— Очень похоже на снег, правда? — говорит Акари.

С той поры прошло семнадцать лет; мы с Акари тогда только-только перешли в шестой класс младшей школы[1]. По пути домой мы, волоча тяжёлые ранцы, идём мимо небольшой рощи. На дворе весна, в рощице выстроились в ряд бессчётные сакуры в цвету, вокруг, куда ни глянь, танцуют, повинуясь неслышной мелодии, лепестки, асфальт под нашими ногами застлан белоснежным лепестковым ковром. Воздух тёплый, небо прозрачное до бледности, как если бы в воде развели голубую краску. Неподалёку пролегают большая магистраль и железнодорожная линия Одакю, но сюда их шум почти не доходит; поблизости, словно благословляя весну, щебечут на все голоса птицы. В округе, по которой шагаем мы с Акари, никого больше и нет.

Такая вот весенняя сценка, точно запечатлённая на картине.

По крайней мере, мне то время запомнилось именно такой красочной картиной. Ну или эпизодом фильма. Когда я фокусируюсь, пытаясь извлечь из памяти давно прошедшее, я вижу нас с Акари со стороны, будто нахожусь за пределами кадра. Вот мальчик, которому недавно исполнилось одиннадцать, вот его ровесница, девочка того же роста. Две удаляющиеся фигурки идеально вписываются в сияющий мир. На этой картине они всегда уходят прочь. Девочка неизменно срывается с места и бежит вперёд. В этот миг (вспоминаю я) сердце мальчика переполняется смутным чувством одиночества на меня, уже повзрослевшего, налетает ни с того ни с сего лёгкая грусть.

Чего уж теперь. Я вспоминаю, как Акари сказала, что кружащие повсюду лепестки сакуры похожи на снег. Вот только я никакого снега в них не видел. Тогда я думал, что сакура — это сакура, а снег — это снег.

— Очень похоже на снег, правда?

— На снег? Ну уж…

— Ох. Ну да ладно, — отстранённо сказала Акари и, оторвавшись на два шага, обернулась. Её каштановые волосы блестели, отражая небесный свет; и вновь она произнесла нечто загадочное:

— Пять сантиметров в секунду...

— Э… ты о чём?

— А ты как думаешь?

— Понятия не имею.

— А ты подумай немного, Такаки-кун!

Я снова не понял, о чём она говорит, и честно сказал, что не понимаю.

— Скорость, с которой падают лепестки сакуры. Пять сантиметров в секунду.

Пять сантиметров в секунду. Как волшебно звучали эти слова! Я честно выразил свой восторг:

— Ух!.. Акари, ты так много всего знаешь!

Она довольно засмеялась.

— Хочешь ещё? Дождь падает со скоростью пять метров в секунду. Облака падают со скоростью один сантиметр в секунду.

— Облака? В смысле, которые в небе?

— Которые в небе.

— А они разве падают? Они разве не плывут?

— Они падают. А не плывут. Тучи состоят из капелек дождя. Это издалека кажется, что огромные тучищи парят в небе. Капли медленно падают, постепенно становятся больше и больше, превращаются в дождь или снег и достигают земли.

— Ух ты!.. — искренне восхитился я и посмотрел на небо, а потом опять на сакуру. Акари рассказывала про облака звонким детским голоском и с такой радостью, словно открывала мне важнейшие секреты вселенной. Пять сантиметров в секунду!

— Ух ты!.. — передразнила меня Акари и вдруг побежала вперёд.

— Эй! Подожди! Акари!..

И я не мешкая побежал за ней.

* * *

В те дни мы с Акари завели обычай обмениваться знаниями, почерпнутыми из телепередач и книг; по дороге из школы домой говорили о том, что казалось нам важным, — например, о скорости, с которой падают лепестки, о возрасте вселенной, о температуре плавления серебра. С усердием белок, готовящихся к зимней спячке и лихорадочно запасающихся желудями, или путешественников, что не решаются взойти на корабль, пока не научатся распознавать созвездия, мы жадно собирали разбросанные по миру сверкающие крупицы знаний. По неведомой причине мы были убеждены в том, что эти знания пригодятся нам в дальнейшей жизни.

Да, именно так. Потому-то мы с Акари и узнали в те дни много всякого. Мы запомнили, какие созвездия и где можно наблюдать летом, осенью, зимой и весной — и как меняется блеск Юпитера, когда он движется по небосводу. Мы поняли, почему небо кажется синим, почему на нашей планете сменяются времена года; выяснили, когда с лица земли исчезли неандертальцы; выучили даже названия исчезнувших видов животных кембрийского периода. Всё огромное и далёкое притягивало нас куда сильнее, чем обычные люди, такие же, как мы. Прошли годы — и я почти всё позабыл. Сейчас я помню лишь, что некогда знал что-то, но и только.

Примечания

1 - В Японии школьное обучение состоит из трех этапов: начальная школа (6 лет обучения), средняя школа (3 года) и старшая школа (3 года). Отсчёт классов на каждом этапе начинается заново, скажем, после шестого класса начальной школы ученик попадает в первый класс средней школы. В школу идут с 6 лет, значит, в шестом классе начальной школы героям по 12 лет.

С момента, когда я встретился с Акари, и до самого расставания, то есть три года, с четвёртого по шестой класс младшей школы, нас с ней многое объединяло. И у меня, и у Акари отцов часто переводили по службе из одного города в другой; собственно, так мы и оказались в одной школе в Токио. Моя семья переехала в столицу из Нагано, когда я учился в третьем классе, а через год в наш класс перевелась Акари — раньше она жила в Сидзуоке. До сих пор помню, как в первый день в новой школе насупленная Акари замерла перед доской, окаменев от стеснения. Длинноволосая девочка в бледно-розовом платьице сцепила руки перед собой; робкие лучики весеннего солнца, заглянувшего в окно классной комнаты, раскрасили Акари, осветив её тело от плеч и ниже, а голову оставив в тени. Глаза девочки широко раскрыты, она не мигая смотрит в одну точку; губы сжаты, щеки покраснели от напряжения. Я подумал тогда, что год назад стоял на её месте с точно таким же выражением лица, и сразу ощутил, что меня к ней словно тянет, что мы с этой девочкой — родственные души. Поэтому, помнится, именно я заговорил с ней первым. Мы очень быстро стали друзьями.

Выросшие в Сэтагая[2] одноклассники взрослеют куда быстрее остальных; в людской толчее на станции становится трудно дышать; вода из-под крана до удивления невкусная — обсудить эти насущные, как мне тогда казалось, вопросы я мог только с одним другом, с Акари. Ко всему прочему мы с ней были маленького роста, часто болели и предпочитали стадиону библиотеку, а урок физкультуры был для нас пыткой. Веселиться в больших компаниях мы не любили, нам нравилось непринуждённо болтать один на один или просто читать книги в одиночестве. Моя семья жила тогда в служебной квартире, принадлежавшей банку, где работал отец, семья Акари занимала такую же служебную квартиру какой-то другой компании, и полпути из школы домой мы шли рядом. Как-то само собой получилось, что мы с Акари стали нуждаться друг в друге, встречаться на переменках и гулять после уроков.

Конечно, рано или поздно мы были обречены стать мишенью для насмешек одноклассников. Сейчас, оглядываясь на прошлое, я осознаю, что их подначки и выходки были не более чем ребячеством, но тогда я ещё не умел закрывать глаза на разного рода «инциденты», так что каждая новая выходка ранила всё больнее. И чем дальше, тем сильнее нас с Акари тянуло друг к другу.

Однажды случилось вот что. В обеденный перерыв я выходил в туалет, а когда вернулся в класс, увидел, что Акари стоит перед доской и не шевелится. На доске (сейчас-то мне ясно, что это была самая обычная, ничем не примечательная насмешка) кто-то нарисовал «зонтик на двоих», а под ним написал наши имена; одноклассники сгрудились в отдалении и тихо шушукались, сверля неподвижную Акари взглядами. Я понял, что она хотела дать шутникам отпор и вышла к доске, видимо, для того, чтобы стереть рисунок, однако стеснительность и стыд остановили Акари на полпути. Когда я увидел замершую Акари, меня охватила ярость: не говоря ни слова, я шагнул к доске, схватил тряпку, быстро расправился с проклятым рисунком, после чего, не понимая толком, что же я делаю, схватил Акари за руку, потянул за собой — и мы выбежали вон из класса. Позади раздались улюлюканье и визг одноклассников, но мы продолжали бежать, словно ничего не слышали. Я сам не мог поверить тому, насколько храбро поступил; помню, моё сердце бешено колотилось, а голова кружилась, — ведь моя рука сжимала нежную ручку бежавшей рядом Акари, — и вместе с тем в первый раз я чувствовал, что этот мир мне уже не страшен. Теперь, с какими бы трудностями я ни столкнусь в жизни, — а трудностей будет, конечно, в избытке, от новых школ до экзаменов, от неприятных городов до неприятных людей, — одна только мысль о том, что на свете есть Акари, поможет мне преодолеть любые преграды. И пусть это слишком детское чувство нельзя ещё назвать «любовью», я был, безусловно, влюблён в Акари — и понимал, что она точно так же влюблена в меня. По тому, как она сжимала мою руку и бежала рядом, я с каждой секундой всё больше уверялся в том, что дело обстоит именно так. Я твёрдо знал: мы есть друг у друга, и бояться нам теперь нечего.

За те три года, что мы с Акари были рядом, чувство, о котором я говорю, не только не поблекло — наоборот, оно делалось всё сильнее и сильнее. Мы с Акари хотели поступить в одну и ту же частную среднюю школу довольно далеко от нашего района, вместе усердно готовились к экзаменам и стали проводить в обществе друг друга куда больше времени. Наверное, наше психологическое развитие чуть опережало развитие сверстников: когда нам стало ясно, что мы рискуем замкнуться в крошечном мирке на двоих, мы твёрдо решили, что всё должно измениться, как только завершится подготовка к экзаменам. Подружиться с одноклассниками в младшей школе нам не удалось, но в средней школе все ученики начинают с нуля, и границы нашего мира значительно расширятся. К тому же я надеялся на то, что теперь, когда мы повзрослели, слабое чувство между нами окрепнет и наши отношения станут более определёнными. Возможно, однажды мы сможем сказать друг другу; «Я тебя люблю». Расстояние между мной и другими людьми, между мной и Акари со временем сделается более соразмерным — иначе и быть не может. Мы станем сильнее, мы станем свободнее… вот о чём мечтал я.

Годы спустя я думаю, что обмениваться знаниями с такой горячностью нас заставляло, скорее всего, предчувствие скорой разлуки. Может, нас терзал страх; мы явно были очарованы друг другом и желали всегда быть вместе, однако — видимо, оттого, что оба не раз переводились из школы в школу, — в глубине души понимали, что нашим желаниям не суждено исполниться. Возможно, мы с Акари осознавали, что придёт день, когда нас с ней разлучат навсегда, и лихорадочно делились крупицами самих себя.

В конце концов получилось так, что мы с Анари пошли в разные средние школы. Я узнал об этом, когда она позвонила зимним вечером (мы тогда ещё ходили в шестой класс).

Мы с Акари и так редко разговаривали по телефону, а уж столь поздний звонок (кажется, около девяти вечера) был чем-то исключительным. Вот почему, когда мама сказала; «Это Акари-тян», — и передала мне трубку, у меня возникло дурное предчувствие.

— Такаки-кун, прости меня, — сказала Акари тихо. Она говорила, и я не мог поверить её словам; в тот момент я отдал бы всё на свете, лишь бы их не слышать.

Акари сообщила, что мы не сможем учиться в одной и той же средней школе. На весенних каникулах семья Акари переезжает в провинциальный городок в Северном Канто, куда переводят её отца. Я и сейчас слышу дрожащий голос девочки, которая вот-вот расплачется. Я не понимал, что происходит. Телу вдруг стало жарко, в голове похолодело. Я никак не мог сообразить, в чём смысл слов Акари — и почему она рассказывает обо всём этом именно мне.

В конце концов я выдавил из себя:

— Но… А как же Западная школа? Ты столько трудилась, чтобы сдать экзамены!..

— Они сказали, что отошлют бумаги в государственную школу в Тотиги… Прости.

Из трубки донёсся приглушённый рёв проезжающих мимо автомобилей — значит, Акари звонила из телефона-автомата на улице. Я сидел на татами в своей комнате, но кончики моих пальцев немели, будто их холодил воздух в телефонной будке; я съёжился, обхватил руками колени. Что отвечать — я не знал, и всё равно искал хоть какие-то слова.

— Что ты… Акари, тебе не нужно оправдываться… просто…

— Я сказала, что хочу ходить в нашу школу и могу жить у тёти в Кацусика[3], но… они говорят, что, пока я не подрасту, этому не бывать…

Она всхлипнула, и я поймал себя на мысли, что не хочу больше ничего слышать. Опомнившись, я перебил Акари, свирепо выпалив:

— ...Да понял я!

Из трубки послышался тихий плач. Мне бы замолчать — но я не мог остановиться.

— Ну хватит уже, — сказал я твёрдо и повторил ещё раз; — Хватит…

Я держался, стараясь не заплакать, но меня уже охватило отчаяние. Почему?.. Почему всё всегда заканчивается именно так?

Десять секунд стояла тишина, потом Акари снова всхлипнула и проронила упавшим голосом: «Прости…» Съёжившись на татами, я что было силы прижал телефон к уху. Положить трубку и прервать разговор я не решался. Акари была на другом конце провода, но я физически ощущал, как больно ранили её мои слова. Однако сделать ничего не мог. В то время я ещё не умел контролировать себя в подобных ситуациях. Наш с Акари последний, столь неловкий телефонный разговор закончился, и я остался сидеть, обхватив колени руками.

Следующие несколько дней я ходил угрюмый, словно сам не свой. Акари страдала куда сильнее, и мне было ужасно стыдно, что я не смог найти для неё ни единого нежного слова. В таком настроении мы встретились на выпускной церемонии — и расстались, так и не избавившись от чувства неловкости. Когда после церемонии Акари сказала ласково: «Такаки-кун, вот и пришло время прощаться», — я стоял с опущенной головой, не зная, что ответить. «Что я могу сделать? Ничего не могу, верно?» — говорил я себе. Но с тех пор и до сегодняшнего дня я живу лишь мыслями об Акари. Я должен был начать взрослеть ещё тогда — но по-настоящему взрослым я мог стать лишь рядом с Акари, а значит, думал я, мне суждено во многом оставаться ребёнком: некая непонятная сила отобрала у меня всё самое дорогое, и я лишился опоры. Пусть Акари было всего двенадцать лет и у неё не было выбора, в любом случае расстаться мы могли по-другому. Совсем по-другому.

* * *

Я не мог избавиться от чувства, что всё могло быть иначе, но вскоре начался первый триместр средней школы, и я, несмотря на отвращение к непривычной новой жизни, должен был научиться смотреть ей в лицо. Я ходил один в школу, куда мы с Акари могли ходить вместе, мало-помалу заводил друзей и решительно занялся спортом, записавшись в футбольную секцию. В средней школе, в отличие от младшей, все дни были чем-то заняты, но это было и к лучшему. Проводить время в одиночестве теперь стало, наоборот, очень мучительно. Поэтому я старался как можно дольше сидеть с друзьями, по вечерам, сделав уроки, сразу ложился спать, а с утра пораньше усердно разминался с товарищами по секции.

Наверняка столь же насыщенную жизни вела после переезда и Акари. Я надеялся, что в круговороте дел она постепенно обо мне забудет. В конце концов, ведь это из-за меня Акари страдала от одиночества. Да и мне следовало забыть про Акари. Нам с ней не привыкать к переводам из школы в школу, а значит, мы должны научиться отпускать прошлое.

Когда летнее солнце стало палить вовсю, от Акари пришло письмо. Помню, обнаружив в почтовом ящике светло-розовый конверт и осознав, что это её письмо, я в первый момент не столько обрадовался, сколько растерялся. Подумал; «Зачем она мне пишет — теперь-то?» Полгода я отчаянно пытался приучить себя к реальности без Акари — и всё зря. Стоило получить одно послание — и я опять вспомнил о ней, и на меня, как прежде, навалилось одиночество.

Так и должно было случиться. Как я ни пытался забыть Акари, ничего не вышло; все мои мысли были только о ней. Чем больше у меня появлялось друзей, тем лучше я понимал, что Акари — особенная. Закрывшись в своей комнате, я перечитывал её письмо снова и снова, много-много раз. Даже на уроках я тайком читал его, положив между страницами учебника. С начала и до конца, с начала и до конца — пока не выучил наизусть.

«Дорогой Такаки Тоно!» — вот какими словами начиналось письмо. Изящный почерк Акари пробуждал во мне ностальгические воспоминания.

«Извини, что давно не писала. У тебя всё хорошо? В наших краях тоже выдалось жаркое лето, правда, здесь жара не досаждает так, как в столице. Теперь я понимаю, как любила душное лето в Токио — асфальт, такой горячий, что того и гляди расплавится, далёкие небоскрёбы в знойном мареве, обжигающие холодом кондиционеры в метрополитене и универмагах».

Между строчек этого необычно взрослого письма были помещены маленькие рисунки — солнце, цикада, небоскрёб, — однако я, несмотря на это, ясно представил себе, как девочка Акари взрослеет. Письмо было коротким, Акари писала только о том, как живёт сейчас. Что ездит в школу поездом, в котором всего четыре вагона, что хочет стать сильнее и записалась поэтому в баскетбольную секцию, что наконец подстриглась и теперь её волосы чуть приоткрывают уши. Странно, но с такой причёской она чувствовала себя неловко. Она ни словом не обмолвилась о том, что страдает от разлуки, — из письма следовало, что Акари с головой окунулась в новую жизнь. Но я осознавал, что Акари одиноко, что она, конечно же, тоскует по нашим встречам и разговорам. Если бы не эта тоска, она не стала бы писать мне письмо. Я отлично её понимал, потому что ощущал то же самое.

После этого мы с Акари начали писать друг другу письма — по одному в месяц. Благодаря этим письмам у меня на душе стало гораздо легче. Теперь, если урок был скучным, я прямо говорил себе: «Вот скукотища». После расставания с Акари я свыкся и с изнурительными футбольными тренировками, и с издёвками старших учеников, твердя себе: «Такова жизнь», — а теперь ко мне вернулась способность испытывать боль и огорчение. Как ни удивительно, именно эта способность делала меня гораздо выносливее. В письмах мы с Акари не плакались в жилетку и не жаловались на жизнь — для того, чтобы стать сильнее, нам с ней достаточно было знать, что в мире есть кто-то, кто тебя понимает, и этот человек — один-единственный.

Так прошло лето первого класса средней школы, затем осень, наступила зима. Мне исполнилось тринадцать лет, за эти месяцы я подрос на семь сантиметров, мои мышцы окрепли, и я уже не простужался так легко, как прежде. Мне казалось, что расстояние между мной и окружающим миром со временем сделалось более соразмерным. Акари тоже стала старше на год. Глядя на одноклассниц в школьной форме, я иногда пытался представить себе, как выглядит теперь Акари. Один раз она написала в письме, что хотела бы, чтобы Mы, как раньше, любовались цветением сакуры вместе. Рядом с её домом росла огромная сакура. «Весной с неё наверняка облетают лепестки — со скоростью пять сантиметров в секунду…»

В третьем триместре я узнал, что меня переведут в другую школу.

На весенних каникулах моя семья планировала переехать в префектуру Кагосима, но не на остров Кюсю, а на маленький островок вдали от него. Из аэропорта Ханэда до островка было два часа лёту. «Да это всё равно что жить на краю света» — думал я. Впрочем, к тому времени я так привык к постоянным переездам, что даже не слишком расстроился. Только вот расстояние между мной и Акари… Хотя в средней школе мы ни разу не виделись, нас разделяла не такая уж непреодолимая дистанция. От района Токио, где жил я, до городка в Северном Канто, где жила Акари, электричкой с пересадками можно было добраться примерно за три часа. Мы вполне могли бы встретиться на выходных. А когда я перееду на южную оконечность архипелага, о всякой возможности встречи с Акари можно будет забыть.

В письме Акари я написал, что до переезда хотел бы с ней повидаться. Предложил на выбор место и время. Ответ пришёл очень быстро. В конце третьего триместра нас ждали экзамены, кроме того, мне нужно было готовиться к переезду, а Акари много времени тратила на занятия в спортивной секции, поэтому, принимая во внимание все обстоятельства, мы выбрали вечер после уроков ближе к концу триместра. Изучив расписание поездов, условились встретиться в семь часов вечера на железнодорожной станции возле дома Акари. Расчёт был такой: после уроков вместо того, чтобы пойти на футбол, я сразу сяду на электричку, прибуду в пункт назначения в семь, два часа мы с Акари посвятим разговорам, после чего я последним поездом вернусь домой в Токио. Так или иначе, если я успею вернуться в тот же день, то уж конечно придумаю, как объяснить всё родителям. Мне придётся сделать несколько пересадок: с линии Одакю на линию Сайкё, а потом на линии Уцуномия и Рёмо; плата за проезд туда и обратно на обычном поезде с пересадками составит максимум 3500 иен. Для меня это была солидная сумма, но я так хотел встретиться с Акари, что о деньгах даже не думал.

Когда до назначенного дня оставалось две недели, я начал сочинять длинное письмо, которое хотел передать Акари из рук в руки. Наверное, подобные письма называют «любовными», и это было первое такое письмо в моей жизни. Я писал со всей искренностью о будущем, каким я хотел его видеть, о любимых книгах и музыке, и ещё — может быть, выражая чувства неумело, слишком по-детски, — о том, как много значит для меня Акари. Сейчас я уже точно не помню, что там было, в том письме; кажется, я исписал аж восемь листов. Слишком о многом нужно было рассказать. Лишь бы она прочла моё письмо — и я смогу притерпеться к жизни в Кагосиме, думал я. Мне хотелось отдать Акари часть тогдашнего меня.

На письмо ушло несколько дней; в это время мне не раз и не два снилась Акари.

Во сне я — маленькая юркая птица. Сначала я мчусь сквозь паутину проводов, опутавших улицы ночного города, потом, неистово хлопая крыльями, взмываю над домами в небо. Двигаясь в сотни раз быстрей, чем если бы я бежал по земле, лечу к самому дорогому в мире человеку, лечу вверх, и крошечное птичье тельце дрожит от переполняющего его восторга. Во мгновение ока земля оказывается далеко внизу; под ураганным ночным ветром огни скученных городов мерцают, точно звезды; автострады превратились в артерии и вены, яростно пульсирующие потоки автомобильных огней. Вскоре моё тело пронзает тучу, и я вылетаю над морем облаков, гладь которого сплошь залита лунным светом. В прозрачно-голубом сиянии тускло поблёскивают вершины облачных гор, и мне кажется, что я оказался на другой планете. Мои пёрышки трепещут от радости, я могу лететь сколь угодно долго, лишь бы оказаться там, куда стремлюсь всей душой. Тут же цель моего полёта оказывается достигнутой, и я торжествующе пикирую, обозревая широко раскинувшуюся землю, где живёт оно. Уходящие за горизонт поля, редкие крыши людских жилищ, растущие тут и там густые леса; вот через них бежит лучик света. Поезд. Тот самый, в котором еду я. Затем моё внимание привлекает девочка, которая ждёт этот поезд на станции. Волосы девочки подстрижены так, что чуть приоткрывают уши; она в одиночестве сидит на скамейке, а поблизости высится громадная сакура. Дерево ещё не зацвело, но под его толстой корой я ощущаю тяжёлое, притягивающее дыхание чувства. Наконец, девочка замечает меня и поднимает глаза к небу. Очень скоро мы сможем встретиться. Очень скоро…

Примечания

2 - Один из 23-х районов Токио, расположенный на юго-западе японской столицы.

3 - Район на северо-востоке Токио.

В день назначенной встречи с Акари с утра зарядил дождь. Небо словно прихлопнули гигантской крышкой, его затянули серые тучи, мелкие холодные капли прямыми струями проливались на землю. Повеяло суровой зимой, будто приближавшаяся весна почему-то передумала наступать и свернула на полпути. Я надел поверх формы тёплое темно-коричневое пальто, запрятал письмо для Акари в портфель и направился в школу. Вернуться я планировал только ночью, потому оставил родителям записку; «Домой приду поздно, пожалуйста, не волнуйтесь». Они не были знакомы с родителями Акари, и я думал: стоит рассказать обо всем — и мне могут запретить куда-либо ехать.

На всех уроках в тот день я глядел в окно и никак не мог успокоиться. Из того, что говорили учителя, не запомнил ни слова. Я воображал Акари, которая, наверное, тоже будет в школьной форме, представлял наш разговор, вспоминал приятный мне голос. Да, сейчас я вновь понял, что был тогда влюблён в голос Акари. Мне нравилось, как он звучал. Этот голос всегда возбуждал меня — мягко и нежно. Совсем скоро я услышу его снова. Стоило подумать об этом, как по всему телу разливался жар, и для того, чтобы прийти в себя, я всматривался в дождь за окном.

Дождь.

