Незадолго после поступления Такеши Юто находит себе первого врага. Тот уже предпринял действия в его сторону и наблюдает за развязкой. Вместе с тем, герой знакомится с разными личностями класса и по-своему с ними обходится. Помимо всего прочего, Юто будет решать множество проблем связанных с его старыми и новыми отношениями.

Результатом одного из таких решений или же выборов станет приобретение нового качества и развитие характера героя.

— Эй, Такеши-кун, какое у тебя место в топе?

— О, ты же тот парень! — громко воскликнула она. — Большое спасибо! Не знаю, чтобы произошло не приди ты на помощь.

— ...Зачем ты... трогала мой телефон?

— Тогда ты тоже просто запомни. Неважно кто тебе будет угрожать, я никому не позволю портить жизнь своему брату.

— Такеши-кун... на самом деле... мне нужна твоя помощь!

— Не считай о себе слишком много, если сидишь рядом с королевой класса!.. нет, королевой школы! Ты просто ничтожество с отвратительным взглядом! Не смей приближаться к ней, понял?!

— Меня, кстати, зовут Катагири Мику, а тебя как?

— Тебе... должно быть, плевать... но я... хочу победить!..

— Не в обиду браток, но... Такеши, ты действительно настолько хреново играешь?! Может, пора приложить усилия?! Принеси нам победу!..

— Ох, вот незадача. Похоже, ты разбил нос. Прости, ты влез в тот самый момент, когда я хотел сделать пас. Досадное стечение обстоятельств.

— Хах, похоже, это 1:1, да?

— Ты как всегда ужасен братик, но вместе с тем, настолько же потрясающ и виртуозен.

— Что ж, видно, я ещё раз решил убедиться в том, что люди презирают мои методы...

— Вот как? — я выдохнул. — "Что привело тебя сюда", спрашиваешь? Ничего особенного, просто мать в больнице.

— Эм, это не звучит, как "ничего особенного", ты в курсе?

— Юи, могу ли я задать тебе вопрос? Какая болезнь, по твоему мнению, является самой жуткой для человеческого существа?.. Почему люди, гонимые стремглав душой, обращаются за помощью к зову сердца?

— Юто...

В нашем мире выбор — это всё, и до тех пор пока я делаю выбор, я чувствую себя живым.

Школьная юность подростков порой бывает жестока. Если они действительно хотят защитить свои спокойные деньки, то им следует бороться. Один в поле — не воин, но даже одно рисовое зернышко склоняет чашу весов. Руководствуясь этой мыслью, Такеши Юто всегда старается склонить чашу весов в свою сторону. И порой его борьба бывает занимательной.

Дата выхода 27.11.2021

Том 1 (Responsibility)

Иллюстрации персонажей:

Такеши Юто

Неприветливый, непривлекательный на вид парень с пошлым взглядом, неприятным характером и безэмоциональным лицом. На редкость эрудированная и компетентная личность. Красноречив. Умело достигает свои цели.

Такеши Юи

Сестра Такеши Юто. Популярная среди парней и девушек особа — идол средней школы и Председатель студсовета. Обладает подавляющими способностями в учёбе и спорте. Крайне рассчётлива.

Катагири Мику

Дочь политического клана Катагири. Имеет идеальную успеваемость и находится на верхних строчках рейтинга по академическим навыкам. По совместительству, лентяйка и любительница игр.

Томако Айри

Деревенская девочка. Имеет наивный, жизнерадостный и позитивный характер, не свойственный городским. Порой она до жути пугает своей интуицией.

Юмикава Сайко

Идол Старшей школы Сакурай. Имеет холодный и тактичный характер. Занимает первое место в топе по успеваемости, а также работает в модельном агентстве. Чертовски проницательна.

Комия Айко

Лидер одной из компаний внутри класса. Часто оговаривается, путает пословицы и поговорки. Внешне является среднестатистической гяру. Иногда она поражает своей мудростью.

Игараши Ми

Очень милая на вид леди. Имеет сравнительно высокий показатель успеваемости. Ещё во время вступительных экзаменов стала лидером одной из компаний внутри класса. Обладает пугающей аурой.

Танака Сатору

Вспыльчивый, несдержанный парень с добрым характером под скорлупой. Имеет сравнительно высокий рост и огромный показатель физической подготовки. Прежде — хулиган, задира.

Макино Хироя

Особенно совестливый парень, который избегает драк и применения насилия. Член группы Комии. Бывший баскетболист.

Ёсимура Нобу

Крайне сдержанный, зрелый и внимательный молодой человек. Обладает подавляющей силой и сравнительно высоким показателем академических навыков. Выглядит вечно печальным.

Хайро Хошимо

Сын политического деятеля. Имеет харизматичный, приятный и дружелюбный характер. Занимает верхние строчки рейтинга по успеваемости и обладает огромным физическим потенциалом. Лидер класса помимо Юмикавы.

Минамори Чикидо

Приемник политического рода Минамори. Очень харизматичная, авторитетная и пугающая личность. Является будущим Президентом студсовета. Предпочитает добиваться своих целей любыми возможными методами.

Хигучи Кента

Прозвище: "Лис"

Вспыльчивый, завистливый парень, который с трудом контролирует негативные эмоции. Имеет лисий взгляд и хитрую личность. Готов поступать нечестно, чтобы добиться победы. Поддаётся провокациям.

Имя: ???

Прозвище: "Рыжик"

Лидер класса 1–B. Вечно весёлая, дружелюбная и шутливая девушка. Внешне — очень привлекательная. Приходится одной из представительницей гяру. Также она является священнослужителем в православной церкви.

Имя: ???

Прозвище: "Свити"

Малоэмоциональная, красноречивая юная леди. Имеет огромный спектр знаний в иностранных языках. Хорошо учиться и занимается спортом. Страдает из-за амбициозности её сестры.

Яширо Нагами

Ученик второго курса в Старшей школе Сакурай. Имеет скверный характер и угрожающее выражение лица. По совместительству, вымогатель, задира и хулиган. Занимается баскетболом.

Матобо Кен

Ученик второго курса в Старшей школе Сакурай. Является чрезвычайно раздражительной и импульсный личностью. Склонен к насилию и сквернословию. Прежде — лучший игрок баскетбольного клуба. Ныне — вымогатель и забияка.

Фукуда Шина

Дочь учительницы младшей школы — Фукуды-сенсей. Крайне добросердечна и шутлива, но, к сожалению, является злопамятной барышней.

Мацушита Минори-сенсей

Достаточно привлекательная и очаровательная женщина зрелой внешности. Является учителем физической культуры в Старшей школе Сакурай.

Секретарь

Инуя ???

Личный секретарь директора Старшей школы Сакурай — Манумии-самы. До жути застенчивая, послушная и скрытная женщина. В случае если задевают её личные чувства, она становится волевой.

Имя: ???

От автора

Добрый день, дорогой читатель. Или, может, утро? Вечер? Ночь? Не имеет смысла. Не имеет смысла, в какое время дня Вы ознакомитесь с данным произведением, как и не имеет смысла то, по какой причине я столь сильно обожаю мандарины. Единственное, что Вам действительно необходимо знать, я изложу далее.

Прежде всего мне следует сказать, что в данном произведении есть некоторые особенности стиля и логики повествования. Разберём всё поочерёдно.

Первым делом расскажу об особенности стиля. В какой-то момент Вы встретитесь с теми участками текста, которые будут выделены курсивом. Тому может служить несколько объяснений:

1. Курсивом излагаются мысли героев;

2. Курсивом подмечаются слова, на которые идёт упор, которые несут некое значение и на которые следует обратить внимание;

3. Курсивом выделяется интонационная окраска слова;

4. Курсивом показываются диалоги на пониженных тонах (диалоги шёпотом);

5. Курсивом обозначаются прозвища.

Это вся информация касательно курсива, дабы Вы не впадали в ступор во время прочтения. Хотя, полагаю, Вы и без предисловия разобрались бы. Наверное, стоило оставить подобную особенность стиля под секретом, чтобы читатели самостоятельно во всём разбирались. Я в курсе, Вы — мои дорогие читатели — догадливы и любите разбирать тайны, однако, к худу или добру, какая-то часть меня просто не может оставить Вас без наводок и ответов.

Теперь немного поговорим об логике повествования.

Стоит заметить, что в начале каждой главы, Вы, так или иначе, встречаете вступление. Каждое вступление является одним из ключевых воспоминаний того или иного героя, а также вступление — это тема, которая поднимается и развивается на протяжении всей главы. Однако извлечёте ли Вы из данных глав какой-то важный опыт зависит лишь непосредственно от Вас.

Мой главный герой, как и многие другие, имеет свою субъективную точку зрения на те или иные вещи. С Вашей стороны лишь требуется вобрать в себя лишь те взгляды, которые Вы самолично посчитаете верными. Также должен обратить Ваше внимание, что порой точный ответ всё же отсутствует, и в ходе истории герой страдает, находясь в постоянных поисках наиболее правильного ответа, верной истины. Однако если всё-таки находит, то постепенно сомневается в их объективности.

Могу лишь посоветовать анализировать среду, обстоятельства и поднимаемые вопросы, а также делать выводы.

Забавно, но я не раз раздумывался о том, чтобы бросить эту историю и написать нечто более серьёзное, соответствующее моим постепенно зреющим взглядам на вещи. Но вместо этого принял другое решение — я решил просто сделать именно эту историю серьёзной. А уж как вышло, Вы можете наблюдать самостоятельно.

Я переписывал заново данное произведение семь раз, чтоб Вы понимали. Изначально сюжет кардинально отличался, отличались герои и манера повествования. Я планировал сделать комедию или самую настоящую сатиру, если Вам угодно. Однако конечный итог обычно не радует писателя. Я писал от первого лица, затем от третьего, следом вновь от первого, — долгое время не мог определиться, как же лучше и что следует оставить. Не могу сказать, что меня радует даже этот конечный результат. Однако, следуя «заповедям» писателя, я всё же прекратил стремиться к идеалу. Чрезмерный перфекционизм банально уничтожит всю мою историю на корню.

Так что впредь я позволю сюжету развиваться в зависимости от поведения героев. Их желания, стремления и цели станут итоговым сценарием Ваших наблюдений. Я постараюсь сделать всё возможное, чтобы произведение прошло дорожку от начала к своему концу. Ибо я уже сейчас вижу начало и конец, а также я достаточно давно продумал историю на ближайшие три тома вперёд.

К слову, есть множество других деталей характеризующих особенность текста, однако раскрывать все карты я не намерен. Хе-хе…

В конце предисловия я лишь посоветую не ждать, что данное произведение будет шедевром писательского искусства. Будьте снисходительны, но справедливы, подмечаете ошибки, указывайте на мелочи. Я всё читаю, и я умею делать выводы, могу заверить. Так что любые подмеченные Вами тонкости станут непосредственным толчком к тому, чтобы я продолжил развиваться дальше и учиться писательскому мастерству.

Кстати, хочешь мандаринку? Или у тебя аллергия на цитрус? Сожалею…

Bon appétit!

От Энтузиаста

С неба падали острые капли дождя. Тёмные тучи застилали небосвод. Подо мной уже некоторое время простиралась и неспешно росла в своих объёмах маленькая лужа. Моя одежда впитывала в себя пресную воду и невольно тяжелела с каждой новой каплей. Дышать становилась тяжело, моё дыхание сбивалось. Хотелось убежать домой, но это означало бы конец.

— Поклонись.

«Как всё к этому пришло?» — я неоднократно задавалась этим вопросом, пока прижималась телом к сырой земле. Спрашивала себя вновь и вновь. Снова и снова. Раз за разом. Однако, тем не менее, истина скрывалась где-то в серой дымке.

Я была раздражена. Кто бы не рассердился, если бы не мог найти ответа на свои вопросы? Кто бы не разозлился на себя, если бы недооценил противника? Кто бы не был вне себя от гнева, из-за собственной наивности и некомпетентности?

Я была глупа.

Когда как мне следовало идти до самого конца, я банально оступилась, испугалась, совестила и мучилась, вследствие принятия решения. Долго же я прыгала от выбора к выбору. Переобувалась. Меняла план. Отказывалась от задуманного.

Я была дурой.

Проигравшие всегда оглядываются на свою неспособность и сожалеют об этом, когда уже становится слишком поздно. Меня переиграли и уничтожили. Со мной были беспощадны. Впрочем, я тоже была беспощадна, так что нет ничего неправильного в том, что я оказалась в столь затруднительном положении.

Я была стервой.

— А теперь… извиняйся и сожалей.

Теперь я вынуждена валяться на земле и просить прощения у того, кому я по своей глупости и недалекости решила перейти дорогу. Когда как мне виделось, что он наивен и беззаботен, на деле оказалось, что этот человек — первоклассный лгун.

Я была небдительна и позволила себе дать слабину. И когда это произошло, он, наконец, обнажил свои клыки, которые прежде предпочитал прятать. Как я и ожидала, эти двое — одного поля ягоды. Мне не следовало забывать о их прочной связи меж друг другом. Не стоило забывать о вероятности, что она решит играть нечестно и обо всём ему расскажет.

Мне нужно было всего-то добить раненого зверя, так почему я медлила? Неужели я настолько сильно за него переживала? Неужто я была слишком сострадательна? Неужели я позволила себе проиграть совести? Непростительно. В высшей степени непростительно. Моё сочувствие и милость сыграли со мною злую шутку. Я просто-напросто собираю плоды своей невежественности и доверчивости.

Я многого не понимала.

— Пожалуйста, прости… пожалуйста, прости… пожалуйста, прости… пожалуйста… прости…

Я молила о прощении.

Это обязанность проигравшего — пресмыкаться перед ликом того, кто втоптал его в грязь. Сейчас он держал мою жизнь в своих острых когтях. Я вынуждена подчиняться, если не желаю того, чтобы моя жизнь оборвалась здесь и сейчас. Завтра всё будет кончено. Однако же пока у меня есть шанс исправить положение, остаться на плову, — я буду целовать ему ноги, несмотря на то, насколько это мерзко и унизительно.

Только потому, что проиграла.

Только потому, что виновата.

Только потому, что это осознавала.

Именно поэтому и лишь поэтому…

— С этих пор ты будешь делать так, как я тебе скажу, моя дорогая.

— Пожалуйста, прости…

…теперь я извиняюсь.

Кап-кап. Моя школьная форма промокла до самой последней нитки. Впрочем, я могла сказать ровно тоже и своём нижнем белье. В моей обуви неспешно скапливалась дождевая вода, мои белые гольфы надорвались на самых голенях. Длинные волосы растекались по полу и безобразно пачкались в грязи, напоминая собой не более чем дерьмо окроплённое на стенках унитаза.

Его стопа прижимала мою голову к земле, не позволяя подняться даже на секундочку. Он усмехался, ухмылялся, хрипел и тяжело дышал. Как и ожидалась, он ещё не до конца выздоровел, но, так или иначе, возжелал встретиться со мной. Настолько сильно этот человек, по-видимому, мечтал о своей мести. Что ж, у него были на то основания…

Капли пота и дождя смешивались на шее и на скулах, скапливались на всех открытых участках тела. Я захлёбывалась слезами, всхлипами, сыростью собственного тела и водой из пресных луж. Раскаты грома разносились ещё на долгие улицы вперёд. Молния освещала смольные тучи, от чего те напоминали плотные, белоснежные, слегка пасмурные облака в июле. Мой прекрасный маникюр испортился, а кожа пальцев морщилась. Я и душой, и плотью зябла от преследующего меня холода и пронизывающего ветра. Ощущения были прескверные.

И всё же… как я могла такое допустить?

Индюк тоже думал, однако эти размышления являлись бессмысленными, ведь, что не думай, а попасть в суп было уже неизбежно.

Я никогда не сидел за общим столом. Ужин? — нет! Завтрак? — ни в коем случае! Обед? — шутки в сторону! Мне приходилось довольствоваться трапезой в кампании с самим собой, но… ни то чтобы я был против.

«Мне никогда не претило одиночество» — так я, по крайней мере, старался думать каждый раз, когда ко мне приходило смутное чувство, которое Википедией обуславливается — отчаяние. Говорят: Мудрые люди стараются не принимать многое близко к сердцу, — и это оказалось значительно сложнее, чем я полагал. Может, я слишком алчен?

Меня забрасывает сюда не в первый раз и при анализе постоянно вытекают новые истины. Вы, должно быть, спросите: «Где мы?» — на что я шуточно отвечу: «Крайне, не близко».

Вас ведь также слепит это, не так ли? Это яркое, колющее глаза, солнце, которое так вальяжно и неторопливо заходит где-то на северо-западе. Сейчас я стою на каких-то перилах, а подо мной протекает узкая, длинная река. В тот момент данный «водоём» напоминал мне собой керосиновую речку, золотые блики в которой были бы не более чем яростное пламя.

«Собрался прыгать?» — он вновь задал этот вопрос. Но кто тот «он», о коем идёт речь?

Глупый вопрос, ведь «он» — это и есть я. Тот, кого я называю «Мудрым человеком». Очевидно он лучше меня; понимает всегда больше, чем я; а главное и не менее важное — независимо от ситуации он остаётся холоден и беспристрастен. Иногда этот парень толкает меня на авантюры, но я априори всегда выхожу сухим из воды.

Однако в тот день на мост меня привёл явно не здравый смысл, а потоп бессмысленных эмоций и чувств. Это был летний период пятого класса младшей школы.

«И ты не боишься высоты?» — спросил он меня бережливо.

«Страх? — смешная шутка»

Я прыгнул в реку, не моргнув и глазом.

Затем всплеск и...

«Не хочу!.. Не хочу умирать!.. Страшно! Мне страшно!..»

...страх.

От моей одежды ученика младшей школы не осталось ни одной сухой нитки. Вероятно, школьные принадлежности в моём портфеле постигла та же незавидная участь. И хоть фонтан суицидальных мыслей был способен потопить меня, — ко дну я не пошёл. Кто знает, может, сработал инстинкт самосохранения под конец? Мне очень повезло, что я не утонул в тот раз, поскольку плавать я и по сей день не умею.

«Теперь ты доволен?» — снова безутешно и едко поспешил осведомиться он. Этот внутренний голос был безжалостен и нерадив в своём виденье мира. Яблоко от яблони, да?..

Домой я вернулся ровно в том виде, в коем бы, пожалуй, возвращался сам гадкий утенок, если бы его задавило мнение «общества».

Разноцветные лепестки деревьев и цветов местами украшали мои мокрые, грязные, слипшиеся шмотки. Густая зелённая трава плотно облегала мою ногу по щиколотки кед. Штаны же напоминали ни больше, ни меньше, а самые обыкновенные, тесные шорты. Матовые каштановые пакли противно падали на глаза, существенно снижая видимость «окружающей среды».

Я снял обувь и, не заботясь о своём внешнем виде, побрёл по коридору.

— Братик?! Что случилось?! Как так вышло?! — первой заметила всея изменения моя сестра Юи. — Если родители это увидят, они очень огорчаться! Нужно срочно тебя высушить, пока они не пришли!

«Какая разница? Что измениться? Что они в этот раз сделают? Снова ничего? В таком случае мне уже до лапочки, каков будет исход»

Пока Юи металась по прихожей и ожесточено бубнила что-то под нос, я стоял с немым видом и бездушно глядел на её потуги. Как только она взяла полотенце из комода перед входом, то подбежала ко мне, однако я тут же оттолкнул её от себя — Юи упала.

— ...

— ...

Задержав на ней свои застывшие глаза, я отвернулся и направился в комнату.

Не помню сколько прошло часов с того момента. Я пролежал в мокрой одежде на кровати в полной апатии.

«И плевать, что я наследил водой по всему дому» — я просто ожидал реакции или какого-либо наказания. Желал ощутить хотя бы такую долю внимания, в виде гнева и горечи. «Всё же это лучше, чем ничего…»

Однако… накала страстей не последовало: кто-то прибрал за мной. Это без сомнений была Юи. Испытал ли я ярость в тот миг? — да, это так. Последняя предпринятая мной попытка вызвать реакцию не увенчалась успехом.

Я поменял одежду, помылся, не пересекаясь с Юи, и уселся на постель. Просто сидел и всматривался в дверь — к книгам меня не тянуло: я был опустошен.

Ручка двери аккуратно прогнулась, и из проёма показалась опущенная голова Юи, — я знал, что она придёт. Потому что… она всегда приходит.

— Тебе… опять одиноко?.. — не поднимая головы, задала она мне вопрос.

Хах, если бы дело было в одном только одиночестве, то я бы никогда не сделал подобной глупости в тот день.

Я пусто посмотрел на Юи и, отведя взгляд, произнёс:

— Я в порядке.

— Ложь! — она махнула руками и подняла взор. — Ты всегда обманываешь! Когда тебе плохо, когда хорошо — ты всегда вводишь людей в заблуждение! Ну же! Просто скажи мне, что случилось днём?

— …

«Почему молчал?» — возможно, спросите Вы. Ну, и как мне, по-вашему, нужно было поступать? Рассказать, что же меня гложет, и заставить её беспокоиться ещё сильнее? Она и так взяла на себя больше ответственности в своём возрасте, чем любой другой взрослый лет в 25. Уборку, стирку, готовку — всё это я целиком и полностью возложил на Юи. Однако не похоже, чтобы она была когда-то против, — и я лишь лгал себе, когда говорил, что не чувствую за это своей вины.

— Я в порядке, — голос не дрогнул.

Я умел говорить эту фразу так, как если бы всё было так на самом деле.

— Ты совсем мне не доверяешь, не так ли?.. — уже более слабым тоном говорила она; её лицо задрожало; на глазах выступили слёзы. — Почему?! Я ведь столько сделала для тебя! Да, родители тебя обделяют, в школе одноклассники не замечают, на площадках дети обижают!.. — Юи сделала глубокую паузу; мне было весьма неприятно слышать те слова: они являлись горькой правдой. — Но… у тебя есть Я!.. — она стукнула ладонью по груди и стала стремительно идти ко мне.

Я сидел в том же положении, но был скуп на эмоции. Мне уже до того всё надоело, что было без разницы: есть у меня единственный близкий человек или нет?

«Я так устал… Просто, оставь меня в покое… Я всё равно ни кому не сдался… Меня что есть, что нет — суть от этого особо не меняется…» — я был извечно занят зализыванием безнадёжных ран в своём рассудке, потому подпустил Юи слишком близко.

— Слышишь меня?!.. У тебя… есть я! Более никто не нужен!

*Толчок*

Она дерзко повалила меня на кровать.

— Что бы я ни делала, твоё выражение лица вечно остаётся прежним: безмолвным и отстраненным! В твоих глазах нет благодарности, нет уважения, нет счастья! Готова поспорить, ты меня даже, как девушку не воспринимаешь! Для тебя ведь все — пустое место, да?! Ты уже до того ослеп, что не видишь дальше собственного носа! Все люди далеко… а я здесь, перед тобой!.. Ты видишь?!..

«Пусто. Это ракушка — сколько бы ты не долбилась, ничего не вылезет. Для стимуляции эмоций, не осталось ни каких «биокомпонентов»…» — я мысленно улыбнулся от своего ироничного сравнения.

Тем временем Юи безудержно продолжала кусать то тут, то там моё ментальное тело. Красные веки, мокрые щёки, вспотевшая шея — никогда за свою короткую жизнь она так не взрывалась.

— Даже то, что я сижу на тебе и изливаю свою душу, ни капли не трогает твоё сердце, верно?! Ты просто безнадёжный сухарь!.. Неужели нужно сделать для тебя что-то невозможное, чтобы ты, наконец, открыл свои заспанные глаза?! Пожертвовать собой?! Спасти тебя ценою жизни?!.. Что?!.. Скажи, что мне нужно сделать!..

Юи приблизилась к моему лицу, её локоны волос щекотали мои уши. Однако я остался собой, напоминая выжатую губку.

— Хоть что-то может тебя удивить?.. Хоть что-то способно взбудоражить твоё сердце?..

Мне хотелось сказать ей в ту секунду: «Бесполезно! Ты тратишь своё время впустую! Я не заслуживаю твоего внимания!», — да, эти слова были ложью.

Я желал, чтобы Юи была счастлива, пытался не отягощать её собой, однако в то же время мне не хватало смелости полноценно от неё «избавиться». «Хочется быть с ней, но не быть обузой» — помню, как сильно болела моя душа в те дни, разрываясь из-за этого противоречия.

Она тяжело дышала.

— А что если, так?..

*Kiss*

«Она… только что поцеловала меня в губы?!..» — я округлили очи в изумлении.

— Потерял его?.. Потерял своё самообладание?.. — она сдавленно улыбнулась. — Просто запомни это, рядом со мной ты можешь не притворяться… Элементарно быть собой, понимаешь?.. Не бойся, я никогда не стану осуждать тебя. Ты мне веришь?.. Я отдала и отдам тебе всё. Могу ли попросить одного лишь доверия взамен?..

...

[1. Принять]

[2. Отречься]

...

— Просто… выбери меня! — взмолилась она, стиснув зубы и по-кроличьи понурив носик.

Именно тогда впервые я так отчётливо видел влияние своего выбора на грани будущего. И именно тогда было принято первое наиболее осознанное решение в моей жизни.

Руки, которые по обыкновению являлись отстраненными, трусливо обвились вокруг Юи.

В ту секунду я размышлял, насколько сильно был похож на утопленника, который ради своего спасения безрассудно тянулся за соломинку.

— Если это единственный твой каприз, то так тому и быть…

С тех самых пор, неважно какую боль и одиночество мне нужно было вытерпеть, я более не ломался. Сколько бы друзей я не обрёл, ни одного подобного Юи больше не найдётся. Я бы сказал, что она фанатична или одержима в своей верности ко мне, но это будет небрежно по отношению к ней. Однако если посудить, единственное, что принуждает нас идти против разумных заключений — это одержимость своими идеалами.

Ни один рациональный боцман, повар, моторист и матрос корабля никогда в жизни не пойдут ко дну вместе со своим капитаном! Они будут бежать с этого самого корабля, подобно крысам с тонущей лодки.

Именно потому, что я люблю мою дорогую сестру; именно потому, что она единственная, кто по-настоящему верит в меня; именно потому, что эта глупышка готова ради меня идти на жертвы, — я выберу её. Ведь это и является качеством любящего брата.

Любить свою родную кровь настолько, чтобы забыть обиды мира, забыть о том, что он идёт на тебя войной и предлагает чашку яда.

Любить больше, чем себя.

Главное — любить.

Пока Юи на моей стороне, все остальные люди не больше чем мусор под ногами. Одной только её хватит, чтобы заполнять пустоту в моей душе.

6 апреля 2017 г.

«Что говорят обо мне люди?» — все мы привыкли задаваться этим вопросом. Ни личных желаний, ни мечтаний, ни мнения, ни даже жизни — всё лишь является прототипом ожиданий других людей. В этом чёртовом аду сильнейшие пихают законы и устанавливают правила, а слабейшие им следуют. Мелочные, гнилые и лицемерные существа — это люди.

В мире, к которому я принадлежу, вся жизнь крутиться вокруг первых лиц, в то время как другие являются лишь украшением для этой самой жизни. И если бы мне присваивали лицо, то я, без сомнений, был третьесортным персонажем. Это не потому, что жизнь обделила меня или вроде того, а потому, что я сам не вижу себя в ней.

— Ладно, сойдёт… — пробормотал я, небрежно поправляя свой красный галстук перед зеркалом.

Кому какая разница, как я выгляжу?

По ту сторону отражения на меня смотрел парень с ужасными, тёмными мешками под глазами и немым, неприятным выражением лица.

Меня ждёт очередной «счастливый» день, — с этими мыслями я достал из кармашка пиджака синюю ленту и оставил ту на столе.

Я никогда не был выдающимся человеком, не старался добиться окружающего расположения и не мог сильно привязываться к чему-либо. Не было ничего, что бы могло заинтересовать других во мне. Я даже не главный герой, а тот, кто остаётся на поддавках.

Краткосрочный, невзрачный, незапоминающийся — такими бы словами меня могли охарактеризовать окружающие. Мне не было больно понимать подобное, мне не было больно слышать сплетни и небылицы в свой адрес, мне не было больно осознавать свою никчемность. Я человек — ни рыба и ни мясо, ни овощ и ни фрукт. Бездушная, безэмоциональная, безучастная марионетка.

Не думаю, что когда-то избегал детсадовцев, одноклассников или даже людей в целом. Скорее напротив — они сторонились меня. Я знаю, дело не во внешности, походке, росте, силе или в чем-то похожем. Причина в моём отношении. Смешно, но надо мной даже старались не издеваться, а предпочитали игнорировать сам факт моего существования.

Полагаю, было бы странно завидовать тем, над кем издеваются. Но в данном случае их отношение было даже хуже, чем, если бы они банально измывались надо мной. Складывалось ощущение, что я — просто тень или призрак, не имеющий материальной формы. Любого другого человека такого рода изоляция свела бы с ума, однако не похоже, что меня это коснулось. Если, конечно, я не был чем-то болен до этого, хах...

— Ну-ка, посмотри в камеру, Юи, — радостно объявил мужской голос. — И убери, наконец, этого медведя: ты уже давно не маленький ребёнок!

— Ни в коем случае! — заканючила сестра.

Он опять это делает?

Идя по коридору на первом этаже, я боковым зрением посмотрел в гостиную: там «отец», как и ежегодно, фотографировал сестру на камеру в честь очередной церемониальной даты.

Это не дискриминация, нет. Это обыкновенная система индивидуальных ценностей и постановки приоритетов.

Семья не сильно отличалась от детского сада или школы. Вся забота и любовь сосредоточилась на моей сестре — Юи. Имя, присвоенное мне с рождения — Юто. Фамилия, переданная нам с Юи по родословной — Такеши.

Невзирая на всех людей, которых я встретил за свою жизнь, самого высокого мнения обо мне была только сестра. И хоть я не заслуживал её внимания, было понятно, что её чувства — обыкновенная жалость и родственная симпатия. Я не являлся тем, кто отдавал близким самое сокровенное и не был тем, кто блистал ответственностью, влезая в каждую проблему.

По иронии я прост, как дерево. Росту, не бросаюсь в глаза, не знаменит восхитительными телодвижениями и не обретал значимости, пока не появлялась такая необходимость. Действительно, словно дерево. Интересно, я вообще принесу плоды?

Именно поэтому я думаю, что вообще не живу. Из того чему учат в школе, показывают по телевизору или пишут на сетевых форумах — пользы обществу от меня, как я сам предположил, ноль. Это не заниженная самооценка, а вывод, основанный на фактах. Против них идти бесполезно. Мне никогда не казалось, что я способный в учёбе или спорте, однако я хотел в это верить.

Неоднократно сравнивая себя с другими, мои способности всегда были средние. Но люди запоминают чаще лишь первое и последнее место, так что нет ничего неправильного в том, что меня не могли запомнить — я был посредственен во всех сферах и направлениях. Со своим немотивированным отношением к стремлению, а также равнодушным отношением к дружбе, любви и жизни — вполне нормально, что все относились ко мне аналогичным образом. Это просто замкнутый круг равнодушия.

Хоть был ленив и не любил ответственность, я ощущал некую нужду в каком-либо хобби или занятии. Кто бы мог подумать, что деревьям необходим досуг? Естественно, я кратко пробовал спорт, кулинарию, фотографирование, шахматы, чтение книг и компьютерные игры, а также многое другое. Однако решил остановиться на чтении книг.

Не обладая особым энтузиазмом к спорту, напарника для игры в шахматы или компьютер, а также, не желая совершенствоваться в кулинарии или фотографировании, — мне ничего не оставалось, кроме как выбрать наиболее лучший вариант. Поскольку у меня так много свободного времени, было бы странно его не использовать. Находясь в постоянном единении с самим собой, у меня не возникало чувства существования, но через чтение книг я ощущал хотя бы малейшую полезность.

Вместо туфель надену красные кеды: они больше подходят к галстуку, — я поправил петельки и отправился в школу.

Однажды я открыл нечто интересное. Это произошло в шестом классе младшей школы. В один из выходных дней, я спустился в гостиную нашего дома и заметил, как моя мама смотрела телевизор, по которому шёл какой-то «мыльный» фильм. Не смотря на то, что я и раньше обращал внимание на эту процедуру, вывод, к которому я пришел, являлся любопытным.

И мать, и отец, и сестра часто выражают мысли вслух при просмотре фильмов, но мама в тот день повторяла: «Вот же ублюдок!», как будто это являлось чем-то само собой разумеющимся. Тогда-то я впервые и задумался: «А кого же они действительно ненавидят: героя или же актёра, играющего эту роль?» При этом в зависимости от поведения героя в фильме, либо же раскрытия его, как персонажа — отношение к нему разилось. Я предположил, что в зависимости от того, как себя преподносит человек — симпатия к нему либо нарастает, либо ухудшается.

Вследствие этого я решил провести эксперимент, дабы узнать, способен ли такой человек, как я, обрести интерес окружающих. Это был мой первый раз подражания кому-либо. Я избрал для эксперимента самую популярную личность в нашем классе и, понаблюдав за этим человеком неделю, отважился на первую попытку.

Съездив в другую префектуру и выложившись на полную, честно говоря, я ожидал меньшего результата. Поддерживая поддельную улыбку, смех, сильную ауру и проявляя интерес к другим людям, я смог получить схожий образ с моим одноклассником, а также завести «счастливые» знакомства и приобрести новый опыт.

Однако был один неприятный нюанс, на который я никоим образом не был способен повлиять. Даже если у людей, с которыми я познакомился, сложилось приятное впечатление обо мне, было и то, что не давало им покоя — это мои безжизненные глаза.

В купе с глазами моя улыбка выглядела, как «фасад» и по сути своей являлась механической, что заставляло подсознание настораживаться. Люди опасаются и избегают тех, в чьих глазах не получается разглядеть себя. Поэтому они не теряли бдительности, проводя со мной свободное время. Какая досада…

— Так это и есть моя школа, хах?.. — взгляд встретил здание учреждения, где мне свезёт проучиться три года. После ворот, ведущих на внутренний двор, начинается широкая аллея с сакурами по бокам.

Как бы шикарно ни выглядела школа внешне, то, что твориться внутри неё, порой сравнимо с адом, по себе знаю.

К началу первого класса средней школы я разорвал все связи со своими новыми знакомыми, предварительно сменив номер и почту телефона. Более, они не могли со мной связаться.

Удовлетворённый опытами, я пришёл к выводу, что даже я могу быть на что-то способен. Но так как во всём этом не было необходимости, я больше не пытался выходить на сцену и играть какую-либо роль — показывать себя тем, кем не являюсь. Моя жизнь не казалась мне обременительной, чтобы добиваться изменений, нет, — она лишь казалась достаточно привычной, дабы я оставался собой.

— Падение лепестков сакуры… Что это, если не начало? — пробормотал я себе под нос, когда одна из розовых, весенних, тёплых снежинок оказалась на моей руке.

Притворство — лицемерное поведение с целью ввести в заблуждение. Говорят: слово «ирония» в переводе с греческого языка означает — притворство. И если уж под таким углом смотреть на вещи, то жизнь притворщика напоминает собой «комедию» висельника, не находите?

Нет же, я, правда, не пробовал притворяться вновь… Даю слово афериста!

В старшей школе Сакурай, в день церемонии поступления, спортзал являлся битком наполненным людьми. Только поступившие ученики, первокурсники, переходящие на второй год обучения и второкурсники на третий, а также третьекурсники оканчивающие школу — весь ученический состав, не считая учителей, находился на данном мероприятии.

Интересное место, как оказалось. Множество кружков, дисциплинарный комитет и ученический совет на уровне. Наверное, здесь будет спокойно, — ну, по крайней мере, так я думал, сидя в общем зале. Неизвестно, когда моя нить судьбы повернула не в ту сторону, но, вероятнее всего, это произошло в день церемонии поступления.

Почувствовав вибрацию в кармане, я достал свой мобильник. На экране блокировки, красовалась запись чёрным по белому: «Юто, купи овощей и мяса к ужину, а то завтра будешь голодовать». Задачка казалась мне канительной, поскольку до магазина, как до Китая пешком, так что я ответил: «Я буду занят».

Написав это и отправив сообщение, я выключил телефон, предварительно отключив звук, и положил его на своё законное место.

В магазин ходить, овощи и мясо подбирать — звучит хлопотно... По возможности, я бы хотел сторониться подобной работы. Если бы мне придумывали девиз, то он звучал бы, наверное, так: «Главное — избегать неприятностей». Я совсем не понимаю людей, что самостоятельно усложняют себе жизнь. Доп. занятия, клубы, комитеты, советы — разве не достаточно того, что нас просто обучают?

Тем временем на сцену вышел представитель учеников первого года и зачитал поздравительную речь. Даже я, особо ни кем не интересующийся, знаю его фамилию — Хайро. И точно можно сказать одно — он тот, кого я не понимаю больше всего. Он один из тех, кто стремится к идеалу. Спорт, учёба, внешность, социальность — невооружённым взглядом видно, что он на шаг, а то и два, впереди других.

Я не завидую Хайро, а просто не могу постичь его взгляды на жизнь. Идеальным стать невероятно сложно, постоянно приходится заниматься собой, оправдывать ожидания других, не показывать слабостей — это кажется мне утомительным. Пустая трата времени, сил, терпения — так я считаю.

«От того, что ты засунул в жопу перо, ты ещё не стал павлином» — так однажды выразился один великий человек.

— Ах, какой красавчик, — послышалось где-то позади меня.

И словно по щелчку пальцев, многие другие девушки буквально оживились.

На подобные жесты внимания его лицо даже не искривилось, мало того, на нём не было и капли смущения или какого-либо багрянца. Он не споткнулся, пока поднимался по ступенькам, не замялся, когда ему выдали запись с поздравительной речью и не колебался, в то время как зачитывал её. Лично я особо не вслушивался. Эта яркая улыбка, очаровательное лицо и смелый дух — изумляют окружающих и побуждают их следовать за ним.

Как бы то ни было, думаю, он прекрасно подходит на роль будущего Президента студсовета.

Но я не мог разглядеть своими усопшими глазами настоящего Хайро. Мне казалось, что это обыкновенная актерская игра, а все окружающие созерцатели профессионального выступления. Или же это являлось лишь моим заблуждением?

Я часто замечал за собой, что непроизвольно размышляю над мыслями окружающих меня людей и могу представлять их взгляд на мир. Естественно, это не является какой-то способностью. Поскольку я не могу найти свою роль в этой жизни, мне лишь остаётся размышлять над ролями других. Часто для меня другие были зеркалом, в котором я мог неотчётливо разглядеть самого себя со стороны.

Но, нет, Хайро не высокомерный лицемер. Он признаёт, что выше других, однако не задирает нос, стараясь защитить свой образ хорошего человека. Я не нахожу это лицемерием, даже напротив, считаю это отличительной чертой, свойственной лишь единицам.

Нас с ним отличало многое…

Сидя на крайнем стуле, я искоса взглянул в левый бок. Мне предстала вполне привычная картина. В двух пустующих стульях от меня сидели девушки, словно намеренно избегая моего присутствия. Может, я себя накручивал — может, нет, но мне казалось, что это прямое доказательство того, насколько высока моя популярность среди «дам сердца».

Я и так это понимал, но всё же…

Мрачным людям одиночество всегда заказано.

— Эх…

Я угрюмо вздохнул.

Когда великолепная речь первогодки Хайро была окончена, объявили о втором первогодке, получившем одинаковое количество баллов, наравне с ним. Чтоб Вы понимали, они оба набрали на вступительном экзамене идеальные результаты. В районе 100 балов, практически, по всем предметом.

Это была девушка по фамилии — Юмикава. Ещё одна занимательная девица. Мягко говоря, они были практически одинаковые: оба стремились к идеалу в обществе, тратя на это своё личное время. Однако личность Юмикавы в этом плане малость эксцентрична.

Я действительно не понимаю их. К чему притворство? К чему маски? Разве это так важно быть выше других или стать любимым? Такие люди разве не осознают, что значит быть идеалом для остальных и нести это бремя? Нет, определённо знают.

«Просто таково их желание» — единственное заключение, к которому я пришёл.

От её взгляда возникало ощущение, что тебя бросают и в лёд, и в пламя. В душе, словно кошки скреблись, а по телу то и дело пробегали мурашки. Если бы мне пришлось её охарактеризовать, как какое-то животное, то «павлин», полагаю, подходил бы больше всего. Она такая же грациозная и недосягаемая. Идеал девушки для любого парня, спору нет.

После завершения величавой церемонии поступления, ученики направились в свои классы. Поскольку мои новоиспечённые одноклассники покидали зал, не дожидаясь отстающих, они просто не могли заметить мою тушку, медленно погребаемую в толпе учащихся. От такого количества людей у меня безотчетно скручивало живот.

— Терпеть не могу толпы…

Тем временем я, по видимости… потерялся?

Блин, какая же всё-таки большая школа, одна только площадь — что императорский двор. До чего же сложно найти даже свой собственный класс! — бродя по коридору, подумалось мне.

Затем я понял, что класс 1-А — на втором этаже, и отправился к лестнице.

Едва зайдя за поворот к ней, я на уровне осязания и слуха ощутил, что кто-то «летит» по лестнице, поэтому приблизился к стене, дабы избежать столкновения. Впоследствии, меня чуть было не сбила с ног какая-то юная особа.

Она была на полголовы ниже меня, имела короткие по плечи волосы кофейного цвета и персиковые радужки глаз. Её одежда была аккуратно и усердно поглажена, а бантик — прилежно уложен, — верный признак проживания в любящей семье, где мать заботится о своём ребёнке. Об этом я мог судить по расторопности её поведения. В волосах, на самой макушке, также был огромный красный бант. Девушка носила белые гольфы и начищенные до глянца, смольные мокасины. В её взгляде читалась рассеянность и застенчивость.

Мне повезло вовремя отойти в сторону, однако она все равно задела моё левое плечо, смачно врезавшись носиком, и с милыми «Ай-ай-ай» попятилась назад. На моё удивление, осознав, что она натворила, девушка поспешила извиниться:

— А… п… про-стите, — поклонилась она, на что я кивнул. — Ой, мне нужно бежать! Я забыла сумку в спортзале.

Сумку, хах?..

…

[1. Обратиться]

[2. Проигнорировать]

…

Я смотрел в пустоту, и мои глаза щурились.

Если время людей всё же замирает… то для меня оно замерло именно сейчас.

«Нужно ли говорить? Стоит ли обратиться? Что изменится? Нужно ли оно мне? Поверит ли она мне? Что она обо мне подумает? Что она думает обо мне сейчас? Какими глазами она на меня смотрит? Какого типа она человек? Как выбор повлияет на меня в будущем?» — вопросы роились в голове, словно пчёлы в улье.

Вопросы проявлялись в пространстве, ползли смольными чернилами по стенам, текли и капали с потолка. Они были везде. Чувство не из приятных, должен заметить.

Я упорно вглядывался в её глаза, мимику, однако не замечал признаков отвращения: её лицо оставалось неизменно растерянным и суетливым, как если бы душой она сейчас была не здесь. Казалось, её беспокоило что-то, но не отсутствие сумки, а нечто большее, нечто более важное. Так не волнуются люди, которые просто что-то потеряли.

— Лучше не иди туда, иначе потратишь время впустую, — не смотря на свою политику страуса, я решил остановить девушку.

— Что? Но почему? — озадачилась она.

Она, что, одна из тех, кто вместо того, чтобы купить на монету еды, бросит её в колодец желаний?

Наивная. На мой взгляд, слишком наивно полагать, что спортзал всё ещё открыт. Плюс, я собственными глазами видел, как его закрывают.

— Дело в том, что двери в спортзал уже заперли. Так что тебе следует лучше направиться в учительскую. Быть может, твою сумку заметили и перенесли в кабинет.

Хоть я и общался с девушкой, меня этот разговор ничуть не трогал. Моё лицо не выражало лишних эмоций, а голос являлся столь же однотонным. По крайней мере, так было на мой взгляд.

— Большое спасибо! Тогда до встречи! — не ощутив в моих словах лжи, она поблагодарила меня и, махая рукой, направилась в учительскую.

Наверное, деревенская. А у них там парни… Кхм, если, конечно, и найдётся один хорошенький, то он будет единственный на весь двор, — подумал я, вспоминая все те взгляды, которыми меня обычно одаряли девушки в младшей и средней школе. Припомнил я и то, что места утром рядом со мной пустовали.

Девушка спешно убежала — я ещё некоторое время смотрел ей вслед.

Если бы кто-то спросил меня, почему я ей помог, то мой ответ «Потому что она извинилась», вероятно, прозвучал бы неубедительно и глупо, или даже по-детски. Однако, как бы то ни было, он являлся непреложной истиной.

— Наверное, ради одной только этой улыбки стоило ей помочь… — пробормотал я, после чего направился прямым курсом на второй этаж.

Бегая взглядом по вывескам классов, я неутолимо искал свой кабинет.

— Класс 1-А…1-А. Вот здесь… — ведя с собой пространственный диалог, я обнаружил его и направился к входу.

Даже не открывая дверь, я слышал гул, стоящий в классном кабинете.

Как же шумно. Кажется, меня накрывает беспокойство, — в этой ситуации я не мог размышлять о чём-то другом, когда держал ручку двери.

Предварительно собравшись с мыслями, я отпёр её и вошёл.

Ребята даже особо не шелохнулись, лишь искоса взглянули. Это радует, не придется ни с кем знакомиться. Заняв первое попавшееся свободное место и повесив сумку на крючок, я погрузился в «мир грёз», прикрыв глаза.

Я особо не обращал внимания на присутствующих: меня не сильно волновало, кто здесь находится. Пока я был в своём состоянии покоя, на меня находили похожие один на другой вопросы.

Следует ли мне постараться завести друзей? Полагаю, это невозможно. Я не обладаю должными коммуникабельными способностями, так что навряд ли смогу поддержать разговор. На самом деле, моё присутствие может только всё испортить… Если так посудить, то проще будет оставаться одному. Увы, но на большее рассчитывать не стоит.

Придя к выводу, что мне не требуется заводить близких знакомых, я открыл глаза.

И достаточно сильно удивился.

В одном классе мне повезло учиться с двумя выдающимися людьми одновременно. Как Вы думаете, кто же эти двое? Именно, это были господа — гении-первогодки. От подобного невероятного зрелища, я вновь закрыл глаза с талькой утомления.

Это же надо было так повезти…

И ладно если бы один, так нет же — сразу двое. В этой школе шесть классов с учениками первого года. Шанс составлял 1/6, что я буду учиться именно с кем-то одним из них. То есть, Вы понимаете степень моей удачи?

*Хлоп!*

Из размышлений меня вывел наш классный руководитель — мужчина средних лет немного пышной наружности, с хлопком вошедший в кабинет. На нём была надета белая рубашка с закатанными рукавами и бардовый галстук, а также серые брюки и шоколадные туфли. У него — пожилое, морщинистое лицо и каштановая, короткая причёска. Пусть даже он являлся старым, но его улыбка оставалась такой доброй и лучистой, словно он больше, чем кто-либо другой, понимает нас и наш период юности.

Не дожидаясь команды, все ученики расселись по условно занятым местам.

— Итак, здравствуйте дети. Меня зовут Ишикава Даичи, приятно с вами познакомиться. Сейчас мы проведём перекличку, а потом я расскажу о вашем расположении в классе и номере парты, — представился он.

Изначально всё шло по сценарию учителя, пока дело не дошло до имени — Томако Айри.

— Хм, она не здесь?

Все, молча, огляделись.

Едва учитель продолжил, как в класс, хлопнув дверью, вбежала девушка.

— Томако Айри. Извините за опоздание, — поклонившись, попросила прощения она.

О, это же та растяпа из коридора, которая чуть не сбила меня с ног. На удивление, мы оказались в одном классе. Всё-таки она нашла свою сумку.

— Присаживайся, — Ишикава-сенсей указал подбородком в дальний угол кабинета.

Пройдя мимо моей парты, она изумленно взглянула на меня, приятно улыбнулась и помахала рукой. Не сразу поняв, что этот жест был адресован мне, я так и продолжил смотреть на Томако с физиономией кремня, уходящую в конец кабинета.

Это было что-то, вроде повторной благодарности? Её улыбка такая чистая и невинная, что даже не позволяет мне усомниться в её подлинности. Нет, это просто я привык искать в каждом человеческом жесте скрытый мотив, поэтому и не могу мыслить иначе… Не бывает же настолько непорочных девушек, ведь так? Я в этом уверен, но по какой-то причине не могу проглядеть и капли притворства.

— Продолжим…

Так повторялось, пока в журнале не закончились имена. Следующим было место в классе и номер парты.

— …Такеши Юто, последняя парта четвёртого ряда, номер — 013, — впоследствии, огласил учитель.

Я не особо рад последнему месту, но тоже неплохо. Чем дальше от первых мест, тем лучше. Не то чтобы я не любил первые места… Просто, таким образом, вероятность того, что мне придётся отвечать — увеличивается.

Найдя парту под своим номером, я пошёл с ней в конец кабинета к окну.

А всё оказалось лучше, чем я мог себе представить. Можно будет свободно дремать во время уроков. Свезло же сидеть там, где обычно сидит главный герой манги.

Растянувшись по парте, я достал свой телефон. На экране расположилась запись о девяти пропущенных звонках от моей сестры — Юи. Увидев подобное, я судорожно поторопился убрать его на место.

Похоже, мне конец…

В разгар моих глубоких переживаний по поводу сестры, я вдруг услышал:

— …номер — 005, последняя парта третьего ряда.

Увидев, что ко мне направляется идеал девушки — Юмикава Сайко, всё моё плохое настроение, как рукой сняло. Учитель самостоятельно назвал это место — выходит: оно предначертанное. Но не судьбой, конечно же.

Беру свои слова назад, наверное, я не умру. Кажется, сегодня удачный день, раз такой популярный человек оказался моим соседом! Хотя, если подумать, то такое везение может стать серьёзной проблемой... Её «фанаты», возможно, станут ко мне плохо относиться, чего мне, естественно, не хочется. По возможности, я был бы рад оставаться в покое. Ни кого не трогать и не быть тронутым, — рассудил я, только-только услышав завидующие голоса других парней.

Мой живот скрутило, слово перед надвигающейся опасностью.

Гладкие, тёмно-ультрамариновые по цвету волосы Юмикавы развеивались в невесомости, блистая под яркими, палящими лучами солнца. Её радужки глаз были подобны синеве морской волны, блики в которой напоминали лунную дорожку на водной глади. Несмотря на то, что на ней надета та же форма, что и на всех девушках, Юмикава выглядела в ней изящно, грациозно и привлекательно, словно распустившаяся роза, — и становиться уже неважно, каким цветом та обладает. Красная лента с золотым креплением "отличия" на шее, подчёркивал её академический склад ума и позицию в топе учеников по успеваемости.

В сравнение с ней я — просто безнадежная тьма, в то время как Юмикава — ненаглядный свет.

— Привет. Меня зовут Юмикава Сайко, буду рада сидеть с тобой на протяжении этого года. Надеюсь, мы поладим, — холодно поздоровалась она со спокойным голосом.

Ну прямо Снежная королева… цвет волос подстать.

Я неспешно выпрямил спину и кивнул ей, в знак приветствия. На её лице нарисовалось: «А разве в таких случаях не называют своё имя?». Тем временем, один из парней — «личный носильщик Юмикавы» — перенёс её парту и ошивался поблизости, грея уши.

— А как тебя зовут? — явно наигранно поинтересовалась девушка.

— Такеши Юто, — коротко ответил я, глядя на девушку усопшим взглядом, после чего перевёл его на одноклассников, пялящихся на меня.

Стало видно, что голова Юмикавы была занята разного рода размышлениями, она в открытую уставилась на меня. Если принять её любопытство за лицемерные размышления в роде: «Если он не обращает на меня внимания — значит, что-то не так», то всё в какой-то мере обретает форму. Вероятно, я единственный, кто считает всех вокруг лицемерами и лжецами в той или иной мере.

— Такеши-кун, можно задать тебе необычный вопрос? — я кивком согласился. — У тебя есть девушка?

Ува, какой странный вопрос…

Нет, я примерно понимаю, почему она его задала. Хоть она и не подала вида, возможно, Юмикава-сан обратила внимание на моё бесстрастное отношение к ней. Увы, но, кажется, я не испытываю к Вам тех романтических чувств, которые пишут в литературных романах. Я должен ощущать что-то вроде жжения в сердце? Или неуправляемую эмоцию радости? Или же неописуемое желание привязаться к Вам? Но я ничего не чувствую. Дилемма.

— У меня нет желания отвечать на этот вопрос.

Не похоже, чтобы её обрадовал такого рода ответ, однако Юмикава не показала признаков недовольства. Парни, услышавшие наш диалог, недобро посмотрели на меня. Проблема…

— Эй, Такеши, друг, ты не задумывался о том, чтобы пересесть? — какой-то парень «по-братски» закинул свою руку за мою шею. Хоть голос парня, обратившегося ко мне, оставался дружелюбным, но его интонация звучала до жути враждебно.

Блин, это же не серьёзно, да? Полнейшая тупость. Если так пойдёт, то…

— На самом деле, задумывался. Однако с этим ничего нельзя поделать. Список мест, предоставленный учителю, не будет изменяться до конца года, — спокойно ответил я без колебаний в голосе. — Кстати, можешь убрать свою руку, а то это выглядит грубо, — бросив на этого парня равнодушный взгляд, попросил я.

— Хм, а ты мне нравишься, — со славной улыбкой произнёс тот, после чего, приблизившись к моему уху, добавил: — Лучше будь аккуратнее, возвращаясь домой.

— Спасибо за добрый совет, однако для того, кто возвращается домой на личном транспорте, осторожность не важна, — я попробовал блефовать, так как не хотел попасть в неприятности.

Не понимаю, чем заслужил такую злобу. По-моему, я просто сижу рядом с красивой девушкой, разве нет? А угроз столько, словно я предлагаю ей встречаться.

— Тц.

Цокнув языком, парень ушёл.

Юмикава смотрела на меня каким-то странным, изучающим взором.

В отражении её глаз я не выглядел мускулистым, но и слабым не казался. Я не походил на писаного красавца, но и плохо также не смотрелся. Ни добрый и ни злой, ни радостный и ни печальный — просто безразличный ко всему парень. Длина моих волос средняя, а их цвет являлся светло-каштановым. Цвет радужек глаз же являлся блекло-серым. По всем параметрам, я — посредственная личность, что делало меня обычным и не выделяло в толпе.

Хорошенько понаблюдав за мной, Юмикава с выражением лица «По-видимости, показалось» перестала смотреть в мою сторону.

Снова достав из кармана телефон, на сей раз, чтобы узнать время, я проверил, сколько осталось до конца классного часа.

Ух… Ещё чуток и домой.

Я вздохнул и посмотрел в окно. За ним не было ничего особенного, лишь только яркое, голубое небо с медленно плывущими по его просторам облаками. Изредка пролетали группами голуби, а порой и одинокие тёмнокрылые вороны кружили над зданием школы.

— Кстати, насчёт ворон… — я едва ли слышно пробубнил себе это под нос, после чего невольно принялся о них размышлять.

Вороны — хитрые существа. Они готовы питаться падалью, чтобы выжить в этом гнетущем мире. Находчивые и наблюдательные, нахальные и беспристрастные, холодные и безучастные. Когда день сменяется ночью — они скрываются во тьме, когда вновь наступает день — идут на охоту. Их образ жизни настолько примитивен и суров, однако в каком-то понимании сентиментально прекрасен. Они обладают острыми и зоркими глазами, но выглядят их очи даже после смерти неизменно. Неужели даже до окончания своей «звериной» жизни — их зеницы постоянно оставались мертвы? Неужто они заранее знали, что однажды это всё прекратиться? что это всё закончиться?

Будь я птицей, то стал бы вороной? И если переосмыслить, подобен ли я сейчас этой незабвенной, своевольной птице? Да, быть может и так. Не мёртвым, но и живым мой образ жизни не назовёшь. Интересно, а вороны чувствую себя пустыми? Просто оболочками с «изюмом», «курагой» и «повидлом» внутри? Я не знаю их состояния, но это то, что я сам порой испытываю.

В разгар моего витания в облаках Ишикава-сенсей объявил:

— С распределением мест, полагаю, закончено, поэтому сейчас необходимо определиться с кандидатом в старосты и его заместителем. Парень или девушка — не так важно. Желательно закончить с выборами сегодня. Даю пятнадцать минут на обсуждение, только сильно не шумите. Я отойду на это время в учительскую, так что к моему приходу вы должны сделать выбор, — договорив, учитель покинул класс.

Я облокотился на парту и принялся наблюдать за «дебатами».

— Я предлагаю сделать старостой класса Хайро-куна!

Заявила одна из девушек, фамилию которой я не запомнил. Нет, даже не так. Правильнее было сказать, что я даже не пытался запомнить имена тех, кто являлся для меня, банально, не интересен. К тому же, я уже об этом говорил, но повторюсь: «Я не собираюсь заводить знакомств». В таком случае, к чему знать имена?

Это было равным для меня ещё до поступления в эту школу. Это являлось тем отношением, которое, вероятно, не изменится во мне до самой смерти. Отношением, осевшим под самой коркой головного мозга. Это не значило, что я буду препятствовать сближению со мной. Лишь означало, что я не буду проявлять инициативы по сближению с кем-либо.

— Что? Нет! Не сочти мне за грубость, но, на мой взгляд, на эту роль лучше всего подходит Юмикава-сан, — следом звучал мужской голос.

— Старостой класса должен быть сильный человек! Мужчины по определению сильнее женщин, поэтому следует выбрать Хайро-куна. Это логика, акстись!

Не ожидал, что подобное скажет парень.

— Это не логика, а софистика, болван! — Не поспоришь.

Я был полностью солидарен со словами девушки.

Всего были озвучены четыре реплики, а в классе уже веяло чертовским напряжением. Глупостью было говорить, что один пол по определению превосходит другой. Этим заявлением парень мог только перенаправить всех девушек поддерживающих Хайро против его же персоны. Совсем скоро среди всего собранного коллектива дам проснуться феминистки.

Поскольку ситуация выходила из-под контроля, я взглянул в сторону Хайро, дабы изучить его реакцию.

Что ж, я солгу, если скажу, что не изумился его сдержанности. В условиях, крайне похожих на хаос, он не походил на человека, который потерял контроль над происходящим. Он просто сидел и вслушивался в слова и аргументы. По его суженным глазам я понял, что в данный момент Хайро подбирает решение сложившейся проблеме. Трижды мне казалось, что он вот-вот, наконец, встанет, однако это были лишь мои догадки.

Из того же любопытства я перевёл взгляд на Юмикаву.

В сравнении с Хайро она мало чем выделялась, однако, в отличие от ранее названного, девушка апатично читала книгу. Казалось, что в отличие от парня, который сейчас лишь подбирал решение, Юмикава всё для себя уже давно решила.

Их спокойствие явно разнилось. Хайро, который спокойно изучал все возможные варианты решения, и Юмикава, которая изначально спокойно выбрала наиболее лучший вариант, отбросив остальные. Это были равносильные друг другу, но, тем не менее, разные линии хладнокровия.

Хладнокровно размышлять и хладнокровно принимать решение — это, безусловно, различающиеся вещи.

Юмикава заметила мой скучающий, изучающий взор и посмотрела в ответ. Наши глаза встретились. Слегка придвинувшись, она спрятала рот рукой, словно веером, и тихо задала мне вопрос:

— Что ты думаешь, об этой ситуации?

Некоторое время я смотрел на неё боковым зрением, однако не смог ничего прочесть на её лице.

Что она от меня хочет услышать? Для чего она могла задать этот вопрос? Если ей нужен мой ответ, то для чего? Юмикава не похожа на девушку, которая не смогла бы сделать собственный вывод или принять решение. Тогда зачем? Просто интересуется? — я облизал засохшие с внутренней стороны губы. — Если бы этот вопрос задавал Я… то лишь для подтверждения собственных мыслей.

Удрученно вздохнув, я монотонно ответил:

— Все эти споры изначально бессмысленны, если вы не узнали мнения выдвинутых кандидатов. «А хотят ли они, вообще, брать на себя подобную рутину?» — это тот вопрос, которым они забыли озадачиться.

Глаза Юмикавы расширились, что не свойственно выражению её лица.

— Хах, я тоже об этом подумала, — она величаво улыбнулась. — Знаешь, почему я молчала до сего момента? На самом деле, я ожидала, что кто-то додумается до такой простой истины. Полагаю, что Хайро-кун также пришёл к этому выводу, однако его статус избираемого просто не позволяет ему указать на ошибку окружающих.

— …

— Знаешь, ты бы мог здорово нас выручить, если бы выразил им точку зрения, сказанную мне ранее.

Сильный импульс прошёлся по всему моему телу.

…

[1. Согласиться]

[2. Отказаться]

…

Если бы кто-то меня спросил: «Что это?», то я бы без тени сомнения ответил: «Выбор, имеющий непосредственное влияние на моё будущее». Именно поэтому, в сердцах опасаясь любых изменений, которые не мог контролировать, я…

— Юмикава-сан, не сочтите мне за резкость, но я, пожалуй, откажусь. Находится в центре внимания, подобно белой вороне, — это не моя прерогатива.

…я старался избегать выборов, ведущих меня к опасности.

— Что ж, очень жаль.

В какой-то момент её взгляд изобразил крайнее разочарование, что задело меня, однако как только я пожелал вернуть ей тот же взгляд, Юмикава вернулась к книге, потеряв ко мне всяческий интерес. На этом наша беседа закончилась. Из диалога с ней я предельно хорошо ощутил, насколько сильно страдает эта леди от гордыни. Как бы то ни было, не мне судить людей. Ведь я и сам погряз в пороках.

Я достал из сумки наушники и, надев их, принялся слушать музыку. Под песню "Ave Maria" я наблюдал за разгорающимся спором.

Интересно, чем всё закончится? — разлёгшись на парте, я размышлял только об этом.

В классе возникали всё большие и большие перепалки между учениками, однако Хайро и Юмикава держались индифферентно. Пусть они и находились порознь друг от друга, но мне виделось, что стол между этими двумя один. В подобной атмосфере, которую они вместе сохраняли, первый вставший окажется невоспитанным невеждой.

Однако… подобная их незыблемость — это всё равно, что глупость.

Казалось, что класс вот-вот разделиться на лагерь Хайро и Юмикавы, как вдруг…

— Мне бы хотелось, чтобы вы это прекратили.

…властный, бестрепетный голос Хайро заставил всех присутствующих замолчать.

Только когда шум окончательно прекратился, он продолжил:

— Безусловно, я более чем уверен, что Юмикаве-сан, как и мне, приятно слышать, как люди продвигают её кандидатуру, однако вы упускаете нечто важное… — он задержал паузу, дабы неспешно обвести всех взглядом. — Вы не поинтересовались у нас с Юмикавой, желаем ли мы сами становиться старостами.

Девушки и парни, что прежде враждовали, сделали виноватые лица. Молния никогда не возникает без грозы. Сейчас их прошлые конфронтации выглядели беспочвенными и глупыми, поэтому любой просто постыдился бы продолжать спорить.

Юмикава, не смотря на свою незыблемость, пунктуально встала и сообщила, положив руку на сердце:

— Что касается меня, то я не против занять эту должность.

Хайро кивнул и продолжил:

— Раз так, то оставляю это тебе, Юмикава-сан. Я считаю, что ты лучше подходишь на эту роль. К тому же, ты находишься на первом месте в топе учеников первого года, что говорит о многом. Мне бы хотелось занять должность твоего заместителя, если это не большая проблема. Надеюсь, вы не против, ребята, — он мягко улыбнулся всем тем, кто поддерживал его кандидатуру.

— Хайро-кун, мы уважаем твой выбор! — один за другим ряды полнились голосами поддержки.

Ловко он держал фокус окружающих на себе, — заметил я.

Язык Хайро был в совершенстве хорошо подвешен. В купе с врожденной обаятельностью, ораторскими навыками и харизмой он мог прекрасно поддерживать фокус внимания на себе, что дано ограниченному количеству людей. Он указал окружающим на их ошибки, не задев ни гордости, ни совести так, как если бы Хайро просто бесстрастно указывал на обыкновенные факты. Это являлось качеством лидера. Именно поэтому ему удалось подавить надвигающийся беспорядок.

Мне до этого парня, как до Луны.

Возможно, всё так и продолжалось бы, если бы только в разгар яростных дебатов Ишикава-сенсей не вошёл в класс и проговорил:

— …Что же? Раз с выбором старосты и заместителя всё ясно, то, полагаю, на этом можно закончить классный час. Жду вас завтра в этом же кабинете, не опаздывайте, — после этих слов, учитель записал что-то на бумаге, взял журнал и вышел из кабинета.

Радостные ученики вновь собрались в компании и приступили к обсуждению интересов. Юмикава и Хайро разобрались по своим коллективам. Мельком взглянув на них, я пошёл к дальнему выходу, поскольку у ближней двери столпились назойливые ученики.

Ну, полагаю, это нормально, что у них сформировались временные «фракции». Чуть позже, вероятно, они станут общаться в крупных группах. Быть может, даже весь класс будет задействован. Так или иначе, общество образуется лишь только вокруг сильных и независимых людей. Однако не думаю, что я смогу, стать частью этой группы… Я не настолько социален, чтобы поддержать даже самую простенькую беседу.

Идя меж парт, я искоса взглянул на компанию, расположившуюся у окна, в которой состояло больше парней, нежели девушек. В центре собранной группы, крайне аристократично свесив ноги, на парте сидела барышня и увлеченно о чём-то говорила, местами хихикая, скрыв рот рукой. Я сразу обратил внимание на её интеллигентные манеры, которые она не стеснялась демонстрировать, — именно они и подкупили моё любопытство. Её поведение отличалось от зрелого поведения Юмикавы, но, тем не менее, имело свой особый чарующий шарм.

Порой я слышал смешки, порой замечал покрасневшие лица, а порой все резко затихали, как будто бы опасаясь сотрясти воздух.

Все… кроме неё.

Повернув голову, я мнительно напряг зрение, дабы хоть чуточку, но разглядеть образ внешности сидящей леди.

Её волосы неаполитанского розового цвета собирались в филигранно уложенные косички, которые в купе с короткой причёской и заколкой в виде роз являлись достоинством стиля. Глаза девушки имели кроваво-красный оттенок, который присущ в основном альбиносам, однако, в отличие от них, её волосы не являлись белыми.

В школьной форме, в которой каждая ученица походила друг на друга, имелось малое, незатейливое различие: чёрная лента с золотым креплением "отличия", надёжно обвивающая её шею. Подобная лента имелась лишь у двух учеников в нашем классе.

Топ тридцать, хах?

Возможно, мой наглый, пристальный взор зацепил её, ибо в ответ она наградила меня тем же. Когда наши глаза встретились, её губы замерли, и она прищурилась. Вместе с тем замерло и её окружение. Это не игра воображения и не напускной пафос, как Вам могло бы показаться, а самое настоящее изображение действительности.

Кто же… она такая?..

Люди, которые некогда стояли ко мне спиной, неторопливо обернулись и уставились на меня с явно недовольными лицами. Это заставило меня мгновенно обернуться.

Мне… не стоит совать нос, куда не следует…

Мой желудок жутко скрутило. Таким образом, он всегда давал мне ясно понять, когда светит опасность. И будь я проклят, если мне всего лишь показалась, что эта девушка улыбнулась в последний миг моего испуга.

Проходя мимо доски топа учеников, которая находилась в коридоре вблизи нашего класса, я решил остановиться.

«Рейтинг успеваемости первого курса» — гласила надпись на доске.

Я поправил красный галстук и глазами искал фамилии лучших учеников в нашем классе.

«Юмикава Сайко — 1-ое место»

«Хайро Хошимо — 2-ое место»

«Игараши Ми — 21-ое место»

…и…

«Ёсимура Нобу — 30-ое место»

Мысленно я перечислил исключительно лучших учеников нашего класса.

Получается, несмотря на результат равный Юмикаве, Хайро занимает лишь второе место в топе, хах? Думаю, стоит отдать должное Юмикаве, она явно имеет право на снисходительное отношение к таким, как я. — Прищурив взгляд, я смотрел на 21-ую позицию. — Выходит, что та мисс «Розовые хвостики» имеет не только красивые глазки, как мне могло изначально показаться.

Когда позади меня послышались бодрые шаги, я прекратил об этом размышлять и пошёл дальше.

Как вдруг…

— Эй, Такеши-кун, какое у тебя место в топе?

…ко мне по-дружески обратились.

Я обернулся лишь туловищем и искоса сухо взглянул.

В лучах солнца полупустого коридора стоял беловолосый парень с крайне занятным головным убором. В отличие от многих прочих детей, посещающих данное учебное заведение, его лицо выглядело крайне усталым и измученным, местами даже морщинистым, как в старости у пожилых людей. Его глаза имели чёрный, равный японцам, оттенок цвета, которые весьма неясно отражались на свету. Он не являлся крайне рослым, но и низким не казался, однако до чего же притягательно выглядела его внешность.

Складывалось мнение, что, кроме зрелого вида и дружелюбной манеры обращаться, он мало чем отличался от окружающих, однако…

«Ёсимура Нобу — 30-ое место»

…он был весьма не глуп.

Мой желудок неутешительно скрутило.

…

[1. Ответить]

[2. Промолчать]

…

Казалось, время замерло в терпеливом ожидании моего ответа, предоставляя мне мгновение на выбор.

Глупец — не то слово, которое можно было адресовать ко мне. Напротив, каждое моё решение всегда взвешивалось и проверялось на целесообразность. По сути своей я являлся меркантильным человеком с крайней остротой рационального ума. Именно поэтому я неизменно предпочитаю своим чувствам выгоду, дабы вновь не попасть в критическое положение. Ну, или… так я всегда себе говорил…

Я пожал плечами и, обернувшись, побрёл дальше.

— Э…

Казалось, что он желал ещё что-то сказать, однако его остановил мужской, мягкий голос:

— Забудь. Не похоже, чтобы он являлся приветливым человеком. К тому же, взгляни на его красный галстук, — я ощущал взор на своей шее. — Вряд ли он чем-то отличается от основной массовки, вроде меня.

— Но…

— Пошли уже, мистер Чёрная лента!

Последние их реплики скрылись за углом, как только я вышел к лестничной площадке.

Действительно… в этой школе статус ученика определяется «знаком отличая» на его шее.

Я снова бессознательно поправил галстук, который теперь напоминал мне рабский ошейник, обусловливающий моё положение в обществе.

Я держал путь в раздевалку. Миновав коридоры второго этажа, лестничную площадку и учительскую — до места назначения оставалось рукой подать. Предварительно переобувшись и подобрав с пола свою сумку, я вышел на улицу и остановился у входа.

Хочется пить… Может здесь, поблизости, есть торговые автоматы? Было бы прекрасно, если так.

Обычно я не брал с собой напитков, поэтому приходилось закупаться во время перемен.

— Кажется, нашёл… — поблуждав между двумя корпусами, я нашёл автомат с соком, газировкой, молоком и кофе.

Пожалуй, возьму сок. Не то чтобы я был любителем газировки или горького кофе, а молочного коктейля мне и вовсе не хочется.

Однако вместо одной коробки апельсинового сока, упала ещё и банка газировки с чудным, на мой личный взгляд, вкусом — арбузным. Посмотрев на неё с немым вопросом, я озадачился: «И что мне с ней делать?». Мне не очень-то хотелось, чтобы такое добро пропало зазря, поэтому я взял газировку с собой.

— Отвали! Что прилип-то, как назойливое насекомое?!

За вторым корпусом, я услышал запуганный женский голос. Вопли разносились достаточно громко и несдержанно, раз я смог расслышать их, находясь на таком длительном расстоянии.

— Ну, что ты? Остановись! Давай прогуляемся!

Прозвучал серьёзный, лишённый всяческой насмешки, мужской тембр голоса.

Ува, похоже, у кого-то неприятности…

Непринужденно подобравшись к месту, где были слышны крики, я остановился за углом от происходящего. Краем глаза я увидел, как некий парень грубой внешности, не даёт проходу милой девушке. Он поставил перед ней руку, не давая тем самым проходу, затем приблизился к её лицу и вгляделся в глаза.

…

— Эй-эй, давай лей, я держу дверь! Хи-хи!..

— Ха-ха! Тебе пора искупаться, Такеши!..

…

Прилипающая к телу одежда и фантомный запах сырости, пристающий к носу, — эти воспоминания были столь живыми, как будто это происходило прямо сейчас.

Ситуация, которая сейчас разворачивается… меня не касается…

С этими мыслями я ощутил дрожь в коленях, как если бы пробежал кросс.

Влезать в драку, в которой у меня заведомо нет шансов, — всё равно, что подписать себе приговор. Он имел здоровый рост и накаченное тело. Однако его пугающая физиономия и очаровательное лицо девушки казались мне на удивление знакомыми.

Вроде, этот парень один из моих одноклассников, как и та девушка. Полагаю, я ничего не могу сделать с этой проблемой, так что… мне лучше как можно быстрее уйти. Иначе всё повториться, как и в средней школе…

*Стук-стук… стук-стук*

Сердце учащенно застучалось и казалось, что вот-вот будет готово выпрыгнуть из груди.

…

[1. Вмешаться]

[2. Уйти]

…

«И как же ты поступишь, Такеши Юто-кун?»

Он заговорил её голосом в моей голове.

— …

Я развернулся и стал медленно отдаляться от переулка, смотря в пол.

«Жизнь — это выбор и череда случайных обстоятельств, так или иначе ведущих тебя, как правило, к двум граням: победе или поражению, счастью или сожалениям, выгоде или затратам, выживанию или смерти. Именно в процессе выбора определяется и сама жизнь: её ценность, осознанность и цель. И именно делая выбор, человек чувствует себя живым»

Такое фундаментальное мышление — это то, что выделяло меня на фоне социума, а также был тем, чем я мог без угрызений совести похвастаться.

Однако…

«Ты не спасёшь её душу?» — вновь спросил он меня, насмешливо играясь чужой репликой, которая ему несвойственна. Играясь репликой, которая имела подавляющее могущество.

…даже не беря во внимание твёрдо принятое мной решение, с каждым следующим шагом мои ноги беспощадно становились ватными, пока в конечном итоге я не остановился.

— Эх…

Удручённый вздох.

Хотя бы раз в жизни, но кто-нибудь точно испытывал это ужасное состояние: когда одна нога двинулась, а вторая осталась на месте. Именно это и есть конфликт сторон личности: совести и инстинкта самосохранения. И именно так выражается разлад души с телом, который отличает человека от животного.

Две цели, которые я поставил себе перед поступлением: во-первых, не стать вновь жертвой издевательств; во-вторых, найти человека способного меня понять. Хоть я и не должен противоречить цели, но моральным ценностям мне также не хочется перечить, — я являлся априори жадным человеком.

«Каковы выгоды и потери?»

Глядя на вещи под таким градусом, я ожидал, что мне будет проще успокоить бушующий в теле инстинкт самосохранения, который мизерными молоточками отдавался в моей голове.

Предположим: я ей помог, что дальше? Вдруг этот парень начнёт меня преследовать или станет ответственным за мои издевательства? Обычными синяками и ссадинами я не отделаюсь. Вспоминая среднюю школу, это может принять даже более жуткий оборот. В таком случае, с мирной жизнью можно попрощаться — это противоречит моей первой цели.

Но, тем не менее, остаётся мизерный шанс на то, что в качестве ответной услуги эта девушка вступиться за меня, и я сохраню репутацию «порядочного человека». При лучшем исходе данной ветви событий, «благородные парни», по типу Хайро, могут позаботиться о моей безопасности и тогда у меня появятся хорошие связи. Даже при условии худших событий, я всё равно остаюсь при репутации.

И, тем не менее, я верил, что смогу добиться успеха, ничего не потеряв.

Я должен помочь, потому что это выгоднее.

По крайней мере, убеждать себя — благороднее, чем убеждать других.

Я зашёл в переулок и состроил максимально непричастную гримасу, продолжая пить свой сок. Пока эти двоя, как вкопанные, смотрели на меня, я «исследовал» своего оппонента вдоль и поперёк.

Угх, ну и глыба…

Он имел высокий рост, — метр девяносто точно, — и крайне мускулистое тело, видное через одежду. Его ноги стояли ровно на земле и не подавали виду неустойчивого равновесия, а руки находились в неподвижном состоянии. Обычно людям с большим ростом, крайне трудно распоряжаться своим весом, однако этот парень создавал впечатление человека с твёрдой походкой. На костяшках его рук проглядывались синие пятна, как если бы он раньше участвовал в спаррингах или драках.

Видимо, он занимался каким-то единоборством, однако совсем недавно прекратил... — я пришёл к этому выводу и проглотил застоявшуюся слюну.

Закончив с анализом его физических данных, я обратил внимание на внешность.

Это был парень с молочно-коричневыми короткострижеными волосами и карими глазами, суженными до предела, как у орла, глядящего на дичь. Неаккуратно уложенная причёска и небрежно надетая одежда — создавали собой «табу» образ неряшливой, вызывающей личности, который ему в пору подходил. Несмотря на суровое лицо, переливающееся различными эмоциями недовольства, а также острые брови, — его физиономия сохраняла юные сердечные черты, свойственные подросткам из любящей семьи.

Может он и не так плох, как пытается себя показать…

— П-помоги мне!..

— Чё?! — рявкнул он на неё.

Робкий женский голос вывел меня из раздумий, а мужской грозный голос — до жути напугал.

Сообразив, что она ждёт моего отклика, я посмотрел на парня равнодушным взглядом, после чего повернулся к зданию школы и завёл разговор, прощупывая почву:

— Кажется, сюда направляется учитель. Не хочу тебе мешать, дружище, но просто ради того, чтобы меня потом не допрашивали, я тебе об этом сказал, — я смотрел в сторону другого корпуса.

Чего он ждал всё это время? Неужели этот парень до такой степени туг, что не смог принять решение незамедлительно? Тогда, вероятно, у меня есть возможность…

Девушка взглянула на меня с безысходным выражением лица и, нахмурив брови, закатила глаза. Благодаря этому мне не составило труда прочитать её мысли: «Ты думаешь, он поверит в этот бред?». Просто смотри, красотка!

— Черт, серьёзно?! — он блеснул клыками и опасливо поторопился приблизиться ко мне.

Я отпустил коробочку сока — она полетела на пол.

В ту же секунду я взглядом указал девушке на другую часть переулка, взбалтывая в руке банку газировки. После чего она, осознав, к чему я веду, неторопливо побрела к «чёрному выходу».

Правильно, главное — не беги. Иначе он может погнаться за тобой.

Как только парень выглянул из-за угла переулка, его выражение лица жутко ожесточилось, и он с силой схватил меня за галстук, от чего моя голова оказалась на уровне его торса.

Новая волна страха заставила мой желудок скрутиться сильнее, однако я спокойно это принял.

— Ты кого пытаешься надуть, гад?!

— Наверное, учитель просто прошёл мимо. А что насчёт той девушки? — я пальцем указал на неё.

Это заставило девушку вздрогнуть и замешкаться, однако в конечном итоге она поняла, что мои слова являлись частью плана.

Обернувшись, он заметил, что та практически на выходе из переулка, и раздраженно прорычал:

— Эй! Куда собралась?!

Попал в капкан.

Когда его ноги были готовы совершить рывок, я носочком поддел ступню парня, и тот, потеряв равновесие в силу своего крупного тела, свалился на асфальт.

Ох… Вероятно, это очень неприятно…

И только, было, он собрался подняться, как вдруг…

— Прости, — это было последним, что он услышал перед тем, как его глаза были безжалостно обрызганы струёй из банки с газировкой.

Пока он яро пытался вытереть их рукавом пиджака, девушка спешно убежала в неизвестном мне направлении.

Э-э-э?!.. А как же мой поцелуй от спасённой принцессы? Мадам, постойте! Платите по счетам!

Я не слышал, сказала ли она мне «Спасибо» или же нет, да и это не было сейчас столь важно. Главное — я остался верен своей совести.

— Ай-ай-ай, твою мать!.. Господи… Что за дела?..

Нехорошо получилось, я не особо хотел вредить ему. Но как иначе я мог помочь девушке? Кроме того, пока она находилась здесь, я не мог уладить вопрос словами. Надо будет хотя бы помочь парнише отмыться потом.

Обычно, такие бугаи и портили мне жизнь в средней школе. Однако именно от этого парня не пахло тем отвратительным запахом «перемен».

— Я тебе сейчас!.. — он схватил меня за воротник рубашки, однако я перебил его на полуслове:

— Подожди, пожалуйста, мне звонят…

Мне действительно кто-то звонил. В недоумении парень послушно позволил принять звонок.

— Да? — ответил я на входящий вызов.

В трубку долго молчали. Я, было, собрался сбросить, как вдруг услышал голос сестры.

— Ты чего на сообщения не отвечаешь? — раздраженно спросила меня Юи.

— Я был занят.

— А сейчас свободен?

По интонации её голоса, я мог ощутить совершенно другое значение этих слов в роде: «Что бы ТЫ, — и был занят?». Да, представь себе, даже я порой попадаю в такие глупые ситуации!

— Ну, если не считать ситуации, в которой меня собираются побить, то... я предельно свободен, знаешь ли.

Парень нетерпеливо ожидал конца разговора, перебирая с ноги на ногу, возле меня.

Я сложил ладошки в позе извинения, придерживая телефон плечом, и немного поклонился, на что он ответил кивком. Приглядевшись, я пришёл к умозаключению, что хоть паренек и выглядит грубым, на самом же деле, он является интеллигентом. Ну, или, по крайней мере, он ОЧЕНЬ пытался сохранить самообладание.

— Супер! Тебя же не побьют, верно?

— Полагаю, я смогу выйти сухим из воды.

— В общем, я не смогу зайти в магазин, так как буду занята после школы. Оставляю эту задачу на тебя. И что значит твоё сообщение: «Я буду занят»?! Ты ходишь разве что в клуб «Уходящих домой»! Как будто мне больше всех надо? Себе-то я всегда куплю, а вот ТЫ останешься голодный. Раз в год можно и сходить, знаешь ли. Не переломишься.

Не вынесла душа поэта позора мелочных обид...

Где мои контраргументы, когда они так нужны?.. Блин, вот возьму и не куплю на тебя еды! И делай, что хочешь!

— Спасибо за нравоучение, «мам», — сбросил я на этих монотонных словах.

Тот парень смотрел на меня — я на него в ответ. После секундной паузы, я отправился в наступление:

— Тебе нравится та девушка?

— Что?!.. О чём ты?.. — он мило покраснел для человека своего темперамента.

Так всё-таки это правда. Ну, по крайней мере, ему досталось качество хороших манер. Забавно, но он ни разу не вмешивался, пока я разговаривал с «мамой». Может всё не так уж и запущено, как кажется на первый взгляд?

— Тогда это был явно не лучший способ завести разговор с ней.

— Я же ничего не от-…

На него пал мой суровый взгляд.

— Агх! Чёрт!.. Я знаю-знаю, но иначе просто не умею... — опустив голову, пробормотал он себе под нос.

Его слова явно не являлись ложью. Более того, не похоже, чтобы он вообще умел врать. Оказывается, даже сильные телом люди склоны к сентиментальностям.

— С этим ничего не поделаешь, держи, — я протянул ему платок, ранее взятый из дому.

— С-спасибо, — вытирая лицо, поблагодарил он. — Ты же Такеши Юто из моего класса, правильно?

— Вот как. Всё-таки мы в одном классе?

В принципе, как я и думал. В ином случае, я не мог знать его лицо.

— Ага. Ты достаточно известен, но лишь за то, что сидишь рядом с такой красоткой, как Юмикава.

Но сам-то я не особо уже рад этому факту, поскольку из-за Юмикавы мне угрожают почти на каждом шагу.

— ?!

Вдруг… по моему телу пробежались мурашки.

— …

Что это было?..

Я осторожно огляделся по сторонам, но ничего не заметил.

Лишь на секунду. Лишь на секунду возникло чувство загадочного, необъяснимого дискомфорта. На спине и на затылке я ощутил неведомое мне тепло. Это очень редкое предчувствие, но я к нему всегда прислушивался. И означало оно лишь одно — за мной кто-то наблюдает. Если на тебя постоянно смотрят с неприязнью — можно выучиться различать: когда на тебя смотрят с холодом, а когда — с теплом.

Взгляд, что на меня смотрел, определенно не содержал в себе холода. Скорее, лишь только любопытство, как мне показалось. И данный факт ещё больше настораживал и беспокоил.

Отделавшись от потрясения, я вернулся к диалогу.

— Что-то случилось? — обеспокоено поинтересовался Танака.

— Нет, ничего… В любом случае, извини, я проспал почти весь классный час, так что не помню твоего имени.

Ложь. На самом деле, я всё вспомнил. Его зовут Танака Сатору. Именно его телосложение подкупило моё любопытство, из-за чего я потрудился запомнить его имя. Я выразил небрежность лишь для того, чтобы он не стал ко мне привязываться. Если кто-то такой будет моим знакомым или в лучшем случае другом, то меня начнут задирать и будут подшучивать. Я хочу провести мирные деньки в школе. Только и всего. Зачем всё усложнять?

— Ну, ничего! Меня зовут Танака Сатору, приятно познакомиться, — парниша дружелюбно улыбнулся.

Похоже, он не воспринимает намёков, непрошибаемая натура.

Ощущая аромат арбуза, исходящего от него, я поспешил закончить диалог.

— Ясно, мне тоже очень приятно. Ладно, тогда, прости уж, но мне пора. Вон там, если что, стоят умывальники, можешь умыться. Платок оставь себе, у меня есть ещё, так что нет причин для беспокойства. Магазин скоро закрывается, так что — прощай.

Не всё правда, но и не всё ложь. Не то чтобы я чувствовал себя теперь неудобно, однако, он — не плохой человек. Если бы не мнение общества, которое постоянно любит кого-то обсуждать и осуждать, то я бы, вероятно, с ним даже подружился.

Дружба с Танакой сейчас противоречила бы моей первой цели, даже если вторая цель, направленная на поиск «друга», была удовлетворена.

— А… Эм… ну, пока… — запинаясь от удивления, прощался он, после чего справедливо бросил мне вслед с некой небрежностью: — Писец, ты тип.

— Уж каким уродился…

На этот раз, скорее всего, Танака всё понял. Хорошо, если это так. Говорить что-либо в лоб мне крайне сильно не хотелось. Всё же… я уважал его чувства.

— Ох, и кстати… советую тебе завтра извиниться перед этой девушкой.

Я вяло махнул рукой в знак прощания, развернулся и побрёл к выходу с территории школы. Вслед я не услышал каких-либо возражений.

Минуя корпуса и спортплощадки разных типов, я оказался у главных ворот. Выйдя за их приделы, я устремился в своём направлении.

Из сегодняшнего дня следует, что эта школа не такая уж паршивая, как мне казалось. Мне повезло очутиться в классе с интересными людьми. И всё не так ужасно, как я ожидал. Хотя, если подумать, это даже первым учебным днём не назвать, — лишь церемония поступления и классный час. Настоящие мучения могут начаться позже, хах.

Я сухо усмехнулся.

После покупки было бы неразумно идти куда-либо прогуливаться, невзирая на моё легкое желание. Я преодолел достаточно длинный путь от школы до дома, который в обычной ситуации преодолел бы на велосипеде, который мне подарила сестра. Однако в этот раз я не потрудился вразумить, что эффективность данного транспорта стократ выше моего интеллекта, — кто бы мог подумать?

Так или иначе, входная дверь предстала передо мной.

Что ж, я дома, хах…

Я сжал ручку двери.

Как по обыкновению, та была ледяной, как если бы я додумался опустить руку в азот и достать из того, потерявшую свои прежние свойства, металлическую трубу — почти одинаковое, обжигающее чувство ладони. И нет, это не действительность. Данные ощущения были на психологическом уровне, а не физическом.

Как только дверь распахнулась, ладонь отпрянула от ручки.

Меня встретила та же серая, пастылая палитра цветов, которую я наблюдаю каждый день, по возвращению домой.

Тот же деревянный паркет; те же классические часы с позолоченным молоточком за стеклом, по стукам, напоминающие сердцебиение человека; неменяющийся из года в год коврик, постеленный в прихожей; настенные крючки под пальто и куртки; миниатюрный комод, на который по случаю можно присесть. В дополнении всего прочего следует также обратить внимание на постоянный, ностальгический запах ванильного освежителя воздуха.

Гулкий звук хлопка оповестил потенциальных хозяев «house»-а о моём присутствии. Послышались глухие шаги по паркету коридора. Пока снимал обувь, мой взгляд был отпущен вниз, поэтому, когда я стал неспешно его поднимать, то «внезапно» обнаружил тёмные чулки длиной с пят до бёдер. Вырисовывалось то, что девушки называли абсолютной территорией.

Каждый раз, когда я вижу эту сцену после школы, мне приходит на ум одна мысль: «Говорят: вместе с личностью меняются и её вкусы, так?». Полагаю, это её случай, — перед глазами возник образ белых гольфов, которые она некогда носила.

Оказанное мной внимание адресовалось девушке, что стояла напротив меня и выглядела сравнительно младше, но не более чем на год.

Она была почти наголову ниже меня, имела гладкие, каштановые, длинные до лопаток волосы с пучками собранных прядей по бокам, а также сверкающие, отдающие багряным блеском, тёмно-голубые радужки глаз. Её маленькое тельце соблюдало стройные пропорции и правильную осанку, однако девушка не являлась настолько же созревшей, как, к примеру, наш школьный идол — Юмикава Сайко. Однако, между тем, её милые черты лица ничем не уступали Юмикаве.

Юная леди прочно сжимала в руках крупного, плюшевого медведя коричневой раскраски и с розовым бантом на шее. Похоже, данная игрушка имела для неё огромное значение.

На самом деле, моя младшая сестра собирается поступить после этого года в мою школу, дабы учиться вместе со мной. Это станет первым учебным заведением, в котором мы будем находиться под одной крышей. Родители всегда отправляли мою сестру в самые престижные школы, однако в этот раз я смог своими собственными силами поступить на бюджетное образование в престижную Старшую школу Сакурай. Сюда же поступит и она: либо на бюджет, либо за оплату.

Мать давно уже в больнице, а она продолжает изо дня в день освежать воздух в доме ванильным дезодорантом. Должно быть, дело привычки…

От неё, что ни встреча, всегда исходил аромат ванили, который прочно въелся в её одежду и чуть ли не под корку собственной плоти.

— Братик, ты уже вернулся? Купил то, что нужно было? — поинтересовалась она.

— Да, всё в порядке, Юи.

Монотонно промолвив, я протянул ей салафановый пакет с продуктами. Краем глаза, заметив силуэт в гостиной, я посмотрел в дверной проём: там, на кресле сидел мужчина ещё непожилых лет, однако, кроме как его затылка, физиономии видно не было.

Я инстинктивно сузил очи и приготовился идти к себе в комнату.

Чёрт… Может, всё же пока пойти прогуляться?..

— Может, ты сегодня присоединишься к ужину?.. Я думаю… нет ничего плохого в том, чтобы поесть вместе с нами… вместе с отцом… — промямлила слабо Юи.

Я задержал на ней враждебный взгляд, заставив сестру поёжиться, после чего поднял свою сумку с пола и побрёл неторопливо в комнату. И хоть моё выражение лица обычно являлось апатичным, а глаза напоминали усопшую тварь из фильмов про зомби, — этот мой взгляд сейчас был особенно острым. Он говорил сам за себя: «Даже шутить на эту тему не стоит!».

— П-прости… глупая была затея…

Вообще, моя сестра во многом уверенная в себе и решительная девушка, однако, в отношении катящихся коту под хвост «семейных уз», Юи — полная неряха, — с этими думами я поднимался по ступенькам лестницы.

Welcome to my room!

[с англ.: Добро пожаловать в мою комнату!]

Моя комната представляла собой «мужскую базу» площадью примерно 6-8 татами, — я не линейка, так что точности от меня не ждите. Если войти без предупреждения, то можно без особых трудностей обнаружить творческий беспорядок в виде: разбросанных то тут, то там на полу книг; валяющихся по всему «периметру» стола ручек, карандашей, тетрадок, словарей, атласов, синей ткани и альбома; а также, разбросанных на кровати листков бумаги, которые были изощренно и небрежно помяты.

Стоя в дверном проёме, по левую сторону от меня — в дальнем углу — находился книжный шкаф; в правом дальнем углу — «лежак», смотрящий на меня пятами; если же смотреть прямо, то в глаза попадалось грамотно расположившееся в стене окно, левее же от него раскинулся письменный стол; по центру комнаты пластом разлёгся декоративный палас.

На двери висел прикреплённый скотчем какой-то ватман, на котором было написано что-то о тренировке тела и видах упражнений. Рядом же с входом расположился календарь, последний зачёркнутый день которого являлась суббота 5-ое апреля. Я никогда не зачёркивал день, до его окончания.

Медлительно обойдя комнату вдоль и поперёк, я разобрал всё по полочкам, а ненужный хлам бросил в урну. Пребывая у стола, мой взор завис на ещё одном ватмане, тот содержал исключительно деловитое расписание, начиная с утренней зарядки и присутствием в школе и заканчивая самообучением и временем, выделенным на развлечения. Да-да, мои хобби достаточно «разносторонние».

Мой взгляд привлекла шахматная доска, на которой уже развернулась битва и неспешно шла к своему финалу. Это был эндшпиль. Задача одна — провести пешку к концу поля и заработать решающее преимущество, при этом также не позволив пешке противника сделать аналогичное.

Я сделал один ход и скорбно вздохнул.

Eh, Unterricht…

[с немец.: Эх, уроки...]

Моя партия, к сожалению, была безвыигрышная.

Я вывалил из сумки тетради с учебниками и принялся за учёбу. Это не заняло много времени, и уже через полтора часа работы я мог по-царски усесться на кресле у камина и, попивая чай, приняться за чтиво, — но, к моему сожалению, камина у нас нет. Покончив с дополнительным самообучением, я убрал все тетрадки, учебники и канцелярские принадлежности по своим местам и решил пробежаться глазами по книжной полочке.

В числе множеств книг были такие произведения, как: «Убить пересмешника» от Хапера Ли, «Дон Кихот» от Мигеля де Сервантеса, «Граф Монте-Кристо» от Александра Дюма, «Отец Горио» от Оноре де Бальзака, «Божественная комедия» от Данте Алигьери, все тома «Войны и мира» от Льва Толстого, «Сердце» от Нацумэ Сосэки, «Паутинка» от Рюноскэ Акутагавы, «Искусство войны» от Сунь-Цзы, «Преступление и наказание» от Фёдора Достоевского и «Герой нашего времени» от Михаила Лермонтова. И это лишь малое количество книг, расположенных на первой полке.

Взяв психологический роман под названием «Герой нашего времени» из зарубежной литературы, который лежал на полочке, я начал читать со страницы отмеченной закладкой.

«Такова была моя учесть с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было; но их предполагали — и они родились. Я был скромен — меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен.

Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, — другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, — меня никто не понял: и я выучился ненавидеть.

Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли.

Я говорил правду — мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался.

И тогда в груди моей родилось отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой»

— Стал скрытен, стал злопамятен, выучился ненавидеть, начал обманывать... — я сдавленным тихим голосом процитировал для себя главные строки абзацев.

Здесь собрались основные пороки поведения человечества, за которые мы кого-либо презираем. Если же говорить обо мне, то я позиционировал себя с главным героем лишь на две трети.

Я положил книгу на тумбочку, на которой стоял будильник и направился в туалет.

Умыться бы…

По возвращению в комнату, я заметил алюминиевый поднос на столе. На нём были стакан чая и карри в тарелке. Видать, сестрица Юи принесла.

Я лениво поплелся ко «всея верстаку» и поднял стакан, который критично затрясся в моей руке — на меня напало странное, но безмерное желание метнуть его в стену и покрасить типичные, худые, цвета морской волны, обои в пресновато рыжий оттенок.

Я замахнулся.

Мне не нужна ваша тупая жалость!

Зубы стиснулись — душа обливалась гневом из-за унижения.

…

— Юто… на что похоже унижение?..

— Хах, знаешь... Когда тьма подавляет свет, нам становится жалко свет, верно? Вот только, равно и наоборот, если свет подавляет тьму, нам становится жалко тьму, — я некоторое время молчал, а Юи терпеливо дожидалась продолжения.

— Человек испытывает унижение ровно в тот момент, когда его посчитали жалким. Неважно сам ли он или кто-то другой посчитал его таковым. Неважно за что, будь то внешний вид, манера поведения или совершенный поступок. До тех пор, пока ты будешь жалок в рамках своих собственных жизненных взглядов и в рамках взглядов окружающих — очевидно, ты будешь унижен.

— …

— Теперь понимаешь, Юи? Унижение похоже на чувство несправедливости, из-за чужого подавления. Только и всего.

…

Вдох. Выдох. Ещё вдох.

«Спокойно… спокойно…» — пытался усмирить я себя.

Как бы поступил в этом случае более мудрый и беспристрастный человек?

Я снова сделал глубокий вдох и положил бедолагу-стакан обратно на стол.

Мудрый человек отужинал бы данной пищей, глупо не упрямясь...

Иногда людям до жути трудно идти против собственных эмоций — это то, что я сейчас стойко чувствовал.

Хоть и вернул фарфоровый сосуд на место, я даже не притронулся к еде — просто уселся спиной к кровати и закрыл глаза, постепенно погружаясь в свой внутренний мир.

Как же это было? — задался я вопросом где-то на краю сознания, что обыкновенно свойственно мне. Порой я ухожу в себя и вспоминаю о чём-то незначительном. Верно, незначительном…

Любое, по сути, воспоминание не имеет никакого смысла, ведь оно остаётся в прошлом — там, где ему следует находиться. Единственное, куда нужно направлять свой взор, это новое завтра — жить сегодняшним днём. Даже если твоё резюме достаточно… запятнано, просто продолжай идти вперёд. Я придерживаюсь такого типа мышления, чтобы не терять понапрасну голову.

Когда я открыл глаза, Юи уже сидела рядом со мной в своей повседневной одежде, посапывая у меня на плече.

Что она здесь забыла?

Я перевёл взгляд на письменный стол: на нём лежал поднос. Думаю, стоит поесть: завтрашний день обещает быть долгим.

Кто бы что ни говорил, я не считаю, что Юи сделала в тот день что-то не так. Как по мне, она оказала ту необходимую поддержку, которая была мне так нужна. И дело тут даже не в поцелуе, а в той решительности, коею сестра проявила. Разве кому-то хватило бы смелости на подобное? Отдать то, что уже не вернуть, ради мнимого доверия? Вы бы бросили кости? Я — определённо, нет. Но Юи сделала шаг, а я, как мужчина, должен был ответить аналогичной решительностью.

Я поужинал и отнёс посуду на кухню, — отца в зале уже не было.

Когда я вернулся в комнату, Юи вовсю развалилась на моей кровати и с кем-то яро переписывалась по телефону. Плюшевый, черноносый медведь сидел подле неё.

Чего это она не сваливает?

Я подошёл к постели и шуточно заметил:

— С парнем переписываешься?

— Ага, с твоим, — злобно усмехнулась она.

— Очень смешно…

— Правда? А должно быть грустно, хи-хи.

Я сел на край «лежака».

— Ну и? К себе собираешься?

— Nope.

Не оборачиваясь, отказалась она.

Командует, как у себя в комнате. Ах, ну да. Куда же МНЕ до «властительницы» школьных сердец и любимой дочери семьи Такеши?

Моя сестра — «скандально» знаменитая девушка в своей школе. Если нужно сравнение, то достаточно вспомнить моих «идеальных» одноклассников — Юмикаву и Хайро, — и отличий будет мало. Весомым отличаем является лишь то, что сестра водиться с таким, как я. Хотя в моей средней школе был один «безупречный» парень, подобный Хайро, который оставался хорошего мнения обо мне. Он являлся действительно интересным «фруктом». Жаль судьба-злодейка не свела нас в этой школе.

Я вздохнул.

— Ладно, сиди, сколько хочешь, только читать не мешай, — я сел на краю кровати спиной к Юи уже с другой книжкой, нежели с той, которую читал ранее.

— Оки-доки!

Моя спина напряглась: кто-то прислонился к ней. Легкий аромат ванили ударил в нос. Ну что на этот раз?

— Если будем сидеть спиной к спине, то нагрузка на твой позвоночник станет меньше.

Нагрузка, хах?..

— Как скажешь.

Я не стал отстраняться.

— Как дела в школе? Нашёл себе девушку? — она сконфуженно захихикала, когда это спросила.

Меня задел её сарказм, поэтому я решил приукрасить свой рассказ.

— Насчёт дел в школе… Ну, полагаю, у меня будут значительные трудности завтра, но ничего критичного. По обыкновению, я выйду сухим из воды.

— Хах, ну в этом ты, безусловно, профи.

Я уверен: она оскалилась в этот момент.

— Что же насчёт девушки… Кажется, я словил куш, ибо сегодня мне дала свою почту одна милая барышня и предложила как-нибудь встретиться.

— Что?! — она заёрзала на месте. — Это просто ложь! Ты же блефуешь, верно? Этого просто не может быть, я никогда не поверю твоим словам. Она, должно быть, дала тебе его из жалости, хи-хи.

Её последние слова горько кольнули меня в душу.

— Видишь ли, я не лгу и не блефую. Если хочешь, я покажу тебе её номер телефона и электронную почту.

— Да, пожалуйста, будь добр.

Она резко обернулась и выказала признаки ожесточенности на лице.

— Прости уж, но мою невестку ты узнаешь только после свадьбы, — хоть я и пытался проявить язвительный тон голоса, он получился монотонным.

— Дай мне её номер и электронную почту, — ласково попросила она.

Я не мог выразить этого на своём лице, но в душе я улыбнулся: Юи повелась на моё лукавство.

— По-моему, я тебе уже отв-…

— Я сказала: «Дай мне её номер и электронную почту».

Несмотря на то, что она улыбалась, а глаза были прикрыты, Юи источала крайне жуткую, враждебную ауру, заставившую меня проглотить слюну. Она спрятала одну руку за спиной, а вторую протянула ко мне.

— Ну же, дай мне свой телефон.

Оправившись от потрясения, я бросил на неё свой мертвый взгляд.

Верно, это всегда было равно только для нас с Юи: казаться безобидными снаружи и…

В памяти всплыл цвет её чулок, которые она сейчас носила.

…и являться отвратительными внутри.

…

[1. Признаться]

[2. Солгать]

…

И именно потому, что я знал Юи, как самого себя, я решил солгать.

— Это просто шутка, не беспокойся. У меня нет ни номера, ни почты. Навряд ли я вообще когда-нибудь найду себе девушку, а уж про жену даже заглядывать не стоит, — я вздохнул.

— В каждой шутке есть доля правды, — проговорила Юи с наигранной улыбкой.

Похоже, она мне не поверила…

Однако, вопреки моим ожиданиям, Юи села спина к спине и, по-видимому, успокоилась, достав телефон и прижав косолапого товарища к себе.

— А что там насчёт той драки, в которую ты сегодня чуть, было, не вляпался?

Сменила тему, хах?

— Всё закончилось без сучка и задоринки, на мне даже царапины не осталось, чему я безмерно рад. Тот парень оказался и вовсе неплохим человеком, просто неприятное стечение обстоятельств. Не думаю, что в дальнейшем он принесёт мне вред.

— Ясно…

— …

Я и Юи прекрасно знали, что диалог заканчивается ровно в тот момент, когда один из собеседников употребляет слово «Ясно». А поскольку Юи — человек общения, я просто ожидал, когда она продолжит реплику, ради которой задержала столь большую паузу.

Тот факт, что я ожидал, и тот факт, что Юи знала, что я буду ожидать, — они оба говорили о нашем сильном взаимопонимании. Если бы на моём месте был любой другой, то он бы просто попытался скрасить молчание разговором, однако для нас это не являлось необходимостью. Подобные отношения равны лишь для тех людей, что связаны между собой крепкими узами.

— Тебе же… никто не угрожает, не так ли?

Вопрос не нёс прямого смысла своих слов, а лишь завуалировано спрашивал меня о любой возможной опасности. Я сделал максимально уверенный тон голоса и ответил:

— Нет, никто.

— Хорошо, если это действительно так.

— …

Неважно, какие меня встречают неприятности, я редко полагаюсь на Юи, поскольку боюсь, что по моей вине она — поневоле пострадает. Любить настолько, чтобы не вмешивать в свои проблемы даже родную сестру, — именно это и является качеством любящего брата.

Мы провели оставшуюся часть времени наедине с собой. Порой болтая, порой соблюдая тишину, но ближе к ночи, как бы то ни было, разобрались по комнатам. Я приготовился к завтрашнему дню, поставил телефон заряжаться на тумбочку, перечеркнул сегодняшнюю дату в календаре и лёг спать.

Это и есть мои обыкновенные будни. Приключений в них всегда было по минимуму, однако, после поступления в старшую школу Сакурай, меня в пору можно назвать уже авантюристом. Кому бы хватило воображения догадаться, как всё будет обстоять дальше? Как же долго я проклинал свою «удачу».

Позвольте представить Вам мою историю со своими драмами, романами и комедией.

История, в которой, оступившись лишь раз, я оставил себя ни с чем.

Если бы меня кто-нибудь спросил: «На что похоже предательство?», то я бы с печальной улыбкой, коей не мог выразить на своём лице, спокойно ответил: «Предательство всегда отличается тем, что бьёт без предупреждения в самый уязвимый уголок твоего сердца».

Так уж исторически сложилось, что людям попросту нельзя доверять. Они предают друзей также легко, как ветер меняет своё направление. Так рано или поздно будет с каждым. Так будет даже независимо от человеческих отношений и эпохи. И так, как нетрудно догадаться, было однажды и со мной...

Меня забрасывает в это воспоминание из раза в раз, и из раза в раз я испытываю мерзкий привкус отвращения, как если бы против своей воли тебя — человека не лишенного ума — заставляли питаться испражнениями. Заверю Вас: это не вкусно.

Дело обстояло в детсаду. Юному мне тогда было всего без малого пять лет. Я отчётливо запомнил окружающую обстановку: уличную площадку, воспитателей-смотрителей, детей-недоносков — всё в деталях. Тогда стояла середина лета: «киндеры» играли в песочницах, лазили по турникам, скатывались с горки или читали где-нибудь под деревом в теньке, — я являлся одним из последних.

[P.S. «киндеры» — здесь имеется в виду от немецкого: die Kinder — дети.]

Один громкоголосый парень позвал всех играть в «прятки».

И спору нет, мне нравилась это игра, даже более того я желал в ней участвовать. Я часто играл в «прятки» со своей сестрой и постоянно побеждал. Как день помню, как она дулась, когда не могла найти меня: «Невозможно найти того, кто нем как труп! — буркнула она, — больше не буду с тобой играть!» — и всё равно играла.

Я выжидающе, без эмоций взглянул на одну девочку, — та была самой славной из всех мне знакомых и часто заговаривала со мной, когда я оставался один. Именно сейчас я понимаю, насколько добросердечной являлась она, потому что в детстве — не формируются скрытые мотивы.

Она заметила мой взгляд: его было сложно не заметить, — я буквально сверлил её взором. В моих глазах было написано невидимыми буквами: «Протяни мне руку помощи!..».

Возможно, с моей стороны было наивно полагать, что девочка сможет мне помочь…

— Эм, а может, возьмём Такеши-куна в игру?.. — со слабым голосом проговорила она.

У меня возникла надежда, однако… та была недолгой.

— Кого? — непонимающе спросил паренёк.

Меня это, естественно, задело, но виду я не подал. «Придурок, мы с тобой состоим в одной группе!» — подумал тогда я.

— Он вон там… у дерева, — дети посмотрели в мою сторону — я перевёл свой взгляд на книгу в руках: меня смущали их нахальные глаза.

— С ним? Ты общаешься с этим заторможенным немым имбецилом? — с отвращением спросил тот.

Если подумать, его можно было назвать лидером детей в садике: к его словам прислушивались и не решались спорить. Мысль — пополнить мои ряды, — не каждого воодушевляла. Я уже в детстве понимал принцип приоритетов и лестницы иерархии, а также без особого труда видел те нити этих кукол наполненных душой и плотью, за которые обыкновенно дёргают наши величественные «вожди».

— У-у-у, моя мама говорит, что у него не все дома! — следом сказал какой-то мальчик.

«Остановитесь…»

— Я как-то услышала, как воспитатели говорили, что бояться его; будто бы он смотрит своими глазами в самую душу. Как страшно… — пугливо рассказала другая девочка, что стояла рядом с «лидером».

«Хватит!»

Я с силой прикусил бока щёк, ощутив страшную боль и физическую, и духовную, однако я до самого конца пытался сохранить маску безразличия. И вот возникло то самое единственное и неповторимое чувство: словно бы тебя выворачивает наизнанку. То чувство беспомощности, из которого рождается обычно мания контроля — желание ребёнка управлять своей судьбой.

— Ты, правда, дружишь с ним? Серьёзно? — обратился «лидер» к доброй девочке.

«Что я вам всем сделал?»

Все смотрели на неё — образовывалось давление. Я проскрипел зубами. Её лицо побледнело, и она с вынужденной улыбкой произнесла:

— О чём вы? Мне просто было его жалко!..

Она не смотрела в мою сторону: её совесть не позволяла больше глядеть мне в лицо.

«Неужто я один из тех, кто от одного только рождения заслуживает подобного презрения?»

Я получил нож в спину.

Если ты предал одних ради других, то и другие тебе не поверят более. Да и в самого себя подобный человек уже точно не поверит. Но даже, несмотря на мою боль в тот миг, я испытывал к ней подлинную жалость. "Почему?" — зададитесь Вы. Всё банально и просто, ведь…

Не существует большей боли от предательства, чем от предательства самого себя.

Я также отвернулся от девочки: мне было отвратно смотреть на неё, когда она так жалко прогнулась; хотелось стереть её образ из своей головы навечно.

— Ха-ха! О чём ты? Отбросов обычно не жалеют! — пошутил кто-то.

Я более не глядел на них: во мне что-то медленно разбивалось на осколки.

«Это из-за моих мёртвых глаз?..»

Вот он тот самый момент, когда учтивость и доброта — сгинули во мне навсегда. Родилась ненависть и злоба, подливаемая холодным гневом.

Тем временем они уже ушли играть. Сердце наполнялось пустотой, и я отправился в здание детского сада. Воспитатели не обращали на меня внимания, даже не замечали; мне хотелось совершить какую-то ужасную гадость.

В тот день мы вырезали разные формы из цветной бумаги и клеили их на белый лист, формируя тем самым картинку. Поэтому я не сильно удивился, когда... увидел ножницы на детском малом столике.

Подобрав и пощёлкав ими, я задумался, — мне приходили разные страшные мысли.

Я побрёл неторопливым шагом к шкафчикам с одеждой детей: решительно, — моя аура была зловеща, как никогда. Тоска и злоба смешались воедино, образуя что-то бесформенное и пугающее.

«Может… порезать их одежду?» — прошептало что-то некогда походившее на сознание ребёнка.

Проходя мимо зеркала в прихожей, я заметил за собой неестественность. Приблизившись к нему, я вгляделся в свои бездонные, мутные зрачки. Взгляд был томный, фанатичный, будто потерявший частичку человечности; пустой и непродолжительный, словно у загнивающей вороны в канаве.

Чуть позже я вернулся на площадку.

Когда время для прогулки иссякло, нас отправили в раздевалку. Добрая девочка проходила мимо зеркала, как некогда я, и заметила на нём нечто необычное: на зеркале на уровне её глаз были накарябаны два креста. Она сразу обернулась в мою сторону, однако я даже не подал виду, что заметил её. Было видно в отражении зеркала раскаяние и невыносимую печаль в её глазах.

Данные царапины несли в себе не двусмысленно послание, понять которое были бы не в силах даже взрослые. Но именно потому, что она общалась со мной, разгадать эту загадку являлось для неё проще пареной репы. Я никогда не соглашался с высказываниями окружающих, отказывался признавать, — накарябать же кресты на зеркале, всё равно, что признать мнение окружающих истиной.

«Если вы зовёте меня отбросом — вы его получите!» — подобный инфантильный и индифферентный порыв полнился в моей голове. Однако глупый ребёнок не мог понять, что ровняя себя с грязью, он и остаётся ничем иным кроме как грязью.

Если дети действительно способны испытывать плотскую любовь в такой ранней юности, то первой моей любовью, без тени сомнения, являлась та девочка. Именно её предательство повлияло на моё доверие к людям в будущем. Именно она — виновница гибели моих, и без того скудных, эмоций. И именно из-за неё я... замкнулся в себе.

С тех пор мы больше никогда не говорили, даже не смотрели в сторону другого. Когда приходилось находиться рядом — делали вид, что не замечаем друг друга. Она перестала быть улыбчивой и милой девочкой, как прежде; обратилась раздражительной и чёрствой, — и это даже не в отношении меня.

По-видимому, в ней, как и во мне, что-то сломалось тогда… что-то важное и неоспоримо нужное сердцу, что наполняло его яркими моментами. Может радость от свободы? Или свобода от радости?

Утеря воли делает человека марионеткой обстоятельств. Однако я не обратился топором в руках «Судьбы» и смог себя сдержать, выдернув голову из этого бездонного океана. А смогла ли та девочка? — чёрт его знает! Такова суровая реальность…

7 апреля 2017 г.

Утро на следующий день после церемонии поступления в старшую школу Сакурай.

Как ни странно, начало светать. Полагаю, каждый человек ожидает в будний день вторника проклятущий звон будильника, раздражающий ушные перепонки и действующий тебе на нервы. В такие дни легче всего признаёшь, насколько сильно ты ненавидишь работать и учиться. Конечно, если бы взрослого поставили перед выбором ходить в школу или же где-то гнуть спину, то выбор становился очевиден.

Как раз таки в одном крупном доме, проживал один молодой человек — и этим человеком, что не удивительно, был я. Беззаботно и крепко спящий, пока, словно гром среди ясного неба, не явился звук тотального уничтожения:

*ДЗ-ДЗ!*

По комнате раздался звон будильника.

Я потихоньку протянул руку из-под одеяла, следом выключив «напевание дьявола». Приоткрыв глаза и оглянув комнату усопшим взглядом, я снова их закрыл и подтянул одеяло. Вполне ясно, что мне ни в коем разе не хотелось подрываться с тёплой, мягонькой постели.

Вдруг в моей комнате раздался резкий звук отпёртой двери. Я, находясь в состоянии полудрёма, ощутил на слух резвое приближение кого-то к моим шторам. Последующий звук их раздвигания не заставил себя долго ждать. Помещение озарил настолько яркий солнечный свет, что даже просвечивал через одеяльце. Это в неоднократный раз уменьшало моё желание дислоцироваться со своего лежака.

— Юто, уже утро, немедленно вставай с постели! — громко воскликнула какая-то девушка, голос, которой был очень юн. Однако я даже не потрудился шелохнуться. — Не заставляй меня отбирать у тебя одеяло.

— Ух…

Я медленно поднял своё тело, оказавшись тем самым в положении сидя. Мои волосы были растрёпаны, чёлка лезла в глаза, а на затылке объявилось несколько хохолков. Я перевёл свой блуждающий, безжизненный взгляд на Юи, которая едко ухмылялась, придерживая коричневого мишку в руках.

Не похоже, чтобы я обрадовался такому утреннему приветствию, однако в лице не изменился. Завидев мой забавный вид, она рассмеялась:

— Хи-хи, ты бы сейчас видел, как глупо смотришься.

Её красное, как рак, лицо заставляло меня думать, что Юи забавил не мой внешний вид, а нечто иное.

— Я хочу одеться, так что тебя не затруднит выйти? — безразлично поинтересовался я.

— У-у, зануда!

Она спешно направилась к двери, следом скрывшись за ней.

Собравшись с мыслями, я стал вспоминать вчерашний день: Если мне не изменяет память, то мой первый день в школе был относительно неплох. Но, конечно же, не без происшествий. Так или иначе, ни Юмикава, ни Танака, ни даже Комия не смогли его испортить. Сумбурен ли был день? — да, без сомнения. Однако, тем не менее…

Я посмотрел на письменный стол, на котором лежал мой телефон.

…сумбур — это не ад.

Моё выражение лица на мгновение освирепело.

Поправив свои волосы хотя бы немножко, я натянул повседневную одежду и, взяв мыльно-рыльные принадлежности, полотенце и белье, направился в ванную комнату.

В моём доме располагалось две подобные комнаты, одна на первом этаже, а другая на втором. Так как моя комната находилась на втором этаже, я направился к ближайшей душевой.

Отперев дверь в помещение, первое, на что был обращён мой взор, являлось зеркало. Приблизившись к нему, я рассмотрел по ту сторону стекла заспанного и безмолвного парня, с растопыренной каштаново-матовой причёской.

Я обратил внимание на свои мертвенные, поблекшие глаза.

По видимости, изменений не наблюдается, я прост, как и всегда. Если посудить, то будь у меня другой взгляд люди бы не стали меня сторониться. Хотя всё, вероятно, было бы даже хуже. Быть может, надо мной бы даже начали издеваться ещё хлеще, нежели сейчас, когда у меня эмоций, как у хлебушка.

Неужто им настолько сложно общаться с такими невыразительными персонами, как я? Или, кроме как меня одного, таких более не существует? На самом деле, если это являлось правдой, то меня не пугала подобная перспектива. Потому что…

*Скрип!*

…быть уникальным в своём роде тоже прекрасно.

Я подумал, что было бы неплохо поправить свои волосы, однако не стал этого делать, посчитав бессмысленным. К чему их поправлять, если собираешься идти в душ, не так ли?

Предварительно умывшись холодной водой, я взял шампунь, гель для душа и другие нужные предметы, после чего разделся и залез в душевую кабину.

Сперва вода в душе пошла холодная, даже не внимая того, что я изначально включил горячую. Когда температура воды была постепенно настроена, я начал намывать своё тело и голову. По моим волосам скатывались струи воды, опуская собравшуюся чёлку под давлением воды вниз.

Моё тело не являлось особо накаченным, однако, судя по генам, мне достался вполне спортивный организм. Возможно, если бы занимался какой-нибудь физической деятельностью, то преуспел бы в ней, — так я, по крайней мере, считал. Но у меня не было особого желания создавать высокий уровень напряжения в своей размеренной жизни, поэтому я не вступал в клубы. Я не хотел лишних хлопот, которые могли бы усугубить моё существование.

Наконец помывшись, я вытерся полотенцем и зачесал свои волосы на затылок по бокам, однако впоследствии сушки они вновь растрепались и вернулись на глаза. Мне было лень распределять их снова, так что я решил оставить всё, как есть.

Вернувшись в комнату, я обратил внимание на свою школьную форму. Свежевыстиранные и поглаженные тёмные брюки, чёрный пиджак, белая рубашка и бардовый галстук — виднелись на вешалке.

Неужели работа сестры? А она прекрасно постаралась. Глажка — лишние хлопоты. Я, вероятно, даже не попытался бы заняться этим самостоятельно. Нужно будет её поблагодарить, — я размыслил об этом, попутно ухватившись рукой за стрелки брюк. Следом в руках расположился галстук.

Я не очень любил данные предметы роскоши, в роде галстука: они душили, и от них складывалось всегда ощущение, что тебя ограничивают в действиях, но именно сегодня я собирался его надеть. "Почему?" — спросите Вы. Просто потому, что закрыть глаза на старания сестры — это неслыханная наглость.

— Неплохо сидит… — осведомился я, оценивая, как выгляжу.

Одевание не заняло и несколько минут. Схватив сумку со стола, а также положив в неё ранобэ, которое выменял вчера у Юи, я спустился на первый этаж в гостиную. Юи ещё готовила завтрак на кухне, так что были хорошо слышны стуки ножа по разделочной доске, громкие металлические звоны, а также скрежет подгорающего масла на сковороде.

— Ту-ту-туду… ту-ту-туду…

Она напевала под нос мотив какой-то песенки.

Я решил ненадолго её отвлечь:

— Юи, спасибо за форму, — я демонстративно взмахнул руками, заставляя обратить взор на рукава пиджака.

— Эх, вот если бы ты ещё носил рубашку и галстук, как подобает, то цены бы тебе не было, — раздражённо вздохнув, проговорила она, указывая на небрежность моей одежды.

— Тебе ещё долго?

— Да, наверное. Не беспокойся, я позову, когда приготовлю.

После этих слов я сел на диван в общем зале. На гостином столике лежала газета, так что я решил почитать чего-нибудь интересного. Однако не похоже, чтобы мои ожидания оправдались.

Досадно, но в газете, кроме информации о новостях в городе, ничего особенного не было. Жизнь во всей стране была тихой, размеренной. Не было ни единого шанса на возникновение неприятностей, поскольку именно сейчас — мирная эпоха.

Я положил газету на место и стал наблюдать за готовящей завтрак, и стоящей ко мне спиной, сестрой. Юи ходила с места на место, проверяя свою сковороду и кастрюлю, а также собирая продукты и мясо для бенто. Когда мне надоело наблюдать, я лениво перевёл свой безжизненный взгляд на белые плинтуса потолка.

Всё бы так и продолжалось, если бы я не услышал неожиданный болезненный возглас сестры:

— Ай-ай-ай!..

Погонишься за двумя зайцами — ни одного не поймаешь, хах? Так и предполагал, что подобное рано или поздно случиться, однако было бы лучше, произойди это поздно, в моём понимании. Ведь в таком случае мне бы не потребовалось проявлять инициативу, — подумал я, по-черепашьи встав с дивана и подойдя к одной из кухонных столешниц.

Открыв дверцу, я взял прозрачную, пластмассовую коробочку и достал из неё пластырь. Юи наблюдала за мной, не отрывая взгляда, поэтому она сразу поняла, что я собирался сделать. Я приблизился к ней и без лишних вопросов или отборных фраз прилепил его к крошечному порезу на пальце.

— С-спасибо…

— Не за что, — безучастно произнёс я, убирая коробку обратно.

Юи пристально смотрела на меня, как-то печально улыбаясь.

Что с тобой, Юи?..

— Э-хе-хе, братик помог мне…

Что же гложет твоё сердце?

Такой смех казался мне напускным, поэтому я поторопился сменить тему:

— У тебя там ничего не подгорит?

— Ой, точно! — она резко пришла в себя и продолжила готовку.

По окончанию, стол был накрыт. На нём стояли тарелки с карри, чашки с чаем, салатное блюдце и блюдце с жареной говядиной, приправы и соль, а также косолапый хозяин леса расположился сбоку.

Я был доволен сегодняшним ассортиментом продуктов. Поэтому сказав: «Приятного аппетита», начал уплетать пищу за обе щеки. Во время завтрака я решил задать какой-нибудь вопрос Юи.

— Что насчёт твоей школы? После перераспределения, удалось завести друзей?

— А тебе действительно интересно? — меня поприветствовал резкий вопрос.

Я перевёл взгляд с блюда на сестру и наши глаза встретились.

…

[1. Признаться]

[2. Солгать]

…

Если бы я сказал: «Да», то покривил душой. Я говорю с сестрой всегда начистоту, как бы колюще мои выражения не звучали. Она постоянно внимательно выслушивает меня, даже если мои слова ранят её.

Бог даровал людям возможность говорить, и первое что они попробовали, так это соврать. Именно поэтому люди ужасные существа, которые способны лишь утаивать свои истинные мотивы в целях самозащиты.

— Юи, ты мне дорога, — моя рука с палочками замерла, — но это не означает, что мне есть дело до людей твоего окружения.

Неважно насколько цинично это звучало. Главное — я не лгал, и этим всё подкупалось.

— Как всегда честно. Но зачем же тогда спрашиваешь?

Она знала, что я отвечу именно так.

— Не знаю. Наверное, ради тебя.

Я уже пришёл к выводу для чего мне это. Всё настолько просто, что становиться грустно. Это было не ради сестры, а ради меня.

Ведь единственная, кто меня всегда понимала и поддерживала — это сестра. Такого человека страшно терять и невозможно забыть. Его не сравнить с наркотиком или зависимостью, однако если его не станет, ты, рано или поздно, начнёшь терять самообладание.

Иными словами, Юи помогает мне сохранить тот единственный оплот доверия к людям, который она создала в моей душе. Если бы я выразился ей подобным образом, это звучало бы, как лицемерие.

— Ради меня? — удивленно повторила Юи.

— Видимо, таким образом я выражаю тебе свою привязанность.

После моих слов Юи улыбнулась, но эта улыбка не являлась ни радостной, ни весёлой. Скорее та была грустной, выражающей понимание.

Почему у тебя такое лицо? Потому что я сказал то, что расстроило тебя? Или же, напротив, обрадовало?

Если подумать, я постоянно заставлял сестру волноваться, на протяжении детского сада, младшей и средней школы. Выходит, что всю жизнь. Я никогда не принимал её помощи.

Какова же пустота в её душе? Что или кто её оставил? Причины — последствия. Эмоции — мысли. До этого момента я запрещал себе о подобном размышлять. Если покопаться, можно понять, что к чему. Почему ни я, ни Юи не пытаемся обсудить это. Почему оставляем всё на самотёк. И почему так сильно боимся что-то менять.

Именно поэтому, я не стал сейчас об этом думать, даже если остались бы недомолвки.

— Кстати, братик, а сам-то ты нашёл себе друзей в школе? — поинтересовалась она в процессе разговора, переводя тему.

Похоже, это её серьёзно волновало, так как она временно отложила свои палочки и выжидающе взглянула на меня.

Точно… вчера мы обошли эту тему стороной.

— Нет, как, впрочем, и всегда. Думаю, в них нет пока надобности.

Я всегда являлся человеком подобного характера, если что-то надоедало или ничего не получалось, то просто забрасывал это занятие. Однако я любил решать разные задачи, вынуждая свою голову поработать извилинами. И пусть у меня безответственный и легкомысленный подход к жизни, мои принятые выборы и осуществлённые действия всегда являлись разумными и очень изворотливыми. Я любил свободу и независимость от других людей и не считал это одиночеством.

И тем не менее, у меня существует серьёзная проблема с доверием, о которой не следует забывать…

— «Как всегда», да? Ну, я особо и не сомневалась в этом, хи-хи.

Сейчас её улыбка более не выражала печали, а, напротив, выражала крайнюю надменность, которая была столь свойственна Юи.

Эм, вообще-то, это больно слышать от родной сестры. Ей-богу, хоть бы задумалась, прежде чем говорить.

Весь семейный юмор всегда строится на очень плохих воспоминаниях. Семейный юмор — это когда одному смешно от того, что второй бесится. А если говорить о семье, то Юи в этом плане являлась для меня всем.

— Жестоко…

На лице Юи зияла безобидная ухмылка.

— А как насчёт девушки?

Намекает на вчерашнее?

— Это невозможно. Такой отброс, как я, даже не заслуживает розовой поры школьной юности, — мои слова были сильным ударом по сестре.

Именно потому, что я привык себя принижать, я более не мог мыслить иначе. И каждый раз, говоря нечто подобное с равнодушным выражением лица, я не замечал, как больно переваривать мои слова близким.

— Больше не смей повторять эти слова! — вспылила она, резко встав со своего стула, хлопнув руками по столу и смотря на меня холодным, колющим взглядом.

Меня задела эта угнетающая атмосфера, так что я поспешил извиниться:

— Извини, этого более не повториться.

Ответ удовлетворил мою сестру, так что она успокоилась и вернулась на место.

Последний напор был за сестрой, поэтому теперь именно Я решил на неё надавить.

— Ах, кстати, чуть не забыл…

— Да? Что такое, братик? — заинтересованно спросила она.

— Зачем ты… трогала мой телефон?

Юи медленно подняла взгляд с блюдца и посмотрела в мои холодные глаза. Стало заметно, как она побледнела и проглотила слюну. На её лице буквально было написано: «Он догадался?!». Сестра знала, насколько сильно я терпеть не мог, когда кто-то трогал мои вещи. Я не прикасался к еде и остро глядел на неё.

— Я… я не понимаю, о чём ты…

— Когда я проснулся мой телефон вместо того, чтобы лежать, заряжаясь на тумбочке, расположился на столе. Объяснишь, как это могло случиться?

«Я оплошала!» — дрожащие зрачки говорили за неё больше, чем она сама.

— Я, правда, не поним-…

— Не лги мне, — отрезал я.

Какое-то время сестра смотрела на меня стыдливо, но затем стыд стал сменяться гневом.

— Ты… ты первый солгал! Юто, ты сказал мне, что у тебя нет чьей-либо почты или номера, но это была ложь! Я тебе верила, но ты наврал мне, смотря ровно в глаза! И после этого мне должно быть стыдно? — она недобро оскалилась.

— Верила? Разве это похоже на доверие, когда на следующий же день в твоих личных вещах копошится человек, кичившийся о доверии?

Полное доверие всегда граничило с безрассудством. И хотя я это осознавал, я всё же солгал.

— …

Она сидела и молчала меньше минуты, после чего продолжила:

— Ты обещал не лгать мне, помнишь? А также обещал доверять больше чем кому-либо. Если бы ты действительно доверял мне, то не стал бы врать.

Мне не нужно было уметь читать мысли, чтобы понять одну простую вещь. Трудно поверить в то, что человек говорит Вам правду, когда Вы прекрасно знаете, что на его месте бы солгали. Поскольку сестра знала меня, как свои пять пальцев, ей не составило труда раскусить мою ложь. Но я надеялся, что Юи хватит разумности, дабы принять моё лукавство.

Я сам вчера сделал тот выбор, так что это являлось и частично моей виной. Однако у меня были на то свои причины.

— Юи… Что бы ты ни думала, Комия — не враг. Просто запомни мои слова, ладно?

— А?..

Встав со стула и подойдя к Юи, я положил руку ей на голову и ласково погладил. Только, было, я собрался вернуться на место, как сестра крепко схватила меня за запястье и приложила мою ладонь к своей щеке. Хоть я и удивился, но не отпрянул, ожидая, когда сестра сама отпустит меня. Лицо Юи, словно бы пылало, — я ощущал жар, приливающий к её щекам, и видел, как те плавно краснели.

Через полминуты она освободила мою руку и тихо промолвила:

— Ладно, я тебя услышала.

И только я повернулся к ней спиной, как вдруг…

— Тогда ты тоже просто запомни. Неважно кто тебе будет угрожать, я никому не позволю портить жизнь своему брату, — я стал свидетелем жесткости в тоне её голоса, который по обыкновению являлся милым.

— …

Мы некоторое время душевно общались, порой огрызаясь друг с другом, пока тарелки, в конце концов, не оказались пусты.

Юи встала из-за стола и собрала все тарелки и стаканы; следом она принялась за приправы, затем за соль и сахар, пока в конечном итоге стол не остался пуст. Помыв посуду и убрав все ненужные продукты, сестра продолжила готовить бенто, которое не закончила ранее.

И все-таки она очень хозяйственная. Полагаю, такой и должна быть жена? Было бы, наверное, прекрасно живи Юи со мной, после школы. Не думаю, что смог бы найти ещё одну терпеливую девушку, подобную моей сестре. Досадно осознавать, что нас связывают узы крови. Ведь при иных обстоятельствах она бы никогда не взглянула на меня.

— Юи, будешь жить со мной, когда закончишь школу?

— Э? Э-э-э?! — моя сестра, мягко говоря, очень сильно поразилась. В её понимании я предложил нечто противоестественное.

Я сказал что-то неправильное?

— Ты же знаешь, я без тебя, как без рук… — пока я продолжал свой монолог, сестра ропотным голосом пыталась что-то возразить:

— Но как же я буду... Это неудобно.… Всё-таки лучше тебе…

— …Кто будет мне готовить? Кто убираться? Кто помогать? Я вполне готов подождать тебя годик, — закончил я.

Выражение лица моей сестры было сложно описать словами. На нём читался гнев, возмущение, раздражение и смущение одновременно. Ну, прям квартет из разных эмоций.

Я прочитал на её физиономии слова в роде: «Лучше сдохни!» или «Умри!». Главное, что их объединяло — это пожелание смерти. Затем, придя в обычное состояние, она бесстрастно произнесла:

— А… вот ты о чём? Разочаровывает.

— Что-то не так?

— В общем, мой ответ — нет, — рассержено произнесла Юи.

Я не смог постичь этого раздраженного поведения моей сестры, поэтому решил обратить внимание на странную деталь в девушке, которая меня интересовала. До этого случая я на подобное не обращал внимания.

— А почему ты красная, как рак?

— Отвали, готовить мешаешь!

Она накричала на меня? Что её смутило в моих словах? Не, я, конечно, имею примерное представление. Как сказал Шерлок: «Насколько бы невероятно это ни звучало, ответ к которому Вы пришли методом исключения — не должен Вас смущать». Кажется так, да? Увы, но полученный вывод крайне неправдоподобен.

Где-то минут 15 я наблюдал за готовкой Юи, после чего она закончила кухарничать. Как только я решил взглянуть на её произведение съедобного искусства, сестра резко накрыла его крышкой.

— В школе увидишь!

— Как будто я твою готовку не видел.

Серьёзно, что она пытается скрыть? Быть может что-то вышло неудачно? Это единственный наиболее подходящий вывод в данной ситуации.

— В этот раз она особенная, — с нешуточным выражением лица заверила она.

— У тебя ведь что-то не получилось, и ты просто смущаешся мне это показывать?

— Я его сейчас себе оставлю!

Она ведь вполне может это сделать. Меня как-то не радует перспектива остаться без обеда в школе. Стоит извиниться…

— Беру свои слова назад.

— Другое дело, — с улыбкой победителя, едко изрекла она. Вслед за тем она, накрыв бенто платочком с милым оформлением, протянула мне коробочку и сказала: — Вот, держи.

— Спасибо.

Положив бенто в сумку, я вернул взгляд на Юи — она сладко ухмылялась.

Порой я действительно не понимаю, какие эмоции изображены на её лице…

— Не планируешь вступать в какой-нибудь клуб?

— Это невозможно, — без промедлений, ответил я.

Чтобы Я? — и в клуб? Больше звучит, как смешная шутка.

— Эх, как всегда, — недовольно вздохнув, пробурчала моя сестра.

— Ну, думаю, мне пора, — проговорил я, взглянув на экран блокировки своего телефона.

— Ты не желаешь меняться, да?

— Это так плохо?

Самое простое к чему можно прийти — оставаться тем, кто ты есть. Даже если у меня есть возможности я не хочу ими пока пользоваться. То, чего я поистине желаю — гармонию, покой и счастье свободы.

— Иди уже. Глаза бы, мои тебя не видели.

Оправданные слова. Однако насчёт клубной деятельности... Нет, это определенно невозможно. Для человека, который не любит лишних хлопот, моё решение наиболее лучшее в данной ситуации.

Я надел кеды, предварительно затянув шнурки, после чего, сжав ручку двери, попрощался, на что в ответ услышал:

— Удачного дня!

После этих слов я захлопнул за собой дверь и направился в школу.

Видимо, этот день обещает быть «увлекательным».

По приходу в классный кабинет, я сел за свою парту, повесил сумку со школьными принадлежностями на крючок и достал из неё наушники. Этот перечень действий не приходился для меня чем-то неправильным, даже напротив, я считал его чем-то само собой разумеющимся. Потому как подобный образ поведения являлся моей жизнью.

Я привык день за днём, приходя в школу, брать наушники и слушать музыку. Тишина и покой царили в моём разуме. Ни капли дёгтя лишних мыслей, разрушающих фундамент моих суждений.

Окно было обращено на тыльную сторону школьного двора. Там виднелись характерные: теннисные корты и беговые дорожки, турники и спортплощадки, футбольное и бейсбольное поля. Даже сейчас наблюдались группы учеников занимающихся спортивной деятельностью. Вот, например: бегущие атлеты; футболисты, передающие друг другу пасы и тренирующиеся в забивание голов; бейсболисты, взмахивающие битой и швыряющие свой закрученный мяч.

И не задалбливаются ли они в такую рань вставать, чтобы разочек потренироваться? Разве что-нибудь убудет, если Вы упустите одну тренировку или соберётесь на неё, но уже чуть позже? В чём смысл, позвольте спросить?

Такого выпиющего акта мазохизма мне не дано было постичь.

Я являлся первым, кто пришёл в класс, на удивление. Несмотря на то, что до начала урока оставалось минут 14, никто не спешил прийти в кабинет.

Неужто сегодня внесли изменения в расписание? — с абсолютным спокойствием подумалось мне, пока я наблюдал за обстановкой на улице.

Окно являлось открытым, так что меня обдувал приятный, прохладный ветерок. Моя каштаново-матовая чёлка поднималась и медленно парила в невесомости, словно маятник. Незаправленная рубашка и бардовый галстук, словно одного поля ягоды, с каждым увесистым порывом вздымалась и плавно опускались вниз.

Мои ожидания о большом столпотворении людей оказались не оправданны.

Конечно же, любого другого старшеклассника волновал бы подобный факт. Разрываемые мнением о том, что приходить одному в школу это нечто «отстойное», они собираются в группы, дабы не казаться одиночками. Я понимаю их стремление не поставить себя в «невыгодное положение». Они трясутся за свою репутацию и положение в иерархии школы. Конечно, не мне судить: верен такой тип мышления или же нет. Такие люди изначально выбрали путь, в котором они не могут с уверенностью сказать, что счастливы.

Но не слишком ли эти их доводы — косвенные и поспешные?

Современное общество создало что-то вроде ограничения в уровнях отношений. Все мы знаем, как люди выражаются: они постоянно разграничивают понимание общения на разные категории. Извечно употребляют слова по типу: друг, лучший друг, одноклассник, незнакомец, член семьи или любовник. Привыкли пихать, называть или употреблять эти слова где не попадя. Как будто так надо, как будто это заложено глубоко под коркой нашего сознания.

Наверное, если бы у меня был близкий знакомый, то тогда бы я также звал его другом.

Хотя, нет, даже не так... Что означает это самое слово «друг»? Начнём с моего понимания дружбы в целом. Дружба — это особенная форма привязанности между двумя или более лицами, объединённая общими или отличными друг от друга мотивами.

Иронично, но если переосмыслить это понятие, то можно посчитать, что дружба для меня — лишь тонкая, актёрская, меркантильная игра, в которой каждая из сторон получает свою выгоду. Именно так я всегда себе представлял эту самую "дружбу".

Тем временем дверь распахнулась и в проёме объявилась девушка.

Она имела милую внешность, яркую добрую улыбку и наивный, девственный взгляд. Её тело соблюдало пропорции между: в меру упитанностью и спортивностью. Короткие по плечи, коричневые, гладкие волосы мягко подпрыгивали во время её резких движений и привлекательно взвивались при порыве ветра. Цвет глаз девушки напоминал оттенок свежего, созревшего персика или заходящего, пламенного солнца. А грудь очаровательно подскакивала, следуя за относительным движением её обладательницы.

Она остановилась и изумленно взглянула на меня.

— Т-Такеши-кун?!

Ну чего ты так кричишь-то, как будто призрака увидела? Чёрт, теперь когда я сам это подумал…

И тут этот парень прослезился.

— Эм… Томако-сан, я полагаю?

Я присел на подоконник и посмотрел на неё пошлым взглядом.

— А-Ага. Немного неожиданно видеть тебя так рано.

На самом деле, могу сказать аналогично.

Томако никогда не выглядела, как девушка зубрящая учебники.

Кстати об этом… разве подобное не странно?

В моём понимании она являлась одной из тех, кто имеет множество друзей в классе и за его пределами. Мог ли я тогда, по-Вашему, считать естественным, что она пришла без своих приятелей?

— Просто слишком рано встал.

— Кстати, я забыла тебя вчера поблагодарить. Поскольку ты направил меня в учительскую, я нашла свою сумку намного быстрее. Т-так что, большое спасибо…

Девушка покраснела и опустила глаза, смотря себе куда-то под ноги. После чего взбалмошно поклонилась.

Ого, а вот это выглядело искренно.

Чаще всего людям трудно сказать от всего сердца слова в роде «Спасибо», «Пожалуйста» или «Извини», поэтому было бы логично, если бы Томако стала колебаться. Это доказывало, что её слова не являлись лицемерием.

Я мысленно ухмыльнулся.

— Не за что.

Благодарить было действительно не за что. Я не сделал ничего особенного. Ну, если не считать того, что я решил в тот раз «достать свою голову из песка».

— Ты не прочь поговорить со мной немножко?

Поговорить немножко? Как-то необычно слышать это из уст одной из популярнейших девушек в классе среди мужского коллектива после Юмикавы, разумеется. Вчера я слышал, как о ней болтали некоторые парни.

Она не назвала слов в роле «Тогда поговорим немножко?» или «Эм-м, может, поговорим?», которые непроизвольно используют, дабы сгладить неловкости во время диалога.

В таком случае, получается, она сама хочет пообщаться? Раз так, то не вижу причин для отказа.

— Если ты сама того желаешь.

Щёки Томако горели багрянцем.

— Н-ну, тогда, что ты думаешь об этой школе или нашем классе?

Что я думаю о нашем классе, значит? Ну, полагаю, с подобных нейтральных вопросов и завязывается диалог…

Только, было, я начал размышлять над её вопросом, как Томако странно встряхнула голову, словно пытаясь отделаться от мыслей. Хоть это поведение и показалось мне странным, я решил не спрашивать на этот счёт.

Пока школа не дала мне повода в ней разочароваться. И пускай в ней есть система иерархии и деление людей по рейтингу успеваемости, это не очень большая проблема. Я бы даже сказал, что подобное отношение является равным для каждого учреждения. Но главное, что меня поражает здесь — редкостное наказание за насилие в виде исключения из школы.

Однако, даже зная о подобном наказании, я не мог быть на сто процентов уверен, что нахожусь в безопасности в стенах этой «тюрьмы».

Я почесал ямочку на щеке и прищурился.

— Полагаю, это лучшее место, где мне довелось учиться.

Томако снова покраснела и, словно избегая моего взгляда, посмотрела в верхний угол.

— В-вот как?.. Я-я тоже так думаю!.. Меня потрясло то, что студсовет выступает арбитром конфликтов в школе! В таком случае совершенно не будет ни насилия, ни пострадавших! Это же прекрасно, ты согласен?! — возбуждённо проговорила Томако и мило улыбнулась.

Ясно, теперь я понял. Кажется, Томако просто не может нормально говорить под моим пристальным взором, он банально смущает её и заставляет запинаться. Это объясняет её спонтанный вопрос о школе и краску на лице.

Однако то, насколько легко она выражала свои мысли, меня удивило. Пускай девушка и говорила нечто очевидное, не похоже, что её это заботило.

Кивнув в знак согласия, я заметил некоторую суетливость в поведении Томако, как если бы она хотела сказать что-то важное.

— Это… Видишь ли, Такеши-кун… я вчера кое-что видела в школьном переулке… — она замолчала.

Так вот кто был тем сторонним наблюдателем…

Вспомнив, как я вчера развернулся и начал уходить, не желая вмешиваться в процесс между Комией и Танакой, я сразу понял, о чём толкует Томако. Не было бы ничего странного, если бы она сейчас начала с упрёков в мой адрес, я даже мысленно подготовился к этому.

Однако...

— З-знаешь, Такеши-кун… это было круто!.. — я округлил очи. — Б-будь я на твоём месте, то, должно быть, испугалась и убежала.… Но ты!.. Ты вмешался и помог девушке, это меня приятно удивило. Не каждый бы на подобное решился — тебе стоит собой гордиться!

…она меня хвалила.

Её обезоруживающая улыбка ввела меня в ступор. Меня никогда не благодарили за хорошие поступки, именно поэтому, оказавшись в подобной ситуации, когда тебя хвалила девушка, — я растерялся и не знал, что сказать. Мои глаза сами покосились в бок, а руки полезли к карманы, словно не зная, куда им деться.

— Это не большое дело.

— Эх-хе-хе, Такеши-кун, ты такой стесняшка.

Я чутка нахмурился — Томако вновь покрылась румянцем, ахнула, запнулась.

— И в-всё же… даже, несмотря на угрозы, ты разрешил всё без насилия, помог очиститься и поддержал, Танаку-куна! М-мне это очень понравилось!.. Такеши-кун, ты вовсе не плохой человек, каким, возможно, себя считаешь…

Моё тело резко застыло.

«Ты вовсе не плохой человек, каким, возможно, себя считаешь» — последнее сказанное ею заявление звучало максимально уверенно, словно бы Томако пыталась меня поддержать.

Как… она это поняла?..

— Томако-сан, с чего ты вдруг взяла, что я считаю себя плохим человеком?

— Н-не знаю, я просто это чувствую… Неважно, будь то Ёсимура-кун, Маки-кун или Танака-кун… Выглядит так, как будто ты сторонишься окружающих, считая себя недостойным их. Я не думаю, что дело тут во внешности или личных качествах… Скорее, это нечто личное, что не даёт тебе покоя. П-по крайней мере, об этом говорит моя интуиция…

Она сконфуженно ухмыльнулась.

Слово в слово…

Это был первый раз, когда меня поразили до глубины души. Казалось, Томако не обладала великими дедуктивными способностями, однако её уровень интуиции выходил за рамки «нормального». Я даже на секунду задумался: "А не могла ли она знать меня до встречи в этой школе?". Тем не менее, не знаю, к счастью или сожалению, я никогда ранее не видел её лица.

И именно эта неопределенность пугала меня больше всего.

Под моим палящим взором, Томако вновь раскраснелась и непреднамеренно спрятала руки за спину, словно не зная, куда их спрятать. После чего опустила голову и мило посмотрела исподлобья своими персиковыми глазами.

Пускай от неё и не веяло опасностью, однако мозг не преднамеренно принуждал меня не терять бдительности. Разве девчушка с такой ненаглядной улыбкой может быть плохим человеком? Я просто не мог в это поверить. Нет, я не хотел в это верить. Только и всего.

— Как знать, — я пожал плечами. — Однако, Томако-сан, запомни на будущее…

— Да, что такое? — девушка наклонила голову в замешательстве.

— Тебе стоит аккуратней выбирать слова, если лезешь кому-то в голову.

Фактически, я сделал Томако предупреждение.

Девушка побледнела. По её лицу было видно, что она не знает, что на это отвечать и как реагировать — я же в свою очередь понял, насколько сильно ошибся с тоном голоса, ибо моё "предупреждение" прозвучало больше, как угроза. Я её напугал?

— На самом деле, твоя искренность меня сильно удивила, но в то же время я подумал, что подобная решительная прямолинейность может когда-нибудь сыскать тебе врагов. Будь аккуратна, когда делишься своей интуицией с малознакомыми людьми. Твои слова могут их не обрадовать — возможно, даже разгневать. Надеюсь, ты это понимаешь.

Зрачки Томако резко расширились, а лицо покраснело. Однако в этот раз её выражение лица отличалось от обыкновенного смущения. Это было так, как если бы мне удалось тронуть её сердце. Что это с ней?

— С-спасибо... — промямлила неуверенно она.

Главным отличаем было то, что теперь она не избегала моего пристального взгляда, а смотрела ровно и неотрывно. Странная атмосфера никак не укладывалась у меня в голове, поэтому я решил сменить тему:

— Томако-сан, почему ты пришла в школу одна?

Это совершенно не вязалось с образом Томако, поэтому мне стало любопытно. Казалось, она — девушка из того типа людей, что с лёгкостью найдёт пару-тройку верных друзей. Однако этого, судя по всему, всё же не произошло.

— Ах, это…

Она замолчала, словно собираясь с мыслями.

— Такеши-кун… на самом деле… мне нужна твоя помощь! — Томако бросила на меня крайне трусливый взор. — В день церемонии поступления я опоздала в школу и не успела с кем-либо подружиться, поэтому осталась одна… Быть одиночкой очень стыдно, так что… не мог бы ты помочь мне обзавестись друзьями?..

Как избито…

Я закрыл глаза.

«Быть одиночкой очень стыдно, так что… не мог бы ты помочь мне обзавестись друзьями?» — я прокручивал её слова в своей голове.

Вероятно, Томако из тога типа людей, что желают выглядеть, как все, дабы не выделяться на общем фоне. Как я говорил ранее, существуют те, что считают, что быть одиночкой — «отстойно» и над тобой обязательно будут смеяться. Глупое суждение.

Глядя на подобное выражения лица Томако, которое выглядело весьма брюзгливо, я понял, что она относится именно к этому типу людей.

«Вот только почему же она не предложила подружиться с ней именно Тебе, м-м-м?»

Однако Томако не поняла одну простую вещь…

— Не думаю, что я тот человек, который сможет тебе с этим помочь.

Хоть и не на прямую, но она попыталась меня использовать, чем крайне оскорбила. Именно это дало мне сильный повод в ней... разочароваться.

Когда она подружится с каким-либо коллективом, мы не сможем уже вот так просто общаться вместе. Фактически, помогая ей, я становился одноразовым спасательным кругом, который из-за ненадобности будет брошен и вынужден лежать в чулане до худших времён. Как бы то ни выглядело, это хоть и не прямое, но использование человека с целью извлечения собственной выгоды.

Я и так знал, что у людей просто не могут отсутствовать личные мотивы — и Томако не стала тому исключением. Даже она, прекрасно осознающая своё место, изъявляла потребность выбраться из «критического положения» за мой личный счёт.

И если теперь думать об этом, то сказанные ею ранее слова похвалы — обыкновенная лесть, направленная на моё расположение к себе с целью затем манипулировать. Хоть я сейчас и мнимо отнекивался от её слов, но в действительности не мог отказать ей из-за чувства долга аналогичной любезности, которую она мне тут оказала.

Я испытал подавленность, как если бы мои чувства предали.

«Хватит, ты и так это знал. Знал, что девушки могут быть куда ужаснее внутри, чем пытаются казаться. Знал, но всё же позволил ей навязать мнимое чувство долга. Ты определенно сглупил, что для тебя несвойственно» — во мне заговорил Мудрый человек, который по обыкновению меня обвинял.

— Пожалуйста… Я-я думаю: если это Такеши-кун, то… он сможет мне помочь… — взмолилась она. — Наверное, после моего нелепого опоздания… все в классе думают, что я какая-то дурочка с переулочка.

Томако что-то пробубнила себе жалобно под нос и опустила голову.

— В целом, они окажутся правы в своих суждениях — я вынужден с ними согласиться, — отчуждённо выплюнул я.

Мне пришёлся лёгкий удар кулачка в бок — Томако побагровела от гнева.

— Да с чего ты вообще взяла, что я смогу тебе чем-то помочь? У меня даже друзей настоящих никогда не было. Я не понимаю сути дружбы, как и не понимаю сути того, что именно тебя пугает в их отсутствии, — пролепетал я однотонно. — Я всегда был один и не вижу в этом ничего зазорного. Если ты действительно считаешь, что я могу тебе помочь, то банально поясни, какая черта во мне дала тебе прийти к этому умозаключению?

— М-моя интуиция говорит о том, что… ты являешься одним из тех людей, которые могут добиться всего, чего захотят!.. — она милейше улыбнулась. — А ещё ты умеешь красиво говорить!

Девушка окончательно отделалась от гнева и вновь смущённо покраснела, как рак. Причём покраснела настолько сильно, как будто сделать мне комплемент — это настолько непристойное деяние, сравнимое только с проституцией и участием непосредственно в порнофильме.

