«День, когда я подобрал Дазая»

Часть А

Окровавленный труп парня лежит на крыльце моего дома.

Я смотрю то на труп, то вверх, на фасад дома. Утренняя тишина. Дом напротив отбрасывает на тротуар передо мной длинную черную тень. Лозы, обвившие изгородь, шелестят на ветру и шепчутся друг с другом так, что человек не может разобрать ни единого слова. Где-то вдалеке я слышу звук скрежета колёс фур о дорожное покрытие. И посреди лестницы моего дома – лежит труп.

Так или иначе, в наших глазах зачастую труп — всегда гиперболизируется и кажется чем-то странным, непривычным. Но в этот раз все по-другому. Этот труп сливается с пейзажем, становясь единым целым с мирным утром. Через какое-то время я замечаю кое-что: грудь трупа слабо двигается – то опускается, то поднимается.

Это не труп, парень жив.

Я поступаю так не потому, что я чёрствый и бессердечный. Я делаю это потому что это необходимо.

Я смотрю на этого молодого человека. Он одет во всё тёмное: чёрный плащ с высоким воротником, костюм-тройка, чёрный галстук. Единственное, что отличалось по цвету, так это его рубашка с расстёгнутыми пуговицами и повязки на голове. Они были окрашены в белый и красный цвета. Этот цветовой узор напоминает мне какие-то зловещие китайские пророческие иероглифы. Место, где он лежит – это середина лестницы, ведущей к парадному входу. Пятна крови, продолжающиеся вниз по потрескавшейся бетонной лестнице, выглядят так, будто он пытался ползти.

Возникает вопрос: что мне делать с этим почти что трупом, лежащим у меня на глазах? Ответ прост.

Если я коснусь его кончиками пальцев ног и немного надавлю, он просто скатится на землю вниз. Если я это сделаю, то парень не будет только моей головной болью. Он будет на дороге общего пользования. Территория страны. Все те, кто попал в беду на территории страны, должны быть спасены силами страны. Обычный почтальон вроде меня должен пойти домой и позавтракать.

Ранения у этого человека явно огнестрельные. В него стреляли несколько раз. А в теле, вероятно, ещё больше дыр, чем я могу видеть отсюда. И в дополнение ко всему, в левой руке он держит пачку совершенно новых свежих денег.

Что бы это могло значить? Ничего особенного. Это ничего не значит, кроме того, что его существование — огромная беда и труд, и что ничего хорошего из того, что я свяжусь с ним, не выйдет. Другими словами, он явно не тот, с кем должен связываться обычный гражданин. Нормальный человек в здравом уме должен был бы бежать в ближайший город при виде его. Точно так же, как Иона в Библии сделал бы во второй раз, если бы столкнулся с гигантской рыбой в бушующем море.

Снова смотрю на парня, на дорогу, на небо. И снова на него.

Всё же решаю действовать. Сначала я подхожу к парню и поднимаю его за бока. Затем тащу за пятки в дом и кладу на кровать у стены. Он намного легче, чем кажется. Нести его одному не так уж и сложно. Я осматриваю все раны. Есть много глубоких и не очень, кровотечение. Если он получит немедленное должное лечение – не погибнет.

Я достаю свою аптечку из задней части шкафа и оказываю ему необходимую первую помощь. Кладу полотенце под его верхнюю часть тела, разрезаю одежду ножницами, чтобы обнажить раны, и проверяю, не осталась ли внутри пуля. Чтобы остановить кровотечение, надавливаю на болевые точки: ниже подмышек, внутреннюю часть локтей, лодыжки, заднюю часть коленей и туго перевязываю их чистой тканью. Затем накладываю на раны продезинфицированные жгуты, чтобы остановить кровоток. К счастью для него, я могу оказать первую помощь даже с закрытыми глазами.

Закончив эти процедуры, я смотрю на юношу и скрещиваю руки на груди. Его дыхание пришло в норму. Лёгкие и кости кажутся неповрежденными. Но он, видимо, не просыпается.

— Все уже хорошо, просто выгони его.

Я слышу голос в своей голове. Нет ничего глупее, чем иметь дело с таким подозрительным парнем. Думаю, мне стоит прислушаться к нему. Так поступил бы мудрый и разумный человек.

Прежде чем последовать «зову» сердца, я ещё раз глянул на молодого человека. Не узнаю его лица. Наверное, мы не знакомы. Я говорю «наверное», потому что из-за бинтов, закрывающих половину его лица, почти невозможно разглядеть черты. Но он намного моложе, чем я сначала думал. Вероятно, молод настолько, что смело можно назвать его «мальчиком».

Я вспомнил о пачке банкнот, которая была у него в руках. Он все также держит их. Если их на самом деле так много, как кажется, это должно быть целое состояние для человека с мизерной зарплатой вроде меня. В этой ситуации было бы нормальным то, если бы некоторые из купюр аккуратно оказались в моём кармане в знак благодарности за спасение его жизни, верно? Подумав так, я беру эти деньги. И теперь до меня наконец дошло — я самый большой идиот в этом городе.

Чувствую горький привкус во рту.

Это неиспользованная пачка денег. На ней немного крови, но бумажный ремешок, скрепляющий их поверху — доказательство того, что они новые. На ремешке нет названия банка. Никакой печати нет. А купюры аккуратно сложены по номерам в порядке возрастания.

Я чувствую себя так, как будто кто-то только что ударил меня в живот.

Есть два варианта, которые я могу предположить. Во-первых, эта пачка банкнот была изъята из монетного двора Резервного банка Японии до того, как попала на рынок. Это означало бы, что этот человек — вор. Нет никаких других возможностей, чтобы обычный человек мог бы получить в свои руки такую огромную сумму. Банкноты, напечатанные в Японском монетном дворе, сначала отправляются в Министерство финансов, где их серийные номера сканируются, чтобы их можно было использовать, а затем они отправляются в отделения Резервного банка. Оттуда они продолжают распределяться по городским банкам. В этот момент бумажные ремни будут заменены на ремни городских банков.

Однако на его обёртке вообще нет никакой информации. Единственный способ вынести пачку денег в таком состоянии — украсть её из Резервного банка. Наиболее вероятным кажется нападение на машину для перевозки наличных денег. Может быть, он только что вернулся из такого рейда?

Но если так, то я с облегчением выдохну и вернусь к приготовлению кофе на кухне. Грабители инкассаторских машин жестокие ребята, но не более. Какое-то насилие не может вызвать такой ажиотаж.

Есть ещё один вариант.

Это фальшивые банкноты. Я достаю из дальнего конца комнаты лупу и внимательно рассматриваю пачку в руке.

Мне становится так холодно и нервно, что мои пальцы покалывают. Я пытаюсь сравнить их с купюрами в собственном кошельке. Нет вообще никаких отличий.

У меня кружится голова.

Если я прав, то всё, что в моей руке — стало таким же опасным, как маленькая ядерная боеголовка. Поддельные деньги — это инструмент ведения войны, который использовался ещё задолго до появления луков и стрел. Если кто-то пронесёт приличную сумму фальшивой валюты во вражескую страну, стоимость и ценность этой валюты упадёт из-за увеличения количества денег в обращении, что приведет к инфляции. Страна, в некотором смысле, является собственной валютой. Умело разжигая недоверие к деньгам страны, можно разрушить экономику и обрушить целую нацию. Именно по этой причине Агентство национальной безопасности всегда находится в поиске с целью уничтожения подделки. Если такого рода банкноты будут выведены на рынок – это не будет проблемой только лишь городской полиции. Это проблема для тех, кто «выше». Агентства национальной безопасности или Вооруженных силы.

Я кладу пачку денег на стол, немного отбрасывая их. Не хочу больше оставлять на них отпечатки пальцев. Иду к телефону. Если я немедленно сообщу об инциденте, возможно, смогу привести аргументы в свою пользу, дабы смягчить наказание, а то и мою причастность вовсе. Нельзя терять время.

Как только я взял трубку — услышал тихий голос. Он доносился не из телефона.

— Положи трубку.

Я поворачиваюсь в ту сторону, откуда доносится звук. Прежде чем я успел сообразить, парень уже открыл глаза и посмотрел на меня. Я смотрю то на телефон, то на него по очереди. Придя в себя, спрашиваю:

— А что, если я её не брошу? (трубку)

— Я убью тебя.

Эти слова столь уместны и неудивительны, словно нераспроданные пачки еды, выстроенные в очередь в магазине, по крайней мере, для этого молодого человека. Достаточно лишь посмотреть в его глаза, чтобы мои слова были подтверждены. Когда он произносит слово «убить» — для него оно не более чем обычное, повседневное слово. Также, как подстричь ногти или пойти купить сигарет, что-то вроде этого.

— И как же? — я просто положил трубку, но не вернул её на базовую станцию, — У тебя дырки по всему корпусу. Ты не можешь двигаться. Ты умираешь почти во всех местах в своим теле. У тебя даже пистолета нет. Чтобы убить меня в таком состоянии, тебе потребовалось бы человек двести.

— Так много мне не надо. — говорит он леденящим голосом, — Я Портовая Мафия.

Мне было достаточно только этих слов.

— Портовая мафия, — я аккуратно подбираю слова, прежде чем ответить, — Тогда у меня нет другого выбора, кроме как подчиниться. — теперь я не тороплюсь и спокойно кладу трубку.

— Это замечательно, — усмехается он.

Если он и правда из Портовой Мафии, я должен быть осторожен даже с поднятием или опусканием руки перед ним. Синонимами Портовой Мафии можно смело назвать «тьму» и «насилие». Даже если я сообщу об этом в полицию и сумею сбежать сегодня, неизвестно, что будет со мной завтра. Всего у человека около двухсот костей. Но не будет совершенно ничего удивительного в том, если меня разорвут на столько же кусочков.

Я не отрываясь смотрю на него секунды три, потом иду на кухню. Дверь я не закрываю специально, чтобы можно было наблюдать за парнем оттуда. Варю кофе, ставлю котёл на огонь и смачиваю прут водой, добавляю молотый порошок и заливаю кипятком.

— Если нельзя звонить в полицию, то что насчет врачей? — спрашиваю я, не сводя глаз с котла.

— То, что я смог сделать, — это в лучшем случае обычная необходимая первая помощь. Если тебя не проверит настоящий квалифицированный врач — ты просто скоро умрешь.

— Не стоит беспокоиться, — молодой человек говорит слегка протяжным тоном, — Это не так важно. Я привык к подобным травмам.

— Правда? Тогда мне стоит прислушаться, — я размешиваю кофе и ставлю таймер, — в любом случае, простой почтальон вроде меня ничего не может сделать пойти против демонов Портовой Мафии.

— Послушание — это хорошо. Что ж, продолжим…

Резко парень начинает кашлять кровью. Я быстро подбегаю к нему и поворачиваю голову набок, чтобы он не захлебнулся. Осматриваю рот, но не могу сказать, откуда точно идёт кровотечение и в чём причина. Это может быть просто порез где-то в полости рта или же это может быть травма где-то внутри тела. Я не знаю.

— Срочно езжай в больницу и обратись за помощью, получи лечение. Ты действительно скоро умрешь. — Я уверяю.

— Так это ведь чудесно. — прошептал мальчишка, — Просто дай мне умереть вот так и всё.

Я чувствую холод, пронзающий меня.

Гляжу на молодого человека, а он просто смотрит в потолок. Никаких эмоций, никаких намерений. Слишком каменное выражение лица для того, кто только что назвал свой возраст. Я не могу поверить своим глазам. Я даже не чувствую, что там есть человек. Если бы сейчас была поздняя ночь, я бы подумал, что он призрак или галлюцинация.

Ну и дела происходят сегодня. Ощущение такое, будто моя жизнь вот-вот испортится.

— Ну хорошо, — говорю я, — Если хочешь умереть, просто умри. Это твоя жизнь. Я не остановлю тебя. Но у меня будут проблемы, если ты умрешь здесь. Если ты умрешь в моем доме, никто не сможет оправдать меня и уверить то, что это не я нанес тебе раны. Меня могут арестовать.

— Быть арестованным или позже быть убитым Портовой Мафией, что лучше для тебя?

Я смотрю на него и отвечаю:

— Это сложный вопрос.

Возвращаюсь на кухню, жду таймера и выключаю огонь, вытаскивая банку со сливками, спрашиваю:

— Хочешь кофе?

Ответа не последовало.

— Как ты оказался перед моим домом?

Все еще нет ответа.

— Что это за банкноты были у тебя в руке?

И на это ответа, очевидно, не прозвучало.

Мне кажется, что я разговариваю с феей ветра. Персонаж из книжки с картинками, который внезапно пришел ко мне домой мирным утром. Только он весь в крови и хочет умереть. Что ж.

Наливаю кофе в две чашки и добавляю сливки. Смотрю на горячий пар, жду некоторое время и начинаю помешивать. Затем замечаю, что больше не чувствую ничьего присутствия в соседней комнате. Я даже не слышу, как он дышит.

Я высовываюсь из-за двери, чашки кофе все еще в моей руке. Этот парень ползет к выходу дома. Если бы он мог двигать ногами, то запросто бы ушел. Но, похоже, у него не так много сил, поэтому он просто цепляется руками за пол и медленно, но уверенно ползет вперед. Прямо как заключенный, сбегающий из камеры в тех самых старых фильмах про войну.

Он замечает меня, а потом, будто сдавшись, на его лице появляется насмешливая улыбка.

— Ты ведь не хочешь, чтобы я умер в этом доме? Поэтому, если я уйду, не будешь иметь к этой ситуации никакого отношения. Не нужно мне помогать. Не нужно ни о чем беспокоиться. Просто оставайся там и смотри.

Я спрашиваю его, все еще держа кофе:

— Ты так сильно хочешь умереть?

— Конечно же я хочу. Я вступил в Портовую Мафию, но ничего не нашёл для себя там. — отвечает молодой человек голосом, похожим на вздох, лишённый всякой надежды, — Единственное, чего я хочу сейчас, — это смерти.

После этих слов он снова начинал ползти.

Я делаю глоток кофе, смотря на всё это. Он двигается ничтожно медленно. Делаю еще один глоток. Он всё также ползёт, не останавливаясь. У него больше нет причин оглядываться на меня.

А мне же остаётся сделать ещё кое-что...

— Бесполезно меня останавливать. Парень, кажется, заметил мои движения.

Он продолжал говорить не оборачиваясь, глядя вперед:

— Никто не может пойти против Портовой Мафии. И никто из Портовой Мафии не может пойти против меня. Другими словами, никто не может чтоооооооооааааааааааааа?!?

Я потянул его обратно.

Обёртываю его в простыню и поднимаю. Затем скручиваю два конца ткани так, чтобы закрыть его, будто заворачиваю конфету в фантик. Потом переворачиваю его вверх ногами и несу назад.

— Больно, больно, больно! Мои раны открываются! Какого черта ты делаешь, дурак? Хочешь, чтобы тебя убили?

— Я не хочу быть убитым. Но и не хочу, чтобы ты умирал. Если ты выберешься в таком состоянии – ты обязательно умрёшь. Просто придумай другой вариант смерти, где не будет меня, когда поправишься.

Поскольку он только-только собирался выкрикнуть очередную жалобу и недовольство, я встряхнул комок простыни.

— Ай-ай! Прекрати это! Хватит! Я ненавижу боль!

— Тогда ты сдаёшься?

— Нет!

Я пытаюсь думать о том, как с ним справиться. Идея! Привяжу его к кровати.

Я кладу парня на кровать и распутываю простынь. Приношу большое полотенце и оборачиваю его руки, скрещенные на груди, вместе с туловищем. Затем беру декоративный шнур с дверного проема, чтобы связать его ноги вместе и привязать концы к металлической фурнитуре кровати. Поднимаю подушки, меняю одеяло на новое и открываю окно, чтобы впустить свежий воздух с улицы.

— А теперь, пока твои раны не заживут, останешься в таком положении. — я смотрю на молодого человека и спрашиваю, — Ты хочешь чего-нибудь?

— У меня чешется нос, — он обиженно смотрит на меня, шевеля обеими уже несвободными руками, пытаясь выбраться.

— Вот же бедняжка. — я возвращаюсь к своему кофе на кухне.

Оскорбления парниши в мою сторону эхом отдаются за моей спиной. Но этот район малонаселен, поэтому можно не беспокоиться о том, что громкими звуками потревожу соседей. Я наслаждаюсь своим утренним кофе.

Так началась моя немного странная и короткая совместная жизнь с Дазаем.

...

Дазай странный парень во всех смыслах, которые только возможны.

Его глаза напоминают мне глаза чёрной кошки, его телосложение напоминает облезлую чёрную кошку, его присутствие — также напоминает мне облезлую чёрную кошку. У него такой вид –  погружающий в пропасть, а ещё его глубокие тёмные глаза, которые, кажется, полны уверенности в том, что солнце никогда больше не взойдет. Он человек немногословный. И в его голосе звучит отторжение, изначально дающее понять — взаимопонимания между вами не будет. Никто не мог его понять. Никто никогда его и не поймёт. И он сам это прекрасно знает. Таков этот человек.

Видимо, правда и то, что он так сильно хочет умереть. Кажется, что все ценности жизни, присущие большинству людей — отзываются в его глазах такими же бессмысленными, никчёмными и мерзкими, как мусор на свалке. Я не понимаю почему. Возможно, что и день, когда я это пойму, никогда не наступит. Мне кажется, он и сам этого не знает.

Вот поэтому он хочет «выйти». Единственный способ быстро покончить с болью и ранами, добиться желаемого «крепкого сна» — это покинуть мой дом. Однако теперь он отрезан даже от смерти, ведь я не даю ему возможности сбежать.

И именно из-за этого Дазай решает проклинать меня до конца своих дней.

На самом деле у него много жалоб на еду, сон и другие развлечения. Он будет бесконечно находить недостатки в моём за ним уходе, критиковать и «подковыривать» меня абсолютно любым удачным способом по абсолютно любому поводу. Нет ничего, что могло бы избежать его критики. Он просто тиран. Иногда мне даже хочется плакать, словно девятилетняя девочка.

Но, по правде говоря, не так уж всё и плохо. Потому что я знаю, что осуждения Дазая — не более чем запланированные способы достижения его цели. Чтобы озадачивать, угнетать меня, пока он мне не надоест, и я не вышвырну его из своего дома, как будто мне стало все равно. Это будет его победа. Так что я в порядке, что бы мне ни говорили. Однако мне кажется, он очень удивлён моему надлежащему и трепетному уходому за больными.

Например, всё вышесказанное происходит так:

— Слышишь, ты! Каша горячая! Я не могу есть её такой!

— Эй, она реально очень горячая. Ты же знаешь, что я не могу ничего делать руками, потому что связан, так ведь?? Нет-нет! Я же сказал тебе, перестань засовывать мне её в рот… Как горячо! Горячо!

— Да всё-всё, я ем, ем! Но больше не надо! Аааа! Подожди... не могу двигаться.... Гьяааа!! Что-то попало в глаз! Больно! Горячо!! Больно же!!!

— Да нуу... В туалет можно только два раза в день? Сделай уже с этим что-нибудь! Даже у заложников Портовой Мафии свободы в действиях больше, чем здесь.

— Эй, я хоть и просил не давать мне скучать, но читать мне книги? Серьёзно? Это совсем не то, чем можно развеселить кого-то в моем возрасте, понимаешь? Тем более одной и той же книгой. У неё даже последних страниц нет, я концовки не знаю! Это что пытка? Новый вид пыток???

Какой же он хороший актёр.

Я всегда игнорирую его жалобы и просто продолжаю за ним присматривать.

И знаете, моя работа, кажется, стала наконец цениться. Как-то раз, он пробормотал себе под нос с уставшим томным взглядом:

— Я не могу… достучаться до него. Этот парень… Он от природы полный болван.

Я не совсем понял, что он имел в виду, но после этого Дазай стал более лояльным.

С того дня Дазай поменял свою стратегию. Вместо того, чтобы жаловаться на условия жизни в моём доме, он стал особо привередлив к еде – особенно к ингредиентам. Полагаю, он добивается того что я сдамся. Но я человек терпеливый и расчётливый. И также внимательный человек, который считает, что тому, чьи руки обездвижены, нужен особый уход. Вот так я становлюсь своеобразным личным поваром.

Его первая просьба — сашими из рыбы-фугу. Это редкий ингредиент. Я специально сходил на рыбный рынок, чтобы раздобыть его, но продавец спросил: «Ты что, дурак?». Я бросил эту затею.

Далее он попросил меня о мухоморе на гриле. Это своего рода гриб. Бело-красный, красивый, насколько я слышал. На этот раз я тоже ходил по горе в поисках, но ничего так найти и не смог.

Местные жители никогда не едят грибы этого вида, ну я и подумал, что в горах их должно быть довольно много. Какая жалость. Не нашёл. Однако я подал ему жареные овощи, на которые буквально случайно наткнулся на обратном пути к дому. Дазай смотрел с таким недовольным взглядом, словно собирался меня убить, и сказал: «Очень вкусно».

Последнее блюдо — салат из ростков картофеля. Для него нужны очень простые ингредиенты, поэтому их легко найти, но у меня нет достаточного количества, поэтому нет другого выбора, кроме как подать их ему в виде бутерброда вместо салата. Дазай удивительно счастлив съесть его, но позже той же ночью его сильно рвет, и он корчится от боли. «Этого недостаточно…!» Чтобы хотеть что-то съесть до такой степени, что это вызывает рвоту – ему правда должно было понравиться.

Прошло много времени усердной работы, которая, кажется, наконец окупилась.

(PS: Всё, что Дазай просил приготовить ему —было ядовитым ингредиентом, который мог его убить).

— Знаешь, а я ведь прекрасно понимаю, что у тебя нет никаких других занятий, кроме лечения меня. — говорит Дазай, размахивая двумя руками, которые наконец-то освободились.

Кстати, обе его ноги остаются быть привязанными к кровати.

— Но у меня слишком много свободного времени! Никакого чтения, никаких телефонных звонков, никаких видео- и радиопередач, только немного музыки с этих пластинок! Я выучил наизусть так много песен, что могу начать их петь среди ночи, вдруг проснувшись. У тебя действительно больше ничего нет? Чего-нибудь реально весёлого?

— Нет.

— Что за резкий ответ…? Чем ты обычно занимаешься-то? — Дазай смотрит на меня с удивлённым видом.

— Как относишься к играм? Я сажусь на стул в комнате. Прежние хозяева этого дома оставили после себя колоду карт.