Пять метров в секунду. Я посмотрел в окно: хотя вечер ещё не наступил, город тонул в сумраке, повсюду светились электрическими огнями окна офисов и жилых домов. В далёкой многоэтажке лампы дневного света на лестничных площадках то вспыхивали, то гасли, мерцая и перемигиваясь. Пока я смотрел на заоконный пейзаж, дождевые капли становились всё больше, и к тому времени, когда уроки закончились, дождь перешёл в снег.

После уроков я подождал, пока одноклассники разойдутся, и достал из портфеля письмо и заготовленную шпаргалку. Повертев письмо в руках, положил его в карман пальто. Это письмо я хотел передать Акари во что бы то ни стало, и всякий раз, когда пальцы касались конверта, на душе у меня светлело. В шпаргалке был записан маршрут: с какого на какой поезд и во сколько я должен пересаживаться. До того я просмотрел её раз двадцать, но сейчас пробежал глазами ещё раз.

Сначала я сяду на электричку, отходящую со станции Готокудзи в 15:54, и по ветке Одакю доберусь до Синдзюку. Там пересяду на ветку Сайкё, выйду на станции Оомия, пересяду на ветку Уцуномия и доеду до станции Ояма. На ней опять пересяду — на поезд, который идёт по ветке Рёмо и в 18:45 прибывает в конечный пункт маршрута — на станцию Ивафунэ.

Этот поезд подходил как нельзя лучше, потому что мы с Акари договорились встретиться в Ивафунэ в семь вечера. В одиночку ездить на электричках так далеко мне ещё не доводилось, но я твердил себе, что всё будет хорошо. Всё должно быть хорошо, ничего сложного тут нет…

Я сбежал вниз по лестнице в тёмный вестибюль и открыл ящик для обуви, чтобы переобуться. В пустоте вестибюля железная крышка ящика лязгнула так громко, что сердце застучало чуть быстрее. Я решил не брать зонтик, который захватил из дома утром, вышел из школы и посмотрел на небо. Запах дождя, наполнявший воздух с самого утра, превращался в запах снега. Он становился чище, пронзительнее, заставлял сердце трепетать. С серого небосвода падали бесчисленные белые точки; я смотрел на них, и мне казалось, что небо вот-вот растворит меня в себе. Я набросил капюшон и побежал на станцию.

* * *

Я впервые приехал на Синдзюку один. В моей жизни эта станция особой роли не играла, хотя пару месяцев назад я был тут с другом-одноклассником — мы с ним отправились в кино. В тот раз мы доехали до Синдзюку по ветке Одакю, стали искать турникеты JR[4] у восточного выхода и совсем заблудились. Запутанный лабиринт станции и толпы народа я запомнил куда лучше, чем фильм, который мы с другом смотрели.

Миновав турникет линии Одакю, я, чтобы на этот раз не заблудиться, благоразумно остановился, поискал глазами указатель, нашёл надпись «Продажа билетов JR» и быстрым шагом двинулся в направлении, указанном стрелкой. В другом конце огромного зала с колоннами выстроились в ряд десятки билетных автоматов, я выбрал тот, у которого было меньше людей, и стал ждать своей очереди.

От женщины впереди, по виду офисной служащей, исходил сладкий, едва заметный аромат духов, от которого у меня почему-то сжало грудь, да так, что стало больно дышать. Соседняя очередь сдвинулась, от куртки старика напротив резко пахнуло нафталином; этот запах пробудил во мне воспоминания о неясной тревоге, которая появлялась всякий раз, когда наша семья переезжала. Голоса великого множества людей сливались в глухой низкий гул, заполнявший всё пространство станции. Зябли промокшие от снега пальцы на ногах. Немного кружилась голова. Когда подошла моя очередь, я растерялся, потому что на автомате не было ни одной кнопки (в то время почти на всех станциях стояли автоматы с кнопками). Украдкой взглянув на соседний автомат, я понял, что нужно выбрать пункт назначения, просто дотрагиваясь пальцем до экрана.

Миновав турникет, я углубился в недра станции; здесь повсюду стояли указатели, и я, внимательно вчитываясь в названия железнодорожных веток, стал пробираться сквозь толпу к платформе линии Сайкё. «Кольцевая линия Яманотэ (внешний круг)», «Линия Собу (направление на Накано)», «Кольцевая линия Яманотэ (внутренний круг)», «Линия Собу (направление на Тиба)», «Линия Тюо (скорый)», «Линия Тюо-Магистраль (сверхскоростной)»… Я прошёл мимо множества платформ, нашёл план-схему станции и остановился, чтобы спокойно её изучить. Платформа линии Сайкё располагалась в самой глубине Синдзюку. Я достал из кармана шпаргалку и сверился с наручными часами (чёрными, марки G-Shock; мне купили их в честь поступления в среднюю школу). Поезд отходил в 16:26. Электронный циферблат показывал 16:15. Успею, у меня ещё десять минут.

Я отыскал уборную: по линии Сайкё поезд идёт сорок минут, так что, наверное, лучше сходить в туалет заранее. Помыв руки, я взглянул на своё отражение. В замызганном зеркале отражался Такаки Тоно, освещённый мутным светом люминесцентной лампы. За последние полгода я прибавил в росте и стал больше походить на взрослого мужчину. Мне было неловко оттого, что мои щеки то ли от холода, то ли из-за волнения чуть покраснели. Итак, я еду на встречу с Акари.

Электричку, следовавшую по ветке Сайкё, заполонили возвращавшиеся с работы люди, свободных мест не было. Прислонившись, как и ещё несколько человек, к стенке в конце салона, я читал заголовки еженедельных журналов на рекламных постерах, смотрел в окно, иногда тайком оглядывал других пассажиров. Мой взгляд метался, душа была не на месте; я достал из портфеля фантастический роман, но настроения читать не было. Сидевшая старшеклассница болтала со стоявшей рядом девушкой, видимо, подружкой, и до меня доносились обрывки их разговора. Обе были в коротких юбках, на тонких ногах белели приспущенные гольфы.

— Как тебе тот парень, а?

— Какой парень?

— Ну тот, из Северной старшей!

— Э-э-э? Он же урод!

— Вовсе нет! Мне такие нравятся…

Я подумал, что, судя по всему, речь о парне, с которым девушки познакомились на какой-нибудь вечеринке. И хотя говорили не обо мне, я почему-то немного смутился.

Дотронувшись кончиками пальцев до письма в кармане пальто и убедившись, что оно на месте, я уставился в окно. Электричка бежала по эстакадному мосту. На этой ветке я оказался впервые в жизни. В сравнении с привычной линией Одакю этот поезд трясло чуть по-другому, его колеса стучали чуть иначе, а незнакомый вид за окном только усиливал чувство тревоги.

Тусклый зимний закат подкрашивал небо у горизонта бледно-оранжевым, повсюду теснились ряды зданий. Снегопад не прекращался. Наверное, мы уже пересекли границу Токио и едем по Сайтаме? Я мог отличить знакомый ландшафт от незнакомого, но города выглядели совершенно одинаково. Земля была погребена под слоем невысоких офисов и жилищ...

На станции Мусасиурава электричка сделала остановку, чтобы пропустить скорый поезд. «Господа пассажиры, спешащие на станцию Оомия, просим вас пройти на платформу напротив и сделать пересадку», — объявил машинист. Половина пассажиров спешно покинула вагон. Я вышел последним. Над полотном протянулись десятки проводов. Снег валил не переставая, проступавшее на западе небо было низким, в просветах между облаками изредка показывалось маленькое закатное солнце, блекло освещавшее крыши сотни-другой домов. Глядя на эту картину, я вспомнил вдруг, что уже был здесь, только очень давно.

Выходит, по этой ветке я уже ездил.

Как раз перед тем, как я пошёл в третий класс младшей школы, наша семья переезжала из Нагано в Токио, и мы с родителями сели на станции Оомия на электричку, которая довезла нас до Синдзюку. Я привык к деревенским ландшафтам Нагано и, увидев из окна поезда совсем другой пейзаж, не на шутку встревожился. От мысли, что мне предстоит жить среди бесконечных зданий, я чуть не заплакал. Но с тех пор прошло целых пять лет, и пока что мне удалось выжить. Честное слово, хотя мне было всего тринадцать лет, я думал именно так. Меня спасала Акари. И я всей душой желал быть для Акари тем же, чем она была для меня.

По размеру станция Оомия не могла сравниться с Синдзюку, но и тут пассажирский терминал был огромен. Я перешёл с платформы ветки Сайкё, поднялся по длинной лестнице, влился в толпу и направился на платформу линии Уцуномия, чтобы совершить пересадку. В терминале запах снега усиливался, становился гуще; хлюпая промокшей обувью, пассажиры шагали по своим делам. На платформе линии Уцуномия возвращающихся с работы было пруд пруди, и к месту, где откроется дверь поезда, выстроилась длинная очередь. Я отошёл подальше и стал ждать электричку. Стой в очереди или не стой, ехать сидя всё равно не удастся… Тут меня в первый раз охватило дурное предчувствие. Секунду спустя я осознал, что дело в объявлении диспетчера:

— Господа пассажиры, просим вашего внимания. Прибытие поезда линии Уцуномия, следующего по маршруту Ояма — Уцуномия, задерживается на восемь минут из-за снегопада.

До того момента у меня почему-то и мысли не возникало, что поезд может опаздывать. Я сверился со шпаргалкой и наручными часами. В шпаргалке значилось, что я должен сесть в электричку в 17:04, на часах было уже 17:10. Сразу сделалось холоднее, меня стала бить дрожь. Через две минуты раздался длинный оглушительный гудок — у-у-у-у-y!.. — и тьму озарили фары приближающегося поезда, но озноб не прошёл.

* * *

Линия Уцуномия была загружена куда больше, чем ветки Одакю и Сайкё. Наступил час пик, люди возвращались домой кто после рабочего дня, кто после уроков или лекций. В отличие от электричек, в которых я успел побывать в тот день, вагоны на этой линии были старого образца, с салоном, поделённым на отделения по четыре места в каждом, — как и в поездах, ходивших в Нагано, когда мы там жили. Я стоял в проходе между рядами, одной рукой держался за поручень, крепившийся к сиденью, другую сунул в карман пальто. Вагон отапливался, было тепло, в углах запотевших окон висели капельки конденсата. Уставшие до изнеможения пассажиры все как один молчали; казалось, что они уже сроднились с этим древним, освещённым люминесцентными лампами вагоном. Один только я тут лишний, подумалось мне, но тревога мало-помалу улетучивалась. Затаив дыхание, я стал пристально вглядываться в проплывающие за окном пейзажи.

Они стали другими: зданий почти не было, их сменили укутанные снегом поля, простиравшиеся до самого горизонта. Далёкие огни редких домов мерцали и тонули во тьме. Мигали красными огнями гигантские вышки ЛЭП, ровными рядами тянувшиеся до самых вершин далёких гор. Чёрные силуэты этих стальных пагод наводили на мысль об устрашающей армии великанов, выстроившихся на снежном поле. Этот мир был мне совершенно незнаком. Я смотрел в окно и думал о свидании с Акари. Если случится так, что я опоздаю, у меня не будет даже возможности её предупредить. В те времена далеко не у всех школьников были мобильные телефоны да и нового телефонного номера Акари я не знал. А за окном начиналась самая настоящая метель.

Добираясь до Оямы следующей пересадочной станции, поезд тащился всё медленнее; он не уложился в час, и с каждой минутой время опоздания увеличивалось. Чем дальше от столицы, тем больше были расстояния между станциями, населённые пункты располагались неимоверно далеко друг от друга, и на каждой станции поезд стоял неимоверно долго. Машинист всё время делал одно и то же объявление:

— Господа пассажиры, приносим глубокие извинения за нарушение графика движения поезда. Поскольку следующий состав задерживается, наш поезд сделает на этой станции временную остановку. Просим прощения у пассажиров, которые спешат. Пожалуйста, подождите ещё немного…

Я то и дело смотрел на часы, усердно моля о том, чтобы назначенный срок, семь часов вечера, не наступил, но расстояние не сокращалось, только время всё бежало и бежало вперёд, и всякий раз, когда я глядел на циферблат, моё тело словно сдавливала незримая сила — до боли, до отупения. Ощущение было, будто я заточен в невидимой клетке из воздуха и её прутья сжимаются всё плотней.

Было ясно, что на встречу с Акари мне не успеть.

На часах 19:00, а электричка не смогла добраться даже до Оямы — мы стояли на станции Ноги, от Оямы нас отделяла одна остановка. До Ивафунэ, где меня ждала Акари, поезд, в который я должен был пересесть на Ояме, идёт ещё двадцать минут. С момента, когда я сел в электричку на станции Оомия, прошло два часа; нетерпение и отчаяние разрывали меня изнутри, я превращался в комок нервов. Никогда в жизни время не тянулось для меня столь мучительно. Я уже не понимал, холодно в вагоне или тепло. Салон наполнился тяжёлым запахом ночи; в желудке было пусто — я ничего не ел с обеда. Я и не заметил, что вагон почти опустел: стоять остался я один. Четвёрка сидений рядом была свободна, и я плюхнулся на одно из них. В ту же секунду ноги одеревенели, а кожу сковала вырвавшаяся из глубин усталость. Одолеть это неестественное оцепенение мне было не под силу. Я достал из кармана пальто письмо для Акари и стал на него смотреть. В назначенное время я не приехал, и Акари, конечно же, начала волноваться. Я вспомнил наш последний телефонный разговор. Почему Всё Всегда заканчивается именно так?

Наш поезд долгих пятнадцать минут стоял на станции Ноги, а потом вновь тронулся в путь.

* * *

Когда электричка наконец подъехала к Ояме, было без двадцати восемь. Выскочив из вагона, я побежал на платформу линии Рёмо. Бесполезную теперь шпаргалку я скомкал и выбросил в мусорку.

Станция Ояма располагалась в большом здании, но людей тут было раз-два и обчёлся. Я прибежал на площадку, служившую залом ожидания, — здесь несколько человек сидели на стульях вокруг печки. Может, ждали, когда за ними приедут на машинах родные? Эти люди явно чувствовали себя как дома. И только меня не оставляло беспокойство.

Я спустился по лестнице, прошёл сквозь подземный переход и оказался перед платформой Рёмо. На абсолютно голом бетонном покрытии стояли на одинаковом расстоянии одна от другой толстые квадратные колонны, по потолку змеились трубы. С двух сторон платформа была открыта ветрам и продувалась насквозь, глухо завывала вьюга. Похожее на туннель пустое пространство тускло освещали мертвенно-бледные лампы. Киоск был наглухо закрыт рольставнями. Я решил бы, что заблудился и попал куда-то не туда, если бы не пассажиры, ожидавшие поезда. Холодрыга была такая, что тёплыми казались даже жёлтые огни пары торговых автоматов и лапшичной-стоячки.

— Из-за снегопада поезд линии Рёмо задерживается на неопределённый срок. Приносим господам пассажирам глубокие извинения. Пожалуйста, подождите ещё немного, — эхом разнёсся по платформе механический голос диспетчера.

Накинув на голову капюшон, чтобы хоть как-то согреться, и прислонившись к бетонной колонне с той стороны, где не дуло, я стал ждать прибытия поезда. Пронизывающий холод поднимался от бетонного пола и обвивал меня с ног до головы. Моя душа рвалась к Акари, которую я заставлял ждать, холод крал тепло моего тела, голод пронзал меня насквозь, мышцы словно парализовало. Я поднял глаза и увидел у лавки двух офисных работников, стоя поедавших лапшу. Подумал, что надо бы перекусить, но при мысли о том, что голод наверняка мучает и ждущую меня Акари, понял, что есть ничего не буду. Решив в конце концов хотя бы выпить горячего кофе, я подошёл к торговому автомату. Стал вытаскивать из кармана пальто кошелёк — и выронил предназначенное Акари письмо.

Если бы всё пошло по-другому, решился бы я передать письмо Акари? И сегодня, когда я вспоминаю прошлое, у меня нет ответа на этот вопрос. Что если (думаю я) последствия вообще не зависели от моего выбора? Наши жизни перевернула вверх дном лавина неприятностей, и упавшее письмо было всего-навсего одной из них. В конечном счёте, как бы сильны ни были чувства, в путешествии по длинной оси времени они постепенно ослабевают. И неважно, мог я передать то письмо или не мог.

Не успел я достать кошелёк, как сильный порыв ветра подхватил выпавшее из кармана письмо и сдул с платформы; в мгновение ока письмо исчезло в темноте. В тот момент я чуть не разревелся. Рефлекторно опустил голову от стыда, стиснул зубы — и как-то сумел сдержать слезы. Кофе я так и не купил.

* * *

Вдобавок ко всему электричка линии Рёмо встала на полпути к моей станции назначения.

— Из-за снегопада расписание нарушилось, и наш поезд делает остановку, — сообщил пассажирам машинист. — Приносим глубокие извинения пассажирам, которые спешат, однако сейчас мы не можем сказать, когда движение будет восстановлено…

За окном бесконечно тянулась унылая снежная равнина. Разбушевавшаяся метель билась в оконную раму, заставляя ту дребезжать. Почему нужно было останавливаться в таком пустынном месте — я не понимал. Бросил взгляд на часы мы с Акари должны были встретиться целых два часа назад. В тот день я смотрел на циферблат, наверное, двести или триста раз. Продолжавшее свой бег время до того мне опротивело, что я отстегнул часы и положил их на крошечный столик под окном. Всё равно никакого выбора у меня не было. Разве что молить, чтобы поезд поскорее сдвинулся с места.

«Такаки-кун, как твои дела? — спрашивала Акари в письме. — Школьный кружок собирается рано утром, поэтому я пишу письмо в поезде…»

Не знаю, отчего, но по этим письмам мне казалось, что Акари всегда была одна. Если честно, я ведь тоже одинок, думал я. Хотя в школе у меня и были приятели, на самом деле я оставался один — как сейчас один сидел в пустом вагоне, спрятав лицо под капюшоном. Хотя электричка отапливалась, атмосфера в безлюдном составе из четырёх вагонов была невероятно зимней. Такое и словами не выразишь… Настолько плохо мне не было ещё никогда. Я весь скрючился на широком сиденье, стиснул зубы, лишь бы не заплакать; мне оставалось только держаться из последних сил, чтобы время, это злобное чудовище, меня не сломило. Я думал о том, что Акари всё ещё ждёт меня — одна, на холодной станции, — и чуть с ума не сошёл, представляя, как ужасно она страдает. Лучше бы ей надоело меня ждать, лучше бы она вернулась домой, пожалуйста, пожалуйста, просил я…

Но Акари наверняка меня ждала.

Я это знал, я был в этом уверен, и ничего не мог сделать; мне было грустно и больно. За окнами, куда ни посмотри, падал и падал снег.

Примечания

4 - Аббревиатура от Japanese Railways — так называется группа компаний, обслуживающая большую часть железных дорог Японии.

Простояв больше двух часов, поезд вновь тронулся с места; когда электричка прибыла на станцию Ивафунэ, шёл двенадцатый час, иначе говоря, я опоздал на четыре с лишним часа. Тогда мне казалось, что это уже глубокая ночь. Когда я вышел из поезда и шагнул на платформу, ботинки утонули в свежевыпавшем снегу, и тот мягко заскрипел у меня под ногами. В полном безветрии с неба падали бесчисленные снежинки — медленно и неслышно. Платформа не была ограждена ни стенами, ни забором, сразу за ней простиралось, насколько хватало глаз, заснеженное поле. Вдалеке светились редкие огни домов. Если бы не рычащий двигатель стоявшего на станции поезда, тишина была бы мёртвой.

Перейдя через короткий мостик, я поплёлся на станцию. С мостика открывался вид на город. Светящиеся окна можно было пересчитать по пальцам, дома беззвучно заносило снегом. Я отдал смотрителю билет и вошёл в деревянное здание вокзала. Сразу за комнаткой контролёра находился зал ожидания, и едва я сделал шаг, как ощутил тепла и уютный запах керосиновой печки. От того, что я увидел, в груди поднялась волна жара, и я резко зажмурился, чтобы стряхнуть наваждение. Потом приоткрыл глаза. На стуле у печки сидела, опустив голову, девочка.

Эта худенькая девочка в белом пальто в первый момент показалась мне незнакомой. Я осторожно приблизился к ней и позвал: «Акари?..» Голос прозвучал хрипло, будто за меня говорил кто-то другой. Девочка удивлённо подняла голову и посмотрела на меня. Это была Акари. В её покрасневших глазах застыли слезинки. А её гладкое личико, освещённое жёлтым огнём печки, до сих пор кажется мне красивее лиц всех женщин, которых я когда-либо встречал. Моё сердце словно ощутило чьё-то прикосновение, по телу словно пробежал электрический разряд. Такого со мной ещё не было. Мы не отрываясь смотрели друг на друга. Глаза Акари наполнились слезами, а я уставился на неё как на чудо из чудес. Её руки крепко вцепились в полу моего пальто, потянули его на себя; повинуясь, я сделал маленький шаг вперёд. Когда я увидел, как на белую ручку Акари упала слеза, меня вновь затопила невыносимая нежность, и я осознал, что плачу. На керосиновой печке грелся таз, и по тесному помещению станции разносился мягкий шёпот закипающей воды.

* * *

Спасибо Акари — она принесла с собой чай в термосе и еду, которую сама же и приготовила. Мы сели возле печки, положив свёрток с едой на разделявший нас стул. Я пил чай, который передала мне Акари. Чай был что надо — горячий и очень ароматный...

— Вкусно, — от всей души похвалил я.

— Правда? Это же обычный ходзитя[5].

— Ходзитя? Я в первый раз такой пью.

— Да ладно! Не может быть, чтобы в первый раз! — заявила Акари, но я знал, что такой вкуснющий чай пью действительно впервые в жизни.

— Думаешь? — ответил я.

— Конечно! — сказала Акари весело.

Я подумал, что помню её голос другим: Акари повзрослела не только внешне, она и говорила сейчас почти как взрослая. Я вслушивался в звуки её голоса, чуть дрожавшего от мягкой насмешки и лёгкого смущения, и мало-помалу согревался, по телу разливалось приятное тепло.

— И еще… вот, — Акари развернула салфетку, в которой принесла бэнто[6], и открыла две пластиковые коробочки. В одной были четыре больших рисовых колобка онигири, в другой — разноцветная вкуснятина. Маленькие гамбургеры, сосиски, яичные роллы, помидоры черри, брокколи. Всего по две штуки. Еда была разложена в коробочке.

— Я сама готовила, не знаю, понравится тебе или нет, но…

Произнося эти слова, Акари свернула упаковку от бэнто и отложила её в сторону.

— …Если хочешь, поешь, — смущённо добавила она.

— …Спасибо, — еле слышно сказал я. В груди опять поднялась волна жара, глаза были на мокром месте, и я, устыдившись слабости, приказал себе сдерживать слезы до последнего. Вспомнил о пустом желудке и выпалил:

— Я здорово проголодался, правда!

Акари радостно засмеялась.

Рисовый колобок оказался неожиданно тяжёлым. Я откусил от него большой кусок. Пока жевал, снова чуть не расплакался, опустил голову, чтобы Акари ничего не заметила, проглотил рис. Этот колобок был для меня вкуснее всего на свете.

— В жизни не ел такой вкуснятины! — честно сказал я.

— Это вряд ли…

— Честное слово!

— Просто ты очень голоден.

— Думаешь?

— Конечно. Я тоже поем, — сказала Акари весело и взяла себе онигири.

Какое-то время мы ели приготовленную Акари еду. И гамбургеры, и яичные роллы оказались на удивление вкусными. Застенчиво улыбаясь, Акари не без гордости сообщила:

— Я пришла из школы и сама быстро всё приготовила. Мама мне помогала, но совсем чуть-чуть…

— А что ты сказала маме, когда уходила?

— Я написала ей записку: даже если я очень-очень сильно задержусь, пусть не волнуется.

— Я сделал то же самое. Только твоя мама, наверное, всё равно волнуется.

— Угу… Но это ничего. Когда я готовила, мама спросила, для кого это, я засмеялась, и мама тоже улыбнулась. Я думаю, она всё поняла.

Непонятное «всё» меня встревожило, но я решил пропустить эти слова Акари мимо ушей и продолжил есть колобок. Онигири были огромными, я съел по два колобка каждого вида и понял, что сыт.

Мы сидели напротив печки, и тусклый желтоватый огонь, освещавший крошечный зал ожидания, приятно грел коленки. Мы совсем забыли о времени, пили ходзитя и безмятежно болтали на общие темы. Ни я, ни Акари не вспоминали о том, что надо возвращаться домой.

Нам не нужно было знать, что думает другой, мы отлично понимали это и без слов. Просто нам обоим хотелось говорить, и проболтать мы могли целую вечность. У нас была общая печаль: весь этот год мы чувствовали себя страшно одинокими. Как плохо нам было друг без друга, как нам хотелось встретиться — мы говорили обо всем этом не переставая, но только не прямо, не облекая наши чувства в конкретные слова.

