснулся. Сердце оглушительно стучало в груди. Постепенно восстановив дыхание, он наконец пришел в себя достаточно, чтобы понять, что произошедшее было не более чем реалистичным кошмаром.

Возможно, виной всему был алкоголь или нечто иное. Головная боль накатывала волнами, от усталости сводило мышцы. Казалось, после ночного кошмара Чан Гэн чувствовал себя еще хуже, чем если бы вообще не спал.

Наконец он смог немного успокоиться и собирался встать выпить воды, а потом вернуться обратно и еще немного поспать. Неожиданно, уже поднявшись с постели, он вдруг заметил на деревянном стуле у окна темную фигуру. Гость дышал едва слышно и явно маскировал свое присутствие, поэтому проснувшийся с бешено стучащим сердцем Чан Гэн его поначалу и не заметил.

— Кто здесь? — закричал он.

Мужчина засмеялся и спросил:

— Что ты делаешь в моей постели?

Еще никогда в жизни ему не было так страшно. Чан Гэн не до конца очнулся от кошмара, поэтому от ужаса у него подогнулись колени, и он рухнул обратно. Старая кровать Гу Юня была очень жесткой — начиная с матраса и заканчивая подушкой. Упасть на нее со всего маху было ужасно больно. Всегда осторожный и сдержанный Янь-ван едва не потерял сознание, ударившись головой о подушку.

Потрясенный произошедшим Гу Юнь поспешил к постели, чтобы помочь Чан Гэну встать.

Два дня назад Гу Юнь оставил Шэнь И и личную охрану позади, чтобы быстрее добраться до столицы. Он собирался отдохнуть ночь в своей спальне, чтобы утром сделать Чан Гэну сюрприз. Каково же было его удивление, когда оказалось, что место занято. Барышня Чэнь сообщала, что Чан Гэна часто мучает бессонница, а когда ему наконец удается заснуть, спит он крайне беспокойно. Поэтому у Гу Юня рука не поднялась его разбудить.

— Сильно ушибся? Ох, дай взглянуть, — вырвалось у Гу Юня. — Ты, конечно, поступил как голубок, занявшее сорочье гнездо, но я ведь и слова тебе за это не сказал? Почему же ты ведешь себя так, будто призрака увидал?.. Признавайся, что за грязные делишки ты проворачивал за моей спиной?

Дрожащей рукой Чан Гэн ухватил его за запястье. Когда он наконец почувствовал тепло человеческого тела, ему немного полегчало.

Заметив, что Чан Гэн чем-то встревожен, Гу Юнь решил немного разрядить атмосферу.

— Что же ты не спрашиваешь, почему я приехал в столицу на два дня раньше?

Чан Гэн помрачнел.

Гу Юнь продолжил разевать свой вороний клюв:

— Соскучился по тебе, поэтому подгонял коня...

— Замолчи! — пронзительно закричал Чан Гэн.

Прозвучало настолько жутко, что Гу Юнь замер, а потом осторожно спросил:

— Чан Гэн, в чем дело?

Во время разговора Чан Гэн пытался нащупать рукой висевшую в изголовье кровати паровую лампу.

Одного прикосновения к ней оказалось достаточно, чтобы светильник дважды мигнул и со хлопком погас навсегда.

Из-за того, каким невероятным образом в реальности повторился его кошмар, Чан Гэн пронзительно закричал. Страдания затмили его сердце, принеся с собой сто восемьдесят тысяч чудовищных видений. Боль накатила подобно приливной волне и разинула свою огромную пасть и разом поглотила его.

Примечания:

1. В китайском это очень забавная идиома 哭爹喊娘 - kū diē hǎn niáng - рыдать и звать на помощь маму с папой (от страха, обиды и т.д.)

2. В этом предложении есть интересный факт. В китайском говорится, что массовые убийства, это как не совсем удачный набор в игре в мацзян (выигрывающая комбинация фишек при игре в мацзян) (мацзян - это тот же маджонг, просто название китайское).

3. Цинь Ши-хуанди - первый император Цинь (shǐ huángdì - 始皇帝). Наступил 221 год до н.э. Окончилась эпоха Сражающихся царств. Ведь больше незачем и некому было воевать. Все они были объединены в одну могучую империю Цинь, во главе которой стоял 40-летний Ин Чжэн. Но это имя не несло серьезной смысловой нагрузки, чтобы запечатлеться в веках, поэтому было решено сменить его. Теперь он - Цинь Шихуанди, где Цинь - это имя новой династии, Ши-Хуан-Ди - Основатель и властительный император. Буквально: «великий император Основатель Цинь»), настоящее имя Ин Чжэн (кит. трад. 嬴政, пиньинь Yíng Zhèng; 259 до н. э. — 210 до н. э.) — правитель царства Цинь (с 245 года до н. э.), положивший конец двухсотлетней эпохе Воюющих Царств. К 221 году до н. э. он воцарился над единой державой на всей территории Внутреннего Китая и вошёл в историю как создатель и правитель первого централизованного китайского государства. Основанная им династия Цинь, которой он предназначал править Китаем на протяжении 10 тысяч поколений, лишь на несколько лет пережила императора.

4. 望南楼 - башня Ваннань. Глядя на юг\смотря на юг\смотреть на юг

5. Отсылка к Экспедиции Чжэн Хэ. Раньше про нее уточняли в прошлых главах когда появился господин Ду.

6. 四更 - sìgēng - четвёртая ночная стража (время от 1 до 3 часов ночи)

7. 中山狼 - zhōngshānláng - чжуншаньский волк (эпитет неблагодарного человека по притче о спасённом волке, напавшем потом на своего спасителя). Коварный человек, который за добро платит злом.

Глава 78 - Страхи и печали

Цзыси, одно твоё слово, и я пройду через горы мечей и море огня.

____

Гу Юнь и раньше видел приступы Кости Нечистоты, но тогда не знал, чему именно становился свидетелем. За что бы Чан Гэн ни брался, он ни перед чем не останавливался в достижении своей цели и порой его увлеченность делом граничила с помешательством. Но даже тогда приступы не были настолько жуткими.

Казалось, Чан Гэн испытывал невероятные муки — свернулся калачиком, его била крупная дрожь. Чан Гэн был настолько силен, что Гу Юнь не смог его удержать.

Неожиданно Чан Гэн яростно его оттолкнул. Изогнутые наподобие ястребиных когтей пальцы безжалостно впились в руку Гу Юня. Ужасно тяжело было смотреть на то, как Чан Гэн себя калечит.

— Чан Гэн! — воскликнул Гу Юнь, схватив его за руку.

От этого окрика разум Чан Гэна немного прояснился, но просветление не продлилось долго.

Погасшая паровая лампа в изголовье кровати качнулась — цепь, на которой она висела, заскрипела — медленно повернулась и постепенно начала вновь разгораться. В мерцающем призрачном свете глаза Чан Гэна имели кроваво-красный оттенок. А губы у него были страшно бледные — в них не осталось ни кровинки. Кроме того в его глазах, обычно ничем не примечательных, будто появились смутные очертания ещё одной пары зрачков.

Теперь этот молодой человек действительно напоминал злое божество из легенд.

«Уэргу» как называла его барышня Чэнь. Когда Гу Юнь впервые слушал эту историю, сердце сжалось от тревоги. Тогда ему было трудно поверить до конца в ее слова, а уж вообразить, что он увидит это воочию, Гу Юнь точно не мог — до сегодняшней ночи. По спине прошел холодок. Одной пары яростных глаз оказалось достаточно, чтобы до смерти перепугать закаленного в боях полководца.

Они пристально смотрели друг на друга. Это напоминало встречу с диким зверем в безлюдном месте: боясь хоть на мгновение отвести взгляд, Гу Юнь медленно протянул к Чан Гэну руку. Тот не стал ее отталкивать. Когда теплая ладонь коснулась лица, Чан Гэн чуть наклонил голову и с бесстрастным видом потерся о нее.

— Ты узнаешь меня? — тихо и испуганно спросил Гу Юнь.

Чан Гэн опустил густые ресницы — гуще, чем у жителей центральной равнины, — и прошептал:

— ... Цзыси.

Хорошо, что пока тот его узнавал. Гу Юнь испытал облегчение и не обратил внимания на странную интонацию. Ещё было рано радоваться. Не дав ему перевести дыхание, Чан Гэн вдруг накинулся на него и попытался сжать руку на горле.

— Ни за что не отпущу!

Гу Юнь оторопел.

Горло — очень уязвимое место, Гу Юнь рефлекторно ушел от атаки и выставил вперед руку. Чан Гэн воспользовался этим и грубо схватил его за запястье. Гу Юню ничего не оставалось, кроме как в ответ сжать пальцы на его локте. В узком пространстве спальни они успели обменяться несколькими ударами. Наделенный безграничной силой злого божества и великолепно владевший боевыми искусствами Чан Гэн впал в буйство и неудержимо бросался на Гу Юня. Тот боялся случайно ему навредить и от натуги покрылся потом.

— Твою мать! — сердито выругался Гу Юнь. — Я только домой вернулся, куда мне теперь податься?

Чан Гэн внезапно замер. Гу Юнь ласково погладил его шею и подбородок.

— Очнись!

Похоже, этого было мало. Чан Гэн неожиданно прищурился, напомнив Гу Юню молодого леопарда, а затем повернулся и зубами впился в его руку.

Гу Юнь потерял дар речи.

Ух, знай он, как Чан Гэн себя поведет — сразу отвесил бы ему пощечину!

Гу Юнь зашипел, уголки его глаз гневно опустились. В жизни бывало всякое — его избивали, он чуть не погиб во взрыве, но прежде никто настолько не ненавидел его, чтобы кусаться и пытаться буквально сожрать живьем. От возмущения ему захотелось выбить этому сумасшедшему передние зубы!

Укушенная рука онемела. Но Гу Юнь так и не решился навредить Чан Гэну и постепенно расслабился. Вместо этого он погладил его затылок свободной рукой и прошептал:

— До того ненавидишь, что решил содрать с меня шкуру и сожрать живьем? Неужели ты настолько сильно меня презираешь?

Казалось, ему удалось достучаться до Чан Гэна — тот моргнул, и из его глаз потекли слезы.

Молодой человек не издал больше не звука — лишь покусывал руку Гу Юня и беззвучно плакал. Рыдания немного смягчили его жуткий кровожадный взгляд. Постепенно он разжал зубы. Гу Юнь высвободил окровавленную руку и, осмотрев ее, выругался:

— Вот ублюдок.

Тем не менее, Гу Юнь все равно обнял Чан Гэна, протянул другую руку, чтобы утереть ему слезы, и мягко похлопал его по спине.

Чан Гэн лежал у него на груди.

Спустя час к юноше вернулся рассудок. Казалось, Чан Гэн только-только очнулся от долгого сна. Поначалу он не понимал, что происходит, а потом на него накатили спутанные воспоминания.

Когда до него дошло, что же он натворил, волосы встали дыбом. Если до этого Чан Гэн напоминал мягкую глину, то сейчас будто превратился в камень. Так Гу Юнь понял, что ему стало лучше.

— Очнулся? — с невозмутимым видом Гу Юнь размял занемевшее плечо и спросил, протянув руку: — Ну так что?

Пребывавший в полном смятении Чан Гэн боялся смотреть ему в глаза. Взглянув на покалеченную руку Гу Юня, он еще сильнее помрачнел. Его губы дрожали, а слова застряли в горле.

— М? Да так, собака покусала, — беспечно бросил Гу Юнь, мельком посмотрев на Чан Гэна, и тут же добавил: — Правда зубы у пса ужасно острые.

Чан Гэн с трудом поднялся, нашел рядом лоскут шёлка и воду, опустил голову и стал обрабатывать раны. Он выглядел совершенно опустошенным и отстраненным, и, казалось, испытывал невероятные муки.

Гу Юнь всегда стремился оберегать других людей: чужая беззащитность трогала его сердце гораздо сильнее милой внешности. Взгляд его смягчился. Гу Юнь нежно коснулся длинных волос Чан Гэна, запутавшихся во время драки, и принялся осторожно их расчёсывать пальцами.

— Прошлой осенью мы с Цзипином отправились на центральную равнину. По пути нам встретилась шайка разбойников. Они притворялись повстанцами и нападали на людей, — голос Гу Юня был еще нежнее, чем движения его рук. — Вместе со стариной Цаем нам удалось справиться с этой напастью и изловить разбойников. Их главарь звался Холун, и все его тело покрывали шрамы. Во время допроса при нем нашли короткий меч, принадлежавший варварке... Ху Гээр.

Рука Чан Гэна мелко задрожала, и он выронил шелковый лоскут. Чан Гэн, сраженный этими словами, потянулся было поднять его, но Гу Юнь ловко перехватил юношу за запястье.

— Ты был совсем малышом, но все прекрасно помнишь?

Рука Чан Гэна была холодной, как у покойника.

— Честно говоря, барышня Чэнь уже рассказала мне о... — вздохнул Гу Юнь.

— Ни слова больше, — перебил его Чан Гэн.

Гу Юнь послушно замолк и лишь внимательно на него смотрел.

Чан Гэн замер, а затем вдруг с легкостью обработал рану от укуса, поднялся на ноги и, повернувшись спиной к Гу Юню, произнес:

— Строительство поместья Янь-вана завершилось несколько лет назад, но дом простаивает. Нехорошо это. Я... с рассветом вернусь в Военный совет, а когда горячая пора спадет, то перееду в...

Гу Юнь побледнел.

Бессвязная речь Чан Гэна оборвалась на середине фразы. Вдруг в памяти всплыло то, с какой нежностью обращался с ним Гу Юнь перед новым годом, когда Чан Гэн прибыл на северо-западную границу, чтобы передать подарки для армии. Так дело было лишь в том, что Гу Юнь узнал правду о Кости Нечистоты? И на самом деле не питал к нему ничего, кроме жалости?

Некоторые вещи трудно объяснить. Чан Гэн спокойно обнажил перед Ли Фэном свои старые шрамы, но ужасно боялся, что их увидит Гу Юнь. Рано или поздно правда выплывет на поверхность, как бы тщательно ты ее ни скрывал. Чан Гэн крепче сжал зубы — после приступа во рту остался солоноватый вкус крови.

С тех пор как Гу Юнь сообщил ему в письме о том, что скоро вернется для доклада в столицу, Чан Гэн буквально считал часы до его возвращения. Но стоило желанию сбыться, как больше всего на свете Чан Гэну хотелось никогда не показываться ему на глаза.

Разум его бился в агонии, страстно хотелось сбежать. Он отвернулся и быстрым шагом пошел прочь.

— Погоди, куда это ты собрался? — спросил Гу Юнь.

Все еще пребывавший в смятении Чан Гэн не удостоил его ответом.

Тогда Гу Юнь резко закричал:

— Ли Минь!

Гу Юнь обычно не ругался и не злился на него — ни когда Чан Гэн был совсем ребенком, ни когда он вырос. В армии маршалу не приходилось повторять дважды. Поскольку авторитет его среди подчиненных был крайне высок, стоило Гу Юню чуть повысить голос, и это сразу превращалось в неоспоримый приказ. Чан Гэн насторожился и остановился.

Мрачный Гу Юнь все еще сидел у кровати.

— Вернись ко мне.

— Я... — растерялся Чан Гэн.

— Если ты сейчас выйдешь за порог, — холодно произнес Гу Юнь, — то я переломаю тебе ноги. Тут даже Император тебя на спасет. Возвращайся, не заставляй меня повторять трижды!

Чан Гэн растерялся.

Впервые кто-то дерзнул угрожать переломать ноги возглавлявшему Военный совет Янь-вану. Сбитый с толку поведением Гу Юня Чан Гэн не посмел переступить порог. Ему потребовалось собрать всю свою смелость, чтобы посмотреть на Гу Юня. Невозможно было выразить словами боль и сожаления, терзавшие его сердце.

... В глазах все еще стояли слезы. Наконец Чан Гэн полностью очнулся ото сна, но у него не осталось сил плакать.

Гу Юнь не мог больше на это смотреть, поэтому поднялся и обнял Чан Гэна со спины, а затем решительно толкнул его на кровать, чтобы закутать в холодное покрывало.

— Почему ты столько лет молчал об этом?

Чан Гэн глубоко вдохнул и прошептал:

— Я боялся, что...

Боялся?

Потрясенный этим признанием Гу Юнь поднял его лицо за подбородок и спросил:

— Кого боялся? Меня?

Чан Гэн посмотрел ему прямо в глаза. Гу Юнь сразу понял, что выражал этот взгляд: любовь, печаль и страх.

Гу Юню хотелось спросить: «Так чего ты боялся? Что я тебя возненавижу? Начну относиться к тебе с недоверием?», но он прикусил язык. В растерянности он предпочел словам действия — притянул к себе за ворот и страстно поцеловал. Дыхание Чан Гэна участилось.

Удерживая Чан Гэна за затылок, Гу Юнь приподнял бровь и спросил:

— Все еще страшно?

Чан Гэн промолчал.

Глядя на него сверху вниз, Гу Юнь почувствовал, как внутри разгорается желание. Он облизал губы, решив, если уж переходить черту дозволенного, то на этот раз стоит идти до конца. Его рука потянулась к помятой одежде Чан Гэна.

Раздался неожиданный стук в дверь. Весь романтических настрой тут же пропал. Их побеспокоил обиженный судьбой слуга по фамилии Хо. Бедняга совершенно ни о чем не подозревал и лишь зашел, чтобы спросить:

— Ваше Высочество, скоро аудиенция во дворце. Не желаете ли сменить одежду?

Что ж, утро нового дня наконец наступило.

Хо Дань стучался, но никто ему не отвечал. Поэтому он решил, что Чан Гэн утомился и его не услышал. Он как раз собирался еще раз постучать, как дверь неожиданно распахнулась изнутри. Заметив, кто вышел из спальни, командующий Хо задрожал от страха:

— Ань... Аньдинхоу!

Что за странная семейка, и Гу Юнь — самый большой чудак из них всех! Когда маршал успел вернуться? Как ему удалось незамеченным пробраться в поместье?

Неужели он через стену перепрыгнул?!

Чан Гэн выглядел немного смущенным. Стараясь привести себя в порядок, он ответил:

— Да я...

— Пойди и доложи Императору, что Его Высочеству нездоровится, — нагло перебил его Гу Юнь. — Сегодня он никуда не пойдет.

— Так может... позвать лекаря? — растерянно предложил Хо Дань.

— Лекаря? Все лекари — никчемные дармоеды, — сердито выдал Гу Юнь, после чего вернулся в спальню и напоследок приказал слуге: — Если у тебя на этом все, то не докучай нам сегодня больше. Поскорее беги во дворец.

Хо Дань промолчал.

Заключенный под домашний арест Чан Гэн беспомощно уставился на Гу Юня, который столь бесцеремонно принял решение за него, и возмутился:

— Я не болен.

— Раз ты не болен, может, это я приболел? — Гу Юнь взял щепотку успокоительного, положил его в курильницу и поджег. Раз уж об этом зашла речь, он честно признался: — Барышня Чэнь попросила меня передать это тебе.

После того, как Гу Юнь зажег благовония, Чан Гэн мягко вдохнул их, наслаждаясь запахом свежести, и спросил:

— Барышня Чэнь поменяла рецепт?

Гу Юнь потер след от укуса и ответил:

— Да, специально для любящих кусаться юных безумцев.

Вскоре успокоительное наполнило легкие и наконец подействовало, следом накатила слабость. Былую ярость как рукой сняло, Чан Гэн почувствовал себя изнурённым и его затуманенный взгляд остановился на Гу Юне.

Лицо юноши выглядело измученным, волосы растрепались. Чан Гэн не сводил с него глаз и выглядел довольно болезненно. Ничто не выдавало в нем безумца с железной хваткой, что отказывается признать поражение.

— Цзыси, можно мне тебя обнять?

Гу Юнь про себя подумал: «Вот липучка, а!»

Тем не менее, Гу Юнь подошел и покорно сел рядом, позволив на себя облокотиться, и обнял Чан Гэна за талию.

— Скажи, что болен, и попроси об отставке.

Вдруг после долгого молчания Гу Юнь добавил:

— На что нам тогда Военный совет? Цзян Ханьши — достойный человек, раньше у него просто не было возможности проявить себя. Получив неожиданное повышение, он сделает все, что в его силах, чтобы оправдать ожидания. Цзылюцзиневая дань из западных стран скоро поступит в столицу. У нас с тобой будут один или два мирных года. Варвары еще какое-то время нас не побеспокоят, зато вот Цзялай Инхо не будет ждать. Ситуация на северном фронте вскоре изменится, остается только Цзяннань... Иностранцы, конечно, проплыли по морю тысячи ли и вложили в это путешествие огромные средства, но могучим вражеским драконам не одолеть юрких местных змеек. Разве у нас нет над ними преимущества?

Лежавший в его объятиях Чан Гэн прикрыл глаза. Мозолистые пальцы Гу Юня машинально поглаживали его голову и шею, отчего мурашки шли по коже.

— Реформа системы государственного управления только началась, — прошептал Гу Юнь. — Хотя это была твоя инициатива, я не думаю, что министрам она так поперек горла — скорее, они безоговорочно ее примут. Даже если ты не будешь дальше участвовать в проведении этой реформы, то ее успех, возможные ошибки и их предотвращение — все зависит от других людей. Если мы будем стремиться к лучшему и не будем совершать ошибок... Да чем бы все в итоге не закончилось, просто возвращайся домой и передохни пару лет, хорошо?

В их последний разговор Шэнь И довольно долго и подробно рассуждал на эту тему, но запомнилась и сейчас всплыла в голове одна единственная фраза: «Чем это все закончится?»

На протяжении нескольких поколений род Гу занимал высокое положение и с государем их связывало кровное родство. Он пережил множество взлётов и падений дворян и чиновников. Кроме того, он прекрасно понимал, какая участь обычно уготована могущественным полководцам. Даже если они происходили из благородных родов и вошли в историю, то разве удавалось хоть кому-то из них избежать осуждения со стороны последующих поколений?

— Тут я не могу отступиться, — чуть погодя, прошептал Чан Гэн. — Первый удар в лице реформы государственного управления нанесен. Это все равно что скрести по кости, чтобы извлечь яд [1]. Плоть уже рассекли... Что лучше — зашить края или же отойти в сторону, оставив после себя открытую рану?

Реформа системы государственного управления являлась лишь первым шагом. Если бы Чан Гэн устроил ее только ради внедрения ассигнаций Фэнхо, затея была обречена на провал. Рано или поздно все неизбежно начали бы бороться за право обладать этими ассигнациями, и страну захлестнула коррупция. Не стой во главе этой реформы порядочный руководитель, возможно, ассигнации Фэнхо вскоре стали бы бесполезными бумажками, а Великую Лян ожидал крах.

Гу Юнь крепче его обнял.

Когда Чан Гэн снова открыл глаза, из них ушла краснота, а двойные зрачки пропали. Неожиданно он повернулся к человеку, по которому тосковал днями и ночами, и прижался к нему сквозь тонкий мягкий плед.

— Цзыси, знаешь ли ты, что такое Кость Нечистоты?

Гу Юнь был удивлен его откровенностью.

— Кость Нечистоты или Уэргу — это злое божество и своего рода древнейшее проклятие варваров. Когда весь остальной клан истреблен, берут двух малышей и сливают их воедино, получая Кость Нечистоты. С измененным при помощи этого ритуала человеком никто в целом свете не сможет сравниться по силе, он устроит кровавую резню и отнимет жизни всех их заклятых врагов, какими бы могущественными они ни были, — Чан Гэн лежал сверху и при разговоре его грудь чуть подрагивала, но голос оставался нежным, пусть и немного хриплым. — Перед смертью Ху Гээр предрекла, что до конца дней в моем сердце будут жить лишь ненависть и недоверие. Жестокость и желание разрушать все на своем пути. Бедствия обрушатся на меня, куда бы я не отправился. А всех, кого, я встречу по пути, ждет ужасный конец. Никто не полюбит меня. Никто не будет со мной искренен [2]...

Гу Юнь вдохнул холодный воздух. Когда Чан Гэн был подростком, то казался чересчур погруженным в свои думы. Часто его непредсказуемое поведение ставило в тупик. Но Гу Юню не могло в голову тогда прийти, что за этой непредсказуемостью и чрезвычайной задумчивостью спрятана столь жуткая тайна.

— Но нашелся на свете человек, который искренне меня полюбил... Верно? Ты ведь попросил меня вернуться, — прошептал Чан Гэн. — А она ни дня в своей жизни меня не любила. Поэтому я никогда не стану тем, кем она мечтала. Ты веришь мне? Цзыси, одно твоё слово, и я пройду через горы мечей и море огня [3].

Примечания:

刮骨疗毒 - guāgǔ liáodú - скрести по кости, чтобы извлечь яд; обр. проявлять крайнее усердие, очень стараться.

"Никто не полюбит меня. Никто не будет со мной искренен" и выше - Чан Гэн отсылается к проклятию Сю Нян из 6 главы.

刀山火海 - dāoshān huǒhǎi - гора мечей и море огня, подниматься по ножам и прыгать в огонь (цирковой трюк) (обр. в знач.: [готовый идти] в огонь и в воду, готов на все; рисковать жизнью, играть со смертью)

Глава 79 - От сердца к сердцу

... дела земные и небесные больше не волновали его.

____

Благородный Янь-ван возглавлял Военный совет, но каждый раз, когда он приходил в себя после кошмара, из-за Сю Нян вошедшего в его кровь и плоть, единственным, кому он доверял и чьего общества жаждал, оставался Гу Юнь.

Груз обуревавших его чувств был до того тяжел, что порой казался совершенно невыносимым.

Как-то раз Ляо Жань сказал Чан Гэну, что часто причиной страданий человека является неспособность отпускать. Чем больше ты на себя берешь, тем сложнее нести эту ношу и тем тяжелее будет каждый твой шаг. Сейчас Чан Гэн ощутил на себе всю глубину этого мудрого высказывания и признал, что монах был прав. Впрочем, для Чан Гэна чувства к Гу Юню были настолько важны, что даже если они тяжким грузом лежали на сердце, он не мог от них отказаться. Отпустить значило остаться с пустыми руками.

Если человек будет жить с легким сердцем, то не станет ли он в итоге подобен фальшивому знамени, что в любой момент может унести ветром?

Гу Юнь положил руку Чан Гэну на плечо и ласково погладил его шею. Несмотря на то, что сердце наполняла тревога, Чан Гэн не сводил с него внимательного взгляда.

— Думаешь, я позволю тебе пройти через горы мечей и море огня? — спросил Гу Юнь.

— Я мечтаю о том дне, когда страна наша будет процветать и для каждого ее жителя найдется работа. Везде воцарится мир и моему Аньдинхоу больше не нужно будет рисковать жизнью, обороняя границы. Как и господин Фэнхань, я хочу разрушить оковы, что сковали императорскую власть и цзылюцзинь. Надеюсь, в будущем военная техника будет помогать обрабатывать поля, а сев на «длинного змея» [1], обычные путешественники смогут собраться за столом на судне со всеми домочадцами, чтобы вернуться в родные края и навестить родственников... Каждый сможет жить достойно.

Чан Гэн сжал его руку, переплетя пальцы.

Гу Юнь был порядком озадачен. Впервые Чан Гэн настолько откровенно поделился с ним своими мечтами, что неизбежно разожгло огонь в его сердце.

Жаль, что после тщательных размышлений, мечты эти все равно казались невыполнимыми.

— Я справлюсь. Цзыси, позволь мне попытаться, — прошептал Чан Гэн.

Раз уж Чан Гэн обладал силой злого божества, не значило ли это, что пусть и ценой кровопролития, но тот мог совершить то, что еще не удавалось ни одному смертному?

Когда они жили в Яньхуэй и ему было тринадцать, может, четырнадцать лет, Чан Гэн поделился с Аньдинхоу своими планами на будущее. Молодой и легкомысленный Гу Юнь резко остудил его пыл, с безразличным видом заявив, что героев обычно не ждет счастливый конец.

С тех пор Аньдиньхоу пережил сражения в золотых песках, побывал в императорской тюрьме и снова вернулся во дворец — он на своей шкуре испытал, что значит поговорка «героев обычно не ждет счастливый конец». Вот только почему-то не находил в себе смелости вновь напомнить о ней Чан Гэну.

Гу Юнь привык судить людей по себе. Если бы кто-нибудь пришел к нему и, указав пальцем на нос, заявил: «Гу Юнь, возвращайся-ка в поместье да выходи поскорее на пенсию. Ты каким-то чудом до своих лет дожил. Не отступишься, так рано или поздно помрешь, и у тебя даже могилы не будет».

Что бы он на подобное ответил?

В нынешние времена, если одной ногой человек стоит в холодной воде, а другой — в грязи, то ему тяжело будет идти вровень с обычными людьми и потребуется больше времени, чтобы сделать решительный шаг. По природе своей он останется немного холоден, но в груди его все равно будет биться горячее сердце. Непросто придерживаться выбранного пути, зная, что желание твое несбыточно. А уж если кто-то... особенно близкий человек, раскритикует твои мечты, разве это не усугубит ситуацию?

Долгое время Гу Юнь хранил молчание. Заметив, что через какое-то время Чан Гэн напрягся, он произнес:

— Я уже и обнял тебя, и поцеловал. Что еще ты желаешь от меня услышать? Когда мужчина слишком много болтает, у него не остается времени для других вещей. Понимаешь, да?

Чан Гэн остолбенел. Гу Юнь потянулся к еле тлеющей лампе в изголовье кровати и потушил ее. На горизонте еще не забрезжил рассвет, и в комнате царила кромешная тьма. Обычно балдахин был высоко приподнят, но сейчас был опущен, словно готовый затмить собой небеса и землю, и едва заметно колыхался на сквозняке от открытого окна. Не успел Чан Гэн ничего ответить, как с него стянули поясной шарф вместе с ремнем. Он еще не пришел в себя после данного обещания «идти по морю огня и горе мечей», так что щеки залил густой румянец.

— Цзы... Цзыси...

Гу Юнь что-то машинально бросил в ответ и нетерпеливо отбросил шелковый лоскут, приложенный к его пораненной руке, в сторону. После чего он облокотился поудобнее на мягкое покрывало и кончиками пальцев провел по полам одежд Чан Гэна.

— В тот день на горячих источниках ты рассказывал, что хотел что-то со мной сделать...? О чем ты тогда думал? [2]

Чан Гэн опешил.

— Куда подевалось твое знаменитое красноречие? — со смешком спросил его Гу Юнь. — Ну же, мне интересно.

Прежде Чан Гэн не сталкивался с такими откровенными заигрываниями. Он аж заикаться начал:

— Я... Я...

— В этом деле одних лишь мыслей недостаточно.

Гу Юнь ласково погладил его талию сквозь одежду, задев низ живота. Легко, но в то же время ощутимо. У Чан Гэна сбилось дыхание, он едва не подпрыгнул на месте и схватил бесстыжую руку Гу Юня, от наглых прикосновений которой все тело охватил жар. Еще немного — и пламя обратило бы его в прах.

Гу Юнь распахнул его одежды.

Чан Гэн встрепенулся, почувствовав холодное прикосновение к груди. Он попытался оттолкнуть Гу Юня, но не успел. Множество шрамов больших и маленьких, покрывавших его шею и грудь, вдруг перестали быть тайной. Мозолистые пальцы Гу Юня поглаживали его шрамы, и это внезапно оказалось очень приятно. Чан Гэн хотел было отстраниться в панике, но от нежных прикосновений во рту пересохло, а в ушах звенело. Он не мог определиться, чего хочет — чтобы это продолжалось или прекратилось.

Несколько дней Гу Юнь провел в пути, а потом целую ночь он просидел у его постели. К несчастью, действие лекарства к тому времени прошло, и мир расплывался перед глазами. Все так удачно складывалось, что надевать на нос люлицзин казалось неуместным. В нем Гу Юнь походил бы на лишенного эмоций механика, готовящегося разобрать железную броню.

Оставалось полагаться лишь на осязание. Ладонью Гу Юнь провел по неровным шрамам на теле Чан Гэна, и это оказалось мучительнее, чем видеть их собственными глазами.

— Больно?

Чан Гэн опустил голову, внимательно на него посмотрел и ответил невпопад:

— Это старые шрамы.

Сердце Гу Юня переполняло множество эмоций, даже жгучее желание чуть ослабло. Он прищурился и осторожно погладил шрамы. Чан Гэн больше не мог этого выносить и с тихим всхлипом схватил Гу Юня за запястье.

— Не бойся, — мягко попросил его Гу Юнь. — Позволь мне любить тебя.

Если бы этот слепец мог видеть выражение лица Чан Гэна, то скорее всего, воздержался бы от своего «не бойся».

Чан Гэн потянулся за новым поцелуем. Они целовались до тех пор, пока пламя внутри не разгорелось до того, что Гу Юню захотелось перехватить инициативу и немедленно им овладеть. Вдруг на Чан Гэна что-то непонятное нашло, и он выпалил:

— Ифу...

Гу Юнь опешил. Стоило Чан Гэну так его назвать, как это сбило весь романтический настрой. Неважно, как сильно Гу Юнь его хотел, он совладал со своими страстями и желаниями и заточил их в железную клетку.

За несколько вдохов он восстановил дыхание. Ему хотелось наорать на Чан Гэна: «Как ты решил назвать меня в постели?» С другой стороны ничего дурного тот ведь не имел в виду.

Говорят, некоторые мужчины любят привкус запретных чувств и охотно позволяют своим любовникам по-всякому называть их в постели. Вот только, к сожалению, Гу Юнь сам подобным не страдал и не понимал, что люди в этом находят. За полтора года он постепенно привык к тому, что Чан Гэн называет его вторым именем, и перестал смотреть на него как на своего названного сына. Откуда Гу Юнь мог знать, что в самый ответственный момент одного слова «ифу» будет достаточно, чтобы привести его в замешательство

Похоже, Чан Гэн не заметил, как это его смущает, и, не в силах удержаться, он назвал его так еще несколько раз, лихорадочно целуя. При всей интимности поцелуи эти оставались крайне почтительными, отчего старый развратник теперь сидел как на иголках. В сочетании с обращением «ифу» эффект был сногсшибательный.

Гу Юню казалось, что по всему телу ползают муравьи. Наконец терпение его иссякло, и он наклонил голову набок, попросив:

— Не называй меня так.

Чан Гэн остановился и окинул его внимательным взглядом. После чего склонился к его уху и сказал:

— Ифу, если зрение тебя подводит, закрой глаза, хорошо?

Во-первых, Гу Юнь пока не оглох окончательно, а во-вторых, разобрал бы эти слова, и будь у него совсем беда со слухом.

— ... И откуда у тебя силы берутся?

Глаза Чан Гэна ярко сверкали во тьме. Он еще нарочно понизил голос и капризно прошептал ему на ухо:

— Помнится, ифу пообещал мне, что будет оберегать меня после возвращения в столицу? Ифу не забыл?

Гу Юнь несколько раз переменился в лице. Он пока не знал, что противопоставить новоприобретенной привычке Чан Гэна над ним подтрунивать. Оставалось лишь предпринять стратегическое отступление и оттолкнуть его в сторону.

— Так, веди себя прилично. Поступай как должн... Ох!

— И как же мне полагается себя вести? — Чан Гэн ловко вернул его на место, положив руку ему на спину. Когда он делал ему массаж в крепости Цзяюй, то успел перебрать каждую косточку. Теперь он снова действовал с уверенностью доктора. Гу Юня пробрала дрожь. Ему хотелось свернуться в клубок, но Чан Гэн зажал несколько акупунктурных точек. Он дождался, пока половина его тела онемеет, и лишь тогда решился договорить: — Разве ифу не выпросил для меня выходной, сославшись на мое плохое самочувствие, чтобы заботиться обо мне и страстно любить?

— ... паршивец! — выпалил Гу Юнь.

Чан Гэн проигнорировал его слова, наклонился ниже и, пользуясь своим преимуществом, коленом развел ноги Гу Юня в стороны. От этого мурашки пошли по телу, и он надавил ладонью на плечо Чан Гэн, отталкивая его. Второй рукой Гу Юнь сжал руку, которой Чан Гэн его касался, и заломил её за спину.

Чан Гэн не сопротивлялся, мягкий будто цветы хлопка, и позволял Гу Юню делать, что вздумается. Он лишь чуть приподнял голову, обнажая уязвимую шею, и спросил, точно избалованный ребёнок:

— Ифу, ты меня хочешь?

Гу Юнь по-прежнему колебался, не в силах совладать со своими чувствами. Его хватка ослабла, и Чан Гэн выскользнул на свободу, словно юркая рыбка. Вновь приблизившись, он сжал Гу Юня в объятиях и, нежно поглаживая спину вдоль позвоночника, прошептал на ухо:

— Тогда позволь позаботиться о моем ифу?

Гу Юнь промолчал. Этот год выдался для него каким-то неудачным — будто Юпитер несколько раз перевернулся вокруг своей оси [3].

Не успели они и глазом моргнуть, как небо посветлело и взошло солнце.

Яркий рассветный луч тонкими нитями пробивался сквозь балдахин, но глаза Чан Гэна сияли ярче. Наконец он в полной мере ощутил, что значит «после того, как на протяжении долгих лет тешил себя несбыточными надеждами, на мгновение впал в безумство» [4]. Кошмары его не сбылись, но Чан Гэн никак ожидал, что реальность превзойдет самые дикие весенние сны.

Впрочем, после этого безумия он не чувствовал себя опустошенным. Наоборот, испытывал невероятное умиротворение. Впервые в жизни на душе было настолько спокойно. Руки Чан Гэна беспрестанно поглаживали тело Гу Юня, а губы нашептывали ласковые слова ему на ухо. Чан Гэн прекрасно понимал, что подобное может раздражать, но никак не мог удержаться.

Он называл его то ифу, то Цзыси, отчего слух этого красавца, плохо слышащего без лекарства, постоянно напрягался. Горячее дыхание обжигало ухо. В решающий момент Гу Юнь совершил роковую ошибку — этот юнец обвел его вокруг пальца! К тому времени оба они утомились и хотели спать, но Чан Гэн не давал ему нормально заснуть. Честно говоря, постель — это не место для разговоров о том, что правильно, а что нет, поэтому он лишь раздраженно бросил:

— Успокойся!

Заметив его усталость, Чан Гэн покорно замолк и нежно обнял его за талию. Гу Юнь невероятно боялся щекотки, но это прикосновение это было крайне приятным — не щекотным, а успокаивающим.

Гу Юнь осекся.

То есть он всегда нарочно это делал!

Чему его только барышня Чэнь учила — медицине или каким-то запретным искусствам?!

Гу Юнь уже собирался разразиться возмущенной тирадой, когда Чан Гэн нахмурился, осторожно ладонью коснулся его груди и низа живота, после чего проверил пульс на запястье.

— Что, еще не насмотрелся? — сердито выпалил Гу Юнь.

— Когда это ты успел получить новые раны? — спросил Чан Гэн.

Гу Юнь прикусил язык.

Оказалось, все гораздо хуже. Помимо запретных искусств барышня Чэнь передала ему и настоящие лекарские секреты, отчего Гу Юнь теперь и страдал!

В столь отчаянной ситуации ему пришлось прибегнуть к трюку «я оглох и ни единого твоего слова не услышал». С самым невинным видом Гу Юнь повернулся спиной к Чан Гэну и сделал вид, что задремал, а остальное его не волнует.

Чан Гэн внимательно осмотрел его с головы до пят, но с того момента, как маршал получил жуткую рану во время взрыва, прошло довольно много времени. В искусстве врачевания Чан Гэну далеко пока было до невероятных талантов Чэнь Цинсюй. Более того, рана на теле Гу Юня почти зажила. Поскольку Чан Гэну не удалось вывести его на чистую воду, они оба продолжили делать вид, что все в порядке.

На следующий день Его Высочество Янь-ван сослался на болезнь и не явился в Военный совет. Высокопоставленные чиновники один за другим присылали в поместье Гу своих людей, чтобы поприветствовать принца и справиться о его здоровье. Вот только всех их Хо Дань отсылал прочь, так как для старого вояки слова его маршала являлись непреложных законом. Раз Аньдинхоу приказал, что никто не должен их беспокоить, подчиненный в точности исполнит приказ, смиренно играя роль духа-привратника [5]. Правда Хо Даня все еще мучил вопрос, как же маршал незаметно попал в поместье. На досуге он неоднократно возвращался мыслями к этой загадке, но ничего не путного не придумал, поэтому пришел к выводу, что виноваты во всем растяпы-охранники.

Гу Юнь так спешил домой, словно ждал перерождения — приехал аж на два дня раньше и потом целую ночь провел без сна. Наконец ему перепало немного постельных утех, но все оказалось совсем не так, как он ожидал, и поначалу едва не стоило ему жизни. Выбившись из сил, Гу Юнь проспал до вечера. После пробуждения он довольно непривычно себя чувствовал и уже был не уверен, кому из них понадобился тот самый выходной.

Это раздражало, но Гу Юнь решил, что как-то мелочно злиться из-за подобной ерунды. Поэтому лишь подумал про себя: «Ух, в следующий раз зашью ему рот».

Гу Юнь встал с постели и вслепую в тёмной комнате начал пшарить рукой в поисках люлицзин, но никак не мог найти, куда эта маленькая штуковина подевалась. После долгих бесплодных поисков, он почувствовал, как чья-то теплая ладонь схватила его за руку.

Чан Гэн наклонился к его уху и сказал:

— Генерал Шэнь с конвоем пока еще не прибыл в столицу. Тебе не обязательно сегодня куда-то идти. Давай ты не будешь принимать лекарство? Я позабочусь о тебе.

Гу Юнь в последнее время и так старался не злоупотреблять лекарством, поэтому согласно кивнул:

— Не стоит беспокоиться, я уже привык. Вот только никак не могу найти люлицзин. Пойди и достань мне новый.

Чан Гэн обнял его и признался:

— Так это я его забрал.

Отношения между ними претерпели разительную перемену.

С ранних лет, будучи лишь приемным отцом и сыном, эти двое были чрезвычайно близки. После того, как Чан Гэн бесцеремонно признался ему в своих чувствах, сердце Гу Юня сначала смягчилось, а потом в нем зародилась ответная пылкая влюбленность. Он всегда отправлял личные письма вместе с военными донесениями и нельзя было сказать, что чувства его были поверхностными... И все же ничто из того, что он испытывал прежде, не могло сравниться с полученным сегодня удовольствием. Окружи враги вновь столицу, он бы не заметил — дела земные и небесные больше не волновали его.

Гу Юнь потрясенно переспросил:

— И зачем же ты забрал мой люлицзин?

Чан Гэн засмеялся и признался:

— Понравился.

После чего он самоотверженно и крайне заботливо помог Гу Юню одеться, а затем опустился перед ним на колени и помог обуться.

Точно монах принц предпочитал одеваться в простые белые одежды и сдерживать свои желания, отчего у посторонних людей складывалось обманчивое впечатление, что человек он крайне добропорядочный. Cегодня Гу Юнь лично убедился в том, что это не так. Под маской благородства таились желания, о которых обычный человек и подумать не мог.

Что там ему понравилось? Что Гу Юнь ослеп?

Чан Гэн обычно не повышал голос, а чтобы Гу Юнь мог его услышать, предпочитал шептать ему на ухо. Таким образом невинные вещи вроде «осторожнее, тут порог» звучали крайне интимно. Подойдя к двери, плохо видевший Гу Юнь непроизвольно потянулся к косяку, но его осторожно поймали за руку. Чан Гэн небрежно бросил ему:

— Лучше ничего не трогай, а опирайся на меня.

Похоже, стоило этому молодому человеку впервые испытать, каково это — иметь власть над другим человеком, как от восторга ему снесло крышу. Чан Гэн ни на мгновение его не отпускал. Они успевали обменяться лишь парой фраз, как Чан Гэн снова подходил к нему, требуя поцеловать. Вскоре у Гу Юня от этого мурашки пошли по коже, а волосы встали дыбом.

Он правда не понимал, что случилось. Как настолько сдержанный и отстраненный человек, который скромно опускал глаза, когда кто-то при нем переодевался, мог вдруг настолько обезуметь после одной единственной совместной ночи?

— Да, я плохо вижу, но я же не совсем калека! — выпалил Гу Юнь. — Вовсе не обязательно так меня опекать. Разве у тебя нет кучи других важных дел?

Чан Гэн предложил:

— Пойдем тогда в мой кабинет.

После отъезда Гу Юня его кабинет оккупировал Чан Гэн. Маршал столько лет провел на границе, что обстановка теперь показалась ему непривычной. Чан Гэн помог ему сесть и сам устроился рядом. Солнце в кабинете знакомо било в лицо. Нащупав что-то под столом, Гу Юнь потянулся ногой, чтобы лучше изучить находку. Она напоминала маленькую подставку.

— Надо же. До сих пор тут стоит.

Чан Гэн наклонился и выдвинул из-под стола его находку. На самом деле это был деревянный стульчик, украшенный орнаментом из кусающих друг друга за хвосты маленьких черепашек. Детским почерком сзади на спинке стула были вырезаны слова «Хоть черепахе волшебной и долго живется [6], если у тебя сил в десять раз больше, чем у противника, окружи его со всех сторон» [7].

... Что за нелепица.

С губ Чан Гэна долго не сходила улыбка. Наконец он поднес ладонь Гу Юня ко стулу и, дав ему ощупать надпись, спросил:

— Это ты вырезал?

— Только не смейся. В детстве мне было не до литературы, — сказал Гу Юнь и чуть наклонился, пытаясь рассмотреть. — Все свои книги я прочел уже позже во дворце вместе с Императором и Вэй-ваном. Образование мой отец получил самое обычное, разве что чуть больше интересовался военными трактатами. Для меня он подыскал совершенно никудышного старого учителя-конфуцианца. Стоило тому задремать за чтением мне книг, как я был предоставлен сам себе... Послушай, ты можешь спокойно заниматься своими делами. Я давно не был дома, дай мне оглядеться.

— Нет, — поспешно возразил Чан Гэн. — Мне нравится слушать твои истории! Потом подумаем?

Гу Юнь замер в нерешительности. Гордится ему, конечно, тут было не чем, но Чан Гэн редко пребывал в настолько хорошем расположении духа. Наконец Гу Юнь набрался смелости, чтобы поведать ему эту немного постыдную историю:

— Я был ужасно непослушным ребенком и до того изводил своими проказами наставника, что тот меня побаивался. Он никогда меня не ругал, а сразу бежал жаловаться моему старику. Отец мог поколотить меня, но также наказывал, заставляя стоять на скамейке в позе всадника [8]. Стоило мне чуть задрожать, и я могу упасть. Чтоб его!.. Отец был так строг ко мне, как будто я ему не родной сын... Вскоре я решил, что не готов терпеть, что старый козел учитель чуть что бежит докладывать о моих проказах отцу. Поэтому мы с Шэнь Цзипином стащили немного слабительного и подсыпали его учителю в чай.

— Само по себе слабительное не опасно. Вот только мы в силу своего возраста не знали, сколько его надо сыпать, и переборщили. Мой пожилой учитель был слаб здоровьем и едва не помер. За две сотни лет в семье Гу не рождался еще такой непослушный и дурной ребенок как я. Старый Аньдинхоу настолько разгневался, что едва не забил меня до смерти. К счастью, принцесса его остановила... Позже матушка призналась мне, что ей тоже хотелось задать мне хорошую трепку, но из-за слабого здоровья она больше не могла иметь детей. Принцесса боялась, что если меня не станет, то род наш прервется.

Чан Гэн попытался представить, каково это, когда твой ребенок настолько непослушен, что ты готов забить его до смерти. Впрочем, поскольку тем самым несчастным мальчиком был Гу Юнь, даже если бы его проказы стояли кому-то жизни, на месте старого Аньдинхоу Чан Гэн бы скорее пожертвовал своей жизнью, чтобы искупить его вину, чем хоть пальцем его тронул.

Он нервно рассмеялся, а затем чуть погодя спросил:

— Что потом?

Гу Юнь резко остановил свой рассказ, перестал улыбаться и, помедлив, продолжил:

— Затем, поскольку родителям казалось, что на их ребенка невозможно найти управы, они решили взять меня с собой в Черный Железный Лагерь на северной границе.

Там его детство, когда он был грозой кошек и собак, резко оборвалось.

От автора: Погасите лампу (⊙▽⊙)

Примечания:

1. Новый тип воздушного судна: 长鸢 - чанъюань - длинный змей. Напомню, что у нас есть еще гигантский змей - но он пишется по другому - 巨鸢 - цзюйюань, и красноглавый змей - 红头鸢.

2. Отсылка на 53-54 главы.

3. У гадателей местонахождение Юпитера считалось местом несчастий.

4. Отсылка на 51 главу.

5. 门神 - ménshén — боги-хранители входа (изображения двух божеств, по одному на каждой створке ворот; по суеверию они охраняют дом от нечистой силы и всякого зла)

6. Строчка из песни о Цао Цао в переводе Натальи Мельниковой.

7. Искусство войны, Сунь-цзы.

8. Кибадачи или «стойка всадника» — это легендарная позиция или стойка из боевых искусств. Бойцы у-шу из монастыря Шаолинь используют эту стойку как главнейший базовый элемент. Очень болезненная стойка, если стоять в ней достаточно долго. При выполнении данной стойки задействуются практически все мышцы ног.

Глава 80 - Тайное беспокойство

С тех пор, как я повзрослел, мне больше не снились такие чудесные сны. Жаль, что приходится просыпаться.

____

Ему вовек не забыть пережитые страдания. Дойдя до этого места в своем рассказе, Гу Юнь остановился. Вот только он столько лет осмыслял произошедшее, что не удержался и давно готовый ответ наконец вырвался наружу:

— Жизнь на северной границе была несладкой. После войны многие солдаты стали калеками. После того, как солнце скрывалось за золотыми песками, будь ты хоть отпрыском самой принцессы, не допроситься было и глотка горячего чая. Разве могла подобная скромная жизнь прийтись по вкусу молодому господину, выросшему в столице? Поначалу я закатывал истерики, надеясь любой ценой вернуться назад. Вот только отец не соглашался. Когда моё поведение надоело ему, он начал таскать меня с собой в армию. Каждый день во время учений Черного Железного Лагеря я вынужден был практиковаться в боевых искусствах наравне с обычными солдатами. Если я пытался схалтурить, отец мог ударить меня прямо на глазах этих железных махин.

Старый Аньдинхоу прекрасно знал нрав своего щенка, как бы тот не пытался его скрыть. Малец едва доставал другим бойцам до пояса и силенок ему не хватало, но он ни за что бы не расплакался и не стал унижаться при посторонних.

Чан Гэн прижался к нему, положив подбородок на плечо, и прошептал на ухо:

— Родись я двадцать лет назад, украл бы тебя оттуда и вырастил, одевая в прекрасные шелка и парчу.

Гу Юнь попытался представить себе эту сцену, и его чуть не стошнило от слащавости. Он пребывал в смешанных чувствах.

Поскольку уже три поколения подряд знать ведет довольно праздный образ жизни, в этом не было ничего удивительного. Гу Юнь происходил из благородного рода, но являлся единственным наследником семьи Гу. Если бы родители бросили его без присмотра в столице, кто знает, насколько ужасным человеком он бы вырос. Лишь по-настоящему жестокий отец вроде старого Аньдинхоу мог осмелиться увезти этого сорванца в Черный Железный Лагерь, чтобы воспитать себе достойного преемника.

Никто не ожидал, что цена этого решения будет настолько высока.

— Дядя Ван рассказывал мне, что после возвращения с северной границы, ты сильно изменился. Ни с кем не хотел видеться, тебе ни до кого не было дела, — Чан Гэн ненадолго замолк, чтобы взять его руку и написать: — Ты презираешь покойного Императора?

Рука Гу Юня по привычке потянулась к фляжке с вином на поясе. И тут в памяти всплыло, что он решил бросить пить, поэтому довольно давно уже не носит ее с собой.

Гу Юнь поджал губы:

— Я не... Налей мне чаю.

Сначала Чан Гэну показалось, что он ослышался.

Во время осады столицы Гу Юнь получил настолько тяжелое ранение, что оказался прикован к постели, но в первую же очередь, очнувшись, попросил принести выпивку. Каким образом одно единственное сражение с западными странами вдруг заставило его начать заботиться о своем здоровье?

Хотя Чан Гэн сам не раз укорял его за пьянство, такие внезапные перемены скорее пугали, чем радовали. Он поднялся на ноги и налил Гу Юню весеннего чая. Изнутри Чан Гэна все еще снедала тревога. Впрочем, внешне это никак не проявлялось — с невозмутимым видом он положил руку на запястье Гу Юня, жалея, что недостаточно овладел лекарским искусством, чтобы по пульсу точно определить недуг.

Несмотря на то, что Гу Юнь сейчас плохо видел и слышал, он заметил его беспокойство и догадался в чем дело — Чан Гэн был слишком чувствительным. Если человек имеет дурные наклонности, никто не удивится, когда он падет еще ниже. В конце концов его близкие привыкли справляться с их последствиями. Но если вдруг человек решит без всякой на то причины измениться к лучшему, то всех это приведет в смятение.

Гу Юнь как ни в чём ни бывало выпил свой чай и облизал губы.

— В упор не помню, куда подевалась моя винная фляга. У нас еще осталось то домашнее вино из погреба старика Шэня?

Этот вопрос был вполне в духе прежнего Гу Юня. Выяснив, что дело лишь в том, что после долгого рассказа у ифу пересохло во рту, Чан Гэн вздохнул с облегчением и ответил категоричным отказом:

— Вино уже закончилось. Пей чай [1].

Гу Юнь недовольно поцокал языком. Вдруг ему что-то сладкое и липкое положили в рот, и в нос ударил приторный запах клейкого риса. Гу Юнь отодвинулся назад, поднял нос кверху и запротестовал:

— Это еще что? Я не голоден... Мм...

Тогда Чан Гэн передал ему сладость изо рта в рот.

Гу Юнь недоуменно нахмурил брови — он с детства терпеть не мог сладкое. Из-за сладкого чая, пирога и поцелуя он поперхнулся, но не стал выплевывать. Много лет назад Гу Юнь покорно съел миску яичной лапши со скорлупой, вот и сейчас проглотил все до последнего кусочка. На губах остался привкус слишком сладкой бобовой пасты.

Его вдруг обеспокоило, как Чан Гэн сегодня к нему лип. Кроме того, странно, что из-за того, что Гу Юнь не попросил сразу вина, подняли такой кипеш...

Для усталого человека ни радость, ни печаль обычно не длятся долго, а проходят яркой вспышкой и сменяются апатией. Или же его внимание переключается, чтобы разбавить эти эмоции чем-то другим и сохранить рассудок.

— Чан Гэн, подай мне люлицзин, — попросил Гу Юнь.

— Нет, — беспощадно возразил нависавший над ним Чан Гэн. Наконец, не выдержав, он спросил: — Почему ты не презираешь его?

Хотя вопрос был задан нарочито равнодушным тоном, в голосе его слышалось нетерпение. Чан Гэну хотелось получить четкий ответ из разряда «ненавижу его» или «не питаю к нему ненависти». Если бы Гу Юнь признался в том, что ненавидит покойного Императора, Чан Гэн принял бы его ответ и дальше отвечал соответственно.

Похоже, он успел позабыть, что «покойный Император» приходился ему родным отцом, и говорил с не большим уважением, чем о бродячем коте или собаке.

Гу Юнь долго молчал, а затем задал встречный вопрос:

— А что насчет тебя? Ты по-прежнему ненавидишь Ху Гээр?

Чан Гэн совершенно не ожидал такого вопроса, поэтому растерянно заморгал. Будь зрение Гу Юня немного лучше, он заметил бы, что хотя глаза Чан Гэна пока не окрасились алым, в них едва заметно проглядывали двойные зрачки.

Чан Гэн уверенно признался:

— Окажись она передо мной прямо сейчас, я бы заживо содрал с нее кожу и вытянул жилы. Но она давно покончила с собой, у нее и могилы нет. Если я выкопаю ее труп и отхлещу его кнутом, это ничего не изменит. Насколько бы сильна ни была моя ненависть, проклятие нельзя обратить вспять. Она лишь ускорит распространение яда, чего Ху Гээр и добивалась, не так ли?

Невозможно было усомниться в искренности его слов. Будь слух Гу Юня еще хуже, он все равно бы понял это.

Он как раз собирался ответить, как прижимавшийся к нему Чан Гэн резко встрепенулся, словно его что-то напугало или отвлекло.

Гу Юнь ощутил порыв ветра, словно кто-то постучался в дверь кабинета. Он повернулся к двери и спросил:

— Это дядя Ван или старина Хо?

Старый слуга, стоявший за дверью, повысил голос и закричал:

— Аньдинхоу, это я. Тут люди из института Линшу ищут Его Высочество Янь-вана!

Двойные зрачки в его глазах исчезли: можно было подумать, что это всего лишь игра света и тени. Чан Гэн снова обрел привычную выдержку и, будто вспомнив о правилах приличия, отпустил Гу Юня. Некоторое время Чан Гэн пребывал в рассеянной задумчивости, пока выражение лица его вдруг резко не переменилось. Кажется, он о чем-то вспомнил.

Гу Юнь сделал вид, что ничего не заметил:

— Раз у тебя есть дела, так пойди и разберись с ними, пока я раздобуду себе еды. Я несколько дней в дороге не мог нормально поесть, так еще и ты непонятно что суешь мне в рот... Мало того, что я чуть не подавился — ещё и живот заболел.

Чан Гэна его упреки застали врасплох. Он несколько раз похлопал себя по лбу, а затем от досады потер переносицу, после чего начал извиняться:

— Я... Это... Мне действительно... — он вскочил на ноги, второпях пообещав: — Распоряжусь, чтобы на кухне приготовили тебе что-нибудь, что легко переваривается.

Дядя Ван поспешил добавить:

— Раз так, старый слуга сию же минуту отправится исполнять приказ.

Уже дойдя до самой двери кабинета, Чан Гэн кое-что вспомнил и начал лихорадочно копаться в своей одежде. Наконец он нашел люлицзин и вернул его Гу Юню. Металлическая цепочка и оправа нагрелась от тепла его тела. Чан Гэн осторожно протер линзу и надел на переносицу Гу Юня. Долгое время он не сводил с него глаз.

— Цзыси, мне... — вдруг неожиданно прошептал он, — мне казалось, что это все сон.

У Гу Юня уже в печенках сидели и он, и его болтовня. Услышав его признание, Гу Юнь сильно разозлился и уже готовился сказать: «Давай тогда я отвешу тебе пощечину, чтобы мы узнали будет тебе больно или нет».

Не успели эти слова сорваться с его губ, как Чан Гэн вдруг замер и горько самоиронично рассмеялся:

— Когда я повзрослел, мне больше не снились такие чудесные сны. Жаль, что приходится просыпаться.

Гу Юнь осекся.

Поскольку Чан Гэн наконец пришел в чувство, нельзя было строго его отругать. Гу Юню казалось, что с каждым разом они все больше походят друг на друга. Оставалось лишь с невозмутимым лицом отослать Чан Гэна прочь.

Так в начале лета на восьмой год правления Лунаня несмотря на то, что главнокомандующий Гу несколько раз пошел против воли звезды Тай-Суй [2], Великая Лян постепенно приходила в себя после постигшего ее бедствия, словно распускающиеся после долгой снежной зимы почки на ещё обледеневших ветках.

Тем летом Аньдинхоу сначала удалось быстро разрешить пограничный конфликт с западными странами и подписать новое соглашение о Шелковом пути. Затем Черный Железный Лагерь под конвоем доставил в столицу цзылюцзиневую дань, полученную от западных стран.

Наконец окруженная врагами со всех сторон Великая Лян смогла немного передохнуть.

Когда Шэнь И с товарищами прибыли в столицу, от института Линшу пришли радостные известия.

Огромный железный лук Гу Юня наконец удалось модернизировать, чтобы внедрить его в армии. Восходящая звезда и сын мясника Гэ Чэнь и правда обладал исключительным даром и был ниспослан небесами. Он сконструировал совершенно новую золотую коробочку — необычайно легкую, чтобы луком было просто управлять.

Если прежде натянуть тетиву обычному человеку было не под силу, то теперь это стало в два раза проще. В результате чего любой рядовой мог без малейших усилий выпустить из подобного лука даже стрелу байхун. Это оружие отличалось высокой точностью, железные стрелы были толще обычных и их не сдувал ветер. После запуска массового производства в армии отпадет необходимость в стрелах байхун. Более того, железными стрелами можно было зарядить и боевые орудия. Главная особенность новых железных стрел состояла в том, что в полете они ускорялись в два раза. Так же они могли взрываться, уничтожая ряды противника.

В конце шестого месяца, когда противостояние между алчными тиграми из Черного Железного Лагеря и западными странами завершилось, военная обстановка на северных и южных границах временно стабилизировалась, и Великая Лян получила передышку. Императорский двор прекрасно понимал, что первостепенная задача сейчас — успокоить сердца людей и обеспечить благоденствие, обратив особое внимание на то, чтобы устроить куда-то появившихся повсюду из-за войны беженцев.

Только где этим беднягам было осесть и устроиться?

Ведь невозможно напрямую выделить им земельные наделы: не нашлось в стране настолько благородных и щедрых людей готовых уступить им свои владения.

Военный совет несколько раз приглашал чиновников и министров на утреннюю аудиенцию во дворце, но эту проблему так и не удалось решить. Предложенные идеи ни на что не годились — скажем, кто-то предлагал отправить беженцев возделывать залежные земли [3] и тому подобное. Император Лунань был разгневан и строго осудил придворных за бездействие:

— Почему бы нам тогда, подобно птице Цзинвэй, не бросить беженцев в Восточное море? [4]

Ко всеобщему удивлению глава Военного совета Его Высочество Янь-ван так и не взял слова. Шесть министров и провинциальные чиновники стали спихивать вину друг на друга и устроили свару. И вдруг Ду Ваньцюань вместе с тринадцатью другими влиятельными купцами со всей страны отправил прошение, где заявил, что хотел бы по примеру Запада организовать везде частные предприятия и нанять для работы на них беженцев.

Для этого проекта не требовалось много земли. Вполне хватит тех средств, что Чан Гэн конфисковал у живших вдоль Великого канала продажных чиновников, которые не смогли толком позаботиться о беженцах. Купцы рассчитывали взять за образец использование сельскохозяйственных марионеток в Цзяннани и нанять частных механиков, чтобы выпустить партию подобных механизмов для гражданского населения.

С распространением второй партии ассигнаций Фэнхо при дворе появилась новая сила, напоминающая мощное подводное течение. Хотя втайне они уже начали действовать, на первый взгляд пока совершенно ничего не происходило. Тем купцам, что первыми приобрели ассигнации Фэнхо, предложено было сделать некоторые послабления. Например, чтобы они могли напрямую подать прошение в Военный совет и с одобрения Императора приобретать в год небольшое количество цзылюцзиня — с условием, что топливо будет использоваться только для нужд армии.

Само предложение поступило от министра общественных работ Мэн Цзюэ, скромного ученого из Ханлиньской академии. Он утверждал, что это позволит убить двух птиц одной стрелой — не только предотвратит повсеместные волнения беженцев, но и также покажет всем, что императорский двор ценит добрые дела. Кроме того, вырученные деньги от продажи цзылюцзиня по завышенной цене торговым домам можно потратить на закупку снабжения для армии и прочие военные расходы.

Всего один брошенный камень породил тысячи волн. К тому времени знатные чиновники наконец опомнились.

Гу Юнь долго отсутствовал при дворе, зато теперь ему посчастливилось наблюдать потрясающую картину того, как придворные готовы были обнажить друг против друга мечи и взвести тетивы луков [5]. Он был потрясен увиденным и решил, что находиться во дворце сейчас опаснее, чем на поле боя.

Тринадцать влиятельных купцов подали прошение, обострившее противостояние между потомственными учеными и молодыми талантливыми академиками из Ханьлиня. К тому времени самые сообразительные уже догадались, что чиновники и купцы вступили в тайный сговор. А самые дальновидные поняли, что новая сила при дворе неизбежно повлияет на судьбу ученых и предчувствовали грозящую опасность.

Сторонники купцов обвиняли знать в том, что, объединившись в фракции, они руководствуются лишь эгоистичными побуждениями, и это вредит стране и ее народу. Вечно они праздно болтают, но на самом деле сами ничего не делают. Дошло до того, что представители торговых домой метко поддели своих оппонентов:

— Если благородные господа знают, как еще помочь беженцам, пусть поселят их у себя в поместьях.

Представители нескольких знатных семей аж покраснели от гнева и ввязались в яростный спор, отвечая, что разве могут купцы и промышленники войти в высокие чертоги [6] и разве можно отдать главное достояние страны в виде цзылюцзиня в частные руки. В итоге все закончилось фразой:

— Не знаю, сколько денег вы, господа, получили от этих купцов, что теперь яро отстаиваете их интересы.

Аньдинхоу в этом споре не произнес ни слова, поэтому все генералы лишь нервно переглядывались и тоже хранили молчание, наблюдая за происходящим со стороны. Военному совету пришлось вмешаться, чтобы урезонить спорщиков.

Гу Юнь мельком посмотрел на Императора Лунаня и заметил, что тот действительно постарел. Государю ведь было никак не больше тридцати, но в волосах уже проглядывала седина, а на лице застыло сердитое и жесткое выражение. Гу Юнь вдруг подумал: «Если бы в тот день, когда мы едва не потеряли столицу, красноглавый змей Ли Фэна сбила шальная стрела, разве это не стало бы для него лучшей участью?»

Ли Фэн словно прочел его мысли. Правитель поднял на него взгляд и посмотрел ему прямо в глаза.

После окончания аудиенции Гу Юня попросили задержаться.

Перед началом войны отношения Императора и Аньдинхоу окончательно испортились. Затем Гу Юнь без устали носился по полям сражений — у них с государем не было ни единой возможности увидеться наедине. Когда-то они вместе росли во дворце, но с тех пор прошло столько времени... воспоминания детских лет давно поблекли. Поддавшись порыву, Ли Фэн попросил Гу Юня ненадолго задержаться. Только когда они плечом к плечу прошли в Императорский сад, правитель вдруг понял, что сказать-то ему нечего и вся ситуация выглядит невероятно неловко.

И тут к ним подошел закончивший уроки наследный принц.

Ли Фэн редко навещал Внутренний дворец [7], и детей у него было немного. Наследному принцу недавно исполнилось восемь, он был невысок ростом и выглядел сущим ребенком. Мальчик при встрече с Ли Фэном казался немного напряженным и формально, и смиренно приветствовал его:

— Отец-император.

После чего он украдкой перевел взгляд на Гу Юня и заволновался. Ему явно хотелось с ним заговорить, только он не знал точно, кто перед ним.

Гу Юнь улыбнулся ему:

— Ваш подданный Гу Юнь приветствует Его Высочество наследного принца.

Принц был потрясен. Какой же мальчишка не любит слушать легенды о великих героях! С одной стороны, встретить настоящего героя во плоти было чрезвычайно волнительно, но с другой стороны перед отцом-императором он обязан был сохранять положенное принцу достоинство. Его личико покраснело, и он немного заикался:

— Маршал... Маршал Гу! Нет... Ну... Великому дяде [8] ни к чему церемонии. Я... Я осваивал письмо, подражая каллиграфии великого дяди...

Выражение лица Гу Юня было крайне загадочным:

— ... Ваше Высочество крайне добры.

То, что его назвали «великим дядей», сильно задело его, из-за чего ему казалось, что у него отросла борода длиной в два чи [9].

Ли Фэн отослал прочь всех слуг, позволив лишь наследному принцу сопровождать их. Никто не слышал, о чем они разговаривали с Гу Юнем. Дворцовые слуги заметили лишь, что наследный принц крайне привязался к Аньдинхоу и не хотел с ним расставаться. Все закончилось тем, что мальчик уснул у Гу Юня на плече и Аньдихоу сам отнес его в покои в Восточном дворце [10].

Перед уходом Император Лунань попросил Гу Юня почаще заглядывать во дворец, чтобы давать наставления принцу, когда будет возможность.

Государь и его подданный скоротали время за приятной беседой. Похоже, небольшой разлад между Императором и Аньдинхоу, а также конфликт между императорской властью и армией оказался легко забыт.

Тем временем Цзян Чун вошел в красиво обставленную отдельную комнату в башне Ваннань и поспешил достать из рукава тайное донесение, чтобы передать его Чан Гэну:

— Прочтите это письмо, Ваше Высочество. Похоже, наше положение при дворе еще довольно шаткое. Возможно, мы немного поторопились.

В письме содержалась копия донесения. Цзян Чун понизил голос:

— Это пришло из дворца. После того, как аудиенция закончилась, несколько влиятельных семей во главе с Ван Го объединились и направили это донесение напрямую Императору. Думаю, они давно это все спланировали.

С равнодушным видом Чан Гэн взял в руки письмо и спросил:

— Ты про Ван Го? А он уже успел обелить свое имя? Во время осады в столице генерал Тань погиб. Дядя, что, решил, что больше некому расследовать его преступления?

Цзян Чун стал говорить еще тише:

— Ваше Высочество, понимаете ли, Ван Го — родня государя со стороны вдовствующей императрицы. Поэтому пока тот не планирует восстание, Император и пальцем его не тронет... Да и потом разве стоит сейчас вспоминать тот случай? Реши Император тогда избавиться от своего дяди, разве не получил бы он сам репутацию правителя, который обманутый колдунами и злодеями, казнил своих верных подданных? Поэтому Император решил его не трогать.

Чан Гэн с бесстрастным выражением лица быстро проглядел копию донесения. После чего вдруг сказал:

— Ха!

Цзян Чун спросил:

— Что такое?

— Не похоже, что донесение — дело рук никчемного дармоеда Ван Го. Кто это написал?

— Ох, этот человек близок к Вашему Высочеству. Разве именитое семейство Фан не собиралось недавно с вами породниться? На восемнадцатый год правления императора Юань Хэ, покойный император лично присвоил дяде барышни Фан, уважаемому действующему министру налогов, титул Чжуанъюань [11]. С самого детства министр отличался выдающимися качествами и единственный сумел занять первые места на всех трех экзаменах — в уездном городе, в столице провинции и во дворце императора.

С тех пор как Фан Цинь стал министром финансов, дела его шли прекрасно и он успешно сотрудничал с Военным советом. К его работе не возникало никаких нареканий. Его можно было назвать способным государственным чиновником. К несчастью, происхождение определяет человека. Поскольку он родился в семье Фан, то отстаивал их интересы. Это не позволяло ему в полной мере проявить свои выдающиеся таланты.

— Поскольку он принимал экзамены у половины придворных, то имеет безукоризненную репутацию, — Чан Гэн легонько постучал по столу. — Летали ласточки возле дворцов знатных Вана и Се, а ныне влетают в простые дома обыкновенных людей [12].

Сердце Цзян Чуна пропустило удар, когда до него дошел убийственный смысл его слов.

Примечания:

1. 喝茶 - hēchá - буквально переводится как "пить чай". Но у этих иероглифов есть еще одно любопытное значение: угощать чаем - обр. жениться, свататься (один из свадебных обрядов)

2. 太岁 - tàisuì - она же Юпитер (у гадателей местонахождение Юпитера считалось местом несчастий). Принято считать, что многочисленные несчастья падут на голову того, кто пойдет против воли Тай-Суй, мифической звезды расположенной напротив Юпитера.

Есть еще божество - написание отличается на один иероглиф.

Тай-Суй (кит. 太歲, «великое божество времени», великий год, антиюпитер) — в китайской мифологии бог времени и покровитель Юпитера — планеты времени (Суй-син). Считалось, что противодействие божеству, как и поиск его покровительства, приводят к несчастью.

3. Залежные земли — сельскохозяйственные угодья, давно или вообще не использовавшиеся как пашня.

4. Цзинвэй — мифическая птица, в которую превратилась Нюйва, дочь императора Янь-ди, после смерти. Она собирает в клюве камни и маленькие веточки с гор, чтобы бросить их в Восточное море в попытке заполнить его.

5. 剑拔弩张 - jiàn bá nǔ zhāng - меч обнажён и натянута тетива самострела; обр. готов к бою, в состоянии боевой готовности; напряженное (состояние, обстановка)

6. Это место, проникнутое высокой культурой. Метафорически это благородное и идеальное место и чтобы туда войти нужно соответствовать наивысшим требованиям

7. Внутренний дворец - дворец наложниц и жен императора.

8. Историческая справка. 叔公 - shūgōng - внучатый дядя (младший брат деда по отцу). Устаревшее обращение к старшему родственнику, например деду, отцу.

9. Два 尺 - chǐ, - чи, китайский фут (мера длины, равная 0,33 см). Два чи - это 0,66 сантиметра.

10. 东宫 - dōnggōng - Восточный дворец - стар. дворец наследника престола.

11. Чжуанъюань (кит. трад. 狀元, упр. 状元, пиньинь zhuàngyuán), дословно: «образец для подражания во всём государстве», цзиньши — обладатель лучшего результата среди получивших первую степень. Есть более подробная информация на Википедии.

12. Лю Юй-си (772-842) - крупный танский поэт, писал как классические стихи, так и подражания народным песням юэфу.

Стихотворение полностью:

УЛИЦА ЧЕРНЫХ ОДЕЖД

К мосту Малиновых Воробьев

идешь по сплошной траве.

У входа на улицу Черных Одежд

заката косой свет.

Летали ласточки возле дворцов

знатных Вана и Се,

А ныне влетают в простые дома

обыкновенных людей.

(Перевод А. Сергеева)

Глава 81 - Женитьба

Когда у тебя что-то не ладится, я всегда готов тебя поддержать, а стоило у меня случиться беде, как ты потешаешься над моими несчастьями...

____

Впрочем, охватившая Цзян Чуна тревога вскоре прошла. Не дав ему опомниться, Чан Гэн как ни в чем не бывало продолжил светскую беседу:

— Министр Фан действительно обладает выдающимися способностями — как благородный офицер, на которого можно положиться в мирное время [1].

Речь Янь-вана текла так плавно, а похвала звучала настолько искренне, что казалось, что убийственная интонация недавно Цзян Чуну почудилась. Правда слова «в мирное время» звучали крайне загадочно.

Донесение Фан Циня затрагивало именно те вопросы, что больше всего беспокоили сердце Императора Лунаня. Министр финансов не высказывался ни за, ни против устройства беженцев на предприятия, а лишь подчеркивал, насколько трудно будет обеспечить безопасное хранение цзылюцзиня, и умудрился втянуть в этот спор даже Черный Железный Лагерь.

— Несколько десятков тысяч солдат Черного Железного Лагеря проливали кровь на поле боя, чтобы добыть этот цзылюцзинь. Как можем мы теперь пустить его в свободный оборот? Разве наши верные солдаты и генералы не почувствуют себя обманутыми?

Гу Юню плевать хотел на его слова и не горел желанием с ним спорить, а вот Ли Фэна это задело за живое. Когда Чан Гэн посоветовал Чжан Фэнханю отказаться на время от идеи свободного оборота цзылюцзиня, то сравнил цзылюцзинь в глазах правителя с императорской печатью, которая восходит к мудрому и великому Императору У-ди. Хранившиеся во дворце в саду Цзинхуа сокровища императорская семья собирала на протяжении нескольких поколений, а сгорели они всего за один час. Понятно, что Ли Фэна беспокоила эта идея.

Позже Фан Цинь представил подробный список всех возможных последствий продажи цзылюцзиня частным лицам. Для начала, если снять запрет, то как тогда определить потом, купили ли купцы цзылюцзинь у частных торговцев или незаконно ввезли его в страну?

Если контрабандное топливо будет стоить дешевле обычного, то алчные купцы, естественно, предпочтут сэкономить. До сих пор государству не удалось полностью избавиться от контрабанды и нелегальной торговли цзылюцзинем. Если это все узаконить, не станет ли рынок еще более неконтролируемым?

Более того, очевидно, что при удачном стечении обстоятельств в Великой Лян успеет смениться несколько поколений. Сейчас двор выдал разрешение на строительство подобных предприятий всего тринадцати купцам. А как насчет их потомков?

Постепенно эти работающие на цзылюцзине производства будут разрастаться и требовать всё больше топлива. Что тогда делать? Следует ли императорскому двору передать потом предприятия детям и внукам тех тринадцати купцов? А что если дети захотят отделиться от родителей? Или решат продать семейное дело? Если допустить продажу, то вдруг предприятие попадет в недобрые руки изменников, решивших изготавливать там броню и оружие, чтобы потом поднять восстание?

В случае, если разрешение на работу подобного предприятия выдавать конкретному человеку, то когда тринадцать купцов отойдут в мир иной, предприятие закроется, и люди останутся без работы. Не закончится ли это все тем, что неприкаянные беженцы вновь начнут беспорядки?

Это поколение знает, что без крова их оставили иностранцы, разорившие их земли, и ценит доброту императорского двора, давшего им кров и пищу. Вот только вспомнят ли они об этом спустя несколько десятков лет, когда снова останутся без работы? Скорее всего, они решат, что императорский двор отобрал у них рабочие места, лишив способа добывать свой хлеб... Таким образом свободный оборот цзылюцзиня поможет преодолеть временные трудности, но разве не приведет в будущем к нескончаемым бедствиям?

Были и другие аргументы против. Фан Цинь в крайне изящной манере подвел свою аудиторию к следующему выводу: те, кто выступают сейчас за свободный оборот цзылюцзиня — простодушные идиоты. Они хотят решить насущные проблемы, не заботясь о том, как это повлияет на будущее страны. Пока они не видят дальше своего носа. Эти люди пытаются ловить рыбу в мутной воде [2] — но сами не понимают, чего хотят.

Министр Фан был очень умён и до того искусно излагал свои мысли, что каждое слово из его длинного донесения запало Императору Лунаню прямо в душу.

— Если бы он направил свое донесение в Военный совет в установленном порядке, то мы бы нашли способ его остановить, — со вздохом заключил Цзян Чун, — но увы... Ваше Высочество, влияние семьи Фан при дворе слишком велико.

Чан Гэн беззвучно рассмеялся.

Цзян Чуна озадачила подобная реакция.

Янь-ван неспешно отпил чай и затем небрежно бросил:

— Все претензии министра Фана к проекту вполне уместны. Это вам не пустые восхваления и пресмыкания. Он говорит вполне разумные вещи. Если бы он отправил свое обращение через Военный совет, на каком основании мы могли бы его придержать? Ханьши, сам подумай, уместны ли твои слова? Для чего нужен Военный совет? Разве для того, чтобы обманывать и унижать вышестоящих и нижестоящих? Или чтобы злоупотреблять властью и творить беззаконие?

Хотя говорил принц крайне мягко, слова его разили наповал. Цзян Чуна ужаснула такая острая реакция.

— Ваше Высочество...

Чан Гэн выглядел довольно строго. Он ненавязчиво перебил Цзян Чуна:

— Никто не должен узнать о том, что ты сегодня говорил и что слышал. Забудем об этом. Но я не желаю слышать подобных речей на заседаниях Военного совета.

Цзян Чун поспешно ответил:

— Вы правы, ваш ничтожный подчиненный перегнул палку.

Чан Гэн смягчился и, не моргнув глазом, соврал ему:

— Познания мои пока ограничены. Когда я сталкиваюсь с новой проблемой, мне недостает опыта и самодисциплины. Поскольку я отношусь к тебе как к другу, то не особо слежу за словами. И могу случайно обидеть. Брат Ханьши, не принимай мои слова близко к сердцу.

— И в мыслях не было, — заверил его Цзян Чун.

Ведь именно Янь-ван способствовал его повышению. Другие люди считали его доверенным слугой принца, вот только с каждым днем Цзян Чуну становилось все сложнее понимать человека, которому он был столь многим обязан.

Ясно было, что фракция придворных во главе с семейством Фан вряд ли будет сложа руки наблюдать за тем, как, пользуясь нехваткой средств в казне, к власти приходят новые чиновники. Всеми силами придворные попытаются воспрепятствовать переменам.

У остальных могли еще оставаться сомнения, но Цзян Чун точно знал, что Янь-ван поддерживает продвижение новых лиц при дворе, не прибегая ни к чьей помощи. Все началось с реформы системы государственного управления или даже раньше — с появления ассигнацией Фэнхо. Процесс уже был запущен.

Если принц столько времени потратил на постепенную подготовку, то какова была его конечная цель?

Был ли Его Высочество Янь-ван действительно бескорыстен и всего лишь пытался вытащить страну из постигшего ее кризиса? Так уж ли он был лишен амбиций, как пытался показать? Если внешние враги отступят, неужели он оставит должность и превратится в беспечного принца-бездельника, зря проедающего императорское жалование?

Если все действительно было так просто, то зачем же прилагать столько усилий и закладывать базу под реформы?

Если Янь-ван умудрился ввести всех в заблуждение, то что он на самом деле планировал... Что тут еще оставалось?

Единственный кровный родственник правящего Императора, единственный цинван Великой Лян. Если ему хотелось больше власти, то оставался только... один титул.

Но что-то не сходилось. Если Янь-ван действительно грезил о троне, то почему, когда Император Лунань решил отречься в его пользу, принц не подчинился императорскому указу?

Допустим, во время осады столицы он сказал «нет», а потом пожалел об этом, но зачем же тогда ругаться с самыми влиятельными придворными министрами? Разве не разумнее попытаться привлечь их на свою сторону?

Пребывая в растерянности, Цзян Чун осторожно произнес:

— Ваше Высочество, после того как ваш подчиненный прочел доклад министра, даже он преисполнился сомнений, стоит ли вообще учреждать эти предприятия. Не говоря о государе. Но если это проект провалится, как тогда императорский двор должен задобрить людей вроде господина Ду, которые внесли большой вклад в развитие страны? И что делать с беженцами?

— Ты неправильно понял, — усмехнулся Чан Гэн. — Когда Император увидит донесение, в первую очередь его будет беспокоить, что цзылюцзинь попадет в частные руки. Раз министр Фан столь усердно доказывал, что топливо нельзя доверять купцам, почему бы нам не найти другой выход. Так ведь будет лучше для всех?

Цзян Чун растерялся.

— Возвращайся и хорошо подготовься, — продолжил Чан Гэн. — Приезжай завтра пораньше. До начала утренней аудиенции во дворце все обсудим. Не разочаруй моего брата-императора.

Цзян Чун встал, чтобы попрощаться. Слова Янь-вана звучали невероятно спокойно и при этом уверенно, словно он услышал скрытое значение в словах Фан Циня. Похоже, принц был готов к его критике и заранее продумал, как на нее ответить.

Вот только... Если у него был уже заготовлен ответ, почему он сразу не выдал его? К чему ходить вокруг да около?

Зачем обострять противостояние между новыми чиновниками, купившими ассигнации Фэнхо, и знатными семьями?

— И, кстати, Ханьши, — окликнул его Чан Гэн.

На сердце у Цзян Чуна было неспокойно, но он собрался и приготовился узнать, что за важную задачу ему вверил принц. Слушал он крайне внимательно.

Чан Гэн приказал:

— Распорядись, чтобы на кухне мне приготовили два цзиня [3] соленых сушеных желтых горбылей. Возьму с собой. Заранее спасибо!

Господин Цзян поскользнулся от удивления и едва не скатился с лестницы.

Тем временем припозднившемуся по просьбе Императора Лунаня Гу Юню удалось покинуть дворец до того, как на ночь затворили ворота.

Во время подготовки к военным действиям все четыре пограничных гарнизона должны были согласовать распределение снабжения с Аньдинхоу, после чего в Военный Совет необходимо было направить доклад. И лишь тогда Военный Совет мог обратиться к Императору. Актуальный план снабжения армии цзылюцзинем предполагалось передать Гу Юню сразу после окончания аудиенции, но неожиданно Император задержал его допоздна. Так что Шэнь И пришлось ждать до наступления темноты. Гу Юнь наконец неспешно показался из дворца, когда он уже не находил себе места и зевать начал от скуки.

— Чего ты сегодня так долго? — подошел к нему Шэнь И. — Я уж было подумал, что вы с Императором снова что-то не поделили.

Гу Юнь взял в руки подготовленный для него доклад и лениво начал перелистывать страницы.

— Дома посмотрю... Да о чем нам спорить в таком почтенном возрасте.

Шэнь И оторопел. Он потрясенно уставился на Гу Юня и, запинаясь, переспросил:

— Ка... Каком возрасте? Великий маршал, с вами все в порядке? Что такого Император сказал-то?

С чего вдруг «северо-западный цветок», любивший целыми днями напролет красоваться перед всеми, вдруг вспомнил о своем «почтенном возрасте»!

Гу Юнь с тоской взглянул на свое плечо. Слюни маленького наследного принца, задремавшего у него на руках, не успели высохнуть.

Одинокому человеку гораздо проще убедить себя, что он еще молод. Теперь же Гу Юня неожиданно стали величать великим дядей. Это невольно напомнило ему о собственном возрасте. Что ж, если ему и вправду уготован короткий век, то половина жизни уже позади.

— Ничего, — отстранено бросил по дороге Гу Юнь. — Государя, видимо, до того достали громкие свары при дворе, что он решил немного со мной поболтать... С ранних лет Император всегда боролся за лидерство и ненавидел проигрывать. Он непременно должен был превосходить других во всем, за что брался. Когда он только унаследовал престол, то отправился на гору Тайшань, дабы совершить там обряд жертвоприношения небу и земле [4], но с годами он переменился, он... Скажем так, правление далось ему нелегко.

Скрестив руки за спиной, Шэнь И внимательно его слушал. Каждый раз, когда речь заходила об этой проклятой императорской семье, на него всегда находила тоска. Юань Хэ упокоился в Императорской усыпальнице, а его наследник оказался еще более непостоянным. Три счастливых дня — и вот государь активно осыпает своего подданного милостями и готов наделить его властью повелевать всем миром. Два неудачных дня — и государь немедля бросает своего подданного в темницу. Если подданный не справлялся с задачей, то невозможно было предсказать чей клинок оборвет его жизнь.

Будь Император Юань Хэ тогда немного решительнее, Гу Юнь уже успел бы переродиться и жениться. Но прошлый Император с одной стороны хотел извести род Гу на корню, а с другой никак не решался воплотить намерения в жизнь. Покойный государь напоминал хладнокровного охотника, что забрался в логово тигра и перебил там всех, но смягчился при виде маленького тигренка, чтобы потом забрать его домой и воспитать как домашнюю кошку. Намерения Юань Хэ убить своего воспитанника были не менее искренним, чем его любовь к нему. С этими глубокими и противоречивыми чувствами Император и взрастил корень всех бед — Гу Юня. Нельзя было точно сказать, стало ли это его успехом или ошибкой.

Шэнь И вздохнул и сказал:

— Пока мы сражались на границе, то не знали о разногласиях при дворе. Теперь понятно, что последние полгода дались Его Высочеству Янь-вану нелегко. Вчера отец напомнил мне, что нет худа без добра. Пусть наша семья не принадлежит к прославленному роду, на протяжении нескольких поколений мои предки принимали участие в императорских экзаменах и честно зарабатывали свое жалование. Когда-то я упрямо настоял на том, что хочу присоединиться к институту Линшу. Мой старик не возражал, а вот матушки и бабушки [5] были вне себя. После того, как из Линшу я сбежал с тобой в армию, это еще больше их рассердило... Ох, не хочу даже вспоминать. В общем в глазах матушек, теток и дядьев я главное семейное разочарование и совершенно пропащий.

Гу Юню не понравились его слова, и он резко возразил:

— С какой это стати ты — семейное разочарование, если ты покрыл свое имя заслуженной воинской славой?

— Между прочим, сейчас мой старик рад, что я присоединился к армии, — сказал Шэнь И. — В нынешние времена при дворе вечно творятся какие-то тайные дела, а интриги становятся все запутаннее. Гораздо безопаснее следовать за тобой на поле боя, чем участвовать в них. По крайней мере на войне дула орудий всегда направлены прямо на врага.

Вместо того, чтобы успокоить, слова Шэнь И еще больше озадачили Гу Юня. Он не знал, что за игру ведет Чан Гэн при этом разобщенном императорском дворе. Военный совет по сути являлся временной мерой и помогал управлять ресурсами и министрами во время войны. Структура этой организации повторяла вертикаль императорской власти — в Военном совете рассматривали поданные Императору прошения и отдавали распоряжения шести министерствами. Однако все чиновники сохранили свои прежние должности — так что Военный совет можно будет легко упразднить после того, как война закончится.

Пока главой Военного совета был Янь-ван, основными задачами организации являлось удовлетворять запросы императора и нужды ключевых военных лагерей. А вот какие намерения преследовали сами члены Военного совета, оставалось загадкой.

— Давай лучше поговорим о чем-нибудь более приятном, — сказал Шэнь И, вырвав Гу Юня из раздумий. — Как там Его Высочество Янь-ван? По-прежнему живет в поместье Аньдинхоу? Что вообще между вами происходит?

Гу Юнь промолчал.

Шэнь И не заметил, что лицо Гу Юня буквально выражало собой фразу «да в двух словах и не расскажешь», так что он беспечно продолжил болтать:

— Я слышал, что Его Высочество Янь-ван буквально поселился в здании Военного совета и безвылазно провел там аж десять с лишним дней. Но недавно он снова начал вовремя уходить со службы домой. Похоже, это началось после твоего возвращения в столицу... Так что даже если Янь-ван не питает к тебе глубоких чувств, вряд ли для него ты — мимолетное увлечение.

Шэнь И напоминал ученого, покупавшего осла — болтал вроде много, но не по делу [6]. Гу Юнь никак не мог понять: его друг намекал на то, что сочувствует Янь-вану и Аньдинхоу следует поскорее ответить на его чувства, или наоборот, пытался предупредить, что их связь возмутительна и лучше как можно скорее ее оборвать. Так и не сумев ухватить суть, Гу Юнь нахмурился и спросил:

— Не понял. Что ты хотел сказать-то?

— Я имел в виду, что тоже не знаю, как тут лучше поступить, — в растерянности признался Шэнь И. — Я беспокоюсь за тебя.

Гу Юнь осекся. Ему показалось, что Шэнь И не переживал о нем, а причинял этим еще большее беспокойство.

Поскольку они с Чан Гэном уже перешли границы дозволенного, советы Шэнь И опоздали примерно на восемь поколений [7]. Несмотря на то, что маршал Гу был довольно бесстыжим, не орать же о прошлой ночи на весь белый свет.

Видя, что Шэнь И никак от него не отвяжется и не собирается возвращаться к себе домой, Гу Юнь недовольно приподнял бровь и сердито спросил:

— Чего это ты за мной идешь? Неужели собираешься со мной в поместье, чтобы своими глазами увидеть мои страдания?

Шэнь И издал нервный смешок и, запинаясь, спросил:

— Цзыси, мы столько лет с тобою дружим. Не угостишь ли меня чашкой риса?

— Твоя семья вконец обнищала? — удивился Гу Юнь.

Обычно Шэнь И болтал без умолку, а тут долго медлил с ответом:

— Мой отец... решил недавно меня женить и, эм... До того загорелся этой идеей, что я боюсь с ним встречаться лишний раз и приходится прятаться... Эй, хватит надо мной ржать! Вот предатель, а я-то к тебе со всей душой, что ты за друг такой? Когда у тебя что-то не ладится, я всегда готов тебя поддержать, а стоило у меня случиться беде, как ты потешаешься над моими несчастьями...

У Гу Юня от смеха аж дыхание сперло.

— Ох... Ты открыл мне глаза. Впервые вижу, как генерал превратился в попрошайку из-за того, что семья принуждает его к браку.

— ... Гу Цзыси, так ты друг мне или нет? — спросил Шэнь И. — Если все еще друг, то закрой рот и угости меня ужином. Тогда я, может, тебя и прощу.

Теперь он жалел, что не воспользовался ситуацией и не отыгрался на Гу Юне в тот раз, когда тот не мог встать с постели [8]. Правду говорят — хорошего и порядочного человека всяк норовит обидеть.

После того как Гу Юнь не мог уже больше смеяться, он решил немного поддержать своего друга.

— Да ладно тебе, считай это родительским благословением. Радуйся, что родители твои пребывают в добром здравии, а меня вот уже некому благословить, если я когда-нибудь пожелаю жениться.

Слушавший его с тоской во взгляде Шэнь И ответил:

— Думаю, мой отец просто боится, что я погибну на поле боя, не оставив наследника, и род Шэнь прервется. За все эти годы я и правда ничего не сделал для того, чтобы унять его тревоги... Просто я хорошо себя знаю. Когда у меня будут жена и дети, мне недосуг будет думать о защите границ. А ты и так довольно одинок. Если еще и я тебя оставлю...

Гу Юнь перестал смеяться, замер на расстоянии двух шагов от Шэнь И и пристально на него смотрел.

Шэнь И продолжал:

— Хотя в последнее время мне кажется, что ты действительно собираешься уйти на покой после того, как выиграешь войну. Если иностранцы уберутся с наших земель, то Император больше не сможет тебе докучать. Кроме того, Его Высочество Янь-ван с детства крайне внимательно и благородно к тебе относился, так что он... Уверен, что он сможет о тебе позаботиться. Много лет я следовал за тобой. Но пришло и мне время остепениться и обзавестись семьей.

— Цзипин, — начал Гу Юнь, — неужели ты...

Шэнь И ждал, пока он продолжит мысль.

— ... Неужели ты тоже тайно влюблен в меня?

Шэнь И пнул попавший под ноги камень.

Гу Юнь встряхнул головой и вздохнул:

— Красота — страшная сила. Разве не преступление быть таким красавцем, как я?

Терпение Шэнь И иссякло, он прорычал:

— У тебя, что, совсем стыда нет?!

В мгновение ока все печали и заботы генерала Шэня превратились в глухую ярость! Они переругивались с Гу Юнем всю дорогу до поместья. Неожиданно у ворот им встретился Янь-ван, как раз вернувшийся из башни Ваннань.

Перед генералом Шэнем Чан Гэн учтиво поприветствовал Гу Юня и передал ему сверток с желтым сушеным горбылем.

— С пылу с жару. В прошлый раз ифу хвалил вкус этого блюда, так что я по пути сегодня купил еще порцию.

Шэнь И напряженно рассмеялся.

Гу Юнь закашлялся.

По тем взглядам, что бросал на него Чан Гэн, Шэнь И понял, что, польстившись на бесплатный ужин в поместье Аньдинхоу, он совершил огромную ошибку. У Гу Юня аж поясницу свело, когда он услышал обращение «ифу», но он стерпел и не подал вида.

Таким образом Его Высочество Янь-ван сумел одним своим видом сразить сразу двух генералов, и с улыбкой на лице проводил их к входной двери.

Примечания:

1. Старая поговорка: если на благородного офицера можно положиться в мирное время, то во время войны он точно окажется предателем

2. 浑水摸鱼 - húnshuǐ mōyú - обр. ловить рыбу в мутной воде (в знач. воспользоваться всеобщей суматохой ради получения выгоды)

3. 斤 - jīn - цзинь - китайский фунт, равен 0,5 кг. Два цзиня - килограмм.

4. Благодарение - жертвоприношение. Обычно ритуал для установления новой династии. В начале новеллы говорилось об этом, когда на трон взошел Ли Фэн. Император совершил жертвоприношение и началась новая династия.

5. 三姑六婆 - sāngūliùpó - матушки и бабки (монахини буддийские, даосские и гадалки; сводницы, свахи, колдуньи, знахарки и повивальные бабки). Вы могли обратить внимание на бабулек-сват в "Мулан".

6. sān zhǐ wú lǘ - учёный покупал осла (составил купчую в три листа, а про осла ни слова); обр. многословный, бессодержательный, не по существу

7. 八辈子 - bābèizi - обр. надолго, навсегда, на всю жизнь; длительный период времени (букв. "восемь поколений")

8. Шэнь И намекает на 66 главу

Глава 82 - Пустая болтовня

Каким бы тяжелым и утомительным не выдался день, это приносило ему невероятное умиротворение. Ему хотелось, чтобы это не заканчивалось никогда.

____

Как бы то ни было, Шэнь И оставался генералом. Обычно никто кроме Гу Юня не рисковал вести себя с ним панибратски — с маршалом у них после пары искренних дружеских слов непременно следовала очередная перебранка. Остальные же не могли позволить себе подобную неучтивость и должны были приветливо принимать его как гостя. Поскольку Гу Юнь не собирался этим заниматься, Чан Гэн лично отправился отдать указания слугам.

Шэнь И напрягся сразу, как зашел в поместье. Некоторое время он внимательно разглядывал высокую и стройную фигуру Янь-вана, после чего спросил Гу Юня:

— Так ты действительно это сделал?

Гу Юнь долго не мог найти подходящего слова, так что, чуть помедлив, нерешительно промычал:

— Угу...

Наконец разобравшись, с чего вдруг Гу Юнь старательно увиливал от темы, Шэнь И почувствовал себя крайне неуютно. С одной стороны, он был шокирован, а с другой — что ему оставалось делать? Шэнь И постоянно повторял: «Ты, ты, ты...», но никак не мог описать словами это безобразие.

Гу Юню тоже было неудобно пускаться в подробные объяснения. Как мертвая свинья уже не боится, что ее сварят в кипятке [1], так и маршал присел, развернул промасленный сверток и достал соленую рыбу.

Хотя Шэнь И и раньше считал его крайне бессовестным человеком, но всему есть предел! Словно безутешная мать, генерал с болью в голосе заголосил:

— Ты... Да как ты мог... Ради сиюминутного удовольствия. Вот скажи, что нам потом делать в будущем, а? Вы что и дальше планируете продолжать эти отношения? Это совершенно недопустимо! В твоем положении никто и рта не откроет, но что насчет Янь-вана? Разве Император допустит подобное? А если потом один из вас передумает, то после долгого романа расставание будет болезненным! Ты... Даже не знаю, что тебе на это сказать, Гу Цзыси! Ты животное!

Гу Юнь утер испачканные солью и перцем губы. «Животным» его сейчас обозвали совершенно незаслуженно. Поскольку объясниться он не мог, оставалось сидеть с загадочным выражением.

Шэнь И нес полную чушь. Разумеется, Гу Юнь все тщательно обдумал.

Если речь шла исключительно о его чувствах, то он смог бы их сдержать. Вот только мир обычно гораздо сложнее: человек способен управлять лишь своими собственными порывами, но никак не может повлиять на других людей.

Если же любовная тоска вошла в плоть и кровь и от сокровенных чувств никак не избавиться, ничего не остается кроме, как разбить голову кирпичом. Ведь люди порой отказываются от своих родителей и предков, что уж говорить о любви?

Вот только...

Из-за того, что Чан Гэн с детства страдал от Кости Нечистоты, обратного пути для него не существовало. Похоже, вместо того чтобы умиротворить Чан Гэна, близость его проблему усугубило. Гу Юнь до сих пор сомневался, стоило ли ему переходить черту.

Ох, если бы он только мог подробно объяснить постороннему человеку эту сложную, опасную и печальную ситуацию.

— Когда мы вернем Цзяннань, я заберу его с собой, — спокойно пообещал Гу Юнь. — Плевать на чужие пересуды. Буду его защищать, пока жив.

Несмотря на то, что произнесено это было довольно небрежно, у Шэнь И перехватило дыхание и он закатил глаза. Гу Юнь взял ещё кусочек сушеной желтой рыбы, после чего разломил его и отдал половину своему другу:

— Перекуси по-быстрому и как доешь — проваливай. Ты разве не заметил, сколько у него дел сегодня было на Военном совете? Пора бы тебе научиться следить за обстановкой.

От ярости Шэнь И едва не задохнулся, подавившись рыбой, но лишь понизил голос и сердито произнес:

— Я приехал к тебе издалека, а ты при виде красавца сразу позабыл былую дружбу. И вправду говорят — друг познается в беде [2].

Гу Юнь промолчал.

В армии служили мужчины в полном расцвете сил. Кто-то окончил академию Ханьлинь и мог спокойно предстать перед Императором, а кто-то до армии читать не умел и занимался исключительно боевыми искусствами. Вкусы у всех тоже были разные. В армии грубые шутки и подколки были самым обычным делом. Часто с виду это были вполне приличные выражения, но стоило поменять пару иероглифов местами, как они звучали крайне пошло.

Гу Юнь не удержался от ответной шпильки:

— Как тебе не стыдно?

Поначалу Шэнь И опешил. Тщательно обдумав свои слова, он пришел к выводу, что Гу Юню и правда нечего сказать в свое оправдание, поэтому воскликнул:

— Да это ты совсем стыд потерял!

Чан Гэн как раз разговаривал с дядей Ваном, когда услышал их крики. Приглядевшись, он заметил, что орет генерал Шэнь, после чего попросил слугу:

— А у нас не осталось того чая из мушмуллы [3], что присылали из дворца? Не забудь чуть позже подать его генералу Шэню. А то боюсь, если он продолжит в том же духе, то скоро осипнет.

Гу Юнь со скрещенными ногами сидел в сторонке, поедая рыбу из промасленной бумаги и ждал, пока рассерженный на него Шэнь И успокоится.

— Слушай, Цзипин, я понимаю, что ты расстроен. Родители договорились о браке и надавали обещаний от твоего лица, но если тебе не нравится эта девушка, то какая разница, чья она дочь? У членов твоей семьи довольно запутанные отношения. Но разве может твоя родня указывать генералу Черного Железного Лагеря?

Шэнь И ненадолго задумался, потрясенный его словами, но вскоре помрачнел.

— Не то чтобы я их боюсь, просто...

Гу Юнь кивнул. Оба они родились в благородных семействах, так что прекрасно друг друга понимали — Шэнь И не обязательно было озвучивать свои мысли вслух.

— В детстве я слышал, как моя бабушка и тетка за глаза зовут отца бесполезным бездарем, не преуспевшим ни в боевых искусствах, ни в литературе. Они корили его за то, что он целыми днями просиживает штаны в приказе по астрономии и календарю [4], да шляется с монахами, — вздохнул Шэнь И. — В поколении моего отца родилось всего трое мужчин. У моего первого дяди с детства больные ноги, поэтому он не смог многого добиться. Мой отец склонен к праздному образу жизни. Долгие годы ответственность за нашу семью лежала на плечах моего третьего дяди. Когда мой дед узнал о том, что я бросил академию Ханлинь, чтобы вступить в институт Линшу, то старика едва припадок не хватил. Он хотел вышвырнуть меня из дома. Отец и дядя защищали меня до последнего, в результате чего дед обвинил их в том, что в них нет ни капли почтения к родителям. Дошло до того, что вспомнили про законы нашего рода. Когда дед взялся за плеть, дядя бросился меня защищать и принял удар на себя. Поскольку он был ужасно измотан и далеко не в лучшей форме, то всего одного удара плети хватило, чтобы беднягу вырвало кровью. С тех пор его и без этого неважное здоровье резко ухудшилось — дядя скончался, не дожив до своего тридцать пятого дня рождения. После этого я принял решение вместе с тобой пойти служить в армию.

Из-за чувства вины, из-за того, что мне не хотелось возвращаться домой и... Чтобы заработать себе репутацию и показать семье, что они были не правы.

Когда речь заходила о знатных семьях, посторонние люди могли лишь с завистью и восхищением смотреть на закатываемыми ими роскошные пиры или их шикарную одежду, но немногие знали, насколько беспомощными порой чувствовали себя эти люди.

— Порой мне кажется, что тогда я повел себя глупо, — признался Шэнь И. — Ужасно глупо. Несколько раз я рисковал жизнью, чтобы завоевать себе репутацию, но стоило вернуться домой и узнать, что там да как, оказалось, их отношение ко мне совершенно не изменилось. Тут или оборвать все семейные узы и навсегда покинуть отчий дом, или же я так и буду всю жизнь связан этими запутанными отношениями с родней... Вообще, мне просто поныть немного захотелось, ты не принимай близко к сердцу. Да забудь. По сравнению с твоей семьей, в моей все не так уж плохо.

Гу Юнь засмеялся и сказал:

— Да это всё пустая болтовня.

— Неужели? — посмеялся над своими бедами Шэнь И. — Ты уже видел донесение генерала Чжуна? Помимо состояния армии в своём докладе он подробно описывает, что беженцы в Цзянбэй терпят ужасное бедствие. Пока стоит лето, но что с ними станет осенью? Если им не удастся найти себе кров сейчас, то непонятно на что они будут жить и что есть завтра... С утра никто не знает, что будет вечером [5]. Это таким господам, как мы с тобой, что задарма проедают свой хлеб, можно целыми днями наблюдать за всем и болтать о пустяках.

Договорив, он тихонько вздохнул, и следом воцарилось молчание.

— Покажи мне завтра донесение генерала Чжуна, — вдруг попросил Гу Юнь. — Если выпадет подходящий момент, попробую представить его на аудиенции, а то достало слушать их разборки.

Шэнь И был ошарашен этим предложением. Аньдинхоу являлся голосом армии. На протяжении многих лет он предпочитал не лезть во внутренние дела и вдруг решил встать на сторону Военного совета... или Его Высочества Янь-вана?

В этот момент в комнату неожиданно зашел Чан Гэн и вмешался в их разговор:

— Ифу нет нужды приходить на аудиенцию. Это все мелкие неурядицы. Зачем тебе докладывать о них лично?

Еще издалека его завидев, Шэнь И оправил полы одежды и чинно уселся.

— Ваше Высочество в поте лица трудится на благо всех жителей страны. А мы в армии только и знаем, как транжирить деньги, ничего не зарабатывая. Тем не менее мы изо всех сил стараемся помочь, чем можем.

Чан Гэн засмеялся:

— Генерал Шэнь, да что вы такое говорите? Для того, чтобы мы могли спокойно вздохнуть и восстановить страну, нашим генералам пришлось пролить реки крови. Строительство новых предприятий вдоль Великого канала — довольно непростой вопрос. Если армия решит вмешаться, это может усугубить ситуацию. Я справлюсь с этой проблемой, можете не переживать. Беженцы будут устроены до наступления зимы.

Его Высочество Янь-ван больше не был тем невежественным ребенком из приграничного городка Яньхуэй. Когда страна находится на грани гибели, кто-то должен взять на себя груз ответственности и стать опорой государства. Несмотря на молодость принца, Военным советом он управлял крайне хладнокровно и с большим достоинством, что всем бросалось в глаза. А речи его, что в устах другого человека звучали бы пустой болтовней, казались вполне разумными.

До Шэнь И внезапно дошло, что с тех пор, как Янь-ван возглавил Военный совет, в чем бы не нуждалась армия — дополнительное финансирование или снабжение — они всегда это получали. Поставки оружия, техники и брони на фронт шли без перебоев. Императорский двор обычно с трудом находил и редко посылал припасы и оружие для армии. Поэтому не вернись маршал с генералом в столицу, им оставалось бы только недоумевать, с чего вдруг во время войны снабжение наладилось.

Шэнь И сложил руки на груди и отвесил благодарный поклон:

— От лица десятка тысяч солдат, воюющих на границах, я хотел бы выразить нашу признательность Вашему Высочеству.

Чан Гэн рассмеялся и ответил:

— Генерал Шэнь, не стоит благодарностей. К тому же, ифу уже от души меня отблагодарил, не правда ли?

Гу Юнь потерял дар речи.

Вот ведь мелкий паршивец!

Чан Гэн забрал у него из рук промасленный сверток с рыбой и нежно произнес:

— Съешь немного и хватит. Не перебивай аппетит. Скоро будем ужинать.

Закоренелый холостяк Шэнь И сидел теперь как на иголках. На этот раз Гу Юню не потребовалось его выгонять — Шэнь И самому страстно хотелось после еды как можно скорее отсюда убраться. Во время трапезы у него кусок не лез в горло.

Только вечером бедный генерал Шэнь, претерпевший невероятные физические и душевные страдания, наконец покинул поместье Аньдинхоу. Чан Гэн отобрал у Гу Юня чарку.

Гу Юнь беззаботно рассмеялся:

— Да она пустая. Не буду больше пить вина. Дай мне хоть запахом насладиться.

Чан Гэн бросил ему мешочек с успокоительными травами.

— Этот запах получше будет.

Гу Юнь беспомощно покачал головой. Обычно он не отказывал себе в удовольствии выпить еще вина, но, если он планировал изменить свои привычки, следовало подойти к этому ответственно. Гу Юнь давно ни капли алкоголя не брал в рот. С Шэнь И они выпили совсем немного — две или три чарки — только чуть-чуть пригубили и смочили горло. Прекрасно зная желание Чан Гэна все контролировать, Гу Юнь нарочно не стал опускать чарку.

Тот действительно окружил Гу Юня чрезмерной заботой — как будто это приносило мир на душе — и всегда улаживал его дела. При этом сам Чан Гэн никогда не обращался к другим за помощью.

Это была сущая мелочь. Гу Юнь рад был пойти у него на поводу.

Они помылись и вернулись в спальню, но этим всё и ограничилось. Гу Юнь пригладил простыни и попросил Чан Гэна:

— Подай мне серебряные иглы.

Накануне Чан Гэн испытал невероятное потрясение и великую скорбь, из-за чего едва не провалился в собственные галлюцинации. Когда спустя много лет его сокровенное желание сбылось, сердце переполнила радость, а голова шла кругом — от невероятного восторга до помешательства. Тогда Гу Юнь сдержался и ничего ему не сказал. Правда два дня спустя, когда Шэнь И вместе с остальными прибыл в столицу, послал за Чэнь Цинсюй.

Барышня Чэнь пришла его осмотреть, а затем поставила Янь-вану с периодически появляющимися двойными зрачками иглы, снова превратив того в ежа.

— Есть такая старая пословица — чрезмерная радость влечёт за собой печаль [6]. Нередко и совершенно здоровый человек может обезуметь от счастья. Его Высочеству лучше поберечь себя.

После чего она крайне неодобрительно посмотрела на Гу Юня — слово «животное» явно вертелось у нее на языке.

Барышня Чэнь запретила Гу Юню давать Чан Гэну алкоголь, острую пищу, спорить с ним, а также велела сдерживать страсти. Помимо этого она наказала Гу Юню каждую ночь перед сном ставить Чан Гэну иглы. Поскольку существовали на теле мужчины места, которые не подобает видеть девушке, барышня Чэнь попросила Гу Юня произвести процедуру за нее. Под её руководством он на протяжении нескольких дней осваивал технику иглоукалывания. Благодаря тому, что с самого детства маршал занимался изучением боевых искусств, то легко находил все акупунктурные точки.

Чан Гэн спокойно лежал в кровати на животе. Он распустил Гу Юню волосы, накрутил выбившуюся прядь на палец и безбоязненно доверил лекарю-недоучке свою спину.

Каким бы тяжелым и утомительным не выдался день, это приносило Чан Гэну невероятное умиротворение. Ему хотелось, чтобы это не заканчивалось никогда.

Примечания:

1. 死猪不怕开水烫 - sǐzhū bùpà kāishuǐ tàng

1) букв. мёртвая свинья ошпариться не боится, обр. все равно, быть безразличным к чему-либо; ср. снявши голову по волосам не плачут

2) обр. наглый, бесстыжий

2. В оригинале устоявшаяся фраза "друг познается в беде" - "日久见人心了". Далее по тексту говорится, что в армии грубые шутки и подколки были самым обычным делом. Часто с виду это были вполне с виду приличные выражения, но стоило поменять пару иероглифов местами, как они звучали крайне пошло. Если поменять местами первые два иероглифа в этой фразе, мы получим выражение "долго трахался", что очень возмутило маршала.

3. 枇杷膏 - pípagāo - лекарство для горла (экстракт из листьев субтропической мушмулы)

4. 钦天监 - qīntiānjiàn - приказ по астрономии и календаря эквивалентно современной обсерватории. Они занимаются созданием календаря и различными подсчетами.

5. Метафора, обычно о тяжелом положении в стране\мире\у беженцев.

6. 乐极生悲 - lè jí shēng bēi - чрезмерная радость влечёт за собой печаль.

Глава 83 - Контратака

Цзыси, прошу, не лишай меня того, что уже мне дал.

____

Поскольку Гу Юнь ничего не смыслил в иглоукалывании, то мог только в точности следовать указаниям барышни Чэнь. До него раньше доходили несколько преувеличенные слухи, что якобы одна неправильно поставленная игла может парализовать человека, поэтому он действовал крайне осторожно и взвешенно, вымеряя каждую мелочь — вплоть до глубины втыкания игл. С его плохим зрением это было нелегкой задачей.

Вздохнул с облегчением Гу Юнь лишь тогда, когда последняя игла встала на место. В процессе от волнения он вспотел и вытер руки лежавшим рядом поясом-полотенцем [1]. Когда он снова повернулся к своему пациенту, то заметил, что Чан Гэн наклонил голову на бок и, не моргая, его разглядывал. Двойные зрачки и алые проблески исчезли, взгляд его сделался спокойным и отстраненным. Слабый свет от паровой лампы отражался в глазах Чан Гэна, словно язычки пламени в масляном светильнике, зажженном перед статуей Будды.

— Куда ты смотришь? — спросил Гу Юнь.

Чан Гэн приподнял уголки губ в подобии улыбки: из-за того, что тело его было истыкано серебряными иглами, лицевые мышцы парализовало, и он не мог даже рассмеяться.

Гу Юнь невольно залюбовался плавными изгибами его красивой спины. Как бы не хотелось ему сейчас «отыграться», он не смел нарушить указания лекаря и распускать руки. Наконец он откашлялся и произнес:

— Все. Хватит уже улыбаться. Лучше ложись поскорее спать. Тебе завтра разве не надо рано вставать?

— Цзыси, — из-за того, что Чан Гэн не мог пошевелить лицевыми мускулами, говорил он исключительно тихим нежным шепотом, и от этого его слова звучали еще более капризно. — Ты меня поцелуешь?

Гу Юнь строго на него посмотрел:

— Ты, что, нарываешься? Похож на ежика, а все равно пытаешься меня соблазнить.

Чан Гэн успел прекрасно его изучить — одного обращения «ифу» было бы достаточно, чтобы тот сдался без боя. Каким бы бесстыдным не казался Гу Юнь, глубоко внутри он оставался человеком благородным и, пока в тело принца были воткнуты иглы, пальцем бы его не тронул. Поэтому с едва заметной улыбкой Чан Гэн уставился на Гу Юня. В глазах у него играли озорные искры.

Гу Юнь про себя подумал: «Свалился же ты на мою голову».

Впрочем, Гу Юнь не был не знавшим плотских желаний старым монахом. Плечи сидевшего перед ним прекрасного юноши были такие широкими, а талия — тонкой. Волосы черным атласом рассыпались по белым плечам. Разве можно остаться равнодушным? Гу Юню ничего не оставалось, кроме как выпрямиться и прикрыть глаза, чтобы немного отвлечься... Вскоре рядом раздался шорох. Открыв глаза, Гу Юнь увидел Чан Гэна, подобно трупу поднявшегося с кровати. Тот легонько поцеловал его, а затем мягко поймал его верхнюю губу своими, оттягивая и посасывая. Густые его ресницы едва заметно дрожали, что никак не вязалось с напряженным из-за игл выражением лица.

Больше всего Гу Юню хотелось оттолкнуть этого наглеца куда подальше, но тело его было утыкано иголками — непонятно за что ухватиться-то. В итоге он не успел ничего предпринять, потому что Чан Гэн повалил его на кровать.

Его полуобнаженный возлюбленный прижался к нему. У Гу Юня дернулся кадык. Ему казалось, что его непоколебимое терпение вот-вот станет стальным. Вне себя от гнева он шлепнул Его Высочество Янь-вана по заднице и заорал:

— Ты, что, сдурел?! Мы же не вытащили иглы!

Чан Гэн уткнулся подбородком в изгиб его шеи и пробормотал:

— Ничего страшного. Когда в тот день ты лежал в моих объятиях, мне все казалось, что это сон. Уже много лет не снилось ничего приятного. Если сон хорошо начинался, то вскоре оборачивался кошмаром. Я сам себя тогда перепугал и это спровоцировало ужасные видения.

Гу Юнь поднял взгляд к пологу над кроватью и спросил:

— Что ты обычно видишь в этих кошмарах?

Непонятно было, услышал ли его Чан Гэн или нет. Тот не спешил с ответом — только пристально глядел и периодически целовал его щеку.

Гу Юнь протянул руку, чтобы помешать ему.

— Не приставай. Ты только и можешь, что разжечь во мне огонь, а остальное — уже не твоя забота.

Чан Гэн вздохнул. Впервые в жизни ему захотелось нарушить строгий наказ лекаря. Не удержавшись, он понизил голос и произнес:

— Тебе к лицу парадные одежды.

Гу Юнь нашел на его теле место, куда не были воткнуты иглы, и осторожно обнял.

— Разве все, что я ни надену, мне не к лицу?

Его немного клонило в сон. Из-за того, что Чан Гэн маялся бессонницей, в комнате постоянно курились успокоительные травы. Непонятно, действовали ли они вообще на принца, зато Гу Юнь, как рыбка, случайно заплывшая в чужой пруд, засыпал все раньше и раньше.

После того покушения западных стран его старые раны напомнили о себе. Прошло целых полгода, и Гу Юню заметно полегчало, но он чувствовал, что здоровье его уже никогда не будет таким, как прежде. На поле боя Аньдинхоу был точно натянутая тетива. Но стоило ему вернуться во дворец, где не нужно спать с боевым топором под подушкой [2], и тетива эта ослабла. Все чаще на него накатывала непроходящая слабость. Они перекинулись всего парой слов, но глаза уже закрывались.

Чан Гэна всегда восхищало его бесстыдство, поэтому со смешком ответил:

— Вот бы ты наряжался лишь для меня — чтобы никто больше не видел тебя в парадных одеждах, броне или повседневном платье и не бросал жадные взгляды...

Не понять было, сказано в шутку или всерьез. Лежавший с закрытыми глазами Гу Юнь счел, что это были лишь нежные игривые слова, что приятно нашептывать в постели. Он недобро ухмыльнулся:

— Боюсь, что это невозможно. Но ты единственный можешь любоваться мною без одежды.

Взгляд Чан Гэна мгновенно изменился. Торчащие по всему телу серебряные иглы не помешали ему медленно поднять руки и начать беспорядочно гладить тело любимого, окончательно его разбудив.

Гу Юнь уклонился от поставленных им самим игл, после чего похлопал Чан Гэна по спине и сонно пробормотал:

— Не шали. Мало я в тебя иголок воткнул?

Снаружи кто-то тихонько постучал в окно.

Глаза у Гу Юня по-прежнему слипались.

— Хм? Я открою.

С этими словами он осторожно оттолкнул Чан Гэна в сторону и распахнул маленькое ажурное окно. Грязная деревянная птица влетела в комнату и упала прямо ему в ладонь. Выглядела это изделие довольно старым. Гу Юнь с его собачьим нюхом сразу учуял исходивший от нее сильный запах сандала.

Он вернулся в постель и передал птицу Чан Гэну.

— Письмо от плешивого осла Ляо Жаня? Куда это он, интересно, на этот раз сбежал?

После того, как Ли Фэн провел зачистку в храме Хуго, его настоятелем собирались назначить Ляо Жаня за успешное спасение правителя. Вот только Ляо Жань категорически отказался от этого поста, предпочтя бездельничать в храме, а вскоре отправился странствовать по свету как бродячий монах.

— Он помогает беженцам обустроиться в Цзянбэй. — Чан Гэн не очень ловко поднялся. — Иногда простой люд охотнее верит словам монаха, чем чиновников.

Чан Гэн вскрыл брюшко деревянной птицы, достал письмо и быстро проглядел его. Улыбка на его лице тут же угасла. Спустя некоторое время он тяжело вздохнул и отложил письмо в сторону.

Гу Юнь взял послание в руки и сам прочел, после чего спросил:

— Если в Цзянбэй эпидемия, то почему об этом ничего не слышно?

— Климат у них жаркий и влажный. Умерло много людей. Если вовремя не позаботиться о трупах, то неудивительно, что начнется эпидемия... В прошлом году Великий канал восстанавливали. Я поручил чиновникам устроить беженцев, а эти лживые ублюдки скрыли от меня правду, — прошептал Чан Гэн, сев в постели. Вид у него был до того изможденный и усталый, что казалось, душа его держится в бренном теле лишь при помощи нескольких серебряных иголок. Он посмотрел на угол кровати. Из-за длинной тени от лампы в изголовье кровати казалось, что лицо его еще сильнее осунулось. — Я надеялся на то, что принятых мер хватит хотя бы года на два, а потом я что-нибудь придумаю. Кто знал, что все так обернется...

Если бы система не прогнила до основания, то благородные местные чиновники не напоминали бы разбойников...

Гу Юнь заметил, что Янь-ван совсем не удивлен таким поворотом событий, поэтому спросил:

— Так ты обо всем этом знал?

Чан Гэн замер.

— Цзыси, помоги вытащить иглы. Мне полегчало.

Императорский двор продолжал свои распри несмотря на то, что жители страны были истощены войной, и многие погибли.

Гу Юнь аккуратно вытащил иглы, после чего достал тонкие одежды и накинул их на Чан Гэна. Затем он крепко обнял его за талию и сказал:

— Не думай сейчас об этом. Лучше хорошенько выспись. Поделись со мной своими проблемами. Тебе не обязательно нести это бремя в одиночку.

Чан Гэна взволновали его слова — он повернулся к Гу Юню и резко спросил:

— Неужели ты готов помочь мне с чем угодно?

Подумав, Гу Юнь дал ему следующий ответ:

— Кроме вещей незаконных и бесчестных. Если ты попросишь меня о звездах с небес, я не смогу подарить тебе луну. Но в любую непогоду я готов подставить к небу лестницу, чтобы помочь тебе их достать. Так пойдет?

Последнее предложение он сказал с веселым выражением лица, и оттого это походило на шутку, но на этот раз Чан Гэн не засмеялся. Может быть, после игл его занемевшее тело еще не расслабилось, а может, он уловил в словах Гу Юня скрытый подтекст.

Гу Юнь нежно поцеловал его в ухо.

— Иди сюда, ложись.

Вместо того, чтобы последовать его просьбе, Чан Гэн схватил Гу Юня за подбородок. Еще недавно принц был совершенно спокоен, словно море звездной пыли, но вдруг небесная синева пошла рябью, и от привычной мягкости не осталось и следа. Его щеки побледнели, а глаза — потемнели; на руках вздулись вены, пробуждая силу мифического древнего злого божества.

Когда Гу Юнь недовольно нахмурился, мертвая хватка Чан Гэна чуть ослабла. Долгое время юноша смотрел на него с непередаваемым выражением лица.

— Цзыси, прошу, не лишай меня того, что уже мне дал.

— Хорошо, — спокойно ответил ему Гу Юнь. — Все доходы от поместья теперь твои, но можешь хотя бы раз в месяц давать мне немного серебра на карманные расходы?

Выслушав его отговорку, Чан Гэн помрачнел, а Гу Юнь лишь рассмеялся, обнял его и повалил на кровать.

— Да не брошу я тебя, клянусь Небесам. Что ж ты такой недоверчивый? Лучше засыпай поскорее. Я вот ужасно устал.

Чан Гэн не хотел менять тему:

— А если я и правда...

— Я тебя не оставлю, даже если ты сойдешь с ума, — Гу Юнь удобно устроился на его согнутой руке, используя её вместо подушки. Пару раз он легонько шлепнул Чан Гэна, а затем закрыл глаза. — Если ты сбежишь и кого-нибудь покалечишь, то я переломаю тебе ноги и запру в поместье. Будешь круглые сутки сидеть под моим неусыпным надзором. Теперь доволен? Вот зачем ты среди ночи напрашиваешься на взбучку...

Хотя ему не сказали ни одного ласкового слова, дыхание Чан Гэна резко участилось, а глаза загорелись от голодного желания. И тут он наконец вспомнил наказ барышни Чэнь. Помня ее совет, он решил не провоцировать Кость Нечистоты, поэтому лишь одарил Гу Юня внимательным взглядом и покорно прилег рядом.

С закрытыми глазами Чан Гэн мысленно представлял описанную им сцену. Все его тело напряглось. В его фантазиях Гу Юнь действительно сломал ему ноги и запер в поместье — сойдет и маленькая темная комната, он бы ни слова против не сказал.

Страдая от бессонницы, Чан Гэн долго ворочался — пока наконец не протянул руку и не схватил Гу Юня за запястье.

— Говоришь, что если я сойду с ума, то ты запрешь меня в поместье. Так вот, если потом ты пожелаешь от меня избавиться, дай мне бутылочку "Хэдинхун" [3]. После того, как ты уедешь, я покончу с собой... Ай!

Гу Юнь замахнулся и шлепнул его по заднице. Вот только на этот раз бил он в полную силу, а не просто заигрывал. Тело Чан Гэна заныло от боли.

— Покончит он тут с собой. Заткнись, — резко осадил его Гу Юнь. — Если не собираешься спать, тогда выметайся.

Стоило маршалу вытащить иглы, как язык Янь-вана стал плести полную чушь. Понадобился шлепок, чтобы тот наконец заткнулся. Уже засыпая, Гу Юнь все равно за него тревожился. Он боялся, что Чан Гэн не шутил по поводу принятия яда и действительно готов сдержать слово и покончить с собой. Было непонятно — тяга к самоубийству у него в крови или его подтолкнула к этому Кость Нечистоты? Как бы Чан Гэн не пытался сдерживать свой нрав, Гу Юнь прекрасно знал, каким упрямым и резким принц может быть.

Сколько это ещё будет продолжаться?

Обычно Император устраивал утреннюю аудиенцию раз в десять дней. Поскольку в последнее время в стране накопилось множество нерешенных проблем, императорская аудиенция стала ежедневной обязанностью. Гражданские и военные чиновникам вставали в пятую ночную стражу [4] и трудились до полуночи. Членам Военного совета этим утром пришлось приехать во дворец на час раньше остальных.

Когда Гу Юня с утра разбудил Хо Дань, выяснилось, что Чан Гэн уже тихонько уехал, не потревожив его сон. Или принц крайне осторожно собирался, или маршал крепко дрых.

— Потуши, — попросил Гу Юнь, потирая виски, и указал пальцем на курильницу для благовоний. — Если я еще раз вдохну этот дым, боюсь, никогда уже не проснусь.

Повинуясь его приказу, Хо Дань потушил курильницу.

— Маршал, это довольно безобидные успокоительные травы. Обычно они никому не мешают. Почему же вас так сильно клонит от них в сон? Дело явно не в курильнице. Вы слишком сильно устаете. У вас явно недостаток ци и малокровие. Вы ведь еще так молоды. Не лучше ли поберечь себя?

— Тсс, — понизив голос, сказал Гу Юнь и подмигнул ему. — Попрошу барышню Чэнь выписать мне какое-нибудь лекарство. Ты главное не распускай сплетни о моем слабом здоровье. Понял?

Командир Хо всегда беспрекословно исполнял воинские приказы, поэтому тут же отозвался:

— Слушаюсь!

Тем временем, про себя он подумал: «Аньдинхоу запретил мне сплетничать, однако не запретил в принципе кому-то рассказывать. Надо тщательно все обдумать и изыскать способ, чтобы объективно и тайно обо всем этом доложить».

С самого начала императорской аудиенции там царила напряженная атмосфера. Как и следовало ожидать, знатные семьи объединились, чтобы представить Императору донесение министра Фана, которое благодаря Цзян Чуну Чан Гэн успел прочесть минувшей ночью. Люй Чан, шилан министра финансов, обрушился на министра труда с резкой критикой, утверждая, что тот выказал свои истинные намерения, когда собрался передать цзылюцзинь в руки тринадцати торговцев. Распаленные спорщики едва не разорвали друг друга на кусочки. Императору пришлось сердито на них прикрикнуть, чтобы они успокоились.

Стоявший в сторонке Фан Цинь с интересом наблюдал за недовольным выражением лица своего правителя. Чувствуя, что ударил по-больному, министр подмигнул членам своей партии.

Вскоре Ли Фэн перевел дыхание, потер виски и произнес:

— Если смотреть в долгосрочной перспективе, то частный оборот цзылюцзиня...

Не успел Император договорить, как неожиданно вперед вышел Цзян Чун и доложил:

— Ваше Величество, члены Военного совета собрались рано утром до начала аудиенции, чтобы обсудить тоже этот вопрос. Мы разделяем обеспокоенность шилана Люя. Нам кажется, что нельзя продавать цзылюцзинь частным образом гражданским лицам.

Его слова прозвучали как гром среди ясного неба. В растерянности Фан Цинь перевел взгляд на Янь-вана. Вдруг до него дошло, что он точно не знает, ни на чьей стороне их загадочный циньван, ни что тот замышляет.

Поскольку Ли Фэн сам повысил Цзян Чуна, то был о нем высокого мнения. Кроме того, этот прежде бедный чиновник только что поддержал его в вопросе оборота цзылюцзиня. Поэтому Император махнул рукой, разрешая ему продолжить свой доклад.

— Однако, с беженцами вскоре может случиться беда. Провинция Сычуань на центральной равнине кишит бандитами. Да, Аньдинхоу убил Холуна, но нет никаких гарантий, что на его место не придут Шуйлун [5] или Фэнлун [6]. Пока разбой выгоден, место главаря пустовать не будет. На данный момент беженцы вполне добропорядочные граждане Великой Лян. Но если им не на что станет жить, они примкнут к разбойникам. Сейчас на территории страны повсюду ведутся боевые действия. Если мы не разрешим внутренние конфликты, не говоря уже о том, чтобы дать армии передышку, не осмеют ли иностранцы при встрече наши беды? Более того, ваш покорный слуга слышал, что в Цзянбэй разразилась эпидемия. Если слухи окажутся правдивы, то дела наши плохи и...

Не успел он договорить, как двор буквально закипел от таких неожиданных вестей.

У Ли Фэна потемнело перед глазами:

— Эпидемия? Какая еще эпидемия?

Заскучавший было Фан Цинь был потрясен услышанным. Он неверяще уставился на шилана Люя, который еще недавно резко критиковал других. В прошлом году проведенные Янь-ваном проверки резко сократили число чиновников, работавших вдоль Великого канала. Все знатные семьи старались продвинуть своих людей на освободившиеся должности. Наместник Лянцзяна был зятем старшей сестры шилана Люя. Хотя нынешнее поколение этой семьи не добилось больших успехов, по сравнению с остальными придворными они имели одно значительное преимущество. Так как драгоценная супруга императора [7], госпожа Люй — родная мать старшего сына государя, ее родня обладала огромным влиянием... Но Фан Цинь никак не ожидал, что они настолько обнаглеют!

В отдаленных провинциях Великой Лян нередко преуменьшали или наоборот преувеличивали постигшее их бедствие. Первое делалось для того, чтобы сохранить репутацию и заслуги местных чиновников, а второе — чтобы обманом вытянуть из казны побольше средств на устранение проблемы. Сейчас, в период кризиса, когда страна была бедна и уязвима перед внешним врагом, никаких денег им не светило, и местные чиновники боялись, что эпидемия выставит их в дурном свете. Кроме того, члены семьи Люй полагали себя умнее прочих и боялись, что обеспокоенный судьбой простого народа государь пойдет на поводу у купцов. Поэтому они намеренно скрыли новости о разразившейся эпидемии.

Фан Цинь сразу все понял. Он крепко сжал зубы и одарил шилана, носившего фамилию Люй, недовольным взглядом. Ему хотелось покусать этого идиота. С чего это они решили, что тайное не станет явным? Разве не прошло всего несколько месяцев с тех пор, как Янь-ван проехался вдоль Великого канала с неожиданной проверкой? Отрубленная голова последнего продажного чиновника не успела сгнить!

По характеру Император Лунань был прилежен, бережлив и трудолюбив и больше всего на свете презирал взяточничество. А если говорить про Янь-вана, то он тоже явно был себе на уме — не примкнул ни к одной партии и не выказал ни разу эгоистичных намерений. Вот урод. Семья Люй сама копала себе могилу прямо перед носом принца и государя.

Если из-за них все труды министра Фана пойдут прахом, то виноваты будут эти идиоты, мнящие себя самыми умными!

— Дорогой сановник Цзян, говорите яснее! — сердито воскликнул Ли Фэн.

Чан Гэн неспешно вышел вперед и заговорил:

— Ваше Величество, брат императора в свободное время любит переписывать сутры и совершать поклонения Будде. У нас с монахом Ляо Жанем установились крайне теплые отношения. Мне известно, что, отказавшись от поста настоятеля храма Хуго, Ляо Жань отправился на юг в Цзянбэй, чтобы позаботиться о беженцах. Во время своего путешествия он жил жизнью простого человека, собирая подаяния и не смея беспокоить знать и провинциальных чиновников. Недавно ваш подданный получил от монаха письмо о том, что провинцию постигло серьезное бедствие, и умолял как можно скорее найти решение. Местные богачи пожертвовали немного денежных средств, дабы ликвидировать последствия. Впрочем, прежде ваш подданный ничего не слышал ни о какой эпидемии в Цзянбэй, упомянутой в письме. Известие пришло совсем недавно, и мне не удалось пока подтвердить или опровергнуть данную информацию. Прошу брата-императора простить господина Цзяна. Он переволновался и поспешил с докладом.

Пока Янь-ван говорил, его ясный возвышенный взгляд был направлен на шилана Люй, а потом — то ли нарочно, то ли нет, — он мельком посмотрел на побледневшего министра Фана.

Ли Фэн сделал глубокий вдох и грозным голосом отчитал их:

— В стране целых шесть министерств, девять высших придворных чинов [8], могущественный Военный совет и никто ничего не слышал... Новости о происшествии мы получили от бродячего монаха в холщовых одеждах [9], и если его слова — правдивы, то... — Император надолго замолчал. И наконец, сжав зубы, продолжил: — Тогда мы даже не знаем, кто тут у нас пытается рукой затмить небеса! [10]

Все присутствовавшие на аудиенции чиновники разом рухнули на колени.

Примечания:

1. 汗巾 - hànjīn - пояс-полотенце (служит и как пояс, и одновременно используется для утирания пота)

2. 枕戈待旦 - zhěngēdàidàn - класть оружие (боевой топор) под голову и ждать утра (обр. в знач.: быть в постоянной боевой готовности, быть настороже)

3. 鹤顶红 - hèdǐnghóng - Хэдинхун

Переводится как: красная макушка головы журавля. Смертельный яд. В древние времена его могли поместить в пилюлю, чтобы министр мог во время опасности покончить жизнь самоубийством. Согласно легендам, пилюлю могли спрятать в короне в волосах.

4. Пятая ночная стража (с 3 до 5 часов утра).

5. 水龙 - shuǐlóng - Шуйлун - Водяной дракон

6. 风龙 - fēng lóng- Фэнлун - Ветряной дракон

7. 贵妃 - guìfēi - вторая жена императора, драгоценная супруга, наложница второго ранга.

8. 9 высших придворных чинов (напр. при дин. Цин 3 наставника наследника и 6 начальников приказов)

9. 布衣 - bùyī - холщовая одежда (обр. в знач.: простой народ, простолюдин)

10. 一手遮天 - yīshǒu zhē tiān - одной рукой закрывать небо (обр. 1) пользоваться неограниченной властью, единолично распоряжаться 2) держать народ в неведении, скрывать правду)

Глава 84 - Подводные течения

А ведь если им удастся избавиться от Янь-вана, они одной стрелой уложат двух ястребов.

____

От страха шилан Люй оцепенел, а по спине побежал холодный пот.

В сердцах министр Фан Цинь подумал: «Да уж, зря его повысили», но все-таки сделал шаг вперед и вслух произнес совсем иные слова:

— Ваше Величество, прошу, не гневайтесь. Ваш подданный считает, что дела там не настолько плохи, как пишет мастер Ляо Жань. Климат в Цзянбэй жаркий и влажный. Не каждый хорошо переносит местное лето, беженцы же ослаблены и подвержены болезням. Вполне возможно никакая это не эпидемия, а всего навсего пара случаев сезонной лихорадки. Прошу Ваше Величество тщательно обдумать ситуацию. Если кто-то действительно рукой затмил небеса и пресек все слухи, то почему же он оказался не в силах остановить письмо мастера Ляо Жаня?

Все это время Чан Гэн внимательно слушал, не поднимая головы, но тут не удержался и с насмешкой ответил:

— Не может ли господин Фан пояснить, а то я немного не понял. Значит, мастер Ляо Жань не способен отличить единичные случаи сезонной лихорадки от полномасштабной эпидемии? Или этот монах осмелился плести интриги, желая опорочить влиятельного министра? Или Янь-ван специально преувеличивает, чтобы при помощи фальсифицированных доказательств избавиться от несогласных?

Фан Цинь пошел на попятную.

— Ваше Величество, клянусь, ваш подданный ничего такого не имел в виду!

Ли Фэн нахмурился. Заметив это, Чан Гэн сложил руки в поклоне и тут же извинился:

— Я молод и неопытен, что на уме, то и на языке. Прошу господина Фана не принимать это близко к сердцу. Каждый месяц пятнадцатого числа мастер Ляо Жань возжигает благовония и просит благословения неба. Он вручную рисует символы на защитных амулетах, запечатывает в парчовый мешочек и отправляет их с почтовым гонцом, молясь о процветании державы и крепком здоровье брата-императора. Как известно, после того как мешочек с защитным амулетом запечатан, его трудно открыть незаметно. Судя по тем защитным амулетам, что ваш подданый получал в последнее время, кто-то раньше вскрывал их и пытался это скрыть. Младший брат не знает, кого же заинтересовали предназначенные ему скромные пожелания...

Фан Цинь лишился дара речи.

Чан Гэн вытащил что-то из рукава — это было письмо, но не совсем то, что Гу Юнь видел накануне вечером. Оно состояло из нескольких пожелтевших листков. Кто знает, сколько они так пролежали. У них был широкий край — если расположить их в правильном порядке и склеить, можно было расшифровать письмо. Если смотреть на отдельные листы, то там были лишь беспорядочно разбросанные чернильные пятна и непонятные символы. Однако вместе они формировали законченный сложный узор и превращались в связный текст.

Целиком послание гласило: «В Цзянбэй чудовищная эпидемия. Повсюду трупы. Почтовая станция закрыта. Надеюсь, императорский двор быстро разберется».

Чан Гэн продолжил:

— Письмо разбили на четыре части и отправили в случайном порядке, зашифровав при помощи санскрита и специального узора.

Император Лунань узнал почерк Ляо Жаня.

Фан Цинь только собирался высказаться, но Чан Гэн не дал ему и слова вставить, резко перебив:

— Однако, как господин Фан уже сказал, донесение получено через неофициальные каналы, непонятно верить ему или нет. Поэтому младший брат и не доложил обо всем сразу, а собирался поднять эту тему чуть позже и попросить у брата-императора позволения отправиться в Цзянбэй и самому проверить, как живут беженцы, чтобы помочь им с обустройством и заодно узнать, беспочвенны ли слухи. Господина Цзяна сильно беспокоила судьба беженцев, вот он и поторопил немного события.

Цзян Чун быстро сориентировался и низко поклонился:

— Прошу прощения у Вашего Величества.

Когда все присутствующие поняли, на что намекает принц, то покрылись мурашками, у Фан Циня аж голова разболелась — Янь-ван собирается отправиться на юг!

Янь-ван не верил в принцип «всех не переловишь»... Еще живы были воспоминания о последних чистках, что он провел среди чиновников — от юга до севера страны. Похоже, Янь-ван не боялся, что скоро некому будет служить при дворе или что своими действиями он наживет немало врагов. Этот человек готов был безжалостно казнить неугодных, не принадлежал ни к одной фракции и ни перед кем не преклонял головы. Янь-ван приходился родным братом Императору и, пока не пытался поднять восстание, оставался неуязвим.

Именитое семейство Фан несколько раз пыталось сблизиться с Янь-ваном, но тот упорно не шел им навстречу, не говоря ни да, ни нет.

Если кто-то посылал Янь-вану подарок, на следующий день прямо к порогу дарителя доставляли несколько напечатанных институтом Линшу ассигнаций Фэнхо с высокой степенью защиты от подделки. Принц не был алчен или падок на женскую красоту. Некоторые действительно присылали к нему красивых женщин; вот только красавицы на следующий день ни с чем возвращались обратно. Если не удавалось отправить девушку домой, ей поручали мести двор в пустом особняке Янь-вана. За все время ее существования хозяин ни разу не ночевал в своей резиденции.

Руки старшей дочери семьи Фан добивались бесчисленные поклонники, но для Янь-вана она была недостаточно хороша. Поначалу многие девушки мечтали выйти замуж за принца и через этот брак любой ценой попасть во Внутренний дворец [1]. Никто не ожидал, что Император встанет не с той ноги и отчитает саму Императрицу за желание устроить судьбу брата. Говорят, сказал он ей примерно следующее: «Глупая женщина, не суй свой нос в государственные дела». Похоже, Император действительно решил обречь младшего брата на вечное одиночество — зато больше никто не решался поднимать тему женитьбы Янь-вана.

Впрочем, Фан Цинь довольно быстро смекнул, что к чему, и попробовал зайти с другой стороны:

— Ваше Величество, до вашего подданного дошли слухи, что разбойники в Цзянбэй часто притворяются беженцами, чтобы чинить беспорядки. Кроме того, эта провинция расположена совсем неподалеку от линии фронта, где подобно голодным тиграм рыскают иностранцы. Его Высочество — драгоценный член императорской семьи. Без его руководства Военный совет и дня не проживет. Боюсь, что это чересчур большой риск — в столь опасном месте Его Высочество будет как белый дракон в обличье рыбы [2].

Ли Фэн поморщился и обратился к Чан Гэну:

— Ты можешь просто послать туда своих людей и всё. С чего ты вообще хочешь все делать сам?

С одной стороны, непоколебимость Чан Гэна восхищала — стоило тому поставить себе цель, он цеплялся за любую возможность, и сам Владыка Небес был ему не указ. Визит принца успокоит жителей Цзянбэй и явно принесет пользу. В то же время Чан Гэн оставался единственным братом Императора. Пусть они росли порознь и не испытывали особых родственных чувств, в тот день, когда они едва не потеряли свою страну, Ли Фэну ничего не оставалось кроме как довериться Чан Гэну.

В воспоминаниях Императора Лунаня об этих событиях облегчение мешалось с головной болью. Обычно Янь-ван вел себя с ним сдержанно, почтительно и уважительно. Вот только в трудные времена характер Янь-вана резко менялся. Когда вражеские солдаты окружили столицу, принц посмел вернуть императорский меч обратно государю. Теперь же, встав во главе Военного совета, Янь-ван ни с кем не считался и стал совсем бесчувственным.

— Это не обсуждается, — отрезал Ли Фэн.

— Брат-император, Цзянбэй — большой густонаселенный город, — сказал Чан Гэн. — Мы не знаем, что сейчас там творится. При дворе все обсуждают, как лучше устроить беженцев, но на самом деле мы в глаза их не видели. Разве можно строить планы, основываясь лишь на книгах? У каждого из нас есть свое мнение и нам никак не удается найти решение. Лучше ваш брат съездит туда и доложит обо всем Вашему Величеству.

У Ли Фэна задергался глаз. И тут Гу Юнь, все это время молча подпиравший собой стену [3], резко вышел вперед и лениво бросил:

— Янь-ван дело говорит. Вашему Величеству стоит прислушаться к его предложению. Если в Цзянбэй бесчинствуют алчные чиновники, то местные жители могут бояться пойти против них. Если Ваше Величество переживает за безопасность принца, ваш подданный сопроводит его в пути. Разве проблема не в жалкой кучке бродяг и разбойников? Вряд ли они представляют серьезную угрозу.

Чан Гэн этого заранее не планировал, поэтому был поражен его внезапным вмешательством.

Шэнь И украдкой взглянул на Гу Юня: тот, пользуясь низко опущенной в поклоне головой, ему подмигнул. Как ни крути, выглядело это все совершенно неподобающе. Шэнь И отвернулся и скривился, как от приступа зубной боли — у прелюбодеев из народных баек явно были похожие физиономии.

Если бы кто-то другой предложил обеспечить безопасность принца, то это могло прозвучать самонадеянным бахвальством, но в устах Аньдинхоу подобные слова имели большой вес.

Немного подумав, Гу Юнь решил добавить еще один наспех сочиненный довод в пользу поездки:

— Пора нам вернуть Цзяннань. Ваш подданный как раз хотел отправиться на передовую. Буквально накануне ваш верный слуга собирался просить издать императорский указ, чтобы поскорее выступить. Заодно я могу подбросить Янь-вана и клянусь вернуть его во дворец в целостности и сохранности.

После того, как за безопасность принца поручился сам Аньдинхоу, споры сразу стихли.

Через день Ли Фэн издал указ о назначении Янь-вана императорским ревизором. Во время тщательного расследования сокрытой от властей эпидемии в Цзянбэй помочь принцу должен был Сюй Лин, уполномоченный помощник ревизора из управления императорского контроля и надзора, а сопроводить их в путешествии — Аньдинхоу. Кроме того, член института Линшу, Гэ Чэнь, поехал с ними, чтобы изучить вооружение западной армии в Цзяннани.

После аудиенции у Императора Фан Цинь задыхался от злости, но на людях не мог выказать свое недовольство и теперь с мрачным выражением лица ехал в экипаже. Покойный государь высоко ценил его за литературный талант и хорошо к нему относился. Хотя Фан Цинь не был старшим сыном, но, благодаря приложенным им усилиям, род его прославился по всей Великой Лян. Он занимал официальный пост при дворе, и дела у него шли совершенно прекрасно: устроившись в министерство финансов, он сделал выдающуюся политическую карьеру. Даже строгий Янь-ван относился к нему благожелательно. Люди всегда восхищались Фан Цинем, вот только... сталкиваться каждый день и работать ему приходилось с подлыми и малодушными людьми вроде Люй Чана.

Говорят, благородный господин не имеет ни привязанностей, ни пристрастий, но для многих «власть» и «влияние» неотделимы друг от друга. Без власти не приобрести влияния. А если у тебя нет влияния, то откуда взяться власти?

В самом начале, когда этого мудрого чиновника только представили ко двору, он выгодно отличался от своих никчемных и праздных коллег, купивших должности. Разве не хотелось ему совершать благие дела, прикоснуться к чему-то великому и оставить след в истории? Не будь его родовое имя Фан, он, несомненно, примкнул бы к партии Янь-вана, чтобы реформировать прогнивший и разобщенный императорский двор.

К несчастью, родителей не выбирают. Первые тридцать лет семья оберегает ребенка и дает ему богатые одежды и изысканные кушанья [4], а последующие тридцать уже человек не щадит себя ради родных, будучи обязанным им до гробовой доски...

Вдруг экипаж резко замер, ехавший снаружи слуга прошептал:

— Господин, Люй Чан остановил экипаж и желает переговорить с вами.

Фан Цинь помрачнел, жалея, что этого господина Люя еще земля носит. Министр ничего не предпринимал, пока наконец на лице его не появилась знакомая спокойная и вежливая улыбка. Тогда он приподнял шторку и полушутливо побранил слугу:

— Жалкий сукин сын, чего встал? Поскорее пригласи его ко мне!

Его слуги привыкли к тому, что их бранят почем зря, поэтому научились талантливо изображать, что страшно боятся гнева своего господина. Они пригласили раздраженного Люй Чана в экипаж и поехали в сторону дома шилана Люя.

Люй Чана прошиб холодный пот. Когда он поднялся в экипаж, то упал на колени и взмолился:

— Прошу министра Фана спасти мою жизнь!

Хоть это его и позабавило, Фан Цинь холодно усмехнулся и помог шилану подняться, притворившись, что шокирован и совершенно не в курсе, что произошло.

— Брат Яньнянь, что стряслось?

Разумеется, Люй Чан прекрасно понимал, что Фан Цинь притворяется, но в его положении было не до правил приличия — главное, крепко держаться за своего спасителя. Он во всех подробностях поведал ему о своей беде. Выяснилось, что зять его старшей сестры, текущий наместник Лянцзяна [5], Ян Жунгуй до того заврался, что решил скрыть разразившуюся в провинции эпидемию. Более того он провел в городе чистки, посадил всех своих политических соперников и врагов в тюрьму, закрыл почтовую станцию и тайком отправил подручных уничтожить отряд из восемнадцати младших чиновников [6], которые отправились в столицу, чтобы доложить об его злодеяниях Императору. После чего Ян Жунгуй подстроил все так, будто они пали жертвами алчных разбойников. Чем дольше Фан Цинь его слушал, тем тревожней ему становилось. Пожалуй, теперь он знал слишком много.

Люй Чан воскликнул:

— Министр Фан, этот чиновник решил скрыть эпидемию не из-за того, что он мой родственник, а ради исполнения нашего великого плана! Ведь Император до того отчаялся, что, наплевав на память своих предков, согласился выпустить эти проклятые ассигнации Фэнхо. Военный совет вечно подливает масла в огонь, узнай Император что творится в Цзянбэй, то под их влиянием точно пошел бы на сделку с этими ничтожными купцами, разрешив им построить свои предприятия!

Люй Чан горько рыдал и, глядя на него, Фан Цинь предположил, что тот и правда в отчаянном положении, но про себя подумал: «Что за чушь?!»

Вслух же он с беспокойством в голосе спросил:

— Ох, глупый Яньнянь, неужели ты позабыл о том, как Чжан Фэнхань из института Линшу совсем обезумел и попросил Императора снять запрет на частную продажу цзылюцзиня? Ведь Янь-ван тогда вернул его прошение. Пусть Его Высочество и окружил себя никчёмными учеными, разве ты забыл об его происхождении? Его фамилия Ли. Разве может человек из императорской семьи позволить купцам свободно торговать цзылюцзинем? Янь-ван и не собирался использовать тех купцов в своих планах. Ему явно доложили о злодеяниях зятя твоей старшей сестры. Вот он и решил поднять шум на востоке, чтобы напасть на западе [7] и от нас избавиться.

Шилан Люй потерял дар речи — тут только горько рыдать и оставалось. Он никогда не отличался красотой, но сейчас вызывал особое омерзение. Несмотря на то, что Фан Цинь преграждал ему путь, Люй Чан рухнул на колени и начал чуть ли не лбом биться о пол, так быстро, как кухарка режет чеснок. Он взмолился:

— Господин, прошу, спасите меня!

Фан Цинь вовсе не собирался ему помогать, а наоборот, с нетерпением ждал его кончины.

— За спиной Янь-вана стоит Аньдинхоу. Одного слова маршала достаточно, чтобы перебросить сразу весь гарнизон генерала Чжуна. Думаешь, он не справится с какими-то чиновниками? Не пойми меня неправильно, Яньнянь, я всегда готов выручить человека, попавшего в беду, но тут ничего не поделать! — После чего он закрыл лицо рукавом, словно пытаясь скрыть свои страдания, и всхлипнул: — Помню, как мы с господином Яном ходили в одну школу и вместе резвились на озере. Когда мы выросли и стали чиновниками в разных министерствах, мой старый друг попал в беду... Разве не желаю я всем сердцем помочь ему?

Люй Чан растерялся.

Вот актер-то! Он пришел сюда, чтобы молить о помощи и, получается, довел своего защитника до слез. Фан Цинь и правда был умелым манипулятором с черной душой.

Люй Чан сжал зубы, но с удрученным видом все равно обратился к нему:

— Господин Фан, наказание за это преступление — казнь девять поколений рода преступника. Мы тесно связаны семейными узами. Вам никак не удастся избежать неприятностей.

Слова Люй Чана ударили по-больному — лицо Фан Циня исказилось от ярости.

У Фан Циня имелась сводная младшая сестра по отцу, поскольку ее матерью была не законная жена, а служанка, в семье ее недолюбливали [8]. Даже в детстве девочка почти не общалась со старшими братьями. Однажды по глупости девушка совершила тяжкий грех — попыталась сбежать из дому со своим возлюбленным, но их побег провалился.

Стоило добавить, что с открытием морских путей эпоха церемоний и музыки [9] давно закончилась. Случись эта история на восточном побережье, где люди придерживались более свободных взглядов, то никто бы не обратил на скандал внимания, разве что сплетники почесали бы языками. А может, кто-то восхитился бы отвагой юной девушки — многие иностранки вон не стесняются носить платья с открытой спиной на улице и никто им дурного слова не скажет.

Вот только родом эта девушка была из семейства Фан.

Со времен правления Императора Юань Хэ при дворе существовал один обычай: чем более открытыми становились обычные люди, тем строже знатные семьи блюли традиции. Словно это был единственный способ подчеркнуть их благородное знатное происхождение. После этой крайне унизительной истории девушку собирались запереть дома, а то и вовсе на несколько лет отправить в монастырь. И тут вмешалось семейство Люй: при помощи удачного брака они мечтали возвыситься при дворе. Обрадованные выпавшей возможностью, они слетелись как мухи на говно. В итоге младший двоюродный брат Люй Чана купил себе должность и женился на барышне Фан.

Число влиятельных семейств в столице было невелико. Они часто заключали между собой браки, в той или иной мере все были связаны родственными узами. Поэтому вне зависимости от того горе или радость постигли какую-то знатную семью, последствия чувствовали все без исключения.

Люй Чан напомнил ему об этом, пусть и в угрожающей манере.

Фан Цинь утер слезы и медленно выпрямился. Глядя на Люй Чана, про себя он подумал: «Этот мелкий шилан посмел мне угрожать. Надо от него избавиться».

— Господин Люй, прошу, поднимайтесь, — попросил Фан Цинь и затем добавил: — Боюсь, мнение мое не изменилось. К кому бы ты не обратился, никто тут не поможет. Если ты хочешь исправить ситуацию, то начать стоит с Его Высочества Янь-вана.

Люй Чан заметил, что в итоге они вернулись к тому, с чего начали. Лицо его теперь напоминало горькую тыкву.

— Но ведь...

Фан Цинь сделал жест рукой, прося его замолчать, налил немного кипятка из чайника на маленьком столике и понизил голос:

— Подумай, что за человек этот Янь-ван? В его руках вся государственная казна, что ему твои ничтожные подарки? Кроме того, порядочные люди не любят пачкать руки и предпочитают держаться подальше от разного сброда. Не все охочи и до прекрасного пола. Хотя посланные тобой простолюдинки не отличались особой красотой. Если даже я счел их уродинами, что уж говорить об Янь-ване?

— Тогда...

Фан Цинь окунул пальцы в чашку с чаем и вывел на столе фразу «облачить в золотые одежды» [10], после чего одарил озадаченного Люй Чана многозначительным взглядом и рукой стер свои слова.

Люй Чан вытаращил от удивления глаза. Когда к нему вернулся дар речи и он присел рядом, голос его дрожал.

— Господин Фан, это ведь, ну...

С холодной усмешкой Фан Цинь спросил:

— А что еще остается делать? Думал Янь-вана так же легко убить, как тех слабаков? Неужели ты решил, что Аньдинхоу, вечно подпирающий стену во время аудиенции Императора — это красивая цветочная ваза? Или думаешь, что зять твоей старшей сестры способен рукой затмить небеса и устроить все так, чтобы чиновники, которых направили высочайшим указом для проверки, вернулись с пустыми руками? Как тогда письмо коварного монаха дошло до Военного совета? Наш Император не позволит пускать себе пыль в глаза. Вспомни, когда государь поссорился с Аньдинхоу, то бросил его в тюрьму. Думаешь, он будет церемониться с твоей семьей... учитывая, что вы натворили?

Спустя один период горения курительной палочки совершенно потерянный Люй Чан вышел из экипажа Фан Циня и словно призрак побрел к своему родовому поместью.

Фан Цинь приказал извозчику:

— Езжай домой.

С равнодушным видом он зажег в экипаже благовония, как будто желая поскорее вытравить запах Люй Чана. Некоторым людям не помешало бы усвоить важный урок — даже если вас связывают общие интересы, не следует пытаться грубо манипулировать другими людьми.

Все внутри утонуло в дыме курильницы. Фан Цинь закрыл глаза и подумал: "А ведь если им удастся избавиться от Янь-вана, они одной стрелой уложат двух ястребов".

Если представить, что Янь-ван действительно беззаветно предан родине и действует без злого умысла, не желая занять трон, то хотя его трудно предать опале, всегда остается еще один способ.

Принц безжалостно, упрямо и расчетливо шел к цели, стараясь не афишировать свои таланты и представать в глазах других людей верным слугой трона. Но если хорошенько подумать, становилось очевидно, что именно Янь-ван стоял за каждым важным изменением, произошедшим в последнее время в Великой Лян.

Если этот человек не примкнет к ним сейчас, то может стать смертельным врагом. Будь он хоть циньваном, неизбежно придётся...

Примечания:

1. Внутренний дворец - дворец императрицы.

2. 白龙鱼服 - bólóngyúfú - белый дракон в обличье рыбы (обр. в знач.: а) назвавшись груздем,полезай в кузов; по притче о белом драконе, принявшем обличье рыбы; рыбак стрелял в него, на что дракон пожаловался верховному владыке; последний оправдал рыбака; б) инкогнито, о большом человеке

3. В китайском буквально говорится о том, что Гу Юнь был "настенным цветком". Эта метафора используется в отношении скучающей, одинокой девушки, которую не приглашают на танец. А наш маршал Гу просто тихоня, подпирающий собой стену.

4. 锦衣玉食 - jǐnyī yùshí - богатая одежда и изысканная пища (обр. о роскошной жизни)

5. 两江 - liǎngjiāng - оба Поречья (низовье Янцзы, пров.: Цзянсу, Аньхой и Цзянси). Обратите внимание на названия, дальше они будут встречаться чаще. Чтобы не запутаться. Цзянбэй - это северный берег Янцзы. Эпидемия в данный момент в Цзянбэе.

6. Ранг чиновников - 秀才 - xiùcái - шэнъюань, сюцай (первая, низшая из трёх учёных степеней в системе государственных экзаменов кэцзюй).

7. 声东击西 - shēngdōngjīxī - поднимать шум на востоке, а удар наносить на западе (обр. в знач.: производить ложный манёвр, вводить в заблуждение, делать обманный ход). Это шестая стратегема из известных тридцати шести стратегем.

8. 通房 - tōngfáng - речь идет о "второстепенной жене", которая жила в комнате, которая легко сообщалась с комнатой отца. В Древнем Китае такая "жена" имела статус неофициальной наложницы, но в доме она выполняла работу служанки. У такой наложницы статус был ниже, чем у официальной наложницы. Горничная по имени, наложница на самом деле. Личная служанка, которую хозяин принял в наложницы.

9. Церемонии (этикет) и музыка (как признаки цивилизованного государства).

10. 黄袍加身 - huáng páo jiā shēn - надели на него жёлтый халат (обр. в знач.: провозгласили императором). Всем известно, что в Древнем Китае в золотые одежды был облачен только император.

Глава 85 - Большой орел

Можно найти утешение в чужой безжалостности, а вот искренняя любовь окажется в итоге досадной помехой.

____

Оставив распоряжения для Цзян Чуна и других подчиненных на время своего отъезда на юг, Чан Гэн наконец смог вернуться в поместье до наступления темноты. Пока слуги паковали вещи в дорогу, Гу Юнь вальяжно устроился на перилах с белой флейтой в руках. Периодически он подносил инструмент к губам, чтобы извлечь жуткие звуки.

... Если о каком поступке Чан Гэн и сожалел, то точно о том, что вырезал в своем подарке дырки. Знай он заранее, какие чудовищные мелодии будут появляться из этой флейты, ни за что не стал бы этого делать.

Гу Юнь заметил его и помахал, подзывая к себе:

— Чан Гэн, подойди, хочу сыграть для тебя.

Опасаясь, что тот выполнит угрозу, Чан Гэн подошел поближе, стащил Гу Юня с перил и прошептал ему на ухо:

— Твоему рту лучше найти другое применение.

Гу Юнь осекся. Как говорится, с волками жить — по-волчьи выть. С каждым днем Чан Гэн все больше у него перенимал.

Когда они вместе вошли во внутренний дворик, Чан Гэн спросил:

— С чего вдруг тебе сегодня в голову взбрело поехать на передовую в Цзянбэй? Ты напугал меня.

Гу Юнь заложил руки за спину, поглаживая белую нефритовую флейту кончиками пальцев. С едва заметной улыбкой он ответил:

— Не хочу больше задерживаться в столице. На фронте повеселее, а тут атмосфера какая-то нездоровая.

Чан Гэн рассмеялся и спросил:

— А, так тебе поразвлечься захотелось?

— Ну да, поразвлечься, но я и за тебя беспокоился.

Эти слова до того поразили Чан Гэна, что его улыбка поблекла. Разумеется, он понимал, что Гу Юнь сказал «и за тебя беспокоился» бездумно. В первую очередь маршал переживал за отряд ученых и чиновников, вынужденных в одиночку отправиться в наводненную беженцами провинцию, которая граничила с зоной боевых действий, но в сердце Чан Гэна все равно зародились мрачные подозрения.

«А о чем тут переживать? Неужели он боится, что я совершу нечто ужасное? Например, приберу к рукам гарнизон старины Чжуна, расквартированный в Цзянбэй, чтобы с личной армией пойти на дворец?»

Заметив, что шаги позади затихли, Гу Юнь обернулся и растерянно спросил:

— Что такое?

Взгляд у него оставался безмятежен и, заметив это, Чан Гэн сделал глубокий вдох, протянул руку, потер переносицу и мысленно укорил себя: «Да что на тебя нашло? Совсем спятил?»

Ведь раньше мысли о Гу Юне всегда приносили ему успокоение... Правда сейчас Чан Гэна переполняли чувства, так что в этих мыслях больше нельзя было найти утешение. Стоило Гу Юню обернуться и посмотреть на него, как всё резко изменилось.

Можно найти утешение в чужой безжалостности, а вот искренняя любовь окажется в итоге досадной помехой.

Раз испытавший страсть и любовь человек со временем начинает все более алчно их жаждать. Эти чувства омрачаются ревностью, сожалениями и страхом лишиться любимого человека...

Все семь чувств и душа Чан Гэна пребывали в смятении, а его шесть идрий покрылись багровой пылью суетного мира [1].

В панике Чан Гэн нагнал Гу Юня и схватил его за руку — в надежде, что это поможет успокоиться сердцу, бешено стучавшему в груди. Гу Юнь приподнял бровь, но ничего не сказал и лишь развернул ладонь так, чтобы Чан Гэн мог вложить свою руку в его.

Знойным летом руки маршала оставались холодными, и все свое тепло он щедро отдавал Чан Гэну.

И тут появился дядя Ван. Его взору предстали двое мужчин, бесцельно слонявшихся по двору. Слуга тут же отвесил им поклон и, сделав вид что то, чем они тут занимаются — совершенно не его дело, доложил:

— Аньдинхоу, прибыл Его Высочество наследный принц.

— А? — Гу Юнь не ждал гостей. — Скорее пригласи его сюда.

Чан Гэн отпустил ладонь Гу Юня и чуть нахмурился.

Вскоре восьмилетний наследный принц на своих коротеньких ножках побежал на встречу Гу Юню. Поместье было огромным, но, чтобы сохранить достоинство, юный принц отказался от того, чтобы его несли на руках. Поэтому к тому времени, как мальчик добрался до цели, у него вспотел кончик носа. Когда маленький принц очутился во внутреннем дворике, то краем глаза заметил Чан Гэна и тут же перешел на степенный величественный шаг. Он собирался окликнуть своего «великого дядю», но вспомнил, что Гу Юню, кажется, не пришлось по душе это обращение. В итоге мальчик сложил руки в поклоне и поприветствовал хозяев уже как подобает взрослому:

— Маршал Гу. Четвертый дядя.

Гу Юнь присел на корточки и обратился к нему:

— Зачем же Ваше Высочество в столь поздний час покинули дворец?

— Я слышал, как отец рассказал, что вместе с четвертым дядей маршал Гу отправится на юг, поэтому пришел увидеться с ним и маршалом Гу, — маленький наследный принц говорил с достоинством, но от волнения немного сбивался. Взгляд его был крайне внимательным, лицо сохраняло безмятежное и уверенное выражение, а вот уши покраснели. Наконец, чуть погодя, он продолжил: — Желаю вам счастливого пути и поскорее возвращайтесь в столицу!

Гу Юнь рассмеялся. Наследный принц украдкой на него посмотрел. Несмотря на то, что мальчика подняли на смех, он ни капли не рассердился, а лишь неуклюже достал два защитных амулета и вручил их Гу Юню и Чан Гэну.

— У Вашего Высочества есть еще какие-нибудь приказы для вашего подданного? — поддел его Гу Юнь.

Поначалу маленький принц не знал куда деваться от смущения, поэтому не стал поднимать эту тему, но в итоге не удержался и, потянув Гу Юня за одежду, попросил:

— Я хотел попросить маршала Гу оставить мне несколько образцов своей каллиграфии. Отец-император поделился, что когда-то тоже учился писать иероглифы, подражая почерку великого... маршала Гу.

Эта просьба показалась Гу Юню невероятно милой. Не сказав и двух слов, он наклонился, чтобы взять на руки маленького наследного принца, и отправился вместе с ним в свой кабинет. Там Гу Юнь написал каллиграфию, после чего слуги аккуратно завернули ее в парчу, и обрадованный наследник вернулся во дворец.

После того, как они с почтением попрощались с гостем, Чан Гэн спросил:

— Когда-то прошлый Император использовал меня, как шахматную фигуру, чтобы манипулировать тобой. Теперь Ли Фэн точно так же послал своего сына, чтобы восстановить ваши отношения?

Гу Юня рассмешило его предположение.

— Что ты несешь? Неужели и к детям меня ревнуешь?

Чан Гэн с натянутой улыбкой ответил ему:

— Мой ифу несправедлив ко мне. Когда я учился писать, никто не держал мою руку, пока я водил кистью.

Гу Юнь промолчал.

Да разве не ты настолько искусно подделывал мой почерк, что сам Хэ Жунхуэй из Черного Железного Лагеря ничего не заподозрил?

— Тебе, что, восемь лет?

Равнодушный ответ Чан Гэна поразил его в самое сердце:

— Когда мне было восемь, некому было научить меня писать. Ху Гээр не знала другой науки, кроме как хлестать меня горящей хворостиной...

— Ладно-ладно, — поспешно ответил Гу Юнь. — Давай наверстаем?

Гу Юнь передал Чан Гэну кисть для письма, положил свою руку поверх его, другой оперся на стол и чуть опустил взгляд. Тщательно подумав над тем, что же написать, он направил руку Чан Гэна и в стиле кайшу [2] вывел иероглиф «минь» [3].

В нос Чан Гэну ударил исходивший от Гу Юня слабый запах лекарств. Он сделал глубокий вдох и добавил:

— Одного иероглифа недостаточно. В храме Хуго мне доводилось от руки переписывать целые сутры.

— ... — Гу Юнь убрал руку. — Иди ты! Хочешь, чтобы я тут замертво свалился от усталости?

Чан Гэн молча буравил его внимательным взглядом.

В итоге Гу Юнь примирился со своей судьбой. Подбородок он положил Чан Гэну на плечо, левой рукой — обнял за талию, прижимаясь еще ближе, и от и до переписал проклятую длиннющую сутру о колеснице [4]. С каждым днем Чан Гэн становился все избалованнее и, казалось, совершенно отбился от рук.

Спустя три дня в сопровождении двадцати солдат из дворцовой стражи и Гу Юня, Янь-ван, императорский ревизор, и Сюй Лин, его помощник, вместе с Гэ Чэнем из института Линшу покинули столицу.

Сам Император Ли Фэн назначил Сюй Лина "искателем цветов" [5] в первый год правления Лунаня. Обладая прекрасной репутацией, этот мужчина был неописуемо хорош собой — имел правильные черты лица и белое, словно напудренное лицо [6]. Не сопровождай их свирепые воины, Аньдинхоу с Янь-ваном легко было принять за путешествующих вместе молодых братьев из знатной семьи.

Когда они оказались за пределами девяти ворот городской стены, Гу Юнь направил отряд в сторону северного гарнизона. Являясь всего лишь скромным ученым, Сюй Лин не робел перед легендарным командующим Черного Железного Лагеря и задал ему вопрос:

— Аньдинхоу, а зачем нам заходить в северный гарнизон?

Гу Юнь рассмеялся.

— Хочу переменить лошадей [7].

Впереди их ждало полное опасностей путешествие. Помощнику ревизора Сюю предстояло ехать по разоренным землям и противостоять продажным чиновникам. Присутствие в отряде самого Аньдинхоу нисколько не умаляло его тревог. Особенно, когда выяснилось, Аньдинхоу беззаботен и весел, словно направился не в пучину дракона и логово тигра [8], а на прогулку.

Пока Сюй Лин терялся в догадках, Гэ Чэнь уверенно въехал в северный гарнизон. Став учеником господина Фэнханя, он занялся подготовкой вооружения и снабжения для армии, поэтому часто бывал в северном гарнизоне, и тут все знали его в лицо.

Гэ Чэнь безошибочно провел отряд прямо на оружейный склад.

— Ваше Высочество, господин Сюй, сюда, пожалуйста.

Сюй Лина шокировало увиденное.

На земле лежало разобранное судно размером с красноглавого змея, только менее изысканное — никаких резных перил или разноцветных колонн. Корпус корабля был обшит черными железными пластинами.

Сейчас змей мирно дремал. У этой модификации не было привычных пылающих плавников, зато по периметру судна вдоль вентиляционных отверстий в несколько рядов установили толстые железные пушки. Плавные изгибы гладкого корпуса напоминали многократно увеличенную броню Черного Орла.

Сюй Лин не знал, что сказать при виде подобного совершенства, и лишь восхищенно спросил:

— Что это за чудо?

Гэ Чэнь с гордостью ответил ему:

— Название еще не придумали. Пока в распоряжении Великой Лян имеется всего один такой корабль. После многократных попыток поставить двигатель Орлов на маленьких змеев, наши эксперименты наконец увенчались успехом. Это средство передвижения способно перевозить людей и летит быстрее гигантского змея, но пока работа над ним не доведена до конца. Судно потребляет огромное количество топлива, и его грузоподъемность оставляет желать лучшего. За вычетом испытаний, это будет его первый настоящий полет. Когда удастся понять, как сократить количество потребляемого топлива, мы сможем с воздуха обстреливать гарнизоны иностранцев и отправим их к праотцам. Мой учитель предложил назвать его Большим Орлом, если его решат внедрить в армию.

Сюй Лин потрясенно уставился на Чан Гэна — тот совсем не выглядел удивленным. Так Его Высочество Янь-ван давно задумал избавиться от паразитов в Цзянбэй? Аж специальный летательный аппарат, способный за день преодолеть тысячи ли, подготовил!

— Мы сразу полетим на линию фронта в Цзянбэй, — пояснил Чан Гэн. — Аньдинхоу уже связался со стариной Чжуном. Мы оставим летательный аппарат в его гарнизоне, а сами втайне отправимся с юга на север. Сторожевые посты по дороге с юга на север явно предупредили о нашем визите. Но разве нам обязательно проходить через них? Как тебе мой план? Осмелится ли господин Сюй первым подняться на борт нового летательного аппарата?

Сюй Лин происходил из бедной семьи, ему претило пресмыкаться и преклоняться перед знатью, но и купцы не были близки ему по духу. В юности его считали гением, но ему не раз приходилось уступать тем, кто пользовался служебным положением в корыстных целях. Некогда выдающийся ученик давно впустую протирал штаны при императорском дворе. Как тут не затаить обиды?

Во время прошлой поездки Янь-вана вдоль Великого канала ходили слухи, что несмотря на то, что чистки были жесткие, благодаря им знатные семьи смогли устроить на освободившиеся должности своих людей. Поэтому когда его отправили на юг вместе с Янь-ваном, Сюй Лин прекрасно понимал, что чиновники в Цзянбэй попытаются им препятствовать, воспользовавшись своими влиятельными связями. Но тревожило его совсем не это, а то, что Сюй Лин не до конца понимал кому вышивает свадебный наряд [9], проводя расследование.