Всего два слова. Ей достаточно было назвать всего два гребанных слова — и их было бы достаточно. Амбициозный и красноречивый. Судя по загнутым пальцам, я назвал всего два слова, характеризующих те качества, что она пыталась тут описать. Нахрена говорить столько слов, которые буквально пытаются меня задобрить? К чему весь этот чёртов фарс?

Из-за непрекращающегося разочарования моё настроении становилось всё отвратнее, и отвратнее.

— …

Томако — не плохая девушка, но это не отменяет того факта, что она… меня банально использует.

...

[1. Согласиться]

[2. Отказаться]

...

Я потупил взгляд, смотря на Томако.

Лишь из любезности, оказанной тобой ранее, я постараюсь помочь тебе с этой проблемой. Однако когда всё закончится, это будет означать конец наших с тобой отношений.

Выражая крайнее равнодушие на своём лице, я монотонно ответил:

— Я сделаю всё возможное, однако многое не обещаю.

— Ура-а! Спасибо тебе, Такеши-кун! — на её физиономии блестела милая улыбка.

«Наверное, ради одной только этой улыбки стоило ей помочь» — мысль, что посетила меня при нашей первой встречи, а также мысль, что посетила меня сейчас. Однако на этот раз данная мысль вызывала отвращение.

От всех прочих манипуляторов Томако отличалась тем, что она — вовсе и не понимала того, что кем-то так открыто и бессовестно манипулирует.

Когда в коридоре послышались шаги, приближающихся к классу учеников, я отправил Томако к своей парте, сказав что-то в роде: «Мне нужно подумать», и начал размышлять.

Если Томако будет общаться с кем-то, вроде меня, то её репутация неизбежно будет запятнана. А с таким комплексом задач добиться её цели будет для меня крайне затруднительно или даже непосильно. Начнём с того, что моя цель — найти друзей для Томако. Естественно, друзей нужно выбирать не абы как, а хотя бы по принадлежности к полу, ибо я не вижу Томако в обществе парней, раз она даже МЕНЯ стесняется.

Тем временем класс заполняли толпы учеников, которые спешно разбирались по своим компаниям.

Среди всех прочих я увидел Юмикаву.

При иных обстоятельствах я бы попросил помощи у Юмикавы, однако когда вчера она попросила меня об аналогичной поддержке, я отказался, так что было бы наглостью обращаться к ней с просьбой. Так или иначе, это просто следствие моего выбора, не иначе.

— Доброе утро, Такеши-кун.

— …

Полностью погрузившись в свои мысли, я и не сразу заметил, что Юмикава меня поприветствовала.

Что же касается Игораши, той девушки, что находится на 21-ом месте в рейтинге по успеваемости и является лидером одной из кампаний в классе… На мой взгляда, у неё крайне скверный характер внутри, и мне попросту не удастся с ней договориться. К тому же, вчера я, кажется, непреднамеренно задел её своим поведением и рассердил.

Таким образом, Игораши и Юмикава отпадали.

— Ау, Такеши-кун, ты тут? — она помахала передо мной рукой.

— М-м-м?

Я перевёл на неё отсутствующий взгляд.

— Что-то случилось? Ты выглядишь чем-то очень обеспокоенным. Быть может, если ты об этом мне расскажешь, то я смогу поделиться с тобой своей точкой зрения или советом. Что думаешь?

Как показывает практика, Юмикава действительно могла дать дельный совет, так что из любопытства я решил послушать её точку зрения.

Я медленно кивнул ей в знак согласия.

Естественно, я понимал, что она помогает мне из того же любопытства, что и у меня, дабы оценить сущность моих размышлений. Так что, фактически, мы друг друга использовали.

— Предположим, что тебе необходимо завязать и укрепить дружеские отношения третьего лица непосредственно с группой, уже развившей некоторую степень приятельских уз. Как бы ты этого добилась?

Юмикава выглядела удивленной.

Через некоторое время старательных раздумий, она, прищурившись, перефразировала:

— «Как новичку, никоим образом непричастному к сформировавшейся компании, наладить с ней приятельские узы?» — это ты подразумеваешь под своим вопросом?

Как и вчера, девушка вновь изумила меня своей проницательностью. Казалось, что Юмикава смотрит в самую суть проблемы. Именно поэтому я ожидал от неё верного ответа, к которому я также пришёл после длительного анализа. Ну же, Юмикава, удиви меня ещё больше.

Я кивнул в знак подтверждения.

Молчание продолжалось не более десяти секунд, после чего она, в конечном итоге, заключила:

— Оптимальным решением будет знакомство непосредственно через представителя группы.

Подобранное решение Юмикавы являлось аналогичным тому, что крутилось в моей голове. Именно поэтому в мыслях я рассматривал лидеров разных компаний внутри класса.

Как и ожидалось от Юмикавы, — лучшей ученицы первого курса по академическому складу ума.

— Полагаю, это единственное наиболее оптимальное решение для достижения необходимого результата. Спасибо, Юмикава-сан, за Ваш совет, — я коротко поклонился в знак признательности.

Девушка застыла и немного сузила взор, должно быть, о чём-то заподозрив, после чего расслабилась и проговорила с обходительной улыбкой:

— Всегда рада помочь! В таком случае, я пошла. А то друзья, вероятно, уже заждались, — она помахала рукой в знак расставания.

Я проводил Юмикаву взглядом и вернулся к рассуждениям.

Как нельзя кстати, Комия появилась в дверном проходе и радостно разговорилась с какими-то двумя девушками. Следом к ним присоединился чёрноволосый и беловолосый парень, словно бы образуя Инь и Янь.

Я мысленно усмехнулся подобному стечению обстоятельств и достал наушники из сумки, скорее дабы сделать вид, что не грею уши, нежели для того, чтобы слушать музыку.

Некоторое время они болтали в конце класса, пока в кабинет не вошёл Танака и с виноватым видом приблизился к Комии.

Значит, он меня таки послушал и решил извиниться?

— Комия-сан, я… — неуверенно начал он. — Прошу… меня…

— Что такое? — наклонив голову, спросила она и непроизвольно попятилась назад.

Не обращая внимания на этот жест, он выдохнул, набрал в лёгкие воздуха и уже спокойно отчеканил языком:

— Комия-сан, прошу, пожалуйста, меня простить!.. Я вёл вчера себя, как полный идиот… Такого больше не повториться, обещаю! — и покраснел, как рак. — Вроде, всё сказал…

Танака вложил руки в карманы, хотел, было, уже развернуться и уйти, как вдруг…

— Пф, ха-ха!.. Значит, ты можешь делать и такое выражение лица? — вытирая слезинки под глазами, проговорила она. — А я уж думала, что ты только хмуриться горазд, как тучка в небе. Видно и тебе не чуждо ничто человеческое. Ну и насмешил же!

…был остановлен смехом.

— Комия…

Танака злобно процедил сквозь зубы что-то несуразное, словно бы его чувства крайне глубоко задели, и бросил на неё угрожающий взор, который, к слову, являлся биологической особенностью, нежели привычкой.

На подобное поведение девушка особо не изменилась в лице, однако парни, что стояли позади неё резко зашевелились.

— Не нужно, — она их остановила.

— Но Комия-сан… это опасно.

Чёрноволосый парень всё не мог уняться, когда как его беловолосый товарищ — Ёсимура — последовал просьбе Комии и остановился на месте, спокойно наблюдая.

— И тебя это устраивает, Ёсимура?.. — выпытывал безнадёжно парень.

— Комия всегда знает, что делает.

Ёсимура выражал неподдельную невозмутимость и непоколебимую покорность, скрываемую за мягкой, милой ухмылкой и прищуренными, утомленными глазами. Столь харизматичное и зрелое отношение к ситуации крайне красноречиво дало мне понять, что этот юноша целиком и полностью доверяет девушке, по имени Комия. А также данное отношение чудесным образом показало мне степень её авторитета в его глазах.

— К чёрту.

Паренёк виделся неудовлетворённым, а потому безо всякого спроса нагло потянулся к Комии, чтобы схватить её за руку и оттянуть назад.

Под его напором Комия по неведомой мне причине жутко вздрогнула, заметно насторожилась и, боязливо взглянув на него, отпрянула с вынужденной улыбкой. Я уверен, не многие из зрителей этой занимательной сценки успели увидеть эту дрожь. Для Комии это было неестественно.

Что за реакция такая?

— Не стоит, Маки, — тут же подхватил Ёсимура и с силой вцепился в плечо юноши. — Это уже перебор — тебе следует остановиться.

— …

Парень, по имени Маки, молчал несколько секунд, после чего, посмотрев на испуганную Комию, отвёл взгляд и почти беззвучно пробубнил: «Как знаете».

Наблюдающий за этой картиной Танака, должно быть, испытывал смешанные чувства, в ряду которых находилось недоумение, огорчение и, что вполне очевидно, обида.

— В общем, о чём я… — Комия беззлобно задорно хмыкнула. — На самом деле, вчера Такеши-кун уже извинился за тебя, так что я не держу зла, Танака-кун. К тому же, он вступился за тебя и сказал, что ты не настолько уж враждебен, как могло бы изначально показаться. Мне трудно было поверить его словам до сегодняшнего дня…

Она намекнула на его робкое извинение.

— Такеши… за меня?..

Наверное, в тот момент он и остальная часть группы посмотрели на меня, однако, как бы то ни было, я не мог знать этого наверняка. Как-никак я нарочно отвёл взгляд и, якобы внимая слухом некую басовую мелодию или меланхоличную композицию, прожигал пустоту глазами.

— Верно, — подтвердила Комия. — Так или иначе, я прощаю тебя Танака-кун и даже предлагаю вступить в нашу компанию. Как ты на это смотришь? Согласен?

— Комия-сан, ты уверена? — спросил Маки с нотками скепсиса.

— Бабка надвое гадала.

Быть может, она хотела сказать: «На все сто»?..

Девушка ухмыльнулась во все свои кристально чистые зубы и с озорством мило рассмеялась, — все вокруг сразу же поняли, что она перепутала фразеологизм, и с улыбками переглянулись. Что до Танаки? — он, видимо, и так, и так, ничего не понял.

— С-спасибо, Комия-сан… — не веря в своё счастье, Танака учтиво поклонился.

— Эй-эй, я же сказала, блин, что простила тебя… Ну, что за дела?

Первым, кто выдвинулся навстречу Танаке после Комии, оказался тот беловолосый парень с чернильными, тусклыми, но мудрыми, очами. Ёсимура — единственный, кто во всём этом внушительном коллективе не выказал признаков брюзгливости, негодования или антипатии касательно Танаки. За его доброжелательной физиономией было сложно прочитать его подлинные чувства.

Действительно ли он столь беспристрастный, насколько хочет выглядеть?

Ёсимура подошёл к Танаке и протянул ему руку.

— Добро пожаловать в группу.

— А… угу...

Подобной непредвзятости удивился и сам Танака, однако ответную руку всё же протянул, покрывшись румянцем до ушей. В момент рукопожатия Танака на секунду изменился в лице, словно бы напрягшись, но в итоге ничего не сказал, что могло бы объяснить мне неестественность в его поведении.

— Ты не обижайся на него… Просто он — звёзд с неба не хватает, — проговорил Ёсимура и, схватив Маки за голову, опустил её вниз.

— Что?.. Какого хрена?.. Ну да! Мне до твоей чёрной ленты, как до Луны пешком!.. И почему я вообще должен извиняться? — всё не унимался парень. — Да отпусти же ты!..

Все в компании дружно рассмеялись, даже сам Танака, который едва ли успел присоединиться.

Удивительно, эта девушка действительно объединяет вокруг себя людей.

Я долго сверлил Комию глазами.

Компания Хайро является промежуточным между его собственной группой и группой Юмикавы, что равно и для неё самой. В таком случае, исключая всех ранее перечисленных представителей, единственный человек, оставшийся в роле лидера компании внутри класса — Комия Айко.

Достав телефон из кармана, я некоторое время пялился на кнопку отправки сообщения.

И вместе с тем она — единственный человек, с которым я смогу договориться независимо от совершенного вчера мной выбора.

Скажите мне, Вы любите сплетни?

Сплетни — это недоброжелательные и порочащие слухи о ком-либо, распространяемые на основании неверных, неточных и измышленных сведений. Самая большая проблема сплетен — метод их распространения.

Играя в глухой телефон, передаваемые из уст в уста злословия могут дополняться, изменяться или «деформироваться». И когда истории дойдут до десятых, получившееся сочинение будет напоминать собой небылицу, легенду или детскую сказку. Как бы то ни было, на почве этого рождается и успешно формируется — гнилой предрассудок о ком-либо.

Эти размышления заполняли мою голову, пока я стоял подле лестницы, по которой спускались две мои одноклассницы: Миссис Eins и Миссис Drei.

[P.S. с нем.: eins — один, drei — три. Изначально могло показаться, что это места в классе по популярности, но на самом деле это исчисление грехов в Православии: 1 — гордыня, 2 — алчность, 3 — зависть, 4 — гнев, 5 — похоть, 6 — чревоугодие, 7 — уныние.]

— Ах, нам так повезло учиться в одном классе с Хайро-куном, докажи?

— Ага, он просто нечто! Завидую Юмикаве-сан: они постоянно вместе болтают. Вот бы он и со мной поговорил! — согласился высокий голосок.

— Что думаешь об остальных парнях?

— Я как-то всех и не запомнила. Думаешь, среди наших одноклассников могут найтись подходящие, хи-хи? Как по мне, более выдающихся личностей в классе нет.

— Вообще, я считаю так же. Все парни, кроме Хайро-куна, ведут себя, как настоящие дети. Тот же Макино-кун или Танака-кун — они, конечно, хороши в спорте, но им недостаёт тех манер и элегантности, коими обладает наш безупречный идол класса. Есть, конечно, ещё Ёсимура — пипецки странный тип, но красавчик, а также пару других парней, но… все они, откровенно говоря, не очень.

— А как насчёт Такеши-куна, что сидит рядом с Юмикавой-сан?

— Хах, он-то?.. Не, у него наверняка нет должных манер, он просто сам по себе тихоня. На уроках спит, да и не выглядит заинтересованным в учёбе… Как, блин, его вообще в эту школу зачислили? Сто пудов за деньги родителей, хах. Обыкновенный лентяй. На мой личный взгляд, он парень стрёмный, что пипец. К тому же, ты видела его распутные глаза? Точно Юмикаву-сан голой представляет, извращенец, хи-хи.

— Фу-у, а я и подумать не могла, что он настолько ужасен.

— Поверь мне, я в этом деле многое понимаю. Некоторые люди просто отвратительны в душе. Он может делать вид, что безобидный, а в итоге оказаться маниакально или похотливо настроенным мерзавцем. Помяни моё слово, Такеши без сомнений не из тех, к кому можно питать доверие. Если будешь с ним водиться — живо заработаешь себе плохую репутацию.

— Ой, не надо так шутить! Естественно, я даже близко не собиралась к нему приближаться.

— Хи-хи-хи…

Смех обеих мисс продолжался вплоть до поворота коридора, затем сошёл на «нет».

Некоторые люди просто отвратительны в душе, так? — не поспоришь!

Сильно стиснув петли своей школьной сумки и потупив взгляд, я лениво побрёл к уже некогда знакомому мне торговому автомату. Покой быстро распахнул двери моего разума, — ей-богу, хоть с Оверлордом сравнивай! Так или иначе, нужно было думать об обеде, пока перерыв ещё не закончился.

Что же сегодня взять попить к бенто? Может быть сладкое? или чего горького, по типу кофе? или же подойдёт в этот раз газировка?.. — озадаченный подобными мыслями, я следовал вдоль стены коридора, дабы ни с кем случайно не соприкоснуться.

Тем временем мимо меня проходили, пробегали и за кем-то следовали ученики разных годов обучения. Я смотрел на них украдкой, не стараясь особо кого-то отличить или распознать.

Вообще, так, вероятно, случается с каждым. Вот Вы, например, пытаетесь запомнить лицо каждого встречного в парикмахерской? Нет? Вот видите? — аналогично происходит и со мной. Сопоставлять имя с лицом человека бессмысленно, если Вам никогда не придётся с ним говорить. Разве нужно наполнять голову лишней информацией?

Забейте на правило хорошего тона. Мол, запомни Вы имя человека — и уже в будущем станете на полшага ближе к взаимопониманию. Фу-у-у-у! Нужно ли говорить, что это полнейший абсурд? Как правило, Вы либо помните самых светящихся, либо чрезмерно угнетённых. Таковы люди, — что с них возьмёшь?

Спускаясь по лестнице, меня одарял своей свежестью прохладный и покладистый ветерок: мои волосы всколыхнулись; концы рубашки и пиджака взмыли в невесомости; по телу пробежали лёгкие мурашки.

Вдруг на меня самым наглым образом напало странное чувство: я почуял опасность; меня охватила некая мания преследования.

Однако когда я обернулся и посмотрел вверх по лестнице, то ничего подозрительного не заметил. Подсознание мой хороший партнёр — лучший друг и худший враг — оно никогда мне не врёт и обычно не ошибается. Подсознание пробудило интуицию и лишь от меня зависит, как я использую эту подсказку.

Вы, должно быть, меня спросите, как же я её использовал, а я отвечу: «Никак!», — просто продолжил идти в пункт назначения.

Если подумать, то, что могло заметить в той ситуации моё подсознание? Лишние звуки шагов? Необычную тень на стене? Или наоборот, подозрительную тишину? — всё теперь останется тайной, поскольку мне было лень разгадывать эту загадку.

Если хотите застать преследователя врасплох — приведите его в то место, которое будет одобно именно Вам.

Автомат находился уже не за горами, когда как кто-то схватил меня за воротник и впечатал в стену. Было больно. Я ударился затылком и услышал неприятный звон в ушах; в глазах потемнело; почему-то зубы болезненно стиснулись, и я прикусил губу.

— Ау-ч… — я поневоле вяло отреагировал на столь грубое приветствие.

Ну какого кляпа?!..

Когда пригляделся к человеку, стоящему передо мной, ко мне пришло понимание, что это — парень.

"И чего здесь невероятного? Как будто бы девушка смогла познакомить тебя со стенкой, гений"

У него наблюдались широкие плечи, правильная осанка и сравнительно спортивное тело; его рост средний, чутка выше меня, но мы всё равно оставались на уровне глаз. Тёмно-бурые по цвету волосы парня были аккуратно и густо уложены по бокам. Одежда же являлась чистой и поглаженной, без единой складки.

Однако от его вида у меня не возникало чувства, что он сильнее меня — дело в его внутреннем «Я», оно являлось пугливым. Радужки глаз парня соблюдали яркие пропорции изумрудного цвета; взгляд выглядел разгоряченным и свирепым, и напоминал чертами взор бешеной лисы.

Он остро смотрел на меня — я не читал в его взгляде раскаяния. Он лишь всё крепче и крепче сжимал воротник, сужая мне пространство для качественного вдоха.

— Не понимаю.… Не объяснишь, чем я заслужил такого обращения? — спокойно спросил я, осторожно взглянув на него.

Это было так-то опасно…

Я смутно помнил его лицо: по видимости, ещё один одноклассник?

Он не ослаблял свой хват, — и его взгляд ничуть не стал добрее. Парень просто приблизился к моему лицу.

— Эй-эй, я вообще-то по девушкам… — я съязвил.

Он осознал, как глупо выглядит, и, оттолкнув меня, сияя ненавистью, завопил:

— Не считай о себе слишком многого, если сидишь рядом с королевой класса!.. нет, королевой школы! — «А не слишком ли высокомерно так считать?» — рассудил я, а он продолжал: — Ты просто ничтожество с отвратительным взглядом! Не смей приближаться к ней, понял?!

Какие болезненные слова… О таком следует умалчивать, иначе заденешь мою гордость! Ах, ну да, у меня же нет гордости как таковой, хах…

Хотелось злорадно засмеяться или плюнуть ему в лицо, однако вместе с тем приходило понимание, что его агрессия не лишена мотивации. До данного момента мне уже давно не приходилось напрямую выслушивать подобные слова, поэтому возник лёгкий привкус обиды. Иной раз думаешь о чем-то ужасном в роде: покалечить, ударить или убить, — а затем, когда остываешь, то совестно судишь свои мрачные мысли.

Что я мог сделать не так? Чем я заслужил такие гадости? Когда всё пошло под откос? Кого считать виноватым? — мысли всё шли и шли, медленно наполняя меня горькой досадой. — Я уже давно стал безразличен к тому, что окружающие меня изолируют, но… это совсем другое! И ведь они даже не дают оценку своим словам: просто болтают, — будь их рот неладен!

Я вспоминал случай из детства: ту девочку, с которой общался в детском саду, и вместе с тем ту, что стала виновницей моих запечатанных эмоций. Именно благодаря ей я мог стоять сейчас здесь и невозмутимо выслушивать его слова так, словно они для меня ничего не значили.

Однако это была та черта, которую я в себе больше всего ненавижу. Ненавижу настолько же, как и... ту девочку?

— …Не смей к ней приближаться, понял?! — последние слова парня впечатавшего меня в стену.

Степень его отсталости просто зашкаливает, — может, следует вызвать скорую?

Когда душа обливалась кровью, мой рассудок полнился циничной иронией. Если позволять себе шутить, люди не воспринимают тебя всерьёз. И эти самые люди также не понимают, что есть многое, чего нельзя выдержать, если не шутить.

Бернар Вербер однажды сказал: «Юмор и любовь — два мощных болеутоляющих», я просто не могу с ним не согласиться.

Я мысленно натянул безобразную ухмылку.

— Прости, но это неизбежно. Насколько ты знаешь, мы с ней — соседи по партам. Ничего не поделаешь, — я пожал плечами.

— Ох, как же ты меня вымораживаешь своей надменностью, урод…

Язык как помело!.. Жаль сейчас не средневековье, — так бы и отрезал ему язык или велел зашить рот.

Я решил покончить с бессмысленным трёпом, поэтому повёл диалог в своём русле.

— Послушай, тебе не о чем беспокоиться.

— С чего бы?..

— У меня комплекс младшей сестрёнки, — ответил я невозмутимо, — так что я ничего не чувствую к Юмикаве-сан.

Не сказал бы, что это в полной мере враньё, — скорее, лишь половина правды. Моя благодарность — вот есть искреннее чувство… наверное.

— И ты предлагаешь мне поверить в эту чепуху?! — он зарычал, словно дикая псина, и оскалил свои клыки.

— Это не ложь, — я начал доставать кое-что из сумки, — я могу доказать…

Я протянул ему ранобэ, которое я выменял у Юи днём ранее. На самом деле, я готовился к ситуации подобной этой. Было бы просто удивительно, если бы меня оставили в покое после моего дерзкого поведения вчера.

Он взбалмошно оглядел книгу с громким названием и красивой обложкой, покрутил её пару раз, вслед за тем уставился на меня с немым вопросом.

— Ну, и что это за хрень?

Уверен, это был риторический вопрос...

В нашу эпоху, а особенно в Японии, где культура так разнообразна, было бы глупо не знать, что представляет из себя эта книжонка.

Говорят: смех продлевает жизнь, однако это не совсем так. Тем, кто смеется, — может и продлевает. Тому же, кто острит, — укорачивает.

Мне как раз таки захотелось сострить.

— Ушам своим не поверишь, это называется — ранобэ. В нём содержится… — он прервал мой саркастичный и монотонный порыв:

— Я и без тебя знаю, что это, придурок!

Тогда что ты мне голову морочишь? — катись к чёрту! Меня уже сквозит от твоего присутствия.

Моё раздражение не проявлялось на лице, я утаил оное в глубине сердца: там оно, в неком безымянном очаге, неторопливо испепелилось, пытаясь любой ценою выбраться, словно крыса при скафизме.

[P.S. Скафизм — древний метод казни, при котором человеку клали на живот клетку с отверстием по центу и живой крысой внутри. Следом клетка нагревалась, вынуждая крысу к разрыванию тканей туловища с целью выживания. Это приводило грешника к особо мучительной смерти.]

— Эх, как разочаровывает… — заливал он. — Но это вполне подходит отбросу, вроде тебя! Не завидую твоей сестре.

Я непроизвольно, легонько нахмурился.

— Ладно, прощай мусор! — выпалил он с надменным, высокомерным выражением лица и презрительно рассмеялся.

Иной раз… иной раз люди совершенно не понимают, насколько материальной силой обладают их слова…

Они говорят, что ты слабак, — и ты действительно становишься слабым. Они повторно называют тебя отбросом: мало-помалу, ты в него обращаешься. Равнодушно заявляют: «Тебя никто не любит» — и человек перестаёт любить даже самого себя. Слово — страшная вещь! Сначала оно остаётся просто словом; следом превращается в идею; а в конце, претерпевая реализацию, становится убеждением, которое влияет даже на сами обстоятельства.

Подсознание человека постоянно записывает все злостные реплики под самой коркой, пока они не становятся в итоге частью самого человека. И если уже ты сам начал убеждать себя в своих недостатках, проблемах и изъянах, — убедить других в обратном, не представляется возможным.

Ты становишься слабым, гноишься, словно яблоко, после чего приходишься мусором под ногами в глазах окружающих. А знаешь, почему? Да лишь потому, что однажды — уверил себя в ничтожности, в распутности глаз или в отвратном характере. Такой же был и я…

…

[1. Манипулировать]

[2. Бездействовать]

…

«Какой же из путей — путь наименьших страданий?» — этот вопрос являлся по своей сути бессмысленным, ведь я и так знал на него ответ.

До тех пор, пока все будут сватать меня с Юмикавой — я не смогу добиться покоя в этой школе. Именно поэтому мне следует…

— Постой.

…воспользоваться им.

Он повернулся всем телом в мою сторону.

В моём поведении, жестах и обращении не было враждебности: я сконцентрировал оную во взгляде. Даже в том случае, если он не сможет прочесть моё отношение одним только сознанием, его подсознание всегда оставалось настороже. Лицо парня невольно побледнело; он сглотнул слюну, осмотрел меня оценивающим взором и, попятившись назад, снова сглотнул.

Когда нужная пауза была выдержана, я продолжил:

— У меня к тебе есть просьба.

— Ха? Ну, давай, выкладывай. Так уж и быть, выслушаю тебя на этот раз, — с тем же высокомерным тоном, но меньшей уверенностью в голосе, говорил он.

По его вискам бежала капля пота, не замедляясь, а лишь медленно наращивая темп. Хоть и не осознано, но парень занял защитную позу, прописанную ему инстинктами: оперся основным весом на правую, позади стоящую, ногу.

Я понял, что переусердствовал, поэтому, почесав легкомысленно затылок, начал:

— В общем-то, как ты, может, уже и сам догадался, Юмикава доставляет мне множество неудобств. Если бы ты смог распространить слух о том, что у меня есть девушка, то я был бы вне себя от радости.

— Чё?! И как ты себе это представляешь?! Как я, по-твоему, должен их убедить?! — возмутился он.

"Их"? Он о своих друзьях-гиенах?

Я думаю, каждый однажды встречался с выражением «повелительное наклонение речи». Оно направленно на то, чтобы навязывать человеку свою волю: делай, убирай, помогай и так далее; бывает, один человек хочет чего-то добиться от другого и он неосознанно, даже если пытается скрыть истинные желания, вставляет в свою речь слова повелительного наклонения. Естественно, их сложно заметить, даже более того, ещё сложнее употребить их в собственную речь так, чтобы человек не заметил громкого намёка; однако если вам удалось: подсознание считает эти выражения и они укореняться в мозге, как убеждения. И тут уже не важно, войдут ли они в систему, как слабые вирусные ошибки или же как сильные, — человек будет утверждать себе, что Вы правы.

— Тебе не обязательно убеждать их, — говорил я неуверенно, залезая в карман.

По факту, в мозге любого человека, когда он говорит себе: «Я не победим!», обычно любое отрицание «не» заставляет сомневаться в собственных же мыслях, по причине чего остаётся лишь «Я победим», что гложет нашу уверенность в себе.

Правда такова, что люди неизбежно сомневаются в собственных способностях, потенциале и возможностях. Они боятся собственного успеха в равной степени, как и собственного провала.

Исходя из этого, мои выше сказанные слова можно интерпретировать как послание: «Тебе обязательно нужно убеждать их», — это застрянет в его голове. Подобная идея не будет давать ему покоя ровно до тех пор, пока задача не окажется выполненной.

В конце концов, я нащупал во внутреннем кармане пиджака кошелёк и вынул из него особенную монету. Особенность её заключалась в том, что она являлась дорогим подарком моей сестрёнки Юи, а также была именной. Она вручила мне её на день рождения. На монете были ещё кое-какие записи, однако я не потрудился их сейчас разобрать.

Положив её на большой палец, я продолжил:

— Тебе всего лишь надобно… — я подбросил монету. Он обратил своё внимание на неё и потерял меня из виду, однако его слух продолжал работать исправно, как и мозг, что мимолётно считывал значение звуков, иероглифов и образованных из них слов, — …дать остальным понять, что я им — не соперник.

Я поймал монету перед его носом.

Не знаю, следует ли это назвать гипнозом, однако какое-никакое влияние я на него осуществил.

— Давай конкретней, а то уже раздражает твоё многословие! — нетерпеливо воскликнул парень. Успех?

— Скажи им завтра, что видел меня после школы с девушкой в кафе или в парке, мне без разницы, понял?

— А почему завтра?

Велика вероятность, что парни в классе уже обсуждали меня сегодня.

— Если ты, вот так, с бухты-барахты, изменишь своё мнение на мой счёт, то они могут что-то заподозрить, — отвечал я. — Помоги мне стать нейтралитетом. Неужели так сложно? Поджилки затряслись?

Он человек того типа, на котором достаточно просто использовать провокацию. Я переговорщик, так что то, что одни решают насилием, я решу словом. В моих руках сила — лишь орудие, разум — щит, и слово — проводник. Мне всего лишь нужно иметь одну из этих потенциальных карт на руках, чтобы оставаться победителем. Главное правило — карта должна быть закаленной до предела.

— Завались! Я без проблем это сделаю! — он замолчал, после чего через секунд пять добавил: — А ты, похоже, не такой идиот, каким кажешься.

Его лисьи глаза разглядели во мне нечто особенное.

— Пока одни люди болтают, я молчу и думаю. Постоянно мыслящий человек глупцом не становится.

Поскольку мне не с кем говорить, кроме сестры, для меня лишь остаётся визуализировать разговор в голове. Неоднократно мне приходилось оставаться в весело болтающей компании, и думаете, что я с ними болтал? Очевидно, — нет! Но в такие моменты я мог наблюдать, каким образом состояться разговоры; у кого, какие мысли на уме; что их беспокоит, что интересует; кто на кого чаще смотрит, а кто закрывается в своём плотном футляре. Если же говорить обо мне, то я, скорее, сколотил себе гроб, нежели устроился в удобном футляре, хах.

— Думаю, я кое-что о тебе понял. Ты не столь ничтожен, как я считал. Однако в том, что ты — тот ещё отброс, даже сомневаться не стоит. В этот раз я пойду тебе на уступку, но не более.

Это один из тех моментов в играх по типу: «Уважение +»? Что именно он обо мне понял? Неужто от меня пахнет не так, как от ничтожества? Или под этим он подразумевал, что у меня имеется голова на плечах?

Мне не пришлось его чрезмерно принуждать к помощи. Если бы он отказался кинуть мне спасательный круг, то единственное, что осталось бы — научиться плавать.

— Мне большего и не нужно.

Мы договорились.

После своего небрежного соглашения он ушёл.

Я остался наедине со своими мыслями, а в голове тем временем родилась идея, что сейчас самое время для реализации моей второстепенной цели. Я отправил Комии короткое сообщение на её электронную почту, которое содержало:

[Встретимся у торгового автомата. В том же переулке, где вы были вчера с Танакой] Такеши Юто

Похоже, её не обрадовало место встречи или упоминание о Танаке: она прочитала сообщение, но долго не отвечала.

Я подумал, что этого следовало ожидать, как вдруг… мой телефон раздал характерную вибрацию, как если бы мне отправили сообщение.

Я взглянул на экран…

На нём чёрным по белому было написано:

[Сейчас буду] Комия Айко

Ни тебе восклицательных знаков, ни смайликов не было. «Ой не рада она этой встрече, — подумалось мне, — как бы ни пришлось сожалеть о своём выборе. Следует её чем-нибудь задобрить…».

Я проследовал к автомату и прикупил сок для себя и баночку сладкого кофе для Комии. Почему кофе? Не знаю! — просто так говорила моя интуиция.

Пусть Комия и выглядела, как глупенькая гяру, — её разум являлся куда более проницательным и мудрым; однако ж, обижается она, как ребёнок: надув губки и мило нахмурив брови.

Наш мир «сейчас» уже не тот, не та эпоха. В нём более не ценятся такие примитивные вещи, как интеллигенция; не приветствуется взрослый разум; даже больше — люди сношаются, где им вздумается, — духовность и духовная любовь исчезли вместе с пониманием их определения. Впрочем, какая мне разница?..

Честно, я и сам не знаком с этим велико-значимым чувством под названием — любовь. Неужели это что-то настолько мимолётное и неприкосновенное? Едва осмыслишь — потеряешь. Однако, как по мне, любовь — это просто яд равносильный ненависти. Никогда не знаешь, в какой момент ты будешь этим ядом смертельно отравлен.

*Тик-так*

В абсолютной тишине, стрелки наручных часов звучали особенно громко.

Я ждал, время неумолимо двигалось вперёд: наконец, появилась девушка. Поприветствовав её кивком, я подошёл ближе. Мой рот был на замке: я старался произвести впечатление. Комия нахмурилась и спросила:

— Ну и? Чего хотел-то?

Тон девушки был холоден.

Похоже, вчерашний мой отказ, крайне сильно задел её самолюбие.

— По-моему, сначала следует поздороваться? — заметил я.

— А что до тебя? Могу сказать ровно тоже, — вздохнув, она продолжила: — Бессмысленная встреча… — и тихо пробормотала. — И чего же я ожидала?..

Нарочно озвучила свои мысли?

Зато именно сейчас можно было заметить отличия во вчерашней и сегодняшней девушке: сегодня её мало радовала встреча со мной, нежели когда мы находились в супермаркете.

Все ли девушки притворяются милыми и покладистыми, а после — болтают за твоей спиной?

— Могу ли я попросить тебя об услуге?

Девушка призадумалась, убрала выбившиеся пряди волос за уши и ответила:

— Ну, по крайне мере, я могу тебя выслушать…

Первое, что мелькнуло на её лице — это раздражённый вопрос: «С какой стати?!», но Комия утаила его где-то глубоко в душе. Тем же лучше…

Я протянул ей банку кофе, что располагалась до этого в моей правой руке. Девушка наклонила голову, оглядела предмет и обратила на меня свой пристальный, отчуждённый взгляд.

— Держи…

— Что это?

— Банка кофе.

— Да неужели, Шерлок? К чему ты мне её даёшь? Я не просила.

— Правда? Жаль, тогда заберу её себе…

Когда я начал убирать кофе в сумку, Комия в полшажка сократила дистанцию и выхватила у меня банку. Вероятно, мой взгляд исказился, ибо девушка вспыхла и застенчиво пробубнила:

— Я не говорила, что не хочу… — она фальшиво откашлялась. — Может, ты ответишь, каковы твои мотивы?

Существует два типа людей: те, что проигрывают чувству вины; и те, что одерживают победу над ней за счёт своего самолюбия. Какой бы властной не являлась Комия, она проигрывала своей совести. Дабы изменить слабохарактерность — нужно изменить свои принципы, а на это решается, увы, не каждый. Людей останавливает сковывающее чувство неопределённости.

— Всему своя минута, — отвечал я, — мне нужна твоя помощь…

Именно поэтому я был так уверен, что смогу без труда воспользоваться её помощью.

Когда наш разговор подошёл к концу, мы разошлись по своим компаниям (лично я остался один). Меньше всего довольна этой встречей осталась Комия. По договору я кое-что терял, но при этом она выполняла мою просьбу.

Фактически, я остался при своём, только отдавал недавно приобретённое, — и нет, это не ранобэ, купленное в магазине: вещь не столь ценная для меня. Комию, можно сказать, разозлили условия договора, но ничего поделать она не могла.

*Хлоп!*

Я искал укромное местечко, дабы поесть в одиночестве, и мои ноги сами привели меня прямиком к двери на крышу школы. Я отворил её и ступил через порог — дверь громко хлопнула за моей спиной.

Мой взор был озарён ярким светом ясного, голубого неба, глаза с непривычки уставали и, то и дело, косились в пол. У краёв крыши стояли металлические сетки (заграждения) зелёного цвета, вероятно, специально для «непоседливых» школьников, что любят совершать «прыжки веры» и приземляться на бессердечный асфальт.

Я плохо разбираюсь в частях света, но… по-моему, солнце движется с востока на запад (даже близко не так!).

В небе плыло облако, напоминающее женский каблук, — если раскрасить его в красный цвет, то оно будет напоминать саму ассоциацию каблука. Помимо этого в голове всплыло слово «подкаблучник», — я думаю каждый знает это слово.

Неожиданно в уме рисуется картина, на которой парень послушно выполняет любые приказы девушки, не правда ли? Невольно в голове родилась аналогия между мной и Томако, — я огорчился, но не значительно.

Эх… самоирония порой бывает неприятной…

Только, было, я собрался достать своё бенто, как вдруг услышал звук, напоминающий скрежет пачки из-под чипсов. Звук издавался откуда-то сверху, — я медленно перевёл взгляд ту сторону и обнаружил девушку, что свесила ноги над дверью и с любопытством разглядывала меня.

Я удивлённо приоткрыл рот и замер на месте, но тотчас очнулся, встряхнул голову и вернул своё безразличное выражение лица. Не внимая моего присутствия, она взяла чипсы и положила одну штучку себе в рот.

Доев данное лакомство, она предельно широко ухмыльнулась.

Если бы мне пришлось её оценивать, то я бы назвал её типичной прогульщицей. Её красная ветровка была небрежно завязана вокруг бёдер, чёрная рубашка не заправлена в юбку, а сама же юбка — до бесстрашия короткая. Шею обвивала тонкая цепочка с сердечком посередине, на левом запястье расположилась одна из тех резинок, которыми девушки собирают свои волосы в пучок, — цвет той являлся чёрным. Рыжие же волосы девушки, доходящие ей до лопаток, будто порхали в невесомости из-за продолжительного, лёгкого бриза. На водонапорной башне весела ещё какая-то белая вещь, однако снизу мне не удалось разглядеть её должным образом.

Хвала небесам, у неё нет пирсинга, — ибо тот испортил бы её милое лицо.

У девушки были прекрасные черты лица, она впору могла бы войти в мир моды и прославиться. Её тело являлось зрелым не погодам: большая грудь, правильные изгибы тела и осанка, с лихвой заметные бёдра и длинные роскошные ноги. Радужки глаз являлись того же рыжего оттенка, что и волосы, но при этом отдавали фосфорическим оттенком на самых краях. У неё были длинные ресницы, что порой скрывали глаза от света, по причине чего в оных с трудом отражалась окружающая действительность.

Могу смело заявить: такой человек встречается один раз на миллион.

Тогда я ещё не мог определить, в каком она классе и в классе ли вообще, а не какой-нибудь учитель. Учитель в школьной форме ученика, разве это проблема? И откуда-то из подсознания пришёл ответ: «Проблемы у тебя с головой!». Я и не спорю…

— Эй, малыш! А ты знаешь, что ученикам, вроде тебя, здесь не место без разрешения? — спокойно обратилась девушка.

— О, правда? Тогда что ТЫ здесь делаешь? Не думаю, что эта школа избирательна до индивидуальных личностей, — бездушно парировал я в грубой форме и перевёл вопрос.

— Ты ошибаешься, студсовет в этой школе обладает огромными полномочиями, ху-ху. Так что тебя незамедлительно накажут~.

Её смех напоминал уханье совы.

— Разве этим не дисциплинарный комитет занимается?

— Дисциплинарный комитет — всего лишь система наблюдений и доносов. Вопрос об исключении или наказании поднимается самолично студсоветом.

Верно, в этой школе были такие блюстители порядка, как Дисциплинарный комитет и Студенческий совет (Ученический совет, Школьный совет, его называют по разному). Также стоит учесть, что помимо всего прочего в этом учебном заведении есть Школьный парламент, отвечающий за горизонталь ученической политики мышления, и Совет лидеров, состоящий из лидеров от каждого класса (незаменимые фигуры, сердце класса), которые могут влиять на мнение своих одноклассников. Старостам здесь также отведена особая роль — они являются связующим звеном между администрацией школы и учениками, и, как правило, выполняют задачи преподавателей, кураторов и студсовета; распределяют обязанности в классе.

Как принято, участники Студсовета носят белые пиджаки, участники Дисциплинарного комитета — коричневые, участники Школьного парламента — синие, а участникам Совета лидеров доступны лишь красные повязки на руку с инициалом "L".

Студсовет обладает настолько большими полномочиями? — впервые слышу! Она ведь могла соврать, чтобы я свалил отсюда, верно? Этой возможности исключать нельзя. Конечно, я не хочу проблем, но это место мне понравилось. Уверен, если бы здесь кто-нибудь хоть раз побывал, то перехотел бы обедать где-либо ещё.

— Ну, ты-то навряд ли состоишь в студсовете.

— Слабоватый аргумент. По внешности судишь? Впрочем, ты прав… не похоже, чтобы я действительно имела к нему какое-либо отношение, — отмахнулась она и не многозначительно, но весьма задорно, хмыкнула.

— Что и требовалось доказать.

Я вяло вздохнул и стал осматривать крышу в поиске подходящего места для «пикника».

— Так ты не уйдёшь? — вопросительно нагнула голову девушка.

Наблюдая за моим поведением, она задала вполне резонный вопрос.

— Нет, мне здесь по нраву, — я потянулся к сумке.

— Знаешь, тебе следует говорить вежливее со своим семпаем, — как-то странно улыбнувшись, приговорила она. Подобная улыбка тянулась до жути механически и, как всегда, была предельно широка.

— Это лишь правила приличия, соблюдаемые в обществе. Мы сейчас в том веке, когда люди сами вправе выбирать своих семпаев и кохаев, — возразил я, пока доставал сок и коробку бенто; после чего расположился у стенки поодаль от лестницы, ведущую на водонапорную башню, где сидела сейчас девушка.

— Хм, любопытная точка зрения.

Хоть ты и сказала это с заинтересованным видом, но почему в твоих глазах столько призрения?

Она продолжала жизнерадостно кушать свои чипсы, а затем, чем-то озадачившись, снова взглянула на меня. Я проследил за её взором и понял, что девушка метила на мою коробку бенто. Встретив мои глаза, она подняла что-то со своего места и стала спускаться по лестнице. Её юбка задралась из-за назойливого ветра, однако я ничего не увидел. Даже Бог от меня отвернулся!..

Я поправил чёлку, что упала мне на глаза, и не успел оглянуться, как эта девка подошла ближе ко мне и слегка нагнулась. Меня взбудоражило её настойчивое присутствие.

— Какой красивый обед, неужели сам готовишь?

В коробочке лежали милые «животные», а также высеченное из овощей побуквенно слово: «Love».

Угх, сестра, это немного…

— Разве я похож на того, кто стал бы готовить себе обед?

— Вообще… нет. Увы, я не могу себе этого представить, — продолжала она. — Значит, у тебя есть девушка?

Она выразила сомнение в голосе.

Девушка, да?..

В голове всплыл образ обнажённой девушки из моей средней школы — её лицо, глаза, короткие волосы и тело не были отчётливо видны в моём сознании, — просто мимолётная и, как казалось бы многим, неприятная сцена.

— Воу… а твои глаза потускнели, — подметила рыжеволосая.

Неужто заметила перемену настроения? Невероятная проницательность!.. Она в воду глядит?

В любом случае, даже если на моём лице что-то отпечаталось, прочитать на нём, что бы то ни было, невозможно. А смотреть в глаза — то же самое, что смотреть в бездну: разве Вы в ней можете увидеть что-то кроме тьмы?

— Не думаю, что у меня есть девушка, — в конечно счёте, ответил я.

— Не думаешь? Какой неоднозначный ответ… — она без разрешения села рядом со мной и предложила: — Ты меня заинтересовал, позволь сесть рядом.

— Ты уже и так без спроса села.

— Меня, кстати, зовут Катагири Мику, а тебя как? — проигнорировав мои слова, спросила она.

— А тебе обязательно знать?

— Ну, если тебя устраивает обращение «Эй, ты», то без разницы.

А это действительно не очень приятно слышать. Вот только у меня нет никакого желания называть своё имя.

Словно прочитав мои мысли, Катагири предложила:

— Может, в таком случае я буду называть тебя Малыш-кун?

Издеваешься?.. Хотя впрочем, это не такая уж плохая идея. И нет, у меня нет комплекса насчёт моей фамилии или что-то в этом роде, — просто все девушки одинаковые: они наиграются и бросят.

Я построил прочные стены вокруг себя, так что мне даже словесные бомбёжки нипочём. На такие ситуации я имею пару-тройку заготовленных ответов, — моя оборона прочна! Но если подумать, то чего она добивается? Навряд ли мы сможем стать хорошими друзьями или хотя бы приятелями. Разве есть выгода или польза в том, чтобы тратить на меня свободное время?

— Похоже, ты не против такого обращения? — пока я пребывал в размышлении, она всё решила за меня, а этот её вопрос звучал больше как утверждение.

— Ладно, сойдёт. Всё равно мы видимся первый и последний раз.

— Боже, почему так неприветливо? Из твоего рта любой подмеченный факт звучит отвратно. Аж желание пропадает с тобой общаться!

Она не скрывала отвращения, словно бы видела жука в капусте.

— В любом случае, я хотел посидеть в тишине, так что можешь помолчать?

— Угх, неужели я для тебя, как назойливая муха? — она пристально посмотрела на меня с огромным напором.

И мило, и страшно…

Я подобрал палочкой кусок мяса и, подтянув его ко рту, ответил:

— Хм, возможно…

— То есть, ты не отрицаешь?!

Было видно, Катагири разозлилась: она резко приблизилась к моему лицу, после чего моими собственными руками положила кусок мяса себе в рот — я поразился её наглости до глубины души.

— Ты что творишь?! — возмущённо воскликнул я.

Но этот её жест привёл меня к вопросу: «Почему я так груб с Катагири?». Она мне совершенно ничего плохого не сделала и всё же эта нескрываемая неприязнь никуда не девается. Теперь, когда я об этом подумал, то пришёл к выводу: вероятно, это из-за её образа жизни.

Я не могу называть семпаем того, кто не является для меня примером для подражания. Наверное, это то, что я по правде чувствую…

Или же я в чём-то заблуждался?

— Это тебе за тфоё отнофение (за твоё отношение)!.. — пережёвывая мою еду, говорила она с набитым ртом. Через пару секунд, она, опустошив свою ротовую полость, продолжила: — Может, всё-таки не будем враждовать?

Если речь идёт о защите моей еды, то я готов согласиться, но… Так просто проигрывать кому-то?.. Ладно, моя «гордость» не сильно от этого пострадает, — проявлю снисходительность.

Я энергично кивнул ей несколько раз в знак согласия.

— Слушай, Катагири-семпай, почему ты обедаешь одна на крыше?

— Хм, я отвечу на этот вопрос, если представишься, — после чего она тихо добавила мне на ушко: — Если не нравится по фамилии, то буду звать тебя Малыш-кун, как и обещала, — и насмешливо ухнула.

Понятно, таким образом, она хочет прийти к компромиссу.

Условие «если назовёшь имя» доказывает её неподдельный интерес, а встречное предложение «буду звать Малыш-кун» доказывает её желание идти на этот самый — компромисс.

— Меня зовут Такеши Юто, приятно познакомится.

— …

Одному лишь Богу и мне было дано ощутить, насколько же велика данная пауза.

Из-за удивления я даже выронил кусочек мяса.

Её выражение физиономии приняло крайне задумчивый вид, и, казалась, она уже о чём-то вспоминала, не обращая на меня ни капли внимания.

— Что?.. Как ещё раз, можешь повторить, а то я не расслышала…

— Такеши Юто.

Что это было за резкое молчание?

Только когда моё подсознание заставило меня беспокоиться, я впервые остро вгляделся в её лицо.

Наконец-таки я понял, почему испытывал к Катагири столь странную, не свойственную мне неприязнь и подозрительность.

То, что отличало Катагири от других девушек, — это нескрываемая, натянутая улыбка и несмеющиеся, словно по определению, глаза.

Катагири не пыталась что-либо прятать или создавать убедительный образ, как поступают многие. Именно в этой улыбке девушки содержался тот шарм, отличающий её от любого другого человека. Факт в том, что, несмотря на моменты искреннего смеха, злости или же печали, — она натягивала такую же улыбку, буквально заставляющую других людей заблуждаться в своём умозаключении об её персоне. К такому же заблуждению пришёл и я.

В своём намеренье скрыть собственные эмоции, Катагири являлась чем-то похожей на меня, однако её манера сокрытия — фундаментально отличалась.

Катагири Мику, зачем же ты натягиваешь столь очевидную, фальшивую ухмылку на своё лицо?

— Значит, Такеши-кун, хах? Ясненько~.

Я нахмурился, а она, крайне широко улыбнувшись, начала:

— Ладно, как и договаривались, рассказываю. Вообще, чтоб ты понимал, я так-то учусь на втором курсе и круглая отличница в собственном классе. Если же посмотришь в топе, то увидишь моё имя на первых строчках, так что учителей особо не заботит: присутствую я на уроках или же нет. Главное — это то, как я пишу экзамены и делаю домашние работы. Также, учитывая известность моего рода, я имею определённые привилегии, ху-ху. Такие дела, — и показательно хлопнула в ладоши в конце.

От прошлого состояния Катагири, словно и след простыл.

Я, конечно, возьму это поведение на заметку, однако не похоже, что дело во мне. Кажется, Катагири просто у себя на уме и не обращает внимания на окружение.

И, тем не менее, что-то в глубине души не давало мне покоя, однако я закрыл на оное глаза.

— Действительно?

— Ага! Я достаточно быстро усваиваю материал и преуспеваю в спорте. Полагаю, я победитель по жизни, ху-ху, — почёсывая затылок, пролепетала Катагири.

— Прямо, как я… — едва слышно пробормотал я.

— А? Ты что-то сказал?

— Говорю, что это не единственные компоненты, который следует соблюдать, чтобы возвышаться над другими.

— Ух, ну ты и бука!..

Далее девушка продолжала говорить, но я её уже не слушал; просто погрузился в состояние, которое другие люди называли астралом.

Изредка до моего сознания доносилась суть рассказа Катагири, по типу: «Я близкая подруга заместителя студенческого совета! Он заправляет всем в нашем классе. Даже ученики с других курсов охотно прислушиваются к его мнению», — что-то в этом роде говорила девушка, но мне было без разницы.

Я лишь отвечал ей на автомате, а что именно уже не помню…

Выражение «Я победитель по жизни» плотно осело в моей голове. Я лучше, чем кто-либо ещё, знал эту погоню за успехом, даже не смотря на свою ленивую натуру. Стремление к самореализации находится на пике пирамиды наших потребностей, так что нет ничего постыдного, в желании достичь успеха и титула «победитель» в чем-либо, — это естественная потребность организма.

Неважно, в какой сфере. Люди всегда желают высоко сидеть — свысока глядеть. Подобное свойственно и мне, как ни посмотри. И возвращаясь к сути размышления, даже я некогда стремился к победе любой ценой…

…

— Нет, прошу, я не хочу этого!.. (всхлип) Пожалуйста!.. (всхлип) прошу!..

…

Полагаю, достаточно "пускать в дом мух" .

— Эй! (два щелчка пальцев) ты меня слышишь?! — Катагири возбуждённо пыталась вытащить меня из своих грёз.

Что-то я забылся…

— Такеши-кун, почему ты постоянно где-то в себе? — продолжала она.

— Обычно я редко общаюсь с другими людьми, так что привык проводить свободное время в раздумьях.

— И о чём думал?

— О чем-то неприятном… В любом случае, это не так важно.

Пожав плечами, Катагири решила сменить тему:

— Кстати, а тебе нравятся девушки постарше?

Я был максимально удивлён её прямолинейности, даже дар речи потерял.

Походу, мои стены не защищают меня от инородных объектов, — чёртов ядовитый рот, я тебя наоборот!..

С неожиданности, я разинул челюсть и, как по сценарию, забыл, что сказать. Даже мой самовлюбленный ответ по типу: «Как бы то ни было, ты мне не нравишься», куда-то сгинул. Оправившись от непредвиденной атаки, я бездушно ответил:

— Не уверен…

— Фух, это хорошо. Если бы ты ответил иначе, то я бы перестала с тобой общаться, ху-ху.

Услышав её слова, я разочарованно посмотрел на неё с неподдельной болью в глазах.

С испуга девушка заикнулась:

— Че-чего?..

— То есть у меня был такой прекрасный шанс избавиться от тебя?.. — по этому случаю, я даже слегка выразил грусть на своём безразличном лице.

Сначала её физиономия выражали непонимание, а затем наполнилась жутким возмущением и обидой.

— Подожди, так ты из-за этого расстроился?!

— Слушай, может, начнём по новой? — взмолился я.

— Нет.

Даже не колебалась?!..

Её глаза выражали большее отчуждение и призрение, чем прежде, а лицо, можно сказать, перекосилось. Если бы мне предложили сравнить её с каким-то героем из фильмов, то в памяти неожиданно всплывал Майор Пейн, — поскольку взгляд Катагири сейчас являлся настолько же жутким.

Чуть позже девушка успокоилась, и мы просто сидели увлечённые своими делами, изредка болтая о мелочах. Честно говоря, я полагал, что ей будет скучно в моей компании, но она ни разу не взглянула в свой телефон, пока разговаривала со мной. Через некоторое время мы просто решили посидеть в тишине, — для меня эта ситуация не являлась мучением, и для неё похоже тоже.

В конечном счёте, она все же достала мобильник и широко ухмыльнулась, смотря на меня.

— А тебе, случаем, на урок не пора? Ты сейчас прогуливаешь.

После её замечания, я незамедлительно приблизился к девушке — она даже мимолётно смутилась.

— Ну, теперь уже нет смысла возвращаться. Посижу до конца урока и пойду в класс, — время на часах её телефона знаменовало об окончании пропущенного урока.

— Ясно. Тогда спасибо, что составляешь мне компанию! — мило улыбнувшись, обрадовалась Катагири.

Таким образом, время подошло к концу, и я направился к выходу с крыши. И уже точно собирался повернуть ручку двери, как вдруг... меня кто-то схватил за предплечье, — это была Катагири.

— Знаешь, Такеши-кун, мне тут стало любопытно, в каком ты кабинете учишься. Не против, если мы… пойдём вместе? — она с силой прижалась к моей руке, из-за чего та чудотворно утонула в нежности её груди.

Неужто я вознаграждён?!.. Однако, с чего вдруг такая девушка, как Катагири, решила узнать обо мне побольше?

Мой пустой взгляд упал на несуществующую панель, которую мог видеть только я.

…

[1. Согласиться]

[2. Отказаться]

…

«Откажись! Откажись! Откажись! Откажись! Откажись! Откажись! Откажись! Откажись!» — буквально кричала моя интуиция.

И что же мне… снова с этим делать?..

Если бы кто-то другой услышал её просьбу, то пришёл бы к выводу, что девушка хочет сблизиться с таким «идеальным» парнем, как Хайро, — и не спорю, изначально я пришёл именно к этому умозаключению. Но, вспоминая её слова «…мне любопытно, в каком ты кабинете», становилось очевидно, что Хайро её в данный момент интересовал меньше всего. К тому же, она не знала, в каком классе я учусь.

Однако основной же причиной моей глупости…

— Вообще, при иных обстоятельствах я скрытный, но… ладно, только сегодня, — прозвучал ответ.

…являлось ни что иное, а именно самое обыкновенное любопытство.

Плюс, это прекрасный шанс сбагрить её Хайро! Му-ха-ха-ха, разве я не гений?

Я взглянул на Катагири, и моя уверенность сошла на «нет»: её лицо странным образом показывало неподдельный интерес; хоть глаза девушки не сеяли, как у влюбленной, но любопытство ощущалось решительно.

Что это?..

— Спасибо!

Я поправил волосы и задумался — в голове спорили два человека: одного звали Сознанием, а второго — Подсознанием.

Сознание бурно заявляло с восклицанием: «Она, определённо, влюбилась в меня!»; а подсознание, словно мудрый старый дед, противоречиво осуждало мнение другого: «Она просто любезная. К тому же она — второгодка, — тебе не на что надеяться». Подобным образом, взвесив все «за» и «против», я понял, что мои первоначальные выводы ошибочны.

— Эй, Катагири-семпай…

— Да? — незамедлительно отреагировала девушка.

— …Нет, ничего…

Просто странное предчувствие.

Она не стала выпытывать у меня ответ: возможно, ей казалось это невежливым. Спускаясь по лестнице, мы поравнялись — Катагири шла со мной плечом к плечу. Изредка мы соприкасались друг с другом, но тут же инстинктивно отстранялись, — или, быть может, я единственный был движимый привычками?

Так или иначе, всё из-за моего любопытства.

Любопытство сгубило кошку.

Но это не полная пословица, потому что дословно она звучала так: "Curiosity killed the cat, but satisfaction brought it back", — что в переводе означает:

Любопытство сгубило кошку, но, удовлетворив его, она воскресла.

Наша прогулка не заняла и двух минут, — мы приближались к моему классу.

— Ну, полагаю, ты уже поняла, в каком я кабинете, верно? Так что я пошёл. Пока, — я махнул рукой в знак расставания.

Но из-за моего жеста, Катагири ужасно возмутилась:

— Ну, постой же! — вновь прижав мою руку к себе, и натянуто улыбнувшись, заканючила она. — Может, оставишь сумку, возьмёшь самое необходимое и посидишь со мной вместе на крыше? А то там та-а-ак скучно! Давай вместе поиграем?

Чегось? Я так-то младшеклассник, не забывай. К тому же, эта ситуация очень сильно привлекает внимание других.

Половина класса пялились на заднюю дверь, где в проходе стояли мы с Катагири.

И ж вы! Чего рты раззявили?.. Да, событие неординарное, но разве что-то изменилось?

— Чтоб ты знала, я вообще-то не такой круглый отличник, как Ты.

Завистливые взоры парней нагоняли жуть, я аж сглотнул слюну от накаляющейся обстановки. Наша наблюдательная «леди» заметила эту атмосферу, — вот только жаль, что слишком поздно.

Казалось, что ситуация продолжит усугубляться, как вдруг меж парт третьего и четвёртого ряда, к нам побрёл неторопливым шагом всеми известный парень — Хайро. Видимо, его совершенно не заботила сложившаяся ситуация.

Он подошёл к нам и, поклонившись, поздоровался:

— Здравствуйте, Катагири-семпай, — говорил он вежливо, обращаясь на «Вы». — Что привело Вас в наш класс?

Этого мгновения мне хватило, чтобы оценить его внешность.

Хайро был немногим выше меня ростом; имел стройный, тонкий стан и широкие плечи, наглядно показывающие степень его усилий в клубной деятельности. Тело парня всегда слегка клонилось к земле, из-за чего можно было подумать, что он плохо слышит. И, тем не менее, его поза извечно на публике выглядела изящно, непринуждённо и величественно, точно поза короля. Да, на голове его определённо была корона.

Складывалось стойкое ощущение, что независимо от места он чувствует себя, как дома. Походка же его — неторопливая, нарочито вычурная, собранная, как у гроссмейстера, удерживающего чистоту мыслей и действий под полным своим контролем. Эта манера держаться — характерна хладнокровному человеку.

Пиджак, который был застёгнут лишь на одну верхнюю пуговицу, выдавали в нём стремление к комфорту, стилю, а вырисовывающаяся ослепительно чистая, выглаженная рубашка говорила о его склонности к порядочности, аккуратности.

Волосы его имели яркий, белокурый оттенок цвета; они были ухоженные, пышные, гладкие, — многих парней, должно быть, пробирала зависть. Несмотря на светлый цвет волос, брови его были чёрные, как копоть, — признак породы в человеке, так как черная грива и черный хвост у белой лошади. Ресницы были короткие, брови — узкие, а нос — вздёрнутый.

Глаза парня сочетались в себе оттенок изумрудного цвета и цвета сока скошенной травы. Веки виделись мне опущенными, угловатыми, точно крыша дома, — они напомнили собой веки побитой жизнью, измученной псины, доживающей последние деньки и вцепляющейся своими клыками в последние жизненные стимулы.

Но, так или иначе, взгляд являлся внимательным, красноречивым, благосклонным, и в то же время немного... пустоватым.

В довершении он улыбался, однако улыбка сочетала в себе и доброту, и зловещее уныние. Это когда уголки губ натянуты, а ямочек нет. Такая черта мне не нравилась, ведь она не вызывала доверия.

Этот парень, бесспорно, обладает прекрасными коммуникабельными способностями. Любой другой в данном случае не решился бы приблизиться к второгодке и, уж тем более, заговорить с ним.

Полагаю, Катагири наткнулась на схожие со мной размышления; однако ж, если говорить обо мне, то он не обращал на меня никакого внимания, — неужто счёл совпадением?

Или же… его поведение — это обыкновенная неприязнь ко мне?

Я чувствовал нечто подобное в нём. Конечно, Хайро не показывал этого чувства ни в глазах, ни в жестах, ни в интонации голоса, ни в выражениях. Нет, подобное отношение, по видимости, являлось основополагающим его внутреннего естества. Либо же это являлось лишь игрой моего воображения.

— Ах… Ты, должно быть, Хайро-кун, не так ли? Приятно познакомится, — менее воодушевлённо отвечала она, со скучающим выражением лица. — Вот, пришла взглянуть на выдающихся первогодок. Этот ученик помог мне найти ваш класс. Приятно удивлена нашей встречи.

Говорит одно, но, видимо, думает совершенно о другом. На её лице, то и дело, было написано: "Пустышка" или "Не стоит столького внимания", — либо я сам додумал.

Возможно, она уже поняла, что своим присутствием нанесла мне необратимый ущерб и поэтому начала расхлёбывать эту кашу. Хайро же с гордостью произнёс:

— Сочту за честь.

— Однако я удивлена, что ты знаешь меня, — при этом взглянула на меня так резко, как будто о ней каждый второй в этой школе знал.

— Похоже, Вы очень скромны. Вы же всегда на первых местах по успеваемости на втором курсе.

— Ху-ху, неужели я настолько известна?

Вот опять стрельнула в меня острым взглядом.

Я тебе, что, слон? У меня нет настолько длинных ушей, чтобы улавливать слухом каждую сплетню.

— Кстати, а где Юмикава-сан? Что-то я её не вижу. Эй, Такеши-кун, ты не знаешь?

Я окинул Катагири и Хайро равнодушным взглядом и, зевнув, ответил, направляясь к своей парте:

— Вообще без понятия…

На лице Катагири я свободно мог прочитать фразу: «Так и думала». Хайро взбудоражился от моего невежливого ответа и неучтивого тона, по причине чего мгновенно обратился ко мне:

— Эй, Такеши-кун, это вообще-то грубо, ты в курсе? — но я не обернулся: его слова не имели для меня никакого значения. — И где ты вообще был весь этот урок?

— В медпункте. Какие-то проблемы?

— Оу, тогда извини…

Как бы то ни было, Хайро беспрецедентно хороший человек; один из тех, кто способен найти нужные слова в своём кармане и помолчать, когда это так нужно. Хм, если подумать, то… он действительно заметил, что меня нет в классе? МЕНЯ? И вправду неожиданно. Хотя всё становиться логично, если вспомнить, рядом с кем я сижу...

Чему-то сладко усмехнувшись, Катагири сказала:

— Ладно, тогда я пошла, — и, махнула рукой. — Пока-пока!

Мне показалось или она смотрела на меня, когда говорила: «Пока-пока»? Не, это просто игра моего воображения…

— Хорошо. До свидания, Катагири-семпай, — Хайро интеллигентно поклонился.

До чего же он щепетильный и нудный.

Хайро больше не трогал меня, так что я мог спокойно расслабиться, сидя за своей партой.

Вообще, я слишком маленький для таких больших событий. Кто бы мог подумать, что одного пребывания старшеклассницы в классе будет достаточно, чтобы с лихвой повлиять на мою размеренную жизнь. Похоже, мне следует её опасаться. Неужто придётся не появляться на крыше? Эх, какая досада...

Через пару минут, в классе появилась девушка именуемая — Юмикава. Обычно она вела беззаботные беседы со своими подругами, однако сейчас девушка являлась то ли напряженной, то ли чрезвычайно возбужденной. Войдя в классный кабинет, она завела какую-то пространственную беседу, которую можно было воспринять, как обращение к «народу»:

— Я слышала, что сюда заходила Катагири-семпай, это правда?

Все перевели своё внимание на Юмикаву.

Похоже, ей от этих взгадав — ни горячо, ни холодно: она производит впечатление уверенного в себе человека.

— Верно, она была здесь некоторое время назад, — пояснил ей Хайро, находясь в компании своих «лакеев».

— Ясненько… — она перевела взор на меня. — О! Такеши-кун? Где ты был?

Мне нет равных в блефе...

Я вздохнул, как помирающий лебедь, и спокойно ответил:

— В медпункте.

— «В медпункте»? — вопросительно повторила она, с сомнением на лице.

Однако это казалось не простым сомнением, как виделось мне изначально. В её глазах, то и дело, было написано: «Ты мне врёшь». А если она понимала, что я ей лгу, значит — Юмикава знала правду. Я счёл это за вывод, исходя из её поведения.

Неужели Юмикава проверяла медпункт на моё наличие в нём?..

С точки зрения старосты класса, в поиске отсутствующих учеников — нет ничего странного. А Юмикава, представьте себе, — староста нашего класса. Вот Вам и ответ.

— Точно? — продолжала она.

— Yes.

Когда девушка села за свою парту, достала телефон и уставилась в него, то тут же обратилась ко мне, понизив громкость голоса:

— Ты ведь мне врёшь?

— Скорее, недоговариваю, — я сделал вид, что все карты раскрыты. Лишь в этом случае не составит труда убедить Юмикаву во лжи.

— А почему ты не говоришь прямо?

— Люди избегают тех ответов, которые бы показали их уязвимость.

Я замечаю это постоянно, но, кажется, я говорю о себе, словно в третьем лице. Во время сегодняшнего разговора с тем парнем из переулка, я говорил: «Пока одни люди говорят, я молчу и думаю. Постоянно мыслящий человек глупцом не становится», — и так всегда, я использую общее слово «люди» так, как будто мы все одинаковы, и считаю этим самым себя — "обычным человеком", каких хватает на белом свете.

Таким образом, я подчёркиваю, что я — «человек» в целом, а не индивидуальная личность.

Даже когда со стороны кажется, что я уверенный в себе и спокойный, на самом же деле во мне сидит два человека. Один — нерешительное и замкнутое в себе ничтожество, опасающееся любого шороха и «взмаха крыльев», а второй же — меркантильная, изобретательная и безжалостная тварь, руководствующаяся инстинктом самосохранения и рациональным расчётом, нежели человеческим «чувством» или «эмоцией».

Ничтожество и тварь.

Разве не жалко?

— Не беспокойся Такеши-кун, мне ты можешь высказать всё то, что тебя гложет, — уверенно заявила Юмикава и коснулась груди.

Я без проблем мог прочитать в её глазах: «Давай же, расскажи про свои проблемы, а потом обрати внимание на мою доброту и влюбись по уши!», — и ж ты, хитрая мордашка!

Я поблуждал глазами по классу и заключил:

— Думаю, мне лучше остаться при своём.

Хах, видели бы Вы сейчас лицо Юмикавы! Выглядит так, словно бы все её планы рассыпались, как карточный домик. Ох, злиться она, злиться.

Вот только я заигрался: в мою сторону, не отрывая взгляда, смотрели парни из нашего класса, — похоже, даже конспирация Юмикавы не помогла... Но мне достаточно подождать эту неделю и всё пойдёт моим чередом.

Однако для этого нужно сделать кое-что ещё…

— Юмикава-сан, можете мне кое с чем помочь?

Я постарался обратиться к ней так, чтобы это выглядело, как будто я читал что-то вслух с учебника.

Полагаю, с дали сложно определить, говорим мы друг с другом или же нет.

— Я считаю, что это будет односторонняя просьба… — она впервые «обнажила клыки» на моих глазах.

Действительно, мне нечего отдать взамен. К тому же, я некогда сам отказал ей в просьбе. Дилемма. Тогда, что же мне делать?..

...

[1. Упрашивать]

[2. Отказаться]

…

Я притупил взгляд, в поиске верного ответа в своём сознании.

— Ясно. Спасибо, что уделили мне минутку внимания. Думаю, это действительно будет односторонняя просьба. Я более к Вам никогда не обращусь.

Это был спокойный ответ. Юмикава даже удивилась тому, насколько быстро я сдался.

Она отвернулась, и я воспринял этот жест, как эмоцию разочарования самой собой: девушка явно отчитывала себя за проявленную глупость, которая обличала её внутреннее «Я». Моё окончание «Я более к вам никогда не обращусь» доказывает степень провала Юмикавы, ведь она хотела, чтобы я стал её поклонником, а эффект вышел прямо противоположным.

— Так с чем тебе нужна помощь? — она попыталась всё исправить.

— Забудьте, я справлюсь со своими целями самостоятельно.

Ваша глупость.

И Ваша гордыня.

Мне не нужно Вашего излишнего любопытства, Юмикава-сан. Именно поэтому я посчитал верным, добиться своей второстепенной и первостепенной цели самостоятельно. К тому же, что с Вашей помощью, что без неё — особо ничего не изменится. Просто с Вашей поддержкой мои руки были бы развязаны шире, а возможностей стало бы в разы больше. Только и всего.

И нет, я никогда не являлся чрезмерно гордым человеком, просто мне было любопытно — смогу ли я справиться с проблемами самостоятельно. В каком-то понимании это была проверка собственных способностей, коими я без сомнения обладал.

Что ж, сказал — как отрезал. Юмикава оставила свои попытки помочь мне, и, выходит, тем самым я избавился от неё. И Вы не подумайте, нет, — я не испытываю к ней неприязни. Просто если она перестанет со мной общаться, то мои извечные проблемы с мужским коллективом, наконец, прекратятся.

Лучше пожертвовать общением с ней, чем постоянно получать увечья от её «влияния». На самом деле, мне было бы любопытно узнать о девушке по имени Юмикава «побольше», однако мой интерес нас не сблизит и не спасёт, — не имеет смысла ради неё и в огонь, и в воду лезть.

*Динь-дон!*

Мне казалось, что этот и без того беспокойный день, наконец, закончился, однако…

— Такеши-кун!..

…после уроков, на лестнице, меня остановила Томако.

Она выглядела недовольной, — и это то, что меня в ней разозлило, пускай я и не выразил этой эмоции на своём лице. Должно быть, она ожидала, что я что-то сделаю с её положением, но, так или иначе, ничего не произошло.

— Ты же пообещал, что поможешь мне! — воскликнула она, на что я вздохнул.

Как же вы все достали за сегодня...

— Во-первых, я тебе ничего не обещал, запомни. Во-вторых, не слишком ли это эгоистично скидывать всю работу на меня, не пытаясь самой себе помочь? Если палец об палец не ударишь, то не на что и надеяться, — продолжал я. — В-третьих, завтра тебе следует поговорить с Комией, ясно? Она поможет исправить твоё положение.

Глаза Томако блистательно загорелись, а на лице была нескрываемая радость; пораженная девушка лишь открыла рот в изумлении. Её руки инстинктивно спрятали от меня покрытые румянцем щёки, спрятали рот и носик Томако. Эта ситуация очень сильно напоминала сцену из мыльной оперы, где девушке делают предложение и она прячет лицо, на котором восторженно написано: «Неужели?!».

— Это правда?! — счастливо спросила она.

— Ага, — равнодушно подтвердил я.

— Спасибо тебе огромное!

Ей не вырасти, если она будет пламенно хвататься за необходимость в дружбе. Хотя, пока и так сойдёт. Полагаю, она сможет о себе позаботиться. Что ж, теперь у меня не осталось знакомых одноклассниц, поскольку каждая из них пойдёт своим путём, несвязанным со мной.

Девушка незамысловато протянула мне руку, чтобы пожать мою в знак благодарности, — подобный жест заставил меня ещё сильнее разозлиться… её лицемерию.

До чего же бесстыдно с твоей стороны, Томако Айри-сан…

Безразлично посмотрев на её руку, я перевёл взгляд на панель перед глазами.

…

[1. Дружелюбие]

[2. Враждебность]

…

Когда стоишь перед сложным выбором, просто подбрось монетку. Это не даст верного ответа, но в момент, когда монетка в воздухе, ты, считаясь со своими собственными чувствами, уже знаешь, на какой исход падения монетки ты надеешься, — и в этот самый момент я знал, как никто другой, на какой исход воображаемей монетки я надеялся.

Томако ожидала, что я протяну ей свою руку в ответ, однако…

*Топ…топ…топ*

…я медленно прошёл мимо неё и, спускаясь по лестнице, холодно попрощался:

— Прощай, Томако-сан.

Уходя, я не оборачивался, — лишь небрежно махал ей рукой.

«Что с ней стало?» — спросите Вы, а я отвечу: «Ничего особенного». Она так и не сдвинулась с места, просто стояла некоторое время с протянутой рукой. Не похоже, что Томако злилась, грустила или обижалась. Нет, правильнее будет сказать: она не имела права обижаться, после моей безвозмездной помощи. Но на её душе, вполне вероятно, осталась тень тоски или лёгкий привкус одиночества.

Не знаю, что она чувствовала в тот момент. Однако в одном я уверен точно — выполнив просьбу, я ей больше не нужен. Как одноразовая салфетка!.. Когда у Томако появятся друзья, случайных встреч, по типу сегодняшней утром, больше не представиться. Так что питать надежды, что мы останемся приятелями бессмысленно и невыгодно. На кой оно мне?

*Дзинь!*

Я отцепил свой велосипед от замка и направился домой.

Довериться кому-то столь невинному и снова получить нож в спину, хах?

Вот ирония.

Да уж… смешная шутка.

Это было моей травмой и, по совместительству, тем, что я называл качеством недоверчивого человека.

Помнится, это была средняя школа. Кажется, класс первого года обучения: тогда мимолётно ступало начало осени. На улице стояло яркое, палящее солнце, щебетали улетающие на юг птицы, а порой мимоходом продолжал свой путь прохладный ветерок.

У нас проходил урок физкультуры, и в том месяце для мальчиков был футбол, нежели бейсбол. Естественно, эта игра мало кому нравилась. Я же находился в числе тех, кому было побоку, — меня всё равно никогда не брали в игру, ха-ха…

Когда мы достаточно потренировались и обрели должные навыки игры, учитель стал выпускать нас на поле чаще, а сами матчи становились продолжительнее. И в одном из таких матчей впервые дали поучаствовать и мне. Вроде бы меня взяли по причине травмы другого ученика команды — питчера, — так что мне пришлось подавать.

Тогда ко мне подошёл сильный парень немного грубоватой внешности и пухлым, свисающим животом, который в пору мог стать ему бронежелетом. Своим хулиганским видом и манерой говорить, он напоминал лидера какой-нибудь школьной банды или шайки во дворе.

Сжав моё плечо, он шепнул на ушко:

— Не дай бог мы из-за тебя проиграем — наизнанку выверну, понял?

На самом деле, страха я не испытывал, хоть и выглядел он в тот момент крайне устрашающе и вызывающе.

Я мельком кивнул ему и пошёл на свою позицию. Третьим бэттером в тот день выступал популярный парень, стоящий у всех на ушах. Даже в момент игры девушки болтались за сеткой и наблюдали за ним, — однако я не испытывал к нему неприязни в отличие от моих «товарищей» по команде. По правде говоря, я… вообще ничего к нему не испытывал.

Мне бросили мяч — я ловко поймал его бейсбольной перчаткой, после чего взял мяч подающей, правой рукой и решил его осмотреть. В тот день я уже понимал, что это моё первое и последнее участие в матче. За сеткой уже слышались слова в роде:

— Кто это?

— Первый раз его вижу.

— Должно быть, он из другого класса.

«Дура! Я с тобой в одном классе!» — озлобленно подумал я в тот раз, но промолчал.

Этот бросок являлся последним, решавшим победу или вероятное поражение моей «команды», поскольку обе выступали равными по силе. От принятия этого броска зависело, кто станет ведущим, а кто — преследующим; кто станет атакующим, а кто — защищающимся.

Третий аут — и шансы на победу противоположной команды сводятся к минимуму. Два страйка и три болла лежат на плечах их последнего бэттера. Для него не отбить последний мяч — значит, проиграть. С другой стороны, для меня не отбить последний мяч — значит, быть избитым.

Я почувствовал напряженный выжидающий взгляд поодаль от поля: там стоял учитель, который терпеливо ждал моей инициативы. Я стоял в некой нерешительности, ведь в уме у меня крутилась опасная авантюра. Бандюга бросил на меня презрительный, раздраженный взор, буквально требующий меня поскорее начать.

Однако начать я пока не мог, потому как…

…

[1. Победить]

[2. Сдаться]

…

…ещё не всё было решено.

Панель тряслась и переливалась алым цветом, по причине чего разобрать, что на ней написано, было весьма затруднительно. Однако, тем не менее, подсознательно я знал, в чём заключается смысл выбора; к чему он ведёт; и какое решение мне предстоит сделать, какой путь выбрать. Ответ существовал где-то глубоко во мне.

Поэтому я не смотрел на панель. Я смотрел прямо.

«Как же мне поступить?» — это был тот вопрос, на который приходилось искать ответ мгновенно или в течение длительного времени. И это был тот самый случай, когда от исхода зависло как моё будущее, так и личностное развитие.

Трусость или храбрость.

Равнодушие или ненависть.

Победа или поражение.

Имеет ли право ничтожный трус, который страдает от человеческого равнодушия, добиться сладостной победы? Имеет ли он на то основательные причины, стимул, мативацию? Имеет ли он способности, навыки и качества, чтобы осуществить то, что считает своей целью? Он компетентен?

А если да, то...

"Имеет ли право туча застилать собою небосвод, заслонять собою солнце?"

Что ж, ответ предельно прост и не лишён ясности.

«Должно быть, все эти глупцы вокруг меня думают об одном: что победа в тяжелой схватке — это самая почётная победа. Однако, на мой взгляд, самой почётной победой является та, что была достигнута без сражения. Если ты способен добиться победы, приложив минимум усилий, то это высочайшее мастерство — умения использовать подручные средства. И как следствие, высочайшее мастерство, чтобы иметь право — называть себя победителем»

Моё умозаключение стало моим непосредственным выбором, моим решением и моим ответом.

Именно подобное мышление являлось свойством человека, обладающим качеством победителя.

Я посмотрел на популярного парня, и мы встретились взглядами, — когда это произошло, я лишь коротко пробубнил:

— Прости.

Он не знал, как расценить мои слова, а я не собирался что-либо объяснять.

Предварительно очистив совесть, я сделал крупный замах, задействовал мышцы ног и рук, немного повернул запястье под углом и пулей метнул его в цель. Однако целью являлась не перчатка кэтчера, а голова бэттера: тот, увидев стремительно летящий бейсбольный мяч в его голову, не успел увернуться — мяч влетел со звоном в каску парня.

*БАЦ!*

Я встряхнул плечо и проговорил:

— Прости-прости, с руки слетел… — мой голос являлся монотонным, так что не обличал моих подлинных эмоций.

Этот мяч вполне можно было расценить, как преднамеренный бросок в голову: виделось, как учитель хотел остановить меня и произвести замену, а одноклассники из моей команды замерли с неким оцепенением. Я видел всюду лица, на которых запечатлелось изумление.

Но замен не будет, ведь...

Я прекрасно знал натуру доброй и снисходительной звезды эстрады.

Идол класса, школьный кумир, пай-мальчик, друг каждому, миролюб, противник издевательств, похититель девичьих сердец, расходный материал, туалетная бумага, одноразовая салфетка, лидер, набор для розжига, главный герой романа, добряк, круглый отличник, душа компании, солнце народных масс и т.д., и т.п. Его называли по-разному, — по-разному его называл и я.

Этот парень имел имя — Такеучи Акихико.

Только-только все опомнились, как он произнёс:

— Ах-ха-ха, всё в порядке, не беспокойтесь… — и глупо рассмеялся, но было заметно, как его руки дрожали, а по лицу стекали капли пота.

Мне вновь бросили мяч, а прошлый засчитали за промах. Я выждал пару секунд, пока не появится снова прерывистый ветер, и затем, когда тот ознаменовал своё появление, совершил сильный бросок, предварительно закрутив мяч.

*Вшу-у-у-у-у-у*

Ветер сменил до этого поставленный курс и с не меньшей силой, чем в первый раз, закрученный мяч вонзился в ляжку популярного паренька — тот согнулся, закряхтел, да тихо простонал, но не проронил не слезинки.

«Теперь останется ушиб» — размыслил я в тот момент.

Сила парня исходила из гордости: он не хотел упасть в грязь лицом перед девушками; однако гордость также являлась его главной слабостью. "Любой ценной не позволить себе упасть в грязь лицом" — это ли не слабость? Все присутствующие одарили меня раздражёнными и призирающими взорами, но даже в этот напряженный момент меня никто не останавливал.

Вы когда-нибудь раздумывали, что страшнее в этой жизни равнодушие или ненависть? Кто-то скажет, что ненависть — кто-то назовёт безразличие, — и на то, и на то могут быть найдены убедительные основания и факты, однако, на мой личный взгляд…

Я произвёл замах. Если промажу — это конец. Я бросил на паренька острый, как лезвие ножа, взгляд: он едва заметно пошатнулся и вскинул, дрожа руками, биту. Его лицо исказилось и выражало слабый неподдельный страх перед болью.

«Сейчас ты отступишь, Такеучи. Увы, так и будет. Потому что боишься упасть в грязь лицом; потому что считаешь, что я тебя ненавижу; потому что уверен, что победа и поражение для меня ничего не значит. Ты полагаешь, что именно по этой причине я целюсь в тебя, не заботясь об исходе игры, однако это заключение является, как твоим высокомерием, так и твоей ошибкой» — я пришёл к данному выводу, так как прекрасно разбирался в людях с раннего возраста.

Все люди больше всего боятся опростоволоситься на глазах у других. Будьте то на глазах друзей или родителей. Неважно. Это непреложная истина.

Я не сводил с парня глаз до конца и, как итог, он в самый последний момент попятился назад. И хоть у него были хорошие спортивные данные, а мой мяч являлся относительно медленным, — парень имел все шансы на победу. Просто он поставил занятое им положение, выше победы команды и по сей причине проиграл. Как бы ты ни крутил кубик мироздания, люди одинаковые, кто бы мне не возражал.

В тот день мы победили.

Однако моих «собратьев» по команде, по-видимому, не осчастливила такого рода победа. После уроков меня подкараулили — я получил увечья: меня побили. На следующий день девушки уже сплетничали о том, что я покалечил Такеучи почти до смерти, а тот — от всего отнекивался, то ли спасая меня, то ли свой статус "хорошего человека". К концу года всё забылось, оценка окружающих обо мне стала нейтральной, — более ко мне никто не лез. Не исключено, что Такеучи приложил к этому руку.

Что ж, полагаю, теперь Вы понимаете, что я считаю страшнее: ненависть или равнодушие? Как ни крути, а равнодушие страшнее всего. Когда как ненависть всегда придерживается собственной границы, как антипод любви, — равнодушие же находится по обе стороны границ, представляя собой саму непредсказуемость.

В таких историях, как эта, обычно персонажа подобного мне называют злодеем, так? Хах, вот ирония…

11 апреля 2017 г.

Субботнее утро оказалось достаточно тёплым. Не сказать, что жарко и не сказать, что прохладно. Это один из тех летних утренних деньков, когда солнце уже почти за горизонтом, а его лучи не торопятся заглядывать в дом, оставляя в нём солнечных зайчиков, что, точно кенгуру, время от времени прыгают на стенке.

Мой ранний подъём тоже оказался приемлемо лёгким: встал точно по будильнику. На неожиданность, вставал я не с горькой неохотой и сонливостью, а с неким предвкушением или воодушевлённостью. Не назвать этот день особенным, однако, именно сегодня первая проверка физических способностей учеников. Но хоть я и ждал этого события, — не сказать, чтобы мне хотелось принимать в нём непосредственное участие.

Вы спросите: «Неужели не желаешь превосходить кого-то или доминировать над кем-то?», а я вам отвечу вопросом на вопрос: «Так ли это важно?». Да, не спорю, это желание удовлетворит пик моих потребностей под названием самовыражение. Но дальше-то что? Я не считаю, что победа над кем-либо действительно сделает человека счастливым; скорее, на самом деле его обрадует конечный результат, дающий оценку собственным способностям.

Естественно, я не превосхожу идеального человека по типу Хайро в его активной форме, но если постараюсь, то обязательно достигну намеченных целей. Моё тело не спортивное, но и запущенным его не назвать: даже мне порой приходилось заниматься собой.

Я тот, кто не силён, не слаб, а просто умеет правильно воспользоваться своим организмом и окружающей средой; именно по сей причине я немного превосхожу обычных учащихся старшей школы первого года, но не более.

Однако, как известно, даже меня порой захлёстывает стремление любой ценой добиться победы.

Если вспомнить о сути происходящих на данный момент событий, то стоит заметить, что мы с Юи сейчас сидим за столом и завтракаем. Помимо нас за столом также расположился и плюшевый медведь, который с угрюмыми, чёрными глазами наблюдал за нашим пиршеством.

Думая о сестре, мне хочется охарактеризовать её, как обыкновенную простачку. Даже если она обладает проницательным складом ума, её порой обвести, как два пальца об асфальт. Я бы сказал, что мне приятна доброта, забота и обходительность Юи, но…

*Звяк!*

…её доброта не делает меня счастливым.

Мне приятно, но в то же время — я несчастлив. Так уж сложилось, что мы с рождения живём под одной крышей — в такой ситуации даже между взаимно ненавидящими друг друга людьми может образоваться взаимопонимание. Один лишь этот факт связывает временами мою откровенность по рукам и ногам.

Нас с Юи объединяют неоднократные совместные воспоминания, некоторые из которых несут в себе и горе, и радость, и злобу. Порой в голове всплывают те самые, что, словно удавка, сдавливают наши сердца. Именно поэтому мы сдерживаемся во время ностальгических разговоров о прошлом.

Перед глазами, как день, пролетают события с разницей в годах и обстоятельствах, хронологии и логичности, подтексте и ассоциации. Порой сдается, что ты выхватил из памяти то самое, а оно в конечном итоге оказывается гнилью.

— Братик, аккуратно! — рассердилась Юи, по причине того, что я выронил ложку.

— Извини, я неспециально.

Она надуто промычала.

Что ж, как и всегда, сестрёнка проявила чудеса кулинарного искусства, так что некоторую часть времени мы продолжали завтракать в терпеливом молчании, пока, в конечном счете, Юи не решила разрушить тишину наводящими вопросами:

— Ну, так что? Вас же сегодня по идеи должны тестировать на уроке физкультуры, не так ли? — бойко начала она. — Что будешь делать?

— А? Разве не очевидно? Совершенно ничего, мне лень. Буду маневрировать между зачётом и провалом.

— Как скучно.

Её губы обидчиво скукожились.

Слишком неприятные слова, не находишь? «Как скучно» — чего ты от меня ожидала? Если я могу учиться и могу заниматься спортом, то это не значит, что я должен в действительности добиваться этого. Каждый к чему-то стремиться, однако не каждое стремление оказывается потенциальным желанием самого человека. Я независим от мнения общества, так что для меня нет необходимости подражать другим и идти к несбыточным целям.

Мысли человека, оправдывающего свою лень.

— В любом случае, я приду посмотреть.

— Не вздумай, уроки нельзя пропускать, — возразил я, параллельно хватая палочками кусок мяса, словно краб свою жертву.

— Да ну тебя!.. — продолжала она. — О, точно! Как же я могла забыть? У меня это… уроки сегодня сокращённые, вот!

А глазки-то бегают из стороны в сторону. Дешёвая ложь, даже для тебя, Юи. Как бы то ни было, я буду очень не рад, если она заявится ко мне в школу. Нет, этого просто нельзя допустить, не при каких обстоятельствах. Зная её, она навряд ли меня послушает. Тогда следует использовать острый взгляд, — я сузил глаза и слегка нахмурил брови.

— Не нужно приходить ко мне в школу, это доставит мне неудобства.

— Но ведь ты начинаешь двигаться только в этих случаях? — подметила она.

Я продолжал смотреть на неё — она, заметив мой пронзительный взор, взбалмошно глупо рассмеялась и протараторила:

— Ладно-ладно, не очень-то и хотелось. Вот ещё! Уроки из-за тебя пропускать? Сдался ты мне! — Юи взъерошила волосы и отвернулась от меня, после чего покраснела и, в жалкой попытке скрыть выражение лица, подняла со стола медведя и спряталась за его спиной.

Я снова кое-что вспомнил, поэтому решил сменить тему. Естественно, на положительный ответ на свой следующий вопрос я и не рассчитывал, но попробовать, тем не менее, стоило.

— Юи, ты помнишь… котёнка из того переулка?

Если она внезапно потеряется из-за этого вопроса, то всё на этом же моменте и закончится.

Нет ничего неправильного в том, что она пожелала бы избежать разговора — я ведь тоже об этом говорю не совсем охотно. Однако почему же я его начал? Хотел ли я что-то поменять, что-то разъяснить или в чем-то убедиться?

Когда задавал тот вопрос, я не руководствовался сознанием: он шёл глубоко из моей души — места, которое мы звали подсознанием.

— Ах-ха-ха, ты это о чём? — странно рассмеявшись, переспросила сестра.

Это хорошо, если она и вправду не помнит, но если нет, то долго ли она так сможет? Никто не железный и я не являюсь тому исключением: также обманываю себя, чтобы не было больно. Верно, не существует людей со стальными нервами. И если всё так и останется, то мы определённо… сломаемся.

Я опустошенно вздохнул.

Скорее всего, для того чтобы поддерживать своё ментальное состояние, она врёт как себе, так и другим. Не сказал бы, что это нехорошо. Однако сделать нечто плохое, дабы не чувствовать себя плохо — сродни опустошению кувшина.

— Нет, ничего…

Я решил закончить на этом.

Не прошло и минуты, как сестра незамедлительно продолжила диалог в своём русле.

— Братик, а у тебя, наконец, появилась девушка или друзья?

Этот вопрос являлся вполне закономерным, если учитывать, что с момента поступления прошла почти целая неделя.

— Даже не смешно, — прозвучал безразличный ответ.

Я выгляжу со стороны замкнутым и сдержанным человеком. Хоть сдержанность — признак мудрости, то вот в паре с замкнутостью она меня не красит. Конечно, я могу поддерживать диалог, но я не часто начинаю его самостоятельно; иду на контакт только тогда, когда приходится; иными словами, говорю при необходимости.

— Хах, ну да. Какая у тебя может быть девушка?

Я ничего не ответил на её замечание. Действительно, о какой девушке может идти речь? В голове снова возник образ обнажённой девушки.

…

— Нет, прошу, я не хочу этого!.. (всхлип) Пожалуйста!.. (всхлип) прошу!..

…

Прекрати. Лезть. В мою. Голову.

Выражение моего взгляда непреднамеренно ожесточилось.

— Эй! Ты тут?

— Да, просто задумался, — я сделал глоток чая. — Ладно, вроде я наелся. Пора отправляться в школу.

— Э? Ты же практически ничего не съел! Для кого я так старалась?

На старом, местами покарябанном, столе расположились: стакан чая, тосты и яичница с беконом на белом блюдце.

Мне следовало бы хоть что-то съесть, а то выглядит невежливо. Однако противные воспоминания подгадили мне аппетит.

Моим ответом являлось молчание.

— В общем, заставлять не буду. Не хочешь — не ешь.

Порой я просто обожаю способность сестры с лёгкостью понимать меня.

— Справедливо, — я подобрал сумку, что лежала у ножки стола. — Спасибо за твою заботу.

— А бенто? — она протянула мне коробочку, обвёрнутую в платочек. — Сегодня не берёшь?

— Ох, точно. Чуть, было, не забыл.

Я принял столь щедрый гостинец из рук Юи и положил его в свою школьную сумку. Бенто являлось ещё тёплым, и даже сквозь коробочку я мог почуять соблазнительный аромат пищи.

М-м-м, сегодня меня ожидает сладостный обед!

Как только я приблизился к прихожей, пришла мысль взять с собой книгу. Последние несколько дней я, то и дело, завтракал на крыше школы, — и да, прошлые грабли меня ничему не научили. Чаще всего Катагири «составляла мне компанию» (на самом деле, без спроса садилась рядом и клевала мою еду!).

Так как у меня есть такое тихое и спокойное местечко, я могу наслаждаться чтением книг именно там. Не то что бы меня волновала её компания, но эта девка постоянно говорит без умолку!

Что касается Томако, то мои приготовления прошли удачно — сейчас она потихоньку вливается в коллектив. Поскольку она являлось популярной среди парней, то я бы не удивился, если бы в классе на одну социальную группу стало больше. Однако суть такова, что она не обладает достаточными лидерскими качествами.

«Как же так получилось?» — должно быть, спросите Вы, однако здесь не нужно много думать, всё достаточно просто. Во время недавнего разговора с Комией мне удалось убедить её помочь. Как же это было?..

***

7 апреля 2017 г.

Мы с Комией находились посреди школьного переулка, где некогда Танака «перешёл границу» и пристал к ней. Я сам позвал её туда, потому как шанс того, что она согласиться на моё предложение именно в этом переулке, увеличивался на несколько процентов. Почему? Да просто потому, что здесь я некогда протянул ей руку помощи.

Улица разразилась громким негодованием девушки:

— Что-что ты у меня просишь?!

— Я хочу, чтобы ты помогла Томако влиться в коллектив, — спокойно ответил я.

Комия, недобро фыркнув и взглянув на меня, проговорила:

— Да с чего бы мне ей помогать?

По-видимому, её недовольство только нарастало, однако я не понимал, в чём же кроется её нежелание.

Быть может, она ненавидит Томако? Или, вероятно, с неприязнью относится ко мне? В любом случае, как по мне, это слишком жестоко.

Нам извечно повторяют взрослые, учителя, политики и тому подобные: «Мы люди и то, что нас отличает от животных — общность и забота о ближних своих». Что ж, в неком роде это звучало, как вполне адекватная заповедь. Конечно, не все люди ей придерживались, однако почти каждый человек бросался этими нравоучениями, совершенно забыв, по морали поступает ли он сам.

— Действительно, у тебя нет причин выполнять мою просьбу. Тогда, как на счёт такого?.. — продолжал я. — Я верну твою почту тебе обратно.

— Ч-что? — недоумённо спросила она.

— И вдобавок к этому совершенно забуду о нашей встрече в переулке и в супермаркете, разве в таком случае ты не будешь спокойна? Тебе более не придётся вспоминать обо мне и своём чувстве долга. Жизнь пойдёт своим чередом. Прекрасный исход, не так ли? Мне кажется, что таким образом мы будем квиты. Разве не чудесно? — в конце я добавил: — Я тоже что-то теряю.

Комия долго молчала и продолжала смотреть мне в глаза, будто надеясь в них что-то прочитать. Через некоторый промежуток времени, она безнадёжно спросила:

— Почему ты вообще взялся помогать Томако? Она тебе нравится? Типа, жених и невеста, запрягали тесто?.. Или как?

Эм… ничего не понял…

Меня встретили вот такие неуместные вопросы.

Нравится ли мне Томако?.. Ну, если говорить о её внешности, то она определённо привлекательная, однако… я точно не испытываю к ней никаких чувств, — таков был мой вердикт.

— Не думаю, что это любовь. Просто, ко мне обратились за помощью, поэтому я пытаюсь сделать всё возможное. Если бы ты вновь попросила меня об услуге, то будь уверена, я определённо протянул бы тебе руку помощи в меру своих сил. Как и прежде.

Я блефовал.

Меня не в первый раз используют ради достижения своих целей, а я, из-за своей слабохарактерности, не в первый раз соглашаюсь на подобные «уступки». Будь то Томако, Юмикава, Комия, Игораши или же Катагири — терпеть их не могу: они наиграются с нами, «простаками» — затем бросят. К тому же, не стоит забывать и о том, что они способны распространять о Вас противные сплетни, если не угодишь.

Именно поэтому я сторонюсь Томако, поэтому хочу разорвать все связи с Комией и поэтому избегаю Юмикавы, как огня, что может сжечь меня дотла.

— Ясно. Если так, то… Ладно, я соглашаюсь на этот обмен…

Я видел печаль на её лице.

Какая-то часть меня желала, чтобы она отказалась и наши необычные отношения продолжились. Досадно конечно, но на этом всё кончено. Я избавился от воспоминаний о наших первой и последней встречах.

Прощай, Комия. Хоть это и было коротко, но данное расставание никак на нас не повлияет. Ну… полагаю, всё так и должно быть, верно?

***

— Пока, Юи, — сказал я той на прощанье.

— Удачного дня!

Томако, Комия, Юмикава — что касается этих трёх девушек, сейчас я вам поведаю.

После моего холодного отношения в конце учебного дня во вторник, Томако более не пыталась со мной заговорить. Естественно, она порой смотрела на меня, однако я делал вид, что не замечаю. Быть может, она и хотела завести диалог — вот только теперь, дабы сохранить свой новый статус в компании, ей нужно соблюдать правила ГИЛ. (Главное — избегать лузеров). По сей причине, я пытался сделать так, чтобы она возненавидела меня: таким образом, Томако стало бы проще влиться в группу. Я знаю натуру людей лучше, чем кто-либо в нашем классе, — мои поступки следствие моего понимания. Большинство из них, так или иначе, обсуждают и сплетничают за спинами тех, кто не входит в их собственную группу.

Что насчёт Комии? — Она без особого труда выполнила мою просьбу. Однако действовала девушка как-то настороженно по отношению к Томако. Может такова её оценка опасности того: потеряет ли она лидерство в своей группе или нет? Уже в среду я видел, как они всем скопом подошли к Томако и завязал разговор. К удивлению, со стороны их беседа выглядела крайне непринуждённой. Как бы то ни было, я рад, что Комия согласилась помочь. Теперь на две проблемы стало меньше.

Юмикава же потеряла ко мне интерес уже в течение этой недели. Похоже, моя невыразительная речь и короткие ответы не сильно её вдохновляли. Я буквально заканчивал диалог, едва тот начинался — девушка попросту привыкла молчать, находясь в моей компании. Даже более того, Юмикава стала избегать моего присутствия, так что, когда выдавалась свободная минутка, крутилась возле Хайро, либо тот возле неё, но поодаль от меня.

Что ж, теперь-то я точно уверен, что освободился от этих трёх, — и всё было бы прекрасно, если бы не осталась одна крупная заноза в пятой точке по имени Катагири.

На эту девку я просто не способен повлиять, поскольку она находится вне моей "юрисдикции" (состоит в классе второго курса). Бороться с ней слишком утомительно, так что я пришёл к выводу, что мне стоит забыть о ней: в смысле бросить попытки избавиться от Катагири.

В течение недели, что только я ни делал — ей всё побоку. Эту девушку и вправду так сложно заставить кого-то возненавидеть? Я уже молчу о том, что старался перенаправить ненависть Катагири на себя. Однако до чего же противная попалась девка — не ведётся на уловки и провокации!

Леди.

Дурёхи.

И стервы.

Боже, как же утомительно, когда тебя окружают курицы, каждая из которых кудахчит о своём.

Хоть об стол бейся, хоть в печь лезь.

Погруженный в свои мысли я и не заметил, как уже стоял перед входом на школьную территорию.

Продолжительная в меру высокая кирпичная стена окружала учреждение от начала и до конца, оставляя тем самым лишь один выход и тот же вход. На кирпичной стене, у ворот, расположилась средняя по размеру, металлическая пластина с выгравированной надписью «Старшая школа Сакурай».

Я прошёл на территорию учебного заведения, после чего начался мой буйный день.

Минуя один урок за другим, наступила обещанная физкультура. Все ученики класса 1-А оделись в спортивную форму, и вошли в зал. Всё моё былое нетерпение куда-то испарилось, когда нас заставили делать зарядку для тела, следом бегать на результат стометровки и прыгать, как сайгаков, по «линейке».

Первый урок физкультуры являлся полностью тренировочным, поэтому на следующем необходимо было выбрать спортивную игру, которая подходит Вам больше: бадминтон или баскетбол. Ни в то, ни в другое особого желания играть у меня не было. Я решил заняться тем, что выглядело проще, а именно бадминтоном.

Однако моя инициатива возымела провал: участники группы бадминтона даже не замечали меня. Более того, в основе там играли только девочки, парней же составляли единицы, — и понятно, они все выглядели, как дрыщи.

Я бы с радостью поиграл с ними!.. Вот только, полагаю, что они бы не питали той же радости поиграть со мной, ха-ха…

По ментальной щеке этого человека пробежала скупая, холодная, мужская слеза.

Я не плачу, это дождь.

В итоге пришлось идти к баскетбольному полю и сидеть на лавочке запасных. Матч ещё не начался, поскольку ступала перемена, так что все парни, находящиеся в зале, просто тренировали свои броски в баскетбольное кольцо.

Среди всех прочих, словно солнце, светился Хайро: безупречные броски, прекрасное ведение мяча, неплохой блок, — всё это создавало впечатление опытного игрока.

Неужели он раньше занимался баскетболом? Похоже, этот парень — универсальный человек. Интересно, каково это, когда все тебе завидуют? Скорее всего, он испытывает что-то вроде удовлетворения или, напротив, раздражения. Будь я на его месте — меня бы подобная ситуация удовлетворяла.

Помимо Хайро я обратил внимание на ещё одного парня, его звали Маки (насколько мне известно, это прозвище): его броски соблюдали 90%-ю точность, промахов практически не было, только трёхочковые. Думаю, если попросить его забросить 10 бросков подряд, то из них он промажет, лишь один или два раза.

В баскетболе, кажется, таких, как он, называют снайперами, верно?

Действительно, безжалостный соперник: одна ошибка в блоке и Вы мгновенно теряете три очка. Что касательно введения мяча Маки, то могу сказать: оно неидеальное, — я бы назвал этот уровень средним. Как у игрока, видимо, опыт у него есть, однако, как показывает практика, он не индивидуален на поле и не подходит для одиночных прорывов, поэтому ему приходится полагаться на команду.

Хайро и Маки были в разных командах — неудачный расклад ведь Хайро лучше всех походит на командного игрока-оппортуниста.

В той же команде, что и Маки, состоял Танака, — вот это неожиданно. Такой жёсткий и агрессивный игрок любящий моментальные прорывы, как Танака, и спокойный сдержанный игрок, как Маки, казалось бы, антиподы друг друга — не лучшее сочетание подумали бы многие.

Однако...

— Разобьём их в пух и прах, браток! — возбуждено воскликнул Танака.

— Можешь на меня рассчитывать! — Маки важно стукнул себя по груди.

Однако, на мой личный взгляд, это хорошая связка, если у них будет достойный разыгровщик. У Танаки хороший дриблинг и сильный блок по причине его роста.

Вероятно, он тоже бывший баскетболист.

К слову, сегодня Ёсимуры не было. Судя по утреннему заявлению классного руководителя, он отсутствует ввиду семейных обстоятельств. Уверен, будь он сегодня здесь, то смог бы потягаться даже с Хайро. Об этом твёрдо заявлял его спортивное телосложение, которое мне некогда случайно довелось увидеть.

— Фух... Х-ха-а... Боже, он меня поражает!.. Откуда, чёрт возьми, только берётся столько выносливости?!.. Мне за ним не поспеть...

— Действительно, браток, ты... х-ха-а... чем-то занимался прежде, да?..

— Хех, вы думаете об этом слишком много.

— Давай не заливай!

В один из дней, во время большой перемены, он в одиночку играл в стрит на заднем дворе школы вместе с Маки и Танакой, и я должен заметить, что двигался он очень уверенно, хоть и без энтузиазма. Думаю, выложись Ёсимура на полную — и победа этим двоим не досталась бы так просто.

В остальном, большего добавить не смогу. Увы, но я не знаю ещё троих из команды Маки. Думаю, следует заметить: в команде Хайро я разглядел знакомого парня в лице моего неприятного одноклассника, которого про себя я окрестил Лисом (у него просто глаза такие же хитрые). Его умения мне увидеть, пока не довелось. Хах, хотя кто в жизни лис, тот и в игре лис, не так ли?

Но, как марионетка, он — отличный инструмент: это рыжий плут так просто выполнил мою просьбу...

***

8 апреля 2017 г.

Уже в среду утром перед тем, как войти в класс, я слышал разговор Лиса со своей мужской компанией:

— Вчера я видел Такеши в паре с какой-то девушкой: он выглядел таки-и-им счастливым, аж завидно!

Следом послышался другой мужской голос:

— Ты должно быть шутишь?! Чтобы у него — и была девушка? Больше похоже на бред, ха-ха!

— Я тебе всерьёз говорю! Своими собственными глазами видел! — пытался убедить их Лис.

— Хах, а та девка, о которой ты говоришь, случаем не Катагири-семпай?

— Не-а, она вообще не из нашей школы. Без понятия, кем она является, если честно… Лицо было совершенно мне незнакомо!

Другой голос последовал его поддерживать:

— Слушайте, а это объясняет, почему он так безразличен к Юмикаве-сан. Хотя будь я на его месте, то, наверное, уже бы бросил свою тёлку, гы-гы.

— Ты ужасен, братан! — кто-то крикнул ему, на что он гневно прорычал: «Завались!».

Когда ругань на этом закончилась, один парень — невзначай спросил:

— А красивая хоть была девушка-то?

— Ну-у-у, это...

Такой вопрос, должно быть, ввёл Лиса в ступор: было слышно по тону его голоса, что он не уверен, какой ответ будет лучше, после чего, едва смело, промямлил:

— Да, вроде… Не красивее, конечно, Юмикавы-сан, но будь она в нашем классе, то занимала бы третье, а то и второе место по красоте…

Я решил тогда незамедлительно вернуться в класс: он слишком сильно преувеличил — такой ответ меня не устраивал. К тому же, существовал риск дополнительных расспросов Лиса или возможной слежки за мной.

Когда я оказался за порогом, они все инстинктивно замолчали.

Возле Лиса стояли три парня, — по-видимому, он вёл диалог именно с ними. Увидев меня, Лис как-то заметно напрягся, однако смог удержать себя в руках и сделать непричастный вид.

Больше их разговор на уши мне не попадался, однако сплетни точно распространились: время от времени некоторые одноклассники, в том числе и одноклассницы, косились в мою сторону. Так и прошла практически вся неделя.

***

Помимо Лиса, в команде Хайро была ещё эта тройка болтунов, что стояли некогда с ним в классе. Они выглядели более спортивно, чем оставшаяся троица в команде Маки.

Неравноправная будет битва… Ну, люди с рождения не равны... Хотя, нет, неправильно выразился. С рождения мы, конечно, все равны — вот только впоследствии в зависимости от среды, подхода и условий образования, даже глупый с рождения может стать гением, а гений с рождения может остаться глупцом.

Я также наблюдал и за девушками.

В числе всех, знакомые для меня являлись лишь Томако, Комия и Юмикава. Хотя, можно ли нас назвать теперь знакомыми?

Первой, на кого я обратил своё пристальное внимание, стала Томако. Можно сказать: это было взаимно, ведь она посмотрела на меня первой. Встретившись с моим непродолжительным взглядом, девушка резко, пугливо отвернулась.

Странный поступок: будь я на её месте — сделал бы вид, что ничего не заметил и натянул гримасу безразличия свойственную всем девушкам. Она меня боится что ли?

Когда к ней вернулось спокойствие, она отправилась к бадминтонной площадке, взяла ракетку и воланчик из корзины и подошла к Комии, украдкой взглянув в мою сторону. Когда они поговорили, четыре девушки, в числе Томако и Комии, начали разминочную игру.

Комия тоже не нарушает договор: во всём содействует своей новой «подруге».

За этот её мимолётный взгляд я кое-что смог осознать: то, что скрывалось за её поступком — это, должно быть, благодарность. Казалось, своим поведением она пыталась сказать:

«Твоя помощь не была напрасна»

«Я воспользуюсь предоставленной возможностью»

«Ничего не забыто»

«Я благодарна»

По крайней мере, я желал в этоо верить. Верить своему детскому воображению.

Следом я перевёл свой взор на Юмикаву, что сидела у стены спортзала со своими подругами и громкоголосо поддерживала Хайро, порой болтая с ним о каких-то мелочах. Теперь весь её интерес сосредоточился только на этом популярном парне, — я этому без сомнения был рад (от неё исходило слишком много проблем). На сей раз, даже когда она ощущала моё присутствие, то, подобно самой Гордыне, делала вид, что меня не существует.

Едва я отвёл взгляд, как...

Да Вы шутите?..

На верхнем балконе в числе других девушек находилась Катагири, — только она стояла с ними порознь.

Прочими словами, она была единственной второгодкой на весь спортзал. Другие девушки стоящие в небольшой дальности от неё, похоже, являлись первогодками из других классов и просто пришли посмотреть на местного «кумира». Катагири же не зацикливала свой взор на чем-то определённом — увидев меня, она улыбнулась и помахала рукой.

Иной раз мне кажется, что она смотрит на меня, как на ленивого, старого кота, с которым можно поиграть, понянчиться и по желанию погладить…

Я ответил ей разочарованным взглядом и пошёл подбирать лишние мячи, что валялись под баскетбольной кольцом: близилось начало урока. На лице Катагири можно было посимвольно прочитать: «Что за реакция такая?!».

За моими наблюдениями и закончилась перемена.

*Динь-дон!*

После звонка начался второй урок физкультуры. Когда в зал вошла Мацушита-сенсей, она приказала всем разобраться по местам и не мешать игровому процессу: сегодня она судит матч по баскетболу.

Не знаю, опасно ли такое говорить, но Мацушита-сенсей точно — «матёрая женщина». Тёмная загорелая кожа, прекрасная осанка, выпуклые формы и милое, местами детское, личико — являлись изюминками данной девы. У неё короткие коричневые волосы и яркие, тёмно-голубые глаза; взгляд — постоянно оценивающий, будто она определяла потенциал человека, едва прищурившись. Одежда по типу: белой футболки и бардовых шортиков, — плотно облегала её тело, из-за чего мелкие складки выглядели сексуально и привлекательно.

Если бы девушки действительно делались из пряностей, то выглядели бы они подобно Мацушите. Вообще, она не раз ловила на себе мой порочный взгляд, однако, похоже, не придавала ему высокое значение.

А если я маньяк какой? Настолько безнаказанно смотреть на девушек — не опасно ли?

Пока я размышлял, две команды по пять человек построились друг напротив друга. Рост Танаки таки вселял ужас, однако на лице Хайро не промелькнуло и капли беспокойства. Он лишь, стоя в центре поля, протянул руку Танаке и проговорил:

— Приятной игры, — и улыбнулся.

Танака нахально рассмеялся и сказал:

— Взаимно.

*ФЬЮ!*

Матч начался со свистом учителя и шёл тот, откровенно говоря, со средним отставанием команды Маки. Вечно бегающий, как собака за мячом, Танака не приносил особой пользы, — да уж, жалкое зрелище.

Верно, забивал Танака много, но и пропустил также не мало. С другой стороны Маки постоянно ограничивался лишь редкими подборами и неплохими блоками — бросал он нечасто.

Остальные, трое из его команды, так вообще, оказались дохляками: едва побегали уже устали. У Танаки выносливости — хоть отбавляй, однако один против пяти не попрёшь: Хайро достаточно умело руководил командой и ходом игры — мяч Ротвейлер (Танака) почти не получал.

Но даже в «идеальной» команде начали исчерпываться силы: один парень уже едва волочил ноги, поэтому оставался в основном в защите. Думаю, он сейчас — самое слабое звено.

Казалось, всё так и закончится, однако парень из команды Хайро внезапно сбил с ног разыгровщика из команды Маки, по причине чего тот упал прямо на руку и, навалившись на неё всем весом, по видимости, растянул запястье.

Было видно, как он судорожно хватался за руку и едва сдерживал проступающие из глаз слезинки. Как ни посмотри — игру продолжать он уже не в силах. Мацушита-сенсей нашла бездельниц в лице неких девиц и сказала им помочь парнишке добраться до медпункта — ученицы, хоть и не охотно, отправились выполнять поручение.

Когда проблема являлась решённой, она оглядела зал и остановила взгляд на мне.

— Эй, ты! — обратилась она. — Как тебя там… То-… Та-… А, Такебаяши-кун! Хорошо играешь?

Вообще мимо, тётя! Какой я вам «Такебаяши-кун»?! Моя фамилия Такеши! Та-ке-ши.

Я, скрывая раздражение, коротко ответил:

— Не очень.

— Ничего! Научишься! Выходи на поле, — бодро приговорила она.

Пожалуйста, увольте её: она не учитель, а сплошное безобразие. Неужто это моё наказание за то, что я пялился на неё?

Я невольно согласился и встал в один ряд со своими новыми «союзниками» — потными парнями. Такая перспектива мне, ой как, не нравилась — только вот выбора не представлялось.

Хайро улыбнулся, подошёл ко мне и, протянув вспотевшую руку, сказал с напутствием:

— Добро пожаловать в игру.

На его радушное приветствие я лишь кивнул и прошёл мимо.

То, что отличает меня от других отбросов — это способность не идти на поводу у тех, кто на вершине пищевой цепи.

Рука Хайро осталась протянутой, как некогда у Томако, и хоть он продолжал улыбаться, но в душе, похоже, обливался гневом и злобой.

Как ни крути, я не могу победить этого парня в индивидуальной битве — даже стараться не имеет смысла, это было бы пустой тратой сил.

*ФЬЮ!*

Около пяти минут я вёл себя, как белая ворона: пропускал атаки, не ставил блоки, терял мяч на перехвате — фактически, ухудшил положение в пару раз, но меня не заменяли. Когда нам закинули очередное очко, Маки не выдержал и обратился ко мне, сжимая кулаки и стоя где-то подле меня; он не смотрел мне в лицо, лишь куда-то в пол. Полагаю, парень совсем отчаялся.

— Тебе… должно быть, плевать… но я… хочу победить!..

— Не в обиду, браток, но… Такеши, ты действительно настолько хреново играешь?! — спрашивал Танака. — Может, пора приложить усилия?! Принеси нам победу!..

Потупив взгляд, я смотрел в пустоту.

Вероятно, я являлся единственным человеком на Земле, которому каждый раз, когда было необходимо принять решение, на глаза показывалась эта панель. Я никогда не думал о способе её происхождения и, тем не менее, неоднократно полагался.

Даже сейчас…

…

[1. Победить]

[2. Сдаться]

…

В нашей жизни определяющее значение имеет выбор. Неважно, как это выглядит, и не имеет значения, чем придётся пожертвовать. Цель всегда оправдывает средства, победа всегда оправдывает неудачи, а конечный выбор — всегда оправдывает преждевременное бездействие.

И до тех пор, пока я делаю выбор — я чувствую себя живым.

Я лишь с безразличием на лице ответил:

— Понял.

Вероятно, Маки подумал, что мне до сих пор без разницы, даже после сказанных им слов. По причине этого он поднял на меня свой взор, однако в моих глазах, на его удивление, читалась решимость.

Ну, может быть, мне удастся выцарапать пару очков для нашей команды…

*ФЬЮ!*

Свисток учителя ознаменовал продолжение матча.

Маки передал мяч мне — я прошёлся взглядом по залу в поиске возможностей и заметил настоящее «бедствие»: сестра стояла на верхнем балконе.

Заметив мой взор, она резко присела на корточки, однако в данной ситуации подобное решение являлось до ужаса глупым. К тому же, её привычный и до боли заметный на весь спортзал медведь, а также белоснежная матроска — выдавали её с потрохами.

Я мгновенно бросил мяч за линию поля, чему сильно удивился Хайро и участники моей команды. Сложив свои руки буквой «Т», я показал этот знак Маки, тот повторил то же самое и переадресовал учителю. Приблизившись к Маки, я обратился к нему:

— Прости за тайм-аут, мне нужно выйти.

— Проехали, я также хотел сходить в туалет.

По видимости, он решил, что я хочу сходить в уборную.

— Слушай, Маки, ты действительно хочешь победить?

— …

Пауза являлась долгой. Кажется, он переводил взор на Хайро.

— …Очень… сильно…

Значит, это его окончательный ответ?

— Ясно, — продолжал я. — Ну, тогда не обижайся на меня, если победа будет невкусной.

Я побежал на балкон — Маки ничего не бросил мне вслед.

Должно быть, причина, по которой он настолько сильно желает победы, кроется в Хайро? Желание обойти того, кто опережает тебя во всём? Его ведёт зависть или ненависть? Тогда… у меня явно есть «способ», наконец, раскрыть ему глаза…

Тем временем я уже стоял на балконе.

— Ты что здесь забыла, Юи?

— Значит, ты меня всё-таки заметил?.. Хи-хи, чего и следовало ожидать, — встретила она меня и, мило кривляясь, пустоголово рассмеялась.

То есть то, что ты попыталась скрыться за перилами, в которых продолговатых дырок, как в британском сыре — это «беспалевно»? То-то она проигрывала мне в «прятки», — у неё же просто-напросто нет инстинкта самосохранения!

— Думаю, тебя было бы сложно не заметить.

— Ну, я же обещала прийти и посмотреть на твою игру.

— Уже конец — можешь возвращаться домой.

Как я неоднократно повторял, она — настоящая проблема на мою голову.

Следом я перевёл взгляд на приближающуюся к нам Катагири.

— Неужто… она — твоя сестра? — Катагири, как всегда, фальшиво широко улыбалась.

Я лишь кивнул в ответ.

— Меня зовут Такеши Юи, а вас?

— …

Она молчала некоторое время, совершенно не изменяясь в лице, по-видимому, что-то обдумывая. Причём, также мечтательно и отсутствующе, как при нашей первой встрече. Девушка очаровательно качала головой из стороны в сторону, от чего я не мог понять или хотя бы догадаться, что же было у неё там на уме.

— Милая у тебя сестра, — проговорила Катагири, пристально смотря на меня, после чего ответила: — А моя фамилия и имя — Катагири Мику.

Она лучезарно улыбнулась Юи.

Разве люди знакомятся настолько просто?

— Круто же мой брат играет в баскетбол? — полюбопытствовала Юи с крайне жуткой ухмылкой.

— Ух, если быть честной, то просто ужасно.

А вот это действительно честно! Даже задеть меня умудрилась!

— Понятно, ты опять за своё?

Я лишь легкомысленно почесал затылок на вопрос Юи.

— Хватит лениться и иди играть нормально! — и толкнула меня в спину, прогоняя, словно щенка позорного — пришлось свалить.

Единственным, что я услышал напоследок, являлся вопрос Катагири: «Опять за своё, хах?», и ответ Юи: «Он просто не любит выкладываться на полную».

Подождите! Я же собирался отчитать эту мелкую нахалку!

Как итог, я забыл, что собирался сделать изначально.

Я вернулся к остальным и перед тем, как матч продолжился, дал определённые указания Танаке: «Будь под кольцом на случай, если я или Маки не забьём трёхочковый» — он, не колеблясь ни секунды, согласился.

*ФЬЮ!*

Матч продолжился.

Как только мяч оказался в моих руках, я двинулся к вражескому кольцу, — Хайро не отрывался от меня ни на шаг. Мой бег не назвать быстрым, не назвать медленным — единственное, что довольно сильно удивило Хайро это неестественное ведение мяча левой рукой: его попытки отобрать или выбить тот из рук являлись тщетными.

Я уже находился в двух метрах от корзины — перед тем, как сделать бросок, я специально пропустил Хайро вперёд и проверил местоположение других соперников.

Когда задача являлось выполненной, я поднял высоко мяч (это не было позой броска, просто поднятые руки) и легонько прыгнул с намерением в глазах бросить. Он повёлся на уловку и выбил мяч из моих рук: у него не было иного выхода, поскольку шанса взять мяч ровно в руки не представилось.

После удара, мяч отскочил от пола к Маки и тот, собрав всё своё мужество в кулак, совершил бросок…

*ВШУХ… ПАМ… ПАМ*

Мяч попал в кольцо, дважды отскочил от земли и покатился по полу.

Стопроцентное попадание.

Чисто и красиво.

— Зачем ты отправляешься в атаку, если не можешь удержать мяч! — озлоблено прокричал он, но я не отреагировал.

Маки явно хотел продолжить, но, словно что-то осознав, стыдливо отвернулся от меня в сторону.

Верно, Маки. Здесь не всё так просто, как многим может показаться.

В течение игры мяч снова оказался у меня, — Хайро, словно назойливая муха, уже «порхал» поблизости. Не в силах его сбросить я придумал уловку. Поскольку в течение матча я вёл неумелую игру (мяч высоко отскакивал от пола, неточные пасы, странные действия), мне было легче осуществить назревавший в голове план.

На самом деле, притворяясь неуклюжей вороной, я также проверял степень наблюдательности учителя — не похоже, чтобы она ругала за мелочи.

Когда удалось продвинуться к кольцу, мой мяч, будто невзначай, высоко отскочил от пола, — этот парень просто не мог упустить такой возможности. Едва прошла одна секунда, как Хайро выбил мяч в открывшемся пространстве, однако…

*ПАМ!*

…мяч отскочил от земли и вновь оказался в руках Маки, что стоял за трёхочковой линией.

Он использовал предоставленную возможность, заработав нам очередные три очка. Моя тушка послужила препятствием для Хайро, поэтому, пытаясь добежать до Маки, он сбил меня с ног. Бум! Это фол, друг мой!

*Бух*

Я упал на копчик.

— Хайро-кун, это фол! Будь аккуратнее в защите! — наказала Мацушита-сенсей.

— П-прошу прощения, — извинился он и подошёл ко мне. — Я, правда, не нарочно.

Я никак не прокомментировал его слова. В любом случае, попытка остановить бросок являлась очевидной.

Тем не менее, не всё всегда идёт гладко.

Когда Хайро занялся блоком Танаки, парень с хитрым лицом, наш самонадеянный Лис, постоянно вставал на моём пути и играл слишком нагло и агрессивно: пока судья не видел, он влетал в меня, наступал на ногу, «спускал мне шину» своим коленом, незаметно бил локтем под ребро, — к слову, играл он нечестно.

Когда мне это в край надоело, я решил избавиться от него.

Хайро сопровождал меня на середине поля, но он не являлся моей потенциальной целью. Я резко остановился, развернулся и бросил мяч открывшемуся слева от меня Маки. Вот только на пути «внезапно» появился тот наглый парень — я попал ему в лицо.

От неожиданного удара он упал на землю и схватился за нос: у него ручьём текла кровь. Были слышны стоны и всхлипы от боли.

Ах, просто музыка для ушей!

Я неторопливо подошёл к нему и обратился:

— Ох, вот незадача. Похоже, ты разбил нос. Прости, ты влез в тот самый момент, когда я хотел сделать пас. Досадное стечение обстоятельств.

Мой голос являлся спокойным, размеренным, монотонным; однако ж, в глазах содержалось столько угрозы, что парень, сидя на полу, попятился от меня назад.

Хах, ни это ли «внезапная карма»?

— Такеши Юто!.. — Мацушита-сенсей обратилась ко мне на повышенных тонах.

Я перебил её прежде, чем она успела что-либо сказать:

— Игрок попал под линию мяча, — по-моему, это обычное дело для баскетбола, не находите? Нельзя винить меня в том, что он не удосужился держать свои руки наготове. Вот так. Прямо, как я, — я указал на позу рук при принятии мяча. — К тому же, я ещё до начала тайма сказал Вам, что не умею играть. Тогда нет ничего зазорного в том, что я, как новичок, слишком сильно сконцентрировался на мяче, не так ли?

— Разумеется, это так… Но… — она проглотила слова.

— Я играю в меру своих способностей и сил. Полагаю, это заслуживает похвалы, разве я не прав? — я осадил её укорительным взглядом. — Так позвольте же мне продолжить учиться.

Мадам ещё несколько секунд нерешительно молчала, стояла, думала, после чего неуверенно пробурчала:

— Тогда играй аккуратно…

И подула в свисток.

*ФЬЮ!*

Мацушита-сенсей сделала ещё одну замену, и игра продолжилась — меня никто не обвинял; только взгляды неприязни нападали отовсюду. Что насчёт Хайро? — так он стал играть ещё более решительно, чем ранее, так что мои уловки уже мало помогали в игре. Но всё же нашей команде удалось сравнять счёт и тут…

*ТОП-ТОП-ТОП*

Цветок по имени Хайро зацвёл, как никогда: его дриблинг, пасы и броски стали ещё точнее и идеальнее. То и дело были слышны возбуждённые возгласы девушек нашего класса, после каждого заброшенного мяча. Нужно было думать, что делать дальше, поскольку отставание нарастало.

Следующей моей идеей стало сыграть на выносливости Хайро. Я уверен, что за этот матч он устал больше, чем кто-либо другой на этом поле. У него просто-напросто нет возможности показать свою слабость на людях, и это ещё сильнее истощает его организм.

Самое время провести реальную атаку.

Мне передали пас, так что Хайро вновь пристал ко мне, как банный лист. На сей раз, я побежал неестественно быстро: к счастью, у меня сохранилось много энергии. К тому же, поскольку Хайро привык к моему обычному темпу, это стало для него неожиданностью — он едва волочил ноги, пытаясь меня догнать.

Его мощь поражает…

Он сумел догнать и даже обогнать меня — мне пришлось встретиться с ним лицом к лицу. Оставалось лишь провести мяч справа от него, однако он выставил блокирующую руку. Я резко развернулся, перекинул мяч в левую руку и продолжил нападение — Хайро даже в этот раз удалось растянуться; резво развернувшись в очередной раз, я готовился к продвижению на правом фланге. Тут-то его ноги и не выдержали, подвели.

Так как я разворачивался под разным наклоном, его ноги косились то назад, то вперёд, то влево, то вправо, — уже после третьего скачка «фигурка» по имени Хайро не устояла на месте и упала.

*Бух*

Сейчас Хайро сидел на копчике перед моими ногами, слегка опираясь руками об пол.

Я остановился, взял мяч в руки и безразлично взглянул на него напоследок.

Наши глаза встретились. Глаза льва и глаза зайца. Вы знали, что если отразить картику морды льва по горизонтали, то получите зайчишку? Казалось, это уготовано самой Судьбой, что они станут антиподами.

Вот только...

Стоило поспорить.

Кто же из нас заяц, а кто на самом деле — лев?

Вслед затем я бросил мяч в щиток. Под кольцом находился Танака, который, подобрав мой мяч, резво забросил его в корзину.

Я замечал оседающий взгляд на мне от окружающих, но это никак не могло повлиять на меня. Никто не ожидал, что мне удастся обыграть самого "кумира эстрады" — Хайро Хошимо.

Не знаю, сколько раз я это уже говорил, но… этот парень ограничен собственными рамками. Именно поэтому у меня есть шансы его победить.

Я приблизился к Хайро и протянул ему вспотевшую руку, он схватился за неё и поднялся, после чего справедливо заметил:

— Хах, похоже, это 1:1, да?

Намекает на моё падение?

— Разве ты не сам упал? — с иронией напомнил я.

Он нежно улыбнулся мне, словно бы забыв о всяческих обидах. Наверное, он получал удовольствие от битвы. Впрочем, как и я.

Я ведь тебя даже пальцем не тронул. Хм, если размыслить, то мой трюк чем-то похож на движение Императора в манге «Баскетбол Куруоко». Как там тот герой говорил? «Падите ниц передо мной!» — так?

Я провёл ещё серию удачных атак, подготавливая тем самым почву и располагая нужное мне состояние Хайро — сейчас в нём бушевала буря эмоций. Самое время, чтобы сорваться и допустить фатальную ошибку.

На протяжении всего времени Хайро, то и дело, бегал за мной, помогал в защите, участвовал в атаке — проще говоря, он банально устал и определённо находился не в духе, по причине того, что такой неудачник, как я, обыгрывал его в своей же любимой игре.

И вот, когда нужное обстоятельство, наконец, возникло, я, искоса взглянув на Юмикаву и встретившись случайно с ней глазами, начал постепенно приближаться к линии конца поля и открываться для вражеского блока.

Сейчас Хайро находился на пределе. На него давили обстоятельства в виде: нарастающего преследования в очках, моих жёстких атак и таких сильных противников, как Маки и Танака. Я сделал вид, что провожу нападение — вытянул руку с отскакивающим мячом.

Я знал, что, взвесив все «за» и «против», он поступит до безобразия глупо, а именно — попытается любой ценой выбить мяч за пределы поля, чтобы только отдышаться хотя бы пару секунд. Хайро нуждался в этих секундах. Его тело желало отдыха.

Сейчас давал слабину не он, а банально его организм.

*ПАМ!*

Хайро с силой выбил мяч из моих рук, от чего тот полетел на «невероятность» в Юмикаву.

На него было сложно реагировать, именно поэтому девушка лишь успела закрыть глаза от надвигающегося в лицо мяча.

Когда тот попал ровно в цель, Юмикава тотчас схватилась за нос, откуда неистово потекла кровь, как некогда у Лиса, однако она не заплакала, словно бы не сразу осознав, что произошло. Подруги сразу же начали приближаться к ней одна за другой.

Хайро стоял потерянный, будто заключённый в астральном измерении, от понимания фатальности своего поступка.

Я лишь мысленно усмехнулся.

Будучи застигнутым врасплох, разбитым морально и изнеможённым физически, ему ничего не останется кроме как сдаться. И в этот самый момент, когда плечи человека поникли — Вы его раздавили.

Подойдя к Хайро, я схватил его за воротник олимпийки и, наиграно разозлившись, проговорил, немного повысив до этого безучастный тон голоса:

— Ты заигрался, Хайро: не видишь дальше собственного носа!

Он перевёл на меня опустошенный и непродолжительный взор, на что я отвернулся и побрёл к Юмикаве.

Девушка смотрела на меня с неким ужасом и страхом, широко растопырив глаза, из-за чего я даже мимолётно растерялся. Однако когда ко мне вернулось обладание, я достал из кармана платок и протянул его ей.

Она не сразу взяла его: до жути напуганная Юмикава забрала тряпочку дрожащей рукой, приложила к носу и выбежала из спортзала.

Может ли быть так, что… она восприняла тот мимолётный взгляд — неслучайным? Неужели подумала, что я это специально просчитал? Не спорю, это так, но её понимание может оказаться проблемой…

Вернувшись к Хайро, я убедительно сказал:

— Тебе стоит оставить всё это и бежать к ней.

— А?.. Да… ты прав… Спасибо тебе, Такеши-кун, — он рванул за ней.

Я смотрел ему в спину.

«Спасибо тебе, Такеши-кун»? Ха-ха, ты действительно глупец, невидящий дальше собственного носа! Заврался в конец, словно длинноносый Пиноккио, и пытаешься любой ценой защитить свою ложь. Идиот! Я изначально намеривался избавиться от тебя, ведь главным препятствием для нашей победы являлся именно ты — Хайро Хошимо, и никто иной. Всё закончится, едва ты сойдёшь с площадки.

Я медленно подошёл к Маки и, положив ему руку на плечо, сказал:

— Теперь вам остаётся лишь победить.

Он посмотрел на меня с отвращением и презрением, но ничего не сказал, поскольку таковым являлось его желание.

Как там говорилось в истории про горький шоколад? «Не каждый Джин дарит тебе ровно то, чего ты пожелаешь» — иными словами, не каждое желание сбывается ровно так, как ты того захочешь. Единственное, что тебе остаётся — смириться.

Я поднял руку и попросил замену, на что учитель отнёсся с пониманием. Следом я поднялся неторопливым шагом на балкон, где меня встретили сестра и Катагири. Солнечные лучи из окна оставляли на полу мой непродолжительный след — я отчётливо ощущал тень на левой стороне моей немой физиономии.

— Ты как всегда ужасен братик, но вместе с тем, настолько же потрясающ и виртуозен, — будто наслаждаясь, проговорила Юи и дьявольски хихикнула.

— Такого я от тебя не ожидала… — я уже было подумал, что Катагири назовёт меня отвратным человеком, однако она лишь заявила: — Но, полагаю, я стала лучше тебя понимать…

Что? Даже не раскритикуешь меня? Весьма удивительно для человека того же пола, что и Юмикава.

— Это слишком громкое заявление для человека, знакомого со мной едва неделю.

— Может и так, но… что-то действительно тронуло меня… Вот только, не знаю, что именно… — на этом её самокопание закончилось.

Хах, похоже, я действительно прогнившая личность: меня не заботит мораль, правила, общество — плевать я на всё это хотел. В наше время разговоры о морали — обыкновенный фарс, а тот, кто их раздувает — лжец, который только и может, что полагаться на других людей. Мораль — нормы поведения в обществе, созданные самим обществом, дабы оставаться в «безопасности».

Я не называл свои поступки добрыми или злыми, плохими или хорошими. Мои поступки — следствие рационального расчёта. То, что я посчитал стратегически верным, и стало аргументом и обоснованием моего решения. Только и всего.

Подождите, я разве ничего не забыл?

— Юи, немедля, возвращайся домой.

— Ох… Ладно, уже ухожу, — закатив глаза, нагло согласилась она.

Сестра пропала из виду, когда спустилась по лестнице. Катагири, проводив её взглядом, с твёрдым тоном голоса и напускной ухмылкой на лице проговорила:

— Хорошая у тебя сестра: она определённо любит твою гнилую душонку — береги её.

Я ничего ей не ответил, даже не кивнул.

Она говорит так уверенно только потому, что знает лишь одну сторону медали.

— Почему ты сегодня здесь, Катагири-семпай? — сменил я тему.

— А?.. Ой, мне просто стало любопытно, насколько ты хорошо играешь в баскетбол. Только и всего, — отвечала она. — Хах, у тебя… забавный стиль игры.

— Забавный?

Я лишь наклонил голову в замешательстве.

— Однако… попасть мячом в девушку… это как-то… низко, что ли?

В её глазах без сомнения читалось: «Не думаешь ли ты, что этот поступок ужасен?».

— Ты меня переоцениваешь. Я не мог рассчитать всё настолько досконально.

— Так ли это на самом деле?

И всё же, мы с ней несовместимы. Да, она реагирует на мои действия с «равнодушием», но если Катагири понимает, что я поступаю неправильно, то и я, и она — заведомо разные. Ведь в отличие от неё, я не вижу ничего ошибочного в своих собственных действиях.

Или... это снова самовнушение?

Так или иначе, мне снова пришлось молчать в ответ на её сомнения.

— Ладно, забудем об этом, — она обхватила ладонью предплечье на другой руке. — Собираешься домой?

— Всё равно здесь больше делать нечего. Только для начала переоденусь и схожу в уборную.

Победа или поражение?

Ненависть или равнодушие?

Подставить вторую щёку или ударить в ответ?

Я никогда не могу найти однозначного ответа на эти вопросы. Однако одно остаётся однозначным всегда — если я принял решение, то иду до конца, даже если буду испытывать угрызения совести, даже если появятся сожаления, даже если начну себя ненавидеть. Я всегда иду до конца. Я всегда прихожу к результату. И я всегда подолгу его обдумываю.

Ведь...

"Milles voies conduisent en erreur, mais seul induit à vérité" — что в переводе означает:

Тысячи путей ведут к заблуждению, к истине — только один.

А мне не хочется заблуждаться в своих чувствах.

После уроков я переоделся в школьную форму, переложил спортивную одежду в вещмешок и, взяв учебную сумку, побрёл неторопливо на выход. Ровно в тот момент, когда спускался по лестнице, я встретил идущих в наш класс Комию и Томако. Они шли с вещмешками наперевес и что-то рьяно обсуждали, — к несчастью, я не расслышал суть их разговора.

Поравнявшись с обеими на секунду, я бросил на них украдкой взгляд и встретился с их глазами. Я не видел в этих глазах того же животного страха, как некогда у Юмикавы, или той же неприязни, как некогда у Катагири.

Похоже, они не поняли, что это было нарочно.

Комия, молча, перевела внимание дальше по курсу, словно бы и вовсе меня не знала, в то время как Томако допустила грубейшую ошибку для своего нового статуса: она заговорила со мной.

— Здорово играл, Такеши-кун!

Я остановился на лестничной площадке, глянул вниз по лестнице и заметил два силуэта одноклассниц из компании Комии. Уверен, я на мгновение выразил на своём недоумённом лице возмущение, в роде: «Ты что такое творишь?!». Однако то, в чём я не мог себя обмануть — мне было приятно слышать её слова.

И тем не менее…

…

[1. Поблагодарить]

[2. Игнорировать]

…

…я уже знал, какой выбор мне необходимо сделать.

Состроив потрясенную, непонимающую гримасу, я легкомысленно спросил:

— А Вы... — да причём с такой интонацией, что могло бы показаться, что я действительно её не знаю. — …Томако-сан, если не ошибаюсь?

Она и вправду не ожидала такого поведения. Впрочем, такого поведения не ожидала и Комия. Они просто уставились на меня с пораженными физиономиями.

Полагаю, она просто бестолковая. Должно быть, Томако пока не совсем понимает принцип работы иерархии, — я утомлённо вздохнул. — Слухи, которые родились в начале недели или слухи, что родились сегодня, — неважно, так или иначе, они меня очерняли. И если кто-то, вроде Томако, начнёт со мной водиться, то непременно… пострадает.

…

— Ты, правда, дружишь с ним? Серьёзно?

— О чём вы? Мне просто было его жалко!..

…

Совесть сломает Томако, и когда это произойдёт — её душу будет уже не спасти.

Когда одноклассницы прошли мимо меня, я сказал:

— Ну… мне пора, — и отправился своей дорогой.

На лице Томако вновь застыли эмоции тоски и одиночества: я уже дважды игнорировал её.

О чём она постоянно только думает? У неё в голове опилки? Неужели до сих пор не понимает, что мы с ней слеплены из разного теста? Я — парень, которого мало волнует общество и ответственность, и Томако — девушка, что желает светиться, словно звезда, и цвести, подобно цветку. Для неё я… определённо балласт, — даже думать на это счёт не стоит! Да и… мои распутные глаза не с потолка взяты…

Осилив лестницу и пройдя несколько коридоров, я добрался до школьной раздевалки, переобулся, предварительно удостоверившись, что мои красные кеды зашнурованы и готовы к выходу, после чего выбрался наружу.

Меня озарили ярко-багровый лучи, заходящего солнца, которые столь нежно щекотали мои щёки и бледную шею. Казалось, протяни я руку и мне удастся ухватиться за один из таких лучей, однако те, то ли преднамеренно, толи невзначай, — таяли на моей руке, словно застывшая кровь.

В этой мнимой крови я видел отражение Юмикавы и Лиса, — лица тех самых, кому по моей непосредственной вине был причинён неизгладимый вред. Кровь являлась напоминанием о моём бесстыдном и невежественном выборе, однако в то же время кровь — есть напоминание о том, что делает меня собой.

Виновен ли я, что два человека пострадали? Что ж, отпираться бессмысленно, я, безусловно, виновен, — и если бы Вы спросили меня в этот самый момент: «Испытываешь ли ты свою вину?», то ответ на данный вопрос был бы весьма неоднозначен.

С одной стороны, для меня цель всегда оправдывала средства, однако, тем не менее, с другой стороны я слыл человеком, не обделённым совестью, а потому каждый раз, поступая против своих принципов, я ощущал неприятное чувство вины.

Даже сейчас, глядя на окровавленную светом руку, я…

— Эх…

…я испытывал к себе отвращение и лёгкое чувство тошноты за столь бесстыдно совершенный грех.

— Некоторые люди просто нравственно уродливы…

Я не относил эти слова лично к себе, однако в то же время… не мог отделаться от мысли, что я имею отношение к числу таких людей.

«Ты победил — более эти размышления не имеют смысла. Так к чему терзать себя теперь?» — весьма мудро вновь рассудил он — тот, кого я окрестил Мудрым человеком. Однако его проницательный порыв особо не имел смысла, ведь я и сам пришёл к тому же умозаключению.

— М-м-м… ладушки, пора прогуляться…

Я достаточно нескромно потянулся, дабы размять уставшие плечи, после чего направился прямиком к дорогому сердцу месту.

Однако едва ли я достиг школьных ворот, как меня встретила…

— Братик, ты чего так долго?

…никто иная, а именно моя сестрёнка Юи, как всегда, в паре со своим ручным медведем.

Что она здесь забыла? Я, по-моему, предельно ясно дал этой глупышке понять, что ей следует отправиться домой, — вздохнув, размыслил я.

— Разве я тебе не сказал отправиться домой?

— Угх, братик, неужели ты забыл, какой сегодня день?

Нет же, я лучше, чем кто-либо другой на этом свете, осознавал, какой сегодня день, а потому иронизировал:

— И ради этого стоило дожидаться меня здесь? Я полагал, что ты меня настолько хорошо знаешь, что с лёгкостью бы догадалась, куда я отправлюсь после школы, — я посмотрел на Юи равнодушно и добавил: — к тому же, в этот день.

Сестрёнка, ты хотя бы сама в курсе, что сказала глупость, которая тебе не свойственна? Неужели тебя что-то тревожит?

При иных обстоятельствах я просто не видел резона в том, чтобы дожидаться меня после школы, когда как в этом не было необходимости.

— Хи-хи… Ну, на самом деле, мне хотелось просто с тобой немножко прогуляться. Это столь большая проблема?

И почему я не удивлён?

— Что ж, если ты сама того желаешь, — отвечал я. — В таком случае, посетим моё любимое место?

— Братик, к твоему сведению, оно и моё любимое тоже.

— Да-да… — отмахнулся я. — Тогда пошли.

Мы неспешно проходили алые, невыразительные улицы, которые при всей надёжности моего зрения не запечатлелись ни в глазах, ни в памяти. Я проходил здесь неоднократно, однако не похоже, что меня когда-либо волновало окружение.

Даже сейчас я смотрел не под ноги, а на сопровождающую меня сестру.

Она была одета в школьную форму средней школы с тёмно-синей юбкой, матросской фуку белого цвета и чёрными, как смоль, чулками. Моя сестра не носила аксессуаров, вроде часов, браслетов, ожерелий и уж тем более колец; однако ж, под рукой она всегда держала небольшого, коричневого медведя с розовым бантиком на шее, который вкупе с её милой внешностью составляли образ юной, невинной леди.

Тёмно-голубые глаза Юи, как и каштановые хвостики, изящно переливались багровым цветом на свету; однако ж, белая, словно снег, бархатная кожа девушки, сплошь и рядом, оставалась неизменно бледной. Из-за полуопущенных ресниц, невеликой густоты, её глаза местами не отражали света, по причине чего несведущему в жизни человеку могло бы по-глупости показаться, что они мертвы.

К тому же, сестра имела одну из тех оригинальных, привлекательных физиономий, которые особенно хорошо подцепляли на крючок недальновидных, неотесанных парней. У неё был немного острый носик, зубы ослепительной белизны и маленькие ушки, а также губы утончённой нежности, которые, казалось, при любом страстном касании отдавали жаром.

Прямая осанка и разительно упругие формы тела иной раз принуждали задержать взгляд на её бедрах, весьма скудной, незрелой груди и деликатных участках попы. Порой, взглянув на её тонкие, словно аристократические, ручки, можно было нескромно удивиться худобой её бесцветных пальцев.

Походка Юи обыкновенно держалась энергичной, однако в минуты глубокого спокойствия или, напротив, сильного волнения, — та становилось по-взрослому неторопливой. Как, в принципе, это было и в данный момент.

Именно сейчас, купаясь в лучах багрового заката, наши силуэты однозначно выглядели кровавыми. Что ж, в крови искупались и наши с Юи сердца. Людям, которые прежде с нами не были знакомы, могло бы, наверно, показаться, что мы по-своему милы и по-своему неприятны, однако я считаю, что людей полностью добрых или окончательно злых нет, и в помине быть не может. В каждом человеке заключён контраст плохого/хорошего человека.

Ведь до тех пор, пока есть контраст выборов — есть и разные контрасты сторон личности человека, — и не имеет смысла, насколько добрым этот человек пытается казаться. Едва у него появиться резкая мотивация, как он, несмотря на моральные принципы и законы этого мира, перевернёт вселенную, дабы добиться своих эгоистичных целей. Понимание добра и зла всегда являлось вещью субъективной.

Прекратив любоваться внешностью сестры, я предложил:

— Юи, дай мне свой портфель, я понесу.

— Спасибо! — она одарила меня нежной улыбкой.

Вы меня, должно быть, спросите: «Почему ты не на велосипеде сегодня?», — а я вам отвечу: «Дело в дне недели». И что же с ним не так? — всё просто! Суббота всему голова: именно в этот день каждой недели мы с сестрой отправляемся в больницу, дабы проведать нашу матушку, — однако же, лично я просто сижу на скамье в холле, либо в коридоре перед дверью.

От моего непосредственного присутствия ничего не изменилось бы, поскольку мать меня ни в грош не ставит. Но меня «настоящего» это отношение особо более не задевало.

И тем не менее, вместо больницы я желал посетить совсем другое место, а потому свернул к нему.

Оставив позади ещё несколько кварталов, я…

*Шу-у-у-у-у-у*

...я увидел расстилающуюся вдали реку и услышал беглый шум воды.

Забавно, я нисколечко не изменяю своим ценностям.

Поблизости находилась старая детская площадка, — я двигался именно в её сторону.

— Вот мы и на месте, — в конечном итоге огласила Юи.

Сейчас мы стояли посреди старой детской площадки: проржавевшие, давно некрашеные, турники; исцарапанная, местами помятая, горка; обесцвеченные, пошарпанные лавочки, расположившиеся по обе стороны площадки; проступающая трава из песка, — всё веяло мраком. Не нужно иметь вооружённого взгляда, дабы понять, что за данным местом давно не ухаживали. Повезло хоть, сигаретных бычков не разбросано, то тут, то там; а в небе не завис противный запах дыма.

Как только я прихожу сюда, то чувствую какую-то ностальгию, что ли. Знаете то ощущение запаха сырости перед дождём? Я испытываю что-то подобное, когда оказываюсь здесь. Хах, наверное, потому что река рядом…

Я сел на качели, предварительно проверив грязное ли «седло», положил школьную сумку сбоку от себя и устремил взор на реку. Юи последовала моему примеру, однако её очи были направлены на меня.

Теперь-то поведаешь мне то, что держишь на уме?

— Слушай, братик, а кто та девушка, с которой мы познакомились на балконе? — она крепче сжала косолапого.

Так вот, в чём дело. Неужто сестра ревнует меня к ней?

— Ты о Катагири? — на мой вопрос Юи кивнула. — Она является второкурсницей в моей школе и имеет сравнительно хорошие академические способности, я бы даже сказал: превосходные. Если говорить о рейтинге успеваемости, то Катагири занимает лидирующую строчку на втором году обучения.

— …

Сестра, молча, ожидала продолжения.

— К моему удивлению, внешность — не определяющий фактор оценки её личности. В день первого нашего знакомства, я думал, что отношусь к Катагири с неприязнью из-за неподобающего для старшеклассника легкомыслия, однако по ходу диалога я осознал, что моё отношение к ней испортилось по причине некой странности её поведения.

— Какого рода странности?

— Нескрываемо фальшивая улыбка, которую она тянет, чуть ли не до ушей. Это выглядит так, словно Катагири намерено демонстрирует поддельные эмоции на лице, дабы никто не смог прочитать, что у неё на уме. По крайней мере, даже я изначально заблуждался в своём суждении.

— Ну, это подметила и я…

На мои слова Юи что-то пробормотала, однако мне не удалось расслышать, что именно.

— А Катагири-семпай о себе что-нибудь рассказывала? Например, о родственниках, любовных отношениях или друзьях?

— За исключением того, что она знакома с Президентом студсовета, носит красную ленту и до чёртиков любит резаться в телефонные игры — мне ничего неизвестно, увы.

Сестрёнка мило, беззлобно ухмыльнулась, прикрыв глаза, после чего проговорила:

— Ясно-ясно! Ну, ничего не поделаешь, если ты не знаешь — это не большая проблема, — на этом данную тему можно было считать закрытой, однако…

Я озадачено наклонил голову.

— Братик, можешь мне пообещать кое-что?..

Юи поднялась с качели и встала напротив меня.

— В чём дело?

— Держись подальше от Катагири-семпай, — ответила она со славной улыбкой.

Однако эта улыбка не источала позитивных эмоций, — скорее, являлась крайне враждебной, вкупе с её пустыми глазами. Юи прислонилась своим лобиком к моему лбу, так что я мог ощущать губами жар её дыхания, а также влажность слегка вспотевших волос. Длинные хвостики сестры щекотали мою шею при любом мизерном касании, как и её голень, которая едва ли не упиралась мне в пах.

Несмотря на то, что эта ситуация меня крайне возбуждала, я продолжал держаться индифферентно.

Это предупреждение?..

Я, конечно, и сам чувствовал в Катагири нечто гнилое, свойственное нам с Юи, однако старался не придавать этому особого значения, поскольку она вела себя со мной достаточно дружелюбно. Но если сама сестра говорит мне насторожиться и быть бдительным — значит, она видит в Катагири некую опасность.

— Почему? — полюбопытствовал я.

— Просто интуиция.

Юи редко полагалась на интуицию — именно поэтому, услышав нечто подобное из её уст, я осознал степень возможных неприятностей. Интуиция никогда не бывает беспочвенной, хах? Я и сам редко полагался на сомнительные нотки в сердце и всегда старался подходить ко всему с рациональностью, однако в этот раз я действительно решил прислушаться к Юи.

…

[1. Согласиться]

[2. Отказаться]

…

Выбери я первый вариант, то прекрасно бы содействовал бы своей первой цели — "не стать жертвой издевательств". Однако… что-то не даёт мне покоя. У меня есть некоторое предчувствие, что изоляции будет недостаточно, а потому…

— Прости, Юи, я хотел бы ещё немного понаблюдать за Катагири, если ты не против.

— Эх, ну что с тобой поделаешь?.. — она вздохнула. — Только не переусердствуй, договорились?

— Ты говоришь это не тому человеку: я априори не люблю стараться.

— Да-да, — сказала она на выдохе.

Сестра являлась той девушкой, которая бы никогда не пошла против моих желаний, — и неважно, насколько те являлись непритягательными.

Должно быть, это ещё не все вопросы.

— Кстати, а что насчёт ребят из твоей команды и той девушки, за счёт которой ты смог достичь победы?

— Ты пытаешься выудить у меня информацию о них, дабы определить степень их потенциальной угрозы?

— Точно-точно! — она похлопала в ладоши. — Ты весьма проницателен, братик.

Это не проницательность, Юи. Просто ты весьма прямолинейно задавала вопросы насчёт Катагири. Спрашивать о любви, дружбе и семье, — это всё равно, что пытаться выяснить слабости человека. В обычной ситуации такую информацию приобретают в ходе сближения, однако нас с Катагири нельзя назвать «близкими людьми», — размыслил я и удручённо вздохнул.

Юи, наконец, отстранилась от меня и села, обратно, на качели.

— Так что? Расскажешь мне обо всех, с кем взаимодействовал? Ну, или, по крайней мере, о тех, кого знаешь, хи-хи, — она сконфужено усмехнулась.

Чертовка! Знает ведь, что у меня нет друзей, и надсмехается, — я бросил на неё сухой взгляд.