Когда станционный смотритель тихо, словно извиняясь, постучал в стеклянную перегородку, было уже за полночь.

— Мы скоро закрываемся. Сегодня поездов больше не будет…

Это был мужчина лет сорока, которому я отдал билет. Я думал, что он на нас зол, но смотритель улыбнулся и добавил:

— Вам было так хорошо, что я решил: не буду я им мешать.

Он говорил с лёгким акцентом.

— Ничего не попишешь, надо закрываться… На улице такой снегопад — как пойдёте, будьте осторожнее!

Мы поблагодарили смотрителя и вышли на улицу.

Посёлок Ивафунэ был весь запорошен снегом. Снегопад не унимался, однако застывшая между снежным небом и снежной землёй ночь, как ни странно, уже не казалась холодной. Мы с Акари легко и бодро шагали по нетронутому снегу. Я заметил, что перерос её на пару сантиметров, и меня переполнила гордость. Фонари прожекторами освещали нам дорогу, рисуя на снежном настиле белые круги. Акари радостно побежала вперёд, а я восхищённо следил за ней — совсем уже взрослой, не такой, какой я её помнил.

Акари привела меня к сакуре, той самой, про которую она писала в письмах. Хотя идти сюда от станции было минут десять, не больше, дома остались далеко позади, и мы пошли между полей. Ни одного фонаря вокруг, только тускло светящийся снег. Всё вокруг мерцало слабым светом. Прекрасный пейзаж походил на изысканную, искусно расписанную кем-то декорацию.

Одинокая сакура росла на обочине тропинки между полями. Это было мощное, высокое, великолепное дерево. Мы с Акари стояли под сакурой и смотрели в небо. На фоне чёрных как уголь небес меж переплетающихся ветвей танцевали под неслышную мелодию снежинки.

— Очень похоже на снег, правда? — сказала Акари.

— Так и есть, — ответил я. Акари улыбалась и смотрела на меня, и мне показалось, что мы с ней стоим под сакурой в полном цвету, и вокруг нас танцуют лепестки.

Той ночью под сакурой мы с Акари в первый раз поцеловались. Всё получилось само собой.

В то мгновение, когда наши губы соприкоснулись, я ясно ощутил, что значит: вечность; что значит: сердце; что значит: душа. Я подумал тогда, что мы словно поделились друг с другом всем, чем жили эти тринадцать лет, — но мгновение прошло, и мне стало невыносимо грустно.

Тепло Акари, душа Акари — куда я увлеку их, смогу ли я сберечь их? Это было мне неведомо. Здесь и сейчас дорогая моему сердцу Акари вся принадлежала мне, но…Что делать, я не понимал. Внезапно я осознал, что в будущем мы не сможем быть вместе. Впереди у нас — необъятная жизнь, равнина времени без конца и края.

…Потом нахлынувшая тревога незаметно рассеялась, и осталось только прикосновение губ Акари к моим губам. В мире, который я знал, ничто не могло сравниться с нежностью и теплом её губ. Это и правда был особенный поцелуй. Оглядываясь назад, я понимаю, что никогда и ни с кем не целовался с такой радостью, так целомудренно и так серьёзно.

* * *

Мы провели ту ночь в маленьком сарае на краю поля. В тесном деревянном домике хранились сельскохозяйственные орудия; мы расчистили место на полу, сняли мокрые пальто и обувь, завернулись в старое одеяло, которое нашли на полке, и долго говорили тихими голосами. Акари осталась в матроске, я — в костюме. В том сарае мы забыли про своё одиночество. Несмотря на школьную форму, мы радовались как дети.

Ведя разговоры под одеялом, мы иногда соприкасались плечами, и мягкие волосы Акари то и дело нежно щекотали мне щеку и шею. Эти прикосновения и сладкий запах каждый раз заставляли моё сердце замирать, но и исходящего от Акари тепла хватало, чтобы ощутить себя на седьмом небе от счастья. Она говорила без умолку, и моя чёлка еле заметно подрагивала, а волосы Акари мягко колыхались от моего дыхания. За окном облака редели, временами сквозь тонкое стекло проникал лунный свет, наполнявший домик потусторонним сиянием. Продолжая болтать, мы и сами не заметили, как провалились в сон.

Когда мы проснулись, было шесть утра; ночью снегопад прекратился. Выпив ещё тёплого ходзитя, мы надели пальто и пошли к станции. На небе не было ни облачка, заснеженные поля искрились под лучами рассветного солнца, едва показавшегося из-за горной гряды. Повсюду разливался яркий свет.

Ранним субботним утром на станции не было никого, кроме нас с Акари. К платформе подъехал состав линии Рёмо, по оранжево-зелёным вагонам скользили тут и там солнечные блики. Двери разошлись, я шагнул в салон и, обернувшись, посмотрел на оставшуюся на платформе Акари. Девочку тринадцати лет в расстёгнутом белом пальто и матроске.

…Вот и всё, понял я. Теперь мы должны вернуться каждый в свой дом — поодиночке.

Только что мы говорили друг с другом, были так близки — и внезапно расстаёмся. Не зная, что сказать в такой момент, я молчал, и первой заговорила Акари.

— Такаки-кун…

У меня вырвалось только «э…» — то ли ответ, то ли просто вздох.

— Такаки-кун… — повторила Акари, потупившись. За её спиной рассветные лучи серебрили снежное поле, сверкавшее, словно гладь озера, и у меня пронеслась мысль; как красива Акари на этом фоне! Она решительно подняла голову и продолжила, глядя мне пряма в глаза:

— Такаки-кун, теперь всё будет хорошо. Обязательно!

— Спасибо!.. — еле выдавил я в ответ, и тут двери поезда начали закрываться.

…Нет, только не это! Я не мог уехать, не сказав Акари то, что должен был сказал Двери уже закрылись, и я закричал что было мочи, чтобы она меня услышала:

— Акари, ты тоже береги себя! Я тебе напишу! И позвоню!..

В тот миг мне показалось, что я услышал донёсшийся издалека пронзительный крик птицы. Электричка тронулась, мы с Акари прижали правые ладони к дверному стеклу. И хотя секунды спустя мы были уже далеко друг от друга, на какое-то мгновение наши ладони соединились.

Поезд вёз меня назад; я так и застыл перед закрытыми дверями.

Я ничего не сказал Акари о том, что написал ей длинное письмо, которое потом потерял. Не только потому, что думал, что мы с ней ещё встретимся, но и потому, что после нашего поцелуя я стал смотреть на мир другими глазами.

Я стоял перед дверями, приложив ладонь к стеклу в том месте, где была ладошка Акари. «Такаки-кун, теперь всё будет хорошо», — сказала она.

Акари была права, пусть я и сам не понимал, в чём именно, и это было странное чувство. В то же время мне казалось, что однажды, много-много лет спустя, слова Акари сыграют в моей жизни очень важную роль.

Я сказал себе: «Будь что будет, но сейчас…» В тот момент мне хотелось одного: чтобы мне хватило сил защитить Акари.

Я думал только об этом — и смотрел, не отрываясь, на пейзаж за окном.

Примечания

5 - Сорт зелёного чая.

6 - Порция упакованной еды.

Краешек солнца выплывает из-за горизонта, озаряя море ярким светом. Небо над головой безупречно синее, тёплая вода ластится к коже, тело кажется невесомым. Я лежу на светящейся глади в полном одиночестве. В такие минуты я всегда ощущаю себя существом с другой планеты, и меня наполняет едва заметное чувство счастья. Даже несмотря на ворох проблем, которые нужно как-то решить.

Я думаю: может, корень всех моих бед как раз в том, что я вопреки всему беззаботна и счастлива, — и радостно плыву, загребая руками, навстречу очередной волне. Утреннее море необыкновенно красиво. Плавное движение набегающих волн, сложная игра красок, которую не опишешь словами… Заворожённая этой игрой, я не замечаю, как к доске, которая держит моё тело, подкрадывается волна. Она тянет меня вверх, я дёргаюсь, тут же теряю равновесие и погружаюсь под воду. Опять неудача. В нос попадает солёная вода, в глазах темнеет.

Проблема номер один. За эти полгода мне ни разу не удалось оседлать волну.

На парковке вверх по холму от пляжа (на деле это просто площадка в зарослях) в тени вымахавших в мой рост кустов я стягиваю с себя облегающий гидрокостюм и купальник, окатываюсь с ног до головы проточной водой из шланга, наскоро вытираюсь и надеваю школьную форму. Вокруг — ни души. Ветер, порывами дующий с моря, приятно остужает разгорячённое тело. Короткие, не достающие до плеч волосы высыхают моментально. Кусты отбрасывают на белую матроску резкие тени. Я без ума от моря круглый год, но летом по утрам оно нравится мне как никогда. Зимой выходить из воды, взбираться на холм и переодеваться тяжелее всего.

Мажу пересохшие губы кремом и слышу, как тарахтит мотор сестринской «Хонды-Степвагон». Подхватив доску для сёрфинга и спортивную сумку, иду к машине. Сестра в красной куртке открывает окно и, не вылезая из кабины, спрашивает — Канаэ, как ты?

Моя старшая сестра прекрасна. Волосы у неё прямые и длинные, она сущий ангел, большая умница и работает учителем в старшей школе. Сестра старше меня на восемь лет, и в детстве я её совсем не любила. Как следует покопавшись в себе, я поняла, в чём дело: поскольку себя я считаю тупицей и посредственностью, выдающаяся во всех отношениях сестра стала жертвой моего комплекса неполноценности. Сейчас я сестру люблю. Когда она окончила университет и вернулась на остров, я незаметно для себя стала её искренне боготворить. Когда сестра вылезает из своих треников и надевает что-то посимпатичнее, она превращается в настоящую красавицу. Но на крошечном островке чем лучше выглядишь, тем больше внимания привлекаешь.

— Сегодня опять не вышло. Всё этот противный ветер с берега, — отвечаю я, засовывая доску в багажник.

— Ничего, тише едешь — дальше будешь. После школы опять сюда?

— Угу. Сестрица, ты разрешаешь?

— Конечно. Только, пожалуйста, про учёбу не забывай.

— Ага-a!..

Ответ звучит неестественно громко, словно я хочу убедить сестру, что не вру. Иду к оставленному на краю парковки скутеру. Поживший «Хонда-Суперкаб», на котором я езжу в школу, перешёл мне от сестры. Поездов на острове нет, автобусы еле ходят, и старшеклассники, как только им исполняется шестнадцать, почти все получают права на вождение скутера. Скутер — штука удобная, гонять на нем по острову — одно удовольствие, только вот доску на скутере не повозишь, поэтому каждый раз, когда я собираюсь на море, за мной заезжает сестра. Затем мы вместе едем в школу и идём каждая на свой урок; я как ученица, сестра как учительница. Повернув ключ зажигания, смотрю на часы. Без четверти восемь. Нормально. Наверняка он ещё на тренировке. Мы покидаем берег: впереди сестра на «степвагоне», вслед за ней — я на «кабе».

В первом классе старшей школы я начала заниматься бодибордингом под влиянием сестры — и виндсёрфинг очаровал меня с самого первого дня. Сестрица занималась в секции сёрфинга в университете, её тренировки были совсем не увлекательными и такими же изнурительными, как тренировки тяжелоатлетов (прежде чем её выпустили на воду, она три месяца училась грести руками — до самого захода солнца — и делать «утку»!), но мне всё равно почему-то казалось, что бросить вызов огромному до умопомрачения океану — это очень здорово. Я пошла во второй класс, научилась управляться с бодибордом и одним погожим летним деньком поняла вдруг, что хочу покорить волну. Для этого нужно было встать либо на короткую доску, либо на длинную, а поскольку в моде были шортборды, я выбрала короткую, забросила бодибординг, стала начинающим сёрфером и несколько раз случайно оседлала волну — увы, с тех пор встать на доску резким прыжком мне почему-то никак не удавалось. Я раздумывала, не отказаться ли от сложного шортборда и не вернуться ли к бодибордингу, следовать раз выбранному пути или не следовать, всё больше запутывалась, перешла в третий класс и не успела моргнуть, как наступило лето. Покорить волну на шортборде у меня не получается. Я хочу этого больше всего на свете. На втором месте — желание, которым я сейчас займусь.

ТЫЦ! Приятный сердцу звук почти тонет в чириканье утренних птах. Звук, с которым стрела поражает гладко натянутую мишень. Сейчас 8:10, я стою в тени школы, нервы — как натянутая тетива. Только что выглянула из-за угла — на площадке для стрельбы из лука, как и всегда, только он один.

Каждое утро он в одиночестве упражняется в стрельбе, и, по правде говоря, это одна из причин, по которым я каждое утро пытаюсь оседлать волну. Если он с утра усердно занимается чем-то, я тоже хочу чем-то усердно заниматься. Когда он сосредоточенно натягивает тетиву, я не могу отвести от него глаз. Правда, смотреть на него вблизи я стесняюсь, потому гляжу, как он тренируется, с расстояния примерно сто метров, вот как сейчас. Вдобавок ещё и украдкой.

Сама не знаю зачем поправляю юбку, слегка одёргиваю матроску, делаю глубокий вдох. Вот так! Идти надо непринуждённой походкой. И я выдвигаюсь в сторону площадки для стрельбы из лука.

— А, доброе утро.

Как и всегда, он замечает моё приближение, опускает лук и вежливо здоровается. Ой, какой же он добрый. Какой у него удивительно спокойный голос…

Безумно бьётся сердце, но шагаю я медленно, надев маску безмятежности. Совершенно случайно прохожу мимо зала для стрельбы из лука, вот и все. Отвечаю сдержанно. Голос ничуть меня не выдаёт.

— Доброе утро, Тоно-кун. Ты сегодня рано.

— Ты тоже. Была на море?

— Угу.

— Ты молодец.

— Э…

Неожиданная похвала застаёт меня врасплох. Блин, я наверняка покраснела до корней волос!

— Во… вовсе нет… Хех, ну, до встречи, Тоно-кун! Радуясь и смущаясь, в спешке улепётываю прочь.

— Ага, пока-пока, — доносится до меня весёлый голос.

Проблема номер два. У меня к нему безответная любовь. Уже целых пять лет. Его зовут Такаки Тоно. Вместе нам осталось быть всего-то полгода — до конца старшей школы.

И проблема номер три. Лист бумаги на столе. На часах 8:35, утро, классный час в самом разгаре. Голос классного руководителя Мацуно еле слышен. Итак, на раздумья времени не осталось. Посоветуйтесь с родными и заполните бланк. Ну и всё такое. На листе написано: «Опросник профессиональных предпочтений № 3». Что в нём писать — ума не приложу.

12:50. Во время большой перемены класс заполняют переливы классической музыки, которую я где-то когда-то уже слышала. Не знаю почему, но когда я слышу эту мелодию, всегда думаю про пингвина на скейте. Как пингвин и мелодия у меня в голове связаны, а? Пытаюсь вспомнить, что это за музыка, но ничего у меня не выходит, и я ем приготовленные мамой яичные роллы. Они сладкие и вкусные. Смакую роллы, мне становится хорошо, настроение улучшается. Я сижу за столом вместе с Юкко и Саки-тян; мы обедаем, и мои подружки болтают о профессиональных предпочтениях.

— Сасаки вроде как будет поступать в университет в Токио…

— Какая Сасаки? Кёко, что ли?

— Да нет же, Сасаки из первого!..

— А, которая из литкружка! Кто бы сомневался…

Услышав про класс 3-1, я немного напрягаюсь. В этом классе учится Тоно. В нашей старшей школе по три класса в параллели, первые два — обычные. Те, кто готовится поступить в университет, учатся в первом. Третий класс — «экономический», после него многие идут в техникумы или ищут работу. В этом классе больше всего тех, кто хочет остаться на острове. Я учусь в «экономическом». Я ещё не спрашивала, но уверена, что Тоно будет поступать в университет. Мне кажется почему-то, что он хочет вернуться в Токио. От таких мыслей я вскоре перестаю чувствовать вкус яичных роллов.

— Канаэ, а ты? — вдруг спрашивает Юкко, а у меня словно язык отсох.

— Пойдёшь работать? — задаёт следующий вопрос Саки-тян. Уклончиво мычу в ответ. Я и сама не понимаю, пойду или нет.

— Какая-то ты пустоголовая, — возмущается Саки-тян.

— Один Тоно на уме, — а это Юкко.

— У него есть подружка в Токио, точно говорю, — опять Саки-тян.

Я вспыхиваю и кричу:

— Не может быть!

Обе хихикают. Получается, я выдала им свои тайные мысли.

— Ну ладно. Пойду куплю себе йогурт, — говорю я обиженно и встаю из-за стола. Дуюсь я, конечно, понарошку, хотя теория о токийской подружке Такаки Тоно меня просто убивает.

— Эй! И куда в тебя лезет? Ты же недавно выпила один!

— Да что-то в горле пересохло.

— Вот что сёрфинг с людьми делает!

Пропускаю подколку мимо ушей и выхожу в продуваемый сквозняками коридор; пока иду, взгляд скользит по стене, увешанной фотографиями в рамках. Это снимки ракет, которые взлетают со стартовой площадки, выбрасывая гигантские клубы дыма. «Старт ракеты-носителя Н-II-4 8-й год Хэйсэй[7], 8 августа, 10:53», «Старт ракеты Н-II-6. 9-й год Хэйсэй, 28 ноября, 6:27»… Ходят слухи, что после каждого успешного старта человек из NASDA приходит в школу и вешает на стену новый снимок.

Эти старты я видела много раз своими глазами. Устремившаяся в небеса ракета с белым шлейфом дыма отлично видна с любой точки острова. К слову, стартов у нас не было, кажется, уже несколько лет. Интересно, а Тоно хоть раз видел ракету за те пять лет, что он тут живёт? Было бы здорово оказаться рядом с ним в такой момент. Когда глазеешь на старт впервые, волнуешься не на шутку, и если бы мы с Тоно увидели ракету вместе, расстояние между нами, я думаю, немного сократилось бы. Жаль, что учиться нам осталась всего полгода — вдруг за это время не будет ни одного старта? Так-то вот. Неизвестно ещё, удастся ли мне за эти полгода как следует оседлать волну. Я бы хотела, чтобы однажды Тоно увидел меня на море, но не раньше, чем я научусь скользить по волнам, а до того на меня смотреть — одно расстройство. Всего-то полгода… Плохо, но есть же какая-то вероятность, что Тоно после школы никуда не уедет. Если он останется, шансы у меня ещё будут — тогда я тоже буду искать работу на острове. Только вряд ли Тоно тут останется — они с островом как-то не подходят друг другу. Ага.

…Вот так все мои переживания вертятся в итоге вокруг Тоно. И ясно только одно: переживаниям этим нет ни конца, ни края.

Вот почему я твёрдо решила; если покорю волну — признаюсь Тоно в любви.

* * *

Вечер, десять минут восьмого. Только что воздух наполняло пение кумадзэми — и вот оно незаметно сменилось пением хигураси[8]. Пройдёт ещё немного времени, и запоют уже кузнечики. Начинает темнеть, хотя вечернее солнце ещё в небе и высокие облака сверкают золотом. Я гляжу в небеса и понимаю, что облака плывут на запад. Когда я была на море, ветер дул в обратном направлении, с моря на сушу, а когда ветер к берегу, волны идут такие, что скользить по ним трудно; может быть, сейчас встать на волну было бы легче. Впрочем, куда бы ни дул ветер, уверенности в себе у меня всё равно нет.

Из тени школы украдкой гляжу на стоянку для мотороллеров. Почти все скутеры разъехались, возле школьных ворот — ни души. Даже кружки, и те уже закончились. После уроков я поплавала на доске в море, потом вернулась в школу, чтобы, спрятавшись в тени, дождаться, пока Тоно не покажется на стоянке (как подумаю об этом, так, поверьте, самой страшно становится), и теперь гадаю, не ушёл ли он сегодня домой раньше времени. Корю себя за то, что не выбралась из моря чуть пораньше, и решаю подождать ещё немного.

Проблема сёрфинга, проблема Тоно, проблема профессиональных предпочтений — три вопроса, которые сейчас занимают меня больше всего, но, конечно, есть и всякие другие. Например, кожа, сильно загорающая на солнце. Она вовсе не тёмная, как шоколад (надеюсь!), но, хотя я обильно мажусь солнцезащитным кремом, одноклассники, кого ни возьми, все куда бледней меня. Сестра твердит, что у сёрфингистов это обычное дело, а Юкки и Саки-тян говорят, что загар полезен для здоровья и смотрится очень мило, но по сравнению с мальчиком, которого я люблю, я выгляжу негритянкой, и от этого мне хочется убить себя об стену. У самого Тоно кожа светлая и красивая.

Потом ещё эта грудь, которая не растёт (а у сестры грудь почему-то большая, хотя гены у нас одинаковые!), убийственные оценки по математике, неумение выбрать стильную одежду, суперское здоровье, из-за которого я даже простудиться толком не могу (и никто меня, бедную, не пожалеет), и так далее, и так далее.

У меня гора Фудзи всяких проблем, поверьте.

Перебирая трагедии своей жизни, с которыми ничего нельзя сделать, я вновь бросаю взгляд на площадку мотороллеров. Издалека к стоянке приближается человек, которого я не спутала бы ни с кем на свете. Ура! Не зря ждала. Ай да я, всё правильно рассчитала. Спешно делаю глубокий вдох, как ни в чём не бывала шагаю к стоянке.

— А, Сумида. Ты едешь домой?

Какой у него добрый голос! С каждым шагом освещаемый фонарями силуэт Тоно становится всё чётче. Стройная худощавая фигура, чуть прикрывающая глаза длинная чёлка, вечно спокойная походка.

— Угу… А ты, Тоно-кун? — кажется, мой голос немножко дрожит. Эх я: успокаиваю себя, успокаиваю, а увижу Тоно — и сразу как на иголках.

— Ага. Может, поедем вместе?

…Будь я собакой, мой хвост точно завертелся бы пропеллером, думаю я. Ах, как хорошо, что я не собака, иначе хвост выдал бы все мои чувства, размышляю я на полном серьёзе и тут же поражаюсь тому, что творится в моей голове, — и всё равно, возвращаясь домой вместе с Тоно, я абсолютно счастлива.

Мы едем на скутерах по узкой дороге между полями сахарного тростника: Тоно впереди, я за ним. Я смотрю ему в спину и искренне наслаждаюсь своим счастьем. В груди разливается жар, в носу щиплет, словно я пытаюсь покорить волну и ничего у меня не выходит. Счастье и страдание похожи, а почему — непонятно, думается мне.

Я с самого начала знала, что Тоно немножко не такой, как другие парни. Он появился на нашем острове той весной, когда я перешла во второй класс средней школы. До сих пор помню Тоно на церемонии начала учебного года. Незнакомый мальчик замер перед доской, вытянувшись в струнку, не смущаясь, не нервничая, на благородном лице застыла спокойная улыбка.

— Меня зовут Такаки Тоно. Работа моих родителей связана с переездами, мы прибыли сюда из Токио три дня назад. К переездам я привык, но на этом острове оказался впервые. Буду счастлив учиться вместе с вами.

Он выдал это спокойно, чётко, без запинки, на стандартном японском, выговаривая слова так чисто, что они завораживали. Прямо диктор в ящике. Будь я на его месте — если бы я приехала из огромного мегаполиса в мегазахолустье (да ещё на остров у черта на куличках!), ну или наоборот, — залилась бы краской, и в голове было бы пусто, и от мысли, что выговор у меня не как у всех, я бы точно двух слов связать не смогла. А тут человек примерно моего возраста говорит, как с листа читает, без тени смущения, славно в пустоту — как ему это удаётся? Что этот мальчик в чёрном школьном костюме пережил, о чём он сейчас думает?.. Никогда ещё мне так сильно не хотелось узнать ответы на свои вопросы, и это была судьба: в тот момент я и влюбилась в Такаки Тоно.

С тех пор моя жизни стала совсем другой. На улице, в школе — повсюду мне кажется, что вдали я вижу его. На уроке, по дороге домой, даже выгуливая собаку у моря, я краем глаза всегда ищу Тоно. Поначалу он казался задавакой, но на деле был добрым и сразу завёл немало друзей, причём общался не только с мальчишками, как это бывает у парней, потому-то мне и удавалось так часто с ним разговаривать — надо было только правильно рассчитать время.

Мы оказались в разных старших классах, каким-то чудом оставшись в одной школе. По правде сказать, школ на этом острове раз-два и обчёлся, но с такими оценками, как у Тоно, можно было выбрать любую, а он, похоже, предпочёл ту, которая ближе к дому. В старшей школе я была все так же влюблена в Тоно, за пять лет это чувство совсем не ослабло, напротив, стало сильнее. Конечно, я бы хотела стать для него кем-то особенным, но, честное слово, для меня важнее всего было то, что я его люблю. Представить себе, что мы с ним будем встречаться, я не могла. Всякий раз, когда я видела Тоно в школе или на улице, я понимала, что влюблена по уши, и мне было страшно, и с каждым днём я всё больше страдала, но и радовалась тоже, и ничего не могла с собой поделать.