Янь-вану местные продажные чиновники точно были не по душе. Несмотря на все опасения ответил Сюй Лин ему громко и четко:

— Император платит мне жалованье, разве могу я струсить в решающую минуту? Ваше Высочество, прошу!

В прошлый раз в броне Черного Орла Гу Юнь за пару дней добрался с северо-запада до Цзяннани. Этот летательный аппарат был гораздо тяжелее, поэтому передвигался в воздухе чуть медленнее, чем Черный Орел, но потеря в скорости была несущественной. За два с половиной дня они добрались из столицы до линии фронта в Цзянбэй. Там еще никто не знал о визите Янь-вана.

Тем временем, сразу после отъезда принца одна из столичных фракций сделала свой ход.

Больше всего Император Лунань ценил в людях два качества — трудолюбие и бережливость. Война достигла критической точки, в столице царила напряженная атмосфера — тут было тихо, как при национальном трауре, если не хуже. Нигде давно было не слыхать ни песен, ни плясок — никто не хотел вызвать на себя гнев Императора Лунаня. Более десятка весенних домов закрылись, поэтому поразвлечься было особо и негде.

В лице уехавшего Гу Юня Шэнь И потерял прекрасного собеседника и собутыльника и, не зная куда податься, решил перебраться в гарнизон.

Поначалу все шло довольно неплохо. Чего он никак не ожидал, так это того, что через два дня после его побега семья пошлёт за ним слуг.

Шэнь И ничего не оставалось кроме как под конвоем, точно на казнь, вернуться в отчий дом. Не успел он переступить порог, как сидевшая в клетке у входа в поместье хохлатая майна [10] старика Шэня разинула клюв:

— Двуногая скотина вернулась! Двуногая скотина вернулась!

Шэнь И швырнул в голову птицы шелухой:

— Да заткнись уже, пернатая тварь!

Птицу это страшно обидело, поэтому она заорала ещё громче, бранясь:

— Ощипанная тварь! Ходячее бедствие! [11]

Пораженный Шэнь И передал поводья маленькому слуге. Птица давно никого не называла "ходячим бедствием", поэтому он с любопытством спросил:

— А кто сегодня у нас гостит?

— Генерал, третья тетушка вместе с молодым господином Хуэем почтила нас визитом, — ответил слуга. — Сейчас они в доме беседуют с вашим отцом.

Шэнь И вдруг охватило дурное предчувствие. Его третья тетя — вдова третьего дяди. Именно по вине Шэнь И дядя покинул мир в самом расцвете сил, оставив ребенка сиротой, а жену — вдовой. Шэнь Хуэй, его кузен, рос слабым и болезненным, а во взрослом возрасте вел разгульный образ жизни, бездельничая и постоянно вступая в любовные отношения с женщинами. Судя по его распутному лицу, от бурных возлияний у Шэнь Хуэя развилась половая немощь.

Старик Шэнь всегда робел перед своей невесткой, а тетя винила в преждевременной кончине супруга Шэнь И. Родственники давно не общались друг с другом. Шэнь И намертво въелось в память, как женщина в траурных одеяниях тыкала в него пальцем и называла его ходячим бедствием, поэтому из любопытства спросил:

— С какой целью тетушка нанесла нам визит?

— Нижайший... этого не знает. Но ваш слуга заметил, что третья тетя привезла с собой множество подарков и на пороге поместья проявила крайнее почтение. Возможно, намерения госпожи самые добрые и ей просто захотелось повидать родню.

— А, — протянул Шэнь И.

Сердце его было неспокойно из-за визита третьей тети и кузена. Прекрасная вдова постарела со дня похорон. Об ее острые скулы можно было порезаться. Время не пощадило и Шэнь Хуэя — под глазами залегли жуткие темные круги и отеки, а тело больше напоминало пустую оболочку с длинным носом и впалыми щеками, как у мартышки. Увидев Шэнь И, кузен расплылся в льстивой улыбочке, отчего стало еще более не по себе.

Не успел Шэнь И должным образом поприветствовать родственников, как третья тетя встала, смяла платок в руке в комок и перебила его:

— Мы с Цзипином столько лет не виделись, что он добился поразительных успехов. Командующий северо-западом, видный чиновник на границе. Тебя явно ждет большое будущее. Ах! Я и сама мать, поэтому не так строга, как твой отец. Знай я заранее, чем все обернется, вышвырнула бы твоего никчемного двоюродного брата из дома и отправила его бродить по свету. Может, тогда бы все вышло иначе.

Шэнь И не понял, о чем речь, поэтому вежливо промолчал.

Третья тетя теперь, похоже, робела перед ним. После эмоционального приветствия она села в сторонке и во время рассказа глаза на него боялась поднять. Вскоре Шэнь И узнал, в чем проблема.

Его кузен Шэнь Хуэй влип в неприятности. Этот молодой человек не преуспел ни в боевых искусствах, ни в литературе. За деньги ему удалось купить себе должность, но и там он валял дурака. Император Лунань строжайше запретил всем государственным чиновникам отлучаться со своих постов ради развлечений. Тем не менее некоторые бездельники игнорировали его указ. В весенний дом Шэнь Хуэй идти побоялся, поэтому вместе с гуляками-друзьями отправился к проституткам [12].

И ладно бы он просто предавался радостям плоти, так напившись и приревновав, этот идиот умудрился ввязаться в драку. Шум поднялся такой, что об инциденте доложили правителю столичного округа.

Над страной сгустились тучи, а этим людям хватило наглости заниматься такими вещами. Разгневанный правитель столичного округа за участие в драке бросил всех этих распутников в тюрьму. Будучи потомками знатных семей, раньше при помощи взяток и влиятельных связей они могли легко уладить дело. Теперь же с учетом взятого Императором Лунанем курса на воспитание нравственности в обществе, это было равноценно самоубийству.

Внимательно выслушав тетю, Шэнь И поджал губы и подумал про себя: «Ух, будь Шэнь Хуэй моим сыном, я бы давно забил его до смерти. Как можно позволять такому человеку шляться где попало и покрывать позором семью?»

Третья тетя утерла слезы и продолжила:

— Чтобы спасти этого охламона, к кому я только не падала в ноги, моля о помощи. Я использовала уже все свои связи. Моя подруга детства вышла замуж за господина Лу из министерства наказаний. Ей удалось замолвить словечко за моего охламона — только так я вытащила его из тюрьмы.

Сидевший в сторонке Шэнь Хуэй с безразличным видом щелкал тыквенные семечки, словно его это не касалось.

Шэнь И долгое время хранил молчание. Хотя он был благородного происхождения, но практически не общался с другими знатными семьями и, тем более, не помнил, кто на ком женат и кем приходится.

Старик Шэнь предложил:

— В таком случае нужно навестить наших благодетелей и как следует их отблагодарить.

— И правда, — радостно поддержала его третья тетя. — На следующий же день я лично послала господину Лу роскошный подарок. Вот только семья Лу приняла его и отговорилась тем, что это сущая мелочь, знак доброго расположения, ведь мы скоро можем породниться... И тут до меня дошло, что столь щедрым одолжением я обязана славе нашего генерала.

Шэнь И перевел взгляд с тети на своего старика. Лицо его помрачнело, а голос потяжелел:

— К чему тетя клонит?

Шэнь И производил впечатление скорее ученого мужа, чем военного, но всегда отважно бросался в бой. Сейчас он почувствовал тревожную атмосферу, повисшую в воздухе. Заметив мрачное выражение его лица, третья тетя невольно вздрогнула, отвела взгляд и начала уходить от ответа.

— Разве мой второй старший брат не планировал устроить брак генерала? Возможно, генерал не в курсе, но младшая сестра моей лучшей подруги — вторая жена господина Люя из министерства финансов, — сказала третья тетя. — Дочь господина Люя талантлива, красива и славится безукоризненной репутацией. Когда наш дорогой генерал освободил столицу, девушка сразу в него влюбилась. Как не потерять голову от героя? Только у нашего генерала вечно бесчисленное множество важных дел, и он не поддерживает знакомств с гражданскими чиновниками. Молодая барышня Люй очень ранима и не посмела подойти сама, поэтому попросила меня поведать генералу об ее чувствах.

Примечания:

1. 七情 - qīqíng - будд. семь чувств (радость, гнев, печаль, страх, любовь, ненависть и половое влечение)

六根 - liùgēn - будд. шесть индрий - шесть органов чувств:глаз, ухо, нос, язык, тело, разум

2. 正楷 - zhèngkǎi - кайшу (стандартное общепринятое написание иероглифов)

3. 旻 - mín - осень, осеннее небо, милость, милосердие, сострадание

Ли Минь - имя данное Чан Гэну императором Юань Хэ.

4. Речь идёт о "Сутре Великой Колесницы". В группе будет информационный пост. Она действительно очень большая :)

5. Таньхуа (探花 - tànhuā) - стар. искатель цветов (обр. о занявшем третье место на государственных экзаменах)

6. 面如敷粉 - напудренное лицо означает, что человек очень красивый.

Есть пример из романа "Краткая история цивилизации" (роман китайского писателя Ли Баоцзя 李宝嘉) - 23 глава: "Брату было где-то 17-18 лет. Лицо его было словно напудренным, а губы красными, точно киноварь. Он был горд и самолюбив..."

7. 换马 - это унизительная метафора. Буквально она звучит "переменить лошадей", на деле это означает, что маршал хочет избавиться от официального должностного лица и по возможности его как-то "подменить".

8. 龙潭虎穴 - lóng tán hǔ xué - пучина дракона [и логово тигра] (обр. об опасном месте)

9. 嫁衣裳 - jiàyīshang - Отсылка к известному стихотворению Жалоба бедной девушки авторства Цинь Таоюй. Оно повествует о талантливой, но бедной девушке, которая мечтает о шикарном платье, но ей приходиться зарабатывать на жизнь шитьем свадебных нарядов для знатных семей. В главе словно эта бедная девушка Сюй Лин лишен был возможности проявить свои таланты из-за низкого социального статуса. То есть Сюй Лин перед началом расследования был не уверен, в интересах какой влиятельной фракции действует.

Стихотворение Жалоба бедной девушки в переводе Вячеслава Челнокова:

Как не носила никогда я шёлковых одежд,

Так не осталось у меня на сватовство надежд.

Когда ж оценят добрый нрав, и мой смиренный взор?

Всегда предпочитают тех, на ком богат убор.

Как я, не смогут никогда златою нитью шить,

Но знают, как лицо белить, как брови насурьмить.

Какая мука вышивать кому-то свадебный наряд,

До отвращенья, много лет подряд.

10. 八哥 - bāgē - хохлатая майна (лат. Acridotheres cristatellus)

Хохлатая майна — вид воробьинообразных птиц из семейства скворцовых.

11. Хохлатая майна назвала его 丧门星 sāngménxīng (Санмэньсин) - вздорный человек обр. человек, приносящий беды или несчастья.

Если раздельно рассматривать иероглифы:

丧门 sāngmén - 1) раздел несчастий (в гадательных книгах); несчастье; несчастный; зловещий

2) Санмэнь (бог несчастья, неурожая, нищеты; у астрологов — зловещие созвездия в кругу обращения Юпитера)

Второй - xīng - 星

1) звезда; небесное тело; звёздный

12. Существует разница между публичным (весенним) домом и незаконно работающими проститутками, к которым и пошел Шэнь Хуэй.

嫖 - piáo - водиться с проститутками; посещать публичные дома

暗娼 - ànchāng - проститутка, скрытно занимающаяся проституцией; незарегистрированная проститутка

Глава 86 - Безлюдные места

Жители столицы от тревоги ночами не могли сомкнуть глаз.

____

Спустя час Шэнь И под предлогом срочных дел в северном гарнизоне заявил, что не останется на ужин. Старик Шэнь целыми днями цитировал сутры или выгуливал свою птичку, не разбирался в дворцовых интригах и не готов был составить компанию гостям за ужином. Поэтому его невестка и племянник вскоре попрощались и уехали.

Стоило гостям выйти за порог, как верный страж поместья семьи Шэнь снова заговорил. Богоподобный небожитель проводил яростным взглядом маленький паланкин третьей тети и бешено замахал крыльями:

— Шлюха выгуливает паршивого пса!

Услышав птичью ругань, Шэнь Хуэй помрачнел. Шэнь И соизволил проводить гостей, подавив невольную улыбку.

Привычка птицы бранить всех подряд всегда его бесила. Давно было пора схватить ее, ощипать и зажарить. Кто бы мог подумать, что однажды пернатое решительно вступится за них перед внешним врагом. За это надо приказать завтра подать ей немного риса и настойки.

Вслух Шэнь И сказал совсем другое:

— Клетка с этой тварью целыми днями висит у ворот, вот она и дразнит прохожих. От них она и набралась этой базарной брани. Прошу кузена не принимать ее слова близко к сердцу.

Пьяница и бездельник Шэнь Хуэй в семье считался парией и не посмел выступить против самого командующего юго-западом, а лишь сухо болезненно рассмеялся и ретировался.

Глядя вслед матери с сыном, Шэнь И нахмурился. Он ненадолго замер на воротах и потянулся, чтобы дернуть хохлатую майну за хвост, пробормотав:

— Слыхал, я, конечно, что голодающие бедняги продают своих детей, но кто же, желая приобрести благосклонность генерала, врывается в его поместье?

Хохлатая майна не делала различий между друзьями и врагами, поэтому повернула к нему голову и с презрением бросила:

— Тупая скотина! Даже мотню на штанах заштопать не способен!

Шэнь И передумал.

Точно однажды его зажарю.

Он рассмеялся своей шутке и вернулся домой. Старик Шэнь махнул ему тростью, подзывая к себе:

— Цзипин, подойди на пару слов.

При свидетелях Шэнь И не хотел устраивать сцену, поэтому с перекошенным лицом подошел к отцу и ответил ему:

— Я не могу жениться на родственнице драгоценной супруги Императора из семьи Люй. Хочешь, сам на ней женись. И не надо напоминать о том, как добр ко мне был третий дядя. Не могу я положить свою жизнь ради погашения долга перед ним!

После долгого молчания старик Шэнь протянул:

— С самого детства тебя терпеть не могли ни кошки, ни собаки. Так ты цену себе набивал? Я тобой горжусь.

— ... — Шэнь И подавился от гнева и закричал: — Да ничего ты не понимаешь! Гуляй себе тихонечко со свой птицей и прекрати лезть в мои дела!

— Пусть я уже слишком стар, чтобы ходить по свету, я всё же немного разбираюсь в том, как дела делаются, — безразлично продолжил старик Шэнь. — Еще Император У-ди опасался того, что военные и государственные чиновники породнятся. Бывало, что генерал брал в жёны принцессу, но подобное случается редко. Вот вспомнить маршала Гу — только он обручился, невеста почти сразу скончалась, не успев надеть свадебный наряд?

Старик любил говорить нараспев и тянул слова, словно выступал на сцене. У Шэнь И дернулся глаз. Ему показалось, что в словах отца прозвучало слишком много намеков.

Впрочем, тот не обратил внимание на его реакцию, а вздохнул, покачав головой:

— Во время осады столицы Императору пришлось вернуть Жетон Черного Тигра маршалу Гу. Неудивительно, что теперь многие ни во что не ставят волю Сына Неба.

Причем тут вообще Гу Юнь?

Тщательно над этим поразмыслив, Шэнь И понял, на что намекает отец. Сначала из-за осады Ли Фэн был вынужден вернуть Гу Юню полный контроль над армией, затем иностранцы сожгли весь запас цзылюцзиня в саду Цзинхуа, который императорская семья копила на протяжении нескольких поколений... До сих пор на всех концах страны бушевала война. Власть утекала у несостоятельного Императора Лунаня сквозь пальцы, и он прекрасно это понимал. Иначе зачем государю с его-то скверным характером вдруг по своей инициативе пытаться восстановить дружбу с Гу Юнем?

Старик Шэнь загадочно пробормотал:

— Вчера, наблюдая за звездами, я заметил, как Таньлан [1] поглотила свет Цзывэй [2]. И всю страну накрыла темнота мирских сует. Люди напуганы, подобно сорной траве. Олени спустились на центральную равнину [3]. Боюсь грядут смутные времена...

— Отец, но прошлой ночью небо было затянуто тучами?

— Невежественное дитя, — отец не удостоил его взглядом. — Вспомни, кто сейчас возглавляет императорскую гвардию?

Шэнь И глубоко задумался. Императорская гвардия состояла из сынков знатных семей. Однако, особое внимание обращали на их служебное положение с происхождением. Что касается главнокомандующего гвардии, на эту должность всегда назначали человека из северного гарнизона, обладавшего военными заслугами.

Но во время последней осады столицы большая часть элиты императорской гвардии отдала жизнь за родину в саду Цзинхуа вместе со своим командиром Хань Ци. Северный гарнизон, их родное гнездо, разгромили, городская стража тоже сильно пострадала, поэтому способных людей не хватало. Выжили в основном те, кого Хань Ци особо не жаловал — сынки из знатных семей, которые формально были приписаны к гвардии, но обычно оставались в гарнизоне, а не шли в бой. После битвы за столицу на этих молодых людей свалились бессчетные воинские почести, они поднялись на волне словно корабль во время прилива. Впервые в истории верховный главнокомандующий императорской гвардии прежде не служил в северном гарнизоне. Им стал заместитель покойного Хань Ци, родной младший брат жены Люй Чана.

Понадобилось некоторое время, чтобы разобраться во всех этих запутанных родственных отношениях знати. Когда Шэнь И понял намек, то сердце его упало. Он вышел вперед, понизил голос и ответил:

— Отец и правда с каждым годом становится все мудрее. Рад, что ты готов поделиться со мной советом. Выходит, только маршал Гу и Янь-ван за порог, как семья Люй решилась на подобные интриги? Что ты думаешь об этом?

Старик Шэнь постучал тростью из розового дерева по земле и протянул:

— Я ведь ничего не понимаю в жизни. Только и умею, что птицу свою выгуливать. Крылья твои окрепли, к чему тебе мои советы?

Шэнь И давно привык к бесконечным подколкам Гу Юня и перестал реагировать на любые подначки, поэтому не почувствовал иронии, а лишь нахмурился и тихим голосом заметил:

— Он ведь всего лишь мелкий чиновник, да как он смеет...

— Мелкий чиновник? — с усмешкой спросил его отец. — Генерал, половина двора училась у семейства Фан, а у семейства Люй влиятельные связи и куча родни. Думаешь они не смогут избавиться от одного единственного солдата в бедной захолустной деревушке?

Шэнь И возразил:

— Не могу в это поверить. С древности сменилось столько императоров и большинство из них недалеко ушли от Адоу [4]. Зато никто не строил целыми днями подлые козни и не шел против трёх устоев и пяти постоянств [5].

— Устои и постоянства? Янь-ван отправился на юг. Семья Люй явно скоро сделает свой ход. Думаешь, они будут цепляться за устои и постоянства и ждать, пока их всех перевешают? Или наш император — Адоу? Разве стерпит наш государь давление и согласится подписать отречение от престола?

Старик Шэнь со всей силы стукнул сына тростью по левой ноге.

— Видишь, тупик! — Рефлекторно Шэнь И уклонился от атаки и ушел вправо, тогда отец снова замахнулся и ударил его тростью по правой ноге. — И тут. Пока у тебя есть решимость и возможность и это единственный способ выжить, и в результате ты сможешь получить абсолютную власть... Какую ногу ты выберешь?

Шэнь И нахмурился:

— Так они хотят манипулировать Янь-ваном...

Ему стало жутко. Императорская гвардия всегда горой стояла за своего правителя. Если ничего не предпринять, и они вдруг обернутся против действующей власти, то будет поздно мобилизовывать северный гарнизон.

Что станет делать Гу Юнь, если они устроят переворот и посадят на трон Янь-вана?

Станет ли Аньдинхоу из личной привязанности потворствовать мятежникам, узурпировавшим государственную власть? Насколько Шэнь И знал Гу Юня, этому не бывать.

Пока половину страны захватили враги, иностранцы глядели на них, точно голодные тигры. Если Ли Фэн погибнет, пойдет ли Гу Юнь против Янь-вана, чтобы передать престол восьмилетнему наследному принцу?

Шэнь И вдруг понял, что не уверен, как он поступит.

... Впрочем, что бы не выбрал Гу Юнь — милость императорской семьи, верную дружбу или же эгоистичную тайную страсть, так или иначе это будет конец.

Мысли в голове путались... Разве не мог Янь-ван об этом не думать, если даже Шэнь И это понял? Вот только из уважения к Гу Юню Янь-ван бы никогда...

— Давай сделаем так, — нарушил его раздумья старик Шэнь. — Напишешь письмо, придумаешь достойный повод, а затем нанесешь визит семейству Люй и попросишь их отложить свадьбу.

Шэнь И был потрясен.

— Ладно отказать им в браке, но зачем же его откладывать? И если это не отказ, то стоит ли мне ехать лично?

Старик Шэнь окинул его внимательным взглядом, затем что-то пробурчал про себя и перестал обращать на него внимание.

Постепенно потрясение Шэнь И прошло, и он догадался, чего добивался отец. Он предлагал угодить сразу обоим сторонам и не ссориться в столь опасный момент с семейством Люй!

Невольно Шэнь И повысил голос:

— Отец, я могу совершить столь вероломный поступок только по отношению к врагам на поле боя. Пожелав жениться на ком-то, сразу организую приготовления к свадьбе. Если я не хочу этого брака, то пошлю отказ. Я не собираюсь притворяться, как ты мне предлагаешь. Что я тогда буду за человек? Ты действительно считаешь, что этот никчемный сброд в состоянии избавиться от Янь-вана?

Старик Шэнь замер и повернулся к Шэнь И спиной:

— Возглавив Военный совет, Янь-ван сначала пополнил разоренную государственную казну, затем лично сопроводил конвой с армейским снабжением и тем самым помог Черному Железному Лагерю вернуть потерянные позиции в западной части страны, стабилизировать ситуацию на фронте и дать отпор северным варварам. Но знаешь ли ты, что у него на уме?

— Янь-ван никогда не собирал фракцию ради решения своих личных проблем или удовлетворения мелочных амбиций, — сердито ответил ему Шэнь И. — Он лишь хочет восстановить мир в стране... а потом мирно удалиться от государственных дел на покой. Он ведь так молод, разве молодой человек не способен пожертвовать всем ради родной страны? И после этого выжившие из ума старики вроде тебя его критикуют. Да ты... чушь какую-то несешь!

— Что, на хвост тебе наступил? — рассмеялся старик Шэнь. — Заслуги Янь-вана перед страной крайне велики. Зачем ему фракция при дворе? Многие и без того охотно за ним последуют! Разве не слышал ты поговорку «если три человека скажут, что в городе есть тигры, то им поверят» [6]? Одни чиновники получили свои посты благодаря введению ассигнаций Фэнхо и реформе системы государственного управления, другие действительно заботятся о жителях страны и хотят добиться мира, а вот третьи... Третьих он серьезно обидел. Они и есть корень всех бед. Если первые и вторые действительно страстно мечтают облачить Янь-вана в золотые одежды, то третьи готовы подливать масла в огонь, чтобы привести принца к краху. Эти злопыхатели, потирая руки, будут наблюдать за тем, как заговор вскроется, а мятежников казнят! Подумай хорошенько, за какие еще преступления кроме восстания циньвана могут бросить в тюрьму?

Губы Шэнь И шевельнулись, но он не произнес ни слова.

— Разве не слышал ли ты выражения «вынудить взойти на гору Ляншань» [7]? Или что самое высокое дерево в лесу ломается ветром [8]? Людские сердца — это отнюдь не спокойная водная гладь. Если три человека скажут, что в городе есть тигры, то им поверят. Ты рассуждаешь о будущем... Думаешь император позволит принцу мирно уйти на покой? И кто тут еще из ума выжил?!

Шэнь И замер на месте, словно обратившись в ледяную глыбу. Лицо его побледнело. Он развернулся и молча пошел прочь.

— Что ты собираешься делать? — закричал ему вслед отец.

Не оборачиваясь, Шэнь И ответил:

— Я поступлю так, как должно! А ты и дальше выгуливай свою птичку!

Жители столицы от тревоги ночами не могли сомкнуть глаз.

Тем временем путешествие Гу Юня и его спутников продвигалось крайне успешно — они втайне быстро добрались до окрестностей Цзянбэй. Вот только при приземлении столкнулись с неожиданной напастью — разразилась жуткая гроза. Для того, чтобы летательный аппарат мог быстро передвигаться по небу и не потреблял слишком много топлива, его сделали довольно легким. Поэтому в ясные дни он мог пролететь аж тысячи ли, зато в дождливые и ветреные дни дело становилось худо. Большой Орел превращался в облезлую перепелку.

Из-за сильного ветра корабль бросало то вверх, то вниз в воздушных потоках. Остальные члены команды еще как-то справлялись с тряской, а вот Гэ Чэнь, важный член института Линшу, слег первым. Из-за сильного головокружения бедняга с трудом стоял на ногах, Янь-ван предложил поставить ему иглы. Никто не ожидал, что, когда воткнут первую иглу, Большой Орел резко накренится. Не схвати Гу Юнь его за ворот, Гэ Чэнь врезался бы в изголовье кровати, а воткнутая в акупунктурную точку игла пронзила бы беднягу насквозь.

Под руководством едва живого члена института Линшу отряд солдат скорректировал курс и прорвался сквозь грозовой фронт.

Из-за сильного ливня Гу Юнь практически ничего не мог разглядеть в цяньлиянь, поэтому отдавал указания, больше полагаясь на свою интуицию:

— Ниже, еще ниже!

В небе раздался еще один громовой раскат, и молния едва не попала в корабль. Большой Орел задрожал на сильном ветру и накренился на бок. Судно будто доживало последние часы и пугающе скрипело. Гу Юнь потерял равновесие и упал прямо в объятия Чан Гэна. Тот воспользовался удобным случаем и крепко обнял его, другой рукой крепко схватившись за перила. Лицо Чан Гэна было мокрыми от дождя, который пришёл с юга от реки Янцзы.

Сюй Лин со всей силы вцепился в ближайшую мачту и решил, что ни за что в жизни не поднимется на борт воздушного судна! Дрожа, он спросил:

— Аньдинхоу, думаете мы выживем, чтобы разоблачить тех продажных чиновников?

— Да все хорошо! — заверил его Гу Юнь и беспечно рассмеялся. — Могу заверить, господин Сюй, любой солдат хоть раз падал в броне Черного Орла. Не переживайте. Я позабочусь о том, чтобы наш отряд не потерял ни единого бойца.

Сюй Лин промолчал.

Перекрикивая ледяной ветер и проливной дождь, солдат доложил:

— Вперед! Маршал, вижу землю!

Сюй Лин сделал глубокий вдох и как раз собирался прочитать мантру «Амитабха Будда», когда один из солдат вдруг заорал:

— Маршал, Гэ из Линшу говорит, что у нас, кажется, беда с правым крылом. Чересчур большой крен!

Гу Юнь начал было:

— Че...

Не успел он договорить своё «чего?», как почувствовал теплое прикосновение к шее. Оказывается, пользуясь всеобщей неразберихой и паникой, Чан Гэн улучил момент и лизнул его.

Даже сквозь жуткий гвалт Гу Юнь разобрал, как на ухо ему прошептали:

— Разве не романтично, умереть вот так — вместе?

Гу Юнь потерял дар речи. Янь-ван остался бы невозмутим и если бы рухнула гора Тяньшань — их корабль падал, а ему хватало наглости на дерзкие выходки. Гу Юнь признал свое поражение. Похоже, господин Фэнхань был совершенно прав: Его Высочеству неведомо чувство тревоги.

— Падаем! — закричал солдат. — Держитесь крепче! Осторожно!

Перед глазами у Гу Юня потемнело. Большой Орел накренился, завалился на бок и врезался в землю. Пассажиры едва не вылетели за борт. В обнимку с Гу Юнем Чан Гэн трижды перекатился по палубе, пока не врезался в мачту. Раздался громкий треск, Гу Юнь оттолкнул Чан Гэна в сторону — и мачта рухнула в опасной близости от них.

Потрясенные солдаты громко кричали. Только тогда Гу Юнь понял, что они с Чан Гэном по-прежнему сжимают друг друга в объятиях, что выглядит довольно компрометирующе. Поскольку здесь присутствовали посторонние, маршал закашлялся, а затем вскочил на ноги и огляделся по сторонам.

Стояла глубокая ночь. Большой Орел приземлился на заброшенной пашне, поле выглядело бескрайним. Стояла необыкновенная тишь... Вокруг ни кола, ни двора, не слышно было ни пения петухов, ни лая собак [9], только едва заметно жужжали насекомые.

Одолеваемый дурным предчувствием Гу Юнь спросил:

— Где мы?

Пошатываясь, солдат из его личной охраны поднялся на ноги и, так и не переведя до конца дух, признался:

— Маршал, по неосторожности мы случайно пересекли реку.

Господин Сюй в этот момент как раз собирался встать, но споткнулся и после мрачных вестей снова рухнул на землю.

Так они высадились на вражеской территории!

Чан Гэн повернул голову и поддел Гу Юня:

— Великий маршал, что-то далековато мы залетели.

Гу Юнь смущенно почесал нос.

— С учетом того, как мы приземлились, надеюсь, что на шум не сбегутся солдаты Запада. Спросите у сяо Гэ, что нам делать с его ненадежным сломанным Орлом.

Повинуясь приказу, два солдата вырыли из-под обломков Гэ Чэня, который едва не отправился на тот свет следом за покойным Императором. Спасенный Гэ Чэнь вытянул руки и ноги и пожаловался:

— Ух, тошнит...

— Не смей блевать, — Гу Юнь взял Гэ Чэня за ворот, не давая ему опускать голову. — Сначала скажи, можно ли разобрать твою игрушку?

Гэ Чэнь промолчал.

Ему доводилось слышать, что где-то триста дней в году генерал Шэнь хочет придушить Аньдинхоу. Теперь Гэ Чэнь его прекрасно понимал.

Прошла всего половина периода горения курительной палочки, а солдаты Аньдинхоу разобрали двигатель Орла на четыре части — согласно указаниям Гэ Чэня из института Линшу. Каждую часть нес отдельный человек. На земле остались лишь бесполезные железные и медные обломки. Гу Юнь налил немного цзылюцзиня в орудийный ствол Орла, высек искру и приказал:

— На счет три — бегите!

Сюй Лин растерялся, заметив, что Янь-ван махнул рукой в его сторону. Двое солдат — один слева, другой справа — тотчас же подхватили его и стремительно бросились навстречу ураганному ветру.

Раздался громкий «бум!». Тонкие языки пламени и дым взвились к затянутому грозовыми тучами небу, ударил гром и земля содрогнулась.

Гу Юнь превратил остатки их летательного аппарата в пепел!

Сюй Лин изменился в лице:

— Аньдинхоу, разве это не привлечет вражеских солдат?

— Не мели чушь. Если нам не удастся привлечь внимание вражеских солдат, как мы вернемся обратно? — заявил этот бесстыдник. — Ты, что, можешь в одиночку переплыть Янцзы? Господин Сюй, все будет хорошо — просто следуйте за мной.

Вот только Сюй Лин ему больше не верил.

Примечания:

1. 贪狼 - tānláng - Таньлан (древнее название звезды Дубхе) - жадный (свирепый) волк; алчный и свирепый, жадность.

2. 紫微 - zǐwēi - Цзывей - кит. астр. второй из трёх участков центральной области звёздного неба 中宫 (средний дворец (центральная область звёздного неба в части太微, 紫壳, 天市), содержит 15 звёзд.

3. Олень символизирует императорскую власть, трон. Потерять своего оленя — потерять свой трон.

4. 阿斗 - ādǒu - Адоу - разг. тряпка; растяпа, неудачник, лузер (по прозвищу правителя царства Шу, слабовольного Лю Шаня). Лю Шань (207-271), сын Лю Бэя, правил как император Шу Ханя 233-263 гг. Лю Шань, широко известный под своим младенческим именем «Адо / Эдо» (阿斗), обычно считался недееспособным, даже умственно отсталым правителем. Имя «Адоу» до сих пор широко используется в китайском языке для обозначения недееспособных людей, которые ничего не добьются даже при значительной помощи.

5. 纲常 - gāngcháng - устои и постоянства (три устоя (三纲) и пять постоянств (五常)).

- Три устоя (абсолютная власть государя над подданным, отца над сыном, мужа над женой — этические нормы старого Китая).

- Пять постоянств (пять добродетелей): доброжелательность, праведность, учтивость, мудрость, вера.

6. 三人成虎 - sān rén chéng hǔ - букв. если три человека скажут, что в городе есть тигры (то им поверят); обр. ложь, повторенная тысячу раз, становится правдой.

7. 逼上梁山 - bī shàng liángshān - вынудить взойти на гору Ляншань (обр. в знач.: вынужден, не по своей воле; по эпизоду из романа «Речные заводи», когда Линь Чун был вынужден уйти в горы и присоединиться к повстанцам).

8. 木秀于林，风必摧之 - mù xiù yú lín, fēng bì cuī zhī - самое высокое дерево в лесу ломается ветром; обр. тот, кто выделяется, получает проблемы.

9. 鸡鸣狗吠 - jīmínggǒufèi - пение петухов и лай собак (обр. о благополучии сельской жизни, сельской идиллии).

Глава 87 - Ученый

В древнем храме надолго повисла мертвая тишина — еще никогда фраза «Цзяннань пала» не звучала столь жутко.

____

Как и вся страна, господин Сюй привык слепо полагаться на Аньдинхоу — символ Черного Железного Лагеря. Казалось, что в его компании не страшно сунуться ни в драконью пещеру, ни в логово тигра [1], а если небо вдруг рухнет на землю — маршал подставит плечо и удержит его... Теперь слепая вера Сюй Лина была разбита в пух и прах.

Милое личико помощника ревизора побелело, но, продолжая лелеять надежду в своем сердце, он уточнил:

— Неужели великий маршал собирается форсировать реку? Как такое возможно?

— Как такое возможно? — Гу Юнь удивленно на него посмотрел. — Ох, я давно говорил господину Фэнханю, что эта его новая игрушка — ненадежная штуковина. Черные Орлы могут развивать настолько высокую скорость благодаря тому, что полностью контролируются человеком. А в институте Линшу додумались изготовить такую здоровую махину. Толку от нее только в хорошую погоду, но едва польет дождь или разразиться гроза, и она тут же рухнет. Разве использовать ее в бою не все равно что вручить наши жизни в руки врагов? Как видишь, мы потерпели крушение.

Гэ Чэня скрутило в приступе тошноты, по лицу побежали слезы:

— Этот подчиненный... так и передаст господину Фэнханю, когда вернемся.

У Сюй Лина душа ушла в пятки. В отличие от Гэ из института Линшу он прекрасно понимал, что они могут и не вернуться домой.

Хорошо, что в их отряде остался еще один разумный человек, способный говорить на человеческом языке. Чан Гэн повернулся к помощнику ревизора Сюю и со смешком пояснил:

— Да не слушай ты его. Он просто тебя пугает. Мы на равнине, нигде поблизости не видать вражеского гарнизона. Похоже, основные силы противника сосредоточены в другом месте. Сегодня разразилась сильная гроза с проливным дождем — взрыв легко принять за удар грома. Аньдинхоу уже оценил риски. Шум не привлечет сюда много внимания — максимум отправят небольшой патруль проверить что да как.

Гу Юнь недобро ухмыльнулся.

Со слезами восторга на глазах Сюй Лин посмотрел на Янь-вана. Отвага и острый ум Его Высочества, а также способность сохранять невозмутимость перед лицом опасности заставили его почтительно склонить перед ним голову.

— Ваше Высочество так мудры, — искренне восхитился Сюй Лин.

— Да при чем тут мудрость? — отмахнулся от похвалы Чан Гэн. — Он с детства меня дурачит — я учился на собственном печальном опыте.

Сюй Лин промолчал. Почему-то ему показалось, что, когда Янь-ван говорил о Гу Юне, звучало это... чересчур интимно.

Прятаться в траве в дождливую ночь — сомнительное удовольствие. Им повезло — патруль солдат Запада появился довольно скоро. Отряд Гу Юня услышал, как те ругаются на своем языке. Земля задрожала от топота копыт. Игривая улыбка Гу Юня тут же померкла, он резко нахмурился и прошептал:

— Странно.

Заметив его удивление, Сюй Лин поспешил уточнить:

— Что именно вы находите странным, маршал Гу?

— Этот патруль... Три, четыре, пять человек... Чего их так мало?

Сидевший рядом Янь-ван тихо добавил:

— Не похож ли этот патруль на детскую забаву?

— Пока не знаю, — покачал головой Гу Юнь. — Кстати, у нас кто-нибудь владеет их языком?

Не успел он закончить фразу, как все взгляды были прикованы к Чан Гэну. Помимо Сюй Лина на него внимательно смотрели аж двадцать солдат.

— Почему вы все на меня уставились?

— Неужели Ваше Высочество не владеет иностранными языками? — потрясенно спросил Гэ Чэнь.

Чан Гэн немного растерялся.

— ... Я помню пару выражений на диалекте провинции Сучжоу [2], но откуда мне знать иностранные языки?

За последний год многие решили, что Янь-ван совершенно непредсказуем: таланты его бесчисленны и умеет он всего понемногу или же настолько одарен, что с чем бы не столкнулся — для любой проблемы найдет решение.

Неожиданно помощник ревизора Сюй выпалил:

— Этот подчиненный немного владеет иностранными языками.

Теперь все, включая Янь-вана, на него удивленно уставились.

Сюй Лин закашлялся, чтобы скрыть свое смущение.

— Честно признаться, в тот день, когда маршал Гу и Ваше Высочество обороняли городские ворота, а все чиновники последовали за Императором, этот ничтожный ученый муж чувствовал себя обузой. Да, я не преуспел в шести искусствах [3] и не умею убивать, поэтому решил посвятить себя изучению иностранных языков. Если в будущем нам предстоит еще одно подобное сражение, то мне не обязательно будет облачаться в броню. Я смогу самоотверженно последовать за генералами как обычный слуга, исполняя их указания и роль переводчика. Таким образом жизнь моя не будет напрасна.

Последняя фраза произнесена была с гордостью в голосе. За исключением помощника ревизора Сюя в их отряде состояли или люди бывалые, или вороны, облаченные в черную железную броню. Кто-то был хитер, кто-то умен, кто-то умел быстро двигаться, а кто-то, рискуя своей жизнью, бросался в бой и отнимал чужие жизни. Впереди их ждало множество опасностей. Без Сюй Лина им не справиться. Путешествие непросто давалось слабому ученому, но мысли о том, что он заботится о благе других людей, помогали ему крепче сжать зубы и стойко переносить лишения.

Как бы не сгущались над головой тучи и какой бы напряженной не становилась обстановка, этот ученый продолжал свой путь.

Даже Гу Юнь в задумчивости почесал подбородок и перестал над ним подтрунивать.

— Тогда чуть позже мы воспользуемся услугами господина Сюя. — Игривое настроение Гу Юня испарилось без следа, а его озорной взгляд стал будто холодное железо. — Идут!

Тем временем патруль Запада в легкой броне подошел к месту падения Большого Орла. Вражеский солдат нарезал круги вокруг бушующего огня и еще не утонувших в грязи обломках Орла и что-то про себя бормотал.

— Он говорит, что в такой сильный ливень пожар не мог начаться ни с того ни с сего, — шепотом сказал Сюй Лин. — Но ведь здесь ведь кроме нас никого нет. Что же произошло?

Что значит «здесь ведь кроме нас никого нет»?

Гу Юнь повернул голову. Другой патрульный поднял обгоревший обломок с земли и повертел его, изучая, в руках. Внезапно вражеский солдат чуть ли не подпрыгнул на месте и что-то оживленно сказал.

— Он говорит, что тут штамп военного завода Великой Лян, — сразу перевел Сюй Лин. — Сюда проникли шпионы... Маршал Гу, они взволнованы. Неужели нас обнаружили?

Огонь может уничтожить дерево, а вот камень и железо ему не подвластны. Вражеские солдаты узнали эмблему института Линшу.

— Маршал Гу, — сказал Сюй Лин, — боюсь, иностранцы собираются поднять тревогу и звать...

Рука Гу Юня легла на висевший на поясе гэфэнжэнь. Он подмигнул Чан Гэну и тот, протерев линзы, не спеша поднес к глазам подзорную трубу. Затем принц легонько натянул тетиву, проверяя не отсырела ли она, и под восхищенным взглядом Сюй Лина медленно отпустил ее.

Стоило Гу Юню махнуть рукой, как более двадцати солдат Черного Железного Лагеря, прятавшиеся в траве, бросились в атаку.

Западный патрульный только снял с пояса сигнальный рог и набрал в легкие побольше воздуха, чтобы просигналить об атаке, как воздух прорезала выпущенная слева железная стрела. Голова бедняги превратилась в расколотый красно-белый арбуз.

Все сослуживцы нечастного были в его мозгах, а следом и на этих растерянных западных патрульных набросились черные тени. Гэфэнжэни рассекали воздух, точно резали овощи. В мгновение ока отрубленные головы попадали на землю. В живых остался только не успевший спешиться патрульный. Он в страхе поднял вверх руки, в ужасе глядя на убийц, неожиданно появившихся из зарослей травы.

Лишь тогда Сюй Лин наконец сумел закончить фразу:

— ... подмогу.

Гу Юнь похлопал его по плечу и с заботой в голосе ответил:

— Больше некому звать на помощь... Схватите его, разденьте догола, свяжите и берите с собой. Не стоит долго здесь задерживаться, уходим отсюда!

Два солдата из Черного Железного Лагеря схватили вражеского патрульного, срезали с него одежду, как шелуху с чеснока, и обыскали. К тому времени бледный пленник был больше похож не то на недоваренную курицу, не то на свинью, которая ждет, когда ее зарежут на обед. Его связали, заткнули ему рот и потащили с собой.

— Кажется, неподалеку расположена небольшая деревенька. Давайте поищем ее, — попутно бросил Чан Гэн. — Местность эта лежит у реки, так что во время войны все, кто мог, уже покинули прифронтовую территорию. Боюсь, остались одни старики и немощные, и на один заселенный дом сейчас приходится девять опустевших. Если нам кто-то встретится, предлагаю узнать у них, какова обстановка на оккупированных территориях. Прошу господина Сюй пойти во главе отряда, а то молчаливые братья из Черного Железного Лагеря при исполнении выглядят довольно кровожадно, так что не дайте им перепугать простолюдинов.

— Подчиненный повинуется приказу, — поспешно ответил Сюй Лин. Краем глаза при этом он косил на Чан Гэна.

Шел дождь, и Янь-ван промок насквозь. Прядь его сочащихся влагой волос прилипла к вискам. Хотя он передвигался мелкими шажками, увязая в грязи, выражение его лица оставалось невозмутимым и безмятежным. Его лук способен был заставить землю содрогнуться — стоило выпустить стрелу.

Когда Чан Гэн вскинул голову, то невольно встретился взглядом с Сюй Лином и вежливо поинтересовался:

— Господин Сюй хочет о чем-то со мной переговорить?

Сюй Лин побледнел, сглотнул и учтиво покачал головой, решив промолчать.

В ближайшей деревне было настолько тихо, будто ее населяли призраки. За исключением завываний ветра, шума их шагов и стука дождя, нигде не раздавалось ни звука. Сломанные ворота, сплетенные из хвороста, были приоткрыты. Сорняки во дворе вымахали до середины стены, повсюду валялась сломанная черепица и почтовые столбы. На двери дома висел светло-зеленый детский набрюшник [4], успевший превратиться в рваное тряпье.

Храм предков являлся самым вместительным во всей деревне. Его внутренний двор можно было увидеть издалека, чужеземцы могли спокойно остановиться отдохнуть в его стенах.

Гэ Чэнь достал из поясной сумки небольшую лампу размером с кукурузный початок, затем отвинтил ее крышку, и лампа слабо засветилась. Крыша древнего храма из кирпичей и черепицы была частично разрушена. Поэтому в сильный дождь она протекала, и все столы, стулья и лавки внутри сильно пострадали. В качестве напоминания о былом процветании тут сохранились лишь висевшие в углу на стене лохмотья с характерным для Цзяннани цветочным узором.

Сюй Лин огляделся и сказал:

— Похоже, тут никого нет. Маршал Гу, думаете, местные жители оставили эти места?

Гу Юнь чуть нахмурился, приказав солдатам обыскать тут все, и наклонился, чтобы поднять лежавшую в углу разукрашенную тряпицу.

— Когда я последний раз был в Цзяннани, стояла весна, — припомнил он. — Распустились цветы, и дул теплый весенний бриз. Даже мятежники расслабились и замаскировали торговые суда с контрабандным цзылюцзинем под перевозку ароматного бальзама [5]...

Не успел он закончить свой рассказ, как к нему подбежал солдат и доложил:

— Великий маршал, взгляните скорее, во дворе храма предков... там, на заднем дворе...

Гу Юнь приподнял брови.

— Что же там?

Солдат заколебался прежде, чем, избегая глядеть своему командиру в глаза, выдавить:

— ... жители деревни.

Это была живописная ветреная деревенька в Цзяннани. Посередине протекала небольшая извилистая речка. Южный и северный берега сильно не различались, сейчас же оба пришли в упадок. Четыре вырезанных в камне на воротах храма постулата «преданность, почтение, честность, верность» [6] оказались наполовину разрушены. Каменные обломки лежали в траве. По дороге Сюй Лин обо что-то споткнулся. Опустив взгляд, чтобы рассмотреть преграду, он едва не подпрыгнул на месте — это был разлагающийся труп.

Сюй Лин спешался:

— Это... Это...

Его перебило появление на заднем дворике древнего храма Янь-вана. Поминальные таблички с именами предков валялись повсюду. Разбитые статуи Будды покрывала пыль. На темных каменных плитах в ряд выложили многочисленные трупы с отрубленными головами. Среди них были и мужчины, и женщины, и дети, и совсем старики — их черепа взирали на мир пустыми глазницами, затянутыми паутиной.

Сюй Лин хватанул ртом холодного воздуха и невольно взялся за дверной проем.

— Эта провинция довольно обширна, — наконец после долгого молчания тихо произнес Чан Гэн. — С севера на юг тянется выходящий в открытое море Великий канал. На Восток и Запад можно добраться при помощи казенных трактов. В прошлом сюда прибывал бесконечный поток торговцев. Местность тут равнинная, так что с учетом того, что территория давно оккупирована врагом, трудно пройти незамеченным. Наши войска могли легко сюда прорваться, поэтому я думаю, что иностранцы... решили все тут зачистить.

— Что значит зачистить? — растерянно переспросил Сюй Лин.

— Они отправили отряд тяжелой брони вырезать всю деревню, — прошептал Чан Гэн. — Построились в круг, заперли людей внутри и поубивали, не дав остальным понять, что происходит. После чего отправили своих людей заблокировать все входы и выходы на тракты, чтобы солдаты Черного Железного Лагеря не могли замаскироваться под купцов и пробраться в деревню, как случилось на юго-западе в прошлом году. Теперь я наконец понял, почему патруль был таким малочисленным... Это безлюдные земли.

Говоря это, Чан Гэн вдруг ударил пойманного западного солдата в живот. Удар был столь яростным и мощным, что кишки солдата чудом не вывались наружу. С заткнутым ртом пленник лежал на земле и сдавленно пищал, как поросенок.

Гу Юнь взял из рук Гэ Чэня его лампу и посветил на прогнившую древесину, где можно было различить нацарапанные ногтями символы...

— Великий маршал, что это значит? — спросил его солдат.

Голос Гу Юня чуть дрожал:

— ... под пылью от вражеских копыт высохли слезы давно тех, кто горько рыдая, оставил родные края... Это первая половина.

Под деревянной колонной лежал мертвец. Вид он имел жуткий — посреди гнилой плоти проглядывали белые кости. Изъеденный муравьями и насекомыми средний палец покойника указывал в сторону надписи, словно молчаливо вопрошая: «Огонь охватил богатые рыбой и плодородные земли, где же тогда государево войско в доспехах и латах?» [7]

Целую ночь они мокли под дождем, но только сейчас холод пробрал их до костей.

В древнем храме надолго повисла мертвая тишина — еще никогда фраза «Цзяннань пала» не звучала столь жутко.

Никто не знал сколько времени прошло, когда Чан Гэн подтолкнул Гу Юня локтем и мягко сказал ему:

— Цзыси, не смотри. Нам предстоит долгая ночь, может произойти что угодно. Давай покинем это место — надо объединить силы со стариной Чжуном.

Услышав его голос, Гу Юнь выпрямил спину и сжал руку в кулак. Неожиданно перед глазами у него потемнело, и он, едва сделав один неуверенный шаг, пошатнулся и остановился. Испуганный Чан Гэн поддержал его под руку.

— В чем дело?

У Гу Юня защемило в груди. Впервые за много лет на него накатила ужасная слабость. После ранения, полученного у Сигуани [9], каждый день ему становилось все хуже и хуже. Не помогло ни бросить пить, ни реже принимать лекарство. Как будто тело решило стребовать с него причитающийся долг.

Теперь же, столкнувшись с немым укором мертвеца, он не мог и слова вымолвить в свою защиту. Это растревожило его сердце и вызвало чувство беспомощности. «Когда я смогу вернуть Цзяннань? — подумал Гу Юнь. — Не слишком ли... уже поздно?»

Но как бы ни были сильны тревоги и сомнения, терзавшие душу Гу Юня, он решительно отбросил их в сторону. При посторонних он сделал вид, что все снова в порядке.

— Все нормально, — Гу Юнь посмотрел на Чан Гэна и высвободил локоть из его захвата, а затем как ни в чем не бывало обратился к Сюй Лину: — Господин Сюй, узнай у этой белобрысой обезьяны, где находится старое логово его дружков, сколько у них людей, оружия и где они хранят железную броню. Если он откажется отвечать, то за каждое «не знаю» отрубай этой обезьяне по пальцу, а затем поджарь их и скорми ему на ужин.

Ходили слухи, что большинство солдат Запада являлись наемниками. Им неведомы были ни отвага, ни страх смерти. Впрочем, Гу Юню и не понадобилось особо его запугивать: стоило стражнику занести гэфэнжэнь, как пленник сразу все им выложил.

Как верно догадался Чан Гэн, солдаты Запада превратили обширные территории в пойме реки в бесплодные земли, оставив по одному сторожевому посту на каждую область. Людей у них было всего несколько десятков, по большей части — кавалерия.

— Одна часть армии выступает в авангарде, сражаясь с генералом Чжуном, а другая тем временем... — губы Сюй Лина вытянулись, пока он подбирал подходящее слово: — ... устраивает набеги, чтобы захватить пленников, чтобы те работали в шахтах или были их рабами. Награбленные богатства отправляются обратно на родину, чтобы заткнуть рот тем, кто был недоволен, что верховный понтифик стоит во главе армии.

К тому времени внезапный ливень как раз прекратился, и серебристый лунный луч пробился сквозь облака. Горизонт застилал густой туман и дым, но сельскохозяйственных марионетки больше не хлопотали в поле и крестьяне не судачили за чаем о политике [9].

Сюй Лин прошептал:

— Этот подчиненный подумал о том, что хотя в Цзянбэй беженцы находятся в крайне бедственном положении, у них есть, где укрыться от дождя, и каждый день им дают миску жидкой каши...

— Не время для разговоров, — перебил его Чан Гэн. — Идем. Пусть этот ничтожный западный пес покажет нам дорогу к их сторожевому посту.

Повинуясь его приказу, двое солдат Черного Железного Лагеря тут же схватили пленника.

— Ваше Высочество Янь-ван! — спустя пару шагов окликнул Чан Гэна Сюй Лин. — Когда мы сможем сразиться с этими западными псами?

Чан Гэн не замедлил шага и ответил, не поворачивая головы:

— Если нам удастся устроить многочисленных беженцев в Цзянбэй и небеса не пошлют на страну никаких природных бедствий, то спустя год-другой... Если запасы цзылюцзиня в шахтах восемнадцати племен к тому времени не иссякнут, то мы сможем наладить поставки топлива с северной границы. Вот тогда я надеюсь, мы покажем этим западным псам!

Как же в нынешние смутные времена, когда при дворе трудно и шаг сделать, а страну заполонили беженцы, взять передышку? Не говоря о том, чтобы объединиться против иностранцев?

Сюй Лин сделал глубокий вдох, глаза его покраснели. Он подошел к Янь-вану и прошептал ему на ухо:

— Ваше Высочество, понимаете ли вы, что некоторым ваше решения реформировать систему государственного управления показалось чересчур радикальным и вы для них точно бельмо на глазу... Если Ян Жунгуй действительно нечист на руку и сокрыл информацию об эпидемии, то ему это совершенно точно известно. Поэтому в качестве последнего средства он может обменять все имеющееся в его поместье серебро и золото на ассигнации Фэнхо. А потом объявит, что это Ваше Высочество насильно заставили местных чиновников покупать ассигнации, ставя им невыполнимые задачи, из-за этого им пришлось нарушить закон и брать взятки. Управление по контролю и надзору и цензорат явно объединятся, чтобы нанести решающий удар. Что вы тогда будете делать?

На губах Чан Гэна играла легкая улыбка.

— Если есть кто-то другой, кто способен разобраться с этим бардаком, освободить Цзяннань и вернуть мир на наши земли, то я соберу вещи и уйду со своего поста. Господин Сюй, я ведь трудился в поте лица не ради собственной выгоды или чтобы люди потом восхваляли меня... Если кто-то желает меня в чем-то обвинить, это их право. Совесть моя чиста перед собой и Небесами, и посреди ночи я могу спокойно спать — хоть в здании Военного совета, хоть в императорской тюрьме [10], — не боясь, что духи моих предков придут, чтобы отвесить мне оплеуху...

Речь его оборвалась, и на молодом прекрасном лице Янь-вана застыла горькая усмешка. Сердце Сюй Лина дрогнуло, когда он почувствовал исходившее от принца одиночество и беспомощность, и покраснел...

В очередной раз Янь-ван публично унизил цензорат. Довольно долго они страстно желали нащупать слабое место принца и избавиться от него и его сторонников.

При дворе цензорат собрал "лучшие умы". Во многом эти чиновники походили на Сюй Лина — их не интересовали ни власть, ни богатство, а влиятельных купцов и торговцев там откровенно недолюбливали. Люди из цензората называли себя верными слугами Императора, а Янь-вана обвиняли в том, что принц призывает утолить жажду отравленным вином [11]. Тем более, про него ходило множество грязных слухов. В правительстве всегда опасались, что Янь-ван злоупотребляет властью и манипулирует Императором.

Поэтому, когда Сюй Лин отправился на юг вместе с Янь-ваном, его целью являлось не только провести расследование и разоблачить продажных чиновников. Ему поручили еще одно важное дело. Пока знатные семьи и недавно назначенные государственные чиновники дрались точно пара петухов с вороньими глазами [12], две палаты объединили усилия, чтобы разоблачить преступления Янь-вана, придумавшего пресловутую реформу. На плечи Сюй Лина легла непростая задача. С одной стороны, Император Лунань не доверял Ли Миню, а с другой две палаты желали найти доказательства коварных планов Янь-вана...

Пусть методы этот человек временами выбирал чересчур резкие, именно Янь-ван выбивался из сил, пытаясь помочь Цзянбэю и Цзяннани, пока придворные с нетерпением ждали, когда же он оступится. Кто из них наносил больше вреда своей стране и ее народу — Янь-ван или эти чиновники?

С губ Сюй Лина сорвалось растерянное:

— Ваше Высочество...

Чан Гэн чуть приподнял брови:

— Что такое, господин Сюй?

Сюй Лин лишился дара речи.

Гу Юнь молча шел во главе отряда. Кабинетному ученому Сюй Лину казалось, что говорил он совсем тихо, но благодаря острому слуху ветер донес до маршала каждое сказанное им слово.

Сюй Лин заметил, как помрачнели разгневанные солдаты и побледнел Гэ Чэнь. И наконец догадался, что их проникновение на вражескую территорию было отнюдь не случайностью.

Примечания:

1. 龙潭虎穴 — lóng tán hǔ xué — пучина дракона [и логово тигра] (обр. об опасном месте).

2. 苏州 — sūzhōu — городской округ в провинции Цзянсу КНР, расположенный в низовьях реки Янцзы близ озера Тайху.

3. 六艺 liùyì — искусства (этикет, музыка, стрельба из лука, управление лошадьми, каллиграфия, математика)

4. 肚兜 — dùdōu — обозначает нижние одежды для детей закрывающее живот и грудь. — Нечто подобное можно было увидеть в аниме "Унесенные призраками" на сыне Юбабы.

5. Впервые про ароматный бальзам упоминался в 30-х главах.

6. 忠孝节义 — zhōng xiào jié yì — преданность, почтение, честность, верность.

Будьте верны стране, почтительны по отношению к своим родителям, будьте преданы мужу и жене и будьте верны по отношению к друзьям.

7. Стихотворение поэта Лу Ю (陆游) династии Сун (960-1279 гг.).《秋夜將曉出籬門迎涼有感》("Выхожу осенней ночью за бамбуковую калитку")

8. У Сигуани (西关) — название пограничной заставы. В настоящее время находится в провинции Аньхой, в горах на юго-западе, через реку напротив восточных ворот (заставы) города.

9. Отсылка к 27 главе.

10. Тюрьмы для заключенных, приговоренных к суровому приговору, или заключенных, приговоренных к смертной казни, называются "Тяньлао".

Гу Юнь был заключен в этой тюрьме в 57 главе.

11. 饮鸩止 — yǐnzhènzhǐkě — утолять жажду отравленным вином (обр. предпринять отчаянный шаг; временные меры, которые только усугубят ситуацию)

12. 乌眼鸡 — wūyǎnjī — петухи с вороньими глазами (обр. о ненавистнике, ревнивце, злобном противнике)

Глава 88 - Беспорядки в лагере

Не успели утихнуть беспорядки на побережье, как с первыми лучами солнца западный дракон стремительно покинул родную гавань.

____

Гу Юнь чуть наклонил голову: до него наконец дошло, кого приставили следить за их поездкой на юг.

Часть детства Гу Юнь провел во Внутреннем дворце [1], поэтому понимал Ли Фэна гораздо лучше, чем Чан Гэн.

Любой человек с высокими амбициями и скромными способностями вошел бы в положение Ли Фэна. Император Лунань определенно умно и хитро вел дела, но как говорится, какой бы могущественной не была пастушья собака, её не боится никто кроме овец. Пусть клыки её остры и в схватке один на один она загрызет волка, ей никогда не стать вожаком волчьей стаи. У людей все работает примерно так же.

Гу Юню не обязательно было разбираться в политике и хорошо знать все силы, собравшиеся при императорском дворе. Кого бы не поддерживал Сюй Лин и какова бы ни была его цель, в первую очередь он служил Императору.

Ли Фэну нравились подобные люди — те, кто не пытался к нему подольститься, не примыкал ни к одной партии, не занимал высокого положения и начал с нуля, на протяжении всей карьеры оставаясь верным Императору.

По мнению Императора Лунаня, для того, чтобы заслужить его доверие, чиновник обязан был обладать несколькими важными качествами. Во-первых, он должен быть человеком порядочным, назначенным лично Императором, или самостоятельно продвинуться по службе, но ни в коем случае не при помощи знати или других влиятельных сановников, которые только и могут, что приносить проблемы. Во-вторых, необходимо быть человеком легко управляемым, чтобы Император не видел в нем угрозы.

Поначалу принц Ли Минь вполне подходил под это описание, поскольку не пользовался особой поддержкой и влиянием при дворе и ни от кого не зависел. Ему оставалось полагаться только на свое родство с императорской семьей, ведь из-за его темного прошлого многие до сих пор боялись, что он полукровка. Когда Янь-ван бесстрашно взвалил на свои плечи руководство Военным советом, его можно было счесть глупцом. Разумеется, тогда в глазах государя он оставался верным слугой.

Впрочем, позднее Ли Фэн понял, что Янь-ван не дурак. Просто принц был человеком непостоянным и слишком часто прибегал к хитрым уловкам. Один раз ему уже удалось обвести Императора вокруг пальца, поэтому государь больше не верил в его «безупречность» и послал другое доверенное лицо за ним приглядывать.

Сквозь пару ласточкиных глаз господина Сюй смотрел Император [2]. Жаль, что эта «подзорная труба» была наивна, как младенец. Янь-вану не потребовалось использовать ни одну из имеющегося в запасе хитрых уловок — Сюй Лин и так был у него на крючке.

Великая Лян сейчас была неподходящим местом для честных и беззаветно преданных людей. Несмотря на то, что Гу Юнь долгие годы старался особо не соваться в политику, он прекрасно разбирался в придворных чиновниках.

Даже пока он служил на далекой границе, до него все равно доходили слухи о поступках и деяниях Чан Гэна при дворе. Но одно дело — знать, совсем другое — увидеть все своими глазами. Прежде Гу Юнь считал Чан Гэна мягким и прямодушным молодым человеком. Возможно, принц немного превосходил других талантами, но никогда не смотрел на них свысока. Возможно, иногда он немного капризничал, но человеком был не гневливым. Если подобное действительно случалось, то свои эмоции принц выражал крайне тактично — максимум, высказав обидчику «вы меня разозлили». В гневе он напоминал милое домашнее животное, слегка поцарапавшее врага коготками — легко, но не до крови.

В него легко было влюбиться.

Ведь он был таким искренним и нежным... Настолько искренним, что хотя Гу Юнь прекрасно понимал, что это не вся правда, в голове не укладывалось, как его нежный Чан Гэн мог быть решительным принцем Ли Минем.

Наконец в Цзяннани, под пронизывающим ветром и дождем, картинка сложилась. Вдруг сразу оба образа — и Чан Гэн, и Янь-ван — показались ему такими далекими и чужими.

Гу Юнь и до этого мучился от боли в груди и с трудом дышал, а теперь стало еще хуже.

Поскольку они по-прежнему находились в стане врага, маршал не мог ни с того, ни с сего впасть в уныние. Поэтому ему пришлось переживать душевные страдания с игривой расслабленной улыбкой на лице.

Вскоре их отряд вместе с пленником добрался до ближайшего вражеского сторожевого поста. По словам захваченного западного солдата, патрули выходили в две смены. Нет ничего проще, чем охранять места, где все равно никто не живет. Со временем западные кавалеристы до того халатно стали относиться к своим обязанностям, что не заметили бы даже, если бы к ним пробрался враг.

— Иностранец говорит, что на этом посту есть всего два комплекта тяжелой брони, — прошептал Сюй Лин. — Больше взять с них нечего. Великий маршал, сможем ли мы при помощи тяжелой брони пересечь реку?

— Конечно, — заверил его Гу Юнь, — броня ведь тонет гораздо быстрее, чем свиная клетка, которую используют, чтобы разобраться с прелюбодеями и потаскухами.

Сюй Лин осекся.

Вот ведь... Только ему показалось, что Аньдинхоу начал себя вести достойно, как это все оказалось притворством!

Гу Юнь умылся, стирая следы усталости, и с притворной жизнерадостью бросил:

— Не торопи события. Мы позаимствуем у иностранцев форму, чтобы смешаться с их войском, а затем, у реки, подождем, когда выпадет подходящая возможность и угоним их невероятно быстрого Дракона. Не переживайте, господин Сюй, я заранее оповестил обо всем генерала Чжуна. Когда мы выйдем к берегу реки, они тут же придут к нам на помощь.

— Маршалу Гу удалось связаться с генералом Чжуном? — Сюй Лин нахмурился и спросил: — Когда?

— Сердца наши бьются в унисон, — заверил его Гу Юнь.

... Опять он над ним издевается.

В очередной раз попав в впросак, помощник Сюй наконец усвоил, что рядом с Гу Юнем лучше не разевать рот. Неудивительно, что Янь-ван вырос таким спокойным и обрел способность оставаться невозмутимым, даже если небеса падут на землю.

Самого же Чан Гэна сильно потрясли его слова. Ведь он сам заранее связался с генералом Чжуном, правда, через Линьюань. Но не мог же он честно рассказать об этом Сюй Лину. У него были другие планы. Откуда Чан Гэну было знать, как поступит Гу Юнь.

Гу Юнь владел Жетоном Черного Тигра и имел право во время войны мобилизовать войска на четырех концах страны, неудивительно, что у маршала имелись тайные каналы связи с приграничными гарнизонами. Его версии все легко поверят и не будут задавать лишних вопросов. Когда по пути им встретится подкрепление, у Сюй Лина это не вызовет подозрений.

Мокрые ладони Чан Гэна покрылись холодным потом.

«Так он все знал», — у Чан Гэна сердце дрогнуло и внутри всё похолодело.

На все воля Небес. Самый совершенный план не застрахован от непредвиденных обстоятельств. Первая проблема возникла, когда Чан Гэн предложил отправиться на юг с инспекцией. Не успел он разобраться с этим в свойственной ему прямолинейной манере, как Гу Юнь вдруг вмешался и сказал решающее слово.

Но обстановка не терпела отлагательств. Чан Гэну ничего не оставалось, кроме как, скрепя сердцем, продолжить тайные приготовления. Впредь ему следовало действовать более осторожно.

Когда речь заходила о Гу Юне, изворотливый и не допускавший промахов Янь-ван всегда немного терялся. Не из-за того, что ему мозгов не хватало с ним тягаться, а скорее потому, что он сам не понимал, чего добивается.

С одной стороны, ему хотелось перехитрить Сюй Лина, а заодно и Гу Юня. В конце концов в тайных планах есть что-то недостойное — чем тут гордиться. Чан Гэн боялся, что Гу Юнь поймет, что он не чужд интригам и схемам. Страшно представить, что бы тот о нем подумал.

С другой стороны, в глубине души он надеялся, что Гу Юнь видит его насквозь. Капризные люди часто без причины затевают ссоры с близкими, словно желая показать «да, я именно такой, как ты думаешь».

Чан Гэн разрывался меж двух огней — боялся испытывать терпение Гу Юня и страстно желал узнать его мнение.

Порой искренние намерения возлюбленного гораздо сложнее предсказать, чем планы врага. И переживаем мы из-за них гораздо больше.

В этот момент Гу Юнь будто случайно повернул голову и встретился с ним взглядом. Ресницы Чан Гэна дрогнули, словно ему хотелось спрятаться. Когда Чан Гэн нашел в себе смелость посмотреть Гу Юню в глаза, ему показалось, что тот видел его насквозь.

И тут ничего не подозревавший Гэ Чэнь на свою беду подошел к маршалу и прошептал ему на ухо:

— Великий маршал, я подозреваю, что тяжелая броня врага отличается от нашей и расходует меньше цзылюцзиня. Поэтому после того, как вы всех перебьете, я хочу разобрать один комплект и украсть его для учителя!

Появление Гэ Чэня вынудило Гу Юня отвести взгляд. Чан Гэн не успел прочитать его намерения, а при посторонних не мог напрямую спросить, поэтому сильно переживал.

Гу Юнь выслушал Гэ Чэня и выделил ему солдата из отряда в сопровождение со словами:

— Если из твоей затеи не выйдет толка, то ты — отлынивающий от работы бездельник. Вернемся — накажу тебя согласно воинскому уставу. Ступай!

По его команде отряд из двадцати «черных ворон» бесшумно окружил маленький сторожевой пост Запада, поубивав всех вражеских солдат во сне. На посту часового они разжились картами и легкой броней и сразу же все облачились в нее. С опущенными шлемами никто бы не догадался о подмене.

Гу Юнь указал на дрожавшего от страха пленника и приказал:

— Его тоже облачите в легкую броню. Только поместите фитиль в золотой короб. Если он удумает чего, то сварится внутри как начинка для пельмешек... Кстати, а куда подевался сяо Гэ?

— Да тут я. Здесь, великий маршал! — отозвался подбежавший Гэ Чэнь.

Гу Юнь оглянулся. Гэ Чэнь не просто быстро разобрал вражескую тяжелую броню, а вытащил из нее двигатель. К тому же этот жадина привязал части брони к поясу не желая выпускать из рук. После чего посмотрел на Гу Юня жалобно, словно мышка, упавшая в горшок с рисом, и спросил:

— Маршал Гу, а обязательно переодеваться в форму западных солдат? Я бы хотел это забрать с собой.. Там разве есть легкая броня с большим животом?

Гу Юнь непонимающе посмотрел на Гэ Чэня, затем махнул своим солдатам, приказав им связать Гэ Линшу "козлом" [3], и рассмеялся:

— О какой такой легкой броне ты говоришь? Она весит десятки цзиней [4]! Могу предложить тебе более подходящую роль. Не переодевайся. Будешь притворяться вражеским шпионом, пойманным на воровстве. Как тебе такая идея? Если кто-то начнет задавать вопросы, доказательства на лицо... Да, так и сделаем! Раз ты прихватил с собой эту игрушку, сразу ясно, что тебя поймали с поличным и связали!

Потрясенный Гэ Чэнь теперь поменялся местами с пленником. Два неутомимых солдата Черного Железного Лагеря связали его, подвесили на длинный шест и унесли прочь. Гэ Чэнь был сообразительным парнем, поэтому догадался, что, похоже, впал в немилость у Аньдинхоу, и тот решил на нем отыграться, поэтому обратился за помощью к Чан Гэну:

— Ваше Высочество...

— Что еще за Высочество? — Гу Юнь опустил забрало шлема. Из-за холодного металла его голос звучал приглушенно и равнодушно. — И заткните ему рот. Пленники не должны издавать ни звука.

Янь-вана все еще съедала тревога, поэтому он за него не вступился. Так с его молчаливого согласия бедного несправедливо обиженного Гэ из Линшу унесли прочь на длинном шесте.

Вместе с «пленником» их отряд энергично промаршировал до западного гарнизона. Близился рассвет, когда они наконец пересекли огромные безлюдные пустоши Цзяннани и добрались до вражеского лагеря.

При помощи подзорных труб Гу Юнь и весь остальной отряд увидели, что жуткое морское чудовище Запада притаилось в речных водах. Железные драконы врага обычно были подобны порывам ветра — впервые им выпала возможность хорошо его рассмотреть. У Сюй Лина от волнения закружилась голова. Линия обороны Запада выглядела совершенно неприступной. У него вспотели руки. Сюй Лин совершенно не понимал, каким образом, находясь в стане врага, его товарищи умудрялись сохранять оптимизм.

Не успели они добраться до гарнизона, как в кромешной тьме дула сразу нескольких пушек повернулись в их сторону.

Сюй Лину ком подступил к горлу. Кто-то крепко схватил его за плечо, но тут он услышал голос Янь-вана:

— Раз боишься, не думай о том, что с нами станет, если враг нас разоблачит. Лучше представляй, как все наши планы успешно воплотятся в жизнь. Не покончим с ними сегодня, точно сделаем это завтра. Мы ведь пришли сюда убивать врагов, а не искать смерти.

Когда Сюй Лин почувствовал в мягком голосе Янь-вана убийственный азарт охотника, то задрожал от страха. Затем он сделал глубокий вдох, вспомнил жуткую гору непогребенных останков в храме предков и закрыл глаза. Страх действительно постепенно ушел.

— Веди пленника вперед, держи руку на фитиле, — снова обратился к нему Янь-ван. — Мы ведь не знаем иностранных языков, остается во всем полагаться на господина Сюя. Если пленник решит что-то неожиданное выкинуть... Господину Сюю хватит мужества убить его?

Большую часть жизни помощник ревизора Сюй просидел за книжками и никогда не убивал даже цыпленка, поэтому невольно вздрогнул от его слов, сжимая фитиль. Захваченный в плен солдат Запада почувствовал, что его жизнь висит на волоске, и его мелко затрясло. Рука Янь-вана надавила на плечо Сюй Лина с такой силой, что это чувствовалось сквозь броню и словно железные клещи привело Сюй Лина в чувство. Он сжал зубы.

— Ваше Высочество может не беспокоиться, подчиненный не подведет.

Чан Гэн медленно убрал руку с его плеча. Несмотря на то, что лицо Гу Юня скрывал шлем, Чан Гэн все равно чувствовал на себе его взгляд. Он решил не оглядываться, а лишь молча вытер холодный пот с ладоней.

У каждого в отряде имелась своя задача, но никто из них не мог помочь разрешить терзавшую Чан Гэна дилемму.

В это же время, караульные Запада что-то крикнули в медный горн на родном языке. Они спросили, что их отряд тут делает.

Сюй Лин прочистил горло и ответил:

— Во время обхода границы нам удалось поймать шпиона с центральной равнины. Поэтому мы и притащили его сюда, чтобы узнать, что с ним дальше делать.

Пока озадаченный стражник рассматривал их добычу, Гу Юнь подтолкнул пленника в спину рукоятью меча.

— Знай свое место.

Не успел Сюй Лин перевести слова Гу Юня, как пленный сам догадался, чего от него хотят. Дрожащими руками он снял шлем легкой брони, демонстрируя светлую шевелюру. Когда стражник увидел это, все сомнения его мигом развеялись. Он еще раз посмотрел на висевшего на шесте Гэ Чэня, нахмурился и дал знак своим. Нацеленные на них дула пушек медленно отвернулись в сторону, и стражник впустил их внутрь.

— Подождите тут пока, — попросил их солдат. — Верховный понтифик принимает важных гостей. Поскольку все высшие офицеры заняты, некому принять ваш доклад. Пока пойдите и зарегистрируйтесь, а эту свинью заприте. Вечером поджарим ее.

Ему никто не ответил. Сюй Лин понимал, что даже Янь-ван бессилен дать совет, как поступить. Поэтому он сглотнул и спокойным голосом поинтересовался:

— А откуда гости-то?

— Из Святой Земли, — стражник нетерпеливо почесал подбородок. — Нечего тебе задавать лишние вопросы. Откуда мне знать, когда мы вернемся наконец домой. Братцы, эти неудачники сегодня поймали шпиона в безлюдных землях, дайте-ка им за это немного вяленого мяса. Возможно, они в жизни не совершат более великого подвига.

Западные солдаты громко расхохотались.

Сюй Лин после этого почувствовал себя увереннее и подтолкнул пленника в нужном направлении. Вот только он никак не ожидал, что этот подлец начнет сопротивляться и фитиль на броне обнажится. Стражник еще пока ничего не заметил и спросил:

— Погоди, что у тебя такое за спиной?

Сюй Лина бросило в холодный пот.

Стражник видимо заподозрил неладное, поэтому подошел к Сюй Лину, оглядел его с ног до головы, а затем взялся за меч и приказал:

— Сними-ка шлем.

Сюй Лин замер — сердце его билось, как бешеное, но он не мог пошевелиться.

Вдруг вдалеке завыл сигнал тревоги, ветер донес запах гари. Мимо них пробежало множество западных солдат. Пользуясь тем, что стражник на мгновение отвлекся, Чан Гэн подошел к нему, непонятно откуда извлек тонкую длинную иглу и воткнул ему в затылок.

Не успев издать и звука, стражник свалился замертво. Тогда солдат Черного Железного Лагеря снял с него шлем, перерезал сковывавшие Гэ Чэня веревки и надел трофейный шлем ему на голову.

Переводя дыхание, Сюй Лин заметил, что в их отряде не хватает одного человека. И тут Гу Юнь взял из рук Сюй Лина фитиль и приказал:

— Пошел.

Не успел Сюй Лин хоть как-то отреагировать, как Гу Юнь тронул запал на спине пленника. Из-под брони пленника струились клубы белого пара. Гу Юнь отвесил пленнику хорошего пинка и от силы удара его швырнуло вперед.

И тут несчастный издал жуткий нечеловеческий вопль. Разумеется, такое происшествие никак не скрыть. Бойцы Черного Железного Лагеря были прекрасно вымуштрованы. Стоило Гу Юню подать знак, каждый солдат достал лук, и стрелы полетели во все стороны.

Взрывом легкую броню вместе с пленником разнесло на кусочки. Лагерь тряхнуло взрывной волной, и западных солдат разметало во все стороны. Сюй Лин покачнулся, но рука в легкой броне поймала его и потянула за собой.

В царившем вокруг хаосе они бежали вперед, как проклятые. Вдруг Гу Юнь вынудил Чан Гэна и Сюй Лина остановиться. Понизив голос, маршал уточнил:

— Как сказать «они побежали туда, за ними!»?

Сюй Лин, не задумываясь, перевел его слова на иностранный язык.

К тому времени их уже окружили враги. Гу Юнь вскинул руку, выхватил из-за пояса легкой брони меч и, активно жестикулируя, повторил сказанное Сюй Лином. После чего возглавил вражеский отряд, рьяно исполняя собственный приказ.

Из-за того, что все носили одинаковую броню и шлемы, солдаты стали неотличимы друг от друга. За долгие годы руководство Черным Железным Лагерем Гу Юнь стал идеальным полководцем, вот вражеские солдаты и не удержались и последовали за ним, повинуясь приказу.

Сюй Лин потерял дар речи.

Неведомым образом из отступления они перешли в атаку.

У реки Сюй Лин наконец увидел маячившую вдалеке тень. Это был пропавший боец из их отряда — он успел снять западную форму. Солдаты из Черного Железного Лагеря присвистнули и прыгнули прямо в реку. Сюй Лин быстро сориентировался и закричал на иностранном языке:

— Скорее на корабль! За ними!

Гу Юнь не ожидал, что Сюй Лин сходу сообразит, что к чему, и с уважением показал ему большой палец.

Сюй Лин не успел насладиться похвалой, потому что вскоре уже оказался на борту западного дракона — стоявший на берегу в легкой броне Гу Юнь со всей силы спихнул его вниз со склона прямо в реку. Когда западные морские пехотинцы услышали шум, то выглянули наружу посмотреть, что случилось. В эту же секунду черные тени набросились на них и, пользуясь растерянностью противника, быстро вырезали всю команду. Никто не проронил ни звука. Убийцы подхватывали тела своих жертв, не давая им упасть. Со стороны казалось, что это боевые товарищи один за другим поднялись на борт корабля.

Не успели утихнуть беспорядки на побережье, как с первыми лучами солнца западный дракон стремительно покинул родную гавань.

Примечания:

1. 深宫 — внутренний дворец — дворец, где жил император.

2. Ласточка никогда не смотрит искоса, прищуренно, исподлобья, она всегда смотрит прямо своими маленькими черными глазами, и трудно понять, о чем она думает. (с) Юрий Куранов.

Ласточкины глаза — пара маленьких черных глаз человека, который всегда смотрит прямо.

3. Связать "козлом" — особый метод связывания: связывание одной верёвкой шеи и заведённых за спину рук.

4. 1 цзинь = 500 гр.

Глава 89 - Наказание

Если ты говоришь, что ничем не лучше свиньи и собаки, то кто отнесется к тебе по-человечески? Раз ты сам себя не уважаешь, то чего ноешь и умоляешь о любви?

____

Ради того, чтобы управлять невероятно быстрым западным драконом, Гэ Чэнь готов был пойти на любые жертвы — даже поболтаться полдня на шесте, как вяленая свинина. Он был взволнован, как увидевший неземную красавицу сластолюбец — разве что слюни на панель управления не пускал, то и дело её поглаживая.

Над водами Янцзы вспыхнули разноцветные фейерверки. Их запустил один из телохранителей Гу Юня прежде, чем спрыгнуть в реку. Гэ Чэнь направил дракона прямо туда. Следом вниз, разрезая морскую гладь, опустилась железная цепь толщиной с руку ребенка. Поднявшиеся волны разбивались о цепь, а ветер с гулом бился о корму судна. Тонущий солдат принадлежал к элите Черного Железного Лагеря, поэтому совершенно не испугался жуткого орудия, а вскарабкался вверх по железной цепи, хорошо раскачался на ней и затем запрыгнул на борт дракона.

— Держитесь крепче! — закричал Гэ Чэнь. — Институт Линшу давно хотел заполучить дракона Запада. Наконец-то мы это сделали. Теперь я готов верой и правдой служить великому маршалу, даже если он прикажет подбирать объедки, ха-ха-ха!

Управляя западным драконом, Гэ из Линшу сиял от счастья. Выглядело пугающе, но им ничего не оставалось, кроме как изо всех сил вцепиться в перила, пытаясь выжить. В ушах у Гу Юня гудело от рева воды, бившейся о борт корабля. Сцепив зубы, он подумал: «Почему ж я не поколотил его хорошенько, пока он был связан?»

Дракон неторопливо проплыл мимо морского чудища и скрылся из вида. К тому времени Запад не мог ничего с этим поделать.

Беспорядки в гарнизоне на южном побережье уже улеглись, и обозленные войска Запада готовы были преследовать угнанный корабль. Но еще до того, как отдали приказ, на другом берегу реки темная и угрожающая эскадра водяных драконов Великой Лян вдруг вышла из гавани.

Господин Я с ужасом посмотрел в подзорную трубу и распорядился:

— Остановитесь! Не преследовать их! Это ловушка. Собирайте флот и готовьтесь к бою! Проклятие! Эти вояки с центральной равнины столько времени жались к берегу... С чего им вдруг приспичило дать нам бой?

На лице верховного понтифика застыло мрачное выражение. Он лично проводил мужчину с усами до границы лагеря. Это был так называемый «гость из Святой Земли». Они лишь поддерживали видимость хороших отношений. Верховный понтифик повернул голову и с тревогой посмотрел на огромную вражескую эскадру у границы Цзянбэй.

В мгновение ока угнанный дракон Запада затерялся среди эскадры водяных драконов Великой Лян. Когда обе стороны закончили боевое построение и готовы были вступить в бой, передний фланг военного флота Великой Лян вдруг ушел назад, возглавив постепенный отход — словно они приплыли сюда чисто покрасоваться.

Противника поразило их поведение. Когда генерал Чжун Чань с деревянной птицей получил письмо Чан Гэна, то был озадачен ничуть не меньше, чем войска Запада на противоположном берегу реки, и про себя костерил этого безумца с его сумасшедшими идеями.

Сразу и Янь-ван, и Аньдинхоу почтили их визитом. Чжун Чань и Яо Чжэнь, гражданский и военный чиновники, главы Цзянбэй, обязаны были выйти их поприветствовать.

Чжун Чань встретил гостей учтивым поклоном:

— Генерал приветствует Его Высочество Янь-вана и маршала Гу...

Оба были его учениками, поэтому не позволили старому генералу отвесить глубокие поклоны, а подошли к нему слева и справа, помогая подняться.

Взгляд Гу Юня случайно скользнул по тыльной стороне ладони генерала Чжуна — в глаза бросились маленькие пигментные пятна. Лицо прорезали морщины, а сам генерал исхудал.

Чжун Чану шел уже восьмой десяток. Спина его осталась прямой, как в молодости, а вот волосы поседели. Поскольку он уже не мог взвалить на себя легкую броню весом в несколько десятков цзиней, то носил лишь символический тонкий доспех.

Когда Гу Юнь на него смотрел, его переполняли противоречивые эмоции.

Раньше он искренне восхищался генералом Чжуном и мечтал пойти по стопам учителя — отказаться от официальной должности и титула и под чужим именем странствовать по свету, чтобы никто не мог его разыскать. Было бы чудесно.

Однако не успели его желания сбыться, как сильно постаревший генерал Чжун вернулся. Они оба были вынуждены рьяно исполнять свой долг: один — на севере, а другой — на юге. Похоже, от судьбы так просто не уйдешь.

Чжун Чань загадочно посмотрел на Чан Гэна, затем переключился на Гу Юня и произнес:

— Маршал Гу какой-то бледный.

Гу Юнь рассмеялся.

— Согласно высочайшему повелению Императора, я должен проследить за тем, чтобы двое его послов — Янь-ван и господин Сюй — благополучно вернулись в столицу. Мы приземлились в тылу врага. Я до смерти перепугался. Как тут не побледнеть от ужаса?

Чжун Чань равнодушно ответил:

— В таком случае немного отложим празднество в честь вашего прибытия. Чжунцзэ, распорядись, чтобы господа могли переодеться и им постирали одежду. Пусть немного отдохнут прежде, чем мы обсудим дела. Время сейчас неспокойное, а у меня есть срочные обязанности в гарнизоне. Простите, что вынужден вас покинуть.

После чего генерал без особой теплоты взглянул на Янь-вана, с равнодушным видом поклонился ему и удалился. Чан Гэн понимал, что старому генералу пришелся не по душе его план, поэтому покорно стоял в сторонке и не высовывался.

Чжун Чань был уже немолод и одной ногой стоял в могиле. Рано или поздно он вслед за покойным государем отправится на тот свет, поэтому мог ни перед кем не расшаркиваться.

В его глазах высокопоставленные придворные были зелеными юнцами. Старик не выказывал особого уважения ни Янь-вану, ни Аньдинхоу. Подобное отношение поразило недавно чудом спасшегося от смерти Сюй Лина.

И только у бедного Яо Чжэня болела голова, как разрядить атмосферу, пока он в спешке распоряжался насчет спальных мест для важных гостей.

Гу Юнь освежился и сменил промокшую одежду. Поскольку поездка измотала его, то в первую очередь он наказал, чтобы никто его не беспокоил, а затем надолго завалился спать в своей палатке.

Когда он очнулся, уже стемнело. Мир расплывался перед глазами, а звуки доносились приглушенно. Стоило пошевелиться, как ему мгновенно подали чарку. Кто-то помог ему выпить пару глотков бодрящего чая, а затем поднес миску со знакомо пахнувшим лекарством.

Гу Юнь легко догадался, кто тут такой услужливый.

Чувствовал он себя неважно — после сна еще сильнее накатила усталость. Ему явно было не до Чан Гэна. Гу Юнь отставил в сторону миску и снова упал на подушку, закрыл глаза и стал ждать, когда лекарство подействует.

Чан Гэн не спешил — его пальцы заменяли серебряные иглы, надавливая на акупунктурные точки между головой и шеей. От прикосновений кружилась голова. Сознание Гу Юня напоминало неровно пламя лампы, то затухающее, то разгорающееся на ветру.

Слух постепенно обострился и покалывание в голове усилилось. Наконец Гу Юнь окончательно пришел в себя и невольно нахмурился.

Руки Чан Гэна замерли. Он наклонился, нежно поцеловал Гу Юня в лоб и почти сразу отстранился, словно проверяя реакцию. Заметив, что Гу Юнь не возражает, Чан Гэн осмелел и легонько чмокнул его в переносицу, а затем в отдававшие горькими травами губы.

Гу Юнь не успел прополоскать рот после лекарства. В горле ощущался его вкус. Ему не хотелось целоваться, и он чуть наклонил шею, уходя от поцелуя.

Кто ж знал, что этот вынужденный жест настолько взволнует Чан Гэна — его дыхание участилось, и он со всей силы в отчаянном порыве вцепился руками в Гу Юня. Можно подумать, ему не целоваться хотелось, а яростно кусаться.

Гу Юнь собирался схватить его за загривок, но Чан Гэн прижал его руку к кровати.

Стоило немного уступить, как он совсем обнаглел.

Гу Юнь нахмурился, потянул руку Чан Гэна к краю кровати и надавил на локоть, пока она не занемела. Чан Гэн вынужден был ослабить хватку. Впрочем, это не помешало ему предпринять новую попытку.

Гу Юнь поймал его руку с помощью особой техники захвата и сказал:

— Ты, что, спятил? Прямо здесь?

Дыхание Чан Гэна участилось — скорее умрет, чем отпустит. Он ни в какую не хотел разрывать контакт, даже ценой сломанной руки. Запястье хрустнуло, опасно изогнувшись. Чан Гэн готов был вытерпеть любую боль — от этого мороз шел по коже.

Не мог же Гу Юнь и правда сломать ему запястье. Стоило чуть ослабить хватку, как Чан Гэн навис сверху, словно поймал в ловушку, и уставился на него голодным волчьим взглядом.

Жадным и пугающим.

Он выглядел отчаявшимся и смущенным.

Взгляд Гу Юня наконец сфокусировался. Оглядевшись, он заметил, что, похоже, проспал целый день. В лагерь они прибыли на рассвете, а сейчас небо потемнело и солнце давно зашло за горизонт.

При тусклом свете лампы он заглянул Чан Гэну в глаза, но не увидел ни двойных зрачков, ни алых проблесков. То есть Чан Гэн прекрасно понимал, что творит, и просто нарывался.

Вскоре кровожадный взгляд Чан Гэна смягчился, и он наконец успокоился подобно тому, как отступает надвигающийся прилив.

— Цзыси, я... — жалобно начал было Чан Гэн.

— Ты что? — холодно спросил его Гу Юнь.

Под его строгим взглядом Чан Гэн задрожал и постепенно разжал пальцы. Все до единой мышцы оцепенели, как у марионетки. Чан Гэн прикрыл глаза и чуть наклонился на бок.

Когда дело касалось Гу Юня, от волнения он ни слова не мог вымолвить. От всего одного его взгляда сердце Чан Гэна обливалось кровью.

В палатке воцарилась мертвая, звенящая в ушах тишина. С лёгкостью можно было услышать, как упала игла. После долгой паузы Чан Гэн прошептал:

— Цель этой поездки на юг — убедить Ли Фэна встать на мою сторону и показать ему, сколько неприятностей могут учинить эти знатные семьи. Они старомодны, а их давние союзы не так уж крепки. Вышедшие из-под контроля беспорядки в столице легко подавить, поэтому проще провернуть все в Цзяннани — внести разброд в их ряды и поймать в ловушку. Я планировал воспользоваться удачной возможностью и продвинуть новых чиновников, чтобы в дальнейшем полностью избавиться от своих противников и навести при дворе порядок.

Всего от пары его слов повеяло пугающей скрытой угрозой. Он и словом не обмолвился о том, что хотел устроить беженцев. Чан Гэн был к себе беспощаден. Чем более коварными, низменными и бесстыдными были его поступки, тем охотнее он о них говорил, а вот о добрых делах предпочитал не распространяться.

Янь-ван говорил каждому именно то, что тому хотелось услышать. При необходимости принц мог переманить на свою сторону даже сварливого старика вроде Чжан Фэнханя. Но рядом с Гу Юнем ему казалось, что он вдруг превратился во второго Чжан Фэнханя, прославившегося умением выводить Гу Юня из себя.

Вот только, начав, Чан Гэн никак не мог остановиться. Он перевел дыхание и продолжил тараторить:

— Новые чиновники, продвинутые мной на должности при помощи ассигнаций Фэнхо, в период национального бедствия образовали коалицию. С ними не пришлось долго возиться, и если хорошо за ними присматривать, в будущем они станут примером для всех. Вскоре императорская династия и прежняя система государственного управления перевернется с ног на голову. Пусть, начиная с нашего поколения, единоличная власть Императора У-ди уйдет в прошлое. Что касается Ли Фэна, да плевать я хотел на его желания. Я не успокоюсь, пока последний носитель фамилии Ли не отправится на тот свет.

Наконец Гу Юнь разобрался, в чем было дело. Этот паршивец стыдился своих поступков, но вместо того, чтобы покаяться, намеренно оскалил зубы и выпустил когти [1].

Его слова запали Гу Юню в душу и в сердцах он подумал: «Ну, тогда как пожелаешь».

И после он весьма резко спросил:

— А сам ты разве не носишь фамилию Ли? Или теперь твоя фамилия Чжу? Или, может, Гоу [2]?

— Я? — Чан Гэн издал короткий смешок. — Я хуже свиньи и собаки [3]. Всего лишь марионетка из человеческой плоти в руках варварки...

Не успел он закончить фразу, как Гу Юнь вскинул руку и отвесил ему затрещину. Чан Гэн невольно зажмурился и не стал уклоняться. Кожей он почувствовал дуновение ветра, но Гу Юнь отвел руку и сжал пальцы на его шее.

— Идут твои заслуги и промахи во зло или во благо — пусть об этом судят другие люди. Чего ты вечно липнешь ко мне и напрашиваешься на взбучку? — Гу Юнь собирался говорить помягче, но неожиданно распалился и к концу по-настоящему разозлился. — Cперва — в плач, потом скандалить, а затем — вешаться [4]? Вынуждаешь меня принять с распростертыми объятиями любые твои поступки — что бы ты не натворил. Что, тогда тебе наконец станет легче? Ты сможешь спокойно спать по ночам? И совесть сразу успокоится?

Его голос разил подобно кинжалу, и каждое слово всё глубже вонзалось в рану. Чан Гэна трясло, будто речь его причинила ему невероятную боль, после чего он, запинаясь, ответил:

— Какое мне дело до остального мира? Всем ведь на меня наплевать. Я ничем им не обязан. Какая разница, кто что скажет... Но у каждого человека есть мечты. И сколько я себя помню, Цзыси, мои мечты были связаны с тобой. Раз ты хочешь лишить меня их, то больше нет смысла задерживаться на этом свете. Прощай.

— Ах вот как! Что такое? Его Высочество Янь-ван собрался умереть ради меня? — Гу Юнь злобно расхохотался. — Терпеть не могу угрозы!

Чан Гэна трясло, будто он упал в ледяной погреб. Из-за того, что целый день ему не удавалось переговорить с Гу Юнем, нервы были на пределе. Чан Гэн изначально собирался провернуть с ним тот же трюк, что и с Сюй Лином — разумно и доходчиво все объяснить... В этом ведь нет ничего сложного.

Но какими бы продуманными не были его планы в отношении Гу Юня, он никак не мог воплотить их в жизнь.

Чан Гэн прекрасно понимал, что в сердечных вопросах трудно рассуждать здраво. Его слова оказались обоюдоострым лезвием меча, что одним ударом ранит сразу обоих.

Когда Гу Юнь оттолкнул его в сторону, перепуганный Чан Гэн протянул руку, чтобы схватиться за него:

— Цзыси, не уходи!

Гу Юнь воспользовался удобным случаем: сжал его запястье, вынудив раскрыть ладонь, и ударил каким-то непонятным предметом по руке. От громкого шлепка Чан Гэна затрясло. Ни один учитель прежде не применял к Его Высочеству Янь-вану физические наказания, поэтому он растерялся и опешил.

Оказалось, что Гу Юнь избивал его при помощи белой нефритовой флейты.

— Если ты говоришь, что хуже свиньи и собаки, кто отнесется к тебе по-человечески? Раз ты сам себя не уважаешь, чего ноешь и умоляешь о любви? Негодник! Бесстыдник! Ничтожество!

Каждое бранное слово сопровождалось ударом. Гу Юнь трижды стукнул Чан Гэна по ладони, метя в одно место, чтобы оставить не очень заметный след.

Закончив, Гу Юнь при помощи белой флейты заставил его поднять голову.

— С какой стати чужое мнение влияет на то, какой ты человек? Выходит, что если люди будут уважать и бояться тебя, то тебе не будет равных в мире. А стоит им бросить тебя, как бесполезную вещь, и ты тут же расклеишься? Твою мать! Та варварка сдохла восемьсот лет назад. Неужели ее запретное колдовство до сих пор смущает твой разум? Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!

Чан Гэн промолчал.

— Его Высочество Янь-вана превозносили за то, что он настолько мудр, что его познаний хватит аж на пять повозок с книгами [5]. Но ты не слышал о банальном самоуважении? Что тогда хранится в тех повозках? Туалетная бумага? — Гу Юнь отбросил флейту в сторону и вздохнул: — Целый день ты ждал наказания. Что ж, ты добился своего. Выметайся.

Острая слепящая боль немного успокаивала. Сидя на кровати и баюкая свою покрасневшую распухшую ладонь, Чан Гэн поднял на Гу Юня недоверчивый взгляд.

Тот как раз налил себе чашку холодного травяного чая и, повернувшись спиной к Чан Гэну, осушил ее маленькими глотками. Постепенно гнев его угас.

— Когда будут улажены дела с беженцами в Лянцзяне?

Хриплый голосом Чан Гэн ответил ему:

— ... Скоро... До конца этого года.

Тогда Гу Юнь задал ему тот же вопрос, что и Сюй Лин:

— Когда мы сможем начать боевые действия на северной границе и в Цзяннани?

Чан Гэн смежил веки и мягко ответил ему:

— В рядах западных стран нет согласия. Судя по тому, как сейчас обстоят дела, положение верховного понтифика довольно шаткое. В течение года он пришлет послов, чтобы вступить в переговоры. Если повезет, то, отдохнув годик или два, мы сможем дать врагам бой.

Гу Юнь ненадолго замер.

— Когда эта война закончится, сколько продлится мир?

— До тех пор, пока страна наша остается сильной и богатой, на всех ее концах будет царить мир, — сказал Чан Гэн.

— М-м-м, — промычал Гу Юнь и кивнул. — Тогда иди.

Чан Гэн не знал, что и думать.

— Идти? Куда идти-то?

Гу Юнь напомнил:

— Разве ты не собирался вместе с Сюй Лином поймать Ян Жунгуя на лжи? Или я не угадал? Что-то ты припозднился с отъездом. Ждешь, пока старина Чжун угостит тебя ужином?

Чан Гэн растерянно на него уставился.

— Мне придется немного задержаться в Цзянбэй, — пояснил Гу Юнь. — Можешь забрать с собой двадцать моих солдат. Этого отряда будет вполне достаточно, чтобы разобраться с прислужниками местных чиновников, если иностранцы вдруг не перейдут реку. Скоро стемнеет. Не задерживайся тут долго.

Чан Гэн молча поднялся на ноги и привел себя в порядок.

— А, и еще, — вспомнил Гу Юнь. — Твоя рука. Обработай её.

Чан Гэну трудно было с ним расстаться. Не сумев обуздать свои чувства, он вдруг прошептал:

— Ифу, я хочу тебя.

Поначалу Гу Юнь решил, что у него опять проблемы со слухом.

— Что ты сказал?

Чан Гэн не рискнул повторять свои слова. Уши его покраснели. В его душе страсть боролась со страхом, а взгляд буквально прожигал край белоснежных одежд.

Гу Юнь потерял дар речи.

Каким бы бесстыдником он ни был, всему есть предел. Гу Юню совсем не чужды были дурные привычки молодых знатных господ. Они старались казаться богаче, чем есть, и обращали особое внимание не только на романтическое настроение, но и на удачное время и место — среди цветов и под луной. В его картину мира не вписывалось, как можно звать кого-то «ифу» в постели, а еще заводиться от того, что тебя поколотили. Голова разболелась, и Гу Юнь подумал: «Да он с ума сошел!»

Он указал Чан Гэну на выход:

— Выметайся отсюда.

Каким бы страстным ни было желание Чан Гэна, государственные дела не терпели отлагательств. Одарив Гу Юня на прощание смущенным взглядом, он с трудом умерил чувства и действительно ушел.

Примечания:

1. 张牙舞爪 - zhāngyá wǔzhǎo - оскаливать зубы и выпускать когти (обр. в знач.: со свирепым и коварным видом, в лютой ярости, в диком бешенстве).

2. Чжу - 猪 - zhū - сущ. свинья; кабан; вепрь; поросёнок; свиной;

Гоу - 狗 - gǒu - собака, пёс; собачий, псиный, сучий.

3. 猪狗不如 - zhū gǒu bùrú - хуже собаки и свиньи, обр. хуже некуда, сволочь.

4. 一哭二闹三上吊 - yī kū èr nào sān shàngdiào

сперва - в плач, потом скандалить, а затем - вешаться; устраивать сцены; закатывать истерику (пренебр. о демонстративном или импульсивном поведении женщин).

5. 学富五车 - xuéfùwǔchē - букв. пять возов учености; обладать обширными познаниями; высокообразованный человек, эрудит.

Глава 90 - Правда и ложь

Над рекой шел сильный дождь. Климат Лянцзяна отличался от северного, поэтому, когда дождь закончился, умытое небо не прояснилось, а установилась липкая духота.

Поначалу Северобережный лагерь состоял из всякого сброда, но под руководством генерала Чжуна за год с небольшим он совершенно преобразился. Цари подобная дисциплина в рядах вражеских войск, Гу Юнь не смог бы устроить там беспорядки с такой лёгкостью.

Гу Юнь и Чжун Чань не облачались сегодня в броню и просто неспешно прогуливались, ведя рядом своих коней.

— В последние годы я ни на минуту не позволял себе расслабиться, — признался Гу Юнь. — Не помню, когда последний раз беседовал с учителем.

Наедине Аньдинхоу всегда называл его учителем, а Чжун Чань не церемонился. С невозмутимым видом генерал ответил:

— Юный господин сильно повзрослел. Если бы твой отец был жив, то узнав о твоих великих достижениях, он...

— Забил меня до смерти, — закончил за него Гу Юнь.

Чжун Чаня удивил его ответ, на точеном лице появилась слабая улыбка:

— Не стоит скромничать.

С реки подул легкий южный ветерок. Воздух после дождя дышал влагой, и казалось, что нигде нет сухого места. Гу Юнь убрал распущенные волосы и молча перевел взгляд на южный берег. Вдруг ему вспомнились недавние разоренные деревни и горы непогребенных костей, и его улыбка померкла.

Чжун Чань заметил, куда он смотрит, и похлопал по плечу.

— Никому не дано предсказать судьбу. Совершенные мудрецы не в силах противостоять течению жизни, что уж говорить про нас, простых смертных. Позволь старику дать тебе непочтительный совет. Обстановка в стране такова, что не только покойный Аньдинхоу, но даже твой дед, император У-ди, не смог бы исправить ситуацию. Мы стараемся изо всех сил, исполняя свое предназначение, и совесть наша чиста. Этого более чем достаточно.

Гу Юнь замер. Его учитель хорошо разбирался в литературе и боевых искусствах, прочел множество книг по военному искусству. Во времена своего ученичества Гу Юнь считал его «бесчеловечным». Но после долгих лет скитаний по цзянху генерал Чжун стал на удивление проще смотреть на вещи.

— Проблема не в том, что наша армия не может дать Западу бой на суше, — продолжил Чжун Чань, — а в том, что наш флот пока слишком слаб. Посмотри на армию Запада: они или нападают с моря, или поднимаются вверх по реке. Они не дураки. У меня были идеи, как в нынешних условиях лучше вести морские сражения, но это нужно довести до ума. Раз ты решил задержаться, давай на досуге более тщательно их обсудим.

Гу Юнь кивнул:

— Я понимаю, что пока наши корабли недостаточно хороши. Во время последней вылазки нам удалось раздобыть западного дракона, чтобы Гэ Чэнь переправил его в столицу и продемонстрировал институту Линшу. Посмотрим, что они скажут.

— Солдат можно вымуштровать, — вздохнул Чжун Чань, — а вот в вопросах вооружения и цзылюцзиня этот старик бессилен. Мне остается лишь надеяться, что молодые люди вроде вас смогут принести нам победу.

Гу Юнь приподнял брови, смутно догадываясь, о ком говорит генерал Чжун.

Подтверждая его догадку, Чжун Чань добавил:

— В юности Янь-ван несколько лет путешествовал со мной бок о бок.

— Да, знаю. Благодарю учителя за доброту.

— Ты знаешь, что он заполучил жетон Линьюань? — спросил Чжун Чань.

Гу Юнь чуть было не выпалил «впервые слышу», но поскольку он все еще чувствовал себя немного виноватым перед учителем, то честно признался:

— Он не говорил мне об этом, но я догадывался... Без влияния Линьюань Ду Цайшэнь и другие купцы не стали бы его столь рьяно поддерживать.

— Вот как, — протянул Чжун Чань. — В юности Янь-ван, как и подобает молодым людям, был горд и высокомерен. Но при всем своем упрямстве он отличался спокойствием и выдержкой, не занимался самолюбованием и не жалел себя. Принц твердо отстаивал свои убеждения, легко отделял добро от зла и ценил такие качества как благожелательность и справедливость. Честно говоря, он был куда приятнее, чем ты в его возрасте.

Гу Юнь промолчал.

Чжун Чань прищурился, а на его губах мелькнула слабая, едва уловимая улыбка. Он продолжил:

— Но, по моему мнению, чрезмерное легкомыслие не всегда идет молодым людям во благо. Из-за пережитых в детстве страданий принцу слишком рано пришлось повзрослеть. Я слышал от девчушки из семьи Чэнь, что это связано с варварским колдовством. Что ты планируешь делать?

Гу Юнь помедлил прежде, чем дать ответ.

— Чан Гэн не виноват в том, что на него пало проклятье Уэргу, — сказал Чжун Чань. — Порой мне кажется, что я чересчур осторожен, а все мои опасения — несправедливы. Будь он обычным человеком, я и слова бы не сказал — пусть поступает, как хочет. Но раз он родился в императорской семье, его судьба тесно связана с судьбой страны. Цзыси, сейчас при дворе надежда на одного Янь-вана. Не стоит забывать, что бывает важна каждая мелочь. Не следует бросать его, но нельзя во всем на него полагаться. Понимаешь?

Гу Юнь понимал, на что намекал генерал Чжун — нельзя позволить Янь-вану заполучить слишком много власти. Лучше при необходимости всеми правдами и неправдами сдержать его амбиции, запугать его силой армии и заставить отступить.

Но Гу Юню не хотелось об этом думать, поэтому он ограничился тем, что пообещал:

— Я позабочусь о нем. Учитель может не беспокоиться.

Чжун Чань нахмурился.

— Я знаю, что мальчик вырос на твоих глазах, и ты глубоко привязан к нему. Но сколько еще ты будешь за ним приглядывать? Девчушка из рода Чэнь пока молода, но через восемь-десять лет ты уже не сможешь на нее рассчитывать. Думаешь, к тому времени разум Янь-вана останется ясным?

— Если мне суждено прожить один единственный день, я буду защищать его, — пообещал Гу Юнь. — Если однажды он действительно сойдет с ума, то я найду на него управу. Десятки тысяч солдат Черного Железного Лагеря все еще несут службу на северо-западной границе. Они не позволят ему бесчинствовать.

Чжун Чань замер, пораженный. Ему почудилось в словах Гу Юня двойное дно.

Пока эти вояки обсуждали его за глаза и попусту тревожились, Чан Гэн и Сюй Лин в сопровождении двадцати солдат добрались до городка Янчжоу в округе Цзянбэй. Поскольку их отряд трудно было выдать за беженцев, они переоделись купцами. По легенде они являлись ростовщиками из Линьань и находились под началом Ду Ваньцюаня. Из-за войны дело их зачахло, и они вынужденно отправились в Цзянбэй. Влиятельные купцы подали прошение Императору, чтобы создать предприятия вдоль Великого канала и трудоустроить беженцев. Хотя пока эту просьбу не удовлетворили, шансы на успех были довольно велики, поэтому торговый дом направил их на север, чтобы разведать обстановку.

Возрастом и внешностью ростовщик из Линьань походил на Чан Гэна. Ду Ваньцюань тщательно все подготовил: к бумагам Чан Гэна при всем желании нельзя было придраться. Они с крайне самоуверенным видом вошли в Янчжоу, зная, что их прикрытие — безупречно.

Именно благодаря Чан Гэну Ду Цайшэня теперь называли богатейшим купцом в стране. Торговый дом получил право направить прошение напрямую в Военный совет, что придавало ему значимости. Разумеется, эти купцы были куда более влиятельными, чем недавно назначенные местные чиновники. Пусть Ян Жунгуй из семейства Люй и Ду Ваньцюань особо не ладили, государственным чиновникам полагалось хоть раз принять купцов. Поскольку Ян Жунгуй вынужден был выказывать им уважение — даже чисто формальное — ему пришлось пригласить Чан Гэна на ужин в трактир «Фэйянь».

С тех пор как иностранцы вторглись в Великую Лян, вся страна пылала, количество празднований и приемов заметно сократилось, а башню Циюань до сих пор не отстроили. Сюй Лина поразило богатое убранство этого заведения. Знаменитый местный трактир «Фэйянь» иногда называли «маленькой башней Циюань». Он не обладал великолепием башни Чжайсин или смотровой площадки в Юньмэне, но выглядел даже лучше, чем башня Циюань.

В столице давно запретили подобные излишества. Это же заведение находилось в достаточно глухой провинции и могло игнорировать указы Императора. Доносившееся с верхних этажей трактира пение слышно было на другом конце улицы. Из здания то и дело выходили или заходили внутрь молодые люди и девушки в богатых одеждах.

Запинаясь, Сюй Лин потрясенно выдавил:

— Ваше Высо... Хозяин, может ли ваше поместье сравниться с подобным великолепием?

Со смешком Чан Гэн покачал головой.

— Разумеется нет. Управляющий вечно норовит израсходовать остаток средств, выделенных на содержание дома, на помощь вдовам и сиротам. Ужасный транжира. Боюсь однажды ему придется продать дом своих предков.

Сюй Лин опешил, когда понял, что речь идет не о пустующем поместье Янь-вана, а о поместье Аньдинхоу. Деньги на самом деле передавались семьям солдат, которые погибли или были серьёзно ранены на службе. Несколько лет назад, еще до начала войны, государственная казна уже была пуста. Император умышленно урезал расходы на армию. Кроме того он постоянно сокращал размер денежного пособия. И без того скудные средства нередко подолгу задерживались в министерстве финансов и военном министерстве. Чиновники постоянно затягивали и усложняли процесс получения пособий, поэтому бывало, что денег совсем не поступало. Если бы Аньдинхоу лично заявился к ним на порог и потребовал причитающееся, то, возможно, дело и сдвинулось с мертвой точки, но в ближайшие годы он не планировал возвращаться в столицу. Поэтому можно было предположить, что, пока он находился на далекой границе, ему неизбежно приходилось расходовать свои личные средства на нужды армии.

Раз в мирное время дела были настолько плохи, то с началом боевых действий мудрое изречение Императора «в первую очередь ресурсы должны тратиться на обеспечение военных гарнизонов в разных концах страны» могло только усугубить ситуацию... Даже если утраченные территории через несколько лет удастся вернуть, к тому времени местные жители будут ходить в одежде с заплатками.

Чем больше Сюй Лин об этом думал, тем сильнее тревожился.

Чан Гэн прошептал:

— Боюсь, нам с тобой придется изображать голодранцев. Впрочем, это неважно. Если они хотят выставить нас дураками и поразвлечься за наш счет, то я приготовил для них забавный сюрприз.

Сюй Лин принял решение во всем слушаться Янь-вана и в точности исполнять его указания, поэтому без возражений последовал за ним в трактир с героической решимостью избавиться от продажных чиновников.

Званый ужин, на который их пригласили, давали в честь Ян Жунгуя.

Ян Жунгуя, зятя старшей сестры шилана министра финансов Люй, как раз назначили наместником Лянцзяна. Разумеется, титул это был важный, но во время войны не самый влиятельный. Далеко не вся Цзяннань находилась под контролем нового наместника — большая часть Хуайнани [1] и Северобережный лагерь уже ему не подчинялись. Таким образом в ведении Ян Жунгуя находились несколько небольших областей вблизи Янчжоу. Его в спешке назначили на эту должность, поскольку для того, чтобы стабилизировать обстановку на фронте и в тылу, вернуть утраченные земли и устроить беженцев, требовался высокопоставленный столичный чиновник. В будущем, если Великая Лян вернет захваченные врагом земли и Ян Жунгуй хорошо себя проявит, он мог сохранить пост одного из восьми наместников Императора.

К несчастью, ненасытный человек подобен змее, пытающейся проглотить слона [2]. С момента вступления в должность Ян Жунгуй был недоволен сложившейся в Цзянбэе ситуацией, поэтому часто напивался и постоянно жаловался своим дружкам, что наместник он лишь на бумаге, а на деле — рядовой провинциальный чиновник.

Руки его пока были связаны, но это не сбило с наместника Ян спесь. Семья Люй старательно его покрывала. Кроме того, он сразу не поладил с выдвинутыми Ду Ваньцюанем новыми чиновниками. Ему, разумеется, пришлось поприветствовать приезжих купцов, но сопровождали его лишь несколько скучающих бездельников-торговцев. Во время званого ужина наместник постоянно шутил и балагурил. Чжэн Кунь, не считаясь со своим высоким положением, болтал о том и сем, но тут к нему подошел слуга и что-то прошептал на ухо. Чжэн Кунь, правитель столичной области Янчжоу, вдруг резко переменился в лице, сорвался с места и покинул званый ужин.

Сюй Лин скрывался под именем Чжан Дафу. Из-за природной бледности стоило ему напиться, как лицо сразу краснело, отчего он казался человеком честным и простодушным. Сделав вид, что захмелел, он невзначай спросил соседа:

— Эй, мы всего-то три чарки с вином осушили. Почему господин Чжэн уже нас покинул?

Сидевший рядом мужчина рассмеялся и пояснил:

— А, так братец Чжан не в курсе. Наместник Ян должен был кое с кем встретиться на приеме. Вы приехали как раз вовремя! Говорят, один важный господин...

Его собеседник вытянул руку, изобразил хлопающего крыльями дикого гуся и прошептал:

— ... прибыл сегодня в Янчжоу. Вот наместник Ян вместе с другими знатными господами и отправился лично его поприветствовать.

Потрясенный его словами Сюй Лин подумал, что неправильно понял, поэтому переспросил:

— Кто приехал-то?

— Неужели братец Чжан ничего и об этом не слышал? — Вино развязало ему язык. Он знатно надрался и болтал без умолку: — Сам Янь-ван, Янь-циньван... родной младший брат Императора! Не мне тебе объяснять, что это значит. Несколько дней назад жалоба одного дебошира достигла столицы, и Император принял ее чересчур близко к сердцу. Вот и послал к нам Янь-вана. Он важный гость. Если не окажем ему должный приём, нам всем головы поотрубают да выставят на площади.

Для верности его собеседник встряхнул головой и добавил:

— Мы с тобой ни в чем не виноваты. Людям порядочным нечего бояться клеветников, пусть проверяет нас сколько влезет, ха-ха... Проблема в том, что господин Ян вынужден повсюду его сопровождать. Вот бедняга.

Не дослушав, Сюй Лин тайком бросил взгляд на сидевшего за столом Чан Гэна.

Если настоящий Янь-ван находился здесь, кого же тогда отправился встречать Ян Жунгуй?

Янь-ван тихо рассмеялся, взял со стола самую аппетитную пельмешку и положил в рот. Не пропадать же добру.

Сначала они проникли в тыл врага, теперь произвели подмену с переодеванием. Несмотря на то, что Сюй Лин был ученым, он умел и проявлять гибкость. Иначе до смерти боялся бы Янь-вана.

После напряженного званого ужина, во время которого ни у кого кусок в горло не лез, Сюй Лин отослал прочь танцовщиц, что заигрывали с ним и Янь-ваном, и сразу же вернулся на постоялый двор. Убедившись, что рядом нет посторонних, он закрыл дверь и тихо спросил:

— Ваше Высочество, откуда взялся еще один...

Чан Гэн со смешком ответил ему:

— У наместника Яна везде есть глаза и уши. Ему известно, что императорский ревизор покинул столицу. Если бы сюда так никто и не приехал, разве не подозрительно?

Сюй Лин обдумал его слова, но встревоженно напомнил:

— Ваше Высочество ведь встречались с Ян Жунгуем. Что мы будем делать, если он обнаружит подмену?

— Всего пару раз. Нас разделяло не меньше сотни шагов, вряд ли он хорошо помнит меня в лицо. Мой друг из цзянху знает на этот случай пару хитрых уловок. Не знаю, насколько достоверно он изображает других людей, но со мной — нас почти не различить. Не переживай. Давай немного отдохнем. Вечером нас ждут дела.

Когда Сюй Лин услышал об этом, настроение его сразу улучшилось. Он догадался, что они отправятся проведать беженцев.

В третью ночную стражу [3] Чан Гэн и Сюй Лин в сопровождении двух солдат из Черного Железного Лагеря тайком вышли из города и направились за городскую стену, в сторону пригорода, где и обитали беженцы. Домами для беженцев оказались пара лачуг, выделенных местными властями. Поскольку лето стояло жаркое, можно было спокойно ночевать на свежем воздухе. За порядком тут присматривал местный гарнизон городской стражи. На улице выставили несколько больших котлов — видимо, там людям наливали жидкую кашу и раздавали еду.

Посреди ночи здесь царила полнейшая тишина. Первыми пошли на разведку солдаты из Черного Железного Лагеря. Ступали они едва слышно и не потревожили спавших под деревом бродячих кошек.

— Ваше Высочество, дело явно нечисто, — прошептал Сюй Лин. — Когда где-то разразилась эпидемия, это сразу видно. Часто, чтобы обеззаразить землю, ее посыпают известью и поливают отваром из целебных трав. Почему же здесь мы не встретили ничего подобного?

Чан Гэн заметил:

— Раз Ян Жунгуя предупредили о нашем визите, он явно хорошо подготовился. Потерпи, ты все увидишь.

Вернувшийся из разведки солдат подкрался к ним неслышно, точно ночная тень:

— Ваше Высочество, внутри живут около тридцати беженцев. В основном это молодежь или мужчины и женщины средних лет. Никаких признаков эпидемии.

— В Цзянбэй стеклись сотни тысяч беженцев, а в предместьях Янчжоу проживает всего около тридцати? — с издевкой спросил Сюй Лин. — Ян Жунгуй сильно нас недооценивает. Поди выбранные им люди сыты, тепло одеты, беззаботны и язык у них хорошо подвешен? Думаю, большая часть этих «беженцев» — нанятые актеры.

— Ваше Высочество, что будем делать? — спросил солдат.

— Поскольку мы не в курсе местных порядков, то пока ничего не можем сделать, — прошептал Чан Гэн. — Попробуй для начала разыскать мастера Ляо Жаня и в ближайшие пару дней пошли своих братьев прочесать окрестности. Нужно найти какую-нибудь зацепку. И у стен есть уши. Вряд ли Ян Жунгуй способен рукой затмить небеса [4].

Вечером из Янчжоу в столицу отправился гонец с тайным донесением, сообщая коварным столичным интриганам, что Янь-ван угодил прямиком в ловушку.

Той же ночью солдаты и офицеры городского оборонительного гарнизона получили распоряжения от наместника Лянцзяна. Им приказали переодеться в гражданскую одежду и тайно прибыть в Янчжоу для подкрепления. Там по-прежнему продолжались песни и пляски, но уже не такие веселые.

Над Янчжоу сгустились тучи.

Столичные гадюки ждали подходящего момента, чтобы нанести решающий удар, и затаились, пока не давая о себе знать. Единственным ярким событием в столице стала тяжелая болезнь старика Шэня.

Несколько дней господин Шэнь был прикован к постели. В поместье постоянно приглашали придворных лекарей, и сама барышня Чэнь к ним заглянула. Пару раз слуг семьи Шэнь видели в лавке гробовщика. Создавалось впечатление, что велись приготовления к траурному обряду. Какой бы бесстыдницей не была третья тетя, все же она не посмела в столь трудный час заговаривать о женитьбе. Предстоящую свадьбу отложили.

Чтобы ухаживать за пожилым отцом, Шэнь И взял отпуск, затворил двери поместья и отказался принимать гостей.

Барышня Чэнь бывала в поместье каждый день. На закате она как обычно вышла из экипажа, но не привлекла внимания следивших за ней шпионов. В столице она остановилась совсем на окраине. Когда дверь распахнулась, зазвенели струны музыкального инструмента и из экипажа вышел мужчина. Это был Шэнь И, которому полагалось сидеть у постели больного отца.

Шэнь И сложил руки в вежливом поклоне:

— Благодарю барышню Чэнь.

Чэнь Цинсюй положила цитру [5] на колено, поклонилась и попросила:

— Будьте осторожны. Если генералу понадобится помощь — обращайтесь.

Шэнь И задержал на ней взгляд. Он не знал о том, что барышня Чэнь состояла в Линьюань, поэтому считал ее обычной женщиной без званий, титулов и особого влияния. Тем не менее, эта ничем не примечательная барышня из цзянху сопровождала армию, добровольно преодолевая трудности походной жизни, и всегда помогала нуждающимся. Ужасно ей признательный, Шэнь И серьезно заметил:

— Барышня Чэнь такая благородная и храбрая. Ваш покорный слуга преклоняется перед вашей мудростью и благодарит за помощь.

Уголки губ Чэнь Цинсюй слегка изогнулись. Ее улыбка, как и гнев, были едва заметны. Ничто не могло сломить эту девушку. Когда она слегка коснулась струн цитры, те едва слышно зазвенели.

Шэнь И больше не смел ее задерживать. Он вскочил на коня, развернулся и направился в северное предместье столицы.

Примечания:

1. 淮南 - huáinán - Хуайнань (общее название местности к югу от реки Хуайхэ и к северу от реки Янцы)

2. 人心不足蛇吞象 - rén xīn bù zú shé tūn xiàng - ненасытный человек подобен змее, пытающейся проглотить слона - образ восходит к древней поэзии, «Чуским строфам», где говорится о гигантской змее, пытавшейся проглотить слона. Обычно так говорят об очень жадных людях.

3. 半夜三更 - bànyè sāngēng - средь ночи в третью стражу (обр. в знач.: глубокой ночью)

4. 一手遮天 - yīshǒu zhē tiān - одной рукой закрывать небо (обр. пользоваться неограниченной властью, единолично распоряжаться)

5. Цитра (цинь) - семиструнный щипковый музыкальный инструмент типа настольных гуслей

Глава 91 - Золотые одежды

Поддельное золотое парадное императорское облачение было выполнено до того искусно, что не отличить от настоящего!

____

Ян Жунгуй выделялся высоким ростом [1] и благодаря своим талантам с молодых лет стал довольно известен. Теперь он немного постарел, отрастил усы и казался еще более степенным и мудрым. Он отличался безупречными манерами, а его дар красноречия поражал. Этот человек совсем не походил на того омерзительного типа, какого ожидал увидеть Сюй Лин.

Впрочем, пока ему не выпала честь с ним встретиться. Ян Жунгуй принимал у себя фальшивых послов Императора.

Ян Жунгуй был человеком непредсказуемым и коварным и редко делился тем, что у него на уме. Хотя Чжэн Кунь, правитель столичной области Янчжоу, достаточно долго ему прослужил, чтобы видеть насквозь. Проводив Янь-вана и его свиту, Ян Жунгуй с преспокойным видом потер усы. Несмотря на то, что хозяин не выглядел обрадованным, Чжэн Кунь догадывался, что настроение у него прекрасное. Поэтому вышел вперед, желая подольститься:

— Вижу, господин Ян и Его Высочество Янь-ван отлично поладили?

Намек на то, что Янь-ван прекрасно знал о продажности чиновников, но не собирался проводить настоящее расследование — для него это служило предлогом, чтобы усилить свое влияние.

Со смешком Ян Жунгуй ответил:

— Его Высочество Янь-ван — крайне одаренный молодой человек. Если немного развить его таланты, в будущем он сможет многого добиться. Помощник ревизора Сюй же человек честный, редко встретишь столь преданного государю чиновника. Но я слышал, что их должен сопровождать Аньдинхоу. Мне не пришло в голову, что маршала больше интересуют дела военные. Он пересек границу Янчжоу, но не стал здесь задерживаться, а отправился прямиком в Северобережный лагерь. Мне пока так и не удалось встретиться лично с богом войны Великой Лян. Какая досада.

Искусный подхалим Чжэн Кунь давно служил наместнику Яну и решил, что верно истолковал намек: Янь-ван еще молод и неопытен. Амбиции принца велики, но он практически сразу их выдал, поэтому не составит труда обвести его вокруг пальца. Государев слуга по фамилии Сюй глуп и беспомощен, прочитал слишком много книг и не представлял особой угрозы. Пока непонятно было только, по какой причине Аньдинхоу не приехал. То ли чтобы избежать подозрений, военный командующий решил не вмешиваться во внутренние дела государства, то ли это Янь-ван отослал неугомонного маршала прочь, решив сам во всем разобраться.

Ян Жунгуй с Чжэн Кунем с улыбкой переглянулись.

— Поскольку распространяемые простолюдинами нелепые слухи достигли столицы, вполне логично, что Его Высочество пожелал провести небольшое расследование, — сказал Ян Жунгуй. — Иди распорядись, чтобы слуги тщательно все подготовили. Дела наши праведны, а совесть чиста, поэтому нам не страшно никакое расследование.

Чжэн Кунь понимающе улыбнулся и ответил:

— Слушаюсь, господин может не беспокоиться.

Когда Ян Жунгуй услал воодушевленного Чжэн Куня с поручением, лицо его больше не выражало притворной радости. Оно стало злым и коварным.

Очевидно, будет непросто отправить в столицу Янь-вана с пустыми руками, но Ян Жунгуй не ждал, что у него возникнут сложности. Если бы шилан Люй не предупредил его об этом визите заранее, Ян Жунгуй, возможно, и попался бы на удочку принца. Что за коварный план замыслил этот непостоянный Янь-ван? Как мог он оказаться всего лишь молодым невеждой?

Они решили провести серьезную тайную инспекцию, о которой не знал даже Чжэн Кунь. Если бы сразу по прибытию Янь-вана в провинцию разыгралась буря и полетели головы, местным властям было бы гораздо проще ориентироваться в ситуации. Но пока принц проявлял крайнюю осторожность... Это не предвещало ничего хорошего.

Лучше как можно скорее с ним разобраться.

Пока Ян Жунгуй вместе с другими местными чиновниками показывал императорскому ревизору и его помощнику расположенный в пригороде дом для "беженцев", где почти никто и не жил, замаскированные под торговцев Чан Гэн и Сюй Лин проводили свое тайное расследование. Сюй Лин не понимал, как столь высокородный человек как Его Высочество Янь-ван может ориентироваться в городе, как рыба в воде, и запросто заводить знакомства и с лодочниками и мелкими лавочниками, и с людьми из цзянху самого разного рода занятий. Пока все взгляды были прикованы к двойнику принца, никто не обращал на настоящего внимания. Всего за пару дней Сюй Лин и Янь-ван сумели обзавестись сразу несколькими приятелями, которые охотно приглашали их в гости отобедать.

Постепенно их расследование сдвинулось с мертвой точки.

— Выходит, раньше в пригороде располагалось множество домов с беженцами, а теперь никто не знает, куда все подевались? Ваше Высо... Хозяин, будьте осторожны!

От разговора с трактирщиком у Сюй Лина мороз шел по коже. Но он не выпускал из поля зрения Янь-вана.

Они сидели в небольшом трактире в предместьях Янчжоу. Само заведение к тому времени уже закрылось. Хозяин таверны носил фамилию Сунь и в молодости сопровождал и охранял караваны. У него была безобразная разбойничья рожа, да и характер прескверный. Стоило гостям немного его рассердить, как он немедленно выставлял их вон. Лишь благодаря его умению готовить изумительные вина и тому, что к нему часто заглядывали бродяги из цзянху, заведение его, вечно находящееся под угрозой закрытия, до сих пор не разорилось. Тем не менее, трактирщик Сунь умудрился поладить с Янь-ваном. Тот же находился в отличном настроении и вырезал новую вывеску. Закончив, он встал на колченогую шаткую скамейку, чтобы повесить ее на дверь.

Трактирщик Сунь громко расхохотался и ответил Сюй Лину:

— Твой хозяин довольно сметлив. Не стоит тебе забивать этим свою милую головку. Какая разница, что случилось с беженцами? Тем более сейчас, когда Цзяннань в руках этих псов иностранцев и люди разбрелись кто куда. Даже если все беженцы померли, какая теперь разница.

— Я слышал, что Цзянбэй наводнили тысячи беженцев, — признался Сюй Лин. — Мы с хозяином приехали сюда, чтобы изучить, как идут дела вдоль Великого канала. Мы бы хотели построить здесь свои предприятия и нанять беженцев на работу. И вот в конце долгого пути выясняется, что их тут живет всего ничего. Где нам тогда найти работников?

Трактирщик Сунь успел к тому времени выпить один цзинь шаосинского рисового вина [2]. Лицо его раскраснелось, а глаза заблестели. Глядя на Сюй Лина, он пьяно ухмыльнулся, показав желтые зубы:

— Постой, чего это ты у меня все выспрашиваешь?

Сюй Лин растерялся.

Чан Гэн аккуратно прибил молотком новую вывеску ко входу. После чего с улыбкой спрыгнул вниз и покачал головой. Трехногая скамейка за то время, пока он вешал вывеску, даже не шелохнулась. Все детство и юность господин Сюй просидел за книгами и плохо разбирался в том, что творится во внешнем мире, а потом сразу стал придворным чиновником. Откуда человеку, невыезжавшему за пределы столицы, знать, как себя вести с суровыми и хитрыми людьми из цзянху?

Трактирщик Сунь внимательно посмотрел на Чан Гэна и бросил:

— Твой хозяин не так-то прост — чисто белый дракон в обличье рыбы [3].

От ужаса Сюй Лин покрылся холодным потом. Чан Гэн невозмутимо принял поданный трактирщиком винный графин и осушил ее наполовину:

— К чему нам разговоры о белом или черном драконе [4]. Если слишком часто гулять по ночам, велик шанс встретить призрака. Так вот, я и есть этот призрак.

Трактирщик Сунь удостоил Чан Гэна долгим многозначительным взглядом и с усмешкой спросил:

— С чего вдруг императорский ревизор мной заинтересовался?

Чан Гэна впервые раскрыли, но это ничуть его не смутило.

— Да так. Заметил, что для хозяина небольшого заведения у господина Суня слишком хорошо идут дела. В течение дня обычно заняты всего два или три столика, однако работа на кухне кипит вовсю — готовят напитки, овощи, рис. Тут еды на целую ораву... Кому же предназначены все эти кушанья?

Трактирщик практически мгновенно протрезвел и поднял голову, глаза его загорелись недобрым светом. Наблюдательный Сюй Лин заметил острый кухонный нож, спрятанный под халатом.

Поэтому резко вскочил на ноги и закричал:

— Ваше Высочество!

С самого начала в стенах заведения скучали несколько человек. Счетовод, служка и другие. Теперь они резко повскакивали со своих мест. У каждого на поясе висело оружие — все они оказались искусными воинами.

Двое солдат из Черного Железного Лагеря заблокировали все выходы. Рука Сюй Лина непроизвольно сжалась на рукояти меча, что он носил для самообороны.

Раздался легкий стук — Чан Гэн аккуратно поставил бутылку обратно на стол.

— По пути сюда я все думал, где же можно спрятать такую прорву беженцев? Самым худшим моим предположением было, что Ян Жунгуй совсем спятил, соврал об эпидемии, чтобы собрать всех беженцев вместе и похоронить их заживо [5]...

Со свирепой ухмылкой трактирщик Сунь ответил ему:

— Вижу Янь-ван понимает, как мыслят эти сукины дети чиновники. Вашему Высочеству стоит их возглавить.

— Сукиными детьми чиновниками управляет мой старший брат, — холодно поправил его Чан Гэн. — Но если бы Ян Жунгуй совсем из ума выжил и решился на этот безумный шаг — убить всех беженцев, то вскоре повсюду разгорелись бы восстания. Невозможно провернуть все так, чтобы в Северобережном лагере не узнали об его злодеянии.

Трактирщик Сунь недобро на него посмотрел:

— Ян Жунгуй утверждал, что деревни для беженцев уже построены — прямо на холме. По его задумке беженцы должны были разработать залежные земли, а затем начать выращивать посевы и постепенно здесь осесть. После чего он собирался всех их зарегистрировать и выдать каждому по клочку земли с домом согласно табельному номеру. Было четко прописано, как будут собираться налоги и делиться земельный надел. Каждой группе беженцев из трех-пяти человек разрешили выбрать себе представителя. Если человек отказывался участвовать в этом проекте, то дальше он был сам по себе — никакой тебе бесплатной жидкой каши в Янчжоу. Больных и слабых обещали поселить там, где лекари дадут им лекарства и окажут помощь.

Если у человека из цзянху имелись какие-никакие связи — с обычными людьми или с разбойниками, — то им было куда подастся. Но большинство беженцев были честными бедняками и мирная жизнь, пропитание и крыша над головой являлись пределом их мечтаний. Пока ты жив, всегда остается надежда, что завтра будет лучше. Сами по себе они бы никогда не стали доставлять никому неприятности. Даже если установленный налог за землю был немного выше, чем у других владельцев залежных земель, в это нестабильное время, когда утром не знаешь, что будет вечером, люди были на все согласны. Они готовы были трудиться в поте лица и послушно выполнять все поставленные условия.

Сюй Лину с трудом верилось в эту сказку. Он всегда считал Ян Жунгуя никчемным и полагал, что этот дармоед по недосмотру допустил эпидемию, после чего скрыл правду от вышестоящих и подчиненных, чтобы уйти от ответственности. Кто же знал, что Ян Жунгуй так тщательно все спланировал? Если план наместника осуществился, откуда тогда в Цзянбэй взяться тысячам беженцев?

— Возделать залежные земли — прекрасная идея, — отметил Сюй Лин. — Раз наместник Ян столь удачно устроил беженцев, зачем ему врать об эпидемии?

— Господин императорский ревизор сама простота и непосредственность. Получает жалование от государя, не задумываясь, откуда берутся деньги, — сказал трактирщик Сунь с насмешкой и ледяным презрением в голосе.

Пораженный его словами Сюй Лин закричал:

— Ты хочешь сказать, что Ян Жунгуй израсходовал средства, посланные императорским двором для обустройства беженцев?!

Совершенно немыслимо! Сюй Лин пожалел о своем длинном языке. Янь-ван и трактирщик Сунь расхохотались. Красный как рак Сюй Лин попытался немного оправдаться:

— Я представить себе не мог, что Ян Жунгуй решится на подобный шаг. Противоположный берег реки оккупирован врагом, а Северобережный лагерь совсем неподалеку. Как же он осмелился...

— Мобилизовать Северобережный лагерь, чтобы с ним разобраться, будет довольно непросто, — пробормотал Чан Гэн. — Если еще и враг на противоположном берегу начнет действовать, никто не возьмет на себя смелость отдать приказ. Ян Жунгую достаточно замести следы, чтобы старина Чжун не узнал об его злодеяниях.

Трактирщик Сунь хмыкнул, явно несогласный с его версией.

— Пока в его руках северная почтовая станция, он может рукой затмить небеса. — Чан Гэн повернулся к трактирщику и сказал: — Раз брат Сунь так прекрасно осведомлен, значит, он явно не раз помогал перевозить беженцев. Думаю, к этому причастны многочисленные лянцзянские рыбаки, а за ними стоит преступная организация под названием Шахай, свирепствующая как на суше, так и в море [6]. Трактирщик Сунь не приходится им часом добрым другом?

Поначалу Сюй Лин не понял, о ком идет речь. Шахай... где-то он уже слышал? Неожиданно трактирщик Сунь вскинул голову, с ухмылкой демонстрируя жуткий шрам от ножевого ранения, растянувшийся от уха до челюсти. Теперь Сюй Лин наконец вспомнил, почему название Шахай показалось ему знакомым. Это же известная преступная организация, действовавшая от Цзяннани до Фуцзяна.

Никакой трактирщик Сунь не охранник, а самый настоящий разбойник! И трактир его не «деревня Синхуа», а место, где продают пирожки с человеческим мясом [7]!

Сюй Лин сразу же напрягся и попытался закрыть собой Янь-вана. То, что он был всего лишь простым ученым, не способным и цыпленка голыми руками задушить, не поколебало его решимость.

— Ты... Так ты...

Чан Гэн сложил руки и поклонился:

— Выступают за справедливость часто люди низкой профессии [8]. И среди разбойников могут быть люди благородные и самоотверженные, простите за неуважение.

Трактирщик Сунь заметил окруживших его солдат Черного Железного Лагеря и решил не юлить:

— Незачем Янь-вану излишне со мной церемониться. Вы все заявились сюда, чтобы тайком вызнать мои секреты, а в итоге оказалось, что вас интересует только алчность Ян Жунгуя, куда он дел несчастных беженцев и правда об эпидемии. Да это я вам и так расскажу. Больных перевезли в другое место, чтобы о них могли позаботиться лекари. По прибытию каждому пациенту выдали миску с лекарством. Той ночью разразился жуткий пожар. Никому не удалось сбежать, а трупы, как и доказательства, уничтожили. Оставшихся в живых беженцев партиями переправили в так называемую «горную деревню» или они присоединились к нам.

Не меняясь в лице, Чан Гэн произнес:

— Опоздай мы еще чуть-чуть, беженцы подняли бы восстание.

Трактирщик Сунь с ухмылкой ответил:

— Угнетенный чиновниками народ неизбежно взбунтуется, но ведь и Северобережный лагерь ничего не сделал, когда Ян Жунгуй убивал переселенцев. Зато подними беженцы восстание, военные будут тут как тут. Эти вояки никак не могут одолеть продажных чиновников и иностранцев, зато, разумеется, легко справятся с простым народом. Все пути ведут на Небеса, тут никому не спастись.

Сюй Лин лично видел, как преобразился Северобережный лагерь и как обстоят дела на обоих берегах реки. Когда он уже открыл рот, чтобы возразить, Чан Гэн жестом приказал ему пока помолчать, а сам спросил:

— Если никому не спастись, почему брат Сунь с надеждой ждал нашего приезда?

— Я с надеждой дожидался вашего приезда, так как хотел узнать, чего стоит императорский ревизор. Если вы умеете только смотреть на других свысока, то вы с ними одного поля ягоды. Мы будем сражаться до конца, даже если Северобережный лагерь откроет огонь на поражение. Мы готовы пожертвовать жизнями в борьбе! Я сомневался, что императорскому ревизору хватит смелости приехать... Да и не могу я привести в наше логова волка. Если вы действительно желаете провести расследование, то берите с собой этого красавчика и следуйте за мной. А своих сторожевых псов оставьте тут.

— Ваше Высочество, одумайтесь! — воскликнул Сюй Лин.

Чан Гэн засмеялся.

— Не смею просить о большем.

Трактирщик Сунь сложил руки в поклоне:

— За мной.

Он вышел на улицу, показывая путь. Неожиданно трактирщик обернулся и взглянул на вывеску, вырезанную Его Высочеством Янь-ваном для заведения, где подавали булочки с человеческим мясом. Лицо старого бандита дрогнуло. Броская надпись гласила «тысячи лет справедливости».

Любой, кто увидел бы сейчас «Янь-вана» в поместье наместника Лянцзяна, был бы крайне удивлен.

При посторонних фальшивый принц держал себя с большим достоинством, но только дверь закрылась, этот ряженый болван сразу же впал в самолюбование [9].

Наместник Ян устроил гостей с комфортом — их покои были роскошно и изящно обставлены. В комнате горели небольшие светильники на цзылюцзине, а западные зеркала в полный рост позволяли со всех сторон себя рассмотреть. Наконец еще недавно стоявший прямо, как сосна, «Янь-ван» качнул бедрами и выгнулся, скрестив длинные ноги. Он поворачивался к зеркалу то левым, то правым боком, подмигивал своему отражению, приподнимал брови и трогал свое лицо, словно никак не мог наглядеться.

«Сюй Лин» опустил глаза, словно превратился в деревянную марионетку, и избегал смотреть на своего спутника.

«Янь-ван» поцокал языком и восхищенно сказал:

— Да не смотри на меня ты так. Это всего лишь личико моего старшего брата. Сколько бы я его не трогал, никак не надоест.

— Попробовал бы ты так с настоящим принцем — если наглости хватит, — фыркнул «Сюй Лин».

— А я сейчас и есть самый настоящий принц, — задрав подбородок, самодовольно заявил «Янь-ван». — По крайней мере достаточно на него похож. Почему он не позволил мне довести образ до совершенства? Раз уж Аньдинхоу вызвался его сопровождать, можно было и его лицо отлить. С чего ему вдруг взбрело в голову сразу отправиться в Цзянбэй, чтобы избежать подозрений?

— Радуйся, что тебе не позволили изготовить его маску, — сказал «Сюй Лин». — А то ошибись ты хоть на черточку в лице маршала Гу, Черный Железный Лагерь заживо порубил бы тебя на кусочки.

Разок «Янь-ван» злобно сверкнул глазами, но вскоре перестал обращать на него внимание, восхищенно разглядывая свое великолепное лицо в зеркале.

Неожиданно к ним зашел слуга:

— Ваше Высочество, господин Сюй, наместник Ян желает встретиться с вами по важному вопросу. Он будет ждать снаружи.

Фальшивые Янь-ван и Сюй Лин переглянулись.

— Представление окончено, приглашенные гости и хозяин остались довольны, — успокоил его «Янь-ван». — Думаю теперь они попытаются осыпать нас дарами? Снаружи нас ждут сундуки с серебром и золотом, и прекрасные девы. Красавицы, конечно, не особо меня интересуют, но могу я оставить себе пару красавцев? Старший брат отдал нам распоряжение сохранить все вещественные доказательства подкупа, но не говорил, как поступать со свидетелями.

Когда «Сюй Лин» услышал, как «Янь-ван», обладавший невероятно прелестными тонкими чертами лица, мечтательно протянул «красавцы», у него аж живот от возмущения свело. Не успел он отпустить саркастичный комментарий, как вдруг рядом послышались торопливые шаги. Охранники призывали незваных гостей остановиться, но те были непреклонны. Раздался звон оружия и шум драки.

«Сюй Лин» растерянно прошептал:

— Неужели нас раскрыли? Или...

«Янь-ван» резко помрачнел и перестал выглядеть как бесстыдная подделка, став куда больше похож на настоящего Янь-вана.

Он шагнул вперед, распахнул дверь, скрестил руки за спиной, пряча их в широких рукавах, и надменно посмотрел на незваных гостей во главе с Ян Жунгуем, что посмели вломиться в броне и с оружием в его жилище.

— Наместник Ян, как это понимать? — спросил «Янь-ван».

Оставшийся позади «Сюй Лин» незаметно засунул руки за пояс, готовясь прорубать путь к отступлению, если их маскировку раскрыли.

Совершенно внезапно еще недавно обуреваемый жаждой убийствой Ян Жунгуй решительно бросился вперед, упал на колени и воскликнул:

— Ваше Высочество, этот ничтожный чиновник подвел вас. Местные разбойники устроили мятеж и заблокировали связь Янчжоу с Северобережным лагерем. Вашему подчиненному пришлось собрать всех имевшихся в его распоряжении стражников и солдат из ближайших городов, чтобы ценой жизни они могли защитить Ваше Высочество! Все вышло из-под контроля. Прошу вас подготовиться к отъезду.

«Янь-ван» посмотрел на «Сюй Лина», тот едва заметно покачал головой. Пока было непонятно, что затеял Ян Жунгуй, поэтому «Янь-ван» ограничился расплывчатым ответом:

— Мне об это уже известно. Наместник Ян, поднимитесь...

Однако Ян Жунгуй не внял его словам и громким голосом продолжил:

— У подчиненного есть еще одно дело. Наш нынешний Император слаб и некомпетентен. За время его правление земля наших предков пришла в упадок, а страна погрязла во внутренних и внешних распрях. Из-за границы нас атакуют враги, а в родных краях простолюдины постоянно бунтуют. Солдатам нужен сильный лидер. Поэтому этот Ян решил, невзирая на всеобщее осуждение, поступить так, как поступали раньше его предки — посадить на трон Ваше Высочество!

Когда он закончил, отряд солдат расступился. Четверо слуг несли шелестящие одежды. У «Янь-вана» чуть глаза из орбит не вылезли. Поддельное золотое парадное императорское облачение было выполнено до того искусно, что не отличить от настоящего!

— Ваш подданный отдал Великой Лян все, что имел. Когда страна в опасности, он, чувствуя, что не вправе владеть имуществом, пожертвовал всем своим достоянием для спасения родины. Ваш покорный слуга вложил все скромное семейное состояние и приданое супруги в ассигнации Фэнхо, но это не избавило его от подозрений в глазах тирана. Вот уж где несправедливость, о которой будут помнить тысячи лет. Если к власти придет по-настоящему мудрый правитель, то клянусь, жизнь ради него отдам!

Звучало крайне убедительно — казалось, Ян Жунгуй всем сердцем беспокоится за страну, но за искренними словами скрывались лесть и угрозы:

— Во-первых, я нарушал закон, брал взятки и совершал преступления, но меня к этому подталкивали введенные тобой ассигнации Фэнхо. Если я в чем и виноват, то именно ты заварил эту кашу. Во-вторых, какая разница, подняли ли бандиты восстание или нет. Если я сказал, что восстание случилось, значит так и было. В-третьих, вы должны немедля облачиться в императорское одеяние или «погибнуть во время восстания». Тут Вашему Высочеству решать, что лучше.

Когда они с настоящим Янь-ваном обсуждали предстоящую операцию, тот посоветовал ему потянуть время, старательно отвлекая этого негодяя Яна. Кто же знал, что все так обернется!

Императорский ревизор и его помощник потрясенно замерли.

Наконец «Сюй Лин» сделал глубокий вдох и закричал:

— Наместник Ян совсем из ума выжил, раз дерзнул поднять восстание? Аньдинхоу сейчас в Северобережном лагере — совсем неподалеку. Неужели десятки тысяч лучших солдат Великой Лян для вас — это пустой звук?

Ян Жунгуй многозначительно улыбнулся:

— Господин Сюй неправильно все понял. Как может ничтожный подданный вроде меня поднять восстание? Дело в том, что наш Император недавно погиб от рук дунъинского наемного убийцы. Страна в опасности, а наследный принц слишком мал, чтобы править. Поэтому ваши подданные и пошли на крайние меры, решив посадить на трон Ваше Высочество.

Примечания:

1. Рост Ян Жунгуя 8 чи. Это примерно 2,8 метра.

2. — 一斤 - yījīn — один цзинь — 500 грамм

— 黄酒 - huángjiǔ — шаосинское рисовое вино; желтое рисовое вино

3. 白龙鱼服 — bólóngyúfú — белый дракон в обличье рыбы (обр. в знач.: назвавшись груздем, полезай в кузов; по притче о белом драконе, принявшем обличье рыбы. Рыбак стрелял в него, на что дракон пожаловался верховному владыке. Последний оправдал рыбака)

4. 黑龙 — hēilóng — чёрный дракон (символ дождей; Нюйва в начале мира убила чёрного дракона, т. е. прекратила дожди)

5. Помимо буквального погребения заживо, есть еще определение одного древнекитайского термина, появившегося до 597 г. до н.э. В те времена говорили, что "людей похоронили заживо", но это не означает буквально "похоронили заживо". Когда так говорили, это означает, что было убито и похоронено множество невинных людей. Есть еще история про Шихуанди. "Наконец, вместе с ним были заживо похоронены 48 его наложниц. В данном случае Цинь Шихуанди явно предпочел настоящих женщин глиняным. Количество заживо похороненных рабочих известно крайне приблизительно — никто не озаботился их точным подсчетом. Речь может идти о тысячах или десятках тысяч человек. Похоже, император хотел, чтобы его загробная жизнь была столь же налаженной и изобильной, как и земная". Так как у Прист в литературной практике имелось и погребение заживо, тут тоже подобное имеет место быть, так как сложно сказать: имела ли она в виду буквальное похоронили заживо, или использовала исторические хроники.

6. Буквальный перевод слова "Шахай" (沙海) — Песчаное море, по отдельности иероглифы можно перевести как песок и море — раз преступная организация свирепствовала и на суше, и на море, в этом и есть заключается смысл их названия. Также в интернете есть одноименная дорама 2018 года.

7. «Деревня Синхуа» — отсылка к 37 главе романа.

«Пирожки с человеческим мясом» — это отсылка к Сунь Эрнян (孙二娘, Sūn Èrniáng), людоедке из романа «Речные заводи». Она владела трактиром, где грабила и убивала постояльцев, а иногда еще и готовила из них мясные пирожки. Иероглиф в ее имени такой же, как у трактирщика Суня.

«Речные заводи» — китайский классический роман XIV века, основанный на народных сказаниях о подвигах и приключениях 108 «благородных разбойников» — повстанцев из лагеря Сун Цзяна на горе Ляншаньбо (провинция Шаньдун) в правление восьмого императора династии Сун — Хуэйцзуна (1124—1127). «Речные заводи» — первый в истории роман в жанре уся. Один из четырёх классических китайских романов.

8. Поэт, чиновник, учёный, книголюб, династии Мин, Цао Сюэцинь (1574-1646). Человек низкой профессии ещё переводится как — резать собак.

Выходит предложение: преданные долгу спокойно и собаку прибьют. Легенда гласит, что в династии Мин была азартная забава: всякий раз когда на досуге было очень скучно, на улицу вытаскивали пса и позволяли ему кусать прохожих. От этого люди получали удовольствие. У фразы появилось двойное значение, так как про людей низкой профессии говорили, что им не жаль выпустить пса себе на потеху.

9. Обратите внимание, что у нас в главах теперь фигурируют как настоящий Янь-ван и Сюй Лин, так и фальшивые — их мы будем писать в кавычках. Кто точно скрывается под масками — раскроется в более поздних главах, но вы уже сейчас можете попробовать догадаться

Глава 92 - Стремглав

Беги к генералу Чжуну и попроси у него одолжить мне броню Черного Орла. Потом верну. Поспеши.

____

Ни Гу Юнь, ни Чжун Чань, да никто во всей армии Великой Лян не мог с уверенностью утверждать, что в море они одержат победу. Оставалось лишь собраться с духом и силами и усердно готовиться к бою. Для начала, под руководством юного гения Гэ Чэня из Линшу, они разобрали западного дракона. Они внимательно изучили, с какой скоростью двигаются западные суда, насколько крепка их оборона, какие на них установлены орудия и каковы емкость, нагрузка и пропускная способность топливных баков с цзылюцзинем, а также какой стратегии обычно придерживается вражеский флот и какие неожиданные маневры может предпринять.

Когда придет время и два флота сойдутся в схватке, в море выйдут несметное множество водяных драконов. Разумеется, подобное сражение будет отличаться от той мелкой прибрежной стычки, когда с двадцатью солдатами Аньдинхоу угнал вражеское судно. Исход может быть любым.

Стратегия в морских сражениях выбиралась по ситуации. Все зависело от опыта и стараний командующего флотом. Более того, важно было обсудить, как в дальнейшем должен развиваться флот Великой Лян, как готовиться к войне в море, какие военные корабли должен изготовить институт Линшу, чему учить моряков, как организовать поставки цзылюцзиня и тому подобное.

Поскольку в обязанности Гу Юня входило еще и руководство войсками на четырех концах страны, то помимо боевых действий в Цзяннани, ему приходилось учитывать и множество других факторов.

Каждый день он ездил на сторожевой пост в окрестностях Лянцзяна, чтобы узнать обстановку на фронте, а к ночи возвращался и вел беседы со старым генералом Чжуном или градоначальником Яо. После отъезда Чан Гэна он не сидел на месте и до того погряз в делах, что глоток воды было некогда выпить.

В один из подобных дней, когда Гу Юнь прощался с Яо Чжэнем, у него неожиданно подкосились ноги, тело пробрала дрожь, а сердце бешено застучало. Яо Чжэнь подхватил его:

— Великий маршал, что с вами?

— Да ничего страшного. Просто проголодался, — покаялся Гу Юнь и рассмеялся. — Скажу откровенно, если бы мне сейчас принесли огромную лепешку — размером с телегу с ослом — я бы целиком ее проглотил.

Яо Чжэнь нахмурился. Очевидно, Гу Юнь не подозревал, насколько болезненно выглядел. Про молодежь часто говорят, что их «кровь и жизненные силы достигли крепости» [1]. Именно по лицу можно судить о состоянии жизненных сил человека. Достаточно взглянуть на цвет его щек и губ, чтобы понять, здоров он или нет.

— Приглашаю великого маршала сегодня ко мне в гости, — предложил Яо Чжэнь. — В былые времена моя супруга любила с утра до ночи возиться у плиты. Позвольте ей приготовить для вас жидкую кашу и блюда из овощей. Наши кушанья не особо изысканы, но вкусная и горячая домашняя еда у нас точно найдется.

Раньше Гу Юнь бы уцепился за возможность поесть на халяву, но в последнее время с ним творилось что-то неладное — от усталости пропадал аппетит и постоянно клонило в сон.

— Благодарю, — ответил Гу Юнь. — Уже очень поздно. Давайте в другой раз. Будет неуместно беспокоить вашу супругу.

Поскольку настаивать было неудобно, Яо Чжэнь проводил Гу Юня до палатки. Правда, беспокойство все никак не проходило. На прощание он вымолвил:

— Были бы горы Циншань, а хворост найдётся [2]. Великий маршал, прошу, поберегите себя.

— Ну зиму-то протяну, не стоит переживать. — Гу Юнь махнул рукой, поднял голову, разминая затекшую шею. Он увидел разлитый в ночном небе росчерк Млечного Пути. — Помнится тогда, несмотря на все свои таланты, старший брат Чжунцзэ оказался человеком неамбициозным, — тяжело вздохнул Гу Юнь, — и не стал признавать подавление мятежа Вэй-вана своей заслугой [3]. Вместо славы ты выбрал спокойную жизнь на ничтожном клочке земли, но в итоге все равно оказался здесь — вот ведь ирония судьбы.

Яо Чжэнь ответил ему горькой усмешкой:

— При дворе вечные распри. Я простой ученый, не наделенный ни властью, ни влиянием. Зачем подливать масла в огонь их постоянных конфликтов? Какая польза от заговоров и интриг? Гораздо лучше подыскать местечко подальше от Императора, переехать туда со всей семьей от мала до велика и не испытывать нужды в еде и воде. Здесь к моим словам прислушиваются. Это ли не счастье?

Яо Чжунцзэ отличался острым умом и великолепно умел просчитывать выгоду, избегая возможных неудач. В тот день, когда Вэй-ван замыслил измену и поднял восстание, этот чиновник быстро смекнул, что процветание Великой Лян — лишь видимость, и вскоре оно сменится упадком. Не желая жертвовать жизнью ради обреченной династии, Яо Чжунцзэ занял небольшой государственный пост — если умирать, то в достатке.

К сожалению, в перевернутом гнезде не бывает целых яиц — он больше не мог скрывать свои таланты [4].

Гу Юнь не дал ему уйти от темы:

— Чем займешься после окончания войны?

— Когда придет время, и во всей стране установится мир, отпадет надобность в моих услугах, — уверенно заявил Яо Чжунцзэ. — Если при императорском дворе все еще будет царить нездоровая атмосфера, с какой стати мне туда лезть? Маршал Гу обладает Жетоном Черного Тигра... Но неужели это принесло ему больше счастья, чем те дни, когда он с победой вернулся из южных земель и радостно распивал с нами, бездельниками, цветочное вино? [5]

Гу Юнь промолчал.

Вдруг Яо Чжэнь что-то вспомнил и засмеялся:

— Подчиненный по сей день помнит, как маршал Гу напился, одну ногу закинул на перила, пошатнулся, а потом так размахался своим великолепным мечом, будто разрубал на лету падавшие лепестки. Все приглашенные девушки раскраснелись. У нас до сих пор рассказывают эту забавную байку...

Гу Юнь настолько смутился, что язык проглотил.

— Тогда я был ничего не понимавшим в жизни зеленым юнцом. Больше никогда не смей упоминать об этом нелепом происшествии.

Губы Яо Чжэня растянулись в невольной улыбке, а затем, глядя на юг, он пообещал:

— Однажды мы устроим праздник в честь возвращения Цзяннани. Приглашу на него и великого маршала, чтобы выпить, наслаждаясь весенним ветерком [6]. Обязательно приходите.

«Ни за что не приду, — подумал Гу Юнь. — Мне и дома-то забот хватает [7]».

Поскольку подобные откровения обычно не предназначены для старых друзей, Гу Юнь лишь загадочно улыбнулся в ответ.

Пока они среди ночи в третью стражу непринужденно обсуждали пирушки, Гэ Чэнь внезапно получил письмо на зерненой морской бумаге и подбежал к ним, держа его в руках:

— Аньдинхоу, плохие новости — Ян Жунгуй собирается поднять восстание!

Автором послания являлся двойник Янь-вана. Опасаясь, что деревянная птица попадет не в те руки, он ни словом не обмолвился об идее с маскарадом и не упомянул в тексте послания, что его нужно доставить именно в Cеверобережный лагерь. Пока автору письма удалось ненадолго задержать предателей, но неизвестно, что Ян Жунгуй еще выкинет.

Гу Юнь и Яо Чжэнь замерли, как громом пораженные. После того, Ян Жунгуй не смог добиться своего при помощи взяток и подкупить императорского ревизора, он пошел на крайние меры. Из-за того, что Гу Юнь много лет возглавлял Черный Железный Лагерь, он не подумал, что местные вооруженные силы что-то из себя представляют. Ему казалось, что двадцати его личных телохранителей более чем достаточно, чтобы подавить беспорядки в Янчжоу. Чан Гэн был не из пугливых. Гу Юнь взял письмо из рук Гэ Чэня и, мельком взглянув, заметил, что написано оно незнакомым почерком, да еще и явно в спешке. Но содержимое пугало — заканчивалось письмо так: «На Императора совершено покушение. Неизвестно, жив ли он еще или мертв».

Гу Юнь покрылся холодным потом. Заговорщики хотели задержать Янь-вана на юге, чтобы в это время убить Императора в столице... В принципе, если тщательно все спланировать — не такой уж сложный план. Тут главное, чтобы хватило смелости его осуществить.

Если предположить, что Линьюань не причастны к тайным интригам, то деревянные птицы по-прежнему оставались надежным способом связи. Учитывая, что Янчжоу сейчас находится в изоляции, все новости оттуда явно перехватывают. Этот предатель Ян Жунгуй может приказать своим прислужникам силой увезти Янь-вана на север, не привлекая внимания Северобережного лагеря.

Как только Ли Фэн отойдет в мир иной, трон освободится. Вопрос в том, кому он в итоге достанется и какой ценой.

— Маршал? — обратился к нему Яо Чжэнь.

— Беги к генералу Чжуну и попроси одолжить мне броню Черного Орла. Потом верну. Поспеши. — Гу Юнь резко позабыл о тяжести в голове и слабости в ногах и приказал: — Сяо Гэ, оставайся здесь и попытайся связаться со столицей, чтобы понять, что там творится. Я поведу людей в Янчжоу.

Ян Жунгуй «пригласил» фальшивых Янь-вана и Сюй Лина покататься на лодке. В сопровождении армии они покинули пределы Янчжоу и направились на север, чтобы вынудить Императора отречься от престола.

Путешествие их происходило под покровом тайны. Ян Жунгуй и другие предатели-заговорщики, занимавшие государственные посты вдоль Великого канала, были обличены огромной властью и прекрасно умели сдерживать слухи — в столице долгое время не подозревали о разразившейся в Цзяннани ужасной эпидемии.

Вечером, когда они остановились на ночлег на почтовой станции, «Янь-вана» и «Сюй Лина» несправедливо разместили в одной комнате. От их телохранителей уже избавились. Повсюду рыскали шпионы Ян Жунгуя — они не смогли бы отсюда сбежать, даже отрастив крылья.

Только посреди ночи «Янь-ван» рискнул выглянуть в окно. Заметив, что стражники на посту расслабились, он коснулся лица и прошептал «Сюй Лину»:

— Ох, если бы я знал, какая нелегкая предстоит работенка, остался бы с варварами. На этот раз Его Высочество крупно мне задолжал... Мы ведь не знаем, доберется ли деревянная птица до Гэ Пансяо, кроме того, втянули в маскарад сына известного купца. Если твой отец обо всем узнает, то сойдет с ума от беспокойства.

«Сюй Лин» собирался что-то ему ответить, но вдруг ощутимо напрягся. Несколько стражников, охранявших черный вход, вдруг попадали на землю. К ним беззвучно подлетела черная тень.

Поскольку все личное оружие у «Сюй Лина» отобрали при обыске, он схватил фарфоровую чашку и с размаху швырнул ее в сторону тени. Гость увернулся от летевшей в него чашки — она пролетела всего на расстоянии волоса, — а затем поймал это тайное оружие в полете, опустил в рукав и осторожно влез в комнату через заднее окно. Его движения были невероятно быстрыми и ловкими — несмотря на суматоху, висевший в комнате ветряной колокольчик не издал ни звука.

Гость поднял забрало и показал на языке жестов: «Это я».

Это был никто иной как Гу Юнь.

Прежде «Сюй Лин» с ним не встречался, поэтому опешил, зато лицо «Янь-вана» засияло от радости.

Честно говоря, Гу Юнь заподозрил неладное. Больно ловко Сюй Лин швырнул ту чашку, но сейчас гораздо больше его волновало другое. Оглядевшись по сторонам, Гу Юнь нахмурился и показал на языке жестов: «Что случилось? Куда делись телохранители?»

Не успел он закончить фразу, как «Янь-ван» своей прекрасной, вызывающей восхищение походкой ласточки бросился к нему.

Мало кто знал, что у Гу Юня нюх, как у собаки. Поэтому уже на расстоянии трех ли он догадался, что перед ним другой человек. От настоящего Янь-вана всегда пахло успокоительными травами, в то время как «Янь-вана» окружал аромат пудры и румян. Гу Юнь немного отошел и схватил притворщика за горло.

— Ты кто такой?

«Янь-ван» никак не ожидал, что при личной встрече его мгновенно раскроют. Раздосадованный сокрушительной неудачей, он затряс руками и ногами и одними губами прошептал:

— Дядя Шилю, это я.

Всего двое величали его «дядей Шилю» — дети, что вслед за Чан Гэном перебрались в столицу из Яньхуэй, Гэ Чэнь и Цао Чунхуа. Правда с тех пор они выросли, никто давно не вспоминал об этом прозвище.

Гу Юнь ослабил хватку и удивленно уточнил:

— Сяо Цао?

Они незаметно кивнули друг другу, но никто не знал точно, где сейчас скрывается настоящий Янь-ван.

Тем временем в третий день седьмого месяца в столицу пришло тайное донесение из Янчжоу. Преодолев девять ворот городской стены, оно наконец оказалось в руках Люй Чана.

По прочтению Люй Чан не удержался — громко рассмеялся от счастья и приказал собрать доверенных лиц, чтобы обсудить тайные планы. Собирался он пригласить и министра Фан Циня.

Резиденции Фан и Люй располагались неподалеку. Вскоре посланный с приглашением слуга вернулся и доложил:

— Господин, семья Фан просила передать, что их господин неизлечимо болен. Его сильно лихорадит, а все тело покрылось сыпью. Вскоре его должны перевезти в загородный дом. Сейчас он не принимает гостей. Ваш покорный слуга своими глазами видел, как ему готовят экипаж, а одежду и постельное белье сжигают на заднем дворе.

— А господин Фан ничего случайно не просил мне передать? — спросил Люй Чан.

— Просил, — ответил слуга. — Господин Фан передает свои наилучшие пожелания и надеется, что вы достигнете успеха в своих начинаниях.

Люй Чан рассмеялся, жестом отослал слугу прочь и вернулся в свой кабинет.

— У этого хитрого старого лиса Фан Циня целая куча коварных замыслов. Он охотно раздает советы, но стоит чему-то пойти не по плану, он сразу идет на попятную. Фан Цинь всю жизнь был горе-советчиком. Да кому он вообще нужен! Тем более мы уже наполовину осуществили наш великий план. Всё подготовлено, не хватает лишь восточного ветра [8].

Так называемый горе-советчик тем временем сжег свою одежду и перины и направился в северный пригород столицы в маленьком неприметном паланкине. В то время в северном гарнизоне как раз находился Шэнь И, который, кстати, тоже не афишировал свое присутствие. Генерал был потрясен, узнав, что сам господин Фан собирается почтить их визитом. Всегда трудно было понять, какую из сторон ушлый министр поддерживает.

Сейчас северный гарнизон возглавлял один из заместителей Тань Хунфэя. Заподозрив, что дело нечисто, он шепотом посоветовал:

— Генерал Шэнь, вам лучше пока не показываться ему на глаза. Позвольте мне самому его встретить.

В тот день Фан Цинь больше часа провел в северном гарнизоне. Никто не знал, какова была цель его визита. Отбыл он лишь после наступления темноты во все том же скромном паланкине, не произнеся ни слова.

Заканчивался седьмой месяц года и близился день рождения Императора Лунаня.

С тех пор, как Ли Фэн взошел на престол, он не устраивал пышных гуляний в честь своего дня рождения. Его матушка-императрица умерла совсем молодой, после смерти покойного Императора некому стало организовывать празднования.

В этом году Ли Фэн отдал приказ произвести приготовления к своему дню рождения.

Разрушенную во время войны башню Циюань восстановили на прежнем месте. Ли Фэн верил, что великолепие башни Чжайсин и роскошь Смотровой площадки в Юньмэне прогневали Небеса. Поэтому он распорядился преобразить башню Циюань в храм Цимин [9]. Это место потеряло свое изначальное предназначение — теперь здесь располагался алтарь, где проводили ежегодное жертвоприношение Небу и просили благословения, а не развлекались, пьянствовали или вкушали пищу. Сюда же переехал приказ по астрономии и календарю.

Неизвестно, являлось ли намерение отметить день рождения, вознося молитвы Небесам и духам предков в храме Цимин, идеей самого Императора или же его надоумили заговорщики.

...Впрочем, окружали Ли Фэна тогда преимущественно продажные чиновники и угодливые сановники — их работа в основном заключалась в том, чтобы угнетать народ и обворовывать страну. На долю государя выпала незавидная участь. Никто его не любил, никто не приготовил ему праздничную тарелку лапши, зато все прекрасно видели совершенные им ошибки.

Это, конечно, вгоняло в тоску и вызывало жалость, но кроме сборища белобородых продажных червей-придворных его действительно никто не ценил. Такая вот трагичная у Ли Фэна была судьба.

Разумеется, когда Император покидал дворец, придворным полагалось сопровождать его. В пути их охраняла императорская гвардия, промаршировавшая прямо до храма Цимин. Члены приказа по астрономии и календарю облачились в официальные, парадные одежды. Город утопал в колокольном звоне.

К самому алтарю вела каменная лестница длиной в восемьсот ступеней. Центральный пролет назывался Путем Императора и лишь Сын Неба имел право подниматься по этим ступеням. Боковые лестницы предназначались для чиновников и назывались Путем Добродетели — они состояли из четырехсот ступеней и обрывались на полпути к алтарю.

Когда Император Лунань поднялся выше, то сотни гражданских и военных чиновников поклонились ему. До четырехсотой ступени государя сопровождали только два министра — один военный, а другой — гражданский. Поскольку в данный момент и Гу Юнь, и Янь-ван отсутствовали, эта честь выпала Цзян Чуну из Военного совета и Северо-западному командующему Шэнь И. Потом они тоже отвесили поклоны и дальше Император поднимался в одиночестве.

Вечно занятый Ли Фэн пренебрегал конными прогулками и стрельбой, поэтому торжественное императорское облачение казалось ему невероятно тяжелым — будто он с трудом преодолел аж три тысячи ступеней. Во время подъема ему неожиданно вспомнился один случай из юности.

Гу Юнь тогда вместе с людьми своего отца отправился на юг, чтобы разобраться с разбойниками, и вернулся с победой. Уже будучи наследным принцем, Ли Фэн вместе со своим отцом встречал возвратившиеся из похода огромное войско.

И прекрасно помнил, что, когда молодой генерал покидал столицу, то был невеждой и зазнайкой. Зато вернулся с поля боя он постаревшим сразу лет на десять. Черты его лица еще не отточило время, но из-за плохого зрения Гу Юнь постоянно щурился, его суровый взгляд напоминал лезвие гэфэнжэня и внушал ужас.

Он спешился и вместе с другими солдатами и генералами прокричал: «Да здравствует Император!» Его броня сияла на солнце подобно тому, как солнечные блики играют на рыбьей чешуе. За пределами дворца Ли Фэну редко дозволялось сопровождать отца-императора. Тогда он с завистью взирал на облаченного в броню Гу Юня. Пользуясь тем, что старый Аньдинхоу отвлекся на разговор с Императором, Гу Юнь вдруг вскинул голову и подмигнул наследному принцу. Ли Фэн тогда еще не совершил обряда совершеннолетия [10]. Они с улыбкой переглянулись.

Стоя наверху, Ли Фэн вдруг вспомнил их давнюю встречу и невольно улыбнулся. Когда государь вернулся к текущим заботам, то оглянулся и его взору предстала огромная толпа подданных, упавших на колени у подножия каменной лестницы. Видны были одни склоненные головы. Его спутники тоже соблюдали этикет, и никто не решался поднять головы, боясь оскорбить государя...

Наверное, не существовало больше того юноши, что когда-то ему подмигнул. Сердце Ли Фэна сжалось от безграничного одиночества.

Приказ по астрономии и календарю завершил подготовку к ежегодному жертвоприношению Небу. Император откашлялся и уже собирался произнести речь, когда неожиданно народ у подножия лестницы заволновался.

Хотя Ли Фэн пришел покаяться в грехах, все же ему хотелось оставаться в глазах своих подданных внимательным и заботливым государем. Поэтому улицы не перекрывали, а лишь выставили стражников из императорской гвардии по обеим сторонам дороги. Многие пришли сюда, чтобы насладиться праздником.

Как только беспорядки чуть улеглись, из толпы зевак появился отряд в масках. Стремительные в бою как ветер, они в мгновение ока пробили брешь в обороне императорской гвардии и бросились в сторону Императора.

— Осторожно!

— Это дунъинцы!

Сотни чиновников запаниковали. Командующий императорской гвардией Лю Чуншань с криком «Защитите Императора!» прямо по Пути Императора побежал к алтарю. Упав перед Ли Фэном на колени, он сказал:

— Ваше Величество, здесь опасно находиться. Позвольте отвести вас в безопасное место.

Задыхаясь от гнева, Ли Фэн ногой ударил Лю Чуншаня в плечо.

— Ничтожество!

Лю Чуншань резко вскинул голову и злобно на него уставился. Пришедшие с ним вместе императорские гвардейцы тут же выхватили оружие. Ли Фэн наконец с ужасом догадался, что произошло — на самом деле не было никакого покушения, они решили поднять мятеж. Похожую тактику применил его покойный отец, когда позволил своей супруге-варварке подослать переодетых солдатами Черного Железного Лагеря убийц в лагерь старого Аньдинхоу [11].

Это вызывало удивление и глухую ярость. Ли Фэн указал пальцем на Лю Чуншаня и воскликнул:

— Вот наглец! Да как ты смеешь!

Лю Чуншань с тихим смешком поднялся на ноги, отряхнул плечи и подошел к Ли Фэну.

— Ваше Величество, ради вашего же блага, вам лучше пойти со мной — подальше от этого опасного места.

Примечания:

1. 论语 - lún yǔ - «Лунь Юй», «Беседы и суждения», «Изречения (аналекты) Конфуция» (главная книга конфуцианства, составленная учениками Конфуция; входит в конфуцианское «Четверокнижие»). Глава XVI, 7 «Лунь Юй».

Полностью выражение в переводе А.А. Маслова звучит так:

Учитель сказал:

– Благородный муж должен остерегаться трех вещей. В юности, когда кровь и жизненная энергия еще не окрепли – избегать любовных утех. В зрелом возрасте, когда кровь и жизненные силы достигли крепости, – избегать драк. В старости, когда и кровь и жизненная энергия ослабели – избегать жадности.

2. Интересно, что эту же идиому сам Гу Юнь говорил Чан Гэну в 72-й главе. 留得青山在，不怕没柴烧 - liúdé qīngshān zài, bùpà méi chái shāo - был бы лес, дрова найдутся; еще не все потеряно; пока жив человек, жива и надежда; были бы кости, а мясо нарастет.

3. Напоминалка. Вэй-ван - второй принц. Брат Ли Фэна, Чан Гэна и а-Яня. В диалоге говорится о событиях 30-х глав.

4. 覆巢之下无完卵 - в перевёрнутом гнезде не бывает целых яиц (обр. в знач.: в большой катастрофе ничто не может уцелеть; не уцелеть, не избежать беды).