— Тогда следует начать с…

Таким образом, я рассказал Юи всё, что мне удалось выяснить за неделю, естественно, опуская некоторые факты, дабы не вызывать беспокойства. Например, я не упомянал имена тех, кого считал положительными персонами. Тема разговора затронула мои несколько «уязвимые» места в жизни школы, так что пару раз сестра подавала признаки тревоги, однако мне удалось её заверить, что для меня это не столь большие проблемы.

— Если я всё правильно понимаю, то в скором времени у тебя могут появиться некоторые сложности, — заключила сестра.

— Может быть и так. Однако… я не думаю, что это сильно повлияет на меня. В любом случае, я не позволю ситуации усугубиться ещё сильней, будь уверена.

— Не беспокойся, братик, я никогда в тебе не сомневалась, — проговорила Юи, перечеркивая палкой на земле имена тех, кого считала для меня угрозой. Когда на земле осталось последнее имя, она с силой растоптала его ногой, после чего встала и впоследствии огласила:

— Ладно-ладно! — затем похлопала в ладоши. — Пошли, а то мама, должно быть, уже заждалась.

Я никак не прокомментировал её слова, — просто встал со своего места и, следуя примеру Юи, побрёл в направлении больницы, однако, прежде всего, я решил взглянуть, чье имя она так невзлюбила.

«Катагири Мику»

Именно это едва различимо было написано на земле.

Похоже, эта ненависть возникла не на пустом месте. Что же случилось между этими двумя, пока я участвовал в баскетбольном матче? — озадачившись этим вопросом, я покинул детскую площадку.

Некоторое время мы шли в неком молчании, пребывая каждый сам себе на уме. Я размышлял о том, чем могла Катагири спровоцировать мою по обыкновению сдержанную сестрёнку, а Юи, по-видимому, анализировала ранее полученную информацию. Не похоже, что кого-то из нас беспокоила данная тишина, — просто мы являлись такими людьми.

Когда до больницы было уже рукой подать, Юи задала вопрос:

— Ум, кстати, братик… А кто тот парень, против которого ты сегодня играл на баскетбольном матче?

Ах, да, я же вообще не упомянул этого человека в диалоге, поскольку не считал его опасностью.

— Его зовут Хайро Хошимо. Между прочим, он один из лучших учеников на первом курсе. А что? Заинтересовалась? — паясничал я.

— Просто он выглядел достаточно способным в этом виде спорта, — Игнор?! — Однако даже так, ты обыграл его, верно?.. Братец Ю, ты же обычно не выкладываешься на полную, не так ли? Даже учитывая то, что я за тобой наблюдала, — ты же ненавидишь находиться в центре внимания. Неважно, каким образом. Тогда почему в этот раз ты так загорелся? Это на тебя совсем не похоже.

Хах, действительно, почему?..

— Что ж, видно, я ещё раз решил убедиться в том, что люди презирают мои методы…

Я в мыслях грустно улыбнулся.

— Твои методы специфичны, но именно они добиваются результата. Поэтому тебе нет нужды осуждать себя в чём-либо.

По-видимому, сестра подумала, что я подверг своё мировоззрение сомнению, по причине чего стала быстротечно лить бальзам мне на раны. Глупо. Так как я не в силах изменить свою манеру мышления — сомнениям просто-напросто негде разгуляться.

— Порой я воспринимаю некоторые вещи весьма резко, вспомнить тот же матч сегодня. Как только мне приходиться воспринимать развлечение, как соперничество, то и подход совершенно меняется. Соперничество я воспринимаю, как вражду; вражда у меня ассоциируется с войной, а на войне, как говориться, нет места жалости.

— И потому — ты его раздавил, так? — простодушно подтвердила Юи, похлопав в ладоши.

Я неважно пожал плечами.

Не сказать, что раздавил — лишь разбил в пух и прах.

— А ты не думаешь, что это может повлечь собой некие последствия?

— Маловероятно.

— Ты так уверен?

Этому есть трезвое объяснение.

Когда я сказал Хайро, что ему следует покинуть поле и отправиться к Юмикаве, я обратил внимание толпы на драму между «получившей травму» и «причинившим травму». Все посетители спортзала, вероятно, только и болтали об этом «неудачном» случае. Это привело к тому, что они забыли о событиях происходящих непосредственно в самом матче. Одно событие обыкновенно съело другое, подобно шарам в «Agar.io».

Разве я не напоминаю собой Куруоко, пропадающего из виду, за счёт более «сияющих», хах?

— В конечном счёте, я ведь сам отдал все лавры Хайро, не так ли?

— Ах, кроме меня, братик, никто более не может распознать, что же означает каждое твое действие. Даже она не могла, правда? Иначе не попала бы по глупости в твою паутину.

Та девушка воспринимала меня, как слабого и ни на что негодного человека — это и сыграло с ней злую шутку. Люди существа социальные, потому даже я смог возыметь нужные «средства» от своих «союзников». А моё возмездие оказалось поистине животрепещущим. Во всяком случае, Юи права, этого у неё не отнять.

— Что-что, а это, в самом деле, можешь разобрать только Ты, Юи. Больше на подобное никто не способен.

— Есть вещи, которые могут понимать лишь крайне близкие друг другу люди.

Я никак не прокомментировал её слова, не кивнул и не согласился, — в этом напрочь не имелось смысла. Очевидные утверждения не требует аргументации, именно поэтому я промолчал.

«Крайне близкие друг другу люди», — звучит весьма экстравагантно для брата и сестры. За что боролся, на то и напоролся, хах?

В сопровождении подобных диалогов мы и добрались до больницы.

Мой удел, как и всегда, оставаться в коридоре, — посему я решил прогуляться и купить себе кофе. Кофе вечером, — почему нет? Спустившись со второго этажа в холл, я стал свидетелем занимательной картины.

Что этот парень здесь делает?..

Поодаль от входа, за автоматическими, больничными дверями, стоял силуэт, окровавленный светом заходящего солнца. Этим силуэтом являлся Хайро Хошимо.

Судя по школьной форме, домой он ещё не возвращался.

И если сравнивать этот образ с тем, который он «проповедует» в школе, то можно прийти к заключению, что это совершенно два разных человека. Парень, который стоял перед больницей, являлся нервозным и поникшим, — примерно также выглядят люди, судьба которых стоит на кону.

По крайней мере, об этом говорил мой прошлый «пережитый» опыт.

Что же привело Мистера Вселенного сюда? Это из-за Юмикавы? Нет, не может быть. Травма, нанесённая ей, являлась не столь великой. Тогда почему? — с подобными мыслями я стоял в тени холла за торговым автоматом.

Наблюдая за Хайро в пределах видимости, мой взгляд внезапно затуманился.

…

[1. Подойти]

[2. Остаться]

…

Не исключено, что это самая первая и единственная в моей жизни возможность — что-то узнать о слабости Хайро. Один фашист однажды сказал: лезь в душу и убеждай человека только тогда, когда тот ментально беззащитен, — и если брать это знание во внимание, то Хайро, на мой взгляд, выглядит сейчас уязвимее, чем когда-либо.

Я уже, было, собирался подойти и всё разузнать, но вдруг передумал:

Это не моё дело. К тому же, я уже достаточно мерзостей за сегодня сделал, — одной больше, и я начну чувствовать себя подавленно.

Тем не менее, он ушёл, так ни с кем и не встретившись. В таком случае, возникает резонный вопрос: «С какой целью он сюда приходил?». Не ноги же его привели, правильно? И ответ на данный вопрос, сколько бы меня не спрашивали, я найти был не в силах: недостаточно информации.

Он просто пришёл сюда и… элементарно постоял? Что не так с этим парнем? И при этом он стоял ни где-нибудь, а перед больницей, — должно быть, дело в ней, — это единственный вывод, к которому я пришёл.

Не сумев победить автомат в бартере, я отдал ему полные 120 иен, после чего смог, в конце концов, обрести долгожданный, горячий стаканчик кофе.

Теперь можно возвращаться обратно. Навряд ли, конечно, сестра договорила с матерью, однако я всё равно не знаю, чем себя занять. Может, почитать книгу?

Как только показался проём ведущий на лестничную площадку я…

— Ой!

…врезался в вышедшую девушку, которая ничуточки не смотрела по сторонам.

Фух, главное — кофе в порядке! Блин, правила дорожного движения не знаешь? Посмотрел налево, посмотрел направо — и только тогда пошёл.

Очухавшись от «остолбенения», она тактично встала в позу и произнесла:

— Прошу прощения, моя вина: я была не осмотрительна.

Этого промежутка времени мне хватило, чтобы разглядеть «плутовку».

Вокруг этой девушки был преисполнен аромат папайи, что символично сочетался с её образом здоровой и энергичной леди. Она обладала огненно красным цветом волос, расстилающимся едва ниже лопаток, и ярко-голубым оттенком радужек глаз. На её левой щеке было намалёвано розовое сердечко.

Примечательно то, что она, беря во внимание школьную форму, училась в том же учебном заведении, что и я, — однако она не из моего класса. А также на её шее с золотой клёпкой "отличия" висела чёрная лента, что предельно доходчиво давало понять, что она не обделена образованностью.

Красная лента выдавалась тем, кто входил в десятку мест в рейтинге по успеваемости; синия лента — тем, кто входил в двадцатку; чёрная лента — тем, кто входил в тридцатку. Ученики входящие в топ тридцать учатся на бюджете, остальные — на коммерческой основе. Обычные же ученики носили красные бантики и галстуки, в зависимости от пола. Только что переведённые ученики и ученики по обмену носили синие банты и галстуки.

Стоит ещё отметить, что существовал вид "сортировки" учеников по обуви: ученика с чёрным носком увабаки определяют, как первокурсника; с синим носком — как второкурсника; с красным — как третьекурсника.

К тому же, наша школа особенна тем, что она была снисходительна к личным предпочтениям своих учеников в роде: цвета волос, причёсок, макияжа и украшений. Дот тех пор пока Вы хорошо учились — из учебного заведения Вам не вылететь.

Как бы то ни было, на этой барышне форма выглядела весьма вызывающе, но не мне порицать.

«Кстати, ты ведь подумал об этом изврат? Об её кхм-кхм… размерах» — раздалось где-то в сознании.

Если говорить об этом, то её тело достаточно зрелое. Соблазнительная осанка, милые черты лица, средняя грудь — всё, как говориться, находилось при ней. Порой он стебался надо мной, как это было сейчас, однако не сказать, что его трёп являлся неправдой.

Я удовлетворительно кивнул ей и прошёл мимо.

— Эй, парень, ты ведь из моей школы, не так ли?

Когда я прошёл достаточное расстояние по лестнице, то услышал это странное «обращение».

Чтоб Вы понимали, со мной даже ради шутки нечасто заговаривают, а тут средь бела дня незнакомка сама навязала диалог. И нет ничего неправильного в том, что я и первично, и вторично и даже троично весьма сильно напрягся. Подозрительность в тот момент являлась, как по мне, вполне естественной.

Я с ней знаком? А если нет, то к чему было беспокоить меня? Не спорю, бывают эпизоды случайных бесед, с кем попало на улице, однако я к подобному не питаю доверия.

— Весьма грубо обращаться к незнакомцу на «ты», не находите? — индифферентно заметил я.

— Брось, мы ведь ровесники, так к чему нам формальности?

А она непомерно своенравна...

— Вот так бесцеремонно? Что ж, справедливо, — я пожал плечами и сузил взгляд, присматриваясь. — И? Что же тебе нужно? Не просто же так ты преисполнилась желанием поболтать со мной?

Хотя если основываться на полученных сведениях о ней — она всецело ведь могла начать этот диалог бесцельно и незатейливо.

— На самом деле, я обратилась к тебе без особой причины, — так всё же я был прав? — Мне стало любопытно, что привело тебя сюда, вот и спросила.

Как бы то ни было, я не заметил проявления лжи на её лице или в тоне голоса.

Если бы кто-то слышал мой мыслительный процесс, то, вероятно, назвал бы меня апофеником, однако этот термин значительно отличается от того, что происходит у меня в голове. Да, мне свойственно искать подтекст в репликах и выражениях людей, однако это не пустые переживания.

[P.S. Апофения — переживание, заключающееся в способности видеть структуру или взаимосвязи в случайных или бессмысленных данных.]

— Вот как? — я выдохнул. — «Что привело тебя сюда», спрашиваешь? Ничего особенного, просто мать в больнице.

— Эм, это не звучит, как «ничего особенного», ты в курсе?

Верно, это не звучит, как нечто нормальное. Навряд ли кто-то вообще сможет меня понять, да и объяснять что-либо я не намерен.

Я поднял взор вверх по лестнице, после чего, вернув его на место, простодушно наклонил голову вправо, — обычно так делают животные. Обнажая свою незащищённую часть тела — шею, они доказывают степень своего доверия, дружелюбности и безобидности. Этого эффекта я и намеревался достичь.

Всё же я не планирую обретать славу бесчувственного человека, даже если частично так и есть.

— Как я и сказал, это ничего особенного.

«Нет необходимости в беспокойстве» — вот, что она будет подразумевать под этими словами.

Говорят: люди легки на помине, — никогда не знаешь, где и в какой ситуации нам сведётся ещё встретиться.

Я сделал легкий глоток кофе и проговорил:

— Мне нужно идти. Меня, должно быть, уже ждут. Это была довольно занимательная «беседа». Auf Wiedersehen, — после чего артистично и невозмутимо поклонился.

[P.S. с нем.: Auf Wiedersehen — До свидания]

Она улыбнулась во все свои кристально чистые зубы, шутливо отдала честь и скрылась за дверным проёмом.

Везёт мне на «нелепые», но, своего рода, «оригинальные» знакомства. Комия, Томако, Юмикава, Катагири — с каждой из них я познакомился при «забавных» обстоятельствах. Эх, я эдакий Удачливый кролик Освальд собственной персоной, — смех, да и только!

Пребывая сам себе на уме, я мало-помалу добрался до палаты матери и сел на скамью в коридоре.

Думаю, Юи будет ещё не скоро, тогда чем бы мне заняться? Ах, точно! Я же собирался почитать.

Я достал книгу под названием «Отец Горио» из школьной сумки и пролистал до интересующей меня страницы. Сведущие строки звучали так:

«Теперь я знаю всё: чем хладнокровнее вы будете рассчитывать, тем дальше вы пойдёте. Наносите удары беспощадно, и перед вами будут трепетать. Смотрите на мужчин и женщин, как на почтовых лошадей, гоните не жалея, пусть мрут на каждой станции, — и тогда Вы достигните предела в осуществлении своих желаний»

— Ха…

Я внутренне едко усмехнулся, однако, невзирая на мою достойную попытку воздержаться, данная эмоция отразилась на моём бездушном лице.

Иронично то, что данный роман вошёл в цикл «Человеческой комедии», а герой рассказа, Отец Горио, оказался брошенным собственными алчными дочерьми, о которых он так горячо заботился.

Почему-то в голове промелькнули силуэты Томако, Комии, Юмикавы и Катагири.

Дочери, хах?..

Спустя двадцать минут я захлопнул чтиво и вложил листочек-закладку в обозначенную страницу.

Что ж, данная история прекрасный пример того, что личные чувства и эмоции, стоящие выше собственной выгоды — непременно сведут тебя в могилу, — в довершении сегодняшнего дня это лучшее на мой взгляд заключение, символично подходящее дневным событиям. Более лучшей аналогии я прежде не встречал.

До возвращения Юи оставалось минут десять — это время я провел, слушая музыку в наушниках.

На заднем плане моего сознания играла Heathens от Twenty One Pilots, которая никоем образом не мешала мои раздумьям. Для человека, проживающего в Японии — нации процветающей своим образованием — у меня с успехом получалось выделить время на прочтение зарубежной литературы и познание новой, просветительной информации. Кто бы мог подумать, что отсутствие социальных взаимоотношений обогатит меня недоступными для многих знаниями?

— Братик, я вернулась.

Юмикава Сайко — каша, которую мне, должно быть, придётся расхлёбывать в недалёком будущем.

— Близятся перемены… — тихо пробубнил я.

— Ты что-то сказал?

— Нет… ничего.

Юная леди озадаченно покрутила медведя.

"Теперь я знаю всё: чем хладнокровнее вы будете рассчитывать, тем дальше вы пойдёте. Наносите удары беспощадно, и перед вами будут трепетать… и тогда Вы достигните предела в осуществлении своих желаний" — я вновь прокрутил эту цитату в голове.

Если я — отец Горио — этакий "Христос отцовской любови".

Если Томако, Комия, Юмикава и Катагири — мои алчные дочери — этакие представительницы "Эталона человеческого эгоизма".

То, стало быть, я буду брошен ровно так же, как и тот великодушный дед? Брошен по той же банальной и беспочвенной причине, по которой его бросили они? Брошен из-за банального стеснения? Брошен ровно в тот момент, как только будут выжаты все соки?

Вот уж нет, я Вам не апостол Божий.

Неважно, какие трудности встанут на моём пути, я в любом случае достигну своих целей. Потому что… именно это и является качеством победителя.

«Не двигайся, стой смирно!»

Находясь именно здесь рядом со мной, Вы, должно быть, спрашиваете себя: «Откуда этот зловонный запах ванили?» или «Почему мир вдруг потерял свои краски?». Если Вы являлись внимательным слушателей, то Вам, должно быть, не составило труда определить место нашего расположения. И, нет, Вы не ошиблись: мы всё также находились в моём доме, — хотя слово «моё» в это предложении лишь забавная условность.

Вам когда-нибудь доводилось сквозь слёзы задаваться вопросом: «Почему мне страшно настолько, что я даже не могу сделать один шаг?». Всего один шаг — и твоё сердце сразу бьётся чаще. Всего один шаг — и ты уже на дюйм ближе к своей цели. Всего один шаг — и твоим страданиям конец.

Всего один шаг… но он бы сделал многое.

И этот шаг всегда приносил больше, чем ленное бездействие.

Безмерное желание зашить рот, сунуть вату в уши, надеть тёмные очки и связать ноги, руки — томили мою потерянную душу. Желание сделать что угодно, что было бы вправе оправдать моё бездействие. Желание сделать бездействие — единственным «верным» действием.

Стоя и воплощая в себе ленное желание, я безрадостно и отчужденно всматривался в дверь.

На двери не восседала надпись «Дорога Вам заказана» и не располагалось граффити «Тебя никто не ждёт!». Не было даже выгравировано поверху или понизу металла мотивирующего слогана — «Иди или умри».

Это была дверь — дверь без намёка на слова, без намёка на вкус и без намёка на цвет.

Дверь — метафора на слабость, а слабость — соответственно, метафора на дверь.

Какие мысли посещали меня в тот короткий миг, какие чувства?

Я ощущал себя, как брошенный, придушенный сирота-котёнок, что до последнего мгновенья в сердцах не видел в лицо своего создателя. Ощущал себя котёнком, что перед моментом самой смерти и ещё задолго до неё, вопил от душевной и телесной боли. Ощущал себя котёнком, который, проливая слёзы, пламенно задавался вопросом: «Для чего я вообще был рождён на этот свет, ежели тот же ранее упомянутый свет не указывает мне насущную дорогу?».

— …

Хотел бы сделать шаг, да ноги не послушаются; хотел бы закричать, да челюсть не раскроется; хотел не смотреть, да очи не закроются.

И потому стою — стою ничтожно одиноко, давясь приторной горькостью печали.

Ни то, что жив, ни то, что мёртв — и даже средним не являюсь.

Будь я человеком недалёкого ума, то по глупости выразился знаменитой цитатой зарубежного писателя А.П. Чехова: «Равнодушие — паралич души, преждевременная смерть». Да только, если я и испытывал нечто похожее на «паралич души», то вот к своей судьбе я даже близко равнодушен не был. Иначе бы сейчас я не стоял перед ненавистной дверью, со страхом глядя на избитую временем панель…

…

[1. Идти]

[2. Остаться]

…

Ничтожно мал, ничтожно слаб, ничтожно одинок.

Ничтожно мал, чтобы совершить большое действие; ничтожно слаб, чтобы совершить решительное действие; и настолько же ничтожно одинок, чтобы совершить действие, заслуживающее мнительной поддержки.

Востребован ли я у собственных же чувств? Любим ли я собственным же сердцем? Или, быть может, так или иначе ненавидим, собственной же осушенной душой? — нарочито себя же презирая, я потною, жирною рукою вцепился в ручку, словно волк в кроличью шею.

Да причём вцепился в шею так, что смерть показалась бы не самой жуткой участью, но само время ожидания конца, — агония и страх, переплетённые, слепленные, скрученные насущностью траурной печали, — вселяло первобытный ужас в сердцах заблудших жертв.

Я помню запах, помню цвет и помню вкус, а также тяжесть собственного тела, — и чувства эти из воспоминаний не убрать.

Кошмарный опыт, странный опыт, грустный опыт, который бы я даже врагу не пожелал. Не из расчёта, не по доброте душевной, не из жалости и не без причины — лишь из страстного желания остаться тем, кто единственный видит в том страдании свою странную, но немыслимую, прелесть.

— …

«Спасите… Кто-нибудь… протяните руку, ведь иначе…»

Иначе будет что? — очевидно, я обязательно сломаюсь.

Казалось, коснись Вы меня пальцем, и я упаду вперёд. Казалось, слегка подтяни Вы меня на себя, и я упаду назад. Ни моя душа, ни тем более тело уже больше не горели желанием юного мальчишки двигаться в направлении школы.

Едва я наклонял тело вперёд, как дрожащие ноги молили меня вернуться обратно.

Это являлось до боли душераздирающим зрелищем. Я выглядел, как загнанный в угол маленький зверёк, что желал выжить, но в то же время до ужаса боялся смерти. Инстинкт самосохранения возымел больше роли, чем эксцентричные чувства или рациональный расчёт.

Должно быть, моя душа разрывалась от противоречия, не давая мне и шанса совершить вожделенный шаг вперёд.

…

[1. Идти]

[2. Остаться]

…

Стена… нет, непреодолимое Болото — болото, которое мне никогда не пересечь.

«Ты ведь ничтожество даже с места не сдвинешься, хах?»

«Не пытайся, в этом нет никакого смысла»

Я в болоте.

В болоте из собственных мыслей, неспешно тянущих меня на дно.

«Ты — никто, и звать тебя — никак»

«Ты ведь и так это понимаешь, не так ли? Удел мусора — находится в урне, удел трупа — разлагаться в земле, а удел ничтожества — забиться в угол и не высовывать своего носа»

Я в болоте.

В болоте из предрассудков, связывающих мои руки и ноги.

«Ты просто отвратителен, ты знал?»

«Порой от одного только твоего вида хочется блевать»

Я в болоте.

В болоте из боли, сдавливающей мой голос.

«Давно не видел лузера? Тогда взгляни в зеркало»

«Полагаю, я не открою тебе Америку, если скажу, что твои глаза равны глазам дохлой рыбы»

Я в болоте.

В болоте из трепета, вынуждающего закрывать глаза.

«Останься дома, всё равно в школе тебя никто не ждёт»

«Ты снова желаешь обжечься, как в садике? Неважно, какого пола или возраста обращается к тебе человек — он просто тебя использует. И когда ты потеряешь свою полезность — тебя вновь бросят»

Я в болоте.

В болте из пороков, обрывающих моё стремление тянуться к жизни.

«Хватит лелеять надежду, что есть ещё люди, отвечающие твоим ценностям»

«Не лучше бы тебе просто сдохнуть?»

Я в болоте, — и из болота мне самостоятельно не выбраться. И если мне, в конце концов, никто не протянет руку, то я непременно… утону.

— Братик… ты в порядке?.. — послышался позади сдавленный голос Юи.

— …

Всё моё существо не нашло ни сил, ни решимости, ни чувств, чтобы ответить на столь простой вопрос.

Нет, правильнее было сказать, что лишь для Вас этот вопрос мог показаться по обыкновению простым. Должно быть, встречая его каждый раз под ногами своей самобытной жизни, Вы порой упускаете тот самый миг, когда он, действительно имеет значение.

Иногда этот вопрос может показаться до бесстрашия глупым, но именно это глупое его бесстрашие иногда по-настоящему вселяет страх.

«Неважно, что скажет твоя сестра, даже она в глубине души считает, что ты полное дно»

В ту секунду я мысленно щёлкнул языком.

Желая лишь только ответить, желая лишь что-то сказать, желая банально поведать, я трепетно схватился за грудь. Я стоял с эмоциональностью кремня, но без той искры в глазах, которой нас награждал тот же ранее названный кремень. Мой взгляд был прикован к руке, словно прикован невидимой цепью, да притом прикован столь прочно, что могло бы показаться: посмотри я на секунду в сторону — и моя шея непременно свернётся.

А потому… я мог едва ли только слушать. Слушать, молча, покоряясь страху; слушать, молча, покоряясь вине; слушать, молча, покоряясь тишине и слушать, молча, покоряясь себе.

— Братик, помнишь, что я тебе говорила?.. — напомнила о своём присутствии Юи. — Неважно, что тебе скажут другие; неважно, какие страдания тебе придётся испытать; и неважно, насколько сильно тебе будет сложно мне довериться... Я останусь рядом с тобой, пожертвую каждой частичкой себя, продам тебе и душу, и тело — пока в конечном счёте не докажу свою преданность и любовь…

— ...

Это был тихий голос, слабый голос, нежный голос — и своим фанатичным любвеобилием тот бесконечно подкупал, однако, тем не менее…

«Не слушай её, она просто вешает тебе лапшу на уши»

…этого оказалось недостаточно.

Для того чтобы пробиться сквозь эту скорлупу моего раненого сердца, сестре вновь требовались нечеловеческие усилия.

— Brother, — начала она по-английски, — please, remember… For the world you may be just one person, but for one person you may be the whole world. Real beauty lives in the heart, is reflected in the eyes and leads to action... It doesn’t matter how blind people surround you: I see the spark of life in your gaze — and this is the only thing that can matter!

[от англ.: Братик, пожалуйста, запомни... Для мира ты можешь быть просто кем-то, но для кого-то Ты — целый мир. Настоящая красота живёт в сердце, отражается в глазах и проявляется в поступках… Неважно, насколько слепые люди тебя окружают: я вижу искру жизни в твоём взгляде — и это единственное, что имеет значение!]

Порой меня расстраивало то, что Юи нисколечко не знала французского, ибо с подвешенностью её языка, любое сказанное слово звучало бы вдвойне нежно, с невероятной выверенностью акцента, которая многим дамам недоступна.

Уверен, увидь Вы её в живую, то, разумеется, поразились: «Как может девочка, едва ли сведущая в жизни, столь изящно излагаться на английском?». А всё потому, что моя сестра являлась уникумом и полиглотом.

На кого-либо другого этот жест не оказал бы влияния, но именно потому, что нами правила жажда знаний, полуслова было достаточно, дабы понять друг друга.

«Не пора ли прекратить тешить себя верой в то, что твоя судьба кому-то глубоко небезразлична?»

Ядовито-пресловутый голос вторил гадости и травил мои извилины своей сладкой ложью, приправленной истинной, и горькой правдой, помоченной в фальши.

Вы не подумайте, я верил Юи и нисколечко в ней не сомневался; единственный, в ком я действительно сомневался — был я сам. Удручённый, осмеянный и отравленный печалью, я не мог ни решиться, окончательно, сдаться, ни, подняв голову, отправится дальше. Я видел двери — две большие двери — и эти двери не встречали меня весёлой песней, не встречали радостным смехом и уж точно не встречали скорбным плачем.

К моменту, когда сестра ко мне подошла, я находился уже по макушку в болоте, — и от того не мог ни крикнуть, ни услышать, ни даже заплакать. Все мои потуги тонули в этом тягучем, словно мёд диких пчёл, и тёмном, словно черничный кисель, отвратном болоте…

— Ты можешь говорить мне любые мерзости: я всё приму и всё стерплю, поэтому… пожалуйста, прошу, поведай, что не даёт тебе идти вперёд!..

«Это блеф, лишь наглая ложь — не слушай её и не будешь ранен»

Я почувствовал нечто щекочущее и колкое на своей шее — то были волосы. Её пышные, каштановые, вьющиеся от природы волосы накрывали мою спину, словно мягким, но бескрайне тонким, одеялом. Тепло — это то, что роднило и волосы, и одеяло, — и данное тепло изрядно грело мою душу.

Следом я ощутил, как нечто бархатной нежности и бледной холодности коснулось моей щеки и шеи — внутри всё воспылало огнём. Оказалось: то была щека Юи, которой она столь ласково тёрлась об меня, словно преданная кошка, — и данная ласка изрядно нежила мою душу.

В довершении всего прочего, под подмышками скользнули руки, которые крепко, но вместе с тем с женственной хрупкостью, по-змеиному обхватили мой мальчишечий стан. Я чувствовал, как к моей спине прильнуло нечто жаркое, упругое, не лишенное своей роскошности, — то была юная грудь Юи, — и данная её роскошность изрядно пленила мою душу.

Я был согрет, я был изнежен, я был пленён, — и не один!

Юи была сравнительно ниже меня ростом и, тем не менее, пыталась дотянуться до самой глубины моего изуродованного увядающего сердца.

— Юи, могу ли я задать тебе вопрос? — поинтересовался я — она ответила кивком. — Какая болезнь, по твоему мнению, является самой жуткой для человеческого существа?.. Почему люди, гонимые стремглав душой, обращаются за помощью к зову сердца?

— Юто…

Я до сих пор смотрел на дверь — та не отвечала мне напутственным взглядом.

Вопрос являлся непростым, но по-простому сказан. Лишь моя сестрёнка могла и имела на то право действительно ответить на него, и лишь я мог и имел на то право, чтобы действительно услышать её ответ.

Собрав всю решительность в свой маленький кулак, Юи, наконец, ответила:

— Самая страшная на Свете болезнь — человеческий страх.… Именно из-за его оков на душе, люди стремглав обращаются к зову сердца из последней надежды на то, что их плач будет услышан, а тело, повинуясь зову сердца, двинется вперёд…

Это был ответ на сто баллов из ста.

Без лишних эмоций, без сучка, без задоринки.

«Все человеческие боли и страхи от чистого слуха. Не обращай внимания ни на людские стоны, ни на людской плач, ни на людские зовы — лишь тогда, и только тогда, ты не будешь осквернён в самое сердце»

Продолжал запевать глупый трусливый мальчишка.

Дай Вы мне руки — и я бы его утопил в том же болоте.

— Хах, порой я и вправду тобой поражаюсь, Юи…

Я желал улыбнуться, но маска буквально вросла в лицо — потому я остался равнодушен.

«Прекрати её слушать: ты не имеешь для этой девочки никакого значения»

— Я верю… чтобы ни случилось, ты обязательно переступишь через свои слабости и смело пойдёшь вперёд… — говорила она. — Не потому, что ты сильный, а потому, что ты — неслабый человек…

«Просто. Закрой. Свои. Уши»

Я набрал воздуха в лёгкие, мягко выдохнул и взглянул ещё раз на панель мертвенно-пустыми глазами.

…

[1. Идти]

[2. Остаться]

…

Выбор нисколечко не изъявил изменений.

В такие секунды, как эта, ты действительно понимаешь, что сделанный тобой выбор имеет огромные последствия. Возможно, для Вас не секрет, но я скажу это прямо: я боялся сделать этот шаг на пути жизни. Поэтому единственное, о чём я мог тогда размышлять — о словах Юи, говорящих о решимости и почитающих меня, как смелого человека.

Однако… смелость — это явно не то качество, коим меня можно было охарактеризовать.

Вы когда-нибудь задавались насущным вопросом: «Чем отличается смелость от храбрости?»?

Говорят: смелость происходит от понимания, которое в свою очередь, берет начало в разуме, мудрости. Например, если у человека есть смелость, чтобы принять вызов, это означает, что его разум понял ситуацию и принял решение. Храбрость же является внешним проявлением этой самой смелости.

Согласно этой теории, я был априори трусливым человеком, но так или иначе позволял себе храбриться перед Юи.

Ведь лишь в глазах близких мы столь страстно желаем, никоем образом не упасть в грязь лицом.

Не смелость, нет, — мной двигала храбрость. Храбрость быть бессильным, храбрость быть любимым, храбрость быть самоотверженным. Храбрость быть, чтобы быть.

«Страх есть причина заблуждений. Лень — источник заблуждения. Желание знать — одна из причин заблуждения. Я не являюсь заблуждающимся человеком, потому сквозь страх сделаю шаг вперёд, — ведь именно это и является качеством храброго человека»

Приняв решение, я более не слышал туманного голоса труса внутри себя.

— Верно, Юи, ты нисколечко не заблуждаешься в своём суждении, будь уверена.

Обернувшись напоследок, я увидел премилую улыбку Юи, провожающую меня в путь и желающую мне удачи.

*ХЛОП!*

«Когда на тебя с надеждой смотрит любящий тебя человек, ты просто не имеешь права опровергнуть эти ожидания. Говорят: сила есть в любви, семье и дружбе, — однако, как минимум, второго и третьего мне понять не дано» — с этими мыслями я отворил дверь и направился в школу.

В место, которое я по иронии называл: «Обителью зла и людских пороков».

13 апреля 2017 г.

Изначально понедельник новой недели не предвещал какой-либо беды. Я вновь по воли случая пришёл рано в класс и, сев за свою парту, стал слушать музыку в своих красных наушниках; мелодия, которая играла на моём телефоне, имела название «No Friends». Я, блин, чуть не прослезился от её трогательности. Сидел так спокойно, сидел около минут пятнадцати.

Как вдруг ощутил, как по моей спине прошёл холодок — я инстинктивно открыл до этого прикрытые глаза. Покосившись в бок, я заметил женский силуэт, — как оказалось, это Томако.

Похоже, мои мягкотелые намёки и выражения совершенно не действуют на её непрошибаемую натуру — она ни капли не понимает, к чему влечёт её общение со мной. Неужели единственное, что мне остаётся — это грубить?

Я перевёл свой равнодушный взор на неё: в глазах Томако я мог разглядеть лёгкую толику обиды.

Неужели злится из-за моего отношения в прошлую субботу?

— А ты настойчивая… — вздохнув, возмутился я и отложил наушники.

— Такеши-кун, почему ты делаешь вид, что мы с тобой незнакомы? — она опёрлась двумя своими руками об парту и приблизилась к моему лицу, её грудь привлекательно стиснулась в эту секунду; по ветру повеяло духами аромата цитруса.

Приятный… аромат… Кажется, у моей наставницы был такой же запах...

Вместо того, чтобы прятать взгляд то тут, то там, как смущённый мальчишка, я решил настойчиво и бесстыдно рассматривать её упругости, — а складки на рубашке выглядят действительно сексуально.

Томако не сразу поняла, почему я так долго молчу и безотрывно гляжу в одну точку.

Интересно, если без спросу схвачу её за грудь, то как она отреагирует?.. Хотя, если и действовать агрессивно, то точно не в школе…

Медленно проследив за моим взором, она наполнилась краской до самых ушей и резко отступилась с презирающим взглядом, после чего, поправив пуговицы на рубашке, Томако повторилась, бросив более обидчивый взгляд:

— Ну? Так ты ответишь?

— Грудь у тебя и впрямь соблазнительная, если ты об этом.

— Такеши-кун!.. — в глазах Томако начали проступать слезинки из-за такого явного домогательства. Это даже напомнило мне популярные сцены из хентая и пошлой манги.

Что-то я переборщил, не такую роль я хотел примерять в этой школе…

Я молчаливо смотрел в глаза девушки.

В классном кабинете никого кроме нас более не было, поэтому я решил ответить прямо.

— Томако-сан, если ты продолжишь со мною общаться, твой статус никогда не возрастёт в глазах людей.

— Но тогда…

«…ты останешься совсем один» — это ты хотела сказать, верно?

— Послушай, Томако, — перебил я её, — ты ведь хотела друзей, не так ли? Люди тянутся к тому, чей статус не запятнан, а если говорить о пятнах, то я худшее знакомство в твоей биографии.

— Почему ты так говоришь?..

«Даже, если ты выглядишь столь безразличным ко всему — ты всё же живой человек способный чувствовать боль и страдания!» — это без сомнений читалось в персиковых глазах девушки. Быть может и не дословно так, но всё же её эмоции говорили об этом.

— Ты же сама, вероятно, слышала, какие обо мне ходят слухи: скучный, противный, мерзкий тип с гнусными, пошлыми глазами и вот такущими мешками и синяками под глазами, не говоря уже о том, что он — хилый, неприветливый и неотёсанный грубиян, — глаза Томако наполнились сожалением. — Ещё обо мне явно в обиходе информация, что я увлекаюсь мангой, аниме, хентаем, порнографией, порноиграми и прочими непотребными вещами. Быть может, даже доходил слух о том, что я ворую или вымогаю деньги, а также нюхаю нижнее бельё своей сестры, плачу девушкам за встречи и домогаюсь до маленьких девочек.

Я начал задыхаться, вследствие долгого разгоряченного монолога, который шёл от всего сердца и говорил о наболевших ранах.

— Но ведь они ошибаются…

Хоть и испуганно, но Томако попыталась меня обелить, пропустив все вышеперечисленное мио ушей.

Хах, если бы!

Пусть даже и не всё правда, но некоторая степень истинности в этих слухах есть.

— В каждой лжи есть доля истины. Посмотри, как я общаюсь с людьми; вспомни, как я смотрю на тебя и других девушек; послушай же чужое мнение хоть разок. Может тогда-то тебе, наконец, придёт мысль в твою дрянную голову, что я, нарочно, избегаю людей, вследствие страха испортить им жизнь? Я — порочный человек, ты понимаешь? И так поголовно скажет каждый и будет прав, — я говорил спокойно, размеренно, как будто и не о себе вовсе. — Томако-сан, если не можешь отстать от меня ради себя, то хотя бы отстань от меня ради меня самого. Я не хочу переживать из-за чужих страданий.

Данные слова поразили Томако до глубины души: она не знала, что сказать.

Стоя так в нерешительности, её рот, наконец, начал неуверенно открываться. Похоже, так просто она не отступиться…

*Пум!*

Едва она что-либо произнесла, как ей в лоб прилетел щелбан.

— Ой! — воскликнула она, болезненно потирая его ладошкой.

— Успокойся ты. Как бы то ни было, мне не претит одиночество, — проговорил я, легкомысленно почёсывая затылок.

В коридоре послышались женские голоса. Я неспешно поднялся со своего места и обратился к Томако:

— Томако-сан, можешь поделиться домашкой по математике? Я забыл подготовиться.

— А? Ох, хорошо, Такеши-кун. Одну минутку.

В разгар нашего диалога девушки вошли в класс, и им не показалась наша встреча чем-то необычным. Сама же Томако, видимо, даже не поняла, что я обратился к ней постановочно — она просто направилась к парте и достала из сумки тетрадь. Девушки окинули меня пренебрежительными взглядами и заняли свой удобный уголок. Это были те же барышни, что плели обо мне слухи. Тц…

Я унизительно отвернулся в сторону.

— Вот, пожалуйста.

— Мерси.

Тем временем в кабинет вошло множество учеников. В том числе была Комия, которая, увидев нас с Томако, как-то странно напряглась, а её глаза заблестели яростью и холодом, в них я мог также прочитать какое-то возмущение или же зависть, однако всё это быстро сменилось резким безразличием и равнодушием.

Что бы это значило?

Следом вошли Танака и Маки, которые, по видимости, достаточно сблизились за неделю: теперь вокруг них веяла какая-то дружеская атмосфера. Танака о чем-то бурно рассказывал Маки, а тот мягко слушал, не перебивая.

Завидев меня, Маки с раздражением и отвращением нахмурился, после чего сменил гнев на милость и, поменявшись в лице, продолжил идти в своём направлении. И я рад тебя видеть! Проследив за его взором, Танака уставился на меня, однако в его взгляде не было примеси каких-либо посторонних эмоций — просто мимолётное внимание.

Ну, хоть кто-то не считает меня сволочью, — и на том спасибо!

В числе всех прочих зашёл и Ёсимура в компании двух девушек из группы Комии; они о чём-то увлечённо болтали. Ёсимура выглядел невыспавшимся и измученным; я читал в его глазах какую-то смертную тоску. Сегодня его аура было тёмной, как никогда, — так, словно бы над ним навесали тучи, которые только и ждали того, чтобы пойти пролевным ливнем с сопутствующими молниями.

Его пиджак оказался на редкость небрежно застёгнут, волосы растрёпаны, головной убор пылен, брюки мяты и неопрятны, на вортнике пиджака застыло белое пятно (должно быть, зубная паста), волосы были растрёпаны, под глазами прослеживались жуткие мешки. Он двигался медлительно и немного сгорбленно, — буквально в каждом его жесте ощущалась невыносимая усталость.

Я смотрел на него и думал:

Где же собака зарыта?

— Хм? — хмыкнула, ни с того, ни сего, Томако и вырвала меня из раздумий.

— Что такое, Томако-сан?

— Просто… мне кажется, или Юмикава-сан всё-таки не придёт?

Я огляделся по сторонам, однако образом «богини» даже и не пахло.

Я привык ощущать аромат духов Юмикавы в её присутствии, вот только сегодня меня, похоже, обделили. Среди учеников я разглядел вялую фигуру Хайро с определённо натянутой улыбкой.

Неизвестность настораживает…

В памяти вновь всплыло ужаснувшееся выражение лица Юмикавы. Если она кому-то об этом поделится, то у меня могут возникнуть серьёзные неприятности. Моё шестое чувство так и кричало: «Надо что-то с этим делать!».

Подобрав телефон с парты, и усевшись за своё место, я сделал вид, что увлечён каким-то сообщением.

— Если так любопытно, то поинтересуйся о её самочувствии у Хайро. Это повысит твою репутацию в его глазах. Попробуй. Это важно.

Глаза Томако блеснули, и она зажато промолвила:

— К-как скажешь…

Я, скучающе, облокотился на парту и, лениво придерживая голову, стал наблюдать за поведением Хайро.

Несмотря на то, что с момента матча по баскетболу прошло два дня, он до сих пор какой-то рассеянный и нерешительный. Сноровку потерял, что ли?.. К нему уже подошли пару девушек, однако он их встретил как-то простодушно и пассивно.

И вдруг, на меня снизошло озарение.

Слушай, Хайро, а может ли быть так, что самоограничение — это не единственная твоя слабость?..

Томако подошла к Хайро и вела, судя по всему, настойчивую беседу. Как мне кажется, он отвечал на всё уклончиво.

Хм… если бы Юмикава о чем-то проговорилась, то хотя бы раз — Хайро взглянул бы на меня украдкой. Но его сейчас, по видимости, я мало волную. Эх, Томако слишком прямолинейная и наивная, из неё неважный лазутчик.

В общем, кто бы что ни говорил, Хайро — парень состоящий из противоречий. Хах, прожить противоречивую жизнь — это так по-человечески! Как писал Фридрих Ницше: «Нужно носить в себе ещё хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду».

Спустя ещё некоторое время, девушка закончила разговор и подошла ко мне.

— Не похоже, чтобы Хайро-кун знал почему Юмикавы-сан нет в школе…

— Вот как... И что же он сказал? — поинтересовался я.

— Говорил: — её голос сделался мужественным. — «Ещё после матча она была сама не своя, однако точную причину не называла, а вчера написала, что останется дома, по причине здоровья… Видимо, это я во всём виноват… Как бы то ни было, Юмикава испытала невероятное унижение позавчера…», как-то так.

Ого, а у Томако хорошая память: она смогла дословно произнести его слова. Удивительно.

Я перевёл свой бездушный взгляд на Хайро, который сидел за партой и туго обменивался репликами с одноклассниками.

Хайро Хошимо, ты ужасно сильно переживаешь невзгоды, не так ли? Другими словами, ты совершенно не сочувствуешь Юмикаве на самом деле, верно? Даже сейчас ты схватился за голову и усиленно размышляешь: пострадает ли твоя репутация или же нет? Подводя итог, твой страх заключается в том, что ты боишься потерять контроль над ситуацией. Когда твоя жизнь идёт ко дну, ты, как капитан корабля, идёшь ко дну вместе с ней, не предпринимая никаких действий по спасению своей тушки.

Такой Хайро был бы не в состоянии победить даже меня.

Вот только... не заблуждался ли я в своём выводе? Было ли это нечто более комплексное, нежели я думал? Могло ли это являться целой системой, о наличие которой мне не было ничего известно?

Я оставил эти размышления и задался другими вопросами:

«…испытала невероятное унижение…» — так ли это на самом деле? Правда ли мои действия настолько сильно унизили достоинство Юмикавы?

Я задумался.

…

[1. Бездействовать]

[2. Манипулировать]

…

Выпрямив спину, я обратился к своей собеседнице:

— Томако-сан, не желаешь проведать сегодня Юмикаву и занести ей конспекты? Вместе со мной. После школы. Это тоже поможет твоей репутации.

— Ах! Хорошая идея, Такеши-кун! — она радостно взяла меня за руку, в которой был телефон.

Лучше ограничься бестелесным: «Спасибо!», — а то однажды я за себя не ручаюсь.

— Тогда поговорим после уроков.

— Угу!

Вы не подумайте, я не отделался от мысли о том, что мне следует, наконец, послать Томако куда подальше: намёков она не понимает, увы. Однако одному мне не провернуть план с «конспектами», именно поэтому я позвал её с собой.

Если Юмикава действительно меня избегает и боится, то она определённо не откроет мне дверь. Просто мне хочется ещё раз убедиться, что эта реакция Юмикавы была непосредственно на меня. Если моя теория окажется верна, то мне придётся ввести её в замешательство своим «невинным» поведением. Полагаю, запугивание в данном случае, может, напротив, выйти боком.

Я ослабил галстук.

И снова, чёрт возьми, этот страх неизвестного!..

*Хрясь!*

Говорят: проблемы возникают внезапно. А самое забавное, возникают именно там, где ты себя уже подсознательно уведомил, что ничего не произойдёт. На данный момент, это мой случай.

— Что за звуки?..

Во время большой перемены, я, как обычно, отправился на крышу. На внезапность, уже стоя у двери, можно было понять, что атмосфера не располагает для обеденной трапезы. Сквозь окошко в двери я мог спокойно наблюдать подобную картину: два парня издеваются над моим одноклассником по фамилии Макино (все зовут его Маки), который в данный момент сгорбленно валялся на полу в грязной одежде.

Следы обуви на чистой, постиранной рубашке, капли крови на воротнике, стёртая обувь и пыльные брюки — всё это не предвещало мысли о том, что происходящее на моих глазах безобразие — это просто разыгрываемая сценка в местном театральном клубе. Я не видел лица Маки, но мог быть уверен точно в одном: на нём ушибы и ссадины.

Через это узкое окошко сложно что-либо разглядеть — силуэты парней не подлежали оценке.

Солнце пекло настолько жарко, что казалось, будь на месте обычного стекла увеличительное, то мою рубашку пропалило бы насквозь. Лучи буквально впивались в кожу; однако ж, внутри помещения, напротив, господствовала прохлада и местами сквозняк. Ещё поднимаясь по лестничной площадки, я ощущал лёгкое зловоние сырости.

— Кхе-кхе…

Время от времени гармонично возникали то страдальческие мучительные хрипы, то болезненные стоны, то раз за разом глухие звуки ударов, словно бы тяжелые монолитные куски бетона падают на землю с высоты, — я бы, наверное, и не понял, что кого-то бьют, если бы не посмотрел в окно.

— Маки, дружок, лучше послушай мой совет: вали из баскетбольного клуба! — воскликнул крикливым, мерзким голосом парень грубой внешности и достаточно высокого роста, наступив Маки на голову. — Иначе каждый твой день будет похож на этот.

Чем он им так не угодил?.. — в душе размыслил я.

— Но… я просто… хочу играть… — обессилено просипел он, пытаясь встать.

Однако следующий пинок под бок, вероятно, убил всю его мотивацию в мгновенье ока.

— Кха!..

Не похоже, чтобы они сдерживали силу.

— Урод! Ты ещё смеешь перечить своим семпаям, чёртов мудак! — следом на крик перешёл другой парень с тяжёлыми, резкими чертами лица, на котором выделялся широкий подбородок; даже через натянутую поверх его тела рубашку было не сложно заметить накаченные мышцы.

Тот тоже, удовольствия ради, пнул Маки раз или два.

Угх... Эти парни выглядят пугающе...

Так значит это и есть его семпаи? Но не много ли они себе позволяют? Насколько помню, Маки обладает должными навыками, чтобы играть в баскетбол. Тогда почему его хотят выгнать?

Так я думал ещё некоторое время до тех пор, пока не остановился на одной наиболее убедительной, правдоподобной и логической версии.

Или… быть может, то, что он умеет хорошо играть и является проблемой?.. Этим, вполне, всё объясняется.

После серии изнуряющих безжалостных ударов, Маки, наконец, измученно взмолился:

— Я уйду!.. Уйду из баскетбольного клуба!.. Только прошу, прекратите это уже! — Ужас, отпинали, как щенка…

Похоже, удары у них определённо непушистые, однако так просто расстаться со своей мечтой… Нет, не мне судить: я ведь сейчас не на его месте, не так ли?

— Э, нет. Этого теперь недостаточно, — спаясничал высокий парень. — С этого дня ты будешь покупать мне обед, и притаскивать прямо в класс. И не вздумай меня облапошить, ублюдок!

Понаблюдав так едва полминуты, я неожиданно вспомнил: «Точно! В этой школе же жёстко пресекается насилие. Может, если я выйду, то удастся решить вопрос словами?». И резко опешил: «Нет, это не моя проблема — значит, и не мне её решать. Я не хочу лезть в неприятности только потому, что так велит моя совесть. Кто знает, чем это может закончится...».

Ленивым шагом я отправился восвояси.

Как однажды сказал Гитлер: «Я освобождаю вас от химеры, именуемой совестью». Я просто избавлюсь от глупых мыслей, что дурят мне голову, дабы обрести независимость от обстоятельств.

*Топ-топ…*

Тихий звук шагов по ступенькам лестницы навязывался слуху, — ответственности, стыда и сострадания я более не ощущал.

Я удавил эти чувства в сердце.

Взвешивая любые «за» и «против», всегда приходишь к выводу, как стоит поступить, а как нет. Путь, доставляющий наименьшие страдания, — это мой путь.

— ...

«А действительно ли это лучший вариант решения проблемы?» — пришло откуда-то из подсознания.

Мой путь решения основывается на том, чтобы не решать проблему на корню!

«Не слишком ли безжалостный исход?» — продолжало он — тот, кого звали Мудрым человеком. «В меру!» — утверждал я. И вдруг, как обухом по голове прошлись, я представил иной сценарий, куда более бессердечный, чем прошлый.

Мой взгляд потупился.

…

[1. Вмешаться]

[2. Уйти]

…

Против совести не попрёшь, хах?

— М-да… — пробормотал я, уже сжимая ручку двери.

Что ж, Мудрец, поздравляю: ты вновь выиграл это пари!

И я открыл дверь — открыл дверь, несмотря на сковывающий меня страх, — ведь именно этот поступок и является качеством храброго человека, который столь трепетно почитала моя сестрёнка Юи.

*ХЛОП!*

На крышу здания, где, казалось бы, больше никто не появится, внезапно, словно гром среди ясного неба, вломился я.

Из-за моего неожиданного появления, обстановка, похоже, только ещё больше накалилась. Парни свирепо зыркнули на меня, заставив серьёзно пожалеть о своём выборе, однако страха будто и не было.

Кто меня за ногу тянул?.. Нужно было звать учителей. Теперь меня точно убьют!

Если быть честным, то подобные открытые действия малость не в моём стиле, поэтому я, наверняка, сегодня нарвался на «копья», но ничего не поделаешь — это лучшее решение, или правильней будет сказать: это лучшее доказательство.

— Ум-м-м…

Как и некогда ранее, я услышал тихое мурлыкание, которое впору можно было сравнить с кошачьим, однако действительность затмевала любые ожидания. За неделю можно без особых трудностей, раз и навсегда, запомнить эти ленивые нотки. Надо мной, у водонапорной башни «пластом» разлеглась Катагири Мику — по совместительству, лучшая ученица со второго потока и девица — хуже горькой редьки.

Увидев меня, она удивлённо потянулась с нескрытым вопросом на лице, в роде: «Ты что здесь забыл?», — тебя пришёл навестить, любимая!

Девушка перевела на парней секундный взгляд, из которого я извлек: «Сейчас ты не вовремя…», — ничего уже не попишешь.

— О! Рада тебя видеть! Я-то думала, что ты уже не придёшь! — притворно обрадовалась она.

Я действительно сегодня припозднился.

Это что же получается? Она знала об этой драке, но никак не отреагировала?

Моя уверенность в том, что эту проблему можно решить словами, ещё сильнее пошатнулась. Несмотря на бушующее во мне волнение, я старался скрыть страх за маской безразличия.

Однако чего пыталась добиться Катагири своей притворной радостью? Неужто думает, что если я якобы её знакомый, то они мне не навредят? Хах, увы, жизнь так не устроена. Как-никак, наше знакомство может оказать, в зависимости от обстоятельств, лишь дополнительным поводом для надругательств.

— Катагири, какого хрена?! — бурно отреагировал высокий парень, бросив на ту агрессивный взор.

— Это… Такеши-кун из класса 1-А, он приходит сюда время от времени, — самодовольно улыбнувшись, промолвила она.

— Сколько, мать твою, раз надо тебе повторять, что первогодкам не место на этой крыше, а?! — заливно прокричал он. — Тебе, что, просто так позволили проводить здесь всё время?! Ты должна следить, чтобы здесь не появлялись такие, как он!

— Да-да! Такие, как этот ущерб! — поддакивал второй.

Парни перевели свои пламенные, враждебные взгляды на меня — я поёжился. Затем они вновь бросились с злословиями на Катагири.

Ну, вы ребятки разбирайтесь, а я, наверное, всё же пойду…

И начал потихоньку разворачиваться. Я тут просто мимоходом. Теперь, когда я тщательно обдумал данную ситуацию, я пришёл к заключению, что мне стоит незамедлительно ретироваться и позвать преподавателей.

— Тебя же, сука, предупреждали сюда не приходить! Так на кой ты припёрся, уродец?! — он начал медленно подступать ко мне; я аж вздрогнул, когда этот парень крикнул.

Мне писец…

— Эй-эй! Это необязательно, Яширо-кун! — пыталась остановить его Катагири, но этот парень совершенно не умеет контролировать свой гнев.

«Может, всё же удастся его как-нибудь переубедить?» — я размышлял только об этом.

— Не дай бог ты кому-нибудь расскажешь, что здесь произошло, — я тебе всю морду разукрашу! — он стоял передо мной, из-за чего я впервые ощутил эту ужасающую разницу в росте: этот парень на голову выше меня.

Вот только...

Я мысленно ухмыльнулся, однако моё выражение лица осталось настолько же непроницательным.

...мой инстинкт самосохранения, кажется, взял выходной.

Этот парень принялся разворачиваться, — видит Бог, ему не было до меня дела. Возможно, по той причине, что его остановила Катагири. Он просто желал продолжить то, что начал. Намеревался возобновить прежние надругательства над Маки. Если бы я не сказал в тот миг нечто дерзкое, то уже ничем бы не смог ему помочь.

— Вы, ребята, тоже непушистые. Не боитесь ли, что у вас возникнут проблемы?

Где ж мой инстинкт самосохранения? Быть может, нервно покуривает в сторонке?

Я прекрасно осознавал, что сказанные мной слова могут иметь своего рода последствия.

Увы, но попытки убеждения в данный момент были ни к месту: они не те ребятки, что стали бы меня охотно слушать. Мне следовало мирно помалкивать в сторонке, как и подобает школьной «посредственности», однако я возомнил о себе слишком много. Незнание — крах. Я сам выкопал себе могилу, — поздно мне метаться.

— Хах, а ведь я действительно хотел по-хорошему, поганый выродок! — находясь на расстоянии вытянутой руки, он произвёл замах.

От первого удара я успешно увернулся, слегка согнув колени, по причине чего его удар пришёлся на стену позади меня.

*Хрясь!*

Ну, что? Пришлось несладко, да?

— Агх!.. Да твою мать!

Он встряхивал болезненную руку так, словно бы и вовсе её сломал.

«Ох, более богатого словами и грамотного человека подобного ему, я ещё не встречал. Чёртовы звёзды! С кем они связали меня на этот раз?!» — только и успел размыслить я, как его изворотливая нога без колебаний влетела мне в живот.

*Хрясь!*

— Кха!..

Я закашлялся от резкой боли, что импульсом разразилась по моему телу и заставила потерять равновесие и опорную точку под ногами, — я влетел в стену.

Бить ногами… исподтишка?..

Казалось, мир перевернулся с ног на голову. Меня вроде и тошнило, а вроде и нет. Странно, возникло даже чувство, что меня пнули в пах. Вместе со всем прочим я испытывал горькую обиду и трепет, как некогда в средней и младшей школе, когда меня подкарауливали в переулка, туалетах, классе, — да боже! Где только меня не вылавливали?! Руки, начиная с плеч и заканчивая кончиками пальцев, благополучно дебютировали в конкурсе под названием: «Дрожь».

Давно я так не боялся за собственное благополучие.

Подтянув меня за волосы правой рукой, Яширо ударил мне в лицо своей левой, благо я успел стиснуть зубы.

*Бдыщ!*

Следом пришёлся ещё один удар, и тогда я уже почувствовал вкус металла во рту. Пройдясь языком по внутренней стороне губы, я осознал, что прикусил её. От следующего удара я почувствовал, как губа вздулась, как воздушный шарик, вслед затем лопнув уже на внешней стороне.

«Я прикончу эту тварь!..» — гуляли мысли где-то на той стороне.

Мои виски пульсировали от накатывающей злобы и гнева, внутри всё закипало. Ещё удар и кровь пошла из носа.

Чёрт, весь воротник рубашки в крови измазал! Удары у него сильные и чрезвычайно болезненные, — во второй раз с ним связываться нет никакого желания. И на кой было его провоцировать?

Парень, что стоял около Маки всё продолжал и продолжал лыбиться, — ну, хотя бы не вмешивается, уж на том спасибо.

После проявления акта садизма Яширо приблизился ко мне и проговорил:

— Ты ведь слышал первогодка? Если кому проговоришься — ты труп.

Я сделал вид, что что-то произношу губами.

Нет, это ты ещё не понял…

— Что? — он потянулся ко мне ещё ближе, продолжая держать меня за каштановые пакли.

Я так и видел сцену в воображении, в которой влетел ему лбом по носу; представил, как хлещет кровь, словно из винного родника, забрызгивая всю его морду, одежду и пол под ногами. Особенно хорош был бы этот блаженный аккомпанемент из мучительных стонов, страдальческих хрипов, криков и слёз. Однако подобный поступок являлся априори глупым и инфантильным, — я не мог себе этого позволить. В долгосрочной перспективе, насилие — не выход.

Поэтому я просто, наклонившись, прошипел:

— Лучше отпусти…

Я смотрел ему в глаза, не переводя взгляд даже на секунду. Подобное действие — лучшая демонстрация вашей решимости.

Видно на душе у него кошки скреблись, ибо десяти секунд хватило, чтобы принудить его перевести взгляд первым. Отпустив мою чёлку, пнув по моим туфлям и развернувшись к своему товарищу, он разочарованно плюнул на пол и пробормотал:

— Ничтожество.

Лишь на секунду я успел заметить то, что пальцы на его правой руке… были кривыми.

Болезненно потирая свой живот, в душе я скалился и буквально еле сдерживался, чтобы не подняться и не наброситься на него без предупреждения в ответ.

Ноющий затылок, звенящее ухо, стонущие рёбра, ссадина на скуле и, разумеется, разбитые губы — вот результат сегодняшней неудачной встречи. Как говорится: «Бывало и хуже». Хотя, как по мне, хуже уже быть просто не может…

— Эй, а что будем делать с Маки? — вдруг спросил парень с бардовым цветом волос, подстриженный под ёжика.

— А? Забей на него. Я кое-что придумал, так что пошли.

— Но время! Нам же ещё нужно успеть... — хромая на одну ногу, тот спешил за другом.

— Всё потом, Кен.

*ХЛОП!*

Когда два этих идиота покинули крышу, предварительно захлопнув дверь, я неспешно встал со своего места, достал из кармана платок и вытер нос вместе с побитыми губами.

Эх, словно клопа раздавили, ей-богу...

Достав из кармана телефон, я посмотрелся в отражение на экране: ушибов на щеках, отёков на лице и синего носа я не видел.

Повезло, отделался, вроде как, только ссадинами и царапинами. У меня ещё уроки — не очень-то хочется светиться ранами односторонней «борьбы». Хотя, нет, кое-что я, конечно, сделал — удачно разжёг «конфликт». Ну, так куда нам мастерам спорта под названием: «В пух и прах»?

Как только я прекратил разглядывать себя в «зеркальце» и перекрестился, то медленно побрёл в сторону Маки. Это был один из тех немногих случаев, когда я мог оценить его внешность без какой-либо спешки.

Маки имел незамысловатую внешность — внешность простенько паренька, за плечами которого нет величайших геройств, в глазах которого нет душевной сломленности, на сердце которого не осталось шрамов, являющихся следствием утраты. Я видел в нём человека воспитанного — человека, который предпочтёт насилию безобидность — человека, что под прессом обстоятельств откажется от своих намерений. Я видел его слабым, но не сломленным.

Сейчас, в эту самую секунду на нём была надета лишь местами испачканная, пыльная, белая рубашка, из под которой прослеживалась тёмная футболка; школьные брюки постигла та же незавидная участь — они приходились грязными и затёртыми до бесстыдства; полагаю, о его обуви и говорить не стоило — ещё более обшарпанных носков Вы, должно быть, и не видели.

Парень имел тёмный цвет волос, так свойственный японцам; причёску он зачёсывал набок и, казалось, местами даже зализывал: уж больно хорошо у него держался волос — ни одной вылезающей космы. Конечно, некоторые пучки волос ещё давали о себе знать, но они лишь дополняли образ и даже выглядели весьма привлекательно.

Глаза же были чёрные-чёрные, точно два малюсеньких уголька; брови — густые, цвета волос; ресницы — острые, как, впрочем, и уголки глаз. Нос был узенький, маленький; подбородок — вострый, мягкий; лицо — округлое, с уклончивыми скулами; шея в свою очередь являлась тощей, неширокой. На щеке наблюдались забавно налепленный пластыри.

Взгляд мне виделся особенным, и особенность того взгляда заключалась в том, что тот приходился совестливым, доброжелательным и немного сладеньким, точно бы изнеженным, заласканным.

Да, точно так.

Парень смотрел на меня снизу вверх и это не единственное, что нас отличало. Он мягкотелый, добросердечный, наивный и вспыльчивый — полная моя противоположность, обладающая хорошими качествами, исключая последнее.

Вопрос: «Так почему же он сейчас смотрит снизу вверх?».

Ответ: «Люди, что используют необходимое зло, добиваются большего в этой жизни».

Я протянул Маки руку.

— Прости, Такеши-кун, кажется, я втянул тебя в историю… — промолвил он, схватив меня за руку и поднявшись.

От слов, сказанных им, не исходило враждебности.

Я удивился: «Неужели его отношение изменилось?». В подобное верилось с трудом, учитывая с каким взглядом, он встречал меня сегодня утром. Без преувеличения будет сказать, что в его глазах читалась помесь ненависти с отвращением, если способность холодного чтения меня не подводила.

— Разве ты меня не ненавидишь? — не моргнув глазом, полюбопытствовал я.

Маки хоть и удивился моей прямолинейности, но всё же ответил:

— Это не совсем так... На самом деле, я презираю тебя, но прекрасно признаю твои способности. Это совершенно отличается от пустой ненависти. Ты обещал нам победу, и ты сдержал обещание, пускай это и выглядело отвратно.

И всё же подобрать слово: «отвратно», хах?.. Да, спорить не буду, поступок не из благородных, но если ты действительно хочешь одержать победу, то должен воспользоваться всеми доступными средствами и возможными методами. Так или иначе, мне незачем эта вражда. Дабы достичь мирной жизни, я должен избавиться от любых помех, даже если изначально кажется, что они незначительны.

— Однако ты напрасно призираешь меня, Маки: в моих планах никогда не было кому-либо вредить. Я хотел довести Хайро до изнеможения и заставить сдастся. Только и всего. А по итогу вышло так, что из-за меня пострадала Юмикава. Разумеется, я вижу в этом часть своей вины. Именно поэтому я иду сегодня к ней, дабы проведать.

Я блефовал, дабы наши отношения изменились с отметки «призрение» на «нейтралитет». На моём безучастном лице не промелькнула ни единая эмоция, вследствие которой можно было бы уличить меня во лжи.

Однако парень не выглядел до конца убеждённым.

— Так это… Хочешь сказать, что это было просто случайное стечение обстоятельств?.. — поражено спросил Маки, прищурив глаза, будто пытаясь надавить на меня.

Актёрская игра, заслуживающая малого театра… Хотя, нет, ему бы на детском утреннике выступать.

Это была жалкая попытка побудить меня говорить непосредственно правду.

— Так и есть, я просто использовал предоставленную возможность.

Он смотрел на меня так некоторое время, демонстрируя своё недоверие, после чего встряхнул головой и, выдохнув, проговорил:

— Кажется, я неправильно всё истолковал, прости…

Хоть он так и сказал, его глаза говорили об обратном: Маки сомневался. Продолжи я оправдываться, всё могло кончиться иным исходом от того, что я изначально планировал. Лучшим решением было бы просто промолчать.

Я никак не прокомментировал его слова.

— Хотя, подожди... А что тогда насчёт Хигучи Кента?

— Чё?.. Это кто вообще?

— Э?..

— Э?

Образовалась неловкая пауза.

— Ну, это тот парень, которому ты во время баскетбольного матча нос разбил, — заботливо напомнил Маки.

— А! — я хлопнул в ладоши с серьёзной миной на лице. — Я всё равно не понял, о ком ты...

— Оке-ей... Тогда лучше забей...

Я последовал совету Маки.

Поскольку одна тема исчерпала себя, я решил узнать от Маки об интересующих меня вещах.

— Почему они захотели выгнать тебя из баскетбольного клуба?

— Меня взяли в основной состав, и их это разозлило. Они второгодки… их просто «возмутило» то, что мой талант превосходит их собственный, — отвечал парень. Благо он не пытается их оправдывать по типу: «Их можно понять…». — С другой же стороны, ты, Такеши-кун, определённо превосходишь меня в таланте. Почему бы тебе не вступить в баскетбольный клуб?

Я обладаю талантом?.. Нет, это точно не так, потому что опыт и талант — совершенно разные вещи. Если же Маки пойдёт дальше в этом виде спорта, то вот я, рано или поздно, встречу непреодолимую стену. Как ни крути, опыту и мастерству не победить талант, а таланту не победить гениальность. Неприятная закономерность вселенной, зависящая от генов.

Если в мире исчезнут алкоголь, сигареты и наркотики, то, как минимум, на 10-ых рожденных детей будут 8 наиболее развитых и талантливых. Вредные привычки отпечатываются в генах — это из курса биологии даже младшеклассникам известно. Как бы то ни было, людей не исправить от искушения ведь они обладают разумом. Если животные стремятся прожить долгую жизнь, то люди же стремятся, лишь удовлетворять в этой жизни свои собственные потребности, — очевидно же.

— Ты ошибаешься, это не талант, а обыкновенное надувательство, — я искоса взглянул на Катагири.

Не похоже, что её волновали наши ранения: девушка была увлечена своим телефоном и не стремилась примкнуть к нашему разговору. Что же касается Маки? — этот парнишка не замечает её, словно и вовсе в упор не видит.

— Тогда твоя способность надувать людей достигла совершенства, — от его слов у меня холодок прошёлся по спине. — В любом случае, мне пора. Я обещал пообедать вместе с Танакой-куном.

— Как скажешь…

Похоже, они действительно сблизились. Это здорово.

Я почесал, до сих пор ноющий, затылок, следом бросив взгляд на Катагири, — в памяти у меня всплыло предостережение Юи.

— Братик, можешь мне пообещать мне кое-что?..

— В чём дело?

— Держись подальше от Катагири-семпай.

Вероятно, проследив за направлением моих глаз, Маки обмолвился:

— На самом деле, она…

Парнишка замолчал, по-видимому, даже не думая продолжать прошлую реплику, по причине чего я решил его подтолкнуть:

— Она… что?

— Не обращай внимания, это не столь важно, — он взбалмошно помахал рукой.

Я пожал плечами и бессознательно потрогал разбитую губу, — и зачем спрашивается?

— Ох, и кстати, — уже подходя к двери, Маки обратился ко мне, — Такеши-кун, в отличие от меня с тобой они реально перестарались. Лучше избавься от следов, если не хочешь проблем.

В конце концов, Маки дал мне такое предостережение. Конечно же, я понимал, к чему он клонит, поэтому без возражений согласился:

— Само собой, Маки… само собой… — бормотал я.

*ХЛОП!*

Когда силуэт парня скрылся за дверью, я подошёл к стене, где некогда валялся, подобрал школьную сумку с пола и проследовал к месту, где обычно обедал.

Сесть аккуратно не представлялось возможным: суставы ног ужасно болели, по причине чего я прислонился к металлическому заграждению и кропотливо «скатился» на пол. Достав из сумки коробочку завязанную в платочек, я развязал узел и принялся обедать. Сидел так, словно исцарапанный кот, который отстоял свою порцию пищи на повестку текущего дня.

— Эй, Катагири-семпай… — я взял кусочек мяса, прожевал его и продолжил, — …как ты могла всё это допустить? Не ты ли говорила, что в школе строго обходятся с проявлением насилия?

Я полагал, что она виновато улыбнётся, однако вместо этого она лишь ехидно усмехнулась, из-за чего я аж дар речи потерял.

Насколько помню, такой же она была при нашей первой встречи? Настолько же эксцентричной и самодовольной.

Подойдя ко мне, она скрупулёзно расположилась рядом и выхватила пару кусочков мяса из моего бенто, своими из неоткуда взявшимися трапезными палочками, — я даже слова против проронить не успел.

До какой же степени может быть нагл человек? Небось росла в условиях «изощрённой» среды, бесстыжая богатейка!

— Ху-ху, а я разве тебе не говорила? Сюда можно только определённым старшеклассникам. Почему же только им, спрашивается? Ты, должно быть, уже и так догадался.

Так значит это место для наставлений «отбившихся от рук» кохаев? Если подумать, то Катагири действительно давала мне определённые намёки, однако я не воспринял их всерьёз, за что и собственно поплатился. Так или иначе, почему студсовет так яро скрывает любую возможную информацию об инцидентах насилия?

Я, не спеша, поднёс кусочек мяса ко рту, однако случайно задел повреждённую губу и от резкой боли пошатнул рукой — кусочек вернулся на исходную позицию.

Н-да, так я не поем…

— Эх, ну вот что с тобой поделаешь? — произнесла Катагири и, взяв варёное яйцо своими палочками, поднесла его к моему рту, при этом держа вторую руку «наготове», дабы поймать, в случае чего, незатейливые остатки пищи.

Эм… таким макаром, это будет…

— Катагири-семпай, как ты относишься к непрямым поцелуям?

Я смотрел на её багряные, привлекательные, отдающие блеском губы с предельным откровением, не скрываясь.

— Эй… Малыш-кун… может, будешь хотя бы немного скрывать свой непристойный взгляд?.. — кокетливо проговорила она, продолжая направлять «самолётик» мне в рот.

Заметила-таки?

Хоть на моём лице определённо не мелькали какие-либо эмоции, по одному только отражению глаз несложно было догадаться, куда направлен человеческий взор.

— А разве есть на что смотреть? — съязвил я.

Хах, а я хорош! Давайте же, возводите в мою честь памятники!

— Ещё слово и есть будешь сам.

Это был испепеляющий взор.

Угх, перебор... В её глазах так и было напечатано: «Чтобы кто-то — и говорил подобное мне?». Как ни посмотри, эта девка высокого о себе мнения!

— Кхм… полагаю, когда тебя кормят — еда вкуснее.

«…еда вкуснее» — вновь повторилось в голове. Как вдруг, словно птица села на голову, я на краткий миг увидел картину целиком.

Причина, по которой студсовет защищает хулиганов, заключается в «свободной» эксплуатации и вымогательстве денег у учеников. Просто гипотеза. Допустим, в студсовете лидер хулиганов или, напротив, человек, что получает выгоду с этих издевательств. Тогда, что это может быть?

Я замер на миг — Катагири удивлённая моим поведением наклонила голову в замешательстве.

Власть, деньги, сила или престиж — что же это может быть? Каков мотив?

— Малыш-кун, ты очень часто зависаешь…

Я перевёл на неё блуждающий взгляд.

Нет, так не выйдет…

— Э? Э-э-э?.. — отреагировала девушка на то, что я резко перекрыл глаза.

Верно, нужно просто отключиться.

Во-первых, какой нужен повод или мотив, дабы утаивать насилие в школе, где оно запрещено?

Необдуманные действия уже можно приравнять к исключению. Старшая школа Сакурай всегда славилась тем, что в ней категорически относятся к насилию. Иными словами, ученики, что только-только поступили в неё, не могли никак повлиять на школьную систему. То есть, студсовет уже был прогнившим до нашего поступления. Так выходит?

Я решил вернуться к исходной информации.

Ученики, что находились сегодня на крыше, были учениками второго потока — одноклассники Катагири или, по крайней мере, ученики с её параллели. Я полагаю, данная система существует не первый год. Скорее всего, даже до того, как третьекурсники были таковыми.

Тогда как избираются кандидаты? Очевидно, набор идёт от наиболее подходящих представителей. Если всё действительно так, то личность по имени Хайро на данный момент искусно проверяется. Что до остальных первогодок — мне недостаёт информации.

Для чего я заходил так далеко? Чтобы, наконец, ответить на свой главный вопрос: «Каков мотив?». Вывод, к которому я пришёл — иерархальный контроль. В данном же случае, младшие слушаются старших и беспрекословно выполняют их «поручения».

Во-вторых, как им удаётся сохранять всё в секрете?

Тут всё просто. Дело в месте и в студсовете, поскольку именно он контролирует все правонарушения и обращается за разбирательством непосредственно к школе.

Допустим, какой-то первогодка чрезмерно много выпендривается. Очевидно, следует его проучить. Однако не в коридоре же, верно? Тогда где?

Ответ: «Там, где немноголюдно, иначе замять дело будет достаточно проблематично». Это лишь предположение, но я считаю, что на протяжении всей территории школы есть, как минимум, три места подобных крыше. Одно из них — тот же переулок за школой, где Танака «домогался» Комии.

Это было сравнимо с Аустерлицем в капитулированной Польше во время Второй мировой.

Хах, ведь нет более тихого места для зверств, чем то, что скрыто от людских глаз, не так ли?

В-третьих, кто стоит за всем этим на данный момент?

Если говорить о конкретно этом случае, то, вероятно, Заместитель Президента студенческого совета. Хотя, рассматривая всё шире, в этом может быть замешан и сам Президент студсовета — ученик третьего потока. Включая весь ученический состав, я полагаю, он самый осведомленный о текущей иерархии в школе. Как бы то ни было, вероятнее всего, эти люди лишь приверженецы консерватизма, не более.

В-четвёртых, почему дисциплинарный комитет не вмешивается в текущее состояние иерархии?

Для ответа на этот вопрос у меня нет в наличии никаких сведений. При иных обстоятельствах можно было сказать, что дело в подкупе или в доверенном лице, но что-то не даёт мне покоя.

И, наконец...

В-пятых, стоит ли мне...

Я открыл усталые глаза.

— Ма-лыш-кун, — произнесла по слогам моё имя Катагири, — ты внезапно уснул?

Её выражение лица выглядело заинтригованным.

— Просто я хотел привести мысли в порядок. Так или иначе, меня побили — это факт.

Вдруг её взгляд буквально дрогнул. Это был мимолётный испуг, я уверен. Как если бы, Катагири что-то вспомнила. Затем девушка как-то простодушно спросила, смотря не на меня, а куда-то в сторону:

— Хах, ты же не собираешься обратиться к студсовету за помощью, так?

И тут до меня дошло.

Что если Катагири не желает видеть те же надругательства, только надо мной?

Я лишь на секунду подумал, что она волнуется за меня.

Нет, это не так.

Если бы Катагири действительно беспокоилась обо мне, то она осталась бы перед дверью, ведущей на крышу. Это стало бы гарантом моей безопасности, однако Катагири этого не сделала. Плюс к тому же, она могла увести меня с крыши или остановить Яширо, но и этого девушка не предприняла.

Не беспокоиться, но демонстрировать беспокойство.

Катагири, объясни мне, что тобой движет?

Впервые я так настойчиво и неуклонно смотрел в её апельсиновые глаза, на расстоянии по большей мере 10-и сантиметров. На таком расстоянии можно было без особого труда ощутить тёплое дыхание другой стороны, однако Катагири, словно и не дышала вовсе. Через её приоткрытые багряные губы я мог спокойно наблюдать белые, как снег, зубы. Казалось, ещё минута и я сделаю что-то непростительное.

Люди делятся на два типа: те, у кого лицо краснеет от смущения и те, у кого оно остаётся неизменным. Прочими словами, Катагири относится к…

— Катагири-сан, ты…

— От-ва-ли!

Она меня толкнула и ехидно усмехнулась.

Это было внезапно… То есть, если подытожить, то я был прав? Или же это другой знак? Как ни посмотри, Катагири из тех людей, что умело скрывают свои эмоции. Даже сейчас я не мог определить, что же было у неё на уме.

«Что же ты за существо, Катагири Мику-семпай?»

Временем позже, когда наши желудки были наполнены досыта, каждый из нас занялся своими собственными делами. Катагири, достав телефон, сумбурно каталась по полу, чему-то безмерно радуясь, а я, в свою очередь, сидел и смотрел в небо, кое-что вспоминая.

Пускай девушка и лежала по левый бок от меня, я мало что мог разглядеть на экране её телефона. На то было две причины: первая — отражение яркого на сегодняшний день солнца; вторая — непостоянное положение девушки в пространстве.

Ненадолго оставив свои размышления, я достал, по обыкновению, книжку из школьной сумки, однако не торопился её открывать, пытаясь для начала расслабиться и занять удобную позу.

— Похоже, я проспорил…

Я повторно начал вспоминать наш диалог с сестрой во время завтрака, — как же она там заявляла?

***

Ковыряясь в тарелке, я внезапно услышал:

— Апчхи!

— Поздравляю тебя, — вновь повторил я, — чего сегодня расчихалась?

— Спасибо, братик, однако даже если ты меня об этом спрашиваешь, я не могу знать, в чём заключается причина. Тем не менее, похоже это к дождю.

Она до сих пор в это верит?..

В моей сестре была одна необычная особенность. Каждый раз, когда она чихала более пяти раз — на улице в тот же день, словно по магии или заклятию, начинал идти дождь. И хоть я являлся человеком глубоко неверующим в приметы, сестра сама по себе была для меня ходячей приметой.

— Что бы ты ни говорила, я ставлю на то, что дождя сегодня не будет.

На лице Юи появилось глуповатое, побагровевшее выражение лица, после чего она помахала головой из стороны в сторону, потрепала хмурого медведя и с азартом в глазах предложила:

— Тогда давай так, если на улице сегодня пойдёт дождь, то ты погладишь меня по голове, договорились?

Глупое желание: если бы она попросила меня об этом просто так, то я бы и без нашего пари погладил бы её по голове просто за милые глазки.

Вдруг, чему-то страшно разочаровавшись, Юи схватилась за волосы и на сей раз покраснела от гнева.

Неужели осознала глупость своей просьбы?

— Мечтай-мечтай, — отвечал я. — Разве ясное небо за окном не говорит тебе об обратном? — я указал рукой на окно.

— Так ты согласен на пари? — с ехидной улыбкой переспросила Юи, отделавшись от прошлых эмоций.

Потупив взгляд, я посмотрел на панель перед глазами.

…

[1. Согласиться]

[2. Отказаться]

…

Решение, вследствие которого я ничего не теряю, хах? Как ни странно, я до сих пор не могу понять, чем обуславливается появление панели...

Как всегда панель несла один и тот же посыл — делай выбор.

Что ж, мне даже об этом думать долго нет необходимости. В данном деле я действительно положусь на монетку, время падения которой приравнивается к одному дню, — размыслил я и ответил:

— Тогда в случае моей победы ты купишь мне мороженое, согласна?

— Как скажешь, — она странно ухмыльнулась. Похоже, Юи действительно уверена в своей победе.

Видя ей такой, моя собственная уверенность махала мне рукой.

***

«Сегодня будет дождь» — я мог решительно это заявить, едва взглянув на небо: на нём, одно за другим, серые облака собирались вместе, образуя густое непроглядное полотно. Казалось, ещё миг и небо станет ещё темнее, не внимая на то, что на данный момент было ещё дополуденное время. В довершении моего «прогноза» я стал улавливать носом цепкий, мягкий запах сырости, словно подготавливающий каждое животное к проливному, необратимому дождю.

«В запасе, как минимум, ещё минут 20-30 до его начала» — размыслил я, оценивая синее небо над нами, и открыл книгу на той странице, где остановился в прошлый раз.

Катагири слегка изогнулась, дабы взглянуть из своего положения, чем я занят, после чего спросила:

— Что читаешь?

— Сунь-Цзы: «Искусство войны», — безучастно произнёс я.

Девушка округлила глаза в изумлении.

Почему ты так смотришь? Если я ленив, то это не значит, что не люблю читать.

— Ого, ты знаком с такой сложной литературой?

— Я читаю лишь то, что по-настоящему меня заинтересует, — отвечал я. — Что касается тебя, Катагири-семпай, то, судя по твоей реакции, ты однажды уже видела эту книгу?

Иначе вместо вопроса: «Ты знаком с такой сложной литературой?», — она бы употребила: «Что это такое?» или «О чём она?». Так или иначе, выразилась она определённо, как человек что-то в этом смыслящий.

— Да, однажды приходилось иметь дело, — ответила Катагири, хитро прищурившись.

Хм, а как может быть иначе? Как бы то ни было, она — отличница. Нет ничего удивительного в том, что она знакома с работами великих исторических деятелей планеты. И неважно: идёт ли речь об одном произведении или же нет?

— Похоже, ты не зря занимаешь место в топе лучших учеников.

— Но, знаешь, я поражена, что ты интересуешься чем-то помимо игр.

Она на меня уже какой-то ярлык повесила?

Вернув взгляд на страницу, и найдя строчку, на которой остановился ранее, я безмятежно промолвил:

— Я — не ты, Катагири-семпай: свой духовный голод я утоляю книгами, а не играми. Если я периодически составляю тебе компанию в мобильных играх — это ещё не значит, что я геймер, отаку или задрот.

Взглянув на девушку украдкой, я мог наблюдать её обиженно надутые губки и скрещённые на груди руки.

В любом случае, это немного отвлекает…

Мои очи устремились на округлости девушки, что лежала предо мной.

При каждом повороте её грудь, то вскакивала, то смещалась, то невольно деформировалась — отвести взор не представлялось возможным. Хотя, если посмотреть на меня со стороны, то я, вероятно, делал всё, что в моих силах, дабы бесстыдно смотреть на её бюст.

Лучик солнца, который ещё не успел скрыться за тучами, игривым зайчиком прыгал по нежной коже Катагири — я перевёл взгляд на запястья, следом на её бедра.

Так продолжалось до тех пор, пока, в конечном счете, огненный заяц не пожелал прыгнуть на лицо девушки, а я, как покорный слуга, что всё это время следовал зеницами за ним, незатейливо встретил выражение презрения на, местами румяном, личике Катагири.

Рыжие волосы девушки, словно растёкшиеся медовые реки, расположились на спортивной кофте, которую она удобно подложила под себя. От её глаз я взглядом плавно перешёл к ушам, в коих разглядел миниатюрные серьги; затем направился к длинной чёлке, пока, в конце концов, не съехал по сгустку волос прямиком к предплечью. Краешком глаза я видел талию и буфера барышни, которые неспешно поднимались и опускались при каждом её вдохе.

Извиняюсь, я кончил.

— Малыш-кун, — обратилась Катагири, — не мог бы ты, хотя бы для приличия, скрыть свой похотливый взгляд?

В её словах и поведении не было враждебности, даже холодного гнева девицы я не ощущал. От неё не исходило ни положительной, ни отрицательной энергии, — это даже немного настораживало.

А что я могу с собой поделать? Хочешь, начну носить солнцезащитные очки?

— Не похоже, чтобы тебя это сильно беспокоило.

— Если ты этого не прекратишь, то сильно пошатнёшь моё доверие.

Доверие равносильное, по большей мере, одной неделе? Как по мне, у тебя было не так много времени, чтобы и вправду меня понять. То, как ты меня видишь, — лишь иллюзия твоего первого представления, не более. Я в этом убеждён.

Слышали про ангела и демона, что сидят по разные стороны плеча человека? Если говорить о моём ангеле, то он меня уже давно как кинул. Не удивляюсь, когда услышу, что в аду для меня заготовили персональный котёл размером с говновозную бочку. Занятно, сколько мне ещё ждать того, что с небес спустится леди Карма и накажет меня?

Тогда я ещё не знал...

— То есть, как только твоё доверие ко мне упадёт, ты от меня отстанешь, я правильно тебя понял?

Я вновь предпринял попытку спастись от её присутствия, однако старания оказались безуспешными.

— Цыц. Прикрой ради бога варюжку, я собираюсь вздремнуть, — она язвительно улыбнулась и нагло уложила голову мне на ляжку, словно на удобную подушку.

Я даже мысль закончить не успел…

— Эй, ты… — только и успел промямлить я, как девушка уже вовсю посапывала, перевернувшись на бок.

С каких, блин, пор я позволяю себя эксплуатировать?

Я уже, было, собирался растолкать самовлюблённую девчушку, однако умилился: Катагири своим носиком и сонной улыбкой напоминала кошечку, — очень упитанную и разбалованную кошечку! Понаблюдав так за ней с полминуты, я пришёл к умозаключению: «Иной раз быть мебелью не так уж и плохо…».

Книга вновь напомнила о себе.

«Война — это путь обмана.

Поэтому, если ты и можешь что-то, показывай противнику, будто не можешь; если ты и пользуешься чем-то, показывай ему, будто ты этим не пользуешься; хотя бы ты и был близко, показывай, будто ты далеко; хотя бы ты и был далеко, показывай, будто ты близко; заманивай его выгодой; приведи его в расстройство и бери его; если у него всё полно, будь наготове; если он силён, уклоняйся от него; вызвав в нём гнев, приведи его в состояние расстройства; приняв смиренный вид, вызови у него самомнение; если его силы свежи, утоми его; если у него дружны, разъедини; нападай на него, когда он не готов; выступай, когда он не ожидает.

Всё это обеспечивает воителю победу; однако наперёд преподать ничего нельзя»

— Приняв смиренный вид, вызови у него самомнение… — тихо-тихо, почти шёпотом, процитировал я.

Притворяйся слабым и беспечным, пока его спина не откроется, хах? В один миг порви его надежды и мечты, обеспечив себе лучшее будущее, хах? Ответьте мне: разве это не гениально?

Мне оставалось лишь поразиться мудрости Сунь-Цзы, который смог столь лаконично и доходчиво донести свою мысль. Будет неправильно утверждать, что его советы неприемлимы для реалей нашей эпохи, как неправильно будет утверждать, что его советы неприменимы в бытовых отношениях. Всё имеет ценность, если знать, как использовать. Даже из дерьма делают удобрение для цветов.

Иронично, не находите?

Я не первый раз перечитывал эту книгу. Думаю, именно эту её часть я мог процитировать слово в слово самостоятельно, ни разу не подглядывая. Вот только жаль, что для меня… эта истина издавна была известна. Я бы даже сказал, что данная истина предельно очевидна, однако, к худу или добру, некоторым даже она не доступна.

Потянувшись, я обратил взор на плывущие в небе серые облака.

«Любого человека, что посягнёт на тебя, воспринимай в штыки, как врага своего. А отношения же между вами считай ничем иным, как войной. На войне нет жалости и нет места милосердию. Именно поэтому иди вперёд, вдавливая черепа неприятелей в землю, если ты, конечно, действительно желаешь остаться независимым» — так гласила философия беспрецедентного победителя.

*Кап*

Книга глухо захлопнулась ровно в тот миг, когда первая капля дождя упала мне на нос.

— Катагири-семпай, просыпайся, — будил я её, — я собираюсь войти внутрь.

— Внутрь?!..

Девушка резко вздрогнула, подорвались с места и, не удержав равновесие, повалилась обратно, после чего, слегка поморщившись и потерев глаза, облизала подсохшие губы и встала с пригретого места. Я мысленно усмехнулся её реакции. На её усталом и сонном лице чуть ли ни чёрным по белому было написано: «Ну и чего ты меня разбудил, пёс?», однако ей хватило одной сырой капли на своей шее, чтобы осознать, что к чему.

На ещё совсем недавно безмятежном и спокойном небе закружились хмурые, угрюмые, свинцово-серые тучи, придавившие солнце своей тяжестью. «Светило» неба, как будто растерявшись, совсем скрылось за их тяжёлыми боками; однако ж, до чего оптимистичное являлось солнышко — до талого пыталось одарить этот прекрасный мир своим теплом.

*Громых!*

Сверкнула молния, а через несколько секунд невдалеке пророкотал гром, подтверждая своим последующим молчанием, что вот-вот на землю обрушиться ливень, — стало не до шуток. Ученики, что находились на улице, суетливо поспешили вернуться в школу, дабы скрыться от надвигающегося, нисколечко немилосердного дождя.

— Спустимся вниз? — поинтересовался я.

— А?.. Что?.. Вниз, да... Ага пошли, — но через несколько секунд резко изменила своё решение. — Нет, давай лучше здесь... поблизости, ладно?.. Ну, я имею в виду... недалеко от двери, ведущей на крышу...

— ...

Нечто странное было в поведении Катагири, однако я предпочёл на это не указывать.

Мы вышли на лестничную площадку и решили остановиться между третьим этажом и крышей.

И вот, первые капли дождя упали на землю, будучи мгновенно и бесследно поглощёнными пересохшей землёй. Но следом за ними уже летели другие капли, их становилось всё больше, они сталкивались боками, суетились, теснились и толкались — каждая стремилась поскорее, желательно самой первой упасть на разгорячённую жаром поверхность земли, тротуаров и крыш домов. Они барабанили в окна, словно бы в страстном желании попасть в самый удалённые угалки здания.

Они считали себя безнаказанными, равно как и кое-кто ещё...

Катагири уютненько расположилась на полу лестничной площадки у самого окна, в тот момент как я сел в трёх-четырёх ступеньках от неё. Девушка некоторое время смотрела в окно за неспешным образованием луж и миниатюрных ручейков, время от времени странно поглядывая в сторону дверного проёма этажом ниже, точно бы чего-то ожидая или опасаясь, вслед за тем, словно на что-то решившись, спросила:

— Малыш-кун, почему ты не пытался противостоять старшеклассникам? — её взгляд, наконец, приковался ко мне.

К чему ты задала этот вопрос, Катагири? И есть ли смысл мне на него отвечать, если истина и так очевидна?

Я держал язык за зубами секунд пять.

«Почему... не противостоял?..» — даже если я сам не пытался проанализировать вопрос девушки, моё подсознание, раз за разом, воспроизводило ключевые интонационно подмеченные моменты её речи.

Я задумчиво посмотрел в окно.

— В жизни, как под дождём — наступает момент, когда уже просто всё равно.

Мой ответ был расплывчат.

Независимо от того, о чём она подумает — отклик был двусмыслен.

Как поступишь теперь, Катагири Мику-семпай?

— Ты лжёшь! Тебе определённо не было всё равно, иначе бы ты не пытался угрожать им, — продолжала она с некой необъяснимой вспыльчивостью. — Более того, как по мне, ты зашёл на крышу не случайно: я не заметила за тобой признаков удивления — ты и вовсе остался невозмутим. Зная тебя, ты определённо бы попытался не встревать в эту проблему!

— Тогда ты плохо меня знаешь, Катагири-семпай…

Говорить, что я остался невозмутим, когда я априори веду себя невозмутимо, — обыкновенная условность. Нет, ни в этом кроется твоя уверенность, Катагири. Бесполезно это скрывать.

По нахмуренной физиономии Катагири, становилось ясно, что она банально не может или не желает верить в то, что я вообще способен испытывать к кому-либо сострадание. Однако... протягивать руку помощи и сострадать — звучит, как заведомо разные вещи, согласитесь?

Я вновь убедился в том, что академические знания — не единственный её успех. Всеобъемлющее понимание — вот подлинный навык, дарованный этой леди с рождения.

— Тогда зачем вылез?.. Малыш-кун, ты точно из того типа людей, что готов альтруистично ринуться на помощь. Значит, ты появился по другой причине? Не потому ли, что ты уже всё спланировал?

С каждым вопросом Катагири я чувствовал себя всё больше утомлённым и изнурённым внутри.

Надоела…

Я потупил взор, глядя в пустоту.

…

[1. Признаться]

[2. Солгать]

…

Смотря на панель выбора, я осознавая её бесполезность. Каждый из таких выборов не нёс ровным счётом ничего, кроме улучшения или осложнения отношений. Однако в этот самый момент я был уверен, что совершение любого выбора — вело к досадным последствиям.

Явным антиподом этого выбора выступал тот утренний. Как сейчас всё вело к отрицательному результату, так и тогда, с Юи, всё вело лишь к положительному. Вот только подсознание, что отвечало за возникновение панели выбора, по-видимому, считало иначе.

Однако... было ли так на самом деле или я где-то заблуждался?

— Во мне заиграла совесть. Только и всего… — я неосознанно перевёл взгляд.

— Хах, извини за превратность, но тебе ли говорить о совести?

Она права, я достаточно бесстыдное существо — не мне говорить о совести. Но если так и продолжиться, то она может прийти к пренеприятному для меня выводу, так что необходимо опровергнуть её, пока есть такая возможность.

— Катагири-семпай, — остановил я её поток мыслей, — я действительно не понимаю, о чём ты. То, что ты говоришь, звучит больше, как абсурд, высосанный из пальца.

— Но…

— Я, безусловно, хотел уйти, когда услышал через дверь громкую брань. Вот только… решил сыграть на убеждении. Однако, как видишь, адвокат Божий из меня вышел никакой… — с ироний подметил я, указывая рукой на синяки и ссадины по всему телу.

В моих словах находилась лишь часть правды, однако даже её хватало с достатком, чтобы беззастенчиво врать в лицо.

Сказать, что у меня был план, всё равно, что ничего не сказать. Никогда не знаешь, что может родиться в моём котелке. Может, у меня и имелся готовый сценарий, но вот только не похоже, чтобы всё пошло ровно так, как задумывалось. В общем, иными словами, я оплошал — моя карта была бита.

— Я всё равно не понимаю… — безысходно промямлила она.

Девушка определённо сумбурно размышляла: благородство ли это или всё же слабоумие? — увы, ни то, ни другое.

Я пожал плечами и с иронией заметил:

— Разве люди сами по себе понятные существа?

Совестливый и безжалостный — так видела Катагири моё внутреннее противоречие. С другой стороны, я и добивался этой видимости; по крайней мере, на подобное мнимое чувство и рассчитывал. Бесспорно, я — скверный человек. Однако ж, мир — не без уродов? Мы необходимы ему для контраста! Как любой предмет отбрасывал тень, так и мы являлись надлежащим дополнением, дабы жизнь не казалась монотонной.

Почему же люди пытаются дойти во всём до самой сути?

Я взглянул на экран телефона, предварительно включив его: время близилось к уроку.

— Катагири-сан, — обратился я, — почему ты безвольно и беспечно проводишь своё время на крыше? Несомненно, ты умна. Однако не одна такая, есть и другие люди, которые отсиживаются на уроках, даже если и без того разбираются в предмете.

Девушка оторвала взгляд от лестницы, ведущей вниз, и посмотрела на меня так, словно я был не первый, кто задавал подобный вопрос.

— Тишина класса и монотонный голос учителя вгоняет меня в скуку и тоску, — она поджала губы и перевела взор в сторону лестницы.

Как я и думал.

Мы с Катагири были похожи: однородный тип мышления, но разный темперамент поведения — она более своевольная, чем я. Я видел в ней ту черту, которую вряд ли кто-то кроме меня мог ещё заметить.

Именно поэтому, часть меня считала, что позвать учителей в ситуации с насилием будет поверхностным и слишком недальновидным решением.

Нет, правельнее было сказать, что это слишком глупое решение для человека моего типа.

Почему же тогда косишь под «простачка»? Да, подобным вопросом могли задаться многие. Ну-с. Просто шкура овцы больше подходит такому ничтожеству, как я. Однако, если наблюдать исключительно с точки зрения окружающих, то может показаться, что я без спроса тягаю шкуру волка, нежели на самом деле им являюсь. Что ж, может и так. Одному лишь мне известно, какова правда в действительности.

— Это ради самой себя или чтобы выделиться? — нарочито поинтересовался я.

Какую выгоду ты приследуешь, находясь на крыше? Быть может, наблюдение за лицами униженных и растоптанных приводит тебя в восторг? Или, может, ты получаешь удовольствие, когда жизнь другого человека встречается с хаосом и разрухой? Или же тебе доставляет удовлетворение тот самый момент, когда мечты и надежды людей обрываются?

Или...

Я тщательно наблюдал за реакцией Катагири, которая пялилась в дверной проём.

— Я не помню, чтобы пыталась выделиться. Тогда выходит, что ради себя, — расплывчато отвечала она. — Я просто избавилась от того, что надоедало, когда представилась такая возможность.

Вдоль моего хребта прошёлся холодок.

— А под возможностью ты подразумеваешь Студсовет?

Катагири бросила на меня немного удивленный взор, после чего утвердительно промолвила:

— Да, так и есть. Видимо, ты и так уже догадался. В любом случае, это не секрет, что я близкая подруга заместителя Президента Студсовета. Так что по старой дружбе он помог достичь компромисса с учителями.

Это же какой нужно обладать властью, чтобы заверить учителей в том, что отсутствие лучшего ученика на уроках — это не особо большая проблема? Каковы вообще полномочия Президента в таком случае? Хоть меня это совсем не интересует, должен заметить: это обескураживает.

Что ж, бессмысленно сильнее сближаться с тем, кто является проходным персонажем…

— Понятно, — коротко изъяснился я. — Ладно, мне уже действительно пора.

Я встал со своего места и отправился вниз по лестнице.

Где-то позади меня остались слова Катагири: «Приходи ещё, я всегда рада тебя видеть, ху-ху…» — последнее мне показалось сарказмом.

В этой девке, бесспорно, сидит дьявол! Вот только малый ещё совсем, — не столь рослый, как допустим в Юи.

Своим ленивым темпом я щеголял вдоль стен тёмных коридоров. Ученики, по-видимому, уже расселись по партам в кабинетах, так как по пути я ни одного не встретил.

«Любопытно, какова же слабость Катагири?» — вопрос в разуме являлся открытым. Я на него натыкался тогда, когда рассматривал человека перед собой — возможной опасностью.

Открыть дверь или подставить спину.

Разве это не одно и то же?

И то, и другое, как правило, требовало храбрости.

Придётся ли мне, в конечном счете, вмешаться?

Так или иначе, я уже располагал неким представлением о Катагири, однако ложью будет сказать, что у неё не было слепых зон. И именно эти зоны не позволяли мне до конца рассчитать, каково будет её поведение и отношение в долгосрочной перспективе.

Я хотел это понять.

Я желал это увидеть.

Я жаждал это узнать.

Да, именно поэтому...

Преступление и наказание, — выберу ли милость я? — тень тусклого коридора скрыла кривую ухмылку на моём безразличном лице.

— Слышь, кто там в туалете застрял? Подслушиваешь за нами?

— Кажется, сюда заходил Такеши…

— Бля, чё серьёзно? Там этот упырь? Это же в корне меняет дело! Эй, малой, дуй сюда, слушай, что расскажу. Ты тоже иди сюда — у меня идея.

— Ну?

Трус, ничтожество, мямля, скот, слюнтяй, хлюпик, лодырь, идиот, кретин, придурок, слабак, сукин сын, лентяй, зануда, отсталый, безмозглый, отаку, задрот, ботаник, сволочь, мразь, чмошник, болван, осел, олух, хлебушек, кирпич, козёл, бестолочь, недоумок, жаба, тряпка, дятел, отморозок, слабоумный, дегенерат, имбецил, лошара, баран, импотент, червяк, рохля, мусор, убожество, урод, убогий, посредственность, муха, ублюдок, позорище, подонок, мудак, гад, насекомое, тварь, пёс, сука, дворняга, собака, засранец, туалет, выродок, грубиян, хам, девственник, пугало, чучело, обезьяна, обоссанец, недомерок, паскуда, извращенец, сброд, грязь под ногтями, крыса, отребье, отброс, шваль, чурбан, вошь, таракан, упырь и пр., и т.д., и т.п.

Невероятное обилие оскорбительных слов, согласитесь? Даже я не мог предположить их примерное количество, как, впрочем, не мог предположить и того, сколько из этих слов будет адресовано непосредственно мне. Из перечисленных оскорблений есть хоть одно, которое некогда относили именно к Вам? Сколько раз Вас так открыто оскорбляли? Сколько раз эти оскорбления задевали Ваше достоинство? Сколько раз они попадали в точку? Сколько раз это была просто шутка?

Сколько раз?

Не помнишь? Вот и я не помню: сбился со счёта на первой сотне, если не на второй. Так будет происходить постоянно, это неизбежно. Всегда будут те, кто издевается, и те, кто терпит издевательства. Разве природа чем-то отличается? Полагаю, мы переняли все самые худшие черты от неё. То, сколько ты проживешь в природе, испокон веков определяется тем, кем ты родился и насколько сильно у тебя развит инстинкт самосохранения.

Средний процент выживаемости зайца в природе — менее 70%, а средний процент выживаемости волка — менее 40% при рождении и более 60% впоследствии. Это данные учёных, насколько мне известно. Сейчас мы наглядно видим среднюю выживаемость хищника и жертвы. Чем больше хищник, тем больше жертв ему нужно принять в пищу, чтобы удовлетворить свои потребности. Он будет питаться и духом жертвы, и её плотью, пока не насладиться сполна.

И разумеется, когда как травоядное удовлетворяется одной только травой, хищник, в свою очередь, находится в постоянном голоде и злобе. День и ночь. Его раздражает то, что он не может найти пищи, не покинув комфортную обстановку; его волнует то, что уже завтра он будет вынужден искать пищу для своего потомства; его тревожит то, что существует вероятность не найти пропитание до заката и умереть с голоду впоследствии.

Его раздражает, его волнует, его тревожит — он беспокоится за свою собственную шкуру и потребности своей шкуры, как бы двусмысленно это ни звучало.

Жертва думает, что это именно она находится в невыгодном положении, но это равно для них обоих.

Один всегда будет преследовать, а другой — всегда убегать.

Это неотъемлемый закон природы.

«Чем больше ты по габаритам хищник, тем сложнее тебе удовлетворять свои ежедневные потребности»

Это та истина, которую давно следует усвоить людям, смотрящим на жизнь сквозь пальцы. То, что ест человек, отражает то, кто он есть на самом деле. Жертвы всегда довольствуются меньшим, а хищники — рассчитывают на пищу побольше. Однако порой случается так, что хищник нападает на жертву не по своему размеру, ломает челюсть, затупляет клыки и остаётся с носом — это явный признак неверной оценки габаритов того, кого Вы приняли за жертву; признак безумного голода и звериной ненасытности; признак неверного восприятия собственных возможностей. В этом плане хищники редко допускают проколы.

Они всегда выбирают цель, соответствующую своим габаритам и отвечающую своим потребностям.

И именно это то, что люди переняли у хищников с достатком.

— Эй-эй, давай лей, я держу дверь! Хи-хи!

— Ха-ха! Тебе пора искупаться, Такеши!

— Ребят, а это точно правильно?..

— Ха? Тебе чё-то не нравится, умник? Может, ещё хочешь поменяться с ним местами?

— Нет, я не…

Ненавижу этот день, ненавижу этот час, ненавижу эту минуту и эту сраную секунду.

Ненавижу.

Я помню, как моего носа достигает зловоние сырости, дерьма, мочи и плесени; помню, как с характерным звоном падает металлическое ведро и скрепит ручка; помню, как с своеобразным бульканьем наполняется сосуд; помню, как кряхтит метал, когда его поднимают с пола; и помню, как на меня ливнем, нет, водопадом обрушивается целый слой воды, точно под бравым, контрастным душем, который обычно совершают перед баней.

Я всё помню.

В моей памяти до сих пор свежо, как ледяной холод расходится по всему моему телу: достигает каждой частички, каждой волосинки, скользит по площади кожи; в моей памяти свежо, как вода стекает с моих волос, рубашки, рук; в моей памяти свежо, как с самых кончиков моих пальцев плюхаются в лужу маленькие, незатейливые, хлористые капли; в моей памяти свежо, как отражает меня лужа: мои серые, бездонные глаза, мой повешенный нос и мою понурую, самоуничижительную, кривую ухмылку.

В моей памяти свежо.

Я не забуду то, как смех, нет, дикий ржач, нет, дьявольский, ехидный хохот, гогот, хихиканье и фырканье разносится в туалете; я не забуду то, с какими едкими насмешками, оскорблениями и колкостями они обращаются ко мне; я не забуду то, какое самодовольное, брюзгливое, удовлетворенное выражение прослеживается на их лицах; я не забуду то, с каким усердием мои руки цепляются за дверь в надежде спрятаться от правды, в надежде скрыться от презирающих, осмеивающих, острых глаз, в надежде забыться, будто бы меня тут никогда и не было, в надежде здесь и сейчас провалиться под землю.

Я этого не забуду.

Страх, что гложет меня с самого детства и не оставляет до сих пор. Он не даёт покоя, он меня мучает и душит каждый божий день. Мысли в роде: «А если… завтра?» — верно, каждый раз я задаюсь вопросом: что если завтра я вновь стану козлом отпущения? «Снова». Я не зря употребил именно эту формулировку. Будь то детсад, младшая школа или средняя школа — суть оставалась неизменной: я из раза в раз становился жертвой издевательств. Это казалось мне проклятием.

Я помню.

В моей памяти свежо.

Я не забуду.

Люди осуждают тех людей, которых на подсознательном уровне считают недостойными находиться с собой на одном уровне. И этим осуждением они наглядным образом дают понять, где место таких людей непосредственно в обществе: внизу или наверху. Неважно, как это звучит; неважно, будь это образно или реально; неважно, чем это будет оправдано — так или иначе, люди будут делиться на тех, кого сбросили в пропасть, и на тех, кому уступили ступеньку.

Иной раз человек заблуждается в том, кто здесь действительно является козлом отпущения.

Иной раз человек считает, что было бы неплохо выехать из неприятностей за чужой счёт.

Иной раз человек не видит ничего плохого в том, что кто-то несчастнее, чем он.

Иной раз.

Я выжидаю, жду, ожидаю, слышу звонок, затем поднимаюсь с унитаза, раздеваюсь, выжимаю мокрую одежду, следом надеваю её на себя и вытираю пол туалетной шваброй. Я проверяю дверь кабинки, смотрю в окно на небо, тяжело вздыхаю, едва не всхлипывая от отчаяния и жгущего чувства несправедливости, после чего решаюсь вернуться в класс, потому что прятаться в уборной бесконечно — просто невозможно. Ноги ведут меня по коридору; чем ближе, тем медленнее становится поступь. Каждый последующий шаг требует титанических усилий; к моим ногам точно бы подвязали гири. Шажок. Шажок. Ещё шажок. И вот — я замираю. Не двигаюсь. Стою и думаю, представляю.

В моих глазах проносится проекция — проекция точная до мелочей: я вхожу в класс, затем хи-хи, ха-ха, гы-гы, фу-фу, потом я прохожу к своей размалёванной парте, встречаюсь взглядом со своей соседкой и, не обмениваясь ни единым словом с ней, ни словом с учителем, ни словом с кем-либо ещё, вяло сажусь за парту и молчу; сенсей не обращается ко мне, он делает вид, словно бы ничего не замечает и элементарно продолжает свою работу: он не видит смысла давать замечание тому, кто и без всяких замечаний ежедневно получает "выговор"; вслед за тем, как итог, я отодвигаю стул, убираю по отработанной схеме с него кнопки или вытираю разлитый йогурт, проверяю стол на наличие живых и мёртвых, съестных и гнилых ископаемых, и складываю любые найденные предметы в пластиковый пакет. Верно. Эта картина была ярка в моей голове. Настолько ясна, настолько красочна, от чего я начал путать реальность и воображение. Всё потому, что эта картина была моей ежедневной рутиной.

Я вхожу в класс — и всё идёт точно по сценарию.

Хи-хи.

Ха-ха.

Гы-гы.

Фу-фу.

Я избегаю глаз, избегаю взглядов, избегаю взоров — избегаю любого, абсолютно всяческого пересечения с одноклассниками. Я смотрю, куда угодно, но только не на них. Мне стыдно, гадко и чертовски грустно, — и дабы сдержать эти эмоции, я вгрызаюсь в щёки, тяжело дышу, моментами теряя ровное дыхание, и вновь вздыхаю безнадёжно. Мои плечи вздрагивают, голова опускается низко-низко, спина горбится, руки сжимаются в кулаки, но скорее от беспомощности, нежели от гнева, — я невольно проявляю свою слабость, которая нисколечко не отражается на моей физиономии.

Всё это однажды закончится.

Всё это однажды закончится. «Школа — это всего лишь мыльный пузырь» — такое выражение я встретил однажды в одном фильме. И если эти слова соответствуют действительности, то этот пузырь обязательно однажды лопнет. Он лопнет — и я о нём даже не вспомню. Почему? Потому что будет миллион-другой пузырей, о которых я буду вынужден заботится в будущем. Это просто один из них, который лопнет по истечению своего срока. Шесть лет. Нет, мне осталось только два года. «Всего два года… продержись ещё немного» — лишь так я мог держать свои эмоции в узде. Держать в узде посредством «неопределенного будущего».

«Дальше будет лучше»

«Это всего лишь чёрная полоса»

«И на моей улице будет праздник»

Хорошо так думать и хорошо, когда это становится правдой.

Однако реальность — куда безжалостней.

Я обёртываю мёртвую мышь в платок, достаю из портфеля пластиковый пакет и бросаю в него мышь, следом летит платок; тут же я достаю заранее приготовленную тряпку и вытираю йогурт со стула (на этот раз, тот клубничный); тряпка отправляется в пакет. Я сажусь с самым измученным вздохом и устремляю взгляд на доску. Я замечаю, как некоторые пялятся в мою сторону, — мои глаза моментально опускаются с доски на парту и встречаются с бесхитростными, немудренными надписями. Кажется, их становится всё больше.

«Сдохни!», «Fucking ass», «Залупа конская!», «Умри», «bitch», «Потеряйся, лузер!», «freak», «Бесполезный кусок вонючего дерьма», «passivе gay», «педик», «Пошёл нахер», «Kiss my ass!», «урода куска», «poop», «Сукин сын», «cinder-fucking-ella», «Счастливого дня смерти», «Prick up your ass!», «Ты днище!», «Eat shit», «гондон штопанный», «Suck my balls», «молокосос», «Это ты».

Я устал это оттирать, поэтому предпочёл более не трогать.

Действительно, в чём смысл, если нарисуют вновь?

В чём смысл реагировать на огонь, который располагается по твоей комнате, если тебе всё равно на него не повлиять?

Пузырь сроком всего в два года.

Исключая рисунки, которые были в изобилии, мой стол украшали самые различные, оригинальные, креативные выражения и слова. Вам покажется это странным и далёким или, возможно, Вы даже удивитесь, но порой подростки — самые большие знатоки ругательств, оскорблений и брани. Я бы даже назвал их высокообразованными батанами в области ненормативной лексики. Настолько высоко моя оценка. А ведь они всего лишь пятиклассники.

Я закрываю глаза — и день проматывается.

Ад, который можно избежать, моргнув всего несколько раз.

Такой ад доступен лишь во сне.

И вот, я неспешно собираю пинал: карандаш, линейку, резинку и ручку; далее упаковываю всё портфель и, окончательно убедившись, что класс пустует, задвигаю стул, выбрасываю пластиковый пакет в урну, покидаю классный кабинет. Я случайно пересекаюсь с преподавателем, который шёл мне на встречу, — женщиной с карамельным цветом волос и нежной, сострадательной улыбкой. С ней я прежде не был знаком. Кажется, она двигалась в сторону нашего классного руководителя — по совместительству, куратора и преподавателя математики.

— Ах, Фукуда-сенсей, Вы желаете со мной поговорить? — интересуется куратор.

— Мне говорили, что я должна позаботиться о Вашем классе. Насколько понимаю, у Вас есть некоторое напряжение среди учеников. Это правда?

"Ответ, который проще, чем сложить два плюс два" — с усмешкой замечает Мудрый человек.

Куратор смотрит на меня, затем на мою соседку, которая зачем-то подошла к нему, и отвечает:

— В нашем классе нет никаких проблем.

— Действительно?

— Да это так, — без колебаний заверяет он. — Не стоит беспокоиться, Фукуда-сенсей.

Верно, её звали Фукуда-сенсей, и она — социальный педагог, с которым мне предстоит встретиться несколькими месяцами позже и который впоследствии окажет сильное влияние на мои убеждения, взгляды и ценности.

Я ухожу в другой конец здания, выжидаю пятнадцать минут, чтобы все ушли, и спускаюсь по лестницы вниз. В раздевалке меня приветствует тишина. Но её прерывает лёгкий звук шагов, — тот интенсивно, с огромной скоростью приближается ко мне. Я не оборачиваюсь, лишь сгибаюсь в ожидании удара, но вместо этого слышу мягкий, знакомый девичий голос — голос моей соседки по парте, который обращается ко мне:

— Такеши-кун…

Я неторопливо разворачиваюсь и оглядываюсь по сторонам, после чего, убедившись, что никто нас не видит, интересуюсь:

— В чём дело?

— Я… я бы хотела… попросить тебя кое о чем…

Каждое слово даётся ей с огромным трудом.

— Ну?

— М-могу ли… могу ли я… пересесть… — я не слышу того, что она мямлит; собрав всё своё мужество в кулак, девочка, наконец, спрашивает: — Такеши-кун, могу ли я пересесть от тебя?..

Вопрос, заданный ею, позволил мне ясно понять, что она относится к тому типу людей — типу совестливых лицемеров. Именно так я называл людей, которые запутались в себе, которые не ведут себя последовательно своей совести. Люди, которые желают себе счастья, но боятся, что их счастье может стать следствием несчастья других людей. Лишь поэтому они спрашивают разрешения, чтобы принести несчастье другому человеку, — так они задабривают свою совесть, так они договариваются с ней, дабы не идти у неё на поводу, дабы не страдать лишний раз и не расти личностно посредством душевной боли.

Я снова вспомнил.

«Чем больше ты по габаритам хищник, тем сложнее тебе удовлетворять свои ежедневные потребности»

«Люди всегда выбирают цель, соответствующую своим габаритам и отвечающую своим потребностям»

«Иной раз человек заблуждается в том, кто здесь действительно является козлом отпущения»

«Иной раз человек считает, что было бы неплохо выехать из неприятностей за чужой счёт»

«Иной раз человек не видит ничего плохого в том, что кто-то несчастнее, чем он»

Да, в моей памяти свежо.

И лёгкий гнев ударил в мою голову — я почувствовал, как приливает кровь.

— Что за тупость? Ты идиотка? На кой черт спрашивать у кого-либо разрешение на облегчение собственных страданий? Валяй, делай, что хочешь. Мне без разницы, — я развернулся и напоследок бросил: — Думай только о своём счастье, дубина ты эдакая.

— …

Именно так закончился наш последний в жизни разговор, — если не ошибаюсь, он был к тому же первый. В моей памяти стёрто её имя, внешние черты и образ, лишь голос даёт о себе знать в моих самых ярких снах. На следующей неделе она уже сидела в паре с другим парнем и вела беззаботные, весёлые беседы со своими одноклассниками. Порой моих ушей достигали слова её подруг, которые говорили что-то в роде: «Как же тебе повезло пересесть от этого чмошника». Не спорю, ей действительно повезло. Повезло спасти свою шкуру, не прилагая при этом огромных усилий. Повезло сделать то, чего бы я не смог сделать даже под принуждением.

Ведь я — был, есть и остаюсь трусом, какого только стоит поискать.

Если существует то, что люди переняли у хищников с достатком, тогда не резонно ли будут предположить, что есть и то, что люди переняли, в свою очередь, у жертв? Точно ли преследуемый находится в настолько затруднительном положении, как считает на первый взгляд? Вынужденный гнаться… Что если преследовать будет больше некого? Верно, хищник умрёт. Или ему придётся адаптироваться к среде, где вчерашние хищники — хищники помимо них — становиться жертвами. Тогда закономерно будет предположить, что им придётся приготовиться к среде, где прежние хищники, то есть они сами, также становятся жертвами.

Бросится друг на друга, если того требует голод.

Это тот исход, которого следует ожидать.

Если трусы — это жертвы, а жертвы — в свою очередь, трусы, то что тогда следует понимать под словом трус и трусость?

Трусость — это свойство характера, неспособность преодолеть страх перед личной опасностью. Трусость неразрывно связана с действием и понятием долга: если человек не должен предпринимать опасных для него действий, то уклонение от угрозы является не трусостью, а здравым смыслом; трус из страха не делает то, что должен. Должен ли человек защищать себя, если его преследует опасность? И трус ли я, если ничего не предпринимаю в своём текущем положении?

Даже беря в расчёт эти размышления, упрёки и насмешки, которыми я преследовал самого себя, я не мог в полной мере понять: нахожусь ли я в настолько затруднительном положении, как мне кажется? Так ещё и страх борьбы, страх неизвестного, не позволял мне долго думать о действиях, которые я могу совершить. Страх себя защищать и страх себя не защитить — это ли не трусость? Ни это ли свойство присущее всем жертвам?

Жертвы бояться атаковать хищника, чтобы защититься, потому что это ведёт к смерти, но и бездействие приводит к аналогичному исходу.

Именно поэтому.

Да, лишь поэтому.

Из двух зол они выбирают бежать.

Причина, по которой я не открыл кабинку; причина, по которой не покинул её первоначально; причина, по которой тот малой промолчал; причина, по которой та девочка обратилась ко мне с просьбой; причина, по которой куратор утаил правду; или причина, по которой я никогда не давал отпор — здесь нет никаких отличий. До тех пор пока у Вас есть какие-то страхи и до тех пор пока Вы позволяете им господствовать над Вами — не будет в жизни ни единой секунды, когда бы Вы не сжимались и трусливо тряслись, вследствие боязни потерять даже ту мнимую крупицу того, что имеете.

Ваше желание это сохранить алчно, — и оно же приведёт Вас к тому, что Вы останетесь ни с чем.

Ведь, когда жизнь хочет у Вас что-то забрать, она обычно не спрашивает на то разрешения.

Именно моя попытка бежать — бежать от себя, бежать от других, бежать от проблем — является, тем самым, качеством труса.

*Динь-дон!*

Как только последний звонок заявил об окончании уроков, ученики массами начали толпиться в раздевалке, словно орки в Мордене. Причина была проста — всему виной дождь. А тот, поганец, как бы ненавязчиво, как бы невзначай, долбился ровно в каждое окно, подобно рассерженному соседу, которому на лужайку отложила подарочек Ваша собака.

Аромат сырости земли и пышности облаков стало достоянием этого дня, заставляя почти каждого человека припомнить какое-либо ностальгическое воспоминание из своей самобытной жизни или же ощутить дежавю.

— I love everything

Fire spreading all around my room

My world’s so bright

It’s hard to breathe but that’s alright

Hush…

Я шёпотом озвучил строчки из одной популярной, зарубежной песни.

Как бы то ни было, именно в этот день, по иронии судьбы, лишь третья часть всех учеников взяла с собой услужливый зонтик. Я оказался из категории людей, которые знать не знали, что такое umbrella.

Похоже, в этот день я приобрёл себе бесплатный билет в зрительский ряд — придётся посидеть в школе до поры, когда Посейдон возьмёт перерыв.

Томако стояла у входа рядом со мной, лишь коротко до этого момента бросив: «По видимости, завтра будет жаркий день…».

Я никак не прокомментировал её слова, как если бы мы с ней и вовсе не были знакомы. Моя осторожность не являлась напрасной: мимо меня проходили девушки из компании Комии, Хайро с поникшими плечами, самодовольная Игараши в сопровождении своих «лакеев» — парней, что готовы ей ноги целовать и унижаться: даже сейчас ей один за другим протягивали зонтики, однако девушка фамильярно и неучтиво отказывалась, поскольку у неё имелся свой.

Что касается Хайро, то не похоже, чтобы его вообще заботил дождь: он шёл, даже не пытаясь прикрыться своей школьной сумкой, будто нарочно взывая к жалости у окружающих и самих Богов — это было его собственным наказанием, которым он корил свою противоречивую голову. Некоторые наиболее близкие друзья Хайро сопровождали его в этом нелёгком путешествии. В том числе были и девушки, и парни. Больше всего из них выделялся какой-то красноволосый паренёк со странными перьями на пиджаке, — он шёл ближе всех к Хайро, не отставая и не оставляя попытки завести разговор.

Уверен, они найдут, что сказать.

Я вложил руки в карманы и решил отправиться на прогулку по незыблемым коридорам школы.

Как вдруг…

— Хм?

…меня кто-то, словно прищепкой, аккуратно схватил за пиджак со спины.

Угадайте с первого раза, кто же был тот человек? Несомненно, Вы не ошиблись, им являлась Томако. Она продолжала смотреть на улицу. И хотя её очи не были устремлены на меня, тихая речь звучала вполне доходчиво, несмотря на условия данного обстоятельства, именуемого — дождь.

— Я сегодня с зонтом… — проронила она. — Может, пойдём вместе?..

Конечно, я не хотел соглашаться, однако всегда должна быть грань: когда следует отказаться, когда можно отказаться и когда отказаться будет просто не уместно. Нужно обладать немыслимой смелостью и решимостью, дабы пойти с кем-то наедине, оставаясь в этой мнимой изоляции. Если нас увидят вместе, у Томако непременно возникнут неприятности. Но отказ в этот момент будет равносилен плевку в душу, даже если я стану прикрываться её репутацией.

…

[1. Согласиться]

[2. Отказаться]

…

Совесть вновь вцепилась в мою ногу, как уличная больная дворняга.

«Отказаться» или «Согласиться» — если оставить всё позади, то сложившаяся ситуация напоминает визуальную новеллу, принятие решения в которой сильно влияет на дальнейшие отношения с персонажем. Путь наименьших страданий — путь, по которому я иду. То бишь, мне надлежит… отказаться.

— Томако-сан, — я заметил что-то отдаленно напоминающее дрожь за девушкой. Это из-за прохлады? Прищурив глаза, я напомнил себе: «Ты должен быть беспристрастен! Помнишь, сколько величайших исторических деятелей планеты встретили крах из-за своего своенравия?», — ...Томако-сан, это без сомнения…

Взгляд полный надежд, наконец, вцепился мне в горло. Молва идёт не о любви, и это точно не то, что испытывает Томако. Боль от отказа, которую она могла ощутить, была сопоставима с болью от отказа на просьбу встречаться или от отказа принять шоколад на день Купидона.

— …хорошая идея…

Проиграл. Проиграл своей совести. Или проиграл тому, что отдаленно походило на неё. Мне, должно быть, стало жалко именно такую сторону Томако. Нет, правильнее будет сказать: мне стало жалко себя на её месте, потому что жалость к другому — это нелепая ложь.

*Кап-кап-кап*

— Т-тебе удобно, Такеши-кун?.. — поинтересовалась она, пока мы шли вдоль улиц, минуя миниатюрные реки и озёра, образуемые из первоисточника — луж.

Я поделился с Томако львиной долей зонта.

В то время как эта девка удобно и уютно располагалась под укрытием, моё левое плечо, нога и часть лица незамедлительно мокли.

Н-да, так недалеко и до последней нитки промокнуть…

— Я в порядке.

Хотя я и нахожусь сейчас в убогой ситуации, более убого было бы заставлять девушку промокать под этим проливным дождём.

Мы продолжали идти так некоторое время, пока до меня не дошло: куда мы собственно направляемся? Она вела — я двигался за ней, вот как это было. У меня вновь возникло чувство, что я был обыкновенным приложением для кого-то.

Мы же к Юмикаве собирались!

— Томако-сан, куда мы держим путь?

— Как «куда»? К Юмикаве-сан, очевидно же, — и улыбнулась так, будто бы я не видел того, что лежало у меня прямо перед носом.

— Ты узнала, где она живёт?

— Ага! Я спросила у классного руководителя, когда была перемена. Он написал мне адрес на листочке, — Томако полезла в сумку — джедайский меч (зонтик) оказался в руках зла (моих руках). — Где же он?..

Отчаянно копошась в сумке, она в итоге радостно изрекла: «Ах, вот, нашла!» — на что я безучастно произнёс: «Предусмотрительно». Тем временем вся моя одежда промокла до самых трусов — ощущение прескверное.

Под всем этим морским прессом тело тяжелело. Школьная сумка, что свисала с моего левого плеча, казалась мне по ощущениям ведром, доверху заполненным песком; телефон, который мирно расположился в моём правом кармане, словно дерзкая «ночная бабочка», рьяно пытался стянуть с меня мои сырые, грязные на каёмках, брюки, — благо ситуацию спасал надёжный кожаный ремень.

Юи будет в шоке…

Поскольку именно сестра вместо родителей занималась стиркой моих попорченных шмоток и постельного белья, а также гладила всё утюгом, — для неё этот день может предстать немыслимым бедствием. Впрочем, мог ли я на это как-то повлиять? Не думаю.

*Вшшу-у-у-у!*

Прибывший на станцию скоростной поезд вывел меня из размышлений.

Тем не менее, ничего не изменилось с того самого момента, как мы с Томако покинули школу — дождь лил, как из ведра. Я промок до последней нитки. Если бы не пиджак, то я бы открыл всему миру своё обнажённое тело, ибо рубашка была прозрачная, словно полиэтиленовый пакет.

Радовало то, что отсырел не я единственный: Томако, глупышка, рано убрала зонт перед спуском на станцию — как итог, её без тени жалости обрызгал ливень. Благо пиджак-защитник скрывал обмякшие упругости девушки. От последнего на душе становиться сумбурно.

— Такеши-кун, нам пора! — окликнула она меня, ухватившись за подол пиджака.

Я взглянул на платок в руке, который мне ранее одолжила Томако, дабы вытереть капли дождя с лица. К моему сожалению, я его замарал. Девушка проследила за направлением моих глаз — я вновь, раскаиваясь, повторил:

— Прости.

— Не нужно, Такеши-кун, не извиняйся. Мне не жалко, — можешь оставить себе этот платок.

— Как-нибудь подарю свой.

Томако обезоруживающе улыбнулась мне в ответ на обещание.

Честно говоря, мне всегда было сложно поверить в существование настолько невинных и наивных людей, как она. Как правило, человек теряет свою искренность по ходу жизни. Так что, я полагаю, Томако просто досталось замечательное окружение, — как жаль, что Судьба привела её в эту «коррупционную» школу (или, правильней будет сказать, в эту имитацию коррупционного общества).

Сказать по правде, мне очень хочется сохранить эти черты характера девушки, однако компания, к которой она желает присоединиться, способна медленно, но верно, разрушить её образ. Ничего не попишешь: таков её выбор.

Наверное, то, что она не предпочитает мне открыто заявлять — это убеждение, кроющееся в её подсознании: «Быть без друзей — отстой». Хах, эта проблема не только Томако, поскольку подобным "комплексом" обладает большинство старшеклассников. Что до меня? Мне хватает моей сестры, большего и не надобно.

С этими мыслями я зашёл в транспорт.

Внутри находились толпы народа: молодняк, старики, взрослые и дети. Места, где можно было бы посадить свой зад, являлись попросту бескомпромиссно занятыми, — я встал практически по центру перед дверьми и схватился за подвешенную сверху ручку. И хотя поезд навряд ли бы скакал по железным путям, я добивался того, чтобы сумка на моём правом плече не скатывалась вниз.

Томако встала напротив меня и задала поверхностный вопрос, созданный скорее, чтобы поддержать разговор, нежели несущий какой-либо определённый смысл:

— Как думаешь, Юмикаве-сан уже лучше?

Навряд ли тот мяч нанёс ей сильный вред. За выходные она должна была уже выздороветь, так что дело тут, вероятно, в другом.

— А что с ней будет?

— Я всё размышляю над теми словами Хайро-куна об унижении, — приговорила она. — Вдруг она из-за этого случая решит покинуть нашу школу?

Я бросил на Томако скептический взгляд.

— Юмикава-сан точно не настолько нерешительная. Она одна из тех, кто решает проблемы заблаговременно и целеустремленно идёт к своей цели. Вариант отступления — не её путь. Да и не забывай, насколько высоки перспективы в этой школе. Она никогда не бросит всё коту под хвост.

— Должно быть, тебе со стороны видней, — заметила она и окинула меня подозрительным взором, — Больно ты хорошо понимаешь Юмикаву-сан, да, Такеши-кун?

Сто раз мне в глаз! Это ведь ревность, так? Точно ревность, так? — через пару секунд меня настиг более нелицеприятный вывод. — Это погодите? Она меня, что… в сталкеры записала?!

Я немного насуплено прищурился.

— За Юмикаву-сан говорит её образ, ты и сама должна это понимать.

Томако посмотрела куда-то в левый верхний угол, словно вспоминая, затем сказала:

— Ты прав, прости…

— А за что собственно извиняешься?

Девушка раскрасневшись, как редька, промямлила:

— Д-да так… н-ничего…

Вот так и думай потом, что же у неё в голове творится.

Между тем, я обратил внимание на людей, сидевших на особых местах для пожилых людей, позади Томако. Те были старшеклассниками, надетыми в пантовые шмотки, — их наблюдалось человек пять. Как-то уж странно они поглядывали на моего компаньона, своими заискивающими и плотоядными глазами. Я мгновенно смекнул, в чём тут дело, по причине чего сильно напрягся, хотя это мне несвойственно.

Ни с того ни сего, один парень из их компании, выглядящий старше меня на год, в шапке и с волосатой щетиной нахально протянул свою поганую руку к Томако сзади. Я чуть не обомлел. В ситуации, когда поезд едва незаполнен доверху, его коряга была предельно незаметна.

— А как ты считаешь, Такеши-кун?.. — не успела она закончить мысль, как была уже крепко прижата ко мне.

Во время беседы я нагло и самовольно обхватил её рукой за талию и подтянул к себе. Её нежная, промокшая, упругая грудь стиснулась на моем теле. Поскольку вся рубашка Томако обратилась прозрачным плащом — бежевая, побледневшая кожа вырисовывалась из-под пиджака. Если постараться, то можно спокойно разглядеть бирюзовый лифчик. Я ощущал жар, исходящий от девушки: её тёплое дыхание согревало мою озябшую шею и пленило к себе.

Я непроизвольно, скорее на инстинктах, достал из заднего кармана раскладной нож, но не стал им особо светить, дабы не напугать невзначай невинных людей.

Томако не сразу осознала, что произошло, а мой разум и вовсе был затуманен холодным, приливающим к вискам, гневом. Как досадно, что я не успел испытать сего приятного момента.

— М-м-м?

Те ребятки разочарованно промычали и с некой озлобленностью подняли очи на меня.

— Т-Такеши-кун?!

«Он, что, опять пристаёт ко мне?!» — по-видимому, подумала она, однако тут же отделалась от этой мысли: моё поведение отличалось от обыкновенного.

Я проявил несдержанность и случайно пустил в ход кровожадный взгляд, при котором могло бы показаться, что я мысленно раздираю людей на мелкие кусочки. Это был взгляд, который редко можно заметить у обычных людей. Это был взгляд, который проявляется лишь при определённых обстоятельствах. А также это был взгляд, который я использую на уровне рефлексов.

Я почувствовал, как мышцы по всей площади моего лица сжались и затряслись от напряжения.

Только посмей — и я тебе глотку вырву, чёртов выродок!

— …

Три парня, что сидели в поле моего зрения неосознанно напряглись, следом и остальные двое настрожились. Напряглись даже те, кто и вовсе не был причастен к сложившейся ситуации, а просто находился рядом. Казалось, пассажиры вот-вот начнут извиняться, не имея понятия за что: например, за то, что оттоптали мне ноги. У парня же с волосатой щетиной так и вовсе рука застыла в воздухе.

Ребятки не могли долго поддерживать уверенные взоры в моём присутствии, так что непроизвольно опустили глаза в пол. Опустили их так, словно все разом словили инсульт задницы и сжались до размеров биохимических отходов. Выглядело убого.

Ничтожества.

Кто-то внутри меня покрылся дымкой и злобно усмехнулся.

Я не мог точно сказать: то был лично «Я» или моя отдельная часть. Какой я настоящий? Тот, что является «посредственной» тихоней? Или тот, что так сильно возжелает выделяться? Навряд ли «раздвоение личности» можно было отнести ко мне. Но о чём же мне тогда думать, если моё поведение иногда разиться? Об эго-состояниях?

Одна моя старая «подруга» неоднократно повторяла мне: «Всё это и есть ты. Единственный и неповторимый. Ты точно искусный охотник, в природе которого притворяться дичью, чтобы потом в ответственный момент взять и перегрызть горло своей жертве в одночасье. Перегрызть горло жертве, что посмела возомнить себя хищником. Именно поэтому я оказалась в этом унизительном положении». Какая жалость, что это мне сказала она, а не моя дорогая сестра. Слушать замечания от неё было в стократ неприятнее, чем от кого-либо.

— Такеши-кун…

Последний раз произнесла Томако и опустила голову — я практически касался подбородком её макушки. Тонкие коричневые пряди волос и цитрусовый аромат щекотали мне нос.  Я не мог наблюдать её лица. Эмоции, что на нём скрывались — это тайна.

Какой резон мне как-то комментировать её слова? Я просто, молча, наслаждался этими минутами. Конечно, в битву экстрасенсов записываться ещё рано, но мне чудилось, будто Томако что-то пыталась сказать сквозь «онемевшие» губы, однако предпочла промолчать. Кто знает, может, ей не хватало смелости?

— …

— …

Следующую часть времени мы соблюдали тишину.

Единственное, что её нарушало — гул скоростного поезда и перешёптывания.

Когда я пришёл в себя, а моё состояние урегулировалось, то первым, что пришло мне на ум — незадачливый вопрос: «С каких пор я предпочитаю выгоде свои личные чувства и эмоции?». Какой сумбур.

Слегка покумекав, я пришёл к умозаключению, что вопрос поставлен некорректно.

Почему я отреагировал столь яростно, когда к Томако попытались пристать?

Мои глаза немного округлились: я осознал, что прежде показывал своё истинное лицо только той девушке — девушке из моих воспоминаний. Однако за сегодняшний день я дважды позволил проскользнуть чувствам на моей апатичной физиономии.

«Откуда рождается маска? Для чего она рождается? Маска — слабость, или нет?» — озадачился я.

Если размыслить о первопричине, то маска служит для сокрытия человеческих недостатков. Даже если Вы мне скажете, что существуют люди, которые являются гениями, но притворяются глупцами, то я без тени сомнения спрошу: «Что от этого изменилось?». Человек просто-напросто посчитал, что гениальность является недостатком, не более того.

«Маска рождается из страха показать собственные недостатки»

И теперь Вы, должно быть, задумались, от чего же тогда ношу маску я? По видимости, вывод, к которому Вы пришли, представляется для Вас омерзительным и жалким, не так ли? Если припомнить отрывки из моей памяти, то собрать конструктор по предложенным схемам у вас не составит труда.

Моя маска приходится лишь обороной моего штаба под названием мозг. Каждый раз, когда мне «плевали» в лицо, рычаг эмоций переключался на отметку «off», дабы виртуозно и умело спрятать горечь и обиду. Ничтожно? — не спорю. Но так я мог скрыть свою слабость — то бишь, свои недостатки.

И так, возвращаясь к исходным размышлениям, я готов ответить на собственные вопросы.

Маска, безусловно, рождается посредством воспоминаний (пережитого опыта) и служит плащом, скрывающим ваши дефекты. Если говорить о том: слабость маска или нет? — ответ очевиден: маска — это слабость и этому есть разумное доказательство.

«Люди мудрого порядка честны, когда проблема есть, и избирательны, когда требуется решение» — таков закон сильных.

*Вшшу-у-у-у!*

Как только поезд прибыл к нужной станции, я спрятал нож обратно в карман.

Тем не менее, пора вернуться к нашим баранам.

Я оценивающе осмотрел Томако с ног до головы.

Неужели я привязался к этой девке? — да ни за что на Свете!

Однако факт оставался фактом, как бы я ни старался его игнорировать. Отчего-то стиснулось сердце, но я и носом не повёл.

Мы неспешно оставили станцию позади и двигались к выходу

— Спасибо, Такеши-кун! — ангельски воскликнула девушка и улыбнулась, сияя, точно солнце.

Я лишь стыдливо, но без тени краски, отвел взгляд в сторону.

Мысли, которые крутились у меня в тот недалёким миг между поездом и выходом со станции, ничем не лучше «соблазна» тех парней.

Я, конечно, ужасный человек, но никогда не наврежу Томако: она — последний оплот человечества.

Мне стало забавно от того, с какой же пессимистической иронией я об этом размышлял. И вместе с тем мне стало совсем немного завидно, ведь у Томако не было публичных масок — следовательно, она не трус.

До дома Юмикавы оставался последний марш бросок. Боже, если бы я изначально знал, где она живёт, то ни за какие коврижки не отправился бы к ней na Hause! Однако меня вынуждали обстоятельства. Обстоятельства того, что моя мирная, спокойная жизнь спустится с небес на землю.

Если вспомнить то, что я переживал в других школах — моя прежняя жизнь кажется адом наяву. Перед поступлением в это учебное заведение я поставил себе две цели: 1-ая — обязательно найти человека, который смог бы понять меня; 2-ая — прожить сладостные три года в мире и спокойствии (то бишь, не подвергаясь унижениям), — разве я многого прошу?

Я вытянул руку перед собой и озадачился, глядя в небо:

Мы скрылись от туч?

В небе, вдоль нашего взгляда, обращённого на горизонт, не было ни единого пасмурного облачка. Однако едва Вам доводилось обернуться назад, как перед Вашими глазами представали, неспешно уходящие, тёмные-тёмные, свинцовые тучи, — они уходили, унося за собой, как ни странно, сырость и слякоть. Хоть я и старался хорошенько навострить уши, — раскаты грома мне более не доводилось слышать.

И тем не менее, я испытывал стойкое чувство, что это — ещё не конец.

— Эм… Такеши-кун... ты позволишь узнать о себе побольше? — поинтересовалась Томако.

Хотел бы я сказать: «Что я теряю?», но не могу.

— Не стоит привязываться к тому, с кем ты общаешься последний день, — я глянул на неё украдкой: девушка выглядела преунылой. Я вздохнул и продолжил: — Но если это необходимо для твоего «роста» — валяй, можешь задавать вопросы.

— Да, это необходимо для моего роста! Мне любопытно!

Эх… сказал бы я тебе, кого ты мне сейчас напоминаешь.

— Но… — остановил я её волну позитива, пока мои глаза не стали квадратными.

— «Но», что?

Я задержал на Томако непроницаемый взгляд.

— Но я соглашусь на это лишь с одним условием. Как насчёт компромисса?

В эту игру, как говориться, могут играть двоя. Я не переношу, когда выгоду получает лишь одна сторона «переговоров».

Девушка неудовлетворённо насупилась и поинтересовалась:

— И что за условие?

— Игра.

— Игра? — изумлённо переспросила она.

Полагаю, с её точки зрения мое предложение выглядело глупым. Но если смотреть с моей стороны — я не нёс никаких потерь.

— Именно. «Камень, ножницы, бумага» — знаешь такую?

— За дуру меня держишь? — гуще нахмурилась Томако.

Ну, вообще, как бы… да.

— Нет, лишь за девушку малого ума.

Мне пришёлся лёгкий удар в левое ребро. Конечно, не столь значительный, чтобы обратить внимание, но и не менее от того болезненный. Самолюбие этой леди весьма просто задеть.

Я потёр больное место.

— Кхм, в общем я предлагаю тебе эту всеми известную игру в качестве способа обмена личной информации. Победишь — узнавай, что пожелаешь. Проиграешь — будь готова встретиться с моим вопросом. Ну как? Договорились? — я зловеще протянул ей свою «культяпку».

Суть в том, что если она согласиться с этим условием битвы, то…

— Договорились, — она пожала мою руку.

…изначально окажется в невыгодном положении.

— Что ж, — я поправил лямку и мы в один голос начали: — камень, ножницы, бумага!..

Как только пальцы Томако начали принимать форму ножниц, я сделал форму колодца.

— Э?.. Я проиграла…

Она заметно озадачилась.

В этом забавном состязании есть мизерный момент, когда появляется возможность определить предмет соперника и вместе с тем принять победную форму.

— По всей видимости, отвечать тебе, — поблуждав взором по вывескам (надпись «Love hotel»), вопрос навязался сам собой. — Томако-сан, ты уже с кем-нибудь встречалась? — я выразил насмешливый тон голоса, но получилось монотонно.

Физиономия девушки целиком и полностью покрылась краской.

— Ты-ты-ты!.. — заикаясь, бубнила она. — Ч-что ты такое спрашиваешь?

— Мы, вроде бы, не в «Правда или действие» играем. Я тебе желание ещё не загадывал. Не хочешь — не отвечай. Однако, — я приблизился к лицу Томако и перешёл на шёпот, — и от меня тогда откровенности не жди.

Разве я не бесподобен?! Му-ха-ха-ха!..

— Х-хорошо, — девушка выдохнула. — У меня н-никогда не было парня! — и стыдливо прикрыла очи.

Я мысленно усмехнулся.

— Серьёзно? Так ты у нас — Госпожа непорочная дева? Я полагал, что у каждой старшеклассницы есть хоть одна или две любовные интрижки. В твоём-то возрасте это, вероятно, большое огорчение, не так ли?

— Прекрати издеваться надо мной! Это совсем не смешно! Мне так стыдно: у меня совершенно не было любовного опыта! Я д-даже никогда не в-влюблялась! Ну, то есть... точнее говоря... Неважно!.. Для девушки моего возраста это полный провал…

Как бы комедийно это не выглядело, на мой взгляд, беспокойство Томако — абсолютная чепуха.

— Томако-сан, — обратился я, — если бы ты была потаскухой, имевшей множество мужских контактов, то я бы очень тобой разочаровался. Если девушка осталась невинна, то это лишь означает, что она не смогла повстречать человека, удовлетворяющего её вкусы, разве я не прав?

Мило понурив носик, Томако мельком кивнула.

— У-угу…

Её призма восприятия напоминала мне розовые очки, надетые на розовые очки. Казалось, дай ей время, и она начнёт сочинять небылицы про единорогов, радугу и молочно-шоколадные реки. Мир таких людей являлся эдакой сказочной утопией, места невзгод в которой прозябали без дела. Мир не без добрых людей, хах?..

— Продолжим?

— Вперёд!

Разочарованное, кислое, словно лимон, завывание.

— Я опять проиграла!..

Ну не смотри ты на меня так! Разве я виноват в том, что ты настолько в этом плоха?

— Не на раздевание же играем, — теперь девушка покраснел от гнева. — Расскажешь о своей семье?

— А?.. Зачем тебе?

— Хочу стать её частью.

Хоп-але-оп, ещё одна шуточка от меня родного!

— Такеши-кун!.. — чуть ли не сквозь зубы прошипела она. — Ах! Ладно!

— «Ладно, можешь стать частью моей семьи» — ты хотела сказать?

Барышня вспыхла и поперхнулась.

— А? Что?! Н-нет!.. Я не об этом... Мне же нужно просто ответить на твой вопрос, верно? — выдохнула она и, как ни в чём не бывало, улыбнулась. — У меня… достаточно полная семья: два младших брата и сестра. Мама домохозяйка, а папа работает в местной больнице врачом. Ещё есть кот по имени Куки.

Кот… хах?.. — я мысленно хлопнул себя по лицу. — Думаю, стоит выказать уважение её отцу, толерантности ради.

Я поклонился.

— Я благодарен твоему отцу за его вид профессии.

— Э!.. Э-э-э?! Что ты такое делаешь?!

Переведя на Томако бездушный взгляд, я доходчиво изъяснился:

— Моя мать… она лежит в ближайшей больнице. Если твой отец когда-то проверял её состояние, то я, по крайней мере, выразил его потомку некую вежливость и любезность. Надеюсь, я смог выказать свою признательность.

— Н-не беспокойся! Это даже больше необходимого…

Девушка расстроено опустила взор.

— Так… твоя мама находиться в больнице?..

— Да, это так. Неприятности всё же случаются, с этим ничего не поделаешь. Пускай для меня это и не так важно, — я замолчал, словно бы удивившись своей предыдущей реплике. — В любом случае, я бы хотел попросить тебя не трепаться об этом кому попало.

— Д-да я бы никогда не!.. — я остановил её на этих словах:

— Разве в моих словах есть превратность?

Эх, зачем я так? Томако ведь не зрит в корень. Теперь, поди, беспокоится из-за меня попусту, бедняжка.

— Возможно, это только мои догадки, но может ли быть так, что ты обижен за что-то на свою маму?

— ...

Я замер от изумления.

Это... неужели вновь её интуиция?

— Томако-сан, на самом деле, это неприятное ощущение, когда тебе лезут в голову.

— Прости... — она виновато опустила голову и грустно поджала губы.

— Но я не говорю, что это плохо, — даже напротив, временами полезно услышать то, что и так знаешь наверняка, но игнорируешь. Возможно, потому что это именно ты, я позволю тебе немного услышать собственных мыслей. — я, молча, перевёл на неё безразличиный взгляд. — Мне абсолютно без разницы, что случится с моей матерью завтра, после завтра, через неделю, месяц, год — меня это нисколечко не волнует. Я понял это достаточно давно: у неё своя жизнь, у меня своя.

— Но, Такеши-кун... разве ты сам себе не противоречишь? Почему же ты тогда так трепетно выказывал признательность моему отцу?

— ...

Она озвучила ту часть моих сомнений, которую я не предпочитал себе говорить. Это были колебания в образе мышления, как если бы я до сих пор не мог определить, какой подход тут верен.

— Такеши-кун, за что ты так сильно ненавидишь свою мать? За что ты не можешь её до сих пор простить? Почему? — на её мордашке застыла тень тревоги: бровки сделались домиком.

— ...

Чем дольше продолжался этот разговор, тем ближе Томако становилась к цели. Ещё один заход и она может попасть в яблочко.

— Потому что равнодушие страшнее моей ненависти.

Я ответил ей такой неоднозначной фразой. Фразой, которую не многие поймут, но многие однажды вспомнят. Обязательно. Вспомнят и поймут, что я имел сейчас в виду.

— Что это значит?..

— Это не то, что должно тебе беспокоить на данный момент. Так что давай лучше продолжим игру.

Я нежно погладил её по голове — Томако не сопротивлялась, лишь мило, вея слабостью, улыбнулась и протянула руку. Игра продолжилась, и на сей раз Фортуна посетила дом девушки.

— Хе-хе, а я победила! Ну что? На этот раз Удача оставила тебя, Такеши-кун? — злорадно съязвила она. — Больше тебе не отвертеться! И так, барабанная дробь, у тебя была девушка?

Следует ли говорить, что это было очевидно? Ей самой-то не стыдно подобное спрашивать? В игре «Задень сердечко» ей, увы, победы не видать.

— Нет, желаешь стать первой?

Самый первый и самый тупой подкат в моей никчёмной жизни.

— Такеши-кун! — она надула губки. — Отвечай нормально! За твоим непроницаемым лицом сложно понять, когда ты шутишь, а когда говоришь совершенно серьёзно. Я же была честна, правда? Твоя очередь для откровения.

На месте зияющей невинной улыбки Томако... всего лишь на одну секунду, промелькнула самодовольная усмешка той обнажённой девушки. Я настороженно сузил взгляд: «Привиделось что ли?» — но выводы, похоже, оказались ошибочными.

«Она похожа, но только внешне, — ты ведь это прекрасно осознаёшь, верно? Хватит гоняться за силуэтами в своей больной голове» — успокаивал меня Мудрый человек.

— Откровения, хах? Не вопрос. Верно, я однажды состоял в отношениях, — девушка округлила зеницы; её челюсть едва не отвисла, — однако эти отношения были далеки от людской любви или ненависти. Мы просто взаимно утверждались за счёт друг друга. Использовали сторону партнера, дабы заполнить пустоту в собственных душах. Это ни компромисс, ни привязанность, ни симпатия — лишь что-то бесформенное, отдалённо напоминающее зависимость.

Я окончательно остановился — девушка последовала моему примеру.

— Эм, Такеши-кун, прости, что… — я перебил её, смотря на вывеску:

— Мороженое… будешь?..

Тривиальная попытка перевести тему.

— К-конечно…

Мы подошли к одному из тех магазинчиков, что работают на «вынос».

— Чего бы тебе сейчас хотелось? — полюбопытствовал я.

Хорошенько приглядываясь к витрине, Томако предложила:

— Может, вот это клубничное?

— Тогда я возьму тоже, что и ты.

На самом деле мне было без разницы, какое лакомство брать, — это не имело значения.

— Ага!

Присмотрев себе мороженое, мы позвали продавца для осуществления покупки. Как только мужчина ушёл за лакомством, Томако потянулась к школьной сумке, по видимости, за деньгами.

Я буду чувствовать себя совсем хреново, если сейчас не заплачу за неё. Как и в случае с зонтом — это то, что отличает джентльмена от обыкновенного невежи.

Медленно обхватив руку девушки, заверил:

— Я заплачу.

— Но это немного…

Направив на неё броский взгляд, я вынул коричневый кошелёк.

Томако, иной раз нужно помолчать — особенно, если «прекрасный» принц протягивает тебе руку помощи, — я расправил бумажник, — ну, или ужасный огр, хах. А то мало ли? Может, он тебя съест?

Достав купюру в 1000-чу иен, я протянул её продавцу — он незамысловато повертел бумажку в руках, осмотрел под лучами солнца и положил, по всей видимости, в кассу, которую мне не довелось лицезреть. Весьма малая трата для стипендиата-затворника. Жаль только, что у меня не было купюры поменьше или хотя бы монеты.

*Дзинь!*

Забрав мороженое, я протянул девушке её долю, а затем «прибрал к рукам» оставшуюся сдачу.

Откусив кусочек, я подумал, что лакомство оправдывает свою цену, после чего переглянулся с Томако. Встретившись с моим взором, девушка по-девичьи расплылась в улыбки, с удовольствием прикрыв очи.

По крайней мере, она довольна. Удивительно, как же мало нужно некоторым людям, чтобы быть счастливым. В душе она совсем ещё ребёнок, — интересно, тогда мои приставания и подколы можно отнести к разряду педофилии?

Поправив немного запотевшие часы на руке, я обратился к юной леди:

— На этом закончим нашу игру, Томако-сан?

— Ты задал мне два вопроса, а я тебе —всего один! Это не выглядит честно! Не остановлюсь, пока не опережу тебя по количеству очков, — воодушевлённо заговорила она.

