...И всякая жизнь прекратилась.

Позвольте привести аллегорию.

В один прекрасный день я просыпаюсь и замечаю, что свет выключен.

С мыслями о возможно сработавшем рубильнике я проверяю щиток, но там все в порядке.

На дворе раннее утро, солнце едва показалось, но дома никого нет.

Почувствовав беспокойство, я выхожу на улицу, но вопросов становится еще больше.

На дороге ни единой машины. Да что там, не работает ни один светофор.

Возле ближайшего супермаркета не видно людей, автоматическая дверь закрыта.

Не понимая, что к чему, я возвращаюсь домой, беру велосипед и еду к ближайшей станции. По пути мне не попадается ни одна машина. Тротуары тоже пустуют.

Я приезжаю на станцию, но и там никого нет.

А ведь это очень людное место, и я привык видеть, как через ее двери проходит множество людей.

Даже ночью возле входа караулят такси. Тут попросту не может быть настолько безлюдно.

Мое беспокойство перерастает в панику, и я еду на велосипеде в другие города.

И затем паника превращается в смирение.

Ведь пейзажи меняются, но людей все так же нет.

В какой-то момент я добираюсь до Токио, столицы Японии.

К тому времени, как я убеждаюсь, что и там никого нет, у меня пересыхает в горле, а желудок недовольно ворчит.

Превозмогая чувство вины, я захожу в супермаркет, беру уже ставший теплым сок и рисовый шарик и оставляю на кассе деньги.

Пусть этот завтрак и припозднился, он немного успокаивает меня.

Решив вернуться домой, в свой родной город, я возвращаюсь на дорогу.

Не ходят ни поезда, ни автобусы. Присутствие человека совершенно не ощущается.

Естественно, машины и велосипеды попадаются регулярно.

Но надо помнить, что брошены и они.

Обратный путь занимает у меня еще больше времени, но вот я дома.

Конечно же, свою семью я не застаю.

От вида дома, потерявшего своего хозяина, я ощущаю лишь усталость.

Я возвращаюсь в свою комнату и вижу привычную мне картину.

На меня наваливается сильная усталость, и я ложусь спать.

От беспокойства и мыслей о происходящем мне снятся кошмары.

Как и вчера, я просыпаюсь от лучей утреннего солнца.

С мыслью «а вдруг» я обхожу весь дом, но семью не нахожу.

Я делаю себе несложный завтрак из того, что нахожу в неработающем холодильнике.

Вчера я даже не подумал пойти в школу, но сегодня переодеваюсь и иду.

На знакомой дороге я не встречаю никого.

Я дохожу до школы, но и там нет школьников, расходящихся по кабинетам.

Обычно это жизнерадостное место, полное учеников.

Уже 10 часов, я пришел гораздо позже обычного.

В учительской тоже никого.

Оставив надежду на школу, я начинаю поиски в родном квартале.

Я пытаюсь найти следы хотя бы кого-то другого.

Но все мои поиски тщетны.

Конечно же, закрыты и безлюдны все магазины.

Я ложусь посреди улицы и начинаю размышлять.

Почему никого нет? Почему я остался?

И тогда в мою голову приходит мысль.

Пробраться в чей-то дом, пусть это и преступление.

Я подхожу к дому добродушного соседа, хорошо относившегося ко мне с самого детства.

Дверь закрыта на ключ, но я обхожу дом и открываю окно.

Внутри меня, конечно же, встречает чужая комната чужого дома.

Но и в нем никого нет.

И тут я замечаю.

На столе стоит тарелка с едой.

Ее приготовили довольно давно, и она уже успела засохнуть.

Я не знаю, сколько времени к ней не прикасались.

Но если она так выглядит, то прошло около 2-3 дней.

Меня охватывает ни с чем не сравнимая тревога, и я выбегаю на улицу.

Один за другим я проникаю в дома, но прихожу к одному и тому же выводу.

Люди исчезли не по своей воле, их словно неожиданно смахнула из мира невидимая рука.

Проходит еще несколько дней.

...Неделя. Проходит неделя.

В течение этой недели я обхожу все возможные места и собираю информацию.

Я иду с едой, украденной из магазина, и думаю.

Индивидуальные генераторы и солнечные панели все еще могут снабжать меня электричеством.

Я переселяюсь в дома, в которых уже никто не живет, но в которых есть электричество.

Разумеется, мне совестливо.

Но... но я молюсь о том, чтобы меня кто-нибудь поймал.

Однако и эту надежду предает безмолвие.

Все скоропортящиеся продукты я быстро прячу по холодильникам.

Именно так — я не ограничиваюсь одним домом, а пользуюсь всеми, где есть свет.

Говорят, что консервы могут храниться десятилетиями, несмотря на все надписи «годен до».

Но все же большая часть продуктов гниет.

Проходит две недели, и появляется вонь.

Воняю не я. Воняет город.

Выброшенный мусор. Еда в домах. Неработающие холодильники.

Страшно подумать, что я привыкну к этому.

И именно благодаря сильному стрессу я начинаю привыкать.

Проходит третья неделя, затем месяц, и я замечаю еще кое-что.

Исчезли не только люди.

На покрытую черной плесенью еду не садится ни одна муха.

По стене супермаркета не ползает ни одного таракана.

В начавшем зарастать сорняками парке не найти ни одного муравья.

В небе не видно ни одной вороны, в лесу не кусают комары.

Единственная радость в том, что осталось хотя бы магазинное мясо.

И то, что остались растения, которых непросто назвать живыми.

Когда я привыкаю к такой жизни, то принимаю решение.

Я отправлюсь на поиски жизни.

Я нахожу методичку в ближайшей автошколе и учусь ездить без прав.

После нескольких дней тренировок я решаю, что освоился, и начинаю путешествие.

Первое время мне страшно ездить, но я быстро привыкаю.

В конце концов, нет ни других машин, ни людей. Да и светофоры не работают.

Когда кончается бензин, я ищу его в домах или пересаживаюсь в другие машины.

Путешествие продолжается.

Сколько бы мне ни пришлось проехать в поисках жизни.

Путешествие продолжается.

Сколько бы дней или месяцев у меня ни ушло.

Путешествие продолжается.

День, неделя, месяц, полгода, год, десять лет.

Пока я не найду жизнь...

Или пока не прервется моя...

Вечно, бесконечно...

Как я сказал в самом начале, это всего лишь аллегория.

Но...

Но представьте, что я... нашел бы жизнь. Как бы я тогда выглядел?

Наверное... именно так.

Девочка в мантии с капюшоном, сплетенной из серебряной нити.

Серебряные волосы, блестящие на том свету, что все-таки доходит до сокрытого капюшоном лица.

И широкая улыбка сквозь слезы. Улыбка того, кто встретился с чудом уже после того, как оставил всю надежду.

— Фтафиго, щко кы тоюдинфю... Фтафиго, щко кы дышин...

Девочка со счастливым видом обнимала меня и говорила что-то на своем языке.

Тогда я еще не понимал ее слов.

Не мог по-настоящему понять ее мысли, ее чувства, ее радость.

Ее слова.

«Спасибо, что ты появился... спасибо, что ты выжил...»

В тот день я встретил ее посреди безжизненного мира.

День начался с того, что я дал матери прикурить.

— Все-таки лучшее утро то, в которое я курю дорогой табак, а Мидзуки дает мне прикурить.

— Я что, особенный?

— Подрастешь — поймешь, Мидзуки. Ну кому охота курить табак, зажженный рукой совершеннолетней клячи? Если собираешься курить, учись прикуривать уже сейчас. Это мой тебе приказ как родителя.

— Не волнуйся, курить я не собираюсь до самого конца жизни.

Мою мать часто клинило на непонятных мелочах, а мне, как ее сыну, приходилось ей помогать.

Вот и сейчас ей просто необходимо, чтобы прикурить ей дал именно я.

Когда это делал отец, она всегда кривилась, и очередной день жизни нашей семьи ознаменовывался ее рассказами о том, что мы ничего в этом мире не понимаем.

Моя мать работала, как это сейчас принято называть, флористом.

На «икебанщицу» и «цветочницу» она обижалась, поэтому дома мы называли ее исключительно «флористом».

Кстати, когда я говорил об этом со знакомыми, те из них, кто знали ее, сильно удивлялись.

Дело в том, что моя мать... как бы это сказать, тянула, скорее, на секретаря.

— Мидзуки, куда там этот подевался?

— Ты про папу? Он ушел рано утром.

— Правильно. Будь он здесь, я бы с ним развелась.

— Пожалуйста, не говори так.

— Не волнуйся, Мидзуки. Тебя я заберу с собой.

— Да дело не в этом...

Мой отец — цветочник.

Я слышал, что он всю жизнь обожал цветы, и поэтому у нас их было много как внутри дома, так и снаружи.

Я мало знаю о нем, но иногда его целыми днями не бывает дома. Видимо, он и правда любит цветы.

Их неожиданный роман с моей матерью начался по ее инициативе.

«Ему не быть флористом. Смотри, Мидзуки, через 10 лет он станет из цветочника садовником. Его цветы буду скупать я. Не будет проблем с поставками».

«Расходы и закупки получатся семейными».

Мать обожала цветы, которые выращивал отец.

А отец находил общий язык с матерью, тоже разбиравшейся во флористике. Семейная идиллия?..

— Я пошел в школу.

— Ага, нахватай как можно больше знаний, чтобы оправдать те деньги, что я трачу на твое обучение.

— ...Не нравятся мне эти слова.

Я уже привык к этому и ответил мягко. Моя мать всегда так разговаривала.

Я надел пиджак, висевший на спинке стула, еще раз открыл сумку, чтобы убедиться, что ничего не забыл, а затем упаковал в нее обед, две пачки кофе со сгущенным молоком и булочку с начинкой собственного изготовления. Мать подошла посмотреть, что я делаю.

— Мидзуки. Ты опять прикармливаешь этого поросенка-сладкоежку? Это не принесет тебе никакой выгоды, одни лишь траты.

— Пожалуйста, мама, не называй моего лучшего друга поросенком.

Конечно, я немного беспокоился о том, не заработает ли он диабет, но не называть же его поросенком.

Подумаешь, человек любит сладости чуть больше остальных.

Ну и что, что он пьет кофе не просто со сгущенным молоком, но еще и с медом.

И что булочки ест только с шоколадным вкусом.

...

— Странный у тебя вкус, Мидзуки, раз ты дружишь с поросенком-сладкоежкой.

Самое обидное, что на «сладкоежку» ответить было нечего.

Кстати, не такой уж он и толстый.

— ...Я пошел, мама.

— Ладно, а я сегодня вернусь в 22.

— Понял. Сделаю к твоему приходу мясо, как ты любишь.

Вот такая у меня жизнь.

Может, семья у меня не совсем обычная, но отец с матерью ладят друг с другом, а с тем другом я знаком уже больше десяти лет. Жаловаться мне особо не на что.

Да, никаких поводов для жалоб у меня не возникало.

Я шел в школу по привычной мне дороге, как вдруг произошло нечто странное.

Из мира пропал звук.

Вернее, не совсем так.

Остался знакомый каждому шум листьев покачивающихся на ветру деревьев.

Но все те звуки, что называют «дыханием жизни», разом исчезли.

— Э?..

Я обернулся и увидел, что дорога, по которой я шел, сильно изменилась. Я повернулся обратно и понял, что мне не показалось.

В моем городке жило немало людей, подобных отцу с матерью, и благодаря им он казался на удивление богатым на природу для города. Но сейчас меня окружало даже не «богатство на природу», а сама природа, как она есть.

Это похоже на лес.

Земля, на которой я стою, похожа на гору.

А в целом... это место похоже на безлюдное.

Такого обилия природы вокруг я не видел даже во времена начальной школы, когда нас водили в походы изучать окружающий мир.

Влажный воздух наполняли ароматы растений.

С дороги пропал асфальт. Более того — не похоже, чтобы за этими растениями кто-либо ухаживал.

Все поросло высокими сорняками и росшими в неприкосновенности деревьями.

Во всяком случае, даже те горы, по которым я ходил, казались более ухоженными.

Кстати, если подумать, то я вообще ни разу в своей жизни не видел цветов, за которыми бы никто не ухаживал.

— Где это я?

Случилось что-то непонятное.

Если я еще не сплю, то я вроде как должен был идти в школу.

Хоть моя школа и считалась престижной, пешком я доходил до нее за час и к маршруту давно привык.

Да и школьная форма на мне.

Я проверил сумку и нашел в ней учебники к сегодняшним урокам. Вряд ли это сон.

И все-таки, может, это сон?

Сны ведь известны бессмыслицей, и это слово как раз подходило происходящему.

Да, это сон. Иначе и быть не может.

Но раз это сон, то что мне делать?

Наверно, моя задача, как увидевшего сон о неизвестной горе, — выбраться с нее живым?

Кстати, да, надо бы спуститься с этой горы.

Дорога шла под неприятным углом, но если не спешить, то спуститься получится.

И вот я начал осторожно идти вниз.

Воздух был настолько влажным, что моя обувь скоро начала липнуть к земле.

Сегодня я вышел в обычных кроссовках, так что с этим ничего не поделаешь.

У моих отца и матери была горная обувь. Наверняка в ней можно спокойно ходить и по грязи и по болотам. Надо будет в следующий раз спросить.

С учетом того, как хорошо они разбираются в цветах и растениях, то наверняка с радостью расскажут мне об этом.

И тут мне пришла в голову мысль проверить левый карман.

Я достал мобильник и посмотрел на экран. Связи не было.

Даже во сне телефон в горах не ловит.

Кстати, а на горе-то прохладно...

Пусть солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь деревья, и радовали теплом, но холод никуда не девался — у горы, как и положено, своя температура и своя влажность.

Хоть моя школьная форма и должна быть теплее обычной одежды, от холода она не помогала.

Это показалось мне странным.

Но чем дальше я спускался, тем меньше меня беспокоила эта мысль.

Поначалу я действительно мерз, но от ходьбы, видимо, разогрелся, и мысль постепенно отошла на второй план.

Гора же оказалась большой. Хоть я и шел уже долго, но подножия все так же не видел.

Наверняка и холодно мне было, потому что я оказался на высоте.

Странно, что мне не тяжело дышать. Видимо, сон этого не учел.

Заурчало в животе — я спускался уже несколько часов.

Я нашел место, где можно присесть, и открыл коробку с обедом.

Меню я себе подбирал сам, с учетом своих предпочтений, вкуса и питательности.

В отличие от своего друга, я ел немного... вернее, я, пожалуй, ел нормально, а он — больше остальных. Взяв палочки, я начал поедать свой обед.

— М-м... неплохо.

Даже во сне обед на природе казался вкуснее обычного.

За исключением того, что запивать пришлось тем самым кофе, настроение у меня изрядно улучшилось.

Эх, надеюсь, что диабет он не схватит...

Вспоминая своего вечно улыбающегося друга, я доел обед.

— И все-таки, как же тут...

Тихо.

Чем ниже я спускался, тем больше становилось деревьев, но я все еще не слышал ничего, кроме их шелеста.