— Я знаю. Она на книжной полке. — Дазай делает серьёзное лицо, — Но мне не десять лет. Игру в карты нельзя назвать развлечением, тем более весёлым.

— Понял тебя… Тогда давай поспорим на что-нибудь? — говорю я, доставая карты из коробки.

На секунду в глазах Дазая промелькнула искорка.

— Хм, но есть ли у тебя хоть что-то, на что можно поставить? Не похоже, чтобы у тебя было много денег.

Это правда. Лишних денег у меня нет.

— Тогда что насчёт этого? — Я достаю с полки шахматную доску и ставлю перед нами шестнадцать белых и шестнадцать черных фигур.

— Это будут наши фишки. Мы будем играть в покер с ними в качестве наших ставок. Правило Техасского Холдема один на один. Начальная ставка – одна фишка. Верхнего предела нет. Если тебе удастся победить весь мой банкролл из шестнадцати монет — я дам тебе право безоговорочно покинуть этот дом.

— А? — Дазай прищурил глаза, — Ты уверен?! Что-то ты слишком серьёзно настроен. А что будет, если выиграешь ты? Значит ли это, что я тоже должен буду отдать тебе все свои заначки???

— Нет смысла договариваться на то, чего сейчас здесь нет, поскольку я не могу подтвердить факт того, что у тебя вообще что-то имеется.

— Значит думаешь, что это фальшивые деньги…

— В любом случае мне они абсолютно не нужны.

Я отодвигаю от себя пачку банкнот, которую только что достал Дазай.

— Что-ж. Как насчёт того, чтобы раскрывать один из своих секретов каждый раз, когда кто-то теряет шестнадцать фишек?

— Секрет? — Дазай усмехнулся, — Ты давно об этом подумывал, не так ли?

Предложение такого условия игры и правда обосновано моими эгоистичными затеями.

Проблема сейчас в том, что есть шанс, что Дазай вернётся в мой дом, чтобы отомстить, после того, как я его вылечу и отпущу. И я ничего не могу сделать, чтобы предотвратить это. В этом мире нет такой стены, способной устоять перед местью Портовой Мафии. Мне нужна какая-то страховка. Хоть что-то похожее на страховку. Если я смогу получить хоть немного информации об этой личности, его секреты, его намерения — это может помочь мне в будущем.

Конечно, даже если я сейчас услышу его секреты, я не могу быть уверенным в том, что они правдивы. Поэтому, хочу услышать их хотя бы для успокоения души. Чем больше секретов я из него вытяну – тем спокойнее мне будет.

— Хах, а это уже интересно. Собираешься узнать мои секреты? — Дазай ехидно улыбается, — прошло так много времени с тех пор, как кто-то рискнул бы меня обыграть.

— Я рад, что ты в настроении. — говорю я, раздавая карты. — Готов?

— Начинай в любое время, как пожелаешь.

Две карты лежат передо мной и две карты перед Дазаем, все лицевой стороной вниз. Прежде чем я кладу следующую карту, Дазай говорит мне:

— Ты кажешься честным человеком, поэтому я поделюсь с тобой одной хитростью.

— Обманом?

— Тем, кто предложил эту игру – был ты, но тем, кто привел тебя к ней – был я. — Дазай смотрит на меня глубоким спокойным взглядом.

— Я уже говорил, что на полке лежат игральные карты, да и время вроде бы больше убить нечем. Нам двоим особо не было на что спорить. Очевидно, что мы придём к заключению, в одном из результатов которого будет стоять моя победа и моя свобода. Если бы это был какой-то другой вариант и на этот ты бы не согласился – я бы просто поднял ещё больше шума. И именно таким образом я смог добиться от тебя той игры, которую и желал.

— Я понял, — смотрю на выражение лица Дазая, — Значит, ты тоже рассчитываешь на победу?

— Безусловно, — говорит Дазай с улыбкой, которая, кажется, так и сверкает, — В данной игре я ни разу не проигрывал.

Нет ни намёка на блеф или шутку. Он абсолютно серьёзен.

— Вот почему, — говорит Дазай, выдвигая первую ставку вперед, — Вот почему ты никогда ты не услышишь от меня ни одного секрета.

30 минут спустя.

— Код доступа к аварийному вооруженному хранилищу Port Mafia… 7280285E, — Дазай произносит эти слова с абсолютно каменным лицом.

— Ого, у тебя так много секретов. – говорю я с восхищением.

— Ну конечно же! Я ведь главнокомандующий спецподразделения под прямым командованием Босса! — выкрикивает Дазай, — Арггх, что, чёрт возьми, происходит? Вытекает так много личной информации! Это унизительно!!!

Это была восемнадцатая игра. И я выиграл все.

Его адрес, способности и навыки его подчинённых, время и возраст присоединения к мафии, общая сумма денег, которую он имеет на руках, чем он занимается в организации, его любимая еда, местонахождение секретных хранилищ, а ещё тот факт, что его нынешний босс по имени Мори когда-то был подпольным врачом и так далее, и так далее. Можно продолжать бесконечно.

Все восемнадцать секретов, которые рассказал мне Дазай, настолько нетипичны для обычного человека, что я не могу не поверить в то, что он действительно важная персона из Портовой Мафии.

На самом деле, я, наверное, слишком много услышал. На земле не так много людей, которые знали бы предысторию босса Портовой Мафии — Тайшана Фуцзюна из Йокогамы. (имя бога в Китае, который, как говорят, отвечает за жизнь и смерть всех живых существ на земле). Количество людей, которые ещё живы, зная всё это, — вообще отдельная тема.

Дазай в отчаянии падает лицом на стол. А ведь он так сильно было уверен в себе.

— Ты… блефовал, не так ли?

Дазай смотрит таким взглядом, будто сейчас прожжёт во мне дыру. Я приклонил голову.

— Обманул?

— Я заметил это ещё в середине игры. Это точно какая-то техника. Ты использовал какие-то техники, чтобы предвидеть, как будет разворачиваться ход игры. Сначала я ослабил бдительность, потому что думал, что всякие выходки будут направлены именно на меня, но если они были направлены на само место и ход игры, то это объясняет твоё отвратительное предвидение и успех.

— Прости, я не хотел этого скрывать, — говорю я, раскладывая карты.

Моя способность позволяет мне заглянуть в ближайшее будущее на 5-6 секунд. Вот почему я мог видеть всё, начиная от следующего развития игры, следующей ставки, которую нужно сделать, заканчивая следующей картой, которая появится.

В крайних случаях, в те месяцы, когда мне не хватает денег – я иду в казино и использую там свою способность, чтобы легко выиграть и вернуться домой.

Это было несправедливо. Я с тобой согласен. Как и ты, я никогда раньше не проигрывал в подобных азартных играх. Давай сведём эту игру на «нет». С самого начала я просто хотел помочь тебе убить свободное время и скрасить скуку.

— Мы не можем оставить это просто так! — протестует Дазай, — Мы не можем, даже если захотим! Если бы мы ставили на деньги – ты бы просто вернул их мне полностью, но я дал тебе информацию! Ты знаешь, что не потеряешь её, даже если «вернёшь» мне, так? Она никуда не денется из твоей головы! Что же тогда можно сделать? Можешь ли ты полностью забыть все, что слышал и видел?

— Если это единственное, что мне остаётся, то я попытаюсь.

— Хаааа??? — Дазай выглядит таким эмоционально-уставшим, — Твои шутки не смешные. Причём ты всегда говоришь их с серьёзным лицом. Это даже шутками-то не назовёшь.

Я приклонил голову. — Я вообще-то и не шутил…

— Ага, как же, — Дазай поворачивается в мою сторону с угрюмым лицом, — Арггх, чёрт, Мори-сан отругает меня за утечку информации об организации.

Я на секунду задумался, а потом спросил:

— Кто этот… Мори-сан?

Дазай и впрямь удивился. — Ты что… правда… забыл?

…

Как-то необъяснимо быстро пролетели эти дни.

Дазай прошёл самый тяжёлый этап в процессе лечения и уже идёт на поправку. Несмотря на то, что раны всё ещё не зажили до конца и беспокоят его, Дазай ведёт себя крайне беззаботно. Не понимаю почему.

Также, кажется, у него больше нет никакого желания бунтовать и убегать из дома, поэтому я решил освободить от своеобразных оков его ноги. Но входная дверь по-прежнему остаётся мною заперта.

Это приятный осенний день. Опавшие жёлтые листья шепчутся друг с другом о том, как когда-то они были частями дерева. Аромат чая из листьев оливы доносится из ниоткуда — аромат, который навевает смутные и прекрасные воспоминания. Я сижу у окна и беззаботно думаю о прошлом. Бесцельное времяпровождение — ожидание закипания воды в чайнике. Какая полезная трата времени.

«О чём думаешь?», — спрашивает Дазай, сидя на кровати.

«Как раз приблизительно в этот период времени я уволился с прежнего места работы. Тогда же цвела чайная олива».

«Предыдущая работа?»

Я бросаю взгляд на чайник на кухне. До закипания воды ещё есть время. На мгновение я подумал о том, что было бы неплохо поговорить, пока мы оба в процессе ожидания. О чём я тогда только думал...

«Ничего особенного». — говорю я, направляясь к Дазаю. «Это была жестокая работа. Но я ушёл».

«Жестокая в каком смысле?»

Я не ответил ему.

В комнате ненадолго нависла тишина. Где-то я слышу шелест виноградных лоз, перекликающихся друг с другом.

— Не хочешь говорить об этом? Дазай спрашивает это так, словно не собирается больше настаивать на моём ответе. «Ну, хорошо, как знаешь. В любом случае я скоро уйду — как только заживут мои раны. В конце концов, это единственное, что нас связывает».

Эти слова я также игнорирую. На кухне из чайника уже поднимается пар.

«Ты верно говоришь. Когда твои раны заживут, тебя не станет. Ты сразу же закончишь свою жизнь, как и где душе угодно. Я прав?»

«Ты о чём?»

«Причина, по которой ты хочешь умереть».

— А?

«Ты хочешь умереть, потому что ты дурак».

Дазай ошарашенно посмотрел на меня.

Снова тишина повисла между нами. Дазай поворачивается и переносит свой вес на другую сторону тела, из-за чего старая половица слегка поскрипывает. Где-то далеко на улице слышен лай собаки.

«Занятно.»

Когда Дазай, наконец, произносит эти слова — его глаза выглядят не такими, как глаза обычного человека. Да что там, такого взгляда как у него — нет ни у одного живого существа. Это раны. Пара открытых ран на лице, из которых сочится мрак.

— Ты говоришь слишком много для простого почтальона. Тем не менее, были люди, которые говорили мне то же самое. И я не могу объяснить, почему они так сказали. Потому что все мертвы».

Лицо Дазая, когда он говорит подобные вещи, напоминает мне чёрную стену в конце туннеля, через которую невозможно пробиться.

«Вот как? По крайней мере, если кто-то умер, так и не побывав в этом месте, его нельзя назвать иначе, кроме как дураком. Уверяю тебя.»

«А? Что за «это место»?

«Тихое место. Находится не так уж и далеко отсюда. Даже не нужно обладать какими-либо особыми навыками, чтобы туда попасть. Дело в том, что не каждому дано понять и насладиться истинной ценностью этого места».

— Хочешь, чтобы я отгадал? Дазай усмехается. — Это какая-то твоя стратегия, чтобы привлечь моё внимание каким-то выдуманным секретом?

«Нет смысла использовать стратегию, если противником — являешься ты».

— И ведь правда. — говорит Дазай, отворачиваясь в другую сторону. — У меня совсем не получается тебя прочесть.

Дазай снова смотрит то на меня, то на входную дверь и хихикает. Думаю, что он смеётся над текущей ситуацией, а не надо мной.

Я чувствую, что благоприятная атмосфера в комнате каким-то образом вернулась к норме.

«Хорошо. Я поддержу этот бестолковый разговор в знак благодарности за моё лечение. Ты сказал, что умирать — глупо и для дураков, верно? Отсюда у меня вопрос. Если умирать — глупо, то почему мы все в конце концов должны умереть?»

Дазай снова абсолютно спокоен, такой же спокойный и терпеливый, как древняя книга, ожидающая ответов, загадки которой должны быть разгаданы.

«Смертность при процессе жизни составляет сто процентов», — говорит он. Его голос звучит как голос какого-то неземного существа, живущего тысячи лет. «Но, если посмотреть на весь живой мир, то есть живые существа, которые не умирают, и есть живые существа, у которых нет срока жизни. Это означает, что смерть именно человека есть не что иное, как одна из функций жизненного цикла. Это не более чем глава, записанная в сценарии жизни как «финальная».

Я говорю ему абсолютно всё, что сейчас приходит мне в голову. — Значит, ты считаешь, что жизнь — это не то, о чём можно сожалеть?

«Нет, это ещё хуже. Несмотря на то, что всем нам заведомо обещана смерть — с самого начала все люди рождались с предустановленным желанием — «Я не хочу умирать». Невозможно. Вот почему это желание никогда не исполнится».

То же самое, что перечитывать сценарий, который проигрывался уже тысячи раз. Заевшая пластинка, играющая снова и снова.

«Это означает, что данное желание —просто инструмент, удобная гипотеза, далёкая от истины, и мы просто последователи гипотетического тезиса, в котором из раза в раз повторяется, что мы должны жить так, как жили наши предки. Какие возражения будут против такой теории?»

Я смотрю на Дазая.

У меня множество аргументов на этот счёт, однако, где-то в подсознании понимаю, что Дазай не раскрыл и одной десятитысячной своего истинного намерения. Даже если я и попытаюсь с ним поспорить — у него тут же найдётся свой контраргумент против моего. То есть опять дискуссия, которая уже вовсю обыграна и обсуждается внутри его головы. И контраргумент на этот контраргумент контраргумента уже давно подготовлен, подобный бесконечной лестнице, ведущей прямиком в ад. Беспросветный разум Дазая не имеет дна.

Бросаю взгляд в сторону кухни. Вода для моего кофе уже начала кипеть.

— Поэтому ты хочешь умереть? Уточняю я.

Дазай качает головой. «Нет. Это всего лишь игра слов. Есть такие вещи, которые нельзя передать словами. Особенно, если дело доходит до вещей, о которых и нельзя говорить…»

— Ты должен молчать? Я продолжаю ответ Дазая за него. «Только мы сами можем понять свой мир и себя самих. Но это не отменяет факта того, что ты дурак. Я могу заверить тебя в этом».

Дазай соглашается, демонстративно тяжело вздыхает и ложится на кровать. Подобно учителю, у которого кончилось терпение в отношении ребёнка, который не прекращает себя плохо вести. «Я не хочу навязываться, но что это за место, о котором ты только что говорил?»

— Ты поймёшь это только лишь оказавшись там. — говорю я и смотрю в окно. Улица кажется такой просторной, светлой и тихой.

«Почему бы тебе не объяснить мне прямо здесь и сейчас?»

«Я, пожалуй, промолчу. В этой ситуации, нет, в большинстве ситуаций — словам верить вообще нельзя».

— Хм, и это мне говорит человек, который так любит читать романы? — отвечает Дазай, глядя на мою книжную полку.

— Да и, честно говоря, меня это беспокоит.

Дазай замирает на какое-то время и вдруг начинается смеяться, искреннее, чем когда-либо прежде. «Интересненько. Ты застенчив. Я не осуждаю и не ненавижу это».

На кухне из пара кипящей воды в чайнике появляется очередной рисунок в воздухе.

«Также, как и не ненавижу проводить время в этом доме. В отличии от того, как это было в начале».

В этот же момент раздался стук во входную дверь.

...

[Эта глава представляет собой краткий пересказ оригинального текста. В таком виде нам её слили в интернет. Когда глава появится в своём полном содержании – будет сразу отредактирована. Простите за неудобство. ПОСЛЕДУЮЩИЕ ГЛАВЫ В ПОЛНОМ ОБЪЁМЕ как и прежде]

В дверь Оды раздался стук. Это была полиция с ближайшего полицейского участка, которая пришла задать Сакуноске несколько вопросов, потому что кто-то сообщил, что видел рядом с этим домом окровавленного человека, теряющего сознание. Дазай дал сигнал Оде, чтобы тот молчал.

Ода начинает думать о том, что же ему делать и как поступать.

Если он откроет дверь и скажет копам, что ничего не знает, они просто уйдут и всё. Но есть и другая «сторона медали».

«Если Дазай совершил преступление (что он, безусловно, сделал), позже меня обвинят в укрытии преступника. В зависимости от исхода и решения суда, меня даже могут осудить как соучастника. Если это произойдет, я буду «наслаждаться» оставшейся частью своей жизни в четырёх стенах тюрьмы с трёхразовым питанием»

Второй вариант – рассказать полицейским о Дазае. В этом случае Дазай определённо будет арестован (потому что он сам ходячее подозрение), но Ода опять же рискует быть заподозренным в соучастии. Ода смотрит на Дазая, который «улыбается так пакостно, в сто раз подлее чем ребёнок, замышляющий о том, какие шалости бы ему разыграть». Увидев это лицо, у Ода возникает ещё один страх: если он сейчас сдаст Дазая копам, то позже к нему наведается Портовая Мафия с не самым дружелюбным поводом. Поводом мести.

Вывод. Притвориться, что вас нет, – единственный выход из ситуации.

Они прячутся за кроватью и ждут, когда полицейские уйдут. Неожиданно Дазай постукивает Оду по плечу, напоминая ему о чайнике с водой, что он кипятит для своего кофе, который в своё время издаст очень громкий свист, как только всё будет готово. Они находятся примерно в восьми метрах от кухни. Если Ода попытается пройти туда – пол заскрипит и копы поймут, что в доме кто-то есть.

«Я снова смотрю на Дазая. Застыв на минуту, он хаотично начинает двигать руками. Он указывает на кухню, потом на меня. Держит ладонь перед собой, затем кладет на неё другую ладонь, пальцами вниз. Он подбирает все пальцы на этой руке, оставляя только указательный и средний пальцы, и медленно передвигает ими вперёд, имитируя ходьбу. Затем он прикладывает указательный палец к губе. Потом показывает мне большой палец, улыбается и кивает»

Я киваю в ответ.

«Что это значит?» Спрашиваю я.

«Да Боже мой!» Дазай шепчет тихим голосом в ответ. «Ты этого не понял? Я сказал, чтобы ты на цыпочках прошёл на кухню и выключил огонь! Я не могу аккуратно пройти туда сам в таком состоянии...»

«Давай сделаем это». Киваю головой. «Осталось не так много времени до закипания чайника. Нужно поторопиться.»

«Эй, ты действительно торопишься?» Дазай озадаченно смотрит на меня. «Я спрашиваю это, потому что выражение твоего лица вообще не изменилось...»

Ода направляется к кухне, используя свою способность определять, куда ему следует ставить ноги, чтобы не издавать ни звука. Но видя будущее, где чайник начинает громко свистеть – он нервничает и решает действовать энергичнее, начиная ползти на всех четырёх в сторону кипящей воды.

«Позади меня Дазая просто распирает от смеха себе в ладонь (чтобы не шуметь), как будто он уже не может спокойно смотреть на мои нелепые движения. Дазай прав. Если бы кто-то сфотографировал то, в какой позе и чем я тут занимаюсь, и опубликовал это в публичной газете, я бы в тот же день переехал в другой город.»

Ода наконец подобрался к чайнику. Ему просто нужно дотянуться до ручки газовой плиты и выключить её. Ему должно хватить времени.

«Однако мои ожидания снова не оправдались. Я забыл о постороннем существе, находящимся в этом доме. Дазай, конечно. Он самый непредсказуемый человек, которого я когда-либо встречал. Например, если два человека участвуют в гонке к одной цели, Дазай может просто развернуться и начать бежать в противоположном направлении, если это взбредёт ему в голову. Или он может отчаянно взбираться на гору, чтобы выжить, а потом вдруг сказать, что хочет упасть с неё и умереть. Он парень, который слишком «далёк» от понимания нашего мира. Наш дорогой Обманщик»

Дазаю внезапно приходит в голову мысль: если он выскочит за дверь с пистолетом в руке, то есть вероятность, что копы его застрелят. Ода говорит ему, что в доме нет оружия, поэтому он решает вместо пистолета взять нож. Он бросается в сторону кухни ещё быстрее Оды. Полиция снаружи слышит звук и снова просит открыть дверь.

Ода понимает, что он должен остановить Дазая, если не хочет, чтобы все стало еще хуже.

«Я должен это прекратить. Мне так хочется плакать и попросить кого-нибудь о помощи, но сейчас нет никого, кто мог бы это сделать, кроме меня самого»

Ода вскакивает и сбивает Дазая с ног, заставляя того упасть на пол. Он хватает Дазая за шею, нависая сзади и вцепившись в горло, пытается задушить его до потери сознания. Дазай в то время радостно борется, дрыгая ногами. Он ударяет по кухонному шкафу несколько раз. Ода понимает, что эти удары были сделаны нарочно, так как нож, который Дазай пытался схватить ранее, падает прямо туда, где находится Ода. Он не может шевельнуться, потому что удерживает Дазая, поэтому ему приходится использовать свою способность для предвидения траектории падения ножа и едва уклонится от него. Нож вертикально вонзается в пол рядом с ним. Ода всё продолжает пытаться успокоить Дазая.

«Успокойся ты наконец». Я говорю: «Не сопротивляйся. Ничего страшного. Это не больно.»

Я даже сам не понимаю, что несу.

«Ты лжец! Мори-сан твердил то же самое, когда делал мне уколы.»

Сказав это, Дазай продолжает беситься. Это значит, что есть и другие люди, кроме меня, которым трудно ладить с Дазаем. Кто же такой этот Мори-сан?

Дазай продолжает пинать кухонный столик. Чайник, стоящий на нём вот-вот свалится на Одасаку.

«Никогда не было такого в моей жизни и вот опять: чайник над моей головой, нож рядом с моим лицом, фальшивые деньги где-то в моей комнате, копы у моей двери и я душу парня, которого едва знаю»

Оде наконец удаётся отключить Дазая. Он кричит «пхапфупха-ахаха», прежде чем упасть в обморок. Ода вытаскивает нож из пола и бросает его в сторону падающего чайника, ловко хватает его за ручку и вонзает в деревянную дверцу кухонной стойки. К этому времени копам также удаётся ворваться через дверь и войти в комнату.