Вечер, полвосьмого. По пути домой мы заехали в магазинчик «АiShop». Возвращаться из школы мы с Тоно можем 0,7 раз в неделю — когда мне везёт, это случается раз в неделю, когда не везёт, раз в две недели, — и «АiShop» давно стал неотъемлемой частью нашего маршрута. Магазинчик закрывается в девять и торгует чем угодно, от семян до выращенной окрестными бабульками редьки только что с огорода, а сладостей тут — выше крыши. Радиоточка транслирует какую-то модную попсу. Ряды ламп на потолке заливают тесное помещение мягким матовым светом.

Тоно всегда покупает одно и тоже, вот и сейчас он без колебаний берет картонную упаковку «дэйри-кофе»[9]. Я же всегда мучаюсь, что бы такого купить. Вопрос один: насколько мило будет выглядеть мой выбор? Я нацелилась на такой же кофе, как у него, но — нет: молочный напиток вульгарен; «дэйри-фрукт» в жёлтой упаковке выглядит мило, но вкус у него так себе; «дэйри-куродзу» я бы выпила, но это уже экстрим…

Пока я вот так мешкаю и колеблюсь, Тоно со словами «Сумида, я в кассу» направляется к прилавку. А ведь только что стоял так близко! Я в спешке делаю выбор и хватаюсь за «дэйри-йогурт». Это уже который за сегодня? Один йогурт я купила и выпила после второго урока, ещё два — на большой перемене, значит, это будет четвёртый. С ужасом думаю о том, что моё тело на пять процентов состоит из йогурта.

Я выхожу из магазина, заворачиваю за угол, вижу, что Тоно, прислонившись к скутеру, пишет в мобильнике письмо, и машинально прячусь за почтовый ящик. В небе сгущается тёмная синева, сквозь гонимые ветром облака проступает смутный закатный багрянец. Весь остров вот-вот погрузится в сумерки. Стрекочут насекомые, шелестит тростник. Откуда-то доносится запах приготовленного ужина. В темноте выражение лица Тоно неразличимо. Зато ярко светится жидкокристаллический экран его мобильника.

Стараясь выглядеть как можно более весёлой, иду к Тоно. Заметив меня, он непринуждённо кладёт мобильник в карман и добрым голосом говорит:

— Сумида, с возвращением. Что купила?

— Никак не могла выбрать, решила взять йогурт. Честно сказать, это четвёртый йогурт за день. Круто, а?

— Да ладно. Тебе так нравятся йогурты? Как это на тебя похоже…

Пока мы беседуем, я думаю про свой мобильный телефон, лежащий в заплечной спортивной сумке. В тысячный раз твержу себе: ах, как было бы здорово, если бы Тоно написал мне что-нибудь! К сожалению, его послания предназначаются кому-то другому. Поэтому и я ему писем не шлю. Я… Меня пробирает дрожь. Честное слово, в будущем, с кем бы я ни стала встречаться, всё то время, когда мы с этим человеком будем вместе, я буду смотреть только на него. Забью на мобильник и все остальное. Не дам этому человеку повода переживать, что я думаю не о нем, а о ком-то ещё...

На ночном небе загораются первые звезды. Я разговариваю с мальчиком, которого люблю, несмотря ни на что, и мне все больше хочется плакать. Тогда я принимаю решение.

Примечания

7 - Эра Хэйсэй — период правления императора Акихито, начавшийся в Японии 7 января 1989 года. 8-й год Хэйсэй соответствует 1996 году григорианского календаря, 9-й — 1997-му.

8 - Кумадзэми и хигураси — виды японских цикад.

9 - Здесь и далее речь о напитках японской компании Dairy (англ. «молочные изделия») со вкусом кофе, фруктов и чёрного уксуса (куродзу).

Сегодня волны высокие и бегут одна за другой. Увы, ветер дует с океана на берег, и почти все они рассыпаются. Вечер, без двадцати шесть. После уроков я поехала на море, атаковала десятки сетов, но оседлать волну не сумела. Понятно, что на «супе», то есть на пене от разбившихся волн, запросто устоит любой, я же хочу встать точно на гребень, чтобы соскользнуть с него по «лицу» волны.

Заворожённая красотой океана и неба, отчаянно гребу в сторону открытого моря. Странно: в небе сегодня висят тяжеленные тучи, почему же оно кажется таким высоким? Отражая перепады волн, море ежесекундно меняет цвет. Когда гребёшь, взгляд прыгает вверх-вниз на несколько сантиметров, и переливчатое море то и дело меняет выражение лица. Я хочу скорее покорить волну. Я хочу знать, каким предстаёт океан с высоты 154 сантиметров. «Тут бессилен даже самый талантливый художник», — думаю я. Море, каким оно открывается мне в эти минуты, не написать красками. Его невозможно запечатлеть на фото и уж точно его не снять на видео. Сегодня на уроке информатики учитель рассказывал про HDTV, телевидение XXI века; горизонтальное разрешение около 1900 пикселей позволяет передавать изображение фантастической чёткости. Но и этому телевидению тут делать нечего. Открывшийся мне вид не поддастся ни разрешению 1900х1000, ни даже нескольким миллионам пикселей. Такую совершенную красоту не вообразить ни учителю информатики, ни создателям HDTV, ни киношникам. Проносится мысль: если смотреть издали, девочка, плывущая посреди этой красоты, тоже наверняка покажется прекрасной, — и я молю, чтобы так оно и было. Жаль, что меня не видит сейчас Тоно, думаю я, а потом меня выталкивает в реальный мир воспоминание о том, что случилось сегодня в школе.

На большой перемене, когда, как обычно, мы с Юкко и Саки-тян обедали, по школьному радио вызвали госпожу Канаэ Сумиду, ученицу класса 3-3: «Пожалуйста, пройдите в кабинет профориентации…» Я сразу поняла, в чём дело, но думала в основном о том, слышит ли это сообщение Тоно и как же мне перед ним стыдно. И ещё перед сестрой.

В кабинете сидел один только учитель Ито, ответственный за профориентацию, и на столе перед ним лежал лист бумаги с напечатанным текстом. Это был мой «Опросник профессиональных предпочтений» когда отступать было некуда, я сдала его, заполнив только графу «имя». За распахнутым настежь окном оглушительно пели цикады, напоминая о том, что на дворе самое настоящее лето, однако в кабинете царила приятная прохлада. Облака плыли по небу быстро-быстро, солнце то светило, то пропадало. Дул восточный ветер. Думая о том, что волны сегодня должны быть огромными, я села напротив учителя.

Учитель Ито деланно вздохнул, после чего утомлённо сказал:

— …Ну, Сумида, одна ты у нас не решила, куда пойдёшь после школы-то.

— Прошу прощения… — Только и пробормотала я. Нужно было сказать что-то ещё, но все слова из моей головы улетучились, и я замолчала. Учитель тоже молчал. Какое-то время мы сидели в тишине.

Поскольку делать было нечего, я пристально вглядывалась в зазубренные знаки на копии, сделанной на традиционной японской бумаге:

Пожалуйста, обведите кружками наши ответы в каждом из разделов 1-3:

1 ВУЗ

А — c 4-летним сроком обучения

В — c коротким сроком обучения

2 Техникум

3 Работа по найму

А — регион

В — сфера деятельности

Дальше в разделе «ВУЗ» надо было выбрать между «государственным» и «частным», ещё ниже шёл ряд иероглифов, обозначающих специальности. Медицина, стоматология, фармацевтика, естествознание, машиностроение, сельское хозяйство, рыбоводство, торговля, литература, юриспруденция, экономика, иностранный язык, педагогика. Тоже самое с колледжами и техникумами. Музыка, изящные искусства, дошкольное воспитание, диетология, дизайн одежды, информатика, сестринское дело, кулинария, парикмахерское искусство, экскурсоведение, журналистика, государственное и муниципальное управление… От одного этого перечня у меня помутилось в голове. Ещё нужно было выбрать регион в разделе «работа по найму»: предлагались «наш остров, префектура Кагосима, Кюсю, Кансай, Канто, другое».

Я перевела взгляд со слов «наш остров» на иероглифы «Канто» и подумала: «…Токио». Ни разу там не была и, честно говоря, совсем не рвусь. Для меня Токио образца 1999 года — это наводнённый гангстерами (да!) район Сибуя, старшеклассницы, показывающие нижнее белье за деньги, переполненные улицы, на которых круглосуточно творится беззаконие, страдающая манией величия и гигантизмом тупая архитектура, ярко представленная огромным бессмысленным серебряным шаром на здании Fuji TV, — что-то такое. Тут перед моим мысленным взором предстал Тоно — в блейзере и под ручку с худощавой старшеклассницей с крашеными каштановыми волосами и в приспущенных гольфах, — и я быстренько вырубила воображение. Снова послышался громкий вздох учителя Ито.

— Ну, ты меня извини, конечно, но что ты так страдаешь-то? Ты глянь на свои оценки: или колледж, или техникум, или работа. Если родители согласны тебя кормить, езжай на Кюсю в колледж или техникум, если нет, ищи место в Кагосиме. Правильно я говорю-то? Канаэ Сумида, поведайте нам, что вы про всё про это думаете.

— Не знаю… — тихо пробормотала я и опять погрузилась в молчание. Голова шла кругом, меня будто засасывало в воронку. Зачем этот человек специально вызвал меня по радио, зачем впутывает в это дело мою сестру? Зачем он отрастил бороду? Зачем носит сандалии?.. Быстрее бы заканчивалась большая перемена, твердила я про себя.

— Сумида, ты чего молчишь-то? Ты хоть меня поняла?

— Да… Ещё раз извините.

— Сегодня же вечером спроси сестру. Я сам с ней о тебе поговорю.

Вот чего я совсем-совсем не уразумела: почему этот человек так и норовит сделать мне побольнее?

Гребу прочь от берега — и вижу прямо перед собой огроменную волну. Окутанный мириадами брызг бурун несётся на меня, словно каток. В последний момент перед столкновением я с силой толкаю доску под воду и подныриваю. Сегодня волны идут косяком. Чтобы скорее вынырнуть, несколько раз делаю «утку».

…Тут оставаться нельзя, думаю я.

Тут мне ничего не светит. Вперёд, прочь от берега! Отчаянно двигаю руками. На меня давит толща воды. «Нельзя тут оставаться, нельзя…» — твержу я про себя как заклинание.

И понимаю вдруг, что на эти слова идеально накладывается образ Тоно.

Такое со мной бывает. Иногда плывёшь к волне — и, точно как экстрасенс, что-то предвидишь. У магазинчика после уроков, на пустой стоянке для мотороллеров, утром за школой Тоно пишет кому-то письма, и до меня доносится его крик: мне нельзя тут оставаться! Я знаю, что у тебя в голове, Тоно. Потому что я такая же. Не один ты говоришь себе, что тут оставаться нельзя. Тоно-кун, Тоно-кун, Тоно-кун… Я повторяю это имя, меня вдруг подхватывает волна, и я почти успеваю принять правильную позу, чтобы эту волну оседлать, но она рассыпается, и я кубарем лечу в море. Нечаянно глотаю солёную воду и спешно всплываю, цепляясь за доску, хрипя и откашливаясь. Из носа текут сопли, глаза слезятся, и настроение такое паршивое, что действительно хоть плачь.

На обратной дороге в школу сестра о профессиональных предпочтениях не заговаривает.

Вечер, без четверти восемь. Сижу на корточках в магазине, выбираю напиток. Сегодня — одна. Сколько я ни ждала Тоно у стоянки для мотороллеров, он так и не появился. Явно не мой день. В итоге опять покупаю йогурт. Облокотившись о припаркованный у магазина скутер, выпиваю сладкую жидкость одним глотком, надеваю шлем и сажусь в седло.

Наблюдая краем глаза за тем, как на западе вдоль горизонта тлеет закат, направляю скутер вверх на боковую дорогу. Слева и внизу мелькают и скрываются из виду огни города, вдалеке за лесом виднеется океанский берег. Справа бегут холмы, покрытые полями. Для нашего сравнительно плоского острова вид, открывающийся с этой дороги, очень живописен, а ещё это та самая дорога, по которой ездит домой Тоно. Если ехать медленно, может быть, он меня догонит. Или Тоно уехал из школы раньше меня? Мотор скутера заходится кашлем, на секунду глохнет, потом как ни в чём не бывало возвращается к жизни. Да мой «каб» — совсем уже старичок! «Эй, ты в порядке?..» — шепчу я и тут замечаю впереди оставленный на обочине скутер, «Его скутер!» — непонятно с чего решаю я, торможу и останавливаюсь рядом.

Почти непроизвольно лезу вверх по склону холма. Ноги сминают мягкую летнюю траву. Ни фига себе. Что это я делаю, а? Неожиданно успокаиваюсь. Может, это и в самом деле был скутер Тоно, но только чего я хочу добиться, свалившись как снег на голову? Решаю, что чем так встречаться с Тоно, лучше уж никак. Для меня самой — уж точно. Вот только ноги несут меня всё дальше, высокие заросли вдруг заканчиваются, и я вижу Тоно. Он сидит на самой вершине холма спиной к звёздному небу и явно пишет кому-то письмо.

Словно отозвавшись на моё волнение, налетает ветер, треплет волосы и одежду, шелестит травой. В ответ начинает колотиться сердце, и я, чтобы заглушить его стук, иду вверх по холму, намеренно производя побольше шума.

— Эй, Тоно-кун!

Он замечает меня и, слегка удивившись, говорит громко:

— О, Сумида? Что-то случилось? Как ты меня нашла?

Я иду к нему быстрым шагом и отвечаю:

— Э-э-э… Я увидела твой «каб», вот так и нашла! Можно?

Себя я убеждаю в том, что ничего страшного не происходит.

— Ага, ну ясно. Очень тебе рад. Не видел тебя сегодня на стоянке…

— И я тебя там не видела! — говорю я, стараясь изо всех сил, чтобы голос звучал беспечно. Снимаю с плеча спортивную сумку и присаживаюсь рядом с Тоно. Ты рад? Ты правда рад, Тоно-кун? У меня слегка щемит в груди. Так бывает всегда, когда я оказываюсь рядом с ним. В голове проносится: тут оставаться нельзя. Я и не заметила, как на западе горизонт погрузился во тьму.

С каждым порывом ветер усиливается, на раскинувшихся далеко внизу полях мерцают огни. В школе, которая видится отсюда совсем маленькой, погасли ещё не все окна. По государственному шоссе мчится под пульсирующими жёлтыми светофорами одинокая машина. Гигантский белый ветряк при городском спорткомплексе вращает мощными лопастями. Облаков много, движутся они быстро, а в промежутках между ними видно Млечный путь и «летний треугольник». Вегу, Альтаир, Денеб. Завывает ветер в ушах, шелестит трава, потрескивают деревья, скрипят теплицы, дают грандиозный концерт насекомые, и все эти звуки перемешиваются. Сильный ветер понемногу рассеивает моё беспокойство. На холме густо пахнет зеленью.

Мы с Тоно сидим рядышком и смотрим на вечерний пейзаж. Моё сердце уже не рвётся из груди, оно бьётся ровно, и я искренне рада тому, что плечо Тоно почти касается моего.

— Ты решил, куда будешь поступать?

— Да. В университет в Токио.

— Токио… Ну конечно. Я так и думала.

— Почему?

— Мне казалось, что ты уедешь куда-нибудь далеко, — говорю я, сама удивляясь тому, что ничуть не переживаю. Я-то думала, что стоит мне услышать, как Тоно говорит об учёбе в Токио или о чем-то таком, как у меня в глазах потемнеет. Мы немного молчим, потом я слышу его добрый голос:

— …Сумида, а ты?

— Я?.. Да я толком не знаю, что со мной будет завтра! — говорю я откровенно, думая о том, как же Тоно сейчас удивится.

— Наверное, со всеми так.

— Да ладно?! Ты разве такой?

— Такой.

— Со стороны кажется, что ты всё для себя решил!

— Не-а, — он спокойно улыбается и продолжает: — Я только и делаю, что сомневаюсь. Думаю, что в конце концов я к чему-нибудь приду. А на душе неспокойно.

Сердце колотится. Оттого, что сидящий рядом мальчик думает о таких вещах, оттого, что он доверяет их мне одной, обрадованное сердце стучит как бешеное.

— Вот как. Понятно…

Сказав это, я бросаю взгляд на его лицо. Тоно уставился на далёкий огонёк. Он выглядит беззащитным, совсем как маленький ребёнок. И я осознаю, что по-прежнему люблю этого человека.

…Вот так. Это самое важное, самое яркое из того, что я поняла о себе. То, что я его люблю. Потому-то я и черпаю силы из слов, которые он говорит. Во мне нарастает желание благодарить — кого бы то ни было, где бы то ни было — за то, что Тоно есть на этом свете. Благодарить его родителей, благодарить Бога. Я достаю из сумки «Опросник профессиональных предпочтений», загибаю один угол, потом другой. Тем временем ветер утихомиривается, шелест травы стихает, умолкают цикады.

— …Это самолётик?

— Угу!

Сложив из листа самолёт, я запускаю его в сторону города. Он на удивление долго летит по прямой, потом, подхваченный порывом ветра, стремительно поднимается в небо и исчезает во тьме. Сквозь прореху в стане облаков за нами подглядывает ясный Млечный путь.

* * *

«Где тебя носит так поздно? А ну быстро в ванну, пока не простыла» — подгоняет меня сестра, и я плюхаюсь в тёплую воду. Первым делом растираю предплечья. Мышцы на них просто задеревенели. А ещё мои руки кажутся какими-то… ужасно тяжёлыми. Тоскую по лёгким, воздушным как пастила рукам. Удивительно: я смотрю в лицо собственным комплексам, нисколько не переживая. Телу тепло, сердцу — тоже. Я всё ещё слышу наш разговор на холме, спокойный голос Тоно, слова, которые он сказал мне на прощание. Они эхом отдаются у меня в голове, и по коже бегут приятные мурашки. Вдруг расплываюсь в улыбке. Думаю, не заболела ли я, и неожиданно для себя тихо выдыхаю: «Тоно-кун…» Отголоски имени легко разлетаются и растворяются в банном паре. Счастливая, думаю, какой же это был прекрасный день, и возвращаюсь к воспоминаниям.

На обратной дороге мы случайно увидели громадную фуру, которая ехала очень медленно. Тягач, такой огромный, что колеса у него были в мой рост, тащил длинный, как дорожка в бассейне, белый прицеп с гигантской гордой надписью:

NASDA / НАЦИОНАЛЬНОЕ КОСМИЧЕСКОЕ АГЕНТСТВО

За этой фурой двигались две такие же, в промежутках между ними ехали легковые автомобили и шли люди с красными сигнальными жезлами. Фуры везли ракету. О том, как это делается, мне рассказывали, но своими глазами я наблюдала за перевозкой ракеты впервые. Ракеты доставляют по морю в один из наших портов и неспешно, со всеми предосторожностями транспортируют под покровом ночи на южную оконечность острова, на стартовую площадку.

— Где-то пять километров в час, — сказала я, вспомнив, что мне говорили о скорости, с которой возят ракеты, а Тоно выдавил: «А-а…» — словно мои слова его чем-то ошарашили. Мы заворожено смотрели на еле ползущие фуры. Могла ли я допустить мысль, что мне вместе с Тоно посчастливится увидеть что-нибудь столь необычное?

Вскоре зарядил дождь. Летом это обычное дело: дожди начинаются внезапно, причём льёт как из ведра. Мы быстро тронулись с места и поспешили домой. Тоно ехал впереди, и его спина, освещаемая моей передней фарой и мокрая от дождя, казалась мне теперь чуть ближе, чем раньше. Ехать нам по пути; как обычно, мы вместе подъехали к моему дому и расстались у входа.

— Сумида, — сказал Тоно на прощание, подняв визор шлема. Дождь лил всё сильнее, мокрого Тоно освещали тусклые жёлтые лампы моего дома. Прилипшая рубашка очерчивала торс, и когда я смотрела на Тоно, у меня замирало сердце. Наверное, я выглядела точно так же — и у него тоже замирало сердце. — Спасибо тебе за сегодня. Иди скорее в дом, ты вся промокла.

— И тебе, и тебе! Извини, что я вот так вот, не спросясь…

— Но мы замечательно поговорили. Ну, до завтра. Береги себя, не простудись. Спокойной ночи.

— Ага. Спокойной ночи, Тоно-кун.

«Спокойной ночи, Тоно-кун», — еле слышно сказала я, сидя в тёплой ванне.

После ванны ужинаю тушёными овощами, жареной мохами[10] и сасими из кампати[11]. Ужин такой вкусный, что я дважды прошу маму доложить в чашку риса.

— Какой хороший у тебя аппетит, — говорит мама, передавая мне очередную пиалу риса.

— Умять три чашки риса в один присест — на такое не способна ни одна девочка в школе, — изумляется сестра.

— Да я просто проголодалась. Слушай, сестрица… — говорю я, набивая рот мохами. Макаю жареную рыбу в соус. Ням-ням! Вкуснотища. — С тобой сегодня говорил учитель Ито?

— А-а, да, говорил.

— Прости меня, сестрица…

— Ты ни в чём не виновата. Торопиться некуда.

— Канаэ, расскажи-ка, что ты такое натворила? — спрашивает мама, подливая сестре чай.

— Да пустяки. Один мой коллега перенервничал, — отвечает сестра так, будто и в самом деле ничего не случилось, и я в который раз думаю: какое счастье, что мне досталась такая прекрасная сестрица.

Той ночью мне приснился сон.

Сон о том времени, когда я нашла Кабу. Не «каб» — скутер «Хонда», а Кабу — собаку породы сиба-ину[12], которая у нас живёт. Я подобрала её на побережье, когда училась в шестом классе младшей школы. В то время я завидовала сестре, у которой был «каб» (в смысле, скутер), вот и назвала собаку Кабу.

Во сне я почему-то не ребёнок, мне, как и наяву, семнадцать лет. Прижимая щенка Кабу к груди, я иду по песчаному берегу, залитому странным светом. Смотрю на небо и понимаю, что солнца там нет, небосвод сплошь усеян неподвижными сияющими звёздами: красными, зелёными, жёлтыми — самых разных цветов — и все они мерцают. Через всё небо проходит лучезарный Млечный Путь, похожий на гигантскую колонну. Что это за место такое, удивляюсь я. Вдруг вижу, что вдалеке по берегу шагает какой-то человек. И понимаю, что знаю этого человека очень хорошо.

Неожиданно превратившись в ребёнка, я понимаю; для меня — будущей этот человек станет очень-очень важным.

Неожиданно превратившись в ровесницу сестры, я понимаю: этот человек был очень-очень важным для меня — прошлой.

Когда я проснулась, сон вылетел у меня из головы.

Примечания

10 - Так на Танэгасиме называют японскую рыбу-попугая (яп. будай, лат. Calotomus japonicas).

11 - Японское название китайской лакедры (лат. Seriola dumeriti). Сасими (саш ими) — традиционное японское блюдо из морской рыбы.

12 - Охотничья порода собак, выведенная на Хонсю.

— Сестрица, когда ты получила водительские права?

— На втором курсе, когда мне было девятнадцать лет. В Фукуоке.

Хотя это и моя сестра, но когда она ведёт машину, я думаю; какая же она сексуальная. Тонкие пальцы, лежащие на руле, чёрные волосы, искрящиеся в утреннем свете, манера поглядывать в зеркало заднего вида, движение, которым она переключает передачи… Задувающий в открытое окно ветер доносит до меня слабый аромат её волос. Хотя мы с сестрой пользуемся одним и тем же шампунем, мне кажется, что её волосы пахнут нуда лучше, чем мои. Непроизвольно одёргиваю подол юбки.

— Слушай, сестрица, — говорю я, глядя на сестру, которая, не отвлекаясь, ведёт автомобиль. Ух, какие длинные у неё ресницы — Пару лет назад ты приводила домой какого-то парня, помнишь? Как его звали Кибаяси-caн?..

— Ну да, Кобаяси-кун.

— А где он теперь? Вы же вроде вместе были…

— Чего это ты вдруг? — отвечает сестра чуть удивлённо. — Мы с ним разошлись, довольно давно.

— Ты хотела выйти за него замуж? За этого Кобаяси?

— Одно время — да, хотела. А потом расхотела, — говорит она печально, а потом улыбается.

— Ясно…

На языке у меня вертится вопрос: «Почему расхотела?», но вместо него я задаю другой;

— Тебе было тяжело?

— Ещё бы. Мы несколько лет были вместе. Жили в одной квартире…

Сворачиваем налево и въезжаем на узкую дорогу, ведущую к берегу. Солнце светит прямо в глаза. В синем небе — ни единого облачка. Сестра жмурится и опускает противосолнечный козырёк. Даже это её движение кажется по-своему чувственным.

— Сейчас мне кажется, что не слишком-то мы и хотели, чтобы всё закончилось свадьбой. Бывает так, что два человека вместе, а конечной цели у них нет. Конечной цели — в смысле, места, куда оба хотят попасть.

— Угу, — я не очень понимаю, о чём речь, но всё равно киваю.