Ага, мечтай больше.

— Азарт портит людей. Второй победы тебе, увы, не светит, милочка.

— Мы это ещё посмотрим!

Говорят: на ошибках учатся, хах?

Расстояние между нами заполняли вытянутые руки.

Досадно, конечно, но победа сопутствовала мне. У Томако выступили слёзы наигранной печали на глазах, как только она осознала, что перед ней возникла не рассеивающаяся надпись: «Game over».

Она… просто безнадёжный соперник. Даже мне уже грустно обыгрывать её в этом «состязании».

Я пожал плечами и задумался: «И что же мне задать на этот раз?».

— В чём заключается твоя мечта?

— Моя мечта? — сделав мороженому «кусь», переспросила девушка.

Я, молча, удовлетворительно кивнул.

— Это весьма затруднительный вопрос…

— Затруднительнее, чем вопрос о парне? — насмешливо заметил я.

До чего я люблю злить людей: их лица полные гнева напоминают мне редиски — и внутри они столь же горькие и сладкие одновременно. А в случае Томако, мне в особенности доставляет удовольствие её дразнить.

Она нахмурено взглянула на меня, словно Иван Грозный, в след затем начав:

— Ты только не смейся… — пробубнила она. — На самом деле, я довольно давно хотела стать школьной медсестрой. Где-то с начальных или средних классов я обзавелась подобным желанием. «Помогать детям» — звучит весьма здорово для меня.

Я представил более зрелую версию пышногрудой Томако в белом халате с чёрными чулками, строгой юбкой, тёмным свитером с открытым пупком и очками на кончике носа, — ух, достаточно «живое» воображение. Моя немая физиономия чуть ли не побагровела в реальности.

— Хм-м-м, Томако-сан в одежде медсестры… — бормотал я. — Кхм, это выглядело бы весьма элегантно.

— А-а-а! Я так и думала, что ты будешь издеваться! — девушка прикрыла лицо руками, едва не забыв про свой десерт.

И было бы чего стыдиться…

— Ну, думаю, это очень похоже на тебя. Врачи, медсёстры, медбратья — неважно кто, я уважаю каждого из «докторского семейства». Эта профессия очень тебе подходит. — «Правда?» — едва успела спросить она, как я продолжил: — Однако Томако-сан… ты не назвала мне свою мечту.

— А?

— Я спрашивал тебя о твоей мечте, а не о твоей предрасположенности к профориентации, — я ехидно хмыкнул. — То, кем ты хочешь стать, отличается от того, что ты хочешь свершить. Так вот, я подразумевал под своим вопросом, чего бы ты хотела добиться в этой жизни?

— Так нечестно! Выходит, что ты получишь ответы на два вопроса?! — возмутилась она.

— Я не виноват в том, что ты неправильно поняла вопрос.

— А я не виновата в том, что ты некорректно его задал!

Мы настойчиво смотрели друг на друга: никто не желал отступать. Томако откусила ещё кусочек мороженого, и её решительность, как рукой сняло. На смену угрюмости пришло наслаждение, по причине чего я ещё раз убедился, что воинственность — не её конёк.

Девушка поправила чёлку и задумчиво прищурилась.

— Наверное, я хочу, как и все девушки, найти любящего мужа, родить детей и зажить счастливо, — раскрасневшись, говорила она с недоступной мне уверенностью.

С моими-то амбициями я бы мог удовлетворить каждое из её желаний...

Я, ничего не произнеся, вытянул руку перед Томако — игра продолжилась.

— Да ладно?..

На сей раз меня настигло поражение.

Ничего, и на моей улице будет праздник.

Насколько бы долго я не растягивал удовольствие — моё лакомство невечно: последний «кусь» для мороженого оказался фатальным. С другой же стороны, моя юная госпожа оказалась куда более искусным обжоро-дегустатором — до сих пор кушает его с самым славным выражением лица.

— I win!

— Блеснула знаниями?

[P.S. с англ.: I win! — Я победила!]

— «Ха-ха», очень смешно. Ты ещё не устал от своего сарказма?

Я живу иронией, так что юмор — мой мрачный способ самоутвердиться.

Разведя руками, я поинтересовался:

— Ну-ка, удиви меня своим вопросом. Что это будет? Семья, хобби или мечта? О чём ты хочешь меня спросить?

Томако, в конце концов, осилила последний лакомый кусочек.

— Мечта! Мне очень любопытно, чего же ты хочешь достичь, Такеши-кун!

— Мне крайне сложно воспринимать твой вопрос всерьёз, когда у тебя вся моська в белене.

Она, словно элегантная кошка, старательно, но до смешного неуклюже, попыталась вытереть прячущиеся пятна на лице. Н-да, так она долго провозится. Поскольку платки были запачканы, я провёл тыльной стороной пальца по щеке Томако, в след затем облизав его.

Обескураженная моим будничным, спокойным поведением и наглостью столь смелого действия, девушка, заикаясь и предельно краснея, отпрянула:

— Чт?! Ч-ч-ч-что ты творишь?!.. Совсем ненормальный или просто дурак?!..

— Ты меня, конечно, извини, но платки, насколько знаешь, все испачканы. Как предлагаешь мне тебе помочь, а? Или предпочитаешь замараться грязью? — заметил я с безучастной физиономией.

— Тебе достаточно было меня просто подкорректировать!

Оу… а ведь действительно.

— Тоже верно, — пожав плечами, согласился я. — Учту на будущее.

— То есть, мы ещё встретимся?

Точно, это последний день. Я знаю это, как никто другой. Однако откуда этот недовольный сгусток одиночества? Ты стал забывать основную цель. Не ставь эмоциональную привязанность выше собственной выгоды. Ран мне хватает, а обретать новые будет излишне.

Томако встретил мой «выразительный», молчаливый ответ.

— Эх-хе-хе, — взбалмошно глупо рассмеялась она, пытаясь скрыть грусть, — это было беспочвенное заявление, прости… — и легкомысленно почесала затылок.

Некоторым людям дано намного больше, чем они полагают. Ей доступно великое будущее, однако в нём нет меня. Что я об этом думаю? — ни горячо, ни холодно.

— Вернёмся к нашему шоу «Только правда». Наш корреспондент Томако, Вы спрашивали меня, в чём заключается моя мечта, не так ли? — я протянул девушке воображаемый микрофон. — Не слышу, повторите?

Никогда не поздно сгладить углы.

— Ведёшь себя, как клоун, — прозвучало отчуждённо.

— Клоуны улыбаются. А моя физиономия, как видишь, не меняется, — я помахал рукой перед своим лицом, словно лев Алекс из мультфильма «Мадагаскар» перед людскими толпами. — В любом случае, повторюсь: «Не слышу, Вы что-то сказали?».

— Ах, я тебя уже ненавижу… — ехидно бросила Томако. Фраза достойная голливудского фильма. Наша любовь взаимна! — Сегодня в студии Такеши Юто! Вы поведаете нам свои мысли?

— Благодарю Вас, Томако, за предоставленную возможность стать на шаг ближе к осуществлению мечты, — грация! грация! — В сущности говоря, я планирую в будущем связать свою жизнь с политикой. Сперва начну с благотворительности, следом познакомлюсь с влиятельными людьми. На торговых и социальных соглашениях сделаю себе имя. А там баллотируюсь в мэры, займу высокий пост и, набрав достаточную популярность, возьму курс на пост премьер-министра, — сделав паузу, я придал словам значимость. — Должно быть, прозвучало по-детски, извини.

Я вполне отличаю мечту от реальности. То, что я ей сказал — отличается от пустых слов. Да, будет трудно, но это то будущее, которое я вижу в своей голове.

— Нет-нет! Такеши-кун, я не знаю, как это выразить, но… из твоих уст любой детский лепет звучит крайне внушительно и дальновидно…

Глаза Томако засеяли фарфоровым блеском.

У меня сейчас лицо треснет от света её «фар». Если я не буду разбавлять окружающую атмосферу шуткой, то где-то внутренний «я» проснётся и засмущается, словно маленькая девочка.

Важно выпрямив стан, словно Наполеон, я признательно положил руку на сердце.

— Можно мне счесть это за комплимент?

Девушка, будто запуганный, пристыженный ребёнок, легонечко, едва заметно, кивнула.

— Я польщён, однако… если это способ меня задобрить, то не выйдет: следующий вопрос наверняка будет мой.

— Ага-ага, — саркастически протянула она.

Заверю Вас: данная ситуация меня забавила. Где-то чирикали птицы и квакали лягушки, где-то усердно работал фотонный калайдер, а где-то отправлялся в открытый космос очередной космолёт, — в то время как мы с Томако играем в «Камень, ножницы, бумага» на личную информацию. Сказать, что я где-то ошибочно свернул не на тот путь — всё равно, что ничего не сказать. Немой смех.

Так или иначе, я снова проиграл.

Дважды — это уже закономерность.

Не примите за сексизм или мужской шовинизм, однако юная леди, несмотря на свою недальновидность, знает в этой жизни, похоже, больше, чем я. Удивительно.

Меня никогда нельзя было назвать верующим человеком, но в ту минуту я полагал, что Бог выбрал не мою сторону. Расстраивало ли меня это? — вовсе нет! Не пристало грешникам жаловаться.

— Эх… Выкладывай, что ли?

— Семья!

Как только мне на ухо упало: «Семья!», я выпал.

Должно быть, моя мина блеснула экстравагантной суровостью, не свойственной мне по определению, потому что примитивно сладкий, энергичный тон голоса девушки стремительно изменился на вновь заикающийся, словно парализованный. Томако попыталась изменить тему, перейдя на увлечения: «Н-нет, я передумала! Может поговорим о твоём любимом хобби, хорошо? Семья, похоже, не та тема, которую ты хотел бы охотно обсуждать» — я не принялся её отговаривать.

Что для меня есть «семья»? — кровные узы и ничего более. Однако стоит отдать премиальные: свои попечительные обязанности родители выполняли должным образом — я не был голоден, не жил в «конюшне» и носил чистую одежду, пусть и не аристократ. Но на этом всё и кончалось. Ласка, любовь, привязанность — мне это не было знакомо.

Однажды мной была осилена любопытная статейка: «Откуда рождается садизм и мазохизм?». В ней писалось, что «рождение» на свет садистов и мазохистов связано с «экстраординарностью» семьи личности. Другими словами, по причине домашнего насилия дети находили любовь родителя в проявлении насилия.

Садисты считали, что любовь приходит, когда причиняешь боль, а мазохисты — когда её испытываешь. Отношение семьи — это отправная точка, обыкновенный конечный билет в рай или ад на всю оставшуюся жизнь.

Полагаю, для себя я перенял нечто подобное. Именно отношение родителей стало одной из причин того, почему я не мог проявлять эмоции должным образом. Я находил выражение их любви в безразличном отношении.

Ну, или... винить их — было всегда проще, чем самого себя.

— Моё увлечение заключается в прочтении книг.

— Книг? Но это же так скучно!.. — недоверчиво взглянула она. — А я и не предполагала, что ты из зубрящих, Такеши-кун, — и, прикрыла рот ладонью, насмешливо хихикнула.

— Ты даже не ведаешь, как ты заблуждаешься насчёт книг. Каждое произведение любого писателя может содержать в себе мысли тысяч разных незнакомых между собой людей в объёме всего одной книги, ты способна себе такое представить?

— …

Томако молчала, а я продолжал:

— Справочники про мировые открытия — подарили возможность сейчас даже обыкновенным младшеклассникам разбираться в основах начальной экономики, математике, физике и химии, — мои руки артистично встрепенулись. — А что насчёт философии, социологии, риторики, иностранных языков? Некоторые люди уже в детском или подростковом возрасте становятся юными ораторами, краснословами или полиглотами. И чем же они пользуются, позволь спросить?.. Всё той же литературой, оставленной нам ещё с эпохи открытий Аристотеля, — я сделал важную паузу. — Теперь понимаешь? Мы обладаем источниками той информации, до которой своими думами дошли бы только через десятилетия, а то и больше, упорной работы.

Гордо задрав нос, я посмотрел на Томако свысока.

— Твой монолог, конечно, вдохновляющий, но… Тебе никогда не говорили, что у тебя неприятный взгляд? Я сейчас буквально почувствовала некую нотку высокомерия в твоём голосе, — мадам презрительно скривилась.

Могу, умею, практикую.

— Не прими за превратность, но мне кажется, что ты в этом мире смыслишь куда меньше моего. Однако можешь сказать «спасибо» своему розовому восприятию: только благодаря нему ты ещё не выколола свои яркие, персиковые глаза, — девушка смутилась, когда я назвал цвет её очей. — Если же говорить обо мне, то я, как можешь наблюдать по моим зрачкам, выбрал путь «Берсерка», — ну или путь «Восставшей плоти», хах...

— Т-ты запомнил цвет моих глаз?

Она вообще меня слушала?

— Нет, блин, скрыто сфотографировал тебя на камеру телефона и каждый день ночью, перед сном, проверяю: не подводит ли меня память? — Томако испуганно моргнула. Чёрт, я забыл, что когда шутишь надо хоть немного жестикулировать, а то её так инфаркт хватит. — Эх, конечно, запомнил. К чему задавать столь очевидные вопросы?

— Ум, нет… ничего. Просто поинтересовалась.

Девушка, не отводя глаз, глядела на меня.

Эй-эй, я не очень-то люблю, когда меня пожирают взглядом.

Следующий «матч» вписал моё имя на стенде победителей роскошными золотыми буквами — Томако же осталась не у дел. Как только колесо фортуны вручили мне, я должен был утвердить следующий вопрос. Если говорить начистоту, мои размышления сейчас были не об игре, не о Томако и не о Юмикаве. До меня дошло осознание, что в моём поведении что-то неестественно. Однако хоть я и стал ощущать подавленность где-то внутри, я не принялся добиться изменений.

— А что нравится тебе? И я не о хобби — твой вопрос был слишком узок. Если хочешь лучше узнать человека — создай своим вопросом простор для творчества, эдакую песочницу для разума. Это будет куда более искусный поступок для человека желающего завести много друзей.

— Ого! Ты так хорошо в этом разбираешься, Такеши-кун? Хотя это странно, поскольку у тебя нет друзей в классе. Разве ты не являешься отаку?

Чтоб ты знала, грубо говорить подобное людям в лицо.

— Сейчас был поставлен вопрос тебе, а не мне, — прекрасное искусство игнора.

— Хм... О! Я люблю играть с кошечками, однако мама и папа долго не разрешали нам заводить питомцев… — грустно молвила она. — Однако с появлением Куки всё изменилось! И отношение родителей к животным также поменялось!

Счастье Томако не тронуло моего сердца: оно увяло.

Кошечки, хах?..

Моё настроение сызнова претерпело «широкие» преобразования: я почерствел и погрубел; куда-то делась моя нескованная толерантность. Однако стараниям — не проявить истинное «я» — стоит отдать должное: на моей физиономии ничего не проявилось.

Какой дьявол сегодня за мной смотрит? Я считал, что дважды Томако в мою ахиллесову пяту не попадёт.

— Мои родители тоже запрещают мне заводить питомцев, — холодно произнёс я.

Однако, на моё несчастье, девушка, по-видимому, не обратила внимания на моё отношение.

— А ты хотел бы?

В какой-то момент, яркое и пресловуто-будничное выражение лица Томако стало крайне сильно меня угнетать.

Стоит прекратить эту беседу, пока из меня что-нибудь не вырвалось.

Скорость моего шага существенно увеличилась, прежде чем я того заметил. Когда девушка осталась чуть позади, я остановился и, с прищуренными острыми, как бритва, глазами и отстранённым тоном голоса, ответил:

— Нет.

Она обеспокоенно посмотрела на меня и отвела взгляд.

Томако не относилась к тому типу личностей, которым идут хмурые лица: на неё было бы невыносимо смотреть. Люди всегда с лёгкостью понимали, когда задетая ими тема приходиться солью на больных ранах других. В моём же случае, раны являлись вполне существенными, — я не произвольно сжал руки в кулаки.

Весь сегодняшний день от начала и до конца я являлся эмоционально нестабильным. Зачатки депрессии всегда видны первым лицам, — и я буду неправым, если скажу, что не заметил отличий от моего постоянного поведения.

«Ты ещё не устал фамильярничать?» — буквально издевался надо мной внутренний губитель.

Самым главным спарринг-партнёром в Вашей жизни всегда оставались и будете оставаться только Вы сами. Никакой человек вне Вашего разума не имеет столь большего контроля, сколь обладает отмирающая сторона Вашей личности. Нет того, кто бы в действительности смог натолкнуть Вас на самоубийство в депрессии — Вы сами выбираете лёгкий путь.

Больше всего в жизни я презираю самоубийц, — в «Божественную комедию» Данте им путь заказан. В такие моменты сестра пыталась найти моим мыслям и действиям оправдание, дабы я не тяготил себя упрёками и гневом.

Как же мне хочется сейчас встретиться с Юи…

Люди, страдающие от наркозависимости, говорят: «Как же мне не хватает дозы». Люди, что страдают от табакозависимости, неуклонно повторяют: «Вот бы сейчас сигаретку». И люди, которые относятся к алкоголезависимым, постоянно помышляют: «Сейчас бы осушить стакан пива».

Как бы это ни было парадоксально, сестра для меня значила примерно то же: те капли в глотку, дымок в лёгкие, кайф в голову, которые мне так необходимы.

Сначала побили, а теперь ещё и этот разговор с Томако, напоминающий мне о прошлом, — для одного ничтожного человечишки это слишком много за день.

Следующую часть пути, пускай и не условно, было предпринято идти молча.

Томако постоянно поглядывала на меня, однако её взгляд, отчаявшись, тут же безнадёжно падал вниз, словно под весом мнимой, бетонной плиты. Я не пытался её успокоить, приободрить или уверить, что она ни в чём не виновата. Как знать, может я боялся наломать дров и сделать только хуже? Хотя, куда уж хуже?

Часто ли со мной подобное случается? — да, это так. Иной раз я испытываю невыносимое чувство вины. Вины перед сестрой, вины перед наставницей и вины перед ней — девушки из моих воспоминаний. Мои поступки извечно были жестокими и отвратительными, по причине чего я неутолимо неоднократно задумывался: «А не порчу ли я кому-то жизнь одним своим существованием?».

— ...

— ...

Есть множество людей и множество точек зрения на жизнь. Но если Вы мне задали вопрос: «Что ты думаешь о жизни?», то я бы без колебаний ответил: «Жизнь — неплохая штука для тех, кто не находится в затруднительном положении».

Причина, по которой иду к Юмикаве; причина, по которой нагрубил Томако; причина, по которой Томако не решилась говорить о семье, или причина, по которой, возможно, Юмикава сидит дома — да, всё одно. Неизменно, как чёрное и белое. Это... лишь моя трусость.

Некоторые трусят сказать, вторые — услышать, другие — увидеть, а последние — защититься.

Трусить и бежать.

Как обыкновенная, жалкая жертва.

*Хлю-хлюп-хлюп*

Непреднамеренно наступая в прозрачные лужи, я продолжал размышлять.

Юмикава, я надеюсь, что ты стоила моего времени.

Спустя некоторое время молчаливого путешествия, дом Юмикавы стал проглядываться на горизонте. Невзирая на мои предположения, что hause нашего школьного кумира должен походить на дачу Президента Российской Федерации, всё оказалось несколько скромнее. По своему образу и подобию тот напоминал мою собственную берлогу, что не вызывало тёплых чувств.

От дурных размышлений я попытался отвлечься, взглянув на мою спутницу. Кислая мина Томако также не располагала рождению гормона счастья в моём организме. Не буду спорить, мне было неудобно перед девушкой. Пускай и неосознанно, но она сыпала мне соль на раны.

Грубость, неприязнь и ненависть, подобны эффекту домино: после падения первой плитки мы не ведаем конца. Юмикаве не понадобиться семи пядей во лбу, дабы заметить некое напряжение между мной и моим компаньоном.

Мокрая ситуация.

Поправив сырой галстук на шее, я собрал всё мужество в кулак.

— Томако, — обратился я, — ничего не было, договорились?

Девушка, задержав на мне взгляд, печально улыбнулась и кивнула.

Как только отношения с Томако можно было назвать урегулированными, следом мы решили позвонить Юмикаве в звонок.

*Дз-з-з!*

Незамедлительно последовала реакция. С напутственной фразой «Иду-иду!», за дверью послышались приглушённые шаги.

Я выдохнул и собрался с мыслями:

Главное — первое впечатление (хоть оно и не первое). Даже самая мизирная ошибка будет недопустимой палкой в моих колёсах.

За распахнувшейся дверью показалась никто иная, а именно одна из главных героинь школьного романа — Юмикава Сайко.

— Ах, Томако-сан!.. и... Такеши-кун?..

Сказать, что она просто удивилась, было бы дурачеством, — девушка буквально показывала признаки тревожности и ожесточенности. И встревожилась Юмикава явно не из-за присутствия Томако, — ещё секунду назад она доброжелательно глядела на неожиданного гостя.

Нет, этот моментальный испуг нельзя назвать нормальным, что означает лишь одно — она уверена, что тот инцидент на баскетбольной площадке не являлся случайностью.

Что ж, это будет несколько муторнее, чем я мог себе представить.

Я прошёл чуток вперёд, но всё ещё сохранял комфортную дистанцию: плюс-минус пять метров.

Нет более худшего, более пугающего конца, чем тот, где Юмикава захлапывает перед моим носом дверь. Мне не стоит повышать грудус напряжения: это контрпродуктивно.

«Сначала создай комфортную обстановку, затем дождись, когда цель ослабит свой внутренний барьер, а в конце, как только она окончательно расслабится и утратит бдительность, внуши или убеди её в том, что считаешь верным» — трепетно подсказывал Мудрый человек.

Легче взять крепость, которую не защает ни армия, ни народ, ни власти — ту, которую прекратили снабжать и вооружать из предположения, что военные действия окончены. И я собираюсь взять эту крепость без малейших усилий.

Томако бы не хватило смелости сделать первый шаг, поэтому за дело взялся я.

— Добрый день, Юмикава-сан. Просим прощения, что потревожили Вас, когда Вы больны, — я вежливо поклонился. — Однако, по заявлению учителей, одного или двух дней пропуска вполне достаточно, чтобы потерять суть понимания следующих уроков. Мы с Томако вызвались стать почтальнами. Хотя, как вызвались? Лично меня приплела Томако. На кой я ей сдался, ума не приложу. Может, ты влюбилась?

— Эй! — крикнула Томако, страшно покраснев от смущения и злости. — Ч-ч-что ты... несёшь?.. У м-меня и в мыслях не было!..

— В общем, мы занялись доставкой конспектов с материалами уроков. Надеюсь это не проблема, — я аккуратно перевёл на Томако многозначительный взгляд — та удовлетворительно кивнула.

— Да, Юмикава-сан, примите наши извинения, — и также поклонилась.

Если рассказ имел слишком много деталей, то в большинстве своём он являлся ложным или додуманным. Так или иначе, Томако поддержала мою ложь, хоть наверняка и не знала, к чему та была. Меня же приятно обрадовала склонность девушки принимать стороны: на этот раз она показала свою полезность.

Что будешь делать, Юмикава?

— Что вы, что вы! В этом не было необходимости: я вполне могла обрести эти знания за самообучением. Вы проделали столь долгий путь и видно сильно промокли под дождём — мне было бы просто стыдно отправить вас сейчас домой. Как насчёт того, чтобы пройти на чай?

Весьма умно, Юмикава. Таким образом, ты сможешь, как получить информацию обо мне из уст Томако, так и из прямого диалога со мной. Я бы даже сказал, что это предсказуемо, что это предрешённый исход. Однако, знай, этот шаг — даже не вызов. Это... лишь обыкновенные шалости.

Я переглянулся с Томако.

Не вздумай мне всё запороть. Сейчас я вежливо откажусь — это прибавит мне несколько очков доброжелательности, а ты — напротив, должна согласиться.

— Спасибо, Юмикава-сан! Это звучит здорово! Побывать в доме столь знаменитой девушки было бы настоящей честью! — завелась моя спутница.

Пока всё идёт по плану.

— Тогда мне следует пойти домой, — заключил я.

— Что? Но почему?.. — изумилась Томако.

— Полагаю, Юмикава-сан вряд ли предпочитает приглашать в гости малознакомых парней. С девушками же, я считаю, всё иначе. Тем более, стоит ли тебе напоминать нашу первоначальную цель? — я напомнил Томако, что всё это изначально затевалось, дабы она сблизилась с Юмикавой. — Желаю Вам поскорее выздороветь, Юмикава-сан. Спасибо за Ваше гостеприимное приглашение, но я всё же пойду. Рад был повидаться, — я развернулся и махнул рукой на прощанье.

— Апчхи!

Я мягко, словно маленький пушистый котёнок, чихнул, предварительно прикрывшись.

Юмикава, если ты сейчас остановишь меня, то это подтвердит мои подозрения в том…

— Такеши-кун, — обратилась Юмикава с холодным, но мягким выражением лица, — ты весьма сильно промок. Для меня будет большой досадой, если завтра окажется, что ты заболел по моей вине. Если ты беспокоишься о моём здоровье, то не стоит: я уже здорова. Пожалуйста, прими моё приглашение — оно от чистого сердца. И потом, нас не назвать малознакомыми: мы всё же сидим за партами по соседству, разве я не права?

…что ты — будущий враг моей спокойной школьной жизни.

Где-то внутри маленький гнусный «Я» расплылся в улыбке.

«Манипулировать — значит, властвовать мнением и направлять на свой путь», хах? До чего же моя Госпожа недальновидна, — посредственная насмешка.

«Как вести себя с врагами?» — спросите Вы. Что ж, стоит ли назвать это неким искусством? Самое главное — не останавливайтесь, пока не избавитесь от него. Нужно использовать все возможности, чтобы убрать этого человека из своей жизни. Я точно знаю, что другие варианты просто отсутствуют. Варианты полумер или леопольдовское «давайте жить дружно» однозначно дадут Вашему врагу ключевое преимущество, — и Вы проиграете. Третьего не будет, и думать иначе — рыть яму себе своими руками на радость врага. Самое опасное — не разобраться заблаговременно с выявлением нового врага — это значит уже проиграть. И для него это может оказаться решающей форой.

Я не наивен и не питаю иллюзий. Едва только Юмикава сорвёт мою маску, как начнётся травля. Быть врагом всего класса — крайне утомительно.

Я сглотнул, когда в моём разуме промелькнуло заляпанное воспоминание из моей средней школы.

Даже если характеризация Юмикавы — это добродетельная, гордая дева, то, как только перед ней предстанет момент, где ей будет необходимо выбрать сторону — она покажет себе и миру свой «аутентичный» характер. Так устроены люди: если необходимо принять опасное решение, то зачастую они руководствуются своим подсознанием — то бишь, внутренней интуицией. Как прискорбно, что судьбы многих жизней человечества регулирует «содержимое булочки».

*ХЛОП!*

Мы с Томако скрылись за дверьми столь вожделенного дома.

Стоит ли говорить, что это место кажется очень уютным?

Только-только сделав шаг, я с порога ощутил до боли знакомый мне аромат духов девушки. На мой взгляд, аромат мускуса всегда идеально подходил Юмикава, как никому другому. Её парфюмерия олицетворяет в себе страстные, загадочные, жгучие и глубокие ноты ментальных чувств. Сказать, что я не был обворожён столь элегантными, светскими чертами этой юной леди, будет подлой ложью. Если быть предельно честным, то я даже на секунду размыслил: имею ли я право находиться в столь возвышенном, «торжественном» месте?

Похоже, её родители не относят к проценту людей со среднестатистической зарплатой.

Вдоль коридорных стен висели с виду дорогие картины и репродукции. Не сочтите мне за невежество, но даже я не знал этих иностранных произведений явного направления романтизма. Пускай я и прочитал множество книг, а также бегло выучил многие зарубежные языки — иметь понимание в сфере искусства абсолютно свыше моих сил. К тому же, я внимал только первоочередную, надлежащую информацию. То, в чём отсутствовала необходимость для моей мечты или цели, незамедлительно отсеивалось.

Неужели эта картина... «Торжество Истины и Справедливости»?

Это была одна из немногих картин, названия которых я знал дословно. Конечно же, это был не оригинал, а репродукция.

Картина немецкого художника Ханса фон Аахена «Торжество Истины и Справедливости» — её подлинное германское название «Аллегория Триумфа Справедливости или Победа Истины под защитой Правосудия».

Это произведение художника Ханса Аахена считается одним из лучших в его творчестве. Выполнено в сложной технике изобразительного искусства на меди, широко распространенной в кругу живописцев при дворе императора Священной Римской империи Рудольфа II.

Эффектная композиция этой картины аллегорического плана повествует о том, что голая Правда (в прямом и переносном смысле) стремится к Справедливости, которая освобождая Истину от свирепого льва (олицетворение зла), обеспечивает победу и торжество Правды.

Как символично...

Вслед за тем мой взгляд приковался к настенным рамкам — в них расположились совершенно разные фотографии, отличающиеся по ракурсам, местности, тематике, идеи. Но больше всего вызывали любопытство лишь некоторые из них.

На одной фотографии был запечатлён молодой человек в полицейской форме — выбритый, причёсанный, ухоженный, внешне очень привлекательный. Его взгляд выглядел несколько индифферентно, степенно, но не менее от того харизматично. Рамка была сильно потрёпана, из чего я сделал вывод, что ей немало лет.

Может ли быть так, что этот человек — её отец?

На второй фотографии я видел малышку, задувающую свечи в полной темноте. Её милую мордашку озарял яркий, рыжий свет, точно свет заходящего солнца. Торт пестрил сладкими, разноцветными кремами — я отчётливо мог разглядеть надпись «Happy Birthday». Однако что касалось внешности, лишь отдалённо я мог угадать в чертах лица юной девочки — черты зрелой Юмикавы Сайко.

Хах, она была такой милой...

Последняя фотография привлекала внимание своей неестественностью. На ней была изображена небольшая семья, радостно глядящая в объектив камеры и, возможно, весело выкрикивающие: «Сыр!» или «Patata!». Или, быть может, фотограф их спрашивает: «Сколько будет дважды два?», и они хором отвечают: «Ни-и-и!». Может, поэтому они так дружно тянут пальцы вверх в форме буквы «V»? До чего же мне становилось завидно.

Однако... кто она?

На этой фотографии была ещё одна девочка, личико которой скрывалось за рукой Юмикавы, неудачно попавшей в кадр. Силуэт этого ребёнка немного размылся.

— Любопытно...

Весь дом Юмикавы, с головы до ног, был одет и обут в роскоши, — даже Я видел некоторые вещи и предметы впервые. Если Вам надлежит пример, то одного только латунного, полированного, приставного столика нидерландского происхождения или напольных часов от какой-нибудь Германской фирмы с механизмом, демонстрирующим фазы Луны, будет достаточно, дабы подчеркнуть бюджет и состоятельность её семьи. Серьёзно! Какие мажоры покупают приставные столики?! Чем вам не угодило заурядное катацу?! Олигархи! Буржуи недоделанные!

Я осматривал интерьер модерн-минималистического направления с серьёзной миной, словно бы стал невольным свидетелем преступления или коррупции.

Хм?.. А это...

На одиноком, маленьком, приставленном к зеркалу комоде лежал какой-то строго, но в то же время мило оформленный, глянцевый журнал моды. Я невольно пригляделся к силуэту, расположенном на его обложке — там была Юмикава. Я удивился и размыслил:

Получается, Юмикава снимается в нём в качестве модели? Как у неё только хватает на это времени?

Моё уважение к этой девушке выросло на несколько пунктов.

Следом я обратил внимание на другой объект, стоящий на краю комода — это была точная копия статуи Фемиды — она имела золотистый окрас. Как и положено, её запечатлели с основополагающими атрибутами, одеянием и предметами в руках.

Фемиду изобразили с повязкой на глазах, что символизирует беспристрастие, с весами в одной руке и мечом в другой — такое распространённое изображение она получила уже у римлян, заимствовавших её образ у греков в виде Юстиции. Римляне вложили в её руку меч вместо рога изобилия, первоначально же у неё не было и повязки, то есть она изображалась с весами и рогом изобилия.

Весы — древний символ меры и справедливости. На весах правосудия взвешиваются добро и зло, поступки, совершённые смертными при жизни. Посмертная судьба людей зависела от того, какая чаша перевесит. Рог изобилия в руке Фемиды — символ воздаяния или не воздаяния представшему перед её судом.

Беспристрастная, справедливая, не мстительная, но воздаятельная — несомненно, я мог отнести все эти качества к Юмикаве.

Я проводил параллели.

— Прошу, чувствуйте себя как дома, — учтиво посоветовала Юмикава.

Томако ошарашено, словно неандерталец, глядела по сторонам, напоминая собой деревенщину.

Боже, Томако, где твои манеры?

— Полагаю, это будет весьма затруднительно, — я кивком указал на заворожённую девушку — Юмикава сдержанно хихикнула, когда смекнула, о чём я.

Правильно, Юто, правильно. Набивай себе очки простыми диалогами. Нужно как можно раньше расположить её к разговору. Главное — ненароком не влюбить её в себя, хоть я в это и не верю. Однако такой исход также следует допускать.

И нет, у меня не завышенная самооценка.

Для меня любовь — вещь тривиальная. Разве это не попытка мужчины удовлетворяться одной-единственной женщиной? Некоторые люди говорят, что не могут без любви. Чёрт, возникает такое чувство, что эти идиоты ничего не слышали о кислороде. Если бы мне приходилось сравнивать любовь с чем-то, то я бы сравнил ту с аппендицитом. Почему же с ним? — да потому что она появляется столь же неожиданно и скверно!

Скрупулёзно откашлявшись, я решил начать нудную, но конструктивную беседу, которая бы подчеркнула мою сообразительность и интеллигентность. Естественно, я понимал, что подобное не вдохновило бы её, а также несильно надбавило мне очков, но зато усыпило бы первобытный интерес. Крайне трудно не заскучать рядом с тем, кто говорит чрезмерно заумно, словно по книжке.

— Довольно изысканный интерьер для частного жилья. Не сочтите мне за грубость, но Ваши родители, похоже, много зарабатывают, не так ли? Тем не менее, для меня одно только пребывание в Вашем доме, Юмикава-сан, дорогого стоит. Это точно не проблема, что Вы пригласили меня?

Чрезмерная вежливость ещё никому не вредила.

— А ты достаточно формален, Такеши-кун. Не беспокойся, меня не разочарует твоя фамильярность — можем разговаривать на «ты», — предложила она.

Я украдкой наблюдал за сменяющимися эмоциями на её лице: на нём читалось недоверие.

Видимо, моя лесть лишь заставила её насторожиться.

Это превратилось в настоящую борьбу разумов. Если бы я унял свой напор, то это бы подтвердило её подозрения в том, что я пытался «прилизаться» к ней. Донесу до сведенья, что Юмикава весьма легко обнаружила мой скрытый, непроницаемый взор, по причине чего я придал ему «гласности», словно принимая вызов.

— Это было бы бесцеремонно и развязное с моей стороны. Я чту этикет и хорошие манеры. Стоит ли говорить, что я ровняю Вас с Богом?

Сарказм собственной персоной.

Хоть Томако и не вмешивалась в нашу беседу, она внимательно слушала мою речь и наблюдала за жестами с нахмуренной моськой. Для меня это преподносилось в логичном свете, поскольку ещё утром я крайне непристойно «домогался» до неё. Должно быть, изменения в манере общения и поведения показались ей лицемерными. Или, вероятно, она просто изумилась?

«Не болтай лишнего» — я стрельнул в Томако мимолётным, прищуренным взглядом. Забавно, но это было чем-то похоже на Морзянку — девушка поняла меня без лишних слов и послушно подмигнула.

— Ровняешь с Богом, говоришь? Больше похоже на шутку, — Юмикава посмеялись.

Опять эта проблема... Мой тон голоса настолько ровный, что суть сарказма потерялась при воспроизведении!

— Но это и была шутка.

Выражение её лица чуть не треснуло. Поскольку она прикрыла глаза, я не мог распознать масштаба того, насколько сильно облажался. Кто меня за язык тянул? Где-то внутри меня вздохнул обречённый Мудрец.

Я и без тебя знаю, что мне стоит посетить парад Идиотизма!

— Сейчас стало не смешно.

Она как-то пугающе улыбнулась.

Вероятнее всего, моя непринуждённость ослабила её внимание к деталям. Иначе я просто не знаю, почему в её отношении прослеживается теперь нейтральность. Моя шутка абсолютно точно задела её, однако я более не ощущал неприязни Юмикавы. Сами задумайтесь, на что это можно списать?

Неловкая молчаливая пауза.

Когда мы пришли в комнату, отдалённо напоминающую гостиную, Юмикава впервые напрямую обратилась к Томако с видом полного дружелюбия:

— Томако-сан, там, в коридоре, первая же дверь — ванная, так что можешь принять душ. Чуть позже я принесу тебе всё необходимое, вплоть до сухой одежды и нижнего белья. Там же в комнате ты увидишь место для сушки — расположи свою одежду, насколько это будет доступно. Думаю, уже часа через два вся твоя форма благополучно высохнет.

Хах, распорядилась, по-королевски, и отправила Томако куда подальше, дабы не мешала.

— А вы?.. — смущённо обратилась она к нам обоим, после чего, отчужденно помахав рукой, промолвила: — Ум... Нет, ничего. Я справлюсь. Большое спасибо Вам, Юмикава-сан, за то, что пригласили нас к себе, а также за сухое… б-бельё.

Она посмотрела на меня так, словно я стал свидетелем её интимной сцены.

А я-то тут причём? Тебя никто бельё упоминать не просил. Я не могу быть виноват лишь том, что присутствую в этой комнате. К тому же, разве не ты больше всего хотела, чтобы я сопровождал тебя даже здесь?

По моему лицу нельзя было определить, лоялен я или нейтрален к вышесказанному. Даже Юмикава, которая из любопытства перевела на меня незаметный взор, была удивлена моей невозмутимости.

Истинный мужик должен быть беспристрастен! Долой сиськи, когда дело доходит до Великой цели!

Всегда хотел где-то в глубине моей заплесневелой души произнести эти золотые, громкие слова.

Поправив запонки на сыром пиджаке, я решил перевести тему:

— Ну, так что? Как быть со мной? Не уверен, что у Вас найдётся лишний набор мужской одежды.

— Да, ты прав. Несомненно, это проблема. У меня нет в наличии свободной мальчишечьей формы, — печально выразила Юмикава. — Может, в таком случае ты снимешь свой пиджак и повесишь его сушиться? А твои брюки мы…

— Вот только штанов с меня снимать не надо, — саркастично прервал я её.

Девушка румяно засуетилась что-то пытаясь объяснить — Томако, в свою очередь, некогда привыкшая к отсутствию выразительности в моём голосе, лишь мило хихкнула, наблюдая за реакцией Юмикавы.

Чёрт бы побрал мою «эмоциональную выдержку». Уверен, если бы не мой тон голоса, то Юмикава как-нибудь с иронией бы пошутила, например: «А есть на что смотреть?».

Кашлянув для обозначения знака «stop», я подытожил:

— В общем, к чему я? Мои брюки уже высохли во время нашей с Томако прогулки, так что можешь не беспокоиться.

Юмикава медлила с ответом, словно бы обдумывая какую-то часть моих слов. Следом в дело включилась Томако и в довершении моей цитаты добавила:

— Мы недавно пообедали… мороженым. Эх-хе-хе, — глупо усмехнулась она, накручивая кончики волос на палец.

Почему это звучало так двусмысленно?..

— Вот как? Хорошо.

В каком месте?!

Так или иначе, на её лице ни на грош не появилось растерянности, как будто совместная прогулка и обед парня с девушкой было чем-то в порядке вещей. Или, быть может, я единственный, кто думал, что у Юмикавы совершенно отсутствует любовный опыт?

Пока я об этом размышлял, леди Идеал заискивающе глядела куда-то позади меня. Украдкой посмотрев в ту сторону, я увидел знакомые, дорогие, напольные часы Германского происхождения.

Кого-то ждёт?

— Юмикава-сан, мы не вовремя?

Мой вопрос не остался без внимания — она как-то ядовито улыбнулась и ответила:

— Вовсе нет, просто… — она приблизилась к Томако, — у меня в ванной стиральная машинка работает. Должно быть, уже всё. Томако-сан, идём, я тебе покажу комнату и место сушки, — говорила Юмикава, мягко толкая ту в спину. — Такеши-кун, надеюсь, тебя не затруднит подождать?

— Конечно, — отвечал я. — Не думаю, что меня это состарит. Можете не торопиться.

— Благодарю.

Когда две занозы покинули область моих гениталий, я обречённо вздохнул.

С каких пор я стал столь формален?! Даже Катагири я выражали куда меньшее почтение, чем Юмикаве.

Я напряжённо расправив галстук. Глотки воздуха показались мне бальзамом на душу, — ну, или ускорителем реакции. Потрепав пуговицы на пиджаке, моё лицо горько исказилось. Иной раз, просто невозможно полноценно избавиться от зачатков депрессии — для этого нужны, как минимум, положительные эмоции. Из-за злости на себя и своё положение, я хотел гореть ведьмой от ярости и гнева, сжигая вместе с собой и собственную глупость, и непредусмотрительность.

— Чёрт, как же меня всё задрало...

Во тьме гостевой комнаты блеснули мои клыки.

— Я что похож на подхалима? Или, быть может, льстеца какого? Плевал я на положение любого человека — меня просто выводят из себя их самодовольные глаза. Юмикава, ты действительно думаешь, что читаешь меня, как мальчишку?

В голове всё загудело, когда я начал вспоминать младшую школу и свою ничтожную трусость, присущую лишь жертвам.

*Хрясь!*

На пол полетела моя школьная сумка.

— Да чёртов с два, — шипел я злобно.

Умна ли Юмикава? — да, без сомнения умна!

Использовать пространственный, короткий взгляд, дабы выяснить наблюдаю ли я за ней — хитро. Выгнать в спину помеху, подготавливая тем самым почву для нашего будущего диалога — дальновидно. А два-три раза осторожно изменить манеру поведения для того, чтобы казаться нейтральной — проницательно.

Молодец, Юмикава, 60 пунктов за старания и 80 за сообразительность. Однако и Я не пальцем деланный: любой мой поступок и речевые обороты всегда можно истолковать по-разному.

Говорить резко, звучать нейтрально, а влиять положительно — это моё личное владение языком. Слова — просто инструменты, которыми мы раскапываем, закапываем и протыкаем сердца людей, словно почву. Раскапывая — мы рассеиваем семена; заваливая грязью — истощаем землю, а протыкая — ищем слабые места грунта. Это и значило властно, меркантильно и грамотно распоряжаться словами на своих устах.

Уголок моей губы нервно затрясся.

Нет-нет-нет, Юмикава. Я ни в коем случае не позволю тебе ненароком разрушить мою жизнь. Ужасные люди всегда терпят ужасное отношение большинства. Я — именно такой человек. С «непрорезавшимся» голосом, равнодушным выражением лица и вялым поведением. Для меня сражаться против всех врагов своего счастья — обыкновенное самоубийство.

Вплоть до души, тела и сердца — я был слабее этих, рождёнными стаями волков, нелюдей. От чего мы приходим к закономерному выводу, что с отношением необходимо бороться, как с болезнью. Мы ведь не ждём, когда болезнь проявит свои симптомы? Нет же, мы боремся с её зачатками, не так ли?

Если бы я вёл счёт, то сейчас между мной и Юмикавой он бы был 1:1.

Что касается очков отношения, то они в районе — напряжённых. Эта мадемуазель удачно скрыла подлинное отношение, — что ж, флаг ей в руки! Пока мы будем вести с ней беседу, ей придётся держать нейтралитет до тех пор, пока она не найдёт основательные доказательства в моей неискренности.

Как бы я себя положительно ни вёл, Юмикаве придётся относиться ко мне почти в два раза лояльнее. В этом и заключается её слабость. Как и в ситуации с сарказмом, я могу быть ещё острее — в этом уже заключается моё преимущество.

Когда Вы ценой слабости предоставляете врагу преимущество, то попадаете в невыгодное положение, а оно, как ни странно, ведёт к поражению.

В коридоре раздались глухие шаги.

— Я слышала какой-то шум. Что-то случилось? — спросила Юмикава.

Поскольку я стоял спиной, девушка не могла видеть моего лица. Так что на момент, когда я обернулся, мою физиономию вновь украшало безразличие.

— Ах, да… я случайно уронил сумку, — я демонстративно перевёл на неё взгляд. — Так... вы уже закончили с распределением сырых вещей?

Она неторопливо подошла ближе, после чего, подняв мой школьный «инвентарь», ответила:

— Да, с её одеждой мы закончили — теперь займёмся тобой.

Милая улыбка, но... куда она пошла?

Слегка растерявшись, когда Юмикава оказалась подле моей спины, я проследовал за ней взглядом.

Ласково опустив мне на плечи свои бархатные, светские ручки, девушка молвила мне на ухо нежно-нежно: «Можешь… снять пиджак?..». Юный мальчуган внутри меня вздрогнул. Моё сердцебиение участилось — дыхание сперло.

Так нечестно, ты в курсе?..

Я пытался взять себя в руки.

— Ха-ах…

Даже если это было против моей воли — я тяжело дышал.

Вследствие своего малого роста, отличного от моего, её голос звучал значительно тише обыкновенного, а жар, сходивший с её уст и наседавший на моей шее, беспощадно щекотал, возбуждая моё мужественное тело. Что на глазах, то и на сердце, — и от обратного — что на сердце, то и на глазах. В такие моменты было катастрофически сложно держать статус-кво.

Я ненавижу такого рода манипуляции…

Я пытался держать себя в руках.

— Ха—ах…

Эти маленькие, женственные руки скользнули с моих плеч по шею, с шеи — по мой мужественный стан, а с него — по острые локти. Это продолжалось до тех пор, пока пиджак, в конечном счёте, не спустился по моим запястьям вниз. Виски до безобразия пульсировали.

Если раньше я сомневался, то теперь я абсолютно точно уверен, что Юмикава — та ещё паршивая сучка.

Я, правда, пытался сохранить хладнокровие.

— Фух.

Выдохнув столь измученно, но незаметно, я протянул ей багровый, сырой галстук.

Каждого идиота, что думает только своими яйцами, нужно незамедлительно кастрировать и сажать в тюрьму. Если бы какой-то недалёкий невежественный дурак сказал мне, что она меня хочет — я бы вырвал ему горловину и пропихнул ту в его задницу, поскольку то, что он говорит сродни дерьму — всё из той же задницы.

Девушка, именуемая как Юмикава, специально провоцировала во мне «животное», потому как считала, что именно согласно ему я и влек своё существование. Однако мой реальный кодекс запретов выше этого, ведь в нём — минимум сведущих запретов.

Девушка повесила мой пиджак и галстук сушиться.

— Юмикава-сан, где бы я мог оставить сушиться свои носки? А то носить отсыревшие — такое себе удовольствие.

Мадемуазель огляделась по сторонам.

— Можешь их положить вон там, на той батареи, — указала она рукой. — Кстати, об этом… Я всегда думала, что это девушки носят белые носки, нежели мужчины. Многие парни обычно предпочитают надевать чёрные, разве не так?

Я снял этот элемент шмоток и приблизился к батарее.

— Это не аргумент, — вешая носки, отрицал я. — Если следовать Вашему мышлению, то нарушается простой закон логики под названием: «Закон тождества». Приводя аналогию Вашему умозаключению, это всё равно, что рассудить: «Любой мужчина — человек. Женщина — не мужчина. Следовательно, женщина — не человек». Находите? Это лишь обыкновенный софизм, не более.

Мой монотонный голос и бездушный облик не подавали признаков экспрессии.

— …

Юмикава изумилась, — кажется, мне непреднамеренно повезло задеть её самолюбие.

Тем не менее, мои слова были равно резки моему хреновому, моральному состоянию.

На её устах, то и дело, зависла фраза, которую она не предпочитала называть вслух: «Ты нуден» или «Ты скучен». Так или иначе, далеко друг от друга эти понятия не ушли. Такой взгляд уже давно не вызывал во мне особых чувств: на меня так многие смотрели.

Это ли имел в виду русский писатель А.П. Чехов, говоря: «Равнодушие — паралич души, преждевременная смерть»? Я остыл к оскорблениям окружающих, словно приняв их, — возможно, даже вложив их в основу своего существа.

Любовь к самому себе или любовь к другим, — что за ересь?! Разве такого тебя кто-нибудь полюбит? Разве такого тебя кто-нибудь будет восхвалять? Разве такого тебя можно считать самоцветом среди прочих груд камней? Как бы то ни было. Единственное, что мне остаётся — скрепя зубами, мириться с такой заурядной особой, как я.

Хоть Юмикава сидела на диване, словно приглашая составить компанию, — я сел на пушистый ковёр подле невысокого, гостиного столика.

— Так, значит... вы с Томако близкие знакомые, да? — подсев, спросила она.

— Томако-сан — добрая и воспитанная девушка, я бы даже сказал: до наивности хорошая девушка. Однако, так или иначе, хорошо это или плохо, она не моя близкая знакомая и уж тем более не подруга, — поправив рубашку, я продолжил: — Она любит всех, а любить всех — значит, не любить никого. Объективно говоря, ей все одинаково безразличны. Такой тип личностей не в моём вкусе, даже если она добра ко мне.

Эти слова тоже крайность, а также резкость, с которой я буду поражать её уязвимые места. Не будет ложью заявить, что Юмикава сама позволила мне острить. Любопытно, как она отреагирует на мою откровенность?

— Правда? На самом деле, я вижу Томако-сан кардинально другой, — она потянулась ко мне. — Можешь пододвинуться ближе?

Я выполнил её просьбу.

— Наверное, не очень приятно, — Юмикава аккуратно потрогала ссадины и царапины на моём лице — те болезненно щипали и зудели, однако я и бровью не повёл. У меня напрочь не было права на жалобы. — Откуда… такие раны? А также эта грязь и песок на рубашке…

— …

Она нежно подняла мой подбородок, аккуратно убрала волосы с носа и глаз, после чего посмотрела на меня бескрайне сочувствующим, но вместе с тем несколько хладнокровным взором. Её предоставленное внимание не трогало мою душу, но трогало моё похотливое тело.

«Не ведись»

Её соблазн являлся слишком агрессивным. Будь Юмикава в школе, то никогда бы так не поступила. Исходя из моего предположения, ей нравился Хайро, так что этот откровенный флирт — не более чем уловка. Знай. Не забывай.

Я схватил запястье девушки.

— Ихь!

Юмикава как-то испуганно пискнула, но затем её лицо приняло ожесточённые, величественный вид.

В любом случае, это был недостаточной силы хват, чтобы оставить посинения, но достаточный, чтобы невозможно было вызволить руку.

Теперь моя очередь перехватить инициативу.

Если Юмикава являлась той, кто тянет на себя большую часть одеяла, то с другой стороны, я являлся тем, кто забирает всё одеяло себе, но дарует противоположной стороне плед. Прочими словами, я преподносил другой стороне мнимый вкус победы, однако в случае же, если пледа не было — я менял кровать.

— Такие погрубевшие подушечки пальцев… Вы увлекаетесь готовкой, Юмикава-сан?

Я водил кончиками пальцев по её ладони.

— Да… так и есть…

Это была персональная идиллия для нас двоих. Ни акт безумия, ни акт любви — лишь нечто отдалённо напоминающее ностальгию. Уверен, в японском обществе наше поведение могло показаться чем-то противоестественным, но для нас — это являлось показателем телесного понимания. Руки человека порой могут рассказать о нём намного больше, чем речь из ста, а то и из тысячи слов.

Пока я беззастенчиво трогал руки Юмикавы, она, в свою очередь, трогала мои, сохраняя при этом неподдельное спокойствие.

Впервые вижу в этой школе столь же беззастенчивого человека, как я, — и это пугает. Или же она скрывает свои чувства, чтобы казаться взрослой? Это утверждение также исключать нельзя.

Мы не смотрели в глаза друг друга: в этом отсутствовала необходимость — нам и так было вполне доходчиво понятно, что у другой стороны на уме.

Первой остановилась Юмикава.

— Хочешь… обработаю твои раны?

— Это было бы неплохо, — согласился я. — Зря я не придавал им особого значения.

Юная леди встала из-за стола и отправилась на кухню.

Поскольку кухня находилась в зоне досягаемости моих глаз, я мог наблюдать хозяйственную фигуру Юмикавы, самозабвенно копошащуюся по шкафчикам и выдвижным ящикам. Она горячо бубнила себе под нос что-то в роде: «Да куда же она его дела?». Меня забавило слышать грозность в тоне её голосе.

Однако мне не было суждено наслаждаться подобным долго.

С возгласом «Нашла!», девушка вернулась за стол с какой-то подозрительной на вид, пластмассовой, прозрачной коробкой. Сняв крышку, Юмикава, с неподдельной ответственностью, начала активно что-то искать, пока, наконец, на поверхности стола не выстроились в ряд: перекись водорода, коробочку пластырей и ватные диски.

Похоже, я сейчас буду много плакать...

Разбито выдохнув, я приготовился к физической боли.

— ...

— ...

Ощущение, как если бы отдирали кожу от плоти, отделяя отмершие клетки. Я даже не пикнул. Однако внутренний мальчишка рыдал, по-девичьи утопая в слезах. «Разве это не следствие твоей непредусмотрительности?» — спросил тот, кого я называл Мудрым человеком.

Не буду отрицать...

Юмикава открутила крышку перекиси водорода и смочила ватный диск.

— Может немного щепать.

— Пустяки.

Я смотрел на девушку бесстрастно.

Юмикава протирала мои царапины, приговаривая с укоризной: «Как так можно?» или «Как у тебя это только получилось?». Порой она бросалась ироничными замечаниями по типу: «Это ж как нужно было асфальт протереть, чтобы оставить такие раны?». Я не оставлял комментариев к её словам и не пытался отшучиваться — лишь просто наслаждался тихим, шипящим звуком и жгучим запахом спирта.

*Ш-ш-ш-ш*

Звук шипения, который возникает при реакции спирта с поражёнными участками кожи, был бесподобен, — или я один находил в этом звуке свою прелесть? Сложно ли, просто ли — я внимал боль без жалоб и проклятий. Даже стервозный мальчишка на время затих.

Пока Юмикава усердно обрабатывала раны, я бесстыдно смотрел в её увлечённые действом глаза. Они не лгали — они были по своей натуре искренними.

Подозревать и презирать, но не утопать в предрассудках — у Юмикавы преобладает крайне выраженная система принципов.

Я хотел, но не мог постичь её разум: он являлся чем-то более недосягаемым, чем мне казалось на первый взгляд.

— Так, теперь рану обработала, так что осталось только... — она замолчала и замерла, когда уловила на себе мой непроницаемый взор. — Ч-что?.. Что такое? У меня что-то на лице?

— …

Что эта сцена говорила о Юмикаве?.. Что Юмикава — заботливая девушка? Или что она — без тени сомнения, лицемерная леди? Или, быть может, что она — совокупность этих качеств?

Я не мог полноценно и с гордо поднятой головой ответить на эти вопросы. Очевидная мысль, что преподносилась на блюдечке с голубой каемочкой: она — лицемерная и заботливая девушка. Или, правильней будет сказать, лицемерная, но заботливая? — глупости! Эти понятия взаимно друг другу противоречат! Как я должен объективно оценивать этот вполне живой и ходящий на ножках невнятный парадокс?

Взяв со стола салфетку, я с равной нежностью и исполнительностью коснулся лица девушки.

— ?!

— Действительно, Вы немного испачкались, Юмикава-сан, — говорил я, вытирая ей левую щёку. — Однако теперь всё в порядке, будьте уверены.

Её зрачки несколько волнительно задрожали.

Разумеется, мои слова являлись обманом. На самом деле, у неё и близко не было ничего испачкано. Просто это являлось самым действенным способом сбить с толку эту особь женского пола.

Проглотив застоявшуюся слюну, она неестественно пробубнила:

— С-спасибо...

Должно быть, это первый раз, когда я видел на лице Юмикавы этот неподдельный румянец. Исходя из моих наблюдений, она никогда не показывала этого выражения в школе. Я считал, что мило и смущённо могла запинаться только Томако, но, похоже, что даже у такой идеальной девушки, как Юмикава, есть подобная сторона.

Как жаль, что сейчас мы по разные стороны баррикад.

Я хотел защитить своё счастье, а результат доказательства моей вины, которого так упорно добивается Юмикава, это счастье отнимет. Именно поэтому я не считался с милой стороной этой леди. И неважно, насколько мне прискорбно от этого факта.

— Вот, — заключила она. — Разве не здорово вышло? Удобно сидит пластырь? Нигде не отлепился?

Как только с ссадинами на лице было покончено, она озадачила меня подобными вопросами. Пластырь прилегал вполне комфортно, так что я не нашёл ничего иного, кроме как с признательностью произнести:

— Безмерно благодарю за Вашу помощь.

— Ой, да не стоит: это было в порядке вещей.

Юмикава безропотно приложила к моим скулам свои руки и, неспешно поворачивая мою голову под разными углами, что-то настойчиво высматривала. Телесные касания, а также совместное пребывание в темноте — испокон веков ментально сближали людей.

И хоть мы с Юмикавой немного сблизились...

Но проверка на этом не закончилась, не так ли, Юмикава?

Матёро налепив мне пластыри, она задала тупиковый, фатальный вопрос:

— Такеши-кун, что привило тебя сюда? — эта фраза меня напрягла, а Юмикава продолжала: — Разве не ты всё это время меня сторонился? Ты избегал меня в классе, избегал в столовой, избегал даже в буфете и медпункте, а следом и на улице. Тем не менее, когда я оказалась в неприятном положении в спортзале — именно Ты первым протянул мне руку помощи. Что это, если не лицемерие?

— …

— А теперь же, Такеши-кун, ты вновь оказываешь мне услугу, однако уже окольным путём, через Томако-сан.

Значит, с места в каньон, хах?

— …

— Я действительно не понимаю, что у тебя на уме... Эти ссадины и царапины на лице, — откуда они? Кто тебя так покалечил? За что так изувечил? Как так получилось? — она сделала паузу. — Одни вопросы. Но ты молчишь, и я начинаю полагать, что это отношение к тебе парней из нашего класса. Не поэтому ли ты затаил на меня обиду? Не поэтому ли ненавидишь? Не поэтому ли игнорируешь?

От начала и до конца её слова били по уязвлённым местам совести, пытаясь манипулировать моим сердцем. Но нужно ли говорить, что мёртвой гнили отдавать приказы бессмысленно? Верблюд и в Африке верблюд — труп и в морге труп. Даже если наивный мальчишка внутри меня плачет, я лишь надеваю на него петлю и сбрасываю с балкона. Жестоко? — да. Безжалостно? — верно. Безнравственно? — несомненно.

Плохо подобное или хорошо, но это и значит быть прагматичным человеком.

— Юмикава-сан, я полагаю, у нас с самого начала возникло недопонимание, — увесистый взгляд. — Я никогда не относился к Вам плохо.

— Тогда почему ты...

Я её перебил:

— Дело в том, что Ваша персона, безусловно, является чрезвычайно популярной. Одно лишь только пребывание рядом с Вашей партой по соседству заставляет парней в классе относиться ко мне несколько «по-особенному», — пауза. — Ненависть, призрение, зависть — да уж, я нахожусь на редкость в щекотливом положении. В ситуации, когда дышат в спину и смотрят в лицо. Поднимая тему «маленького человека», ты должна без труда догадаться, с каким прессом на меня давят нынешние обстоятельства.

Уголки её бровей угрюмо опустились.

Даже если мои слова шли за версту, Юмикава должна была и без подмигиваний понять, на что я намекаю. Как некогда я пропустил ментальный удар по душе, так и она сейчас ощутила на себе лезвие острых фраз. Пусть и косвенно, но я обвинял её, взывая к совести и чувству вины.

Главное — разубедить её в моей ненависти.

— И тем не менее, ты...

«…протянул мне руку помощи?» — ты хотела сказать?

Казалось, я был способен читать её мысли, заканчивать фразы и распознавать эмоции. Не это ли аванс Богов за все мои мучения? Если бы люди перед рождением бросали кости, то мне, вероятно, выпала бы двойка.

— «И тем не менее, ты», что? — процитировал я её.

Она несколько раз отрицательно покачала головой и почти шёпотом пробубнила себе под нос: «Нет, ничего…». На её тучной физиономии проскользнула коварная улыбка, однако она не сопровождалась взглядом. Юмикава глядела куда-то в левый нижний угол своего обзора. Внутренний монолог?

— Хочешь — верь, хочешь — нет, но я здесь потому, что беспокоился о состоянии Вашего здоровья.

— Правда?

Нет.

Её внимательные глаза сосредоточились на мне.

Юмикава озадачено наклонила голову, по причине чего её нежную белоснежную шею обвили гладкие, подобно глади ручейковых вод на весенних, заснеженных полях, тёмно-лазурные концы волос, — мой безропотный взор приковался к ним.

— Да, это так.

Наверное, мне благоговеет Апата, иначе, почему я могу столь бесцеремонно и искусно лгать людям в лицо?

Да, в воздухе застыл острый, пахучий запах спирта. Почиталось, что он одурманивал, затуманивал, опьянял; почиталось, что приводил в чувства, отхаживал, лечил. Я был лечимый, и я был пьянимый. Именно сейчас, в эту самую секунду этой минуты этого часа, я лучше всего ощущал свои плотские желания, амбиции, интересы.

Я не замечал этого, пока был сосредоточен на своей речи, но…

Повседневный одежда Юмикавы являлась непомерно привлекательной, пленительной и очаровательной. На ней были надеты синие джинсы, а также длинная, белоснежная туника, — она располагалась поверх чёрного топа с узкими лямками. Помимо вышеперечисленного, соблазнительный наряд Юмикавы прекрасно дополнял апельсиновый, кухонный фартук с кармашком, как у кенгуру. Стоит к тому же заметить, что её волосы, как и прежде, были собраны в конный хвост, прекрасно дополняя её образ. Вкупе с ароматом свежих овощей с кухни это навело меня на мысль, что до нашего прихода девушка занималась готовкой.

Для удовлетворения своего любопытства, я перевёл взгляд с Юмикавы на кухонные ящики. Взаправду! — на поверхности столешницы лежала деревянная, разделочная дощечка, на которой расположились едва нарезанные овощи такие как: помидоры, морковь, огурцы и лук, а также кучи других необработанных продуктов.

Девушка проследила за направлением моего любопытного, но бесстрастного, взора и сконфужено хихикнула.

— Прости-прости, Такеши-кун, я занималась готовкой до вашего прихода. Это подождёт, так что не беспокойся…

— Я помогу.

Я встал со своего места и, без приглашения или какой-либо просьбы, направился вальяжной походкой в женскую обитель «готовки и поглощения» — то бишь, на кухню. Осилив путь, я бесцеремонно подобрал нож со столешницы и оценивающе осмотрел труды девушки.

— Какой тонкий точный нарез, поразительно…

Подобного исполнительного ремесла я ни у кого, кроме Юи, ранее не наблюдал.

У идеального человека должны быть качества идеального человека, хах?

Как бы то ни было, я никогда не верил в идеальных людей. Именно поэтому я искал возможность, чтобы увидеть слабость Юмикавы. Разве в Вас не бушует любопытство узнать, чего же боится девушка настолько прекрасной внешности и просвещённого ума, как Юмикава?

— Спасибо за комплимент, мне очень приятно это слышать. На самом деле, я достаточно долго тренировались, прежде чем стало получаться.

— По Вам видно. И я уверен: это не единственный Ваш талант, Юмикава-сан.

Я ухватился за лезвие ножа и протянул его девушке ручкой вперёд.

— Что ж, ладно. Раз ты так желаешь помочь, то почему бы и нет? Однако для начала, — она указала пальцем на щиколотки моих ног, — тебе не холодно? Давай я принесу тебе тапочки.

Не дожидаясь моего ответа, Юмикава отправилась, должно быть, в прихожую. Я тем временем взял другой нож, что лежал поблизости, и попытался повторить за девушкой.

*Клац!*

Проведя столовым прибором по дощечке, возник звук чем-то схожий с забиванием гвоздя молотком или звуком нажатия на компьютерную мышь.

— Ага…

По указательному пальцу левой руки потекла красная, точно лепестки мака, кровь.

Хоть я и сказал, что помогу, мои навыки готовки… оставляют желать лучшего.

Я являлся полным дном, когда речь заходила о приготовлении пищи.

Если быть предельно честным, то практически всё время до этого самого дня, мне готовила Юи, — да-да, я сидящий на шее нахлебник, паразит и приживала. Даже когда сестра настойчиво убеждала меня в обратном, я сохранял статус-кво. А как, собственно, иначе, если сказанные слова — это абсолютная правда?

В семье я чувствовал себя обеспеченным сиротой, принятым в качестве эдакого чичисбея, приложенного к своей сестре. Это были равные отношения, в которых я ходил за ней теневым хвостиком, а она кормила меня, словно послушного пса на поводке. Так я видел эти «равные» отношения.

*Топ… топ… топ*

За столь короткий промежуток времени, я идеально научился распознавать поступь девушек, так что без труда опознал в твёрдой, но глухой, неторопливой походке, приближающейся персоны, уверенность и изящность, свойственную Юмикаве.

Надо бы спрятать руку за спину.

Я обернулся.

В проёме уже стояла и молчаливо за мной наблюдала Юмикава, важно держа в руках пушистые белые тапки.

Зайцы?.. Серьёзно, блин?..

Это были тапки в форме зайцев с глупой улыбкой и безобидными глазами. Я невольно сморщил брови на своём безэмоциональном лице, чего, волей-неволей, девушка упустить попросту не могла. Она прикрыла рот рукой, словно веером, и насмешливо вновь хихикнула.

— Неужели так не нравится?

— Нет, я просто в не себя от радости. Давно хотел попробовать надеть нечто столь миловидное. Прямо-таки горю желанием.

Это был сарказм. Однако из-за своей апатичной мины и ровного тона голоса, я не мог ручаться за то, что Юмикава смогла его понять.

— Правда? Тогда я счастлива, что смогла угодить, — и приторно ухмыльнулась.

Теперь уже я не понял: это был ответный сарказм или мне показалось?

В итоге мне пришлось надеть столь миловидную роскошь себе на ноги.

И каждый раз, опуская взор на этих трогательных созданий, я представлял себя на месте них невольно насаженных на ступни зайцев. Зайцев, упорно давящих ханжеские улыбки и строящих обворожительные глазки, когда их варварски имеют в задницу. Зайцев, удел которых быть жертвой кровожадных хищников и неблагоприятных обстоятельств. Зайцев, покорных до душегубства и смиренных до позы «раком».

В этой школе я больше ни в коем случае не стану зайцем.

По привычке я вновь коснулся галстука, однако того на месте не оказалось.

Не обожгусь, не поранюсь, не испытаю боли.

— Такеши-кун, нарежешь те овощи? — указывала она на стол, на котором лежало множество продуктов.

— Я, конечно, дилетант, но это не отнимает моего усердия.

Я засучил рукава.

— Да благословит меня Бог.

— Ты веришь в Богов?

Если бы эти лентяи действительно существовали, то такая правильная, как ты, никогда бы не оказалась в подобном положении. А так они лишь небо занимают.

— Да. А ещё я верю в непорочных дев, удачу и в то, что Земля плоская, — я мысленно усмехнулся.

Просто обожаю сарказм. С помощью него можно прекрасно подчеркнуть тупизну заданного вопроса.

— Ого, твоё мировоззрение, сравнимо с восприятием людей ограниченного ума, — и хмыкнула. Ты только глянь на неё, как лыбиться! Так значит она уже приспособилась к специфики моего речевого произношения? — А серьёзно можешь ответить на мой вопрос?

— Думаю, меня можно отнести к атеисту, однако я не отрицаю религию, как таковую, на корню.

— Тогда зачем говоришь?

Чтобы Ты спросила, дорогуша!

— Есть такое старинное выражение: «Помоги себе сам и Бог поможет тебе». Весьма поучительно, не так ли? Чем бы ты ни занимался, что бы ни исправлял и кому бы ни помогал — в этом деле ты можешь полагаться лишь только на себя. Ждать помощи свыше или ждать помощи ближе — бессмысленно и иррационально. Разве кто-то возьмётся за твои проблемы, когда ты в кризисном упадке?.. Что ж, возможно. Однако на то найдутся не многие, согласитесь?

— Думаю, ты прав. Трата времени на людей, не имеющих каких-либо перспектив на будущее, чаще всего оказывается неоправданной, — процитировала она, победоносно оскалившись.

Докатились, теперь я тот, над кем подтрунивают.

— Какая взаимная точка зрения. Трату времени на вредителей, ведущих к разрушению Вашей мирной жизни, я считаю настолько же неоправданной, — остро парировал я.

Между нами воображаемо летели искры.

Ах! Эта прекрасная гармония!

У такой леди, как Юмикава, был свой определённый шарм, отличный от Томако. Меня привлекала в Томако искренность её чувств и эмоций, а что до Юмикавы? — мне в ней нравилось прямо противоположное! У неё была скрытая привычка подходить к вопросу издалека, а также крайне успешное умение грамотно скрывать подлинные эмоции.

Какое-то время я нарезал овощи в меру своих возможностей.

Постоянно в меня сыпались колкости по типу: «Эй, я, что, должна есть это вместе с кожурой?» или «Ты глянь, сколько отрезал! Да с таким успехом все труды фермеров пойдут насмарку!» или «А эту траву кто есть будет? Я, по-твоему, похожа на корову?» или же «Не смешивай продукты! Хочешь заполучить несварение желудка?».

Я весьма искусно отвечал ей теми же красноречивыми издёвками, в роде: «Когда ты так обнюхиваешь овощи, то становишься похожей на ищейку» или «Я тебе не линейка, чтобы отсчитывать сантиметры между ломтиками огурцов» или же «Квадратная морковка ничем не отличается по свойствам от обычной морковки: её также можно есть», а также «Золотые руки Вашего Благородия вне всяких похвал: Вы смогли удовлетворить даже такого затворника, как я».

Порой мои двусмысленные, но вместе с тем монотонные фразы вводили Юмикаву в откровенный ступор: она не знала то ли ей смеяться, то ли смущаться, то ли пугаться. Я же делал вид, что говорил тривиальные вещи — единственной же, кто мыслил здесь вульгарно, оставалась Юмикава. Нет необходимости далеко ходить, дабы увидеть её стыдливую физиономию.

— А ты… хорошо играешь в баскетбол, да? — скорее указала, нежели спросила она, пока мы стояли спиной к спине и нарезали овощи.

Баскетбол? Причём он здесь?

*Клац!*

Молча продолжая нарезать помидор, я размышлял о том, что заставило Юмикаву затронуть эту тему.

Это обыкновенная заинтересованность? Нет, никогда не поверю в то, чтобы «идеал» первого курса так быстро опустила руки. Это был стратегический вопрос, рациональный вопрос...

В тишине комнаты звук стуков металлического лезвия по деревянной доске слышался крайне отчётливо.

Что её мотивирует на данный вопрос? Что подлинно скрывается за данным вопросом? Каковы последствия моего откровения?

*Клац!*

По пальцам потекла кровь.

Снова промазал?

Я подошёл к кухонной раковине и включил воду. Палец, словно сродни мазохисту, полез под холодную струю из-под крана.

— Нет, я никогда не занимался этим видом спорта. В субботу я играл первый раз в команде. Для меня это был совершенно новый опыт.

Предположим, я ответил: «Да, порой играл в своё время»,— и что же дальше? Здесь всё, более чем, логично. Следом прозвучит закономерный комментарий по типу: «Тогда получается, что в начале игры ты притворялся?» или «Ты изображал из себя пятое колесо команды, когда как мог играть последовательно?».

Потом бы Юмикава упомянула парня, которому я попал мячом в лицо, а в довершение спросила про «заключительный» инцидент. Ощущаете ли Вы проведённую параллель с шахматами? Ошибись я на один ход — и мне поставлен мат. Это была череда шахов, ведущих к поражению. Подобным аргументам я бы ничего не смог противопоставить. Словами: «Это была стратегия» — тут не отделаешься.

— Правда? Прости за мою недоверчивость, но то, что ты играл на равных против Хайро, который в средней школе ходил в баскетбольный клуб, говорит нам об обратном. Что ты на это скажешь?

Если я вновь буду медлить с ответом, то Юмикава что-то заподозрит.

Я неспешно достал руку из-под крана и остановил подачу воды. Это выиграло несколько секунд на размышления.

— Хайро был уязвим.

— ?

Девушка неподдельно изумилась и заинтересовалась. Я воспринял этот жест, как просьбу о продолжении своего объяснения, и прочистил горло.

Рыбка ухватилась за наживку.

— Пусть выглядит идеально, пусть говорит идеально, пусть тренирован идеально и пусть учится идеально, — ничего из выше перечисленного не является его качеством личности или истинным характером — это лишь его возможности. Если парень душой слаб, то он и телом слаб. Это та причина, по которой талантливые люди уступают опытным людям. Уметь играть и знать, как играть, — это всецело разные вещи.

— …

*Клац!*

Я стукнул ножом по доске, нарезая помидор.

— Хайро берёт на себя больше ответственности, чем имеет на то права. Его свет заставляет окружающих вкладывать меньше сил в то, в чём он, по их заявлениям, всё равно преуспеет намного больше, чем они. Ослеплённые его светом... люди теряют собственный путь, опуская головы и переставая искать горизонт своих возможностей, — я вздохнул. — Поддерживать Хайро или пытаться выделиться на его фоне, — как, по-твоему, поступят те, что слепо смотрят вниз?

— …

Сто баллов за ответ! Сам от себя не ожидал! Главное — не запороть всё в заключении.

— Нас с Хайро отличало то, что его руки, в отличие от моих, были связаны обязательствами. Только потому, что он взял на себя ответственность за победу или поражение, Хайро был обязан победить. Соблюдать обязательство — значит, быть последовательным; быть последовательным — значит, не иметь права на ошибку. Он не мог сдерживаться, пока его боготворят толпы острых глаз, тем самым изнуряя свой организм, — я сделал значительную паузу и перевёл на барышню взгляд. — Юмикава-сан, это был обыкновенный матч «пять против одного», не более. Мы смогли победить, потому что Хайро не мог проиграть. Только и всего.

Больше она не в силах слезть с крючка.

Я отложил нож и потянулся.

— Так или иначе, я хотел поговорить о другом…

— И о чём же?

— Хайро… По причине того, что Вы отсутствовали, он крайне сильно волновался. Похоже, этот парень вновь взял всю вину на себя. В школе он ходил, словно потерянный ёжик в тумане. Это вторая причина, по которой я пришёл сегодня к Вам, Юмикава-сан. Я хотел попросить Вас обнадёжить его.

— Обнадёжить?

— Верно, — подтвердил я. — Исходя из моих наблюдений, я могу предположить, что Хайро до ужаса плохо переносит невзгоды и падения. Если Вы ничего не предпримите, то его подавленность никуда не исчезнет. Вполне возможно, что всё может закончиться весьма плачевно.

Если этот парень сменит сторону медали, то моя спокойная жизнь может пойти коту под хвост. А если это действительно произойдёт, то все мои сегодняшние усилия уйдут в пустую. Я должен брать выше, даже если это эгоистично.

—Чирик-чирик!

Я услышал щебетание птиц за окном.

Нет, правильнее будет сказать, только потому, что моё желание эгоистично, я не попаду в безвыходное положение.

— Если ты об этом так просишь… Конечно, я поговорю с ним завтра в школе, так что не беспокойся.

— Благодарю.

Благодарю за то, что решаешь созданные мной проблемы вместо меня. Психологическая пропаганда бесплатного наёмного труда просто прекрасна — демократия во всей красе. Кто бы мог подумать, что одного только резкого отношения достаточно, чтобы манипулировать мнением такого человека, как Юмикава.

— Кстати, Юмикава-сан, могу я узнать, где здесь туалет?

В конечном счете, мне удалось добиться лояльности Юмикавы и разбить в пух и прах её настороженность.

Последний рывок — и я добьюсь расположения Её Высочества. Только для начала схожу в уборную.

И пока я поднимался по лестнице, мой разум медленно, но верно, наполнялся размышлениями о личности девушки по имени Юмикава Сайко, как таковой.

Но Юмикава... знаешь ли ты, что нет никакого истинного Беспристрастия, Правосудия, Правды, Справедливости, Кармы или Воздаяния. Их нет, их просто не существует. Ответь мне, Юмикава, кто-нибудь наказывает зверя — эдакого хищника — за то, что он съедает свою жертву? Нет?

Но если жертва — это трус, а трус — это слабое создание, то разве за угнетение слабых существо не должна постигнуть Карма? Его не должна измерить Справедливость? Не должно ли его покарать Воздаяние? А Правда — чью сторону она займёт? Сможешь ли ты взглянуть на акт несправедливости Беспристрастно и решительно назвать это Правосудием? Нет?

Именно поэтому... трус не дожидается поддержки или игнорирования, вознаграждения или возмездия, удачи или злоключения. Он просто убегает. Потому что именно это и является качеством труса.

Я знаю, чего ты хочешь, Юмикава, — ты хочешь покарать льва, покарать зло, как ты считаешь. Но я не лев и уже тем более не хищник, — я просто трус, которого тебе не дано понять.

Так… она говорила сюда?

Я открыл первую попавшуюся дверь в коридоре.

— ?!

— …

Чем я заслужил подобное везение?..

В комнате, которую я посетил, мне предстала весьма занятная сцена: Томако, по-видимому, после ароматной ванны, стояла в обнажённом виде лишь с единственным лифчиком на груди, неторопливо натягивая трусики. Нежная кожа, мокрые волосы и алые щёки прекрасно сочетались вместе, чудесным образом подчёркивая её женственную натуру. Пышные формы, аккуратные изгибы и сексуальная поза безжалостно пленили, приковывая к ней моё внимание. Возможно, поэтому я,  охмелённый похотью и влечением, без тени церемонности, нагло пожирал юную леди взглядом.

Действительно, чем я это заслужил?..

Это было голубиным суеверием.

Из неприличной и достаточно распутной позы, по мне скользнули два персиковых глаза снизу вверх. Причём столь резко и суетливо, что могло бы показаться, что вместо меня она здесь увидела стоящего полицейского. Жутко багровея от гнева и робко смущаясь, Томако торопилась надеть нижнее бельё до конца.

Когда со столь неуклюжим ремеслом было покончено, девушка, запинаясь, выпалила, словно бы на ломаном корейском:

—Ты!.. Ты!.. Ты!.. Ты что з-здесь забыл?!.. — прикрыв очи, она готовилась от всего сердца крикнуть: — Юми-!..

Однако я в три шажка приткнулся к Томако и грубо зажал ей рот ладонью.

Если Томако сейчас закричит — все мои труды пойдут коту под хвост. А достиг я уже многого — поздно мне проигрывать. Хоть головой об стол бейся, но я обязан достичь поставленной цели. Ибо на кой ляд я сюда пришёл?

Мой разум остыл от похоти быстрее, чем ветер меняет своё направление; быстрее чем произошло непоправимое. Видит Бог, моя потребность в безопасности находилась практически на пике пирамиды Маслоу. Именно поэтому реакция не заставила себя долго ждать.

— М-м-м!..

Наверное, крайне резко являлось с моей стороны хвататься за грудь Томако, но, так или иначе, я всё совершал впопыхах, — просто сделаю вид, что не заметил. Что ж, с моей стороны было бы просто оскорблением не заметить, что её грудь являлась нежнее бархата и столь же мягка, как зефир, — мои руки буквально утопали, таили, сгорали в ласке её форм.

— Не повезло, с кем не бывает? Я не знаком со всеми комнатами в доме Юмикавы, так что нет ничего удивительного в сложившейся ситуации.

— …

На лице девушки читалась то ли холодный гнев, то ли предельная утомлённость вперемешку с презрением. Как бы то ни было, брыкаться она не торопилась. Чувствуя себя в некой опасности, я продолжал держать ей рот на всякий пожарный. Кто знает, вдруг бы она тут же закричала? И немудрено — моё поведение выглядело уже не как приставание, а как потенциальное домогательство.

Так и в тюрягу загреметь недолго.

— Это случайность. Просто случайность. Я зашёл без задней мысли и растерялся. Остынь и подумай: стал бы такой человек, как я, совершать поступки, которые бы пагубно сказались на его мирной жизни?

Томако удручённо вздохнула через мою руку.

Даже если ты так вздыхаешь, то это не даёт мне никаких оснований тебя отпускать. Только крикнет — и это крах. Можно будет вести отсчёт до конца моей безмятежной юности. Повторюсь, я похож на мазохиста?

— Ты хотя бы отдаёшь себе отчёт, какие последствия мог возыметь твой крик?

— …

Продолжая держать её рот закрытым, я потянулся ближе дабы взглянуть в глаза девушки: в них не было и грамма понимания.

— Не понимаешь? Тогда позволь объяснить. С самого момента сегодняшней встречи с Юмикавой, от начала и до конца, я пытался заработать её расположение. — Томако неестественно вздрогнула. — И нет, дело не в том, что она мне нравиться или что-то в этом роде — всё намного проще…

Я отпустил девушку из своих «медвежьих объятий».

Она неспешно отступилась и беззастенчиво посмотрела мне в лицо. Выражение, которое на нём олицетворялось, являлось неподдельным безразличием, словно бы она смотрела на маньяка перед судебной расправой.

Верно, к моему бескрайнему сожалению, сейчас мне абсолютно без разницы, в каком облике ты передо мной предстаёшь. Так было и так будет. Я умею расставлять приоритеты. И сейчас моим главным приоритетом является — безопасность.

— Если я потеряю её лояльность — моя жизнь будет разрушена.

Мне не нужно врать себе или врать Томако: я знаю, как устроена жизнь школьного общества. Если того, кого неоднократно макали лицом в грязь, спросить: «Какой человек самый страшный?», то он, если хотя бы раз задумывался о своём положении, без угрызений совести ответит: «Инициатор». С него всё начинается.

Остальной сброд составляют лишь имитаторы — те люди, которых в народе прозвали чупа-чупсами. Они — одноразовые, безвольные и безмозглые идиоты — обыкновенное стадо животных, если быть предельно честным.

«Когда одна собака лает — остальные подхватывают» — простая истина, которую я отложил под коркой головного мозга на всю оставшуюся жизнь.

— Почему? У неё есть причины, чтобы…

Нас безжалостно прервали.

*Тук-тук!*

В дверь постучались и громко обратились, голос звучал приглушенно:

— Томако-сан, ты там как? Надела нижнее бельё? Я тебе тут принесла одежду — можешь переодеться в неё и носить, пока твоя форма не высохнет.

Самое время, хах?

Человеком, стоящим по ту сторону двери, являлась никто иная, а именно Юмикава, Сайко, — и чего здесь, спрашивается, удивительного? Ситуация накалялась, — нет, я бы даже сказал, что она начинала пахнуть жаренным. Сердце напряженно сжалось — по телу пробежали мурашки.

— Что же делать?! Что же делать?! — засуетилась Томако, бегая по комнате в взад-вперёд всё в том же обнажённом виде.

Это действительно незадача, хуже сценария просто не придумаешь...

В случае если Юмикава обнаружит нас в этой комнате вместе, то, вероятнее всего, истолкует это обстоятельство в неверном свете: либо я предстану, как домогающийся, либо Томако, как потаскуха. Как бы то ни было, оба варианта являются крайне неприятными исходами.

Впрочем, есть и третий, маловероятный исход — тот, в котором мы сдаёмся с повинной. Но я пока не торопился создавать себе неприятности, которые не смогу предугадать. К тому же, именно я являюсь тем, кто виноват в этой конкретной ситуации: мне следовало хотя бы постучаться, но я этого не сделал.

Всё может быть намного проще, чем выглядит. Главное — не терять самообладание.

— Томако-сан, ответь ей вот что…

Девушка внимательно меня выслушала и попыталась повторить:

— Юмикава-сан, я ещё не закончила, так что можешь оставить сухую одежду у двери, если не затруднит?

— Я только что закончила с готовкой, поэтому подожду тут. К тому же, мне ещё нужно забрать из машинки постиранные вещи и поставить новую стирку!

Шах!

— Ну-ка, Томако-сан, скажи, что тебе нужна расчёска, — говорил я шёпотом.

— Ах, Юмикава-сан, мне нужна расчёска — не могла бы ты её принести, пожалуйста?

На лице моей подельницы росло беспокойство. По дрожи в её голосе я мог судить, что врать ей не особо нравилось. К тому же, сама по себе Томако не выглядела законченной аферисткой или последней лгуньей — опытом она явно не располагала.

Я понимаю, Томако: чем больше мы лжём, тем в более неблагоприятное положение себя вгоняем. Но разве у нас теперь есть альтернативы?

— Всё в порядке! Я её сразу прихватила с собой, на случай если тебе понадобиться!

Томако повернулась ко мне и отчаянно пробубнила:

— Такеши-кун, давай сознаемся…

Мат, хах?

Мне потребовалось время перед тем, как, наконец, ответить. Юная леди даже несколько раз подвала признаки сильной тревоги и, казалось, хотела уже отворить дверь, но что-то её удерживало. Быть может, надежда или вера в то, что я смогу что-нибудь придумать?

Я не смотрел непосредственно на Томако, но к моему счастью или сожалению — мой взгляд падал именно на неё. Хотелось просто отключиться от всей этой ситуации, забить болт и вот так нагло пожирать девушку своим похотливым, скользким взглядом.

Не знаю, разделяла ли Томако моё мнение, но, обратив внимание на мой рассеянный взор, даже её волнение на минуту развеялось. Она лишь наблюдала за мной, порой пряча от меня глаза и стараясь скрыть свои обнаженные части тела. Такая сконфуженная реакция меня забавила.

— Т-Такеши-кун… ты во мне дырку прожжёшь… Не смотри… Это меня… смущает… Тем более… я в таком виде…

— …

Её слова лишь ещё больше пробуждали, подогревали и возбуждали моё страстное, безудержное, озорное любопытство — очи приковались к Томако, словно бы плетенной, золотой цепью. Я видел, как опускается и поднимается её грудь при каждом выдохе и вдохе. Видел как белену страха на её коже, так и багрянец непомерной скованности, робости. Понимал жар ситуации и ощущал тот же ранее упомянутый жар, исходящий лично от неё. В весьма значительной по размерам ванной комнате становилось тесно, душно. И казалось: нам обоим не хватало воздуха — того самого вожделенного кислорода, ибо иначе оправдать наше диковинную, загадочную манеру поведения было бы крайне затруднительно.

На шее и на лице Томако выступили капли пота.

Я и сам почувствовал, как моя спина стала немного влажной. Однако найти тому разумное объяснение, в силу нашего положения, являлось непосильной задачей. К тому же, у меня отсутствовало в данный момент всяческое желание подвергать свой разгоряченный ум безжалостной стерилизации.

«Не ты ли говорил, что способен сохранять хладнокровие?» — оживился Мудрец в моей голове.

На самом деле, я не уверен в том, что даже Томако сейчас сохраняла в душе хладнокровие, не претерпевая при этом некое чувство вожделения или похоти. Казалось, девушка тоже морально готовилась к чему-то, как и некогда я. Вот только, к чему именно? — ни я, ни тем более Томако никогда бы не осмелились ответить на этот вопрос, в силу своей этики.

— Томако-сан, твоя сумка с тобой? — последняя попытка.

— Д-да… вон сушится, — она указала на батарею. — Но зачем она тебе?

Нет, ещё не вечер…

— Дай мне свой телефон, и побыстрее, если можешь.

Скрупулёзно отыскав телефон в сумке, и предварительно разблокировав, она неуверенно протянула тот мне.

Она боится, что я могу увидеть её личную информацию?

Моё любопытство давало о себе знать, но не столь сильно, дабы тратить на это время в данный момент. Я нажал на иконку телефонной трубки на смартфоне Томако и вписал собственный номер. Несколько раз проверив, верна ли последовательность, я совершил звонок.

Девушка смекнула, что я делаю, и неукротимо, с неподдельной сообразительностью и пониманием, радостно закивала.

*Пилик-пилик! Пилик-пилик!*

Из гостиной послышалась громкая, протяжная и непритягательная на слух мелодия, — да-да, Вы не ошиблись, это мой телефон. Как бы то ни было, судя по реплике Юмикавы «Томако-сан, я оставлю тебя на секунду, хорошо?», похоже, всё прошло удачно.

— Фух.… Пронесло… — в заключение сказала Томако.

— …

Рыбы падки на наживку. Остаётся только покинуть это место.

— Похоже на то… Тем не менее, мне стоит незамедлительно уйти.

Я напоследок запечатлел обнажённую Томако в своей памяти и, уходя, язвительно заметил:

— Весьма откровенно и соблазнительно выглядишь, Томако-сан, — и закрыл за собой дверь.

Последней вещью, которую мне едва удалось расслышать, являлась избитая временем реплика, что прекрасно бы вписалась в какое-нибудь третьесортное аниме или в обыкновенный хентай.  Прощальный ропот Томако звучал так: «Д-дурак!..».

Я мысленно улыбнулся.

Разве дразнить людей не здорово? Нет прекраснее чувства, чем то, когда ты можешь указать людям на глупость или нелепость их поступков.

В конце коридора я увидел две двери: одна была приоткрыта, а ко второй прикрепили на скотч альбомный лист. На листе вырисовывались остроумные надписи: «Не суй свой нос!», «Стучаться не учили?» и «Без спроса — не входить!». Как же иронично получается.

Комната, находящаяся по ту сторону двери, определённо принадлежала проблемному человеку. Я сразу для себя мысленно отметил, что она никоим образом не относится к Юмикаве. Как бы ни старался, я не мог себе представить Юмикаву со склонностями инфантильных и скрытных людей.

Мой взор приковался к другой двери.

Вследствие преследующего меня любопытства, я решил прокрасться в приоткрытую комнату и изучить её «содержимое». Что-то подсказывало мне, что именно эта комната, в которую едва ли поступает свет — и является берлогой Юмикавы.

Я беззвучно схватился за ручку, потянул её на себя и взглянул в вырисовывающийся на моих глазах дверной проём. Картина, которая предстала передо мной, повергла меня в шок...

Невзирая на то, что я себе представлял милую на вид, ухоженную, женскую комнату с обоями в розовых тонах, меня встретила мрачная, тёмная, просторная спальня с чёрно-белыми стенами, дизайн которых я затрону позже. Такого откровенного, пугающего, жуткого беспорядка, я ещё прежде никогда не видел. Столь сильно запустить свою комнату, даже отъявленным панкам нужно ещё постараться. Такого «фундаментального краха» биржа не встречала со времён мамонтов, хотя во времена мамонтов даже бирж по сути не было. Настолько велика была концентрация пыли, запаха дряблых, бумажных листов, валявшихся продуктов и прочего мусора. Бесспорно, я мог впору сравнивать это место со свалкой.

Факто того, что Юмикава способна быть такой неряхой, поразил меня до глубины души.

Я неспешно вошёл в комнату, анализируя каждую деталь, в пределах своего взора.

А теперь несколько слов о дизайне чёрн-белых стен в комнате. Стены по левую и по правую сторону от двери были белого цвета, а по переднюю и заднюю — чёрные. Это было крайне симметрично.

Я сразу обратил внимание на чёрные рисунки на белом фоне: тень девочки, идущей по тонкому, узкому канату, растопырив руки в сторону; подвешанная на крючок клетка, из которой вылетают птицы — вылетают все, за исключением одной; бабочки летящие к двери и к окну, расположенному в стене по правую руку от меня; там же — море тёмных рук, тянущихся к силуэту некого оратора.

Следом я сосредоточил взгляд на белых рисунках, изображённых на чёрных стенах: по центру передней стенки — огромных размеров портрет девушки со сдержанной, несколько ненатуральной улыбкой и холодными глазами, едва ли отражающими свет; мотыльки, летящие на свет лампочки; развернувшаяся шахматная партия, подходящая к своему завершению; большие часы по центру, время которых подписано на английском языке, как «восемь часов сна» и «шестнадцать часов работы».

И не слова об отдыхе, хах?

Я был впечатлен символичностью каждой иллюстрации. Что-то притягивало меня в них — я поминутно замирал и задумчиво всматривался в каждый рисунок.

Вслед за тем, я присмотрелся к вещам валявшимся по площади пола — там валялись: использованая, мятая одежда; нижнее, женское белье, носки; заполненная доверху урна; бумажки, салфетки, фантики, упаковки, альбомные и тетрадные листы; ручки, колпачки, карандаши, краска, акварель, гуашь и даже масляные краски; открытые и закрытые, с закладками и без, целыми стопками и единицами, порванные и в хорошем состоянии — в общем, разного рода книжки. На полу лежало всё подряд. Я не имел представления, как Юмикава тут вообще может ходить.

Как ни странно, в комнате были также и объекты, вызывающие бурный интерес. Например, у окна стоял дорогой на вид телескоп, а напротив письменного стола, размещенного в конце комнаты, висела астрономическая карта звёздного неба с небесными телами. Помимо этого, я заметил мольберт, на котором находился ещё пока чистый холст; остальные холсты, в свою очередь, покоились изорванные в клочья у стены. Также на одной из стен, находящейся напротив кровати, висели физические и политические карты разных континентов — они буквально наслаивались друг на друга. Разумеется, эти карты также были на английском языке.

А Юмикава... крайне разносторонняя личность.

Помимо всего прочего, в комнате Юмикавы я увидел множество настенных полочек и парочку настенных шкафов — они окружали постель. Каждая полка была каким-либо образом подписана. Допустим, одна была подписана, как «Трофеи», и на ней, представьте себе, лежали разные трофеи: награды за участия в различных спортивных соревнованиях, конкурсах моды, олимпиадах, а также фотографии, дипломы, грамоты, сертификаты, благодарственные и рекомендательные письма — для всех них едва ли хватало места. Смотря на эти подвиги, я чувствовал себя чертовски маленьким и жалким.

Следующая полка была подписана, как «Рецензии», — каждый её миллиметр был заполнен маленькими тетрадками — их тоже подписали. Это были рецензии к книгам, работам, фильмам, сочинениям, — видно, Юмикава очень много писала. В числе прочих я даже увидел крупную рецензию к произведению Л. Н. Толстого «Война и мир». У меня прошлись мурашки от подобной дотошности.

Другая полка несла надпись «Философские концепции». Мне не нужно было быть подвешанным в этом деле человеком, чтобы узнать здесь работы Платона, Джона Локка, Марка Твена, Лейбница, Иммануила Канта, Рене Декарта, Ницше, Маркса и даже Ленина. Столько могущественная жажда знаний меня пугала. В конце этой полки я увидел какую-то печатную работу, подписанную, как «Моя концепция». И пускай меня разрывало любопытство, вторгаться в личное пространство Юмикавы я не осмелился.

Были и другие полки, но я не стал зацикливать на них внимания.

Юмикава, насколько же высоки твои амбиции?..

Книжные полки были усеяны книгами разных стран, различных авторов, разнообразных эпох — это коллекция в несколько раз превышала мою по своим габаритам. Внутренне мне почему-то хотелось верить, что Юмикава не прочитала каждую из них. Впервые я начал вспоминать о эрудиции, осведомленности и компетентности этой юной особы, — её познания, несомненно, были широки. Юмикава создавала впечатление человека, способного ответить на любой вопрос.

Из всех прочих книг, лишь у одной была какая-то особенная, выделяющаяся на фоне остальных закладка. Я достал эту книгу и прочитал название обложки. «Так говорил Заратустра» — гласило оно, это было произведение Фридриха Ницше. Когда я прочитал это название, то всё встало на свои места.

Юмикава, неужели ты хочешь стать... Но если так, то у тебя...

Я моментально огляделся в поисках новых деталей и обнаружил на тумбочке, возле кровати кучи будильников, множество разных упаковок, пластинок с таблетками, баночек, в числе которых были такие названия, как: Glyna Ajinomoto, BeMaxDepo, Kobayashi Kenpo Nitamin, Kobayashi Yarak и прочие. Я достал телефон и загуглил несколько из них, чтобы выяснить их назначение. Как только процедура была выполнена, я утомлённо вздохнул.

— Как я и думал... Все, кто так трепетно стремятся к идеалу, страдают от одного и того же...

Да, именно эта мысль ко мне пришла, когда я увидел альбомные листы и стикеры с надписями, приклееные к стенам, шкафам, полкам, потолку — они были везде, занимали почти каждый сантиметр. И каждые из них, поголовно, несли одни те же логичные и лаконичные мысли, по типу:

«Сдержанность и преобладание — превыше всего!»

«Талант не победит усердный труд!»

«Я обязана победить»

«Всегда проверяй трижды!»

«Будь готова к любым неприятностям»

«Готовься заблаговременно!»

«Стремись к идеалу»

«Соблюдай режим»

«Контролируй распределение ресурса внимания!»

«Тебя ждёт замечательный день!»

«ТРУДИСЬ БОЛЬШЕ, ЧЕМ КТО-ЛИБО!»

И прочее, и так далее, и тому подобное. Девушка по имени Юмикава Сайко. Её ничем неумолимое стремление к идеалу было сродни безумию. Под безумием, как правило, подразумевалось отсутствие логики, однако безумие Юмикавы заключалось в том, что отсутствие логики коренилось в логике её стремлений.

Юмикава, разве ценности, которые действуют тебе во вред... разве такие ценности логичны? Я понимаю, что они логичны с точки зрения развития человеческого существа, но разве человеческому существу не надлежит отдых от стресса?.. Я слышал, что лошади могут свалиться с ног, пасть на землю и испустить дух, если ты не будешь о ней надлежащим образом заботиться, а только гнать и гнать, словно гончую собак, гнать до полного изнежения. Разве ты не свалишься, Юмикава? Или утомление вызывает у тебя удовольствие?

Я напоследок окинул комнату Юмикавы оценивающим взором, после чего незамедлительно вышел.

*Скрип*

Предварительно сходив в уборную, напоминающую по своей цене больше апартаменты императора, нежели туалет, — я спускался по скрипучей лестнице вниз и вспоминал Томако.

Хоть там и была весьма щекотливая ситуация — я смог из неё выбраться. Последний разговор с Юмикавой ставит на кон мою жизнь в школе, а потому — следует выложиться на полную.

По возвращению в гостиную, я увидел Юмикаву, уже сидящую на коврике за приставным столиком и неспешно попивающую чашечку чая. Изысканные губы юной леди приняли строгий вид, а брови — застыли, точно сталь. Сама по себе её гримаса варажала собой глубокие размышления, из-за чего своим утонченным поведением Юмикава напоминала мне светских, грациозных дам Эпохи Просвещения, которых так горячо описывали в своё время зарубежные авторы неповторимых, бурных романов, которые я временами разбирал и читал в детстве.

Завидев меня, она поманила рукой и указала на вторую чашку, которая расположилась на столе.

Чаепитие, которое решит мою судьбу.

Ничего не сказав, я сел напротив неё и вгляделся в своё отражение на водной глади. Парень по ту сторону отражения не выглядел озадаченным или тревожным. Однако того же нельзя было сказать о его душе: она тряслась от страха.

Страха быть раздавленным, страха быть попущенным, страха быть испорченным.

Она тряслась от страха, точно жертва.

Тусклые глаза скользнули с чашки на Юмикаву.

Верно, во мне нет ненависти к этой девушке. Просто так сложилось, что у меня отсутствует возможность понять её. Единственное, что я узнал наверняка, Юмикава — самовлюблённое и гордое собой создание, однако в то же время справедливое и доброе. Пускай она и стремится во всём добиться идеала, а также стать затычкой в каждой бочке, — так или иначе, Юмикава неплохая девушка. По крайней мере, она — не дьявол.

— Юми-…

— Прежде, чем что-то сказать, ты не против ответить на мой вопрос?

Она перебила меня на полуслове.

По своей натуре, Юмикава — весьма тактичная особа. Потому мне стало несколько не по себе, когда она в разрез со своим обычным образом поведения решила меня перебить. В какой-то мере, это показывало степень важности поднимаемого вопроса.

Как бы то ни было, данная ситуация настораживала.

— …

— Так… ты не против?

Утвердительный кивок.

Я пытался определить по тону её голоса, направлению взгляда, эмоциям на лице и языку жестов, какого рода вопрос мог меня ожидать.

Может ли быть так... Нет, это неправильное предложение… — моя голова уже чуть ли не закипала, словно чайник, по причине натужной работы. — Почему она вообще меня перебила?.. С какой целью человек попытался бы перебить собеседника во время того, как тот говорит свою реплику?..

Я сделал глубокий вдох носом.

Ответ: дабы тебя не сбили с мысли или дабы не дать собеседнику возможности перевести тему.

Если представить, что Юмикава была не до конца убеждена моим ответом касательно баскетбольного матча, то становится очевидным, что данная тема ещё не исчерпана.

Вопрос, который мог возникнуть в голове Юмикавы, это…

— Такеши-кун, могло ли быть так, что ты был не до конца уверен в успехе игры на истощение против Хайро-куна?

— …

*Стук-стук! Стук-стук!*

Моё сердце быстро застучалось — я ясно слышал это где-то глубоко внутри.

— Чем был тот мимолётный взгляд во время матча, когда ты приближался к линии?

— …

— Связано ли это как-то с тем, что я пострадала?

— …

Она… догадалась?

Я испытал жуткое напряжение, — казалось, сердце вот-вот провалиться в пятки.

Если ничего не ответь, то она окончательно убедится в своих выводах. Нужно сказать нечто беспрецедентное, дабы ввести её в ступор. Что же это может быть?.. Что сказать?.. Мне нужно время!.. Если бы только было пару-тройку секунд в запасе…

—Чирик-чирик!

Я взглянул в открытое окно, откуда доносилось щебетание птиц.

— Юмикава-сан…

— Что?..

Полагаю, я смогу выиграть несколько секунд на размышления.

— …Неужели люди просто привыкли себе воображать, что птицы поют для их собственного удовольствия или досады? — спросил я, не отрывая взгляда от окна. — Быть столь высокомерным, чтобы считать, что все неудачи Света выпали лишь на твои плечи; или же быть столь высокомерным, чтобы считать, что ты один на этом Свете этих самых несчастий не достоин, — люди просто-напросто привыкли думать, что их чёрная и светлая полоса жизни обязательно сопровождается пением незабвенных птиц. Хотя доподлинно чаще всего — это не так.

— К чему ты клонишь? Я не совсем понимаю... — девушка озадачено наклонилась голову.

Я отрицательно помотал головой и, махнув рукой, проговорил:

— Не обращайте внимания, Юмикава-сан: это просто рассуждения вслух.

Она вглядывалась некоторое время в мои непроницаемые глаза, после чего продолжила:

— Тогда… может, ответишь на мои вопросы?

Я не просто так пустословил: теперь мне есть, что ей сказать.

Юмикава, ты — непомерно гордая собой девушка. И именно потому, что ты таковой являешься, у меня есть все шансы, чтобы тебя одолеть. Знаешь… однажды Фридрих Ницше сказал, что единственной, кому уступает Память, является Гордость.

«Это было» — сказала Память. «Этого не могло быть» — сказала Гордость. И память сдалась.

Так как Юмикава любит себя крайне сильно — она откажется от Памяти, что твердит ей о благоразумии, и прислушается к Гордости, что воспевает о её достоинствах.

За недолгий период нашего общения длиной практически в неделю, я изучил эту девушку лучше, чем могло показаться по моему равнодушному поведению. Конечно, не столь хорошо, как Томако, но даже так вполне мог похвастаться некими сведениями о её личности.

И тем не менее, мне это нисколечко не льстило…

— Простите, Юмикава-сан. Всё, что с Вами произошло — это действительно по моей вине, — отвечал я. — Вы мне нравитесь, как девушка… и поэтому я пытался перед Вами покрасоваться, однако не рассчитал того, что Хайро, будучи на пределе, попытается выбить мой мяч за пределы поля. Ещё раз приношу свои извинения, — и поклонился.

Это была отвратительная ложь, но, так или иначе, не лишённая действенности.

Сделать вид, что она мне нравится, дабы оправдать этим свои подозрительные действия, — разве существует решение проще, чем это? Зная Юмикаву, она начнёт упиваться своим самолюбием и, дабы не терять лицо в моих глазах, простит мне мою небрежность, я в этом уверен.

— Ах… вот оно что, не стоит беспокоиться, Такеши-кун. Хоть я и полагала, что в этом есть часть твоей вины, похоже, это всё же не так. Я забираю свои слова назад, — она также поклонилась. — Хотя подожди… Что-то не сходится… Разве у тебя нет девушки?..

— Вы об этом фарсе, порожденном слухами? Уверен на сто процентов: он вызван тем, что я некогда проводил Катагири-семпай до нашего класса. Теперь из-за этой старшеклассницы у меня вагон проблем. Кто бы мог подумать, что Вы, Юмикава-сан, — не единственная, кто может крайне сильно усложнить мне жизнь в этой школе… Вот незадача. Везёт же мне на занозы в одном месте.

— Ох… вот оно что… Однако называть человека занозой в одном тёплом месте — несколько грубо, не находишь?

Юмикава мило, беззлобно усмехнулась, прикрыв рот рукой.

Порой я знаю, о чём говорю.

«Неужели люди просто привыкли себе воображать, что птицы поют для их собственного удовольствия или досады? Быть столь высокомерным, чтобы считать, что все неудачи Света выпали лишь на твои плечи; или же быть столь высокомерным, чтобы считать, что ты один на этом Свете этих самых несчастий не достоин, — люди просто-напросто привыкли думать, что их чёрная и светлая полоса жизни обязательно сопровождается пением незабвенных птиц. Хотя доподлинно чаще всего — это не так» — я вспомнил слова, которые некогда сказал Юмикаве.

Хоть они и являлись некой экстравагантной попыткой, выиграть пару десятков секунд, — вместе с тем эти слова не были лишены смысла.

Я повторял это не раз и, возможно, повторю ещё тысячи: мы с Юмикавой — разные типы людей. Если я — являлся тем самым соловьём, что выдержано напевает самому себе на бис, то Юмикава — была той, кто весьма требовательно заявляет, что песнь моя — услада для ушей чужих.

Не имело значения, что об этом думала Юмикава: я никогда не пел ради кого-то и петь не собирался.

Просто так сложилось, что на том баскетбольном матче ей выпала честь стать моей незаурядной целью.

Как бы то ни было…

— А что насчёт моего признания?

Юмикава немного вздрогнула при повторном упоминании о признании.

Похоже, даже такой рассудительной и остроумной девушке, как Юмикава, сложно держаться особняком рядом с человеком, который тебе признался в чувствах, однако, вместе с тем, доподлинно не нравится, — я мысленно вздохнул.

— Э… а, ну… насчёт этого… — Юмикава растерялась. — Кхм... В общем, полагаю, у меня уже есть человек, который мне нравится, — она поклонилась аналогичным образом.

— Ясно. Что ж, это было ожидаемо. Позвольте мне полюбопытствовать, тот человек, о котором Вы говорите, — это Хайро?

— Д-да… полагаю, что он.

По неуверенному тону голоса Юмикавы могу предположить, что она ещё не до конца определилась с чувствами, так что главное для меня — не перебарщивать. А то, кто знает? Вдруг мне удастся коснуться её сердца.

— В таком случае, может, пожмём руки?

— Хм?

Она озадаченно наклонила голову.

— Против сердца не попрёшь, по себе знаю. Так что предлагаю разойтись с миром, как будто я никогда и не говорил тех слов. Всё-таки такой человек, как Вы, Юмикава-сан, должны во всём стремиться к идеалу, даже если это касается выбора человека на роль своего партнёра, — я протянул руку.

— Такеши-кун, не держи на меня зла. Дело не в стремлении к идеалу, а в моих собственных чувствах, — девушка побагровела.

Не стоит лгать, Юмикава. Так или иначе, ты стремишься во всём взобраться на Олимп и достичь небывалого пьедестала, — не это ли стремление к идеалу? «Неважно, сколько времени это займёт; неважно, насколько это будет трудоёмко; и неважно, что потребуется сделать, я во всем достигну совершенства» — не этими ли мыслями ты доподлинно руководствуешься?

— Да-да, — сказал я на выдохе, — ну так что?

Я продолжал держать руку в невесомости.

— Уверена, при должных стараниях тебе удастся добиться сердца Томако-сан, — она протянула свою руку в ответ.

— Простите, Юмикава-сан, но это невозможно. Должно быть, Вы и сами хоть раз слышали, насколько плохо обо мне отзываются в классе.

— Хоть я и сама в это не верю, но говорят: любовь способна выдержать любые трудности.

Мы крепко пожали друг другу руки.

Идеалистка и прагматист, — двум абсолютным противоположностям, взаимоотношения которых никогда не предвещались, внезапно повезло сцепиться в такой непосредственной ситуации.

Вышел ли я победителем? — не сказал бы. Однако в то же время, я — не проиграл, — это единственная наиболее верная истина при данных обстоятельствах.

— Ах, кстати, не желаешь присоединиться к моей компании?

Юмикава поковырялась в сумке и достала из неё что-то.

— Я, конечно, не думаю, что тебе все будут рады, но под моим крылом ты определённо сможешь достигнуть предела в раскрытии собственных способностей, — проговорила она. — И тогда… уже вряд ли кому-то удастся указать тебе на твоё место, — и протянула мне бумажку с каким-то номером. — Что ты об этом думаешь?

Это крайне занятное предложение.

Я потупил взгляд, смотря на Юмикаву.

…

[1. Согласиться]

[2. Отказаться]

…

Панель никогда не изменяла своим ценностям — меня вновь встретило не более чем два варианта линии поведения.

«Как ты поступишь?» — поинтересовался он — тот, кого я называл Мудрым человеком.

— …

Если бы я стремился к идеалу, то обязательно бы принял её предложение. Выбор, ведущий к максимальному раскрытию собственного потенциала, предоставляется не каждый день. При иных обстоятельствах я бы принял её руку помощи, однако…

— Спасибо, Юмикава-сан, но я уже нашёл свой собственный путь, и ступить с него — было бы слабохарактерностью. Если Ваше предложение умеет ждать, то, может быть, однажды я приму Вашу руку, однако это будет не сейчас.

…я стремился к тихой и размеренной жизни, без посягательств и излишних испытаний.

— Время покажет, умеет ли моё предложение ждать, — она учтиво улыбнулась.

Я неважно пожал плечами.

— Как знать.

На этом мою короткую, но весьма муторную, вылазку можно было официально завершить.

Следует забрать Томако и бежать, куда глаза глядят. На сегодня с меня достаточно: всему должен быть предел. Если Юмикава навяжет мне ещё один диалог, то тот станет для меня роковым.

Распрощавшись с Юмикавой, предварительно поблагодарив её за гостеприимство и оказанную помощь, я силком убедил Томако незамедлительно ретироваться. Хоть она и выражала крайнее недовольство, но в итоге всё же согласилась.

Пока мы шли вдоль уже знакомых улиц, Томако, вскинув носик, надув губки и нахмурив брови, рассерженно проговорила:

—Такеши-кун, ты видел меня… г-г-голой… и даже не извинился!.. Тебе нисколечко не стыдно?..

Хоть она и избегала моего взгляда, смотря куда-то в небо, по тону её голоса и красным щекам я мог понять, что сложившаяся ситуация Томако явно не радовала.

А ведь действительно… я же даже не потрудился извиниться.

И тем не менее, несмотря на «горькие угрызения совести», я мысленно ухмыльнулся и колко ответил:

— Хм-м-м?.. Ах, да… Я и забыл, что застал тебя голой.

— Т-ты!..

Она побагровела от гнева.

— Кстати, разве я должен за это извиняться? Как по мне людям не нужно извиняться за то, что делает их счастливыми, — продолжал я. — К тому же, твоё зрелое, женственной тело просто услада для мужс-…

«…для мужских глаз» — хотел сказать я, как друг…

*Бам*

Мне пришёлся лёгкий удар в бок.

Однажды она точно меня покалечит…

— Т-Такеши-кун… — прошипела она сквозь зубы. — Т-ты даже не станешь извиняться за то… что… что трогал мою грудь?!..Ты… ты… ты грязный извращенец!.. Развратник, растлитель, распутник, подлец!..

На глазах Томако выступили стыдливые слёзы; её руки сжались в трясущиеся кулачки, а ранее игривый взгляд сменился отвращением, — данные обстоятельства моментально охладили мой насмешливый пыл.

Кажется, шутка вышла из-под контроля…

Я остановился и вгляделся в персиковые глаза девушки.

— Томако-сан, я не стану извиняться.

— ?!

Меня встретил отчужденный, непонимающий взор.

Только, было, она собралась что-то вновь воскликнуть, как я прислонил свой палец к её губам.

— Но… не потому, что не чувствую своей вины; не потому, что не испытываю стыда; и не потому, что мне доподлинно было приятно видеть тебя нагой и трогать твою грудь, — она гуще покраснела и мило нахмурилась, а я продолжал: — Нет же, я не извинюсь лишь потому, что в этом нет никакого смысла.

— Ч-что ты имеешь в виду?!..

Она полагала, что я продолжал разыгрывать комедию, однако…

— Неважно, чем закончится эта занимательная дискуссия: будь то твоя ненависть ко мне или же дружелюбие. Мы изначально договорились, что это наша последняя встреча, — говорил я. — Так… есть ли разница, на какой ноте мы разойдёмся, если следствие обоих прощаний является одним и тем же?

Мы никогда более не пересечёмся. Как минимум в диалоге точно. Я в этой ситуации — просто использованные перчатки, а Томако — нежные руки, которые согревали меня этот короткий промежуток времени. Только и всего.

— …

— Томако-сан, хватит.

Её бровки стали домиком, а губы затряслись в немом положении, — юная леди испытывала угнетающую её душу беспомощность.

— Полагаю, мне стоит, наконец, расставить все точки над «i», — я вздохнул. — Томако-сан, помнишь, о чём ты меня попросила на второй день нашего обучения? Ты пожелала найти себе друзей, — и я сделал всё, что было в моих силах. Как итог, я предоставил тебе возможность. Но что я вижу теперь?

Я замолчал и задержал на девушке пристальный взгляд — Томако не нашла, что ответить.

— Что ж, мало того, что ты каждый раз, рискуя своей репутацией, лезешь в моё личное пространство, так ещё и пытаешься удержать в руках статус популярного человека. Не слишком ли это алочно и беспардонно с твоей стороны?

— …

— На двух стульях не усидеть, увы, — именно поэтому люди обязаны правильно расставлять приоритеты. И, исходя из этого суждения, я могу твёрдо заявить, что Я — не вхожу в сферу твоих «интересов».

— Что?.. Но почему?..

— Боже, Томако-сан, очнись уже, наконец. Сними свои розовые очки и оглянись вокруг. Может быть, тогда заметишь, что в классе меня не особо жалуют. Ах, ну да, куда мне до твоего мировоззрения? — моя речь стала полниться экспрессии. — Тебе ведь этого не понять, не так ли? Я очень сомневаюсь, что тебя когда-нибудь высмеивали или презирали.

Она опустила голову и сжала маленькие ручки в кулачки — её лица я более не видел.

Томако-сан, это бесполезно. Идти против фактов бессмысленно и глупо. Так ты только выставишь напоказ свою безмерную дурость.

Рука тянулась погладить её по голове, но желание «спасти» Томако от себя подавляли мои чувства.

Я опустил руку и вытер её об штанину.

Незамысловатое действие, однако в нём таилась неимоверная выдержка. Или же так казалось только мне?

— …презирали…

— Что?

Я не расслышал, что она пробормотала.

— …Меня презирали…

— …

Во второй раз необходимость в повторе отпала.

Презирали?

Даже при худших обстоятельствах, я не мог себе представить подобного сценария. Несмотря на общение со мной, она всё также оставалась весьма популярной девочкой в классе, как среди парней, так и среди девушек. Единственное качество, которое могли презирать в Томако — это её до жадности эгоистичную доброту, коею она активно демонстрировала.

— Слышишь, меня тоже презирали! — она положила ладонь на грудь. — Но, тем не менее… я продолжаю оставаться собой! Именно поэтому ты… ты… ты обязан выбрать то, чего желает твоё сердце! Это единственное, что имеет значение!..

«Выбор»

Порой людям хватает одного слова, чтобы затронуть триггер, прочно закрепившийся в их подсознании.

Каждый раз, когда передо мной представали две двери, можно было вести отсчёт до появления панели.

Пытался ли я когда-нибудь проигнорировать эту панель? — ни в коем случае! Пытался ли я когда-нибудь выяснить причину моей «особенности»? — и не задумывался! Пытался ли я когда-нибудь пойти против собственных амбиций? — никогда!

Именно поэтому, глядя на эту панель, я размышлял…

…

[1. Выбрать себя]

[2. Выбрать Томако]

…

…какой выбор будет истиной.

Выбор — это всё, и иного способа мышления быть не может. Тот, кто поступает только неправильно — глупец; тот, кто поступает только правильно — невежда; тот, кто чередует правильные и неправильные поступки — мудрец; а тот же, кто вечно избегает совершения поступка — обыкновенный трус.

Именно потому, что я являлся трусом, я, как следствие, с некой задержкой ответил:

— Ты просила, чтобы я выбрал то, чего желает моё сердце...

Девушка, подняв очи, внимательно на меня посмотрела.

— …И именно поэтому я… настоятельно тебя прошу… оставить меня в покое.

Каждый раз, когда мои глаза встречались с глазами Томако, я непроизвольно умолкал, но, тем не менее, ответил ровно то, что считал верным. Конечно, это не являлось моим подлинным желанием. В сердцах я хотел общаться с такой незатейливой особой, как Томако. Однако едва мне стоило представить, как она проходит через те же страдания, которые некогда испытывал и я, как моя душа обливалась кровью.

Но это было не единственное, что меня пугало.

Ведь...

— О чём вы? Мне просто было его жалко!..

Ведь страшно не то, что люди могут испытать, а то, что они могут сделать, находясь на грани.

Я боялся предательства, боялся издевательств над Томако, боялся разрушения её личности — я боялся этого не определенного будущего. И зачастую не потому, что это будущее могло действительно настать, а потому, что именно это и являлось качеством труса.

Девушка более ничего не добавила, но по её повешенному носу мне удалось понять, что Томако весьма опечалена.

Я знаю: ты жертвенная, Томако. Только потому, что во мне есть эта частичка жертвенности, я могу понять, насколько неприятно сейчас твоему сердцу. Но даже так… Несмотря на то, что люди плачут… я всё равно желаю уберечь их от невзгод.

День близился к своему логическому завершению.

Эх… Главное — не забыть погладить Юи. Всё-таки… я проиграл ей в споре, — размыслил я, наступив в лужу и разглядев в той своё кривое отражение.

Томленный душевными бурями, я шёл удрученный домой.

А Вы знали, что во всём есть душа, и душой не обделено ничто? Не имеет значения, будь то вещь, плоть, существо или материя — всё обладает душой, всё ею дышит и всё ею живёт. Люди привыкли считать, что лишь они единственные имеют качества, отличные от всего сущего. Привыкли считать, что все боли и страдания могут выпасть лишь на их маленькие плечи.

Но я не верю, что вселенная устроена так, что лишь живые существа способны испытывать боль, — потому что, иначе это было бы весьма несправедливо.

Равно душе, боль также живёт во всём, — её несёт буквально всё, что нас окружает.

Всё сущее так устроено, что оно либо растёт, либо преуменьшается, — но, тем не менее, взрастая и приуменьшаясь, оно продолжает уменьшаться, и расти в чём-то другом.

Так же, как и всё сущее, я обладал душой, жил болью, рос личностно и ментально преуменьшался.

Тепло животных, коих я когда-то гладил; тепло шмоток, коих я когда-то носил; тепло предметов, коих я когда-то использовал, или тепло эмоций, коих я когда-то так живо испытывал, — во всём перечисленном есть частичка своей души, частичка моей души и частичка душ тех, кто оказывал на перечисленное хотя бы малую долю влияния.

Страдания питомцев, коих мне повезло увидеть; страдания детей, коих мне довелось знать; страдания взрослых, коих мне повезло заметить, или мои собственные страдания, которые мне довелось почувствовать, — во всём вышесказанном есть частичка своей боли, моей боли и боли сердец многих на оное смотрящих.

Жизнь растений, коих я извечно касался; жизнь существ, коих я извечно ненавидел; жизнь вещей, коих я извечно эксплуатировал, или жизнь душ, коих я извечно желал забыть, — во всём упомянутом есть частичка своего роста, моего роста и роста всего сущего, активно с упомянутым взаимодействующего.

Величина гор, коих указывали в атласах; величина деревьев, коих примечали в учебниках; величина зданий, коих наблюдали в городах, или величина pneuma людей, коих встречали лишь единожды, — во всём есть частичка своего преуменьшения, моего преуменьшения и преуменьшения всего энного, что можно измерить и исчислить.

Я видел души, видел боль, замечал рост и подмечал преуменьшение.

…

[1. Сострадание]

[2. Месть]

…

Однако до сего дня — дня, который Вы сейчас узрите, — я был глуп и слеп, словно младенец.

И младенческой слепотой своей я невольно ранил уязвимые сердца людей.

Помнится, это произошло в младшей школе; по-моему, класс 5-6, если быть предельно точным. В тот день меня вызвали в учительскую за «непреднамеренное» насилие в адрес другого ученика. Так всегда бывает, когда пытаешься восстать против установившегося строя. Именно потому, что я обрёл качество храброго человека, — я и оказался в столь затруднительном положении.

«Чтобы заслужить место под солнцем, нужно бороться!» — так утверждала моя сестра, однако, тем не менее, не похоже, чтобы мои незначительные агрессивные действия привели меня прямо к «Дверям Рая».

Я сидел за столом в комнате, предназначенной для переговоров, на весьма удобном диванчике.

В данной комнате сочно пахло ароматом цитруса, приятно разбавленного свежестью увлажняющего, прохладного ветерка, исходящего из настольного вентилятора.

На улице палило до жути жаркое солнце. Казалось, выйди я наружу — и тут же задохнусь в духоте; казалось, вытяни я руку из окна — и та расплавится под лучами ультрафиолета; казалось, достань я зеркало — и ненарочно выжгу себе глаз. В общем, зной стоял невыносимый.

В аккомпанементе с прохладной, комнатной свежестью, тёплый уличный ветерок, снисходящий с самой форточки, пробирал меня до мурашек на шее.

Я ощущал, как вспотела моя спина, и не знал: было ли то, из-за предвкушения будущего разговора, страха перед неприятностями или непосредственности температуры в этом месте? Ожидание являлось гнетущим.

Напротив меня сидела учительница.

Она не являлась моей классной руководительницей, но не знать элементарно именно её имени — было бы большим грехом.

Молодая преподавательница расположилась на своём диване, не менее удобней меня, и тихо, чтобы не напугать незатейливого младшеклассника, аккуратно и вальяжно очищала мандарин от кожуры. Виртуозные пальцы скользили по долькам, нисколечко не давя, а даже услащая те своими нежными касаниями.

Раз, два — и на столе уже расположилась маленькая рыжая шапочка, несколько похожая на горшок.

Когда со столь увлекательным занятием было покончено, леди протянула мне фрукт, изящно обхваченный женственной ладонью.

— Хочешь… мандаринку?..

Девушка тепло улыбнулась во все свои тридцать два кристально чистых зуба и мягко прищурилась.

В ней не было той строгости свойственной многим другим учителям, нет. Её знали за способность наглядно и очаровательно рассказывать. Её боялись за способность очень точно копаться в душах разных людей. Её уважали за способность всепрощения, которое своей наглой и эгоистичной добротой принуждало испытать чувство вины.

Её все знали, все боялись и все уважали, — и я не являлся тому исключением.

Говорят: речная вода сглаживает и заостряет камни, однако происходит оное крайне редко на этом Свете. Эта дама человеческих сердец, независимо от пола оных, являлась самородком не меньшей редкости, а даже большей. Бриллиант из бриллиантов, светоч из светочей, венок из венков.

Волнительно сглотнув слюну, словно сидя на конференции за одним столом с Богом, я ответил на её предложение:

— Воздержусь.

Я являлся человеком книг, а потому и разговаривал в присутствии взрослых по-книжному, словно подчёркивая тем самым, что со мной следует считаться.

— Вот как? — с лёгкой ноткой сарказма озадачилась она. — Что ж, очень жаль. Тогда как насчёт того, чтобы сыграть?

Она элегантно пододвинула шахматную доску с уже выстроившимися в ряд фигурами.

Дважды отказать этой леди было бы просто оскорблением, потому я равнодушно полюбопытствовал:

— На интерес, позвольте спросить?

— Думаю, мы это поймём походу игры. К тому же, не пристало преподавателю играть на деньги, чтоб ты знал.

Я развернул к себе сторону доски с тёмными фигурами, взял короля с белой короной в руки и вяло просипел:

— Простите, но к чему весь этот фарс? Если быть предельно прямым, то зачем Вы меня вызвали… Фукуда-сенсей.

Девушка взяла, подобно мне, фигуру белой дамы с чёрным помпончиком, молчаливо покрутила её некоторое время в руках и подняла исподлобья на меня беззлобный, оценивающий взгляд. Я знал, что она не станет использовать свою власть учителя, а потому не скажет слов вроде: «Не смей со мной так разговаривать!».

Вскоре Фукуда-сенсей поставила даму на место.

— О каком фарсе идёт речь? Я просто предложила тебе сыграть. Дети ведь любят играть, не так ли? А насколько я могу знать, именно Ты — любишь играть в шахматы. Разве я ошибаюсь?

— …

«Уже выяснила мои интересы» — подумал тогда я.

Естественно, я не единственный буянил в детские годы, — потому детей, с коими не могли справиться, отправляли ни к кому попало, а именно к человеку, который вероятнее всего сможет на них повлиять.

Я не верил, что у этой женщины получится оказать на меня хотя бы мнимую долю влияния, — ой, как я заблуждался.

— Ну, что?.. Начнём?

*Стук*

Я не ответил, лишь, молча, сдвинул пешку. Глухой звук напомнил мне биение сердца.

— Значит, теперь чёрные ходят первыми? — усмехнулась она.

— А Вы ещё дольше подумайте, и они походят дважды.

Леди по-девичьи хихикнула и совершила ход.

— Не думаешь ли ты, что использование насилия для разрешения конфликта — это в корне неверное решение? — заискивающим тоном спрашивала она.

В памяти всплыло лицо парня, коего я поколотил по лицу, и вместе с тем лицо парня, который был в ответе за надругательства.

— Насилие — лишь одно из возможных средств. К тому же, Вы, должно быть, издеваетесь, когда называете насилие — в корне неверным решением. Поскольку понятие верного и неверного всегда субъективно, нельзя сказать, что человек поступает неправильно: это будет лишь Вашей точкой зрения.

— Может быть… — казалось, соглашалась она. — Однако именно поэтому существует объективное мнение на те или иные вещи, в том числе и на мораль, и на нравственность поступка. Своими словами ты лишь пытаешься субъективно оправдать правильность своего поступка.

Разговор, казалось, будет долгим.

И всё бы ничего, если бы собеседник не имел в корне отличающегося от меня взгляда на вещи, — и свой взгляд этот собеседник мог прекрасно аргументировать.

— Слушайте, учитель, если Вы так хорошо обо мне осведомлены, то должны знать, как ко мне относятся ученики этой школы. Ничего не бывает без причины, а уж я — тем более, не являюсь человеком агрессивным, — заверял я. — Я защищался, и всё тут.

— Я не твой классный руководитель — я не могу знать всё…

— Да-да, все вы так говорите, знаете ли.

— …

— Пихаете затычки в уши, закрываете глаза и не обращаете внимания — так решают проблемы взрослые? Вот только выглядит это так, словно бы вы делаете всё, чтобы не услышать, не увидеть и не заметить людских страданий. И ведь действительно, зачем же Вам, лицам, не обделённым разумом и мудростью, нужны лишние хлопоты?

Я тяжело вздохнул, словно от летальной скуки.

— Взрослым не нужна сверхурочная работа, так откуда Вам, Фукуда-сенсей, знать, чем я живу и что чувствую? Более того, есть ли у Вас вообще право осуждать меня за мои поступки, когда как ваше «взрослое» игнорирование — это худшее из возможных поступков?

— …

Я знал, о чём говорил, потому что проводил в голове параллели. Будь это мой школьный куратор или...

— Ох, боже мой! Откуда эти синяки?

— ...

— Впрочем, неважно...

...или кто-то ещё, не имеет значения.

Взрослые стараются не замечать того, на что, по их скромному мнению, они не способны или не должны повлиять. Глядя на мир через призму способен/должен, людям проще отказаться от помощи. Потому что, таким образом, они не вредят своей совести. Нет, не вредят, — они лишь хладнокровно оценивают свои шансы. Оценивают шансы, которыми смогут впоследствии оправдаться. Оценивают шансы именно тогда, когда могли бы сделать что-то полезное.

Другими словами, взрослые слишком много думают.

Вот и всё.

— И после этого Вы будете мне говорить, что насилие — не выход, что насилие — неверный поступок. Это будет лишь обыкновенный жалкий лепет неодарённого, несостоявшегося взрослого. Только и всего.

Конкретно я, конкретно в этой ситуации и конкретно в этот миг, был прав больше, чем кто-либо.

Если до этого Фукуда-сенсей активно атаковала мой шахматный строй, то сейчас она перешла в глухую оборону. Оно и ясно, — трудно быть сосредоточенным одновременно и на стратегии, и на собственных мыслях. Только потому, что я много читал, читал больше, чем кто-либо, — я обладал подобной концентрацией.

Через некоторое время она с взрослой безучастностью спокойно промолвила:

— Может быть, в контрасте этой ситуации ты считаешь свой поступок верным, но что если я озвучу тебе аналогичную ситуацию, которая будет преподнесена несколько иначе?

Сейчас именно ребёнок, коему едва исполнилось одиннадцать, доминировал в этой дискуссии. Такому человеку, как Фукуда-сенсей, ничего не оставалось, кроме как попытаться убедить меня в аморальности моего мышления под другим углом обзора.

— Допустим, — этим я подталкивал учителя продолжить.

Она перешла фигурой в наступление и начала.

— Предположим, что перед тобой щенок — беленький, бездомный, но породистый щенок, который ранее тебя укусил... Он попал под машину, болезненно барахтается лапами и истекает кровью... Ты пройдёшь мимо или же поможешь ему?

*Стук!*

Чтобы нисколечко не растерять решимость, я моментально прервал наступление блоком.

— Очевидно, пройду мимо.

— Ч-что?..

По изумлённым глазам девушки, я читал искренность: ей определённо виделось, что я отвечу иначе. Из-за этого взгляда моя уверенность терялась — я вновь взял тёмного короля со светлой короной и с максимальным хладнокровием в голосе безучастно обосновал:

— Равно, как и для людей, собакам также всё возвращается бумерангом. Я не мессия и не альтруист, так каков резон спасать собаку, что ранее меня ранила и оскорбила?

— Ты действительно думаешь ровно то, что говоришь?..

Она тянулась за соломинку, словно утопающий. Однако ей повезло — соломинка оказалась стальным прутом, — бравой морской или альпинистской верёвкой, если хотите. К добру или к худу, ей всё же удалось зацепить меня.

«Ты действительно думаешь ровно то, что говоришь?..»

— …

Это был действительно хороший вопрос.

Пускай из моих уст и лилось дерьмо, но было ли оное и на уме? — тоже хороший вопрос.

Оба данных вопроса, так или иначе, были о мести или сострадании.

Даже сам Аристотель, несомненно, поразился бы моим вдумчивым, не обделённым прагматикой, логическим размышлениям, — и тем не менее, Фукуда-сенсей, не ожидая ответа, продолжала:

— …Тот же самый щенок, которому бы ты спас жизнь, — что если после этого эфемерного события, он стал бы твоим верным другом? Говорят: от любви до ненависти один шаг, равно как и наоборот.

— Может быть и так, вот только… — я бросил на учителя укоризненный взор. — …Ваша ошибка в том, что Вы не видите очевидной истинны: у собаки — простая душа, нежели чем у человека.

Я снова совершил незамедлительный ход без намёка на слабость.

Мадемуазель скользнула рукой по столу, лёгким движением отделила дольку мандаринки своими бедными пальчиками и, прислонив ту к губам, отвергла:

— А вот здесь, как по мне, ошибаешься уже ты, — и по-детски улыбнулась, когда кисло-сладостный, цитрусовый вкус оказался на языке.

Казалось, я сидел не перед преподавателем, а перед ослеплённым глупой невинностью ребёнком. Ребёнком, не имевшим понятия ни о мести, ни о сострадании, ни о душах, ни о боли, ни даже о росте и приуменьшении. Ребёнком, что едва ли явился на свет, но уже успешно познаёт мир.

И мир тот обделён вечным мраком сожалений и страданий, — впрочем, обделён всем тем, что, по своему недалёкому неусмотрению, рождало ненужные и пропащие души.

Я был дефективный, был ненужный, был пропащий, — и душа моя воспевала песни о белом поднятом флаге.

И тем не менее, я не сдавался и был глубоко убеждён, что нисколечко не заблуждался.

— Ошибаюсь, говорите? И в чём же, позвольте узнать?

Леди вальяжно, но не менее от того роскошно, уложила ногу на ногу, после чего начала свой увесистый монолог:

— Душа... Видишь ли, я считаю, что душа есть во всём, и душой не обделено ничто. Нет величайшей ценности, чем ценность души сущего — и пол, возраст, царство, класс, тип и прочее не имеет для этого никакого значения. Все души — равноценны, однако, между тем, порой и неравно богаты. И всё же все они заслуживают право на своё существование, на свою ошибку и на своё прощение…

— Вы это к чему? — искренне не понимая, я напряг бровь.

Она впервые улыбнулась, выражая в своих глазах силу, уверенность и убеждённость, свойственные только людям, коим глубоко за сорок, — однако за сорок этой даме и в помине не было.

— Собаку, которую ты убил своим циничным, инфантильным решением, в конечном счете, убила тебя.

— …

*Стук*

Тихий приглушенный звук в аккомпанементе с её размеренными, не лишёнными мудрости, словами — погрузили мою душу в хаос и уныние.

Мой ферзь пал.

Игральная фигура, которую порой почётно именовали дамой, утратив свою непорочность, решимость и надобность, в результате проиграла коню.

Ситуация, подобная этой — когда под удар попадали две фигуры, называлась в шахматах — вилкой. Либо дама, либо король, — выбор был очевиден.

В ту секунду я долго смотрел на коня — предвестника хаоса.

Душа короля, душа дамы или душа коня, — в шахматах душа каждой фигуры была равноценна, пускай и по своей мнимой ценности король и дама возвышались над всем прочим.

Королю не одолеть короля, даме — даму, коню — соответственно, коня. Каждой из этих душ требуется цель — и от простого, каждая из этих душ не способна существовать без цели.

Иными словами, каждая душа одним своим существованием набивает себе цену.

Однако… я отказывался этого признавать.

Ведь, по моему скромному мнению, некоторые души не должны были существовать.

— Так… ты будешь мандаринку?..

Фукуда-сенсей, вновь протянула руку с неказистой долей фрукта.

*Стук!*

Моим ответом стал оглушительный шахматный ход.

— Это…

Я срубил коня, который некогда срубил мою даму, — партия продолжалась.

— Не примите за превратность, но я не согласен, — говорил я. — Душа не умирает от одного неверного поступка. Душа человека — вещь более мобильная, чтоб Вы понимали. Если бы люди умирали от принятия одного неправильного решения, то Земля была бы усеяна целыми горами трупов.

— Так ты уже считаешь, что поступил неверно? — она мило усмехнулась, возвращая дольку мандарина на место.

— …

«Лишь в контексте ситуации с собакой!» — хотел недовольно воскликнуть я, но поперхнулся словами. Такой ответ являлся бы ровно тем же самым, как если бы я самостоятельно признал её точку зрения наиболее достоверной.

— Душа человека, особенно ребенка, напоминает колодец — глубокий колодец с чистой водой, — начала она.

— …

Я не торопился её перебивать — мягкий очаровательный голос тешил мой слух, отбивая всяческое желание на сопротивление.

— …И когда какая-то мысль очень неприятна человеку, он прячет её в ящик и бросает в колодец, на самое дно. Он слышит всплеск — и неприятной мысли как не бывало. Но… она остается... Даже самый глубокий колодец имеет дно, и, если что-то исчезает с глаз, это не значит, что оно действительно исчезло...

— …

— …Ящики, в которых заключены дурные мысли и чувства, гниют, и эта гниль может отравить всю воду и сделать человека безрассудным или даже помешанным.

Этими словами она недвусмысленно намекала, что моя мстительность могла являться банальным помешательством.

Словно удовлетворённая своим завуалированным, не лишённым символики, монологом, девушка поднесла дольку мандарина к своим нежным губам в предвкушении сладости, однако…

*Стук*

— Учитель… скажу Вам честно по секрету: не достаточно цитировать Кинга, чтобы меня поразить, вдохновить или уж тем более убедить.

…из-за глубокого изумления выронила ту обратно на стол.

На сей раз уже от моих индифферентных и бесстрастных рук пал ферзь белого цвета.

— Эх… А я так надеялась сохранить эту даму, — она насмешливо повесила нос.

— Вы, конечно, от этого не обогатитесь, но собирать мёртвые души Вам ничто не запрещает, — я протянул ей срубленную фигуру так, словно протягивал обглоданную кость собаке.

Леди забавно похлопала глазами, озадачено наклонила голову и посмотрела с нескрытым для взрослого человека удивлением.

Я был уверен: она не возьмёт этой дамы. Однако каково же было моё удивление, когда ко мне потянулась рука.

И когда до фигуры оставались считанные пять сантиметров, та же ранее указанная рука легла на мою голову и приятно потрепала каштановые, сухие, как моя душа, неухоженные волосы.

— «Мёртвые души», «Глаза дракона»… А ты, видно, много читаешь зарубежную литературу, раз можешь с иронией оперировать собственными знаниями, — Фукуда-сенсей ласково улыбнулась мне.

— А Вы, видно, любите читать фэнтези или работы Кинга, раз дословно способны извлечь и запомнить из них занимательные цитаты.

В ответ на её улыбку я не мог сделать аналогичного.

Хоть я и отказывался принимать её точку зрения, в одном я с ней был абсолютно согласен…

…

[1. Сострадание]

[2. Месть]

…

Нельзя без последствий для здоровья изо дня в день проявлять себя противно тому, что чувствуешь; распинаться перед тем, чего не любишь, радоваться тому, что приносит несчастье. Наша нервная система не пустой звук, не выдумка. Она — состоящее из волокон физическое тело. Наша душа занимает место в пространстве и помещается в нас как зубы во рту. Ее нельзя без конца насиловать безнаказанно.

Я не был сделан из стали, камня или же дерева.

И именно потому, что я не желал без конца насиловать и терзать свою душу страданиями, я собирался…

*Стук!*

…отомстить.

— Не понимаю, как с твоей способностью говорить и навязывать свои идеалы, ты остался совсем один?..

По ходу игры полюбопытствовала Фукуда-сенсей так, словно обращалась с этим вопросом к себе.

— Не нужно софистики, умение говорить ещё не делает Вас душой кампании, это лишь одно из совокупных качеств, — отмахнулся я. — Что касается «навязывания идеалов»… не значит ли это, что своим навязыванием идеалов я лишь обделяю вниманием личные идеалы других?

Мы продолжали безучастно совершать ход за ходом.

Каждый из ходов был отражением одной из мыслей, — и от простого, ход есть отраженье мысли. Агрессия, сострадание или равнодушие являлись следствием мысли отравленной чувством, а значит, соответственно, также и являлись ходом, опороченным желанием.

Совершая ходы, мы с Фукудой-сенсей порочили оные своими чувствами и вместе с тем обличали, кто мы есть на самом деле.

Наша партия уже давно превратилась из игры ради «интереса» в борьбу за идеалы, а потому ни учитель, ни ученик — каждый из нас — не имел права проиграть.

И пока девушка размышляла над своим дальнейшим шагом, я, оценочно глядя на доску, ровно заявил:

— Вы, вроде, взрослый человек, но не понимаете простой вещи…

— …

Учитель замер вместе с фигурой в руке и перевёл на меня взгляд.

Я вздохнул и закатил глаза.

— …Люди — априори нелогичные существа, мотивацию и потребности которых до конца осознать невозможно.

— …

Мне казалось, что данное молчание более не закончится никогда, однако я ошибался.

— Глупости, — улыбнулась Фукуда-сенсей. — В мире нет ничего, что было бы обделено мотивацией и потребностями, — и не имеет значения, даже если мотивацией является цель, а потребностью — влечение. Люди, животные, растения — всё живёт в соответствии со своим предназначением, — именно оным они и мотивируются.

— …

С этого момента темп игры ускорился.

Едва я совершал свой ход, как девушка отвечала мне своим, сопровождая при этом каждый аргументированным замечанием.

— Только потому, что я осознаю твою мотивацию, я могу назвать корень твоего заблуждения.

— Вот как? — сказал я со сдержанными нотками сарказма. — Ну же, поведайте мне тогда, в чём состоит моя мотивация и моё заблуждение?

Победоносно ухмыльнувшись, она, внушая уверенность, неторопливо начала:

— Помнишь щенка, о котором мы говорили ранее? — это был вопрос, не требующий ответа. — Что если я скажу, что столкновение с машиной — это не единственное из возможных зол, которые происходили с этой собакой?

— Допустим, — я вынуждал её продолжать.

Мне казалось, что ничего не изменится, если прибавиться причинно-следственных связей; казалось, что надбавка проблем не повлияет на моё желание мстить; и, в конечном счете, казалось, что мучений и боли существа будет недостаточно, чтобы разбудить моё сострадание.

И тем не менее, против моего собственного предположения…

— Что если этого щенка постоянно пинали?.. Что если я заявляю, что именно банальное отношение людей к щенку стало следствием того, что он обнажил на тебя клыки?.. Но, так или иначе, Ты, томленный желанием мести, убил его… и вместе с тем обделил себя возможностью своим состраданием спасти и воскресить его душу, а также… и свою…

— ?!

…на этот раз именно я оказался тем, кто был слеп, словно новорождённый младенец.

— Теперь ты понял?.. Как я и сказала, своим циничным инфантильным решением, ты в конечном счёте убил и его душу, и свою собственную… А это, насколько тебе хватает мудрости, самый настоящий, глупый, детский поступок, нисколечко не сведущего в жизни ребёнка. Только и всего.

— …

*Стук*

Вновь тихий, ритмичный звук разбавил тишину комнаты для консультаций.

Мне был поставлен мат.

В ту самую секунду, я видел себя щенком.

Щенком с каштановой шёрсткой, грязной моськой и неухоженным видом; щенком без ошейника на шее, даже без намёка на собственное имя; а также щенком, что едва познав боль и отравившись страхом, сошёл с пути любви и сострадания, отдавшись недоверию и слепой ненависти. И этой слепой ненавистью, подпитанной страхом, он в конечном итоге подпитывал своё желание мести.

Действительно, я был щенком — помешанным щенком, ослеплённым ненавистью, отдавшимся недоверию, познавшим боль, отправленным страхом и подпитанным желанием мести.

Невежественный щенок.

— …

— …

Мы долго сидели так в тишине.

«Победителя никто не спросит, правду он говорил или нет» — скажет Адольф Гитлер. «Победителей не судят» — скажет Екатерина II. А кто-то скажет: «Победитель всегда прав».

Я не являлся глупцом, что отказывался признавать своё поражение, а потому задал учителю вопрос, повесив нос и всматриваясь в оставшиеся фигуры на шахматной доске:

— Вы думаете… люди действительно так просто меняются?..

— Всё изменчиво, и изменчивости не может не подлежать ничто, — Фукуда-сенсей мягко улыбнулась.

Это был ответ, не содержащий в себе примера, аргумента или ассоциации, — однако, как бы то ни было, я на большее и не смел надеяться.

— Мандаринку?

— …

На этот раз я не стал отказываться — лишь только смиренно принял лакомство с благодарностью, достойной человека, что признавал авторитет победителя.

Мандаринка была на вкус столь же кисла и сладка, как и моё поражение.

Широко известно нарицательное выражение «буриданов осёл», слышали такое?

Французский философ Ж. Буридан рассказал об осле, который был поставлен между двумя одинаковыми и равноудалёнными от него охапками сена. Не решив, какую охапку предпочесть, осёл в результате умер от голода.

Прокручивая в голове данный философский парадокс, я смотрел на панель.

…

[1. Сострадание]

[2. Месть]

…

Именно потому, что я проиграл, а также потому, что не желал оказаться «буридановым ослом», я в то мгновение, наконец, принял решение.

«Нет большей мести для болвана, чем благоразумное сострадание» — это тот вывод, к которому я в итоге пришёл, а также тот вывод, к коему я временами питаю жгучую неприязнь.

К этому выводу мог прийти только тот, кто обладал качеством сострадательного человека.

Качеством, видящем в мести лишь напрасный труд. Качеством, отказывающимся от мести, как от бесполезного занятия. Качеством, воспринимавшим месть, как бессмысленую трату времени. Да, не иначе.

Иными словам, их напрасность, беполезность и бессмысленность заключалась — именно в...

Мести ради мести.

Благодаря Фукуде-сенсей я не ступил по этому непредсказуемому пути.

С тех пор необходимость в подобных встречах, как эта, отпала: учителю удалось меня убедить, так что вести к директору более надобности не было. Каждый раз, видя меня в коридоре, Фукуда-сенсей улыбалась мне, — и своей улыбкой напоминала мне о сострадании. В какой-то момент сама её улыбка стала ассоциироваться у меня с состраданием. А затем… и само тривиальное слово «улыбка» для меня обратилось синонимом слова «сострадание».

Иными словами, Фукуда-сенсей была тем единственным лучиком света... во тьме моей школьной юности. Свет, который радовал, но обжигал, если ты на него долго смотришь. Да, именно так. Здесь не могло быть ошибок.

«Интересно, как она сейчас?» — порой меня посещает этот вопрос.

Забавно, но чаще всего это происходит именно тогда, когда я вижу рыжие головки мандарина, вдыхаю аромат цитруса или делаю выбор между местью или состраданием.

14 апреля 2017г.

Это был обычный день — день, не суливший собой неприятности.

Утром вторника я поздно встал, а потому всё делал впопыхах: умывался, одевался, кушал, пил и уходил. Впереди виделся тяжёлый рабочий день, так что на завтрак традиционно Юи отменно наготовила сытной пищи, по типу: увесистой чашки риса, мисо супа, рыбки и солений, — впрочем, всего того, что содержало необходимую энергию на этот непростой день.

*Дзинь!*

Юи, как ни странно, также сегодня опаздывала, а потому я решил подвести её на велосипеде. Нет ничего необычного, если такой никому ненужный ученик, как я, опоздает на один или два урока, — вряд ли на подобную неестественность кто-то обратит внимания. Однако когда речь заходила о таких людях, как Юи, — необоснованное отсутствие вызвало бы, как минимум, недоумение, волну непонимания и возмущения. Отсутствие солнца в небе, как правило, замечают все.

Сестра не стала препираться, а даже напротив — приняла мою помощь с благодарностью.

Мы ехали в абсолютном молчании. Единственное, что нарушало тишину между нами — это беспрерывный поток ветра, который со свистом врезался в нашу одежду, заставляя ту спрессовываться на теле. Всея «светило» неба — солнце — сегодня жутко напекало спину, из-за чего возникало сильное ощущение тяжести внутри. Вкупе с ветром — данная тяжесть лишь удваивалась.

На улице не было ни души, так что ничто не нарушало нашу мнимую идиллию.

Под напором ветра подол моей рубашки вздымался вверх и тут же ненадолго оголял участок кожи между брюками и пиджаком, тем самым охлаждая. Чёлка же всё кружила перед глазами, неприятно щекоча острыми кончиками волос мои бессонные веки, маленький нос и уши. Моя сумка стала по ощущениям — непомерной ношей, которую я при всём желании сбросил бы где-нибудь на пути к школе Юи, дабы только потерять немного в лишнем весе.

Я почувствовал утомление: моё дыхание стало прерывистым, а на лице выступили капли пота.

От скуки я взглянул на Юи боковым зрением.

Она сидела на багажнике, с силой вцепившись в меня: руки Юи облегали мой мужественный стан вокруг, обдавая жаром её тела. Каштановые хвостики Юи взвивались в воздухе и тянулись лентой против потока ветра, награждая тот ароматом застоявшейся, приторной ванили, исходящий от девушки. Её матроска содрогалась, трусилась и возвышалась к небосводу, обнажая пупок и прочие пикантные участки тела. То же касалось и юбки, которая клубилась и мгновеньем опускалась, тем самым демонстрируя миру откровенную бледность её юных бёдер и местами ягодиц.

Живые, выразительные, серые глаза девушки сейчас не глядели на что-то определенное, нет. Напротив, казалось, они смотрели в пустоту, словно бы желая отыскать некий ответ. Радужки не двигались, зрачки не расширялись. В данную секунду эта юная леди выражала собой само Умиротворение. Однако губы Юи были тесно сжаты, зубы — стиснуты, — вместе с острыми зрачками и интимно прижатым к её тельцу медведем, — явный признак напряжения читался на её физиономии.

Какое сосредоточение…

Мы с Юи жили на окраинах города, нежели в его центре, а потому путь до школы пролегал несколько дальше, чем сперва могло бы показаться.

Без меня — Юи точно опоздала бы.

Диковинное безлюдье сменялось переизбытком толп «рода человеческого»: разных полов, возрастов и типа деятельности. Таким образом, мы пересекли старые, тихие закоулки и уже вовсю двигались среди шумных улиц «мегаполиса». Тем временем повсеместно властвовали голоса людей, гудки машин и красочное напевание ещё пока живой природы в парках.

Спустя ещё несколько минут, Юи всё-таки нарушила безмолвие.

— Братик, мне нужно тебе кое-что сказать…

Исходя из моих наблюдений, наш диалог будет явно не о повседневности.

— В чём дело? — равнодушно поинтересовался я.

— С некоторых пор я буду вынуждена возвращаться домой позже и отправляться в школу раньше, в том числе и на выходных… Ты же не против?..

Уголки бровей Юи опустились, источая нескрываемое беспокойство и лёгкую печаль.

— Думаю, что это не такая уж большая проблема. Делай, как знаешь.

Тогда я ещё не считал это большой проблемой, — как же сильно я ошибался.

— Однако в чём причина? — поинтересовался я.

— Клубная деятельность и студсовет… Полагаю, я буду очень загружена этот месяц, но в следующем обязательно должна реабилитироваться… Надеюсь, ты не сильно на меня обижаешься?.. — она понурила носик и опустила грустные глаза.

— Это, конечно, прискорбно, но… не конец Света, верно? Потрачу это время, чтобы основательно закрепить свою позицию в школе. Так что… не беспокойся, Юи.

— Спасибо, братик…

Юи ещё интенсивнее прижалась ко мне — я даже начал волноваться за свой позвоночник.

Я не видел особых причин, чтобы меня благодарить.

Таким образом, мы добрались до её школы и распрощались, после чего я в одиночестве направился прямиком к собственной школе — Старшей Сакурай.

*Дзинь!*

Добравшись до учебного заведения на своём стареньком велосипеде, я оставил тот на велосипедной парковке и направился к входу. Как выяснилось, я не опоздал на ни на один урок.

Терпеть… не могу… толпу.