«Как и я, эти полицейские, походу, никогда в жизни не были свидетелями чего-то подобного. Их глаза распахнуты. Это объяснимо. Ведь в доме, в который они только что ворвались, мужчина душит раненого на полу. Мальчик, похоже, потерял сознание от удовольствия. Нож, воткнутый в кухонный шкаф, держит чайник, как будто он служит крючком буквально каждый день.»

Тишина.

Копы смотрят на меня сверху вниз. Похоже, они вообще не знают, что сказать. Никогда я не мог себе представить, что первый арест в моей жизни произойдет вот так вот. Я не уверен, что это причина, конечно…хотя…я несу полную чушь.

«Пожалуйста, снимите обувь»

Двое полицейских посмотрели друг на друга. Полицейский постарше и полицейский помоложе. Они одеты в стандартную форму и типичные фуражки.

«Что же» Тот, что постарше, растерянно кивает. «Похоже, сегодняшний рабочий день обещает быть интересным».

«Прекрасно вас понимаю». Отвечаю я.

Да, сегодня произошёл ряд непонятных ситуаций, но последняя – «лучшее» что могло случиться.

Копы достают два противогаза и надевают их на свои лица. Затем они бросают газовую гранату в сторону Дазая и Оды. До Оды доходит, что эти люди – далеко не полицейские. Он пытается избежать паров газа и со всей силы толкает мужчин, которые оказываются на полу в тот же миг. Но резко Ода видит будущее, в котором те направляют ствол на Дазая и стреляют в него, если тот станет сопротивляться. Так что у Одасаку не остаётся другого выбора, кроме как сдаться.

«И тут я размышляю, в своём затуманенном и угасающем сознании.

Мне действительно следовало столкнуть Дазая с лестницы, когда я нашёл его перед дверью своего дома тем утром. Но сожаления – часть жизни каждого. Даже если сейчас у меня появится ещё одно – оно не будет таким уж сильным ударом для меня.

Я теряю сознание»

…

Какие-то картинки мелькают в моём сознании и исчезают.

Кофейня. Дождь, оставляющий капельки на стекле магазинных окон. Роман, состоящий только из первого и среднего томов.

Сожаление. Кровавые узоры на стене.

«В этом мире нет милосердия».

Это голос меня из прошлого.

Верно. Никто не может простить себя. Я не исключение.

Последний том романа.

«Писать романы» значит писать людей».

Мужчина с усами. В его словах слышится нотка правды. Или, может быть, мне просто хочется в них верить.

Для ответа на этот вопрос я ступил на долгий путь.

Однажды в комнате с видом на океан я подойду к своему столу и…

Когда я проснулся – не сразу понял, где нахожусь.

Передо мной стена. Голая бетонная стена. Тёмная и сырая, с мокрыми следами капающей воды. Больше здесь ничего нет. Даже если я оглянусь вокруг, всё, что я смогу увидеть, –  эту стену. Не могу пошевелиться.

Меня привязывают к стулу.

«Прежде чем мы начнём, позвольте мне сказать вам вот что». За моей спиной раздается голос. Я уже слышал этот голос раньше. «Я не люблю насилие».

Я помню, чей это голос. Это тот полицейский постарше, который приходил ко мне домой.

«Мне не нравится, когда люди прибегают к насилию. Я тоже не люблю его применять. Так что просто думай об этом как о моей обязанности».

Глухой свист, исходящий от чего-то рассекающего воздух.

В следующее мгновение сильная боль пронзает моё тело. Кожа будто рвётся, мои кости трещат.

Что-то твёрдое ударило меня по спине. Дубинка, рукоятка пистолета или, возможно, блэкджек (что-то вроде толстой плети).

Надзирателя я всё ещё не мог видеть. Только боль, пронзающая моё тело до мозга костей.

«Неплохо, да?» – говорит парень. Его голос такой спокойный, будто читает сказку ребёнку. «Я был с тобой не так уж и груб. Я очень хорошо знаю, сколько таких ударов можно вытерпеть и в какой момент боль станет невыносимой. Я занимаюсь этим уже не первый десяток лет».

«Но есть явно кое-что, чего вы не знаете» – отвечаю я.

Мужской голос на секунду затихает, а потом твёрдо спрашивает: «что?»

«Вы не знаете, как пытать. Если собираетесь причинить вред своей жертве – должны сначала позадавать вопросы. Какой смысл причинять им боль, прежде чем что-то спросить? Вы просто мучаете нас обоих».

Слышу насмешку.

Сразу же следует ещё один удар, на этот раз ближе к моей шее. Боль снова пронзает всё мое тело. Начиная с моей шеи, ощущается так, будто каждый мой нерв разорван. Этот удар явно сильнее предыдущего.

«Вы правы, молодой человек. Это не метод допроса по учебному пособию», – говорит голос за моей спиной. «Бывают ситуации, когда всё должно делаться по правилам, а бывают моменты, когда делается по-другому. Я точно знаю, что делаю. Это всего лишь подготовка к тому, чтобы позже вы беспрекословно отвечали на вопросы. Так что будьте готовы».

«Приятно знать». – говорю я, не отрывая глаз от стены. «Итак, давайте вернемся к главному… Если речь идёт об этих фальшивых банкнотах, то я абсолютно ничего не знаю».

Деньги, которые были при Дазае. Источник всех этих проблем. Огромная бомба, которую принёс Дазай, посланник бедствия.

Неудивительно, что такие идеальные подделки могут привлечь агентства других стран.

Однако реакция парня после моих слов рушит все мои ожидания.

«...поддельные банкноты?»

Этот голос с вопросительным тоном повис в воздухе.

Интуиция подсказывает мне, что это голос недоумения.

«Вы не знаете о фальшивых деньгах?» Я спрашиваю. «Разве это не то, что вам нужно: фальшивые деньги и Дазай?»

«Этого твоего друга зовут Дазай? Кто он такой?»

Я только собрался сказать о «Портовой мафии», но слова застревают у меня в горле. Я не должен рассказывать им о личности Дазая, если деньги – это не то, за чем они пришли.

«Похоже, здесь есть некоторые недопонимания. Я должен прояснить. Мы здесь ради тебя».

«Что?»

«Где картина?» – спрашивает парень повелительным тоном. Я спокойно отвечаю ему, параллельно думая о чём вообще идёт речь:

«Что вы имеете ввиду под «картиной»?»

«Ты знаешь, о чём я говорю».

Его голос напорист и серьёзен.

«Вы, ребята, украли картину из дома, который посещали по делам давным-давно. Мы ищем её».

«Я не имею ни малейшего представления, о чём вы говорите. Вы уверены, что не принимаете меня за кого-то другого?»

Прежде чем я успеваю закончить фразу, наносится ещё один удар. На этот раз по моему плечу. Я чувствую, как мои вены разрываются. Каждая часть моего тела немеет, от шеи до самых кончиков пальцев.

«Невозможно. Мы никогда не ошибаемся». Голос парня спокойный, но кажется, будто бы он подавляет свои эмоции. «Вы были членом этой организации. Эти хладнокровные парни, которые берут деньги и убивают взамен. Я не знаю, что ты там делал, возможно, ты был просто казначеем или посредником. Потому что сейчас ты всего лишь почтальон без какого-либо звания. Однако эта организация сама по себе была большой шишкой. Можно даже назвать её легендарной. До того, как она внезапно распалась и исчезла семь лет назад, она была синонимом слову «страх» на «той» стороне света. Мы искали организацию, её верхушку, но каким-то образом нашли только вас. Остальные участники полностью испарились, будто их никогда и не существовало».

«Я не хочу говорить на эту тему».

«Придётся, молодой человек. Скоро ты это сделаешь, хочешь ты того или нет».

Слышу, как мужчина постукивает дубинкой, держа её в руках. «Эта картина стоит 500 миллионов иен. Могут дать даже 1 миллиард, если повезёт. Если хотите, мы даже можем предоставить вам долю. Вы всё равно не сможете осилить всю».

«Вы совершаете ошибку». – тихо говорю я. «Это правда, что я знаком с этой организацией. Я был её членом какое-то время. Но я ничего не знаю об этой картине. Ни капли».

«Если вы ничего об этом не знаете, возможно ли то, что другие участники спрятали картину?»

«Очень вероятно, что так оно и есть».

Мужчина вздыхает. Его голос после этого звучит на пять лет старше. «Вот всегда так. Мы ходим вокруг да около, как голодные бездомные псы, следуя за запахом еды, утыкаясь носами в землю. И когда мы думаем, что наконец-то добрались до нужного места, еда уже давно перевезена на грузовике в другое. Опять поводим носами и продолжим гнаться за грузовиком. И так снова и снова».

«Мне жаль», –  отвечаю я.

На самом деле, это наполовину правда. В конце концов, они похитили Дазая только потому, что он оказался со мной. Дазай – не тот человек, к которому можно относиться как к приятному бонусу вашего заказа по почте. Ни в коем случае. Он мафиози, и, как я понимаю, очень важный в своём кругу. Теперь, когда они уже похитили его, слишком поздно что-либо предпринимать. Даже если они вымоют его дочиста, принесут новую одежду и вернут сверкающим новеньким с низко опущенными головами, Портовая мафия этого не простит. Они сравняют с землёй всех, кто стоит на коленях головой вниз, моля о прощении.

Соответственно, судьба этих похитителей уже предрешена. Теперь вопрос в том, будем ли мы с Дазаем тоже обречены.

Я не могу говорить о Портовой мафии. Не нужно. Если они узнают, что Дазай – член Портовой Мафии, эти парни буквально усохнут. Они будут проклинать свою собственную глупость и пытаться оправдать её ещё одной глупостью. Другими словами, они похоронят нас двоих под глубоким бетоном и воспользуются тем небольшим количеством временем, которое у них есть, прежде чем их обнаружат, чтобы сбежать на другой конец света. Другого пути и варианта быть не может.

Вот почему я должен оставить Дазая своим «таинственным другом».

«Теперь я слушаю вас и вашу историю». Мужчина говорит бездушным тоном: «Всё, что вам нужно сделать, это красиво щебетать. Если с этим нужна небольшая помощь, я всегда готов её предоставить». (Намекает на удары)

В его голосе слышатся нотки радости. Он продолжает постукивать дубинкой по собственной руке. В случае его «помощи» я буду тем, у кого будут раздроблены его кости. (UPD: Здесь присутствует игра слов. Полицейский использует выражение 粉骨砕身, чтобы сказать, что он будет стараться изо всех сил, но кандзи переводится прямо как «раздавленные кости и раздробленная плоть», поэтому Ода использует ту же формулировку, чтобы описать ситуацию).

«А что будет, если говорить я не стану?» Спрашиваю я.

«Вы пожалеете об этом. Как преступник, которому предъявили ордер (на арест/обыск), сожалея, что не сознались, когда было предложено сделать это добровольно».

Он собирался сказать что-то ещё, но звенящая рация перебила его.

«В чём дело?». Я не слышу, о чём они говорят, но слышу уверенность в его тоне. «Понял. Я сейчас буду там. Наденьте на них наручники».

Он вешает трубку и собирается уходить. Пройдя несколько шагов, мужчина говорит издалека: «Я дам вам немного времени всё обдумать. Никто не придёт вам на помощь. Это бункер, построенный во время войны. Пришло время сделать выбор. Вы можете разбогатеть или превратиться в труп, которым будут лакомиться крысы. Я надеюсь, что вы примете правильное решение, чтобы все были довольны».

***

Дазай заходит в камеру в момент, когда я только закончил проверять форму ногтей на своих двух скованных руках в пятидесятый раз.

«Эй, давненько не виделись». – говорит Дазай с расплывчатой улыбкой, которая, по крайней мере, ничем не отличается от той, что была до его похищения.

Я смотрю на Дазая и спрашиваю: «Тебя не пытали?»

«Пытка? Ах! Так это была пытка?» – спрашивает он несколько жизнерадостно. «Я был связан и окружен двумя парнями. Но они ушли, прежде, чем что-либо предпринять. Их утащили их коллеги. Я просто сказал им кое-что, и они начали плакать и бить друг друга, говоря, что не хотят умирать».

«Так. И что же ты им сказал?»

«Я конечно могу рассказать тебе… Но действительно ли ты хочешь знать?» Дазай улыбается, как какой-то монстр.

Я немного подумываю и отвечаю: «Я пас».

Это временная камера, используемая для содержания пленников во время войны. Изначально, кажется, это была простая комната для сна внутри бункера, чтобы защитить себя от ударов с воздуха и тому подобного. Комната размером примерно с гостиничный номер, только с ржавой рамой кровати, прикрепленной к торцу. Входная дверь была заменена железной дверью со свежими следами сварки, а также толстой цепью, используемой для крепления лодки, и огромным замком, свисающим с дверной ручки. Несколько чёрных проводов с электричеством обмотаны вокруг крючков, расположенных на стене, ведущих к тёмной лампе в задней части комнаты. Это единственный источник света. Кондиционера нет, поэтому воздух в комнате несвежий.

«Как ты думаешь, кто они?»

«Преступная организация». Дазай отвечает с недовольством, позвякивая наручниками.

«Но они отличаются от таких крупных сообществ, как Портовая мафия. Просто небольшая группа, которая исчезнет после одного удара. Однако её происхождение довольно интересно. Ты когда-нибудь слышал об организации под названием «48»?»

Я отрицательно качаю головой, немного подумав: «Нет».

«На самом деле я тоже впервые встречаюсь с ними. Их труднее обнаружить, чем любую другую преступную организацию. Почти невозможно. Даже если произойдет великая зачистка и Йокогама превратится в невинный рай, они всё равно выживут и продолжат совершать преступления. А всё потому, что все члены этой организации – бывшие полицейские».

Я прищуриваю глаза.

«Офицеры из местных отделений, члены спецназа, которые были с позором уволены, осуждённые полицейские, выпустившиеся из тюрьмы после их арестов, полицейские, которым не доверяют и так далее, и так далее. Это небольшая, но надёжная организация-лабиринт, созданная сотрудниками полиции, которые по разным причинам потеряли звания государственных служащих. Теперь используют навыки, связи и знания, полученные на их прежней работе. Существует множество теорий о названии «48», но самая популярная из них заключается в том, что полиция должна передать дело прокурору в течение сорока восьми часов после ареста. Вот и ответ.

«Так значит, что поддельные копы, которые приходили к нам домой – раньше были настоящими копами?» Спрашиваю я, параллельно восстанавливая память того дня. «Но откуда ты знаешь?»

«А ты не заметил? Их жесты намекали на их прошлую профессию, и каждое слово, которое они произносили, смешано с терминами, использовавшимися в полиции»

Я начинаю вспоминать.

Теперь, когда Дазай упоминает это, парень, который пытал меня, сказал ведь перед уходом: «Вы пожалеете об этом. Как преступник, которому предъявили ордер (на арест/обыск), сожалея, что не сознались, когда было предложено сделать это добровольно».

«В чём они хороши, так это в шантаже людей, используя связи с их прежней работы, переправляют изъятые товары для продажи на чёрном рынке и сливают внутреннюю информацию о полиции. Они – павшие бывшие герои. Хотя масштабы их деятельности невелики, многие из них прошли реальную подготовку, поэтому являются опасными ребятами. В Йокогаме много преступных организаций, но «48» ненавидит как полиция, так и другие организации».

«Ты много знаешь».

«Не совсем. К сожалению, я не знаю, что они задумали», – говорит Дазай, прислоняясь к стене. «Они сказали, что ищут картину. У тебя есть какие-нибудь идеи?»

Я смотрю на Дазая и отвечаю. «Нет».

Дазай смотрит на меня. Эти глаза похожи на бездонную тьму. Тёмную, жестокую, тихую, бесконечно засасывающую в себя людей и никогда не отпускающая их.

Эти глаза изучают каждый сантиметр моего лица. Чувствую, что за каждой моей клеточкой наблюдают.

Интересно, как долго мы будем вот так молчать? Внезапно Дазай открывает рот и говорит серьёзным тоном:

«Ты что-то знаешь, не так ли?»

Я окатываю взглядом комнату, в которой мелькают воспоминания из прошлого. Я так сильно хочу сигарету. «Да».

«Почему ты ничего не сказал?»

«Потому что это не имеет значения». – говорю я, пододвигаясь к Дазаю. «Что бы ни говорили эти ребята, этой картина больше нет ни у кого на руках. Она находится в таком месте, откуда её никогда не достанут. Эта картина никуда не денется, по крайней мере, пока я жив».

«Почему?»

«Потому что я так решил».

Дазай пытается что-то сказать, но сразу замолкает. Он блуждает взглядом в темноте, будто пытаясь найти в ней ответ.

«Понял» – произносит Дазай, уставившись вперёд. «Тогда давай закончим на сегодня этот разговор и поговорим о том, что мы собираемся делать дальше».

Подозрительно, что Дазай так легко отступил, ведь если бы он заставил меня рассказать о том, где находится картина, то смог бы выбраться отсюда без единой царапинки. Но Дазай спокоен, в его глазах уже твёрдо виднеется безразличие к этому вопросу, так как он уже принял решение. Хотя я не могу быть точно в этом уверен.

«Итак, что мы будем делать дальше?»

«Побег из тюрьмы», – утверждаю я. «У меня больше нет желания оставаться в этом месте».

«Хорошая идея». –  говорит Дазай, приподнимая обе руки. «Но как?»

Мы оба в наручниках. Эти наручники – не игрушечные и не фальшивые, это настоящие наручники, которыми пользуются копы. Кроме того, на входе тоже есть замок. Я видел, как парень, который только что привёл сюда Дазая, запирал дверь. Я абсолютно в этом уверен.

«У меня есть кое-что, что может вытащить нас отсюда». Начинаю я. «Но есть ещё одна вещь, с которой я ничего не могу поделать. Причина».

«Причина?»

«Ты ведь не хочешь сбегать, не так ли?»

Дазай смотрит на меня с озадаченным выражением лица. Затем спрашивает: «Ты собираешься мне помочь?»

«Я думал, что так и поступлю, но у тебя нет причин для этого. Нет причин пытаться со мной отсюда выбраться»,

Дазай оглядывается по сторонам. «Ты прав. Я все ещё могу покончить с собой, если останусь здесь. Так что не обращай на меня внимания. Просто беги сам...»

«Я возьму тебя с собой, даже если мне придётся надеть веревку тебе на шею».

Дазай удивленно смотрит на меня.

«Ты…Да почему же ты такой настырный то?»

«Если я решаю сделать что-то – я это делаю», – отвечаю я, сосредоточив своё внимание на звуках снаружи. Кажется, по ту сторону двери никого нет.

«Что тобою движет?»

«Мне не нравятся эти парни».

Я говорю это уверенно. Дазай снова делает удивленное лицо: «48»? Почему? Потому что они раньше были полицейскими? Или потому, что они нацелены на поиск картины?»

«Что-то в этом роде», – коротко отвечаю я, заканчивая разговор. «Дазай, если я попрошу, ты пойдешь со мной?»

«Ну, мне вот что интересно. Я не из тех любезных парней, которые так легко прислушиваются к просьбам других. Всем трудно заставить меня что-то сделать. Что можешь предложить ты?»

Я должен признать, что таких слов я вообще не ожидал.

«Ты думаешь, что я могу дать тебе то, что ты хочешь?»

«Я не знаю». Дазай улыбается так, будто он сдался. «Я действительно не знаю. Я никогда раньше не встречал никого, похожего на тебя. Вот почему я тебя и спрашиваю».

Я задумался.

У меня есть идея того, что ищет Дазай. Но у меня нет ничего под рукой, чтобы ему это дать.

Однако…

«Единственное, чего я сейчас хочу, – это смерти».

«Дазай», – говорю я. «Как только мы выберемся отсюда, давай отправимся в «то место». Немедленно. Это не так уж далеко отсюда».

Глаза Дазая распахнулись. «Ты говоришь о «том месте»? О том самом что-дурак-если-не-побываешь-там-перед-смертью?”

«Да».

Дазай моргает и смотрит на меня. Я снова смотрю прямо ему в глаза.

Я не знаю почему, но чем-то он напоминает мен в детстве.

«Дазай… Ты прав. В желании умереть нет ничего хорошего или плохого. Потому что кажется, что в этом мире есть много важных вещей, но на самом деле нет ничего настолько важного. Жизнь и смерть вообще не имеют значения. Место, куда мы направляемся, вероятно, не оправдает твоих ожиданий. Может быть, ты найдёшь там только камни, обрывки бумаги и другие неценные вещи»

Дазай тупо смотрит на меня, как будто не может поверить в то, что сейчас происходит у него на глазах.

Я смотрю на свою ладонь. Прикасаюсь к ней пальцем. Касаюсь ещё нескольких мест ладони, чтобы потянуть время, пока, наконец, не произношу последние слова.

«Но что, если все будет по-другому?»

Тишина.

Я никогда раньше не пытался так близко подобраться к чьему-либо сердцу.  Не думаю, что это правильно, но, как ни странно, я не так уж сильно об этом жалею. Даже если я не скажу этого здесь и сейчас, я, вероятно, скажу это Дазаю где-нибудь в будущем. Я это чувствую.

Дазай ничего не говорит. Он просто вздыхает и смотрит вдаль, скрестив руки за головой, размышляя о чём-то своём. Звякает цепь. «Я тоже был пойман человеком, который говорил довольно глупые вещи». Затем он отворачивается в сторону, чтобы скрыть выражение своего лица, и искоса смотрит на меня. «Секретное место, верно...? Ты так много просил пойти с тобой…но это не значит, что я обязан и что я пойду!!!».

Я перевожу взгляд на него: «Ты не честен».

«Дело не в этом! Дело не в том, честен я или нет! Не то чтобы я... я просто не ожидал, что будет так много просьб!»

Я чешу затылок. «Тогда давай поступим так. Если ты умрёшь здесь, я возведу здесь памятник. И на твоём надгробии будет написано: «Здесь покоится Дазай, человек, который никогда не побеждал Оду Сакуноске в покер».

Дазай ошеломленно смотрит на меня, широко открывает рот и чуть-ли не вскрикивая: «Эт... это нечестно! Хорошо! С этим ничего не поделаешь! Давай вырвемся из этой тюрьмы».

Дазай встаёт, поднимает руки и щёлкает пальцами.

Наручники, которые должны быть плотно застёгнуты, плавно спадают, как по волшебству.

«Ты снял их с самого начала, не так ли?»

«Немного, с помощью металлической проволоки, которую я нашёл вон там».

«С дверным замком тоже сработает?»

