Начальные иллюстрации

Когда я сфокусировал взгляд на первой странице нот, мелодия показалась мне похожей на порхающих мотыльков.

Контрмелодия кружит вокруг пылающих внутренних голосов главной темы, затем бросается в пламя, сгорая. Из танцующего в воздухе пепла рождаются новые мотыльки. Вот такое вот произведение.

Соната в ля-бемоль мажор, с пометкой "opus postuhmus", которая означает, что работа опубликована посмертно. И раз уж этой сонате не было даровано имя, я по привычке употребляю «Мотыльки».

С самого начала как я стал пронырой в индустрии классической музыки, меня несколько раз озадачивали вопросами, один из которых звучит так: «Почему у классических произведений нет названий? Разве это не добавляет сложностей, когда имеешь с ними дело?» Я поверхностно затронул эту тему во время интервью для журнала, состоявшегося после выхода альбома, где я был автором, правда, всего лишь одной песни.

– Господин Нао, это ведь вы дали название альбому – «Моль-мажор»?

– Да, это так. Тогда никто не мог придумать название альбому, поэтому менеджер сказал: «Эй, Нао, назови свою любимую песню!» На что я ответил: «31 соната Бетховена в ля-бемоль мажор». Но он расслышал только последние слова: «Моль-мажор»…

Репортер разразился смехом. Затем он озвучил тот самый вопрос…

– Всё-таки, почему классические произведения в заголовке имеют номер и тональность вместо названий, которые воспринять куда легче?

Меня спрашивали об этом прежде, поэтому я уже имел подготовленный ответ.

– Что ж… Вот вам аналогия. Любители военного дела обычно называют истребители по их засекреченным именам, не так ли? Они говорят, например, «Ф-14» вместо «Томкэт» (1)*, и ссылаются на «SR-71», очень редко называя его «Дроздом» (2)*. То же самое для ценителей классики. Когда называешь опус по его номеру, звучит круче и более узнаваемо, не так ли?

– Понятно!

Разумеется, я просто валял дурака.

Впервые с «Мотыльками» я столкнулся на двадцать четвертый день рождения.

День до него – последний день моего 23-летия – совпал с окончанием американского турне Мафую и её возвращением в Японию. Закончив все дела, я спозаранку поехал в аэропорт Нарита.

Не уверен, по вине ли весенних праздников, но в десять утра, когда я подъехал, аэропорт полнился туристами, причем многие путешествовали целыми семьями. Как результат, аэропорт оказался практически забит. Я тут же приметил сверкающие каштановые волосы Мафую, как только она миновала терминал в зоне прилета. Девушка увидела меня прежде, чем я сумел даже помахать рукой, и немедленно побежала ко мне .

Последний раз мы встречались во время празднования Нового года. Минуло три месяца, и такое чувство, будто она стала еще красивее.

Эбисава Мафую теперь всемирно известная «пианистка с ртутными пальцами». Кто придумал ей такое странное прозвище? Жаль признавать, но это был мой отец, Хикава Тэцуро. И так как это прозвище подходит к манере её игры, «холодно-красивой» внешности, а также к критичной позиции по отношению к СМИ, оно прижилось и даже пересекло океан.

Хотя мы уже повзрослели, для меня Мафую всё та же обычная девочка, которая может зареветь или рассердиться по малейшему поводу. Когда она подошла ко мне нетвердой походкой, я лишь укрепился в своём мнении. Три месяца мы не виделись. Думаю, не будет странным заключить её в по-настоящему крепкие объятия, верно? Но эту ничтожную мысль тут же вытеснила моя рациональность, когда я предположил, что подумают о нас окружающие.

– С возвращением.

Лишь только я замолк, Мафую остановилась в двух метрах передо мной. По неясной причине она с опаской оглядывала зал прибытия позади меня.

– Ч-что-то не так?

Она прочитала мои мысли и узнала, что я хочу обняться?

– За нами никто не следит, верно? И нас не поведут опять в какое-нибудь странное место, да?

– Нет! С чего бы это?

– Таковы мои воспоминания об аэропорте Нарита...

Когда она, опустив голову, пробормотала это, я вспомнил те случаи.

Мафую летала по всему свету во время своих турне, и вот уже в третий раз я встречал её в аэропорту. Первый был, когда мы учились на первом году старшей школы, второй раз – зимой; и в обоих случаях за нами гонялась охрана. Не выпало и шанса поговорить. Да, то были непростые деньки...

И вот в третий раз – сегодня – Мафую сама попросила забрать её из аэропорта. Такое случилось впервые, и это значит, Эбичири здесь не будет. Поэтому всю ночь я разгребал дела, чтобы утром ничего не мешало выехать за ней.

– Эм-м… это были мимолетные порывы юности … – Я криво усмехнулся. – Но сегодня можешь не волноваться. Я приехал специально за тобой!

Мафую решительно кивнула и вплотную подошла ко мне.

– Я дома...

Слабый голосок Мафую почти потонул в звуках от колесиков багажа. Что не так? Она выглядит не очень-то счастливой.

Но и сердитой она тоже не выглядит, значит, просто устала от путешествия? Она пересекла целое полушарие, а еще стоит учесть разницу во времени. В этот час у неё по распорядку сон.

– Куда направимся?

Я взял багаж Мафую и неуверенно зашагал.

– Я на колесах, подбросить тебя до дома? Ты, должно быть, смертельно устала. Не слишком хорошо выглядишь.

– Подбросить до дома?

Мафую метнулась вперед и обернулась. Похоже, я вывел её из себя.

– Я недаром запланировала вернуться именно сейчас, так почему я должна ехать домой?

– П-прости, ты собралась в какое-то определенное место?

Мафую энергично замотала головой.

– Ничего определенного, но точно не домой. Куда-нибудь в другое место.

– Эм-м… как тебя понимать?

– Это значит, неважно куда, главное быть вместе с тобой, Наоми!

У меня, должно быть, сейчас невероятно глупое выражение лица. Мафую покраснела, приподняв брови.

– Я-ясно … М-м-м, я понял. Прости.

Я осторожно сократил между нами дистанцию и бережно взял её за руку. Она ответила крепим пожатием.

Мы ступили на эскалатор, и, под несмолкающую череду объявлений о посадке, я мягко озвучил вопрос:

– Тогда… что, если ко мне домой?

Мафую кивнула. Глянув на неё искоса, я подумал, что она двумя руками за.

Мы валились с ног от усталости, когда добрались до моего жилища, так что, наспех приняв душ, мешками рухнули на мою кровать.

Мы еще раз помылись в душе, как проснулись. Часы показывали десять вечера, когда я принялся готовить ужин. Что касается Мафую, она с усталым видом вышла из ванной, обмотав влажные волосы полотенцем. Хотя наш вид деятельности не совсем тот, который можно назвать нормальным, всё равно проспать с утра до вечера это слишком. Есть над чем подумать.

Пока я возился с рыбой на кухне, Мафую уселась на кровать и принялась шарить взглядом по комнате. По некой причине на её лице застыла досада.

– Извини, моя квартирка тесновата…

Мафую уже бывала у меня несколько раз, но я всё равно извинился. Однако она замотала головой.

– Я не поэтому. Твоя комната слишком чистая. Мне даже нечем помочь.

– Правда? Мне казалось, тут местами просто свалка.

Гитары и басухи, висевшие в ряд, а также электронное фортепиано и синтезатор на двухуровневной стойке практически полностью закрыли собой одну из стен. Недавно я оцифровал свою музыку, так что дисков осталось мало. Но нет времени конвертировать в электронный формат книги, поэтому полки забиты под завязку.

– Наоми, почему ты такой чистюля, хотя и сын сам знаешь кого?

Мафую очень хорошо знакома с деструктивной ленью Тэцуро. Тем не менее, внутри меня возникло сложноописуемое чувство, когда я услышал её вопрос. Нельзя было выразиться как-то иначе?

– Ну, ребёнок растет с оглядкой на родителей. Но бывают и такие, как я, что называется, «пример наоборот».

– По крайней мере, позволь мне помочь со стиркой! – встала Мафую.

– Но я уже закончил с этим, пока ты была в душе.

– Зачем ты всё постирал?

Почему она так сердится?

Мафую надулась и снова села на кровать.

Она всё еще хмурилась, пока мы ужинали: жевала молча, лишь изредка кидая на меня недолгие взгляды.

– Эм-м… прости, невкусно вышло?

– Я пробовала множество блюд в различных отелях и ресторанах Америки, но твой суп мисо, Наоми, всё равно самый лучший.

Что ж ты тогда такая нахохленная?..

– Хотелось бы каждый день есть приготовленную тобой пищу …

– Не-е, это невозможно. У меня не получится отправлять посылки в Америку каждый день!

– Со следующего месяца я собираюсь осесть в Японии. Постоянно давать турне слишком утомительно.

Вот так сюрприз. Я чуть не уронил тарелку на пол.

– Э? Осесть в Японии… Значит… будешь жить здесь?

– Разве это плохо?..

– О чем ты?! Разумеется, это замечательно! Я в восторге! – Я вытянулся вперед от возбуждения. До этого Мафую задерживалась в Японии, самое долгое, на месяц, и при этом мы не могли видеться каждый день.

– И в общем… поэтому… я смогу есть твою готовку… каждый день, – произнесла Мафую, смущенно на меня взглянув.

– Но приезжать ко мне каждый день… не слишком ли хлопотно? Ты живешь довольно далеко от меня…

Я получил пинок по ноге под столом. А? За что? Она хочет, чтобы я возил ей домой еду каждый день?

– Забудь! Дурак. Считай, что я ничего не говорила.

С этими словами Мафую отправила полную ложку сашими в рот.

После ужина Мафую изъявила желание помыть тарелки. Я остановил её немедленно.

– Почему нет? – возмутилась Мафую. – Тоже собираешься нудеть, что пианист не должен рисковать пальцами?

– Но это так!

– Ты ведешь всё хозяйство, а я ничем не помогаю. Меня это не устраивает!!

– Но я не против, если ты ничего не будешь делать по дому.

– А я – да!

Не бей по столу! Чего, черт возьми, ты добиваешься?

Мафую, закинув ноги на кровать, прижала их к груди и отвернулась к стенке – похоже, она не на шутку вышла из себя. Поэтому, отмывая посуду, я осторожно поинтересовался:

– В общем, я… Я купил новое электрофортепиано. Не хочешь испробовать?

Мафую, всё еще одержимая гневом, куталась в одеяло, но в конце концов слезла с кровати и села рядом с инструментом. Щелкнул переключатель. Как только Мафую положила свои «ртутные пальцы» на клавиши, моя рука сама опустила тарелку и закрыла кран.

Одной из непревзойденных умений Мафую является бережный способ нажимать клавиши, описанный как «слабейший звук, словно ночной туман». Жалко, что электрофортепиано не может воспринять такую игру и воспроизвести соответствующие звуки. Тем не менее, приторно-сладкая ми-мажорная мелодия напоминала сироп: нечто невероятно приятное для уха.

«Салют любви» Эдварда Элгара – теплое, сердечное фортепианное сочинение, преподнесённое Кэролин Элис, женщине, впоследствии ставшей его женой. Композиция длится менее трех минут, так что я приостановил мытье посуды и прослушал исполнение до конца.

– Я впервые услышал, как ты играешь Элгара! Тебе он так нравится?

– Не-а. – Мафую, обращенная к клавишам, мотнула головой. – Мне не нравится ничего, кроме его концерта для виолончели в ми минор.

Вот теперь это действительно внятный ответ о её любимом и нелюбимом! Но тогда зачем играть эту композицию?

– Ты так ничего и не понял, но ладно… Что бы ты хотел послушать?

– Э? Ну…

Я не был уверен, сердится ли она до сих пор. Переживая об этом, я быстренько сполоснул тарелки и вернулся поближе к Мафую.

– Так много разного мне хотелось бы услышать в твоем исполнении… я и впрямь могу выбрать? Но уже так поздно…

– Я переночую здесь.

– А? – Переливающиеся звуки «Салюта любви» были напрочь снесены моим восклицанием. – А, эм… ну… эм, я хотел сказать… я совсем не против, но всё ли будет нормально? А твой отец? Он должен был вернуться обратно в Японию, разве нет? И раз уж ты всё равно останешься здесь надолго, не обязательно стараться успеть всё за сегодня…

– Папа всё еще в Америке… хотя уже должен быть на пути в аэропорт Далласа.

– Что за… фигня?

– Ну, просто… если бы я вернулась в Японию с папой, то не смогла бы безмятежно коротать с тобой время. Поэтому я тайком сбежала и вернулась на день раньше… И я надеялась, что смогу увидеть тебя, пока мы одного возраста…

Услышав от Мафую это объяснение, я присел на маленькую банкетку (3)* рядом с ней и прижался к её спине. Я прятал от неё лицо – уж слишком было неловко. Ясно, так вот почему её багаж оказался мал.

– Кажется, папа хотел с тобой кое-что обсудить по возвращении в Японию. Но, так как это редкий шанс – побыть наедине в твой день рождения, я не хотела видеть рядом с нами его.

– У Эбичири ко мне дело?

Что же это может быть? Наверняка имеет отношение к Мафую, верно? Каждый раз, когда Эбичири меня ищет, его внешность и манеры «всемирно известного дирижера» преображаются под стать глупому отцу со скверным характером, который слишком сильно печется над своей дочерью. Исходя из этого, я очень надеюсь, что он ждет нашей встречи, чтобы обсудить какой-нибудь пустяк вроде оборудования или выступлений.

Тем временем стрелки настенных часов незаметно наложились друг на друга, указывая вверх. Четвертое апреля наконец наступило.

– С днем рождения, Наоми!

– Угу, спасибо.

– Я подготовила особый подарок для тебя. Купила в Манчестере, когда Симфонический оркестр Би-Би-Си пригласил меня в Англию.

Тряпичный мешочек, который она мне передала, был полон мини-пластинок и кассет. Обложки гласили, что это записи живых выступлений артистов родом из Манчестра, сделанные до того, как те стали всемирно известными. Среди них были Oasis, The Stone Roses и прочие. Никогда не думал, что стану обладателем подобной редкости.

– Ты не очень-то любишь музыку Манчестера, не так ли?

– М-м-м… ты хорошо меня знаешь.

Так называемая «музыка Манчестера» – это группы жанра брит-поп. Сам не знаю почему, но я не очень жалую коллективы подобных направлений.

– Может, ты полюбишь их после прослушивания этих записей. Или наоборот – разлюбишь еще больше.

– А ты?

Я повернул голову; мы сидели практически вплотную. Она нахмурилась, задумавшись над ответом.

– Не могу определенно сказать, нравится или нет, но… после прослушивания у меня появилось желание поделиться ими с тобой, Наоми.

– Я очень люблю такие подарки…

И это правда. Причина, по которой существует музыка, кроется в том, что она может очаровывать сердца, унося их в неведомые дали; будет ли это оазис или пустыня, полная шипов и булыжников, – мы сможем узнать это, лишь когда окажемся там.

– Это еще не всё… Я сыграю любую композицию, какую хочешь.

Прямо как в то самое Рождество – Мафую и я одновременно вспомнили об одном и том же. Мы улыбнулись, и наши лица соприкоснулись.

– Ну, так как уже поздно… – Я глянул на часы. Скучно слушать лишь тихие мелодии наподобие «Салюта любви». Я надеюсь, она сможет дать волю эмоциям.

Я соединил электропианино с микшером и подключил две пары наушников. Провода и теплые электрические сигналы связали меня с Мафую.

– И каким же будет твой первый запрос? – пробормотала Мафую.

– Я еще не успел подумать. Всё равно время еще есть…

Я направился к кровати, которая располагалась недалеко от фортепиано, и погрузился в раздумья.

– Ничего, если это будет долгая композиция?

– Если ты хочешь услышать «Кольцо нибелунга» Вагнера, реаранжированное для фортепиано, я сыграю его.

Нет! Ты хоть представляешь, сколько времени это займет? (4)*

– Но зато мы проведем это время вместе!

Втайне я порадовался, что Мафую сидела ко мне спиной. Я стал настолько счастливым в этот момент, что на моём лице, наверное, появилось просто отвратительное выражение.

– Эм… Ну… Тогда как насчет сто шестого сочинения Бетховена?

Её каштановые волосы слабо качнулись. Высоко подняв руки, она с силой опустила тонкие пальцы на клавиши. Первая тема, напоминающая величественные фанфары, заиграла в наушниках.