Наверняка это как-то связано с высотой и временем года, но все равно, редко когда во сне настолько спокойно.

Я не слышал ни птиц, ни насекомых.

Все словно вымерло...

Наверно, я оскорбил этим бога горы. Надо бы извиниться.

Я сложил перед собой руки и попросил прощения у бога горы, попутно поблагодарив его за то, что дал мне здесь отобедать.

Закончив с обедом, я вновь начал спуск.

Спустя где-то 10 минут я услышал журчание воды.

Я пошел в направлении, которое подсказывали уши, и вышел на речку.

Вода казалось настолько чистой и прозрачной, что я чуть не попробовал ее на вкус. Конечно, я не собирался бездумно хлебать пресную воду, но руку окунул и ощутил приятный холодок.

— Отлично...

Речка текла вниз. А значит, если идти вдоль нее, то наверняка найду людей.

...Мне показалось, или в реке нет рыбы, а возле нее насекомых?

Вода выглядела настолько прозрачной, что хоть какую-нибудь рыбу я должен был увидеть.

Может, они за скалами прячутся? А что до насекомых, может, я еще слишком высоко, и сюда они не залетают.

Я пошел вдоль реки и спустя час вышел на равнину.

Я прошел сквозь заросли деревьев, и мне открылось бесконечное голубое небо.

Даже ясным декабрьским днем не увидеть такого высокого, такого чистого, такого далекого неба.

Воздух тоже свежий и прозрачный, совершенно не загрязненный человеком.

Вскоре появилась проселочная дорога, похожая на деревенскую. Я облегченно вздохнул и пошел по ней.

Показалась заброшенная деревня.

Незнакомые мне дома.

В учебниках истории такого не было. Во всяком случае, эти старинные здания точно не из Японии.

Как бы их описать?

Повсюду стояли дома, похожие на бревенчатые избы, только сделанные гораздо проще.

В современной Японии такой деревянный дом обойдется очень недешево. Но из-за того, что все они поросли сорняками, я сразу решил, что в них никто не живет.

И тем не менее, деревянные дома выглядели новыми, явно построенными не так уж давно.

Я, конечно, не строитель, но, по-моему, такие хлипкие дома по современным законам строить запрещено.

Впрочем, я в этом плохо разбираюсь. Может, такие дома строить все-таки можно. И вообще, раз это сон, то, может, их мое воображение из памяти рисует.

— Есть здесь кто-нибудь? — спросил я громким голосом.

Как я и ожидал, ответа не последовало. Придется идти дальше.

Я шел по поросшей сорняком дороге, и тут мне на глаза попались огороды.

Все они были возделаны, но давно заброшены. Выросшие овощи успели либо завять, либо переспеть, либо почернеть и прогнить насквозь.

Видимо, их бросили еще до того, как пришло время собирать урожай.

Огороды поросли сорняками, а значит, покинули их не день и не два назад.

Месяц, может, два месяца.

По крайней мере, за неделю огороды до такого состояния не дойдут.

Вот бы мать разозлилась, если бы это увидела...

Хоть она и была человеком безалаберным, с растениями все же работала от души.

Мы с моим отцом очень уважали ее именно за это.

Конечно, мне казалось, что происходящему есть какое-то объяснение.

Но что могло заставить людей неожиданно покинуть свои дома на несколько месяцев?

В голову пришло только одно объяснение — возведение плотины.

Не похоже, что это произойдет скоро, но если мне кто-то встретится, нужно будет спросить, что это за деревня такая, брошенная из-за строительства плотины.

Я шел дальше, и на душе мне становилось все более одиноко.

Привычные звуки.

Автомобили, велосипеды. Птицы, насекомые.

Никаких знакомых звуков.

Раздавался лишь шорох моих шагов, да шум ветра... место казалось тихим и неприветливым.

Хотя, может, это во мне говорит мое высокомерие и неопытность.

— Не нравится мне это место... наверное, — ворчал я на ходу.

Нехорошо так отзываться о месте, о котором ничего не знаешь.

Но, по крайней мере, оно мне действительно не нравилось.

...Пойду дальше. Искать людей.

В такие минуты я начинал считать себя одиночкой.

Я думал, что когда боюсь, то боюсь, в первую очередь, своего собеседника.

Мой друг обожал передачи о паранормальных явлениях и страшные истории... И вообще, еще ни одно лето не обходилось без них. Когда-то я боялся их до невозможности.

Отец и мать говорили со мной, когда мне было страшно.

— Мидзуки-кун, все призраки когда-то были людьми, так что не бойся их. Они и сами чего-то боятся, — говорил отец.

— Мидзуки. Призраков не существует. Если бы они существовали, то среди них были бы насекомые и животные, мрущие каждый год миллиардами. А если предположить, что призраками становятся лишь люди, то с какой это стати у мира к нам такое особое отношение? Подумай об этом и перестанешь бояться, — говорила мать.

Меня радовали такие слова, пусть они и хорошо демонстрировали разницу их характеров.

Я считаю, что даже если в человеке есть что-то страшное, есть и много хорошего.

Вот и в этом месте наверняка должно быть много хорошего.

Огороды начали сменяться домами.

Деревня оказалась весьма большой.

Зная, какая в Японии плотность населения, это, должно быть, какая-то совершенная глухомань.

— О?

На фоне всех остальных домов этот бросался в глаза тем, что за ним более-менее ухаживали.

Это был дом с красной крышей, слегка обветрившийся, но все же казавшийся симпатичным.

Рядом росли сорняки, но они разительно отличались от тех зарослей, что покрывали всю остальную землю. Чувствовалась рука человека. К тому же, из дома доносился запах кухонных специй. Тут однозначно жили.

— Простите, пожалуйста! Есть кто дома? — спросил я громким голосом.

Послышался звук падающего металла.

Я кого-то перепугал?..

Видимо, этот кто-то готовил еду и от испуга уронил что-то из утвари.

Надеюсь, не нож. Так ведь и пораниться можно.

— Ай! Ско вбефь?!

Звонкий девичий голос.

Послышался топот ног, и на пороге появился фигура иностранки.

Как ни странно, хоть дом и походил на избу, дверь оказалась раздвижной.

Национальный костюм? Не знаю, как еще описать это.

Девушка была одета в нечто, похожее на серебряного цвета дождевой плащ с капюшоном, а под капюшоном виднелись красивые серебристые волосы, блестевшие на свету.

Выглядела она очень испуганно.

Может, я не очень хорошо разбираюсь в выражениях лиц иностранцев, но эта юная девушка выглядела совсем не так, как я представлял их себе.

От нее доносилось ощущение какой-то хрупкости, эфемерности.

Наконец, девочка медленно окинула меня взглядом с головы до ног.

И затем, не сводя с меня взгляда своих золотистых глаз, она зажала рот руками.

И в ее глазах... появились крупные слезы.

— П… простите! — рефлекторно извинился я.

Когда девушка ни с того ни с сего начинает лить слезы, это явно ненормально. Наверняка я сделал что-то не так... Может, это из-за того, что я так громко крикнул?

Не знаю, простит ли она меня, но если я виноват, то извинюсь.

— Эко рой фол? Ини дфе ше меаньлофкь?

— Э-э... прости. Я не понимаю твоих слов... а, ты же японский не понимаешь... что же делать...

Судя по всему, говорила она не по-английски. Поэтому я не смог понять, в какой я стране. Но даже если и понял бы, из Японии я ни разу в жизни не выезжал.

А главное, поскольку я знаю только японский, выходит, на словах мы друг друга понять не сможем.

И... и что мне делать?

— Ледашло. Знадлое, щко кы вбефь…

Широко улыбаясь и обливаясь слезами, сребровласая девочка начала шагать в мою сторону.

Она выглядела так, словно рада встрече. Простите за такое сравнение, но она выглядела так, словно встретила очень дорогого ей человека, которого считала давно погибшим. Мне... никогда в жизни еще не приходилось видеть такого лица.

Девушка неуверенной походкой подошла ко мне, обняла и несколько раз повторила одно и то же:

— Фтафиго, щко кы тоюдинфю… Фтафиго, щко кы дышин…

Единственное, что я понял из этих слов — что они содержали какую-то благодарность, предназначавшуюся мне.

— А...

Когда ее волосы коснулись моего лица, я заметил.

Они были не серебристыми, а прозрачными, впитывающими свет.

Я понял это, когда осознал, что вижу мир сквозь ее волосы.

Когда я начал переваривать происходящее, мое сердце забилось быстрее обычного.

Опыта с девушками у меня было так мало, что я и сам считал себя темным в этом деле. Я почувствовал, что у меня начинается жар.

Но в то же время я ощущал тепло и сердцебиение девушки, и они показались мне на удивление мягкими.

— Может... это не сон?..

Сердце мое изнывало от боли, будто насмешливо заявляя мне, что это реальность.

Если подумать, то с самого утра и до сих пор не случилось ничего резко странного. Вкус обеда ничем не отличался от обычного. Даже кофе был как всегда сладким, словно энергетик.

Моя температура, поднявшаяся от долгой прогулки и смущения, начала опускаться.

Если это не сон, то что же?

Раз это не сон, значит, я оказался не в Японии.

И на этом мои мысли застопорились.

Это... не Япония. Но если так, то где я?

Дальше этого вопроса мысли не шли.

Что произойдет дальше? Что со мной будет?

Наверняка моя мать с ее мудростью смогла бы что-нибудь понять. Но не я.

В моей голове все так смешалось, что я даже не мог нормально осознавать происходящее.

— И сас ше кегю вдакь? — спросила меня девушка на своем языке, а я не знал, что сказать.

Я видел лишь то, что она улыбалась и выглядела счастливой. Почему-то ее вид заразил меня, и я тоже улыбнулся. Холодная атмосфера деревни развеялась, и у меня потеплело на душе.

...Наверняка это благодаря ее восхитительной улыбке.

— Прости. Я не понимаю тебя.

— Кы ле толираежь релю?

— Как же тебе сказать... я слышал о невербальном общении. Может, нам на язык жестов перейти?

Мой отец по роду занятий хорошо разбирался в цветах разных стран.

Он рассказывал мне, что узнал о них в молодости, когда объездил множество стран. Конечно, у него часто возникали проблемы с тем, что он не мог с кем-то поговорить, но невербальное общение всегда его выручало. Видимо, как раз в таких случаях оно и пригождается.

Откровенно говоря, сейчас я зауважал своего отца как никогда раньше.

Я просто не представлял, насколько тяжело общаться с человеком, который не понимает твоих слов.

— Ю — Шелерия, а кы?

— Я...

Разжав свои объятия, девушка о чем-то спросила меня. Взгляд ее казался мягким, так что вряд ли она упрекала меня, но я не знал, что ей ответить.

— Ле толираежь релю?

— Э, э-э...

Следующий вопрос она задала уже с более серьезным видом. Может, я сделал что-то не так, но похоже, она все-таки догадалась, что я ее не понимаю.

Затем девушка закрыла глаза, о чем-то глубоко задумалась... после чего резко распахнула их и указала на себя рукой.

— Шелерия.

— Шелерия? Это твое имя?

Лицо девушки, которую я только что назвал Шелерией, просияло на глазах.

— Ба! Ю — Шелерия. А кы?

Со счастливым видом назвав себя Шелерией, девушка указала рукой на меня.

«А кы»... видимо, это слово — нечто вроде местоимения второго лица «ты»? Значит, сейчас надо представиться мне.

— Мидзуки. Шелерия, меня зовут Кагия Мидзуки.

— Мидзуки?

— Да, я Ми-дзу-ки.

— Аза, док сас кегю водук.

— Ага. Я Мидзуки. Ты Шелерия. Так?

— Ба, ю — Шелерия, а кы — Мидзуки.

Мы с Шелерией какое-то время произносили имена друг друга.

Как странно. Почему я так рад тому, что всего лишь понял ее имя?

Кажется, я начал понимать, почему отец с такой радостью вспоминал о своих путешествиях.

— Мидзуки, ю сас мав тмизокодина огеб. Тоежь фо рлой.

Наконец, Шелерия взяла меня за руку и повела в дом.

Несмотря на такое приглашение со стороны хозяйки, я стеснялся заходить в дом незнакомого человека, но Шелерия выглядела такой счастливой, что я не смог ей отказать.

Внутри дом выглядел аккуратно прибранным.

Однако он оказался совсем не таким, какими в моем понимании должны быть обычные дома.

Во-первых, в нем пахло деревом. Кипарисом... что ли. Этот запах напоминал аромат горячих источников, навевал мысли о ванне и успокаивал.

Возможно, он напомнил мне мой родной дом, полный цветов отца и матери.

Во-вторых, для современного дома он казался слишком старомодным.

Откровенно говоря, он выглядел хлипким, словно мог обрушиться от сущей ерунды.

— Эко нущжее, щко ю урея зокодикь, Мидзуки. Тотмогуежь?

Глаза Шелерии покраснели и опухли, видимо, из-за недавних слез, но она улыбалась мне и накрывала на стол.

Сам стол был мощным, деревянным и явно служил уже много лет, а тарелки под еду оказались сделаны из серебристой нержав... хотя, нет, не из стали, а из какого-то незнакомого мне металла.

В роли еды выступал хлеб из пшеничной муки... вернее, нечто вроде основы для пиццы или лепешки нан из индийской кухни, на которую накладывалось смягченное водой сушеное мясо, овощи и подлива, игравшая роль смесей.

Еда отдавала среднеазиатской культурой.

Но при этом Шелерия носила белый, теплый плащ, казавшийся весьма дорогим.

Я не разбираюсь в брендах и не могу сказать наверняка, но ее изысканно украшенная одежда выглядела куда более качественно сделанной, по сравнению с моей, и казалась очень дорогой. Наверняка на меня обидятся жители Средней Азии, но эта одежда никак не тянула на азиатскую.

Конечно, я подумал и о том, что если Шелерия жила здесь, это не значит, что она в этой стране родилась, но на этом месте мои мысли вновь застопорились.

Дело в том, что я оказался здесь совершенно неожиданно, просто прогуливаясь по ничем не примечательному японскому городку.

Я слишком хорошо осознавал происходящее, чтобы называть это сном. Поэтому у меня невольно возникали вопросы о том, где я нахожусь, о Шелерии и об остальном.

Не похожий на Японию климат, старый дом, тарелка из незнакомого металла, еда в азиатском стиле, одежда.

Все эти вещи казались мне совершенно бессвязными.

Если подумать, то и Шелерия выглядела необычно.

Не могу сказать, похожа ли она на американку, англичанку, русскую или немку, но выглядит она так, как японцы представляют себе иностранцев, вернее, европейцев.

Но это еще ничего. Проблемы начинаются дальше.

Во-первых, блестящие... прозрачные волосы на голове Шелерии.

Конечно, можно предположить, что это какой-то полиэстеровый парик, но здоровый лоск подтверждал, что это настоящие волосы, росшие из кожи головы.

Во-вторых, золотистые глаза.

Я слышал, что глаза янтарного цвета и правда встречаются. Но эти глаза напоминали не смесь карих с желтыми, а чистое, качественное золото. Они выглядели красивым и такими глубокими, словно в них можно было утонуть.