— Когда ты один, цель, к которой стремишься, одна, когда с кем-то — другая. А мы с ним были вместе, потому что чувствовали, что не можем друг без друга.

— Угу…

«Цель, к которой стремишься» — к этим словам я возвращаюсь снова и снова. Мой взгляд скользит по обочине, на которой цветут россыпи диких бархатцев и лилий. Яркие жёлтые и белые растения — такого же цвета, как моя гидрофутболка. «Какие красивые! И какие интересные у них цветы» — думаю я.

— А чего тебя вдруг это всё заинтересовало? — спрашивает, глядя на меня, сестра.

— Ну… просто решила спросить, вот и всё.

И тут же задаю вопрос, который очень хочу задать.

— Сестрица, скажи, когда ты училась в старшей школе, у тебя был парень?

Сестра, явно развеселившись, улыбается.

— Не было у меня парня. Как и у тебя, — отвечает она. — Канаэ, я в старшей школе была точно такая же, как ты.

С того дождливого вечера, когда Тоно проводил меня до дома, прошло две недели, за это время наш остров миновал тайфун. Ветер, тормошащий сахарный тростник, наполняется прохладой, небо становится самую чуточку выше, облака обретают округлые формы, одноклассники, ездящие на «кабах», надевают лёгкие куртки. За эти две недели поехать домой вместе с Тоно мне ни разу не удалось, и оседлать волну я по-прежнему не могу. Однако сёрфингом занимаюсь чем дальше, тем охотнее.

— Слушай, сестрица…

Натирая сёрфборд воском, чтобы ноги не скользили, я заговариваю с сестрой, которая читает книгу на водительском сиденье. Машина, как обычно, припаркована на прибрежной стоянке, я уже переоделась в гидрофутболку. Половина седьмого утра, ехать в школу только через час, есть время побыть на море.

— М?

— Насчёт этой профориентации…

— Угу.

Я примостилась под распахнутой вверх задней дверью «степвагона» и умудряюсь вести беседу, сидя к сестре спиной. В море вдали от берега застыл огромный серый корабль, похожий на военный. Это корабль NASDA.

— Понятия не имею, что мне делать. Ну и ладно. Я пока что ничего не решила…

Заканчиваю натирать сёрфборд, откладываю похожий на обмылок кусок воска в сторону и договариваю, не дождавшись ответа сестры;

— Буду потихоньку продвигаться вперёд — и всё получится. Ну, я пошла!

Хватаю доску и с лёгким сердцем бегу к морю. Вспоминаю, что сказал в тот день Тоно: «...Делаю что могу и в конце концов к чему-нибудь приду». И понимаю: раз по-другому никак, значит, пусть будет как есть.

Небо и море одинаково синие, и у меня ощущение, что я дрейфую в абсолютно пустом пространстве. Отплываю от берега, то гребу что есть сил, то подныриваю под волны, и с каждой секундой граница между душой и телом, между телом и морем становится всё более зыбкой. Плыву всё дальше, почти на автомате оцениваю форму набегающей волны и расстояние до неё, понимаю, что не стоит и пытаться, толкаю тело вместе с доской под воду и прохожу сквозь волну. Следующая волна кажется мне подходящей, я разворачиваю сёрфборд и жду, когда она приблизится. Вскоре я ощущаю, как волна тянет доску вверх. Потом всё происходит очень быстро. Доска начинает скользить по «лицу» волны, я выпрямляю торс, упираюсь ногами в сёрфборд, перемещаю центр тяжести. решаю поймать эту волну. Горизонты резко раздвигаются, мир на мгновение приоткрывает передо мной свои лучезарные тайны...

Мгновение проходит, и волна привычно захлёстывает меня с головой.

Но теперь я уже знаю, что этот огромный мир меня не отвергает. Для того, кто смотрит издалека, например, для моей сестры, я сливаюсь со сверкающим океаном. Вот почему я опять гребу в море. Ловлю волну — снова и снова. И не могу думать ни о чём больше.

Тем утром я покорила волну. До безупречности плавно и так неожиданно, что сама не поверила.

Если каких-то семнадцать лет — целая жизнь, значит, я всю жизнь ждала этой минуты, думаю я.

* * *

Я знаю, что это за мелодия. Серенада Моцарта. Её исполнял на концерте оркестр класса, где я училась, когда перешла в среднюю школу, я в том оркестре играла на мелодической гармонике. Мне очень нравилось дуть в трубку, нажимать при этом на клавиши и самостоятельно извлекать из инструмента звуки. В то время Тоно в моей жизни ещё не было. И сёрфингом я тогда не занималась. Если оглянуться назад, как же просто мне тогда жилось, думаю я.

Японское слово «серенада» пишется иероглифами «маленький», «ночь» и «мелодия». Получается «маленькая ночная мелодия». Наверное, серенады играли тихими уютными ночами, такими же, как та ночь, когда Тоно проводил меня до дома. Эту серенаду передают как будто для нас. Внутри меня растёт напряжение. Тоно-кун. Сегодня мы точно должны поехать домой вместе. После школы я даже на море не пойду, буду ждать Тоно. Сегодня шесть уроков, занятия в секциях накануне экзаменов укорочены…

— …Наэ?

— А?

— Канаэ, ты чего?

Это дёргает меня Саки-тян. На часах 12:55. Идёт большая перемена, из динамиков льётся тихая классическая музыка, мы с Саки-тян и Юкко, как обычно, разложили перед собой обед.

— Ой, извини. Что ты сказала?

— Ты настолько ушла в себя, что положила в рот яйцо, а прожевать забыла, — говорит Саки-тян.

— Да ещё и улыбаешься, — добавляет Юкко.

Я в спешке пережёвываю половинку вареного яйца. Вкуснотища. Глотаю.

— Простите-простите. Так что ты говоришь?

— Я говорю, что этой Сасаки признался в любви ещё один мальчик.

— А. Ну да. Она такая красавица, — говорю я и отправляю в рот спаржу, завёрнутую в бекон. Какой же вкусный обед приготовила мне мама!

— Кстати, Канаэ, а что это ты сегодня такая счастливая? — осведомляется Саки-тян.

— Ага. Мне даже как-то не по себе. Увидел бы тебя Тоно — влюбился бы, — а это Юкко.

Сегодня их подколки меня не достают. Пытаюсь прикинуться дурочкой: «А?..»

— Что сегодня с нами такое? Дело ясное, что дело тёмное!

— Ага… У вас с Тоно что-то было?

В ответ я непринуждённо поддакиваю и многозначительно ухмыляюсь. Не уточняя, что на деле всё ещё впереди.

— Да ладно! — синхронно изумляются обе. Что, быть такого не может?

Я-то знаю, что моя любовь не будет безответной вечно. Сегодня я оседлала волну — и наконец-то скажу Тоно, что я его люблю.

Вот так. Если я не скажу ему это сегодня, в день, когда покорила волну, то потом точно уже не скажу ни за что и никогда.

16:40. Смотрюсь в зеркало в туалете, который расположен посередине коридора, соединяющего школу с библиотекой. После шестого урока, который закончился в полчетвёртого, я вместо том, чтобы поехать на море, пошла в библиотеку. Само собой, заниматься я была не в состоянии, поэтому просто сидела, подперев голову руками, и любовалась пейзажем за окном. В туалете стоит мёртвая тишина. Гляжу в зеркало и думаю, как быстро растут мои волосы. Уже достают до плеч. В средней школе я носила длинные волосы, а когда перешла в старшую и начала заниматься сёрфингом, стала стричься коротко. Ну и ещё, конечно, потому, что в старшей школе работает учителем моя сестра. Мне становилось не по себе при одной мысли, что меня будут сравнивать с сестрой — длинноволосой красавицей. А теперь я размышляю о том, не отпустить ли волосы снова.

В зеркале отражается моё загорелое лицо с покрасневшими от волнения щеками. Интересно, какой я отражаюсь в глазах Тоно? Какой величины у меня глаза, какой формы брови, какой длины нос, какого оттенка губы? Какого я роста, какие у меня волосы, какая грудь? На меня наваливается привычное смутное отчаяние, но я всё равно придирчиво осматриваю каждую деталь своего тела. Зубы, форма ногтей, хоть что-то… пожалуйста. Пусть ему что-нибудь во мне понравится.

Половина шестого. Как всегда, стою за школой у стоянки для мотороллеров. Солнце всё больше склоняется к западу, школа отбрасывает длинную тень, и земля чётко делится на светлую и тёмную половины. С того места, где стою я, как раз начинается тень. Поднимаю голову: небо ещё светло-синее, но синева куда более блеклая, чем в полдень. Только что певшие кумадзэми, которыми кишат кусты и деревья, смолкли, и вступил нестройный хор множества насекомых, живущих в траве. Но этот хор перебивает другой, куда более громкий звук — оглушительное биение моего сердца. Я чувствую, как бурлит циркулирующая по телу кровь. Чтобы хоть немного успокоиться, дышу как можно глубже, но напряжение так велико, что иногда, сделав вдох, я забываю сделать выдох. Замечая, что не дышу, выдыхаю весь воздух из лёгких, сердце от неровного дыхания просто сходит с ума… Если я не смогу признаться сегодня. Если я не признаюсь сегодня. Почти теряя сознание, в стотысячный раз выглядываю из-за угла и упрямо гляжу на стоянку.

Потому-то, когда Тоно окликает меня: «Сумида!» — я вместо того, чтобы обрадоваться, теряюсь и вспыхиваю. От неожиданности чуть было не кричу — и что есть сил давлю готовый вырваться крик.

— Едешь домой?

Тоно заметил, как я смотрю из-за угла, и своей вечно спокойной походкой идёт со стоянки ко мне. С видом преступника, пойманного с поличным, шагаю навстречу и отвечаю:

— Угу.

— Понятно. Раз так, поехали вместе, — говорит Тоно, и голос у него, как всегда, очень добрый.

Шесть часов вечера. Мы с Тоно стоим у витрины с напитками, из западного окна на нас падают прямые лучи заходящего солнца. Обычно я заезжаю в магазинчик, когда темнеет, и оттого, что сейчас он выглядит совершенно по-другому, меня охватывает беспокойство. Вечерний свет греет левую щеку, а я думаю: какая уж тут «маленькая ночная мелодия». Солнце ещё не зашло! Сегодня я точно знаю, что куплю. Такой же, как у Тоно, «дэйри-кофе». Не раздумывая, беру упаковку этого напитка, и удивлённый Тоно говорит: «Сумида, ты сегодня так быстро выбрала?» Не глядя в его сторону, подтверждаю: «Угу». Я должна признаться ему в любви. До того, как мы доберёмся до моего дома. Сердце в груди так и прыгает. Хоть бы играющая в магазинчике попса поглотила моё сердцебиение, молю я.

Снаружи закат чётко делит весь мир на свет и тень. Двери расходятся, и мы попадаем в область света. Заворачиваем за угол, где на маленькой парковке стоят наши скутеры, и попадаем в область тени. Я смотрю на спину Тоно, который входит в тень, держа в одной руке картонную коробку с «дэйри-кофе». Его спина в белой рубашке куда шире моей. Уже оттого, что я вижу эту спину, моё сердце болит и ноет. Я люблю Тоно очень-очень сильно. Он шагает всего в сорока сантиметрах от меня, и вдруг отдаляется ещё на пять сантиметров. Неожиданно на меня накатывает одиночество. Подожди, думаю я, и моя рука сама хватает Тоно за рубашку. Гори всё огнём, но сейчас я скажу ему, что я его люблю.

Он замирает. Он великодушно даёт мне время и медленно оборачивается. Я почти слышу, как он твердит себе: «Тут оставаться нельзя…» — и вздрагиваю.

— Что случилось?

В самой глубине души вздрагиваю ещё раз. Абсолютно спокойный, добрый, холодный голос. Невольно всматриваюсь в лицо Тоно. Ни следа улыбки. Твёрдая, непоколебимая решимость в спокойных глазах.

В итоге я так и не призналась ему в любви. Что бы я ни сказала — было видно; я ему совсем не нужна.

* * *

«Кичкичикичи...» — разносится по острову пение хигураси. Где-то в далёкой роще тихо чирикают, готовясь встречать ночь, птицы. Ещё не скрывшийся за горизонтом краешек солнечного диска расцвечивает наш путь всеми оттенками багрянца.

Мы с Тоно идём по узкой дорожке, зажатой между полями сахарного тростника и батата. Идём молча. Слышен только повторяющийся перестук шагов — моих и его. Нас разделяют полтора шага, я изо всех сил стараюсь не отдаляться от него, но и не приближаться. Тоно ступает широко. Видимо, он на меня сердится, думаю я, бросаю на Тоно быстрый взгляд и вижу, что он с тем же, что и обычно, выражением смотрит на небо. Опускаю голову, разглядываю тени от своих ног на асфальте. Почему-то вспоминаю про скутер, который остался стоять у магазина. Я не оставила его там насовсем, но меня всё равно мучает совесть, как если бы я совершила предательство.

После того, как я не призналась Тоно в любви, моё состояние души будто передалось двигателю «каба», и он отказался заводиться. Я жала на кнопку стартера, давила на рычаг ножного пуска, но двигатель оставался нем как рыба. Я бы так и осталась на стоянке у магазина верхом на «кабе», не зная, что делать, если бы не добрый Тоно — он пришёл ко мне на помощь с такой готовностью, что я немного смутилась и подумала: нет, я ошибалась, когда решила, что он совсем ко мне равнодушен.

— Видимо, свеча зажигания приказала долго жить, — сказал Тоно, быстро осмотрев мой «каб». — Скутер старый?

— Угу, сестра на нём ездила.

— Когда ты разгонялась, двигатель хрипел?

— Может быть, — я вспомнила, что в последнее время «каб» заводился не слишком охотно.

— Оставим «каб» здесь, пусть потом твои родные его заберут. А мы пойдём пешком.

— Эй, не надо меня провожать! Тоно-кун, поезжай домой! — тут же выпалила я. Не хотела ему навязываться. А он ответил добродушно:

— Мне отсюда недалеко. И я бы с радостью прогулялся.

Я не понимала, почему он так себя ведёт, и готова была расплакаться. Мой взгляд упал на две упаковки «дэйри-кофе», стоящие рядышком на скамейке. На миг мне показалось, что я точно ошиблась, решив, что совсем ему не нужна. Но…

Ни в чём я не ошиблась.

Иначе почему мы продолжаем идти в полном молчании? Тоно-кун, ты всегда сам предлагаешь проводить меня до дома. Почему ты со мной не разговариваешь?

Почему ты со мной всегда такой добрый? Почему ты вообще мне встретился? Почему я так сильно в тебя влюбилась? Почему? Почему?

Сама не своя шагаю по дороге, и искрящийся в закатных лучах асфальт под моими ногами постепенно мутнеет. Пожалуйста. Тоно-кун, прошу тебя. У меня нет больше сил держаться. Я не могу. Из глаз льются слезы. Размазываю их по щекам, но этот поток не остановить. Я должна прекратить плакать до того, как Тоно заметит. Изо всех сил сдерживаю рыдания. Но он, конечно же, заметит. И раздастся добрый голос. Уже.

— …Сумида! Что с тобой?

Прости. Я знаю, что ты не желаешь мне зла. С трудом подбираю слова, чтобы ответить.

— Прости… ничего. Прости меня…

Останавливаюсь, прячу лицо, рыдаю и ничего не могу с собой поделать. Слезы льются и льются. Слышу, как Тоно грустно шепчет; «Сумида…» Впервые за все эти годы он настолько ко мне неравнодушен. В его голосе — печаль, и от этого я печалюсь ещё больше. Хигураси поют громче некуда, их стрекот повсюду. Моё сердце истошно кричит. Тоно-кун! Тоно-кун! Прошу тебя, пожалуйста! Не будь со мной…

…таким добрым.

Пение хиеуроси идёт на убыль и вдруг стихает. Я чувствую, как весь остров погружается в безмолвие.

Миг спустя тишину взрывает оглушающий рёв. Я ошарашено поднимаю голову и сквозь мутное стекло слез вижу, как с далёкого холма взмывает в небо огненный шар.

Это стартовала ракета. Вырвавшееся из дюз сияние озаряет небеса и уносится вверх. Воздух над островом вибрирует, пламя летящего по прямой космического аппарата освещает сумеречные облака куда ярче солнца. Вслед за сиянием возносится всё выше и выше столп белого дыма. Этот колоссальный столп перехватывает закатные лучи, деля небосвод на светлую и тёмную половины. Сияние и дым упрямо рвутся в бесконечности. Бросая в дрожь каждую молекулу атмосферы от земли до заоблачных высей, над островом разносится долгое пронзительное эхо — словно скорбный крик рассечённого неба.

Прошло, как мне показалось, около минуты прежде, чем сияние в просветах между облаками угасло, и ракета скрылась из вида.

А мы с Тоно стоим как вкопанные, уставившись в небо и не произнося ни слова, пока ветер не рассеивает возвышающуюся над всем и вся гигантскую колонну дыма. Потихоньку возобновляются клёкот птиц, стрекот цикад, шёпот ветра, и я замечаю, что солнце проваливается за линию горизонта. Синева над нашими головами понемногу сгущается, в ней проклёвываются первые звезды, воздух начинает холодить кожу. И я внезапно всё понимаю.

Мы хоть и смотрим в одно и то же небо, но видим там каждый своё. Когда Тоно смотрит на меня, он меня не видит.

Но Тоно добрый. Он очень добрый, и готов идти рядом, только смотрит он всегда сквозь меня на кого-то очень-очень далёкого. Моим мечтам о Тоно не суждено сбыться. Я понимаю это так ясно, будто могу прочесть его мысли. И также ясно я осознаю, что мы с Тоно никогда не сможем быть вместе.

* * *

Пока мы шли домой, на ночном небе появилась круглая луна, источающая бледный свет, и очертания подгоняемых ветром облаков стали чёткими, как днём. На асфальт падали две наши чёрные как уголь тени. Подняв глаза, я увидела электрический провод, делящий полную луну на две равные половинки, и подумала, что я сегодня — точно как эта луна. Я до и после того, как мне удалось поймать волну. Я до и после того, как мне открылось сердце Тоно. Моё вчера ничем не похоже на моё завтра. С завтрашнего дня я буду жить совсем не в том мире, в каком жила до дня сегодняшнего. И всё-таки.

И всё-таки, думаю я, погасив в комнате свет, завернувшись в футон, вглядываясь в лунное серебро, которое сквозь окошко пролилось в темноту и похоже на большую лужу. Глаза опять наполняются слезами, сияние луны затуманивается. Слезы бегут не переставая, я всхлипываю, начинаю реветь. Щеки мокрые, из носа течёт, у меня нет больше сил себя сдерживать, и я рыдаю в голос.

И всё-таки.

И всё-таки завтра, и послезавтра, и всегда я буду его любить. Что бы ни случилось, я буду любить Тоно. Тоно-кун, Тоно-кун. Я тебя люблю.

Я думала только о Тоно, и слезы текли из моих глаз, а потом я уснула.

Той ночью ей приснился сон.

Сон о далёком прошлом. И он, и она — ещё дети. Тихая ночь, беззвучно падают снежинки, огромная равнина вся покрыта снегом, вдалеке светят редкие огни домов, на свежем снеговом насте — только его и её следы.

Неподалёку высится одинокое дерево, огромная сакура. Она много темнее окружающей тьмы и кажется провалом в никуда, внезапно разверзшимся в пространстве. Он и она замерли перед сакурой. Оба не отрываясь смотрят на бесконечные снежинки, неспешно падающие откуда-то сверху, из темноты, с которой сливаются ствол и ветви дерева, и она думает о том, что ждёт её впереди.

Она уже осознала, что стоящий рядом любимый мальчик, который до сих пор служил ей поддержкой и опорой, уедет далеко-далеко; осознала и смирилась. В мыслях она снова и снова возвращается к письму, полученному за несколько недель до их встречи: он писал, что его семья опять переезжает. И всё-таки.

И всё-таки, заглядывая в бездонную тьму, она думает о том, что он уедет, что рядом уже не будет ни этих плеч, ни этой нежности, и ею овладевают беспокойство и одиночество. Всё это давным-давно прошло и должно быть забыто, думает она во сне. Но тяжесть на сердце не проходит, словно всё случилось только что и рана ещё свежа. Как хорошо было бы, если б снежинки превратились в лепестки сакуры, думает она.

Как хорошо было бы, если бы настала весна. Если бы мы двое без потерь пережили ту зиму, встретили весну, жили в одном городе и по пути домой всегда смотрели на ту сакуру. Как хорошо было бы, если бы сейчас всё было именно так, а не иначе…

Однажды ночью он читал книгу.

Перевалило за полночь; он лежал в постели и никак не мог заснуть; сдавшись, он вытащил из сваленных у кровати книг ту, что казалась поинтереснее, открыл жестянку пива и приступил к чтению.

Ночь, холод, тишина. Вместо музыки он включил телевизор, сделав звук потише; в ночном эфире шёл западный фильм. Занавеска была отдёрнута, за окном горели бесчисленные огни большого города, по-прежнему падает снег. Он пошёл после обеда, временами сменяясь дождём, который в свой черёд опять сменялся снегом; после захода солнца снежинки становились всё крупнее и крупнее, пока не начался самый настоящий снегопад.

Он не смог сосредоточиться на книге и выключил телевизор. Стало очень тихо. Последние поезда ушли, не было ни урчания машин, ни воя ветра; казалось, стоит прислушаться — и услышишь, как снаружи, за стенами его квартиры, падает снег.

Неожиданно в нём возродилось давно забытое уютное чувство, будто он окружён неким тёплым коконом и защищён от зла. Размышляя над тем, откуда это чувство взялось, он вспомнил сакуру, которую видел когда-то зимой, давным-давно.

…Сколько же лет прошло? Я закончил тогда первый класс средней школы, значит, больше пятнадцати лет[13].

Сна не было ни в одном глазу; он со вздохом закрыл книгу и одним глотком допил остававшееся на дне банки пиво.

Три недели назад он ушёл из компании, в которой проработал почти пять лет, ушёл в никуда, в свободный поиск; делать ему было нечего, и он целыми днями бил баклуши. Впрочем, именно теперь тревога, которая терзала его много лет, отступила, и сердце успокоилось.

Пробормотав: «Что за фигня со мной происходит?» — он встал из-за котацу[14], набросил висевшее на стене пальто (на соседней вешалке остался висеть костюм), надел у входа ботинки, взял прозрачный зонт и вышел из квартиры. Вслушиваясь в мягкое шуршание, с которым снежинки оседали на зонте, он неторопливым шагом меньше чем за пять минут дошёл до ближайшего магазина.

Замешкался перед стеллажом с периодикой и, поставив рядом корзинку с молоком и полуфабрикатами, быстро пролистал журнал Science. Этот журнал он не брал в руки уже много лет, хотя в старшей школе читал его буквально запоем. В номере были статьи о проблеме таяния антарктических льдов, об интерференции гравитационных волн в нашей галактике, об открытии новой элементарной частицы, о взаимодействии нано-частиц и окружающей среды. Как и прежде, он слегка удивился тому, что в мире всё ещё есть место открытиям и приключениям, и принялся листать журнал.

Ощущение дежавю — будто нечто подобное когда-то уже происходило — застало его врасплох; он вздохнул и понял: да, конечно же, эта самая музыка.

Радиоточка транслировала хит, который когда-то кажется, ещё когда он учился в средней школе, — день и ночь крутили в эфире. Слушая знакомую до боли мелодию и подбирая со страниц Science крупицы научного знания, он подумал, что давно уже не вспоминал о прошлом; от нахлынувших чувств защемило в груди, и даже когда он пришёл в себя, какое-то время по поверхности сознания продолжала бежать едва заметная рябь.

Когда он вышел из магазина, в груди ещё теплился слабый огонёк. Он уже и забыл, когда в последний раз чувствовал, что у него есть душа.

Глядя на то, как валит сплошной стеной снег, он подумал: скоро место снежинок займут лепестки сакуры.

Примечания

13 - К концу первого класса средней школы главному герою было 13 или 14 лет, значит, сейчас ему 28 или 29 (см. сноску 1).

14 - Традиционный японский предмет мебели, низкий деревянный каркас стола, накрытый матрацем, на который положена столешница. Под матрацем располагается источник тепла.

Окончив старшую школу на острове Танэгасима, Такаки Тоно поехал в Токио поступать в университет. На время учёбы он снял маленькую квартиру в получасе ходьбы от станции метро Икэбукуро. Такаки жил в столице с восьми до тринадцати лет, но помнил только окрестности родительского дома в Сэтагая, и за этим исключением Токио оставался для него «неведомой землей». По сравнению с жителями островка, где Такаки провёл юность, токийцы казались жестокими, разговаривали грубо и бездушно. Они без зазрения совести усеивали улицы плевками, швыряли на тротуар бесчисленные окурки и изжёванные жвачки. Такаки не понимал, зачем нужно бросать на дорогу пластиковые бутылки, журналы и упаковки из-под еды. Насколько он помнил, раньше Токио был куда более спокойным и достойным городом.