Соната для фортепиано № 29 си-бемоль мажор.

Во времена Бетховена клавишные инструменты неустанно совершенствовались. Диапазон фортепиано становился больше при неизменном тембре. Только-только какой-нибудь мастер заканчивал изготовление фортепиано новой конструкции, а у Бетховена уже была наготове соната, которая использовала все возможности передового инструмента. А 29-я соната даже превосходила возможности инструментов и умения музыкантов того времени.

Неведомым даже для себя образом Бетховен сочинил пьесу, исполнить которую могло лишь будущее поколение пианистов, и назвал её «Большая соната для Хаммерклавира», что по-немецки означает фортепиано.

Выберите изображение для загрузки

Мне тоже нравится этот термин, потому что он четко отражает конструкцию инструмента – словосочетание переводится как «молоточки и клавиши».

Однако композиция зависит не только от инструмента – большое влияние оказывает и сам исполнитель. Пианист должен оставаться собранным на всем протяжении пятидесятиминутного концерта, а это непростое испытание даже для опытного музыканта.

Но Мафую играла сонату прямо на моих глазах – и всё благодаря полностью восстановившимся пальцам.

Я закрыл глаза и вслушался в адажио третьей части. Казалось, будто я вглядываюсь в дно родника.

Время, когда мы наедине с Мафую… У нас впереди еще множество подобных вечеров.

На следующий день мне позвонили. Сонно растирая глаза, я вытащил вибрирующую трубку из-под подушки. Чей это номер?

– Алло. Это Эбисава, – раздался чуть недовольный голос из динамика.

Спросонья я едва не спросил: «А который именно Эбисава?»

– Гм? А! Который…э-э-э Эбисава Чисато?

Не уверен, разбудил ли я своим воплем Мафую, которая спала рядом, но она что-то промычала и перевернулась на другой бок, кончиком носа уткнувшись в мою руку.

– Да. Сто лет не звонил, ты уж прости.

– Ой, да нет, ничего страшного. – Я вылез из-под одеяла и по привычке сел в сейдза.

– Я только что вернулся в Японию и сейчас в Токио. Мафую должна была прилететь на день раньше, но я не могу до неё дозвониться… М-м-м, вот я и подумал, может, ты знаешь, где она. Ну, вдруг. Извини, что позвонил так внезапно, но я хочу удостовериться, что с ней всё в порядке.

В его словах между строк читалось: «Я догадываюсь, что происходит, но лучше бы это оказалось неправдой!» – так что я понятия не имел, как ему ответить. Но в следующий миг Мафую открыла глаза. Полусонно меня обняв, она проворковала: «Наоми? Что случилось? Который час?» Судя по тому, что на другом конце Эбичири болезненно замычал, словно душили корову, её слова достигли его ушей. Мне захотелось выкинуть телефон в унитаз и поскорее смыть.

– Ну…эм-м… Мафую…Мафую-сан… сейчас у меня дома. Ага, со вчерашнего дня…

Хотя Эбичири души не чает в своей дочери и готов ради неё на всё, он всё же не выходит за рамки положенного – да уж, вот бедняга. В трубке раздавалось лишь горячее сопение, словно он говорил: «Понимаю, что вы с Мафую уже взрослые и можете сами о себе позаботиться, а я не вправе вам указывать, но у меня тоже есть чувства, и если ты попадешься мне на глаза, я с тебя шкуру спущу!» Это безмолвие было просто невыносимым.

– Сегодня выходной, но это не значит, что вам, молодые люди, можно спать до обеда!

В общем, он решил высказаться по иному поводу и пожурил нас за неправильный распорядок дня. Но как он узнал, что я только что проснулся? Только лишь по голосу?

– Мне всё равно, что ты идешь по скользкой дорожке вслед за Хикавой, но не утягивай за собой вниз Мафую.

– Слушаюсь… Извините.

В следующий миг телефон был вырван из моих рук.

– Папа? Это ты, папа? Не суй свой нос в чужие дела! Разве я не сказала, что взяла перерыв до понедельника?.. Ну и что?! Это касается только меня и Наоми!

О чем они говорят?.. Я укутался в одеяло и немного послушал их перебранку. Холодная поверхность мобильника снова коснулась моего уха, когда я почти провалился в сон.

– Папа говорит, что хочет с тобой встретиться.

– Эм, зачем?

Не для того, чтобы набить мне морду, надеюсь? Пока мои мысли беспорядочно метались, вновь раздался голос Эбичири:

– К делу. Хочу попросить тебя об одной услуге. Не против сегодня прогуляться? Дело непростое, поэтому я бы предпочел встретиться, если у тебя есть время.

Местом встречи Эбичири назначил музыкальный университет в Икэбукуро. Мафую, извинившись, сказала, что не желает видеться с отцом, и решила ехать домой. Если начистоту, это решение меня просто спасло. Выяснять отношения с её отцом при ней – последнее, чего я хотел. Более того, я не был уверен, что этот разговор имеет к ней отношение.

Мафую предстояли всевозможные репетиции, интервью, записи и концерты, поэтому собирались мы с неохотой, стараясь оттянуть нежеланное расставание. Так что на часах было уже четыре пополудни, когда я добрался наконец до университета.

– Простите, что опоздал!

Я впопыхах вломился в дверь преподавательской и был встречен добродушного вида старичком под шестьдесят и Эбичири, чья шевелюра в последнее время белеет всё быстрее. Они что-то увлеченно обсуждали, сидя за заваленным документами и нотами столом. Они посмотрели сначала на меня, потом на часы, и лишь затем до них дошло, что стрелки показывают много позже назначенного времени.

– Я не спешу, но перед профессором стоило бы извиниться. Он любезно предоставил место для беседы, а ты заставил его ждать.

– Приношу глубочайшие извинения, – попросил я прощения у человека в свитере поверх белой рубашки, низко опустив голову.

– Пустяки, пустяки. Давайте познакомимся. Моя фамилия – Катасэ. А вы сын Хикавы, верно? Бог мой, вы весь в отца.

– Э-эм, во-от как?

Я слышал подобное уже тысячу раз, подавшись по стопам Тэцуро в музыкальную индустрию, но сейчас мне почему-то стало не по себе.

– Это профессор Катасэ, он преподает историю французской музыки. Можно сказать он… гм, мой сэмпай.

– Эм-м… так вы ученик Коконоэ Хирофуми?..

– Да, верно. Мы с Эбисавой изучали теорию музыки у Коконоэ-сэнсэя, – подтвердил профессор Катасэ.

Коконоэ Хирофуми был признанным японским композитором и дирижером. Расцвет его деятельности пришелся на период сразу после Второй Мировой. Он много сочинял для фильмов, и о нем тепло отзывались даже за пределами Японии. Говорят, он был очень энергичным человеком и даже вышел дирижировать за день до своей смерти. Немалое внимание он также уделил обучению следующего поколения музыкантов. Многие его ученики стали хорошо известными в Японии исполнителями. Одним из наиболее успешных был Эбичири (а самым провальным… боюсь, что Тэцуро).

– Услуга, о которой я упомянул по телефону, связана с профессором Коконоэ, – сказал Эбичири, знаком пригласив сесть.

– И… вы хотите, чтобы я написал рецензию?

Если честно, я не слишком знаком с творчеством этого композитора.

– Нет, вовсе нет. Я надеялся, что ты проведешь исследование.

Эбичири положил передо мной стопку рукописных нот. На старой, пожелтевшей бумаге был очень аккуратно заполнен нотный стан. В заголовке значилось лишь «Sonate pour deux». Так как ноты имели и скрипичный, и басовый ключ, скорее всего оно было написано для фортепиано или другого клавишного инструмента. Еще была пометка 'tendrement'. Мои познания французского были никудышными, но кое-какие музыкальные термины я понимал – это слово означало «ласково». А указателя темпа я не нашел.

На первый лист была прикреплена записка с пометкой «OPUS POSTHUMUS» (посмертное сочинение). Она была написана недавно, так что её наверняка оставил человек, который нашел ноты.

– Гм, это и есть сочинение Коконоэ Хирофуми?..

– Так заметно? – спросил Эбичири.

– Нет, я не могу сходу определить автора лишь по нотам… – Я пока еще зеленый новичок в этой области. – Просто по разговору предположил, что это может быть его работой.

– Я тоже думаю, что это сочинение принадлежит Коконоэ-сэнсэю, но доказательств нет, – сказал профессор Катасэ.

– В общем, мы хотим узнать, кто настоящий автор, – произнес Эбичири.

Заметив моё замешательство, он решил рассказать обо всём по порядку с самого начала.

Если вкратце, профессор Катасэ помогает с материалом для съемок обширного документального фильма, составляя полный каталог сочинений Коконоэ Хирофуми. На эти ноты он наткнулся в университетском кабинете композитора. Работу посчитали посмертной, так как её нашли только после кончины автора, но когда именно она была написана, неизвестно. Чтобы разобраться во всем, профессор попросил помощи у Эбичири.

– Но это ведь просто черновик, вам не кажется? Мелодия, конечно, довольно изящная, но в фуге лишь два голоса. А басовый нотоносец практически пустой.

– Твоё подозрение, что это незавершенная работа, обосновано, но Коконоэ-сэнсэй был педантичным человеком. Трудно представить, что он не закончил произведение.

– Что вы имеете в виду?

– Я хочу сказать, что он очень щепетильно относился к своим работам!

Профессор Катасэ продолжил с того места, где остановился Эбичири:

– В молодости, работая над саундтреком к фильму, он пришел в ярость, когда киностудия без спроса взяла и назвала его сочинение «Прибрежной симфонией»!

Кстати да, я слышал, что Коконоэ Хирофуми был эксцентричным человеком, который очень легко выходил из себя и даже без видимого повода кусался с продюсерами. Также ходили слухи, что он родился в знатной семье с древней родословной, но рассорился с семьей, когда обвенчался с француженкой. И они после этого практически не общались.

– Вот почему… он бы не стал давать название незаконченному произведению. Даже больше, Коконоэ-сэнсэй непременно уничтожал незаконченные черновики. Возможно, не хотел, чтобы кто-нибудь увидел их «неполноценность»…

– Ясно. Гм-м, а… – Я сместил внимание на ноты. – Вы уже играли это произведение?

Эбичири и профессор Катасэ кивнули.

– Да, играли, но можем назвать сонату не иначе как незавершенной работой…

– Разве это не противоречит вашим же словам?..

– По заголовку мы предположили… – начал профессор Катасэ, указав на слова «Sonate pour deux». – Что, если соната представляет из себя дуэт? Возможно, есть еще один набор нот.

Название грубо можно перевести как «Соната для двоих», вроде бы. Никаких явных указаний, для какого инструмента написана соната, не было, но судя по виду партитуры, задумывалась она для чего-то клавишного. То есть, она написана для двух фортепиано? Я никак не мог выбросить этот вопрос из головы и неосознанно барабанил пальцами по листку с нотами.

– Здесь… даже нет партии для левой руки.

– Сперва я тоже так подумал… – Эбичири вытянул руку и перелистнул несколько страниц. – Но вот здесь множество фраз, которые играются обеими руками, так что это не так.

Вижу, продолжительные трели и восходящие арпеджио – такие фразы одной рукой не сыграть.

– А еще… вот, взгляни вот на это слово, – указал профессор Катасэ на нижний правый угол последней страницы.

Там значилось: «ensemble».

Ансамбль. Термин, которым обозначают маленький коллектив. Еще один довод в пользу того, что эта соната написана для более чем одного инструмента. С другой стороны, на нотах нигде не указано количество, так что утверждать об этом с уверенностью нельзя.

Пока что объяснения меня не слишком удовлетворяли. Да плюс к этому, зачем писать «ансамбль» на последней странице?

– Это определенно почерк Коконоэ-сэнсэя, но я не уверен, его ли руке принадлежит сама композиция. Он мог просто переписать чьи-то ноты…

Профессор Катасэ после этих слов снял и протер свои очки.

– Эм-м…

Я почесал голову. Всё слишком туманно.

– Могу я спросить… Почему вы решили обратиться ко мне? Я почти ничего не знаю об этом человеке и его музыке…

– Сын Коконоэ-сэнсэя вертится в тех же кругах, что и ты. Всё имущество композитора сейчас в его распоряжении. Однако же он весьма известный ненавистник классической музыки, поэтому нам тяжело найти с ним общий язык.

– Ага, понятно.

Ну, они правы. Шарлуа Тоору, сын Коконоэ Хирофуми, музыкальный продюсер. Я видел его несколько раз в офисе звукозаписывающей компании.

– Э-э, но ведь он большая шишка! Он просто не станет разговаривать с такой мелкой сошкой, как я…

– Сперва я хотел обратиться за помощью к твоему отцу, но не смог с ним связаться. Если мне не изменяет память, они знакомы друг с другом.

Кстати о нем. Не имею ни малейшего представления, чем сейчас занят Тэцуро. Я не смог даже дозвониться до него. Он лишь прислал сообщение: «Улетаю в Польшу на несколько дней взять интервью». И – пуф! – больше никаких вестей. Поди разбери, где его черти носят.

– К сожалению, время поджимает. Эбисава сказал, что сын Хикавы – надежный человек, и я подумал, что стоит с тобой связаться. – Профессор подался вперед. – Ну, так что думаешь? Сможешь помочь нам в этом исследовании? Я покрою все расходы. Очень хочется знать, оригинальная ли это работа и есть ли другие части.

Под натиском двух человек я скосил взгляд на ноты.

– Ну… почему вы так вцепились в это произведение? Документальный фильм же не про полное собрание его сочинений, так что какая разница, если каталог нот будет неполным?

– Все знают Коконоэ-сэнсэя как оркестрового композитора. Если это произведение окажется его работой, то оно станет единственной сонатой, которую он написал. Вдобавок… – Глаза Эбичири стали серьезными, и он пробормотал: – Эти ноты хранились в футляре с дирижерской палочкой, которую он всегда носил с собой. Так что это особенные ноты.

Эбичири предложил довезти меня до дома, но я сдержанно отказался:

– Мне нужно заглянуть в издательство, не хочу вас утруждать.

Это была отговорка – на деле я не хотел неудобного разговора в тесном салоне автомобиля. Мне удалось избежать главной напасти, но по пути к парковке я всё равно получил порцию нравоучений.

– Давай начистоту. Кем ты сейчас работаешь? Я слышал кое-что от Мафую, но ничего определенного…

– Э-э… ну… – Если честно, я и сам не знал. – Кем угодно... Я имел в виду, работаю во всех направлениях.

Заполняя налоговый отчет, я всерьез раздумывал, не указать ли своей профессией «Проныра музыкальной индустрии» – до того неопределенной казалось мне моя деятельность. Я часто пишу статьи для журналов и даже как-то раз был соавтором одной книги. Так как музыкальные критики редко сами являются композиторами или исполнителями, меня считали весьма полезной фигурой в среде поп-музыки. Ко мне часто обращались с просьбой написать песню (хотя ни одна из них хорошо не продавалась), и один раз я даже выступал продюсером. Бывает, что меня зовут в качестве бэк-вокалиста для записи альбома.

– Ну, думаю, я мастер на все руки… в некотором роде.

– Гм… Я благодарен, что ты согласился нам помочь, но с такой работой… Я сомневаюсь, что твой образ жизни можно назвать нормальным, ты так не думаешь?

– С тех пор как я начал писать статьи, вся моя жизнь стала ненормальной…

– Выслушай меня внимательно…

Эбичири опережал меня на полкорпуса, и его шаги гулко отдавались по всему коридору. Он заговорил очень жестко:

– Мафую – профессиональная пианистка. Это значит, что она должна соблюдать строгий режим, как олимпийские атлеты. Я не хочу, чтобы ты своим «совместным житьем» пустил её карьеру под откос!

– Я очень сожалею… Но она ведь не живет у меня. Мы пробыли вместе лишь один день…

Эбичири развернулся и вперил в меня свирепый взгляд. Так вышло, что мы остановились у главного входа, поэтому проходящие мимо студенты недоуменно на нас косились.

– Я говорю не только о том, что было вчера. Это также касается будущего!

– М-м-м… Э? Чего?

– Разве Мафую не сказала тебе, что сейчас собирается работать в Японии?

– А, говорила.

– Ну так вы, наверное, обсудили совместные планы, разве нет?

– Какие планы?..

На лице Эбичири отразилась целая гамма чувств от жалости до отчаяния.