— Щко фнущинофь? Кы щко-ко до рле мавзнюбен? — спросила меня о чем-то Шелерия, глядя, как я внимательно смотрю на нее.

Не знаю, о чем она, но явно о еде.

— Х-хорошо. Я попробую.

Хоть я и пообедал, трудно отказаться от еды, когда тебя приглашают в дом и накрывают на стол. Я не смог сказать ей, что не голоден.

Причем не только не смог, но и не смог бы.

Я посмотрел, как Шелерия положила на свой нан мясо, овощи и немного подливы, сделал так же и попробовал.

— Вкусно...

Видимо, мука была домашней. Я сразу ощутил ее приятный вкус вместе с острым ароматом подливы.

Вкус хрустящих на зубах незнакомых овощей оказался плотным и насыщенным.

Наверняка их выращивали без пестицидов.

Сушеное мясо оказалось куда мягче, чем я предполагал, и порадовало сочностью и упругостью. Если честно, я поразился тому, что сушеное мясо может быть таким вкусным.

— Да, и правда вкусно. Шелерия, у тебя очень вкусная еда, — сказал я ей, сделав еще один укус и невольно улыбнувшись.

Видимо, Шелерия поняла, о чем я, и радостно улыбнулась в ответ.

— Дсуфло?

— «Дсуфло»? Это значит «вкусно»? — как только я проговорил «дсуфло», Шелерия радостно улыбнулась.

Видимо, это слово означает похвалу в адрес еды.

— Ага. Дсуфло.

— Мидзуки, фтафиго... — проговорила Шелерия с мягкой, поистине прекрасной улыбкой и слезинками в глазах.

«Фтафиго». Я слышал это слово, когда она обнимала меня.

Я не знал его значения, но... от него в груди становилось тепло.

В конце концов, я съел предложенную Шелерией еду полностью, несмотря на то, что уже поел.

Было действительно вкусно. Правда, живот немного заныл от переедания.

Когда мы доели, и Шелерия убрала тарелки, я спросил ее:

— Эм, что это за страна такая?

Я достал из сумки учебник обществознания и открыл на карте мира. Повезло мне, что сегодня в расписании обществознание.

Не может же она не знать, где живет.

Шелерия с недоумевающим видом посмотрела на раскрытую мной карту.

Поскольку пейзаж напомнил мне Европу, я указал ее на карте.

— Лисозба ле дибена касой рефклофки. Щко эко?

Видимо, до нее не дошло.

Если бы она говорила по-английски, я мог бы немного понимать ее с помощью учебника, но Шелерия, похоже, не знала английского, так как не отреагировала ни на учебник английского, ни на карту мира.

Значит, мы где-то в Азии.

Если я правильно помню рассказы отца, то к азиатским языкам относятся арабский, хинду, персидский. Еще можно отнести китайский, хоть я и не думаю, что это он. И я не знаю, относится ли к ним русский.

Естественно, я ни один из этих языков не знал, поэтому чего-либо сказать не могу.

— Сас илкемефло. Оксуба ше кы, Мидзуки?

Увлеченно рассматривающая учебник Шелерия произнесла мое имя, спрашивая меня о чем-то. При этом выглядела она озадаченной, словно ее тоже беспокоило то, что мы не можем говорить друг с другом.

Затем Шелерия с большой осторожностью закрыла учебник и внимательно осмотрела меня сверху донизу. Я понял, что Шелерия чувствовала себя так же, когда я ее так рассматривал, и мысленно раскаялся за свою грубость.

Я представил, что она видит.

С ее точки зрения японская школьная форма должна выглядеть не от мира сего. И наоборот — мне одежда Шелерии кажется чем-то вроде национального костюма.

Но когда наши с ней взгляды встретились, Шелерия улыбнулась.

Почему-то каждый раз, когда улыбалась она, улыбнуться хотелось и мне.

Не знаю, почему. Наверное, потому что она хороший человек.

— А, дтмощер, ледашло! — обрадованно произнесла она, положив свои руки на мои.

Чему она так радовалась?

Этот вопрос не давал мне покоя.

Но мне нужно было возвращаться.

Я был признателен ей за доброту, но мне пора идти искать путь домой.

— Э-э... спасибо тебе за все. Еда была очень вкусной, — поблагодарил я ее и поклонился.

Хоть она и не понимала моих слов, я постарался донести до нее свои чувства.

Шелерия и правда не поняла моих слов, но продолжала улыбаться. Хотелось верить, что она уловила смысл.

— Что же, мне пора. Еще раз спасибо тебе за все.

Я встал и попытался выйти, но Шелерия прицепилась ко мне.

— Суба кы, Мидзуки? Фламуши дебь лищезо лек.

— Эм-м...

Плохо. Шелерия смотрела на меня снизу вверх очень печальным взглядом.

Она пыталась что-то сказать мне, но я не понимал, что.

Отец, небось, тоже в такие ситуации попадал. Надо попробовать объяснить ей мою цель жестами.

— Мне нужно идти. Мне нужно отыскать дорогу.

Я показал рукой с сумкой на выход, а затем показал пальцами ходьбу по дороге.

— Ибежь ла дофкос? Цоможо, ю ф когой!

Шелерия уверенно кивнула. Видимо, невербальное общение сработало.

А затем она вернулась домой с такой скоростью, что мне без всяких слов стало понятно, что она попросила меня немного подождать. Я заметил, что она начала собирать вещи.

Неужели она решила пойти вместе со мной?

Может, она хотела проводить меня до места, где живут другие люди.

А может, и нет, но лучше иметь рядом с собой человека, знающего местность, чтобы не плутать.

Кроме того, если я встречу кого-нибудь еще, он, как и Шелерия, будет говорить на непонятном мне языке. Шелерия отнеслась ко мне с добротой, но не факт, что мне так повезет в следующий раз. С ней мои шансы угодить в неприятную ситуацию будут меньше.

Лучше всего, если она побудет моим проводником.

Шелерия упаковывала в заплечный мешок самые разные вещи. Мешок был сделан добротно, напоминая этим ее одежду.

Она начала со сменной одежды, тонких спальных мешков и еды, вроде сушеного мяса и картофеля.

Небольшие кухонные принадлежности, посуда, немного бумаги.

Бумага сухо хрустела... видимо, пергамент.

Эта бумага не выдерживала никакого сравнения с моими тетрадями. Каждый лист явно делался вручную, а на поверхности кто-то словно выжег геометрические фигуры.

Фигуры на разных листах отличались друг от друга, как и цвета самой бумаги — красный, синий, желтый, зеленый.

Видимо, это что-то важное. Возможно, эта бумага имеет какое-то религиозное значение.

На эту мысль меня натолкнула необычная одежда Шелерии.

— Тмофки, щко вафкадина шбакь, Мидзуки, — бодро сказала Шелерия, надевая раздувшийся мешок.

Наверняка это означало что-то вроде «идем» или «прости, что заставила ждать».

— Ага. Идем, — я указал на дорогу и кивнул.

Шелерия кивнула в ответ, и мы пошли.

По пути я жестом предложил ей понести мешок, но она картинно качнула им, словно показывая, что такой вес ей по зубам, чем сильно удивила меня.

Меня поразило то, что Шелерия оказалась куда выносливее меня.

Наверное, мне стоит больше упражняться.

Впрочем, к закату мы так и не дошли до какого-нибудь обитаемого места.

Мои ноги уже опухли от боли, но Шелерия так бодро шагала вперед, что моя мужская гордость... хотя, нет. Просто когда я смотрел на Шелерию, я всегда думал:

«Я тоже смогу».

И силы тут же возвращались ко мне.

Солнце склонилось, освещая дорогу великолепным алым закатом. Шелерия остановилась на обочине, открыла мешок и начала что-то делать.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Фтафиго, Мидзуки. Фейщаф тобурая…

Шелерия с улыбкой кивнула, словно поняв мои слова, затем обвела взглядом деревья поблизости и собрала несколько небольших веток.

Я увидел, как она отнесла их к мешку, и кивнул.

— Понял, ты собираешься развести костер. Я соберу хворост.

— Фтафиго.

Неподалеку от дороги росло много деревьев. А под ними нашлось много веток.

Свежие ветки плохо горят, поэтому я выбирал посуше.

Некоторый опыт от походов с отцом и матерью у меня был.

Они обожали ходить по горам и часто брали меня с собой.

В диком поле я никогда не ночевал, зато с палатками знаком не понаслышке.

Моя мать, не зная, чем еще поднимать мне настроение, часто брала меня в них.

Поэтому мне всегда нравилось ночевать в таких местах.

Да, слетающиеся комары это неприятно, но ни с чем не сравнимая волнительная прелесть походов перечеркивала все недостатки.

Кстати, я ведь обещал матери приготовить мясо.

Боюсь, домой я такими темпами не успею.

Мама, прости, что нарушил обещание. Обещаю полностью компенсировать, когда вернусь.

Я продолжил собирать ветки, извиняясь перед воображаемой матерью.

— Думаю, хватит.

Когда я закончил собирать ветки, солнце уже почти село, небо окрасилось в бледно-фиолетовый, и начались сумерки.

Я вернулся к Шелерии и увидел, что она занимается чем-то непонятным вместо подготовки места под костер.

Она сделала круг из небольших камней, в центре которого поместила три красных листка. На окружность она поместила зеленый листок. Перед собой она положила небольшой горшок, на дно которого поместила синий листок.

Я могу понять, что красные и зеленые листки имеют какое-то религиозное назначение, но что насчет синего?

Шелерия заметила меня, забрала ветки и сложила их в круг.

— А. Я забыл занести домой зажигалку, так что могу одол...

«...жить», — собирался договорить я, но увидел нечто невероятное.

Красная бумага вспыхнула, и огонь моментально перекинулся на ветки.

Сильное, уверенное пламя, с которым огонь зажигалки точно не сравнится.

А приглядевшись, я заметил, что зеленый листок гнал в сторону костра воздух.

Огонь съедает много кислорода, и листок словно скармливал ему ветер.

От изумления я не мог сказать ни слова.

Может, эта бумага пропитана маслом? Нет, не думаю. По крайней мере, в тот раз она аж трещала от сухости и явно не могла вспыхнуть таким огнем.

А главное — масло не могло объяснить ветер.

Кстати, а что насчет синего листка? Я перевел взгляд на котелок и не поверил своим глазам: его наполняла чистая вода, льющаяся из бумаги.

— А-а... что это?..

От шока я даже забыл, что она меня не понимает.

Я совершенно не знал, как из бумаги можно получить огонь, ветер и воду.

Возможно, есть какие-то способы, о которых я не подозреваю. Однако скептицизм и здравый смысл все же брали верх, и я никак не мог поверить в происходящее.

На ум приходило лишь одно слово — «магия».

Да, магия.

Хоть это слово мне никто и не подсказал, оно на удивление точно описывало происходящее.

Перед моими глазами словно происходила та самая сказочная магия...

А Шелерия в таком случае волшебница?

Если подумать, то серебристый плащ Шелерии напоминает те мантии, которые волшебники носят в сказках. В известных мне сказках волшебницы обычно одевались в черное, но если бы Шелерия сказала, что она волшебница, я бы поверил, несмотря на цвет.

— Убиднел? Бадлельсо ю кас ле бенана, баше щукье тмикутинофь, — ласково произнесла Шелерия, видя, как я смотрю на костер глазами-блюдцами.

Я не понял ее, но, видимо, для нее в этом не было ничего необычного.

Похоже, считающиеся нам очевидными вещи во многом отличались друг от друга.

Конечно, мы жили в разных местах и говорили на разных языках, но различия казались более фундаментальными.

Правда, выяснить, так ли это, я не мог.

Я подавил желание что-либо говорить и продолжил помогать Шелерии.

Поужинали мы остатками нана и гарнира, а также каким-то несложным бульоном.

Мало того, что еда была аппетитной сама по себе, на природе она казалась еще вкуснее.

К тому времени, как мы закончили готовить, солнце окончательно село, и стало совсем темно.

И я не преувеличиваю — вокруг не было ни единого фонаря.

Нам светил лишь теплый костер да звезды в небе.

Я очень обрадовался, увидев первую звезду, хотя давно вышел из того возраста.

Все-таки разница с тем городком, в котором я вырос, разительная.

Небо сияло совсем как в ясную ночь на какой-нибудь далекой горе с чистым, прозрачным воздухом. Хоть я и боюсь темноты, но ради такого неба готов пожертвовать освещением.

...Как же здесь тихо.

Я не улавливал никаких звуков за исключением потрескивания веток в костре.

— Щко-ко фнущинофь? — спросила меня Шелерия. Видимо, я слишком засмотрелся на небо.

От супа все еще поднимался пар, но быстро остывал и уносился ветром.

Она задала вопрос. Видимо, о еде?

— Дсуфло, наверное.

— Фтафиго.

Ага, а это слово, видимо, означает «спасибо».

Надо бы поблагодарить ночное небо.

И раз уж я тут, скажу ему «фтафиго».

— Ры лерано фезоблю тможни. Тожни фтакь.

Закончив есть, Шелерия достала большое теплое одеяло.

Она хотела закутаться от холода? Или собиралась пойти спать?

— А...

Сидевшая рядом со мной Шелерия окутала одеялом нас обоих, причем по головы.

Одеяло тоже показалось мне очень дорогим и теплым.

Но еще жарче мне стало от стеснения.

Вокруг было так тихо, что я хорошо слышал и дыхание, и сердцебиение Шелерии.

А она наверняка слышала, как колотится мое сердце.

Кстати о звуках...

Я услышал краткий, влажный вдох, перевел взгляд на Шелерию...

…и увидел, как она тихонько всхлипывает.

— Что случилось?

Может, она поняла мои мысли, и они ее задели?

Если это из-за меня, то я извинюсь.

Но Шелерия... вновь улыбнулась мне сквозь слезы, так же, как в тот раз.

Как же я хотел узнать, почему она плачет, чтобы попробовать утешить ее.

Мне захотелось так сделать, пусть я и знал Шелерию лишь несколько часов.

Но слова стояли между нами непреодолимой стеной.

Почему ты так смотришь на меня?..

Я думал лишь об этом.

Еще три дня мы шли с ней, пока нам светило солнце.

Но сколько бы мы ни шагали, нам встречались лишь опустевшие дома да поросшие сорняками огороды.

Иногда попадались дома не обычные, а крупные и хорошо построенные, но и они обросли сорняками, с которыми никто не боролся.

Мы шли по большой дороге. Я бы даже назвал ее магистралью.

Я слышал, что в больших странах в сельской местности дороги не строят, и выглядят они там так же, как и в древности.

Но эта дорога когда-то действительно была крупной и вымощенной камнем для удобства путников. Однако вот уже несколько месяцев на нее не ступала нога ни человека, ни животного — камни потрескались, и из трещин росла трава.

Мне сразу вспомнились стебли хвоща, каждой весной пробивавшиеся сквозь асфальт.

Но если при виде той картины меня наполняло восхищение силой природы, которая и тут умудряется пробить себе дорогу, то эта трава, росшая из заброшенной много месяцев назад дороги, вызывала совсем другие чувства.