5. 花酒 - huājiǔ - вино из цветов или же: пить вино в обществе проститутки. Проституток, которые уговаривают выпить вино, называют «цветочным вином». Это относится больше к специальным заведениям.

Второй вариант написания: 吃花酒 - кутить, устраивать попойки (оргии) с проститутками.

6. Это метафора благодати. Например: Сидеть на весеннем ветру - внимать речам превосходного учителя. Дует весенний ветер - это перемены к лучшему. Весенний бриз коснулся лица - сияющее от улыбки лицо.

7. Интересное наблюдение. Несколько двусмысленное предложение. Дословно это предложение можно перевести так: да мне с одним то дома забот хватает... Иероглиф 家里 еще можно перевести как - [моя] жена. И, как следствие, можно предложение прочесть как: мне с женой забот хватает.

8. 万事俱备，只欠东风 - wàn shì jù bèi, zhǐ qiàn dōngfēng - всё подготовлено, не хватает лишь восточного ветра (Чжоу Юйю, чтобы сжечь флот Цао Цао; по роману «Троецарствие»; обр. в знач.: отсутствие одного из важнейших условий для выполнения плана) лучший фильм на эту идиому - "Битва у красной скалы".

9. 祈明坛 - qí míng tán - Циминтань. Аналог этому храму можно найти и в наше время. Достаточно обратить внимание на храм Неба в Пекине.

10. Юноше, по достижению 20 лет, надевали "корону" (заколка). После церемонии считалось, что юноша стал взрослым мужчиной.

11. Об этом событии идет речь в конце 3 тома. Супруга-варварка настроила императора против старого Аньдинхоу и его сына и внедрила своих людей в ЧЖЛ, чтобы имитировать нападение и убить маленького Гу Юня. В результате этого инцидента Гу Юнь и получил проблемы со слухом и зрением.

Глава 93 - Заговор

Фан Цинь низко склонил голову. Этого никто не заметил, но на губах его играла слабая улыбка.

____

Как только Лю Чуншань договорил, «дунъинский наемный убийца» прорвался сквозь ряды императорской гвардии и дерзко побежал наверх по Пути Императора. Со злобной усмешкой Лю Чуншань обнажил клинок и заявил Ли Фэну:

— Ваше Величество, не беспокойтесь. Ни один волосок не упадет с вашей головы.

Где-то позади раздался истошный вопль. Оглянувшись, Ли Фэн увидел, что убийца перерезал горло распорядителю церемонии, и кровь потекла по каменным ступеням.

Этот жуткий вопль послужил сигналом — Лю Чуншань опустил меч. В детстве Ли Фэн немного изучал боевые искусства, но, к несчастью, способности его были довольно посредственными. Прошло много лет с тех пор, как он последний раз брал в руки меч. Ли Фэн позабыл все, чему его учили. Пытаясь уйти от атаки, он в панике отступил на пару шагов и, поскольку не смотрел под ноги, растянулся на каменных ступеньках. Поднимаясь, государь перепачкался в свежей крови, и на церемониальном одеянии появились алые пятна.

Более трусливый человек на его месте давно от ужаса упал бы в обморок. К счастью, Император Лунань всегда отличался твердолобостью и ослиным упрямством, поэтому не только не дрогнул, так еще и, преисполнившись ярости, закричал на Лю Чуншаня:

— Вероломный подданный, неужели не боишься, что кара падет не только на тебя, но и на всю твою родню?!

Сын Неба пока не был мастером на все руки. С чего вдруг, лишившись защитников, он нарывался на то, чтобы ему срубили голову с плеч? В первый раз Лю Чуншань промахнулся. После слов Ли Фэна его сомнения окончательно развеялись — он решил идти до конца:

— Тогда ради моих родных, детей, и стариков, я точно не отступлюсь!

Сын Неба был простым смертным из плоти и крови — тело его не выдержало бы удара меча. Когда лезвие клинка [1] прорезало воздух, подбираясь к его шее, Ли Фэн не стал уклоняться и решил молча принять свою судьбу, чтобы не оскорбить память предков. Как жаль, что он не умер от рук родного брата, желавшего занять трон, или не погиб во время осады столицы войсками Запада. Дела в стране постепенно налаживались, а Император падет от рук своих изменников-подданных... Даже не зная, из-за чего они решили поднять восстание.

Неожиданно налетел резкий порыв ветра, пощекотавший кончик его носа. Стальное лезвие в руках Лю Чуншаня чудом не ранило драгоценное императорское тело — всего в паре цунь от императора клинок остановило лезвие сючжунсы [2]. Это Шэнь И прибыл на помощь.

Военный и гражданский чиновник, сопровождавшие Императора, имели при себе лишь бутафорское оружие и броню. Никто не знал, что в железном браслете Шэнь И прячется лезвие сючжунсы.

Не встань генерал у Лю Чуншаня на пути, покушение увенчалось бы успехом. Лю Чуншань мысленно осыпал его проклятиями. Прежде ему казалось, что он прекрасно изучил семейство Шэнь — они не станут вмешиваться, а покорно отойдут в сторону и отвернутся, как министр Фан. Что же пошло не так?

Путаясь в длинных парадных одеждах, Шэнь И вместе с Цзян Чуном поспешили к своему одинокому и беспомощному государю и обступили его. Генерал наклонился и помог Императору Лунаню подняться на ноги. Лишь в трудные времена начинаешь отличать верных людей от предателей. Ли Фэн испытывал смешанные чувства. Он вздохнул:

— Наши подданные проявили отвагу.

Не владевший боевыми искусствами Цзян Чун заметно нервничал. Зато генерал Шэнь, который некогда сумел освободить от осады столицу при помощи раньше потерпевшей поражение юго-западной армии, ничего не боялся. Выражение его лица оставалось непроницаемым:

— У Вашего Величества нет поводов для беспокойства. Здесь есть на кого положиться. Для того, чтобы предотвратить возможные беспорядки, многие знатные семьи заранее втайне послали сюда своих личных солдат, приказав им смешаться с толпой. Этого хватит. Каким бы никчемным ни был ваш покорный слуга, он вполне в состоянии расправиться с армией молодых господ и защитить жизнь Вашего Величества.

Несколько дней назад Фан Цинь тайком поехал в северный гарнизон с письмом, отправленным его сводной младшей сестрой своей матери-наложнице. Содержимое послания внушало ужас.

Недавно купленная госпожой Фан молоденькая служанка плохо знала правила семейства Фан, случайно заглянула в кабинет хозяина и в наказание была забита до смерти. Но это ещё что. Гораздо больше пугало другое: законную супругу Фан из-за этого пустяка заключили под домашний арест, и она была вынуждена жаловаться на несправедливость и обратиться за помощью к своим родителям. В тот день в их доме собралось множество гостей, включая Лю Чуншаня, командующего императорской гвардией.

Тогда же Император Лунань и объявил о желании в день своего рождения произвести ежегодное подношение Небу. Подобные совпадения вызывают подозрение.

Впрочем, не докладывать же о намеке, сделанном в личном письме, самому Императору. Ведь если бы подозрение оказалось беспочвенным, разве не обвинили бы министра Фана в том, что он зря очернил человека, поверив слухам?

Ли Фэн терпеть не мог заговоры и свары придворных. Цензорат не раз становился посмешищем в глазах Императора как раз потому, что никак не мог привести основательных и убедительных доказательств против Янь-вана.

Никто бы не посмел взять на себя такую ответственность.

Северный гарнизон не мог войти во дворец без приказа государя. Если же беда случится, когда Император покинул пределы дворца, то дальние воды не утолят жажду [3].

Так Фан Циню пришла в голову идея оставить северный гарнизон дожидаться сигнала у девяти ворот городской стены. Как только начнутся беспорядки, солдаты войдут в город и в трудный момент придут на выручку. Заранее отобранные солдаты, некоторые господа из влиятельных домов, а также из семьи Шэнь и поместья Аньдинхоу — все они смешались с толпой. В крайнем случае с их помощью можно будет потянуть время, дожидаясь северного гарнизона.

Пусть Шэнь И недолюбливал Фан Циня, он не мог отрицать, что старик довольно тщательно все продумал.

Лю Чуншань ужасно взбесила невозмутимость Шэнь И. Он злобно усмехнулся и со смешком выдал:

— Тогда я буду счастлив бросить генералу вызов!

После этих слов несколько мятежников из императорской гвардии и наемных убийц встали у него за спиной. Завербованные Фан Цинем солдаты опомнились и бросились к алтарю, скрестив оружие в бою с предателями.

Императора Шэнь И оттолкнул себе за спину, а затем схватил убийцу за запястье и отобрал у него странной формы кинжал. При этом Шэнь И с такой силой заломил ему руку, что громко хрустнула кость. Дунъинским клинком он порезал Лю Чуншаню лицо.

— Бросить мне вызов? — Шэнь И покачал головой и старчески вздохнул. — Боюсь, командующий Лю не заслуживает такой чести.

Лю Чуншань и Шэнь И происходили из знатных семей. Оба выросли в тени своих предков и в один год выдержали императорские экзамены. Разница заключалась в том, что Шэнь И специализировался на литературе, а Лю Чуншань сдал экзамен и получил военную степень цзюй-жэня [4] Впоследствии он, пользуясь влиянием своей семьи, пополнил ряды императорской гвардии. С чего вдруг столь прославленному герою снисходить до Шэнь Цзипина, который и карьеры-то толком не сделал?

Правда в последние годы Лю Чуншаню пришлось нелегко — в императорской гвардии служило много изнеженных молодых господ. И вот он набрался опыта и его наконец назначили на небольшой командующий пост. Кто вообще такой этот Шэнь И? Всего лишь императорский механик, на полпути решивший сменить сферу деятельности. Пережив невзгоды, по счастливой случайности он сумел примазаться к семейству Гу и выбить должность командующего.

Лю Чуншань злобно расхохотался, глаза его покраснели. Он присвистнул, и к нему бросились новые мятежники. Зрители спасались бегством.

— Ходят легенды, что тридцати солдат в черной броне достаточно, чтобы сдержать восемнадцать варварских племен, — сказал Лю Чуншань. — Интересно, сколько гвоздей генерал Шэнь способен согнуть своим смертным телом?

Снизу раздался грохот: несколько мятежников в тяжелой броне прорвались сквозь оборонительный рубеж и, построившись в форме веера, окружили отступавшего Императора и его охрану. Извергаемый смертоносной броней белый пар вздымался прямо к небу.

Еще во времена Императора У-ди в стране ввели единый стандарт для военной техники и солдатской железной брони. Никому не разрешалось менять ее конструкцию. Единственным исключением стала гвардия, получившая тяжелую броню, но сегодня вскормленный императорской семьей бешеный пес покусал своего хозяина.

Прижимая к груди украденный дунъинский кинжал, Шэнь И мог лишь надеяться на то, что северный гарнизон прибудет поскорее.

Появление защитников успокоило Ли Фэна — он снял окровавленное верхнее одеяние и отбросил его в сторону.

— Лю Чуншань, — сделав шаг вперед, обратился к нему Император, — ты всегда исполнял свои обязанности спустя рукава, никто бы не доверил тебе мало-мальски важную должность. Лишь из уважения к семье Люй мы лично отдали приказ назначить тебя командующим императорской гвардии. Мы всегда были к тебе добры, почему же ты отплатил нам черной неблагодарностью, вступив в заговор с иностранцами?

Лю Чуншань всегда отличался тщеславием и полагал, что виноваты в отсутствии карьерного роста его бездарные родители и семья. Обиженный на них всех, он отвернулся от кровной родни и сговорился с семьей Люй. Узнав, что по мнению Ли Фэна, он недостоин и этой скромной должности, Лю Чуншань ухмыльнулся и огрызнулся:

— Ваше Величество помнит, что писали о себе в собственном высочайшем указе? «Не разбираемся в людях, ничего не достигли за девять лет правления и лишь принимали глупые решения, вредящие стране и народу» [5]. Раз вы сами так все удачно изложили, чего же тогда не отреклись, уступив трон более талантливому правителю?

— Это в чью, интересно, пользу мы должны отречься? — процедил Ли Фэн, скрипнув зубами. — Кому уступить трон?

Шэнь И и Цзян Чун опешили. Шэнь И как раз дрался с наемным убийцей. Секундное колебание стоило ему оружия — непривычный дунъинский кинжал выскользнул из рук.

Разумеется, старик Фан не стал бы помогать чисто по доброте душевной.

После слов Лю Чуншаня сразу становилось ясно, что намекал он на Янь-вана. Страшно было об этом задумываться. Ведь вполне возможно, в это втянут и Гу Юнь. Раньше он не покидал столицу так быстро. Зачем же так рвался сделать это сейчас? Раз он уехал вместе с Янь-ваном, значит ли это, что они вместе заранее спланировали заговор?

От тяжких дум у Шэнь И разболелась голова, а по спине побежал холодный пот. Вроде поначалу все казалось ему таким ясным. Янь-ван отправился на юг просто, чтобы разобраться с Ян Жунгуем. Разумеется, министру Фану хотелось отмежеваться от интриг семейства Люй. Неважно, семейное это было дело или государственное, он не мог позволить коварному предателю Люй Чану добиться своего.

И тогда Шэнь И понял, что его обвели вокруг пальца.

Мог ли Люй Чан в одиночку организовать заговор?

Если госпожа Фан действительно написала то письмо, поскольку ее служанка подслушала что-то, что не предназначалось для чужих ушей, то как эта образованная и талантливая женщина, выросшая в стенах поместья, смогла найти способ тайно отправить свое послание?

Принято считать, что все знатные семьи повязаны родственными узами — как только пострадает одна, это сразу отразится на остальных. Если все имущество у семейства Люй конфискуют, их родственникам тоже придется несладко... Но что, если кто-нибудь пожертвует собой ради благого дела?

В решающий момент Фан Цинь перехватил письмо младшей сестры и тайком доставил его в северный гарнизон. Если Император переживет покушение, то явно запомнит его героический поступок. Кстати, пожелай госпожа Фан развестись со своим мужем, ей удастся спастись, даже если всех членов семейства Люй казнят.

Фан Цинь лишь притворялся беспомощным. На самом деле он принес небольшую жертву ради высшей цели, а семейство Люй превратил в горящий снаряд, направленный на Янь-вана!

Шэнь И растерялся, не зная, как лучше поступить.

Следует и дальше защищать своего государя, дожидаясь, пока северный гарнизон подавит восстание, а затем убить Янь-вана и Гу Юня? Или лучше перейти на сторону заговорщиков и отправить Ли Фэна прямиком в подземное царство, объявив Янь-вана новым Императором?

Впервые в жизни старая дева Шэнь встал перед подобным выбором.

Заметив, что он выронил дунъинский кинжал, Лю Чуншань не преминул этим воспользоваться и нанес ему сразу три рубящих удара подряд. Шэнь И с трудом стоял на ногах и чудом уклонился — ему едва не вспороли живот. Спереди парадная одежда была разорвана в клочья.

К нему приблизился мятежник в тяжелой броне, раздался взрыв и алтарь скрылся в облаке черного дыма и пыли. Цзян Чун окрикнул его из-за спины:

— Генерал Шэнь!

Шэнь И остолбенел, а когда обернулся, то увидел, как мятежник в тяжелой броне убил сразу трех верных генералов. Дула орудий уставились на Ли Фэна, готовясь отправить Императора прямо на Небеса...

Вдруг воздух прорезал резкий свист снижающегося Орла. Сверху выпустили стрелу, она скользнула мимо руки Ли Фэна и угодила прямо в золотой короб на груди врага — тяжелая броня с шумом взорвалась всего в паре шагов от государя. Цзян Чун стремительно бросился вперед и оттолкнул Ли Фэна в сторону.

Шэнь И глотнул холодного воздуха; ни рук, ни ног он не чувствовал. И тут внезапно в памяти всплыло, что после постройки храма Цимин над столицей восстановили противовоздушную сеть. Небо могли открыть лишь по приказу Императора или хозяина Жетона Черного Тигра. Как же Орел сюда попал?

Неужели... Гу Юнь вернулся?!

Пока Шэнь И пытался понять, что к чему, у алтаря приземлились три солдата в броне Орлов. Они обладали очевидным преимуществом и в мгновение ока расправились с врагами Императора Лунаня. Наконец глава отряда Орлов опустился на землю. Из-за железного шлема на голове невозможно было точно узнать, кто же это. Солдат преклонил колено у ступеней каменной лестницы и помог Ли Фэну подняться на ноги.

К тому времени наконец прибыло долгожданное подкрепление из северного гарнизона.

Куда ни глянь, у храма Цимин царил полный хаос. Северный гарнизон схлестнулся с мятежниками. Тех, кто попытался воспользоваться всеобщей суматохой в своих интересах, настигали охранявшие Ли Фэна Орлы.

После возвращения Гу Юня... или возвращения его поверенного с Жетоном Черного Тигра, который явно не мог появиться здесь без приказа маршала, Шэнь И наконец успокоился, поскольку беззаветно верил Гу Юню. Орел бросил ему гэфэнжэнь, и Шэнь И тут же воспользовался этим, чтобы, отрубив Лю Чуншаню руку, захватить его в плен и заставить предстать перед Императором.

Северный гарнизон разгромил императорскую гвардию. Вскоре пыль улеглась, а лидер мятежников был пойман.

Ли Фэн дураком не был, поэтому догадывался, что Лю Чуншаня явно кто-то надоумил на этот поступок. Он приказал закрыть все ворота городской стены и провести тщательное расследование.

Кровь на теле государя еще не успела высохнуть, но несмотря на чудесное спасение, выражение его лица ничуть не посветлело. В том, что мертвые предатели носили форму императорской гвардии, была какая-то злая ирония. Ли Фэн подумал о втянутых в заговор влиятельных министрах, которым на этот раз не удастся скрыться от правосудия, и слова Лю Чуншаня «уступите трон более талантливому правителю» ледяными осколками засели в груди...

Вопросы вроде «а как вообще Орлы смогли пролететь над столицей?» совершенно его не занимали. Он не мог думать ни о чем кроме измены.

Ведь его предали и знатные семьи, на протяжении целых поколений пользовавшиеся благосклонностью императорской семьи, и его верная императорская гвардия. Его предал и Гу Юнь — человек, с которым они вместе выросли и совсем недавно предавались воспоминаниям, и даже родной младший брат...

Янь-ван давно позволял себе совершенно немыслимые поступки. С момента основания Военного совета Императора завалили бесконечными обвинениями в его адрес. Они приходили не реже, чем пожелания доброго здравия. И все их он отклонял.

Чересчур талантливый младший брат всегда беспокоил Ли Фэна. Он сомневался в его верности, ревновал, но и волоса не упало с головы Ли Миня. И на все эти жертвы Император шел лишь ради того, чтобы в итоге выяснилось, что он вскормил неблагодарного чжуньшанского волка [6], готового вцепиться ему в глотку?

Цзян Чун обратил внимание на нездоровый цвет лица Ли Фэна, поэтому прошептал:

— Ваше Величество, тут слишком много народу, давайте лучше вернемся во дворец.

Ли Фэн посмотрел на него пустым взглядом и, сделав два шага, вдруг споткнулся, сгреб пальцами воздух, и его вырвало кровью.

С нескольких сторон раздались крики «Ваше Величество!» В ушах у Ли Фэна звенело. Очнувшись, он заметил, что все еще сжимает руку спасшего его Черного Орла; кровь окрасила черную броню алым.

Похоже, это еще не конец.

Новый глава северного гарнизона стоял слишком далеко, поэтому не заметил, что Императора только что вырвало кровью, и не сумел правильно оценить ситуацию. Он выступил вперед и доложил:

— Ваше Величество, этот человек пытался, пользуясь беспорядками, тайно покинуть город через южные ворота. Я задержал его, опасаясь, что он замышляет недоброе.

Пленника потряхивало от страха, время от времени он посматривал на Люй Чана.

Наконец кто-то в толпе узнал его:

— Ваше Величество, подчиненный знает этого человека. Это извозчик, служащий в поместье шилана Люя. Обычно он дожидается господина Люя у дворца, чтобы после окончания аудиенции отвезти его домой. Подданный видел это своими глазами.

Лицо Люй Чана побледнело, и он рухнул на колени.

Ли Фэн по мере сил выпрямился, держась за железное плечо Черного Орла, и хрипло спросил:

— Дорогой сановник Люй, зачем же ты в столь опасное время решил послать слугу за пределы столицы? Кому ты собрался докладывать?

Командующий северного гарнизона безжалостно швырнул слугу из дома Люй на землю, придавил его ногой к земле и выхватил из ножен меч.

Бедняга был до того труслив, что обмочился от страха и начал отбивать подобострастные поклоны с такой скоростью, словно резал чеснок:

— Пощадите, Ваше Величество, прошу, смилуйтесь... Нижайшего слугу заставили... Этот... Это все господин Люй! Господин Люй отдал тайные указания. Неважно, чем все закончится в храме Цимин, нижайший должен... Покинуть столицу и доложить обо всем господину Яну...

— Какому господину Яну? — удивленно спросил Ли Фэн.

Мужчина сглотнул.

— Дяде... Яну... Господину Ян Жунгую.

Рука Ли Фэна крепче сжала броню Орла, а голос стал громче:

— Ян Жунгуй — наместник Лянцзяна, важный государственный чиновник на границе. Разве посмеет он явиться в столицу без нашего приказа? Что за чушь!

— Пощадите, Ваше Величество! — взмолился слуга. — Втайне дядя приехал к южным воротам городской стены, где дожидается сигнала от моего господина... И как только командующий Люй одержит победу, то...

— Что тогда? — спросил Ли Фэн.

— ... Он войдет в столицу и поддержит нового Императора.

У Ли Фэна потемнело перед глазами. Не поддерживай его Орел, он бы точно упал без чувств.

События опять приняли неожиданный для Шэнь И оборот. Один вариант был хуже другого. Если раньше он мог упирать на лишенные основания слухи, чтобы выступить в защиту Янь-вана, то что теперь-то делать? Что если против принца есть неопровержимые доказательства? На мгновение он засомневался, а Гу Юнь ли это вообще вернулся. Под броней Шэнь И покрылся холодным потом.

Фан Цинь низко склонил голову. Этого никто не заметил, но на губах его играла слабая улыбка.

Янь-ван приходился Императору родным братом, ничто не могло бросить на него тень, кроме тяжкого преступления вроде измены.

Но ведь сегодня именно оно и произошло, не правда ли?

— Пригласи-ка сюда Ян Жунгуя и его нового Императора, — сжав зубы, приказал Ли Фэн. — Хочу на него поглядеть...

Примечания:

1. 刀风 - dāofēng - будд. меч-ветер (обращающий в прах всё живое и возвещающий конец калпы)

2. Напоминаем, что в начале новелы Гу Юнь подарил Чан Гэну железный браслет с сючжунсы. Одно из лезвий из этого браслета Чан Гэн в детстве носил на шее. Сюжчунсы дословно можно перевести как: нить спрятанная в рукаве. Четыре тонких, как крылья цикады, ножа, спрятанные в железном браслете. Очень тонкая работа, с которой может справиться не каждый мастер.

3. 远水解不了近渴 - yuǎn shuǐ jiě bù liǎo jìn kě - "вода вдалеке жажду не утолит": отдаленные планы не решат насущную проблему

4. 武举 - wǔjǔ - ист. военный цзюй-жэнь (учёная степень военного, успешно сдавшего экзамены на степень цзюйжэня).

5. Речь о попытке отречения Императора, которое происходило в 65 главе.

6. Чжуншаньский волк, неблагодарный волк (по басне о волке, напавшем на ученого, который спас его от охотника).

Глава 94 - Небывалый скандал

Впрочем, он слишком рано расслабился — кровавый дождь еще не закончился.

____

Увидев, что Ли Фэн потерял дар речи, стоявший рядом Орел опустил железное забрало и явил свою пугающую наружность:

— Ваше Величество, предатели, осмелившиеся поднять руку на своего государя, сдались без боя. Ваше Величество, поберегите себя. Сын Неба не щадит себя ради блага народа, но стоят ли того жизни нескольких мятежников?

Голос звучал чересчур знакомо. Ли Фэн повернул голову и замер, пораженный. Защищавший его все это время Орел оказался никем иным, как Гу Юнем, который должен был находиться на юге страны.

Гу Юнь будто из-под земли вырос, чем ужасно перепугал всех собравшихся.

У Люй Чана разболелась голова. Ян Жунгуй жизнью ручался, что будет действовать настолько осторожно, что они смогут перехитрить самого Аньдинхоу!

По первоначальному плану необходимые приготовления должны были завершить как раз ко времени отъезда Янь-вана из столицы. Этот дурень, Лю Чуншань напоминал игральный камешек — беспрекословно следовал всем указаниям Ян Жунгуя. Даст он ему палку, тот использует ее как иглу [1]. Еще и сам вызвался убить Ли Фэна. Так что Ян Жунгую не обязательно было пачкать руки — достаточно попросить Лю Чуншаня назвать Янь-вана своим сообщником. Не играло никакой роли вернется ли Янь-ван в столицу добровольно или его насильно привезет туда Ян Жунгуй — принца непременно обвинят в мятеже. Чтобы подавить восстание, северный гарнизон мобилизуют и перебросят в столицу. Тогда, пользуясь всеобщим замешательством, они и убьют Янь-вана с Лю Чуншанем. В живых не останется ни одного свидетеля.

Мать Императора давно скончалась, а супруга — женщина болезненная и не способна выйти из дворца в ветреную погоду, не то что удержать в своих руках императорскую печать. У наследного принца, старшего сына драгоценной супруги Люй, еще молоко на губах не обсохло — ему было всего одиннадцать лет. Понятно, кто на самом деле будет править страной.

Гу Юнь находился слишком далеко, в Цзянбэе. К тому времени, как правда откроется, пыль уляжется, а Император и «мятежники» будут мертвы. Что Гу Юнь сможет сделать? Неужели забудет об идущей на разных концах страны войне и, наплевав на возможные пересуды, соберет армию, чтобы отомстить за двух мертвецов? Даже такой трус как Люй Чан в это не верил. Если Гу Юнь действительно собирался совершить государственную измену, то давным-давно воспользовался бы беспорядками в северном гарнизоне... или выбрал как предлог открывшуюся правду о давних событиях в Черном Железном Лагере. Иначе как этого бессмертного старика Ван Го еще земля носила? [2]

Ключевыми для заговорщиков являлись две вещи. Во-первых, Ян Жунгуй должен был отрезать все пути сообщения между Цзянбэем и столицей и скрыть правду от Гу Юня. Во-вторых, Лю Чуншань непременно должен был избавиться от Ли Фэна.

От первой вещи зависела жизнь и здоровье Ян Жунгуя и его родных, а уж в том, что Лю Чуншань убьет Императора можно можно было не сомневаться. Заговорщики оказались не готовы к тому, что слухи об их планах просочатся наружу, а среди гражданских в толпе затаятся опытные солдаты, северный гарнизон прибудет раньше времени, а Гу Юнь буквально свалится с неба!

Тут и столь недалекий человек как Люй Чан догадался, что кто-то его сдал — или Ян Жунгуй, или Фан Цинь... Если учесть то, что у Ян Жунгуя сейчас незавидное положение, может, тогда предатель — Фан Цинь?

Если предатель действительно чиновник Фан, то он весьма коварен. Воспользовавшись своим положением, он слил информацию о передвижениях северного гарнизона и отправил Гу Юня ловить рыбу в мутной воде [3]. Таким образом министр не только выставил себя верным приверженцем Императора, но заодно избавился от семейства Люй. Теперь ни один знатный род в столице не сможет сравниться с ним по влиянию!

Чем дольше Люй Чан размышлял на эту тему, тем сильнее уверялся в своей правоте. «Неужели Фан Цинь с самого начала играл на стороне Янь-вана?» — подумал он.

Но если министр и правда «играл на стороне Янь-вана», что же он так побледнел и помрачнел при виде Гу Юня?

Если Ян Жунгуй действительно обладал невероятным талантом и скрыл эпидемию, рукой затмив небеса, почему он тогда не сумел задержать Гу Юня на линии фронта? С самого начала никто из них не учел, что бог войны может вмешаться. Впрочем, прибытие Гу Юня не должно было повлиять на переброску северного гарнизона и их дальнейшие планы... Вот только Фан Циня терзало смутное предчувствие, что теперь все вышло из-под контроля.

У каждого здесь имелись свои планы и мотивы. Один лишь Шэнь И считал Гу Юня своим спасителем и вздохнул с облегчением. Во время драки Шэнь И вспотел и порвал одежду. Одного порыва ледяного ветра хватило, чтобы его затрясло.

Он слишком рано расслабился — кровавый дождь еще не закончился.

Гу Юнь передал заботу об Императоре одному из придворных и, сделав шаг назад, упал на колени прямо на каменных ступенях. Не дожидаясь, пока Ли Фэн задаст ему вопрос, он взял на себя смелость первым подробно обо всем доложить:

— Пути вашего подданного и Янь-вана с господином Сюем разошлись в Янчжоу. С ними осталось двадцать телохранителей, а ваш верный слуга вместе с Гэ из Линшу отправился в Северобережный лагерь, чтобы узнать обстановку на фронте. Неожиданно туда доставили записку с просьбой о помощи. Один из подчиненных вашего покорного слуги, оставшийся с принцем, утверждал, что Ян Жунгуй собирает личную армию и угрозами пытается вовлечь Янь-вана в свои коварные планы. Дело не терпело отлагательств — пришлось позаимствовать у генерала Чжуна в Цзянбэе несколько комплектов брони Орлов. Прибыв в Янчжоу мы выяснили, что Ян Жунгуй под предлогом усмирения волнений блокировал все въезды и выезды из города. За порядком следили так строго, что никто не мог оттуда выбраться. Подчиненные вашего подданного провели тщательное расследование: тайно проникли ночью в резиденцию наместника. Единственное, что удалось выяснить — местонахождение Янь-вана неизвестно, а Ян Жунгуя и след простыл. Тут ваш верный слуга вспомнил, что телохранитель в письме предупреждал его о «восстании» и, опасаясь беды, поспешил вернуться в столицу. Другого выхода не было. Ваш подданный не сумел защитить Янь-вана и нарушил ваш приказ. Прошу Ваше Величество назначить наказание.

Когда Гу Юнь договорил, вокруг повисла тишина.

Фан Цинь незаметно подмигнул Ван Го и тот поспешил вмешаться:

— Ваше Величество, позвольте вашему подданному кое-что уточнить у маршала Гу... Маршал утверждает, что в броне Орла летел от Цзянбэя до столицы. Неужели по пути ему не удалось задержать Ян Жунгуя?

Императорский дядя задал неожиданно разумный вопрос. Более того, Ли Фэн после его слов и сам засомневался. Неужели Ян Жунгуй настолько коварен или Гу Юнь специально позволил ему с сообщниками войти в столицу? Действительно ли Аньдинхоу спешил сюда, чтобы защитить Императора, или у него были совсем иные планы? Почему в столице Гу Юнь изменил свой план, увидев, что северный гарнизон находится в боевой готовности?

Не говоря уж о якобы пропавшем Янь-ване. Не был ли тот в сговоре с ждавшими в пригороде мятежниками? Неужели Гу Юнь взял его в заложники или Янь-ван был с ним заодно?

Все с любопытством уставились на Гу Юня, тот невозмутимо ответил:

— К своему стыду ваш подданный потерял Ян Жунгуя из вида, когда получил последние известия. Мы слишком долго искали Янь-вана и заговорщиков в Янчжоу и чудом успели вовремя добраться до столицы.

Гражданские чиновники не понимали, о чем он толкует. Тут Чжан Фэнхань, которого поддерживали под руки сразу двое солдат, решил своевременно вмешаться:

— Вашему Величеству и собравшимся здесь господам, наверное, неизвестно, что хотя Орлы парят в небе на огромной скорости, их броня создавалась для поиска целей на поле боя или в небольшой области. Цзянбэй и столицу разделяет огромное расстояние. Если не знать заранее, где искать, то двух-трех Орлов недостаточно, чтобы прочесать территорию. Тем более, если высматривать не заметный издалека большой отряд, а одного единственного человека. Это все равно что искать иголку в стоге сена.

Однако сообщники Фан Циня не могли позволить Гу Юню так легко уйти от ответа.

Императорский дядя Ван Го продолжил давить:

— Тогда почему, зная, что дело срочное, маршал Гу не взял с собой побольше солдат из Северобережного лагеря?

Гу Юнь искоса на него посмотрел. Фан Цинь заметил, как персиковый взгляд Аньдинхоу от этих слов буквально расцвел. В уголках его глаз, украшенных крошечной меткой красоты, появились морщинки, как от смеха. До Фан Циня дошло — Ван Го брякнул глупость и только что сам себя закопал!

Если первый заданный им вопрос звучал крайне разумно, то открыв рот во второй раз, императорский дядя выставил себя полным идиотом.

Гу Юнь не любил препираться, но был не глуп. Разумеется, он не даст старому дураку возможности исправить свою оплошность.

— Не понимаю, о чем толкует императорский дядя, — равнодушно бросил Гу Юнь. — Разве Северобережный лагерь — личная армия подданного Гу? Разве вправе он своевольно забирать оттуда солдат, наплевав на то, что у границы точно тигры кружат иностранцы? Осмелюсь поинтересоваться у императорского дяди, кто, кроме Его Величества, имеет право поднять полки и привести в столицу Северобережный лагерь? Назовите мне этих предателей, и я убью их своими руками!

Жажда убийства в его голосе привела Ли Фэна в чувство. До него дошло, что он чуть не попался на удочку мелочного Ван Го, чье сердце было размером с горошину. Гу Юнь ведь владел Жетоном Черного Тигра. Пожелай он поднять восстание, зачем ему следовать за неудачником Ян Жунгуем?

— Ваше Величество, ваш подданный опоздал, — продолжил Гу Юнь. — Его преступление заслуживает самой суровой кары. Следы Ян Жунгуя удалось обнаружить лишь на подлете к столице. Вероятно, Янь-ван к тому времени попал в руки этого предателя. Опасаясь того, что вмешательство исказит общую картину, ваш подданный не посмел косить траву, чтобы не спугнуть змею [4]. Сначала ваш нижайший слуга хотел обратиться в северный гарнизон за помощью. Но оказалось, они уже выступили к девяти вратам городской стены, а значит в столице приключилась беда. Какое счастье, что господин Фан заранее мобилизовал их. В спешке вашему подданному пришлось взять на себя смелость отдать временный приказ отключить над городом противовоздушную сеть и разрешить северному гарнизону войти в столицу. Небеса хранят Ваше Величество — вы остались целы и невредимы, и все благодаря своевременному вмешательству господина Фана.

Фан Цинь напрягся, почувствовав, как семейство Люй и их сторонники теперь прожигали его взглядом. Он с самого начала старался действовать в тайне: притворился тяжело больным, даже позволил Ван Го проявить инициативу и ради собственной безопасности спрятался за чужие спины. Лучше, если Люй Чан будет думать, что Фан Цинь совершенно ни при чем.

Вдруг Гу Юнь коварно привлек к нему всеобщее внимание. Еще недавно у Люй Чана не было оснований подозревать министра в предательстве. После слов Гу Юня ему хотелось спустить с Фан Циня шкуру.

Таким образом Ли Фэн наконец узнал о том, что это не северный гарнизон быстро пришел ему на выручку, а с самого начала зачем-то дожидался сигнала у городских ворот. Запутавшись в происходящем, он спросил:

— А что северный гарнизон там делал?

Фан Цинь был вынужден ненадолго забыть о Гу Юне. Вместе с помощником военачальника северного гарнизона Фан Цинь начал осторожно рассказывать историю с перехваченным письмом своей младшей сестры, периодически поглядывая на Люй Чана. Ли Фэн слыл человеком внимательным и подозрительным. Хотя Фан Цинь не сомневался в своем плане, как и в том, что не осталось никаких компрометирующих улик, одной искры хватило бы, чтобы поджечь сложенный им самим костер. Поэтому он старался врать складно, чтобы Император ему поверил.

Его рассказ все больше пугал Ли Фэна. За годы правления ему еще не доводилось сталкиваться со столь запутанной цепочкой интриг. Преклонившие перед ним колени военные и государственные чиновники боялись лишний раз вздохнуть. Чтобы избежать распространения ненужных слухов, северный гарнизон временно ввел в городе военное положение.

Не успел Фан Цинь поклясться в беззаветной преданности государю, как северный гарнизон уже схватил Ян Жунгуя с сообщниками.

Ян Жунгуй не дождался победных вестей от Люй Чана, зато северный гарнизон подоспел как раз вовремя, чтобы окружить его. К тому времени наместник догадался, что план провалился. Поначалу он хотел взять Янь-вана в заложники. Но недавно назначенный на свою должность командующий северным гарнизоном оказался человеком суровым, но справедливым. Хотя принц все еще находился под подозрением, командующий северным гарнизоном без лишних раздумий пронзил стрелой державшего его в плену предателя и привел всех в столицу, не разбираясь, кто прав, а кто виноват.

Из уважения к высокому происхождению «Янь-вана» с ним обошлись помягче, а вот всех остальных связали и доставили в храм Цимин.

Ян Жунгуй всю дорогу пытался придумать, как выкрутиться из этой ситуации. Не успели его колени коснуться земли, как он первым начал громко причитать.

Цзян Чун подошел к нему и громко закричал:

— Ты вступил в сговор с поднявшими восстание предателями. Как смеешь ты теперь взывать к справедливости?

Ян Жунгуй ударился головой о землю и завыл:

— Что за несправедливость! На протяжении нескольких поколений род Ян пользовался благосклонностью императорской семью, разве посмел бы ваш верный слуга предать Ваше Величество? Это Янь-ван и его сторонники очернили вашего подданного. Состояние семьи Ян не превышало сотни золотых и серебряных монет. Узнав, что стране грозит опасность, ваш верный слуга обменял все, что имел, на ассигнации Фэнхо. Обвинения в том, что ваш подданный брал взятки, вредил стране и причинял зло народу, совершенно беспочвенны. Если Ваше Величество не верит своему подданному, прикажите конфисковать все его имущество! Ваш подданный клянется Землей и Небесами, что всегда преданно служил Вашему Величеству! Ваше Величество, ваш подданный ожидает высочайшего суда!

Ли Фэн говорил так тихо, что буквально выдавливал слова:

— Да неужели? Тогда, выходит, ты решил самовольно явиться в столицу, чтобы помочь нам?

Ян Жунгуй тут же уцепился за эту идею:

— Янь-ван и его сторонники при дворе одной рукой затмили небеса, ввели Императора в заблуждение, сговорились и творили что заблагорассудится. Ваш поданный совершенно ни в чем не виноват и пал жертвой злодея. Преступник так коварен, что даже шурин не поверил вашему подданному. Злодей воспользовался письмами, что в минуту сомнений писал вашему покорному слуге шилан Люй, чтобы сподвигнуть сторонников Янь-вана совершить еще более тяжкое преступление. Цзянбэй слишком далеко от столицы. Когда ваш подданный узнал обо всем, было уже поздно. Дело не терпело отлагательств, вашему покорному слуге пришлось взять Янь-вана в плен и под конвоем привести его в столицу...

— И кто же этот злодей? — перебил его Ли Фэн.

Тогда Ян Жунгуй громко закричал:

— Это Фан Цинь! Именно министр финансов и предложил шурину вашего подданного план, целью которого было облачить принца в золотые одежды.

— Ваше Величество, мятежники затаили в душе злобу, — сердито ответил на это Фан Цинь. — Не имея никаких доказательств, они поливают грязью честных людей!

Ван Го его поддержал:

— Если господин Ян действительно прибыл на помощь, проявив рвение в служении трону, почему он взял с собой всего несколько человек? Аньдинхоу только что сказал, что основные вооруженные силы остались в Янчжоу!

Люй Чан горько зарыдал:

— Вашего подданного несправедливо обвинили!

Шэнь И растерялся.

Пронизывающий ветер обдул мокрый затылок. Став свидетелем совершенно небывалого скандала, какого не видели за все время правления Лунаня, он с трудом соображал от страха. Его снова прошиб холодный пот. Шэнь И с трудом держался на ногах, где уж ему разобраться в коварных интригах и понять, как выйти сухим из воды.

— Заткнись! — закричал Ли Фэн. — Приведите сюда Янь-вана!

И вот «Янь-ван» и «Сюй Лин», о которых на время все позабыли, предстали пред Императором. Ли Фэн мрачно посмотрел на них и холодно спросил:

— А-Минь, мы хотим услышать от тебя, что происходит?

«Янь-ван» втянул плечи и сгорбился, сжавшись в дрожащий комок. Его привлекательные и выразительные черты лица теперь казались трусливыми, словно от гнева императора он превратился в испуганную перепелку.

Пока никто не решался ничего предпринять. Снедаемый тревогой Чжан Фэнхань решил первым проявить инициативу — подошел к «Янь-вану» и похлопал его по плечу, поторапливая:

— Ваше Высочество, прошу, скажите хоть что-нибудь!

Дальше произошло что-то небывалое. Тот самый Янь-ван, что, стоя на Черном Орле, застрелил дунъинского шпиона Ляо Чи, вдруг отлетел в сторону от одного удара старика, а плечо его неестественно выгнулось.

Все были потрясены: то ли господин Фэнхань выпил цзылюцзиня, то ли Янь-ван был сделан из глины.

Наконец командующий северным гарнизоном набрался смелости, чтобы выступить вперед, осторожно потрогать сломанное плечо «Янь-вана» и доложить:

— Ваше Величество, похоже, что...

— На что? — перебил его Ли Фэн.

— ... Это бутафорский наплечник! — закончил командующий северным гарнизоном.

Когда «Янь-ван» поднял голову, то выглядел сопливым. Черты его были искажены, нос и подбородок расколоты на две части, милое лицо покорежено. Перед ними предстало неведомое чудище, а не настоящий Янь-ван!

Увиденное шокировало командующего. Сняв с этого дрожащего от страха чудища верхнюю одежду, он увидел, что к его плечам, груди и спине приложили мягкие подушки, чтобы тот больше напоминал настоящего принца. Еще несколько подушечек положили в ботинки, чтобы двойник вырос на шесть цуней [5]. Когда убрали фальшивый нос, подбородок и маску из человеческой кожи, то оказалось, что под ней скрывался нелепый, коротконогий, мерзкий тип.

Прежде Ли Фэну не доводилось видеть столь пугающего преображения. Глотнув холодного воздуха, он спросил:

— Что... Кто ты такой?

Шэнь И показалось, что вот-вот Его Величество закричит: «Да что ты за нечисть такая?»

Мужчина разинул рот, но не смог издать ни звука. Ему отрезали язык.

Подойдя к стоявшему рядом «Сюй Лину» и потянув его за волосы, они обнаружили, что на нем тоже маска из человеческой кожи.

Люй Чан и Ян Жунгуй потеряли дар речи.

По поручению Ян Жунгуя двое слуг остались охранять Янь-вана и Сюй Лина. Когда они успели лишиться языков и превратиться в бутафорских кукол? Куда подевался настоящий Янь-ван? Неужели все это время настоящие Янь-ван и Сюй Лин, притворяясь слугами, следовали за ними?!

Охваченный тревожными мыслями, Ян Жунгуй оглянулся. Среди его сторонников и приспешников, захваченных в плен северным гарнизоном, действительно не хватало двух человек!

А ведь он совершенно ничего не заметил!

В такой ситуации даже Фан Цинь долго не находил слов. Этот коварный интриган, господин Фан, начал сомневаться, а может, Ян Жунгуй действительно разругался с Люй Чаном?

Ли Фэн не мог больше этого выносить. Он собирался сделать шаг и уже занес ногу, когда обнаружил, что она онемела. Если бы не поддержка Гу Юня, Сын Неба давно бы потерял достоинство прямо перед своими подданными, как шелудивый пес.

— Ваше Величество, — прошептал Гу Юнь. — Позвольте вашему подданному понести вас на спине.

Сердце Ли Фэна дрогнуло. Он рассеянно посмотрел на Гу Юня. Столько лет прошло, а тот совершенно не изменился: хотя Гу Юня больше нельзя было принять за юношу, взгляд его остался прежним.

С возрастом люди обычно становятся более проницательными и расчетливыми, лишь знакомый персиковый взгляд напоминал о озорном и обворожительном молодом генерале, что среди моря облаченных в броню воинов украдкой ему улыбнулся.

Ли Фэн не желал, чтобы подчиненные видели его слабость, поэтому покачал головой. Император оперся на руку Гу Юня и медленно начал спускаться по лестнице. Уходя прочь от алтаря, где царила полная неразбериха.

Слуга громко объявил:

— Император возвращается во дворец...

Бескрайнее небо над столицей озарилось закатными лучами и глазурованные плиты на мостовой окрасились кроваво-красным.

Пока наконец солнце полностью не скрылось за горизонтом.

Примечания:

1. Цитата из романа "Сон в красном тереме". Это описывает глупого человека. Кто будет использовать палку в качестве иглы? Речь идет о скалке и даже палки для выколачивания белья во время стирки.

2. В конце прошлого тома открылось, что Ван Го имел отношение к покушениям на Гу Юня, там же можно прочесть о мятеже северного гарнизона.

3. 浑水摸鱼 - húnshuǐ mōyú - обр. ловить рыбу в мутной воде (в знач. воспользоваться всеобщей суматохой ради получения выгоды)

4. 打草惊蛇 - dǎcǎo jīngshé - косил траву, спугнул змею; обр. вспугнуть, насторожить, привлечь внимание (противника)

5. 寸 - cùn - цунь (мера длины, около 3,33 см).

Глава 95 - Неожиданный поворот

Гу Юнь почувствовал, как ему не хватает воздуха.

____

Этой ночи суждено было стать бессонной.

Сторонники семейства Люй стремительно впали в немилость — их арестовали и бросили в тюрьму, где они теперь дожидались суда.

На этот раз Фан Циню и его сообщникам удалось притвориться спасителями Императора, но в будущем на них еще могло пасть подозрение. Поскольку итог разительно отличался от запланированного, это явно выставило их не в лучшем свете.

Янь-ван, око бури, исчез и никто не знал, где в сансаре он пропадал [1].

Императорская аудиенция была назначена на следующее утро, но ее отменили незадолго до начала. Придворные лекари поспешили во дворец, словно муравьи, попавшие на горячую сковороду [2]. Ночь Гу Юнь и Шэнь И провели во дворце, и отбыли, лишь когда выпала первая утренняя роса.

У Гу Юня был острый нюх. Благодаря этому он уловил запах лекарств, окутавший внутренний дворец. Ему нравилось смаковать различные ароматы — приторно-сладкий аромат косметической пудры, летний пряный запах трав и деревьев, свежий и умиротворяющий запах благовоний, принадлежавших красивому молодому мужчине... Не выносил он лишь запаха целебного отвара.

Особенно если помещение не проветривалось. В затхлой духоте резко пахло целебным отваром, как на болотах, где трясина внезапно засасывает проходящих путников.

Гу Юнь и Шэнь И были настолько измучены физически и морально, что всю дорогу молчали. Лишь когда они покинули дворец, Шэнь И обеспокоенно спросил:

— Как твои глаза?

Гу Юнь покачал головой.

Шэнь И не понял, что это значит — «все хорошо» или «все плохо». Тщательно все обдумав, он пришел к выводу, что в поместье о Гу Юне некому будет позаботиться, поэтому приказал кучеру ехать прямиком в поместье Шэнь.

В столице до сих пор не сняли военное положение. По обеим сторонам дороги не было видать ни души. Если опустить шторку, снаружи доносился лишь стук колес. Шэнь И устало вздохнул и придержал дрожащую паровую лампу над головой, которая отбрасывала длинную тень на лицо Гу Юня. Щеки у того впали, а под глазами появились темные круги. Когда маршал забрался в повозку, то сразу сложил руки на груди, завалился на бок и закрыл глаза. Ему было совершенно неинтересно, куда его собрались везти.

Шэнь И не будил его, пока они не добрались до места. Ехать было недалеко, но Гу Юнь успел задремать. Он открыл глаза, все еще не до конца проснувшись, но прохладный утренний ветерок его взбодрил. Стоя у главных ворот поместья семейства Шэнь, Гу Юнь прищурился и спросил:

— Тут вспомнил кое-что. Говорят, старик Шэнь приболел?

На улице Шэнь И не мог открыть ему правду, поэтому закашлялся, а затем улыбнулся и лукаво подмигнул.

Гу Юнь поддержал его игру:

— Сегодня я пришел с пустыми руками, негоже навещать больного, прикованного к постели, без...

— Ох, ничего страшного, — горько ухмыльнулся Шэнь И. — Ты вернул его сына домой в целости и сохранности, для отца это самый лучший подарок... Да уймись уже!

Последняя фраза предназначалась злосчастному пернатому небожителю, богу-хранителю входа.

Похоже, сегодня этот страж дома пребывал в отличном настроении, потому не спешил демонстрировать свое красноречие... лишь с любопытством глазел на Гу Юня, вытянув шею. Но когда Шэнь И обругал птицу за то, что она всего лишь размяла крылышки, она обозлилась и решила как можно громче поприветствовать гостей:

— Скотина! Паршивец! С такой мрачной рожей сегодня помрешь, а завтра похоронят!

Шэнь И промолчал.

Этот предводитель рода уважал только старика Шэня. При виде хозяина птица всегда радостно заливала «Да приумножатся богатства господина!», зато остальные двуногие удостаивались от хохлатой майны лишь «Трепещите, твари».

Гу Юнь сохранял хладнокровие. Похоже, ему не впервой было выслушивать птичью брань. Он щелкнул пальцами. Резкий порыв ветра сбил птицу с насеста, и она упала — только перья полетели все стороны. Хохлатая майна отступила перед сильным противником и после недолгого молчания тихо пропела:

— Желаю милостивому господину счастья и благополучия, пусть имя его будет записано в золотой список [3].

Генерал Шэнь чудом сохранил постную мину.

С улыбкой на губах Гу Юнь вошел во двор. Правда, стоило ему скрыться из виду, как птица резко передумала и злобно завопила:

— Бе-бе-бе!

Ни один разумный взрослый человек весом в сотню цзиней [4] не станет спорить с пернатым двуличным грубияном. К несчастью, Аньдинхоу не внял голосу разума. Услыхав, что птица позволяет себе кричать ему вслед, он вернулся назад, снял висевшую у парадного входа клетку с гвоздя, открыл ее, выволок стража ворот и сказал Шэнь И:

— Передай своему старику, что эту тарахтелку я забираю с собой. На днях куплю ему новую.

Шэнь И, у которого птица уже в печенках сидела, прослезился:

— Конечно, забирай! Не передать словами, до чего я тебе благодарен!

От испуга «страж ворот» нахохлился и завопил:

— На помощь! Мужа хотят убить, а!

... Гу Юнь сжал птичью шею.

Прикорнувший у ворот слуга тут же прибежал, сонно потирая глаза. При виде Гу Юня он засуетился, поприветствовал и проводил его внутрь.

Когда они скрылись во внутреннем дворике, Шэнь И огляделся. Убедившись, что рядом ни души, он понизил голос и спросил:

— Так где сейчас Его Высочество Янь-ван?

Гу Юнь медленно покачал головой.

— Так ты тоже ничего о нем не слышал? — удивился Шэнь И.

— В Янчжоу мы потеряли с ним связь. — В одной руке Гу Юнь держал птицу, другой тер переносицу до тех пор, пока она не покраснела. Для начала он кратко поведал Шэнь И о своем путешествии: — Он попросил сяо Цао подменить его и присмотреть за Ян Жунгуем, пока ведет тайное расследование. От одного из своих телохранителей я узнал, что Янь-ван, судя по всему, вместе с людьми из цзянху отправился искать свидетелей среди беженцев. На прощание он оставил лишь короткую записку «все хорошо, не переживайте» и приказал им возвращаться в столицу, а о нем не беспокоиться. Больше он ни разу не выходил на связь. Поскольку Ян Жунгуй от имени принца поднял мятеж, мне ничего не оставалось, кроме как вернуться в столицу, чтобы помочь усмирить беспорядки. Я оставил в Янчжоу нескольких верных солдат и попросил генерала Чжуна направить своих людей, чтобы те провели тайное расследование, но...

После тяжелого дня его все равно съедала тревога.

Шэнь И не знал, как его поддержать. Наконец он протянул руку и ободряюще сжал плечо Гу Юня.

— Ты уже позабыл, до чего талантлив наш Янь-ван? Да, он скрытен, но знает свое дело. Все у него будет хорошо. Вспомни, он еще в детстве странствовал по свету в компании старины Чжуна. Ему не впервой. Не переживай.

Впрочем, судя по сведенным бровям Гу Юня, вряд ли в ближайшее время он сможет расслабиться.

Оставалось лишь сменить тему:

— Как там Император поживает?

Гу Юнь вздохнул:

— Не пострадал. Придворный лекарь заявил, что Император потерял сознание от чрезмерного гнева и ему необходим отдых. Честно говоря, тошнит меня уже от таких советов. Эти лекари всем пациентам твердят одно и тоже. Будь у людей время на отдых, кто бы им пренебрегал?

— А он не сказал, зачем вызвал тебя во дворец? — осторожно спросил Шэнь И.

Гу Юнь ненадолго замер.

— Сказал. Спросил у меня: «Если небесные хляби разверзнутся, а великая река выйдет из берегов, сможет ли тогда морской змей отрастить рога? [5]»

Шэнь И задержал дыхание. Если морской змей может отрастить рога и стать драконом, то и они могут добиться успеха. Намек тут был довольно прозрачен.

— И ты...

Чуть погодя, Гу Юнь продолжил:

— Я сказал ему, что согласно легендам драконы и морские змеи — близкие родственники, оба способны повелевать стихиями. Но если морской змей, пожелав отрастить рога, оставит великую реку без присмотра и позволит ей разлиться, разве не приведет это к беспорядкам? Как бы морской змей не навлек на людей беду [6].

— ... Ты прямо так и ответил Императору?

— М-м-м, — протянул Гу Юнь.

По правде говоря, на этом их беседа не закончилась.

Правитель находился в расцвете сил, но, опираясь о изголовье кровати, больше напоминал смертельно больного.

— Что покойный Император сказал тебе перед смертью? — ни с того, ни с сего спросил его Ли Фэн.

Гу Юнь долго разговаривал с покойным Императором перед его кончиной и до сих пор прекрасно помнил все сказанное тогда. Правда, услышав вопрос, он ненадолго задумался и выбрал самое безопасное изречение:

— Император сказал вашему подданному, что слишком большая удача может обернуться несчастьем. Мы должны ценить свое счастье, и знать, когда действовать, а когда лучше отступиться [7].

Ли Фэна поразили его слова. Он замер, глядя на первые рассветные лучи, несколько раз повторил про себя «большая удача может обернуться несчастьем», а затем сменил тему:

— ... А-Минь рассказывал нам о том, как над ним в детстве издевалась варварка. Дяде об этом известно?

Гу Юнь был готов ко всему, но слова Ли Фэна застали его врасплох. Он не понял, к чему это вообще было.

Вдруг за окном раздался треск — под сидевшей на дереве птичкой сломалась ветка. Перепуганная, она взмахнула крылышками и взмыла в небо. Это происшествие привело Ли Фэна в чувство. Его усталое выражение лица и замученный вид мгновенно исчезли. Он выразительно посмотрел на Гу Юня, но в последний момент решил промолчать и, махнув рукой, отпустил его.

— Сердце обычного человека трудно постичь, что говорить об Императоре, — тяжело вздохнул Шэнь И.

— Устал я, — пожаловался пришедший в себя Гу Юнь.

— Да уж, — посочувствовал ему Шэнь И. — Здесь творится сплошное беззаконие. Загнанные в угол люди так и норовят воспользоваться беспорядками ради извлечения личной выгоды... Куда приятнее сражаться на границе... Хотя самое беззаботное время в моей жизни — это когда я трудился механиком в институте Линшу. Порой, Цзыси, столица напоминает мне Пещеру шелковой паутины [8]. Повсюду таятся опасности. Может, нам с тобой пора сбросить с плеч эту тяжкую ношу, найти подходящее местечко да открыть вместе небольшой магазинчик. И с голоду не помрем, и мозолить глаза никому не будем. Торговать будем... Скажем, маслом и шестеренками для механизмов. Что ты об этом думаешь? [9]

— Ты спятил? — Гу Юнь окинул его пренебрежительным взглядом. — Представь, как ты весь день перепачкан в масле и обслуживаешь таких же вонючих и грязных покупателей. Мне не нравится. Если и буду я чем торговать, то косметикой, чтобы каждый день ко мне приходили красавицы и красавцы.

Когда Шэнь И об этом услышал, то не выдержал и расхохотался:

— Его Высочество Янь-ван хоть в курсе твоих амбициозным планов?

Гу Юнь подхватил его смех, но вскоре резко помрачнел. Перед Шэнь И ему не обязательно было притворяться, скрывая свое беспокойство и печаль.

Где сейчас Чан Гэн?

Допустим, ему удастся благополучно вернуться в столицу, но как они будут объяснять это Ли Фэну? Смогут ли братья общаться, как ни в чем не бывало после того, как от имени одного из них подняли восстание?

Шэнь И продолжил молча наблюдать за Гу Юнем. Когда речь снова зашла о Янь-ване, тот не счел нужным притворяться, что все в порядке. Впервые Гу Юнь настолько сильно о ком-то переживал. Это до того потрясло Шэнь И, что он не смел и рта открыть.

В последние годы обстановка в мире царила неспокойная. Где-то люди начинали вести разгульный образ жизни, подобно иностранцам отринув любые условности между мужчиной и женщиной. Где-то известные конфуцианские семейства, наоборот, все более рьяно блюли приличия, кричали, что никто больше не соблюдает этикет, и строже отчитывали детей и домочадцев.

Шэнь И всегда казалось, что мир жесток. Бывает, что за тремя днями пылкой влюбленности через пару дней следует размолвка, способная разрушить все договоренности сватов. Но когда речь заходила о браке, как правило людьми руководил холодный расчет. Поэтому если посторонние не спешили вмешиваться, оценив все риски, молодые супруги могли проглотить обиды и остаться со своими нареченными.

Для сторонников традиций все было просто — достигнув полагающегося возраста, они сочетались браком. Когда не успевших толком узнать друг друга молодых людей вынуждали жить вместе, это ничем не отличалось от разведения свиней, лошадей или крупного рогатого скота.

Молодоженам принято желать, чтобы цветы были прекрасны, а луна полна [10]. Но ждало ли их настоящее супружеское счастье, чистое точно нефрит, зависело от воли слепого случая. Количество искренней любви в мире конечно. Часть достается безумцам, часть дуракам, но разве хватит остатка для всех остальных?

Крайне редко кому-то доводилось так сильно любить друг друга, как Чан Гэну и Гу Юню.

Хотя они и не демонстрировали глубину этого чувства при посторонних, Шэнь И хорошо знал Гу Юня. Если тот и пересек черту дозволенного между приемным отцом и сыном, то лишь потому, что не мог разлюбить Чан Гэна.

Вспомнив об этом, Шэнь И невольно вздрогнул. И снова превратился в квохчущую наседку.

— Цзыси, — понизив голос, обратился к нему Шэнь И. — Не хочется накликать беду, но ты никогда не думал, что вы будете делать, если в будущем между вами возникнет размолвка?

Долгое время Гу Юнь хранил молчание, но все же не стал оставлять вопрос без ответа. Когда они почти дошли до заднего двора, Гу Юнь вдруг прошептал:

— Я уже думал об этом. Я не знаю.

Шэнь И потерял дар речи.

Ни одна нерушимая любовная клятва не звучала столь трогательно.

На заднем дворе старик Шэнь, якобы прикованный к постели, крайне энергично практиковался в боевых искусствах и помирать в ближайшей время явно не собирался. Старик от души обрадовался гостю и подозвал его, чтобы поделиться секретом долголетия. Заодно отец Шэнь И предложил маршалу Гу позаниматься вместе ушу, сосредоточившись на технике туйшоу [11].

Из опасения, что отец переоценил свои силы и Аньдинхоу в ходе тренировки впечатает его в стену, Шэнь И вежливо отклонил приглашение и увел гостя отдыхать.

Проспал Гу Юнь аж до самого вечера. Не успел он до конца проснуться, как к нему вломился Шэнь И:

— Император требует, чтобы ты срочно явился во дворец.

Гу Юнь поспешил исполнить приказ государя. На месте он был потрясен, увидев своего телохранителя, оставленного защищать Чан Гэна. Его явно потрепало за время долгого пути. Выглядел он ужасно — израненный и весь в крови. Сердце Гу Юня бешено застучало в груди. Он облизал губы, стараясь держать себя в руках, и отвесил Ли Фэну полагающиеся поклоны.

— Дяде не стоит церемониться. — Ли Фэн сильно осунулся. С трудом поднявшись с кровати, он спросил у солдата: — Что с Янь-ваном?

Солдат склонил голову и доложил, обращаясь к Гу Юню:

— По приказу великого маршала ваш покорный слуга сопровождал и охранял Его Высочество и господина Сюя во время их расследования эпидемии в Цзянбэй. Когда выяснилось, что Ян Жунгуй что-то замышляет, нам пришлось отправиться в Северобережный лагерь, где мы и потеряли связь с Янь-ваном. Позднее, когда Ян Жунгуй выдвинулся на север, великий маршал не знал, держит ли тот Янь-вана в заложниках или принцу удалось сбежать. Поэтому часть людей он взял с собой в столицу, а остальных оставил в Янчжоу, поручив им искать возможные следы Янь-вана...

Солдат говорил в точности то, чему Гу Юнь его учил. На самом же деле, когда Чан Гэн решил внедриться в преступную организацию Шахай, то бросил охранников в Янчжоу.

Перед отъездом Гу Юнь приказал им подольше задержаться в Янчжоу и продолжить поиски Чан Гэна. Он не мог успокоиться, пока его не найдут.

Гу Юнь нахмурился, охваченный дурным предчувствием.

— В руках у Ян Жунгуя оказалась фальшивка, — перебил его Ли Фэн. — Тебе удалось в итоге найти следы а-Миня?

Солдат вытащил из-за пояса письмо.

— Ваше Величество, прошу, взгляните.

Почерк в письме был Чан Гэна — только писали явно в спешке, менее аккуратно, чем обычно. Еще и с брызгами крови.

У Гу Юня онемели кончики пальцев. До него наконец дошло, что имел в виду Чан Гэн, говоря о том, что боится только вида его крови, когда перевязывал ему раны после битвы за столицу [12].

Ли Фэн взял в руки письмо и по мере прочтения все сильнее хмурился. Наконец он со вздохом неожиданно передал его Гу Юню, но больше не произнес ни слова.

Все силы, похоже, ушли на то, чтобы не выдать своей тревоги и нетерпения.

Начиналось письмо довольно обыденно, пусть и написанное было выдумкой. В нем рассказывалось о побеге из лап Ян Жунгуя. Потом Янь-вану не повезло попасть в лапы преступной организации Шахай, где он узнал, что часть беженцев Ян Жунгуй заключил в тюрьму и втайне казнил, а часть присоединилась к разбойникам. Принц решил искать свидетелей среди беженцев. Вместе с господином Сюем он проник в логово разбойников, чтобы провести расследование. Каким-то образом Чан Гэн убедил Сюй Лина последовать приказу.

Дальше начиналось нечто странное...

Чан Гэн кратко излагал все, что слышал и видел в логове у Шахай. Творимое Ян Жунгуем беззаконие с каждым днем все сильнее его ужасало. К несчастью, когда Янь-вану наконец удалось убедить разбойников проследовать вместе с ним в столицу, внутри организации произошел раскол.

Хоть они и позаботились о беженцах, разбойники есть разбойники и не любят государственных чиновников. Пошли слухи, что Янь-ван внедрился в Шахай, чтобы сдать их властям. С каждым днем споры и драки между разными группировками внутри преступной организации становились все ожесточеннее.

В преступной организации Шахай состояло множество смутьянов. Из-за того, что местные жители пострадали от беззакония наместника, в округе зрело недовольство и вскоре разгорелось восстание.

В письме Чан Гэн предупреждал, что хотя мятежники решительно движутся вперед, у них в запасе не так много оружия и брони. Вряд ли они выстоят против солдат Северобережного лагеря. Вооруженное противостояние только усугубит ситуацию и ожесточит людей. Поэтому Янь-ван пытался избежать подавления восстания силой и вмешательства Северобережного лагеря. Он надеялся решить проблему изнутри, успокоив людей и разобравшись с их жалобами.

Когда Гу Юнь дошел до этой фразы, ему захотелось кого-нибудь придушить. Что это еще за херня?

Как он мог писать, что у него «все хорошо»?!

— Великий маршал, — сказал солдат, — Его Высочество отдал приказ, и мы не смели ослушаться его, но дела с каждым днем становились все хуже и хуже. После отъезда Ян Жунгуя городские оборонительные укрепления и гарнизон стражи, как стая драконов без главы, оказались в тяжелом положении из-за постоянных нападений разбойников. Родственники и друзья многих мятежников погибли от рук Ян Жунгуя, что заставило их возненавидеть местные власти. Эти люди жестоко пытали и несколько раз замучили до смерти пойманных чиновников и солдат. Поскольку самим нам явно с этим было не справиться, генерал Чжун при первой же возможности послал вашего подданного во дворец, чтобы просить у Вашего Величества высочайшего повеления.

— Где же тогда а-Минь? — спросил Ли Фэн.

Солдат упал на колени:

— ... Ваше Величество, Его Высочество Янь-ван... Письмо Его Высочество по пути сюда прошло через стольких людей, что мы не знаем, где он сейчас находится. Последним его послание втайне доставил монах. Храм, где он жил, сожгли на следующий день.

Гу Юнь почувствовал, как ему не хватает воздуха.

Ли Фэн замер, пораженный таким неожиданным поворотом.

Примечания:

1. Будд. сансара, самсара (круг перерождений человека; санскр. samsāra)

2. 热锅上的蚂蚁 - rè guō shang de mǎyǐ - словно муравьи, попавшие на горячую сковороду (обр. в знач.: (быть) в крайнем волнении; не находить себе места)

3. Другими словами птица пожелала Гу Юню, чтобы он победил на императорском экзамене (зачем ему только это? :) ). Имена победителей на императорском экзамене вносятся в "золотой список".

4. Цзинь (китайский фунт; 10 лянов/500 грамм)

5. Великая река — река Хуанхэ. Одна из крупнейших рек в Китае. В переводе с китайского — «Желтая река». Длина: 5'464 километра.

6. Дракон в китайском символизирует императора.

7. Смерть императора Юань Хэ описана в 17 главе, там же можно целиком узнать, что еще он говорил Гу Юню перед смертью.

8. 盘丝洞 - pánsīdòng - Паутинная пещера (по роману 西游记: грот оборотней пауков-красавиц; обр. в знач.: западня; место, из которого не выбраться)

Роман: 西游记 - xīyóujì - «Путешествие на Запад» (Один из четырёх классических романов на китайском языке. Написан в 1570 году. Автор У Чэнъэнь (吴承恩))

9. Примерно то же самое предлагал ему Чан Гэн в 59 главе. Но там речь шла про лапшичную.

10. 花好月圆 - huā hǎo yuè yuán - цветы прекрасны и луна полна (обр. в знач.: а) прекрасный пейзаж; б) пожелание [молодожёнам] счастливой жизни)

11. Туйшоу (кит. 推手 [tuī shǒu], рус. Толкающие руки) — комплекс парных упражнений китайского ушу, характеризующийся постоянным взаимодействием партнеров через точку контакта. Включает в себя различные формы толчков, надавливаний, потягов и методов их нейтрализации.

12. Речь о 63-й главе.

Глава 96 - Опасность

— Цзыси, мне так больно...

____

Когда Чан Гэн открыл глаза, его окружала кромешная тьма — можно было различить лишь лысую макушку мастера Ляо Жаня.

Стоило Чан Гэну пошевелиться, как перепуганный Сюй Лин бросился к нему, причитая:

— Ваше Высочество! Ваше Высочество! Вы очнулись! Узнаете меня? Ваше Высочество...

От волнения господин Сюй утратил дар речи. Точно почтительный сын он глядел на Чан Гэна и утирал слезы. Чем дольше он плакал, тем горше становились его рыдания, пока не превратились в завывания.

Чан Гэн ничего не ответил.

Жуткий рев Сюй Лина напоминал игру маршала Гу на флейте — гвоздем вбивался в уши. Впервые Чан Гэн порадовался немоте мастера Ляо Жаня.

Этот безголосый монах не только не издал ни звука, но и сердечно утешал господина Сюя, который сидел весь в слезах и с расквашенным носом.

Затем Ляо Жань подошел к Чан Гэну и на языке жестов сообщил: «Мы неподалеку от Северобережного лагеря. В безопасности. Я послал деревянную птицу. Под руководством старшего брата Суня этот монах попытается передать в Северобережный лагерь жетон Вашего Высочества. Если все пройдет гладко, генерал Чжун вскоре прибудет на помощь. Ваше Высочество, не беспокойтесь».

Несмотря на то, что монах любил морочить головы и редко мылся, ему выпала честь быть достойным последователем Линьюань. Из трехсот шестидесяти дней в году, как минимум дважды, на него можно было рассчитывать.

Чан Гэн устало кивнул и горько усмехнулся, наконец испытав на себе, что означает выражение "с треском провалиться".

Всё началось с того, что Чан Гэн оставил охрану и вместе с Сюй Лином отправился в логово преступной организации Шахай. К несчастью, момент он выбрал крайне неудачный.

Следом за трактирщиком Сунем они направлялись на основную базу Шахай, но не успели они добраться до места — наткнулись на толпу мятежников.

Тогда сердце Чан Гэна, конечно, встрепенулось, но голова оставалась холодной. С учетом того, как обстояли дела в Цзянбэй, совершенно не удивительно, что вспыхнуло восстание. Испуганный кролик способен укусить человека, а пес — бросаться на стены [1]. Все прекрасно знали, что за такое тяжкое преступление наказание — казнь девяти поколений, но что делать если все родные мертвы, а вы не уверены в завтрашнем дне? Разве это жизнь? Нет разницы умереть трусом или лишиться головы за измену. Смерть всегда одна. Не лучше ли поднять восстание ради благого дела и попутно вписать свое имя в историю?

Беженцев из Цзянбэя взбунтоваться вынудили обстоятельства.

Чан Гэн не умел видеть будущее. Он догадывался, что беженцы готовы поднять восстание, но не знал точно, когда и как это произойдет. К тому времени Чан Гэн уже понял, что ошибся, но он ведь и не из таких передряг выбирался? Ему не приходило в голову, что все может настолько выйти из-под контроля.

Чан Гэн полагал, что разъяренную толпу несложно увещевать.

Во-первых, и императорский двор, и мятежники прекрасно понимали, что войну в эпоху цзылюцзиня нельзя выиграть силами двух-трех мастеров боевых искусств. Гораздо важнее запастись броней и военной техникой, ведь без них даже прославленный военачальник окажется бессилен. Сколько многочисленны ни были бы Шахай, без оружия, стальной брони и собственных источников цзылюцзиня они не могли тягаться с Северобережным лагерем.

К восстанию их побудило безвыходное положение, но они были совсем не прочь спастись от гнева императорского двора.

И Чан Гэн нашел для них лазейку. Эти люди были отважны и не страшились смерти, не хотелось лишать их последнего проблеска надежды. Зачем драться с Северобережным лагерем, если можно решить все миром? Кто захочет добровольно превратиться в яйцо, разбившееся о скалу?

Трактирщик Сунь, который и привел Чан Гэна к Шахай, был резок и имел дурной характер, но ему хватило ума не совершать необдуманных поступков. Заметив, что в рядах его организации не все ладно, он скрыл настоящие личности Чан Гэна и Сюй Лина. Сейчас все разбойники были на нервах. Если бы на них с неба свалился Янь-ван, это не успокоило бы толпу, а только больше ее распалило. А уж если какой-нибудь недальновидный идиот решил бы угрожать Янь-вану перед Северобережным лагерем, последствия могли быть ужасающими.

Мысли у трактирщика Суня и Чан Гэна, к счастью, сходились. Они не собирались жертвовать жизнями несчастных мятежников, подставляя их под пушки Северобережного лагеря. Уж лучше обратить орудия против иностранцев, чтобы императорский двор услышал истошные вопли поверженного врага.

Таким образом Чан Гэн и Сюй Лин продолжили скрываться под личиной вольных купцов с юга, а трактирщик Сунь помог им спрятаться. По стечению обстоятельств в тот день Ляо Жань приехал в логово бандитов спасти всех живых существ от страданий [2]. Благодаря его давно налаженным связям им легко удалось встретиться с влиятельными лидерами армии мятежников.

Как известно, язык у Янь-вана был хорошо подвешен — он мог легко подстроиться под собеседника, а робел только перед Гу Юнем. Его дар красноречия не имел равных. Чан Гэн мог провести кого угодно, если ставил себе такую цель. Спустя месяц он снова контролировал ситуацию. Поначалу разбойники пороли горячку, но со временем остыли и готовы были обсуждать преимущества и недостатки его плана.

Чан Гэну удалось убедить всех главарей Шахай, включая трактирщика Суня, послать своих людей на переговоры с императорским двором. Всех, за исключением одного упрямого идиота, на дух непереносившего чиновников.

И тут Северобережный лагерь, все это время занимавшийся поисками Янь-вана, решил выступить. Обстановка вновь накалилась.

Чан Гэн знал, что фальшивый Янь-ван прибыл в столицу. Тайное стало явным, и все теперь были в курсе, что настоящий принц пропал где-то в Янчжоу. Раз дело касалось похищения самого циньвана, Северобережный лагерь больше не мог сидеть сложа руки.

Сначала Чан Гэн заверил мятежников, что все обойдется, затем лично написал письмо, где выразил надежду, что Северобережный лагерь не будет совершать необдуманных поступков, иначе все его труды пойдут прахом.

Кто бы мог подумать, что что-то пойдет не так.

Некоторые вещи нельзя предугадать. После того как Янь-ван прибыл в логово разбойников, все пошло наперекосяк. Когда в преступной организации Шахай планировали заговор, то из соображений безопасности следовали принципу «у хитрого зайца по три норки» [3]. Каждые десять дней разбойники перебирались на новое место. Последнее их укрытие располагалось на холме над шахтой, каких в Цзянбэе имелось великое множество. Опытный механик подсказал бы Чан Гэну, что из-за подземных шахт его деревянная птица не сможет покинуть гору, поскольку магнитные поля часто сбивают стрелку компаса [4].

Какой бы удивительной ни была деревянная птица, в брюшке у нее располагался специальный магнит, необходимый, чтобы установить связь с другим магнитом — у связного из Линьюань, который всегда носил его при себе. Деревянные птицы могли беспрепятственно парить только высоко в небе. Поскольку птица Чан Гэна никак не могла взлететь, кружа над шахтами, вскоре магнит в ее брюшке пришел в негодность.

В итоге птицу использовать не удалось. Чан Гэну ничего не оставалось, кроме как выбрать менее надежный способ — попросить Ляо Жаня доставить письмо. Именно это послание и привез в столицу солдат Гу Юня.

Именно после этого что-то опять пошло не так.

Четверо главарей Шахай были людьми необразованными. Подобно престарелым крестьянам они любили внимать хуабэням в храме Городских Богов [5]. От их прозвищ мороз шел по коже — вдохновлялись они небесными владыками. Так первый главарь разбойников звался Владыкой Небесным, второй — Владыкой Земным и так далее [6].

Трактирщика Сунь величали Владыкой Людей, а Владыкой Небесным являлся тот самый упрямец, что затаил невероятную злобу и люто ненавидел императорский двор.

Когда-то этот задира сдерживал данные обещания, а люди готовы были пойти за ним и поднять восстание, но со временем из признанного лидера он вдруг превратился в обычного разбойника. Тщательно все обдумав, он пришел к выводу, что виной всему Владыка Людей, и раньше-то не горевший желанием сражаться с Северобережным лагерем. Он обиделся на трактирщика Суня — мол, тот слишком дрожит за свою шкуру — и подкупил его поверенного, чтобы найти у врага слабое место, а затем уничтожить.

Это имело несколько неожиданный результат. За пять-шесть дней шпиону не удалось найти у трактирщика Суня слабое место, зато он заметил, как поздно ночью буддийский монах Ляо Жань покинул их логово, чтобы встретиться с людьми Императора.

Столько лет Владыка Небесный называл этого мужчину братом, а тот оказался верным псом Императора. Он страшно разозлился. Главарь разбойников и так не шибко-то доверял монаху, но теперь его доверие окончательно рухнуло.

Чан Гэн быстро сориентировался. Не дожидаясь обвинений от Владыки Небесного, он собрал всех главарей и уважаемых членов Шахай и признался, что является императорским ревизором. Момент был выбран неудачный, но лучше признаться самому, чем быть обвиненным в предательстве. Конечно, Чан Гэн мог убить Владыку Небесного, но в цзянху так дела не делались. Эти лихие люди были менее прозорливы, чем придворные чиновники. Если бы принц не смог с ними сейчас совладать, это бы снова все испортило.

Повсюду стоял громкий недовольный гул — Владыка Небесный растревожил бандитское гнездо. Янь-ван смело взял в руки нож для рубки дерева, воткнул его в стол и невозмутимо заявил:

— Давайте поступим согласно обычаю. Три удара ножом и шесть отверстий [7].

Многих это успокоило, но хитроумного разбойника так просто не провести. Кровь Владыки Небесного вскипела от ярости. Без лишних слов он первым ударил Чан Гэн ножом. Принц понимал, что если не выдержит удара, то провалит испытание, поэтому не стал уклоняться.

Его поступок ошеломил мятежников. При виде крови все, особенно главари, смекнули, что Янь-ван ни в коем случае не должен погибнуть в их логове, тем более так недостойно. Иначе их непременно обвинят в измене и пути назад не будет — останется лишь умереть. Поэтому они поспешили простить Янь-вана и остановить кровопролитие. Владыка Небесный пришел в еще большую ярость и объявил, что его люди выходят из рядов Шахай.

Из-за внутренних разногласий восстание пришлось отложить. Трактирщик Сунь отправил с Чан Гэном своих людей, чтобы они ночью его охраняли. По пути их несколько раз пытались убить люди Владыки Небесного, в результате чего почти все подчиненные трактирщика Суня отдали жизни, исполняя отданный им приказ.

Но если от мастера Ляо Жаня, не способного снять тяжелую броню [8], еще мог быть какой-то толк, то Сюй Лин в бою был совершенно бесполезен. Мастеру боевых искусств легче войти в пучину дракона и логово тигра, чем пытаться скрыться и защищать при этом нескольких человек.

Чан Гэна ранили. Ему давно не приходилось так тяжело. Когда он грудью закрывал господина Сюя, то получил еще одно ножевое ранение. К счастью, благодаря урокам барышни Чэнь, ему чудом удалось остановить кровотечение.

Ляо Жань свернул листик, чтобы набрать воды из горного ручья, и напоил Чан Гэна. У него нашлось и лекарство для лечения подобных ран [9]. Чан Гэн сделал глоток и вздохнул. Немного набравшись сил, он попытался поднять себе настроение и поддел Сюй Лина:

— Подойди и присядь, Минъюй. Нет худа без добра. Не горюй по мне, пока я не испустил дух.

Сюй Лин утер слезы рукавом и, попричитав «какой позор», снова всхлипнул:

— Этот нижайший чиновник стал обузой Вашему Высочеству.

Чан Гэн в ответ лишь мягко рассмеялся:

— После осады столицы иностранцами старший брат Минъюй усердным трудом выучил иностранный язык. Что теперь планируешь делать? Неужели хочешь вернуться в прошлое и обучиться боевым искусствам, чтобы разбивать валуны грудью?

Сюй Лин промолчал.

Чан Гэн продолжил:

— Гляди, вон мастер Ляо Жань сохраняет спокойствие, а не ревет.

Этот бесстыдный монах ответил на языке жестов: «Ничтожный монах подвел и не смог защитить Ваше Высочество. Ему остается лишь зажечь лампу долголетия [10], молясь за Ваше Высочество, и целыми днями читать сутры, пока вы не пойдете на поправку».

— Благодарю. Величие и красота Будды и Бодхисаттвы внушают трепет — того и гляди они даруют мастеру дар речи. Случись подобное чудо на самом деле, не жалко и помереть совсем молодым.

С большим трудом Чан Гэн переменил позу. От усердия капля пота скатилась за ухом. Он резко втянул воздух и обратился к Сюй Лину:

— Про эту довольно... непростую ситуацию с разбойниками из Шахай явно пошли слухи. Ян Жунгуй от моего имени поднял восстание. Это не наша вина, и им не удалось найти наше слабое место, но... Мы ведь должны оградить себя от подозрений... Ох... Мастер нем, но неужели еще и слеп?

Если Ляо Жань и был в чем-то "слеп", это не помешало ему вместе с Сюй Лином подхватить Чан Гэна под руки. Осторожно, чтобы не потревожить раны, они помогли ему перевернуться.

— М-м-м, как же нам оградить себя от подозрений... Вот не знаю. — Чан Гэн перетерпел боль, чтобы закончить мысль. — Ситуация с беженцами в Цзянбэе зашла настолько далеко, что мы не может бросить все на полпути... Поэтому вместо того, чтобы бежать в столицу и оправдываться перед Императором, я предпочту остаться здесь и со всем разобраться. Потом под предлогом легкого ранения я уйду в отставку, избегнув подозрений.

Свежая рана принца опять открылась. Сюй Лина потрясло, что Янь-ван называл это легким ранением. Теперь он уважал его ничуть не меньше, чем господина Фэнханя.

Сюй Лин как раз собирался выразить свое восхищение, когда монах резко помрачнел. Ляо Жань махнул ему рукой и прижал голову к земле, прислушиваясь. Затем он на языке жестов сказал Чан Гэну: «Несколько десятков всадников движутся сюда. Кому они служат?»

Никто не знал, были ли это солдаты генерала Чжуна или бешеные псы Владыки Небесного.

Чан Гэн схватил Сюй Лина за плечо и попытался подняться. Тот перепугался и собирался возмутиться, когда Чан Гэн перебил его:

— Тс-с-с...

С его лица пропало расслабленное выражение, глаза загорелись, взгляд сосредоточился, как у раненого царя зверей. Пусть он истекал кровью, у него все еще оставались силы обнажить клыки и нанести смертельный удар.

В руках Чан Гэн держал длинный меч, украденный у разбойников. На его бледной руке вздулись вены, но он совсем не походил на тяжело раненного. Наоборот, вид его внушал ужас.

Непроизвольно Сюй Лин задержал дыхание.

Внезапно Чан Гэн чуть наклонил голову, на его сухих, потрескавшихся губах заиграла легкая улыбка. Он протянул руку, чтобы поправить помятую одежду, отложил в сторону меч и уверенно приказал Сюй Лину:

— Ступай и узнай, что за генерал к нам пожаловал. Поприветствуй его и передай, что я пригласил его войти.

Сюй Лин опешил:

— Ваше Высочество, откуда вы знаете...

— Да разве бараны из Шахай умеют чеканить шаг? К нам явно пожаловал генерал из Северобережного лагеря. — Чан Гэн озаботился тем, чтобы прикрыть жуткие раны на груди и животе полами разорванной одежды. После чего с достоинством произнес: — Прошу простить этого принца за грубость — всему виной легкое недомогание.

Ляо Жань оторопел.

Виртуозно врать Янь-ван явно научился у маршала Гу.

Потрясенный его талантами Сюй Лин почтительно отвесил земные поклоны. Если Янь-ван сейчас врал, Сюй Лин все равно безоговорочно ему поверил и поспешил приветствовать гостей.

Чан Гэн сунул руку в кожаный мешочек на поясе. Помимо успокоительного там хранились и другие лекарства на крайний случай. Дрожащими пальцами он достал пару снимающих боль листьев и сжал их в руке. Он собирался растереть их в порошок, если боль станет совсем нестерпимой. От протянутой Ляо Жанем руки он вежливо отказался и поднялся, опираясь на меч.

Чан Гэн услышал, как Сюй Лин вдалеке воскликнул:

— Ваше Высочество, это...

О том, кто же прибыл, объявить не успели — широким шагом подойдя к их укрытию, гость вломился внутрь.

Чан Гэн потерял дар речи.

На свет вышел человек, который должен был находиться в столице — Гу Юнь!

Ноги больше не держали Чан Гэна. С громким звоном меч упал на землю. Чан Гэн начал заваливаться вперёд, но Гу Юнь его поймал.

Его Высочество, еще недавно готовый беззаботно прогуливаться под кровавым дождем, вдруг обмяк от боли. Хладнокровный и самодовольный царь зверей превратился в хрупкого больного котенка [11], чья дрожащая лапка нерешительно легла Гу Юню на плечо. Он едва слышно прошептал:

— Цзыси, мне так больно...

Примечания:

1. 狗急跳墙 — gǒu jí tiào qiáng — букв. в крайности собака бросается на стену; пойти на отчаянный шаг; загнанный в угол; или — gǒují tiàoqiáng — обр. загнанный в тупик готов на всё.

2. Это один из популярных постулатов в буддизме, который часто встречается в молитвах и канонических текстах. Считается, что Будда в силу безграничной любви и мудрости есть само сострадание и может спасти всех живых существ. Ляо Жань в тексте подобно Будде хочет спасти беженцев.

3. 狡兔三窟 — jiǎotù sānkū — у хитрого зайца три норы, обр., иметь множество лазеек, пускать в ход увёртки; изворачиваться, выкручиваться, ловчить

4. 司南 — sīnán — сынань (прообраз современного компаса)

"Сынань" - "Указывающий на юг". Древнейший китайский компас.

Компас, как и бумагу, еще в глубокой древности изобрели китайцы. В III в. до Р.Х. китайский философ Хэнь Фэй-зцы так описывал устройство современного ему компаса: он имел вид разливательной ложки из магнетита с тонким черенком и шарообразной, тщательно отполированной выпуклой частью. Этой выпуклой частью ложка устанавливалась на столь же тщательно отполированной медной или деревянной пластине, так что черенок не касался пластины, а свободно висел над ней, и при этом ложка легко могла вращаться вокруг оси своего выпуклого основания. На пластине были нанесены обозначения стран света в виде циклических зодиакальных знаков. Подтолкнув черенок ложки, ее приводили во вращательное движение. Успокоившись, компас указывал черенком (который играл роль магнитной стрелки) точно на юг. Таким был самый древний прибор для определения сторон света.

5. — 城隍庙 — chénghuáng miào — храм Чэнхуанмяо, храм Бога города (даосский храм в Шанхае) — храм бога-покровителя города

— 话本 — huàběn:

1) хуабэнь (китайская городская народная повесть, возникшая из устного сказа)

2) вариант книги на разговорном языке (в отличие от оригинала на книжном литературном языке).

6. В буддизме есть Четыре Небесных Царя — четыре бога-хранителя (Вирудхака, Дхиртараштра, Вирупакша, а их предводитель Вайшравана), каждый из которых оберегает одну из четырех сторон света. Четыре Владыки существует не только в буддизме, но и в даосизме, и в астрологии. У каждого есть свое предназначение и история. В «Убить волка», вероятнее всего, автор изобразил собирательный образ из Владык разных времён и религий.

7. Бандитский обычай. Если кто-то совершал непростительную ошибку, то для того, чтобы он имел возможность молить о прощении, его должны трижды ударить ножом. Нужно трижды пробить бедро, чтобы образовалось шесть отверстий (то есть насквозь).

Этот обычай продемонстрировали в тайваньском телесериале <<英雄少年>>.

8. В арке про Южное приморье в 30х главах Ляо Жань попал впросак, надев, но не сумев снять железную броню

9. Впервые это лекарство использовали в романе "Троецарствие". Примерный состав: свиной жир, сосновая смола, высушенная пшеничная мука, мускус, желтый воск, камфора, смола драконьего дерева, экстракт катехина, ладан, мирра.

10. 长命灯 — лампа долголетия. Свет в этой лампе нужно поддерживать дни и ночи, пока монах молится о долголетии.

11. 病猫 — bìngmāo — досл. больная кошка, обр. (шутливое название человека со слабым здоровьем) дохлятина; задохлик; хиляк; заморыш

Глава 97 - Пыль осела

В таком случае последними словами, что ты мне сказал, стали бы «выметайся отсюда». Боюсь, мой дух не смог бы упокоиться с миром.

____

Когда Чан Гэн выплеснул в последней реплике всю свою боль, тело его превратилось в пустой сосуд, и он едва не потерял сознание. При виде Гу Юня он испытал облегчение.

Несмотря на то, что Чан Гэн выбился из сил, ему не хотелось смыкать глаз. Он так и опирался на плечо Гу Юня, отчаянно пытаясь перевести дыхание. Непроизвольно он схватил Гу Юня за одежду.

Из-за сильной кровопотери Чан Гэна знобило. Тепло Гу Юня и знакомый горький запах лекарств напомнили о том, как в детстве в студеный день тот закутал его в свой плащ и вернул домой. Чан Гэн ненадолго потерял счет времени и пробормотал:

— ... можно мне вина?

Сюй Лин с энтузиазмом бросился на помощь:

— Великий маршал, давайте помогу...

...Мастер Ляо Жань, с самого начала присутствовавший при сцене воссоединения, к несчастью, его остановил.

Давно вознесшийся над мирскими заботами монах успел выхватить всего пару слов из бессвязного бормотания принца, но уже был шокирован.

Гу Юнь молча подхватил Чан Гэна, крепко обнял и донес до повозки. После чего нахмурился и приказал:

— Приведите сюда армейского лекаря!

Затем он схватил флягу — в походных условиях вода там, конечно, была не свежая, но это можно было исправить, если добавить немного соли. Впервые солдаты услышали об этом от путешествующих через пустыню купцов.

Когда Чан Гэн облокотился на него, Гу Юнь нагло соврал:

— Вот вино, открой рот.

Чан Гэн с трудом соображал, но пока еще не утратил разум. Не приди Гу Юнь на помощь, он бы спокойно уничтожил очередной отряд жестоких разбойников. Сделав пару глотков, Чан Гэн со смешком возмутился:

— Ты меня обманул.

На самом деле Гу Юнь не только его обманул, вдобавок ему хотелось встряхнуть Чан Гэна и хорошенько поколотить, чтобы тот как следует запомнил, что значит «драгоценный сын не должен садиться под стрехой крыши» [1]. Но когда они наконец встретились, сердце его сжалось от боли и в груди занемело. Разве можно было на него злиться?

За какие бы великие подвиги не брался раньше Чан Гэн, это не заканчивалось такими тяжелыми ранениями. Гу Юнь ненадолго замер — лицо его совершенно ничего не выражало, — а затем осторожно распахнул края его одежд. Острый запах крови ударил в нос, и у Гу Юня защемило в груди. Впервые в жизни его руки дрожали.

Почувствовав, как сильно Гу Юнь за него переживает, Чан Гэн решил покапризничать, но немного увлекся. Подливая масла в огонь, Чан Гэн прошептал ему на ухо:

— Я боялся, что больше никогда тебя не увижу...

Гу Юнь слегка прищурился, и на его лице застыло напряженное выражение. И пускай руки его оставались нежными, зато слова сочились ядом.

— Прошу простить мою недогадливость, — холодно произнес Гу Юнь. — Но я решительно не понимаю, чего вы боялись, Ваше Высочество. Вы ведь так тщательно все просчитали.

Чан Гэн сделал вид, что ничего не слышал. Пользуясь тем, что их скрывала занавеска, он уткнулся в изгиб шеи Гу Юня и едва слышно прошептал:

— В таком случае последними словами, что ты мне сказал, стали бы «выметайся отсюда». Боюсь, мой дух не смог бы упокоиться с миром.

Гу Юнь осекся.

В чужих объятиях он чувствовал себя так, как будто опасная лоза кольцо за кольцом обвивала всё его тело своими длинными плетями, пока одна из них не пронзила наконец его сердце.

Стук копыт снаружи звучал все ближе.

— Маршал, армейский лекарь прибыл! — громко прокричал гонец.

Несмотря на то, что Чан Чэна мучила сильная боль, он старался не подавать виду. Его прямая осанка ничуть не изменилась, он лишь мягко вздохнул и вытянул бледную худую шею. Встревоженный и все еще рассерженный на него Гу Юнь, опустил голову и, пользуясь тем, что их никто не видит в тени повозки, покрыл яростными поцелуями его шею. Прикосновения губ были легкими, как скользящие по водной глади стрекозы, но он явно намеревался позже поквитаться с ним.

Усилием воли после поцелуя Чан Гэн открыл глаза и сосредоточил полный надежды взгляд на Гу Юне.

— Я с тобой еще разберусь, не переживай, — на ухо пообещал ему Гу Юнь.

После этого Гу Юнь раздвинул шторы и громко подозвал армейского лекаря:

— Скорее сюда!

Поначалу лекарь хотел попросить посторонних удалиться, но поймал на себе пристальный взгляд Гу Юня и испугался. Ему не хватило смелости отослать прочь самого маршала Гу. Поэтому он, скрипя сердцем и обливаясь потом, обрабатывал жуткие раны на теле Янь-вана под буровившим спину взглядом великого маршала.

Поскольку они были не одни, Чан Гэн не проронил ни слова. Лишь когда лекарь имел неосторожность растревожить рану, накладывая марлевую повязку, принц тихо застонал от боли. Гу Юнь все сильнее хмурился, пока Чан Гэн под прикрытием широких рукавов не коснулся его руки ледяными пальцами. Прикосновение это вышло совсем мимолётным. Понимая его чувства, Чан Гэн не стал позволять себе лишнего — лишь пару раз он украдкой бросал на него взгляды.

Гу Юнь посмотрел на него сверху вниз и заметил, как капля пота со лба Чан Гэна стекла вниз и застыла на ресницах, пока он не сморгнул ее. Из-за этого казалось, что взгляд принца затуманен.

Гу Юнь замер.

Чан Гэн рос крайне капризным ребенком, но теперь его капризы достигли просто небывалых высот, доступных лишь небожителям. Когда на него так смотрели, Гу Юнь не мог устоять и готов был дать ему все, что угодно. Смирившись со своей участью, он взял Чан Гэна за руку, заключил его в объятия и прошептал:

— Закрой глаза.

Чан Гэн беспрекословно повиновался. Поскольку во время поездки на юг ему удалось быстро и решительно разобраться с беспорядками в Цзянбэе, у него камень упал с души и сейчас его почти ничего не тревожило. Он лежал, слушая стук сердца Гу Юня. Чан Гэн подумал, что даже если этот миг станет последним, ему не о чем жалеть, и мирно заснул.

Преступная организация Шахай погрязла во внутренних конфликтах и больше не представляла угрозы. Генерал Чжун благородно сдержал данное Янь-вану обещание — ни один солдат не выступил из Северобережного лагеря. Наоборот, старый генерал отправил разбойникам предложение сдаться. Ряды приспешников Владыки Небесного ранее сократил Чан Гэн. С оставшимися несогласными разобрались три других главаря разбойников. Так восстание, обещавшее обернуться кровавым, незаметно стихло.

Спустя три дня в Северобережный лагерь прибыл временно назначенный на должность наместника Лянцзяна Яо Чжэнь и занялся проблемами Цзянбэя. Первым делом он арестовал прихвостней Ян Жунгуя и послал своих людей выяснить, где бывший наместник держал беженцев. Постепенно всех пленных освободили, позаботились о них и помогли восстановить утерянные документы. Кроме того Яо Чжэнь приказал расспросить их о пропавших родных и друзьях и создать поисковые отряды, а также лично посетил семьи тех, чьи родственники погибли или были убиты, чтобы выразить соболезнование и оказать материальную помощь.

Спустя пару дней прибыла крупная партия лекарств, отправленных императорским двором. Согласно указу Ли Фэна часть взяток и украденных денег возвращались в столицу, а остальное должны были распределить между пострадавшими беженцами. После чего нужно было направить доклад в министерство финансов, чтобы отчитаться о тратах.

Сюй Лина восстановили в должности императорского ревизора, и он провел тщательное расследование преступлений семейств Ян и Люй. Тут в полной мере проявил себя его строгий, но беспристрастный нрав — он конфисковал все их имущество.

В одном Ян Жунгуй не соврал — не хранили в его доме ни золота, ни серебра. Все богатства обменяли на ассигнации Фэнхо. Сюй Лину ничего не оставалось, кроме как обратиться к прикованному к постели Янь-вану за советом.

— Мне известно, сколько всего ассигнаций Фэнхо было выпущено, и кто их тогда покупал. Господин Ян точно не поддерживал казну, — пояснил Чан Гэн. — Выясни, с кем он вел дела. Тут явно имел место заговор между купцами и чиновниками. Если не сможешь сразу разобраться в его приходно-расходных книгах или найти фиктивные счета, не переживай. Через пару дней у тебя появится помощник — сын Ду Цайшэня. Этот молодой человек буквально вырос со счетами в руках. Он мой добрый и надежный друг — можешь ему доверять.

Сюй Лин несколько раз кивнул.

— И вот еще что, — Чан Гэн оперся об изголовье кровати и, вскинув голову, посмотрел на него. Несмотря на серьезное ранение, взгляд принца до сих пор пробирал до костей. — Согласно императорскому указу ассигнации Фэнхо теперь используются наравне с серебром и золотом. Раз курс установлен, они должны войти в оборот. Вот ими и выплатите компенсации беженцам. В чем проблема?

— Ваше Высочество, — прошептал Сюй Лин, — недавно выпустили вторую партию ассигнаций Фэнхо, но они не пользуются спросом. В основном все покупатели ассигнаций, за исключением людей Вашего Высочества, происходят из богатых и влиятельных семейств. Серебра у них в избытке, поэтому свои ассигнации они хранят дома. Их практически не найти в свободном обороте. Народ не знает, примут эту валюту купцы или нет. Так что...

Чан Гэн протянул руку, ухватился за край кровати и сумел подняться.

— Мы не можем заставить людей активно использовать ассигнации, а не хранить их дома. Но если какой-нибудь купец откажется их принимать, то это тяжкое преступление, караемое смертной казнью. Завтра пересчитай все ассигнации в доме Ян Жунгуя и купи на них у богатых купцов зерна и хлеба для беженцев. Поглядим, кому хватит наглости наплевать на императорский указ... Возьми с собой нескольких солдат из Северобережного лагеря, понял?

Тут Сюй Лин наконец разгадал его план. Янь-ван при помощи угроз собирался заставить людей признать ассигнации Фэнхо валютой, равноценной золоту и серебру. Начать он планировал в Цзянбэе, а затем распространить практику на всю страну.

Никто, включая влиятельных купцов, про которых говорили «сытый голодного не разумеет», не желал обидеть императорский двор. Поэтому им ничего не оставалось кроме как, проглотив свою гордость, согласиться и оставить ассигнации после сделки пылиться дома или же изо всех сил стараться превратить их в настоящее золото и серебро.

— Нужно их подтолкнуть, — слабым голосом прошептал Чан Гэн. — Пусть старший брат Чжунцзэ как наместник Лянцзяна издаст новый указ. Если некий крупный или мелкий торговец без всякой на то причины откажется принимать ассигнации Фэнхо, на него можно подать жалобу правительству Янчжоу. Если донос подтвердится, виновника изобьют палками, а за повторное нарушение немедленно бросят в тюрьму.

Сюй Лин поспешил исполнить приказ, поскольку был хорошо знаком с методами Его Высочества Янь-вана: «Там, где лучше проявить великодушие — прояви великодушие; там, где лучше проявить жесткость — прояви жестокость». Правда, не успел он до дверей дойти, как Чан Гэн резко окликнул его:

— Минъюй.

Сюй Лин обернулся.

Лицо Чан Гэна утратило суровость, и в мгновение ока он превратился в мягкого и благовоспитанного принца:

— Всё зависит от тебя.

— Что Ваше Высочество имеете в виду? — растерянно спросил Сюй Лин.

— Боюсь, мне придется немного здесь задержаться. Я не смогу сопровождать тебя в столицу. Поэтому прошу передай мое прошение Императору.

Слишком много всего произошло и пока лучше на время отступить. Сейчас самое подходящее время, чтобы под предлогом ранения уйти с влиятельного поста.

К несчастью, простодушный господин Сюй не понял намека. С серьезным видом он сложил руки в поклоне и согласился:

— Конечно, Ваше Высочество серьезно ранили. Вам следует лучше заботиться о себе. Хорошенько отдохните, а ваш подчинённый пока уладит все дела. Если возникнут трудности, ваш верный слуга вновь обратится за советом.

Чан Гэн засмеялся, заметив, что его не так поняли, но не стал объяснять, а махнул рукой и отпустил своего помощника.

Уже в дверях Сюй Лин встретился с Аньдинхоу и остановился, чтобы его поприветствовать.

Гу Юнь вежливо кивнул, и они разошлись. Неожиданно Сюй Лин замер, как громом пораженный. За спиной Гу Юнь прятал золотисто-желтую ветку османтуса. Приятный сладкий запах ударил в нос.

Сюй Лин проследил за тем, как маршал с цветком в руках направился к Янь-вану. В воздухе до сих пор стоял запах османтуса, Сюй Лин утер нос и восхищенно подумал: «Маршал Гу так заботится о Его Высочестве».

Гу Юнь вошел в комнату и закрепил цветы над пологом кровати Чан Гэна.

— Там османтус распустился. Когда столько времени валяешься в постели, с тоски помереть можно. Тебе же нравится этот запах?

Чан Гэн не сводил с него глаз.

Гу Юнь посмотрел на него в ответ и спросил:

— Куда это ты смотришь?

Чан Гэн вытянул руку и потянул Гу Юня к себе. Тот же боялся потревожить его раны. Он наклонился и взял Чан Гэна за руку.

— Разве я не велел тебя лежать смирно?

Чан Гэн не унимался и схватил его за одежду, притягивая ближе.

— Цзыси, мои раны так болят.

— ... — Гу Юнь глухо произнес: — Отпусти, меня тебе не одурачить.

Получив ранение, Янь-ван потерял всякий стыд. Когда они оставались наедине, на уме у него было только одно — «мои раны так болят, поцелуй меня».

... Правду говорят, что усугубляется именно та дурная привычка, которой чаще всего потворствуют.

Гу Юнь щелкнул Чан Гэна по лбу, а затем отошел, чтобы сменить одежды.

Глядя на тень за ширмой, Чан Гэн сорвал с веточки цветочный бутон, положил в рот и начал задумчиво жевать. После чего, опираясь на деревянную трость, поднялся на ноги. Пока он не в силах был нормально выпрямиться и ковылял до стола мелкими шажками. Наконец он смочил кончик кисти в туши, развернул лист бумаги и занялся отчетами.

Все же это была тяжелая физическая работа. Вскоре от натуги по лбу побежал пот. Неожиданно кисть выхватили у него из рук. Без лишних слов его двумя руками вытащили из-за стола, подняли в воздух и унесли обратно на кровать.

Гу Юнь нахмурился и отчитал его:

— Что за срочное важное дело такое? Лежи и не вредничай!

Чан Гэн спокойно объяснил:

— На этот раз семейство Люй запачкало руки, а семейство Фан не сумело извлечь из восстания выгоду. Настал удобный момент провести новую реформу. Пока у меня недостаточно сил, чтобы ее осуществить, но лучше заранее все подготовить.

Гу Юнь сидел у его постели.

— Неужели ты все еще думаешь о свободном обороте цзылюцзиня? Император не согласится.

— Не о том речь, — ответил Чан Гэн. — Ещё не время... Конфискованные у чиновников вдоль Великого канала земли можно использовать для обустройства беженцев. Конечно, самые богатые и плодородные из них отдадут под пашни, а предприятия построят в другом месте. Половину средств на строительство предоставит господин Ду и его торговый дом, а оставшуюся часть — императорский двор. Таким образом новые предприятия не будут принадлежать частным лицам, ими будет управлять императорский двор и Военный совет. К шести существующим министерствам добавится еще одно — оно будет отвечать за поставки цзылюцзиня и строго контролировать его оборот. Что касается торговли, этим пусть займутся представители торговых домов. Одну шестую часть от полученной прибыли будут направлять в государственную казну, а оставшиеся пять купцы могут использовать для строительства новых предприятий. Как тебе такая идея? Это не только решит вопрос с устройством беженцев, но позволит Императору не беспокоиться об утечке цзылюцзиня на черный рынок. Мы одновременно и пополним казну, и угодим купцам.

Гу Юнь выслушал его предложение, но довольно долго не высказывал своего мнения.

Похоже, Чан Гэн тщательно обдумал свой план. Возможно, он появился у него еще до отъезда в Цзянбэй. Если бы он ещё тогда решился воплотить его в жизнь, то извлек из этого немалую выгоду — какая знатная семья не захотела бы урвать лакомый кусочек. Ян Жунгуй и ему подобные настолько совесть потеряли, что разворовали средства, высланные на помощь беженцам. В итоге в казну ничего бы не поступало, купцы погрязли в сложных интригах придворных чиновников, которые норовили вставлять им палки в колеса. С беженцами обращались, как со скотиной, а разные черви на крупных и мелких должностях набивали себе карманы.

Поэтому Янь-ван намеренно обострил разногласия между знатными семьями и недавно назначенными придворными, растревожил болото в Цзянбэй и разобщил знать, связанную сложными семейными узами. Он собирался отсидеться в сторонке, глядя как далеко они зайдут, а затем отступить, не вступая в прямую конфронтацию...

Но некоторые события всегда происходят помимо нашей воли. Кто же мог предположить, что несмотря на все препятствия, Янь-вану в итоге удастся добиться своей цели.

Чан Гэн моргнул.

— Как тебе моя идея?

Гу Юнь пришел в чувство, улыбнулся и ответил:

— Не знай я тебя так хорошо, подумал бы, что ты — небесная кара, посланная на наши головы.

Прозвучало довольно мрачно, но Чан Гэг понял намек. Он придвинулся ближе к Гу Юню, положил руку ему на плечо и произнес:

— Судьба Великой Лян зависит от меня. Ты в это веришь?

Когда Гу Юнь к нему повернулся, то Чан Гэн обнял его, губы Гу Юня скользнули по щеке.

— Ты поцеловал меня, — заметил Чан Гэн.

Гу Юнь оторопел.

Разве они не о делах только что говорили?

Чан Гэн обвил руками его шею и поцеловал Гу Юня, поделившись мягким ароматом и вкусом османтуса. Гу Юнь ничего не имел против нежного и ласкового нефрита [2], готового упасть в его объятия. Но стоило дать слабину, как принц вскоре переставал притворяться нежным и ласковым нефритом.

Говорят, что нет ничего слаще и важнее медовых уст красавицы, а с губами любимого человека ничто не сравнится. Вот только в случае с Чан Гэном можно было и обжечься. Сладость следовало пробовать медленно — начинать ласки с легких поцелуев, постепенно переходя к более страстным, наслаждаясь каждым мгновением. Чан Гэн придерживался иного мнения. Если поначалу он проявлял покорность, то вскоре показывал свою свирепую натуру. Это больше не были медленные томительные поцелуи — Чан Гэн словно пытался сожрать его целиком. Гу Юнь находил такие ласки чересчур бурными. Они с трудом могли оторваться друг от друга. Язык занемел от поцелуев, но Чан Гэну все было мало — он стал страстно целовать его подбородок и шею, оставляя алые следы. Будто и правда решил сожрать.

Так уязвимую шею Гу Юня превратили в палку, чтобы точить зубы. Невольно он напрягся, но не хотел отталкивать. Правда от щекотки невольно выступили слёзы и, пытаясь сдержать смех, Гу Юнь спросил:

— Тебя в детстве собака покусала?

Чан Гэн бросил на него пламенный взгляд.

— Разве запрет барышни Чэнь почти не истек?

Примечания:

1 ) идиома: не смеет драгоценный сын садиться под стрехой крыши.

坐不垂堂 - zuòbùchuítáng не садиться под стрехой крыши (обр. в знач.: быть очень осторожным, беречься)

Целиком это означает, что люди важные, обычно с достатком, должны беречь себя и не должны садиться под стрехой крыши, чтобы падающая черепица не разбила им голову.

2) Нежный и ласковый нефрит - чаще эту метафору используют в отношении женщины. Как описание молодой девушки с белым, мягким, теплым телом

Глава 98 - Грандиозные перемены

И этот огонь охватил всю страну — словно пришла расплата за те времена, когда на протяжении двух династий сановники даром ели свой хлеб.

____

Гу Юнь протянул руку и осторожно погладил Чан Гэна по животу. Прикосновение не выглядело навязчивым, но вышло довольно волнующим. Жар ладони Чан Гэн чувствовал даже сквозь одежду — его кожи словно коснулось горячее, но ещё не обжигающее пламя.

Он настолько соскучился по Гу Юню, что совершенно потерял голову. Пока маршал находился в Северобережном лагере, Чан Гэн страстно мечтал об интимной близости. Фантазии никак не выходили у него из головы. Каким бы стариком Чан Гэн порой себя не ощущал, ему не так давно исполнилось двадцать лет. Одно дело не иметь понятия о плотских удовольствиях, а совсем другое, когда ты только вкусил их, а барышня Чэнь все запретила. Если бы на плечах Чан Гэна не лежало столько ответственных дел и его самоконтроль не был идеален, от вожделения он бы точно сошел с ума.

Стоило Гу Юню к нему легко прикоснуться, как половина тела Чан Гэна занемела. Дыхание участилось, в ушах звенело.

— Ифу, ты смерти моей хочешь? — хрипло спросил он.

— Твои раны уже не болят?

Болели, конечно, но не так, как раньше. Обычно принц легко переносил страдания. "Нестерпимо" болеть его раны начинали, когда он начинал капризничать, выпрашивая ласку и поцелуи. Впрочем, если бы у него сейчас открылись раны и кровь хлынула рекой, он бы ничего не почувствовал, словно кожа стала медной, а кости — железными.

— Раз больше не болят, — с невинной улыбкой Гу Юнь неспешно поймал чужую руку, шарившую под его одеждой, вытащил и оттолкнул в сторону, — за тобой должок.

Чан Гэн промолчал.

Закинув одну руку за голову, Гу Юнь растянулся на постели. Другая его рука по-прежнему приобнимала Чан Гэна за талию.

— Скажи-ка, чем ты думал, когда решил вместе с ученым, который и курицы-то задушить не способен, отважно ворваться в логово разбойников? — Хотя в голосе Гу Юня не было ни ноты суровости, от вопроса прошиб холодный пот.

Чан Гэн пробормотал:

— Цзыси...

— Тебе не обязательно называть меня Цзыси, — холодно ответил Гу Юнь. — Можешь и дальше звать меня ифу.

Чан Гэн смущенно улыбнулся и, решив подластиться, нежно его поцеловал. Недавно выяснилось, что Гу Юню нравились подобные неспешные поцелуи. За одним поцелуем последовал ещё один, и ещё... Чан Гэн внимательно посмотрел на Гу Юня. Обычно после этого тот легко соглашался на что угодно...

Правда в этот раз почему-то не сработало.

Гу Юнь приподнял бровь.

— Не осторожничай. Мои раны не болят.

Наконец у мудрого Янь-вана кончились уловки, и он честно признался:

— Да не ожидал я, что они правда поднимут восстание.

Гу Юнь снисходительно улыбнулся. Погладив Чан Гэна по щеке тыльной стороной ладони, он затем беспощадно отрезал:

— Не говори ерунды. Ты должен был ожидать чего-то подобного.

Голос Чан Гэна дрогнул:

— Я... Мы с господином Сюем в тот день были возле логова разбойников. Но мы же не знали заранее, что они решат ...

— О, — кивнул Гу Юнь. — Такой шанс погибнуть выпадает раз в жизни, как же им не воспользоваться.

Чан Гэн понял скрытый упрек. Чувствуя, к чему все идет, он решил сразу покаяться:

— Я совершил ошибку.

Гу Юнь убрал руку. Его лицо оставалось совершенно непроницаемым, а персиковые глаза — прищурены. Чан Гэн не знал, о чем он сейчас думает, поэтому невольно напрягся.

Ему пришлось довольно долго ждать ответа. Гу Юнь к тому времени перестал злиться и неожиданно спросил:

— Неужели, виной всему мои настойчивые вопросы: «Когда мы устроим беженцев? Когда сможем вернуть Цзяннань?»

Выглядел он при этом крайне подавленным, а над бровью залегла морщинка. Подобное выражение лица Чан Гэн видел у него лишь однажды — в канун нового года, когда они поднялись на борт красноглавого змея и Гу Юнь тремя кубками жертвенного вина помянул души погибших [1]. Тогда он казался до того одиноким и мрачным, что яркие столичные огни не смогли осветить его лицо.

От волнения речь Чан Гэна стала неразборчивой:

— Я не... Я... Цзыси...

В молодости Гу Юнь не любил открывать посторонним свои чувства. На то имелась причина. Ему казалось, что если на лице человека отражаются его переживания, то он все равно что при всех обнажается. Совершенно неподобающее зрелище. Никто не захочет на это смотреть. Неважно переживал ли Гу Юнь счастье или, наоборот, несчастье, все равно сдерживался — так уж его воспитали. В лагере солдаты вместе ели мясо и пили вино, а если и показывали свои истинные чувства, то только когда напивались вхлам. Кто-то терял над собой контроль и начинал дико орать или рыдать в голос, а кто-то в лучшем случае просто песни горланил, подыгрывая себе палочками для еды.

Несвоевременное признание давно вертелось у Гу Юня на кончике языка, но ему не хватало решимости произнести эти слова вслух. Наконец, он попытался:

— Когда я мчался из столицы, по пути сюда, я...

Будучи человеком крайне наблюдательным, Чан Гэн легко догадался, что Гу Юнь собирался ему сказать. Его зрачки расширились, и теперь он смотрел на Гу Юня со смесью тревоги и надежды.

Возможно, это были самые трудные слова, что Гу Юню приходилось произносить в своей жизни. Он едва не пошел на попятную.

Тогда Чан Гэн спросил:

— По пути сюда ты... Что?..

— ...Сердце мое съедала тревога, — признался Гу Юнь.

Чан Гэн в растерянности на него посмотрел.

В год, когда весь флот в Цзяннани оказался разбит, больше половины Черного Железного Лагеря пали в бою, а самого Гу Юня Ли Фэн поспешно освободил из тюрьмы — разве жаловался Гу Юнь тогда на то, что «сердце его съедала тревога»?

Да ничего подобного.

Гу Юнь всегда оставался невозмутим и не паниковал. А даже если и паниковал, то это было не более чем игрой.

Его стойкость до того поражала, что казалась напускной. Люди всегда подозревали маршала в том, что он притворяется и однажды сломается подобно тому, как рухнули высокие и величественные девять врат городской стены на входе в Запретный город.

И вот давно запертые ворота его чувств приоткрылись. Дальше было проще:

— Если бы с тобой и правда что-то случилось... Что мне тогда оставалось делать?

Чан Гэн смотрел на него, затаив дыхание.

— Чан Гэн, — продолжил Гу Юнь, — боюсь, что я больше никогда не смогу... полюбить кого-то еще, кроме тебя.

Чан Гэна поразили его слова.

Ведь Гу Юнь находил силы урегулировать ситуацию на севере и юге страны. Он не мог упокоиться с миром до тех пор, пока на родине не воцарится наконец мир. С утра до ночи он спорил с генералом Чжуном о том, как возродить флот в Цзянбэй.

И этот человек бессилен был полюбить кого-то, кроме Чан Гэна.

Годы спустя из близких людей у Гу Юня остались лишь старые слуги в поместье да Шэнь И, старый друг, с которым они прошли сквозь огонь и воду. Вся его любовь досталась чуткому и беспокойному подростку, которого поручил его заботам много лет назад предыдущий Император.

При дворе принято было льстить друг другу. Маршала Гу чаще всего хвалили за «самоотверженность и бескорыстие». В действительности же Гу Юнь не был по-настоящему бескорыстен. Он попросту не находил вещей, которые могли бы породить в нём эту «корысть».

В молодости Гу Юнь не испытывал одиночества. Он возглавлял три батальона Черного Железного Лагеря. Сколько бы ни было в его жизни забот и огорчений, тогда достаточно было выпить чарку горячего вина, чтобы взбодриться и до завтрашнего дня позабыть все печали. С возрастом его юношеская беззаботность исчезла без следа. Лишь недавно Гу Юнь стал замечать, что быстро утомляется, а когда силы оставляют его, то и на сердце тревожно.

Именно благодаря Чан Гэну, который иногда умудрялся ловко все проворачивать, а иногда заставлял сходить с ума от беспокойства, его жизнь имела смысл.

Волна усталости и одиночества накатила на Гу Юня, но он быстро взял себя в руки. Он аккуратно опустил Чан Гэна на постель, накрыл его тонким покрывалом и вздохнул:

— Лучше приляг. Ты разогнуться толком не можешь, а все туда же. Можешь вести себя прилично?

Чан Гэн схватил его за руку. Пальцы Гу Юня всегда оставались холодными, словно только что сжимали рукоять гэфэнжэня. Хриплым голосом Чан Гэн попросил:

— Цзыси, можешь просто полежать со мной рядом?

Недолго думая, Гу Юнь снял накидку и исполнил его просьбу. Он обнял Чан Гэна, завернутого в тонкое покрывало, и вскоре задремал.

Лишь тогда Чан Гэн посмел открыть глаза. Он с трудом боролся с диким желанием притянуть Гу Юня к себе поближе и вволю натешиться с ним. Но он не смел нарушить этот безмятежный покой, поэтому лежал неподвижно, сгорая в огне страстей. Несмотря на неудобство Чан Гэн чувствовал себя счастливым.

Прошло почти одиннадцать лет с того дня, как Гу Юнь спас его в приграничном городке Яньхуэй. За эти годы они чаще бывали в разлуке, чем вместе — Гу Юнь служил на границе или командовал на поле боя... Но никогда не покидал сердце и мысли Чан Гэна.

Иногда Чан Гэн боялся, что не способен любить его по-настоящему. Что никогда не не вернет ему долг. Вдруг до него дошло, что их встреча не просто самое счастливое совпадение в его жизни. Что если с рождения на долю Чан Гэну выпало столько несчастий, чтобы он мог встретиться с Гу Юнем?

И стоило ему подумать об этом, как давние обиды пропали без следа.

В Цзянбэе Янь-ван получил ранение. Поэтому Сюй Лин взвалил его обязанности на свои плечи. Господин Сюй был упрям, как бурый медведь. Неведомо, где он познакомился с Ду Ланом, сыном Ду Ваньцюаня. Молодой господин Ду был довольно немногословен, но его не просто было одурачить, не говоря о том, чтобы подкупить взятками. Их семейство обладало столь сказочными богатствами, что сам Император был у них в долгу. Ничтожные дары не могли заинтересовать этого молодого человека.

В конце девятого лунного месяца Сюй Лин под руководством Янь-вана и при поддержке Северобережного лагеря сумел усмирить восстание и устроить беженцев в Цзянбэе. Пока Яо Чжэнь временно занимал должность наместника Лянцзяна, Сюй Лин вернулся в столицу с докладом Янь-вана, чтобы отчитаться об исполнении приказа Императора.

Так дело о невероятно тяжком преступлении — восстании, прогремевшим на всю страну, — было закрыто.

Янь-ван не спеша залечивал свои раны и, хотя он вернулся в столицу, но так и не появился при дворе. Также Янь-ван стал инициатором одной широкомасштабной кампании под названием "Русло Великого канала". Поданный Янь-ваном доклад всего два дня пролежали во дворце прежде, чем его рассмотрели на императорской аудиенции. Военный совет оказал предложению принца всестороннюю поддержку. Два министерства неожиданно промолчали, а многие влиятельные семьи были слишком заняты поиском сторонников. Никто не обратил на законопроект особого внимания. Фан Цинь не стал возражать, и в тот же день Император Лунань одобрил предложенную реформу.

Все уже давно заметили, что за какое бы дело ни брался Военный совет, они всегда успешно с ним справлялись. Уже спустя два дня они разработали подробный план реализации проекта, отчего создавалось впечатление, что все приготовили заранее.

Прошло меньше месяца и вдобавок к шести министерствам появилось еще одно — Управление Великим каналом. Оно имело право вести переговоры с Ду Ваньцюанем и другими представителями торговых домов от лица императорского двора. Так Ду Цайшэнь превратился в самого настоящего поставщика императорского двора. К месту будущих предприятий заранее в частном порядке направили множество ресурсов и строительных материалов. На протяжении целого месяца все придворные без устали трудились — включая и тех гражданских чиновников, что обычно клевали носом за своими столами. И этот огонь охватил всю страну — словно пришла расплата за те времена, когда на протяжении двух династий сановники даром ели свой хлеб.

Наконец посреди холодной зимы беженцев из Лянцзяна устроили в палаточных лагерях на месте строительства будущих предприятий.

Лишь после этого Янь-ван Ли Минь официально вернулся в столицу.

Примечания:

1. Речь идёт о событии в 22-й главе.

Глава 99 - Потрясение

Ваше Высочество, разве вас не беспокоит, что другие подумают?

____

В последнее время Гу Юнь постоянно метался между столицей и Цзянбэем. Но причиной их задержки на этот раз послужило то, что у него накопилось множество дел на передовой. Времени как раз хватило, чтобы Чан Гэн оправился от ран — они больше не мешали ему заниматься повседневными делами. Наконец Чан Гэн и Гу Юнь отбыли в столицу.

Их путь лежал вдоль оживленных берегов Великого канала.

Возводимые предприятия, как ни крути, имели довольно неприглядный вид. Там было ужасно пыльно. Неважно, кто оказывался на строительной площадке — чернорабочие, чиновники или приезжие купцы — все они выходили оттуда испачканными в грязи с головы до ног. Зато на стройке был порядок.

Кормили работников дважды в день. В полдень бригада молодых и полных сил беженцев отложила в сторону инструменты и собралась вместе, чтобы насладиться пампушками, которые им привозили в железной телеге.

Гу Юнь решил прогуляться по стройке и переоделся в простую одежду, чтобы его никто не узнал. Когда рабочие разломили толстую пампушку, сразу стало понятно, что на муку не поскупились — тесто было мягким и пышным, из хорошего пшена. Конечно, пампушки не шли ни в какое сравнение с прекрасными редкими яствами, что подавали в это время года в столичной башне Циюань. Но всё-таки и совсем скромной эту трапезу нельзя было назвать. Тем не менее, несколько сильных мужчин после работы разделили сухой паек, макая пампушки в соус, принесенный из дома старшиной. Глядя на них, сердце у Гу Юня радовалось.

В предместьях столицы конь Гу Юня поравнялся с повозкой Чан Гэна. Чан Гэн усмехнулся и поделился с маршалом:

— Часть рабочих для стройки наняли со стороны, в том числе тех, кто занимал руководящие должности. Опытные строители привели с собой своих товарищей. Простых работяг господин Ду нашел среди беженцев. В будущем этим людям придется таскать тяжести, чтобы заработать себе на пропитание. Говорят, именно поэтому господин Ду попросил Управление Великого канала издать указ, гарантирующий, что рабочих никто не уволит, пока они сами того не захотят. Таким образом при желании они до конца своих дней могут проработать на предприятии.

Больше всего на свете лишившиеся крова беженцы хотели где-то обосноваться и обрести новый дом. Ради того, чтобы обеспечить свои вновь обретенные после разлуки семьи, они готовы были честно и упорно трудиться. Ду Ваньцюань неплохо сэкономил на новых работниках — достаточно было хорошо их кормить. Пожилые бабушки стали за глаза звать его «Благодетелем Ду» и молились Будде за его благополучие. Этот человек действительно был невероятно умен и многого достиг.

«Неплохо», — подумал Гу Юнь и чуть погодя, уже вслух добавил:

— Не по душе мне, что им не снизили арендную плату. Получается, как в армии. Но одно дело солдаты, а другое — гражданские. Что если кто-то станет отлынивать от работы или совершит преступление?

— Военный совет все строго регламентрировал, — ответил Чан Гэн. — Перед отъездом я передал дела Цзян Ханьши, а потом отправил свое предложение вместе с докладом для императора. Во время своей работы сотрудники предприятия следуют тринадцати статьям, в каждой из которых есть ряд подробных правил. Каждый вечер по окончанию рабочего дня кто-то из руководства будет им их разъяснять. Если появятся неопровержимые доказательства вины работника, то местное отделение управления Великого канала имеет право лишить его работы... Что такое? Неужели ты беспокоишься о том, что если вдруг между чиновниками и торговцами возникнут разногласия, рабочие пострадают?

Гу Юнь опешил и засмеялся.

— Неужто ты и это предусмотрел?

— Разумеется, — сказал Чан Гэн. — Если человек проработал на предприятие от десяти лет и дольше, а также, если больше половины работников готовы за него поручиться, его не уволят. Более того, он может подать жалобу в вышестоящую инстанцию, Управление Великим каналом. Честно говоря, со временем неизбежно возникнут новые проблемы. Тогда мы постепенно начнем менять систему. Невозможно сразу сделать все идеально.

Гу Юнь поинтересовался:

— Как давно ты это планировал?

— Так это не моя заслуга, — засмеялся Чан Гэн. — Когда мы впервые встретились с господином Ду, у меня имелось лишь общее представление о проекте. Мы долго создавали подходящие условия, обсуждали подобную идею и вели бесконечные переговоры с купцами. Понадобилось больше года, чтобы закончить проект реформы. За свою жизнь господин Ду и его товарищи успели объездить весь мир и неоднократно путешествовали на Запад. Они многое повидали и узнали. Им не хватало поддержки, чтобы воплотить свою идею. И как только я ее предоставил, со всем остальным они уже справились.

В конце концов, если ученые славились своей чувствительностью и дотошностью, то купцы — хитростью и умением продавать. Сами по себе эти качества нельзя было назвать ни хорошими, ни плохими. Все зависело от того, для каких целей их использовали.

— К слову, Цзыси, я вспомнил, как господин Ду рассказывал мне о длинных повозках, применяемых на Западе, — высунув голову из окна повозки, радостно поделился Чан Гэн. — Они с огромной скоростью носятся по металлическим рельсам, но в отличие от Большого Орла и гигантского змея способны тащить следом еще несколько повозок поменьше. Получается, в них можно погрузить столько всего, сколько захочешь? Что гораздо удобнее, чем доставлять снабжение по Великому каналу. Правда этот вид транспорта довольно громоздкий и передвигается на большие расстояния, поэтому им не так-то просто управлять. Сейчас нам представилась превосходная возможность под предлогом изъятия земельных участков для строительства предприятий внедрить и эту штуковину. К слову, я искренне благодарен семействам Ян и Люй за то, что они уже скупили там дома и землю, чем облегчили мне работу. С самого начала господин Ду планировал протянуть ветку путей вдоль Великого канала и предложить кому-нибудь поучаствовать в строительстве. Сейчас доставлять снабжение, цзылюцзинь и боевую технику из столицы на передовую в Цзяннань действительно непросто. Но если нам удастся построить эту штуку...

Гу Юнь обычно не задумывался о национальной экономике и улучшении благосостояния народа, зато вопросы, связанные с обороной и армией, живо его интересовали. Он сходу понял намек Чан Гэна и попросил:

— Осторожнее выбирай слова.

Чан Гэн махнул ему рукой, словно подзывая подойти поближе, чтобы прошептать ответ. Гу Юнь подогнал коня, чтобы поравняться с повозкой, наклонился к окну и спросил:

— Что же ты такого придумал? Боишься пока говорить об этом вслух?

— Не то что боюсь, просто... — с сомнением в голосе признался Чан Гэн.

Гу Юнь растерялся. Он не понимал, к чему тогда секретничать. Чан Гэн высунулся из окна повозки и, воспользовавшись замешательством Гу Юня, поцеловал его в губы.

Гу Юнь опешил.

Чан Гэн оглянулся по сторонам и убедился, что из-за затора на дороге никто не обратил на них внимания. Тогда он прошептал:

— Когда сегодня вечером вернемся в поместье, загляни ко мне — покажу тебе чертежи.

Гу Юнь ухватил поводья коня и осторожно отстранился.

— И сколько раз я на это велся? То пользуешься ранением, чтобы покапризничать, то ловишь меня на хитрые уловки. Все, хватит.

Чан Гэн был во всем хорош, но ему трудно было совладать со своими желаниями. Особенно когда дело касалось Гу Юня. Дай ему волю, он бы и переодевал его, и кормил. В обычной жизни Чан Гэну удавалось держать себя в руках и не смущать Гу Юня... Зато в постели выдержка ему отказывала.

— Если я плохо забочусь об ифу, я могу прикладывать больше усилий и научиться чему-то новому, — нежно прошептал Чан Гэн.

— ...Сынок, тебе не обязательно так стараться.

В этот раз Гу Юнь не надел броню. Когда они подъезжали к северному гарнизону, на нем были повседневные одежды с рукавами шире талии.

Чан Гэн ухватился за этот рукав и подергал его.

Какое-то время назад они проехали через небольшую деревушку, где встретили малыша лет трёх-четырёх, что тянул родителей за рукава, выпрашивая сладости. С тех пор непонятно какая муха укусила Чан Гэна, но он стал вести себя, как тот ребёнок. Если не хуже.

В детстве ему некого было тянуть за рукав. Теперь же, будучи взрослым мужчиной, он, похоже, решил получить причитающееся с Гу Юня.

Тот засмеялся, чувствуя, как по коже побежали мурашки.

— Нет, я же сказал. Отпусти. Ваше Высочество, разве вас не беспокоит, что другие подумают?

Чан Гэн отказывался его отпускать, словно непременно хотел при всем честном народе сделать его отрезанным рукавом.

На въезде в город процессию встречали Шэнь И и Цзян Чун. Они заметили, как сидевший в повозке Янь-ван высунул голову, чтобы поговорить с Гу Юнем. Его собеседник крайне неспешно ехал на своём великолепном скакуне. Глаза Гу Юня смеялись, но губы были плотно сжаты.

Янь-ван что-то сказал, в ответ Гу Юнь стукнул его по тыльной стороне ладони, вынуждая высвободить свою руку.

Вот только Янь-ван сдаваться не собирался и предпринял еще одну попытку. Гу Юнь задвинул шторку его крытой повозки — с глаз долой, из сердца вон.

Тогда Янь-ван в третий раз поднял шторку и высунул голову из окна. Наконец Гу Юнь не выдержал — громко засмеялся и отмахнулся, признавая поражение.

Цзян Чун ошарашенно наблюдал за этой сценой.

— Какое счастье, что у великого маршала нет родных детей, — вздохнул Шэнь И. — Они бы превзошли своего предшественника и выросли бы избалованными чудовищами. Вряд ли он способен трижды отказать Янь-вану. Если принц за первые два раза его не уболтает, то на третий раз маршал точно сдастся.

Цзян Чун еще не до конца пришел в себя.

— Я всегда думал, что поскольку Аньдинхоу редко подолгу задерживается в столице, их отношения приемного отца и сына носят формальный характер. Но они и правда искренне привязаны друг к другу.

Заслышав про «искреннюю привязанность», Шэнь И отвлекся от мыслей о том, что Гу Юню так и не удалось стать строгим отцом. Про себя он в сердцах подумал: «Стоит чужой красоте вскружить ему голову, и Гу Цзыси начинает вести себя недостойно. Но что он сегодня творит при свете дня?»

У Гу Юня, павшего жертвой чужой красоты, зачесался нос. Он чихнул. Когда Гу Юнь оглянулся, то заметил, что господин Цзян взирает на двух высокопоставленных чиновников с умилением и искренним восторгом. Зато у командующего Шэня на лице было написано «следи за своим поведением, если не хочешь опозориться».

Янь-ван вернул себе благообразный вид и получил приглашение явиться во дворец еще до того, как выбрался из повозки.

Шэнь И осуждающе смотрел на Гу Юня. Теперь понесший национальный позор и полностью утративший суверенные права Гу Юнь пожалел о том, что согласился на столь унизительную и постыдную авантюру.

— Чего вытаращился? — сердито спросил он.

Командующий Шэнь, этот старый педант, преисполнился праведного гнева и воскликнул:

— Не мне тебя судить, но иногда ты ужасный бесстыдник!

— Да что я такого сделал?

— Ты как сластолюбец, увлекшийся лисицей-оборотнем.

Гу Юнь промолчал.

Обвинение свалилось на него совершенно неожиданно и незаслуженно, как гром зимой или снег летом, еще и оправдаться не дали... Ему действительно хотелось разорвать дружеские отношения.

К счастью, генерал Шэнь И вспомнил о деле раньше, чем Гу Юнь в сердцах его прибил.

— Я предполагал, что вы скоро прибудете, так что не стал посылать гонца. У меня есть для тебя две важных новости. Во-первых, Цзялай Инхо из племени северных варваров отправил к нам посла.

Гу Юнь переменился в лице.

С тех пор, как Черный Железный Лагерь подавил восстание государств Западного края [1] и получил небольшую передышку, он снова наконец стал северным сторожевым постом. Это значительно облегчило положение оборонительных гарнизонов на северной границе. Для Цзялая Инхо всю его жизнь Черный Железный Лагерь был главным ночным кошмаром. Пока они находились на посту, он не решался на безрассудные поступки.

Однако, земли на северных границах были бесплодны, и местным племенам приходилось молиться своим богам, чтобы прокормить коров и овец. В последнем сражении Великая Лян исчерпала все ресурсы, не говоря уж об охваченном жаждой мести Цзялае, который плевать тогда хотел на снабжение.

Понятно, что это временное затишье не могло продолжаться долго.

— Посол приехал, чтобы заключить мир? — спросил Гу Юнь.

Шэнь И согласно кивнул и добавил:

— Его предложение еще не рассматривали на императорской аудиенции. Государь вызвал нас во дворец, чтобы обсудить условия мирного соглашения. Знаешь, что мне это напомнило?

Брови Гу Юня приподнялись.

— Точно так же поступил старый Лан-ван, когда пообещал нам цзылюцзиневую дань и заложниц. Предложение сделано в вежливой, красноречивой и искренней манере. Условия крайне выгодные. Цзыси, ты им веришь?

Гу Юнь задумался, а затем, чуть погодя, ответил:

— Нет. Дикари не похожи на жителей Запада. Если иностранцев ведет лишь жажда наживы, то варвары на протяжении нескольких поколений нас ненавидят. Особенно Цзялай Инхо.

— На что ты намекаешь? — тут же переспросил Шэнь И.

— С тех пор, как Цзялай встал во главе восемнадцати племен, он неустанно ищет способ отомстить жителям Центральной равнины, — напомнил Гу Юнь. — У них могут быть всего две причины, чтобы сейчас отправить к нам посла для мирных переговоров. Или Цзялая сместил кто-то из соплеменников, или же он что-то замышляет.

— Нельзя исключать и то, что восемнадцать племен просто оказались в бедственном положении... — предположил Шэнь И.

— Нет. Зима ведь еще не наступила. Не верю, что все у них настолько плохо, — возразил Гу Юнь. — Послушай, этот Цзялай — бешеный пес. Такие что угодно сожрут — хоть мясо, хоть траву. Они только кусаться и умеют. Кстати, а что сказал на это Император?

— Император... — Шэнь И осекся и понизил голос. — Это вторая новость. Здоровье Императора в последнее время заметно ухудшилось.

Гу Юня потрясла эта новость.

— Теперь императорская аудиенция проходит раз в пятнадцать дней. Первого и пятнадцатого числа каждого месяца. Остальные важные вопросы поднимают на встречах в малом зале [2], после чего передают в Военный Совет. Пока государь не дал письменный ответ, все дальнейшие обсуждения по делу проводятся в западной зимней комнате. Похоже, государь устал от крикунов, устраивающих свары на императорской аудиенции, — тихо заметил Шэнь И. — В начале месяца после окончания аудиенции государь споткнулся, запутавшись в золотом облачении, и практически скатился вниз по лестнице с трона. Хорошо, что его сразу же подхватили телохранители. В итоге... — Шэнь И показал на свою ногу: — В итоге Император сломал ногу и до сих пор не может встать с постели. Думаю, именно поэтому Янь-вана и вызвали срочно во дворец.

— Неужели достаточно споткнуться, чтобы сломать ногу? — удивился Гу Юнь. — Не похоже на случайность.

— Придворные лекари не распространяются на эту тему. Недавно во дворец вызвали барышню Чэнь, чтобы она его осмотрела. Она заявила, что из-за многолетних переработок и нерегулярного питания кости государя стали хрупкими. Обычное падение оказалось чревато переломом. Ходят слухи, что и покойный Император тоже...

Неудивительно, что лекари хранили молчание. Лишь Чэнь Цинсюй, часто бывавшая за пределами столицы, осмелилась сказать государю правду.

Управление страной действительно ухудшило здоровье их правителя.

Оглядевшись по сторонам, Шэнь И заметил, что все солдаты с лошадьми, что пришли поприветствовать Янь-вана, ушли вместе с Цзян Чуном. Свою охрану Гу Юнь оставил в северном гарнизоне. Рядом шли всего несколько генералов. Шэнь И понизил голос и шепотом сказал Гу Юню:

— Из-за скандала с семейством Люй, на драгоценную супругу Императора тоже пала тень, и она лишилась занимаемого высокого положения. С виду ничего не изменилось, но ее фактически выслали в Холодный дворец [3]. Наследный принц еще так юн, а от его матери мало толку. Сам-то как думаешь, зачем Император вызвал Янь-вана во дворец? Государь готов доверить ему сына или...

Гу Юнь так на него посмотрел, что Шэнь И невольно прикусил язык.

Когда они едва не потеряли столицу, Ли Фэн действительно собирался отречься от трона, но не в пользу наследного принца, а в пользу Янь-вана.

Если бы страну действительно захватил враг, маленький наследный принц не смог бы взвалить на свои плечи ответственность за династию Ли. Теперь, когда Великая Лян еще не до конца восстановилась, северные варвары отправили посла, предлагая заключить мир. Спустя несколько лет они снова смогут начать войну. Неужели Император передаст трон своему младшему брату, а не родному сыну?

Ни с того ни с сего Гу Юнь вспомнил, как в день восстания императорской гвардии Ли Фэн вдруг бросил: «А-Минь рассказывал нам о том, как над ним в детстве издевалась варварка...»

Ли Фэн вряд ли стал бы расспрашивать о подобном, возможно, Чан Гэн сам ему рассказал. При каких обстоятельствах это могло произойти?

Хотя Чан Гэна и Ли Фэна связывали братские узы, теплыми их отношения назвать было нельзя. Гу Юнь прекрасно знал этого волчонка Чан Гэна — тот подпускал к себе только самых близких. Он бы ни за что не стал рассказывать о детских травмах, чтобы снискать сочувствия, но... Вдруг у Гу Юня появилась еще одна идея. Точно! Принц ведь достиг брачного возраста, несколько лет назад ему пожаловали титул цинвана. Почему никто до сих пор не пытался его женить? Если остальные не смели поднимать тему, неужели Ли Фэн никогда об этом не задумывался?

Должно быть, в тот день Император Лунань собирался продолжить тему следующей фразой: «Из-за пережитых страданий он не готов жениться и заводить детей».

Раз у Янь-вана не будет потомков, то в будущем ничего не угрожает положению маленького наследного принца. Таким образом Ли Фэн мог действительно поручить опеку над мальчиком Чан Гэну.

Ли Фэн никогда не запрещал маленькому наследному принцу общаться с ним, чем с одной стороны немного сгладил их отношения, а с другой — позаботился о своем сыне!

Вот ведь ловко он все устроил...

— Как думаешь, а не отречется ли Император в пользу Янь-вана? — спросил Шэнь И.

— Т-с-с. Хватит уже об этом, — отрезал Гу Юнь. — Лучше не вмешиваться в политику. Делай свою работу.

Шэнь И легко с ним согласился и добавил:

— Есть еще кое-что... Это, м-м-м, личный вопрос.

Гу Юнь озадаченно на него посмотрел.

— Что такое?

Шэнь И смущенно спросил.

— Ты ведь знаком с барышней Чэнь?

Примечания:

1. Обратите внимание на изменение в тексте. Ранее в переводе фигурировали "западные страны". С этой главы и далее "западные страны" именуются государства Западного края. Именно с ними последний раз и разбирался Гу Юнь, одержав победу.

2. Малый двор или малый зал для аудиенции, где занимаются вопросами политики и делами управления.

3. Холодный дворец — покои опальных жён и наложниц императора.

Глава 100 - Поднимается ветер

Похоже, снова надвигалась буря.

____

Мысли Гу Юня были заняты сломанной ногой Ли Фэна и послом северных варваров, поэтому он не сразу понял, о чем речь, и растерянно переспросил:

— Барышня Чэнь? Не могу сказать, что хорошо ее знаю. Она довольно неразговорчива. А что?

— Она ради тебя поехала армейским лекарем на проклятый северо-запад и проторчала там уйму времени. И после этого ты заявляешь, что «недостаточно хорошо ее знаешь»? — сердито выпалил Шэнь И.

На его лице отчетливо читалось, что он считает Гу Юня крайне легкомысленным и неблагодарным другом .

— ...А? — протянул тот.

Шэнь И сердито на него посмотрел.

Они переглядывались, но никак не могли понять друг друга: пока Гу Юнь витал в облаках, Шэнь И сильно злился на него. Потом Гу Юнь посмотрел удивленно и спросил:

— На что это ты намекаешь?

В былые времена Шэнь И болтал без умолку, но сейчас вдруг прикусил язык. Его скулы обострились — словно у мученика, что скорее умрет, чем вымолвит хоть слово. Отважно встретившись с сердитым взглядом Гу Юня, он превратился в молчаливую тыкву [1].

Его друг невинно приподнял брови и ткнул Шэнь И пальцем в грудь:

— Неужели мудрецы не научили господина Шэня, что не стоит задавать столь неприличные вопросы? Разве подобает двум холостякам среди бела дня обсуждать личную жизнь взрослой женщины из другой семьи. Ты совсем совесть потерял? — Гу Юнь вспомнил бесцеремонные упреки Шэнь И и поспешил ударить его тем же оружием: — Бесстыдник!

Шэнь И оторопел.

Гу Юнь легко нашел уязвимое место Шэнь И, настроение сразу улучшилось. Поясницу больше не ломило, а спина перестала болеть. Он пришпорил коня, лениво насвистывая — мелодия звучала не менее чудовищно, чем его игра на флейте.

— Гу Цзыси! — Шэнь И догнал его и, сжав зубы, выдавил: — Ты... Ты...

Ублюдок!

Поскольку негоже посреди улицы оскорблять своего командира, Шэнь И пришлось призвать всю силу воли, чтобы промолчать.

Впрочем, Гу Юнь достаточно поразвлекся за его счёт. Они отпустили охрану и вместе въехали в императорский город. Тогда Гу Юнь наконец стал серьезен:

— У барышни хороший характер. Девушка она способная... и легко поколотит трех или даже пятерых молодцов вроде тебя.

Звучало довольно обидно, но Шэнь И не принял близко к сердцу, а продолжил с любопытством внимать его рассказу. Гу Юнь поведал ему об их первой встрече с Чэнь Цинсюй в Цзяннани на корабле контрабандистов. Шэнь И сожалел, что тогда не составил ему компанию [2].

— Что касается ее нрава, что ей по душе, а что нет... Я действительно не очень хорошо ее знаю. Может, с Чан Гэном они более близки, — сказал Гу Юнь. — Но могу поведать тебе об ее происхождении.

— Я знаю, что семья Чэнь родом из Шаньси, — ответил Шэнь И. — На протяжении многих поколений они были искусными врачевателями, занимались медициной и спасали жизни. Семья Чэнь — люди честные и благородные.

Гу Юнь хмыкнул:

— Столько о них разузнал. Неужто жениться на ней собрался?

— Разумеется, я соблюду традиции — и три письма, и шесть необходимых обрядов [3].

Гу Юнь промолчал.

Его братец был чудаком. В юности Шэнь И прочитал кучу книжек и находился под дурным влиянием семейных традиций. Обычно люди соблюдают правила этикета и достойно и благородно себя ведут лишь с посторонними, зато за закрытыми дверями демонстрируют свое истинное лицо. Подобное лицемерие никого не смущало, поскольку все прекрасно понимали, что добропорядочность — это притворство.

Один Шэнь И был белой вороной. Бросил академию Ханьлинь ради института Линшу, а потом пошел во все тяжкие и опустился до рядового в армии. Он был печально известен тем, что «отошёл от канонов и изменил истинному пути». Но в глубине души он оставался крайне порядочным и честным человеком, живущим по принципу «не вижу зла». Проведя больше десяти лет среди грубых солдафонов, он ничуть не уподобился им.

За то время, что Чэнь Цинсюй жила в столице, произошло немало всяких происшествий. Пути Шэнь И и барышни Чэнь из Линьюань явно не раз пересекались. Однако, несмотря на личное знакомство, он не посмел подойти к девушке сам, а решил за ее спиной пораспрашивать Гу Юня.

Похоже, Шэнь И не догадывался о связи семьи Чэнь с Линьюань и полагал, что Чэнь Цинсюй всего лишь преданно служит родине!

Гу Юнь незаметно вздохнул. Этот чурбан Шэнь И ничему у него не научился.

— Тогда позволь мне открыть тебе один секрет. Только никому больше не рассказывай. Семья Чэнь из Шаньси не обычные лекари, а надежная опора Линьюань, — прошептал Гу Юнь. — От старины Чжуна я слышал, что барышня Чэнь — глава семьи в своем поколении. Вряд ли она согласится выйти замуж за командующего округом.

Шэнь И был шокирован услышанным.

Чуть погодя Гу Юнь добавил:

— Иначе я бы уже давно послал кого-нибудь узнать, что она о тебе думает...

— Нет, не стоит, — перебил его Шэнь И. — Это чересчур грубо.

Гу Юнь промолчал.

Он почувствовал себя суетливым евнухом перед лицом невозмутимого императора. С таким подходом Шэнь И точно никогда не женится. С высоты своего обширного опыта Гу Юнь дал ему следующий совет:

— В таких делах, братец Цзипин, лучше поспешить, а не то кто-нибудь уведет ее у тебя из-под носа. Тогда будет поздно делать ей предложение.

Шэнь И ненадолго задумался, после чего покачал головой.

— Давай немного погодим. Хочу тщательно все обдумать.

Гу Юнь лишь покачал головой. Он прекрасно знал, что если мужчина начинает сомневаться в своих намерениях, полюбопытствовав о характере и происхождении девушки, то скорее всего, не так она ему и нужна. Хотя он не вправе был судить о чужих чувствах. Поэтому Гу Юнь ограничился тем, что сказал:

— Хорошо. Сначала все обдумай. Но если тебе потом понадобится моя помощь — обращайся.

Шэнь И не услышал его предложения. Слишком погрузился в свои мысли и тщательное обдумывание прежде сказанного.

— Я ничего не знал об этом. Не думаю, что тебе следует вмешиваться в столь личные дела.

— Э?!... — возмутился Гу Юнь.

— Ничего не поделаешь, буду ждать окончания войны, — сказал Шэнь И. — Тогда я подам в отставку с поста генерала.

Гу Юнь осекся и от удивления чуть не свалился с лошади.

— Делать девушке предложение, пока идет война — дурная примета. — С крайне несчастным видом Шэнь И нахмурил брови и, думая о своем, признал: — Если служивые вроде нас с тобой будут постоянно тосковать по близким, то на поле боя окажутся связаны по рукам и ногам. С таким подходом опасно идти на войну. Если со мной что-то случится, не получится ли, что зря ли я ей докучал?.. Увы!.. Боюсь, прежде, чем в стране воцарится мир, пройдет вечность, и она меня не дождется... Вот проблема. Цзыси, не знаешь, как отпугнуть от нее полчища ухажеров?

— ... Можешь не переживать на этот счет. Барышня Чэнь сама их отвадит.

Чуть погодя Гу Юнь прищурился и расхохотался.

— Над чем ты смеешься? — удивился Шэнь И.

— Да над тобой, — признался Гу Юнь. — Ты сдал экзамены на учёную степень и на следующий же день сбежал из академии Ханьлинь, чтобы радостно присоединиться к Линшу. После того, как ты добился успехов в институте Линшу, стали поговаривать, что господин Фэнхань сделает тебя своим преемником. Тогда ты вдруг ушел и оттуда, чтобы примкнуть к Черному Железному Лагерю в качестве простого механика. И вот со временем ты добился выдающихся воинских заслуг. Все считают, что в одно мгновение ты возвысился до Небес [4]... Освободил осажденную столицу, спас жизнь самому Императору. Тебе выпала прекрасная возможность подняться еще выше. Кто-то думает, что тобой руководил холодный расчет, но на самом деле это не так. Ты предпочел бы все бросить и жениться.

Шэнь И печально усмехнулся. Он действительно был человеком без особых амбиций. Подобно няньке он все эти годы присматривал за Гу Юнем и заботился о нем. К несчастью, Аньдинхоу сопровождали многочисленные кровопролитные сражения, вот и его друг заодно случайно прославился. Поскольку Шэнь И не мечтал о военных заслугах, то без труда мог от них отказаться.

Некоторые хитрецы за пять лет способны измениться до неузнаваемости, в то время как другие люди по характеру сродни стоячей воде. Даже если они многого достигнут, их первоначальные цели останутся прежними.

Гу Юнь посмотрел на своего друга и внезапно расчувствовался. Неприятный осадок от дворцовых интриг мгновенно испарился. Он по-дружески приобнял Шэнь И и похлопал по плечу.

— В будущем, если решишь обратиться к барышне Чэнь, можешь рассчитывать на мою помощь.

Шэнь И совершенно не заметил перемену настроения Аньдинхоу. Все еще беспокоясь по поводу женитьбы, он начал по второму кругу занудно причитать:

— Верно... Эх, ты же сам сказал, что нас ничего не связывает. Не подумают ли обо мне, что я человек непорядочный? Эй, Цзыси, скажи, а... Ай, забудь! Ты ведь ужасный бесстыдник, боюсь, что...

Генерал Шэнь погряз в неуверенности и самоедстве.

Гу Юнь промолчал.

Хотя сердцу не прикажешь, ныть Шэнь И мог бы и поменьше.

У Гу Юня аж голова разболелась. Потеряв всякое терпение, он огрел лошадь плеткой по крупу и сбежал.

Тем временем, весть о том, что Янь-вана пригласили во дворец, едва он въехал в пригород, как на крыльях, разнеслась по столице. Все заинтересованные лица мгновенно узнали об этом. Фан Цинь сидел в своем поместье в окружении слуг и своих верных сторонников. Что касается поднятого в Цзянбэе восстания, то у Фан Циня создалось впечатление, что кто-то другой извлек выгоду из его стараний.

Семьи Люй и Ян и их сторонники напоминали гнилые зубы. Вроде и растут в одном рту, но время от времени такие зубы воспаляются и ноют от боли. Что не только мешает нормально жевать, так еще и создает дополнительные трудности. Неплохо было бы наконец избавиться от них. Но Фан Цинь никак не ожидал, что у Янь-вана наготове несколько коварных планов, а у «вырывания гнилого зуба» будут столь масштабные последствия. Янь-вану не требовалось находиться в столице, чтобы, пользуясь растерянностью Фан Циня, перехватить инициативу и прибрать к рукам Великий канал.

Теперь, когда учредили Управление Великим каналом, а предприятия росли повсюду, как молодой бамбук после дождя, возврата к прежней жизни не было. Умудренный опытом старый лис Фан Цинь нутром чуял, что дальше последует серия реформ — земельная, гражданская и так далее.

Он собирался было применить тактику "богомол хватает цикаду, не замечая позади чижа" [5]. К несчастью, Янь-ван успел воспользоваться приемом "при свете дня строить мостки вдоль скалы, под покровом темноты перевалить через гору Чэньцан" [6]. Фан Цинь все просчитывал на десять ходов вперед, но совершил ошибку.

Когда Фан Циня только назначили министром финансов, у него установились теплые и сердечные отношения с Военным советом. Когда родные реки и горы попали в руки врага, все жители Великой Лян столкнулись с трудностями. Нужно было восстанавливать разрушенную столицу из горы камней и ни у кого не оставалось сил на споры и вражду. Перенесенное национальное бедствие сплотило императорский двор — они цеплялись за малейшую надежду спасти страну. Тогда все относились к друг другу с уважением и восхищались чужими талантами. Кто же знал, что их пути так скоро разойдутся?

Иногда Фан Цинь с трудом боролся с белой завистью по отношению к Цзян Ханьши. Если бы их поменяли местами, он явно стал бы куда более талантливым и надежным помощником Янь-вану, чем Цзян Чун и Сюй Лин. Не родись он в семье Фан... Пусть он был бы бедным ученым, что, невзирая на трудности, упорно учился, чтобы дослужиться до поста мелкого чиновника...

Впрочем, жизнь жестока... Чего сейчас-то предаваться пустым мечтам. Янь-ван явно намеревался избавиться от прежних политических сил. После восстания в Цзяннани над ними занесли мясницкий нож. Теперь их цели противоположны, а сами они стали врагами.

Помощник Фан Циня осторожно произнес:

— Господин, говорят, что во время вторжения иностранцев Император выказывал намерение передать трон Янь-вану. Сейчас Янь-вана срочно вызвали во дворец... Пока в стране царит мир, Император не будет отрекаться, но Янь-ван в его глазах остался верным слугой, которому он готов поручить заботу о наследном принце. Возможно, пора подумать, что лучше тут предпринять?

Фан Цинь прищурился — слова помощника вернули его к реальности.

— Когда Ян Жунгуй от имени Янь-вана поднял восстание, в сердце Императора явно зародились сомнения, — заметил другой помощник. — Но Янь-ван выставил себя жертвой обстоятельств и под предлогом полученного ранения избежал опасности. Довольно долго он не давал о себе знать... Зато теперь, когда Император его простил, Янь-ван не преминул воспользоваться шансом вернуться в столицу и восстановить свое влияние. Боюсь, у него большие планы.

Честно говоря, Фан Цинь немного колебался. Он почесал бороду.

— Северные варвары отправили послов, но Цзяннань готова к войне. В ближайшие два или три года так или иначе начнутся боевые действия. Великий канал активно развивается, а беженцы теперь везде мирно устроены. Если мы сейчас тронем Янь-вана, не погубит ли это страну? В таком случае не стану ли я в глазах потомков величайшим злодеем всех времен и народов?

Его приближенный засмеялся.

— Истовая преданность господина императорскому двору вызывает восхищение. Но это не значит, что без Янь-вана все развалится. Пусть рыночные торгаши теперь называют себя купцами, но им никуда не деться от жажды наживы. Пока они получают прибыль, какая разница, кто управляет императорским двором? Господин Фан так радеет о будущем страны и народа, что нам не нужен Янь-ван, чтобы с легкостью устроить беженцев и подготовиться к войне. Хорошенько все обдумайте. Очевидно, что Янь-ван крайне амбициозен. С учетом занимаемого им высокого положения рано или поздно он любой ценой попытается поставить вместо нас верных ему людей. Если мы позволим ему и дальше бесчинствовать, избавляясь от неугодных, то однажды мы все вместе с нашими родными поплатимся жизнями.

Толпа согласно загудела.

— Янь-ван, безусловно, талантлив, но чересчур резок. Боюсь, если мы и дальше будем смотреть за его выходки сквозь пальцы, он погубит нашу страну и народ.

— Господин Фану не должен сдаваться. Если Янь-ван снова одержит верх, то не будет больше нас терпеть...

Фан Цинь вздохнул и рукой дал знак собравшимся успокоиться. Он обернулся и обратился к стоявшему рядом доверенному помощнику:

— Ступай и приведи сюда старика.

Похоже, снова надвигалась буря.

Ничего не подозревавший об этой встрече Чан Гэн покинул внутренние дворцовые покои и вернулся в поместье Аньдинхоу. Никто не знал, о чем они разговаривали с Ли Фэном, но Чан Гэн был в благодушном настроении. Дома он ни на шаг не отходил от Гу Юня и наслаждался ужином.

Гу Юнь не стал расспрашивать о том, зачем Ли Фэн вызвал его к себе. Это легко было прочесть по лицу. Вместо того, чтобы взять миску и палочки для еды, Чан Гэн положил руку Гу Юню на бедро. Тот небрежно спросил:

— Когда ты планируешь вернуться к своим обязанностям при императорском дворе?

Пытаясь задобрить Гу Юня, Чан Гэн погладил тыльную сторону его ладони и подложил ему еще немного еды. Затем он рассеянно бросил:

— Через пару дней. Император плохо себя чувствует и попросил меня вернуться поскорее. Цзыси, покушай еще.

Гу Юнь отмахнулся от него:

— Время позднее, а я уже успел перекусить. Не хочу переедать. Ты знаешь, что Цзялай Инхо отправил к нам посла?

— М-м-м, — согласился Чан Гэн. Когда Гу Юнь потянулся за чаем, он перехватил его руку, а взамен подал миску с супом. — Во время ведения мирных переговоров решающее слово остается за великим маршалом Гу.

— Тяжело раненный зверь часто притворяется мертвым, чтобы враг ослабил бдительность, и можно было нанести ему сокрушительный удар. Будь осторожен.

Чан Гэн покрошил овощи в миску с горячим супом и залпом все выпил.

После слов Гу Юня он замер, как вкопанный. Ему внезапно показалось, что речь шла уже не о варварах.

Примечания:

1. Метафора безмолвного человека. Так называют людей которые или всегда молчат, или очень мало говорят.

2. Речь о 30-х главах.

3. Три письма — ими обмениваются во время помолвки.

Первое: письмо о назначении — приглашение. Обмениваются во время помолвки.

Второе: брачный контракт — обмениваются во время большой торжественной церемонии.

Третье: приветственное письмо — его жених вручает невесте при заключении брака.

Церемонии от сватовства до заключения брака:

1) Для сватовства семья жениха собирает для невесты подарки, таким образом делая предложение.

2) Второй обряд — запрос имени (фамилии) невесты. Официально запрашивается у семьи невесты. Требуется узнать имя и дату рождения невесты для составления гороскопа.

3) Извещение семьи невесты о положительном результате гадания в храме семьи жениха. Если характеры мужчины и женщины друг другу не противоречат, можно согласовать бракосочетание.

4) Это большая церемония, наподобие современного заключения брачного контракта, помолвка.

5) Обряд, в котором у семьи невесты запрашивают время свадьбы. Выбирается счастливый день (обычно день новолуния или первое число месяца по лунному календарю, также это четное число и черный месяц) для свадьбы (брачный обряд). Неблагоприятные: третий (март), шестой (июнь) и ноябрь.

6) Встреча невесты у дома невесты. Свадебный обряд, бракосочетание. Мужчина лично встречает невесту у ее дома с официальным письмом с предложением о свадьбе.

Фраза впервые упоминается в романе «Сон в красном тереме».

4. Это означает, что он одержал мгновенный успех.

5. Богомол хватает цикаду, не замечая позади чижа — на всякую силу есть управа, не подозревает о нависшей опасности.

6. Отвлекать внимание, отвлекающий маневр, прибегнуть к хитрости. Это когда человек выполняет какие-то действия, которые к его цели не имеют отношения, тем самым отвлекая противника, и после делая то что ему нужно для достижения цели. Симулировать одно, делая другое. В «Троецарствии» было: ремонтировать деревянную дорогу, а на деле переправляться через реку.

Глава 101 - Густой туман

Всех озадачило новое убранство Военного совета

____

В последнее время в жизни Чан Гэна все складывалось чересчур гладко. Сначала ему удалось придумать наилучшее решение для ситуации в Цзянбэе и добиться своих целей. Обратно в столицу он возвращался вместе с Гу Юнем. За вычетом тех лет, что Чан Гэн прожил в Яньхуэй, Великая Лян страдала от бесконечных войн и беспорядков. Поэтому Чан Гэну и Гу Юню редко выпадала возможность провести время вместе. Если вы с кем-то через многое прошли, то легко поверить, что вы будете неразлучны веки вечные и никогда не почувствуете холодного дыхания угасающей осени и безмолвие подступающей зимней стужи.

Чан Гэн всегда отличался чрезмерной осторожностью и был крайне предусмотрителен, не упуская ни единой мелочи. Поэтому Чан Гэн тщательно обдумывал свои поступки и редко совершал ошибки. Последние несколько дней он нежился в царстве любви и ласки. После предупреждения Гу Юня Чан Гэн понял, что действительно стал несколько забывчив.

Чан Гэн успокоил разум и постепенно стал восстанавливать в памяти последнюю встречу с Ли Фэном — уж больно странное чувство она оставила на душе. Покои правителя утопали в тяжелом запахе лекарств. Их толстые стены и молчаливые слуги производили гнетущее впечатление. Повсюду чувствовалось горькое дыхание смерти. Но ведь Ли Фэн был еще так молод. О чем он думал? Неужели и правда разочаровался в этом бренном мире?

Некоторые со временем падают духом, если у них что-то не получается, и поручают это другим. Ли Фэн точно был не из их числа. Человек, привыкший легко сдаваться, не решился бы выступить из разгневанной толпы во время восстания в северном гарнизоне или не поднялся бы на борт красноглавого змея, когда враги окружили столицу.

Гу Юнь действительно напомнил Чан Гэну об одной крайне важной вещи. Чан Гэн насторожился, на шее выступил холодный пот. Душу его охватили сомнения, и радость на лице сразу померкла.

Чан Гэн был довольно смышленым, и Гу Юнь знал, что он поймет. Достаточно слегка намекнуть, чтобы Чан Гэн обо всем догадался. Гу Юнь не стал дальше развивать тему, а протянул руку и погладил его по голове.

Тот схватил его за руку и опустил ее ниже. Гу Юнь терпеливо ждал, пока Чан Гэн обдумает свои недавние поступки. В ответ он рассчитывал услышать что-нибудь вроде «Что бы я без тебя делал?» Чан Гэн неожиданно долго сжимал его руку. Правда, вместо того чтобы раскаяться и пересмотреть свое поведение, он свалил вину на него:

— Это из-за тебя я совсем потерял голову.

Гу Юнь осекся.

Прошло всего полдня с момента его возвращения в столицу, а он успел побывать уже и «сластолюбцем» и «бедствием». Что за день!

Как робкий и замкнутый мальчишка вырос в Его Высочество Янь-вана? Куда подевались его скромность и бескорыстие?

Гу Юнь сбросил шаловливую руку Чан Гэна и снял с пояса флягу с вином. По привычке Чан Гэн попытался его остановить:

— В такую погоду нельзя пить холодное вино!

Гу Юнь ловко перебросил флягу из левой руки в правую и обнял Чан Гэна. Затем притянул его к себе за подбородок и одарил мимолетным поцелуем. Не дожидаясь ответной реакции, Гу Юнь встал, накинул верхнюю одежду и усмехнулся:

— Съезжу в северный гарнизон. Будешь сегодня ночевать в одиночестве. Перед сном не забудь дважды прочитать сутры, чтобы не потерять голову.

Чан Гэн осекся.

А как же данное им по пути в столицу обещание?!

Кто бы мог подумать, что великий Аньдинхоу не держит слова!

Хотя Гу Юнь дразнил Чан Гэна, но у него действительно имелись важные дела. Ему следовало сразу поехать в северный гарнизон, но, беспокоясь за Чан Гэна, он принял решение вернуться в поместье, дождаться его возвращения и вместе поужинать. Выяснив, как дела во дворце, Гу Юнь вскоре покинул родной дом и поспешил по делам.

В обязанности северного гарнизона входило не только руководить обороной пригородов столицы, но и в случае чрезвычайной военной ситуации служить перевалочным пунктом по пути в столицу. Гу Юня беспокоил неожиданный визит посла северных варваров. Разобравшись с делами семейными, он теперь мог позаботиться и о делах государственных.

В столице стояла поздняя осень. Выйдя на улицу, Гу Юнь сразу почувствовал неотвратимое приближение суровой зимы и помрачнел. Дул холодный ночной ветер, а он давно привык легко одеваться.

Гу Юнь уже оседлал коня, но не успел выехать за ворота, когда почувствовал, что замерз. Он обреченно вздохнул и повернул назад. Вернувшись, он повесил в конюшне флягу с холодным вином и приказал Хо Даню принести ему теплую накидку, после чего в спешке уехал.

В последнее время Гу Юнь разрывался между столицей и Цзянбэем. То беженцы устраивали беспорядки, то предатели пытались вынудить императора отречься от престола. Но это не означало, что он перестал поддерживать связь с Цай Бинем, оставшимся на северной границе. Раз уж в Цзяннани дошло до того, что «под пылью от вражеских копыт высохли слезы давно тех, кто, горько рыдая, оставил родные края», легко можно было представить, что творилось на северной границе.

Кровная вражда между варварами и жителями Центральной равнины явно продлится еще сотню лет. Лишь спустя два-три поколения их отношения могут немного улучшиться.

Гу Юнь только прибыл в северный гарнизон и не успел даже пригубить воды, когда пришло письмо от Цай Биня.

Послание было довольно кратким, но содержало много ценной информации. Поскольку война длилась уже не первый год, у обеих сторон имелись свои разведчики в стане врага. Так вот, их шпионы среди варваров докладывали, что весной Цзялая Инхо сразила тяжелая болезнь и с тех пор его никто не видел.

Что еще более удивительно, его старшего сына, на плечи которого легла вся забота об отце, тоже давно никто не видел, а его обязанности временно исполнял второй сын.

Всего сыновей у Цзялая было трое, они были единоутробными братьями. Система их престолонаследия напоминала ту, что использовали на Центральной равнине. Власть переходила старшему сыну. Когда отец прикован к постели, неудивительно, что дети старались всячески о нем позаботиться. Но разве мог наследный принц, питающий к отцу сыновнюю любовь и преданность, переложить все свои обязанности на плечи младшего брата? А как же его достоинство?

Наконец удалось пролить свет на то, что творится у варваров. Похоже, смышленый второй сын больше не хотел мириться с тем, что из-за возраста ему придется зависеть от старшего брата. Каким-то образом он поместил Цзялая и наследного принца под домашний арест и захватил власть.

Командующий северным гарнизоном доложил:

— Великий маршал, это далеко не все. Помимо выполнения тринадцати пунктов мирного договора, восемнадцать племен согласились отправить младшего сына Цзялая в качестве заложника, чтобы нас задобрить. Генерал Цай сообщает, что повозка с мальчиком вскоре прибудет на границу. Они запросили у императорского двора разрешение на проезд. Вы приехали как раз вовремя, я уже собирался послать кого-нибудь за вами в поместье.

После чего он подал Гу Юню еще одно письмо.

Все вопросы, касающиеся северных варваров, на пограничных территориях находились в ведении армии. Поэтому прежде, чем дело передали в Военный совет, с бумагами ознакомился владелец Жетона Черного Тигра. Документы были подготовлены крайне тщательно. Варвары предоставили информацию и о третьем принце, и о всех его слугах и сопровождавших.

Пятнадцатилетний третий принц был ребенком болезненным. Его сопровождали посол-переводчик, десяток молодых рабов и рабынь и охраняли двенадцать солдат. Происхождение и имя каждого было указано в письме. В том числе возраст рабов и их обязанности — все в строгом соответствии с таможенным законодательством Великой Лян. Гу Юнь трижды просмотрел письмо, но подвоха не нашел.

— Похоже на правду, — скрестив руки на груди, заметил Шэнь И. — Честолюбивый второй принц взял в заложники отца и старшего брата. Не пожалел и младшего брата, отправив его к нам в качестве заложника. В результате ему удалось единолично захватить власть над восемнадцатью племенами.

— А какой ему прок от этой власти? — Гу Юнь отбросил бумагу в сторону. Он целую вечность сидел у печки в палатке, но никак не мог согреться. В итоге он вытянул руки поближе к источнику тепла и осторожно растер их. — Если они сейчас потерпят поражение, то уже не оправятся. Сколько бы цзылюцзиня они не добывали, весь он уходит на выплату ежегодной дани. Они не сумели защитить ни свою богиню, ни дочь Лан-вана.

Вражда между варварами и жителями Центральной равнины имела давние корни. Еще северные кочевники несколько династий назад имели привычку нападать на южных соседей и грабить их, если год выдался неурожайным. Север прославился своей силой и свирепостью, а юг породил множество прославленных генералов. На протяжении сотен лет ни одна сторона не могла одержать верх в этой вражде. Противостояние зашло в тупик. Пока Великая Лян не начала развивать паровые технологии.

Об этой эпохе было известно только из исторических хроник. Золотой век механиков. Тысячи ли плодородных земель Центральной равнины напоминали огромного зверя, пробудившееся ото сна. Новые типы железной брони росли, как побеги бамбука после дождя — легкая броня, тяжелая броня, гигантский змей, летающие Орлы... Пар поднялся столбом, а железные марионетки наводнили столицу. С каждым днем легкая и тяжелая артиллерия постепенно совершенствовались.

Поначалу дикие варвары презирали «разнеженных южан», которые вместо того, чтобы осваивать морские пути, транжирили ресурсы на роскошь и запретные искусства. Великая Лян действительно решила больше сосредоточиться на разработке железной брони и вооружении. Самоуверенность сгубила северного правителя, Лан-вана. Он полагал, что когти и клыки его приспешников без того достаточно мощны, поэтому упустил шанс вознестись до небес, к густым облакам, при помощи цзылюцзиня. Из-за этого на протяжении десятилетий его страна жила под гнетом врагов и не могла присоединиться к прогрессу. Весь добытый цзылюцзинь уходил в качестве дани. Они не имели возможности развивать собственные технологии изготовления железной брони. Варвары до сих пор во многом полагались на поставки с Запада.

Восемнадцать племен кровью заплатили за свою ошибку и явно усвоили урок. Разве станут они молча наблюдать за тем, как Великая Лян построит везде предприятия, снимет запрет на свободное использование цзылюцзиня, а затем во второй раз достигнет расцвета технологий производства оружия и брони? Если так и дальше будет продолжаться, и северные варвары позволят Великой Лян спокойно пережить холодную зиму и оправиться после войны, то тем самым подпишут себе смертный приговор.

— Не могу судить о характере второго принца, — заметил Гу Юнь, — но я прекрасно знаю Цзялая Инхо. Он скорее удавится, чем будет смиренно дожидаться своей участи, не говоря о том, чтобы отдать нам сына в качестве заложника. Даже если он отца родного пошлет, следует быть на чеку... Подай мою печать.

Той ночью северный гарнизон издал около десяти указов "Фэнхо" [1]. Это напоминало о временах, когда иностранцы напали на порт Дагу. На все почтовые станции от северо-запада страны до столицы направили дополнительных солдат, чтобы они готовы были дать отпор врагу. В северный оборонительный гарнизон приехали с инспекцией несколько механиков из института Линшу, чтобы проверить вооружение и подготовиться к возможному нападению.

В начале зимы над Великой Лян сгустились грозовые тучи. Близился новый год, но при дворе царило поразительное затишье.

Янь-ван находился в центре событий и возглавлял Военный совет. С момента его возвращения в столицу весь двор пристально за ним следил.

Никаких радикальных реформ, как боялся Фан Цинь, не последовало. А руководствовался принц скорее принципом «готовить мелкую рыбешку» [2].

После возвращения в столицу Янь-ван вел дела гораздо проще. Сначала он почти полмесяца просидел в поместье, затем без лишнего шума появился в Военном совете. Во время императорской аудиенции он почти не высказывал своего мнения, как будто снова стал тем, кем был до войны — незаметным юношей. Он продолжил заниматься повседневными делами в Военном совете. Если требовалось дать заключение по какому-нибудь вопросу, он его давал и отправлял во дворец. Чан Гэн скрупулезно исполнял все свои обязанности, никто не мог обвинить его в том, что он отлынивает или трудится спустя рукава — просто он перестал взваливать на свои плечи дополнительные заботы.