– Вот уж действительно весь в отца! Какая знакомая картина… В молодые годы он очень досаждал женщинам, начиная с Мисако-сан…

Э? Минуточку, о чём вообще речь?

Но едва мы вышли к парковке, располагавшейся сразу за университетскими воротами, Эбичири сел в свою Тойота Краун, закрыл дверь и мигом укатил прочь.

Хотя блистательное домашнее турне Feketerigó было в самом разгаре, после моего звонка Кагуразака-сэмпай вынудила менеджера выкроить свободное время, чтобы мы могли встретиться. И вот, в ночь с восьмого на девятое апреля у нас состоялась тайная встреча в отеле «Токио Доум».

– Америка оказалась нам не по зубам! Это был полный провал!

Я уже давно не виделся с сэмпай. Она сверкнула зубами и чокнулась со мной стаканом разбавленного виски.

Feketerigó, которая состоит из дуэта Кагуразаки Кёко (вокал, гитара) и Айхары Чиаки (барабаны), блистательно дебютировала пять лет назад как инди группа в жанре хард-рок. Девушка-революционер и рок-музыкант, сэмпай тут же стала предметом всеобщего обсуждения. Её новая прическа в более зрелом стиле и степенные манеры добавляли ей обольстительности, придавая её облику вид человека властного. Что хуже, в ночном халате она выглядела чертовски сексуально.

– А не рано ли вы сунулись на американский рынок? Могли бы завоевать его чуть позже, сначала прочно заняв позиции в Японии.

Сэмпай щелкнула меня по носу, едва услышав мою чушь.

– Лучше раньше, чем позже. Теперь нам остается лишь попытаться вновь, но с другими песнями. Америке нет дела до того, хороший ты или плохой. Они помнят лишь победителей, а неудачников забывают напрочь – вот что мне нравится в этой стране. Поэтому я вновь отправлюсь за океан. Набрав сигарет и печенек, то автостопом, то автобусами буду пересекать просторы Соединенных Штатов – гнаться за американской мечтой!

В улыбке сэмпай не было ни грамма грусти.

Хоть я и упомянул о «блистательном домашнем турне», продажи альбомов Feketerigó в Америке совсем не впечатляли. Тем не менее, в сэмпай дух революционера не угасал ни на секунду – она бы ни за что не отказалась от завоевания всего мира, ограничившись только Японией.

– Однако же, если ты скучаешь, я могу пересмотреть последовательность и остаться в Японии.

– Ну да, я скучаю, если мы долго не видимся… но что ты имеешь в виду под «пересмотреть последовательность»?

– Я планировала сначала захватить мир, а потом зачать от тебя ребенка, но я могу поменять порядок!

Зажав в руке бокал вина, я спрыгнул с кровати и ретировался к двери.

– Ты пришел в отель к одинокой девушке под вечер, но только сейчас до тебя дошло, что это может значить, и ты сбегаешь? Какой же ты всё-таки милашка!

– Эм-м, сэмпай… хватит…

«Шутить», – чуть не сказал я, но вовремя спохватился. Избегая смотреть ей в глаза, я повернулся спиной, прижав бокал к груди.

Это была не шутка. «Революционер любви» никогда не лжет ни себе, ни всему остальному миру. Она ничуть не изменилась – расправив крылья, с легкостью преодолевает границы моего воображения, что много раз уже случалось прежде.

– Расслабься, товарищ Хикава. Я просто шучу.

Ах да, кое-что всё-таки изменилось – она больше не зовет меня «молодой человек». Не потому, что я стал взрослым, разумеется, а потому, что она наконец-то увидела во мне верного соратника.

– Товарищ Эбисава только что вернулась в Японию, верно? И я не хочу видеть её опечаленной!

Я повернулся к сэмпай и вновь приблизился к кровати.

«Я наложу на тебя лапы, как только получу на то одобрение товарища Эбисавы», – она хотела сказать? Думаю, безопаснее всего будет сесть как можно дальше от сэмпай.

– Ты держишь связь с Мафую? Я не думаю, что новости успели осветить это событие.

– Мало того, мы даже встречались в Хьюстоне.

– Э?

– Видишь ли, узы между нами не так просто разорвать! Наши концерты пришлись на один и тот же день, поэтому я позвала товарища Айхару, и мы тихонько проникли в отель, где остановилась товарищ Эбисава.

– Нельзя прокрадываться в отели! – Это преступление!

– И мы втроем проболтали до утра!

– Как же я вам завидую…

– Мы с товарищем Айхарой после безжалостной атаки заимели весьма ценные сведения! Так значит, ты наклоняешь голову вправо, когда целуешься?

– Че-чего? Вы пытали Мафую такими вопросами?

– Не-а. Я только что выудила эту информацию из тебя.

– Чего?!

– Ты прост, как две копейки! В таких вопросах шансы угадать 50 на 50, ты должен был догадаться!

– Как вообще можно об этом догадаться?! Кому придет такое в голову?

– А еще, согласно статистике, которую я составила из личного опыта, большинство людей предпочитают наклонять голову вправо!

Когда же я перестану попадаться на уловки сэмпай? И кстати:

– Сколько же поцелуев потребовалось, чтобы собрать статистику?

– Много, но ты единственный мужчина, которого я целовала.

– Не перевирай факты! Я никогда с тобой не целовался!

Сэмпай, заливаясь смехом, начала кататься по кровати.

– О, мы затронули эту тему, пока болтали, и товарищ Эбисава сразу же пришла в волнение! Мысль о том, что здесь, в Японии, ты и я были близки, не давала ей покоя. Она даже заикнулась о том, что вернется домой без отца, как только закончится турне. К чему бы это?

– Так это из-за тебя она торопилась вернуться…

Однако я был очень рад, что Мафую прилетела раньше, и что даже сам забрал её из аэропорта.

– Еще я слышала, она пока не собирается покидать Японию, да? Ясно, вот почему ты не смог отказать Эбисаве Чисато! Ты просто хочешь произвести на него хорошее впечатление.

Сэмпай вдруг вернулась к главной теме, а мне оставалось растерянно хлопать глазами. Ах да, я даже забыл, зачем вообще позвонил сэмпай.

– Да я, в общем-то, не для этого согласился ему помочь… К тому же, мы очень давно знакомы, зачем мне производить на него хорошее впечатление?

– Ты всё такой же недалекий! – подколола меня сэмпай, махнув рукой. – Ну, а теперь рассказывай обо всём поподробнее!

Мне показалось, что в словах сэмпай был какой-то скрытый намек, но куда уж мне поспеть за её ходом мыслей. Так что я начал объяснять все тонкости с делом о «Мотыльках», а также о сыне Коконоэ Хирофуми – Шарлуа Тоору.

– Сочинение, написанное отцом Тоору, значит… Понятно, то есть ты просишь меня подергать за нужные ниточки?

– Ага. Помню, были какие-то планы, что он станет продюсером Feketerigó, верно? Вот я подумал, может, у тебя еще остались с ним контакты…

– Планы, что Тоору будет нашим продюсером, рухнули сразу же после серьезной ссоры…

– Э-э… серьезной ссоры?

– При самой первой встрече Тоору сказал, что хочет добавить к нам в группу бас и клавиши – новоиспеченных выпускниц школы идолов… Я не думаю, что он вообще слушал до этого наши песни. В общем, он планировал превратить группу в очередную штамповку для выкачивания денег. Ну, я во всех подробностях расписала, насколько эта идея глупая, и он в конце концов вышел из себя…

Ну еще бы! Кой черт тебя дернул перечить воротиле музыкального бизнеса, который почти на двадцать лет старше? Значит… я принял желаемое за действительное?

– Ну а после этого я и Тоору стали закадычными собутыльниками.

– Ну что ж, мне остается каким-то образом разыскать Тэцуро… Э-э-э? Что ты сказала?!

Разве вы с ним не поссорились?

– А разве не говорят, что «от любви до ненависти один шаг»?

– Но так говорят о близких людях! А вы разругались с ним при первой встрече!

– Тоору так занят, что ему после толчка даже подтереться некогда, поэтому я не уверена, получится ли устроить вам встречу, но постараюсь с ним связаться в ближайшие два дня.

– Спасибо тебе большое, это неоценимая помощь!

Самое ценное, чем может владеть человек, – это связи. Я осознал это, лишь войдя в мир музыкальной индустрии. Жизнь тогда ударила ключом. Гаечным. Вот так я столкнулся с жестокой реальностью.

– Не нужно благодарностей. Ты же понимаешь, что я не забесплатно помогаю?

Мне стало невыразимо жутко, когда я увидел ухмылку сэмпай.

– Эм-м… ну… я сомневаюсь, что мне заплатят много…

– А я и не говорила, что хочу денег! Можешь расплатиться своим телом… – сказала сэмпай, лежа на кровати лишь в ночном халате.

Выберите изображение для загрузки

После её слов я вновь метнулся к выходу. Однако, когда я прижался спиной к двери, та вдруг открылась, и я упал на лопатки.

– Я вернулась, сэмпай! Черт, пришлось топать до супермаркета на станции за мятно-шоколадным мороженым – нигде рядом не продавали. Э? Нао? Что ты тут делаешь?

– Долго же до тебя доходило! Перешагнула через меня, вошла в комнату и только потом удивилась?!

Чиаки в свитере, с двумя пакетами в руках, замерла с широко открытыми глазами. Потом она неохотно помогла мне встать.

– Так что ты тут делаешь? Посмотри на часы!

– Если бы он пришел днем, то это было бы уже не ночное рандеву…

– Сэмпай! Помолчи-ка минутку!

Я даже не успел ничего возразить, как гневная Чиаки схватила меня за воротник. В следующую секунду мир перевернулся с ног на голову, а моя спина болезненно впечаталась в пол.

– Этот бросок через бедро – за Мафую.

Не успел я даже пискнуть, как Чиаки скрутила мне руку.

– А этот залом руки – за меня!

– Ой-ой-ой, сломаешь же, сломаешь!

Я отчаянно пытался объяснить Чиаки цель визита, а плечевой сустав устрашающе похрустывал между моими репликами.

– Почему ты не сказала, что придет Нао?

– А еще могла бы не скрывать, что делишь комнату с Чиаки!

– В этом случае я бы не насладилась теми сладкими мгновениями наедине с тобой, товарищ Хикава! И я отправила тебя за покупками именно ради этого, товарищ Айхара!

– Ты просто ужасна! Даже не дорожишь последним оставшимся участником!

– Нао, у тебя нет права так говорить, потому что ты нисколько не дорожишь Мафую!

Чего? Разве? А мне казалось, что дорожу…

– Мафую ведь надолго вернулась в Японию? И она наверняка спросила тебя о планах на будущее, верно?

– Ну, ага…

– Так что же ты не сделал ей предложение?

Я опешил. Предложение?

– Товарищ Айхара, ты знаешь, что невежливо задавать такие вопросы в лоб, а?

Кагуразака-сэмпай обеспокоенно помотала головой и вздохнула.

– Но если бы я не сказала, тупица Нао до конца жизни бы сам не додумался до этого! А мне так жалко Мафую…

– Но ведь еще слишком рано!

– Чушь! Скорее слишком поздно. Они встречаются уже целых шесть лет!

– Они просто ждут того дня, когда состоится моя всеобъемлющая революция и я сотру эти гнетущие варварские рамки нашего общества – моногамию.

– Нам стоит нацелиться на более значимые вещи! Я предлагаю изобрести абсолютно прозрачную ударную установку, чтобы слушатели на концерте видели барабанщика целиком.

– Когда мы на сцене, я всегда смотрю на тебя, товарищ Айхара, даже если моё лицо обращено к аудитории!

– Спасибо! Я люблю тебя, сэмпай!

Участницы Feketerigo напрочь позабыли обо мне, начав обсуждать какую-то нелепицу. Но я был не в настроении слушать их флирт.

– Сэмпай, Нао выглядит очень печально! – ткнула меня Чиаки в висок.

– Предсвадебный мандраж?

– Но о свадьбе еще речи не шло!

Свадьба, значит… Так вот на что намекал Эбичири? Мафую надолго задержится в Японии, и поэтому он спрашивал о моих планах на будущее?

Но, не только Эбичири… Даже Мафую обмолвилась об этом…

– На твоей роже написано: «Я наконец-то всё понял», знаешь, да? – приблизила ко мне лицо Чиаки.

– М-м-м, угу…

– Ну, я бы могла, конечно, предположить, что вы с Мафу-Мафу очень заняты… Но, зная тебя, сомневаюсь, что ты вообще думал об этом, я права?

Двенадцать лет знакомства дают о себе знать. Она хорошо меня изучила.

– И? Ты собираешься жениться?

– Я не знаю.

– Не знаешь?! Ты просто…

– Значит, должен?..

– Не в этом суть!

– Могу я высказаться со стороны обычного человека, хотя это мне не свойственно?

Кагуразака-сэмпай приподнялась и обняла Чиаки со спины.

– Не нужно так кипятиться. Всему виной роковая разница между мужчиной и женщиной, заложенная самой судьбой в наших хромосомах. Даже на смертном одре мужчина никогда не познает всю важность бракосочетания, так что недальновидность товарища Хикавы здесь ни при чем! Правда, остальных случаев это объяснение не касается.

– Что, правда? Ты слышал, что сказала сэмпай? Это же здорово, Нао!

Я не совсем понимаю, при чем тут «здорово». И кстати, сэмпай не столько меня защищала, сколько, как мне показалось, окольными путями пыталась назвать меня тугодумом, разве не так?

– Как бы то ни было, вам двоим нужно пожениться! Только тогда я смогу спокойно обручиться с сэмпай!

Затем Чиаки выставила меня за дверь, и я покинул отель. Уже было поздно, и меня шатало от сильного ветра, который носился между зданий и пропах выхлопными газами. Я прошел по навесному мосту, направляясь к станции Суйдобаси. До меня далеко не сразу дошло, что последняя электричка уехала давным-давно.

Рассеяно заняв очередь за такси, я думал о том, что сказали сэмпай и Чиаки. Я вспомнил обиженное лицо Мафую с надутыми губками.

Свадьба… моя и Мафую. Каково это… пожениться? Познакомиться с родителями и пригласить их в ресторан… Но Эбичири и Тэцуро уже знакомы. А потом мы с Мафую подыщем себе дом и будем жить там вместе. Напишем приглашения на свадьбу, в основном людям из музыкальных кругов, особенно это касается знакомых Мафую. И на этом всё?

Когда я остался один, то осознал свои истинные чувства.

Если честно, как же это всё хлопотно…

Два дня спустя Кагуразака-сэмпай позвонила мне после обеда. Я был в студии в Синдзюку, сидел и нудно склеивал из семплов зацикленные треки. Рингтон мобильника я принял за одну из нарезок и не сразу сообразил, что это трезвонит мой телефон.

– Я договорилась о твоей встрече с Тоору. Она состоится… через полчаса.

– Что… – Я потерял дар речи, когда на меня обрушилась внезапная новость. Тридцать минут? Из динамика телефона доносился громкий шум. Слышался грохот поездов, значит, сэмпай где-то на станции или железнодорожном вокзале.

– Извини, но я сейчас тоже очень занята. Я на станции Нагоя, и у меня скоро репетиция.

– А-а, прости, что тебе приходится звонить в такой неудобный час.

– Как бы то ни было, у него есть свободное время только с полвторого до трех.

– Эм-м, но… Я сейчас тоже весь в работе. Всё получилось так вдруг…

Как оказалось, Шарлуа Тоору организовал прослушивание в одной из студий в Синдзюку. После дальнейших расспросов я выяснил, что он в одном здании со мной. Вот так удача.

– Тем лучше для тебя. А еще… – быстро проговорила сэмпай. – Меня очень заинтересовала эта соната, если она существует, конечно. Мне очень нравится Коконоэ Хирофуми.

Сэмпай в любой ситуации оставалась собой – ошарашивала любого без особых проблем.

Прослушивание проводилось в просторном помещении в подвале. Я приложил все усилия, чтобы закончить работу за тридцать минут, а затем рванул к лифту, налетев по пути на группу людей с гитарными кейсами на спинах.

– Хикава? Что ты тут делаешь? Разве ты не должен быть в студии №3?

Один из звукоинженеров узнал меня, и я второпях ответил, что ищу господина Тоору. В конце концов я вообще пробежал мимо контрольной комнаты и, что еще хуже, ворвался прямо в студию, где проводилось прослушивание. Я растерялся, увидев целые ряды гитарных усилителей, синтезаторов и микрофонных стоек. Тяжелая звуконепроницаемая дверь захлопнулась позади меня.