Какие именно? Увы, прямого ответа я дать не могу.

Казалось... будто что-то не так.

Кстати, эта страна слишком тихая.

Когда я в последний раз слышал жужжание насекомых, пение птиц?

Я напряг память и вспомнил, что не слышал их с той поры, как оказался на горе.

По всему миру эхом раздавался шум листвы и дуновения ветра... но не было дыхания жизни.

Я ощущал лишь одну жизнь...

— Фрокми, Мидзуки, уше дибло! — воскликнула звонким голосом шедшая рядом со мной Шелерия и вскинула палец.

За эти три дня мы так и не научились понимать языки друг друга, но смогли прийти к взаимопониманию на жестах.

— Замок...

Большой замок смотрел на нас с вершины холма.

Я сразу сравнил его со знакомыми мне замками из парков развлечений. Каменный... явно старый.

Но хоть мне и пришли в голову копии европейских замков из парков, этот заметно отличался.

Все камни только серые. Стены поблекли на солнце, видно, построены много лет назад.

Замок окружали квадратные стены, на каждом углу высилась сторожевая башня.

Сам же замок выглядел весьма крепким, но таким же серым.

Мне, как привыкшему к замкам из парков, он показался скорее огромной тюрьмой — настолько он отличался от строений из моих мысленных образов.

Я опустил взгляд и увидел замковый город, тоже состоящий из таких же серых домов.

Не знаю, из какой эпохи этот замок, но из уроков истории помню, что на строительство таких крепостей уходил не один год.

А уж если она так хорошо сохранилась, то про него и ЮНЕСКО знать должен.

Казалось бы, такая достопримечательность должна привлекать толпы туристов.

— Ибер, Мидзуки.

— Ага, идем.

Замок был не так уж и близко, но дорога кажется легче, когда идешь к какой-то цели. Мы с Шелерией направились прямо к городу.

Хоть я и старался идти быстро, Шелерия, несмотря на весь свой тяжелый багаж, шагала впереди меня. Мне было настолько стыдно, что я пообещал себе в будущем тренировать выносливость.

Как вернусь домой, буду бегать марафоны... или хоть спортивной ходьбой займусь.

Наконец, мы подобрались к огромным воротам замка.

Издалека они казались маленькими, но сейчас выглядели впечатляюще огромными.

К серому камню крепко пристала черно-коричневая грязь от летних дождей.

Ну а стены успели зарасти плющом.

Мост, ведущий от стены в город, тоже оказался каменным и удобным.

Я так засмотрелся, что опомнился лишь тогда, когда Шелерия помахала мне рукой с другой стороны моста, и побежал к ней.

Когда мы прошли через ворота, моим глазам открылась панорама замкового города.

— ...

Дома здесь, как и сам замок, были сделаны из камня.

В некоторых местах мощеная дорога тоже поросла травой, но идти по ней все равно оказалось легче, чем по земле.

В стенах домов виднелись деревянные окна с решетками.

Но.

— Прямо город-призрак...

Молчала улица. Молчал город. Молчал замок. Молчал мир.

Здесь тоже нет жизни.

И что странно, дома не выглядели такими уж древними.

Трудно поверить, что подобные старые каменные здания так хорошо сохранились.

Я ожидал, что за долгие годы они выветрятся или обрушатся, но казалось, что еще каких-то несколько месяцев назад в них жили люди...

— Фяба, Мидзуки!

— А, ага.

Шелерия окликнула меня как раз в тот момент, когда меня начало охватывать необъяснимое беспокойство.

Хоть и неловко так думать, но я действительно радовался тому, что она со мной.

Шелерия явно знала, куда идти, и несколько раз тянула меня за руку, когда я останавливался на месте.

Наверное, когда-то здесь был крупный город. Он простирался очень далеко, и в одиночку я бы точно заблудился на его запутанных улицах.

Может, Шелерия когда-то жила здесь.

Уж слишком хорошо она знала дорогу.

— Замок?

Постепенно мы приблизились к тому замку на холме, который видели раньше.

— Ба, лабеяфь, кар ече офканофь ка жкущса... — сказала Шелерия с сожалением в голосе, продолжая двигаться по дороге.

Мы прошли сквозь ворота, и передо мной оказалось три здания.

Одно — тот самый замок на холме. Что за остальные здания — я не знаю.

Шелерия повела нас прямо в замок.

Внутри было темно и немного влажно. Воздух сильно застоялся.

На стенах висели подсвечники, служившие когда-то источниками света.

Видимо, они давно прогорели дотла — под каждым лежали разбросанные угольки.

Замок казался настолько неприветливым, что тянул скорее на крепость.

Я несколько раз чуть не споткнулся, пока шел по лестнице.

Наконец Шелерия остановилась напротив двери, богато украшенной золотом, серебром и драгоценными камнями.

— Ры тмижни, Мидзуки.

— За ней что-то есть?

Шелерия уверенно кивнула и с силой толкнула дверь.

Но та не открылась.

— Щко касое? — удивилась Шелерия.

— Может, так?..

Я попробовал потянуть дверь на себя.

Тяжелая инкрустированная дверь медленно открылась, обтираясь о каменный пол.

Я посмотрел на Шелерию и увидел, что та немного покраснела.

Она засмущалась?

Выходит, даже Шелерия ошибается.

Не знаю, почему, но мне она уже успела показаться безупречным сверхчеловеком.

Видимо, у меня появились такие ожидания из-за того, что она каждый день использовала магию.

Впрочем, случившееся меня немного успокоило.

Это ощущение неправильности, этот страх перед безлюдным местом немного утих.

Комната за дверью оказалась темной, но сквозь решетчатое окно пробивался слабый свет.

Шелерия открыла его, и в комнате сразу стало светлее.

Ковер, кровать, стол, книжный шкаф… вся мебель богато украшена.

Пол и стол сильно запылились — ими явно давно не пользовались.

В целом, если учесть, что мы в замке, это наверняка комната кого-то из королевской семьи… погоди-ка.

— Э-э?

Я пригляделся и заметил, что на полу у правого края книжного шкафа пыли заметно меньше.

— Ба, эко док кук.

Слова Шелерии привели меня в чувство. Сама она уже начала тянуть шкаф.

Я не понял, что она делает, но решил помочь.

Шкаф оказался на удивление легким. Мы легко передвинули его, и я понял его назначение.

— Так это тайная лестница?

За шкафом обнаружился узкий проход.

Из прохода вниз, в темноту, вела лестница.

— Лар куба, Мидзуки.

Сложив свой багаж на полу комнаты, Шелерия достала несколько красных листков.

Затем она, так и оставив позади багаж, зашла в проход и зажгла листок.

Листки Шелерии не переставали удивлять меня. Когда мы ночуем в открытом поле, они горят ярко и жарко, но сейчас огонек был слабым, пригодным лишь для освещения.

Взяв меня за запястье свободной рукой, Шелерия начала спускаться.

Почему-то я отчетливо слышал ее пульс, передававшийся мне через руку.

Она из-за чего-то нервничала? Может, знала, что ждет нас дальше?

Мы спускались все дальше. Когда, по моим ощущениям, добрались до подвала, нам открылась комната, и я обомлел.

Гора сокровищ.

Перед моими глазами блестело золото, богатые украшения, огромные драгоценные камни, дорогие древние фолианты, короны, тиары, посохи и прочие ценные вещи.

Никогда еще мне не приходилось видеть столь достоверное воплощение термина «сокровищница».

— Мидзуки.

— Шелерия?

Она выбрала из всей горы маленькую коробочку, открыла и показала мне.

Шесть леденцов.

Выглядели они похуже, чем магазинные — видимо, залежались.

Более того, казалось, что они в какой-то момент даже таяли — скорей всего, из-за того, что хранились в теплом месте — и брать их в рот совсем не хотелось…

Но не успел я что-либо сделать, как Шелерия засунула один из леденцов себе в рот.

— Цоможо, Мидзуки, коше фьежь.

С этими словами она взяла еще один леденец и поднесла к моему рту.

Если я правильно помню, «фьежь» означает «съешь». Во всяком случае Шелерия использует это слово только во время еды, так что оно как-то с едой связано.

Я посмотрел на леденец.

Действительно, он немного испортился, и решиться такой съесть непросто.

— У меня от него живот заболит. Так что я…

— Ле сатмивлищай!

Я впервые услышал, как Шелерия говорит строгим тоном.

Почему она злится?

Она словно решила выразить свою волю куда яснее, чем все прошлые разы.

Хм-м… страшновато, конечно, но раз уж она так помогала мне, то надо побороть страх и съесть.

Я взял леденец и осторожно положил его в рот.

По языку и рту разлился странный вкус.

Не очень сладкий, чем-то похожий на мятный, но не совсем.

Словами не описать.

Могу лишь сказать, что мне никогда не приходилось есть ничего подобного.

Лучшая метафора, которая приходит в голову — вкус тающего стеклянного шарика.

— Мидзуки, ты меня понимаешь?

— Э?!

Неожиданные слова заставили меня обернуться. Но произнести их могла лишь Шелерия.

Даже слово «Мидзуки» она произнесла яснее обычного.

Что это значит? Неужели она знает японский?

Нет, это невозможно.

Если бы знала, то заговорила бы раньше.

Шелерия улыбнулась, глядя на мой ошарашенный вид.

— Шелерия… тебя ведь так зовут, да?

— Да, я Шелерия Фламер, — ответила она на вопрос с уже не раз виденной мной улыбкой сквозь начавшиеся слезы. — Все это время… я мечтала поговорить с тобой…

— Со мной? А-а, а кто ты вообще?

— Я Шелерия, придв… то есть, для тебя я человек из другого мира.

— Другого мира?

Печально опустившая взгляд Шелерия кивнула.

— Возможно, ты мне не веришь, но я… Думаю, мы с тобой родились в разных мирах.

— Эм-м… то есть у нас не просто языки и страны разные?

— Мидзуки, я уверена. Ведь в моем мире… в моей стране нет таких инструментов, как у тебя в левом кармане.

Я невольно потрогал карман рукой.

Там лежал старый мобильный телефон, уже много времени служивший мне верой и правдой.

Родители купили мне его очень давно, когда я еще и сам не понимал, зачем он мне нужен. Я так привязался к старичку, что раз пять покупал ему новый аккумулятор. Конечно, современные модели куда легче и функциональнее…

Но этот телефон очень дорог мне.

— Это ведь обычный мобильный телефон.

— Да… наверняка для тебя он обычный, Мидзуки. А что насчет этого?

Она указала на тлеющий листок изрисованной бумаги, выкрашенной красными чернилами.

Да уж в моем мире таких… магических вещей не было.

И вообще, еще минуту назад мы не понимали друг друга, а теперь съели по леденцу и начали говорить. Наверняка это тоже магия.

Что самое странное — я все еще отчетливо понимал, что голос Шелерии звучал так же, как раньше, но что-то в моей голове превращало ее речь в японскую. Что это, если не магия?

— Это сейчас я их так трачу, а так одного листка мне на неделю хватает.

— А леденцы эти тоже волшебные?

— Да, это очень дорогие ингредиенты. Настолько дорогие, что даже в личной сокровищнице короля их только шесть. Крайне удобная вещь, съевшие люди начинают понимать речь друг друга.

— Разве можно мне есть что-то настолько ценное?

— Ничего страшного. Их хозяина больше нет. Нас некому обвинять и некому судить.

— Э?..

Я собирался было спросить ее, что это значит, но слова растворились в моем горле.

Вид Шелерии, печально свесившей голову…

Меня беспокоило лишь одно — почему она так выглядит.

Только не сегодня.

Я всегда хотел подбодрить ее, когда она так грустно улыбается: и вчера, и позавчера, и все остальные дни.

— Хорошо. Я верю тебе, Шелерия.

— Правда?

— Да. Это другой мир, не тот, в котором я жил. Языки у нас, понятное дело, разные, а это — лишь одна из многих стран.

— Мидзуки… спасибо…

— Это мне надо благодарить тебя за помощь. Одному мне пришлось бы туго.

— Да, пожалуй. Ты ведь явно не привык ночевать под открытым небом… а, но та сладкая хрустящая штучка была очень вкусной. Ты ее сам сделал?

— Ага, это деликатес из моего мира.

За те три дня, которые мы сюда шли, я решил, что булочки надо доесть, пока они не испортились, и поделился с Шелерией.

Шелерия, как и я, не сразу решилась съесть незнакомую ей вещь. Но она попробовала, и ей сразу понравилось.

— Мой лучший друг — большой сладкоежка. Я немного волнуюсь, что у него несбалансированное питание, поэтому научился делать такие булочки с витаминными начинками. Ему-то все равно, что есть, лишь бы сладкое.

Конкретно эти булочки, похожие на мягкие сухари, я делал по классическому шотландскому рецепту. Как их только не называют. Пожалуй, самое понятное название это «калоримейты»[✱]CalorieMate — главный производитель и продавец витаминных сухарей в Японии.

Вот и мой друг думал, что я кормлю его чем-то магазинным, а поскольку делал я их на шоколаде, то охотно ел. А потом я начал подмешивать в них витамины.

— Ясно. Вижу, ты им очень дорожишь.

— Еще бы. Лучший друг всей моей жизни.

— Ясно…

Шелерия выглядела очень грустно.

Я уже собирался спросить, что случилось, но тут она заулыбалась.

Мне показалось?

— И все же, Мидзуки, с той коричневой сладкой жидкостью ты переборщил. Это уже ни в какие рамки не лезет.

Да уж, кофе со сгущенным молоком не каждому по душе.

Я побоялся сказать ей, что мой друг радостно пьет такую «ни в какую рамки не лезущую» жидкость да еще и с медом смешивает.

Сам я тоже постоянно такой кофе пить не могу.

— Шелерия, что ты делала в том доме?

— Там моя родина.

— А, понятно. Тихое место. И воздух чистый.

— Это точно…

Опять.

Опять Шелерия на мгновение опустила взгляд и стала выглядеть так, словно заставляет себя улыбаться.

— Мидзуки, ты можешь… рассказать мне о себе?

— Э? Могу, конечно…

На самом деле я хотел подбодрить ее. Но едва речь заходила о ней, как Шелерия сразу опускала взгляд.

Упрятав подальше вопрос, который собирался задать, я начал говорить о себе.

— Моя мать — мастер аранжировки цветов. А отец цветами торгует…

И понеслось — близкие мне люди, друзья, школа, бытовая жизнь.

Я рассказывал о ничем не примечательных вещах.

Наконец, говорить о себе стало нечего, я взял паузу для передышки…

— Мидзуки, я решилась.

— Шелерия?

Она крепко сжимала кулаки, словно держась за свою решимость.

И затем посмотрела в мои глаза, но не тем мягким, готовым все стерпеть взглядом. Сейчас она выглядела очень серьезно.

Мне показалось, что я тону в ее прекрасных золотистых глазах.

Но тут я заметил.

Руки Шелерии дрожали.

Не успел я спросить, что случилось, как она продолжила:

— Мидзуки, приготовься. Сейчас я расскажу тебе все, что знаю об этом мире.