Несмотря на весьма поздний визит, я попал в самый разгар школьной толкучки — в раздевалке было не пропихнуться. Кто-то болтал, пока переобувался; кто-то расторопно читал или легкомысленно перебрал вещи в сумке; а кто-то с особым усердием, из-за давления толпы, пытался достать сменку из шкафчика.

Крики, смех и разговоры — гул расходился повсеместно, — казалось, коридор вот-вот утонет в голосах, словно всеми узнаваемый Титаник в океане.

Вместе с учениками и звуками в этом месте смешались ароматы: где-то отвратительно пахло потом и недельными носками; где-то доносился запах разных женских и мужских, дорогих и дешёвых, фруктовых и цветочных духов; а где-то благоухало букетом пряностей, овощей, фруктов или же мяса. Словом, здесь, казалось, содержался аромат всего, как если бы я находился на базаре.

Одним словом я это называл: «Бардак».

Интересно, им хватит пяти минут, чтобы рассосаться? — размышлял я, стоя у самой крайней входной двери.

— О, это же Такеши-кун! Привет!..

Пока я находился в раздумьях, кто-то с мягким, тонким, неуверенным голосочком и активной походкой окликнул меня со спины.

Господи, только не она…

Мне не нужно было разворачиваться: я уже знал, кто ожидает меня позади.

Мы же вроде условились вчера? Эта шумная и неугомонная девица действительно собирается доставать меня до конца учебного года? Или же она собирается доставать меня до конца моей жизни?

Я вальяжно развернулся и встретил этого человека безучастным молчанием.

— Эй, ты долго будешь меня игнорировать?.. — девушка мило надула щёчки.

— Мы вроде бы с тобой об этом говорили вчера, Томако-сан.

Ради всего святого! Я действительно не мог понять, в чём заключается её выгода. Не раз я задавался вопросом: «Сколько же раз мне нужно ей отказать, чтобы она оставила меня в покое?». Эта юная леди с персиковыми глазами и пышными грудями не уважала, по-видимому, ни себя, ни меня, ни мой личный выбор, ни моё личное время.

Если нужно быть предельно честным, то она чертовски мне надоела.

— Я же сделал выбор, не так ли? Разве тогда тебе не стоит его уважать и следовать моей воли? — ворчал я, смотря на неё с безразличием.

— Ух, а сегодня действительно много народу.

Игнор?!

Томако прищурено вглядывалась в толпу, словно пытаясь высмотреть знакомые лица. Хоть я и обратил внимание на данную странность, но решил пока про оную забыть: ученики начали постепенно расходиться. Заприметив свободное пространство рядом со своим шкафчиком, я поторопился занять место.

В спину мне прилетела реплика: «Ах, подожди!», однако та растворилась в шуме толпы.

Настигнув меня, Томако обидчиво пробубнила:

— Блин, я же попросила подождать, — и удручённо вздохнула.

— Я и не собирался тебя ждать, Томако-сан, так что оставь меня в покое.

Не дожидаясь девушку, я начал отчужденно переобуваться.

Когда с данной задачей было покончено, я увидел среди толпы приближающуюся к входу компанию в лице шести человек: Танаки, Маки, Ёсимуры и трёх девушек с Комией во главе. С виду группа очень дружно и весело общалась, не подавая признаков ссор и конфликтов. Даже такой занятный кадр, как Танака, нашел себе собеседницу в лице той же самой Комии. Наибольшее внимание вызывал у меня Ёсимура: он наблюдал за друзьями, находясь на некотором расстоянии, и тонко улыбался, когда к нему обращались. Его глаза выглядели неприземлённо, даже несколько отсутстующе, словно бы мысленно он был не здесь, а где-то далеко.

Завидев компанию друзей, Томако напутственно помахала им рукой и подозвала к себе.

Что-то здесь не так… Чего добивается Томако?

Почуяв неладное, я поспешил ретироваться.

— Послушай, Такеши-кун, я тут хотела сказ-… Постой!..

Не успела она договорить, как я тут же скрылся среди масс непросвещённой черни.

Я не мог знать наверняка, к чему она стремилась и чего желала, — и моё любопытство её поведение нисколечко не пробуждало.

Единственное, что я действительно мог — это предполагать, и предположение моё заключалась в следующем: «Неужели Томако только что хотела связать меня с этой группой?». Я использовал слово «связать» по той простой причине, что именно такой представлял себе дружбу, которую она всучивала мне насильно. Навязанная. И никак иначе её невозможно было охарактеризовать.

Однако то, в чём я неоспоримо уверен, — Томако не имеет права фальсифицировать мои идеалы.

Я более не способен находиться среди общества, — мысль, которая посещала меня каждый раз, когда я тешил себя мечтами о дружбе.

Не я отвергнул общество, — это общество отвергло меня.

Брошенный обществом на болотные тропы из собственных ничтожных слабостей, я раз за разом прокладывал себе путь.

Не я опорочил общество, — это общество опорочило меня.

Обреченный обществом на вечный позор из собственных бесчестных поступков, я вновь и вновь отмывал своё имя.

Не я порицал общество, — это общество порицало меня.

Осужденный обществом на невыносимое одиночество из собственных смердящих печалей, я снова и снова губил свои идеалы.

Я был отвергнут, был опорочен, был порицаем, — и от того ежесекундно задавался вопросом: «Что же такого должен был сделать ребёнок в прошлой жизни, чтобы заслужить столь подлые страдания?». Возможно, наблюдая за мной лишь с некоторых пор, Вам могло по причине неосведомлённости показаться, что жизнь моя — не так уж и плоха.

Однако… тогда разрешите мне задать Вам вопрос: «Когда Вы говорите сердцу, что где-то «земля зеленее», становится ли ему от того отраднее? Становится ли ему легче?». Хотите Вы того или нет, но я позволю себе ответить за Вас:

— Это не так...

— Тогда… почему ты… меня избегаешь?..

Как только наступила большая перемена, я взял сумку и отправился на поиски места для сегодняшнего обеда. Мой темп был медленный, немного неуверенный, поскольку я всё ещё нерешительно размышлял: искать новое место или всё же податься на крышу?

Именно в этот самый момент меня вновь перехватила в коридоре Томако. Голос девушки казался мне слабым и прерывистым, будто голос человека, в горле которого скопились комки, вследствие невыносимой жажды. Её выражение лица было бледное, как у сироты на похоронах. Именно с таким неважным видом она окликнула меня, спрашивая следующее: «Такеши-кун… ты меня ненавидишь?».

Ввиду нескромности и прямолинейности задаваемого вопроса, я даже немного растерялся и, пряча глаза, посмотрел в пол.

— …

— …

Мы лишь молча стояли так некоторое время. Мимо нас один за другим проходили разнообразные, незатейливые и чем-то озабоченные ученики, которые отсутствующе за нами наблюдали, держась на расстоянии. Столь странная пара мало волновала их, а нас — мало волновала пара их любопытствующих глаз.

— Чего они стоят?

— Без понятия.

— Посторонись!

Пускай в коридоре всё громыхало, кричало, говорило и шептало — для нас с Томако звук являлся обыкновенной мнимостью, на которую мы не обращали и капли внимания.

Я не понимаю… не понимаю… совсем не понимаю!..

В мире не существовало ничего немотивированного, — именно поэтому я не мог понять, в чём заключался мотив такой девушки, как Томако. Казалось, я вот-вот на этом мозг сломаю: в моей голове, то и дело, рождались всё новые и новые гипотезы.

Томако пытается выслужиться за мою помощь? Или же испытывает к такому отбросу, как я, жалость? Действует она по собственному добродушию, или всё же то, что эта своенравная девушка в себе скрывает — это чудовищное лицемерие? — меня терзали эти дотошные вопросы.

«Тогда… почему ты… меня избегаешь?..» — как бы то ни было, среди них в голове захлебнулся и её вопрос.

Потому что я… тебе нисколечко не доверяю…

Не находя себе места, но предельно построив свою речь, я в конечном счёте монотонно, соблюдая паузы, ответил:

— Я люблю тебя, Томако-сан… — девушка отпрянула, жутко покраснев и выпучив очи. — Люблю за персиковые глаза, люблю за эгоистичную доброту и люблю за непредвзятую душу... Люблю, как человека…

— …

Казалось, застенчивое изумление сменилось холодным гневом. Сквозь слёзы униженья, девушка впивалась в меня своими острым, отчужденным зглядом. Я даже, было, подумал, что за мою невинную шутку, она самостоятельно сварит меня в котле, не дожидаясь повестки из ада, — и тем не менее, я продолжил:

— Однако… единственное, что ты не понимаешь… так это то, что твоя мнимая жалость меня жутко оскорбляет.

— Такеши-кун, на самом деле я…

*Хлоп!*

Мне со шлепком прилетел подзатыльник — я замолчал; моя собеседница тоже.

Страх… В мои виски отчётливо стучался молоточек страха, — и страх тот, в отличие от немотивированной дружелюбности Томако, являлся прекрасно мотивированным. Передо мной, как день, пронеслись ужасающие воспоминания из младшей и средней школы, которые я, нисколечко не скорбя сердцем, пожелал бы наконец-то забыть.

…

— Эй-эй, давай лей, я держу дверь! Хи-хи!..

— Ха-ха! Тебе пора искупаться, Такеши!..

…

Ощущение унизительной сырости на теле, запах отвратительной вони в носу и чувство ноющей боли в сердце, — лишь за одно мгновение душа вновь испытала муки и страдания издевательств пятилетней давности.

Всё повторится, — уже не веря в лучшее, рассудил я, — потому что… меня уже выбрали целью.

Не оборачиваясь, я уже знал, кто стоял позади меня и дышал в спину.

— Здорова, Такеши! Давно не виделись. Как поживаешь? — нагло обратился парень, который в недавней схватке безжалостно разукрасил мне лицо. — Можешь не отвечать: мне всё равно без разницы. Сходи-ка лучше нам за булочками.

— Хах, да! Было бы просто прекрасно! Ты же не занят?

Мне явно угрожали взглядом.

Это не просьба. Это приказ.

Все ученики, что находились рядом, резко зашептались, завозились, замешкались, словно крысы под крыльцом. Будь я не я, если бы не бросил на них взгляд украдкой. В наследство, они оставили мне тот же взор. Я отвернулся: стало стыдно. Однако от чего же стыдно? Да от того, что люди, которые мне вовсе безразличны, смотрят на меня в столь жалкий и незащищённый миг.

Поправив помятый воротник рубашки, я с безразличием обернулся и ответил:

— Конечно, почему нет?

Они заулыбались, а я протянул руку.

— Деньги давайте.

Такой прямолинейной наглости парни не ожидали.

— Ты видно не понимаешь, крыса, — прошипел он. — Ничего, и на тебя найдётся управа.

Его напускная, дружелюбная улыбка не пробуждала во мне тёплых чувств. В душе я его уже испытывал к нему нечто близкое к ненависти и мысленно зачитывал парню проклятья целыми эпиграммами.

По-дружески приобняв за плечи, эти два амбала меня насильно куда-то повели.

— П-постойте! Куда вы его ведёте?!..

Засуетилась Томако, увидев подозрительную активность.

— Прогуляться, — ответил рослый парень с пепельно-русым цветом волос.

— Лучше не вмешивайся, тварь.

Стриженный под ёжика, узколобый старшеклассник перешёл на оскорбления.

Я не являлся девушкой по имени Томако Айри, — и тем не менее, смог ощутить это крайне неуважительное, я бы даже сказал, унизительное отношение. Хоть это и было лишь моим воображением, но я чётко видел, как Лысый пытался опустить её в грязь лицом.

Испытывая жуткое отвращение, я остановился и, равнодушно смотря в глаза Лысого, тут же огрызнулся:

— Рот помой, а то от тебя смердит.

— Ты!..

Старшеклассник буквально раздирал меня взглядом. Раздирал так, как волк раздирает клыками заблудившуюся в лесу шавку. Однако он не мог мне навредить, — по крайней мере, не здесь и не сейчас, и не под таким количеством чужих глаз. Уверен, начнись тут потасовка — и Президенту студенческого совета уже вряд ли бы удалось замять это дело. Глупцов бы просто-напросто выдворили из школы, и всё на этом.

Пока находился здесь, я чувствовал себя в безопасности, а потому — позволял себе наглеть, хамить. Но было ещё одно незаконченное дельце — Томако; мне следовало её поскорей прогнать.

И то, что я желал сказать ей больше всего на прощание — это: «Я в твоей помощи нисколечко не нуждаюсь».

— Томако-сан, спасибо за всё, но дальше я позабочусь о себе сам.

— …

Я увидел это лишь на секунду: опустившуюся голову девушки, из-за которой мне не представилось возможности взглянуть в её глаза; оскаленные зубы, из-за которых я не смог, ощутить тепла её улыбки; а также напряжённые руки, из-за которых я был не в силах поразиться изысканной нежностью её пальцев. Во всём этом читалась боль, — нет, правильнее было сказать: казалось бы, боль читалась в каждом её жесте.

«За последнее время я принёс ей много страданий» — данная мысль привела меня к весьма пренеприятнейшему выводу: «Девушка, по имени Томако, избавится от своих страданий только в том случае, если избавится в своей жизни от меня». Ведь действительно, зачем терзать своё сердце тем, кто тобой пренебрегает, обижает и раз за разом осыпает колкостями?

Одна из величайших болей сердца заключается в отсутствии понимания оного сердцами других людей.

Именно такую боль, по моему скромному мнению, испытывала девушка в этот момент. Не потому, что я её не понимал, а потому, что лишь упорно делал вид, что нисколечко не понимаю. Уверен, подобное поведение ранило её до глубины души куда больше, чем ранее озвученное оскорбление.

— Ты там совсем страх потерял, чёртов выродок?

*Хлоп!*

Бравая, нехилая пощёчина сотрясла воздух.

Пребывая в мыслях, я и не заметил, как уже находился на коленях в школьном переулке, где Танака ранее пристал к Комии. Одного оглушительного шлепка оказалось достаточно, чтобы отправить меня мордой в пол. Щеку здорово прижгло, — я отчётливо ощущал след ладони на ней, и данный щиплющий зуд меня жутко раздражал.

Я выпрямился и посмотрел Лысому ровно в глаза. Теперь его внешность отчётливо отложилась под коркой моего сознания: от белой рубашки поверх чёрной футболки, до каждого открытого участка его кожи.

Он имел крайне высокий, по японским меркам, рост и спортивное телосложение; его фигура была стройная, немного худощавая; стан — тонкий, гибкий, точно тростинка; поза — нарочито важная, отдающая агрессией; походка — в свою очередь, тяжёлая, медлительная, с некой хроматой на одну ногу. Однако я не знал: патология ли это или следствие травмы?

У него были тёмно-бардовые волосы, напоминающие собой цвет шоколада смешанного с малиной; причёска — очень короткая, взъерошенная, неухоженная, стриженная под ёжика; на голове — торчащий, словно трава, хохолок.

Лицо же его вызывало особенный интерес: на нём отпечатались занятые и даже немного интригующие черты. Например, на его лице имели место быть: несколько кривой нос, вероятно, вследствие драки; морщинистый, прямой, натуженный лоб; побитые, узкие губы; во рту — пару выбитых зубов; а также вечно острые, нахмуренные брови. Тут и там прослеживалось на теле синяки, местами ссадины, кровоподтёки. Сам по себе он являлся собирательным образом задиры и хулигана в одном флаконе, — эдакий амбал.

Два багровых глаза, точно уголька, — они смотрели на меня. В них я видел злобу, недовольство, возмущение и некое непонимание — всё это было в купе с раздражимостью. Взгляд его отличался какой-то внешней враждебностью, презрительностью, даже предостерегающей яркостью, но между тем некая потерянность, странная отчуждённость. Именно такими словами я бы охарактеризовал его глаза и взгляд.

Но, так или иначе, кто-то внутри меня храбрился, — и этот кто-то заставлял меня задуматься: «Кто этот человек? Это же не я, ведь так?».

Вышел месяц из тумана...

Я невольно начал вспоминать считалочку.

*Хлоп!*

В следующую пощёчину было вложено куда больше сил, чем прежде.

— Эй, мудак, ты язык проглотил? — Лысый приблизился к моему лицу и, схватив за каштановые пакли, настойчиво вгляделся в глаза.

— …

Даже если мне и было, что сказать, я банально боялся. Боялся, что следующий замах окажется уже ударом. Боялся, что следующий замах окажется куда более интенсивным и быстрым, чем прежние два. Так или иначе, моя детская робость являлась элементарным, предсказуемым и древним, как само Время, страхом боли.

Мне не хватало храбрости, чтобы ответить, однако, несмотря на это, хватало храбрости, чтобы вновь и вновь выпрямлять спину и поднимать на него безучастный взор.

...Посчитать своих болванов...

— Ты от этого удовольствие, что ли, получаешь? Аж вымораживает…

— …

*Хлоп!*

Сколько бы он ни старался, у него не получалось добиться от меня реакции, — и данный факт приводил его в бешенство.

Когда человек в страхе бежит от собаки, та бежит ему вслед. Ведь псина всегда понимает: если бежит — значит, боится, а если боится — значит, жертва. В момент представления пред нами сущего мы понимаем, кто мы: жертва или же хищник. Я знал, что я — жертва. Знал и боялся, — и Лысый с Яширо знали об этом тоже.

Именно поэтому моё безмятежное поведение их безмерно возмущало.

...1... 2... 3... 4... 5...

Однако им не хватало мозгов, чтобы понять, что моя смелость — это обыкновенная, напускная фальшь. Фальшь, за которой я скрываю свои слабости и недостатки; фальшь, благодаря которой я могу демонстрировать своё обременительное спокойствие; а также фальшь, из-за которой я не способен показать своего истинного лица.

Я лишь храбрился.

Щека болела уже невыносимо, так что я нагнул голову и отвернулся в сторону, — только бы не по той же стороне...

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, ублюдок!

— …

*Хлоп!*

Вопреки моим тщетным попыткам укрыть больное место, Лысый отвесил следующую пощёчину по той же щеке, что и ранее. Однако силы на этот раз он вложил намного больше. От этого шлепка у меня даже в глазах потемнело, и закружилась голова — я ощущал, как желали подкоситься ноги.

Столь оглушительный удар заставил во мне проснуться давно спящий, изнеможённый, годами забытый, стонущий вопрос: «Почему я?». Я убеждён, что каждый человек хотя бы раз в своей незаурядной жизни задавался столь заурядным вопросом. Испокон веков люди являлись существами жутко эгоистичными, а потому они по своей нескромной эгоистичности считали, что именно на их маленькие плечи выпадают все мирские мучения.

Вопрос «Почему я?» всегда звучит, как вопрос «Почему не кто-то другой?», — и если смотреть под таким углом, то не кажется ли Вам, что в данном вопросе сосредоточен весь людской эгоизм?

И я понимал этот факт — причём, понимал, как существо, не обделенное состраданием, — я бы даже сказал, что понимал, как человек не по годам богатый в этом вопросе мудростью.

...Я иду тебя искать!

Так началась игра в прятки.

— Ты глухой или прикалываешься?

— …

Казалось, Лысый вот-вот не выдержит и пнёт меня, что есть сил, ногой, однако в момент повторного замаха…

— Оставь его. Не хватало, чтобы ещё следы остались.

…его остановил Яширо.

—Чт-?! Ты вообще слышал, что сказала эта мразь там, в коридоре?!

— Слышал-слышал, вот только какая нам с него выгода, если ты его тут вырубишь? — вздохнул Рослый, подошёл ко мне и сел на корточки. — Слышь, Такеши, тебе самому-то ещё не надоело? Он ведь не остановится, и ты это прекрасно понимаешь. Разве не проще сделать себе одолжение и согласиться с нашим требованием?

— У меня нет денег.

Я отвечал с видом абсолютного безразличия к некогда нанесённым мне ударам. Без ненависти, без приливающего к вискам гнева.

— Хватит лить мне говно в уши. По твоему галстуку видно, что тебя обеспечивают, а обучение здесь на коммерческой основе дорогого стоит, чтоб ты понимал, — он указал пальцем на красную удавку на моей шее. — Ты добиваешься того, чтобы на этот раз тебя ударил я?

— Едва ли у родителей хватает денег, чтобы содержать меня, — я мысленно ухмыльнулся. Возможно, у меня есть шанс убедить его разойтись с миром. — К тому же…

*Хрясь!*

Писк в ушах и хруст хряща.

Мне не позволили договорить последнюю мысль — следующий удар Яширо нанёс мне ровно в нос. Всю мою раннюю ухмылку, как рукой сняло. Этот хук справа был настолько сильный, что от ноющей боли во лбу и переносице я стал кататься по земле. Сердце задрожало — проснулись некогда дремлющие инстинкты.

Вот недавно я смотрел на них равнодушно, в душе ухмыляясь, а уже сейчас с неподдельным испугом смотрел на расплывающиеся два крупных силуэта в глазах. И расплывалось всё у меня в глазах не потому, что удар вызывал собой головокружение, — хотя это и одна из причин, — а потому, что невольно прослезился. У меня банально потекли горячие слёзы, однако это не являлось проявлением чувства жалости к самому себе или боли сердца, вследствие несправедливости, нет. Это было лишь рефлекторной реакцией организма на внезапно впитанный в себя урон.

Едва ли прошла боль, как я, словно запуганный зверёк, боязливо попятился назад.

Больше не надо!.. Прошу, пожалуйста, с меня достаточно!.. Хватит!.. Это чересчур… так что, пожалуйста, умоляю, хватит!..

Да, во мне проснулся жалкий трус.

Из носа фонтаном лилась кровь — я прикрыл тот рукой и почувствовал, как соленая кровь тепло струится внутри горла и по пальцам ладони. Меня начало тошнить и я почувствовал позывы к рвоте, сопровождаемые повторным головокружением и темнотой в глазах. Виски пульсировали, мышцы забились, дыхание участилось.

Отвратительное чувство… отвратительная боль… отвратительное состояние...

Теперь я понимал Маки: это были не те удары, которые мог выдержать нормальный, незакомплексованный человек, а уж такой закомплексованный человек, как я, и подавно.

Они играть не намерены, и тратить время на издевательства не станут: для них главное — это… результат.

Причина, по которой я сохранял спокойствие, а также причина, по которой позволял себе храбриться, заключалась в том, что я считал, что их удел — это обыкновенные надругательства, коих мне хватало в младшей и средней школе, а если так, то я бы продержался. Однако этим двум нужны были только деньги и исполнение приказов, чего я, как крайне свободолюбивая персона, себе никоим образом позволить не мог.

Яширо приблизился к моему лицу так сильно, что мы могли дышать с ним одним воздухом. Он оскалился.

— Теперь ты будешь делать так, как Я тебе скажу.

— …

Я уже успел забыть кривые пальцы на его руке. Вместе с тем, я вспомнил хромоту и кривой нос Лысого.

Страх… За что?.. Почему мне снова так страшно, что я не могу ответить ни слова?.. Почему я снова не могу встать, когда нахожусь в унизительной позе на коленях?.. Почему?.. Почему?.. Почему?.. Почему же меня вновь и вновь сковывает и одолевает страх?.. Почему, Боже?..

Именно этот день открыл мою учётную книжку по школьным издевательствам в Старшей школе Сакурай, а также именно этот самый день открыл одну из тех панелей выбора, которые…

…

[1. Улыбка]

[2. Месть]

…

…которые имеют наивысшее влияние на мою жизнь.

Символы в панели выбора прокручивались с бешеной скоростью и сияли кроваво-красным цветом. Казалось, данная панель была повсюду: за спиной, перед глазами, в небе, на стене и на земле. Куда бы я ни глянул — везде располагался этот выбор, и от оного мне было не скрыться. Единственное, что я мог — это глупо оттягивать неизбежное.

«Выбор всей жизни — это тот выбор, над которым действительно стоит задуматься» — родилась мысль на краю запуганного сознания.

Именно поэтому я ничего не выбрал.

Алые капли крови бежали по горлу и своим ничтожным теплом, раз за разом, заставляли меня понять плачевность моей ситуации. От чего ушел, к тому пришёл, — иначе я не мог сказать. Моя первая цель «не стать жертвой издевательств» была не достигнута, как, впрочем, и моя мечта о спокойных, мирных буднях.

Скользнувшая, рубиновая росинка упала на ворот моей белоснежной рубашки, окропив ту рыжей слезой. Как чистый лист Вашей мирной жизни пачкается грязью обстоятельств, так и ворот моей рубашки запачкался кровью возникших неприятностей.

«Почему?..» — это всё, во что упирался мой вопрос, а также это вопрос, из-за которого мне хотелось выть волком.

Кровь продолжала течь.

Кап… кап… кап…

Я мысленно озвучивал падение капель и вспоминал считалочку...

Вышел месяц из тумана

Посчитать своих болванов

Раз, два, три, четыре, пять

Я иду тебя искать!

17 апреля 2017 г.

Как зовутся ранения остающиеся с нами навсегда? Должно быть, Вы в голос назвали данное ранение шрамом, не так ли? Нет лучшего или худшего напоминания о прошлом, чем собственные шрамы, — и не имеет значения, будь те физические или ментальные, на теле или в душе. Я Вас заверю: я всей душой и телом ненавижу шрамы, как собственно ненавижу своё прошлое и себя. Шрамы испокон веков отражали Ваши слабости, проступки и решения.

Есть вещи, которые способны оставить неизгладимый след. Как человек, гладящий утюгом одежду, показывает Свету изящность или отвратность, успех или провал своего действа, так и я неизгладимостью своих шрамов — страхами, пороками и слабостями, — ничтожно портил жизнь себе, а также людям упорно в меня верующим.

Именно поэтому я... извечно отворачиваю взор от шрамов.

— Эй, Такеши, браток, что-то случилось?

— На тебя без слёз не взглянешь…

В голове звучали два сочувствующих мужских голоса — Танаки и Маки, которые обратились ко мне, подметив моё состояние на физкультуре в среду.

«Что-то случилось?» — на этой неделе я не раз слышал данный вопрос. Его вторили все лица, коим я, вероятно, был небезразличен, — хотя, так или иначе, безразличие я замечал за всеми. И всё же, почему они задавали столь насущный, а порой в зависимости от ситуации, и посредственный вопрос? В чём заключался его сакральный смысл? Что двигало людьми, чтобы повторять его из раза в раз?

Слово «случаться» — производное от слова «случай». Случай же — это всегда некое происшествие или обстоятельство. Тогда ответьте мне на милость, из каких соображений Вы даёте себе право душить, травить и топить человека воображаемыми происшествиями в своей голове? Глупые, эгоистичные и высокомерные существа — это люди невежественных умов и богатой фантазии.

Увы, но я ничего не мог поделать со своим презрением к мнимой жалости в глазах людей.

— Я в порядке.

Казалось, некогда безучастный тон голоса являлся в ту секунду наиболее слабым, — и данную слабость подмечали все. Видать, сказывались побои на ногах, руках, животе, пояснице и груди, зияющие и тянущиеся синими пятнами, буграми и ухабами. Я удивлялся тому, что вообще смог хоть что-то им ответить, несмотря на ноющую боль и противную изнуренность тела.

Маки всё знал, — прекрасно знал, — и потому не говорил, даже не произносил ни слова. Танака же оставлял меня в покое всякий раз, когда на то ему указывал мой «подрядчик» Маки. Понимание Маки и послушность Танаки — своей ненавязчивостью они порой радовали, а порой огорчали.

К слову о Маки, больше тот не являлся целью, а потому мог спокойно заниматься клубной деятельностью, когда как я стал тем, кто вновь и вновь испытывал унижение. Быть может, ему и было стыдно, и он задумывался о попытке помощи, однако я ни разу не давал ему повода считать, что нахожусь в безвыходном положении.

Ведь, как-никак, именно это и являлось качеством храброго человека.

Маки кивал Танаке безысходно, а тот — безысходно уходил.

— Ты… в порядке?..

— Выглядишь просто ужасно…

Ступал четверг.

На этот раз тембры голосов сменяли друг друга — это говорили девушка и парень, а если быть точным, то Комия и Ёсимура. Их взоры также содержали в себе жалость, а потому до жути меня раздражали. Я отвечал им ровным взглядом, не содержащим в себе ничего, неоднократно тем самым доказывая, что мне не требовалось напускное сострадание.

«Ты в порядке?» — ещё один из тех невежественных вопросов, коими меня терзали всю эту неделю. Опять же, чего Вы добиваетесь, задавая мне столь несведущий вопрос? Неужели по своей дурости считаете, что истинно пребывающий в плохом здравии человек искренне поведает Вам о своём состоянии? Неужто полагаете: боли и страдания — это те вещи, о которых Вам, как лицу незаинтересованному, кто-то без угрызений совести расскажет?

Я убеждён, что, говоря слово «порядок», люди лишь пытаются упорно донести до собеседника, что нисколечко в его помощи не нуждаются. Ведь само собой слово «прядок» — означает гармоничное, ожидаемое, предсказуемое состояние или расположение чего-либо.

Именно поэтому я…

— Я в порядке.

…сухо и нескромно раз за разом повторяю себе и окружающим одно и то же.

Прямая осанка, простое выражение лица, расслабленные руки, ровный тон голоса и вальяжная походка, — я держался из последних сил, напоминая своей неистовостью Берсерка. Держался, как человек, что являлся последним храбрецом на Земле. Держался даже, как грешник, которому благоговела сама богиня, именуемая Гордыня.

Как раз таки потому, что я являлся недоверчивым и гордым человеком, я не мог себе позволить, независимо от грусти, боли и страданий, полагаться на других. К тому же, полагаться на других — означало, втягивать тех в свои проблемы, однако, даже если я и желал в глубине души помощи, то вот приносить своим существованием неприятности другим — это точно не то, чего я желал.

Потирая болезненные места, и непреднамеренно корча напряжённые мины, я каждый раз кряду отворачивался и уходил прочь, не демонстрируя ни беспокойства, ни печали, ни злобы. Мне даже казалось, что я поступал по-взрослому: именно взрослые с зарождения самой Античности являлись образцами безмятежности, независимости и неприступности.

Однако Мудрый человек во мне не разделял моего мнения, а потому порицал за каждое решение.

Я не знал души беловолосого парня по имени Ёсимура, — за него говорили больше его вечно грустные, проницательные и сострадательные глаза. Насколько «хорошо» я знал его, настолько же «хорошо» понимал девушку с багровой макушкой по имени Комия, — за неё говорили куда больше её вечно опасливые, недоверчивые и, вместе с тем не лишённые уверенности, мудрые глаза — глаза цвета спелой вишни, пораженной белыми побегами.

И хоть я чувствовал, что вполне мог попросить Комию о помощи, я отказывался от данной идеи, как от нелепого, детского, спасательного жилета.

Отказывал себе, отказывал окружающим, отказывал даже самим Богам, — и я не видел в том действие чего-либо зазорного.

— Тебе… не нужна помощь?..

— У тебя жутко неважный вид, Такеши-кун…

Сильные, независимые и уверенные тембры голосов сменяли друг друга. Тонкий и высокий, увесистый и низкий, — ко мне вновь обратилось два человека разных полов и отличных ораторских навыков. Когда я покупал напитки в торговом автомате в пятницу, меня случайно встретили или намерено подкараулили две крайне важные персоны. Их имена были Юмикава и Хайро.

Вопрос «Ты нуждаешься в помощи?» являлся одним из тех, от которых меня воротило больше всего. Кто дал Вам право полагать, что человек, тонущий в пучине безысходности, действительно испытывает острую нужду в Вашей поддержке? Не считаете ли Вы, что своими незаурядными предположениями, оскорбляете того до глубины души? Не возникает ли у Вас закономерной мысли, что если Вашу любознательную персону не посвятили в свои проблемы, то это лишь из любвеобильного желания от оных уберечь?

Нужда в помощи рождается от безысходности, — и от обратного, безысходность рождается от нужды в помощи.

Задумайтесь, не будь у Вас надежды на поддержку, то Вы бы сами не тянулись к лучшему решению в надежде на исход? Сама по себе помощь извне — сродни упованию. Истина одна: лишь тот, кто верует исключительно в свои силы, убережён от безысходности, — и, как следствие, убережён от отчаяния.

Именно потому, что отчаяние испокон веков являлось противопоставлением упованию, я не мог смириться ни с безысходностью, ни с нуждой в помощи, — ибо и то, и другое, как добро и зло, лишь две грани людской слабости.

Я не знал, что мне делать: радоваться по причине того, что обо мне беспокоятся, или злиться по причине того, что со мной не считаются. Понимание того, что меня жалели, что меня считали безнадёжным, что меня не признавали, — всячески раздражало, огорчало и бесило, тем самым иссушая любую радость.

— Я в порядке!..

Подобную смехотворную ложь сказал человек с жуткими покраснениями на лице, царапинами на подбородке и синяками то тут, то там. Конечно, за школьной формой нельзя было говорить того же и о его теле, однако будьте уверены на нём сплошь и рядом находились лёгкие гематомы, ушибы и ссадины. Как по мне, самым ироничным тут являлось то, что тем человеком, сказавшим подобную нелепость, был я, и никто иной.

Разок переглянувшись, Хайро и Юмикава ушли с глаз долой. Они не выражали возмущения по поводу повышенного голоса, напротив, на их лицах читалось понимание, сострадание и абсолютное спокойствие. Я отродясь завидовал подобному поведению, ведь собственно его взрослые нам обычно и демонстрировали.

— …

А действительно ли я… в порядке?..

С трудом доковыляв до мужского туалета, задался я перед зеркалом столь насущным вопросом. В отражении зеркала я видел мутное окно, а из окна — пасмурное небо, застеленное угольными облаками. В окно стучались навязчивые капли — стучались настолько же докучающе и надоедливо, как пёстрый дятел. Где-то в далеке разносился гром, но я не видел молнии столь ясной, светлой, так красочно напоминающей мне трещины разбитого экрана, поверх телевизионных помех.

Чего греха таить, можно ли было вообще обозначить моё положение выражением «в ПОРЯДКЕ»? Я не видел смысла в лукавстве, потому что и так знал правду. Одного взгляда на меня являлось достаточным, чтобы понять, что словом «порядок» мою ситуацию точно нельзя охарактеризовать.

Невозмутимый силуэт с дохлыми, рыбьими глазами, жирными, каштановыми волосами, чёлкой, тянущейся до самого глаза, и разбитыми, ровными губами, — напоминал мне о том, что я ещё держусь, — и наряду с этим держусь за сострадание.

Я… должен это вытерпеть… Фукуда-сенсей бы не одобрила мысли о мести… Она определённо… она определённо… она определённо встретила бы их с улыбкой, олицетворяющей собой сострадание...

Снова вспомнив тот каждый раз, когда Лысый и Рослый наносили мне удары, я оскалился и, нагнув голову к раковине, легонечко и неторопливо постукивал по ней кулаком.

*Стук… стук… стук*

Столь мягкие, но ощутимые звуки, до дрожи в руках, напомнили мне о нашей шахматной партии с Фукудой-сенсеем и моём поражении.

Да кто бы вообще на моём месте простил этих чёртовых тварей?!..

С горем пополам достав телефон из кармана, я выронил тот на плиточный пол, из-за колкой боли в голени, — телефон покатился к двери. И, как назло, в этот самый момент в туалет зашли…

— А я-то всё думал: «Где ты есть?». Так ты тут в сортире тусуешься, да? Забавно. Наша туалетная девочка Ханако~!

…лысый и рослый парень.

Только не они! — мысленно воскликнул я, но наружно остался невозмутим.

— Хм?.. А это что? — он заметил мобильник, поднял его и включил. — Хах, ты только глянь, что ему сестра написала: «Братик, у тебя там всё в порядке? Последнее время ты реже стал писать в обеденные перерывы».

— Пф, ха-ха! Похоже, даже сестрёнка в курсе, какое он ничтожество, — Лысый засмеялся, глядя в телефон.

Я крепко сжал кулаки.

— Эх, а я уж думал, что на этого парня действительно всем плевать, но, по-видимому, о нём хоть кто-то беспокоится, — Яширо пожал плечами и, взглянув на меня, продолжил: — Хотя… откуда нам знать, правда? Может быть, она просто его использует.

И в конце он едко ухмыльнулся, из-за чего я едва ли смог удержать спокойствие на своей тупой физиономии.

Клянусь перед Богом, если тот есть, что никогда не забуду эту ухмылку!

Я ощущал, как дёргается веко, глаза лезут из орбит, и разгрызается зубами внутренняя сторона щёк. Порой я сильно удивлялся своей способности сохранять полную апатию на лице.

— Ладно, сгинь отсюда, — он бросил телефон обратно на пол и резко на него наступил, — а то уже смердит от твоего присутствия.

Пока я оправлялся от понимания того, что случилось, Лысый схватил меня за шкирку и швырнул к двери, вследствие чего я упал на плитку рядом с телефоном. Теперь, когда тот находился перед глазами, я мог оценить масштаб трагедии.

Мобильник был разбит вдребезги.

Подняв тот с пола и попытавшись включить несколько раз, до меня, наконец, дошло осознание, что его песенка оказалась спета. На дисплее появилось пятно однородно чёрного цвета, на стекле — множество трещин, растянувшихся целыми лабиринтами, подобно паутине.

— …

Я некоторое время сидел на полу, пока…

Поганые сволочи!..

…пока не возник минутный нервный бзик, и я подорвался с места.

*Хрясь!*

Однако резкий хук в лицо, а также скорое падение копчиком обратно на керамическую плитку в паре с ударом головой об стену — мгновенно пробудили меня от ярости. Казалось, мои действия предвидели. В глазах всё поплыло — я ощутил, как организм накрыл стол к приходу рвотного рефлекс. Я проглотил то, что рвалось вылезти из глотки прямиком наркжу, и, превозмогая внутренние позывы, поднял взгляд.

— Тебе, по-моему, было сказано свалить, выродок.

Вежливо напомнил Яширо.

Я всматривался в черты его лица и молчал, оценивал внешность и телосложение. Сегодня Яширо надел свою форму несколько небрежно.

Парень отличался очень высоким ростом и спортивной комплекцией; ровной, но немного скованной осанокой; естественной, тяжёлой, но не менее от того сдержанной, я бы даже сказал, путинской походкой. Порой он намеренно кривлялся, однако тут же избавлялся от своего эго-состояния ребёнка, становился жёстким и холодным, точно сталь.

Нередко замечал я, что он держит руку с кривыми пальцами в кармане, — должно быть, по привычке прячет. Я замечал подобную тенденцию только за людьми с кривыми зубами: они часто сдержанно улыбаются, дабы не обнажить свои клыки, — наверное, стесняются. Полагаю, подобная тенденция равна для каждого человека: каждому что-то в себе не нравится, и он желает это изменить, — ну, или старается не подвергать себя тому, чтобы это заметили другие. Например, как я стесняюсь тех моментов, когда люди видят мою слабую сторону, когда люди видят, как жалко я прогибаюсь под обстоятельства и игнорирую свои ценности, идеалы. Некоторые назвали бы это гибкостью, но я называю это слабохарактерностью, безответственностью и легкомыслием.

Помимо всего прочего имел он пепельно-русый цвет волос; причёска была прилизана, бережно уложена, зачёсана набок, — казалось, он пользуется лоском. Также я обратил внимание на пирсинг в вшах, родину у левой губы, ухоженную кожу, густые ресницы и острые, угрюмые брови. В целом, Яширо выглядел очень привлекательно, как один из тех моделей журнала Menslife. Заметив его в толпе незнакомцев, я бы никогда и не подумал, что он может заниматься буллингом.

Глаза же его обладали естественным, родным, чёрным, как сажа, оттенком, который так свойственен многим азиатам. Взгляд парня был пристальным, долгим, крайне пустым и до мнимости враждебным, даже преисполненным сердечной задумчивостью. Казалось, он смотрит на меня, но видит что-то совершенно другое, — подобную наклонность я наблюдал и за Лысым чёртом.

Точно, не теряйся… Насилие — это не твоё. Если поистине желаешь достичь чего-то стоящего, достичь своей цели, то попытайся для начала добиться этого словами, — именно так ведут дела культурные, сострадательные и невозмутимые люди.

Я переменился, остепенился и призадумался.

На этот раз, встав неторопливо с пола и подобрав сумку, я ушёл, не сказав им ни слова. Не удивлюсь, если они улыбались в тот момент. Или, быть может, эти двое снова огорчились, из-за того, что им не удалось вызвать у меня реакции?

Это не имело для меня никакого значения, ведь единственное, что занимало мои мысли — это…

…

[1. Улыбка]

[2. Месть]

…

…панель выбора, которая, как виделось, никуда не собиралась исчезать — даже напротив, она меня преследовала, словно сталкер.

Есть выборы, которые важны, как воздух, — и от обратного, воздух — это выбор. До тех пор пока мы дышим «лёгкими головного мозга», оснащая тот необходимым кислородом — сердце будет жить. Если выбор важен столь же сильно, что и воздух, то без выбора предрешена и гибель человека.

— …

Я дышал через нос, наполняя лёгкие необходимым воздухом.

И мои мысли… утопали в тошнотворных воспоминаниях...

…О разбитом телефоне…

Мне более не связаться с Юи.

…Об унизительных издевательствах…

Мне более не отмыться от этого позора.

…О жуткой боли, о незаслуженном страдании, о паническом страхе и немой печали.

Мне более не добиться цели, и как следствие — не быть собой.

Таким образом.

Следовательно, мне стоит снова стать другим, чтобы не быть тем, кем не хочу являться. Так ведь? Я же в таком случае не ошибаюсь? Здесь нет моей ошибки, верно? Верно?

— …

Как воздух проникал в мои лёгкие, так и выбор сосредотачивался в моей голове.

*Скрип!*

В класс я вошёл мрачнее тучи, — и те же сгущающиеся тучи я видел за окном. Даже если брать во внимание то, что я пытался скрыть эмоции — нагнетающий и угрюмый настрой явно читался в моих бездушных глазах. Ещё никто не сидел на своих местах, поэтому я не сильно удивился, когда завидел Томако перед моей партой.

Честно говоря, тебя-то мне сейчас и не хватало…

Сарказм лился из ушей по самые мочки.

— Т-Такеши-кун?! Что случилось?! — возбуждённо и ошалело отреагировала она, с явной тревогой осматривая новые покраснения на моём лице.

— Здесь весьма скользкие ступеньки, — с наигранно-беспокойным выражением лица пробормотал я.

— Ступеньки?! О каких ступеньках может идти речь?! — разгорячено продолжала она. — Тебя же побили! Определённо побили! Пожалуйста, поскорей обратись в студсовет!

Томако привлекала к себе ненужное внимание, в том числе ненужное и для меня. Более того, если бы она начала вмешиваться, то стало бы только хуже. Я ловил на себе периодически взгляды Хайро, Юмикавы и даже Комии — и в них точно отсутствовала зависть. Если смотреть под разными углами, то можно смело заявить: то, что они ко мне испытывали, было больше похоже на мнимую жалость.

— Иногда вещи должны идти так, как им и положено идти, — изнурённо проговорил я, — если не хочешь страдать ещё сильнее… — и прошептал.

В этот момент я хотел слабо улыбнуться, как и подобает актёру драмы, но рычаг под названием толстокожесть воспрещал мне эмулировать эмоции. Это та роль, которую мне выбрала сама жизнь, так что всё, что остаётся — следовать ей.

«Если в сценарии ты жертва, то играй её на сцене так, чтобы сердца людей, на тебя глядящих, сжимались от горечи и печали. Меланхолия — твоя сестра на этом представлении» — озабоченно твердил мой порядочный актёр в голове.

— …

— Ты привлекаешь ко мне ненужное внимание, я чувствую себя унизительно. Мне не нужно твоё сочувствие, поэтому, ещё раз повторяю… — я подержал паузу, — …ради Бога, оставь меня в покое.

Это лучшее, что ты можешь сделать для меня в данной ситуации. Главное — не вмешивайся. Мои эмоции, несомненно, её достигли. Томако не настолько глупа, чтобы действовать не посоветовавшись.

— П-прости, Такеши-кун… — и, уходя, добавила: — Не думала, что доставлю тебе столько неприятностей…

«Как она выглядела в этот момент?» — должно быть, спросите Вы, а я Вам так праздно-злорадно, ввиду своего душевного состояния, отвечу: «Раздавленной!». Было заметно, как она ели поддерживала свой уверенный тон голоса, то и дело, проглатывая слова, запинаясь, наращивая темп. Вопрос не в том: мешала она мне или нет, — просто я был не в духе: хотелось канючить, хотелось жаловаться, хотелось сорваться. Но я терпел! Ведь терпел, не так ли?

Как только Томако благополучно покинула Его Высочество — меня, — я буквально развалился за своей партой, поникнув плечами и опустив руки. Настроение лучше не становилось. Настроение было отвратным.

Интересно, а хотеть суициднуться — это нормально? — я встряхнул головой, — вот ещё! Из-за каких-то идиотов теперь биться головой об стенку? — да хрена с два!

Слегка выпрямившись, я устремил очи на доску и заметил неприятное обстоятельство: одноклассники, что стояли в поле моего зрения, убого рябили и двоились в глазах. «Вот те раз!» — возмутился я и попытался протереть свои пыльные фары, однако всё было понапрасну — фары оказались не при делах! Вдруг я ощутил тошнотворную слабость в теле, — кроме шуток, что-то мне хреново…

По всей видимости, этот пренеприятнейший эффект возник после того, как я ударился головой об стенку, насколько бы иронично это ни звучало.

Надеюсь, это не сотрясение...

Как бы то ни было, звонок ещё не известил о начале урока, так что я имел полное право свободно передвигаться по классу.

Я поплёлся в медпункт.

По всей видимости, мой организм ещё не отделался от полученного «крит урона» — за моим шатанием наблюдала нижняя половина класса. «Спасибо за внимание!» — хотелось сказать мне, как на одной из презентаций.

Я ступал вдоль стены, опираясь на неё левой рукой. Я снова ощутил себя, как те самые старечки и старушки, которым в старости даже стакан воды никто не подаст. Но вместе с тем я неоднократно подтверждал для себя, что они сами виновники подобного отношения. Кто протянет руку помощи кусающейся собаке? Я ж прямо, как кактус!

Шёл я так, шёл, как вдруг почувствовал, как кто-то взял меня под плечо, словно раненого в бою солдата.

Я повернулся и только смог ошалело выдавить:

— Ты?..

Человек, что взвалил на себя мою тяжёлую тушку, и человек, что протянул руку помощи кусающейся собаке, оказалась никто иная, а именно Томако Айри. Я не видел её лица: девушка то ли пригнулась, то ли смотрела себе под ноги, то ли намеренно скрывала лицо в тени.

— Томако-сан, ты опять за своё? Избавься от этого сострадательного поведения. У нас с тобой разные пути. К тому же, я…

«…уже терпеть тебя не могу» — желал закончить я, однако…

— Такеши-кун, ты просто притворщик!..

…был перебит этими словами.

— Ставишь репутацию окружающих выше собственных чувств! Примеряешь облик невозмутимого и простодушного человека, хотя на деле принимаешь всё близко к сердцу!..

В пустом коридоре её голос звучал особенно громко; от каждого последующего слова я преисполнялся чувством, что мне сыпали соль на рану.

Это опять её интуиция?.. Как же это раздражает... Эта девка говорит здраво, вот только проводит реальность сквозь призму своих розовых очков!

Другими словами, Томако коверкает реальность под свой лад, когда не понимает мотивации и цели.

— Ты… меня бесишь… — измученно проворчал я.

Первый раз я сказал то, что действительно думал.

Чёрт, я же себе говорил: нужно оставлять свою точку зрения при себе.

— Говори всё что угодно, однако я не отступлюсь…

Не похоже, чтобы Томако сильно задели мои слова — она лишь с большей живостью и энтузиазмом волокла меня дальше.

Почему ты не оставишь меня в покое? Ты, что, мазохистка? Всё это время я размышлял только о том, как может повлиять на репутацию её общение со мной; в то время как она думала: «Что же он испытывает, находясь в одиночестве?».

Мы определённо разные: для меня личная выгода — это главное, а для Томако главное — её бессмысленный, эгоистичный и глупый альтруизм. Нам не писана одна дорога. По возможности, я бы хотел найти такого партнёра, который прекрасно дополнял меня. Хотя наш небывалый союз с Томако выглядел бы также весьма занятно.

Если она продолжит быть столь настойчивой, то я, вероятно, захочу её всю без остатка.

Так мы и доковыляли до медпункта.

— Где медсестра, когда она так нужна? — пробурчал я.

Кабинет пустовал: за эту неделю я её, видимо, достал.

*Громых!*

В момент, когда прилёг на кровать и прикрыл глаза руками, раздался раскат грома; я ясно слышал, как из-за окна доносится крысиный марш. Медкабинет медленно, но верно наполнялся зловещей, кромешной темнотой. Я ощущал, как в нос проникает запах спирта, резиновых перчаток, масок и комплекс мелких ароматов, в числе которых были и цветы.

Хоть я и не видел Томако, мне было отчётливо слышно, как кто-то щеголяет по кабинету и открывает одну створку за другой; следом звук пониже, будто проверяют ящики стола, и под конец громкий хлопок стеклянной дверцей, — я чуть, было, не подпрыгнул. В аккомпанементе со звуком грома и безмерных стуков капель дождя в окно, остальной шум звучал особенно раздражающе.

Да что с ней? Так обиделась, что решила мне сделать трепанацию головного мозга?

Удержав самообладание, я утомленным голосом бросил в пустоту:

— Ну, что там ещё? Ей-богу, как молотом по черепной коробке…

На людях я не свечусь цинизмом, однако же только в присутствии этой девки я стараюсь быть намерено грубым. Уверен, если мы начнём сближаться, я запятнаю эту невинную и мягкотелую особу. Мне категорически не стоит встречаться с подобными ей.

— П-прости… — робко произнёс мягкий девичий голос в комнате — Томако ещё не ушла.

— Вот скажи, — начал я, — ты получаешь какую-то выгоду с помощи мне?

Мне хотелось смотреть ей в лицо, однако голова гудела настолько сильно, что казалось, если я открою глаза — мир погрузится во тьму на этот раз навсегда.

— Эм… не уверена, что получаю…

Тогда зачем?!..

Как бы то ни было, я уже знал ответ на этот вопрос. Просто Томако являлась таким человеком, и никак иначе. Нет здесь ни великого смысла, ни страшной тайны, ни даже предопределённости. Нет ничего такого, за что можно всерьёз ухватиться.

— Вот видишь? Ты и сама прекрасно понимаешь общение со мной — тебе в ущерб.

— Но если я не помогу тебе, Такеши-кун, то перестану быть самой собой, — голос приближался.

Я решил попробовать ещё раз опровергнуть её мысль.

— Ты делаешь это только ради себя, — и резко поднялся с постели, опираясь на руки.

Томако оказалась прямо перед моим лицом.

Как и в случае с Катагири, казалось, поднимись я с постели двумя-тремя секундами позже и мы непременно соприкоснулись губами. Длинные пряди её коротких волос, время от времени, касались кончиками моего носа, безжалостно тот щекоча. Возьми я её за плечи — дело было бы в шляпе. Но мы не в романтической комедии, поскольку в жизни — любые действия имеют неотвратимые последствия.

То, что мне нравилось в Томако, как в особи женского пола, так это её естественный аромат, даже не внимая того, что она использует приятный цитрусовый шампунь или же духи. Тёплое дыхание, красные щёки, игривый взгляд — всё это обескураживало и заставляло моё тело трепетать. Так как девушка оперлась правым коленом на край постели, я мог наблюдать её обнажённую, блестящую и нежную, как зефир, голень. По сей причине, я непреднамеренно облизал засохшие, разбитые губы — боль привела мои мысли в порядок.

Вследствие выдавшейся ситуации эффект моей прошлой фразы растворился в этой неловкой паузе. «Ты делаешь это только ради себя» — какой смысл теперь в этих словах?

Я решил спустить всё на шутку.

— Томако-сан, что ты такое пыталась только что провернуть? Неужели совратить меня пока я был не в состоянии наблюдать за тобой?

Девушка стала красная, как помидор, и начала заикаться, словно в приступе икоты.

— Д-да я же в-всего лишь… — мямлила она, — …п-пыталась обработать твои… раны…

Речь выглядела скудно, паузы — длинно, а запинки через каждые два слова — грустно. В любом случае, это всё та же Томако, которую смутить не составит труда. В её глазах читалось: «Заставил меня услышать столь смущающие слова!..». Мне нравилось, как она обижалась: это выглядело мило.

— Мои раны?

— Д-да, — она наигранно откашлялась. — В общем, Такеши-кун твои царапины и ссадины выглядят болезненно. Если так оставить может попасть какая-нибудь инфекция. Вероятно, тебе даже ложиться спать, упираясь лицом в подушку, будет весьма проблематично.

В целом, она была права. Словно услужливый щенок, я повернул голову боком, показывая свету свои «волчьи» шрамы. Томако, не хуже медсестры, скрупулёзно прошлась по моим ранам стерилизованной салфеткой; да так аккуратно, что едва ли я почувствовал хотя бы грамм боли (если боль вообще можно измерять в граммах). Нежно и ласково, ответственно и внимательно — девушка отдавала делу всю себя.

Томако, это возбуждает…

Не знаю, что сильнее било в виски: соблазн, вследствие похоти, или адреналин, вследствие неистовой боли. Это отвлекало, мешало сосредоточиться, одурманивало, словно алкоголь.

По мере моего «лечения» у меня над глазом около левой брови появился пластырь; у правого уголка рта вырос ровно такой же; губу ещё некоторый промежуток времени жгло, как если бы я пригубил чашечку горячего чая, но боль, так или иначе, постепенно сходила на «нет».

Я блин сейчас, как кот из «Том и Джерри» после нескольких неудачных попыток поймать долбанную мышь…

Подобное забавное обстоятельство напоминало мне считалочку.

Даже после того, как Томако закончила, мы оставались на местах, не отводя друг от друга глаз. Глупо. Так глупо. Это напоминало игру в «гляделки», в которой никто из нас двоих не имел права проиграть. Казалось, девушка желала что-то прочитать или выяснить путём изучения моих мутных глаз, но не похоже, что на неё снизошло озарение.

— Томако-сан, — произнёс имя, — я должен тебе это сказать. Сегодня — точно наша последняя встреча. Я бы даже сказал, что это было исключение из правил. Исключение из всех возможных исключений. Ты только что вернула должок — мне более ничего не нужно. Если ты продолжишь пытаться со мной общаться, я буду чувствовать себя ущербно…

— Такеши-кун!.. — попыталась она перебить меня, однако я продолжал:

— «На двух стульях не усидеть» — я тебе об этом уже говорил. Ты яро желаешь иметь друзей, но в тоже время пытаешься угодить своей совести. За двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь, это даже детям известно. Именно поэтому, Томако-сан, пообещай мне…

Я оттянул паузу. Повторное «Такеши» размылось в тяжёлом океане многозначительности моей фразы.

— …что ты более не вмешаешься в мою личную жизнь, — я сузил веки, стараясь выглядеть максимально холодно и отчуждённо.

В моём взгляде, несомненно, читался упрёк — жёсткий и грубый упрёк — бескомпромиссный упрёк.

Хватит, Томако-сан. Достаточно. Мне это уже надоело. Надоело то, что меня используют для инициации жалости к самому себе. Прекрати это, или я сделаю это самостоятельно. Я покажу тебе такого человека, которому невозможно будет сострадать. Пожалуйста, не думай, что я на это не способен. Уверяю тебя, ты даже представить себе не можешь, на что я действительно горазд. Всё это... всё, чего я так упорно добиваюсь — это не быть тем, кем уже и так давно являюсь. Не быть тварью, какую стоит только поискать.

В нашем мире, почти в каждом городском переулке, почти в каждом сельском закоулке, почти в каждой тени многочисленных кварталов — почти каждый свято верующий в Бога повторяет одни и те же слова: «Прояви жалость!», «Прояви сострадание!», «Прояви милостыню!» и т.д., и т.п.

Так я спрошу Вас: «О какой жалости и тому подобной дребедени может идти речь?».

Сострадание — процесс постановки себя на место пострадавшего, на место жертвы. Другими словами, проявление, как Вы говорите, жалости — это не более чем мнимое сочувствие самому себе? То бишь, любой другой человек никогда не проявлял жалости к любому другому живому существу, так выходит?

Жалости к другим людям нет и никогда не существовало. Это лишь ложь, банальный фарс, дымовая завеса перед истиной, на которую закрывают глаза. Такая жалость обыкновенное проявление сострадания к самому себе, якобы попавшему в беду, якобы ставшему козлом отпущения волей случая. Так какое Вы право имеете взывать к сочувствию окружающих, если сами никогда не испытывали этого чувства своими собственными жилами? В моих глазах это лишь смехотворный спектакль, и никак иначе!

Именно по этой причине, я сейчас был так зол на Томако: та никогда и не знала о действительном чувстве жалости, которое она надуманно разыгрывает!

— И ты совсем не будешь сожалеть?

Этот вопрос в конец меня обескуражил.

Пристальный взор вынуждал торопиться. Если будет заминка, то она со стопроцентной вероятностью откажется. Однако я кое-что не понимал. Для меня вопрос Томако звучал иначе. «Ты будешь сожалеть?». Это как если бы она сама не желала «Bad end»-а наших чудных отношений. «А правда ли ей так нужны друзья?» — где-то гуляла мысль на краю сознания.

— Томако-сан, а может ли быть так, что тебе даром не сдались друзья, и ты приследуешь другую цель?

Девушка изумленно приоткрыла зеницы.

— О чём таком ты говоришь?

Впервые я не мог прочитать её ход мыслей; даже более того, я не мог сказать искренняя реакция передо мной или прекрасная актерская игра. Я не хотел верить, что ошибся в своих доводах, но и не хотел верить, что на самом деле Томако — искусная лицемерка.

Моя интуиция и дедукция стали разгоряченно спорить, а первое впечатление, которое сложилось об этой девушке начало трещать по швам. Рациональный расчёт или творческий подход — что же я выберу? Пока оставим занавесу тайны прикрытой.

— Неважно, — закончил я. — В любом случае, я не буду сожалеть о чём-либо: это моё решение.

— Тогда я, Томако Айри, засим обещаю, что больше не буду лезть не своё дело!

У меня возникло некое сомнение, что меня обвели вокруг пальца.

Она сказала: «…лезть не в своё дело»? Это немного не то, чего я просил. Просьба заключалась в том, чтобы мы жили каждый сам по себе. Почему она выразилась пафосным выражением: «лезть не в своё дело»? Подобные слова часто употребляют в повседневной разговорной речи: они в обиходе. Однако из уст Томако звучало так, как будто бы она не первый раз обдумывала эту фразу.

Ты размышляла о том, что представляет собой моё внутреннее эго, верно?

Это уже выходило за рамки простого любопытства.

— …

— Ч-что такое, Такеши-кун? — мой подозрительный взгляд заставил Томако покраснеть.

Она, было, разгорячено подумала: «Он опять туда смотрит?!», — однако я глядел, словно сквозь неё. Мои усопшие глаза не взывали к доверию, но у них оставалась прекрасная особенность — находить самую суть, однако сегодня же складывалось ощущение, что я был снова слеп, как новорожденный.

*Тук-тук-тук*

Дождь продолжал увесисто барабанить в стеклянное окно медкабинета. Пахло сыростью и слякотью. Тёмные тени то резко, то плавно, развивались вдоль штор, напоминая щупальца какого-то мультипликационного героя, по типу осьминога. В данной гробовой тишине мы оставались совсем одни, подсознательно довольствуясь этой ментальной близостью, рождаемой из-за комнатной темноты, что скрывала наши лица. И хоть порой сверкала молния, она освещала наши «маски» лишь на долю секунды, но не более того.

Ответь мне, Томако, у меня развивается паранойя или ты действительно противоречишь тому, чего прежде хотела?

Когда пасмурное небо сменилось алым янтарём, мои уроки, наконец, закончились.

Сырость земли напоминала запах неба, — и, смотря на это небо, я возвращался домой. Не внимая того, что ясно светило вечернее солнце, лужи не торопились сохнуть. Как у лучей солнца не хватало сил, чтобы иссушить лужи, так и у меня не хватало сил, чтобы доковылять до дома.

Может… мне и не нужно домой?

С детства я не знал места, которое люди называли «домом». Что оно из себя представляло? Дом — это строение, в котором ты живёшь с рождения? Дом — это семья, которая оберегает и содержит тебя с детства? Или же дом — это среда, которая, как и всё прочее, имеет свойство быть временной?

«Что такое дом?»

Даже если это был вопрос, что занимал меня с детства, в данный момент он меня нисколечко не волновал.

Под ногами хлюпали лужи. Всё от того, что я не пытался их избегать. Не потому, что не боялся намокнуть, а потому, что мне было на них абсолютно плевать. Мой разум был занят ежесекундной прокруткой событий минувших дней.

Унижения, избиения и глумления, — я успел испытать разного рода чувства. Местами я тонул в ненависти, местами — в ярости, а порой — в незыблемом желании мести. От этих эмоций тошнило, и я не любил чувства жжения в груди, когда моё сердце наполнялось невыносимой печалью.

Это несправедливо!

Почему я?

Едва ли прошла неделя, как я вспомнил и вновь стал презирать две фразы: «Это несправедливо!» и «Почему я?». Эти выражения отправляют собой меня в те годы, когда я учился в младшей и средней школе, ведь именно школа — это то место, где я мог повторять их трижды на дню. Будь то несправедливость или страдания направленные против Вашей персоны, я более чем уверен, что Вы не испытываете к подобному отношению тёплых чувств.

— Что мне теперь делать?

Я желал позвонить Юи, однако у меня отсутствовала на то возможность, ибо мой телефон теперь отправлен на свалку истории. Её мнение имело высокое значение для меня, а потому я просто нуждался в её поддержке.

Я остановился и свернул в сторону.

Возможно, по мне нельзя было этого сказать, но я всё ещё помнил настояние учительницы Фукуды: «Всё изменчиво, и изменчивость не подлежит ничто». Помнил её тёплую улыбку, олицетворяющую собой сострадание. И помнил, что улыбка для меня косвенно стала символом сострадания.

В голове отчётливо слышался её голос и насущные вопросы, коими она меня и одолела.

— Что если этого щенка постоянно пинали?.. Что если я заявляю, что именно банальное отношение людей к щенку стало следствием того, что он обнажил на тебя клыки?..

Я бубнил себе под нос.

Лысый и Рослый, — я видел в них щенят, — нет, правильнее будет сказать, что я желал верить, что они — лишь безобидные щенята, которые являлись обиженными самой жизнью. Желал? — конечно, желал, но в тоже время скрыто, по-чёрному ненавидел.

Я их жалел, я сострадал, я скрыто ненавидел, — и своими противоречивыми чувствами затягивал узел на шее ментального тела. Я доводил себя до состояния разрушения. Разрушения души, разрушения сердца и разрушения плоти.

*—Вш-ш-ш-шу*

Журчание реки также не беспокоило мои уши: я всматривался в силуэт на водной глади. Тот размывался и порой напоминал собой форменное «ничто», — и этим ничем, совпадал с силуэтом, что находился по ту сторону моего тела.

Силуэт, как отражение водной глади, или силуэт, как отражение зеркала души, — так или иначе, общее, что объединяло данные силуэты, это их предельная размытость, вследствие потока сильного течения.

Что же… мне теперь делать?

— Думаешь, что тебе теперь делать?

Когда я неторопливо обернулся в сторону незнакомого тоненького голосочка, то увидел девушку, сидящую передо мной на корточках и придерживающую голову руками.

Алые, сверкающие, точно огоньки, глаза; узкие брови и густые ресницы; хитрая, лисиная улыбка; острый носик и подбородок; а также красные, как рак, щёки и изящная родинка под левым глазом, — буквально всё в аккомпанементе с молочно-розовыми волосами и кровавой розой, вплетённой в её косичку, производило жутко влекущий и соблазнительный эффект. Я не мог отвести глаз.

— Когда ты...

— Я здесь уже некоторое время, — оборвала она меня. — Однако ты настолько был озабочен собственными мыслями, что даже не заметил моего присутствия.

Девушка с явно фальшивой печалью вздохнула.

— Вы… Игараши-сан, не так ли? — спросил я, прищурившись. — Чем я могу Вам помочь?

— Ух, ты! Я удивлена, что ты знаешь моё имя, — она радостно похлопала в ладоши. — Однако, если ты не против, может, перейдём на «ты»? А то обращаться на «Вы» к одногодке мало того, что неудобно, так ещё и странно. Плюс, если ты единственный будешь обращаться ко мне на «Вы», я также буду чувствовать себя неудобно и странно.

Сколько же эгоизма в этой просьбе.

В любой другой ситуации я позволил бы себе быть неприветливым, однако только не рядом с ней: от Игараши исходила некая опасность. Я напоминал себе об этом с самого момента поступления. Тот взгляд, которым она меня одарила, и тот взгляд, которым я ей ответил, — казалось, встреча была предрешена.

Я никогда не верил в Бога, однако я упорно верил в неизбежность нашей встречи.

— Полагаю, я не против, — согласился я. — Чем могу тебе помочь?

— А ты уверен, что это Я являюсь тем, кому нужна помощь? — она едко улыбнулась. — Как по мне, именно Ты в ней и нуждаешься.

— Почему ты так думаешь?

Я озадачено наклонил голову.

— Ты не намочишь свои штаны? — девушка проигнорировала мой вопрос и указала пальцем на мой копчик.

В данный момент я располагался на траве, окроплённой каплями дождя. Мои штаны уже пропитались сыростью солёных капель, однако в порыве глубоких раздумий я не замечал подобной истины. Сырость в душе ощущалась, как та же сырость на теле.

— Это уже не имеет значения, даже если ты спрашиваешь.

— Хм? — остро ко мне присмотревшись, она продолжила: — Тогда ты не против, если я присоединюсь к тебе?

— …

Ответ на этот вопрос ничего бы не изменил: так или иначе, Игараши села бы рядом, не обращая внимания на мои жалкие попытки перечить. Я знал это, потому что она изначально продемонстрировала мне свою эгоистичную натуру. И тем не менее, я не желал, чтобы эта девушка составляла мне компанию, поэтому и промолчал.

Если не можешь идти порознь, то иди на встречу.

Как только девушка собралась сесть юбкой на мокрую траву, я пододвинул свою сумку под её пятую точку. Едва сев, Игараши взглянула на меня с недоумением, однако всё же приземлилась.

Странная девица…

Смотря в сторону реки, что находилась практически перед ногами, я без лишних эмоций проговорил:

— Всяко лучше, чем сидеть на мокром.

Упустил прекрасный шанс увидеть девушку в намоченной юбке. Эх, не дурак ли?

В памяти всплыл обнаженный образ Томако: бежевая, нежная кожа, упругие ягодицы, стройные ноги, пышная грудь, весьма неловкая поза и смущенное девичье выражение лица, — в ней было прекрасно всё, и это всё меня ужасно возбуждало, будоража мысли и пробуждая плотские желания. Я резко встряхнул головой.

Хотя, как по мне, видел я достаточно — лучше не стоит наглеть. К тому же, не хватало мне, чтобы по моей вине заболела девушка.

Мой вопрос «Почему ты так думаешь?» никуда не делся, он просто скрылся за обменом репликами, только и всего. Я уверен, она тоже про него не забыла, однако решила оставить на потом. Именно поэтому она… задала столь стилистически нейтральный вопрос, как: «Ты не намочишь свои штаны?».

— Даже если ты говоришь, что тебе без разницы, то кто-то же сушит, стирает и гладит твою одежду, не так ли? Полагаю, ему-то и не будет без разницы, в каком состоянии она находится.

— …

Я перевёл взгляд и посмотрел ей в глаза. Это был третий раз, когда я задерживал на Игараши свой настойчивый, равнодушный взор. Первый раз был в день церемонии поступления, второй — сегодня вечером, перед рекой, когда она ко мне обратилась, а третий — этим же вечером, когда ей удалось коснуться словом моего сердца.

Казалось, девушка явно провоцировала меня в надежде на некую реакцию и в зависимости от речи оценивала поведение.

— Я сам о себе забочусь, — ответил я, переводя взгляд на водную гладь.

На этот раз мной было решено солгать.

Сколько и как тщательно она за мной следит? — я озаботился данной мыслью.

— Правда? А мне казалось, что у тебя есть девушка, — она ехидно ухмыльнулась. — Ах, точно! Это же всего-навсего слухи, гуляющие по классу. Полагаю, таких хватает в каждой школе.

— …

Всё-таки эта девка имеет кое-какие сведенья обо мне, но это не означает, что она пристально за мной следит. Полагаю, до этого момента я мало её интересовал. И, исходя из данного утверждения, я могу прийти к выводу, что сейчас я нахожусь в том положении, когда могу принести ей выгоду.

Иначе я просто не видел мотивации, заговаривать со мной, спустя столь продолжительный срок времени.

Как я уже говорил, не существует действия, обделенного мотивацией.

По прошествии десяти секунд, я, аккуратно подобрав слова, согласился:

— Я тоже так думаю.

Неотрицание не является формальным соглашением, — таким образом, я не отрицал и не соглашался с её заявлением.

— Знаешь, Такеши-кун, я наблюдаю за тобой уже достаточно продолжительный промежуток времени. Две недели, если быть предельно точной.

— Вот как? Неужели влюбилась?

Я не удержался от сарказма.

— Не льсти себе, вряд ли кто-нибудь вообще заинтересуется твоей унылой персоной, — она ядовито улыбнулась.

— …

Из-за прямоты моего языка и монотонности голоса, мой сарказм предстал перед Игараши серьёзным заявлением. И соответствуя серьёзности моего заявления, она ответила настолько же серьёзным тоном. Ауч, — даже несмотря на осознание подобной истины, её слова всё равно ранили меня до глубины души.

— Это был сарказм, — сказал я, зевнув, дабы не показать, что её слова меня задели.

— Хах, правда? Я и не поняла.

Я бы на её месте, как минимум, почувствовал себя неловко.

— Так… к чему наблюдать за мной? Метишь на роль моего личного сталкера?

— Чтоб ты понимал, даже за муравьём наблюдать куда любопытнее, чем за тобой. Полагаю, единственная, кто стала бы преследовать тебя до самого дома, — это уличная, голодная псина, — проговорила Игараши и язвительно усмехнулась. — Ох, ну да! Это, должно быть, снова был сарказм, извини.

— …

Эта девка!..

Исходя из её поведения, можно судить, что она, либо чертовски не любила сарказм, либо чертовски не любила таких людей, как я. Меня подобные доводы нисколечко не утешали, поскольку я любил сарказм и любил себя в достаточной мере, чтобы не совершить суицид.

— Помнится, совсем недавно я сказала, что именно ты являешься тем, кто нуждается в помощи.

— Верно, — я утвердительно кивнул. — Следом я тебя спросил: «Почему ты так думаешь?».

— Разве тот человек, над которым издеваются в обществе, заведомо не нуждается в помощи? — она насмешливо хмыкнула. — Или это мода такая — таскаться с пластырями и бинтами? У тебя синдром восьмиклассника?

— …

— Ах, конечно-конечно! У меня же есть ещё одно предположение… Может быть, протирая полы одеждой, ты пробуешь себя в роли уборщика? Что ж, если так, то тебе это к лицу, — проговорила Игораши и дьявольски хихикнула.

Я забираю все свои слова назад, она точно не ненавидит сарказм… Как по мне, тот, кого она так сильно ненавидит, — это Я!

Сказав ей сарказм единожды, я услышал оный дважды, а сказав его дважды — услышал четырежды. Рядом со мной сидела не невинная леди, как я изначально полагал, рядом со мной сидела злопамятная баба.

— Ближе к сути, — остановил я её «приступ смеха» . — Чего ты добиваешься, говоря мне подобные гадости?

— Какие гадости? Это был сарказм.

— …

Ах ты мерзкая…

Я мысленно осёкся, поскольку понимал, что это была всё та же элементарная провокация, просто несколько резкая и острая, — на самом деле, очень острая!

Её оскаленная усмешка и высмеивающий взгляд едва ли не вывели меня из себя. Игараши умела, как безжалостно резать, так и игриво душить; как сыпать соль на рану, так и со скукой вдавливать в землю. Я не любил подобный тип девушек, и синонимом словосочетания «не любил» являлось слово «ненавидел». Хоть и косвенно, но я ненавидел Игараши, и что-то мне подсказывало, что она испытывала кне аналогичные чувства.

Любовь и ненависть — это те вещи, которые согласно этикету принято не показывать открыто. И соответствуя данному этикету, Игараши и я демонстрировали напускное или, вернее будет сказать, видимое дружелюбие. Что ж, забавно, но дружелюбие являлось единственным, что мы успешно сохраняли.

— Такеши-кун… или нет, с этого момента я буду называть тебя Кеши-кун… — А меня спросить?! Есть ли предел её надменности и эгоцентризму? — Так вот, Кеши-кун… самостоятельно ты с издевательствами не справишься. Увы, но это не та проблема, которую можно решить, не полагаясь на других. Именно поэтому, из своих добрых побуждений… я желаю тебе помочь.

— …

Игараши поднялась с места, встала напротив меня и протянула руку.

Её лицо украшала самодовольная, самовлюблённая улыбка, — улыбка, с которой она меня сегодня встретила, с которой провела недолгую часть времени, и с которой сейчас якобы собиралась мне помочь. Это была улыбка, что не пыталась мне помочь, нет, — это была улыбка, что олицетворяла собой людское корыстолюбие.

— Ну же, Кеши-кун, возьми мою руку… и я обещаю: тебя более никто не побеспокоит.

— …

Чего она хочет или может с этого получить?

— Я знаю, о чём ты думаешь… «Чего она хочет или может с этого получить?», не так ли? — она прищурилась и хихикнула. — Единственный способ узнать об этом — это принять мою помощь.

— …

Её рука восполняла промежуток между нами, — и данный промежуток давал мне ясно понять, что от начала и до конца, от души и до плоти, от чувства и до разума, от Венеры до Юпитера, мы находились с Игараши абсолютно порознь.

— Кеши-кун, ведь я тебе и внешне притягательна, и душевно. К тому же, даже если ты меня и ненавидишь, то вот боль ты ненавидишь, несомненно, больше. — В свете янтаря её клыки были окроплены рыжими лучами, и из-за данного освещения я всё больше сопоставлял её с лисицей. — Всё-таки, за эти две недели я хорошо тебя изучила.

— …

Так уж хорошо?..

— Неизвестность или привычность, — трусы обычно выбирают второе. Однако я не считаю, что Кеши-кун — трус. — Она встала на цыпочки, подтянулась ко мне и лукаво вгляделась в глаза, коснувшись чёлкой моего носа. — Ведь только трус, что не может о себе позаботиться самостоятельно, будет открыто показывать окружающим свою слабость.

— …

— Ты — не трус, Кеши, нет. Ты — мужчина. Мужчина, каких нужно поискать. Пускай и выглядишь весьма неприглядно, ты всё также остаёшься мужчиной, и этого у тебя точно не отнять, — она мило наклонила голову. — Но… чтобы и впредь оставаться мужчиной, ты должен иметь мужество, чтобы принять чужую руку помощи.

И тихим голосом добавила: «Независимо от того, нравится тебе эта рука или нет».

Она говорит лишь то, что я желаю слышать…

Алые глаза Игараши прожигали во мне дырку. Я видел своё отражение в этих глазах, и мой образ в них являлся столь же алым, как если бы тот измочился в свежей крови. Данный образ навивался мыслям, и тем самым до трепета пугал.

Не отмывшиеся, забродившие капли крови находились и на воротнике моей рубашки, — и своим существованием служили напоминанием об издевательствах.

Меня пугала нисколько Игараши, сколько последствия принятия её помощи. Равно как виделось моё кровавое отражение в её очах, мне виделось будущее, в котором я страдаю, по причине избранного мной пути.

Как мне… поступить?

— …

— Пан или пропал, — словно прочитав мои мысли, девушка вновь ядовито улыбнулась, протягивая мне руку.

Ей не двигало желание мне помочь, нет, — на самом деле, Игораши мотивировалась потребностью в некой выгоде.

И тем не менее…

…

[1. Отказаться]

[2. Согласиться]

...

…наши отношения могли оказаться взаимовыгодными.

Согласиться или отказаться? — вот в чём заключается вопрос.

Знаете, в чём заключалась причина моих сомнений? Почему я — тот, кто отказался от помощи Томако, Комии и даже Юмикавы, — так долго сейчас размышлял над истинно верным решением, над выбором, который стоит избрать? Всё было банально и просто. Если же Юмикава предлагала мне помощь из доброжелательности, а Томако — из жалости или чувства долга, то вот Игараши предлагала оную из собственной же выгоды.

Вы, должно быть, отречётесь от меня и приметесь порицать, обосновывая свою точку зрения тривиальными словами — словами лишёнными свежести и оригинальности, вроде: «Это неправильно!» или «Такая помощь лишена чувств!». Но… что же в Вашем понимании является правильным? Или, правильней будет спросить, что Вы подразумеваете под словом «неправильный»?

Неправильный — неверный, искаженный, превратный, уродливый. Неправильный выбор? Неправильные отношения? Неправильные мысли?

ЧТО?

Что в данной ситуации Вы считали неправильным? Как по мне, именно неправильные выборы, неправильные отношения и неправильные мысли являются наиболее приближенными к вере, лишёнными искаженности, обделёнными превратностью и награждёнными наибольшим очарованием.

Именно потому, что Игараши не примешивала к помощи собственные чувства, а руководствовалась лишь личной выгодной, её помощь являлась самой искренней на фоне любой прочей. Данная помощь не захлёбывалась в примесях лицемерия, дружелюбия или напускного сострадания, — она являлась рациональной, и тем могла легко читаться.

Из меркантильных побуждений мы протянем руку даже Дьяволу. Чем полагаться на помощь, которая являлась сомнительной и непостоянной, я лучше бы положился на ту, что зависела от выгоды. До тех пор, пока я приносил бы выгоду — от меня не отворачивались, в то время как помощь, зависимая от чувств, подпитывалась бы лишь эмоциями.

Я не верил в такую помощь: для меня она приходилась лживой.

Только поэтому я всерьёз рассматривал вариант выбора руки Игараши.

— …

Как же мне поступить?

*—Вш-ш-ш-шу*

Шум реки очередной раз вырвал меня из раздумий.

И пустота головы…

«Тот, кто поступает только неправильно — глупец; тот, кто поступает только правильно — невежда; тот, кто чередует правильные и неправильные поступки — мудрец; а тот же, кто вечно избегает совершения поступка — обыкновенный трус»

…подтолкнула меня к верной мысли.

Я не хочу быть трусом, хотя им доподлинно и являюсь. Принятие её помощи — означает, побег от важного выбора мести или сострадания. Игараши сама назвала меня мужчиной, и я, соответствуя званию «мужчины», не собираюсь бежать от выбора, который мне нужно самостоятельно принять.

Я медленно открыл рот.

— Хм… Может быть, если поднимешь юбку, то я соглашусь.

— Не я ли делаю тебе одолжение? — она ехидно усмехнулась. — М-м-м… Понятно-понятно! Если ты, Кеши-кун, так этого желаешь, то…

Она потянулась руками к юбке.

Боже, только не говорите мне, что мой тон снова был настолько ровный, от чего она не поняла, что это был сарказм?! — мне даже на секунду стало стыдно.

— Эй-эй, подожди, это был всего-навсего сарказм.

— А я уже, было, собиралась коснуться юбки и закричать: «Насильник! Помогите, домогаются!». Что-то в этом роде, хи-хи.

А ведь она действительно могла!

— В общем, Игараши-сан, я, конечно, очень благодарен, но вынужден отказаться.

— Хм… И что же тебя так вынуждает?

Она неспешно опустила руку и спрятала ту за спиной. Хоть девушка сейчас мило улыбалась, её глаза оставались абсолютно равнодушными, — видимо, её не устроил мой отказ.

— Ты сама это недавно сказала, — Игараши посмотрела на меня внимательно. — «Ты — мужчина. Мужчина, каких нужно поискать». Тогда ответь мне, разве мужчина станет избегать собственных проблем? Одно дело, если бы я тебя использовал, однако совсем другое, когда ты всё решаешь за меня.

— …

— Игараши-сан, ты любишь, когда всё решают за тебя?

Некоторое время она молчала, улыбалась, после чего всё же произнесла ответ:

— Полагаю, что нет.

— Вот видишь?

— …

Снова молчаливая пауза.

Два окроплённых янтарным светом силуэта — стояли, всматриваясь в мир по ту сторону отражения на водной глади. На этот раз алым глазам и алым губам потребовалось больше минуты, чтобы прервать журчание реки.

— Однако…

Я перевёл взгляд на нее, и наши глаза встретились в четвёртый и в последний раз.

— «Однако»?..

— Мне это не нравится.

— …

Действительно, а кому понравится отказ? Даже Томако до сих пор не может смириться с моим выбором. Я рад, что хотя бы Юмикава влюблена в Хайро настолько, что даже не брезгует обделить меня своей «доброжелательностью», — я мысленно усмехнулся.

— Я могу тебе сказать лишь одно.

— И что же? — поинтересовался я.

— Ты об этом пожалеешь.

Не знаю, то была угроза, предостережение, предупреждение или словесное выражение недовольства. Однако была вещь, которую я знал наверняка. А именно то, что от Игараши не пахло цитрусом, и её улыбка не ассоциировалась у меня с состраданием.

Именно поэтому, несмотря на чистую рациональность и прагматичность, я не желал принять её руки.

Что есть выбор? Выбор есть исходное потребности. Что есть следствие потребности? Следствие потребности есть мотив. Что есть следствие мотива? Следствием мотива будет цель. И, исходя из этого, делается вывод, что выбор — это цель, и от обратного цель — это всего лишь выбор.

Я не собирался бежать от выбора или забывать о цели. Я держался своего пути, ничего не избегая и не забывая.

*—Вш-ш-ш-шу*

На постриженной, влажной траве я остался совершенно один.

Если бы я только… мог встретиться сейчас с Юи.

Пахло сыростью. Казалось, сырость была во всём, что меня окружало. Как у солнца всё также не хватало сил, чтобы иссушить лужи, так и у меня всё также не хватало сил, чтобы вернуться домой. Что ожидало меня дома? Дома ожидала пустота. А потому я остался сидеть неподвижно, промокая, замерзая, и наблюдая за рыжими бликами на водной глади. Я видел силуэт в реке, и данный силуэт неспешно размывался. Словно соответствуя силуэту, отражающемуся на водной глади, мой силуэт в душе настолько же праздно был размыт.

18 апреля 2017 г.

Боль. Одно слово, два значения. Боль — физическая травма, и боль — душевное страдание. Казалось бы, кто полюбит боль? Я сейчас не говорю о мазохистах, нет, — я говорю о людях, что в вполне здравом уме будут души не чаять в боли.

Терпеть не могу боль.

Если на Свете есть идиот или, говоря словами мягкими, человек полоумный, что без ума от боли, то он либо действительно безумный, либо действительно извращенец, каких только стоит поискать. Боже. Если такой человек действительно существует, то ему бы Дьявол, полагаю, выписал отдельное место в раю. Билет в рай — наказание для извращенецев и безумцев.

Терпеть не могу мазохистов и психов.

Однако самым забавным я считал тут то, что именно я был тем безумцем и извращенцем, что видел в данной боли свою толику наслаждения. Я не являлся мазохистом, так что могу Вас спокойно разуверить. Вот только… то, являлся ли я психически здоровым человеком, действительно вставало под вопрос.

Терпеть не могу извращенцев и безумцев.

Боль испокон веков являлось прекрасным подтверждением ценности жизни, — и неважно, будь то боль человека или любого другого существа. Оно и верно, будь смерть и жизнь безболезненным явлением, то победы и поражения, успехи и провалы, радость и тоска — утратили бы свой сакральный смысл, отдав тот на рассмотренье Небесам.

Терпеть не могу то, что Небеса лишь смотрят.

Вы не подумайте, нет... то, что я неровно дышал к боли, ещё не означало, что страх перед оной куда-то исчезал. Я всё ещё боялся боли, и каждый раз перед ударом пугливо закрывал глаза.

Терпеть не могу страх.

Не знаю, можно ли было сравнить покорение страха перед болью с покорением пика Эвереста? Тебе больно, тебе страшно, тебе холодно и местами грустно, — грустно от конца, грустно от начала, грустно от золотой середины. И тем не менее, несмотря на все горестные чувства, что были выше перечислены, Ты определённо этим наслаждаешься.

«Я не проиграл себе: не проиграл желанию, не проиграл страху, не проиграл ни холоду, ни даже боли» — это та уверенность, которая воспитывается в процессе молчаливого превозмогания, терпения и самообладания.

*Хрясь!*

Глухой удар в лицо решил напомнить мне о боли, и о тех мыслях, коими я заботился в своей младшей и средней школе. Насколько прекрасно удар вводил меня в раздумья, настолько же прекрасно из оных выводил.

— Боже, братан, меня уже вымораживает его тупое выражение лица, — вздохнув, сказал некий лысый парень. — Может, я ему что-нибудь сломаю?

— В последнее время я начал задумываться, не болен ли этот идиот кретинизмом. Или, быть может, он всё же даун?

— …

Ах… Да, точно. Они ждут. Или же я чего-то жду?

Я и забыл, что в данный момент я находился в одной из тех ситуаций, которые некоторые люди назвали бы абсурдом. Насилие — одна из тех вещей, что не поддаётся логики. И до тех пор, пока насилие будет являться чем-то алогичным, нелепым и противоречащим здравому смыслу, театр перед своими глазами я буду называть не более чем АБСУРД.

— Серьёзно, мне уже наскучило его каждый раз бить. И ладно, если бы он страдал или боялся, так нет же, этот имбецил смотрит на нас столь равнодушно, словно ему и вовсе на нас насрать.

Возможно, прозвучит нелепо, но мне и так на вас насрать, господа.

— Редко я такое говорю, но мне кажется ты прав, Кен. Может, перелом действительно вызовет перемену на его лице? — словно озвучивая свои мысли, проговорил Рослый.

— …

Перелом — это действительно не та вещь, которую я смогу выдержать, ни разу не возмутившись. Я, что, похож на мазохиста?

— Господи! Ни внешности, ни мозга, ни тем более силы, а упёрся рогом, как баран на новые ворота. Не понимаю, чего больше не хватает этому отбросу: страха или всё же мозгов? Скажу честно, мне даже сопоставлять себя с ним мерзко.

Как будто бы вы не били меня, если бы у меня были внешность, мозги или хотя бы сила. Главное для вас — это всего-навсего обогатить свои карманы, не более. Мрази.

— Полностью согласен, не будь у нас своих причин, то я бы даже об него мараться не стал, ей-богу. С ним связываться, словно руки в мусорное ведро опускать.

«…не будь у нас своих причин, то…» — мой мозг ухватился за обрывок полезной информации в его словах. Свои причины… не означает ли это, что обогащение — это не единственная их мотивация?

— А ты пробовал? — ехидно поинтересовался Лысый.

— Закрой пасть, пока тебе рожу не расквасил.

— …

Второй оторопел и сглотнул слюну.

Я смотрел на них снизу вверх, как на горилл, что не поделили фауну. И за свой презирающий взор был награждён или, правильней будет сказать, наказан правым хуком со стороны разгоряченного Кена.

*Хрясь!*

Удар, что обжигал лицо и, казалось, расщеплял атомы.

Однажды кто-то сказал: «Болит меньше, когда тебе просто безразлично». И полагаясь на эту мысль, я был рад, что, переживая боль, я не стал ещё пока к оной равнодушным. Радовался каждому появлению страха и нарастанию чувства наслаждения. Не потому, что я являлся подлинным извращенцем или безумцем, мазохистом или душевно больным, а потому, что ещё не стал ни только выражением лица, но ещё и сердцем равнодушным.

Мечта — любить и ненавидеть, наслаждаться и страдать, радоваться и грустить — не покидала меня до самого конца.

— …

И каждый раз, любя и ненавидя, наслаждаясь и страдая, радуясь и грустя, я подтверждал для себя то, что я — ещё пока живой внутри.

— Эй, мусо-о-ор, — Яширо наступил мне на голову и прижал к полу, — ты же вроде вёл себя, как смельчак в начале. Так куда делась вся эта смелость? Или это была обычная фальшь? Ну же, попробуй мне сказать что-нибудь, находясь в такой позе.

Пока голова безнадёжно опускалась вниз, зад поднимался к небу, которое, к слову, сегодня являлось ясно голубым, без единой тучки и даже облачка.

— Пф, ха-ха. Да он сейчас выглядит, словно сучка при течке, — подметил Кен и залился хохотом.

На сучку похож ты, пока хвостиком таскаешься за своим хозяином, ублюдок.

— Ты тоже так думаешь?

Вы, должны быть, думаете, что я испытываю ненависть и обиду, однако готов Вас разочаровать: это не так. Если же ненависть я действительно испытывал, то вот об обиде не мог сказать ровным счётом ничего.

Что представляет собой обида? Обида — это несправедливо причинённое огорчение, оскорбление, а также вызванная этим отрицательно окрашенная эмоция.

Обида включает в себя переживание гнева к обидчику и жалости к себе в ситуации, когда ничего уже невозможно поправить. Она тесно связана с таким понятием, как справедливость. Мы обижаемся, когда нас обделяют, как нам кажется, несправедливо. Если нам не досталось чего-либо по справедливости, мы можем огорчиться, но не обидеться.

Чувство обиды возникает вследствие рассогласования ожиданий о должном поведении обидчика с тем, как он себя вёл в реальности. То есть обида является следствием выполнения трёх умственных операций: построение ожиданий, наблюдение реального поведения, сравнение.

Вот три составляющие, из которых устроена обида:

— мои ожидания о том, как другой человек должен вести себя,

— сопоставление моих ожиданий с реальным поведением другого человека,

— расхождения между ними.

Для появления чувства обиды необходимы все пункты. Если нет хотя бы одного из них — ожидания, сопоставления, расхождения — нет и обиды. Причем интересно то, что ожидания обычно не осознаются, а умственная операция сопоставления выполняется автоматически.

Причина, по которой я не обижался, заключалась в том, что между ожиданием в моей голове и реальностью не было расхождения. Как для человека, что побывал в сотнях таких ситуаций, для меня их поведение являлось наиболее закономерным, чем, если бы они непреднамеренно оставили меня в покое.

Факт того, что я понимал, что каждый из этих двух мог быть, как прекрасным братом, прекрасным сыном или прекрасным другом, не позволял мне до конца на них обидеться, но в тоже время и не позволял мне до конца их возлюбить.

Я их всё также ненавидел и всё также даровал им своё бесконечное сострадание.

Ведь именно это и являлось качеством сострадательного человека.

— Слышь, выродок, грязь под ногтями, чёртов мудак, тебя в детстве что ли не доносили? Хватит смотреть на нас кирпичом. Сделай выражение лица попроще, а то бесишь, — Лысый разбушевался, словно буйвол, и вдавил своё копыто мне в лицо.

Вот бы порвать… вот бы уничтожить… вот бы изрезать в клочья…

Из-за гнева мысли помешались, и, тем не менее, я не обижался. Нисколечко. Совсем. Ставлю целостность своего душевного здоровья на кон, что не обижался.

— Давай же, псина, гавкай. До этого у тебя подобное прекрасно выходило, — Рослый скучающи вздохнул. — Гав-гав, вот так. Неужели сложно?

Забавно, но тебе это к лицу, пёс. Делай так почаще и у меня не будет такого хренового настроения.

*Хрясь!*

— Бля, мы на него потратили больше пятнадцати минут...

— Н-да, это полный пиздец, а ведь нам ещё остальных навестить нужно, — проворчал Яширо.

— …

Неужто на сегодня, наконец, всё?..

— Знаешь, ты просто не представляешь, насколько тебе повезло, что нам ежедневно нужно проверять штук двадцать таких выблядков, как ты. Было бы больше времени, будь уверен, так просто бы ты не отделался.

— На следующей неделе увидимся, мудак. И не дай Бог, ты не принесёшь нам снова денег, я тебе лично кости посчитаю, — Рослый похрустел кривыми пальцами и думал треснуть, но решил плюнуть.

И плюнул... мне в лицо.

*ХЛОП!*

Дверь на школьную крышу, наконец, закрылась, дав ясно мне понять, что на сегодня — это всё. «Alles!» по-немецки и «Everything!» по-английски. Больше никаких эксцессов.

— …

Я сидел на холодном полу с харчей на правой щеке. Тень скрывала мои глаза, а солнце освещало ссадины на моих руках. Как тело освещалось небом, что находилось над головой, так и душа омрачалась землёй, что находилась под ногами.

Нет, не было обиды. О какой обиде речь?

Единственное, что заслуживают эти мрази — это... жрать дерьмо на свиноферме и уподобляться этому же дерьму!

Нет, не было обиды. О какой обиде речь?

— И снова здравствуй день чудесный, хах?

— …

И снова женский голос прерывал приливы и отливы грязи, которой сейчас полнилась моя душа.

На её лице восседала всё та же лисиная улыбка, что по обыкновению тянулась до ушей. Я бы даже сравнил ту улыбку с жабьей, если бы контекст сравнения не относился к девушке. Ведь будь я даже последним грешником на Земле, называть девушку жабой, даже в шутку, было бы не очень смешно. Мой личный этикет уж точно мне того не позволял.

Концы прядей её рыжих волос вздымались на ветру и неспешно опускались — сегодня был лёгкий, прерывистый ветерок. Он не являлся холодным или жарким, но, тем не менее, пробирал меня до мурашек. Моя чёлка также вздымалась на ветру, местами щекоча нос, а каштановые пакли порой кололи уши.

Её большие рыжие радужки глаз напоминали две сочные мандаринки, запах которых для меня олицетворял собой сострадание. Однако если бы Вы меня всерьёз спросили, было ли сострадание в глазах этой девушки, то я без угрызений совести ответил бы, что нет. Говоря предельно объективно, её глаза не выражали ничего, чем крайне роднились со мной.

И, быть может, я заинтересовался бы сейчас соблазнительной открытостью данной леди: её чёрной, расправленной рубашкой, у которой были расстёгнуты две верхние пуговицы, по причине чего, если бы я предельно постарался, то смог бы спокойно разглядеть её крупную, обнаженную грудь; её вздымающейся юбке, из-за которой оголялись привлекательные ляжки и ягодицы; её едва-едва приоткрытому рту, вследствие чего я мог разглядеть уголки бархатных губ и алый язычок, приподнятый над зубами. Казалось, всё это жутко возбуждало, если бы только не одно «но»…

— …

…моя душа не могла довольствовать данной роскошью, ведь её не было на месте.

Мандарины, что не олицетворяют собой сострадание… такие бывают?

Моя голова наполнялась мыслями о другой девушке — девушке, которую я считал наставницей. Или же лучше назвать её не девушкой, а уже женщиной? Да, определённо, она — уже, поди, давно состоявшаяся женщина. Мне было любопытно, как же она поживает. Может, стоило бы её навестить?

Глаза, что не олицетворяют собой сострадание… такие бывают?

Мне хотелось действительно о многом её расспросить.

Улыбка, что не олицетворяет собой сострадание… такая бывает?

Мне хотелось знать, что она сейчас думает о мести или сострадании.

Хотелось спросить, хотелось знать. До тех пор, пока существует вопрос, на него будет соответствующий ответ. Ответ есть знание, — следовательно, и знание есть лишь концепция вопросов и ответов. За отсутствием знания мы обращаемся к вопросу и следом приходим к ответу.

— …

И вопрос, коей укоренился в моей голове, ответ на который я желал услышать и обрести знание, — это…

Ответь мне, Фукуда-сенсей, как Ты улыбалась?.. Улыбалась каждый ссаный раз? И ведь я уверен, что та твоя улыбка на лице не спадала никогда!

Вульгарность полнилась в моей голове.

Боже, как?

Как, боже?

Как не крути, а отвечать мне.

К неприятному вопросу «Почему я?» и раздражающему выражению «Несправедливо!» добавилось пламенное и ненавистное вопрошание «Как?».

— …

— Это… быть того не может…

Девушка, имя которой было Катагири, впервые за долгое время изумилась больше, чем когда-либо.

— Ты… сейчас улыбаешься?..

Кривая сострадательная улыбка украсила моё искаженное лицо. Для неё это могло показаться изысканным и невероятным зрелищем. Ожидать от меня улыбки — всё равно, что ожидать снега в июне-месяце. Глупая, мрачная, ничем неспровоцированная — именно такой виделась эта улыбка на самом деле.

«Qui pardonnera à ces pécheurs si ce n'est moi?»

В переводе с французского это означает: «Кто простит этих грешников, если не я?».

— Катагири-семпай, я ощущаю боль… разве не прекрасно?.. В боли таится сострадание. И ощущая боль, я также чувствую и боль, что таится в их невежественных душах.

— …

Девушка не могла найти слов. Или, быть может, она до сих пор пребывала в состоянии ошеломленья? Этого я не знал, как не знал и того, о чём она думает, что чувствует и какие эмоции испытывает.

Больше всего меня смущало то, что я понимал одну непонятную мне вещь.

Катагири — не более чем зритель на этом представлении.

«Почему ты улыбаешься?» — вопрос, что осел на её устах, глазах и выражении лица. Этим же вопросом, должно быть, озадачились и Вы, не так ли?

Что ж. Ха-ха?.. Даже если Вы меня об этом спрашиваете, я не смогу ответить Вам ничего определённого. Как знать... может, этой улыбкой я подражал своей наставнице Фукуде-сенсей? Или же, возможно, я пытался выдавить из себя толику собственного сострадания? Или, что менее вероятно, я пытался, даже в момент «анального» и «орального» истязания, выглядеть круто и непредвзято, как никогда?

Полагаю, мысль о том, что та улыбка на моём лице могла быть совокупностью данных мотиваций, также полноценно исключать нельзя.

— Кхе-кхе... — Я откашлялся и ослабил скулы, так что моё лицо вновь поразило свойственное мне равнодушие. Наполнив лёгкие данным равнодушием, я, задыхаясь, начал свою речь: — Прошу, не обращай внимания. Что сейчас более важно… Что привело тебя сюда на этот раз?

— Разве не любопытно понаблюдать за тем, как издеваются над твоим кохаем?

Катагири улыбалась.

Однако в отличие от любой прочей её улыбки, в которых не было ничего, в этой же читалось безмерное раздражение, злоба и разочарование. Что это с ней? Я не мог дать рационального обоснования данным эмоциям. Единственное, что приходило мне на ум: «Неужели её что-то за день огорчило?». В ином же случае, я не понимал, в чём заключается моя вина, и, в чём заключается вина эмоций Катагири.

— Почему… ведь я была уверена… я не ошибаюсь…

— …

Сперва я не расслышал, что сказала Катагири, до меня лишь доносились отрывки её слов. Казалось, она бубнила себе под нос нечто несуразное.

Я отпустил любые мысли в голове и просто безмолвно наблюдал.

— Почему…

На этот раз её вопрос звучал намного громче, но, тем не менее, ему недоставало сил.

Что «почему»?

— …

Потребовалось больше минуты, чтобы, наконец, услышать то, что Катагири так жаждала мне сказать.

— Не понимаю… Почему?.. Почему ты нисколечко не злишься?.. Малыш-кун, разве ты не должен быть ужасно огорчён? — она сжала кулаки. — Они тебя унижают, бьют и надсмехаются… А что ты?! Ты всего-навсего сейчас стоишь и улыбаешься! В чём твоя проблема?!

— …

Это вообще-то был мой вопрос.

Девушка, которая по обыкновению сохраняла неведомое мне спокойствие и предельное самообладание, сейчас жутко повышала голос. Как некогда Катагири изумилась улыбке на моём лице, так и я в данный момент крайне изумился неспровоцированной ярости на её лице. Казалось, мы взаимно изумлялись, ошеломлялись и приходили в недоумение вкупе с раздражением, из-за поведения другой стороны.

Насколько она сейчас была возмущена, настолько же и я с каждой секундой чувствовал себя всё больше возмущенным.

— Ты ведь их ненавидишь, правда? Ты обижен и расстроен, и, вероятно, в гневе. Но почему же ты ничего не делаешь?! — она встряхнула руками и приложила одну к сердцу. — Где мстительность, Малыш-кун?! Я уверена, что она в тебе есть, так что не нужно прятать: это всё равно бесполезно!

— С чего ты это взяла?

Да что с ней?!

Чем больше я не понимал, тем больше меня это раздражало.

— Да потому, что ты!.. — она осеклась. — Неважно, я в этом уверена. Вот и всё.

— …

Боже, в этой логике будут аргументы?! В ином случае, чем подпитывается твоя уверенность? Уверенность требует оснований быть уверенным. Если нет оснований, то нет и уверенности; если нет аргументов, то нет и логики. А уж если в твоих словах отсутствует уверенность и логика, то утверждение, которое ты говоришь — не более чем обыкновенный, несуразный бред.

Я тяжело вздохнул.

— Катагири-семпай, — и обратился. — Я — не Бог, так что и не мне судить этих парней. Единственное, что мне действительно дано — это их скрыто ненавидеть.

— …

У неё тряслись возмущённые брови. Казалось, она мне нисколечко не верила. Вот только я не нуждался в её вере.

Я отряхнул грязь на брюках, струсил пыль с пиджака, вытер плевок со щеки, расправил, окроплённый рыжей кровью, воротник рубашки и ослабил свой багровый галстук. Когда казалось, что я сделал всё, чтобы совершить самый большой вдох, что я когда-то делал, — мои глаза самостоятельно устремились в пустое, неподвижно, голубое небо.

Ветер обдувал меня — чёлка и галстук также вздымались в небо.

И смотря в данное небо, я вспоминал наставницу.

— Знаешь, у меня была учительница в младшей школе... — Катагири посмотрела на меня внимательно. — Она являлась очень молодой...

— …

Семпай, похоже, не собирался меня перебивать, хотя я ожидал вопроса: «Ты это к чему?».

— Иногда я мысленно её называл несуразной и бесцеремонной девицей, но, тем не менее, уважал. Причём уважал настолько сильно, что даже порой сравнивал её с матерью, хах... — я снова слабо, криво улыбнулся. Забавно, но улыбка вышла сама собой. — Да, наверное, такими и обязаны быть матери… Ну, я так считаю...

— …

Лицо снова тонуло и задыхалось в равнодушии.

Вероятно, Катагири начала что-то понимать, ибо её возмущенные, трясущиеся бровки сменились домиком, и казалось, что в данную секунду выражали неподдельное сожаление или, как его по-другому называли, жалость. Жалость к себе на моём месте.

— Однажды она мне сказала: «Всё изменчиво, и изменчивости не подлежит ничто». Пускай и косвенно, но... она пыталась до меня донести, что в мире не может быть ничего истинно белого или чёрного...

— …

— Если на белом или чёрном листе нет очертаний, то это и не картина вовсе. В жизни всё устроено примерно также, разве нет?..

— …

— «Что если этого щенка постоянно пинали?.. Что если я заявляю, что именно банальное отношение людей к щенку стало следствием того, что он обнажил на тебя клыки?..». Дословно это то, что она также мне сказала, — я опустил взгляд с неба и всмотрелся в глаза девушки напротив себя. — Катагири-семпай... не думаешь ли ты, что эти парни похожи на щенков? В хорошем смысле этого слова.

— …

Я читал в её глазах растерянность, а в кривой улыбке — отвращение.

Вряд ли ей дано понять меня, если единственное, что она обо мне думает, — это мысль в роде: «Он — всего-навсего бесчувственное, мстительное существо».

С чего она могла подумать о подобной ереси?

Не спорю, моё равнодушие с детства являлось лишь фасадом. И с того же раннего детства я тренировал невозмутимое лицо. Лицо, которое скрывало бы эмоции, что зарождались в моём сердце, а также чувства, что сохранялись и в то же время полнились в моей душе. Лицо, на котором не проскользнёт ни одна мысль, ни тем более состояние здравости ума. И вместе с тем лицо, что являлось прочной маской, предельно сковывающей и отягощающей меня.

Лицо — моё лицо.

Казалось, ни один мускул не дрогнет на моей безмолвной физиономии.

— Я… я так не могу… Мне нужно уйти…

Когда как виделось, что время нашего молчания длится уже, должно быть, вечность, последовало сдавленное, нерешительное заявление Катагири.

— …

Я не стал её отговаривать, не стал расспрашивать о причине столь странного поведения, даже не стал прощаться.

Насколько я не располагал самочувствием, чтобы говорить, спрашивать или прощаться, настолько же и Катагири не располагала самочувствием, чтобы мне сказать, ответить или произнести слово «Прощай» в ответ.

*ХЛОП!*

Рыжие волосы скрылись за дверью.

Интересно, почему люди, когда разлучаются, говорят: «Прощай»?

Слово «прощай» — производное слова «прощение». Тогда можно ли полагать, что, говоря «Прощай», Вы извиняетесь за то, что покидаете человека, с которым ранее говорили? А если так, то должен ли я считать, что прощаясь со мной, Катагири извинялась за то, что покидала? Но в то же время, если девушка не извинялась, то имею ли я право допустить, что она не испытывала чувства сожаления?

«Сожалела ли Катагири, что покидала?»

«Глупость!» — возможно, подумаете Вы, но меня действительно тревожил и крайне занимал этот вопрос.

— Кроме глупостей… что происходит с Катагири?..

«Чувство обиды возникает вследствие рассогласования ожиданий о должном поведении обидчика с тем, как он себя вёл в реальности. То есть обида является следствием выполнения трёх умственных операций: построение ожиданий, наблюдение реального поведения, сравнение»

Я вновь вспомнил об обиде, и о трёх составляющих, из которых она была устроена:

— мои ожидания о том, как другой человек должен вести себя,

— сопоставление моих ожиданий с реальным поведением другого человека,

— расхождения между ними.

Значит ли это, что Катагири было обидно вследствие того, что её ожидания не соответствовали реальности? Или, говоря иными словами, закономерно ли будет предположить, что я обидел эту девушку банально тем, что не отвечал образу, рождённому в её голове?

*Фшу-у-у-у-у-у*

Лёгкий бриз вновь коснулся моих каштановых волос, поласкал кожу и поднял подоги пиджака. Влажность, оставленная слюной Яширо, казалось, уже давно засохла на моей щеке, постепенно испарившись.

Жутко пекло. До чего же жарко. Я ощущал, как лучи золотого солнца раскаленными остриями безжалостно вонзались в мою незащищённую, мужественную шею. Этими лучами солнца я поверхностно освещался и теми же лучами основательно был затемнён.

Я поднял глаза в небо и всмотрелся в морскую синеву.

— …

Казалось, как небо наградило меня светом, так и земля наградила меня тьмой.

— Может… действительно навестить Фукуду-сенсей?..

Пускай я и задал себе этот тривиальный вопрос, ответ на него был уже тривиально очевиден. В момент зарождения вопроса на него появляется ответ, с ответом обретается и знание, а уже потом данное знание становится основанием нашего поступка.

«Le questionneur aspire à une réponse»

В переводе с французского языка это означало: «Вопрошающий жаждет ответа».

Я знал вопрос, я знал ответ и я обладал знанием.

И с этим знанием поступок для меня становился очевиден.

*Динь-дон!* — звук, что ознаменовал окончание очередного скверного дня. Словно соответствуя этому очередному скверному дню, я в очередной раз покидал школу, пребывая в скверном настроении. Незначительные неприятности всё же были, по типу некоторых досаждающих встреч, но я их преспокойненько преодолел.

«Где же ты сейчас?» — должно быть, легкомысленно озадачились Вы, на что я, не уступая Вашему легкомыслию, шуточно отвечу: «Там, где и должен сейчас быть».

Знакомые ворота, однако.

Именно. Интуиция Вас нисколечко не обманывает. Место, к которому я сегодня отправился — это младшая школа из моих воспоминаний. Полагаю, мне нет нужды спрашивать Вас «Зачем я здесь?» и проверять на сообразительность, ведь будь человек даже трижды тупостью — сложить два пальца будет даже он горазд.

— Поверить не могу, что я сюда вернулся…

Кто бы мог подумать, что персона, которая больше всего ненавидит эту школу, придёт сюда, чтобы навестить своего любимого учителя. Смех, да и только. Казалось, по мне плачет Ирония, — и, причём, плачет та крокодильими слезами, порой поднимая на меня ехидный взор. Что до меня? Я плачу с ней и сквозь слёзы улыбаюсь.

Следует переобуться, а то дальше меня могут поймать и отчитать, — озаботился я, когда вплотную подошёл к входным дверям. Перед ними же я остановился и осмотрелся.

Хоть наш школьный двор являлся достаточно непродолжительным, а от ворот до школы вела выложенная декоративным кирпичом, внушительных размеров дорожка; наша лужайка являлась украшенной сибадзакурой. Она была разных цветов: алых, розовых, сиреневых и белых. Сибадзакура сосредотачивалась около одиноких сакур, огибая их вокруг. Притом, чем ближе Вы находились к сакуре, тем сочнее, ярче виделись цвета. Однако стоило Вам отдалиться, как единственное, что располагалось под Вашими ногами — это белая сибадзакура. Это выглядело так, как если бы каждую сакуру на земле окружала радуга.

Я и забыл, насколько здесь всегда было красиво.

В переводе название этих цветов звучит как «сакура на лужайке». И действительно, их обильная красочность помогает смириться с тем фактом, что следующей сакуры придется ждать целый Божий год. Вырастить такой «газончик» — дело явно непростое, но практически в каждом японском садике обязательно будет хоть небольшой «коврик» сибадзакуры. Моя младшая школа в этом плане не являлась тому исключением.

— Может быть, прийти сюда — было не таким плохим решением...

Я снял уличную обувь и переобулся в сменку, которую ранее прихватил в Старшей Сакурай. Ведь сами подумайте, кому понравится таскаться по коридорам в одних только носках? В уличной обуви меня бы не пропустили, очевидно же.

Подняв школьную сумку, я направился в учительскую, которая, к слову, располагалась на втором этаже.

Бредя по оживлённому голосами младшеклассников коридору, и непреднамеренно вслушиваясь в каждый крик, смех или произнесённую речь, я стойко ощущал некое чувство дежавю. Нет, называть данное чувство словом «дежавю» было бы несколько некорректно. Поскольку то, что я действительно испытывал, люди обычно называли ностальгией.

Странно, но я полагал, что в такое время в школе не должно было никого остаться.

И тем не менее, было слышно, как в некоторых классах до сих пор проходили шумные «дебаты».

*Стук-стук-стук*

Когда я приблизился к лестнице, то едва-едва успел заметить, как нечто со скоростью футбольного мяча покатилось в мою сторону по ступенькам. На краю сознания даже родилось ироничное замечание: «Только пришёл — уже встречают».

Однако, как бы то ни было, я увернулся и, обернувшись, осознал, что предметом, несущимся ко мне по лестнице, являлся обыкновенный, красный портфель. По его габаритам, брелоку на молнии и значками прикреплённым то тут, то там, было логично предположить, что портфель принадлежал ребёнку. Но если нужно быть предельно точным, то тот определённо являлся девчачьим.

С чего бы предметам летать средь бела дня?

Я поднял портфель, из которого внезапно вывалилась пару тетрадок за шестой класс и какая-то книжка, на её обложке было написано латиницей «Лолита». Прежде мне не доводилось читать это произведение. Я тут же поспешил положить эту книгу на место и услышал чьё-то явственное приближение.

*Топ-топ-топ*

Притом, чем ближе подбирался ко мне топот, тем тише становился его звук.

Когда этот некто оказался в поле моего зрения, то до меня дошло осознание, что это была юная леди, — и чего я ожидал? Настойчивый взгляд девочки, сосредоточившийся в моих глазах, казалось, стал сигналом к началу оценки её внешности. По причине чего я непреднамеренно окинул её острым взглядом.

Если бы мне было необходимо описать её внешность всего несколькими словами, то я бы сказал: «Внешность у неё невыразительная, даже неброская, но вместе с тем не лишённая своей привлекательности, которая заключалась в простоте».

Невыразительная, неброская, но привлекательная — такой виделась внешность данной юной леди.

Цвет её волос являлся светло-ультрамариновым, напоминавшим собой отражение чистого, голубого неба на водной глади, который прекрасно аккомпанировал с глазами аналогичного цвета. При этом в волосах не имелось ничего лишнего, по типу заколок, вплетённых декоративных цветов или резинок, за исключением одной резинки, которая собирала короткий пучок прядей в маленький хвостик позади её затылка.

Она была одета с иголочки: кружевная рубашка, дороговизна которой определялась фирменной вышивкой и золотыми запонками на рукавах; чёрная ленточка, которая натягивалась вокруг воротника данной рубашки и чудесно сочеталась с формой; чёрная, средняя по размером юбка, которую можно было увидеть на младшеклассницах только за редким исключением, похвально облегала её незрелые, девичьи бёдра; белые гольфы, которые судя по узорам, ничуть не уступали в цене рубашке.

Нет, я не являлся педофилом, Вы не подумайте, но даже я не обладал достаточной выдержкой, чтобы моментально отвести от неё взгляд.

Особенное внимание я уделил бы её лицу. Во-первых, родинки, багровые щёки, веснушки и морщины — казалось, всё, что могло испортить или исправить простоту её женской привлекательности, полностью отсутствовало, словно по велению Богов. Во-вторых, она не использовала ни помаду, ни пудру, ни даже серёжки. Вы способны себе такое представить? Представить шестиклассницу без украшений?

Как я и сказал: простота, — и данная простота завораживала.

— Эм… ну… простите, Мистер.

— …

Я ничего не ответил, лишь только посмотрел вверх по лестнице, позади девочки. Там стояли две другие юные леди и тихо хихикали, — хотя от «леди» здесь было лишь одно название. Две пары лисьих глазах глядели сверху вниз.

Значит, издевательства, хах?

Шутка была уже стара, как жизнь, и тем самым меня нисколечко не смешила.

Стоит ли мне в это вмешиваться?

Панель, как и всегда, не заставила себя долго ждать и, словно соответствуя моему вопросу, подкинула мне два уместных выхода из сложившейся ситуации.

…

[1. Вмешаться]

[2. Уйти]

…

Знаете, что меня возмущало в данной панели? Она никогда не проясняла перспективы каждого решения, из-за чего мне приходилась находить данные перспективы самостоятельно. «Как следует поступить, чтобы соответствовать выгоде, соответствовать цели или соответствовать совести?» — именно этими перспективами я руководствуюсь при принятии решения. Если присутствует хотя бы одна из данных перспектив, то выбор не заставит себя долго ждать.

Объективно говоря.

Я состроил максимально угрожающее выражение лица, остро прищурился и, преисполняясь жаждой крови, проговорил враждебным, даже пугающим тоном:

— Слышь, мелочь… вы чего творите?

— …

Девочки испугались и убежали, вскоре скрывшись за лестничным пролётом. Только пятки сверкали. Я ещё долго слышал отдаляющийся топот в пределах верхнего коридора.

«Только детей пугать горазд?» — саркастично подметил Мудрец в моей голове.

Завались.

Я потянулся, опустошил лёгкие и вздохнул. Выражение лица вновь сменилось безразличием. Сколько раз за этот день я показал эмоции? — меня пугала эта мысль. Причина сложности контроля заключалась в том, что я более не мог как и раньше расслабляться в компании моей сестрёнки Юи.

— Я Вам признательна, но я бы и сама справилась, — девочка ухватилась за концы юбки и низко поклонилась, точно реверансом.

Манер хоть отбавляй. Что ж, с учётом её дорогой формы, вполне возможно, что она могла справиться и сама. Однако, тем не менее, я нисколечко не сожалею.

— Тогда и благодарить не стоило, — проговорил я, протягивая ей школьный портфель.

— Премного благодарна.

Напоминает меня в юные годы: я тоже любил отвечать старшим, как человек, словно бы сошедший со страниц классической литературы. Сразу же вспоминается тот наш разговор с Фукудой-сенсей.

Когда девочка натянула портфель на себя, я кивнул и последовал дальше. Однако как только услышал мягкие шаги и лёгкую, неторопливую походу позади себя, то тут же обернулся. Юная леди шла за мной, гармонируя с моим вальяжным темпом ходьбы.

Я, не останавливаясь, с любопытством вгляделся в её ультрамариновые очи.

— Теперь я буду сопровождать тебя, — ответила она, словно бы поняв, что я требую объяснений.

— Необязательно.

И тем не менее, она следовала, мягко улыбаясь и не отводя от меня спокойный взор. Мысль о том, что она могла влюбиться в меня всего за одно «спасение», несколько пугала, ибо я не знал, как выбираться из подобных каверзных ситуаций. Ведь, насколько Вы должны понимать, отношения с младшеклассницей, будучи взрослым мужчиной, — это не есть что-то правильное и никогда этим не будет.

— Так… и что могло потребоваться старшекласснику в младшей школе?

Любопытному на днях прищемили нос в дверях.

— Просто хочу навестить своего старого школьного учителя.

— Может, я могу тебе с этим помочь?

В каком-то понимании она действительно могла помочь мне здесь освоиться. Как-никак, с момента моего последнего дня обучения в данной школе прошло ни больше, ни меньше, а целых три или четыре года. За этот промежуток времени всё могло кардинально измениться. Однако я не видел смысла в помощи.

— Нет, спасибо. Я знаю, где находится учительская.

— А человек, которого ты ищешь, это женщина или мужчина? — поинтересовалась она. Значит, не отстанешь?

— Женщина.

— Куратором, какого класса она является?

Почему я чувствую, что ко мне пытаются навязаться?

— Вероятно, 1-6.

— М-м-м, ты, должно быть, говоришь о Такаде-сенсей?

Такада-сенсей? Кто это? Неужели Фукуда-сенсей теперь ответственна за другую параллель? Обычно всегда отвечала за эту...

— Нет, та женщина, вероятно, заведует уже другим классом.

— Ясненько.

Она замолчала. Неужто всё? А я и не надеялся. И только, было, я обрадовался, как девочка невзначай спросила:

— А зачем она тебе?

— Меньше знаешь — крепче спишь, — я ответил максимально отчуждённо.

Однако то ли юная леди не заметила, то ли намеренно делала вид, что не замечает перемены в тоне голоса. В её глазах читалась неведомая мне уверенность.

— В скором времени, я думаю, что тебе придётся ответить мне на этот вопрос, — девочка мило улыбнулась. В каком смысле?

— Почему ты так считаешь?

Она кивнула ровно в ту сторону, куда мы двигались всё это время.

— Потому что учительская… находится в другой стороне, — и едко хихикнула.

— …

Боже, неужели так сложно сказать человеку, что он движется не в ту сторону? Или ты так хотела поиграть? Что ж, вышло у тебя весьма-а удачно — снимаю шляпу.

— Так… как тебя, говоришь, зовут? — поинтересовался я, словно побеждённый.

— Хи-хи, я ещё пока не представлялась, — она хмыкнула, словно бы одержав победу. — Называть своё имя — неинтересно. Как насчёт прозвища?

— Если тебя это устраивает, то я не против, — вынуждено согласился я. Честно говоря, мне немного любопытно, как её зовут на самом деле. Но что поделаешь, если она не желает его называть? — Так… как мне тебя называть?

— Бианеми.

— Хорошая попытка, но я воздержусь.

[P. S. от фр.: bien-aimé — любимая, возлюбленная]

Эта мелкая.… Неужели она действительно в меня втрескалась? Как это там называется? «Эффект подвесного моста»? Нет... После сказанного ей, я охотней поверил бы в то, что она просто пытается играться с моими чувствами, нежели взаправду меня любит.

— Тогда… как насчёт: Либе?

— Ещё лучше.

[P. S. от нем.: liebe — дорогая, любимая, возлюбленная]

— Амадо Ми?

— Ни за что, — я отрицательно помотал головой.

[P.S. от исп.: mi amado — моя любимая, возлюбленная]

— Дарлин? — Она полиглот, что ли?!

— Достаточно, — я в буквальном смысле, прикрыл ей рот. — Давай-ка, лучше я подумаю над твоим прозвищем, договорились? — после чего отпустил.

[P. S. от англ.: darling — любимая]

— Ла-а-адно~!

Что ж, если она так любит прозвища на иностранный манер, то мне стоит подобрать что-то, что будет подстать как ей, так и мне… Нечто милое и уместное независимо от рода наших отношений… Какое прозвище это может быть?..

Я постоял некоторое время, кивнул самому себе пару раз и, неспешно открыв рот, проговорил:

— С этого момента я буду называть тебя — Свити.

— М-м-м… Конфетка? — Она озадачено наклонила голову, покивала ей из стороны в сторону, словно пародируя меня, поглядела задумчиво в потолок и, хлопнув в ладоши, ответила: — Знаешь… А мне нравится, хи-хи. Тогда на этом варианте и остановимся.

Не дожидаясь меня, девочка пошла вдоль коридора.

— Эй, ты куда направилась?

— Как «куда»? В учительскую. Куда же ещё?

Действительно, глупый вопрос. Почему я — тот, кто мнит себя взрослым, — чувствую себя идиотом перед девочкой, которой, едва ли, стукнуло двенадцать? Стыдобище!

Я вальяжно поправил чёлку — Свити наблюдала за мной, не переводя взгляд. Ну, чего она пялит-то, а? Чувствуя себя несколько неудобно или, правильней будет сказать, некомфортно, вследствие данной сложившейся ситуации, я, бегая глазами, поинтересовался:

— Откуда у столь юной леди настолько большой объём знаний? Я имею в виду конкретно иностранные языки. Ты знаешь, по меньшей мере, пять из них.

— Э?

Вспых.

Свити жутко покраснела, словно свежий помидор. Я бы даже сказал, что на её лице выступил стыдливый румянец. Мне так и виделось, как из её ушей вот-вот пойдёт пар, словно дым из труб паровоза. Девочка опустила голову, а её глаза нашли на полу нечто более интересное, чем стоящая перед ней персона. Свити поднимала на меня взор лишь украдкой, при этом всё сильнее заливаясь краской с каждым разом. Казалось, кровь прильнула даже к самым ушам. Лишь её брови, делая Свити невероятную услугу, держались прямо, выражая собой предельное спокойствие и сосредоточенность.

И данная реакция позволила мне предельно понять, что она никогда и не думала играться с моими чувствами.

Только не говори мне, что… ты не поняла того, что я знаю перевод каждого сказанного тобой слова?.. Если это действительно так, то этот провал будет самым серьёзным Facepalm-ом за всю твою жизнь… — размыслил я, ощущая нечто очень схожее с жалостью.

Мне взаправду было очень жаль Свити в данной ситуации. Казалось, ни к кому я не испытывал столь большего сочувствия, чем к ней сейчас.

— Э… ну… как бы… я… мне…

— …

Девочка пыталась что-то сказать, однако либо не могла подобрать слов, либо не хватало силы в голосе, либо же ей мешало жуткое смущение.

Я ведь и сам не знаю, как выкручивался бы из такой ситуации, будучи на её месте… Полагаю, даже мне с трудом бы удалось подобрать нужные слова, — я представлял себя на её месте.

— Что?..

— …

Когда она подняла глаза, то поняла, что я поглаживал её по голове. Пускай на моём лице было запечатлено безмолвие и глаза померкли в равнодушии, в душе я всё также нежно улыбался.

В такой ситуации я не знаю лучших слов или лучшего решения, но даже мне дано найти действие, которое можно назвать лучшим.

— …

— …

Должно быть, видя за усопшими глазами нежность, а за бледной, от природы холодной рукой — теплоту, она максимально мило улыбнулась, обличая аналогичную нежность и тепло. Всё в ней источало эти чувства. Всё, за исключением её бровей, которые, делая Свити в данном случае препятствие, вновь выражали неподдельное спокойствие и сосредоточенность.

— Мы ещё не придумали мне прозвище, ты в курсе?

— Ох, точно, прошу прощения, — она тактично поклонилась. — Тогда… если ты придумал прозвище мне, то не закономерно ли будет именно мне придумать тебе дружеское прозвище?

— Полагаю, в этом нет проблемы.

Мы следовали в сторону учительской, однако Свити предпочла остановиться, чтобы придумать мне прозвище. После примерно двух минут она хитро ухмыльнулась и, в конечном счете, огласила:

— М-м-м… Я придумала! Определённо придумала! — девочка похлопала в ладоши. — Я буду называть тебя — Ребель.

— Ребель?

Что за прозвище? Сколько не стараюсь, у меня не получается перевести. Либо я не знаю такого языка, либо Свити придумала более хитрую схему, чтобы назвать меня «любимым».

— Ребель! Ребель! Ребель! — она вторила это на заднем плане моих размышлений и как-то возбуждено подпрыгивала.

— Ладно-ладно, так уж и быть, — я почесал затылок.

От меня ничего не убудет, если я позволю ей один маленький каприз.

— Правда? — Свити обрадовалась. По всей видимости, она действительно меня провела.

— Ага.

Когда мы возобновили наше шествие, она вскользь спросила: «Где ты учишься?», на что я также вскользь ответил: «В Старшей школе Сакурай». Интересно то, что её сестра также учится в Сакурай, а также то, что Свити питает к своей «родной крови» желочную неприязнь.

— За что ты так не любишь свою сестру?

— Она ужасная идеалистка! Мало того, что сестра сама постоянно твердит мне о своих идеалах и рекомендует мне вести себя аналогично ей, так ещё и родители стали ожидать от меня тех же свершений, которыми она их так упорно балует! Аж, злость берёт…

Насколько мне стало понятно из рассказа Свити, она просто ненавидит трудиться сверх нормы, как её собственная сестра. И знаете, я скажу честно: её можно понять. Нельзя осуждать человека за то, что он желает предаться праздности. Люди априори должны сохранять энергию для того, что считают истинно важным. Вот только… таких людей принято называть лентяями.

Смотря на Свити, я проводил параллель со своей семьёй, ведь я, как и Свити, не желал с юных лет взращивать в себе амбиции.

— Но знаешь… порой сестра — это единственный человек, которому ты можешь довериться.

— …Может быть, ты и прав, Ребель.

Перекидываясь подобными репликами, мы, в конечном счете, добрались до учительской.

*Тик-так*

Войдя в кабинет, я отчётливо услышал неспешный ход часов. Тиканье стрелки, которое было до безумия выверено и рассчитано. Насколько выверен календарь, насколько выверена смена суток, насколько выверено движение Земли, настолько же были и выверены настенные часы, расположенные у входной двери.

Я вслушивался в каждый «тик», затем в последующую тишину  длинной в одну секунду, а в завершении — в пресловутый, «так», и у меня оные звуки не вызывали каких-либо эмоций.

Грустить, что Ваше время невечное; радоваться, что время у Вас есть; злиться, что его постоянно не хватает; бояться, что его однажды кто-то отберёт; или не чувствовать, что время имеет к Вам какое-либо отношение.

Как я и сказал, во времени я не ощущал никаких эмоций: я их не видел, я их не чуял, я их не осязал, я их не пробовал на вкус. А потому я не замечал во времени эмоций, и, как следствие, пришёл к естественному выводу, что время — лишено эмоций, — и от обратного, эмоции лишены времени.

*Тик-так*

Стрелки отбивали мелодию длиною в вечность и тихо тянули эхом песнь «об уходящем Времени».

— Прошу прощения, здесь кто-нибудь есть? — спросил я и постучал по открытой двери.

— Секундочку!

Послышался крайне хриплый, но вместе с тем милый голос дамы явно пожилой наружности.

— Здравствуй, голубчик мой, ты это к кому? — ответила она, покинув письменный стол и приблизившись к столь необычной компании. — Ты её брат? Что-то желаешь узнать?

Это оказалась седовласая, несколько полная женщина, на вид лет пятидесяти или около того. По потрескавшейся коже, выступающим морщинам на лбу, отвисшим щекам, двойному подбородку и стянутой шее было не трудно догадаться, что годы уже давно отобрали у неё своё. К тому же, по всей видимости, она любила плотно покушать. Не знаю, уместно ли такое сравнение, но она напоминала собой печеное яблоко. И тем не менее, женщина не вызывала отвращения, потому что на её лице заморозилась во времени добрая улыбка. Забавно, но та не являлась исковерканной этим самым временем, нет. Даже более того, данная улыбка не подавала признаков искажения.

Интересно, а улыбка учителя также заморозилась во времени?

— Я — ничей, — вскоре ответил я, а Свити утвердительно закивала, словно подтверждая мои слова.

— Тогда зачем же ты пришёл, если не узнать об успеваемости?

— Я пришёл навестить своего любимого школьного учителя.

Свити слушала нас, не перебивая и не вмешиваясь, лишь порой переводя взгляд с одного на другого.

— Вот оно что! Какое прекрасное дело! Нынче дети такие, что вовсе и не вспоминают тех, кто учил их ранее. Это та-а-ак~ печально, мой дорогой, ты бы знал. Я бы с радостью хотела увидеть хотя бы одного из детишек, которым когда-то преподавала. Столько воспоминаний, столько воспоминаний, — мадам тепло посмеялась, словно Санта-Клаус.

— Время покажет.

Пускай я и желал выказать теплоту в тоне голоса, вышло у меня скверно и вместе с тем крайне равнодушно. Однако женщина либо не обратила внимания на данное безразличие, либо не захотела замечать, либо почувствовала теплоту, даже за маской, которой я украшал своё лицо, а потому мягко улыбнулась.

— Что-то я заговорилась, — она вновь приятно похохотала и спросила: — Так… как конкретно зовут твоего учителя?

— Фукуда-сенсей.

*Тик-так*

Настенные часы отбивали время.

— Повтори, пожалуйста, ещё раз, как её зовут?

— Фукуда.

На её морщинистом лице, на котором было запечатлено само спокойствие, скользнула капля ужаса, сменившаяся следом милейшей, сдержанной улыбкой, не источавшей радостных эмоций.

— Ох, ты видно даже не знаешь…

— …

*Тик-так*

— Дело в том, что…

— …

*Тик-так*

— …Фукуды-сенсей больше нет в живых.

Биение часов было оглушительным, как и биение сердца, соблюдающего ритмы времени.

— Кажется, это было изнасилование… это произошло год назад… уроды использовали её и убили… их так и не нашли… она захоронена в… бедняжка… такая молодая… добрая девушка… все её любили… её семья… Газета-газета… где-то здесь была газета, подожди…

До меня доносились лишь обрывки её рассказа. Уши заложило намертво.

Единственный вопрос, застывший в моей голове…

Вопрос, который не давал покоя…

Вопрос, который не имел смысла…

Вопрос, который я так ненавидел…

Это...

Как?..

…

...

...

...

…

…

…

...

...

...

...

...

...

...

...

...

...

...

...

...

..

.

*Тик-так… тик-так*

«Le temps prend tout»

«Время забирает всё»

Стук-стук. Тик-так. И тишина...

Я не помню, сколько прошло времени с тех пор, как я покинул школу. Естественно, имеется в виду младшую школу. Я не помню также и то, каким образом добрался до кладбища, где побывал до этого, что делал до этого и откуда взялся целлофановый пакет в моей руке.

Не помню.

Совсем не помню.

Выражение «не помню» является производным слова «память», а память — это крайне забавная штука, не находите? Согласно Википедии, память — это психическое свойство человека, способность к накоплению, хранению и воспроизведению опыта и информации. Если учесть данное определение, то нетрудно сделать вывод, что раз я ничего не помнил, то это является, лишь прямым признаком нарушения моей психики.

Что ж, скажу Вам честно, сколько бы я не артачился, очевидность того, что я пребывал в весьма психически нестабильном состоянии, исключить полностью не удастся: я определённо разрушался изнутри. Или правильней будет сказать, что нутро разрушало меня самостоятельно?

И тем не менее, вернусь к теме памяти: чем она для меня являлась?

Всё предельно просто. Для меня память — это дьявол, какого стоит поискать. «Почему же дьявол?» — должно быть, незамедлительно озадачились Вы.

Всё предельно просто. Есть ли больший ублюдок, чем тот, что подсовывает Вам самые неприятные воспоминания? Именно, это память. Есть ли большая сволочь, чем та, что переворачивает Ваши воспоминания таким образом, чтобы выставить Вас в невыгодном свете? Правильно, это память. Есть ли большая тварь, чем та, что прячет от Вас тёплые воспоминания, и считает верным показывать лишь одну гадость? Несомненно, это память.

Всё предельно просто. Память — это дьявол, и этот дьявол лишён жалости, но преисполнен любовью к истине. Дьявол, предпочитающий лжи истину, — это тот дьявол, какого стоит поискать.

Протяните руку, поздоровайтесь и познакомитесь с дьяволом, осевшим под коркой Вашего головного мозга, его имя — Память.

Даже сейчас он или она, в зависимости от контекста представления, меня нисколечко не жалело, а потому, казалось, специально подсовывало одно воспоминание за другим. Один образ за другим. Один диалог за другим. Впрочем, подсовывало всего того, что наносило удар хлеще, чем женская пощёчина, хук правой кикбоксёра или хулиганский подзатыльник. Намного хлеще...

— Хочешь мандаринку?

Голос Фукуды-сенсей отчётливо слышался в моей голове.

Воздержусь.

Человеку книг стоит отвечать соответственно.

— Вот как? Что ж, очень жаль. Тогда как насчёт того, чтобы сыграть?

Я вижу, как она элегантно пододвигает ко мне шахматную доску с уже выстроившимися в ряд фигурами. Не считаете ли Вы, что отказывать ей дважды, было бы чистой воды оскорблением?

На интерес, позвольте спросить?

— Думаю, мы это поймём походу игры. К тому же, не пристало преподавателю играть на деньги, чтоб ты знал.

Я разворачиваю к себе сторону доски с тёмными фигурами, беру чёрного короля в руки и предельно чутко осязаю его белую корону. Я это осязаю. Определённо, осязаю.

Простите, но к чему весь этот фарс? Если быть предельно прямым, то зачем Вы меня вызвали… Фукуда-сенсей.

— О каком фарсе идёт речь? Я просто предложила тебе сыграть. Дети ведь любят играть, не так ли? А насколько я могу знать, именно Ты — любишь играть в шахматы. Разве я ошибаюсь?

Естественно, не я единственный, кто буянил в детские годы, — потому детей, с коими не могли справиться, отправляли, ни к кому попало, а именно к человеку, который вероятнее всего может на них повлиять.

— Значит, теперь чёрные ходят первыми?

А Вы ещё дольше подумайте, и они походят дважды.

Её девичье хихиканье вновь полнится в моей голове. Я это слышу. Определённо, слышу.

— Не думаешь ли ты, что использование насилия для разрешения конфликта — это в корне неверное решение?

— …

Я не знаю… правда, не знаю…

В данный момент я стоял напротив могилы учителя и безучастно всматривался в портрет, который располагался на надгробье. Полные тепла глаза смотрели на меня, улыбка сияла состраданием, выражение лица полнилось спокойствием — я видел всё то, что некогда прочно заключил в своей памяти, и теперь этот Дьявол давал о себе знать. Он… буквально издевался.

— Может быть, в контрасте этой ситуации ты считаешь свой поступок верным, но что если я озвучу тебе аналогичную ситуацию, которая будет преподнесена несколько иначе?

Допустим.

Я вижу, как её фигура вновь идёт в наступление. Я это вижу. Определённо, вижу.

— Предположим, что перед тобой щенок — беленький, бездомный, но породистый щенок, который ранее тебя укусил... Он попал под машину, болезненно барахтается лапами и истекает кровью... Ты пройдёшь мимо или же поможешь ему?

— …

Я не знаю…. правда, не знаю…

Шуршание целлофанового пакета ненадолго вывело меня из лабиринтов памяти. Я раскрыл его и увидел… Мандарины? Когда я успел купить мандарины? Неужели после того, как покинул школу?

Я не помню.

Память — это дьявол, и ему не нужно то, что он посчитал ненужным. Воспоминания о том, что я делал после школы, он также, видимо, посчитал ненужными.

Шуршание пакета, — и я расположил мандарины у надгробья: как-никак, Фукуда-сенсей их любила.

«Ты пройдёшь мимо или же поможешь ему?»

— Очевидно, пройду мимо.

— Ч-что?..

Я вижу её изумлённые глаза и читаю в них истинную искренность. Из-за этого взгляда я чувствую, как моя уверенность теряется. Я это чувствую. Определённо, чувствую.

— Равно, как и для людей, собакам также всё возвращается бумерангом. Я не мессия и не альтруист, так каков резон спасать собаку, что ранее меня ранила и оскорбила?

— Ты действительно думаешь ровно то, что говоришь?..

— …

Я не знаю…. правда, не знаю…

Она тянулась за соломинку, словно утопающий. Однако ей повезло — соломинка оказалась стальным прутом, — бравой морской или альпинистской верёвкой, если хотите. К добру или к худу, ей всё же удалось зацепить меня.

«Ты действительно думаешь ровно то, что говоришь?..»

Это был действительно хороший вопрос.

Пускай из моих уст и лилось дерьмо, но было ли оное и на уме? — тоже хороший вопрос.

Оба данных вопроса, так или иначе, были о мести или сострадании. Нет, правильнее будет сказать, о мести или улыбке.

Вот дерьмо…

Я вновь улыбнулся, — улыбнулся самой, что ни наесть, кривой и уродливой улыбкой на Свете, которая скорее обезображивала, нежели украшала лицо человека.

— «Я не мессия и не альтруист, так каков резон спасать собаку, что ранее меня ранила и оскорбила?» — так я сказал, хах?..

Она не могла услышать моих слов.

Единственный, кто мог их действительно услышать — я сам и эта немногословная могила.

Я ухмыльнулся ещё шире, — ухмыльнулся во все свои тридцать два кристально чистых зуба.

— Учитель… Вы, определённо, — мессия и альтруист! — я нервно рассмеялся. — Хорошим человеком были — хорошим человеком умерли! Вот только, хоть убейте, я не верю, что даже перед самой смертью Вас не посещали мысли о яростной мести тем, кто принёс Вам страдания и опорочил.

Я смотрел на улыбку учителя на изображении надгробья, — на ту, что ассоциировалась у меня с состраданием.

Именно потому, что я уважал учителя; именно потому, что я считал его дело и образ мышления праведным; именно потому, что считал сострадание праведным чувством и для себя, — сейчас я улыбался — и улыбался ровно той улыбкой, коею видел на надгробье.

Я стоял, выдавливал из себя улыбку и безропотно смеялся. Смех приглушал мои мысли, приглушал воспоминания, приглушал пение вечерних птиц, которых я, к слову, даже в глаза не видел.

Янтарный шар заходил на горизонте, — казалось, ещё половина — и Токио погрузиться в сумерки, — мягкие, совершенно голубые сумерки. И тем не менее, стоял закат, который своими ослабленными лучами прыгал рыжими, блистательными зайцами по деревьям на кладбище, отбрасывая тем самым тень.

Сумерки являлись временем кладбища.

Я истерически смеялся, — и казалось, что может прервать мой смех? Однако, несмотря на упоение своим одиночеством, держась особняком в стороне от любой другой могилы и от людей в целом, я всё же был безнадёжно потревожен. Кому бы я мог потребоваться в таком непосредственном месте? Мне было дано лишь гадать.

— Кто Вы такой? И что Вам понадобилось на этой могиле?

Голос раздался несколько позади меня, и при недолгом слушании мог бы показаться детским, однако я сразу определил в нём женскую тональность. Данный голос меня тревожил и заставлял гадать, а я, соответствуя своему любопытству, не струсил показать подлинные эмоции на лице.

Эмоции измученной радости и печали вперемешку с состраданием.

Ну, или правильнее было сказать, что я просто не мог спрятать эмоции на своём лице? У меня банально и буквально не хватало на это более сил. И за отсутствием сил, соответственно, пропадала и трусость.

Я обернулся, максимально тепло улыбнулся и дружелюбно ответил:

— Меня зовут Такеши Юто. Я здесь чтобы навестить свою школьную учительницу, Фукуду-сан, которая мне очень помогла в своё время. Я не видел её более двух лет. Для меня стало большим ударом, когда я недавно узнал, что её больше нет в живых.

— …

Через секунду я ещё раз тихо повторил, словно ожидая отзыва своего сердца: «Действительно, большим ударом».

Когда я поднял взгляд с земли, то смог разглядеть человека, что стоял напротив меня.

Это была девушка с виду лет четырнадцати, ровно с такой же сострадательной улыбкой, что и у Фукуды-сенсей. Один в один. Это, определённо, была её дочь.

Мягкие черты лица, нежная кожа, острый нос и подбородок, маленькие ушки, уголки губ, бровки домиком и длинные ресницы — прямо-таки всё в ней передалось генетически от Фукуды-сенсей. Точь-в-точь, тик-в-тик, тютелька-в-тютельку. Даже карамельный цвет волос той женщины передался этой юной леди по наследству. Данный оттенок волос всегда был вишенкой на торте в образе сенсея.

Разомкнув опущенные уголки губ, девушка, глядя на меня с сочувствием, начала:

— Простите, но Мама… она… её…

— …

Её ямочки на щеках подрагивали. Мне казалось, что она вот-вот расплачется; виделось, как лицо девушки застыло в немом сердобольном вое; и слышалось, как её глотка неизбежно полнилась перчинками. А потому я, испытывая истинное чувство жалости, решил её самостоятельно прервать:

— Я знаю… правда, знаю, что случилось…

— …

— Двое неизвестных мужчин похитили твою мать, избили… опорочили и… в конечном счете, убили... Насколько мне известно, этих ублюдков ищут и по сей день… — проговорил я слабым голосом.

— …

21 сентября прошлого года Фукуда-сенсей покинула этот мир. Её труп был найден только 25 сентября загородом на обочине дороги и первоначально принят за ночную бабочку. Едва ли прошёл день, как неизвестная женщина была опознана. После недолгих поисков преступников, за неимением достаточных улик дело было приостановлено, а тело Фукуды-сенсей вернули семье. 11 октября 2016 года, даму сотен сердец захоронили на этом кладбище в присутствии близких и родных, друзей и знакомых. Попрощаться пришли сотни. И ничего из этого я не знал. Вы можете себе такое представить? Вы можете себе представить, насколько это страшно?

— Едва ли мне хватит тысячи слов, чтобы выразить твоей семье и… тебе, в том числе, своё безмерное сожаление… Но оно вам, наверное, и не нужно, не так ли?

Кап… кап…

У девушки потекли слёзы.

Казалось, вместо того, чтобы пытаться заставить её забыть о прошлом, я упорно пытался довести девушку до слёз. Наверное, потому, что я являлся мужчиной и не имел права плакать, я жутко сильно желал, чтобы кто-то поплакал вместо меня. И не было никого другого, кроме неё. Сама Судьба подослала ко мне эту юную леди — дочь той великодушной женщины.

Разве… я не ублюдок?..

— Я… как и любой другой человек… просто желала жить в мире и спокойствии… просто любить свою маму...

— …

Девушка говорила, борясь со всхлипами, горячими слезами и болью в душе и горле. Я безмерно желал забрать горесть её печали себе и приданной подавиться. Но всё, что я мог делать — просто жалобно щуриться и кусать щёки, из-за несправедливости.

Если даже мне больно от потери учителя, то, каково же ей? Ей, кто приходится дочерью живого воплощения Девы Марии. Нет… вернее будет сказать, ныне мёртвого воплощения...

Моя боль не могла и рядом стоять с болью той, кто являлся для Фукуды-сенсей родным человеком. Хотел ли я быть для той женщины близким человеком? О, Господи! Несомненно! Больше жизни! Я хотел знать вдоль и поперёк прекрасную даму, что сохранила в своём сердце сострадание до самых средних лет. Меня посещал вопрос: «Кто есть она?».

— Но почему?.. Почему этому не суждено сбыться?.. Почему мрази до сих пор на этом Свете?.. Почему хорошие люди уходят первыми?.. Почему дети остаются без родителей?.. Боже, почему?..

— …

Она нервно всхлипывала.

Боже, почему я не могу ей ничем помочь? Почему же даже пасть не раскрывается? Почему именно сейчас я лишён решительности? — зубы со скрипом сжались во рту.

Она болезненно потирала глаза, избавляя оные от слёз, однако им не было конца.

Я также задался насущным вопросом: «Почему?».

Почему Бог считает истинной верностью — сострадание? Почему Бог видит в пламенной мести редкостным мерзавцам — отсутствие того, что считает верностью? Почему лишь Богу дано решать, что является верным состраданием, а что принято считать неверной местью, порочащей людей?

Кто есть Бог?

Кто он такой, чтобы решать, что есть решение верное, а что нет?

Почему Фукуда-сенсей была так предана тому, кого ни разу в лицо не видела?

Сострадание есть боль, а в боли есть истинное наслаждение, ведь через боль мы познаём жизнь и находим подтверждение тому, что ещё пока не умерли ни душой, ни телом.

— Это так больно, хах?.. Понимать, что тот, кто заслуживает смерти меньше всего, погибает первым… Так больно, правда?.. Правда?.. — на этот раз, именно я проронил сдавленную речь, что парализовала моё сердце.

— …

Разве… я не сволочь?..

Она, плача, взглянула на меня — я радовался, что она плачет. Ведь, если плачет — значит, больно. А если больно — значит, она жива и душой, и телом.

Я подошёл очень близко, но, тем не менее, держал дистанцию, продолжая сыпать соль на едва затянувшиеся месяцами раны:

— Знаешь, для меня Фукуда-сенсей была, как мать… Дорогой человек. Наставник. Вторая любовь и лучший друг... Возможно ли ещё раз встретить такого человека?.. Я в этом крайне сомневаюсь, — я всмотрелся в глаза девушки. — Как же мне хочется… увидеть её вновь…

— По… чему?..

Её тело прильнуло ко мне, душа объединилось чувствами со мной, а руки вцепились в мою белую рубашку. Она ухватилась не за меня, а за моменты своих воспоминаний, которые подсовывал ей дьявол, коего я окрестил Памятью. И дьявол над ней жутко издевался, поскольку тот был обделён жалостью и предпочитал сладостной лжи горестную истину.

Не урод ли я? Ведь только урод заставил бы девушку упиваться горем. Ведь только урод довёл бы девушку до слёз. Ведь только урод напомнил ей о горести печали. И не имеет смысла, что горе, слёзы и печаль — это то, что необходимо непосредственно уроду.

— А… А Вы… А Вы помните… как она смеялась?.. — Давясь всхлипами, она взывала меня к памяти. И, словно пламенно желая выговориться, девушка продолжала вспоминать: — Помните, как говорила… очень мудрые слова?.. Помните, как тепло… она каждый раз улыбалась? Помните, как нежно гладила… по голове?.. Вы ведь помните?!.. Пожалуйста, ответьте!..

— Я помню… я, определённо, это помню…

«Доволен? Ты довёл девушку до слёз. Из-за тебя, она, по видимости, вновь подавлена. Это уже не просто плачь, а настоящая истерика» — должно быть, Мудрец призывал прислушаться к голосу разума и остановиться. Но, тем не менее, к худу или добру, я желал видеть больше слёз. Ещё больше. Дай мне увидеть, больше.

Ведь ими я подчёркивал, что душа моя — неравнодушна.

— Вы ведь помните?!.. Пожалуйста, ответьте!..

Я это уже говорил, но… память — весьма забавная штука, не находите? Она согревает человека изнутри, и в то же время рвёт его на части. И у этой поразительной штуки также есть иммунитет — она по обыкновению стирает то, что приносит боль. Однако существуют вещи, которые никогда не подвергнуться чистки. Они предельно разлагаются, но, к несчастью, не очищаются.

И этим поганым гнётом травятся наши сердца.

...

Нас гложет то,

Что мы велим себе забыть,

Но, забывая, вспоминаем,

Затем мы вновь велим забыть.

Однако память не добра,

Она вернётся и напомнит

Тот гнёт, что разлагает

Наши заблудшие сердца…

...

В моей памяти промелькнул стишок, словно бы назло.

Повторюсь! Есть ли больший ублюдок, чем тот, что подсовывает Вам самые неприятные воспоминания? Именно, это память. Есть ли большая сволочь, чем та, что переворачивает Ваши воспоминания таким образом, чтобы выставить Вас в невыгодном свете? Правильно, это память. Есть ли большая тварь, чем та, что прячет от Вас тёплые воспоминания, и считает верным показывать лишь одну гадость? Несомненно, это память.

И до тех пор, пока существует этот дьявол, мы будем несчастны от того, что помним, и рады тому, что не способны забыть. Память важна, но в таких случаях, как этот, мы предпочли бы послать её на хрен.

— …

— …

Мы стояли и плакали. Я плакал душой, она — телом. Слёзы подтверждали то, что в нас текла жизнь, пускай и мои глаза были на сухом месте. Ведь я — мужчина, как-никак.

Я не хотел позволять себе многого, и, тем не менее, рука сама потянулась к её макушке. Она даже на секунду прекратила всхлипывать, однако следом зарылась носом в мою рубашку. Люди любят делиться горестью печали и теплом, не так ли? Я не являлся тому исключением и эта юная леди тоже.

Прождав десять минут для верности, всхлипы более не ранили мой слух.

— Полагаю, мне уже пора, — закончил я. — Мне действительно повезло, что я встретил дочь Фукуды-сенсей… Земля круглая — думаю, мы ещё встретимся.

Я мягко улыбнулся, прищурился и подмигнул глазом. В иной ситуации я бы никогда себя так не повёл. Кто бы мог подумать, что я — тот человек, что бросается из крайности в крайность?

Моя эмоциональность сейчас — лишь банальное желание подражать сострадательности учителя. Завтра я вновь буду держаться особняком, томясь изыском напускного равнодушия, коим меня наделила жизнь, а именно — та девочка из моих воспоминаний.

— Повторите мне, пожалуйста, своё имя, — девушка наградила меня сострадательной улыбкой.

— Меня зовут Ким Тэхён. Ой, или, быть может, Рохит Кханделвал? Как же? Как же? — шутливо говорил я, почёсывая подбородок. — Как же меня звали?

Естественно, куда мне до международного конкурса красоты, Мистера кумира 2016 и 2017 года? Однако, тем не менее, я рад, что мне удалось вызвать у неё усмешку.

— Вы может, и не уступаете этим людям в обаятельности, но вот внешность — точно не Ваша сильная сторона.

— И как мне собственно воспринимать твои слова? Как упрёк? Или всё же комплимент? — я пожал плечами.

— Как же? Как же?

Она мило ухмыльнулась, тем самым вызвав ехидную ухмылку на моём лице.

— Меня зовут Такеши Юто. Не прошу запомнить моё имя, но прошу, по крайней мере, не забыть моё лицо. Как-никак… я вернусь сюда первым днём Нового года.

— Тогда я обязательно приду сюда же первым днём Нового года. Будь уверен, я не оставлю тебя в покое, пока не расскажешь при каких обстоятельствах познакомился с моей матерью.

— Обещаю, — я протянул мизинец.

Я вернусь сюда, потому что очень хочу, чтобы Фукуда-сенсей была первой, кто запечатлеет изменения в моей личности за этот год. Я обещаю, что приложу максимум усилий. Ну… или, по крайней мере, не упаду в грязь лицом.

Девушка некоторое время смотрела на мой протянутый мизинец, после чего протянула свой в ответ.

— Обещаю.

Это моё обещание перед этой девушкой и Фукудой-сенсеем.

— Обещание обещанием, но ты так и не назвала мне своё имя, когда как я произнёс своё уже дважды, не находишь? Порой я ловлю себя на мысли: «Это у меня проблема с именами или всё же у моих собеседников?», — я хмыкнул и наклонил голову.