Судя по стопкам поступавших к Ли Фэну бумаг, возвращение Янь-вана особо ни на что не повлияло.

Если кто из чиновников и задерживался допоздна в здании Военного совета, то Янь-ван больше в их число не входил. Днем он неспешно прогуливался, а по вечерам возвращался домой. После окончания императорской аудиенции шел отдыхать и мыться. Если ему нечем было заняться, он принимал гостей. В пригороде он разбил небольшой садик. Когда Гу Юнь оставался в северном гарнизоне и не ночевал дома, Чан Гэн отправлялся туда, чтобы разводить цветы или позабавиться с птицей. Ему потребовалось всего полмесяца, чтобы перевоспитать горластую тварь, «подаренную» семейством Шэнь. Теперь при встрече она сразу же рассыпалась в сладких как мед речах... Правда, хвост ее совсем облысел. Чан Гэн приказал слуге собрать выпавшие перья и сделать из них волан в подарок маленькому наследному принцу.

Ноги уже гораздо лучше держали Ли Фэна. Каждый раз, после прочтения пары докладов, с евнухом под руку он прогуливался по своим покоям.

День выдался солнечный, и он решил заглянуть в учебную комнату принца. Мальчик рос крайне прилежным и никогда не баловался во время учебы. Ли Фэн не стал его беспокоить. Держась за евнуха, он встал в дверях и некоторое время наблюдал за сыном. Его внимание привлекла одна занятная штуковина на столе.

Это была не обычная глиняная безделица, а специальная полочка, над которой поднимался густой пар. Внутри по металлическим рельсам передвигалась богато украшенная повозка с западными часами на корпусе. Она ездила кругами вокруг крошечного цветочного горшка, на дне которого виднелось отверстие. Похоже, наследный принц еще не придумал, какое растение сюда посадит.

Ли Фэн неспеша подошел поближе, чтобы рассмотреть игрушку, чем ошарашил наследника. Мальчик вскочил на ноги, чтобы отвесить полагающийся поклон, но украдкой поглядывал на отца. Принц боялся получить нагоняй от императора за то, что чересчур увлекся игрой и позабыл о долге.

Настроение у Ли Фэна сегодня было отличное, поэтому он не стал его отчитывать, а лишь заметил:

— Министерство двора урезало расходы и ищет, где бы ещё достать денег. Разве можем мы в тяжелые для страны годы позволить себе дорогие игрушки? Кто тебе это подарил?

Наследный принц боялся лишний раз вздохнуть, но осторожно ответил:

— Отец-император, этот подарок не министерства двора, а четвертого дяди.

Ли Фэн слегка нахмурился.

— Я давно не виделся с А-Минем. Вот чем он теперь занимается?

Евнух выступил вперед и сказал:

— Ваше Величество забыли, что во время последнего визита во дворец Его Высочество Янь-ван попросил у вас пожаловать ему сад? Поскольку Его Высочество больше не тяготят государственные дела, он построил там небольшую теплый павильон, где выращивает редкие растения и цветы. Кроме того, вместе с Гэ из Линшу они экспериментируют с формами цветочных горшков. Скоро Новый год. Каждая семья желает украсить дом цветами. Карликовые деревца [3] Его Высочества трудно достать. Смотрите, внутри повозки налита вода. Каждый день она понемногу поливает цветок. При удачном освещении, когда повозка проезжает несколько кругов, в воде появляется маленькая радуга.

Стоявший за спиной наследный принц прошептал:

— Дядя поделился со мной, что купил самые обычные деревенские растения и цветы. Заплатил он по монете за каждое. Он принес их домой, высадил в горшки и красиво сформировал. Таким образом он создал спрос на изысканные растения и обвел богачей вокруг пальца.

— Что за чушь! — закричал Ли Фэн. — В нашу последнюю встречу мы попросили его позаботиться о воспитании наследного принца. Разве имели мы в виду, что он станет учить тебя возиться с цветами, выгуливать птиц и дурачить людей?

Когда наследный принц увидел мрачное лицо отца, то перепугался и, не смея вымолвить ни слова, замер в сторонке.

Цветочный горшок с грохотом опустился на место. Ли Фэн серьезно спросил:

— Нам хотелось, чтобы ты перенял у Янь-вана искусство управлять страной. Чему он тебя учил? Рассказывай.

Принц быстро поднял на отца взгляд. Как бы ни было ему страшно, он не смел игнорировать заданный вопрос.

— Отец-император... — тихо произнес мальчик. — Четвертый дядя научил вашего сына тому, что ради управления великой державой не обязательно денно и нощно выбиваться из сил. Самое главное грамотно распределить людей и ресурсы. Законодательство и административная система — основы государственного управления. Как только удастся навести в стране порядок, а все гражданские и военные чиновники будут исполнять свои обязанности, а казна — пополняться, то...

Взгляд Ли Фэна чуть смягчился. Его сын запнулся, пришлось немного надавить:

— Что тогда?

Тут наследный принц расстарался и смело заявил:

— ... Достаточно разок потрудиться и век будешь не знать забот, проводя дни в праздности и спокойно поживая на государево жалование.

Ли Фэн промолчал.

Маленький наследный принц прикусил язык, поскольку боялся отцовского гнева, ведь эти абсурдные слова отходили от канонов и изменяли истинному пути. Но оказалось, никто и не собирался его наказывать. Он осторожно поднял голову. Внешне император выглядел спокойным и погруженным в свои мысли. Чуть погодя он со вздохом согласился:

— Верно. Похоже, А-Минь разбирается в этом лучше нас.

Наследный принц заинтересовано посмотрел на отца, не понимая, что так повлияло на его настроения.

При дворе нашлись идиоты, предположившие, что Янь-ван затаился и не решается сделать свой ход из-за того, что после восстания Ян Жунгуя впал у государя в немилость. В своих тайных донесениях они смело обвиняли Янь-вана во всех преступлениях. В результате чего Император Лунань, который в последнее время редко появлялся при дворе, разнес их вранье во время утренней аудиенции, чем ясно дал понять, что поддерживает Янь-вана.

Более того, на следующий же день скупердяй-император вдруг приказал министерству двора резко увеличить расходы. Он постановил приобрести множество изысканных металлических горшков необычной формы и карликовые деревца из сада Янь-вана по высокой цене и украсить ими дворцы. Создавалось впечатление, что Ли Фэн потратил свои личные средства, чтобы поддержать младшего брата.

Всех озадачило новое убранство Военного совета.

Подготовленные Фан Цинем и другими чиновниками обвинения Янь-вана в халатности до наступления Нового года уже несколько раз успели переписать, но в итоге подходящей возможности представить их государю никак не выпадало. Самого Фан Циня невольно одолевали сомнения. Неужели действительно есть на свете настолько лишенные тщеславия люди, что в момент опасности готовы взвалить ответственность на свои плечи, а потом от нее отказаться?

Мирная передышка продлилась аж до двадцать третьего числа двенадцатого месяца. В тот день в столицу прибыл заложник из северных варварских племен.

Примечания:

1) Обратите внимание, что ассигнации "Фэнхо" и указ "Фэнхо" — разные понятия. Ассигнации используется на военные нужды вместо серебряных лян. Указы "Фэнхо" передаются военным гарнизонам о мобилизации войск во время чрезвычайного военного положения в стране.

2) Цитата из Лао-цзы: "Управлять большой страной — это всё равно что готовить мелкую рыбёшку". Китайские комментаторы, начиная уже с Хань Фэя, сходятся в том, что чистить и потрошить «мелкую рыбку» — слишком хлопотное и неблагодарное занятие: лучше варить ее целиком. Так и в управлении государством не следует слишком вникать в административную рутину и все время пытаться поправить дело.

3) Пэньцзин (盆景, pén jǐng; дословно — «пейзаж в горшке») — китайское традиционное искусство составления композиций из особым образом выращенных древесных растений миниатюрного размера и других небольших ландшафтных элементов. Китайский пэньцзин родственен японскому бонсаю и зародился задолго до появления последнего. Считается, что искусство выращивания миниатюрных деревьев было позаимствовано японцами у китайцев более 1200 лет назад, когда буддистские монахи завезли на острова образцы пэньцзиня; в Японии такой стиль прижился под названием бонсай.

Глава 102 - Прием во дворце

— Быть того не может, — пробормотала Чэнь Цинсюй. — Выходит, дело в ци и крови? Неужели я совершила ошибку?

____

В начале года Гу Юнь торчал на северо-западной границе, а над страной сгущались мрачные грозовые тучи. Казалось, скоро Великая Лян прекратит свое существование.

Но в итоге страна буквально переродилась и расцвела. Пусть пока гулянья не могли сравниться с роскошными пирами и танцами из недавнего прошлого, нарядные дети в новой одежде собирались в очереди у лавок со сладостями. Днем то тут, то там слышались хлопки от взрывающихся петард. Все были заняты предпраздничными хлопотами и приготовлением подарков.

Разрушенную городскую стену отстроили заново, и она выглядела устрашающе, особенно если помнить о том, что противовоздушную сеть также восстановили. Молчаливые железные марионетки с заряженными стрелами байхун луками в руках провожали взглядами въезжающих в город нежданных гостей. Вдобавок северный гарнизон уверенно занял позиции у девяти ворот городской стены. Повсюду стояла полная тишина, добытая огнем и кровью.

Год выдался нелегким, но если говорить о возрождении страны, очевидно, что имя Янь-вана войдет во все исторические хроники.

Повозка с третьим принцем варваров медленно двигалась по протяженной улице. Когда холодный ветер всколыхнул шторку, на мгновение в окне мелькнуло худое и бледное лицо. Но следом высунулась рука и плотно задвинула шторы, блокируя обзор всяким любителям совать нос не в свое дело.

Гу Юнь, одетый в повседневную одежду, расположился на верхнем этаже башни Ваннань с люлицзин на носу. Этот монокль больше напоминал подзорную трубу и отличался от того, что он использовал при необходимости, когда зрение подводило. Подобные вещи служили, чтобы увеличить картинку и понять, что творится на поле боя.

Рядом с ним сидели Чан Гэн и Шэнь И. Вскоре дверь распахнулась, и в помещение вошел еще один человек. Это был никто иной, как таинственным образом исчезнувший в Цзянбэе Цао Чунхуа.

Зайдя внутрь, он вежливо поклонился и присел.

— Умираю от жажды.

Чан Гэн привычно подал ему большую чашу, до краев наполненную вином. Ничуть не смутившись, Цао Чунхуа принял её и одним махом осушил до дна. Со стороны могло показаться, что он пьет обычную прохладную воду. Тут и пропоица Гу Юнь вытаращил глаза и раскрыл рот, заподозрив, что перед ним не человек, а винная черепаха [1].

— Еще, — счастливо попросил Цао Чунхуа. — После того, как мы с маршалом расстались в столице, я отправился на север... В пути мне пришлось пройти через множество испытаний.

Еще в юности Цао Чунхуа в совершенстве освоил искусство переодевания. Он с легкостью запоминал иностранные слова и уже через десять с лишним дней мог уверенно говорить на другом языке. Чан Гэн надолго услал его шпионить на северную границу и отозвал, лишь когда ему понадобился идеальный двойник для расследования в Цзянбэе.

Цао Чунхуа осушил вторую чашу вина и состроил Гу Юню глазки. Тот, похоже, ему завидовал.

Кокетство Цао Чунхуа напомнило Гу Юню о том, как этот загримированный под Чан Гэна бесстыдник выгибал спину и вилял бедрами. Гу Юнь побледнел — по телу пошли мурашки — и отвернулся.

— Чего у тебя такой жалкий вид? — спросил Чан Гэн.

— Давай не будем об этом. Все спутники принца, включая рабов, лучшие из лучших. Я и на ли не мог к ним подобраться. Пришлось пригибаться к земле и следовать ползком, — говорил Цао Чунхуа мягким и нежным голосом. — Увы, признаюсь, что когда я находился на северной границе, то однажды сумел проникнуть в охрану самого Цзялая Инхо, и даже смог притвориться любимой служанкой второго принца. Я проводил рядом с ним дни и ночи, но никто так ничего и не заподозрил. Всего я прожил среди варваров больше года, но мне не удалось приблизиться к третьему принцу, я до сих пор не знаю, как он выглядит.

— Неужели не вышло увидеть его хотя бы издалека, когда он путешествовал? — спросил Чан Гэн.

— Он никуда не ездит. В восемнадцати племенах верят, что третий принц неизлечимо болен, и ему точно не следует стоять на ветру, — вздохнул Цао Чунхуа. — Никто кроме Цзялая Инхо никогда его не видел. Обсуждать третьего принца запрещено среди варваров. Его бережет тройной караул. Мне с трудом удалось проникнуть в самый первый охранный отряд, но дальше было сложнее. Люди из второго отряда охраны ни с кем не общаются и напоминают железных марионеток. Но среди них есть смертники, да и немало лучших бойцов варваров. Несколько раз я пытался проникнуть в ближнее окружение принца, но едва не выдал себя. Пришлось отступиться. Ваше Высочество видели посла, что сопровождает третьего принца?

Все разом посмотрели в ту сторону, куда указывали палочки для еды в руках Цао Чунхуа. Мужчина средних лет обернулся и сказал что-то охраннику. Внешностью он обладал самой заурядной, но его крепкое и поджарое тело внушало трепет и напоминало высокую гору.

— Этот человек крайне могуществен, — добавил Цао Чунхуа. — Он командир личной стражи Цзялая Инхо и один из самых верных ему людей. Я бы ни с кем его не перепутал.

Всех ошарашили его слова.

Шэнь И нахмурился и отметил:

— В таком случае в доклад генерала Цая могла вкрасться ошибка. Что, если никто на самом не захватывал власть, а варвары просто разыграли спектакль, чтобы нас одурачить? Возможно, у присланного ими заложника в запасе есть коварный план.

Гу Юнь ни слова не сказал. Его охватила сильная тревога.

Поскольку между их странами шла война, делегацию варваров приняли не больно-то приветливо. Ни одно высокопоставленное лицо не явилось, чтобы поприветствовать третьего принца и его спутников. Приказ придворного этикета получил от Ли Фэна указания «действовать по обстоятельствам». Глава приказа придворного этикета правильно истолковал намек правителя и разместил гостей на обычной почтовой станции. В день их приезда в городе возобновили патрулирование. Недавно реформированная императорская гвардия окружила почтовую станцию плотным кольцом охраны — как внутри, так и снаружи. Каждый час, и днем, и ночью, заступала новая смена, а патрулирование проводилось двенадцать раз в сутки.

В последние два дня происходили действительно странные вещи. Сначала прибыл таинственный варварский заложник. Затем Чан Гэн некстати приболел, причем довольно серьезно — в башне Ваннань его продуло и появился сильный жар.

Чан Гэн круглый год практиковал боевые искусства, а также освоил лекарскую науку, поэтому в целом был в отличной форме. Даже ураганный ветер не должен был повредить здоровому человеку, разменявшему всего второй десяток. Но все же его сразило лихорадкой. Гу Юнь посреди ночи поспешил вернуться в столицу из северного гарнизона. Чан Гэн уже принял лекарство и отдыхал. Его щеки пылали от жара.

Гу Юнь потрогал его лоб, а затем прилег рядом — прямо в одежде. Неважно, ночевал он дома или нет, Чан Гэн всегда оставлял свободной вторую половину кровати. Если Чан Гэну снились кошмары, он лежал крайне смирно и не позволял себе метаться по постели.

Сон Гу Юня был довольно поверхностным — он боялся, что ночью жар Чан Гэна может усилиться. Поэтому, едва он почувствовал шевеление на соседней подушке, Гу Юнь сразу же открыл глаза и протянул руку. Чан Гэн тяжело дышал и напоминал горячий уголек.

Кошмары часто мучили его, Гу Юнь давно привык к этому. Обычно помогало заключить его в объятия. Но из-за болезни лицо Чан Гэна резко исказилось от боли. Инстинктивно он схватил Гу Юня за запястье и крепко сжал пальцы, а с губ сорвался непроизвольный болезненный стон. Гу Юнь пытался его разбудить, но все без толку. Пришлось вытащить серебряную иглу из небольшого мешочка в изголовье кровати, с силой прижать Чан Гэна к постели и осторожно установить иглу ему в запястье.

Только после этого Чан Гэн наконец проснулся.

Гу Юнь прищурился и увидел в его глазах двойные зрачки.

По сравнению с прошлой атакой Кости Нечистоты сейчас Чан Гэн явно лучше себя контролировал и не стал бросаться на Гу Юня, а лишь в растерянности на него посмотрел. При этом глаза Чан Гэна слегка покраснели.

— Чан Гэн, ты узнаешь меня? — испуганно позвал его Гу Юнь.

Чан Гэн часто заморгал, капля холодного пота скатилась с ресниц.

— Почему ты... — хрипло произнес он, — вернулся?

Постепенно двойные зрачки слились в один, а краснота в глазах спала — словно почудилось. Гу Юнь поцеловал Чан Гэна, утер ему пот и убаюкал. И все же сердце съедала тревога. Следующим утром он отправил слугу во дворец, чтобы сообщить о болезни принца, и послал за Чэнь Цинсюй.

— Ничего страшного, — таков был вердикт барышни Чэнь, когда она быстро осмотрела пациента. — У Его Высочества крепкое здоровье, но из-за резкой перемены погоды его продуло на холодном ветру. Пусть примет лекарство, и ему полегчает.

Чан Гэн засмеялся:

— Вот видишь, что я говорил? А ты мне не поверил и устроил переполох, зря побеспокоив барышню Чэнь.

Хотя Чэнь Цинсюй, как и всегда, оставалась вежливой и отстраненной, торжествующий взгляд Янь-вана ей совершенно не пришелся по душе. Молодые супруги, родившие первенца, и то не настолько кичатся своим счастьем.

Потеряв всякое терпение, Чэнь Цинсюй решила с ними попрощаться. Гу Юнь вызвался ее проводить. Пока они шли по безлюдным коридорам поместья, Гу Юнь вдруг прошептал:

— Я вызвал барышню Чэнь вовсе не из-за обычной простуды. Вчера ночью у него был сильный жар и вновь появились двойные зрачки. Это немного беспокоит меня.

Чэнь Цинсюй приняла строгий вид и нахмурилась:

— Прошу Аньдинхоу рассказать обо всем как можно подробнее.

Тогда Гу Юнь поведал ей об инциденте — и о самом приступе, и о том, как Чан Гэн неожиданно пришел в себя.

— Что вы об этом думаете?

Долгое время Чэнь Цинсюй хранила молчание. Уголки ее глаз слегка опустились, словно она пыталась вспомнить результаты недавнего измерения пульса Чан Гэна. Наконец, когда Гу Юнь уже совсем распереживался, она проговорила:

— Сила воли Его Высочества действительно вызывает восхищение.

— Вы намекаете на то, что его трезвый ум — заслуга силы воли, а вчера из-за жара сознание его помутилось, и Кость Нечистоты вырвалась на свободу?

Чэнь Цинсюй кивнула:

— Его Высочество с детства страдает от Кости Нечистоты. Он давно должен был к ней привыкнуть. Даже во сне ему удается отчасти себя контролировать. Но я беспокоюсь вот о чем... Сейчас он молод и полон сил, но что станет с ним в старости, когда тело и разум ослабнут? Хватит ли ему душевных сил бороться?

Гу Юнь, похоже, вспомнил о чем-то, так как в ответ спросил:

— Выходит, если рассудок его помутится — из-за болезни, ранения или неподходящего лекарства, это всегда будет заканчиваться одинаково?

— Логично предположить, что это будет зависеть от того, грозит ли ему опасность.

— Тогда я не понимаю, — признался Гу Юнь. — Недавно в Цзянбэе его тяжело ранили. Я спас его и отвез домой. Из-за обильной кровопотери целые сутки он находился без сознания, но состояние его оставалось стабильным. Кость Нечистоты не давала о себе знать. Его тогда даже кошмары не мучили.

Чэнь Цинсюй замерла, пораженная.

— Барышня Чэнь? — позвал ее Гу Юнь.

— Быть того не может, — пробормотала Чэнь Цинсюй. — Выходит, дело в ци и крови? [2] Неужели я совершила ошибку?

Гу Юня перепугали ее слова.

Чэнь Цинсюй не стала ничего ему объяснять, а просто развернулась и ушла с таким видом, словно узнала нечто новое о «чудесных» меридианах [3].

Гу Юнь закричал ей в след:

— Постойте! Барышня Чэнь...

— Мне нужно время все обдумать, — бросила Чэнь Цинсюй на прощание и удалилась с такой скоростью, что казалось, ноги ее не касаются земли. В мгновение ока она уже была на расстоянии в десятки чжанов, а потом и вовсе исчезла.

По счастливому стечению обстоятельств в тот день в поместье приехал Шэнь И. Он как раз стоял у ворот и без конца жаловался Хо Даню на Гу Юня. Командир стражи Хо приуныл, не зная уже, как от него отвязаться. Неожиданно Шэнь И замолчал.

Когда Хо Дань поднял голову, то заметил, как мимо них пронеслась призрачная белая фигура. При виде нее генерал Шэнь резко превратился в полного идиота, утратившего дар речи. В итоге он ограничился одной сдержанной фразой:

— Барышня Чэнь.

Чэнь Цинсюй ответила ему примерно в том же духе:

— Генерал Шэнь.

После приветствия разговор заглох — они лишь обменивались растерянными взглядами. Наконец Шэнь И догадался, что стоит у нее на пути, и в панике отступил:

— Барышня Чэнь, прошу!

Поначалу Чэнь Цинсюй решила, что Шэнь И собирался о чем-то с ней поговорить, поэтому удивилась его поступку, но вскоре унеслась прочь подобно снежной буре.

Командир Хо ущипнул себя за мочку уха и отвел внезапно потерявшего дар речи генерала Шэня к Гу Юню.

Гу Юнь сначала сменил мешочек со льдом, приложенный к лицу Чан Гэна — тот поморщился от холода, — и лишь после этого сам вышел встретить гостя.

— Что стряслось?

Бедный Шэнь И еще не пришел в себя и растерянно уставился на него. Казалось, мысли его витают где-то далеко отсюда.

Крайне удивленный его поведением Гу Юнь спросил у Хо Даня:

— Что с ним такое?

— Язык проглотил, — предположил Хо Дань. — Лекарка Чэнь, поди, дала ему какое-то лекарство, вот он и онемел.

На самом деле Шэнь И пришел к Гу Юню не просто так.

Наконец он сумел собраться и доложить, в чем дело:

— Император все еще оказывает послам варваров крайне холодный прием. Он собирается пригласить их на ежегодный прием во дворце, чтобы продемонстрировать наше могущество. Вот только их шаманство довольно сильно. Он боится, что мы тогда перебили не всех приспешников той варварки. Чтобы избежать второго восстания императорской гвардии, как у алтаря в храме Цимин, северному гарнизону поручено обеспечить безопасность во дворце во время приема вместе с дворцовой стражей и реформированной императорской гвардией. Они должны сдерживать друг друга. Маршала позвали принять личное командование.

Гу Юнь кивнул. Обжегшись на молоке, Ли Фэн теперь дул на воду.

В этом году решено было закатить грандиозный, на грани расточительства прием, чтобы пустить пыль в глаза гостям. По обеим сторонам зала выставили усиленную охрану. Все приглашенные генералы были в броне и с оружием, так что даже у придворных сложилось впечатление, что их пригласили на Хунмэньский пир [4].

Наконец Гу Юнь своими глазами смог увидеть мифического третьего принца варваров, который по слухам мог заболеть и умереть, просто постояв на сквозняке.

Мальчик в свои четырнадцать-пятнадцать лет был весьма хорош собой. Вот только лицо его выглядело бледным и лишенным всякого выражения. Он стеснялся поднять голову и во всем слушался слуг. Поскольку третий принц испытывал трудности при ходьбе, его под руки подвели к трону, чтобы он мог предстать перед Императором.

— Прошу Императора Великой Лян понять и простить третьему принцу его немощь, — обратился к Ли Фэну посол. — Таким уж он уродился. Если во время банкета его действия покажутся неучтивыми — прошу, будьте снисходительны. Он всего лишь дитя.

Ли Фэн махнул рукой, приказывая им подняться на ноги, но мальчик не понял. Похоже, он не знал ни единого слова на мандаринском наречии.

Посол наклонился и что-то прошептал ему на ухо, подбадривая, но лицо третьего принца оставалось пустым. Закончилось все тем, что посол насильно уволок мальчика и усадил за праздничный стол.

Благодаря острому слуху Гу Юнь заметил, как один из его соседей бросил:

— Неужели этот принц — идиот?

Зачем Цзялай Инхо тогда послал своего бестолкового сына заложником в столицу?

Стоявшие на почтительном расстоянии Гу Юнь и Шэнь И переглянулись и помрачнели. Возможно, это говорила паранойя, но Гу Юню показалось, что у него от варварского мальчишки волосы встают дыбом.

К тому времени Ли Фэн и гости уже заканчивали обмениваться любезностями. А потом варварский посол, как бы невзначай, бросил:

— На родине мне дали поручение любой ценой увидеться с двумя подчиненными Императора Великой Лян. Во-первых, встретиться с непобедимым героем Аньдинхоу Гу — сегодня мне уже выпала эта честь, а во-вторых... Второго человека, похоже, сегодня здесь нет?

— Не может ли посол пояснить, о ком речь? — спросил Ли Фэн.

Посол северных варваров засмеялся и ответил:

— О молодом главе шести министерств при императорском дворе, Его Высочестве Янь-ване. Этого человека до сих пор многое связывает с варварскими племенами.

У Гу Юня слегка задергался глаз.

Когда Ли Фэн обвел взглядом зал, то обнаружил, что Чан Гэна действительно нет, и спросил у слуг:

— Где А-Минь?

Примечания:

1. Винная черепаха — старинный винный сосуд, сделанный из кожи. Раньше такие «винные сумки» носили с собой. Своеобразная кожаная винная фляжка.

2. Причиной заболевания является преграда, возникшая в организме на пути движения «ци». Ци и кровь - две основные физиологические жидкости китайской медицины. Традиционная китайская медицина считает, что ци и кровь имеют разные функции и взаимозависимы. Они могут питать органы и поддерживать жизнедеятельность.

3. 奇经八脉 — qíjīng bāmài — кит. мед. непарные меридианы в восьми жилах (принимающие избыток крови); "чудесные" меридианы. Восемь необычных меридианов — коллективный термин меридианов: Жень, Ду, Чун, Дай, Инь-цяо, Ян-цяо, Инь-вэй и Ян-вэй, они отличаются от двенадцати регулярных меридианов по месту расположения и функциям.

Считается, что меридианы (经络, jīng-luò ) — это каналы, идущие от zàng-fǔ внутри (里, lǐ) тела к конечностям и суставам («поверхность» [表, biaǒ ]), по которым транспортируется ци. и xuĕ. TCM определяет 12 «обычных» и 8 «необычных» меридианов; китайские термины十二 经脉( shí-èr jīngmài , букв. «Двенадцать сосудов») и奇经八脉( qí jīng bā mài ) соответственно. Есть также ряд менее привычных каналов, ответвляющихся от «обычных» меридианов.

Система меридианов — это концепция традиционной китайской медицины. Меридианы — это пути, по которым течет жизненная энергия, известная как «ци».

4. Хунмэньский пир — историческое событие 206 года до н. э. у ворот Хунмэнь (鴻門) за пределами столицы покорённой Циньской империи города Сяньян. Сян Юй принимал здесь в своей ставке Лю Бана — оба были недавно союзниками в восстании против Циньской империи (209-206 до н. э.), однако отношения между ними были напряжёнными, и впоследствии вылились в междоусобную войну, в которой в итоге победителем оказался Лю Бан — будущий основатель Хань.

Глава 103 - Встреча

Барышня Чэнь, у вас есть серебряный нож?

____

Когда прием был в самом разгаре, Чан Гэн помогал барышне Чэнь собирать лекарственные травы в саду дома, где она остановилась на время пребывания в столице.

Поправился он также стремительно, как и простыл — для выздоровления достаточно было принять несколько лекарств. Сейчас он почти пришёл в себя. На прием Чан Гэн не пошел из-за своего темного прошлого, а Гу Юнь не стал настаивать. Кроме того, Чан Гэну стало известно, что у Чэнь Цинсюй появилась новая зацепка об излечении Кости Нечистоты.

— Вы думаете, что Кость Нечистоты течет в моих венах?

В руках Чэнь Цинсюй держала толстую стопку пожелтевших старинных трактатов, откуда периодически выпадали страницы и их приходилось возвращать на место. Она явно была занята, но тем не менее, ответила ему:

— Кость Нечистоты лишает человека разума. Поэтому я считала ее душевным недугом. Если бы не замечание Аньдинхоу, мне бы никогда не пришло в голову, что... Видите ли... Первые легенды варваров о злом божестве Уэргу гласят, что с самого рождения он отличался коварством и переродился, пожрав плоть и кровь своего брата. У него четыре ноги, четыре руки, два сердца, а когда кровь бушует у него в груди, он особенно свиреп. Я всегда думала, что «бушующая в груди кровь» — это метафора, но похоже, что именно так пробуждается Кость Нечистоты.

Барышня Чэнь не отличалась болтливостью — она оживлялась, лишь когда речь заходила о пациентах и болезнях.

— Плоть и кровь, — сказал Чан Гэн и замер. Чуть погодя он покачал головой и с горькой усмешкой спросил: — Барышня Чэнь намекает, что тело мое отравлено? И остается лишь поверить сказкам, содрать плоть и соскоблить яд с костей?

Уж лучше сойти с ума.

Чан Гэн неторопливо разбирал травы и раскладывал по коробочкам, после чего расставлял их в правильном порядке. Шестеренки со скрежетом провернулись, полки медленно поднялись наверх, оставив внизу свободное место. Эта кропотливая работа требовала необычайного терпения.

Чэнь Цинсюй благовейно посмотрела на Чан Гэна. Среди легенд ей не удалось найти историй о том, чтобы жертва Кости Нечистоты дожила до совершеннолетия, сохранив трезвый рассудок. Что уж говорить о том, чтобы этот человек имел столь невозмутимый характер, как Чан Гэн.

Неведомо, досталась ли подобная стойкость Чан Гэну от рождения или это было заслугой Гу Юня.

— Честно говоря, в последнее время я неважно себя чувствую, — признался Чан Гэн. — Приступы Кости Нечистоты стали чаще.

— Аньдинхоу уже сообщил мне об этом, — ненароком бросила Чэнь Цинсюй.

Чан Гэн запнулся:

— Он...

Создавалось впечатление, что Гу Юнь с самого начала считал Кость Нечистоты варварским шаманством и никогда не относился к этой небольшой проблеме всерьез. Он редко поднимал тему и не выказывал особого беспокойства перед Чан Гэном.

Выходит... это всегда его тревожило?

Чэнь Цинсюй поняла, что сказала лишнего, и замерла. Затем как ни в чем не бывало она сменила тему:

— Если у Вашего Высочества нет для меня новых поручений, я бы хотела вернуться в своё родовое поместье в Шаньси. Теперь, когда удалось понять причину болезни, рано или поздно мы сможем от неё избавиться.

— Ох, — ответил Чан Гэн и сложил руки в поклоне, — простите за беспокойство. А что насчет противоядия для Цзыси...

Не успел он договорить, как явился гонец из дворца.

Вместе с учеником Чэнь Цинсюй вошел придворных евнух. Он уважительно поприветствовал Чан Гэна и сказал:

— Узнав о болезни Вашего Высочества, Император послал вашего покорного слугу справиться о вашем здоровье. Со мной приехал и придворный лекарь. Он не посмел без приглашения войти в дом лекарки Чэнь и ждет снаружи.

Чан Гэн нахмурился:

— Спасибо брату-императору за любезность, но это обычная простуда, а не тяжелый недуг.

Евнух засмеялся и сказал:

— Да, ваш ничтожный раб видит, что Вашему Высочеству гораздо лучше, эм... Ваше Высочество, сейчас во дворце проходит прием в честь приезда третьего принца и делегации от северных варваров. Посол восемнадцати племен спрашивал о Вашем Высочестве у Императора. Его Величество просил передать, что если вы еще плохо себя чувствуете, не утруждайте себя, а вот если вам лучше — император приглашает вас присоединиться к празднику.

Чэнь Цинсюй растерянно оглянулась на Чан Гэна. Не обрати никто внимания, он мог проигнорировать прием. Но раз посол северных варваров выразил пожелание увидеться с Чан Гэном, нехорошо будет отвечать ему отказом. Все складывалось довольно неоднозначно: с одной стороны северные варвары являлись врагами Великой Лян, а с другой — приходились Янь-вану родней по матери. Разумеется, он не собирался искать с ними встречи, но совсем избегать их было неприлично.

Хоть на приеме Чан Гэном и интересовался посол, гораздо важнее было не обидеть Ли Фэна.

Чан Гэн достал кошелек и щедро протянул евнуху:

— Простите, а как в точности выразился брат-император?

Придворный евнух взвесил кошель, отметив, что Янь-ван не поскупился, и смущенно засмеялся. Его крупное круглое лицо покраснело, и он бессвязно залепетал:

— Слуга не смеет, не смеет... Ваше Высочество оказывает ему слишком большую честь... Слуге действительно неудобно принять этот подарок...

Тем не менее, как бы он не прибеднялся, но в итоге радостно взял деньги и доложил:

— Такому человеку как Янь-ван эти дикие варвары не указ. Император просил передать, что если хотите развеять тоску, то приходите во дворец, чтобы поздравить его с праздником, посидите там немного, да вернетесь домой. Вам не обязательно общаться с этими бездельниками. Новый год на носу. Император будет счастлив увидеться с вами.

Чан Гэн принял решение.

— Дайте мне немного передохнуть и переодеться. Я поеду с вами во дворец.

Евнух обрадовался.

— Тогда ваш нижайший слуга подготовит повозку.

Чан Гэн слегка улыбнулся и проследил за тем, как евнух скрылся из виду. Но стоило ему войти в комнату, как улыбка его резко поблекла.

Последовавшая за ним Чэнь Цинсюй спросила:

— Чем я могу помочь?

Чан Гэн покачал головой.

— Охрана в этом году довольно строгая. У Цзыси все под контролем, на входе и выходе гостей несколько раз досматривают. На прием пригласили только третьего принца и посла, остальную делегацию заперли на почтовой станции. Даже если у третьего принца там цзылюцзинь в венах бежит, сомневаюсь, что он сумеет устроить беспорядки... Прошу барышню лишь предоставить мне комнату, чтобы привести одежду в порядок.

Чэнь Цинсюй не разбиралась в подобных вещах, поэтому промолчала и попросила своего ученика показать дорогу.

Чан Гэн заложил руки за спину. Вдруг он неожиданно обернулся к ней.

— Барышня Чэнь, у вас есть серебряный нож?

Ван Го расположился в окружении придворных чиновников и слушал, как эта языкастыя компания изливает свою ненависть и соревнуются в остроумии, оскорбляя посла северных варваров.

Сам посол не отличался красноречием, но был довольно сметлив. Когда тема их разговора становилась особенно острой, он не спешил отвечать, а лишь молча кривил губы в улыбке. Создавалось впечатление, что он действительно готов стерпеть унижение ради мирных переговоров.

Взгляд Ван Го ненадолго задержался на склонившем голову в поклоне молчаливом третьем принце, но вскоре он ему наскучил. Охота ему пялиться на этого дурачка, когда есть зрелище куда интереснее.

В отличие от чиновников вроде Фан Циня, Ван Го не любил думать о развитии экономики и улучшении благосостояния народа. Он прекрасно понимал, что все вокруг невысокого о нем мнения. Взять Фан Циня с его сторонниками — они уважительно именовали его господином или по титулу, лишь когда хотели использовать в своих целях. А за глаза прозвали «дядюшка евнух», поскольку Ван Го так рьяно исполнял свои обязанности, что порой влезал в дела внутреннего управления.

В прошлом Ван Го был всего лишь мелкой сошкой на побегушках у покойного императора. При дворе он играл роль придворного подхалима, которого все ненавидят вместо государя. С тех пор, как правда о покойном императоре и его драгоценной варварской супруге выплыла на поверхность, Ван Го жил в страхе.

Изначально он не имел ничего против Гу Юня и его семьи, поскольку обычно интересы гражданских и военных чиновников в Великой Лян не пересекались. Пока ни один из них не питал чрезмерных амбиций и не пытался рукой затмить небеса... хотя в любом случае им нечего было делить. Род Гу принадлежал к потомственной знати, пусть и был малочислен, но его наследник являлся крайне сомнительной партией. Взгляды Ван Го и Гу Юня не особо отличались. Ван Го не интересовали важные государственные дела. Его заботило лишь то, как угодить Императору.

При дворе служило множество людей с прекрасным характером, одаренных в боевых искусстве и литературе, полных идей. Поэтому в противовес должны были существовать люди вроде Ван Го, чтобы Император мог немного передохнуть от состязаний в смелости и мудрости.

Имей Ван Го право выбора, он бы лучше принял крысиный яд, чем посмел тронуть семью Гу.

Не зря говорят, что волю Небес нелегко разгадать, а императорский наказ непросто исполнить. Император Юаньхэ избавился от бремени бытия, когда жизнь его угасла подобно свече. Но даже на том свете этот гнусный старик желал смерти своему подданному по фамилии Гу. А Ван Го превратился в козла отпущения, которого все возненавидели за исполнение приказа.

Пока Император Лунань был настроен из родственных чувств покрывать это ничтожество, позволяя ему дышать и молить о пище.

Но какое будущее его ждет?

Ван Го пугали вовсе не земельная, торговая и реформа системы государственного управления. Гораздо больше его тревожил вопрос, а что с ним станет, когда Янь-ван займет трон?

С самого детства у Янь-вана установились близкие отношения с Гу Юнем. Будучи сыном императора и его супруги-варварки, он, конечно, не мог лично расследовать грехи родителей. Но было очевидно, что, желая заручиться поддержкой Гу Юня и армии, Янь-ван первым делом отдаст его на растерзание семье Гу.

Господина Фана и остальных заботили сущие мелочи — возможные перестановки при дворе. Это могло стоить им репутации, состояния, будущего их семьи, в то время как жизнь дяди Императора буквально висела на волоске. Он не находил себе места от тревоги... Какое бы высокое положение ты не занимал и богатое жалованье не получал — на тот свет их не заберешь.

Поначалу, когда варвары только прибыли в столицу, они вели себя покладисто и лишний раз не показывались людям на глаза. Ни одна знатная семья еще не спятила, обнищала или отупела настолько, чтобы ради личной выгоды рисковать обвинениями в измене и сговоре с врагом.

Перед началом приема посол восемнадцати племен впервые рискнул протянуть свои щупальца и связаться с одним человеком — с виду безобидным подхалимом императорским дядей Ван Го.

Посол поклялся именем своего бога, Тенгри [1], в двух вещах. Во-первых, он избавит Ван Го от занесенного над его головой меча в лице Янь-вана.

Во-вторых, неважно увенчается ли план успехом — о роли Ван Го никто не узнает. В будущем, если над ним нависнет смертельная угроза, восемнадцать племен выручат его.

Какими бы дикими, безжалостными и кровожадными не являлись эти племена искусных отравителей, они серьезно относились к данным ими клятвам.

Порученная Ван Го задача была довольно проста. Скорее всего, Янь-ван не захочет идти на прием. Тогда Ван Го должен любой ценой заставить его там появиться.

Варвары больше ничего ему не рассказывали, поэтому Ван Го рассчитывал немного подождать и увидеть все воочию. Если ничего не получится, то у него имелся запасной план. Все благодаря господину Фану, который спрятал у себя в поместье человека, способного дискредитировать Янь-вана.

Когда драгоценная императорская супруга совершила побег, из-за этого казнили кучу служанок, стражников и придворных лекарей. Многие умерли совершенно незаслуженно, зато истинные виновники заранее спланировали пути отступления. Одним из тех, кто в страхе перед правосудием сбежал из дворца, был старый лекарь из семьи Фан. Его родной сын недавно случайно убил человека и, желая спасти своего ребенка, лекарь был вынужден продать свой секрет тому, кто обещал помочь. Когда драгоценная императорская супруга уже была тяжела и совершила побег, ее сопровождала незамужняя сестра, принцесса Сю, носившая под сердцем внебрачное дитя.

В Яньхуэй Сю Нян, она же Хугээр, сговорилась с варварами и помогла им пересечь границу. Она всем сердцем ненавидела Великую Лян. Стала бы она растить сына своего врага?

Так кого же Гу Юнь привез в столицу — сына покойного императора или нагулянного Ху Гээр ублюдка, чей отец неизвестен?

Фан Цинь поселил придворного лекаря у себя, но пока не спешил необдуманно использовать этот козырь. Последнее покушение на Янь-вана многому его научило. На этот раз он собирался расправиться с ним одним ударом, но пока готовил новый план, Ван Го решил, что им больше не по пути.

У благородных людей свои методы, у злодеев — свои. Схема была нехитрая, но эффективная. Ему не пришлось прибегать к низким грязным приемам.

Поначалу, когда посол спросил об Янь-ване, Ли Фэн промолчал. Но когда император узнал, что принц болен, то сразу отправил придворного евнуха справиться об его здоровье. Настоящие слова Ли Фэна звучали следующим образом: «Возьми с собой лекаря, чтобы тот его осмотрел, и пожелай А-Миню выздоровления. Если через пару дней ему станет лучше, пусть не засиживается дома, а приходит во дворец, чтобы поздравить нас. Он может не встречаться с этими людьми».

После этого Император Лунань посчитал, что исполнил свои обязанности, и покинул прием.

Императорского дядю Ван Го не зря прозвали «дядюшкой евнухом». Он давно подкупил несколько придворных слуг низкого ранга. Стоило самую чуточку исказить слова Ли Фэна, чтобы Янь-ван непременно явился во дворец.

Император уже удалился, а Янь-ван ранее утверждал, что болен. Если сейчас принц специально придет во дворец, чтобы повидаться с послом северных варваров, а затем вскроется таинственная история об его сомнительном происхождении, чем все закончится?

После ухода Ли Фэна гуляния заметно стихли. К концу приема Гу Юнь немного расслабился: позволил себе взять чарку вина и едва смочил губы, не успев распробовать вкус, как неожиданно объявили о прибытии Янь-вана.

Не успел Гу Юнь опомниться, как сердце бешено застучало в груди.

Фан Цинь выглядел немного удивленным, но Ван Го склонил голову в поклоне. Посол восемнадцати племен обернулся и встретил гостя широкой улыбкой. Третий принц смирно сидел в уголке с опущенной головой и наслаждался ужином. Вдруг палочки для еды у него в руках зависли в воздухе.

Зайдя в праздничный зал, Чан Гэн сразу заметил, что трон пустует, а значит — это ловушка.

Пути назад не было. Чан Гэн не сбавил шага, его слегка болезненное лицо оставалось спокойным и умиротворенным, а на губах застыла нежная улыбка. Неспеша он развязал ленты своей накидки, скинул ее с плеч и протянул слуге, краем глаза отметив, что обманувшего его придворного евнуха и след простыл.

Никто из знатных господ не знал настоящей причины появления Янь-вана, но как тут не добить лежачего. Кто-то с усмешкой заявил:

— Его Высочество Янь-ван ведь предупредил нас, что не явится на прием. Видно, он настолько уважает наших гостей из восемнадцати племен, что одного их слова достаточно, чтобы его переубедить.

— В качестве наказания вам полагается штрафная чарка, на том и порешим, — сказал другой придворный. — Разве здесь сегодня присутствуют обычные гости? Представители восемнадцати племен приходятся Его Высочеству родней со стороны матери. Неудивительно, что он их уважил.

Широкополые парадные одежды едва с Чан Гэна не свалились.

— Его Величеству пришлось послать слугу, чтобы узнать о самочувствии младшего брата, — спокойно ответил Чан Гэн. — Я приехал лишь, чтобы отдать Его Величеству поклон и поздравить с новым годом. Неужели он покинул нас?

— К сожалению, Ваше Высочество сегодня немного припозднились и не застали Императора. Какое счастье, что мы еще не ушли и смогли с вами встретиться. Ох, нам выпала великая честь и редкая удача увидеться сразу с двумя безупречными подданными Великой Лян! В знак уважения наш принц желает поднести Вашему Высочеству вина!

Посол восемнадцати племен помог третьему принцу подняться на ноги.

Гу Юнь взглядом подал знак Шэнь И. Несколько прятавшихся в тени грозных солдат вдруг окружили варваров.

Третий принц вышел из-за стола. Он сильно нервничал — пока нес чарку с вином, руки тряслись. Еще не дойдя до Чан Гэна, он расплескал больше половины.

Чем ближе мальчик к нему подходил, тем сильнее Чан Гэна бросало в жар, как будто вернулась давешняя лихорадка. В ушах звенело, а кровь в венах словно превратилась в пылающий цзылюцзинь.

Волосы встали дыбом. Ни расчетливые чужие взгляды, ни то, как другие наслаждались его унижением, не могло сравниться с тем, какие страдания причиняло Чан Гэну присутствие этого мальчишки. Он взял себя в руки и, пускай с трудом, но все же сохранил достоинство циньвана. Чан Гэн пошутил:

— У ваших племен так принято, что, поднося вино, принц ни слова не может вымолвить?

Внезапно посол северных варваров с улыбкой отошел на один чи за спину третьего принца.

Мальчика била дрожь. Неожиданно он замер на месте и на повисших в воздухе мертвенно бледных руках вздулись вены. От него веяло жуткой аурой смерти.

Он поднял голову и посмотрел Чан Гэну в глаза.

На бледном лице мальчика ярко горели глаза: радужка была красной, а напоминавшие льдинки двойные зрачки впивались прямо в Чан Гэна.

Еще одна жертва Кости Нечистоты!

Никто не знал, что произойдет, если два злых божества столкнутся лицом к лицу! Легенды об этом не рассказывали. Человек, отмеченный Уэргу, уже считался безумцем. Сколь велика должна была быть ненависть и удача варваров, чтобы породить еще одно чудовище?

Насколько же безумна должна быть их эпоха, чтобы создать двух людей с Костью Нечистоты и позволить им встретиться?

Обуявшее обоих молодых людей чувство невозможно было описать словами. На глазах у Чан Гэна целый дворец обратился в прах. Грудь сдавило от резкой боли, казалось, она вот-вот взорвется.

Галлюцинации наложились на реальность. Яд, что годами сводил его с ума, вспыхнул точно масло. Загремели горы, заревело море — стихия вырвалась наружу... Небывалая ярость и ненависть наполнили сердце Чан Гэна. Бездна разверзлась и кошмары разинули свои чудовищные рты, готовясь поглотить его целиком.

Примечания:

Тенгри (в кит. 长生天) — верховное божество неба тюркских и монгольских народов. Придерживающиеся шаманства племена поклоняются небу (тэнгри), для них он является воплощением различных сил природы.

Глава 104 - Развязать войну

Гу Юнь молча повернул голову. Его взгляд, полный жажды убийства, сразил Ван Го, точно гэфэнжэнь Черного Железного Лагеря. С громким «А!» императорский дядя оступился на слабеньких ножках и бессильно рухнул на пол.

____

Легкая улыбка посла становилась все загадочнее. С похожим выражением на Чан Гэна смотрела Хугээр, когда проклинала перед смертью. Эта улыбка сосредоточила в себе горечь восемнадцати племен, которые на протяжении тысячи лет боролись за выживание, и пошли в итоге против земли и небес, и народа.

Чан Гэн не мог отвести взгляда от серебряного кубка в руках третьего принца. Его будто сковали тяжёлыми оковами. Впрочем, со стороны могло показаться, что это оцепенение длилось лишь мгновение.

Чуть погодя Чан Гэн протянул руку. Когда он грациозно и спокойно принял чарку у слуги, его тонкие губы казались почти бесцветными.

Болезненный вид Янь-вана сразу бросался в глаза. Руки и щеки его резко побледнели. Пальцы, сжимавшие кубок слегка дрожали. Он опустил взгляд, легонько коснулся своей чаркой серебряного кубка в руках варварского принца и равнодушно произнес:

— Третий принц волен поступать, как ему будет угодно. Я недавно принял лекарство, поэтому мне не стоит пить столько вина. Когда восемнадцать племен доставят ежегодную дань в столицу, тогда мы с вами и выпьем вместе.

Третий принц уставился на него глазами с двойными зрачками. Чан Гэн пригубил вино, а затем отставил чарку в сторону и прошел мимо посла, не оглядываясь лишний раз.

Со стороны казалось, что Его Высочество Янь-ван равнодушно минул представителя вражеского государства, но Гу Юнь заметил тень жестокости и подавленной ярости на его бледном, как у призрака, лице.

С третьим принцем явно было что-то не так. Сердце Гу Юня пропустило удар, и он подал знак Шэнь И. Тот сразу незаметно вышел из зала. Гу Юнь поднялся на ноги и растолкал людей, стоявших у него на пути. Пока он шел к Чан Гэну, то громко сказал вслух:

— Ваше Высочество, прошу присядьте и отдохните.

Не успел он достичь цели, как его острый нюх ощутил едва уловимый запах крови. Он растерялся, вспомнив, что барышня Чэнь говорила ему насчет ци и крови.

Посол варваров, видимо, не отличался тактичностью — он вышел вперед и заявил:

— Я до сих пор храню в памяти тот год, когда наша Богиня уехала на чужбину. Не ожидал, что Тенгри будет настолько ко мне милостива, что однажды я увижу ее родного сына.

— Янь-ван — полноправный член императорской семьи Великой Лян, — холодно напомнил Сюй Лин. — Подобные речи неуместны.

Посол не сводил с Чан Гэна глаз, словно искал в его зрачках подсказку. Правда, чем дольше он на него смотрел, тем в большее смятение приходил.

Проблема во взращивании Кости Нечистоты заключалась не только в том, что это был сложный и жестокий ритуал. Требовалось не только подходящее время и место, но и благоприятное стечение обстоятельств. Носитель должен был обладать твердым характером и уметь проявлять гибкость: кровь злого божества раскрывалась далеко не сразу. Уэргу ни в коем случае нельзя было преждевременно терять над собой контроль, иначе его умственное развитие застынет на уровне отсталого ребенка.

Как и произошло с третьим принцем. У этого невинного дитя имелся родной брат, также павший жертвой отцовской ненависти. Не справившись с первым приступом Кости Нечистоты, мальчик утратил разум. Теперь третий принц годился лишь на то, чтобы скормить его злому божеству. По сравнению с ним Янь-ван — само совершенство. Он не только сохранил здравый рассудок, но и не дрогнул при виде предложенной "жертвы". Сколь велика была его сила воли?

Суть злого божества Уэргу — поглощать других. При встрече более слабого носителя Кости Нечистоты, разум его должен был помутиться, а инстинкты — взять верх. Поэтому третьего принца и называли жертвой. Если выбрать удачный момент и завладеть разумом Уэргу, пока он поглощает жертву, а затем подавить его при помощи специального снадобья, то до самой смерти злое божество будет исполнять приказы шамана.

Возможно, Сю Нян не осознавала тогда, что бросила свое творение на полпути, а могла сделать его еще могущественнее. К несчастью все эти годы злое божество находилось в руках жителей Центральной равнины. Они не только не дали раскрыться его истинной силе, но и обратили в острое орудие против восемнадцати племен.

— Когда в Яньхуэй Ваше Высочество встречались с нашим правителем, то он проявил грубость, поскольку посчитал вас ублюдком Хугээр. Нижайший посол хотел бы во время мирных переговоров передать его извинения.

Посол изогнул края губ в улыбке и с преспокойным видом ловко ввернул в свою речь фразу, что должна была спровоцировать Кость Нечистоты:

— Интересно, а Хугээр не рассказывала Вашему Высочеству о восемнадцати племенах?

— Хугээр... рассказывала.

Звучало совершенно невинно. Никто не заметил, какую бурю это пробудило в душе Чан Гэна. Здоровый и мощный посол слился воедино с образом Хугээр. Подобно раскату грома в мыслях Чан Гэна вновь пронеслось воспоминание о том, как эта женщина хрипло выплюнула своё предсмертное проклятье. Исходивший от тела третьего принца странный, горьковатый, напоминающий сырую рыбу запах проник в лёгкие. Он искушал Чан Гэна, щекотал нервы, пробуждая в нем жажду крови.

Врата памяти, что Чан Гэн когда-то плотно затворил, неожиданно распахнулись, и обрывки воспоминаний наводнили его разум.

Прекрасное и жуткое лицо Хугээр. Усеянная трупами бандитов гора. Первый пожар. Резкий запах крови. Бесконечные унижения и избиения... Под прекрасными парадными одеждами придворного вновь обнажились старые раны. Точно пиявки они впились в плоть и кровь его смертного тела, которое и так с большим трудом выдерживало невероятную силу злого божества. Напоминавшая ножевые удары острая боль предвещала приступ Кости Нечистоты.

Слова посла, точно брошенный в воду камень, подняли множество волн. Хотя говорящий оставался беспристрастен, зато слушатель впитывал каждое его слово.

Ван Го поспешил подлить масла в огонь:

— Разве уместно упоминать здесь принцессу Сю, Хунээр, дорогой посол? Я не умаляю ее заслуг в воспитании Янь-вана, но не стоит забывать, что она обострила противоречия между нашими странами и девять лет назад это едва не привело к войне.

Его трусливые приспешники, которые не разобрались в ситуации, и ненавидевшие варваров гражданские чиновники немедленно повскакивали со своих мест и бросились поддакивать императорскому дяде.

Так что Ван Го совсем обнаглел и с улыбкой заявил:

— Говорят, что принцесса Сю была нечиста на руку и участвовала в заговоре против Черного Железного Лагеря. Когда ее план провалился, она убедила драгоценную императорскую супругу, что ждала дитя, бежать вместе. Неведомо, с каким мужчиной принцесса Сю могла тогда спутаться. Если память мне не изменяет, один лекарь болтал будто она понесла до брака. Эта шлюха недостойна называться ни нашей принцессой, ни вашей Богиней.

Не нужно было большого ума, чтобы понять намек. Придворные подхалимы прикусили языки, ожидая, чем кончится дело — Ван Го до того расхрабрился, что посмел угрожать Янь-вану.

Если говорить о самом Янь-ване, то глядя на него, неясно было, правдивы ли слухи об его болезни. Холодные капли пота стекали по лбу. Стоял он с явным трудом.

Фан Цинь нахмурился, когда понял, что у него за спиной Ван Го решил объединиться с варварами!

Сейчас не время было радоваться, что Янь-ван попал в неудобное положение. Внутренние дела — это внутренние дела. Нет ничего необычного в борьбе за власть и влияние. Неважно, получит ли победитель сразу все или сражение будет длиться до последнего вздоха — это дела внутригосударственные. Но как Ван Го посмел впутывать в них варваров, когда в стране царили беспорядки, а приграничные земли до сих пор не удалось вернуть?

Если правда вскроется... Нет, этого никак нельзя допустить. Если Ван Го удастся доказать сомнительное происхождение Янь-вана, чем все закончится? Никто не поверит, что семья Фан не замешана. Они с Ван Го принадлежали к одной партии, а старый лекарь, выдавший секрет, чьи слова еще следовало проверить, укрылся именно в поместье семьи Фан! Ему теперь не удастся выйти сухим из воды!

Фан Циня прошиб холодный пот. Ван Го не просто использовал его, так еще и навлек беду — его могли счесть изменником, поддерживающим тайные связи с врагом!

Он всегда считал себя человеком неглупым. Правда тот же Янь-ван несмотря на молодость успел привлечь на свою сторону сильного советника в лице Цзян Чуна, защитника справедливости Сюй Лина, институт Линшу. Даже солдаты северного гарнизона сражались с ним плечом к плечу... Янь-вана связывали близкие отношения с важными военными чинами вроде Аньдинхоу и командующего юго-западом. А на кого мог рассчитывать Фан Цинь?

Его самого окружали люди вроде Ван Го и Люй Чана. Одни ядовитые змеи, да злодеи. Они приносят не столько пользы, сколько вреда.

У Фан Циня упало сердце. Вот что значит судьба.

Неужели никто не способен противиться ее воле?

Услышав, как Ван Го воспользовался суматохой ради получения личной выгоды, посол криво усмехнулся. Зрачки Янь-вана расширились. Вскоре они станут двойными — тогда Янь-ван попадет во власть иллюзий и перестанет воспринимать голоса из реального мира. Ему будет достаточно услышать особую тайную фразу, чтобы обратиться в истинное злое божество.

Посол варваров протянул к нему обе руки, словно желая помочь:

— Что случилось, Ваше Высочество плохо себя чув....

Не успел он договорить слово «чувствует», как кто-то закричал:

— Да как ты смеешь!

Зрачки посла сузились, когда резкий порыв ветра просвистел мимо ушей. Его охватил жуткий ужас. Волосы встали дыбом, но было поздно — к его горлу приставили холодный меч.

Прямо посреди зала стоял Гу Юнь. В одной руке он держал одолженный у стражника меч, а другой прижимал к себе Янь-вана. Чан Гэн что-то промычал и облокотился на него, словно ноги его не держали. Однако, надежды посла на оправдались — двойные зрачки так и не появились. Разум Чан Гэна остался ясен. Его шепот прозвучал едва слышно, как летящая паутинка:

— Варвары... Шаман...

— Ваше Высочество, что случилось? — воскликнул Сюй Лин.

Кровь стекала по рукаву парадных одежд Чан Гэна. Спустя пару мгновений ткань промокла насквозь.

Охрана разом выхватила оружие.

Ван Го не ожидал такого поворота, но упрямо отказывался признавать, что проиграл:

— Великий маршал... Вы... Мы можем все обсудить. К чему хвататься за оружие... Что с Его Высочеством Янь-ваном? Скорее позовите лекаря! Где придворный лекарь?

Гу Юнь молча повернул голову. Его взгляд, полный жажды убийства, сразил Ван Го, точно гэфэнжэнь Черного Железного Лагеря. С громким «А!» императорский дядя оступился на слабеньких ножках и бессильно рухнул на пол.

Стоило Ван Го упомянуть придворного лекаря, у Фан Циня дернулся глаз. Нельзя и дальше сидеть сложа руки. Он любой ценой должен оправдаться и свалить вину на старого сукиного сына Ван Го, иначе его имя будет навеки покрыто позором.

Сначала Фан Цинь приказал подручным как можно скорее избавиться от лекаря, подкупленного Ван Го. Затем он спокойно вышел вперед и закричал:

— Варвары до того страх потеряли, что посмели бесчинствовать прямо во дворце Императора. Они явно держали камень за пазухой! Схватить их!

К несчастью... большая часть солдат, за исключением дворцовой стражи, принадлежала к императорской гвардии или северному гарнизону. То есть они не могли подчиниться приказу гражданского чиновника. Они бесстрастно ждали распоряжений Гу Юня.

Фан Цинь аж подавился слюной, но сейчас было не время беспокоиться за уроненное достоинство. Он пришел в чувство и любезно обратился к маршалу:

— Маршал Гу, странные дела здесь сегодня творятся. Вы думаете, что придворный евнух не знал о том, что государь уже удалился?! Ведь в таком случае Его Высочество никак нельзя было приглашать во дворец. И даже если Император пожелал с ним повидаться со своим братом, то Его Высочество сразу же провели прямо в императорские покои. Его Высочеству незачем посещать прием. Мы с вами арестуем всех этих смутьянов, чтобы они ожидали суда, затем доложим обо всем Императору и направим людей, чтобы они провели тщательное расследование. Кто знает, вдруг среди нас до сих пор скрывается варварский шпион... Эээ... Для начала стоит отправить Его Высочество Янь-вана отдохнуть. Позовите лекаря...

Одной фразой Гу Юнь хладнокровно пресек его болтовню:

— Не утруждайте себя.

Никто не обращался с Фан Цинем так грубо с тех пор, как он покинул утробу матери. Он оторопел, не зная, что делать.

В зал вбежал солдат в униформе северного гарнизона и доложил:

— Великий маршал, мы окружили почтовую станцию и удерживаем там делегацию варваров.

Тут Фан Цинь сильно перепугался. Неужели Гу Юнь решил объявить войну?

— Немедленно доложите обо всем Императору, — приказал Гу Юнь. — Придворные лекари вряд ли разбираются в коварных уловках варваров. Пошлите за лекаркой Чэнь.

Гу Юнь принял личное командование. Реши небо сейчас упасть на землю, это причинило бы беспокойство, но не нарушило порядок. О произошедшем сообщили Чэнь Цинсюй и Императору Лунаню. Оба немедля поспешили во дворец. Прибыв на место, Ли Фэн мельком взглянул на Чан Гэна. Не дожидаясь указаний Гу Юня, Фан Цинь взял на себя смелость обо всем доложить государю, добавив в том числе и свои домыслы.

Император Лунань настолько разгневался, что немедленно приказал арестовать всех дворцовых служанок и придворного евнуха. Чэнь Цинсюй разрешили войти, чтобы она осмотрела Янь-вана. Ее ученика попросили помочь опознать изменника-евнуха.

Расследование набирало обороты, но Гу Юнь не желал смотреть на то, как заговорщики пытаются переложить вину друг на друга, поэтому остался с Чан Гэном. Руки Гу Юня были в крови. Подаренные покойным императором буддистские четки окрасились алым. Выражение его лица пугало больше, чем у раненого.

— Ничего страшного. На этот раз я сам себя покалечил, — сказал Чан Гэн и, увидев лицо Гу Юня, добавил: — Я знаю меру...

— Да ничего ты не знаешь! — понизив голос, воскликнул Гу Юнь. — Вот обязательно было лично приходить во дворец, чтобы взглянуть на варваров, а? Я правда....

Тем временем Чэнь Цинсюй лично приготовила Чан Гэну соленой воды.

— Маршал Гу может не переживать. Уэргу отличаются от обычных людей. Небольшая травма не причинила бы ему вреда. Только что сегодня нашло на Ваше Высочество, вы решили истечь кровью?

Чан Гэн прищурился. Теперь взгляд его прояснился. Если бы не измазанные в крови руки Гу Юня, его болезнь можно было счесть притворством.

«Меня обманом заманили во дворец, — для того, чтобы никто не мог их подслушать, Чан Гэн использовал язык жестов, потому что и у стен есть уши. — Я сомневался в благих намерениях восемнадцати племен, но полагал, что они или действительно решили заключить мир, или хотят сделать вид, что опустили оружие. Сейчас неудачный момент для хитрых трюков — наша армия неподалеку. Я не ожидал, что посол варваров столь нагло себя поведет и открыто нападет на меня на пиру... Фан Цинь по природе своей человек осторожный, он вряд ли посмел бы вступить в сговор с врагом».

— Вряд ли? — раздраженно выплюнул Гу Юнь.

Чэнь Цинсюй попыталась отвлечь его и сменила тему:

— Ваше Высочество, расскажите подробнее о том, что произошло?

Внимательно глядя на Гу Юня, Чан Гэн подробно описал странности, замеченные им в третьем принце, а также странный запах. Чэнь Цинсюй тем временем сумела довольно быстро остановить кровотечение. По мере рассказа она все сильнее хмурилась, пока между бровей не появилась морщинка.

— Я не думаю, что это Фан Цинь меня подставил, — сказал Чан Гэн. — Он ведь не идиот, чтобы связываться с варварами. Думаю, он сейчас засуетился, чтобы доказать, что тут не при чем... А вот о мотивах посла восемнадцати племен стоит хорошенько подумать.

Гу Юнь не мог спокойно на него смотреть. Поэтому отвернулся к окну — как говорится, чего глаза не видят, того душа не ведает — рука непроизвольно поглаживала ножны на поясе, но яростное выражение его лица не смягчилось. Гу Юнь еще до разговора с Чан Гэном задавался этим вопросом. Скорее всего, именно бросавшийся недавно обвинениями Ван Го подкупил евнуха. Гу Юнь всегда думал, что Ван Го — шавка покойного императора, недостойная внимания. Теперь вдруг выяснилось, что некоторые действительно считали его полезным!

Рука Чан Гэна коснулась тыльной стороны его ладони. С обидой в голосе Чан Гэн протянул:

— Цзыси, мне так плохо, взгляни на меня.

...Теперь смущенно отвела взгляд уже Чэнь Цинсюй.

Сердце Гу Юня сжалось от боли. Ему хотелось немедля облачиться в броню и выступить из столицы, чтобы отрубить Цзялаю Инхо голову. В комнате надолго повисла тишина. Наконец с большим трудом Гу Юнь успокоился и предположил:

— Может, вначале они и планировали убить Императора. Но когда прибыли в столицу, то обнаружили, что она слишком хорошо охраняется, вот и решили вместо этого с тобой поквитаться. Или же они специально явились сюда ради Кости Нечистоты. Варвары могут знать, как ее контролировать. Когда Кость Нечистоты вырывается на свободу, то ее носитель гораздо сильнее обычного человека. Дворцовые стражники не посмеют на тебя напасть. Варвары могут использовать тебя как щит и их никто не тронет. Правда, по-моему, единственное, ради чего стоило прилагать столько усилий — посол хотел развязать войну...

— Если Цзялай жаждет войны, достаточно мобилизовать армию. Необязательно разыгрывать целое представление, — заметил Чан Гэн. — Донесения генерала Цая могут иметь под собой основание. Похоже, что у восемнадцати варварских племен действительно есть внутренние разногласия.

— Что там у них творится, нас сейчас не касается, — перебил его Гу Юнь. — Ты сам слышал последнее выступление Ван Го. Он в тупике и кто знает, что еще выкинет. Давай лучше подумаем, как с ним разобраться.

Глава 105 - Отставка

Новые реформы явно приведут к кровопролитию, при глобальных перестановках неизбежно приходится чем-то жертвовать.

______

Долгое время Чан Гэн хранил молчание. C мрачным выражением лица он рассеянно поглаживал костяшки пальцев Гу Юня. Наконец он вздохнул и признался:

— С этим я ничего не могу поделать. Никто не может поручиться за свое происхождение.

С самого детства он особо не интересовался своим происхождением. Даже когда он получил титул циньвана, ничего не изменилось.

Чан Гэн верил, что способен удержать на плечах целый мир, но не знал своих родителей. С тех пор, как он обрел Гу Юня, собственное происхождение окончательно перестало его волновать.

К сожалению, отсутствие интереса с его стороны не означало, что и другим не будет до этого дела.

Остановив кровотечение, Чэнь Цинсюй в два счета перевязала рану и выписала Чан Гэну успокоительное. Она предпочла не вмешиваться и как и всегда оставалась беспристрастна, но вдруг ее охватили необъяснимая горечь и негодование.

Именно из-за Кости Нечистоты Чэнь Цинсюй выступала против передачи жетона Линьюань Янь-вану. К сожалению, тогда не было смысла спорить, раз никто ее не поддержал. С тех пор она старательно присматривала за Чан Гэном, а заодно оценивала его поступки. Мало-помалу, начав с восстановления столицы, Янь-ван приводил в порядок разобщенный императорский двор. Он путешествовал по всей стране, успел попасть в руки бунтовщиков и едва не погиб. Он не боялся выступать против людей неприкасаемых. За это ему в одиночку приходилось терпеть открытую враждебность и тайные интриги придворных.

Неужели заслуги, что будут помнить еще тысячи лет, легко стереть парой фраз о его сомнительном происхождении?

Даже если он приходился покойному императору родным сыном, то неужели ассигнации Фэнхо, Управление Великим Каналом, сотни тысяч беженцев, ныне наслаждающиеся мирным трудом и спокойной жизнью в Цзянбэе, — всё это ничего не значит?

Чэнь Цинсюй не отличалась наивностью. Она долгие годы путешествовала по цзянху и прекрасно знала ответ на свой вопрос. Но иногда ее пугало, насколько жестоки бывают людские сердца.

— Кстати, барышня Чэнь, — привлек ее внимание Чан Гэн.

Чэнь Цинсюй моргнула:

— Да?

— Если император пожелает узнать подробности, боюсь, вам придется солгать, чтобы прикрыть меня, — попросил ее Чан Гэн.

Чэнь Цинсюй взяла себя в руки и кивнула.

Гу Юнь потер переносицу и встал:

— Вы тут пока обсудите детали... Ты сбил меня с толку. Пожалуй, мне не следует долго с вами задерживаться, пойду гляну, как там дела с расследованием.

— О! — выдохнул Чан Гэн и нехотя выпустил его руку, но потом посмотрел на Гу Юня полными надежды глазами. Стоило тому обернуться, как Чан Гэн бессовестно этим воспользовался. Глаза его озорно блестели, а на губах играла заискивающая улыбка.

Поначалу Гу Юнь на это не повелся.

— Чего разулыбался? — сухо произнес он.

Чан Гэн не переставал улыбаться. Будь у него хвост, то он бы вилял им с такой силой, что вся шерсть выпала. Наконец Гу Юнь не выдержал и смягчился — беспомощно протянул руку и щелкнул его по лбу. Затем засмеялся и сказал:

— Бесстыдник.

После этого Янь-ван, на чьем лице играли весенние краски, и барышня Чэнь, чье лицо было цвета зелёного салата, наконец разошлись.

Задержанных северным гарнизоном варваров временно оставили в столице: их разделили и до разбирательства посадили в тюрьму. Кроме того, императорской гвардии удалось поймать придворного евнуха, который собирался воспользоваться неразберихой и тайком бежать из дворца. Ученик Чэнь Цинсюй сразу опознал в нем того, кто заманил Янь-вана на прием, исказив волю императора.

Евнух был мелкой сошкой. Не дожидаясь начала допроса, он задрожал от страха и поспешил во всем сознаться.

— Ваше... Ваше Величество! Смиренный раб взывает к светлым чувствам и чистому сердцу государя! Молит о справедливом суде милостивых господ! Ваш покорный слуга клянётся, что точно передал волю государя! — закричал он. — Его Высочество Янь-ван сам пожелал поехать во дворец, чтобы лицезреть Сына Неба...

Цзян Чун не стал дослушивать его оправдания, а махнул рукой, приглашая ученика лекарки Чэнь. Несмотря на юный возраст, он держался с характерным для семьи Чэнь достоинством. Присутствие важных лиц не помешало ему сохранить самообладание. Ученик барышни Чэнь отличался прекрасной памятью и слово в слово передал разговор между евнухом и Янь-ваном.

Здесь находились лучшие из лучших, разве не смекнули они, что к чему?

Не успел Ли Фэн опять выйти из себя, как страшно разгневанный Фан Цинь перехватил инициативу и прикрикнул на придворного евнуха:

— Кто приказал тебе это сделать?!

Сообразительный евнух сразу догадался, о чем лучше умолчать, а в чем честно признаться:

— Императорский дядя Ван Го! Императорский дядя часто советует нам, как лучше услужить государю. Он сказал... сказал, что раз Его Величество беспокоились о Янь-ване, то явно хотели вызвать его во дворец. Поэтому ваш покорный слуга должен проявить смекалку и немного изменить слова Его Величества, чтобы...

Ли Фэн повернул кольцо [1] на пальце и холодно усмехнулся:

— Похоже, мы действительно не знаем, какой смысл вкладываем в свои слова.

Ван Го упал на колени. Когда он не сумел отыскать старого лекаря, то сразу понял, что его предали. С виду милосердный Фан Цинь на самом деле был жесток, личные привязанности и нормы морали ничего для него не значили. Следовало раньше догадаться... Ведь когда-то Фан Цинь и Люй Чан были сообщниками. Но разве в итоге министр не сдал товарища, воткнув нож ему в спину?

Евнух продолжал громко взывать к справедливости, но ему вскоре заткнули рот и оттащили в сторону.

— Государь, господин Ван приходится дядей Вашему Величеству. Ваш подданный не верит, что этот человек способен на подлый сговор с врагом. Прошу Ваше Величество провести тщательное расследование и доказать невиновность императорского дяди.

Ван Го оторопел.

Фан Цинь не дал ему ни слова сказать в свое оправдание. Ван Го собирался возмутиться несправедливыми обвинениями, надавить на родственные чувства Императора, чтобы получить прощение.

Искажение императорского указа и неуважение воли Сына Неба — тяжкое преступление. Но если Император не желал проводить расследование, можно было сослаться на то, что старый дядя Ван повредился умом и совершил ошибку: неправильно понял императорский указ, влез не в свое дело, что и привело к неразберихе.

Вот только Фан Цинь был куда более жесток. После его слов Ли Фэн при всем желании больше не мог покрывать Ван Го. Ведь это означало признать, что дяде есть что скрывать. Будь совесть Ван Го чиста, он бы обрадовался расследованию. Проблема заключалась в том, что дело обстояло ровно наоборот!

Неужто варвары за него заступятся? Или его невиновность докажут взятки? Или эти предатели-евнухи станут его покрывать?

Сердце Ван Го ушло в пятки. Он собрал волю в кулак и решил действовать по ситуации. Похоже, теперь у него не оставалось иного выбора, кроме как продолжать мутить воду.

— Преступление вашего старого поданного заслуживает самой суровой кары, — громко признался Ван Го. — Вашему покорному слуге не терпелось поскорее увидеть Янь-вана и потому он намеренно исказил волю Вашего Величества.

Ли Фэн слегка прищурился.

— Мы не знали, что Янь-ван превратился в редкое сокровище. Раньше вы с ним каждый день виделись во время императорской аудиенции, но особо не общались. Его не было во дворце всего два дня. Неужели за это время императорский дядя настолько по нему истосковался?

Ван Го осмелел — голова его в поклоне коснулась пола, а скулы напряглись.

— Ваше Величество, прошу, выслушайте меня. Об этом в двух словах и не расскажешь. Все не так просто. Недавно ваш подданный гостил у господина Фана, сильно напился и заплутал в саду. Там ваш старый слуга совершенно случайно познакомился с мужчиной, чье лицо показалось ему смутно знакомым. Оказалось, мы уже встречались с ним много лет назад. Ваше Величество были тогда совсем ребенком. Этот мужчина раньше служил лекарем и пользовался огромной популярностью при дворе. Ему благоволил и покойный император, и драгоценная императорская супруга-варварка. Когда его втянули в заговор, связанный с побегом императорской супруги, он скрылся, боясь за свою жизнь.

Фан Цинь холодно усмехнулся про себя, но сделал вид, что растерялся:

— На что намекает дядя Ван? Неужто подчинённый решил укрыть государственного преступника в своем доме? Ваше Величество, это полный бред!

Ли Фэн бесстрастно на него посмотрел.

Ван Го невозмутимо продолжил:

— Поначалу ваш подданный был поражен. Но еще немного пообщавшись со старым лекарем, ваш покорный слуга обнаружил, что тот раскрыл господину Фану секрет в обмен на помощь в деле, возбужденном против его сына.

— Что за вздор! — возмутился Фан Цинь. — Я бы никогда не посмел нарушить закон ради личной выгоды!

Ван Го холодно усмехнулся:

— Разумеется, господин Фан человек твердых убеждений. Однако, именно пожилой придворный лекарь взамен поделился с ним секретом, что бежавшая тогда из дворца принцесса Сю ждала дитя. Ваш старый подданный знает, до чего находчив господин Фан. Думаю, он уже избавился от старого лекаря и его родни. Ведь мертвые никому ничего не расскажут... Но Вашему Величеству, как и благородным господам, прекрасно известно, что в Яньхуэй принцесса Сю вступила в сговор с Цзялаем Инхо и помогла захватчикам пересечь границу. Некоторые из присутствующих здесь господ видели это своими глазами. Возможно, ваш подданный и не знает всей правды, но варварам она точно ведома. Можете допросить их и узнать, лжет ваш старый слуга или нет!

Он явно дал всем понять, что происхождение у Янь-вана сомнительное. Ли Фэн сделал медленный вдох.

«Этот старый хрыч Ван Го совсем выжил из ума? — подумал про себя Фан Цинь, — Императорский дядя готов ценой собственной жизни утащить на дно других людей!»

Вслух он правда выразился немного иначе:

— Варвары ужасно коварны! Их единственное желание — сеять бесконечный раздор в нашей стране. Неужели Ваше Величество поверит в его выдумки? Теперь нет никаких сомнений в том, что императорский дядя перешел на сторону врага!

Не взирая ни на что, Ван Го выложил последние козыри. Его голова ударилась об пол со звуком, напомнившим взрывы хлопушек, что в честь праздника то тут, то там грохотали на улицах столицы. От такого шума и мифический зверь Нянь [2] бы в ужасе сбежал.

— Старый слуга верен Небу и Земле. Никому не дозволено разбавлять императорскую кровь, — закричал Ван Го. — Вашего старого слугу одолевали сомнения, но нельзя же допустить столь чудовищное преступление, поэтому он в отчаянии, не зная, что еще предпринять, пригласил Его Высочество Янь-вана во дворец...

— Чтобы варвары подтвердили, что Его Высочество Янь-ван не родной сын почившего императора? — перебил его Фан Цинь. — Сразу видно, как сильно господин Ван переживал за родную страну! Ваше Величество, допустим, Его Высочество — шпион, посланный варварами, чтобы разбавить кровь императорской семьи. Тогда выходит, что, выполняя приказ императора, Аньдинхоу привез во дворец рыбий глаз, затесавшийся среди жемчуга [3]? Вызовите во дворец великого маршала Гу и генерала Шэня. Вдруг эти прославленные генералы тоже что-то замышляют!

Фан Цинь тщательно все просчитал. Как только он закончил свою речь, евнух доложил о прибытии Аньдинхоу.

Ли Фэн резко помрачнел:

— Пригласите его.

Гу Юнь успел услышать последние слова Фан Циня и поэтому решил не рассыпаться в любезностях, а преклонил колени и сразу перешел к делу:

— Ваше Величество, покойный император поручил вашему поданному и его соратникам поиски четвертого принца. Мы доложили о чертах лица, внешности, возрасте и особых приметах ребенка покойному государю. Лишь когда он подтвердил, что это его сын, мы осмелились доставить Его Высочество в столицу. За его происхождение ручался сам император. Ваш подданный прекрасно помнит, как Ваше Величество поделились, что детство у Янь-вана выдалось тяжелым — над ним издевалась приемная мать. Эта варварка все же была привязана к родной сестре, и как бы жестоко она не обращалась с ним, но в итоге вырастила. Видите, и свирепые тигры не едят своих тигрят [4]. Если представить, что Его Высочество Янь-ван действительно вышел из ее чрева... Позвольте спросить, что за мать будет настолько жестока к собственному ребенку?

Выражение лица Гу Юня пугало. Уголки губ Фан Циня задрожали, он натянуто улыбнулся, будто у него свело мышцы лица.

Как только Гу Юнь выложил все как на духу, он повернулся к Ван Го и спросил:

— Господин Ван, позвольте поинтересоваться, зачем варварам портить императорскую родословную? Вам неприятно будет это услышать, но задумайтесь вот о чем... Долгие годы Черный Железный Лагерь несет службу на северо-западе. Если бы ваш подданный действительно перешел на сторону варваров, то северо-западная граница могла пасть уже сто восемь тысяч раз... Императорский дядя так печется о репутации других людей, а сам-то что? Уже очистили свое имя от обвинений в участии в заговоре с варваркой и попытке убийства верного подданного государя по фамилии Гу двадцатилетней давности?

Ван Го действительно боялся Гу Юня, и к этому страху примешивалось чувство вины. Он всегда был трусом. Ему придавала сил лишь необходимость яростно бороться за свою жизнь. При виде Гу Юня его бросило в холодный пот. Каким бы упрямцем Ван Го ни был, он не мог больше связать ни слова.

Гу Юнь же перестал обращать внимание на императорского дядю. Его безграничное терпение, казалось, иссякло — он больше не удостаивал Ван Го и взглядом. Гу Юнь перешел к делу:

— Ваше Величество, северные варвары продолжают угнетать наш народ. Ваш подданный большую часть года прохлаждался в столице, его гэфэнжэнь успел на два пальца покрыться слоем ржавчины. Больше ни к чему тянуть, прошу пошлите его на северную границу!

По пути во дворец Гу Юнь все тщательно обдумал. Судя по донесениям генерала Цая и коварным уловкам посла северных варваров, родину Цзялая Инхо раздирали внутренние противоречия. Чтобы проверить и подтвердить свои подозрения, Гу Юнь хотел немедленно отправиться на границу. Если политическая обстановка у варваров действительно нестабильна, то самое время воспользоваться их слабостью и атаковать. Как бы ни были скудны земли варваров, цзылюцзиневых шахт там имелось в избытке. Если удастся содержать армию за счет новых завоеваний, то почему бы и нет.

Ли Фэн столкнулся со сложной дилеммой и нахмурился. С его точки зрения Гу Юнь явно поспешил со своим прошением.

С одной стороны, они потеряли полстраны, но в глазах знати между проблемами «отступление и перенос столицы» и «отдаленные провинции оккупированы врагом» существовала огромная разница. Последний вопрос казался им менее срочным. В конце концов кости жителей опустевших деревень, чьи слезы высохли под пылью вражеских копыт, не имели никакого отношения к их собственных телам, закутанным в шелк. В последнее время государственная казна наполнялась золотом и серебром, большая часть беженцев нашла пристанище и жизнь наладилась. Ли Фэн не горел желанием развязывать новую войну.

С другой стороны, хотя в силу последних событий у Императора немного поубавилось амбиций, его характер ничуть не изменился. Если выяснится, что варвары явились к нему на порог, желая унизить, Ли Фэн не станет это терпеть.

Принять решение действительно было непросто. Император не дал Гу Юню четкого ответа, а лишь махнул рукой:

— Дядя, поднимайтесь. Такие важные вопросы нельзя решать в спешке. Давайте вернемся к этой теме после окончания расследования... Эй, слуги! Снимите с Ван Го официальное облачение и арестуйте. Пусть храм Дали с ним разберется... И этого подлого евнуха заодно киньте в темницу.

Ли Фэн не дал Гу Юню возможности вставить и слова. Он поднялся на ноги и заявил:

— Мы пойдем проведаем А-Миня.

Когда они общались с Гу Юнем, состояние Янь-вана не внушало опасений, поэтому Чэнь Цинсюй решила долго не задерживаться. Уже на пороге она случайно встретилась с Ли Фэном и отвесила ему слегка неуклюжий поклон.

Они были знакомы: не так давно Чэнь Цинсюй осматривала сломанную ногу Императора, поэтому он учтиво поинтересовался у нее:

— Мы признательны искусной врачевательнице Чэнь за ее тяжкий труд. Как здоровье четвёртого принца?

— Варвары использовали шаманский яд, чтобы завладеть его разумом, — тихо солгала Чэнь Цинсюй. — Возможно, они пытались захватить принца в плен и сбежать, прикрываясь заложником. К счастью, принц в порядке. Он сразу их раскусил и нанес себе рану, чтобы пустить кровь, и яд успел выйти.

Ли Фэн не разбирался в медицине, но нахмурился, услышав ее объяснение. Словно невзначай он потом спросил у Чан Гэна:

— Чем же ты порезался? Ты чересчур жесток к себе.

Хотя звучало как забота о полученной Чан Гэном ране, но на самом деле его интересовало, зачем брать с собой оружие на прием во дворец.

Чан Гэн притворился слабым и больным: с трудом, держась двумя руками за изголовье кровати, он встал и тут же опустился на колени.

— Ваш подданный получил указ брата-императора, когда гостил у барышни Чэнь. Я люблю на досуге возиться с травами и как раз помогал ей разобрать лекарства. Придворный евнух меня поторапливал, вот я и прихватил случайно с собой лекарский серебряный нож... И как оказалось, не зря.

В подтверждение своих слов он взял с подноса для лекарств маленький ножик длиною с палец. Он выглядел тупее, чем обычный столовый — им крошили ингредиенты. Не самое опасное оружие.

Чтобы порезаться им, Янь-ван должен был быть к себе безжалостен. От первого же удара нож погнулся.

Чэнь Цинсюй взволнованно взглянула на Чан Гэна, но затем неспешно удалилась.

Ли Фэн не удержался и принялся внимательно рассматривать своего брата. Хотя внешне выглядел тот неплохо, но не лучился здоровьем.

Его взгляд был как у одержимого страстью безумца, а тонкие губы выдавали в нем человека легкомысленного и безжалостного. Из-за кровопотери щеки болезненно побледнели. Присмотревшись повнимательнее, Ли Фэн заметил, что эти черты лица напоминают его мать-варварку. Зато прямой как стрела нос Янь-вану явно достался от почившего Императора. Правда в итоге он не походил ни на одного из своих родителей, а скорее на человека, которому суждено прожить короткую и одинокую жизнь.

Ли Фэн невозмутимо отвел глаза и обратился к Чан Гэну:

— Сейчас ходят всякие разные слухи. Не принимай их близко к сердцу и постарайся выздороветь поскорее. Старик Ван Го совсем зазнался и обнаглел от тех милостей, которыми его осыпали все эти годы. Я прослежу, чтобы он перед тобой объяснился.

Ли Фэн просил «не принимать слухи близко к сердцу», но было очевидно, что сам он поступил ровно наоборот. Поэтому Чан Гэн рискнул спросить:

— Люди думают, что в моих жилах течет вовсе не кровь покойного императора?

Ли Фэн беззаботно рассмеялся и процитировал Гу Юня:

— Не беспокойся попусту. За твое происхождение поручился покойный император. Кто посмеет противиться его воле?

Чан Гэн задумался и чуть погодя заметил:

— Теперь мне трудно оправдаться. Прошу императора позволить мне тогда сложить с себя полномочия главы Военного совета.

Ли Фэн бросил на него беглый взгляд, но не спешил с ответом.

С горькой усмешкой Чан Гэн добавил:

— Боюсь, когда новые законы вступят в силу, я не только не продвинусь со своими реформами, но из-за скандала все еще сильнее меня возненавидят. Прошу брата-императора смилостивиться.

Его слова тронули Ли Фэна.

Император мечтал добиться равновесия во власти. Поднятое семьями Люй и Ян восстание, а также подавление мятежа императорской гвардии вынудило его отдалить от себя потомков многих старинных знатных родов. Тем временем новые чиновники при поддержке важных купцов с каждым днем приобретали все больше влияния.

Ли Фэн не имел ничего против свежих всходов при дворе. Его радовало, что они противостоят жаждущей власти родовитой знати, но ему не хотелось, чтобы саженцы потом превратились в высокие деревья и подпирали крышу. Новая сила росла слишком быстро...

Тут и императорский дядя не устоял перед искушением. Сегодня государя предал Ван Го, а кто предаст завтра? Ему, что, следовало избавиться от всех знатных придворных? И какая слава тогда пойдет по миру об Императоре?

Новые реформы явно приведут к кровопролитию, когда в стране происходят столь резкие изменения неизбежно приходится чем-то жертвовать.

Ли Фэн посмотрел на Чан Гэна и согласился:

— Ладно. На твою долю в последнее время выпало немало испытаний. Отдохни хорошенько.

Примечания:

Кольцо из слоновой кости или кости любого другого цвета. Или из нефрита, изумруда, агата. Носят на большом пальце правой руки. Изначально предназначалось для облегчения стрельбы из лука, но носилось и в качестве украшения.

Няньшоу (сокращённо зовётся: Нянь) - китайский мифологический персонаж, злой дух. Обычно появляется в преддверии Праздника Весны (Китайский Новый год). Традиция украшать город красными фонарями пускать фейерверки призвана была отпугнуть этого мифического зверя.

鱼目混珠 - yúmù hùn zhū - рыбий глаз выдавать за жемчужину (обр. в знач.: выдавать фальшивое за подлинное, подсовывать фальшивку, всучить подделку, поддельный, фальшивый, подделка)

虎毒不食子 - hǔ dú bù shí zǐ - Даже свирепый тигр не съест тигрят. Обр: люди редко жестоко обращаются с близкими

Глава 106 - Холодные края

На этом Чэнь Цинсюй завершила беседу, развернулась и ушла. На следующий же день она уехала из столицы.

____

За ночь все неожиданно переменилось.

На протяжении двух поколений императорского дядю Ван Го осыпали почестями, а теперь вдруг бросили в тюрьму. Многих из близких к нему дворцовых слуг по одному вызывали для допроса. Люди во всех девяти дворцах Запретного города не находили себе места от тревоги. Как говорится, потянешь редьку из земли, перемажешься в грязи. В ходе расследования всплыло дело о нападении варваров на Черный Железный Лагерь и другие старые грехи. Когда дерево падает, обезьяны разбегаются [1]. В страхе, что их сочтут причастными к заговору, придворные рвали любые связи с семейством Ван.

Виновника беспорядков, посла варваров, в тайне бросили в темницу. В несколько смен его охранял северный гарнизон.

Впрочем, даже Фан Цинь не сумел предсказать, к чему все приведет...

Янь-циньван, это бельмо на глазу, добровольно подал в отставку, а император Лунань одобрил его уход.

Фан Цинь дожил до своих лет, но впервые понял значение фразы «судьба непредсказуема». Сколько он ни пытался избавиться от Янь-циньвана, выдумывая коварные планы, но тому всё было как с гуся вода. На этот раз Фан Цинь решил не вмешиваться: слишком занят был тем, что избавлялся от любых связей с Ван Го, а заодно активно поддерживал его политических противников... В результате неожиданно все вышло именно так, как он хотел!

Не зря предки говорили, что волю Императора, как и намерения добрых и злых духов, нельзя предсказать.

Той ночью в столице прошел сильный снег, лепестки слив в саду Аньдинхоу покрылись слоем искрящегося серебристого инея. На морозе цветы выглядели еще ярче — прекрасное зрелище.

Возвратившаяся домой повозка остановилась у входа в поместье. Паровую лампу засыпало снегом, но она продолжала ярко светить. Со скрипом железные марионетки повернулись — пар развеялся по ветру — и ворота наконец широко распахнулись.

Гу Юнь выпрыгнул из повозки и помахал Хо Даню. Затем он приподнял шторку и сказал:

— Дай мне руку.

Полученная Чан Гэном ножевая рана выглядела жутко, но к счастью, мышцы и кости не пострадали. Тут и без помощи Чэнь Цинсюй, благодаря полученной от Уэргу силе, все бы зажило. Он явно скоро поправится.

Правда, наедине с Гу Юнем он не упускал возможности воспользоваться своим состоянием.

Чан Гэн сделал вид, что опирается на его руку, и выбрался из повозки. Из тела словно вынули все кости. Он мертвой хваткой вцепился в руку Гу Юня. Тот раньше что-то не слыхал о болезни, которая бы наделяла больного подобной силой.

Разумеется, Гу Юнь понимал, что Чан Гэн притворяется, но поскольку на беднягу действительно свалилось несчастье, считал неуместным его осуждать. Он обнял Чан Гэна и ласково похлопал по спине. Затем накинул на него теплую накидку, укутал и они прошли через ворота в поместье.

Когда входная дверь открылась, сквозняк с улицы разбудил птицу, спавшую в клетке у окна.

Птице как раз снился хороший сон. Проснувшись в скверном настроении, майна задрожала от ледяного ветра и выругалась:

— Вот бесстыдники! Насмерть заморозите! Га!... Га-га!... Счастья и исполнения желаний! Цветы прекрасны и луна полна! [2] Успеха в делах и достатка!

Гу Юнь опешил.

Они с пернатым небожителем долго играли в гляделки, пока птица не прикрылась стыдливо крылом. Похоже, эта тварь прекрасно понимала, насколько жалко выглядит, и не смела больше смотреть ему в глаза.

Чан Гэн рассмеялся. Судя по всему, великий маршал Гу оценил покорность птицы.

— У тебя щеки покраснели от холода, — заметил Гу Юнь, сжав его подбородок. — Ты нанес себе ножевое ранение, потерял должность, чему ты радуешься, а? Немедленно переоденься.

— Да у меня словно гора с плеч упала. — Чан Гэн многозначительно усмехнулся, а затем развернулся и отошёл переодеться в сухую одежду. Он сел у окна, поймал птицу и погладил ее по хохолку. Несчастное пернатое дрожало в страхе за свою жизнь. — Слушай, Цзыси, а если Ху Гээр — моя настоящая мать, то кто тогда отец?

Гу Юнь отмахнулся:

— Не говори ерунды.

Чан Гэн беззаботно рассмеялся.

— Он не может быть варваром, иначе бы бежал вместе с ней. Но его явно многое связывало с Ху Гээр. Скорее всего, он помог императорской супруге организовать побег, а затем взял под контроль шпионов варваров в столице и во дворце... И лишь во время осады столицы он выдал себя.

Как и Шэнь И, он намекал на мастера Ляо Чи, которого застрелил собственными руками.

Гу Юня не особо это не особо волновало:

— Ты про дунъинцев? Они не бывают настолько высокими. Но если ты однажды превратишься в уродливого пророчащего несчастья монаха, нам точно придется расстаться.

Чан Гэн молча улыбнулся.

— Пойду распоряжусь, чтобы приготовили отвар из имбирного корня, — сказал Гу Юнь. — Смотри не простынь.

Чан Гэн встал, засунул птицу обратно в клетку и закрыл ее черной тканью. Затем он, явно с дурными намерениями, бросил:

— Есть и другие способы согреться. Иди сюда!

Тем временем посла варваров привели с допроса в неприступные стены императорской тюрьмы и бросили в темную камеру.

Когда он повернул голову и посмотрел на Шэнь И, у того дрогнуло сердце.

Посол варваров с усмешкой напевал народную песню:

— Как чиста ее душа, даже ветер с Небес целовать края ее юбок готов...

Его народ давно жил в степях, поэтому обладал чистыми и сильными голосами. Голос посла звучал низко, словно он пытался перекричать сильную метель. Его пение напоминало печальный волчий вой в конце жизненного пути и надолго западало в душу.

Шэнь И нахмурился, но ненадолго задержался, чтобы послушать. Он чувствовал грядущие перемены.

В золотых коробочках тяжелой брони патрульных тихо горел цзылюцзинь, отчего вокруг образовывалось небольшое фиолетовое световое пятно. Пар пробивался сквозь снег и лед, чтобы развеяться в одно мгновение. Степи, лошади, примитивные варварские мечи, копья и стрелы слились воедино, чтобы застыть в тени железных марионеток и тяжелой брони.

Шэнь И показалось, что на его глазах эпоха катится к своему закату.

Впрочем, сентиментальный порыв продлился недолго. Вскоре он пришел в себя... Если догадки Гу Юня верны, среди восемнадцати племен действительно могут быть разногласия. Нельзя упускать удобный момент для атаки — скорее всего, в ближайшее время на севере и так начнется война.

Шэнь И кружил вокруг тюрьмы и собирался отправиться восвояси, когда рядом мелькнула светлая тень. Вспышка была настолько неожиданной и ослепительно яркой, что в глазах зарябило. Если бы не отточенные на поле боя инстинкты, он бы вряд ли что-то заметил.

Шэнь И подал знак ничего не подозревавшим стражникам и во главе отряда с гэфэнжэнем в руках вошел внутрь. С каждым шагом его охватывал ужас. В пустой тюрьме стояла невероятная тишина, а два тюремщика возле пустой камеры неподвижно замерли — один лежал, а второй сидел. Присмотревшись повнимательнее, Шэнь И вздрогнул.

Холодок коснулся затылка. Когда он, повинуясь инстинкту, замахнулся гэфэнжэнем, тот рассек лишь воздух.

В ушах зазвенело, словно лезвие задело что-то очень легкое. Тогда Шэнь И без оглядки бросился вперед, добежал до поворота и подпрыгнул. Ногами он уперся в стену, развернулся и схватил нарушителя за край одежды. Он потянул вниз и накидка, скрывавшая лицо беглеца, спала — это оказалась Чэнь Цинсюй.

Шэнь И оторопел.

Приземления он не запомнил. От изумления он широко открыл рот и едва не вывихнул ногу.

Рядом послышались торопливые шаги. Следом шли солдаты из северного гарнизона. Шэнь И быстро опомнился, кивнул Чэнь Цинсюй и оттолкнул ее в темный угол. Затем он невозмутимо взял в руки гэфэнжэнь и медленно повернулся к подошедшему патрулю.

— Генерал Шэнь, что тут произошло? — спросил стражник.

— Ничего, — тихо сказал Шэнь И. — Видно, померещилось. Варвары ужасно коварны, предупредите своих братьев, чтобы были настороже.

Стражники сразу ему поверили и, разделившись, вернулись к патрулированию.

Шэнь И замер и сделал глубокий вдох. Сердце едва не выпрыгивало от груди.

Наконец он утер холодный пот, обернулся к укрытию и обратился к Чэнь Цинсюй.

— Что барышня Чэнь здесь делает?

Чэнь Цинсюй пришла повидаться с варварским послом. Ее интересовали любые сведения о Кости Нечистоты — в том числе самые незначительные. О своем визите она заранее предупредила Чан Гэна. Тот сразу предложил ей обратиться за содействием к армии, но Чэнь Цинсюй рассудила иначе. Она же не освобождать пленника из тюрьмы собиралась, а всего лишь среди ночи прогуляться вокруг тюрьмы. Сущая мелочь. В случае с Костью Нечистоты, чем меньше людей знает ее секрет, тем лучше.

Чэнь Цинсюй не ожидала, что ее поймают с поличным — тем более, кто-то знакомый. Она сложила руки в поклоне и смущенно извинилась:

— Благодарю генерала за проявленное снисхождение. Я пришла сюда, чтобы кое-что уточнить у варварского посла... Генерал Шэнь, взгляните.

Она достала из рукава написанную Чан Гэном записку, заверенную личной печатью Гу Юня. Пользуясь его влиянием, Чан Гэн открыл для нее двери тюрьмы. Поначалу Чэнь Цинсюй хотела отказаться от этого предложения. Сейчас в душе она ликовала, что в итоге согласилась — иначе как бы сейчас объяснялась перед Шэнь И?

Письмо все еще хранило тепло ее тела. Когда Шэнь И коснулся бумаги, его пальцы слегка дрожали. Слова плыли перед глазами, точно облака или дым, а каждое чернильное пятнышко будоражило воображение.

Они с Чэнь Цинсюй остались наедине в узком пространстве, но он не смел поднять на нее взгляд.

Заметив, что Шэнь И как-то надолго затих, Чэнь Цинсюй привлекла его внимание:

— Разрешение заверено личной печатью маршала Гу.

Шэнь И перестал витать в облаках:

— А... А, да, вам следует быть осторожной, м-м-м... Идемте.

Чэнь Цинсюй вздохнула с облегчением и пошла дальше. Правда сделав пару шагов, заметила, что Шэнь И немного отстал:

— Если генерал все еще беспокоится, мы можем пойти вместе.

Шэнь И сдержанно кивнул:

— М-м-м, простите.

После этого он шел следом за Чэнь Цинсюй — на расстоянии пяти шагов, молча и не дыша, словно железная марионетка. Поскольку в тюрьме было темно, хоть глаз выколи, Чэнь Цинсюй не заметила, что Шэнь И покраснел, как задница обезьяны. Тем не менее он произвел на нее впечатление. Разве не принято считать, что подобное тянется к подобному? Как мог столь серьезный и упрямый человек дружить с Аньдинхоу?

Так они и молчали все дорогу до камеры, где держали варварского посла. Наконец к Шэнь И вернулся дар речи:

— Этого человека зовут Чикую. Он доверенное лицо самого Лан-вана, Цзялая.

Неожиданно этот "оживший труп" подал голос, перепугав Чэнь Цинсюй. Серебро блеснуло у нее в руках — она едва не применила свое оружие. Разумеется, Шэнь И заметил это и замолк, не смея больше вымолвить ни слова.

На этот раз на выручку генералу Шэню, который от стыда готов был сквозь землю провалиться, пришел его враг. Чикую в камере услышал, что его представили, и в размеренной манере сказал:

— Да у генерала острый глаз. Все остальные думают, что я предал Лан-вана.

Перед лицом опасности к генералу Шэню вернулась уверенность:

— Предал? Значит слухи о том, что второй принц узурпировал власть, не лгут?

Чикую покачал головой. Ему нечего было скрывать, поэтому он честно признался:

— Второй принц еще дитя, лишенное особых амбиций. Но у Лан-вана, главы восемнадцати племен, всего три сына. Наследного принца они уже арестовали, а третий... Ха-ха, он дурачок, не способный без посторонней помощи ни поесть, ни переодеться, ни поехать куда-то. Только второй принц подходил на роль их марионетки.

Шэнь И обратил внимание на это таинственное «они». Когда дело не касалось барышни Чэнь, он быстро соображал и сразу догадался, что среди северных варваров, так называемого союза восемнадцати племен, не было особого единства. Чтобы занять место Лан-вана, помимо заботы о своих подданных, нужны острые зубы, чтобы перегрызать глотки конкурентам.

Шэнь И прищурился и попытался выудить у него побольше сведений:

— Неужели? Разве Лан-ван мог подобное допустить?

Чикую криво усмехнулся:

— Время беспощадно даже к великим героям. Иначе откуда берутся эти дикие псы?

До Шэнь И доходили слухи, что Цзялай Инхо ранен или болен. Похоже, он действительно утратил власть над восемнадцатью племенами.

Шэнь И опустил своей гэфэнжэнь так низко, что клинок в ножнах едва не упирался в пол. Зрачки Чикую сузились. На протяжении трех поколений Черный Железный Лагерь являлся угрозой восемнадцати племенам.

Мягким тоном ханлиньского ученого Шэнь И заметил:

— У Лан-вана непредсказуемый нрав. Война длится много лет. Вашим соплеменникам явно непросто живется. Теперь, когда на северо-запад перекинуты значительные силы нашей армии, не все подданные Лан-вана горят желанием идти в бой. Простите за глупый вопрос, но зачем вообще посылать послов, если вы хотели саботировать мирные переговоры? Тем более, вмешивать в это невинное дитя, третьего принца?

Чикую сохранял спокойствие.

— Генерал совершенно прав. Боюсь, что восемнадцать племен разделяют ваше мнение, но такова воля моего правителя. Перед Тенгри я поклялся ему в верности. Даже если меня будут считать предателем, я сдержу клятву и исполню приказ повелителя.

— Пожалуйста, продолжайте, — попросил Шэнь И.

— Хищники должны оставаться хищниками. Если власть над восемнадцатью племенами перейдет к тому, кто готов вилять хвостом и заискивать, моля о пощаде, и потом превратиться в жалкого пса Великой Лян, добывающего цзылюцзинь, то нашему народу лучше сгинуть на войне, — Чикую посмотрел на Шэнь И. — Скажи, чернокрылый ворон, ты хотел бы прожить полную страданий жизнь или сгинуть в бушующем пламени?

С учетом того, как непочтительно этот ублюдок Чикую с ним разговаривал, Чэнь Цинсюй думала, что Шэнь И вспылит. Однако тот дал достойный ответ:

— Я бы предпочел сгинуть в бушующем пламени. Хотя как известно, даже насекомые цепляются за жизнь. Вполне естественно, что многие из тех, кто вступает в ряды армии и служит на границе, желают защитить мирных жителей. Но лично я не думаю, что мирный удел рыбака или земледельца настолько прискорбен. Если жизнь ваших соплеменников настолько невыносима, виной тому острый клинок в руках их предводителя.

После этого Шэнь И решил, что узнал нужную ему информацию. Он отошёл на шаг назад и вежливым жестом "пожалуйста, прошу" уступил место Чэнь Цинсюй.

— Янь-ван попросил барышню задать тебе пару вопросов. Постарайся не болтать ерунды.

Когда Чикую услышал имя Янь-ван, выражение лица его стало немного странным, как будто его что-то сильно тревожило. Не успела Чэнь Цинсюй и рта открыть, он первым ее спросил:

— Ты пришла сюда из-за Кости Нечистоты?

Посылая ее в тюрьму, Чан Гэн просил Чэнь Цинсюй передать Чикую следующие слова: «Открой мне тайну варварского шаманства, и я дам тебе то, чего ты хочешь». До этого Чэнь Цинсюй не понимала, что он имеет в виду. Теперь, после того как она услышала разговор Чикую и Шэнь И, многое прояснилось. Она наконец выполнила поручение и передала послу слова Янь-вана.

На лице Чикую промелькнула непривычная задумчивость, но ответил ей крайне вежливо:

— Что касается Кости Нечистоты, мне известно только, как ее пробудить и контролировать. Секрет ее получения известен лишь Лан-вану и нашей Богине. Простите, но тут я ничем не смогу помочь.

— А что насчет лекарства? — спросила Чэнь Цинсюй.

— Что? — удивленно переспросил Чикую. — Какого лекарства?

Он вздохнул и скривил губы в ухмылке.

— Пойми, женщина из Центральной равнины, Кость Нечистоты не ваши дряные яды. От одного глотка вашего яда сразу не помрёшь, да к нему ещё и противоядие можно добыть. Уэргу — это Уэргу. Ты думаешь, как обратить всё вспять? После особого ритуала он перерождается и теряет человечность. Пытаться обратить это — словно засунуть щенка обратно в утробу матери в надежде, что он превратится в кролика. Совершенно невозможно.

Чэнь Цинсюй не так просто было одурачить:

— Слова вроде «перерождение» и «особый ритуал» используют для того, чтобы пускать пыль в глаза непосвященным. Послу стоит быть более откровенным и не пытаться меня одурачить.

Чикую прищурился и хитро улыбнулся:

— К несчастью, я и сам человек «непосвященный» ... А наша последняя Богиня Ху Гээр уже лет десять как мертва. Перед смертью она передала запретное искусство моему повелителю Лан-вану. Он своими руками попытался превратить третьего принца в Уэргу... Вот только из-за слабого духа принца ритуал провалился. Но если желаете узнать секрет Кости Нечистоты, обратитесь к Лан-вану... Если, конечно, чернокрылые вороны сумеют перебить пленивших его диких псов.

Варварский посол отличался коварством и был умелым провокатором, но подтвердил одну вещь... Если третий принц страдал от Кости Нечистоты, значит, Цзялай Инхо овладел запретными искусствами Богини. Это была зацепка.

Тогда Чэнь Цинсюй завершила беседу, развернулась и ушла. На следующий же день она покинула столицу.

Шэнь И едва с ума не сошел от беспокойства. Ему хотелось отрастить крылья и немедленно броситься на северную границу. Он постоянно докучал Гу Юню. Тот уже не мог больше выносить его нытье и за последние два дня трижды побывал во дворце.

Наконец, на третий день первого месяца, Ли Фэн удовлетворил его прошение и приказал Гу Юню тайно выступить на северную границу. Ему велено было осторожно изучить обстановку в восемнадцати племенах и избегать открытого столкновения.

На этот раз Янь-ван не мог поехать с ними на передовую. Он лишь проводил их до северного гарнизона. Сердце его сжималось от необъяснимой тревоги.

Чан Гэн повернул голову, посмотрел на многоярусный императорский дворец и, понизив голос, приказал кучеру:

— Езжай в башню Ваннань.

Примечания:

1) 树倒猢狲散 - shù dǎo húsūn sàn

Когда вожак теряет власть, разбегаются все его приспешники. Аналог нашего "крысы бегут с тонущего корабля".

2) Это выражение используют, как пожелание молодожёнам счастливой жизни.

Глава 107 - Неприятность

Художнику хватило одного мазка кисти, чтобы изобразить подобные расшитыми узорами роскошным тканям бескрайние реки и горы.

____

Сразу после отъезда из столицы Гу Юнь надел на переносицу монокль, и дужка сломалась. Стекло скатилось по крылу носа, ударилось о наплечник черной железной брони и треснуло.

Для полководца сломать что-то перед началом похода считалось плохой приметой. Один из солдат перепугался, решив, что его командира вряд ли это обрадует.

Гу Юнь потер переносицу и заявил:

— Т-с-с! Разве мне не удалось самостоятельно освоить «золотой колокол» и «железную рубашку»? [1]

— Это на счастье, великий маршал! — воскликнул солдат. — Пойду принесу вам новое.

Солдат вернулся к своим повседневным обязанностям. У маршала точно должен был быть с собой запасной монокль. Во время поисков его подчиненный случайно наткнулся на конверт, спрятанный среди запасной одежды и личных вещей. Пухлый конверт запечатали сургучом, а сверху написали «лично в руки маршалу Гу».

У Аньдинхоу всегда было столько забот, что вряд ли оставалось время писать самому себе письма. Кроме того, спрятанное среди одежды письмо выглядело довольно двусмысленно, как сюрприз от возлюбленной.

Кто помогал собирать Гу Юню вещи?

Если исключить старых седовласых слуг в поместье, это вполне мог быть близкий ему человек.

Сургучная печать осталась нетронутой — значит, Гу Юнь пока не нашел конверт. У молодого солдата возникла прекрасная идея. С радостной улыбкой он схватил запасной монокль и письмо, после чего с хитрецой в голосе доложил Гу Юню:

— Великий маршал, среди ваших вещей лежало важное послание. Прочтите поскорее. Только не откладывайте!

Гу Юнь с загадочным выражением лица надел монокль на переносицу и, присмотревшись, сразу узнал знакомый почерк. Подняв голову, он заметил лукавую улыбку солдата, усмехнулся и побранил его:

— Чего уставился? Катись отсюда.

Солдат хихикнул, но спорить не стал — скорчил рожу и сбежал.

Пухлый конверт весил как толстая книга. Если внутри лежало любовное письмо, то Его Высочество явно начал его еще в пеленках. Гадая вслух, что внутри, Гу Юнь сорвал печать:

— Бумаги на дом? Или земельный надел? Ассигнации Фэнхо? Серебро? Секрет бессмертия?

Когда он наконец открыл его, то был по-настоящему потрясен увиденным.

В письме была толстая стопка чертежей, выполненных на мягкой и долговечной морской зернистой бумаге. Ей не страшны были ни огонь, ни вода, но местами уголки загнулись, а края пожелтели. Похоже, над чертежами довольно долго работали — кое-где чернила глубже въелись в бумагу. Наверное, выполнили их не одним взмахом кисти, а неоднократно вносили поправки.

Сверху лежала огромная подробная карта Великой Лян. В развернутом виде она заняла всё пространство в шатре. Карта вместила в себя всю страну — три реки, пять озер, земли от цзинских маней до аувьетов [2]... Поверхность карты была усеяна различными пометками, написанных мелким почерком, как важными, так и не очень. Там было обозначено, где лучше разрабатывать горные месторождения, где построить предприятия, какие земли особенно плодородны, а воды рек, морей и озер — богаты рыбой. Какие порты имеют выход сразу в несколько морей и поэтому именно их лучше развивать, куда могут отправиться в плавание морские драконы. Где проложить каналы поставок цзылюцзиня...

Какие казенные тракты нуждаются в ремонте, где для воздушного сообщения лучше использовать гигантских змеев и Большого Орла, и как согласовать их маршруты между собой. Нарисованная на карте железная дорога превратилась в кровеносную артерию, связывающую всю страну. Это была та самая западная диковина, о которой Чан Гэн однажды ему рассказывал. Новый вид транспорта позволит пересечь тысячи ли за один день.

Под картой лежал чертеж паровоза. Господин Фэнхань сопроводил его профессиональными комментариями о провозной способности, а Ду Ваньцюань — о финансировании и необходимом снабжении.

Кроме того, подробно излагалась новая система государственного управления в Великой Лян. Если Военный совет и Управление Великим Каналом уже существовали, то о многих ведомствах и должностях Гу Юнь прежде не слыхал. Их выстроили в иерархическом порядке. Новая система выглядела крайне эффективной.

И тому подобное...

Еще лет пять назад Гу Юнь решил бы, что автор письма сказки ему рассказывает. Теперь, пусть проект явно был далек от завершения, его действительно можно было реализовать. Чего-то удалось уже достигнуть, а что-то еще предстояло воплотить в жизнь, но это перестало казаться всего лишь мечтами.

Рядом лежала еще одна картина. Неуверенные мазки кисти выдавали любителя, зато художественная задумка сразу бросалась в глаза. Ребенок на рисунке сидел у дороги и запускал фейерверки. Позади него располагалось фруктовое дерево. Что именно там росло, трудно было разобрать — яркие кляксы в кроне деревьев изображали то ли цветы, то ли фрукты, вдалеке на горизонте виднелись реки и горы. В целом картина дышала радостью и спокойствием.

Под рисунком не было подробных комментариев или стихов, лишь одна строчка: «Наступили мирные времена».

Художнику хватило одного мазка кисти, чтобы изобразить бескрайние реки и горы, подобные расшитыми узорами роскошным тканям.

От этого сердце невольно забилось чаще, и Гу Юнь прижал руку к груди. Он и не заметил, что читал письмо, затаив дыхание. Он положил руку на лоб и, не удержавшись, тихо рассмеялся. Его маленький Чан Гэн временами бывал капризным, жалостливым и милым. Но именно Янь-ван, что набросал и составил планы развития страны, тронул его сердце.

Вскоре Гу Юнь и Шэнь И прибыли на передовую. Одновременно с этим три батальона Черного Железного Лагеря тайно перебросили на север, чтобы усилить пограничный оборонительный гарнизон. Их предыдущий командующий погиб во время вторжения варваров. Подобную важную стратегическую точку на границе нельзя оставлять без присмотра опытного генерала, поэтому гарнизон временно возглавлял Цай Бинь.

Вот только он достиг преклонного возраста и явно не молодел. Последний раз они с Гу Юнем объединяли усилия, чтобы разобраться с разбойниками. Тогда генерал Цай прямее держал спину, а руки его еще не так сильно дрожали.

Но что поделаешь? Сколько лет уготовано человеку? Сколько крови можно успеть пролить, пока сердце твое не перестанет биться? В двадцать-тридцать лет солдаты рвутся на поля сражений, желая покрыть себя славой и почестями. Вместе со старостью приходит усталость. И тогда, какой бы железной силой воли ты не обладал, от этого никакого толку. Разве не говорят, что красота быстротечна?

Боевые действия на северной границе зашли в тупик. В Цзянбэе противников разделяла река Янцзы, а тут, хотя варварам было невыгодно развязывать войну, каждые три-пять дней происходила небольшая стычка. Армия постоянно находилась в режиме боевой готовности, и во время ночных патрулей никто не смел расслабиться. К счастью, дракону и фениксу, младшим двойняшкам, сыну и дочери Цай Биня скоро должно было исполниться двадцать. Они рано повзрослели. Младшее поколение военных в семье Цай набиралось опыта, помогая старому отцу-генералу и не давая ему умереть от усталости.

По пути Гу Юнь и Шэнь И заметили, что девять из десяти домов в близлежащих городках и деревнях опустели. Жилось на северной границе и раньше несладко. Простой народ страдал от постоянных войн и набегов разбойников, но сейчас выбор был проще некуда — отъезд на чужбину или смерть.

— Недавно, после того, как посол варваров отправился в столицу на мирные переговоры, стало поспокойнее. — Цай Бинь откашлялся и продолжил: — Разведчики докладывают, что варвары уже два дня собирают цзылюцзинь, чтобы выплатить дань, как и оговорено в мирном соглашении. Думаю, они нас не обманывают. Великий маршал приехал за данью?

Новости об аресте посла северных варваров в столице пока удалось скрыть. Отряд Гу Юня гнал во весь опор, так что никакие слухи, если они и появились, еще не успели дойти до фронта. Цай Бинь не знал о том, что произошло во время мирных переговоров.

Гу Юнь и Шэнь И переглянулись. Как главнокомандующий Гу Юнь прекрасно знал, что творится в стране, но желая подстраховаться, он попросил генерала Цая подробно доложить ему о ситуации в восемнадцати племенах.

— Так точно, — ответил Цай Бинь. — Из-за сильного урагана на Севере в этом году погибло много овец и коров. Мяса явно недостаточно. Урожай и приплод скотины у варваров скудные — им с трудом хватает на пропитание, что говорить о нуждах армии. После того, как маршал разгромил государства Западного края, варвары оказались отрезаны от старых поставок и транспортных путей. Но говорят, что у войск Запада в Цзяннани дела ничуть не лучше. Так что даже если бы сообщение сохранилось, не факт, что они смогли бы поддержать варваров.

— Мне докладывали, что на самом деле за сменой власти стоит далеко не второй принц, — заметил Шэнь И, — а союз восемнадцати племен не такой уж крепкий.

Цай Бинь подумал и кивнул:

— Слова генерала Шэня разумны. С приходом зимы варвары стали тайком добывать цзылюцзинь, чтобы обменивать его на еду. Учитывая объемы поставок на черном рынке, не думаю, что это обычные мирные жители. Похоже, у восемнадцати племен что-то разладилось. Вскоре, как и следовало ожидать, второй принц бросил в темницу своего отца и старшего брата.

Шэнь И посмотрел на Гу Юня, тот едва заметно кивнул.

Цай Бинь что-то заподозрил, так как спросил:

— Великий маршал, что стряслось?

Шэнь И кратко пересказал ему историю с арестованным в столице послом.

Цай Бинь пришел в ужас. Покачав головой, он мрачно изрек:

— Великий маршал, генерал Шэнь, насколько ни были бы велики разногласия внутри восемнадцати племен, зачем зря посылать делегацию в столицу? Это не имеет смысла, даже если Цзялай Инхо решил руками врагов избавиться от политических противников или уничтожить свой народ. Чтобы разжечь пламя войны, проще напасть на наш гарнизон у северной границы. У него кроме того телохранителя больше нет доверенных подручных?

Шэнь И покачал головой.

— С одной стороны проще, но те, кто пришел сейчас к власти в племени Небесных Волков, готовы пожертвовать парой тройкой человек, сделав их козлами отпущения.

На протяжении сотен лет знамена Лан-вана объединяли восемнадцать племен. В народе его семья пользовалась огромным почетом, как императорская семья на Центральной равнине. Вероломные интриганы не посмели убить Цзялая Инхо, а всеми правдами и неправдами пытались превратить второго принца в свою марионетку. Согласно рассказанному Чикую плану варвары хотели получить контроль над Янь-ваном, спровоцировав Кость Нечистоты. Тогда Великой Лян пришлось бы вторгнуться в земли восемнадцати племен и умолять Лан-вана о противоядии. Цзялай Инхо надеялся, что его предатели-соплеменники или окажутся втянуты в войну с Великой Лян, или будут вынуждены с позором выдать врагу Лан-вана.

Цай Бинь нахмурился:

— Цзялай Инхо — бешеный пес, но это чересчур даже для него. Он будет держаться, сколько сможет. Если он хочет развязать войну, то кто будет сражаться? Оголодавшие варвары из восемнадцати племен?

Шэнь И не знал ответа на этот вопрос.

Гу Юнь подошел к краю стола, на поверхности которого при помощи песка воспроизвели карту местности, и заложил руки за спину:

— Думаю, он может найти союзников... Иностранцам в Цзяннани выгодно, чтобы мы сосредоточили свои усилия на северном фронте.

Его слова поразили Шэнь И и Цай Биня.

Гу Юнь показал на карту на столе.

— Их пути поставок отрезаны, снабжение и боеприпасы почти на исходе. Если ничего не изменится, то им остается или сдаться, или биться не на жизнь, а на смерть... Если только Север и Юг не пойдут на риск и не объединят усилия, чтобы Великая Лян не могла передохнуть от войн. Им остается один выход: неожиданно проникнуть на территорию Великой Лян, застать нас врасплох, а затем восстановить старые пути снабжения. На месте Цзялая Инхо я бы, наверное, пошел на риск... Если, конечно, иностранцы готовы содействовать.

— Неужели великий маршал подразумевает, что... — сказал Цай Бинь.

— Запад не зря оккупировал именно плодородные земли на юге нашей страны, — догадался Шэнь И. — Они надеются содержать армию за счет новых завоеваний. Они хотят отобрать у наших мирных жителей результаты их тяжкого труда, а также взять в рабство побольше людей, чтобы было кому работать в шахтах. Рабов потом можно переправить к себе домой и обменять на ресурсы. Западу, как и нам, выгодно отдохнуть и восстановить силы. В последнее время генерал Чжун старательно усиливал наш морской флот в Цзянбэе, а институт Линшу недавно отправил туда новую партию драконов, что не может не беспокоить иностранцев. Верховный понтифик поставил все на карту и обманом убедил Цзялая Инхо атаковать нас в полную силу, чтобы прикрыться восемнадцатью племенами вместо щита. Когда все наши стратегические усилия будут обращены на северную границу, никому не будет дела до того, что творится на юге. Если в это время верховный понтифик отправит посла с предложением заключить мир, императорский двор не сможет отказаться. Таким образом иностранцы станут полноправными хозяевами к югу от реки Янцзы!

— Великий маршал, и что нам теперь делать? — растерянно спросил Цай Бинь.

Гу Юнь рассмеялся:

— Подождем немного. Не только иностранцам ведомы обманные маневры.

Когда спустя три дня Черный Железный Лагерь вдруг появился на передовой у северной границы, ситуация из неопределенной из-за "мирных переговоров" стала напряженной.

Восемнадцать племен до дрожи боялись Черного Железного Лагеря. Они не выдержали и в тот же день послали гонца, чтобы все выяснить. Гу Юнь приказал своим людям связать его и сообщил всем о предательстве посла северных варваров по имени Чикую. Тем временем Аньдинхоу воспользовался Жетоном Черного Тигра, чтобы приказать Северобережному гарнизону перекрыть водные пути, отменить ежедневные патрули и отозвать присланное институтом Линшу подкрепление. Создавалось впечатление, что обе стороны готовятся к мирным переговорам.

У варваров имелись свои шпионы на юге. Вскоре известия разнеслись вдоль берегов Лянцзяна.

Это сильно впечатлило восемнадцать племен. Шпионы генерала Цая докладывали, что варвары ругаются между собой по два раза за день, а у палатки, где держали Цзялая Инхо, усилили охрану. Никому не дозволялось к нему приближаться.

Через день варвары в спешке собрали часть цзылюцзиневой дани и вместе с двумя сопровождающими доставили ее на северную границу. Дань Гу Юнь принял, но гонцов вышвырнул вон. К тому времени Черный Железный Лагерь продвинулся вперед на десятки ли и явно не собирался останавливаться.

В рядах противника, казалось, вот-вот разгорится гражданская война.

Встревоженный Шэнь И ворвался прямо в палатку маршала Гу.

— А как же барышня Чэнь?

Гу Юнь как раз обсуждал стратегию с Хэ Жунхуэем и Цай Бинем. В ответ Гу Юнь поднял голову и спросил:

— Какая барышня Чэнь?

Великий маршал Гу был тем еще сплетником и не умел хранить чужие секреты. Очевидно, что и Хэ Жунхуэй, и Цай Бинь уже обо всем знали. Хэ Жунхуэй лишь улыбнулся, а генерал Цай беспомощно покачал головой.

Тут Шэнь И не выдержал и выдал как на духу:

— Не придуривайся! Боюсь, что барышня Чэнь уже добралась до восемнадцати племен. Учитывая, что там сейчас творится...

Не успел он договорить, как в палатку маршала зашла фигура в широкополой шляпе с вуалью.

Шэнь И опешил.

Чэнь Цинсюй подняла вуаль и изумленно спросила:

— Генерал Шэнь говорит обо мне?

Благодаря деревянным птицам Линьюань Чэнь Цинсюй в пути получила последние новости и отправилась сразу в гарнизон на северной границе.

Генералы разразились дружным хохотом. У Хэ Жунхуэя аж лицо раскраснелось. Он подошел к Шэнь И и похлопал его по плечу — явно заготовил не одну шутку.

Неожиданно посреди лагеря с неба упал Чёрный Орел, подняв облако пыли. Приземлился он неудачно и с грохотом лицом впечатался в землю. Если бы не броня и отличная амортизация, то бедняга бы точно убился.

Подобные инциденты считались огромной редкостью — в броне Черных Орлов летали прекрасно обученные солдаты. Генералы немного притихли, а потом снова громко рассмеялись. Их заинтересовало, к какой разведгруппе принадлежал этот недотепа. Красное лицо Хэ Жунхуэя от гнева побагровело. Он отстал от Шэнь И и приготовился от души побранить прилетевшего бойца.

Не успел он рта раскрыть, как лежавший на земле Черный Орел поднял на них грязное лицо. Хэ Жунхуэй замер, пораженный. Это был опытный разведчик из третьего отряда, который как раз служил под его командованием.

— Великий маршал, — не обращая внимания на чужие насмешки и издевки, Черный Орел достал из-за пояса важное письмо и поспешил доложить: — Срочное сообщение от Военного совета!

Всего существовало четыре типа срочных сообщений, которые Военный совет отправлял в военные гарнизоны Великой Лян. Стоило обратить внимание на цвет ленты, которой перевязывали письмо. Желтая — для императорского указа, зеленая — для сообщений о важных событиях при дворе, черная — для обычных военных донесений и красная — для сообщений о чрезвычайной военной ситуации. Например, когда во время вторжения иностранного врага по приказу Гу Юня во все гарнизоны страны разослали указы «Фэнхо», письма перевязали именно красной лентой.

Поэтому, когда все заметили, что письмо в руках Черного Орла с красной лентой, то вздрогнули. Гу Юнь резко вскочил на ноги. Его сердце билось неровно. Во рту пересохло. Хэ Жунхуэй больше не смел медлить — быстро распечатал письмо и двумя руками передал его маршалу.

Никто не понимал, что там написано, раз Гу Юнь так долго его читает. Все вытянули шеи. Они уже забеспокоились, что враг снова захватил столицу, когда Гу Юнь наконец медленно опустил свиток с письмом.

Хэ Жунхуэй не удержался и нетерпеливо поинтересовался:

— Великий маршал, разве красная лента не означает, что дело срочное? Что там произошло-то?

Примечания:

1) Знаменитые шаолиньские искусства, дающие возможность мастеру безболезненно переносить удары руками и ногами и даже удары оружием — "железная рубашка" и "золотой колокол".

金钟罩 - jīnzhōngzhào - «Цзиньчжунчжао» — «Покрышка подобно золотому колоколу» — школа мастеров боя на мечах, которые специальными приемами тренировали мышцы тела. Было распространено мнение, что у человека, хорошо овладевшего такой гимнастикой, тело, как бы покрытое золотым колоколом, становилось неуязвимым («Цыхай», стр. 1368).

铁布衫 - tiěbùshān - Тебушань - «Железная рубашка» - Упражнение цигун направлены на усиление тела изнутри и лечение возможных травм. Осваивая технику "железной рубашки", ученик сначала бьет себя вязанкой хвороста, затем мешком, наполненным бобами, и, наконец, мешком с мраморной крошкой или шарикоподшипниками. Такие действия стимулируют поверхностный поток ци, создающий защиту против внешних атак. Ученик не только не чувствует боли, напротив ему это нравится.

2) Три реки - так называли водные каналы и пути в древности. На деле рек там больше. Например, в Сычуани - Миньцзян, Фуцзян и Тоцзян.

Пять озер - Великие озера Цзяннани. Или же речь идёт о: озере в провинции Хунань - Дунтинху, про крупнейшее озеро Поянху, озеро в провинции Цзянсу - Тайху, озеро в провинции Анхой - Чаоху и озеро в провинции Цзянсу - Хунцзэху.

Аувьеты - конгломерация горных племен. Также это ранее были жители царства Восточное Оу. Западное Оу было населено юэскими народами (они были на похоронах старого императора в 18 главе). Кроме того, так называли потомков таеговорящих народов Вьетнама - тхо и нунгов, а также близкородственных им чжуанов из Гуанси.

Глава 108 - Цзянбэй

После неожиданного приступа кашля рот наполнился кровью.

____

На девятый год правления императора Лунаня, второго числа второго месяца, в день праздника Лунтайтоу [1] Северобережный лагерь направил срочное донесение в Военный совет. Во время ночного патрулирования генерал Чжун Чань свалился с лошади и потерял сознание.

В его палатке собрались все лекари Северобережного лагеря, но было очевидно, что прогноз неблагоприятный.

Когда информация подтвердилась, Военный совет собирался послать срочное письмо Гу Юню, повязав его красной лентой, но не успели они отправить его, как пришли последние вести из Северобережного лагеря.

Генерал Чжун Чань скончался.

Он умер на передовой, но не в бою. Его жизнь оборвалась, как обрываются тысячи жизней простых стариков — генерал умер естественной смертью и совсем не мучился.

Подобное горе особенно тяжело пережить, ведь тут нельзя винить врагов и некуда выплеснуть скорбь. Генерал не страдал от затяжной болезни и вскоре умер.

Ни с того ни с сего человека не стало. В это всегда трудно поверить.

Гу Юнь сжимал в руках письмо с красной лентой и не сводил с него глаз. Наконец, спустя один период горения курительной палочки, он выдохнул и сердце его чуть успокоилось. Он немного пришел в себя и поверил, что это не сон.

На мгновение в маршальском шатре повисло молчание, а затем все присутствующие, перебивая друг друга, принялись выражать соболезнования — никто не помнил, кто стал первым.

Шэнь И прошептал:

— Великий маршал, старый генерал дожил до семидесяти шести лет, это большая редкость. Вам не следует сильно горевать. Это радостные проводы [2].

— Я понимаю. — Гу Юнь ненадолго умолк, затем махнул рукой: — Я все понимаю, но ситуация в Цзянбэе довольно непростая. Командующий лагерем трагически скончался. Чжунцзэ недавно назначили наместником Лянцзяна, вряд ли ему удастся совмещать две должности. Боюсь, возникнут сложности. Хм-м-м... Дайте-ка подумать...

Вслух он произнес «дайте-ка подумать», но сердце сжалось от тревоги и все мысли разом выбило из головы. Как бы он не старался, никак не мог найти решение.

Шэнь И увидел его ничего не выражавшее лицо и пробормотал:

— Великий маршал, с самого начала развитием флота в Цзянбэе занимались генерал Чжун и господин Яо. Боюсь больше никто не справится.

Стоило ему высказаться, как Гу Юнь наконец отреагировал, лениво заметив:

— Думаю, Яо Чжунцзэ и заместитель старого генерала Чжуна сумеют разобраться с флотом, но боюсь, скоро господину Яо придется вернуться к обязанностям наместника Лянцзяна. Еще и полугода не прошло с отставки Ян Жунгуя, и потребуется приложить немало усилий, чтобы все устроить...

Последнюю часть предложения Гу Юнь решил не озвучивать вслух перед подчиненными. Ситуацию в Цзянбэе и так с большим трудом удалось стабилизировать с учетом интересов беженцев, купцов и того, что новых чиновников только назначили. Строительство предприятий закончили совсем недавно, и дома для работников еще не успели прогреться...

Но ведь Янь-ван подал в отставку. Кто тогда возглавит Управление Великим Каналом в Цзянбэе?

Неужели опять начнется кровавая борьба за власть и все прошлые их усилия пойдут прахом?

Одни люди рождаются под несчастливой звездой, другие — умирают в неподходящий момент. Вот и со смертью генерала Чжуна так вышло.

— Придется мне лично поехать туда и во всем разобраться, а тут... — осекся Гу Юнь.

— С нами останутся генерал Хэ и генерал Шэнь, — поспешил напомнить ему Цай Бинь. — Великий маршал может не беспокоиться за северную границу.

Гу Юнь кивнул и приказал личной охране собрать свои вещи, а сам быстро развернул бумагу, приготовил кисть и принялся за донесение для императорского двора.

Он трудился до тех пор, пока в лагере не зажгли огни. Нужно было еще назначить гонца, чтобы отправить вести в столицу, и передать военные дела. Тем не менее, он нашел время, чтобы отдать указания Шэнь И:

— Цзялай Инхо ведет себя то как жестокий тиран, то как бешеный пес. Среди восемнадцати племен нет согласия. Я боюсь, если не разобраться с проблемой сейчас, это будет иметь тяжелые последствия, понимаешь?

Шэнь И кивнул:

— Скоро варвары прекратят свое существование.

С тех пор, как Паньгу создал небо и землю, сколько племен сгинуло под суровым гнетом времени из-за стихийных бедствий, войны или кровосмешения? Иногда несчастье накрывает племена подобно оползню с горы Тайшань, иногда их уносят прочь хищные ветра. А бывает, что небо перевернулось и земля опрокинулась [3], после чего жизнь народа незаметно переменилась...

Шэнь И наконец облек в слова то, что испытал, услыхав пение Чикую. Варвары обречены сгинуть... Как бы они не боролись за жизнь, их подталкивала незримая рука судьбы.

Сегодня пробил последний час для варваров, но если войска Запада взяли бы тогда столицу, на их месте могла быть Великая Лян.

— Я рад, что ты это понимаешь, — сказал Гу Юнь. — Никто не знает, что безумцы вроде Цзялая Инхо и Хугээр, пожертвовавшие родными детьми ради Кости Нечистоты, способны выкинуть перед смертью. Тут ни в коем случае нельзя действовать легкомысленно. Генерал Цай уже не молод, Хэ Жунхуэй чересчур порывист, одна надежда на тебя, Цзипин.

Обычно Гу Юнь не прочь был поболтать, но когда речь заходила о деле, ему чужды были пустые разговоры. В принципе указания он уже отдал, но все равно немного тревожился.

— Предоставь это мне, — сказал Шэнь И. — Если на северной границе случится беда, я принесу тебе свою голову.

— И на что мне твоя голова? — Гу Юнь покачал головой и рассмеялся. — Я не ем свинину.

Шэнь И растерялся.

Гу Юнь отошел на безопасное расстояние и, чтобы унять свой гнев, достал гэфэнжень и закинул его за спину.

— Я ухожу.

— Цзыси, постой! — внезапно окликнул его Шэнь И. — Возьми с собой барышню Чэнь.

После смерти генерала Чжуна Гу Юнь продолжил писать донесения и решать повседневные армейские дела. Он отдал указания всем командирам подразделений и умудрился как ни в чем не бывало отвесить пару шуток. Со стороны создавалось впечатление, что он спокоен и хладнокровен, но Шэнь И за него волновался... Потому что в прошлый раз, узнав от Цзялая Инхо правду о нападении на Черный Железный Лагерь, Гу Юнь поначалу тоже делал вид, что все в порядке.

— На что она мне? — Гу Юнь даже не посмотрел в его сторону. — Думаешь, семья Чэнь торгует эликсиром бессмертия, способным воскрешать мертвых?

После этого его тень стремительно унеслась прочь, словно готовясь к перерождению.

Как говорится, и у стен есть уши. Великая Лян старательно подавляла слухи, но, когда две армии постоянно сражаются друг с другом, невозможно скрыть смерть вражеского командующего. Пока получивший последние известия Гу Юнь спешил в Северобережный лагерь, в гарнизоне Запада в Цзяннани всю ночь ярко горели огни.

Господин Я принял из рук слуги лекарство и распорядился:

— Я сам отнесу это Его Святейшеству. Пусть нас никто не беспокоит.

Слуга-мирянин вежливо поклонился и быстро скрылся из виду.

Еще не дойдя до двери, господин Я услышал громкую ссору.

— Не стоит так жадничать, — воскликнул верховный понтифик. Его хриплый голос периодически прерывался приступами кашля. — Я это не одобряю. Если откусить слишком большой кусок, рано или поздно можно подавиться!

Его собеседник своим хитрым голосом напоминал рептилию.

— Прошу прощения за откровенность, Ваше Святейшество, но это не жадность, а вполне осуществимое желание. Если бы я просил звезду с небес это одно, но я лишь хочу взять печенье, что уже лежит у меня под рукой...

Господин Я нахмурился и бесцеремонно постучался в дверь:

— Ваше Святейшество, прошу прощения за беспокойство, но вам пора принять лекарство.

Собеседник верховного понтифика мгновенно замолк, почесал бороду и сердито повел плечами.

Посланник из Святой Земли уже больше полугода провел в Великой Лян и в ближайшее время явно не собирался ее покидать. На то имелось сразу несколько причин. Все прекрасно знали, что сюда его послал лично король и благородные господа из Святой Земли, чтобы разобраться с кризисом.

Королю не терпелось поскорее получить власть над новыми землями. Ему выгодно было, чтобы верховный понтифик провалил свою миссию. Поначалу королевский посланник не питал благих намерений, а любой ценой пытался доказать, что ввязываться в войну являлось огромной ошибкой. Но со временем, когда Запад смог награбить и отправить домой золото и природные богатства недовольство на родине стихло.

Сокровища таинственных восточных земель пробудили на Святой Земле неуемную алчность. Еще недавно надеявшиеся на поражение верховного понтифика аристократы резко передумали. Теперь они выступали за то, чтобы армия Запада любой ценой подольше задержалась в Великой Лян, в надежде, что им тоже удастся урвать небольшой кусочек от туши огромного зверя.

Именно они предложили переключить внимание Великой Лян на север, воспользовавшись стратегией "грабеж во время пожара" [4]. Пока жители Центральной равнины будут заняты войной, Запад сможет воспользоваться суматохой ради собственной выгоды.

Верховный понтифик был категорически против, поскольку северный и южный фронт разделяли огромные территории Центральной равнины. Из-за того, что на западе страны транспортные пути и каналы связи прерывались, сообщение между союзниками оставляло желать лучшего. Во время осады столицы Великой Лян верховный понтифик использовал в своих целях чужие амбиции и временную задержку при передаче информации. Поэтому он, как никто другой, понимал, что в бою подходящая возможность в одно мгновение может ускользнуть из-под носа. Кроме того, с его точки зрения, этот Цзялай Инхо на севере, был уж слишком радикальным и неуравновешенным союзником. Их сотрудничество вряд ли будет долгим.

К несчастью, пусть командовал армией верховный понтифик, решения принимали король и знатные господа в Святой Земле. На захваченных территориях армия Запада могла добыть самые разные ресурсы, но никак не цзылюцзинь. В Цзяннани топливо неоткуда было взять, приходилось поставлять его по другим каналам. В целом преимущества Запада были невелики.

Теперь Гу Юнь, похоже, решил воспользоваться разногласиями среди варваров, чтобы их уничтожить.

Хотя верховному понтифику претило поддерживать Цзялая Инхо, ему не хотелось, чтобы после победы на северо-западе Черный Железный Лагерь перебросили на юг. Как только в распоряжении Великой Лян будут цзылюцзиневые богатства восемнадцати племен, война в Цзаннани зайдет в тупик.

И вот в эти непростые времена они вдруг получили известие о смерти командующего Северобережным лагерем, что побудило посланника из Святой Земли придумать новый отчаянный план.

Господин Я оставил лекарство на столе и с уважением сказал:

— Если вы заметили, жители Центральной равнины недавно усилили Северобережный лагерь, послав подкрепление, но это не значит, что они рвутся в бой. Скорее всего, они тоже хотят перевести дыхание. Сейчас можно предложить им мирные переговоры. К чему зря искушать судьбу и рисковать жизнями наших солдат?

Посланник засмеялся и повернулся к верховному понтифику.

— Ваше Святейшество, ваш верный слуга довольно сметлив, но, на мой взгляд, еще слишком молод... Да, мы можем сесть за стол переговоров и с соблюдением всех полагающихся формальностей заключить мирное соглашение, но выгодно ли это нам? Разница в том, что мы получим взамен, и тем, придется пожертвовать, велика как расстояние, отделяющее Святую Землю от Центральной равнины. Неужели надо снова повторять вслух очевидные вещи? Командующий Северобережным лагерем скончался. Разве эта возможность не послана нам свыше? Если сейчас мы струсим, то всю жизнь будем жалеть.

Выражение лица господина Я ничуть не изменилось:

— Вы правы. Командующий Северобережным лагерем мертв, но Гу Юнь пока жив. И он непременно прибудет сюда.

Посланник недобро на него посмотрел.

— Тогда мы неожиданно нападем на них и убьем его, когда они будут передавать командование. Ваше Святейшество, разве не вы сами говорили мне, что именно Гу Юнь использовал нас, чтобы убедить северные племена Небесных Волков, что мы больше им не союзники? Почему бы тогда не завоевать обратно доверие Небесных Волков решительными действиями? С чего вы решили, что наши давние союзники больше ничем нас не удивят?

«Бред!» — подумал про себя господин Я.

Правда, пока он оставил своим мысли при себе, поскольку не мог придумать убедительных аргументов в споре.

Верховный понтифик проглотил лекарство с таким видом, будто принимал яд. Его аж передернуло. Затем он шелковым платком утер рот и вздохнул:

— Посланник, в столь крупномасштабной войне смерть одного или двух людей ничего особо не меняет. В течение прошлого года противнику удалось почти полностью восстановить свой флот в Цзянбэе. А вы подумали о том, чем все закончится, если наша атака не увенчается успехом? Что вы тогда будете делать?

Улыбка посланника похолодела.

— Совершенно верно. Когда речь идет о крупномасштабной войне, один или два человека ничего не решают. Что ж вы тогда, господа, так боитесь этого Гу Юня?

Не дав им возможности ответить, посланник резко встал и заговорил:

— Признаю, что мы рискуем, но даже если сбудутся ваши худшие опасения, по крайней мере мы проявим решимость. Это подстегнет наших союзников на севере и так или иначе принесет выгоду... Ваше Святейшество, вынужден заметить, что вы чересчур осторожны. Во время речного сражения у нас будет решительное преимущество. Когда там на Центральной равнине построили флот? Год назад? Или два? Они еще молокососы! На вашему месте я бы не позволил нашим орудиям в Лянцзяне подолгу простаивать и не дал Северобежному лагерю и жителям Центральной равнины ни дня передышки!

У господина Я задергался глаз, впервые в жизни он видел столь «алчного наглеца». Тут уже вмешался верховный понтифик, со всем уважением заметив:

— Господин посланник, не стоит рассуждать о подобном столько безрассудно.

Посланник сложил руки вместе и подпер ими подбородок.

— Ваше Святейшество, хочу напомнить, что я контролирую поставки цзылюцзиня для армии! Кроме того, Святая Земля наделила меня полномочиями в критических ситуациях отдавать приказы вместо Вашего Святейшества!

Разгневанный его словами господин Я бросился вперед и положил руку на ножны меча на поясе.

— Да как ты!..

Яростные и хитрые глаза посланника уставились на него, но верховный понтифик придержал господина Я за рукав.

Спор зашел в тупик, и посланник отвел взгляд. С лицемерной улыбкой на губах он бросил:

— Я никогда не сомневался в мудрости Вашего Святейшества. Прошу вас тщательно обдумать мое предложение. Мне пора.

После чего он с важным видом надел шляпу на голову, развернулся и удалился.

Господин Я спросил у понтифика:

— Ваше Святейшество, зачем же вы меня остановили? Убей я его...

— Убей ты его, и верная королю и знати армия сразу взбунтуется. — Верховный понтифик недовольно на него посмотрел. — Думаешь, твои люди верны тебе, как Черный Железный Лагерь своему главнокомандующему?

Господин Я опешил.

— Что нам теперь делать? Неужели пойти на компромисс?

Верховный понтифик ненадолго задумался.

— Теперь нам остается лишь уповать на Божью милость...

И молитвы эти были основаны на том, что как выразился посол, флот в Цзянбэй составляют одни «молокососы». А также вере в то, что безумия Цзялая Инхо хватит, чтобы не давать спуска Великой Лян, пока они пытаются извлечь выгоду из довольно рискованного маневра.

Пока Запад, окупировавший Цзяннань, строил козни и пытался придумать новую стратегию, Гу Юнь уже прибыл в Цзянбэй. Сразу после приземления он приказал усилить линию обороны. Теперь патрули в дозорной башне менялись каждые четыре часа, а лагерь перешел в режим боевой готовности. Затем Гу Юнь успокоил солдат, переназначил нескольких командиров, и все вернулись к своим обязанностям. Господин Яо способен был временно распоряжаться войсками на линии фронта, но как гражданский чиновник не обладал ни талантами, ни авторитетом Гу Юня.

Маршал работал с полудня до позднего вечера. Когда у него наконец появилось немного свободного времени, от жажды горло чуть ли не дымилось, а во рту стоял привкус крови. Не глядя, что в чашке — вода или остывший чай, он взял её и выпил. Вода была ледяной. В этом году весна в Цзянбэе наступила позже обычного. Еще недавно шел мокрый снег и холод пробирал до костей. Гу Юнь вздрогнул и подумал: «Какие испытания еще меня ждут?»

Яо Чжэнь подошел и доложил:

— Великий маршал, в ответ на наше срочное донесение в Военный совет императорский двор сообщил, что в ближайшее время они пришлют кого-нибудь в гарнизон. Небо благоволит к нам. Сейчас стало известно, что император направил к нам Янь-вана.

Хотя Янь-ван вышел в отставку, он был известен и занимал высокое положение, а также одно время являлся учеником генерала Чжуна. Поэтому вполне логично, что именно его Император и отправил как представителя императорской семьи.

— М-м-м, пусть приедет и оценит, как обстоят дела. — Наконец Гу Юнь вспомнил, о чем хотел попросить: — Эм... Чжунцзэ, не отведешь меня в траурный зал?

Яо Чжэнь проводил его до места.

Там было холоднее, чем в других частях гарнизона. Посреди зала стоял гроб с телом Чжун Чаня. Все вокруг утопало в белом дыму от благовоний.

Неожиданно Гу Юнь остановился на пороге зала. В последнее время он погряз в делах, пытаясь не упустить ни единую мелочь, и управлял сразу двумя гарнизонами — на севере, и на юге. Само собой, это помешало принять горькую правду, от которой сейчас заболело сердце.

«Моего учителя больше нет в живых», — подумал он.

Яо Чжэнь обернулся к нему и удивленно спросил:

— Великий маршал, что-то не так?

Гу Юнь сделал глубокий вдох и покачал головой. Наконец он зашел в траурный зал и зажег благовония для Чжун Чаня.

— Можешь дальше заниматься своими делами, — сказал он. — Хочу немного тут побыть. Позовите, если понадоблюсь.

— Жизнь человека полна страданий. Нас всех ждет рождение, старость, болезни и смерть, — прошептал Яо Чжэнь. — Прошу Великого маршала умерить свое горе. Мы подготовили вам шатер. Когда закончите оплакивать генерала Чжуна, лягте пораньше и отдохните. Я оставлю своих людей у дверей, дайте им знак, когда будете готовы.

Гу Юнь кивнул. Может, услышал, а может, и нет.

Когда траурный зал опустел, он посмотрел на лицо Чжун Чаня. Поскольку перед смертью покойный не мучился от болезни, черты его лица не выглядели напряженными. Впрочем, безмятежными они тоже не были. Лица мертвецов всегда будто покрыты слоем пепла, а кожа похожа на воск. Смерть меняет людей. Когда душа покидает тело, оно превращается в пустую оболочку.

Гу Юнь расположился у гроба, подперев голову рукой, и в тишине стал вспоминать дни своей юности, когда Чжун Чань был его учителем.

Тогда года еще не согнули спину прославленного генерала, а сам он не превратился в кожу да кости. Чжун Чань был человеком смелым и решительным. Его глаза всегда напоминали два клинка. Когда он внимательно на кого-то смотрел, то лезвия обнажались.

«Юный господин, думаете, если вызубрите наизусть все военные трактаты, то станете хорошим полководцем? Чем вы тогда будете лучше тех молодых господ, что только хвастаться и умеют? Если зазнаетесь, боюсь, под вашим руководством даже банда уличных беспризорников не сумеет одержать победу в драке».

«Юный господин, чтобы чего-то добиться, необходимы две совершенно противоположные вещи. Первое — это труд, а второе — страдания. Прежнего Аньдинхоу и старшей принцессы уже нет на этом свете. Вы благородного происхождения. Никто кроме Императора не посмеет вас тронуть. Если желаете жить в роскоши и вырасти избалованным молодым человеком, так тому и быть. Но хорошенько подумайте, кем же вы хотите стать в будущем».

«Цель жизни командующего армией заключается вовсе не в богатстве и почестях. Раз Император настаивает на том, что когда птицы истреблены, лук прячут [5], и обстановка действительно мирная, лучше не спорьте с ним. Не могу же я вечно быть рядом, теперь юному господину придется самому о себе позаботиться».

«Мы свидимся вновь, когда встретятся горы и реки!»

Каждое новое поколение превосходит предыдущее, как волны реки Янцзы накатывают друг на друга. Но раньше было больше талантливых людей, да и предки придавали большее значение этикету.

В ушах Гу Юня звенело, а перед глазами плыло. Все еще погруженный в воспоминания о минувшем, он непроизвольно прищурился при тусклом свете свечей. Редкому генералу удается дожить до семидесяти и умереть в полном здравии. Подобному долголетию оставалось лишь позавидовать — в каком-то смысле эти проводы действительно можно было назвать радостными.

Непонятно, была ли виной тому одолевавшая Гу Юня скорбь или нечто иное, но его сердце сжалась от боли.

Чтобы приехать на похороны, Чан Гэн проделал долгий путь из столицы. В Северобережный лагерь он прибыл уже затемно. Услышав, что Гу Юнь сейчас в траурном зале, он отпустил всех слуг и направился прямо туда.

Караульный знал Чан Гэна в лицо. Стоило ему завидеть его вдалеке, как солдат решил предупредить маршала о госте. Чан Гэн не успел его остановить.

— Великий маршал, прибыл Его Высочество четвёртый принц! — воскликнул солдат.

Гу Юнь не ответил. Чан Гэн догадался, что в последнее время тот был чересчур занят, чтобы вовремя принять лекарство. На пороге он придержал парадные одежды, перешагнул порог и заверил солдата:

— Все в порядке.

Тогда караульный осторожно подошел и похлопал Гу Юня по плечу:

— Великий маршал?

Гу Юнь переполошился. Поскольку он сейчас плохо видел и слышал, то не понял, кто пришел. Гу Юнь так резко вскочил со стула, что у него кольнуло в груди.

После неожиданного приступа кашля рот наполнился кровью.

Примечания:

1) 龙抬头 - lóngtáitóu - Праздник Лунтайтоу, весенний праздник дракона (второе число второго месяца по лунному календарю, когда дракон поднимает голову). Один из традиционных древнекитайских праздников, это не официальный праздник в календаре и относится скорее к категории народного фольклора.

Праздник Лунтайтоу символизирует начало весеннего сезона дождей. По китайским поверьям, повелитель дождя - Небесный дракон в этот день просыпается после зимней спячки. Если дракон пребывает в добром расположении духа, то на землю прольются сильные дожди, после которых и урожай будет обильным и хорошим, а год - сытным и изобильным.

2) 喜丧 - xǐsāng - «радостные проводы» (о похоронах долгожителя).

в Китае считается, что если человек прожил достойную жизнь и умер в глубокой старости, то его похороны можно назвать «радостными».

3) Выражение «Небо опрокинулось, земля перевернулась» впервые было использовано в строках поэмы «Восемнадцать песен на флейте кочевников», которую написал Лю Шан во времена династии Тан (618—907).

天翻地覆 (tiān fān dì fù), то есть «небо опрокинулось и земля перевернулась», обр: произошла огромная перемена, полный хаос

4) Стратегема "грабить во время пожара" (趁火打劫, chèn huǒ dǎ jié)

Подразумевает, что если враг понёс большой урон, то воспользуйся случаем — извлеки пользу для себя.

5) 鸟尽弓藏 - niǎo jìn gōng cáng - когда птицы истреблены, то лук прячут (обр.: Забывать за ненадобностью после того, как дело сделано)

Глава 109 - Десять лет

Сегодня на влажной и холодной линии фронта в Цзянбэе десять лет сжались до одного цуня. Хватило одного шага, чтобы пересечь это расстояние.

____

От страха душа солдата ушла в пятки — он впал в ступор, и Чан Гэну пришлось оттолкнуть его в сторону. У него самого волосы встали дыбом, а руки и ноги похолодели сильнее, чем зимой в Цзянбэе.

Гу Юня мучила боль в груди. Поначалу ему стало лучше, когда он сплюнул кровь, но кашель никак не прекращался. Вскоре его одежды были в крови. Всё еще не понимая, кто рядом с ним, Гу Юнь махнул рукой:

— Не паникуйте... Кхе-кхе... Не... кхе-кхе...

Чан Гэн старался держать себя в руках и собирался подхватить Гу Юня, когда услышал, как тот едва слышно зовёт его:

— ... Чан Гэн ...

После глубокого вдоха тот наклонился к нему и слегка повернул голову, прислушиваясь:

— Да?

Всё заглушал острый запах крови. Хотя от обоняния не было проку, Гу Юнь сохранил ясность ума. В последний момент он, запинаясь, пробормотал:

— Чан Гэн... Янь-ван скоро приедет. Никому не говорите о моей болезни, особенно ему... Он не должен ничего об этом узнать...

Эти слова разбили Чан Гэну сердце, а глаза его покраснели. Он крикнул стражнику:

— Позовите лекаря!

Солдат побежал исполнять приказ.

Яо Чжэнь был измотан душой и телом. Ему хотелось плакать, но он не мог выдавить ни слезинки. Видимо, на Северобережном лагере лежало проклятие. Сначала они потеряли одного командира, потом другого — казавшегося незыблемой опорой старого солдата, генерала Чжуна. Поэтому увидев приехавшего с Чан Гэном мастера Ляо Жаня, он не удержался от вопроса:

— Вы приехали помолиться за душу старины Чжуна? Это дело не срочное. Может, лучше начать с чтения сутр для изгнания злых духов?

Мастер взглянул на него сочувственно, давая понять, что ничем не может помочь, и показал на языке жестов: «Немой не способен читать сутры».

Поскольку Чан Гэн часто сопровождал барышню Чэнь, желая перенять её ремесло, то считал себя её учеником. И вот в самый в ответственный момент выяснилось, что одному пациенту помочь он совершенно бессилен. При виде его крови разум Чан Гэна помутился, а все заученные медицинские трактаты разом вылетели из головы. И речи не шло о том, чтобы проводить лечение.

В прибранном маршальском шатре собрались лучшие военные лекари со всего Северобережного лагеря. Любой, кто входил или выходил отсюда, выглядел крайне встревоженным. Чан Гэн не выпускал руки Гу Юня. Хотя он тихонько сидел себе у постели раненного и не считал себя помехой, лекари явно его побаивались.

Обеспокоенный Ляо Жань замер на входе в шатер. Ему было известно, что в год нападения иностранцев на столицу Чан Гэна утыкали иголками как ежа. Поэтому он и переживал за него — вдруг прямо посреди Северобережного лагеря случится новый приступ Кости Нечистоты, и некому будет его сдержать.

Вопреки ожиданиям Чан Гэн оставался совершенно невозмутим. Не было видно ни малейших признаков того, что разум его помутился. Недавняя фраза Гу Юня — «Он не должен ничего об этом знать» — пригвоздила его душу к телу.

На Чан Гэна снизошло внезапное озарение: он требовал от Гу Юня слишком многого и с каждым разом становился всё более ненасытным в своих желаниях. Порой он не давал ему и дня покоя. Но откуда Чан Гэн мог знать о новых и старых ранах, если Гу Юнь ничего ему не рассказывал? Теперь у Чан Гэна не выходило из головы, как часто больной и раненый Гу Юнь, находясь вдали от него, приказывал подчиненным пресекать слухи, чтобы Чан Гэн ничего не узнал.

— Ваше Высочество, — осторожно обратился к нему один из лекарей, — на этот раз великому маршалу нездоровится не только из-за переутомления, но и поскольку... э-э-э... В последние два года его не раз ранили на поле боя. Пострадали лёгкие, внутренние органы и случился застой крови. Выглядит пугающе, но, возможно, всё не так страшно.

Пока Чан Гэн слушал слова лекаря, его рука оставалась на запястье Гу Юня, считая беспорядочный пульс. Постепенно к нему вернулось самообладание. Сам он при поверхностном осмотре ничего не понял, оставалось довериться лекарям.

— М-м-м, — протянул он, — а господа уже разобрались, какое лекарство тут лучше подойдет?

Армейский лекарь задумался и, помедлив, предложил:

— Ну... Великому маршалу не стоит злоупотреблять лекарствами. Лучше дать ему спокойно отдохнуть.

Закончив говорить, лекарь понял, что, похоже, сболтнул лишнего. Осторожно глянув на руку Чан Гэна на запястье Гу Юня, лекарь обратил внимание на вздувшиеся вены. Дрожа от страха, бедняга ждал, что Янь-ван на него сорвется, но опасения не оправдались: Чан Гэн продолжил молча в растерянности сидеть рядом с Гу Юнем.

— Благодарю, — произнес он наконец, сложив руки в знак уважения, — надеюсь вы сделали всё, что в ваших силах.

Лекари действительно сделали всё, что от них зависело, и, польщенные неожиданной честью, сбежали из шатра. Тем временем Ляо Жань как раз бесшумно вошел внутрь. Он нахмурил брови и с кислой миной немного постоял рядом с Чан Гэном. Не зная, чем еще помочь, он протянул руку, разгладил нахмуренные брови Гу Юня и беззвучно произнес имя Будды.

— Мастер, не стоит, — вздохнул Чан Гэн. — Он ненавидит учение Будды, а вы тут собрались сутры ему читать. Неужели хотите, чтобы проснувшись, он пришел в ярость? У вас есть деревянная птица? Отправьте-ка лучше послание Чэнь Цинсюй.

Ляо Жань поднял на него взгляд.

Чан Гэн безразличным тоном приказал:

— Спросите у неё, сколько раз она помогала Гу Цзыси скрыть от меня правду.

«Ваше Высочество в порядке?» — жестами спросил Ляо Жань.

Чан Гэн слегка дёрнул плечом. Ляо Жаню показалось, что принц с трудом стоит на ногах, но опасения были напрасны. Чан Гэн долго смотрел на Гу Юня сверху вниз. Следующий поступок тронул мастера до слез — продолжая сжимать руку Гу Юня, Чан Гэн нагнулся и поцеловал больного в лоб. Поцелуй напоминал священное таинство — до того искренним и благочестивым он был.

От изумления Ляо Жань вытаращил глаза и раскрыл рот, медленно втягивая холодный воздух.

Чан Гэн не сводил с Гу Юня глаз и, непонятно к кому конкретно обращаясь, прошептал:

— Всё хорошо. Не переживай.

Мастер встревоженно подумал про себя: «Чувственно воспринимаемое — это и есть пустота. Пустота — это и есть чувственно воспринимаемое» [1]. Ступая маленькими шажками, Ляо Жань удалился, оставив Чан Гэна присматривать за Гу Юнем.

Среди ночи состояние Гу Юня изменилось: беспамятство сменилось кошмарным сном. Он ворочался с боку на бок. Чан Гэн вспомнил, как мучимый лихорадкой Гу Юнь когда-то не мог спокойно лежать на постели, но стоило ему почувствовать чужое присутствие, как он успокаивался. Поэтому Чан Гэн наклонился и обнял его.

В траурном зале, где лежало тело генерала Чжуна, ещё горели огни. Интересно, если бы на том свете генерал мог это видеть и навестил Гу Юня во сне, что бы он ему сказал?

Чан Гэн крепче сжал руки вокруг Гу Юня, словно пытаясь уберечь. Впервые в жизни он не зависел от своего ифу и не желал его как возлюбленного, а заботился о нём как о маленьком и беспомощном ребёнке.

Когда Гу Юнь еще не ответил взаимностью на его чувства, Чан Гэн постоянно предавался мечтам о том, что могло произойти, родись он сам на десять или двадцать лет раньше. Какие бы тогда между ними сложились отношения?

Сегодня на линии фронта в Цзянбэе было холодно и промозгло, а десять лет сжались до одного цуня [2]. Хватило одного шага, чтобы пересечь это расстояние.

К несчастью, даже если Чан Гэну и удалось за одну ночь преодолеть десять лет, войска Запада на другом берегу не переставали плести интриги.

Той ночью конфликт между верховным понтификом и посланником из Святой Земли наконец увенчался победой последнего. Они единогласно решили произвести неожиданную атаку на флот Великой Лян.

Нападение было назначено на сегодня, но не успела армия Запада воплотить план в жизнь, как из дозорной башни пришло донесение, что Великая Лян усилила оборону. Объявлен был наивысший уровень опасности, как при чрезвычайном положении.

Господин Я поспешил подняться на борт флагманского судна, уже готового к бою и работающего на полную мощь.

— Ваше Святейшество! Гу Юнь приехал слишком быстро. Очевидно, что флот Великой Лян не настолько неопытен, как мы полагали. Противник усилил линию обороны. Нам не выгодно теперь их атаковать, если мы на это решимся, то...

Посланник не дал ему говорить и сразу возмущенно перебил:

— Никто не вправе отменить мой план!

Что касается отношений между Святой Землей и армией, то тут посланник представлял интересы влиятельных аристократов и своего короля. Кроме того, как крайне одаренный молодой господин он пользовался их полнейшим доверием. Он отличался высокомерием и безрассудством — ещё несколько дней назад этот гений хвалился, что сможет пересекать моря, ни во что не ставя ни армию, ни флот Великой Лян, ни главнокомандующего Чёрным Железным Лагерем. И вот сегодня он неожиданно получил плевок в лицо, так его ещё и вынуждали отказаться от своего плана!

Подобного удара гордость посланника не вынесла.

Верховного понтифика тоже это беспокоило:

— Прошу вас не принимать решения, исходя из личных обид. Война — это не шутка и, тем более, не способ выяснить, кто из нас лучше!

Посланник покраснел и яростно возразил:

— Никто не воспринимает войну как шутку, Ваше Святейшество! Если наш противник блефует, что это доказывает? Именно сейчас лучший момент для атаки!

— Что, если они не блефуют? — не преминул спросить господин Я.

— Да быть того не может, — с мрачным видом заявил посланник. — Их жалкий флот совершенно бесполезен. Вы боитесь рисковать...

— Что за нелепые оправдания! — возмутился господин Я.

— Следите за языком, — холодно отчитал его посланник. Он отвёл взгляд и вытащил из рукава свиток пергамента. — Я сюда не за советами пришел, господа. Полчаса назад я подписал высочайший указ от имени Святой Земли. Это копия. Прошу вас внимательно её прочитать.

От гнева лицо господина Я пошло красными пятнами. Не успел он возразить, как морское чудище, на борту которого они все находились, протяжно загудело. Похоже, посланник плевать хотел на их мнение и, никого не слушая, отдал приказ!

— Вы сошли с ума?! — взревел господин Я. В ярости он обнажил меч и закричал: — Немедленно остановитесь!

Посланник не дал слабину, а выхватил свою великолепную шпагу.

— Отдать жизнь за короля и покрыть себя вечной славой — это великая честь! Мы не для того ехали на передовую, чтобы прятаться в гавани и, стоя на коленях, молитвы читать!

— Да что ты...?! — воскликнул господин Я.

— Довольно! — закричал верховный понтифик.

Посланник холодно усмехнулся:

— У Вашего Святейшества будут иные указания?

У верховного понтифика дёрнулась щека. Ничего не оставалось, кроме как пойти на компромисс, ведь судно уже тронулось.

— Раз мы вынуждены следовать твоему идиотскому плану, пусть на поле боя командуют мои люди.

Посланник не имел ничего против того, чтобы в случае провала свалить вину на понтифика. Он торжествующе посмотрел на господина Я и холодно усмехнулся. После чего убрал шпагу в ножны и громко распорядился:

— Полный вперёд!

Той ночью флотилия морских драконов Запада рассредоточилась вдоль длинной линии фронта в Лянцзяне, незаметно обогнула Северобережный лагерь и во имя Господа приготовилась к высадке на берег.

Тем временем, за тысячи ли от них, на северной границе, восемнадцать племён отправили на переговоры с Великой Лян вторую дипломатическую делегацию.

Цао Чунхуа лично прибыл на северную границу. Вместе с Чэнь Цинсюй ему уже раньше доводилось проникать в северные степи, он прекрасно изучил племена Небесных Волков. Учитывая сложную обстановку на северной границе, он отправился на встречу с послом северных варваров вместе с Шэнь И, выехав за линию оборонительных укреплений Чёрного Железного Лагеря.

В подзорную трубу они увидели, что посол явился не с пустыми руками: за ним следовал конвой и, судя по производимому грохоту и внешнему виду телег, их нагрузили цзылюцзинем.

Во главе делегации стоял молодой человек примерно двадцати пяти или шести лет; его сопровождали ещё несколько человек. Правда, если приглядеться, выглядел посол необычно бледным — лицо его перекосилось от тревоги и беспокойства. Его окружили плотным кольцом и, похоже, заставили ехать сюда против воли.

Поскольку Шэнь И робел перед Чэнь Цинсюй, то понизив голос, спросил у Цао Чунхуа:

— Это ещё кто?

Цао Чунхуа поднёс к глазам подзорную трубу и доложил:

— Это второй сын Цзялая Инхо.

— Что? — Шэнь И нахмурился. — Ты точно уверен?

Цао Чунхуа кокетливо на него посмотрел и, сложив пальцы «орхидеей», легонько коснулся груди генерала Шэня [3].

— Ай-яй, учитель Шэнь, я никогда не забываю две вещи: первое — лицо человека, а второе — его голос. Уж поверьте мне.

В детстве именно Шэнь И научил его читать. Тогда этот ребенок считал себя обычной маленькой девочкой. Кто же знал, что во взрослом возрасте малец смирится, что родился мужчиной, но будет позволять себе подобные выходки. Поскольку Шэнь И являлся почтенным учёным и к тому же холостяком, то никак не мог стерпеть наглые заигрывания Цао Нянцзы. От ужаса Шэнь И покрылся мурашками и невольно придвинулся поближе к Чэнь Цинсюй, уходя от его фамильярного прикосновения.

— Сяо Цао, — барышня Чэнь строго посмотрела на Цао Нянцзы.

Между членами Линьюань нередко возникали разногласия, но никто не смел оскорблять талантливую лекарку Чэнь. Цао Чунхуа прикусил язык, пока обдумывал слова Шэнь И, и с благочестивым видом устроился верхом на коне.

— Генерал, похоже, восемнадцать племен нас не обманывают. Отдать в руки врага нового Лан-вана — это крайне унизительно. Возможно, они хотят заставить свою марионетку — второго принца — отвечать за поступок посла в столице и таким образом наладить с нами отношения.

Пальцы Шэнь И мягко постукивали по поводьям коня:

— Погоди, рано праздновать победу. Мне всегда казалось, что варвары легко не сдадутся.

Шэнь И не раз приходилось иметь дело с северными племенами, живущими в Западном краю, поэтому ему было прекрасно известно, что они из себя представляют.

Большая часть этих скотоводов готовы биться до последней капли крови. А тут Чёрный Железный Лагерь не успел добраться до линии фронта, лишь немного их попугал. Шэнь И заподозрил, что дело нечисто.

Глядя на предполагаемые внушительные запасы цзылюцзиня в повозках, Цао Чунхуа облизал губы и спросил:

— Что делать-то? Пропустим их или не стоит?

— Всем лучникам приготовить стрелы байхун и прицелиться, — проявил осторожность Шэнь И. — Не позволяйте варварам подойти близко. Пусть сначала наши люди по очереди проверят все повозки с топливом.

Когда Цао Чунхуа посмотрел на Шэнь И, выражение его лица резко переменилось. Они оба прекрасно помнили, как в Яньхуэй гигантский змей оказался совсем не тем, чем они думали.

Если бы речь зашла о ком-то другом, можно было надеяться, что свирепые тигры не едят своих тигрят. Но здравый смысл обычно не помогал разгадать планы Цзялая Инхо. Он действительно способен пойти на подобную низость — пожертвовать жизнью родного сына, чтобы открыть ворота вражеской крепости.

По приказу Шэнь И весь Черный Железный Лагерь обнажил мечи и натянул тетивы луков. Окружавшая варварских послов из северных земель аура убийства от этого лишь усилилась.

Второго принца затрясло — ещё немного и он свалился бы с лошади. Специальные инспектора, занимающиеся проверкой качества цзылюцзиня, подоспели к конвою и на глазах у послов северных варваров по очереди принялись осматривать ёмкости с цзылюцзинем.

Перед Шэнь И с его соратниками располагались несколько повозок с фиолетовым топливом.

Инспектора не имели права на ошибку. Они проверяли чистоту топлива, а затем погружали в ёмкость мерный шест, чтобы оценить объем.

Наконец Шэнь И предъявили несколько длинных шестов, измазанных в цзылюцзине. Судя по всему, ёмкости были практически полными.

— Генерал, чистота топлива не вызывает сомнений, — поспешил доложить ему инспектор. — А объем соответствует размеру оговорённой дани.

Шэнь И не мог избавиться от нехороших подозрений. Наконец он поднял голову и посмотрел на второго принца. На лбу у него темнел ярко-фиолетовый рубец, похожий на след от удара кнутом. Лицо принца было заплаканным. Он разевал рот, пытаясь завыть, но не мог издать ни звука.

— Генерал Шэнь, — прошептала Чэнь Цинсюй. — Видите фиолетовый рубец у него на лбу? Я узнала об этой технике от восемнадцати племен. Особый ритуал для избавления от свидетелей. Жертву обездвиживают, и со стороны кажется, будто человек привязан к лошади. Ему и покашлять-то не удастся. Скоро, когда рубец потемнеет, он свалится на землю и умрёт. Если осмотреть труп, то ничего не поймёшь, кроме того, что от страха остановилось сердце.

На щеках Шэнь И выступил румянец. Он решительно приказал:

— Погодите! Остановите их!

Паривший в небе Чёрный Орёл пронзительно закричал:

— Стоять!

Конь второго принца резко замер, а тело его наклонилось набок, словно потеряв точку опоры. Его тяжёлые сапоги ударились о стенку ближайшей бочки с топливом. Раздалось глухое эхо.

Похоже, внутри половина бочки была полой.

Зрачки Шэнь И сузились:

— Назад!

Услышав этот приказ, один варвар отделился от делегации и бросился к повозкам с топливом. Сообразительный Орёл ловко застрелил его на месте. Пока Чёрный Железный Лагерь молча и стремительно отступал, Шэнь И схватил лошадь барышни Чэнь за поводья, вынуждая её развернуться в обратном направлении.

В один миг к небу взвился сноп искр.

С самого начала под одной из бочек прятался худой невысокий юноша. Его лицо выглядело зловеще. С улыбкой он поджёг скрытый под повозкой фитиль, улыбнулся и посмотрел вверх.

В следующее мгновение первая повозка с цзылюцзинем взорвалась, и от юноши остался лишь пепел, что рассеялся высоко в небе.

Последовал еще один мощный взрыв. К облакам взвились фиолетовые языки пламени, воздух вскипел, превратившись в волну невидимого жара. Холодная броня солдат Чёрного Железного Лагеря, прикрывавших отступление, накалилась докрасна. Потом взорвались и их золотые коробы.

Примечания:

1) «Сутра сердца праджняпарамиты» (или просто «Сутра сердца») — одна из самых популярных в буддизме Махаяны. В сжатом виде в ней излагаются идеи совершенной мудрости.

2) Десять лет сжали земли до одного цуня (около 3,33 см). По легенде существует таинственное искусство, способное сжать землю. Владеющий этим искусством способен одним взглядом охватить тысячи ли дорог всей Земли.

3) Орхидея - изящный жест, свойственный китайской опере и танцам. На международном языке жестов это ещё и цифра 8. Жест появился в буддизме, также символизирует конфуцианство.

Глава 110 - Сияющий меч

Чтобы наточить закалённый клинок, нужно омыть его кровью врагов.

____

Гу Юнь блуждал во мраке, погрузившись в бездну нескончаемых кошмаров. Мышцы сводило от напряжения, а тело била сильная дрожь. Наконец, уже глубокой ночью, в кромешной темноте, он очнулся.

К тому времени дух его вернулся в тело. Открыв глаза, Гу Юнь будто прошёл все десять ступеней восхождения бодхисаттвы [1] и вспомнил, где он и что ему ещё предстоит сделать.

Внезапно он почувствовал, что ко лбу прижалась ледяная щека. Гу Юнь замер. Никто во всем Черном Железном Лагере, не говоря уже о Северобережном лагере, не мог позволить себе подобную дерзость. Со временем его слабое зрение подстроилось к полумраку, и Гу Юнь различил тёмный силуэт. В нос ударил запах успокоительного.

Холодный пот не успел высохнуть. Когда Гу Юнь нахмурился, от напряжения на лбу выступило еще несколько капель.