– Следующий! Э? Где его анкета? Как тебя звать? – рявкнул грубый голос из мониторных динамиков, отчего я повернулся в сторону контрольной комнаты.

За толстым стеклом я узнал Шарлуа Тоору. Его острый орлиный нос был слишком необычен для японца, а по смуглому гладкому лицу этому человеку никак не дашь сорок. Хотя он открыто отказался выступать на сцене, его, тем не менее, окружала аура эстрадной звезды. Создавалось впечатление, что он смог бы с легкостью заполнить своими фанатами все места в «Будокане».

– А-а, эм-м… Добрый вечер. Меня зовут Хикава Наоми, – вырвалось из меня кроткое приветствие, пока я был ослеплен его харизмой.

– На чем играешь? Клавиши? Поставьте ему ритм-трек. Эй! Время – деньги, не стой столбом, быстрее готовься. Ноты должны быть где-то там.

– Д-да…

Стоя перед включенным синтезатором, я растерянно глядел на ноты. Аккомпанируя под демо-запись гитары и драм-машины, я импровизировал на клавишах. Да что за фигня?

– А теперь голос. Напой что-нибудь в стиле скэта. (5)*

Я сделал, как сказал Тоору, и нагнулся к микрофону, чтобы напеть мелодию. Когда я закончил выступление, он неодобрительно причмокнул губами.

– Паршивая техника! Ты должен был забыть об инструменте и сосредоточиться на пении! Следующий! А? Это был последний?

– Эм… послушайте! – выкрикнул я, когда Тоору отвернулся и присоединился к разговору с другими людьми в контрольной комнате. – Я здесь не для прослушивания. Эм-м. Кагуразака Кёко из Feketerigó должна была вам позвонить и сказать обо мне. Меня зовут Хикава Наоми, и я бы хотел с вами кое-что обсудить.

Тоору нахмурился и посмотрел меня – казалось, что его взгляд сейчас пробуравит стекло контрольной комнаты.

Мне пришлось ждать снаружи почти двадцать минут. Я уже хотел всё бросить и вернуться к себе в студию, чтобы закончить работу. Я, конечно, не профессиональный клавишник, но всё равно обидно услышать нелестный отзыв о своих способностях.

Ребенок известной в музыкальных кругах личности, да еще и со смешанной кровью – он напомнил мне Мафую. Однако Шарлуа Тоору очень сильно от неё отличался. Он полностью разорвал отношения с отцом, когда ему исполнилось девятнадцать, и дебютировал на сцене поп-музыки. Он написал множество песен для различных вокалистов, и все треки хорошо продавались. Но собственная группа Тоору из-за его скверного, эгоистичного характера постоянно претерпевала изменения в составе. Всё закончилось ультимативным заявлением, что он никогда больше не выйдет на сцену.

В моих юных глазах этот человек был легендой. У меня сосало под ложечкой, стоило подумать, что мне предстоит с ним разговор – более того, я собирался просить его о весьма неразумном одолжении.

Когда дверь в студию открылась, я не мог двинуться с места. Тоору вышел в коридор, кивнул шишкам из звукозаписывающей компании и перекинулся с ними парой слов. Попрощавшись, он прошел мимо меня.

– А-а… извините, что беспокою… но вы обещали…

Тоору цокнул и устремил на меня пронизывающий взгляд.

– Я сделал вид, что забыл, и тебе тоже стоило не заострять на этом внимание.

Э-э-э? Что это за возмутительное отношение? Затем Тоору пустил в ход ребяческие уловки, чтобы отделаться от меня: попытался смыться, попросив купить пачку сигарет; сказал, что прихватило живот, но вместо туалета побежал к лифту. В конце концов он бросил попытки улизнуть и сел на одно из кресел в фойе.

– Прошу прощения за настойчивость, но я пришел обсудить с вами кое-что важное, а не в догонялки играть.

Я сам оторопел от собственной наглости. И кстати, этот тип своим поведением напомнил мне Тэцуро. Ах да, Тэцуро упоминал, что они знакомы…

– Ну, что там с Тэцуро? Он вечно таскался за мной по пятам, вынюхивая всё, словно пес. Хотя не так давно он ни с того ни с сего пропал, – сказал Тоору и закурил «Мальборо».

– Он сказал, что собирается в Польшу, а потом бесследно исчез.

– Вот как? Так ты выбрал ту же стезю и пошел по его стопам надоедливого медийного проныры? А я-то думал, почему это у Кёко по телефону был такой слащавый голос… Черт возьми!

Похоже, я был ему противен до такой степени, что он прожег бы меня сигаретой, будь у него такая возможность. Вот зараза… Но время уходит, поэтому мне нужно как можно деликатнее вернуться к основной теме.

– Эм… Вы ведь знакомы с Эбисавой Чисато и профессором Рёити Катасэ, верно? Они ученики Коконоэ Хирофуми… Не могли бы вы прекратить?! Жжется!

Он в самом деле запустил в меня окурок. Он что, ребёнок?

– Чё? Так ты из музыкального училища? Я даже слышать ничего не хочу о папаше, так что сгинь!

– Вы настолько… ненавидите… своего отца?

– Я же сказал, что не собираюсь больше это обсуждать, чего не ясно?

Тоору встал и попытался уйти, но я ринулся вперед и преградил ему путь.

– Я лишь надеюсь, что вы позволите профессору Катасэ осмотреть имущество покойного! Он сейчас исследует сочинения Коконоэ Хирофуми. Ключ к имению в Мэгуро ведь у вас, верно?

– Я не собирался туда возвращаться, так что черт его знает, куда я дел ключи! Когда шел дележ наследства, эти высокоблагородные семейства со своими мнениями были поперек горла. Я собираюсь вскорости снести этот дом, так что хватит произносить вслух эту раздражающую фамилию!

И вот до меня дошло кое-что.

А что, если Тоору выбрал фамилию Шарлуа не просто как сценический псевдоним. Возможно, это фамилия его матери. Он ненавидит всё, связанное с Коконоэ, так может…

– Работы моего папаши не более чем просто мусор – пройдет время, и его сочинения забудут! А эти старперы из музыкального училища только и могут, что цепляться за всякое барахло!

После этих слов Тоору направился к лифту, и я невольно остановил его за плечо. Ощутив моё прикосновение, он обернулся с яростью на лице.

– Слышь, ты чё?!..

– Эм, ну… простите... но…

Рациональная часть моего сознания кричала: «Хватит! Какого черта ты творишь?! Это большая шишка в масс-медиа! Стоит вывести его из себя – и музыкальной карьере конец!» Но я не мог молча снести оскорбления.

Классическая музыка – это не мусор, за который цепляются лишь старики.

– Я слышал… сингл… который вы выпустили в прошлом месяце…

Смуглое лицо Тоору – уже немолодое, но еще довольно привлекательное – недоверчиво скривилось. Стоящие позади него ассистенты и прочий персонал обеспокоенно следили за нами. Но я продолжил:

– Та вставка с валторнами в сольной части позаимствована из симфонии Коконоэ Хирофуми «Бодисатва-целитель душ». Хотя я слушал предрелизную версию альбома. Но ведь вы бы не стали зацикливать мотив, если бы не хотели выразить этим свое уважение?

Громкий шум наполнил подземную студию. Зеваки, собравшиеся вокруг нас, одновременно содрогнулись.

Пепельница со стола Тоору, которую он швырнул что есть мочи, полетела в мою сторону и, приземлившись, раскололась на мелкие части.

Под взором напуганных глаз Тоору скрылся в лифте. Каждый в толпе, казалось, имел, что мне сказать, но никто так и не подошел. Однако слова, которые я не договорил, до сих пор жгли сердце.

За музыку не цепляются. Она сама проникает в кровь и душу и никогда не забывается. Такова её сила. Тоору тоже должен это понимать, не так ли?

Когда я вернулся домой, то нацепил наушники и положил голову на стол. Я очень жалел о своем поступке. Что я натворил? Я не на шутку взбесил Шарлуа Тоору. Услышав о случившемся, несколько моих знакомых выразили сочувствие, а другие посоветовали взять отпуск и уехать на месяц к горячим источникам. Было даже предложение написать статью для порнографического журнала. Получив обильную порцию такой теплой поддержки, я вернулся домой в полностью опустошенном состоянии.

Что делать, если я в самом деле разгневал его и теперь мне не светит никакая работа? Мой единственный документ об образовании – аттестат старшей школы. Других умений у меня нет …

Ни наступления темноты, ни прихода Мафую я не заметил, пока она не вошла и не зажгла свет.

– Прости, что пришла без спроса, но ты не отвечал на мои звонки.

Мафую присела на колени перед столом и виновато опустила голову.

– М… всё в порядке. Прости, я не слышал.

– Неприятности на работе?

Это так очевидно?

– Потому что ты всегда слушаешь панк-рок, когда у тебя ничего не выходит! – пояснила Мафую, указав на компакт-диск Ramones.

Я и сам этого не заметил, пока она не сказала. Как же неловко. Я ничуть не повзрослел со школьных времен. Совсем не изменился.

– Мафую, я…

Вдруг моё беспокойство начало обретать форму слов.

– Я разозлил очень важного человека и поэтому… не получу в будущем какой-либо работы. Так что…

Еще не время говорить о свадьбе. У меня нет стабильного дохода, и я сам еще незрелый пацан.

Хотя Мафую ни словом о женитьбе не обмолвилась, я не мог не думать об этом. Однако Мафую ответила:

– Ладно. Я буду зарабатывать за двоих.

– Э? А…гм…но… ты не против?

То есть ей всё равно, если я буду альфонсом? А меня такая перспектива не радует. Готовить ей завтрак, провожать на работу… Хотя… подобный расклад не слишком отличается от существующих реалий.

– А нельзя ли оставить… всё как есть?..

Я выдал очень опасное предложение. Мафую вмиг покраснела, но не обрушила на меня обычную грубую речь. Лишь её губы чуть задрожали, когда она подползла и положила голову мне на колени.

Я запустил пальцы в её каштановые волосы. Хотя я не видел её лица, мне было не по себе от того, что она не хотела на меня смотреть.

– Я для тебя обуза? Мы поэтому не можем быть вместе?

– О чем ты говоришь?! Это не так!

Мафую подняла голову и мельком взглянула на меня влажными глазами, а потом снова её опустила и уткнула мне в ноги надутое лицо. Мы продолжали молча сидеть, касаясь друг друга.

Наконец я рассказал ей о случившемся за последние дни. О просьбе Эбичири и профессора Катасэ, поисках информации о Коконоэ Хирофуми и его сыне Тоору, а также о злополучной сонате. Мафую внимательно меня слушала, чуть приподняв голову.

Когда я закончил, то протянул ей ксерокопии нот, которые передал мне профессор.

– Можешь… сыграть для меня?

Мафую кивнула, пробежавшись по нотам глазами, и перелистнула страницу. Затем она пробормотала:

– Ноты, наверное, были в четыре руки.

И правда. На каком инструменте ни играй, басовой составляющей будет не хватать. Однако если сочинение написано для четырех рук – для двух исполнителей на одном фортепиано, – тогда в этом есть смысл.

Мафую села перед электрофортепиано и расслабила пальцы. Затем поместила ноты на пюпитр и начала нажимать на клавиши в медленном темпе.

Вялотекущий мотив было особенно неприятно слушать. В фуге отсутствовало противосложение, поэтому она словно тащилась вперед, не привнося в звучание какого-либо напряжения. Едва наметившись, блеклая мелодия неожиданно оборвалась, словно сон, который не можешь вспомнить после резкого пробуждения. Мафую сначала играла только правой, но позже вытянула и левую. Раздробленные ноты наконец превратились в блистающие частички света.

На середине произведения музыка вдруг прервалась. У меня словно ком в горле встал.

– Не выйдет. Я не могу это сыграть.

Я обратил взгляд к нотам. Она не может сыграть? Даже ей сложно?

– Я понятия не имею, как звучит вторая половина, поэтому не знаю, как должна звучать эта. Вот потому и не могу сыграть.

Вот оно что. Мнение профессионального пианиста. Музыка ведь не просто воспроизведение нот с листочка. Теперь мне захотелось услышать законченный вариант.

И вот тут в моей голове назрел вопрос. Автору захотелось разделить ноты произведения. Но зачем?

Ведь если брать, к примеру, симфонию, то там обычно, заимствуя часть из базовой партии, пишут ноты отдельно для каждого инструмента, так как оригинал включает в себя все голоса в различных октавах, отчего на странице умещалось бы всего четыре раздутых нотных стана. Для репетиций такой вариант не слишком удобен. Однако, что касается сонаты…

Современное значение термина значительно поменялось со времен возникновения. Теперь им называют небольшие сочинения для сольного исполнения или камерным оркестром в два-три человека. Поэтому использование полных нот не вызывает особых помех. Но, как и сказала Мафую, интерпретировать произведение, не имея всех партитур, попросту невозможно.

Главная проблема в том, что до Тоору теперь не достучаться. Эх, Кагуразака-сэмпай с таким трудом добилась для меня встречи…

Я безвольно опустился на кровать. Мафую села на краешек рядом и уставилась на меня.

– Значит… ты ищешь недостающую часть пьесы?

– Ага… Но я в тупике. Полагаю, единственная причина, по которой Эбичири обратился ко мне, кроется в том, что он думал, у меня есть связи с Тоору.

Мафую вдруг погрустнела.

– Я бы хотела сыграть это произведение, если ты сможешь собрать все части.

Я тут же приподнялся.

– С чего это ты вдруг?

– С чего?.. Ну, завершенная работа просто обязана быть хорошей. Да и сочинения Коконоэ Хирофуми мне очень нравятся.

Меня удивили её слова. Точь-в-точь повторила слова одной личности.

– Сэмпай точно так же сказала…

Сразу после своих слов я осознал, что совершил ошибку. Каштановые волосы тут же взвились.

– Кёко? Когда ты с ней виделся?

– Э? М-м-м, ну… сразу как взялся за работу… Где-то два дня назад.

– Они приезжали из Саппоро в Токио только на один день, и до поздней ночи у них был открытый концерт на стадионе «Токио Доум». Как тебе удалось с ней встретиться?

Откуда она знает все подробности? Она что, постоянно отслеживает все их гастроли?

– Эм… Мы встретились около полуночи в номере отеля.

– В полночь?! В отеле?

– Э-э… Ну… я там не только с ней встретился! И с Чиаки тоже!

– Ах, и с Чиаки тоже?!

Какого черта я копаю себе могилу всё глубже и глубже?

– Прости! Ну… не то чтобы я специально утаил это от тебя. Просто я услышал о том, что случилось в Хьюстоне, и мне было немного неловко говорить об этом с тобой…

– Они даже рассказали о случившемся в Хьюстоне?!

Лицо Мафую всё больше и больше наливалось краской, возможно из-за воспоминаний о сексуальных домогательствах сэмпай в Хьюстоне. Она схватила подушку и начала дубасить меня по лицу.

Неожиданный звонок телефона стал моим спасителем.

– Прости, Мафую… Погоди! Это звонит продюсер, хватит… тс-с-с.

Я спрыгнул с кровати и подбежал к окну, прежде чем взять трубку.

– Да, это я. Нет-нет. Я еще не сплю, всё в порядке… Э? А… Ага… точно. То, что случилось днем, это… Я не знаю, как объяснить… просто… Э? Что? Тоору сказал? Хорошо… Нет-нет, я согласен. Точно… Нет-нет, без вопросов. Хорошо, до свидания.

Мафую стушевалась, увидев, как я поспешно киваю в трубку.

– Что случилось? Он и правда лишил тебя работы?

– Эм… не совсем…

Если честно, я не мог поверить в услышанное по телефону. И только бессмысленно пялился в экран.

– Мне… предложили работу. Шарлуа Тоору сделал запрос.

На днях Эбичири огорошил меня вопросом, и неспроста. Ведь я сам не до конца понимаю, чем именно занимаюсь. Среди всего прочего можно выделить наиболее значимые дела: пишу статьи, чуть реже компаную всякие сэмплы, иногда сочиняю электронный аккомпанемент .