— Ох, точно. Прошу прощения, Такеши-сан, я совсем забыла, — девушка низко поклонилась. — Позвольте представиться, моя фамилия и имя — Фукуда Шина. Мне приятно с Вами познакомиться.

— Обычно девушки говорят мне обратное, — я пожал плечами, а девушка мило хихикнула. — В любом случае… Фукуда Шина, хах?.. Я запомню твоё имя, даже если ты забудешь моё.

— Я о-очень~ постараюсь, — наигранно сказала девушка.

Не дай Бог забудет! Обещаю, если она скажет что-то в роде: «А Вы?..», то я моментально развернусь и уйду обиженный домой, — я только сейчас задумался, насколько много в этих мыслях самомнения.

Я распрощался и уже, было, ушёл домой, как вдруг внезапно развернулся. Кое-что вспомнив, в моей голове родился вопрос, и данный вопрос пересёк реку подсознания и сознания, пока, в конечном счете, не оказался на устах.

— Шина-чан, позволишь нескромный вопрос?

— Да, конечно.

Это тот вопрос, который действительно имеет сейчас значение. Значение именно для меня.

— Хотела бы ты отомстить за свою мать?

Я ожидал, что дочь праведной женщины окажется столь же праведной, однако…

— Конечно, будь у меня возможность, я разорвала бы их в клочья.

…мои ожидания были преданы.

Её голос звучал до ужаса ровно, а мягкая улыбка — выбивала почву из под ног не хуже ножа в спину. По моему телу пробежали неприятные мурашки.

— Душа... Видишь ли, я считаю, что душа есть во всём, и душой не обделено ничто. Нет величайшей ценности, чем ценность души сущего — и пол, возраст, царство, класс, тип и прочее не имеет для этого никакого значения. Все души — равноценны, однако, между тем, порой и неравно богаты. И всё же все они заслуживают право на своё существование, на свою ошибку и на своё прощение…

— Вы это к чему?

— Собаку, которую ты убил своим циничным инфантильным решением, в конечном счете, убила тебя.

Вследствие преданных ожиданий я испытывал жуткое разочарование. Вы, вероятно, спросите: «Что тебя так разочаровало?». Всё банально и просто. И данная простота меня безмерно расстраивала. Между ожиданием в моей голове и реальностью виделось явное расхождение.

Говорят, от любви до ненависти один шаг, хах? Нет, один шаг от очарования до разочарования. А между любовью и ненавистью сотни попыток всё изменить.

Самое сильное чувство — разочарование. Не пытайтесь со мной спорить: это бесполезно. Ни обида, ни ревность и даже ни ненависть… после них остаётся хоть что-то в душе, после разочарования же — неприятная пустота. И данной пустотой Вы давитесь, испытывая переживанья космонавта брошенного в открытый космос. Без трубок с постоянной подачей кислорода, без кислородных баллонов. Один лишь скафандр и комбинезон, не более. А в голове только одна пугающая мысль...

«Мне не хватает воздуха, даже на один вдох!».

Как же… не хватает воздуха…

Как правило, причина наших разочарований чаще всего заключается в том, что нас нет в настоящем, мы заняты воспоминаниями и ожиданиями. Однако, несмотря на понимание данного факта, я придавался памяти и ожиданиям.

Память — чёртов дьявол, какого стоит поискать.

Борясь со своим чувством разочарования, я попытался девушку переспросить, пускай и говоря иными словами:

— Даже если твоё мщение не вернуло бы её к жизни?

— Именно потому, что её уже не вернуть, я всей душой и телом желаю с ними разделаться.

Её выражение лица не изменилось. Оно не подавало ни единого признака сомнения.

Ха… Ха-ха… Ах-ха-ха-ха!..

Сознание разразилось отчужденным хохотом.

Учитель, Вы просто… были невинно глупы!.. И невинную глупость свою пронесли до самой смерти. Вы были единственным столь глупым человеком на Земле несущим праведное сострадание. Однако жизнь так устроена, что вокруг нас сосредотачиваются одни лжецы и лицемеры, а потому Вы, ослеплённые своей невинной глупостью... Вы не заметили обделённых состраданием людей!

— Душа человека, особенно ребенка, напоминает колодец — глубокий колодец с чистой водой.

Сострадание жило в Вас, однако состраданием был обделён мир!

— …И когда какая-то мысль очень не приятна человеку, он прячет её в ящик и бросает в колодец, на самое дно. Он слышит всплеск — и неприятной мысли как не бывало. Но… она остается… Даже самый глубокий колодец имеет дно, и, если что-то исчезает с глаз, это не значит, что оно действительно исчезло…

Если бы у меня была возможность, то я бы сам отобрал Вашу жизнь. Лишь только для того, чтобы спасти Вас от каверзных мучений...

— Ящики, в которых заключены дурные мысли и чувства, гниют, и эта гниль может отравить всю воду и сделать человека безрассудным или даже помешанным.

Я люблю Вас учитель, а потому дарую Вам своё сострадание, — и моим бесконечным состраданием была бы… сама смерть.

— Только потому, что я осознаю твою мотивацию, я могу назвать корень твоего заблуждения.

Мир отвергает отличающихся людей — Вы сами являлись отличающимся человеком, поэтому с рождения были обречены на вечное отвержение миром. А потому лучший мир — для отверженных миром реальным — станет тот, что зовётся загробным.

— Помнишь щенка, о котором мы говорили ранее?.. Что если я скажу, что столкновение с машиной — это не единственное из возможных зол, которые происходили с этой собакой?..

Ценность Вашей души была непомерно бесценна, — и неважно, что это звучит, как тавтология. Я бы отдал всё: и свою душу, и чувства, и плоть, — чтобы выкупить Вашу душу и таскать её с собой, словно приятный сувенир!

— Что если этого щенка постоянно пинали?.. Что если я заявляю, что именно банальное отношение людей к щенку стало следствием того, что он обнажил на тебя клыки?.. Но так или иначе ты, томленный желанием мести, его убил… и от того обделил себя возможностью своим состраданием спасти и воскресить его душу, а также… и свою…

Я помню.

Помню всё.

Память была тем дьяволом, что надсмехался надо мной из раза в раз и скармливал мне горестную истину.

…

[1. Улыбка]

[2. Месть]

…

Месть или сострадание, — я всё ещё не знаю истинно верного решения. Но я обязательно найду его в течение следующей недели. Обещаю. Ведь, если я его не приму, то без Юи и Фукуды-сенсей я… определённо, сломаюсь. Как-никак я слаб — что с меня возьмёшь?

Слабым дано лишь смотреть снизу вверх на сильных, что возвышаются над ними. Но кто сказал, что слабые не могут заточить свои клыки и закалить умы? Я верю, что зовётся слабым тот, что признал слабость и опустил руки. К признавшему слабость я не питаю сострадания, ведь именно он сам виноват в том, что гниёт внизу.

— Мандаринку, хах?..

Моё бормотание.

Янтарное солнце скрылось за горизонтом. Словно соответствуя солнцу, моя физиономия скрылась в тени. Шум города, голоса животных и людей также оставили попытки потревожить кладбище и скрылись, утонув в потоке сумрачного ветра. В воздухе ещё некоторое время стоял жар, который следом сменился холодом. Тем же холодом сменилось моё настроение и выражение лица.

Ничто не мешало дню близиться к своему завершению.

То были первые дни летних каникул. Не помню, какой класс: четвёртый или пятый? Прогуливаясь в окрестностях своего района, я нашёл маленького котёнка в каком-то старом, безызвестном переулке: тот сидел в замшевой, потрёпанной коробке. На вид ему было месяца три отроду — он едва ходил, бурно глядел по сторонам и пятился пугливо назад, услышав любой шорох.

Его лапки, ушки и хвост были чёрного, как смоль, цвета, а всё остальное тело — белого; худощавая мордашка и брюшко доказывали то, что он почти не ел на протяжении уже нескольких дней; однако ж, до чего пушистая у него была шёрстка — то и дело хотелось погладить. Вечно измученный, хриплый голосок, так и норовил застрять в голове и проявить самую малость жалости.

Завидев меня единожды, он мгновенно обратился ко мне с мольбами о помощи так, как будто вовсе не мог позаботиться о себе самостоятельно. Я понимал, что, кроме как покормить его, помочь мне особо нечем: родители бы не позволили содержать дома питомца.

Слыша его рев, было сложно пройти мимо, даже такому бездушному человеку, как мне; к тому же, в тот день Юи находилась вместе со мной. Я всегда был приложением для своей сестры, поэтому, куда бы она ни звала меня гулять вместе с её друзьями, моего присутствия не замечали. По сей причине, мы время от времени гуляли наедине.

Заметив котёнка, сестра заваливала меня просьбами о помощи ему, — пришлось сделать всё возможное. Мы накормили его с миски магазинным молоком, посидели и позаботились о нём. Временем позже сестра попросила меня помочь с поисками подходящих хозяев для котёнка, однако мне в тот день надоело там прохлаждаться, хотелось почитать или сыграть во что-нибудь, именно поэтому я убедил сестру в том, что за день его обязательно кто-нибудь подберёт. В итоге мы вернулись домой.

Ночью того же дня шёл сильный дождь: то и дело, слышалось, как тяжёлые капли воды падали на землю, образуя некую мелодию, состоящую из глухих и звонких звуков; ручейком стелились продолговатые лужи; барабанили металлическая крыша и стеклянное окно. На небе не было видно ни единой звёздочки-путеводительницы, — а вместе со всем этим на разум накатывал ужас от мысли, что котёнок остался под этим проливным дождём совсем один на улице. Эта мысль не давала мне уснуть всю ночь.

На следующий день мы отправились проведать пушистого сорванца, предварительно захватив из дома что-нибудь съестное. Чем ближе мы подходили к злопастному переулку, тем страшнее и ещё более жутко становилось на душе.

«Что если из-за моего легкомыслия он погиб?» — я опасался этой мысли, как огня; боялся пламени, которое обратилось бы впоследствии в пожар и безжалостно сожгло мою душу дотла, оставив от той, лишь, сажу на месте, где когда-то располагалось сердце.

Шаг за шагом, переступая с ноги на ногу — до переулка оставались считанные метры. Горький трепет не отступал; виски пульсировали; я отчётливо слышал биение собственного сердца — и чем ближе, тем более частотно. Я был юн, но в ту самую минуту мог шуточно назвать себя пожилым астматиком и сердечником. Оставался один заворот — мяуканья я не слыхивал. «Забрали!» — было, обрадовался я, однако…

Я завернул за угол; сестра шла на дальнем расстоянии позади меня. Не помню, почему. Наверное, она тогда на что-то отвлеклась.

На полу валялись банки, стеклянные бутылки, а прежний дом котёнка — коробка — являлся перевёрнутым набок и промокшим насквозь. Лежащие в нём однажды предметы вывались, и раскинулись по практически засохшим лужам.

«Что… это?..» — мой внутренний монолог, словно раскаленный металл, вылился на внутреннего «Я» и, подобно кислоте, расплавил даже сами кости, что приходились для меня бывшими ценностями. Картина, запечатлевшаяся в моём сердце подобна репродукции «дьявольского» художника Бонаротти — «Распятье на кресте», заставила бы любого другого человека пасть в беспросветный омут. Это был один из тех моментов, когда даже Я не нашёл себе оправдания…

Котёнок лежал чуть поодаль от коробки: его брюшко являлось перевёрнутым набок; маленькая пасть с выпирающими клыками и, будто застывшие в последнем движении, лапы говорили о его муках в предсмертной агонии. Тело животного было словно бы продавлено под тяжестью этого проливного дождя: сырая, грязная и холодная тушка расположилась на асфальте в уже испарившейся луже.

Моё сердце настолько болезненно сжалось, что хотелось кричать, свалиться на землю и взреветь — вот только голос куда-то пропал. Я желал отвести взгляд, но глаза, прилипая к телу, возвращались обратно. Сестра стояла до сих пор где-то позади и даже не подозревала, что находиться перед её носом.

Послышались звуки приближающихся, глухих шагов.

— Неужели забрали?.. — тихо спросила тогда она, а я спокойно и без колебаний в тоне голоса ответил:

— Ага, похоже на то…

Дьявол тянул меня за язык. На моём лице абсолютно точно ничего не проскользнуло, однако ж, Юи, хоть и радостно вздохнув, двигалась в мою сторону. Когда она поравнялась со мной, то увидела то же, что и я. Переведя на меня опустошенный взор, в нём можно было прочитать столько вопросов, что мне было бы больно их перечислять.

И вот, наконец, её лицо исказилось, Юи закрыла его руками и тихо жалобно заплакала. Сестра определённо винила меня за враньё — возможно, даже за то, что я убедил её тогда вернуться домой.

В ту секунду я размышлял о единственном...

«Мог ли я что-то сделать для него?»

И если возвращаться назад, то… да, определённо мог. Либо отдать в ветеринарную клинику, либо в приют для животных — неважно, что бы я сделал. Главное — у меня была возможность. Недостаток добродетели вынудил меня принять то необдуманное решение, — именно я несу этот крест.

Даже в тот трагичный момент, я думал лишь о себе; думал, что помянуть и прослезиться — значит, проявить слабость. Именно поэтому я не позволял себе выдавить даже слезинки, несмотря на невыносимую тоску и боль в душе. Мудрое, бесчувственное подсознание не позволяло мне излить душу, будто ставя на ней крест или заключая в прочную клетку.

В тот момент, между молотом и наковальней... я успел испытать: ненависть, боль, грусть, гнев, тоску, печаль, горе, злобу, отвращение и море других чувств. Они все мало чем отличались, но, тем не менее, то, что их объединяло — они оставляли осадок в душе — оставляли камень весом с самосвал или отборный километровый кран, если хотите.

Именно в тот день родилось качество, которое я сам окрестил — качеством легкомысленного человека.

«Я ненавижу себя…» — мысль, что прочно осела в моей голове. Исчезла ли она? — уже другой вопрос…

25 апреля 2017 г.

Сегодня запах неба являлся дерьмовым, как никогда. Подступало пахучее зловонье сырости. С востока плыли чёрные, словно зала, убогие тучи. Подо мной ещё некоторое время слышались голоса людей мне нисколечко незнакомых: они просто шествовали кто куда, даже не подозревая, что какого-то захудалого, ничтожного ученика подвергают унижениям на крыше. В неоднократный раз. Снова и снова. Каждый день. Everyday, если Вам угодно.

Учителя, ученики, персонал — все они просто гуляли, говорили и смеялись — их мало что волновало. Не потому ли, что они не находились в той же дерьмовой ситуации, в которой находился я? Пусть подавятся раем.

— Кха… Кха…

Хрипы собственных лёгких, вследствие боли, мне уже порядком осточертели, — я бы даже перерезал себе глотку, только бы не услышать их вновь. Осточертели мне также копящиеся на теле травмы в виде: синяков, ушибов, ссадин и царапин. Глядя каждый раз на полученные раны, я, истерично мысленно смеясь, изумлялся тому, что ещё могу переводить с ноги на ногу. К слову, голень болела невыносимо уже пару дней, словно мне ежедневно роняли на неё кувалду весом в тонну.

Да сколько можно?!.. Им что это совсем не надоедает?.. Я не понимаю: они лишены сострадания?.. Они хотя бы немножко сожалеют?.. Твою мать, да в их сердцах есть хоть что-то?!

Я являлся человеком далеко не вульгарным: ни матерные слова, ни брань мне не были никогда свойственны. Однако сегодня мне виделось, что я уже на пределе: мои сухожилия на руках буквально тряслись от ярости и злобы. И хоть мои руки всё время находились перед глазами, складывалось чувство, что мне некуда их деть — хотелось рвать и метать.

*Хрясь!*

Клянусь перед Богом, мне было тяжело поддерживать невозмутимость на лице. Это уже переходило всякие рамки дозволенного отношения. Переходило даже те рамки, которые я сам себе установил.

— Блядь, братан, что теперь? Эта гниль нам уже, как две недели, ни черта не приносит. — Повторно ударив, Лысый схватил меня всей своей бравой рукой за горло и просипел: — Где… наши… деньги… мудак?

— …

Ты выглядишь, как умственно отсталый, когда говоришь с такой задержкой. Ах, ну да, почему «как»? — я воображаемо ухмыльнулся. Хотя бы раз, но кто-нибудь обязательно отвечал обидчикам в уме, я прав?

— Подержи его так пару секунд, а я пока пошарю в сумке, — лазая по карманам моей сумки, он приговаривал: — Может, он бабки где-нибудь здесь запрятал?.. Или тут?.. Блять, я почти каждый день её проверяю!

На моей шее начал медленно появляться след, из-за силы хвата Кена. Дышать становилось невыносимо тяжело. Казалось, парень обхватил мой кадык полностью, — подвинь он тот чутка в сторону — и определённо переломил бы. Я непреднамеренно с силой вцепился в руку Лысого.

— Кен, слушай, ты его так придушишь. На его шее уже виднеется синяк.

В дело вмешалась наблюдающая за нами Катагири. Впервые. Она впервые вмешалась и попыталась помочь мне, что меня, естественно, удивило. Как-никак, я считал, что ей совершенно плевать. Неужели сегодня пойдёт снег?

Опущенные концы бровей, слегка сморщившийся нос, прищуренные глаза — всё её выражение лица полнилось неподдельным сожалением, однако улыбка с него по обыкновению не слезала.

— Захлопни пасть, Катагири! Это теперь тебя не касается. Просто не вмешивайся, — Лысый взмахнул указательным пальцем.

— …

Девушка умолкла и более ничего не сказала.

— Ладно, отпусти его. А то у него уже лицо посинело, — пробормотал Рослый, копошась в сумке. — Лучше глянь, что я нашёл...

— Чего там? — Кен отпустил меня и приподнялся.

Закашливаясь, я оперся об пол и скрипнул зубами. Чёртовы бездушные сволочи!.. Я сжал кулаки и нервно упивался глотками воздуха. Причём так жадно и исполнительно, словно изморенный кислородным голоданием космонавт. И в этом мысленном космосе я чувствовал себя… безумно одиноко.

Одиноко и не хватает воздуха.

Вдох. Выдох. Ещё вдох.

— Хах, кошелёк, — ответил Рослый, махая предметом в руке. — И, судя по всему, он реально нищеброд: в кошельке — ни копейки. Смех, да и только. Хотя подожди, тут ещё что-то…

— Да?

Мои глаза самостоятельно широко раскрылись — я, хрипя, просипел:

— Нет… отдай…

Я стал неспешно подниматься.

— Ну-ка прижмись к земле, падаль!

Что-то тяжёлое и тупоугольное уперлось мне в позвоночник и пригвоздило к полу — мне снова было не до вдоха. Еле-еле обернувшись, я искоса взглянул позади себя и понял: это грёбанное колено. Грёбанное колено вдавило меня в грязь и не позволяло встать. По ощущениям на меня наехал целый паровоз: лёгким буквально не хватало места, чтобы сделать полный вздох. Взамен этого казалось, что я дышал собственной плотью, но никак не воздухом.

Пожалуйста… только ни эту вещь…

— Надо же, ты только посмотри, Кен. Кажется, эта вещица очень важна для него, хе-хе. Забавно, — Рослый махал предметом в руке, обхватив тот меж кривых пальцев.

— Это, что?.. Монета?..

— Похоже на то… И видать монета не простая, а раритетная, поскольку на каком-то непонятном языке. Я не видел никогда таких… А ты?..

Он протянул монету Лысому, а тот, взяв её, несколько раз покрутил в руке, подбросил в чёрное небо и отдал Рослому.

— Хрень какая-то… Без понятия, чей это язык, да и тебе не по хер ли? Если эту монету можно загнать и выручить за неё деньги, разве не супер?

За…гнать?..

— Болван! Чтобы что-то продать, нужно знать вещице цену. Иначе тебя просто разведут, как лоха последнего! — прорычал парень, рассматривая монету.

Не вздумайте, сволочи! Вы хоть знаете, что она для меня значит?!..

— Пожалуйста… отдайте…

Я тянул руку к ноге Рослого, однако тот лишь брюзгливо посмотрел на неё, как на таракана, после чего наступил на пальцы. Следом прилетел пинок под челюсть и жуткий писк в ушах не заставил себя ждать. Меня не вырубило, нет, — я просто плотнее прижался к кровле крыши. И тем больше на меня накатывало чувство безысходности.

Безысходность от одиночества, безысходность от невозможности вздохнуть, безысходность от наседающего бремени, безысходность от скапливающейся боли в теле. Я ощущал стойкое и отвратительное, как само небо, чувство безысходности. Оно топило меня, и вместе с тем каждый вдох и выдох, секунда за секундой, давался тяжелее.

— Прошу… отдай…

Моя физиономия умоляюще скривилась сама по себе.

— Бля, он достал… По-моему, я ещё ни разу не видел этого выражения на его лице. Я уж думал: ему всё побоку. Безмолвный скот. Словно овощ или типа того. — Он поманил меня монетой, словно собаку куском колбасы, при этом прицыкивая. — А этот мудак оказывается живчик. Ты тоже удивлён?

— Не меньше тебя, братан. Вот только, с чего это он вдруг так переменился?

— Видимо, эта вещица для него много значит. Это всё значительно упрощает, — Яширо слегка потянулся. — А я-то ломал голову, как же мне заставить тебя принести деньги. Решение само подвернулось под руку.

— Черт… отдай… падла…

Словно услышав мои слава, его выражение лица перекосилось, и он прописал мне увесистый хук правой.

Всё…

— Нет уж, дружок, монета будет у меня, — он сел на корточки, сжимая ту в руке. — И если ты наследующей же неделе не принесёшь деньги, то можешь с ней попрощаться. Я всё сказал.

— …

К чёрту!..

— Надеюсь, ты меня хорошо расслышал.

— …

С меня достаточно!..

— Бля, мне всё же кажется, что он глухой, — вставил свои три копейки Лысый, по имени Кен.

— Не-е, он определённо нас услышал. Я в этом уверен. Как и уверен в том, что он далеко не тупой, если смог держать невозмутимое лицо всё это время.

Вам пиздец!..

Каким было моё лицо в тот момент? Мне не дано было это увидеть, как и не дано понять, почему все люди видят во мне жертву. Разве я похож на мазохиста? Или, быть может, я похож на забившегося в угол зверька? Или же Вы, должно быть, считаете, что я ничтожная падаль, неспособная достичь ничего на этом Свете? Я для Вас кукла, которую можно тянуть за ниточки? Да хрен там пляшет! Хер Вам, а не моё поражение! Я ни за что и никогда не опущу руки. Назло всем. Назло Богам, назло людям, назло зверям — я буду жить назло всему миру. Каждому зловонному существу я протяну руку и скажу: «Я буду жить и мне насрать, что вы об этом думаете».

Потому что я — не обделён душой.

Душа во всём, и душой не обделено ничто.

И ради своей души, которую я считаю значимой, я буду раз за разом подниматься с колен и кричать в чёрное пасмурное небо, что я — живой, и имею право жить. Я верю. Я в это определённо верю.

*ХЛОП!*

За закрывшейся дверью скрылись две фигуры. Фигуры, которые я успел уже возненавидеть за эти недолгие две недели. Фигуры, которым я скрыто желал зла, едва завидев в школе. А также фигуры, которые буквально требовали Небеса возмездия за каждое из своих деяний.

Сначала голова, следом торс, и вот уже руки и колени оттолкнулись от земли — я медленно поднялся, отряхнулся и взглянул на Катагири глазами, не содержащими в себе ничего. От страха, который я тут ненароком показал, будучи трусом, более ничего не осталось.

Безмолвие, тишина, монотонность звуков.

Равнодушием подавилось вновь моё лицо.

Никто уже не знал, о чём были мои мысли, как не знали и о том, где они располагались, какой гадостью питались и что подталкивали сделать, — об этом знал лишь я.

— …

— …

Катагири, казалось, напугалась отсутствующему выражению моих глаз.

— Что?.. Что такое?..

— …

Я медленно открыл рот.

— Катагири-семпай…

— Да?..

Катагири…

— Ты даже себе не представляешь…

— …

Ты не представляешь…

— Что значит для меня эта монета.

— …

Какое огромное значение она для меня играет.

Вы не подумайте, это не было обвинением, нет. Пока что не было. Просто Катагири являлась единственной, кому я мог озвучить свои чувства. Через этот простой диалог. Не уверен, что она смогла почувствовать то же, что и я: её выражение лица выказывало подлинное непонимание. Однако я не думаю, что добивался от неё понимания. Я просто пламенно хотел, чтобы хоть кто-то услышал то, что желало произнести моё сердце.

Сердце полнилось печалью.

Сердцу хочется кричать.

Я развернулся, поднял сумку, подобрал кошелёк и медленно, хромая на левую голень, побрёл вниз: меня ждал урок и долгий день впереди, осквернённый плохим настроением, болью ран и гадкими тучами.

— Куда ты?.. — крикнула она мне вслед.

— …

Однако крик не отдался эхом.

Говорят: паршивое место лишается эха, ведь там его не любят. «Считал ли ты также?» — спросите Вы, а я Вам отвечу вопросом на вопрос: «Кто возлюбит эхо там, где низшим тварям принято говорить шёпотом?». Казалось, моей иронией подкупается весь мир, если, конечно, тот не лишён чувства юмора.

Просто отвали. Оставь в покое. Иди к чёрту.

Звук сегодняшнего школьного звонка был приглушён дождём. Ливень барабанил по всему, что открывалось его взору. Будь то зелёные листья, ветки деревьев, крыши домов, окропленный грязью асфальт, чёрная земля или же тянущиеся океаном лужи, — капли дождя разрезали воздух и глухо или звонко падали на всё вышеперечисленное. Из озорной игры глухих и звонких звуков создавалась одна изысканная и наполненная вечностью симфония, которая, казалось, сгинет только вместе с самой планетой Земля.

Если дождь — это единственный звук на Земле, то школьный звонок — поганый выскочка, который должен быть незамедлительно удушен естественным голосом природы. Каждая капля дождя выносила остальным звукам безжалостный вердикт. Я буквально слышал, с какими ласковыми постукиваниями ливень впивался во всё то, что находилось ниже уровня неба.

Дождь, казнивший остальные звуки.

Дождь, что пытался удержать в своих руках музыку.

И дождь, что ложился спать, когда время музыки подходило к концу.

Дождь казнивший, дождь контролирующий, дождь спящий, — я считал, что дождь монополист до мозга костей, и в своём роде желал обратиться дождём. Почему? Лишь потому, что ему без разницы, во что впиваться острыми, холодными клыками; ему не ведомо ни горе, ни печали; и ему плевать, если его капли, где-то в глубокой тишине, ранят тех, кто с неведомой надеждой тянет руки в небеса. Важно понимать, что ему нет до Вас совершенно никакого дела.

Как собственно ему не было дела… и до меня.

*Кап-кап-кап*

Я тяжело вздохнул и взглянул в небо.

Ещё где-то вдали я слышал, как яростно тарабанил ливень и в небе раздавался проклятущий грохот молнии. Мягкие постукивания по каркасу зонтиков; тонкие, но твёрдые постукивания по гладкому стеклу; глухие и монотонные постукивания по безобразно лысой дорожке от дверей школы до самых ворот. Всё хрипело, пахло и дышало зловонными каплями дождя.

Молочные молнии возникали то тут, то там, словно иссушая один большой и чёрный, как смоль, кусок пергамента до мизерных трещин иного цвета. Где-то небо полнилось чернилами, где-то просачивались тусклые свинцовые тучи, а где-то за горизонтом виделись границы бесцветных облаков.

Несмотря на плачущее небо, люди, окружавшие меня, делились на тех, кто неторопливо ещё собирался, кто уже следовал в направлении дома, а кто-то предпочитал задержаться, чтобы понаблюдать за приятным и редкостным зрелищем. Ну, либо у них, как и у меня, просто не было в наличии чёртового зонтика. Тем не менее, меня этот факт нисколечко не тяготил: я добрался бы до дома даже без него.

Но разве кто-нибудь ожидает меня дома?..

— …

Пустота…

Пустота, вызванная смертью Фукуды-сенсей и постоянной занятостью Юи.

Пустота от того, что вновь никто не укажет мне на выбор, что являлся верным.

«Решись. Решись. Решись. Решись. Решись»

Моё сердце полнилось пустотой, которая стремительно наполнялась скверными мыслями. Голень вновь давала о себе знать. Болело лицо, болели руки, болел живот и позвоночник, болели даже ноги. Лейкопластыри, казалось, являлись извечным напоминанием о том, сколько ран сейчас находилось на моём теле. Я до сих пор ощущал руку на своей шее.

Кому какая разница до меня?..

— …

Одиночество…

Одиночество, посеянное исчезновением Фукуды-сенсей и хроническим игнорированием Юи.

Одиночество от того, что я более не слышу верных наставлений двух людей, в которых я так упорно верил.

«Выбор. Выбор. Выбор. Выбор. Выбор»

Моё сердце наполнялось одиночеством, которое довольно резво скармливало мне одну мерзость за другой. Я концами пальцев ощущал влажность, застоявшуюся в воздухе. Той же влажностью именно в эту секунду, этой минуты, этого часа, наполнялись мои лёгкие — они буквально вдыхали яд угольно-чёрного неба.

Неужели есть кому-то дело до моих страданий?..

— …

Страх…

Страх, порожденный болью и печалью, когда даже сам мир отказывает выдать визу в лучший Свет.

Страх того, что грех принятого решения снова повеситься грузом на твоих маленьких плечах.

«Последствия. Последствия. Последствия. Последствия. Последствия»

Моё сердце проникалось страхом, который раз за разом вынуждал закрыть глаза на чувства, свои мысли и собственную боль. И неважно, о каком роде боли идёт речь. Я ненавидел боль в любом её проявлении, пускай и видел в ней подлинное наслаждение. Я её ненавидел. Именно поэтому я непроизвольно моргал и вздрагивал каждый чёртов раз, когда капля дождя награждала мои ссадины на лице влажностью.

Почему мои страдания заставляют нечистые пасти людей изрыгать грязные насмешки?

— …

Пустота, одиночество и страх.

Всё в купе это приносило то, что звалось отчаянием. А отчаяние, как день, расставляет все точки над «i» и показывает на Свет то лицо, которое Вы так упорно и извечно прячете. Приди отчаяние — и маски сброшены. Даже моя маска медленно рвалась по швам с того самого дня, когда я невзначай показал Катагири те эмоции, что за ней скрывались.

Это был лишь вопрос времени, когда она окончательно порвётся.

Кап… кап… кап…

Я неспешно вылез из-под школьного карниза, из-за чего первые капли дождя коснулись моих устремлённых в небо глаз.

Одна капелька отделилась от всех прочих и лениво поползла по лицу, беря начало в нижнем веке и встречая конец на границе между скулами и шеей. Я ощущал, как ежесекундно намокала моя бледная кожа и школьная форма, а вместе с тем и сырые каштановые пакли постепенно прилипали к ушам, носу и затылку. Обаянием я улавливал лёгкие нотки запаха травы и цветов, которые, к слову, были несколько дальше по аллее.

— Come, let's watch the rain as it's falling down… — едва слышно напел я строчку из одной известной песни.

И едва я вознамерился идти домой, как вдруг…

— Такеши-кун, — ко мне обратились, — если ни чем не накроешься, то промокнешь и простудишься.

— …

Я вальяжно огляделся и озлобленно скривился: передо мной стояла Томако и старалась накрыть меня зонтом. Моя левая щека и ноздря с той же стороны жутко затряслись, словно у больного с нервным тиком; глаза сами собой сузились, брови заострились, и зубы скрипнули в ушах; даже ямочки по бокам губ раздражительно ожесточались. Все это являлось в двух словах — «гримасой недовольства».

Господи, да сколько можно?!.. Мне будет уже наконец-то покой? Или он мне только снился?

Отвали, Томако. Иди к чёту, Томако. Не лезь не в своё дело, Томако. Как я должен был ответить? Как должен ответить ссаный человек, который априори не желает никому зла? Как должен ответить грёбанный человек, который только и делает, что заботится о репутации окружающих? Как должен ответить чёртов человек, который нисколечко не думает о себе?

Как?

Что мне, блядь, сказать Томако, а?!

Бросив на неё равнодушный и презрительный взор, я поковылял, хромая, дальше. И мне плевать на её потуги. Томако, кажется, не знала, что делать в такой ситуации, по причине чего сначала не торопилась меня преследовать. Только когда мы уже прошли несколько кварталов и переулков, она вновь попыталась заговорить.

— Такеши-кун… я знаю… тебе это очень не нравится… Ну… то, что я к тебе постоянно пристаю и пытаюсь вмешаться в твоё личное дело, но… — слова преступно замирали на её устах. — Я просто не могу оставить тебя в таком состоянии!..

— …

Я помолчал некоторое время, после чего мой грязный язык уже не выдержал, и из пасти вылез наружу застоявшийся смрад.

— Так-…

— Каком «таком состоянии»? Хочешь сказать, что я — не в состоянии? Что я не в состоянии решить собственную проблему, или как? Какое ты вообще берёшь на себя право вешать на людей ярлыки? Ну же, ответь мне, Томако.

— …

Здесь не было вины Томако. Нисколечко. Вообще. Просто когда в душе преобладает на протяжении нескольких дней паршивое, гнетущее настроение, изо рта сами собой вылезают мысли, которые Вы при обычных обстоятельствах никогда бы не озвучили. Я жаловался — моя пасть буквально желала укоренить и оскорбить совершенно ни к чему непричастного человека.

Туман разума.

Такую эмоциональную нестабильность я, будучи в здравом уме, называл помутнением рассудка.

*Кап-кап-кап*

Капли дождя падали ртутным блеском, остро впивались в кожу и омывали моё раздраженное лицо.

Только когда я вновь обернулся, то смог увидеть полностью обмокшие и грязные мокасины Томако. Её белые гольфы были окроплены солёными, водными искрами, которые оставляли густые и заметные глазу следы, — должно быть, она ненароком наступила в лужу по самую щиколотку. А по шее девушки стекал не столько остужающие, сколько согревающие крупицы пота.

Чувство вины вызвало во мне новую волну негодования и ярости. По причине чего я снова не осмелился посмотреть в дружелюбные и бесхитростные глаза Томако.

— Но ведь… все эти царапины, синяки и ссадины на твоём лице… Такеши-кун, разве тебе нисколечко не больно?.. Зачем ты себя мучаешь? Не лучше ли было бы обратиться в студсовет?.. Всё же… это их работа. Там тебе обязательно помогут, я уверена, — девушка попыталась мило улыбнуться, но вышло у неё прескверно. По-видимому, сказывались чувство сожаления и иллюзия вины.

— Томако, тебе действительно не хватает мозгов, чтобы понять, что студсовет на самом деле не выполняет свои обязанности? Иначе этой ситуации изначально бы не возникло. Всё это лишь чёртова видимость, не более, — я бросил на неё суровый взгляд. — Не бросайся столь легкомысленными словами, если ни хрена не смыслишь в положении дел.

— …

По всему виду Томако у меня складывалось ощущение, что она находилась в глубоких раздумьях, безуспешно пытаясь переварить полученную информацию. И когда как казалось, что ответ найден, девушка виновато покосилась вниз с глазами полными печали и сочувствия. Она слегка наклонила голову, словно признав, что более не в силах мне что-либо сказать. Оно и неудивительно, как-никак зрителю в первом ряду видней. Однако в моём же случае, я был непосредственным участником сцены.

Убедившись, что она более ничего не скажет, я отвернулся и последовал дальше. Следовал до тех пор, пока не услышал следующие слова:

— И всё же… Я отказываюсь это признавать! Такеши-кун, ты просто упорно ищешь оправдание собственной беспомощности, когда как сам мог обратиться к своим одноклассникам за помощью… К Комии-сан, Хайро-куну, Маки-куну, Танаке-куну, Ёсимуре-куну и… Юмикаве-сан… Да или хотя бы ко мне! Но вместо этого ты зачем-то пытаешься решить всё самостоятельно так, как будто это в твоих силах!

— То есть ты считаешь, что я — беспомощный? Ты действительно думаешь, что я настолько слаб и умом, и телом, что не смогу решить всё самостоятельно?.. Полагаешь, что я… безнадёжный человек, а? Томако?..

— …

Мой взор преисполнился тоской и отвращением — эмоциями, которые я прежде не показывал. Девушка, которая прежде относилась ко мне с доброжелательностью и не позволяла говорить в лицо мне гадости и лож, сейчас, почём дождь идёт, окатила меня ведром с истиной с ног до головы. Не считаясь с моими чувствами. Полностью забыв о их существовании. Подбрасывая новые горстки деталей Lego прямо под мои ступни.

— Беспомощный, да?.. Спасибо, Томако. От кого, от кого, а вот от Тебя подобное я уж точно не ожидал услышать. Это действительно разочаровывает. Не уверен, что даже Юмикава бы осмелилась мне подобное сказать.

— …

Причина, по которой Томако не молвила ни слова, это её ясное понимание того, что она сказала то, чего не следовало говорить. Девушка действительно непреднамеренно задела мои чувства за живое. Так свысока на меня смотреть не позволял ещё ни один ученик Старшей школы Сакурай. И тот факт, что этим самым учеником была Томако, а никто иной, меня безмерно раздражал и наводил на мысль о двуликости и лицемерной стороне этой невоспитанной девицы.

*Кап-кап-кап*

Едва я решил развернуться и уйти, как вдруг девушка сложила зонт и опустила его вниз.

— Такеши-кун, я никуда не уйду, пока ты не примешь мою сторону!.. Я буду стоять под этим проливным дождём целый день, если придётся… До тех пор, пока не окажусь не в состоянии стоять и упаду на землю. И если завтра же я простужусь и тяжело заболею — знай: это на твоей совести!.. — Томако хваталась за соломинку, как только могла.

— …

Однако будь я сейчас в адекватном состоянии, то определённо бы вмешался и остановил Томако, но вместо этого просто, молча, пошёл дальше. Не ожидая действий и не задумываясь о её здоровье. Как Томако не озаботившись о моих чувствах звала меня беспомощным, так и я без угрызений совести непреднамеренно доводил её до состояния беспомощности.

Мне уже виделось, что ни одно средство ей более не поможет. Ни одно слово не дотронется до моего сердца. Ни одна мысль не коснётся моих дум. По крайней мере, мне это всего лишь виделось. Если бы только…

Томако с силой вцепилась в моё запястье — я вновь разъярённо обернулся и одарил её озлобленным взглядом. Господи, да сколько можно?!..

— Такеши-кун, ты — беспросветный трус! Прячешься за оправданиями, жалобами и обвинениями, но совершенно ничего не делаешь… Ты нарочно показываешь себя слабым и ничтожным?.. Или ты таковым являешься?.. Или, быть может, ты добиваешься того, чтобы тебя жалели?..

— …

Я обомлел.

Её речь настолько преисполнилась наглости, что я даже растерялся и не знал, что и ответить.

И это мне говорит девушка, которая даже не пытается считаться с моим мнением, желаниями и решениями?! А что потом? Будет зачитывать мне грёбанные нравоучительные лекции? Или будет выставлять из себя всезнайку сведущую в жизни, а? Нет, блядь! Молоко ещё на губах не высохло, чтобы учить меня, как нужно жить!

Её бесцеремонные и лишённые всякого стыда слова благополучно довели меня до пика ярости и гнева. Злоба, что копилась в разуме, пленила меня сойти с уст. Охлаждённая проливным ливнем голова подначивала меня всё высказать, как на духу.

— Я лишь желаю… быть твоей поддержкой, ведь мне просто ужасно неприятно видеть твою беспомощность…

— …

Мои уши не слышали, того, что Томако бубнила себе под нос. Это особо и не было важно. Абсолютно не имело значения.

Я резко развернулся и, не сдерживая неуважительно-высокий тон голоса, прорычал:

— Томако, хватит!.. Есть ли предел твоему лицемерию?..

— …

Я с силой вырвал руку из её хватки.

Жуткий крик человека, тон которого по обыкновению ровный, заставил Томако, наконец, увериться и заткнуться, отбросив всяческие натужные мысли ему помочь. Она не знала, как вылечить моё сердце, я и сам не располагал подобными знаниями.

Капли стекали с висков и, проделов недолгий путь, быстро обрушивались блистающими звездами с мертвенно-белых щёк на землю.

— Я… я не лицемерка… Я всё это время… просто пыталась помочь тебе…

— Нет, Томако, ты всё это время пыталась помочь себе!.. Помочь избавится от пресловутого чувства долга… От чувства сожаления вызванного жалостью, в конце концов.

— …

Капли дождя падали мне на голову.

— В твоих чувствах просто отсутствует искренность!.. Всё то, что ты здесь так бесстыдно разыгрываешь, просто желание услужить мне!.. А знаешь, зачем? — я не дожидался ответа. — Да просто за тем, чтобы не испытывать чувства вины!..

— …

Они рассредоточивались по тоненьким волосочкам.

— «Он мне однажды помог, а я что? Просто буду оставаться в сторонке, когда он в беде?» — так ты, должно быть, думаешь? К чёрту!.. Мне не нужна твоя поганая помощь, мотивированная чувством доброжелательности, долга, жалости и вины... Я. Сам. О себе. Позабочусь.

— …

Стекали по прядям до самых острых кончиков.

— Своими неумелыми и простодушными словами ты лишь надсмехаешься над моими кропотливыми потугами!.. Высмеиваешь всё то мужество, с которым я терпел унижения все эти годы. Ты обесцениваешь мои достижения и мои страдания, Томако! Разве это так сложно? Почему же ты меня совсем не понимаешь?!..

— …

И падали на обезображенный лужами асфальт, оставляя за собой круги на водной глади.

— Просто отвали. Оставь в покое. Иди к черту, Томако.

Я стал тяжело дышать, потому что говорил без остановки, брызгаясь слюнями, словно свинья.

Выражение лица Томако задрожало — на глазах выступили кристально-чистые слёзы, которые скрывались за множественными каплями дождя.

Наверное, чтобы не испытывать чувства вины за то, что довел её до слёз; за то, что отказывался принять её поддержку; и за то, что совершил множество непростительных поступков, — я посмотрел в сторону, где не было ничего примечательного. Как не было ничего примечательного в поле моего зрения, так и не было ничего примечательного в поле моего уме. Разные мысли гноились под коркой сознания, и чем плотнее становился гной, тем меньше я мог разобрать те думы, которые не следовало бы озвучивать.

Услышав слабый хриплый голос, я вцепился в образ Томако глазами.

— Я… я…

Едва ли что-то внятное пыталась произнести Томако: каждое сказанное ею слово озвучивалось через всхлип; слёзы струйками бежали с её щёк, а глаза с каждой секундой становились всё краснее. А что до меня? Я лишь упорно старался представить, что это текущие капли дождя.

— Я больше… — плача, она раз за разом вытирала рукавами пиджака свои веки, — …больше… ничего не сделаю…

— …

Словно пытаясь скрыть слабость в эту секунду, Томако развернулась и спешно скрылась за переулком — я остался на дороге совершенно один. Как символично. Как иронично. Как эгоистично. Я чувствовал себя буквально последним подонком на Земле, хотя будь на моём месте любой другой, то колко заявил: «Почему «как»?». И тем не менее, ситуация была липкая, — я бы даже сказал, что нисколечко несмешная.

Я снова всё гажу… снова всё порчу… снова совершаю ошибки…

Чувство отвратительное, прескверное, мерзкое, жуткое — испытывая подобное чувство, я возвращался опустошенный домой. Пустотой обладал мир, пустотой обладало небо, и пустотой обладал тот дождь, который острыми, прозрачными и малыми остриями вгрызался в открытые участки моей плоти. Пустота была во всём.

Говорят: «Если накручивать себе невзгоды — они обязательно случатся» — верите ли Вы в эту исповедь? Я также не верил до сего момента…

Пока возвращался по серым улицам города, я краешком глаза заметил узкий переулок, образованный меж зданий, — лучше бы не замечал! По пальцам рук, как будто по струнам, стучали невидимыми молоточками — им передались после-струнные колебания именуемые — дрожь. Такого сильного чувства дежавю я никогда не испытывал…

Безлюдный переулок. Массивная коробка. Пищевые миски. Мусор и отходы.

Добавляло масла в очаг апории то, что рядом со мной плечом к плечу некогда шла девушка и вопрос, который лежал на языке: «Что… это?..» — вопрос, некогда рожденный из тяжёлых, увесистых, словно многотонный бульдозер, воспоминаний.

Отбросив все тактики и стратегии, остались только настоящие эмоции и пережитые чувства. Их отчаянная незавидная борьба вынудила меня удалиться от Томако, остаться одному на дне самой пропасти своих противоречивых мыслей.

«Кем был?», «Кто есть?», «Кем становишься?», «Кем хотел стать?» и «Кем видишь себя в будущем?» — отбрось всё это и прими твёрдое, безукоризненное и беспрекословное решение. Неважно, каково оно будет, прими именно сейчас, именно в эту секунду, и больше не сходи с выбранного тобой пути. Принятое решение — твоя исповедь, твой реквием, твой монолит. Здесь нет места мыслям о добре или же зле. Главное — правильно или неверно. Детских погрешностей быть не может: на это нет попросту права!

Я неспешным шагом побрёл к коробке. Мои ноги находились по подошвы в луже. Промокшая спина отдавала ознобом.

Потёкшая, писанная красивым подчерком, надпись, которая расположилась вдоль сырого, попорченного в грязи, картона на лицевой стороне коробки, несла немногозначительную просьбу: «Помогите!». Дождь полностью обезобразил написанные чёрным маркером иероглифы. Может я был не в состоянии, может мне показалось, но значение слова несло для меня абсолютно иной смысл.

В мерзком убогом «карточном домике» слабовольно и бесхитростно лежал котёнок. Уши, лапы, хвост — чёрные, как дымоходная зала, остальная часть тела белая, точно снег.

Он не двигался, не обращал внимания на капли дождя, не открывал глаза — лишь страдательно пищал и тряся от холода. Вам могло бы показаться, что котёнок свернулся колачиком, но нет, — он лежал ровно так, как лежал котёнок из моих воспоминаний, когда я его нашёл.

На пороге смерти.

Я чувствовал, что это котёнок находится на грани. Жизнь подвела его к черте, за которой пребывала пустота. Это навело меня на мысль: «Просто ли так Бог закинул меня именно в это место, или в этом был некий глубокий смысл?».

Судьба или...

Просто мерзкая шутка…

Как если бы Бог сам желал проверить меня вновь. Проверить на обладание смертного греха, имевшего название — легкомыслие.

…

[1. Умертвить]

[2. Уйти]

…

Я протянул свои тонкие, бледные руки, словно бы вампир.

Пора сделать то, что я не смог сделать пятью годами ранее… Взять ответственность за жизнь существа, что мучается от боли на моих глазах.

Останься он под этим дождём его ждёт не более чем смерть. Мучительная, холодная, страшная смерть. Смерть, которую врагу не пожелаешь. Всё, что нужно — это забрать его жизнь наиболее безболезненным путём. Это будет лучше, чем если бы ему просто пришлось ждать Лорда Голода или Даму Судьбу.

Ветеринарная клиника? — бред! Приют? — срам! Если бы в них действительно заботились обо всех животных, он бы сейчас не оказался на улице! Безответственные… нет, легкомысленные мрази полагают, что их питомцев кто-то подберёт, когда они в таком состоянии? — ага, как же!

Жалость, — я уже поставил себя на его место — будь я им, то желал бы своей немедленной кончины. Когда не на что надеяться, когда нечего ждать — это лучший выход.

Я не срываюсь на маленьком существе…. я не издеваюсь над маленьким существом…

«Если принял решение, оставайся решительным до самого конца!» — эта лишённая всяческого сострадания и в то же время наделённая состраданием мысль ютилась в моей больной голове. Чёртов Бог! Никогда не прощай мне этого греха! Меч поднявший, от меча погибнет! — мой гнев был обращён самим Богам.

Своими холодными, миниатюрными руками я обхватил горлышко котёнка.

Смерть всегда забирает жизнь… Смерть всегда отбирает жизнь… — рассудок убаюкивал мою совесть.

Я медленно, точно ювелир, поднял ещё живую тушу над землёй. В руках чётко ощущалась трахея существа, что усиленно возила кислород. Моё дыхание стало словно бы подстраиваться под животное — мы жадно поглощали воздух одновременно.

— …

Выдохнув последний раз, я опустошил голову от лишних дум.

Остался только я и котёнок, которого я сжимал в руках. Он пока не пытался сопротивляться, лишь болезненными глазами пытался разглядеть мой мутный образ. Я начал увеличивать силу хвата.

Котёнок брыкался, котёнок впивался в кожу моей ладони когтями лап, котёнок пытался вцепиться клыками — он всеми возможными силами пытался выжить. Это был инстинкт самосохранения, пробудившийся посредством боли и страха.

Прекрати это… Оставь это… Ты прекрасно осознаёшь, что это бессмысленно… Почему ты так упорно цепляешься за жизнь?..

Животное перестало двигаться, будто бы признав в этой искривленной физиономии и усопших глазах не пустые потуги, а вселенскую боль. Сердцебиение остановилось, пульс стремительно падал, разум угасал, взгляд мутнел — всё уже было кончено.

— …And I just can't keep on fighting…

Я встал и оглядел свои кровавые во всех смыслах руки.

Эту боль я должен нести, этот шрам я должен нести, этот крест я должен нести — эту роль я должен нести, — кровь каплями текла по моим пальцам. — Эта та добродетель, которую я должен вершить…

Дождь не прекращал идти, и, казалось, с каждой секундой только усиливался.

*Кап-кап-кап*

Этот день стал днём, когда я обрёл качество ответственного человека — и легкомыслие потеряло своё начало и конец, как некогда капля, стекавшая с моего носа.

Возможно, Вам покажется, что в моих словах переизбыток самомнения, но я всё же скажу: «Я была лучшей столько, сколько себя помню».

— Я слышал, что Юи опять на первом месте в топе.

— Что, правда?!

— Оно и не удивительно, ведь она — идеальный ученик и, по совместительству, лучший Президент студенческого совета за всю историю школы. Абсолютно все учителя об этом говорят. Я ещё вчера видел, как сенсей её хвалил.

В нашей семье с детства взращивались в ребёнке амбиции, достойные продолжателя рода Такеши. И словно соответствуя званию амбициозного ребёнка я практически с рождения трудилась в поте лица, дабы заслужить одобрения своей семьи: матери, отца и брата. И то, что я могу без угрызений совести сейчас заявить — я была лучшей и лучшей остаюсь.

— Ох, это же Такеши Юи. Как всегда прекрасные результаты. Умница.

— Спасибо за Ваши добрые слова, сенсей.

Безупречное понимание японского, английского и нескольких других языков. Безупречные знания в области гуманитарных, естественных, точных, технических и социальных наук. Безупречные ораторские, коммуникативные и коммуникабельные способности. И спортивными данными Бог меня не обделил. Если я обладаю таким спектром знаний и умений, то имею ли я право называть себя безупречной?

Знаете, мне повезло родиться в обеспеченной или, вернее будет сказать, состоятельной семье, где отец — это знающий своё дело бизнесмен, обладающий собственной компанией по продаже стройматериалов, а мать — домохозяйка, но в данный момент находящаяся в больнице, по причине тяжёлого состояния. Фактически, всё в нашей семье держится на капитале, которым обладает и успешно оперирует мой отец.

И именно этот же человек всегда любил, почитал и жаловал мою амбициозность и независимость от окружающих, а также помогал во всех начинаниях и поощрял деньгами, которыми я, к слову, никогда не забывала поделиться с братом.

Так уж сложилось, что мой братец Ю, хоть и являлся на год старше меня, однако он не проявлял должного желания учиться и саморазвиваться, — по крайней мере, так было ранее. При мне отец извечно выражался о Юто так: «Паразит, разгильдяй и нахлебник, удел которого слоняться без дела, учиться без интереса и заниматься удовлетворением собственного досуга. Бесполезный эгоист».

И порой я задумывалась: можно ли понять моего отца или нет? У меня никогда не возникало мысли оспорить сказанное им или посчитать мышление движимое амбициями чем-то отрицательным. Разве в амбициях нет одних только плюсов?

Да, так я думала, пока не посчастливилось на своих плечах прочувствовать преимущества лености. Прозябание в удовлетворении собственных удовольствий и желаний, разве это не чудесно? Именно в эту пору времени я узнала о манге, аниме и хентай-играх. Я наслаждалась праздностью, чем это плохо? Потребовалось много усилий, чтобы убедить отца, что отдых мне нисколечко не помешает.

Взращённая отцом амбициозность приносила мне свои плоды и заслуженное, всеми правдами и неправдами, внимание. Меня видели, меня замечали и меня ценили абсолютно все без исключения. Ведь мои навыки и умения позволяли найти подход к любому человеку. Я — вундеркинд, полиглот и, по совместительству, гений. И в этом суждении нет ни примешанной гордости, ни преобладающего самомнения, ни рожденного во мне с годами высокомерия. Это просто было истиной, которую знала я и на которую указывали все, кому не лень.

— Юи, ты мне нравишься! Прошу, встречайся со мной!

— Прости, но у меня уже есть любимый человек, — я вежливо поклонилась.

Господи, закройте свои пасти, ибо они изрыгают дерьмо, какое стоит поискать. Разве не высокомерно полагать, что такая, как я, будет встречаться с парнем, который ей и в подмётки не годиться. Второсортное дерьмо должно держаться дерьмом перед людьми высшего сорта, — или мне следует сказать высшего класса?

— Эм… Я… мне… Ю-Юи я… я… я давно хотел сказать, что… ну… ты мне… очень-очень… Ты мне правда нравишься!..

— Извини, — я поклонилась, — Ты — милый парень, но мне уже нравится кое-кто другой.

Едва ли смазливое личико, мягкий голос и добрая улыбка способны коснуться моего сердца. Вам не хватит даже воображения, чтобы представить через сколькие страдания прошёл мой братик. Горесть унижения, лишения и боли — он прошёл всё и стоит сейчас безумно одиноко, словно особняк, существующий только для одного человека, что будет в силах его содержать. В его бездонных, утративших свет, тёмных глазах читается всё людское равнодушие, скопившееся в нём в течение жизни. Не потому ли, что такие милые парни, как ты, ему никогда не приходят на помощь?

— Знаешь, у меня достаточно богатая и известная семья. Ты мне давно приглянулась. Не желаешь начать встречаться?

— Моя семья тоже состоятельная, но это не меняет того факта, что ты мне совсем не нравишься. Если быть предельно честной, то я бы предпочла даже нищего, только бы он годился мне больше, чем в подмётки.

Да будь вы хоть трижды богатые и обеспеченные, вы лишь дерьмо, которое и близко не находится рядом с моим братом. Не разевайте рты на то, до чего никогда не смогут дотянуться ваши зубы, иначе вы будете напоминать мне лишь крыс, которым сегодня повезло не угодить в мышеловку или не отравиться ядом. При первой же возможности удавлю вас всех без исключения, втопчу в дерьмо, коим вы уже являетесь, и укажу на ваше место. Не тяните к Богу лапы: не стоит будить спящего зверя.

Все парни за исключением моего брата — просто мусор.

— Вы сегодня, как всегда, были холодны Президент! Кто бы мог подумать, что возможно настолько изящно кого-то отвергать! Даже я, как девушка, пропиталась его обаянием, но Вы, видимо, вновь заметили в человеке какой-то изъян. Я Вами поражена.

— Не бывает людей без изъяна. Изъянов может быть мало, или он может быть только один, но огромный, но, тем не менее, быть. Я не являюсь тому исключением.

— На мой взгляд, Вы безупречны, Президент. Как же мне повезло, что Вы выбрали меня Вашим Заместителем. Я приложу максимум усилий, чтобы оправдать Ваши ожидания.

Даже, несмотря на то, что я так холодно отвергаю одного за другим, никто не выказывает ко мне призрения. Это то уважение, которое я заслужила собственными действиями и поступками. Меня видят, замечают и ценят абсолютно все, и эта девушка, мой Заместитель, не является исключением. Она также является одной из тех, кому я порой из солидарного доверия рассказываю о своём старшем и единственном брате. При этом я не говорю никогда прямо, что люблю его, но в моих словах читается явное, преизбыточное чувство тепла, — и Заместитель это понимает.

— Наверное, брат безупречного человека настолько же безупречен. Вот бы увидеть брата Президента хоть раз.

— Даже шутить на эту тему не стоит.

Он мой и только мой, — и нет такого человека, который был бы в праве ютиться возле него, помимо меня. И если этот некто всё же появится, я раздавлю и втопчу его в грязь прежде, чем он успеет навязать брату свои отравленные сторонней мотивацией чувства. Брат не должен марать руки, обувь и мысли об грязь, что не заслуживает его расположения. Именно мне дано право решать, кто достоин моего брата, — и скажу Вам честно: таких людей просто-напросто нет.

Примерно год назад я сменила свою политику отношения к людям, — и те, кто мне признаётся в чувствах, в том числе. Если до этого я всего-навсего пыталась выказать снисходительное, холодное отношение, то после того, как усилился напор издевательств над моим братом на третьем году в Средней школе, моё отношение, вследствие переживаемого стресса, соответственно, также стало преисполняться более высокой агрессивностью и враждебностью, чем прежде. Это были тёмные дни.

— Президент, Вы мне давно нравитесь! Прошу, встречайтесь со мной!

— Хм-м?.. С чего бы мне уподобляться мусору и встречаться с тем, кто мне нисколечко непритягателен? Ты, что, лишён мозга? Не в курсе, что я бы даже под пытками не согласилась? Знай своё место.

— Но Президент… ведь я… действительно люблю Вас…

— Услышь меня, мусор. Ты совсем тупой или прикидываешься? Мне казалось, если такой ответственный парень, как ты, состоит в студсовете, то ему хватит извилин понять, что он меня не достоин. Однако… Хи-хи… Похоже, я всё же ошиблась.

— …

— Ты мало того, что не заслуживаешь быть членом студсовета, так ты еще, поди, не заслуживаешь быть учеником этой школы и членом общества в целом. Уяснил? Ты — всего лишь мусор, хи-хи.

Это был первый раз, когда начала проявляться на Свет моя истинная натура.

Вы, должно быть, и не знали, но у меня есть свой фан-клуб — считай, все те парни, что в меня влюблены. После такого нелицеприятного, прилюдного и жестокого отказа, всем виделось, что этот славный, любящий мальчишка мне чем-то очень насолил. И что, спрашивается, сделали с человеком, «насолившим» МНЕ? Правильно, на него наложили суровые, осуждающие «санкции». Да-да, над парнем начали издеваться и надругаться, разве не забавно? А ведь мальчишка лишь положился на веру в то, что прилюдное признание может изменить моё решение. Ну, не дурак ли? Смех, да и только!

— Терпеть не могу своих предков: они постоянно заставляют меня убираться по дому, мыть посуду и пылесосить. Аж, бесит, ей-богу!

— Ох, как я тебя понимаю, братан.

Порой я слышала подобные диалоги и испытывала к таким людям жуткое отвращение, сопровождаемое каждый раз мыслью: «Придурки, у вас они хотя бы есть!». Ведь, действительно, раз за разом лицезря брата, я радовалась и огорчалась. Радовалась тому, что ему повезло родиться именно в моей семье и жить со мной, и огорчалась тому, что именно по причине того, что он родился в нашей семье — жизнь братика столь несчастна. Ведь эта жизнь, словно бы грызёт и съедает его изнутри.

И тем не менее, меня счастливила каждая секунда жизни, проведённая рядом с ним.

— Вот, можешь забрать себе… Он мне всё равно ни к чему.

— С-спасибо, братик…

Пускай и столь холодно, но это был один из первых подарков, подаренный им на мой день рождения. Подарком являлся коричневый, плюшевый мишка с розовым бантом, чёрным носом и кармашком на спине. Я назвала медвежонка — Ворчун Джон. Это тот самый подарок, который имеется у меня по сей день, которым я действительно дорожу и который таскаю всегда на руках. Может, брат этого никогда и не показывает, но я уверена, что он смущен тем, с каким же трепетом я отношусь к его подарку.

— Это… мне?..

— Конечно, братец Юто, это тебе. Кому же ещё?

Не знаю, можно ли было назвать мой подарок стоящим его, но, тем не менее, подчеркнуть этим подарком индивидуальность Юто мне всё-таки удалось. «Чем же тот являлся?» — возможно, озадачились Вы. Всё предельно просто. Я подарила ему монету. Да-да, монету. Монету, одна сторона которой гласила: «С любовью от Юи», а вторая: «Выбор — это твой истинный гений». Оно было и верно: брат всегда находил лучший выход из любой сложившейся ситуации. Ведь, качественное обходительное решение проблем — это то, что у него получается безупречно.

Я подарила ему этот талисман-напоминание, чтобы он никогда не сдавался. Ведь только тот, кто неумолимо идёт вперёд, добьётся победы.

Мне казалось, что наша идиллия будет длиться вечно, однако… поганые сучьи вещи всегда происходят неожиданно!..

***

В конечном счете, мне всё же удалось отпроситься из школы, так что я, прошмыгнув в спортивный зал Старшей школы Сакурай, уже некоторое время наблюдала за братиком. Казалось, он поссорился со своими товарищами по команде и не блистал энтузиазмом стремиться к победе. Даже сейчас он со скукой бродил взглядом по спортивной площадке, словно олицетворяя собой равнодушие.

Братик такой братик!.. Я хочу посмотреть на то, как Ты светишься, а не на то, как прозябаешь бездельной тушкой во тьме! Чёртов балбес! — я расстроилась, поэтому решила засветиться, дабы спровоцировать его ленивую натуру, выложиться на все сто.

Однако ещё до того, как я успела что-либо предпринять…

*ФЬЮ!*

…раздался свисток преподавателя, и братик занял позицию с взглядом победителя.

Никто из присутствующих не знал Юто до Старшей школы, поэтому и не мог различить выражения на его лице или намеренья во взгляде, но для меня, даже с такого расстояния, это являлось проще простого.

Это будет высший класс! Высший класс! Высший класс! — я напевала песенку в уме и радостно хлопала в ладоши, сияя девичьим румянцем.

Вот только едва игра началась, как братик заметил мою любопытствующую персону и…

*ПАМ… ПАМ… ПАМ*

...сбросив мяч за линию поля, моментально попросил тайм-аут.

Хоть я и понимала, к чему всё идёт, я попыталась скрыться. Возможно, прятаться за балконными перилами было несколько глупо и неосмотрительно с моей стороны, но у меня попросту отсутствовало время на принятие решения. Я банально со скоростью самолёта или, так скажем, со скоростью бравой воздушной ракеты села на корточки и вжалась в землю, в надежде на то, что он меня всё же не заметил. Ну не глупо ли?..

— Ты что здесь делаешь, Юи? — спокойно спросил он.

Однако братик поспешил прийти раньше, чем я успела спрятаться.

— Значит, ты меня всё-таки заметил? — встретила я его и сконфуженно рассмеялась.

— Думаю, тебя было бы сложно не заметить.

Действительно, я слишком сильно высунулась, сгорая от любопытства.

— Ну, я же обещала прийти и посмотреть на твою игру.

— Уже конец — можешь возвращаться домой.

Он решил отправить меня домой ещё до окончания матча.

Чёрт! Если я ничего не сделаю, то он и вправду может закончить на этом игру. Зная натуру братика, это является вполне возможным.

Однако едва я открыла рот, как он перевёл взгляд на приближающуюся к нам девушку.

— Неужто… она — твоя сестра? — она широко улыбалась с явно фальшивым выражением лица.

Ну и что это за мерзкая тварь?..

Братик лишь кивнул ей в ответ. Что до меня? Я уже мысленно разделала её на части, выпотрошила органы, порезала на кожаные ремни, туфли и роскошную сумочку, а в довершении ко всему прочему сделала из черепа этой мерзкой твари дивный кувшин для пунша, какой только стоило поискать. До чего прискорбно, что это лишь являлось моим живым воображением, которое я едва ли не воплощала в реальность.

— Меня зовут Такеши Юи, а вас? — дружелюбно начала я.

— …

Однако она встретила меня с недолгим молчанием, особо не изменяясь в лице.

И этого недолгого молчания мне хватило…

— Милая у тебя сестра, — проговорила она, пристально смотря на братика, после чего ответила: — А моя фамилия и имя — Катагири Мику.

…чтобы понять, что эта девушка — мой враг.

Так значит, эту суку зовут Катагири, хах? Знакомая фамилия…

Среди учеников моей Средней школы присутствовал один человек с точно такой же фамилией. К слову, этот человек являлся крайне высокой шишкой, насколько я могу знать. А также этот человек являлся тем, кто стал потенциальной жертвой издевательств.

Совпадение или...

Нет.

Два плюс два равно…

— Круто же мой брат играет в баскетбол? — поинтересовалась я с крайне враждебной ухмылкой.

— Ух, если быть честной, то просто ужасно.

Чёрт, братик мешается… нужно его срочно выдворить…

— Понятно, ты опять за своё?

Он лишь легкомысленно почесал затылок в ответ на мой вопрос.

— Хватит лениться и иди играть нормально, — я толкнула его в спину, прогоняя, словно щенка — ему пришлось свалить.

— Опять за своё, хах?..

— Он просто не любит выкладываться на полную, — проговорила я, ядовито улыбнувшись.

Есть некоторая вероятность, что эта мразь связана с тем человеком, поэтому ради защиты братика мне необходимо всё выяснить…

— Катагири-семпай, у Вас есть… братья?

Она сделала озадаченное выражение лица и ответила:

— Нет, а что?

Лги больше тварь, я никогда не поверю в подобное совпадение.

— Правда? Просто у нас в школе есть мальчик с такой же фамилией, — продолжала давить я.

— Ого! Наверное, мы однофамильцы. Хах, какое совпадение.

Катагири легкомысленно почесала затылок и рассмеялась.

Она была права, — не исключено, что это могло быть просто тривиальное совпадение, однако мой мозг отказывался признавать подобную возможность. За неимением основательных фактов я не могла доказать, что эта девушка — угроза; однако же на уровне интуиции, к которой я, как человек рациональный и последовательный, прислушивалась крайне редко, я уже знала на 99%, что она — мой враг, от которого следует избавиться.

И тем не менее, оставался мирный шанс в один процент — я не имею права его не учитывать.

— Хи-хи, вот оно как! Понятно-понятно… Да, действительно, так бывает, — я закивала головой и максимально мило улыбнулась.

Она озабоченно наклонила голову и, состроив удивлённое выражение лица, спросила:

— Что-то случилось? Выглядишь озадаченной.

— Ах, просто… Я всё думаю, есть ли край твоему глупому притворству?..

Я буквально обнажила свои клыки, — чего нельзя было сказать о моём мягком выражении лица и будничном тоне голоса. Слова же всплывшие наружу звучали и вовсе агрессивно и сурово.

М-м-м, как же я… желаю раздавить эту жалкую шлюху.

Хоть я и выразила максимальное понимание ситуации и попыталась вытурить её подлинное «Я» наружу, Катагири так просто не повелась на мою уловку.

— Прости, но я не совсем понимаю, о чём ты…

Это будет несколько сложнее, чем я предполагала… Что ж, продолжим!

— Знаешь-знаешь! С некоторых пор над тем мальчиком крайне жестоко издеваются, — я состроила грустное выражение лица, — мне действительно жаль, что так получилось.

— …

Когда она промолчала, я усмехнулась.

Хи-хи, я попала в точку!..

— Крайне досадно, ведь он явно ничего этого не заслуживал — просто ему не повезло стать жертвой обстоятельств, только и всего, — я пожала плечами.

— …

— Ох, точно... Как же это произошло? — я бросила на неё насмешливый взгляд. — Вспомнила-вспомнила! Он же осмелился признаться в любви девочке, и та его весьма жестко отвергла на глазах у всех. По-моему, она даже надсмехалась над ним. Это грустно, согласись?

— …

— Кажется, та девочка весьма популярна в школе, так что, после попытки признания, мальчики со всех курсов несколько обозлились на него, — я прослезилась. — К тому же о нём стали плести недобрые слухи, из-за чего в скором времени он остался совсем без друзей.

— …

Ну же, Катагири, никто не сможет держаться столь долго, даже такая липовая притворщица, как ты.

— Представляешь, — я прикрыла рот рукой, — его макали головой в унитаз, обливали водой, разрисовывали ему одежду и парту, а также прятали обувь и приклеивали кнопки к стулу. Это просто ужасно! Жутко, когда ты не можешь контролировать ситуацию, верно?

— …

Завершающий удар.

— Жаль, что только… — моё печальное выражение лица сменилось румяной улыбкой, — …мне нисколечко его не жалко.

Эта пуля была настолько же точна и остра, как и лезвие ножа братика.

Однако…

— …

…даже после этого она осталась невозмутимой.

Поглядев на меня ещё некоторое время с робостью, она озабочено наклонила голову и с бровями домиком печально подметила:

— Твои слова меня немного пугают... Похоже, жизнь учеников средних школ подвержен куда большему стрессу, нежели чем у старшеклассников. Это действительно прискорбно, что кому-то с такой же фамилией, как у меня, досталась такая незавидная участь...

— ?!

Я пребывала в огромном изумлении.

Я… я просто не могу поверить, что после стольких провокаций человек смог остаться невозмутимым. Неужели я… ошиблась?..

Встряхнув головой, я подумала: «Ну уж нет, я обязана это проверить наверняка! И для этого я готова перепробовать всё, начиная от банального убеждения и заканчивая экстравагантными пытками. Я обязательно добьюсь ответа, и никто не встанет у меня на пути. Даже ты… Катагири Мику, хи-хи».

Едва я что-либо сказала, как она обратилась ко мне:

— Как насчёт того, чтобы понаблюдать за игрой Малыш-куна? А то время урока потихоньку движется к концу.

Действительно, я ведь изначально пришла сюда посмотреть на игру братика. Ладно, хоть и временно, но я отпускаю тебя, Мисс Катагири. Однако если ты дашь мне повод в тебе усомниться, то…

— Полагаю, Вы правы, Катагири-семпай. Благодаря Вам, я вспомнила, зачем вообще сюда пришла — посмотреть на братика. Так что давайте оставим наш разговор в стороне и присоединимся к числу зрителей.

…я безо всяких сожалений раздавлю тебя, как таракана!

Мои глаза непреднамеренно сузились — медведь стиснулся в руках.

Я обязательно дойду до самой сути.

***

Катагири — сука и мерзкая тварь, а также по совместительству профурсетка и похотливая шлюха. К слову, она та ещё мразь, — и не пытайтесь меня переубедить.

Мне достаточно одной только её улыбки, чтобы со всеми имеющимися пожитками отправить её в психиатрическую больницу. Да, я абсолютно уверена, что с таким «привлекательным» гримом на поросячьем рыле, дорога в жёлтый дом ей точно обеспечена. Будь я на её месте, то предпочла бы незамедлительно покончить собой, только бы не видеть своей рожи в зеркале и не ужасаться лишний раз жабьей ухмылкой.

Если задуматься, то, действительно, кто в здравом уме станет ходить по этому Свету и пугать своей жабьей рожей добропорядочных людей? Как-никак в культурном обществе подобное поведение не принято. И, исходя из этого суждения, я могу судить, что Катагири — некультурная особа. Разве не ужасно? Не лучше ли бы сразу сдохнуть?

Что же касается меня, то я имею право существовать на этом Свете и быть конченой сукой хотя бы только потому, что Я — истинный гений, а не обыкновенная показушница. Возможно, Вам покажется это смехотворным, но я всегда в ответе за свои слова. Если я говорю, что кто-то — мразь и блядская шлюха, то, вероятнее всего, я нисколечко не заблуждаюсь. Ведь заблуждение — это дело глупой и невежественной черни. И я к таковой, очевидно, не отношусь.

Полагаю, достаточно фарса. Считать извилины в голове Катагири, а также рассуждать о том, до какой степени она некультурна, настолько же бессмысленно, насколько бессмысленно считать и рассуждать о количестве звёзд в небе. Мне нет нужды тратить время и энергию на столь бесполезное и неразумное занятие.

Сперва было необходимо озадачиться вопросом: «А является ли она сестрой того мальчишки?». И чтобы это выяснить, я пошла ни к ней, нет. Я пошла к человеку, который, вероятно, имеет с ней близкие отношения и кровные связи. Я пошла к тому, кого считала предполагаемым братом девушки, по имени и фамилии — Катагири Мику. Я пошла к парнишке, которого некогда по неосторожности раздавила.

Однако я никогда не расстраивалась из-за того факта, что раздавила невинного человека. Разве кто-нибудь вообще расстраивается, когда по неосмотрительности давит таракана?

— Э-ге-ге! Давно не виделись, Сато-кун! Или мне следует тебя называть «Мусор-кун»? — Я хихикнула, села на корточки, схватила его за пакли и, мило улыбнувшись, засветила трусиками. — Ну, не суть. Я здесь не за этим…

— …

— Знаешь, с некоторых пор твоя сестра… Как там её зовут? Ах, вспомнила! Та, что Катагири Мику… Так вот, с некоторых пор твоя паршивая сестра вмешивается в дела этой школы, ты в курсе?

— Что?.. Сестра вмешивается?.. — он со злостью скрипнул зубами.

— Ага-ага! Кажется, она пытается ввязаться не в своё дело, разве не забавно? — Я посмеялась, и все, кто находились позади меня, отразились моим эхом. — Как по мне, это такой стыд, когда за тебя все твои проблемы пытается решить девушка. Неужели она не замечает, что из-за своей самонадеянности выставляет тебя в глазах других — слабым и безнадёжным?

— Она!..

— Верно, ты и сам это понял, — я похлопала его по плечу. — Она ни то, что не замечает, нет… Эта девушка сама считает тебя слабым и безнадёжным, хи-хи.

— …

— Эх, Сато-кун… — Я приблизилась к его уху и шёпотом проговорила: — И эта девушка — твоя сестра.

Верно, Вы не ошиблись в своём суждении, мои слова — целенаправленные действия, предпринятые против Катагири. Это произошло в среду.

Что касается этого мальчишки…

Ах, как мило! Безумно мило! Боже, пусть мои глаза видят это вечно! Это выражение лица, обезображенное слитыми в унитаз испражнениями и грязью школьной обуви; эти глаза, утратившие свет, жутко поблекшие и забывшие о существовании понятия «надежда»; этот взгляд, сосредотачивающий в себе и ненависть, и призрение, и гнев; а также эти безмолвные, погрубевшие губы, которые излагали, как правило, немногословную монотонную речь. Всё. Повторюсь, всё умиляло меня до глубины души.

Не знаю, может ли это быть потому, что всем своим видом он напоминал мне сломленного Юто?

Тем не менее, безмерно огорченное выражение лица Сато позволило мне прийти к трём выводам:

- Во-первых, Катагири Мику является его сестрой. Да-да, я специально использовала будничный тон, чтобы об этом узнать. И как Вы можете заметить, это принесло свои плоды.

- Во-вторых, Сато ненавидит, когда кто-то вмешивается в его личную жизнь. Так порой происходит между родителями и детьми, когда как дети считают, что обратиться за помощью к семье — постыдное и непозволительное действие, которое осудят другие дети. Детское царство в этом плане — это очень жестокое и бессердечное место.

- В-третьих, Катагири Мику не вмешивается в дела собственного брата, что означает: она либо не считает, что должна вмешиваться, либо же считает, что должна не вмешиваться. А если не вмешивается, то почему? Потому что уважает его мнение и желания? Или потому что крайне мягкотела, чтобы действовать самостоятельно?

Прейдя именно к этим выводам, я начала размышлять над возможным решением проблемы с максимальной выгодой непосредственно для себя.

- Если я могу сокрушить Катагири Мику, то как именно?

- Если я могу преумножить любовь братика, то как именно?

- Если я могу использовать Катагири Сато, то как именно?

Руководствуясь этими вопросами, я поставила себе цели, продумала задачи и предприняла действия. Как-никак, в подобном деле я предельно щепетильна. Не имеет значения, чем придётся воспользоваться и чем пожертвовать, я добьюсь своих целей, даже если придётся перевернуть мир и идти в этом перевёрнутом мире по головам.

Если Вы не можете достигнуть цели, то это Ваш недостаток; если у Вас есть недостаток, то Вас есть в чём упрекнуть; а если Вас есть в чём упрекнуть, то, значит, Вы — небезупречны.

Именно потому, что я являлась безупречным человеком, я лишалась упрёков и недостатков.

Первым действием, достойным безупречного человека, было…

— Братик, мне нужно тебе кое-что сказать…

— В чём дело? — равнодушно поинтересовался он.

— С некоторых пор я буду вынуждена возвращаться домой позже и отправляться в школу раньше, в том числе и на выходных… Ты же не против?..

— Думаю, что это не такая уж большая проблема. Делай, как знаешь.

Хорошо, что он ответил именно так.

В противном случае, если бы он попросил возвращаться, как обычно, то я бы, вероятно, не смогла отказать. Всё-таки, очарование Юто — это то, что возбуждает меня до безумия. Казалось, назови он меня шлюхой — и я бы обрадовалась; попроси он меня его поцеловать — я бы незамедлительно поцеловала; предложи заняться сексом — и я бы занялась; а прикажи он мне встать раком — встала бы с удовольствием.

Я являлась вульгарной и пошлой девушкой, — и я не видела необходимости в том, чтобы на это кто-то указывал. Потому что указывать на то, что и так очевидно, — это глупый и невежественный поступок. Разве я похожа на невежественного человека?

Что ж, не будем отходить от темы. Вы меня, должно быть, спросите: «Почему ты сказала, что будешь возвращаться позже? Неужели ты будешь предпринимать какие-то действия внеурочное время?». И да, и нет, дорогие друзья. На самом деле, всё несколько сложнее.

Истина в том… что я решила использовать ухудшающееся состояние братика себе на пользу.

Хи-хи, разве не занятно? Лишённый моего внимания, он будет медленно идти ко дну, пока, в конечном счете, вновь не сломается. Так происходило раз за разом, — и раз за разом братик поднимался с колен. А потому я предпочла этим воспользоваться и дождаться кульминации, когда братик будет находиться в высшей точке эмоциональной нестабильности.

Я приду к нему на помощь, когда он не будет во мне уже нуждаться, но в то же время не утратит полностью надежду. В этот самый момент его зависимость ко мне укрепится, ценность и сила связи увеличится, степень влечения достигнет Олимпа, а страсть захлестнёт его с головой. И тогда… я воспользуюсь этим состоянием братика и поцелую его нежно-нежно! Так, что он не сможет более сдерживать свою похоть и повалит меня на постель, хи-хи…

Хотите сказать, что я — не гений? Что я — небезупречный человек? Не смешите публику, у Вас отвратительное чувство юмора!

Что же касается Катагири Мику — той мерзкой суки, то тут несколько сложная ситуация… Как, спрашивается, влиять на человека, который даже не находится в твоей сфере влияния?

Пускай это являлось проблемой, ответ на данный вопрос был вполне очевиден: «Нужно найти сферу влияния, под которую попадает Катагири Мику, и до которой можешь дотянуться Ты». Существует ли такая сфера влияния? Определённо! Ведь, что ни говори, а её младший брат попадает под неё, хи-хи…

И хоть использовать невовлечённого и ни в чём не повинного человека — это несколько низкое действие, кому какая разница? Не плевать ли? До тех пор, пока я могу наказать эту мразь, Мику, такого рода средства — просто дешёвые инструменты, которыми я могу её прикончить. Кто станет покупать дорогие инструменты, от которых всё равно придется затем избавиться? Не дурак ли?

— Ты не подумай, я тебя нисколечко не ненавижу и не презираю, Сато-кун…

— …

— И не то чтобы мне нравилось над тобой издеваться, вовсе нет. — Я игралась с лапками плюшевого медведя, которого называла Ворчун Джон. — Просто дело в том, что… твоя поганая сестра суёт свой нос, куда не следует. Не прискорбно ли?

— …

— Да, это определённо так. — Я прижала к себе мишку, придвинулась ближе к мальчишке и, поглаживая его по голове, приговаривала: — Во всём виновата твоя сестра… Именно из-за неё всё это началось и продолжается до сих пор… Это не твоя вина, нет… Это её вина.

— Её?..

— Угу, — я продолжала гладить его по голове, — её, и ни чья больше. Ты знаешь это лучше, чем кто-либо другой.

— …

— «Если бы она только не вмешалась», не так ли? Именно эта мысль сейчас посещает твою голову, я права? Хи-хи…

— …

— Знаешь, я могу тебе помочь, — я мило улыбнулась. — Имеется в виду исправить то положение, в котором ты сейчас находишься.

— Правда?..

— Хи-хи… Конечно правда. Разве я когда-нибудь лгала? — Я пододвинулась ещё ближе и вгляделась в его глаза. — Просто выполни два моих условия. Во-первых, прекрати любое общение с Катагири Мику, ненавидь и презирай её больше, чем кого-либо. А во-вторых…

— Во-вторых?..

— Попроси передо мной прилюдное прощение. В субботу через четыре недели. Ни днём раньше, ни днём позже. Тебе всё ясно?

— …

— Не слышу.

— Я… я понял…

Ломается и не соглашается лишь тот, кто набивает себе цену. Так какое право ты имеешь набивать себе цену, бесценный мусор? И тем не менее, я даровала тебе своё прощение и это прощение увидит Свет через четыре недели. В субботу. Ни днём раньше, ни днём позже. Разумеется, если только я не передумаю, хи-хи...

Мне виделось, что я достигаю всех поставленных целей. Нет, мне не виделось, так было на самом деле. Ненавидящая Мику, любящий брат, презирающий Сато — я определённо держала всех в руках. И каждый из них медленно приближался к тому состоянию, на которое я и рассчитывала. Ведь Я — как-никак, расчётливый человек.

*Кап… кап…*

Я взглянула в небо — тучи заволокли небеса. Господствовал приближающийся ливень, а тяжёлый ветер пробирал до мурашек. На улице определённо пахло сыростью — сыростью земли и сыростью мусора, разбросанного то тут, то там, по переулкам. Отвратительный и приятный запах вкупе создавали нечто бесформенное. Как же убого.

Вздохнув, я достала зонтик из кожаного портфеля и запрокинула его над собой, после чего неторопливо добралась до Старшей школы Сакурай.

— Хм, интересно, братик уже ушёл? — пробормотала я самой себе.

Однако пасмурное небо даже не вторило эхом. Казалось, я не буду услышана или увидена, если бы ни одно «но»…

— Что ты здесь забыла?

…некий женский голос обратился ко мне, вместо Юто.

— Ах, это ты, мразь? — ответила я вопросом на вопрос, слегка прищурившись и мило ухмыльнувшись.

Девушкой напротив меня была никто иная, а именно — Катагири Мику, о внешности которой я забыла за эти две недели. Рыжие волосы, жабья улыбка, глаза, лгущие о чувствах — её приметы сразу всплыли образом в моей голове. На душе сразу стало мерзко. Всё же мне казалось, что мы более не встретимся.

— Почему ты говоришь такие грубые слова?

Её брови встали домиком, однако улыбка не сползала с лица, — во всём этом читалось неподдельное огорчение или грусть. Но факт заключался в том, что Катагири искусно скрывала истинные эмоции. В каком-то понимании, этим она походила на братика. Когда как он скрывал подлинные чувства за равнодушным лицом, Катагири же скрывала свои собственные — за широкой и явно фальшивой улыбкой.

Есть два вида фальшивой улыбки: первая, которую невозможно или скорее крайне затруднительно прочитать; вторая, которая выглядит нарочито поддельной. Вот только, второй фальшивой улыбкой никто и никогда не пользуется. Ведь, действительно, зачем показывать черту, фальшь которой можно определить в первые три секунды разговора? Разве это не идиотизм?

Однако в идиотизме Катагири читался некий проблеск гениальности. Зачем, спрашивается, лишь порой скрывать собственные эмоции за улыбкой, если можно это делать постоянно? Тогда данную черту Вашего лица будут расценивать просто, как вредную привычку. Разве не гениально? Что-то в этом определённо есть.

Я медленно раскрыла рот.

— Ну, ну, — я помахала рукой, — хватит разыгрывать комедию. Я уже и так осведомлена, что Катагири Сато — твой брат. А также сделала всё, чтобы дать тебе знать, что я начала действовать. Твоё притворство я расцениваю в таком случае, как идиотизм. В чём, спрашивается, смысл?

— …

Выражение её взгляда впервые жутко ожесточилось и покрылось мраком.

— Вот-вот! Этого я и ждала, Катагири-сан! Почему бы не так сразу? Заставила же ты меня поволноваться. Я уже возбуждено раздумывала: «Может она всё же слабоумная», — я хихикнула.

Продолжая фальшиво улыбаться, она спокойно заговорила:

— Такеши Юи, шваль, я заставлю тебя просить прощения. Я тебе обещаю, что раздавлю твоего брата. А затем раздавлю тебя. Бог видит, ты заслуживаешь наказания.

— Это взаимно, Катагири-сан, — говорила я, поглаживая косолапого любимца. — Я обещаю тебе ровно то же. Вот только не вмешивай Бога в дела смертных, ему такое не понравится.

Я была ниже Катагири, и, тем не менее, смотрела на неё сверху вниз. Мы стояли и смотрели друг на друга с подобными чувствами во взгляде, однако единственное, что нас различало — это глаза. Если мои глаза были пошлы, расчётливы и лицемеры, то её — невинны, недальновидны и предельно искренны.

Мрачный туман или чистый свет в глазах. Чьи глаза узрят свою победу? Отразят глаза победу или не отразят? Чьи глаза будут победоносно смотреть сверху вниз?

— Чёртова шлюха, — сказала она.

— Мерзкая тварь, — ответила я.

На этом и разошлись.

*Кап-кап-кап*

Дождь давно барабанил по земле. Пасмурные, чёрные, как смоль, тучи поразили немногословные небеса. Ветер оставлял мурашки на коже, касаясь меня своими мертвенно холодными руками. Запах сырости, грязи и уличного мусора — вызывали собой отвращение и наслаждение. Под ногами ещё некоторое время скапливались лужи. Падая в эти лужи, капли проливного дождя рисовали круги на водной глади, что наносились поверх друг друга. Мои чулки пропитались влажностью, из-за всплесков воды, а потому мне виделось, что я вернусь сегодня грязной.

Уже некоторое время я шёл туда, куда глаза глядят. Я не особо задумывался, где мне следует оказаться и что сделать в конечном счёте. Словно по наитию, словно рефлекторно, словно по велению Судьбы. Ни я, ни мои глаза, ни моё обаяние, ни даже слух — никто и ничто из перечисленного не знало, куда ведут меня ноги. Даже я не имел понятия: это было дело ног.

В моих руках располагалась картонная коробка. Вся грязная, обмокшая, осквернённая чернотой маркера, порванная на углах и воняющая мусором вперемешку с рвотой — словом, та являлась крайне убогой. Если бы мне кто-то сказал, что прежде это был незаурядный дом, то я без угрызений совести рассмеялся, однако не сейчас.

Опуская взор, я раз за разом обращал внимание на прилипшую к основанию коробки тушку, которая, не двигаясь, бесхитростно и бездыханно всматривалась прикрытыми ресницами вдаль. Она более не дышала — не вздымалась ни грудь, ни даже хребет — в ней попросту отсутствовала жизнь. Данная туша являлась котенком — черные, как смоль, лапы и белое, как снег, тельце. Когда как глаза уже, казалось, привыкли к данному зрелищу — сердце всё также кривилось и полнилось болью, из-за переполнявшего его груза ответственности.

Я замечал людей лишь редкостно, украдкой, но душой и телом мне не было до них никакого дела. Порой они любопытствовали — могли навострить уши, приглядеться, но, как бы то ни было, ничегошеньки не увидеть и не услышать. Я ловил их взгляды, — да, это так. Но что с того? Как мне не было дела до них, так и им в любом случае не было дела до меня. Даже если бы они услышали, даже если бы увидели, даже если бы поняли — они погоревали бы один день и двигались вперёд. Однако… я же так не мог.

…

— Нет, прошу, я не хочу этого!.. (всхлип) Пожалуйста!.. (всхлип) прошу!..

…

Памятными событиями полнилась моя голова, я то и дело вспоминал все те грехи, которые совершил в течение жизни. Котенок, оставленный на верную смерть; котенок, неспешно подведённый к смерти; доведенная до слёз Томако и искалеченные мною Юмикава и Лис, а также множество других проступков, которые я не упомянул. Я действительно сделал очень многое, действительно заслуживаю наказания, и действительно испытываю чувство вины. Ведь никто из вышеуказанных не заслуживал всего того, что я им причинил. Это несправедливо, как и несправедливо то, что такой подонок, как я, живёт на этом Свете.

*Кап-кап-кап*

Бредя в своих думах, я и не заметил, как оказался в нашем с Юи любимом месте.

Чернильные тучи нависали над детской площадкой, круги разводились вследствие ливня на вороненой стали речной воды, гнили скамеечные доски, ржавели окропленные каплями дождя железные качели, карусель и даже горка. Ливень ничего не щадил. Нет, неправильно выразился, он даже, вероятно, и не задумывался о таком понятии, как «пощада». Для него это было естественностью.

Я понял: это был знак.

Я опустился коленями на мокрый песок и поставил коробку — соленая вода крохами стекала с острых кончиков моих волос. Слегка сместившись влево, мои бледные руки скинули сумку и потянулись к поверхности пола — я стал рыть землю голыми окровавленными пальцами. Кровь сочилась из раненных ладоней и стелилась чернильной лентой на грязи.

Пиджак становился всё теснее, тяжелее, — и потому, я его снял и бросил на деревянную скамейку.

Я изводил пальцы до порезов, а под ногтями оседали крупицы почвы, которые болезненно давали о себе знать с каждым вонзанием в грунт. Я пытался вырыть хотя бы малость приятную могилку для этого существа.

— Фух…

На спину падали капли дождя — тело каждый раз пробирала дрожь. Пасмурное небо не выказывало признаков своего конца. Вытирая капли пота с лица, я всё больше и больше марал его грязью. Мне не виделось это чем-то ненормальным — даже напротив, я считал это само собой разумеющимся для человека, возомнившим взять на себя право Бога — укорачивать чью-либо жизнь.

Внутренне грязный человек должен ходить с грязным лицом, дабы другие люди могли подтверждать его статус грязного человека.

Когда уже казалось, что в моей плоти продрогли даже сами кости, — могила была готова.

Зарывая тельце измученного котёнка, я ещё долго всматривался в его образ. Сперва всматривался в сырые зальные лапы, следом вглядывался в молочную сгорбленную спину, затем взирал его прикрытые глаза, а в конце задержал внимание на открытой пасти, которая вследствие проливного ливня медленно заглатывала песочное месиво из крови, пота и дождевой влаги.

Я хорошенько запомнил эту пугающую картину.

Вскоре дело было сделано, и я поднял грязное лицо к небу, которое являлось столь же грязным.

— Теперь пора домой…

Я не произносил этого вслух, нет, — я лишь двигал губами.

Подобрав пиджак и сумку, я нерасторопно волочил ноги по неприглядной дорожке.

*Кап-кап-кап*

Дождь скрылся за дверью, когда я вернулся домой. Его отголоски ещё долго напоминали о себе, тарабаня в моё стеклянное окно. В сопровождении с этим барабанным оркестром я по обыкновению оставил ключи от дома на комоде в прихожей и тяжелыми шагами добрался до своей комнаты.

Я сидел на постели весь мокрый, отсыревший до последней нитки. Мои длинные каштановые пакли нависали над глазами, прилипали к носу и вискам. В душе я испытывал ту же холодную сырость, которая окутывала и моё тело в этот момент. Зубы невольно стучали от мороза по коже. Или, быть может, мороз по коже возникал по причине зубов?

Я сидел и смотрел в сторону двери, предельно осознающий, что совсем скоро придёт нужный человек.

И именно сидя на своей постели, я больше, чем когда-либо, разрывался от противоречия в своём сердце.

Она придёт… она определённо придёт… Потому что…

Дверь медленно распахнулась.

…так было и так будет всегда.

— Ты меня ждал, братик?..

Сестрёнка Юи вошла в комнату, взобралась на кровать и села на колени позади меня.

За тот короткий миг, пока она приближалась ко мне, я успел обратить внимание на её неприглядный вид. Как скажет Юи позже, её окатило водой из лужи, из-за проезжавшей мимо машины, по причине чего её униформа и чёрные чулки оказались обезображены грязью по самую талию, которую, к слову, я ощущал позади себя вместе с грудью на своей спине.

Я знал это… Определённо, знал. Знал корыстные мотивы Юи, как свои пять пальцев. Знал причину, по которой она пропала на целых две недели. Знал и о свойственной этой девушке расчетливости и дальновидности. Её желание быть рядом, влюбить меня и сделать от неё зависимым, — банально очевидно.

Злился ли я? Нет, нисколечко. Ведь, она — моя единственная и дорогая мне сестрёнка; тот человек, которого я не предам, и буду любить до самой смерти настолько сильно, насколько имею понятие о слове «любовь». Юи — та, кому я могу довериться, и та, кто в действительности может принести мне сокрушающий урон.

Не будь её — и сгину я.

Юи неторопливо поглаживала меня по голове одной рукой, когда как другой приобняла за шею.

— Не беспокойся, всё будет в порядке, — говорила она шёпотом. — Я знаю, как тебе помочь… Ты знаешь, как себе помочь… Я лишь последую твоему решению… Ведь выбор — это твой истинный гений…

— …

Перед мутными глазами, мечтающими о вожделении, возникла панель, о которой я не успел забыть, — и несла она не многозначительное перепутье выбора.

…

[1. Smile]

…or…

[2. Kiss]

…

Окрас панели сменился с красного на чёрный.

Строки выбора двоились, троились, накладывались поверх друг друга и прилипали к моей плоти, моей одежде, моей постели, к рукам Юи на моих плечах и к небу, видневшемуся из окна. Казалось, что всё вот-вот заволочёт чернотой панели выбора.

На моих глазах выбор престал быть чем-то — следовательно, он стал ничем.

Панель всегда… являлась подсознательным выражением выбора в моей голове. И то, что мне знакомо лучше, чем кому-либо другому, — третьего выбора никогда не дано… Нет, правильнее будет сказать, что его не существует…

Юи водила пальцами по моему лицу, начиная от шеи и заканчивая кончиками самих ушей.

Ворчун Джон наблюдал за нами с неведомой мне угрюмостью и огорчением, сидя на моей тумбочке.

Так чем же плохо… единожды позволить влечению встать выше норм морали?.. Почему же я… не могу нарушить табу?.. А если позволю лишнее, то буду ли наказан?.. Позволит ли Юи мне зайти за рамки дозволенного?.. Нормально ли мне так поступать?..

Как некогда я коснулся щеки Юи, так и она сейчас, именно в этот момент, коснулась моей. Она приподняла мою голову за подбородок и вгляделась в глаза, находясь всё также позади.

К чёрту рамки… к чёрту табу… к чёрту родителей и школу… к чёрту мир и планету Земля… к чёрту вселенную и мироздание… к чёрту даже Бога, Её Величество Карму и царицу Удачу… к чёрту всех!

Здесь только я и девушка, что стоит над всем и ценится выше всего.

Именно поэтому я… выберу только её.

И в этот же самый момент между нами промелькнула искра, словно принудившая нас придвинуться друг к другу ближе. Я нуждался в Юи — Юи нуждалась во мне. Именно эти чувства стали толчком к тому…

*Kiss*

…чтобы мы поцеловались.

Решение было принято — и чёрная, точно смоль, панель выбора, наконец, растворилась в воздухе.

Аккуратными движениями, точно ювелир, я повалил её на кровать и неспешно начал раздевать, стягивая с неё белую матроску с розовым бантом и расстегивая тёмно-синюю юбку. Когда как я незамысловато помогал избавиться от формы Юи, она помогала мне в ответ. Лёгкими ласковыми движениями рук она расстёгивала мою рубашку и, вцепившись губами в уста, стягивала ремень.

Её нежные, бледные, но, тем не менее, испачканные ладони ложились бархатом на моём торсе и морозили его, словно снег. И пускай мои ладони были несколько грязны и кровавы — ни я, ни Юи не обращали на это внимания. Наши сердца горели страстью, — и неважно, как на это смотрят другие люди.

Я разводил грязь на её лице и ягодицах, в то время как она — на моей шее и груди.

Юи и я… мы были грязными людьми.

Наши глаза, наши уста и наши сердца — всё было грязным и отвратительным. И даже наша мнимая любовь, которую мы делили на двоих, была настолько же грязна, как и всё вышеперечисленное. Грязью полнилось наше существование, — и этой же грязью мы пачкали людей, что нас окружали. Кого-то это тревожило, кого-то приводило в ужас, а кто-то считал это приемлемым или аморальным. Так или иначе, грязь — это всё, чем мы видим, и всё, что мы видим.

Ненавидимый миром и любимая миром.

Одиночество на двоих.

Помнится, это произошло в пятом классе, на кануне знакомства с Фукудой-сенсей. Точнее, правильнее будет сказать, что именно этот случай послужил спусковым крючком нашего знакомства. Ведь… как-никак была причина, по которой меня отправили к социальному педагогу.

И причиной тому…

— Получи, тварь!

— Ай!.. Твою мать… ты чего?..

…была, разумеется, драка.

Так всегда получается. Слово за слово — и клочки летят по закоулочкам. Падают столы, подпрыгивают стулья, тетради взлетают, точно по движущимся взлётным полосам ВВС США, и разбиваются оземь белыми страницами вверх или же вниз. Потом по этим белым истребителям кто-то топчется, оставляя непроизвольные, грязные следы.

Раздавленные, сплюснутые, грязные — они больше ничего из себя не представляют.

«Как иронично, но ведь то же относится и к людям, верно?»

Одни кидают тряпки, другие подбрасывают линейки, циркули, даже канцелярские ножи. Для всех присутствующих здесь детей — это просто какая-то игра, какой-нибудь файтинг в духе «Mortal Kombat», в то время как для нас — это бой не на жизнь, а на смерть. И нам без разницы, что подвернётся под руку. Цель всего одна — одержать вверх над своим противником. Взять и пробудить в его глазах страх, вынудить просить прощения.

Все мы… всего лишь вымещали свои эмоции, не более.

И у меня их накопилось в избытке.

Кап. Кап. Ещё раз кап. Из носа моего врага текут капли крови. Текут прямо вслед за мной. У нас нет времени позаботиться о своих ранения, нет времени даже на то, чтобы обратить на них внимание. Ссадины, синики, ушибы или царапины — всё это не имело значения, пока бой продолжался, пока победитель не был известен.

Это нельзя было назвать борцовским поединком — лишь маханием кулаками. Удар. Ещё удар. Звуки глухих шлепков. Каждый из нас — один за другим — вцеплялся неприятелю в его замечательную шевелюру в надежде вырвать хотя бы один клок волос и увидеть признаки боли на чужом лице. В наших глазах прослеживалась ненависть. Её невозможно было скрыть за равнодушной миной. Она сочилась в каждом нашем действии.

Колено в живот, кулак в ухо, пинок по ноге или в пах, локоть в челюсть — не похоже, чтобы кто-то из нас сдерживался. Абсолютно любой на нашем месте хотел бы нанести, как можно, больше урона; как можно, больше вреда. Если врага не останавливал страх или инстинкт самосохранения, то единственное, что могло его остановить в этой ситуации — это усталость и изнеможение.

Наше дыхание уже давно как сбилось. Мы дышали не лёгкими, нет, — мы дышали плотью. Во рту присутствовал металлический привкус — это была кровь, а также солёный привкус — это был вкус рыбы. И причиной тому служит обезвоживание организма. Так всегда бывает, когда организм в порыве адреналина использует все имеемые ресурсы по максимуму.

В висках бурлила кровь. Мне чудилось, что вот-вот лопнут сосуды, и из них фонтаном польётся горячая, бурая кровь. Тук-тук. В ушах колотилось сердце. Колотилось настолько сильно, что казалось окружающие меня зрители должны были обязательно его услышать. Однако это являлось лишь моим воображением.

Мы не раз падали на землю. Каждый желал перехватить инициативу, сесть верхом, подобно наездникам родео, но ни у одного не удавалось продержаться свыше пяти секунд. Мы снова поднимались, снова бились, снова проливали кровь и снова падали — и так по кругу.

В конечном счёте, должен был победить тот, чья сила воли окажется сильнее. И, как правило, сильнее воля оказывалась у того, на чьей стороне была справедливость. Ведь если на Вашей стороне справедливость, то Вам начинает думаться, что Вам сопутствует Удача или даже Господь Бог.

Так думалось и мне, ведь...

«Мечь поднявший от меча погибнет»

Именно эта мысль раз за разом прокручивалась в моей дрянной голове.

Я никогда не был чрезвычайно спортивным человеком, но и дохляком себя назвать не мог. Меня нельзя было сравнить ни с Майком Тайсоном, ни с Мухаммедом Али. Я являлся совершенно обычным человеком, совершенно обыкновенным подростком. Ни чем не лучше, и ни чем не хуже остальных. Вряд ли меня можно было отнести к боксёрам, каратистам, дзюдоистом, сумоистом, да или хотя бы к уличным драчунам (как бы забавно последнее не звучало). Вряд ли Вы когда-либо бы сочли меня агрессором.

Да, я был полным нулём, когда речь заходила о драках, потому как мне никогда не приходилось в них участвовать.

«Абсолютно безобидное создание» — так сказали бы многие, взглянув на меня со стороны.

И тем не менее…

— Я тебе все глаза выцарапаю!

Люди не всегда соответствуют тому образу, который изначально создают.

Нет… правильней будет сказать, что они не всегда ему последовательны.

Ошибочно полагать, что человек никогда не изменит своего поведения, однако не многие дети понимают эту простую истину. Для них мир — вещь более последовательная и предсказуемая. Именно поэтому, когда они оказываются в кризисной ситуации, они судорожно пытаются понять: почему всё сложилось именно так, а не иначе?

Почему человек, который прежде не представлял из себя ничего… внезапно взял и…

— Тьфу!

— Пожалуйста, прекрати!.. Я понял: я был не прав!.. Прошу, остановись!..

…восстал из огня и пепла?

Почему же он восстал?

Разве всем вокруг не казалось, что его комнату давно поглотило пламя?

Но если так, то тогда…

«Почему?» — я видел этот вопрос в глазах парня, что лежал подо мной.

Я видел тупое, как угол в девяносто градусов, непонимание.

Из моего рта тянулись липкой лентой слюни вперемешку с кровью из разбитых губ. Они капали моему врагу на лицо и стекали по щеке до самой ушной раковины, пока я с силой вдавливал его в пол. Моя безумная ухмылка походила на улыбку Джокера. Абсолютно вся область моего рта была испачкана в крови, как у тех зомби из фильма под названием «Обитель зла». Присутствующие не один раз вздрагивали, видя эту картину. Видя, как один ученик до крови вгрызается другому в нос.

Этот мальчишка с отвращением кривился, глядя на моё лицо и ощущая на себе влажность той слюны — той прозрачной, бесцветной жидкости вкупе с бурыми выделениями — той жидкой биологической субстанции, выделяемой в полость рта тремя парами крупных слюнных желёз и множеством мелких слюнных желёз полости рта. Да, эта слюна определённо была ему противна. Порой она местами опускалась на его нос или капала прямо в веко, а иногда… попадала в глотку. Прямо в глотку. Чисто случайно, не иначе. Такая длинная, тягучая, солёная. Уверен, он сравнивал её на вкус с соплями.

Это было чертовски омерзительное зрелище.

Мерзкое до дрожи.

Не было бы ничего удивительного, если бы он считал это самым страшным опытом в своей жизни. Самым травмирующим. Самым неприятным и унизительным. Именно в такие моменты люди начинают всерьёз задумываться о последствиях собственных поступков. «Что стало спусковым крючком?», «Что послужило предпосылкой?», «Если это следствие, то какой поступок к этому привёл?» и наконец «Какие семена я посадил, чтобы собрать подобные плоды?» — резонно задаваться подобными вопросами, хотя бы ради самоанализа. Если, конечно… Вы не хотите вновь оказаться в аналогичной ситуации.

— Кха-кха!.. Буэ-э-э…

— Нет-нет, ты это дерьмо сожрёшь, ублюдок!

У него начались позывы к рвоте, однако я моментально накрыл его пасть рукой.

И вот, я вижу… также отчётливо, как будто это происходит прямо сейчас.

В его глазах просыпается ужас. Просыпается от крепкого, сладкого сна. Видали ли Вы когда-нибудь ещё более сладко спящих? Я искренне верю, что все люди должны пробудиться от этих ложных грёз, пока не стало совсем поздно. Избавиться от иллюзий собственного превосходства.

Ведь если Вы никогда не проигрывали, то это ещё не значит, что Вы — непобедимы.

Именно поэтому… тот, кто так упорно верил в собственное превосходство, сейчас так напуган. Земля перевернулась вверх тормашками, а он, не успев это заметить, полетел головой вниз, подобно слюне из моей пасти. Факт в том, что большинство людей себя переоценивают. И не исключено, что Вы относитесь к этому числу.

— Ха, ты думаешь я успокоился?

— Кха… Стой!.. Ты чё?!.. А-а-а!..

Вдруг, мне почему-то кажется, что его страха мне недостаточно, и тогда… я начинаю давить на его закрытые веки. И нет, я ни секунды не сдерживаюсь. Я давлю с полным намерением затолкнуть его глаза в череп. Может быть, глядя на своё ничтожно маленькое количество извилин, он наконец поймёт, что он лишь микроскопически никчёмный сперматозоид на лобке мироздания. Нет, даже намного меньше. Ни ткань, ни клетка, ни даже атом. Нечто более низшее, более мизерное, незначительное.

Подобные мысли полнились экспрессии и неуместного юмора.

Может быть, это потому, что я не мог подавить свою ярость?

— Достаточно!

Наш классный руководитель подхватил меня под подмышки и оттянул. По всей видимости, кто-то его позвал во время этой суматохи. И хорошо, что позвал, ведь если бы не этот человек, то я бы точно замарал свои руки об этого идиота.

— Запомни, в один прекрасный день… я точно тебя убью!

— Конченый псих!

Это были предпоследние слова, сошедшие с моих уст. Слова… не мои слова. По крайней мере, ни моего эго точно. Это нечто совершенно иное. То, что не всегда читаемо. Я зову это… недрами души. Это неправильные мысли, которые Вы иногда слышите и которые в обычной ситуации никогда бы не осмелились озвучить. Думаю, чтобы Вы поняли, насколько они порой звучат неправильно, нужно привести простой пример.

Представим, Вы потеряли лучшего друга. Побывали на его похоронах — получили этот незабываемый, неприятный опыт. И как-то одной ночью, когда Вы занимаетесь самокопанием, вспоминая все связанные с этим человеком тёплые моменты, улыбаетесь или пускаете скупую мужскую слезу — да, именно в этот сентиментальный момент, Вам неожиданно приходит следующая мысль: «Если бы Бог предложил Вам выбор между личностным ростом и жизнью лучшего друга, чтобы Вы выбрали?». Дикая мысль, не правда ли?

Слыша подобные неуместные мысли, мы краснеем и думаем, что это на нас совсем не похоже, что это мерзко и в некоторой степени аморально.

Именно это я называю недрами души — вещью страшной и непредсказуемой, а также немного постыдной. Ведь работает она совершенно по другим законам, нежели этика и нравственность. И не нужно говорить, что Вы этого лишены. Если этот голосок не прослеживался в Вашей голове, то это ещё не значит, что его нет. Он элементарно ждёт подходящего момента, дабы вырваться наружу и взять управление в свои собственные руки. Это подлинный зачаток зла. Настоящая точка опоры для любой доброты. Тонкая, точно бумажных лист, грань между нашими добродетелями и… грехами.

Только в такие мгновения наружу вырываются все те образы, живущие в нашем воображении.

И неважно, какого рода это образы…

Будь то окровавленное, обслюнявленное лицо твоего противника или осквернённая одноклассница.

Главное, что пугает… Вы больше не способны отличить фантазию от реальности.

— Никогда не забывай. Я буду являться к тебе во снах до самого конца твоей поганой жизни! — моя рука тянулась к его мордашке.

— …

Холодный, механический голос — голос, который заставил бы любого встрепенуться, звучал отчётливо и ясно. Он звучал в моей голове, звучал на выходе из самой пасти. Никто не мог заглушить этот львиный рык. Хотя, как по мне, это был лишь протяжный рёв котёнка.

Наблюдая мои горящие пламенем глаза, в нём просыпался внутренний трепет.

Гнев, ненависть, злорадство.

В этих эмоциях нет ничего неправильного, их не нужно сдерживать, прятать или подавлять.

В формировании ярости в человеческом мозге активно участвуют миндалины, или миндалевидные тела. Миндалевидные тела реагируют на сигналы угрозы, поступающие из внешнего мира, так что, по замыслу природы, злость нужна именно для этого — это эмоция-оружие. В отличие от страха, она мотивирует человека защищаться нападая, а из дилеммы «бей или беги» выбирать первый вариант.

У рассерженного человека в крови повышается уровень адреналина и норадреналина, учащается сердцебиение (именно поэтому люди иногда краснеют, когда злы), усиливается кровоснабжение мышц. В такие моменты Вы обычно замечаете, что, если Вас рассердили, всё тело тут же напрягается. Меняется и мимика: у многих раздуваются крылья носа и напрягается верхняя губа — привет звериному оскалу.

Однако… как я и сказал, в этих эмоциях нет ничего отрицательного.

Перестать испытывать злость на физиологическом и биохимическом уровне невозможно. И не особо-то и нужно. Эмоции не могут быть «плохими» или «хорошими»; наша эмоциональная система в некотором смысле — это просто сложный орган восприятия, как слух, зрение или осязание. Захотеть перестать испытывать определённое чувство — всё равно что захотеть силой воли потерять слух или зрение.

Человек, который притворяется, что не испытывает гнева, должен создать фальшивую личность, которая сильно отличается от него самого. Но поскольку гнев всё равно «просачивается», когда кто-то нарушает границы или ещё как-то угрожает безопасности человека, злость может принимать искажённые формы: превращаться в высокомерную «жалость», презрение и тому подобное. Человек, который не может признать, что что-то вызвало у него приступ злости, пытается рационализовать агрессию и подвести под неё какие-то принципы: нравственные, научные, этические.

То есть когда нельзя просто признать, что «это меня бесит», приходится говорить, что тот или иной (в целом нейтральный) поступок или явление тотально неприемлемы: «Это подрывает основы общества», «Это аморально», «Это противоестественно».

Когда человек вынужден отрицать гнев даже на уровне внутренних ощущений, это приводит либо к тому, что он обращает гнев на себя, либо к тому, что он проявляет эту агрессию пассивно.

Точно, теперь я осознал…

Именно моя пассивная агрессия так долго разрушала отношения между мной и Юи.

Я ранил свою сестру ежедневно. Полосовал ножом её сердце без тени жалости. Подавляя гнев против обидчиков, я направлял его в другое русло. Неправильное русло. Теперь мне это было прекрасно известно.

Подавление, хах?..

Чтобы поддерживать эту сложную систему «подпорок», требуется огромная энергия. К тому же отрицание и подавление злости дезориентируют нас: гнев — это сигнал, что кто-то или что-то нарушает наши границы, угрожает нашей эмоциональной или физической безопасности, нашему месту в группе, идентичности и так далее. Лишившись такого важного «красного флажка», мы оказываемся гораздо более беззащитны.

Отрицание гнева сильно портит отношения с людьми: злость помогает идентифицировать, что то, как ведёт себя другой человек, для нас неприятно или неприемлемо, и, возможно, отрегулировать эту ситуацию.

Но когда человек вынужден отрицать гнев даже на уровне внутренних ощущений, это приводит либо к тому, что он обращает гнев на себя, либо к тому, что он проявляет агрессию пассивно. Как и было сказано ранее. Это, в свою очередь, усиливает гнев и всё больше вынуждает отрицать и вытеснять эмоцию.

Именно поэтому…

— Никогда не забывай. Я буду являться к тебе во снах до самого конца твоей поганой жизни!

— …

…я больше никогда не буду молчать.

Я больше никогда не буду этого терпеть.

«Все взявшие меч, мечом погибнут» — крылатая фраза, происходящая из Библии. В Евангелии от Матфея (26:52) ее произносит Иисус Христос. Аналогичная фраза есть в Откровении святого Иоанна Богослова (13:10). Означает, что если человек использует насилие или агрессию против других людей, то он должен признать, что те же самые средства могут быть использованы и против него. В английском языке эта фраза звучит следующим образом:

«Live by the sword, die by the sword»

Предельно красочно и лаконично.

Иногда необходимо обрести выдержку и идти по выбранному пути без колебаний.

Вот почему… получив вновь подножку, свалившись на землю, услышав колкости в свою сторону и смешки… видя их рожи и видя эту злосчастную панель перед глазами, видя всё это и разрываясь от эмоций, я…

…

[1. Терпеть]

[2. Ударить]

…

…я больше не сомневался.

У каждого человека своя точка кипения, — и мою точку уже преодолели.

Я расстегнул пару верхних пуговиц, засучил рука и, не представляя своего поражения, налетел на врага.

— «Live by the sword, die by the sword» — запомни это, братик, раз и навсегда. И никогда более не давай своим обидчикам и шанса. Заставь их страдать, заставь вопить о помощи и молить о сострадании, заставь благодарить за снисхождение. Только пройдя через те же унижения, их карма может быть окончательно очищенной.

Сестра всегда была радикальным человеком и считала, что с любой проблемой нужно разбираться в зародыше.

Бей или будешь битым. Уничтожь своего врага без тени жалости. Заставь его захлебнуться в луже собственной крови. Запомни, никакой пощады. Мсти так, чтобы твой противник жалел о том, что перешёл тебе дорогу. Злорадствуй, надсмехайся, унижай. Вынуди его пресмыкаться на коленях и молить о прощении. Вынуди целовать тебе ноги, вылизывать туфли. Радуйся его неудачам, бедам, драмам и трагедиям. Не сопереживай, не сострадай, ни секунды не сочувствуй. Вскапывай почву под его ногами, рой могилу. Расставляй капкан, плети интриги, переманивай его сторонников. Будь готов нанести сокрушающий урон, сломи его, принуди усомниться в своих идеалах, ценностях; в своих друзьях, сторонниках; даже в своих собственных возможностях. Не смей прощать, не смей забывать имени. Устрой ему настоящую вендетту, убеди его в твоей праведности.

Однажды Лао-Цзы сказал: «Если кто-то причинил тебе зло, не мсти. Сядь на берегу реки, и вскоре ты увидишь, как мимо тебя проплывает труп твоего врага». Но кто покарает твоего врага, если не ты? Бог? Богиня Удачи? Или, может, Дьявол?

Верным ответом будет никто.

Никто.

Никто этого не сделает, если не возьмёшься ты!

Подготовь почву для его падения, сделай его яму вязкой и высокой, дабы не осталось ни единого шанса на восстание, ни единой возможности на реабилитацию. Дабы его трагическое падение оказалась концом. Подведи его к тому, чтобы он недооценил твои достоинства и недостатки. Да, точно, забрось своего врага цветами — в гробу. Чтобы одержать победу, бей его в самое сердце, бей в слабые точки. Всегда запутывай, держи в смятении. Если он не уверен, кто ты и чего хочешь, то не сможет угадать твой следующий шаг.

Не пытайся понять своего врага. Понять — значит, простить. Однако если до этого дойдёт, то прощай его так, чтобы он искренне плакал. Ведь если плачет — значит, наконец-таки раскаивается и сожалеет. Отними его радости, разрушь ожидания. Только так сражается тот, кто готов идти до конца. Рви в клочья, разноси в щепки, обрати в прах и высыпи пепел. Не оставь камня на камне. Лишь в этом случае ты увидишь лицо врага омрачённое горечью печали и сожаления. Увидишь его искривлённую гримасу, его боль, его страдания, его муки, угрызения и страхи.

Именно так думает моя сестрёнка Юи по сей день.

И именно этот стиль, эту манеру, этот способ мышления я однажды подчеркнул у неё.

Продемонстрированная ею бескомпромиссность послужила основанием моего выбора. А также она послужила почвой… для рождения нового качества. Качества, которое я вскоре назвал — качеством мстительного человека.

Качество, утраченное или... правильнее будет сказать, замененное после знакомства с Фукудой-сенсей.

Что ж, так или иначе…

После подобного вопиющего случая ко мне более никто не лез.

Это была моя первая, долгожданная, всеобъемлющая, рукотворная месть. Месть, которой я добился собственными руками, как бы двусмысленно это не звучало. Месть столь же сладкая и недоступная, как и запретный плод.

И я его попробовал…

Верно, как я и сказал ранее, это был инцидент, произошедший незадолго до знакомства с Фукудой-сенсей. «Акт абсолютного, неправомерного насилия» — так его все называли. Но на деле же я просто защищался и в порыве аффекта поступал деструктивно. Как и любой другой ребёнок. Это лишь является следствием защитного механизма идентификации с агрессором, который используется «то против внутренней, то против внешней силы». Говоря простыми словами, это всего лишь бессознательное отождествление человека с теми, кто угрожает его безопасности. Разве нет? Хотите сказать, что я ошибаюсь? Нет.

Именно поэтому, дети порой поступают столь… безрассудно.

И именно поэтому, так однажды поступил и я.

Не более, не менее.

11 апреля 2017 г.

Сегодня неспешно ступала суббота первой учебной недели.

Ни для кого не секрет, что именно в этот субботний день начинался первый урок физкультуры для всех годов обучения. Поскольку мне было необходимо осторожно наблюдать за Такеши, попутно собирая информацию о нём, я решила сегодня посетить спортзал.

Сейчас близилось начало уже второго урока, так что я пришла взглянуть, что он собой представляет.

Чёрт, где этот парень?..

По причине его предельной посредственности и неприметности, я долгое время не могла найти Малыш-куна среди общего потока учеников.

Мику, глупо искать необщительного человека среди толпы бойких на язык школьников, — я постучала себя по голове.

Сообразив, что он вполне может сидеть где-нибудь в полном одиночестве, я стала искать Такеши в пределах свободного места в зале.

О! А вот должно быть и он!

Мой взгляд был направлен на почти незаметного парня, который держался особняком. Он сидел на ступеньках сцены и со скукой наблюдал за своими одноклассниками.

Ху-ху, а он совершенно себе не изменяет.

Я находилась на верхнем балконе в числе других девушек, — вот только мы с ними стояли порознь. Иными словами, я была единственной второгодкой на весь школьный спортзал. Другие девушки стоящие на небольшом расстоянии от меня, по всей видимости, являлись первогодками из других классов и просто пришли посмотреть на местного «кумира». Я же не зацикливала внимание на каждом человеке — увидев Такеши, я фальшиво улыбнулась и помахала ему рукой.

Он ответил мне разочарованным взглядом и пошёл подбирать лишние мячи, что валялись под баскетбольной корзиной: близилось начало урока.

Что за реакция такая?! Он меня… проигнорировал сейчас, что ли?!.. — выражая крайнее недовольство и обиду на лице, я продолжила за ним «надзор».

*Динь-дон!*

После звонка, урок, наконец, начался. Когда в зал вошла Мацушита-сенсей, она приказала всем убрать лишние мячи и разобраться по своим местам, не мешая игровому процессу: сегодня она будет судьёй на этом баскетбольном матче.

Похоже, Малыш-кун не будет участвовать в матче…

Пока я об этом размышляла, две команды по пять человек построились друг напротив друга. Рост одного парня таки вселял ужас, однако на лице Хайро не промелькнуло и капли беспокойства. Он лишь, стоя в центре поля, протянул этому парню руку и что-то сказал.

К сожалению, я находилась на слишком большом расстоянии, так что едва ли могла расслышать их реплики.

Вскоре матч начался и шёл тот явно с переменным успехом для команды, противоборствующей команде Хайро. Вряд ли бездумные пробежки за мячом или редкие броски в кольцо, могли пошатнуть спокойствие этого идеального, но скучного, человека. Хайро лишь проводил атаки и подборы в нужный промежуток времени, особо не прилагая должных усилий — таким образом, он как набирал отстающие очки, так и наращивал отставание.

Неужели для тебя это — просто игра с ребятишками в детском садике?.. Разве есть удовольствие побеждать противников, если ты обладаешь таким исключительным преимуществом?.. Эх, как я и думала... ты уныл, Хайро.

Хайро напоминал собой моего отца, а потому не вызывал у меня радостных эмоций, — лишь навивал тоску и скуку.

Казалось всё так и закончится, однако парень из команды Хайро внезапно сбил с ног разыгровщика из противоположной команды, по причине чего тот упал прямо на руку и, навалившись на неё всем весом, судя по всему, растянул запястье.

Было видно, как он судорожно хватался за руку и едва сдерживал проступающие на глазах слезинки. Как ни посмотри — продолжать игру парнишка был уже не в состоянии. Мацушита-сенсей нашла лентяек в лице нескольких барышень-болтушек и сказала им помочь парню добраться до медпункта — ученицы, хоть и без особого желания, невольно отправились выполнять её поручение.

Когда проблема являлась решенной, она оглядела зал и остановила взгляд на Такеши.

Ху-ху, кто-то попал.

— Эй, ты! — обратилась она. — Как тебя там… То… Та… А, Такебаяши-кун! Хорошо играешь?

Он, по-видимому, скрывая сильное недовольство, коротко ответил:

— Не очень.

— Ничего! Научишься! Выходи на поле, — бодро приговорила она.

М-м-м, не удастся мальчишке отсидеться на попе ровно.

Такеши невольно согласился и встал в один ряд со своими новоиспечёнными товарищами по команде. Такая перспектива ему, должно быть, ой как, не нравилась — только вот выбора парню не предоставили. Хайро дружелюбно улыбнулся, подошёл к Малыш-куну и, протянув руку, сказал что-то с напутствием.

Хоть я и не слышала на таком расстоянии его голоса, но, так или иначе, уже знала, что ему скажет.

— Добро пожаловать в игру.

На его радушное приветствие Такеши лишь безразлично кивнул и прошёл мимо.

Каков наглец, хи-хи… Похоже, он единственный, кто всегда по-настоящему честен с собой… Так и вижу, насколько сильно Хайро-кун сейчас в бешенстве. Этот заносчивый жест Малыш-куна должен был крайне сильно задеть его горделивую, высокорарную натуру.

*ФЬЮ!*

Около пяти минут он вёл себя, как белая ворона: пропускал атаки, не ставил блоки, терял мяч на перехвате — фактически ухудшил положение в пару раз, но его не заменяли. С каждой секундой становилось ясно, что Такеши приближается к тому, чтобы обернуться объектом насмешек этого дня. Возможно, в глазах многих он сейчас выглядел ничтожно, однако фукать никто не торопился.

Когда им закинули очередное очко, парень из команды Такеши не выдержал и обратился к нему, сжимая кулаки и стоя подле него. Он не смотрел Такеши в лицо — лишь куда-то в сторону, где не было ничего примечательного.

Ох, должно быть, этот парень в отчаянии…

Я снова не смогла расслышать, о чём они говорили.

Когда разногласия закончились, Такеши встал на позицию.

Что-что, а в том, что Малыш-кун не выкладывается на полную, я убеждена на все сто процентов. Скорее, он просто делает вид, что старается, однако на деле ему просто плевать на этот матч.

Хоть я и считала, что ему без разницы на исход игры, в его глазах на этот раз читалась некая решимость или даже уверенность, коею я за ним никогда не замечала.

Не верю, он действительно собирается наконец-таки приложить усилия? Вот анекдот.

Однако, на мой личный взгляд, он не выглядел достаточно компетентным, чтобы противостоять кому-то, вроде Хайро.

*ФЬЮ!*

Свисток учителя ознаменовал продолжение матча.

Напарник передал мяч Такеши — тот прошёлся взглядом по залу в поиске возможностей, однако едва Хайро попытался отобрать у него мяч, как он…

*ПАМ… ПАМ… ПАМ*

...просто взял и мгновенно бросил мяч за линию поля.

Подобное неординарное поведение очень сильно меня удивило, как впрочем и участников команды Хайро, а также присутствующих в зале зрителей. Должно быть, все вдобавок задались вопросом: «Теперь он ещё и игру саботировать будет?».

М-м-м?.. К чему был этот странный поступок?..

Сложив руки буквой «Т», он показал этот знак низкому парнишке, тот повторил то же самое действие и переадресовал его учителю.

*ФЬЮ!*

Следующий свист учителя объявил о начале тайм-аута.

Неужто у него появилась идея, как обыграть Хайро? Любопытненько…

Я проследила за маршрутом Такеши и поняла, что тот движется в направлении лестницы на балкон.

Что он здесь забыл?.. — только-только я об этом подумала, как заметила силуэт девушки, явно не имевшей отношения к нашей школе. Более того, она, определённо, являлась ученицей средней школы: это было ясно по её форме, отчетливо выделяющейся на фоне старшеклассниц.

— Кто… эта девушка?..

Когда Такеши поднялся по лестнице на балкон, я задумалась: «Может ли быть эта девка… той сукой?». Моё выражение лица непреднамеренно ожесточилось, однако не похоже, чтобы это кто-то заметил.

Такеши подошёл к этой барышне и между ними завязался разговор.

Хоть и неспешно, но я всё же приблизилась к ним и ненавязчиво поинтересовалась:

— Неужто… она — твоя сестра? — я широко улыбалась, нарочно демонстрируя напускное выражение лица.

Малыш-кун лишь кивнул в ответ на мой вопрос.

Спокойно, Мику… ещё не всё известно. Как знать, может это всё же совпадение и эту юную леди зовут иначе, — я усмирила свой внутренний пыл.

— Меня зовут Такеши Юи, а Вас? — дружелюбно начала она.

— …

Так значит… это всё же та мерзкая шлюха!..

Такеши Юи — имя, что прочно осело под коркой моего головного мозга, а также это то имя, которое я больше всего ненавижу.

Едва оно задело мой слух, как меня потянуло блевать — к счастью, я смогла сдержать рвотный рефлекс.

И это не являлось следствием мнимого страха, как Вам могло бы показать, нет. Мне просто становилось тошно, каждый раз когда я слышала это отвратительное имя. Имя этого омерзительного создания.

В каком-то понимании мне было даже противно дышать с ней одним воздухом, так что я не торопилась приближаться.

Сам Господь Бог даровал мне шанс наказать обидчиков моего младшего брата — я просто не могу не воспользоваться предоставленной возможностью. Поэтому…

— Милая у тебя сестра, — проговорила я, пристально смотря на него, после чего ответила: — А моя фамилия и имя Катагири Мику.

…будь уверен, Боже, я заставлю эту безбожную дрянь ответить за свои грехи и молить о прощении на праведном суде.

Скрывая ненависть и ярость за поистине фальшивой, широкой улыбкой, я смотрела на девочку непроницаемым взглядом.

— Круто же мой брат играет в баскетбол? — поинтересовалась она с крайне враждебной ухмылкой.

— Ух, если быть честной, то просто ужасно.

Казалось, нам обоим было ясно, что Юто — лишний на этом представлении, а потому это являлось лишь вопросом времени, когда мы насильно заставим его покинуть данное место.

— Понятно, ты опять за своё?

Малыш-кун лишь легкомысленно почесал затылок в ответ на вопрос своей сестры.

— Хватит лениться и иди играть нормально! — и толкнула его в спину, прогоняя, словно надоедливое насекомое — ему пришлось уйти.

— Опять за своё, хах?..

— Он просто не любит выкладываться на полную, — проговорила она, ядовито улыбнувшись.

Может ли быть, что Малыш-кун — подонок похлеще своей стервозной сестры-шлюхи?..

— Катагири-семпай, у Вас есть… братья?

Видимо, она поняла, что я сулила им неприятности, поэтому стала меня прощупывать.

Досадно, конечно, вот только я не раскрою истинную себя пред тобой, пока не совершу возмездие. Жалкая шваль.

Я состроила озадаченное выражение лица и ответила:

— Нет, а что?

Что бы не случилось, и что бы ты мне не сказала, я останусь неизменной в лице.

— Правда? Просто у нас в школе есть мальчик с такой же фамилией, — продолжала Юи.

— Ого! Наверное, мы однофамильцы. Хах, какое совпадение.

Я легкомысленно почесала затылок и рассмеялась.

Разумеется, шанс на подобный исход, конечно же, существовал, но, к моему сожалению, шанс того, что именно МОЯ фамилия окажется в числе повторяющихся, являлся ничтожно мал. Потому как фамилия моей семьи была крайне знатна и известна в Токио.

— Хи-хи, вот оно как! Понятно-понятно.… Да, действительно, так бывает, — она закивала головой и максимально мило улыбнулась.

До чего занятно сейчас выглядит её выражения лица.

Я расстерянно наклонила голову набок и, состроив удивлённое выражение лица, спросила:

— Что-то случилось? Выглядишь озадаченной.

— Ах, просто… Я всё думаю, есть ли край твоему глупому притворству?..

Эта сучка показала своё истинное лицо.

Несмотря на то, что физиономия Юи выглядела неизменно дружелюбной и до жути милой, а тон голоса звучал бесхитростно и мягко, — то вот сошедшие с её уст слова источали явную враждебность и всеобъемлющую жажду крови, не свойственную людям с такими славными личиками.

Невзирая на то, что данная реплика чуть, было, не вывела меня из колеи, я всё же нашла в себе силы остаться невозмутимой и надеть маску недоумения.

— Прости, но я не совсем понимаю, о чём ты…

На лице Юи проскользнула тень разочарования.

— Знаешь-знаешь! С некоторых пор над тем мальчиком крайне жестоко издеваются, — она состроила унылое выражение лица, — мне действительно жаль, что так получилось.

— …

Сучая лицемерка, желаю тебе поскорее сдохнуть в канаве! — мне вновь стоило нечеловеческих усилий, чтобы не выплюнуть эти слова ей в лицо.

Посмотрев на меня, она усмехнулась.

— Крайне досадно, ведь он явно ничего этого не заслуживал — просто ему не повезло стать жертвой обстоятельств, только и всего, — Юи пожала плечами.

— …

Жертвой обстоятельств?!.. Это ведь ты, маленькая дрянь, ему всю жизнь загубила!..

— Ох, точно... Как же это произошло? — она бросила на меня насмешливый взгляд. — Вспомнила-вспомнила! Он же осмелился признаться в любви девочке, и та его весьма жестко отвергла на глазах у всех. По-моему, она даже надсмехалась над ним. Это грустно, согласись?

— …

Не играй дурочку!.. Девочкой, которой он признался, являешься именно ты, Такеши Юи!..

Я с силой сжала за спиной кулаки, оставаясь всё также безмятежна.

— Кажется, та девочка весьма популярна в школе, так что, после попытки признания, мальчики со всех курсов несколько обозлились на него, — Юи прослезилась. — К тому же о нём стали плести недобрые слухи, из-за чего в скором времени он остался совсем без друзей.

— …

У этой шлюхи напрочь отсутствует совесть!.. Безнравственное животное!..

— Представляешь, — она прикрыла рот рукой, — его макали головой в унитаз, обливали водой, разрисовывали ему одежду и парту, а также прятали обувь и приклеивали кнопки к стулу. Это просто ужасно! Жутко, когда ты не можешь контролировать ситуацию, верно?

— …

Скоро ты познаешь ту же беспомощность, которую некогда ощутила я!..

Вспоминая тот каждый раз, когда братик возвращался домой с сухим выражением лица, моё сердце обливалось горем и яростью, — именно эти эмоции я и испытывала в данный момент. Руки так и тянулись задушить эту маленькую сволочь.

— Жаль, что только… — её грустное выражение лица сменилось румяной улыбкой, — …мне нисколечко его не жалко.

*?!*

ЭТА ЧЁРТОВА МРАЗЬ! Я РАЗОРВУ ЕЁ В КЛОЧЬЯ!.. — в этот самый момент, поклявшись перед самим Богом и своим младшим братом, я обещала себе, что любой ценой отомщу этой суке, и не имеет значения, какие методы для этого придётся использовать.

Казалось, моё лицо вот-вот треснет от гнева, но тем не менее…

— …

…мне удалось сохранить на нём невозмутимость.

Поглядев на неё ещё некоторое время, я, что есть мощи, выразила печаль на лице и подметила:

— Твои слова меня немного пугают... Похоже, жизнь учеников средних школ подвержен куда большему стрессу, нежели чем у старшеклассников. Это действительно прискорбно, что кому-то с такой же фамилией, как у меня, досталась такая незавидная участь...

— ?!

Юи пребывала в огромном изумлении.

Я ни за что не поддамся на твои провокации. У меня есть цель, которой я обязана следовать. И до тех пор, пока я не увижу сожаление, страх и боль на твоём лице — я не успокоюсь, — я сохраняла непоколебимое, ледяное хладнокровие.

Едва она встряхнула головой, как я обратилась к ней:

— Как насчёт того, чтобы понаблюдать за игрой Малыш-куна? А то время урока потихоньку движется к концу.

— Полагаю, Вы правы, Катагири-семпай. Благодаря Вам, я вспомнила, зачем вообще сюда пришла — посмотреть на братика. Так что давайте оставим наш разговор в стороне и присоединимся к числу зрителей.

Подойдя к перилам, я максимально широко улыбнулась, дабы скрыть искреннюю радость на своём лице.

Неужели мне, наконец, удастся отомстить отпрыскам семьи Такеши?!

28 апреля 2017 г.

Наступил вторник.

Должен Вас предупредить, что всё воскресение и понедельник я провалялся в постели по причине болезни, — как-никак, простыл и подхватил простуду. Лихорадило меня не на шутку. Учитывая последние события, в виде: длительной прогулки под свинцовыми тучами, а также возни в земле с необработанными ранами, — моё состояние вряд ли бы кого-либо удивило.

Так или иначе, то, что я успел для себя подметить — в апреле-месяце этого года было очень много дождей в сравнении с прошлым. Дождь — априори редкостное зрелище, но такое количество за один месяц — это что-то с чем-то, разве нет? Хотя с количеством дождей в индийском городке Черапунджи и деревне Мосинрам всё равно не идёт ни в какое сравнение. Однако, что до меня? Я любил дождь, поэтому меня данная ситуация нисколечко не огорчала. Напротив, я бы даже немного обрадовался, если бы он пошёл сегодня вновь.

Высматривая тучи или хотя бы сети облаков, я поднял глаза в небо.

Сегодняшнее утро было тёплым. Солнечные лучи не прижигали и даже не нагревали пиджак, лишь изредка касались меня своими золотистыми, неуклюжими ручками, щекоча и оставляя лёгкие мурашки. Соответствуя яркому свету солнца, небо озарило нас ясной голубизной. В нём, казалось, отсутствовали даже мерцающие блики.

Подходя к школьному входу, я взглянул на наручные часы, которые, между прочим, в отличие от моего телефона, пока ещё были целыми и невредимыми. Они также являлись одним из подарков Юи.

07:46

Гласили они.

Ещё даже не восемь… Сегодня я пришёл, как никогда, рано, хах, — со скукой рассудил я и прошёл в раздевалку. И хоть я и подозревал, что никого в такое время не встречу, мои ожидания вновь оказались безжалостно разрушены.

И нет, Вы не угадали — это не Томако.

Человеком, что встретил меня у входа, была не кто иная, как…

— Где ты вчера был весь день, а? Малыш-кун?

…Катагири Мику — и по совместительству, девушка, что является моим непосредственным семпаем.

— Что ты здесь делаешь так рано?

— В моём положении приходить рано — это естественно.

Это был какой-то намёк?

— Я болел, — ещё хриплым голосом ответил я. — Пролежал два дня в постели. К слову, я ещё не до конца выздоровел, так что держись на расстоянии.

— Эм, вот как... хах?.. Но я здесь не просто так. Много времени не отниму, — говорила она как-то неуверенно. — Знаешь, я хотела тебе кое-что сказать…

— Прости, Катагири-семпай, но мне нужно поторопиться в учительскую, — я неспешно направился в кабинет.

— Чт-?.. Подожди!..

— Я занят. Поговорим в следующий раз.

Прозвучал твёрдый, безукоризненный отказ.

Прости уж, Катагири, но мне более не нужны твои извинения — я сделаю то, что должен, ради того, что считаю верным.

Девушка не стала меня преследовать, лишь безуспешно потянулась ко мне рукой, которую я, к слову, проигнорировал. Как только Катагири пропала из моего поля зрения, я сменил курс и вместо учительской направился в классный кабинет. Всё-таки у меня не было никаких дел в учительской — это являлось обыкновенной отговоркой, дабы уклониться от нежелательной беседы.

— Я уверена, что во всех твоих страданиях виновата — Катагири Мику, — заявила Юи. — Расскажи ещё раз, как обстоял твой первый разговор на крыше с теми упырями-недорэкетирами, которые над тобой издеваются?

— Насколько помню, сперва они не изъявляли особого желания надо мной издеваться. Даже после моей провокации они спустя пару ударов оставили меня в покое и ушли. Плюс к тому же, есть вероятность, что даже до драки бы дело не дошло, если бы я не был вынужден их спровоцировать.

Повторюсь, я появился на крыше с целью помочь Маки, не более. И если бы я не спровоцировал Рослого и Лысого, то, вероятнее всего, они продолжили бы измываться над Маки, но уже на моих глазах. Не сказать, что у меня не было плана «b» в случае тотальной неудачи или в случае доведения ситуации до критического состояния.

К слову, всё то, что я пережил за эти две недели, я и называю критической ситуацией.

— Значит, эта девушка всё же начала действовать. Я просто уверена, что это именно она подговорила тех двух парней — Яширо и Матобо — издеваться над тобой. Всё-таки она желала через тебя навредить мне. И это, между прочим, её большая ошибка, поскольку Ты — явно не тот человек, которого можно назвать жертвой.

Я промолчал, вспоминая события минувших дней и попутно размышляя, после чего решил кое-что упомянуть:

— Я вспомнил, это было в субботу. Ваша первая встреча. Кажется, после неё ты меня предупредила, чтобы я не связывался с Катагири…

— Но ты не прислушался и решил сделать всё, по-своему, чем, между прочим, развязал ей руки. Ведь ясно, как день, что Катагири только и искала возможности, как бы на тебя кого-нибудь натравить.

— Ты думаешь, что она настолько бессовестна? — я вскинул бровь.

— Если я имею уверенность в том, что Катагири — мерзкая лицемерка, то я также имею основания считать, что она — бессовестная и некультурная мразь. Невежественный варвар, а не человек. Убогое создание.

И пускай некоторая часть её ответа звучала бессмысленно, даже из него я смог обрести крупицу информации.

— Ты настолько сильно ненавидишь Катагири?

— Много чести, — отмахнулся она. — Глубокая ненависть — тоже идеализм: мы оказываем такому лицу слишком много почёта. Увы, но я не настолько сильно почитаю Катагири, чтобы позволить себе её ненавидеть.

— Тогда, что ты испытываешь?

— Лёгкое презрение или скорее брюзгливость… Ну, знаешь, когда видишь ползающего по руке жука. Это обычно немного раздражает. Хотя нет, я забираю свои слова обратно. Выказывать Катагири столько же почёта, сколько и жукам, было бы слишком низко по отношению к последним.

Я ощущал очень недобрые нотки в словах Юи. Должно быть, она действительно очень сильно недолюбливала Катагири, ибо при каждом упоминании этой девушки бедолага-медведь с силой стискивался, скручивался в её руках. Благо, он не жаловался по поводу этой вопиющей несправедливости.

Вспоминая первую субботу в апреле, Юи всегда давала понять, что относится к этой девушке в высшей степени враждебно.

— Никого ещё нет, хах?..

Я вошёл в пустующий кабинет.

Прежде, чем ставить себе цель и задачи, стоит проанализировать, какую я вообще информацию имею. А уже затем, когда полученная информация будет систематизирована, в соответствии с поставленной целью я начну искать то, чего мне действительно не хватает для её достижения.

Заняв своё место за партой, я достал из сумки книгу и погрузился в раздумья. На самом деле, я не собирался её всерьёз читать — просто невдумчивое чтение лучше всего помогает погрузиться в собственные мысли. Попробуйте, в этом действительно есть смысл. Если до этого я вспоминал разного рода бессмыслицу, то сейчас же я решил напрячь память всерьёз.

— Ты не против, если мы будем меньше зацикливаться на собственных эмоциях, и больше уделим внимания чётким и ясным фактам?

— Угх… братик… Хоть ты и говоришь «мы», но имеешь-то в виду конкретно меня, не так ли? — неприятно скривившись, проворчала она.

— Не буду это отрицать.

Таким образом, мы перешли к делу.

— Хорошо, что ты хочешь от меня услышать? — поинтересовалась Юи.

— Что тебе известно о Катагири?

— Ум-м… А можно больше конкретики?.. Мне не очень хочется говорить всё невпопад.

— В таком случае расскажи всё, что тебе известно о её семье.

Это было первым, что я действительно желал узнать. Юи потребовалось полминуты, чтобы, наконец, ответить.

— Тогда для начала расскажу о её родителях и, вообще, о роде Катагири. Насколько мне удалось выяснить, её отец — Катагири Наото — преуспевающий политик, который, кстати, мог бы и действовать самостоятельно, но по какой-то причине поддерживает другую политическую семью. Мать — Катагири Кикё — личный секретарь Наото. Сын, по имени Сато, учится в моей средней школе в параллельном классе. Ну, а с… в общем, с ней ты уже и так знаком.

Она даже брезговала назвать её по имени.

— Это всё, что мне требуется знать о её семье?

— Так и думала, что тебе этого будет недостаточно, хи-хи… Что ж, да, мне есть, что ещё сказать.

Я лишь взглядом подтолкнул её начать.

— А ты знал, что отношения в семье Катагири складываются несколько напряжённо? Я бы даже сказала крайне неважно или не лучшим образом.

— Откуда Ты располагаешь подобной информацией?

— Ум-м… Я надавила на её братишку, Сато-куна.

Помню, как Юи попыталась славно улыбнуться, но из-за враждебного взгляда вышло у неё прескверно. Я бы, наверное, даже ужаснулся, если бы не был частично таким же человеком, каким являлась она.

Её глаза, как и некогда мои, в ту секунду не выражали ничего. Полное отсутствие эмоций в глазах. Zero. И данная пустота глаз роднила её со мной и, как правило, рождала тьму, которая сочилась на выходе из её пасти. Мне казалось, что в такие моменты произнесённые её устами слова молниеносно превращались в приговоры, которыми Юи без угрызений совести избавлялась от других людей.

Обычно мы не вели себя так в компании друг друга, однако ситуация по типу той, в которой я сейчас оказался, являлась исключением.

— Со слов Сато, Мику в юности была жуткой бездельницей, по причине чего отец в ней сильно разочаровался и посвятил всего себя взращиванию в сыне качеств необходимых наследнику рода Катагири. Он стал обучать его задаткам политического деятеля, который бы смог оправдать ожидания всей семьи и крупных партнёров. Можно сказать, что на него осуществляется огромное давление. Если учесть озвученные факты, то становится ясно, почему он так легко поддавался на манипуляцию и принуждения.

— И если выясниться, что над Сато крайне сильно издеваются в школе, то это запятнает честь семьи. Именно поэтому, парень, которого ты зовёшь Сато, держит всё в секрете и слушается тебя беспрекословно. А также именно поэтому не вмешивает в это дело свою сестру. Вероятно, он даже придёт в бешенство, если выясниться, что за него пытается решить проблему девушка.

Как следствие, придя к этому выводу, я завершил мысль Юи самостоятельно.

— Верно-верно! Всё так и есть! Я даже успела довести его до состояния ярости, — она похлопала в ладоши и ядовито ухмыльнулась. — Я, конечно, знала, что ты у меня очень умный, но уже успела забыть, насколько хорошо ты обрабатываешь информацию налету.

— Разве это не было очевидно?

И тем не менее, прежде всего я искал информацию о самой Катагири Мику.

— Что до неё… Она, как минимум, — член студсовета и носит белую униформу. Однако насколько могу знать, как член студсовета, она не предпринимает никаких активных инициативных действий и скорее просто занимает место. Не знаю, для чего… Может, на славу своей семьи или вроде того? Так или иначе, несмотря на занимаемый ей пост или позицию, бояться тебе нечего: у неё отсутствует какая-либо власть. Эта девка — лишь послушная стерва, только и всего.

— …

Кстати, вспоминая о Катагири… кажется, она ни разу не носила при мне своего белого пиджака, который являлся подтверждением её причастности к студсовету… Однако не стоит забывать, что она что-то говорила насчёт своего близкого отношения к Президенту или вроде того… — я размышлял в таком ключе ещё некоторое время.

— Ну, ты-то навряд ли состоишь в студсовете.

— Слабоватый аргумент. По внешности судишь? Впрочем, ты прав... не похоже, чтобы я действительно имела к нему какое-либо отношение.

Она сказала это ещё до того, как узнала моё имя. Не думаю, что она тогда врала, но исключать эту возможность также до конца не стоит, — таким образом, я решил оставить эту тему в стороне и вспомнить, что ещё мне поведала Юи.

— А также, как я и сказала, отец её не жаловал. Я предполагала то, что у неё проблемы в семье, ещё когда увидела, как она возвращается домой пешком. Вроде как знатный род, состоятельная семья, имеющая собственные рычаги власти в жизни, а возвращается она, видите ли — одна, пешком и без охраны! Не занятно ли?

— Полагаю, ты права. Это кого угодно бы смутило.

Однако в эту самую секунду мне стало Катагири жаль: я поставил себя на её место. В каком-то понимании мы были с ней очень похожи: наши семьи нас не жаловали, порицали, презирали, а те же, кто не выказывал подобного отношения, либо лицемерили, либо испытывали равнодушие. Именно такой являлась моя мать, имя которой я не назову…

И в ту же секунду я смог прочувствовать ненависть Катагири к Юи. «Раздавлю» — именно эта мысль меня посетила, когда я представил Юи на месте Сато — на месте братишки Катагири Мику.

Действительно, ведь нет ничего удивительного в том, чтобы пытаться отомстить за того, кого считаешь единственным близким — единственным человеком, которого действительно можешь назвать своей семьёй. Для неё брат имел ровно то же значение, какое для меня имела Юи. За неё я раздавил бы даже Бога. И неважно, если бы после этого я отправился первым же рейсом в ад.

К тому же, у Бога уже есть причины, по которым он может отправить меня в ад.

— Что до тех парней, которые надо мной издеваются… Ты располагаешь какой-нибудь информацией о них?

— Прости, братик, но последние две недели я изучала только Катагири и немного учеников твоего класса, — она виновато сложила руки в молитве.

— Знаешь... то, что ты смогла раскопать столько сведений о Катагири — уже заслуживает благодарности, — я нежно погладил её по голове. — Спасибо тебе, Юи.

— Эх-хе-хе… Братик меня похвалил, — мило мурлыча, она расплылась в румяной улыбке.

Если бы мне было необходимо выразить словами степень фанатичности Юи, то мне бы хватило всего двух диалогов. Вопрос: «Юи, ты поможешь мне убить человека?», ответ: «Хорошо, но кого?»; или если бы я спросил: «Убьёшь за меня?» — ответом послужило бы хладнокровное: «Просто укажи на этого человека пальцем».

Услышавший бы наш диалог человек неподдельно ужаснулся. Ужаснулся бы тому, насколько легкомысленно звучал вопрос, и ужаснулся бы тому, насколько легкомысленно на оный прозвучал ответ.

Мы с Юи были ужасными людьми и не нуждались в оправдании.

— Эх…

Взглянув на наручные часы, я тяжело вздохнул.

08:25

Кто бы мог подумать, что размышления займут столько времени…

Между тем класс уже вовсю полнился учениками. Я даже не обратил внимания, кто зашёл в кабинет первым после меня. Кто-то теснился перед входом, кто-то собирался в группки, кто-то занимал свою парту и не участвовал в бурной жизни класса. Именно в такие моменты я лучше всего ощущаю, что являюсь для всех присутствующих обыкновенным изгоем, который просто лишний раз занимает место и нафиг никому не сдался. Действительно, одиноко. Я бы даже сказал, что это чувство навивает то ли тоску, то ли скуку.

Я потянулся всем телом и напряг зрение.

Среди всех прочих мизерных групп, я заметил физиономии тех, кто мне уже успел приесться и запомниться. О ком же идёт речь? Нетрудно догадаться. Я говорю о Комии и её компании в лице Томако, Танаки, Маки, Ёсимуры и ещё двух дам, имена которых, скажу честно, я нисколечко не знал. Да и, собственно, в этом не нуждался.

Я почесал забинтованные ладони, которые мучили меня жутким зудом, после чего перелистнул страницу.

Что у меня есть?

- информация о разногласиях внутри семьи Катагири;

- оценка её вспыльчивости и устойчивости к провокациям;

- сведения о том, что Катагири Мику — член студсовета;

- возможность использовать Сато (младшего брата Мику) в личных целях;

- факт того, что Катагири Мику ненавидит мою сестру;

- личные основания считать, что Катагири Мику, на самом деле, испытывает ко мне сочувствие.

Я ощутил на себе осторожный, пугливый взор, но не смог определить, с какой стороны он брал своё начало — и, как следствие, не смог определить его обладателя. Конечно, я предполагал, что это мог быть взгляд Томако, однако она сейчас усердно избегала встречи с моими бездушными глазами. А без встречи с оными я не смогу определить: её это был взор или же нет?

Также я заметил зелёновласую девушку, которая время от времени бросала на меня изучающий взгляд. Однако стоило мне только попытаться посмотреть ей в глаза, как она тут же вернулась к беседе со своими подругами. За исключением неё, я узнал двух одноклассниц из её компашки. Миссис Eins и Миссис Drei — барышни, которые разводили обо мне недобрые сплетни.

Вероятно, они сейчас упоминали меня в разговоре... В таком случае, её любопытный взгляд вполне уместен.

Я повторно взглянул на часы и подчеркнул для себя, что урок вот-вот начнётся, по причине чего убрал книжку в сумку. Вместо неё на столе расположились карандаш и тетрадь.

Чего мне не хватает?

- информации о Яширо и Матобо;

- осведомленности во всех тонкостях правил школы и полномочиях студсовета;

- сведений о связях Катагири Мику внутри школы;

- данных, подтверждающих возможность осуществления плана.

Можно назвать и больше, но это основные пункты, ответ на которые я ищу.

*Динь-дон!*

Избитая временем мелодия ознаменовала начало урока.

Мне нужно успеть найти ответы на все свои вопросы и предпринять действия в течение этого дня. Чем раньше я добьюсь намеченного плана, тем лучше будет для меня в долгосрочной перспективе.

***

После четвёртого урока я покинул класс и стал дожидаться одного человека на лестничной площадке. Я знал, что примерно в это время он направится с компанией в столовую. Для меня было очень важно с ним встретиться именно сейчас.

Я оперся спиной о стену и уставился в пустоту.

— Такеши?.. Что ты здесь забыл?

— …

Он, как и прежде, ходил со своей «шайкой», если так можно было выразиться, и особо не изменял своим ценностям или привычкам. По его выражению лица: высоко поднятым бровям, в результате чего на лбу появлялись продольные морщины; расширенным и округлённым глазам; а также приоткрытому рту, что принимал овальную форму, — я мог читать, что этот человек очень удивлён нашей встречи.

Два парня позади него — тот, что с серебряными волосами, и тот, что всем своим невинным видом непроизвольно источал агрессию, — предпочли пока промолчать.

Я твёрдо посмотрел в чёрные глаза именно этого человека, по причине чего он озадачился:

— Тебе что-то от меня нужно?

— Маки, у меня есть к тебе одна просьба. Ты не против отойти на пару минут?