— Х-хорошо.

Вдох, еще один. Шелерия серьезно посмотрела на меня и сказала:

— В этом мире нет жизни.

— Э?

— Если точнее, то три месяца назад в какой-то день вся жизнь исчезла.

— Исчезла?..

— Ты не заметил ничего странного по пути сюда, Мидзуки?

И тогда я задумался.

Все то время, пока я спускался с горы, я не видел ни единого жучка, ни одной птички.

Не видел я их и за те три дня, что мы путешествовали с Шелерией.

Я слышал шум ветра и звуки шагов.

Слышал, как шелестит листва, как журчит вода, но больше ничего.

Не раз и не два мне уже становилось жутко даже без слов Шелерии.

Но… я старался не думать об этом.

— Да. Заметил.

— Три месяца назад я проснулась рано утром в соседнем здании, в доме придворных магов школы Пустоты, но никого уже не было.

— Они никуда не могли уйти?..

Я задал вопрос, на который уже сам знал ответ.

После всего, что случилось, и, судя по тому, как Шелерия говорила об этом, она не врала.

— Невозможно одновременно убрать всю королевскую семью, рыцарей, солдат, придворных магов и остальных жителей. И даже если бы существовал способ, это бессмысленно.

Хоть мне и трудно представить себе «рыцарей, солдат и придворных магов», я сразу понял, что за ночь пропало очень много людей.

Но если так, то почему осталась Шелерия?

Судя по ней, она и сама этого не знала.

Потому что этот рассказ… давался ей очень тяжело.

— Сначала я подумала, что проспала. Пустовал весь дом, всегда полный народу… а потом я поняла, что что-то не так. Нет тренирующихся с самого утра солдат, в городе тоже никого.

Я попробовал представить.

Я просыпаюсь и не застаю ни мать ни отца.

Выхожу на улицу, но там никого нет. Прихожу в школу и не вижу друзей.

Иду до станции, но и там пусто… что бы я ощутил?

Страх. Только лишь страх.

Может, я и читал такие истории в книгах и манге, но мне все равно было бы страшно.

От одной мысли о том, что все близкие мне люди в одночасье исчезли, бросало в дрожь.

— Мне стало страшно… я долго искала. Я понимала, что поступаю плохо, но пробиралась в дома других людей, а через неделю, несмотря на угрызения совести, начала присваивать вещи из замка…

Пусть я и не знал, что случилось, но согласился с тем, что у нее не было выбора.

Хоть она и осталась одна, Шелерия цеплялась за жизнь.

Ей все еще требовалась еда и место для ночлега. Попади я в такую ситуацию, тоже начал бы воровать еду из магазинов.

— И искала. Искала в соседних деревнях, в родном краю, ходила даже в соседние страны. Но ни там, ни в еще более далеких странах никого не нашла…

— …

— В конце концов, я выбилась из сил, вернулась в родную деревню и решила жить тихой жизнью.

Видимо, Шелерия попросту примирилась.

С тем, что кроме нее в этом мире никого нет, и это уже не изменится.

Ресурсов для того, чтобы выжить в одиночку, у нее осталось с избытком.

Если она не собиралась наложить на себя руки, то оставалось лишь жить, превозмогая страх.

— И когда я уже привыкла к такой жизни… появился ты, Мидзуки.

— Я?

— Да, и я поблагодарила бога за то, что дал тебе появиться и выжить… даже не знаю, сколько молитв прочитала.

Так вот отчего она так радовалась сквозь слезы.

Я на ее месте тоже кинулся бы к ней со слезами на лице.

…Ведь она встретила то, что отчаялась увидеть.

— Поэтому я хотела быть с тобой вечно. Я была готова идти с тобой хоть до самого края земли.

«Была»? Значит, сейчас уже не готова?

— Но я быстро поняла. Что ты не из этого мира, что ты не понимаешь того, что в нем никого не осталось… что ты просто оказался здесь по воле случая.

— …Угу. Я неожиданно переместился в другое место, спустился с горы и встретился с тобой.

— Мне повезло, что ты оказался добрым человеком. В тот день мой разум был таким мутным, что я пошла бы за тобой, даже если бы ты оказался негодяем и побил бы меня.

В этом… нет ничего удивительного.

Можно смело сказать, она, понимая, что я — единственный живой человек в этом мире помимо нее, ценила меня не за какие-либо качества, а просто за саму жизнь.

Наверно, она бы и правда не стала сопротивляться, окажись я мерзавцем.

В конце концов, она ведь уже выполнила свою задачу и нашла жизнь.

— Я привела тебя сюда потому, что хотела поговорить с тобой, но я не собиралась этого рассказывать.

— Почему?

— Потому что тогда я смогла бы остаться с тобой навсегда.

— …И правда. Я бы даже сам предложил тебе это.

Шелерия радовалась встрече со мной, но радовался и я.

Без нее я бы сейчас прозябал где-то на просторах этого неизвестного мира.

— Мидзуки. Еще раз прошу тебя, приготовься.

— …

И тогда Шелерия с огромным трудом объявила леденящий душу факт, сокрушивший весь мой мир.

Но на самом деле… в глубине души я уже знал это.

Я знал, но обманывал сам себя, и собирался продолжать обманывать вечно.

Не произнеси она эти слова вслух, я бы всю свою жизнь продолжал бежать от этой горькой правды.

— Мидзуки. Такими темпами ты никогда не вернешься в свой мир и никогда не увидишь дорогих тебе людей.

Земля ушла из-под ног.

Меня бросило в холод.

Такой очевидный факт, который я старательно игнорировал.

Я не слышал, что говорила Шелерия дальше… в моей голове лишь раздавались эхом ее слова: «никогда не увидишь дорогих тебе людей».

Я не люблю слово «ненавижу».

Я ненавижу дождь…

Из-за него я вспоминаю тот день.

День, в который хоронили моих папу и маму, тоже выдался дождливым.

Десять смертей в Японии каждый день.

Точная статистика меняется из года в год, но для меня смерть — дело личное.

Да, я говорю о смертях в ДТП.

Это случилось вскоре после того, как я пошел в школу.

Мои родители оказались среди этих десяти.

Личная машина — удобный инструмент и в то же время один из самых опасных.

Мне пришлось узнать об этом очень рано.

Тяжело. Горько. Грустно.

Сердце ныло так, словно его сжимали тисками.

Любой бы плакал, когда из его жизни пропали бы люди, к существованию которых ты давно привык.

После похорон, на которых я стоял в полной прострации, пошли разговоры о том, кто меня примет.

Я смотрел в землю глазами, на которых уже высохли слезы.

— …

— …

Женщина и мужчина что-то сказали мне, но я не услышал.

Даже несмотря на юный возраст, я понимал, что они пытались приободрить меня, но смог лишь вяло отозваться в ответ.

В итоге, они меня и усыновили.

Непосредственная женщина и добродушный мужчина, представившиеся двоюродным братом отца и лучшей подругой матери.

Они хорошо заботились обо мне и не забывали провожать каждое утро в школу, несмотря на работу.

А каждые выходные мы куда-нибудь ездили.

— Я — флорист. Я лучше всех в мире разбираюсь в цветах.

Поскольку во время поездки в парк развлечений на прошлой неделе я упрямо смотрел вниз, в этот раз меня повезли в другую префектуру любоваться красивыми пейзажами со склона горы.

И действительно, с нее открывался прекрасный вид на цветочное поле.

Но в моих глазах отражалась лишь пустота…

Хоть я и не отвечал женщине ничем, кроме «простите…», она все продолжала рассказывать мне про цветы.

Мужчина тоже пытался утешить меня, но я не реагировал.

Дома… у них дома происходило то же самое.

— Сегодня готовлю я. Еда всегда лучше, когда ее готовит женщина.

Обычно нам готовил мужчина, но сегодня вызвалась она.

Честно говоря, получилось у нее плохо.

Я молча съел все и начал молча смотреть в окно.

Не то чтобы я что-то в нем увидел. Как раз наоборот. Я не хотел ничего видеть.

Наступило утро, и они проводили меня в школу.

— Доброе утро, Мидзуки-кун.

— …

Учитель добродушно обратился ко мне, но я как всегда молча прошел за свою парту.

Одноклассники не травили меня. Некоторые даже волновались обо мне и пытались разговорить.

— Спасибо… извините…

Но я не реагировал на них и день ото дня смотрел в окно.

Не то чтобы я о чем-то думал.

Мне не хотелось думать.

Не хотелось забывать папу и маму.

Но со временем мне стало так тоскливо, что я больше не хотел вспоминать их лица.

Поэтому я стал ненавидеть всех.

Сильно ненавидеть.

Хоть я никогда не говорил этого, но ненавидел и не мог ничего с этим поделать.

Не строй из себя папу. А ты не строй маму.

Не лишайте меня дорогого.

Все вы только об этом и думаете. И учитель. И одноклассники.

— Мидзуки-кун, сегодня выходной. Ты куда-нибудь хочешь сходить?

— Нет…

— Значит, сегодня мы…

В ответ на мой тихий шепот женщина попыталась что-то сказать, но мужчина покачал головой, прерывая ее.

Какое-то время они пытались меня подбодрить, но затем вышли из комнаты, о чем-то разговаривая друг с другом.

Даже ребенком я понимал, что поступаю плохо.

После того дня они начали чаще что-то обсуждать между собой.

Я был даже рад этому, ведь они стали больше оставлять меня одного.

Прошла неделя.

В пятницу, вернувшись домой после школы, я остолбенел.

Весь дом был заставлен цветами.

— Что за…

Цветы выбили у меня из головы все остальное.

Ведь они были везде — во дворе, на двери, в коридоре, в каждой комнате. Самые разные, но все очень красивые.

— Ну что, Мидзуки? Я же говорила, что я величайший флорист? — сказала женщина в ответ на мое изумление.

Она говорила так горделиво и с таким самодовольным видом, словно у нее в душе разыгралось детство.

— Мидзуки-кун, мы хотим, чтобы ты больше говорил с нами о себе, — добродушно обратился ко мне мужчина размеренным голосом.

— …

— Мы с ним разбираемся лишь в цветах. Мы умеем жить лишь цветами. К сожалению, мы не можем вернуть тебе радость жизни, Мидзуки. Мы просто не знаем как. Поэтому мы решили показать тебе, в чем состоит радость жизни у нас. Понимаешь?

Я не понимал, о чем она.

Происходящее казалось таким бредовым… и в то же время, что-то в выражении ее лица изменилось.

— У-угу…

— Отлично, наконец-то ты хотя бы кивнул. Дальше будет лучше!

Хоть я кивнул и слабо, словно меня запугали, женщина радостно заулыбалась в ответ.

И действительно, дальше было лучше.

Каждый день у нас дома цвели любовно украшенные цветы.

Мужчина лично вырастил каждый из них. Женщина лично украсила каждый из них.

Хоть это и показалось мне несусветной глупостью, но стоило задать хоть малейший вопрос, и начинались бесконечные рассказы о том, как именно они выращивали и украшали тот или иной цветок.

Никакие слова не могли вместить все те чувства, что они испытывали по отношению к цветам.

Со временем я сдался. Хоть я и не слушал ничего другого, но эти рассказы начал.

Я пытался забыть услышанное, но в мою голову нескончаемым потоком лилась все новая и новая информация.

Хоть я и не проникся цветами, я начал понимать, насколько эти два человека любят цветы.

И как на самом деле заботятся обо мне…

Я старался не думать о будущем. Ведь приняв это, я забыл бы обо всем.

О своих настоящих папе и маме.

Поэтому я решил сопротивляться изо всех сил.

Я понимал, что не могу противостоять взрослым, но решил попытаться сохранить хотя бы чувства.

— Я пошел… гулять.

— О-о, Мидзуки, у тебя друг появился?!

— Д-да.

— Конечно, иди! Детям положено гулять.

Я соврал.

В школе я всегда был одиночкой и отказывался с кем-либо общаться.

И, тем не менее, мужчина и женщина обрадовались до слез в глазах.

Я чувствовал себя мерзко.

Я врал людям, которые всегда думали обо мне и относились с добротой.

От мысли об этом начинало ныть сердце.

Я прятался в укромном уголке парка и ждал, пока не стемнеет.

Дни шли, складываясь в недели, а затем и в месяцы.

Постепенно мое отношение к тем двум людям начало меняться.

Та непосредственная женщина… на самом деле оказалась очень добродушной, но неумелой.

А добродушный мужчина… человеком, который беспокоился о других далеко не только на словах.

И все же я не хотел называть их отцом и матерью.

У меня было неприятное чувство… что если я сделаю это, то все изменится навсегда.

Поэтому я запечатал эти слова глубоко в своем сердце, стараясь не смотреть правде в глаза.

Прошло полгода. Одноклассники, наконец, махнули на меня рукой и начали общаться между собой.

Толку от меня, если я на каждой перемене лишь смотрю в окно.

Такая жизнь продолжилась и в следующем году, и когда я перешел во второй класс.

Апрель.

Время, когда цветет сакура.

И не только она. Это время, когда распускаются все цветы.

А также время, когда цветы у них дома становятся еще ярче.

Я перешел в следующий класс, нас перетасовали по классам. Какие-то одноклассники остались старыми, какие-то поменялись.

Классный руководитель остался тем же. Как я узнал уже потом, он сам попросился к нам.

Но даже с новыми одноклассниками я общался по-старому.

— Слушай, а каково это — быть сиротой?

Этого типа я серьезно недолюбливал.

Мне вообще казалось, что у него с головой что-то не в порядке — ну кто в здравом уме будет такое спрашивать?

— ...

Естественно, я промолчал и продолжил смотреть в окно.

— Эй, а ну отвечай.

Он продолжил говорить, но я не слышал.

Вернее... я не хотел слышать его слов.

Ничем, кроме ноющей боли в сердце, это не закончится.

— Айда домой вместе?

— Я на автобусе езжу...

— Так я живу рядом и езжу на том же автобусе. Ты что, забыл? Я с тобой и вчера, и позавчера шел.

— Да?..

Похоже, этот мальчик ездил в школу и из школы на одном автобусе со мной, и каждый день пытался со мной заговорить.

— Представляешь, моя мама говорит, что нельзя пирожное поливать сразу кленовым сиропом и медом. Поэтому в следующий раз я помимо сиропа и меда его еще шоколадом посыплю. Думаешь, прокатит?

— ...

Каждый день он без устали что-то мне рассказывал.

Не знаю, что этот мальчик во мне нашел, но он продолжал говорить обо всем на свете.

Из его рассказов я понял, что он был сладкоежкой до мозга костей. Он постоянно говорил о сладостях, а уж если что-то сладкое давали в столовой, этот тип устраивал за еду настоящие баталии.

А мне... мне было все равно, вкусная моя еда или нет...

— Слушай, Кагия. Тебе что нравится?

— ...

— Ну хоть что-нибудь? Ну? А то ты вечно сидишь недовольный.

— Н...

В яблочко. Кажется, это называется так.

Каждый день после смерти моих родителей мне было горько, тяжело и тоскливо.