«Что он здесь делает?» — подумал он.

Ни слова не сказав, Чан Гэн покрутил масляную лампу в изголовье походной кровати, вытащил из миски полотенце и утёр ему пот.

Тело Гу Юня обмякло, как будто душевная рана снова дала о себе знать, отзываясь тупой болью в груди. Он заметался на постели и, наконец найдя монокль, произнес:

— Я сам...

Чан Гэн низко опустил голову и, не обращая ни на что внимания, мягко и спокойно прижал его запястье к постели.

Гу Юня мучило необъяснимое чувство вины. Он нервно облизал губы и подумал: «Неужели кто-то сболтнул лишнего?»

Тем временем, Чан Гэн обтёр его, поправил одежду и укутал в одеяло. Лишь после этого он набрался смелости поднять голову и посмотреть ему в глаза.

Гу Юнь поймал его взгляд и улыбнулся.

Лицо Чан Гэна ничего не выражало.

С трудом подняв руку, Гу Юнь притянул Чан Гэна к себе за затылок, дважды коснулся и пальцами огладил его подбородок.

— Чего такой хмурый? Стоило красоте твоего ифу немного поблекнуть, и ты меня разлюбил?

Теперь Чан Гэну стало интересно, как этот умелый лжец станет выкручиваться и делать вид, что ничего не понял. Он холодно спросил:

— Что с тобой приключилось?

Гу Юнь прищурился и прочитал его слова по губам.

— Простыл, — невозмутимо ответил он.

Чан Гэн, конечно, догадывался, что Гу Юнь будет врать, но не ожидал, что настолько нагло.

Желая сгладить конфликт, Гу Юнь протянул руку и погладил Чан Гэна по щеке.

— Подойди поближе. Хочу поглядеть, не исхудал ли ты.

Чан Гэн ударил его по руке и сердито воскликнул:

— Гу Цзыси!

Пришлось поменять тактику. Гу Юнь нахмурился и с грозным видом решил ответить, как подобает военному:

— Что за чушь ты несёшь?! Генерал Чжун скончался совсем недавно, а солдаты Северобережного лагеря уже не признают ни закона, ни воли Небес?

Чан Гэн сделал глубокий вдох:

— Тогда, в траурном зале, ты...

Как известно, лучшая защита — это нападение. Гу Юнь резко его перебил:

— Как звали того сукиного сына, что стоял в карауле у траурного зала? Позови сюда Яо Чжунцзэ! Пусть накажет его согласно воинскому уставу!

Чан Гэн беззвучно заскрежетал зубами.

Гу Юнь закивал, словно не врал как не в себя:

— Это всё потому, что флот в Цзянбэй еще молод. Подобное недоразумение никогда бы не произошло в Черном Железном Лагере...

— Неужели? — притворно улыбнулся Чан Гэн. — Честно говоря, я и есть этот сукин сын. Как великий маршал планирует меня наказать?

Великий маршал Гу легко умел приспосабливаться к любым обстоятельствам и олицетворял сразу все тридцать шесть стратагем разом, но тут по-настоящему потерял дар речи [2].

Хотя у Чан Гэна имелось к нему множество вопросов, он прекрасно понимал, что не добьётся честного ответа. Ему больно было смотреть на то, как Гу Юнь продолжает выбиваться из сил, желая обвести его вокруг пальца, а каждое его слово будет иметь двойное дно. Вдруг снаружи донёсся резкий грохот.

Караульный в панике позвал:

— Ваше Высочество! Ваше Высочество Янь-ван!

Чан Гэн нахмурился, вышел из палатки и спросил:

— Что стряслось?

Как только он договорил, земля задрожала. Чан Гэн помрачнел — судя по всему неподалёку произошел мощный взрыв!

Если присмотреться повнимательнее, можно было заметить, как в Северобережном лагере ярко загорелись огни. Отовсюду доносился цокот копыт и скрежет железной брони, громко трубили сигнальные медные горны. В лагере стоял густой туман. Казалось, жуткий грохот слышали на севере страны. Готовые к бою морские драконы на побережье постепенно оживали, а их холодные огни загорались в тумане. Столб света на дозорной башне озарил сразу весь Цзянбэй.

Вражеская атака!

Хотя Гу Юнь сейчас плохо слышал, он заметил вдалеке огни и почувствовал, как задрожала земля под ногами. Его первым распоряжением после прибытия в Северобережный лагерь стало усилить линию обороны. По правде говоря, изначально он хотел просто успокоить своих людей. Гу Юнь тогда и предположить не мог, что подозрительно затихший в последнее время флот Запада на самом деле выжидал подходящего момента, чтобы напасть на них.

Порой как бы ты не старался, рано или поздно приходится покориться воле судьбы. Пока они на своем берегу тщательно просчитывали каждый шаг, то не заметили, как в стане врага произошли перестановки. Неожиданно во главе армии Запада встал главнокомандующий с совершенно иной манерой ведения боя.

Сейчас не время было об этом думать. Гу Юнь быстро накинул верхние одежды. Попытавшись подняться, он покачнулся и едва не упал на колени, как будто за раз съел десять цзиней жаренных в масле булочек.

Тёмный силуэт Чёрного Орла мелькнул высоко в небе и вскоре приземлился прямо у шатра маршала. Не успел гонец и рта раскрыть, как выронил письмо с красной лентой прямо перед Гу Юнем.

С большим трудом Гу Юнь опёрся об изголовье кровати и прочел письмо при тусклом свете паровой лампы. Чёрный Орел поспешил доложить:

— Великий маршал, под видом переговоров о капитуляции восемнадцать племён привели к нашей границе смертников, а шесть телег с цзылюцзинем использовали в качестве приманки. После того, как взрыв расчистил им путь, они бросили в атаку десятки тысяч своих лучших солдат, намереваясь прорвать нашу линию обороны.

Гу Юнь наконец оторвал взгляд от письма с красной биркой и спросил:

— Какова обстановка на фронте? Насколько велики наши потери?

— Ваш подчиненный отбыл в спешке, — ответил Чёрный Орел. — Ему ничего об этом не известно!

Гу Юнь попытался успокоиться и сжал зубы. Из последних сил он потянулся за висевшим у кровати гэфэнжэнем и приказал:

— Принесите мне тяжелую броню.

Он был слаб и немощен и передвигаться мог только с помощью тяжёлой брони.

Чан Гэн поднял руку, приказывая солдату остановиться. Он повернулся к Гу Юню и строго сказал:

— Цзыси, ты примешь личное командование войском. Я пойду.

Гу Юнь пристально посмотрел на него и недовольно скривил губы. Чан Гэн прекрасно знал это его выражение лица — оно означало отказ.

Не дав Гу Юню вставить и слова, Чан Гэн быстро спросил:

— Ты мне не доверяешь?

Гу Юнь вздохнул:

— Я...

Чан Гэн протянул руку и попросил:

— Отдай мне свой гэфэнжэнь, я пойду вместо тебя. Если ты все ещё веришь мне, не выходи из своего шатра.

В глазах Чан Гэна отражались огни разгорающейся вдалеке битвы. Казалось, что его зрачки пылали, как вся Великая Лян перед тем, как любой ценой одержать победу или погибнуть.

Чан Гэн решительно взялся за рукоять гэфэнжэня и медленно выхватил оружие из рук Гу Юня. В этом не было ничего сложного — от слабости у маршала дрожали руки.

В распоряжении Чан Гэна теперь было смертоносное оружие. Он закинул его за плечо и слегка поклонился.

— Подданный будет сражаться во имя великого маршала.

Гу Юнь внимательно на него посмотрел, затем резко обернулся и приказал Орлу:

— Подготовьте макет местности, будешь моим посыльным.

Чан Гэн ушёл, прихватив с собой его гэфэнжень.

Как только морские чудища Запада пересекли море, они медленно начали подниматься по объятой туманом реке. В их огромной тени бесчисленные морские драконы Запада, стремительные как тигровые акулы, медленно подкрадывались к противнику. Усиленная Гу Юнем линия обороны поднялась по сигналу тревоги. Три подразделения лёгкой кавалерии одновременно разными путями вышли из Северобережного лагеря, чтобы занять ключевые порты на побережье и сойтись в бою с флотом Запада, который рассчитывал высадиться незамеченным.

Вскоре воды реки покраснели от крови, а артиллерийский огонь обратился ярким фейерверком еще до того, как ударил по окутанной дымом и огнём водной глади.

— Не прекращать артиллерийский огонь! — подстёгивая лошадь, приказал Чан Гэн. — В перерывах стреляйте стрелами байхун. Пусть все наши Чёрные Орлы приготовятся к атаке. У вас будет немного времени, чтобы вылететь за пределы досягаемости стрел байхун и ударить по ним с воздуха. Мы ни в коем случае не должны позволить их Ястребам подняться с борта морского чудища! Не дайте им сдвинуться с места!

— Правый фланг, сплотить ряды!

— Всем драконам вдоль побережья приготовиться к атаке и выступаем!

Гонцу показалось, что он ослышался.

— Ваше Высочество имели в виду всё побережье? Речь идет о полномасштабном сражении?

Сидевший верхом Чан Гэн перевёл на него взгляд.

— Всё побережье. Пусть иностранцы увидят, что у Великой Лян тоже есть флот.

Когда-то флот Великой Лян был крайне уязвим к вражеским атакам, а его командир отдал жизнь в бою. Потом им управлял гражданский чиновник, который и верхом-то ездить толком не умел и в конце концов в панике бежал на север.

Год назад жалкие остатки старого флота смешали с солдатами из других концов страны и перебросили туда, где они потерпели поражение. Трудно было представить себе более разрозненное войско. Кто-то раньше служил в сухопутных войсках и страдал от морской болезни, кто-то плохо ориентировался, а кто-то не сумел разобраться с крайне сложной и отсталой технологией управления морскими драконами, которую использовали в Великой Лян...

Сейчас эти проблемы были давно решены.

Со дня своего основания флот в Цзянбэе дважды был серьезно реформирован. Институт Линшу трижды совершенствовал устройство военных кораблей и даже прислал им невероятно быструю «тигровую акулу», похожую на стремительные суда Запада.

Вдруг на реке поднялся редкий северо-западный ветер. Когда яркий свет негасимой лампады осветил траурный зал, белый шатёр на фоне оживленного Северобережном лагеря больше напоминал траурную хоругвь в похоронной процессии. Как будто душа старого генерала Чжуна до сих пор не покинула этот мир.

Чтобы наточить закалённый клинок, нужно омыть его кровью врагов.

Гу Юнь плохо видел и слышал, поэтому мог судить о расстоянии, откуда вёлся обстрел, лишь по дрожи земли под ногами. Сегодня он не сражался на передовой. Тем не менее, он сохранял спокойствие. Чёрный Орел был потрясён, когда понял, что Аньдинхоу помнил наизусть линию обороны Северобережного лагеря — где их сильные и слабые места, где, вероятно, попытаются прорваться враги... Все его прогнозы сбывались в точности.

Передав право командования на передовой Чан Гэну, Гу Юнь тем самым выразил ему абсолютное доверие и не отдал сам ни единого приказа. Чан Гэн свободно распоряжался всеми тремя военными подразделениями в Цзянбэе.

Гу Юнь следил за ходом сражения и отвечал за распределение цзылюцзиня, брони и оружия. Кроме того, рядом лежало письмо с красной биркой, отправленное с северной границы. Внимание маршала было рассредоточено между двумя фронтами, ведь сегодня сражения велись на всей территории Великой Лян.

На этот раз причиной неожиданной атаки армии Запада послужило их желание помочь варварам. В конечном счете, они рассчитывали выбить себе выгодные условия во время мирных переговоров. Если Великой Лян удастся одержать победу на северном фронте, то войска Запада превратятся в нелепых шутов...

Стоял густой туман. Пока Цзянбэй пылал под непрерывным артиллерийским обстрелом, на северной границе, в заснеженных степях, шли ожесточенные бои.

Цзялай Инхо использовал смертников, пожертвовал родным сыном и поджег большую партию цзылюцзиня ради того, чтобы проложить путь для армии. Огромные орды северных варваров яростно бросились в атаку, готовые перебить всех до единого.

Чёрный Железный Лагерь успел продвинуться по вражеской территории на десятки ли, когда Шэнь И принял решение отступить. Их кони пустились в бешеный галоп по снегу.

Солдаты Черного Железного Лагеря были прекрасно вышколены. Вскоре варвары превратились в смутную линию на горизонте.

Говорят, что варвары меняют свои намерения быстрее, чем одна страница книги сменяет другую. Северный приграничный гарнизон давно привык, что стоит им слегка повздорить с варварами, как те начинают кусаться. Поэтому они пришли на помощь сразу, как только Чёрный Железный Лагерь подал сигнал.

Хэ Жунхуэй и Шэнь И много лет вместе воевали. Само собой разумеется, что подкрепление быстро пересекло протяженную линию фронта и прибыло как раз вовремя.

Кто мог предугадать, что Цзялай Инхо использует все свои козыри. Когда кавалерия отступила, выяснилось, что все эти годы варвары держали в запасе несколько единиц тяжёлой военной техники. Несколько сотен солдат в тяжёлой броне ступили на поле боя, пробиваясь через волну артиллерийского огня и врываясь в ряды Чёрного Железного Лагеря чёрным вихрем. Сражение на линии фронта резко зашло в тупик.

Всего час назад к северным варварам прибыло подкрепление... Но это были не солдаты или железная броня, а огромное количество телег с цзылюцзинем. Одна за одной они загорелись и превратились в облако пара вдоль линии фронта на северной границе. Холодный пронизывающий ветер с метелью не мог остановить волну жара. Температура на границе резко подскочила. Сугробы таяли и превращались в горячие источники, вода впитывалась в пересохшую землю. Поле боя скрылось в клубах белого тумана, а столп зловещего фиолетового пламени достигал небес. Это было чарующее зрелище.

Стоило солдату в железной броне подойти чуть ближе, как металл начинал плавиться. Варвары охотно жертвовали своими повозками, соплеменниками и плодами недр земли. Казалось, что ради победы они готовы опустошить родную землю, прокладывая себе дорогу дымом и огнём.

К вечеру Чёрному Железному Лагерю вновь пришлось отступить.

Примечания:

1) Десять ступеней самосовершенствование в буддизме: радость, очищение от грязи, сияние, пламя (кит. янь), трудная победа, появление перед глазами, вечно следующие (пути), недвижимое, добрая мудрость и закон-облако. Человек, прошедший все ступени, постигает истинное учение Будды.

2) «Тридцать шесть стратагем» — древнекитайский военный трактат о стратегии, который часто цитируют в новелле, особенно любит это делать Гу Юнь.

Глава 111 - Сквозь года»

Века, как и десятилетия, быстро сменяют друг друга.

____

На поле боя на северной границе царила полная неразбериха. Потеряв сыновей, Цзялай Инхо окончательно сошёл с ума. Он дрался не на жизнь, а на смерть; лучше сжечь разом все запасы топлива, чем отдать врагу хоть каплю. Если варвары видели, что Черный Железный Лагерь пытается наступать, то поджигали цзылюцзинь, чтобы помешать им.

В окружении фиолетового пламени кармы невозможно было сойтись в ближнем бою. Солдаты Великой Лян ничего не могли с этим поделать и жутко злились. Так незаметно пролетел третий день битвы.

Цао Чунхуа больше не заботил внешний вид. Он снял соболью шапку и обмахивался ей на манер веера. Это не помогало — горячий пот продолжал струиться по вискам. Цао Чунхуа с завистью уставился на обнаженного по пояс Шэнь И.

— Ох, Небо, бывало ли на северной границе так жарко во второй месяц года? Генералу захотелось освежиться?

Шэнь И сердито на него посмотрел и про себя подумал: «Освежиться, как же!»

На его спине был длинный ожог. На передовой некогда было заниматься ранами. Только сейчас, благодаря тому, что Хэ Жунхуэй взял на себя командование, Шэнь И удалось немного передохнуть. Он снял броню, чтобы нанести лекарственную мазь. Волдыри лопнули, и его спина превратилась в кровавое месиво — словно с Шэнь И пытались заживо содрать кожу и вытянуть жилы.

Обратив внимание на его напряженные плечи, Чэнь Цинсюй поспешила уточнить:

— Генерал, вам не больно?

Шэнь И покачал головой. Лицо и уши у него покраснели. Жгучая боль от ожога не могла сравниться с тем ударом, что получила его самооценка. Предстать перед незамужней девушкой полуобнаженным — ужасно неприлично и неудобно. Шэнь И не смел даже заговаривать с барышней Чэнь.

Чэнь Цинсюй решила, что его уши и шея покраснели от жара. Она пребывала в немного растерянных чувствах. Во время своих путешествий она не раз попадала в разные передряги и занималась лечением раненых солдат в лагере, но ей редко доводилось бывать непосредственно на поле боя.

Нынешнее сражение резко отличалось от того, когда Гу Юнь одурачил в Восточном море мятежников — сторонников Вэй-вана. На этот раз сражались десятки тысяч опытных солдат, а людские крики, ржание лошадей и грохот выстрелов тонули в воцарившемся хаосе. Стоило чуть отвлечься, как становилось невозможно понять, что происходит, и выполнять вбитые многолетней муштрой приказы командира — не говоря уж о том, чтобы тщательно все взвесить и самому принимать решения.

То, насколько опытен и хорош солдат был в бою, не особо влияло на ход сражения. Будь ты хоть каменным столпом, способным держать небеса, все равно сгинешь в гуще сражения и стенах пламени.

Чэнь Цинсюй и раньше лечила солдат, доставленных с поля боля. Их жуткие раны ужасали: у кого-то не хватало руки, у кого-то — ноги. Но теперь ей довелось своими глазами увидеть настоящее сражение.

«Словно чудовищная мясорубка», — подумала про себя Чэнь Цинсюй и быстро срезала омертвевшую кожу, затем промыла ожог и нанесла лекарство.

Когда солдаты сошлись врукопашную, Шэнь И приходилось постоянно следить за обстановкой на поле боя. Тем не менее, несмотря на неразбериху, он нашел время взять поводья ее коня, пристально на нее посмотрел и решительно произнес:

— Следуйте за мной.

Его взгляд запомнился Чэнь Цинсюй гораздо больше, чем взметнувшееся до Небес пламя.

— Генерал, пока вам нельзя носить легкую броню, — предупредила Чэнь Цинсюй. — Она слишком тяжелая и будет натирать края раны. Это может привести к заражению. Рана загноится и начнется лихорадка, которую гораздо труднее вылечить.

Шэнь И весь вспотел. Хотя умом он понимал, что ее слова не подразумевали двусмысленностей, от ее шепота по телу пошли мурашки. Его тело будто пришло в замешательство и никак не могло выбрать — активно потеть или дрожать.

К счастью, его спас вовремя подоспевший гонец.

— Генерал Шэнь! — тяжело дыша, воскликнул он. — Ударом из пушки варвары сбили генерала Цая с лошади. Теперь варвары пытаются пробить нашу линию обороны на северной границе!

Шэнь И резко вскочил, потревожив ожог на спине. От дикой боли ему хотелось громко заорать. Но будучи временно исполняющим обязанности главнокомандующего он не имел права проявлять слабость, тем более, перед любимой женщиной.

— Генерал, срочное донесение из Цзяннани!

Когда Гу Юнь отправился в Цзяннань за сбежавшим Чан Гэном, на дорогу от Великого шелкового пути до Западного края ему в броне Орла понадобилось где-то три дня. После того, как институт Линшу усовершенствовал золотой короб на броне разведчиков, Черные Орлы начали летать еще быстрее. Если дело не терпело отлагательств, чтобы добраться по воздуху от Северобережного лагеря до северной границы, у них уходило несколько часов.

С учетом того, какая неразбериха царила на поле боя, письма Гу Юня придавали Шэнь И уверенности. Стоило ему услышать об этом, как душа его успокоилась, но сам он потерял равновесие. В панике он замахал руками, ища точку опоры. Придя в чувство, он понял, что барышню Чэнь поймала его за руку.

Руки ее были не менее холодны, чем ее нрав. Несмотря на то, что ее пальцы были тонкими и изящными, хватка у нее была крепкая.

Шэнь И едва не умер от смущения...

Он поспешно отдернул руку и поторопил гонца:

— Так что там великий маршал просил передать?

Черный Орел на одном дыхании отрапортовал:

— Войска Запада в Цзяннани напали на Северобережный лагерь. Великий маршал поручил мне передать генералам, что если им не удастся удержать северный фронт, то пусть готовятся молить о прощении своих предков!

Эти слова упали на плечи Шэнь И тяжким грузом подобно горе Тайшань. Когда он услышал о «предках», его едва не вырвало кровью. Ему хотелось плакать, но он не мог выдавить ни слезинки. Он и раньше-то не завидовал славе и почёту Гу Юня, верховного главнокомандующего. Теперь ему хотелось умолять Гу Юня вернуться из Цзяннани и принять на себя командование.

Разве они не договаривались о том, что Гу Юнь узнает, как обстоят дела и сразу же вернется обратно?

Разве назначение Шэнь И на пост главнокомандующего не было временной мерой?

Шэнь И решил, что самая главная его проблема — неумение выбирать друзей. Он ведь был самым обычным человеком, искренне любящим, лишенным амбиций и карьерных притязаний, разве нет? Он никогда не претендовал на высокие должности с помощью сильных мира сего и не мечтал покрыть славой свое имя. Почему же тогда ответственность за северный фронт тяжким грузом пала именно на его плечи?

В палатку вбежал Хэ Жунхуэй, впустив волну жара:

— Цзипин, боюсь, фланг старины Цая долго не продержится! Поспешу к нему на подмогу!

Это быстро привело Шэнь И в чувство. Он нахмурился и взял в руки приказ Гу Юня.

— Сейчас дикарей сдерживают только Черные Орлы. Вам пока нельзя отступать. Дайте-ка мне еще раз все обдумать...

— Генерал Шэнь, позвольте ничтожному генералу поехать вместо него!

Шэнь И заметил стоявшего в углу молодого человека. Черты его лица все еще казались немного детскими — его выдавали круглые гладкие щеки. Молодой человек едва достиг совершеннолетия.

— Этот молодой генерал — младший сын генерала Цая, — прошептал Цао Чунхуа. — В северном гарнизоне он часто сражался на передовой. Ему всего девятнадцать, но он уже десятки раз сталкивался в бою с варварами.

— Я поеду вместо него, — повторил молодой человек. Поймав на себе взгляд Шэнь И, он сделал шаг вперед и с непоколебимой решимостью заявил: — Я лучше умру, чем позволю варварам вторгнуться на наши земли!

Сердце Шэнь И забилось чаще. Ему показалось, что перед ним предстал Гу Юнь из прошлого... Тогда в столицу только пришли вести о восстании, поднятом государствами Западного края. Прошлого императора больше интересовали радости мирной жизни, чем война, а придворные чиновники лишь растерянно переглядывались. Во время состоявшейся на следующий день императорской аудиенции разразились бурные споры. Некоторые предлагали вернуть из отставки старого генерала Чжун Чаня... И тут вмешался сирота по фамилии Гу и положил конец спорам...

В семнадцать лет своей самонадеянностью Гу Юнь напоминал новорожденного теленка, что не боится тигров [1]:

— Ваш подданный просит дозволения отправиться на границу Западной Лян [2]. Они не более чем нелепые шуты. Неужели они действительно поверили в то, что гэфэнжэни Черного Железного Лагеря настолько проржавели, что ими нельзя поотрубать их крысиные головы?

Сейчас же молодой генерал Цай втянул носом горячий воздух, и, не моргая, невозмутимо выпалил:

— Дикие северные псы живы лишь потому, что оказали нам отчаянное сопротивление. Ничтожный генерал еще молод и неопытен, но готов поднять меч и копье своего отца, чтобы враги больше никогда не посмели вернуться!

Прославленные генералы прошлого поколения или успели отдать жизнь в бою, или сильно постарели. Ничто ни вечно — ни реки, ни горы. В армии всегда найдутся самонадеянные молодые люди, готовые отважно облачиться в черную броню и взять в руки луки байхун.

Века, как и десятилетия, быстро сменяют друг друга.

Наконец Шэнь И привел мысли в порядок и протянул молодому генералу Цаю военный жетон:

— Хорошо, брат, ступай.

Получив приказ, молодой генерал Цай ушел. Шэнь И вскрыл письмо со срочным донесением Гу Юня.

Если переданный Черным Орлом устный наказ звучал безжалостно и кровожадно, то письмо было вполне разумным: «Варвары стоят насмерть и оказывают отчаянное сопротивление. Учитывая разногласия внутри восемнадцати племен, так явно не может долго продолжаться. Самое трудное — выстоять первые три-пять дней. После того, как вы удержите линию фронта, останется продержаться всего два-три дня. Поначалу варвары будут выигрывать, но постепенно начнут сдавать позиции и в итоге выбьются из сил. Когда военные действия прекратятся, варвары направят посла, что усилит разногласия внутри их племен. Возможно, когда-нибудь нам удастся раз и навсегда разобраться с угрозой на северной границе. Действуй осторожно, но ничего не бойся. Пусть я не смог приехать лично, но сердце мое с солдатами трех батальонов Черного Железного Лагеря».

Внезапно у Шэнь И загорелись глаза:

— Приказываю командующим всех батальонов отстоять наши позиции любой ценой и отбросить врага!

Несмотря на то, что Гу Юнь утверждал, что «сердце его с солдатами Черного Железного Лагеря», письмо далось ему нелегко. Он с трудом сумел унять дрожь в руках, чтобы запечатать его сургучом. К тому времени рядом накопилась уже целая стопка боевых донесений.

Он точно не знал, чем руководствовался Чан Гэн, когда поручил отряду легкой кавалерии доставлять ему оперативные сводки с поля боя. Наверное, хотел его успокоить. Обычно Гу Юнь присутствовал на поле боя, только если в нем остро нуждались, но совсем там не появляться было ему в новинку. Сейчас он спокойно анализировал происходящее — его не отвлекали ни разговоры в маршальском шатре, ни необходимость уворачиваться от постоянных атак. Горячка боя совсем его не затронула. Он мог оценивать положение на фронте с точки зрения стороннего наблюдателя.

Боевые действия начались с того, что противник проверил бдительность патрулей Северобережного лагеря и готовность флота. Поскольку старый генерал Чжун и Гу Юнь хорошо укрепили Северобережный лагерь, он легко мог выдержать интенсивный артиллерийский обстрел. Теперь, раз силы Запада и Великой Лян были примерно равны, исход сражения зависел от боевого опыта полководцев и выбранной ими стратегии.

У Гу Юня аж ладони вспотели... Судя по боевым донесениям Черного Орла, войско противника возглавлял умелый стратег, закаленный в морских сражениях. Даже если бы Гу Юнь принял личное командование, пришлось бы действовать с большой осторожностью.

В палатку стремительно вошел Черный Орел и доложил о ходе боевых действий:

— На юго-западе нам удалось отрезать флотилию противника. Его Высочество Янь-ван приказал авангарду скорректировать курс и нанести удар.

Гу Юнь резко встал; у него бешено колотилось сердце. Оба войска заняли боевые позиции. Мудрый полководец тем и отличается от храбрых рядовых на передовой, что даже в горячке боя старается сохранить трезвый ум. Неопытным командирам жажда крови часто кружит голову, и они легко могут совершить необдуманные поступки.

Гу Юнь тут же нарушил свое обещание, приказав:

— Принесите мою броню и приготовьте коня!

Сражение отняло у Чан Гэна все силы. Это резко отличалось от нападения иностранцев на столицу: тогда ему не приходилось беспокоиться ни о чем, кроме обороны позиций над и под городской стеной, и он готов был отдать жизнь в бою. Теперь на его плечах лежала ответственность за десятки тысяч моряков на северном берегу.

Изначально в военно-морском флоте в Лянцзяне не было своих Орлов. Этот батальон добавили уже после основания флота. Черные Орлы из северного гарнизона гораздо лучше подчинялись приказам, чем их собратья на флоте. В самом сердце вражеского флота притаилось практически неуязвимое морское чудище. После нескольких внезапных атак с воздуха противник диктовал им ход сражения. Если Чан Гэн не сумеет найти слабое место для прорыва обороны противника, они и дальше будут вынуждены просто отстреливаться. Если их авангарду удастся пробить левый фланг, он сможет перебросить туда основной флот, но...

Но Чан Гэн был человеком спокойным и осторожным — на полпути он догадался, что это плохая идея. К несчастью, отступать было слишком поздно.

Маленькие юркие суда Запада неслись к ним на полной скорости, отрезая пути к отступлению.

— Ваше Высочество, что прикажете делать? Отступать?

У Чан Гэна вспотели руки. Ему вспомнились слова Гу Юня: «Тот, кто не хочет умирать на поле боя, умрет первым...»

— Куда теперь отступать? Полный вперед! — холодно произнес Чан Гэн. — Это всего лишь рой назойливых мух. Не волнуйтесь. Действуйте согласно первоначальному плану и пробейте брешь в левом фланге!

Ему хотелось превратить флот в отважных и не боящихся смерти завоевателей. Кажется, враг собирался поймать их, как черепах в кувшин [3]? Что ж, придется разбить кувшин.

Когда гонец услышал в его хриплом голосе яростную жажду убийства, у него волосы встали дыбом:

— Принято!

Когда морские драконы нападали на врага с тыла и вынуждали вступить в бой, то напоминали вращающиеся лезвия гэфэнжэня.

Чан Гэн понимал, что если не удастся быстро одержать победу, то преследователи их догонят. Флоту Великой Лян непросто будет воевать на два фронта.

Орудия разного калибра были заряжены. В небе вспыхнула звезда удачи — Шансин, ее тусклое сияние в сумерках осветило морских драконов. Их пушки нацелились на золотые коробы артиллеристов. Чан Гэн вытер вспотевшие ладони о кошель с успокоительным и приготовился отдать приказ.

Дальше события приняли неожиданный оборот.

Враг находился прямо у них под носом, но ни с того, ни с сего решил отступить!

Чан Гэн замер.

Что они задумали?

Однако флотилию, несущуюся вперед на всех парах, было не так просто остановить. Военно-морские силы Великой Лян с легкостью оттеснили не оказавшего сопротивления противника. Уже стемнело, но в подзорную трубу можно было различить, как капитан головного судна отчаянно сигналит флажками.

Отступая, небольшие флотилии Запада полностью проигнорировали приказы командования. Они стремительно бежали с поля боя — никому не хотелось попасть под огонь артиллерийских орудий Великой Лян.

Чан Гэн не понял, что произошло, но не мог упустить прекрасную возможность для атаки. По его приказу дула пушек мгновенно повернулись вслед противнику и нанесли сокрушительный удар. Все скрыло море огня. Западные тигровые акулы из-за высокой скорости не могли нормально маневрировать и попали под обстрел. На пострадавших небольших судах взрывались золотые коробы, а дальше последовала цепная реакция. Корабли подрывались друг о друга, огонь распространялся, а вода в реке закипела. Флоту Великой Лян удалось нанести удар по противнику и отступить, не понеся больших потерь.

Тем временем, господин Я на борту флагманского корабля в ярости кричал:

— Вот сволочь! Как он посмел в бою не повиноваться приказу?!

О скулы верховного понтифика можно было порезаться.

Неожиданно отступившую флотилию возглавлял посланник из Святой Земли.

Сам посланник гневно скрежетал зубами. Его флотилия поначалу находилась в резерве, но старый козел верховный понтифик нарочно несколько раз перестроил флот, чтобы левый фланг оказался в авангарде!

Он не успел ничего предпринять, пока не увидел флот Великой Лян прямо перед своим носом и чудом не превратился в приманку и пушечное мясо. Погибни посланник в морском бою с Великой Лян, Его Величество король легко бы в это поверил.

Посланник не собирался жертвовать жизнью. Он без колебаний отступил, не капли не сожалея о том, что уничтожил тщательно выверенную формацию военного флота.

Чан Гэн же напоминал ядовитую змею. Когда ему удалось изменить положение на поле боя, желая поквитаться за потраченные нервы, он немедля мстительно атаковал флот противника. Теперь уже Запад оказался в невыгодном положении.

Так ситуация на поле боя резко изменилась. Легкая кавалерия, отвечавшая за оперативные боевые сводки, поспешила к маршальскому шатру и доложила обо всем Гу Юню.

К тому времени он закончил облачаться в броню. Выражение его лица было немного странным. Гу Юнь чувствовал себя беспомощным. Ему вдруг пришло в голову, что фраза «судьба Великой Лян зависит от Янь-вана» не пустое бахвальство, а чистая правда.

Он повернул коня и вернулся обратно в свою палатку, после чего снял и спрятал броню. Всем присутствовавшим он категорически запретил рассказывать, что выходил наружу.

Благодаря тому, что Чан Гэн удачно воспользовался выпавшей возможностью, армия Запада потеряла один фланг. Это было все равно что лишиться ноги. Потеряв преимущество, верховный понтифик, прожженный морской волк, не мог одолеть неопытного полководца Янь-вана. Ни одна из сторон не сумела одержать верх. Морское сражение продлилось до рассвета.

Гу Юнь погасил паровую лампу, достал кисть и написал три письма. В первом он просил отправить со склада дополнительный цзылюцзинь, во втором обратился в ближайшее отделение института Линшу с просьбой прислать еще брони. В третьем письме он кратко описал ход боевых действий — его следовало доставить в столицу.

Наконец он растер затекшую шею и приказал Черному Орлу:

— Передай Янь-вану: если иностранцы решат отступить, пусть не преследует их.

Черного Орла поразили его слова.

Не успел он спросить, откуда Гу Юнь знает, что иностранцы отступят, как в палатку вошел другой гонец с донесением:

— Великий маршал, флагманский корабль иностранцев отступает на юг!

Гу Юнь ничуть не удивился и махнул рукой. Черный Орел поспешил исполнить его приказ и выбежал из палатки.

Поскольку на этот раз Гу Юню не приходилось отвлекаться на решение текущих срочных задач, он мог оценить обстановку на поле боя в целом. Исходя из размера флота Запада, можно было примерно прикинуть, какими резервами топлива они располагают. Так что он знал, что после сегодняшнего морского боя они почти на исходе.

Враги не только впустую израсходовали свой цзылюцзинь, но и понесли серьезные потери. После окончания сражения в их рядах неизбежно произойдет раскол. В таком случае флоту Великой Лян гораздо разумнее не преследовать врага, а взять измором.

Спустя час противник действительно отозвал свой флот. Незаметная ночная атака провалились, иностранцам так и не удалось высадиться на северный берег.

Желая показать, как он «твердо держал свое слово» и не покидал палатку, Гу Юнь встретил Чан Гэна лишь на пороге. Несмотря на то, что Чан Гэн был с ног до головы измазан в крови, Гу Юнь крепко обнял его.

К тому времени Чан Гэн совершенно выбился из сил и с трудом стоял на ногах. Покачиваясь, он обнял Гу Юня за талию и пробормотал ему на ухо:

— Больше никогда не отпущу тебя на войну.

Примечания:

初生牛犊不怕虎 - chūshēng niúdú bú pà hǔ

новорожденный теленок тигра не боится (обр. в знач.: о молодежи, совершающей необдуманные и дерзкие поступки, не задумываясь над их последствиями; не имеющий опыта не боится нового дела)

西凉 - xī liáng

Западная Лян (400-421 гг. одно из 16 варварских государств, на которые распался в IV веке Северный Китай. Основатель Ли Гао 李暠)

瓮中捉鳖

wèng zhōng zhuō biē

поймать в кувшине черепаху (обр. в знач.: верная добыча, проще простого, успех гарантирован)

Глава 112 - Нет времени

«У меня мало времени», — подумал Чан Гэн.

____

Чан Гэн говорил тихо и невнятно. Гу Юнь не смог разобрать ни слова, даже прижавшись ухом к его губам. Озадаченный, он наклонился к Чан Гэну и переспросил:

— Что ты сказал?

Глаза Чан Гэна блестели, когда он посмотрел на Гу Юня в монокле. Несмотря на сильную усталость, кровь Чан Гэна вскипела, а во рту мгновенно пересохло. Ему захотелось сжать Гу Юня в объятиях и зацеловать, наплевав на то, что они не одни. На лице Ляо Жаня большими буквами было написано «всё пусто, всё суета». Чан Гэн внезапно рассмеялся и понял, что перешёл рамки приличий. Он еще раз обдумал своё поведение и отпустил талию Гу Юня. Вместо этого он взял его за руку и постепенно успокоился, слушая его слабый размеренный пульс.

— Ничего... Я видел, как гонец отбыл на север. Ты послал доклад в столицу?

— Да, — кивнул Гу Юнь. — Мне бы хотелось, чтобы императорский двор первым отправил послов к иностранцам. Мы всегда избегали проявлять инициативу. Настало время продемонстрировать уверенность.

— Планируешь начать мирные переговоры? — спросил Чан Гэн.

— Нет, — тихо произнес Гу Юнь. — Разве можно позволить врагу сладко спать на краю нашей постели? Кроме того, кровавая месть ещё не свершилась. Меня тошнит от одной мысли, что эти звери захватили плодородные земли Цзяннани.

— Думаешь потянуть время, чтобы медленно их уничтожить? — сразу предположил Чан Гэн.

С одной стороны, они заявят о желании начать мирные переговоры, что обнадежит измотанного противника, который рассчитывал на счастливый случай, и, возможно, приведет к раздору в его рядах. С другой же, будут выдвигать невыполнимые требования, провоцировать небольшие пограничные стычки и постепенно вытеснят врага с занимаемой территории. Таким образом они смогут поднатаскать своих солдат и, когда придет время, северный фронт будет в полной боевой готовности, а недавно основанный флот в Цзянбэе получит достаточно опыта, чтобы все вместе они могли нанести решающий удар на юге.

— М-м-м... — протянул Гу Юнь. Позволив Чан Гэну за руку увести его в маршальский шатер, он с улыбкой утер ему лицо: — Ваше Высочество, у вас грязь на лице.

Чан Гэн мгновенно растаял от проявления нежности, но не потерял бдительность. Ему показалось, что это не предвещает ничего хорошего.

Разумеется, он не ошибся. Они сели рядом. Гу Юнь крепко сжал ладонь Чан Гэна и, продолжая поглаживать его руку, признался:

— Есть кое-что еще.

Чан Гэн приподнял бровь и равнодушно на него посмотрел.

Продолжая сжимать его руку, Гу Юнь накрыл тыльную сторону второй ладонью, а затем наклонился и поцеловал кончик его порезанного пальца.

— Мне нужно потянуть время, чтобы зачистить северную границу.

— Хочешь вернуться обратно на северную границу?

Гу Юнь кивнул.

— Когда? — спросил Чан Гэн.

— ...В ближайшее время.

Это означало, что он может уехать в любой момент — все зависит от действий Запада на фронте и ущерба, нанесенного флоту Великой Лян в Цзянбэе. Если Гу Юню покажется, что ситуация на северном берегу стабильна, он уедет этим же вечером. Если поймет, что где-то лучше поменять тактику, а войска переместить, то ночью отдаст распоряжения, а рано утром отправится в путь.

— Что ты планируешь делать? — спросил Чан Гэн. — Будешь постоянно разрываться между двумя концами страны?

Гу Юнь молча посмотрел на него с виноватым видом. Похоже, он и сам прекрасно все понимал.

Вдруг его накрыло чувством вины из-за того, что он подвел Чан Гэна. Когда они ехали в Западный край Гу Юнь поклялся Чэнь Цинсюй, что даже если Чан Гэн вдруг лишится рассудка, он будет до последнего дня о нем заботиться. Но в последнее время он все чаще стал беспокоиться о том, что у него не хватит сил сдержать свое обещание. Гу Юнь не страшился ни болезней, ни старости, ни смерти. Траурный зал, где лежало тело генерала Чжуна, находился совсем неподалеку. До Гу Юня запоздало дошло, что все его учителя — и неважно, были ли они к нему добры или жестоки — теперь мертвы. И прославленных героев не минует эта участь. Гу Юнь не просто зря переживал, а понимал, что никто не вечен. Наступит день, когда он не сможет больше защищать маленького безумца. Кроме того, порой ему казалось, что вместо того, чтобы заботиться о Чан Гэне, он только добавлял ему новых поводов для переживаний.

Молчаливое извинение Гу Юня привело Чан Гэна в растерянность. Поначалу он не знал, что и думать. Впервые за долгое время ему показалось, что в сердце образовалась дыра и кровь фонтаном хлынула наружу.

У него было тяжело на душе, но приходилось изображать счастливую улыбку.

— Ладно, — легкомысленно бросил Чан Гэн. — Не переживай. Ты нашел мои чертежи в своих личных вещах? Уже скоро... Кто знает, может, даже после того, как ты разберешься с варварами, закончится строительство железной дороги для паровозов. Ты в это веришь?

Чан Гэн заставит весь мир склониться перед Великой Лян. Быть может, три батальона Черного Железного Лагеря к тому времени будут заняты только патрулированием Великого шелкового пути или отправятся возделывать залежные земли вдоль пограничных территорий. Тогда у верховного главнокомандующего появится много свободного времени — можно распивать виноградное вино на границе или вернуться в столицу и переругиваться с птицей. Больше никаких срочных поездок или переутомления.

— Всего одно небольшое сражение и ты выбился из сил? — вырвалось у Гу Юня. — Лучше придумай, как вернуть свой пост в Военном совете.

Чан Гэн склонился к нему и спросил:

— Если мне удастся это сделать, как ты меня вознаградишь?

— А что ты хочешь? — Гу Юнь решил проявить великодушие.

Обдумав его предложение, Чан Гэн наклонился и тихо что-то прошептал Гу Юню на ухо.

Неведомо, что за бесстыдное желание изъявил Его Высочество Янь-ван, раз даже полуглухой Гу Юнь возмутился.

— Да иди ты! — ругнулся со смешком.

Это было первое, что услышал господин Яо, когда пришел доложить об обстановке в гарнизоне после окончания сражения. Яо Чжэнь растерялся и переспросил:

— Куда великий маршал меня посылает?

Чан Гэн беззаботно скрестил руки за спиной, лицо его оставалось совершенно непроницаемым. После чего он выпрямился и замер — само воплощение благородства и сдержанности.

Но когда Гу Юнь заговорил с Яо Чжэнем, в поведении Чан Гэна произошла резкая перемена: любезная улыбка померкла, а лицо помрачнело.

«У меня мало времени», — подумал Чан Гэн.

В итоге Гу Юнь задержался еще на день: составил компанию Чан Гэну, когда тот отправился зажечь благовония в память о генерале Чжун Чане, и съел миску горячей каши, приготовленной Чан Гэном в маршальском шатре. Он привычно поворчал из-за того, что в кашу добавили овощи, заявив, что не желает превратиться в овцу. Правда, ворчание это проигнорировали. Если бы он был овцой, то съел бы все, не жуя.

На следующий день ранним утром Гу Юнь спешно отправился на северную границу.

Когда он прибыл на место, то обрадовался, узнав, что Шэнь И сумел выстоять против варваров и защитить северную границу.

Безумие Цзялая Инхо лишь приближало закат восемнадцати племени. Как и предсказывал Гу Юнь, после четырех-пяти дней ожесточенных сражений наступление варваров сильно замедлилось. Молодой и многообещающий генерал Цай до последнего преследовал разгромленного противника, и ему удалось сравнять с землей одну из его ключевых позиций. Внутри было пусто: они нашли лишь жалкие остатки догорающего цзылюцзиня.

Размахивая руками и ногами и брызжа слюной, Цао Чунхуа заявил:

— Раз Цзялай атаковал нас, то ему удалось вырезать или арестовать мятежников. Но для ведения боевых действий нужны люди. Он не стал бы убивать всех своих солдат. Скорее всего, наказали только зачинщиков мятежа в назидание остальным. Но кто знает, вдруг восстание вспыхнет вновь.

— Тогда нужна лишь удобная возможность, — сказал Шэнь И.

— Верно, — согласился с ним Цао Чунхуа, — генерал Цай как-то делился со мной, что до начала войны некоторые варвары обменивали цзылюцзинь на припасы. Он обратил на это внимание и тайно отслеживал подобные торговые операции, тщательно все записывал и даже составил портреты тех, кто часто промышлял контрабандой среди варваров. Я недавно проглядел их и встретил там знакомое лицо.

Цао Чунхуа достал из рукава простенький, свернутый в свиток рисунок, развернул его на небольшом столе и показал пальцем на изображенного там человека:

— Этот человек служит Цзялаю Инхо, в том числе присматривает за лошадьми. Я лично с ним знаком. Этот темник [1] часто злоупотреблял властью, прикрываясь именем Лан-вана... Народ восемнадцати племен устал от многолетних войн, не думаю, что вожди восемнадцати племен — единственные, кто недоволен политикой Цзялая Инхо. Мне кажется, этим можно воспользоваться.

— Насколько ты уверен в этом? — спросил у него Гу Юнь.

Цао Чунхуа кокетливо на него посмотрел и поцокал языком:

— Все зависит от того, насколько щедро великий маршал меня вознаградит.

Про себя Гу Юнь подумал: «Если бы его в детстве отдали мне на воспитание, я давно бы выбил из него эту дурь».

В итоге, он решил, что чего глаза не видят, того душа не ведает. Он лишь отмахнулся, чтобы этот обольститель Цао Чунхуа убрался восвояси.

Не успел Шэнь И спросить, в чем заключается его план, как солдаты доложили о прибытии Чэнь Цинсюй.

Теперь Гу Юнь пораженно щелкнул языком, когда заметил, как лениво развалившийся Шэнь И тут же оправил полы одежды, чинно уселся и напрягся, как при встрече с могучим противником. Во время императорской аудиенции Шэнь И и то делал лицо попроще.

Чэнь Цинсюй пришла сообщить о том, что планирует вместе с Цао Чунхуа отправиться в логово Цзялая Инхо, чтобы вызнать секрет варварского шаманства.

Шэнь И пришел в ужас и незаметно подмигнул Гу Юню. Тот посмотрел сначала на небо, затем под ноги и сделал вид, что ничего не заметил. Несмотря на давнее знакомство, он совсем не разбирался в характере членов семьи Чэнь. Барышня Чэнь не спрашивала его мнения или совета, а известила их о своем намерении лишь из вежливости.

Поняв, что на Гу Юня в такой ответственный момент рассчитывать нельзя, Шэнь И сумел совладать с заплетающимся от волнения языком и заявил:

— Такие искусные лекари как барышня Чэнь бесценны. Вам не следовало ехать на линию фронта, не говоря о том, чтобы в одиночку проникнуть во вражеское логово... Это ведь не какой-то пустяк, вдруг с вами что-то случится... Великий маршал согласен со мной?

Гу Юню ничего не оставалось, кроме как поддакивать:

— Цзипин прав.

— Я планирую отправиться на север, чтобы пробраться в палатку Цзялая Инхо и узнать их тайные шаманские ритуалы, — ответила Чэнь Цинсюй. — Может быть, я заодно могла вам с чем-нибудь помочь? Я прекрасно осознаю предел моих возможностей. Благодарю генералов за беспокойство.

Гу Юнь вздохнул.

— Прошу прощения за причиненное беспокойство.

И тут Чэнь Цинсюй вспомнила про написанное в довольно жестком тоне письмо Чан Гэна, оставшееся лежать у нее на столе, и побледнела.

— Великому маршалу не следует переживать. Достаточно будет при случае упомянуть перед Его Высочеством Янь-ваном о моих сложностях.

Шэнь И опешил.

Еще недавно казалось, что Гу Юнь внял голосу разума, каким образом это превратилось в «прошу прощения за причиненное беспокойство»?

Этот бесстыдник Гу Юнь никогда не умел до конца стоять на своем!

Шэнь И напряг мозги, пытаясь придумать причину, по которой Чэнь Цинсюй не следует ехать... Опасности, что подстерегают ее в тылу врага? Но барышня Чэнь так умело и решительно проникла в тюрьму прямо перед носом стражников из северного гарнизона, что этот аргумент никуда не годился.

Тогда... как насчет необходимости ухаживать за ранеными? Желание остаться и помочь раненым было продиктовано жалостью. Если Чэнь Цинсюй решила уехать, ее никак не переубедить. Кроме того, в гарнизоне имелись собственные лекари, а уход за ранеными в основном сводился сейчас к перевязкам ампутированных конечностей, и подобная простая работа не соответствовала выдающимся умениям лекарки из семьи Чэнь.

Чэнь Цинсюй была неразговорчива. Когда она заметила, что Шэнь И замолчал, то решила, что сказала все, что хотела. Она поклонилась, развернулась, собираясь уйти.

— Барышня Чэнь! — Шэнь И так резво вскочил на ноги, что едва стол не сломал.

Гу Юнь прикрыл лицо ладонью.

Тысячи невысказанных слов сдавили Шэнь И грудь в ожидании подходящего момента. Неожиданно, когда признание буквально вертелось на языке, он не сумел совладать с волнением, и слова комом встали в горле. В итоге ему удалось выдавить лишь одну горькую фразу:

— Барышня Чэнь старается ради Янь-вана?

Гу Юнь оторопел.

Что он там о себе возомнил — что я уже помер или как?

Стоило Шэнь И это ляпнуть, как ему захотелось отвесить себе затрещину. Приличные люди такого не спрашивают.

К счастью, Чэнь Цинсюй не предала особого значения его словам. Она сразу же со всей серьезностью ответила:

— Поскольку Янь-ван владеет деревянным жетоном Линьюань, занимает высокий пост и облечен властью, то долг семьи Чэнь — излечить его от Кости Нечистоты. Более того, шаманские ритуалы восемнадцати племен практически неизвестны на Центральной равнине. Многие их яды не имеют противоядий, а древние методы врачевания и спасения жизней потеряны для нас. Поэтому, пока есть возможность, я должна приложить все силы, чтобы преуспеть в моем начинании. Если удастся передать потомках хотя бы крупицы этих знаний, все будет не зря.

По мере того, как она говорила, у Шэнь И холодело в груди. Он понял, что разница между ним, целыми днями мечтавшим лишь о тихом семейном счастье, и барышней Чэнь, беспокоившейся о судьбах грядущих поколений, столь велика, как расстояние от северной границы до столицы.

А уж разница между его отцом, который только и знал, что развлекаться, и рано ушел в отставку, передав свои убеждения сыну, и семьей Чэнь, на протяжении веков скрывавшей от мира и хранившей деревянный жетон Линьюань, куда больше, чем от Великой Лян до территории Запада.

Даже Черные Орлы не летают так далеко!

Шэнь И смотрел на ее прекрасное лицо и не знал, что еще добавить. Он спокойно достал из внутреннего кармана маленький шарик, служивший сигнальным снарядом [2], и передал его Чэнь Цинсюй:

— Это последняя разработка института Линшу. Его не нужно поджигать, достаточно подбросить в воздух. Когда он достигнет определенной высоты, то сам загорится. Сигнал будет виден с расстояния в сотни ли. Если с вами что-нибудь случится... Я... Вы...

У Гу Юня аж зубы свело от его возвышенной бессвязной болтовни.

Сигнальный снаряд, что Чэнь Цинсюй держала в руках, хранил тепло тела Шэнь И. Временами она бывала особой бесчувственной, но этот подарок тронул ее до глубины души. Когда она посмотрела на Шэнь И, глаза ее блестели.

Этого Шэнь И уже не вынес — от смущения ему хотелось провалиться под землю. Под выдуманным предлогом он попрощался с Гу Юнем и сбежал со скоростью ветра.

Чэнь Цинсюй опешила.

Гу Юнь медленно поднялся на ноги и серьезным тоном обратился к Чэнь Цинсюй:

— Если заметите, что варвары странно себя ведут, не геройствуйте. Сразу пошлите сигнал. Мы тут же отправим кого-нибудь к вам на выручку. Внимательно отнеситесь к собственной безопасности... Когда вернетесь с победой, попросите Шэнь Цзипина спеть вам песню.

Если поначалу Чэнь Цинсюй согласно кивала, то последняя фраза как-то ее смутила:

— Какую песню?

Маршал Гу, этот невероятный бесстыдник, которого и могила не исправит, улыбнулся:

— Песню о лодочнике Юэ [3].

Той ночью Чэнь Цинсюй и Цао Чунхуа перешли северный оборонительный рубеж и незаметно проникли в столицу северных варваров.

«Столица» представляла собой обыкновенное оживленное варварское поселение. За исключением кровожадных воинов, периодически мелькавших то тут, то там, большая часть встреченных ими мирных жителей ходили в лохмотьях.

Бродячий пес у дороги терзал труп умершего от голода ребенка. Стоявшая неподалеку женщина с безжизненным выражением лица нерешительно топталась на месте. Смирившись со своей участью, она пошла прочь походкой живого мертвеца.

Величественные юрты знати строго охранялись воинами-шаманами в тяжелой броне. В небе кружили стервятники. Отовсюду доносилось трупное зловоние и резкий запах крови... К ним примешивалось легкое, едва уловимое благоухание цзылюцзиня.

В центре поселения, под знаменами Лан-вана, мужчина среднего роста с миской с лекарством в руках вошел в юрту правителя. Стражники уважительно поприветствовали его:

— Темник.

В ответ темник что-то промычал, но не удостоил их взглядом, а сразу отправился с лекарством в юрту Лан-вана.

Внутри юрты с ним поздоровался изможденный молодой человек и принял миску с лекарством.

— Я сам.

Темник посмотрел на него и спросил:

— Ваше Высочество, как здоровье Лан-вана?

— Без изменений.

Принц встряхнул головой и вместе они вошли во внутренние покои.

Полог из толстой кошмы [4] разошелся, впуская солнечный свет. Внутри юрты располагалось механическое кресло с золотым коробом, в котором сидел высокий и мощный «скелет». Услышав шум, «скелет» медленно повернул кресло, чтобы увидеть гостей, и открыл глаза.

Взгляд его не помутнел, а оставался ясен. Казалось, что весь дух степей сосредоточился в его яростных жестоких глазах.

Это был никто иной как Цзялай Инхо.

В прошлом году Лан-вана, Цзялая Инхо, сразила тяжелая болезнь. Его хватил удар, и он впал в кому. Очнувшись, он не мог разговаривать и надолго оказался прикован к постели. Некоторые вожди восемнадцати племен решили, что дни его сочтены, и объединились, чтобы устроить переворот. Они бросили в темницу наследного принца, предпочтя привести к власти слабовольного второго принца, а затем попытались задобрить Великую Лян, отправив послов на мирные переговоры.

Никто не ожидал, что Лан-ван, «преданный» собственным командиром личной стражи, еще способен спутать им карты. Сначала он отдал командиру личной стражи тайное поручение присоединиться к посольской делегации, чтобы спровоцировать конфликт на северной границе Великой Лян. Никто не знал, что у него в руках есть еще один козырь — тяжелая броня на целый отряд, подаренная Западом в прошлом году. Пока другие вожди восемнадцати племен воевали с Великой Лян, Лан-ван плел тайные интриги. Ему удалось одним ударом избавиться от мятежников и кровью омыть свои знамена, а также достать сотни тысяч цзиней цзылюцзиня, чтобы обрушить на Великую Лян все свое войско.

Темник опустил голову, не смея поднять на него взгляд. С крайним почтением он внимал беседе Цзялая Инхо и наследного принца. От их внушавшего глубокий ужас правителя разило кровью.

Внезапно Цзялай Инхо швырнул в наследного принца миской с лекарством.

— Ничтожество!

Темник вздрогнул.

— Отец, у нас недостаточно запасов, — осторожно произнес наследный принц. — В этом году больше половины наших детей и стариков умерли от голода. Все усеяно трупами — мы не успеваем их убирать...

— Ничтожество! — взревел Цзялай Инхо. — Если цзылюцзинь кончился, добудьте еще! Если не хватает еды, награбьте на Центральной равнине! А если и этого недостаточно, пусть наша никчемная знать раскошелится!

Говорил он все еще с трудом, а когда повышал голос, речь его становилась неразборчивой. Глаза наследного принца покраснели, когда он сказал:

— Отец, нам не одолеть Черный Железный Лагерь на Центральной равнине. Знатным родам больше нечего жертвовать. Они...

Цзялай Инхо снова не дал ему договорить, осыпав ожесточенной бранью. До него дошли слухи о том, что флот Запада сражается против Великой Лян на юге. Однако, всегда существовали способы задержать передачу информации. Поэтому варвары не знали о неожиданной атаке Запада с моря, закончившейся поражением. Цзялай Инхо был твердо уверен в том, что окружить Великую Лян с севера и юга — это лишь вопрос времени.

Как и в былые времена, Лан-ван жаждал крови. Вот только, похоже, жажда крови свела его с ума.

Глядя на то, как Лан-ван бранит и колотит наследного принца, темник поднял валявшуюся на земле разбитую миску из-под лекарства. После чего он отправился прямиком в свою юрту, где несколько представителей знатных семей и гости из Центральной равнины ждали последних известий.

Примечания:

1) Темник - военачальник, подчиняющийся правителю, у кочевых племен

2) Подобный сигнальный снаряд в виде взрывающегося шарика уже фигурировал в арке про восстание в Восточном море в 1 томе.

3) 越人歌 Песня о лодочнике Юэ.

Короткая песня на неизвестном языке южного Китая. Написана около 528 года до н.э.. транскрипция с использованием китайских иероглифов вместе с китайской версией хранится в Саду историй, составленном Лю Сяном пятью веками позже.

Песня лодочника Юэ, восхваляющая сельскую жизнь, выражающая тайное удовольствие лодочника от знакомства с принцем. Услышав это, принц Цзыси, владыка царства Е, обнял лодочника и накрыл своим вышитым покрывалом.

4) Кошма — войлочная ткань из овечьей или верблюжьей шерсти. Кошмы широко применяются в быту у народов, занимающихся скотоводством.

Глава 113 - Сопротивление

В жилах ваших предков текла кровь волков. Неужели они успели превратиться в домашних псов?

____

С каждый шагом темник ускорял шаг и вбежал в свою юрту чуть ли не рысью. Несмотря на то, что совсем рядом пылал цзылюцзинь, на северной границе было очень холодно. Рукава темника промокли от пота, когда он на бегу утирал лоб.

С тяжелым сердцем он отослал подошедшую рабыню, жестом приказав его не беспокоить, и нырнул под тяжелый трехслойный полог.

Перед этим он сосредоточенно огляделся по сторонам и, только убедившись, что рядом нет посторонних, задернул полог. Он вздохнул с облегчением и прошел дальше.

Из темноты раздался голос:

— Как все прошло?

Темник находился у себя дома, но вздрогнул от неожиданности и оцепенел. Он так и стоял у входа, лишившись дара речи. Несколько раз он вдохнул и выдохнул, чувствуя, что сердце его скоро перестанет биться.

Пришел он в себя, лишь когда хорошо знакомая знатная старуха вышла из тени, показав половину лица. После этого темник, все еще боясь собственной тени, махнул рукой и продолжил свой путь.

На севере, где дни коротки, а ночи длятся долго, трудно ярко осветить свое жилище. Тем не менее, гости занавесили все окна и сидели в полумраке, довольствуясь слабым светом старой паровой лампы. Здесь присутствовали представители нескольких уважаемых родов, входящих в союз восемнадцати племен, а также двое уроженцев Великой Лян, мужчина и женщина.

Несмотря на то, что гости оделись по обычаю восемнадцати племен, лица выдавали в них чужаков. Дикие и суровые северные земли оставляли на варварах свой след. Даже по знати было прекрасно видно, что живут они в тяжелых условиях.

Гостями из Центральной равнины были Цао Чунхуа и Чэнь Цинсюй. Они не пытались скрыть свои личности. После перехода границы они воспользовались старыми связями Цао Чунхуа, чтобы выйти на знатные семьи, и представились послами, отправленными северным пограничным гарнизоном для мирных переговоров. Они охотно давали взятки и просили взамен организовать им встречу с Лан-ваном.

Они постоянно дарили всем дорогие подарки. Но чем сильнее они старались, тем меньше шансов было, что их просьбу исполнят. Цао Чунхуа прекрасно это понимал. В глазах знатных варваров они были денежным деревом. Стоило безумцу Цзялаю Инхо их обнаружить, как его выкорчевали бы с корнем.

Желая немедленно увидеться с Цзялаем Инхо, они только смерти искали. Цао Чунхуа и Чэнь Цинсюй часто общались с варварами из восемнадцати племен и заметил, что какого-то единого мнения у них нет. Цао Чунхуа умел разговорить кого угодно, поэтому спустя месяц знатные варвары настолько осмелели, что согласились на тайную встречу, чтобы обсудить Лан-вана.

Одновременно с этим Чэнь Цинсюй за несколько ночных вылазок выяснила, как меняется караул у юрты Лан-вана. Близилось время вытянуть заброшенные сети.

Пришедшему с улицы темнику налили чашу кумыса. Он принял ее дрожащими руками и залпом все выпил, чувствуя, как постепенно возвращается к жизни.

Обессилев, он сел, раскинул руки и ноги и тихо произнес:

— Ой, и не говори! Самому наследному принцу досталось. Лан-ван не хочет сдаваться.

— Императорский двор отправил послов на юг, — с невинным видом бросил Цао Чунхуа. — После заключения мира с иностранцами нам нет смысла продолжать воевать на севере. Вы не докладывали об этом Лан-вану?

Темник действительно не посмел доложить об этом. Он весь вспотел, будто водой окатили. Он поднял руку и утер горячий пот со лба.

— Младший брат, если бы я доложил ему об этом сегодня, вы бы меня больше никогда не увидели.

Знать восемнадцати племен притихла, а Цао Чунхуа покачал головой и протянул:

— В таком случае, ничего не поделаешь, придется открыть вам правду. Сегодня я собрал вас всех здесь, поскольку недавно мы получили письмо от маршала Гу. Маршал обвинил нас в ненадлежащем исполнении служебных обязанностей и заявил, что если не увидит результатов, то начнет атаку. За нас можете не переживать. В крайнем случае по возвращению на родину нам объявят выговор и на два месяца урежут жалование. А вот вы, насколько мне известно, явно не желаете больше воевать.

Крупное лицо темника теперь напоминало кислую тыкву.

— Идем, — сказала Чэнь Цинсюй. — Мы сделали все, что могли.

Барышня Чэнь отличалась непримиримым нравом. Если она о чем-то публично заявляла, ее решение всегда было окончательным. Не успел Цао Чунхуа высказаться, как варвары бурно отреагировали на слова Чэнь Цинсюй. Пожилая варварка схватила ее за рукав и в ужасе закричала:

— Подождите!

Чэнь Цинсюй холодно на нее посмотрела.

Морщины на лице старухи стали еще глубже — теперь она напоминала добрую шаманку. Она заискивающе улыбнулась:

— Барышня, дайте нам пару дней, и мы что-нибудь придумаем. Наш правитель своенравен, но я старше него. Повремените с отъездом, пока я не поговорю с ним.

— Госпожа, дело ведь не в том, что мы не понимаем ваши трудности, — сокрушенно вздохнул Цао Чунхуа. — Но ведь мы люди подневольные и не вправе действовать на свое усмотрение.

Чэнь Цинсюй высвободила рукав и равнодушно добавила:

— Если Лан-ван твердо намерен ради мести сражаться до последнего, то госпоже его не урезонить. Боюсь, что вы лишь навлечете на себя его гнев. Мне бы этого не хотелось.

Ее слова задели всех присутствующих.

Для того, чтобы поднять прошлое восстание, вожди варварских племен объединили усилия. Тогда ходили слухи о тайной связи Цзялая Инхо с Тенгри [1]. Правда их богиня была мертва уже двадцать с лишним лет. Теперь невозможно было выяснить правду. Но если в душе зародились сомнения, избавиться от них довольно непросто, не правда ли?

Цзялай Инхо всегда подстрекал сородичей рассказами о «лютой ненависти» и «позоре». Но простые люди привыкли считать, что закрылась рана — забыл о боли. Какое-то время его призывы к кровавой мести еще будут вдохновлять последователей, но, когда еды не хватает и все мучаются от голода, как «лютая ненависть» двадцатилетней давности может быть важнее умирающих детей?

Богиня давно мертва, но дух её по-прежнему с восемнадцатью племенами и приносит с собой войну и кровопролитие. Действительно ли она была в таком случае Тенгри или же оказалась обманщиком — злым духом?

Все по разному отреагировали на слова Чэнь Цинсюй и выжидающе на нее уставились. Но барышня ограничилась легким кивком и намеревалась покинуть собрание вместе с Цао Чунхуа.

Поняв, что их не переубедить, пожилая варварка решительно ударила тростью по земле.

— Молю вас, дайте нам еще два дня. Я больше семидесяти лет прожила на свете. Клянусь своим почтенным возрастом, через два дня я дам окончательный ответ!

Эта варварка занимала высокое положение в племенах. Сам Лан-ван обращался к ней «тетушка». С ней никто не посмел спорить. Стоило бедняге-темнику пошевелить губами, как он поймал на себе её яростный взгляд.

Цао Чунхуа и Чэнь Цинсюй переглянулись и нахмурились, попав в затруднительное положение. Наконец с крайней неохотой они дали ответ:

— Тогда... Ну-у-у, раз госпожа Хунся [2] дала нам слово, так уж и быть, стоит попытаться еще раз. Будем ждать от вас добрых вестей. До свидания.

Гости покинули юрту через черный ход. После их ухода среди северных варваров разразились ожесточенные споры.

Темнику хотелось разрыдаться. Он обратился к госпоже Хунся:

— Третья тëтушка, ты меня не слушала? Наш повелитель хочет сражаться до последнего. Он и наследника-то своего поколотил! Ну... Дословно он сказал: «Если цзылюцзинь кончился, добудьте еще! Если нам не хватает снабжения, пусть знать раскошелится!»

Не успела госпожа Хунся и слова вымолвить, как варвар средних лет в гневе закричал:

— Как может он до сих пор предаваться несбыточным мечтам?! Он хочет напасть на Центральную равнину, прорвавшись сквозь оборону Черного Железного Лагеря, или дождаться, пока западные мартышки пошлют нам еды и воды? Мы двадцать лет готовились к этой войне: собрали стотысячное войско, несметное множество оружия и железной брони, вяленого мяса, объединили силы со всех концов света для одномоментной атаки. И все равно нам не удалось завоевать Центральную равнину! А Лан-ван еще продолжает на что-то надеется. Кто пойдет в бой? Валяющиеся вдоль дороги трупы наших соплеменников, умерших от голода? Боюсь, даже если мы ради него соскребем мясо с костей, его ненасытной утробе все будет мало!

Его голос напоминал пение горцев. Казалось, что где-то вдалеке гремел тамтам и переливался звон колокольчиков. Его соседи пришли в ужас от подобных речей и попросили его следить за языком.

Разгневанный мужчина присел и сказал с холодной усмешкой:

— Не думаю, что третьей тете удастся сдержать свое обещание. Твой почтенный возраст тут не поможет. Даже если ты будешь горько рыдать и угрожать повеситься, этот безумец не удостоит тебя и взглядом!

Госпожа Хунся подняла сморщенные веки и ударила тростью по земле:

— Заткнись, ничтожество! Чего разорался-то!

Скандалист возмущенно фыркнул в ответ.

Госпожа Хунся застыла на месте. Руки её были худее куриной лапки, а вздувшиеся венки на тыльной стороне ладони напоминали корни старого дерева. Чуть погодя она протянула:

— Когда Лан-ван расправился недавно с вождями мятежных племен, то сделал это чужими руками. Думаете, он еще может что-нибудь такое выкинуть?

В комнате надолго повисла полная тишина. Всех поразила ее смелость. Наконец темник дрожащим голосом ответил ей:

— Третья тетя... Кровь на знамени Лан-вана даже не успела высохнуть.

— Какая разница, умереть во время мятежа или быть казненной по подозрению в измене? — Хриплый голос старухи прорезал тишину: — В жилах ваших предков текла кровь волков. Когда они успели превратиться в домашних псов? Или ради того, чтобы продлить своё жалкое существование ещё на пару месяцев, вы готовы равнодушно смотреть, как ваши жены, дети, старики и молодежь сдохнут от голода или погибнут на поле боя?

Она медленно подняла голову и посмотрела на знатных соплеменников. У каждого из них были свои планы. Кого-то вдохновила ее речь, кого-то заставила задуматься, кто-то еще сомневался или дрожал от страха. Она усмехнулась и продолжила:

— Я понимаю, что мы все разные. Возможно, кому-то после окончания этой встречи захочется донести на глупую старуху Цзялаю. Так вот, хочу обратиться к этим трусам. Если план наш исполнится, мы спасем вам жизнь. Вам ничего не грозит. А если проиграем, то вас это никак не затронет. Цзялай же родился под Звездой Бедствий... Неужели вы, крысы, думаете, что он оценит ваши добрые намерения или не сочтет подозрительным, что вы общались с ищущей смерти старухой?

Скандалист, у которого еще недавно аж грудь распирало от праведного гнева, вдруг подскочил и сказал:

— Третья тетя дело говорит. Я ее поддерживаю!

За время своего правления Цзялай Инхо слишком часто давил на знать. Люди ненавидели его, но жили в страхе перед своим жестоким правителем. Как только главный смутьян высказался, другие недовольные начали ему поддакивать.

Госпожа Хунся повернулась к темнику:

— В одиночку нам не обрушить Небеса. Остается довериться тебе.

Все уставились на темника. Судя по его напряженной позе, больше всего ему сейчас хотелось превратиться в дым и раствориться в воздухе. В итоге он сжал зубы и ударил себя по бедру.

— Третья тетя, жду ваших указаний!

Когда страна и правящая династия в опасности, среди власть имущих неизбежны ожесточенные конфликты. Это было справедливо как для Великой Лян, так и восемнадцати племен Небесных Волков... Даже запертым в Цзяннани иностранцам пришлось это учитывать. Тут все зависит как от грозящей опасности, так и от воли случая. Один решительный шаг на войне может привести к процветанию, а отступление означать гибель для страны.

На этот раз волна штормового прилива ударила сразу по всем восемнадцати племенам северных варваров. Многие знатные варвары решили, что настало время собирать свои личные отряды.

Следующей ночью похожая на ласточку тень взлетела на дозорную башню варваров. Когда-то эту башню построили иностранцы, и они же занимались обслуживанием. Правда, сейчас иностранцы и о себе-то толком не могли позаботиться, поэтому большая часть оборудования в башне пришла в негодность и не использовалась.

Стражника на посту незаметно вырубили. Лицо незваного гостя на мгновение промелькнуло в лунном свете. Это был один из подчиненных темника, тихий маленький раб. Он проворно забрался на самый верх башни, где его уже ждали.

Когда «раб» поднялся и вытер лицо, оказалось, что это мастер перевоплощений Цао Чунхуа.

— Все готово, — отчитался он. — Темник подмешал успокоительное в лекарство Цзялая Инхо.

— Почему бы сразу не отравить его? — спросила Чэнь Цинсюй.

— Это непросто, — ответил Цао Чунхуа. — Цзялай Инхо сведущ в шаманских ритуалах. Достаточно одной ошибки, чтобы он насторожился. А успокоительное Цзялай Инхо иногда и сам принимает, поэтому вкус не вызовет подозрений. Караул вокруг его юрты несут солдаты из всех знатных родов. Им уже отдали приказ: они должны как ни в чем не бывало продолжать ночной караул, стараясь не беспокоить Цзялая Инхо. К утру он тихо скончается в своей постели, а принц унаследует титул Лан-вана. Как только Цзялай Инхо примет лекарство, темник уведомит нас об этом. Сигнал — совиный крик. Нам остается только ждать. Вы уже доложили обо всем великому маршалу?

Между пальцев Чэнь Цинсюй крутила маленький серебристый шарик — сигнальный снаряд, подарок Шэнь И. Прежде она прятала его в рукаве. Теперь, когда настало время использовать подарок, ее одолели сомнения.

Цао Чунхуа ни о чем не подозревал, поэтому просто с выражением произнес:

— Он был сильным вождем, но его подданные все равно подняли восстание. Никто не хочет узнать его последнюю волю. Как же так?

— Они слишком сильно его боятся. — С высоты сторожевой башни Чэнь Цинсюй в подзорную трубу рассматривала вход в юрту Лан-вана. — Все хотела спросить. Как тебе удалось подбить госпожу Хунся поднять восстание?

— Ее сын погиб на войне, — заправив волосы за ухо, небрежно бросил Цао Чунхуа. — У нее остался один шестнадцатилетний внук. Цзялай Инхо беспощаден. По его приказу все знатные юноши старше шестнадцати обязаны вступить в армию. Я несколько раз видел ее сына, когда жил среди варваров, поэтому изготовил похожую маску и навестил его мать... Пусть сходство было не идеальным, но в полумраке мне удалось обмануть подслеповатую женщину. Мы обнялись, поплакали. Я заявил, что не могу вынести мысли о том, что мальчик пойдет по отцовским стопам. Как видишь, отеки под глазами еще не до конца прошли. Пришлось два дня не показываться никому на глаза. У барышни Чэнь есть какое-нибудь средство от отеков?

Чэнь Цинсюй опешила.

Тогда Цао Чунхуа покачал головой и обратился к луне:

— О, сколько слез мне пришлось пролить, нося чужое лицо? Вот уж...

— Тихо! — резко перебила его Чэнь Цинсюй. — Ты слышал?

В зловещей ночной темноте раздалось уханье совы — темник выполнил свою задачу!

Чэнь Цинсюй распахнула окно, и тонкое, полупрозрачное шелковое полотно выскользнуло у нее из рук. Она встала на цыпочки, чтобы оно упало как можно ниже.

Цао Чунхуа взял у нее небольшой горшочек с цзылюцзинем, поднялся повыше и вылил все вниз, изображая утечку топлива из баков в самой башне, а затем поджег. Яростное пламя взметнулось и начало извиваться подобно спустившемуся с Небес истинному дракону. Вокруг стало светло как днем. Под прикрытием пожара Чэнь Цинсюй подбросила вверх сигнальный снаряд. Он распался в воздухе на две части и взорвался с яркой белой вспышкой, похожей на удар молнии. Сигнал можно было заметить только издалека, вблизи его хорошо маскировал горящий цзылюцзинь.

Шэнь И долго просидел в засаде. Увидев сигнал в подзорную трубу, он вскочил на ноги и закричал:

— Великий маршал, у них получилось!

Гу Юнь свистнул. Подобно летучим мышам в ночи Черные Орлы стремительно поднялись в воздух. Они двигались совсем не слышно — можно было уловить лишь порывы ветра.

Шэнь И сгорал от нетерпения и готов был броситься за ними следом. Неожиданно он обернулся, словно вспомнив о чем-то важном, и спросил у Гу Юня:

— Цзыси, ты только вчера вернулся из Цзяннани и еще не восстановил силы. Думаешь, справишься?

Гу Юня озадачила его реакция, и он прыснул от смеха:

— Ох, Небо, что ж ты такой сердобольный? Обо мне не беспокойся, лучше присмотри за барышней Чэнь. Увидеть своими глазами смерть этого выродка, Цзялая Инхо, лучше, чем любое лекарство.

Старый безумец также владел знаниями об одном тайном шаманском ритуале. Гу Юнь не смел ни называть его вслух, ни тешить себя надеждами, но ему хотелось лично туда поехать и взглянуть.

Что если...

«Если Кость Нечистоты действительно можно излечить, — пообещал себе Гу Юнь: — то я отправлюсь к плешивым ослам в храм Хуго и зажгу благовония».

Чэнь Цинсюй ловко спрыгнула с башни и почти сразу скрылась в ночи. Мятежники из восемнадцати племен мечтали, чтобы Цзялай Инхо тихо умер в своей постели, но она не могла этого допустить. Как бы она узнала тогда тайные шаманские ритуалы варваров?

Цао Чунхуа с трудом мог за ней угнаться. На полпути к юрте она услышала скрежет натягиваемой тетивы арбалета со стрелами байхун.

Подняв взгляд, Цао Чунхуа заметил разгоравшийся пожар. Он знал, что Черный Железный Лагерь уже прибыл и вскоре прорвется сквозь линию обороны северных варваров. Стоило ему ненадолго отвлечься, как Чэнь Цинсюй пропала из виду.

Чэнь Цинсюй показалось, что караул у юрты Лан-вана не сильно отличался от обычного. Этой ночью небольшая часть охраны примкнула к заговорщикам и покинула пост. Ей легко удалось пробраться внутрь, и она приземлилась прямо за знаменами Лан-вана. Пропустив вперед горстку солдат с мечами и копьями, а она незаметно проследовала за ними к юрте Цзялая Инхо.

Мятежники, ничего не подозревая, продвигались вперед, но Чэнь Цинсюй показалось, что творится что-то неладное... Она понимала, что караул у юрты Лан-вана ночью немного сократили, но не настолько же.

Ее сердце пропустило удар. Из рукава Чэнь Цинсюй достала небольшой нож.

Тем временем мятежники ворвались в юрту Цзялая Инхо.

Тихий свист. Неожиданно в юрте Лан-вана открылись все входы. Из окон посыпался град стрел и оружейные залпы. Тем временем, личная стража Лан-вана и сотни воинов окружили беззащитных мятежников.

Примечания:

Тенгри (в кит. 长生天) — верховное божество неба тюркских и монгольских народов. Другое его название — «Кок Тенгри» (Небесный Бог). Монгольские племена, придерживающиеся шаманства, поклоняются небу (тэнгри), для них он является воплощением различных сил природы.

Имя тетушки Цзялая Инхо - Хунся (红霞) в переводе с китайского: алая заря

Глава 114 - Уничтожение

К сожалению, племена Небесных Волков прекратили своё существование, а их яркая история утонула в безбрежной реке времени.

____

Чэнь Цинсюй задержала дыхание и попыталась слиться с травой и деревьями. Подобно бодхисаттве Кшитигарбхе [1], она неподвижно замерла в глухом углу за юртой Лан-вана, прямо за черным знаменем из толстого войлока, и стала ждать, как будут развиваться события.

Изнутри юрта Лан-вана была разделена на части. Посередине стояло механическое кресло и испускало белый пар. Цзялай Инхо был закутан в теплую тяжелую накидку. Он сгорбился в кресле, будто умирающий, и бросил ледяной взгляд на мятежников.

— Третья тетя. — На его потрескавшихся, сухих губах играла улыбка. Он пробормотал: — Я рано потерял мать. Когда-то вы целых пять лет заботились обо мне, как о родном сыне, но теперь... Даже вы обратились против меня с оружием в руках?

Несмотря на то, что именно госпожа Хунся была зачинщицей мятежа, она оставалась немощной старухой. Ей под силу было спланировать заговор, но не пойти в бой. Поскольку ее здесь не было, Цзялай Инхо зря тратил время — он говорил сам с собой, и слова его разлетались по воздуху, оставаясь без ответа.

Лан-ван отличался жестоким нравом. Он всегда был одинок — ему не с кем было разделить ненависть, месть, счастье, радость, мечты о мировом господстве или неуемную жажду крови. Ни его родители, ни братья, ни дети, ни родные и близкие его не понимали... Он обращался со своими соплеменниками хуже, чем со свиньями и собаками, за что они и отплатили ему предательством.

У некоторых мятежников дрожали руки, и они с трудом могли удержать мечи. Ночь была тихой и спокойной. Никто точно не помнил, кто первым с грохотом выронил оружие.

— Все меня предали. Все желают мне смерти. — Цзялай Инхо насмешливо и холодно ухмыльнулся и неожиданно вскинул вверх свои похожие на куриные лапы руки и закричал: — Тогда вы все сдохните!

По его команде из юрты снова вырвался град стрел. Окруженные с двух сторон мятежники не могли уклониться и пришлось обороняться.

Так тайное убийство превратилось в кровавую битву. Это взбудоражило все восемнадцать племен. Столица Небесных Волков загудела. Везде царила полная неразбериха: одни бежали к дозорной башне, чтобы потушить пожар, другие помогали Лан-вану подавить восстание. Нашлись и смельчаки, примкнувшие к мятежникам, но большая часть варваров пребывала в растерянности.

Наследного принца вместе с темником схватили и связали их «козлом». От страха темник обмочился и с тревогой взирал на перепуганного принца. Про себя он подумал: «У Лан-вана больше нет наследников. Возможно, его он пощадит. А вот со мной явно не будет церемониться».

Отчаяние и страх в его душе сменились непоколебимой решимостью. Он с такой силой сжал зубы, что едва глаза из орбит не вылезли. Вскоре его лицо посинело, тело обмякло, и он упал навзничь... Темник покончил с собой, раскусив капсулу с ядом.

Цао Чунхуа до смерти перепугался. Он не рассчитывал, что покушение непременно увенчается успехом, но этого и не требовалось — достаточно было создать хаос, чтобы Гу Юнь воспользовался этим для атаки. Когда богомол хватает цикаду, неважно, кто из них победит, поскольку позади их поджидает чиж [2].

Цао Чунхуа не предполагал, что Чэнь Цинсюй кинется прямо в гущу событий!

Сражение между личной стражей Лан-вана и мятежниками было в самом разгаре, когда в юрту неожиданно ворвался варвар и закричал:

— Докладываю! На нас напали!

Эта фраза как брошенный камень породила сразу тысячи волн. В юрте ненадолго повисла полная тишина — слышен был лишь скрежет металла. Командир личной стражи Цзялая Инхо растолкал всех вокруг и в три шага оказался возле него:

— Мой повелитель, кто-то поджег дозорную башню. Большой пограничный отряд «призрачных воронов» воспользовался суматохой и напал на нас!

У Цзялая Инхо несколько раз дернулся глаз.

— Кто на нас напал? Гу Юнь?

Командира стражи прошиб пот. Он не понимал, как можно радоваться нападению Гу Юня.

В следующее мгновение он с удивлением увидел, как похожие на куриные лапы руки Цзялая Инхо с силой сжали поручени механического кресла, а затем произошло чудо. Человек, что больше полугода лежал парализованным, поднялся на ноги!

— Мой повелитель! — воскликнул командир стражи.

— Гу Юнь... — тихо произнес Цзялай Инхо. — Гу Юнь!

Глаза его загорелись, что заставило остальных задуматься, насколько правдивы слухи... Возможно, Цзялай был помешан не на покойной Богине, а на Гу Юне.

— Принесите мою броню! — закричал Цзялай Инхо.

Командир стражи впервые видел, чтобы кто-то пытался покончить с собой столь оригинальным способом. Поначалу он решил, что ослышался:

— Мой повелитель... Что вы сказали?

— Броню неси! — взревел подобно раскату грома Цзялай Инхо. — Броню!

Из-за красного от гнева лица создавалось впечатление, что Лан-вана вот-вот хватит удар. Командир стражи перепугался. Он не посмел не выполнить приказ и послал подчиненного за тяжелой броней.

Она была почти в два раза выше роста обычного человека. Белоснежное железное чудище несли сразу четверо мужчин, а потом с грохотом опустили на землю. Цзялай Инхо дрожал, как листок на осеннем ветру. Его слабые сухощавые руки ухватились за край брони, и он, с трудом волоча ноги, забрался внутрь.

Тяжелая броня работала автономно, ее поддерживал железный каркас. Ей было проще управлять, чем легкой броней, но не настолько, чтобы полупарализованный мужчина без проблем с ней справился.

Когда Цзялай Инхо облачился в броню, его лицо еще сильнее покраснело. Он стиснул зубы и открутил паровой вентиль на ноге. Мощный двигатель запустился с оглушительным ревом. Сзади из тяжелой брони вырывалось облако густого пара. Броня гудела так, что казалось еще немного — и она взлетит на воздух.

... Вот только ее владелец больше не был могучим героем, что когда-то поглощал плоть и кровь своих врагов.

Чтобы поднять ногу, у Цзялая ушли последние силы. Ему трудно было удержать равновесие. С грохотом тяжелая броня повалилась на бок. Поскольку она весила несколько сотен цзиней, то пробила в земле огромную дыру.

Перепуганный стражник закричал:

— Мой повелитель!

В этот момент никто не видел выражение лица Лан-вана. От худощавого мужчины остались кожа да кости. В мощной железной броне он напоминал сморщенное насекомое в скорлупке грецкого ореха. Теперь все, включая его врагов, узнали, что значит для героя «отправиться в последний путь».

Даже если герой был лишенным совести безумцем и совершил множество злодеяний.

Свист в небе невозможно было ни с чем спутать — Черные Орлы приближались к ним. Черный Железный Лагерь всегда стремительно шел в наступление. Их недавние трудности были связаны с тем, что восемнадцать племен постоянно жгли цзылюцзинь и бились насмерть — без этого варварам не удалось бы продержаться так долго.

Пока в их столице царила неразбериха, три батальона Черного Железного Лагеря победоносно маршировали вперед, не встречая ни малейшего сопротивления. Впереди летели Черные Орлы, напоминавшие темный вихрь.

Командир стражи бросился к тяжелой броне, чтобы освободить несчастного Цзялая Инхо.

— Мой повелитель, боюсь, мы сегодня не сможем отстоять столицу. В первую очередь мы вывезем вас из города...

Цзялай лежал на спине командира и смотрел в пространство. Немного погодя, он потянулся и указал:

— Туда.

Чэнь Цинсюй увернулась от шальной стрелы. У нее появилась одна идея, и она поспешила выбраться из-за развевающегося мрачного знамени. При помощи серебряной иглы ей удалось убить нескольких варваров. Затем она незаметно последовала за их товарищами.

Отряд личной стражи в спешке перенес Цзялая Инхо в западную часть лагеря, где было довольно безлюдно. Вскоре Чэнь Цинсюй практически негде было прятаться. Она с трудом поспевала за отрядом, постоянно рискуя раскрыть себя. Вскоре стражники Цзялая Инхо вышли к заброшенному храму, поражавшему своим великолепием. Казалось, что крыша его доставала до облаков. Это каменное строение напоминало дворец.

Ворота вытесали из огромных валунов, а вход скрывал полог из толстой кошмы, испещренный множеством потертых таинственных символов. Все вокруг заросло высокой травой, сюда явно давно не ступала нога человека. Их шаги вспугнули ворона. Он взмыл в небо, громко хлопая крыльями, и присоединился к своей стае.

Единственное, чего Чэнь Цинсюй не могла понять, так это почему стражники растерянно переглядывались.

С тех пор, как Богиня восемнадцати племен превратилась в посмешище, никто больше не ходил в ее храм.

Цзялай оттолкнул руку командира стражи и крикнул:

— Отойди!

Тот поначалу растерялся, но исполнил приказ.

Цзялай Инхо медленно присел. Поскольку колени его онемели, он едва не упал. Командир стражи подбежал к нему, чтобы помочь подняться, но ему влепили затрещину.

— Убирайся! Пошел вон отсюда!

Тогда командир стражи вновь нерешительно отошел в сторону.

Цзялай Инхо с трудом сумел подняться на колени. Стараясь держать спину прямо, он сложил руки в молитвенном жесте. Постепенно он успокоился и тень ярости и унижения пропала с его лица. Наконец ему удалось поймать равновесие, и на коленях, как умирающий старый пес, он пополз вперед. Поскольку командиру стражи уже досталось за попытки помочь, он не смел больше вмешиваться, а лишь с болью в сердце смотрел на то, как Лан-ван двигается вперед.

Когда Цзялай Инхо добрался до края огромных каменных врат, то отодвинул порванный полог и стал шарить рукой по неровной поверхности. Чэнь Цинсюй догадалась, что разрушенный храм Богини крайне важен. Она осторожно приблизилась, внимательно следя за каждым движением Цзялая — боялась даже моргнуть.

Неожиданно Цзялай Инхо что-то оттуда вытащил и выставил вперед руку.

Земля яростно задрожала, а стражники побледнели от ужаса. Чэнь Цинсюй без колебаний бросилась вперед.

Камни вокруг храма начали вращаться сами по себе, а из земли одно за другим появлялись огромные зубчатые колеса. Ржавые железные трубы торчали во все стороны, пока наконец не замкнулись, образуя круг. Трубы с шипением встали на место. Конструкция слегка покачивалась на ветру. Это были небольшие пылающие плавники — как у змеев Великой Лян.

Храм представлял собой нечто вроде гигантского змея. У Чэнь Цинсюй создалось впечатление, что, если заправить его цзылюцзинем, он сможет взмыть в небо.

«Неужели в прошлом варвары потерпели сокрушительное поражение от Черного Железного Лагеря вовсе не из-за отсутствия собственные паровых технологий? — потрясенно подумала Чэнь Цинсюй. — Что это еще за штуковина? Он хочет сбежать на ней или просто подняться в воздух?»

Не успела она толком задуматься над этим, как ее смутные догадки оказались верны. Последовал хлопок. Принюхавшись, Чэнь Цинсюй почуяла странный запах.

Из соединенных труб повалил дым. Следом раздался громкий плеск — словно вода внизу билась о стенки сосуда. Это булькал цзылюцзинь в подземном хранилище, но после стольких лет в топливе явно появились примеси. Плавники загорелись, но быстро погасли. Чистое топливо имело не такой резкий и удушливый запах. Жуткая вонь быстро заполнила всю округу.

От первой искры до момента, когда пламя охватило весь храм, прошла пара мгновений. Опытные механики вроде Гэ Чэня и Чжан Фэнханя заметили бы, что храм в форме гигантского змея недоделан. Варвары изготовили пылающие плавники, золотой короб и трубы, но совершенно забыли о том, что позволяет гигантскому змею взлететь. Если бы с помощью пылающих плавников этой подделке и удалось взмыть ввысь, то она бы просто рассыпалась в воздухе.

Поскольку гигантским змеем давно никто не занимался, дела были совсем плохи. Не успел он оторваться от земли, как начал разваливаться.

Погребенный под основанием храма, где их Богиня молилась Тенгри, гигантский змей, наверное, предрек то, что племенам Небесных Волков никогда не удастся исполнить свою мечту, а самих их ждет печальный конец.

Перепуганный командир стражи от ужаса наделал в штаны и закричал:

— Мой повелитель! Спасайтесь!

Каменные ворота внезапно обрушились, словно потревоженные криками, и уничтожили большую часть труб, которые торчали из-под земли. Дым от горящего цзылюцзиня, быстро распространился. С оглушительным грохотом храм начал взрываться. К небу взлетел огромный огненный шар. Цзялай Инхо оказался в самом сердце пожара. Он повернул голову, чтобы взглянуть на свою охрану — на его лице не читалось ни капли страха.

В этот момент Чэнь Цинсюй внезапно поняла, что, возможно, Цзялай Инхо с самого начала знал, что если поджечь храм, он взорвется.

... Он давно готовился к этому дню, и ему потребовалось совсем немного времени, чтобы придумать способ умереть с достоинством.

Стены покачнулись, готовые в любой момент упасть.

Чэнь Цинсюй сжала зубы и решила рискнуть. Прямо у всех на виду она уверенно нырнула между стремительными языками пламени и бросилась к Цзялаю Инхо.

С грохотом внешняя стена храма рухнула.

Цао Чунхуа потерял след Чэнь Цинсюй, но ничего не мог сейчас с этим поделать. Ведь кто-то должен был дождаться и помочь Гу Юню. Только когда Черный Железный Лагерь вошел в город, ему удалось узнать у взятых в плен стражников, куда пошел Цзялай Инхо.

Цао Чунхуа прекрасно ориентировался в столице северных варваров. Узнав, что Цзялай Инхо направился к храму Богини, он бросился туда вместе с Шэнь И. Но они не подозревали, как все обернется.

Зрачки Цао Чунхуа сузились; ему хотелось кричать, но он не мог издать ни звука.

Шэнь И без колебаний снял с себя легкую броню, вырыл в траншею и накопал снега со льдом. Обсыпавшись им, он отважно бросился в бушующее пламя.

Славная кончина Лан-вана глубоко потрясла командира его стражи. Другие стражники тоже замерли и не оказали ни малейшего сопротивления, когда их взяли в плен.

Из-за большого количества примесей цзылюцзинь не мог растопить снег, зато все вокруг утонуло в непроглядном едком дыму. Когда Чэнь Цинсюй поднесла к глазам подзорную трубу, слой пепла залепил стекло.

Мельком она заметила Цзялая Инхо, к тому времени явно молившего о смерти. Когда человек столь отчаянно желает умереть, пытать его бесполезно — тем более, она и не разбиралась в пытках.

Чэнь Цинсюй столько лет пыталась разгадать секрет варварской шаманки. Неужели таинственный храм и есть ключ к разгадке?

Она перешагнула через обломки и заметила тень на пепелище — Цзялай Инхо с трудом полз вперед через пепел, все выше и выше. Чем выше поднимаешься во время пожара, тем труднее дышать. Гораздо безопасней прильнуть к земле. Но вряд ли Цзялай Инхо в ближайшее время умрет от удушья. Чэнь Цинсюй прикрыла рот и нос, прищурилась и обнаружила, что Цзялай Инхо совершенно не обращает внимания на грохот: его взгляд был сосредоточен на большой каменной платформе в центре храма.

Что там внутри?

Вдруг прямо над Чэнь Цинсюй обрушилась огромная потолочная балка. Пытаясь уклониться, она оттолкнулась от обломков и прыгнула прямо на каменную платформу.

Если по изначальной задумке храм должен был трансформироваться в гигантского змея, то там могла располагаться мачта, подобная волшебной игле, повелевающий морем [3]. Каменные плиты на платформе образовывали круг. На каждой из них выгравировали символы на языке восемнадцати племен. Они отличались от таинственных заклинаний, начерченных на входе. Когда Чэнь Цинсюй впервые приехала на северную границу в поисках тайных знаний о шаманских ритуалах, то освоила письменность варваров, поэтому сейчас она смогла разобрать, что здесь изложена история восемнадцати племен — от периода разобщенности до объединения.

Шаманские ритуалы не упоминались нигде. Чэнь Цинсюй наглоталась дыма и зашлась в тяжелом приступе кашля. Какое разочарование... Неужели это обычные руины и здесь нет того, что она ищет?

Земля снова затряслась и плиту перед ней разорвало на части.

Чэнь Цинсюй опешила...

Как говорится, не везёт, так не везёт.

Непроизвольно Чэнь Цинсюй отскочила в сторону, но из-за густого дыма ничего не видела и шагнула в пустоту, а потом скатилась прямо под платформу. Видимо, она умрет, раздавленная каменной глыбой!

В порыве отчаяния Чэнь Цинсюй закинула наверх спрятанную в рукаве белую шелковую ленту, но не заметила, что та зацепилась за что-то на каменной платформе. Пытаясь подтянуться, она закашлялась. К несчастью, опора оказалась ненадежной и рухнула вниз, стоило приложить немного усилий.

Чэнь Цинсюй с ужасом подумала: «Все кончено».

Неожиданно к ней кто-то подбежал, сжал ее в объятиях, и вместе они откатились в сторону. Рядом раздался сильный грохот. Подул ветер, и сверху упала большая каменная плита. Вся перепачканная в грязи, Чэнь Цинсюй лежала на земле. Она еще не оправилась от испуга, когда подняла голову и с удивлением обнаружила, что спас её генерал Шэнь. Вид у него был довольно жалкий.

Шэнь И сердито потянул ее за ворот.

— Ты смерти ищешь?!

Услышав его крик, Чэнь Цинсюй широко распахнула глаза.

Как только их взгляды встретились, Шэнь И смутился и перестал на нее сердиться. Он наклонился, чтобы вытянуть белую ленту, и, запинаясь, сказал:

— Давайте сначала взглянем на... Что это такое?

Принадлежавшая Чэнь Цинсюй лента вместе с крюком обмоталась вокруг причудливого предмета высотой со взрослого человека. С виду находка напоминала каменную статую, но весила всего ничего и могла оказаться полой внутри. Шэнь И осторожно потянул. Когда лента достаточно размоталась, показалась голова статуи.

Это была крайне правдоподобная скульптура женщины с закрытыми глазами. Черты ее лица излучали нежность и безмятежность.

Глядя на искусно вырезанную «каменную статую», Шэнь И сразу покрылся мурашками.

Увидев их находку, Чэнь Цинсюй сильно удивилась. На корточках она подползла поближе и смахнула пыль и пепел со статуи — светлой и мягкой на ощупь.

— Это человеческая кожа, — прошептала Чэнь Цинсюй.

Шэнь И словно заразился глухотой от Гу Юня.

— Что?

Чэнь Цинсюй присмотрелась и заметила, что на упавшем фрагменте каменной плиты, прямо посередине, имелась потайная выемка, а эта красавица... неизвестно, погребли ли ее заживо или похоронили уже после смерти.

Неужели Цзялай хотел забрать именно человеческую кожу?

Чэнь Цинсюй немного растерялась, но решила довериться интуиции и попыталась поднять статую при помощи белой шелковой ленты.

— Дайте я! — вмешался Шэнь И. — Скорее!

Он поднял статую, потянул за собой Чэнь Цинсюй и вместе они помчались прочь от храма.

То тут, то там гремели взрывы. Время от времени в бушующем пламени можно было с трудом разобрать хриплый голос:

— Как чиста ее душа... Даже ветер с Небес... целовать края ее юбок...

Вскоре огромные колонны повалились друг на друга. Когда Шэнь И и Чэнь Цинсюй почти выбрались наружу, послышался грохот. Яркий столп фиолетового пламени взмыл к небесам. Центральная колонна, которую поддерживали семь или восемь человек, упала на бок. Потеряв опору, широкая крыша здания начала обваливаться.

Лицо Шэнь И смертельно побледнело, у него перехватило дыхание, а сердце бешено застучало в груди. Казалось, вот и пришел его смертный час. Неожиданно он передал человекоподобную статую Чэнь Цинсюй, закинул за спину гэфэнжэнь и попытался своим телом закрыть девушку.

Ее настолько поразил его поступок, что она не знала, что и думать.

И тут раздался свист, похожий на Черных Орлов. Шэнь И радостно посмотрел на небо и заметил, что Орлы сбросили вниз стальные канаты толщиной с руку и с их помощью подцепили крышу, не давая ей обрушиться вниз.

Гу Юнь прибыл на помощь!

Шэнь И не смел больше медлить. Его не пугали обломки, падавшие сверху. Он схватил Чэнь Цинсюй и помчался с ней вперёд, готовый умереть, но любой ценой спасти ее.

Стоило им отойти подальше с храма, как стальной канат в руках у Черных Орлов, удерживавших крышу, оборвался, но черная кавалерия быстро вытащила их из обломков.

Увидев, что стальной канат лопнул, Гу Юнь едва сам не бросился в море огня. К счастью, он заметил силуэты двух человек, выбежавших из облака дыма. Тогда он натянул поводья, успокаивая перепуганного коня, и вздохнул с облегчением.

Гу Юнь протяжно засвистел и подал знак Орлам в небе и кавалерии на земле:

— Отступаем!

Едва слышное пение Цзялая Инхо стихло.

Древний храм восемнадцати племен простоял сотни лет, но теперь был разрушен. Лишь густой дым поднимался к бескрайнему светлеющему небу.

Порывистый ветер унес знамя Лан-вана прямо в огонь, где оно обратилось в пепел.

К сожалению, племена Небесных Волков прекратили своё существование, а их яркая история утонула в безбрежной реке времени [4].

Но цзылюцзинь продолжал гореть.

Примечания:

Кшитигарбха (санскр.) – один из четырёх наиболее почитаемых бодхисаттв в дальневосточном буддизме, воплощает собой силу обета спасения живых существ. Как все бодхисаттвы, Кшитигарбха стремится спасать живых существ от несчастья Сансары. При этом считается, что его особой миссией является спасение существ Ада. Также ему стали поклоняться как защитнику путников, детей, воинов.

Богомол хватает цикаду, а позади него чиж. Обр: на всякую силу есть управа, не подозревает о нависшей опасности.

Волшебная игла, повелевающая морем - одно из названий волшебного посоха Сунь Укуна из романа "Путешествие на Запад". Так говорят и про мощное оружие

Безбрежной рекой в Китае еще называют Млечный путь.

Глава 115 - Переломный момент

Посылаю свою ладонь в Цзянбэй, чтобы измерить ширину твоего пояса.

___

— Её лицо выглядит смутно знакомым.

Прежде чем прийти к подобному заключению, Гу Юнь долго рассматривал эту «женщину». В руках он держал деревянную палку.

Солдаты Чёрного Железного Лагеря перевернули юрту Цзялая Инхо вверх дном, но не нашли ни редких жемчугов, ни диковинных драгоценностей. Несмотря на богатое внешнее убранство внутри юрты царила крайняя нищета. Очевидно, прежде, чем обобрать соплеменников до нитки, Лан-ван и сам отдал последнее. Совершенно бескорыстный безумец.

К огромному разочарованию Гу Юня среди сказаний северных варваров не удалось встретить ни одного упоминания шаманского ритуала их Богини.

Только в Великой Лян принято было записывать всё на бумаге и сшивать листы в книгу. Обычаи восемнадцати племён были более примитивны. Желая донести до потомков нечто важное, они вырезали это в камне, на черепашьем панцире, коже... или же передавали из уст в уста. Шаманский ритуал знал только Цзялай Инхо, чьё тело обратилось в прах.

В их распоряжении имелась одна странная статуя, привезенная в северный гарнизон по настоянию Чэнь Цинсюй.

— Не помнишь, как там барышня Чэнь её назвала? — спросил у солдата Гу Юнь. — Что за статуя-то такая?

— Заупокойная статуя, — ответил солдат. Когда он заметил, что Гу Юнь без малейшего трепета переворачивает статую палкой, то предостерёг его: — Великий маршал, подобные вещи ужасно опасны. Может, вам отойти подальше? Вдруг статуя нечиста.

Заупокойную статую выполнили в натуральную величину, но весила она всего двадцать-тридцать цзиней. Когда её лицо отмыли дочиста, она стала похожа на обычную девушку, из-за чего создавалось впечатление, что статуя вот-вот откроет глаза.

Поверхность статуи обтянули гладкой кожей множества молодых юношей или девушек. С помощью шаманского ритуала мелкие кусочки собрали воедино и обернули вокруг специальной деревянной заготовки. Благодаря тому, что человеческая кожа плотно прилегала к дереву, статуя вышла очень похожей на живого человека.

Варвары верили, что заупокойные статуи способны призвать души их соплеменников, погибших на чужбине.

Кроме того, под пеплом и пылью статуя казалась обнаженной. Когда Шэнь И это увидал, то счёл ужасно неприличным и потребовал найти одежду, чтобы прикрыть наготу.

Гу Юнь внимательно рассматривал закрытые глаза статуи. Она немного напоминала Чан Гэна в детстве. Гу Юнь задумчиво почесал подбородок и наконец спросил:

— Говоришь, они использовали её, чтобы в прошлом призвать душу варварки императора?

Солдат был человеком суеверным, поэтому не смел подолгу пялиться на заупокойную статую. Он испуганно ответил:

— Великому маршалу лучше держаться от неё подальше, здесь явно замешаны злые духи...

— Да ладно, — небрежно бросил Гу Юнь, не отводя взгляда от лица заупокойной статуи. — Она по-прежнему ужасно хорошенькая.

Солдат промолчал.

В последнее время маршалу Гу приходилось разрываться между северным и южным фронтом. Наверное, от переутомления разум оставил его.

Неожиданно в их разговор вмешалась Чэнь Цинсюй, которая до сих пор не оправилась от того, как Шэнь И неожиданно пришел к ней на помощь.

— Теперь я вспомнила!

— А? — протянул Гу Юнь.

Чэнь Цинсюй достала нож и опустилась на одно колено. Под пристальными взглядами Гу Юня и его суеверного подчиненного она рассекла кожу заупокойной статуи, начиная с груди.

Гу Юнь оторопел.

Бедный солдат повернулся к ним спиной и, дрожа от страха, всё повторял имя Будды. Гу Юнь перевёл взгляд барышню Чэнь — орудовала ножом она не хуже, чем мясник, разделывающий коровью тушу. Он протянул руку и передал свою палку притихшему, как цикада зимой, солдату и сочувственно предложил:

— Вооружись ей, чтобы прогнать злых духов и защитить себя.

Чэнь Цинсюй не обращала ни на кого внимание, целиком сосредоточившись на своей задаче. Снаружи человеческая кожа выглядела гладкой и мягкой. Когда же барышня Чэнь её разрезала, то не увидела с изнанки ни крови, ни остатков плоти. С обеих сторон кожу тщательно выскоблили и теперь она напоминала дубленую коровью шкуру. Чэнь Цинсюй действовала осторожно, боясь повредить дерево.

Если поначалу Гу Юнь не принимал участия в её исследовании, то теперь прищурился, закатал рукава и присел на корточки. Он решительно и осторожно поднял срезанную кожу и провёл пальцами по деревянной поверхности статуи.

Лицо солдата позеленело. Бедняга явно покаялся во всех грехах. Наконец он схватил одолженную великим маршалом палку и сбежал нести дозор у входа.

Гу Юнь долго ощупывал статую, а потом спросил:

— Каким образом надписи на дереве сохранились?

Чэнь Цинсюй разрезала оболочку статуи с головы до пят, словно разбила яичную скорлупу. Затем она взяла нож поменьше и начала осторожно счищать остатки человеческой кожи, пока деревянная основа не показалась целиком. Только после этого она вздохнула с облегчением и наконец ответила на вопрос Гу Юня.

— Надписи мелкие, а резьба неглубокая. Нужно прекрасное осязание, чтобы хоть что-то разобрать. Обычным людям, боюсь, понадобятся специальные инструменты. Не поможет ли великий маршал понять, что здесь написано?

Чёрный Железный Лагерь и восемнадцать племен враждовали на протяжении поколений. Многие командиры Черного Железного Лагеря знали самые популярные слова на языке северных варваров. Гу Юнь ощупал деревянную шею статуи и, помедлив, немного неуверенно сказал:

— Слова довольно редкие. Рецепт приготовления... Не знаю. Тут число какое-то... О, а здесь что-то о солнечном свете... — Гу Юнь растерянно посмотрел на Чэнь Цинсюй: — Зачем кому-то вырезать загадочный кулинарный рецепт на заупокойной статуе? Эм... Барышня Чэнь, что такое?

Гу Юнь ещё никогда не видел Чэнь Цинсюй настолько счастливой. Обычно она была довольно холодна, но сейчас едва не плакала от радости.

Она приподняла статую с таким видом, будто деревяшек ни разу в своей жизни не видела, достала шёлковый лоскут и аккуратно стёрла пыль, словно ей досталось редкое сокровище.

— Для того, чтобы заупокойная статуя призвала душу умершего на чужбине, необходимо установить связь между миром живых и мертвых. Обычно внутрь статуи клали личные вещи покойника. Но случалось, что умерший скончался за десять тысяч ли от дома и не представлялось возможным разыскать его могилу. Если я правильно помню, в таком случае шаман обычно вырезал на деревянной статуэтке последние слова умершего.

В прошлом сёстры-варварки бежали из Внутреннего дворца. Старшая сестра умерла на чужбине, а младшая вместе со своим племянником попала в логово разбойников. Перед смертью драгоценная императорская супруга передала Ху Гээр один чрезвычайно важный секрет. Затем уже от Ху Гээр его узнал Лан-ван, Цзялай...

Стоило Гу Юню это услышать, как его сердце бешено забилось.

— Это тайное искусство Богини. — Чэнь Цинсюй догадалась, о чем он думает, и добавила: — Я... Это пока просто моё предположение. Я не надеялась, что это правда...

Когда речь заходила о Богине варваров, все как правило представляли себе сумасшедшую Ху Гээр, а не драгоценную императорскую супругу. Ведь та умерла совсем молодой и из всемогущей Богини прерий давно превратилась в жену императора, надёжно запертую во дворце за девятью воротами городской стены. Затаила ли она обиду и ненависть или же в итоге приняла свою участь, доподлинно было неизвестно.

Но как императорская супруга относилась к своему ребенку?

Создавалось впечатление, что она должна была его ненавидеть. Раз Цзялай заметил сходство между Чан Гэном в детстве и божественными сёстерами и захотел убить его, что уж говорить про других?

Впрочем, шаманские ритуалы восемнадцати племён совершенно непостижимы. Семья Чэнь годами не могла их разгадать. Если унаследовавшая тайные знания императорская драгоценная супруга желала убить ещё не сформировавшийся зародыш в своей утробе, она могла устроить всё так, чтобы никто не узнал. Зачем она решила выносить этого ребёнка?

Догадывалась ли она, что безумная Ху Гээр превратит его в Кость Нечистоты?

Но души прошлых поколений покинули этот мир. Никто не знал, о чём думала Богиня варваров, решив оставить ребёнка — в ней заговорил материнский инстинкт или же она знала, что Ху Гээр тоже ждала дитя, поэтому, поглощённая лютой ненавистью, планировала создать бесподобное злое божество.

В любом случае, именно её заупокойная статуя подарила проблеск надежды на то, что Чан Гэна можно спасти.

Это было почти так же непостижимо, как и круговорот перерождений.

Правда Чэнь Цинсюй не собиралась вдаваться в рассуждения о воздаянии за грехи — её гораздо больше интересовала деревянная статуя. Не дожидаясь реакции Гу Юня, она схватила её и убежала прочь, не потрудившись подобрать упавший на землю шёлковый лоскут.

Гу Юнь ненадолго впал в ступор. Наконец он вдохнул полной грудью, а внутри зародилась смутная надежда. Когда он поднялся на ноги, перед глазами слегка потемнело. Ему далеко не сразу удалось прийти в себя. В ушах всё ещё звенело.

Он протянул руку и задумчиво почесал подбородок, пытаясь придать лицу обычное строгое выражение, но брови сами по себе поползли вверх, а уголки губ изогнулись в улыбке. На лице его серьёзная мина боролась с безумной радостью. Гу Юнь подумал, что его можно принять за безумца.

И тут в палатку сунул голову подчинённый генерала Шэня. Он огляделся по сторонам и спросил:

— Лекарка Чэнь уже ушла?

— Да. — Вместо Гу Юня ответил другой солдат. — А зачем тебе? Случилось что?

Солдат, который пришёл узнать о местонахождении талантливой лекарки, покачал головой и побежал докладывать своему командиру.

В следующее мгновение из палатки генерала Шэня донёсся жуткий вопль. Непонятно, как он столько времени сдерживался.

Шэнь И получил тяжелое ранение, вдобавок на спине до сих пор не зажил сильный ожог. Он страшно мучился, но категорически отказывался от осмотра и лечения барышни Чэнь. Она несколько раз пыталась его проведать, но её не пускали в палатку, чтобы она не увидела плачевное состояние генерала. Вместо этого Шэнь И упорно обращался к армейскому лекарю, который годился разве что резать свиней. Сегодня Шэнь И уже в четвёртый или пятый раз присылал своих подчинённых узнать, не ушла ли случайно Чэнь Цинсюй. И вот наконец он мог вволю поорать от боли.

Гу Юнь подумал, что даже роженицы не стенают столь жутко. Не в силах больше выносить крики, он подобрал с пола шёлковый лоскут, отряхнул его от пыли и вручил молодому солдату со словами:

— Передай это генералу Шэню. Глядишь ему полегчает.

Несмотря на то, что до этого лоскутом протирали заупокойную статую, «лекарство» мгновенно подействовало. После того, как Шэнь И увидел подарок, его завывания стали потише.

Когда бессовестному Гу Юню надоело потешаться над своим другом, он вернулся в маршальский шатёр, где его ждали многочисленные боевые сводки и стопка писем из разных гарнизонов. Только он взял кисть и провел первую черту иероглифа, как заметил, что не может сосредоточиться.

Вроде бы он понимал все слова в боевом донесении, но от него ускользал общий смысл предложения. Его мысли бесцельно блуждали: «А что, если там описан только сам ритуал, но нет ничего о противоядии?»

«Да какая разница, — чуть погодя, успокоил себя он. — Если описание ритуала поможет разобраться в том, что представляет собой Кость Нечистоты, то семья Чэнь обязательно придумает, как от неё избавиться».

Еще через некоторое время до него дошло: «Мне теперь придется идти к плешивым ослам в храм Хуго, чтобы возжечь благовония? Проклятье...»

...Самые разные мысли роились в голове, но это ни к чему не приводило.

Сердце скрутила невыразимая мука.

Капля туши упала с кончика кисти. Теперь Гу Юню всё стало ясно. Он отодвинул от себя стопку официальных писем и, улыбаясь, как дурак, тайком достал бумагу для писем и принялся во время службы писать любовное письмо.

Совсем скоро, на четвёртый месяц года, влага поднялась от реки и ароматы весенних цветов поблёкли, смытые затяжными весенними дождями.

Чан Гэн провёл в Цзянбэе больше месяца. Сначала он занимался организацией похорон генерала Чжуна, затем Фан Цинь подал прошение к императору, чтобы четвёртый принц задержался подольше: помог послам Великой Лян наладить дипломатические отношения и провёл переговоры с Западом.

Хотя сейчас четвёртый принц и отошёл от политики, когда он находился в столице, Фан Циню казалось, что он как кость в горле.

Змею следует сразу забить палкой, а вот политических противников лучше сразу уничтожить. Поскольку принц ушел в отставку добровольно, а не в результате интриг Фан Циня, то это вместе с дальнейшими планами Янь-вана сильно беспокоило министра. За исключением обвинений в попытке государственного переворота не существовало иных способов устранить принца.

Фан Цинь любыми способами пытался не допустить его возвращения в столицу.

Формулировка «помочь послам» была тщательно продумана. Она означала, что принц обязан содействовать делегации, но не возглавлял её и не получал реальной власти. Если мирные переговоры пройдут успешно, то все сочтут это заслугой послов. Если же что-то пойдет не так, то существует много способов свалить всё на принца.

Жаль, что расчеты Неба не совпадали с желаниями Фан Циня. К тому времени четвёртый принц ориентировался в Северобережном лагере как рыба в воде. Он успел завоевать народную любовь и бок о бок сражался с командирами и рядовыми. Кроме того, ему доверяли и генерал Чжун, и великий маршал Гу.

Прибывшие из столицы послы были довольно наблюдательны. Поэтому в Цзянбэе они беспрекословно следовали всем указаниям четвёртого принца. Кроме того, Гу Юнь каждый день писал ему письма, а раз в десять дней приезжал с визитом. План по вытеснению иностранцев с берегов Лянцзяна шел без сучка, без задоринки. Великой Лян хватило всего трех-четырех небольших стычек, чтобы извлечь из ситуации выгоду и заодно потренировать свой флот. Ли Фэн немного сочувствовал Янь-вану. Разделявшее их расстояние помогло пробудить братские чувства.

Тем временем, произошло другое неожиданное событие, из-за которого Фан Цинь не мог сосредоточиться на внедрении своих людей в Лянцзян...

Наступил срок выплат покупателям первой партии ассигнаций Фэнхо.

Эта партия имела особое значение для страны. Можно сказать, что именно она воскресила императорскую династию Великой Лян. Если бы они тогда не смогли найти средства на оружие и провизию для победоносной армии Гу Юня, то вскоре войска иностранцев вновь осадили бы столицу. И всё это на фоне ожесточенных боев на северном фронте и дефицита цзылюцзиня.

Поэтому страна серьёзно задолжала тем, кто купил первую партию ассигнаций Фэнхо и с точки зрения как экономики, как и банальной порядочности обязана была возвратить этот долг. Если бы императорский двор отказался платить, то не просто потерял бы лицо — никто больше не купил бы ассигнации. С таким трудом внедрённый четвёртым принцем императорский указ, гласивший, что ассигнации Фэнхо находятся в обороте наравне с золотом и серебром, а купцы не в праве отказаться их принимать, так бы и остался чистой формальностью.

Тут даже тем чиновникам, которые ещё в первые дни реформы накупили кучу ассигнаций, желая сохранить должности, не удастся остаться в стороне.

Фан Цинь вынужден был признать, что несмотря на то, насколько жестоко четвёртый принц расправлялся со своими политическими противниками, агрессивно проводил реформы и умудрился настроить против себя многих... всё же посеянные им семена дали плоды. Теперь весь двор, как его соратники, так и недруги, оказался в лодке этого мошенника.

Согласно первоначальному плану Военного совета, продажа третьей партии ассигнаций Фэнхо должна была начаться где-то за месяц до того, как наступит пора платить вкладчикам, купившим первую партию. Если судить по прошлому опыту, то в месяц продавалось примерно семьдесят или восемьдесят ассигнаций. Часть собранных средств должна была пойти на выплаты первым вкладчикам. Времени и денег у них было предостаточно.

Никто не ожидал, что после отъезда принца все купцы поголовно, как влиятельные дельцы, так и мелкие лавочники, откажутся с ними сотрудничать!

Фан Цинь знал, что тринадцать крупных торговых домов втайне поддерживали Янь-вана, но Великая Лян была огромной страной. Неужели никто кроме алчных и тщеславных чиновников, пытавшихся через ассигнации пролезть в политику, не хотел заниматься торговлей? Некоторые готовы были рисковать жизнями, чтобы занять более высокую должность. Если бы каждая провинция вложилась в ассигнации, они легко собрали бы нужную сумму.

Выяснилось, что он недооценивал торговый союз.

Эту инициативу сразу после окончания войны продавил Ду Цайшэнь, явно по указке Янь-вана. В каждой отрасли существовали свои предприятия, а все вместе они образовывали большой торговый союз. Хотя членство в торговом союзе накладывало определенные обязательства, но это имело свои преимущества, не говоря уж о возможности напрямую торговать друг с другом. Времена стояли неспокойные, повсюду кишели разбойники. Если у купцов имелась бумага, удостоверяющая, что они члены торгового союза, они могли обратиться за защитой в местный военный гарнизон. Императорский двор сделал послабления для тринадцати крупных торговых домов, купивших первую партию ассигнаций Фэнхо, а Ду Ваньцюань щедрою рукою делился благами со своими соратниками.

Многие купцы сочли, что готовы немного поступиться свободой. Кроме того, если на товарах стоял знак торгового союза, они пользовались большим доверием у покупателей. Не нужно было занижать цены, чтобы конкурировать с низкими торговцами, продающими дешевые подделки.

Вскоре купцы по всей стране вступили в торговый союз. Возможно, через несколько десятков лет ещё возникнут проблемы, но прямо сейчас, сразу после его основания, участники доверяли торговому союзу, что тяжким грузом давил на Фан Циня.

С самого начала с третьей партией ассигнаций Фэнхо возникли проблемы. За исключением чиновников, мечтавших о лёгких деньгах и быстром продвижении по службе, их практически никто не покупал. Прохладная реакция торгового союза смутила людей. Хитрые лисы придворные, привыкшие держать нос по ветру, старательно сваливали вину друг на друга.

Не работали ни угрозы, ни посулы. Продвинутые тринадцатью крупными торговыми домами выскочки-чиновники уже успели освоиться при дворе, и от них нельзя было так просто избавиться.

Ассигнациями Фэнхо занимался Военный совет, но они лишь организовывали выпуск и продажу. Распределением собранных средств и выплатами по вкладам занималось министерство финансов. Фан Цинь мечтал вывернуть их карманы, но понимал, что это было все равно что пытаться потушить пожар чашкой воды. Не говоря о том, что мнение знатных придворных семейств не имело никакого значения. Готовы ли они были без колебаний выплатить вкладчикам огромную сумму или, наоборот, жадничали. Как бы не ругали иногда четвёртого принца представители более бедных родов, если выплаты отменят, они объединят силы и поднимут восстание.

По мере того, как близился срок выплат, даже Ли Фэн занервничал и начал задавать вопросы. За последние три-четыре дня Фан Циня и членов Военного совета вызывали во дворец и отчитывали семь-восемь, если не по десять раз на дню. В итоге давление стало настолько невыносимым, что шесть министерств вместе с Военным советом умоляли четвёртого принца Ли Миня вернуться в столицу.

Когда в Цзянбэе доставили указ императора, Чан Гэн сохранил спокойствие, сделав вид, что ему неважно выиграет он или проиграет, и постепенно начал передавать военное командование. Казалось, он совершенно не торопится возвращаться. Лишь когда прибыл второй срочный императорский указ, он не торопясь упаковал свои вещи и приготовился отправиться на север.

Прямо перед его отъездом пришли вести о великой победе на северной границе.

Весь Цзянбэй загудел. Под радостные крики и плач толпы Чан Гэн забрал у гонца письма.

Некоторые из писем Гу Юня предназначались Янь-вану и содержали деловые советы, другие же предназначались Чан Гэну и имели интимный характер. Чан Гэн прекрасно научился их различать. Он мог определить, стоит ли читать письмо в людном месте, прощупав конверт. Деловые письма Гу Юня были написаны на тонком листке бумаги и, как правило, отличались краткостью. Получив доставленное Чёрным Орлом письмо, Чан Гэн, честно признаться, был несколько разочарован. Внутри лежал тонкий листок бумаги, а значит, вряд ли это было личное письмо.

Чан Гэн приказал Чёрному Орлу:

— Возможно, последние вести ещё не дошли до маршала Гу. Сегодня я уезжаю в столицу. Я закончил передавать дела в Цзянбэе. Позволь потревожить братьев — как вернетесь, сообщите ему об этом.

Закончив свою речь, Чан Гэн решил прочесть новое письмо у всех на виду.

В конверте лежал всего один листок с рисунком — обведенной чернилами рукой. Внизу имелась подпись Гу Юня: «Посылаю свою ладонь в Цзянбэй, чтобы измерить ширину твоего пояса»

Все присутствующие озадаченно уставились на Янь-вана, не зная, куда девать глаза, а потом покраснели.

Глава 116 - Мчаться вперёд

И видел своими глазами, как тронулся первый паровоз...

____

На девятый год правления Лунаня Цзялай Инхо скончался. К власти пришел наследный принц и от имени восемнадцати племён объявил о капитуляции: новый Лан-ван отказался от своего титула, преклонил колени перед троном и присягнул императору Великой Лян. Теперь скудные и малонаселенные степи восемнадцати племён присоединились к северным землям Великой Лян, и все знатные варвары подчинились наместнику провинции Шобэй.

Восемнадцать племён больше не облагались ежегодной данью — теперь они платили налоги как провинция Великой Лян. За разработку месторождений и транспортировку цзылюцзиня отвечало новое ведомство, учрежденное императорским двором.

Вся страна праздновала победу.

Шэнь И пришлось подольше задержаться на севере, чтобы передать командование, а Гу Юнь сразу же направился с донесением в столицу. Цао Нянцзы составил ему компанию. Чэнь Цинсюй только недавно закончила переписывать тайные знания Богини, но ещё не успела поразмыслить над прочитанным. Она тоже спешила вернуться домой, в поместье своей семьи.

Перед отъездом Гу Юнь вызвал её к себе. Поначалу он собирался спросить, удастся ли избавиться от Кости Нечистоты, но решил, что это неуместно. Столь ответственный человек как Чэнь Цинсюй не станет заранее обнадёживать. Скорее всего она скажет «я приложу все силы». О чём тогда разговаривать? В итоге Гу Юнь серьёзно и искренне поблагодарил её за старания.

— Вся надежда на вас, барышня Чэнь.

Чэнь Цинсюй повернулась к нему боком, смущённая его возвышенными речами, и начала спокойно объяснять Гу Юню:

— За последние два дня Цао Чунхуа сильно помог мне с переводом. В своём трактате Богиня не делает различия между шаманством и использованием ядов. Многие из описанных там необыкновенных практик представляют собой целые ритуалы. Пока трудно сказать, какие из них действительно важны, а от каких в нашем случае не будет никакого толку. Прошу великого маршала дать мне больше времени.

Гу Юнь поспешил заверить её, что готов подождать.

Тогда Чэнь Цинсюй достала запечатанный конверт и дала ему строгий наказ:

— Здесь несколько рецептов лекарств. Сразу они не подействуют, но постепенно помогут восстановить силы. Здоровье ваше сильно пострадало. Это лучше, чем ничего. Следует любой ценой ограничить использование вашего старого лекарства.

Гу Юнь кивнул и спрятал конверт. Когда он поднял голову, то краем глаза заметил своего маявшегося от любовной тоски друга.

В ответ Шэнь И сердито на него уставился. Они много лет дружили, но впервые Гу Юнь узнал, что Шэнь И способен буквально прожигать людей глазами. В его взгляде явно читалось недовольство: «О чём это они могут столько времени болтать наедине?!»

Гу Юнь посмотрел на него в ответ и про себя подумал: «Сам виноват. Неужели ты рассчитываешь на то, что молчаливая взрослая девушка решит первой с тобой заговорить? С каждым годом на свете все больше разных неудачников, но в этом году их особенно много [1]».

Они с Гу Юнем ещё немного поиграли в гляделки. Наконец Шэнь И не выдержал: подошёл поближе и раздражённо обратился к Гу Юню:

— Великий маршал, вам пора ехать. Чего зря время терять.

Затем Шэнь И смущенно повернулся к Чэнь Цинсюй.

К тому времени терпение Гу Юня закончилось. Он огрел Шэнь И кнутом по спине, сел на коня и ускакал прочь.

Слухи о возвращении Гу Юня в столицу быстро расползлись среди простого народа. На улицах было людно: всем хотелось хоть глазочком увидеть командующего Чёрным Железным Лагерем. К сожалению, несмотря на длительное ожидание, надежды их не оправдались. За весь день от почтовой станции и северного гарнизона по улицам столицы проехали лишь пара уполномоченных гражданских чиновников с северной границы, сопровождавших сдавшихся варваров, и никому неизвестный солдат из гарнизона Центральной равнины и Чёрного Железного Лагеря. Гу Юнь вернулся домой на неприметной скромной повозке и на следующий день сразу поехал во дворец на аудиенцию с Императором.

Когда-то ему нравилось красоваться на рынке с полной телегой фруктов [2] и подмигивать окрестным прелестницам до тех пор, пока веки не начнут болеть. Теперь подобного рода забавы не приходились ему по душе. Во-первых, пока Цзяннань находилась в руках врага, ему стыдно было показываться людям на глаза. Во-вторых, ему разонравилось красоваться и гулять среди толп народа... То ли Гу Юнь устал на войне, то ли постарел.

В это время Чан Гэн как раз ехал по северному тракту. Никто не знал, что его задержало. Поскольку Чан Гэн еще не вернулся домой, единственным развлечением Гу Юня было слушать птичью брань. Он не мог больше себе позволить по три-пять дней предаваться лености и чревоугодию, как какой-нибудь юнец — боялся, что стоит дать слабину, и его ждет не приятный отдых, а тяжёлая болезнь.

Поэтому он быстро отчитался перед Ли Фэном, а затем решил поехать в Цзянбэй.

Перед отъездом его навестил господин Фэнхань. Старик спешил — сразу отвёл Гу Юня в сторону, даже чаю не попил.

— Великий маршал, четвёртый принц в своем письме просил перед отъездом кое-что вам показать.

— Неужели господину Фэнханю удалось воспроизвести морское чудище Запада? — с улыбкой спросил Гу Юнь.

Чжан Фэнхань рассмеялся и загадочно промолчал. Раньше этот дряхлый старик всегда ходил с таким видом будто некому будет, случись что, организовать его похороны. Последние годы он целыми днями не покидал институт Линшу. Теперь же он был будто расцветшее сухое дерево. Лицо его порозовело, словно он встретил очаровательную старушку.

Гу Юню пришлось забраться в повозку старика. Он взял на себя роль скромного слуги, в чьи обязанности входит подавать чай, да разносить воду, на случай, если у Чжан Фэнханя в горле пересохнет — тот так живо болтал, что слюни летели во все стороны.

— Несмотря на почтенный возраст вы молоды душой. Есть чему позавидовать.

Чжан Фэнхань пробормотал «да что вы такое говорите» и принял чарку с чаем. Он широко улыбнулся, задрав седую бороду.

— Жизнь ничтожного старика наполняется смыслом, когда он полезен императорскому двору. Обычно людям неприятно смотреть на грязные двигатели и железную броню, но я с детства души в них не чаял. Мне не только было в радость с ними возиться, но мои труды принесли плоды и славу. Разве это не прекрасно?

Поразмыслив над его словами, Гу Юнь пришёл к выводу, что Чжан Фэнхань прав. К несчастью, сам он не мог похвастаться тем же. Нет ничего плохого в том, чтобы любить двигатели и броню, как и в том, чтобы, желая достичь высокого положения и звания, поступить на военную службу. Но стоило Гу Юню заикнуться, что ему нравится вести войны и убивать людей... С его стороны было бы крайне неразумно так говорить.

Но он сам выбрал этот путь.

Почему?

Гу Юнь долго не мог вспомнить причину. В детстве он возненавидел решение родителей увезти его на границу, поскольку его разлучили с приятелями по играм и вместо этого приходилось каждый день видеться со своим жутким отцом. Кроме того, там маленькому Гу Юню не удавалось ни наестся вдоволь, ни выспаться. Будучи ещё десятилетним мальчишкой, вместе со старыми отцовскими соратниками он отправился на поле боя. Молодой и горячий, он совершил ошибку в первом же бою... Не самую страшную, конечно, но её нельзя было назвать незначительной. Вскоре он привык к тяготам походной жизни в приграничных землях, но на его долю выпало и несколько лет разгульной юности. Когда от Цзялая Инхо ему удалось узнать правду о нападении на Чёрный Железный Лагерь, желание завоевывать новые земли окончательно прошло. С тех пор он просто исполнял свой долг. Не более.

Пока вся страна радостно праздновала великую победу на северной границе и предвкушала скорое возвращение Цзяннани, её главнокомандующий в компании старика ехал в расшатанной повозке и задавался вопросом, почему принял решение служить в армии. Он думал об этом сотни раз, но никак не мог понять. Вспоминая прожитые годы, он вдруг понял, что какие бы прекрасные возможности перед ним когда-то не открывались — карьерные вершины, роль бездельника-соблазнителя или легендарного героя верхом на коне с железными подковами, что взирает на мир свысока... Это давно осталось в прошлом.

Теперь вспоминались лишь моменты, когда ему хотелось сбросить с себя эту ношу.

Стоило ему погрузиться в свои мысли, как Чжан Фэнхань сообщил:

— Великий маршал, мы на месте.

Гу Юнь на время отвлекся от покрывшихся пылью воспоминаний и, желая порадовать старика, с любопытством спросил:

— Неужели вы до сих пор мне не поведали, что придумали в институте Линшу?

Закончив говорить, он неожиданно почувствовал странную дрожь под ногами. Как будто мимо пронеслось что-то тяжелое, а снаружи раздались громкие голоса.

Гу Юнь тотчас выскочил из повозки и поражённо замер.

Пред ним предстала огромная махина.

— Так это... паровая повозка? — изумился Гу Юнь.

Чертёж, который он холодной ночью разглядывал на почтовой станции, внезапно ожил. На повозках были нарисованы сотни скачущих лошадей. Грива лошади, украшавшей первый вагон повозки развевалась на ветру, отчего создавалось впечатление, что она встряхивает головой прежде, чем протяжно заржать. Позади располагались вместительные вагончики. Колеса у этой необычной повозки выглядели настолько затейливо, что глаза разбегались. Далёкий от механики человек вроде Гу Юня не мог точно сказать, какие детали тут действительно важны, а какие добавили для красоты.

— Железнодорожные пути пока строятся. Эта ветка короткая и служит исключительно для испытаний. — От волнения у Чжан Фэнханя вспотел нос. — Гэ Чэнь! Куда подевался Гэ Чэнь?

Из окна прямо за лошадиной мордой высунулось круглое личико:

— О, учитель! Аньдинхоу!

— Продемонстрируй великому маршалу, как движется наша паровая повозка! — распорядился Чжан Фэнхань.

Гэ Чэнь вытянул шею и прокричал:

— Слушаюсь!

После этого он сразу вернулся в кабину. Похожий на мартышку молодой инженер из Линшу махнул флажками прямо перед носом паровой повозки. Постепенно двигатель пришел в движение. Никто из присутствующих, кроме Гу Юня, не почувствовал запах сжигаемого цзылюцзиня. Раздался долгий гудок. Прицепленные сзади вагончики ничуть не мешали ходу паровой повозки. Он ехал крайне уверенно, разгоняясь всё быстрее и быстрее, быстрее и быстрее, пока...

Пока окончательно не скрылся из вида.

Механики из института Линшу от радости кричали, как сумасшедшие. Чжан Фэнхань прикрикнул на них, пытаясь призвать к порядку:

— Соблюдайте дисциплину! Дисциплину! Неужели перед Аньдинхоу вы не можете вести себя прилично?!

Никто не стал его слушать.

В итоге Чжан Фэнхань повернулся к Гу Юню и смущённо произнес:

— Великий маршал, простите, мне так неловко. Они уже два дня подобным образом себя ведут. Как паровая повозка тронется, сразу начинают орать, как резаные. И плевать они хотели, кто приехал к нам с визитом... Ох... Вынужден признаться, что построить эту паровую повозку удалось только благодаря связям господина Ду. За немалые деньги он купил заграницей чертежи. Уж не знаю, те ли иноземцы напали тогда на нашу страну, но они такие ушлые, жадные и скрытные! Мало того, что земли вдоль Великого канала у нас отобрали, так ещё и я из-за неточностей в чертежах кучу железа перепортил, пока разобрался, что к чему. Если бы четвёртый принц втайне не содействовал проекту, боюсь наверху бы от него давно отказались... Моим мальчикам пришлось крайне непросто, прошу, не сердитесь на них.

Гу Юнь так и стоял, скрестив руки за спиной, и не сводил глаз с края рельс, где исчезла паровая повозка. Честно говоря, ему хотелось кричать от радости вместе с механиками из Линшу, но он опасался, что подобное проявление чувств переполошит их, приходилось стоять с каменным лицом. Однако длинная повозка на цзылюцзине украла и его сердце.

Железная дорога подобно кровеносной артерии проходила вдоль Великого канала. Теперь Лянцзян больше не будет считаться отдаленной провинцией, куда не дотягиваются руки Императора.

Невольно Гу Юнь вспомнил об старом обещании Чан Гэна: «Военная техника будет помогать обрабатывать поля, а сев на длинного змея, обычные путешественники смогут собраться за столом на судне со всеми домочадцами, чтобы вернуться в родные края и навестить родственников...» [3]

Гу Юнь повернулся к Чжан Фэнханю и искренне улыбнулся:

— Мне повезло, что после стольких лет службы я до сих пор не оставил свой пост. Иначе разве довелось бы мне одним из первых увидеть подобную диковинку?

Господин Фэнхань совершенно не понял, о чем речь:

— Ха-ха-ха, ну великий маршал и шутник.

Гу Юнь не представлял, как его поступки сотни лет спустя оценят потомки в исторических хрониках. Так или иначе, ему дважды приходилось подавлять восстание государств Западного края, а также сражаться за столицу, когда они чуть её не потеряли. Присутствовал он и на северной границе, когда варвары признали поражение. И видел своими глазами, как тронулась первая паровая повозка... Это открытие помогло прогнать мрачные мысли. Гу Юнь повеселел и подумал: «А я везде поспел».

В начале пятого месяца Гу Юнь отправился на юг и выяснил, что Янь-ван возвращается в столицу казённым трактом. Тогда он отказался от брони Орла и поехал по той же дороге с отрядом лёгкой кавалерии. Неподалеку от столицы, в Чжили, его коварный план «совершенно случайно наткнуться на Чан Гэна» сбылся.

Задержка со стороны Чан Гэна была не намеренной. Но как говорится, заточка лезвия не задержит рубку [4]. По дороге ему удалось встретиться с самыми разными нужными людьми, чтобы по возвращению в столицу самому поднять бурю, не позволив врагам напасть первыми.

Всю дорогу Чан Гэн обдумывал свои планы, но не ожидал встретить по пути неуловимого Гу Юня. Когда ему об этом доложили, он чуть не выпрыгнул из повозки.

На людях обычно Чан Гэн и Гу Юнь соблюдали правила приличия. Когда они вместе прибыли на постоялый двор при почтовой станции, где планировали ненадолго передохнуть, Чан Гэн закрыл дверь и выставил всех вон. Он сразу же жадно прилип к Гу Юню и не мог разжать объятий.

— Почему же ты воспользовался казённым трактом? Не устал по нему ехать? Или тебя ранили на севере? Дай мне запястье... Чем ты питаешься? Что говорит Чэнь Цинсюй?

Гу Юнь наклонил голову на бок, слушая, как Чан Гэн вживую повторяет вопросы из своих занудных писем. Он громко засмеялся и уточнил:

— О чём мне доложить в первую очередь?

Чан Гэн рассмеялся, но кое-что ему прямо не терпелось узнать:

— Путь неблизкий. Почему ты не воспользовался бронёй Орла?

— Я переоделся на почтовой станции, — признался Гу Юнь.

Чан Гэн опешил. Внезапно до него дошло, на что намекал Гу Юнь, и он радостно вскинул голову:

— Так ты... ради того, чтобы...

— Что такое? Я давно мечтаю ограбить Его Высочество Янь-вана. — Гу Юнь обхватил лицо Чан Гэна руками, подбородком уткнулся ему в плечо и лениво протянул: — Если хочешь уйти целым и невредимым, гони деньги.

У Чан Гэн дёрнулся кадык, когда он вспомнил строчку про ладонь из отправленного за тысячу ли письма.

— Господина разбойника интересуют мои богатства или мое тело? Я владею личной резиденцией, небольшим садиком, лавкой, торгующей разными диковинками и...

— Ты настолько богат? — деланно удивился Гу Юнь. — Это мое первое ограбление, но судьба послала столь жирную добычу. Вот свезло-то... Раздевайся!

Чан Гэн рассмеялся и, застигнув Гу Юня врасплох, схватил его и подмял под себя. После чего склонился и прошептал на ухо:

— Ифу, ты явно успел увидеть паровую повозку. Где обещанная награда?

Гу Юнь мгновенно среагировал:

— Эй, ты, слушай внимательно. Думаешь я с тобой шутки шучу? Я оговорился. Повторю ещё раз. Пацан, деньги гони.

Чан Гэн закапризничал и кокетливо прошептал ему на ухо:

— Денег нет. Мой благоверный всё спустил на вино и женщин. Я лучше отплачу тебе своим телом.

Спустя несколько месяцев в Лянцзяне Чан Гэн перенял местный акцент. Вот только непонятно, кто его научил говорить столь нежным голосом. Услышав «мой благоверный», Гу Юнь онемел. На этого «голубка» невозможно было найти управы, оставалось позволить творить ему все, что вздумается.

К сожалению, они могли провести в объятиях друг друга всего одну ночь. Пролетела она очень быстро. На следующий же день они собрали вещи и разъехались в разные стороны — один на юг, а другой на север. Как будто один сдал пост, а другой — принял.

Четвёртый принц Ли Минь официально вернулся ко двору и вновь встал во главе Военного совета.

Фан Цинь тем временем подготовил несколько объёмных докладов. Если Янь-вану не удастся разобраться с ассигнациями Фэнхо, его обвинят в том, что он погубил страну и народ. В своё время Фан Цинь был настолько недальновиден, что поддержал идею с ассигнациями Фэнхо, что и породило нынешние беды. Возможно, ему удастся упразднить проведенные принцем реформы и восстановить прежний порядок при дворе.

Если же после прибытия Янь-вана влиятельные купцы, отказавшиеся сотрудничать с министерством финансов, помогут решить проблему с ассигнациями Фэнхо, всегда можно найти к чему ещё придраться. Разве принц всегда не выставлял себя честным и независимым чиновником, избегавшим примыкать к другим партиям? Фан Цинь догадывался, что у Ду Ваньцюаня и других купцов явно есть свой интерес, но пока ему не удалось вывести принца на чистую воду. Чтобы в нужный момент заявить: «Будучи циньваном Великой Лян, Ваше Высочество позволили средствам из казны утечь в руки алчных купцов, которые часто выходили в море и завели связи среди иностранцев. Что вы замышляете?»

Фан Цинь тщательно подготовился и планировал не дать Янь-вану спокойно ступить и шагу. Когда во время большой императорской аудиенции принц прошёл мимо него и они обменялись вежливыми поклонами, Фан Цинь понял, что и принц явно не оставит его в покое.

От автора:

До конца романа осталось совсем немного

От нас: в нашей группе ВКонтакте вы можете найти маленький приятный бонус к главе (18+): активная ссылка в комментариях к данному абзацу

Примечания:

Отсылка к роману "Записки о мытье цветов и очистке мечей" Гу Луна (7 июня 1938 - 21 сентября 1985 гг.) известного тайванского писателя в жанре "уся".

Отсылка к истории Пань Ана (литератор времен Западная Цзинь (247-300 гг.), олицетворению мужской красоты. В детстве он часто гулял за пределами Лояна. Женщины, которые встретились с ним, бросали ему фрукты, поэтому, когда он возвращался домой, его телега ломилась от фруктов.

Речь идет о 79 главе.

磨刀不误砍柴工 - mó dāo bù wù kǎn chái gōng - букв. заточка лезвия не задержит рубку; обр. тщательная подготовка не задержит работу

Глава 117 - Одно за другим

Не дайте Аньдинхоу вернуться в столицу.

____

За время отсутствия Янь-вана отношения между знатными семьями и новыми чиновниками при дворе еще сильнее накалились. И те, и другие вроде держали себя в руках и старались сохранять достоинство, но все равно пытались всячески усилить свое влияние. Временами пропасть между знатью и обычными людьми была столь велика, как между варварами из восемнадцати племен и жителями Великой Лян.

Благородные фамилии передавались из поколения в поколение. В большинстве случаев их обладатели владели крупными земельными наделами. Поскольку цены на продовольствие со времен императора Юаньхэ неуклонно падали, знатные семьи в погоне за прибылью стали активнее вовлекаться в торговлю. Если раньше, во времена правления императора У-ди, торговали тайком, то сейчас этим никого было не удивить. С одной стороны, это постепенно повысило статус купцов, которых раньше считали вторым сортом, а с другой — отрицательно сказалось на частной торговле.

Согласно законам, принятым еще во времена императора Тай-цзу, прославленным героям, членам императорской семьи и представителям знатных семейств не дозволялось в погоне за выгодой конкурировать с простым народом. Поскольку они обладали «особым статусом», это могло привести к нечестной игре. Но даже если они никого не обманывали, всегда находились подлецы, злоупотребляющие своим положением.

Взаимная неприязнь между старейшими знатными родами и недавно возвысившимися чиновниками длились не одно поколение.

Настал день, когда купцам неожиданно улыбнулась удача. Вне зависимости от того, сможет ли восточный ветер подавить западный [1], старинные знатные семейства всеми силами будут противиться переменам. Новые претензии знати наложились на застарелую ненависть. Когда над страной нависла опасность, они еще как-то могли, стиснув зубы, работать сообща. Но теперь варвары смиренно склонились перед Великой Лян, а мир в Цзяннани снова развязал знати руки. Раз стране пока ничего не угрожало, конфликт вспыхнул с новой силой.

Четвертый принц не успел даже попытаться разобраться с разногласиями придворных, как на утренней аудиенции произошел громкий скандал.

Упразднить ассигнации Фэнхо было непросто. Некоторые придворные посчитали, что новые чиновники сильно злоупотребяют властью. Дошло до того, что несогласные стали резко критиковать работу Управления Великим каналом. После чего тема сменилась с императорской власти и законов о торговле на гражданские права и устои, введённые далекими предками. Наконец придворные принялись спорить о войне и снабжении армии. Сторонники Фан Циня не собирались сдаваться и вцепились в сторонников Янь-вана. Причиной всех бед, по их мнению, были огромные военные расходы и дефицит государственной казны. Иначе принцу не удалось бы, прикрываясь нехваткой денег в казне, ввести свои ассигнации и тем самым перевернуть все с ног на голову.

Один из знатных господ был настроен довольно воинственно:

— Ваше Величество, раз восемнадцать племён признали поражение, у Великой Лян больше не будет проблем с цзылюцзинем. Страна постепенно восстанавливается. Безумие сейчас ввязываться в новую войну, которая продлится ещё от трёх до пяти лет. Ваш подданный полагает, что во время мирных переговоров намерения послов Запада были искренними. Они вывели войска с берегов Янцзы и вернули нам захваченные территории. В Восточном море у них осталось всего несколько портов. Везде сейчас царит мир и спокойствие, и в будущем мы могли бы заключить с иностранцами торговое соглашение, чтобы использовать морские пути. К чему воевать? Не знаю, почему маршал Гу до сих пор этого не понял. Неразумно с его стороны добавлять дополнительные условия для заключения мира.

Разумеется, чиновника из партии Янь-вана возмутили его слова:

— С какой стати мы должны уступать плодородные земли на побережье Восточного моря западным обезьянам? Мы, что, сами построить там порты не способны? Неужели у нас своих торговых судов нет? Вы уже пообещали иностранцам земли, что завоевывали наши предки? Да во всем императорском дворе не найдется столь щедрого господина, как вы!

Фан Цинь решил вмешаться, легко уведя тему с измены родине и сговора с врагом:

— Корабли Запада проделали огромный путь, чтобы приплыть сюда, и свои припасы везут издалека, аж за тысячи ли. Их армия — не более чем изможденные солдаты, заброшенные далеко от дома. Ваш подданный не считает Запад грозным противником. Можно притвориться, что мы готовы вести переговоры. Пройдет восемь-десять лет, и они будут не в состоянии с нами воевать. Маршал Гу столько лет самоотверженно служил Великой Лян. Несмотря на то, что его неоднократно ранили, ему никогда не удавалось полноценно отдохнуть и восстановить силы. Поэтому ради сотен тысяч солдат, что проливали кровь на передовой, ваш покорный слуга предлагает прекратить боевые действия и взять передышку... Можем обсудить это подробнее чуть позже. Вашему подданному неизвестно, есть ли у Его Высочества... какие-то планы насчет ассигнаций Фэнхо?

Янь-ван с самого начала внимательно слушал их спор. Когда Фан Цинь втянул его в беседу, он посмотрел на него и сказал:

— Разве нам стоит вновь поднимать этот вопрос? В конце концов само название ассигнаций — «Фэнхо» [2] тесно связано с войной. Раз господа желают поступиться куском земли, чтобы накормить волков и тигров [3], то нет смысла выпускать третью партию ассигнаций. Императорскому двору достаточно гарантировать вкладчикам, что в ближайшие пять лет они получат назад свои средства с налоговых поступлений. Сущие пустяки собрать эти гроши, чтобы полностью рассчитаться по долгам.

Фан Цинь покачал головой и улыбнулся:

— Похоже, Янь-ван немного погорячился, когда сказал, что перемирие служит, чтобы уступить наши земли и накормить волков и тигров. Войска Запада терпят от нас поражение за поражением. Очевидно, что они скоро будут готовы принять капитуляцию! Когда они пересекли море и приплыли к нашим берегам, то представляли собой не более чем ряску на поверхности воды, не способную причинить серьезных неприятностей.

Хотя Чан Гэн улыбнулся, ответ его прозвучал довольно холодно:

— Поразительно, откуда господин Фана столько знает о мире, если никогда не выезжал за пределы столицы? Он заранее знал, что флот Запада — всего лишь жалкие комки ряски, приплывшие к нам за тысячи ли. Моему поколению остается позавидовать подобной прозорливости.

Заметив, что голоса обоих спорщиков сочатся ядом, Ли Фэн решил вмешаться:

— Делами военными пусть занимается армия. Мы же собрали вас всех здесь, чтобы решить срочный вопрос выплат по ассигнациям Фэнхо. С какой стати вы спорите о том, следует ли сражаться в Лянцзяне? С парой счетных книг разобраться не можете, а уже непонятно что устроили... А-Минь, ты тоже поменьше болтай.

Помощник министра финансов проявил инициативу и подхватил слова императора:

— Ваше Высочество Янь-ван только вернулись из Цзянбэй. Как известно, военные и гражданские чиновники получают куда больше, чем их предшественники во времена прошлой династии, но им ведь еще нужно содержать свои семьи. Не говоря о том, чтобы поддерживать свое доброе имя. Как могут богачи... Как смеют они в столь тяжелые времена выражать сочувствие, но отказывать в помощи? Сколько людей разорились с тех пор, как ассигнации Фэнхо поступили в официальный оборот? Прямо сейчас у нас нет ни гроша за душой. Ваше Высочество давно поддерживаете тесные связи с главой торгового союза, влиятельным купцом Ду Ваньцюанем. Не могли бы вы попросить его еще раз пожертвовать средства на благо страны?

Разумеется, Чан Гэн не попался на его уловку. Он ответил, ничуть не меняясь в лице:

— По пути в столицу я уже навестил господина Ду и других купцов. Сейчас по всей стране возводятся новые предприятия. Поскольку господин Ду благородный человек, то немало средств расходует на нужды беженцев. После того, как купцы большую часть денег вложили в Управление Великим Каналом, даже если они согласятся пожертвовать все свое состояние на благо родине, как могут они бросить беженцев, которых с таким трудом устраивали? Сказать по правде, господин Ду недавно заявил вашему покорному слуге, что у него «нет ни гроша за душой».

Фан Цинь не дал ему уйти от темы.

— Разве Ваше Высочество не предусмотрели запасной план, когда продвигали ассигнации Фэнхо?

Чан Гэна холодно на него посмотрел:

— Господин Фан, я ведь тогда ясно дал понять, что деньги следует занимать лишь на первом этапе. Через два года, когда проблема дефицита государственной казны будет стоять не столь остро, деньги сами начнут возвращаться обратно. Если же нет, то с помощью третьей партии ассигнации Фэнхо можно будет погасить долги... Что касается расчета прибыли, то господин Фан в то время уже занимал пост министра финансов и, помнится, совершенно не возражал. И вот вы вдруг задаете мне этот вопрос. Да это я должен у вас спрашивать, куда подевались деньги, прошедшие через министерство финансов в последние два года. Почему недостача столь велика?

Фан Цинь наконец потерял терпение и огрызнулся:

— Все счетные книги лежат тут. Если Янь-ван сомневается в честности подчиненного, то сам может их проверить!

Чан Гэн фальшиво улыбнулся.

— И правда. Раз у милостивых господ из министерства финансов сейчас не сходятся доходы и расходы, выходит, при планировании господин Фан помутился рассудком и совершил ошибку?

— Хватит! — воскликнул Ли Фэн

Фан Цинь поспешил принести извинения императору, Чан Гэн слегка поклонился, но упрямо стоял в сторонке. Оставшуюся часть императорской аудиенции он молчал. Если требовалось его участие, за него отвечали подчиненные. Больше он ни с кем не спорил. Глядя на него, Фан Цинь подозревал неладное.

У Янь-вана явно имелось наготове решение проблемы с ассигнациями Фэнхо. Почему вместо того, чтобы успокоить толпу, он спорил с ним прямо перед императором? Что он замышляет?

Императорская аудиенция закончилась на мрачной ноте. Янь-ван задержался и молча шел рядом с Ли Фэном. Хотя сломанная нога Ли Фэна зажила, полностью она так и не восстановилась. Стоило ему чуть ускорить шаг, как становилась заметна его хромота.

— Составь нам компанию, — сказал Ли Фэн. — Пойдем прогуляемся в саду.

Наследный принц как раз закончил свои уроки и играл в саду с третьим принцем. Увидев отца и молодого дядю, он подбежал их поприветствовать. Наследный принц повзрослел и больше напоминал подростка. Третьему принцу было всего пять лет, он слегка шепелявил из-за того, что у него менялись молочные зубы.

При встрече с наследным принцем Ли Фэн решил продемонстрировать отцовский авторитет. Сначала он отчитал мальчика буквально ни за что, затем с каменным выражением лица стал расспрашивать об учебе.

Поначалу наследный принц отвечал довольно бойко, но постепенно стушевался и стал посматривать на младшего брата. Проследив направление его взгляда, Ли Фэн не знал плакать ему или смеяться.

Беззубый третий принц был еще слишком мал, чтобы отец расспрашивал его об учебе. Сначала он молча, не в силах вымолвить ни слова, стоял в сторонке, а затем его увел подальше Янь-ван. Чан Гэн беспечно развалился на травке, сорвал травинку и сплел кузнечика. Разве доводилось детям, выросшим в Запретном городе, видеть подобные сельские забавы? Доверчивый принц вытаращил глаза, вытянул шею и наблюдал за Чан Гэном. Вскоре в левой руке малыш держал кузнечика, а в правой — сверчка. От счастья он широко улыбался и забыл, что раньше прикрывал языком дырку на месте переднего зуба.

— ... Так заигрался, что обо всем позабыл, — отчитал его Ли Фэн. — Где твое достоинство!

С бесстрастным видом он посмотрел на Чан Гэна и отослал прочь своих детей, нивкакую не желавших уходить. Ли Фэн заметил, как третий принц встал на цыпочки, чтобы передать травяного сверчка брату, а наследный принц сжал его маленькую пустую ладошку. Когда старший вёл младшего за ручку, они напоминали детей из самой обычной семьи.

Характером наследный принц пошел в деда и был уступчив.

Редко кому удавалось так растрогать Ли Фэна. Когда он повернулся к Чан Гэну, голос его заметно подобрел.

— Уже столько времени прошло. Ты не захотел обзавестись семьей? — спросил Ли Фэн.

Улыбка Чан Гэна сразу померкла.

Ли Фэн заметил, что тема по-прежнему ему неприятна, и вздохнул:

— Или старший брат может тебе помочь, выбрав ребенка из нашего рода, чтобы ты мог его усыновить. Чтобы в старости было кому о тебе позаботиться.

Чан Гэн замер и сжал пальцы, словно пытаясь отряхнуть оставшийся на них травяной сок. Он намеренно изменился в лице, когда смотрел вслед третьему принцу. Правда в итоге все равно не кивнул.

— Благодарю брата-императора за заботу, но это излишне, — сказал Чан Гэн.

— Это дитя всегда будет следовать за тобой. Даже если он особо ничего не достигнет, по крайней мере его ждет многообещающее будущее с титулом цзюньвана. Многие сами готовы отдать тебе на воспитание своего отпрыска, — сказал Ли Фэн. — Поэтому можешь не переживать, что отбираешь чужих детей.

Чан Гэн сложил руки в поклоне и вдруг признался:

— Ваше Величество, ваш подданный желал бы пойти по стопам Шан Яна [4]. Ему не хотелось, чтобы его действия отразились на потомках.

Ли Фэн посмотрел на него, у правителя слегка дергался глаз.

Чан Гэн сложил руки перед собой и низко поклонился, но не спешил выпрямляться. Каким бы молодым и полным сил он не казался со стороны, на самом деле он был одинок и холоден, как осенний ветер.

Пойти по стопам Шан Яна означало любой ценой провести реформы, за которые тебя все возненавидят и четвертуют на площади... Сгореть, обратившись пеплом.

В тот день всем дворцовым слугам дали выходной. Никто не знал, о чем же разговаривали братья Ли в саду. Когда стемнело, Янь-ван в одиночестве покинул дворец.

Свидетелями его визита стали лишь пара сплетённых из травы насекомых, лежащих на сухой земле.

Через день Цзян Чун получил от Янь-вана приказ — не дать Аньдинхоу вернуться в столицу. Боевые действия прекратились, но пусть лучше остается в Лянцзяне.

Лило в Цзяннани совершенно беспощадно. Ещё несколько дней назад духота не давала местным жителям заснуть по ночам, но погода переменилась: на смену жаре пришел порывистый ветер и ливень, под которым легко было промокнуть до нитки.

Господин Я вытер мокрое лицо и быстрым шагом пошел вперед. По металлическим ступеням он забрался в жуткую и уродливую раковину морского чудища Запада. Внутри его встретил склонившийся над чем-то старик с ослепительно белыми волосами. Его талия напоминало согнутую пламенем бамбуковую палку.

Господин Я откашлялся:

— Ваше Святейшество, уже поздно. Почему бы вам не пойти отдохнуть?

— Когда состаришься, поймешь, что значит страдать от бессонницы, — сказал верховный понтифик, подозвав его жестом. — Подойди и погляди-ка сюда.

Подзорная труба на крыше морского чудища была не чета той безделушке, которую легко прижать к переносице. Длина этой медной трубы составляла три чи. Ее цилиндры напоминали коленья бамбука и надежно фиксировались треногой. На одном из длинных медных цилиндров имелась сложная шкала с отметками и подписями на языке Запада.

Этот «глаз» действительно способен был видеть на тысячи ли [5].

Несмотря на то, что морское чудище Запада находилось в водах Восточного моря, длинная подзорная труба позволяла разглядеть происходящее на другом конце Великой Лян.

Когда-то мирные и плодородные земли за тысячи ли от Восточного моря ночью утопали во мраке, но спустя несколько лет это изменилось. Яркие огни на дозорной башне первыми притягивали взгляд, но рядом мерцали и огни недавно построенных фабрик, где работники заступили на ночную смену. Пусть пока свет их оставался довольно тусклым, их было так много, что они напоминали россыпь звезд.

— Куда Ваше Святейшество смотрит? — полюбопытствовал господин Я. — Враг сделал свой ход?

— Враг никогда не дремлет, — прошептал верховный понтифик. — В Святой Земле люди поддались алчности и перенесли свои несбыточные надежды на мирные переговоры. Мы упустили прекрасную возможность для атаки, потому что только и делали, что отступали и отступали, отступали и отступали... В результате нам пришлось вывести флагманское судно в открытое море. Вскоре Великая Лян направит сюда свой флот, чтобы помешать нашим союзникам посылать припасы. Когда до этого дойдет, ещё неизвестно, чем всё закончится.

— Разве мы не пришли к выводу, что нам стоит отступить на побережье? — удивился господин Я. — Теперь мы можем получать снабжение напрямую из Дунъина... А сами неспешно выйти в открытое море. Да, инженерам Великой Лян удалось повторить дизайн тигровых акул, но их флот изначально не предназначен для боев в открытом море.

— Дунъинцы ведут себя, как свора бродячих псов. Пока мы выигрываем, они требуют свою порцию гнилого мяса. Но стоит нам лишиться влияния и больше не стоит рассчитывать на их верность, — тихо заметил верховный понтифик. — Кроме того, ты уверен, что флот Великой Лян не научился сражаться в открытом море? Еще несколько лет назад у них и флота полноценного не было... Стоит ли оценивать наши шансы на победу, считая противника слабее нас?

Господин Я на мгновение замер.

— Ваше Святейшество, но ведь посланник...

— Поэтому я тебя сегодня и пригласил, — пояснил верховный понтифик, доставая письмо. Несмотря на то, что руки его дрожали подобно осенней листве, у него было жестокое и серьезное выражение лица. В нем было ни капли обычной мягкости. — Пришло письмо из дома. Прочти.

Быстро проглядев его, господин Я изменился в лице:

— Это... Это правда?

— В Святой Земле произошел переворот, — понизив голос, сообщил верховный понтифик.

Сторонники короля сумели обойти своих политических противников и отстранить их от власти. В итоге проигравшая сторона взбунтовалась, обратилась к союзникам в других странах и собрала войско из десяти тысяч солдат и вошла с ним в Святую Землю. Начались беспорядки. Они свергли короля, предали смертной казни больше тридцати глав старейших знатных родов и усадили на трон никчемного мальчишку, который находился в дальнем родстве с королевской семьей.

Прошло еще несколько дней и сторонники короля нанесли ответный удар, а новый монарх проносил корону всего неделю.

В итоге в Святой Земле сейчас царила крайне сложная политическая обстановка. Могло произойти все что угодно. Служивший верой и правдой старому королю посланник, разумеется, утратил свою силу и влияние. Теперь сторонники короля всячески старались умаслить Святой Престол, которым в свое время пренебрегал их прежний государь. В ближайшее время они вряд ли станут им досаждать.

Господин Я быстро соображал, поэтому сразу понял, в чем преимущество данной ситуации.

Верховный понтифик резко обернулся и уставился на него своим соколиным взглядом.

— Ты понимаешь, что это прекрасная возможность?

— Посланник... — взволнованно повысил голос господин Я.

Папа ограничился кратким кивком и холодно отрезал:

— Да никакой он больше не Посланник.

Господин Я носил рубашку с разноцветными манжетами. Он глубоко вздохнул и сжал руки в кулаки.

— Пойду всю подготовлю.

— Якоб, — позвал его верховный понтифик. Рукава его рубашки развевались на ночном ветру. — Если мы упустим возможность сейчас, то быть может, больше нам никогда не доведется ступить на эту землю. Час пробил.

Господин Я оглянулся на отдаленное побережье, вспоминая море огней, и сердце его дрогнуло. Он поспешил исполнить приказ.

Хотя в Великой Лян еще ничего подозревали, в рядах флота Запада вспыхнуло жестокое восстание.

С того момента, как посланник получил последние вести из Святой Земли, и до того, как он решил бежать, палочка благовоний не успела прогореть и на половину. Он старался действовать быстро. К несчастью, посланник не знал, что вести из Святой земли были перехвачены. Когда лучшие бойцы из личной стражи верховного понтифика арестовали его, палочка благовоний уже успела догореть.

Посланника вместе со всеми его приспешниками на месте убил господин Я. Корабль посланника же отправили на родину, сделав вид, что он выполнил свою миссию и уехал. Информацию о творящихся в Святой Земле беспорядках утаили. Поэтому в мирной гавани Запада обычные солдаты все еще были заняты патрулированием. Им было известно лишь то, что раз посланника отозвали обратно в Святую Землю, отныне у них опять только один командир.

Во время мирных переговоров с Великой Лян верховный понтифик проявил уступчивость. На первый взгляд Запад постепенно сдавал позиции. Пока на девятый год правления императора Лунаня не наступил день осеннего равноденствия...

Новую партию снабжения доставили морем в западный порт. Огромное количество оружия и ёмкостей с цзылюцзинем выбросило на выжженный южный берег Цзяннани, словно тёмное полчище духов.

Примечание:

东风压倒西风 - dōngfēng yādǎo xīfēng - восточный ветер подавляет ветер западный. Цитата из известного романа: "Сон в красном тереме".

2) 烽火 - fēnghuǒ - сигнальный огонь (костёр), огонь сторожевого маяка (обр. в знач.: военная тревога, война)

3) 虎狼 - hǔláng - тигр и волк (обр. о жестоком, свирепом злодее)

4) Шан Ян (кит. упр. 商鞅, пиньинь Shang Yang) — китайский мыслитель и политический деятель, один из основоположников легизма — философско-политического учения, противного учениям даосизма и конфуцианства. Провел множество реформ, затронувших знать. После смерти царя Сяо-гуна на циньский престол воссел его сын Хуэйвэнь-ван (правил в 338—325 годах до н. э.), ненавидевший Шан Яна за жестокие наказания его учителей. Новый правитель обвинил Шан Яна в государственной измене и приказал его схватить, а также истребить весь его род.

5) 千里眼 — qiānlǐyǎn: (букв. глаз тысячи ли) - 1) дальновидный, прозорливый, 2) бинокль; телескоп

Глава 118 - Старый враг

Тогда Гу Юнь понял, что столкнулся с крайне серьезной проблемой.

____

На протяжении девяти лет правления Лунаня Великую Лян окутывал дым сражений.

В конце пятого месяца четвёртый принц Ли Минь, исполняющий роль представителя императорского двора, договорился о встрече с тринадцатью влиятельными купцами, купившими первую партию ассигнаций Фэнхо, и сообщил им, что настал срок выплаты вкладчикам. Тогда же заработал Императорский банк, учрежденный лично Ли Фэном. Главное управление находилось в столице, и по всей стране открыли свои двери филиалы. Но, прежде чем они могли начать свою работу, местных чиновников обязали собрать деньги у новых вкладчиков и выплатить их тем, кто купил первую партию ассигнаций Фэнхо, так как ее срок действия истек.

Еще через день Императорский банк объявил, что выплаты будут производиться несколькими способами: наличными в серебряных монетах или на сберегательный счет. Таким образом ассигнации Фэнхо превращались в деньги на вкладе, а взамен человек получал новую национальную валюту — ассигнации Лунаня. При желании крупные вкладчики могли купить долю в государственном предприятии, которым руководило Управление Великим каналом. Приводились подробные расценки и курсы обмена — их хватило бы на пухлую приходно-расходную книгу. Фан Цинь и другие придворные заскрежетали зубами. Четвёртый принц, похоже, давным-давно это придумал.

В прошлом в Великой Лян существовали различные лавки, занимавшиеся денежными вопросами: банки частных лиц и поставщиков императорского двора и государственные банки, созданные для торговли с иностранцами. Когда Императорский банк устранил частные банки и принудительно объединил все правительственные банковские учреждение, никто больше не верил в мягкий нрав Ли Миня. Принца будто подменили — с каждым днём поступки его становились безрассуднее.

Как правило поставщики императорского двора происходили из знатных семей. Если они желали кого-то запугать, пользуясь своим положением, то сразу вспоминали о своём особом статусе. Если же они желали набить карманы, то резко превращались в обычных торговцев. Они предпочитали не делать различий между государственными и личными интересами: содержимое их приходно-расходных книг было до того мутным, что можно было внимательно изучать их на протяжении трёх дней, но так и не докопаться до истины. Эти люди давно привыкли воспринимать государственные предприятия и торговлю как семейный бизнес. Кто бы мог подумать, что в одну ночь произойдут столь радикальные перемены и их «семейный бизнес» уведут у них из-под носа?

Теперь каждый день с пятого лунного месяца по восьмой в императорском дворце царила суматоха.

Когда высокопоставленный чиновник, глава государственного банка, из страха за свою жизнь первым решил оставить должность, его немедленно обвинили во взяточничестве и мошенничестве и бросили в тюрьму. Дом его обыскали, а преступления расследовали. Супруга его ждала дитя, но из-за необходимости целыми днями быть на ногах и слабого здоровья, у нее случился выкидыш. Теща этого чиновника была весьма преклонного возраста. Ещё покойный император на семидесятилетие лично отправил ей письмо с пожеланием долголетия. Поскольку у неё осталась всего одна дочь, она искренне любила и баловала её. Разве могла пожилая женщина вынести подобную несправедливость? Она оставила укоризненную надпись на мемориальной табличке и повесилась.

Разгорелся скандал. К тому времени все столичные знатные семьи и чиновники мечтали живьем содрать с Янь-вана шкуру.

Но Фан Циню хватило ума обрушиться не на самого принца, члена императорской семьи, а на Военный совет. Он воспользовался своими связями во всех шести министерствах, и заговорщики написали совместное письмо, разоблачив шестнадцать преступлений Военного совета, и напомнили, что Военный совет — это временная организация.

Человек, на самом деле стоявший за Военным советом, разумеется, имел много сторонников и не остался в долгу. Императорский двор погряз в нападках и обвинениях: все принялись попрекать друг друга старыми грехами. Каждая сторона намерена была драться насмерть. Порой заодно прилетало и людям, совершенно к этому противостоянию непричастным.

Перед праздником середины осени [1] обстановка накалилась до предела. Даже осторожному Цзян Чуну не удалось остаться в стороне: его временно отстранили от должности, чтобы провести расследование.

Впрочем, в глубине души все прекрасно понимали, что император на стороне Янь-вана. Иначе как мог он подобно горе твердо стоять в сердце бури под ветром и затяжными дождями?

Волнения продлились вплоть до ночи накануне праздника середины осени.

Как было заведено, Ли Фэн собирался на семейный ужин во дворец императорских жен. По дороге он встретил третьего принца. Маленькие дети способны растопить самое суровое сердце. В обычно несвойственном ему порыве нежности Ли Фэн подозвал сына к себе и повел его за руку. Третий принц, как и его старшие братья, трепетал перед отцом и боялся лишнее слово вымолвить. Он все пытался дотянуться до отцовской руки и семенил рядом. От быстрого бега его личико раскраснелось.

Придворному евнуху пришлось обратить внимание государя на трудности его сына. Тогда Ли Фэн наконец опустил взгляд и обнаружил, что ребёнок дрожит. Ему вдруг вспомнился тот день, когда Ли Минь присел в саду и сложил из травинок фигурки насекомых на потеху малышу.

— Иди и позови Янь-вана во дворец на семейный ужин, — распорядился Ли Фэн.

Евнух поспешил исполнить приказ, но после долгих поисков вернулся ни с чем.

— Ваше Величество, вашему ничтожному слуге не удалось найти Его Высочество Янь-вана.

Ли Фэн нахмурился.

— Его нет в Военном совете?

— Вроде у господина Цзяна возникли какие-то проблемы? — осторожно предположил евнух. — Разразился скандал с требованием распустить Военный совет. Его Высочество объявили, что временно отойдут от дел, не желая усугублять разногласия... Разве письмо с извинениями не лежит у Вашего Величества на столе?

Ли Фэн потер переносицу и вспомнил, о чем говорил евнух.

— А дома ты его не искал? В резиденции? Или в поместьи Аньдинхоу...

— Искал, — прошептал евнух. — Слуги сообщили, что принц отправился в храм Хуго. Ближайшие два дня он проведет в зале для погружения в созерцание с мастером Ляо Жанем.

Ли Фэн потерял дар речи.

Тысячи семей собирались ночью, чтобы отметить праздник середины осени. Лишь четвёртый принц Ли Минь, возвышавшийся над всеми этими людьми, решил провести ночь в обществе нищего монаха при свете зеленововатого пламени масляной лампы перед лицом Будды.

...В то время как многие бросали на него алчные взоры, мечтая лишить его должности.

Неожиданно Ли Фэн почувствовал себя немного неуютно.

Произнесённая в императорском саду Чан Гэном речь о желании пойти по стопам Шан Яна тронула императора, но жёсткие методы четвёртого принца доставили ему столько неприятностей в последнее время, что у него уже голова болела. Поэтому он и наказал Цзян Чуна — хотел напомнить принцу, что порой стоит и меру знать. Каков бы ни был Янь-ван, он носил фамилию Ли... И своими действиями, пусть и порой чересчур радикальными, ему удалось привести императорский двор в порядок. В стране каждый клочок земли находился в ведении государя. И хотя император проявлял сдержанность, сановники словно устроили состязание, кто закатит более громкий скандал. Это являлось неуважением к императорской семье.

В тот злополучный год Ли Фэн прекрасно понимал, что Ван Го стал проблемой. Тем не менее, он яростно защищал своего дядю, когда Тань Хунфэй вышел из себя и ворвался во дворец с обвинениями. Ли Фэн всегда предпочитал действовать мягко, а не жестко. Но одно дело если он желал протянуть руку помощи и поддержать одну из сторон, а совсем другое, когда представители всех знатных семей объединились, чтобы выступить против Янь-вана.

«Они перешли все возможные границы», — подумал Ли Фэн.

Зерна сомнения в сердце императора еще не успели взойти, но той же ночью, за тысячи ли от столицы произошло другое важное событие...

Флот Запада к тому времени отступил к побережью. Они соблюдали видимость перемирия и накануне послали расквартированному в Цзянбэе гарнизону поздравления с праздником. Не успели высохнуть капли росы на свежесрезанных цветах, как они через день сменили тактику и ударили в полную силу, как давно и планировали.

Они начали крупномасштабную атаку на гарнизон в Лянцзяне.

После того, как Гу Юнь приехал в Лянцзян и принял личное командование, патрулирование ужесточили, как принято в Чёрном Железном Лагере. Хотя при императорском дворе не прекращались споры, батальоны морских драконов, Орлов, лёгкой и тяжёлой брони, а также многотысячное войско находились в состоянии полной боеготовности. Хотя со стороны казалось, что Великая Лян совсем расслабилась.

Той ночью в дозорной башне внимательно следили за манёврами противника на юго-востоке и обнаружили, что флот Запада проявляет подозрительную активность. Мгновенно загорелись сигнальные огни. Луч яркого белого света подобно радуге прорезал тёмные воды. Им не обязательно было дожидаться приказа главнокомандующего. Маленькие морские драконы, пришвартованные у берега, быстро вышли в море и железной цепочкой выстроились в оборонительную формацию. Тем временем, дозорный получил сигнал с башни и помчался в палатку великого маршала, чтобы сообщить ему новости.

На борту флагманского корабля командующий западным флотом, господин Я, запыхавшись, доложил:

— Ваше Святейшество, они следили за передвижениями нашего войска. Нас обнаружили.