Едва я сунулся в студию, Тоору вывалил на меня кучу информации, тыкая в экран компьютера:

– Эти звуки с линии Тюо; эти – с Токайдо-синкансэн, а эти – с водяной мельницы. Басы – выхлоп Харлея, на фоне – квартет Бартока. Микс должен быть готов к восьми!

– К восьми?

Этот типчик вообще представляет, сколько времени требуется на получение качественного трека из немузыкальных инструментов? И я ведь только вчера довел его до белого каления. Зачем ему сегодня же потребовались мои услуги? Мне нестерпимо хотелось узнать ответ.

– Хорош ныть! Я тебе плачу, так что шевели задницей!

Несколько звукачей, а также парочка музыкантов моложе меня скривили улыбки.Похоже, выкрутасы Шарлуа Тоору им не в диковинку.

– Хорошо, примусь сию секунду.

Я поклонился и, изо всех сил изображая лицом смирение, сел перед экраном.

– Извините… А вы не сердитесь?

– А что, не похоже?

Я втянул голову в плечи.

– Я тебя вызвал, чтобы дать тебе возможность извиниться!

Это было так трогательно, что я едва не прослезился. Следующие несколько часов на меня сыпались упреки типа: «неправильно» и «так не пойдет», сопровождаемые потягиванием со спины за воротник. В конце концов я сумел скомбинировать ритмичный узор из шума поездов, водяной мельницы, рева мотоцикла и квартета Бартока. Как вообще можно было додуматься до смешения этих звуков?

Послушав окончательный вариант, лидер группы – еще совсем подросток – горячо потряс мою руку:

– Ого, господин Хикава в самом деле мастер! Мы обратимся к вам для записи следующего альбома, вы не против? Я подумывал совместить в новой песне лозунги из агитавтобуса ультраправых и сирену американской военной базы!

Лучше бы вам, ребята, бросить эту затею.

Вечером Тоору потащил меня в бар в Синдзюку. Что хуже всего, мы были только вдвоем. На большом экране показывали старинное немое кино под негромкий аккомпанемент джазового ансамбля. Занятное местечко.

– Эм… в общем, спасибо… за сегодня.

– За что это?

– Ну… что предложили работу.

Тоору опорожнил стаканчик бурбона и шумно втянул воздух через нос.

– Ты окончил музыкальное училище? – внезапно спросил он.

– Н-нет, я окончил лишь старшую школу.

– Гм… Откуда тогда знаешь о ключе «до»?

– Ну, потому что приходится учить нотную грамоту, чтобы писать критику… Так вы тоже узнали этот ключ? Неожиданно!

Ключ «до» не изучают на школьных уроках музыки. Я с ним столкнулся в партиях для альта, когда возился с миксами.

– А меня их заставил выучить папаша. Он сажал меня перед пианино, едва я возвращался со школы, и бил, если руки хоть на секунду останавливались.

– Ох, вот как…

– Перед тем как начать учить меня, он так же учил мою мать. Она до этого в жизни не касалась клавиш! Папаша познакомился с ней в госпитале, во Франции, когда лечился, ну и она там оказалась, обычная пациентка. Я слышал, дед с бабкой подняли хай, запретив ему жениться.

– Эм… и почему?

– Может, потому что иностранка, может, боялись, что здоровье не позволит ей иметь детей – поди разбери этих старых маразматиков. Прежде папаня не выказывал желания в брак вступать, хотя ему за сорок перевалило, вот знатная семейка и подыскивала подходящую жену, даже несколько раз смотрины устраивали. Ну они и ополчились на неё – столько усилий впустую.

А ведь несколько десятков лет назад это считалось нормой… Хотя, думаю, и сейчас подобное изредка встречается.

– Чтобы мать могла войти в родительский дом, они с папашей зачали меня, и он стал учить её музыке. По крайней мере, дед с бабкой так сказали.

Это доказывает, что он ей очень дорожил – и как женой, и как музыкальным партнером, – но так ли необходимо было это одобрение отеческого дома?

– Мамка померла, когда я учился в начальной школе. И всё пришло к тому, что меня силком сажали за клавиши. Папаня видел во мне лишь инструмент.

Я не нашел, что сказать, и пригубил горьковатый коктейль.

Однако ж… зачем он отдал дань уважения отцу той песней? Даже не так – зачем он вообще пошел по его стопам в мир музыки?

Тоору, опустошив стакан бурбона одним глотком, хлопнул им по столу.

– Эй, любишь кататься на поездах?

Еще один неожиданный вопрос. Я повернулся и посмотрел на рельефное лицо Тоору в профиль.

– Не очень… Не люблю давку.

– Я тоже. Но если звук поездов годится как материал, то почему бы им не воспользоваться?

Я растерялся.

– Эм… Значит… Вы предложили мне работу, только чтобы это сказать?

– С дуба рухнул? – Тоору ткнул меня локтем в бок. – Ничего ты не понял. Заруби себе на носу: я таких пустоголовых болванчиков, которые на побегушках у того сборища из музыкального училища, прямо на дух не переношу. Просто ты с синтезаторами умело управляешься, ну я и обратился к тебе. Вот и всё.

Ясно. Я беззвучно вздохнул.

– Я знаю, что моя жизнь не отличается от папашиной. Аж противно.

В общем, Коконоэ Хирофуми не любил жену и видел в ней только инструмент? Нет и нет. Это было бы странно. Ведь она клавиш до встречи с ним не касалась.

Её действия тоже не вяжутся. Если всё обстояло так, как сказал Тоору, зачем она последовала за тем мужчиной через моря и океаны и даже вышла за него замуж? А он зачем женился наперекор родителям?

Пока я размышлял над этим, перед глазами всплыло печальное лицо Мафую.

Зачем вообще люди сочетаются браком?

– Ну, потому, что семейная казна после свадьбы становится общей, и все займы супругов обнуляются! Если просто встречаться, такое не прокатит, верно я говорю?

То были первые слова, услышанные от Тэцуро (с которым я давно не виделся), когда он наконец-то вернулся в Японию.

– Вот мерзавец… Сколько ты ей задолжал?

– Не знаю. Миллиона два, может…

– Два миллиона? Ты выклянчил у неё два миллиона, хотя был обычным студентом?

– Да брось ты, это же не такая крупная сумма…

– Что значит «не такая крупная»?! Ты хоть представляешь, на сколько лет за такую сумму можно снять жильё?

– Кстати, о жилье… Папочка хочет жить в частном доме с цветочным садиком!

Тэцуро с самодовольным видом развалился на моей кровати и взбалтывал пиво в алюминиевой банке, шаря взглядом по комнатке на восемь татами. (6)*

– Доходы у Мафую-тян весьма значительные. Может, прямо в столице купить? Первым делом реши, сколько спиногрызов собираешься наделать!

– Не твоего ума дело, так что заткнись!

Какого черта он вообще об этом беспокоится?

– К тому времени, когда я стану старым маразматиком, подготовьте для меня специальную комнату ухода за больным. И пусть Мафую носит костюм медсестры!

Да ты уже маразматик средних лет!

Тэцуро должен быть одного с Эбичири возраста, так почему он выглядит как абитуриент, вечно заваливающий вступительные экзамены?

– О чем думала Мисако, когда вышла за тебя?.. А, кажется, знаю: она таким образом хотела стрясти с тебя долги.

– Вот нахал! Мы поклялись быть вместе до гроба, потому что любили друг друга!

– Тогда почему развелись?

А как же «вместе до гроба»?

– Ну а когда ты сам будешь приносить клятву? Меня на церемонию не зови! Те доставучие старикашки из музыкального училища наверняка припрутся и начнут нудеть!

– Ну… я не собираюсь играть свадьбу.

– Почему?

– Гм…

Я повернулся к столу. Мой взгляд невидяще пробежался по экрану ноутбука. В голове пусто. Почему не хочу? Я и сам не прочь это узнать.

– Почему свадьба так необходима?.. Мафую даже не говорила открыто, что хочет замуж. Почему каждый начнет считать меня отпетым негодяем, если мы не поженимся?

Раздался смешок. Повернув голову, я увидел трясущиеся плечи Тэцуро, который сидел на моей кровати, скрестив ноги.

– Потому что это ты должен быть инициатором!

– Ага, парень должен делать предложение. Что за глупые предрассудки…

– Это не предрассудки! Есть вполне очевидные причины для этого. Свадьбу Мисако предложил я!

– То есть ты проявил инициативу и предложил: «Давай спишем мои долги после свадьбы!» Так и сказал? Правда?

Тэцуро без всяких сомнений худший человек на Земле.

– Да! Так нужно. Просто… Я не думаю, что сейчас ты сможешь понять…

Его манера речи просто бесит. Звучит так, словно я в его глазах всё такой же малыш.

Однако… Я, возможно, и правда неоперившийся птенец, а вот Тэцуро уже прошел через это. Поэтому возразить мне было нечем. Кстати, Кагуразака-сэмпай тоже что-то такое упоминала.

– Ну, если одним словом, то это любовь!

– Эта любовь, о которой ты толкуешь, не вызвана ли желанием обнулить долги?

– Нао-кун, любовь может принимать самые разные формы! Рано или поздно ты это поймешь. С Коконоэ было так же! Ты представляешь, какая у него родня была? Хватило бы собрать три оркестра! К тому же они все такие чопорные. Хотя я видел-то их лишь на похоронах, но атмосфера царила такая, что еще чуть-чуть, и мертвец бы воскрес и сбежал оттуда! Так вот, он выбрал жену против воли родителей, бабок-дедок, теть и дядь. Представляешь, насколько серьезно он был настроен?

Тэцуро затем подошел к стереосистеме и вытащил из своей коллекции один из альбомов Mr. Big. Натянутый до предела голос Эрика Мартина вклинился в дребезжание струнных.

«Nothing but Love».

Любовь… Я думал, она бывает только в песнях. И теперь, когда о ней зашла речь в разговоре с отцом, честно говоря, мне стало как-то не по себе.

– А, точно. Ты что-нибудь знаешь о жене Коконоэ Хирофуми, Тэцуро?

Я не имел о ней ни малейшего представления. Мне было известно лишь её имя – Розали Шарлуа, – да и его я узнал только на днях.

– Не-а, ничего. Его жена уже умерла к тому моменту, когда мы познакомились. Тоору тоже ни словом о матери не обмолвился, угадал? Остается лишь одно – расспросить о ней у остальной его родни.

Я погрузился в раздумья. Между тем Тэцуро самовольно полез в мой холодильник и, выудив оттуда бутыль саке, опорожнил её в себя. Устроив ему взбучку с рукоприкладством, я в итоге озвучил свою просьбу…

…представить меня издателю музыкального журнала.

Всю следующую неделю я был занят поисками. Количества полученной информации хватило бы для публикации книги. Профессор Катасэ признал, что результаты моей работы могут пригодиться и в другой области, так что я собрал данные в одну базу и разбил по тематическим колонкам. Визитка двадцатичетырехлетнего медийного проныры не имеет достаточного веса, чтобы можно было лезть с расспросами к семье Коконоэ. Так что пришлось брать интервью, прикрываясь именем издательства.

Разумеется, родители композитора уже давно отошли в мир иной. Что до братьев и сестер, при моем визите (хотя я заявился к ним в строгом деловом костюме) на их лицах отразилось явное неудовольствие, и ни один не пожелал откровенничать. Судя по всему, Коконоэ Хирофуми и впрямь разорвал все отношения с семьей.

Лишь один человек сумел поведать мне грустную, но ключевую историю. Это был его двоюродный брат, владелец небольшой торговой компании. Звали его Вакита.

– Давно минули те деньки, когда я частенько заглядывал в имение Коконоэ, так что многое нынче запамятовал.

Меня вышел радушно встретить полностью седой, но весьма энергичный старичок.

– Так вот, насчет их дома… Как зайдешь, задыхаться начинаешь. Моя мать там самой младшей из детей была, а отец так вообще родился в самой обычной семье. Прямо страх брал, когда мы в их особняк приезжали. А сам Хирофуми редко бывал в отчем доме, ну вся родня, собравшись, вечно перемывала ему кости.

– Они его так сильно… не любили?

– Вообще-то вся грязь в основном лилась на жену его, Розали. И слова были отнюдь не ласковые. Я даже как-то слышал, что её за человека принимать не хотели.

Я обмер. От осознания, до какой степени может доходить дискриминация, у меня холодок пробежал по спине.

– Совсем худые разговоры пошли, когда о беременности Розали узнали. Тетушки тогда кричали, что Тоору проклятым родится. Казалось, словно я драматичную пьесу смотрел. С того дня мой отец урок усвоил и носу больше в особняк Коконоэ не совал. Вместо этого мы сблизились с семьей Хирофуми.

Я сглотнул собравшуюся во рту горечь.

– Они так говорили только потому, что она иностранка?

– Ну, Розали так-то природа не слишком здравьем наделила. Возможно, это и стало причиной. Я в школе немного учил французский, вот и беседовал с ней помаленьку. Она с самого детства часто в больницах лежала. Когда Хирофуми её в Японию привез и в хорошую клинику положил, она совсем себя виной истерзала. «Лучше бы меня совсем не было!» – как-то обронила. Оно и понятно…

До чего же сильно она переживала…

– Розали, наверное, непременно во Францию вернуться хотела. Книжку как-то на родном языке купила. Втайне от Коконоэ. В Мэгуро есть специализированный книжный магазинчик с зарубежной литературой, «Сэёдо» зовется. Вот тамошнему работнику она заказ по телефону сделала и умоляла доставку организовать. Еще ребенком Тоору к матери сильно привязан не был и только со мной играл. Эх, были времена…

Без надежной опоры семьи, на чужбине, стиснутая в четырех стенах одинокая женщина, цепляющаяся за книжку из родных краев.

Хотя на сердце лежала тяжесть, новые вопросы продолжали не переставая возникать в моей голове в тех промежутках, пока я записывал ответы Вакиты.

Похоже, Коконоэ Хирофуми давно разорвал все отношения с семьей, причем по своей воле.

Если всё так, то слова Тоору не стыкуются с вышеупомянутыми фактами. Потому что ради одобрения родителей он не стал бы силой учить Розали игре на фортепиано. Если отталкиваться от этого, то что же им двигало?

Той же ночью я сделал международный звонок Юри во Францию.

– Только я подумал: «Вот так сюрприз, Наоми звонит», – а ты просишь оказать какую-то странную услугу?

– Извини, но мне больше не к кому обратиться…

– Ладно, тебе отказать не могу. Но что взамен?

– Эм-м… А что ты хочешь? Гм… как насчет статьи в музыкальный журнал о твоём альбоме?

– Не, не надо. Слушай, я же скоро снова в Японию.

– О, правда?

– Ты рад?

– Разумеется! Сколько мы уже не виделись?..

– И я тоже рад! Последний раз мы встречались в ноябре прошлого года!

Неудивительно, ведь Юри известный скрипач и загружен он больше Мафую. К тому же он француз, так что вертится преимущественно в европейском регионе.

– Тогда я остановлюсь у тебя, когда прилечу. Так и только так.

– Эм… Но у меня мало места, ты же знаешь. И у меня нет футона для гостей.

– Тогда я просто буду спать с тобой! Мы же всегда так делаем!

Такое было лишь однажды! Откуда он взял это «всегда»? Да и мы тогда были подростками. А сейчас-то мы даже не уместимся на одной кровати!

В итоге я поддался на уговоры Юри и согласился предоставить ему место у меня к его следующему приезду. Фиг с ним. Не такая большая цена за сведения.

Я получил ответ уже следующим вечером.

– Прости, я ничего не раскопал. Она лечилась там много лет назад, и за время моего звонка они ничего не смогли узнать.

– Ясно…

Я узнал у профессора Катасэ название больницы во Франции, где лечилась Розали, и попросил Юри навести справки. Я надеялся раздобыть информацию о её болезни или родных – хоть что-нибудь. По ходу, не сработало.

– Ладно, эм…

Какое-то время я медлил, не решаясь озвучить догадку, но в итоге продолжил:

– Этот госпиталь… Он ведь не для душевнобольных? Ну, я имею в виду, там ведь не закрытые палаты?

– Нет, а к чему вопрос?

Она с детства часто лечилась в клинике, да и вся семья Коконоэ упорно не хотела свадьбы – вот мои мысли и понесло в ту степь. С другой стороны, в этом случае она вряд ли встретилась бы с Коконоэ.

– Больше похоже на больницу с длительным сроком реабилитации. Это большой госпиталь с длинной историей. Мне кажется, там лечат врожденные заболевания.