Да, этим человеком был Макино, которого все по-дружески называли Маки.

Он не выказывал неуважения или неприязни, более того его лицо не выражало скуки или брюзгливости. Маки принял это, как должное, словно бы ожидал, что я к нему однажды обращусь. Он отослал друзей, и мы пришли в безлюдное место. Хотя… как сказать безлюдное? Мне, напротив, лучше не стоит пока появляться в действительно безлюдных местах.

Здесь, у старого дерева за теннисной площадкой, конечно, находилось крайне мало людей, но их было вполне достаточно, чтобы в данном месте не ошивались вышибалы студсовета. Плюс к тому же, эти самые люди не были заинтересованы непосредственно в нас с Маки.

— Так и… Что ты хотел у меня попросить? — поинтересовался он, когда мы прибыли на место.

— Об этом чутка позже. Для начала позволь мне задать несколько вопросов.

— Окей, — Маки свёл брови вместе.

Я прочистил перчащее горло и начал:

— Перво-наперво, могу ли я у тебя узнать, что тебе известно о Матобо и Яширо? О тех парнях, что посещают с тобой одну клубную деятельность — баскетбол.

— Зачем тебе это?

— Должен же я знать в лицо тех, кто меня эксплуатирует против моей воли.

Казалось, Маки хотел ещё что-то спросить, но, вероятно, по причине совести предпочёл промолчать. Его губы буквально двигались, — я это видел. Однако звук и следующее за ним слово не рождается на устах, нет, — наш голос берет начало в грудной клетке, при прохождении воздуха из легких через гортань.

— И что ты хочешь знать?

— Если возможно — всё.

— Н-да… Это та ещё задачка, — Маки приложил руку к подбородку и задумчиво посмотрел в сторону. — Ладно... это, конечно, слухи гулящие в раздевалке между старшеклассниками, но всё же…

— Я слушаю.

— Говорят, что они собирают деньги для высших персон в студсовете. Легализовать насилие, конечно, невозможно, а вот иной раз заплатить, чтобы тебя прикрыли, будет в два раза проще, верно?

Сказанное Маки не являлось для меня новостью, ведь я и сам предполагал, что эти двоя лишь собирают деньги для своих семпаев, получая с этого свой независимый процент. Это не ново и вполне очевидно.

— К тому же, я слышал, что до этого они уже привлекались за насилие и агрессивное поведение, так что в случае повтора… они в первую очередь вылетят из школы. Хоть студсовет их якобы и отмазал, к ним теперь есть особое отношение. И даже, несмотря на то, что, по мнению школы, они сидят тише воды, ниже травы… Мы с тобой успели заметить, что это далеко не так.

— А вот это уже интересно.

Что-то вроде этого я и желал услышать.

— Есть также и другая мысль, к которой я не особо склонен прислушиваться, ввиду ряда причин…

— И какая?

— Согласно этой мысли есть предположение, что Матобо и Яширо — просто разменные пешки, которые используют насилие только потому, что их шантажируют исключением из школы. Я также слышал и то, что первый случай применения ими насилия был несколько мутный, но этому нет подтверждения. Я думаю, что их просто пытались оправдать. Но разве есть оправдание насилию, не так ли?

— …

— Всё-таки они уже стольких обобрали и... многим попортили жизнь.

Я предпочёл пока промолчать: в словах Маки была какая-то недосказанность, на которую я и решил указать, пускай и намёком.

— Это точно всё, что ты хотел мне о них рассказать?

— Эм… Да, ты прав. Есть ещё кое-что, чего я тебе пока не говорил, поскольку считал такого рода информацию — какой-то безосновательной фантасткой…

Поведанное им следом повергло меня в лёгкий шок — я испытал настолько жуткое ошеломление, от чего даже язык не поворачивался сказать слово более.

Я об этом даже и не задумывался. Более того, скажу предельно честно, я под таким углом даже никогда и не смотрел на эту ситуацию с неспровоцированной агрессией. Наверное, я даже и не брал в расчёт точную мотивацию этих парней.

— Что если этого щенка постоянно пинали?.. Что если я заявляю, что именно банальное отношение людей к щенку стало следствием того, что он обнажил на тебя клыки?..

Тень Фукуды-сенсей, казалось, до сих пор преследует меня и шепчет мне на ушко. И хоть я уже принял решение, я продолжал слышать её голос. Почему же так?

Именно потому, что я принял решение — я, наконец, полноценно выпрямил сгорбленную спину, достал одну руку из кармана и, лениво жестикулируя ей, заговорил:

— Маки, возвращаясь к началу нашего разговора… Та просьба, с которой я пришёл к тебе обратиться, заключается в том, что…

Некоторое время Маки просто стоял и молча слушал. И чем дольше, тем больше менялось выражение на его лице. Казалось, на этот раз он подметил другую сторону моей личности, но в этом не было каких-либо проблем, поскольку то, что ему удалось обо мне выяснить, не являлось чем-то столь значительным. Лишь мышление. В диалоге чутка поскользнула тень моего мышления, которое я прежде не особо изъявлял во время разговоров с Маки.

— Вот как… Думаю, я тебя понял. Да, полагаю, это неплохая идея, но… даже не знаю, правильно ли так поступать?..

Я пожал плечами и бросил провокационно:

— А правильно ли избивать, унижать и доминировать над тем, кто является более слабым, чем ты? И я уже молчу о том, что они выкрали у меня дорогую мне вещь и шантажируют ей, а также вымогают деньги у остальных ни в чём неповинных учеников. Разве в рамках справедливости моё решение — неверное? Разве я в чём-то — неправ? Или, быть может, я в чём-то виноват, раз заслужил подобные страдания?

Маки не знал, что и сказать.

Препираться бессмысленно, Маки… чтобы ты ни говорил. Ты просто-напросто не можешь мне отказать. Я в курсе, ты принципиальный парень и, учитывая то, что я тебе помог, а также фактически занял твоё место, ты явно испытываешь муки совести по этому поводу. И чтобы от них избавиться, ты элементарно вынужден согласиться с моей просьбой, Маки. Только и всего.

Я бросил на него выжидающий, безучастный взор.

— Да… Это было глупостью, прости… Ты абсолютно прав, — наконец, ответил он, отводя взгляд куда-то в пол. — Что ж, я в деле.

Когда у человека не остаётся альтернатив, его сущее становится смелее. Ведь как-никак ему банально более некуда деваться. А раз некуда деваться, то остаётся лишь идти вперёд. Только так Маки может оправдать собственный будущий поступок, который не считает истинно верным именно сейчас.

Маки — парень, не требующий особого труда, чтобы им могли манипулировать.

Должно быть, по этой причине я не испытывал особых сожалений, когда навязывал ему верность своего решения.

***

Тем же днём после очередных издевательств, я лежал изнеможённый на полу крыши и всматривался в пустующее небо. В отличие от прошлой субботы я более не испытывал пустоты в душе. Именно поэтому пустая голубизна неба не аккомпанировала с моим душевным состоянием. Единственное, что меня объединяло с небесами — ясность.

Мои мысли были сейчас, как никогда, ясны и лишены лишних примесей эмоций.

— Ты как? В порядке? — заботливо полюбопытствовала Катагири, прежде отсутствующе наблюдающая за моими надругательствами, и села на корточки позади моей головы.

— Если для тебя, Катагири-семпай, я выгляжу в порядке, то… да, я в порядке.

Несмотря на предельное понимание, что передо мною враг, я пытался выяснить, считает ли она меня и в глубине души доподлинно врагом.

— Не уж-то у тебя до сих пор хватает сил на юмор?

— Катагири-семпай, это не юмор — лишь сарказм. А сарказм… тот обычно не требует сил в произношении, ведь идёт от всего сердца.

— Вот как?

Девушка убрала каштановую чёлку с моего глаза, после чего спросила:

— И? Тебе смешно?

— Если не лукавить, то… как-то не очень.

Катагири, расскажи мне, чего же ты добиваешься? Я действительно не могу этого понять. Ты ведь и сама понимаешь, что я здесь совсем не при чем. И при этом, я в курсе, у тебя абсолютно точно есть совесть. Так почему же ты не сдаёшься? Почему не прекращаешь? Неужто не желаешь признавать то, что «брат той девушки» — вовсе не такой плохой, каким ты его считаешь? Неужели расстроена из-за того, что реальность не соответствует твоим ожиданиям?

Она достала из сумки баночку прохладной газировки и поставила мне её на лоб.

— Вот… это тебе. Уверена, тебя мучает жажда.

— …

Катагири-семпай, — мысленно я выказал уважение при обращении, — ничего не изменится, если ты будешь постоянно оттягивать неизбежное. Ничего не изменится, если будешь пламенно убеждать себя, что «он — не тот, за кого себя выдаёт». Твои потуги бессмысленны. Прими это и остепенись. Испытай глубокое сожаление и вознамерься съесть всю ту кашу, которую заварила.

— Спасибо, Катагири-семпай, но… С чего бы столько чести? Не ты ли игнорировала моё состояние все эти дни?

— Я…

Она тут же замолкла.

Прими, остепенись, сожалей и ешь. Тогда и только тогда тебя покинет пресловутое чувство сожаления и неприятные муки совести.

Её улыбка была, как всегда, до ушей, однако глаза при этом полнились печальными оттенками.

— Неважно…

Очевидно, что она будет избегать диалогов, ведущих её к противоречивым мыслям. Похоже, Катагири не желает пока сдаваться. Тогда…

— Как скажешь, — заключил я.

…я просто вынужден заставить её сдаться самостоятельно.

— Что более важно… ты совсем не собираешься что-либо делать? — она стала трогать мои, прикрытые лейкопластырем, раны на лице; при каждом касании я невольно вздрагивал, словно бы был на приёме у дантиста. — По тебе же видно, что ты в неважном положении…

— Катагири-семпай, я тебе уже об этом говорил. Я — ни Ода Нобунага — лидер Японии периода Сэнгоку, ни Наполеон — Император Франции, ни Гитлер — главарь НСДАП-а, ни Путин — Президент РФ, ни даже Бог — та сволочь, что бесстыдно затаилась за облаками. Я — обычный, никчёмный и никому ненужный человек. Разве в моих силах что-то менять в этом мире? Ты определённо издеваешься, когда говоришь нечто столь опрометчивое.

Я продолжал отрицать возможность перемены своих мыслей.

— Ответь мне, Катагири-семпай… как ты относишься к тому, что надо мной издеваются? — спросил я, скинув со лба банку.

— …

Это действительно был важный вопрос, на который я желал услышать ответ именно сейчас, пока не стало поздно.

— Ответь мне, без лишней фальши и лукавых улыбок, — говорил я, приподымаясь с места.

— …

Барышня удивлённо подняла брови.

— Ответь мне настолько честно, насколько это возможно, — говорил я, садясь напротив неё.

Мои глаза примкнули к ней — она бы не посмела избежать моего взгляда.

Вряд ли твоя совесть позволит мне солгать, Катагири, — я это знаю. Можешь лукавить, но это бессмысленно, ведь я тебя сразу же разоблачу. Разоблачу, как человека, который своим сострадательным мышлением, является куда более чистой персоной в душе, нежели я. И разоблачу, как того, кого в сердцах понимаю.

Девушка, виделось, несколько раз пыталась ответить, но в итоге сдерживалась. И когда как уже казалось, что я не получу ответа на свой вопрос, Катагири всё-таки произнесла:

— Это не то, на что я могу повлиять.

— …

Её выражение лица полнилось предельной серьёзностью, а в словах отсутствовала эмоциональная окраска. И по этому отсутствию эмоциональной окраски, я смог как нельзя лучше понять, что Катагири... на самом деле лукавила.

Флаг тебе в руки Катагири. Я взаправду желал верить в то, что ты признаешь свой поступок неверным. Лицемерно с твоей стороны говорить то, что ты не можешь повлиять на собственную ошибку, когда как ты самостоятельно стала её инициатором. Я не хотел так поступать, но… ты не оставляешь мне выбора.

Как и некогда утро, день нёс собой всё то же тепло. Солнечные лучи также не источали какого-либо желания прижечь или хотя бы нагреть мой грязный пиджак. Они лишь изредка касались меня уже золотисто-янтарными, проворными руками, будоража и оставляя едва заметную дрожь. Соответствуя свету солнца, небо озарило нас своей ясной, пресно-лимонной голубизной. В небе, казалось, отсутствовали даже мерцающие блики, но прежде всего оное полнилось звуками.

Преступление и наказание, — выберу ли милость я?..

Ясный день.

Ясные мысли.

Мой нос уловил зловоние пыли, ладони мучились от жуткого зуда, а лицо полнилось щиплющей болью.

Катагири-семпай, следствием твоего лицемерия будет… твоё наказание.

Тень тусклого коридора, скрыла ухмылку на моём безразличном лице.

…

— Ещё кто-нибудь был на крыше?

— Да. Катагири Мику-семпай.

…

1 мая 2017 г.

Как Вы относитесь к иронии? Серьёзно, кто вообще в сердцах может ненавидеть в наше время иронию? Глупости! Как по мне, лучшие учебники жизни — это литература бытия, преисполненная насмешками и колкостями, любящими поиграть с Вами в прятки. Разве есть нечто более бесплатное и злое, идущее от самой души, но, тем не менее, скрывающееся за улыбкой, чем всеобъемлющая ирония?

Хочешь услышать, что же такое действительно ирония? Это когда Вы глубоко несчастны, но Ваше несчастье успело затвердеть и обратиться бессвязной цепью сталактитов, на острия которых насаживалась живым слоем плоть, затем ломоть или рубль душонки и снова острый сталактит. И так множество раз. А сверху, где более негде расположиться ни плоти, ни душе — поверх самых сталактитов — зацветают горные цветы иронии. Вы можете себе подобное представить?

Я несколько раз вальяжно потянулся и вошёл в школу.

Иронично.

Так я заключил, как только оказался в «прихожей» школы. Средь белого утра, когда солнце ещё не добралось до точки зенита, в истерзанной тенью раздевалке толпились ученики и, по всей видимости, им что-то или кто-то преграждали путь.

Немного приглядевшись, даже мне удалось узнать в этих привычных, скверных физиономиях своих близких, но уже доставших сполна, дерзких знакомых. «Лысая башка, дай пирожка» — наш горе-хулиган — Матобо Кен. Господин «ноги от ушей» — по совместительству, печально известный вымогатель — Яширо Нагами. Мисс «жабья ухмылка» — и между тем, лисица-плутовка — Катагири Мику. Абсолютно все были в сборе и жалостливо вопрошали:

— Кому-нибудь известно, кто записал видеоролик и передал его директору?

— Слышь, уроды, если никто из вас, мразей, не сознается, то вслед за нами из школы вылетите именно вы!

По моему скромному мнению, угроза людям — это последнее, что следует делать в подобной ситуации. Разве кто-нибудь откликнется, будучи запуганным? Я не видел результативности в подобном поведении. Лишь Катагири, читавшая книгу под названием «Жизнь» и справочник под названием «Окружающий мир», действительно осознавала масштаб трагедии и избегала разговоров на повышенных тонах. Иногда к ней прислушивались и подходили, но, словно заблудшие зеваки, тут же трусили и отмахивались, озлобленно оглядываясь на Матобо и Яширо. Работать с ними сообща являлось большой глупостью.

Но, как бы то ни было, у всех троих в глазах читалась тревога, как у заключенных в свои последние двадцать четыре часа перед казнью.

Мысли о том, что следует прекратить отбирать чужие деньги, приходят обычно после акта вымогательства так же неожиданно, как и исчезают за минуту до очередной растраты на личные нужды, — я усмехнулся.

Возбужденно всматриваясь в лица толпы на предмет лжи, Яширо Нагами, наконец, увидел меня и впопыхах обратился:

— Такеши, чёрт тебя дери! Слышь, уродец, тебе что-нибудь об этом известно?

— …

Однако его встретило лишь молчание. Молчание без намёка на подсказку.

Забавно… В высшей степени забавно!.. Тот, кто издевался надо мной на протяжении целых двух недель и полностью плевал на мои умоляющие глаза — сейчас САМ смотрит на меня глазами, преисполненными мольбы, — это было иронично и это меня безумно смешило, из-за чего я в конечном счёте подавился смешком.

И затем, когда он остановился в метрах трёх от меня…

— ?!

…на моём лице проскользнула кривая, надменная, безобразная ухмылка. Ухмылка, что высмеивала чужие потуги и определённо издевалась над раненным зверем. Сухая ухмылка, которой можно было бы подавиться, едва лишь увидишь. Ведь данная ухмылка полнилась предельным равнодушием его носителя.

Я отчётливо чувствовал, как уголок моей губы поднялся вверх, и затряслась щека, показав на свет мои белоснежные, ядовитые клыки.

Ухмылка, казалось, говорила сама за себя: «Ты меня помнишь?», — и буквально сразу в памяти всплывал тот самый момент, когда Яширо разбил мой телефон и также едко ухмыльнулся. Он должен был вспомнить — и он явно вспомнил. Я ничего не забыл, и я, в конце концов, всё вернул сполна. Отомстил в трехкратном размере. Как умею и как могу.

— Такеши, сволочь, я тебя!.. — он подошёл ближе и молниеносно замахнулся.

Я резко принял выражение лица жертвы и вытянул забинтованные ладони вперёд, якобы защищая лицо, однако на деле же — специально подставляя его под удар.

Бывает, человек, вроде бы, старше тебя на несколько лет, а тупее на целую ступень эволюции. Похоже, он даже и не задумывается, что прилюдное использование насилия, лишь ускорит процесс исключения.

Однако... к моему глубочайшему сожалению, этому не суждено было произойти.

— Не распускай руки.

Чей-то силуэт перехватил запястье Яширо и встал впереди меня, преградив тому путь.

Хорошенько присмотревшись к данной фигуре, я узнал этого человека и крайне сильно удивился, поскольку никогда и не брал в расчёт того, что он способен применять грубую силу. Человек, который с силой вцепился в запястье Яширо, и человек, который осмелился за меня заступиться, являлся никем иным, а именно... беловолосым парнем по имени Ёсимура Нобу.

Его лицо не было обезображено яростью или гневом, но в то же время за спокойной, серьёзной физиономией читалась предельная решительность — в любой момент сотрясти воздух кулаками.

— Лучше не стоит.

Предупредительный, размеренный тон голоса, натуженные крепкие скулы, суженные чёрные глаза, напряженные острые брови и угрожающий взгляд — всем своим видом он давал знать, что шутить сейчас не намерен. Его тонкие, нежные, серебристые пряди волос сотрясались каждый раз, когда Яширо пытался вырвать руку, однако всё являлось тщетным. Ёсимура въелся, точно копоть, и, казалось, даже не собирался отпускать. Его чёрная кепка на голове ни разу не сдвинулась с места, — это заставило меня даже задуматься: а не привязана ли она, собственно?

Словно бы от безысходности, Яширо, наконец, воскликнул:

— Да понял я! Понял! Только отпусти, а то уже запарил, — и, сплюнув, ушёл.

По Яширо было видно, что он испытывал жуткое недовольство подобным раскладом, однако выбирать было особо не из чего. Как-никак даже его — человека, не обделённого силой, — заставила остепениться и интенсивно заработать извилинами подавляющая мощь Ёсимуры. Уходя, он несколько раз оборачивался и искоса глядел на меня.

Как только Рослый ушёл на приличное расстояние, Ёсимура, наконец, обернулся и, сияя до сих пор напряженным выражением лица, спросил:

— Как ты? Всё в порядке? Он тебе ничего не успел сделать?

И вот, появился привычный для меня, мягкий и добросердечный парень, которого я успел запомнить и отложить на задворках памяти.

В тот самый момент, когда он побеспокоился о моём состоянии, я почувствовал себя одной из тех девушек из аниме, которым приходит на помощь «прекрасный принц» и спасает их от проклятых хулиганов. Сказать, что я был тронут — всё равно, что ничего не сказать. Я смутился и, казалось, вот-вот раскраснеюсь, как рак, после чего начну возбужденно мямлить: «Б-большое Вам спасибо». Чувство было предельно странное и постыдное. Если бы меня попросили об этом поведать, то я бы лучше предпочёл проглотить коробку иголок.

Прежде… за меня никто не заступался…

Это являлось для меня совершенно новым опытом. Именно поэтому я был так ошеломлен.

Отделавшись от странной эмоции, я всё-таки ответил:

— Я в порядке.

— Ну, подобную песню я уже слышал недавно, — он славно улыбнулся.

Действительно… странный парень…

Мы покинули, оживлённую телами застоявшихся зевак, раздевалку и остановились у одной из лавок, которая располагалась в центре школьного двора. Здесь находилась огромная клумба с не менее большим деревом посередине и скамейкой, огибающей его. Именно в тенях этого неспешно зеленеющего дерева под названием клён, которое, к слову, являлось ужасно искривлённым на кончиках крон, — мы и расселись.

Ветер обдувал наши отличные друг от друга по цвету волосы, когда Ёсимура решился спросить:

— Слушай, Такеши… Почему… Почему ты продолжаешь всё это терпеть?.. Не пойми меня неправильно, Маки мне вчера рассказал, как ты заступился за него в начале апреля и невольно принял на себя роль «цели». Но всё же… почему ты это терпишь?

Он выглядел крайне озабоченным данным вопросом.

Не то чтобы я когда-то хотел становиться жертвой… это вышло само собой.

— Ты — не первый человек, который у меня об этом спрашивает, знаешь ли, — прговорив это, я не усмехнулся. Моё лицо всё также полнилось свойственным мне равнодушием. — Вот ведь как бывает…

Я пробубнил себе это под нос, но Ёсимура всё же услышал.

— Ты о чём?

— Видишь ли... моя наставница была глубоко убеждена, что насилием не берутся горы; что насилие — не выход. Но даже так… словом взять город, а верой — небо, — является крайне трудной задачей. Порой я даже думаю, что непосильной. И тем не менее, она верила… и этой верой умело подкупала. Именно из-за неё я продержался так долго, но, как известно, всему есть свой предел… Момент, когда нужно поднять голову и сказать: «Достаточно».

— Должно быть, это была крайне мудрая и добрая женщина. А где она теперь? — поинтересовался он.

Мой взор остановился на нем, всего на пару секунд, после чего устремился вперёд.

— Там, где и свойственно быть каждому добряку, светилу альтруизма или непорочной мессии… под рыхлым, тёплым одеялом прямиком в могиле, — я помолчал некоторое время, после чего продолжил: — Ирония в том, как именно она скончалась… Кто бы мог подумать, что столь светлому человеку придётся быть оскверннёным и около недели гнить загородом на обочине, прежде чем его, наконец, найдут.

Я и не заметил, как сам сжал кулаки, но моя физиономия оставалась расслабленной, безмятежной. Важность слов читал и Ёсимура, — и, словно бы соответствуя моей откровенности, его уста стали самостоятельно оглашать то, что в обычной ситуации он бы вряд ли кому-нибудь озвучил. То, что наболело, и то, что являлось предельно откровенным. Он просто желал сердцем и душой быть со мной на одной волне. Конечно, его разум не позволял произнести конкретики, стремился подвести речь строгой цензуре, что-то недоговорить, где-то слукавить, но вот эмоции... свои эмоции за завуалированными фразами он передавал сполна.

— Наверное, это просто ужасно кого-то терять, не так ли?.. Разве кому-то в здравом уме действительно понравиться терять того, кого он считал близким человеком? Это же несправедливо!.. Порой думаешь… «Вот бы у меня ещё был шанс»… или… «Дайте мне ещё одну секунду того времени, и я бы изменил своё решение»… Всего одну секунду…

Он более не смотрел на меня. Мне же не требовалось смотреть на него, чтобы понимать суть каждого его слова, которые он клал на чашу весов.

— Если бы только…

— …

Кожа Ёсимуры покрылась неестественным, мертвенным оттенком, словно бы он совсем недавно стал невольным свидетелем убийства. Холод в его глазах заставил поёжиться даже моё невосприимчивое тело. Если, конечно, холод — это правильное словно, чтобы охарактеризовать жуткую безжизненность в его очах.

— На самом деле, мне так грустно… Каждый раз, когда я вижу твои страдания и пытаюсь поставить себя на твоё место… я вспоминаю, как однажды также переживал похожие чувства… Но речь идёт не об издевательствах, если ты об этом подумал…

— …

— Ты ведь и сам в курсе… страдания испокон веков сосредотачивали целый спектр различных эмоций… И обычно мы думаем, что даже врагу бы подобных эмоций не пожелали, согласись?

Сказанные им слова пробуждали во мне любопытство и находили поддержку в моём сознании, но, тем не менее, я терпеливо слушал и не перебивал.

— Одиночество, безысходность, страх и… банальная пустота… Порой отчаяние накрывает с головой, и начинаешь чувствовать себя таким… беспомощным… сломленным… брошенным на произвол Судьбы, понимаешь?..

— …

Я действительно понимал то, о чём он говорит, ведь ещё недавно... я и сам ловил себя на подобных мыслях.

— Если бы только… Если бы только… Если бы только!.. Поганая связка застревает в голове, и ты просто-напросто не можешь её выбросить… Она элементарно впивается в корку головного мозга… Прокручивается раз за разом, словно кассетная плёнка.

— …

— Знаешь, мне настолько сильно иногда хочется кое-что исправить, но это не то, что в моих силах… Какая жалость, — он посмотрел на меня тоскливо и слабо улыбнулся. — Когда я вижу тебя… и вижу, как ты страдаешь, то начинаю думать, что тебя посещают похожие мысли.

И по глубине тоски в его полуопущенных глазах, скованным плечам и волнительно, тихому голосу, а также глубокой и осмысленной речи — я смог определить, что он не сострадал мне. Иными словами, Ёсимура не пытался поставить себя на моё место, нет. На самом деле... он буквально жил этими эмоциями в этот краткий миг.

Ёсимура… может ли быть так, что ты… — я мысленно осёкся. — Во всяком случае, это действительно не моё дело.

Я продолжал соблюдать тишину, держа язык на привязи. Краем взгляда я следил за переменами эмоций на его лице.

— Прости, должно быть, я спятил и наговорил тебе бреда, хе-хе… Ещё раз прости…

На короткий миг губы Ёсимуры печально сомкнулись, и он опустил глаза, словно бы избегая моего холодного, пронзительного взора. Должно быть, он посчитал, что раз я никак не комментирую его словесный эмоциональный порыв, то его чувства для меня ничего не значат, однако это было далеко не так. Просто я элементарно цеплялся за каждую реплику Ёсимуры, дабы произвести убедительную оценку его состояния, поведения и мышления на данный момент. Именно потому, что я уважал откровение, — я слушал Ёсимуру сосредоточенно, буквально затаив дыхание, не прерывая ни на секунду его монолог.

Когда голова парня тоскливо повернулась в сторону, я нарушил молчание:

— Ёсимура, запомни кое-что, — он внимательно посмотрел на меня. — Никогда не называй бредом то, что считаешь подлинно важным для себя. Это снижает ценность сказанного тобой в глазах других людей.

— …

Он поднял брови в удивлении.

— Именно потому, что я хочу, чтобы озвученные тобой мысли остались важными и для меня, я даю тебе этот добрый совет. Надеюсь, ты его запомнишь.

Ёсимура долго глядел на меня округлёнными глазами, после чего слабо кивнул, словно бы пребывая в потрясении, и, приятно улыбнувшись, сказал:

— Спасибо тебе, Такеши-кун.

Я ничего не проговорил в ответ, не кивнул, не жестикулировал, — лишь окинул парня сухим взором, прикрыл очи и тихо вздохнул.

— Как бы то ни было, не беспокойся, Ёсимура... в скором времени всё закончится, — заключил я.

Таким образом, я решил перевести тему.

— Ты об издевательствах?

— Угу. Через два дня эта троица покинет стены этой школы и более никому не навредит, можешь не сомневаться.

Ответно кивнув, он помолчал, после чего справедливо заметил:

— Но знаешь… меня всё же изумило то, что в числе буллеров оказалась Катагири Мику, которая числится первой в топе по успеваемости среди второкурсников. Разве не странно?

— Внешность бывает обманчивой, — коротко заверил я.

— Думаешь?

Ты и представить себе не можешь, какие могут скрываться монстры за широкой улыбкой или безэмоциональным лицом, Ёсимура...

Во время беседы, если по лицу или жестам собеседника нельзя понять, что он думает и как действительно относится к поднятой теме разговора, безэмоциональный говорящий получает преимущество: он может узнать своего собеседника, при этом сам оставаясь в тени и не открывая своих истинных мыслей по обсуждаемому вопросу. Если говорить об этом, то я безусловно обладаю преимуществом, даже когда расстроенно рассказываю о наставнице. Ведь эмоциональность безэмоционального человека обычно пугает, поскольку люди начинают причислять эмоции к коварству.

Я вспомнил свою утреннюю, едкую ухмылку.

Да, именно так.

Иначе быть просто не может.

Ещё некоторое время мы дружелюбно болтали на общие темы, однако, когда приблизился звонок на урок, мы разошлись, кто куда. Ёсимура был в курсе, что я пока не собираюсь присоединяться к их компании, а потому не стал настаивать на том, чтобы я согласился. За подобное зрелое, мудрое и снисходительное отношение я испытывал к нему искреннюю благодарность, которая местами заставляла меня задуматься: «Может, всё-таки присоединиться?».

«Отброс общества пытается влиться в общество, которое его же и презирает»

Ты прав, это в высшей степени иронично.

И по совместительству, это всего лишь пустая трата времени.

Знаете, порой я многое не понимаю.

— Бля, девчат, вы видели?.. У этой твари снова идеальные результаты! Все учителя по ней так и тащатся. Чёртова зубрилка!

— Ага, аж вымораживает.

— Особенно бесит этот её непричастный вид, словно бы она и вовсе не старается!.. Во время перемен она, то и дело, задротит в своём телефоне. Ей, как будто, вообще на людей плевать! Хоть бы немного обращала внимания на окружающих, эгоистка…

— Ну, не все же мы тут такие богатые, чтобы дома с репетиторами учиться, а в школе балду гонять, хи-хи…

Многое не понимаю.

— Зубрила.

— Зануда.

— Задротка.

— Стерва.

Действительно, многое.

Например, почему я должна любить кого-то из личной выгоды, как того желает мой отец? Или, например, почему человек, который идёт впереди планеты всей, обязательно встретит однажды завистников? Не понимаю, почему над моим братом, который обладает несомненными ораторскими навыками и харизмой, стали издеваться сверстники? Не понимаю и того, почему родителям извечно не хватает времени на своих детей? Почему некоторые люди могут быть до жути жестокими, а некоторые — нет? А также не понимаю, почему лично я не могу до конца решиться достичь своей цели?

Я действительно многое не понимаю, и многие мысли порой заставляют мою голову болеть.

— Давай поговорим об этом позже…

— Извини, но у меня нет на это времени, дочурка…

— Ты уже взрослая! Тебе целых десять лет! Неужели не можешь решить свою проблему самостоятельно?

— Я же тебе говорила: я занята!

Мать и отец никогда меня не поддерживали, — не потому, что не хотели, а потому, что у них попросту не было на это времени. Всё-таки мой отец — крупная шишка в политике, а мать — его личный секретарь. И, как и положено всем предприимчивым политикам, они то и делали, что добивались славы для нашей семьи — для всего рода Катагири в частности. Даже смогли достичь того, что один из крупнейших кланов Токио положил на нас свой глаз.

— Мику, познакомься: это Чикидо из семьи Минамори. В недалёком будущем вам обоим предстоит стать ключом к объединению двух кланов. Я очень этого жду.

— Что?..

К слову, с сыном именно этого сильнейшего клана меня помолвили против моей воли. Забавно, но отец даже не спрашивал моего мнения, он просто так решил, словно бы в этом не было ничего неправильного, словно бы чувства маленького ребёнка для него ничего не значили, или словно бы он считал, что ребёнок не имеет права на собственное мнение и желания.

— Что ты сказала?!

— Я не собираюсь больше учиться всей вашей политической чепухе!.. Политика меня нисколечко не интересует! Я просто хочу жить жизнью обычного ребёнка! Хочу играть в приставку и читать мангу! Только и всего. Отстаньте уже от меня! Оставьте в покое!

Всё это привело к тому, что в четвёртом классе между мной и папой произошёл сильнейший скандал, повлекший за собой серьёзные осложнения отношений в нашей семье. Я не желала становиться политической разменной пешкой в их большой игре; не желала становится винтиком в их чёртовой системе, в которой не было и намёка на свободу, — и это безмерно его разочаровало. С каждым годом я становилась всё непослушнее и ленивее, показывая тем самым свой акт протеста, — пускай и столь детского.

— Сынок, я возлагаю на тебя большие надежды: Ты — единственная гордость нашей семьи. Надеюсь, ты меня не подведёшь. Не то что некоторые…

— Папочка… Я — единственная гордость?.. А как же сестра?

— Твоей сестре предстоит долгий и тяжёлый путь, отличный от твоего. Она — девушка, а ты — мужчина, так что должен вести себя соответственно, понял?

— Думаю, я понял.

— Порой некоторые люди избегают или убегают от ответственности… безнадёжные люди… Я верю, что ты не вырастишь таким слабохарактерным. Сможешь мне это пообещать?

— Конечно, папочка.

Именно тогда-то он, хоть и не говоря что-то прямо мне в лицо, отказался от меня и сосредоточил всё своё свободное время и силы на воспитание в моём брате качеств достойных продолжателя рода Катагири и лидера достойного вести все клановые мероприятия нашей семьи. Меня же отец нарёк легкомысленной глупышкой. Так или иначе, от брата требовались колоссальные усилия, выдержка и постоянные усердные тренировки. И скажу Вам гордо, он со всем этим справлялся до поры, до времени…

Однажды, когда я ещё училась на первом году обучения в Старшей Сакурай, братик вернулся домой бледнее фарфоровой статуэтки, а в его глазах, казалось, навек запечатлелась вселенская боль и... невыносимая печаль.

— Братишка, что-то случилось в школе?

Он едва заметно вздрогнул.

— Нет, всё в порядке.

— Вот как…

Братик ничего мне в итоге не сказал.

Я столько раз себя винила за то, что своевременно не поговорила с ним о его проблемах, — не поговорила с ним до тех пор, пока он окончательно не замкнулся в себе. Иногда понимание того, что уже поздно предпринимать какие-либо действия, пробуждает от сладкого сна лучше, чем увесистая, добротная пощёчина. По-моему, в одном только прошлом году мне отвесили столько подобных пощёчин, что я при должной сноровке и терпении могла бы создать целую композицию из одних лишь только звкуов тарелок ударной установки.

Да, всё определённо было чудесно, пока не появилась эта грёбанная выдра…

— Братик, ты, что... плачешь?..

Он лежал, уткнувшись лицом в подушку и завывая нечто несуразное о «несправедливости». Я не могла разобрать ни единой реплики, словно бы он растягивал каждое предложение, точно заезженная пластинка.

— А?!.. Нет! Нет! Ни в коем случае! Хватит нести этот бред! Мальчики никогда не плачут… — казалось, он подавился последним словом.

— Нет, у тебя точно были слёзы! Что случилось? Почему ты плачешь? У тебя что-то болит? Неужели кто-то тебя обидел?..

Осыпав его градом вопросов, я буквально прощупывала, какой же случайной стреле удастся попасть в самое сердце проблемы. Одна из стрел попала в точку — отрицательно кивающая из стороны в сторону голова, наконец, неподатливо затряслась, не сумев сделать очередной отворот-разворот на свои излюбленные девяносто градусов. И по этой мизерный детали мне удалось понять и принять на вооружение правду о том, что какой-то человек смог подгадить жизнь моему брату.

— Ну же, расскажи мне, прошу… Быть может, нам удастся решить эту проблему, если мы подумаем о ней вместе!

— Не решай всё за меня, Мику! Я уже не маленький! Прекрати смотреть на меня, свысока!

Отец до самой последней извилины убедил Сато в том, что самостоятельность — принципиальное качество каждого мужчины, а слёзы — необходимый атрибут каждой слабой женщины, призванный с целью доказать свою значимость, добиться жалости и снисхождения, либо избавиться от боли парализующей внутренние органы. Папина политика мышления проста, как угол дома: «Мальчики не плачут». И всё на этом. Не знаю, кем являлся мой дедушка при жизни, но то, что он вырастил из своего сына настоящего монстра — эдакого война родом из Спарты, не имеющего никакого понятия о выходных, — я знаю определённо.

Именно таким же может вырасти и Сато, — и проблема тут заключается в том, что такой человек будет лишён сердца. Пускай политикам и не нужно сердце, как таковое, а важно лишь иметь, как минимум, рассудительную, холодную голову, — видеть таким своего брата я не желала. Даже банальная мысль о том, что он станет бессердечным человеком, помешанным на одном лишь только результате, выворачивала меня наизнанку.

— Хорошо, тогда ты можешь просто поделиться со мной о тем, что произошло, дабы не держать всё в себе? Это опасно для здоровья. Даже взрослым людям порой приходится выговориться своим близким, — я тепло улыбнулась. — Так тебе станет намного легче, будь уверен.

— П-полагаю, ты права…

Сато поиграл пальцами, сложил их в замок, затем распустил, после чего сжал руки в кулаки, разжал и в конечном счёте, тяжело вздохнув, начал свой рассказ:

— В моей школе есть одна девочка…

— Неужто ты ей признался, но она тебя отвергла?

И пускай я и пыталась пошутить, моя шутка вышла весьма неудачной. Она пришлась колючей, словно проволока на тюремных заборах, и в контексте нашего разговора являлась совершенно неуместной. По нахмуренным бровям брата я поняла, что лишь подлила масла в очаг гнева, — ещё секунда — и он бы ушёл, не оглянувшись.

— Извини, продолжай...

— Так вот… Эта девочка является Президентом студсовета, в котором я состою… И совсем недавно я… я ей признался…

— …

— Она не только отвергла меня… Она высмеяла меня на глазах у всей школы, так ещё выгнала из студсовета… Эта девочка… она высмеяла мои чувства!.. Представляешь?..

Я слушала и всё больше ужасалась.

— Поначалу, я пытался спокойно воспринять все её действия, но она… — он начал бороться со всхлипами. — Из-за неё надо мной глумится весь мой класс… Я, то и дело, вижу на парте нарисованные члены или пожелания смерти!.. А под партой обычно заваляется одна-две крысы, либо одна целая рыбёха! Прямиком на полу! Веришь, нет?

— …

— А кого, по-твоему, ругают за эту вонь в классе? Естественно. Меня!

Глаза брата пропустили слезу, словно бы он вновь испытал то унижение.

— И ладно бы только это… Так нет же! Учителя и не думают вставать на мою сторону, они считают, что я шучу или просто нагло вру! Плюс, к тому же, кто-то додумался донести учителям, что я как-то оклеветал и оскорбил Президента студсовета, за что и был исключён… Теперь каждый преподаватель относится ко мне с предвзятостью и недоверием! Моя успеваемость буквально падает на глазах! Понимаешь, Мику?..

Его руки сотрясались от отчаяния, а язык, множество раз испытанный ораторской подготовкой, произносил отточенные вопли сердца. Он прекрасно понимал то, о чём говорил. И по отточенной подачи эмоций братика, я стала предельно ясно осозновать всю серьёзность ситуации. Сато ни то, что встретился с очередной проблемой, нет, — он впервые познакомился с катастрофой.

Однако эта катастрофа была только в отношении него.

— Но самая худшая из всевозможных зол — это старшеклассники-хулиганы, которые не оставляют меня в покое ни на секунду! Они выискивают меня повсюду: в буфете, в туалете, в классном кабинете, на лестнице, на крыше и на улице… И они не щепетильны, когда дело доходит до насилия, а именно — крайней жестокости!.. Всеми пинками, подзатыльниками, кулаками и издевками пытаются якобы поставить меня на своё место!.. Якобы указать путь несведущему кохаю, который потерялся по дороге жизни!.. Словно бы пытаются обломать мне руки, которыми я посмел тянуться к Величайшей девочке школы, умудрившейся стать Президентом студсовета в первый же месяц после поступления!..

— …

— Так… нечестно… Так… несправедливо…

«Чёрт!» — Сато ударил кулаком по столу, вследствие чего его громкая брань скрылась за глухим стуком дерева. Он вытирал подступающие слёзы рукавом и всхлипывал, едва поддерживая сильный тон голоса. По сути своей, порой он просто шептал, потому как связкам гортани банально не хватало силы, чтобы сквозь боль и плач произнести речь. Мне стало безумно его жаль.

И вместе с тем мне стало безумно любопытно, какая же тварь посмела довести жизнь моего братика... до этой самой катастрофы.

Мой взгляд непреднамеренно ожесточился.

— И как зовут… эту девочку?..

— …

Казалось, он боялся произносить её имя, чем напоминал запуганных учеников Хогвартса, некогда услышавших о некой страшилке про человека, имя которого нельзя назвать. Несколько раз Сато безнадёжно открывал рот, но продолжал молчать. А затем, по-видимому, оценив своё поведение со стороны, он всё же решился ответить:

— Такеши… Её зовут Такеши Юи.

Тогда-то я впервые и услышала это мерзкое имя, которое при возможности дала бы только цепной собаке. И чем чаще братик возвращался домой с абсолютно потерянным взглядом, словно бы молящим о пощаде, тем чаще я мысленно повторяла имя человека, которого успела возненавидеть всей душой.

«Такеши Юи. Такеши Юи. Такеши Юи. Такеши Юи. Такеши Юи. Такеши Юи. Такеши Юи. Такеши Юи. Такеши Юи. Такеши Юи. Такеши Юи. Такеши Юи. Такеши Юи. Такеши Юи. Такеши Юи. Такеши Юи. Такеши Юи. Такеши Юи. Такеши Юи. Такеши Юи. Такеши Юи. Такеши Юи. Такеши Юи. Такеши Юи»

Я не могла выбросить её имя из головы.

Я ни разу не видела вживую этого человека, но это нисколечко не мешало мне его мысленно раздирать на куски.

Плач. Снова и снова невыносимый плач, прячущийся за невозмутимым лицом. А слезы на щеках? Ох, это не слёзы — я просто умывался. Мальчики никогда не плачут. А эти красные глаза? Ох, ты заблуждаешься: в последнее время я просто практически не высыпался. А эти всхлипы? Ох, это не всхлипы — я просто незадолго до этого был на пробежке, поэтому изрядно запыхался.

Братик являлся жутко упёртым человеком.

И первым делом он от меня, конечно же, потребовал, чтобы я даже не смела думать о вмешательстве в его личные дела; чтобы я даже не смела питать себя надеждами решить его проблемы вместо него. Он считал себя самостоятельным человеком, так что если бы я попыталась вмешаться, то Сато тут же меня возненавидел бы. Именно мысль о том, что мне более не доведётся пообщаться с братом, сдерживала моё неистовое желание вмешаться и отомстить.

Но разве это честно, Боже? Разве правильно то, что безбожные твари ступают по нашей земле, Боже? Неужели люди, что марают своими вонючими ногами и без того грязную землю, имеют право на существование, Боже? Кто так решил, что все люди — обязательно, не твари, Боже? И главное — почему не каждая из тварей подвергается наказанию и раскаянию, Боже?

«Who will take upon himself the responsibility to punish sinful people if not God?»

В переводе с английского языка это означает: «Кто возьмёт на себя обязанность наказывать грешников, если не Бог?».

— Братик, как ты себя чувствуешь?..

— …

Сато с каждым днём становился всё хуже в эмоциональном плане. И когда я уже, было, впала в отчаяние, а мысль о том, что в предстоящем году мне вновь не удастся ничего предпринять, поглотила меня с головой, я впервые встретила его…

Словно бы сам Бог услышал мои молитвы и предоставил этот шанс.

Я встретила действительно странного человека…

***

7 апреля 2017 г.

Мой второй день в этой школе после церемонии поступления мало чем отличался от каждого прочего, — я, как обычно, поднялась на крышу и принялась дежурить. Хоть на двери и весел запрет на посещение этой части здания, я была уверена в том, что парочка непоседливых первокурсников забредут сюда в течение этого дня.

Если театр начинается с вешалки, то моё дежурство начинается со скрежета пачки чипсов.

И только, было, я собралась подкрепиться лакомством, как вдруг…

*ХЛОП!*

…дверь отворилась и со скрипом захлопнулась.

Я моргнула.

Это кого же сюда занесло? — родился в голове вопрос.

Я посмотрела вниз: там стоял какой-то парень и с любопытством глядел в мою сторону. У него были каштановые, небрежные волосы, серого цвета глаза с тёмными кругами под ними, бледная, нежная кожа и весьма измученный, вялый вид. Даже его осанка говорила об этом состоянии.

Понаблюдав за ним, я ощтила нечто родное сердцу, а именно… его бездушный взгляд.

После поступления в среднюю школу мой младший брат подвергался издевательствам. И каждый раз, когда он возвращался с учебного учреждения и смотрел на меня своими пустующими глазами, я испытывала мучительную боль в сердце.

Если бы только... Бог дал мне шанс, то я бы отомстила той твари без тени сомнений!

Однако кто бы мог подумать, что «мстить без тени сомнений» окажется так сложно?

Я верила, что за всё будет возмездие. Я верила, что справедливость восторжествует. И, в конце концов, я верила, что однажды Карма проснётся из долгой спячки и покарает поганых, бесчувственных безбожников.

Смотря в лицо этого парня, я испытывала к нему чувства жалости и тёпла.

— Эй, малыш! А ты знаешь, что ученикам, вроде тебя, здесь не место без разрешения? — спокойно обратилась я.

Будь ты хоть гуру, президент страны НАТО или даже Папа Римский — на крыше тебе не место, ради твоего же блага.

Я беспокоилась о его будущем, которое находилось в опасности, из-за подобного беспечного поведения.

Однако…

— О, правда? Тогда что ТЫ здесь делаешь? Не думаю, что эта школа избирательна до индивидуальных личностей, — черство ответил он.

…его натура оказалась несколько более наглой, чем я себе представляла изначально.

Фактически, будущая ступень взаимоотношений моего брата может обрести похожий характер, поэтому мне стало немного любопытно, что собой представляет этот незнакомец.

— Ты ошибаешься, студсовет в этой школе обладает огромными полномочиями, ху-ху. Так что тебя незамедлительно накажут~, — я сделала акцент именно на слове «огромными».

Пускай я и имею к нему лишь частичное отношение…

— Разве этим не дисциплинарный комитет занимается?

— Дисциплинарный комитет — всего лишь система наблюдений и доносов. Вопрос об исключении или наказании поднимается самолично студсоветом.

— Ну, ты-то навряд ли состоишь в студсовете.

Его пустой, пронзительный взгляд нагло оценивал меня по внешности и манере поведения, что весьма сильно расстраивало. Выглядит так, словно бы он был высокого о себе мнения.

— Слабоватый аргумент. По внешности судишь? Впрочем, ты прав… не похоже, чтобы я действительно имела к нему какое-либо отношение, — отмахнулась я.

— Что и требовалось доказать.

Он вяло вздохнул, словно этот короткий диалог заставил его предельно утомиться, и, казалось, к чему-то готовился, взглядом выискивая некое место.

Так он не собирается сваливать?

— Так ты не уйдёшь? — озадаченно наклонила голову я.

Я всем своим настойчивым видом показывала, насколько сильно меня волновал этот вопрос.

— Нет, мне здесь по нраву, — коротко выразился он и потянулся к сумке.

Прошу простить мне моё недовольство, но это уже какая-то дерзость…

— Знаешь, тебе следует говорить повежливее со своим семпаем, — механически улыбнувшись, напомнила я.

Он, похоже, даже близко не знает, кто я!..

— Это лишь правила приличия, соблюдаемые в обществе. Мы сейчас в том веке, когда люди сами вправе выбирать своих семпаев и кохаев, — говорил он безучастным голосом, пока доставал сок и коробку бэнто. Затем он расположился у стенки поодаль от лестницы, ведущей на водонапорную башню, где обычно сидела я.

Угх, сколько же надменности в его словах…

Теперь он более не ассоциироваться у меня с моим младшим братом, а даже напротив: я и близко не желала, чтобы мой брат становился таким, как он.

— Хм, любопытная точка зрения.

Хоть я и ответила это с максимально заинтересованным видом, мне не удалось полностью подавить огоньки презрения в своих глазах.

Я продолжала с апетитом кушать свои чипсы, после чего, кое-что заметив, снова взглянула на него.

Это же...

Он проследил за направлением моего взора и понял, что я смотрю на его бэнто. Как-то недобро стрельнув в меня взглядом, он стал прятать коробку в стороне. Встретив его тревожные глаза, я подняла телефон с пола и стала спускаться по лестнице. Вдруг поднялся ветерок и задрал мою юбку — я искоса оглянулась и засекла взгляд парня на своих бёдрах.

Чёртов извращенец!

Однако не было похоже, чтобы он смог что-то разглядеть, ибо в его глазах читалось лёгкое разочарование и тоска.

Парень поправил чёлку, что упала ему на глаза, и не успел оглянуться, как я подошла к нему ближе и слегка нагнулась. Его взбудоражило и насторожило моё настойчивое присутствие.

Ого! У этого мальчишки, что, есть девушка?

— Какой красивый обед, неужели сам готовишь?

В коробочке лежали овощи в форме милых животных, а также вырезанное из овощей слово «Love».

Н-да, хоть я и задала столь глупый вопрос, но я ни за что не поверю в то, что вот ЭТО мог приготовить кто-то, вроде него. Либо это дело рук его матери, либо дело рук сестры.

Так или иначе, я просто не могла себе представить, чтобы у этого ребёнка была девушка. Лишь день прошёл с момента поступления, — рождаться парочкам ещё пока рано.

— Разве я похож на того, кто стал бы готовить себе обед? — он ответил вопросом на вопрос.

— Вообще… нет. Увы, но я не могу себе этого представить, — продолжала я. — Значит, у тебя есть девушка?

Сомнению в моём голосе, казалось, не было предела. Я просто выражала учтивость, однако на деле же желала в открытую съязвить.

И всё было нормально до тех пор, пока я не задала этот вопрос...

*—Фшу-у-у-у-у*

Едва ветер посетил безмятежную крышу школы, как глаза этого мальчишки не на шутку почернели.

Его глаза априори выглядели, как у дохлой рыбы, однако в этот самый момент, в эту самую секунду, они являлись пустыми и лишенными цвета больше, чем когда-либо. Говорят: температура глаз равна температуре сердца, однако, смотря сейчас ему ровно в зрачки, ты бы не смог ощутить в них тёплых или холодных чувств, — и означало это лишь одно, что в его глазах ровным счётом отсутствовала какая-либо температура.

Что это с ним?..

Подобное безмолвие крайне сильно разжигало моё любопытство.

— Воу… а твои глаза потускнели, — подметила я перемену в его настроении.

И эта секундная пауза дала мне ясно понять, что даже если этот парнишка ответит мне: «У меня нет девушки»… это будет частичная или даже абсолютная ложь. Ведь девушка у него явно когда-то была — по крайней мере, именно это читалось в его глазах. Неважно, какого рода это были взаимоотношения. Какая-то девушка всё же в наличии имелась, в этом нет сомнений.

— Не думаю, что у меня есть девушка.

Надо же, он даже не стал это до конца отрицать.

Откровение, выраженное его словами, лишь ещё больше убедило меня в том, что моё предположение являлось верным.

Что же за человек сидит передо мной? Я до сих пор не могу полностью составить его психологический портрет...

— Не думаешь? Какой неоднозначный ответ… — я без разрешения села рядом с ним и сказала: — Ты меня заинтересовал, позволь сесть рядом.

— Ты уже и так без спроса села.

Он выразил недовольство в глазах и нахмурил брови, однако я, проигнорировав его отношение, тотчас перешла к делу.

— Меня, кстати, зовут Катагири Мику, а тебя как?

И пускай я выразила столь глубокую любезность, он вновь ёрничал:

— А тебе обязательно знать?

Не сказать, что я прямо-таки пылала любопытством, но, как бы то ни было, некий интерес присутствовал, — я не могла себе в этом солгать.

— Ну, если тебя устраивает обращение «Эй, ты», то без разницы.

По выражению его лица я определила оттенки недовольства, — не похоже, чтобы он собирался называть собственное имя.

Упёртый, как баран. Что ж, тогда попробуем пойти на компромисс…

— Может, в таком случае я буду называть тебя Малыш-кун?

Возмущение во взгляде паренька сменилось заинтересованностью, а затем он, оценочно прищурившись, по-видимому, о чём-то задумался.

Забавно, похоже, его устроит даже такое курьезное прозвище, только бы не называть своё имя.

Однако я не могла понять, почему он так упрямо избегает нашего знакомства. «Неужели он считает, что ему за ненадобностью знать имя собеседника и называть своё имя, если вы встречаетесь и говорите с ним в первый и последний раз?» — это тот вопрос, который прочно засел в моей голове.

— Похоже, ты не против такого обращения?

Пока он пребывал в размышлении, я всё решила за него, так что сказанное мной предложение звучало больше, как утверждение, нежели вопрос.

— Ладно, сойдёт. Всё равно мы видимся первый и последний раз.

Значит, я была права, да?.. Пускай он и говорит весьма очевидную истину, с его губ она прозвучала, как очередная мерзость.

— Боже, почему так неприветливо? Из твоего рта любой подмеченный факт звучит отвратно. Аж желание пропадает с тобой общаться, — я выказывала признаки отвращения.

— В любом случае, я хотел посидеть в тишине, так что можешь помолчать?

Угх, он отмахивается от меня, словно садовник от пчелы с мухобойкой…

— Угх, неужели я для тебя, как назойливая муха? — я пристально посмотрела на него с огромным напряжением.

Он опасливо подобрал палочкой кусок мяса и, вальяжно подтянув его ко рту, ровным голосом ответил:

— Хм, возможно…

Он…

— То есть ты не отрицаешь!?

…просто беспросветный чудак, который уже порядком мне надоел!

У меня даже возникло желание на правах члена студсовета поскорее прогнать его с крыши. Я показательно разозлилась, резко приблизилась к его лицу, после чего его же собственными руками положила кусок мяса себе в рот, — он был поражен такой наглостью.

— Ты что творишь?! — возмущённо, едва ли громко, воскликнул он.

За эти проведённые вместе десять минут я смогла прочитать в этом его неприветливом образе нечто большее, чем обыкновенный, неприкрытый цинизм. Мне казалось, что этот мальчишка являлся куда более проницательным и рассудительным человеком, нежели другие. Несмотря на то, что он скрывал свою истинную личность за выдержанной, безразличной маской... его привычка плеваться скользкими, едкими фразами говорила о том, что внутри парнишка явно мёртв.

Я знала, что всему мёртвому, неважно будь то растение или животное, рана или разум, суждено рано или поздно гнить.

Ведь я… день за днём, стиснув зубы, наблюдаю, как неторопливо разлагается на глазах мой брат.

Пока во мне тлеет надежда, жажда мести, справедливости, я не опускаю руки.

А потому Бог просто обязан улыбнуться мне, пускай моё желание и нечисто.

— Это тебе за тфоё отнофение (за твоё отношение)!.. — говорила я с набитым ртом. Через пару секунд, я, опустошив ротовую полость, продолжила: — Может, всё-таки не будем враждовать?

Мне было жалко этого парня: он напоминал мне брата. И именно поэтому, я неотвратимо лелеяла надежду его немножечко понять. Не из желания подружиться, не из желания помочь и явно не из желания увлечься, нет, — я просто... из личного эгоизма желала разузнать, какими принципами он живёт.

Он кивнул мне в знак согласия.

Как я и думала! В стремлении защитить свою еду, он протянет руку даже Дьяволу.

— Слушай, Катагири-семпай, почему ты обедаешь одна на крыше?

Он впервые обратился ко мне с соответствующим уважением, — ну, или... по крайней мере, попытался сделать вид, что уважает. Всё-таки я не могу прочесть его мыслей по одному только выражению лица, да взгляду.

— Хм, я отвечу на этот вопрос, если представишься, — после чего я кокетливо шепнула ему на ушко. — Если не нравится по фамилии, то буду звать тебя Малыш-кун, как и обещала, — и хихикнула.

Во всяком случае, я видела в нём всего лишь ребёнка, а потому считала делом чести его немного подразнить и подколоть, — как-никак... я же его не задираю, верно?

Подумав несколько секунд, он таки ответил:

— Меня зовут Такеши Юто, приятно познакомится.

— …

И его ответ… поверг меня в шок.

...

— И как зовут… эту девочку?..

— Такеши… Её зовут Такеши Юи.

...

…Такеши?..

Каждый раз, когда я слышала эту фамилию, моё сердце наполнялось яростью.

…Та-ке-ши?..

Каждый раз, когда я думала об этой фамилии, моя душа разрывалась от тоски.

…ТА-КЕ-ШИ?!..

Каждый раз, когда я представляла эту фамилию, моё естество горело ненавистью.

— …

И тем не менее…

Я приложила максимум усилий, чтобы выражение моего лица выглядело весьма задумчивым. На уста снова механически натянулась моя фирменная, фальшивая улыбка, которая едва ли не доходила до ушей. Глаза же — зеницы Божьи — максимально приветливо, но вместе с тем с лисиным плутовством, прищурились.

Ху-ху-ху-ху… Бывают же в жизни совпадения, верно?..

Мне данная встреча показалась дьявольской насмешкой Бога.

Это… просто издевательски ужасное стечение обстоятельств!..

Я чувствовала, что меня словно бы отравили ядом — крайне горьким, острым ядом — ядом, который, казалось, болезненно обжигал лёгкие, бронхи и даже самые почки. И этому яду почти удалось меня парализовать.

— …

Я подняла глаза на Такеши и, продолжая изображать задумчивый вид, с притворной улыбкой переспросила:

— Что?.. Как ещё раз? Можешь повторить, а то я не расслышала?..

— Такеши Юто.

Это… как граблями по лбу…

Седьмое апреля стало днём, когда Бог даровал мне шанс возмездия, — я не могла упустить такой возможности.

Если он действительно брат той суки, то… мне будет жутко отвратительно от одной лишь только мысли том, что я была с ним столь любезна.

С этого дня моей основной целью стало — выяснение принадлежности Малыш-куна к Такеши Юи. Если сам Бог отказывается наказывать грешного человека, то тогда именно я возьму на себя полномочия Бога и мокну глупца в лужу из его собственных грехов и пороков.

Не беспокойся, братик, сестрёнка Мику определенно за тебя отомстит!

***

Следом за Такеши Юто и эта сука не заставила себя долго ждать. Она самым, что ни на есть, наглым образом заявилась в нашу школу, прогулялась по её площади и начала вынюхивать, а также упорно копать под присутствующих, словно заблудившийся под землёй крот. Нет, даже не крот — лишь помесь канализационной крысы с мышью явно больной опухолью мозга.

К слову, даже её смех и мерзотное хихиканье вызывало у меня отвращение, — да притом настолько сильное, что несколько раз мне приходилось подавлять рвотные позывы. Смеялась она, словно одомашненная кнутом и пряником, хитрая лиса, а иногда её голосок становился настолько скрипучим, от чего казалось, что кто-то натирает окно пенопластом. Тошнотворный голос — чистой воды пародия на смех.

— Меня зовут Такеши Юи, а вас? — дружелюбно начала она.

— …

Сказать честно, даже меня — человека весьма невозмутимого — её дружелюбное приветствие чуть, было, не ввело в ступор, однако желание отомстить стояло где-то выше чувств и разума. Мой мозг раньше всяческой оценки смог определить, что передо мной стоял ни клоун, ни посол доброй воли, ни даже церковный священнослужитель, нет. Передо мной стоял враг, и этому врагу я была готова вырвать язык прямиком вместе с челюстью.

Однако, как бы то ни было, речь сейчас не о ней…

Среди всех прочих, сложнее всего мне было понять мотивацию именно Такеши Юто. Он не плакал, не произносил проклятий, не ругался отборным матом и практически не жаловался. В каждом отношении складывалось впечатление, что ему без разницы, в каком он положении находится. Либо же возникало чувство, что абсолютно все пагубные обстоятельства влияли на него с минимальной «амплитудой». Казалось, его состояние не зависело от обстоятельств.

Если перечислить ряд вещей, которые я не понимаю, то Такеши-кун окажется на самых верхних строчках этого незамысловатого списка. Человек с непредсказуемым мышлением. Парень с отсутствующим по отношению к другим взглядом. А также грубиян с ничтожно слабым видом и скудным телосложением.

В купе вся его дряблая комплекция и безобидное поведение лишь побуждали меня иной раз задуматься: правильно ли я поступаю? Где-то в глубине души зарождалось чувство, что я добиваю раненого зверя, да причём самым негуманным способом. Это было очень противное чувство.

Говоря простыми словами, я бы чувствовала, что поступаю правильно, если бы Такеши-кун обнажил клыки или хотя бы, как минимум, сопротивлялся. Однако за две недели он… не предпринял совершенно ничего. Если быть предельно откровенной — он меня крайне поразил. Поразил либо своей глупой беспечностью, либо немыслимой для меня невинностью, либо же... невероятной кротостью.

— Катагири-сенпай, я ощущаю боль… разве не прекрасно?.. В боли таится сострадание. И ощущая боль, я также чувствую и боль, что таится в их невежественных душах.

— …

Беспечность, невинность, кротость.

Так или иначе, Малыш-кун являлся странным человеком.

Как ни старалась, я не могла определить: являлся ли он проницательным или же просто в совершенстве знал, что нужно говорить людям? Но в одном я была уверена на сто процентов — Малыш-кун относился к тому типу людей, которым принадлежит выражение «я сам».

За всё то время, коего у него было в достатке, он так ни к кому и не обратился, неся все тяготы несправедливости в своём крошечном сердце.

— Катагири-семпай, — обратился он. — Я — не Бог, так что и не мне судить этих парней. Единственное, что мне действительно дано — это их скрыто ненавидеть.

— …

Может ли быть так, что… я просто жутко заблуждаюсь? Даже Малыш-кун, всем своим видом говорящий, что неоднократно постиг боль, — как личность не сломался, отдавая предпочтение здравому смыслу, и не деформировался, отдавая предпочтение морально-этическим взглядам. Так почему же тогда Я... влезаю в его жизнь, обладая куда меньшей силой воли, нежели чем он?

Хоть и непреднамеренно, но... несмотря на глубокую ненависть к нему и его сестрице-проститутке, я начала его тайно уважать. Уважать, как человека, который даже перед лицом опасности ведёт себя согласно своему личному кредо и следует неким нравственным устоям. Казалось, этот — не повернётся язык сказать, — джентльмен как будто бы сошёл со страниц классической литературы; он словно бы герой одной из тех западных книжек, которые я некогда читала. Вылитый дворянин — надменный аристократишка, но не без чести, а также собственных страхов и тревог.

И тем не менее…

— «Что если этого щенка постоянно пинали?.. Что если я заявляю, что именно банальное отношение людей к щенку стало следствием того, что он обнажил на тебя клыки?..». Дословно это то, что она также мне сказала, — он опустил взгляд с неба и всмотрелся в мои глаза. — Катагири-семпай, не думаешь ли ты, что эти парни похожи на щенков? В хорошем смысле этого слова.

— …

…И тем не менее, я не могла до конца для себя решить: хороший он человек или всё же нет?! Что если этот прохвост всего-навсего беспардонно, нагло лжёт? Без тени сомнения, без дрожи в голосе. Что если, в конце концов, окажется, что я неверно оценила его личность?!

Я увязла! Теперь я копошусь где-то на стадии полумер, не позволяющих двигаться вперёд, но и не дающих мне конкретных ответов. Каждый раз, когда я испытываю к Малыш-куну жалость; каждый раз, когда смотрю в его пустые глаза, — я сбегаю. Сбегаю, из-за страха ненароком сознаться ему в том, что натворила. Сбегаю, из-за страха потерять один-единственный данный Богом шанс. Шанс расквитаться с обидчиками, поставить их на место и в конечном счете, отомстить. Разве это плохо?

Только сбегу, наберусь уверенности, затем вернусь — и снова он! Да на него же без слёз не взглянешь! Одни только побои чего стоят… И вот я снова убегаю. Кручусь, как белка в колесе, не в силах расставить верные приоритеты.

То помогу, то ухудшу положение. А смысл, в чём? Кто на охоте ранит, затем лечит, отпускает, следом снова ранит свою цель? Бессмыслица! Полная бессмыслица! Такого рода бред ещё нужно поискать…

Но, так или иначе…

— Знаешь, у меня была учительница в младшей школе… — я посмотрела на него внимательно. — Она являлась очень молодой.

— …

— Иногда я мысленно её называл несуразной и бесцеремонной девицей, но, тем не менее, уважал. Причём уважал настолько сильно, что даже порой сравнивал её с матерью, — он снова слабо улыбнулся. — Да, наверное, такими и обязаны быть матери… Ну, я так считаю.

…Но, так или иначе… Чёрт! Да почему так жалко? Боже, почему мне так жалко того, кто доподлинно для меня ничего не значит? Почему мне так жалко того, кого я искренне всем сердцем ненавижу? А также, почему мне так сильно хочется помочь ему, протянуть руку? Да хотя бы банально сострадать!

Его семья… Нет, его сестра виновна в том, что мой братец утратил былую жизнерадостность. Мне так обидно за него, как за себя! Так почему же я испытываю сожаления, когда как у меня появилась прекрасная возможность отомстить? Дело ведь осталось за малым — взять и натравить на него всю школу!..

Так… ПОЧЕМУ?

Лишь один шаг — и победа!

Что мешает?

Как вдруг откуда-то из сознания пришла до жути логичная, закономерная мысль: «Так может причина как-раз-таки заключается в том, что именно его сестра виновата во всех бедах Сато?». И ведь верно, от начала и до конца, Такеши Юто — изначально невиновен. Более того, он никогда не был и, вероятно, даже не желал быть причастным ко всей этой истории.

Что если он просто… мечтал о мирных буднях? — ужасающе безжалостное замечание посетило мою голову, и мне стало на редкость стыдно. Так стыдно, словно бы я из личной ненависти и слепой ярости пыталась утопить щенка — детёныша, покусавшей меня некогда собаки. Поступок неоправданный. Неоправданный даже самозабвенным Богом.

— Катагири-семпай, — обратился он. — Я — не Бог, так что и не мне судить этих парней.

Действительно, Я — не Бог. Кто я такая, чтобы брать на себя право судить других людей?

— Катагири…

Кто я такая, чтобы мстить людям, о коих я ничегошеньки не знаю?

Кто я такая, чтобы использовать человека, как средство, дабы навредить?

Кто я такая, чтобы поднимать меч Правосудия на людей доподлинно невиновных?

— Катагири.

Кто я такая?

— Катагири!

Поглощённая пеленой противоречий, я и не заметила, как до меня упорно пытались достучаться.

Точно… как же всё до этого дошло? — я собирала осколки памяти воедино. В голове всплыли последние события, но если быть предельно точной, то события, произошедшие получасом ранее. Председатель студсовета вызвал меня на ковёр.

— А, что?.. — только и смогла измученно выдавить я.

— Хватит ворон считать. Ты вообще меня слушаешь? — властно проговорил тот парень. — День ото дня вы втроём вылетите из школы. Вы трое. Без исключения. Ты это понимаешь?

Человек, что стоял передо мной и претенциозно зачитывал нотации, был никто иной, а именно Минамори Чикидо. Да-да, будущий и на данный момент неформальный Президент студсовета, а также парень, с которым мне не повезло быть помолвленной. К тому же, не стоит забывать, что он — примерный сын политической семьи Минамори и первый приемник, который рано или поздно займёт место своего отца.

Парень имел насыщенный, рыжий цвет волос, больше напоминавший оттенок красного мёда; в особенно солнечные деньки его волосы отдавали бронзовым глянцем. Причёска же, как правило, являлась модельно уложенной — местами зализанной, местами потрепанной. Не знай я его истинного характера, то, наверное, как и все прочие девушки, вешалась бы ему на шею.

Был у него узкий, небольшой нос, тупой подбородок и мужественные скулы, которые в минуты сильного гнева тряслись до самых ушей. На лбу же — ни единой морщинки (видно, ухаживает за кожей, гад), а брови, точно нити мимики, по большей части оставались неподвижны, и изменяли своё положение тогда и только тогда, когда Минамори намёком угрожал. Сказать по правде, подобная черта мне в нём до жути нравилась: порой он напоминал бравых, невозмутимых злодеев из игр или детективных романов; напоминал злодеев, склонных давать о себе знать только в самом конце истории.

Его глаза, как водится, заслуживали отдельного внимания, потому как являлись частью его персональной, отличительной черты. У него были блеклые, изрядно потускневшие и забывшие о своём былом цвете, берюзовые радужки. Обладая подобной зловещей, но местами бесстрастной чертой, глаза Минамори чудесно сочетались с его суженными веками. Узость глаз, скорее, являлось следствием его привычки, нежели подарком природы. Как знать... может, ещё с раннего детства он смотрел с отвращением на мир?

Носил он, как принято, белый пиджак с золотыми запонками, особенными пуговицами и недешёвым, по меркам рынка, платком с инициалами его семьи. К слову, его чёрная, отличная по цене, элегантная рубашка являлась также именованной — инициалы располагались непосредственно на воротнике. Шею же окружала красная лента, имевшая по центру золотую заклёпку, в пору подходящую его запонкам на рукавах, — в топе парень занимал первое место по успеваемости среди второкурсников после меня.

Между тем, если бы я ещё описывала его туфли или же брюки, то повествование крайне сильно затянулось. А потому следует хотя бы изредка идти читателям на компромисс.

— И знаешь, мне ведь абсолютно без разницы, что вылетят эти двое: им и так было суждено покинуть нашу школу ещё в прошлом году. Лишь по моей доброй воле они до сих пор посещали данное заведение, ведь я видел в них некую выгоду, — пугающе свернув глазами, улыбнулся он. — Больше всего меня огорчает то, что какая-то поганая крыса умудрилась вместе с худшими учениками, самыми безнадёжными бестолочами, выкинуть и лучшую ученицу второго курса — Катагири Мику. Мою будущую жену.

Его нос сморщился, а губа поднялась кверху. Должно быть, мысль о том, что мы были помолвлены, вызывала у него отвращение, пускай этот проект и являлся ныне замороженным.

— Сама не рада, — я закатила глаза.

— Первокурсник. Явно несмышленыш в политике школы. И тем не менее, этот некто мало того, что позволил доложить о прямых нарушениях правил учебного заведения, а также вытурить людей под моим покровительством, так он ещё и остался инкогнито, остался безнаказанным. Самый наилучший исход для него и самый наихудший исход для нас. Мои коллеги вряд ли меня за это по головке погладят. Подобный инцидент явно подпортит мой авторитет, — это неизбежно.

Он двигался вальяжно, не разводил руками, не повышал тона голоса, словно бы эта ситуация его нисколечко не трогала. Минамори лишь ходил взад-вперёд и ровным голосом озвучивал собственные мысли, как если бы отчитывал детишек на площадке. Мы лишь стояли и молчали. Изредка я осмеливалась поделиться своим мнением. Остальные же... погрузились в себя без остатка.

— Твой авторитет и так запятнан, знаешь ли, — я огрызнулась.

Его гуляющие в пространстве, поблекшие зрачки, тут же вонзились в меня — глаза остро прищурились. Я и сама не заметила, как со страху опустила взгляд. Было что-то неживое в его глазах, как у зеков, совершивших особо тяжкие преступления. Естественно, об этом говорить я ему не стала.

— Неплохая колкость, Катагири, — Минамори, ласково улыбаясь, похлопал в ладоши и следом вздохнул, — но, увы, не к месту. Так что держи рот закрытым, договорились?

— …

— Так вот, о чём я… Ах, да... Ну, что за безобразие? Как можно не заметить видеокамеру? Вас было три человека. Три, на минуточку. Неужели нельзя было поставить одного человека на стрёме? Вам голова на что дана? Вы, вроде, не футболисты и я не припомню, чтобы в баскетболе играли головой, так каким образом вы умудрились забыть о наличии в них извилин? Видеоролик. Самый банальный способ собрать доказательства, которые практически невозможно оспорить. Банальнее способа не придумаешь. И вы на него попались. Ладно они, но ты-то… Катагири.

Минамори посмотрел на меня с фальшивой жалостью — я впервые за долгое время почувствовала себя глупой. Он говорил всё ясно и по фактам.

— Но то, что меня расстроило больше всего, так это то, что наш высокоуважаемый Старик не потрудился мне раскрыть личность крысы по секрету, что, к слову, прежде он делал с нескромной охотой, дабы избежать некоторых прецедентов. Ведь как-никак я умею убеждать. Однако в этот раз он даже и не подумал о том, чтобы что-либо объяснять. Это наводит меня на ряд вопросов, которые я, между прочим, даже не стану вам озвучивать. Нет смысла.

— Судя по всему, ты растерял всю свою репутацию, раз директор ни с того ни с сего начал ничем непримечательных учеников защищать, — я хмыкнула и ужаснулась.

Минамори аккуратно схватил меня за воротник и, подтянув к себе, поправил красную ленту с золотой брошью по центру — прямым доказательством того, что я ещё пока ученица этой школы, входящая в топ 10 по успеваемости второго курса, — вслед за тем он приблизился к моему уху и прошептал:

— На тебе, что, свет клином сошёлся? Откуда в тебе сегодня столько самомнения? Совсем страх потеряла?

Минамори затянул ленту, и мне стало тяжело дышать. Я отстранилась от его приятно улыбающейся физиономии и слабым голосом, давясь воздухом, напомнила:

— Ты же сам видел то видео… Судя по всему, на видеоролике…

— Катагири, ты меня, по-видимому, не услышала, — перебил он меня. — Для глухих повторяю в последний раз, мне безразлично, кто там на этом видеоролике, ведь и ежу понятно, что снимал явно кто-то другой. И капать вы должны в первую очередь не под него, а под тех, кому успели изрядно насолить. Искать тех, кому хватило бы на это духу.

Круг подобных лиц являлся крайне ограниченным, и всё же мне думалось, что здесь не всё так просто.

— А теперь… выметайтесь, — приказал он, сев в кресло Президента студсовета и ладонью мягко указав на дверь. — Меня совершенно не интересует, как вы найдёте эту крысу. Абсолютно без разницы. Но если вы её не вычислите, то уже в субботу мы с вами попрощаемся. И конечно, будьте уверены, если у вас ничего не выйдет, то я обещаю, что найду этого человека самостоятельно и… превращу его жизнь в ад.

— …

Мы все дружно вздрогнул после его слов; он сопроводил их милейшей улыбкой. Интересно, если бы он убивал человека, то у него было бы такое же выражение лица?

— Любой ценой, — в конце добавил он, когда мы уже, было, покинули кабинет студсовета.

Как только наша немногозначительная группа в числе трёх человек оказалась по ту сторону двери, остолбенелые силуэты — точные пародии оловянных солдатиков или высеченные из глыбы льда фигуры — наконец, подали признаки жизни. Они открыли свои окаменевшие пасти, и из них начал выплёскиваться бесполезный бред:

— Что нам теперь делать, Катагири?!

— Да-да! Я абсолютно без понятия, как нам его искать! Кто вообще в здравом уме мог пойти против нас?..

— Не против нас, а против всего студсовета, на минуточку, — поправила я.

— Какая к черту разница?

Действительно, мои мизирные исправления не имели в данный момент никакого смысла. Нужно было искать человека, который сдал нас студсовету, — и эта задача являлась из ряда вон непростая. Я бы даже сказала, что это словно искать иголку в стоге сена. Учитывая наши сроки, мы едва ли сможем обойти половину. И ладно, если крыса окажется среди тех, над кем эти двое однажды издевались. Но что если это совершенно случайный ученик, которому повезло стать невольным свидетелем той нелицеприятной картины?

От чувства безысходности у меня возникло неприятное ощущение в животе.

При таких обстоятельствах… моё исключение не за горами.

Меня тянуло тяжело вздохнуть, однако тяжесть в животе казалась несколько сильнее.

Я не собираюсь так просто вылететь из школы. Мне банально нельзя, потому что это станет серьёзным ударом по репутации моей семьи. «Одаренная дочь известной семьи покинула престижную школу по причине того, что стала инициатором издевательств и потенциальной вымогательницей!» — да мою семью засмеют! Мне мало того, что отец и мать этого не одобрят, на меня даже братик после такого не посмотрит с жалостью.

Я делала всё возможное, чтобы не покинуть школу.

И отлавливание на входе учеников, некогда являвшихся жертвами вымогательства, — не единственный способ выудить крысу среди крыс. Благо, у меня была хорошая память на лица.

Тогда-то это и произошло…

В дверном проёме, среди прочих групп учеников, появился приевшийся мне уже со временем, знакомый силуэт.

Ленивая, беззвучная походка, стройный стан, прямая спина, спрятанные в карманах, нежные, бледные руки, тонкая шея, средний рост, каштановые, неухоженные волосы. По всем своим габаритам этот парень виделся окружающим меньше, чем он есть, когда как на деле... после сиюминутного разговора оказывалось, что ставит он себя гораздо выше, чем имеет на то право. Надменный, самовлюбленный, циничный, — в купе он выглядел неприятным человеком. По крайней мере, таким этот человек пытался представиться всем нам.

Такеши Юто.

Парень, фамилию которого я бы не осмелилась произнести самостоятельно, ввиду того, что я испытывала к ней нескрываемую неприязнь и отвращение. Это была одна из тех фамилий, которая болезненно резала мне слух.

Остановившись на входе, он без особого интереса наблюдал за нашими действиями: в частности за попытками Яширо и Матобо допросить неизвестных мне первокурсников, а также за моими попытками добиться поддержки у учеников, которые меня уважали.

Всё это, должно быть, выглядело столь сумбурно, от чего Малыш-кун…

— Хи…

…язвительно фыркнул, и на его лице возникла колкая ухмылка.

Он сейчас... прямо как... она...

Его ухмылка выглядела жутко кривой в силу того, что лишь один уголок её губы поднялся вверх, над которой предательски затряслась щека. Где-то глубоко, над приподнятой в удовольствии губой, блеснул волчий оскал. Я ясно видела его острый, маленький клык.

Ехидство на его зловещей гримасе читалось особенно трудно, — оно, как и у его сестры, пряталось непосредственно в глазах, в месте над нижними веками. Смеялись больше уголки глаз, нежели он сам. В туманных же, серых по природе, блеклых зеницах — зажегся чёрный, как смоль, азартный огонёк, нагонявший трепет и томительное непонимание. Малыш-кун словно бы провоцировал нас на нехорошие, в рамках морали и нравственности, действия.

Он… смеётся над нами?

Его поведение не скрылось даже от ненаблюдательных глаз Яширо, по причине чего тот тут же дёрнулся к нему.

— Такеши, сволочь, я тебя!.. — он подошёл ближе и моментально замахнулся.

От ухмылки на его лице и след простыл. Это даже заставило меня задуматься: не изменяет ли мне моё зрение? Лицо Малыш-куна нарядилось испуганной гримасой эдакого животного страха — первобытного ужаса, если уж на то пошло. Широко раскрытые глаза, вытянутые руки, сгорбившееся тело и защитная стойка — всем своим видом он рисовал себя невинной жертвой в глазах окружающих.

Или, быть может, он действительно являлся жертвой? Что если он взаправду боялся Яширо, как огня? Боялся боли и ненавидел насилие? Во всяком случае, я не могла этого определить за его до жути неподдельной, трепещущей физиономией.

Та улыбка… Неужели… мне просто показалось?..

— Не распускай руки.

Какой-то парень перехватил запястье Яширо и встал впереди Малыш-куна, преградив Яширо путь.

Прежде мне не доводилось его видеть, — неужто одноклассник? Меня мало интересовала эта незаурядная, беловолосая персона. Скорее, меня расстраивал тот факт, что именно из-за этой самой персоны я не смогла увидеть то, чем могла закончиться эта потасовка.

Каким было бы его лицо, когда Яширо остановили бы учителя? Он бы обрадовался? Обрадовался тому, что своим насилием Яширо и Кен буквально бы подписали себе приговор и выполнили за него всю работу? Что бы он испытывал? — эти мысли терзали мою голову, заставляя злобно топать от неудовольствия. Так или иначе, моё любопытство не было удовлетворено.

— Лучше не стоит, — предупредил беловолосый.

Словно от безысходности, Яширо, наконец, воскликнул:

— Да понял я! Понял! Только отпусти, а то уже запарил, — и, сплюнув, ушёл.

Вы не подумайте, я прекрасно осознавала всю фатальность применения прилюдного насилия, — подобная опрометчивость была бы хуже, чем фиаско Наполеона при Ватерлоо. Тривиальное, жгучее любопытство перевесило здравый смысл, и я, подавшись минутному эмоциональному порыву, позволила себе лицезреть дурное шоу. И всё же у меня было некое оправдание, ведь пострадали бы по большей мере после этого только Яширо и Мотобо. Меня же это… не коснулось бы.

Подобные размышления, разумеется, неправильны — и я об этом прекрасно понимаю. Вот только глубочайшая интрига заключалась в том, что чем тоньше лёд, тем больше всем хочется убедиться: выдержит ли он? Забавно, но скажи Вы человеку, что на небе 978 301 246 569 987 звезд, и он поверит. Однако стоит повесить табличку с надписью «Свежевыкрашенно», и он непременно потрогает пальцем.

Раньше я не верила в подобные утверждения писателей и известных мыслителей. Да, не верила до тех пор, пока это не коснулось лично меня. Впервые меня мучило столь острое, безудержное любопытство, укротить которое, единожды прищемив нос, было бы недостаточно. И это самое любопытство касалось непосредственно персоны, именуемой никак иначе, а именно... Такеши Юто.

Почему этот парень продолжает от меня скрываться?.. Я всего лишь... хочу поговорить…

Знаете, порой я многое не понимаю.

Например, почему я должна любить кого-то из личной выгоды, как того желает мой отец? Или, например, почему человек, который идёт впереди планеты всей, обязательно встретит однажды завистников? Не понимаю, почему над моим братом, который обладает несомненными ораторскими навыками и харизмой, стали издеваться сверстники? Не понимаю и того, почему родителям извечно не хватает времени на своих детей? Почему некоторые люди могут быть до жути жестокими, а некоторые — нет? А также не понимаю, почему лично я не могу до конца решиться достичь своей цели?

Я действительно многое не понимаю, и многие мысли порой заставляют мою голову болеть.

— Ах, чёрт… Как же бесит…

Ведь при всём своём хорошем знании, понимании мира и людей, я… нисколечко его не понимала.

Нечисть понять можно, людей — нет.

2 мая 2017 г.

— I'm only human after all

Don't put the blame on me

Покидая учительскую, я напевал мотив знакомой песни.

Что ж, наконец, этот день настал, — размыслил я, пока стоял в коридоре на третьем этаже и не без интереса всматривался в доску топа. Мой взгляд кружил заворожённо, раз за разом огибая одно имя. Это было имя человека, который занимал первое место по успеваемости среди второкурсников. Это было имя человека, который являлся незаменимым членом студсовета. А также... это было имя человека, которому предстояло день ото дня покинуть стены этой школы. Печальная истина.

«Катагири Мику — 1-ое место»

Грустно, но вкусно, — я мысленно усмехнулся, между тем кушая попкорн, который до сего момента прятал в соей сумке.

— Тебя за хвост никто не тянул… Зачем же ты, лисица-плутовка, покусилась на мои мирные деньки? На кой чёрт спутала все мои планы? Сделал ли я тебе столько же гадости, чтобы заслужить все те унижения, через которые я прошёл?

Я тихо бубнил себе под нос. Это были размышления вслух.

— Малыш-кун, мне нужно с тобой поговорить...

Уверен, в тот раз она желала мне во всём сознаться, однако я ей не позволил. Любой человек должен понимать, что иногда наступает момент, когда уже поздно извиняться. Или, правильней будет сказать, когда Ваши извинения — уже просто неуместны.

И этот «или» относился непосредственно к Катагири.

— Кхе-кхе…

Я сходил в туалет, прочистил перчащее, из-за болезни, горло и, избегая бинтов, помыл руки. Затем выкинул в мусорную урну лейкопластыри, некогда копившиеся на моём лице; умыл под краном свою безучастную физиономию, обезображенную малюсенькими струпами — эдакими царапинами игривого кота, и, вытерев лицо рукавом, поправил волосы и багровый галстук. На белом воротнике рубашки всё ещё виднелись забродившие, засохшие капли крови.

Пришло время встретиться лицом к лицу, Катагири-семпай.

Я поднялся по уже привычной лестнице, скрипнул дверью и вышел наружу.

Меня не встретил свет, как уже свыкшегося с тьмой и плесенью, поселенца бункера, вовсе нет. На улице, напротив, отсутствовал какой бы то ни было свет в принципе, — и это не игра теней или чего-то в этом роде. Сегодня просто априори был пасмурный день. В небе ещё с самого утра кружили безмолвным, свинцовые тучи. Они притаились и не желали говорить ни слова, выжидая лучшего момента.

Взглянув в небо, я задался нелепым вопросом: «Где же скрежет грома?», но вряд ли я, синоптики или даже сами тучи могли дать достоверный, внятный, а главное — лаконичный и решительный ответ на этот вопрос. Тучи сегодня, как таковые, казались нерешительными, застенчивыми девочками, впервые приглашенными на медленный танец. Но сказать им об этом я, увы, не осмелился: тишина меня вполне устраивала.

— Давно меня ждёшь? — спросил я, запирая за собой дверь на ключ, который свистнул в учительской пятнадцатью минутами ранее.

— Нет, сама только что подошла.

Катагири пока не торопилась смотреть в мою сторону — она лишь выглядывала из-за края парапета. Может, искала таким образом ответ на свой вопрос? Одному лишь Богу известно.

— Так… о чём ты хотел со мной поговорить? Честно говоря, странный приём ты использовал… Кто вообще в наше время пишет письма?

На лице Катагири сияла широкая улыбка.

Верно, я положил в личный ящик Катагири письмо с просьбой встретиться на крыше после уроков. Честно говоря, я думал, что она воспримет его, как какую-то шутку, и не придёт. Но, тем не менее, она здесь.

— А как, по-твоему, я должен был с тобой связаться? У меня нет твоего номера, я не состою в студсовете и учеником второго курса не являюсь. У нас просто-напросто отсутствуют точки соприкосновения, увы.

— Ну и? В чём дело?

Она подошла ближе, продолжая давить лыбу.

— Ох… это… Я обратился к тебе, потому что мне стало кое-что любопытно… Не подойдёшь ближе? Я скажу тебе это на ушко, по секрету…

— Да, конечно, — Катагири кивнула.

Тон моего голоса по обыкновению являлся ровным. Не ожидая никакой подлости с моей стороны, девушка подалась головой вперёд и встретилась с моим скучным, лишённым всяческих эмоций, невозмутимым лицом. Я положил руку ей на плечо и тихо-тихо, так чтобы могли слышать лишь она, да я, а также воздух сотрясающийся между нами, наконец, проговорил:

— Так вот, Катагири-семпай… я всё хотел спросить… — мои уголки губ поползли вверх. — Как долго на твоём поганом рыле будет присутствовать эта мерзкая, фальшивая улыбка?

Девушка медленно подняла на меня напуганный взгляд, прекрасно дополненный кислой улыбкой, которую она не успела натянуть на лицо, и встретилась с моими бездушными глазами. Её зрачки сузились, и она неторопливо попятилась назад. Теперь слова «Я не понимаю, о чём ты» не спасут её из данного положения. Песенка Катагири была спета.

Она боязливо, легонько оттолкнула меня в сторону и побежала к выходу.

Однако…

— Что?.. Почему не открывается?..

…дверь была заперта.

Я приблизился к ней вальяжной походкой и, наблюдая за её потугами, резко схватил Катагири за волосы, после чего неспешно оттянул от двери.

— В этом нет смысла, Катагири-семпай… Сколько не старайся — никто не придёт. Как-никак это уже конец учебного дня. Должно быть, все разобрались по домам, пока не пошёл сильный ливень.

— Ай-ай-ай!..

Я ещё раз взглянул в небо и, продолжая держать юную леди за пряди волос, повалил её на землю. Катагири, не удержав равновесие, упала копчиком напол и, трясясь от страха, посмотрела на меня снизу вверх, после чего, стараясь сохранить уверенный тон голоса, предупредила:

— Я… я буду кричать, если ты меня не отпустишь!..

— Да неужели? — я по-звериному, криво улыбнулся.

И только, было, девушка встала и попыталась крикнуть, как я одним ударом под дых заставил её повалиться обратно наземь. Катагири закашлялась — из её рта потекли липкие слюни, а на физиономии застыла гримаса ужаса и первобытного страха.

«Бей, беги или замри» — так нам говорят наши инстинкты. Всё зависит от того, жертва ты или же хищник в пищевой цепи.

И, глядя на Катагири, я ясно понимал, что передо мной валяется жертва.

— На самом деле, мне бы не хотелось применять насилие, Катагири-семпай, правда… Но разве ты оставляешь мне выбор?

— Ты…

— Порой люди делают недопустимые вещи, знаешь? Думаю, что то же касается и тебя, не так ли?

— Чёртов врун…

Я не слушал того, что эта девка скулила себе под нос, даже не думал смотреть в её сторону. Я разговаривал словно бы сам с собой, дабы излить горесть своей печали и обиды. Как один-единственный актёр на сцене.

— Я ведь ни зверь какой-то, ни животное, ни даже варвар, Катагири-семпай… Я — джентльмен. Так что людей так просто с грязью не ровняю. Даже любому человеку всегда помочь горазд, знаешь ли. Ведь как-никак я не обделён совестью.

— Я… сдам тебя студсовету… и уж они-то натравят на тебя псов!..

Наконец, Катагири смогла выдавить из себя нечто угрожающее. Я впервые за последние полторы минуты разглагольствования взглянул на неё суженными глазами в паре со скучающим выражением лица, — я вёл себя, как скептик, которому довелось услышать очередной несносный бред и запачкать тем свой чистый, непорочный ум.

Но беда заключалась в том, что Катагири не сказала очередной бредовой байки. Эта угроза имела место быть, поскольку Катагири являлась членом студсовета, — и неважно, насколько большими полномочиями она обладает. Крысу, которая благополучно слила сразу трёх человек, захотят утопить все.

Это может создать для меня некоторые сложности. Действительно прискорбно.

Мне нужно было перехватить инициативу прежде, чем это сделает Катагири.

Я сел на корточки рядом с сидевшей на коленях Катагири, и, вглядываясь в её зеницы своими непроницаемыми глазами, равнодушно подметил:

— А нужно ли оно тебе, Катагири?

— Что?.. О чём ты?..

Я максимально мило, насколько мог, улыбнулся и продолжил:

— Даже если ты сдашь меня студсовету, то ничего не изменится. Ты всё также покинешь школу, не оставив и следа.

— Может и так, но…

— Я ведь о тебе всё знаю, Катагири. И о твоей семье, которая тебя недолюбливает. И о горе-брате, над которым издеваются в школе. И о твоём посредственном положении, которое ты занимаешь в школе. Абсолютно обо всём знаю.

Она безнадежно прятала от меня взгляд.

Я приложил руку к её щеке, но девушка презрительно отпрянула. Следом я вновь притронулся к ней, на этот раз с силой схватившись за волосы у её уха, тем самым вынудив Катагири смотреть мне ровно в глаза. Её взгляд полнился ненавистью и презрением. Много силы таилось в этом взгляде. Я бы даже сказал, слишком много, — и меня это безмерно злило.

Злило то, что Катагири нисколечко не раскаивалась.

— Не пытайся мной манипулировать: не получится, — я оскалился и нежно убрал незатейливый волос с её виска.

— …

Сразу же после этого заявления... на улице выпал дождь.

Он барабанил по нашим спинам, барабанил по ровной поверхности крыши, барабанил даже по листве в саду. Гармония глухих и звонки всплесков. Однако дождь не мешал нам говорить и не заглушал наши слова. Я слышал Катагири, а она — меня. Где-то вдали, за сетью домов, улиц и квартир грохотал гром, напоминая нам о своём существовании силой собственного голоса. Эхом разносился его рев.

— Ох, вот беда: «Катагири Мику — дочь почитаемого клана — была уличена в вымогательстве и вынужденно покинула школу». Какая досада. Наверное, когда об этом пронюхают все знаменитейшие кланы Токио, то они все дружно посмеются, писаясь от радости. Авторитет твоей семьи упадёт в цене.

Я усмехнулся и с каждым предложением всё больше и больше сокращал с девушкой дистанцию.

— Они посмеются над несостоявшейся дочерью… над несостоявшимся сыном… и… над несостоявшимися родителями.

— …

Подтягивая к себе окропленную каплями дождя голову Катагири, я уже мог дышать с ней одним воздухом и видеть в её янтарных глазах собственное отражение, пускай и смутно.

— Я понимаю твоё желание выслужиться перед семьёй… перед братом и матерью… перед отцом, что является причиной всех твоих детских обид, в конце концов. Пускай, конечно, мне и кажется, что твой стимул бессмысленен, но всё же я могу его понять… Ведь… мы с тобой похожи, Катагири-семпай.

— …

Я видел по её лицу, что она отказывалась это признавать. Её губы двигались и буквально говорили мне: «Нет!». Они говорили мне: «Мы с тобой и близко не похожи!». Однако, должно быть, Катагири боялась произнести те слова вслух. Боялась нарушить поток озвученных мною мыслей, который без всякой жалости атаковал её уязвимые места.

— Веришь или нет, но я хочу предоставить тебе шанс… Шанс остаться в этой школе… Шанс утереть нос всем, неверующим в тебя кланам… Шанс помочь твоему брату избавиться от издевательств… И шанс… доказать отцу и матери, что ты тоже чего-то да стоишь.

Я отпустил мокрые, рыжие пряди волос Катагири, которые напоследок перелились медным блеском в моих руках, и неторопливо поднялся. Моя тёмная фигура возвышалась над этой юной особой, оставляя на ней непродолжительную тень. Некоторое время она смотрела на меня, пытаясь что-то прочитать в моих глазах, однако уже вскоре, словно бы не добившись какого-либо результата, девушка опустила голову и с запинкой произнесла:

— Г-гарантии.

— Катагири, ты меня смешишь. Я не должен тебе давать каких-либо гарантий. Вопрос доверия зависит от тебя самой. Это сугубо твой выбор, — я отмахнулся. — Но могу лишь сказать тебе одно… Отказавшись, ты окажешься самой большой дурой.

Влажные волосы волной стелились на её спине. Девушка промокла, казалось, до последней нитки, — и я не был тому исключением. Чёлка падала ей на лицо, руки зябли от холода, колени медленно увязали в луже, а по щеке текли одна за другой гнетущие капли пота и дождя.

Казалось, всё вынуждало Катагири сдаться.

— Что мне...

— А? Я тебя не слышу — говори громче. Что ж ты мямлишь, как больной в бреду? Ну же, Катагири… Я желаю тебя слы-ышать, — я злобно ухмыльнулся, блеснув своими кристально чистыми зубами.

— Что мне нужно будет сделать взамен?..

Сгорбленный образ Катагири с клонящимися к земле мокрыми волосами, опущенными глазами и выражением лица уже проигравшего — всё... абсолютно всё это заводило меня в ней и побуждало смеяться, осыпая Катагири колкостями.

Но вместо смеха и подколов, я спокойным голосом с незыблемой, снисходительной ухмылкой на лице приказал:

— Поклонись.

— Ч-что?.. — она обречённо подняла на меня глаза.

— Ты не расслышала, Катагири-семпай? Я сказал: «Поклонись». И невесть как, а в позе догэдза.

Догэдза — поза, в которой человек садится на колени, опускает почти до земли свою голову и произносит «пожалуйста». Смысл догэдза в том, чтобы продемонстрировать высшее почтение перед кем-либо. Хотя данная поза считается очень почтительным знаком, она рассматривается как неуважение к себе и в настоящее время не используется в повседневной жизни.

— Но это…

— Хочешь сказать, что твоя голова тяжелее, чем у Такаямы Хикокуры? Больно будет опускать? — я усмехнулся.

Моя усмешка являлась предельно сухой, безвкусной.

Только после этого саркастичного замечания, Катагири, наконец, решила сложить голову. На её глазах выступили слёзы — она поторопилась вытереть их рукой, в надежде скрыть от меня свою слабость. Выглядело жалко.

— Ты... урод... — девушка всхлипнула.

— Все мы нравственно уродливы — и ты не являешься тому исключением, Катагири.

— Это... шантаж... Тебе не стыдно?..

— Нет, нисколечко.

Она вновь всхлипнула, обронив слезу, и оперлась ладонями о пол, из-за чего оные погрузились в лужу; после чего нагнулась всем телом, собрав под собой ноги, — да так, что её юбка обратилась грязной тряпкой; а затем, в довершении всего, опустила голову к земле — причём так, чтобы до лужи оставалось пару жалких сантиметров, — и замерла на месте.

Мне было этого мало, так что я наступил девушке на голову, силой приземлил её на обезображенный лужей пол и следом приказал:

— А теперь… извиняйся и сожалей.

Поклонись, извиняйся, сожалей — осознай тем самым истинную прискорбность собственного поступка и взмолись. Взмолись, как брошенное Господом дитя. Взмолись, как существо, что желает жить. И, в конце концов, взмолись, как человек, который позволил себе проиграть.

Только так я мог поверить в подлинность сожалений Катагири.

— Пожалуйста, прости…

— Громче!

Я не смог сдержать злорадной улыбки.

Интересно, откуда рождается это безмерно чувство удовольствия, когда враг вытирает пол лицом? Вы никогда об этом не задумывались? Может, это какой-то фетиш?

В любом случае, это не имело сейчас никакого значения.

Хочешь — верь, хочешь — нет, но я подставил тебя исключительно ради этого сценария, Катагири. Совесть — обыкновенная гиена, нервно надсмехающаяся над принятыми тобой решениями. Вежливость и грубость — два разных «я» в общении. Каждый из нас говорит под стать ситуации. Мы все, так или иначе, разные типы людей. Именно поэтому ты так горько ошиблась на мой счёт. Если бы ты верно оценила мою личность, то я бы не успел поставить тебе мат. Тебя погубила твоя сострадательность. Однако, на мой взгляд, это похвально, Катагири... Действительно похвально. В каком-то понимании, я тебе завидую.

Сидя в позе глубокого почтения, Катагири плакала, раз за разом повторяя:

— Пожалуйста, прости… пожалуйста, прости… пожалуйста, прости… пожалуйста… прости…

«…прости» — эхом отдавалось в моей голове.

Это навивает воспоминания. Чувство дежавю или… нет, скорее, это чувство зовётся ностальгией.

Катагири захлёбывалась слезами, непреднамеренно всхлипывая и ускоряя темп своей речи. Я уверен, девушка испытывала глубокое чувство унижения, обиды и печали, как если бы её окатили ведром испражнений и надели это самое ведро прямиком на голову. Сейчас она явно чувствовала себя брошенной — брошенной, как тот котёнок, коего я нашёл на улице в замшевой коробке.

— Катагири, не делай вид, что забыла, как меня зовут. Думаешь, я не заметил, что за всё это время — за время нашего недолгого знакомства — ты ни разу не назвала меня по фамилии? Не потому ли, что ты ненавидишь всю мою семью? И после этого ты предлагаешь мне поверить в твою скорбь? Поверить в то, что ты признаёшь свою вину?

— Пожалуйста, прости меня… пожалуйста, прости…

— Ну же, зови меня, как следует… Зови меня — Такеши.

Прежде — мелкая заминка, а затем — сквозь всхлипы речь.

— Прошу… пожалуйста, прости… пожалуйста, прости меня, Такеши-кун… пожалуйста, прости… Это всё моя вина… Пожалуйста, прости…

Казалось, это будет продолжаться бесконечно.

...

— Нет, прошу, я не хочу этого!.. (всхлип) Пожалуйста!.. (всхлип) прошу!..

...

Столь жалкое зрелище более не приносило мне удовольствия. Напротив, остепенившись, я стал испытывать чувство вины, которое разъедало меня изнутри.

Некогда я уже испытывал подобное чувство, — и тогда я тоже допустил подобную ошибку. Движимый желанием отомстить я пошёл против своих собственных моральных принципов, из-за чего меня начало… от себя тошнить.

Сейчас я ощущал ту же тошноту, что и тогда. В душе скреблись и завывали давящиеся слезами кошки. Однако кошка — не гиена, а гиена — в свою очередь, не кошка. И если кошка сейчас олицетворяла моё чувство вины, как это некогда делала гиена, то она, по крайней мере, не смеялась нервным гоготом над моей безмерной и эгоистичной глупостью. Она лишь болезненно и жалобно скреблась.

Казалось, кошка тянулась к жизни, вгрызаясь раз за разом в мою плоть, — соответственно и совесть тянулась к проблеску надежды, в моей ещё не до конца сгнившей душе.

— И последнее… будь благодарна.

— ?!

Катагири вздрогнула. Вздрогнула так, словно бы всё её естество отказывалась становиться столь покорной. «Принять унижение, принять поражение, принять сожаление и принять то, что должна извиниться — я готова принять всё это» — так она, должно быть, думает. И это действительно то, с чем она готова смириться.

Однако принять все эти действия, как должное, и поблагодарить за них — это совершенно другое.

Это означает сровнять себя с грязью.

Будто бы то, что с происходит с Вашим достоинством, чему подвергается Ваша личность, что чувствуете Вы и Ваше тело — не имеет никакого значения. Будто бы любое подобное взаимодействие не играет особой роли. Будто бы готовность согласиться против воли с тем, что Вы не правы.

Так, как будто Вы — никто.

Лишь обыкновенная грязь под ногтями.

Катагири, если ты всерьёз смиришься с этим, то я обещаю тебе… я тебя прощу.

— Будь благодарна за то, что я решил встретиться с тобой лицом к лицу, когда как мог скрываться до самого конца. Будь благодарна за то, что несмотря на горькую обиду и неприятие к тебе, готов помочь твоему брату. Будь благодарна за то, что я до самого конца хотел верить в тебя; верил, что ты будешь последовательна своей совести, но… к сожалению, ты не оправдала моих ожиданий.

— …

— Я верил, и я дал тебе шанс во всём сознаться. Я спросил тебя предельно ровно и чётко, с претензией на честность: «Что ты думаешь об этих издевательствах?». Ты могла сознаться в тот момент, но предпочла гнуть свою линию до победного конца. Однако люди… — я вновь вспомнил Фукуду-сенсей. — …люди должны остановиться в тот самый миг, когда считают, что поступают неправильно. Уверен, тебя не раз посещала эта мысль.

— Я…

— Именно поэтому… будь благодарна, Катагири, — мой голос невольно стал тише. — Ведь ты и я… нам обоим это прекрасно известно. Я — ни варвар, ни быдло, ни конченный псих и даже ни последний ублюдок. Я всего лишь человек. Из моих ран течёт самая обычная кровь, как и у всех прочих, — я указал на ссадины на лице. — Понимаешь, Катагири? Я всего лишь человек. Меня можно сломать, я могу потерять самоконтроль, так что…

— …

— Don't put the blame on me.

Я протянул эту строчку максимально зловеще.

— Где же твоя благодарность, Катагири?

— …

— Ну?

— Спасибо тебе… Такеши-кун…

От неё исходило полное отсутствие, а голос звучал тихо-тихо.

Одиночество, страх, безысходность, пустота — все эти чувства рождают то, что мы зовём отчаянием, — и, прибывая в этом отчаянии, человек больше чем когда-либо душевно уязвим. Именно в такие моменты, он вынужден признать правоту тех, кто посеял в нём семена отчаяния.

Я облизал слипшиеся губы и отчеканил уже заученную фразу:

— С этих пор ты будешь делать так, как я тебе скажу, моя дорогая Катагири-семпай.

— Пожалуйста, прости…

Она повторяла слова извинения и благодарности вновь и вновь.

Дождь ещё долго осквернял наши силуэты проливным ливнем. Глухие всплески воды аккомпанировали с моими вздохами. Я глотал отяжелёнными сырой одеждой лёгкими приятную свежесть — и каждый последующий вдох давался мне с трудом. Для девушки подобное состояние преподносилось ещё хуже, но оно лучше всего подтверждало глубину её сожалений.

Вдох. Выдох. Ещё вдох.

Правота за тем, кто наступит на голову врага последним.

4 мая 2017г.

— Такеши, здравствуй.

Неторопливо ступал понедельник — уроки подошли к концу, и из-за малиновых облаков выглянуло янтарное солнце. Пока я скучал в одиночестве, сидя в нашем классе, и дожидался окончания некого мероприятия, меня напутственно кто-то окликнул.

Не отрывая руки от подбородка, я перевёл на гостя изучающий взгляд и узнал в чёрных глазах, бровях и волосах своего близкого знакомого. Все по-дружески предпочитали называть его — Маки, и я не являлся тому исключением. В данный момент я был рад его видеть, поскольку совсем недавно он очень сильно мне помог.

Я облизал засохшие с внутренней стороны губы и вежливо ответил:

— И тебе не хворать, Маки, — я потянулся всем телом, после чего услышал характерный хруст костей. — Тебе что-то от меня нужно?

— Ох, нет… не беспокойся. Просто…

Он совестливо покосился вниз.

Маки... может ли быть так, что тебе не даёт покоя то, что ты виновен в исключении учеников? Совесть мешает тебе смериться со своим поступком, верно? Возможно, ты даже отказываешься признавать то, что испортил кому-то жизнь? Или же тебе просто не хватает духу, чтобы свыкнуться с мыслью, что Ты — крыса?

Я остро прищурился, глядя на Маки.

— Ты беспокоишься по поводу их исключения?

— Как… как ты это понял?.. — ошарашено спросил он.

— Прости за прямоту, но у тебя всё на лице написано. — Я демонстративно посмотрел ему на лоб и, словно бы читая, проговорил: — «Я поступил неправильно. Теперь по моей вине Матобо и Яширо покинут школу» — мысли похожие на эти не дают тебе покоя, я прав? Именно поэтому ты пришёл сейчас ко мне. Ты желаешь услышать из моих уст оправдание своему поступку.

Его брови поплзли вверх, — должно быть, он не ожидал, что я буду говорить в обвиняющей манере.

— Это… не так…

Голос Маки звучал крайне неуверенно, что заставило меня ещё больше убедиться в правильности моего умозаключения. Хоть и бессознательно, но он сделал шаг назад. То ли это было проявлением страха, то ли отказом принять неприятную истину, то ли защитной или даже непреднамеренно атакующей реакцией — сказать этого наверняка, так или иначе, я не мог.

— Быть может, ты и сам не знаешь, зачем сюда пришёл, но вот твой мозг знает это исправно. Все хотят умиротворения — и ты не являешься тому исключением.

— Я просто...

— Что?

— ...

Я говорил об этом без всяческих подводок и прилюдий. Полагаю, это было немного неприятно. Он просто стоял и смотрел на меня с крайним дискомфортом на лице.

Маки, я не забываю долгов, а потому...  хочу освободить тебя от обвиняющих и порицающих мыслей. Освободить от этого мёртвого, неподъёмного груза. Я готов взять на себя право авторитета, взять ответственность и убедить тебя в том, что у тебя не было иного выбора. Я взвалю всю тягость твоего решения на свои маленькие плечи и понесу её самостоятельно, обещаю.

Ведь как-никак я один из тех, кто не забывает долгов.

Ведь как-никак... я всегда выполняю свои обещания.

Взяв карандаш в забинтованную руку, я стал делать пометки в учебной тетради, дабы хоть чем-то себя занять на несколько минут. Зрительного контакта больше не было.

— Знаешь, Маки, ты изначально допустил ошибку в своих суждениях.

— Что?..

— Ты считаешь себя центром вселенной — и потому жутко заблуждаешься. Ты заблуждаешься, если думаешь, что всё крутится вокруг тебя. Ты заблуждается, если думаешь, что всё можешь изменить. Это не так.

— Я не понимаю, о чём ты…

Он действительно не понимал, что я пытался до него донести. Нет, вернее будет сказать, Маки не мог понять: ему было это не суждено.

— Это Я больше всего пострадал. Я создал план по исключению. Я попросил тебя о помощи. А также именно Я отдал доказательства директору и выждал до последнего дня, — я посмотрел на него индифферентно. — Ты понял, Маки? От тебя здесь ничего не зависло. Ты был просто винтиком в системе. Разве есть резон винить себя за то, в чём ты принял минимальное участие?

— Но…

Я отложил в сторону карандаш, неспешно поднялся с места и аккуратно приземлил руку ему на плечо. Он посмотрел на меня опущенными уголками бровей и сравнительно вытянутой губой. Это дало мне понять, что моя речь была недостаточно убедительна.

— Маки, ты лишь наблюдал за тем, как надо мной издеваются… Только и всего.

— …

— Глупо искать зло там, где его априори нет. Я попросил — ты сделал. Они издевались — теперь вынуждены оставить школу. Это лишь само собой разумеющиеся предпосылки и следствия, — я приблизился к его уху. — С тобой или без тебя, я бы всё равно вытурил их из школы. Брать на себя ответственность лишь за исполнение — самая настоящая, вопиющая наглость. Бог не любит наглых людей, а Ты, сам по себе, не являешься наглым человеком… И ты, и я — нам обоим это известно.

Он натянуто, мило усмехнулся. Казалось, мне удалось на него повлиять — дело оставалось за малым.

— Мы наказали настоящих мразей и многим тем самым помогли, так что ты должен быть собой доволен, Макино, — я потрепал его по голове. Парень приходился значительно ниже меня ростом, по причине чего мой поступок не являлся чем-то странным.

Я не мог улыбнуться: маска вида равнодушного глубоко укоренилась на моём лице. Она была словно бы пришита, — чую, даже попытка отодрать её клешнями не увенчалась бы успехом. Но, как бы то ни было, я пытался передать свои эмоции хотя бы посредством небольшого прикосновения — через этот короткий импульс. Я вложил всю душу, теребя его волосы, — в тот момент я вспоминал свою горячо любимую сестрёнку. Воспоминания о ней пробуждали во мне тёплые чувства.

Как правило, искренность порождает искренность, поэтому я особо не удивился, когда…

— Угу.

…Маки забавно хмыкнул и с небольшой нерешительностью закивал головой.

— Думаю, ты прав, Такеши-кун, — он почесал затылок. — Должно быть, я слишком много думал на этот счёт. Полагаю, мы и вправду сделали хорошее дело… По крайней мере, это то, во что я хочу верить.

— Не сомневайся, это правильный ход мыслей.

Через некоторое время он, сожалея, сказал, что ему пора, и мы распрощались — причём распрощались чисто по-братски, то есть друг другу руку. Я снова остался один в классе, по причине чего бросил взгляд в окно. На улице уже порядком пятнадцати минут занимались участники различных клубов: бейсболисты в характерных кепках, футболисты с мячом расцветки шахматного поля, атлеты в беговых кроссовках и теннисистки в излюбленных парнями коротких юбках.

День отдал право вечеру, и начало потихонечку смеркаться. Тени заполняли пустоту. Окно было открыто, так что классный кабинет полнился свежим воздухом, приправленным ароматом цветов и запахом древесного сока, который по существу являлся достаточно далёким. Я видел струящиеся алые цвета, — многообразной травянистостью полнилась земля, сотрясаемая лёгкими, майскими ветрами.

Весна сменялась летом, рассвет — закатом, солнце — полнолунием, а шумные школьные возгласы сменялись мёртвой тишиной. Как говорилось: ни слуху, ни духу. Даже эхо топота, троившегося до этого, тут же сгинуло, не заставив себя долго ждать. Теперь я абсолютно уверился, что остался совершенно один в учебном заведении, не считая, конечно, клубных деятелей — заложников неблагодарного труда.

Я поморщился, представляя себя в роли участника какого-либо клуба.

Всё же подобный активный образ жизни — это не для меня. Засим разрешите откланяться, мне уже пора, — я снова потянулся, словно надутый индюк, затем собрал орудия современного труда и поднялся из-за стола, предварительно проверив тот на наличие небезызвестных жвачек. К моему счастью, под ним не располагалось ни одной, а отсутствие угрожающих каракуль на моей парте говорило о том, что моя жизнь ещё не так плоха. В сравнении с прошлым годом.

Я счастливо улыбнулся в уме.

— Выглядишь счастливым. Неужели тебе кто-то признался?

Кто-то вновь побеспокоил меня во время моего любопытного занятия, — да я сегодня нарасхват!

Тон голоса этого человека являлся определённо женским, — и мелкая перчинка в тембре, подобно людям уже в возрасте, позволила мне безошибочно определить, что позади меня стояла ни Томако, ни Игораши, ни даже Катагири. Исключая Юмикаву, что покинула класс одной из первых, оставалась только Комия, которая прежде мялась в дверях.

Медленно обернувшись и смерив этого человека оценивающим взглядом, я окончательно убедился, что передо мной выросла Комия. Её слова заставили меня насторожиться, поэтому я опасливо посмотрел на своё отражение на наручных часах, но не заметил за собой особых изменений.

— Двоякое чувство. Это была шутка? Если да, то тебе удалось меня рассмешить, я польщён. Если же нет, то ты, видно, прекрасно знаешь, как над кем-то жестоко поглумиться, — иронизировал я. — К тому же, кому может понравиться столь посредственный парень, как я? Разве что бабушкам-гадалкам подле тоннеля метро? Или, быть может, тем парикмахерам, что работают на прибыль в дорогих салонах? По сути, и те, и другие, сдерут с тебя три шкуры за свою «симпатию».

— Как самокритично.

Комия пожала плечами, прикрыла глаза, после чего улыбнулась мне с неподдельным дружелюбием, я бы даже сказал, с беззлобной усмешкой.

— Я ещё себя не критиковал, — я мягко прищурился.

Настроение полнилось яркими красками, и даже несколько раз возникало чувство, что я сегодня — на волне, поэтому я не брезговал немножечко поговорить.

— Что ты здесь забыла, Комия-сан?

— Ах, да, то-очно… Спасибо, что напомнил, а то я совсем забыла, — она демонстративно сходила до собственной парты, что-то взяла и вернулась ко мне. — Просто есть вещицы, которые я случайно оставила в классе.

Или специально... — я вспомнил, как Комия ковырялась в парте под конец урока. — Впрочем, не исключено, что она оставила их по ошибке.

Комия помахала двумя парами тетрадей, после чего убрал их, куда полагается, — в школьную сумку. Девушка, похоже, нисколечко не стеснялась показывать мне свои личные вещи. Хотя будь я на её месте, то был бы более скрытным.

— Понятно.

— А ты почему до сих пор здесь? Неужто всё же назначено свидание? — она ехидно ухмыльнулась.

Мне захотелось вернуть ей колкость.

— В кабинете ты — единственная девушка. Возможно, даже единственная на весь второй этаж. Закономерно ли предположить, что моё свидание назначено с тобой?

Если бы мог улыбнуться, то определённо ядовито улыбнулся.

— Я, быть может, и не против, — она загадочно сложила руки за спиной. — Но как же твоя суженая-ряженая невестка Томако?

Её вишнёвые глаза блеснули азартом, пытаясь донести точное послание: «В эту игру могут играть двоя» — именно это я читал в её шаловливом взоре.

— Не уточнишь, с каких это пор она — моя невестка? В последнее время наши отношения не клеились. Если это тоже шутка, то она вышла на редкость скверной.

— Ты так плохо относишься к Томако? — она нахмурилась.

Неплохая попытка заменить слово «ненавидишь» словосочетанием «плохо относишься».

— Неплохая попытка залезть мне в голову, Комия-сан. Но для чего? Чем ты поможешь Томако, если выяснишь, как я к ней отношусь? — я бросил на неё проницательный взгляд. — Готов поспорить, твои слова о том, что она — моя суженая-ряженая, — это лишь фасад твоих истинных намерений. На деле же, Томако просто не замолкает после нашей ссоры. Тебе за неё обидно. Возможно, тебя даже это сильно злит. Именно поэтому ты, пользуясь случаем, решила попробовать на меня повлиять.

— …Надо же… какие мы прозорливые.

По скулам Комии потекли невидимые капли пота, а брови напряжённо затряслись. «Раскрыли!» — всем своим видом кричала её мимика. Попытка скрыть эмоции не принесла никаких плодов.

— Не пытайся: это абсолютно бессмысленно. Моё мнение не изменится.

— Но почему? Что тебя так не устраивает в Томако?

Комия, по всей видимости, очень сильно хотела помочь своей подруге.

— Я отвечу на этот вопрос, если ты пообещаешь, что это останется между нами.

— Хорошо, я обещаю, — она отдала честь.

Прозвучало не очень убедительно.

— Э-не, так не пойдёт. Поклянись тем, что тебе дороже всего.

Девушка призадумалась, накручивая на палец кончики волос, после чего всё-таки произнесла:

— Клянусь здоровьем своей матери. Для меня нет ничего дороже этого.

Я смотрел на Комию недоверчиво порядком нескольких секунд, но не заметил признаков лжи. Или же, следует предположить, что на этот раз Комия врёт, как сивый мерин? Кем ей приходится её собственная мать? Мне ведь неизвестно, как Комия к ней доподлинно относится.

Однако, к худу или добру, я решил поверить, а потому, следуя своему честному слову, ответил:

— Комия-сан, есть три вещи, которые я больше всего ненавижу и которые не готов принять ни в ком. Казалось бы, всего три вещи, но значат они крайне многое. — Поскольку барышня стояла немного дальше, я делал по уверенному, отточенному шагу в её сторону с каждым последующим пунктом. — Во-первых, я всей душой ненавижу лицемерие. Если человек так желает использовать меня в своих целях, то лучше бы ему сказать об этом мне в лицо. И тогда, возможно, я задумаюсь над тем, чтобы ему помочь.

— …

Разумеется, единственным исключением из правил является моя сестра. Она — один-единственный человек, которому я готов простить любое лицемерие. Ведь нет числа тому, сколько раз она прощала его мне. Между нами всё уже давно прозрачно.

— Во-вторых, я просто терпеть не могу двойные стандарты. Если человек мнит себя другом каждого, то пусть его неистовая доброта равномерно делится меж всеми. Ты не имеешь права называть себя другом каждого, если тебя воротит от вида кретинов, толстяков, отбросов или даже даже хулиганов. Назвался груздем — полезай в кузов. Причём, без лишних слов, пожалуйста.

Комия слушала меня внимательно, однако мне виделось, что она ещё не поняла, к чему я это говорил.

— И в-третьих, меня выводит из себя то, что люди смотрят на всё с презрительным пристрастием. Банально оценивают по себе. Неужели эти глупцы действительно не осознают, что тем самым они лишь застилают беспросветной пеленой свои глаза? Пристрастие — это даже не порок, а прямой показатель невежественности некоторых лиц.

К концу монолога я оказался напротив Комии на расстоянии вытянутой руки. Мой рост словно бы подавлял эту юную леди, а отбрасываемая мною тень ложилась чёрной простынёй на её тельце.

— У-у-у… как всё запущенно.

Она утомленно вздохнула, бросила на меня несколько отчуждённый взор и следом просипела:

— Как это относится к Томако?

— А ты сама подумай: каким стандартам она наиболее соответствует?

— Вообще-то, она не подходит не под один из твоих глупых стандартов, — девушка раздражённо сомкнула брови.

— В таком случае ты невежественна и слепа, Комия-сан, — раз не можешь разглядеть человека под другим углом.

Комия выражала полное несогласие и отрицательно качала головой. Наши мнения насчёт Томако расходились, и, едва она открыла рот, дабы заступиться за подругу, как я, оборвав её на полуслове, настоятельно заверил:

— Не стоит: я не буду слушать. Каждый останется при своём мнении.

— Точно? Мне кажется, что в конечном счёте ты будешь сильно огорчён тем, что не прислушался ко мне сразу, — утверждала она с видимым лукавством.

Так и жаждешь мне сказать, что я где-то сильно заблуждаюсь, да? Меня даже чуточку раздражает твоя уверенность. Чувствую себя так, словно бы мне насыпали в стакан чая соли и с невинным до глупости выражением лица заверяют, что это сахар, — я нахмурился, а затем в шутку сказал:

— Тогда... если действительно окажется так, что я заблуждаюсь, то в следующий раз, когда это выясниться и уверенность в этом будет стопроцентная, — я позову тебя на свидание, договорились?

— Полегче с обещаниями.

— Всё равно это никогда не сбудется. Готов проглотить тысячу иголок, если не сдержу своё обещание. Считай, что это клятва, — я уверенно протянул мизинец.

— Что ж, к твоему сведенью, скажу заранее. Я люблю кофе мокко с тремя чайными ложками сахара. Ещё молочное мороженое, желательно, с кусочками фруктов. А также блинчики по-американски, потому что я просто обожаю панкейки!

Молока-то ей действительно и не хватает, — я мысленно горько усмехнулся, глядя на её грудь, по причине чего был одарен подозрительным взглядом.

— Так… Потом, что ещё?.. Ах! Какой-нибудь торт, Крем-брюле например, (да, девушки по большинству своему, те ещё сладкоежки) но хотелось бы, чтобы в нём было поменьше сливок. Ох, ну и конечно, в довершении всего — белый шоколад или любой другой с орешками, а также пицца! Большая пицца! Прям огромная!

— У тебя губа не дура. Попа не слипнется?

Чую, после подобного свидания... у меня глаза навыкат будут при виде чека.

Девушка хитро улыбнулась и тихо-тихо пробубнила: «Вообще-то, это ещё мало». Затем она протянула мне мизинец — и мы обменялись обещаниями. Я приглашу её на свидание — Комия на него сходит. Не думаю, что девушка восприняла мои слова всерьёз, однако же я никогда не иду против своих собственных обещаний. По крайней мере, терпеть уж точно… никогда.

Ведь как-никак я стал ответственным человеком.

— Кстати, помнишь, я тебе в начале года предлагала присоединиться к нашей компании? — она посмотрела на меня заискивающим взглядом. — Так вот… ты не передумал?

— С начала года моё мнение не изменилось. Если быть предельно честным, то у меня даже прибавилось причин, чтобы не заводить дружбу в связи с последними событиями.

— Ох… ты об этом… — её глаза с печалью опустились. — Под словом «события» ты подразумеваешь те издевательства, не так ли?..

Я неопределенно пожал плечами.

— Гадай.

Девушка ещё пару минут стояла и размышляла о своём, — и этого времени мне хватило, чтобы рассудить:

Комия, ты — неплохая девушка. Я бы даже сказал, что ты — одна из немногих, кто искренне относится ко мне без всяческой предвзятости. Но эта «добрая пелена» на твоих глазах... она мешает смотреть на вещи объективно...

Пребывая в тишине, мы не тратили сил на слова, даже на шёпот: это была некая взаимность.

В каком-то смысле ты даже напоминаешь мне Томако. Вы оба желаете протянуть руку убогому созданию, но совершенно не замечаете того, что это не идёт в угоду вам. Отношения, в которых выгоду извлекает лишь одна сторона, — бессмысленны, и я бы на вашем месте не тратил время понапрасну.

Именно поэтому, Комия — девушка также известная, как лидер одной из «фракций» класса, — я настоятельно тебя прошу… наплюй на меня.

Я смерил Комию равнодушным взглядом.

Дело не в том, что я вас ненавижу; дело не в том, что отношусь к вам хорошо. Действительно, поймите же вы, наконец, дело даже не в вас.

В конечном счёте...

Дело в том, что я — другой.

…

— Нет, прошу, я не хочу этого!.. (всхлип) Пожалуйста!.. (всхлип) прошу!..

— Прошу… пожалуйста, прости… пожалуйста, прости меня, Такеши-кун… пожалуйста, прости… Это всё моя вина… Пожалуйста, прости…

...

И именно поэтому я… больше не заслуживаю иной жизни.

Медленно подняв взор на Комию, я с отвращением к себе сквозь зубы процедил:

— Думаю, тебе пора домой.

— Верно.

Не обмениваясь лишними словами, мы неторопливо покинули классный кабинет. Казалось, мы оба понимали, что в словах более нет нужды. В коридоре ничего не изменилось, мы продолжали держать язык, вероятно, переваривая в котелках всё вышесказанное. Коридор, лестница, снова коридор — помещение сменялось помещением. И вот, я уже вижу раздевалку.

Перед шкафчиками мой шаг замедлился — и вскоре я остановился.

— Ты остаёшься тут? — удивленно спросила Комия.

— У меня есть одно незавершенное дело.

— Вот как… — она обулась и с небольшим сожалением простилась: — Тогда... пока!..

Вяло махнув рукой на прощание, девушка развернулась и покинула стены школы. Я не бросил ей ничего вслед. Совершенно ничего. К слову, я даже и не собирался.

Бардовой вишней скрылись кончики волос, а следом — самая макушка. Комия буквально растворилась за горизонтом — там, где праздно волочили своё жалкое существование всеми любимые, но ныне оголённые, сакуры. Опавшие, розовые лепестки струились в пространстве и, становясь всё темнее и темнее, с каждой секундой всё больше напоминали спелую малину.

Рыжий лис, что завис над облаками, расправил шёрстку и окрасил мир цветом янтаря.

Испытывая в себе щемящее чувство тоски, я меланхолично задумался:

Интересно, а сакурам есть, за что себя ненавидеть? Или ненавидеть другие сакуры? Их-то, по крайней мере, все любят и уважают. Вот только замечают ли они подобное отношение — это уже другой вопрос.

Эти мысли были мне в укор, ибо я и сам порой не замечал хорошего к себе отношения единиц людей. Возможно, иногда даже нарочно не замечал. Не буду лгать на этот счёт.

Быть может, я и не являлся столь красивым и величественным, как сакура, но верил, что даже Я заслуживаю место под солнцем. Даже если это самое место располагается там, где кроме солнца, собственно, больше ничего и нет.

Как бы то ни было, в медовой дали я более никого не видел.

Полагаю, теперь мне больше ничего не мешает…

— Oh, the misery

Everybody wants to be my enemy

Spare the sympathy

Everybody wants to be my enemy...

Сидя в абсолютно пустом классе, я одиноко вспоминал научно-популярную литературу, которую прочитал однажды в детстве. А если быть предельно точным, то вспоминал я сводку разных статей, содержащихся на одной из её страниц. Заголовок крайне внятно и доходчиво гласил: «Стэнфордский тюремный эксперимент». Чёрным по белому.

«О чём этот эксперимент?» — должно быть, задумались Вы в данный момент, а также задались вопросом, какое отношение он имеет к нынешним событиям. Что ж, в таком случае уделите мне несколько минут: я полагаю, что это заслуживает Вашего внимания.

Я прокручивал в руках карандаш, сконцентрировано вспоминая строку за строкой.

«Стэнфордский тюремный эксперимент — психологический эксперимент, который был проведён в 1971 году в Стэнфордском университете американским психологом Филиппом Зимбардо. Эксперимент представляет собой психологическое исследование реакции человека на ограничение свободы, на условия тюремной жизни и на влияние навязанной социальной поведенческой модели.

Добровольцы играли роли охранников и заключённых и жили в условной тюрьме, устроенной в подвале факультета психологии. Заключённые и охранники быстро приспособились к своим ролям, и, вопреки ожиданиям, стали возникать по-настоящему опасные ситуации. В каждом третьем охраннике обнаружились садистские наклонности, а заключённые оказались сильно морально травмированы, и двое раньше времени были исключены из эксперимента. По этическим соображениям данное «мероприятие» было закончено раньше времени»

Это если говорить об этом эксперименте в кратце. Разумеется, я стал копаться в поисках более точных данных в голове.

«Группу, состоявшую из двадцати четырёх молодых мужчин, поделили случайным образом на «заключённых» и «охранников». Заключённым потом казалось, что в охранники берут за высокий рост, но на самом деле их честно набрали по жребию, подбрасывая монету, и между двумя группами не было никакой объективной разницы в физических данных.

Условная тюрьма была устроена на базе кафедры психологии Стэнфорда. Лаборант-старшекурсник оказался назначен «надзирателем», а сам Зимбардо — управляющим.

Зимбардо создал для участников ряд специфических условий, которые должны были способствовать дезориентации, потере чувства реальности и своей самоидентификации.

Охранники получили деревянные дубинки и униформу военного образца: и то и другое они сами выбрали в магазине. Кроме того, им выдали зеркальные солнцезащитные очки, за которыми не было видно глаз. В отличие от заключённых, они должны были работать по сменам и возвращаться домой в выходные, хотя впоследствии многие участвовали в неоплаченных сверхурочных дежурствах.

Заключённые должны были одеваться только в намеренно плохо подобранные миткалевые халаты, без нижнего белья, и резиновые шлёпанцы. Зимбардо утверждал, что такая одежда заставит их принять «непривычную осанку тела» и они будут испытывать дискомфорт, что будет способствовать их дезориентации. Их называли только по номерам вместо имён. Эти номера были пришиты к их униформе; от заключённых требовали надевать на голову туго сидевшие колготки, чтобы изобразить бритые головы новобранцев, проходящих начальную военную подготовку. Вдобавок каждый из них носил на лодыжке небольшую цепочку — как постоянное напоминание о своём статусе заключённого.

За день до эксперимента с охранниками провели краткий инструктаж, заключавшийся в запрете на любое физическое насилие. Им вменили в обязанность совершать в произвольном режиме обход тюрьмы.

Зимбардо на заседании сделал следующее заявление для охранников:

«Создайте у заключённых чувство тоски, чувство страха, ощущение произвола и того, что их жизнь полностью контролируется нами, системой, вами, мной и у них нет никакого личного пространства… Мы будем различными способами лишать их индивидуальности. Всё это в совокупности создаст у них чувство бессилия. Значит, в этой ситуации у нас будет вся власть, а у них — никакой»

Участников, выбранных на роли заключённых, обязали ждать дома «призыва» для участия в эксперименте. Безо всякого предупреждения их «обвинили» в вооружённом ограблении, и они были арестованы полицейским департаментом Пало Альто, который участвовал в эксперименте на этом этапе.

Заключённые прошли полную процедуру полицейского осмотра, включая снятие отпечатков пальцев, фотографирование и зачитывание прав. Привезя в условную тюрьму, их осмотрели, приказав раздеться догола, «очистили от вшей» и присвоили номера.

Именно так начинался этот эксперимент.

После сравнительно спокойного первого дня на второй день вспыхнул бунт. Охранники добровольно вышли на сверхурочную работу и без вмешательства исследователей стали подавлять мятеж, используя против заключённых огнетушители. После этого инцидента охранники пытались разделять заключённых и стравливать их друг с другом, выбрав «хороший» и «плохой» корпусы, и заставляли заключённых думать, что в их рядах есть «информаторы». Эти меры возымели значительный эффект, и в дальнейшем возмущений крупного масштаба не было. Согласно консультантам Зимбардо (бывшим заключённым), эта тактика была подобна используемой в настоящих американских тюрьмах.

Подсчёты заключённых, которые изначально были задуманы для того, чтобы помочь им привыкнуть к идентификационным номерам, превратились в часовые испытания, в ходе которых охранники изводили заключённых и подвергали физическим наказаниям, в частности заставляли подолгу совершать физические упражнения.

Тюрьма быстро стала грязной и мрачной. Право помыться стало привилегией, в которой могли отказать, что часто и делали. Некоторых заключённых заставляли чистить туалеты голыми руками. Из «плохой» камеры убрали матрасы, и заключённым пришлось спать на голом бетонном полу. В наказание часто отказывали в еде.

Сам Зимбардо говорит о своей растущей погружённости в эксперимент, которым он руководил и в котором активно участвовал. На четвёртый день, услышав о заговоре с целью побега, он и охранники попытались целиком перенести эксперимент в настоящий неиспользуемый тюремный корпус местной полиции, как в более «надёжный». Полицейский департамент ему отказал, ссылаясь на соображения безопасности, и, как говорит Зимбардо, он был зол и раздосадован, из-за отсутствия сотрудничества между его и полицейской системой исполнения наказаний.

В ходе эксперимента несколько охранников начали превращаться в садистов — особенно ночью, когда им казалось, что видеокамеры выключены. Экспериментаторы утверждали, что примерно каждый третий охранник проявляет настоящие садистские наклонности. Многие охранники расстроились, когда эксперимент был прерван раньше времени.

Впоследствии заключённым предложили «под честное слово» выйти из тюрьмы, если они откажутся от оплаты; большинство приняло это предложение. Зимбардо использует этот факт, чтобы показать, насколько сильно участники вжились в роль. Но заключённым потом отказали, и никто не покинул эксперимент.

У одного из участников развилась психосоматическая сыпь по всему телу, когда он узнал, что его прошение о выходе под честное слово было отвергнуто (Зимбардо его отверг, поскольку думал, что тот жульничал и симулировал болезнь). Спутанное мышление и слёзы стали обычным делом для заключённых. Двое из них испытали такой сильный шок, что их вывели из эксперимента и заменили.

Один из заключённых, пришедших на замену, № 416, пришёл в ужас от обращения охранников и объявил голодовку. Его на три часа заперли в тесном чулане для одиночного заключения. В это время охранники заставляли его держать в руках сосиски, которые он отказывался есть. Другие заключённые видели в нём хулигана. Чтобы сыграть на этих чувствах, охранники предложили другим заключённым выбор: или они откажутся от одеял, или № 416 проведёт в одиночном заключении всю ночь. Заключённые предпочли спать под одеялами. Позже Зимбардо вмешался и выпустил № 416.

Зимбардо решил прекратить эксперимент раньше времени, когда Кристина Маслак, аспирантка и одновременно его невеста, не знакомая прежде с экспериментом, выразила протест против устрашающих условий тюрьмы, после того как она пришла туда провести беседы. Зимбардо упоминает, что из всех пятидесяти свидетелей эксперимента только она поставила вопрос о его этичности. Хотя эксперимент рассчитывали на две недели, через шесть дней он был прекращён.

Результаты эксперимента были использованы для того, чтобы продемонстрировать восприимчивость и покорность людей, когда присутствует оправдывающая их поступки идеология, поддержанная обществом и государством. Также их использовали в качестве иллюстрации к теории когнитивного диссонанса и влияния власти авторитетов.

В психологии результаты эксперимента используются для демонстрации ситуативных факторов поведения человека в противовес личностным. Другими словами, ситуация влияет на поведение человека больше, нежели внутренние особенности личности. Этим эксперимент похож на известный эксперимент Милгрэма, в котором обычные люди подчинялись приказу вопреки своим собственным желаниям и таким образом становились сообщниками экспериментатора»

И пускай Стэнфордский тюремный эксперимент был опровергнут и по своей сути являлся несколько сомнительным, некоторая часть истины в нём всё же присутствовала.

— «Результаты эксперимента были использованы для того, чтобы продемонстрировать восприимчивость и покорность людей, когда присутствует оправдывающая их поступки идеология, поддержанная обществом и государством», хах? — бубнил я себе под нос.

Я и не заметил, как написал в тетради обрывки собственных мыслей и тут же их перечеркнул. Возможность разобрать что-либо практически отсутствовала, но, тем не менее, я почему-то непрерывно и внимательно всматривался в перечёркнутую запись. Она многозначительно, весьма красноречиво гласила:

«Бессознательный страх пред властью авторитета».

Это была одна несущественная запись, но, тем не менее, важная и незаменимая для моих рассуждений, как собственно и вся сводка, которую мне удалось упомянуть выше.

Яширо Нагами и Матобо Кен, хах?..

Некая сложная мысль посетила мою голову и заставила предельно озадачиться.

— Это точно всё, что ты хотел мне рассказать?

— Эм… Да, ты прав. Есть ещё кое-что, чего я тебе пока не говорил, поскольку считал такого рода информацию — какой-то безосновательной фантасткой…

— Не томи.

— В общем, я услышал это из уст одного старшеклассника… Он рассказал, что раньше Яширо и Матобо противостояли Президенту студсовета и иерархальной системе школы. Это произошло на первом году обучения.

— …

— Тогда-то и появилась «тёмная лошадка» — как они его назвали — и самостоятельно решила эту «проблему». Этой «лошадкой» оказался подающий большие надежды ученик, который сейчас прекрасно известен во всей школе и слава которого идёт впереди него самого... Заместитель Президента, имя которого…

Тогда-то я впервые и услышал имя этого человека.

— И каким же образом он решил эту «проблему»?

— Это… Ну… Как сказать… — Маки замялся. — Давай сперва поговорим о Яширо и Матобо, ладно?

— Как скажешь.

— Яширо Нагами — преуспевающий в учёбе и спорте парень, рядовой ученик, друг каждого человека в классе и незаменимый староста. В своём собственном классе он пользовался большой популярностью и авторитетом. К нему прислушивались, ему доверяли. Преподаватели уважали его за амбициозность и чрезмерное усердие. Кроме того, он... подающий большие надежды студент, некогда имевший синюю ленту на шее… Такеши, ты можешь себе такое представить?..

Это действительно звучало как нечто, во что бы я поверил лишь с большой неохотой и сомнением.

— Матобо Кен — лучший друг Яширо Нагами и первый сторонник его идеалов. Говорят: они познакомились и подружились вскоре после вступления в один и тот же клуб. Возможно, уже тогда они промышляли, как изменить систему школы. Так или иначе, Матобо являлся прекрасным, процветающим баскетболистом, имеющим все шансы поучаствовать на национальных, пускай он и не преуспевал в учёбе… Так о нём говорили…

— …

Теперь, когда было озвучено столько интересной информации, я лишь ожидал, какова же будет развязка данной фантастической истории.

— А теперь о решении проблемы… — Маки тяжело вздохнул. — Насколько мне понять, тот человек сперва «внедрился» в компанию Яширо и Матобо, после чего каким-то образом рассорил всех последователей со своими представителями и переманил их на свою сторону. В таком духе, они растеряли весь свой авторитет и поддержку… Звучит, как сюжет к какому-то документационному фильму про дворцовые перевороты, согласись?

— …

— Кхм... В общем... Как оказалось, это было лишь первой ступенью… Потому что, следом Яширо и Матобо изолировали от окружающих и подвергли сильным издевательствам. Плюсом, им мешали учиться и заниматься клубной деятельностью, из-за чего их успеваемость и продуктивность сильно понизились… Другие ученики и учителя уже более не могли свободно говорить об их первоклассных успехах… Они шли ко дну…

Такого рода исход несложно было представить. Нет никаких сложностей в том, чтобы запугивать и манипулировать учениками, дабы испортить жизнь кому-то определённому. Так или иначе, люди — стадо. Стадо, подверженное власти авторитетов. Не трудно догадаться, что каждый человек в душе боится оказаться «врагом народа», а потому будет подчиняться. Я знал это, как никто другой.

— Когда Яширо и Матобо окончательно это надоело, то они попытались воспротивиться насильно… Но это оказалось большой ошибкой… — Маки замолчал, словно бы подбирая слова, после чего продолжил: — Личная свита того человека сломала ногу Матобо, по причине чего тот не смог поучаствовать на национальных соревнованиях и был отстранен от занятий… Яширо сломали пальцы на правой руке и также отстранили от занятий… Студсовет выставил всё так, что главными зачинщиками являлись именно они, а все остальные вокруг «белые и пушистые».

— …

— В их отсутствие школа жила своей жизнью, так что среди учеников быстро расплодились нехорошие слухи и гнусные сплетни… И когда они вернулись… отчиститься от грязи не представлялось возможным: Яширо и Матобо буквально по уши в ней увязли… Их одноклассники до сих пор боятся с ними связываться… Ведь никогда не знаешь, чем можно не угодить этому человеку.

Страх людей — стать следующей целью — это тот страх, который я могу понять, но не могу простить. Живя в этом постоянном страхе, такие люди становятся равнодушными и нравственно уродливыми, из-за чего их чистые лица предстают омерзительными для обозрения. Их сердца... черствеют.

Не бойтесь друзей — они могут лишь предать Вас; не бойтесь врагов — они могут лишь убить Вас; бойтесь равнодушных, ибо с их молчаливого согласия совершаются предательства и убийства.

Я не относил себя к подобным людям.

Пускай я и носил маску человека безразличного, — сердце моё... пока ещё отзывалась на цветы, улыбку, боль и слёзы, что предельно хорошо давало знать, что мою душу не парализовало всеобъемлющее равнодушие.

— Думаю, я сказал всё, что знаю…

— Спасибо, Маки… Это многое прояснило.

Не спорю, я не детектив, но даже мне удалось выяснить, что ранее Яширо и Матобо отказались играть по правилам студсовета, за что, собственно, и были с треском раздавлены. Раздавлены человеком, что ныне является неформальным Президентом студсовета и наследником крупной политической семьи. Причём они были столь безжалостно раздавлены, что отсутствовала всяческая возможность на «реабилитацию».

Подавление подобных диссидентов, вероотступников и инакомыслящих лиц стало торжественным дебютом этого человека, заставившим всех старшеклассников и учеников школы предельно ужаснуться его безжалостностью. Теперь именно он здесь имеет наибольший вес. Именно он здесь — главный, а также он — авторитет, обладающий подавляющей властью в этой тюрьме.

Минамори Чикидо.

Парень, который сначала сломал, а затем и изолировал от окружающих представителей «еретической» фракции во главе непосредственно с Яширо и Матобо.

Честно сказать, даже меня этот парень пугал до жути — именно поэтому я изначально озаботился о том, чтобы Катагири не выдала меня ему с потрохами. Я более чем уверен, что он уже ищет мои следы в этой школе, а, быть может, даже где-то успел наступить ровно на пятки. Полагаю, было правильным решением заставить директора дать обещание о невыдаче моих «персональный данных». Хотя бы раз засветить свою личность — непростительная роскошь в подобных обстоятельствах.

Но, так или иначе, сейчас речь идёт не обо мне, и не о Минамори Чикидо…

Только Яширо и Матобо волновали меня в данный момент. Я прокручивал в голове все те унижения и издевательства, которые мне довелось испытать за эти жалкие две-три недели, закончившиеся также быстро, как кусочек мыла на последнем издыхании.

Два человека — альтруиста, сражающихся на благо окружающих.

Но что я вижу теперь? Это один из тех случаев, когда говорят: «За что боролись, на то и напоролись»? Вы не находите это забавным? Те, кто боролись против подавляющей власти, стали сами использовать элементы власти, чтобы подавить окружающих. Хах, вот ирония. Кому скажешь — не поверят.

Однако, несмотря на мою огромную любовь к иронии, меня эта история нисколечко не веселила. Напротив, она заставляла скучать и злиться — я зевал, пребывая в индифферентной меланхолии и испытывая некое чувство разочарования где-то глубоко внутри. Ощущение было такое, словно бы меня предали — точнее предали мои ожидания, представления.

— Эх…

Я вдохнул и выдохнул с такой тяжестью, от чего можно было подумать, что я вот-вот умру от утомления.

Причина, по которой я упомянул ранее Стэнфордский тюремный эксперимент, а также раскрыл Вам прошлое Яширо и Матобо, как ни странно, была проста, но, тем не менее, предельно весома.

Что если… эти двое пытаются оправдать своё насилие властью, подавляющего их авторитета? Что если они, как нацистские солдаты в 1941, полагают, что, что бы они там ни сделали и какие мерзости ни натворили — всё это ляжет на плечи «вышестоящего командования»? Может ли быть так, что они обеляют себя тем, что... не могут ничего изменить?

Банально оправдывают свои издевательства бессилием и отыгрываются на тех, кто слабее них. Ничтожные трусы, что не смерились с поражением, но отчаянно боятся снова вступить в бой. Так и получается, что такие люди элементарно деградируют и медленно превращаются в ничто. В сгусток неуправляемых эмоций. В бесполезный мусор, если быть максимально откровенным.

И такие люди в моём понимании ничего не стоили, даже не заслуживали сострадания.

Ведь отказ от собственных моральных ценностей — означает, смерть души.

Минамори Чикидо — экспериментатор или, по сути своей, авторитет. Яширо и Матобо — охранники экспериментатора или, говоря другими словами, подчинённые авторитета. И наконец, такие, как мы с Маки, — заключённые или, если не завуалировать, прямые жертвы жестокого эксперимента. Школа в этих условиях — тюрьма, закоулки и крыша — беспросветный чулан или комната одиночного заключения, а обеденный перерыв — это ночь, когда охранники становятся особенно жестокими.

Ведь ночью — видеокамеры отключены.

Все мы, хочется нам того или нет, играем те или иные роли, — и данные роли определяют нас, как людей.

Вот и всё.

Не иначе...

Спустя примерно полчаса, в школьной прихожей — всея раздевалке — появились два до боли знакомых, но жутко утомлённых, физиономии. Два молодых силуэта — один повыше, а другой пониже; у обоих — сравнительно высокая физическая подготовка. Рослый и лысый, красавица и чудовище, умник и тупица — со стороны могло показаться, что они совсем не подходили друг другу. Ну, или, по крайней мере, складывалось впечатление, что между подобными людьми не может зародиться дружбы.

Исключение из исключений.

Особенные люди.

Пока Яширо и Матобо ожесточённо шарились в своих ящиках, я медленно вышел из тени коридора и предстал перед ними во всей своей красе.

— Чёрт, куда подевалась моя сменка?

— Какого хера? У меня тоже нет!..

Наконец, они заметили меня и крайне озадачились. Или, быть может, встретить меня здесь и именно сейчас было для них большим ступором? «Зачем он здесь? Что ему нужно? Он собирается что-то сказать? Или просто пройдёт мимо?» — вопросы типа этих, надо полагать, крутились в их головах. Пожалуй, подобная реакция была естественна и закономерна.

И эта естественность убедила меня в том, что поблизости вряд ли есть члены студсовета или их «посредники», которые готовили бы для меня облаву.

— Что тебе нужно, Такеши? — полюбопытствовал он. — Зачем ты здесь?

Медленно выводя руку из-за спины, я ответил им несколько доброжелательно и не очень громко, но достаточно громко, чтобы они уловили слухом каждое моё слово и предвкушали следующее.

— Ох, да… это… я пришёл попрощаться.

Однако доброжелательность была недолгой. Я снова криво ухмыльнулся, как в тот самый раз, когда они искали в этом месте поддержки, после чего бросил им в ноги туфли, словно кости стае собак, и с усмешкой сказал:

— Скатертью дорожка.

Его глаза задрожали от ярости и одновременно шока.

В это короткое мгновение он лучше, чем кто-либо осознал, что не тому человеку перешёл дорогу. Уверен, он будет сожалеть о том, что совершил. Как вшивый пёс, что сгрыз тапки хозяина, или же словно наглый кот, что опрокинул немецкую вазу.

И, уходя, я вслед им бросил:

— Не поминайте лихом, вымогатели.

Последнюю часть предложения они, должно быть, не расслышали, ибо я произнёс её максимально тихо.

Так долго терпеть унижения, чтобы, в конце концов, сказать три короткие фразы, хах?

Однако, как бы то ни было, я говорил их предельно злорадно, отдавая честь тому, насколько сильно они успели меня довести до крайности всего за две недели.

Не успел я ступить и пару шагов по намеченному маршруту, как Яширо в три шажка догнал меня.

— Что такое? Руки чешутся? — ликующе оскалился я.

— …

— Ну же, чего молчишь? Язык проглотил?

Он схватил меня за воротник, поддержал так некоторое время, посмотрел сурово мне в глаза и, ничего не сказав, отпустил. Затем поправил мой багровый галстук на шее, поправил рубашку и пиджак, и напоследок — аккуратно взял меня за запястье и, положив что-то в ладонь своими кривыми пальцами, отстранился. Я принял его действия весьма индифферентно.

— …

— …

Мы глядели некоторое время друг другу в глаза, после чего он развернулся и ушёл, так ничего и не ответив. Однако этого и не требовалось, ведь за него прекрасно ответили его спокойные глаза. «Я в курсе» — говорили они, и это являлось лучшим ответом.

— Пойдём, Кен. Здесь нам делать больше нечего.

— А… ага, — ничегошеньки непонимающий Кен просто последовал примеру друга.

Я смотрел, как силуэты Рослого и Лысого, — нет, как силуэты Яширо и Матобо медленно отдалялись, скрываясь за горизонтом аллеи.

И когда я уже более не видел ни их спин, ни затылков, я неторопливо раскрыл ладонь и усмехнулся. В моей забинтованной ладони лежала именная монета. На одной стороне выгравировано: «С любовью от Юи», а на другой: «Выбор — это твой истинный гений». Это определённо было написано на латыни.

Яширо признал поражение — иными словами, он признал свою неправоту. И признать он смог этот факт только потому, что Яширо — никогда не являлся тем быдло, которого так упорно всем показывал. Он был всего лишь обычным парнем, которому не повезло прогнуться под систему, только и всего.

Я не уважал его до сего момента, потому как считал, что лишь от человека зависит, прогнётся тот под систему или же нет. Но, глядя на спину уходящего Яширо, я осознал, что он... на самом деле, испытывал чувство освобождения. Освобождения от всех сковывающих его оков. Разве освобождение можно назвать раскаянием?

Эх, вот незадача...

Разумеется, я не чувствовал себя до конца удовлетворённым, но вот монета в моей руке удовлетворяла меня сполна.

Именно поэтому я… в конечном счёте, простил Яширо Нагами и Матобо Кена.

Ведь кто их простит, если не я?

Я потянулся всем телом, подобрал сумку, что лежала в тени, и лениво побрёл домой, освещаемый малиновым закатом.

Аривидерчи, тюремный скот.

С моих уст невольно сходили строки одной небезызвестной песни.

— Look out for yourself

My enemy...

Мой мир был серым столько, сколько себя помню. У меня нередко возникали затруднения такие бытовые задачи, как выбор спелых фруктов, выбор одежды, выбор поздравительных цветов, выбор книг и прочего. Я не был дальтоником, вовсе нет, — даже напротив, я видел все цвета исправно, как неотъемлемую часть вселенной. Верно, факт заключался совершенно в другом…

Я видел цвета, но не видел в них смысла.

Зачем мне знать цвет фруктов, если дома мне всё равно запрещают есть что-либо сладкое? Красное яблоко, зелёное или жёлтое — неважно; я чётко помню, что первое попробовал в детском саду — оно было кислое-прекислое. Зачем мне выбирать одежду, когда их цветовая палитра достаточно бедна? Все наряды строгие, деловые, а их количество чрезвычайно скудно. Зачем мне знать цвет цветов, если я никогда и никому их не подарю — ни учителю, ни матери? Хотя мне каждый раз хотелось, нет, я этого искренне желал, даже нуждался; до сих пор я никому и никогда не дарил цветы. Интересно, каково это? Не уверен, что мне посчастливиться узнать это в скором времени. Зачем мне выбирать книгу, зачем обращать внимание на её цвет, зачем вообще в принципе обращать на неё внимания, если мне никогда её не приобрести? Зачастую все книги в моём наличии — это либо те, что отдала мне Юи; либо те, что я нашёл; либо те, что самостоятельно купил. Последнее начало происходить лишь в старших классах.

Ничего своего…

Вечная изоляция, отторжение…

В этом мирке цвета теряют всяческий смысл…

Именно поэтому, когда я касаюсь ручки входной двери, я чувствую леденящий холод. Я отворяю дверь и вижу неизменную палитру — серую, как и всё прочее по ту сторону двери: ковёр в прихожей, комод, паркет, потолок, лестница, диван, стол, стулья, кухонные приборы, телевизор, шторы, занавески, фотографии, моя комната или чья бы то ни было ещё, вид из окна — даже он теряет свой окрас. В моей комнате, как обычно, ничего лишнего — строжайший минимализм: морские обои, пушистый ковёр, кровать, шкаф для одежды, шкаф для учебных книг, письменный стол, настольная лампа, минимально допустимое количество письменных принадлежностей. Ничего более. Никаких игрушек, раскрасок, акварели, манги, игровых дисков, ноутбуков, компьютеров, консолей и прочего. Никакой нежности, любви, заботы, внимания. Совершенно никакой.