— Ничего страшного, — верховный понтифик и бровью не повел. — В прошлый раз мы воспользовались смертью их главнокомандующего, который не успел передать военные дела. Повезло, что мы смогли застать их врасплох. Сейчас Гу Юнь принял личное командование. Больше не стоит мечтать о подобной небывалой удаче. Вперед. Раз нас обнаружили, время передать привет нашему старому врагу.

Только он договорил, как к ним подбежал гонец, чтобы сообщить последние известия.

— Ваше Святейшество, мне кажется, что... — господин Я нахмурил брови. — Мы выбрали неподходящий момент? Почему нельзя еще немного подождать? Ведь Великую Лян раздирают те же внутриполитические конфликты, что и Святую Землю. Возможно, придет время, когда нам представится более удачная возможность...

Его перебил раздавшийся снаружи оглушительный грохот — это стремительно выступивший вперед авангард открыл огонь!

После первого залпа пути назад не было, выстрелы теперь не прекращались, следуя один за другим. Господин Я задрожал, поняв, что пора сосредоточиться на поле боя. В прошлый раз он потерпел от рук Гу Юня сокрушительное поражение.

Верховный понтифик ненадолго оторвался от подзорной трубы и повернулся к господину Я:

— Интуиция подсказывает мне, что лучше возможности не представится... Полный вперед!

Подобное тени морское чудище пробудилось и теперь истекало слюной. С грохотом оно рассекало ледяные воды, поднимая огромные волны. Вновь обнажив клыки и когти, чудище устремилось к берегам Великой Лян.

Но флот Великой Лян больше не был беспомощен, как раньше.

В лянцзянском гарнизоне дозорный исполнил долг вместо своих павших соратников. Впервые ему выпала честь служить глазами и ушами главнокомандующего в столь ответственный момент. Услышав позади артиллерийскую канонаду, он понял, что задерживает передачу важных военных сводок, и взмыл в небо в броне Орла. Дозорный стремительно начал пикировать, а когда приземлился, его по инерции протащило еще на десять шагов. К счастью, его тут же подхватил брат из ночной стражи, охранявший маршальский шатер.

— Срочное военное донесение, нужно увидеть великого маршала...

Лицо дозорного исказилось от паники — его спутник поднял руку и потрепал его по макушке.

Солдат вздрогнул от испуга, когда понял, что принял Гу Юня за одного из охранников.

— Не бойся. Это не более чем поверженный враг, — Гу Юнь весело рассмеялся и улыбнулся юному дозорному, после чего опять потрепал его по затылку. — Пойдем с ним встретимся.

Пары слов хватило, чтобы экипировать и мобилизовать все сухопутные войска и лёгкую кавалерию. Ночь озарило фиолетовое пламя в броне Орлов. Гу Юнь протяжно засвистел и обуреваемые жаждой убийства они взвились к небесам.

— Большие и маленькие драконы, построиться в формации по три-пять кораблей и покинуть гавань! Орлы, открыть огонь из байхун по их оборонительной формации! Что я забыл? — Гу Юнь с таким видом закинул гэфэнжэнь за спину, будто это всего лишь какая-то безделушка, и погладил подбородок. — О! Подготовьте "десерт", присланный институтом Линшу. Когда устанем сражаться, я угощу им наших прибывших издалека старых друзей. Пусть попробуют!

Несмотря на неожиданную атаку флота Запада, лянцзянский гарнизон не спешил принимать ответные меры.

Флот Запада возглавлял верховный понтифик, проделавший огромный путь через моря и океаны аж из Святой Земли. Учтя все прошлые ошибки и поражения, он перегруппировал свои корабли. На другой стороне сражался легендарный и непревзойденный Аньдинхоу Гу Юнь. Наконец в бою встретились равные и никто им не мешал.

Гу Юнь давно перестал быть горячим юнцом, чтобы подобно Чан Гэну бездумно рваться в бой. Гу Юнь таким образом выстроил линию обороны на побережье и в море, будто хотел прощупать противника, но на самом деле задумал обойти вражеские корабли и добраться до флагманского судна.

Силы были равны. На этот раз флотом командовал верховный понтифик, а не трусливый господин Я. С возрастом приходит и мудрость. Гу Юнь несколько раз пытался его спровоцировать. Флотилия маленьких драконов своими неожиданными атаками пару раз едва не прорвала правый фланг врага, но на флагманском судне быстро отреагировали и поспешили сомкнуть ряды.

Издалека морское чудище Запада казалось огромным и неповоротливым. В бою же оно не только прекрасно держало оборону, но и могло подкинуть неприятных сюрпризов. Когда уродливые железные пластины разошлись в сторону, корабль ощетинился многочисленными дулами пушек. На борту можно было хранить огромное количество цзылюцзиня, боеприпасов, целый отряд Соколов и маленьких морских драконов.

Солдаты в броне Соколов атаковали с воздуха, сбрасывая боеприпасы, и таким образом сдерживали противника. Что касается охраны морских вод, в этом морским драконам не было равных. Они подобно пчелиному рою собирались вокруг своей королевы — морского чудища — и образовывали непроходимый заслон.

— Видишь? Смотри, как ровно выстроились, — сказал Яо Чжэню Гу Юнь. — Их левый и правый фланги больше не действуют независимо друг от друга, а подчиняются флагманскому судну в центре. Похоже, верховный понтифик наконец избавился от камня преткновения и выбросил его в море.

Яо Чжунцзэ обеспокоили его слова:

— Великий маршал, но ведь именно иностранцы имели наглость настоять на переговорах. С чего это они резко передумали?

Гу Юнь облизал губы.

— Думаю, на их родине случился переворот. Или кто-то сделал им укол куриной крови. Я успел немного изучить, как привык сражаться этот старый хрыч. Вначале он радостно палит из всех орудий, чтобы проложить войскам путь. Это проверка. Если ничего не вышло, он немедленно меняет тактику. Однако, гляди-ка, сегодня он ведёт себя по-другому. Они были бы настолько самонадеянны, если бы нуждались в боеприпасах. Должно быть, снабжение поступает к ним через открытое море, с далёких Дунъинских островов, докуда мы не можем дотянуться.

В голове у Яо Чжэня прояснилось. Он тут же отреагировал:

— Великий маршал, возможно, отчаянно бросаться в бой — не самая лучшая идея. Железную дорогу все еще не достроили. Так что, если мы запросим дополнительное снабжение, оно не успеет прибыть в срок. Что же теперь делать?

Река и море скрылись за стеной яростного вражеского огня. Поверхность воды напоминала восьмую ступень ада [2]. Цзылюцзинь, питавший сердца железных чудищ, беспощадно сжигал все дотла и взвивался к небу густым белым туманом вместе с дымом от артиллерийского огня. Вскоре вода собралась в облака, мгла скрыла и луну, и звёздное небо. Если до полуночи положение казалось безвыходным, так тут еще и неожиданно пошел дождь.

Гонец ворвался с донесением:

— Великий маршал, морские каракатицы готовы к бою!

— Спустить на воду всех морских драконов. Всем Орлам подняться на борт флагманского судна. — Гу Юнь широкими шагами взошел на борт флагманского судна и приказал неотступно следовавшему за ним Яо Чжэню: — Брату Чжунцзэ лучше остаться на берегу и принять командование. Я пойду один.

Яо Чжэнь рассмеялся и отчётливо произнес:

— Пусть я всегда цеплялся за жизнь и боялся смерти, чего мне страшиться рядом с великим маршалом?

Впрочем, вскоре господин Яо пожалел о своей браваде. К несчастью, по вине Гу Юня он узнал, что такое морская болезнь... Институт Линшу усовершенствовал двигатель флагманского судна в соответствии с пожеланиями Гу Юня. Теперь корабль подобно белоснежной ленте несся по волнам, стремительный, как рассекающие ветер маленькие морские драконы. Обычно флагманское судно степенно стояло в сторонке и не лезло в гущу сражения, к несчастью, сегодня приказы отдавал Гу Юнь. Даже если они взлетят в воздух, тысячи больших и маленьких драконов будут как на ладони.

Запад не мог позволить себе недооценивать врага. Они бросились в погоню и немедленно принялись окружать корабли противника.

В данном случае привычка западного флота четко держать строй сыграла против них. Гу Юнь прекрасно чувствовал ритм сражения. Как только враг сконцентрировал огонь в одном месте, его корабли сразу рассредоточились. Чтобы затем вновь собраться в единый смертоносный флот и ножом прижаться к горлу противника, задавая ему свой ритм сражения.

Практически к каждому приказу на борту морского чудища Запада добавлялось «Сохраняйте спокойствие!»

Вот только у них не было повода сохранять спокойствие.

Гу Юнь нащупал их слабое место. Корабли Великой Лян быстро сгруппировались и, подобно острому ножу, пробили вражескую формацию. Неповоротливое морское чудище не могло ни избавиться от преследователей, ни ударить по ним. Верховный понтифик безжалостно приказал:

— Поднять люк флагманского судна. Усилить огонь. Пусть никто не закрывает траекторию стрельбы...

В это время Гу Юнь повернулся к Яо Чжэню и со смешком заметил:

— Сама по себе конструкция морского чудища довольно любопытна, но институт Линшу отказался от идеи построить нечто похожее. Хотя задумка у Запада интересная, их технологии не дотягивают до наших стандартов... Возможно, через пару десятков лет мы придумаем что-нибудь получше...

Он осекся, когда заметил, что драконы, плотно державшие строй у борта морского чудища, бросились в разные стороны.

— Брешь в строю! Каракатицы, чего встали?! — закричал Гу Юнь.

— Не переживайте, великий маршал! — ответил Яо Чжэнь. — Поберегитесь!

На их глазах иссиня-черный люк морского чудища поднялся, обнажая еще один ряд огромных пушек.

— Юго-запад — полный вперёд! — приказал Гу Юнь. — Огонь! Мелкие суденышки не смогут нам противостоять!

Два гулких выстрела раздались друг за другом. Первый залп из пушек малого калибра дал флот Великой Лян по маленьким морским драконам Запада. Флот Великой Лян сумел окончательно уничтожить вражескую формацию и дерзко отбить позиции у неприятеля. Второй залп прогремел с борта флагманского судна Запада. Главный корабль Великой Лян едва не задело выстрелом и сильно тряхнуло. Яо Чжэнь вцепился в мачту, а Гу Юнь, несмотря на то, что довольно крепко стоял на ногах, потерял равновесие и врезался прямо в корпус корабля.

Стараясь удержаться на ногах, Яо Чжэнь испуганно закричал:

— Великий маршал!

Гу Юнь оставался невозмутим и лишь покачал головой. Глаза его горели пугающе ярко.

— А вот и десерт.

Водная гладь содрогалась от непрерывной пальбы изо всех орудий. Никто и не заметил странных морских драконов, затаившихся под водой. Морских каракатиц недавно прислал им институт Линшу. Этот бесстрашный отряд смертников мог незаметно плыть под водой. Рулевому достаточно было задать направление движения, и он мог бросить корабль, выпрыгнув в море. Морские каракатицы спускались на воду при помощи специальных тросов, но даже без экипажа они не теряли в скорости и продолжали плыть вперед, пока не натыкались на что-нибудь под водой. Силы удара было достаточно, чтобы морская каракатица взорвалась.

Этот особый тип вооружения создавали по индивидуальному заказу специально для глубокого погружения под воду.

Неприступный авангард Западного флота был разбит точечными ударами Гу Юня. На водной глади словно распустились цветы — это было чарующее зрелище. Но затем вода пошла рябью и прогремели взрывы, брызги разлетелись на несколько десятков чжанов в высоту... Воду объяло пламя. И не успели западные солдаты понять, что происходит, как вода снова забурлила, и флагманское судно Запада содрогнулось от неожиданного столкновения с еще одной морской каракатицей.

Похоже, крепкая шкура морского чудища не была такой уж непробиваемой. Огромная махина накренилась на бок. Западные солдаты, которые пытались передать сообщение при помощи светового сигнала, не успели издать ни звука, а просто попадали за борт. Раздался очередной взрыв. Непонятно, выжили они или погибли.

В рядах противника царила полная неразбериха. Гу Юнь, разумеется, не дал им опомниться. Батальон Орлов поспешил стремительно взмыть в небо с главного судна Великой Лян, чтобы обрушиться на пытавшиеся скрыться больших и маленьких морских драконов противника.

Невероятное морское сражение продлилось до самого рассвета. Хотя имевшиеся у Запада богатые запасы оружия и боеприпасов еще не иссякли, их строй по большей части был нарушен. Верховный понтифик усвоил урок — в бою Гу Юнь может быть коварен и любит менять тактику. Он умерил свой гнев и пришел к выводу, что им остается лишь временно отступить, и ждать подходящей возможности для новой атаки.

Тогда Гу Юнь вздохнул с облегчением и хриплым голосом приказал:

— Погоняйтесь за ними немного, но только для виду. Не ввязывайтесь в бой.

Не прими флот Запада решение отступить, у маленьких морских драконов Великой Лян вскоре закончилось бы топливо — они бы не успели вернуться на побережье, чтобы пополнить запасы. Тогда, несмотря на присутствие самого Гу Юня, они мало что смогли бы сделать. Господин Я оказался прав. Рано пока было говорить о том, что флот Великой Лян способен с легкостью сражаться в открытом море, так далеко от берега.

— Во главе армии противника стоит старик, проявляющий осторожность и осмотрительность. Его сложно обхитрить, но его чрезмерная осторожность — это недостаток. Если бы нам сегодня противостояло беспощадное животное вроде генерала Хэ Жунхуэя из Черного Железного Лагеря, все было бы совсем иначе. Даже если бы я подорвал его флагманское судно, он бы угнал лодку и приплыл сюда, желая меня прикончить. Тогда нам пришлось бы несладко, — пробормотал Гу Юнь и непроизвольно потер глаза. Зрение помутнело, но в горячке боя он этого не заметил. Сейчас до него дошло, что пришла пора выпить лекарство. Он улыбнулся Яо Чжэню, который еще не успел прийти в себя, и приказал: — Плывите назад!

Даже в маршальском шатре Гу Юнь не мог позволить себе расслабиться. Он собирался написать срочное военное донесение для императорского двора. Кроме того, нужно было лучше подготовиться к войне, чтобы избежать в дальнейшем проблем с нехваткой снабжения, но для начала он приказал приготовить ему миску лекарства. Дожидаясь, пока оно подействует, он развел чернила и стал думать, как в следующий раз подольше продержаться против флота Запада. При падении на корабле Гу Юнь сильно ударился спиной и затылком и образовался огромный синяк. Теперь это место обожгло острой болью. Руки задрожали, он выронил точильный камень.

Гу Юнь сжал зубы, схватился за стол и ждал, пока отпустит.

Но ему стало только хуже и это продолжалось целый час. Лишь когда спина от холодного пота промокла насквозь, боль притупилась и начала постепенно отступать.

Тогда Гу Юнь понял, что столкнулся с крайне серьезной проблемой.

Хотя лекарство должно было подействовать, ни зрение, ни слух так к нему и не вернулись.

Примечания:

1. Чжунцюцзе, или праздник середины осени в Китае (кит. упр. 中秋节, пиньинь: zhōngqiūjié) еще известен под названием праздника Лунной лепешки. Празднуется он 15 числа 8 месяца согласно Лунному календарю. Несмотря на то, что это событие уходит корнями в древность, Чжунцюцзе до сих пор является официальным выходным в Китае. В праздник середины осени китайские семьи собираются за семейным столом, обязательно накрытым на улице, любуются Луной, ведь в этот день она ярче и больше всего и радуются окончанию сельскохозяйственных работ.

2. 阿鼻 - ābí - (санскр. Avīci) будд. ад вечных мучений (последняя из 8 ступеней горячего ада, где грешник обречён на вечно повторяющиеся перерождения для тяжких мук)

Глава 119 - Любовная тоска

«Давно не виделись, ужасно соскучился»

____

Сердце Гу Юня пропустило удар, когда на него снизошло внезапное озарение. Он опустил голову и бросил ошеломлённый взгляд на расплывающуюся перед глазами миску из-под лекарства.

Гу Юнь не поддался панике. Он знал, однажды удача изменит ему, но принять это было гораздо сложнее, чем он думал. Все понимают, что рано или поздно с ними может приключиться несчастье, но подавляющее большинство не готовы c этим смириться.

Внезапно напавший на Великую Лян противник отступил перед лянцзянским гарнизоном, но до сих пор на всю округу пронзительно выл сигнал тревоги. Пронзительный свист разносился по всей округе. Гу Юнь едва его различал — больше напоминало отдаленный плач.

Мир вокруг был нечеток и тих. Черная тушь и белый лист бумаги превратились в два размытых пятна.

Гу Юнь ненадолго замер за столом, после чего потянулся и крепко сжал четки, подаренные покойным императором. Гу Юнь постоянно мотался по стране и несколько лет проторчал на границе, где с ним неизбежно что-то случалось. Хотя нитка несколько раз рвалась, ему всегда удавалось собрать четки обратно. Он трижды нанизывал бусины на новую основу, ни одна не потерялась. Словно клубы прохладного водяного пара, они обвивали его запястье.

...Как будто человек, подаривший ему столько любви и горя, действительно присматривал за ним с небес.

Поперебирав немного деревянные бусины, Гу Юнь наконец пришел в себя.

Он не стал никого звать, а на ощупь надел на переносицу монокль, который носил при необходимости. Он сжал пальцы и легонько ударил по миске из-под лекарства — так, чтобы она треснула. Затем Гу Юнь собрал осколки и смел их в угол, поближе к стене. После чего он с невозмутимым видом сел писать донесение для императора, чтобы передать его гонцу.

Следом за гонцом вошел Яо Чжэнь. Увидев монокль на переносице Гу Юня, он вытаращил глаза и озадаченно спросил:

— А? Великий маршал еще не принял лекарство?

Гу Юнь великолепно читал по губам, поэтому как ни в чем не бывало ответил ему:

— По неосторожности я разбил миску. Забудь, новое можно не готовить. Не беспокойся. Если я вдруг совсем ослепну, все равно разберусь с иностранцами.

Яо Чжэнь заметил в углу осколки фарфора. Хотя он догадывался, что дело нечисто, при всем желании ему трудно было узнать правду.

— Боюсь, что после внезапной атаки врага в столице грядут перемены.

— М-м-м, — протянул Гу Юнь вместо ответа и распорядился: — Прошу брата Чжунцзэ отправить срочное сообщение в северный гарнизон. Пусть Шэнь Цзипин поскорее приедет в Лянцзян. Хочу перегруппировать все наши приграничные гарнизоны, а Чэнь...

Гу Юнь неожиданно осекся.

— Кто? — с любопытством переспросил его Яо Чжэнь.

— Никто. — Гу Юнь покачал головой. — Ступай.

Только Чэнь Цинсюй могла избавить Чан Гэна от Кости Нечистоты. Гу Юню не хотелось лишний раз ее беспокоить.

Вечером того же дня срочное военное донесение поступило в столицу. Ли Фэн сразу послал слуг за Чан Гэном в храм Хуго. В западной зимней комнате вновь было не протолкнуться от высокопоставленных чиновников.

У Чан Гэна постоянно дергался глаз. Еще по пути во дворец его охватило дурное предчувствие, а сердце сжалось от тревоги. Когда ему вручили военные сводки с передовой, Чан Гэн читал их, затаив дыхание. Несмотря на то, что донесение было довольно кратким, он внимательно просмотрел его семь или восемь раз, чтобы убедиться, что Гу Юнь собственноручно его написал. Но не оставалось никаких сомнений, чей это уверенный и четкий почерк. По крайней мере во время написания донесения с Гу Юнем все было в порядке.

Чан Гэн наконец смог вздохнуть с облегчением. Он попытался вернуть душевное равновесие, смежил веки и подумал: «Сам себя до смерти напугал».

Когда он успокоился, сердцебиение пришло в норму. На сей раз неожиданная вражеская атака в Лянцзяне сыграла ему на руку.

На фронте снова шли бои. Если Фан Цинь и его сообщники посмеют еще раз потребовать разогнать Военный совет, против будет не только Ли Фэн, но и военные гарнизоны по всей стране. Это давало пространство для манёвра.

Враг помог ему достичь своих целей.

От переживаний Фан Цинь потерял терпение. В последние полгода он плохо спал по ночам, старательно пытаясь объединить разобщённый императорский двор, состоявший из представителей благородных родов. Фан Цинь следовал своему тщательно продуманному плану. Наконец удалось одержать временную победу: призывы распустить Военный совет с каждым днем звучали все громче. Поскольку руки четвёртого принца Ли Миня были связаны бесконечной бумажной работой и он даже о себе толком позаботиться не мог, Фан Циню оставалось собраться с силами и добить лежачего... Но ни с того ни с сего на них напали иностранцы!

Если бы атаку инициировали войска Великой Лян, можно было обвинить Аньдинхоу в чрезмерной агрессии, но здесь вина целиком и полностью лежала на противнике.

— Распустить Военный совет, — Ли Фэн взял из рук евнуха и проглядел поданные прошения, — сократить военные расходы, провести тщательное расследование захвата земель недобросовестными купцами...

В западной зимней комнате повисла оглушительная тишина.

Ли Фэн швырнул толстую стопку прошений на землю:

— Не успели войска Запада отступить, а ваш сброд приготовился тайно вытаскивать дрова из-под котла [1]!

Фан Цинь сжал зубы и сглотнул. Он и слова не вымолвил, а Ли Фэн заткнул ему рот.

Если бы кто-то из присутствующих посмел неосторожно возразить Императору, его бы сразу обвинили в измене родине и сговоре с врагом.

Взгляд Ли Фэна упал на Чан Гэна:

— Думаешь, с тобой несправедливо поступили? Стоило кому-то тебя покритиковать, и ты сразу забросил свои обязанности, надулся и побежал к нам под крыло. Ты ведь уже взрослый! Других хитростей не знаешь? В Военном совете теперь никто не появляется, кроме двух уборщиков... Ли Минь, мы приказываем тебе немедленно, с завтрашнего дня, приступить к своим обязанностям в Военном совете! Или можешь больше не возвращаться!

Вслед за Янь-ваном важные чиновники из Военного совета покаянно упали на колени.

Ли Фэн проигнорировал это — пусть и дальше стоят на коленях — и с недовольным видом отвернулся к главе храма Дали:

— Цзян Ханьши посвятил свою жизнь храму Дали. Он был твоим предшественником и непосредственным начальником. Тебе поручили простую задачу — проверить одно его старое дело. Отчего же ты никак не можешь его завершить? Вы до нового года будете это откладывать?

После яростной отповеди новый глава храма Дали не посмел и рта открыть, а сразу упал на колени рядом с чиновниками из Военного совета.

Ли Фэн на чем свет стоит отругал большую часть присутствующих высокопоставленных чиновников. Фан Цинь оказался одним из немногих, кому было нечего предъявить — Император только слегка его покритиковал. По сравнению с Янь-ваном, которому даже подняться не позволили, с Фан Цинем Ли Фэн вел себя доброжелательно. Он ограничился замечанием:

— Дорогой сановник Фан, раз войска Запада пришли не с добрыми намерениями, мы не имеем права задерживать поставки в армию. Как глава министерства финансов вы должны лучше это контролировать.

Фан Циню ничего не оставалось кроме как склонить голову и ответить «слушаюсь»... Его будто окатили холодной водой — он вдруг осознал, что все его хитрые и тщательно продуманные схемы рухнули в одночасье.

В еще недавно заброшенном здании Военного совета теперь всю ночь до рассвета кипела работа.

После возвращения первым делом Янь-ван обратился к своим подчиненным с речью:

— В последнее время на границе сложилась напряженная обстановка. Господа, прошу вас в первую очередь думать о делах государственных. Порой в жизни приходится сносить обиды, но и это временно. Рано или поздно нас ждет награда за пережитую несправедливость. Помяните мое слово. Что касается брата Ханьши, господам не стоит за него беспокоиться. Император велел ускорить расследование, не пройдет и пары дней, как все разрешится и ничего брату Ханьши грозить больше не будет.

Все молча смотрели на него.

— Хитрость с выпуском ассигнаций Фэнхо второй раз не сработает, — продолжил Чан Гэн. — Подумайте, как лучше использовать ресурсы императорского банка. Я не раз говорил, что желаю получить от этих людей три вещи. Их наличные деньги, их земельные наделы и их влияние. Первого нам уже удалось добиться. Во втором случае их позиции пошатнулись, но они еще сопротивляются. Но как только нам будет на что опереться, то третье... Всему свое время.

— Ваше Высочество, что насчет коррупции среди крупных и мелких поставщиков императорского двора? — спросил один из чиновников. — Или махинациях и тайных сговорах местных чиновников с купцами, которые участились по всей стране? Вы не планируете с этим разобраться?

— Сосредоточьтесь пока на войне, национальной экономике и благосостоянии народа. Но если злодеи будут вставлять палки в колеса, не обязательно с этим мириться. Господа, делайте все, что в ваших силах. Что касается других проблем... Если небеса рухнут на землю, то я подставлю плечо, чтобы их удержать. — Чан Гэн махнул рукавом: — Возвращайтесь к работе. Жду завтра ваших докладов.

После этого и Военный совет, и институт Линшу, и Управление Великим каналом, а также все богатые купцы и составлявшие половину придворных новые государственные чиновники вернулись к своим обязанностям, тем самым помогая Чан Гэну воплотить его план в жизнь.

Пять дней спустя расследование в отношении Цзян Чуна было окончено, и его восстановили в прежней должности. В Лянцзяне объявили мобилизацию армии под девизом: «Поход против иностранных захватчиков, чтобы вернуть родные земли». За последние пять дней произошло три перестрелки с войсками Запада, но им не удалось продвинуться ни на шаг.

Тем временем Гу Юнь отдал приказ о перегруппировке войск на всей территории Великой Лян. За день он передал молодым солдатам семь жетонов в форме стрелы [2], которые нужно было срочно зарегистрировать в Военном совете. Можно сказать, что гонцы с ветерком проехались туда-сюда.

К четвертой ночной страже Чан Гэн положил голову на стол и ненадолго прикрыл глаза. Сон его был довольно поверхностным, так как из-за Кости Нечистоты ему теперь и кошмары толком не снились. Он редко запоминал их, чаще они сливались во что-то неразборчивое. В целом спал он беспокойно и мог проснуться от того, что в соседней комнате кто-то перелистывал книгу.

Терзавшее его злое божество носило имя Уэргу. Часто по утру сердце переполняли ярость и беспокойство. Сегодня его разбудили шаги за дверью. Он задремал, положив руки под голову, но, когда поднялся и выпрямился на стуле, на душе было муторно и странно. Вместо привычной ярости он чувствовал растерянность и печаль, а рукава одежд промокли от слез.

Голос из-за двери доложил:

— Ваше Высочество, пришло письмо из Цзяннани.

Чан Гэн сделал глубокий вдох и тихо приказал:

— Принесите.

Письмо касалось амбициозного плана Гу Юня. Не называя истинной причины, он планировал увеличить численность войск на юго-западе страны. В письме подробно описывалось, где конкретно должен располагаться новый гарнизон, кто его возглавит, какие виды вооруженных сил там будут представлены и по каким маршрутам будет поставляться провиант и фураж. Чан Гэн быстро его проглядел, но так и не понял до конца новую стратегию, а также, что послужило причиной подобной перемены. Как обычно, он отложил письмо в сторону, чтобы потом его зарегистрировать.

Под первым посланием лежало второе, уже более личное.

Написано оно было на небольшом клочке бумаги, а сама строчка будто вырвана из середины: «давно не виделись, скучаю по тебе».

Обычно личные письма Гу Юня носили романтический или непристойный характер. Иногда это был легкий флирт, а иногда очевидные двусмысленные намеки. Он редко на полном серьезе писал что-то вроде «скучаю по тебе». Его слова привели Чан Гэна в чувство, а сонливость как рукой сняло. Письмо стрелой поразило его прямо в сердце, и он не оказал ни малейшего сопротивления.

Ему хотелось тотчас отказаться от своих недавних геройских речей, все бросить — и Военный Совет, и дела государственные — и, наплевав на последствия, отправиться срочно повидаться с Гу Юнем.

Но это было невозможно.

Чан Гэн резко сжал записку в руке, а затем бережно свернул и положил в кошель. Он попытался успокоить нервы и внимательно прочесть черновой проект устава императорского банка, предложенный Военным советом. Но сколько бы он не смотрел на написанные аккуратным почерком строки, не мог сосредоточиться. Спустя период горения курительной палочки он все еще не находил себе места, сидя как на иголках.

Больше Чан Гэн не медлил. Он схватил накидку и распорядился:

— Слуги, седлать коня!

Увидев, что он куда-то сильно спешит, слуги решили, что дело срочное, поэтому быстро оседлали коня и расступились. Чан Гэн стремительно ускакал из Военного Совета.

Направился Чан Гэн в зал для погружения в созерцание в храме Хуго. В горах стояла полная тишина. Двери храма были затворены, и ветер гонял сухие осенние листья. Возле дверного проёма в тишине горел фонарь в форме чаши. Крохотный огонёк едва колыхался, и повсюду царила беззаботная атмосфера, в воздухе чувствовался едва уловимый аромат сандала.

Мастер Ляожань уже успел отойти ко сну, когда Чан Гэн стремительно ворвался в его обитель. Порывом холодного ветра свитки со священным писанием сбросило со стола. Монах испуганно на него вытаращился.

Глаза у Чан Гэна слегка покраснели. Он присел и попросил:

— Нальете мне чаю?

Ляо Жань набросил монашеское одеяние, спокойно извлек из ветхого деревянного шкафа пригоршню завернутых в бумажный пакет листьев чая кудин и поставил греться воду.

Несмотря на то, что в храме были сильные сквозняки, а чашки и чайник были треснутые, монах с легкостью вскипятил воду и заварил чай. Движения его поражали аккуратностью и беззвучием. Он не смотрел Чан Гэну в глаза. Комнату заволокло густым белым паром, напоминавшим о ревущих двигателях в железной броне. Когда пар достиг потолка, то конденсат превратился в капли воды. По змеевику и специальным трубочкам они стекли в небольшую чашу. Кап. Кап.

Чан Гэн внимательно наблюдал за происходящим. Пар превратился в воду. Из старого глиняного горшка жидкость попала в небольшую чашу из лакированной кожи под крышей скромного жилища монаха. Чан Гэн медленно выдохнул. Его встревоженное сердце, похожее на кипящую воду, наконец успокоилось.

Мастер Ляо Жань приготовил чарку горячего Кудин и поставил ее прямо перед Чан Гэном.

Тот уже по запаху вспомнил, насколько горек этот чай.

— Большое спасибо, — Чан Гэн принял чарку чая. Окоченевшие за время езды на холодном ночном ветру пальцы немного согрелись. Он сделал маленький глоток. Чай был настолько горьким и горячим, что язык онемел. Чан Гэн печально усмехнулся. — В последнее время я сильно устаю, легко теряю самообладание и не могу сдержать Кость Нечистоты. Какой позор.

Глядя на него, Ляо Жань показал на языке жестов: «Запад всегда умело использовал наши слабости для атаки, но сейчас они выбрали неподходящий момент. Это говорит о том, что насколько рьяно они бы не сражались, их силы на пределе. Главнокомандующий Гу умело вел боевые действия на четырех концах страны. Что уж говорить об одном фронте в Лянцзяне? Как только достроят железную дорогу, можно будет за один день легко перебросить огромное количество солдат и оружия из столицы в Цзянбэй и наоборот. С имеющимися у нас запасами цзылюцзиня, если повезет, через год-два мы полностью вернем оккупированные врагом земли. Что же беспокоит Ваше Высочество?»

Звучало вполне здраво. Чан Гэн сам прекрасно все понимал, но что-то его тревожило.

— А Цао Чуньхуа сейчас случайно не с господином Ду? — прошептал Чан Гэн. — Это совсем недалеко от Лянцзяна. Пусть проведает маршала вместо меня... Или я чуть позже напишу письмо и назначу Цао Чуньхуа на какую-нибудь должность в армии. Там его дар перевоплощения пригодится больше, чем господину Ду. Пусть отправляется на передовую.

Ляо Жань кивнул и показал на языке жестов: «Ваше Высочество ведь не хотели, чтобы маршал Гу возвращался в столицу. Разве это не удачная возможность?»

Гу Юнь являлся слабостью Чан Гэна, но прежде этим не пытались воспользоваться. Пока шла война, никто и пальцем не смел тронуть Гу Юня. Правителем Ли Фэн был довольно посредственным, но не настолько глуп, чтобы дважды срубать сук, на котором сидит, и позволить врагу окружить столицу. Впрочем, на кровавом поле битвы Гу Юнь тоже не был в безопасности.

Чан Гэн нахмурился, выпил чай Кудин и пробормотал:

— Все так привыкли на него полагаться, но кто позаботиться о его израненном и больном теле? Когда я об этом задумываюсь, то правда...

Он осекся, нечаянно встретившись с взглядом немого монаха, полным скорби и сочувствия. Чан Гэн тотчас же низко опустил голову и сказал со смешком:

— Что-то я заболтался сегодня. Надо успокоиться и взять себя в руки.

Ляо Жань понял, что Чан Гэн хочет посидеть в тишине, поэтому решил его не беспокоить. Он достал из-под стола муюй [3], прикрыл глаза и периодически по ней постукивал. В маленькой монашеской келье воцарилась тишина — лишь стучала колотушка и капала вода. Под эти звуки Чан Гэн устроился на низкой скамье и прикрыл глаза.

Когда он уже собирался уходить, Ляо Жань вдруг постучал по деревянному столику, привлекая его внимание, и показал на языке жестов: «Мне посчастливилось присутствовать во время вашей встречи с господином Ду, но одну вещь я так и не понял».

Под глазами Чан Гэна от усталости залегли темные круги. Он приподнял бровь.

Ляо Жань продолжил: «Ваше Высочество тогда сказали, что весь мир — это большой пирог, от которого каждый пытается отломить. Нет разницы между добром и злом, просто некоторые хотят урвать побольше, плывя по течению. В их интересах, чтобы приготовленный пирог был побольше, чтобы они могли усилить свое влияние. Подобные люди способствуют мирному развитию страны и всеобщему благоденствию. Другие же плывут против течения. Видя, что их кусок пирога покрылся плесенью, они хотят, чтобы других постигла та же участь. Такие люди несут одни беды. Сейчас древние знатные семейства потеряли свои куски пирога. Если мы хотим спасти страну, то надо постепенно избавиться от гнили...»

— Что такое, мастер? — спросил Чан Гэн. — Я был не прав?

«Нет, — покачал головой Ляо Жань. Широкие рукава его монашеских одежд зашуршали от того, как активно он жестикулировал. — Я просто вспомнил, что под Небесами все подчиняется воле Императора. Старые указы «Цзигу» и «Жунцзинь» [4] до сих пор не отменили. Ваше Высочество столько сил вложили в реформы, но достаточно будет нового указа Императора, чтобы все ваши достижения стали несбыточной мечтой, как цветы в зеркале и луна в воде».

Лицо Чан Гэна совершенно ничего не выражало, а пальцы барабанили по маленькому столику. Похоже, он быстро сообразил, куда клонит Ляо Жань.

— Мастер прав.

Он опустил свои длинные ресницы и тихо рассмеялся.

В профиль он до дрожи напоминал злого духа, заключённого в тотеме.

Сердце Ляо Жаня забилось в два раза чаще. Во рту пересохло. До него вдруг дошла одна вещь... Хотя Янь-ван делал вид, что активно противостоит влиятельным домам, следуя воле Императора, чего он на самом деле добивался?

Примечание:

1. 19 стратагема. Означает, что лучше не открыто противодействовать врагу, а постепенно ослаблять его опору и источники силы.

2. 令箭 - lìngjiàn - линцзянь – жезл стрельчатой формы, вручавшийся лицу, получившему военный приказ, в знак его полномочий.

3. Муюй — 木鱼 — mùyú - будд. деревянная рыба (деревянное било в форме рыбы или безногого краба, на котором отбивается такт при чтении молитв)

4. Указ "Цзигу": командующий военным округом не может мобилизовать войска без разрешения военного министерства. Указ "Жунцзинь" ограничивает свободный оборот цзылюцзиня.

Глава 120 - Надежда

Старик во главе армии противника возомнил себя мастером по ведению морских сражений? Так я покажу ему, в чем разница между генералом и маршалом.

____

Получив деревянную птицу из Линьюаня, Цао Чуньхуа быстро передал все незавершенные дела и вскоре отбыл в Лянцзян.

Добравшись до назначенного места, Цао Чуньхуа почувствовал сильный запах пороха и царившую в прохладном влажном воздухе жажду убийства. Он невольно выпрямил спину. Больше он не напевал себе под нос, не бросал кокетливые взгляды по сторонам и не пытался выдать себя за другого человека. Патрулирование здесь было настолько строгим, что во время несения службы офицеры и солдаты не смели перешептываться друг с другом. Тишину нарушали лишь крики солдат, отрабатывающих боевые приемы: "Бей! Бей!"

Цао Чуньхуа потер глаза — до него дошло, что перед ним Черный Железный Лагерь.

Стоило добраться до места назначения, как его сразу остановил караульный. Поскольку лагерь находился под управлением Гу Юня, Цао Чуньхуа не посмел шутить, а поспешил достать и показать солдату выданный Военным советом пропуск. Большинство встретившихся ему стражников были не старше восемнадцати-девятнадцати лет. Когда проверка была окончена, солдаты не проявили неуважения, но и лебезить не стали. Один вышел из строя и отвёл его в маршальский шатёр. Когда Цао Чуньхуа оглянулся, то заметил, что на место его провожатого мгновенно встал другой солдат. Строй оставался таким же чётким, словно никто и не отлучался.

Поначалу его провожатый немного робел. Когда он узнал, что Цао Чуньхуа когда-то сопровождал Гу Юня на границу во время похода против северных варваров, это развязало ему язык:

— Иностранцам не одолеть великого маршала на поле боя. В последнее время они засели в нескольких портах в Лянцзяне и постоянно нас донимают. Наш капитан говорил, что так они пытаются оценить наши силы. Господин, разве Великая Лян не обширна и богата природными ресурсами? Откуда у иностранцев столько денег?

— Не называй меня «господином», я как и ты человек подневольный, — отмахнулся Цао Чуньхуа. — Я и сам не смыслю в подобных вещах, но господин Ду как-то мне об этом рассказывал. Видишь ли, военный флот Запада создавался для дальних плаваний и сражений в открытом море. Разве не уничтожили они в первый раз наши порты в Цзяннани и Дагу? Если мы не сумели совладать с ними, что говорить о небольших островных государствах? Когда иностранцы уничтожают очередное государство, то выжимают из него все соки: крадут природные богатства, открывают предприятия, которые не могут построить у себя на родине, а жителей превращают в рабов, заставляя трудиться на себя. Понятно, что со временем они разбогатели.

Караульный молча проводил Цао Чуньхуа к маршальскому шатру. Стражник на входе зашел внутрь, чтобы доложить о визите. Молодой караульный воспользовался задержкой, чтобы продолжить беседу:

— Господин, мне доводилось слышать, как бывалые солдаты вспоминали о службе в лянцзянском гарнизоне под командованием генерала Чжао. Тогда и платили больше, и работенка была непыльная. Их муштровали не так строго, как соседние гарнизоны, в свободное от службы время можно было пересечь пролив, чтобы насладиться мелким дождем да абрикосовым цветом [1]. Услышав об этом, я подумал, что родился не в ту эпоху. Кто знает, может, в мирное время меня бы давно почтительно величали "господин военный".

Когда Цао Чуньхуа на него посмотрел, молодой караульный смущенно улыбнулся.

— Небо внемлет нашему с вами разговору, я понял, что заблуждался. Лучше быть солдатом, чем ничтожеством, ожидающим счастливого случая.

В этот момент из шатра вышел стражник.

— Господин Цао, прошу, проходите. Великий маршал ждет вас.

Цао Чуньхуа собрался и зашёл внутрь. Он сразу заметил на носу у Гу Юня вульгарный монокль. Оправа с ажурной резьбой оттеняла красоту владельца и скрывала лицо от переносицы до виска. Больше похоже было не на монокль, а на маску.

Цао Чуньхуа замер пораженный. Первой его мыслью было: «Что у великого маршала с глазами?»

В шатре обсуждались важные военные дела, поэтому Цао Чуньхуа не смел перебивать.

Присутствовали здесь и Шэнь И с Яо Чжэнем. Последний как раз зачитывал полученное от Запада письмо:

— Иностранцы утверждают, что прибыли с миром. В знак своей дружбы и добрых намерений, они интересуются, как мы отнесемся к тому, что они превратят четыре провинции в Цзяннани в центры торговли. Жителям позволят самим избрать себе правительство, а гарнизоны Запада будут защищать интересы иностранных купцов, чтобы в будущем это место стало связующим звеном между нашими странами и способствовало налаживанию международной морской торговли... О, еще они пишут, что питают искреннюю любовь к плодородным землям Цзяннани и не хотят, чтобы те страдали под гнетом войны.

— Вчера речь шла о трех провинциях, — заметил Шэнь И. — Откуда взялась еще одна?

Яо Чжэнь беспомощно взглянул на него:

— Поди от «искренней любви» расщедрились?

— Да пошли они, — несмотря на изящный монокль на носу, Гу Юнь неприлично ругался. — Какая-то слепая любовь, не находишь? Они по очереди в наши провинции влюбляются, что ли?

Шэнь И промолчал.

Все остальные тоже ненадолго потеряли дар речи.

Цао Чуньхуа не выдержал и громко расхохотался.

Шэнь И махнул ему рукой.

— Сяо Цао приехал! Мы давно тебя ждем. Подойди и поведай господам, когда будет готов «железный червь»?

— Ох, господин Шэнь, какое уродливое название... Скоро все будет, — бодро ответил Цао Чуньхуа. — Рабочих у нас в избытке. Северную ветку почти доделали, а что касается южной, то там строительство продвигается еще быстрее. Зима не помешает дальнейшим работам. Когда железнодорожные ветки соединят друг с другом, паровые повозки смогут курсировать между столицей и побережьем. По словам господина Ду, если все пойдет по плану, они постараются закончить к концу года... Кстати, а почему великий маршал теперь носит такой затейливый монокль?

— Мне идет? — Гу Юнь улыбнулся ему, уголки персиковых глаз приподнялись вверх, и бессовестно соврал: — Да разбил прошлый пару дней назад. На этот раз я решил заказать к нему достойную оправу и специально пригласил одного известного мастера из Янчжоу сделать гравировку. Но нельзя же прятать от мира подобную красоту, поэтому теперь я ношу его каждый день, чтобы все могли полюбоваться.

У Шэнь И аж живот свело:

— Ох, мой великий маршал, лучше вам снять его. Глаза простых смертных не достойны этого великолепия.

Гу Юнь проигнорировал его. Повернув голову так, чтобы Цао Чуньхуа мог разглядеть этот аксессуар со всех сторон, он начал нести полную околесицу:

— Если не сработает, то выйду из гарнизона и сражу иностранцев своей красотой. Боюсь, с могучей армией мне не справиться, но двадцать-тридцать тысяч я вполне могу соблазнить, не правда ли, сяо Цао?

Цао Чуньхуа залился румянцем.

Шэнь И и Яо Чжэнь отвернулись в разные стороны, как будто глаза бы их это не видели.

— Ты приехал как раз вовремя, — продолжил Гу Юнь, приобняв покрасневшего до кончиков ушей Цао Чуньхуа за плечи, и отвёл его к макету местности. — У меня есть для тебя задание. Кроме тебя никто с этим не справится. Ну как, поможешь мне провернуть одно дельце?

Неведомо, могла ли красота великого маршала Гу сразить иностранцев, но Цао Чуньхуа точно пал ее жертвой. Его лицо покраснело, шея загорелась и вспотела. Неважно, о чем Гу Юнь его просил, единственный возможный ответ звучал как «да-да-да».

Цао Чуньхуа с мечтательным выражением лица вышел из маршальского шатра. Он вздрогнул, когда понял, что в действительности сейчас произошло. Погодите-ка, разве Янь-ван не послал его сюда, чтобы он позаботился о великом маршале?

Как так вышло, что Цао Чуньхуа только прибыл на место, а великий маршал запросто его одурачил и убедил ехать на юго-западную границу?

Гу Юнь успел подчеркнуть, что его миссия — страшно секретная. Ему придется как-то переварить эту информацию, но самое главное, в Военном совете не должны об этом узнать...

Как теперь оправдываться по возвращению в столицу!

Позаботившись о растерявшемся Цао Чуньхуа, Шэнь И вернулся к Гу Юню. Яо Чжэнь к тому времени уже ушел. В полумраке шатра тускло светила лампа. Гу Юнь закинул длинные ноги на скамейку и скрестил руки на груди. Кто знает, о чем он думал. Поскольку он теперь плохо видел и слышал, то его почти ничего не беспокоило и не отвлекало от собственных мыслей.

Когда Шэнь И заглянул в шатер, то принес с собой порыв свежего северного ветра. Это привело Гу Юня в чувство, он поднял голову и посмотрел в сторону входа:

— Все готово?

Кивнув, Шэнь И спросил:

— У тебя правда есть важная миссия для сяо Цао? Или ты боишься, что он доложит Его Высочеству Янь-вану о твоем состоянии?

— Когда это я смешивал личные и государственные дела? — Гу Юнь приподнял брови, но не успел Шэнь И устыдиться и попросить прощения, добавил: — Да и то, и другое.

Шэнь И промолчал.

Ему еще не доводилось встречать человека, которому приходилось постоянно разрываться между личными и государственными делами, как Гу Юню.

— Когда мы с тобой начнем боевые действия, в столице неизбежно последуют перемены. Чан Гэну не следует перенапрягаться, изводя себя думами. Кроме того, рано или поздно это должно было со мной произойти. Не хочу, чтобы его отвлекала моя небольшая оплошность. Кроме того, мне действительно нужен был надежный и гибкий человек, чтобы справиться с той миссией, что я поручил сяо Цао, — сказал Гу Юнь. — Старик во главе армии противника возомнил себя мастером по ведению морских сражений? Так я покажу ему, в чем разница между генералом и маршалом.

Шэнь И раздирали противоречивые чувства. С одной стороны как ветерану Черного Железного Лагеря ему искренне хотелось выполнять приказы своего командира и при необходимости отдать за него жизнь, с другой — тошнило от бесстыдного бахвальства Гу Юня, аж мурашки поднялись от возмущения. Он только и мог, что жалобно взмолиться:

— Цзыси, даже если ты ослеп, можешь хотя бы использовать обычный монокль?

Гу Юнь облачился в броню и приготовился к патрулированию лагеря. Даже если он плохо видел, привычка ежедневно лично объезжать лянцзянский лагерь никуда не делась.

— Нет уж, — нахально ответил он. — Я желаю пойти по стопам Лань Лин-вана [2].

Тогда Шэнь И решил, что этот ублюдок перевёл его сюда не для моральной поддержки, а чтобы было над кем издеваться!

Цао Чуньхуа с момента своего прибытия в Цзяннань написал Чан Гэну всего один раз. Доложил, что маршал Гу занят в основном делами военными и постоянно дразнит господина Шэня, а так все в порядке. Больше вестей от него не было. Чан Гэн не знал поручил ли Гу Юнь его другу какую-то миссию или тот за весельем позабыл о Шу [3]. Вспомнив его горячую страсть к мужчинам, Чан Гэн не мог ему не завидовать, но, с другой стороны, он вздохнул с облегчением... Отсутствие новостей порой лучшая новость. Раз Цао Чуньхуа мог себе позволить целыми днями развлекаться в компании красавцев, значит, Ляо Жань был прав и Гу Юнь справляется со своей задачей.

Тем временем Чэнь Цинсюй приехала в столицу как раз к Празднику двойной девятки [4].

Чан Гэн больше месяца безвылазно провел в Военном совете, трудясь не покладая рук. Впервые за долгое время он на полдня отпросился, чтобы вернуться в поместье поприветствовать долгожданную гостью.

С тех пор как Гу Юнь впервые в письме сообщил ему, что нашел копию «тайного искусства богини», принадлежавшую Цзялаю Инхо, Чан Гэн с нетерпением ждал результатов исследования. Он напоминал самому себе древнее злое божество, влачившее жалкое существование в этом бренном мире, которому сказали, что он способен вновь стать обычным человеком. Однако после возвращения в столицу Чан Гэну пришлось с головой уйти в борьбу с политическими противниками, где он словно ходил по натянутому канату. Сил не оставалось, чтобы беспокоиться о чем-то другом. Только встреча с Чэнь Цинсюй напомнила ему об этом.

Чэнь Цинсюй не привыкла церемониться или врать. Не успели они обменяться приветствиями, как она сразу выпалила:

— Это можно вылечить.

Ее слова заставили Чан Гэна надолго замереть на месте, затаив дыхание. Когда ему стало трудно дышать, он наконец выдохнул и спокойно уточнил:

— Разве можно излечить тяжелую болезнь, пустившую корни еще в утробе матери?

— Да, — кивнула Чэнь Цинсюй.

Скрытые широкими рукавами парадных одежд руки Чан Гэна сковала сильная дрожь, но голос его звучал спокойно и уверенно:

— Говорят, что злое божество появляется в результате слияния плоти и крови двух детей. Почти с самого рождения во мне боролись две личности, как... Сможет ли барышня Чэнь их разделить?

На губах барышни Чэнь расцвела редкая улыбка:

— На это потребуется время и боюсь, что Вашему Высочеству придется немного потерпеть.

Сердце Чан Гэна от волнения забилось в горле:

— А Цзыси...

— Среди записей с тайным искусством богини встречались похожие случаи, но подход варваров сильно отличается от нашего, — ответила Чэнь Цинсюй. — Мне еще многое надо проверить, придется вам подождать, пока я тщательно во всем разберусь.

Чан Гэн сделал глубокий вдох. Сердце билось так часто, что, казалось, выпрыгнет из груди. Ненадолго он позволил себя забыться и развернулся, чтобы немедленно дать Гу Юню знать о своем открытии. Сделав всего два шага, он замер. Чан Гэн похлопал себя по лбу и подумал: «Вот бестолочь. Нельзя ему о таком сообщать. Не зря говорят, что клинок на поле боя слеп. Стоит ему ненадолго отвлечься, кто знает, к чему это приведет?»

Поскольку ему не с кем было разделить свою радость, четвёртый принц Ли Минь втайне совершил один крайне смущающий поступок. После того, как он помог барышне Чэнь устроиться, он ночью вернулся в поместье Аньдинхоу, зашел в спальню Гу Юня и написал ему письмо. Вот только, когда тушь высохли, Чан Гэн не стал его отправлять, а положил под подушку.

Поскольку это не помогло утолить его тоску, он достал все письма, что Гу Юнь ему писал, которые Чан Гэн он бережно хранил. Лежа в постели, Чан Гэн вспоминал все приятные слова, что Гу Юнь когда-либо ему говорил, и представлял, что Гу Юнь мог бы ему ответить на неотправленное письмо.

Когда в последующие дни Чан Гэну приходилось встречаться с Фан Цинем, он отметил, что этот человек уже не так мозолит ему глаза.

Зато бедному Фан Циню приходилось непросто.

В последнее время стопка прошений с требованиями отстранить Янь-вана от должности на столе Ли Фэна достигла высоты в пару чи. Если проглядеть их внимательнее, становилось очевидно, что легко валить все на Янь-вана. Стоило ему закашляться по дороге, как его немедленно обвиняли в том, что кашель его оскорбляет государя. Все сторонники Янь-вана, начиная с Военного совета и заканчивая новыми придворными чиновниками, то ли погрязли в горе дел, то ли затаились, но значительно умерили свой пыл и гораздо чаще стали идти на уступки.

Проблема заключалась в том, что Ли Фэн обычно не принимал чью-либо сторону, особенно когда имел дело с пожилыми чиновниками, которые любили потрясать своим возрастом, вспоминая времена правления его отца или императора У-ди.

Переживать следовало не Военному совету, а Фан Циню.

Честно говоря, Фан Цинь был категорически против развернувшейся травли:

— Сердце нашего императора точно зеркало. Неужели господа не боятся того, что, своими агрессивными нападками они прогневят императора?

— Господин Фан всё боится потерять благосклонность императора, и это ограничивает полет его мысли, — резко возразил один из присутствующих. — Помнит ли он, что когда-то наш покойный император являлся всего лишь ничем не примечательным сыном цзюньвана из побочной ветви императорской семьи. Как думаете, благодаря кому он стал хозяином Запретного города? Наши предки когда-то наплевали на мнение большинства и первыми поддержали ныне покойного государя, сумев добиться грандиозных почестей. Железная жалованная грамота [5] до сих пор хранится у нас дома. Благодаря ей их потомки теперь занимают достойное место в жизни. Неужели вы предлагаете отложить лук, потому что на горизонте больше не видно птиц?

Раздался еще один недовольный голос:

— Если у нас действительно безвыходное положение, почему бы тогда не обратиться к поминальной табличке первого императора? Неужели Сын Неба посмеет пойти против всех и пренебречь волей своего предка?

Фан Цинь сделал глубокий вдох и закричал:

— Почтенные господа, прошу вас осторожнее выбирать выражения!

Из уважения к нему разговоры смолкли, но судя по недовольным лицам, они не хотели внимать его словам.

Даже если среди них не было глав влиятельных семей или чиновников, занимающих высокий пост, каждый из присутствующих был готов отдать жизнь за свой род. Из поколения в поколение сильнейшие из влиятельных господ лезли в самую гущу событий в надежде сблизиться с императорской семьёй. Если чей-то род до сих пор процветал, обычно это означало, что как минимум прошлое поколение семьи поддерживало кого-то могущественного. Со временем все эти знатные господа убедили себя, что именно благодаря помощи их семей император когда-то занял трон.

Обычно в силу безукоризненной репутации его рода, задающего тон среди знатных семей, люди охотно прислушивались к Фан Циню. Правда сейчас он не мог ни на что повлиять — слишком разнилась его позиция с мнением большинства... У кого из них нет влиятельных родственников? С какой стати семья Фан, которая была ничем не лучше других, должна принимать решения по столь важному и затрагивающему сразу всех вопросу? И тем более, пытаться извлечь личную выгоду.

Фан Цинь бросил попытки образумить толпу и попытался воззвать к их здравому смыслу:

— Император честолюбив и не переносит тех, кто подвергает сомнению его авторитет. Атака Запада явно напомнила ему об осаде столицы в прошлом году. Если прежде он колебался, то теперь твёрдо намерен сражаться до последнего. К чему нам вмешиваться? Чтобы нас потом обвинили в том, что мы желаем навлечь беды на свою страну и народ? Почтенные господа, я всего лишь прошу вас взглянуть на это с другой стороны! — Фан Цинь вздохнул и понизил голос: — Если мы немного уступим сейчас, то после войны Военный совет будет распущен или столкнётся с реорганизацией. Кто знает, все ли чиновники из Военного совета безропотно оставят свои должности? Тогда император наконец поймёт, что они превышают свои полномочия. Вспомните указы «Цзигу» и «Жунцзинь» — вот истинные намерения императора. Раньше он использовал в своих интересах подлых купцов, чтобы преодолеть временные трудности, но ему не оставили иного выбора. Думаете, император продолжит их покрывать, когда это перестанет быть ему выгодно? Боюсь, что тогда и Гу Юню придется вернуть Жетон Чёрного Тигра. Не может же ничтожный Военный совет вечно рукой затмевать небеса.

Фан Циню казалось, что он хорошо всё продумал и с самыми искренними намерениями открыл им горькую правду.

Впрочем, не все представители знатных семей умели думать о будущем. Недавно похвалявшийся Железной жалованной грамотой человек снова разинул рот:

— Слова господина Фана звучат разумно, но слишком наивны. Вот вы говорите «после окончания войны»? Осмелюсь спросить, а когда она точно закончится? Она может закончится как через год-два, так и через десять или двадцать лет. Неужели вы предлагаете молча сносить обиды и оскорбления, даже если это будет стоить нам жизни?

Стоит заметить, что Фан Цинь всем сердцем презирал этот сброд. Знатные господа напоминали жадных больших мышей [6]. Зато гонору у них было, будто они считали себя лучше всех. Они заслуживали того, чтобы кто-то надавил на их слабое место, но, к сожалению, Фан Цинь не мог высказать это вслух, потому что все они собрались здесь, заботясь о личной выгоде. Если никто ничего с этого не получит, то как ни разоряйся «о благе страны и народа», всем будет плевать.

— Давайте не горячиться. Наша экономика ослабнет, если мы будем воевать ещё десять или двадцать лет. Не говоря о том, что никто, включая императора, не допустит, чтобы боевые действия настолько затянулись. — Фан Цинь вынужденно переменил точку зрения: — Господа, подумайте вот о чем: с учетом статуса Янь-вана, пока он не замыслит измену, его никто и пальцем не тронет. Однако наше положение ничуть не хуже, ведь заслуги наши семей перед императором довольно велики. Пока император Лунань у власти, если мы сами не накликаем на себя беды, кто посмеет нас тронуть?

Это лучше звучало, чем «не будете нарываться, останетесь живы». Лесть приятнее слушать, чем правду. Фан Цинь заслужил звание предводителя знатных семей Великой Лян. Он несколько десятков лет наблюдал за этими людьми и прекрасно их изучил.

Его стараниями при императорском дворе стало значительно спокойнее. Обе стороны временно забыли о разногласиях и отложили оружие, вторжение врага обеспечило Великой Лян несколько мирных месяцев.

Но спустя три месяца...

Случилось происшествие, из-за которого все усилия Фан Циня пошли прахом.

Примечания:

1. Цветение абрикоса, легкий ветерок и моросящий дождь давно стали символом и метафорой Цзяннани. Считается, что дожди в Цзяннани способны исцелять и пробуждать в сердцах людей волю к жизни. Они смывают багровую пыль бренного мира, делают мир вокруг мирным и спокойным, а дождь избавляет от лишних мыслей. Метафора встречается и в поэзии, например, в двустишии Сюй Бэйхуна (1895-1953, китайский живописец и график).

2. Генерал Северной Ци, Его Высочество четвертый принц Лань Лин-ван — один из четырех самых красивых мужчин в древней истории Китая. Одаренный воин, он вел своих солдат в битвах и преследовал врагов на поле боя, надев устрашающую маску, чтобы скрыть свою красоту и выглядеть на поле боя грозно. Прожил Лань Лин-ван всего около 30 лет.

3. В эпоху Троецарствия царь из династии Хань так бурно веселился в Лояне, что совсем забросил свои обязанности и позабыл о престоле в царстве Шу. Переносный смысл идиомы – забыть о родном доме.

4. 9-е число 9-го лунного месяца. Праздник двойной девятки или же праздник хризантем (народный праздник в Китае).

5. Другое название "Киноварные письмена на железном свитке" - императорский эдикт о будущей полной или частичной амнистии потомкам заслуженного лица. Давала право на амнистию владельцу и его потомкам, могла спасти жизнь приговоренного к смерти.

6. Название песни из "Книги песен". Этим словом еще называли чиновников-лихоимцев.

Глава 121 - Колебания

Эта глава преимущественно об интригах и сражениях, если вам не интересно — не читайте

priest

____

Восьмого числа двенадцатого лунного месяца Гу Юнь тайно отправил послов на острова Дунъин и в страны Южных морей. Последние три месяца на линии фронта им удавалось только сдерживать противника. В результате непрекращающихся боев пламя войны из Цзянбэй перекинулось на тринадцать провинций Цзяннани и докатилось до Гуандун и Гуанси.

Многие из тех, кто попал в ловушку на оккупированных территориях, упорно отказывались пересекать реку и организовывали народное ополчение. Поскольку бедствующим простым механикам на чужбине негде было взять цзылюцзиня, они заменяли его углем или порохом и изготавливали различное оружие своими руками — пусть оно и было менее впечатляющим, как у действующей армии.

Поначалу их поделки выходили довольно примитивными — до тех пор, пока институт Линшу не объявил об открытии филиалов по всей стране, где желающих будут обучать технологиям, которые не являются засекреченными военными разработками.

Со временем дали о себе знать и другие долгосрочные последствия войны.

Фан Цинь не ожидал, что первыми нарушат установившееся при дворе затишье не сторонники Янь-вана, а благородные чиновники из двух палат...

В этом году в провинциях Великой Лян как раз состоялся Осенний экзамен, который проводился раз в три года. Война внесла коррективы: экзамен пришлось прервать посередине и результаты сильно задержались. Имена людей, успешно сдавших императорский экзамен, объявили только в двенадцатом лунном месяце. Их внесли в так называемый Сливовый Список, но студенты по всей стране в шутку прозвали его Гнилым Списком [1].

И трех дней не прошло с момента объявления результатов экзамена, как сюцай [2] в провинции Шаньси покончил с собой при необычных обстоятельствах. Чиновники не позволили печальному происшествию омрачить важное событие и не стали докладывать вышестоящим. Однако через несколько дней правда всплыла. После окончания императорской аудиенции кто-то подошел к воротам дворца, чтобы подать жалобу императору.

Разбирательство было долгим.

Янь-вану пришлось дважды съездить в Цзяннань, срубить много голов, а также издать самый суровый на данный момент указ, регламентирующий поведение чиновников [3]. Этого хватило, чтобы свести процветавшую со времен Юаньхэ коррупцию практически к нулю. В последние годы во дворце постоянно урезали расходы, а жалованье придворных чиновников сокращалось. Ассигнации Фэнхо, тесно связанные с новым указом, только ухудшили их положение... Источники их доходов то полностью перекрывали, то снова приоткрывали. За последние сотни лет жизнь придворных чиновников никогда не была настолько нелегкой.

Как говорится, пожив на широкую ногу, трудно привыкнуть к простой жизни. Когда речь заходила о собственном благосостоянии, люди забывали, что каждый в ответе за судьбу страны.

Но если чиновники и испытывали трудности, то ничего не могли с этим поделать. Они вежливо отказывались от подарков, ведь прекрасно знали, что за спиной у богатых купцов стоит Янь-ван — стоит неосмотрительно принять подарок, как тебя казнят за взятку. Из военного бюджета воровать тоже боялись. После реформы стало невозможно прикоснуться и к налогам, не говоря о средствах, выделенных на ликвидацию последствий стихийных бедствий. Головы Ян Жунгуя и его сторонников еще не истлели.

Так вышло, что в этом году за проведением осеннего экзамена строго не следили. Страну больше заботило, как выиграть войну и где бы заработать денег. Кому какое дело до бесполезных кабинетных ученых? В результате кто-то и придумал хитрую схему.

После того, как правда открылась, мошенническая схема потрясла всю страну. Замешаны в ней оказались целых девять провинций.

С большим трудом Фан Циню удалось сделать так, чтобы скандал не запятнал его репутацию. Он мог бы еще пару дней жить мирно, но ему словно снег на голову посыпались бумаги из двух палат.

Новоявленные борцы с коррупцией вели себя иначе, чем сторонники Янь-вана. Люди принца всегда отличались прагматичностью и преследовали конкретную цель, а за власть боролись слаженно и организованно, поэтому многие их действия легко было предсказать. Эти же «чистюли» слишком много о себе возомнили и ни во что не ставили ни чужую репутацию, ни благосостояние. Им нравилось раскрывать чужие преступления без всякой личной выгоды. Слава их зависела от того, скольких чиновников им удалось поймать на мошенничестве.

Обычно молодые и знатные господа не появлялись в двух палатах. Чаще всего отъявленные борцы с коррупцией происходили из числа бедных студентов, поскольку именно их больше всего затронул скандал с императорским экзаменом.

Бешеные псы из двух палат, которые давно ни на кого не нападали, теперь подняли хвосты и остервенело лаяли. Они постоянно скандалили и поднимали шум, требуя у Ли Фэна провести строгое расследование. Создавалось впечатление, что если их не устроят результаты, они выстроятся в очередь и разобьют головы о дворцовую колонну прямо посреди императорской аудиенции.

Так недолгая видимость мира при дворе была нарушена.

Девять высокопоставленных провинциальных чиновников, да и не только они, оказались замешаны в этом сложном и запутанном деле. Включая никчемного родного младшего брата Фан Циня.

Для его пожилого отца младший сын и внук являлись смыслом жизни. Пускай великий советник Фан и отошел от государственных дел, его потряс новый скандал. Фан Цинь не знал, как поступить. Он мог отвернуться от кого угодно, но не от родного отца.

Не успел Фан Цинь придумать выход, как то ли нарочно, то ли нет, но Император решил передать дело сразу в Военный совет — в обход храма Дали и цензората. Расследование поручили возглавить лично Цзян Чуну, остальные могли лишь ему содействовать.

Бумага больше не могла сдерживать пламя.

Несмотря на то, что Фан Цинь родился в богатом семействе, он всегда надеялся прославиться, чтобы через тысячи лет потомки помнили его добрые дела, поэтому отказывался наступать на горло собственной совести и избегал совершать бесчестные поступки. Именно поэтому он сначала предал Люй Чана, который посмел ему угрожать, а затем старого дурака Ван Го. Вот только он никем больше не мог пожертвовать — его прикованная к постели матушка лежала в соседнем доме.

Пока господин Фан утешал ее и объяснял все отцу, на выходе из поместья сразу несколько человек дожидались, пока он примет решение. Фан Цинь не находил себе места от тревоги. Всего за одну ночь в уголках его рта появились сразу два кровавых волдыря. Фан Цинь только закончил успокаивать свою старую рыдающую мать, в поместье заявился новый гость. Он помрачнел, потер переносицу и холодно приказал:

— Скажите, что меня нет дома, и отошлите их прочь.

Слуга молча, как цикада зимой, удалился. Вскоре появился помощник и прошептал:

— Господина Фана что-то тревожит?

Фан Цинь сердито на него посмотрел. К счастью, он превосходно владел дыхательной гимнастикой и совершенствовал дух, поэтому легко убрал с лица мрачное выражение и протянул:

— Кабинетные ученые возмущаются уже года три, но все без толку. Сейчас слухи о происшествии слишком быстро долетели до столицы. Явно кто-то этому поспособствовал... Со стороны Ли Минь кажется прямодушным и открытым, но не преминет ударить исподтишка. Подобные люди с добрым лицом, но злым сердцем могут ввести императора в заблуждение.

— У господина созрел план? — спросил помощник.

Фан Цинь был в бешенстве. Узнай он о скандале на день раньше, все равно практически ничего не смог бы сделать. Все произошло слишком быстро. Поскольку император уже обо всем знал, положение у Фан Циня было крайне незавидное.

— Ситуация непростая, — вздохнул Фан Цинь. — Этот Янь-ван, как волк или тигр. Стоит ему зубами впиться кому-нибудь в шею, добыче уже не вырваться.

— Говорят, что реформы Его Высочества Янь-вана пока далеки от завершения, — усмехнулся помощник. — При дворе из-за них возникают многочисленные споры. По-моему, он чересчур торопит события. Наступил момент, когда он пострадает от собственной хитрости.

Фан Цинь замер. Он прекрасно понимал, что его собеседник прощупывает почву, надеясь, что он заглотит наживку. Их поместье вырастило множество помощников, чаще всего они годились только на то, чтобы играть в шахматы с великим советником Фаном. Обычно они боялись открывать рот в присутствии Фан Циня. Раз этот человек рискнул проявить инициативу, то явно хотел, чтобы его заметили.

Фан Цинь протянул руку и огладил бороду:

— С чего ты это взял?

Помощник предвидел, что ему зададут этот вопрос, поэтому поспешил использовать явно заранее приготовленными аргументами:

— Раз дело зашло настолько далеко, боюсь, нам не удастся опровергнуть обвинения. Почему бы тогда не устранить корень проблемы и не попытаться сразу отменить предложенный Янь-ваном новый закон?

Поначалу Фан Цинь надеялся, что чиновник даст ему дельный совет. Теперь он был разочарован и холодно отрезал:

— Мошенничество на императорском экзамене в любую эпоху считалось тяжким преступлением, за которое отрубали голову или ссылали на каторгу. Разве есть разница между старым и новым законом?

Помощник одарил его спокойной улыбкой и ответил:

— Мой господин, алчный чиновник никогда не исправится, а человек, творящий беззаконие, не остановится, но ведь на сей раз в скандале замешаны сразу девять провинций и множество высокопоставленных чиновников. Разве это простое совпадение? Император заподозрит, что дело нечисто. С чего вдруг столько чиновников пошли на отчаянный шаг? Дело в том, что в последние два года они едва сводят концы с концами. Им нужно устраивать беженцев, платить непосильные налоги, обеспечивать армию и выполнять квоту на ассигнации Фэнхо.

— Ассигнации Фэнхо принимаются на рынке наравне с золотом и серебром, — у Фан Циня брови на лоб полезли. — После скандала в Цзяннани издали соответствующий указ. На что ты намекаешь?

— Да, ассигнации можно обменять на рынке на серебро и золото, но это не значит, что сам императорский двор готов обменять их на серебро и золото, — заявил помощник и покачал головой. — Кроме того, большинство богатых купцов переехали с юга в более-менее цивилизованный Цзянбэй. На Центральной равнение, особенно на северо-западе, дела обстоят совсем иначе. Если местные жители откажутся принимать ассигнации, никто их не переубедит. Если правительство попытается насильно ввести там ассигнации, то придется воевать с простыми людьми, которые будут рыдать и угрожать повеситься. Если что-то пойдет не так, то императорский двор начнет искать виноватого. Кого постоянно во всем винят? Кто ходит по тонкому льду? Прошу господина тщательно это обдумать. Если вы действительно готовы поставить все на карту, возможно, удастся и спасти ситуацию. Даже если вашего брата осудят и лишат должности, пока семья Фан находится у власти, всегда есть шанс, что однажды дуншанец вновь объявиться [4], не правда ли?

Фан Цинь молча его выслушал.

Помощник понизил голос и добавил:

— Мой господин, будущее сложно предугадать. Мы с нетерпением ждем окончания войны, чтобы свести старые счеты. Сторонники Янь-вана прекрасно это понимают. Только не говорите, что «бездействие — часть войны». Если вы сейчас не сделаете свой ход, они от вас избавятся. Ох, ваш ученик сегодня слишком много болтает. Прошу господина простить меня, я вынужден вас покинуть.

Шестнадцатого числа двенадцатого месяца императорский инспектор в Шэньси, один из идейных вдохновителей мошеннической схемы, на допросе во дворце разразился горестными слезами и принялся причитать, что полномочия его настолько ограничены, что не удалось внедрить ассигнации Фэнхо. В итоге местным чиновникам пришлось самим их все скупить. Императорский двор издал аж три указа подряд, касающихся квоты на ассигнации Фэнхо. Поскольку для провинциальных чиновников они были невыполнимы, они повсюду пытались изыскать средства. Но раз брать больше было неоткуда, то пришлось совершить столь низкий поступок.

Его признание точно брошенный в воду камень сразу породили тысячу волн. Все обвиненные в мошенничестве чиновники твердили одно и то же и поливали грязью сторонников Янь-вана, которые поначалу созерцали пожар с противоположного берега. Некоторые преступники и вовсе несли полный бред: мошенничество на императорском экзамене сродни продаже должностей при дворе. С учетом того, что новый указ, регламентирующий поведение чиновников, тесно связан с ассигнациями Фэнхо, чем он лучше взяточничества?

Жители Великой Лян обменялись новогодними поздравлениями, но скандал настолько отбил всем аппетит, что пельмешки в горло не лезли.

В конце концов Военный совет направил письмо с извинениями, где официально отменил требования владеть определенным количеством ассигнаций Фэнхо для занимания государственной должности и временно приостановил их продажу.

Поскольку война была в самом разгаре, деньги у императорского двора неизбежно заканчивались. Военный совет воспользовался этим, чтобы внести предложение: остановить чеканку серебряных монет, и по примеру Запада на оккупированных территориях ввести "расчётные ассигнации" [4]. То есть позволить Императорскому банку выпустить временную валюту, чтобы использовать её вместо серебра. После чего они предложили проекты нескольких указов и приложили их к письму с извинениями.

Поскольку императорский банк был тесно связан с Управлением Великим каналом, учрежденным Военным советом, пока новые правила касающиеся железных и бумажных денег не начали применять на практике, никто не особо возражал. Главное, чтобы эту валюту не контролировал Военный совет.

Тем временем, на будущей железной дороге возникли неожиданные трудности.

Северную и южную ветви практически почти завершили, оставался один небольшой участок посередине. После окончания строительства можно было пустить первые паровые повозки. Однако сроки сдачи последнего участка оттягивались больше месяца. Работы до сих пор не начались. Проблема заключалась в праве собственности на землю.

Большая часть земель под железную дорогу заранее выделил императорский двор, но не мог же столь огромный участок никому не принадлежать. Если земля находилась в частном владении, Управление Великим каналом выкупало ее по рыночной стоимости. Кроме того, продавцам полагались льготы вроде послабления с налогами и тому подобное. Если владельцы участка отказывались продавать земли своих предков, то императорский двор брал ее в аренду, заключал договор и каждый год платил ренту.

Со времен правления Юаньхэ власти Великой Лян привыкли заботиться о своих гражданах, они строго спрашивали с гражданских и военных чиновников, но были крайне учтивы с деревенскими шэньши [6]. Это и привело к чудовищной ошибке... Ведь в договоре прописали только условия аренды и забыли уточнить, что делать, если владелец земли решит расторгнуть договор.

Никто не ожидал, что найдется человек, который захочет разорвать соглашение с императорским двором.

Недостроенная часть железной дороги как раз должна была пройти по арендованной земле. Принадлежала она крупному землевладельцу, имевшему и иные способы получения дохода. Власти ранее пришли с ним к соглашению. Хотя строительство тогда не дошло до его земель, ему сразу выплатили ренту. Неожиданно мужчина передумал и решил вернуть обратно все полученные деньги. Хотя этот землевладелец сам не занимал государственной должности, у него имелись влиятельные связи с семьей Чжао-гогуна [7]. Когда деревенский чиновник отказался от сделки, никто не посмел пойти против него. Он старательно избегал пытавшихся с ним встретиться чиновников из Управления Великим каналом. Поскольку на данном этапе слишком поздно было менять схему железнодорожных путей, паровым повозкам пришлось бы делать огромный крюк.

Из-за задержки со строительством железной дороги Гу Юнь написал несколько писем в столицу, требуя назвать точную дату окончания работ. Последнее предназначалось лично Ли Фэну. Гу Юнь заявил, что, если перебои с поставками продолжатся, он будет вынужден сократить линию фронта.

Младший брат Фан Циня не сумел обелить свое имя. Великий советник Фан заявил, что его робкий и недостаточно хитрый сын разочаровал его, причинив слишком много тревог, и начал действовать сам.

Когда-то старик принимал императорский экзамен [8] у половины придворных чиновников.

Первым делом он провел тайную встречу с чиновником из министерства иностранных дел, который вел переговоры с западными послами. Он заявил, что экономика Великой Лян в данный момент не выдержит затяжной войны с Западом. Если все продолжится в том же духе, то они зря погубят людей и впустую потратят ресурсы. Это невыгодно обеим сторонам. Великая слава и почет достанутся не палачу на поле боя, а тому, кто способствует заключению перемирия.

Тогда чиновник из министерства иностранных дел, который когда-то был учеником великого советника Фана, крайне осторожно спросил:

— Учитель, но ведь наш Император твердо намерен сражаться. Разве смеем мы, его поданные, влиять на его решения?

— Зависит от того, насколько удачно пройдут наши переговоры с Западом. — Великий советник Фан производил впечатление человека незаурядного. Он глубокомысленно изрек: — Их интересует одна выгода. Думаешь им самим охота биться с Гу Юнем до последней капли крови? Или они предпочли бы немного уступить, чтобы вместе со сторонниками мира в Великой Лян добиться скорейшего прекращения боевых действий и установления дипломатических отношений? Императору и двору в первую очередь важна репутация. Если иностранцы на этот раз искренне захотят заключить мир и позволят двору и императору сохранить лицо, разве кто-то станет возражать? Я не верю, что после прекращения боевых действий наш государь даст Янь-вану творить все, что вздумается.

Когда великий советник Фан отослал прочь растерянного чиновника из министерства иностранных дел, то попросил жену пригласить гостью — кормилицу императора Лунаня. Его супруга заботилась о ней с тех пор, как женщину отправили на пенсию.

Ли Фэн души не чаял в своей кормилице. Они обсуждали с Чан Гэном государственные дела, но стоило Ли Фэну услышать, что его кормилица прибыла во дворец, чтобы проведать захворавшую императрицу, он быстро отдал распоряжения Чан Гэну и поспешил во Внутренний дворец.

Над дворцом заходило солнце, когда неспешным шагом Чан Гэн удалился. В золотых лучах узоры на плитке под ногами сливались в один. По краям образовалась тонкая наледь, но ее трудно было заметить. Чан Гэн выглядел равнодушным и отстраненным.

Несмотря на холода жизнь в столице кипела.

В последнее время в связи с тем, что обстановка на фронте накалилась, Гу Юнь стал гораздо реже ему писать. Ему явно было не до праздных бесед. Редкие личные письма отличались краткостью.

Чан Гэн выдохнул и еще немного порассматривал алые стены дворца, размышляя: «А ведь завтра уже шестнадцатое число первого месяца».

Окутавший страну туман не спешил рассеиваться

Хотя Чан Гэн тщательно все спланировал и каждый день постепенно приближался к достижению цели, его нередко одолевали сомнения.

В этот момент мимо прошел отряд стражников. Они поспешили поприветствовать принца:

— Ваше Высочество.

Чан Гэн растерянно уставился на них и словно зачарованный пошел прочь.

«Хочу увидеться с Гу Цзыси, — подумал Чан Гэн, — прямо сейчас».

Примечания:

1) В китайском слива (梅) и плесень (霉) — это омофоны. Написание иероглифов отличается, но оба произносятся как "méi".

2) Первая из трёх учёных степеней в системе государственных экзаменов кэцзюй (старая, до 1905 г., система государственных экзаменов в Китае для получения ученой степени и права поступления на должность).

3) Личжи (吏治) — указ, регулирующий поведение чиновников. Ключ к управлению страной лежит через управление чиновниками. Создание системы подотчетности, сокращение чиновников, регулирование их обязанностей, повышение контроля и качества работы, чтобы исполнительный чиновник строго следовал букве закона.

4) По легенде отшельник с горы Дун-шань ― бывший крупный чиновник государства Восточная Цзинь ― Се Ань (320–385 гг.) позднее вернулся к государственной деятельности. Выражение означает взять реванш, восстановиться в должности.

5) Выпускаемые правительством бумажные деньги.

6) Живущие в деревне чиновники в отставке.

7) Дети и внуки, наследующие владения сыванов и цзюньванов (братьев и сыновей императора, которые не наследовали престол).

8) Во время экзаменов кэцзюй старшего экзаменатора или главу экзаменационной комиссии называли "цзоши", что буквально переводится как "хозяин места". Это была очень уважаемая должность.

Глава 122 - Проснуться во сне

Хотя от игры Гу Юня на флейте земля содрогалась и духи заливались слезами, даже ему предстояло столкнуться с нечистой силой, Чан Гэн уже ничего не боялся.

____

В жизни каждого человека рано или поздно наступает момент, когда он не может выкинуть какую-нибудь безумную идею из головы. Порой если мы всем сердцем чего-то жаждем, желание затмевает разум, не оставляя места доводам рассудка.

Так много лет назад Гу Юнь метался в лихорадке на диких просторах северо-запада и ему хотелось уйти в отставку, чтобы отправиться странствовать по свету.

Так много лет спустя Чан Гэн в холодный снежный день покинул императорский дворец, желая увидеться с Гу Юнем, который находился от него за тысячи ли.

Внезапно Чан Гэн сорвался на бег и устремился в поместье Аньдинхоу. Две железные марионетки, преданно охранявшие ворота, молча повернулись к нему. Заметив фиолетовое пламя в их глазах, Чан Гэн резко замер.

Чан Гэн будто только очнулся ото сна. Он обменялся растерянными взглядами с двумя железными чудищами. Постепенно охватившее его безумие спало. Придя в себя, он вздохнул, дотронулся до ледяной руки марионетки и низко опустил голову. Когда Чан Гэн выгнул спину, словно тетиву лука, изо рта вырвалось облачко пара, а вместе с ним отпустила и гнетущая сердце тоска.

Им с Гу Юнем и раньше приходилось разлучаться, но за расставанием всегда следовала новая встреча. Однажды они не виделись целых четыре года, но тогда разлука не была столь мучительной. Чан Гэн не понимал, в чем дело. То ли он с тех пор стал более раним, то ли всё сильнее нуждался в Гу Юне. Чан Гэну казалось, что сердце превратилось в натянутую струну. С того момента, как Гу Юнь впервые написал, что скучает по нему, она постепенно натягивалась.

Когда вести об очередном кровавом сражении на юге достигали столицы, она все сильнее натягивалась. Когда интриги при дворе становились все опаснее и запутаннее, она натягивалась еще сильнее. Пока наконец в один прекрасный день струна неожиданно не лопнула.

Ворота открылись изнутри и из них вышел командующий стражи поместья Хо Дань.

Жуткое выражение лица Чан Гэна сильно его удивило:

— Ваше Высочество, дядя Ван попросил меня вас разыскать. Что стряслось?

Глаза Чан Гэна покраснели, но он быстро выдавил из себя улыбку, расправил плечи и отряхнулся ото снега:

— Ничего. Просто голова закружилась от быстрой ходьбы. Зачем дядя Ван искал меня?

Хо Дань был довольно черствым. Поэтому в его ответе он не заметил ничего необычного. Он взял Чан Гэна под руку и прошептал ему на ухо:

— Ваш гость не хотел бы, чтобы другие узнали о его визите. Этот человек утверждает, у него есть для вас срочное донесение. Он не мог просить аудиенции в Военном совете, поэтому приехал в поместье Аньдинхоу.

На вид гостю можно было дать года тридцать четыре или тридцать пять. Лицо показалось Чан Гэну знакомым — явно встречались, хоть Чан Гэн и не помнил где именно. Он успокоил мятущийся разум, попутно пытаясь понять, кто к нему пожаловал.

К счастью, гость первым вышел вперед и представился:

— Лю Чжун, заместитель главы дипломатической делегации, рад приветствовать Ваше Высочество.

Так называемая дипломатическая делегация министерства иностранных дел была сформирована стараниями пацифистов из военного ведомства при участии приказа придворного этикета. Из страха прогневить императора Лунаня они не посмели прямо требовать от государя проведения "мирных переговоров", а настаивали на том, что нужно послать дипломатов, чтобы учесть интересы и военных, и простых людей. Под сомнительными предлогами вроде «пора найти новые способы заставить врага отступить» они рвались на линию фронта, но на деле только доставили бы Гу Юню неприятности.

Чан Гэн нахмурился. Они недавно познакомились, а этот человек ему уже не нравился. Поскольку Чан Гэн отличался прекрасными манерами и не желал показаться неучтивым, то ничем не выдал своего отношения, а равнодушно спросил:

— Господин Лю, скоро вы в составе нашей дипломатической делегации поедите на границу, но ни с того ни с сего врываетесь ко мне посреди ночи. У вас что-то важное случилось?

Неожиданно Лю Чжун отошел на шаг назад, рухнул на колени и ткнул пальцем в небо.

— Если этот ничтожный чиновник произнесет сегодня хоть слово неправды, пусть его поразит удар молнии, а родители его не будут знать покоя после смерти.

Чан Гэн подошел к нему немного поближе.

— Что господин Лю такое говорит? Поскорее поднимайтесь.

Лю Чжун отказался.

— Вашему Высочеству известно, что непосредственный руководитель вашего подчинённого когда-то учился у великого советника Фана?

Разумеется, Чан Гэну было известно. Мало того, это давно вызывало у него отвращение. Будь его воля, он давно бы арестовал всех коварных льстецов и предателей из министерства иностранных дел и одного за другим предал их "казни тысячи надрезов".

— Ваше Высочество, прошу, выслушайте меня. — Лю Чжун кратко пересказал Чан Гэну недавний разговор между великим советником Фаном и дипломатом из министерства иностранных дел. — Сейчас только доверенные помощники моего начальника в курсе происходящего. Этот ничтожный и некомпетентный чиновник входит в их число.

Пальцы Чан Гэна постукивали по столику:

— Поездка среди ночи в поместье Аньдинхоу совсем не похожа на поступок доверенного лица, не правда ли?

Лю Чжун низко ему поклонился:

— Ваш покорный слуга родом из Ханчжоу и рано осиротел. Меня растили дедушка и бабушка. Позднее я получил всестороннее образование и часто выступал в роли советника для знатных семей. Судьба свела меня с господином Фаном, мы сблизились, и он рекомендовал меня на государственную должность. Разумеется, трудно вернуть подобный долг.

Брови Чан Гэна слегка приподнялись.

— Когда-то вашему подчиненному приглянулась одна девочка. Мы нежно дружили с самого детства [1]. Когда мы выросли, то сразу обручились и ждали возможности пожениться. — Плечи Лю Чжуна болезненно сжались. — Я думал, что будут заслуги, придет и слава. Я хотел вернуться в родные места и просить ее руки. Но прежде, чем этот день настал, на нас вдруг напал свирепый враг...

Лю Чжун низко опустил голову и утер слезы рукой, отбивая поклоны.

— Пусть мертвые давно мертвы, живым бывает трудно унять свой гнев. Ваше Высочество, благодарю за то, что вы меня выслушали.

— Господин Лю, — Чан Гэн тихо вздохнул и попросил: — Сначала поднимайтесь, а потом поговорим.

Они о чем-то долго в тайне беседовали. Когда Лю Чжун наконец уехал, на улице раздался голос ночного сторожа. Стоявший в дверях Чан Гэн потер переносицу и обратился к Хо Даню:

— Могу ли я попросить командующего справиться, не проснулась ли барышня Чэнь? Если она уже отдохнула, пригласите ее ко мне.

Чэнь Цинсюй временно перебралась в поместье Аньдинхоу, чтобы бороться с Костью Нечистоты. Но процесс лечения мог затянуться, тем более, вот уже полмесяца у Янь-вана никак не находилось свободного времени.

Чэнь Цинсюй сразу заметила, что с Чан Гэном что-то не так.

— Ваше Высочество, чем сильнее перенапрягаешься, тем сложнее потом себя контролировать. Вы не переутомлялись в последнее время?

Чан Гэн горько усмехнулся. Честно говоря, он поспешил, решив усилить противостояние между придворными, многое из запланированного еще было не готово. Словно воин, рискнувший влезть в полную опасностей непроходимую чащу, он не знал, когда оступится и рухнет с крутого обрыва.

Но времени оставалось все меньше.

Он боялся, что враги не станут ждать, что Гу Юнь на самом деле сообщает ему лишь хорошие новости, утаивая плохие, что его погубит некая сила ни время, ни место атаки которой он не сможет предугадать.

— Если барышня Чэнь готова, предлагаю сегодня же начать ставить мне иглы, — сказал Чан Гэн.

Чэнь Цинсюй замерла, пораженная.

— Это крайне болезненный процесс. Днем Ваше Высочество заняты в императорском дворе. Сможете ли вы это вынести?

Чан Гэн покачал головой.

— Не знаю, но меня терзает дурное предчувствие. В последнее время Кость Нечистоты все труднее подавлять. Если мы не уничтожим ее, я никогда не поправлюсь.

Спустя час Чан Гэн понял, что недооценивал боль, о которой предупреждала его Чэнь Цинсюй.

Чэнь Цинсюй принесла ему миску целебного бульона и приготовила серебряные иглы.

Чан Гэн принял миску двумя руками и спросил:

— Что это?

— Когда вы победите Кость Нечистоты, я дам рецепт, — пообещала Чэнь Цинсюй. — Пейте и лучше не спрашивайте.

Чан Гэн промолчал.

У него возникло впечатление, что все варварские ритуалы провоняли трупным маслом. Теперь Чан Гэна еще сильнее одолели мрачные мысли. Он перестал задавать вопросы, зажал нос, напряг язык и залпом выпил лекарство.

Чэнь Цинсюй наклонилась, чтобы поджечь успокаивающие травы. Спокойный прохладный аромат окутал комнату. Она сидела в трех шагах от него, скрестив ноги, и строго наказала:

— Ваше Высочество, после того как я начну ставить иглы, вы должны любой ценой сохранить ясность ума, иначе заснете вечным сном. Это понятно?

Чан Гэн кивнул.

— Я начну, когда догорит первая порция успокоительного, — Чэнь Цинсюй продолжила: — Прошу Ваше Высочество вдохнуть его, чтобы очистить разум и избавиться от тревог.

Поначалу Чан Гэн ничего не почувствовал. Чэнь Цинсюй уверенно и аккуратно ставила ему иглы. Ее движения были очень быстрыми. Чан Гэн закрыл глаза и позволил себе расслабиться. Неожиданно по спине прошел холодок. Подобный страх обычно охватывает человека, когда он видит, как кто-то заносит оружие и понимает, что не успеет уклониться от удара и остается лишь ждать смерти. Мышцы спины непроизвольно напряглись. Хотя он не мог пошевелиться, но все равно попытался уйти от прикосновения.

Чэнь Цинсюй не могла воткнуть все иглы разом. С серьезным выражением лица она позвала его:

— Ваше Высочество.

Чан Гэн почувствовал, как его хлестнули по спине невидимым бичом. Он услышал какофонию звуков, его оглушили крики и брань женщины, что умерла больше десяти лет назад.

Голос Чэнь Цинсюй вместе с успокоительным сумел пробиться сквозь многолетние кошмары:

— Ваше Высочество, сейчас вы в поместье Аньдинхоу. Вы меня слышите?

Призвав все оставшиеся у него силы, Чан Гэн едва заметно кивнул.

Чэнь Цинсюй воткнула следующую серебряную иглу. Догорела вторая палочка успокоительного. Она взглянула на стоявшие на столе западные часы:

— Ваше Высочество, мы только начали процедуру. Мне дать вам больше времени, чтобы привыкнуть?

Чан Гэн слегка прикусил кончик языка:

— Нет, продолжайте.

Больше Чэнь Цинсюй не задавала глупых вопросов и продолжила уверенно втыкать иглы. Недавно растаявшая галлюцинация снова вернулась к Чан Гэну. Он снова почувствовал разом всю боль, что детстве причинила ему Сю Нян.

Выражение лица Чэнь Цинсюй оставалось напряженным. Она заметила, как старый шрам на ключице Чан Гэна внезапно покраснел и распух без видимой причины. Наружу брызнула тонкая струйка крови. Его вены паутиной проступили под кожей. Выглядело жутко.

— Ваше Высочество, Ваше Высочество Янь-ван! — позвала его Чэнь Цинсюй.

Чан Гэн никак не реагировал.

Чэнь Цинсюй боялась продолжать лечение. Вдруг ее внимание привлекла пара железных наплечников в нижней части кровати. Они выглядели очень старыми. Теперь в армии носили совсем другую броню. Внезапно Чэнь Цинсюй вспомнила рассказы Чан Гэна о том, как он в юности справлялся с приступами Кости Нечистоты. Именно подвешенный в изголовье кровати кусок брони Гу Юня помог ему впервые вырваться из лап ночного кошмара.

Тишину спальни нарушил громкий металлический скрежет: Чэнь Цинсюй взмахнула длинными рукавами и сшибла со стены тяжелый кусок брони. Учащенное дыхание Чан Гэн резко замедлилось.

Ему было уготовано немало испытаний. Сперва его заперли в теле ребенка, где его ждали удары острыми шпильками, накаленной докрасна палкой, грязной нагайкой и острыми как клещи женскими ногтями... Затем ему привиделся Гу Юнь, наполовину облаченный в железную броню, который наблюдал за его страданиями.

Изо всех сил пытаясь сохранить ясность ума, Чан Гэн уставился на Гу Юня, как на спасительную соломинку. Чан Гэн не знал, как долго страдал от жутких галлюцинаций. Когда он пришел в себя, то почувствовал страшную усталость и заметил, что успокоительное давно догорело, а Чэнь Цинсюй собирает серебряные иглы.

Только тогда он позволил себе пошевелиться.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Чэнь Цинсюй.

Чан Гэн подвигал рукой и заметил, что на ней появились множество новых мелких ссадин, успевших покрыться зудящей коркой. Он попытался сжать руку в кулак.

— Словно опять куда-то карабкался.

После ухода Чэнь Цинсюй Чан Гэн сразу заснул. Спал он всегда настолько чутко, что его мог потревожить брошенный камешек. Ему редко удавалось крепко заснуть. Последний раз это было, когда после потери крови он лежал в беспамятстве. Сейчас же его впервые в жизни не мучили кошмары.

Ему приснилась высокая дозорная башня. Вдалеке горели огни. Лагерь бдительно охранялся и находился в состоянии полной боевой готовности. Отряд солдат как раз вернулся из патруля и поправлял поводья коней. Их командир резко обернулся и Чан Гэн узнал в нем Гу Юня. Монокль на его лице выглядел изысканнее, чем иные маски. Серебряная оправа и темная броня прекрасно сочетались друг с другом. Гу Юнь посмотрел на него и озорно улыбался.

Во сне Чан Гэн засмеялся и спросил:

— Что это ты напялил?

Сидевший верхом Гу Юнь протянул железную руку и легко поднял Чан Гэна в седло, посадив перед собой — мощи металлической брони, сжигающей цзылюцзинь, для этого вполне хватало. Гу Юнь обнял его со спины, засмеялся и прошептал ему на ухо:

— В военном гарнизоне так одиноко. Как еще мне соблазнять молодых красавцев?

Во сне люди не скрывают свои желания. Чан Гэн прекрасно понимал, что Гу Юнь пошутил, но в его голосе чувствовалась жгучая обида:

— В столице я неустанно тружусь с утра до ночи и боюсь совершить малейшую ошибку. Каждый день я с нетерпением жду от тебя хотя бы крохотную весточку, всего пару слов, но никак не могу ее дождаться.

— Ваше Высочество, вы проделали столь долгий путь, чтобы капризничать? — беспомощно произнес Гу Юнь.

Чан Гэну действительно хотелось жаловаться и ругаться с Гу Юнем, как об этом рассказывали в хуабэнях [2]. Правда, когда с тобой случается нечто необыкновенное, как в тех историях, начинаешь жалеть, что недостаточно внимательно их читал. Он немного растерялся. Гу Юнь протянул руку, снял монокль, слегка наклонил голову и поцеловал его в щеку:

— Раз тебе не нравится, перестану его носить.

На рассвете Чан Гэн проснулся от жутких завываний флейты Гу Юня. Он выбрался из постели и протер глаза. Ему казалось, что этот чудовищный звук все еще звенел в ушах. Чан Гэн потер свои несчастные уши, но уголки его губ изогнулись в невольной улыбке.

Это был лучший сон, что когда-либо ему снился.

Хотя от игры Гу Юня на флейте земля содрогалась и духи заливались слезами, даже ему предстояло столкнуться с нечистой силой, Чан Гэн уже ничего не боялся.

Чан Гэн не подозревал, что накануне ночью на фронте Гу Юнь возвращался из патруля и почувствовал, что кто-то за ним наблюдает. Он резко повернул голову, обронив монокль. На этот раз стекло не разбилось, но изысканная оправа стукнулась о броню и треснула. При всей красоте она стала бесполезной — пришлось заменить.

Узнав об этом, Шэнь И на следующий день от души посмеялся:

— Поди какая-нибудь богиня не вынесла твоей распущенности и самовлюбленности.

— Да у нее отличный вкус, — заявил бесстыдник Гу Юнь. — Наверное, при виде моей красоты она сразу захотела выйти за меня замуж.

Не успел возмущенный генерал Шэнь выблевать ужин, как в шатер с докладом зашел рядовой:

— Великий маршал, отправленный в Дунъин посол прислал ответ.

— Принесите письмо, — приказал Гу Юнь.

Один из каналов снабжения вражеской армии проходил через морские гавани на островах Дунъин. Несмотря на то, что дунъинцы с самого начала помогали Западу, в открытую они отказывались это признавать. Даже когда Ляо Чи решил похитить Императора Лунаня вместе со своими переодетыми монахами соплеменниками, это была его личная инициатива. Дунъинцы не взяли на себя ответственность и не требовали для него справедливого суда.

— И что пишут? — поинтересовался Шэнь И.

Гу Юнь покачал головой.

— С послами обходятся вежливо и учтиво, но дело явно нечисто. Стоило им попытаться заговорить о делах, как встречи постоянно стали откладывать, а в сопровождающие дали отряд белолицых танцовщиц... У дунъинцев есть в этом свои мелочные расчёты. Если иностранцам удастся захватить нашу страну, то они получат свои гнилые объедки. Но если армады Запада будут разгромлены и отступят, Великая Лян останется их соседом. Поэтому они не горят желанием портить с нами отношения.

— Пытаются услужить сразу обеим сторонам, — нахмурился Шэнь И. — Вот что за люди.

— Это нам на руку, — улыбнулся Гу Юнь. — Пока они не определились на чьей стороне, мне не о чем переживать. Это принесет нам пользу, вот увидишь.

Шэнь И покачал головой.

— Нельзя больше медлить. На юге линия фронта слишком растянулась. Цзылюцзиня едва хватает. Даже если мы запросим еще, неизбежно придет время, когда мы не сможем сражаться в полную силу. Боюсь, если ничего не изменится, придворные начнут высказывать недовольство.

Гу Юнь изменился в лице.

— Придворные считают, что мы не должны рваться в бой, — напомнил ему Шэнь И. — После наказания палками следует предложить в награду сладкие финики. Недавно министерство иностранных дел назначило новых послов. Если они действительно приедут, чтобы после удара палкой предлагать финики, я не возражаю, но боюсь, они доставят нам неприятности.

— Когда они сюда прибудут? — задумался Гу Юнь.

— Скоро уже должны выехать из столицы, — ответил Шэнь И. — Пройдет дней десять, не больше... Цзыси, что ты задумал?

Примечания:

1. 青梅竹马 - qīng méi zhú mǎ - зелёные сливы и бамбуковые лошадки (детские игры, также обр. о детской непосредственности и чистоте, о дружбе с детства; о влюбленных, которые дружили с детства)

2. 话本 хуабэнь (китайская городская народная повесть, возникшая из устного сказа)

Глава 123 - Рассвет

Кто утверждал, что флот Великой Лян не способен сражаться в открытом море?

____

Хотя бои не прекращались уже долгое время, никто не хотел уступать. Не счесть было полномасштабных сражений и мелких стычек. Запад и Великая Лян примерно равны были по силе и опыту, поэтому никто не мог одержать верх.

Ночью шестнадцатого числа первого месяца флотилия морских драконов Великой Лян незаметно покинула гавань. Поскольку возникли проблемы со снабжением, командование приняло решение разделить войска и, не привлекая к себе внимание, отступить вниз по реке.

Не успели первые рассветные лучи показаться из-за горизонта, как в непроглядной тьме Шэнь И предупредил Гу Юня:

— Ты излишне самонадеян.

Гу Юнь проигнорировал его опасения и ни с того ни с сего попросил:

— Распорядись, чтобы утром мне приготовили миску лапши. Главное, чтобы не забыли добавить яйцо.

От усердной работы у Шэнь И ум за разум зашел и сначала он не понял его просьбу. Чуть погодя он вспомнил, какое завтра число, и пробормотал:

— Ты как всегда, совершенно беспечен...

Шепотом Шэнь И отдал распоряжения солдатам и вернулся к разговору, продолжив гнуть свою линию:

— Разве не ты утверждал, что лучше подождать, пока достроят пути? Как только у нас появится цзылюцзиневая железная дорога, наши шансы на победу резко возрастут. Если мы выступим сейчас и начнутся проблемы с поставками, то... Это слишком рискованно!

— Богатство и почет ждет тех, кто готов рискнуть, — невозмутимо заметил Гу Юнь. — С чего мне, мужчине в самом расцвете сил, осторожничать, как этому старому хрычу, главнокомандующему Запада?

Услышав, что его друг снова несет чушь, Шэнь И сердито прикрикнул:

— Гу Цзыси!

Гу Юнь вздохнул и посмотрел на север. Жаль, что он утратил способность видеть сквозь горы и реки.

— Цзипин, — тихо произнёс Гу Юнь. — Если бы в столице всё шло гладко, наш враг давно бы без боя отступил. Ты говоришь, что я сильно рискую, но неужели ты хочешь, чтобы война затянулась? Тогда имперский двор станет для нас опаснее Запада.

Шэнь И не знал, что сказать. Ведь как генерал он отвечал за один единственный военный округ. В его обязанности входило разумно расположить подвластные ему войска, а не руководить вооруженными силами во всей стране. Его не беспокоило, придется ли через пятьдесят лет воевать их потомкам.

— На этот раз мы любой ценой должны одержать победу, чтобы не дать сторонникам мира разинуть свои рты. Этим дипломатам только дай слово, так их потом не заткнешь. Скоро силы наши ослабнут, а ресурсы иссякнут. Даже если мы и получим передышку, ценой заключения мира, она продлится не дольше трех-пяти лет. Я прекрасно знаю столичную знать: они живут по принципу — закрылась рана — забыл о боли. Умрет последний представитель нашего с тобой поколения и потомки будут считать, что юг Великой Лян всегда находился под управлением двух государств.

Гу Юнь посмотрел на Шэнь И и добавил:

— Риск оправдан. Я оставлю тебе Жетон Черного Тигра, на случай если... С его помощью легко мобилизовать гарнизоны со всей страны. Не переживай. В качестве подкрепления можешь временно перебросить сюда Черный Железный Лагерь. Флот Запада опасен в море, но на земле их войско гораздо проще одолеть. У нас остается пространство для маневра.

От удивления брови Шэнь И полезли на лоб.

В этот момент дневальный принес миску лапши. Повар сегодня расстарался, желая угодить великому маршалу: лапша долголетия была идеальной толщины, яйцо вышло мягким и нежным, в мясном бульоне плавало несколько тонко нарезанных бамбуковых побегов, напоминавших шелковые нити.

Гу Юнь пару раз окунул палочки в миску, но, попробовав свой завтрак, возмутился:

— А зеленых овощей на кухне не нашлось?

— Но ты же их не любишь? — удивился Шэнь И.

— Когда это я такое говорил... — Гу Юнь что-то пробормотал и попробовал еще немного. Ему казалось, что в миске с лапшой не хватает чего-то важного. Наконец до него дошло, в чем проблема.

Дни рождения и другие важные события в жизни делают особенными не еда, а люди, с которыми ты их отмечаешь. Когда кто-то вызывается устроить для тебя праздник, обычно это его способ выразить, насколько ты ему дорог.

Лучшая приправа к лапше долголетия — искренние пожелания от того, кто тебе ее готовил. Без них она станет совершенно безвкусной.

Спустя пять дней Гу Юню прислали состав дипломатической делегации, которая должна была приехать на границу. Быстро просмотрев его, Гу Юнь щедро поделился листком с Шэнь И и небрежно приказал:

— Видишь? Пора начинать.

Шэнь И ничего не оставалось, кроме как повиноваться его приказу.

— Цзипин, хочу дать тебе пару наставлений. Просто на всякий случай. Если со мной что-то случится, тебе придется возглавить армию. На земле против иностранцев у тебя будет преимущество. Однако, запомни как следует, ни в коем случае не лезь в воду. У тебя нет опыта морских сражений, поэтому ты проиграешь старику.

Еще в шатре Гу Юнь написал сразу четыре письма и сейчас передал их Шэнь И.

— Если все пройдет гладко, сразу отправь первое. Это военное донесение в столицу. Если удача будет не на нашей стороне, отправь второе. Пускай Военный совет постарается как-нибудь исправить положение. Не забудь тогда приложить письмо с извинениями, заверенное Жетоном Черного Тигра. Можешь валить все на меня... Следующие два письма — личные. Третье отправишь Чан Гэну, чтобы немного его успокоить. Когда обстановка на фронте стабилизируется и представится возможность, передашь ему и четвертое.

Шэнь И моментально вспыхнул и гневно закричал:

— Ты там, что, завещание мне оставил?!

— Думаешь, я собрался писать завещание из-за жалких западных мартышек? — Гу Юнь небрежно приподнял брови и заявил: — Это называется предусмотрительность. Чего их писать по двадцать раз. Приказ есть приказ! Хватит болтать ерунду! Иди работать давай!

Следующей ночью флот Великий Лян без предупреждения яростно атаковал гарнизоны Запада. Противники хорошо успели друг друга изучить, и встретившись лицом к лицу, вступили в ожесточенную схватку. Несмотря на неожиданное нападение, войска Запада быстро перешли в контрнаступление и сразу заметили, что флот Великой Лян этой ночью бьется особенно яростно.

Господину Я пришлось накидывать плащ прямо на ночную рубашку. Однако он никак не мог понять, что вынудило Гу Юня начать внезапную атаку. Согласно донесениям их шпионов у Великой Лян не было оснований на такой шаг.

Гу Юнь пренебрег даже предварительной разведкой. Казалось, ему было плевать, сколь велики запасы боеприпасов и каково состояние неприятельских войск. Тяжелая артиллерия не замолкала, а морские каракатицы атаковали врага подобно дождю. Несколько успешных ударов пришлись по флагманскому кораблю Запада: недавно починенный корабль снова чуть было не потонул, когда в борту вновь появилась пробоина.

На судне сразу воцарился полный хаос.

— Без паники! Без паники! — господин Я прокричал в медный горн: — Держать строй! Маленькие драконы, остановите их... Ваше Святейшество!

Верховный понтифик медленно поднялся из каюты на палубу и посмотрел в подзорную трубу.

— Успокойтесь, — прошептал он.

Их пожилой командир обладал даром внушать спокойствие. Хватило всего одного его слова, чтобы и команда корабля, и его личная охрана замерли в ожидании дальнейших приказов.

— Корабли в авангарде противника в два раза меньше обычных. Столь яростные атаки не в стиле Гу Юня, — тихо сказал верховный понтифик. — Что случилось?

— Солдаты Великой Лян совсем из ума выжили, — честно выразил свое мнение господин Я. — Не похоже на обычную атаку. Они бьются не на жизнь, а на смерть.

— Действительно странно, — покачал головой верховный понтифик, когда отдавал распоряжения гонцам, чтобы корабли перегруппировались.

Господин Я нахмурился и крепко задумался, а потом вдруг выдал:

— Верно! Насколько я помню, Ваше Святейшество пару дней назад получили донесение о том, что посольская делегация вскоре должна прибыть во вражеский лагерь. Вы не думаете, что это связано?

— Ты имеешь в виду, что во внутренних делах у Великой Лян не все гладко? — ответил верховный понтифик. — Среди них есть люди, готовые пойти на компромисс, чтобы остановить войну?

— Происходящее подтверждает мою теорию, — сказал господин Я. — Мы ведь прикидывали, когда примерно Великая Лян достроит свою железную дорогу. Ваше Святейшество утверждали, что пока ветка не закончена, лучше затаиться. Разве мы не придумали несколько планов, как ее потом уничтожить? Однако, по нашим расчётам железную дорогу должны были достроить еще в конце прошлого года. Раз они начали испытания, но до сих пор не запустили ее, значит, что-то им помешало!

Верховный понтифик скрестил руки на груди и потёр подбородок. На этот раз авангард Гу Юня, словно острие ножа, дерзко пробил оборону Запада и, обуреваемый жаждой убийства, понесся вперед по волнам.

Флотилия сторожевых кораблей Запада закрыла собой судно верховного понтифика. Соколы взмыли в воздух и атаковали врага шквальным огнем.

— На его месте, — говоря сам с собой, пробормотал господин Я, — я бы позволил флагманскому судну отступить и быстро окружил авангард противника, взяв в кольцо, а затем разгромил врага. Им не под силу долго вести обстрел. Стоит отрезать их от основных сил, и они погибнут!

Верховный понтифик задал встречный вопрос:

— Неужели ты веришь, что Гу Юнь совершит столь глупую ошибку?

Господин Я промолчал.

— Прежде, чем отправиться в бой, важно научиться понимать своего противника. Слушайте мой приказ. Сомкнуть ряды, сосредоточиться на обороне, двигаться на юго-восток и немедленно вызвать подкрепление. — Когда верховный понтифик закончил отдавать распоряжения, то сказал господину Я: — Если ты внимательно изучил то, как Гу Юнь подавил восстание в Восточном море, разобрался с горными разбойниками на юго-западе, а также проанализировал его действия на севере, то ты имеешь общее представление о том, как он обычно воюет. Если ему не хватает ресурсов, он ни за что этого не покажет. Более того, он готов будет перебросить сюда весь Черный Железный Лагерь, чтобы до смерти нас напугать... Как говорят в Великой Лян — ложь может быть истиной, а истина — ложью.

Господин Я был не согласен, но не посмел спорить, так что принял распоряжение верховного понтифика.

— Слушаюсь, Ваше Святейшество.

— Вот увидишь, это ловушка, — усмехнулся верховный понтифик. — Давай проявим терпение, сделаем вид, что мы у него на крючке, а потом вытащим свои козыри.

В этот момент с докладом зашел гонец:

— Ваше Святейшество, первой, второй и третьих флотилий сейчас нет в гавани. Они выполняют поручение в открытом море. Видите ли...

Их миссия заключалась в том, чтобы встретить и сопроводить грузовые суда со снабжением, отправленные из Святой Земли.

Верховный понтифик не удостоил его взглядом и сразу распорядился:

— Они вряд ли успели уйти далеко. Пусть немедленно возвращаются обратно. В открытом море сейчас безопасно. Для того, чтобы сопроводить грузовые суда, не нужны целых три флотилии. Имея дело со старым любимым врагом, важно проявить к нему почтение и уважение.

— Так точно!

— Назад! Сомкнуть строй!

— Сторожевым кораблям держать курс на юго-восток. Идите во весь опор...

— Соколы! Временно отступить! Поднять щиты на флагманском судне, откачать воду...

Линия обороны Запада стала непробиваемой: их флот вскоре сомкнул ряды, превратившись в огромное чудище, а сторожевые корабли, что совсем недавно вышли из гавани, как раз успели вернуться. Все вместе они алчно взирали на бесстрашные и яростные суда Великой Лян, которые тоже четко держали строй.

Обычно это Гу Юню приходилось защищаться от западного флота. Сегодня они внезапно поменялись местами: Запад ушел в глухую оборону, чтобы остановить продвижение авангарда Великой Лян, который искал, куда вонзить свои клыки.

Вскоре флот Великой Лян выдохся и перестал бросаться на них как бешеный пес.

— Якоб, гляди, — сказал верховный понтифик.

На его глазах огромный флот окружил их с трех сторон. Поскольку флот Великий Лян больше не мог скрывать свой главный козырь, в наступающих сумерках они свирепо обнажили острые клыки.

Господин Я был поражен. Если бы они последовали его предложению и попытались сразу окружить и уничтожить корабли противника, то без вернувшихся флотилий им трудно было бы удержать оборону. А враг бы с лёгкостью прорвался и атаковал их!

— Я же тебе говорил, — с укором посмотрел на него верховный понтифик. — Чтобы подвернулась удачная возможность, нужно как следует изучить своего противника... Всем флотилиям приготовиться к бою! Пока они уверены, что превосходят нас числом, надо нанести по ним сокрушительный удар!

Стоило ему отдать приказ, как артиллерийский огонь ударил по врагу подобно цунами. В ходе этого сражения третья флотилия Великой Лян понесла огромные потери. Не успели они ударить в ответ, как большая часть их драконов в авангарде один за другим затонули.

Мощным ударом Западу удалось потопить сразу четверть боевого флота Великой Лян.

Западные моряки были вне себя от счастья. Впервые с тех пор, как Гу Юнь принял командование в Лянцзяне, им удалось нанести его флоту столь серьезный урон!

Вопреки ожиданиям Гу Юня поражение ни капли не задело и даже не разозлило.

Находясь на борту неприметного среднего размера морского дракона Гу Юнь коротал время, любуясь тем, как тонут его многочисленные «военные суда». И глазом не моргнув, он заявил стоявшему рядом солдату:

— Ну, что я говорил? Знай противника и знай себя, и ты будешь непобедим [1]. Старик больше десяти лет планировал эту войну. Он явно успел хорошо меня изучить.

Если бы сражение происходило при свете дня, Запад смог бы лучше рассмотреть затонувшие корабли и разгадать их секрет. Они были совершенно пусты и по форме немного напоминали морские каракатицы.

Эта дурацкая затея пришла в голову кучке обнищавших ученых из института Линшу: они подобрали на передовой остовы разрушенных кораблей, поставили на них двигатели от каракатиц, а все остальное оборудование — убрали. Получившиеся суда отличались необычайной легкостью и сами скользили по воде — стоило слегка их подтолкнуть. При всей своей бесполезности фальшивый флот способен был до смерти перепугать противника.

Часть своих сил Гу Юнь заранее перебросил в другое место. Конечно, если бы они потом появились на поле боя, иностранцы ему бы не поверили, а так — купились на его уловку.

— Дадим легкой победе вскружить им головы, — скрестив ноги, заявил Гу Юнь. — Рассредоточитесь и помните, что наша основная задача сегодня — сдержать противника.

— Великий маршал, — солдат облизал губы, — думаете, они успеют во время?

— Не хочу об этом думать. Если ничего не выйдет, то судьба моя — сгинуть в бою, — Гу Юнь тихо засмеялся. — Следи лучше за курсом.

Господин Я на флагманском судне Запада от радости потерял голову. К несчастью, рядом с ним находился верховный понтифик, сохранявший хладнокровие.

Вскоре он выяснил, что хотя потери флота Великой Лян с самого начала были непомерно велики, с ними не так-то просто было расправиться. Допустив промашку, они быстро перестроились. Благодаря своей необычной тактике ведения морских сражений Гу Юнь сумел снова внести разброд в ряды Запада и превратить в равный бой то, что изначально должно было стать для него катастрофой.

Основные силы двух армий бились до рассвета...

Когда первые лучи солнца скользнули по водной глади, стал отчетливо виден результат продолжающихся всю ночь боевых действий.

На флагманском судне Великой Лян солдат сказал:

— Великий маршал, от наших товарищей пока нет никаких вестей. Давайте отступим. Если так будет и дальше продолжаться, скоро они вычислят наше флагманское судно. В нашем флоте нет непотопляемых железных морских чудищ, способных выдержать любой обстрел. Вы не имеете права рисковать своей жизнью!

Гу Юнь поднял руку и провел пальцами по оправе монокля.

— Прояви терпение.

Тем временем верховный понтифик передал подзорную трубу господину Я со словами:

— Вон корабль со словами "непримиримые враги" на знамени! [2] Думаю, это их флагманское судно. Гу Юнь должен быть на борту. Потопите его!

По приказу верховного понтифика по ним ударила тяжелая артиллерия, а головное судно Гу Юня не успело уклониться.

— Великий маршал! — воскликнул рядовой.

И вдруг четыре или пять небольших корабля по своей инициативе бросились вперед, чтобы закрыть собой флагманское судно. Раздался мощный взрыв.

Гу Юнь заметно напрягся. В этот момент к нему подбежал матрос и закричал:

— Великий маршал, мы больше не продержимся!

Гу Юнь слегка прищурился.

— Великий маршал!

— Все в порядке. Без паники... Арьергарду перестроиться в авангард. Задержите их ненадолго, — прошептал Гу Юнь. — Пока...

Не успел он договорить, как небеса прорезал пронзительный свист Орла. Громкий вой больше напоминал сирену. Даже полуглухой Гу Юнь отчетливо его разобрал и оглянулся.

Шэнь И остался командовать батальоном Орлов на побережье. Условный сигнал означал, что они добились успеха!

На мгновение солдат растерянно замер, а затем подпрыгнул:

— Наши Орлы!

— Подай мне подзорную трубу, — приказал Гу Юнь.

Солдат облизал потрескавшиеся губы:

— Великий маршал, мы...

— Осторожно!

Бабах!

Шальной снаряд угодил прямо в корму флагманского судна, проскользнув сквозь брешь в обороне заграждающих его кораблей. Флот Великой Лян содрогнулся. Все утонуло в дыме и искрах пламени.

В царившем хаосе монокль упал и разбился.

Двадцать четвертого числа первого месяца, ещё до того, как дипломаты прибыли на фронт, Ли Фэна среди ночи разбудил гонец со срочным боевым донесением, заверенным Жетоном Чёрного Тигра.

Армии удалось одержать великую победу!

Полугодовые приготовления Гу Юня наконец принесли плоды. Никто точно не знал, когда он успел отправить своих солдат на юг, чтобы они тайно проникли на оккупированные войсками Запада острова в Южном море и устроили засаду у юго-западной границы.

В ночь на двадцать первое число первого месяца основные силы флота Великой Лян заставили противника ввязаться в бой и удерживали его на передовой, воспользовавшись чрезмерной осторожностью вражеского главнокомандующего. Тем временем другая флотилия на юго-западной границе обогнула острова в Южном море и уничтожила расположенные там силы противника. После чего флотилия выдвинулась дальше и отрезала все пути снабжения неприятельских войск, добив противника!

Кто утверждал, что флот Великой Лян не способен сражаться в открытом море?

Боевые сводки были довольно краткими — в них сообщалось о достигнутых результатах, но почти не говорилось о подробностях сражения и потерях.

После окончания морского боя флот Запада с позором отступил в открытое море к островам Дунъина. Народное ополчение воспользовалось этой удачной возможностью для внезапной атаки наземных сил противника. На юге страны теперь повсюду шли ожесточенные бои. После череды неудач наконец у людей появился проблеск надежды.

Ли Фэн с трудом удержался от того, чтобы одеться и прямо среди ночи созвать императорскую аудиенцию.

Зачем слушать бредни идиотов из министерства иностранных дел, если Великой Лян по силам выпроводить иностранцев обратно на родину и не уступить им ни клочка земли?

Вокруг суетились слуги. После смерти Чжу-коротенькие-ножки должность личного слуги императора переходила от одного человека другому, но Ли Фэну никто из них не нравился. Сегодня ему прислуживал старый евнух. Он был не сильно разговорчив, поэтому мог сойти за сметливого:

— Мои поздравления, Ваше Величество! Трудами маршала Гу мы скоро наконец вернем Цзяннань!

Ли Фэн громко засмеялся и бессвязно пробормотал:

— Наконец мы можем не переживать о том, как будем оправдываться перед лицом наших предков на том свете.

Ли Фэн давно хромал, но сегодня передвигался летящей походкой. Когда он преодолел полпути, порыв холодного ветра привел его в чувство и остудил горячую голову. Радость его сразу поблекла.

Да, это и правда великая победа. А что дальше?

Многие свои указы Военный совет принимал под предлогом «нужно любой ценой выиграть войну». Знатные семьи любили потрясать перед императором Железными жалованными грамотами и при любой возможности пытались его поучать. Никто из них не желал продолжения войны.

Если раньше Ли Фэн колебался, а не стоит ли все же заключить мир, победа Гу Юня помогла ему сделать окончательный выбор.

«Вот уж ненасытные утробы у знати, раз они лезут в столь важную войну, — подумал про себя император. — Что они замышляют?»

Ли Фэн остановился и ни с того ни с сего спросил придворного евнуха:

— Помнишь кормилицу Чжао? Она несколько лет не появлялась во дворце.

Евнух не понимал, почему ему задали этот вопрос, поэтому склонился и ответил:

— Ваш ничтожный слуга слышал, что единственная дочь госпожи Чжао до сих пор служит во дворце. Кормилица Чжао позволила третьему сыну господина Фана называть ее приемной матушкой. Ее паланкин часто видели в их доме. Должно быть, она обратилась к нему за помощью.

— А, — протянул Ли Фэн и опустил взгляд: — Когда знатные семьи нарушают закон и совершают преступления, то они ничем не отличаются от простолюдинов. Помнится, когда арестовали Вэй-вана, никто не решился выступить в его защиту. С чего это вдруг к потомкам благородных семей проявили снисхождение?

Евнух услышал затаенную жажду крови в словах императора. Он осторожно посмотрел на Ли Фэна и не решился раскрыть рот.

Холодный ветер обдул разгоряченное лицо Ли Фэна. Он прижал руку к груди и закашлялся. Евнух поспешил накинуть ему на плечи накидку на лисьем меху.

В семь лет наследный принц был довольно смышленым ребенком, но чересчур кротким и скромным. Маленький Ли Фэн тогда гораздо больше напоминал своего отца, чем того, кем стал сейчас. Каким было правление императора Юаньхэ?

Трудно было его забыть... Покойному императору Юаньхэ всегда казалось несправедливым, что во время своего правления он вынужден во всем полагаться на других людей, но не имеет права командовать армией. Наследник семьи Гу был ещё совсем ребенком, тем не менее, именно ему достался смертоносный Жетон Чёрного Тигра. Чуть что император Юаньхэ бежал к другим за советом, всегда пытался всех умаслить в результате чего вскормил кучу паразитов и едва не потерял все оставленные императором У-ди богатства.

Ли Фэну и десяти лет не хватило, чтобы разобраться с последствиями того, что натворил его отец.

В последние два года Ли Фэн все чаще чувствовал себя беспомощным. Ему не хотелось, чтобы его сына постигла та же участь.

Но кому он должен быть верить?

Четвёртому принцу Ли Миню?

Ли Миню, который хотел пойти по стопам Шан Яна, и пообещал, что никогда не женится, не заведёт детей и готов жизнь отдать ради родины. Какие красивые слова и как приятно их слышать. Когда смутьяны и предатели представали перед своим государем, даже если против них имелись неопровержимые доказательства, они продолжали горько рыдать и уверять его, что делали все это ради страны и народа. Поначалу Ли Фэна тронуло его признание и довольно долго он ему верил.

В данный момент Ли Фэн защищал Чан Гэна, потому что признавал необходимость реформ. Янь-ван оказался прав, утверждая, что самое главное в стране — это законы и система государственного управления. Что бы не задумал Янь-ван, его реформы помогали их натерпевшейся бед стране развиваться в правильном направлении. Ли Фэн рассчитывал, что руками Янь-вана полностью избавиться от проблем, оставленных прошлой династией. Он надеялся, что тогда его родного сына в будущем ждет мирное и счастливое правление.

Но все же он не мог позволить решительному и готовому на все ради достижения цели младшему брату получить влияние над своим слабохарактерным сыном. Наступит день, когда он пойдет по стопам покойного императора Юаньхэ и сначала избавится от Янь-вана, а потом — от Гу Юня.

— Нет, возвращайся во дворец. Назначь на завтра императорскую аудиенцию. Пусть утром наследный принц ко мне зайдет, — неожиданно распорядился Ли Фэн.

Евнух немного растерялся. Они ведь буквально только что обсуждали кормилицу Чжао, с чего вдруг император вспомнил о наследном принце?

— И кстати, — добавил Ли Фэн, — где последний доклад? Принеси мне его.

Доклад составил Сюй Лин. Хотя его идея образовательной реформы была сыровата, отчасти наивна, но это не имело значения, поскольку они могли направить проект в Военный совет, чтобы там все устроили и доработали. При дворе горячо обсуждали казни и обезглавливания, а также суровые наказания для тех, кто мошенничал с результатами императорского экзамена. Немногие ученые мужи могли не беспокоиться теперь о своем будущем.

Будь это в его власти, то Ли Фэн, как любой отец, предпочел бы, чтобы его маленький сын еще несколько лет беззаботно играл с кузнечиками из травы во дворце императорских жен. Но времена стояли неспокойные. Кто мог предугадать, что готовит день грядущий?

Следующим утром до столицы докатились вести о великой победе на передовой в Лянцзяне. Не успел никто отреагировать на эту новость, как Ли Фэн решил проявить твердость и на императорской аудиенции издал два новых указа.

Во-первых, он одобрил предложенную Военным советом "Новую политику Лунаня", по которому ассигнации Фэнхо отменили и заменили на металлические деньги.

Во-вторых, он одобрил предложение Сюй Лина и удовлетворил просьбу двух палат о реформе Училища княжеских сыновей [3]. Если возникнут трудности, то дорабатывать проект поручили Военному совету совместно с министерством церемоний, Академией сынов государства [4] и двумя палатами.

Кроме того, Ли Фэн вызвал во дворец Цзян Чуна и инженеров из института Линшу и строго отчитал их, потребовав ускорить расследование коррупции в девяти провинциях. Всех виновников, не взирая на их происхождение, следовало строго наказать. Император поручил институту Линшу придумать способ продлить железную дорогу от столицы до Цзяннани. Нельзя давать войскам Запада продыху и позволить победе пройти впустую. Следовало продолжать решительное наступление и добиться новых побед.

Перед окончанием аудиенции Ли Фэн сообщил, что принял решение — позволить одиннадцатилетнему наследному принцу принимать участие на утренних аудиенциях при дворе.

Примечания:

1. Цитата из Сунь-Цзы "Искусство войны". Полная фраза звучит так: "Если вы знаете своих врагов и себя, вы одержите победу во всех сражениях. Если вы на знаете своих врагов, но знаете себя, вы выиграете одно из каждых двух сражений и одно проиграете. Если вы не знаете ни своих врагов, ни себя, вы рискуете потерпеть поражение в каждом сражении"

2. В конце периода Чуньцю (VIII-V вв. до н.э.) царства У и Юэ начали враждовать. Все началось с бегства из Чу влиятельного сановника У Чэня, женившегося на красотке из царства Чэнь. Со временем эти царства стали непримиримыми врагами, а их название стали использовать как метафору вражды между двумя государствами

3. Гоцзысюэ ("Училище княжеских сыновей"). В этом училище получали элитное классическое образование по мужской линии: сыновья и внуки чиновников 3—1 рангов, гогунов, правнуков лиц 2—1 рангов

4. Гоцзыцзянь («Академия сынов государства») — главное высшее учебное заведение императорского Китая в Пекине, где готовили людей для высших государственных постов. Основана в 1306 году.

Глава 124 - Финал (часть 1)

Неужели вы расслабились и забыли, что произошло двадцать лет назад?

____

Все знали, что император Лунань амбициозен, но до сих пор ни разу во время утренней аудиенции он не вел себя столь решительно. Вдобавок никто не подозревал о грядущих реформах. Его решение удивило не только сторонников Фан Циня, но и чиновников из Военного совета.

Цзян Чун украдкой посмотрел на Янь-вана и подумал про себя: «Император с утра встал не с той ноги?»

Выражение лица Чан Гэна оставалось непроницаемым. Он взял слово и принялся восхищаться небывалой мудростью государя. Несмотря на то, что Чан Гэн преуспел в политике, чем-то он напоминал свою мать, богиню варваров. Даже когда он осыпал императора льстивыми речами, это звучало немного отрешённо, словно ему не было дела ни до льстецов, ни до клеветников. В то же время внешне принц Ли Минь чем-то походил на Ли Фэна и умело делал вид, что готов безоговорочно принять любое его решение.

В этот момент он изменился в лице.

В глубине души Ли Фэн прекрасно понимал, что Янь-ван воспользуется данной ему властью над гражданскими и военными чиновниками в своих целях, но это не имело значения. Сегодня он приблизил к себе Янь-вана, а завтра возвысит кого-нибудь другого.

Двумя последними своими указами Ли Фэн привлек всеобщее внимание к Военному совету. Ему стало любопытно, что знать, любившая потрясать своими Железными жалованными грамотами, сможет противопоставить Янь-вану, который всего один раз в жизни видел своего «отца-императора» и вел монашеский образ жизни.

Сегодня ночью никто в столице точно не сомкнет глаз.

Тем временем в Военном совете Цзян Чун шепотом спросил у Чан Гэна:

— Ваше Высочество, что нам теперь делать? Продолжать следовать первоначальному плану?

— Куй железо, пока горячо, — без колебаний ответил Чан Гэн.

Цзян Чун сделал глубокий вдох, внимательно посмотрел на Чан Гэн и спросил у него:

— Ваше Высочество, вы не боитесь, что наша настойчивость вынудит их пойти на крайние меры?

Повернувшись к нему, Чан Гэн многозначительно произнес:

— Меня гораздо больше встревожит, если они на них не пойдут. Знает ли брат Ханьши, какой самый полезный совет мне когда-либо давали? — Цзян Чун вдруг сковала волна жуткого ужаса. — Тот, кто не хочет умирать на поле боя, умрёт первым.

По дороге из Военного совета повозка Чан Гэна преградила путь повозке Фан Циня. Он приказал Хо Даню:

— Пусть господин Фан проедет первым.

Чуть погодя Хо Дань вернулся, чтобы доложить:

— Ваше Высочество, господин Фан боится проявить неуважение. Он уступает нам дорогу.

Чан Гэн поднял шторку, сложил руки перед собой и поклонился. Они с Фан Цинем мирно разъехались в разные стороны, словно не желали на самом деле уничтожить друг друга.

Откинувшись в повозке, Чан Гэн задумался: на месте Фан Циня он и в неспокойные времена сумел бы найти выход. Когда новые придворные чиновники мгновенно захватили транспортную систему и взяли под контроль финансы, он бы надавил на слабые места, особенно на стремительно расширяющуюся инфраструктуру. Ли Фэн точно не потерпел бы подобного. Знатные придворные напоминали пауков — повсюду имели влиятельные связи. Если бы они не торопились, проявили терпение и дождались окончания войны, то легко могли выбрать удачный момент, чтобы устроить переворот и вернуть старые порядки.

Чан Гэн понимал, что они с Фан Цинем мыслят похоже.

Именно поэтому, несмотря на то что они шагали по одному канату, Чан Гэну ни в коем случае нельзя было медлить и давать Фан Циню шанс.

Фан Цинь проводил повозку Янь-вана взглядом и, дождавшись, пока она скроется вдалеке, он приказал кучеру трогаться. Сумерки сгустились, и на столицу упала темная ночь. Фан Цинь догадывался, откуда ждать угрозы, но поскольку она надвигалась подобно огромной волне, он не в силах был её остановить. Длинная плотина, призванная её сдержать, на проверку оказалась из грязи и песка. Со стороны создавалось впечатление, что Фан Цинь — могущественный и влиятельный чиновник, но когда ты один против мира, всё без толку.

В родовом поместье, как всегда, Фан Циня дожидались гости. Великий советник Фан разочаровался в достижении бессмертия путём самосовершенствования и познании дао. Он лично принимал гостей в главном зале. Стоило Фан Циню войти, гости поднялись со своих мест, и все взгляды устремились на него.

В душе Фан Циня поднялось дурное предчувствие:

— Отец, что стряслось?

Великий советник Фан побледнел и произнес:

— Сегодня твою названную сестру обвинили в том, что она осмелилась дерзить императрице. Ее взяли под стражу и запретили ей видеться с родственниками.

Госпожу Чжао, кормилицу Императора, и госпожу Фан связывали теплые отношения. Она в шутку попросила третьего сына господина Фана звать ее матушкой. Хотя Фан Циня это никак не касалось, из вежливости он при посторонних привык называть дочь госпожи Чжао, служившую во дворце, сестрицей.

Фан Циня удивило это известие.

— Почему?

— Почему? Да разве им нужна особая причина, — протянул великий советник Фан. — Вспомни, как Его Величество с самого детства был искренне привязан к Гу Юню, даже звал его «дядюшкой», но стоило им слегка повздорить, как Гу Юня бросили в тюрьму. Что говорить про нас... Нынешний Император безжалостный и бесчувственный, сплошное разочарование.

Фан Цинь быстро смекнул, что к чему, развернулся к домочадцам и приказал:

— Немедленно пошлите письмо Чжао-гогуну. Передайте ему, пусть прекратит использовать столь ребяческие уловки и ведет себя осмотрительнее.

И как только он это сказал, в зале поднялся недовольный гул. Один из гостей возмутился:

— Господин Фан, почему вы опять поддерживаете нашего врага?

Фан Цинь проигнорировал его слова и обратился сразу к великому советнику Фану:

— Отец, неужели вы не понимаете? В отличие от своего отца император Лунань не терпит, когда перечат его воле. Если он заподозрит, что кто-то пытается его обхитрить, то взбрыкнет. Мы ведь хотим уничтожить Янь-вана и его сторонников. К чему нам ссориться с императором?

Не давая великому советнику Фану и слова вставить, Фан Цинь резко произнес:

— Мне не меньше вашего хочется защитить младшего брата, но если вы продолжите в таком духе, то пострадает не только он. Раз здесь все свои, позвольте открыть вам глаза на горькую правду. Неужели вы действительно верите, что Чжао-гогун непогрешим? Если Янь-ван найдет его слабое место и воспользуется этим, то наши дела станут еще хуже! Это всего навсего железная дорога. Какой нам прок от того, что ее не построят, кроме как досадить принцу Ли Миню? Гу Юнь успешно мобилизовал войска и давно воюет на южной границе, а ваши дипломаты до сих пор не сумели добраться до передовой! Что вы планируете делать? Собираетесь разрушить нашу линию снабжения и предать родину?

Раздражение так долго копилось внутри, что когда оно выплеснулось, то Фан Цинь не позволил даже родному отцу сохранить лицо. В комнате повисла тишина. Затем один из гостей спросил:

— Господин Фан, вы предлагаете молча с этим мириться?

Фан Цинь осекся.

Он вдруг понял, что совершенно не знает, как общаться с этими людьми, особенно после того, как великий советник Фан снова стал заниматься политикой.

Если на то будет воля судьбы, то трудностей стоит ждать не из внешнего мира. В любой великой стране всегда существовали влиятельные семьи. Пусть знатных родов было не так много, но в каждом поколении находился человек, который становился для родных опорой. Не обязательно было обладать для этого исключительными талантами или иметь особые достижения по военной или государственной службе. Достаточно быть неглупым, самокритичным и понимать, как должно поступать, а что делать точно не стоит... Тогда будет сменяться поколение за поколением и никакие выскочки, вроде сторонников Янь-вана, даже самые талантливые, не сумеют их обойти.

Фан Цинь огляделся вокруг и холодно усмехнулся. Поскольку сказать ему было больше нечего, он ушел.

Великий советник Фан присел, опустив глаза, поднял руку и почесал бороду.

— Мой щенок совершенно некомпетентен. Какое посмешище, милостивые господа.

Рядом с ним почтенный старец, с трудом поднимающий веки, тихо произнес:

— Второй сын господина Фана крайне одарен, но слишком молод и горяч.

В возрасте Фан Циня его едва ли можно было назвать «молодым и горячим». Однако великий советник Фан многозначительно покачал головой:

— И то верно. Когда правил император У-ди, мой сын был еще ребенком. Поскольку он не застал лично те времена, ему не хватает опыта. Думаю, некоторые вещи лучше скрыть от молодежи, чтобы они не изводили себя переживаниями. Мои старые братья, усадившие на трон покойного императора, еще живы. Возвращайтесь домой и соберите своих детей и внуков. Возможно, нам все же удастся что-нибудь придумать... Но в одном мой непочтительный сын прав. Передайте Чжао-гогуну, чтобы он воздержался в дальнейшем от детских выходок. Если не можешь прикончить кого-то одним ударом, к чему впустую растрачивать силы? Он только выставит себя на посмешище.

Впрочем, Янь-ван не предоставил Чжао-гогуну благоприятной возможности.

На следующий день институт Линшу объявил, что железная дорога успешно прошла испытания и первая паровая повозка готова тронуться в путь. Они с уважением пригласили императора Лунаня увидеть всё своими глазами. Обрадованный Ли Фэн взял с собой наследного принца и немного прокатился на паровой повозке. Однако, когда он вернулся во дворец и восторг от поездки схлынул: пришло письмо от Яо Чжэня — он молил срочно достроить железную дорогу до Цзянбэя. Это поселило тревогу в душе императора.

Последней каплей, переполнившей чашу его терпения, стало разбирательство, устроенное цензоратом.

Цензорат обвинил Чжао-гогуна в непорядочности: тот позволял членам своей семьи отбирать земли у простых крестьян, вынуждая продавать их за бесценок.

Ответственные за строительство железной дороги в лице Управления Великим каналом и института Линшу, а также многие другие чиновники поспешили подлить масла в огонь. Вскоре ситуация накалилась до предела. Собранные Янь-ваном за последние годы силы смогли обнажить лишь верхушку айсберга. Принцу удалось расчистить путь к карьерному продвижению, которое считалось невозможным со времен правления императора У-ди.

Все эти сообщения о незаконном захвате земель по всей стране явно появились не просто так. Зашла речь о том, что это давняя проблема в Великой Лян.

Пара зевак тут же потребовали провести тщательное расследование в отношении прав на землю по всей стране...

Разумеется, Ли Фэн отклонил это нелепое прошение. Если император и желал припугнуть знатные семьи и продемонстрировать им свою власть, лучше было избавляться от них по очереди. Не мог же он разом всех уничтожить.

Впрочем, этой глупой пташке, Чжао-гогуну, не удалось уйти от наказания. Не прошло и нескольких дней, как его взяли под стражу. Вскоре обвинения выдвинули и в адрес многих его родственников и учеников: пользуясь наличием влиятельного покровителя, они совсем распоясались. В день его ареста зеваки залезали на стены, чтобы поглядеть, как имущество Чжао-гогуна конфискуют, а самого его выводят под конвоем. Сказители из башни Ваннань за два дня сочинили об этом новую историю, которая пользовалась огромной популярностью.

Во время разбирательства на императорской аудиенции впервые в жизни наследный принц стал свидетелем столь масштабного дела, что было крайне познавательно. От удивления он вытаращил глаза и широко открыл рот. Его представления о мире больше не были прежними.

После окончания императорской аудиенции, Янь-ван, который большую часть времени хранил молчание, вдруг спросил его:

— Ваше Высочество, что вы обо всем этом думаете?

Ли Фэн всегда оберегал юного наследного принца, поэтому ему неведомо было лукавство и холодный расчет. Когда-то Ли Фэн приказал ему слушаться дядю. Поэтому услышав вопрос Чан Гэна, он без колебаний ответил, как его учили:

— Если правитель и сановники пренебрегают законом и действуют исходя из личных побуждений, неизбежна смута. Именно от законов зависит существование государства. Ведь люди бывают разными: умными и глупыми, честными и вероломными. Их можно справедливо рассудить, а можно совершить ошибку. Если законы недостаточно четко прописаны и система правосудия не работает, то чиновники и народ неизбежно начнут бесчинствовать. Если даже простолюдины взбунтуются... Как тогда государю их сдерживать?

Из-за звонкого, не успевшего сломаться голоса, наследный принц напоминал обычного ребёнка, отвечавшего урок учителю. Гордый собой, он посмотрел на Чан Гэна.

Тот улыбнулся ему, но промолчал. Зато Ли Фэн строго отчитал сына:

— Если ты способен только повторять то, что в книжках написано, гордиться тебе нечем. Иди к себе и усердно учись. Не отлынивай.

Наследный принц не посмел больше вымолвить ни слова, а низко опустил голову, но все остальные совсем иначе отнеслись к его детскому лепету.

Некоторые привыкли судить других по себе и склонны видеть в чужих речах коварство и двойное дно, даже если речь идет совсем о ребенке.

Той ночью слова одиннадцатилетнего наследного принца подобно лесному пожару разнеслись по Запретному городу. В тайне от Фан Циня великий советник Фан собрался вместе со старыми шакалами, усадившими когда-то на трон покойного Императора. Они разобрали каждое слово наследного принца в попытках понять, что же задумал Ли Фэн.

— Спустя три поколения, — с холодной усмешкой великий советник Фан, — трудно добиться милости от государя. Господа своими глазами видели, что император позволил наследному принцу принимать участие в делах государственного управления, а значит, намерен избавиться от нас, стариков.

— Если бы императорский дядя Ван Го все не испортил, все бы прошло как по маслу, — заявил другой придворный. — Янь-вана бы лишили его титула, поскольку в нем нет ни капли императорской крови, и отправили в отдаленную ссылку. Теперь этот выскочка без роду без племени пытается пойти по головам. Брат Фан, если мы сейчас не проявим решимость, это дорого нам обойдется.

Великий советник Фан и так напрягся, но тут черты его лица стали еще резче. Он неспешно огляделся и тихо произнес:

— Милостивые господа, как насчет того, чтобы написать то, что у вас на сердце, на ладони?

Много лет назад несколько амбициозных заговорщиков собрались и продемонстрировали друг другу свои ладони, где было написано имя покойного императора Юаньхэ. Теперь они все доживали последние дни. Кто-то состарился, кто-то уже умер. Они вновь собрались, чтобы протянуть свои старческие ладони...

— Избавим императора от предателей! [2]

— Избавим императора от предателей!

— Избавим императора от предателей! У его старшего сына больше нет матери.

— Когда-то Су-ван [3] притворился больным. Только благодаря вашей помощи нам удалось узнать, что на самом деле он планирует тайно вернуться в столицу. Тогда мы попросили старшую принцессу приказать северному гарнизону схватить Су-вана. Его арестовали и обвинили в измене, а император Юаньхэ унаследовал трон. Не зря говорят, что победитель всегда прав [4]. — Великий советник Фан тихо добавил: — Вы же понимаете, какая сейчас обстановка в столице. Уверен, что, придя сюда сегодня, вы господа и так прекрасно знаете, с чего начать и к кому обратиться за помощью.

Великий советник Фан не склонен был пороть горячку. Он прекрасно понимал, что невозможно мобилизовать северный гарнизон, если представитель семьи Гу встанет на их сторону. Со времен последнего восстания Лю Чуншаня цепочка командования в императорской гвардии претерпела значительные изменения. Для того, чтобы занять должности выше сотника, потенциальный кандидат должен был предоставить доказательства того, что у него есть реальные воинские заслуги, а семья его не замешана ни в каких сомнительных делах. Это положило конец частым злоупотреблениям. После того как гвардию разбили на два независимых подразделения, во главе каждого поставили разных командиров. Благодаря новой системе подразделения сдерживали друг друга, но им не дозволялось вмешиваться в чужие дела. Такие строгие меры приняли, чтобы никто больше не пытался поднять восстание против императора и императорского двора.

Но у любого порядка есть свои преимущества и недостатки. Знатные семьи в Великой Лян делились на две категории: гражданские и военные. Бывало, что какой-нибудь полководец происходил из гражданских, но сыновья гражданских чиновников редко шли на военную службу. Иначе в годы правления Юаньхэ вряд ли возникла бы такая проблема, что некому возглавить армию. И в итоге пришлось передать командование ребёнку. Потомки прославленных полководцев обычно росли в тени своих предков. Если они были одинаково бездарны и в боевых искусствах, и в литературе, то их подобно Лю Чуншаню пристраивали в императорскую гвардию. Потом благодаря выслуге лет им удавалось собрать военные почести и продвинуться по службе.

Спустя несколько лет существования гвардии между молодыми господами и опытными солдатами в гвардии установился хрупкий баланс. Обе стороны позволяли друг другу сохранить лицо, что способствовало не только эффективности в бою, но и давало возможность поддерживать уважительные отношения.

К несчастью, после поднятого императорской гвардией восстания Ли Фэн нарушил этот хрупкий баланс.

По мнению самого государя, принятый им в сердцах закон был разумен и справедлив. Тогда никто не посмел намекнуть обезумевшему от гнева Ли Фэну, что своими действиями он разрушил мечты многих молодых господ о продвижении по службе.

Найдется ли среди молодых господ хоть один неизбалованный? Кто по доброй воле согласится всю жизнь прозябать на скромной должности?

Беда была не в том, что он обидел молодых господ. А в том, что на заре создания Великой Лян военные чиновники имели больше влияния, чем гражданские. Их предки оставили им одну поблажку... Генералы имели право завести личную стражу, хранить семейное оружие, а также обеспечивали достойное будущее своим потомкам. Чтобы, если вновь придет беда, они стали последней линией обороны для своей родины. Во время восстания Лю Чуншаня и Люй Чана именно этих людей Фан Цинь использовал, чтобы сдержать заговорщиков до прибытия северного гарнизона.

Великий советник Фан огляделся по сторонам и заметил:

— Гу Юнь усилил юго-западные гарнизоны и воюет в Восточном море. Поэтому пока мобилизовать ему особо некого — все заняты службой на границах в разных концах страны. Без приказа северный гарнизон не имеет права войти в столицу. Ли Минь всё мечтает прославиться, поэтому не любит, чтобы рядом ошивалось много народу. Обычно его сопровождает максимум несколько старых слуг. Ходят слухи, он прекрасно стреляет и ездит верхом, и во время осады пару раз поднялся на башню, чтобы покрасоваться. Но вряд ли он согнёт много гвоздей своим смертным телом. От него будет легко избавиться... Уж не знаю, что господам ближе — действовать втайне или открыто?

Кто-то спросил:

— Что господин Фан подразумевает под «действовать втайне или открыто»?

Великий советник, принимавший экзамены у многих талантливых придворных чиновников, невозмутимо пояснил:

— Если вы желаете провернуть все в тайне, то наймите двадцать-тридцать смертников, чтобы устроили ночью засаду. Когда Ли Минь будет возвращаться из дворца, они задержат и убьют его, а все доказательства уничтожат. Вам сойдет это с рук, и император не сумеет покарать виновников... Если же вы желаете выступить открыто, то дайте императору понять, где его верные генералы и преданные чиновники, радеющие о благе страны, а где — изменники и воры, захватившие власть... Пусть увидит, кому лучше доверить наследного принца.

— Это... Господин Фан, боюсь, это будет непросто.

Эти слова принадлежали Пиннин-хоу [4], одному из трёх старейших хоу столицы. После смерти отца его наследник до того заплыл жиром, что с трудом передвигался. Он редко выходил из дома и ни капли не походил на потомка прославленного генерала, но отличался неожиданно острым умом. Немного погодя он смело добавил:

— Не будем пока обсуждать, как провернуть наш план на глазах у императорской гвардии и дворцовой стражи. Давайте представим, что мы добились успеха. Характер нашего государя таков, что он предпочтёт умереть стоя, а не опустится на колени. Разве не настоит он на проведении тщательного расследования? Все старые упрямцы из северного гарнизона мертвы. Их давно приструнили, они не войдут в столицу без приказа. Что если в гневе император действительно отдаст им такой приказ? От гарнизона далеко до столицы, но что насчет дворцовой стражи и бойцов императорской гвардии, охраняющих дворец? Ещё свежи воспоминания о мятеже Лю Чуншаня и Люй Чана. Боюсь, это действительно будет непросто.

— Но ведь есть во дворце места, куда не может попасть ни дворцовая стража, ни императорская гвардия. Осталось полмесяца до дня рождения императора. В этом году пришли победные вести с передовой в Лянцзяне и с побережья Восточного моря. Льстецы из министерства церемоний хотят в честь этого устроить пышное празднество. Так что подходящая возможность точно представится и не одна, — с легкостью парировал великий советник Фан. — Что касается грозящего нам императорского гнева...

Он вдруг осекся. И тихо засмеялся и поднял свои слегка опущенные веки:

— Тогда надо убедиться, что император не сможет на нас разгневаться... Неужели вы думаете, что, если мы избавимся от Ли Миня, государь оставит нас в покое? Вы ведь слышали сегодня утром слова наследного принца. Что маленький ребенок смыслит в делах государственных? Кто его всему этому научил? Ему одиннадцать лет, но он рассуждает категориями вроде "закон суров, но это закон" и желает избавиться от тех, кто действует из личных побуждений. Сегодня он намекнул на это прямо посреди императорской аудиенции. С тем же успехом он мог ткнуть в нас пальцем, назвав подлецами. Вас одолевают сомнения, но неужели вы, господа, хотите, чтобы наследный принц пришел к власти и послал каждому из вас чжан белого шелка [5]?

Его немыслимое предложение явно противоречило принятым нормам морали. Великий советник Фан поступил дерзко, как подобает старому чиновнику, который когда-то привел к власти императора Юаньхэ. Его амбиции были велики, он сразу решил играть по-крупному, поэтому говорил, не таясь:

— Если император забудет свое место, избавимся от него. Если и наследный принц не станет нас слушать, то посадим на трон его оставшегося сиротой брата, сделав из него нашу марионетку.

Пиннин-хоу вытаращил глаза, пораженный его словами, и, запинаясь, задал еще один опасный вопрос:

— Неужели... Неужели Гу Юнь согласится заключить мир?

— Наши дипломаты уже отправились на фронт. Они обо всем позаботятся, — ухмыльнулся великий советник Фан. — Вспомните. Передовая. Враги бросают на нас алчные тигриные взоры. Дипломатическая делегация. Господа, неужели вы расслабились и забыли, что произошло двадцать лет назад?

Назревала буря, но Янь-ван, которому суждено было стать оком бури, об этом не подозревал. Он каждый день исправно приходил на службу и старательно продвигал новые реформы.

Новое письмо от Гу Юня его обрадовало.

На этот раз его отправили прямо в поместье, значит, оно точно было личным. Когда Хо Дань передавал конверт в руки Чан Гэну, глаза у того светились от счастья, а командующий Хо густо покраснел, как помидор.

«Он каким-то сверхъестественным чутьем обладает?». Чан Гэн поднял конверт, чтобы просветить его содержимое. После чего шутливо посетовал Хо Даню:

— Воюет против иностранцев на границе, а до сих пор находит время для подобных шалостей. Вот что с ним делать?

В поместье Аньдинхоу никогда не было «хозяйки» в привычном понимании этого слова. Будучи командующим стражи, он имел общее представление о том, что здесь творится. Однако пока ему неловко было обсуждать личное письмо великого маршала со «вторым хозяином». После разговора с Янь-ваном ему показалось, что из командующего стражей его низвели до роли жадной до сплетен нянюшки. Поэтому он, густо покраснев и сгорая от стыда, подпирал стенку.

Впервые после начала войны Гу Юнь написал Чан Гэну столь подробное личное письмо. Чан Гэн далеко не сразу решился его открыть. Он взял конверт в руки и несколько раз погладил его. Когда он поднес его к носу, словно в попытке почувствовать запах человека, находившегося за тысячи ли отсюда, его взгляд затуманился.

Хо Дань покраснел столь густо, что едва не лопнул от смущения. Заикаясь, он спросил:

— Ваше... Ваше Высочество, что... Что вы творите?

Чан Гэн так пристально его рассматривал, словно красный как рак Хо Дань представлял собой крайне забавное зрелище. Он намеренно решил его подразнить, заявив:

— Вчера увидел во сне моего ифу. Проснулся затемно и больше не мог глаз сомкнуть. Так и проворочился всю ночь. И вот сегодня вдруг пришло письмо. Забавное совпадение, не находишь?

Хо Дань потерял дар речи.

Уже от слов «моего ифу» его пробила холодная дрожь. Хо Дань сокрушался про себя: «Что молодой хозяин себе позволяет? С чего вдруг он отринул всякий стыд?! Того и гляди прежний Аньдинхоу и старшая принцесса настолько разгневаются, что восстанут из мертвых!»

Чан Гэн едва заметно улыбнулся и достал маленький ножик, чтобы открыть конверт. Неожиданно в комнату влетела деревянная птица Линьюань. Когда Лю Чжун попросил его о помощи, Чан Гэн так до конца и не поверил его словам. Он поручил двум людям из Линьюани проследовать за ним по пути в Лянцзян. Один не скрывался, другой — тайно шпионил. Тот, что действовал открыто, выдал себя за слугу семьи Лю. Его Лю Чжун раскрыл еще в столице. Зато второй шпион был опытным. Он ехал следом за дипломатической делегацией и обо всех их действиях докладывал в столицу.

Чан Гэн поспешил убрать личное письмо Гу Юня в рукав и решил сначала прочесть послание в деревянной птице.

Начав читать, он холодно усмехнулся. Некоторые люди до сих старательно строили коварные планы.

Примечания:

1. 清君侧 - Цинцзюньцэ - инструмент политической борьбы, в которой группа людей (возможно целая страна, семья, клан) идут в бой против императорского двора. Буквально означает "очистить приближенных монарха от "зла" в лице неверных чиновников.

2. Брат Юаньхэ, его соперник в борьбе за престол.

3. Используется часть выражения 成则为王，败则为寇 - chéng zé wéi wáng, bài zé wéi kòu - в случае удачи ― стану ваном, в случае неудачи ― стану разбойником; обр. победитель всегда прав, а проигравший - неправ. По одной из фанатских теорий именно к нему отсылало старое фанатское название дорамы Winner is king, которая пока не вышла.

4. Титул, немного похожий на титул Гу Юня (Андин-хоу). Первый иероглиф в Пиннин-хоу означает полная безмятежность, невероятное спокойствие, а вторая часть -хоу — это наследственный титул знати второго из пяти высших классов.

5. Белый цвет символизирует смерть. Когда человек совершает непростительный грех, если он занимает высокое положение, ему могут вручить три чжана белого шелка, чтобы он повесился.

Глава 125 - Финал (часть 2)

Если бы главнокомандующий Великой Лян не получил столь тяжелые ранения, эта славная победа достойна была войти в историю.

____

Деревянная птица не успела влететь в маршальский шатер — её перехватил стражник. Он вертел её в руках и так, и эдак, но не сумел разгадать секрет. Когда он уже решил, что эта маленькая штучка может представлять угрозу, и стоит передать ее механику из Линшу, рядом раздался тихий голос:

— Отдай мне.

Подняв взгляд, стражник заметил Шэнь И и поспешил выполнить приказ.

Шэнь И взял птицу и погладил по голове. Стражнику показалось, что генерал Шэнь восторженно вздохнул.

Деревянную птицу притянул сюда принадлежавший генералу Чжун Чаню магнит. Легонько сжимая ее в руке, Шэнь И вошел в маршальский шатер. В полумраке слабо светила лампа. Туда-сюда сновали молчаливые армейские лекари. Внутри стоял удушливый запах лекарств и свежей крови. Сколько ни проветривай, он никак не выветривался.

Стоявший в сторонке Яо Чжэнь с мрачным видом повернулся к Шэнь И.

Во время последнего морского сражения Гу Юнь пытался выиграть время. Его флагманское судно попало под вражеский обстрел, корабль сразу же разлетелся в щепки. Рядом с поверхностью воды взорвался золотой короб и ослепил Гу Юня. К счастью, несмотря на то что Гу Юнь ничего не видел и не слышал, рефлексы не подвели его. Когда он почуял неладное, то приказал своим людям покинуть корабль и сам прыгнул в море.

Благодаря этому Орёл выловил маршала из воды до того, как он поджарился заживо.

Западный флот оказался отрезан от снабжения морским путем, а низовья реки в Нэйцзяне теперь контролировали усиленные по приказу Гу Юня юго-западные гарнизоны. Поскольку Запад не мог больше получать припасы ни по морю, ни по суше, они оказались в безвыходном положении и вынуждены были отступить к Дунъинским островам.

Если бы главнокомандующий Великой Лян не получил столь тяжелые ранения, эта славная победа достойна была войти в историю.

Гу Юнь заранее подготовил боевые донесения, личные письма и другие бумаги, сумев скрыть свои тяжёлые увечья и от врагов, и от союзников. Новости блокировали и в самом лянцзянском гарнизоне. Кроме нескольких высокопоставленных военных, личной охраны, армейских лекарей и спасших Гу Юня Орлов никто не знал правды.

Трудно передать, насколько тяжёлым грузом это легло на плечи Шэнь И и Яо Чжэня.

— Как он? — поинтересовался Шэнь И.

— Ты как раз вовремя. Он очнулся, — прошептал Яо Чжэнь. — Маршал Гу верно рассудил, решив перевести тебя к нам. Брат Цзипин, боюсь, без тебя бы небо рухнуло на землю.

— Ничего, ко всему можно привыкнуть... — горько усмехнулся Шэнь И. — Ступай отдохни, хочу с ним переговорить.

Яо Чжэнь кивнул и ушел вместе с лекарями. Шэнь И осторожно подошел и поднял руки Гу Юня, беспомощно свисавшие с кровати, ненароком коснувшись его ладони.

Из-за опущенного полога Гу Юнь не понимал, кто входил и выходил из шатра. Лишь нащупав мозоли от гэфэнжэня, он догадался, что его пришёл навестить Шэнь И.

На теле Гу Юня не осталось живого места. Его заковали в металлический корсет. Каждый сустав столь тщательно зафиксировали, что голову трудно было повернуть. Гу Юнь то проваливался в небытие, то ненадолго приходил в себя от боли. Когда он открывал глаза, по вискам струился холодный пот. При всем желании Гу Юню не удавалось сосредоточить взгляд. Лекари утверждали, что, если оказаться на близком расстоянии от мощного взрыва, легко повредить глаза и уши. Беда не приходит одна. Теперь не то что монокль, даже подзорная труба стали бесполезны. Он видел лишь расплывчатое светлое пятно, когда открывал глаза.

«Не уверен, что мне станет лучше, — подумал Гу Юнь. — Неужели я так и останусь слеп?»

Как только Шэнь И увидел его пустой взгляд, то зашмыгал носом. «Пришло письмо из Линьюани», — вывел он на ладони Гу Юня.

Гу Юнь моргнул.

Шэнь И разобрал деревянную птицу, чтобы передать содержимое письма. Но прочитав его, он резко помрачнел.

Гу Юнь долго ждал, но продолжения так и не последовало. Его пальцы неуверенно постучали по тыльной стороне ладони Шэнь И.

Тот отличался добродушным нравом. Он редко выходил из себя: разве что когда они с Гу Юнем вступали в шутливые перепалки. Теперь же Шэнь И сидел на краю его постели, сжимая деревянную птицу в руках, и дрожал. Его трясло от гнева. Раздался громкий треск — он свернул шею деревянной птице.

«Как такое может быть? — подумал он. — Как такое может быть?! Ради кого мы готовы пожертвовать жизнью и кому преданно служим? Мать вашу, неужели наша верность не имеет значения?!»

Сердце Гу Юня сжалось. Он боялся, что опять приключилась беда, поэтому перестал тревожиться о возможной слепоте и попытался открыть рот:

— Что... Кхе-кхе...

Осколок снаряда порезал ему шею, чудом не задев сонную артерию. Новая рана наложилась на старые. Хотя Гу Юнь не онемел подобно Ляо Жаню, ему трудно было говорить, а голос напоминал сломанные кузнечные меха.

— Императорский двор настаивает на мирных переговорах? — сипло спросил он.

Глаза Шэнь И налились кровью. Он вывел на ладони Гу Юня: «Линьюань послали шпиона, чтобы следить за дипломатами. Выяснилось, что кто-то из них все это время вел тайные переговоры с Западом. Неустановленные лица втерлись в доверие к дипломатам из нашей делегации».

Гу Юнь сразу вздохнул с облегчением и попытался повернуть голову.

— А, я боялся, что-то важное случилось... Разве они не сообщили нам заранее состав делегации? У них нет оснований требовать добавить туда ещё кого-то. Если это правда, просто не пускайте их в лагерь. Сущая мелочь.

Шэнь И добавил: «После нашей победы дипломатической делегации незачем ехать на передовую. Они остановятся в Пэнчэне [1] и будут ждать распоряжений императорского двора. Нет ничего страшного в том, что они вернутся с пустыми руками. Ли Фэн предложил им немного передохнуть в Пэнчэне. Когда императорский двор подготовит все необходимое, то отправит их на фронт в Лянцзяне, чтобы заодно передать...»

Гу Юнь слегка приподнял длинную бровь, когда Шэнь И замешкался, но написал на его ладони: «Вознаграждение для армии» [2].

Этих слов было достаточно, чтобы вызвать бурную реакцию у любого ветерана Черного Железного Лагеря. Гу Юнь не был исключением: он резко дёрнулся, но сковывающий его металлический корсет не дал ему толком пошевелиться. По вискам заструился холодный пот.

Шэнь И спохватился и крепко прижал его к кровати:

— Цзыси!

Повязки на груди Гу Юня пропитались кровью. Лицо его сильно побледнело. Теперь острый запах крови в шатре перебивал резкий запах лекарств.

Шэнь И казалось, что ещё немного и Гу Юнь лишится чувств, но тот упрямо оставался в сознании — ведь ему нужно было поддерживать видимость, что он вполне способен расправиться как с внешними, так и с внутренними врагами.

Если человек как на этом свете, так и во всех следующих перерождениях, не ценит собственную жизнь и попусту растрачивает все, чего достиг, что он получит в награду?

Будь ты хоть великим героем, чье имя прославилось в веках, в конечном счете от тебя останется одна мемориальная табличка.

Когда потомки знатных семей будут вспоминать о нем, то удостоят его пары туманных ремарок или же начнут критиковать его поступки, утверждая, что сами поступили бы гораздо умнее.

Что касается простолюдинов, то скорее всего, они сложат о нём красивую романтичную легенду, что соберёт все сплетни о личной жизни маршала Гу. Наверняка припишут ему любовь к таинственной красавице посередине жизненного пути. В этой истории влюблённая парочка много раз будет пытаться сбежать вместе, но счастье обретет лишь после смерти.

— Я сегодня же напишу барышне Чэнь. Я... Я... Я тебя провожу. Мы вместе уйдем в отставку и вернемся домой. Мы можем вместе выкрасть Его Высочество. Твои раны заживут, а болезни излечатся. Сможешь делать, что хочешь... И думать забудь об этих ублюдках из семьи Ли или Чжан! Я...

Со вздохом Гу Юнь легонько сжал его руку.

Из-за одышки Шэнь И не удавалось вымолвить больше ни слова. Гу Юнь не видел его выражения лица, но по его голосу казалось, что он вот-вот горько разрыдается. Правда Шэнь И избегал часто всхлипывать и вздрагивать, иначе Гу Юнь обо всем бы догадался. Оставалось беззвучно хватать ртом воздух. Его слёзы скатывались по железной броне.

Гу Юнь прекрасно все понял, но ничем этого не выдал. Он погладил его по руке и утешил:

— Да ерунда. Не переживай ты так... Есть вести от Чан Гэна?

«Да, — дрожащей рукой написал Шэнь И, — он просит тебя ни о чем не беспокоится. Если злодеи будут строить козни, убей их. Даже если в столице небо рухнет на землю, он что-нибудь придумает».

Гу Юнь слабо улыбнулся.

Из-за кровопотери мысли путались. Далеко не сразу получилось собраться. Ему понадобилась вся сила воли, чтобы ответить:

— Ну, что я могу сказать... Не успела закончиться война, а все уже обо мне беспокоятся... Кхе-кхе... В столице действительно произошли перемены, раз они пошли на столь отчаянный шаг. Нам предстоит еще одно сражение с иностранцами. Пока я не могу ходить... И особо ничем не смогу ему помочь. Впусти дипломатов в гарнизон, после чего возьми их под стражу и не дай им связаться со столицей. Если среди них есть шпионы Запада, кхе-кхе... Что бы они там не придумали... Мы должны использовать это против них самих...

Шэнь И ничего на это не ответил.

— ... Цзипин? — позвал Гу Юнь.

Ни с того ни с сего Шэнь И спросил: «Думаешь, это того стоит?»

Гу Юня поразил его вопрос.

Шэнь И посмотрел на его окровавленные бинты на груди, наклонился к его уху и прошептал, четко выговаривая каждое слово:

— Ты беспокоишься, что нам предстоит еще одно сражение с иностранцами, в то время как других заботит только, как бы сместить тебя с места главнокомандующего. Думаешь, это того стоит?

Разумеется, порой в душе Гу Юня поднимались сомнения. К сожалению, его друг, Шэнь И, всегда отличался вспыльчивым нравом. Поэтому так уж было заведено, что один из них взрывался, а другой — оставался невозмутим. Раз Шэнь И первым вышел из себя, Гу Юню ничего не оставалось, кроме как сыграть роль миротворца.

— Ты потратил пять серебряных лянов на безвкусную заколку для барышни Чэнь. Думаешь, оно того стоило или это пустая трата денег?

— Если ради любимой женщины я позволил торговцу себя одурачить, это мое дело. Ты-то ради кого убиваешься? — ответил Шэнь И.

— Как говорится, сыновья почтительность отступает перед лицом затяжной болезни, — протянул Гу Юнь. — Вот неблагодарный, еще и огрызаешься.

Шэнь И не нашелся, что ответить.

Если Гу Юнь полжизни провел на полях сражений и ему не раз хотелось все бросить, то Шэнь И примерно столько же раз в сердцах думал: «Да плевать я хотел на этого ублюдка!» Он оттолкнул руку Гу Юня, отвернулся и собирался уйти, кляня его про себя: «Раз тебе так хочется сдохнуть, то дерзай».

— Цзипин! — окликнул его Гу Юнь.

Его рука беспомощно повисла в воздухе: из-за бинтов пальцы его были неестественно согнуты, и он не мог сжать их в кулак. Из-под повязок проглядывала покрытая свежими ранами бледная кожа. От подобного зрелища у Шэнь И заболело в груди, но он быстро взял себя в руки.

— Не шевелись! — закричал Шэнь И.

Гу Юнь мягко сказал:

— Через два дня наш посол, втайне отправившийся в Дунъин, должен выйти на связь. В конце концов Чжунцзэ всего лишь гражданский чиновник. Я полагаюсь на тебя...

— Да прекрати уже! — с болью в голосе произнес Шэнь И. — Хватить болтать. Я все понял.

Несмотря на то, что ему не дали договорить, Гу Юнь совсем не сердился на своего друга. Непонятно, что на него нашло, но вдруг он засмеялся. Правда вскоре воздуха стало не хватать и смех перешел в кашель.

— Защити нашу родину и стань прославленным генералом. Пройдут сотни лет и люди воздвигнут храм в твою честь. Будешь жить припеваючи, принимая их подношения.

Шэнь И иронично усмехнулся.

— Тогда кем будешь ты? Место бога-хранителя входа уже занято. Неужели богом-хранителем окон? Или может, богом кровати?

— Да без разницы, — тихо засмеялся Гу Юнь. — Неважно, кому люди молятся... Они всегда просят одного и того же... Кх... Благосостояния, продвижения по службе, брака... и детей.

Послушав его, Шэнь И подумал: «Мало того, что он мошенник и сводник, так еще и богиня Гуань-инь, дарящая сыновей [3]?»

Шэнь И еще сильнее распалили его слова. Ему резко расхотелось дружить с этим невозможным человеком.

— О небожитель Шэнь, — едва слышно прошептал Гу Юнь, — даруй мне флейту, что лежит в изголовье кровати.

Со вздохом Шэнь И достал драгоценную маленькую коробочку, что Гу Юнь бережно хранил под подушкой. Внутри лежала прекрасная белая нефритовая флейта, пачка писем, написанных на тонкой морской зернистой бумаге и рукояти нескольких гэфэнжэней, на которых были вырезаны разные имена.

В этой небольшой коробочке находилось все, что было Гу Юню дорого.

«Я выживу, — пальцы Гу Юня сжали холодную нефритовую флейту, и он твердо решил: — Раз взрывом меня не разорвало на куски, я выживу. Ведь Чан Гэна до сих пор не вылечили от Кости Нечистоты. Многие в столице желают ему зла. Разве вправе я...»

Но чем он мог помочь ему? Не успел Гу Юнь ничего придумать, как в изнеможении снова провалился в сон.

Полночь. За тысячи ли от границы, в поместье семьи Фан.

Лицо Фан Циня помрачнело. Наконец к нему вернулся дар речи, он медленно поднял голову и спросил:

— Так это правда? Ты своими ушами это слышал?

Молодого слугу, стоявшего перед ним на коленях, заметно потряхивало. Он поспешно кивнул.

Глава семьи Фан в своем поколении неожиданно рассмеялся. Его плечи все еще подрагивали, когда он прикрыл лицо одной рукой. Он пребывал в замешательстве. Когда-то Фан Цинь посоветовал Люй Чану пойти именно этим путем. Он допускал, что такой жадный до власти человек как Янь-ван рано или поздно совершит предательство. Но Фан Цинь не ожидал, что первым это сделает его родной отец.

Каждый образованный человек с детства наизусть знает четыре главных принципа Чжан Цзая: "Совершенствуй свой дух ради Неба и Земли, живи и направляй свою судьбу ради других людей, продолжай прервавшееся учение ушедших мудрецов и обеспечь великое спокойствие для всех будущих поколений" [3]. Кто не мечтает однажды стать тем выдающимся учёным мужем, который настолько возвысит родную страну, что она будет процветать ещё тысячи лет? Однако и без того скромный энтузиазм постепенно стирается: где из-за богатства и положения в обществе, где из-за потраченного времени, где непредсказуемым ходом истории, что в итоге обрекает учёного на пожизненное звание "посредственности"...

Фан Цинь всю ночь провел в своем кабинете, ошарашенный произошедшим. Следующим утром он втайне отослал прочь жену и детей.

С первым криком петуха Фан Циню хотелось поскорее бежать к Янь-вану, чтобы доложить ему о готовящейся государственной измене.

К сожалению, это желание не сбылось. Сколько бы Фан Цинь не прокручивал этот план в своей голове, он так и не решился его осуществить.

Трудно соблюсти и сыновью почтительность, и верность государю. Фан Цинь понимал, что ему не суждено стать выдающимся ученым и оставалось дальше следовать по выбранному пути.

Через пять дней до столицы дошли крайне загадочные известия, привлёкшие внимание предприимчивых дельцов. Не так давно делегация дипломатов прибыла в Северобережный лагерь с наградами для солдат, но вскоре по неизвестной причине все въезды и выезды из него перекрыли.

Семья Фан знала об этом происшествии больше всех. Великий советник Фан получил записку от бывшего ученика, состоящую из одного единственного слова: «Успех».

Наконец великий советник Фан вздохнул с облегчением. Разумеется, он не ожидал, что все пройдет настолько гладко. В итоге алчность Запада сыграла ему на руку. Сердце его переполнял восторг: «полстраны» уже находилось в его власти, а цель была так близка.

Между тем организовать праздник в честь дня рождения Ли Фэна поручили министерству церемоний. Фан Цинь проявил инициативу и вызвался помочь им. Сторонники Янь-вана не стали возражать, решив не напрашиваться на неприятности.

Покойный император Юаньхэ часто устраивал торжественные приемы. Во время правления Лунаня власти стали экономить. Для того, чтобы не раздражать императора своим подхалимством, министерство церемоний заранее продумало детали церемонии. После получения одобрения императора они приступили к активной подготовке. В день рождения Императора послы с северо-запада один за другим дарили подарки, комендантский час отменили, а над девятью воротами городской стены гремели фейерверки. Барабаны и колокола звенели в унисон — на празднике царило веселое оживление.

Настало время и императору покинуть дворец ради обряда жертвоприношения Небу. Ли Фэн собирался поведать предкам о том, что минувший год он не терял впустую время и ему есть, чем им похвастаться. Недавний печальный опыт многому его научил. Теперь императора сопровождали тринадцать дворцовых стражников. Он не брал с собой непредсказуемых гражданских и военных чиновников — только наследного принца. У храма Цимин его ждал Военный совет: Янь-ван и несколько высокопоставленных лиц.

Все прошло как по маслу. Сначала Император совершил ежегодное жертвоприношение Небу, затем благополучно отдал поклоны предкам. Поскольку никто не помешал ему свершить обряд, Ли Фэн наконец вздохнул с облегчением. Его давние страхи развеялись, и он сел в паланкин, чтобы вернуться домой.

Но как только гвардия передала у стен Запретного города охрану императора дворцовой страже, случилось одно неожиданное происшествие.

Откуда-то раздался резкий крик:

— Убийцы!

Несколько сюрикенов дунъинцев засвистели в воздухе и попали в толпу чиновников, укоротив рукава учёных мужей из академии Ханлинь. Один старый академик упал замертво, не успев издать ни звука. Телохранители императора и солдаты отреагировали одновременно. Одни кричали «Защитить императора!», другие — «Поймайте убийц!»

Один из солдат императорской гвардии вдруг обезумел и замахнулся мечом на наследного принца. Ближе всех к мальчику стоял Чан Гэн. Он быстро схватил его за пояс и оттолкнул в сторону.