Но важнее то, что я и правда был всем недоволен.

И, услышав эти слова от неприятного мне типа, я разозлился, впервые со дня смерти моих родителей.

— Ненавижу! Ненавижу вас всех!

Мальчик ошарашено застыл, а я немедленно выбежал из класса.

С тех пор мальчик стал странно смотреть на меня.

Естественно, говорить он стал меньше. Он сидел и над чем-то думал, и лишь сладости выводили его из этого состояния.

Наконец, он совсем затих. По крайней мере, я так думал.

Мне полегчало на душе. А затем наступил тот самый день. Утром шел ненавистный мне дождь.

Я не любил ходить в школу под дождем, но боялся того, что скажут мне те двое, если я не пойду.

Взвешивая варианты на весах, я всегда выбирал поход в школу.

В тот день мальчик сказал, что пойдет в школу без меня, поэтому дорога была тихой.

Я пришел в школу, зашел в кабинет и удивленно посмотрел на свою парту.

— ?..

На ней стояла ваза с желтыми цветами.

— Кх... х...

Такое чувство, что когда я увидел эти цветы, из меня изверглось все, что я копил в себе.

Все те слезы, которые я хотел пролить после смерти родителей, но не мог.

Все это время я ощущал лишь пустоту и бессмысленную тоску.

Но тогда я заревел.

В кабинете были и другие дети, но я плакал, не обращая на них внимания.

— Пусть тот, кто это сделал, немедленно поднимет руку! — сказал классный руководитель на утреннем собрании с красным лицом.

И руку поднял... тот самый мальчик.

Он пришел с огромной шишкой на голове. Трудно сказать, что с ним случилось.

— Почему ты сделал это?! — отругал молчавшего мальчика учитель.

Я не понимал, почему на него кричали из-за меня.

Я ведь был школьником, причем младшеклассником, и не понимал, что означали цветы на парте.

Поэтому я встал, загородил его собой и сказал:

— Хватит! Цукисиро не сделал ничего плохого!

Мальчик и учитель сильно удивились, что такой молчун может настолько громко разговаривать.

— Он... Цукисиро... мой друг!

Желтые цветы... герань.

На языке цветов означают «утешение», «настоящую дружбу», «решимость» и «счастье, что ты есть».

Красивый цветок африканского происхождения, цветущий с апреля по ноябрь.

Этот мальчик, Цукисиро Юдзи, выяснил, что я живу в доме цветочников, и поэтому тщательно изучил вопрос, хоть цветами и не интересовался.

Он бы не сделал этого, если бы не беспокоился обо мне, а я бы не понял смысл этого жеста, если бы отец и мать не рассказывали мне о цветах.

И дело было не только в отце, не только в матери, не только в мальчике.

Многие люди помогали мне, терпели меня и одаривали добротой.

И всех их надежды разбивались о мою ненависть.

С тех пор я не люблю слово «ненавижу».

Потому что это слово растаптывает надежды людей, самих людей и все остальное.

Я люблю дождливые дни.

Они напоминают мне о том дне, когда я, наконец, заметил руки помощи, протянутые отцом, матерью и другом.

Все эти люди были моей реальностью, моим сокровищем... с которым я ни за что бы не расстался.

Я услышал, как мерно стучат капли.

Очнулся я уже не в сокровищнице, а сидя на кровати в королевской спальне.

За три месяца кровать изрядно запылилась, но все еще осталась по-королевски мягкой и теплой.

Я посмотрел в окно. Хоть днем и было ясно, сейчас снаружи шел практически ливень.

«Никогда не увидишь дорогих тебе людей».

Эти слова прозвучали, словно смертный приговор.

Ведь я до сих пор не отплатил им.

Ни неумелой, но доброй матери.

Ни заботливому добродушному отцу.

Ни бестолковому, но искреннему другу-сладкоежке.

От одной мысли о том, что я никогда их не увижу, становилось тоскливо.

Но… звуки дождя меня пусть немного, но успокаивали.

— Мидзуки, ты в порядке?

— Да, в порядке. Прости, что напугал.

Меньше всего хотелось тревожить еще и Шелерию.

За это меня может с чистой совестью осмеять мое прошлое, в котором я поклялся больше не задевать ничьих чувств.

— Хорошо хоть дождь пошел…

— …Ты любишь дождь, Мидзуки?

— Да, очень люблю.

— Ясно… я тоже люблю.

Это радует.

Многие люди считают дождь неприятным, но меня он успокаивает.

Если вслушаться, можно даже услышать, как капли свистят в воздухе.

Хорошо, что в этом безжизненном, опустевшем мире остался хотя бы дождь.

— Все-таки, Мидзуки, тебе не стоит оставаться в этом мире.

— О чем ты?

— Я же сказала лишь то, что ты не сможешь уйти «такими темпами».

— …Э?

Эти слова означали… возможность.

Они могли воодушевить меня.

Но…

— Но если это возможно, то что ты здесь делаешь, Шелерия?

Безжизненный, заброшенный мир.

Если здесь знают о параллельных мирах, должен быть и способ попасть в них.

По крайней мере, я так считаю, тем более раз тут есть такая удобная магия.

Я спросил ее, не подумав. Наверняка Шелерия поняла, что это невозможно, и сдалась.

Однако Шелерия покачала головой.

— Магия — наука о создании чего-то из ничего.

Чего-то из ничего… в моем мире это точно невозможно.

Нет, если как следует подумать, несколько таких вещей все же есть, но сделать что-то без использования чего-либо еще однозначно невозможно.

— Я — придворный маг школы Пустоты. Поэтому в магии я разбираюсь.

— Школы Пустоты?

— Да, мы исследуем незримые вещи и ищем несуществующие. И одно из достижений нашей школы — доказательство существования параллельных миров.

— Значит… то, что я нахожусь здесь…

— Именно. Если параллельные миры существуют, то в теории должен быть способ вернуть тебя обратно в твой мир.

Я не знал, о какой теории шла речь.

Но словам Шелерии поверить готов.

Пусть я знаю ее лишь несколько дней, но уверен, что она не врет.

Шелерия увидела, как я облегченно выдохнул, и улыбнулась.

— Я обязательно верну тебя в твой мир. Обещаю.

— Спасибо…

Шелерия кивнула и встала.

— Что же, тогда нам нужно подготовиться.

— Подготовиться?

— Именно. Конечно, я сказала, что магия создает что-то из ничего, но это лишь в идеале. Магия не настолько всемогуща. Помнишь ту бумагу, что я использую для воды и огня? Вот и более сложной магии нужны такие вещи.

— А-а…

И правда, я не помню еще ни одного случая, чтобы Шелерия творила волшебство без ничего.

Пусть она живет в другом мире, но и тут есть свои сложности.

— Нужно выяснить, что нам нужно, и собрать инструменты. Ты поможешь мне?

— Естественно. И вообще, ты ведь ради меня стараешься, так что с какой стати я должен стоять в сторонке?

— Хе-хе, ты прав. А, и даже если тебе нечем будет помогать мне, можешь приготовить мне известной тебе еды?

— Хорошая мысль. Что смогу — приготовлю.

Затем мы с Шелерией вышли из замка по той же самой дороге.

Хоть воздух в замке и промерз, мне почему-то было тепло.

Снаружи все еще шел дождь.

Слышался стук капель по земле, и казалось, что дождем стал весь мир.

В этом мире жили лишь я и она… мне должно быть страшно, но я спокоен.

— Возьми.

Шелерия отдала мне хороший плащ, который взяла из королевской комнаты.

Хоть и не хочется пользоваться чужой вещью, но дождь идет сильный, и я хорошенько натянул капюшон.

Лишь после этого я понял, что за три месяца в одежде должны были поселиться блохи и моль.

Неужели и насекомые…

Видимо, да.

На всем пути от горы до замка мне не попалось ни одного насекомого. Мы шли по такой заросшей земле, но нас ни разу не укусили. Обычно насекомые бы такого не допустили.

Я мотнул головой, избавляясь от приставших мыслей, и пошел вслед за Шелерией.

Она тоже подняла капюшон и вышла из здания.

Похоже, что капюшоны наши зачарованы, поскольку капли по ним стекали лучше, чем по зонту.

Как необычно…

Все-таки эта «магия» — странная и непривычная для меня наука.

Мы прошли еще немного до соседнего здания.

Кажется, Шелерия назвала его домом придворных магов.

Судя по ее словам, помимо ее школы Пустоты есть и много других.

Мы вошли в дом (каменный, как и все остальные строения), и с наших плащей полилась вода. Внутрь плащей не попало ни единой капли, и я вновь восхитился могуществом магии.

Внутри, конечно же, оказалось пыльно.

Но этого стоило ожидать от здания, которым уже несколько месяцев не пользовались.

— Это лаборатория магистра школы Пустоты.

Эта комната выглядела еще более пыльной… словно ей не пользовались уже несколько лет.

Повсюду валялись горы книг и записей, благодаря которым комнату не стыдно было назвать лабораторией.

Я не мог прочитать никаких записей. Я и без того слаб в иностранных языках, а уж буквы параллельного мира и вовсе вижу впервые.

Потом я заметил, что в комнате валялись и листки вроде тех, что использовала Шелерия. Все они были изрисованы прозрачными чернилами, из-за которых листки просвечивало насквозь.

Возможно, это свойство чернил как-то связано с названием школы Пустоты.

— Здесь есть описания способов возвращения?

— Да, три месяца назад… вскоре после того, как все исчезли, я из любопытства посмотрела местные материалы и помню, что видела нечто подобное, — ответила Шелерия, приступая к поискам.

Естественно, пыль поднялась в воздух.

— Но ведь это чужие вещи… — опасливо спросил я, видимо, не до конца привыкнув к отсутствию людей.

— Если найдется кто-то, кто обвинит меня в этом, я с радостью приму наказание.

Не было людей, которые могли наказать тебя за ошибки.

Я подумал, что это очень грустно.

А еще хуже мне стало от мысли о том, что я позволяю Шелерии делать что-то плохое.

От этого я сразу почувствовал себя виноватым.

— Я помогу. Что искать?

— Хорошо. Проводящую бумагу… она тут повсюду разбросана, собери как можно больше.

Видимо, проводящая бумага — это те самые прозрачные листки и есть.

— Ладно. Скажи, если я смогу помочь чем-то еще.

— Ага… а, Мидзуки, сначала я хочу рассказать побольше подробностей.

— Да, что?

— Это случится не прямо сейчас, но через несколько часов действие леденца прекратится. У нас есть еще четыре, так что пока волноваться не о чем, но надо по возможности экономить их. Поэтому давай я расскажу тебе все важные вещи сейчас.

Мы так свободно разговаривали, что я и забыл, что между нами все еще стояла языковая стена.

Хорошо бы было, если бы леденцы работали вечно, но даже в этом мире все не так просто.

Четыре леденца. Значит, мы сможем поговорить с Шелерией лишь еще два раза.

Действительно, нужно поберечь их для важных разговоров.

— Понял.

— Угу. Начну с еды. Раз уж такое дело… предлагаю есть в столовой домов магов. Поскольку здесь хранится королевская еда, в домах оборудованы холодильные комнаты…

В основном она говорила на бытовые темы.

Оказывается, возвращение — дело не одного и не двух дней. Времени уйдет больше.

Поэтому мы решили пользоваться холодильной комнатой… помещением, выложенным льдом и исполнявшим роль холодильника.

Домашние животные, вроде коров и свиней из моего мира, тоже исчезли, но замороженные туши в холодильных комнатах остались.

Вся еда, что хранилась снаружи этих комнат, засохла, но не испортилась.

Как я понимаю, это тоже из-за отсутствия жизни… видимо, исчезли даже микробы.

Кстати, как оказалось, Шелерия однажды прошлась до столицы и набрала там нужных вещей.

Естественно, газовых плит в этом мире нет, и для приготовления еды на кухне установлены дровяные печи.

Дров мне хватало не всегда, но Шелерия иногда помогала огнем красных листков. Как я узнал от нее, красная проводящая бумага очень дорогая, и позволить себе готовить еду с ее помощью могли только богатые и знатные люди.

Воду я взял из колодца неподалеку. Сначала я попробовал ее на вкус. Вода оказалась неплохой, и живот у меня не заболел. Думаю, в этом мире вообще вся вода чистая, ведь здесь нет выхлопных газов.

В конечном счете, с магией я ей так толком помочь и не смог. Выходит, когда кончится действие леденца, мне придется переключиться исключительно на домашнее хозяйство.

Опыта приготовления еды в печи у меня не было, но оказалось, что еда в наших мирах сильно отличается. Шелерия с огромным любопытством смотрела на результаты моих трудов и радостно их съела.

Мне вспомнился тот день, когда я впервые приготовил еду своим новым родителям.

Конечно, я был маленьким и сделал лишь несложные сладости, но отец с матерью хвалили их так же, как эту еду — Шелерия.

И меня это очень обрадовало.

Особенно с учетом того, что Юдзи называл эту еду невкусной.

Он человек честный и скупой на комплименты, и именно поэтому я, стараясь угодить ему, заинтересовался готовкой.

— Мидзуки. Рошежь рле токор торощь… а, сашекфю, бейфкдие васолщинофь.

После припозднившегося обеда действие леденцов закончилось.

Я знал, что это произойдет, и не удивился, но удобнее от этого не стало.

— Ибер.

— Угу. Я помогу.

Закончив есть, мы вернулись в ту же самую комнату и продолжили поиски.

Конечно, я мог заниматься лишь сбором той проводящей бумаги с прозрачными письменами.

Шелерия же обложилась книгами, после чего принесла еще больше книг и записей из библиотеки и погрузилась в чтение.

Мне оставалось лишь следить, чтобы ей не приходилось отвлекаться, так что я взял на себя стирку и готовку.

Стиральных машин тут не было, так что одежду я впервые в жизни постирал руками, но вышло неплохо.

Так продолжалось еще четыре дня. Наконец, Шелерия закончила свои исследования.

На пятый день она с самого утра заперлась в чистой лаборатории для экспериментов.

Я не понял, что она сказала, но Шелерия жестами объяснила, что мне нельзя входить, так что еду и постиранную одежду я оставлял у двери. Ощутил себя своей матерью несколько лет назад.

Наконец, на утро шестого дня улыбающаяся Шелерия вышла из лаборатории.

— Зокодо, Мидзуки.

За тот день, в который я не видел лабораторию, она успела полностью обклеить ее проводящей бумагой.

Шелерия расклеила красные, синие, желтые, зеленые, белые и черные листки в строгом порядке, так что они образовали сложный геометрический рисунок, тянущийся через стены, пол и потолок.

— Мидзуки, довьри.

Шелерия достала один леденец из коробки и положила себе в рот, а еще один передала мне.

Я тоже положил леденец в рот.

Да, вкус и правда странный.

Не сладкий и не горький, но почему-то приятный…

— Мидзуки, ты меня слышишь?

— Да, слышу хорошо.

Шелерия обрадовано кивнула, а затем серьезно посмотрела на меня.

Ее взгляд напомнил мне глаза моей матери, когда она смотрела на цветы. Лицо погруженного в работу человека.