Это была комната, по приходу в которую хотелось умереть.

По причине этого, я нередко чувствовал зависть и ревность к тем, кто всем этим обладал, в том числе и к своей сестрёнке Юи. Точнее, в большинстве своём именно к ней.

Многие бы сказали: «Не жалуйся, у кого-то условия и того хуже», однако тогда позвольте мне задать вопрос, что лучше: любящая семья или одинокая ухоженная комната? Что лучше на Ваш взгляд? Если же комната, то это лишь на ближайший один год. Уверяю, по его завершению Ваше мнение бы круто изменилось.

Зачастую я возвращался домой ближе к ночи. Потому что находиться дома было извечно некомфортно, гадко, жутко, — это тоскливо-беспокойное чувство страха восходило откуда-то из низов моего сердца. Оно вызывало внутреннее отторжение, даже отвращение. Знакомо ли Вам чувство собственной бесполезности, неважности, ненадобности, бессмысленности, никчёмности? Словно бы Вы явились на свет, но теперь и сами прекрасно знаете, что пользы от Вас не больше, чем от навозной мухи. Словно бы до Вас, наконец, дошло, что не столь Вы и незаменимы; что не столь Вы необходимы, как казалось прежде; что не столь сильно в Вас нуждаются, как об этом говорят; что умри Вы и ничего не изменилось бы — просто Ваша комната была бы пуста до поры, до времени, а затем на смену Вам пришёл бы другой никчёмный человек, и ему бы очень повезло, если бы он всего на один процент, но был полезней Вас. Знакомо ли Вам это чувство?

Эти игрушки были лишены цвета, как и люди, с которыми я прежде был знаком.

Эта комната была лишена цвета, как и падающий снег за окном.

Этот год был лишён цвета, как и каждый прочий.

Я сижу в комнате, цвет обоев которой на несколько порядков ярче моих, но это не так важно, ведь их цвет всё также неизменно серый. В руках моих маленькие человечки, под ногами дом, машина и много разных других деталей — это конструктор лего, но не мой. Я беру одного бесцветного лего-человечка-девушку, говорю с ней за другого, менее заметного человечка, в чём-то убеждаю. Убеждённая в моей речи девушка убеждает мужчину-человечка — тот, очарованный её внешностью и обаянием, прислушиваются к просьбе, караулит другого человечка перед домом, а потом, когда последний неторопливо идёт по пешеходной дорожке… толкает его на дорогу, под машину. Владельца дома сбивает несущийся на скорости 60 км/ч автомобиль, заставляя того, зависнув в воздухе, отлететь на несколько приличных метров. И вот, стекает пластилиновая кровь, брызги во все стороны, в каплях испачкана машина, даже бампер отвалился. Неприятель умирает, даже не успев ничего понять; даже не успев подумать, откуда вернулся бумеранг; даже не успев предположить, кто за всем в ответе. Совершившего преступление садят в тюрьму, подговорившую подвели к ответственности, надоумившего последнюю — не обнаружили. Пока преступника обвиняли в суде, кукловод неторопливо попивал чёрный кофе у себя дома.

— Иногда я думаю… что мне бы хотелось поступить подобным образом со своими одноклассниками.

— Убить так, чтобы не оставить и следа? Так, чтобы на тебя даже не подумали? — с любопытством спросила сестра, наблюдающая за моей игрой.

— Да, наверное, — подтвердил я неопределённо. — Как считаешь: правильно ли так поступать?

— Правильно ли манипулировать?

— И это в том числе.

Юи кротко замолчала — видно, призадумалась. Мы сидели в полной тишине. Вслед за тем сестра поднялась с места, настроила банкетку, села за пианино и коротко поинтересовалась:

— Чего бы ты хотел послушать?

Мой вопрос повис воздухе, однако это не имело значения. Косясь на французский роман Шодерло де Лакло «Опасные связи», лежащий на полке сестры, я предложил:

— Как насчёт «Colorblind»?

— Интересный выбор.

— Подстать настроению, — проговорил я, взойдя на кровать Юи, после чего открыл окно и выглянул наружу.

На улице стояла поздняя ночь. Можно было увидеть только уголки крыш домов, далёкие высотки и горящие окна, свет фар проезжающих машин, свечение фонарных столбов, чёрные провода телефонных столбов, сияние заледенелых луж, отражение в них луны, падающие с неба молочные хлопья, а также клубки пара исходящие из моего рта. Снежинки падали чрезвычайно медленно, неподвижно: в тот день ветра не было. Это была тёплая зима — зима пятого класса младшей школы. Неспешно приближалось Рождество.

Вдруг зазвучали ноты — по моей спине прошёлся лёгкий ток, затем озноб, следом пробежали востроногие мурашки. Казалось, эта мелодия меня чем-то глубоко тронула, — я наслаждался звуком. Эта музыка была усладой для ушей.

— Ты уже решила с чем выступишь на Рождество? — поинтересовался я, не отрывая глаз от тёмных улиц.

Дело в том, что её попросили выступить с несколькими номерами в школе на рождественском мероприятии. Некоторые номера были заранее определены драмкружком и преподавателями, но существовала и свобода выбора. Только было необходимо, чтобы композицию утвердил куратор.

— Не знаю… Можно будет сыграть «Clair de lune» Клода Дебюсси, или «Gnossienne No. 1» Эрика Сати, или, быть может, «Nocturne No. 20 in C♯ minor» Фридерика Шопена? Ох! Или же мне стоит сыграть «Für Elise» Людвига ван Бетховена? Уверена, у них всех челюсти поотпадывают!

— Полагаю, их шокирует исполнение любой из этих композиций…

— Хи-хи… Что правда, то правда.

Юи была чрезвычайно талантливым исполнителем. Я мог бы слушать её игру бесконечно. Если представить, что существует только её комната, а также этот пресловутый, мрачный вид из окна, то её музыка — это величайшая награда, которая может только быть в этом заточении. Если бы мне предолжили выбрать между исполнением Юи и всем миром, то я бы определённо выбрал исполнение сестры. Она вкладывала очень много чувств в каждое нажатие клавиш — это и любовь, и частичка злобы, даже гнев, немножечко тоски, печали, грусти, даже скорби, но затем всё это смешивалось и растворялось в заключение.

Словно бы у этих эмоций не было своего логического завершения.

Словно бы они открыли дверь, но не ушли.

Я поднимаю взгляд на звёздное небо, и одна холодная пушинка падает мне на нос, затем ещё одна на щеку, веко, рот — и тут же тают, не оставляя и следа. В подтверждение этого аккорд сменяется аккордом, высокая нота сменяется нотой пониже, и ни одной фальшивой. До того чувственна была игра, что от каждого аккорда могло буквально передёрнуть. А мелодия все не умолкает, все глубже вонзается мне в душу, как острие, все выше, однако вместе с тем стремится замолчать — замолчать в эхе последнего нажатия.

Я оборачиваюсь и наблюдаю за сестрой, я вижу: её тело двигается в такт музыки; пальцы изящно поднимаются вверх и опускаются на клавиши — чёрные, белые; голова, а также позвоночник стремятся угнаться вслед за руками, вслед за каждым пальцем — они качаются на нотных струнах, точно на качели; её волосы вздымаются, подпрыгивают, пляшут, иногда плывут, летают — полнятся грациозностью и элегантностью каждого движения, они словно бы живут отдельно — живут в бесконечном танце; ноги нажимают на педали — и каждая из трёх выполняет исключительно свою функцию: правая удлиняет звук, средняя заглушает все звуки за исключением одной нажатой ноты, а левая — изменяет звук или же его ослабляет.

Вот пот.

Горячий пот.

Пот течёт по шее Юи. В конце шейного отдела он собирается в слизкую змею, затем ползёт вниз по позвоночнику, замирает в районе пояснице и, закутываясь в ткань футболки, прячется в тенях. Сегодня Юи очень много тренируются, даже больше чем обычно. Исходя из этого, я мог судить, что даже у неё — человека чрезвычайно невозмутимого и хладнокровного — приближающееся мероприятие вызывает толику беспокойства, напряжения. Неужели она немножечко волнуется?

— Братик, ты же придёшь на моё выступление? — спросила она, улыбаясь, но не открывая глаз. Судя по всему, она вошла во вкус.

— Разумеется, приду, — заверил я. — Как я могу пропустить игру моей любимой сестрёнки?

— Правда?! — она открыла глаза. — Ура-а-а-а!

Однако…

В Рождество, в день проведения мероприятия, в день выступления моей сестры, я… не появился в зале.

В тот день парни из моего класса захотели надо мной подшутить и, сговорившись с одной девчонкой, заманили меня в школьный спортзал, после чего закрыли в комнате с инвентарём. Просто так сложилось. Какова цена слов «Просто так сложилось»? Насколько она велика? Стоит ли она больше, чем улыбка Юи? Так или иначе, прошло много времени, прежде чем меня, наконец, нашли; прежде чем кто-то услышал, как я истошно ломлюсь в дверь.

Однако это уже совсем другая история.

— Как всегда прекрасна…

Чёрный. Белый. Чёрный. Белый. Точно клавиши — весь мир состоит из палитры двух цветов, и образует новый лишь только при смешении. Чёрный. Белый. Чёрный. Белый. Красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, голубой, синий и фиолетовый — только в этой комнате мир обретает краски. Чёрный. Белый. Чёрный. Белый. Каждый цвет, как ни крути, обладает звуком. Чёрный. Белый. Чёрный. Белый. Каждый цвет, определённо, наделён какой-нибудь эмоцией. Чёрный. Белый. Чёрный. Белый. Каждый собранный аккорд составляет композицию. Чёрный. Белый. Снова чёрный. Снова белый. Всё, что происходит вне этой комнаты, теряется в значении.

Чёрный.

Белый.

Нота тянется, рассеивается, исчезает, идёт следом.

Вот, Юи доиграла последние аккорды, и её руки повисли на нити кукловода.

— Чудесная игра. Не завидую твоим соперникам, — я тихо похлопал в ладоши.

— Это ведь не конкурс, а лишь рождественское мероприятие.

— И тем не менее, я думаю, ты затмишь там всех.

— Как знать…

Сестрица послала мне лучезарную улыбку и мило подмигнула.

— Как бы то ни было, возвращаясь к твоему вопросу… — быстро приняв серьёзный вид, пробормотала озабочено она. — Думаю, у меня есть ответ.

— Ты о том, имею ли я право кем-либо манипулировать?

Тем временем я уже вернулся к легу и соскребал красный пластилин, налепленный на машину. Как только Юи резко приблизилась к моему лицу, в голове с жутким накалом заиграла скрипка.

— Верно, именно об этом, — её глаза покрылись мраком. — На мой взгляд, в подобном действе нет ничего плохого.

— Почему ты так считаешь? — искренне не понимая, нахмурился я.

— Так ведь… Что плохого в манипуляции, при которой каждая из сторон чувствует себя удовлетворённой? Вот например… я спросила: «Что мне следует сыграть?», и ты склонил меня к «Colorblind». Однако осталась ли я при этом недовольна?

— Разве это не другое? Не акт доброжелательности, благосклонности?

— Нет, это одно и то же.

Юи взяла в руки покрытого пластилином человечка, взяла преступника, взяла подельницу, затем обвязала их головы нитью, закрепила пластилином для надёжности и подвязала к пальцам. После чего поднесла повешенных ко моему лицу и поиграла пальцами — фигурки запрыгали вслед за движением руки. С лёгкой подачи она заставила каждую фигурку двигаться ровно в том направлении, которое было удобно ей.

— Люди поступают в угоду тебе, потому что однажды ты поступил в угоду им. Твоя доброжелательность, благосклонность, щедрость стали толчком к тому, чтобы они вернули долг. Это как раз один из возможных исходов. Также нередко люди могут поступать из личной выгоды — например, в случае если ты предложил им оную или… по крайней мере, всего лишь указал на неё пальцем. Искусной истиной выступает то, что в большинстве своём при манипуляции люди действуют самостоятельно, с полным убеждением, что они правы. Не кажется ли тебе, что в этом нет твоей вины?

Она вновь пошевелила пальчиками.

Сбитый машиной и, по совместительству, облепленный пластилином — преуспевающий бизнесмен.

Сообщница преступника и, по совместительству, миссис «обведённая вокруг пальца» — жена бизнесмена.

Преступник и, по совместительству, мистер «очарованный дурак» — любовник жены.

А также последний… тот, кто остался в тени событий; тот, кто убедил жену бизнесмена в том, что тот собирается с ней развестись и оставить в недалёком будущем ни с чем; тот, кто стоял в одной ступени от того, чтобы заполучить весь бизнес.

Коварнейший, бесстрастный, очень страшный человек.

Юи взяла эту фигурку в руку, но не показывала признаков того, что собирается её к чему-то подвязать.

— Это тот, кем ты желаешь быть. Непривязанный, независимый, свободный от всевозможных пут. Человек, который может изменить ход событий, не изъявив при этом своего присутствия. Либо изъявив, но в том лишь случае, чтобы оказать влияние. Разве я не права?

— …

Нет, она была права больше, чем кто-либо на этом свете.

«Манипулирование, хах?» — в ту секунду я глубоко задумался.

Это не более чем социальная инженерия — наука о манипулировании поведением людей. Страшная наука. Разумеется, в ответе Юи содержалась истина. Манипуляция — это только инструмент, и у него нет знака «плюс» или же «минус». Все зависит от намерений человека, в руках которого он оказывается. И я желал в совершенстве владеть данным инструментом, как ножом.

Как только Вы открыли рот, неважно, что Вы говорите, — это воздействие, это попытка манипуляции. Когда другой человек отвечает на Ваше воздействие — это встречная манипуляция. Вы изменили его жизнь, теперь он пытается поменять Вашу, чтобы сохранить свою или чтобы получить что-то взамен. Жизнь — это сплошные манипуляции.

Люди вообще начинают взаимодействовать только тогда, когда им друг от друга что-то нужно. Так в процессе общения мы пытаемся заставить окружающий мир отрабатывать наши потребности. Представьте, на улице у Вас спросили, который час; Вы ответили и пошли дальше. Давайте я переведу, что же Вам только что сказали на самом деле: «Стоять! Слушать меня! Смотреть на часы! Понять, сколько времени! Сказать мне! Продолжать движение!» Что это, как не наглая, неприкрытая манипуляция? Вас заставили отбросить свои мысли, остановиться и прожить эту минуту для случайного прохожего.

Чем искуснее человек влияет на поведение других людей, тем он успешнее в жизни. Профессиональные манипуляции практически невозможно распознать. Под их воздействием люди думают, что поступают в соответствии со своими желаниями, а манипулятор благодаря этому приближается к достижению своей цели. Стоит не забывать, что манипулятор — это не тот, кто изучает реальность, это тот, кто ее создает, придумывает, и побуждает других людей поверить в нее. Даже если данными людьми являются те, что за ним пристально наблюдают.

Хотите стать сильнее? Манипуляция поможет Вам этого добиться — она сделает Вас сильным человеком. Под силой тут стоит понимать умение добиваться своих целей с помощью хитрости, гибкости, обаяния, а в некоторых случаях с помощью лжи и коварства. Благодаря манипуляции Вы сможете без всякого насилия побудить других людей сделать то, что Вам нужно. Это поистине великое искусство, освоив которое Вы обретете над людьми большую власть.

— Великое искусство состоит в том, чтобы манипулировать человеком таким образом, чтобы он оставался доволен, — твёрдо заявила Юи. — Однако способен ли ты поступать подобным образом, зависит исключительно от тебя.

— Я это понимаю.

— Что касается Юи — она готова принять братика в любом его обличии~, — милейше промурлыкала она в третьем лице и обняла меня со спины. Её длинные волосы запаха ванили стелись на моих плечах и щекотали шею.

Некоторые люди не умеют и даже не хотят учиться манипулировать окружающими только потому, что считают манипуляции злом или чем-то низменным, грязным, недостойным нормальных людей. Но манипуляции — это такое же естественное проявление человеческой природы, как агрессия, насилие и стремление сотрудничать с другими людьми. Просто в одних ситуациях и с одними людьми полезно одно, а в других — другое. С одними людьми мы должны быть честными и искренними, чтобы поддерживать с ними нормальные отношения, с другими — хитрыми и коварными, чтобы переигрывать их, а с третьими надо быть или агрессивным, или уметь ими манипулировать, чтобы противостоять их агрессии. Так что зачем нам отказываться от развития своих способностей, которые важны для нашего биологического выживания и успешности? Это ведь нецелесообразно, согласитесь?

Человек-манипулятор — это такой же человек, как и все остальные, просто он умеет делать то, что другие люди хотят, но не могут сделать. Он умеет добиваться от людей нужных ему решений и действий. Очень хороший манипулятор — это прямо таки маг. Его магия проявляется в том, что он создает в головах людей различные образы и иллюзии, которые влияют на их мысли и поведение. Вопрос только в том, как использовать эту магию — во зло или во благо. А это уже зависит от самого человека, который отчасти является продуктом общества, а отчасти произведением природы, Творца.

Верно...

Вопрос лишь только в том, кто я… истинное благо или же подлинное зло?

В моей голове вновь заиграло пианино, следом вылезла панель. Совершенно незаметно, ненавязчиво, скоротечно. Как будто бы она в данный момент не играла абсолютно никакой роли, как будто она была лишь игрой моего воображения, как будто она была лишь притворенным в жизнь сном, не более того. Каждый иероглиф появлялся в такте музыки, затем иероглифы менялись на английский, следом обратно, и опять по новой. Вот, нажатие на клавишу; вот, явление латинской буквы, а значение одно…

…

[1. Бездействовать]

[2. Манипулировать]

…

Мой мир был серым столько, сколько себя помню. Словно бы кто-то включил чёрно-белое кино — технологически самый простой и дешёвый вид кинематографа, изображение в котором создаётся исключительно по средством градаций яркости, — и этот кто-то пустил по кругу эту немую драму или же комедию, или же правильней было бы сказать сатиру, которой не было конца. Иногда к этому добавлялись тонировка в коричневых тонах, иными словами сепия, а также характерные дефекты изношенной киноплёнки — вертикальные полосы, пылинки на изображении и тому подобное. Порой появлялись интертитры — эдакие текстовые вставочки, которые давали пояснения по сюжету, воспроизводили реплики персонажей или даже комментировали происходящее со стороны для аудитории. Они использовались как заглавия монтажных частей, как замена звуковой речи, как средство изложения сюжета и связывания отдельных сюжетных фрагментов.

Я был в своём неповторимом исполнении точно последний человек…

Читая эти интертитры под весёлый барабанный мотив, зрители смеялись, видя как один никчёмный человек попадает в нелепые ситуации. Вот, его закрыли в спортивном зале; вот, ему устроили потоп в туалете; вот, подложили кнопки. «Рот болит и попе больно, комедиантом быть прикольно», да? Вот же нелепость, в высшей степени нелепость. Посерийно всё выглядит вполне забавно, однако же стоит Вам врубить этот «Том и Джерри» сутками напролёт, как, уверяю Вас, ровно через часов двенадцать Вы бы и сами с радостью придушили эту чёртову мышь Дьяволу на радость, — впрочем, я бы поступил аналогичным образом со своими одноклассниками. Терпеть что-либо бесконечно — невозможно даже для терпилы.

Никто не думает, что на душе у главного героя какой-либо сатиры. Впрочем, зачем? Ведь думая об этом слишком много, теряется всё удовольствие и веселье от наблюдения его терзаний, верно? Не легче ли об этом совсем не думать? Не думать ровно тем же образом, как Вы стараетесь не думать об инвалидах, либо же сиротах, либо о душевнобольных, а также прочих. Ведь легче не думать о том, на что не можешь повлиять, я прав? Я ведь прав? Я ведь всё верно говорю? Вы со мной согласны? Только не врите мне, что никогда не выбрасывали из головы мысли, которые с точки зрения морали считались бы неправильными.

Мёртвый.

Убийца.

И подельница.

Какая разница кого Вы подвели к нелицеприятному исходу или кем воспользовались? Нравственно уродливые люди сами подводят себя к черте, никто их за руку не тянет. Установка, которая имела негативные последствия в долгосрочной перспективе, сугубо их вина и никого более.

Мёртвый оказался недостаточно предусмотрителен, подельница — недостаточно умна, убийца — недостаточно благоразумен. Все они пострадали, вследствие своей неграмотности, непросвещенности, некомпетентности, вследствие своего невежества. Кукловода не должен волновать финал. Он обязан дёргать за ниточки столь исполнительно, столь ласково, столь нежно, точно бы нажимая на клавиши дорогого инструмента и слыша, а также чувствуя, как струны оставляют колебания и волнами расходятся в пространстве.

Дёрганье за ниточки — это нажатия на клавиши; манипулирование, в свою очередь, — это игра на пианино или же рояле. Любые звуки бесполезны, если они не собираются в аккорды, а аккорды — в музыку. Иными словами, любые действия в адрес человека бесполезны, если они не собираются в целостную форму, а целостная форма — в схему манипулирования. От частного обычно приходят к общему. Можно ли это назвать непреложной истиной?

Так или иначе…

Именно поэтому и лишь поэтому во мне родилось чувство, чувство обрело стремление, стремление стало убеждением, а убеждение — предпосылкой к качеству. И если быть предельно точным, то к качеству манипулитивного человека.

Чёрный. Белый. Чёрный. Белый. Снова чёрный. Снова белый…

Смешиваем два к одному, получаем…

Серый. Кто бы мог подумать, что серый — это цвет цветовой модели RGB, что подразумевает под собой совмещение трёх основных цветов, таких как: красный, синий и зелёный. Разумеется, в равных концентрациях. Да уж, красный, синий и зелёный — кто бы мог подумать?

Красная роза, которую я не подарил; зелёное яблоко, которое я попробовал только в детском саду; и синие, синие, синие… синие книги, прежде писанные синими чернилами, а также синяя одежда, о которой я никогда не заикался; верно, я не заикался совершенно ни о чём. Однако же теперь это не имело смысла.

Чёрный. Белый. Чёрный. Белый. Снова чёрный. Снова белый…

Пляшет лента старого кино, заедают титры.

Кто-то тянет руки, нависают нити.

28 апреля 2017г.

«Почему мы так сильно боимся успеха?» — очередной вопрос, который обычно попадается под колёсами жизни.

Не нужно быть путешественником, пилигримом или вояжером, чтобы им однажды озадачиться. Пускай дорога жизни порой и напоминает собой длинное путешествие, концом которого, как правило, является смерть, — разве люди, оказывающиеся у порога смерти, обязательно предстают скитальцами?

Почему же так стучится сердце, когда остаётся всего шаг?

Нет же, — так или иначе, все — неважно, будь то сыны Адама или дочери Евы, — в конечном счёте, представляются в Загробном мире бухгалтерами, юристами, сантехниками, гуманитариями или романтиками потерянного поколения. И каждый из них, как один, задаётся всё тем же избитым до боли вопросом:

Почему же я так сильно боялся провала собственной затеи?

Однако, к худу или добру, все те люди, что задаются столь актуальным, но, на мой взгляд, бестолковым и некорректным вопросом, являются невежественными лодырями или же некомпетентными отбросами. Иными словами, они являются той самой чернью, что не заслуживает права на собственную жизнь.

Почему же меня всё время продолжает что-то беспокоить?

Вы не подумайте, я не набиваю себе цену и пока ещё не смотрю на других людей свысока, как Вам могло бы показаться. Что Вы? — успокойтесь! Рано Вам хвататься за грабли или кидаться помидорами — поберегите время и свои нервы: и то, и другое, уверен, ещё Вам пригодиться.

Банальная истина заключается в том, что человечество априори не может бояться провала. Всё на самом деле обстоит несколько иначе.

Это как смотреть на стакан, который наполнен до средней отметки. Одни люди скажут, что он — наполовину полон, другие — что стакан является наполовину пуст. Всё это зависит от точки зрения — и от банального, непосредственно от личностной оценки человека.

Одни люди скажут, что боятся провала; другие — что боятся ошеломляющего успеха, — как и в случае со стаканом, это будет лишь сугубо личной интерпретацией, не более. Формулировка самого вопроса — «Почему я так сильно боюсь провала?» или «Почему я так сильно боюсь успеха?» — как итог, определяет, кто мы есть на самом деле.

Тварь ли я дрожащая или право имею?

Этим же вопросом, в конечном счёте, и определяется наше нутро, наше существо и наше бытие, — впрочем, всё то, что ведёт нас к двум граням: прощению и наказанию.

…

[1. Прощение]

[2. Наказание]

…

Простишь или накажешь? — этот выбор покажет Вашу истинную суть. Покажет, кто же скрывается за маской, сделанной из плоти, крови и ненаглядной кожи. Покажет, кто там прячется и не высовывает на свет носа: тварь, что не заслуживает привилегии на своё существование, или же сущее, что имеет полное право на своё наличие?

Кто я есть?

*ХЛОП!*

Я вошёл в крайне деловитый на вид кабинет, в котором стойко пахло дорогостоящими, доминиканскими или даже кубинскими сигарами. В воздухе отчётливо застыли пряные нотки густого дыма — казалось, я уловил сладостный аромат карамели или же лакрицы. Тип и вкус сигар, как правило, подчёркивали статус и личностные предпочтения своего обладателя. Здесь в этом деле не было исключений.

Над окном усердно работал очиститель воздуха — специализированная вытяжка, как мне показалось.

Как же… здесь холодно…

В сравнении с весной по ту сторону двери, здесь стояла настоящая зима с соответствующей ей температурой. Мне мигом стало некомфортно.

Теряясь глазами в пространстве, я с любопытством изучал кабинет.

По правую и по левую руку от меня стояли увесистые, внушительные и очень важные на вид серванты с разного рода вещами.

В первых я мог разглядеть дорогостоящие бутыли (явно наполненные не водой), которые, вероятно, являются отборными винами, коньяками, ромами, ликёрами, мексиканскими водками и прочими спиртными напитками, коими любят наградить или задобрить таких высокопоставленных людей, как к примеру директор престижной Старшей школы Сакурай. Даже немного жаль, что все эти бутылки стоят, как украшение.

Во вторых сервантах я мог наблюдать зарубежную и родную литературу, — к слову, я даже смог обнаружить на одной из ухоженных полок — все тома «Войны и мира», что о чём-то, да говорит.

Ну и наконец, в третьих сервантах я замечал разного типа ценности, вроде: грамот, медалей, кубков, зверья из чистого золота и серебра, а также некоторые редчайшие импортные вещицы стран Атлантического океана.

Четвёртые же серванты оказались зашторены, — стоит заметить, что шторки имел каждый сервант, однако не каждый из них являлся закрытым.

Этот человек, видимо, любит выставлять большинство своих вещей напоказ.

Я перевёл блуждающий, не лишённый скуки, взгляд на силуэт, расположившийся за дорогим письменным столом, в удобном, роскошном, кожаном кресле.

Пожилой человек сложил руки в замок перед собой и тяжело смотрел на меня сквозь прищуренные, вечно улыбающиеся, глаза. Должно быть, он дожидался меня уже некоторое время: как-никак, о моём приходе его заранее известила секретарша.

В его утомлённых очах я не мог прочитать: зрит ли он в самую суть моего присутствия именно здесь и прямо сейчас, или же нет?

Уроки уже были давно как окончены.

Я ленивой, беззвучной походкой приблизился к его столу и вальяжно расселся на одном из двух стульев, что стояли подле. Конечно же, я положил собственную сумку под свой чувствительный зад, дабы казаться несколько выше, чем я есть. Однако предварительно я не забыл достать из сумки телефон, который, естественно, не являлся моим.

Закончив с приготовлениями, я самозабвенно милейше оскалился и ласково пролепетал, сияя острыми клыками:

— Добрый вечер, Манумия-сама.

— Добрый, юноша… — он замолчал на секунду. — Такеши Юто, если я не ошибаюсь?

Подобная учтивость с его стороны была излишня, поскольку доложить о том, кто к нему напрашивается, должны были изначально.

С моего лица не сходила кривая, безобразная и по своему личному подобию мерзкая улыбка. Ведь действительно, разве это не отвратно, когда улыбается только одна часть лица? По-моему, любое слово «против» — это настоящий абсурд, коего мне, в силу моей разумности, не дано будет понять.

— Вы абсолютно правы, директор. Крайне мило с Вашей стороны запоминать имя весьма посредственного ученика — я польщён.

— Ну-ну, не прибедняйся. Птица твоего полёта не может говорить так о себе. Меня даже несколько занимает то, как ты преподносишь себя окружающим, — он подмигнул и ехидно улыбнулся.

Казалось, только мы вдвоем понимали истинную суть, сказанных им слов.

Я не ответил ему улыбкой, хотя до этого заметно скалился, — вместо этого я лишь сомкнул губы и, снова бросив отстранённый взор, сменил тему:

— Как бы то ни было, должно быть, Вы очень удивлены сегодня моему приходу, не так ли?

— Это действительно не то, что происходит из рук вон часто, — заметил Манумия.

— На самом деле, я давно хотел с Вами встретиться и поговорить… — я неторопливо отстукивал пальцами по столу. — Знаете… разговор обещает быть долгим и занимательным, так что…

Если он куда-то торопится, то нормального диалога не получится.

К тому же, мне было любопытно: будет ли он строить из себя дурочка?

— Конечно, я понимаю.

Он хмыкнул, деловито поправил подоги пиджака и нажал на кнопку вызова, что располагалась на телефонном аппарате. После чего, не двигаясь с места и смотря мне ровно в глаза, он строгим, но вместе с тем сдержанным тоном голоса проговорил:

— Инуя-сан, не могли бы Вы принести мне чашечку чая, как обычно, а молодому человеку напротив меня…

— Кофе.

Грубо перебил я его.

— …а молодому человеку — кофе, пожалуйста,— будто что-то вспомнив, он продолжил, обращаясь уже ко мне: — Может, ещё молока и сахара?

— Три ложки сахара было бы достаточно.

— Только ли?

— Только ли.

Это была одна из тех ситуаций, когда два вполне зрелых человека пытались прочитать друг друга.

Если Я могу обнаглеть, то насколько?

Если он может обнаглеть, то насколько?

Руководствуясь этими вопросами, мы проверяли, в каких пределах будет уступчива или же нагла та или иная сторона. И чем благоразумнее поступает другая сторона, тем она — проницательнее. Проницательность всегда выявляла в диалоге зрелого человека.

А зрелый человек — это уже тот, с кем стоит считаться. И Манумия-сама этот факт прекрасно осознаёт.

— Не буду скрывать, ты мне уже нравишься, Такеши Юто-кун, — он тепло ухмыльнулся. — Ты напоминаешь мне одного человека в его лучшие годы.

— Это здорово, но — не сочтите мне за грубость — я не люблю, когда меня сравнивают с другими людьми.

— Каждый желает быть индивидуальным, хах?

Он пролепетал это с усмешкой, словно бы знал, что говорил. А потому — я поспешил его разуверить:

— Дело не в этом, Манумия-сама, — он заинтересованно вскинул бровь с выражением лица, мол: «Ну же, просвети меня, дружок!». — Просто я считаю, что искать в ком-то тень другого человека — как минимум, нелогично и нерационально.

— …

— Это как если бы Вы ненадолго уверовали в существование призрака и, взяв сачок и верёвку наперевес, отправились за ним на чердак, — я вернул директору смешок. — Разве это — не по-детски?

После моих слов он впервые улыбнулся как-то… иначе: с неким опасным азартом, но без огонька в глазах.

Вижу, мне удалось его зацепить, так что дело осталось за малым.

В минуты напряжённого молчания лишь жужжание вытяжки и лёгкий, но не менее от того разгоряченный топот за дверью, скрашивал наше совместное время препровождение. Наконец, когда директору, по-видимому, надоела тишина, и он, меняя позу с напряженной на более расслабленную, разомкнул губы, готовясь что-то сказать, — в дверь без стука вошли.

Это была секретарша.

Молодая девушка подошла ближе к столу, расположила на нём подставку для посуды, после чего поочерёдно выложила чашки на блюдца. Приоритет «первой чашки» она решила отдать, очевидно, директору. Следом она забрала подставку и скрылась за дверью, не удостоив меня даже возможностью хорошенько всмотреться в её лицо и оценить внешность, за исключением оценки её возраста, конечно же.

Отпив чаю, директор поинтересовался:

— О чём ты подумал в первые тридцать секунд, после того, как Инуя-сан вошла в кабинет, Такеши Юто-кун?

Очередная проверка, хах?

Я пригубил чашку кофе, элегантно подул на вздымающийся к потолку пар и отпил равную долю жидкости, что и директор. Когда все нормы «точной паузы» были соблюдены, я осмелился озвучить:

— О том, что она не знает правил хорошего тона… Горький… — Я недовольно скривился, но лишь на секунду, вслед за тем продолжил: — Не постучалась перед тем, как войти; не поставила для начала чашку гостю; и не поклонилась перед уходом… А также, к сожалению, унесла подставку с сахарницей, но это мелочи.

Да к тому же... она забыла насыпать мне сахару!

Пока я внутренне кривился из-за горького кофе, Манумия-сама ехидно ухмылялся, словно бы я вновь удовлетворил его достойным, прямолинейным и аргументированным ответом.

— Всё ровно в точку, молодой человек, — он вновь отпил чаю. — Она — молодая и всё ещё «зелёная», а также настоящая тихоня… Ку-ку-ку…

Я снова почувствовал, как директор пытается увести наш разговор в другое русло, а потому — целенаправленно никак не прокомментировал его последнюю реплику.

— Так… о чём же ты хотел со мной поговорить, юноша?

Манумия-сама отодвинул чашку, подпёр подбородок рукой и сосредоточил на мне внимательный взор, словно бы всем своим видом говоря: «Переходим к делу».

— У Вас… хорошая школа, не так ли… Манумия-сама? — я бросил едкую ухмылку. — Престижное заведение с отличными рейтингами, уникальными правилами, деловитыми учениками, которые, к тому же, со стопроцентной вероятностью попадают в лучшие университеты страны…

Директор мило кивал, а я продолжал монолог:

— Сказка, а не школа. Я бы даже сказал великолепная ширма или же лучшая легенда, если подумать. Даже грустно было бы такую легенду… необоснованно разрушить. Действительно, у кого же руки протянутся? Разного рода эксцессы только бы несправедливо очернили и испортили репутацию школы, Вы так не считаете?

Я окинул Манумия-саму острым взглядом без тени упрёка. Вместо упрёка он полнился горькой насмешкой и сарказмом, нацеленным на то, чтобы данную «идеальную» школу высмеять.

Такого рода отношение не осталось незамеченным — директор, уловив нотки агрессии и угрозы в моём тоне, уже недобро смотрел в мою сторону, опустив уголки губ вниз. Впрочем, его брови не сдвинулись с места.

Раз он меня не останавливает — значит, я могу говорить.

— Манумия-сама, я более чем уверен, что если бы в Вашей школе появились нерадивые ученики, лишённые чувства меры и осведомлённости в правилах, то они в ту же секунду были бы справедливо осуждены и наказаны по первое число. Я ведь не ошибаюсь, верно?

— Разумеется.

На лице директора отсутствовали какие-либо эмоции. Подобное поведение прочно дало мне понять, что процесс «переговоров» уже начат. Вскоре и Манумия-сама обнажил клыки.

— Это, конечно, верно… Такеши Юто-кун. Без сомнения. Вот только... для того, чтобы доложить о ком-либо или о чём-либо, нужно иметь основополагающие доказательства, — говоря, он неспешно доставал чернильную ручку и листок бумаги. — Плюсом… я должен заметить, что я не занимаюсь потенциальными докладами.

Делая росписи в каких-то документах и не обращая на меня никакого внимания, он продолжал:

— В первую очередь тебе следует обратиться в Дисциплинарный комитет и заполнить бумаги, а когда твой случай будет всерьёз рассмотрен, то за дело возьмётся Студсовет с обращением уже непосредственно ко мне, — он, наконец, сосредоточил взор на мне. — К твоему несчастью, этот разговор мне несколько наскучил, так что я хотел бы перейти к работе.

Более он ко мне не проявлял никакого интереса. Должно быть, это не первый раз, когда какой-то ученик пытается доложить о прямых нарушениях правил школы. Однако в силу отсутствия доказательств устные донесения разбивались в пух и прах, без права быть услышанными.

Хорошо стелет… Если я не заявляю нечто дерзкое, претенциозное, то, вероятно, вся моя затея провалиться подчистую. Нельзя, чтобы он чувствовал превосходства над дискуссией. Нельзя, чтобы у него складывалось чувство, будто я его уговариваю. Он должен сам желать продолжить переговоры.

Я расстроено сомкнул губы, — таких условий крайне трудно достичь. Пускаем в ход козыри.

— Прежде чем я уйду, мне бы хотелось Вам кое-что показать. Не думаю, что это займёт много Вашего времени…

— Хорошо. Полагаю, у меня ещё есть несколько минут, — он отодвинул документы, сделал глоток чая и милейше, самозабвенно улыбнулся. — Что там у тебя?

В считанные секунды на столе директора появился телефон, на экране которого уже был запущен видеоролик. Содержание этого видеоролика, по-видимому, не очень обрадовало Манумия-саму, ибо он заметно потускнел и ожесточился. От его былой улыбки не осталось и следа.

Подобные изменения в поведении вполне очевидны, если учесть, что на этой видеозаписи в стенах школы происходят издевательства над неким учеником — мной, если быть предельно точным.

— Следует не забывать, что в наше время несложно создать подделку, — осторожно спохватился директор, прощупывая почву.

Сожалею, но почва под Вашими ногами это — толстый слой бетона, не имеющего тени треска.

Я уморительно хмыкнул.

— К несчастью для Вас, сделать такого рода подделку будет крайне затруднительно. Плюс… стоит заметить, что это не единственный видео-экземпляр. Есть ещё один, где в роли жертвы выступаю уже не я, а мой одноклассник — Макино. Могу предоставить Вам доказательства в любую секунду.

Это был блеф. Чтобы достать отснятый видеоматериал с моего разбитого телефона потребуется время, однако за это самое время директор успеет найти не один десяток аргументов в свою пользу, что, очевидно, не является для меня хорошим раскладом.

— …

— Также осмелюсь заявить, что СМИ нет дела до подлинности подобных видеоматериалов. Им лишь бы раздуть из мухи слона. Газеты примут любую картонную утку за чистое золото. Только и всего.

«Мышь, загнанная в угол комнаты, порой может огрызнуться и на кошку» — по крайней мере, именно так выглядела наша ситуация с внешней точки зрения, а также именно так её можно было непосредственно охарактеризовать.

— Молодой человек, ты же понимаешь…

Прежде чем он перехватил инициативу, я начал, перебив его:

— Директор, Вы же родились 13 августа, не так ли?.. Прямо-таки в разгар праздника мёртвых О-бон, если я правильно помню, — он удовлетворительно кивнул с неким подозрением на лице. — Хах, вот так совпадение! Мы оба родились в знаменательные даты. К слову, мой день рождения — 31 октября. Именно в день международного слёта нечистой силы — в Хэллоуин. Занятно, верно?

— Ты это к чему?

Манумия-сама нахмурился, словно бы искренне не понимая, что я хотел сказать, упоминая наши дни рождения. Я же, в свою очередь, не торопился что-либо объяснять, поэтому просто продолжил говорить:

— Интересный факт, — я усмехнулся, — по знаку зодиака Я — скорпион семейства хитиновых, а Вы, Манумия-сама, как и следовало ожидать от высокопоставленного человека — лев и, по совместительству, самый настоящий царь зверей.

Я хмыкнул с самой открытой насмешкой, которую мог себе позволить.

— Вот только… Забавная вещь, не находите?.. Лев — хоть и весь из себя такой царь зверей, однако может умереть банально от яда маленького скорпиона… Смешно, не правда ли? Я бы даже сказал, что иронично, — я фальшиво рассмеялся. — И после этого, такое несовершенное создание называют «царём зверей»? Как по мне, где-то допущена огромная ошибка.

Последнее предложение заставило мою искривленную ухмылку испариться, словно льдинку на солнышке. Привкус пылких эмоций пропал. Исчезло и то, что я называл чувствами. Впервые за недолгие десятки минут переговоров и убогих недоулыбок, моё лицо вновь подавилось равнодушием.

Опустить рычаг эмоций до отметки «off», всегда было истинно моей способностью.

И именно в такие мгновенья, как этот, данная способность заставляла напрячься даже столь зрелые и просвещённые личности, как, к примеру, директор Старшей школы Сакурай — Манумия-сама.

Вам поставлен шах.

— К Вашему глубочайшему сожалению, я также вынужден добавить, что мой отец является выдающимся предпринимателем, обладающим неплохими связями в средствах массовой информации. — Снова блеф. Хоть мой отец и является преуспевающим бизнесменом, его связи в большом мире, к сожалению, достаточно ограничены. Зато есть немало конкурентов и врагов. — И… полагаю, его бы не устроило то, с какой же безнаказанностью некоторые лица, да к тому же обделённые интеллектом, используют свою силу с целью собственного обогащения.

— …

Следом будет…

— Директор, я прекрасно осведомлён о процессе наказания. Как минимум о том, как именно Вы его осуществляете, — я забрал «свой» телефон. — Водиться с необразованной, невоспитанной и неразумной чернью — Вам не к лицу. Заступаться же за агрессивную, токсичную и неконтролируемую чернь — не к лицу тем более.

— …

Тем временем телефон спрятался в моём грудном кармане, нисколечко не напоминая о своём существовании.

— Вы — лев… Однако даже лев не вступит в схватку с ядовитым скорпионом. Знаете же, почему? — Я игрался содержимым чашки, покачивая ту из раза в раз. — Это не принесёт ему должного опыта, не насытит его желудка, не закрепит его титула «царя зверей». Никакой пользы. Испытывать свою судьбу без необходимости даже насекомые не станут. Что уж говорить тогда о льве?

— …

— Вопрос лишь в том, действительно ли Вы — лев, коим уродились? — я поднял взгляд с чашки на него. — Жала не боитесь?

Мат.

Я элегантно пригубил чашку, отпил несколько глотков горького, тёмного, как уголки этой комнаты, тёплого кофе и, справедливости ради, легкомысленным тоном голоса добавил:

— …Эх… Остыл… какая досада…

Всё то время, пока я вёл эту одностороннюю беседу, Манумия-сама не проронил ни слова. Ни разу не кивнул, ни на секунду не изменился в лице. Он держался максимально индифферентно.

И теперь, когда мне уже более нечего было добавить, тишина… действительно пугала не на шутку. Каждая клетка, молекула и даже атом в моём теле напряглись в ожидании хотя бы звука снисходящего с его уст.

Монолог. Цитата. Фраза. Или хотя бы одно слово. Мне достаточно было бы чего-то нечленораздельного, но, тем не менее, похожего на слово, чтобы, в конце концов, унять мурашки, снующие по моей спине. Предвкушая следующее слово, я не мог избавиться от неконтролируемого страха.

Сейчас мой страх есть предвкушение.

Предвкушение утоляется лишь словом.

Следовательно, сейчас лишь слово правит страхом.

И испытывая стойкое чувство страха перед неизвестностью, я упорно всматривался в морщины на лице директора, словно бы в надежде найти хотя бы мнимую долю реакции, однако... на неё не было даже намёка. Совсем. Абсолютно. Подчистую.

Находясь в некотором замешательстве, я мог лишь упорно задаваться вопросом: «Что же будет дальше?». Вот только это не «Поле чудес», так что мне не стоит надеяться на подсказку, вроде первой и последней буквы. В данный момент я мог лишь положиться на Царицу Удачу, и никого более.

Однако я ненавидел Удачу, потому что в большинстве своём... она была несправедлива ко мне.

Пребывая в тяжёлых размышлениях, я и не заметил…

— Ку-ку-ку… Ку-ку-ку-ах-ха-ха-ха!..

…как директор начал заливаться хохотом.

Такого типа поведение выбило меня из колеи — сказать честно, я не знал, как реагировать: вызывать дурку, сочувствовать, смеяться вместе от души или же, немедля, выйти. Чего-чего, а ожидать именно этого… я уж точно не мог. И подобный факт заставил меня повторно ужаснуться.

Однако виду ужаса на своей физиономии я ни разу не подал.

Директор впервые посмотрел на меня взглядом человека, который ненароком проиграл шахматную партию ребёнку. И причём партия являлась непростой, а непосредственно на право выдвигать свои условия проигравшему. Его глаза горели взрослым азартом и желанием самоутвердиться, но при этом он явно испытывал искреннее удовольствие.

— Мат, да?.. — казалось, этот вопрос был адресован не мне. — Теперь я абсолютно уверен, что мне не показалось… Ух, да! Эта игра определённо стоила свеч!..

— …

Значит, это всё-таки… была проверка, хах?..

Он уже более не говорил своим голосом.

Этот голос был чужд для окружающих, но именно его непосредственный обладатель знал этот голос больше, чем кто-либо другой; знал оный, как облупленного. Голос по ту сторону плоти, который мы никогда не проявляем, но слышим всё время от начала своего существования. Голос, требующий крови, требующий секса, требующий еды и безудержного веселья.

А также голос, что является обратной стороной медали именитой разумом.

— Ну же, юноша… выдвигай свои требования.

Потирая руки, он милейше улыбался и приятно щурился.

— С радостью, — эхом отзывался голос моего нутра.

Мы — два сапога — пара, однако… к несчастью для друг друга, оба на левую ногу надеты. Что ж… Судьба — злодейка. Иначе здесь попросту и не скажешь.

Впервые я так стойко ощущал в человеке родственную душу.

— Требований у меня лишь три: краткость — сестра таланта.

— Люблю деловых людей, а также люблю людей, которые знают меру, — пролепетал он, словно бы предупреждая. Его взор угрожающе устремлялся ниже моего подбородка, после чего возвращался к глазам. Видеть его приоткрытые зеницы было мне ново.

Я справился с кофе и спокойно озвучил:

— Во-первых, я желаю, чтобы все участники издевательств были поголовно наказаны в соответствии с правилами школы. То бишь… исключение, и никак иначе. Плюс, в соответствии с традициями школы они — под взглядами сотен учащихся — должны принести извинения и встретиться с гнётом осуждения, которого так заслуживают.

— Ку-ку-ку!.. Это только «во-первых»?

Меня встретила столь неуместная насмешка.

— Во-вторых, в целях самозащиты мне бы хотелось, чтобы личность докладчика до самого окончания школы оставалась инкогнито. Уверен, любого бы человека не устроила стая собак по его шею. Полагаю, Вы не будете тому исключением, не так ли?

Я намекал на СМИ.

— Безусловно, тут я могу дать Вам своё слово, — заверил он с ехидством, сменив обращение в отношении меня на «Вы».

Хоть меня и смутило столь нелепо уважительное отношение, я выдвинул следующее требование:

— В-третьих…

…

Он молчал некоторое время, будто бы специально сгущая краски, и вслед за тем заговорил:

— Ку-ку-ку!.. Любопытно-любопытно!.. Теперь мне даже интересно окажетесь ли Вы столь милосердны или же… в конечном счёте, всё закончится безжалостно. Без драмы, без комедии. Без разговоров и без слёз.

— Полагаю, здесь рассудит Дева Мария.

— Мать Иисуса, хах?

Посчитав данный вопрос риторическим, я решил промолчать. Через пару минут Манумия-сама покончил с документами, убрал чернильную ручку обратно, справился со своей чашкой чая и, любопытства ради, поинтересовался:

— Ну так… И как же зовут всех тех, кто виновен в издевательствах? — он натянул ядовитую ухмылку. — Имя и… фамилию.

Люди, в большинстве своём, совестливые создания. Каждый из нас — от одного до семи миллиардов — боится ответственности за чужие жизни. «Предложишь руку? Сбросишь в овраг? Или же пойдёшь бок обок?» — вопросы просты, но их вполне хватает, чтобы озадачиться главным…

«Готов ли ты подписать другому приговор?»

Голос Мудреца звучал отчётливо, как никогда раньше.

Также отчётливо я слышал его только тогда, когда стоял на перилах перед вороненой сталью воды, горевшей алыми огнями. Также отчётливо я его слышал всякий раз, когда судорожно задавался до боли знакомым и избитым вопросом «Бить или бежать?». И именно так же отчётливо я его слышал в тех случаях, когда от меня зависела чья-то жизнь.

Директор не мог запретить себе в удовольствии — услышать приговор, снисходящий с моих губ. Именно поэтому он… принудил меня назвать имена и фамилии.

— …

Перед глазами моментально замаячила чернильная, огромная панель.

…

[1. Прощение]

[2. Наказание]

…

Одна петля… и два исхода.

Я считаю, что в таких случаях непреложной истиной является лишь одно: если Ваша голова оказалась в гильотине — значит, некогда совершенный Вами выбор, наконец, принёс свои плоды. И никому неважно, кроме Вас, что плод являлся ядовитым. Как неважно никому и то, по какой причине Ваша голова оказалась в гильотине.

Предпосылка неважна.

Важно лишь следствие.

И общепринятым следствием будет то, что Ваша голова покатилась по сцене, оставляя за собой кровавую ленту. Вы наказаны, осуждены, забыты. Забыто будет и то, каким же Вы являлись человеком, а также то, виновны Вы или же нет.

«La punition est la punition»

В переводе с французского языка это означает: «Наказание есть наказание».

— Матобо Кен, Яширо Нагами.

— Ещё кто-нибудь был на крыше? — издевательски переспросил Манумия-сама.

*Тук-тук… тук-тук*

Я уловил слухом биение сердца… Разумеется, своего сердца.

…

[1. Прощение]

[2. Наказание]

…

Панель зеркально отвечала биению моего сердца… Отстранялась дважды, приближалась дважды.

Кожа под одеждой засвербела, заныло в желудке. Каждая клетка в моём теле олицетворяла биение сердца. И, как следствие, каждая также олицетворяла весомость данного выбора.

*Тук-тук… тук-тук*

…

Наказание есть наказание.

…

Вопрос: «Кто-нибудь ещё был на крыше?».

Ответ:

— Да. Катагири Мику-семпай.

Оставшаяся часть дискуссии, как и подколы директора, растворились в размышлениях о правильности предпринятого мной решения. Крупицы же последнего получаса слились в однообразное марево, словно бы пьяный Ренуар заканчивал свою картину малярным валиком вместо кисточки.

Когда я, распрощавшись с Манумией, покидал кабинет, он бросил мне в след:

— Просто для справки, я не испытал и толики страха… юноша. Меня абсолютно не испугала перспектива быть разоблаченным СМИ. Всё свелось бы к тому, что я банально исключил бы Матобо, Яширо и Катагири, а также принёс свои устные или же материальные извинения. Только и всего.

— …

— Однако… что касается человека, который обнажит клыки на школу, — он ухмыльнулся на прощанье. — В стенах этой самой школы ему точно не дадут покоя. Имей это ввиду.

— Я в курсе.

Вместе с этими словами я скрылся за дверью.

В следующей комнате уже отсутствовали пряные нотки кубинских или же доминиканских сигар; отсутствовал пронизывающий, свербящий холод; отсутствовал звук жужжащей вытяжки, разбавляющей тишину, а также отсутствовала тьма по углам, которая до этого создавала щемящее чувство дискомфорта.

Остановившись в прихожей секретарши, я ещё раз озадачился вопросом: «Почему же я так сильно боялся провала собственной затеи или же её успеха?».

Что ж… Вероятно, истина заключается в том, что каждый человек — от мала до велика — как один, боится ответственности, вины и наказания. Ответственности — потому что при провале осудят, вины — потому что при ошибке раздавят, и наказания — потому что при неудобном форс-мажоре... будут рубить с плеча без всякой жалости.

Пребывая в прихожей, я, любопытства ради, решил обвести секретаршу изучающим взором.

Это была молодая девушка на вид лет 19-23, не старше. Она не выглядела изрядно худощавой, но и пышкой её не назовёшь; не сказать, что бледная, и не сказать, что загорелая; не напомнит зрелую мадам, но и юной леди не является. Её скрывающая один глаз чёлка выдавала в девушке неподатливую скромность. В ином же случае, я не мог понять: почему же она прячет столь милое лицо?

Она носила весьма строгий наряд, вроде: узко сидящей, чёрной, офисной юбки; белой блузки и тёмно-синего кардигана; а также смольных колготок и роскошных туфель-лодочек.

Её волосы окрасом напоминали сирень, с присущим ей фиолетовым цветом. Они собирались в небольшой пучок, снисходящий с её правого плеча по самую грудь. С висков же свисали тоненькими стебельками пару острых прядей волос, которые замечательно сочетались с чёлкой. В целом, это была одна из тех скромных, женских причёсок, которые не портили, а скорее украшали внешность и подчёркивали образ.

Глаза же её выглядели, как распустившиеся, зрелые фиалки, с характерным для них нектаром внутри, служащим блеском. Большие и яркие. Над зеницами — опущенные, узкие брови; ресницы — пышные, пушистые. Во взгляде читалась неуверенность, отстраненность, страх, но ощущалась и решимость. В противном случае, как эта застенчивая леди умудрилась принести нам чай и кофе?

Последним, на что я устремил свой взор, были её две огромные… сюжетные линии, стройные ноги и едва натянутая на ягодицы тёмная юбка. У директора отличный вкус, — я внутренне гадко ухмыльнулся. Действительно, её формы были из ряда вон большие, если сравнивать с ученицами первого потока.

Вследствие этого я чувствовал себя несколько некомфортно, словно бы меня насильно искушали, пробуждая похотливые фантазии. Однако в лице я старался не меняться, потому как такое выражение лица могло ненароком вызвать ужас и презрение.

— Ва… Вам…

— Что, простите? — наотмашь сказал я.

— Вам что-то от меня нужно?!

Поскольку до этого я напряжённо вслушивался в то, что она пыталась мне сказать, её крик немного меня напугал — я аж вздрогнул. Неужели она заметила мой похотливый взгляд?

— Почему Вы так решили?

— Н-ну Вы… Вы слишком долго смотрели на меня… вот я и подумала… — она сжимала дрожащий кулачок у своей груди.

В самом деле, кого угодно мой пронзительный взор заставил бы напрячься. Благо она не стала звать директора, полицию, а также силы национальной обороны, иначе мне не поздоровилось бы.

Глядя на её застенчивость, мне стало стыдно за свои слова, которые я неаккуратно бросил в сторону Манумии-самы. О том, что она не знает правил хорошего тона. В первую нашу встречу, когда я намеревался прийти к директору, мне просто показалось, что она — молчалива и строга, а также немножечко надменна.

В глубине души, конечно, я перед нею извинился, однако вслух, к несчастью, не осмелился.

Только сейчас, думая о ней, я заметил, что девушка обращается ко мне на «Вы».

— Ох, Вы не подумайте… я просто задумался. Только и всего, — переводя тему разговора, я поинтересовался: — Могу ли я кое-что спросить?

— Д-да, конечно!..

— А почему Вы обращаетесь ко мне на «Вы»?

Её глаза стали несколько шире, словно бы она чутка удивилась.

— Об-бычно Манумия-сама просит налить чашечку чая, когда к нему приходят деловые партнёры или… важные личности… К т-таким людям он велел мне обращаться соответствующе…

— Понятно, — ослабил я вес тяжести на её плечах одним лишь словом. А то они уже начинали заметно вздрагивать, выдавая её беспокойство насчёт своего отношения ко мне.

Снова испытав чувство стыда, я отвёл взгляд, после чего всё же осмелился спросить:

— Хотите, я дам Вам три простых совета, выполняя которые директор будет от Вас в восторге? Возможно, он даже Вас тепло похвалит.

— П-правда?!.. Это было бы просто замечательно! — выпалила она и вцепилась своими маленькими ручонками в мои запястья. От её неуверенности, казалось, уже и след простыл.

Поскольку она была несколько выше, я глядел в её глаза, высившиеся в нескольких сантиметрах от моих. Её влажные губы отдавали приятным ароматом кофе и чего-то ещё… должно быть, молока или карамели. От жара её тела в паре с разряженным воздухом между нами, у меня даже в глазах потемнело. Мои руки касались её упругой груди, но это, очевидно, не было моей инициативой. Всему виной её детское легкомыслие и неосторожность.

Неготовый к столь неформально близким отношениям, а также, на мою беду, нежным прикосновениям, я отстранился прочь, пока что-нибудь не вытворил.

— Так вот, о чём я… — я выдохнул. — Во-первых, стучитесь перед тем, как войти. Это одно из первоочередных правил хорошего тона.

— Я… я забыла…

Она стыдливо опустила голову.

— Во-вторых, всегда ставьте первую чашку гостю. Правило из той же оперы.

— Л-ладно!

— Ну и, в-третьих… не забудь поклониться перед уходом.

Она возбужденно закивала.

— Поняла!

Про горький кофе я упоминать не стал.

По всей видимости, она чрезвычайно наивная и покорна. К счастью или к сожалению, но подобными людьми крайне легко манипулировать. Например, если она искренне влюблена в Манумию-саму, то она будет прислушиваться абсолютно к любым советам, которые сулят ей продвижение в их отношениях. Пускай это и низко, но один из способов влияния на поведение человека осуществляется посредством манипулирования чувствами. А манипулировать таким чувством, как любовь — проще всего. Именно поэтому... меня немного беспокоит её будущее.

Когда советы закончились, она впервые лучезарно улыбнулась и, смотря на меня с теплотой, спокойно поблагодарила:

— Спасибо Вам огромное.

— Что ж Вы всё заладили «Вы», да «Вы», — я закатил глаза, но затем сменился умиротворением. — Не за что, — не по своей воле коротко и холодно отозвалось моё сердце.

Этот небольшой диалог напомнил мне наш разговор с Комией, — что-то внутри меня нежно улыбнулось, однако лишь на долю секунды. Отделавшись от приятных воспоминаний, я шутливо заметил:

— Честно сказать, Вы каждый день имеете дело с тяжёлым на вид человеком. Я бы даже сказал, с толстокожим.

— Ну-ну, — отмахнулась она, — директор — доброй души человек! Хотя порой… действительно так и выглядит…

Девушка невольно хихикнула, прикрывая рот рукой, тем самым ясно дав понять, что я попал ровно в яблочко. На волне удавшейся шутки, я решил продолжить:

— И ведь действительно, если бы мне давали по иене за разговор с таким… страшным, пугающим человеком, то я бы, в самом деле, не собрал бы и пяти, — я сухо хмыкнул. — Как только Вы выдерживаете его пронзительный взор?

— Да брось! — сквозь смех отрицала она, мило улыбаясь и заливаясь румянцем.

— Я серьёзно: лучше трижды спрыгнуть с самолёта, трижды лечь под скальпель или трижды поучаствовать в войне и схлопотать три пули, чем один раз посидеть на собеседовании с директором Манумией, — я покачал головой. — У меня на душе кошки скреблись, ей-богу, — и артистично потрепал свои «дрожащие» плечи.

Это уже было явственное преувеличение. Гипербола, если уж на то пошло. Даже меня самого такое избитое повторение к этому моменту могло бы разозлить или, как минимум, надоесть. Однако этой барышне мой юмор, похоже, пришёлся по душе, ибо она усмехнулась, словно бы вспомнив свою первую встречу с Манумией.

— Да… он и вправду душещипательный человек!

Душещипательный? Не думал, что кто-то может употребить подобное словно в отношении этого человека.

Я вяло покачал головой.

— А вообще… если быть предельно честным, то я думаю, что он — один из тех, о ком говорят: «Колос зреет — голову клонит; человек богатеет — голову задирает». Ходит он, как павлин, и вяло клювом щёлкает.

— Такого рода «думы» лучше в следующий раз оставляйте при себе.

Что, простите?..

За мгновение я стал бледнее белого, как если бы мне ненароком довелось увидеть привидение в колодце, клоуна Пенивайза или самую настоящую Гадзилу. На руках волосы встали дыбом, по спине пробежались маленькие человечки — должно быть, мои домовые, ангелы Божьи и демоны из преисподней, а также болтики на ножках. Причём засновали все разом. Основательно. И размашистым шагом.

Это уже второй раз за день, когда я услышал чей-то голос по ту сторону плоти, из самых недр души.

Я осторожно поднял глаза на секретаршу и мрачно прищурился, оценивая степень рисков.

Её губы плотно сомкнулись, на щеках пропал румянец, осанка выпрямилась, а брови угрожающе сомкнулись вместе. На этот раз её взгляд пылал холодным гневом и тщательно скрываемой агрессией. От неуверенности, отстраненности и страха не осталось ни единого намёка. Чистейшая вовлеченность и кровожадная решимость.

Передо мной стоял уже совсем другой человек.

И я определённо задел чувства данного человека, иначе эта сторона личности банально бы не вылезла на свет.

— Я никому не позволю отзываться о директоре плохо в его отсутствие. — В тоне её голоса читалась неприсущая ему уверенность и враждебность. Только сейчас он звучал, как кованая сталь. — Вшивым людям здесь не место.

Значит, и Вам не чуждо ничто человеческое, хах?

Я сделал максимально безобидное выражение лица и наклонил голову, оголяя шею.

— Хм-м-м? Вы повелись? Я же это не в серьёз. Просто хотел проверить, как отреагирует личный секретарь директора на грубость в сторону своего руководителя. — Блеф. На самом же деле, от изумления и страха, я чуть, было, не обделался. — Совершенно не удивлён Вашей реакции. Так и должен реагировать секретарь, однако с меньшей враждебностью, хочу заметить.

Её и без того большие глаза начали заметно расти вверх.

— А?.. Ч-что, правда?.. А я так разгорячилась... П-простите меня пожалуйста!.. — она поклонилась.

Глядя на её опущенную голову с индифферентным видом, я думал: «Предугадать абсолютно всё — невозможно. Это касается и меня. В следующий раз мне следует лучше выбирать выражения, если не хочу оказаться в каверзной ситуации».

— Нет, Вы ни в чём не виноваты. Простите за мою бестактность. Этого больше не повторится, — молвил я, отрицательно качая головой. — Хотя, впрочем… я не уверен, что появлюсь здесь вновь.

— Вот как?..

Она снова виновато покосилась вниз.

Любопытно было то, с какой же отвагой и самоотверженностью она заступалась за «честное» имя директора. Вспоминая её первичную наивность и застенчивость, я бы ни за что не поверил, что такой человек, как она, может говорить с людьми на повышенных тонах, а также выражать открытую враждебность.

Опасливо потирая лямки школьной сумки, я поспешил покинуть прихожую на хорошей ноте. Ибо язык мой — враг мой: прежде ума рыщет, беды ищет. Не хотелось бы произнести нечто лишнее ещё раз.

— В общем... желаю Вам удачи, — сжимая ручку двери, я равнодушно бросил: — Всего доброго.

— У-угу… До свидания!..

Последняя часть её фразы растворилась за увесистой деревянной дверью. В этом деле данная дверь была исполнительна и непреклонна, — она нарочно приглушала любой звук внутри и снаружи, в целях защиты от любопытных ушей.

Не ступив и шагу от двери, я во что-то врезался.

Не припомню, чтобы здесь стояли какие-то шкафы!

Шкафом напротив меня, к счастью или к сожалению, оказалась юная девушка, которая на фоне секретарши выглядела настоящим лилипутом. Её знакомые черты внешности: огненно-красные волосы, с подкрашенными на концах светлыми локонами; голубые, точно море на Мальдивах, глаза; наклейка в виде сердечка на левой щеке; чёрная лента на шее с позолоченной клёпкой; а также чрезвычайно вызывающий, неформальный вид одежды, — буквально всё в ней мне напомнило, где же нам довелось впервые встретиться. Даже сейчас я стойко ощущал характерный запах резиновых перчаток и недавно вскрытой валерьянки.

Это та барышня… из больницы. Говорил же: «Земля круглая — когда-нибудь, да свидимся». Жаль, конечно, что именно сейчас и именно при данных обстоятельствах.

— Ай-ай-ай!.. — она болезненно потирала покрасневший нос. — Ну слушай!..

— ...

Девушка, казалось, уже собиралась на меня «наехать», как вдруг пригляделась и, будто бы признав, резко сменилась в лице, после чего ехидно ухмыльнулась.

— Ага, — начала она лукаво, — значит, наш немец, да?.. Ну слушай, Немец-кун, дважды меня сбивать — это уже закономерность! А также чистой воды безобразие! Может, мне пора потребовать компенсацию морального вреда?

Я не мог понять по её насмешливому оскалу: шутит ли она или грозится всерьёз? А потому ответил соответствующе:

— Дважды не смотреть под ноги — вот это уже закономерность. Не пора ли кому-то научиться, как минимум, глядеть по сторонам, а не только ворон считать? — словно что-то вспомнив, я нахмурился. — И с какого перепуга я — и немец, позволь спросить?

Оценивающе прищурившись, она натянула широкую ухмылку.

— Хм-м-м?.. Хм-м-м?.. — она ходила вокруг меня, что-то мурлыча и продолжая щуриться. — Хм-м-м?.. Разве это не ты салютовал мне в больнице, которая здесь, недалеко, на Н-ой улице?

Что за бред она несёт?

— Салютовал? — я с каменным лицом вскинул бровь. — Что ты имеешь в виду?

Юная леди улыбнулась ещё шире, словно бы в моём непонимании не было ничего странного; или даже напротив, как если бы оно полностью соответствовало её ожиданиям, доставляя ей тем самым неимоверное удовольствие и веселье. Жаль, что мысль об этом меня посетила в последнюю очередь.

— Ну как же! — Она вскинула волосы за спину, прислонила к носу палец, на манер усов, подняла одну руку вверх, задрав большой палец, и, откашлявшись, начала басовым, не своим голосом: — Кхе… Кхе… Sieg Heil! Ich bin ein очень злой Немец-мальчик-кун! Auf Wied… М-м-м!..

— Я понял, понял! А-ну прекрати! — на удивление громко пролопотал я, затыкая её рот ладонью. По моему виску пробежала капля пота. — Боже милостивый, где ты только этого нахваталась?..

Если сейчас кто-то подобное услышит, то уже завтра пойдут слухи о том, что я поддерживаю радикальные, национал-социалистические взгляды!.. И это только меньшее из возможных зол!.. — я начал опасливо озираться по сторонам.

Пот, казалось, стекал по спине в три ручья.

В растерянности я и не заметил, как она вынырнула из моего хвата и уже лыбилась во все свои тридцать два кристально чистых зуба. Это меня до жути рассердило, из-за чего я едва ли не шёпотом выпалил:

— Ах ты мелкая… — и моментально выдохнув, вернулся к норме. Моё лицо вновь полнилось безразличием. — Неплохо. Я почти поверил.

На самом деле, это была безупречная актёрская игра. Я действительно подумал, что она говорит это на полном серьёзе, когда как она… просто стебалась надо мной!

— Хм-м-м?.. А мне кажется, что ты повёлся на все сто! — она рассмеялась. — Видел бы ты только выражение своего лица! А когда с осторожностью по сторонам осматривался… словно бы в одночасье решалась твоя судьба, я чуть было не расхохоталась! Благо удержалась, хе-хе.

Зато сейчас со смеху чуть ли не по земле катаешься!..

Злобно, недовольно хмурясь, я агрессивно молчал. Однако подобный вид только ещё больше раззадорил мою собеседницу, от чего она, прыснув от души, ещё пуще подавилась смехом. С полминуты она пыталась что-то сказать, как-то успокоиться, однако выходило не очень. И едва барышня замолкала, как её глаза вновь падали на мою хмурую физиономию, щёки наполнялись воздухом, будто бы пытаясь задержать смешинку, — и наружу вырвался сперва один смешок, а затем и неугасимый, весёлый плачь.

Сквозь слезинки, усталые скулы и утомлённый живот, она, заикаясь, взмолилась:

— П-прекрати так на меня смотреть, пожалуйста… У меня уже живот болит… Сделай выражение лица попроще.

— Ох, так значит теперь ещё и я виноват?

Она гоготнула сквозь плотно прижатые губы и… разразилась заразительным смехом.

Я в потугах непонимающе скривился. Даже голова немного заболела, как если бы я уже битый час обсуждал какой-то сложный политический вопрос за одним столом с Императором.

С ней абсолютно невозможно вести нормальную беседу!

— Не понимаю, я похож на клоуна?

— О-очень… — держась за свой живот и задыхаясь, ответила юная леди.

Либо она тронулась, либо мир тронулся, либо я тронулся, — в чём я очень сомневаюсь и скорее склоняюсь к первому.

Около нескольких минут между нами стояла тишина, после чего, испытывая некую скуку, я всё же принялся говорить:

— Успокоилась?

— А ты? — ответила она вопросом на вопрос; на её физиономии проскользнула ехидная, фирменная улыбочка. Это начинало немного напрягать.

Похоже, одного моего сердечного приступа ей было недостаточно. Теперь, видно, добивается инсульта!

— Вполне, — отозвался я на выдохе и полюбопытствовал. — Позволишь спросить?

— А ты? — вторила она, не меняясь в лице.

Скрывая искреннее недовольство, я легонько утвердительно кивнул. В ответ на свой жест я сразу же услышал энергичное: «Задавай!», — и прежде, чем что-то успел спросить, погрузился в размышления, раздумывая: «Чего же мне такого узнать?». Как ни странно, нужная мысль пришла сама собой.

Я разомкнул губы.

— Почему ты посещаешь больницу? Судя по исходящему от тебя запаху, ты явно посещаешь её на постоянной основе. Хронически, исполнительно, пунктуально, — я остро прищурился. — В чём причина?

— Хм-м-м?.. Хм-м-м?.. От меня, что, действительно так сильно пахнет? — Она стала принюхиваться к рукавам олемпийки, точно собака, и хмурить брови, смотря в мою сторону, как если бы я уличил её в чём-то постыдном. Вслед за тем она с отвращением жутко скривилась. — Ты, что… копался в моём белье?!.. На пом-… М-м-м!..

Моя рука прикрыла ей рот прежде, чем она успела крикнуть: «На помощь!». По моему виску снова скатилась капля пота — по спине прошёлся холодок. На сей раз я был не уверен в том: лукавит барышня или же нет? И это бы осталось для меня тайной, если бы девушку не выдали её смеющиеся глаза.

Я тут же ослабил хватку, отстранился и, вытирая ладошку о пиджак, как мне показалось, злобно проворчал:

— Ты мне руку обслюнявила…

Но на деле же это прозвучало больше как закономерный факт, нежели акт недовольства.

На её лице появилась тень обиды и стыда — она надула губки, покраснела и попыталась выпалить:

— И ничего я не…

— Красноволосая мадам… Хотя нет, буду называть тебя просто Рыжик. Так вот… Рыжик, ты не ответила на мой вопрос, — я перебил её на полуслове. — Хватит бегать вокруг, да около. Либо говори, либо откажись. Не люблю, когда люди нарочно ломаются и тянут время.

Думаешь, ты одна можешь строить из себя саму Бесцеремонность? Забавное умозаключение.

Девушка умолкла, помолчала некоторое время, после чего произнесла:

— Дело в том, что… — лишь на секунду, — …у меня есть одно хроническое заболевание, из-за которого я вынуждена каждый день посещать школу... Ой! То есть, я хотела сказать больницу!.. Эх-хе-хе~...

Лишь на секунду.

Буквально лишь на одну секунду, но она отвела взгляд в сторону, куда-то в левый верхний угол. Вкупе с её оговоркой, это выглядело подозрительно.

Я думал поинтересоваться: «Какое заболевание?», но в этом не было нужды, ведь я был на девяносто процентов уверен, что она лгала, смотря мне ровно в глаза. С невинным видом. Без угрызений совести. Без намёка на стыд. И если эта юная мадам действительно держит меня за дурака, то я отвечу на её вопрос аналогичным образом — грязнейшей ложью, спрятанной за безучастной миной.

— Вот как? Сочувствую. В таком случае не стоит развивать эту тему. Полагаю, тебе бы не хотелось говорить на этот счёт, — говорил я монотонно. — Значит, теперь твоя очередь задавать вопрос?

Врунья несколько раз нерешительно кивнула, а затем мучительно задумалась.

Размышляя о вопрошании, которое она могла затронуть, я заранее сфабриковал ответ: «С моей матерью всё в порядке. Просто случился небольшой обморок — переутомление. Только и всего». Таким образом, в больничной теме была бы поставлена жирная точка.

Однако она спросила кое-что другое, и это что-то, к сожалению, я не учёл.

— Почему твои руки забинтованы? — она указала пальцем на ладонь. Верный признак дурного тона.

Под стать её дурному тону, я не без упрёка задержал на ней взгляд и вслед за тем, зияя беспечнейшим фасадом, пошутил:

— Ладони зачесались — решил об асфальт почесать.

Она стрельнула в меня широкими глазами и, едва ли не дёрнувшись беспокойно с места, замерла с немым вопросом. Глядит оценочно, молчит. После чего, чуть ли не проглотив слово вместе с интонацией, озадачилась:

— Правда, что ли?..

Я посмотрел на неё с физиономией удивленного Багза Банни и внезапно понял, насколько сильно прокололся. Перематывая в голове свой сухой голос, а также вспоминая количество задействованных мускул на лице, — я пришёл к прискорбному выводу, что эта юная леди банально не признала мою шутку шуткой.

Меня опять не так поняли, — я обречённо вздохнул, с грустью косясь на потолок.

В силу недостатка моей личности, я не мог выражать эмоции должным образом. Точнее мог, но по большому счёту они выглядели криво и натянуто, и, к несчастью для меня, не вызывали надлежащего доверия. Они полнились вульгарности, нахальства, — впрочем, всего того, с чем я не сыскал бы себе верных приятелей, даже если бы захотел.

— Нет… это всего лишь шутка.

— Ну и шутки у тебя! — вопила она. — Я едва ли не поверила, дурак... Тебе бы в драмкружке выступать! Любую бесстыдную ложь можешь выдать за читсую монету!

Рыжик стыдливо опустила глаза и так сильно вспыхнула, как будто бы я обвёл её вокруг пальца, вынудив купить вместо щуки малька.

Я почесал затылок и смочил губы.

— Верно, с моей стороны было слишком нелепо полагать, что ты хитроумнее большинства. Мой прокол, — я перетянул весы в свою сторону.

— Ты хочешь сказать, что я — глупая?..

Её брови сомкнулись, ноздри расширились, щёки надулись — всем своим видом она выражала негодование и обиду. Если бы я мог, то в этот момент определённо бы ядовито ухмыльнулся.

— Нет, я лишь хочу сказать, что ты жутко наивна.

— Может быть и так...

В аккурат моих ожиданий, от неё не последовало встречного ехидства. Напротив, казалось, мои слова её крайне сильно задели, даже опечалили. Она повесила нос, и опустила голову, — я более не видел её глаз, а потому не мог судить ни о состоянии её души, ни о мыслительных процессах.

Какими были её глаза в тот момент? Быть может, они выражали лукавство или веселье? Или, возможно, полнилось скорбью, либо же печалью? Или, вероятно, они свидетельствовали о её непомерном равнодушии, безучастности?

Я не мог этого сказать.

Ничегошеньки из этого.

Единственное, что я мог решительно сказать: в её голосе читалась слабость, как у человека изнуренного постоянными терзаниями. Это было крайне точное и справедливое замечание.

Наблюдая её новое, я бы сказал, иное проявление себя, я впал в задумчивость: «Какого рода были те терзания? Связаны ли они с больницей? Касаются ли они её семьи? Или причина заключается в её позднем пребывании сегодня в школе?».

Я ощущал, как пульсировал мой лоб от напряжения.

*Хлоп!*

Она хлопнула в ладоши, выводя меня из размышлений.

— Ладно, проехали! — она лучезарно улыбнулась. — Ты так и не рассказал, как поранил руки.

Резко перевести тему, отфутболив «мяч инициативы» в чужие руки, — это лучшее решение, если Вы хотите, чтобы фокус внимания собеседника сосредоточился на нём самом. Обязан отдать должное.

Поскольку меня нисколечко не интересовали её секреты, я решил с осторожностью принять предложенный мне «мяч». Конечно, будь у меня везкие причины, то я бы попытался склонить её к откровенному разговору. Однако же сейчас у меня нет подобных намерений. Впрочем, я не буду против, если она поделится со мной «личным» самостоятельно.

— У моего отца есть мотоцикл — думал покататься, а в итоге… — я поднял запястья. — А в итоге получил шрамы на всю жизнь. Благо, никого не покалечил.

Девушка подозрительно прищурилась.

— Знаешь, ты не производишь впечатления инфантильного человека. Какая муха должна укусить благоразумного парня, чтобы он так глупо поступил? — она усмехнулась.

Так значит, в то, что я решил руки об асфальт почесать, она поверила, а в такую грамотную ложь — нет? — я возмутился и моментально ответил:

— Озорная.

— Хм-м-м?.. Хм-м-м?.. — она вновь навернула круг вокруг меня. — Как скажешь.

Её глаза полнились видимым ехидством. Видать, не убеждена. Я отвёл взгляд в сторону.

— В любом случае… Что ты здесь делаешь так поздно? — я озадачено наклонил голову.

Руки и осанка девушки почти незаметно вздрогнули. Возможно, если бы я отвёл взгляд хотя бы на одну секунду, то уже бы никогда не увидел той маленькой, но, как мне показалось, важной детали.

Это сразу навело меня на своего рода вопросы, которые я предпочёл пока не упоминать.

— Просто… Нужно кое-что сделать, — она покосилась на дверь. — …Связанное с документами.

Я некоторое время смотрел на Рыжика глазами, лишёнными эмоций, и впоследствии монотонно сказал:

— Ясно.

Ясно, как день, что мы пытались друг друга провести.

Я знал: мне однозначно снова врали, однако, к сожалению, я не мог определить ни цели, ни причины. В моей голове родилось несколько предположений, которые тут же отложились в далёкий, тёмный ящик, дабы не лежать на виду, истощая мою драгоценную концентрацию.

Мнение на те или иные вещи складываются из фактов, — и для того, чтобы мнение являлось объективным, нужно проверять полученную информацию. «Почему вздрогнула? Почему здесь? Почему врёт?» — давая ответы на свои вопросы, не делайте их основополагающими для своего мышления. Это слишком глупо.

А я разве похож на глупого человека?

Исчерпав все темы для разговора, интересующие вопросы, а также шутки, которые мне, увы, не даются, — я посчитал верным разойтись. К тому же, мне следовало вернуть телефон его законному владельцу до окончания этого дня. Часы близились к позднему вечеру — янтарный шарик клонился к земле, приветствуя ночь, тьму и тишину.

Верно, тишина повисла между нами. Мы обратились в слух. Даже птицы уже притомились, замолчали. Шум машин полностью отсутствовал, совершенно не напоминая о своём существовании. Гулкие крики, болтовня, эхо, лекции и выступления — все звуки, от высокого до низкого, от тонкого до грубого, от исковерканного до идеального, покинули это здание вслед за учениками.

Первые сумерки неспешно подступили к дверям школы, проникли в окна, задержались в коридоре и наследили на полу. Тьма под ногами напоминала неглубокую, тонкую речку, которая, как поднималась вверх по лестнице, так и спускалась вниз по ступенькам. Тьма пряталась в каждом углу, лилась чернильными каплями с самого потолка. Чернила окрасили и правую часть моего лица, и шею, и пиджак. Брюки погрузились в эту реку по самые колени. О туфлях я вообще молчу.

Только тишина, только тьма, только ночь с сопутствующими ей сумерками. Только я, только она, только наши взгляды, направленные в сторону горизонта за окном. Только мы вдвоём.

Мрак.

Мрак был в каждой мелочи.

А также именно мрак… желал нас подавить.

Я с трудом разомкнул охваченные вязкими чернилами губы и проговорил устало:

— Полагаю, мне уже пора, — я развернулся. — Удачи с документами, Рыжик. Auf Wiedersehen.

— …

Где-то вдалеке, во мраке моего сознания… кто-то скорбно плакал. Я обернулся, однако впереди… тишина, тьма и девушка, приветствующая ночь. По силуэту, я мог судить, что она смотрит в мою сторону, однако же её лицо было залито чернилами.

Ничего не видно и не слышно.

Я мог лишь тяжело вздохнуть и скрыться в том же мраке.

10 мая 2017г.

Знаете, однажды Чарли Чаплин сказал следующее: «Твоё обнажённое тело должно принадлежать тому, кто полюбит твою обнажённую душу». К великому сожалению, я не знал Чарли Чаплина и никогда не был с ним знаком, а потому не мог задать ему интересующие меня вопросы. Сложные вопросы. Мучительные вопросы.

Однако данные вопросы не зацикливались в голове, — они растворялись в музыке.

В воздухе содрогался звук — помещение наполнялось нотами пронзительной, тревожной мелодии. Касания клавиш звучали глухо, словно тихий шёпот. Некто водил пальцами с белой клавиши по чёрную, с чёрной по белую, как будто бы специально символизируя непостоянную полосу жизни человека. Вот она тёмная, вот она светлая. Как клавиши. Одна за другой.

Порой мне казалось, что кто-то выдернул из моего пианино пару белых клавиш.

Я сгорбился, сидя в тёмной, давно знакомой, но не своей комнате. Неяркий, бессолнечный свет из окна падал на книгу в моей руке, озаряя каждый иероглиф. Однако строки разбегались в разные стороны — я их не видел. Когда удавалось уловить абзац или хотя бы предложение, они открывали дверь в моё сознание, но затем моментально уходили, не оставляя и следа. Я их забывал, — как, впрочем, забывают лица прохожих на улице или имена знакомых.

Вот нота.

И ещё одна повыше.

Я всем своим естеством обратился в слух — теперь в моих ушах была одна лишь только музыка. В голове тянулись вопросы, сплетённые из тёмных нот. Я ими дышал, я их слышал, я их видел.

Обратив свой взор на книгу, я заметил, как слова собираются в длинный, нотный стан, олицетворяющий мои терзания и мои вопросы. Я неторопливо провёл по нему глазами и прочёл.

«Нравственный вопрос:

Если тот, кто полюбил твою обнажённую душу — это родная кровь, то данный союз возможен? Будет ли он правилен или же нет? Является ли он уместным?»

Снова нота.

И ещё одна пониже.

Я уловил мелкую дрожь на кончиках пальцев. Кисти занемели. Теперь не я держал книгу, а именно книга держала меня. Прежние вопросы растворились и на смену им пришли другие. На этот раз, я не нуждался в чтении: я видел их насквозь.

«Религиозный вопрос:

Будет ли это нарушением всевозможных табу? Буду ли я наказан после смерти? Или я буду наказан прежде, чем покину мир?»

Вновь нота.

А за ней — последняя.

Ноты собирались в такт, напоминая собой биение сердца человека. Вот оно было прерывистое. Вот — быстротечное. А вот — абсолютно ровное, как при смерти.

Человек, сидящий за пианино, дотянул ноту до последней секунды, пока та не обратилась в комнатное эхо, и ударил по клавишам с новой силой. Ускоряет темп и замедляет. Ускоряет, замедляет. Тянет, бьёт, и снова тянет.

На сей раз не было ни книги, ни чего-либо ещё. Я закрыл глаза и каждой частичкой тела стал музыкой, мелодией, нотой. Тьма в голове, сопутствуя мелодии, собиралась в короткие слова. Слова собирались в предложение. Предложение — в вопрос.

Я его слышал, я определённо слышал.

«Вопрос личный:

Почему я не могу быть счастлив с тем, кто является для меня счастьем? Почему я не могу любить? Почему не могу жить ради человека, которым дорожу? Почему должен противиться страсти и вожделению? Разве это справедливо?»

Нота…

Где же нота?

Нота протянулась по струнам моего сердца и исчезла. Как, впрочем, и звук, наполнявший прежде комнату. На клавиши более никто не нажимал. Казалось, я оглох, но это было лишь моим живым воображением.

Потеряв музыку, мелодию и звук, я утратил способность видеть, слышать и дышать, а потому поспешил открыть свои глаза миру, дабы увидеть свет. Мои ресницы потянулись вверх, однако я не торопился смотреть в сторону человека, сидевшего за пианино: я прислушивался.

От последней ноты не осталось даже эха, — теперь я был в этом абсолютно уверен. Я медленно приподнял подбородок и перевёл фокус внимания с книги на персону впереди меня.

Она сидела неподвижно, затаив дыхание; пальцы застыли над нужными клавишами, словно повисли на нити кукловода; глаза были прикрыты в наслаждении, ресницы порой отдавали мелкой дрожью на концах; губы замерли в удовольствии — мягкая улыбка, то и дело, не сходила с лица. Сбоку эта персона походила на фарфоровую куклу: вся бледная, а щёки — красные. Однако, к сожалению, цена данной куклы была бы безумно велика, даже для богатых ценителей искусства. Если бы я захотел её купить, то остался бы без гроша в кармане.

Персона разомкнула губы, однако не открыла глаз.

— Ты ведь любишь, когда я исполняю тебе «Fly» Людовико Эйнауди, не так ли? — спросила она мягко-мягко, боясь нарушить эффект музыки.

— Да, это успокаивает.

Она встала с тёмной банкетки, поставила её подле пианино, подобрала плюшевого мишку на постели и села за беленький журнальный столик, прямо возле меня. Персона смотрела на меня с нежностью, с ласковым прищуром, и плавно клонила голову из стороны в сторону, что-то напевая гортанью сквозь губы. «Выглядит счастливой» — подумал я.

Через некоторое время она справедливо заметила:

— Тебя что-то беспокоит?

— Нет, просто задумался, — я отрицательно покачал головой и уткнулся в книгу, дабы скрыть глаза и, как следствие, свою неуверенность.

Пора бы приподнять завесу тайны и назвать имя человека, что сидел рядом со мной.

— В самом деле, братик?

— Конечно.

Верно, это была моя сестрёнка Юи. Должно быть, Вам немного любопытно, как мы разобрались с нашими отношениями? Что ж, мы решили сохранить их в секрете. Никому из нас не запрещено заводить отношения на стороне, однако не думаю, что я или она осмелился придать другую сторону. Любое подобное решение будет приниматься, после обсуждения в присутствии нотариуса, разумеется.

Я — не бабник. Я — однолюб, так что, если кого-то полюбил, то останусь ему верен до самого конца. И если потребуется расстаться, то я буду последним человеком, который данную связь прервёт. Пускай люди говорят: «Сердцу не прикажешь», — эти глупцы просто незнакомы с дисциплиной. А уж в дисциплине собственных эмоций мне нет равных, я в этом уверен. Думаете, сердцу больно? И плевать!

— В любом случае, есть один важный вопрос, и над ним тебе действительно следует задуматься, — начала она.

— Это касается Катагири?

Я вновь оторвался от страницы и бросил на неё скучающий взор.

— Как прозорливо, — её глаза улыбнулись. — Верно, что мы будем делать с ней? Мы в самом деле не тронем её брата? Признаться, мне нет до него дела, так что оставлю выбор за тобой.

Юи подразумевает, что я могу воспользоваться фактом издевательств над братом Катагири, дабы её шантажировать. Другими словами, сам факт издевательств останется неизменным, но я смогу, посредством Юи, влиять на его интенсивность. Дабы защитить своего брата, дабы избавить его от излишних страданий, Катагири будет готова пойти на всё; она будет готова слушаться меня беспрекословно. Таким образом, я был бы уверен в том, что она не выдаст меня на растерзание псам студсовета. Ненависть Катагири в таком случае была бы неизбежным исходом, но благодаря этому я был бы в абсолютной безопасности, имел бы все рычаги власти и мог бы без особого труда контролировать ситуацию. Это действительно благоприятный финал.

Однако... это бы противоречило моей новой цели.

К тому же, в этом заведомо нет нужды, поскольку я могу контролировать Катагири посредством инцидента на крыше, как минимум, ещё год. После же, так скажем, срок «преступления» истечёт и придётся думать, как дальше держать её в узде. Разумеется, через год многое может измениться, но пока не стоит забегать вперёд.

— Трогать её брата теперь — уже бессмысленно. У меня пока есть рычаги давления, — отвечал я. — К тому же, я всегда держу свои обещания, как, впрочем, всегда держу осанку прямой. Я — цельный человек. А цельные люди — никогда не придают своих ценностей.

Кроме того, не стоит забывать, что я принял ответственность в ряды своих постоянных качеств.

— Заговорил моими словами. Погоди-ка!.. Ты меня изображаешь, что ли?! — возмутилась она, наигранно нахмурив брови и сомкнув губы.

— Лишь слегка подражаю.

Если бы я мог ухмыльнуться, то определённо бы ухмыльнулся. Юи было достаточно одного моего мягкого взгляда, дабы определить, какие эмоции я испытывал. Сестра вместо меня лучезарно улыбнулась и крепче прижала к себе ворчливого медведя.

— Сказать по правде, Юи, я сомневался, — мои пальцы скользнули в волосы. — Возможно, даже сейчас сомневаюсь. Теперь, когда уже, по сути, ничего не изменишь, меня заботит исход, к которому я в итоге пришёл. Это странно, это глупо. Но это так.

«Если проблему можно решить, то не стоит о ней беспокоиться, если её решить нельзя, то беспокоится о ней бесполезно» — мысль, которая прекрасно должна характеризовать мою ситуацию. Однако даже так, эти кровавые головы…

Я зажмурился, но лишь на мгновение.

— Какие именно мысли подвергают тебя сомнению? — вовлечено спросила она.

— Я стал временами задумываться, правильно ли я поступил с Яширо и Матобо — моими угнетателями? Стоило ли мне подарить им второй шанс, как в случае с Катагири? Поступил ли я столь ответственно, насколько считаю? Или же я поддался желанию мести и шагнул на скользкую дорожку?

Увы, но я и так знал ответ на свой вопрос. Если я делаю особый выбор, то приобретаю особое качество. С этим качеством я двигаюсь дальше до тех пор, пока не представится другое, взаимозаменяемое качество. Обритая качество, я действую в соответствии с ним — таким образом оно крепчает.

Так было и так будет всегда — ничего не изменится.

Приняв ответственность, месть и сострадание перестали быть для меня путями — тернистыми дорожками, если хотите, — они стали решениями. Решениями, писанными чёрными чернилами и безобразно стекающими с панели выбора, словно тягучая смола. Той ночью с Юи я вынес вердикт, а в школе лишь исполнил приговор. Только и всего.

Однако в этом и проблема.

Теперь, когда под моими ногами кровавой лентой тянулись ещё совсем горячие головы, а к небу вздымался тонкие, молочные клубки пара, я стойко чувствовал страх и давление, свалившейся на меня ответственности. Я знал, что я совершил, и знал, что мне не будет оправдания. Не нужно слезливых слов о безвыходности моего положения: это банальность. Я сделал выбор и поспособствовал его осуществлению. Думаю, довольно слов.

Вот он — тот крест, который я несу, — размыслил я и мысленно, досадно усмехнулся.

Тем временем Юи не спешила что-то говорить: она давила на меня молчанием, ожидая продолжения мысли. Она хотела, чтобы я сам озвучил себе суть проблемы.

Я стал ещё более безучастным, мягко прищурился, напряг извилины, после чего откинул голову на постель Юи, что располагалась позади, и зажмурился. Губы задвигались сами собой.

— Знаешь, порой я вспоминаю наставницу — Фукуду-сенсей. Помнишь её?..

Во тьме царили звуки — я прислушался к голосу сестры.

— Разумеется, помню. Ты ведь ей очень дорожил, — бойко ответила она. — Я даже иногда завидовала. И тем не менее, она — хорошая женщина и…

— Так вот… недавно я узнал, что она умерла.

Сестра замолкла.

Она, как никто другой, знала, что сейчас не следовало задавать вопросы, как и не следовало говорить слова поддержки или соболезнования. Просто слушай. Просто слушай и молчи. Сомкни губы крепче, напряги слух и замолчи. Вытяни из человека мысли одним лишь молчанием и взглядом, — тогда-то ты и станешь тем приятным собеседником, о котором можно только мечтать.

— Прежде чем схватиться за серп и пронзить тем шею человека, я трижды вспомню наставницу. Наш разговор. Моё поражение. Мой выбор и решение. А также вспомню сострадание, коим она меня наградила…

— …

— Потрепанный пёс вцепиться даже в добрую руку, несущую только ласку и еду, — я поднял ладонь, но не открыл глаз. В темноте я видел, как с моих ободранных ладоней стекает яркая, красная кровь, а вокруг — бегают две псины: одна — с кривым, выделяющимся пальцем; вторая — хромая на заднюю лапу. Я с силой сжал забинтованную руку в кулак, из-за чего послышался характерный хруст, напомнивший мне рождественский снег, затем раскрыл глаза и, взглянув на потолок, изрёк: — Иной раз меня посещает мысль: «А не потрёпанный ли я пёс?».

Я хмыкнул сам себе слабо-слабо, едва ли различимо, после чего моргнул.

Сначала — игры в кошки мышки с Катагири, затем — разборки с «тюремными надзирателями», время без Юи, стресс, тоска, депрессия… Хах… Наверное, я сильно утомился за этот месяц, поэтому стал немного сентиментален, — эта мысль заставила меня тяжело вздохнуть и вновь закрыть глаза.

Я ощутил, как нечто бархатно нежное, жаркое и упругое прижалось ко мне. Это была Юи. Её голова расположилась на моей груди, рука устроилась на плече, носик уткнулся в ткань футболки, волосы щекотали шею и ключицу. Я испытал чувство неописуемого наслаждения, влечения и страсти, но старался оставаться неподвижным, дабы не нарушить эту, по-своему, мелодичную тишину.

— Значит, именно это оказалось толчком к тому, чтобы ты стал ответственным? — спросила она приглушённо, с некой робостью в голосе.

— Это стало толчком к тому, чтобы я перестал пренебрегать твоими чувствами, — ответил я уверенным, не своим, тоном и вяло зевнул.

Она пуще прежнего прильнула ко мне.

Моя рука скользнула вдоль её спины до самой шеи и там же замерла, — я не двигался с места. В моей голове неумолимо стучала кровь, тем самым предвещая нечто непозволительное, даже аморальное, однако я старался данные порывы подавлять. Я сдерживался — сдерживался непоколебимо, стойко. Боролся с этим чувством, точно лев.

Нельзя поддаваться искушению, даже если она не будет против, даже если она не будет меня сдерживать, даже если она ничего не скажет… Нет, нельзя… Как минимум, нельзя довольствоваться одним лишь только материальным, — в тумане звучали мысли.

Мысли звучали, точно ноты, и собирались в неопределенную, неординарную мелодию — мелодию немного убаюкивающую, как мне показалось.

— Надо признать, ты прекрасно справился со своими школьными препятствиями, — мурчала она на моей груди. — Ты использовал чувство ответственности того парня — Маки — и вынудил его выполнить свою просьбу, которую он, в силу своего характера, никогда бы не исполнил. И тем не менее, тебе удалось его убедить в том, что он делает всё правильно.

Верно, я притупил его чувство вины своими оправдывающими словами. Пускай они и звучали грубо, неприятно, но оказались весьма эффективны. Маки самостоятельно согласился на условия помощи; самостоятельно записал видео, на котором ясно видно, как надо мной издеваются; и самостоятельно протянул мне свой телефон. Ключевое в этом предложении — слово «самостоятельно». Я лишь подвигнул его на решительные действия, не более.

Как известно, подвигнуть человека недостаточно, чтобы он что-либо сделал: последнее слово всегда остаётся за ним. А уж последнее слово Маки я и так знал наверняка.

«Ради того, чтобы вернуть долг Такеши; ради того, чтобы покарать за издевательства над собой; ради того, чтобы избежать новых жертв в школе, — я должен помочь. Это моя обязанность, мой долг, моя кара и моя помощь угнетённым» — именно такого рода думы его посещают, я полагаю.

Однако, как итог, это и твоё пособничество, мой дорогой Маки.

Я ожидал от Юи продолжения, как если бы она читала мне захватывающую книгу, прислушивался.

— Затем ты сдал всех поголовно директору Манумии и наблюдал, как хомячки брыкаются в воде, топят друг друга, и вгрызаются в спины, в надежде выбраться из наполненной банки. Точнее, ты ожидал этого. Однако, к твоему несчастью, все они, хоть и судорожно хватались за голову, — встретили исключение смиренно. Разочаровывает, не правда ли?

Всё истинно так, как она сказала. Однако в моём решении было даже больше милости, чем могло бы показаться на первый взгляд. Когда как я мучился в поиске верного решения около месяца, превозмогая при этом стресс и унижения, — им же я дал всего-навсего три дня. Этого времени даже не хватит, чтобы ощутить полноту страха и некомфорта всерьёз. Я заплачу каждому из них по тысяче иен, если у них появилась хотя бы одна прядь седых волос.

— Следом ты заманил Катагири на крышу и встретился с ней, так скажем, лицом к лицу, — на этом моменте Юи, должно быть, ухмыльнулась. — Однако вместо того, чтобы выгнать её из школы, ты выдвинул ей ультиматум, которому она не могла ничего противопоставить. Ты склонил её к земле и наступил на голову, потребовал молить прощения и говорить «спасибо», я уверена. Ведь…

— Ведь побеждает всегда тот, кто наступил на голову врага последним.

Она знала каждую мою цитату, как никто другой, а также являлась единственной, кто мог их правильно употребить.

Что же касается непосредственно Катагири… она сама выкопала себе могилу. Ей лишь повезло, что я не потрудился её в этой самой могиле закопать. Только и всего.

Хоть это и прозвучит банально, но у меня была причина не исключать эту мадам. Я опасаюсь Президента Студсовета, а также его псов. Мало ли он что-то откопает, а у меня не будет глаз, чтобы это засвидетельствовать. На моё везение, Катагири — это самые дешёвые и простые глаза, какие можно только получить. Она — член студсовета и, по совместительству, его старая подруга. Теперь позвольте спросить, кому будет проще копать под людей? Мне или же ей?

Но… не стоит также исключать возможность, что я просто пожалел душу этой юной леди, по имени Катагири Мику.

Фукуда-сенсей, Вы продолжаете тянуть меня за ноги? Я до сих пор бегаю за тенью призрака? Или же ослеп и совершаю глупость?

— В конечном счёте, Яширо и Матобо покинули школу, оставив тебе напоследок то, что позаимствовали — именную монету, и по совместительству — мой подарок тебе. Они ушли благородно. Однако, как ни крути, это единственная благородная вещь, которою они сделали за год и один месяц обучения в этой школе. Какие непросвещенные отбросы. Безликие, покорные шавки, не заслуживающие прощения, — Юи зловеще усмехнулась.

Яширо и Матобо были недостойными личностями, некомпетентными особами, грубыми людьми. Но не стоит забывать, что потрёпанный пёс вцепится даже в ту руку, которая несёт только лакомство и бескорыстную заботу. Эта мысль означает то, что мне не стоит судить строго того, кому насильно вырвали пару белых клавиш из пианино жизни. Вот только это также означает, что потрёпанный пёс сам виноват в том, что утратил надежду, сдался, уступил своим слабостям и обнажил клыки. Слышите? Он виновен в этом сам.

Без исключений.

Тот, кто поддался соблазну, не должен винить других в том, что они нацелились на его голову.

Я сравнил себя с потрёпанным псом и, хмыкнув, озвучил:

— Если подумать, то я тоже являюсь безликим, глупым и потрёпанным псом, не находишь?

Сестра резко подорвалась с места.

— Не ровняй себя с ними! Братик — другой! Ты тот, кто падает, но поднимается, независимо от того позволяют ему это сделать ноги или же нет. Ты встанешь даже, если твоя душа будет трижды спалена или сварена заживо. Встанешь даже, если никто не будет в тебя верить, даже если забудут о твоём существовании, даже если, в конце концов, ты не будешь никому нужен. Ради себя, ради веры в то, что считаешь истиной. И ради… меня, — вероятно, она покрылась румянцем. — И всё тут!..

— Ты меня переоцениваешь, Юи.

Сестра могла говорить всё, что угодно, однако одно даже она отрицать была не в силах — я являлся слаб душой. «Выбор — твой истинный гений» — пускай эта цитата и находилась на обороте моей именной монеты, она не подразумевала и не отражала того, с каким же трепетом и тяжестью я делаю этот самый выбор. Юи лишь этим подарком восхваляла мою способность — приходить к нужному исходу. То бишь, к верному выбору.

Выбор испокон веков напоминал собой весы, на чаши которых мы водружаем всё, начиная от плюсов и минусов, прибыли и убытков, и заканчивая приоритетами и перспективами. А затем, когда чаши наполнены, мы смотрим, в какую сторону клонятся весы и в зависимости от этого, принимаем решение. Это и называется взвешенным решением.

А уж в искусстве взвешивания я понимал больше, чем значительная часть населения Японии, — больше, чем молодёжь в частности.

Юи продолжила говорить, сменив тему:

— Кхе-м… Насколько помню, ты выдвинул директору три требования — то есть, условия, которые он обязан выполнить, — она начала загибать пальцы. — «Накажи всех участников» — раз. «Убереги от псов студсовета» — два. Но… каково же третье условие? Ты его мне не назвал.

— …

Я прищурился, глядя на Юи несколько лукаво, после чего, повернул голову и перевёл взгляд на окно.

— Действительно, какое?.. — спросил я у себя.

— Ты будешь худшим в мире братиком, если не ответишь!

Я слышал нотки обиды в голосе Юи. Она наверняка по обыкновению надула бледные щёчки до покраснения, нахмурила брови и сомкнула губки. Я более чем уверен, что в её больших глазёнках читалось огорчение и сухой, как асфальт после летнего дождя, гнев, как если бы её ненароком укусило насекомое. Юи с силой ущипнула меня за ляжку и сердито уткнулась лбом в грудь. Если бы она кричала и клянчила: «Скажи! Скажи!», то точно походила бы на вредного ребёнка, которому не хватает хорошей трёпки.

Я вновь сдержался и, закрыв глаза, пробормотал:

— Как по-детски…

— Ты назвал меня ребёнком?! — юная леди с силой скрутила мои соски.

Мои глаза чуть не вылетели из орбит, — благо удержал, а то иначе бы они сгорели в атмосфере.

Я с огромным упорством повалил девушку на пол — так, чтобы она рухнула на спину, — и, держась сверху, вцепился в её запястья.

Её каштановые волосы струились вдоль талии, тянулись на груди, забирались на маленькие бугорки и стремились вниз по бокам. Свет из окна падал лишь на одну часть лица Юи, — я видел: она ухмылялась, словно бы этого и ожидала; по багрянцу щёк читалось вожделение или даже похоть. Жар её тела медленно передавался мне, пробуждая мирно спящие инстинкты. Я смотрел ровно в её тусклые очи, ощущал аромат ванили, внимал любой тяжёлый вдох и выдох, а также осязал каждую частичку пылающей плоти.

Она одна… лишь моя… моя собственность и… моя кровь, — я наполнялся звериной злобой, когда представлял, что кто-то касается её вместо меня. Касается всего сокровенного: её шеи, щёк, бюста, рук, ягодиц и бёдер! Никому. Никому подобного не позволю. Только через мой труп.

Я приблизился к её уху и тихо, нежно, шёпотом спросил:

— Ты меня провоцируешь?

— Именно.

Ответ сестры меня нисколечко не удивил.

— Так… ты ответишь?.. В чём заключалось последнее требование? — любопытствовала она вполголоса.

— Банально и просто, — обмолвился я, вспоминая разговор с директором. — Третье требование звучало так…

***

— В-третьих… я требую иметь возможность отказаться от своих показаний, если посчитаю верным оставить этих учеников в школе. И также, попрошу избавиться от улик, как если бы мы никогда с вами не говорили. Я понаблюдаю за их поведением эти три дня и решу окончательно, что же с ними делать. Так скажем, испытательный срок.

Я струсил пыль с пиджака и продолжил:

— Будде было достаточно одного доброго дела, чтобы протянуть паутинку грешнику. Всего одного. А ведь тот являлся разбойником, который грабил, убивал и поджигал. Всего одно доброе дело на счету, но Будда дал ему шанс. Так почему же тогда Я — существо, не достигшее просветления и не обрётшее «состояние духовного совершенствования», — не должен проявлять милосердия? Моё познание где-то выше? Разве я имею на то право?

Я сделал небольшую паузу.

— Это из рассказа Рюноскэ Акутагавы под названием «Паутинка», Вы в курсе?

Он коварно хмыкнул и ответил односложно: «Разумеется», вслед за тем продолжил:

— Ку-ку-ку!.. Любопытно-любопытно!.. Теперь мне даже интересно окажетесь ли Вы столь милосердны или же… в конечном счёте, всё закончиться безжалостно. Без драмы, без комедии. Без разговоров и без слёз.

***

Я закрыл рот, когда рассказ был, наконец, закончен.

— Прозвучит избито, но братик, как всегда, неподражаем.

— Не преувеличивай.

— Но это так. Ты держал всех в руках, держал в руках ситуацию и обстоятельства, а также грамотно каждым манипулировал. Макино, Яширо, Матобо, Катагири и даже директор Старшей школы Сакурай Манумия — все из ранее названных двигались в соответствии с тем, как ты и планировал. Ты просто подыграл, что делаешь всё по наитию, двигаешься по течению. Банально сделал вид, что пляшешь под чужую дудку, когда как все на самом деле танцевали под твою.

— …

Я бессознательно, враждебно прищурился, впервые за долгие минуты нашей беседы сомкнув острые брови, и сжал её запястья ещё сильнее. Ощущение было такое, как если бы кто-то вспорол мне живот и за одну секунду попытался достать его содержимое, начиная от кишок и заканчивая сердцем. Чувство не из приятных, хочу заметить. Глаза сестры к этому моменту потускнели напрочь, свет отказывался отражаться в её зрачках и даже на краях радужки, — я не видел в них ничего. Одну лишь беспроглядную, густую и пугающую тьму. Взгляд виделся туманным. Она жадно дышала ртом, и на её лице выступили капли пота.

Уста девушки раскрылись, и она — через нездоровую, странную и определённо непотребную ухмылку, — глухим голосом произнесла:

— Именно поэтому я и считаю тебя животрепещущим человеком.

В мгновенье я смягчился и ехидно подметил:

— Насколько я знаю, ты тоже держала меня в своих тонких, острых коготках, а также весьма успешно мной манипулировала. Однако, — я нагнулся ближе к её лицу, — не вздумай больше подобного повторять. Я ясно изъясняюсь?

— Больше и не потребуется.

Юи усмехнулась, посмотрела на меня хитро, заигрывая, подтянулась недостающие пару-тройку сантиметров и…

*Kiss*

…страстно поцеловала.

Поцелуй длился долго. По телу, с характерной мурашкой, бегал жар; голова пылала, словно бы её вновь и вновь опускали в кипяток. Казалось, вдоль спины до самой шеи провели мокрым полотенцем. Внутри я ощутил волну желания приливающую к вискам и дающую о себе знать с каждым новым стуком. Стук и стук. Затем снова один стук. Нехотя, но я отдался во власть девушки напротив себя.

Я освободил её запястья — Юи обвила меня руками.

А затем… снова музыка.

Вот нота.

И ещё одна повыше.

В воздухе содрогался звук — помещение наполнялась нотами мужского и женского голоса. Касания кожи звучали глухо, словно тихий шёпот. Некто водил пальцами с шеи по позвоночник, с позвоночника по шею, а порой — с неконтролируемой силой впивался ногтями в кожный покров. Белая, как снег, спина жутко обагрилась. Вот она красная, вот она белая. Как клавиши. Одна за другой.

Снова нота.

И ещё одна пониже.

Я находился в тёмной, давно знакомой, но не своей комнате. Неяркий, бессолнечный свет из окна падал на стол, на книгу, на пол, едва ли озаряя меня и моего партнёра. Мысли разбегались в разные стороны — я их не слышал. Когда удавалось уловить предложение или хотя бы пару слов, они открывали дверь в моё сознание, но затем моментально уходили, не оставляя и следа. Я их забывал, — как, впрочем, забывают лица прохожих на улице или имена знакомых. Теперь вопросы не имели значения.

Вновь нота.

А за ней — последняя.

Ноты собирались в такт, напоминая собой биение сердца человека. Вот оно было прерывистое. Вот — быстротечное. А вот — абсолютно ровное, как при смерти.

Когда высшая точка удовольствия была достигнута, и мне удалось освободиться от оков и всего прочего, что накопилось во мне за эти долгие минуты, — играясь волосами Юи, я вспомнил изречение Чарли Чаплина: «Твоё обнажённое тело должно принадлежать тому, кто полюбит твою обнажённую душу».

Быть может, это равно для всех отношений?

Нота…

Где же нота?

Нота протянулась по струнам моего сердца и исчезла. Как, впрочем, и звук, наполнявший прежде комнату. Касания кожи, стоны наслаждения, трение плоти — ничего более не слышалось. Казалось, я оглох, но это было лишь моим живым воображением.

11 мая 2017г.

«Что же такое выбор?»

Чирк-чирк. Чирк-чирк. Моя тетрадь наполнялась записями. Карандаш скользил вдоль белого листа, оставляя за собой грациозный след. Острый грифель впивался в бумагу — грубые, тонкие, свинцовые царапины заполняли строки и мерцали под лучами утреннего, весеннего солнца. Золотистый глянец жалил мне глаза не хуже стаи разъяренных пчёл. Графитовая пыль собиралась вокруг выведенных иероглифов, напоминая собой чистый пепел.

Согласно Википедии, выбор — решение неопределенности в деятельности человека в условиях множественности альтернатив.

Однако в этом определении есть одно большое заблуждение…

Чирк-чирк. Карандаш забегал с новой скоростью. Чирк-чирк. Каллиграфия стала унывать — письмо начало страдать от набираемого темпа. Казалось, стержень вот-вот пронзит листок, оставив мнимый след на следующем. Лишь приложи я чутка больше силы, всего самую малость, — и отпечаток моего поступка сохранился бы на следующем листе.

Со стороны нам может лишь показаться, что альтернатив — большое множество, однако доподлинно это совсем не так. Во всём важны контрасты. И в контрасте плохой/хороший (положительный/отрицательный, разрушительный/созидательный) поступок — выбора существует лишь два, и иначе быть просто не может. Есть только альтернативы плохого контраста и контраста хорошего. И до тех пор, пока контраста существует два — выбора тоже будет лишь два.

Чирк-чирк. Рука плыла из стороны в сторону, наполняя лист заключительными строками. Где-то запись меня не устраивала, и я грубо и резко её перечёркивал. Перечёркивал один раз. Затем другой. Исполнительно продолжал так несколько раз, пока не был, наконец, убеждён, что невидно даже закругленной петельки иероглифа. И когда на бумаге в результате образовывалось чёрное пятно, и я принимался писать дальше… Чирк-чирк! Моя рука сама вернулась к грязному пятну и перечеркнула его вновь.

Однако, как бы то ни было, порой в нашей жизни появляются выборы, имеющие весомое влияние на нас, как непосредственно на личностей...

На месте пятна образовалась прорезь — след проявился на следующем листе. Теперь мне придётся решать: стереть этот след, найти ему применение или же проигнорировать. Однако одно известно точно — след является помехой для будущих записей.

Такие выборы я мысленно часто называю «мульти-выборами». Для меня они всегда имеют красный цвет, выводятся кровавыми иероглифами. Такие выборы — пути — причём, пути без возможности на то, чтобы оглянуться назад.

И результатом того, что я ступил на некий путь — обычно является проявление качества, особенности или привычки. Личность наполняется новыми чертами, как картина наполняется новыми красками. И я, и картина, в этом плане, просто ожидаем, когда краски высохнут.

Нужно ли говорить, что поверх засохшей краски можно писать вновь? Или говорить о том, что не стоит смешивать краски там, где это будет выглядеть убого? И, конечно же, не стоит забывать, что холст — невечный материал. Так и личность, человек — материал невечный.

Область, которую я чиркал в течение минуты, стала отдавать теплом в результате трения. Я трогал её пальцем и усердно думал: «Правильно ли я поступил?». Мне сейчас тепло, но листок испорчен, следующий листок определённо тоже. И, тем не менее, мне сейчас тепло. Пока тепло.

Один из таких «мульти-выборов» — например, выбор между тем, чтобы умертвить или оставить котёнка на произвол судьбы. Данное решение несло два исхода: либо я закреплял качество безответственного человека, либо заменял данное качество на другое. Большего не дано. И я выбрал. Несмотря на страх перед последствиями своего поступка, я выбрал и избавился от одной из своих неприятных слабостей. Это здорово.

Однако…

Область, которая некогда источала тепло, теперь казалась по ощущениям холодной. Холодно потихоньку становилось и душе, — я чувствовал некую тревожность, преисполняющуюся в сердце. Дабы избавиться от странных чувств я крепко закрыл глаза и тяжело вздохнул. Всё будет хорошо, — я вновь вдохнул чистого воздуха и выдохнул. От лёгкости в груди стало легче на душе — значит, сеанс терапии прошёл успешно.

Чирк-чирк.

В два чирка я закончил запись, отложил карандаш в сторону и вяло потянулся на стуле. На моей парте распложилось сочинение-рассуждение на тему: «Выбор профессии».

Я уже успел доделать домашнюю работу, а класс до сих пор не забит доверху, — косясь на входную дверь в классный кабинет 1–A, я беззвучно хмыкнул. — Где же Юмикава?

Играясь карандашом в руке, я перечитывал написанное сочинение. К моменту, когда я уже, было, собирался перечитать его по новой, Юмикава впорхнула в кабинет. Эта замечательная белокрылая птица покружилась вокруг парты, раздумывая как бы аккуратно приземлиться, и резко робко вздрогнула, когда грохот её сумки привлёк мой скучающий, кочующий взор.

К слову говоря, в начале мая Юмикаву и Хайро приняли в Студенческий совет, так что теперь они носят белые пиджаки, крайне сильно выделяющие их в классе. На самом деле они подали заявку на вступление ещё в начале апреля, однако до сих пор их не принимали и лишь давали мелкие поручения. Это была своего рода проверка компетентности. Другими словами, они находились на испытательном сроке.

Так или иначе, Юмикава выглядит изящно... Прямо-таки глаз не оторвать...

Я посмотрел на неё пустым взглядом и, кивнув в знак приветствия, вернулся к чтиву. Однако вернулся к чтиву лишь глазами, ибо головой я сейчас пребывал в размышлениях. Интересная реакция, она меня смущается что ли? Такое её поведение поддерживалось уже на протяжении нескольких недель, однако я не проявлял к этому любопытства. У меня было забот полон рот.

Дабы проверить свою догадку, я решил обратиться:

– Юмикава-сан, я Вам уже говорил об этом, не так ли? Не стоит испытывать по тому поводу такое сильное смущение. Забудьте моё признание, как обычный дурной сон. Забудьте так, как если бы я никогда ничего не говорил.

Она снова жутко вздрогнула и покрылась несвойственным ей румянцем. Её губы заметно задрожали, но лишь на пару-тройку секунд.

– Легче сказать, чем сделать… Твоё признание оказалось настолько внезапным, что я не могу теперь выкинуть его из головы, — плюхнувшись на стул и вцепившись в волосы, пробубнила она.

Такой ответ вызвал у меня волну беспокойства: «Если Юмикава начнёт в этом упорно разбираться, разбираться в своих чувствах, разбираться в моих, то может прийти к неприятным выводам. А что если она выведет меня на чистую воду?». По спине пробежались неприятные мурашки.

– И тем не менее, лучше Вам от этих смешанных эмоций точно не станет: это влияет на образ. Так что будь я на Вашем месте, то сперва разобрался бы в себе, а уже затем взялся за проблемы других. Постоянное беспокойство только усугубит Ваше душевное состояние. В таком случае, я буду вынужден предпринять меры.

– Меры?.. – испуганно дернулась Юмикава.

– Если Вы так и будете на меня постоянно пялиться, то окружающие решат, что причина Ваших тягот – это я. Думаете, меня устроит такой вариант? Разумеется, нет, — я убрал листок и карандаш и укорительно взглянул на Юмикаву. — Мы с Вами уже это обсуждали: Вы — человек ответственный, так возьмите же ответственность за возможные последствия.

Девушка неудовлетворительно скривилась.

— Я в курсе… не учи учёного.

Мой рот без моего ведома издал сухую насмешку.

— Ты смеешься надо мной?

— Вы слишком мило кривитесь, не удержался, — сфальшивил я и вместе с тем вновь ввёл молодую леди в краску.

Видимо, всё, что касается внезапных отношений, жутко смущает Юмикаву. Что, мадам, настолько приноровились к моментальным отказом, что разучились вести себя рядом с теми, кому отказали? Жертва отказа смущает любовь всей своей жизни тем, что банально не позволил той отказать прежде, чем момент отказа оказался просто неэтичен. Как иронично.

Барышня поправила красную ленту на шее, потёрла указательным и большим пальцем золотую клёпку, прочистила горло и вдруг хитро поинтересовалась:

— К слову, как теперь твои раны? Насколько помню, ты сказал, что получил их во время работы с отцом, верно? Вроде бы, сорвался трос и содрал тебе кожу с рук. Звучит крайне жутко, — её голос прозвучал обеспокоенно. Бровки нарисовали крышу домика, морщины над нижними веками легонько дрогнули.

— Что ж, не совру, если скажу, что это было очень больно. Между прочем, больно и сейчас. Досадно, но теперь точно останутся шрамы на всю жизнь, — спустя несколько секунд я добавил: — Также останется и память.

Элегантно повесив сумку и достав тетрадь и канцелярию, Юмикава справедливо заметила:

— Но при этом ты даже сейчас выражаешь недюжинное спокойствие, хах?

— Хотелось бы мне верить, что я всегда изображаю недюжинное спокойствие, — я хмыкнул.

— Должна заметить, отсутствие лица тебе к лицу, — она ехидно прищурилась и прикрыла уста рукой, словно бархатным веером.

Я бросил в неё безучастный взгляд.

Очень остроумно… Дальше что? Будешь подражать моему сарказму?

— Шутить над человеком, которому Вы недавно отказали, также Вам к лицу, следует сказать, — выплюнул я.

— Ты!..

Юмикава пуще прежнего вспыхнула и забавно дёрнулась, после чего, пытаясь скрыть от неловкости до жути румяные щёки, стрельнула в меня гневными глазами. Я испытал огромное удовольствие, как если бы наступил коту на хвост и смотрел, как медленно тот наполняется страшной яростью, рычит про себя что-то нечленораздельное и недобро смотрит на мою ногу. Казалось, я только и жду, когда кот с ворчливым «Мяу!» вцепится в мою стопу и пощекочет мои нервишки. Господи, где мой инстинкт самосохранения?

Тем временем некий ученик отделился от своей группы и приблизился неторопливо к нам. Я встретил его немного отчуждёнными глазами, со скукой переводя взгляд на окно. Затем подпёр голову рукой и с прохладцей, равнодушно слушал, что он скажет.

— Такеши-кун, здравствуй. Я давно хотел поблагодарить тебя за баскетбольный матч и за то, что ты попросил Юмикаву-сан позаботиться обо мне. Без лишних слов. Правда, огромное тебе спасибо за всё, — этот молодой человек поклонился. Да так поклонился, что его блондинистые волосы потянулись вертикально вниз к земле.

Искоса я видел, как класс наполняется тревожными физиономиями. Я не покривил душой, если бы сказал, что тоже испытал тревогу: я не любил находиться в центре внимания, потому старался не обращать внимания. Боязнь сцены, так скажем. Моя трусость, так скажем. Настоящая проблема, так скажем.

Цена слов «так скажем».

Этим молодым человеком, как ни странно, являлся Хайро Хошимо, и никто иной. Парень неспешно выпрямился во весь рост, посмотрел на меня с теплотой своими изумрудными глазёнками, но руки в знак приветствия не протянул: видать, запомнил моё отношение; после чего поправил растрепавшуюся чёлку.

Преисполняясь вредности, я неучтиво, грубо бросил:

— Не ради тебя старался, — и покосился на Юмикаву — она, превосходя всевозможные лимиты бардового цвета, зардела, как полтавская доярка, и дрогнула, как осиновый лист.

Никогда её такой не видел, как сегодня. Подобная реакция Юмикавы страсть как меня забавила, буквально принуждая всё больше и больше говорить то, что сбивает её с толку. Кажется, я выведал её занятную слабость, время исчезновения которой остаётся под вопросом.

Уголок губ Хайро нервно затрясся, на лице возникло странное, даже пугающее выражение. От удивления я перевёл внимание на него. Парень прикрыл глаза и наигранно дружелюбным тоном голоса проговорил:

— Вижу, вы сдружились.

— К несчастью для меня, мы не можем быть друзьями: это просто невозможно, — я продолжал отыгрывать роль «ревнивого парня» перед Юмикавой.

Девушка сквозь румянец самодовольно, гордо ухмыльнулась, а Хайро, глядя на неё в упор, выказал замешательство в глазах с примесью неудовольствия и враждебности. Ревнуешь, приятель?

К сожалению, Юмикава не уловила подобного «отклика» парня, — эта леди лишь загадочно, ревностно о чём-то мечтала. Оставшись буквально наедине с Хайро, я ощутил тяжесть и сонливость. И свет не мил, как говориться…

— Эй, Хайро, ты же мне благодарен, не так ли?

— Хм? Да, конечно, — он озабочено наклонил голову.

— Тогда пожмём руки в знак примирения? — я протянул руку. — Насколько помню, матч прошёл не лучшим образом.

Хайро некоторое время всматривался в мою протянутую, перевязанную руку, после чего с улыбкой на лице протянул свою в ответ и, едва дотянувшись до ладони, резко спрятал руку за спину.

— Ни в этот раз, — он язвительно хмыкнул.

— Вот именно поэтому я никогда не протягиваю людям руку, — сказал я, брюзгливо вытирая ладонь об пиджак.

Во-первых, как и ожидалось, Хайро — злопамятный человек. Во-вторых, его ответ ясно дал понять, что во время своей благодарственной речи он явно был не искренен. В-третьих, этот парнишка определённо испытывает ко мне враждебность, неприязнь и ревность. Что ж, не могу не понять.

Я потупил взгляд, когда перед глазами… вылезла панель.

…

[1. Вмешаться]

[2. Бездействовать]

…

«В чём разница между «Нравится» и «Люблю»? Когда вам нравится цветок, вы его срываете. Но если вы любите цветок, вы его ежедневно поливаете» — Будда, опять же. Юмикава в курсе, что я — «зрелый человек», так что я, соответствуя данному мнению, поступаю так, как если бы действительно являлся зрелым.

— Хайро, можешь нагнуться? Хочу сказать тебе кое-что по секрету, — промолвил я, коса глядя на отвлеченную своими мыслями Юмикаву.

— Хорошо, — он приблизился к моему лицу, — в чём дело?

Я крепко вцепился в его шею сзади рукой и, подтянув его голову к себе, шепнул на ухо.

— Ты ей дорог, приятель. Так что советую, наконец, разобраться в своих чувствах, пока кто-то другой, помимо тебя, не занял место в её сердце. Надеюсь, я ясно изъясняюсь?

Моя рука стала кувалдой — не разжать. После нескольких безуспешных попыток аккуратно вырваться из моего хвата, парень крайне серьёзно произнёс: «Я понял», и более ничего не добавил. Когда мне показалось, что я проявил достаточную решимость, я отпустил шею Хайро, поправил его багровый галстук и одобрительно кивнул. На коже виднелся красный след ладони, однако я не стал об этом упоминать: не было нужды. Вместо этого я кашлянул и чрезвычайно манипулятивно произнёс:

— Так или иначе, ты ведь не просто так к нам подошёл, не правда ли? Ты ведь хотел украсть Юмикаву-сан на некоторое время? Полагаю, она сейчас ничем не занята, — я с давлением взглянул на девушку, после чего подмигнул Хайро.

— Скажи, Такеши-кун…

— Ну-ну, проваливайте: вас ждут, — я нахмурился и сделал настолько суровую физиономию, насколько только смог.

Словно бы расценив мои слова за раздражённое ворчание, Юмикава схватила Хайро за запястье и повела его обратно, к своей компании. Вслед она лишь бросила: «Я позже подойду, Такеши-кун», и скрылась в толпе приятелей и поклонников. Голубки, — я лишь мысленно усмехнулся.

«Скажи Такеши-кун, ты точно влюблен в Юмикаву-сан?» — это ты хотел спросить, мистер Хайро Хошимо-кун? Что ж, к счастью для тебя или к большому сожалению Юмикавы, это лишь одно большое заблуждение. У меня уже есть любимый человек. Теперь точно есть.

Смотря в спину болтающей со своими друзьями Юмикавы, я кое-что припомнил.

Ох, и кстати, Будда…

Я оттянул галстук и безучастно вздохнул.

— На самом деле, я… терпеть не могу цветы…

К слову о цветах, сейчас один такой цветок теплился в лучах солнца и восторженно, счастливо привлекал своим теплом и красотой людей. Люди не торопились срывать этот цветок, они с ним говорили, они о нём заботились, они его уважали и ценили, — иначе говоря, они этот цветок любили.

Цветок был оттенка спелой вишни. И казалось, что тот постоянно что-то забывал, выглядел рассеяно. То он клонится к земле, то стеблем тянулся к облакам, — все с присущим друг другу трепетом и любопытством наблюдали за его умеренными изменениями, ростом. Все им восхищались, умилялись. И каждому, кто полюбил цветок, чудилось, что тот — невинен. Но было ли так в действительности? Или же на практике, тот просто лукаво прятал от людей свои шипы?

Этого я не знал, поскольку привык проверять цветы на ощупь. Но данное бардовых лепестков растение мне трогать ещё не доводилось. Что ж, может быть, однажды.

Цветком я видел девушку по имени Комия Айко, которая сейчас, между прочим, находилась в обществе своих приятелей и приятельниц, и о чём-то с ними живо, с энтузиазмом, юмором неотрывно тараторила и звонко щебетала, словно птица. Часть их задорной беседы коснулась и моих ушей.

— Чем планируете заняться на этих выходных? — разгорячено полюбопытствовала одна из незнакомых мне девушек с очень приятным, мелодичным голосом. Она имела карамельного цвета длинную, до лопаток, причёску с забавными заячьими хвостиками по бокам. Её глаза, даже с такого приличного расстояния, отдавали карим оттенком с примесью янтаря. Для начала она решила обратиться к лидеру группы: — Что думаешь, Айо-тян?

— Эх-хе-хе, — она ребячливо рассмеялась, — на самом деле, я рассчитывала сходить с вами в кафе или кино. Как считаете? Вы не заняты?

Томако энергично закивала головой и пролепетала:

— Думаю, это отличная идея, Комия-сан! Таким образом можно неплохо провести время и сдружиться ещё сильнее, — договорив, она милейше улыбнулась и покраснела, как яблоко по осени.

— Спасибо, что поддержала мою идею, Айри-тян, — Комия погладила юную леди по голове и ответно улыбнулась.

Хм-м-м… Томако неплохо устроилась, если так подумать. Значит, мои труды не пошли насмарку. Хотя, если размыслить, то такой настойчивый человек, как Томако, определённо бы сыскал себе друзей и без меня. Полагаю, под крылом Комии из неё вырастит славная, красивая птица.

— А вы, ребята, согласны? — Комия стала спрашивать по очереди.

— По существу, я собиралась предложить то же самое, однако госпожа, Шеф-тян, меня опередила, — мадам Заячьи хвостики заискивающе усмехнулась и как-то неестественно потянула уголки губ вверх. — Предлагаю всё же сходить в кафе.

Следующей в очереди ответила на вопрос Комии другая леди — девушка с длинными волосами цвета индиго и глазами оттенка чистого рубина. Её чёлка была гармонично сплетена и необычно уложена за ухо. За исключением этого, мисс Индиго во многом походила причёской на Комию.

— Т-так уж и быть, — быстро согласилась она бассовым, смущенным голосом, — всё равно у меня не запланировано мероприятий в ближайшее время.

Неужто цундере?..

Комия деловито кивнула женской составляющей группы и переключилась на мужскую.

— В чём дело, парни? У страха глаза по пять иен? — она едко, протяжно хмыкнула.

— И ничего мы!..

Было, спохватился Маки, но его перебил Белый лис Ёсимура. Теперь буду называть его Песец.

— К сожалению, у меня уже есть планы, так что я буду занят. Прошу меня простить, — он дежурно поклонился.

— Ничего. Не беспокойся, Ёсимура-кун. Если планы изменятся — мы всегда тебе рады, — проговорила Комия и вздохнула. — Что ж, нет худа без бобра!

Ты хотела сказать «Нет худа без добра»?

Все в компанию дружно улыбнулись и переглянулись, словно бы одновременно вспомнив, что представляет собой человек, который их объединяет.

— Что? Что я опять не так сказала? Это же учитель начальных классов говорил, не так ли? — Комия замахала руками с недовольством.

— Хах, я никогда не покину эту компанию, — счастливо проговорил неожиданно Танака и смущённо, до жути багровея, почесал ямочку пальцем.

Ребята удивлённо раскрыли пасти, словно бы он озвучил нечто ему несвойственное, но, тем не менее, мысль оценили по достоинству, кивнув ему все разом в знак солидарности.

— Истину толкуешь, приятель, — радушно оскалился Маки и похлопал Танаку по плечу.

Я мысленно ухмыльнулся, встал из-за стола и покинул кабинет. Подобная дружеская атмосфера несколько меня растрогала, поэтому я решил прогуляться, пока у меня было на то время. Видя, как присоединился к группе Танака, как Комия привязалась к Томако, как Маки стал увереннее себя чувствовать и как Томако стала расти над собой, — я стал задумываться:

Может, принятые мной решения не такие уж плохие, как мне казалось изначально?

Солнце двигалось неумолимо вперёд, стремясь к полднику занять точку зенита. Через открытые окна в школу проникала весенняя свежесть, оставляя за собой лёгкий озноб и щекотку. Поток света смешивался с этой свежестью, неторопливо наполняя её подступающими летними нотками. По моей щеке струились огоньки, от чего казалось, что они пляшут.

«Что же такое выбор?»

Я вдохнул весеннюю свежесть — и, как следствие, моментально освежился.

Спускаясь по лестнице на первый этаж, я, неожиданно для себя, пересекся с Игораши и её свитой.

— …

— …

Мы неотрывно смотрели друг другу в глаза, двигаясь каждый в свою сторону. Смотрели до тех самых пор, пока это было возможно, пока не появилась необходимость в том, чтобы повернуть головы. Однако ни я, ни Игораши, — что логично — этого не сделали. Мы вели себя так, как если бы никогда не знали другую сторону. Прозвучит смешно, но так поступала абсолютно каждая особь женского пола в моей младшей и средней школе. Потому данная отстраненность меня ни чуточку не трогала.

— На самом деле, я думаю, что совсем скоро всё изменится, — бросила Игораши с лучезарной, фальшивой ухмылкой.

— Вы о чём, глава? — испуганно озадачился один из парней, что следовал за ней немного позади.

— Да так, не обращай внимания. Это лишь мои капризы, — она величаво обнажила шею и тихо хихикнула.

Её сплетённые по бокам косички цвета миндаля скрылись в коридоре, оставив меня с беспокойными, невесёлыми мыслями. Ясным, словно день, оставалось лишь одно: её слова определённо адресовались мне, и никак иначе. Было то предупреждением, угрозой или же подсказкой? — увы, мне абсолютно неизвестно. Именно это и пугало, заставляло насторожиться и присмотреться к окружающим.

Я некоторое время наблюдал за дверным проёмом, удручённо о чём-то размышляя, вслед за тем сдвинулся с места и направился к торговому автомату. После делового обмена с агрегатом на необходимый мне товар, мы сошлись в рыночной цене и разошлись, — хотя, как разошлись? Ушёл лишь я. На самом деле, автомат двигаться с места постеснялся. Моей покупкой был попкорн.

Я открыл пачку и начал с удовольствием лакомиться содержимым. Соленый, сырный, жареный вкус распространялся по языку, доставляя особенное наслаждение. Казалось, моё настроение потихоньку улучшалось. Обожаю попкорн.

«В это время зазвучали последние аккорды увертюры — оркестрового вступления к драматическому спектаклю — и вместе с тем застучала палочка капельмейстера. В партере прошли на места запоздавшие мужчины и поднялась занавесь»

Беззаботно лакомясь едой (если её можно так назвать), я лениво зашагал по коридору в сторону классного кабинета и, немного зазевавшись в собственных думах…

*Хрясь*

— Ох, простите, — поклонился я.

— Под ноги научись смотреть, деревня!

…я столкнулся, по всей видимости, с второклассником, однако накричал на меня не он, а его приспешник. Результат столкновения: белые комки подпрыгнули в моей руке и рассыпались по полу, — в душе проскользнуло огорчение и досада, однако виду я нисколько не подал.

Блондин отвёл взгляд от телефона и покосился на меня. Его лицо полнилось равнодушием. Весь стоящий позади него эскорт — включая шпалу, желторотика и бармалея — коллективно, разом, гнусно рассмеялись, наполняя коридор противным, вороним гоготом и ржанием вшивой кобылы.

Я пригляделся к блондинчику, идущему во главе Крестового похода, и смерил его оценивающим взглядом.

Внешность его являлась крайне примечательной, даже привлекательной, — не трудно было представить, что он имеет успех у женщин. Эдакий светский Ловелас и, по совместительству, самый натуральный блондин семейства блондиновых. Он был одним из немногих, чьи волосы походили на сплетённые, золотые нити. Блестящие и от природы вьющийся, да к тому же гладкие! Полагаю, в желании их немножечко полапать нет ничего неправильного, — женская половина человечества вряд ли бы устояла перед этим соблазном.

Носил он чёрный пиджак, каких много, который, впрочем, не сильно выделял его в толпе. Вероятно, дабы нивелировать эффект «обыкновенной школьной формы», парень надел на себя рубаху цвета берюзы или циана. Цвет его увабаки был синим, именно поэтому ранее я пришёл к выводу, что он — второкурсник. Ко всему прочему, его шею обвивала чёрная лента с золотой клёпкой — признак принадлежности к топу тридцати. Другими словами, на втором курсе он занимал не последнее место в рейтинге по успеваемости.

Лицо его было слащавым, нарочито ласковым, чувственным и льстивым, и в какой-то мере отдавало фальшью, лукавством. На левой щеке, в свою очередь, — одна крошечная родинка. Когда он улыбался — не одна и не две, а совершенно ни одной ямочки не обозначалось на щеках, и его глаза улыбались больше, чем губы. Кроме того, есть у этого блондинчика одна особенность, которая вызывала белую зависть даже у девчонок, — это ресницы. Длиннющие, слегка загнутые к кончикам, они выгодно обрамляли его узкие, подозрительные глаза цвета баклажана. Взгляд был последней вещью, на которую стоило обратить внимание, — несмотря на всё обилие приятнейших черт, взгляд его выражал неподельную скуку и равнодушие, даже некое разочарование. Данное разочарование выдавало тех, кто недоволен жизнью, — ввиду извечной хмурости, у него появился характер прищур.

И что всего подлее: в присутствии других, малознакомых ему людей, он не смел кричать, а был любезен, предупредителен и мил, как провинциальный зубной врач, ― был даже либерален. Я даже в некотором роде мог судить о его гуманности. От прочих задир он отличался тем, что издевательства больше приносили ему скуку, нежели какое-либо удовольствие. Это как игра, которая в конечном счёте, рано или поздно, становится обременительной: Вы играете в неё всё реже, реже, пока в итоге не приходят мысли, что она и вовсе не имеет смысла.

Он был... именно такого типа человек.

— Чё пялишься? Понравился?

— ...

Поскольку это было очевидной провокацией, я принял решение промолчать.

Блондин бросил на меня нарочито насмешливый взор и прошёл мимо; желторотик, следуя за ним, показал на прощанье средний палец; шпала предварительно толкнул меня в плечо и хмыкнул; а парниша-бармалей перед уходом плюнул мне на обувь и выбил пачку из моей руки — попкорн рассыпался по полу. В целом, они поступили со мной до противного по скотски, что стало толчком к тому, чтобы я их хорошенько, основательно запомнил.

Испытывая некоторое унижение, я вытер школьную обувь платком, убрал мусор с пола, поправил галстук и, доев остатки попкорна, выбросил пачку в ближайшей урне.

Чёртовы уроды.

Чирк-чирк. Мои страницы жизни наполнялась записями. Чирк-чирк. Порой записи кривились, порой ступали под уклоном, порой тянулись ровно, словно нота. Иероглифы не выводились исключительно графитом, напоминая собой размазанный на белом листе пепел, — нет, иногда иероглифы имели красный цвет и тянулись акварелью, иногда писались густой шариковой ручкой, а иногда, когда никто не видел, прокладывались маркером, оставляя позади неоднообразный, грязный и пятнистый путь.

«Что же такое выбор?»

Данные пути были лишены какого-либо фундамента, так что основанием их появления обычно являлись непостоянные и неконтролируемые эмоции. Увы и ах, данный путь, испокон веков, — обречён на крах. Он является бракованным и ни к чему хорошему даже не думает вести. Путь — без надежды на успех, без надежды на подтверждение собственного существования.

Чирк-чирк. В моём личном дневнике, где-то далеко на первых и последних страницах, виднелись и неспешно появлялись пару-тройку или даже десяток грязных, мутных и нестройных клякс. Одна клякса служила моей смертью, другая — неправильным началом. Так или иначе, клякса — это грех. И если грех воздаётся смертью, то мои последние страницы уже предрешены.

Чирк-чирк.

Я лишь заполняю поле между началом и концом.

А Вы — непосредственные читатели этого грязного, но стройного, неприметного дневника. Вы — наблюдатели моей истории. Вы — это частичка меня, а Я — частичка Вас.

Только и всего.

«Le choix est tout»

«Выбор — это всё»

От автора

И снова здравствуйте, дорогой читатель. Если Вы читаете послесловие — значит, Вы уже осилили данное произведение. Что думаете? Жаль ли Вам потраченного времени? Полагаю, у Вас должна была сложиться некая оценка. Для меня будет только в радость, если Вы ей поделитесь своим мнением в рецензии или комментарии. Причём, будет в радость независимо от того, положительная эта оценка или же нет. Обоснованные, логичные и конструктивные оценки станут лишь толчком к моему развитию. К тому же, я был бы счастлив прочитать Ваши советы или рекомендации по прочтению разного рода литературы.

На самом деле, первый том играет огромную роль в моей жизни. Суть же данного тома — принятие ответственности. Ирония заключается в том, что герою дважды попадается котёнок характерной внешности и при похожих обстоятельствах, и находясь в аналогичной ситуации он принимает иное решение от того, которое принял бы ранее. И в моей истории поведение героя всегда обусловлено, — т.е. имеет предпосылки.

Знаете, в детстве у меня также был котёнок. Он родился слабым, но, тем не менее, дожил до того возраста, когда мог самостоятельно перебираться по комнате и есть, однако ел он чертовски мало и крайне редко. В какой-то момент его желудок и вовсе перестал принимать еду.

Я всегда был жалостливым человеком, а потому то время запомнилось мне сучими страданиями и мучением. Ситуация, когда находишься перед ультиматумом, но не можешь сделать выбор, — данная ситуация является жестокой и безжалостной.

Я тянулся за соломинкой, словно утопающий, питал надежды, что его можно спасти собственными силами.

Моя семья не была столь богата, чтобы обратиться за услугой к ветеринару, потому я просто наблюдал за тем, как распорядиться судьба и делал всё возможное, чтобы его спасти: я кормил его со шприца молоком, поскольку самостоятельно он не мог питаться и постоянно всё выплёвывал; я его выхаживал, лелеял, спал с ним вместе. Находясь рядом со мной, котёнок молчал, однако стоило мне сделать шаг в сторону, как он начинал вопить от боли. В такие моменты мне хотелось закрыть уши, убежать из дома, разбить голову об стену.

Мать предлагала унести его или умертвить, однако у меня не хватало духу так поступить: я считал это предательством и актом бесчеловечности. Однако вспоминая то время сейчас, я жалею. О многом жалею. И вместе с тем я кое-что понял: если я действительно его любил… мне стоило прекратить его страдания. Но в то же время это была бы слишком большая ноша для такого маленького, незрелого человека, как я. Если Бог взаправду существует, то он устроил для одиннадцатилетнего ребёнка настоящую пытку.

Я. Банально. Не могу. Забыть. То воспоминание.

Иной раз я задумываюсь, что лучше ни к чему не привязываться, не иметь совести и не связывать себя обязательствами. Только в этом случае можно избежать боли, избежать сокрушающего урона, но данное мышление было бы слишком однобоко. Ведь как-никак боль неотрывно связана с личностным ростом. Она — неизбежна. Попытки уклониться, спрятаться, сбежать — слишком глупы и нецелесообразны. Такого рода поступки лишь только указали бы на мою незрелость.

Возможно, по той причине, что мне не хватало смелости и ответственности, я не мог по-настоящему решиться этого котёнка умертвить и тем самым облегчить страдания. День за днём время котёнка уходило, жизнь угасала, пока, в конечном счёте, он однажды не уснул навеки. Моя безответственность или, как я её по-другому называю, легкомысленность, а также эгоизм и никчёмность привели его к фатальному исходу. Привели его к смерти и терзаниям.

Должно быть, руководствуясь этими чувствами, я и писал первый том, ибо про обретение личностью ответственности тот и подразумевался.

Умертвив котёнка, мой герой обрёл ответственность — ответственность за жизнь существа, а также за жизнь любого другого человека. И, обретя данную ответственность, выбор между местью и состраданием перестал быть для него путями. Вместо этого, выбор стал для него обыкновенным важным решением ответственного человека, которое никак не повлияет на его собственную личность.

Герой не утонул в мести или сострадании, нет. Он стал ответственным, — и, как следствие, цена жизненных выборов приуменьшилась, как собственно и их влияние на героя.

Что ж, в конце лишь скажу, что личность моего главного героя, как и многих других второстепенных персонажей, очень хорошо продумана. Каждое его воспоминание замечательно контрастирует с принятым им решением. Любое его поведение — абсолютно логично и целесообразно, согласуется с чувствами и мыслями, а также факторами личного восприятия.

Всё детство моего главного героя – последовательно: я постарался создать его без мелких изъянов. Ребёнок не проявлял в детстве должных амбиций в обучении разного рода наук и предметов, — и это разочаровало его отца. «Всё познаётся в сравнении» — однажды кто-то сказал. И если сравнивать главного героя и его сестру, то предпочтение «любимчика семьи» амбициозный отец, естественно, отдаст дочери. И дальше всё пошло по наклонной.

Презрение отца и несоответствие его стандартам родили в главном герое комплекс неполноценности с присущей для него чрезмерной скромностью, а также страхом быть непризнанным окружающими. Скромность и страх в свою очередь отталкивали его от дружбы и привлекали «авторитарные личности», которые за счёт его персоны желали самоутвердиться. И следом — извечные издевательства и насмешки, которые, в конечном счёте, создали в этом ребёнке циничность, неприветливость и трусость. Главными же его страхами стало — показывать свои истинные эмоции и заводить дружбу. Первое — потому что люди могли увидеть его слабость, второе — потому что люди могли ею воспользоваться.

Как я и сказал, всё последовательно и закономерно, хоть и чрезвычайно поверхностно (если говорить об этом в Послесловии).

Единственное, что не являлось последовательным и закономерным — это удача главного героя. Он её ненавидит, а она, в свою очередь, ненавидит его. В целом, у них хорошие взаимоотношения.

Разумеется, также следует сказать, что я не показал Вам полноту детских переживаний Такеши-куна в полной мере. Множество его воспоминаний спрятались под за навесом, однако со временем всё встанет на свои места, я Вас уверяю. Вероятно, Вы нередко задавались вопросом: «Почему главный герой никогда не упоминает имён своих родителей?». Этому тоже есть логическое объяснение, но рассказывать об этом — не моя забота. Такеши сам Вам обо всём поведает.

Теперь «информационно-справочное отступление».

Знаете, на самом деле я планировал написать второй том к концу этого года, но боюсь: это не в моих силах. Разумеется, я сделаю всё возможное, но ничего не обещаю. По особенным праздникам я буду выпускать бесплатные короткие истории, дабы подогревать Ваш интерес ко второму тому, так что ждите. Если так подумать, то в лёгком романе обычно где-то 200-300 страниц, а в моём их — 600 с лишним. Это как три тома, не находите? Впрочем, в моём произведении было несколько арок, если Вы, конечно, заметили, так что всё оправдано (наверное).

Я более чем уверен, что у Вас вызвали много вопросов те персонажи, которые имели свою иллюстрацию, но принимали минимальное участие в сюжете истории. Полагаю, я должен сказать, что первый том — это, как правило, только знакомство с героями. Они ещё повлияют на сюжет впоследствии. И, разумеется, я планирую раскрыть всех настолько, насколько это будет возможно с позиции главного героя. Поскольку повествование ведётся от первого лица, мы можем знать ровно столько, сколько знает главный герой. Другими словами, новая информация приходит во основном посредством диалогов, пересказов, наблюдений или просмотров. И никак иначе. Второстепенные персонажа также имеют ограниченную информацию и с неба фактов не берут. Все люди — мыслящие, и у каждого из нас свои тараканы в голове. Я пытался это передать.

Что ж, полагаю, на этом всё. Спасибо за Ваше внимание и отнятое время. К сожалению для себя, становясь старше, я перестал испытывать то пылкое чувство сострадания, как это было раньше. Стал черстветь, словно пшеничный хлеб. Но, так или иначе, я желаю Вам не утратить данное качество в ходе жизни. И да, я по-прежнему ищу себе иллюстратора, хоть и неохотно. Всех благ!

Серьёзно, может всё-таки возьмёшь мандаринку? Или какое-нибудь другое лакомство? В чём дело? Не любишь? Нельзя? Очень жаль…

Goodbye!

От Энтузиаста

Однажды мой отец сказал: «Существует три типа боли: физическая, эмоциональная и душевная. Нужно знать и понимать, какие страдания может испытывать человек. Глуп тот, кто считает, что применяемое к человеку страдание никогда не коснётся того, кто его приносит». Его слова прочно отложились в моей голове, они легли во основу моей совести и моего мышления. став личной философией и стилем мышления.

Верно, ясно помню: говоря это, он нежно поглаживал меня по голове. В этом небольшом, бесхитростном действии я ощущала тепло и ласку, — и я уверена... оно полнилнилось заботой и любовью. Раз эти мысли были подкреплены теплом — следовательно, они в себе его несли. Именно поэтому... когда моё сердце наполнялась болью, я согревала его мыслями отца. Его заветы, наставления, советы, поучения — они нередко спасали мою душу. И это ещё больше убеждало меня в том, что я должна им постоянно, непоколебимо и неизменно следовать.

«Только жертвуя собой, можно добиться счастья ближнего»

Именно поэтому, когда моя совесть и личные чувства вступали в болезненную схватку, победа совести была лишь вопросом времени.

— Айри, ты чёртова лицемерка, я тебя терпеть не могу!

Рык, призванный из самой души.

Помню, как воротник плотно сжимал моё горло. Дышать становилось тяжело, а разум мутнел, как если бы человека охватил страх перед неудачей. Я стояла и смотрела куда угодно, но не на силуэт стоящий рядом и обжигающе глядящий мне в глаза. Стояла с видом безмерного спокойствия и разочарования самой собой.

«Почему она меня так назвала? Почему она так злиться? Я ведь всё делала правильно, всё делала по совести! Так почему?! Почему я оказалась в такой ситуации?! Я была не права? Я заблуждалась? А если да, то поведайте же, в чём?» — это те вопросы, ответы на которые я ищу и по сей день.

Вскоре мы переехали, и я поступила в старшую школу. Верно, это произошло совсем недавно, не больше двух месяцев назад.

Я надеялась и верила, что смогу найти ответы на свои вопросы здесь.

Да, именно здесь...

Мой взор пал на розовую аллею, ведущую к образовательному учреждению под названием «Старшая школа Сакурай».

— Фух-фух… Господи-Боже, едва успела!.. А-ах...

Это всё из-за того котёнка! Блин, как можно было так забраться на дерево, чтобы потом невозможно было слезть?! Не понимаю… Он меня ещё и поцарапал!.. Да и ещё те милые девочки, которые меня благодарили... Я совсем потеряла счёт времени!

Верно, в день церемонии поступления я едва ли успела на саму церемонию. Если бы пришла получасом раньше, то, вероятно, смогла бы с кем-нибудь познакомиться в классе и найти друзей, однако этому не суждено было сбыться.

Что ж, тогда обязательно подружусь с кем-нибудь потом! Не велика проблема!

Впопыхах я заняла место в актовом зале и наблюдала за выступлением студсовета, директора и лучших учеников на первом году обучения. Я была впечатлена их красотой и элегантностью. Разумеется, церемония мало чем отличалось от средней школы, за исключением большого количества отличной друг от друга формы. Например, члены Студсовета имели белые пиджаки, члены Дисциплинарного комитета — коричневые, члены Школьного парламента — синие, а другие ученики, независимо от клубной деятельности, носили чёрную форму. Это меня очень сильно удивило.

Однако клубная деятельность — это не тот род деятельности, который можно отнести ко мне: я не очень хороша в спорте, но если в школе есть клуб кулинарии или вязания, то я смогу показать свои таланты. Когда я жила в деревне, я нередко гостила у бабушки дома, так что она обучила меня многим бытовым вещам и мудростям.

Спасибо тебе, бабуля! Я очень тебя люблю! Я докажу, что не зря столькому всему научилась!

Сразу после церемонии, не мешкая, я направилась в класс вместе со своими одноклассниками. Однако едва прибыв на место, я поняла, что оставила свою сумку в актовом зале. Беда не приходит одна, не так ли?

Я пулей выскочила из кабинета, с грохотом воскликнув: «А-а-а!.. Моя сумка!». Уверена, все смеялись, видя эту забавную картину, — я это ясно слышала.

Айри, ты растяпа! Легкомысленная растяпа!

Именно тогда я впервые увидела его…

— Ай-ай-ай, как больно… — болезненно потирая нос, прошипела я, врезавшись в кого-то.

…Такеши Юто-куна.

Как раз ему было предначертано стать ключом к ответам на мои вопросы. Стать учителем, несущим просвещение моему незрелому уму. За два года старшей школы он займёт самое важное и, бесспорно, неоценимое место в моей жизни. Место, равное самой жизни.

Кто этот молодой человек?

Человеку, испытавшему так много боли; человеку, что уберёг меня от боли; человеку, которого мне не забыть, я посвящаю следующее:

— Спасибо тебе за всё, Такеши Юто-кун…

Страница книги Выбор и безальтернативность в интернете

Table of Contents

1 - 0.1

1 - 0.2

1 - 0.3

1 - 0.4

1 - 1

1 - 1.1

1 - 1.2

1 - 1.3

1 - 1.4

1 - 1.6

1 - 2

1 - 2.1

1 - 2.2

1 - 2.3

1 - 2.4

1 - 2.5

1 - 2.6

1 - 3

1 - 3.1

1 - 3.2

1 - 3.3

1 - 4

1 - 4.1

1 - 4.2

1 - 4.3

1 - 5

1 - 5.1

1 - 5.2

1 - 5.3

1 - 5.4

1 - 6

1 - 6.1

1 - 6.2

1 - 6.3

1 - 6.4

1 - 6.5

1 - 6.6

1 - 7

1 - 7.1

1 - 7.2

1 - 7.3

1 - 7.4

1 - 8

1 - 8.1

1 - 8.2

1 - 8.4

1 - 8.5

1 - 8.6

1 - 8.7

1 - 8.8

1 - 9

1 - 9.1

1 - 9.2

1 - 9.3

1 - 9.4

1 - 10

1 - 10.1

О книге