В суматохе кто-то закричал:

— Императорская гвардия подняла восстание!

Командующий императорской гвардией растерялся и пробормотал:

— Что за чушь!

Тем временем переодетый в дворцового стражника человек достал небольшой арбалет и навёл его на паланкин Ли Фэна. От удивления император едва не вывалился из паланкина. Командующий императорской гвардией решил: «Мало того, что дворцовая стража подняла восстание, так они ещё на нас клевещут! Где это видано!»

— Схватить изменников из дворцовой стражи, покушающихся на императора!

В ходе реформы императорской гвардии её разделили на два независимых подразделения. Предполагалось, что таким образом они будут сдерживать друг друга. Вышло только хуже: новые подразделения перестали поддерживать связь и постоянно соперничали. Сегодня одним поручили охранять императора, а другим — помогать им и контролировать их действия. Разумеется, те, кто был на вторых ролях, были разочарованы. На них всех лежала одинаковая ответственность, но кому-то не дали даже показаться на глаза императору. Как тут не затаить обиду?

Глава императорской гвардии решил, что убийцы затаились в рядах дворцовой стражи, а телохранители императора заподозрили его в том, он сам замыслил недоброе. Дворцовая стража решила, что императорская гвардия снова подняла восстание. Поскольку невозможно было понять, кому верить, а кому нет, воцарился полный хаос.

Практически всех стоящих придворных генералов Гу Юнь перебросил в армейские гарнизоны на границах. В данный момент из военных в столице остались одни трусы. Фан Цинь и его сообщники увидели в этом прекрасную возможность броситься к Ли Фэну с криком:

— Ваше Величество, как можно скорее покиньте это опасное место!

Вместе с ним подоспел отряд незнакомых солдат. Фан Цинь сказал:

— Ваше Величество, спускайтесь к нам! Ваш подданный клянется, что готов защищать вас ценой собственной жизни!

Перепуганный Ли Фэн не стал их внимательно разглядывать. Он схватил Фан Циня за предплечье и спросил:

— Где наследный принц?

Фан Цинь подал знак императорскому телохранителю и сказал Ли Фэну:

— Наследный принц в безопасности. Буквально только что ваш подданный видел Янь-вана. Прямо вон там. Боюсь, нас разделило в толпе. Ступайте, ваш покорный слуга попросит кого-нибудь его разыскать.

— Мобилизуйте северный гарнизон! — в гневе закричал Ли Фэн. — Эти изменники...

Фан Цинь приказал своим людям притвориться, что они побежали передавать приказ. Они не дали дворцовой страже возможность разобраться в происходящем. Заговорщики сразу отрезали императора и от дворцовой стражи, и от северного гарнизона.

При помощи лести и лжи Фан Цинь уговорил Ли Фэна пойти с ними. Когда сопровождавшие его солдаты вдруг переоделись в униформу императорской стражи и бросились к нему, Ли Фэн не сразу это заметил, а когда раскусил обман — было слишком поздно.

Тем временем на передовой произошло другое странное происшествие.

Верховный понтифик получил донесение от своих шпионов среди дипломатов Великой Лян. В стране назревал государственный переворот, а делегацию на самом деле послали из столицы не чтобы вознаградить армию, а чтобы от кое-кого избавиться. Заговорщики планировали воспользоваться тем же сценарием, что и двадцать лет назад на северо-западе в Черном Железном Лагере. Гу Юня тяжело ранили. Возможно, он уже был мёртв. В гарнизоне не давали распространяться слухам, но на самом деле там царила полная неразбериха. Трудно выбрать лучшее время для атаки.

Верховный понтифик, как всегда, поначалу скептически отнесся к слухам. Раньше он мог поручить своим шпионам несколько раз проверить информацию, но сейчас это было невозможно.

Флоту Великой Лян удалось лишить его сразу двух каналов связи с родиной. С одной стороны война за власть в Святой Земле почти завершилась, но с другой в их колониях на островах Наньян вспыхнуло восстание. Ему ничего не оставалось, кроме как плыть на восток через острова Дунъин.

Верховный понтифик ни капли не доверял дунъинцам. Он считал, что эти шакалы готовы в любой момент на него броситься, поэтому лучше поскорее со всем разобраться.

Никто лучше него не знал о том, что мощь западного флота держалась в основном на их богатых запасах цзылюцзиня, без них он превращался в ничтожный металлолом.

Господин Я отдал необходимые стратегические распоряжения о развертывании войск и послал своего человека в сёгунат Дунъина [4], чтобы договориться о сотрудничестве.

Дунъинцы покивали и учтиво его поприветствовали. Но как только слуги обернулись, чтобы закрыть за ним дверь, через запасной вход вошел утомленный тяготами пути самурай с обветренным лицом в широкополой бамбуковой шляпе. Тихим голосом он доложил:

— Я видел маршала Гу.

— Слухи о том, что он мертв или тяжело ранен, не соответствуют действительности?

— Точно не знаю. Я видел Гу Юня только мельком, он в спешке проходил мимо. Мое положение в армии не настолько важное, чтобы я мог запросто завязать с ним беседу. Но в гарнизоне царит образцовый порядок, у них достаточно оружия. Похоже, они в любой момент готовы атаковать. Не видел никаких «наемных убийц», если они и были, то их арестовали и где-то прячут.

— Я понял. Ты потрудился на славу.

Примечания:

1) 彭城 Пэнчэн (древнее название городского округа Сюйчжоу 徐州 в провинции Цзянсу 江苏), считается, что именно здесь была столица Пэн-цзу легендарной династии Ся 夏

2) 犒军 - Каоцзюнь - вознаграждение для армии. Это чаще всего еда и вино. Обычно для успокоения армии или для того, чтобы поднять боевой дух.

3) 观音 - guānyīn Гуань-инь Богиня милосердия, покровительница женской половины дома, которая часто спасает людей от всевозможных бедствий и помогает появляться детям на свет.

4) Сёгунат - военно-феодальная система правления в Японии, при которой император выполнял сугубо церемониальные функции, а реальная власть принадлежала военному правителю — сёгуну.

Глава 126 - Финал (часть 3)

Оказавшись в центре беспорядков, маленький наследный принц до смерти перепугался. Не зная, что делать, он крепко вцепился в руку Чан Гэна.

В рядах гвардии и дворцовой стражи царила полная неразбериха, гражданские и военные чиновники бросились врассыпную, а опрокинутый паланкин императора лежал на земле. Но когда толпа немного расступилась, убийцы воспользовались этим и бросились прямо к Чан Гэну и наследному принцу.

Предварительно господин Фан отдал им следующие распоряжения: "Любой ценой убейте Янь-вана. Если представится возможность, избавьтесь заодно и от наследного принца!"

Их цели оказали им огромную услугу, решив не разделяться!

Над головой наследного принца просвистела стрела. Чан Гэн нес наследного принца, как щенка. Мальчик настолько перепугался, что у него язык отнялся — выходило только беззвучно всхлипывать.

Неожиданно кто-то протянул руку и утер его слезы. Сначала дядя Ли Минь утер ему слезы, а затем вскинул руку с железным браслетом. Молниеносно вырвавшееся наружу лезвие сючжунсы вспороло убийце запястье. Янь-ван ловко вырвал клинок из рук убийцы и нанес меткий удар рукоятью меча.

— Помню, будучи ребенком, я случайно пересек границу и меня окружила стая голодных волков, — речь Чан Гэна была тягучей и плавной. — Стоял лютый мороз. Вокруг не было ни души. У меня был с собой маленький меч, такими часто играют дети в сельской местности... За мной погнался волк, но не обычный зверь, а хладнокровный убийца, принадлежавший варварам. Какой же здоровой была эта тварь! Когда он встал на задние лапы, то стал выше меня ростом.

Четвёртый принц Ли Минь славился своими изысканными манерами. Это отмечали его друзья и признавали недоброжелатели. В отличие от выросших в столице сыновей высокопоставленных чиновников, он не кичился своим воспитанием, но заметно отличался и от потомственных военных. Его нельзя было назвать ни чересчур сдержанным, ни чересчур резким. Ему далеко было до мастера Ляожаня, но с первого взгляда он поражал своей невозмутимостью. Принц напоминал установленную в храме каменную статую злого божества, у подножия которой оседал пепел от благовоний: она пугала своим суровым и грозным видом, но оставалась безмолвной и одинокой. Многие пытались перенять его невозмутимость и манеру держать себя. Трудно было представить, что когда-то в приграничном городке он убегал от стаи волков.

Маленького принца потрясло его признание.

В этот момент к ним бросились сразу двое убийц. Один направил оружие на маленького принца, рассчитывая, что Чан Гэн с ребёнком на руках инстинктивно отступит, где его подкараулит сообщник.

Чан Гэн лишь холодно усмехнулся.

Разве мог тот, кто вырос в поместье Аньдинхоу и учился обращаться с мечом, тренируясь с железной марионеткой, отступить перед столь жалкими противниками?

Чан Гэн с легкостью перехватил меч и блокировал удар убийцы. Тот растерялся и не успел перегруппироваться, и в результате острое оружие выбили у него из рук. Он беспечно закрылся двумя руками, но Чан Гэн решительно добил врага.

Не желая терять время, Чан Гэн резко развернулся на месте и, пользуясь инерцией, бросил клинок в человека, оставшегося у него за спиной. В панике убийца отступил на два шага назад и нанизался прямо на длинное копье императорского гвардейца.

Маленькому наследному принцу никогда не доводилось видеть как режут кур, что говорить об убийствах людей? От испуга он крепко зажмурился. Хотя его до сих пор тошнило от запаха крови, он всхлипнул и тихо позвал:

— Дядя...

— Бояться нечего, — холодно произнёс Чан Гэн. — Все, кто хоть чего-нибудь стоят, или сражаются на передовой, или с честью пали на поле брани. В столице остались одни трусы. Им не хватило смелости поехать на фронт и сразиться с врагом, они только и годятся на то, чтобы детишек пугать. Неужели ты всё ещё дитя?

«Да! Я все еще дитя!», — обиженно подумал наследный принц.

Словно прочитав его мысли, Чан Гэн едва заметно улыбнулся: «Может, пока он и дитя, но вскоре это изменится».

Вдруг солдат императорской гвардии с копьем в руках закричал:

— Ваше Высочество! Наследный принц! Сюда!

Маленькому принцу хотелось откликнуться на зов, но Чан Гэн крепко держал его за одежду.

Мальчик с трудом стоял на ногах. Не успел он сделать хотя бы шаг, как его лицо заляпали брызги крови — императорского гвардейца прямо на его глазах разрубили пополам. Отряд тяжелой брони возник, словно из ниоткуда...

Тем временем, окруженный мятежниками Ли Фэн наконец понял, что вместо императорского дворца его привели в незнакомое безлюдное место. Его сердце от ужаса забилось где-то в горле, а в душу закрались страшные подозрения. Он резко обернулся и спросил:

— Что происходит? Подданный Фан, куда вы нас ведете?

Фан Цинь не утруждал себя тем, чтобы упасть на колени или хотя бы склонить голову в поклоне, а невозмутимо продолжил путь. Наконец он отчетливо и во всеуслышание произнес:

— Ваш подданный желает представить доклад трону.

Ли Фэн не поверил своим ушам:

— Что ты несешь?! Стойте! Мы приказываем вам остановиться!

Никто его не слушал. Стоявшие слева и справа от него фальшивые стражники подтолкнули драгоценное тело императора, вынуждая его продолжить идти.

— Ваш подданный желает выдвинуть обвинения против Янь-вана, четвёртого принца Ли Миня, — четко проговаривая каждое слово, произнес Фан Цинь. — Он вступил в сговор с бесчестными купцами и бессовестно торговал должностями при императорском дворе, прикрываясь ассигнациями Фэнхо. Это первое совершенное им тяжкое преступление. Будучи потомком императора, он не питал к нему ни капли сыновней почтительности. Наоборот, он полюбил ночевать в поместье Аньдинхоу, желая снискать расположение армии. Кроме того, даже приняв титул циньвана, он продолжил называть Аньдинхоу «ифу». Всё это время он явно скрывал от нас свои коварные помыслы. Это второе совершенное им тяжкое преступление...

Только полный дурак не догадался бы, к чему всё идет. Ошарашенный и испуганный Ли Фэн воскликнул:

— Фан Цинь, что ты задумал?!

— Ваше Величество, ваши подданные устроили засаду, чтобы поймать предателя, — почтительно произнес Фан Цинь. — Вскоре оскорбивший вас мятежник будет мертв. Несмотря на свои скромные способности, ваш подданный решил взять пример со своих мудрых предков. Раз на предателя не удалось найти управы, мы готовы пожертвовать жизнями, чтобы избавить императора от предателей!

Не успел он договорить, как присутствующие подхватили его слова и закричали хором:

— Избавить императора от предателей!

Ли Фэн опешил. Его окружили полные незнакомцы, а свирепые переодетые гвардейцы буравили его злобными взглядами. Раньше ему казалось, что он хорошо знает своих придворных чиновников. Теперь они напоминали злых духов с синими мордами и торчащими клыками, накинувшими человеческую шкуру и готовыми в любой момент вонзить в него клыки.

И это были государь и его подданные.

Разве император У-ди допустил бы подобное, когда находился у власти?

А покойный император Юаньхэ?

Ли Фэн понимал, что ему никогда не превзойти императора У-ди, посвятившего всю жизнь завоеванию новых земель, но неужели он правил хуже родного отца, которого в глубине души презирал?

Трудно было смириться с подобным положением дел.

Однако, как ни горько было это признавать, похоже, именно так все и было. В годы правления Юаньхэ иностранцы не осаждали столицу, а мятежники не пытались несколько раз его свергнуть.

В этот момент Ли Фэн не испытывал ни ужаса, ни гнева. Небожители словно отвесили ему пощёчину. С того момента, как он унаследовал трон, прошло более трёх тысяч беспокойных дней и ночей. Ли Фэн трудился от рассвета до заката, но всё напрасно. Может, лучше было трусливо рыдать, находя утешение в женских объятиях?

Перед хладнокровными мятежниками он окончательно разочаровался в себе.

— Хорошо... — Ли Фэна затрясло. — Вы и в самом деле... проявили отвагу!

Фан Цинь низко склонил голову, избегая смотреть ему в глаза. К тому времени отпала необходимость изображать верного государю благородного чиновника.

— Ваше Величество, прошу прощения. Ли Минь рукой затмил небеса, ни во что не ставил законы и проявил неуважение к предкам. Вашим слугам, редающим о благе страны, ничего не оставалось, кроме как пойти на крайние меры. Наш дерзкий поступок заслуживает суровой кары. Но подумайте, о том, насколько серьезную угрозу представлял предатель! У него ведь есть сообщники по всей стране. После смерти Янь-вана они непременно поднимут мятеж. Ваше Величество, проявите благоразумие и прикажите немедленно от них избавиться.

Ли Фэн заскрежетал зубами.

— Ты ещё смеешь угрожать нам?!

Фан Цинь сразу упал на колени и, не меняясь в лице, заявил:

— У вашего ничтожного слуги и в мыслях такого не было. Ваше Величество сейчас напуганы и растеряны, поэтому ваши подданные заранее подготовили соответствующий указ. Ваш Величество, прошу, взгляните.

В этот момент один из заговорщиков вышел вперед, двумя руками держа новый указ. Как и следовало ожидать, предлагаемые ими меры были подробно описаны, а план тщательно продуман. Оставалось заверить документ большой императорской печатью.

Ли Фэн вышел из себя и растолкал удерживающих его мужчин. Он резко бросился вперед, схватил за ворот человека с императорским указом в руках и яростно его затряс...

В припадке гнева Ли Фэн совершенно забыл о своей не прошедшей до конца хромоте. Поскольку он сам не твердо стоял на ногах, а его жертва — тем более, все закончилось тем, что император упал на бок.

Хотя дело происходило белым днем и его окружали подданные Великой Лян, никто не попытался ему помочь. И представители знати, и фальшивая императорская гвардия с презрением и равнодушием наблюдали за тем, как разгневанный Сын Неба упал на землю.

Подбежавший к ним солдат в униформе дворцовой стражи, должно быть, тоже был фальшивкой. Сначала он мельком взглянул на Ли Фэна, а затем повернулся к Фан Циню и доложил:

— Мой господин, предатель мертв!

Ноги опять подвели Ли Фэна — попытавшись подняться, он неуклюже упал на землю и процедил сквозь зубы:

— Где наследный принц?..

Фальшивый стражник сначала взглянул на Фан Циня, тот одобрительно кивнул. Тогда он осторожно признался:

— Наследный принц... Пал жертвой убийц... Ох, приношу соболезнования Вашему Величеству...

Разум Ли Фэна помутился.

В груди похолодело. Когда он пришел в себя, его рвало кровью. Сидя на земле, Ли Фэн отстранено наблюдал за тем, как темная и вязкая жидкость стекает по кончикам пальцев. Он задумался: «Когда мы успели стать столь жалкими?»

На лице Фан Циня отразилось сомнение. Непроизвольно он протянул руку, словно желая помочь Ли Фэну, но так и не коснулся его. Его рука повисла в воздухе, затем он и вовсе ее убрал. Сомнения его окончательно развеялись. Он холодно произнес:

— Но у Вашего Величества есть несколько наследников. Пускай третий принц пока слишком мал, чтобы править, мальчик любознателен, умен, талантлив и добр. Прошу вас ради страны, ради престола позаботиться о своем здоровье и сосредоточиться на самых важных проблемах!

Он взял фальшивый императорский указ из рук своего прихвостня и подал его Ли Фэну:

— Прошу государя взглянуть!

Ли Фэн выбил из рук Фан Циня фальшивый императорский указ и закричал:

— Размечтался!

Фан Цинь молча утер лицо. После чего он подался вперед и мягко, почти ласково прошептал:

— Ваше Величество, пока вы в наших руках, даже если в столицу войдут сотни солдат... или мобилизуют северный гарнизон, никто не посмеет ничего предпринять. Хотите вы того или нет, но вы должны прямо сейчас подписать этот указ. Чем вас не устраивает кандидатура вашего сына? Говорят, что мальчик мягок по характеру и скромен в выражении чувств, но обладает манерами истинного потомка императорской семьи. Чем резко отличается от этого ублюдка Янь-вана, чье происхождение довольно сомнительно. Все истинные члены императорской семьи немного походят друг на друга по характеру, вы не находите?

Ли Фэна словно окунули в ледяную прорубь. Он потерял последнюю надежду и часто и тяжело задышал. С холодной усмешкой он презрительно бросил:

— А потом? Разумеется, мои дорогие сановники, вы не станете ждать, пока мы рассчитаемся с вами после осенней жатвы. И что потом вы собираетесь со мной делать? Заключить под домашний арест? Убить? У императрицы слабое здоровье и она не способна заниматься государственными делами. Если брать родню принца по матери, то их всех арестовали и обезглавили. Да из него выйдет великолепная марионетка... Как точно вы все просчитали!

Фан Цинь покачал головой:

— Ваше Величество, а что нам еще остается? К сожалению, наследный принц убит. Коварный изменник Ли Минь казнен... О, если пожелаете, можете передать престол младшему сыну. Но ведь принц еще слишком мал, чтобы постигать науку. Вы решили посмеяться над предками и страной?

Люди связаны многочисленными нормами морали. Порой они кажутся незыблемыми, но на самом деле это не так. Стоит хоть раз переступить черту и совершить недостойный поступок, как тебя затянет в водоворот злодеяний и пропадут любые запреты.

По крайней мере Фан Цинь и представить не мог, что наступит день, когда с невозмутимым видом он будет вести подобные речи.

Как только он ненадолго отвлекся, земля под ногами задрожала. Все сразу напряглись — так чеканят шаг опытные солдаты. Судя по всему, в их рядах маршировали воины в тяжелой броне!

Неужели мобилизовали северный гарнизон?

Сердце Фан Циня пропустило удар. Это совершенно не входило в их планы. Видимо, что-то пошло не так! Стоило ему подать знак, как его прихвостни схватили Ли Фэна.

— Ваше Величество, давайте еще немного прогуляемся.

Отряд фальшивых стражников обступил Ли Фэна плотным кольцом и потащил его в другую сторону. Неожиданно, как только они повернули за угол, то замерли. Там их поджидал отряд дворцовой стражи!

Как им удалось вырваться из той резни?

Нет... Это были мелкие беспорядки. Хотя подавили их немного быстрее, чем Фан Цинь рассчитывал — стоило слухам дойти до дворца, там должны были мобилизовать всех дворцовых стражников до единого. Этого могло хватить для победы.

Гораздо важнее, как тогда стражники их нашли?

Фан Цинь растерянно оглянулся и заметил, что шпион, доложивший ему о смерти Янь-вана и наследного принца, исчез.

Их предали!

Позади раздались быстро приближающиеся шаги. Вскоре заговорщики поняли, что испугались не тяжелой брони, а отряда железных марионеток из поместья какого-то знатного господина!

Фан Циня прошиб холодный пот. Наконец он пришел в чувство и понял, что угодил в чужую ловушку.

Однако, как бы то ни было, сейчас поздно идти на попятную. Фан Цинь схватил Ли Фэна, прижал острый меч к хрупкой шее императора и заорал:

— Ни с места!

Император Великой Лян обладал особым статусом. Никто не желал быть повинным в смерти Сына Неба. Стражники замерли на месте.

Фан Цинь и подумать не мог, что наступит день, когда он совершит величайшее преступление в Великой Лян. Это до смерти его перепугало. Во рту пересохло, дыхание участилось. Его мозг напоминал клейстер — он не знал, что ему делать. Наконец прибыла и разобщенная императорская гвардия. Тем временем за девятью воротами городской стены раздался свист Орлов. Похоже, Орлы из северного гарнизона просили разрешения опустить противовоздушную сеть!

Один из прихвостней Фан Циня в страхе упал на колени.

Фан Цинь сквозь зубы приказал императору Лунаню:

— Ваше Величество, прикажите им отступить.

Несмотря на свое незавидное положение Ли Фэн с холодной усмешкой огрызнулся:

— Размечтался!

В этот момент рядом с плечом Фан Циня пролетела стрела. Рана была несерьезная, но плечо обожгло острой болью и Фан Цинь потерял над собой контроль.

Хрупкое равновесие было нарушено.

Ли Фэн увидел прекрасную возможность сбежать и с силой оттолкнул его в сторону.

Но хромая нога снова его подвела. Только Ли Фэн собирался сделать шаг, как она подогнулась и он запнулся. Фан Цинь погнался за ним, выхватив меч, и инстинктивно выставил оружие вперед...

Ли Фэн забился, как умирающая рыба. Фан Цинь побледнел. Он непроизвольно выпустил оружие из рук и сделал три шага назад, с таким ужасом глядя на торчавший из спины Ли Фэна меч, будто увидел злого духа.

Дворцовая стража бросилась в атаку.

Вдруг сквозь крики своих непокорных подданных и изменников Ли Фэн услышал детский плач. Он с трудом поднял голову и заметил, как к нему с криком «отец-император!» бежит маленький наследный принц. Рядом с его сыном стоял и брат, Ли Минь — целый и невредимый. Встретившись с ним взглядом, Ли Минь резко остановился, сложил руки за спиной и с невозмутимым видом сверху вниз посмотрел на императора.

Императорская гвардия и дворцовая стража в мгновение ока расправились с оцепеневшими от страха мятежными чиновниками и похитителями. Ли Фэна унесли. Глава дворцовой стражи побежал за придворным лекарем, но все прекрасно понимали, что государя уже не спасти.

Маленький наследный принц прижался к отцу, горько рыдая.

Ли Фэну отчаянно хотелось обнять в ответ своё драгоценное и хрупкое дитя, но не успел он собраться с силами, как на плечо наследного принца легла чужая рука. Ли Минь, всё это время молча стоявший в стороне, ласково потрепал принца по плечу, словно пытаясь утешить. Все остальные решили, что дядя и племянник объяты горем и пытаются поддержать друг друга. Один Ли Фэн почуял затаённую угрозу.

Глядя на невозмутимого брата, Ли Фэн вдруг вспомнил горькие и полные ненависти речи своей матери, которая умерла много лет назад: «Все северные варварки настоящие чудовища, а их ублюдки навлекут беды на страну и народ».

«Ублюдок», носивший титул Янь-вана, упал на одно колено, но рука его по-прежнему лежала на предплечье наследного принца. Он тихо спросил Ли Фэна:

— У брата-императора будут указания?

— Ты... — выпалил Ли Фэн. — Ты...

Янь-ван еще сильнее понизил голос и сказал ему на ухо:

— Ваше Величество, не переживайте, ваш брат позаботится о наследном принце.

Губы Ли Фэна задрожали, а глаза загорелись, но по мере того, как его оставляли силы, огонь этот медленно угасал. Император вытянул дрожащую руку и Янь-ван поймал ее на лету.

...Говорят, что старший брат должен быть добр, а младший — почтителен. Вот что, наверное, подумали свидетели этой сцены, но это было ложью.

Придворные чиновники, которых спугнули мятежники, потянулись к ним, словно стадо овец. Никто не заметил, как Чан Гэн улыбнулся Ли Фэну и с искренней печалью в голосе добавил:

— Брату-императору есть что сказать?

От горьких рыданий маленький принц совсем выбился из сил и не стоял на ногах. Ли Фэн еще раз посмотрел на него и сомкнул веки.

Император Лунань всю жизнь отказывался идти на компромиссы и до последнего отстаивал свою точку зрения. Кто знал, что однажды он попадет в отчаянное положение... когда кругом предатели и бесконечные заговоры, и ему на смертном одре некому поручить заботу о неопытном наследном принце.

— Мы... всю жизнь куда-то торопились, — едва слышно пробормотал он. Ученые из двух палат и придворные евнухи догадывались, что он сейчас собирается сказать, но не стали сразу горько рыдать и оплакивать его. Они все затаили дыхание, боясь пропустить последние слова императора.

Глаза Ли Фэна застилали слезы, когда он продолжил:

— Нам стыдно предстать перед Небесами, стыдно перед народом. Уже больше десяти лет... наше сердце съедала тревога. После нашей кончины... Наследный принц... Маленький наследный принц... Пока ему не по силам взвалить на свои плечи эту нелегкую ношу...

Чан Гэн повернулся и с нежностью посмотрел на одну из стоявших вдалеке железных марионеток. Безжизненный железный монстр глядел на него с любовью. Когда-то именно он научил его обращаться с мечом, приносил ему поесть и не раз будил по утрам.

Сегодня глаза его едва заметно светились фиолетовым пламенем, словно глазами железной марионетки на Чан Гэна смотрел человек, находящийся на далекой границе.

— ... Мы передаем престол четвёртому принцу Ли Миню. Да не посрамит он наших предков.

Так в первый день третьего лунного месяца, на тринадцатый год своего правления, Ли Фэн, император Лунань, погиб от рук изменников-чиновников. Перед смертью вместо наследного принца он решил передать престол брату, что выглядело довольно необычно.

Янь-ван беспощадно расправился с семьями предателей и еще с несколькими знатными господами, замешанных в заговоре.

Он восстановил справедливость и омыл императорский двор кровью. За ночь Военный совет издал три закона и несколько указов, сумев твердой рукой стабилизировать обстановку в столице.

Но не успели Цзян Чун и другие чиновники соблюсти необходимые ритуалы, как будущий император, Янь-ван неожиданно покинул столицу.

Если бы не помощь его верных соратников из Военного совета, способных подставить плечо, даже если небо рухнет на землю, в городе вновь начались бы беспорядки.

Перед своим отъездом Чан Гэн вызвал к себе Цзян Чуна и отдал ему распоряжения, а также коробку с заранее подготовленными указами. Создавалось впечатление, что он сильно спешил с отъездом, и если бы мог, немедленно улетел прочь. Цзян Чун тогда решил, что всему виной нестабильная обстановка в Цзяннани. Он допускал, что в ближайшем будущем императору придется лично туда поехать, но новости об отъезде государя на следующий же день потрясли Цзян Чуна и застали его врасплох.

Чан Гэн взял с собой отряд Орлов из северного гарнизона и решил сразу же лететь на юг.

Он не сомневался, что на передовой в Лянцзяне все не так гладко... Хотя шпион Линьюани среди дипломатов и Цао Чуньхуа, отправленный присматривать за Гу Юнем, да и сам Гу Юнь... Все заверяли, что всё просто прекрасно и близок тот день, когда они вернут захваченные врагом бескрайние реки и горы, что само по себе звучало подозрительно.

Одно дело Гу Юнь, который предпочитал сообщать исключительно хорошие новости, другое — Линьюань. Они получили своё имя за осторожность, осмотрительность и необычайную проницательность. Допустим, на передовой войска Великой Лян действительно одержали сокрушительную победу, но это не вскружило бы шпионам Линьюани головы. При всем уважении они бы не преминули сообщить о своих опасениях Гу Юню и владельцу деревянного жетона.

Но в своих письмах они ни словом об этом не обмолвились. Крайне подозрительно.

Пока Чан Гэн постепенно воплощал свой план в столице, все складывалось удачно, но, честно говоря, сердце было не на месте.

Пока ситуация в столице была неоднозначной, а над страной нависла опасность, Чан Гэн не мог поехать навестить Гу Юня. До последнего Чан Гэн не знал, удастся ли ему добиться успеха... Окажись удача не на его стороне, ему пришлось бы самому взяться за меч. Тогда его сочли бы предателем и изменником, убившим родного брата и племянника. Поэтому Чан Гэн не мог допустить, чтобы на Гу Юня пала малейшая тень подозрений.

Оставалось удерживать Гу Юня на далёком фронте, где он не мог контролировать ситуацию.

Даже при помощи Орлов нельзя было добраться с севера на юг, не совершив ни единой остановки. Пока встревоженный Чан Гэн на почтовой станции дожидался, когда Орлы пополнят запасы топлива, командующий северным гарнизоном перехватил и сразу передал ему письмо с красной лентой.

Запад мобилизовал флот у островов Дунъин и начал контратаку...

От автора:

Это еще не последняя глава, держитесь крепче =w=

Глава 127 - Новый император

— Ненавижу тебя, — сказал Чан Гэн. — Смертельно тебя ненавижу, Гу Цзыси.

____

— Когда Орел будет готов? — спросил Чан Гэн, стараясь не давать волю тревоге и гневу.

Сопровождавший его командующий северным гарнизоном тихо ответил:

— Ваше Величество, прошу, проявите терпение. Скоро.

— Не называй меня "Ваше Величество". Мне не по душе это неверное обращение.

Настроение у Чан Гэна было хуже некуда. После того, как он прервал поток льстивых речей, до него дошло, что командующий прав — он сам не свой был от беспокойства. Пытаясь восстановить душевное равновесие, Чан Гэн сделал глубокий вдох и легонько сжал рукав.

В кармашке его рукава лежал небольшой лоскут. До того, как Гу Юнь вложил этот обрывок в личное письмо, ткань то ли оторвали, то ли отрезали ножом, то ли погрызли собаки. Сходу не поймешь его истинное значение. В своём письме Гу Юнь утверждал, что кусочек старого ненужного пояса вмещал год любовной тоски, а сам он с нетерпением ждет встречи с Чан Гэном, чтобы попросить пришить его обратно. Кроме того у него есть одно маленькое эгоистичное желание, о котором лучше рассказать лично, чем доверять бумаге.

«Покойный император изъявил свою высочайшую волю, остальное формальности. С чего Вашему Величеству упрямиться?» — хотелось сказать командующему северным гарнизоном. Правда, он в корне отличался от Тань Хунфэя, поскольку не только умело вел дела гарнизона, но и знал, как вести себя в обществе.

— Маршалу Гу удалось перекрыть каналы поставок войскам Запада. Их контратака не более, чем предсмертный вздох. Сейчас великий маршал сидит в своём шатре и разрабатывает план сражения. Ваше Величество, к чему впустую тревожиться?

Чан Гэн промолчал. Хотя Лю Чжун и Линьюань распространили ложные слухи об «успехе» порученной дипломатам тайной миссии, всё это явно делалось по приказу Гу Юня, чтобы затем заблокировать въезды и выезды из гарнизона в Лянцзяне и тем самым спровоцировать врага. Чан Гэн немного успокоился, решив тщательно всё обдумать. Гу Юнь догадался, откуда дует ветер, и воспользовался мятежом знати в столице, чтобы избавиться от иностранцев. Столь блестяще проведённая военная компания достойна войти в историю. Не о чем беспокоиться.

Раз даже командующий северным гарнизоном все прекрасно понимал, почему Чан Гэн в это не верил?

Как назло, его сердце по-прежнему съедала тревога.

... Разумеется, это могла быть никакая не тревога, а горечь долгой разлуки.

Наконец с почтовой станции доложили, что Орлы готовы отправиться в путь. Как только Чан Гэн приготовился ехать, одно за другим пришли три письма из гарнизона в Лянцзяне, правда, адресованы они были не в столицу. Обычно, когда на передовой начинались боевые действия, в окрестные военные гарнизоны и на почтовые станции рассылали указания подготовить подкрепление или просто усилить бдительность.

Первое письмо гласило «вторжение врага», второе сообщало о «полномасштабной атаке», а третье предупреждало о наивысшей степени боевой готовности «враг атакует в полную силу, мобилизовать все наши силы». И это все за период горения курительной палочки.

Командующий запаниковал и не удержался от совета:

— На передовой сейчас слишком опасно. Ваше Величество, прошу, наберитесь терпения и оставайтесь на почтовой станции до тех пор, пока обстановка не стабилизируется и...

Не успел он договорить, как Чан Гэн его перебил:

— Ты прав. Оставайся-ка тут.

Командующий северным гарнизоном не нашелся, что сказать в ответ.

Тем временем, на передовой царила напряженная обстановка, но никто не догадывался о грядущем неожиданном визите нового императора.

Прошло больше месяца с тех пор, как Гу Юня тяжело ранили во время морского сражения. Во время битвы за столицу его выкопали из-под горы трупов, облачили в стальной корсет и уже спустя пару дней направили на северо-запад. С тех пор прошло два или три года, но он давно уже не был тем отважным героем.

На этот раз Гу Юнь больше полумесяца пролежал без сознания, сильно исхудал и теперь больше напоминал обтянутый кожей скелет. Как потом рассказывал Шэнь И, дыхание его было настолько слабым, что казалось, он вот-вот умрёт. До недавнего времени было непонятно, сумеет ли Гу Юнь выкарабкаться. Сейчас опасность для жизни миновала, но он по-прежнему с трудом стоял на ногах. Для того, чтобы лениво пройтись внутри шатра, ему приходилось полдня копить силы. Он боялся пока снимать стальной корсет, а если слишком долго сидел, начинало болеть сердце.

Гу Юнь никогда не боялся боли: он привык к ней и считал обычным защитным механизмом тела. В боли, по сути, нет ничего дурного. Впервые ему довелось почувствовать, насколько она выматывает.

Разумеется, имелись и хорошие новости. Его зрение постепенно восстанавливалось. Яо Чжэнь отправил своих людей за опытным ремесленником, изготовившим для маршала специальный монокль. С его помощью Гу Юнь с трудом, но мог различать предметы на расстоянии в один чжан и немного взаимодействовать с другими людьми. Неглубокая рана на горле почти зажила, но от долгих разговоров его голос быстро садился.

Жаль, что пока не получалось полноценно общаться.

Противник решил биться из последних сил. Во главе армии Запада стоял верховный понтифик — старик, закалённый в морских сражениях, способностями ничуть не уступал Гу Юню. Их конфликт осложняла нерешительность дунъинцев, которые только воду мутили, не давая однозначного ответа. С одной стороны, они робко заигрывали с Великой Лян, а с другой, чтобы переманить их окончательно на свою сторону, флоту Великой Лян требовалось одержать сокрушительную победу. В противном случае, кто знает, кому эти "союзники" решат воткнуть нож в спину.

С тех пор, как дунъинцы послали к Великой Лян гонца, чтобы сообщить о том, что Запад готовится к последней схватке, Гу Юнь не мог спокойно спать по ночам.

У него сердце болело от переживаний, да и раны... Ладно, раны беспокоили его гораздо сильнее. Он ложился спать и до рассвета не мог сомкнуть глаз. Пока Гу Юнь не выходил наружу, он устроил в своей голове сотни морских сражений, пытаясь просчитать любые возможные варианты.

Ради решающей битвы Гу Юнь перебросил три батальона Чёрных Орлов с северо-запада на юг. Хэ Жунхуэй и его товарищи должны были наставлять новобранцев. Кроме того, Гу Юнь перевёл сюда и недавно назначенных офицеров вроде генерала Цая, чтобы они набрались боевого опыта.

Шэнь И и Яо Чжэнь координировали боевые действия в море, Хэ Жунхуэй и его Чёрные Орлы контролировали поле боя с воздуха. Наконец элита вооружённых сил Великой Лян, набравшаяся опыта за счёт многолетних войн и подавления мятежей, прибыла на передовую в Цзяннань. Теперь в маршальском шатре можно было встретить не только Гу Юня, но и молодого генерала Цая и ветеранов Чёрного Железного Лагеря. Орлы постоянно сновали туда-сюда, и боевые сводки передавались очень быстро.

Сначала противник ударил по гавани тяжёлой артиллерией, рассчитывая воспользоваться беспорядками в Лянцзянском гарнизоне и застать их врасплох. В гарнизоне сделали вид, что понесли большие потери и, пытаясь любой ценой удержать гавань, в спешке выстроили корабли в оборонительную формацию.

Недавно Великая Лян укрепила прибрежный рубеж и прорваться через него стало непростой задачей, ведь теперь его прикрывали корабли авангарда. Когда они переставали вести огонь из пушек, давая им остыть, то использовали холодное оружие. Таким образом корабли Запада не могли подплыть достаточно близко, чтобы их уничтожить, и впустую тратили на них боеприпасы.

Великой Лян удалось быстро подготовить засаду для врага. Яо Чжэнь уже поднялся на борт военного корабля. После окончания последних приготовлении Шэнь И и Хэ Жунхуэй должны были к нему присоединиться. Вести о кончине императора пришли в гарнизон вместе с приказами и сводками с фронта.

Срочное письмо с белой и зелёной лентами ярко выделялось на фоне боевых донесений. В шатре его прочли далеко не сразу, решив, что оно посвящено делам императорского двора. Когда морской оборонительный рубеж выстоял и западная артиллерия временно прекратила обстрел, воодушевлённый молодой генерал Цай наконец обратил внимание на свиток с письмом.

Шэнь И в тот момент как раз вышел из шатра. Поэтому молодой генерал Цай помог Гу Юню открыть письмо и с любопытством спросил:

— Великий маршал, зеленая метка означает, что это важное послание от императорского двора. А что означает белая?

К тому времени Гу Юнь целых полдня провёл на ногах и совершенно выбился из сил. Он потер переносицу и невнятно пробормотал:

— ...Что?

Заметив его нездоровый цвет лица, генерал Цай больше не смел его беспокоить. Он поспешил закутать Гу Юня в шерстяное одеяло и помог ему прилечь.

— Лучше отдохните немного. Я сообщу, если там что-нибудь важное.

С этими словами молодой человек тихо отошел в сторонку и развернул письмо, собираясь положить его в стопку «обсудить позже», куда отправляли все, с чем можно разобраться после окончания сражения.

Но, быстро просмотрев письмо, он замер как громом поражённый. В конце концов генералу исполнилось всего лет двадцать. Сражаясь под руководством своего отца на фронте, он всегда первым рвался в бой. Ему прежде не доводилось становиться свидетелем столь стремительных и радикальных перемен при императорском дворе. Неудивительно, что он растерялся.

Хэ Жунхуэй умылся и отдал охраннику приказ подготовить для него броню. Увидев, что молодой генерал Цай замер на месте, он заметил:

— Не стой столбом. Пошли лучше со мной. Чего копаешься?

Генерал Цай моргнул и пробормотал:

— Брат Хэ, тут говорится, что... Его Величество скончался...

Из-за полученных ран Гу Юня знобило. Беспокоясь о его здоровье, в маршальском шатре топили пожарче. Хэ Жунхуэй быстро вспотел, и ему пришлось несколько раз умыть лицо холодной водой. Он склонился над миской, и вода потекла по его бороде. Услышав слова генерала Цая, он медленно выпрямился и переспросил:

— Что?!

— Император скончался...

Молодой генерал Цай растерянно облизал губы. Поначалу он колебался, но затем все же набрался смелости, преклонил колено у постели Гу Юня и осторожно потянул его за одежду.

— Великий маршал, великий маршал... — прошептал он.

— Так он тебя точно не услышит. — Хэ Жунхуэй подошел, схватил Гу Юня, потряс его за плечо и громким, как удар гонга, голосом крикнул:

— Великий маршал! Мой великий маршал! Просыпайтесь! Случилась беда! Этот негодник-император помер!

Молодой генерал Цай потерял дар речи.

Гу Юнь успел задремать, а когда проснулся от того, что его трясли за плечо, то растерялся.

Наконец до Хэ Жунхуэя дошло. Он обернулся к генералу Цаю и уточнил:

— Погоди, раз император помер, кому перешёл трон? Наследник-то ещё щенок совсем.

Он довольно неуважительно помахал своей огромной рукой на уровне талии, будто показывая юного принца.

— Перед смертью император успел передать трон четвёртому принцу Ли Миню, — ответил молодой генерал Цай.

Пусть Хэ Жунхуэй не блистал изысканными манерами и был резок на язык, но дураком его назвать было нельзя. Он удивлённо спросил:

— Передал престол брату, обойдя родного сына? Что за ерунда?! Он совсем из ума выжил?

Гу Юнь читал по губам. Когда до него дошел смысл их слов, он окончательно проснулся и потребовал:

— Покажите письмо!

Но внезапное происшествие прервало обсуждение вестей из столицы в маршальском шатре. Готовящемуся к бою Шэнь И и переодетому Гу Юнем Цао Чуньхуа показалось подозрительным, что им давно не поступали новые приказы, поэтому они отправили гонца разузнать, в чем дело.

Никто не ожидал, что новый император явится ещё до того, как на передовой успеют переварить последние новости!

Во время ведения боевых действий гарнизон усиленно охранялся. Поначалу караульные решили, что ослышались. Лишь когда командующий северным гарнизоном достал Жетон Чёрного Тигра, они поспешили доложить об их прибытии. Чан Гэн не стал дожидаться возвращения гонца, а сразу со своими людьми вошёл в гарнизон. Не успел он добраться до маршальского шатра, как наткнулся на Цао Чуньхуа, который как раз собирался отплыть на борту одного из боевых кораблей.

Цао Чуньхуа загримировался под Гу Юня. Они растерянно уставились друг на друга. Сердце обрадованного воссоединением Чан Гэн стучало как бешеное. Не успел он выровнять дыхание, когда заметил, что «Гу Юнь» страшно испуган — он резко отвёл взгляд, натянул поводья коня и явно собирался сбежать, не сказав ему ни слова.

Чан Гэн опешил.

Легко было догадаться, кто скрывался под маской. Он уже собирался окликнуть друга, но прикусил язык, поскольку боялся всё испортить — вдруг Гу Юнь дал Цао Чуньхуа секретное поручение. Вместо этого он догнал его, схватил коня за поводья и сквозь зубы процедил:

— Цао. Нянцзы.

Цао Чунхуа хотелось рыдать, но глаза оставались сухими. У Чан Гэна было такое выражение лица, будто он явился требовать возврата долгов, поэтому Цао Чунхуа опустил голову и спрыгнул с коня.

Ему еще не было известно о важных переменах в столице, поэтому с кислым выражением лица тихо прощебетал:

— Ваше Высочество...

Чан Гэн пристально на него посмотрел:

— Я поручил тебе позаботиться о нём, а вместо этого ты выполняешь любые его приказы? Как я мог рассчитывать на твою помощь?!

Цао Чуньхуа бессовестно воспользовался сходством с Гу Юнем и притворился уязвлённым его словами. От возмущения у Чан Гэна живот свело, и он отвернулся. Загадка, как этот придурок умудрялся несколько раз проникнуть в стан врага и не выдать себя.

— Вдали от дома... На войне бывает нельзя ослушаться приказа командира, — прошептал Цао Чуньхуа, указывая путь Чан Гэну. — Если бы великий маршал не позволил, то я... я... я... Я при всём желании не смог бы передавать известия...

Чан Гэн недовольно фыркнул, но, судя по всему, решил пока спустить это ему с рук и спросил:

— Так вот в какие игры ты играл все это время? Настоящий и фальшивый верховный главнокомандующий?

У Цао Чуньхуа похолодело внутри, он что-то неразборчиво пробормотал в ответ. Пока они разговаривали, он украдкой косился на Шэнь И. Ему удалось задержать Чан Гэна, а Шэнь И в свою очередь бросился к маршальскому шатру. Таким образом Шэнь И и Цао Чуньхуа решили применить тактику "сманить тигра с горы на равнину". Пока один в панике пытался отвлечь противника, другой сообщил бы маршалу новости.

Заметив, что Шэнь И скрылся из виду, Цао Чунхуа наконец вздохнул с облегчением. Не успел он порадоваться временной победе, как Чан Гэн спросил его:

— Куда это ты уставился?

Цао Чунхуа промолчал.

Чем дальше, тем сильнее Чан Гэн убеждался в том, что дело нечисто. Он оставил Цао Чуньхуа позади. Поскольку Чан Гэн когда-то больше месяца прожил в лянцзянском гарнизоне, то точно знал расположение маршальского шатра и сразу быстрым шагом направился туда.

— Ваше Высочество! Ваше Высочество!!! — в порыве отчаяния Цао Чунхуа схватил Чан Гэна за рукав и нервно сглотнул. — Ваше Высочество, вам лучше... Немного успокоиться.

Тем временем перепуганный Шэнь И влетел в шатёр и с таким видом бросился к Гу Юню, будто за ним следом гналось морское чудище с верховным понтификом во главе:

— Цзы... Цзы... Цзыси!

— Брат Цзипин, чего всполошился-то? — недоуменно спросил Хэ Жунхуэй.

Шэнь И не стал тратить на него время. Он подбежал к постели Гу Юня и, задыхаясь, выпалил:

— Его маленькое Высочество прибыли. Ты... ты... ты...

Присутствующие ещё не до конца отошли от потрясения, что Янь-ван стал их новым императором. Поэтому они не сразу поняли, кого Шэнь И подразумевал под «Его маленьким Высочеством». Хэ Жунхуэй и генерал Цай переглянулись. Гу Юнь прочитал по губам слова Шэнь И и удивленно спросил:

— Чан Гэн?..

Шэнь И кивнул с таким видом, будто горько оплакивал родителей.

Гу Юнь резко изменился в лице — если бы он не обессилел от усталости, то точно вскочил бы на ноги... Гу Юнь почувствовал, как язык заплетается, словно у неверного мужа, застуканного женой в публичном доме в объятиях любовницы:

— Под кроватью есть, где спрятаться? Старина Хэ, не мешайся, отойди, кхе-кхе...

Незажившая рана на горле дала о себе знать: Гу Юнь зашёлся в приступе кашля. Не успел он перевести дыхание, как лёгкий порыв ветра коснулся бледной руки этого полуслепого и глухого человека. При помощи нового монокля Гу Юнь слабо различил маячивший в проходе высокий силуэт.

Гу Юнь замер.

Всё кончено.

В шатре надолго установилась мёртвая тишина. Если Гу Юнь перепугался, то остальных поразило, что новый император, о котором они буквально только что прочитали в письме, заявился сюда.

Шэнь И нарушил тишину:

— ...Не вини меня за медлительность.

Хэ Жунхуэй уже встречался с Янь-ваном, когда тот сопровождал конвой с довольствием для армии на северо-западе, поэтому первым пришел в себя и произнес:

— Ваше Величество?

Это помогло остальным выйти из ступора и уважительно поприветствовать государя. Чан Гэн не сводил с Гу Юня глаз. Он рассеянно махнул рукой и явно с большим трудом сохранял невозмутимый вид.

— Когда мы последний раз встречались с вами, господа, то обращались друг к другу как братья. Незачем церемониться.

Шэнь И озадачило его поведение. Он заметил, как Чан Гэн подошел ближе, вежливо ему кивнул, а затем прошел мимо — прямо к кровати, где лежал Гу Юнь. Все это время он не сводил с него глаз, пока они не заслезились, словно в них воткнули иглы.

Тело Гу Юня сковывал стальной корсет, а бинты под одеждой были пропитаны кровью. Если, где и видна была нежная кожа, то разве что на ключицах и запястьях. В губах его не было ни кровинки. Специальный монокль состоял из нескольких толстых линз и закрывал половину лица. Второй его глаз был расфокусирован, словно по-прежнему мог видеть что-то неведомое.

У всех на виду Чан Гэн неспешно присел у постели Гу Юня, поправил покрывало, мельком взглянул на открытое письмо, а затем приказал командующему северным гарнизоном, который вошел за ним следом:

— Возьмите Жетон Чёрного Тигра и объявите всем батальонам морских драконов, тяжёлой и лёгкой брони, Орлам и кавалеристам, вне зависимости от занимаемого звания, что пока мы [1] здесь, господа, вы будете неуязвимы и не будете знать поражений в бою.

Поначалу повисла тишина, а затем кто-то трижды воскликнул «Да здравствует император!» и все остальные подхватили.

Этот лозунг скоро разнесся за пределы маршальского шатра, точно на крыльях, и вскоре его скандировал весь лагерь. Впервые за сотни лет две части Жетона Чёрного Тигра появились в одном месте, точно к развевающемся на ветру воинскому знамени добавили волшебную иглу, повелевающую морем, и теперь войскам Великой Лян не страшен был артиллерийский огонь. Так несмотря на то, что официальная коронация ещё не состоялась, нового императора признали командующие всех четырёх границ страны.

Когда вражеские пушки вновь дали залп по оборонительному рубежу, Гу Юнь не стал больше медлить. Генералы стремительно ринулись в бой, выполняя свой долг. Они получили указания и ушли один за другим. Даже гонец покинул ненадолго шатёр. Наконец Гу Юнь и Чан Гэн остались наедине.

Теперь, без посторонних, Гу Юнь просто не знал, что ему сказать. Чан Гэну вдруг показалось, что у него вынули позвоночник: его тело задрожало, и он едва не рухнул без сознания. Его грудь сдавило, словно от невыносимой боли, а дыхание сперло. Он рукой схватился за сердце, с силой сжал зубы, а спина его так напряглась, что, казалось, вот-вот сломается.

Гу Юнь перепугался. Он протянул руку и осторожно погладил его по спине:

— Чан Гэн, что стряслось?

Тот сбросил его руку и тут же в панике за неё схватился. Он отчаянно сжимал ладонь Гу Юня, словно это была спасительная соломинка, и судорожно глотал воздух, будучи не в силах издать ни звука. На его висках вздулись вены.

Много лет «воспитывавший» его Гу Юнь не подозревал, что у Чан Гэна могут быть одышка или проблемы с сердцем. Он сразу же закричал:

— Лекаря сюда, срочно!

Караульный, стоявший на посту, заглянул в шатер.

Чан Гэн сумел выдавить:

— Пошел вон! Никому сюда не заходить!

Караульный не понял, что происходит, но не посмел ослушаться приказа императора и мгновенно исчез.

Гу Юнь растерянно посмотрел на Чан Гэна. Зрачки в налитых кровью глазах Чан Гэна почти разделились надвое, но вдруг они снова стали прежними, словно пронзённые тонкой иглой. Он медленно повернулся к Гу Юню. Великий маршал приготовился выслушивать его упрёки.

Но вместо этого после долгого молчания Чан Гэн протянул:

— Если бы я чуть-чуть опоздал, то мы бы больше никогда не увиделись?

Гу Юнь промолчал.

— Пока в столице люди приветствовали и чествовали меня, я желал лишь твоего благополучного возвращения домой. Мне хотелось показать тебе железную дорогу, строительство которой скоро закончат. Хотелось о стольком с тобой переговорить, вернуть и пришить обратно тот лоскуток. И что дальше? — мягко спросил Чан Гэн, всё крепче сжимая его руку. Он опустил взгляд на его бледную кисть. — Могу ли я еще надеяться, что дождусь нашей встречи?

Гу Юнь не знал, что на это сказать, его словно пронзили стальные иглы.

— Ненавижу тебя, — сказал Чан Гэн. — Смертельно тебя ненавижу, Гу Цзыси.

Он подавлял эту мысль в своем сердце с тех пор, как Гу Юнь бросил его в поместье Аньдинхоу и тайком сбежал на северо-запад. После этих слов его обычно мучили приступы Кости Нечистоты.

Теперь же после продолжительного и болезненного лечения ему удалось практически полностью избавиться от Кости Нечистоты. Поскольку ему не нужно было подавлять свои чувства, он мог открыть свое сердце.

Внезапно Чан Гэн сдался, впервые сойдя с выбранного еще в детстве пути «скорее проливать кровь, чем лить слезы» [2].

В маршальском шатре император, что ещё недавно хвалился генералам, что будет сражаться с ними наравне, горько рыдал.

Примечание:

1) Чан Гэн впервые говорит о себе, как императоре, используя традиционное обращение "мы".

2) Отсылка к моменту в 26 главе, где Чан Гэн решает не плакать, а пустить себе кровь

Глава 128 - Конец и новое начало

Гу Юнь потерял дар речи. Ему хотелось раскинуть руки и обнять Чан Гэна, но ни один из них не мог сдвинуться с места. Оставалось молча сидеть рядом и ждать, пока Чан Гэн выплачется, выплеснув копившуюся годами боль.

К сожалению, судьба не благоволила новому императору. Он не мог позволить себе даже наплакаться вдоволь. Не успел он прорыдаться, как земля сильно задрожала — рядом раздался мощный пушечный залп, а следом резкий свист.

Только Чан Гэн повернулся спиной ко входу, как в шатер ворвался гонец в броне Орла:

— Великий маршал, вражеская оборонительная формация разрушена! Мы взяли флот Запада в кольцо!

Кончики пальцев Гу Юня были влажными от слез Чан Гэна. Он невозмутимо сжал руку и кивнул:

— Понятно. Действуйте согласно плану. Прижмите их.

Едва гонец ступил на землю, как пора было разворачиваться и лететь обратно.

Когда Орёл ушёл, Чан Гэн рискнул повернуться к Гу Юню. Слёзы на его лице ещё не высохли, и оттого выглядел Чан Гэн довольно жалко. Гу Юнь не в силах был это выносить. Совершенно обезоруженный он ласково попытался его утешить:

— Чан Гэн, подойди, я утру твои слёзы.

— А понежнее как-нибудь нельзя? — попросил Чан Гэн.

Гу Юнь вздохнул и решил прислушаться к его просьбе. Понизив голос, он сказал:

— Любимый, иди ко мне, и я соберу губами твои слёзы.

От злости Чан Гэн аж потерял дар речи.

Пользуясь его замешательством, Гу Юнь попытался встать с кровати. Ему тяжело было прямо держать спину. Когда Гу Юнь всё-таки сумел подняться, стальная пластина между ног с грохотом стукнулась о край небольшой кровати. Рана на шее показалась из-под повязки, а растрёпанные волосы упали на плечо и зацепились за длинную цепочку от монокля.

— Ты что творишь?! — воскликнул Чан Гэн.

Он подошел ближе, пытаясь удержать Гу Юня на месте, но тот неожиданно воспользовался этим, чтобы сжать его в объятиях.

От усердия на лбу Гу Юня выступила испарина. Почти всем своим весом он опирался на Чан Гэна. Дыхание перехватило, их разделяли лишь сковывающие тело стальные пластины. Он вздохнул, неспешно прикрыл глаза и погладил Чан Гэна по спине, прошептав:

— Дай мне тебя обнять. Я ужасно соскучился. Можешь потом обижаться или ругаться, сколько влезет, я и слова не скажу, договорились?

Стоило Чан Гэну немного успокоиться, как на глаза опять навернулись слезы. Он не удержался и вновь обнял Гу Юня за талию. Ему показалось, что обрывок пояса значил гораздо больше, чем само письмо.

— Я...

Окончание фразы утонуло в бешеном артиллерийском обстреле.

Гу Юнь слегка повернул голову и поцеловал Чан Гэна. На этот раз он сдержал обещание и собрал все его слёзы до единой, почувствовав лёгкий привкус горечи. Побледневшие губы Чан Гэна задрожали — то ли от боли, то ли от счастья, то ли от злости. Гу Юнь ненадолго замер и языком раздвинул его губы.

Чан Гэн еще крепче обнял его за талию...

... К несчастью, ему не удалось в полной мере насладиться сладостью поцелуя: снаружи опять раздался громкий свист Орла — даже полуглухой легко его услышал.

Чан Гэн замер.

Да сколько можно!

Ради схватки с Западом мобилизовали множество талантливых офицеров, практически вся военная элита Великой Лян ринулась в бой. Неужели эти болваны не могли обойтись без того, чтобы с любой мелочью бегать за советом в маршальский шатер?

Или всё же ошибся император, решивший, что можно дать волю слезам и уединиться в постели с главнокомандующим армией во время артиллерийского обстрела?

Черный Орел вбежал с докладом:

— Великий маршал, Запад почуял неладное и готовится к отступлению! Генералу Шэню удалось задержать их флагманское судно при помощи морских каракатиц. Генерал Хэ спрашивает, когда лучше мобилизовать основные силы Черных Орлов.

Гу Юнь утер губы:

— Пусть немного подождет. Сначала флагманское судно Запада должно нанести решающий удар.

Черный Орел дал знак, что понял, развернулся и со свистом улетел прочь.

Гу Юнь и Чан Гэн неловко переглянулись. Сердце Чан Гэна до сих пор билось слишком часто. Ему ничего не оставалось, кроме как горько улыбнуться.

Он осторожно уложил Гу Юня в кровать и закутал в шерстяное одеяло. Чан Гэн достал из сумки иголку и нитку вместе с присланным в письме лоскутком ткани. Синяя нитка прекрасно подходила к поясу — похоже, он заранее подготовился. Чан Гэн взял в руки пояс Гу Юня и внимательно его осмотрел. Как и следовало ожидать, с одного конца грубо оторвали кусок.

Чан Гэн не удержался:

— Разве подобает великому маршалу носить лохмотья?

— Нет, — Гу Юнь прищурился, следя за движением его губ и пытаясь угадать слова. Затем с низким смешком он добавил: — Какое совпадение, что именно сегодня я решил его надеть. Должно быть, души наши связаны во снах. Раз сам император явился, чтобы заштопать одежду своему подданному.

— Ты страдал? — От выдержки Чан Гэна почти ничего не осталось. Пары слов оказалось достаточно, чтобы слёзы вновь хлынули из глаз: — Скажи, тебе сейчас больно? Или нет?

Он не ожидал искреннего ответа, но чуть погодя Гу Юнь честно признался:

— От жуткой боли временами я не мог сомкнуть глаз.

Руки Чан Гэна задрожали, и он случайно укололся иголкой.

— Но все же не настолько больно, как когда я увидел твои слёзы, — продолжил Гу Юнь. — Пожалуйста, больше не плачь, иначе меня до конца моих дней будут преследовать кошмары.

Чан Гэн опешил.

С самого детства он не мог понять, когда Гу Юнь говорил искренне, а когда просто пытался его утешить. Поэтому он верил каждому его слову и сердце сразу смягчилось.

Гу Юнь спросил:

— Тебе практически полностью удалось избавиться от Кости Нечистоты, не так ли? Барышня Чэнь хорошо о тебе позаботилась, не бойся, что в бою ты потеряешь разум. Враг угодит прямиком в ловушку. Как только это произойдёт, наши многочисленные морские каракатицы атакуют их флагманское судно. У него есть всего один недостаток — в случае опасности оно не способно быстро маневрировать. Загнанный в угол верховный понтифик решит...

Его перебил жуткий рев, способный сокрушать горы. Хотя Гу Юнь плохо слышал, он почувствовал, как затряслась кровать. На губах его заиграла улыбка. Он подождал, пока тряска утихнет и продолжил:

— Для того, чтобы пойти на прорыв, ему придется задействовать всю тяжёлую артиллерию, спрятанную под панцирем флагманского судна. На борту их главного корабля хранятся огромные запасы боеприпасов и цзылюцзиня. Однако почему-то они редко используют их в полную силу. Мы давно гадаем о настоящей причине. Есть разные версии. Во-первых, почему-то им нельзя тратить сразу все запасы, а во-вторых, как только флагманское судно вступит в бой, оно будет уже неспособно защищать сопровождающих его морских драконов...

Приземлившийся Чёрный Орёл принёс третье боевое донесение:

— Великий маршал, вы были правы, у флагманского судна Запада действительно имелось уязвимое место. Генерал Шэнь воспользовался царившей вокруг неразберихой, чтобы его окружить. Стоило ему это сделать, как построение западных судов оказалось нарушено и половина из них потонули! Чёрные Орлы готовы преследовать...

Не успел он закончить доклад, как в небе раздался оглушительный свист. Это десятки тысяч Черных Орлов, известных воздушных убийц, расправили свои крылья проносясь навстречу ветру.

Гу Юнь повернулся к Чан Гэну:

— Ваше Величество, не желаете взглянуть на то, как... наша армия вернёт Цзяннань?

Гу Юнь тщательно всё просчитал и из раненого и прикованного к постели человека, вдруг превратился в того, кто сумел подавить вооружённый мятеж Вэй-вана, расправиться с разбойниками на юго-западе, установить мир на северо-западе, а также вернуть Цзяннань.

Чан Гэн с крайне серьезным выражением лица ответил ему:

— Слова моего главнокомандующего имеют большой вес. Он не знает поражений.

В лянцзанском гарнизоне имелся хорошо защищенный красноглавый змей. Чан Гэн помог Гу Юню подняться на борт. Красноглавый змей, стоявший рядом с маршальским шатром, медленно взмыл в воздух. Сверху в подзорную трубу можно было рассмотреть и бушующие лазурные волны, и железные корабли, и море дыма и огня...

Запад отчаянно сопротивлялся больше двух часов, но в итоге уступил. Их дырявое флагманское судно в панике отступило в дунъинское море, уводя за собой побитые в сражении корабли.

Флот Великой Лян опроверг слухи о том, что не способен сражаться в открытом море, и резво бросился за ними в погоню, пытаясь не дать им уйти. Они всю ночь гнались за противником и отважно вышли в акваторию дунъинских островов.

Губы их командира, Гу Юня, изогнулись в улыбке.

Дунъин станет для их врага последним пристанищем.

Отступая, флот Запад четыре раза посылал в Дунъин просьбу о помощи, но никто так и не отозвался. Флот Великой Лян без устали гнал их до самого дунъинского моря, где Запад с удивлением обнаружил, что путь им преградил дунъинский военный флот... Это были те самые корабли, что они пригнали сюда из Святой Земли и подарили дунъинским вокоу!

Два флота быстро сближались, Запад столь отчаянно размахивал флагом, что тот едва не свалился в море. Их «друзья» не реагировали, в ответ раздалось лишь протяжное гудение горна...

Дула пушек дунъинцев теперь обратились против союзника, которого они еще недавно рьяно поддерживали.

Бум!

Когда пыль улеглась, кроваво-красный закат ознаменовал конец смутных времен.

Глядя на то, как вдалеке над морем взорвались фейерверки, Гу Юнь нежно улыбнулся. Ему пришлось пережить немало испытаний, чтобы одержать победу. К тому времени ноги его не держали. Он настолько вымотался, что готов был заснуть, стоило голове коснуться подушки. Внезапно Чан Гэн протянул руку, приподнял его за подбородок и спросил:

— В письме ты упоминал, что у тебя есть одно маленькое эгоистичное желание, о котором лучше рассказать лично, чем доверять его бумаге. Что за желание?

Гу Юнь рассмеялся.

— Так что это было? — продолжил настаивать Чан Гэн.

Гу Юнь прижал губы к его уху и прошептал:

— Отдать тебе... всю мою жизнь без остатка.

У Чан Гэна резко перехватило дыхание, он не сразу пришел в себя.

— Как ты и говорил, слова главнокомандующего имеют большой вес... — Гу Юнь продолжил: — А сам он не знает поражений.

Так на четвертый день третьего месяца, на десятый год правления Лунаня, после пробы сил и решающей схватки, когда в последний момент дунъинцы переметнулись на другую сторону, флот Запада, годами правивший в Восточном море, потерпел окончательное поражение.

После того, как Гу Юнь выполнил порученную ему задачу, новый император «вынудил» его вернуться в столицу, чтобы восстанавливать силы.

Шестнадцать дней спустя состоялось официальное открытие железной дороги — жизненно важной артерии, связавшей север и юг страны. Теперь можно было быстро доставить на юг большое количество железной брони, двигателей и цзылюцзиня. Вскоре лянцзянский гарнизон превратился в военно-морской порт. Под руководством Шэнь И армия Великой Лян разгромила сухопутные силы Запада, оккупировавшие полстраны на юге.

Без мощной поддержки с родины и с моря, гарнизоны Запада больше напоминали опавшие листья на ветру. Линия фронта дрогнула на протяжении тысячи ли. Война на суше продлилась всего два месяца. К началу пятого месяца союзные силы Запада капитулировали. Великой Лян удалось захватить в бою множество пленных, в том числе и верховного понтифика.

Чтобы сохранить лицо, Святая Земля отправила послов на мирные переговоры. Всё завершилось соглашением на одном листе бумаги: о контрибуции и выкупе пленных.

К тому времени грозовые тучи, нависшие над южными землями Великой Лян, развеялись. Рано или поздно наступит день, когда Цзяннань снова наполнит сладкий запах цветущего османтуса.

Не зря говорят, что жизнь человека подобна свече на ветру. Верховный понтифик скончался по пути на родину. Никто не знал, умер ли он своей смертью или стал жертвой покушения, но это больше не имело значения.

Ли Минь, ранее носивший титул Янь-цинвана, официально взошел на трон и объявил о наступлении эпохи Тайши [1].

Одним из первых своих указов новый император объявил о том, что дети покойного государя останутся жить во дворце. Кроме того, он не намерен ни назначать нового наследного принца, ни вставать во главе армии.

Жетон Чёрного Тигра останется в руках Гу Юня, который будет заботиться об обороне столицы и может с его помощью в любое время мобилизовать войска по всей стране.

Три батальона бывшего Чёрного Железного Лагеря были расформированы, а их бойцов перевели в различные гарнизоны по всей стране, чтобы отважные закаленные в боях генералы могли передавать свои знания новому поколению и обеспечивать мир во всей Великой Лян.

Император Тайши руководил страной целых восемнадцать лет и все это время предпочитал именовать себя «регентом» и издал несколько указов, касающихся в том числе гражданских и военных чиновников. Ему удалось создать систему, где все были равны, а власть и обязанности отдельных чиновников — ограничены, чтобы каждый человек задумывался о своих поступках.

Эта грандиозная реформа помогла преодолеть тысячелетний застой и нависший над нацией густой туман.

Конец одной эпохи всегда является началом чего-то нового.

От автора:

Это конец основной истории. Спасибо за вашу поддержку.

От команды перевода: дорогие читатели, вот и подошёл конец истории! Экстры будут в печатном издании . Огромное всем спасибо за ваше терпение, за вашу любовь к творчеству Прист, за любовь к этому наисложнейшему произведению! За всей информацией касательно дорамы, печатного издания, работы над ним, прочей информацией и просто за общением и тёплой атмосферой, любимые читатели, пожалуйста, следите в нашей основной группе в ВК. Мы очень стараемся публиковать там всю важную информацию о проектах.

Любим вас и благодарим за всё!

Примечание:

1) Один из девизов правления императора У-ди (265 — 274 годы). В Древнем Китае это было время сотворения Земли и Неба, когда все сущее начало формироваться.

Экстра 1 - Души вернулись домой

Во сне Чан Гэн вспомнил, что произошло много лет назад: вокруг него плыл резкий запах горящего масла, а также соленый запах крови и землистый запах сена. Ему приснилось, что он превратился в маленький комочек, свернувшись в калачиком в потертой корзине, натыкаясь на ступни неуравновешенного шага женщины.

У Ху Гуэр длинные темные волосы, как темное облако, но, к сожалению ее тело слишком худое, из-за чего ее голова казалась больше и выглядела, как человек, который был сложен из кучи костей. Она сама прошла через логово горных бандитов, напевая варварскую мелодию.

Внезапно она обернулась, и её взгляд упал на Чан Гэна. Чан Гэн инстинктивно сжался. Хотя он уже вырос и был неуязвим, эта хрупкая женщина всегда могла причинить ему боль, и он испытывал к ней глубокий страх.

Однако она просто молча смотрела на него некоторое время, не двигаясь. Ее лицо было запятнано кровью, губы были бледны, а выражение лица печальным. Вся ее душа свернулась клубочком в этих глазах, которые смотрели как пара рифов, скрывающих огромные морские волны.

Ху Гуэр тихо вздохнула, но она не была похожа на обезумевшую. Она протянула свою тонкую руку и коснулась головы Чан Гэна. Ее губы сменили мелодию – люди со всего мира, с севера на юг, не понимали языков друг друга; однако маленькие песенки, которые напевала мать, чтобы уложить ребенка спать, были похожи. Чан Гэн был немного удивлен. Он не знал, что в его памяти еще существовала эта сцена.

Она несла его, казалось бы, по длинной и бескрайней дороге смерти, а затем остановилась у подножия горы. За горой тихо горел огонь. Дым поднимался к небу, а обиженные души вернулись на землю. Вытерев пот со лба она села на обочину дороги, чтобы отдохнуть. Она вынула маленького Чан Гэна из корзины.

Чан Гэн подсознательно сопротивлялся. Ху Гуэр подняла его до уровня своих глаз, уставившись ему в лицо, не зная, на что он смотрит. Вдруг, на ее лице появилась неописуемая тоска и нежность. Она посадила маленького Чан Гэна себе на колени, нежно проводя пальцами по маленьким чертам лица. Затем она наклонилась, и легонько поцеловала его в лоб.

Ча Гэн не смел моргать, увидев, что ресницы незнакомки были густы, как крылья бабочки, а когда она слегка дрожала, казалось, что она в любой момент готова взлететь в небеса. Затем она неожиданно расплакалась и тихо произнесла: «Зачем ты здесь родился, дитя? Бог послал тебя страдать?»

Чан Гэн посмотрел на нее сквозь годы воспоминаний. И когда она сжала свои тонкие бескостные руки на его шее, его сердце вдруг успокоилось, и почему-то он больше не боялся этой женщины.

Когда она в слезах хотела задушить его, ее окровавленные руки были свирепы, но глаза нежны.

Но когда она обессилела от слез и пришла в себя, она опустила руку, вцепившуюся в шею Чан Гэна, пустив воздух в его издыхающее горло, но ее глаза снова стали холодными.

Каждый раз, когда она вытирала слезы, казалось, что часть ее души испарялась из своего тела, становясь все более и более безразличной, и все более и более примиряясь с маленьким Чан Гэном.

Чан Гэн следовал за ней, блуждая всю дорогу.

Пока в какой-то момент Ху Гуэр случайно не увидела ноги Чан Гэна. Вдруг испугавшись, она закрыла лицо обеими руками, отступила на несколько шагов и сжалась в клубок, упав перед беспомощным взглядом мальчика, горько плача. Во сне Чан Гэн посмотрел на свои ноги и обнаружил, что палец его ноги чудесным образом восстанавливается...

Что было «самовосстанавливающимся»?

Чан Гэн на мгновение попытался вспомнить, но яркий сон вдруг воскресил то, что было похоронено в глубинах его памяти в ранние годы.

Он вспомнил совсем ранние годы – время, когда у него не должно быть воспоминаний. В то время у него действительно был врожденный дефект пальца ноги. Позже он восстановился, неизвестно когда.

Кость Нечистоты постепенно будет отражать характеристики брата, которого он поглотил.

Восстанавливающийся палец на ноге нанес Ху Гуэр сокрушительный удар, он казалось, все время напоминал ей, что она превратила собственного ребенка в Кость Нечистоты, и характеристики этого ребенка начали отражаться в этом маленьком «злом боге», которые слились в одно целое, – стало походить на легенду, что рассказывали люди.

Чан Гэн посмотрел на нее с некоторым сочувствием. Когда он взглянул на все это с точки зрения постороннего, он вдруг понял чувства этой сумасшедшей женщины.

Когда человек переполнен унижения своей нации и семейной ненавистью, было легко принять крайние меры, такие как самоубийство или даже убийство родителей и детей.

Внезапно Ху Гуэр бросилась на него, схватила за ногу, подняла камень и разбила ее...

Боль была реальной, даже во сне.

Ху Гуэр яростно сгибала палец ноги, и повторяла, словно демон: «Ты не мой ребенок, ты не мой ребенок...»

Чан Гэн издал болезненный стон, застрявший между сном и реальностью. От боли почти вся его нога онемела.

В этот момент холодная рука схватила его за ногу, чтобы просто унять жгучую боль. Чан Гэн сделал несколько вздохов, и кто-то прошептал ему на ухо: «Тссс, все в порядке. Это все в прошлом, теперь не больно.»

Чан Гэн безучастно поднял голову и заметил внезапную перемену в окружающей обстановке. Его тело постепенно росло становясь выше, однако его одежда все еще была рваной, а тело было покрыто ранами. Бескрайний холод, казалось, пропитывал его до костей. В унылом и бесконечном поле за перевалом он прищурился и увидел человека, идущего на свет, его плащ колыхался на ветру, шаг был тверд, а на поясе висела старая железная фляга из под вина.

Руки мужчины были тверды, как железо, но черты его лица напоминали картину. Он протянул ему руку и спросил: «Пойдешь со мной?»

Чан Гэн посмотрел на него. Его тело и разум  были опустошены, и на мгновение он потерял дар речи.

«Следуй за мной, тебе больше не придется снова возвращаться»

Чан Гэн взял его за руку и позволил вести себя вперед. Он чувствовал, что чем он становится выше, он становится сильнее. Казалось, что один шаг может пересечь тысячи гор и рек. Внезапно, пока он шел, он обернулся назад. Он увидел лютый холод Гуаньвая[1] и стаю волков, постепенно оставшихся позади. Ху Гуэр надела бледно-желтое платье, которое она носила перед смертью, волосы были уложены в стиле незамужней женщины. Она молча наблюдала за ним.

[1] - 1) за Великой стеной; внешние территории Китая; уст. территории застенного Китая

2) ист. Гуаньвай (территория к востоку от г. Шаньхайгуань: пров. Хэйлунцзян, Гирин и Ляонин; КНР)

Кроме нее никто не знал кем был другой человек. Сначала это был маленький мальчик, но по мере того, как Чан Гэн рос, он тоже постепенно становился подростком, юношей...

У него было такое же лицо, как у Чан Гэна, стоявшего бок о бок с Ху Гуэр.

Внезапно Ху Гуэр повернула голову, опустила ее, встала на цыпочки и поцеловала в лоб молодого человека рядом с собой.

Затем они вместе смотрели, как Чан Гэн уходит.

Чан Гэн резко открыл глаза. Небо уже было светлым. У него вдруг появилось совершенно некое чувство, как будто оковы, которые были привязаны к нему всю его жизнь, вдруг исчезли, и его тело стало настолько легким, что ему было не привычно.

Вокруг витал запах успокоительного порошка. Чан Гэн поднял глаза и увидел, что Чэнь Цинсюй молча сидит с боку, держа в руках книгу. Увидев, что он проснулся, Чэнь Цинсюй слегка подняла палец. Чан Гэн поспешно повернул голову в направлении ее взгляда и увидел, что Гу Юнь заснул на боку, все еще держа руку на его плече.

Чан Гэн, который собирался сесть, не осмелился пошевелиться.

Чэнь Цинсюй осторожно закрыла, сожгла успокоительный порошок приподняла одежды в знак вежливости и тихо вышла из комнаты.

В тишине было слышно неглубокое, но спокойное дыхание другого человека. Чан Гэн очень осторожно взял руку, лежащую на его плече, сцепив пальцы их рук. Некоторое время Чан Гэн молча смотрел на Гу Юня, затаив дыхание, он подполз и медленно снял люлицзинь с лица Гу Юня.

Затем, осторожно коснулся губ Гу Юня.

Легкий поцелуй, как стрекоза, не потревожил Гу Юня. Чан Гэн подождал некоторое время и, наконец, неохотно немного увеличил свои движения. Он нежно лизнул щель между губами Гу Юня. Услышав, что его частота дыхания наконец изменилась, он притянул все тело Гу Юня ближе, обняв его руками, желая помочь ему принять более удобное положение. Гу Юнь не открыл глаза, но по привычке похлопал его по спине и неясно уговаривая: «Спи, я здесь».

Чан Гэн слегка прикрыл глаза и удовлетворенно уткнулся головой в шею.

Кошмар закончился.

А потом закончилась война.

В тот день, когда Западная армия отправила письмо о капитуляции в столицу, Шэнь И отправил срочное сообщение, чтобы спросить Гу Юня, как сопроводить их в город.

Гу Юнь коротко ответил: «Гигантский воздушный змей».

Одиннадцать лет назад Цзялай Инхо использовал гигантского воздушного змея, чтобы проникнуть в город Яньхуэй на северной границе, отбрасывая темную тень на Великую Лян. Эта тень была также отправной точкой путешествия Сына Неба из маленького городка в столицу, находящуюся за тысячи миль. Теперь дым войны рассеялся, ветер и дождь начали стихать, как будто вот-вот закончатся.

В отличии от города Яньхуэй, в столице не было функции, готовой приветствовать гигантского воздушного змея. Северный лагерь должен был взять на себя оборону, открыв путь по рву за девятью воротами. Место для наблюдения за людьми во внутренней части города было обнесено небольшими железными заборчиками, чтобы слишком много людей из толпы не столкнули кого-то в воду.

Новый император повел гражданских и военных чиновников, чтобы встретить их за пределами города. Дождавшись вечера, с юга прилетела целая вереница гигантских воздушных змеев, словно птицы, возвращающиеся в свои гнезда.

Десятки тысяч огненных крыльев вращались в сумерках. Заходящее солнце покрыло гигантских воздушных змеев слоем струящегося сквозь пар золота. Рев доносился с расстояния в несколько миль. Они приземлились в ров, как солнце садилось, организованно, погрузили золото в воду и сделали крюк вокруг города.

Все генералы «Гигантского воздушного змея» выстроились на палубе под возгласы «Да здравствует император!» поднялись на высоту гор.

Люди, наблюдавшие со всех сторон, опускали в воду тысячи фонарей, плывущих за тысячи миль, слабо мерцали маленькие огоньки, унося души в родные места.

Экстра 2 - Чувства старого друга

После возвращения в столицу Гу Юнь полгода не выходил из дома. Сначала он был в порядке, но был период, когда его состояние было очень плохим, он даже не мог позволить себе подолгу сидеть или стоять. Чаша с лекарством опустела, и прошел почти день. Однако по мере приближения зимы его здоровье постепенно улучшалось, и Гу Юнь начал чувствовать себя немного «подавленным».

Временами, когда он был занят, каждый день, он хотел только окунуться в теплую деревню, лежа весь день, не вставая, отдыхая, пока его кости и плоть не сгниют. Наконец-то он смог жить той жизнью, о которой всегда мечтал, после больших трудностей, но ему надоело... иметь слишком много свободного времени. От нечего делать весь день, он с утра до ночи возился с майной, находя способы помучить друг друга. Птица была обветренной и худой, желая исчезнуть из этого мира.

Возможно, некоторые люди рождены для того, чтобы спать в жесткой постели, все их тело состоит из костей, слишком долгое лежание в роскошной парче вместо этого вызовет у них боль в спине.

Наконец даже император не выдержал, и когда приближалось зимнее солнцестояние, отпустил Гу Юня обратно во двор.

В тот день, по совпадению, у Гу Юня был выходной. За несколько дней до этого он уже был немного подавлен, не мог встать с утра и не мог нормально спать по ночам. Хотя он очень тщательно скрывал себя и не ворочался, Чан Гэн знал, что он не спит. Чтобы не беспокоить его, Гу Юнь бессознательно сдерживал дыхание до медленного и долгого. Иногда он почти не слышал его.

Он не отвечал, даже когда Чан Гэн спрашивал. Если на него слишком сильно давили, он начинал нести чушь. Так или иначе, с такой скользкой речью Гу, чего он не хотел говорить, никогда нельзя было узнать, даже если поддеть шилом.

В дополнение к новогоднему празднику важные чиновники выше третьего класса по очереди отдыхали каждый день на случай, если не будет никого, кто мог бы нести ответственность. Другими словами, хотя Гу Юнь сегодня отдыхал, это не значило, что Его Величество, император, тайно выбравшийся из дворца и оставшийся на ночь в Поместье Аньдинхоу, тоже мог отдохнуть. В начале правления нового правительства у Чан Гэна было множество дел, которыми нужно было заняться, ему все еще приходилось вставать рано утром, чтобы вернуться к работе.

Затем он увидел, что Гу Юнь тоже был одет, чтобы выйти на улицу.

–Оденься потеплее, — небрежно бросил Чан Гэн. — Кстати, куда ты идешь в такой холодный день?

Гу Юнь серьезно соврал:

–Собираюсь покататься на лошадях в пригороде.

Чан Гэн посмотрел на воющий северо-западный ветер снаружи, затем на лицо Гу Юня, которое принадлежало тому, кто только что оправился от серьезной травмы, без следов крови, и нахмурился:

–Что?

Гу Юнь смотрел на небо, на землю, куда угодно, только не на Чан Гэна, отказываясь говорить.

У Чан Гэна не было времени задерживаться в поместье и допрашивать его, чтобы добиться признания, поэтому он быстро подмигнул Хо Даню перед уходом. С тех пор, как он стал свидетелем того, как его маршал разваливается на части, и Его Величество лично отнес его домой, Хо Дань был полон решимости стать тайным шпионом, питаясь от одного и защищая другого.

Уши и глаза Гу Юня все еще не были так остры. Некоторое время он не осознавал, что на его заднем дворе был предатель. После того, как Чан Гэн ушел, он украдкой надел пальто и велел своим слугам приготовить очень скромную карету. Он взял с собой только Хо Даня, дополнительные охранники остались дома.

Хо Дань:

–Аньдинхоу, куда вы едете?

Гу Юнь что-то пробормотал.

Хо Дань:

–Аньдинхоу, у вас болит зуб?

Гу Юнь:

–...

Хо Дань редко видел его лицо, которое «трудно выразить словами». Он подумал про себя: «Неужели он будет искать цветы и вербы* за спиной Его Величества?»

*посещение публичных домов

Однако, глядя на не привлекательное лицо Гу Юня, не было похоже, что он собирался развлечься.

Они долго смотрели друг на друга. Прохладный ветер прошел сквозь занавеску и подул в жаровню. Гу Юнь наконец выдавил из щели между зубами три слова:

–Храм Ху Го.

Хо Дань:

–...

Он в шоке подумал: «Должно быть, Аньдинхоу утром принял не то лекарство!»

Гу Юнь сердито одернул занавеску кареты: –На что ты смотришь? Все еще не едешь!

Когда маршал Гу был на северной границе, он тайно загадал желание: если Кость Нечистоты Чан Гэна действительно излечат, он зажжет благовония для храма Ху Го. Но он так и не смог его выполнить.

Этот белоглазый волк*, возможно, был немного набожным в то время, но когда пришло время, он отказался от милости и забыл о Будде.

*Неблагодарный человек, который никогда не ценит то, что для него делают другие

Но по какой-то причине, в последние ночи Гу Юню снились странные сны. Он увидел ряд лысых монахов, упорядоченно распевающих ему сутры. Их головы блестели и качались в одном направлении, говоря «Амитабха» всю ночь. Он проснулся на следующий день и все еще чувствовал головокружение. Продолжая это в течении трех или четырех дней, Гу Юнь наконец вспомнил о своем «большом желании» и понял, зачем пришли эти плешивые ослы.

Воспользовавшись днем отдыха, он неохотно отправился в храм Ху Го, чтобы возжечь благовония.

Воспользовавшись холодными зимними месяцами, так как это был не новый год и не праздничные дни, в горном храме было мало посетителей. Гу Юнь поспешно ушел рано утром и прокрался в храм Ху Го, как вор. В это время горный туман еще не рассеялся. На каменных ступенях лежал слой росы, вокруг царила тишина. У Гу Юня не хватило духу оценить это. Он шел с опущенной головой, и его шаги были быстрыми, стремительными, как будто он собирался возродиться. Хо Дань боялся, что он упадет, и в страхе бежал за ним всю дорогу. Они достигли конца горной дороги, которая заняла полчаса. В мгновение ока они оказались перед воротами зала благовоний.

Хо Дань сделал несколько вдохов и осторожно спросил:

–Аньдинхоу, что мы здесь делаем?

Гу Юнь стиснул зубы и раздраженно сказал:

–Подношение благовоний.

Хо Дань:

–...

Видя, насколько агрессивен этот хозяин, он сначала подумал, что специально пришел сюда, чтобы собрать долги или мстить.

Начались утренние занятия монахов в храме. Звук утреннего колокола и расстановка циновок в курильном зале стояли на месте. Монах в простом белом монашеском одеянии в главном зале стучал деревянной рыбой и молча распевал сутры.

Гу Юнь огляделся и увидел, что его никто не замечает ни издалека, ни вблизи. Он быстро прокрался в зал для благовоний, зажав себе нос, схватил горсть медных и серебряных монет и бросил их в ящик для пожертвований. Потом с пренебрежением подобрал две ароматические палочки, встряхнул запястьями и зажег их. Он вытянул руки, стараясь держать подальше от себя дым.

Гу Юнь взял благовония и взглянул на статую Золотого Будды перед ним, думая: «Должен ли я поклоняться этой штуке?»

Тогда он мгновенно принял решение: «Забудь об этом».

У него даже не было надлежащей позы для поклонения, он снисходительно кивнул головой статуе Будды, как будто он достаточно одарил Будду. Он быстро вставил ладан в курильницу, повернул голову и сказал Хо Даню: «Готово. Пошли».

Хо Дань:

–...

Впервые за свою долгую жизнь он увидел, что кто-то поклоняется Будде с таким высокомерием. Их Аньдинхоу не столько приходил поклоняться Будде, сколько ждал, когда Будда придет поклоняться ему.

Как только Гу Юнь быстро разобрался с благовониями и собирался покинуть зал, монах, который прятался поблизости и стучал по деревянной рыбе, внезапно встал и обернулся, с улыбкой склонил голову перед Гу Юнем и произнес жестами: «Как дела у Аньдинхоу?»

Гу Юнь:

–...

Он сделал все приготовления, чтобы избежать глаз и ушей людей. Но кто знал, что он был в зале благовоний с врагом: вонючим монахом Ляо Жанем. Должно быть, он забыл посмотреть на календарь перед выходом.

Ляо Жань улыбнулся, указал на него и спросил: «Почему Аньдинхоу пришел сюда? Это не должна быть молитва о благословении».

Гу Юнь выглядел несколько неестественно и сказал:

–Исполняю желание.

Монах сказал: «Раз Аньдинхоу хочет, почему бы не быть более искренним? Слишком поспешно, приходить и уходить вот так».

Гу Юнь тайком выругался «как не повезло», но внешне вежливо улыбнулся:

–Раз мое сердце достаточно искренне, почему мы должны цепляться за обычай? Мастер, вы ослеплены внешним видом?

Ляо Жань сложил руки перед грудью, склонил голову и откровенно сказал: «Маршал Гу, естественно, понял учение Будды, что заставляет меня и других практикующих искренне восхищаться. Это правда — вы можете помнить весь пройденный путь, чтобы выразить свою благодарность, тогда вы, должно быть, были очень искренними в тот момент, когда загадывали желание. Поскольку вы пришли сюда сегодня, конечно, вы также должны были отдать свое сердце нашему Будде».

Гу Юнь потерял дар речи, и у него не было выбора, кроме как смотреть на него с улыбкой.

Ляо Жань: «Погода холодная. Почему бы вам не пройти в комнату для медитации этого бедного монаха и не выпить чашечку чая?»

Гу Юнь:

–Я не смею вас беспокоить. Мастер, пожалуйста, продолжайте свой день. Эм… Я проделал весь этот путь, можно сказать, что это была поездка. Я сам прогуляюсь вокруг.

Ляо Жань снова и снова улыбался ему в знак вежливости, а затем вышел из зала благовоний.

Именитый монах вышел за дверь, шагах в ста он вдруг взял монашеское одеяние и мелкими шажками вернулся обратно. Он заглянул в благовонный зал и увидел, что Гу Юнь, неуважительный ублюдок, действительно послушно прошел перед циновками, мгновение несчастно смотрел на них, затем взял благовония и снова зажег их. Он зажал нос и сделал набожный вид, но даже глядя на его спину, можно было увидеть его невольное сердце.

Оценив раздраженную спину Гу Юня, выдающийся монах на мгновение почувствовал себя чрезвычайно довольным, только тогда он радостно поднял свою одежду и ушел.

После того, как Гу Юнь пошел домой, он трижды помылся водой из листьев полыни с головы до ног, а затем отозвал Хо Даня в сторону, угрожая ему настойчивым видом:

–Я знаю, что ты любишь болтать с Чан Гэном в свободное время, но если кто-то  осмелится проболтаться Чан Гэну про сегодняшний день, я применю военный закон, чтобы разобраться с вами.

Хо Дань:

–...

Гу Юнь сделал два шага и резко повернул голову. Он столкнулся с искаженным выражением лица Хо Даня, который хотел рассмеяться, но не мог.

Хо Дань был напуган, он проглотил приступ смеха. Ничего не сказав, он развернулся и убежал.

Много лет спустя Чан Гэн так и не узнал, куда пошел Гу Юнь и что он делал в тот день. Это было свидетельством того, насколько могущественным мог быть авторитет маршала Гу.

Никто не знал, было ли это из-за того, что Гу Юнь искренне поклонился Будде, но на этот раз Будда сделал ему большой подарок: купи один, получи другой бесплатно.

На следующий день Чэнь Цинсюй пришла в гости и принесла рецепт.

–Я долго искал подсказки во дворце, но ничего не смогла найти, — сказала Чэнь Цинсюй.–Вместо этого я нашла кое-что полезное в книге тайных искусств богини, способной изучить давно принесенный яд. Просто уши и глаза у Маршала повреждены уже много лет. Даже если выведут яд, вы можете только ждать, пока они медленно восстановятся в будущем. Я боюсь...

Боюсь, что полностью излечиться невозможно.

Чэнь Цинсюй:

–Хотите попробовать лечение?

Гу Юнь взглянул на Чан Гэна, который не решался заговорить, и без колебаний принял решение - это не имеет значения, подействует оно или нет, но если Чан Гэн будет чувствовать себя непринужденно, его не волновало, сколько еще лекарств он должен был выпить.

В тот момент, когда лекарство попало ему в рот, Гу Юнь внезапно почувствовал, что запах этого лекарства был немного знакомым, но он не мог вспомнить, где он встречал его раньше. В то время он думал, что, в своей жизни он принял слишком много лекарств, и было так, что одни могут пахнуть так же, как другие, так что он не принял это близко к сердцу.

Чан Гэн, наоборот, очень нервничал. Ему потребовалось два часа, чтобы просмотреть дюжину отчетов, и с каждой палочкой благовоний он отвлекался, поднимал глаза и спрашивал его, как он себя чувствует.

Это все старые болезни, что он мог чувствовать от одной дозы?

Гу Юнь наполовину убеждал и наполовину лгал ему:

–Намного лучше.

Чан Гэн поспешно спросил:

–Как лучше, ты все еще видишь меня, когда снимаешь люлицзинь?

Гу Юнь взглянул на Чан Гэна и сказал с улыбкой:

–Я вижу каждую деталь, каждую прядь волос, даже с повязкой на глазах.

Чан Гэн:

–...

Услышав, что этот человек снова говорит неразумные вещи, Чан Гэн бросил в сторону императорское перо и планировал хорошенько «поговорить» с ним.

Гу Юнь с ухмылкой поднял ногу, а затем решительно и безжалостно дал императору «спотого коня». Его техника ног была лучше, чем в прошлом. Чан Гэн внезапно споткнулся и упал на него, мужчина даже невинно раскрыл руки в ожидании падения. Сам Чан Гэн покрылся холодным потом, опасаясь, что его упавшее большое тело может раздавить его до смерти. Он торопливо протянул руку к ручке стула для поддержки и сердито закричал:

–Гу Цзыси!

Гу Юнь улыбнулся, его похотливая рука быстро ласкала талию Чан Гэна. Гнев Чан Гэна усилился от его прикосновения, но из страха, что другой не выдержит этого, поэтому он не смел прикасаться к нему и мог только с серьезным выражением лица сжать его запястье и отодвинуть в сторону. Гу Юнь тоже не сопротивлялся. Он поцеловал руку Чан Гэна, склонив голову на бок:

–О, хорошо пахнет.

Чан Гэн едва мог говорить:

–Ты…

Внезапно лицо Гу Юня изменилось, он вырвал запястье из рук Чан Гэна:

–Подожди.

Чан Гэн поспешно удержал равновесие:

–Что такое?

Когда Гу Юнь «приставал» к Его Величеству, кончик его носа случайно терся о старые бусы на запястье. Из щели между деревянными бусинами исходил очень слабый запах. Он был настолько легким, что только Гу Юнь и его собачий нос могли его обнаружить. Он вдруг вспомнил, почему рецепт Чэнь Цинсюй пах так знакомо — запах лекарства был таким же, как легкий аромат, исходящий от бусинок на его запястье.

В течение многих лет Гу Юнь и эта цепочка деревянных бусин то разлучались, то воссоединялись. Его это мало заботило, но эти маленькие бусинки, казалось, упрямо цеплялись за него. Что бы он ни пережил, они всегда сопровождали его.

Гу Юнь снял бусины, которые редко отделялись от него, попытался скрутить несколько бусинок, и, наконец, когда он добрался до самой большой, под силой его пальца обнажилась неглубокая щель, послышался четкий звук. В руках Гу Юня бусина разделилась на две части, обнажив внутренний мир — в ней была спрятана пилюля.

Двое мужчин могли только смотреть друг на друга. Чан Гэн перевернул весь дворец вверх дном, чтобы найти следы противоядия, но настоящее противоядие было спрятано на теле Гу Юня. Оно следовало за ним сквозь ветер и дождь более одиннадцати лет, и только до тех пор, пока Чэнь Цинсюй не узнала формулу противоядия сама, что показало небольшую подсказку.

Гу Юнь вдруг не смог сдержать смех, держа таблетку в пальцах, пошутил:

–Почему характер этого маленького существа точно такой же, как у Юань Хэ и покойного императора?

Несвоевременно жестоко, несвоевременно тепло.

...Несвоевременный яд, несвоевременное противоядие.

«Твой старший двоюродный брат будет наблюдать за тобой».

Экстра 3 - Разговор о Фэнъюэ*

*风月 [fēngyuè] - 1) свежий ветер и светлая луна (обр. прекрасный вечер; красивый пейзаж; обстановка, располагающая к лирической беседе, к мечтательности и любви)

2) любовь, любовные отношения

----------

По сравнению с бывшим императором Лунаня, Ли Фэном, император Ли Минь сделал многое. Хотя реформы подобны волнам, льющиеся одна за другой, все, что попадало в его руки, проводилось планомерно: сначала законы, потом политика, от большого к малому, сверху донизу. Руководил стройкой школ для развития мудрости людей, а также больших драконов для сопровождения торговых кораблей и ученых для обучения за границей. Он даже незаметно отделил высокоцентрализованную монархию времен правления императора У от сложного двора.

Ли Минь был посвящен делам страны. В то же время, хотя он и не отличался особой показухой, но и к себе не относился так жестко, как к своему брату.

Каждый год, когда стояла жара, он ведет своих чиновников в недавно перестроенный садовый дворец Цзинхуа, чтобы спастись от летней жары. В Новый год, после того как Дворцовый банкет закончится раньше времени, никто не сможет задержать его с государственными делами - император должен отправиться на север к горячему источнику для отдыха.

Однако в первый год Тайши министры еще не привыкли к личным привычкам императора, поэтому двор с горячими источниками несколько раз беспокоили.

Одним из самых надоедливых был Шэнь И.

Пятого дня первого лунного месяца Шэнь И вернулся в столицу, чтобы вернуться к обычной жизни. Он полагал, что к этому времени двое мужчин уже должны быть уставшими, так что визит не будет слишком большой неприятностью, поэтому он пошел домой, чтобы принести несколько бутылок вина, сделанного его отцом, и отправился прямо в северный пригород, чтобы встретиться с Гу Юнем.

Старый мастер Шэнь любил возиться с этим круглый год. Однажды он сварил слишком много вина, и его было некому подарить. Слуги семьи принесли его в Башню Ван Нань, чтобы продать от их имени. Неожиданно за три дня было распродано два больших воза вина. С тех пор домашнее вино Мастера Шэня на какое-то время стало очень популярным, трудно было найти хоть одну каплю. Когда старик услышал об этом, он решительно отказался варить вино в больших количествах. Каждый раз он производил только три-две бутылки вина и отправлял их только своим родственникам и близким друзьям. Если ему было нечего делать, он просил людей написать рассказ о процессе его приготовления вина. Люди могли только смотреть, но не пить, поистине подло.

В конце концов, даже простой маленький винный кувшин семьи Шэнь стал новой модой в столице, а домашнее вино мастера Шэня стало ценным подарком, идеально подходящим для бедного Шэнь И, чтобы попросить об услуге.

К сожалению, знаменитое вино было в руках Гу Юня лишь некоторое время, прежде чем Его Величество безжалостно конфисковал его. Чан Гэн осторожно, но решительно унес бутылку с вином и сказал ему:

-Я попрошу кого-нибудь подогреть ее, а затем отдам тебе.

Невозможно было сказать, почему Гу Юнь казался несчастным и злым, Шэнь И был сбит с толку. Как только Чан Гэн ушел, он ткнул Гу Юня локтем:

-Император страны так заботится о тебе, зачем ты показываешь такое лицо?

Гу Юнь посмотрел на него с болью в животе и слабо махнул рукой:

-Что, черт возьми, ты понимаешь.

Шэнь И хотел было возразить, но когда слова сорвались с его уст, он вспомнил, что пришел сюда сегодня, потому что у него есть кое-что, о чем он хотел спросить. Слишком сильно обижать этого Гу было неудобно, ему пришлось подавить гнев понизить и голос:

-Цзыси, я хочу тебя кое о чем спросить.

- Говори, - вяло пробормотал Гу Юнь.

Шэнь И сглотнул и серьезно спросил:

-Если я хочу сделать предложение барышне Чэнь, что мне сделать, чтобы не показаться слишком внезапным?

Услышав это, Гу Юнь высоко поднял свои длинные брови и удивленно спросил:

-Внезапно? Что такого внезапного?

Шэнь И:

-...

Гу Юнь опять задумался:

-Разве ты не дал ей знак своей любви?

Шэнь И опустил голову и медленно ощупал грудь. Под удивленным взглядом Гу Юня он медленно вынул небольшой тканевый мешочек, завёрнутый в тонкий шёлк, который был плотно завернут. Слой за слоем он развернул три слоя, чтобы открыть содержимое мешочка - это была «легендарная» маленькая шпилька.

- Еще не отдал?-Гу Юнь безжалостно оценил-Как удачно, он слишком уродлив.

Шэнь И молча закрыл все в своем сердце.

Гу Юнь прокомментировал:

-Потребовалось много времени, только для того, чтобы выбрать что-то настолько старомодное, и те, кто не знал, предположили бы, что вы купили это в качестве подношения для своей бабушки. Более того, барышне Чэнь явно не нравятся такие роскошные вещицы из жемчуга и слоновой кости. Для тебя было такой тратой времени покупать это.

Первую половину предложения Шэнь И мог принять с неохотой и смирением. А вот вторая половина была не правильной. Шэнь И тут же осторожно спросил:

-Откуда ты знаешь, что ей это не нравится?

Гу Юнь помахал ему и серьезно сказал:

-Женщина, если она действительно не слишком бедна, чтобы позволить себе что-то, будет покупать то, что ей нравится, или ты думаешь, она будет мечтать об этом весь день и ждать, пока кто-нибудь купит это для нее?

Шэнь И:

-...

Гу Юнь откинулся назад и жалобно посмотрел на него, покачал головой и вздохнул:

-Ты слишком много думаешь.

В этот момент Шэнь И был в растерянности и выглядел жалким.

Обычно Гу Юнь получает удовольствие, издеваясь над ним, но сейчас, наблюдая его трусливый вид, Гу Юнь испытывал к нему редкое сочувствие. Он молча взял яйцо, сваренное в горячем источнике, из маленького подноса сбоку и протянул ему.

Оглядываясь назад, можно сказать, что после того, как они вместе убили Цзялая, их пути разошлись. Чэнь Цинсюй вернулась в старый дом семьи Чэнь, а затем в столицу, чтобы позаботиться о Чан Гэне. Шэнь И долгое время оставался на северной границе. Позже Гу Юнь перевел его в Цзяннань. Один на севере, другой на юге, казалось, у них не было возможности сказать даже несколько слов.

Шэнь И - бесполезная вещь, люди, которые вместе прошли через жизнь и смерть, не воспользовались возможностью сблизиться друг с другом. Если барышня Чэнь не была рождена со способностью преследовать других, как он мог до сих пор поднимать шум за ее спиной?

Гу Юнь отчасти пожалел его за его несчастье, но и рассердился на него за тупоумие, посоветовал:

-Даже если ты сто восемьдесят раз сказал это в своем сердце, она все равно не знает об этом, это бесполезно. Будет это успех или неудача, ты должен временно отложить все это в сторону, чтобы сначала дать ей понять, что ты чувствуешь.

Шэнь И с болью сказал:

-Каждый раз, когда я вижу ее, я не знаю, что говорить.

Гу Юнь перешел к делу:

-С твоей способностью говорить чепуху, есть только одна причина, по которой ты не знаешь, что сказать: это потому, что твоя целеустремленность слишком сильна. Ты чувствуешь, что у тебя есть намерение по отношению к ней, и ты боишься все испортить, заботясь о том и о сем, потому и не смеешь говорить об этом.

Хотя Шэнь И однажды пожаловался на беспринципный образ жизни Гу Юня, в это время он мог только верить ему и постоянно кивать:

-Разумно.

-Ты не в том настроении, - с большим опытом сказал Гу Юнь,-Если ты хочешь быть в своей тарелке, прежде всего, ты не должен показывать свое стеснение, ты должен относиться к ней как к обычному человеку в своем сердце, не поклоняться ей как бодхисаттве. Говорите с ней так, как вы говорите с другими, но барышня Чэнь занимается медициной круглый год, у нее миролюбивый темперамент... То есть, она может быть немного туповатой... Надо дать ей почувствовать, что ты к ней относишься не так, как к другим, это очень важно. Дело тонкое, если ты не сделаешь достаточно, она не заметит, но если ты применишь слишком много силы, ты будешь выглядеть непристойно.

Неизвестно, когда Чан Гэн вернулся. Он заменил кувшин с вином на маленькую винную бутылку и попросил людей отложить в сторону маленькую печь, которая нагревает вино, и отправиться отдыхать. Он молча слушал советы Гу Юня о романтике. Двое мужчин были сосредоточены, один пытался хвастаться в свое удовольствие, а другой стремился учиться. Никто не знал, что император вернулся.

Шэнь И:

-Я умоляю маршала научить меня.

Гу Юнь торжественно сказал:

-Я не могу научить вас этому, потому что у меня нет этой проблемы. Я такой красивый и несдержанный, дамы не сочтут меня непристойным, что бы я ни делал.

Шэнь И:

-...

Гу Юнь:

-Ты ничего не добьешься, если будешь смотреть на меня так жадно. Кроме того, этот вопрос можно только понять и его нельзя передать словами. Невозможно научить этому в нескольких словах.

Шэнь И отчаянно подавил желание побить его и сквозь зубы процедил фразу:

-Скажи что-нибудь более правдоподобное, приведи мне пример-например?

Гу Юнь на мгновение задумался:

-Например, в твоем возрасте...

Шэнь И нахмурился и сказал:

-В каком возрасте!

-Тц, например, такой зрелый мужчина, как ты, - зрелый, ладно?-Гу Юнь изменил тон и сказал,-Не следует постоянно говорить о любви и привязанности, как подросток, иначе другие подумают, что ты ненадежен. Слова любви не должны использоваться чрезмерно, самая подходящая ситуация - это когда ты говоришь сотни серьезных слов с ней, соедини их с одним или двумя любовными словами между ними, которые могут очень растрогать другого, но и не будут казаться легкомысленными.

Когда он, наконец, сказал несколько приличных слов, Шэнь И поспешно кивнул.

Гу Юнь:

-Такой разговор тоже требует умения. Прежде чем это делать, ты должен написать в уме дюжину рукописей, чтобы все было гладко, избегай противоречия одного предложения другому. Лучше не говорить что-нибудь слишком явное, знай границы. Ты должен сначала убедиться, что человек не испытывает отвращения, а затем ты можешь принять это как должное.

Его Величество Император, который подслушивал неподалеку, скрестил руки на груди и кивнул головой. В целом он понимая рутину, которую Гу Юнь использовал в прошлом, чтобы иметь дело с ним.

Гу Юнь:

-Хотя твои слова не должны быть слишком откровенными, ты должен преуспеть в других областях. Например, ты не можешь опекать себя и нервничать, тебе нужно больше думать о ее чувствах, заботиться о ней все время. Следи за ее темпом, когда ты начинаешь говорить и делать что-либо. Когда дело доходит до симпатий и антипатий, ты должен полагаться на наблюдение. Смотря своими глазами, лучше не спрашивать ее напрямую. Это лучше покажет твою внимательность, и... ну, твой взгляд должен быть правильным.

Шэнь И хотел, чтобы он мог попросить Четыре Драгоценности Ученого*, чтобы одно за другим записать золотые правила Аньдинхоу одно за другим, не смея пропустить ни слова, поспешно спросил:

-Что за взгляд...

* Четыре Драгоценности Ученого - кисть, тушь, бумага, чернильный камень.

Он еще не закончил говорить, подняв глаза, он встретился взглядом с Гу Юнем.

Если Гу Юнь обычно смотрел на него взглядом «Уходи, ты загораживаешь мне свет», то его глаза в этот момент выражали «Ты мой свет».

Глаза Гу Юня очень деликатно балансируют между «концентрацией» и «рассеянностью». Уголки его глаз были слегка изогнуты, словно при естественной улыбке. Его глаза, казалось, содержали только человека перед ним, в то же время у него, казалось, было много мыслей в голове. Его ресницы слегка невольно подрагивали. Когда его поймали, его веки опустились, создавая очень естественную «неловкую» улыбку. Он даже протянул руку и осторожно потер под носом.

Шэнь И:

-...

Его рука дрожала, он чуть не выронил половину недоеденного яйца.

Чан Гэн больше не мог на это смотреть. Он подошел и сильно закашлялся.

Гу Юнь сразу же положил ноги на небольшой столик и быстро принял вид джентльмена. Шэнь И был немного смущен, он поспешно встал, чтобы поприветствовать:

-Ваше Величество.

Чан Гэн неохотно сменил ухмыляющееся выражение на «нежное» и помахал рукой:

-Наедине нет необходимости быть таким вежливым. Шэнь Цин*, садитесь.

1) 卿 [qīng] - сановник, вельможа, цин, министр; канцлер (должность и звание)

2) вежл. сударь. Вы (обращение к собеседнику, государя к подданному)

Шэнь Цин смутно чувствовал, что, возможно, ему пора прощаться и уходить.

Чан Гэн улыбнулся и сказал: «Я только что подслушал несколько предложений. Почему вы пришли поговорить о барышне Чэнь?»

Шэнь И почувствовал себя еще более смущенным.

-Я слышал, что барышня Чэнь очень восхищается героическим обликом генерала Шэня после битвы в северном горнизоне,- Чан Гэн медленно поставил бутылку с вином на плиту и согрел ее. В то же время он, не поднимая век, погладил руку Гу Юня, потянувшуюся к бутылке с вином. Он сказал покрасневшему Шэнь И-Если эти двое любят друг друга, то нет необходимости так долго расспрашивать - я только что достал из дворца несколько копий утерянных классических медицинских трудов. Я собирался послать кого-нибудь, чтобы принести их барышне Чэнь. Шэнь Цин согласится помочь мне?

Шэнь И почти преклонил колени перед императором. Он только чувствовал, что эти несколько слов Чан Гэна были гораздо более ценными, чем длинная речь Гу Юня.

После одной палочки благовоний Чан Гэн с удовлетворением смотрел, как Шэнь И уходит. По правде говоря, он был тем, кто больше всего хотел, чтобы Шэнь И женился, чтобы ему не приходилось все время торчать рядом с Гу Юнем. Со времени пребывания в городе Яньхуэй и до сих пор эти два человека были неразлучны. Если возникнут какие-то трудности, даже если Гу Юнь не скажет ему, он обязательно сообщит Шэнь И... Хотя каждый раз для этого была причина, Чан Гэн не мог вообще не принимать это близко к сердцу.

Отослав этого, Чан Гэн повернулся к другому.

Гу Юнь поспешно послал ему ласковый взгляд, чтобы поприветствовать его.

Чан Гэн был невозмутим, он медленно вывел старые долги, чтобы подсчитать:

-Даже взгляд можно подготовить заранее. Цзыси, как и ожидалось, хорошо закален в боях.

Гу Юнь моргнул, потянулся и встал. Он прошел перед Чан Гэном, развязал свою лисью шубу и завернул в нее Чан Гэна. Он понизил голос и рассмеялся ему в ухо:

-Ваше величество, вы должны скорее сообщить мне, если вы пьете уксус*.

*ревновать

Чан Гэн:

-...

Ленивый шепот Гу Юня заставил его уши онеметь, и он понял, что этот человек достоин владеть тридцатью шестью стратегиями. Казалось, все, чему он только что научил Шэнь И, было лишь поверхностным.

Гу Юнь понюхал его виски и сказал:

-Кислый аромат переполняет вас. Ваше Величество, давайте обсудим. Вы только что выпили банку уксуса, позвольте мне сделать один глоток вина, хорошо?

Чан Гэн сердито улыбнулся:

-Мечтай. Вместо этого понюхай его запах.

Гу Юнь фыркнул:

-Вчера я даже облизывал палочки для еды, почему сегодня это стало чистым запахом? Это все вина Шень И, что ему пришлось показывать свое лицо по случаю Нового года...

Чан Гэн вынул палочку с одной стороны и окунул ее в чашу с теплым вином:

-Возьми и попробуй. Не торгуйся.

Гу Юнь:

-...

Палочка для еды, излучающая винный аромат, оказалась между двумя мужчинами. Через некоторое время, когда Чан Гэн подумал, что Гу Юнь стал послушным, Гу Юнь вдруг взял палочку, покрытую вином, и нежно понюхал ее, затем быстро потянул Чан Гэна за подбородок и вытер вино о его губы, после чего молниеносно облизнул их. Мешающая палочка с "щелчком" отлетела в сторону.

Чан Гэн был ошеломлен, тем, что он воспользовался винным ароматом, и никак не отреагировал.

Гу Юнь закончил, вытерев губы, ушел с улыбкой:

-Хорошее вино, опьяняющее.

Его Величество новый император, закрученный различными поддразниваниями, на мгновение остановился, а затем, наконец, побежал за ним. Он чувствовал, что ему очень необходимо лично проверить, как заживают раны генерала Гу.

Экстра 4 - Цинмин* после дождя

*Цинмин [清明]

1) - «праздник чистого света», - традиционный китайский праздник поминовения усопших, который отмечается на 104-й день после зимнего солнцестояния;

2) знач.: ясность; ясная погода

----------

Чан Гэн заявил внешнему миру, что во избежание подозрений, даже если он иногда остается ночевать во дворце, он никогда не ступит в гарем. Все дела в гареме по-прежнему находились под контролем императрицы. К счастью, гарем Ли Фэна не процветал; даже болезненная императрица могла справиться с этим. Император, приехавший во дворец на работу и исчезнувший после увольнения двора, был чем-то неслыханным. Поначалу некоторые люди выходили и говорили, что такие вещи неэтичны, но их всех отгоняли на свои места. В начале вступления императора на престол он утверждал, что он всего лишь «исполняющий обязанности императора». Теперь, император действительно старательно держался в строю, не выходя за рамки должного порядка; как могли всегда быть такие льстецы, которые боялись, что мир не будет в хаосе, и пытались побудить его украсть страну?

Имперская цензура во главе с Сюй Лином стала котлом* для использования Императором. Он перевернул «разрушить старое и создать новое» с ног на голову. На него возлагалась особая ответственность за то, чтобы каждый день находить в суде различные теоретические основания для правительственных распоряжений, чтобы сделать ссоры более законными.

* сленг для тех, кто берет на себя вину за других

Император, который не жил во дворце, иногда делал вид, что возвращается в поместье Яньван. Позже он превратил поместье Яньван в «гостиную», чтобы время от времени встречаться с придворными наедине. Затем он в мгновение ока врывался в поместье Аньдинхоу, в конце концов, их разделяла всего короткая прогулка.

В этом году дожди выпали намного раньше, чем в предыдущие годы. А накануне Цинмина шел непрерывный дождь.

Гу Юнь еще не повесил свои доспехи и не ушел в отставку, но он, наконец, смог жить стабильной жизнью в столице. Редко когда было такое сильное чувство принадлежности к своему дому, он приказал людям привести в порядок заросшее поместье Аньдинхоу. Через несколько дней поместье Аньдинхоу, о котором ходили слухи, что в нем обитают призраки, наконец стало походить на то, в котором все еще кто-то живет.

Когда ремонтировали сад и дом, они обнаружили много старых вещей, так что для императора стало новым увлечением ходить вслед за командиром Хо и рыться в них.

-Это принадлежит старшей принцессы?- спросил Чан Гэн указав на квадратную коробку. В знак уважения он не стал ее трогать по своей воле.

Пожилая служанка, убиравшая комнату, посмотрела на нее и улыбнулась:

-Конечно, она сделана специально для маленького Аньдинхоу.

Сказав это, она открыла ее. В шкатулке, которая выглядела так, как будто она была сделана для хранения жемчуга и сокровищ, была «метелка из перьев».

Чан Гэн:

-...

Старуха сказала:

-Маленький Аньдинхоу был очень озорным, когда был молод и он не забывал заботиться о себе, после того, как ему делали выговор. Он взламывал замок и сам выходил из комнаты. Он также знал, что пойдет на кухню, чтобы украсть еду. Это не сработает, если его слегка побили. Старый Аньдинхоу вспыльчив, всегда хочет привести к семейным законам, чтобы научить ребенка. Ваше Величество тоже знал, каковы эти законы; старый Аньдинхоу был буйным, как ребенок мог это выносить? Принцесса боялась несчастного случая. Однажды она была в походе с армией, она увидела деревенскую женщину, несущую метлу, чтобы учить своего сына, поэтому она придумала таким способом обращаться с ним.

Чан Гэн обеими руками достал метелку из перьев, которой били маршала Гу. Он увидел, что внутри тряпки находится тонкий стержень, который может сломаться, если приложить слишком много силы, это никого не убьет. Снаружи был толстый слой «перьев», это были не настоящие перья фазана, сделанные из тонких бамбуковых нитей и какой-то жесткой шерсти неизвестного животного. Если хлестать по телу...

Чан Гэн вырос в поместье Аньдинхоу. Он больше походил на хозяина, чем на его настоящего хозяина, хотя старая служанка и изменила способ обращения к нему на «Ваше Величество», это все равно не звучало отдаленно. Она радостно сказала:

-Когда наш Аньдинхоу был ребенком, он действительно доставлял неприятности, взбираясь на крышу и открывая черепицу. Позже я боялась этого, что бы я ни делала, пока я упоминаю об этом, я буду честной какое-то время.

Гу Юнь всегда выглядел перед Чан Гэном шустрым старцем, обладающий знающим отношением ко всему, но его детство оставалось для Чан Гэна чистой страницей, поэтому он слушал с большим интересом.

-Было занятно, когда принцесса хотела его ударить. Он бегал по всему двору, плакал и выл, как будто что-то случилось.

Чан Гэн с любопытством спросил:

-Как будто? Значит, он притворялся?

-- Конечно, он притворялся, - вздохнула на ходу старая служанка, - когда наш маленький Аньдинхоу был ребенком, если его серьезно не наказывали, то не ждите, что он прольет настоящие слезы. Вы же видите, как он плачет все время. Над двором, и после гроз не идет дождь, его рот невероятно гибок, часто ведет себя жалко, говоря такие вещи, как: «Мама, я тебе больше не нравлюсь?», «Ты больше не хочешь меня?», «Разве я не плоть, которая вышла из твоего тела?» Или: «Ты хочешь поменять меня на лучшего младшего брата? Я изменюсь, пожалуйста, не меняй меня на младшего брата. У меня есть только одна мать, если ты меня не любишь, я стану беспризорным ребенком, никому не нужным...» Те, кто слышал все это, чувствовали, как их сердце дрогнуло: принцесса не могла больше вынести его наказания.

Когда Чан Гэн представил себе эту сцену, он не мог дышать от смеха. Гу Юнь был великим стратегом. Он с раннего возраста знал, что такое «сосуществование правды и лжи» и «как атаковать сердце человека».

От улыбки в уголках глаз старой служанки появились морщины; а потом голос ее вдруг изменился:

-Потом он ушел на границу, и все было по-другому после того, как он вернулся.

Улыбка на лице Чан Гэна исчезла.

Старушка вспоминала:

-Каждый день он запирался в своей комнате, всех игнорировал и не плакал. Когда приносили еду, ее возвращали тем же путем, через дверь. Он совсем изменился: сначала он был маленькой обезьянкой, а после возвращения он был маленьким демоном. Старому Аньдинхоу понадобилось два-три месяца,чтобы уладить дела на севере и вернуться домой. Я хочу вам сказать: обращение старого Аньдинхоу с сыном было безжалостным. Может быть, поэтому старый Аньдинхоу боялся, что тот станет калекой.

Чан Гэн тихо спросил:

-Что?

-Старый Аньдинхоу пинком распахнул дверь и с силой вытащил его из комнаты. Подумай: у него сильно повреждены глаза, как они могли не болеть на солнце? Он поплелся за отцом со слезами, на этот раз это были настоящие слезы, но он не сказал ни слова,-старая служанка протянула руку и указала:-Это тот небольшой пруд. Старый Аньдинхоу обернул хлыст вокруг шеи маленького Аньдинхоу, прижал его голову и заставил его смотреть в воду, и крикнул ему в ухо: «Посмотри на свой нынешний вид. Ты заслуживаешь, называться фамилией Гу?»

Чан Гэн проследил за ее рукой, чтобы посмотреть, и увидел что пруд, который был сухим много лет, за последние два дня снова наполнился водой и появилось несколько новых рыб; они плавали и удовлетворенно махали хвостами из стороны в сторону.

-Горло маленького Аньдинхоу застряло в хлысте, он заревел в ответ: «Я не вижу!»

После ее слов Чан Гэн, казалось, вернулся на несколько лет назад, и рука, держащая «перьевую тряпку», слегка дернулась.

-Старый Аньдинхоу склонил голову к воде и сказал: «Если ты не можешь видеть, то окунись в воду и увидишь, либо ты научишься вставать сам, либо найдешь бревно, на котором можно повеситься, семья Гу предпочла бы, чтобы наследника не было, чем вырастить бесполезного ребенка.

Старая служанка сказала, качая головой:

-Это было действительно жестоко, даже после всех этих лет эта старуха все еще помнит каждое слово.

Какое-то время они не издавали ни звука. После долгой паузы Чан Гэн тихо спросил:

-У старого Аньдинхоу хватило духу сделать такое?

-Родители, естественно, огорчены, но что же им еще делать? Старый Аньдинхоу сказал, что если кость сломается, ее можно заклинить только стальными гвоздями. Чем более болезненна ситуация, тем больше он должен знать, что ему не на что опереться. Иначе он будет опираться на это и никогда не сможет встать на ноги до конца своей жизни.- Старая служанка сказала,-Если старый Аньдинхоу сопротивлялся, то кто мог по праву собрать разрозненный Черный Железный Лагерь около десяти лет назад?

Без Черного Железного Лагеря Великая Лян могла быть поглощена шаг за шагом, когда западные регионы впервые восстали; жителям Запада не нужно было проделывать весь этот путь, чтобы откусить кусочек. Как долго старые дворяне находящиеся посреди великолепной красоты, будут еще процветать и богаты?

-В холодные зимние месяцы старый Аньдинхоу запрещал слугам надевать ему ватный пуховик, чтобы защитить его от холода. Руки и ноги ребенка были синими от холода, и он не мог держать чашу, когда он возвращался назад домой. Более дюжины железных марионеток окружали его весь день. Старый Аньдинхоу только наблюдал со стороны, как будто не моргнул бы, даже если бы Аньдинхоу умер. Через два-три года супруги ушли из жизни один за другим, затем император Юань Хэ привел маленького Аньдинхоу во дворец.- Старая служанка перестала говорить, когда они услышали резкое чирикание птиц за углом. Подняв глаза, они увидели, что Гу Юнь небрежно приближается с птичьей клеткой. Это была несчастливая птица от человека Шэня. Он злобно тряхнул клетку: органы птицы переворачивались вверх ногами; птица была так зла, что не могла говорить, поэтому она могла только кричать во всю глотку.

С тех пор как Гу Юнь успел обучить птицу, он никогда не уступал в битве между человеком и птицей. В этот раз он вышел на прогулку с победой - он был так горд, что не увидел издалека, что держит Чан Гэн. Сначала он сузил глаза, потом его лицо вдруг потемнело.

Гу Юнь быстро подошел и схватил метелку из перьев.

-Почему ты вытаскиваешь эту сломанную вещь, чтобы играть!

Травмы многолетней давности, даже если бы их вылечили, был шанс, что они оставят остаточные следы. Например, Гу Юнь вряд ли сможет ясно слышать и видеть всю оставшуюся жизнь. И хотя Чан Гэн избавился от кошмаров, если он слишком много думал или слишком уставал в течение дня, ночью ему снилось много снов.

Той ночью никто не знал, было ли это потому, что он все еще помнил «перьевую тряпку», украденную Гу Юнем, но Чан Гэну приснился очень странный сон. Он видел, что идет в поместье Аньдинхоу, но это было не то поместье, с которым он был знаком. По крайней мере, это было не так удручающе, как он помнил. Вокруг суетились люди, и казалось, что здесь намного больше жилого.

Далеко Чан Гэн услышал звук удара металла. Он последовал за ним и увидел группу кровожадных железных марионеток, осаждающих маленького мальчика на заднем дворе. Глаза маленького мальчика были закрыты слоем черной ткани, половина его лица была скрыта, он изо всех сил пытался увернуться из стороны в сторону.

Внезапно сзади к нему подошла железная марионетка. Длинный меч в его руке, превращенный в железный прут, устремился к нему. Казалось, он чувствовал ветер нападавшего; маленький мальчик подсознательно хотел избежать этого.

Подождите, ты не можешь так прятаться!

В этот момент в голове Чан Гэна внезапно возникают слова, которым Гу Юнь научил его много лет назад: «Когда твое сердце в панике - твои ноги станут неустойчивыми, это было бы ни чем иным, как вода без источника, дерево без корней....Такова человеческая природа, но тебе будет трудно собрать силы для контратаки за короткий промежуток времени, и вместо этого ты в спешке попадешь в руки противника».

Конечно, скорость мальчика не могла быть быстрее скорости железной марионетки. После минутного колебания он был быстро пойман железной марионеткой. С громким звуком железный прут монстра ударил мальчика по спине, его одежда разорвалась на месте, обнажив внутреннюю броню. Его тело вылетело наружу.

Чан Гэн поспешил вперед и поднял маленького мальчика, наполовину покрытого пылью. В то же время тыльной стороной руки он вытащил меч вокруг своей талии и пригвоздил нескольких железных марионеток, которые преследовали его.

Он бросил меч и дрожащими руками попытался развязать ткань на лице мальчика. Однако он услышал приближающиеся шаги позади себя. Чан Гэн обернулся и увидел мужчину средних лет, медленно идущего вперед с руками за спиной. Человек был одет в повседневную одежду и имел красивое лицо, как у ученого с элегантной манерой поведения, но его глаза были окрашены воинственностью. Смотря прямо на него, Чан Гэн мог видеть иллюзию мечей и лезвий тысячи армий.

Чан Гэн никогда не видел этого человека. Хотя взрослый Гу Юнь был не очень похож на него, он все же узнал его личность, как только увидел его лицом к лицу - их черты лица не были похожи друг на друга, но в этой паре отца и сына было что-то особенное. Передающееся через поколения.

Мужчина остановился и сказал Чан Гэну:

-Даже если ты заберешь его отсюда, ты не сможешь его хорошо воспитать. Даже если бы ты это сделал, он не выдержит испытаний и лишений...

Чан Гэн осторожно держал худое тело мальчика:

-Он может положиться на меня.

Старый Аньдинхоу покачал головой. Чан Гэн вдруг услышал рев горящей золотой шкатулки позади себя. Он быстро обнял мальчика и увернулся. Группа железных марионеток, которых он выключил, выстроилась в упорядоченный строй, каждая из которых разделилась на две части. Через мгновение они превратились в отлитую из железа тяжелую бронированную армию, пристально глядящих на него. Вдалеке послышался невнятный звук. Вся группа железных марионеток двинулась вперед.

Чан Гэну пришлось подхватить маленького Гу Юня и бежать как сумасшедший. Ему хотелось закричать на старика, равнодушно наблюдавшего за происходящим, - я даже мог привести в порядок эту старую и потрепанную страну, как я мог не защитить одного Гу Юня?

Однако во сне он не мог издать ни звука. Бегая в спешке, он вдруг шагнул в разреженный воздух. Сердце Чан Гэна сильно подпрыгнуло. Он потянулся, желая удержаться, но ухватился за другую руку. Он вдруг открыл глаза и увидел, что паровая лампа в комнате зажжена, а снаружи не светло. Тем временем он крепко держал руку Гу Юня.

Гу Юнь коснулся его головы:

-Почему ты не смог проснуться сегодня? Тебе неудобно?

Чанг Гэн какое-то время безучастно смотрел на него:

-Мне приснился сон.

Гу Юнь был потрясен.

-Это не кошмар, это не Кость Нечистоты,- Чан Гэн перевернулся, прижав всю руку Гу Юня к своей груди, потерся лбом о локоть Гу Юня и прошептал,-Мне снилось, что я вырвал тебя из руки старого Аньдинхоу, и твой отец послал батальон железных марионеток, чтобы преследовать меня.

Гу Юнь сначала был ошеломлен, а затем бездушно рассмеялся. С небольшим усилием он вытащил императора из вороха одеял и протянул ему руку:

-Ваше величество, а вы храбры, в руках у старика сто тысяч солдат преступного мира - ладно, твое могущество кончилось. Вставай скорее. Сегодня большое судебное заседание. Ну, как говорится, фестиваль Цинмин тоже близко, возможно, старик вернулся, чтобы напомнить, что у него нет там бумажных денег.

Чанг Гэн сидел у кровати и смотрел на него, используя свет, чтобы осмотреть его с головы до ног, пока Гу Юнь не оделся, он неохотно отвел взгляд:

-Если у твоего отца не хватает бумажных денег, почему он нашел меня вместо тебя?

-Возможно, он увидел, что тебя легко запугать,- Гу Юнь сказал с улыбкой, затем его улыбка постепенно изменилась,-Я ничего ему не должен, и я думаю, что он стесняется приходить ко мне.

В день фестиваля Цинмин Чан Гэн сознательно выделил большую часть дня, чтобы сопровождать Гу Юня на могилу его родителей.

Гу Юнь не произнес ни слова перед мемориальной табличкой, как будто он практиковал безмолвную медитацию монаха, только сжигая бумажные деньги, как выполняя долг. Закончив, он равнодушно отошел в сторону.

Ему не нужно говорить, что он делал на протяжении многих лет. Эти двое уже должны знать.

Тем не менее, Чан Гэн положил благовония и добросовестно предложил вино. Когда Гу Юнь был здесь, он не мог говорить вслух и мог только сказать про себя:

-Я позабочусь о нем в будущем. Вы оба можете быть уверены, не втыкайте в него больше стальные гвозди.

-Пошли,- Гу Юнь осторожно потянул его.

Чан Гэн пришел в себя и уже собирался пойти с ним, когда увидел, как Гу Юнь небрежно повернулся к мемориальной табличке принцессы:

-Внимательно присмотри за своим мужем, скажи ему, чтобы он послушно оставался здесь. Не приходи и не беспокой моего человека.

Чан Гэн:

-...

Выслушав эти предательские слова, сопровождавший его Хо Дань чуть не опустился на колени и низко поклонился перед старым Аньдинхоу. Гу Юнь слегка фыркнул и повернулся, и потащил Чан Гэна прочь.

Казалось, его слова действительно подействовали. С тех пор Чан Гэн никогда больше не думал о старом Аньдинхоу Гу и его армии железных марионеток.

Экстра 5 - Мир фейерверков

После трудного года Великая Лян была стабильна. Военная реформа продвигалась плавно благодаря прозрачной позиции Гу Юня. Шэнь И, наконец, набрался смелости и пришел к императору, чтобы уйти в отставку. Услышав об этом, Чан Гэн не сделал никаких заявлений, а только оставил просьбу об отставке и не подписал ее, сказав Шэнь И пойти домой и хорошенько все обдумать.

Мольба генерала Шэня была полна грандиозной чепухи. На самом деле, у него была только одна причина уйти в отставку - он хотел жениться. Происхождение семьи его невестки было сложным; они не хотели связываться с правительством, поэтому он планировал повесить свою печать и пойти домой, собрать то, что у него есть, чтобы построить стабильный бизнес, а затем забрать имущество своей семьи в ее семью, чтобы жить как зять - в законе.

Чан Гэн пошел домой и спросил:

–Цзыси, как ты думаешь, старый мастер Шэнь знает об этом?

Гу Юнь:

–Я не могу сказать наверняка. Но даже если его отец знает, он не может его контролировать.

Шэнь Цзипин казался нежным, гибким, послушным, и его было легко запугать. Однако, когда они смотрели на его поведение, всякий раз, когда он на что-то решался, окружающие всегда ужасались его девиантному поведению, бросающему вызов нравственности человека на полжизни, а у них до сих пор сохраняется иллюзия, что он был «надежным человеком», подавая наглядный пример того, что «кусающая собака не лает».

Честолюбие этого человека становилось все более и более странным, проделав серию неподготовленных переходов от «ханьлиня»* к «механику», к «солдату», к «генералу», а затем к «сидящему дома зятю»!

*Ханьлинь (Ханьлинь-юань; Палата Лес кистей), придворное объединение учёных в Китае, вид академии(738-1911).

Неудивительно, что с таким сыном старик Шэнь рано ушел на пенсию, чтобы научиться самосовершенствованию.

Гу Юнь вздохнул:

–Забудь об этом. Через несколько дней я найду Шэнь Цзипина, чтобы поговорить.

Лицо Чан Гэна почернело, как только он это услышал — он снова хотел поговорить!

Как только эти два человека поболтают, они, возможно, снова будут говорить о старых вещах. В это время солдаты собирались вместе за большим столом, пили вино и ели. Хотя Чан Гэн знал, что Гу Юнь только хвастается ему в лицо и не позволит себе есть и пить безудержно, он был уверен, что Гу Юнь должен будет остаться в Северном лагере на всю ночь, не возвращаясь домой, что было очень неприятно раздражающе.

Хотя император ничего не сказал лично, он написал письмо Чэнь Цинсюй, чтобы немедленно сообщить ей об этом. В письме он искренне сказал ей: «Страна представляет собой беспорядок, ожидающий восстановления. Как раз в это время, когда у нас не хватает людей, такой способный министр, как мастер Шэнь, повесил печать, будь то по общественным или личным делам, жаль..." и тому подобное.

Шэнь И ни разу не упомянул Чэнь Цинсюй об уходе с должности, и это было полностью его собственное решение.

Получив письмо от Чан Гэна, госпожа Чэнь молча вернулась в свой дом в Шаньси в тот день, плавно уравняв семью Чэнь. Затем она воспользовалась «Большим орлом», запущенным в опытную эксплуатацию между северо-западом и столицей, чтобы вернуться в столицу. Она нашла Шэнь И и откровенно спросила его: «Я глава семьи Чэнь. Если у тебя проблемы с моей семьей, почему ты не пришел, чтобы найти меня, чтобы решить их?»

Шэнь И:

–...

После того, как Гу Юнь услышал об этом, он взял это домой и полгода смеялся над этим. Через полгода генералы гарнизонов со всей страны отправили генералу Шэню поздравительные письма о том, что он, наконец, нашел известную семью, на которой можно жениться. Они также настоятельно требовали, чтобы Аньдинхоу устроил большие неприятности в зале молодоженов от имени всех братьев, которые «не смогли прийти лично, но жаждали этого».

Гу Юнь, который боялся, что в мире недостаточно хаоса, с готовностью согласился. За несколько дней до этого, помогая в поместье Шэнь, он также придумал более десяти способов мучить Шэнь И.

Благодаря многолетнему опыту борьбы с остроумием и отвагой с этим Гу, Шэнь И достиг точки, когда ему достаточно было увидеть его злую улыбку, чтобы понять, какой плохой план он задумал. Чтобы обезопасить свою жизнь, он заранее нашел себе резервную копию — отправился к императору наедине.

Шэнь И по-деловому сказал Чан Гэну:

–Ваше Величество, я некоторое время разбирал старые вещи. Внезапно я вспомнил, что маршал Гу дал мне четыре письма на поле битвы в Цзяннане. Два из них были личные письма к вам. Одно из них было отправлено сейчас же по приказу; а другого не было случая передать вам, я не знаю,что в нем было написано. Потребуется ли вашему величеству, чтобы я представил его?

Чан Гэн мог догадаться, что происходит, как только он это услышал — Гу Юнь заготовил перед битвой стопку писем, чтобы стабилизировать сердца людей повсюду, а оставшееся еще не было выпущено, он мог догадаться, что это была прощальная записка Гу Юня.

Он на мгновение заколебался:

Тогда спасибо за беспокойство, Шэнь Цин.

–Я не смею, — Шэнь И потер руки,–Ваше Величество, я хочу вас еще кое о чем спросить…

С Гу Юнем очень просто иметь дело. Просто Шэнь И не понимал этого трюка столько лет, а Чан Гэн был с ним хорошо знаком.

Ему просто нужно было вернуться и сказать Гу Юню:

–Барышня Чэнь столько лет была в таком беспокойстве, теперь она хочет только спокойно выйти замуж.

Гу Юнь не сказал ни слова; он немедленно выбросил просьбу своих братьев в небо. Он не только не создавал проблем, но и использовал свои связи, чтобы заказать партию недавно созданных фейерверков в гражданском филиале Института Линшу на свои деньги. Как только наступит подходящее время, поместье Шэнь в столице и северный лагерь в дальнем пригороде зажгутся одновременно, яркий фейерверк заставит ночное небо казаться дневным.

Хотя никто не создавал проблем, Шэнь И очень плохо переносил алкоголь. Круг гостей поклонился, но жених все равно выпил слишком много. Он принес Гу Юню две чашки с высунутым языком и полным желудком того, что хотел сказать. После икоты он вдруг вспомнил, что находится у всех на виду. Многие слова было трудно произносить вслух; он стоял там с широко раскрытыми глазами, ошарашенно глядя в пустоту.

Гу Юнь вздохнул:

–Будущих благословений, брат Цзипин.

Он взял обе чаши с вином, чокнулся ими друг с другом, затем выпил свою порцию и порцию Шэнь И.

С тех пор, как он начал помогать Шэнь И готовиться к свадьбе, Гу Юнь почувствовал себя необъяснимо счастливым. Это не было внезапным существенным счастьем «заслужить звание Чжан Юань*» или «победить в битве». У него не было особой радости, когда он тщательно обдумывал это; просто ему было приятно, куда бы он ни посмотрел.

*чемпион

Шэнь И схватил его за плечо и крепко обнял, желая смеяться и плакать одновременно, как будто он не знал, что сказать.

Гу Юнь сказал тихим голосом:

–На этот раз ты счастлив?

Шэнь И не знал, что сказать, поэтому энергично кивнул.

Кто бы мог подумать, что они будут живы сегодня, когда в первые дни они отправились на поле битвы?

Гу Юнь:

–Хорошей жизни в будущем, не говори столько ерунды своей жене.

Шэнь И не знал, плакать ему или смеяться; он сжал кулак и дважды похлопал Гу Юня по спине.

— Лвдно, не вытирай об меня свои сопли, и не заставляй свою невесту долго ждать, — подтолкнул его Гу Юнь,– Я задерживаю тебя здесь, иди.

Шэнь И сделал два шага вперед, затем оглянулся. Это правда, что Гу Юнь стоял там, как столб, и никто больше не осмеливался приставать к нему. Внезапно он снова почувствовал себя сентиментальным. Генерал Гу охранял ворота страны, ворота города и ворота дворца всю свою жизнь. На этот раз он использовал свои великие способности для скудной задачи по охране свадебного зала для него - но, похоже, он был очень доволен этим.

Шэнь И почувствовал, как у него пересохло в носу, с тысячами сожалений в сердце, он поспешил назад и быстро признался на ухо Гу Юню:

–Цзыси, письмо, которое ты написал в Цзяннани, которое еще не было открыто, я отдал его Его Величеству, ты... кхе-кхе... В любом случае... я пойду первым.

Гу Юнь:

–...

Он издевался над Шэнь И с тех пор, как они были маленькими, пока они не выросли. Поскольку он, наконец, с большим трудом хорошо отнесся к этому человеку, неожиданно столкнулся с такого рода предательством, проглотив слово «карма» целиком.

По окончании оживленного свадебного банкета Гу Юнь чопорно вернулся в поместье Аньдинхоу — Чан Гэн только выпил чашу свадебного вина и ушел, вручив свой подарок. Императора, пришедшего лично, было достаточно, чтобы показать честь и благословение, слишком долгое пребывание заставит окружающих чувствовать себя некомфортно. Таким образом, он уже давно ждал Гу Юня дома, свет в комнате все еще горел.

По пути Гу Юню пришла в голову плохая идея. Он попросил людей взять горшок с крепким вином, побрызгать им на передние рукава и заставить себя пахнуть, как винный горшок в форме человека. Затем он сделал вид, что «шатается», и с силой толкнул дверь.

Чан Гэн смотрел на что-то под светом. Он был потрясен ветром за дверью и сильным запахом вина. Он слегка нахмурился. Подняв глаза, он увидел, как Гу Юнь споткнулся о порог и упал прямо внутрь. Чан Гэн поспешно оттолкнул вещь в своей руке и быстро подошел, чтобы поймать его, дрожа от прикосновения ледяных рук Гу Юня.

Хотя Гу Юнь обычно резвился с бьющей через край энергией, его руки и ноги всегда были холодными, независимо от лета или зимы. Будь то прием лекарств или иглоукалывание, все они нанесли вред его телу. Но сам этот человек никогда не высказывал своих жалоб, а Чан Гэн не осмеливался проявлять слишком много беспокойства в обычные дни; таким образом, он мог только тщательно заботиться о нем. В то же время Гу Юнь больше не настаивал на привычке носить только слой одежды, чтобы дрейфовать в холодную зиму в свои поздние годы. Каждый из них немного приспосабливается к себе, чтобы соответствовать друг другу, между двумя людьми возникло тихое взаимопонимание, без необходимости выражать его словами.

Чан Гэн хотел сжать руки в объятиях, но пьяница не стал сотрудничать, его боевые искусства были выдающимися, оставив его беспомощным.

Чан Гэн:

–Цзыси! Боже… Сколько ты выпил? Ты снял свой запрет сегодня?

Гу Юнь фыркнул, весь вес его тела лег на Чан Гэна, а руки беспорядочно сплелись вокруг его талии. Пока Чан Гэн занимался с ним, он подтолкнул его к столу. В то же время он тайком открыл глаза и окинул взглядом плечо Чан Гэна — письмо, о котором он забыл, было там и до сих пор не вскрыто!

Сердце Гу Юня наполнилось огромной радостью удачи. Он притворился пьяным, споткнулся и ударился о стол боком, опрокинув его. Бумага и ручка с грохотом упали на стол. Чан Гэн был чуть не повален им на землю, он поспешно поддержал его. Он даже наполовину затащил, наполовину обнял беспокойного мужчину до постели. Он ворочался, пока на его лбу не выступил пот.

Пьяница по-прежнему отказывался послушно ложиться, дергая его в оцепенении и крича:

–Красавица... не уходи.

Чан Гэн резко спросил:

–Кому ты говоришь?

Гу Юнь:

–…Дорогой Чан Гэн.

Его голос был низким и хриплым, с некоторой двусмысленностью, отчего у Чан Гэна покалывало по коже головы.

Гу Юнь развел руками:

–Приляг на минутку с ифу… Ифу любит тебя до смерти…

Чан Гэн:

–...

Он привык к порядку. На самом деле, он хотел повернуться и собрать рухнувший стол и упавшие предметы. Однако, когда Гу Юнь так крепко цеплялся за него, он оказался перед дилеммой между чистотой и похотью, в конце концов, Его Величество все же поддался последнему, он повернулся, чтобы выключить свет, и опустил занавески на кровати.

Когда на следующий день Чан Гэн пришел в себя, чтобы попытаться навести порядок, он обнаружил, что письмо, которое он так и не решился открыть, пропало из кучи важных и неважных вещей на столе. Только тогда он понял, что позволил красоте ослабить его разум и снова был одурачен кем-то.

Способность Гу Юня притворяться глупым и отклонять тему не имела себе равных в мире. Его губы были сжаты даже сильнее, чем щель на золотой коробке Черной брони. Он отказывается признать, что в этом мире было такое «письмо». Шэнь И, единственный человек, который знал об этом, чувствовал себя виноватым из-за своего самосознания; он каждый день притворяется мертвым и отказывается явиться для дачи показаний.

Чан Гэн держал это в уме в течение полугода, но так и не узнал местонахождение и содержание письма. Постепенно его это перестало волновать.

Подумав об этом, у него не хватило смелости открыть его в первый раз, и, наконец, он дал Гу Юню шанс воспользоваться этим в последнюю секунду. Возможно, ему не суждено было прочитать прощальную записку.

Настоящий человек во плоти все еще был здесь и спорил с ним в остроумии, зачем ему узнавать об этих болезненных словах?

Только на этот раз Чан Гэн почувствовал, что может поверить в ерунду Гу Юня — что в мире никогда не было такого письма.

Экстра 6 - Благополучие и процветание

Кстати говоря, судьба принца Ли Чжэна хороша или плоха?

На самом деле трудно подвести итог.

Он родился от императрицы покойного императора Лунаня. Он был прямым потомком. У него был честолюбивый старший брат. Согласно здравому смыслу, когда он вырастет, он, вероятно, встанет на путь, чтобы конкурировать со своим старшим брата за благосклонность матери и сражаться насмерть. Путь защиты принца.

Принц по натуре кроткий и тихий - кротость последовала за дедом, спокойствие за матерью, ничего не является хорошим примером для принца, его мать беспокойна и больна, семья матери не имеет силы. Он бесхребтный и не может сам говорить об амбициях, и он очень зол на императора Лунаня, Ли Фэна. Однажды он был награжден императрицей из-за благосклонности императора.

Однако после запечатывания грязь не может поддерживать стену. По сравнению с родословной первого принца Наложницы Лу в то время, как ни смотри на нее, в будущем она будет пушечным мясом.

Но судьба всегда непостоянна. Когда юному принцу Ли Чжэну было всего шесть или семь лет, мир был нарушен, и страна погрузилась в хаос.

У Ли Чжэна, находившегося в глубоком дворце, не было сильного интуитивного впечатления о тяжелых годах войны в те несколько лет, он только помнил, что в тот год было очень мало случаев. Столица была горяча, как котел, и небо на западе дымилось. С фиолетовым воздухом люди внутри и снаружи дворцовых стен были в панике. Дворцовые служанки и чиновники, которые входили и выходили, вообще даже не улыбались. Они все приходили и уходили второпях. Отца-императора не было уже несколько дней. Время от времени всегда можно услышать, что дворцовые слуги могут понизить голос и отчитываться перед внешним миром, они никогда не оставят войну.

Принц был слишком молод, чтобы понимать, о чем говорили взрослые, но он помнил, что эта тема всегда сопровождалась тихим рыданием матери-императирицы.

Позже, когда юный принц понемногу подрос и начал понимать окружающий мир, положение Великой Лян мало-помалу улучшилось. После падения семья Лу была осуждена за измену, наложница Лу была понижена в должности и отправлена в холодный дворец, а старший принц так и не оправился.

В тот период времени Восточный дворец казалось, внезапно стал куском ароматного теста. Впервые принц почувствовал сильную волну взлетов и падений, но ему это не понравилось. Не было времени говорить об этих гадостях в мудрой книге, которым учил наставник Тай. С какой-то природной чуткостью он чувствовал себя не по годам беспокойно - он всегда чувствует, что взлеты и падения означают суматоху, а когда есть толпа, есть и другое время, когда мир полон хаоса.

У императора Лунаня мало наследников, старший сын императора слаб, материнская семья трех принцев скромна, а он молод. Все думают, что принц Ли Чжэн - самый благородный принц Великой Лян - и он еще не имел этой иллюзии со всеми. Он видел, как его отец-император погиб в хаосе армии.

В тот день Маленький принц держал за руку четвертого дядю-императора в армейском хаосе, и в душе он все еще считал себя ребенком.

Для Великой Лян это отправная точка восхождения на престол нового императора, новой эры и новой политики.

Для Маленького принца в глубоком дворце весь мир, кажется, изменился.

Королева труслива по натуре, и она всегда просит его угодить четвертому дяде, потому что жизнь этих сирот и овдовевшей матери отныне зависит от совести и обязательств его дяди. Никто не может сказать, когда он станет принцем и как долго сможет жить во дворце, где вырос.

Ли Чжэн любил быть рядом с дядей-императором Ли Минем, но в то время он чувствовал сильное давление, столкнувшись с четвертым дядей-императором. Так получилось, что добрый и эрудированный дядюшка стал императором, и даже титул на время пришлось изменить. Каждый день Маленький принц храбро слушал о государственных делах, о которых он мало знал, и встречал на себе внимание и многозначительные взгляды окружающих.

Его мать никогда не была так хороша, как наложница Лу, у нее не было собственного стержня, и у нее не было определенного представления, поэтому она только перекладывала давление на своего сына, открыто и молча прося его «бороться» каждый день.

Но она понятия не имела, с каким гневом он должен бороться, или каким человеком он ожидал, что он вырастет в будущем.

У каждого в молодости есть своя путаница и затруднительное положение. Например, затруднительное положение Гу Юня - это разрозненный Черный Железный Лагерь. Затруднительное положение императора Тайши, Ли Миня - кошмарные Уэргу и Гу Юнь. А затруднительное положение маленького принца Ли Чжэна - это его неопределенное будущее.

Но за Гу Юнем стояли десятки тысяч режущих как лезвие ветра, а предки висели в высоком зале семьи Гу. У Чан Гэна был маленький ифу, который всегда наблюдал за ним и вел его.

Но окружение Ли Чжэна было наполнено лишь бесконечным страхом, и никто не указывал ему прямой путь.

Осенью четвертого года Тайши, после того как наступили морозы, мать Ли Чжэна внезапно скончалась в бесконечном страхе и тревоге при жизни, а император был похоронен по правилам Министерства обрядов.

Пятнадцатилетний принц повзрослел и день за днем молчит.

Когда гроб остановили, Чан Гэн пригнулся, медленно вошел и слегка сжал плечи Ли Чжэна, готового отдать честь. Ли Чжэн не настаивал. Под присмотром своей матери он изо всех сил старался каждый день выяснять симпатии и антипатии четвертого дяди-императора, зная, что ему не нравится, когда другие вежливы наедине.

Ли Чжэн:

–Ваше Величество.

Чан Гэн взглянул на него, и молодой человек тут же смущенно изменил слова: –Дядя.

–Мои соболезнования.

Чан Гэн отдал приказ и отдал дань уважения императорской невестке, которую он никогда раньше не видел. Как только он  выпрямился, он услышал, как маленький принц рядом с ним с ломким голосом из-за периода изменения голоса сказал:

–У этого подданного нет ни таланта, ни добродетели, и он не может принести большой пользы, прошу дядю упразднить должность наследного принца.

Чан Гэн нахмурился и поднял голову.

Внешность этого дешевого племянника не так величественна и величава, как его отец, но несколько чересчур деликатна. Юноша был бледен и худ, с неизменной меланхолией в уголках глаз и бровей .Он действительно не был похож на драгоценного внука Фэнцзы*.

Фэнцзы [凤子] - 1) легендарное бессмертное имя;

2) дитя(яйцо) феникса

После того, как Ли Чжэн сказал эти слова, он, казалось, испугался самого себя, его лицо было напуганным, и он не знал, как это произошло. Снаружи незакрытого траурного зала внезапно ворвался порыв ветра, и тривиальные украшения под фонарями парового дворца замерцали. Через несколько мгновений он наткнулся на мемориальную табличку с одной стороны, и в ответ мемориальная табличка упала, молодой принц был ошеломлен.

Чан Гэн встал со спокойным выражением лица и почтительно поднял мемориальную табличку. Слуги, которые ворвались в страхе, замахали руками. Повернувшись к своему племяннику он спросил:

–Я слышал, как наставник Тай сказал, что ты очень хорошо читаешь, почему ты вдруг так думаешь?

Ли Чжэн опустил голову и не осмелился говорить.

Чан Гэн немного помолчал, а затем снова сказал:

–Когда ты был маленьким, ты часто преследовал меня, чтобы задавать вопросы, и я даже делал для тебя насекомых из травы. Почему ты отдалился от своего четвертого дяди сейчас, когда ты старше?

Ли Чжэн потерял дар речи и пробормотал: –Есть разница между правителем и подданным, подданный… Я…

Когда он думал об этом, Ли Чжэн ничего не просил у своего дяди, а просто любил его. Хотя он все еще жил во дворце все эти годы, он всегда чувствовал, что полагается на других. Он фыркал и невольно смешивал лесть и осторожность при встрече с дядей, но вкус уже изменился.

И когда Ли Чжэн посмотрел в глаза Чан Гэна, он понял, что этот четвертый дядя-император, который владел поместьем, был как зеркало в его сердце. Он знал все, поэтому ему становилось все более и более стыдно.

–Упразднение должности наследного принца — важное событие, — холодно ответил Чан Гэн, — государственные и национальные законы – это не то, что мы с тобой можем произвольно решать.

Лицо Ли Чжэна покраснело, как будто он был эгоистом.

Чан Гэн:

–Если тебе неудобно что-то мне рассказывать, ты можешь поговорить с Аньдинхоу. В следующем месяце он покинет столицу, для осмотра военного дела четырех границ. Если тебе интересно, ты можешь попросить его показать тебе.

Ли Чжэн был ошеломлен.

Затем Чан Гэн рассмеялся и сказал:

–Когда четвертый дядя был в твоем возрасте, он тоже был в полном замешательстве. В том году у меня была большая ссора с ифу, которому было поручено заботиться обо мне… Это был Аньдинхоу, который настаивал на побеге из дома. Вслед за мастером Лу и генералом Чжун Лао, они объехали всю Великую Лян, побывали во многих местах, видели, как все существа спешат зарабатывать на жизнь, и также видели, как разгуливали разбойники и бандиты, и жизнь и смерть мира видел больше радостей и печалей, и порой тех, что втиснуты в твоё сердце, становится меньше.

Каким бы невежественным ни был маленький принц, он знал, как важно, чтобы Аньдинхоу держал в руках жетон черного железного тигра при дворе и в армии. Когда он был молод и невежественен, он очень интересовался легендарным героем, он преследовал его и умолял писать тетрадь для каллиграфии. Позднее он не решался. При жизни матери его строго держали во дворце, и ему не разрешали выходить дружить с придворными. Из опасения, что сын зайдет слишком далеко и загородит глаза новому императору, его нога больше никогда не ступала в поместье Аньдинхоу.

–Не бойся его, он очень любил тебя, когда ты был молод, ты помнишь? – когда Чан Гэн упомянул Гу Юня, его глаза невольно изменились, и он, естественно, мягко улыбнулся.

Принц какое-то время не реагировал:

–Гу… Маршал Гу?

Чан Гэн вышел из траурного зала, принц на мгновение ошеломился и быстро последовал за ним, слуги с обеих сторон, казалось, знали, что дяде и племяннику есть что сказать, и автоматически отступили в стороны, молодой новый Император шел впереди, заложив руки за спину, не стесняясь. Он сказал Ли Чжэну:

–Меня пока не интересуют другие наследники. Через несколько лет я передам трон тебе, но это будет уже другая страна. Когда ты сидишь в этом положении, ты можешь обнаружить, что честь девяностопятилетнего тоже не может произнести ни слова. У всего двора, и даже мира, есть свои правила работы, есть законы над головой, правитель и подданный, подданный и народ проверяют друг друга... Возможно ты даже почувствуешь себя благородной марионеткой.

Мир никогда не слышал этих слов, и Ли Чжэн был ошеломлен.

Чан Гэн наклонил голову и взглянул на него:

–Я не знаю, сможешь ли ты принять это.

Ли Чжэн:

–Я…

–Тебе не нужно сейчас мне отвечать, — Чан Гэн улыбнулся, протянул руку и положил ее на голову мальчика, — ты можешь выйти и сначала посмотреть на внешний мир, а потом вернуться, подумав об этом, если это действительно не работает, я могу найти способ чтобы усыновить другого наследника, не задумывайся слишком много.

После того, как он закончил говорить, Чан Гэн ушел, и Он просто в спешке пришел навестить могилу, а затем вернулся жить за пределами дворца.

–Император… Четвертый дядя, — внезапно остановил его Ли Чжэн, — почему ты не хочешь собственных детей?

–Я был в том месте, которому принадлежал всю свою жизнь, и я не сожалею о своей смерти, поэтому мне не нужно оставлять никакой крови, — Чан Гэн сделал паузу, увидев невежественное лицо Ли Чжэна, покачал головой и улыбнулся, – Ты не поймешь даже если я скажу тебе, но поймешь, когда вырастешь...

Ли Чжэн:

–...

Полмесяца спустя император Тайши смог бросить вызов всем мнениям с превосходными навыками и удовлетворил просьбу принца сопровождать Аньдинхоу в путешествии по четырем границам. Ли Чжэн следовал за Гу Юнем в течение трех месяцев, ступая по воздуху, воде, и паровым путям. Побывав на трех горах и шести реках во всей стране, а потом как бы пристрастившись, он часто находил предлоги, чтобы покинуть столицу, и его уже полгода не было во дворце.

Три года спустя, когда Ли Чжэну исполнилось восемнадцать, он отправился в бывший особняк Янь-вана — нынешнего императора Бичжуана, чтобы поболтать с Чан Гэном всю ночь, и Чан Гэн согласился, что он приведет полный отряд охраны и присоединится к морскому каравану во главе с господином Ду, чтобы отправиться в более обширные места за границей.

Говорят, что это был караван, но на самом деле их сопровождали десятки длинных и коротких водяных драконов. Помимо господина Ду и других, возглавлявших корабль, были также элитные солдаты флота Великой Лян и эксперты из Академии Линшу во главе. Цао Чуньхуа, Ляо Жань и другие. Помимо торговых товаров, они также привозили верительные грамоты и заключали договоры.

После того, как Ли Чжэн вернулся, он посмеялся над собой: с его тупыми и посредственными способностями он не входил в число поколений семьи Ли, но определенно был самым далеким от дикой природы.

На восемнадцатом году правления Тайши, Гу Юнь вернул жетон черного железного тигра и повесил печать об отставке. Несколько месяцев спустя наследный принц Ли Чжэн занял трон своего дяди, который всегда молчал. Новый календарь продолжает новую эру, которая неуклонно поднималась после восемнадцати лет преткновений и блужданий предшественников.

Пока горы и реки все те же, а четыре моря мирные.

Экстра 7 - Вопрос о Линьюань

(1)

-Маленький мастер!

Монах поднял глаза и увидел, что к нему, шатаясь, бредет маленькая девочка лет шести-семи, личико у которой было грязное, как у кошки, и держащую в обеих руках кусок теста, осторожно протягивая его ему:

-Маленький мастер, мой дедушка попросил меня принести это тебе, ешь скорее.

Зная, что это, скорее всего, паек, который отжали у других, он естественно, не осмелился взять его и быстро отказался. Но он не мог говорить, а стоящий перед ним маленький деревенский ребенок не понимал жестов и выражений лица, поэтому он просто смотрел в пару невежественных круглых глаз и настаивал на том, чтобы отдать ему тесто.

Тесто было таким твердым, что его можно было назвать несокрушимым, как черное железо, но когда оно было близко, все равно чувствовался аромат зерна. Он непроизвольно откашлялся. Сейчас ему было всего около десяти лет, он был молодым человеком, который не переносил голода. Бритая голова явно не годится для поста, после стольких дней голодания у него уже почернели глаза, и ему не терпелось откусить мясо на щеках и проглотить его сырым. Лепешка перед ним казалась большим искушением, и он мог только мысленно напевать сутру, чтобы избавиться от отвлекающих мыслей.

В этот момент земля ужасающе задрожала, издалека прибежала группа людей в доспехах, а оцепеневшие люди вокруг, внезапно испугались.

Ляо Жань быстро вскочил, схватил девочку и прижал ее к себе. Он так нервничал, что у него болели мышцы, но его лицо по-прежнему выглядело так, словно он безразличен к миру. Затем он медленно сложил руки вместе и, покрывшись холодным потом, отдал честь бегущим к нему головорезам.

Головорезы в железных доспехах остановились и посмотрели на него, а тот, что стоял во главе, на мгновение замешкался и поприветствовал в непривычной манере, а затем взмахнул рукой, Ляо Жань услышал, как он неопределенно сказал:

-Мне всегда кажется, что распевание монахом сутры перед Буддой.......не является благоприятным, давайте забудем об этом сегодня.

Сказав это, группа людей редко последовала за лидером. Только когда они убедились, что головорезы не вернутся, люди, пережившие катастрофу, тихо подошли, поклонились и поблагодарили Ляо Жаня.

Измученный, он один за другим отдавал честь. Он поднял упавшее на землю тесто и отдал его испуганной девочке, намереваясь вытереть ее слезы рукавом, но когда он посмотрел вниз, то увидел, что его халат настолько грязный, что не видно его цвета, поэтому он смущенно опустил руку.

Он снял свой верхний халат, вывернул наизнанку и надел его. Ляо Жань надеялся сохранить свой внешний вид, насколько это возможно, и он смог напугать этих головорезов на некоторое время. Шел десятый день противостояния между бандитами-повстанцами и императорским двором, город был окружен железной броней, поставки были под угрозой, а повстанцы были на взводе. Когда они были подавлены, и им некуда было деваться, они хотели поиздеваться над людьми. К счастью, династия находилась под сильным влиянием буддизма, и какими бы безумными ни были люди, они все равно испытывают сомнения при встрече с монахами. Хоть он и знал, что он не мог говорить, у него была хорошая внешность и был рожден с бессмертной аурой. Он мог максимально защитить окружающих его людей только своей «бессмертной аурой».

В тот год Ляо Жаню исполнилось четырнадцать лет.

В начале весны его учитель, отправившийся в неизвестное место, внезапно вернулся, подозвал его к себе для нескольких слов, а затем сказал своему ученику:

–Когда ты был ребенком, ты однажды спросил меня, что такое живые существа, теперь ты достаточно взрослый, чтобы увидеть это самому.

В храме Хуго монахи должны достичь определенного возраста и стажа, прежде чем они смогут отправиться в путешествие, он – первый, кто отправился молодым. Все монахи говорят, что у маленького мастера есть уникальный корень мудрости. Молодой немой монах провел полгода в скитаниях, прокладывая себе путь в мире, ему поклонялись нищие, а из-за красивой внешности его чуть не схватили женщины-бандитки в качестве мужа ребенка. Его даже таскали домой богатые и недоброжелательные семьи, которые просили его изгнать призраков. Но в целом, хотя время от времени случались несчастные случаи, он все еще носил с собой личное письмо от Мастера Цзю Юаня и бумаги из храма Хуго, и в монастырях и почтовых отделениях, которые он встречал по пути, относились к нему с большим уважением.

Пока ему не посчастливилось попасть в разбойничьи сети.

Когда новый руководитель военно-морского флота Миньчжоу вступил в должность, ему пришлось зажечь три злых огня. Первый из них заключался в том, чтобы переправить Цзылюцзинь на территорию. Неожиданно он этого не понял. Он закрыл глаза на своего предшественника и вступил в сговор с чиновниками и бандитами. Все это было выставлено, вызывая проблемы и не имея возможности навести порядок. Новый руководитель какое-то время не занимался расследованием, из-за чего ситуация продолжала обостряться. В конце концов, отчаянные люди в Минчжоу просто рискнули и вступили в сговор с передовыми бандитами в Восточно-Китайском море, чтобы сформировать повстанцев на месте.

Пираты, дунъинцы и бандиты объединились, чтобы захватить несколько городов подряд. Когда они добирались до места, они сначала убивали городских властей, затем захватывали дома простых людей, грабили их сбережения, выгоняли людей на улицу и ставили их под наблюдение, а простолюдинов гнали на поле боя, чтобы они служили живым щитом.

К сожалению, забредший сюда Ляо Жань стал редкостью среди живых щитов —  он был лысым живым щитом.

Бандитское восстание отличается от гражданского восстания. Даже если это бунт толпы, большинство мятежников имеют суровое происхождение. Они не сойдут с ума и не будут преднамеренно делать слишком вредные вещи, основываясь на "человеческой природе".

Зная, как долго его задержали в городе, он беспокойно присел на корточки, погладил маленькую икающую от слез девочку, одолжил у мужчины рядом с ним миску с водой и напоил ребенка.

Девочка спросила:

–Маленький мастер, когда же придут люди, которые спасут нас?

Ляо Жань поднял брови, и прежде чем он успел сделать жест, он услышал, как мужчина рядом с ним вздохнул:

–Спаси нас? Не думай об этом, малышка, просто жди смерти.

Император Юаньхэ был болен на голову, так как делал упор на литературу, а не на боевые искусства. После восстановления северных варваров, он начал тонко подавлять военных генералов при дворе под предлогом "нарушение мира", особенно после смерти Аньдинхоу Гу Шэня и старшей принцессы, старый император был еще более возмутителен, спрятав батальон черного железного лагеря и даже верные министры и хорошие генералы двора состарились и ушли за последние несколько лет.

В начале беспорядков императорский двор прислал генерала с мешками с вином и мешками с рисом, который попал в засаду дунъинцев и разозлил засевших здесь главарей бандитов, что вдохновило их использовать простых людей в качестве живого щита.

Только тогда императорский двор понял, что ситуация вышла из-под контроля, и послал новых людей. На этот раз люди были еще более отчаянными — в это время передового генерала в отдаленном городе звали Гу, кем бы он ни был, ему все еще было всего пятнадцать лет, и, судя по всему, без трех голов и шести рук*, ничем не одаренный, как вспоминают те, кому посчастливилось вернуться с поля боя, все вспоминали почти панически - пораженные глаза молодого генерала, когда он увидел группу оборванных «живых щитов».

*Три головы и шесть рук (三头六臂 - sān tóu liù bì) – знач.: обладать замечательными способностями или огромной силой

прим.: отсылка к миф. Асуру — могущественным и воинственным существам, которые обычно изображаются с тремя головами и шестью руками

Его взгляд выдавал свои детали: этот маленький генерал не только был ребенком, но и ребенком, который никогда не видел крови.

После минутной паники он не смог удержаться и был атакован группой бандитов из засады. Если бы только что не подоспело подкрепление, вся армия была бы уничтожена, на что, очевидно, нельзя рассчитывать.

Ляо Жань вздохнул в недоумении и почувствовал, что умрет здесь.

(2)

В глазах поколения именитых монахов, которые были еще молоды в это время, нынешняя ситуация считается чуть ли не «морем страданий бескрайним», но буддийские учения, казалось, не приносили особой пользы.

Ничего не зная, он некоторое время в оцепенении прислонился к стене и не мог не думать о своих днях в храме Хуго.

Он был брошенным ребенком, которого подобрал мастер Цзюэюань, бывший настоятель храма Хуго, во время одного из своих путешествий. Он был неизвестного происхождения и не мог говорить. Став закрытым учеником.

Во времена правления императора Юаньхэ, люди, которые жили лучшей жизнью, вероятно, были монахами, за исключением тех аристократических чиновников. Сам император верил в самого Будду, и императорский двор и внешний мир, естественно, последовали его примеру, воспевая сутры и молясь Будде... Даже нынешняя группа бандитов, хоть они и малы. Монах беспощаден, когда выходит быть живым щитом, но он не унизит его лицом к лицу.

Храм Хуго - первый среди сотен храмов. Именитым монахам в храме запрещено приходить и выходить во дворец. Хотя они не имеют реальной власти, их влияние все же больше, чем у императора и его приближенных. После того, как Мастер Цзюэюань принял этого ученика, он ушел в отставку и передал должность настоятеля своему старшему ученику Ляо Чи, который скитался круглый год. Он редко видел своего мастера, и только старший брат заботился о его повседневной жизни и обучал его священному писанию.

В молодости старший брат был красив, но круглый год был грустным и неулыбчивым, а в уголках его рта и бровей всегда была морщинка, как будто он никогда в жизни не был счастлив. Иногда, когда наступала глубокая ночь, брат Ляо Чи сам чистил статую Будды или медитировал в одиночестве в зале благовоний, чтобы созерцать просветление. Маленький монах не знал почему, поэтому он только неуклюже имитировал.

Ляо Чи взял большое ведро с водой, чтобы почистить статую Будды, а затем Ляо Жань неуклюже последовал его примеру, обняв маленькое ведерко, которое он использовал для игры с песком, после чего принес его с чистой водой и взобрался на столик для благовоний, чтобы вытереть ноги Будды.

Ляо Чи спокойно сидел под древним Буддой с зеленой лампой, а рядом с ним с футоном в руках сидел молодой монах Ляо Жань, который часто чувствовал сонливость и то падал на брата Чи, то падал на футон. Время от времени он вытирал слюну и в оцепенении отползал назад, надеясь, что брат снова возьмет его к себе.

Монах Ляо Чи был молчалив, знал, что хотел сказать, но не мог этого сказать, этот странный старший брат вообще не ладил с ним, он молчал, но они зависели друг от друга. Брат Ляо Чи брал его обратно в комнату для медитаций после того, как он засыпал, отвозил его обратно в холодные зимние месяцы и говорил, чтобы он носил ватную одежду, и даже вытирал нос с пустым выражением лица. Ляо Жань был похож на дрожащего зверька, его не нужно было специально звать, он всегда с полной зависимостью крутится вокруг своего старшего принимая его как свою опору.

Но дети всегда взрослеют.

Позже из лысого мальчика, которого можно было подхватить одной рукой, он превратился во все более красивого молодого человека со все более диким сердцем. Он больше не был маленьким последователем своего старшего брата и больше не довольствовался ежедневным звоном колокола в храме и чтение писаний, но всегда хотел увидеть внешний мир. Всякий раз, когда в храме Хуго останавливался монах извне, Ляо Жань приходил туда и жадно слушал, что он узнал из внешнего мира.

Старший брат сказал, что монах должен содержать свои шесть органов чувств в чистоте, и что нехорошо быть все время нетерпеливым. Он знал, что подавляет свое желание войти в мир день за днем. Получив одобрение своего мастера и других старейшин, он почти с нетерпением ждал возможности покинуть храм Хуго. Когда пришло время уезжать, брат Ляо Чи собрал для него вещи и отправил за город.

Более десяти лет он был для Ляо Жаня как отец и брат, наблюдая за тем, как Ляо Жань идет в мир смертных за пределами храма, и давая ему подробные инструкции от начала и до конца.

В то время Ляо Жаню казалось, что он многословен, но теперь, когда ему угрожала опасность, он растерялся. Он подумал: «Если бы мой брат знал, что я сейчас здесь, стал бы он беспокоиться обо мне?»

Уже стемнело, и Ляо Жань свернулся калачиком с несколькими безжизненными «живыми щитами», щипал одну за другой буддийские четки, делая вид, что поет сутры, но на самом деле он был настроен очень пессимистично. Он только что написал письмо своему брату на последнем посту, чтобы сообщить о своей безопасности, и в следующее мгновение он превратился в лысый щит. Предположительно, когда его письмо было отправлено обратно в храм, вместе с ним должна была прийти весть о его смерти.

Когда придет время, прочтет ли он ему мантру?

Он будет плакать?

Или он пожелает, чтобы он достиг блаженства ни с чем* во всех четырех элементах*?

*читайте как "блаженная смерть"

четыре элемента: огонь, вода, воздух и земля

Когда он подумал об этом, ему в голову пришла более тревожная мысль: ««Я не совершенствуюсь серьезно, и у меня нет никаких заслуг, так что если я умру, смогу ли я попасть в рай?»

Монах, погибший посреди армейского хаоса без видимой причины, даже не смог укрыться, и на его сердце стало еще тяжелее "повинуясь судьбе". Он фактически начал мимолетно читать сутры. В тот момент, когда он постепенно забывался и успокаивался в санскритском звучании, рядом с ним послышались шаги, он вздрогнул, открыл глаза и увидел, что мимо него проходят трое или четверо мятежников, направляясь прямо в хижину.

Соломенные хижины были собраны заключенными жителями города, чтобы в них могли спрятаться пожилые, немощные и дети.

Сначала он не понял, что задумали мятежники, но мужчина рядом с ним уже закричал:

–Эти сукины дети!...

Его спутник быстро схватил мужчину и отчаянно закрыл ему рот, чтобы он не заговорил.

На мгновение он был ошарашен, но потом вдруг понял, и волна юношеской крови и гнева сразу же хлынула ему в лоб. В этот момент один из бандитов вернулся на место происшествия и, избегая огненного взгляда молодого монаха, пошарил в своих руках, нашел промасленный бумажный пакет из которого пахло едой и положил его перед Ляо Жанем, сказав низким голосом:

–Это сделано из вегетарианского масла.

Сказав это, бандит почесал волосы, сложил руки вместе и поклонился Ляо Жаню, говоря:

–Амитабха.

Затем он повернулся, чтобы догнать своего спутника, и зашагал в сторону звериной тропы.

Ляо Жань внимательно посмотрел на закуски в промасленном бумажном пакетике и на мгновение не знал, как реагировать.

Отвратительный бандит-мятежник, который собирался подло излить свои животные желания на невинных людей, по пути поклонился Будде.

Просил ли он Будду благословить его?

Хотел ли он попросить Будду помочь ему?

Учитель, что такое разумные существа?

Куда уходят все существа?

Ляо Жань был ошеломлен на мгновение, затем резко вскочил на ноги и, среди нервных криков людей вокруг него, погнался за ним.

(3)

Зная, что он бессилен, у него в голове осталась только одна мысль: «Я собираюсь сразиться с ними».

Он подобрал камень и загнал его в хижину, крытую соломой, и расколотый песок и камни царапали ему ладонь. Он увидел, что те бандиты уже ворвались в хижину, а лицом к нему стоял человек, охранявший дверь, чтобы люди не убежали.

Грудь Ляо Жаня вздымалась и опускалась, он целился в затылок мужчины, готовый убить.

Но обычные люди не могут пройти собственное испытание, если хотят быть убийцами, не говоря уже о монахе. В голове у него раздался рев, и семь земных душ и три небесных души словно заживо разорвались пополам. В тот самый момент, когда он в агонии принял решение и поднял валун в руке, мужчина без предупреждения рухнул сам.