Но что уж тут сделаешь.

Как бы там ни было, мне в этом городе жить, думал Такаки. Дважды сменив школы, он научился по-всякому заставлять себя привыкать к новым местам. Да и беспомощным ребёнком он уже не был. Повзрослев, Такаки часто вспоминал о том, как сильно переживал, когда — давно же это было! — отца перевели из Нагано в Токио. Как он, держась за руки мамы и папы, ехал по маршруту Оомия — Синдзюку, смотрел в окно поезда и видел пейзаж, совершенна не похожий на холмы и горы, к которым он привык. Такаки знал, что жить в этих местах совсем не хотел бы. Но прошло несколько лет, и ощущение несовместимости с новым местом возникло у Такаки уже при переезде из Токио на Танэгасиму. Когда винтомоторный самолёт сел в маленьком аэропорту острова и отец повёз их по дороге, вдоль которой тянулись одни только поля, луга и электрические столбы, Такаки охватила острая ностальгия по столице.

В конце концов, какая разница, где жить? К тому же на этот раз я переехал по собственной воле. Так он думал, стоя в крошечной комнатке посреди не распакованных ещё картонных коробок и глядя в окно на бесконечные ряды токийских домов.

О четырёх годах в университете даже и вспомнить нечего, думал Такаки. Учась на факультете естествознания, он всегда уделял занятиям много времени, но после окончания лекций в университете не задерживался и в свободные часы занимался подработками, ходил один в кино или слонялся по городу. Иногда, если обстоятельства позволяли, шёл мимо университета в маленький парк, располагавшийся по пути на станцию Икэбукуро, и читал там книгу. Поначалу, когда Такаки смотрел на пёстрые толпы гулявших по парку людей, у него голова шла кругом, но вскоре он привык и к этому. В университете и на работе у Такаки появлялись друзья, по прошествии времени он закономерно потерял контакт со многими, зато с немногими сумел сблизиться ещё больше. Друзья собирались по два три человека на квартире у кого-нибудь из них, пили дешёвый алкоголь, курили, коротали ночи за разговорами о том о сём. На протяжении четырёх лет какие-то убеждения Такаки понемногу менялись, а в других он, наоборот, укрепился.

На первом курсе, осенью, у него появилась возлюбленная. Они познакомились на работе; девушка была его ровесницей и жила с родителями в Иокогаме.

В то время Такаки подрабатывал в университетском кооперативе — продавал во время большого перерыва обеды в упаковках. Он очень хотел найти подработку за стенами университета, но слишком уставал на лекциях и решил, что работа в кооперативе — не самый плохой вариант превратить чуток свободного времени в какие-никакие, но деньги. В 12:10, как только заканчивалась вторая лекция, Такаки сломя голову нёсся в столовую и выкатывал тележку с упакованными обедами со склада к прилавку. Обычно за полчаса они с напарницей продавали до сотни упаковок. Потом садились в уголке столовой и за пятнадцать минут, остававшихся до третьей лекции, поспешно съедали собственный обед. Такаки продавал обеды три месяца. Его напарницей была девушка из Иокогамы.

Это была первая женщина, с которой Такаки начал встречаться. Он многому у неё научился. С ней Такаки познал и доселе неведомые радости, и доселе неведомые печали. С ней он утратил девственность. С ней он понял, каково это — быть настолько сильно привязанным к другому человеку; иногда Такаки мог справиться со своими чувствами, иногда нет, последнее случалось достаточно часто, причём ни любовь, ни ревность контролю вообще не поддавались.

Такаки и девушка из Иокогамы были вместе полтора года. Потом ей сделал признание какой-то мужчина, после чего всё было кончено.

— Тоно-кун, я всё ещё люблю тебя очень-очень сильно, а ты настолько сильно меня не любишь. Я это поняла, и мне очень плохо, — сказала она, рыдая у него в объятиях. Он собрался было возразить, но подумал, что сам виноват в том, что она страдает. И промолчал. Впервые в жизни Такаки почувствовал, как боль в душе становится сильной физической болью.

Он до сих пор не мог забыть, как ещё до первого свидания, в университетской столовой, когда упаковки с обедами бывали распроданы, они садились за один столик и поспешно расправлялись с едой. Он всегда ел обед из кулинарии, а она неизменно приносила немного еды из дома. Она была в белом переднике, ела не спеша, тщательно жевала и аккуратно подъедала всё до последней рисинки. Её порция была по крайней мере вдвое меньше, но Такаки всегда заканчивал есть первым. Он посмеивался над её медлительностью, а она в ответ бросала раздражённо:

— Тоно-кун, это тебе нужно есть помедленнее! Куда ты вечно спешишь?

Гораздо позже Такаки понял, что она имела в виду: ей хотелось, чтобы их совместные обеды в университетской столовой продолжались как можно дольше.

Со следующей своей девушкой Такаки познакомился, конечно, тоже через работу. На третьем курсе он подрабатывал ассистентом учителя подготовительной школы. Четыре дня в неделю Такаки после лекций спешил на Икэбукуро, ехал по линии Яманотэ до Такаданобабы, пересаживался на линию Тодзай и приезжал в район Кагурадзака, где и располагалась школа. Коллектив был маленький: один учитель математики, один учитель английского, пять студентов-ассистентов, включая Такаки, который помогал учителю математики. Это был обходительный мужчина, ещё молодой, лет тридцати пяти, он жил в центре города, заботился о жене и детях, был чрезвычайно педантичен во всем, что касалось работы, обладал умом и обаянием и вообще был на своём месте. Сосредоточившись на подготовке учеников к вступительным экзаменам, он успешно вдалбливал в их головы азы математической науки и умело дополнял программу элементами высшей математики, время от времени демонстрируя ученикам красивые и доступные им формулы. Чтобы удержаться на месте ассистента, Такаки даже погрузился с головой в математический анализ, который изучал в университете. Почему-то он пришёлся учителю по сердцу, и в то время, как другие ассистенты заполняли классный журнал или выставляли оценки, Такаки поручались разного рода ответственные задания; например, он должен был подготовить черновой план урока или проанализировать, как изменились вопросы на вступительных экзаменах. Такаки из кожи вон лез, лишь бы оправдать доверие. Работа того стоила и к тому же очень неплохо оплачивалась.

Девушка тоже была ассистентом и училась в университете Васэда. Красотой она превосходила всех женщин из окружения Такаки. Невысокая, с потрясающей фигурой, прекрасными длинными волосами и поразительно большими глазами, она была красива, думал Такаки, даже не женской, а какой-то звериной красотой. Как бесстрашная олениха, как парящая в вышине птица.

Само собой, на девушку заглядывались. И ученики, и учителя, и студенты-ассистенты использовали любую возможность, заговорить с ней, и только Такаки почему-то держался от неё подальше. Он любовался девушкой издали, но понимал, что болтать с ней ни о чём непросто — слишком уж она красива. Наверное, именно поэтому он и стал подмечать в её поведении странности, если не сказать «отклонения».

Когда с девушкой заговаривали, она отвечала с очаровательной улыбкой, но произносила ровно столько слов, сколько требовалось, чтобы поддержать беседу. Никто в школе этой отчуждённости, казалось, не замечал, напротив, все считали девушку очень любезной и общительной.

«Красавица, однако нос не задирает, скромная и милая» — говорили о ней другие; Такаки это казалось странным, но бегать и разубеждать окружающих он не собирался, да и не задумывался особо, искренне они заблуждаются или просто делают вид. Если девушка не хочет сближаться с людьми, это её личное дело. Просто-напросто все люди разные, у каждой пташки свои замашки. Совать нос в такие дела — себе дороже, думал он.

Но в тот день Такаки не мог с ней не заговорить. Это случилось в декабре, в канун Рождества, на улице была холодрыга. Учитель математики, сославшись на срочное дело, ушёл пораньше, и в школе остались только Такаки с девушкой — им нужно было подготовить план урока. Прошёл почти час прежде, чем Такаки заметил, что с ней что-то не так. Он весь ушёл в сочинение заданий, но тут его внимание привлекло нечто странное. Девушка напротив сидела с опущенной головой и часто-часто вздрагивала. Её зрачки расширились, девушка уставилась на лист бумаги, но было ясно, что она ничего не видит. Её лоб покрылся бисеринками пота. Такаки удивлённо позвал девушку, ответа не последовало, тогда он вскочил и стал трясти её за плечи.

— Эй, Сакагути-сан! Что с вами? Вам нехорошо?

— …Летки.

— А?

— Таблетки. Запить. Питье, — сказала она безжизненным голосом. Такаки вылетел из кабинета в коридор, подбежал к установленному там торговому автомату, купил банку чая, открыл её и принёс девушке. Она трясущейся рукой вытащила из стоявшей у ног сумки упаковку таблеток и пробормотала: «Три…» Такаки вытащил три маленьких жёлтых пилюли, вложил их девушке в рот и дал запить чаем. Прикоснувшись пальцем к её влажным губам, он поразился тому, какие они горячие.

Эта девушка встречалась с Такаки всего три месяца. После себя она оставила столь глубокую рану, что забыть о ней было невозможно. Он думал о том, что такая же рана наверняка осталась и в её душе. Впервые он так внезапно в кого-то влюбился, впервые так сильно возненавидел другого человека. Два месяца они отчаянно старались любить друг друга ещё сильнее, один месяц думали только о том, как бы друг друга побольнее ударить, чтобы совсем добить. После дней невероятного счастья и блаженства настали дни столь невыносимые, что Такаки никого не мог попросить о помощи. Они швыряли друг в друга словами, которые нельзя произносить никогда.

И всё-таки. Как странно устроена жизнь, думал он. Несмотря на то, как всё завершилось, он помнил её ярче, чем кого бы то ни было — какой она была в тот декабрьский день, ещё до того, как они стали встречаться.

Тем зимним днём, спустя минуту-другую после того, как она приняла лекарство, её лицо ожило буквально на глазах. Он даже задержал дыхание, наблюдая за этим поистине удивительным и чудесным феноменом. Он словно смотрел на то, как распускается никем доселе не виданный, растущий в одном только месте на земле цветок. Такаки казалось, что нечто похожее он испытал когда-то давно, когда мир точно так же приоткрыл ему на миг свои тайны. Расставаться с таким чудом во второй раз Такаки не хотел. То, что девушка встречалась с учителем математики, не имело ровным счётом никакого значения.

* * *

Работу он начал искать поздно — спохватился только на четвёртом курсе, летом. Они с девушкой расстались в марте, после чего он долго не хотел никого видеть, вот и промешкал. Осенью при поддержке доброжелательного тьютора Такаки более-менее определился с направлением поисков. Он не знал, чего хочет, и совсем не был уверен в том, что выбрал профессию своей мечты, однако найти работу было необходимо. Можно было остаться в университете и заняться наукой, но Такаки желал сменить обстановку. Хватит уже сидеть на одном месте.

После церемонии окончания университета он вернулся в опустевшую квартиру — вещи уже были упакованы в картонные коробки. Бросил взгляд в маленькое окно кухни, выходившее на восток: за старым деревянным домом высился раскрашенный закатным заревом небоскрёб Sunshine[15]. В южном окне в зазоре между офисными зданиями проглядывал лес небоскрёбов Синдзюку. Двухсотметровые башни в зависимости от времени суток и погоды выглядели по-разному. Когда зеркальных стен касался рассвет, небоскрёбы сияли, как горные пики под первыми лучами утреннего солнца, а в дождливый день их бледные силуэты напоминали далёкие прибрежные скалы, еле различимые в штормящем море. Эту картину Такаки видел четыре года подряд, когда размышлял о чём-то, глядя в окно.

Вскоре на улице начало темнеть, и вознёсшиеся над землёй башни горделиво засияли сотнями и тысячами огоньков. Такаки придвинул к себе стоящую на коробке пепельницу, достал из кармана пачку сигарет, щёлкнул зажигалкой. Он сидел на татами, скрестив ноги, выдыхал дым и смотрел, как перемигиваются в мареве созвездия огней.

Я буду жить в этом городе, подумал он.

Примечания

15 - Небоскрёб в токийском квартале Хигаси-Икэбукуро, построенный в 1978 г. Полное название — Sunshine 60.

Такаки поступил на работу в крупную IT-компанию, расположенную в Митаке. Его должность называлась «разработчик программного обеспечения». Он работал в отделе мобильных разработок, основными клиентами которого были операторы сотовой связи и производители мобильных телефонов; маленький коллектив отдела отвечал за создание софта для КПК с функцией мобильного телефона.

Впервые в жизни получив постоянную работу, Такаки выяснил, что место программиста подходит ему просто идеально. Это была профессия одиночки, она требовала выносливости и концентрации, однако затраченные усилия никогда не пропадали втуне. Если написанная программа работает не так, как предполагалось, ответственность за не выловленные ошибки несёшь только ты сам. Постоянно размышляя и отрешаясь от окружающего мира, Такаки создавал хорошо функционирующее нечто — программу, которая могла состоять из нескольких тысяч строк кода, — и этот процесс дарил ему ни с чем не сравнимую радость. Погрузившись в работу, Такаки почти всегда возвращался домой за полночь и отдыхал хорошо если пять дней в месяц. Но всё равно, просиживая за компьютером по много часов, он не ощущал усталости. Замкнувшись в ограниченном перегородками личном пространстве в белоснежном стерильном офисе, Такаки каждый божий день стучал по клавишам.

Общение с другими людьми сводилось для него почти исключительно к обсуждению рабочих вопросов в кругу коллег; Такаки и сам не знал — то ли это обычное дело среди программистов, то ли особенности рабочего климата отдельно взятой компании. Собираться и выпивать после работы здесь было не принято; в обеденный перерыв каждый съедал обед из кулинарии на своём месте; приходя в офис и покидая его, никто ни с кем не здоровался и не прощался; совещания длились недолго, всё рабочее общение осуществлялось по корпоративной почте. По обширному офису разносилось одно только клацанье клавиш, и хотя в помещении сидели сто с лишним человек, Такаки видел кого-то очень редко. Поначалу замкнутость коллег ставила его в тупик — в университете всегда можно было потрепаться с любым знакомым о чём угодно, да и пили там все, часто и без всяких поводов, — но довольно скоро он привык. К тому же сам Такаки болтуном не был.

После работы он садился на станции Митака на один из последних поездов линии Тюо, сходил в Синдзюку и шёл в свою клетушку в небольшом жилом доме в Наканосакауэ. Иногда Такаки уставал так, что сил на прогулку уже не было, и брал такси, но обычно он шёл пешком и добирался до дома за полчаса. В эту квартиру он переехал после университета. Можно было за небольшие деньги снять жилье поближе к офису в Митаке, но мысли жить так близко от работы Такаки претила, а главное — он очень хотел быть как можно ближе к лесу небоскрёбов Западного Синдзюку, которые из окна квартиры в Икэбукуро казались совсем маленькими.

Вероятно, поэтому Такаки и поселился именно здесь. Лучшей частью дня он считал те минуты, когда поезд нёсся к станции Огикубо и за окном возникали, медленно приближаясь, высотки Западного Синдзюку. Вагон ночного поезда, ехавшего в Токио, понемногу пустел, после трудового дня спелёнутое костюмом тело приятно бередили усталость и удовлетворение от выполненной работы. Такаки пристально вглядывался в крохотные башни, полускрытые офисными зданиями, и они под стук колёс — тыдык! тыдык! — прибавляли в высоте, затмевая всё остальное. Чёрные контуры небоскрёбов врастали в токийское ночное небо, всегда мерцающее странным светом. Несмотря на поздний час, маняще сияли жёлтые окна, за которыми продолжали работать люди. Вспыхивали и гасли красные предупредительные огни, словно отмечая чьи-то вдохи и выдохи. Приближаясь к по-прежнему далёкой красоте, Такаки смотрел на башни и думал о чём-то своём. Его сердце трепетало.

Потом опять наступало утро, и он ехал на работу. Покупал жестянку с кофе в торговом автомате у входа в здание, пробивал тайм-карту, садился на своё место, включал компьютер. Пока загружалась ОС, пил кофе и сверялся с планом заданий на день. Мышкой запускал все необходимые программы, опускал пальцы на клавиатуру. Перебирал в голове различные алгоритмы, позволяющие достичь поставленной цели, оценивал каждый, потом пролистывал список функций API и щелчком вставлял нужную в программный код. Ощущал курсоры мыши и текстового редактора частями своего тела. Представлял себе, как на следующем за API уровне функционирует программный слой операционной системы, а под ним — её ядро, а ещё глубже — наверное, как в кремниевом кристалле процессора движутся воображаемые электроны…

Становясь всё более искусным программистом, он постепенно начал испытывать благоговение перед собственно компьютером. Такаки имел туманное представление о лежащей в основе всех полупроводниковых технологий квантовой теории, однако, каждый день имея дело с компьютером и привыкая к нему, не мог не восхищаться невероятной сложностью инструмента, а также людьми, создавшими этот необыкновенный механизм. Есть в этом что-то почти мистическое, думал Такаки. Для описания Вселенной создали теорию относительности, для описания поведения микрочастиц придумали квантовую механику, возможно, когда-нибудь в будущем они сольются в теорию великого объединения или в теорию суперструн, размышлял он, и ему казалось, что, работая с компьютером, он будто прикасается к тайнам этого мира. Это ощущение без какой-либо ясной причины пробуждало воспоминания о давным-давно забытых снах и чувствах, о местах, где Такаки любил бывать, о музыке, которую он слушал после уроков, об особенной девочке и обещании, которое он так и не смог выполнить — только вот соединить всё это в единое целое у него не получалось, словно он шёл во тьме и не видел дороги. Поэтому, ощутив настоятельное желание вернуть в свою жизнь что-то важное, он зарывался в работу ещё глубже. Как музыкант-одиночка, увлёкшийся беседой со своим инструментом, Такаки продолжал спокойно стучать по клавиатуре.

Несколько лет работы в компании пролетели в мгновение ока.

Поначалу он ощущал, что с каждым днём растёт, прямо как в школьные годы. Учась в средней школе, Такаки не без гордости наблюдал за тем, как взрослеет его тело, как крепнут мускулы, как день ото дня он становится сильнее; это желанное превращение хилого ребёнка в мужчину было очень похоже на превращение Такаки в хорошего программиста. Вдобавок росло уважение к нему коллег и начальства, пропорционально увеличивались и доходы. Он мог позволить себе покупать новый костюм каждые три месяца, выходные проводил в одиночестве, убирая квартиру или читая книги, раз в полгода встречался за чаркой сакэ со старыми друзьями. Друзей у Такаки оставалось столько же, не больше и не меньше.

Каждое утро в 8:30 он выходил из дома и возвращался туда после часа ночи.

Все дни были похожи, как капли воды. Такаки по-прежнему смотрел из окна поезда на небоскрёбы Западного Синдзюку, прекрасные до слез в любое время года и при любой погоде. Более того, чем старше становился Такаки, тем ослепительней было их сияние.

Бывало, от этой красоты у него щемило сердце. Но что было тому причиной — он не знал.

* * *

«Тоно-сан», — окликнули его на платформе станции Синдзюку; было воскресенье, после полудня небо очистилось, и в череде дождей наступила передышка.

Перед Такаки стояла молодая девушка в очках и широкополой бежевой шляпе. Он не мог сразу вспомнить, знакомы ли они, но почему-то ему казалось, что её род занятий связан с умственным трудом. Смутившись, она продолжила: «Вы работаете в … System?» — и когда она назвала компанию, где он работал, Такаки наконец-то догадался, кто это.

— Ах да, вы из отдела Ёсимуры…

— Мидзуно. Хорошо, что вы меня вспомнили.

— Простите меня. Когда мы с вами виделись, вы были в костюме…

— Ну да, а сегодня я ещё и в этой шляпе. А вот я вас, Тоно-сан, сразу узнала. В этой одежде вы смотритесь как студент…

Студент? Да нет, она не издевается, подумал он, но почему-то уже шагал рядом с девушкой к лестнице. Сама она точно выглядела как студентка. Из коричневых босоножек на танкетке выглядывают пальцы, ногти на ногах выкрашены в скромненький бледно-розовый цвет. Как, она сказала, её зовут-то… ну да: Мидзуно. В прошлом месяце они встречались по меньшей мере дважды: она работала в фирме-клиенте компании и была подчинённой человека, принимавшего заказ, который Такаки ездил передавать. Они обменялись визитками, не более, но Такаки запомнил её звонкий голос и очень серьёзное выражение лица.

Да, конечно же: Риса Мидзуно. Иероглифы на визитке и впечатление от обладательницы этого имени совпали, и он её вспомнил. Спустившись с платформы по лестнице, Такаки повернул направо и спросил:

— Мидзуно-сан, вы к восточному выходу?

— Э-э, да, почему нет.

— Почему нет? — удивился он.

— Ну, по правде говоря, мне всё равно, куда идти. Дождь перестал, погода отличная, я думала, может, пройтись по магазинам?.. — сказала она весело.

Очарованный её улыбкой, он тоже улыбнулся.

— У меня то же самое. Если уж так, не выпить ли нам где-нибудь чаю? — спросил он, и Мидзуно, удивлённо улыбнувшись, ответила; «Давайте».

Вдвоём они отправились в маленькую кофейню на подвальном этаже неподалёку от восточного выхода, выпили кофе, проговорили два часа, обменялись контактами и разошлись.

Бродя в одиночестве среди полок книжного магазина, Такаки ощутил, что у него слегка саднит горло. Давно уже он ни с кем не говорил так долго. Хотя это была практически первая наша встреча, мы проболтали два часа, снова отметил он. Может быть, потому что оба расслабились после окончания рабочего проекта? Обсуждали слухи, которые ходят в наших фирмах, рассказывали о том, где каждый из нас живёт, вспоминали студенческие годы…

Разговор как разговор, ничего особенного, но после него осталось приятное чувство; говорить с этой девушкой было так же естественно, как дышать. Как когда-то давно, в груди у Такаки потеплело.

Через неделю он написал ей мэйл и пригласил на ужин. В тот день он побыстрее расправился со сверхурочной работой, они встретились в Китидэёдзи, поужинали и расстались, когда на часах было больше десяти. На следующей неделе приглашение на ужин пришло уже от неё, ещё через неделю они по его инициативе сходили в выходной в кино и вместе пообедали. Вот так, деликатно и осторожно, они потихоньку становились всё ближе и ближе.

Риса Мидзуно была из тех женщин, которые с каждым свиданием становятся всё интереснее. Из-за очков и длинных чёрных волос она казалась самой обыкновенной, но стоило приглядеться — и обнаруживалось, что у неё поразительно благородные черты лица. Она одевалась скромно, не выставляя тело напоказ, говорила мало, держалась робко, так что поневоле закрадывалась мысль: она сама не желает выглядеть красавицей. Риса была моложе Такаки на два года и отличалась искренностью и прямодушием. Она никогда не повышала голос, разговаривала легко и непринуждённо. Когда они с Такаки были вместе, всякое беспокойство куда-то улетучивалось.

Она жила возле станции Нисикокубундзи и ездила на работу по линии Тюо, и свидания всегда назначались на станциях этой линии. По тому, как их плечи соприкасались в вагоне поезда, как она вела себя, когда они делили еду, как шла рядом, Такаки ясно ощущал, насколько тепло Риса к нему относится. Оба уже поняли: если кто-то из них сделает первый шаг, второй не откажет. И всё же Такаки ещё не решил для себя, та ли это дорога, по которой нужно идти.

«До сих пор я…» — думал он, провожая взглядом Рису, которая шла на противоположную платформу станции Китидзедзи. Когда в кого-то влюбляешься, любовь приходит внезапно, когда её совсем не ждёшь. Она поглощает тебя без остатка, а потом ты расстаёшься с тем, кого любишь. Такаки не хотел, чтобы такое повторилось.

* * *

Дождливым вечером в самом конце лета он сидел дома и смотрел новости об успешном запуске ракеты Н-IIA.

На улице было ужасно промозгло; хотя Такаки захлопнул окно и включил кондиционер на слабый обогрев, под шелест дождя и шуршание машин на мокром шоссе липкая сырость вползала в комнату. На экране телевизора с площадки знакомого Такаки Космического центра Танэгасимы взлетала, выпуская гигантские клубы пламени, ракета Н-IIA. Картинка сменилась; набравшая огромную высоту Н-IIA поднималась в просвете между облаками; в следующем кадре показали блоки первой ступени, какими они выглядят сверху, с установленной на ракете-носителе камеры.

Сквозь прореху в облаках Такаки увидел остров Танэгасима с высоты птичьего полёта. Он был как на ладони: Такаки узнал и береговую линию, и город Накатанэ, где он ходил в старшую школу.

По телу побежали мурашки.

Почему этот вид вообще пробуждает в нем какие бы то ни было чувства, Такаки не понимал. Танэгасима перестал быть его домом давным-давно. Отца много лет назад перевели в Нагано, и родители там, судя по всему, осели, да и для Такаки остров стал всего лишь временной остановкой на жизненном пути. Он залпом выдул банку теплеющего пива, ощущая, как горькая жидкость струится по глотке и стекает в желудок. Молодая телеведущая довольно равнодушно сообщила о том, что на орбиту запущен спутник мобильной связи. «Выходит, этот запуск каким-то боком связан с моей работой…» Но думал Такаки вовсе не о работе — неожиданно он перенёсся мыслями в далёкое прошлое.