«Конечно». Дазай говорит так, как будто это плёвое дело. Потом он вдруг что-то понимает и поворачивается ко мне. «Ну нет…не может быть…то есть, когда ты говорил, что у тебя есть кое-что, что поможет нам отсюда выбраться – был я?»

Я пожимаю плечами: «Во время того, как я ухаживал за тобой в течение нескольких дней, цепи, которые приковывали твои ноги к кровати, были каждый раз неправильно застёгнуты. Похоже, ты пытался меня перехитрить».

«Что? Меня разоблачили? Какой позор». Дазай надувает губы.

Дазай берет мои наручники, вставляет крошечную проволоку в замочную скважину и поворачивает её. Сразу же раздаётся сухой металлический скрежет и защитный внутренний механизм отключается. Наручники падают мне на ноги.

«Интересно, сколько же времени прошло с того момента, когда мне последний раз хотелось хоть куда-то возвращаться? Дазай улыбается, потирая запястья. «У меня такое чувство, что даже если в этом месте ничего нет, всё будет хорошо и так. Так что давай, давай быстро смоемся отсюда и подышим свежим воздухом».

…

Этот подземный бункер такой длинный, запутанный, как лабиринт, как внутренности какого-то существа из подземного мира.

Мы с Дазаем двигаемся вперёд, проводя руками по влажной стене, тусклый свет – наш единственный сопровождающий. Время от времени пробегают чёрные насекомые. Где-то капает вода.

Внутри убежища продувает ветер. Такой холодный, влажный, навевающий тоску. Мы с Дазаем следуем за его направлением.

«Даже если мы сможем выбраться отсюда», –  начал Дазай, идя позади меня. «Это не значит, что они забудут о картине. Тебе придётся что-то предпринять, если только не собираешься переезжать из дома в дом каждую неделю. Как думаешь?»

«Ничего. В этом нет необходимости». Отвечаю я, продолжая идти. «На меня довольно много раз выходили из-за вещей, связанных с моим прошлым. Но мне всегда удавалось как-то выпутаться. И в этот раз я тоже буду продолжать жить, пока не умру».

«Какое разумное решение (сарказм) ». Дазай вздохнул.

Я понимаю, что хочет сказать Дазай. Но в моём случае, если прошлое приходит за мной, всё равно есть та часть меня, которая хочет сдаться и пустить всё на самотёк. Как это называется? Чувство вины? Искупление? Я не знаю.

Однако, если это уже будет касаться окружающих меня людей, как сейчас, я не могу позволить себе рассуждать так дальше. Как сказал Дазай: возможно, пришло время предпринимать некоторые меры.

«Дазай, если бы это был ты, какие меры бы предприн…»

Я оборачиваюсь. Дазая там нет.

Он далеко позади, присев на корточки, держится рукой за стену.

«Извини, но...короче, продолжай… просто беги...» –  говорит он, тяжело вздыхая. «Я… немного передохну и... догоню тебя».

Он побледнел. Кончики пальцев дрожат.

Я бросаюсь к Дазаю и кладу руку ему на бок, чтобы поддержать. Его тело холодно, как лёд.

«Что случилось?»

«Когда меня похитили… пока я был в отключке… они, наверное, сделали... что-то...»

Я усаживаю Дазая на пол, и в тот момент, когда встаю, чтобы его осмотреть, вижу будущее.

Вспышка света. Гул ветра.

Резко грудная клетка Дазая распахивается, его ребра вырываются наружу, а из груди фонтаном хлещет кровь, будто расцветающий цветок.

Мгновенная смерть.

Это пуля.

Я хватаю Дазая за шею и тяну его. Он падает вперёд. Пуля пролетает сквозь то место, где секунду назад был Дазай, попадая в стену позади нас. Издался глухой звук.

Я забираю Дазая с коридора, прячась за бетонным углом. В жизни может случиться что угодно, но быть мишенью для врага с пистолетом в закрытом пространстве, безусловно, худшее. Не говоря уже о том, чтобы вдобавок быть безоружным, да ещё и с раненым, который не может двигаться.

«Я немного недооценил тебя».

С другой стороны коридора, за колоннами, доносится знакомый голос. Бывший полицейский с седыми волосами. Он медлителен, чувствуется, что это человек, который специально любит заставлять людей ждать. Это своего рода развлечение, которым любят наслаждаться пожилые копы.

«Мы дали вашему другу с повязкой немного яда, когда он потерял сознание. Его конечности затекут, и через какое-то время он не сможет даже почесать собственную голову».

У мужчины есть пистолет. Револьвер двойного действия. Пять пуль. Стандартный полицейский пистолет.

Он ни на кого не направлен. Коп играется с ним, перебирает из руки в руку, обращаясь к нам с издёвкой.

«Поднимите руки и подойдите сюда. Или можете умереть, защищая своего друга. Решать вам».

Я быстро оглядываюсь по сторонам. Я в просторной кладовой. Раньше это было огромным помещением для хранения воды и продовольствия на случай эвакуации. Теперь это просто огромное пустое пространство, внутри которого ничего нет. Величественные колонны, выстроенные в ряд, как безжизненные солдаты. На каждой стене в общей сложности четыре входа, а коридоры за ними погружены во тьму.

Нет ни орудий, которые могли бы быть полезны, ни безопасного пути к бегству.

«Вы так сильно хотите денег?» – спрашиваю я, меняя положение, чтобы прикрыть Дазая.

«Я понимаю, что вы имеете в виду. Деньги, деньги, деньги. Каждый из нас слишком привязан к деньгам. Однако мы не ставим их важнее жизни. Вы тоже так считаете, верно? Поэтому не бросайте жизнь на ветер и скажите, где находится картина. Не может же быть, чтобы простой связной из низов организации отдал свою жизнь за деньги, правильно?»

Эти слова словно были вступлением к музыкальному произведению, люди с оружием появляются один за другим. Четыре, потом восемь, потом двенадцать. Некоторые в костюмах, некоторые в форме службы безопасности, некоторые в городской камуфляжной одежде. Они все в самой различной форме, но с абсолютно одинаковым измученным и холодным выражением лица. Из оружия у них автоматические пистолеты, винтовки и дробовики. Мы же – безоружны. Это не та ситуация, с которой мы можем справиться. Более того, Дазай ранен. Вероятно, они взяли его со мной по этой причине. Другими словами, им нужен был заложник.

Мужчина улыбается, осознавая своё превосходство в данный момент. «Возможно, вы уже наслышаны, что все мы когда-то были полицейскими-чиновниками. Полиция в этой стране превосходна. Однако трудно сказать, что нас поощряют взамен. Мы живём на низкую заработную плату, которая совершенно несоразмерна опасности, с которой мы сталкиваемся на работе. А власть делает вид, что не видит этого. Но мы не хотим становиться той частью общественности, которая просто жалуется прессе и политикам, ничего не делая, как свиньи. Мы принимаем меры. Мы возьмём то, что заслуживаем, своими собственными руками. Вот почему «картина», о которой вы знаете, подобна небольшому благословению для тех, кто поддерживает порядок в стране. Разве это не честь?»

Бывший полицейский раскидывает руки, будто опьянённый собственной речью, словно он единственный в своём роде посланник, который только что получил миссию от самого Бога.

Я не знаю почему, но после всех этих слов и выражений я начинаю ненавидеть этого парня. До этого момента я не испытывал к нему ни симпатии, ни неприязни, даже когда он бил меня, похищал или пытал. Для меня это большая редкость, ибо то, нравится мне кто-то или нет, не оказывает большого влияния на мир.

«Ну, ну...» Я слышу скучающий вздох и оглядываюсь назад. Этот вздох исходит от Дазая. «Это пытка – слушать, как маленькие мухи жужжат у них во рту. Хочу свалить отсюда как можно быстрее. Ещё пить хочу».

Глаза копа загорелись. «Похоже, вы не понимаете всей ситуации».

Все парни направили стволы на Дазая.

«Ода Сакуноске-кун, если ты не хочешь, чтобы этот мальчик был убит, послушно сдайся. Нам предстоит долгий разговор».

Я смотрю на полицейского, потом на Дазая. «Если я сдамся, ты отпустишь Дазая?»

Парень на мгновение задумывается, прежде чем кивнуть. «Ладно. Начнём с того, что этот мальчик не представляет для нас никакой ценности. Всё, что нам нужно, –  это твоя голова и твой рот».

Я медленно провожу взглядом по ним всем и чешу пальцами за ушами. Затем я поднимаю руки и говорю: «Понял. Я сдаюсь».

Губы мужчины приподнимаются, пытаясь скрыть всю радость.

Другой бывший полицейский подходит и надевает наручники мне на руки.

«На этот раз зафиксируй их как следует, чтобы он не смог сбежать».

Я смотрю на Дазая. Дазай оглядывается на меня с несколько недовольным выражением лица, но ничего не говорит.

«Хорошо, Ода Сакуноске-кун, иди сюда. Позволь нам налить тебе немного изысканного вина. Разговор будет долгим».

Он берёт цепочку наручника и притягивает меня к себе. Затем бросает взгляд на Дазая и говорит своему подчинённому. «Прикончи это отродье».

«Но ты обещал другое».

«Обещал?» –  несколько радостно мужчина приподнимает брови. «О, я и правда нарушил своё обещание. А как насчёт тебя тогда? Мы – хранители закона. Хочешь сказать, что соблюдал все правила, не нарушив ни одного из них за всю жизнь?»

Я вспоминаю о своём прошлом и отвечаю: «Я понял».

«Сейчас не время загоняться». – говорит Дазай ровным голосом.

«Я знаю. Дазай, я такой же, как ты. И тоже хочу пить. Давай быстро убираться отсюда».

«Как планируешь это сделать?» Пистолет направили мне в голову. «При такой разнице в численности, силе, безоружны, так ещё и с раненой обузой? Ты просто жалкий подчинённый, но всё равно остаёшься таким самоуверенным просто потому, что состоял в этой организации ранее».

«Ахахах! «Остаёшься таким самоуверенным просто потому, что состоял в этой организации ранее»? Это смех, которого, как ни странно, не хватало в здешней атмосфере. Я посмотрел на Дазая. «Так себе идея – кричать на отражение в зеркале».

Все уставились на Дазая. А его самого, похоже, вообще не волнуют эти взгляды. Он оглядывается вокруг и продолжает.

«Как насчёт того, чтобы я рассказал тебе, почему я пошёл и рухнул перед его домом? Потому что я знал об одном слухе. Что никакое зло не может приблизиться к этому дому, будь то грабители, контрабандисты или мафия. Кто бы это ни был, именно в этом доме они не могут причинить никаких неприятностей. Это «зона затишья». Как будто все чего-то или кого-то там боятся».

«Хах? Что...»

«Похоже, эти ребята не планируют отпускать нас живыми. Так что остальное оставляю на тебя».

Как только Дазай произносит эти слова, он откидывается назад, как вывеска, теряющая опору. И падает на пол, издавая громкий звук.

Все смотрят на него с изумлением. Он лежит на спине. Короче говоря, находится в положении с наименьшими шансами попасть под летящую пулю.

Это и есть сигнал.

<Эта часть в кратком изложении (так было в слитом оригинале, отредактирую при появлении полной версии): Ода хватает копа, который держит цепочку его наручников, из-за чего тот теряет равновесие и падает. Ода забирает пистолет и начинает перестрелку с остальными. Полицейские продолжают стрелять, но безуспешно, Одасаку удаётся избежать всех выстрелов, убивая парней одного за другим. Парень, который раньше служил в спецназе, доставил неудобств, но у Оды получается его одолеть и забрать ещё один пистолет.>

Теперь, когда у меня в обеих руках по пистолету, настало время не драться. Пришло время танцевать. Летит пуля. Я встаю, почти закрыв глаза, и стреляю сразу с двух рук. Два выстрела вперёд, два выстрела с разведенными в стороны руками, два выстрела назад. Затем я скрещиваю руки на груди и стреляю еще два раза. Вспышки света освещают комнату. Наконец я выравниваю руки перед собой и произвожу ещё два выстрела вперед.

Связка гильз от золотых пуль летит на пол, издавая чистый, похожий на падение меди звук. Это знак о пути к финалу.

Я держу оружие и стою неподвижно, ожидая нападения. Чего-то вроде того, что кто-нибудь с криками подорвётся с места, держа пистолет в руке, бросится в мою сторону. Но никто не бросится. Никто не встанет, никто не сопротивляется.

Единственный, кто стоит в комнате, – это я.

Все лежат на полу и стонут. Все они были ранены в обе руки, или ноги, или плечи, истекают кровью и бьются в агонии. Но никто не умирает.

«Удивительно». Голос звучит по-настоящему изумлённо. Я поворачиваюсь туда, откуда он донёсся, и вижу идущего ко мне Дазая. «Никто не умер. Они тяжело ранены выстрелами в руки и ноги, но они не умирают. Что за магию ты использовал?»

«Я стрелял в них так, чтобы они не умерли». Я отвечаю ему честно.

«Мм?» Дазай пожимает плечами. «Нет, нет, я не это имею в виду. Я имею в виду, почему ты сделал то, что сделал... но неважно. Я спрошу тебя позже. На самом деле, есть так много вещей, которые я хочу от тебя узнать, но давай сначала выберемся отсюда».

«Дазай». Я окрикиваю его, пока он идёт впереди меня. «Сосчитай до двух, затем сделай один шаг влево».

Дазай поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и после короткой паузы наклоняется, а затем перемещается горизонтально влево.

Пуля проходит сквозь то место, где был Дазай. Один из парней встал и попытался застрелить его. Это бывший полицейский, который пытал меня раньше. Если подумать, он единственный, в кого я не стрелял. Я просто сбил его с ног.

Я пытаюсь выстрелить в ответ, но у меня заканчиваются патроны.

Прежде чем коп успевает выстрелить во второй раз, я бросаю пистолет. Он летит горизонтально в сторону парня. Два пистолета сталкиваются, и оба отбрасываются. Парень стонет.

«Чёрт возьми!» Он держится за руку. «Кто ты такой? Кто ты такой, чёрт возьми?»

У меня нет причин отвечать на этот вопрос. Вообще никому из здесь присутствующих. Но, немного подумав, я открываю рот.

«Легендарная организация киллеров. Её не существовало с самого начала».

«Что?»

«Вы говорили, что не смогли найти никого из членов организации, кроме меня. Очевидно. С самого начала послужной список, о котором вы, ребята, знаете, не был составлен организацией вообще».

Выражение одновременного понимания и удивления медленно расплывается на лице мужчины.

«Ты... один?» После этих слов он потухает. Постепенно на его лице начинает появляться страх. «Ты хочешь сказать, что организация, которая внушала такой ужас, о которой ходило столько городских легенд, организация настолько устрашающая, что даже правительство не хотело её трогать… это была работа... только одного тебя?»

Я беру пулемёт задней части комнаты и встаю перед парнем. Это оружие собрано на Ближнем Востоке и может выстреливать до десяти пуль в секунду. Оно обладает разрушительной силой, не просто проделывая дыры в теле, а полностью измельчающее его.

«Есть какие-нибудь последние слова?»

Я направляю на него пистолет.

Выражение лица парня застывает.

Я очень хорошо знаю, что он видит. Когда вы смотрите на пистолет, вы не можете видеть ничего, кроме черноты и блеска этого дула.

«На этот раз ты связался не с тем человеком. В этом мире – за свои ошибки приходится платить. Ту же цену, которую заплатили все люди, которых вы убили до сих пор.»

«Постой! Постой! Не стреляй!» Закричал мужчина. Он хочет убежать, но, похоже, не может нормально передвигать конечностями из-за недавнего обморока.

«Почему я должен ждать?»

«Я… как инспектор, усердно работал более двадцати лет...!» –  его горло сжимается, как будто он не может нормально дышать. «Но зарплата, которую я заработал за те двадцать лет, меньше, чем я могу заработать сейчас за полгода, занимаясь этим преступным бизнесом. Почему такое происходит? Почему справедливость не вознаграждается? Это правда, что я преступник. Но настоящее зло –  это те, кто создал систему, в которой правосудие практикуется, но не вознаграждается. Политики и власть этой страны!»

Есть нотка печали в этих словах. Из всех голосов, которые может произнести человеческое существо, этот, должно быть, самый убедительный из всех.

Однако есть люди, которые не слышат в нём никакой проницательности.

«Ахахахах!» Ровный смех. Это Дазай. «Ты действительно настолько предсказуем, что это меня удивляет. Даже твоя заключительная речь в точности соответствует ожиданиям».

Дазай смотрит на раненого сверху вниз. Люди, смотрящие на ракушку на берегу реки, и то проявляют больший интерес, чем он.

«Я злюсь, когда люди не могут превзойти мои ожидания. Просто возьми и пристрели уже этого парня. Ты... Кстати, как мне к тебе обращаться?»

Дазай спрашивает это у меня. Я и правда задумался, ведь он никогда прежде не обращался ко мне по имени.

«Называй меня как хочешь». Отвечаю я и нажимаю на спусковой крючок, будто бы не обращая внимания на это.

Пулемёт выпускает пули, издавая звук, похожий на дробилку, уничтожающую камень. 9-миллиметровые патроны, которые могут легко превратить человеческое тело в фарш, роем устремляются в сторону полицейского. Пол, на который они приземляются, взрывается. Повсюду разбросаны обломки. Парень издал беззвучный крик. У него пару раз случаются судороги, прежде чем он теряет сознание.

«Ух ты. Ты действительно не убиваешь его», говорит Дазай задорным тоном, глядя сверху вниз на парня, который только что упал в обморок без единой царапины. «По сравнению с этим парнем ты гораздо интереснее. Пока он жив, он будет продолжать преследовать тебя. Тебе это надо?»

«Да». Я киваю и начинаю уходить, выбрасывая пистолет. «Пойдем». Наступает короткая пауза, но почти сразу я слышу, как Дазай следует за мной.

В словах Дазая есть смысл. Должно быть, я дурак.

Однако я слышу это не впервые.

…

Ни один король не правит вечно.

Мы вышли на улицу, когда уже был вечер, тогда, когда солнце, находящееся на вершине нашего мира, начало садиться, медленно угасая. Небо окрашивается в цвет, похожий на разлитый фиолетовый отвар, а тёплый оранжевый свет удаляется со стремительной скоростью. Ранние звёзды освещают небо своим серебряным мерцанием, в то время, как луна парит где-то в небе.

Мы гуляем по городу. Тёплая и привычная атмосфера медленно протискивается через щели между зданиями. Все элегантно одетые люди осторожно поворачивают головы в нашу сторону, проходя мимо. Очевидно, ведь мы с ног до головы покрыты ранами и грязью, и вдобавок ко всему выглядим измученными, как выжатый лимон. Для тех, у кого был столь же долгий день, как у нас, нет времени беспокоиться о взглядах прохожих.

«Как же я устал», –  начинаю я.

«Да, очень», –  отвечает Дазай. «Куда направимся теперь?»

Я ничего не отвечаю. Достаю из кармана пачку сигарет. Я уже давно не курил, но сегодня произошло слишком много всего.

Как только я собрался это сделать, вспомнил, что рядом со мной Дазай. Он несовершеннолетний.

Я передумываю и кладу спичку обратно в короб.

«Не беспокойся об этом, можешь закурить», –  говорит Дазай.

Я держу сигарету между губами и думаю. Мои мысли колеблются. В конце концов я решаю поступить так, как сказал Дазай.

Я закуриваю, вдыхаю и выдыхаю дым. Дым, исходящий от кончика сигареты, суетится в воздухе, а затем медленно растворяется в свете сумерек.

Я сворачиваю с центральной улицы в закоулок. Дазай идёт за мной.

Это место, куда не может проникнуть луч солнца, и признаки ночи наступают немного раньше. Белое свечение прорезает темноту этого переулка. Это вывеска магазина. Я останавливаюсь там и открываю дверь.

«Здесь?» Спрашивает Дазай.

Я молча призываю его подождать.

Тихо. Я спускаюсь по узкой и крутой лестнице, которая напоминает мне о тех потайных ходах, и впервые слышу музыку. Приглушённая джазовая мелодия. Очень старая песня о печали расставания с семьей. Благодаря этой песне я чувствую, что с каждым шагом вниз возвращаюсь в прошлое. Нет, не так. Кажется, это эта лавка существует немного в прошлом по сравнению с окружающим миром.

Внутри нет гостей, вероятно, потому, что она только что открылась. Освещённое тусклым светом, всё в магазине кажется погруженным в желтовато-коричневый цвет дна моря, как мокрый песок. Бармен, который протирает стакан за стойкой, смотрит и кивает мне головой.

«Это, случайно, не то самое место, куда следует отправиться перед смертью?» — спрашивает Дазай и в его голосе слышится нотка разочарования. «Разве это не обычный бар? Я думал, это будет более приятное место...»

«Верно. Здесь нет ничего особенного. Просто бар». Я честно признаю. «Здесь нет никакого секрета. Тебя обманули».

Дазай стоит неподвижно, на нём вообще нет лица, будто его душа улетела куда-то ещё.

Проходит достаточно много времени, прежде чем Дазай открывает рот и издаёт еле слышимый звук:

«Что?»

«Как такое может быть, что обычный парень вроде меня, знает места, о которых не знает даже могущественная Портовая Мафия? И разве ты не говорил, что хочешь пить? Хозяин, я буду как обычно».

Я сажусь на стул за барной стойкой. Бармен спокойно ставит передо мной стакан чистого виски.

Жидкость внутри стакана отражает свет и плавно движется, поблёскивая. Лёд звенит, ударяясь о стекло.

«Присоединишься?», — спрашиваю я, обернувшись на Дазая.

Дазай все ещё стоит с недовольным лицом. Но посмотрев на сиденье, на бармена, потом на меня, он всё же медленно садится.

Дазай что-то заказывает, перед ним ставят его напиток.

Некоторое время мы просто молчим.

«Как бы это сказать, другими словами...» — начинает Дазай, не отрывая глаз от своего стакана. «Ты солгал, чтобы остановить... склонного к самоубийству меня... от смерти?»

«Нет. Я не такой замечательный человек». Я делаю глоток и возвращаю стакан на стол. «Есть кое-кто, кто моложе меня, но он уже, кажется, знает о жизни всё и больше, поэтому я просто подразнил его. И не более».

Эти слова так же правдивы, как и обманчивы в то же время. Я бестолков по отношению к как к себе, так и к сердцам других людей.

Дазай некоторое время смотрит на меня, пытаясь понять смысл мною сказанного, прежде чем в конце концов сдаётся и качает головой. «Я действительно не могу тебе поверить, но давай пока оставим все как есть».