— Я сделала все, что смогла. Если честно, если это не сработает, то других мыслей у меня нет.

— Спасибо.

— Мидзуки, если это не сработает… — начала было Шелерия, но я прервал ее.

— Любой, даже самый маленький шанс — это уже чудо для меня.

Шелерия нашла меня, Шелерия рассказала мне про путь домой.

Шелерия хорошо относилась ко мне, Шелерия помогла мне выжить.

До чего же капризным надо быть, чтобы жаловаться на плохие шансы?

В конце концов, это не может не сработать. У нее обязательно получится.

Я верю, что старания Шелерии не были напрасны.

— Я благодарен тебе, Шелерия. Да, мне будет грустно, если ничего не получится, но я смирюсь.

— …Хорошо.

Глаза Шелерии забегали, словно она хотела что-то сказать, но все же молча закрыла их.

Наконец, она вновь разомкнула веки, посмотрела на меня своими золотистыми глазами и сказала:

— Слушай, Мидзуки. Можешь исполнить один мой каприз?

— Каприз?

— Да. Я хочу, чтобы ты подарил мне этот день, Мидзуки.

Какая сущая мелочь, чтобы называть ее капризом.

От мысли о капризе волшебницы я представлял себе нечто невероятное, но такая просьба вполне в стиле Шелерии. В конце концов, она всегда стеснялась о чем-либо меня просить.

Наверное, потому что…

Естественно, над ответом я не задумывался.

— Конечно, я с радостью проведу его с тобой.

— Отлично! Тогда мне надо подготовиться! — сказала Шелерия с счастливой улыбкой.

И почему-то от вида ее улыбки у меня кольнуло в сердце.

Сегодня замечательный день для прогулок — на небе ни облачка.

Помимо ставшего уже привычным серебряного плаща с капюшоном, Шелерия взяла с собой небольшую корзинку и пошла к выходу из замка.

— Мы идем в замковый город?

— Да. Сегодня я хочу рассказать тебе про мой мир, Мидзуки.

— Хорошо. Если честно, мне и самому интересно услышать про него.

К замку и дому придворных магов я уже попривык за эти несколько дней, но возможности вновь посетить город у меня пока не появлялось.

Кроме того, разгуливать в полном одиночестве по улицам города страшновато.

Страх — совсем не то чувство, с которым я хочу покинуть этот мир.

Ведь когда-то здесь жила Шелерия, и когда-то он был полон жизни.

Я шел рядом с ней и осматривал город.

Стояла теплая безветренная погода, на улицах царила тишина.

Раздавались лишь звуки наших шагов по поросшей сорняками мостовой.

Шелерия остановилась возле дома... судя по небольшой вывеске на фронте — магазина.

Даже снаружи видно, что внутри пыльно.

В глубине виднелись печки, не уступавшие по качеству замковым. Видимо, это продовольственный магазин.

— Я очень любила ходить сюда. Каждый день здесь пекли много ряна.

Судя по тому, что леденец не смог перевести это слово, «рян» — название еды.

— Ряна?

— Помнишь, мы ели его в день нашей встречи?

— А, та еда, похожая на нан.

— В твоем мире он тоже есть?

— Да. В моей стране он не особо известен, но мне доводилось его есть.

Похоже, в стране Шелерии нан (точнее, рян) — одно из главных блюд.

Я, как японец, привык в основном к рисовым блюдам, но эта лепешка и правда была очень вкусной.

— Здесь работал дядя с шишками и жутковатым лицом, но еда у него была очень вкусная...

— Ясно...

Шелерия смотрела куда-то в пространство.

Она словно видела неизвестную мне картину прошлого, когда в этом магазине еще были люди.

Я не мог этого увидеть. И почему мне стало от этого грустно?

— ...Пойдем дальше?

— Ага.

Мы продолжили идти, оставляя магазин ряна позади.

Улицы города петляли, словно лабиринт. Не веди меня Шелерия, я бы давно потерялся.

Я посмотрел на нее, затем на ее тень.

Затем на свою правую руку.

Мысль о том, что в этом мире не осталось жизни, тяготила мое сердце каким-то неописуемым чувством.

Наконец, мы пришли к белому зданию.

За долгие годы оно обветшало, и каменная кладка в некоторых местах осыпалась.

— Это гильдия магов школы Пустоты, где я работала с 8 до 15 лет.

— С восьми? Неужели в вашей стране работают даже такие маленькие дети?

— Да, разве у вас не так?

— У нас подрабатывать разрешают, только начиная со старшей школы... с 16 где-то.

Я не смог скрыть свое удивление.

Конечно, из уроков истории я помню, что и у нас были такие времена.

Но я всегда считал их делом далекого прошлого. То, что Шелерия знакома с этим лично, меня сильно изумило.

Я в 8 лет был младшеклассником и играл с Юдзи.

Даже представить не могу себя, работающего в таком возрасте.

— Наверняка у тебя очень хороший мир, раз вы считаете, что детям работать не нужно.

— Пожалуй... хочется верить.

В голову сразу пришли недостатки моего мира. Впрочем, и хорошего в нем много.

Во всяком случае, добрых людей вокруг меня было немало.

— И что это было за место?

— Я терпеть не могла людей, на которых работала. Каждый день они заставляли меня трудиться до полного изнеможения. И платили сущие гроши, большую часть которых приходилось отдавать.

— Суровая у тебя была жизнь.

— Вовсе нет.

Я попытался представить себе маленькую Шелерию, которой отдает приказы жуткого вида дама.

Она сразу напомнила меня героиню какой-нибудь сказки.

— Мне еще повезло. Я с самого рождения обладала талантом к магии.

— Ясно. Кстати, а чем гильдия магов отличается от придворных магов?

Судя по названию, разница могла быть в уровне магов или же в источнике финансирования. В моем мире такая профессия отсутствовала, так что привести аналогию трудновато.

— Наверное, лучше всего сказать, что гильдия занимается практикой, а придворные маги — исследованиями.

— Понятно.

На ум, наконец, пришло сравнение с химиками и фармацевтами, хоть это и немного другое.

Химики делают лекарства, фармацевты их продают.

Обе профессии — важные и уважаемые.

Наверняка они получают государственную поддержку, и зарплата у них хорошая.

— Мне до сих пор кое-что кажется странным.

— Странным?

— Да. Есть множество видов магии, но государство требует, чтобы каждый человек использовал не более одного. Нарушителей лишали всех прав и преследовали.

— Ого... сурово.

— Когда проводились исследования с участием нескольких школ, нам приходилось вызывать людей других школ и ждать их месяцами, ничего не делая и лишь совещаясь. Не будь этого ограничения, работа шла куда бы быстрее.

Правило одной школы напомнило мне о торговле.

В Японии времен Эдо считалось, что ремесленник может относиться лишь к одной гильдии.

Видимо, и со школами магии ситуация такая же.

Хотя, стоп. Я лично видел, что Шелерия использовала огонь, воду и ветер. И еще пустоту. Выходит, она владеет 4 школами.

Видимо, она надеялась, что кто-то придет и накажет ее, если она будет так делать.

— И чем ты тут занималась, Шелерия?

— Делала проводящую бумагу. Конечно, далеко не такую качественную, как в замке.

Значит, у бумаги еще и качество есть.

Хоть я ничего не понимаю в магии, похоже, в ней много нюансов.

— Но здесь работала и моя старшая сестра... не родная, но очень добрая. Без нее я бы и мечтать не могла о том, чтобы стать придворным магом.

Шелерия рассказывала о ней с нескрываемым удовольствием. Видимо, ее сестра и правда была прекрасным человеком.

— Вижу, ты очень любила ее, Шелерия.

— Да. Она была очень доброй... я никогда ее не забуду.

Выражение лица Шелерии напомнило мне о том учителе из младшей школы, который заботился обо мне.

Он брал руководство над нами несколько лет и был поистине хорошим учителем.

Год за годом он присматривал за мной после того, как я потерял родителей. Хоть я и должен был казаться ему трудным ребенком, он всегда обращался со мной ласково.

Трудно забыть, как он разозлился из-за цветов на парте. Ни я, ни мой друг не знали тогда, что означает этот жест.

Да, в тот раз я испугался, но когда думаю об этом сейчас, то понимаю, что даже эту злость в нем вызвала забота обо мне.

Я ни за что не забуду его чувства.

— Прости, Мидзуки. Наверное, не стоило об этом говорить.

— Ничего, я понимаю... может, это высокомерно с моей стороны, но я немного понимаю твои чувства.

— Спасибо... идем дальше.

Мы с Шелерией продолжили бродить по пустынному городу.

Мы словно ходили среди памятников исчезнувшей жизни.

Город оказался даже больше, чем я представлял.

Тут и там попадались осколки и обрывки чьих-то жизней, показывавших, сколько здесь когда-то жило людей.

Брошенные мячи, оставленные на столе тарелки, остановившиеся посреди дороги повозки, выставленные на витринах товары.

Люди исчезли не потому, что захотели этого.

Неизвестно, по какой причине, но что-то стерло людей из мира против их воли.

Что-то... возможно, не человек.

Но почему, с какой целью?..

Может, это природное явление или неизвестная мне магия.

Однако если судить по словам Шелерии, стереть всех людей разом невозможно.

Тем более, что исчезла вся жизнь, не только человеческая.

Что же за катаклизм случился в этом мире?..

— Мидзуки, ты еще не устал от такой долгой прогулки? Может, пообеда... фуса?

— ...Кажется, действие опять закончилось. Что будем делать?

Удивительные леденцы, дававшие нам понимать друг друга, действовали лишь несколько часов.

Мы съели их утром, и они протянули почти до самого обеда — дольше, чем в прошлый раз.

Осталось еще два.

Как говорила Шелерия, это очень дорогие леденцы. Достать их крайне тяжело, поэтому пользоваться ими нужно бережно.

Потому что без них мы с Шелерией не сможем разговаривать.

— Мидзуки, — произнесла Шелерия мое имя и положила в рот один из двух последних леденцов.

— Шелерия?..

А затем она почему-то закрыла коробку с леденцами.

Насколько я знаю, чтобы эти леденцы работали, мы оба должны съесть их.

— Шелерия, что ты?!

Только я понял, что она обняла меня, как ее губы сомкнулись на моих.

А затем она протянула язычок с покоящимся на нем леденцом...

Не могу ни о чем думать. В голове пустота.

Мое лицо пылает от жара. Такое чувство, будто вся кровь моего тела собралась в голове.

— Прости...

Шелерия тут же натянула капюшон, скрыв свое лицо.

Но я видел, что она покраснела до кончиков ушей.

Впрочем, я не лучше.

— Нам понадобится последний, чтобы вернуть тебя в твой мир. Поэтому, в целях экономии...

— Я… ясно. Мы по времени успеем?

— Да. Действовать будет недолго, но нам должно хватить.

— ...

— ...

У-ух... неловко-то как.

Совсем недавно мы с ней общались свободно, но как только начинаешь задумываться над словами, как они встают поперек горла.

— Так что, пообедаем?

— А-ага.

Шелерия достала из корзинки еду.

Небольшие треугольные пирожки, судя по всему, обжаренные в масле.

Я попробовал один на вкус. Внутри оказалась начинка из незнакомых мне овощей и фарша.

Однако эмоции от случившегося перебивали весь вкус.

Я запомнил лишь то, что пирожки были вкусными.

— Ну что, Мидзуки, осталось еще одно место. Пойдешь?

— Пойду.

Мы направились на самую окраину городка, на небольшой холм.

Пройдя через заросли травы, выросшей за три месяца, я увидел ветряную мельницу.

На широкой каменной башне неспешно вращались огромные лопасти.

Ветер приносил ей на редкость чистый воздух этого мира.

Вместе с ним пролетел лепесток.

Он принадлежал синим цветам, которые росли за мельницей.

Мои отец и мать годами учили меня разбираться в цветах, но я не узнал их.

Ветер донес до нас их неповторимый запах.

Да... это очень приятное место.

— М-м! Это мое самое любимое место, — сказала Шелерия, потягиваясь.

— Тут и правда хорошо.

— Вот-вот. Даже когда я выросла, мне не разонравилось приходить сюда.

Шелерия с меланхоличным видом указала пальцем на город.

На тот самый город, по которому мы с ней бродили целый день.

На безлюдный город, все еще сохранивший следы человеческого дыхания.

— Мидзуки, можно тебя напоследок попросить о двух вещах?

— О двух?

— Да. Первая — можешь называть меня не Шелерия, а Шели?

Видимо, даже в их мире принято давать друг другу клички или прозвища.

Обычно они выражают близость.

— Хорошо, как скажешь, Шеле... Шели.

— А! Я слышала, ты осекся.

— Прости.

— Хе-хе. Спасибо, Мидзуки. А у тебя какое-нибудь прозвище было?

— Хм-м, знакомые зовут меня Мидзуки, так что я никогда об этом не думал.

Шели кивнула и вновь посмотрела на город.

Ее прозрачные волосы начали развеваться на ветру.

Шели придержала их рукой и продолжила смотреть вдаль.

Впрочем, прозрачные волосы не мешали ей видеть.

— И второе.

— Да?

— Не забывай этот мир. Не забывай... меня, — произнесла Шели после глубокого вдоха.

Я прокрутил в памяти сегодняшний день.

Весь это город наполняли воспоминания Шели.

А за эти несколько часов приятные воспоминания появились и у меня.

Поэтому ей не нужно было меня упрашивать.

— Хорошо.

— Спасибо, Мидзуки... — Шели кивнула.

От моего ответа в ее глазах появились слезы.

— Слушай, Шели. Если ты не против, то почему бы нам не отправиться в мой мир вместе?

— Хорошая идея...

— Тогда...

— Но неосуществимая, — отрезала Шели.

Ее лицо стало печальным — тем самым, которое я больше не хотел видеть.

— Все записи в материалах относились лишь к возвращению.

— Возвращению...

— Да. Понимаешь, во всех техниках этого мира, связанных с призывом, призыв и возврат всегда идут рука об руку, так что любой призыв совершается с задатком на будущее возвращение.

— Так?

— Но призывы с участием параллельного мира принципиально отличаются. Поскольку речь идет о призыве чего-то, о существовании которого ты даже не подозреваешь, автор теории смог описать лишь процесс возврата. Если я хочу осуществить сам призыв, мне не остается ничего другого, кроме как вплетать в заклинание воспоминания, оказавшие важное влияние на того, к кому применяется заклинание.

Я плохо ее понял, но, похоже, я и сам — важная часть заклинания.

Но почему Шели не может...

— Мидзуки, ты ведь помнишь свой мир? Помнишь дорогих тебе людей?

— А-ага.

— Но я так не могу.

— А...

Шели не может представить себе те вещи, которые кажутся мне очевидными.

Я плохо понимал принцип действия магии.

Так же, как Шели плохо знала мой мир — аромат воздуха, пейзажи, людей, животных, растения... она не могла знать всех этих деталей, казавшихся мне родными.

Сколько бы я ей ни рассказывал, я не могу научить ее представлять все это.

— Не огорчайся так! Я смогу прожить и одна.