Врожденное заболевание. Одно из тех, которое делало её странной в глазах других?

Хмуро поблагодарив Юри, я повесил трубку. На сердце лежала какая-то тяжесть.

Для музыкальных изысканий творчества Хирофуми пришлось заручиться поддержкой Эбичири. Однако две полные нотами сумки и выдержки рецензий на его главные работы привез весьма неожиданный человек.

– Я собиралась забрать госпожу и по пути привезла бумаги. В то же время я здесь для того, чтобы оценить вашу финансовую ситуацию, господин Хикава, и вынести заключение о степени обветшалости вашего жилья.

Женщина в классическом костюме кремового цвета сложила перед моей дверью стопку документов, объяснив в присущей ей формально-прямолинейной манере цель визита. Это Хитоми Мацумура, секретарь Эбичири, а по-совместительству и дворецкий их семьи. Давно уже я её не видел. Судя по всему, её чопорное поведение и ответственное отношении к работе изменений не претерпели.

– Вы ведь не собираетесь жить здесь вместе с госпожой? Хотелось бы знать точнее ваши планы касательно жилья.

– Эм… что?

И даже она спрашивает меня об этом?

– У вас нет никаких задумок?

О чем начнут шушукаться соседи, услышав такие разговоры с утра пораньше на лестничной клетке. Я подвис, гадая, не станет ли хуже, если её впустить?

– Ну… пока что этот вопрос мы с ней не обсуждали…

– Из Лос-Анжелеса скоро прибудет имущество госпожи, и знание даты бракосочетания и точного места вашего будущего жилья весьма сократило бы временные издержки.

А?! Почему в её голосе нет и капли сомнений?!

– Эм… Я в общем-то именно об этом и говорил, что мы еще не заглядывали вперед настолько далеко. Как вы сами видите, я даже не знаю, как описать мою занятость – то ли сессионный исполнитель, то ли музыкальный рецензент….

– Я заранее извиняюсь за сплетни, но вот что я хочу рассказать по поводу предложения господина Эбисавы бывшей супруге…

Услышать подобное от Мацумуры я никак не ожидал, поэтому невольно сделал шаг наружу, напрочь забыв обуться. Так значит, предложение сделал Эбичири? Я был заинтригован, но в то же время сомневался, хочу ли узнать об этом больше. Насколько я помню, мать Мафую – венгерка, профессиональная пианистка.

– В то время господин был никому не известным новичком на сцене, имея за спиной лишь победу на одном дирижерском конкурсе. И вот, подменяя на гастролях в Венгрии основного дирижера, он объявил своей будущей жене: «Может быть, сейчас эта палочка не имеет силы и не стоит и пальца твоей руки, но только подожди – и увидишь. Через два года я непременно стану значимым дирижером и заставлю даже известные оркестры внимать движениям моей руки!»

– Ничего себе…

Так в Эбичири когда-то тоже кипела кровь? Слишком пафосно, как по мне.

– Через год, делая запись с королевским оркестром Консертгебау, он попросил звукозаписывающую компанию сделать копию фортепианных концертов Листа без клавишного аккомпанемента. Получив неполноценную мелодию, он передал её возлюбленной со словами: «Ты единственная, кто достоин солировать».

Я потерял дар речи. Королевский оркестр Консертгебау не только лицо Нидерландов, но и один из известнейших в мире коллективов. И они согласились с условиями Эбичири. И… так, стоп. Судя по её словам…

– Это… Это и было его предложением руки и сердца?

– Именно так. Полезна ли вам эта информация?

– Черта с два!

– Значит, работайте усерднее, чтобы стать достойным мужем, господин Хикава.

От такой заботы мне захотелось расплакаться слезами благодарности.

Не уверен точно, есть ли в этом заслуга напутствий Мацумуры, но работы у меня прибавилось. После этого случая Тоору стал всё чаще прибегать к моим услугам. Это всё очень здорово, но после каждого трудового дня он брал меня с собой на попойку, которая длилась до утра, хоть он заливал спиртное в три горла. Неудивительно, что они с Кагуразакой-сэмпай стали собутыльниками.

Благодаря Тэцуро я умею находить общий язык с выпивохами. Однако Тоору из числа тех, кто никогда не пьянеет, так что с ним справиться сложнее. Когда он внешне задобрел и расслабился, я решил вскользь затронуть тему Хирофуми, но получил в ответ лишь удар с репликой: "Ни с-с-слова больше о родителях!" Да уж, не подступиться.

Но всё же я продолжил попытки. Больше всего меня интересовали детали о его матери.

– Да че ты прицепился к мамке моей? Она умерла, когда я был малышом, так что и не помню ничего.

– Она когда-нибудь играла это?

Я вытащил из кармана ксерокопию "Мотыльков" и разложил на столе. Тоору нахмурился, завидев ноты.

– Точно не помню. Но эта мелодия какая-то куцая.

– Может, ваш отец играл с ней в четыре руки или подыгрывал на другом инструменте?

– Папаня только и знал, как мамку колотить.

Я вздохнул и убрал руку с нот.

Перу Коконоэ, как и сказал Эбичири, принадлежит немало работ, однако большинство из них рассчитаны на исполнение с большим оркестром или хором. При этом нет ни одного сочинения для фортепиано. Поэтому я заключил, что это может быть композицией, специально написанной для Розали, ведь он всегда носил её с собой в футляре от палочки.

– Да чего ты так пристал к этой теме? Те стариканы из училища отвалили так много бабла?

– Нет, дело не в деньгах…

Я, сам того не заметив, увлекся и Хирофуми, и его женой. Какими людьми они были? О чем думали? Почему венчались за границей? Я не знал ответов ни на один из этих вопросов. Лишь только трепещущие крыльями мотыльки роились в моей голове.

Да, эта мелодия. Она захватила моё внимание, и не только моё: Эбичири, профессор Катасэ и даже Мафую попали под действие её чар. Именно благодаря своей неполноте музыка будоражила сознание.

Глубоко погрузившись в раздумья, я не заметил, как рука Тоору перестала листать ноты и зависла в воздухе. Прошло немало времени, пока из транса меня не вывела сигарета, которую он вертел в пальцах.

Окончательно я пришел в себя, лишь услышав звук сминаемой в ком бумаги.

– Господин Тоору, что вы?..

Под стопкой нот я также держал подшивку с собранным материалом. Тоору словно буравил взглядом каждую закорючку в плотных рядах строчек текста. Отрывая свежепрочитанный лист, он комкал его и бросал на пол.

И так вышло, что именно в этот момент он дошел до слов Вакиты о том, что она не человек, что ребенок беду накличет… Я слово в слово переписал рассказ двоюродного брата Коконоэ. Что я наделал?

– А… эм… это…

Тоору разорвал мой отчет надвое и встал.

– Что за чушь? Хочешь вызнать подноготную о моей семье и выставить меня посмешищем?

– Нет, я не собирался этого делать! Я просто пытался понять мысли ваших родителей…

Тоору вытащил десятитысячную купюру из кошелька и хлопнул ей об стол. Затем он вышел из бара. Взгляды персонала и посетителей обратились ко мне.

Я распластался на стуле и бессильно вытянул руки, аккуратно собрав ноты и разорванный отчет. Раскаиваясь в собственной твердолобости, я потягивал безвкусное теплое пиво.

К концу недели Мафую наконец освободилась и к полудню объявилась у моей двери.

– Почему ты уже приготовил обед? – гневно накинулась она на меня, держа в руке пакет с продуктами.

Запах мясного рагу, которое я приготовил заранее, добрался до входной двери.

– Ну, потому что ты сказала, что придешь. Я подумал, будет здорово, если ты сможешь сразу же подкрепиться.

Могла бы просто предупредить по телефону, что принесешь продукты.

– Ты бы меня остановил, если б узнал, что я собираюсь готовить!

– Не остановил бы, а порадовался. А рагу можно и в холодильник убрать.

Сказав это, я отдал кухню в распоряжение Мафую и стал следить за ней взглядом, который на 20 процентов состоял из соучастия и на 80 процентов из беспокойства. Считая, что занятие лицезреть девушку у плиты является наивысшим блаженством, я собирался молча насладиться процессом. Однако, когда она собралась насыпать сахар в картофель, я уже не выдержал.

Тридцать минут спустя на столе красовались четыре огромные тарелки с омлетом по-испански, которым можно было накормить восьмерых. Прогресс налицо – как минимум у блюд имеется различимая округлая форма.

– У меня получалось лучше… когда мы готовили вместе с Хитоми!

Длинная рука Мацумуры-сан и здесь успела подмешать карты. Похоже, ей удалось исполнить каприз юной хозяйки и в сжатые сроки обучить новому рецепту.

– Эм… получается… ты готовила только одно блюдо, верно?

Мафую покраснела, отряхивая руки, и я понял, что стоит поставить на разогрев рагу. Стоя рядышком с Мафую, я украдкой оценивал её настроение.

Она ведь не сердится на меня?

Не должна – я не делал ничего, что могло бы её рассердить, или, по крайней мере, у меня не было таких намерений.

Я молчал. И не потому, что Мафую тоже не проронила ни слова.

Даже не представляю, как вообще завести разговор о свадьбе. Да и вообще, я плохо представляю суть бракосочетания. О чем думали Эбичири и Тэцуро, когда делали предложение, какое хотели произвести впечатление? И, раз уж я об этом подумал, каково было Коконоэ Хирофуми?

Их методы с предложением руки и сердца кажутся странными, но, может быть, мне просто не стоит брать в пример людей из музыкальных кругов. Задумавшись об этом, я едва не вскочил со стула, когда сунул в рот кусочек тортильи. Снизу омлет оказался сильно подгоревшим, поэтому лук и чеснок чрезмерно горчили.

– Стой! Лучше съешь этот, Наоми!

Мафую подвинула ко мне тарелку с тортильей, которую она жарила самой последней.

Свадьба, значит… Неужто подобные случаи будут происходить каждый вечер? Как-то боязно… Хотя моя тревога вряд ли передалась Мафую, в воздухе, пропахшем гарью, повисло молчание. Я задавался вопросом, с чего вообще она вдруг захотела готовить, но потом вспомнил её слова.

"Я для тебя обуза? Мы поэтому не можем быть вместе?"

Не стоило ей забивать этим голову. Почему ей обязательно нужна причина, чтобы быть со мной?

Сидя напротив, Мафую ковыряла подгоревший омлет и, несмело подняв на меня взгляд, неуверенно заговорила.

Выберите изображение для загрузки

– Эм… я… ну…

– Да?

– Это я всегда занята, и из-за этого мы нечасто видимся, поэтому… поэтому, хоть я и не могу требовать, но…

Голова Мафую наконец поникла. Её непонятное бормотание вызывало лишь едва заметную рябь на поверхности рагу.

Вот только я так и не понял, о чем она…

Но я отчасти понимаю её чувства. Она тревожится. Но отчего? Я ведь здесь, рядом. Исчезать никуда не собираюсь.

На следующий день с раннего утра позвонил Эбичири. Едва разглядев полусонным глазом на экране его имя, я подумал: «Каждый раз, когда Мафую ночует у меня, этот тип спозаранку норовит устроить "Контрольный звонок"». Так и хочется поблагодарить его словами: «Спасибо Вам за заботу, папенька!» Но вызов я принял. К сожалению, Мафую уже встала и, нацепив наушники, играла на электрофортепиано. Из телефона донесся тусклый голос Эбичири.

– Профессор Катасэ только что звонил. Он сказал, дом Коконоэ сегодня сносят. Ты знаешь?

– Э? Что?!

Я свалился с кровати. Мафую обернулась и сняла наушники.

– Коконоэ брал у музыкального колледжа инструменты и хранил у себя дома. Вчера их вернули. Профессор Катасэ удивился и связался с Тоору. Тогда и стало известно о сносе.

– Вернули только инструменты? А как же ноты и прочие записи?

– Глухо. Их погребут под обломками. Профессор пытался отговорить его, но Тоору наотрез отказался сотрудничать. Получается, ты не в курсе?

– Н-нет, впервые слышу.

Сонливость испарилась тут же. Мафую настороженно посмотрела на меня.

– В любом случае я попробую связаться с Тоору. Да, конечно.

Завершив звонок, я тут же набрал Тоору. Вот только трубку никто не поднял. Где его черти носят? Хотя... если снос сегодня, может, он хочет увидеть всё воочию?

Я так или иначе собирался туда съездить. Быстро ополоснувшись, я уже было выскочил, как вдруг у двери меня схватили за пояс.

– Я тоже поеду, – произнесла Мафую.

– Зачем?

– Я взяла выходной, чтобы побыть вместе... а ты говоришь, что уходишь...

– Эм... ты ведь даже не знаешь, куда я собрался.

– Ну и что? Всё равно поеду.

Я испустил вздох в потолок. Тяжёлые мысли зароились в голове. Как объяснить Тоору наше появление? Чем вообще может помочь Мафую? Залепит ли она мне пощечину, если я откажусь от её компании? Какой же она становится красивой, когда начинает упорствовать.

– Ты ведь не собираешься ехать в пижаме?

– Э… Се-сейчас переоденусь!

Выйдя из квартиры и облокотившись на дверь в ожидании Мафую, я вдруг вспомнил слова Кагуразаки-сэмпай.

Всему виной роковая разница между полами. Неотвратимость, заложенная в самих хромосомах. И теперь у меня даже есть тому пример.

Девушкам, чтобы собраться, времени нужно намного больше, чем может вообразить себе мужчина.

Пока мы ехали в поезде по ветке Яманотэ, я ввел Мафую в курс дела. Для того чтобы объяснить внезапное решение о сносе, мне пришлось поведать и некоторые подробности о Розали. Мафую побледнела и погрузилась в молчание.

Жалела ли она, что поехала со мной? Я же, наоборот, выговорившись, приободрился от её присутствия. Боюсь, моё сердце не выдержало бы, если б я в одиночку предстал перед руинами дома Коконоэ.

От станции Мэгуру мы пятнадцать минут ехали на такси. Мягкие лучи солнца пронизывали спальный район, широкий двухэтажный дом с двориком, ряды одноэтажек напротив. Вскоре показались силуэты автокрана и самосвала. Мы с Мафую быстро выскочили из машины.

– Извините, погодите минутку! – прокричал я, стоя возле ворот.

Сновавшие неподалеку рабочие в строительных касках повернулись и удивленно воззрились на меня.

– Это дом господина Коконоэ, правильно?

Я указал пальцем на одноэтажное деревянное строение в исконно японском стиле.

– Верно, а что надобно?

– Там внутри осталось много ценных бумаг! Э… я друг владельца этого дома.

– Владельца, Коконоэ Тоору?

– Да-да, именно так. Он здесь не появлялся, случаем?

– А с чего бы? Господин Коконоэ велел до щепки разобрать дом. К вещам внутри это тоже относится.

Я выудил из кармана мобильник и снова набрал Тоору. Но в ухо затекли лишь монотонные гудки вперемешку с потом. Черт бы его побрал! Молча обратить всё в пыль? Это нормально? Толком не общался ни с матерью, ни с отцом, так? Внутри осталось множество фрагментов, связанных с ними. В стенах еще теплятся отзвуки неуслышанной мелодии. Разве можно сравнять это место с землей? Когда я чуть остыл, то понял, что разразился этой тирадой вслух, а из телефона вместо длинных гудков раздается чье-то сопение.

Я тут же примолк и перехватил телефон левой рукой.

– Эй, потише! Тараторишь без умолку и вопишь! – язвительно заметил Тоору, но я уловил в его голосе слабое колебание.

– Я сейчас в Мэгуро, – начал я на повышенных тонах, стараясь, чтобы мой голос не сорвался. – Остановите сейчас же снос! Там внутри до сих пор…

– Там ничего не осталось! Один хлам. Инструменты уже возвращены, и никаких нот, о которых ты прожужжал мне все уши, я не нашел. Папаша потому что всегда сжигал недописанные работы.

– Но это не значит, что можно вот так взять и всё разрушить! Там внутри может быть что-нибудь ценное…

– Ничего там нет! Меня интересуют только готовые работы отца, а он их все уже давно опубликовал. В доме осталcя лишь бумажный мусор!

– Там должно быть то сочинение! Я же показывал вам ту сонату, которую вы не смогли вспомнить!

– Чушь собачья!

На этом разговор завершился. Я впал в уныние, словно мне перерубили запястья.

В этот момент в другое ухо влетел грубый оклик:

– Эй, ты! Ты куда?!