«Нет необходимости расстраиваться. В этом мире все ещё есть что-то, во что ты можешь верить наверняка. И этого «ещё чего-то» два». Я достаю из кармана колоду карт. «Во-первых, ты ещё не обыграл меня в покер. И, во-вторых, мёртвый никогда не сможет играть в покер с живыми».

Дазай растерянно посмотрел на меня, но в конце концов расслабился и засмеялся: «Я скоро избавлюсь от этой свободы действий».

А потом мы начинаем пить и болтать о всяком, играя в покер: наша нынешняя работа, наши любимые магазины, наши увлечения, недавно опубликованные книги. Здесь только звон бокалов и два тела, наклоняющиеся друг к другу, чтобы рассказать секретные истории. Нашим разговорам нет конца. Например, вот один из них:

«Кстати, почему такой хороший человек, как ты, работает на такой безопасной и скучной работе как почтальон?»

«Потому что ничего больше я не умею делать. Прошло четыре года с тех пор, как я начал им работать. Это действительно скучно, но так, как другие ребята обычно уходят на пенсию или умирают средь белого дня на службе через месяц-два, я не могу уволиться, потому что у нас всегда не хватает персонала».

«Что…?» Дазай распахнул глаза. «Ты только что сказал умереть на службе???»

«На прошлой неделе наш склад подорвали». —  Говорю я, делая глоток. «В одной из посылок была бомба, предназначенная для подрыва нашей компании. Я выбросил её на улицу за мгновение до того, как она взорвалась. Если бы я опоздал на секунду, все посылки были бы уничтожены вместе с персоналом».

«А? Что это вообще такое, чёрт возьми?» В голосе Дазая слышится смесь шока и замешательства. «Почтальоны в наши дни работают на полях сражений или что?»

«Фактически ты близок к правде. Мы являемся курьерами, специализирующимися на перевозке опасных посылок в неблагополучные районы Йокогамы: концессия в Йокогаме, воды, кишащие пиратами, особо охраняемые зоны военных исследовательских объектов. Мы доставляем посылки вовремя в места, которые не могут быть доставлены обычными почтовыми службами по множественным причинам. Были времена, когда нам приходилось доставлять некоторые детали разработки, избегая нападения сторонних агентов, или же доставлять огнестрельное оружие похищенному миллиардеру. Мой босс действительно хорош в своём деле, поэтому вместе мы можем выполнить практически всё, что угодно. Но мы не зарабатываем так много, несмотря на всю опасность. Я не получаю свою зарплату уже четыре месяца».

«Эй, погоди! Почему ты не рассказывал мне эти истории, когда я был ранен, скучал и всё время спал?»

Выражение лица Дазая изменилось. Это лицо рассерженного и обиженного ребёнка.

«Прости».

«Мне не нужны твои извинения! Хозяин, ещё один!» Дазай со стуком опустил стакан на стол. «Теперь, раз дело пошло на то, я хочу, чтобы ты рассказал мне всё. Всё интересное, что было за время этой работы! Всё! Потому что я не уйду из этого бара, пока ты мне не скажешь. Начинай с истории про того миллиардера, которому вы доставили настоящий пистолет!»

«Ничего не поделаешь…»

Я допиваю свой напиток, смачиваю им горло и начинаю рассказ. Это занятие на всю ночь.

Музыка льётся рекой. Время течёт. В наши горла льются напитки из стаканов. Наши слова тоже тихо выходят наружу и утекают в никуда.

«Ахахахахаха! Так были похищены два миллиардера? Как это могло произойти? Который из них был настоящим?»

Музыка льётся рекой. Время течёт. Ночь становится всё глубже. Гости приходят и уходят, как волны под серебряным светом луны.

«Дазай, это правда? Тот парень, который пошёл против Портовой Мафии, превратился в монстра? Он выпустил сокрушительные лучи света изо рта и попытался уничтожить Йокогаму? Какая часть этой истории – ложь?»

Нет конца тому, что мы хотим рассказать друг другу. Истории продолжают разноситься у нас изо рта, как будто они хранились где-то в глубине нашего горла, ожидая своей очереди всё это время. Мы разговариваем друг с другом, слушаем друг друга и делимся друг с другом. Карты в покере розданы, и так много партий завершено, но никто из нас, похоже, не обращает особого внимания на них.

Я вспоминаю, как впервые встретил его. Дазай лежал перед моим домом, весь в крови. Всё произошло всего несколько дней назад. И ведь всего несколько дней назад мы были так далеки друг от друга. Если бы я оставил его там и закрыл за собою дверь, что бы с нами стало?

«Всё. Я решил. Ты – Одасаку». Дазай уверенно наклонился вперёд. «Ты слишком странный для такого короткого имени, как Ода. А Ода Сакуноске – слишком долго звучит. Ты – Одасаку. С этих пор, всякий раз, когда кто-то будет спрашивать твоё имя, ты должен говорить так».

«Одасаку? Как раз-таки это странное имя. Как прозвище какого-то фермера. Могу я поменять его?»

«Нет».

«Нет…?»

Я делаю глоток и говорю: «Тогда мне уже ничего не поможет».

Дазай заказывает банку крабов. Я заказываю «Гимлет». Давно его не заказывал, но по некоторым причинам мне захотелось выпить именно его.

А затем мы продолжаем наш бесконечный разговор.

Рассказ о том, как я нашёл ребенка с погремушкой, открыв коробку с надписью «не трясти».

О том, как мне пришлось поставить свою жизнь на кон в поединке «Акчи Муите Хой» с миллиардером с Ближнего Востока, чтобы получить доступ к сети распространения контрабандных ювелирных изделий. (PS: Acchi Muite Hoi – детская игра в Японии. Для игры в неё нужны два человека. Сказав «Аччи Муите Хой», один человек случайным образом должен посмотреть в одно из направлений (вверх, вниз, вправо, влево), а другой человек также случайным образом укажет пальцем в одно из направлений. Если 2-й человек сможет указать в том же направлении, в котором первый человек поворачивается лицом, он выиграет игру).

О том, как я убежал от отряда из пятисот солдат вооруженной религиозной организации, чтобы защитить стакан молока, который я должен был доставить.

История Дазая о том, как он встретил мальчика, который пользуется способностью гравитации.

Наши предложения в конце концов теряют связь и превращаются в кучу разрозненных слов, дрейфующих между нами двумя. Точно так же, как музыка порой имеет значение в каждой отдельной ноте, а не в серии нот, каждое из наших слов, кажется, приобретает свой собственный смысл… Если выразить это поэтически, то мы превратились в инструменты. Инструменты, играющие словами.

«Вау, прошло много времени с тех пор, как я в последний раз так много болтал». Говорит Дазай, расслабляясь после долгого диалога, утомившись.

«Приятно это слышать», — отвечаю я, скидывая карту. «Но мы пробыли здесь слишком долго. Уже почти время закрытия. Ты ведь пойдёшь домой после этого, верно?»

Раны Дазая уже пережили самое критическое состояние. Просто оставив их в покое, они заживут сами по себе. Моя роль здесь окончена. Как и наши взаимоотношения.

Дазай кивает и забирает у меня карты. Затем небрежным тоном он произносит следующее:

«Когда мы встретимся в следующий раз?»

Я смотрю на Дазая.

Дазай, знал, что такой вопрос застанет меня врасплох. Это какие-то волшебные слова, более особенные, чем любая фраза, которую я когда-либо слышал. Но Дазай просто ждёт моего ответа со своей невинной улыбкой. Как будто для него это всё равно что просто дышать.

«Не ожидал». Я блуждаю взглядом, пытаясь подобрать нужные слова для ответа. «Я не знаю. Ты кажешься очень занятым, но если хочешь...”

«Хахаха, занятно! Удивительно видеть на тебе такое выражение лица! Ладно! Вскрываемся!»

После этих слов Дазай переворачивает все карты.

Покер – моя сильная сторона, но это не значит, что я никогда не проигрываю. В этом мире нет ничего абсолютного. Контролировать всё в этом мире по сути невозможно. Всё, что мы можем с этим сделать – принять и наслаждаться, сопротивляясь по желанию.

В углу бара, где-то в прошлом, в омуте неопределённого будущего.

«Даже если ты перевернёшь карту тысячу раз, и тысячу раз она будет той, которую ты ожидал, нет никакой гарантии, что она будет ожидаемой в 1001-й раз», – говорю я.

«Да, в этот раз я снова в этом убедился». (PS: Дазай впервые меняет своё местоимение с «боку» на «ваташи». «Боку» обычно используется мальчиками, в то время как «ваташи» более формальный и «взрослый». Это может означать некий признак роста)

«Ваташи?»

«А что? Это звучит странно?»

Дазай улыбается. Улыбка кажется несколько более зрелой по сравнению с той, что была всего мгновение назад.

Я качаю головой. Так много всего произошло сегодня.

«Что касается твоего вопроса», – говорю я, вставая. «Я не уверен, смогу ли встретиться в следующий раз. Я довольно капризный парень, ты и сам это знаешь. А ещё у меня есть свои проблемы, с которыми нужно разобраться».

Дазай кивает: «Имеешь в виду тех бывших полицейских?»

«Эти парни не сдадутся. Даже если они это сделают, я не думаю, что они будут последними, кто придёт за мной. Нельзя быть уверенным в том, что информация о картине не просочилась и к другим. Даже если я убегу на другой конец света, сведения рано или поздно настигнут меня.

У людей в преступном мире всегда где-то есть связи. Я не знаю, как ребята из «48» узнали о моём прошлом, но они, вероятно, купили информацию у другой преступной организации. Даже если бы они этого не сделали, всё равно есть шанс, что «48» продаст информацию обо мне другой преступной организации. Если это так, то мне придётся волноваться не только о них одних. Может наступить день, когда мне станет слишком тяжело справляться со всем этим».

«Брось, ты все ещё беспокоишься об этом?» Дазай складывает руки. «Разве нет какого-то простого решения этой проблемы?»

«А оно есть?»

«Если сторона света не работает, ты можешь убежать в более тёмное место». Дазай говорит легко, пожимая плечами. «Это труднодосягаемое место, с которым не справится ни одна преступная организация. До него совсем недалеко. Это место находится в Йокогаме».

Сказав это, он улыбнулся снова: «Если ты умрёшь, не побывав там, ты дурак».

Я немного думаю и в голову приходит только один вариант.

Он прав, если я отправлюсь туда – ни одна преступная организация больше не сможет вмешиваться в мои дела.

Самое мрачное место в Йокогаме. Храм ночи, по уши погрязший в черноте насилия. Люди внутри него скованны железными правилами и устоями, и если на них напасть извне — они превратятся в ряд клыков, разрывающих врага на кусочки.

– Ни один человек не может сбежать от своего прошлого, — говорит Дазай с улыбкой на лице. «Но всё меняется, если ты попадаешь туда».

— Ты хочешь видеть меня там?

— Тебе решать, — ухмыльнувшись, произнёс Дазай. «Но могу с уверенностью пообещать. Как только ты туда попадёшь, тебя не будет беспокоить никакое прошлое, потому что никакого прошлого там не найти».

— Итак, где же это?

Дазай с гордым собою видом посмотрел на меня, распахнул руки в знак приглашения. И он сказал мне. Сказал слова, впоследствии изменившие моё будущее и определившие мою судьбу.

— Ах, название? Организация называется...

Конец Части А.

Прежде чем приступить к Часте В — обязательно прочтите Часть А.

Внимание! Первые несколько абзацев – такие же, как и в части «А». Так нужно, никакой ошибки нет.

Окровавленный труп парня лежит на крыльце моего дома.

Я смотрю то на труп, то вверх на фасад дома. Утренняя тишина. Дом напротив отбрасывает на тротуар передо мной длинную черную тень. Лозы, обвившие изгородь, шелестят на ветру и шепчутся друг с другом так, что человек не может разобрать ни единого слова. Где-то вдалеке я слышу звук скрежета колёс фур о дорожное покрытие. И посреди лестницы моего дома – лежит труп.

Так или иначе, в наших глазах зачастую труп — всегда гиперболизируется и кажется чем-то странным, непривычным. Но в этот раз все по-другому. Этот труп сливается с пейзажем, становясь единым целым с мирным утром. Через какое-то время я замечаю кое-что: грудь трупа слабо двигается – то опускается, то поднимается.

Это не труп, парень жив.

Я смотрю на этого молодого человека. Он одет во всё черное: чёрный плащ с высоким воротником, костюм-тройка, чёрный галстук. Единственное, что отличалось по цвету, так это его рубашка с расстёгнутыми пуговицами и повязки на голове. Они были окрашены в белый и красный цвета. Этот цветовой узор напоминает мне какие-то зловещие китайские пророческие иероглифы. Место, где он лежит – это середина лестницы, ведущей к парадному входу. Пятна крови, продолжающиеся вниз по потрескавшейся бетонной лестнице, выглядят так, будто он пытался ползти.

Возникает вопрос: что мне делать с этим почти что трупом, лежащим у меня на глазах?

Ответ прост. Если я коснусь его кончиками пальцев ног и немного надавлю, он просто скатится на землю вниз. Если я это сделаю, то парень не будет только моей головной болью. Он будет на дороге общего пользования.  Территория страны. Все те, кто попал в беду на территории страны, должны быть спасены силами страны. Обычный почтальон вроде меня должен пойти домой и позавтракать.

Ранения у этого человека явно огнестрельные. В него стреляли несколько раз. А в теле, вероятно, ещё больше дыр, чем я могу видеть отсюда.

Всё же решаю действовать. Сначала я подхожу к парню и поднимаю его за бока. Затем тащу за пятки в дом и кладу на кровать у стены. Он намного легче, чем кажется. Нести его одному не так уж и сложно. Я осматриваю все раны. Есть много глубоких и не очень, кровотечение. Если он получит немедленное должное лечение – не погибнет.

Я достаю свою аптечку из задней части шкафа и оказываю ему необходимую первую помощь. Кладу полотенце под его верхнюю часть тела, разрезаю одежду ножницами, чтобы обнажить раны, и проверяю, не осталась ли внутри пуля. Чтобы остановить кровотечение, надавливаю на болевые точки: ниже подмышек, внутреннюю часть локтей, лодыжки, заднюю часть коленей и туго перевязываю их чистой тканью. Затем накладываю на раны продезинфицированные жгуты, чтобы остановить кровоток. К счастью для него, я могу оказать первую помощь даже с закрытыми глазами.

Закончив эти процедуры, я смотрю на юношу и скрещиваю руки на груди. Его дыхание пришло в норму. Лёгкие и кости кажутся неповрежденными. Но он, видимо, не просыпается.

— Всё уже хорошо, просто выгони его.

Я слышу голос в своей голове. Нет ничего глупее, чем иметь дело с таким подозрительным парнем. Думаю, мне стоит прислушаться к нему. Так поступил бы мудрый и разумный человек.

Прежде, чем последовать «зову» сердца, я ещё раз глянул на молодого человека. Не узнаю его лица. Наверное, мы не знакомы. Я говорю «наверное», потому что из-за бинтов, закрывающих половину его лица, почти невозможно разглядеть черты.

Чувствую тяжесть в области груди.

Что-то странное есть в этом молодом человеке. Нет, увидеть кого-то залитым кровью перед своим домом, конечно, тоже странно, но сейчас мне особенно «не по себе», находясь рядом с ним. Я обхожу его и смотрю на лицо. Оно бледное и измученное. Глаза закрыты. Он дышит очень слабо, если не присматриваться – можно предположить, что он не дышит вовсе. Но я всё равно чувствую сильную ауру, исходящую от его присутствия. Это как сила воли, словно какое-то чувство доверия к собственному телу. Да, что-то вроде этого…

Создаётся впечатление, будто всё, что сейчас здесь происходит, и его падение в том числе, – заранее заготовленный план.

Парень открыл глаза и посмотрел на меня.

Я вздрагиваю и немного отпрыгиваю назад. Я даже не заметил, как он открыл их. Он двигается, не подавая признаков движения и смотрит – не подавая виду, что смотрит. Он кажется именно тем самым человеком, которого вы никогда не должны встречать на своём пути, если хотите жить «нормальной жизнью».

Эти глаза.

Я не самый наблюдательный человек, но мне хватит буквального одного раза, чтобы заглянуть в эти глаза и понять несколько вещей: парень, скорее всего, убивал кого-то ранее. Счёт идёт ни на одного и ни на двух. На сотни человек. Когда вы отняли столько жизней, в вас словно пробуждается другая аура, другое сознание, «излучение», которым не могут обладать обычные люди, вы на противоположном берегу, куда не могут добраться ни свет, ни гравитация.

Эта аура тех, кто достиг этого состояния, будет проявляться сначала в их глазах, а затем распыляться из их уст. Глазные яблоки превращаются в чёрные дыры, а мышцы вокруг рта становятся нитями, выражающими глубину и тяжесть их греха, а не выражение их лица.

И я также мгновенно понимаю ещё одну вещь.

Этот молодой человек знает меня.

«Кто ты такой?»

Я спрашиваю, не подумав.

Мой голос прозвучал слишком хрипло, «потрескиваясь». Я бы даже не поверил, что он мой собственный. Если бы я так крепко не держался на ногах, они бы попятились назад сами по себе.

«Кто ты такой?»

Я спрашиваю ещё раз. Ответа нет. Я даже не знаю, слушает ли он меня. Потому что с его стороны нет абсолютно никакой реакции, ни единого блика в его зрачках. Каким бы бессердечным ни был человек, если вы посмотрите ему в глаза и произнесёте пару слов, вы всё равно сможете увидеть хоть какие-то отклики. Но у этого молодого человека нет ничего. Просто чёрные глаза смотрят туда, где виднеется мой силуэт.

Я не могу описать как-то подробно и в деталях, но у меня этот парень ассоциируется вот с чем:

Здесь нет сердца. Только пустота в форме сердца.

Как раз в тот момент, когда я об этом думаю, парень открывает рот. Он пытается что-то сказать.

Чтобы не упустить ни единого слова, я смотрю на его губы и внимательно слушаю.

Но он ничего не говорит. Он просто открывает рот. Он ничего не говорит. Он не проявляет никаких эмоций. Просто шевелит губами. И всё.

«Ты меня знаешь?» Я переспрашиваю снова. «Из-за чего ты отключился перед моим домом? Как получил все эти раны?»

Молодой человек смотрит на меня. Он открывает рот и делает вдох, как будто собирается что-то сказать, но в итоге всё равно не произносит ни слова. Потом он вовсе сжимает губы, кажется думая о том, что не стоило открывать рот вообще.

Может быть, он не может говорить? Афазия или, возможно, врождённый дефект речи (Афазия – это приобретенное расстройство речи, которое может возникнуть в результате повреждения мозга). Люди могут потерять свой голос по разным причинам. Психические травмы, состояние мозга. Горло может сгореть из-за огня (им. ввиду дыхательные пути могли опалиться при вдыхании дыма и углекислого газа в пожаре), или голосовые связки могут быть удалены хирургическим путём. Однако мне кажется, что ничего из этого сюда не подходит. Я сумел расслышать как он подавлял звуки, подходящие к его губам и не давал им вырваться наружу.

Он может говорить, но не делает этого.

«Ничего страшного, если ты не хочешь разговаривать. Но если я не окажу тебе помощь, ты умрешь. Понимаешь, о чём я говорю?»

Он не реагирует. Эти глаза наполнены глубокой пустотой. Но я надеюсь, что он хотя бы меня слышит. Потому что, если он глухой, должны быть какие-то признаки, жесты или что-то ещё, подтверждающее это.

«Лечить тебя или вышвырнуть вон, решать мне. До тех пор, пока ты не заговоришь – твоё мнение ничего не значит. Устраивает? Если нет – скажи что-нибудь».

Юноша пристально смотрит на меня. Несколько секунд, затем десятки секунд. А потом он плавно отводит взгляд и закрывает глаза. Спокойно, без каких-либо эмоций.

Он может слышать, он может говорить. Причина, по которой он не разговаривает, заключается в том, что его «дверь» заперта. Дверь, сделанная из толстого, огромного плотного железа, которая не откроется, как бы я ни старался.

«Так, я тебя понял. Тогда я буду делать то, что устраивает меня», –  говорю я. Мои слова эхом отдаются в пустоте и падают прямиком куда-то в угол комнаты.

И так начинается моя совместная жизнь с этим человеком.

По правде говоря, это нельзя назвать совместной жизнью. Это даже нельзя назвать уходом за больным. Это больше похоже на рутинную работу, контролируемую работу, эксплуатацию и обслуживание. В конце концов, парень просто лежит в постели и почти не шевелится весь день. За исключением приёма пищи и похода в туалет, он не шевелит ни единым мускулом. Он не реагирует на то, что я говорю или делаю. Да, это экономит мою энергию, но мне совсем не хочется иметь никакого дела с этим человеком. Я даже не ожидаю услышать слов благодарности, без них намного лучше, лучше так, чем выслушивать жалобы и претензии, но это заставляет меня всё время чувствовать беспокойство. Я никогда в жизни не испытывал ничего подобного.

Как-то раз я попытался сменить повязку, закрывающую бОльшую часть его лица. В итоге получил дикое сопротивление. Реакция была настолько быстрой, что я сначала не сообразил. Парень быстро схватил меня за запястье, когда я попытался взяться за бинты. При этом другие части его тела вообще не двигались. Выглядело так, будто его рука жила отдельной жизнью от всего остального тела.

На самом деле, эту повязку правда стоило бы сменить. Повязка, закрывающая большую часть его лица, местами посерела, а пятна крови потемнели и приобрели тёмно-бордовый цвет. С точки зрения гигиены – она вообще не пригодна для носки. Поэтому я пытаюсь заменить её, несмотря ни на что, но юноша всё еще сопротивляется так упорно, что в конце концов я сдаюсь. Я решил просто продезинфицировать её. Помереть не должен.

Я полагаю, он боится, что я увижу его лицо, когда буду менять эту повязку. Я вижу упрямство в глубине этих мрачных и холодных глаз. Когда вам сопротивляются с такой силой и упорством – у вас нет другого выбора, кроме как отступить. Однако, сколько бы раз я ни пытался, я не могу вспомнить, чтобы когда-либо видел его прежде. Даже на фотографии. Так что его беспокойство абсолютно беспочвенно. Это были мысли вслух, а реакции с его стороны всё также никакой.

Я и не жалуюсь.