— Но...

— Мидзуки, ты дал мне надежду. Бог не простит меня, если я попрошу у тебя чего-то еще.

— ...

Разве?

Разве может бог не простить такого?..

— Идем обратно в комнату. Я верну тебя в твой мир, — решительно заявила Шели, и я не смог ей ничего ответить.

Всю обратную дорогу мы молчали.

Я хотел что-то сказать Шели, но не знал, что.

Час расставания неумолимо приближался.

Это чувство... такое же, как после смерти моих настоящих родителей.

Я не знаю, чего боюсь, и не знаю, что делать.

— Фяба, Мидзуки...

Когда мы дошли до комнаты, Шели что-то сказала, но действие леденца уже кончилось.

Время истекало.

У меня почти не осталось возможности сказать ей то, что я должен.

Шели взяла в рот леденец, и мы поцеловались так же, как и днем.

Но почему-то в этот раз я не ощутил того жара.

Вместо этого моим сердцем овладело странное чувство пустоты.

— Мидзуки, заботься о дорогих тебе вещах — о людях и о твоем мире, хорошо?

— Ага...

Нет, я хотел сказать не это.

Так чего же я хочу?

Мать... отец... Юдзи...

О чем они думали, когда помогали мне?.. Не знаю.

— Мидзуки!

— А, что?!

Шели произнесла мое имя так громко и неожиданно, что я откликнулся чисто рефлекторно.

— Неужели дорогие тебе вещи — такая мелочь, что ты так отвечаешь?!

— Э?..

Нет.

То, что я оставил в другом мире — вовсе не мелочь.

Это нечто совершенно незаменимое — это дорогие мне люди.

— Нет!

— Тогда докажи мне!

— Как?

— Докажи самим собой. Вернись в свой мир и будь счастлив, слышишь?!

— ...

Ясно...

Шели — такая же, как остальные.

Человек, помогающий мне, потому что я бессилен.

Человек, ободряющий меня.

— Хорошо!

— А теперь иди. Соберись с силами и представь свой старый мир.

— Ага.

— И не смей оборачиваться, понял?

Я кивнул в ответ на ее слова.

Продолжая стоять с опущенной головой, я увидел, как Шели с улыбкой открыла дверь комнаты.

Вся комната словно растворилась в прозрачном свете, в котором виднелись проблески красного, синего, зеленого, желтого, белого и черного. Весь цвет затягивало в центр.

Удивительная картина напоминала сцену из фильма.

— Думай о дорогих тебе людях и иди вперед.

После этих слов я зашел в комнату.

Стоило сделать первый шаг, как мне сразу стало немного дурно. Казалось, будто какая-то сила пытается оторвать меня от пола.

Но я пошел дальше.

— Мидзуки.

Я не обернулся.

Потому что меня попросил об этом дорогой мне человек.

— Спа... си... бо...

— ...

Японский.

Несмотря на перевод леденца, я отчетливо услышал, что Шели сказала «спасибо» своим голосом.

Я шел дальше, не оборачиваясь.

Я шел обратно к остальным.

Шели сказала мне, чтобы я думал о дорогих мне вещах.

Об отце, о матери, о Юдзи.

Я думал обо всем, что осталось в том мире.

Я верил, что этим я отплачиваю доброту Шели.

Когда я был маленьким, мне помогали.

Каждый день меня утешали, каждую неделю меня куда-то водили.

Когда я был маленьким, мне показали.

То, насколько прекрасны цветы.

Когда я был маленьким, меня спасли.

Тем, что я не был один.

В один дождливый день я осознал это.

Я понял, что меня окружают не только вещи, которые я «ненавижу».

Я шел.

Шел дальше.

Как бы тяжело, горько и грустно мне ни было.

Передо мной появился лучик света.

Это мой путь домой.

Теплый свет, аромат цветов, сладкий запах сладостей.

Они там.

Их добрые сердца.

Я шел.

Свет становился все ближе.

— Вы...

Свет дрожал, будто готовый исчезнуть в любой момент.

А я все тянул к нему руку.

Тянул руку к своему дому.

И тогда что-то коснулось моей руки.

Желтые лепестки.

Герань — цветок, означающий дружбу.

И еще две вещи.

Первая: «любовь».

А вторая...

«Случайная встреча».

И этот смысл содержала только и исключительно желтая герань.

— Хорошо...

Лишь сейчас я понял, что хотел сказать Шелерии.

Я вспомнил тот день, когда мне протянули руку помощи.

Шел дождь, мое настроение было отвратительным.

Я заплакал, увидев цветы на своей парте.

Но не от грусти.

А от радости.

От того, что я не один в этом мире... от того, что есть человек, готовый протянуть мне руку.

— Я должен вернуться!..

Такими темпами я оставлю Шелерию одну.

Никто, кроме меня, не сможет протянуть ей руку.

— Шелерия...

Пространство исказилось.

«Не смей оборачиваться».

Это были ее слова.

А значит, я нарушил это обещание.

Я не знал, что пойдет не так в магии, если я сделаю это.

Но.

Но все же.

Я должен вернуться к Шели.

Но как?

Разве Шели не сказала мне, как?

«Думай о дорогих тебе людях и иди вперед».

Я прокрутил в своей голове воспоминания.

Как я спустился с горы и вышел к реке. Как я прошел вдоль нее к заброшенной деревне. Как я бродил по деревне и встретил Шели. Как я путешествовал с ней. Как я впервые увидел магию. Как мы пришли с ней в замок. Как я впервые поговорил с ней в подземной сокровищнице. Как рассказал ей о дорогих мне людях. Как дал ей отведать приготовленной мной еды. Как она показывала мне замковый город. Как она попросила меня называть ее Шели возле мельницы.

Как мы... поцеловались с ней.

Я вспоминал.

И грустные, и радостные моменты — я вспоминал все.

Вспоминал все дни, что мы провели вместе.

В центре исказившегося пространства появился луч света.

И я протянул к нему руку...

Это все, что случилось до сегодняшнего дня.

Я не знаю, поверите ли вы в это, но прошу — не переживайте за меня.

Обещаю, что обязательно вернусь домой, какой бы долгой ни была дорога.

В это письмо я вложил несколько семян цветов.

Насколько мне известно, в вашем мире таких нет.

Прошу прощения у своей матери за то, что не сдержал обещание и не приготовил тот ужин.

Обязательно приготовлю, когда вернусь.

Что же, желаю вам всем счастья, Кагия Сатико, Кагия Хитоси, Цукисиро Юдзи.

Я верю, что это письмо найдет вас.

Кагия Мидзуки

Закончив писать, я сложил из письма самолетик.

Вернее, сначала я положил листок на кусок зеленого пергамента со сложным геометрическим рисунком — проводящую бумагу ветра.

— Мидзуки, кы дфе?

Прошло несколько дней после того, как мы решили отправиться в путешествие в поисках жизни.

У нас уже не осталось леденцов, которые давали бы нам понимать друг друга.

Мы с Шели снова вернулись к тому, что больше не могли разговаривать.

Но я уже начал немного понимать, что она говорит мне.

— Да. Именно это я и хотел написать. Спасибо, что снова помогла.

Я встал с моим самолетиком перед комнатой, которая пыталась вернуть меня в мой мир с помощью магии Шели.

Я записал на нем все, что случилось, и свои пожелания.

Не знаю, долетит ли он.

Но Шели говорила уверенным голосом.

Поэтому я верю ей. Верю, что письмо попадет в руки адресатам.

— Пожалуйста, долети... — помолился я и запустил самолетик.

А затем он полетел на силе ветра, созданного проводящей бумагой.

Я провожал его взглядом и продолжал молиться.

Я молился со сложенными руками и после того, как он окончательно исчез.

— Ну что, пойдем?

Я протянул руку, чтобы как можно яснее выразить мысль «идем?»

— Аза, тойбер.

Шели с улыбкой взяла меня за руку.

Я все еще не понимал ее слов.

Но в то же время мне казалось, что мы понимаем друг друга как-то еще.

Мы пошли, неся на себе тяжелый груз.

Чего мы с собой только не взяли — одежду, еду, посуду, много проводящей бумаги.

Путешествие обещало быть долгим. Припасами мы могли разживаться в городах и деревнях, но идти предстояло на ногах. Поэтому вещей мы взяли с запасом.

И я все еще мечтал стать выносливее... хоть это дело далеко не одного дня.

Но наверняка в пути с Шели я и сам не замечу, как стану сильнее.

— Куда пойдем сначала? — спросил я после того, как мы прошли через городские ворота и пересекли мост.

— Ладемло, куба. кар ю ече ле гына, — ответила Шели, указывая пальцем.

Думаю, она сказала, что в том направлении еще не ходила.

— Хорошо, пойдем туда.

Я развернулся туда, куда она показала.

— Мидзуки.

— Что?

— Всег...

Шели смущенно натянула капюшон и попыталась что-то сказать.

Видневшееся под тканью лицо густо покраснело.

— Э?

— Всегда. Вместе. О… обе... обещаю.

У меня много надежд на будущее.

И когда я услышал Шели, говорившую по-японски, то стал еще увереннее в завтрашнем дне.

Сегодня в этом мире, как и всегда, раздавался лишь шум ветра и шелест листьев.

Шаги двух людей.

Два силуэта.

Два сердцебиения.

Затихший мир без людей, насекомых, животных и птиц.

Наверняка нас в нем ждут отчаяние и неудачи.

Но...

Мы продолжим идти по этому безжизненному миру.

Чтобы протянуть руку той жизни, что ждет нас.

От arknarok (перевод)

Доброе утро.

"Зачем?"

Этот вопрос я слышал от других и задавал сам себе, но до сих пор не смог прийти к внятному ответу. Однако поскольку вопрос этот интересный, то попробую поделиться своими соображениями.

Итак, зачем я взял "Безжизненный мир"? Наверное, здесь сыграли свою роль несколько причин.

Во-первых, мне стало интересно, что еще писала Анеко Юсаги, кроме Щита и Деспейна. А на этой работе я остановился из-за ее нормального, не титанического объема и статуса "завершено".

Во-вторых, зачем я вообще полез что-то еще переводить? Здесь можно вспомнить то, как первый том Чайки я переводил урывками на выходных. Так вот, ощущения похожие. На самом деле, я до сих пор не определился в своем отношении к переводам на выходных. С одной стороны, на выходных есть свободное время, но с другой, чаще всего на них переводить не хочется. В целом, я все же остаюсь переводчиком, который занимается своими проектами по будням.

В-третьих, что заставило меня после ознакомления с текстом все же взяться за него? Вот на этот вопрос ответить сложнее всего. Что меня в нем зацепило? Возможно, атмосфера напомнила мне медитативные миры Ico и Shadow of the Colossus (но в основном все же Ico, поскольку мальчик и девочка). Возможно, я изголодался по романтическим сюжетам. Возможно... ай, черт его знает. Захотелось и все.

В-четвертых, День Святого Валентина. Этот фактор пришел в игру последним, когда я вдруг посмотрел на календарь, и меня осенило. Перевод надо закончить к этому сроку, и никак иначе! Поверьте, успеть было очень тяжело.

Как видите, никакой решающей соломинки, ломающей спину верблюда, у меня все же не было. Но и да ладно. Что сделано, то сделано.

Ну да ладно, давайте лучше о самом "Безжизненном мире" поговорим. Кстати, давайте поговорим о самом названии "Безжизненный мир".

Пользуясь своим положением единственного переводчика проекта, о котором кроме меня никто не слышал, я сильно исказил название. Оригинальное 命の消えた世界で переводится как "В мире, в котором исчезла жизнь". Вот такой вот я негодяй, извративший авторскую задумку. С другой стороны, это действие я объяснить могу, причем вовсе не желанием своей левой пятки. Хоть она в этом и замешана, еще большую роль в таких изменениях играет энтузиазм. Когда читаешь текст и проникаешься им, начинаешь привязываться не к самим терминам, а к восприятию этих терминов. Это, кстати, первопричина всех терминосрачей – реакция на попытку вторгнуться на территорию нашего восприятия терминов. Впрочем, понимание причины терминосрачей не поможет их предотвратить (по себе знаю), так что ну их, эти философсие рассуждения. Поскольку сомневаюсь, что кто-то из читателей слышал об этом произведении раньше, вряд ли я вторгнусь на территорию уже существующего восприятия терминов. Поэтому терминосрача возникнуть не должно. Надеюсь.

Что же до самого произведения... хотя, предлагаю вам попробовать ощутить мое отношение к содержанию по переводу. В конце концов, переводчик невольно вплетает в перевод свое отношение.

Вместо этого давайте я расскажу вам о какой-нибудь ерунде. Ну например, вы знаете, что из-за обилия сверхкоротких абзацев по количеству страниц "Безжизненный мир" тянет на 2/3 ранобе, но при этом читается как рассказ? Или знаете, что я потратил 3 часа на составление начального словаря Шелерии, потому что мне захотелось почитать, что она говорит? В итоге, через 2 дня я составил практически полный словарь, на основе которого мы составили аналогичный для русского, и теперь вы можете ощутить себя на месте главного героя.

Похоже, больше я ничего внятного не напишу, поэтому благодарности.

Спасибо Бурде за то, что он с какой-то стати взял проект на редакт (видимо, решил, что я офф-спин Чайки перевожу).

Спасибо Самоготу за проявленный интерес к проекту и за разработку локализованной версии языка Шелерии.

Спасибо Яма Сэки за баннер.

Спасибо тем, кто дочитал досюда.

И с Днем Святого Валентина. Счастья вам.

От Бурда (редактор)

Привет всем.

Даже не знаю, с чего начать. Пожалуй, главный вопрос, что вертится у меня на языке, – "А что я тут вообще делаю?". И правда, я сам не понимаю. Как и сказал Арк, причина, по которой я взялся за редакт сего произведения, неизвестна. Наверно, у меня автоматом включился мод " Арк переводит, я редачу". Собственно, факт, что проект мой, осознался за 3 дня до намеченного релиза. А это, как понимаете, не особо радует. Но спасибо Юсаги за легкий и небольшой по объему текст, а Арку за минимум ошибок. Это очень помогло.

Глядя на стену текста выше, я вот думаю, а нафига столько писать? Причем по большей части мало кому нужного текста. Арк, завязывай с этим! Подобные длиннопосты чреваты твоими любимыми ошибками!

Ну да ладно, не будем об этом.

Поговорим чутка о данном произведении. Знаете, это первая романтика, которую мне довелось редачить. И по моему мнению, она вышла замечательной. Да, тут много печальных и грустных моментов, но в то же время много и доброго, и к тому же счастливая концовка. Чем дальше читаешь, тем история все больше и больше захватывает тебя. И это непреложный факт. Думаю, Юсаги отлично постаралась, выдав нам сию интересную историю любви. И за это ей огромное спасибо.

Спасибо и Арку за то, что перевел нам это. А также Самоготу, что перелопатил речь Шелерии, лишив меня сего развлечения))

И спасибо тем, кто это прочитал.

Страница книги Безжизненный мир в интернете

Table of Contents

1 - 0

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 7

1 - 8

О книге