Ляо Жань: "..........."

Он изумленно поднял голову, подняв орудие убийства, и увидел, что напротив него стоит молодая девушка примерно его возраста, невыразительно держащая горсть серебряных иголок, и с помощью какой-то сверхъестественной силы сбивала бандитов, которые один за другим падали на землю, не зная, живы они или мертвы.

Девушка посмотрела на него, ее взгляд на мгновение остановился на его монашеской одежде и лысой голове, а затем холодно спросила:

–Я слышала, что есть молодой монах из храма Хуго? Это ты?

Ляо Жань открыл рот, но даже не мяукнул, тупо уставившись на собеседника. Девушка не была нетерпеливой, но после некоторого раздумья она сказала:

–Я из семьи Чэнь в провинции Тайюань, твой мастер – мастер Цзюэюань?

Ошеломленно кивнув, девушка подняла брови и нахмурилась:

–Забудь об этом, сначала пройди со мной.

Ляо Жань в изумлении последовал за девушкой в хижину и наткнулся на молодого человека, одетого как писец. Молодой писец нервно спросил:

–Все ли в порядке?

–Все решено, – девушка небрежно сказала, указывая на Ляо Жаня:

–Это молодой монах из храма Хуго, а это господин Яо.

Молодой человек торопливо сказал: «Я не смею, я просто низовой человек, который сейчас находится дома...»

Девушка быстро прервала его:

–Хорошо, тогда зови его господин Яо. Где генерал? Он уже уехал?

Господин Яо понизил голос и сказал:

–Да, генерал Гу сказал, что все улажено, но...

–Что?

Господин Яо заколебался и сказал:

–Когда придет время, армия будет в смятении. Я боюсь, что люди в городе будут в панике, и будет больше жертв. Генерал Гу тоже беспокоится об этом. Будет лучше если он найдет способ собрать всех в одном месте. Но я боюсь, что таким образом мы спугнем "змей", кроме того... с людьми в этом городе несколько раз пользовались как живыми щитами, и теперь они словно "испуганные птицы". Боюсь, испуганные птицы не сядут на одно дерево.

Как только он сказал это, они оба замолчали. Эта маленькая девочка по фамилии Чэнь была очень опытной и знала, как скрытно атаковать людей, но она не знала, как сводить людей вместе.

В этот момент, немой монах, который молчал в стороне, наконец слабо протянул руку и жестом показал: «Я ...... могу попробовать.»

(4)

Это была первая поспешная встреча позднего маршала Аньдинхоу и совета Линьюань с губернатором Лянцзян, Яо Чжэнем.

В то время Аньдинхоу был еще подростком, которому страшно в бою, губернатор Яо из Лянцзян был просто бедным ученым, который уволился с должности и вернулся домой, очевидно, что мастер не был вышестоящим человеком — его уровень в то время, вероятно, был таким же как цветок хвоста собаки*, а Чэнь Цинсюй была еще молодой девушкой, которая могла только буйствовать.

*скорее всего, имеется в виду сорняк

Ночью Ляо Жань вместе с Чэнь Цинсюй и Яо Чжэнем спрятали трупы нескольких бандитов, а затем договорились о времени и коде, чтобы действовать по отдельности.

На следующий вечер жители города заметили, что люди стихийно сходятся в одном месте.

Молодой немой монах откуда-то достал для себя воду. Он сидел на валуне под заходящим солнцем, держал четки, читая священные писания с закрытыми глазами, а группа людей стояла на коленях вокруг него - все было организовано господином Яо.

Когда люди в отчаянии, они жаждут небольшой духовной поддержки.

Под чьим-то целенаправленным руководством растерянные и испуганные люди стекались к валуну. Некоторые из храбрецов вставали на колени перед валуном, другие прятались за деревьями и стенами, чтобы тайно наблюдать за происходящим.

Поначалу мятежники игнорировали эти слабые живые щиты, некоторые наблюдали, а некоторые даже присоединились к ним, желая воспользоваться возможностью быть освещенными светом Будды, чтобы попросить его благословить императорскую армию, осаждающих город снаружи.

К тому времени, когда они почувствовали неладное, солнце уже начало садиться, и его сияющий свет привлек к валуну большую часть жителей города. Барышня Чэнь смешалась с толпой, спокойно зажав в руке иглу, она медленно опустилась, прижав кинжал к штанине.

–С дороги! – Мелкий главарь мятежников первым понял, что что-то не так, он выхватил нож и направил его на собравшихся людей:

–Назад! Убирайтесь! Не сходитесь!

Волосы на спине Ляо Жаня встали дыбом, и он спокойно посмотрел на девушку с другой стороны. Господина Яо там не было. Интересно, была ли жестокая девушка готова убить этих мятежников наповал, ее лицо как будто бы застыло, не было видно никакого выражения.

Двое подростков, группа злобных мятежников, люди со двора, не знающие, когда они прибудут, окруженные беззащитными людьми, и множество трудностей со всех сторон – сердце Ляо Жаня готово было выпрыгнуть из груди.

«Сделай что-нибудь,» — отчаянно подумал он, — «я должен что-то сделать».

Главарь мятежников небрежно полоснул ножом по руке старухи с больными ногами и прорычал:

–Я сказал, убирайтесь—

Барышня Чэнь ненадолго задержала дыхание, выхватила кинжал с ноги и вылетела из толпы, как порыв ветра, подняла руку, чтобы удержать оружие мелкого главаря, ее тело напряглось, как палочка для еды, готовая сломаться в любой момент.

В это же время в городе раздался резкий свист, и мятежники, только что спокойно смешавшиеся с толпой, пришли в себя и при первой же возможности начали нападать на окружающих. Начался хаос, повсюду раздавались крики и вопли. Барышня Чэнь, используя короткий кинжал, нанесла три удара главарю мятежников и кинжал сломался пополам.

Боги и богини небес были недосягаемы для моря крови, и Ляо Жань яростно встал.

В этот момент железная стрела пронеслась с длинным белым паром и прошла прямо сквозь горло мелкого главаря мятежников, забрызгав кровью все его лицо и голову барышни Чэнь, и она села на землю с ошеломленным выражением лица. Господин Яо, спешивший догнать их, но был остановлен запаниковавшей толпой крикнул издалека:

–Главарь мятежников убит, поэтому люди укрываются! Любой, кто осмелится сопротивляться, будет убит!

Затем сокрушительный звук лошадиных копыт потряс каменные плиты улицы, и люди, которые собирались бежать во все стороны, толкали и пихали друг друга, по обе стороны дороги, тем временем у стены двое мужчин хватали друг друга за шеи и рукава одежд:

–Будь осторожен, маленький мастер!

Наспех собранные мятежники хлынули из улиц и переулков.

Господин Яо все еще говорил:

–Главарь мятежников был убит...

Из толпы мятежников вышел большой, похожий на пагоду человек и проревел:

–Чушь! Я все еще жив! Разводной мост за воротами уже взорван, даже если туда впустили несколько крыс, что они могут сделать? Императорская армия не может войти, так давайте убьем всех этих крыс!

Барышня Чэнь стряхнула холодный пот с головы, зажала последнюю иглу на своем теле пятью пальцами, подняла руку и схватила длинную деревянную палку, которую держал мужчина средних лет рядом с ней, готовый к бою.

Не успела она сделать и шага, как вихрем налетел отряд кавалерии, предводитель которых закричал:

–С дороги!

Барышня Чэнь едва смогла устоять на ногах.

Главарь мятежников проревел:

–Разрубите их!

Прежде чем он успел что-либо сказать, кавалерия в легкой броне в составе не более восьми или девяти человек, уже стояла перед ней. Барышня Чэнь вскочила, но прежде чем она успела сделать шаг, молодой генерал во главе группы внезапно взмахнул длинным мечом в руке, и раздался сильный взрыв пара. Он не носил броню, и его красивое и немного детское лицо было выставлено на свет.

Его лошадь была настолько легкой, что в считанные секунды он стряхнул с себя собственную кавалерию и смело и бесстрашно ворвался в строй противника и мечом в руке обезглавил троих человек подряд. Пропитанная дымящейся кровью лошадь, шипела. Однако четвертое войско повстанцев было трудно победить. Перед боем они были робкими и бежали в спешке. В мгновение ока Цинци подошел сзади к молодому генералу. Главарь мятежников, видя этот боевой дух, закричал и отрубил голову убегающему солдату, а затем выступил вперед со своим мечом, чтобы встретиться с юношей в небольшой схватке.

Один из мятежников крикнул:

–Стреляйте! Лучники!

Молодой генерал оставался бесстрастным, и в тот момент, когда он услышал приказ другой стороны, он уже сел на лошадь, и без колебаний отпустил поводья. Через дюйм все его тело было испачкано паром от длинного меча. в руке, что почти давало ему ощущение бессмертия. В мгновение ока он, не колеблясь, избежал оружия в руках главаря мятежников, затем сделал решительный шаг и спрыгнул с коня.

Проснувшиеся, как ото сна, мятежники один за другим натянули свои луки и стрелы, намереваясь заблокировать людей, собравшихся здесь вместе с этой легкой кавалерией на этой улице, и отчетливо повысили свой голос.

Главарь мятежников не ожидал такой отчаянной атаки и не успел среагировать, как паровой меч вонзился прямо в его плечо, огромное оружие издало протяжный свист, похожий на вздох в тонких руках молодого человека и рассекло лидера повстанцев с его лошадью, но лошадь все еще стояла!

Лезвие парового меча моментально изогнулся, тяжелая рукоять завизжала, и устойчивый поток пара рассеялся, открыв лицо молодого генерала.

Отныне никто и никогда не скажет, что он не видел кровь.

С убийственным намерением он поднял руку и бросил разрушенный паровой меч в мятежных лучников, связка только что выпущенных железных стрел разлетелась вдребезги в воздухе, в окружении командующего мятежной армией, тело главаря мятежников дважды тряхнуло и упало. Молодой генерал взял новый меч, его телохранитель прошел мимо, и решительно крикнул:

–Главарь мятежников будет наказан, а не сдавшиеся будут убиты.

Прибыла еще одна лянская кавалерия, мятежники в городе остались без лидера и вскоре отступили. Они увидели молодого человека в лохмотьях, взбирающегося на валун, где он только что читал. В его руке была железная стрела, похожая на копье.

–Старейшины, чего же вы ждете, отомстите сейчас же!

Все люди, которые могли держать оружие и бегать, последовали за ним.

(5)

Мятежники были разбиты, а их разрозненные остатки бежали, причем Гу - генерал придворной железной кавалерии, возглавил преследование, оставив небольшой отряд тяжелой брони и кавалерии для поддержания порядка в городе.

Молодая барышня Чэнь действительно знала что-то о медицине и была очень решительна в применении лекарств и искусна в перевязке. Зная, что она не могла садиться на лошадей и убивать людей, она бегала с ними по поручениям и помогала в размещении раненных.

Через пять дней прибыл новый чиновник, бедствие миновало и люди, наконец, успокоились.

Пока господин Яо оставался позади, чтобы помочь, барышня Чэнь взяла свою простую сумку и попрощалась с Ляо Жанем.

Однажды они вдвоем прошли через жизнь и смерть, поэтому разговор стал немного более знаком, и барышня Чэнь постепенно смогла лучше понимать его язык жестов.

Ляо Жань беспокойно жестикулировал: «Я слышал, что повстанцы ушли на юг, но остатки еще не зачищены. Девушка должна избегать их на своём пути.»

Барышня Чэнь слегка улыбнулась:

–Спасибо, маленький мастер, но я все равно должна идти туда, куда мне нужно.

В своем возрасте - она была не слишком молода: не ребенок, но еще не достаточно взрослая, чтобы выйти замуж, она была в том возрасте, когда ее бы очень любили и баловали  дома, и он задавался вопросом, откуда она взялась и как ее семья могла решиться выбросить такую девочку в мир.

–Мой отец сказал, что к концу жизни моего поколения моя семья будет в моих руках, – когда она была подростком, она не была такой неулыбчивой, как когда выросла, и когда она встречала ребенка одного возраста, она не могла не похвастаться немного. Мой отец также говорил:

–Ничего не бойся, чем опаснее дорога, тем больше ты сможешь найти свой "путь".

Ляо Жань не мог не сомневаться  и сделал неловкий жест: «Куда направляется девушка?».

–Если в мире будет мир, я хотела бы ловить рыбу, рубить дрова, возделывать землю и учиться, а также странствовать по цзянху, – с наивностью маленькой девочки и полупониманием, барышня Чэнь решительно сказала ему:

–Если век процветания приблизится к падению в бездну, мы умрем за него. Этот путь называется "Линьюань" - хорошо, я ухожу!

Ляо Жань в оцепенении наблюдал за ее удаляющейся спиной, как вдруг кто-то окликнул его:

–Маленький мастер! Кто-то ищет тебя!

Когда он повернулся, его глаза расширились.

Пришедший человек был настолько загружен путешествиями, и явно был в пути без остановок, что выглядел почти как дикарь. Когда Ляо Чи увидел его издалека, на его лице, которое не улыбалось уже много лет, появилось выражение "облегчения", но лишь на мгновение, прежде чем он вернулся к безразличию и протянул руку, чтобы поманить его к себе.

Как маленький зверек, нашедший дом, Ляо Жань мгновенно отбросил монашеский вид, который он напускал на себя несколько дней, и прыгнул перед старшим братом, дергая его за рукав с глупой улыбкой и жестом спрашивая: «Что ты здесь делаешь?».

Ляо Чи посмотрел на грязное лицо младшего брата и беспомощно покачал головой.

Тогда Ляо Жань понял, что старший брат пришел не один, за ним следовали несколько мужчин, все высокие и крупные, с клинками и в "лёгкой броне", с оружием на плечах, неизвестно из какого батальона были посланы солдаты.

Ляо Чи нахмурился:

–Мне не следовало слушать мастера и отпускать тебя одного в столь юном возрасте.

Ляо Жань на мгновение заколебался, с опаской изучая выражение лица Ляо Чи, и просто поднял руку.

–Нельзя, – не глядя на его жест, Ляо Чи прервал его и сказал:

–Я хочу уйти на несколько лет.

Ляо Жань не осмелился ничего сказать, молча следуя за ним. Сдерживаясь некоторое время, он не мог удержаться, чтобы не потянуть брата и не жестикулировать: «Сколько лет это займет? Разве ты не хочешь выйти и посмотреть, что происходит в столице?»

Ляо Чи равнодушно ответил:

–Не на что смотреть, я все видел.

Когда Ляо Жань услышал эти бесчувственные слова, он сердито зажестикулировал: «Мир так велик, в нем так много печалей и радостей, в нем так много разных существ, и у каждого человека свои любовь и ненависть, а ты никогда не выходил из храма, так как же ты можешь сказать, что видел все это?»

Ляо Чи поднял руку и дважды похлопал его по голове, но ничего не сказал.

(6)

Лишь много-много лет спустя, только из-за шума артиллерийской стрельбы Ляо Жань мельком уловил, что он имел в виду, говоря «я все это видел».

Еще через год мастер Цзюэ Юань скончался.

Он был законным преемником мастера Цзюэ Юаня, но не он сопровождал монаха в его последнем земном пути.

Пробыв в комнате для медитации мастера Цзюэюаня целый день, он наконец вышел, сложил руки в глубоком поклоне своим братьям, ожидавшим снаружи, и сказал на языке жестов: «Мастер скончался».

Большой колокол храма Хуго негромко зазвонил, десять тысяч палочек благовоний взвились к небу, а шисюн стал новым поколением «могущественных монахов».

Линь.........юань.

(7)

—Мастер, вы говорите, что Будда спасает всех живых существ, что такое живые существа?

—Будда Амитабха, торговцы и посыльные, родственники императора, празднично одетые мужчины и женщины, дети и старики, даже птицы и животные, цветы и деревья - в каждом дыхании, движении и неподвижности, есть те, у кого есть чувства, те, у кого есть желания, те, у кого есть страхи, и те, у кого есть ненависть, — все живые существа.

—Значит, ученик — является живым существом, мастер — живое существо, и Будда — тоже живое существо?

Экстра 8 - Искреннее сердце отца

После входа на перевал можно было встретить равнины на тысячи миль, а затем продолжить путь на небольшое расстояние, проезжая почтовую станцию Чанпин, где уже вывешивался флаг Северного Лагеря – это была столица.

Группа солдат Черного Железа в легкой и тяжелой броне вернулась с северной границы с большой армией стоявшей за ними. Передовой отряд возглавлял сам Аньдинхоу Гу Шэнь. Этот передовой отряд был элитой среди трех армий Черного Железного Лагеря. Он сопровождал большое количество цзилюцзиня, а также важных военнопленных, таких как отец и сын Волчьего Короля и богиня Восемнадцати Племен.

Если не считать почти торжественных шагов и стука копыт, там, где проходило войско, не было совершенно никакой частной праздной болтовни. Все двинулись в унисон. На первый взгляд было трудно различить, была ли это группа людей или железных марионеток.

Когда они вошли в Северный лагерь, лидер Черного Железа снял свою железную маску и поднял руку, чтобы отдать приказ остановиться. Тысячи элитных солдат одновременно остановились позади него, застыв на месте. Невообразимое чувство угнетения было подавляющим. Охранники, дежурившие в Северном лагере, вздрогнули, чувствуя, как по всему телу побежали мурашки.

Один из рядовых выбежал вперед, держа в обеих руках эмблему Черного Железного Тигра и передал ее охраннику Северного лагеря.

Только тогда охрана узнала, что это был маршал Гу, и с «гудением» в голове он побежал сообщать новости. Перед уходом он имел смелость украдкой взглянуть на маршала Гу, который был одет в легкую броню и сидел верхом на своей лошади. С первого взгляда он увидел, что человек был высок, и это был не тот трехголовый и шестирукий человек, о котором ходили слухи. Ему было около тридцати лет, его лицо слегка покраснело от ветра и мороза. Черты лица у него были красивые. Его образ несколько отличался от прославленного талантливого полководца, возглавлявшего армию Черного Железа, чтобы стереть с лица земли Восемнадцать Племен.

В этот момент Гу Шэнь, казалось, почувствовал его взгляд. Он наклонил голову, чтобы посмотреть с ничего не выражающим лицом. Взгляд охранника, не отведенный вовремя, вдруг встретился с ним. Мгновенно его грудь похолодела. Была какая-то иллюзия, что его пронзили. Он убежал, не оглядываясь.

Говорят, что маршалу Гу суждено сломить армию; он действительно не был человеком.

(2)

Хотя северные варвары, отправленные обратно в столицу, были всего лишь пленниками, император все же приказал обращаться с ними вежливо и отправил их на официальный пост храма Хунлу, где им подавали вкуснейшую еду и напитки. После этого состоялось грандиозное придворное собрание, за которым последовало награждение трех армий. Была поздняя ночь, после долгих усилий Гу Шэнь смог вернуться в поместье.

Когда он снимал свою броню, он также подавил свою смертоносную ауру, которая могла оскорбить даже демонов. Глядя только на его спину, он ничем не отличался от членов королевской семьи и дворян, разъезжающих в каретах по столице.

Войдя в дверь, Гу Шэнь похлопал железную марионетку по плечу перед своим домом. Он глубоко вздохнул и показал небольшое изнеможение. Его частному охраннику Хо Даню в этом году исполнилось всего семнадцать, и он был еще ребенком. Он следовал за ним, и ел песок на Северной границе. Это был первый раз, когда он прибыл в столицу, следуя за своим командиром с широко раскрытыми глазами, которые бегали туда-сюда, боясь, что его глаз недостаточно, чтобы использовать.

Стены-ширмы, цветочные окна поместья Аньдинхоу... и даже газовые лампы, висящие у двери, казались деревенскому мальчишке совершенно новым.

Гу Шэнь указал на Хо Даня и сказал дворецкому, дяде Вану, вышедшему поприветствовать его:

–Найдите место для этого ребенка. Не дайте ему умереть с голоду.

– Да, – ответил дворецкий.

Хо Дань поспешно сказал:

–Маршал, я могу следовать за вами?

Некоторые из слуг позади дворецкого засмеялись. Гу Шэнь похлопал его по затылку:

–Я иду к Ее Высочеству, чего ты преследуешь меня?

В Черном Железном Лагере была палата принцессы, но на этот раз принцесса не пошла с ним. Хо Дань только слышал о ее репутации и никогда ее не видел. Для него принцесса была почти как недосягаемая богиня. Когда Хо Дань услышал слова «Ее Высочество», его лицо стало красным, как попка обезьяны. Когда он пришел в себя, Гу Шэнь уже ушел далеко.

Маршал Гу отпустил всех слуг и прошел всю дорогу до заднего двора. У двери он сначала поправил свою одежду, а затем сказал:

–Гу Шэнь просит аудиенции у Вашего Высочества.

Старая няня у двери улыбалась так широко, что не было видно ее глаз:

–Маршал всегда такой вежливый. Пожалуйста, поторопитесь и войдите.

В Великой Лян Первая принцесса была более ценной, чем обычная принцесса, а Первая принцесса с великими способностями была еще более ценной — в то время как единственная родословная предыдущего императора, обладательница эмблемы Черного Железного Тигра, была наиболее ценной, и не имела равных в мире. Даже императору следует уважительно называть ее тетей всякий раз, когда он ее видит.

Гу Шэнь вошел в комнату и терпеливо подождал, пока няня и служанки уйдут, только тогда он изменился на совсем другое лицо.

Торжественность на его лице, казавшаяся благоговейной даже тогда, когда он не сердился, вся померкла, мало того, что в чертах его как бы окрасился элемент непристойности. Он обнял принцессу за талию и прошептал:

–Я так скучал по тебе... честно, я просто хочу вышвырнуть всех этих людей. Тун-эр, в следующий раз следуй за мной до границы, это моя территория. Даже если я захочу обнять тебя и скакать на одной лошади, никто не посмеет и слова сказать.

Первая принцесса сказала с улыбкой:

–Тогда, конечно, вся мощь маршала исчезнет.

Гу Шэнь снял верхнюю одежду и направился за ширму, чтобы умыться. Вернувшись, он не оделся должным образом и мгновенно потянул принцессу за руку, но жена отмахнулась от него.

Принцесса понизила голос и сказала:

–Не шуми, твой сын здесь.

Гу Шэнь мгновенно больше не мог смеяться. Он поднял занавеску и увидел небольшой комочек, занимавший всю кровать, спящий, с разбросанными во все стороны конечностями.

Лицо Гу Шэня помрачнело:

–Как этот вонючий ребенок снова пробрался внутрь?

У Гу Юня, маленького маршала в поместье Аньдинхоу, конечно же, была своя няня. Однако родилась эта вещица с неописуемым чудачеством. Обычно он не придирался к незнакомцам, не обращал внимания, кто его держит, не плакал, с кем бы ни играл. Однако в юном возрасте у него уже была в душе мысль об отчуждении. Пока он не принял ни одной няни, только мать.

Однажды он увернулся от большой группы служанок, пробрался в комнату принцессы и спрятался под кроватью. В ту ночь, когда принцесса вернулась и узнала, что была уже полночь, у принцессы не хватило духу отослать его, позволив ему остаться.

С тех пор Гу Юнь, казалось, открыл свои меридианы жэнь и ду*. Чтобы прижиться в комнате матери, он делал все возможное, используя все уловки, чтобы забраться на кровать принцессы.

*Два этих срединных меридиана вместе с 12-тью главными меридианами образуют систему 14-ти основных каналов.

Когда у его родителей был момент «воссоединения даже более сладкого, чем медовый месяц из-за мгновенной разлуки», то, что паршивец блокировался посередине, было более чем раздражающим, даже если он был кровным сыном.

Гу Шэнь сел на край кровати, протянул руку и ткнул сына в пухлое лицо. Через некоторое время он обнаружил, что она мягкая и нежная; чувствуя себя немного зависимым, он продолжал тыкать. Наконец ребенок встревожился; маленький Гу Юнь бессознательно вжался в одеяло, и его лицо сморщилось, выражение лица выглядело так, как будто он собирался плакать.

Принцесса поймала подлую руку маршала Гу:

–Какой ты отец, если он проснется и причинит неприятности, ты будешь его задабривать?

–Он все еще плачет и причиняет неприятности, сколько ему уже лет? Ему все еще нужен кто-то, кто его уговорит? – Гу Шэнь поднял обе свои длинные брови, недовольно сказав – Этот ребенок слишком нежный.

Несмотря на его слова, его рука очень нежно накрыла лоб Гу Юня, а затем закрыла глаза, чтобы его не беспокоил слабый свет паровой лампы. Рука Аньдинхоу была широкой и твердой, его ладонь была теплой; Вскоре Гу Юнь перестал ворочаться и крепко заснул под его рукой.

–Тогда что ты сделаешь? – Принцесса усмехнулась.

–Мне просто не терпится услышать, как шумит этот маленький сопляк, — объяснил Гу Шэнь с сухим кашлем, невольно обнажая себя.

Принцесса погладила сына через одеялу и спросила:

–Как дела на северной границе?

–Если я и Черный Железный Лагерь здесь, как еще может быть? Не волнуйся. – На лице Гу Шэня появилась гордая улыбка. Он вытянул ноги и положил их на кровать. По сравнению с этим он обнаружил, что Гу Юнь, закутавшийся в одеяло, был и вполовину короче его ног.

Ход его мыслей сбился с пути:

–Этот ребенок, родившийся так давно, все еще такой маленький.

Судя по внешности, маленький Гу Юнь был копией принцессы. Гу Шэнь посмотрел на его спящее лицо, выражение его лица слегка изменилось, затем его глаза смягчились. Он сказал:

–Если ты думаешь, что пребывание в столице хлопотно, ты можешь последовать за мной после нового года. Северная граница далеко от императора, и можно даже беззаботно есть рисовые отруби и глотать овощи.

Старшая Принцесса:

–Тогда как насчет Сяо Шилю?

–Возьми его с собой, чтобы в столице не осталось никого, у кого хватило бы духу управлять им, – Гу Шэнь погладил сына по волосам и вздохнул.

–Этот маленький мальчик действительно знает, как вырасти. Каждая его часть похожа на тебя, поэтому я неохотно и снисходительно отношусь к нему, когда хочу наказать его.

Старшая Принцесса:

–...

Даже она на самом деле не хотела знать, каков стандарт снисходительности маршала Гу.

Гу Шэнь подумал об этом, вытянулся, затем облокотился на край кровати и сказал принцессе:

–Шестнадцать королевств западных регионов сдались, дунъинцы в Восточном море не в форме, и теперь варвары на северной границе склонили головы. В настоящее время можно сказать, что впереди у нас, наконец, десять лет мира. Я хочу использовать эти десять лет для восстановления сил, обучения армии и расширения Черного Железного Лагеря. Десять лет спустя никто в мире не посмеет бросить вызов кавалерии Великой Лян, Тун-эр, когда придет время, мы вернем императору эмблему Черного Тигра. Что ты думаешь?

Княгиня посмотрела на него с улыбкой:

–Неужели Маршал собирается уйти в отставку и заняться хозяйством? Нет, я не умею ткать. Тебе придется жениться на маленькой наложнице, которая умеет ткать.

Гу Шэнь протянул палец и ткнул ее в лоб. Затем нежная улыбка на его лице немного сузилась. Он снова сказал:

–Люди с высоким статусом не могут обладать слишком большой властью; если внешние враги уничтожены, но мы все еще держимся за эмблему Черного Тигра, нас не могут не обвинять во всем, что мы делаем.

Я думаю, что наш Сяо Шилю не является каким-то экстраординарно талантливым человеком. Если мы с тобой сделаем шаг назад, его путь будет более просторным в будущем... что ты смотришь на меня?

Старшая Принцесса:

–Я смотрю на любящее сердце отца маршала, чье сердце, по слухам, было отлито из железа.

Гу Шэнь смущенно кашлянул и поднял руку, чтобы выключить паровую лампу.

–Уже поздно. Давай спать, отодвинь эту фрикадельку подальше.

–Помедленнее. Не дави на него.

–Давай выкинем этого пацана в окно!

(3)

Гу Юнь сильно вздрогнул и очнулся от своего сна. Его глаза закрывала рука, блокируя едва заметный свет рядом с ним. На мгновение Гу Юнь растерялся и не знал, который сейчас час.

В это время человек рядом с ним вполголоса пожаловался:

–Наконец-то проснулся, ты уже проспал прошлый обед. Вставай и выпей тарелку горячего супа. Что бы ты хотел съесть на завтрак?

Гу Юнь только что пришел в себя, слегка прикрыл глаза и лениво ответил:

–Все в порядке.

Это был третий год правления Тайши. Гу Юнь патрулировал юго-запад. Чтобы успеть вернуться к встрече Нового года, он не прекратил кататься и всю ночь улетал в столицу на большом воздушном змее. Чрезмерно измученный, придя домой, он тут же заснул. Уже почти стемнело, когда он проснулся. Почему-то ему приснился отец. Во сне старый маршал даже прикрыл рукой свет.

Только проснувшись, он понял, что это был всего лишь сон. Такой вдумчивый человек может быть только его императором. Теперь он уже много лет держит эмблему Черного Железного Тигра. Его руки были покрыты мозолями и шрамами. Он больше не был ребенком, который изо всех сил пытался попасть в комнату своей матери.

Гу Юнь схватил руку Чан Гэна и поднес ее к его глазам. В руке Его Величества можно было увидеть некоторые черты мастера боевых искусств, на пальцах остались следы, оставленные тетивой. Однако в повседневной жизни он больше времени проводил за письмом. Его пальцы были длинными, тонкими и приятными для глаз, но ладонь была немного холодной. Она отличалась от руки человека во сне. Он не понимал, почему это вызвало у него такой странный сон.

Чан Гэн держал мемориал в руке, наклонился, чтобы потереть подбородок о голову Гу Юня, и шепотом спросил:

–В чем дело?

–Ничего, – ответил Гу Юнь, как будто ничего не случилось, – Я давно не прикасался к драконьим когтям вашего величества, я очень скучал по ним.

Старый Аньдинхоу заслонил ему свет рукой?

Это действительно был задумчивый сон.

Однако этот вопрос продолжал оставаться в его голове. Может быть, это было из-за того, что он слишком много спал днем, Гу Юнь не мог закрыть глаза ночью. Одной рукой он держал Чан Гэна, а другую заложил за голову. В тихой ночи он позволил своим мыслям бесцельно убежать.

Его родители ушли из жизни слишком рано; Гу Юнь обнаружил, что больше не может четко помнить внешность принцессы, но у него осталось более глубокое впечатление от старого маршала. Может быть, потому, что в это время он всегда сердито смотрел на отца.

Какое-то время пара отца и сына была врагами. Старый Аньдинхоу не проявил к нему милосердия, а он, затаив дыхание, отказывался сдаваться, как будто это означало бы признание потери.

–О чем ты думаешь? – Чан Гэн внезапно пошевелился и спросил тихим голосом с легким гнусавым звуком.

–Я тебя разбудил? – Гу Юнь поднял руку чтобы потереть виски, прижав палец.

Гу, эксперт по любви, не мог сказать «думаю о моем отце» в постели любовника. Помолчав, он прошептал:

–Я думаю, Ваше Величество, не утомились ли вы в последнее время повседневными делами? Как вы могли быть так послушны сегодня вечером?

Гу Юнь ведь частично занимал статус старейшины; хотя их отношения изменились, с точки зрения чувств к Чан Гэну, любовь и защита всегда были более значимыми, чем любые другие. В некоторых вопросах, как ифу, как бы он ни был бесстыден, ему было неудобно слишком активно инициировать. В дополнение к случайным поддразниваниям, он в основном позволял Чан Гэну делать все, что он хотел.

Чан Гэн понял смысл его слов и тут же проснулся. Два ярких глаза некоторое время смотрели на него, лицо его постепенно менялось.

Однако он тут же о чем-то подумал и сдержался, затаил дыхание и на мгновение проверил пульс Гу Юня, затем стиснул зубы, решив сдерживаться:

–Ты устал, путешествуя на такое большое расстояние. Уже дразнишь меня, как только вернулся, ты пытаешься заболеть?

Гу Юнь:

–Я хочу тебя.

Кожа головы Чан Гэна немного онемела. Он изо всех сил старался выдавить из себя предложение:

–Я не хочу.

–Хм, – Гу Юнь сделал паузу и невинно спросил:

–Тогда с чем ты возишься?

Чан Гэн:

–Заткнись и спи!

(4)

–Заткнись и иди спать! – У Гу Шэня было два зеленых сухожилия на лбу, и он действительно хотел немедленно выбросить фрикадельку из своей кровати.

С момента рождения Гу Юня у Старшей Принцессы не было хорошего здоровья. Она всегда болела, когда наступал новый сезон. Это не было серьезной болезнью, но, опасаясь, что она заразит ребенка, она не позволяла Гу Юню оставаться в своей комнате. Чтобы подать хороший пример своему сыну, она даже прогнала генерала Гу, который бросился к ней.

Ребенок, запертый у двери, стоял на цыпочках у окна и большими глазами смотрел в комнату принцессы. Сердце Гу Шэня на мгновение смягчилось и вернуло его на место... о чем он сейчас сожалел.

–Ты будешь спать или нет?

Гу Юнь выгнулся взад-вперед в одеяле, затем показал голову и посмотрел на него. Он обнажил свои маленькие молочные зубы и улыбнулся ему. Он совсем не боялся грозного маршала Гу.

–Хорошо, – Гу Шэнь прижал детеныша к спине и погладил его, – Как твоя мать уговаривает тебя уснуть?

–Пение! – сказал маленький Гу Юнь.

Гу Шэнь:

–Не говори чепухи. Твоя мать совсем не умеет петь.

Несмотря на то, что его ложь была раскрыта, маленький мальчик не выглядел виноватым. Он все еще был взволнован, пытаясь вырваться из железной руки маршала Гу, и попытался карабкаться.

Гу Шэнь был удивлен. Какое-то время он изучал мальчика. Прежде чем у него выросли все молочные зубы, он уже осмелился одурачить отца, лгать, не краснея, и даже не боится его; его мужество было огромным.

Гу Шэнь уговаривал:

–Веди себя хорошо, и я расскажу тебе историю.

Когда Гу Юнь услышал это, он лег на подушку, оставаясь очень послушно неподвижным.

Гу Шэнь на мгновение заколебался с пустым лицом и сухо сказал:

–Жил-был щенок… маленький щенок…

Откуда маршал Гу мог знать, как рассказать серьезную историю? Он напряг свои мозги и сам сочинил одно, рассказав это очень безжизненным тоном, как старый монах, распевающий сутры. Его собственный концерт даже усыпил его, Гу Юнь через некоторое время заскучал и снова начал ползать. Гу Шэнь поднял руку и хлопнул его по попе:

–Молчи!

Гу Юнь сердито повернулся и сел, собираясь потрясти небо и землю своим криком. Гу Шэнь посмотрел на него, не реагируя, и с удивлением обнаружил, что малютка очень наблюдателен. Увидев, что обычная уловка, которую он использовал в отношении матери, не сработала, он тут же сдержал слезы и больше не притворялся ни в малейшей степени.

Гу Юнь:

–Я скажу маме!

Гу Шэнь поднял брови и сказал:

–Как бы то ни было, твоя мать — моя жена. Ты можешь попробовать и посмотреть, чью сторону она примет.

Что значит "жена"? Маленький Гу Юнь не очень хорошо это понимал, но он чувствовал, что то, что сказал другой, было разумным. Его крошечное лицо надулось, больше ничего не говоря.

Интуиция Гу Шэня подсказывала ему, что эта мелочь не прекратится. Может быть, это еще один вид «мысленной связи» между отцом и сыном. Он внезапно заинтересовался и захотел узнать, как детёныш собирается с ним справиться, он применил «силу», чтобы завернуть Гу Юня в одеяло и держать его под мышкой. Затем он закрыл глаза и притворился спящим.

Какое-то время Гу Юнь был хорош — более терпелив, чем представлял себе Гу Шэнь. Затем он несколько раз пытался немного побороться. Увидев, что Гу Шэнь не ответил, он подошел проверить, не спит ли тот. Тонкое и мягкое дыхание ребенка обрызгало его лицо, вызывая желание рассмеяться. Он подумал про себя:

–Такой подлый, ты собираешься что-то нарисовать на моем лице?

Гу Юнь некоторое время наблюдал за своим отцом, а затем тихо, как котенок, позвал:

–Ты спишь?

Гу Шэнь закрыл глаза и притворился, что спит.

Гу Ю хитро улыбнулся. Он быстро слез с одеяла и подобрался к краю кровати. Он вдруг протянул лапы и пощекотал ногу маршала Гу. После того, как Гу Шэнь подпрыгнул, он соскользнул с кровати и забрался под нее.

Гу Шэнь:

–...

Он обнаружил, что недооценил эту круглую фрикадельку. Он не делал ничего такого детского, как рисование на чьем-то лице. С одного взгляда он увидел, что Гу Шэнь хотел только спать, поэтому сразу перешел к главному - и не дал ему уснуть.

Он особенно ждал, пока тот заснет, чтобы нанести ему «смертельный удар», даже заранее подготовив путь к отступлению!

Гу Шэнь засучил рукав и вскочил с кровати, присев на корточки на землю:

–Выходи!

Гу Юнь перебрался глубже под кровать, торжествуя строя ему рожицы!

Посреди ночи командир Черного Железного Лагеря присел на землю в единственном халате, борясь со своим маленьким сыном, которому было несколько лет, через спинку кровати:

–Ты выходишь или нет?

Гу Юнь радостно покачал головой.

Гу Шэню захотелось рассмеяться от злости, он помахал Гу Юню и ласковым голосом уговорил его:

–Выходи, папа расскажет тебе сказку.

Когда Гу Юнь услышал это, он высунул голову вперед, и его почти уговорили. Неожиданно он передумал и подозрительно посмотрел на Гу Шэня:

–Ты меня ударишь!

Он даже умел договариваться об условиях, Гу Шэнь с улыбкой сказал:

–Я не буду. Иди сюда.

Гу Юнь почувствовал облегчение, услышав это, и начал вылезать наружу. Половину пути нельзя было сказать, о чем он думал, но маленький мальчик остановился:

–Я тебе не верю!

Его было нелегко обмануть.

Гу Шэнь отложил зудящую ладонь за спину и сказал, как волк.

–Обещаю не бить тебя, если я ударю, твой отец станет… тем щенком.

Гу Юнь думал своим молодым и неопытным мозгом, затем, наконец, принял это условие и был обманут своим отцом. Гу Шэнь поднял его, как орел, ловящий цыпленка, и сказал с мрачной улыбкой:

–Ты грязная обезьяна, папа не бьет тебя, а просто стряхивает с тебя грязь.

Мгновение спустя Гу Юнь плакал на руках отца.

Гу Шэнь еще раз завернул ребенка в одеяло и отложил в сторону, а затем рассмотрел весь процесс борьбы за мудрость и храбрость. Внезапно он подумал, что у его маленького мальчика есть талант, который стоит развивать. Поэтому он поднял руку и потрепал круглую фрикадельку по голове, которая все еще сопела:

–Я расскажу тебе сказку, хочешь послушать?

Гу Юнь высунул голову, его глаза были полны слез, и он недоверчиво посмотрел на него.

Гу Шэнь остановился, а затем медленно сказал:

–Я расскажу вам историю битвы Великой Лян на северной границе.

–Что такое Великая Лян? – спросил Гу Юнь сдавленным голосом.

–В Великой Лян есть много перевалов на севере, на западе есть сто тысяч гор, юг тянется далеко к дальнему острову, на востоке есть бескрайнее синее море. С востока на запад долго ехать верхом. Пейзажи тоже очень разные. Простые люди живут в разных местах, с юга на север, все наслаждаются покоем...

Он больше не говорил сухим тоном. Хотя Гу Юнь не все понимал, он все же внимательно слушал и больше не шутил.

Гу Шэнь:

–Ты знаете, кто такие простые люди?

Гу Юнь заколебался и покачал головой.

–Тысячи мужчин, таких как твой отец, женщин, таких как твоя мать, таких же детей, как ты, и стариков, таких как дядя Ван. – Гу Шэнь сказал:

–Место, где мы живем вместе, называется Великая Лян. У нас здесь много хороших вещей. Шелк, который мы носим, паровая повозка, на которой мы катаемся, когда выходим, и даже тарелка, полная… что ты любишь есть?

Гу Юнь сказал:

–Мясо.

Гу Шэнь:

–...

У ребенка нет амбиций.

–Но есть место, где есть группа людей, внешне немного отличающихся от нас. Они бедны. Мясо тоже есть, но его недостаточно, чтобы набить желудок, большинство из них — вяленое – Гу Шэнь открыл рот Гу Юня, посмотрел на его ряд нежных молочных зубов и презрительно покачал головой. – В любом случае, ты, возможно, не сможешь его прожевать. И этого всегда недостаточно. Ни еды, ни закусок и конфет, которые ты ешь каждый день. Они голодны каждый день. Ты знаешь, что такое голод?

Выражение лица Гу Юня было в благоговении; очевидно, он не знал.

–Поэтому они часто обмениваются с нами едой. – Гу Шэнь сказал:

–Но по мере того, как это продолжалось, они не были удовлетворены. Они думают, что мы даем им слишком мало, поэтому они посылают людей грабить их.

Глаза Гу Юня расширились, он свернулся клубочком и нервно обнял один угол одеяла, как будто боялся, что у него украдут мясо и конфеты.

Гу Шэнь сказал:

–Вот почему Великой Лян нужны железная броня и кто-то вроде твоего отца, чтобы поддерживать мир с одной стороны.

Гу Юнь моргнул:

–Мир?

Гу Шэнь поднял его и положил себе на грудь. Его грудь была широкой и твердой; его сердце билось ровно и медленно. Он похлопал Гу Юня по спине и рассказал ребенку, что называется «миром» и «Черным Железным Лагерем».

Он говорил о ревущей Тяжелой Броне, об Орле, рассекающем небо, о Легкой Броне, преодолевающей тысячи миль за день, и о том, как три армии Черного Железа пересекли северные границы, чтобы заставить волков поклониться.

Неизвестно, когда Гу Юнь заснул. Гу Шэнь открыл глаза и посмотрел на него. Он увидел, что в уголках его глаз все еще есть краснота. Его лапа вцепилась в ткань на груди, словно желая засунуть ее в рот.

Гу Шэнь не мог не подумать:

–Если ты амбициозен, мир будет жить в мире еще одно поколение.

Потом он почувствовал, что возлагал такую большую надежду на эту круглую фрикадельку. Он посмеялся над собой, поднял руку, чтобы погасить паровую лампу, и подумал про себя: «Ну, давайте плыть по течению.»

По крайней мере, на данный момент Гу Шэнь с железной кровью все еще был с нежным и снисходительным сердцем и хотел, чтобы его единственный маленький сын рос беззаботным.

(5)

После увольнения с императорского двора Гу Юнь не пошел ни в Северный лагерь, ни в институт Лин Шу, а вернулся в поместье Аньдинхоу и отправился во двор своего дома.

— Что ищет маршал? — спросил дядя Ван.

–Гэфэнжэнь... на самом деле это была всего лишь палка, – Гу Юнь прошел мимо группы железных марионеток во дворе и зашел внутрь.

В семье Гу на протяжении веков рождались военные генералы. В поколении Гу Шэня дошло до того, что он мог носить эмблему Черного Железа, его статус был равен статусу королевской семьи. Его власть и репутация достигли наивысшего уровня. В арсенале было легендарное оружие, накопленное поколениями его предков. При входе в дверь была невыразимая внушающая благоговение аура. Внутри было много простых и старых мечей и клинков, а те, что снаружи, были более или менее усилены пожарными машинами. Среди собранного здесь оружия некоторые выпили бесчисленное количество крови, а те, которые никогда не использовались, все они были выставлены на обозрение тихо, достойно и свирепо.

Дядя Ван позвал нескольких слуг, чтобы они отнесли Гу Юню большую коробку.

–Какой Гэфэнжэнь вы ищете? У нас есть все.

–Тот, что меньше фута в длину, – подумал Гу Юнь, дядя Ван наблюдал, как он рос, нечего было смущаться, и снова засмеялся.

–На самом деле, это не совсем гэфэнжэнь, просто имитация, он был полый внутри, чтобы дети могли с ним играть... кхем, я просто вдруг вспомнил, что это все. Ничего страшного, если мы не сможем его найти, возможно, он уже давно потерян.

Дядя Ван издал в ответ «А» и медленно сказал:

–Этот, конечно, все еще здесь, подождите, пока я найду его для вас.

Он приказал людям передвинуть лестницу, приставил ее к деревянному шкафу, на котором было выставлено множество луков, а затем намеревался подняться сам. Гу Юнь поспешно остановил дрожащего пожилого мужчину:

–Позвольте мне, пожалуйста, помедленнее.

–Наверху шкафа есть небольшая коробка, – сказал дядя Ван.

–Все игрушки маршала, когда вы были ребенком, там.

По его словам, Гу Юнь поднялся по лестнице и нашел железный ящик на деревянном шкафу. Он стряхнул с нее густую пыль и открыл его. Он увидел набор маленьких игрушек вроде доспехов, шлемов и наручей, которые были сделаны не из черного железа. Они были легкими и нежными. Гу Юнь никогда не знал, что у него были эти игрушки, когда он был ребенком. Он был ошеломлен в течение долгого времени и не мог вспомнить, когда они были у него.

Помимо них, в коробке были другие игрушки, такие как рогатки, паровые пони и другие вещи, с которыми дети играли, а также «Гэфэнжэнь» длиной менее фута.

Гу Юнь осторожно вынул полый Гэфэнжэнь. Она казался ему слишком тонким, его можно было удерживать двумя пальцами. Он едва чувствовал тяжесть в руке. Он вытер пыль с его хвоста пальцами, и появились два четких почерка «Гу Юнь», за которыми последовали более мелкие буквы, которые гласили: «Сяо Шилю». Это не тот стиль письма, к которому он привык, который намеренно преследовал элегантность. Глубоко выгравировано, не кричаще, даже немного угрюмо.

У каждого солдата Черного Железного Лагеря на Гэфэнжэне было выгравировано собственное имя. Гу Юнь думал, что он единственный, кто этого не сделал, но его имя было здесь.

Он был ошеломлен. Это было настоящим доказательством, доказывающим, что все его слабые и смутные воспоминания были правдой. Он посмотрел на него, и вдруг ему в голову пришла сцена...

(6)

Маленький Гу Юнь встал на цыпочки и взялся за руку мужчины. Сила человека была очень велика, даже когда он нес его, его рука с ножом даже не дрожала. Он вырезал два слова «Гу Юнь» одним мазком, а затем показал ему:

–Я вырезал имя, теперь оно твое.

Маленький мальчик еще не знал иероглифов. Он растопырил пальцы и тщательно пересчитал символы:

–Сяо-Ши-Лю, а?

Кажется, что одного слова не хватает.

Гу Шэнь рассмеялся и сказал:

–Там написано «Гу Юнь». Сынок, выгравировав Сяо Шилю на Ветрорезе, ты хочешь, чтобы враги смели тебя до смерти на поле боя?

Гу Юнь не понимал, над чем он смеется. Он подумал и сказал:

–Гу Юнь тоже хорошо. Я хотел вырезать Сяо Шилю.

В тот день во дворе был слышен смех маршала Гу.

(7)

–Это то, что старый Аньдинхоу заказал в Институте Лин Шу, – дядя Ван покосился на полый железный стержень в руке Гу Юня, – за исключением того, что нет внутреннего ядра, оболочка минимизирована в соответствии с настоящим Гэфэнжэнем.

Гу Юнь осторожно погладил старую вещь, не говоря ни слова.

Все, что у него было от отца, это твердость и безжалостность. Меч, который был вложен в его руку, с детства использовался для убийства людей. Железные марионетки, которые сопровождали его, чтобы тренироваться с мечом, действительно могли сломать ему кости или даже убить его.

Дядя Ван прошептал:

–Мир заставил его руки, старый Аньдинхоу ничего не мог с собой поделать. Пожалуйста, не вините его.

Если бы это сказали Гу Юню двадцать лет назад, он не смог бы этого понять, даже если бы кто-то разбил каждое слово и попытался объяснить ему. Теперь, когда он вырос до возраста своего отца, даже просто услышав вздох, он мог понять причину.

Гу Шэнь хотел помочь сделать мир мирным и отказаться от власти, находясь на пике своей формы. Однако император Юань Хэ был очарован красотой мужчины и был полон подозрений в отношении хозяина эмблемы Черного Железного Тигра.

Слово «любовь» произвело глубокое впечатление: оно может смягчить звериное сердце, свирепого бога наклониться, чтобы понюхать цветы, заставить тысячи бесстрашных людей идти вперед, а трусов сделать еще более отчаянными и безумными.

Император Юань Хэ был настолько нетерпелив, что даже не хотел ждать, пока в стране установится мир, о котором мечтал Гу Шэнь. С тех пор, как он проигнорировал все обычаи предков, чтобы сделать варварскую богиню королевской супругой, все стало ненормальным. Сразу после этого император несколько раз пытался вернуть себе военную власть. Все трусы при дворе заметили его намерения и последовали его примеру...

До инцидента в Черном Железном Лагере.

Гу Шэнь должен был снова стать жестокосердным к своему избалованному сыну, потому что он предсказал хаос в ближайшем будущем, или, возможно, он предвидел свой собственный конец. Он должен найти путь выживания для Гу Юня, Черного Железного Лагеря, семьи Гу и самой Великой Ляна.

Если бы он поменялся местами со старым Аньдинхоу... Гу Юнь покачал головой, не в силах понять, хватит ли у него смелости быть безжалостным. Он осторожно положил Гэфэнжэнь обратно в коробку, внезапно вспомнив о разговоре с Чан Гэном.

(8)

–Я? Когда я был ребенком, я не боялся своего отца. Единственное, чего я боялся, так это того, что я не смогу победить его, – Гу Юнь в замешательстве нахмурился и сказал Чан Гэну:

–Маленькая женщина, как Ху Гуэр, даже если она немного порочна, ты уже был выше ее, когда тебе было двенадцать или тринадцать. Чего тут бояться?

Чан Гэн подумал об этом и сказал:

–Может быть, я отличаюсь от тебя?

–Ну, когда ты был ребенком, ты всегда много думал и имел мягкий темперамент, – Гу Юнь внезапно вспомнил и спросил:

–Ты боишься меня?

–Что? – Чан Гэн сначала удивился, а потом рассмеялся:

–Как я могу тебя бояться?

Я даже не могу тратить достаточно времени на размышления о том, как позаботиться о тебе.

Гу Юнь недовольно сказал:

–По сравнению с Ху Гуэр, меня можно считать строгим отцом, верно? В твоих глазах этот маршал не такой могущественный, как женщина-варвар размером с ладонь?

Чан Гэн сказал с улыбкой:

–Даже если у тебя есть способность летать в небе и прятаться от земли, ты не повредишь ни одной пряди моих волос. Насколько сильным ты можешь быть? Ни один ребенок не боится людей который его любит.

Ни один ребенок не боится людей, которые его любят.

Гу Юнь подумал о словах Чан Гэна, и что-то в его сердце внезапно сломалось.

Раньше он думал, что, столкнувшись с чем-то сильным, он станет сильнее, и поэтому он никогда не боялся своего отца. Но, как оказалось, в том месте, где его самая глубокая память была затуманена, стоял Гэфэнжэнь без ядра, противостоящий небу и земле, чтобы защитить его.

–Тц, – Гу Юнь довольно мрачно спрыгнул с лестницы, – Я знаю. В этом году на фестивале Цинмин я лично сожгу для него бумажные деньги.

Экстра 9 - Неутомимо возвращаться

Зима в Цзяннани не слишком суровая, а некоторые травы и деревья, способные выдержать холод, даже зеленеют, но почему-то люди, проходя по ней, чувствуют, что здесь не теплее, чем в заснеженной и морозной столице.

По официальной дороге идет группа паровых карет, сопровождаемая дюжиной всадников с каждой стороны, несколько карет тянут что-то сзади, во главе которой стоит человек с ниткой разноцветных колокольчиков, свисающих с занавески. Маленькая девочка восьми или девяти лет подняла занавеску, выглянула и сказала мужчине на лошади во главе кареты:

–Отец, мы опоздали?

При звуке его голоса всадник на лошади слегка приподнял маску. Это был мужчина средних лет с бледным лицом и морщинами вокруг глаз от долгой службы в армии.

–Еще не поздно, только послушно сядь и не высовывайся, чтобы не простыть – скажи своей матери, чтобы она притормозила, отец слишком стар, чтобы догнать ее.

В машине была женщина, нельзя было сказать сколько ей лет. Она улыбнулась звуку и подняла руку, чтобы дважды хлопнуть по железной кукле, управляющей каретой, что значительно замедлило движение, сняла цитру и положила ее на колени, играя на ней без паники на ухабах.

Три неторопливой цветущей сливы рассыпались по колеям.

Это был канун Нового года, второй год нового календаря.

На этот раз Шэнь И патрулировал в Цзяннани, но во время Нового года он не смог вернуться домой, поэтому, к счастью, он попросил кого-то привести его жену и дочь, и вся семья отправилась  в "Старый сад" в Цзяннани, чтобы встретить Новый год.

"Старый сад", также известный как "сад Гу", было виллой в Цзяннани, которую Гу Юнь обменял у императора на сигнальные билеты, подписанные маршалом Аньдинхоу. Эта сделка не стоила того, если подумать, потому что она потребовала много времени, чтобы обменяться, но в итоге он все же получил свое. Половина – император, тот, кто считает дома – это все еще был другой человек.

Но как бы то ни было, маршал Гу всегда был щедр со своей частной собственностью и не мог сосчитать ее за день или два, так что он должен быть привычен к потерям.

Шэнь И и его группа прибыли в Старый сад поздним вечером.

——————————

Сад окружен горами и водой, издалека видны ряды паровых фонарей в деревне, возможно, потому что это Новый год, группа фонарей была заменена водой красных оттенков, свет тепло передается в едином виде, очень красиво. У входа в усадьбу нет дороги, а есть водный павильон, поэтому посетителям приходится проходить через плавучий коридор на воде с девятью поворотами, а каретам и лошадям приходится делать крюк, чтобы устроиться в другом месте. Для приема гостей был построен павильон, в котором заблаговременно повесили занавес, чтобы уберечься от ветра, а внутри соорудили паровую печь, и дым вился наружу, и растекался по воде, словно летя сквозь облака.

Когда личный солдат Шэнь И увидел это, он вышел вперед, чтобы отдать свою именную карточку, и прежде чем он закончил называть свою фамилию, как кто-то в павильоне поднял занавес, чтобы поприветствовать его, и сказал с улыбкой:

–Я еще не допил свой чай, а вы уже прибыли.

Когда Шэнь И посмотрел на него, он был поражен, повернулся и сошел с лошади. Вышедший из павильона человек с волосами, похожими на чернильный атлас, стоявший со сложенными руками, был не кто иной, как сам император. Даже если бы у Шэнь И было большое лицо, он не посмел бы заставить императора ждать его, поэтому он поспешно приготовился приветствовать его, но прежде чем он наклонился, Чан Гэн нетерпеливо махнул рукой и позвал его маленькую дочь – Шэнь Янь

Шэнь Янь не смотрела на лицо отца, а радостно подбежала к нему и воскликнула:

–Дядя Ли!

Чан Гэн взглянул на Шэнь И с полуулыбкой:

–Книжный червь - ну же, Янь-эр, тебе холодно? Где твой старший брат?

Шэнь Янь сказала:

–Старший брат был пойман дядей Гэ!

Старший сын Шэнь И в совершенстве унаследовал "мятежную любовь к огненным машинам" своего отца, и сейчас ему было шестнадцать лет, он не мог ничего добиться ни в литературе, ни в боевых искусствах.

Чан Гэн взял девочку за руку и поддразнил ее:

–Что ты там делаешь?

Шэнь Янь сделала жест руками перед грудью:

–Чтобы получился большой орел.

Чан Гэн засмеялся, а затем достал из кармана резное деревянное зеркало в форме павлина, вырезанное в совершенстве, с маленькой дверцей на крыле, которую можно было открыть, и когда она открывалась, внутри появлялись меняющиеся картинки, картинки, похожие на работы кистью, но также немного напоминающие картины иностранцев. Это может и не видно, но в любом случае она очень деликатная.

Чан Гэн сказал:

–Твой старший брат будет большим орлом, а дядя Ли подарит тебе маленького воробья - духа всех птиц, поэтому, когда Янь-эр вырастет, она сможет соревноваться со старшим братом.

Когда Шэнь Янь была маленькой, ее родители часто уезжали из столицы, и когда было неудобно брать ее с собой, они отправляли ее в поместье Аньдинхоу, и она росла почти под присмотром Чан Гэна до пяти лет.

Шэнь И подумал, что это западная дань уважения и сказал:

–Дети не отличают хорошее от плохого, Ваше Величество, не дарите ей ничего слишком дорогого...

–Тот человек из нашей семьи сделал это сам, когда ему нечего было делать, – Чан Гэн махнул рукой – Он сказал, что собирался встретиться с тобой, но за эти два дня он простудился, я ему не позволил. Брат Цзипин не придирайся к нему.

Шэнь И сказал себе: кто посмеет приставать к старику, если он лежит дома и просит императора выйти встретить гостей?

Но взгляд Чэнь Цинсюй прошелся по игрушке в руке дочери, а затем задумчиво опустился на деревянную шпильку на голове императора и обнаружила, что метод стрижки деревянной шпильки была вырезана так же, как и у воробьиных перьев, очевидно, той же рукой. Одежда Чан Гэна, на первый взгляд, не очень впечатляла, но при ближайшем рассмотрении она оказалась очень изысканной.

Чэнь Цинсюй сказала с улыбкой:

–Реформы и замены Его Величества можно охарактеризовать как взлеты и падения. В настоящее время по всей стране бесчисленное множество странных костюмов, в год выпускается по несколько комплектов модной одежды, что приводит людей в замешательство. Видите ли, я не хотела везде говорить о новых вещах, но здесь Ваше Величество оставил самую настоящую старомодность.

Чан Гэн выслушал ее слова и посмотрел вниз, со смешным и беспомощным выражением лица, он покачал головой и сказал:

–Я не знаю, как об этом заботиться.

Это было правдой - Чэнь Цинсюй все еще помнила, каким Его Величество был в молодости, имея при себе всего два или три комплекта одежды, чтобы не потеряться. В конце концов, он был императором из сельской местности, и в его костях не было конкретного человека. Чэнь Цинсюй опустила голову и улыбнулась, в глубине души зная, что это "удовольствие палаты" этого человека.

Гу Юнь был очень интересным человеком.

С одной стороны, у него хорошо получалось все делать. В молодости он долгое время жил на границе, и ему приходилось довольствоваться тем, что у него было. Он мог проглотить твердые, как железо, лепешки из теста или полусырое мясо с кровью, не изменившись в лице. В темнице он делил ложе с мышкой и никогда не видел его неспособность заснуть.

Но "способность обойтись тем, что есть" не означает, что у него тяжелая жизнь. Гу Юнь - все еще мальчишка, и, несмотря на то, что его временами подавляет мир, он все еще может подняться на ноги, если ему дать немного солнечного света. Как только ему дадут свободу действий, он обязательно добьется определенных результатов. В саду, от павильона с водой у входа, где он сошел с коня и опустил свой паланкин, до маленького павильона в саду, где текла вода, сливовые рощи, где он ступал по снегу и вдыхал аромат, воздушные змеи, на которые он мог забраться на вершину и смотреть вдаль, и коридор-рокарий с соединенными карнизами... - прекрасное место для посещения.

Большая часть надписей на мемориальных дощечках написаны рукой Гу Юня, а в некоторых местах есть небольшие стихи, написанные Чан Гэном. Эти два человека действительно беззаботны.

Эта сцена была далека от пустынного и наполненного привидениями поместья Аньдинхоу того времени, и Шэнь И был ошеломлен, сказав:

–К счастью, старый маршал тогда был жестоким, иначе он был бы брошен на произвол судьбы.

Шэнь Янь внезапно спросила:

–Дядя Ли, что это?

Она отметила пальцем, что на крыше стояла большая железная кукла высотой в два человека, у которой был только каркас, а внешняя обшивка еще не была закончена, и несколько человек работали вокруг нее.

Когда Чан Гэн проследил за ее пальцем, его лицо изменилось:

–Гу Цзыси, спустись!

Услышав слова, человек на крыше повернул голову и улыбнулся ему, это был старый и непочтительный Гу Юнь. За исключением небольшой седины на висках, он не сильно изменился за эти годы, что показывает очень тщательную заботу о нем.

Гу Юнь велел людям в комнате управлять полусобранной железной марионеткой, когда он увидел Шэнь Янь, его глаза загорелись, и прежде чем он успел поприветствовать ее, сзади него раздался резкий крик, за которым последовал сильный ветер.

Она не знала, к какому механизму прикоснулась и внезапно на месте обернулась кругом, держа в руке железную веерную кость длиной в три фута и понеслась к талии Гу Юня.

Шэнь Янь воскликнула:

–Упс!

Затем он крутанулся на месте и спрыгнул с крыши дома, приземлившись на землю и подоткнув подол своего плаща. Рот Шэнь Янь широко раскрылся, Гу Юнь поднял ее и закружил:

–Маленькая красавица стала намного выше.

Шэнь Янь сморщила нос.

Гу Юнь протянул руку и почесал кончик ее носа:

–Но ты не набрала ни одного таэля, неужели твой отец слишком скуп, чтобы покупать тебе вкусную еду?

Маленькая девочка улыбнулась, услышав, что она выросла в "тонкую и высокую полоску".

Успокоив ее, Гу Юнь посмотрел на Чэнь Цинсюй и улыбнулся:

–Как поживает госпожа Чэнь?

Чэнь Цинсюй была спокойным человеком и не любила высокопарных слов, но когда он назвал ее "госпожа Чэнь", это было очень лестно - когда она только вышла замуж за Шэнь И, Чэнь Цинсюй была не против, чтобы ее называли "молодой госпожой". Но с тех пор как она вышла замуж прошло уже двадцать лет, и ее сын был почти готов взять на себя ведение домашнего хозяйства, так что казалось, что "молодая госпожа" вот-вот станет "старой госпожой".

Слово "мадам" звучало уважительно, но оно было не более молодежным, чем "девушка".

Чэнь Цинсюй одарил его небывалой улыбкой:

–Спасибо за заботу, маршал Гу.

Гу Юнь обрадовал двух красавиц несколькими словами, а затем вежливо похлопал Шэнь И по плечу.

Шэнь И, который уже много лет не мог постичь сущность этого человека, кисло усмехнулся:

–Счастье, что маршал все еще помнит, что я живое существо.

Хо Дань в три шага выбежал изнутри, чтобы поприветствовать гостей, но Гу Юнь был на шаг позади и уже собирался поднять ногу, когда Чан Гэн схватил его за запястье и прошептал на ухо:

–Вчера вечером один человек сказал мне, что у него болит спина, и он не может до нее дотронуться, почему я видел, что он был очень подвижным, когда сегодня возвращался домой?

Гу Юнь потер свой нос:

–Ну... вчера было больно, но сегодня ему лучше, люди каждый день как новые, так что мы можем оправдать красоту хороших дней, не так ли?

Прежде чем слова покинули его рот, он почувствовал, как рука нежно погладила его по позвоночнику, а в конце коснулась его талии. Чан Гэн слегка стиснул зубы:

–То, что сказал ифу.

Гу Юнь необъяснимо вздрогнул, чувствуя, что не сможет закончить день хорошо, и поспешно сказал:

–Сегодня канун Нового года, мы должны бодрствовать ночью и запоминать отчеты.

Чан Гэн неторопливо убрал руку:

–Я не сказал, чего хотел.

Гу Юнь:

–...

Шэнь Янь обернулся к нему и крикнула:

–Дядя Гу, поторопись!

Гу Юнь:

–Беги помедленнее, не упади!

——————————

В канун Нового года сад был ярко освещен, и Шэнь Янь наконец-то увидела, что представляла собой железная кукла на крыше: большое существо ростом в два человека, сделанное в тонкую полоску, на нем была танцевальная юбка и длинные рукава, словно сияющая теневая марионетка. Он почти царапал веерную кость Гу Юня и обернул вокруг него несколько футов шелка и вихрился в облаке дымного пара, освещенный несколькими паровыми лампами на крыше, что делало его похожим на прекрасную женщину.

Во дворе фонари свисали с обоих концов воздушного змея, поднимаясь в воздух, как большой цветок лотоса, висящий в воздухе.

В сумерках в ближних и дальних деревнях раздавались звуки петард, которые становились настолько громкими, что людям приходилось повышать голос, когда они разговаривали внутри помещения.

Место, где двадцать лет назад не было никого на тысячи миль, наконец-то возродилось усилиями целого поколения наконец-то обрело свою жизненную силу.

В отличие от столицы, где было много песен и танцев, в старом саду был настоящий семейный праздник, где четверо взрослых и ребенок сидели вокруг маленькой печки и сами готовили мясо и вино.

Гу Юню было разрешено выпить три чашки вина. В Новый год он мог получить от Чан Гэна только две чашки вина, поэтому ему не нужно было говорить об этом, он так дорожил им, что делал глоток и пробовал его полдня, отказываясь оставить хоть каплю. Когда три чашки закончились и он собирался снова протянуть руку, Чан Гэн поднял руку и удержал его, как будто так и было задумано, глядя на него с неявным предупреждением. Оглядываясь назад без улыбки, он на самом деле казался немного кокетливым.

Самым невыносимым для Чан Гэна было избежать взгляда Гу Юня, и он отказался его принять.

Шэнь И сказал Гу Юню:

–Не строй глазки в присутствии моей дочери.

Шэнь Янь уже хотела спать и прижималась к Чэнь Цинсюй, постоянно зевая. Император сухо кашлянул, убрал руку и ласково сказал ей:

–Янь-эр засыпает? Иди спать.

Шэнь Янь энергично потерла глаза:

–Я должна следить за ночью, я еще не съела пельмени.

Гу Юнь улыбнулся и приготовил для нее горшок с пельменями, затем он взял два Гэфэнжэня со стойки во дворе и бросил один Шэнь И:

–Цзипин, иди сюда, сделай пару трюков, посмотрим, насколько ты расслабился и разбудим мою племянницу.

Два Гэфэнжэня не были острыми, и длинные палки из базальтового железа столкнулись друг с другом с "лязгом", который был долго слышен в холодной ночи.

Гу Юнь ушел, как только коснулся его, наступая на резные перила и коридоры, и несколькими ласточкиными шагами вскочил на крышу парадной комнаты, за ним последовал Шэнь И. Они вдвоем играли не столько в игру, сколько в детский спектакль, ни один из них не старался изо всех сил, но Гэфэнжэнь сыграл свою роль, и Гу Юнь забрался на крышу, наступив на танцующую вeepную часть железной руки вращающейся марионетки, разноцветный шелк расцвел под его ногами, Шэнь И допустил ошибку и беспристрастно направил Гэфэнжэнь в руке вперед и точно поймал шестерню на плече железной марионетки. Мягкий звук и железная марионетка была прибита на место, как раз в такт со звуком лиры, неподалеку.

–Ублюдок, – с улыбкой выругался Гу Юнь, затем он топнул ногой, прежде чем потерял равновесие с железной марионеткой, сила которой была не слишком легкой, но и не слишком тяжелой, Гэфэнжэнь Шэнь И. Под их руками железная кукла была похожа на хорошую игрушку: она танцевала, когда ей говорили танцевать, и останавливалась, когда ей говорили остановиться, повторяя звуки музыки, как будто оживала.

Шэнь Янь совсем не хотелось спать, и она не могла оторвать глаз от этого зрелища.

Где-то прогремел фейерверк, и тени железной куклы и двух мужчин почти растаяли в нем.

Чэнь Цинсюй покачала головой и рассмеялась:

–Эти два генерала-жонглера непостижимы.

–Разве это не хорошее предзнаменование – использовать острый Гэфэнжэнь границы и государства для развлечения?

Чан Гэн поставил свой бокал и достал Деревянную табличку Линьюань из ремонтной коробки. Теперь из пяти частей осталось только две. Осталась деревянная табличка из трех частей, он снял ее и передал одну часть Чэнь Цинсюй:

–Я вернул мастеру Ляо Жаню и семье Ду Деревянные таблички Линьюань, а Фэн Хань оставил завещание и попросил Гэ Ченя унаследовать ее, я отдал ее Сяо Гэ, и теперь собственность семьи Чэнь также возвращена первоначальному владельцу, я сохраню собственность генерала Чжуна и передам ее, когда в будущем встречу подходящего человека.

Чэнь Цинсюй взяла ее:

–Деревянная табличка Линьюань не увидит свет в течение нескольких сотен лет.

Чан Гэн:

–Было бы неплохо если Деревянная табличка Линьюань не увидит солнца в течение сотен лет.

Каждый из них отложил деревянную табличку, звякнул бокалами и запечатал огромный предмет у огня.

Экстра 10 - Праздник середины осени

Хотя герцог Фэн Хань всю свою жизнь был в компании огненных машин, он сражался против сразу с двумя ненадежными императорами, на протяжении всей жизни его горячая кровь неоднократно втиралась и подавлялась, но ни капли не пролилось. Когда его семья и страна были почти разрушены, он был уже горсткой вонючих и твердых старых костей, поддерживающих душу.

–Досадно, тьфу, – Гу Юнь убрал доспехи черного орла, выплюнул набитый ртом песок и сказал с пустым лицом, – Преемника нет – этот Гэ Пансяо и леди Цао не надежнее герцога Фэн Ханя... Дитя, ты сможешь это сделать, или мне нести тебя на своей спине?

Сяо Линшу рядом с ним был так напуган, что не осмеливался быть руководителем Аньдинхоу, хромал и мотал головой как вращающееся огненное крыло.

Перед ними двумя были обширные пустынные луга, а позади них была куча битой меди и железа, обгоревшие до неузнаваемости. Аньдинхоу установил палатку и взглянул в сторону солнца, затем беспомощно махнул рукой:

–Я хорошо знаю это место, пойдем со мной. Если я не вернусь в столицу, чтобы поесть вкусной и острой еды, мне придется присоединиться к веселью с вами, кучкой несчастных детей, а мне делать нечего.

Это дерьмо – длинная история...

Приближается Праздник Середины Осени, и маршал Гу, патрулировавший границу, уже несколько дней затруднен пограничными военными делами.К тому времени, когда он собирался уходить, было уже 13 августа, а паровая железная дорога на западе все еще была в стадии строительства. Во время фестиваля ему придется использовать броню черного орла, чтобы вернуться напрямую обратно.

Чан Гэн не хотел позволять ему так бегать по округе, поэтому он нашел предлог, чтобы покинуть столицу пораньше для патрулирования, и послал кого-то передать ему письмо, в котором просил его не спешить обратно.

В последние несколько лет в стране царил мир, и под руководством Гу Юня, естественно, не было никаких битв, поэтому весь энтузиазм Академии Линшу был потрачен на дурачество. Они создали комбинацию черного орла и гигантского коршуна. Название пока не определено, и они все еще проводят эксперименты на обширной и малонаселенной северо-западной границе. Эта штука очень похожа на деревянную птицу, которая, как говорят, является легендой в павильоне Линьюань: у нее тигриная голова и большой живот, и она, вероятно, может нести более двадцати черной брони.

Маршал Гу, которому было нечего делать, услышал, что Академия Линшу гуляет с птицами на северо-западе, поэтому с благими намерениями пришел посмотреть.

–Гигантский змей, люди, которые едят дерьмо, не могут справиться с жарой. Полгода уходит на то, чтобы выбраться из перевала, что медленно и дорого. Кроме того, чтобы хвастаться престижем страны, какой в этом смысл? Что касается орла, то он быстрый, но одиночный. В прошлом грузоподъемность была ограничена, и не каждый мог его контролировать. Люди, которые летали на большие расстояния, также страдали. — Гэ Чэнь покачал головой и похвастался Аньдинхоу:

–Эта наша новая вещь обладает как скоростью, так и грузоподъемностью, и в будущем она также может быть использована гражданскими лицами. Специализируется на убийстве людей, которыми пользуются, как Лао Ду. Маршал, лучше прийти пораньше, чем прийти случайно. Нам только что удалось совершить испытательный полет. Хотите подняться и посмотреть?

Гу Юнь обычно бродил в доспехах черного орла. Он подумал про себя, что это был лишь последний раз, когда он летал. Он мог летать влево и вправо, не неся никаких потерь и не будучи обманутым, поэтому он с радостью принял приглашение.

...В итоге это был большой праздник, который действительно доставил ему неприятности.

Броня черного орла должна была сохранять равновесие самостоятельно, но эта пузатая деревянная птица находилась в чужих руках. Человек, который пустил деревянную птицу в небо, был сяо Линшу. Он выглядел так, будто ему было восемнадцать или девятнадцать лет, но он не осмелился показать свой гнев, когда увидел Гу Юня, что было весьма ненадежно. Маршал Гу посмотрел на маленькое круглое лицо и пробормотал что-то про себя. Прежде чем он смог твердо сесть, деревянная птица взлетела в небо, как белая радужная стрела. У этого существа было большое брюхо, и его скорость была немногим медленнее, чем у Черного Орла, оно издало пронзительный звук ветра в небе и полетело в сторону пустыни, где никого не было.

В отличие от теплого гигантского воздушного змея и брони черного орла, которые все еще развевал холодный ветер в маске, Гу Юнь чувствовал себя свободно взлетая и летя вокруг, и открыто велел маленькому духу двигаться выше и дальше. Неожиданно по пути случайно пролетела настоящая птица. Когда он увидел это, то подумал, что днем наткнулся на духа-предка.Я забыл взмахнуть крыльями и наткнулся на него. Он забыл взмахнуть крыльями и наткнулся на нее.

Чтобы облегчить груз, деревянная птица не такая прочная, как броня черного орла. Во время скоростного полета маленькая птица размером с ладонь пронзила два крыла огня. Золотой ящик тут же взорвался фейерверком, и а Гу Юня в брюхе деревянной птицы чуть не выкинуло. с неба упала деревянная птица, волоча тянущийся из хвоста клубящийся густой дым, направляясь прямо на север.

К счастью, у Гу Юня на хвосте деревянной птицы была пара орлиной брони. В критический момент Гу Юнь схватил маленького Линшу, открыл живот деревянной птицы, неся орлиную броню на спине и спрыгнул вниз, прежде чем деревянная птица приземлилась. К сожалению, орлиная броня была в плохом состоянии и больше не могла выдержать вес двух человек. Гу Юнь едва сумел стабилизироваться и пролетел почти сто футов* близко к земле, а позади него раздался громкий "бум".

Деревянная птица превратилась в кашу.

Бедный Гэ Чэнь долго ждал. Аньдинхоу сел на птицу, и так и не вернулся. Он был так напуган, что был беспомощен. Плача, он попросил кого-то написать срочное письмо Чан Гэну, при этом с тревогой гнал свою лошадь на север, в поисках любых следов Аньдинхоу.

–Гигантский воздушный змей медленный, но гигантский воздушный змей не упадет, — Гу Юнь снял крыло с орлиной брони и использовал его как опору для сяо Линшу, — Иди сюда, я поддержу тебя. Увы, этот красавец не кусается, так что не бойся.

Сяо Линшу был всего лишь молодым юношей. Когда Гу Юнь защитил столицу и вернул все четыре царства, он был еще ребенком. Он вырос, слушая легенды об этом человеке и никогда не думал, что однажды сможет встретить настоящего человека... Он чуть не упал вместе с настоящим человеком. Он был так взволнован, что позволил Гу Юню поддержать его, долго боясь дышать, его ноги ослабели.

–Эй, — Гу Юнь увидел, что маленький Линшу упал набок, и поднял руку чтобы схватить его за шею, — я сказал, что Академия Линшу вычла твои пайки, почему в таком юном возрасте ты такой слабый?

Поскольку деревянная птица после удара отскочила далеко, место, где она упала, было очень хрупким. Боюсь, она уже превысила границу луча. Деревянная птица сейчас сожжена. Чтобы избежать ненужных неприятностей, не рекомендуется длительное пребывание. С такой ношей Гу Юнь не мог идти быстро. Они вдвоем гуляли по пустынному лугу уже целый день.

Сяо Линшу знал, что стал обузой, и был так смущен, что хотел выкопать яму, чтобы похоронить себя по пути. Увидев садящееся солнце, он чуть не заплакал:

–Маршал, Аньдинхоу, почему бы вам не бросить меня? Идите первыми и найдите кого-нибудь, кто подберет меня позже. Я... я...

–Я хочу умереть, почему ты все еще плачешь? Гу Юнь присоединился к армии в пятнадцать лет и никогда не видел такую плаксу. Одна голова превратилась в две большие, и он быстро поднял руку и указал:

–Смотри, это место необитаемо, и все же?

Хотя было найдено противоядие от ядовитых ран Гу Юня, от них было трудно оправиться. Он все еще не мог ясно видеть, когда было темно и просто шел по своим ощущениям, ничего не видя. Он просто пальцем утешал ребенка. Неожиданно сяо Линшу услышал это, сильно вытер глаза и воскликнул:

–Маршал, там действительно дым!

Гу Юнь:

–...

Чем больше они шли вперед, тем больше Гу Юнь чувствовал, что окружающий пейзаж был знакомым и постепенно становился узнаваемым. Он посмотрел на темную реку, которая вела прямо в город из-за пределов крепости, внезапно остановился и вдруг понял, что на самом деле это был Яньхуэй!

Маленький городок Яньхуэй сильно изменился.Первоначальное место древнего города стало частью приграничной торговой зоны.Старые соседи в городе переместились на пятнадцать миль к югу.Люди приходят и уходят по обе стороны подземной реки. На севере и юге много торговцев. Это уже не та заводь, которая была раньше. Гу Юнь не боялся, что его узнают на улице. Он нашел небольшой магазин, где лечили синяки, и усыпил хромого сяо Линшу. Затем он вышел на прогулку и увидел издалека продавца, продающего ароматные сахарные лепешки с османтусом у темной реки. Он вспомнил, что Чан Гэн в молодости жил на юге реки Янцзы, и ему нравилось это, поэтому он купил три таэля*.

Затем он заметил, что толпы людей, экипажей и лошадей направились к склону Цзянцзюнь, и ему стало немного любопытно - в прошлом местные жители считали склон Цзянцзюнь зловещим - поэтому он с большим интересом последовал за ним, чтобы это выяснить.

В какой-то момент на изначально пустынном склоне Цзянцзюнь был возведен небольшой родовой зал, благовония пользовались большой популярностью, и к ним стекались туристы, предлагающие благовония.

Гу Юнь поймал торговца благовониями и свечами, и спросил:

–Что это за храм и какому богу ты поклоняешься?

Продавец ответил с большим энтузиазмом:

–Мы поклоняемся горному богу. Мастер, вы впервые пришли? Я ничего об этом не знаю. Эта гора называется «Склон Цзянцзюнь», это самое известное место в Яньхуэй. В первые годы Сюань, когда гарнизон Железного Лагеря вернулся ко двору, они бросили здесь обломки брони и сложили их в холм. В то время маршал Гу захватил Цзялай Инхо живым в городе Яньхуэй и приветствовал возвращение четвертого принца, которым был Цзиньшан. Я слышал, что Цзиньшан часто бывал там, когда был молод, практикуя фехтование на склоне Цзянцзюнь, подумайте об этом, эта вершина холма защищена тремя племенами черного железа и имеет ауру настоящего дракона. Как же он может быть неэффективен при свете Императора?

Гу Юнь и Южун Янь неоднократно кивали:

–да, тонко.

Продавец бил железо, пока горячо:

–Вы также можете купить благовония и отдать свое почтение. Все ваши желания сбудутся.

–Я принимаю ваши добрые слова. – Гу Юню это показалось интересным, поэтому он протянул руку, намереваясь отдать дань уважения истинному духу дракона, оставленным Чан Гэном, и небрежно спросил:

–Что они просят? Титул на золотой медали? Поскольку это Цзянцзюньпо, пожалуйста, не лучше ли быть лучшим ученым в боевых искусствах, чем лучшим ученым в литературе?

Продавец махнул рукой:

–Это дело Бодхисаттв, а не нас, горных богов.

–Что волнует горного бога?

–Продвижение по службе и богатство, удачный брак и еще выпрашивание детей! – Продавец сказал с широко раскрытыми глазами, улыбаясь, – Сколько жен и наложниц у мастера? Сколько у вас детей? У вас есть дети? Если вы уже счастливы, вы можете попросить еще кое-что от имени своих родственников и друзей! Просто окажите услугу. Гарантированная эффективность!

Гу Юнь:

–...

–Эй, мастер, не уходите! Если вы не хотите просить ребенка, просить денег тоже очень эффективно. Я гарантирую вам удачу и обильное богатство в следующем году, а еще вы можете спросить о своем браке! Я думаю, вы красивый и несдержанный, и ваши глаза цвета персика. С цветком персика у тебя будут неприятности. Запутаешься на всю жизнь...

Гу Юнь с улыбкой выругался:

–Да пошел ты!

Он не мог ни смеяться, ни плакать. Тогда, на поле битвы в Лянцзяне, он болтал с Шэнь Цзипином, говоря, что он «хотел бы придерживаться одной семьи и одной страны, и стать известным генералом». Через сто лет он позволит людям быть назван богом-генералом, зарабатывать на жизнь благовониями и заниматься такими делами как «лжецом, сватом и зятем».

Неожиданно, менее чем через сто лет, этой чести удостоился Сяо Шаньтоу, который первым позволил Чан Гэну попрактиковаться в фехтовании.

Гу Юнь выпустил деревянную птицу, сообщил об этом Гэ Пансяо и его людям и нашел гостиницу для отдыха. Когда он поднял глаза и увидел луну, похожую на серебряную тарелку, он был потрясен, осознав, что это уже ночь Праздника Середины Осени. Все разошлись по домам, чтобы воссоединиться, неудивительно, что в гостинице было так тихо.

Прошло двадцать лет с тех пор, как он подобрал умирающего маленького Чан Гэна возле города Яньхуэй. Время текло тихо, как вода.

Если Гу Юнь чувствовал что-то в своем сердце, он воспользовался своей силой, чтобы подпрыгнуть на крышу, достав белую нефритовую флейту, которую носил с собой, поднес ее ко рту и начал играть... не сбиваясь с ритма.

Это было написано Чан Гэну по прихоти в один год. Маршал Гу выучил музыкальное произведение за три года. За этот период Чан Гэн почти стал бессмертным посредством пыток. Ему хотелось отрубить когти дракона, доставляющего неприятности. Однажды у него случилась мигрень, когда он увидел белую нефритовую флейту.

В это время с неба внезапно раздалось протяжное фырканье, несколько броней Черного Орла кружили вниз. Гу Юнь удивленно поднял голову:

–Эти ребята прибыли быстро…

Прежде чем слово «Быстро» было закончено, первый черный орел спикировал вниз. Сильный ветер пронесся мимо, почти ослепив Гу Юня. В следующий момент кто-то схватил его за воротник, и под огромной силой цзылюцзиня Гу Юнь был поднят над землей, и с «возгласом» ряды фонарей в гостинице погасли орлиными крыльями.

Прежде чем Гу Юнь увидел, кто был таким смелым, он услышал сердитый голос над ухом:

–Гу Цзыси!

Гу Юнь был поражен, внезапно повернул голову и ясно увидел Его Величество, который, как сказано в семейной легенде, «ходил в патруль»:

–Ты не…

Черные Орлы, следовавшие за Чан Гэном, немедленно приземлились и опустились на одно колено, фыркнув.

Чан Гэн не мог вынести, чтобы он бегал, поэтому не было никакого вреда в бегании в одиночку. Он всю дорогу летел вместе с Сюань Ин Цзя. Он хотел устроить ему сюрприз, но прежде чем он прибыл в северо-западный лагерь, он был потрясен новостями от Гэ Чена, его руки все еще дрожали, и на мгновение он потерял дар речи.

Когда Гу Юнь увидел его пыльный вид, он сразу же сделал предположение и подумал про себя: «Плохое блюдо», он, должно быть, оклеветал генерала Горного Бога и разозлил его, поэтому он послал это — цветок персика, и это его бедствие.

Он махнул рукой, позволяя Черным Орлам разойтись, и поспешно сделал шаг вперед, держа Чан Гэна за локоть, и бойко продолжил первую половину своей фразы:

–Разве ты не бог из Лунного дворца, почему ты прокрался?

Чан Гэн вдруг махнул рукой... но не стряхнул его. Он сердито рассмеялся:

–Не делай так, отпусти!

Гу Юнь использовал хитрую силу, чтобы притянуть его к себе:

–Не отпускай меня, теперь, когда ты попал в мои руки, ты никогда не сможешь снова войти в класс бессмертных.

Чан Гэн пристально посмотрел на него, но когда он посмотрел на лицо, которого не видел три месяца, его приподнятые брови и глаза наполовину рухнули.

–Я подумал, если эта деревянная птица действительно сделана для Праздника Середины Осени в следующем году, смогу ли я вернуться, чтобы увидеть тебя вовремя? – Гу Юнь продолжил свои усилия, глядя на него добрыми глазами, — Не вини Сяогэ, а?

Чан Гэн всегда был с ним вспыльчивым и не имел ни малейшего здравого смысла. Услышав мягкое слово, гнев на его лице снова исчез, а лицо стало угрюмым.

–Кроме того, разве я не носил с собой броню орла? Я должен знать, что это безопасно, как я смею заставлять тебя волноваться? – Гу Юнь нахмурился, используя свой козырь, вынул из рук промасленный пакет, прежде чем он открыл его, запах османтуса уже бил в ноздри, он воскликнул:

–Смотри, что это.

Чан Гэн:

–...

Гу Юнь крепко сжал его руку и подался вперед:

–Иначе у тебя не будет возможности вернуться в Яньхуэй, посмотри, ты все еще помнишь это?

Чан Гэн бережно хранил ароматный османтусовый пирог в своих объятиях, на его лице мелькнуло сложное выражение, а затем он сердито сказал:

–Помни, я до сих пор помню, что ты был глухим и слепым, и тебе пришлось протискиваться в толпе, чтобы идти на рынок, и ты чуть не упал в темную реку...

Когда он сказал это, он внезапно кое-что вспомнил, обернулся и пристально посмотрел на Гу Юня:

–Я разбил свое сердце из-за тебя двадцать лет назад, почему двадцать лет спустя все остается таким же, и я не добился никакого прогресса вообще?

Гу Юнь громко рассмеялся и вытащил его:

–Ничего, я добьюсь прогресса, пойдем, я отвезу тебя в новый город Яньхуэй. сегодня нет праздных людей, ожидающих веселья, только мы вдвоем.

–Могут ли приятные слова считаться прогрессом? Ты…

Прежде чем Чан Гэн закончил говорить, он услышал крик ветра: «Аньдинхоу…

Гэ Чэнь пришел его найти.

Гу Юнь потянул Чан Гэна и вышел через заднюю дверь гостиницы:

–Остальная придут, когда скажуи, пойдем быстрее!

Чан Гэн не знал, плакать ему или смеяться, его тащили по всему переулку.

Гу Юнь повернулся налево и направо, оставив Гэ Чэня позади, и с легкой ухмылкой объявил:

–Я проведу тебя от одного конца до другого и пойду на север вдоль реки Аньхэ. на склоне Цзянцзюнь будет оживленно. Река Аньхэ открывается сегодня вечером, а пассажирских судов так много, что мы можем вернуться на лодке.

Чан Гэн сказал с полуулыбкой:

–Также можно поплыть на лодке.

–Ну, что? – Гу Юнь на мгновение остолбенел, затем услышал знакомый звук циня, резко повернул голову и увидел, что на огромной живописной лодке посреди темной реки сидит Шэнь И, со своим драгоценным сыном на плечах, покачивая головой и слушая, как барышня Чэнь играет на цине, она встретилась с ним взглядом, издалека сложила перед ним руки и улыбнулась белыми зубами, которые были особенно заметны под ночной рекой струящихся огней.

–Командир! – Несколько броней Черного орла приземлились на лодку Шэнь И, и с самым громким голосом был Лао Хэ, держащий в руке деревянную птицу, которую Гу Юнь выпустил ранее, и был так счастлив, что сказал:

–Послушай, он сказал, что упал с птицы ха-ха-ха!

Гу Юнь:

–...

Редко можно было увидеть, чтобы этот человек настолько рассердился, что Чан Гэн не смог сдержать улыбку.

Шум темной реки грохотал, и под ясным лунным светом закружились тени деревьев... Он огляделся и обнаружил, что место, где он вырос, было несколько неузнаваемо.

Варвары истощены, и экспедиция окончена.

Осенний ветер не может унести яркую луну, но теперь луна полная и человек сыт, что изменило мир.

——————————

*100 футов = 30, 48 метров

*В Китае было много различных стандартов таэля в зависимости от региона или типа торговли. В общем использовании серебряный таэль весил около 40 грамм.

Экстра 11 - Первая встреча

–Фуух… – Шэнь И, задыхаясь, прибежал:

–Цзыси! Цзыси!

Гу Юнь держал Цянь Лиянь, издавая в ответ звук «Хм», не поворачивая головы. Его глаза по-прежнему не отрывались от группы разведчиков-варваров, которые только что тихо ушли:

–Больше десяти возов цзилюцзиня, отпечаток колеса на земле в одну ладонь. Хорошо! Очень хорошо для оперативника восьми уездов Севера. Такой большой аппетит и мужество!

На двадцать седьмом году правления Юаньхэ, Гу Юнь получил секретный приказ прибыть на Северную границу, чтобы узнать местонахождение Четвертого принца, потерявшегося среди простых людей.

Биологическая мать четвертого принца была варваркой; Уши и глаза Гу Юня, поврежденные с детства, были подарком, полученным от яда варваров. Никто не смел прикоснуться к его неудаче, но осмелился сделать это Его Величество этот великий старик.

Смысл императора Юаньхэ был очень ясен - маленький принц много лет был потерян среди простолюдинов, встречая внезапные изменения, он, должно быть, был сбит с толку и беспокоился, поэтому он просил Гу Юня сопровождать его по пути, чтобы сформировать хорошее отношение, чтобы оставить обиды предыдущего поколения позади.

Старый император настаивал на том, чтобы «наладить хорошие отношения», Гу Юню тоже было неудобно сопротивляться указу, поэтому он начал выполнять ленивую и нерешительную работу, приказал людям спрашивать и искать «просто». ради этого. Если бы он не обратил внимания на странные передвижения варваров, он бы до сих пор руководил западными регионами. Просто маленький принц, не умеющий отличать круглое от плоского, никак не мог заставить его переселиться в это место.

–Цзипин, ты как раз вовремя, – Гу Юнь, которому тогда не было и двадцати, немного усмехнулся и бросил Цянь Лиянь Шэнь И.

–Вернись завтра и переведи сюда команду Черных Орлов из Черного Железного Лагеря.

Горячий пот выступил на лбу Шэнь И:

–Давай не будем об этом, Маленький принц...

Гу Юнь был еще в юношеском и легкомысленном возрасте, группа генералов на севере, которые не слушали его приказы, считались оскорбившими его. Его голова всегда была заполнена мыслями о том, как проявить свою мощь и наказать этих людей:

–Не надо спешить схватить этого предателя-полевого командира Севера. Давай останемся здесь ненадолго и позволим варварам пролить больше крови. Я хочу посмотреть, сколько вредителей сможет выкопать их план «разъедающее золото». Тогда мы поймаем их всех за один раз, и тогда потечется цзилюцзинь. Текущее золото – это то, что нужно конфисковать.

Шэнь И подошел к нему и попытался вмешаться:

–Маленький принц…

–Ах, просто скажи, что мы еще не нашли его! – Гу Юнь солгал, не моргая:

–Пусть эта золотая ветвь и нефритовые листья растут на этом поле еще какое-то время. В любом случае, он уже такой большой, не так уж и сложно подождать еще год, не нужно быть таким нетерпеливым. Он, с какой стати мне все время бегать на север? После того, как я получил секретный приказ, нет конца разбитым ртам тех, кто на имперской платформе.

Шэнь И больше не мог этого выносить, поэтому он шагнул вперед и схватил Гу Юня за плечо.

Гу Юнь:

–Что ты делаешь?

Шэнь И:

–Маленький принц пропал!

Гу Юнь нетерпеливо поднял свои длинные брови:

–Ушел? Тогда ты пошлешь кого-нибудь его искать. На что ты мне жалуешься?

Шэнь И:

–Чёрный орел слышал, что ребёнок, похоже, сам побежал за перевал!

–Тц, — Гу Юнь оглянулся на темный горизонт вдалеке. Жестокая среда Северной границы вот-вот встретит сильную метель. Он нахмурился:

–Как хлопотно, пожалуйста, не дай сожрать себя волкам.

Шэнь И боялся своей вороньей пасти:

–Предок, можешь ли ты надеяться на что-то лучшее?

–Пойдем посмотрим.

Начался сильный снегопад. В одно мгновение небо и земля превратились в огромное белое пространство. Толстая шуба не выдержала пронизывающего до костей холодного ветра. Гу Юнь расширил глаза, смахнул снег с ресниц и сделал глоток крепкого вина, чтобы согреться. Он яростно подумал:

–Маленький сопляк, ты смерти ищешь?

-–Маршал, – из метели приземлился черный орел, – в четырех милях отсюда, на северо-западе, водятся волки, прирученные варварами, я не осмеливался приближаться.

–Прирученые волки? – Шэнь И был потрясен и повернулся к Гу Юню.

–Только дворяне северных варваров могут выращивать волков. Эти дворяне варваров хотели бы держаться подальше от нашей границы с Великой Лян. Как они могли выпустить сюда своих волков?

–Ну, до меня дошли слухи, – Гу Юнь задумчиво сказал:

–Принц Человека по имени Цзялай Инхо, кажется, имеет дело с их богиней. Я не знаю, правда ли это.

–…Его Высочество — сын богини и императора. Лицо Шэнь И изменилось.

–Если бы Цзялай Инхо знал, что Его Высочество покинул поле зрения Ху Гуэр, разве он…

–Ой, — с большим волнением сказал Гу Юнь, который не мог не увидеть веселье, – Увы, голубые волны на тысячи миль, начало весны заполняет небо».

Шэнь И сердито сказал:

–Маршал, пожалуйста, скажите что-нибудь разумное!

–Рядом с волками должны быть хозяева. Не собирайтесь здесь в одном месте, они заметят. Я пойду погляжу. После того, как он закончил говорить, Гу Юнь направил свою лошадь и быстро выскочил.

Метель становилась все тяжелее и тяжелее, хлестала в семь отверстий бегущего вперед, вызывая боль в горле. Гу Юнь и Шэнь И подхлестнули своих лошадей, вскоре после этого они услышали торжественный вой волков, переплетающийся с ветром.

Шэнь И на мгновение вздрогнул и сказал себе:

–Маленький мальчик лет одиннадцати-двенадцати. Если он действительно попадет в волчью стаю...

Сможет ли он выжить?

Но это принц!

Он не мог не взглянуть на Гу Юня, закутанного в белоснежный мех и белоснежный плащ. Даже лошадь была белая. Всего за один краткий момент испуга и его тело, и лошадь, казалось, растворились в снегу.

Лошадь шла быстро, но не была неуравновешенной. На мгновение Шэнь И вдруг понял, что после инцидента в Черном Железном Лагере двенадцать лет назад маленький проблемный ребенок поместья Маршала за одну ночь выпал из роскошной парчи. Как он мог не злиться на сына варварки? Может быть, он приедет сюда посмотреть, лишь бы вяло исполнить указ императора. Возможно, Гу Юня вообще не волновало, выживет ли принц или умрет.

Если ребенку не повезет и он умрет здесь, Гу Юню просто пришлось бы найти оправдание перед императором.

В конце концов, император был стар. Молодому поколению орлов и волков не терпелось показать свои когти и клыки, сделанные из черного железа. Они планируют устроить кровавую баню на северо-западе. Как мог юноша, у которого нет материнской семьи и родственников вне дома, полагаться на далекую и пустую любовь своего отца, даже если он был королевской крови?

В этот момент пронзительный вой волка эхом отдался в его ушах, и чувства Шэнь И вернулись к нему.

Гу Юнь:

–Цзипин!

Несколько волков-самцов с блестящей шерстью предупредили приближающихся злоумышленников на большой высоте, а затем бросились вперед, чтобы вступить в бой. Хотя они были одеты в гражданскую одежду, их лошади были боевыми конями. Они не боялись волков. С долгим ржанием они подняли передние копыта и лягнули. Поскольку поблизости находились варвары, Шэнь И не мог раскрыть свой Гэфэнжэнь. Он нагнулся и натянул пару железных конских педалей, звук сталкивающегося металла был слышен на несколько миль в открытом и пустом поле за перевалом, кровожадные волки в страхе склонили спины.

Шэнь И понизил голос и спросил:

–Цзыси, убить их?

–Что ты говоришь? Мы всего лишь два слабых ученых, проходящих мимо, – Гу Юнь выдавил несколько слов уголком рта, а затем быстро повысил громкость голоса.

–Не бойся, братец. У нас нет пороха, чтобы отогнать волка? Подожди еще немного, я найду кого-нибудь, кто поможет!

Шэнь И:

–...

Гу! Цзы! Си!

Как этот человек мог так хорошо играть роль маленького симпатичного мальчика, которое убегает перед лицом опасности? Как будто он практиковал это тысячу раз!

Ветер за воротами мог изменить направление в любой момент. Имея преимущество на их стороне, Шэнь И не стал драться с этим человеком по фамилии Гу. Он поднял руку и подбросил в воздух аптечку, расколов ее хлыстом. Ревущий ветер раскатывал едкий порошок, разбрызгивая его на волков.

Волки заскулили и отступили, но варвары, которые прятались в темноте, вероятно, увидели, что с этими двумя палками не удастся сделать то, что они хотели сделать сегодня. Раздался далекий волчий вой, волки отступили, поджав хвосты, оставив в земле месиво и крохотную фигурку.

Сердце Шэнь И сжалось. Прежде чем он смог ясно разглядеть, пронесся ветерок. Гу Юнь уже призвал лошадь двигаться к ней.

–Как это?

–Ты злишься, – Гу Юнь протянул к нему руку и сказал:

–Принеси бутылку вина.

Шэнь И присмотрелся и увидел, что это был худой мальчик одиннадцати или двенадцати лет, которого держал на руках Гу Юнь, он был всего лишь маленьким комочком. Тело мальчика было залито кровью. Одна рука мягко висела, казалось, что кость сломана. Другая рука все еще сжимала нож.

Гу Юнь нежно сжал его руку, держащую нож. Мгновенно пробудился разум мальчика. Его темные глаза смотрели прямо в глаза молодого генерала, как пара кремней, держащих пламя, которое не погаснет даже при смерти.

Гу Юнь был ошеломлен.

–Вино!

Шэнь И бросил ему бутылку вина. Гу Юнь пришел в себя, поймал его и поднес ко рту мальчика:

–Открой рот.

Неизвестно, понял ли мальчик. Когда Гу Юнь налил ему в рот вина, он не отказался и послушно проглотил его.

Шэнь И быстро проверил травмы на его теле:

–К счастью, волчий коготь поцарапал ему спину и укусил ногу, но они несерьезные. Остальное могло быть вызвано падением во время бега. Почему так много крови?

Гу Юнь:

–Это волчья кровь.

–А?

Гу Юнь не сказал ни слова. Он завернул мальчика в свой плащ и сказал:

–Пошли в Яньхуэй.

Когда Гу Юнь закончил, он услышал тихий звук. Рука мальчика ослабла, и нож, покрытый волчьей кровью, упал на землю. Он немного поборолся, затем нерешительно протянул руку и схватился за одежду Гу Юня.

–Так доверяешь мне? Но ты меня не знаешь. Сердце Гу Юня внезапно дрогнуло. Он посмотрел на странного мальчика и подумал: «Так легко».

Когда он так подумал, его сила невольно уменьшилась, как будто он боялся раздавить крошечные кости и плоть руками.

Много лет спустя дядя Ван разбирал старые вещи в поместье Маршала и вытащил со дна коробки пару кожаных браслетов. Изготовление было очень грубым, как у охотников в сельской местности. С первого взгляда можно было сказать, что это не что-то из усадьбы. Дядя Ван не осмелился выбросить его, дождавшись, пока Гу Юнь освободится, чтобы принести его ему и спросить.

–Это, — Гу Юнь улыбнулся как только увидел это, –Это был подарок мне от деревенского мальчика, которого укусил волк. Волк умер ужасной смертью. осталось немного, что могло бы пригодиться, достаточно, чтобы сделать пару наручных щитков... Эй, что ты делаешь?

Чан Гэн проходил мимо. Он мог с первого взгляда сказать, кто создал этот объект с мучительным мастерством. Он попытался схватить его рукой, но Гу Юнь легко увернулся.

–Почему ты хранишь такие тряпки? — сказал Чан Гэн, – Выбрось их быстро. В этом году на осенней охоте я сделаю тебя лучше с целым куском кожи.

–Это хорошо, – Гу Юнь сказал, сжимая кожаный браслет в руках:

–Это будет от большой красавицы. Это было от маленькой красавицы.

Чан Гэн:

–...

–Маленькая красавица была довольно застенчивой, даже заикаясь, когда преподносила мне этот подарок, – Неправильные пальцы Гу Юня подняли подбородок императора, делая вид, что он ему не нравится, – В отличие от этого, который ведает небом и землей, но у которого шкура еще толще, чем у волка.

Чан Гэн зашипел и попытался схватить его за руку, но так как он не смог, он бросился на его тело:

–Я не такой толстый, как ты, дай мне! Ясно, что я отдал его Учителю Шэню в том году...

Гу Юнь:

–Кому отдали? Повтори еще раз.

Дядя Ван рассмеялся и удалился, больше не мешая двум мастерам, играющим друг с другом.

–Ваше величество, когда вы держали в руках этот нож, вы скорее бы умерли, чем отпустили его. Почему вы выбросили его, как только увидели меня?

–Может быть, это потому, что Маршал немного красивее, чем волк.

— Ты жаждешь побоев?

–Намного красивее - намного , хорошо?

Или, возможно...

Мой генерал, судьба некоторых людей предопределена: как только ты увидишь его, ты уже никогда не сможешь спастись.

Экстра 12

Император Юаньхэ был противоречивым человеком, особенно в последние годы жизни, недалеким, трусливым и сентиментальным.

Молодой маршал был послан к нему ребенком, глухим, слепым и жалким. В молодом маршале текла кровь императора, он был законным корнем трех кланов Черного Железа, поэтому император должен был хорошо относиться к нему, как ради него самого, так и ради его семьи и страны. Сначала император намеревался устроить представление, но несчастный старик не родился с каменным сердцем, его всегда легко было поколебать, и он всю жизнь сожалел об этом. Хотя Гу Юнь и старый император были равны, император воспитывал его как своего сына, самого любимого "сына", и Ли Фэн и царь Вэй вместе не получали столько благосклонности, сколько один Гу Юнь (Ли Фэн в детстве испытывал все виды зависти и ревности).

Невыразимое презрение старого императора было темным облаком, которое Гу Юнь не мог стряхнуть, а неослабевающая благосклонность старого императора давала Гу возможность быть высокомерным в его пользу.

Гу Юнь всю свою юность пытался найти баланс между этими двумя нитями, поэтому он осмелился вести себя откровенно капризно, подчиняясь приказам императора и совершая многие поступки, "не похожие на человеческие", позволяя императору прикрывать его, когда он попадал в беду. Он даже посмел переступить границы дозволенного, назвав своих сыновей "императорским дядей" и "праведным отцом" (Шэнь И был в ужасе, но, к его удивлению, император не обиделся, чтобы защитить младшего сына, оказавшегося в неловкой ситуации, а позже даже пошел на поводу у него). В то же время он никогда не заходил далеко наедине, вскрывал свою печень и кишки и рисовал их за девятью воротами императорского города, притворяясь глухонемым при императорском дворе. Хотя он знал, что Ли Фэн не разделяет его политических взглядов, он последовал желанию императора Юаньхэ и вернулся в столицу вовремя, чтобы подавить короля Вэй, когда новый правитель добился успеха.

Позже, когда Ли Фэн стал императором, Гу Юнь поступил иначе.

С одной стороны, у него не было личных отношений с Ли Фэном, и эти двое были скорее просто правителями и подданными.

С другой стороны, он вырос и возмужал, поняв, что под традиционной нефритовой печатью и талисманом черного железного тигра не существует такого понятия, как человек, и что и император, и командующий тремя армиями были "нелюди". Он нашел свой путь и понял свою судьбу. Людей, которые благоволили ему и боялись его, больше не было, так что под стенами дворца и между паровыми лампами не было больше его ...болезненной любви и ненависти.

От автора:

Без глупостей, я пошла есть яйца-пашот, которые ждала всю ночь, ммм~

Экстра 13 - Правда или действие (версия в стиле стимпанк)

В шестнадцатый день первого лунного месяца второго года после вступления на престол нового императора Ли Миня, ярко зажглись огни во дворе горячего источника Северного дворца.

Здесь собрались все незанятые солдаты, а генерал Шэнь, прибывший в столицу с докладом, намеренно задержался еще на несколько дней. Даже обычно прилежный Его Величество нашел повод отложить работу на день. Под руководством Его Величества те, кто хотел льстить от имени «пожеланий ко дню рождения», боялись показывать свои лица. Во дворце были только свои люди, было и живо, и уютно.

Солдатам Северного лагеря неудобно оставлять свои посты без разрешения на длительное время, поэтому все они вернулись в лагерь. Звуки пения во дворе стихали. Опасаясь, что атмосфера недостаточно живая, Цао Чуньхуа предложил всем поиграть в «барабанный бой и передачу цветов»

–Хочешь сочинять стихи? – Лицо Гэ Чэня изменилось, как только он услышал это. Он поспешно замахал руками:

–Я не буду играть, я не умею писать стихи. Я просто буду играть для тебя на барабане.

Гу Юнь продолжил:

–Тогда кажется, что я должен быть цветком для всех.

Шэнь И усмехнулся:

–Маршал, как вы можете такое говорить. В детстве вас учил великий наставник дворца, все льстецы каждый день восхваляли вас как ученого полководца и даже осмелились вынести талисман паршивым почерк, который ты написал в пьяном виде, чтобы продать за несколько тысяч таэлей...

Гу Юнь хлопнул по столу:

–Какой ублюдок продал это? Почему я не получил ни одной монеты?

Мастер Фэн Хань знал, как подобрать слова; Увидев, что маршал Гу намеревается уйти в отставку и вернуться домой, он быстро сменил тему: «Чтение стихов во время питья вина, конечно, элегантно, но это так же, как эти волшебные звуки и элегантная музыка, менее интересно. Не надо быть таким жестким, подумай, что пение тоже очень смелое и безудержное...

Гу Юнь с улыбкой сказал:

–Хорошо сказано, мастер Фэн Хань!..

Услышав, что маршал Гу хочет «петь», все были потрясены, у них болели виски, как будто в них прострелили стрелой Байхун, и у всех начались сильные головные боли.

Чан Гэн быстро взял кусок хрустящего мяса и заткнул Гу Юню рот:

–Ешь больше и меньше говори, твои травмы еще не полностью зажили, береги дыхание. Ты забыл совет врача?

Барышня Чэнь торжественно помогла:

–Да, у маршала повреждены органы, вы не можете использовать свою силу так, как вам заблагорассудится.

Шэнь И тоже мог быть гибким, он осторожно сказал:

–На самом деле вам не нужно, маршал. Мы все знаем, что вы очень хороши. Давайте отдохнем.

Ге Чэнь вздрогнул:

–Возможно, мне придется пойти переодеться.

Публика — главное орудие убийства, даже пение бесполезно. Наконец, когда дискуссия продолжилась, подвыпившие гражданские и военные лидеры страны решили сыграть в очень неприятную игру. Ответить на вопрос из парчового мешка внутри. Если они не смогут ответить на вопрос в сумке, они будут наказаны тремя напитками.

Услышав это, Чан Гэн немедленно поднял руку, чтобы накрыть чашу Гу Юня:

–Он не может пить.

Маршал Гу, который только что выпрямился, снова ссутулился и лениво сказал:

–Да, Ваше Величество, тогда я просто буду говорить чепуху.

Его Величество задумался. Он помахал личному помощнику и прошептал несколько слов. Личный помощник поспешил прочь. Через некоторое время он принес маленькую кувшин и маленькую фарфоровую тарелку. Все вытянули шеи, чтобы посмотреть; когда кувшин открыли, на лицо тут же брызнул кисловатый запах.

–Он не может пить вино, но пару глотков уксуса можно.

Чан Гэн сказал с улыбкой:

–Все равно это все сделано из зерна.

Гу Юнь:

–...

Он и Шэнь И были созданы из плоти. Но по их лицам видно, что они не такие!

Гу Юнь не любил сладкого, тем более кислого. Когда он был ребенком, он закатывал истерику, когда чувствовал запах уксуса на обеденном столе. Позже он был избит старым маршалом и больше не доставлял хлопот, но даже при этом ел это с большой неохотой.

Увидев содержимое на фарфоровой тарелке, Гу Юнь наконец изменил свое лицо:

–Откуда в эту глубокую зиму взялась эта «ароматная весна*»?»

— Она заморожена в ледяном погребе дворца, это означает «вечная весна». Как я могу позволить тебе пить уксус натощак? Конечно, я бы приготовил тебе какие-то гарниры, – Его величество с улыбкой выбрал один палочкой для еды.

–Я попробую это для вас.

Гу Юнь быстро спрятался от него в трех футах. Какое-то время он вообще не хотел сближаться с кем-то определенным.

В первом раунде игры на барабанах цветочный букет попал в руки Цао Чуньхуа. Цао Чуньхуа хлопнул себя по груди, долго возбужденно кивал головой под барабанный бой, затем вытащил изнутри парчовый мешок. Прежде чем он успел это увидеть, Гэ Чэнь украл его у него из рук и прочитал:

–Позвольте мне посмотреть. Вопрос, что самое важное в вашей жизни?!

Цао Чуньхуа немедленно поклонился Чан Гэну и сказал:

–Верность!

Его Величество не купился и сказал с улыбкой:

–Пошел ты, я тебе не верю. Пей.

Гэ Чэнь поднял руку и хотел было налить, но Цао Чуньхуа заспешил:

–Нет, нет, нет! Я отвечу еще раз! Красота! Это красота!

–Нечестно, – сказал Его Величество, – Наказание.

Красивый Цао Чуньхуа был раздавлен императорским указом, ему пришлось открыть рот и позволить Гэ Чэню налить три чашки.

Гу Юнь лежал с тех пор, как вернулся с битвы в Лянцзяне. Его только что выпустили за дверь, не говоря уже о вине, он даже не успел попробовать осадок. В этот момент он позеленел от зависти, наблюдая за Цао Чуньхуа.

Но зависть была бесполезна. Перед ним была только «душистая весна» в уксусе, всегда источавшая кисло-горький запах трупа насекомого.

Возможно, жадное насекомое в его желудке сдвинуло небеса, во втором раунде цветочный букет попал ему в руки.

Однако маршал Гу с детства не знал слова «честная игра». Чтобы избежать пропитанного уксусом кедра, он тихо щелкнул пальцами по локтю слуги. Рука слуги онемела, его тело наклонилось вперед, барабан пробил еще один удар — Гу Юнь воспользовался этой возможностью, чтобы положить цветочный шар в руку Шэнь И.

Шэнь И:

–...

Почему он сел рядом с Гу Цзыси?

Парчовая сумка, которую достал генерал Шэнь, тоже соответствовала случаю. Бумага в пакете гласила:

–Вас когда-нибудь в жизни наказывали? За что было последнее избиение?

Шэнь И указал на Гу Юня и сказал:

–Да, это из-за него.

Гу Юнь подпер голову руками и рассмеялся, словно этим можно было гордиться.

Затем Чан Гэн спросил:

–Это из-за добавления слабительного в напиток учителя?

Шэнь И в шоке посмотрел на Гу Юня. Его глаза были  полны обвинений:

–Почему ты продолжаешь говорить обо всех плохих делах? Тебе не стыдно?

–Это случилось очень давно, — сказал Гу Юнь.

–Кишки у Шэнь Цзипина были маленькими с самого детства. Если бы я не вывел его поиграть, он бы сошел с ума от чтения книг.

Шэнь И усмехнулся:

–Я последовал за тобой и не позволил отцу меня глупо избить, можно сказать, что он был милосерден.

Все уговаривали его рассказать историю.

–С тех пор прошло более десяти лет, — подумал Шэнь И и сказал, — это было до первого восстания западных регионов. Мне было около шестнадцати или семнадцати лет.

Чан Гэн, которому было шестнадцать или семнадцать, уже путешествовал с павильоном Линьюань. Услышав, что повзрослевшего генерала Шэня все еще били в этом возрасте, группа внезапно вытянула шеи, желая услышать.

–Император Юань Хэ устроил ему свадьбу, это была дочь великого ученого Го, — сказал Шэнь И с плохими намерениями по отношению к Гу Юню.

–Она была очень красивой и умной. В том году ее и наследную принцессу, нынешнюю вдовствующую императрицу, называли парой…

Гу Юнь настороженно прервал его:

–Не говори глупостей. Ты говоришь так, как будто видел ее, даже я не видел.

С этими словами он украдкой взглянул на Его Величество, наливая чай. Чан Гэн сидел под светом, его глаза и черты лица были намного мягче, чем обычно. Услышав это, он, казалось, показал смутную улыбку, слегка ударившись о Гу Юня под столом, а затем взял еще один кусок кедра с тарелки перед собой.

–Говорят, что у госпожи Го много поклонников, – сказал Шэнь И.

–Некоторые из них очень недовольны и завистливы, когда слышат об этом браке, называя его подлым — конечно, люди, называющие его подлым, сами подлые, иначе откуда у них столько свободного времени, – лидер это сын левого министра. Этот человек претендовал на звание самого талантливого человека в столице. Мы не знаем где "талант", но все знают, что он любит поваляться в свободное время. Однажды, когда он пошел в павильон Сянюнь, он встретил свою вторую половинку, но сразу после того, как он снял штаны, павильон Сянюнь загорелся, и огонь также оказался там, где находится его комната. В спешке молодой хозяин и министр не смогли найти ремень, им пришлось нести штаны и наступить на дым, чтобы выбежать. С тех пор он получил прозвище «Мастер Фэй Юнь». Из-за этого министр больше не мог ни на кого смотреть и в конце года ушел в отставку.

Барышня Чэнь не поняла, и спросила своего жениха:

–Тогда почему тебя избили?

Гу Юнь засмеялся и сказал:

–Поскольку этот парень не слушал меня, он не осмелился войти в парадную дверь после того, как поджег огонь. Ему пришлось настоять на том, чтобы прыгнуть через окно на заднем дворе, и он убежал, чтобы встретиться со старым мастером Шэнем, который встречался там со своими друзьями. Ха-ха-ха, хотя он и замаскировался, это не обмануло его собственного отца.

Павильон Сянюнь располагался за башней Ци Юань. Он имеет определенный стиль, здесь собиралось много литераторов и ученых, и еда тоже была своеобразной. Однако, каким бы стильным он ни был, это все равно был публичный дом. Сын, поймавший отца на встрече с его друзьями здесь, даже если он ничего не сделал, его смущение породило гнев, не говоря уже о том, что его сын тоже шалил.

Хотя он знал, что аморальный поступок поджога был планом Гу Юня, мастер Шэнь не мог ударить Аньдинхоу, поэтому ему пришлось выплеснуть весь свой гнев на сына, избивая его, пока он не закричал о своих предках и не пролежал в постели больше месяца.

Шэнь И сердито бросил цветочный букет Гу Юню:

–Компенсируй мне.

Гу Юнь с любопытством спросил:

–Почему?

–Это ты спланировал это. И если подумать, Маршал был полон стратегий с самого детства. Даже местность и окружающая среда павильона Сянюнь…

Гу Юнь поспешно сказал:

–Хорошо, хорошо, я дам тебе компенсацию, брат Цзипин, пожалуйста, прекрати свои слова.

Гу Юнь под многозначительным взглядом Его Величества взял кедр, не говоря ни слова, и проглотил его, как золото.

До третьего раунда игры на барабанах Гу Юнь еще не проглотил кусок, затаив дыхание в агонии. Он передал Шэнь И цветочный букет и пошел за чашкой чая.

Но в следующий момент Шэнь И, который должен был передать его барышне Чэнь, с молниеносной скоростью бросил цветочный букет обратно в руки Гу Юня.

Гу Юнь, который полоскал горло, чуть не выплюнул весь свой чай. Он поднял голову в оцепенении.

Дун. Барабан остановился.

Гу Юнь:

–...

Шэнь И:

–Хахахаха!

Гу Юню было неудобно ссориться с Шэнь И на глазах у всех его друзей, ему приходилось махать рукой, притворяясь великодушным:

–Как может быть что-то такое, о чем я не могу сообщить другим людям, я…

Он достал из мешка записку, в ней было написано:

–Что для вас было самым большим утешением, когда вы находились в самой отчаянной ситуации*?

Всем было очень любопытно видеть, как Маршал замолчал после полуслова хвастовства. Шэнь И наклонился и спросил:

–Что тут написано?

Гу Юнь сжал кулак и спрятал записку. Он повернул голову, чтобы посмотреть на Чан Гэна. На мгновение его взгляд был далеко, никто не знал, о чем он думал. Он вдруг улыбнулся.

Чан Гэн не понял, он моргнул и спросил:

–Что на ней было написано?

Глаза юного императора были ясными и сверкающими, как будто в этой паре глаз сосредоточены все огни Северного дворца.

«Там написано о тебе, дурак», — подумал Гу Юнь, – забудь об этом.

Затем одну за другой он съел всю «вечную весну» перед собой.

Ну, вкус был не очень, пожалуйста, пожелайте ему удачи.

———

Согласно вкусу Гу Юня, в этой жизни он распрощался бы со сладкими и кислыми ломтиками свинины, я думаю, что это одно из его самых больших сожалений в его жизни.

——————————

*ароматная весна - относится к китайскому кедру

*в оригинале: 行到水穷处 - шаг за шагом, достигну  тех мест, где иссякнули воды - стихотворение Ван Вэя (701-761) "终南别业"

Полное стихотворение:

中岁颇好道，晚家南山陲。

兴来每独往，胜事空自知。

行到水穷处，坐看云起时。

偶然值林叟，谈笑无还期。

Перевод (от К.Карташова):

В зрелые годы  склонялся к ученью даосов,

Позже свой дом  обустроил в краю гор Наньшань.

Потакаю привычке  частенько гулять в одиночку,

Развеселое дело —  свободным себя ощущать.

Шаг за шагом, достигну  тех мест, где иссякнули воды.

Усевшись, взгляну,  как вздымаются ввысь облака.

По случайности, вдруг  повстречается старец в чащобе,

За шутливой беседой  упустим — домой уж пора!

Экстра 14 - Небольшой неизвестный инцидент на северной границе

Как упоминалось на прошлой неделе, генерал Шэнь развернулся и наконец изменил свою судьбу, воспользовавшись случаем, когда маршал был сбит с толку уксусом, чтобы бросить ему цветочный букет и получить эту записку.

Если говорить только о «утешениях», то у Гу Юня их было много. Конечно, на первом месте стояла красота Чан Гэна, но кроме него есть вкусная еда, веселье, братья, с которыми он прошел через жизнь и смерть, позорный Шэнь И, дядя Ван, выращивающий цветы, Старик Хо, кормящий лошадей - все в мире, что могло заставить его перестать ценить, и улыбаться, было частью его чувств, и, естественно, было его утешением.

Но что значит «в самой отчаянной ситуации»?

Когда Гу Юнь впервые увидел эту строку слов, он не подумал о днях, когда он был молод, когда потерял своих родителей и стал глухим и слепым.

Во-первых, все это произошло очень давно. Во-вторых, так было на протяжении десятилетий; он все равно давно к этому привык. Теперь, когда он вспоминал годы, когда он был ребенком и унаследовал титул в поместье маршала, все они были размыты в его воспоминаниях. Иногда, когда он вспоминал какие-то отрывки или слушал, как дядя Ван или другие упоминали об этом, ему казалось, что они никогда с ним не случались.

Не думал он и о том времени, когда западная армия окружила столицу. На тот момент он был уже закаленным и крепким мужчиной. Он знал, что он должен и не должен понимать. Никто больше не осмеливался добавлять слово «маленький» перед «маршал». Когда дело доходило до Черного Железного Лагеря, люди думали о самом Гу Юне, а не о старом маршале Гу Шэне. Он был последней стеной перед падением страны; у него не было так много свободного времени, чтобы жалеть себя.

Слова «самая отчаянная ситуация» и «безвыходность» на самом деле напомнили ему время, когда император Лунаня впервые взошел на трон и приказал ему сопровождать принца северных варваров Цзялая Инхо с перевала—

Весна в том году пришла очень поздно. Был уже март, но на северной границе не было ни жизни. Небо и земля здесь, казалось, застыли и уже никогда не могли возродиться. Туши крупного рогатого скота и овец были спрятаны волками в глубокие снежные ямы. Когда люди шли против ветра, их носы и губы трескались, а сильный рыбный запах наполнял их горло.

Прежде чем лошадь успела остановиться, Шэнь И в легких доспехах спрыгнул первым и быстрым шагом направился к передней части палатки маршала. Прежде чем он успел поднять занавес, внутри раздался приглушенный кашель, заставивший руки Шэнь И дрожать от страха.

Перед палаткой маршала стоял командир гарнизона Северной границы, который торопливо сказал:

–Это не маршальская палатка, а господина Чэня.

–Доктора Чэня?

–Да, говорят, что у господина Ченя плохое здоровье, и он никогда не выходит на улицу зимой. В этом году он сделал исключение и проделал долгий путь сюда, попав в снежную бурю сразу после того, как вышел за ворота. Тело и кости здоровых людей не выдержали бы этого, что уж говорить о нем самом? Как только он приехал, доктор сам упал в обморок прежде, чем успел осмотреть больного.

Шэнь И ехал по снегу; его тело было окутано холодным ветром. Боясь, что он усугубит ситуацию, ворвавшись внутрь, он убрал руку, которая собиралась открыть занавес палатки.

В его спокойных глазах и чертах лица отразилась тревога. Прошло всего несколько дней, а его щеки уже впали. Лошадь, которую передали охраннику, казалось, была связана с разумом своего хозяина и беспокойно вышагивала.

–Император приказал нам отправить принца варваров обратно, а затем вернуться на северо-запад, – Шэнь И понизил голос и сказал командующему:

–Мы уже должны были быть в пути. Отдел охраны северо-западной дороги несколько раз присылал людей, чтобы спросить. Даже если бы Черный Железный Лагерь опоздал на десять с половиной дней, они не осмелились бы спрашивать. Но прошел почти месяц!

Командир понизил голос почти до шепота:

–Маршал все еще...

Шэнь И покачал головой.

–Какова причина? – Командир был озадачен и сказал:

–Маршал вырос на северо-западе, когда был молод. Даже если ему не нравится погода в столице, она не должна быть такой, чтобы он не смог вынести северный ветер. Разве он не был еще здоров, когда прибыл? Или причиной тому был варвар?

–Нет, – Шэнь И не хотел говорить слишком много, в его глазах мелькнул намек на негодование. Он махнул рукой и сказал:

–Больше не спрашивай.

Как раз в это время из палатки вышел молодой человек. Сотрясаемый ветром, он почти не мог стоять твердо, только через мгновение с трудом произнес:

–Генерал Шэнь, господин пригласил вас войти. Он скоро будет проводить иглоукалывание.

–Ах… –Шэнь И заколебался, но в конце концов ничего не сказал.

Чэнь Фэйюнь, второй сын семьи Чэнь из особняка Тайюань, был искусным врачом, но не мог вылечить себя. Он родился слабым и болезненным. Много лет он не мог выйти из дома. Каждый раз, когда он это делал, он был тяжело болен и прикован к постели. На этот раз для него прибыть на суровую холодную границу за тысячи миль было равносильно «рисковать собственной жизнью, чтобы спасти другого».

По логике вещей, слушая его кашель, Шэнь И должен сказать ему отдохнуть несколько дней. Однако слова «Господин Чэнь, позаботьтесь о себе» несколько раз крутились на языке Шэнь И, и в конце концов он не произнес их вслух.

У него действительно не было другого выхода.

Огонь в маршальской палатке был очень горячим; казалось, что к теплу, ударявшему в лицо, примешивался кровавый запах.

–Потушите жаровни, — Голос Мастера Чена донесся из палатки. Его лицо было покрыто слоем марли, чтобы кашель не беспокоил пациента, из-за чего его голос звучал более хрипло. — Вы не боитесь, что жара повредит ему? Когда ваш маршал боялся холода?

Когда он кашлял, у него тряслись руки, он не осмеливался вставить иглу сам и мог только осторожно инструктировать стоявшего рядом ученика-медика. Он нервничал еще больше, чем сам исполнял ее; он не смел хоть немного отвлечься, это было только мгновение, а на лбу выступил пот.

Шэнь И не осмелился подойти и просто ждал у входа.

Через полчаса господин Чэнь выпрямился:

–Хорошо.

Гу Юнь, казалось, немного пришел в сознание, и ученик-медик помог ему подняться. Шэнь И уже собирался подойти к нему, и увидел, как Гу Юнь оттолкнул руки мальчика и согнулся пополам, чтобы извергнуть полный рот крови у кровати.

Шэнь И был напуган до смерти:

–Цзыси!

Гу Юнь не мог сесть без посторонней помощи; все его тело слабо наклонилось в одну сторону.

Чэнь Фэйюнь сказал, выписывая рецепт движением кисти:

–Все в порядке, я освежил его.

Шэнь И:

–...

Гу Юнь хрипло сказал:

–Чэнь-эр?

Чэнь Фэйюнь был ошеломлен и спросил Шэнь И:

–Ты ведь не давал ему никаких лекарств для ушей и глаз эти два дня, верно?

Шэнь И быстро покачал головой и потянулся, чтобы коснуться лба Гу Юня. Он чувствовал холодный пот на руке, но температура упала.

Чэнь Фэйюнь на мгновение задумался, опустил голову и понюхал свой рукав, а затем рассмеялся:

–Собачий нос.

Глаза Гу Юня были затуманены; он с большим трудом узнал Шэнь И, говоря слабым голосом:

–Зачем ты пригласил его сюда? Слишком хлопотно… Я не могу умереть.

–Маршал, – сказал Шэнь И с горькой улыбкой, – каша в большом котле сегодня утром была приготовлена на твоем теле. Если твоя лихорадка продолжит разгораться, ты станешь первым рудником Цзылюцзиня в форме человека в Великой Лян.

Гу Юнь уже не мог ясно слышать, но теперь в его ушах звенело, он не мог слышать большую часть слов Шэнь И. Похоже, его не заботило то, что говорил Шэнь И. Он склонил голову набок и  закрыл глаза, нельзя было сказать, потерял ли он снова сознание или заснул.

–Генерал Шэнь, почему ты всегда выглядишь так, будто скорбишь каждый раз, когда я тебя вижу?

Мастер Чэнь снова закашлялся, закончив выписывать рецепт. Его глаза покраснели от кашля, но он все еще улыбался, когда говорил. Этот человек всегда был счастлив. По словам Мастера Чэня: люди, как он, родившиеся с короткой продолжительностью жизни уже несчастны; если они не могут мыслить более открыто, чем другие, не сделает ли это их более несчастными?

Шэнь И подумал: «Разве это не чушь? Восемь из десяти людей, обращающихся к врачам, больны. Вместо этого они должны запустить фейерверки, чтобы отпраздновать это событие?»

Но он не был очень близок с мастером Чэнем, ему было неудобно вести себя слишком грубо, поэтому он опустил голову и сказал:

–Мы побеспокоили брата Чена, чтобы он проделал весь этот путь.

–Не волнуйся, маршал Гу спас мою младшую сестру и хорошо ладит со мной. Подожди, пока ему не станет лучше и попроси его написать каллиграфию на моем веере для меня.

Шэнь И поспешно спросил:

–Тогда его состояние…

–Генерал Шен должен знать, в чем причина.

Чэнь Фэй Юнь улыбнулся ему.

–Он молод, его тело имеет основу генерала. Пока он может есть эти три дня, это не будет большой проблемой. Не волнуйся.

Что послужило причиной болезни Гу Юня?

Много лет назад он с тревогой повел Четвертое Высочество обратно к постели покойного императора Юаньхэ, чтобы встретиться со старым императором в последний раз.

Он сказал старому императору:

–Если Ваше Величество уйдет, у Цзыси больше не будет родственников.

Только теперь он узнал, что у него уже давно нет родственников.

Гу Юнь не был упрямым пациентом, будучи командующим тремя армиями, он не мог действовать избалованно; он выпивал лекарство, которое ему дали; ел пищу, которую ему дали. После того, как он пришел в себя, его охранник следуя инструкциям врача, приготовил для него миску каши. Гу Юнь съел все, не сказав ни слова.

Услышав это, Шэнь И почувствовал большое облегчение: словам семьи Чэнь из особняка Тайюань всегда можно было доверять.

Кто бы мог ожидать, что до полуночи высокая температура, которая была подавлена иглами, вернулась, и всю еду, которую он принял, вырвало.

Шэнь И ворвался в палатку Мастера Чэня только для того, чтобы случайно обнаружить, что мастер в белом уже был соответствующим образом одет, как будто он ждал прихода Шэнь И. Увидев его, Чэнь Фэйюнь не удивился:

–Я говорил не только о еде, я говорил, что он должен это переварить... Пошли, я проведу еще одну акупунктуру, тц, это просто лечение симптомов, а не корня причины.

Шэнь И первым выбрался из палатки и укрыл Мастера Чэня от ветра и снега. Внезапно он обернулся и тихо спросил:

–А что, если через три дня…

Чэнь Фэйюнь сделал паузу и выдохнул холодный воздух:

–Тогда, генерал, боюсь, вы должны простить мне отсутствие способностей и знаний.

Сердце Шэнь И упало.

Три дня спустя Гу Юню, внешне сговорчивому пациенту, не стало лучше. Его тело стало заметно худым, как будто его дух истощился. Еще более пугающим было то, что все что говорили другие, было бесполезно. Он был глух в своем собственном мире, и никто не мог до него достучаться.

Вечером третьего дня, когда охранник со слезами на глазах снова принес еду, Гу Юнь наконец наклонил голову, чтобы избежать его.

Охранник готов был заплакать; он посмотрел на входящего Шэнь И в растерянности.

Гу Юнь немного приподнял шею, улыбнулся молодому охраннику и покачал головой — твой суп с лапшой очень ароматный, но после постоянный метаний и рвоты, у меня слишком болит горло, что я не могу больше его глотать.

–Все в порядке, выйди первым.

Шэнь И взял тарелку с супом, накрыл ее, поставил на маленькую плиту с одной стороны, помахал рукой охраннику, затем вынул из груди люлицзинь и надел его на переносицу Гу Юня.

Холодный металлический каркас раздражал, и Гу Юнь немного протрезвел. Через какое-то время он набрался сил, чтобы жестикулировать ему: «В чем дело?»

Шэнь И какое-то время стоял на месте с запутанным взглядом и, наконец, как будто он принял решение, вынул из рук письмо:

–Ответ из столицы, ты...

Они вдвоем наполовину уговаривали и наполовину лгали Чан Гэну, покидая поместье Аньдинхоу. По дороге Гу Юнь рвал себе волосы, но не мог придумать, как уговорить мальчика. Он просто заставил Шень И написать ему от своего имени, затем сделал копию и отправил обратно.

Чан Гэн ответил.

Дитя бывшего императора Юаньхэ и северных варваров.

Причина, по которой Чан Гэн жил в изгнании и вырос в городе Яньхуэй, заключалась в том, что его мать сделала его отца козлом отпущения за тридцать мертвых варваров, напавших на Черный Железный Лагерь.

Сквозь люлицзинь Гу Юнь бесстрастно посмотрел на Шэнь И. Через мгновение он сказал:

–...Уходи.

Шэнь И поджал губы, положил свиток для писем на изголовье кровати, затем распрощался, но, сделав несколько шагов, не удержался и обернулся:

–Цзыси, ты…

Ему ответил звук – Гу Юнь швырнул свиток с письмом на землю.

Шэнь И подозревал, что сделал глупый шаг, он собирался пойти к доктору Чэню, чтобы узнать, есть ли у него другой выход. В палатке маршала царила гробовая тишина, в которую не мог проникнуть даже порыв ветра.

Гу Юнь облокотился на изголовье кровати, его тело было почти выдолблено из-за серьезной болезни. Казалось, он внезапно упал со скалы. Последние двадцать лет он находился по ту сторону пропасти, ему казалось, что он уже прошел через нее. Кто бы мог подумать, что сейчас, оглядываясь назад, это было вне досягаемости.

Он взглянул на катящийся по земле свиток – полмесяца назад он все еще очень ждал этого ответа. Его маленький Чан Гэн просто радостно поздравил его с днем рождения накануне, а на следующий день он ушел, не попрощавшись.

Этот ребенок слишком много думает, ему должно быть очень больно.

Рука Гу Юня была настолько тонкой, что на ней оставался только один слой кожи, на поверхности которого были видны вены.

«Шилю, прими лекарство!»

«...Не двигайся. Будь осторожен, чтобы не обжечься горячей кашей!»

«Ифу, ты для меня лучший человек на свете».

«Я не пойду, я должен практиковаться в фехтовании! Если ты плохо освоишь свои навыки, кто позаботится о тебе в будущем?»

«Ифу, пожалуйста, не входи, пока не доешь лапшу».

В этой миске с лапшой, которая была сварена до состояния пасты, была яичная скорлупа, похожая на миску, которую Шэнь И только что поставил на плиту.

Печь медленно поджаривала дно чаши, и тонкий запах лился из щели, как в шестнадцатый день первого месяца, в тихий и леденящий холод столицы, чаша, приветствовавшая его у дверей.

Грудь Гу Юня несколько раз сильно вздымалась. Внезапно он попытался встать, но его мягкие колени потянули все его тело к земле. Он занес в палатку Гэфэнжэнь, чтобы использовать его в качестве костыля, и приподнялся, схватившись за катящийся далеко свиток. Руки его, лишенные силы, сильно тряслись, только через некоторое время ему удалось ее открыть.

«Уважаемый Ифу, с тех пор, как ты уехал, в этой большой столице у меня нет родственников ни дальних, ни близких, меня сопровождает только часть твоей брони, с которой я могу поговорить для утешения...»

Вокруг меня ничего не осталось, кроме части твоей наплечной брони.

Цветок сливы в поместье вот-вот увянет. Надеюсь, вы видели цветок перед отъездом. В противном случае его устлия будут напрасны еще год. Даже если он будет цвести каждый год, он не будет таким, как этот.

Военных дел на северо-западе предостаточно, я не должен часто писать, чтобы вас беспокоить?

Вы, должно быть, очень заняты, возможно, вы не скучаете по мне... Но я другой.

Столица так одинока. Мне не по кому скучать, кроме тебя.

Руки Гу Юня не могли удержать легкую бумагу для писем, Гэфэнжэнь упал на землю с «удушающим» звуком. Вибрация металла распространилась далеко, испуганные охранники вбежали один за другим.

Той ночью Гу Юнь вытерпел боль и выпил миску супа с лапшой с запахом крови. Его больше не рвало.

Предсказание Мастера Чэня было очень точным. Через три-пять дней он мог вставать с кровати и ходить. Через полмесяца он полностью выздоровел. Гу Юнь похоронил здесь секрет северной границы вместе с состоянием своих хрупких костей.

Отныне его легкомысленная юность осталась позади; он вырос, став неуязвимым.

Огромная армия двинулась на запад, покрытая дымом и пылью, за тысячи миль.

Экстра 15 - Человек, стоящий за новой тенденцией столицы

На десятом году правления Лунань, не дожидаясь его формального восхождения на трон, новый император лично присутствовал на полях сражений при Лянцзяне. После этого дунъинцы направили свое копье на своего союзника, Цзяннань добился великой победы.

К этому времени общая ситуация была решена: какими бы могущественными ни были способности папы римского, он уже не мог изменить ситуацию.

Таким образом, Гу Юнь наконец повесил свою печать.

На самом деле, когда Гу Юнь был в лагере Лянцзян, он чувствовал себя довольно хорошо – у него не было ни сломанной руки, ни сломанной ноги, он даже не был изуродован, он был таким же красивым, как и прежде. Хотя все его тело было закреплено стальными пластинами, его уже много лет сопровождают «братские стальные пластины», они уже давно «близки, как собственные руки и ноги». После поражения западной армии он думал, что между его состоянием и возможностью выстоять на поле боя всего лишь небольшое расстояние.

Передав все задания Шэнь И, Гу Юнь, наконец, мысленно разрядил стальную броню и заснул в маршальской палатке. Прожив свою жизнь в состоянии готовности с утра до ночи в течение многих лет, этот сон был воистину хорошим. Сон был настолько темным, что его не было, как будто он заснул.

В тумане он сначала уловил слабый голос, но не мог отчетливо его расслышать. Потом кто-то приложил ладони к его лицу, пальцы были прохладными, из рукава исходил знакомый аромат успокоительных.

–Чанг Гэн, – Как только он так подумал, натянутые нити сознания тут же ослабли, его разум снова начал тонуть.

–Прошло три дня, – Чан Гэн поднял голову, но цвет лица у него был не очень хороший, губы пересохли, он выглядел еще более усталым, чем когда без отдыха летел на поле битвы в Лянцзяне. Он спросил барышню Чэнь очень тихим голосом:

–Почему он до сих пор не проснулся?

Чэнь Цинсюй протянула ему миску с водой. Чан Гэн взял ее, но попробовал только для того, чтобы проверить температуру, затем взял маленькую ложку и осторожно напоил Гу Юня.

–В лекарстве маршала есть ингредиенты, которые могут помочь ему заснуть, но, вероятно, дело не только в силе лекарства. В последние годы он был слишком истощен. Как только его разум расслабился, вместе с ним высвободилась и вся его усталость, – Барышня Чэнь сказала:

–И тело Вашего Величества также пахнет успокоительными…

Чан Гэн носил с собой успокоительные годами, и вскоре его тело пропиталось их запахом. Услышав это, он тут же снял мешочек с успокоительными и отложил его в сторону. Он с беспокойством спросил:

–Это как-то связано с успокоительным? Кстати, я давно хотел спросить вас, он, кажется, очень чувствителен к успокоительным барышни Чэнь. Это лекарство должно быть очень мягким, по логике вещей, реакции быть не должно, или это потому, что...

Потому что его состояние было уже очень плохим?

Чэнь Цинсюй сказала:

–Ваше Величество, глубокий сон – это хорошо.

— Я знаю, просто…

–На самом деле, люди вроде маршала, которые выросли в медицине, менее чувствительны, чем обычные люди. Я слышала, что несколько лет назад на маршала напали убийцы на вилле с горячими источниками в северном пригороде. Убийцы дал ему яд, достаточный, чтобы уложить двух или трех сильных мужчин, но он был просто парализован на мгновение, – Чэнь Цинсюй сказала медленным голосом:

–Ваше Величество, это все еще относится к сильному яду, не говоря уже об упаковке успокоительного порошка? Причина, которая может заставить его спать глубоким сном, не просыпаясь, вероятно...

Вероятно что?

Чан Гэн посмотрел на нее в замешательстве.

Чэнь Цинсюй была в боевом мире, но она все еще была дамой, которая еще не вышла замуж, она чувствовала, что ей неудобно говорить последнюю часть, поэтому она смущенно улыбнулась, проявила к нему вежливость и отвернулась, чтобы уйти.

Вначале Чан Гэн не понимал, чего она смущается. Он склонил голову и продолжил поить Гу Юня водой. Внезапно в его сердце мелькнула мысль, и рука Чан Гэна остановилась:

Не само лекарство может заставить его спать крепким сном, а запах?

Это из-за человека, несущего запах... Это из-за меня?

Чан Гэн долгое время был в оцепенении, а затем легко поставил миску с водой. Он чувствовал, что в его сердце образовался небольшой пруд с водой, с плотной рябью, и маленькие волны постоянно поднимались и опускались. Он не мог не поднять руки Гу Юня и нежно погладить мозоли на кончиках пальцев этого мужчины. Он вздохнул и переплел свои пальцы с чужими, не желая отпускать...

В это время все пространство завибрировало, сопровождаемое громким эхом, словно вздохнуло гигантское животное.

Приглушенный рокочущий звук был настолько громким, что даже полуглухой Гу Юнь проснулся. Его разум все был недалеко от поля боя, и, прежде чем он смог проснуться, он был поражен.

Гу Юнь внезапно открыл глаза, и его пронзил ослепительный белый свет. Он подсознательно притянул Чан Гэна к себе, затем поискал свой Гэфэнжэнь у изголовья кровати, но его рука нашла только... пустоту.

Где мой Гэфэнжэнь?

Моя броня?

Даже если на нем не было люлицзиня, он мог понять, что это место не похоже на маршальскую палатку лагеря Лянцзян. В ней не было запаха холодного железа и пота, которые приносили генералы, входящие и выходящие из палатки. У изголовья кровати, казалось, стояла курильница, источавшая слабый аромат. Матрас под телом был таким мягким, что мог расплавить человеческие кости, а за окном...

Все белого?

В середине весны в Цзяннане идет снег?

Или он стал еще более слепым?

В это время человек в его объятиях нежно коснулся его лица, поцеловал его в уголок глаза и поместил люлицзинь на переносицу.

Взгляд Гу Юня прояснился, а затем раздался звук «жужжания», и «комната» снова затрясся. Белый туман, похожий на море облаков, поднимался за окном, на мгновение густо поднимаясь, а затем медленно рассеялся, открывая пейзаж ранней весны на севере.

Ряд железных марионеток и стражников выстроился с обеих сторон, лидером которых, похоже, был предводителем Императорской Армии.

Чан Гэн:

–Мы прибыли в столицу, Цзыси, мы дома.

Гу Юнь ясно помнил, что находился в маршальской палатке лагеря Лянцзян. Почему он только на мгновение закрыл глаза, как в следующий раз открыв их, уже прибыл в столицу?

Он растерялся, показывая самое растерянное выражение в своей жизни:

–А?

Полмесяца спустя паровой вагон, курсирующий с севера на юг, был официально введен в эксплуатацию.

Согласно историческим записям, самый ранний паровой вагон сжигал цзилюцзинь, поэтому они предназначались только для военных целей. Через несколько лет после войны Институт Линшу снова и снова перестраивал его, снижая потребление энергии, и, наконец, начал открывать линии для гражданского использования.

Но в учебниках истории не написано, что первая поездка Великой Лян на паровых вагонах использовалась для того, чтобы тайно украсть маршала в столицу.

Увы, исторические книги всегда упускали из виду важный момент.

Позже, хотя Чан Гэн полностью избавился от Кости Нечистоты, он всегда готовил несколько упаковок порошка успокоительных. Люди в императорском дворе и вне его следовали за императором в практике поддерживания своего здоровья. «Беречь жизнь» также стало новой тенденцией при дворе. В свободное время люди собирались вместе и обменивались идеями о том, как «пополнить ци, напитать кровь» и «успокоить ум». Лекарственная диета стала самостоятельной кухней и была очень популярна в императорской столице в то время.

Барышня Чэнь однажды сопровождала генерала Шэнь обратно в столицу, чтобы увидеть Чан Гэна, и почувствовала слабый травяной аромат, все еще сохраняющийся вокруг императора. С годами она забыла разговор о паровых вагонах. Она в замешательстве обратилась к императору, –Кость Нечистоты действительно была уничтожена, Вашему Величеству больше не нужно быть таким осторожным, – Ей было немного неловко.

Чан Гэн засмеялся, но ничего не сказал.

В зрелом возрасте Гу Юнь больше не находился в приграничных районах, за исключением плановой проверки военных дел на четырех границах, большую часть времени он проводил в столице. Ведь жизнь в столице была легкой, да и в собственном доме о нем было кому хорошо позаботиться. По прошествии долгого времени это также породило несколько мирских проблем, таких как то, что время от времени, когда он попадал в незнакомое новое место, он не мог спать ночь или две.

Однако, пока у изголовья кровати лежала пачка успокоительных, он мог спать крепким сном независимо от того, где он находился.

Экстра 16

Priest: Я не знаю, о чем написать на этой неделе. Поговорим о банальном.

1. О «Сад Гу».

Посторонние могли подумать, что, поскольку маршал Гу родился в армии, он всегда ел песок и пил северный ветер, и с его дурацким темпераментом он, должно быть, был очень небрежным. Что касается императора, то он с детства был вспыльчивым и мягким человеком, в каждом его движении проявляется непревзойденная элегантность, способная даже прикрыть в нем чужую кровь.

На первый взгляд кажется, что, когда они живут наедине, император тщательно все подготавливает, а рот Гу Юня полон «что угодно» — это нормально.

Но на самом деле Чан Гэн, «местный император» из сельской местности, не был таким привередливым, как выглядел. Весь день у него не было других интересов, кроме упорной работы, занятий боевыми искусствами и поддержания здоровья в течение всего дня. Как только Гу Юнь отправится в командировку, он будет жить как монах, рано ложиться спать и вставать вовремя каждый день, сражаться с железными марионетками, а затем ходить в суд, чтобы позаботиться о работе. (телохранители были слишком трусливы, чтобы преследовать императора с мечом и зарубить его, да и наемники тоже). Во время еды он ел все, что готовили на кухне, никогда не жаловался на блюда, которые ему не нравились, и не жадничал до вкусной еды. Не будет у него и дурной привычки выпивать чашу вина после еды. Так как в ранние годы он плохо спал, то даже чая не пил, не говоря уже о вине; он жил исключительно на простой кипяченой воде....... Ждал, пока Гу Юнь вернется, чтобы снова жить яркой жизнью.

Гу Юнь, наоборот, не мог бездействовать. Всякий раз, когда он свободен, он должен придумать, чем заняться. Более того, по многолетним наблюдениям Чан Гэна, дело было не в том, что этот человек был суетливым, а в том, что ему это нравилось.

После того, как было принято решение о выборе места для сада Гу, было естественно отремонтировать его. Вначале Чан Гэн хотел сделать это сам, потому что чувствовал, что это большая работа. Он не знал, сколько усилий потребуется, чтобы возделывать такой большой сад, и не хотел, чтобы Гу Юнь изнурял себя, он мог только лично позаботиться об этом. После того, как он напряг голову, чтобы окончательно разложить чертежи сада, Гу Юнь также вернулся из патрулирования на севере. Император приказал исполнительному директору Министерства работ представить проект маршалу для получения его мнения.

По мнению маршала... это было тяжелее, чем ливень.

Тяжелая работа в глазах Чан Гэна стала самой большой радостью Гу Юня в то время. Вернувшись в столицу, Гу Юнь каждый день бегал в Министерство труда, болтая с двумя руководителями строительства. В один день он что-то добавлял, в другой что-то менял. Он предлагал Чан Гэну кучу разных вещей, которые, по его мнению, производили впечатление. Сегодня он показывал ему самую популярную плитку в Цзяннане, а на следующий день показывал ему пять дизайнов гостевого павильона, попросив выбрать, какой из них ему больше нравится. Чан Гэн согнул талию, держа в руках люлицзинь, трижды посмотрел туда-сюда, но не увидел между ними никакой разницы.

–Все в порядке, – Чан Гэн не мог до конца понять его энтузиазм, поэтому мог только думать:

–В любом случае, хорошо, что он счастлив.

Поэтому все позднее строительство сада Гу было почти полностью идеей Гу Юня. Когда он возился с этими вещами, его терпение казалось безграничным. Он даже лично пошел посмотреть, какие бамбуковые деревья будут посажены рядом с павильоном; когда он не мог сделать выбор, он также привозил несколько деревьев в поместье Аньдинхоу для посадки, чтобы посмотреть, что из них выйдет.

Чан Гэн сопровождал его, чтобы посадить бамбук. Он чувствовал, что, когда эти деревья стоят в ряд, они как будто происходят от одной матери. Он тупо подумал: может, поднятие этого вопроса на какое-то время что-то изменит?

Прежде чем Чан Гэн смог увидеть разницу, все бамбуковые деревья погибли, потому что погода в императорской столице не подходила для их роста. Так что этот вопрос та и остался загадкой.

Спустя долгое время после того, как сад Гу был завершен, однажды Гу Юнь пас лошадей на горе, а Чан Гэн, закатав штаны, принялся ловить рыбу.

Как только рыба собиралась клюнуть наживку, лошади Гу Юня всегда подбегали, чтобы присоединиться к веселью, как будто они намеренно создавали проблемы. Долго просидев, им так и не удалось поймать ни одной рыбы. Чан Гэн никуда не торопился; он спокойно менял наживку и сидел, прищурив глаза, нельзя было сказать, ловил ли он рыбу или медитировал.

Гу Юнь кое-что вспомнил и вдруг спросил Чан Гэна:

–Разве ты не говорил, что позаботишься о строительстве этого сада? Почему в конце концов все это стало моей работой?

Чан Гэн лениво сказал:

–Моя первоначальная идея была относительно простой: небольшой участок на заднем дворе.

Во всем саду Гу Гу Юнь не вносил каких-либо радикальных изменений в маленькое место, где они обычно жили, потому что раньше Чан Гэн отремонтировал его до мельчайших деталей. От слегка приспущенного дворика, текущей и извилистой воды, до ряски и каменных ступеней — все это было нарисовано им.

Гу Юнь положил руки на подушки и лег у озера в задней части горы:

–Я слышал от руководителей строительства, что ты позволишь им работать, как им заблагорассудится, в других местах. Я думаю, у тебя хватит терпения только на то, чтобы построить небольшой двор.

Чан Гэн сказал с улыбкой:

–Дело не в том, что у меня хватает терпения только на то, чтобы построить маленький двор, дело в том, что в моем сердце есть только один двор.

Гу Юнь моргнул.

Мастер Ляо Жань однажды сказал: «Если сердце человека маленькое, все его страдания, даже размером с дом, могут быть втиснуты только в этот маленький уголок. Если в сердце есть мир во всех направлениях, то проблемы размером с гору, станут не чем иным, как капля воды в бескрайнем море.»

Хотя мастер не очень любил чистоту, он действительно был выдающимся монахом. Когда Чан Гэн был подростком, он следовал своим словам и изгонял свои заботы и обиды на четыре стороны света. Теперь, когда все его страхи и обиды устранены, он вернул свои «небо и землю» обратно в маленькое семечко и поместил их всех в этот маленький дворик.

Таким образом, не будет ли это означать, что его чувства были настолько глубоки, что никогда не рассеются?

Как раз в тот момент, когда рыба собиралась приблизиться, снова раздался слабый цокот лошадиных копыт. Чан Гэн вздохнул:

–Маршал, если ваши отставные «солдаты» снова придут, чтобы встряхнуть обстановку, вечером не будет жареной рыбы, которую можно было бы съесть. Ты можешь ополоснуть руки в воде и приготовиться съесть их.

Гу Юнь подобрал свой халат и сказал:

–Подожди.

Чан Гэн подумал, что маршал собирается приручить лошадь, но неожиданно в его глазах помутилось, а затем раздался «хлопок», и ему чуть не плеснули в лицо водой.

Гу Юнь:

–Лови!

Одной рукой он врезался в воду наискось, не создавая капли воды, одним движением ловя жирную рыбу. Ее чешуя сверкала на свету, падая в руки Чан Гэна полосой разноцветного свечения. Его виляющий хвост создавал небольшую радугу.

Император поймал ее в спешке, удочка упала в реку:

–Гу Цзыси! Сколько тебе лет!

Гу Юнь громко рассмеялся.

Потом его радость сменилась печалью. Ему не удалось съесть жареную рыбу, о которой мечтал. Боясь, что он простудится, Чан Гэн повел его принять горячую ванну, налил ему миску холодного противопростудного супа и решительно превратил жареную рыбу в жалкую водянистую уху.

Он даже натертый имбирь положил!... Этот сумасшедший император!

2.

Почему Чан Гэн стал императором, но его все еще преследовали железные марионетки, то в отличие от Гу Юня, который вырос на поле боя, у Чан Гэна было не так много возможностей владеть мечами и оружием.

После того, как он вступил на престол, в стране наступил мир, генералы засадили поля в приграничной крепости. Северо-западный лагерь также организовал соревнование по посадке дынь, чтобы узнать, у какого генерала самая большая и сладкая дыня. Хэ Жунхуэй занял первое место. Позже он получил прозвище «Великий генерал Божественной Дыни». Этот человек был настолько этим горд, что каждый раз, возвращаясь в столицу, чтобы отчитаться о своей работе, он дарил маршалу Гу полную тележку... независимо от того, нравилась ли она ему или нет.

В такой обстановке у императора, несомненно, было меньше шансов принять участие в сражениях, но он все равно каждый день вставал до рассвета и голыми руками избивал несколько железных марионеток в поместье Аньдинхоу, упражняясь, и мог обильно потеть за троих даже в самые холодные зимние дни, независимо от дождя или солнца. До того возраста, когда у него была седина в волосах, он все еще мог ездить на самых толстых орлиных доспехах и натягивать самый тяжелый железный лук.

Последующие поколения пришли к выводу, что это должно быть связано с его жизненным опытом с детства.

Он вырос в Яньхуэй. Несмотря на то, что Гу Юнь вернул его в столицу, когда он был подростком, он пробыл там меньше года. Прежде чем привыкнуть к экстравагантности императорской столицы, он уже следовал за Мастером Ляо Жанем, чтобы скитаться по миру.

Когда он был молод, ему приходилось полагаться на собственный ум, чтобы облегчить страдания от жестокого обращения Сю Няна.

В детстве ему приходилось крепко держать нож, чтобы выжить среди волков, пока кто-нибудь не придет его спасти.

Когда он был молодым человеком, вступающим в мир, он встречал местных хулиганов, горных бандитов и всевозможных эксцентричных людей из всех слоев общества. Было слишком много случаев, когда всего одно предложение о несогласии приводило к драке. Не в силах зависеть от людей рядом с ним, Будь то борьба или бегство, он должен позаботиться об этом сам.

Когда он, наконец, вырос и вернулся в столицу, чтобы унаследовать свой титул, запад чуть не разнес столицу на куски.

Проведя первую половину своей жизни в хаосе и суматохе, он так и не успел научиться быть высшим аристократом и отдать свою жизнь в руки гвардии и императорской армии. Он был подобен волку-одиночке, даже живя безбедной жизнью, никогда не осмелится забыть поточить когти и зубы. Он всегда чувствовал, что, поскольку у него в руке еще одна фишка, он всегда должен напоминать себе, что сила подобна плывущему облаку, он не должен потакать и слишком полагаться на них.

В конце концов, он старался изо всех сил, в сочетании с частичкой судьбы, прошел через множество трудностей и опасностей и, наконец, смог защитить то, что хотел защитить. Как он мог посметь расслабиться?

Экстра 17

Шэнь Янь, младшая дочь Шэнь И, родилась в конце лета, когда ее брату Чэнь Аню исполнилось восемь лет.

Ни семья Шэнь, ни семья Чэнь не считались благополучными, поэтому рождение ребенка, естественно, было важным событием, заставлявшим людей суетиться. От бесконечных светских бесед хотелось сбежать. Не говоря уже о настоящих друзьях – были и придворные чиновники, которые стремились использовать эту возможность, чтобы заручиться благосклонностью семьи, и представители мира драчунов, желающие подружиться с чудо-врачом.

Чэнь Цинсюй пока не могла принимать гостей. Шэнь И был не из тех, кто ставит других в неловкое положение, поэтому ему было нелегко справиться с ситуацией в одиночку.

Поэтому на третий день* Гу Юнь привел более двадцати солдатов в легкой черной броне, чтобы лично "охранять резиденцию".

Четыре черных орла приземлились в четырех углах дворовой стены резиденции генерала Шэнь. Все птицы, которые должны были лететь этим путем, захлопали крыльями и обернулись. Гу Юнь вошел в дверь, как разбойник, и бросил свой шлем в руки слуги. Окинув взглядом окрестности, он с улыбкой сказал:

–Я так торопился, что не успел снять доспехи, но, по крайней мере, мне удалось прибыть вовремя, чтобы разделить это радостное событие с господами. Идемте, идемте, я накажу себя тремя чашками... А, почему наш друг до сих пор прячется над балкой? Спускайся сюда и присоединяйся к веселью...

Вскоре в резиденции Шэнь воцарился покой, четыре стены стали безмятежными.

Видя, что неважные люди окончательно заблудились, Гу Юнь свистнул и дал сигнал "Черным орлам" спускаться. Группа "черных орлов" сняла шлемы. Под легкими доспехами оказались не рядовые солдаты, а старые члены Черного Железного Лагеря.

Генералы разом поздравили Шэнь И и весело последовали за ним в зал. Гу Юнь бросил быстрый взгляд на Чэнь Аня, ожидавшего у дверей малого зала, и, подхватив мальчика на руки, понес его за собой.

–Теперь ты старший брат, малыш, ты рад?

–Дядя Гу.

Чэнь Ань соскользнул с легкой брони, обхватив руками его шею, и что-то прошептал, но голоса шумящих генералов были настолько громкими, что сразу же заглушили слова мальчика.

Гу Юнь не обратил на это внимания. Он погладил мальчика по голове и с волнением пошел в дом, чтобы снять броню. Ему еще предстояло взглянуть на малыша, он не должен был его испугать.

По его мнению, стать братом без боли - это очень выгодно. Как можно быть несчастным? В те времена, если бы у него был брат или сестра, он бы каждый Новый год дарил матери еще два поклона.

Чэнь Ань привычно хотел не отставать от него. Но стоило ему поднять ноги, как он останавливался на месте. Проходящие мимо дяди похлопывали его, а затем спешили мимо.

Для восьмилетнего ребенка генералы были высокими. Ему приходилось высоко поднимать голову, чтобы разглядеть их лица. Взрослые смеялись и разговаривали, не опуская головы, и маленькому Чэнь Аню казалось, что он остался в стороне от всеобщего внимания... Он не знал почему, но в тот вечер это чувство было особенно сильным.

Он был расстроен, на душе было неспокойно, но кругом царила радостная атмосфера, поэтому его недовольство казалось совершенно необоснованным.

Чэнь Ань посмотрел на свои маленькие ботинки, и его глаза вдруг стали горячими. В этот момент чья-то рука осторожно прикоснулась к его затылку.

Чэнь Ань почувствовал легкую злость и не поднял глаз. В любом случае, все присутствующие на семейном ужине в малом зале были друзьями его родителей, и ему не нужно было проявлять излишнюю вежливость... К тому же, похлопав его по плечу, они просто пройдут мимо.

Но после долгого ожидания рука не убралась. Мятный аросат с нотками лекарства на рукаве распарился в летней жаре и окружил его явным и отчетливым образом.

Как только Чэнь Ань поднял глаза и ясно увидел, кто это, он был поражен:

–Ваше Величество...

Чан Гэн, одетый в простую одежду, взглянул на него. Через мгновение Чэнь Ань повесил голову и тихо прошептал:

–Дядя Ли.

Небольшой зал неподалеку был ярко освещен и шумел, как будто там праздновали Новый год. Генералы то и дело подтрунивали над своим товарищем, говоря о том, что идеальная семья должна иметь и сына, и дочь.

Чан Гэн не спешил уходить. Он стоял во дворе вместе с маленьким Чэнь Анем. Древние деревья старого дома семьи Шэнь не пропускали свет фонаря и луны, охраняя две фигуры - большую и маленькую.

–Ты несчастлив?

Чэнь Ань сначала неосознанно покачал головой, затем заколебался и снова склонил голову, молча выражая свое согласие.

Этот ребенок, по мнению Гу Юня, был очень похож на Шэнь И в молодости: тихий, с головой, полной осторожных мыслей.

Чан Гэн не мог этого заметить. Он полагал, что генерал Шэнь в молодости совершил ошибку - постоянно путался с этим Гу, шел по пути "попадания в неприятности, принятия вины на себя, раздувания шара гнева" без возврата, а потом стал не в себе.

–Ты боишься, что в будущем у твоих родителей в глазах будет только твоя младшая сестра, а не ты?

–Нет, я тоже сын своих родителей. Они меня не забудут. Моя сестра еще маленькая, поэтому, естественно, о ней нужно заботиться больше. Полагаю, что в тот год, когда я родился, дяди тоже пришли поздравить меня.

Чэнь Ань говорил спокойно и изящно. Восьмилетний мальчик выглядел более взрослым, чем генералы в зале... Если бы не следующий момент, когда он с обидой дернул Чан Гэна за рукав:

–Я... Я просто...

Чэнь Ань издал грустный звук в ответ, прислушался к происходящему в маленьком зале и сказал одиноким голосом:

–Похоже, я один так себя веду. Дядя Ли, может быть, я слишком недалекий? Не по-джентльменски... Ах!

Чан Гэн постучал себя по лбу.

–Тебе лучше быть выше моей груди, прежде чем говорить о том, что ты "джентльмен".

Чан Гэн рассмеялся. Затем он сделал паузу и сказал:

–Все люди разные. Действительно, некоторые рождаются не очень думающими, но мы с тобой не такие уж и разные.

Чэнь Ань широко раскрыл глаза и посмотрел на него.

–В детстве я никогда не был с родителями. Я не знаю, каково это - иметь братьев и сестер. Просто я чувствую себя неловко, когда вижу, что у близких мне людей есть другие родственники и друзья.

Чан Гэн сказал медленным голосом и сравнил рост Чэнь Аня рукой.

–Так было, когда я был в твоем возрасте, и даже сейчас иногда так бывает.

Хотя Чэнь Ань был молод, он все еще знал, кто он такой. Он не мог осмелиться заметить, что дядя Ли не был "джентльменом". Заикаясь, он спросил

–Тогда... тогда что мне делать?

В этот момент Гу Юнь прикинул время и решил, что Чан Гэн уже должен был прийти. Не видя никого, он отвлекся от веселья и время от времени поглядывал на улицу.

Чан Гэн сделал полшага и вышел из-под прикрытия древнего дерева. Только сейчас Гу Юнь почувствовал облегчение и отвел взгляд. Затем он что-то понял, прочистил горло и как ни в чем не бывало поставил бутылку с вином.

Уголок глаза Чан Гэна мягко изогнулся.

–Не нужно ничего делать. Ты знаешь, что он постоянно беспокоится о тебе. Со временем ты привыкнешь к этому, бояться нечего.

Едва он закончил говорить, как к нему подбежал слуга. Сначала он почтительно поздоровался с Чан Гэном, затем взял Чэнь Аня.

–Это ваше.

Чан Гэн достал два замка долголетия, один большой и один маленький.

–Второй принадлежит твоей сестре. Отнеси его ей.

–Мой большой! – удивленно сказал Чэнь Ань.

–Когда ты родился, у тебя тоже был маленький. Когда твоя сестра вырастет до твоего возраста, ты сможешь поменять его на большой.

Чэнь Ань моргнул:

–А когда придет время, я получу еще больше...

Чэнь Гэн снова потрепал его по лбу, затем рассмеялся и выругался:

–Размечтался. Сколько тебе будет лет в это время? Ты уже должен быть "джентльменом", что же ты до сих пор просишь замок долголетия. Поскорее ложись спать, если не хватает сна, будь осторожен, ты не сможешь всю жизнь расти "джентльменом".

Чэнь Ань высунул язык, аккуратно положил замки долголетия и последовал за слугой.

У Чан Гэна был хороший слух, он издалека услышал, как слуга пробормотал:

–Генерал сказал, что молодой господин ничего не ел на банкете. Он попросил разогреть молочный суп, выпейте немного перед сном...

Чэнь Ань, казалось, был ошеломлен. Он бросил быстрый взгляд на отца, который весь день был окружен гостями, затем повернулся к Чан Гэну. Чан Гэн помахал ему рукой и направился в малый зал.

Званый ужин в резиденции Шэнь закончился поздно вечером. Гу Юнь приехал верхом на лошади, а когда все закончилось, сразу же сел в неприметную повозку на заднем дворе. Боясь, что остальные почувствуют себя неловко, Чан Гэн лишь ненадолго присел, затем отправился на задний двор, чтобы найти госпожу Чэнь и перекинуться с ней парой слов, и ушел первым.

–Хсс...

Гу Юнь почувствовал холод внутри, как только открыл дверь, и пошел забирать у Чан Гэна чашу со льдом.

–Почему бы тебе не подержать его в руках, раз уж он так близко? Какой уже день, почему ты все еще используешь так много льда, не будь жадным до прохлады.

(Чан Гэн использует чашу со льдом в качестве кондиционера)

–Ты говоришь это мне? ...

Чан Гэн улыбнулся, отложил книгу и постучал в дверь кареты.

Повозка заскрипела и медленно поехала домой. По дороге они вели непринужденную беседу, как вдруг Чан Гэн вспомнил:

–Сяо Ань сегодня немного завидовал.

Гу Юнь откинулся в сторону, чтобы закрыть глаза и отдохнуть. Услышав его слова, он с недоумением посмотрел на него:

–А?

–Я просто знаю.

Чан Гэн был беспомощен. Он простодушно подытожил, что Чэнь Ань втайне дуется.

–Малыш сказал, что больше никто так не поступает, только он один так себя ведет. Что это было?... "Малоумно и не "по-джентльменски", не знаю, откуда он научился такой взрослой речи.

–Скажи, вы так долго были во дворе - что ты ему сказал?

–А что я мог сказать? Просто уговорил его парой слов, остальное в будущем будет зависеть от беспристрастности его родителей.

Чан Гэн усмехнулся:

–На самом деле, я очень похож на него в этом отношении, у нас обоих...

Гу Юнь:

–Чувства глубоки, как океан.

Чан Гэн был ошеломлен:

–Что?

–Не так-то просто повернуться в тяжелой броне, и еще сложнее отклонить течение глубокого водного потока.

Гу Юнь лениво облокотился на повозку и слегка повернул голову в одну сторону, оба глаза смотрели на Чан Гэна.

–С появлением еще одного человека эмоциональный маленький глупец, который глубоко чувствует, всегда будет немного медленнее адаптироваться.

Чан Гэн:

... Почему я не подумал об этом.

Затем он тихо отвел глаза в сторону, и его уши покраснели.

——————————

*По старой традиции новорожденного купали на третий день после рождения.

Страница книги Убить Волка в интернете

Table of Contents

Глава 1 - Граница

Глава 2 - Ифу

Глава 3 - Прославленный генерал

Глава 4 - Гигантский змей

Глава 5 - Сю Нян

Глава 6 - Проклятый

Глава 7 - Нападение

Глава 8 - Истина

Глава 9 - Убийственное намерение

Глава 10 - Гу Юнь

Глава 11 - Загнанный в сети

Глава 12 - Старые дела

Глава 13 - Извинение

Глава 14 - Оттепель

Глава 15 - Ночной разговор

Глава 16 - Грозовые тучи

Глава 17 - Мертвец

Глава 18 - Поместье Аньдинхоу

Глава 19 - Секрет

Глава 20 - Тренировка

Глава 21 - Канун Нового Год

Глава 22 - На борту

Глава 23 - Свирепый тигр

Глава 24 - Очаровательный монах

Глава 25 - Разлука

Глава 26 - В поисках Будды

Глава 27 - Сбежать к возлюбленному

Глава 28 - Цзяннань

Глава 29 - Злополучный водяной дракон

Глава 30 - Ароматический бальзам

Глава 31 - Хаоли

Глава 32 - Линьюань

Глава 33 - Путеводная нить

Глава 34 - Правда

Глава 35 - Переживания

Глава 36 - Разными путями

Глава 37 - Барабанный бо

Глава 38 - Воссоединение

Глава 39 - Разбойное нападение

Глава 40 - Драчливые обезьяны

Глава 41 - Начало

Глава 42 - Хаос

Глава 43 - Южное приморье

Глава 44 - Поединок

Глава 45 - Фитиль

Глава 46 - Опьянение

Глава 47 - Мутная вода

Глава 48 - Тревожное пробуждение

Глава 49 - Ссора

Глава 50 - Коварный замысел

Глава 51 - Свежий ветер и светлая луна

Глава 52 - Безграничный

Глава 53 - Облегчение

Глава 54 - Потрясение

Глава 55 - Летний зной скрылся на западе

Глава 56 - Гром

Глава 57 - Национальное бедствие

Глава 58 - Занесенный клинок

Глава 59 - Перед битвой

Глава 60 - Артиллерийский огонь

Глава 61 - Победная весть

Глава 62 - Осада столицы

Глава 63 - Падение столицы

Глава 64 - Разрушенная родина

Глава 65 - Возродится

Глава 66 - Смутные времена

Глава 67 - Подношение вином

Глава 68 - Отравленная рана

Глава 69 - Прошлое

Глава 70 - Злое божество

Глава 71 - Власть

Глава 72 - Чудесный сон

Глава 73 - Первый бой

Глава 74 - Первая победа

Глава 75 - Любовное послание

Глава 76 - Порознь

Глава 77 - Дурной сон

Глава 78 - Страхи и печали

Глава 79 - От сердца к сердцу

Глава 80 - Тайное беспокойство

Глава 81 - Женитьба

Глава 82 - Пустая болтовня

Глава 83 - Контратака

Глава 84 - Подводные течения

Глава 85 - Большой орел

Глава 86 - Безлюдные места

Глава 87 - Ученый

Глава 88 - Беспорядки в лагере

Глава 89 - Наказание

Глава 90 - Правда и ложь

Глава 91 - Золотые одежды

Глава 92 - Стремглав

Глава 93 - Заговор

Глава 94 - Небывалый скандал

Глава 95 - Неожиданный поворот

Глава 96 - Опасность

Глава 97 - Пыль осела

Глава 98 - Грандиозные перемены

Глава 99 - Потрясение

Глава 100 - Поднимается ветер

Глава 101 - Густой туман

Глава 102 - Прием во дворце

Глава 103 - Встреча

Глава 104 - Развязать войну

Глава 105 - Отставка

Глава 106 - Холодные края

Глава 107 - Неприятность

Глава 108 - Цзянбэй

Глава 109 - Десять лет

Глава 110 - Сияющий меч

Глава 111 - Сквозь года»

Глава 112 - Нет времени

Глава 113 - Сопротивление

Глава 114 - Уничтожение

Глава 115 - Переломный момент

Глава 116 - Мчаться вперёд

Глава 117 - Одно за другим

Глава 118 - Старый враг

Глава 119 - Любовная тоска

Глава 120 - Надежда

Глава 121 - Колебания

Глава 122 - Проснуться во сне

Глава 123 - Рассвет

Глава 124 - Финал (часть 1)

Глава 125 - Финал (часть 2)

Глава 126 - Финал (часть 3)

Глава 127 - Новый император

Глава 128 - Конец и новое начало

Экстра 1 - Души вернулись домой

Экстра 2 - Чувства старого друга

Экстра 3 - Разговор о Фэнъюэ*

Экстра 4 - Цинмин* после дождя

Экстра 5 - Мир фейерверков

Экстра 6 - Благополучие и процветание

Экстра 7 - Вопрос о Линьюань

Экстра 8 - Искреннее сердце отца

Экстра 9 - Неутомимо возвращаться

Экстра 10 - Праздник середины осени

Экстра 11 - Первая встреча

Экстра 12

Экстра 13 - Правда или действие (версия в стиле стимпанк)

Экстра 14 - Небольшой неизвестный инцидент на северной границе

Экстра 15 - Человек, стоящий за новой тенденцией столицы

Экстра 16

Экстра 17

О книге