Я готовлю ему, переодеваю, предоставляя одежду, и меняю повязки на его теле. Мы не разговариваем. Он всё равно ничего не говорит, а я и не очень-то хорош в завязывании диалога. Так что его молчание само по себе – удобная штука. Но почему-то я не могу избавиться от ощущения, будто меня посадили в лодку, не зная, куда она плывет.

День, когда полиция появляется в моем доме, – как раз один из таких случаев.

День, когда полиция появляется в моём доме, – как раз один из таких случаев.

«Прошу прощения, мы из S River Station. Нам сообщили, что видели человека, истекающего кровью и почти лишённого сил где-то в этом районе. Можем ли мы задать вам пару вопросов?»

Через тонированное окно в двери я вижу две мужские фигуры.

В данный момент я нахожусь в середине кухни, кипятя воду для своего кофе. Я замер.

«Извините, это полиция. Есть кто-нибудь дома?»

Непрекращающийся стук сотрясает дверь снова и снова. Я бросаю взгляд на парня в соседней комнате. На парня, даже имени которого я не знаю. Он никак не реагирует на голоса снаружи.

Что случится, если они найдут его? Я начинаю быстро думать. По всей видимости, молодой человек был замешан в какой-то преступной деятельности. И совершает он эти преступления с такой же лёгкостью, как и дышит… Он с какой-то другой стороны, со стороны ночи. В любом случае не может же быть, чтобы кто-то, у кого столько ранений по всему телу, не попал бы в больницу. Другими словами, копы будут видеть в нём сокровище, а не раненого человека, потому что так они могут с лёгкостью пополнить свой послужной список при аресте.

Но с другой стороны – я не совершил никакого преступления, а просто позаботился о раненом, которого увидел. Как гражданин, я был обязан сообщить в полицию о найденном человеке с огнестрельными ранениями, но если я скажу им: «Я не знал, что раны огнестрельные», у полицейских не будет другого выбора, кроме как отступить. Например, я подумал, что его пырнули ножом или что-то в этом роде. Идентифицировать огнестрельное ранение не так уж сложно, но в настоящее время в уголовном законодательстве не предусмотрено наказание за невыполнение этого требования.

Другими словами, даже если я выдам этого молодого человека копам – могу быть свободен без каких-либо проблем.

Я подхожу к входной двери, чтобы поговорить с полицейскими.

Придумаю что-нибудь, чтобы отослать их подальше. По крайней мере постараюсь. Ибо, если бы я хотел сдать парня полиции, то каков был смысл лечить все его раны?

Но эта моя глупая самонадеянность не может быть реализована. Произошло нечто не укладывающееся в голове. Молодой человек бросается к двери.

Он до смешного быстр. Как туго сжатая пружина, которую резко отпускают в одно мгновение. Он распахивает входную дверь и нападает на полицейских.

Это действие было непредсказуемым для всех. Я бы никогда не подумал, что этот парень может обладать такой ловкостью. Он прыгнул на полицейского с немыслимой скоростью для раненого человека и впился пальцами ему в лицо.

Полицейский издаёт крик. Он приходит в бешенство и швыряет молодого человека в стену рядом с дверным проёмом, но юноша всё равно не отпускает его. Он прыгает на спину мужчины и цепляется за его уши, вставляя пальцы внутрь с такой силой, словно собирается вырвать их. Из горла молодого человека вырывается свирепый звериный крик. Парень вытаскивает пальцы, они все в крови. Потом снова засовывает их обратно.

Свободными руками полицейский хватается за юношу, пытаясь оттащить, и падает прямиком в комнату. Деревянный пол трещит, кажется, он проломился.

Нетронутый полицейский помоложе, наконец, отходит от шока и достаёт пистолет, как будто только что вспомнил об этом. Это револьвер двойного действия. Он нацеливается прямо на молодого человека.

Без каких-либо предупреждений. Я чётко вижу будущее, в котором из этого пистолета вылетает пуля.

В этот момент я тоже срываюсь с места, подлетаю к копу и хватаю его револьвер. Я просовываю указательный палец между стволом и ударником. Таким образом, ударник не сможет попасть в капсюль, и пуля не вылетит.

Я смотрю на полицейского. Он сердито оглядывается на меня.

За моей спиной раздается звук чего-то падающего.

Что-то металлическое. Я хочу оглянуться назад, но моё положение не позволяет мне этого сделать: правая рука держит пистолет, по левую сторону стена, я не могу обернуться. Это плохо.

Что-то белое промелькнуло в уголке моего поля зрения.

Я не заметил, как бросили эту штуку. Вероятно, это был тот полицейский позади, потому что я не храню дома такие опасные вещи. Это газовая граната.

Цилиндр чёрного цвета, выделяющий несмертельный дым. Граната дымится приблизительно двенадцать секунд и может выделять 2,8 килолитра газа. Этот газ когда-то использовался в качестве заменителя анестезии при хирургических операциях во время Великой войны. Сознание угасает, если сделать всего пару вдохов. Всё зависит от концентрации газа, но, как правило, большинство падает в обморок ещё до того, как смогут сосчитать до десяти. При вдыхании большого объёма это может привести к летальному исходу.

Я зажимаю рот и нос рукой, пытаясь разглядеть парня в белом облаке. Граната – не то оружие, которое могут держать сотрудники полиции при аресте и во время патруля.

Эти парни не копы.

Я замечаю какое-то движение. Полицейский помоложе бросился в мою сторону.

Мы сталкиваемся и падаем на пол. Он ударяет меня в грудь с такой силой, что весь воздух, державшийся в моих лёгких, выходит наружу.

Белый дым поглощает и туманит моё зрение, словно я упал на дно белого моря. Но я успеваю увидеть этот дым всего на мгновение.

Я кашляю, вдыхаю газ и почти мгновенно теряю сознание.

***

Слышится звук.

Настолько знакомый, что поначалу не кажется каким-то осмысленным и значимым. Например, как шелест листьев на дороге или стук колёс поезда, проезжающего где-то вдалеке. Что-то в этом роде. Однако это не может быть нечто похожим.

Потому что это звук избиения Оды Сакуноске.

Звук низкий и приглушённый. Это не звучит ужасающе. Это звучит так, словно падает мешок с песком. Но на самом деле это страшно.

Дазай это знает.

Потому что он жил с этим, впитывая в себя подобное в течение пугающе долгого промежутка времени.

«Прежде чем мы начнём, позвольте мне сказать вам вот что», — произнёс чей-то голос. Это был голос пожилого мужчины.

«Я не люблю насилие»

Ещё у этого мужчины в руках блэкджек (что-то вроде толстой плети). Дазай видит это. Дазай смотрит на мужчину. Он пристально смотрит на него. Этими глубокими и тёмными глазами, скрытыми за повязками.

«Мне не нравится, когда люди прибегают к насилию. Я тоже не люблю его применять. Так что просто думай об этом как о моей обязанности».

Плеть устремляется вниз. На спину привязанного Одасаку.

Дазай стоит в коридоре бункера, где совершенно темно. Расстояние между ним и Одасаку составляет более десяти метров, из-за чего сам мужчина и Ода видеть его не могут. На самом деле, они даже не заметили бы Дазая, если бы он оказался на расстоянии вытянутой руки. Вот настолько сильно Дазай слился со всем пространством и стал единым целым с тьмой.

Дазай смотрит. Он просто пристально смотрит на избиение Одасаку.

Плеть снова стремится вниз. Одасаку стонет.

Он даже не колышется при виде всей происходящей ситуации. Его зрачки неподвижны, как у мертвеца, и в глазах нет ни малейшего проблеска эмоций.

Однако каждый раз, когда плётка опускается, пальцы Дазая дёргаются. Его суставы автоматически вздрагивают, а мышцы напрягаются. Его пальцы сгибаются, будто пытаются ухватиться за что-то невидимое. Всё так, как избивали бы его самого.

Дазай стал единым целым с тьмой. Вот почему никто не может его видеть.

Однако старший полицейский чувствует исходящее от него желание убивать, которое растёт в геометрической прогрессии с каждым взмахом плетью.

«Кто здесь?»

Мужчина поворачивается лицом к темноте. Он не видит ничего. Темнота также глубока, черна и плотна, как сама грязь.

Он прекращает пытку и движется в направлении, чтобы проверить, есть ли там кто-нибудь. Поступить иначе он не может, исходя из своего прежнего опыта.

Наконец он доходит до того места, где был Дазай.

Однако там уже никого нет.

Есть только тьма. Будто там никого и не было вообще. Будто вся эта тьма приняла облик Дазая, а потом исчезла, вернув свой изначальный облик.

Мужчина в замешательстве. Ведь здесь только уже привычная, неизменная и бесконечная тьма.

***

Бывший молодой полицейский понятия не имеет, что с ним происходит.

Казалось его похитили при патрулировании подземного бункера, но он понял, что его похитили гораздо позже, когда очнулся в кромешной темноте, не в силах пошевелить даже пальцем.

Он сидит. На куске бетона у подножия кучи строительного мусора, как заключённый. Только что проснувшись и до сих пор не придя в себя. Однако ещё до того, как его мозг начал полноценно работать, он ясно осознаёт одну только вещь. Боль.

Его тело испытывает боль. Тяжёлая, острая боль пронзает все его тело, покалывая. Но он не может понять источник этой боли и откуда она исходит. Полушарие его мозга всё ещё затуманено.

Это заброшенная площадь в глубине подземного бункера.

Около десяти лет назад здесь произошёл взрыв кислородного баллона, используемого для аварийно-спасательных работ, и с тех пор он находится в полуразрушенном состоянии.

По стене и потолку, как живые существа, стремятся в разные стороны трещины, а на земле разбросано бесчисленное количество обломков. Они совсем разных размеров: от размера кулака – до размера самого автомобиля. А стальные проволоки, используемые при постройках каркаса, словно дикие растения, прорастают из этих бетонных груд.

Полицейский сидит в конце тускло освещённого туннеля, в узком проходе, заваленным мусором. Поверх обломков, высота которых достигает самого стула. Или, вернее сказать, его туда посадили.

Самостоятельно передвигаться он не может.

Потому что его конечности были скованны. Две руки от локтей и выше плотно зажаты обломками, похожими на закрывающийся рот. Они не сдавливают настолько сильно, чтобы руки могли бы быть раздавлены, но и прижаты они не столь слабо, чтобы можно было свободно ими двигать.

«Это... что...»

Потому что полицейский опустил взгляд на свои ноги.

Два больших кола вонзаются сквозь них прямо в землю.

Это ржавые деревянные колья одной из здешних старых построек, толщиной с большой палец. Они протыкают его кожаные ботинки, саму его кожу, его плоть, его подошвы и, наконец, землю под ногами. Свежая кровь все ещё медленно растекается, образуя лужу.

Кто-то пригвоздил его ноги к полу этими кольями. Почему?

Из темноты доносится дребезжащий голос.

Молодой полицейский поворачивается в его сторону с испуганным лицом.

«Боль – это хорошо. Боль – доказательство того, что ты жив. Есть вещи, конечно, и получше, но по мере её усиления, боль может контролировать нас, изменять наш ход мыслей, а иногда даже разрушать нашу личность до неузнаваемости. Ты знаешь, почему это хорошо, Тода Акихико-кун?»

Голос пугающий, напористый и наполненный предупреждающей опасностью, как кровоточащая рана. Он пронзительный, как у маленького мальчика, но ему не хватает детских и подобающих черт, которыми должен обладать маленький мальчик.

Силуэт в тени. Это Дазай.

«А хорошо потому, что это бесконечно продолжает показывать нам то, что наша личность, наша душа – ничто иное, как удобная гипотеза, основанная на примитивных инстинктах, таких как боль и страх».

Дазай улыбается. Большая часть его лица покрыта бинтами, так что улыбку можно увидеть только через его слегка прищуренные глаза. Она изогнута, аккуратна и бледна, как лезвие шамшира (тип сабли).

«Ты...пострадавший…из того дома...» Полицейский по имени Тода говорит хриплым голосом. «Откуда ты... знаешь моё имя?»

«Я знаю почти всё». – говорит Дазай мягким, спокойным тоном, приближаясь к Тоде. «Ты являешься членом преступной организации «48». Раньше ты был простым местным полицейским, но присоединился к организации по приглашению бывшего старшего по работе. Живёшь недалеко от нижнего течения реки Цуруми. Твои родители и сестра управляют пивоварней в Шиншу. Ты не хранишь заработанные здесь деньги на банковском счету, а прячешь их в сейфе на свалке. Это мудро».

«Что...»

Дазай говорит медленно, проводя пронзающим взглядом сверху вниз по бледному полицейскому.

«Не нужно бояться. Я не заинтересован в том, чтобы причинять тебе боль. А теперь расскажи мне, что ты знаешь о «картине», обо всем».

«Какая... картина? Кто ты такой, чёрт возьми? Откуда ты знаешь моё имя...»

«Неверный ответ».

Дазай перебивает парня и пинает его ногой. Это лёгкое движение, как удар по камушку, лежащему на дороге, но оно всё равно заставляет полицейского запрокинуть голову назад и закричать.

«ААааааааааа!!!!!!»

Колья, пронзающие его ногу, сотрясают кости и нервы, посылая адскую боль по всему телу.

«Честно говоря, я тоже не очень хочу с тобой разговаривать. Поэтому попрошу воздержаться от пустых и бесполезных тем. Просто поговорим о «картине». Откуда ты знаешь, что она у Одасаку? Откуда ты вообще знаешь, что она имеет хоть какую-то ценность?»

«Я...» лицо полицейского искривляется. Это лицо человека, чья боль накапливается и распространяется по всему телу.

«Да что ты?» Дазай приподнимает брови. Однако его выражение лица остаётся прежним: таким же уверенным и спокойным.

«Это правда! Я только что присоединился к этой организации, так что почти ничего не знаю! Я знаю только то, что парень по имени Ода прячет картину, которая стоит сто миллионов йен!»

«Тода-кун». Дазай подходит к полицейскому, кладя руку на кусок одного из обломков. «Это убежище вашей организации. Это значит, что здесь ещё сотни таких как ты. И если ты думаешь, что сможешь спастись и сбежать, убедив меня в том, что ничего не знаешь, ты очень сильно ошибаешься. Меня никаким образом не тронет и не будет заботить то, если такой, как ты, умрёт».

Полицейский чувствует, как по всему телу струится холодный пот. Этот парень не лжёт. Это видно по его глазам: что мальчик видит в нём исключительно муху на своей кухне.

«Я видел немного раньше, как вы, ребята, пытали кое-кого. И испытываю небольшое облегчение». Улыбка Дазая тонкая, словно лист бумаги. «Копы могут быть экспертами в расследованиях, но не экспертами в пытках. Вы даже не можете заставить кого-либо сказать вам, сколько времени показывают часы на стене. Как насчёт того, чтобы я поведал тебе, как правильно это делается?»

Произносит Дазай, поднимая огромный кусок обломка весом в несколько килограмм. Его можно поднять, наверное, только двумя руками.

«Как ты думаешь, что я собираюсь с этим делать?»

Дазай поднимает обломок. Полицейский напрягается. Эта штука с лёгкостью способна проломать ему череп. Он хочет убежать, но не может, потому что его руки и ноги обездвижены.

Дазай холодно смотрит на своего врага в течение мгновения, прежде чем его рот, наконец, кривится в усмешке.

«Я не собираюсь бить тебя этим. Я устал, и у меня болят руки. Профессионалы не тратят лишних сил. Правильный ответ таков…».

Дазай опускает обломок поверх другого огромного и плоского куска на руках полицейского. Тот морщится от давления всей тяжести.

«И это всё. Как оно? Ты разочарован? Пытки всегда начинаются с более мягких вещей, ты же знаешь. Таким образом, это даст тебе больше времени для осмысления. Потому что самый большой страх человека – это страх перед собственным воображением».

Сказав это, Дазай поднимает ещё один кусок обломка и кладёт его на то же место.

«Это не такая уж и большая разница: один или два, верно? Но что, если их будет десять? Что, если их будет двадцать? Твои руки по-прежнему зажаты, а груз становится всё тяжелее и тяжелее. Сейчас ты чувствуешь только некоторое давление и боль, но у всего есть предел. Дай кусочкам немного времени и совсем скоро твои кости будут раздроблены, а сами руки – раздавлены. Я пока не буду торопиться, чтобы ты успевал всё обдумать».

Кровь медленно отливает от лица мужчины. Глубокие мысли исчезли из его головы. Всё, что осталось, – только самые примитивные и простые чувства.

«Вот оно!» Дазай тычет парня в лоб, развлекаясь. «Это и есть страх. Страх перед собственным воображением. Никто не может лишить кого-либо воображения. А теперь давай продолжим».

Ещё один кусочек поднимается и кладётся сверху. Давление чувствуется, начиная с локтей и заканчивая кончиками пальцев. Холодный пот стекает по щеке полицейского.

Ему ясно, что сейчас произойдет. Его руки сломаются. Кости, на которые приходится вес всех обломков, – в основном лучевая и локтевая кости предплечья, полулунная, ладьевидная и трёхгранная кости у основания кисти, треснут. И суставы пальцев. Если надавить на эти кости – они начнут ломаться одна за другой, начиная с точки, где сила наиболее сконцентрирована.

Говорят, что по сравнению с болью от раны на коже – боль от сломанной кости намного более интенсивна, неприятна и невыносима для любого человека.

Более того, при обычном переломе кость сломается только в одной точке с наибольшим давлением. Однако в этой пытке, как только кость сломается, сила сконцентрируется на новой точке и сломает уже следующую. И так до самого конца. Точки перелома соединятся друг с другом, и в конечном счёте кости будут раздроблены, как будто их пропустили через дробилку, и его руки в итоге превратятся в плоский матрас, состоящий из смеси плоти и костей.

И всё это займёт мучительно долгий промежуток времени.

Полицейский кричит, пытаясь вертеться. Но вряд ли это осмысленное движение. Он едва приподнимает бедра, его руки прижаты к земле, ноги скованны кольями. Он даже не может изменить своё положение, не говоря уже о том, чтобы сбежать.

Дазай наседает на обломки, прибавляя вес.

Руки полицейского начинают трескаться под вновь усилившимся давлением от действий Дазая.

«Расскажи мне о картине. Я пришёл сюда за этим. Так легко разрушить вашу организацию, но сначала я должен позаботиться о картине. Это первый пункт в плане».

«Первый пункт?»

- озадаченно спрашивает полицейский. Он понятия не имеет, о чём говорит его мучитель.

В этом мире ещё нет никого, кто мог бы понять его.

«Я знаю всё. О тебе, о твоей организации, о том, что будет дальше. – Голос Дазая прерывается, как будто он старается подавить что-то внутри. «Я просто хочу знать о картине, потому что Одасаку умрёт с таким развитием событий. Я должен знать, где находится картина, чтобы изменить будущее».

«Я не знаю. Я не знаю. Я не понимаю, о чём ты говоришь. Я всего лишь обычный подчинённый. Я действительно ничего не знаю».

«Правда что-ли?»

Ещё один обломок опущен. Полицейский стонет. Он собирает все силы, которые у него остались, чтобы вытянуть руки. Это единственный способ выжить.

Две его руки напрягаются, суставы становятся бледными и почти прозрачными. Полицейский задерживает дыхание и напрягается из последних сил. Ему удаётся слегка отвести руку в сторону.

Но это всё, что он может сделать.

«Это бесполезно». – говорит Дазай голосом, звучащим даже как-то нежно. «Если постараешься изо всех сил, то, возможно, сможешь вытянуть руки прямо сейчас, но ты этого не сделаешь. Поверхность бетона шероховатая. Так можно и кожу содрать, если переусердствовать. Кроме того, чем дальше тянешь, тем меньше становится контактная поверхность и тем больший вес давит на кожу. Другими словами, тебе придётся вытягивать руки до упора, опасаясь, что кожа будет сорвана, а обнажённая плоть растерзана бетоном. Интересно, сможешь ли ты продолжать изувечивать своё собственное тело до конца?

Страх пробегает по лицу полицейского. Его руки ослабевают. Прерывисто дыша, он извивается.

«Видишь?» Дазай улыбается. «Твоя воля, твоя душа кричит тебе, чтобы ты вытянул руки, но воображение порождает страх, и этот страх мешает тебе вытянуть их вперёд. Вот о чём я тебе и говорю. Наша личность, наша душа – это ничто иное, как удобная гипотеза, основанная на примитивных инстинктах, таких как боль и страх. Сегодня, в этот момент, твоя боль – твой хозяин и контроль над тобой. Итак, ты мне скажешь. Ты обязательно заговоришь».

Тело полицейского дрожит от страха. Это страх боли, страх перед его воображением. Но самый страшный из всех – это молодой человек перед ним, Король Боли, тот, кто создаёт боль и тот, кто контролирует боль».

«Ты… кто ты такой, чёрт возьми? Как ты можешь это делать?»

«Я эксперт в боли». Говоря это, Дазай наклоняется к лицу полицейского, будто рассказывает ему тайну.

«Ты прав. Тебе нужно найти оправдание или хоть какое-то объяснение для себя. Тогда позволь мне тебе с этим помочь. Я исполнитель Портовой Мафии».

Услышав это, полицейский вздрагивает, словно в припадке. В его глазах видно сожаление. Мышцы по всему его телу напрягаются. На мгновение он забывает обо всем: об обломках на руках и кольях в ногах.

«Я понял. Я расскажу тебе. Я расскажу тебе всё. Я не знал. Я не знал, что это дело может разозлить Портовую Мафию!» Парень трясёт головой из стороны в сторону и кричит. «Я заплачу столько, сколько ты захочешь. Я отдам столько своих людей, сколько ты захочешь. Так что, пожалуйста, помоги мне. Я умоляю тебя. Пожалуйста, смилуйся надо мной!»

Полицейский сдался так легко, как и ожидалось. Дазай улыбается.

«Как вы узнали о картине?», – спрашивает Дазай.

«Мы получили информацию от торговца произведениями искусства». Кровь приливает к глазам полицейского, пока он изо всех сил пытается восстановить свои воспоминания. Теперь он понимает, что от каждого сказанного им слова – зависит его жизнь.

«Этот парень владеет небольшой галереей на Харбор-стрит, но он также замешан в торговле подделками на чёрном рынке. Люди прозвали его Серым Торговцем. Этого парня арестовали в прошлом месяце, потому что он облажался. Он продал картину покупателю, зная, что это подделка».

«Похоже, твое горло стало податливее». Дазай улыбается, усаживаясь на ближайший кусок обломков. «И что дальше?»