Ему было семнадцать лет, когда он впервые увидел, как стартует ракета. Рядом стояла девочка в школьной форме. Подружка из параллельного класса. Правда, Такаки был для неё не просто приятелем, а чем-то большим. Девочку звали Канаэ Сумида, она занималась сёрфингом, была загорелой, весёлой и очень милой.

За прошедшие десять лет бурлившие некогда чувства, к счастью, улеглись, но даже сейчас при мысли о Сумиде в груди возникла глухая боль. Силуэт Сумиды, запах её пота, голос, улыбка, слезы, ощущение, что она рядом, цвета, звуки и запахи острова, где прошла юность Такаки, — всё это живо воскресло в его памяти. Он ощущал нечто вроде раскаяния, хотя никаких других вариантов поведения у него в то время не было, и он это отлично понимал. Понимал он и то, почему Сумиду так к нему влекло, и то, что она много раз собиралась признаться ему в любви. И почему он держался так, что она не смогла сказать ни слова, и что в момент, когда ракета взлетела, она воспаряла духом, и что потом решила промолчать. Всё это Такаки видел очень ясно, но сделать тогда ничего не мог.

Когда Такаки уезжал поступать в университет и уже купил билет на токийский самолёт, он сообщил время отлёта одной только Сумиде. В тот день небо было чистое — облака разогнал сильный мартовский ветер. На парковке крошечного аэропорта, больше смахивавшего на паромную переправу, состоялся их последний короткий разговор. Обоим слова давались с трудом, в какой-то момент Сумида не сдержалась и расплакалась, но когда они расставались, её лицо озаряла улыбка. Наверняка она к тому времени повзрослела и стала сильной — в отличие от него.

Смог он тогда улыбнуться в ответ или не смог? Этого Такаки уже не помнил.

Поздняя ночь, на часах — 2:20.

К следующему рабочему дню Такаки подготовился, теперь нужно поспать. Он и сам не заметил, как закончился выпуск новостей и началась реклама товаров, которые можно заказать по почте.

Выключив телевизор, он почистил зубы, потом настроил таймер кондиционера на отключение через час, погасил верхний свет и лёг в постель. Заряжавшийся рядом с кроватью мобильник замигал огоньком, сообщая о полученном сообщении. Такаки открыл телефон, и комнату тускло осветил белый свет экрана. Приглашение на обед от Мидзуно. Такаки лёг на кровать и на несколько секунд закрыл глаза.

По внутренней стороне век плыли пятна разных форм. Кто-то когда-то говорил Такаки, что из-за давления, которое оказывают веки на глазное яблоко, оптический нерв «видит» свет, поэтому, как бы человек ни зажмуривался, оказаться в полной темноте ему не дано.

…Кстати, тогда-то у меня и появилась привычка забивать в мобильник сообщения, которые никогда и никому не отправлялись, подумал он вдруг. Поначалу это были мэйлы для одной девочки. Их переписка в конце концов сошла на нет, а адреса её электронной почты он не знал. Он перестал писать бумажные письма, но чувства к девочке не иссякли, и когда Такаки сам не мог в чем-то разобраться, он вводил сообщения в телефон, чтобы тут же, не отправляя, их стереть. Для него это был словно подготовительный период. Разбег перед тем, как в одиночку вырваться в большой мир.

Однако понемногу мэйлы перестали кому-либо предназначаться, они превращались в абстрактные внутренние монологи, и в итоге привычка исчезла сама собой. Когда Такаки это заметил, он подумал, что подготовительный период закончился.

Писем девочке он больше не писал.

От девочки писем тоже не было — и явно уже не будет.

…Погрузившись в размышления, он отчётливо вспомнил вдруг, как тогда, давным-давно, его охватывало жгучее нетерпение, и он рвался куда-то всей душой. Это чувство обрушилось на него с новой силой. В лёгком ошеломлении Такаки спросил себя: неужели он ничуть не изменился? Каким тупым, высокомерным, бессердечным он тогда был! «И всё же…» Такаки открыл глаза. По крайней мере, сейчас у него есть кто-то, кто искренне о нем заботится.

«Наверное, я всё-таки люблю Мидзуно», — подумал он.

При следующей встрече Такаки скажет ей о своих чувствах. Приняв твёрдое решение, он стал писать ответ на мэйл. Да, так и будет: они откроются друг другу. Как открылась ему Сумида в тот день, когда они попрощались.

В тот день в аэропорту Танэгасимы.

Видеть друг друга не в школьной форме было непривычно. Сильный ветер трепал волосы Сумиды, качал провода, тормошил листья финиковых пальм. Из её глаз текли слезы; она посмотрела на Такаки и, улыбаясь, сказала:

— Я так любила тебя, Тоно-кун. Я и сейчас так тебе благодарна. Спасибо.

Один из поворотных моментов в работе настал, когда Такаки трудился в компании уже третий год.

Дело было в проекте, запущенном ещё до того, как Такаки поступил на работу: долгое время перспективы проекта оставались туманными, и когда стало ясно, что достичь изначально поставленной цели не удастся, компания приняла решение поставить на нём крест. Нужно было, так сказать, расчистить поле боя после поражения: чтобы свести ущерб к минимуму, высшее руководство поручило Такаки разобраться в сложном комплексе написанных для проекта программ и отобрать те из них, которые могли хоть на что-то сгодиться. Иными словами, раз ты у нас такой умный, разгреби-ка вот эту кучу — примерно так.

Поначалу Такаки выполнял работу так, как проинструктировал его глава отдела. В результате ему пришлось продираться сквозь густой лес подпрограмм, и чем дальше, тем непролазной этот лес становился. Такаки попросил начальство позволить ему изменить тактику, получил отказ и целый месяц пахал как проклятый, каждый день задерживаясь на работе допоздна. На протяжении этого месяца Такаки делал то, чего хотело от него начальство, и одновременно пытался выполнить ту же работу средствами, которые казались наиболее эффективными ему самому. Прогресс был налицо, ликвидация проекта сдвинулась с мёртвой точки, но лишь благодаря придуманной Такаки методике. Он снова переговорил с начальством, на этот раз явившись с конкретными результатами на руках. Глава отдела грубо отчитал Такаки и распорядился впредь воздерживаться от какой бы то ни было самодеятельности.

Обескураженный Такаки стал присматриваться к коллегам и обнаружил, что все они делают ровно и только то, что велит им глава отдела. Ликвидировать проект таким образом было попросту невозможно. Начальные условия были оценены некорректно, из-за в корне неверного подхода работа встала, снежный ком проблем, одна сложнее другой, нарастал. Переоценка начальных условий проекта заняла бы теперь слишком много времени. С точки зрения высшего руководства следовало не тянуть резину, а думать о том, как свернуть проект побыстрее.

Окончательно запутавшись, Такаки пришёл на приём к топ-менеджеру, который поручил ему заняться проектом. Топ-менеджер внимательно выслушал объяснения Такаки, после чего сказал, что в итоге, поддерживая позицию главы отдела, он просит поторопиться с ликвидацией проекта. «Это что-то невероятное», — подумал тогда Такаки.

Больше трёх месяцев Такаки производил абсолютно бессмысленные действия. Он понимал, что глава отдела на свой манер хочет завершить проект успешно, но не мог безропотно следовать инструкциям, от которых ситуация только ухудшалась. Начальник всё время орал на Такаки, который — единственный из всего отдела — продолжал делать свою работу. Топ-менеджер давал понять, что он вроде как на стороне Такаки, и его молчаливое одобрение придавало Такаки сил. Такаки увязал в проекте как в болоте, все его достижения сводились на нет путаницей, которую день за днём создавали коллеги. Он стал чаще курить, а дома пил куда больше пива.

Однажды чаша терпения Такаки переполнилась, и он попросил топ-менеджера перевести его в другой отдел. Или же убедить начальника в том, что тот неправ. «Если всё останется по-прежнему, я уволюсь сам».

На следующей неделе глава отдела сменился. Пришедший ему на смену человек совмещал новую должность с курированием другого проекта и, считая дополнительные обязанности обузой, общался с Такаки подчёркнуто холодно, но по меньшей мере рабочие вопросы решал вполне рационально.

Так или иначе, Такаки наконец увидел хоть какой-то свет в конце туннеля. Зарываясь в работу, он всё больше отдалялся от коллег и трудился на износ. Продолжать в том же духе было невозможно. Он выжал себя досуха.

При таком раскладе свидания с Рисой Мидзуно были для него отдушиной.

Раз в одну-две недели Такаки по пути с работы домой заезжал на станцию Нисикокубундзи, на которой жила Мидзуно. Встречи назначались на половину десятого вечера. Иногда Такаки покупал Мидзуно маленький букет. Поскольку цветочный магазин неподалёку от работы закрывался в восемь, Такаки выскальзывал из офиса около семи, покупал цветы, запирал их в ячейке вокзальной камеры хранения, бегом возвращался на работу и трудился до половины девятого. Игра в секретность доставляла ему особенное удовольствие. После работы Такаки ехал на станцию, где его ждала Мидзуно; стоя в переполненном вагоне, он держал букет так, чтобы цветы не сломались.

Ночи на воскресенье они иногда проводили либо в его, либо в её квартире. Чаще всего Такаки оставался ночевать у Мидзуно, но случалось и наоборот. В обеих квартирах было по две зубных щётки, у неё хранилось несколько пар трусов Такаки, у него неожиданно завелись кухонные принадлежности и приправы. У Такаки теплела на сердце от мысли, что его комната заполняется разными журналами, которые он до того никогда не читал.

Ужин неизменно готовила Мидзуно. В ожидании еды, под стук кухонного ножа и шум включённого вентилятора, наслаждаясь ароматом варящейся лапши и жарящейся рыбы, Такаки продолжал работать на ноутбуке. Он стучал по клавиатуре, и на душе у него было по-настоящему легко. Когда негромкие звуки с кухни и цоканье клавиш мягко наполняли собой тесную комнату, Такаки понимал, что нигде и никогда он не чувствовал себя настолько спокойно.

С Мидзуно у него было связано множество воспоминаний.

Взять хотя бы еду. Мидзуно всегда очень элегантно ела. Она искусно очищала скумбрию от костей, отрезала куски мяса одним движением ножа, при помощи ложки и вилки умело обходилась с макаронами и до того изящно отправляла их в рот, что можно было засмотреться. А уж когда она касалась ногтями цвета лепестков сакуры чашки кофе!.. Чуть влажные щеки, холодные пальчики, аромат волос, сладость кожи, вспотевшие ладони, тронутые табачным запахом губы, тяжкие вздохи…

Она жила в многоквартирном доме у железной дороги. Когда они выключали свет и забирались в постель, Такаки часто смотрел на видневшийся в окне клочок небосвода. С наступлением зимы звёздное небо сделалось невероятно красивым. Мир за окном сковывала стужа, да и в квартире было так холодно, что выдох превращался в белый пар, но когда Мидзуно клала голову на плечо Такаки, ему становилось тепло и уютно. В такие минуты отдававшийся в ушах перестук колёс поезда линии Тюо казался непонятными словами, долетавшими до Такаки из очень далёкой страны. До того ему казалось, что он находится не там, где должен быть. «Неужели именно сюда я стремился?»— думал он.

В те дни, когда они с Мидзуно были вместе, Такаки осознавал, как сильно зачерствел оттого, что слишком долго жил в одиночестве.

* * *

Вот почему, когда они с Мидзуно расстались, Такаки словно заглянул в бездонную чёрную пропасть.

Целых три года они жили надеждами, изо всех сил пытаясь одолеть все разделявшие их барьеры. Но все было тщетно, и в конце концов их дороги резко разошлись. При мысли, что теперь он снова должен будет мириться с одиночеством, на Такаки наваливалась бесконечно тяжёлая усталость.

И ведь ничего не случилось, думал он. Ничего такого, из-за чего стоило бы расстаться. Просто реки наших чувств текут по отдельности, так и не слившись в единый поток.

Глубокой ночью, в полной темноте, внимая урчанию автомобилей за окном, Такаки открыл глаза и ощутил отчаяние. Мысли разбегались; волевым усилием он сосредоточился на том, что было сейчас самым главным.

…Этот исход был неизбежен с самого начала. Не бывает любви до гроба. Тот, кто верит в такую любовь, должен привыкать к потерям.

Я тоже шёл по этому пути; шёл-шёл — и вот пришёл.

* * *

Примерно тогда же, когда Такаки расстался с Мидзуно, он уволился из компании.

Он часто спрашивал себя, была ли между этими событиями какая-то связь, но ответа так и не нашёл. Скорее, решил он, одна просто совпало с другим. Иногда Такаки вымещал полученный на работе стресс на Мидзуно, но случалось и наоборот, и вряд ли эти их ссоры на что-то влияли, думал он. Причину разрыва невозможно было выразить словами — Такаки ощущал, что ему чего-то не хватает, и это проявлялось во всем, что он говорил и делал. Но чего именно ему не хватало?

Он не знал.

Впоследствии Такаки часто пытался вспомнить последние два года работы в кампании, но воспоминания расплывались, словно всё то время он дремал на ходу.

Он сам не заметил, как перестал понимать, зима на дворе или лето, осень или весна; временами он путал то, что сделал вчера, с тем, что должен был сделать сегодня или намеревался сделать завтра; дни мельтешили, как картинки в калейдоскопе. Такаки всегда был чем-то занят, работа, которую он выполнял, была исключительно рутинной. Составив ориентировочный план ликвидации проекта, он работал почти как автомат, тратя всё своё рабочее время на вычисления. Такаки будто ехал в потоке машин, двигавшемся с одной и той же скоростью, и только и мог, что повиноваться дорожным знакам. Знай себе крути руль, жми на газ и вообще ни о чём не думай. Даже разговаривать ни с кем не надо.

Однажды он понял, что прежнее благоговение перед программированием, новейшими технологиями и самим компьютером куда-то ушло. «Видно, так всё и бывает», — думал он. Когда Такаки был подростком, он благоговел перед сиянием ночного неба, а теперь, когда поднимал голову, видел только звезды, не вызывавшие уже былых чувств.

В то же самое время в глазах руководства ценность Такаки только росла. При каждой аттестации ему повышали зарплату, и премия у него была больше, чем у коллег с тем же стажем работы. Тратить деньги ему было особенно не на что, потому что времени развлекаться не было, в итоге на счету неожиданно образовалась сумма, о которой он раньше и мечтать не мог.

Такаки сидел перед экраном в офисе, наполненном, как всегда, успокаивающим перестуком клавиш, и ждал, пока компилятор обработает введённую программу. Поднеся чашку с остывающим кофе к губам, он думал о том, что жизнь — всё-таки странная штука.

Такаки многое мог себе позволить, но ничего не хотел, и ему оставалось только копить деньги на счету.

Он рассказал ей об этом как бы в шутку, Мидзуно засмеялась, потом немного загрустила. Когда Такаки видел, как она печалится, глубоко внутри у него что-то щемило и сердце начинало ныть. Тогда он и сам грустил без всякой причины.

Было начало осени; сквозь дверь-ширму в комнату задувал холодный ветерок; Мидзуно и Такаки сидели на ламинатном полу и наслаждались прохладой. Он снял галстук и остался в темно-синей рубашке, она была в темно-коричневом свитере и длинной юбке с огромными карманами. Взгляд Такаки задержался на округлой груди, приятные очертания которой проступали сквозь свитер, и на душе у него стало чуточку тяжелее.

Он зашёл к Мидзуно по пути с работы впервые после долгого перерыва. В последний раз в квартире ещё работал кондиционер, с трудом припомнил Такаки, почти два месяца прошло. Конечно, мы были по горло в работе, и расписания вечно не совпадали, но это всё же не повод, чтобы совсем не встречаться, думал он. А ведь раньше мы виделись очень часто. И она, и я — оба мы как-то расслабились.

— Эй, Такаки-кун, а кем ты хотел стать в детстве? — спросила Мидзуно, выслушав, как обычно, его ворчание по поводу работы. Он задумался.

— Кажется, никем.

— Совсем-совсем?

— Угу. Я просто изо всех сил старался выжить, — сказал он с улыбкой, и Мидзуно, улыбнувшись в ответ, сказала: «Я тоже», — взяла с тарелки одну грушу, откусила и бодро захрумкала.

— Ты тоже, Мидзуно-сан?

— Ага. Когда меня в школе спрашивали, кем я хочу быть, я всегда тушевалась. А когда все устроилось с нынешним местом работы, вздохнула с облегчением. Теперь-то уж никто меня не спросит, о каком будущем я мечтаю!

Вот-вот, мысленно согласился он и протянул руку к очищенным Мидзуно грушам.

«Кем я хочу стать?»

Каждому надо во что бы то ни стало найти себе место. А у меня чувство, что я всё никак не привыкну даже к самому себе. Нет в мире ничего, за чем я гнался бы. Я не знаю, кто я такой, я всё ещё в пути, думал Такаки. Вопрос в том, куда я иду.

У Мидзуно зазвенел мобильник, она извинилась, взяла телефон и вышла в коридор. Такаки проследил за ней краем глаза, сунул в рот сигарету, щёлкнул зажигалкой. Из коридора доносился её негромкий радостный голос, и Такаки сам себе удивился, внезапно ощутив острый укол ревности к незнакомцу, с которым говорила Мидзуно. Такаки живо вообразил, как незнакомый мужик ласкает её под свитером, касается белой кожи, — и на мгновение возненавидел их обоих.

Телефонная беседа продолжалась самое большее пять минут, потом Мидзуно вернулась и сообщила: «Это младший коллега», — и Такаки непонятно почему подумал, что она его презирает. Но Мидзуно ни в чём не виновата. Что ж тут удивительного? Ответив: «ясно», — он, словно давя собственные чувства, раздавил сигарету в пепельнице. И спросил себя в ужасе: «Что со мной происходит?»

На следующее утро они, как и раньше, сидели за обеденным столом и вместе завтракали.

Он посмотрел в окно; небо застилали серые тучи. Утро выдалось зябким. Для Такаки с Мидзуно совместное поглощение завтрака в воскресенье было исключительно важным, символическим событием: продолжаются ничем не омрачённые выходные, времени — навалом, что хочешь, то и делай. Будто вся жизнь впереди. Мидзуно всегда готовила вкусный завтрак, и в минуты воскресной утренней трапезы они с Такаки были как никогда счастливы. Иначе и быть не могло.

Такаки смотрел на то, как Мидзуно кладёт яичницу-болтунью на разрезанные гренки и отправляет их в рот, и его поразило предчувствие; не окажется ли этот их завтрак последним совместным завтраком? Эта мысль пришла ему в голову без всякой причины. Дело было не в том, что он этого желал, вовсе нет: и через неделю, и через две недели Такаки хотел бы завтракать вместе с Мидзуно.

Но это и в самом деле был их самый последний совместный завтрак.

* * *

Такаки решил написать заявление об уходе, когда до окончательной ликвидации проекта оставалось, по его прикидкам, три месяца.

Когда он решился подать заявление об уходе, то понял, что на деле хотел уволиться уже давно. Сначала надо закрыть проект, ещё месяц пойдёт на то, чтобы разобраться с делами и передать их коллегам; просчитав все сроки, Такаки сообщил начальнику, что если всё пойдёт по плану, он уволится в феврале будущего года. Глава отдела отнёсся к Такаки участливо и велел переговорить с топ-менеджером.

Услышав о том, что Такаки намерен уйти, топ-менеджер стал всерьёз его отговаривать. Если Такаки недоволен условиями труда, в определённой степени их можно улучшить; разве это дело — уходить из компании после стольких лет? Следует проявить терпение.

Да, сейчас ты наверняка перегружен работой, но когда проект будет завершён, твои заслуги оценят по достоинству и обязательно дадут тебе более интересное задание…

«Может быть. Но это всё-таки моя жизнь», — подумал Такаки, однако вслух этого не сказал.

Дело не в недовольстве условиями труда, ответил он. И совсем не в том, что я сейчас перегружен работой. Такаки не врал. Он просто хотел уволиться. Он прямо сказал об этом топ-менеджеру, но понимания так и не добился. Всё правильно, думал Такаки. Я даже самому себе не могу толком объяснить, что на меня нашло.

Так или иначе, после недолгого спора было решено, что Такаки уволится в конце января.

Осень вступала в свои права, воздух день ото дня становился всё прозрачнее и прохладнее. Такаки с головой ушёл в свой последний проект, работа спорилась. Теперь, когда срок сдачи определился, он работал даже больше, чем раньше, выходных у него практически не было. Те редкие часы, которые Такаки проводил дома, он обычно спал как убитый. Из-за постоянного недосыпа тело переставало слушаться, его бросало в жар, каждое утро в электричке Такаки изо всех сил боролся с тошнотой. Но обо всем этом он старался думать как можно реже. На душе у него, наоборот, с каждым днём становилось всё спокойнее.

Подавая заявление об уходе, Такаки приготовился к тому, что начальство будет осложнять ему жизнь, но на деле никто и не думал его притеснять. Глава отдела пусть неуклюже, но выразил ему благодарность, а топ-менеджер с искренней заботой спрашивал, нашёл ли Такаки новое место. «Такому работнику, как ты, я с радостью дам самую положительную рекомендацию», — говорил топ-менеджер. Такаки ответил вежливым отказом, сославшись на то, что желает отдохнуть.

После того, как тайфун принёс в Канто холодный ветер, Такаки стал одеваться по-зимнему. Одним морозным утром он надел недавно выложенное из комода пальто, всё ещё слабо отдававшее нафталином, на другой день обмотал вокруг шеи шарф, который подарила ему Мидзуно; так Такаки постепенно примерялся к зиме. Он почти ни с кем не разговаривал — и это не было ему в тягость.

Они с Мидзуно продолжали общаться — раз или два в неделю обменивались сообщениями по мобильнику. Ждать ответные письма приходилось очень долго, но Такаки говорил себе, что Мидзуно, наверное, тоже сильно занята на работе. Да и сам он отвечал далеко не сразу. Однажды Такаки осознал, что после того совместного завтрака прошло три месяца, и за это время они ни разу не увиделись.

Когда после очередного рабочего дня Такаки заходил в вагон последнего поезда линии Тюо и в изнеможении опускался на сиденье, он всякий раз тяжело вздыхал. Очень-очень тяжело.

Мчавшийся по ночному Токио опустевший поезд всегда смутно пах алкоголем и усталостью. Позади остался район Накано; слушая привычный уху стук колёс, Такаки глядел на приближавшиеся огни небоскрёбов, и ему вдруг представилось, что он смотрит на самого себя откуда-то с высоты. Он увидел тонкую светящуюся нить, которая медленно ползла к гигантскому зданию, напоминавшему надгробие.

Дует сильный ветер, и под его порывами мерцают огни города далеко внизу — совсем как звезды. А я, запертый внутри тонкой световой нити, медленно передвигаюсь по поверхности этой гигантской планеты.

Поезд прибыл на станцию Синдзюку, и Такаки, шагнув на платформу, поневоле обернулся, чтобы бросить взгляд на опустевшее сиденье. Невозможно было избавиться от ощущения, что он, смертельно уставший человек в костюме, на самом деле остался сидеть в вагоне поезда.

Такаки подумал, что до сих пор никак не может привыкнуть к Токио. Ни к скамейкам на платформе, ни к выстроившимся в линию турникетам, ни к галереям подземного торгового центра.

* * *

В декабре настал день, когда после двух лет работы проект был завершён.

К собственному удивлению, сильных чувств Такаки по этому поводу не испытал. Он ощущал только копившуюся день ото дня усталость. Сделав перерыв на чашку кофе, Такаки принялся готовиться к уходу. В этот день он опять возвращался домой последним поездом.

Сойдя на станции Синдзюку и миновав турникет, он увидел тянувшуюся к западному выходу очередь на подземную стоянку такси и вспомнил наконец, что прошедший день был пятницей. Хуже того: это была рождественская ночь. В приглушённом вокзальном гуле Такаки различил доносившуюся откуда-то тихую мелодию Jingle Bells. Он решил не брать такси и дойти до дома пешком; оставив позади подземный туннель, который вёл в Западный Синдзюку, Такаки оказался в районе небоскрёбов.

В столь поздний час здесь, как обычно, было тихо и спокойно. Такаки шагал мимо оснований высоток. От станции к дому он всегда шёл одним и тем же маршрутом. Внезапно в кармане пальто завибрировал мобильник. Такаки остановился, сделал вдох, вынул телефон из кармана.

Это звонила Мидзуно.

Он не смог принять вызов. Почему-то не захотел. Исчезли все чувства, кроме одного: ему было плохо. Почему — Такаки не знал. Он застыл на месте, беспомощно глядя на жидкокристаллический экранчик, на иероглифы «Риса Мидзуно». Мобильник звенел и звенел, а потом, словно выдохшись, резко замолчал.

В груди вдруг стало жарко, и Такаки поднял глаза к небесам.