Обернувшись, я увидел, что Мафую уже миновала дворик по ту сторону ворот, и теперь её остановили двое рабочих.

– Пожалуйста, дайте пройти! Внутри остались важные ноты!

Я прошмыгнул через ворота и помчался к ней. Каким местом она думала?! Но едва я увидел её напряженное лицо, как подобные мысли испарились. Некогда стесняться, пора идти напролом!

– Послушайте, я… я из музыкального журнала!

Я сунул одному из них свою визитку.

– Вы знаете, здесь жил известный композитор. Внутри осталось много неизданных песен и неопубликованных нот. Это будет невосполнимая потеря, если их уничтожить! Прошу, дайте нам немного времени на поиски!

– Ну, мы это, как бы…

Рабочие растерянно переглянулись. К нам приблизились еще несколько мужчин.

– Кто вы вообще такие?

– Не можем же мы взять и пустить незнакомцев.

– Дом-то принадлежит господину Коконоэ…

– Да я же объяснял уже… Мы просто ищем ноты, правда!

– Пожалуйста, нам очень-очень нужно!

Увидев слезно молящее лицо Мафую, рабочие чуть отступили. Я тоже подивился, с чего же она так серьезно настроена?

– Ой, а я же видел её несколько раз по телевизору…

– А, точно, пианистка!

– Эта девушка?

Послышались перешептывания. И только теперь я искренне порадовался известности Мафую.

Самый старший по возрасту и, судя по всему, бригадир, нахмурив брови, озвучил вопрос:

– То, что вы ищете, точно в доме?

Я замешкался с ответом. Опустив взгляд на кончики ботинок, я решил честно признать:

– Вообще-то, мы не можем сказать ничего определенного, пока не посмотрим...

– Ну у нас тут тоже много работы, тратить впустую время мы не можем.

– Но…

Когда я поднял глаза, Мафую без единого слова шагнула вперед и встала передо мной. Продолжая молчать, она уставилась в загорелое лицо мужчины.

И он первым отвел взгляд.

– У вас тридцать минут.

Услышав приглушенный ответ, я едва не вскрикнул.

– Если ничего не найдете, не задерживайтесь там!

На пороге нас встретил покрытый пылью коридор. Оконные ставни, выходящие на улицу, бог знает сколько лет уже не закрывались. Сам же дворик являл не менее плачевное зрелище: мощеная дорожка заросла пробившимся бурьяном, а декоративные камни облепил уже весь высохший и растрескавшийся мох.

Мы с Мафую друг за другом зашли внутрь и начали поиски. То ли большую часть мебели вывезли, то ли здесь с самого начала особо ничего не было, но кухня и гостиная пустовали.

Открыв дверь, ведущую в левую половину дома, мы увидели книжные шкафы, сплошняком закрывшие стены, и деревянный короб с резьбой в виде витиеватого орнамента, который стоял на коротковорсном ковре. На небольшой подставке стояла высохшая чернильница, из которой торчала перьевая ручка. Когда мы обошли комнату, оказалось, что короб на самом деле это фисгармония. Достаточно старый экземпляр. Тоору собирается похоронить под обломками такой антиквариат? Но сейчас не время сокрушаться по этому поводу.

Едва я открыл дверцу книжного шкафа, в нос ударил запах застарелой бумаги. Корешки содержали надписи на французском, немецком и итальянском. Я вытащил подряд несколько штук из середины, чтобы проверить содержимое. Внутри обнаружились ноты Дебюсси, Равеля и Франка. Полкой ниже расположились работы Телемана и Букстехуде. Но это всё обычные печатные издания, которые можно легко найти в магазине. Сваленные на обшитый деревом пол ноты образовали приличную гору, но рукописные документы всё никак не попадались. Неужто уже выкинули? Но ведь эта музыка, это сочинение – оно особенное. Оно не для посторонних глаз и ушей. Оно непременно должно быть где-то здесь. Я встряхнул одну из подшивок, чтобы проверить, не запало ли чего меж страницами, но получил лишь облако пыли в лицо. Оторванные страницы опустились на пол. Следующий шкаф. Стеллаж оказался заставлен так аккуратно, что пробирало до дрожи. Ноты были четко систематизированы и выстроены ровными рядами. Сразу бросалось в глаза, что каких-либо записных книжек или бумажника здесь нет и в помине. Но я всё равно поочередно вытащил несколько стопок и бегло пролистал. Может, я не так всё понял? Может, та рукопись – просто уродливый этюд с огрызком фуги и ничего более? А надпись на французском и предположение, что сочинение является единственной фортепианной сонатой, внушили нам ложные надежды? И причудившиеся нам в вечерних криках моря порхающие мотыльки контрмелодии, тщетно сгоравшие в размеренно тлеющем сигнальном костре главной темы, оказались призрачными?

Вдруг…

Заиграла музыка.

Бумаги вскользнули из моих рук. Когда я поднял голову, отразившийся от стен бас холодной волной коснулся кончика моего носа. Это фортепиано. Я четко различил.

Кстати, где Мафую? Мы ведь вместе зашли в эту комнату.

Только сейчас я обеспокоился её отсутствием. Я выскочил из комнаты в пыльный коридор, направляясь к источнику звука. Раздвигая бесчисленные фусума из матового стекла, я летел на всех парах сквозь впивавшийся в кожу иголками застоявшийся воздух.

Коридор с низким потолком привел меня к пристройке. Почему-то здесь дверь была выполнена в европейском стиле и в верхней половине имела округлую вставку из цветной мозаики. Сквозь небольшую щель просачивался тихий фортепианный ба́ссо остина́то. Мою разгоряченность и учащенное сердцебиение словно поглотили мягкие морские переливы нот, и ноги остановились сами собой.

Я неслышно прошмыгнул внутрь. В воздухе ощущался едва уловимый запах антисептика. Плотно придвинутая к стене кровать, шторы, преградившие путь полуденным лучам. Туалетный столик белого цвета, уставленная лишь подшивками нот и упаковками таблеток полка. Рядом – небольшой стеллаж, а по соседству – пианино, за клавишами которого раскачивалась копна каштановых волос.

Какое-то время я даже не смел вдохнуть.

Двигалась лишь левая рука Мафую. На пюпитре, словно застывшие выдохи в зимнее утро, стояли в ряд тонкие листы бумаги. Двухстрочная партитура. Четыре "♭" сияли словно звездочки на ночном небе, роль которого выполняла лицевая панель пианино. Тональность ля-бемоль мажор.

Но я всё понял, еще не видя нот. Рука Мафую вновь вернула морской шум, но к нему теперь присоединились те пламенные мотыльки.

Когда я попытался неслышно подойти поближе, Мафую перестала играть и обернулась. В её глазах читалось, что мыслями она совсем не здесь, не в этой комнате.

– Так ты их нашла…

Мафую кивнула на мою тихую реплику.

– А ты взял те ноты?

В ответ я вытащил несколько сложенных листов из кармана.

Вдруг я кое-что понял. Тоору в тот раз хоть и взбесился, порвал отчет, но не тронул лежавшие сверху стопки ноты.

Может, он нутром чуял их ценность?

Я со спины наблюдал за тем, как Мафую раскладывает переданные ксерокопии нот на клавишах.

– В четыре руки?.. Нет, ноты берутся в разных октавах. Значит, фортепианный дуэт?

Мафую помотала головой.

– Нет, это сольное сочинение.

Я задержал взгляд на изящном ухе.

– Откуда ты знаешь?

– Сразу в глаза бросается.

Она взяла ксерокопии и сунула их позади нот на пюпитре. Я обмер. Ноты, которые обнаружила Мафую, написаны на кальке. Скрипичный ключ к скрипичному, басовый к басовому. Музыка и слова безропотно наложились друг на друга.

Я затаил дыхание. Тонкие листки слились воедино в цельные ноты и на моих глазах переродились сонатой в ля-бемоль мажор на фоне ночного неба. Мафую права. Это сольное сочинение. Это видно по элегантности партитуры. Моё предчувствие превратилось в уверенность, когда я посмотрел на последнюю страницу. В самом конце перед пометкой ensemble появилось еще одно слово.

Toujours ensemble.

Ни я, ни Мафую не знали значения этой фразы. Ясно было лишь то, что это не музыкальный термин. Тогда это его слова не как музыканта, а как обычного человека по имени Коконоэ Хирофуми.

Собрав все восемь страниц нот воедино и пробежавшись по ним глазами, Мафую опустила тонкие пальцы на клавиши. И вновь на поверхности вод затанцевали отражения мотыльков пламенного окраса. Я словно окунулся в приятную гладь ночного моря.

Зачем нужно было делить сонату на две части? Что мешало выпустить её в простор неба, и почему он запечатал одно крыло в спальне своей жены, наполненной воспоминаниями о ней? Я никак не мог уловить суть, хотя чувствовал, что разгадка близко.

Что он хотел скрыть? Что он хотел защитить? Что он хотел преподнести?

Пианино смолкло. Я вынырнул из синевы ночного моря. Мафую обернулась и явила мне печальные глаза.

– Что случилось?

– Я не могу играть… дальше.

– Почему? – проговорил я с таким ощущением, словно меня бросили одного в пересохшей коралловой пустыне.

– Это невозможно технически.

Мафую сильно придавила совмещенные листки к пюпитру.

– Я сперва думала, что арпеджио можно будет сыграть, помогая пальцами левой руки, но интервалы в октаву не прекращаются. Это невозможно сыграть…

Я еще раз взглянул на восходящие звукоряды прозрачного листа. Под танец сгорающего в пламени роя мотыльков различные воспоминания и слова сливались воедино.

Два человека встретились в заграничном госпитале. Супруга, которую не хотели даже считать за человека. Разъединенные, спрятанные ноты. Соната, исполнить которую не в силах даже Мафую. Разгадка, словно рассвет, забрезжила в голове, но не приближалась.

Когда позади нас скрипнула дверь, мы с Мафую, вздрогнув, одновременно обернулись. У входа столпились рабочие в касках. Было слышно, как кто-то прочистил горло. Заметив наше внимание, они потупили глаза.

Переведя взгляд вниз, я тут же извинился, увидев время на экране мобильника.

– Извините, мы задержались сверх оговоренного времени…

– Эм… пустяки, всего несколько минут.

– А вы не будете продолжать? Песня ведь еще не кончилась, верно?

Мы с Мафую переглянулись.

– Не получится, – несколько виновато пробормотала Мафую.

Комната наполнилась атмосферой сожаления и смирения.

– Так вы нашли… чего искали? – весьма спокойно поинтересовался прораб.

Мафую кивнула и прижала стопку нот к груди.

– Только эти листки? Остальное не заберете?

Он подошел к книжной полке и наугад вытащил несколько книг. Я, затаив дыхание, подошел поближе. На старинного вида толстой обложке виднелась печать "Сэёдо". Это штемпель специализирующегося на западной литературе магазина, куда часто по просьбе наведывался младший двоюродный брат Коконоэ, Вакита.

Я взял у прораба книгу и пробежался по страницам. Мои познания во французском исчерпывались музыкальной терминологией, так что прочесть её я не мог. Но по поясняющим картинкам я уловил суть. Там описывалась музыкальная теория, техника игры на клавишных инструментах и оркестровка.

Книга на французском, которую Розали Шарлуа купила для себя. Проверив все книги, отмеченные магазином, я убедился, что все они относятся к специализированной музыкальной литературе.

Выдохнув воздух, застоявшийся в легких, я вернул книгу на место.

– Оставите? – кратко спросил прораб. – Если оставите – выкинем с мусором.

Я вяло покачал головой.

– Этих нот нам хватит.

Я повернулся к Мафую и кивнул.

Я наконец-то всё понял – мысли Коконоэ Хирофуми.

В конце недели, под вечер, мне удалось перехватить Тоору у лифта возле главного входа.

– Чего тебе?

Тоору, как заправский шоумен, в тот день надел оранжевые солнцезащитные очки, которые сногсшибательно сочетались с его светлой кожей полукровки и высокой переносицей. У меня аж сердце замерло. Под предупреждающий звонок лифта я успел прошмыгнуть в закрывающиеся двери сразу за ним.

– Ты бесполезен. Болтаешься и занимаешься ерундой. Только еще подойди ко мне, и я вышвырну тебя из музыкальной индустрии!

Я сглотнул и отступил на шаг. Однако двери за мной захлопнулись, и мы остались заперты в двух квадратных метрах. Бежать теперь некуда.

– Мне ничего от вас не нужно. Просто послушайте вот это.

Я вытащил портативный диктофон из кармана. Тоору, уже открывший рот для ответа, застыл, услышав мелодию из динамика.

Это не тот куцый фрагмент, с которым он уже ознакомился. Сейчас играла записанная в два захода фортепианная соната в ля-бемоль мажор "Sonate pour deux", исполненная "ртутными пальцами" Мафую. Тоору с перекошенным лицом потянулся к кнопке открытия дверей еще не отъехавшего лифта.

– Дослушайте до конца!

Я закрыл собой панель, и тогда он схватил меня за шкирку и встряхнул. Спиной я надавил на какую-то кнопку, и пол под ногами тут же начал поднимать нас вверх. Словно в ответ, фортепиано Мафую перешло к разработке в ми мажор. Глаза Тоору, огороженные мутной пластиковой перегородкой оранжевого цвета, начали терять горячность.

Через некоторое время первая тема фуги вернулась, влекя за собой россыпь сверкающих звездочек.

Дальше начиналась часть, сыграть которую одной парой рук оказалась не под силу даже Мафую с её-то мастерством. Тоору сомкнул веки. Я почувствовал, как хватка на моем воротнике ослабла.

Сквозь трель мрачного ливня на высоких нотах пронеслась двойная фуга. Когда соната в конце гармониями растворилась в воздухе, мне показалось, словно диктофон, став жидким, каплями расплескался по полу.

Лифт остановился на седьмом этаже.

Дверь наверняка открылась и снова закрылась позади нас, но меня, как и Тоору, захватила фортепианная соната, и мы ничего не заметили.

Колени подкосились, и я, скользя спиной об угол лифта, опустился на пол. Тоору, открыв дверь кнопкой, перешагнул через меня и вышел в коридор. Прижав к груди уже остывший диктофон, я поднялся и поспешил следом. Догнал я его на безлюдной лестничной клетке.

– Вы вспомнили, верно? – задал я вопрос спине Тоору, освещенной тусклым зеленой лампой аварийного выхода.

– О чем ты?

– Ну, произведение, которое учила ваша мать. Это оно, верно?

– Ну и? Что с того?

– Прошу, ответьте на один вопрос. Ваша мать, она самостоятельно могла сыграть композицию целиком, верно?

Тоору злобно на меня зыркнул поверх очков, нахмурился и хмыкнул. Поцокав языком, он приготовился спускаться.

– Что тут такого? Папаша так усердно её дрючил, что это неудивительно.

Грудь словно сдавило. Ноги стали ватными.

Да, вот и ответ на вопрос, заключенный в сонате ля-бемоль мажор Коконоэ Хирофуми.

И стоит ли раскрывать правду сейчас – не знаю.

Но я всё же вытащил из кармана ноты и, преградив Тоору дорогу, поднес их к его лицу. Спаренные листы были склеены, образуя цельные ноты.

Уклонившись от жаждущей меня прихлопнуть руки Тоору, я ткнул пальцем в последнюю страничку.

– Посмотрите сюда! Фуга в коде – пятиголосая, трели следуют одна за другой. Из-за того что левая рука вступает с ответом на октаву ниже, правой приходится играть аккомпанемент лишь большим, указательным и средними пальцами. Но это невозможно. Пальцев не хватает.

Тоору остановился. Его взгляд растерял все цвета и потух.

– Эту сонату мог сыграть лишь один человек. Розали Шарлуа, ваша мать. Понимаете? У меня есть догадка, но нет доказательств. Правда, иного объяснения на ум не приходит. Остается одно – она страдала от полидактилии.

Я видел, что Тоору оторопел от неожиданности, но продолжил:

– Я думаю, мизинец или безымянный палец на её правой руке разделился на два. Врожденное заболевание… Хотя это не совсем верный термин, ведь отросток развился в полноценный орган, поскольку она всё же могла играть на фортепиано. Однако она всё равно выделялась. Семья Коконоэ даже такую мелочь не могла оставить без внимания. Поэтому ваш отец в знак протеста порвал связи с родней.