«Затем городская полиция начала просматривать другие его обвинения. Они не нашли никаких серьёзных преступлений, но подозревали его в довольно крупном инциденте. Забор.

*Забор (воровской английский слэнг) – это физическое лицо, которое сознательно покупает украденные товары, чтобы их перепродать с целью получения прибыли. Забор действует как посредник между ворами и возможными покупателями украденных товаров, которые могут не знать, что товары украдены.

«М?» Дазай наклоняет голову. «Продолжай».

Полицейский рассказывает всё, что знает, стараясь бороться с мучительной болью.

Это было самое большое дело дилера за всю его жизнь. Он тайно продавал краденое из Европы. В том числе – большая картина, на которой была изображена усердно работающая фермерская пара в средневековые годы, на фоне европейского пейзажа. Она была написана членом знатной семьи в Европе в 14 веке и была названа лучшей работой своего времени.

Эта картина была украдена из международного художественного музея во Франции группой опытных воров. Преступники бежали в Японию, где связались с арт-дилером, чтобы обменять эту картину на внушающую сумму. Торговля крадеными товарами – была хорошо знакома этому торговцу произведениями искусства. Однако важность работы в то время была слишком велика. Это была картина, имеющая историческую ценность. Новость о краже, конечно же, разлетелась по всему миру, что затруднило поиск покупателя.

Однако дилер, наконец, выполнил эту работу. Конечным человеком, купившим картину, был чрезвычайно богатый японец. Человек, сколотивший состояние на бизнесе по импорту самолётов, человек, питавший любовь к дорогим произведениям. Вернее, он был влюблён в самого себя, владеющего дорогими произведениями искусства. Этот богатый человек повесил картину в подвале своего дома. Он не собирался показывать её никому. Он был доволен тем, что видит её сам.

Вот почему после того, как его арестовали, первое, о чём подумал дилер, была картина, которую он продал. Местонахождение этой картины стало международной проблемой. Если бы они нашли хотя бы намёк, объявился бы Интерпол. Если бы это произошло, серьёзность расследования, а также предъявленных обвинений мигом бы увеличилась, в отличии от того, если бы делом руководила городская полиция Йокогамы.

Поэтому дилер пришёл в преступную организацию «48», чтобы попросить их стереть доказательства сделки. Это была одна из тех вещей, в которых «48» была хороши. С помощью своих сотрудников в полиции они могут украсть улики из хранилища вещественных доказательств или переписать их. Цена варьируется в зависимости от тяжести преступления, подлежащего удалению, но глубокое понимание процесса расследования «48» делает их очень известными и количество заказов никогда не уменьшается.

Работа «48» была быстрой и динамичной. Они стёрли записи о поездках воров и заменили видеозаписи с камер наблюдения в районе склада, используемого для охраны территории. У них были знания, которые они приобрели за свою карьеру, и вдобавок к этому – основательная настойчивость. Даже когда они сменили день на ночь, из блюстителей закона превратились в преступников, никто не мог отнять у них эту настойчивость.

Однако это всё, чего они достигли. Ибо появилось две проблемы.

Богатый человек, купивший картину, был убит.

И картина исчезла.

Он был убит в своём собственном доме. Вместе со всей семьёй. Не было никакой зацепки, ведущей к убийце. На самом деле было неизвестно даже то, как убийца ворвался внутрь, как он убил его и каким оружием.

Единственное, что известно, так это то, что он был мгновенно убит выстрелом в голову с близкого расстояния. Следы нарезов на пуле не совпадали ни с какими записями в файле.

Это явно сделал профессиональный киллер.

И картина пропала. Итак, есть только один вариант.

Убийца знал ценность картины и украл её.

«Невозможно». Дазай ошеломлён. «Ты хочешь сказать, что киллером был Одасаку, и что он украл картину?»

«А как ещё это могло быть?» Говорит полицейский, пытаясь подавить боль. «Записи показывают, что при осмотре места убийства, картина уже исчезла. Конечно, он мог бы деть куда-то её сам, прямо перед тем, как его убили, но если бы он хотел передать такую труднопродаваемую картину, как эта, он наверняка воспользовался бы услугами того же дилера!»

Дазай в ступоре, его глаза смотрят в никуда.

Он ложится на обломки, не говоря ни слова. Просто размышляет в тишине. Его глаза открыты, он ни на что не смотрит. Кажется, он забывает даже дышать.

Когда Дазай наконец открывает рот после долгой паузы, в этом голосе полностью отсутствуют эмоции. Ни насмешки, ни жестокости, ни даже коварной улыбки, ничего. Полная пустота.

Затем он достаёт пистолет.

И направляет дуло в голову полицейского.

«Аа... подожди! Почему? Я тебе всё рассказал! Я предал свою организацию и рассказал тебе всё! Больше ничего нет, клянусь!»

«Ты действительно не слушаешь других». В голосе Дазая не осталось ничего, даже безжалостности. Там ничего нет. Ни малейшего признака того, что кто-то держит оружие или разговаривает с человеком.

«Я же сказал тебе. Меня никаким образом не тронет и не будет заботить то, если такой, как ты, умрёт. И есть ещё одна вещь, о которой я тебе ещё не сказал».

Дазай сгибает палец.

«Я ненавижу вашу организацию».

Выстрел.

...

С невозможной тяжестью открываю свои глаза.

Я нахожусь в камере, где раньше держали пленных во время войны.

Изначально, кажется, это была простая комната для сна внутри бункера, чтобы защитить себя от ударов с воздуха и тому подобного. Комната размером примерно с гостиничный номер, только с ржавой рамой кровати, прикреплённой к торцу. Входная дверь была заменена железной дверью со свежими следами сварки, а также толстой цепью, используемой для крепления лодки, и огромным замком, свисающим с дверной ручки. Несколько чёрных проводов с электричеством обмотаны вокруг крючков, расположенных на стене, ведущие к тёмной лампе в задней части комнаты. Это единственный источник света. Кондиционера нет, поэтому воздух в комнате несвежий.

И меня заперли в этой комнате. Ни единого звука, кроме меланхоличного жужжания огней. Мрачное время протекает вместе со мной с мрачным выражением лица.

Я наконец понимаю, отчего мне здесь некомфортно. Здесь слишком тихо. Прошло почти два часа, а я так и не услышал ни чьих шагов, ни чьих-либо голосов. От недружелюбной и примирительной атмосферы, которую я почувствовал, когда впервые попал сюда, не осталось и следа. Я встаю и прислоняюсь ушами к входной двери. По-прежнему ни единого признака жизни.

Именно в этот момент я не могу не заметить это. То, что приводит мой разум в замешательство. Что здесь вообще происходит?

Замок на двери был сломан.

Я дёргаю за цепочку. Она издаёт дребезжащий звук и падает на землю. То же самое случается и с замком, который крепится к входной двери. Когда я поворачиваю ручку и нажимаю на неё, железо скрипит, как бы нехотя, но покорно и медленно открывается.

Я погружаюсь в мысли на некоторое время. Просто потому, что дверь открыта, это не значит, что я должен покинуть эту комнату. Я просто могу подождать здесь. Однако, чего я буду ждать-то? Очередной ситуации, где я могу пострадать? Или, может быть, побеседовать с парнями, похитившими меня, чтобы опять послушать об их трудной и недооценённой работе?

В конце концов, я решаю выйти. Мои две руки остаются скованны наручниками, но это совсем не мешает мне передвигаться.

Этот подземный бункер такой длинный, запутанный, как лабиринт, как внутренности какого-то существа из подземного мира.

Я двигаюсь вперёд, проводя руками по влажной стене, тусклый свет – мой единственный сопровождающий. Время от времени пробегают чёрные насекомые. Где-то капает вода.

Внутри убежища продувает ветер. Такой холодный, влажный, с неприятным запахом, будто чьё-то дыхание.

Я подумал, что заблудился. Но это не так. Я нашёл знак.

Это огромная стрелка, неаккуратно нарисованная на земле там, где дороги расходятся. Я нагибаюсь к ней и дотрагиваюсь рукой. Это кровь. Кто-то нарисовал эту стрелу кровью, такую большую, что её вообще нельзя не заметить. Кровь ещё не высохла. Что-то произошло здесь совсем недавно.

Я догадался в чём дело, посмотрев в направлении этой стрелки. Там кто-то лежит.

В одно мгновение я бросаюсь к человеку, предполагая, что он уже мёртв.

Мужчина лежит на боку. Могу сказать, что его изувеченные руки я заметил ещё издалека. Его кожа слезла, обнажив плоть. Кожа от локтей до запястий на тыльной стороне и кожа на ладонях его рук содрана, будто их что-то придавило. Однако другие части его рук почти не пострадали. Интересно, что нужно было натворить, чтобы оказаться в такой малоприятной ситуации.

На обеих его ногах огромные дыры, которые пробивают обувь насквозь. Дырки доходят вглубь до самых подошв, где всё ещё немного кровоточат. Я в шоке.

Но мёртвые не истекают кровью. Тот факт, что его тело до сих пор кровоточит, означает, что человек ещё жив.

Я переворачиваю его. Я помню это лицо. Он один из тех полицейских, которые ворвались в мой дом. Тот, что помоложе. Теперь лежит здесь и бьётся в агонии.

«Очнись. Расскажи, кто сделал это с тобой?»

Полицейский слегка приоткрывает глаза, пока я хлопаю его по щеке.

Его лицо бледно, как будто вся кровь отхлынула, но сфокусировать взгляд у него всё же получается. Эти глаза уставились на меня. Ему требуется ещё несколько секунд, чтобы рассмотреть и понять то, что он видит.

«Прекрати!»

Мужчина внезапно толкает меня и пытается откатиться. Делая короткие и быстрые вдохи, он отчаянно пытается убежать на конечностях, которые почти не подчиняются его телу.

«Эй, подожди!»

«Не подходи ближе! Пожалуйста, остановись! Я умоляю тебя!»

«Подожди! Успокойся! Я не собираюсь причинять тебе боль», – подхожу я и хватаю его за плечо.

В попытках отмахнуться от стремительно сопротивляющихся рук, смотрю в его глаза и спрашиваю: «Кто это сделал с тобой? Это ваше убежище, не так ли? Что случилось с остальными?»

Коп наконец-то немного приходит в себя. Его глаза постепенно фокусируются и мечутся из стороны в сторону, пытаясь уловить ситуацию и обстановку вокруг.

«Где… Где этот парень? Разве он не твой друг?»

«Этот парень?»

Я смотрю туда же, куда смотрит мужчина. Но там никого нет.

Я быстро оглядываюсь по сторонам. Просторная кладовая. Раньше это было огромным помещением для хранения воды и продовольствия на случай эвакуации. Теперь это просто пустое пространство, внутри которого ничего нет. Величественные колонны, выстроенные в ряд, как безжизненные солдаты.

«Он...он сказал…что выхода нет». Полицейский говорит так невозмутимо, похоже на то, будто бредит из-за лихорадки. «Он так же говорил, что если я не хочу, чтобы все здесь были убиты, я должен сказать, где находится картина».

«Все?»

Я снова оглядываюсь вокруг. Здесь никого нет. «Где все остальные?»

Коп в ужасе качает головой. Затем он указывает пальцем в дальнюю часть комнаты.

Я поднимаюсь и смотрю вглубь. Там только тьма. В конце тусклого туннеля находится выход, соединяющийся с коридором, который погружен в ещё более глубокую темноту.

Я двигаюсь в том направлении. У меня предчувствие.

Дойдя до конца этого коридора, я зажигаю спичку, чтобы осветить пространство. Толком не рассмотрев пол, я уже вижу то, что там находится.

Мужчина лежит лицом вниз, утопая в лужи крови. Его руки расслаблены и распахнуты, поза, словно он дремлет на верхушке облака. За ним лежит ещё один. Этот изгибается в форме цифры девять, складывая обе руки вместе. Я чувствую ещё больший запах крови, исходящий оттуда.

У меня предчувствие.

Предчувствие, что может быть...все в этом убежище уничтожены?

Я подхожу к мужчине рядом со мной и проверяю его пульс. Он жив, хотя это и не очень похоже на правду, судя по количеству потерянной крови. Он еле дышит. Я рассматриваю его тело: всё оно было десятки раз изрезано острым лезвием. Однако порезы нанесены перпендикулярно кровеносным сосудам. При таком нанесении – процесс потери крови значительно замедляется. Участки для порезов также были тщательно отобраны, избегая повреждения артерий. Это напоминает мне произведение искусства, созданное лучшим художником. Причинение боли настолько рассчитанными движениями, чтобы предотвратить смерть человека. Он не остался в живых. Его оставили в живых. Первоклассная работа. Сделанная кем-то с тёмной стороны мира, кто обладает набором навыков, отличным от моего.

Эти парни, должно быть, были готовы к насилию и нападениям. Итак, чтобы так легко сломать, не говоря уже о том, чтобы подвергнуть таким ужасным пыткам, что люди не могли умереть, – что это могут быть за нападавшие? И какова их цель?

Полицейскому пригрозили, что всех остальных убьют, если он не сообщит о местонахождении картины. Другими словами, тот, кто пытал его, хочет получить информацию, которой я владею. Это значит, что он мой враг.

Внезапно я чувствую себя человеком, который заблудился в морозную погоду на вершине горы в одном нижнем белье. Не имея ни укрытия, ни возможности сбежать. Далеко за пределами бледной тьмы таинственный монстр в ожидании момента, когда сможет разорвать меня на куски.

Я быстро возвращаюсь обратно. Я спрошу дорогу у всё ещё находящегося в сознании полицейского и уберусь отсюда как можно дальше. Таким образом, палач, который нацелился на меня, тоже может уйти отсюда, при этом пощадив этих умирающих людей.

Однако, прежде чем я успеваю вернуться к копу, весь туннель сотрясается.

Сильнейший удар, за которым последовал грохот. Я не могу даже сдержать равновесие, поэтому стараюсь облокачиваться на стену. Насколько я вижу, бетон дрожит и начинает разваливаться на куски.

«Это... началось». Я слышу голос. Это от молодого полицейского, которого я только что нашёл. Я поворачиваюсь к нему.

Полицейский дрожит. Он выглядит так, словно точно знает, что сейчас наступит конец света. Я помогаю ему встать. Он начинает кричать, как больной с высокой температурой, глядя по сторонам.

«Они приближаются. Они приближаются. Нас всех убьют. Он использует страх. Он использует ваше воображение. Никто не может победить своё собственное воображение. Он собирается перекрыть все выходы и сжечь нас заживо».

«Эй! Возьми себя в руки! Кто он такой? Что он может сделать?»

Полицейский смотрит на меня. Свет в его глазах бледный и белый, свет страха, который поднялся из глубины его души так высоко, что он почти передаётся мне.

«Он из Портовой мафии»

Портовая мафия.

Я не настолько недалёкий, чтобы не понимать значения этих слов.

Они подобны ночному ветру, который продувает в самых тёмных уголках этого города. Они найдут тебя везде, где бы ты ни был и куда бы ты ни пошёл, а после разорвут на куски. Апостолы Смерти, которым не может противостоять ни одно живое существо. И они идут сюда.

Еще один звук налёта. Помещение содрогается, как внутренние органы гигантского существа в конвульсиях, по стене бегут трещины. Очевидно, у нас не так много времени, как я думал.

«Итак, дело складывается следующим образом», – обращаюсь я к полицейскому. «Совсем скоро это место окружит Портовая Мафия, а затем убьёт нас всех. Однако, если я расскажу о местонахождении картины, все будут спасены».

«Я… Я думаю», – отвечает полицейский с бледным лицом. «Не похоже, что этот парень хочет убить нас. Для него наши жизни стоят меньше, чем сорняки на рынке… Я умоляю тебя. Пожалуйста, спаси меня. Я покину эту организацию. Независимо от того, сколько я могу заработать на преступлениях, я больше не хочу находиться в одном мире с этим монстром. Так что, пожалуйста, помоги мне. Я не хочу умирать».

Я смотрю на этого молодого полицейского. Он напуган до глубины души. Страх затмил его личность, превратив его из взрослого мужчины в жалкую форму жизни, которая умеет только дрожать.

За светом его глаз я вижу этого парня. Парень, который контролирует страх. Дьявол Портовой Мафии. Он манипулирует полицейским с помощью нити страха и разговаривает со мной.

«Отдай мне картину»

«Я отказываюсь. Во-первых, я терпеть не могу, как он пытается подчинить других насилием. Во-вторых, эта картина не моя. Она принадлежит кому-то другому. Это не то, на что я спокойно могу разменять свою жизнь. В-третьих, эта картина больше не имеет такой большой ценности. Вероятно, она не стоит даже пятидесяти тысяч йен, не говоря уже о пятистах миллионах. Даже если я отдам им картину, я не думаю, что эти ребята отпустят нас».

«Однако! Если ты не отдашь им картину, сейчас все будут убиты...»

«Далее». Я оборвал фразу полицейского. «Они не убьют меня. Даже при таких обстоятельствах. Потому что я единственный, кто знает, где находится картина. Портовая Мафия может окружить этот район и убить здесь всех. Но им просто придётся оставить меня в живых. Потому что эта информация содержится только в моей голове. Но если я скажу тебе, где сейчас находится картина, секрет больше не будет принадлежать только мне, и ценность моей жизни упадёт. Тогда это станет вопросом удачи, позволит ли мне Портовая мафия жить или нет».

«Ты…о чём ты говоришь? – его голос почти переходит в крик. «Тогда как насчёт меня? Что будет с нами?»

«Вы преступники». Я отвечаю сдержанно. «Таков закон природы, если вас поглотит более сильная и серьёзная организация».

«Ты...!»

Полицейский, все ещё лежа, быстро достаёт спрятанный пистолет. Он направляет его на меня.

Я делаю шаг назад и смотрю на ствол. Это чёрный 9-миллиметровый автоматический пистолет. Дуло точно нацелено на меня. Поскольку это автоматический пистолет, нет необходимости взводить затвор. Даже с повреждённой рукой он, вероятно, сможет сделать выстрел без проблем.

«Разве ты не слышал, что я сказал?» Я поднимаю руки вверх и продолжаю. «Если я умру, информация будет потеряна. Нет смысла угрожать мне пистолетом».

«Да, это так. Поэтому ты так уверенно говоришь все эти вещи». В его глазах цвет абсолютного отчаяния. «Ты думаешь, что ты единственный, кто может обеспечить себе безопасность. Я ненавижу это. А как насчет меня? Я точно умру. Независимо от того, скажешь ты что-нибудь или нет. Если всё пойдет именно так, то я застрелю тебя прямо здесь, чтобы немного поднять себе настроение перед смертью. Что думаешь теперь? Теперь можешь так же спокойно повторить те вещи?»

В полной тишине я смотрю вниз на этого человека, на его отчаяние, на крики и мольбы существа, желающего жить. Он действительно застрелит меня. Без сомнения. Это абсолютный факт, как факт того, что наутро наступает рассвет.

«А теперь говори».

«Хорошо. Если ты так решительно настроен, у меня нет другого выбора, кроме как говорить. Я не думаю, что что-то изменится, если ты будешь знать, хотя… Богатый человек, которому принадлежала эта картина, был убит семь лет назад моими же руками. Это была моя последняя работа».

А потом я начинаю рассказывать ему всю свою историю, шаг за шагом.

…

Я убил того богатого человека просто потому, что это была миссия. Я не знал, почему и за что я должен был его убить, и что он был вообще за человек я тоже не знал. Я просто прицелился ему в голову и нажал на курок. Вот и всё.

Похоже, клиент, заказавший убийство, заинтересовался в картине. Я узнал об этом гораздо позже. Моя работа заключалась только в убийстве того мужчины. Выносить картину и заметать улики было работой другого профессионала. Он сделал её. А я сделал свою. И, покидая дом, на столе я увидел роман. Недолго думая схватил его и ушёл.

Всё всегда начинается с мелочей.

Этот роман изменил во мне многое, и в конце концов я перестал убивать. С тех пор я не убил ни одного человека.

В один момент, почти спустя 2 года, мне пришла в голову идея вернуть этот роман на место. Не было никакой причины этого делать. Это было не из-за угрызения совести или чувства вины. Я решил поступить так только потому что подумал, что так я смогу встретиться с этим романом лицом к лицу. К тому времени у меня уже был второй экземпляр, который я купил сам.

В особняке, который когда-то принадлежал тому богатому человеку, жил его сын. Ему было семнадцать лет. Позже я узнал, что он был не родным сыном, а принятым в семью после гибели его родителей в преступном мире. Сирота.

Должно быть, в то время я был не в своём уме. Подумать только, я пойду и встречусь с его сыном. Я мог бы просто прокрасться в дом, положить туда книгу и уйти, для меня это было бы так же просто, как палец согнуть. Но как бы то ни было, в конечном итоге я встал прямо перед его сыном и представился. Как «человек, который убил твоего отца».

Нет таких слов, которыми можно было бы описать гнев его сына. Но он имел полное право злиться. Преступный мир коснулся жизни его родителей дважды. Он бил меня, швырял в меня всякой всячиной и кидался на меня со всевозможными оскорблениями. Я мог легко уклоняться от всех его атак, но слов избежать невозможно.

Когда он устал от всего этого буйства и наконец сел, я рассказал ему об убийстве и всей ситуации. После этого он потребовал компенсацию. За жизнь его отца и за аренду той книги, которую я взял без разрешения.

«Верни картину», сказал он.

У меня не было причин соглашаться на это. Во-первых, я тогда ещё не знал, где она находится. Должно быть, её купил какой-нибудь заморский богач или что-то вроде того. Я мог бы сделать какие-то наводки, если бы захотел, но это было бы слишком долго, утомительно и убыточно.

Если бы не книга, я бы не принял условие.

Как уже упомянулось, моя догадка оказалась верной. Это была долгая, утомительная и убыточная работа. Вдобавок ко всему, она была ещё и опасной. Мне пришлось проникнуть в частную военную компанию (ЧВК), состоящую почти из ста пятидесяти вооружённых солдат, и вынести картину под градом пуль, никого не убив. Если бы меня попросили сделать это снова, я бы наотрез отказался. Большинство неприятностей в моей жизни были навлечены на меня самим же мной.

Стоя перед картиной, которую я привёз, сын богатого мужчины просто молча смотрел на неё. Примерно через тридцать минут он начал понемногу говорить. О причине, по которой он хотел вернуть картину. И как эта картина была предметом сделки.