Половину неба занимала чёрная как ночь стена тонувшего в вышине небоскрёба. На ней светился десяток окон, ещё выше судорожно мигали красные предупредительные огни, над ними расстилалось беззвёздное небо мегаполиса. В следующий момент Такаки увидел мириады крошечных белых точек, медленно падавших с небес на землю.

…Снег.

Всего-то одно слово, подумал он.

Одно слово — но как же он хотел его услышать. «Всё, чего я искал, — это лишь слова, которые, кажется, так никто и не произнесёт. Я знаю, что моё желание насквозь эгоистично, но ничего не могу с собой поделать. Я вижу снег, который не замечал столько лет, и в самой глубине моей души словно распахивается дверь.» Стоило это понять, как он раз и навсегда осознал, чего именно ему недоставало так долго.

Слов, которые одна девочка сказала в тот самый день, давным-давно.

«Такаки-кун, у тебя точно все будет хорошо».

Акари Синохара нашла это древнее письмо, когда разбирала вещи, готовясь к переезду.

Письмо обнаружилось в картонной коробке, запрятанной в глубь шкафа. Створки коробки были заклеены скотчем с короткой надписью «СТАРЫЕ ВЕЩИ» — конечно, эти слова несколько лет назад написала сама Акари, — и любопытство заставило её открыть коробку. Внутри лежала всякая всячина, оставшаяся со времени, когда Акари училась в младшей и средней школе. Выпускное сочинение, заметки, сделанные во время школьных поездок, несколько номеров ежемесячного журнала для младшеклассников, аудиокассеты с какими-то записями — Акари забыла, с какими, — потускневший красный ранец, кожаный портфель, с которым она ходила в среднюю школу.

Когда Акари перебирала содержимое коробки, разглядывая каждую из вещей, которые так много значили для неё в прошлом, её охватило предчувствие: где-то тут должно быть и то письмо. Добравшись до самого дна коробки и найдя пустую банку из-под печенья, она наконец вспомнила. Ну конечно же: ночью после церемонии окончания средней школы она положила его в эту самую банку. Акари очень долго таскала письмо с собой, не решаясь вытащить его из портфеля, а после окончания средней школы избавилась от наваждения и запрятала письмо в банку из-под печенья.

Она сняла с банки крышку, достала тонкий блокнот, с которым не расставалась в средней школе, и вынула запрятанное между его страницами письмо. Первое написанное ею любовное послание.

Пятнадцать лет назад она хотела передать это письмо мальчику, в которого была влюблена, во время их первого свидания.

В тот день снег падал на землю в абсолютной тишине, вспоминала она. Мне только-только исполнилось тринадцать лет, мальчик, в которого я была влюблена, жил далеко, в трёх часах езды на поезде, и с пересадками добирался до назначенного места, чтобы со мной встретиться. Но из-за снегопада поезда ехали медленно, и в итоге мальчик опоздал на четыре с лишним часа. Я ждала его в маленьком деревянном здании вокзала: сидела на стуле перед печкой и писала это письмо.

Акари коснулась письма, и в ней ожили давно забытые беспокойство и одиночество. Ей и самой не верилось, что она может так ярко помнить те чувства, которые испытывала пятнадцать лет назад: как она боготворила этого мальчика, как хотела с ним встретиться! Эмоции нахлынули на Акари с такой силой, будто она и сейчас была влюблена: тлеющие в душе угольки вспыхнули столь ярко, что она изумилась самой себе.

Значит, я и в самом деле была по-настоящему в него влюблена, подумала она. Первое в жизни свидание, первый в жизни поцелуй… Мне казалось тогда, что после этого поцелуя мир стал совсем другим, не таким, каким был прежде. Вот почему я так и не передала мальчику своё письмо.

Все это случилось словно бы вчера — да, именно так, будто вчера! — думала она, продолжая вспоминать. Лишь кольцо с драгоценным камешком на безымянном пальце левой руки свидетельствовало о том, что прошло целых пятнадцать лет.

Той ночью ей приснился сон о давно прошедшем дне. И он, и она — ещё дети; тихой снежной ночью они стоят под сакурой и, задрав головы, смотрят, как медленно падают снежинки.

* * *

Назавтра на станции Ивафунэ кружила снежная пыль. Мела пороша, местами сквозь пелену облаков проглядывало синее небо; всё указывало на затишье перед бурей. Но снегопадов в декабре не бывало давным-давно. А такой снежной бури, как тогда, не случалось уже много лет.

Побыла бы ты до Нового года, сказала мама, и Акари ответила: мне столько всего надо успеть…

— Ты там, главное, корми его повкуснее, — сказал отец. Конечно, кивнула она — и подумала: как же мама и папа постарели! Но так и должно быть, скоро они станут пенсионерами. Что до меня, я уже в том возрасте, когда пора выходить замуж.

Они ждали поезд на Ояму, и Акари размышляла о том, как странно стоять на платформе рядом с родителями. Кажется, они не были на вокзале втроём с того дня, как сюда переехали.

Акари до сих пор помнила, в каком отчаянии она была, когда они с мамой с пересадками добрались из Токио до Ивафунэ и сошли с поезда. Папа, приехавший сюда загодя, ждал их на станции. В Ивафунэ жили его родители, и Акари в детстве уже бывала в этом посёлке. Она считала его пусть тихим и приятным, но захолустьем. Поселиться тут Акари не хотела бы. Она родилась в Уцуномии, выросла в Сидзуоке, с четвёртого по шестой класс ходила в младшую школу в Токио, и крошечный вокзал Ивафунэ привёл её в глубокое уныние. Акари была уверена в том, что должна жить в каком-то другом месте. Её пронзила такая сильная тоска по Токио, что на глазах выступили слезы.

— Ты, если что случится, сразу звони, — сказала мама, повторив эту фразу в сотый, наверное, раз с прошлой ночи.

Получилось так, что Акари и её родители полюбили этот посёлок. Ивафунэ стал для Акари родным местом, с которым трудно было расставаться. Улыбнувшись, она добродушно ответила:

— Всё будет хорошо. Не волнуйтесь так, мы увидимся в январе, на свадьбе. Тут холодно, шли бы вы лучше домой…

Едва она замолчала, как вдалеке раздался гудок приближавшегося по линии Рёмо состава.

После полудня поезда линии Рёмо ходили пустыми: кроме Акари в вагоне никого не было. Она взяла с собой книжку, но не смогла сосредоточиться на чтении и, подперев голову рукой, стала смотреть в окно.

За окном раскинулись рисовые поля, голые после уборки урожая. Этот сельский вид вызвал в воображении Акари образ равнины, покрытой толстым слоем снега. Полночь. Далёкие редкие огоньки. Стекло, конечно же, заиндевело по краям.

…Каким же унылым и безнадёжным должен был казаться ему вид за окном, подумала она. Тот человек в остановившемся на полпути поезде, тот мальчик, мучимый голодом и чувством вины за то, что он заставляет кого-то ждать, — что он видел в этом пейзаже?

…Может быть, так всё и было.

Может быть, он мысленно просил меня вернуться домой. Мальчик был очень добрым. Но я была готова прождать его сколько угодно часов. Ничего не могла с собой поделать — очень, очень хотела с ним встретиться. У меня не было и тени сомнения в том, что он обязательно приедет. Если бы я сейчас могла сказать что-нибудь этому мальчику, запертому в остановившемся поезде, думала Акари. Если бы я только могла — что бы я ему сказала?

Всё будет хорошо — та, которую ты любишь, ждёт тебя.

Девочка уверена в том, что ты к ней приедешь, как уверен в этом ты сам. Твоё тело будто окаменело, но постарайся расслабиться. Подумай, как вам с любимой будет хорошо. Может, вы никогда уже не встретитесь — так сохрани это чудо, которое значит для тебя так много, сохрани его в сердце, сохрани навсегда.

Тут Акари неожиданно для себя улыбнулась. И что за мысли мне приходят к слову, а? Со вчерашнего дня только и думаю, что об этом мальчике.

Видимо, причиной всему — найденное вчера письмо, решила она. За день да регистрации брака вспоминать о другом мальчике — как-то не очень честно. Правда, думала она, вряд ли мой будущий муж меня за это упрекнёт. Компания, где он работал, переводила его из Такасаки в Токио, и по этому случаю они решили пожениться. У него огромное множество мелких недостатков, но я его очень сильно люблю. Кажется, он меня — тоже. Воспоминания о том мальчике — это уже важная часть меня. Как съеденная пища превращается в плоть и кровь, так и эти воспоминания стали неотделимой частые моей души.

«Пожалуйста, береги себя, Такаки-кун», — попросила Акари, провожая взглядом плывущие за окном пейзажи.

Когда живёшь обычной жизнью, на всём, что тебя окружает, оседает тоска.

Так подумал Такаки Тоно, щёлкнув выключателем и оглядев своё жилище, озарённое люминесцентными лампами. Как из невидимых частичек образуется пыль, так на вещах в этой квартире незаметно скопился толстый слой тоски.

Взять хоть оставшуюся в одиночестве зубную щётку в ванной. Или белую простыню, которую ты некогда выстирал и высушил ради другого человека. Или список полученных звонков в мобильном телефоне.

Как и всегда, Такаки вернулся домой на последнем поезде; развязывая галстук и вешая пиджак на вешалку, он думал о тоске.

Только вот Мидзуно сейчас наверняка приходится куда хуже, сказал он себе, достав из холодильника банку пива. Потому что Мидзуно бывала у меня дома не раз, но я ездил в её квартиру в Нисикокубундзи куда чаще. Я очень сильно перед ней виноват. Я не хотел.

Мало того, что он продрог по пути домой, так ещё и пиво холодило желудок.

Конец января.

В последний рабочий день Такаки, как обычно, надел пальто, приехал в офис, сел за стол, к которому привык за пять лет, включил компьютер, выпил кофе, пока загружалась ОС; уточнил распорядок дня. Такаки уже передал все свои дела и брался теперь за небольшие задания, стремясь до ухода как можно больше облегчить труд коллег. По иронии судьбы, именно эти задания сблизили его с работниками компании, которых он теперь мог назвать друзьями. Все коллеги сожалели об увольнении Такаки и хотели было устроить прощальную вечеринку, но он вежливо отказался: «Прошу прощения, но сегодня я буду, как всегда, работать. Потом у меня будет много свободного времени, и я с радостью приму ваше приглашение», — сказал он.

Вечером к его рабочему месту подошёл бывший начальник и, глядя в пал, сказал: «Прости меня за всё, прошу тебя». Такаки, слегка удивившись, ответил: «Да что вы такое говорите!» Они побеседовали впервые с тех пор, как год назад начальника перевели в другой отдел.

Потом, стуча по клавишам, Такаки думал: хорошо, что я сюда никогда не вернусь. Чувствовал он себя при этом очень странно.

<я всё ещё тебя люблю> — писала Мидзуно в последнем электронном письме.

<думаю, я никогда не смогу тебя разлюбить. для меня ты остаёшься добрым и очаровательным человеком. ты где-то далеко, но всё равно ты — мой герой>

<такако-кун, с тобой я впервые в жизни поняла, что значит отдать другому человеку всю себя. мы были вместе три года, и я каждый день Влюблялась в тебя всё сильнее и сильнее. каждое произнесённое тобой слово, каждая строка твоего письма заставляла меня радоваться и огорчаться. я ревновала тебя по пустякам, я слишком часто тебе надоедала. а потом — извини, что это прозвучит так эгоистично, — я почувствовала, что начинаю от всего этого немного уставать>

<я полгода обдумывала, как именно тебе об этом сказать. но ничего умного так и не придумала>

<я знаю, что ты меня тоже наверняка любишь, как ты и говорил мне всё это время. просто, наверное, мы с тобой чуть по-разному относимся к тем, в кого влюблены. из-за этой крошечной разницы между нами у меня немножко болит внутри>

Домой с работы он в последний раз вернулся, конечно же, поздно ночью.

Ночь выдалась такой холодной, что все окна в поезде запотели. Такаки вглядывался в проступавшие сквозь конденсат огни высоток. Он не радовался свободе, не думал о том, как будет искать новую работу, никуда не рвался. Не знал даже, всё равно ему или нет. Подумав, что в последнее время он вообще перестал понимать, что с ним происходит, Такаки грустно улыбнулся.

Сойдя с поезда, он, как обычно, миновал подземный переход и побрёл по району небоскрёбов Западного Синдзюку. Ни шарф, ни пальто ни капельки не согревали, ночной мороз леденил тело. Высотки с редкими светящимися окнами казались останками зверей-исполинов, погибших в глубокой древности.

Такаки брёл по долине гигантских зданий…

«Какой же я самовлюблённый придурок»

…подумал он.

За эти десять лет я ни за что ни про что обидел стольких людей, при этом врал себе, что иначе поступить нельзя, и вдобавок бесконечно изводил самого себя.

Почему я ни о ком не заботился по-настоящему? Почему не говорил то же самое другими словами?.. С каждым шагом он вспоминал всё больше поступков, о которых почти забыл, и сердце его переполняло раскаяние.

Остановиться он не мог.

«У меня немножко болит внутри», — говорит Мидзуно. Немножко. Только это неправда. «Прости меня за всё, прошу тебя», — говорит один голос; «Куда ты вечно спешишь?» — говорит другой; «Теперь между нами всё кончено, да?» — это девушка из подготовительной школы; «Не будь со мной таким добрым», — это Сумида; «Спасибо», — это её последнее слово. «Прости меня», — шёпот в телефонной трубке. И потом:

— Такаки-кун, у тебя точно всё будет хорошо, — говорит Акари.

Эти голоса мощным потоком вторглись в доселе безмолвный, как океанское дно, мир и во мгновение ока захлестнули Такаки с головой. Одновременно он начал слышать и иные звуки. Завывание снежных вихрей у стен домов, рёв мотоциклов, грузовиков и других машин на хайвее, трепетание каких-то флагов — всё это смешивалось в низкий, гулкий шум мегаполиса. Внезапно мир обрёл звучание.

Потом Такаки услышал, как кто-то рыдает в голос. И понял, что слезы текут по его щекам.

Кажется, в последний раз он плакал пятнадцать лет назад, в деревянном здании вокзала. Слезы лились бесконечно, неостановимо. Такаки всё плакал и плакал, словно внутри у него был огромный кусок льда, и этот лёд начал плавиться. Другого исхода и быть не могло. Так он думал потом.

Почему я никого не смог сделать хотя бы чуточку счастливее? Да хоть бы кого-то одного! Почему?

Он посмотрел наверх, туда, где на высоте двухсот метров угадывалась пульсация красных огней. И подумал: ну нет, ждать, что спасение упадёт с неба, явно не стоит.

Найденное в банке из-под печенья давнишнее письмо она аккуратно распечатала тем же вечером.

Вложенные в конверт бумажные листы выглядели так, будто письмо писали буквально вчера. И почерк почти не изменился.

Акари пробежалась глазами по строчкам и бережно вложила лист обратно в конверт. Решила, что попробует прочесть это письмо когда-нибудь потом, когда состарится. Сейчас ещё рано.

А до той поры, сказала она себе, я буду беречь это письмо как зеницу ока.

* * *

Дорогой Такаки-кун!

Как твои дела?

Когда мы договаривались о встрече, никто и подумать не мог, что сегодня будет снежная буря. Наверняка поезда ходят не по расписанию. Поэтому я решила, пока ты едешь, написать тебе письмо.

Здесь очень тепло — прямо передо мной стоит печка. А в портфеле у меня всегда есть бумага для писем. Если мне нужно написать письмо, я могу это сделать в любой момент. Это письмо я хочу потом передать тебе. Поэтому я волнуюсь: Вдруг ты приедешь слишком рано? Не торопись, пожалуйста, дай мне время.

Сегодня мы с тобой встретимся — а ведь мы так давно не виделись! Целых одиннадцать месяцев. Поэтому я немножко нервничаю. Думаю, что будет, если мы друг друга не узнаем? Но здесь вокзал совсем маленький, не то что станции в Токио, и ошибиться будет невозможно. Правда, когда я пытаюсь представить себе, как ты носишь школьную форму и занимаешься B футбольной секции, мне кажется, что ты теперь — совсем другой человек.

Ох, с чего бы начать…

Лучше начну с благодарности. И напишу о тех чувствах, которые до сих пор не могла толком выразить.

После переезда в Токио я благодарила судьбу за то, что в моем классе учится такой человек, как ты, Такаки-кун. Как я была рада тому, что мы стали друзьями! Мне пришлось бы очень трудно в новой школе, если бы тебя там не было.

Вот почему, когда мы опять переехали, я так не хотела с тобой расставаться. Я хотело учиться в той же средней школе, что и ты, чтобы мы вместе взрослели. Это было моё самое большое желание. Сейчас я уже привыкла к местной школе (не переживай за меня пожалуйста!), но всё равно каждый день по несколько раз думаю; как было бы здорово, если бы рядом со мной был Такаки!

Очень скоро ты переедешь совсем-совсем далеко, и когда я думаю об этом, мне становится тяжело на сердце. До сих пор, когда мне было плохо, я знала, что ты близко, хотя я живу в Тотиги, а ты живёшь в Токио. Достаточно сесть на поезд — и мы с тобой встретимся. A теперь ты будешь жить за Кюсю, так далеко, что до тебя будет не добраться.

Теперь мне нужно научиться жить в полном одиночестве. У меня может получиться, хотя я в это не очень верю. Но у меня нет другого выхода. Как и у тебя. Правда же?

А сейчас я должна тебе кое в чём признаться. Я хочу всё-всё-всё тебе рассказать, когда мы встретимся, но на случай, если у меня не получится, пишу это письмо.

Такаки-кун, я тебя люблю. Когда это началось — я уже не помню. Всё получилось как-то само собой, я и сама не заметила, как в тебя влюбилась. С того самого дня, когда мы встретились, я знала, что ты — сильный и добрый мальчик. Ты был очень добр ко мне и всегда меня защищал.

Такаки-кун, у тебя точно всё будет хорошо. Я уверена: что бы ни случилось, ты, когда повзрослеешь, останешься прекрасным и добрым человеком. Как бы далеко ты ни уехал, я буду любить тебя так сильно, как только могу.

Пожалуйста, никогда-никогда об этом не забывай.

* * *

Однажды ему приснился сон.

В квартире в Сэтагая, которая была заставлена подготовленными к переезду картонными коробками, он писал письмо. Он хотел передать его девочке, которую любил, на их первом свидании. Потом это письмо унесёт ветер, и девочка так никогда его и не прочитает. Во сне Такаки об этом знал. Но я всё равно должен написать это письмо, думал он. Даже если его никто никогда не прочтёт. Такаки понимал, что это письмо нужно ему самому.

Он перевернул страницу блокнота и стал писать на последнем листе.

* * *

Я пока ещё толком не понимаю, что это значит — «стать взрослым».

Но когда-то я случайно встретил тебя, Акари, и теперь знаю, что хочу стать достойным человеком.

Обещаю тебе: именно таким я и буду.

Я любил тебя все это время.

Пожалуйста, береги себя.

Прощай.

В апреле столица окрасилась в цвет лепестков сакуры.

Такаки работал до рассвета и проснулся около полудня. Приоткрыв занавеску, он увидел за окном город, залитый светом. Небоскрёбы обволакивала весенняя дымка; Такаки смотрел, как солнечные лучи освещают их один за другим, и на душе у него становилось всё радостнее. Здесь и там между домами виднелись сакуры в полном цвету. Как же много в Токио вишнёвых деревьев, в который раз подумал он.

После увольнения прошло три месяца. На прошлой неделе после долгого перерыва он снова взялся за работу. Благодаря образовавшимся в период работы в компании связям он находил несложные подработки — от написания программ до дизайна сайтов. Такаки и сам не понимал, сможет ли он оставаться программистом-фрилансером; подработки он стал искать, потому что в нём проснулось желание начать что-то делать. После долгого перерыва он неожиданно принялся за программирование и радостно стучал по клавиатуре всеми десятью пальцами.

На завтрак он съел поджаренный хлеб с тонким слоем масла, запив его кофе с большим количеством молока. Пока мыл посуду, решил, что, раз уж он справился за прошедшие дни с очередной работой, пора устроить себе выходной.

Накинув лёгкий пиджак, Такаки отправился гулять по городу. Временами волосы трепал мягкий ветерок, и на душе становилось спокойно. В воздухе разливалось послеполуденное благоухание.

Уволившись из компании, он впервые после стольких лет вспомнил о том, что город каждое время суток пахнет по-своему. Запах раннего утра — предвестник дня, мягкий аромат вечера сообщает, что день закончился, и оба эти запаха с другими не спутаешь. Есть свой запах и у звёздного неба, и у пасмурного. Сейчас пахло гармоничным единением природы, города и человека. Как много всего я позабыл, сказал себе Такаки.

Прогуливаясь по узкой дорожке в лабиринте жилых кварталов, он почувствовал жажду, купил в торговом автомате кофе, выпил его в парке, рассеянно проводил взглядом выбежавших из ворот школы и пронёсшихся мимо младшеклашек, потом зашёл на мост для пешеходов и стал смотреть на бесконечный поток машин. Лес небоскрёбов Синдзюку то пропадал за частными особняками и многоквартирными домами, то показывался вновь. За высотками по небу, ясному и прозрачному, как если бы в воде развели голубую краску, ветер гнал стайку белых облаков.

Такаки начал переходить железнодорожный переезд. У переезда высилась огромная сакура, рядом с ней асфальт был застлан белоснежным лепестковым ковром.

Он увидел кружащие в медленном танце лепестки…

«Пять сантиметров в секунду»

Эти слова всплыли в памяти внезапно. На переезде включился сигнальный звонок; трель разнеслась по окрестностям, привнося в весеннюю атмосферу тоску по прошлому.

Навстречу прошла женщина. Приятное цоканье её белых босоножек на каблучке по бетону перемежалось с сигнальным звонком. Ровно посередине переезда Такаки и женщина разминулись.

В этот миг в его душе мелькнул слабый свет.

Они продолжали идти в разных направлениях. Он думал о том, что если сейчас оглянуться, она тоже оглянется — иначе и быть не может. Он был в этом уверен, а почему — и сам не знал.

Миновав переезд, он медленно обернулся и увидел её. Она тоже медленно обернулась. Их взгляды встретились.

Всколыхнулись воспоминания, забилось сердце, и в этот момент скорый поезд линии Одакю скрыл их друг от друга.

Увижу ли я её, когда поезд пройдёт? Или не увижу? …Никакой разницы. Если она — та, о ком я думаю, это само по себе чудо, думал Такаки.

Когда пройдёт поезд, я продолжу идти вперёд, решил он.

Книга «5 сантиметров в секунду» написана по мотивам моего анимационного фильма с тем же названием. Другими словами, я создал новеллизацию собственного фильма, но такую, чтобы человек, не смотревший фильм, смог получить удовольствие от книги. Если вы не видели фильма, пожалуйста, не бойтесь открыть этот роман. Впрочем, я должен добавить, что фильм и книга дополняют друг друга, кроме того, кое в чём книга от фильма отличается, и это — сознательный ход; возможно, вы получите ещё большее удовольствие, если, посмотрев фильм, прочтёте книгу — или, наоборот, прочитав книгу, посмотрите фильм.

Премьерный показ фильма «5 сантиметров в секунду» прошёл в марте 2007 года в кинотеатре Cinema Rise в Сибуе. Тогда же я начал сочинять этот роман. После премьеры я почти четыре месяца ездил по всей Японии, представляя фильм в различных кинотеатрах, а в свободное время уединялся и писал книгу. Сначала её текст публиковался по частям в ежемесячном журнале «Да Винчи», и зрители в кинотеатрах делились впечатлениями как от фильма, так и от романа, чему я был очень рад.

Одно дело — изображать что-то на экране, другое описывать словами. Как правило, визуальные образы (и музыка) воздействуют на нас быстрее, но иногда чувства и мысли не требуют визуализации. В процессе сочинения книги я понял это очень хорошо. Теперь мне будет недостаточно чего-то одного: снимая фильм, я буду писать книгу, и наоборот, чтобы в итоге, перемежая одно с другим, создавать литературные фильмы.

Спасибо вам огромное за то, что вы решили прочесть мой роман.

Макото Синкай август 2007 года

Режиссёр Макото Синкай родился в 1973 году в префектуре Нагано. Работая в компании, разрабатывающей компьютерные игры, выпустил в 2002 году анимационный фильм «Голос далёкой звезды», получивший множество наград. За ним последовал фильм «За облаками» (2004), признанный лучшим анимационным фильмом на конкурсе газеты «Майнити симбун». Фильм Синкая «5 сантиметров в секунду», премьера которого состоялась в 2007 году, оставался в прокате на всей территории Японии беспрецедентно долгое время. Хорошо расходится этот фильм и на DVD.

Страница книги Пять сантиметров в секунду в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

2 - 1

2 - 2

2 - 3

3 - 1

3 - 2

3 - 3

3 - 4

3 - 5

3 - 6

3 - 7

3 - 8

3 - 8.1

3 - 8.2

О книге