Его отец хотел, чтобы сын стал бизнесменом, который превзойдёт самого себя. В итоге он пообещал, что, если сын сможет заработать десять миллионов йен к своему восемнадцатилетию, он подарит ему эту картину.

«Глупые родители», – сказал он. Во-первых, это была грязная картина, полученная незаконным путём. Неужели он действительно думал, что сын будет стараться ради такой сомнительной вещи?

Но парень действительно очень старался. Ему удалось заработать почти 80% от этих десяти миллионов самостоятельно. Но он сказал, что все эти старания были не ради картины.

До обещанных восемнадцати оставался один год.

Этот молодой человек попросил меня хранить её до его дня рождения.

Картина была не простая. Она написана специальными красками, которые проявляются только под светом ультрафиолетовых лучей. Текст занимает площадь примерно в четверть картины. И там написано следующее:

«Ты – моя гордость».

Если бы все любители искусства мира увидели это, они бы просто упали в обморок от злости. Такого рода граффити просто обесценили её значимость. Этот человек доставлял неприятности даже после своей смерти. Но, возможно, этот богатый человек и сделал так специально, чтобы доставить неприятности.

Вероятно, он хотел показать, что ему было бы всё равно, даже если бы стоимость картины была сведена к нулю, потому что его сын был дороже всех этих денег. Может быть, именно поэтому он пошёл на всё это и прошёл через все трудности, купив её нелегально. Конечно, правда до сих пор оставалась неизвестной.

Потому что я убил отца.

Я сохранил картину, как меня и попросили. Я положил её в специальный ящик для хранения и прятал в тёмном, прохладном и продуваемом месте.

Она находится под полом моего дома, в ногах моей кровати.

Картина, которая больше не имеет никакой художественной ценности. Нет смысла бережно хранить её. Однако она имеет значение для того юноши. Сын, чей отец был убит. Эта картина – память о его отце, завещание его отца и, в некотором смысле, сам его отец.

Я и по сей день продолжаю её охранять.

Не для того, чтобы искупить свой грех, нет. Я не такой замечательный человек. Слишком много всего накопилось за последнее время, вот почему я решил так поступить.

«И я не буду менять решение, независимо от того, кто меня попросит или заставит», – говорю я, направляясь к полицейскому. «Уяснил? Забинтованный парень?»

«Что?»

Прежде чем полицейский успевает среагировать, я быстро выхватываю пистолет из его рук. У него нет сил забрать его обратно из-за повреждённых конечностей. Я подношу пистолет к своему лицу и говорю:

«Это не пистолет. Это подслушивающее устройство. Вы ведь слушаете нас там, верно? Вы предвидели это и подстроили всё так, чтобы я должен был сказать, где находится картина, и попытались подслушать через этот пистолет».

«Этот пистолет …подслушка?» Полицейский был ошеломлен. Так что он тоже этого не знал.

«Мне показалось это странным с самого начала. Что пистолет был автоматическим.” – продолжаю я, изучая оружие. «Когда они ворвались в мой дом, у них были револьверы, которыми пользуется городская полиция. Этот же совершенно другой. Возможно, именно этот автоматический пистолет вы использовали, когда угрожали этому парню? И ещё одно: если вы хотите угрожать мне, вам придётся сделать это напрямую. Но всё, что я здесь вижу, – это раненые люди. Итак, вот к чему я пришёл: вы, чтобы выяснить, где находится картина, не появляясь здесь, создали ситуацию, в которой этот полицейский угрожал мне. Если это так, то где-то должно быть подслушивающее устройство».

Конечно, пистолет мне не отвечает. Он просто есть: холодный, тяжёлый и тихий. Но просто даже находясь здесь, от одного его присутствия исходит особая аура. Я продолжаю говорить.

«Выглядит заряженным. Но я думаю, что всё-таки он холост, так ведь?» Я направляю пистолет в потолок и делаю выстрел. Он издаёт взрывной звук, и вспышка света пронзает темноту. Но на этом всё. На потолке нет никаких признаков пули.

«Это было настоящее представление. Ты всё рассчитал вплоть до этого момента и нарочно рухнул перед моим домом? Если так, то это было впечатляюще. Итак, я рассказал вам всё об этой картине. Взорвите блокаду, как и собирались. Или можете ворваться сюда все вместе, и тогда мы устроим весёло-убийственную вечеринку. Я в порядке в любом случае».

Произнося это, внимательнее рассматриваю пистолет. В конце концов, это моя стезя. Я знаю весовой баланс, как свои пять пальцев. Рукоятка немного тяжеловата. Нажимаю кнопку и весь магазин выпадает мне в руку. В области винтового захвата полимерный пластиковый материал на боковой стороне магазина был удалён, и в него была встроена чёрная прямоугольная деталь. Это и есть подслушивающее устройство.

Я держу обойму, как микрофон, и говорю в механизм: «В течение десяти секунд вы произведёте три взрыва. После этого вы немедленно исчезнете. Если вы этого не сделаете, я буду считать, что наши переговоры провалились, и я достану вас отовсюду, где бы вы ни были».

Я выбрасываю подслушку и мысленно считаю до десяти. Между восьмой и девятой секундой серия толчков сотрясает подземный бункер. Ровно три раза. Взрывы издалека звучат как раскаты грома, а затем звук внезапно прекращается, как будто его оборвали. Всё, что осталось, – это тишина. Тишина, от которой у меня болят уши.

«Все кончено». Я делаю выдох и ухожу. «Позвоню в полицию, как только выйду. Настоящей, если не понял. Все вы будете арестованы, но, по крайней мере, с вами будут обращаться немного лучше. По сравнению с Мафией».

«Пп...подожди минутку». Полицейский говорит твёрдым тоном. «Ты.... Почему? Ты сам сказал, что только тебе одному это сойдёт с рук. Неужели ты знал, что пистолет, который я направил на тебя, не выстрелит? Может ли быть так, что… ты…ты спас меня? Почему?»

Ответ на этот вопрос прост. Но я не хочу ему отвечать. Действительно ведь, какой смысл отвечать? Я чувствую себя опустошённым. Я устал, ранен, предан людьми и предаю людей».

«Я хочу пить». Говорю самому себе. «Я пошёл домой».

Парень позади что-то говорит, но я его не слышу и продолжаю удаляться из этого места.

***

Свет от газовой лампы освещает профили людей, проходящих через билетные кассы.

Голубые звёзды над городом, которых, кажется, всего несколько, разбросаны по ночному небу, как эффект старой фотоплёнки.

Станция окружена ночным небом, ночными пейзажами и группой людей, идущих домой в тишине. Здесь нет ни взрывов, ни выстрелов, ни торгов за вашу жизнь. Это обычная сцена завершения дня, подобного каждому дню, который начинается на автомате и заканчивается на автомате тоже.

Дазай Осаму и Ода Сакуноске находятся там же, на той же станции. В разных местах.

Ода истощён. Прикрывая ноющую спину, он пробивается сквозь бегущую по этой станции толпу.

Дазай стоит в темноте, вдали от света уличных фонарей перед вокзалом, наблюдая, как Ода сливается с ночью.

Ода идёт по платформе вокзала, выходит из билетной кассы и ступает в ночной город. Выбравшись из подземного бункера, он пересёк гору и направился в соседнюю деревню. Ода договорился с тамошними фермерами, чтобы они подвезли его. Затем он сел в автобусы и поезда, один за одним возвращавших его на ближайшую к дому станцию. Уже совсем стемнело, пока он добрался до нужного места.

Ода потирает собственные плечи и идёт домой с измученным лицом, хрустя шеей. Его одежда помята и покрыта грязью. Проходящие мимо люди смотрят на него так, как будто видят в нём странное, чужеродное существо. Но никто не окликает его. У людей города так не принято.

Ода проходит через билетную кассу и идет под уличными фонарями, вынимая и засовывая сигарету в рот. Затем он начинает искать что-то в своей куртке. Он ищет огонь.

«Вот, позвольте».

Внезапно позади него раздаётся голос. Ода оборачивается. Перед его глазами вспыхивает огонёк от спички. И рука, держащая его.

Ода на секунду застигнут врасплох, но тут же кладёт сигарету в рот. Он закрывает глаза, вдыхает дым и выдыхает его в небо тёмной ночи. Затем он смотрит на человека, стоящего перед ним.

«Привет. Ну и видок у вас. Всё в порядке?»

Это Дазай.

Дазай, наполовину растворившийся в темноте, молча стоит там, расплываясь в улыбке, которая совсем на него не похожа.

«В порядке». Отвечает Ода, глядя на собеседника сквозь дым. «Я просто споткнулся».

«Этот спичечный коробок ваш, не так ли? Я видел, как вы выронили его у билетной кассы».

Ода смотрит на спичечный коробок, который держит Дазай. Он чёрный по бокам, белый сверху и с логотипом бара на лицевой стороне. Это явно тот самый короб, который Ода всегда носит с собой.

«Да.» – говорит Ода, глядя на спички.

Затем он переводит взгляд на юношу. Помолчав несколько секунд, с совершенно пустым выражением лица Ода спрашивает:

Дазай улыбается не своей улыбкой. «Нет. Это первый раз, когда мы встретились».

Повязок, которые всё то время закрывали значительную часть лица Дазая, больше нет. На нём берет с козырьком, закрывающим глаза, и чёрное пальто, скрывающее его фигуру и раны. Что касается голоса, то Ода ни разу не слышал, чтобы Дазай говорил.

«Правда что-ли?» Говорит Ода, забирая у Дазая спичечный коробок и поворачиваясь к нему спиной. «В таком случае спасибо за спички. Доброй ночи».

Ода делает всего несколько шагов, но Дазай окликает его сзади.

«Похоже, вы попали в довольно серьёзную потасовку».

Ода останавливается и медленно оборачивается. «Что?»

«Просто…Вы выглядите таким измученным. Ваше лицо выглядит плохо… Кроме того, эти пятна на вашей руке и одежде, я не могу разглядеть в такой темноте, но, кажется, это не просто грязь. Там есть кровь, верно?»

Ода опускает взгляд на свои руки. Это правда, что на его запястьях всё ещё осталось немного крови ещё с того момента, как он пытался помочь полицейскому.

«Ну, там было дело». – говорит Ода, проверяя запах на своих руках. «Это не моя кровь. Но это правда, что я попал в кое-какие неприятности. У меня отняли кое-что важное. То, что я всегда защищал».

«Если это уже забрали», – растерянно улыбается Дазай, – «тогда, по крайней мере, больше не нужно беспокоиться о том, что это заберут».

Ода смотрит на него некоторое время. Как будто пытается найти ответ.

«Возможно. Однако я не могу простить парня, который отнял это у меня».

Дазай медленно кивает. Пытаясь скрыть выражение и эмоции на своём лице.

Ода всё замечает, но в конце концов просто отворачивается. «Спасибо за спички. Вы очень помогли. До свидания».

Дазай смотрит на удаляющуюся от него спину и быстро проговаривает: «Если вы попадёте когда-нибудь в беду в будущем...»

Ода оборачивается: «М?»

«Вы можете обратиться за помощью в Вооружённое Детективное Агентство в Йокогаме. Они возьмутся даже за самые хлопотные дела. И они в обязательном порядке выполнят свою работу. Они мне тоже помогали в прошлом».

«Понял» – отвечает Ода после минутного раздумья. «Тогда я так и поступлю. Очень любезно с вашей стороны. Ты хороший парень».

Выражение лица Дазая искажается.

Он открывает рот и снова закрывает его, будто ему не хватает воздуха, чтобы дышать.

Если он расскажет ему всё сейчас, может быть, всё вернется на круги своя. Они вдвоём пойдут в бар и произнесут тост. Прямо как в ту ночь.

«Одаса...»

Как раз в тот момент, когда Дазай собирается произнести это имя, мимо проезжает поезд. Экспресс, проходящий через эту станцию, прорезает ночную тишину прямо рядом с тем местом, где находятся Дазай и Ода.

Тьма и свет поочередно выходят на дорогу, и грохот стали уничтожает тишину всего окружающего. Ода прищуривает глаза.

Поезд длинный, и звук, который он издаёт, похож на звук протяжной печали. Дазай смотрит вниз, его лицо искажено горем. Как будто этот протяжный рёв обещает ему шесть долгих лет бездушья в будущем.

Поезд наконец проезжает.

Ода оглядывается вокруг, пытаясь снова слышать, что говорил собеседник.

Но там больше никого нет.

Ода моргает глазами, чувствуя себя сбитым с толку. Он оглядывается по сторонам. Затем встряхивает головой, отгоняя все мысли прочь, и уходит с покорным выражением лица.

Остаётся только холодный и тихий ночной ветерок, пролетающий сквозь пространство, где никого не осталось, пытаясь заполнить пустоту.

Никто не произносит ни слова.

Картина хранится у Портовой Мафии в течение года, прежде чем она вернётся к владельцу – сыну богатого человека.

Парень держит её в течение нескольких лет, а позже анонимно жертвует музею.

Таким образом, Дазай достиг своей цели. Узнать, где находится картина, не встречаясь лицом к лицу и не запоминая его. Благодаря этому Ода больше никогда не станет мишенью какой-либо преступной организации. Это цель Дазая.

Но у него есть другая цель.

Заставить Оду презирать Портовую Мафию. Сделать так, чтобы Ода никогда не присоединился к Портовой Мафии, избежав таким образом своей грядущей смерти.

Эта цель достигнута. Ода связывается не с Портовой мафией, а с Вооруженным Детективным Агентством и присоединяется к нему два года спустя.

А затем, через два года после этого, Ода снова встречается с Дазаем.

У стойки бара, под грустную мелодию прощальной песни.

Именно здесь Ода направляет свой пистолет на Дазая, и Дазай говорит последнее «прощай».

Последнее прощание в его жизни.

Конец.

Сборник иллюстраций Харукавы к новелле

Давно не виделись! Асагири Кафка на связи. Надеюсь, что вы наслаждаетесь прочтением "Бродячих Псов".

Как вы могли заметить, произведение "День, когда я подобрал Дазая" состоит из двух частей. Часть "А" прилагалась бонусом при посещение экшн-фильма "Зверь" в 2022 году в первую неделю его показа в кинотеатрах. Часть "B" выходила бонусом во вторую неделю проката того же фильма соответственно.

Вообще считается, что организовать подобного рода кампанию довольно сложно, однако, предыдущий наш опыт со "Зверем" и "Дазай и Чуя, 15 лет" показали, что невозможное возможно, ведь и эти ранобэ точно таким же образом изначально выходили в качестве бонусных новелл.

Итак, содержание книги — история встречи Дазая и Одасаку. История о Дазае, желающего умереть и попадающего к Одасаку, не являющегося ни мафиози, ни каким-либо наёмным убийцей.

Но почему существует две раздельные части? Уверен, каждый задался этим вопросом.

Для получения ответа, пожалуйста, ознакомьтесь с текстом романа. И не забывайте держать в голове то, что он является бонусом к фильму "Зверь". Отсюда содержимое будет более понятным.

Несколько воспоминаний.

Написать эту историю мне предложил никто иной, как режиссёр аниме "Великий из Бродячих Псов" Такуя Игараши.

Я был ошарашен его предложением издать новый бонусный роман незадолго до выхода фильма в прокат. Ведь, как я уже упоминал ранее, ранобэ "Зверь" уже становилось вступительным бонусом к Бродячие Псы "Мёртвое Яблоко". И написание книги далось очень трудно... Меня просили о пятидесяти страницах.... а я выдал все сто девяносто...

Но я усвоил урок предыдущего опыта. Никогда не пиши то, что хочешь писать. Пиши то, что станет доступной по объёму и пониманию профессиональной работой. Исключительно профессиональное и "уместное" повествование.

Что в итоге?

В какой-то момент моя кисть остановилась. Я перестал писать, посмотрел вокруг и немного растерялся. А что такое вообще — это "уместное" повествование?

Написание романа по своей природе значительно отличается от написания других оригинальных комиксов, сценариев или постановок. Это нечто совершенно иное.

Написание романа — это не столько процесс рассказа о тех или иных событиях, сколько процесс превращения потока эмоций в конкретные предложения и текст.

Правильная последовательность слов создаёт ритм, поток и эмоции. Если уж на то пошло, то такая работа больше похожа на композицию, нежели на простой рассказ.

Поэтому, прежде всего, вы должны решить, какие эмоции будут охватывать вас при создании этого романа. В противном же случае, вы никогда не сможете его дописать. Это абсолютное неизменное правило.

Однако именно здесь я столкнулся с проблемой "уместного" повествования. Профессиональная художественная работа в нужном объёме, с нужным содержанием для получения нужной пользы. Иначе говоря, для нужных эмоций.

Я мысленно рылся в полках в своей голове и искал то, что мне нужно. Где же те нужные эмоции, ждущие своего часа? Одна только пустота.

Профессиональный рассказчик — это тот, кто обладает навыками воздействия на эмоции читателей. Когда люди видят произведение, которое может вызвать у них эмоции, они готовы за это платить. Такие уж мы существа.

Поэтому писатели создают и продают всевозможные виды эмоций — пугающие, волнующие, возбуждающие, заставляющие задуматься... В этом и заключается суть их работы. Таковой должна быть и та, о которой сейчас идёт речь.

И всё же я не мог двигаться дальше.

Хорошая история — это та история, которая вызывает у вас эмоции. С этим разобрались.

Так какими же эмоциями должна быть наполнена эта, чтобы она стала актуальной? Как отыскать эти чувства? Как я вообще мог писать романы? Я был в ступоре. Ноги мои затекли, колени не двигались, и я не мог сделать ни шагу вперёд. Вечерами я пытался гулять по району, слушая музыку, чтобы хотя бы имитировать свою ходьбу и продвижение. Но из приятного был лишь ночной ветерок. Из полезного — ничего. До продолжения истории я так и не дошёл.

Что, если я вообще никогда не дойду?

На секунду мне показалось, что по спине пробежал холодок. И тут я понял.

История или эмоция — это не то, что я должен найти и переиначить так, чтобы сделать её подходящей. Я просто должен терпеливо ждать, пока она сама ко мне придёт. Сидеть прямо и смиренно ждать, когда история постучится в дверь.

Однако, как оказалось, 50 страниц "уместного" повествования было не так-то просто найти.

Вскоре прошла неделя, потом две.

Я ждал её прихода с открытой дверью в сердце, занимаясь другими делами. Именно тогда у меня состоялась онлайн-встреча с сотрудниками анимационного отдела. Невзначай я задал директору Игараши вопрос: "Есть ли что-то, что вы бы хотели увидеть?"

Директор на мгновение задумался, прежде чем ответить.

"Я бы хотел увидеть историю о том, как познакомились Дазай и Одасаку".

В этот момент в дверь ворвалась она. Я отчётливо слышал звук. История здесь.

Нет, истории две. Одасаку и два Дазая.

История о встрече и история о встрече, которой не суждено было произойти.

История обретения и история потери.

"Если бы я изобразил обретение и потерю бок о бок, частота сердечных сокращений выросла бы вдвое больше". Вот что подумал я.

С этого момента всё пошло своим чередом.

Я продвинулся вперёд. Нет, скорее, что-то потянуло меня за руку и заставило идти дальше. И прежде, чем я это осознал, история была уже завершена.

Я понял.

Писатель не ищет историй. Это история выбирает писателя и попадает к нему в определённый момент времени.

И профессиональные писатели характеризуются тем, насколько они способны уловить этот звоночек.

И самое главное — не существует такого понятия, как "правильная" эмоция. Ведь чувства других людей — это, в конце концов, их собственные чувства. Поэтому нет никакой гарантии, что один роман одинаково западёт в душу другим. Но вы можете управлять своими эмоциями.

Я точно знаю, какие романы захватывают меня и какие чувства я испытываю при их прочтении. А если нужно, то записываю. Думаю, что это правильно и является настоящим профессиональным подходом.

Ладно.

Немного не в тему, но раз уж речь зашла о глубоких аспектах истории, скажу пару слов о повествовании Одасаку от первого лица.

Одасаку — особенный персонаж.

Я никогда не изображал его в основной манге, и для меня он — исключительно герой романов. Как вы знаете, он появлялся и в "Тёмной Эре", и в "Звере". Теперь он играет ключевую роль в "Дне..."

Исключительно новеллы.

Так что в моём сознании Одасаку живёт не в рисунках, а в тексте, повествующем от первого лица.

Он довольно эксцентричный человек, и даже если бы я ему дал возможность и сказал: "Ну, давай, рассказывай", ему было бы нелегко начать.

Его образ мышления совершенно уникален, я принялся писать повествование от его лица после написания стольких персонажей... И всё равно споткнулся. Одасаку молчал, сидя над белым листом бумаги. Я только и спрашивал: "В чём дело? Ну, давай же!"

Но он человек, который не разговаривает, когда ему это не нужно. В некоторых случаях он молчит и не выходит в течение нескольких дней или недель. Откуда он свалился на мою голову...?

И в такие моменты я могу сделать только одно. Как вы уже догадались. Это, конечно же, терпеливо сидеть с ним и просто ждать. В конце концов он начнёт говорить. В уникальном ритме, по одному слову за раз.

И его слова способны открыть мир под определенным углом. Это поражает меня, потому что это делается под таким углом, какого я никогда не видел.

А когда он заканчивает рассказывать историю, то просто уходит.

Куда-то в тёмное и тихое место, возможно, как я могу предположить, в бар. Чтобы спокойно посидеть и посвятить время себе.

А когда вы обратитесь к нему в следующий раз, будет уже сложнее.

Это тяжёлая работа для нас двоих, но, в конце концов, Одасаку такой человек, и, если можно так выразиться, в этом его очарование.

Вот таким образом и была написана эта история.

Он может ещё вернуться, а может и нет.

Если вернётся, то я продолжу терпеливо слушать его голос.

Я хотел бы поблагодарить многих людей, которые помогали мне в написании этой истории, а также с её публикацией. Уважаемых членов производства фильмa BSD "Beast" и сотрудников анимационного отдела.

А также редакцию журнала Young Ace, студию Bones и многих других, кто принимал и принимает участие в издании моих книг.

Я очень вам благодарен.

Благодаря вам мы смогли снова издать произведение без каких-либо проблем.

Увидимся в следующей истории.

С вами был Асагири Кафка.

Страница книги Великий из бродячих псов: День, когда я подобрал Дазая в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

2 - 1

2 - 2

2 - 3

2 - 4

2 - 5

6 Сборник иллюстраций Харукавы к новелле

2 - 7

О книге