– Что за чушь ты выдумал?! – оборвал мои слова рык Тоору. – Если твои слова верны… То папаша видел в мамке только инструмент, не так ли? Насильно заставлял репетировать...

– Неправда! Вакита-сан – помните его? двоюродный брат вашего отца – говорил, что Розали-сан сама покупала и читала множество учебников по игре на фортепиано, по музыкальной теории и даже по оркестровке! Она бы ни за что не стала таким заниматься, если бы её насильно заставляли! Она лишь хотела ответить музыке мужа.

– Ну и что?! – взревел раскрасневшийся Тоору. – Тогда это просто значит, что папаше вскружила голову возможность заставить кого-то мастерски исполнять музыку, непосильную обычному человеку. Он думал лишь о музыке, уделял внимание лишь тому, что интересовало его. Поэтому и привез с собой мамку из Франции! Он просто отброс!

Я сунул Тоору под нос первую страницу нот.

– Если всё так, он бы опубликовал эту работу, разве нет?! Зачем нужно было разделять и прятать такое замечательное произведение? Ноты для правой руки постоянно хранились в комнате Розали, ноты для левой Коконоэ Хирофуми всегда носил с собой в футляре от дирижерской палочки. Догадываетесь, зачем? Вот, посмотрите на заголовок.

Я ткнул в надпись "Sonate pour deux" с такой силой, что едва не разорвал бумагу. Профессор Катасэ считал, что это указание на исполнение дуэтом. Однако он ошибался. Это сольное произведение. Мафую доказала. И теперь я точно знаю, что означает это название.

– Соната для двух. То есть, только для супругов, для двух человек.

Коконоэ Хирофуми написал её специально для Розали Шарлуа. Для супруги, которая тонула в отчаянии, разрываясь между тоской к родине и необходимостью быть рядом с любимым человеком.

Чтобы у неё была причина остаться здесь.

Чтобы у неё было здесь место.

И поэтому Розали должна была исполнять эту сонату только одному человеку – только мужу.

Годы шли, и вот пары не стало. Если честно, я не уверен, правильно ли поступил, вдохнув жизнь в погребенные под пылью и хламом ноты.

Но если кто и должен их получить, то это он.

Тоору пихнул меня плечом и двинулся к лестничной площадке. Я насильно сунул ему свернутые ноты в нагрудный карман. Глядя ему в спину, я заметил, что он снял солнцезащитные очки. Его шаги растворились в сумраке.

Вскоре я мог различить лишь собственное сердцебиение и дыхание, отдававшееся болью.

Прижимая к груди диктофон, я сопротивлялся нахлынувшему чувству отчаяния.

Каков смысл моих действий? Необходимости кому-то что-то доказывать не было, это просто крупица правды, которая может лишь причинить боль. И то, что я её передал, означает лишь, что я перелил боль в другой сосуд.

Но смог ли я передать её?

Я лишь хочу быть уверен, что смог достучаться до сердца Тоору. Не своими словами, а фортепианной сонатой, ожившей стараниями Мафую.

Еще раз прижав портативный проигрыватель к груди прямо напротив сердца, я удостоверился в своих мыслях и открыл дверь, ведущую обратно в вестибюль. Звонок лифта, голоса и шаги служащих – все те набившие оскомину, но оттого не менее милые сердцу звуки реальности вновь окружили меня.

Тем же вечером я набрал Мафую. Стоило прямо заявить, что хочу сейчас же встретиться, как по ту сторону трубки послышались странные звуки. Как будто что-то упало. Или может, то был диссонанс фортепиано. С чего это она вдруг так удивилась?

– За-зачем?

"Как это – зачем?", – хотел спросить я в ответ, но решил обдумать. И точно, я очень редко прошу её о таких вещах. Обычно наша схема проста: если у неё есть время, она приезжает ко мне, и мы вместе что-нибудь играем.

– Хочу поскорее тебя увидеть. Эм-м, ты репетируешь, что ли? С завтрашнего дня у тебя вроде один за одним начнутся концерты.

– Ага… Эм, подожди минутку, узнаю у менеджера.

– Да ладно, не стоит, если не получается, ничего страшного…

– Я обязательно выкрою время!

Послышался гулкий топот. Затем донеслись обрывки разговора Мафую с кем-то еще. Она что, забыла повесить трубку? Впрочем, не важно.

Я заявился в репетиционное помещение концертного зала, хотя создалось впечатление, что моё присутствие тут некстати.

– Что за срочность?

Сидя в центре звукоизолированной комнаты за сверкающим концертным роялем, Мафую продолжала подозрительно хмуриться. Судя по всему, она репетирует в той же одежде, в которой и на сцену выйдет (облик напряженной Мафую – просто отпад!), и теперь, когда бледно-абрикосового цвета платье с открытыми плечами сделало её еще беззащитнее, я окончательно утвердился в своём мнении. Она растерялась от одной только фразы, что я хочу встретиться. Ну извини, что не слишком часто выражаю свою любовь.

– Ну, в общем…

Не зная, как подойти к насущному, я начал рассказ о ситуации с фортепианной сонатой Коконоэ Хирофуми. На лице Мафую отразилась неподдельная печаль, хотя в какой-то миг она будто хотела спросить: "И ради этого?.." Но моя история сумела пробудить в ней интерес.

– То есть эта соната не войдет в его официальный репертуар?

– Да. Профессор Катасэ не стал включать её в свой каталог.

Ведь эта композиция принадлежит супругам Коконоэ. Ладно хоть меня простили за то, что в минутном порыве я отдал Тоору саму рукопись.

– Так нот больше нет? Я играла лишь один раз и не смогу восстановить их по памяти. Я хотела бы сыграть еще, только упростив некоторые места…

Мафую насупилась. Похоже, произведение всерьез запало ей в душу. Впрочем, и мне тоже.

– Я заранее сделал копию! Вот я и пришел, чтоб тебе передать!

Я протянул ей ноты, вложенные в папку с прозрачными файлами. Хоть она и произнесла: "Ради этого?" – одними губами, всё же села поудобнее и развернула партитуру. Прежде чем отдать оригинал, я отсканировал ноты и внес в них мелкие правки: часть заменил, часть убрал совсем.

– Я кое-что переработал. Хотя аранжировщик из меня так себе, подумал, как есть оставлять не годится.

Мафую некоторое время бездвижно изучала ноты, затем расслабилась и выровняла дыхание. Руки взмыли вверх – и затанцевали на черных и белых клавишах.

Хотя переписанные ноты разнились самую малость, манера исполнения Мафую сильно отличалась от той, когда она делала запись для Тоору. Перебирая бескрайние гребни волн, она, позволяя мотылькам сесть на пальцы, а потом сгоняя их, словно провожала каждое крылышко своей музыкой.

Эта музыка не принадлежит ни мне, ни Мафую. Но сейчас мне захотелось погрузиться в мелодию.

Рой светящихся мотыльков удалялся в танце и вскоре, достигнув последней буквы, исчез без следа. В оригинальной рукописи два слова сложились вместе, и я их скопировал в том же виде.

Toujours ensemble.

– Всё-таки, что означают эти слова? – спросила Мафую, подняв голову.

– Ах да. В общем, оказывается, это не музыкальный термин…

Мафую округлила глаза, когда увидела предмет, который я достал из кармана. Им оказалось испускавшее ровное свечение платиновое кольцо. На его боковой грани виднелась гравировка: "toujours ensemble".

– Эту фразу часто используют, когда делают предложение. Разнообразие колец оказалось таким большим, что я долго колебался.

Её голубые глаза несколько раз перескакивали с меня на кольцо и обратно. Веки начали увлажняться. Губы задрожали. Я взял её правую руку. Её дрожь передалась мне. Какое-то время мы просто нетерпеливо общались глазами. Вскоре Мафую нерешительно приподняла безымянный палец.

Я ощутил её учащенное сердцебиение, когда надел кольцо.

– Эм… э-э…

В моей груди тоже бушевала буря, и я не мог подобрать слов.

Выберите изображение для загрузки

– По правде, я хотел встретиться именно для того, чтобы передать тебе это. Я немного изучил вопрос, и вроде как европейцы носят обручальные кольца на правой руке. Раз ты наполовину венгерка, то всё будто бы сходится...

– О-откуда ты знаешь размер моего пальца?

Почему в такой момент она спрашивает о каком-то пустяке? Из-за растерянности? И почему я так спокойно раздумываю об этом?

– Тайком померил, пока ты спала. Удивить хотел.

– Дурачок!

Мафую потупилась, и я, чуть нагнувшись, своим лбом коснулся её лба.

– Прости за всё, что было в прошлом. Я… буду стараться, чтобы ты больше не тревожилась.

Поэтому, выходи за меня.

Моё предложение опустилось на тыльную сторону ладони Мафую, за которым последовало несколько капель.

Мафую плачет?..

Я хотел подглядеть на её лицо снизу, но она отвернулась.

– Извини, эм… Я что, напугал тебя?

– Ничего страшного.

– Но… почему ты тогда плачешь?..

– Болван!

Мафую вскочила. Несколько слезинок упало на мою щеку.

– Это слезы счастья! Неужели ты даже таких простых вещей не знаешь?!

– Про-прости!

Я попытался подняться, опершись на стойку с нотами, но в итоге нечаянно опрокинул листки на пол.

– Ой, я не хотел…

Пока я впопыхах собирал ноты, Мафую колотила меня по спине.

– Оставь ты их! Выйди ненадолго! И жди, пока я не разрешу войти!

– Э? Зачем?

Мафую продолжила пихать меня, выталкивая к двери.

– По-потому что на лице у меня сейчас ужас! Веки опухли, косметика смазалась… Так что выйди!

И в то же время, когда я собрался распахнуть дверь, она влажной и горячей щекой прижалась ко мне сзади.

Я не расслышал её шепот, но смысл её слов уловил сердцем.

Выйдя в коридор и закрыв дверь, я ощутил, как по телу от мочек до кончиков пальцев пробежала волна жара. Это моё собственное тепло? Или оно передалось от Мафую? Не знаю. Черти что со мной творится. Сердцебиение всё никак не унимается. Будь здесь микрофон и бас-гитара, я, может, вернувшись в свои шестнадцать, выплеснул бы всю эту горячность.

Но сейчас мне уже 24. Пусть и запоздало, я всё равно продолжаю усваивать важные вещи. И сегодняшний случай из их числа.

Самые красивые слезы проливает счастливый человек.

Я поднял к глазам ноты сонаты в ля-бемоль мажор, которые сжимал в руках. Перелистывая страницы, я добрался до последней и провел пальцем по словам в конце.

Toujours ensemble – вместе навек.

Перевезя в чужую страну выписавшуюся из госпиталя Розали Шарлуа, Коконоэ Хирофуми преподнес ей эти слова.

Понятно, что она не находила себе места. Здесь ей не на кого было положиться, кроме возлюбленного. Этот страх холодит сердце каждого человека.

Поэтому мы приносим клятвы.

Клянемся быть вместе навсегда, быть надежной опорой друг другу.

Как сказал один мой знакомый революционер любви, простыми словами до сердца не достучаться, поэтому мы должны создать крепкие узы клятвой. Теперь и я это понимаю. Как и причину, побудившую Коконоэ Хирофуми создать фортепианную сонату, причину, побудившую Эбисаву Чисато преподнести матери Мафую ту абсурдную звукозапись, а также причину, побудившую Тэцуро занять у Мисако баснословную сумму.

Только так они могли донести до потаенных уголков сердца послание: «Мне нужна только ты».

Каждый тут поступает по-своему. Композиторы и дирижеры могут запечатать свою клятву в обжигающую мелодию. Но важен не сам подарок. Не обязательно ломать голову, размышляя: «А что могу сделать я?» Главное – передать смысл, что отныне вы навсегда вместе. Сильное обещание, способное избавить от одиночества и тревог. Этого достаточно. Поэтому я прибег к древнему способу, позволив току крови передать мои слова. Через сердце, связанный с ним палец и кольцо с нужными словами я передал Мафую свою клятву.

В кармане завибрировал сотовый. Оказалось, сообщение от Юри.

Завтра он будет в Токио. Можем встретиться. Мне просто не терпится рассказать кому-нибудь о нас с Мафую, но куда интереснее поглядеть на его удивление в разговоре лицом к лицу.

Я заметил еще два непрочитанных. Заметив, что первое от Тоору, я открыл его с некоторым недоумением. И подивился вновь, когда увидел содержимое: огромный список, включавший даты и время, названия студий, имена артистов, планы записи и необходимые материалы. Он что, работу мне предлагает?

В конце сухих столбцов из букв и цифр стояла приписка: «Нахрен мне ноты, запись пришли!» Я не смог сдержаться и прыснул от смеха.

От последнего же сообщения: «Денег нет кушать хочется можно приеду?» – мне оставалось лишь взъерошить волосы на голове.

И всё же…

И всё же он мой отец. Он является им уже 24 года с моего рождения и продолжит им быть. Дурашливый, никчемный и с допотопными взглядами, но нашу связь не переделать.

Вот я и подумал, что начать стоит именно с него.

Я нажал кнопку вызова. Ответили уже после второго гудка.

– Эм, Тэцуро?

– Нао? Ну, я перепутал день выплат гонорара за статью, а наличные просадил на скачках. До следующей недели я на мели! Если бы ты накормил…

Отодвинув сантиметров на тридцать от уха телефон, я подождал, пока мой собеседник утомится, и заговорил сам:

– В общем, такое дело…

Какое у него сейчас лицо, подумалось мне.

– Мы решили пожениться.

(1) Грумман Ф-14 «Томкэт» (англ. Grumman F-14 Tomcat) — двухместный реактивный истребитель-перехватчик

(2) Lockheed SR-71 — стратегический сверхзвуковой разведчик ВВС США. Неофициально был назван «Blackbird»

(3) Фортепианный стульчик

(4) Цикл состоит из четырех опер. Общее время исполнения – более 15 часов.

(5) Специфический способ джазовой вокальной импровизации, при котором голос используется для имитации музыкального инструмента, а пение не несёт лексической смысловой нагрузки.

(6) Примерно 13 кв. м.

Кикке довелось посетить выступление Feketerigó летом, когда она училась на первом курсе института. В её городе наметился концерт «Предрассветный нонстоп!», и стоимость их бутлегов на интернет-аукционах начала стремительно ползти вверх.

Конечно, она была их фанатом еще до того, как услышала и увидела их вживую. Так что еще за два часа до начала онлайн-продажи билетов она уже сидела перед компьютером и натренированным благодаря бас-гитаре пальцем безостановочно тыкала клавишу F5. Компьютер благополучно сдох спустя две секунды после успешной покупки.

Как и у многих поклонников творчества Feketerigó, сердце Кикки оказалось похищено промо-роликом на экране, где, взлохмачивая черные волосы то обольстительно, то невинно, то в диком экстазе, наяривая на Gibson Les Paul, слащаво-опасным голосом, словно ликером растворяя черный жемчуг, пел вокалист – Кагуразака Кёко.

Фанаты, воспевая группу, в большинстве своём практически всегда имели в виду именно её. Она из тех, в кого влюбляются толпы, поэтому о том, что группа состоит из двух человек, забывалось практически напрочь.

Так что в тот судьбоносный вечер Кикка, пока ехала с подругами в Акасаку, думала о предстоящем выступлении Кагуразаки Кёко, крепко сжимая билет под порядковым номером «один» во вспотевшей ладони.

Однако, стоило взглянуть на подсвеченную барабанную установку посреди возбужденной толпы, взгляд стало невозможно оторвать.

Разлетающиеся в воздухе капли пота и лучи света, сталкиваясь, разливали радугу, в центре которой находилась девушка. Её глаза были так широко распахнуты, что в них отражался свет прожекторов. Даже при исполнении невероятно тяжелой партии она продолжала ярко улыбаться. Палочки, порхая как бабочки, едва касались поверхности тарелок и тут же отскакивали. Из-за этого создавалось ощущение, что бит апперкотом уносит в небеса или нокаутирует прямо на дно моря.

Кикку словно молнией поразила догадка.

Не Кёко выбрала себе барабанщика.

А барабанщица выбрала Кагуразаку Кёко.

Роковая интуиция Кикки сработала словно яд – затуманила память, не оставив улик, за которые можно было зацепиться. Лишь впоследствии она убедилась, что по большей части дела обстояли именно так.

«Может, я тороплю события, но это любовь, согласитесь?» – пыталась убедить она своих подруг.

В общем, влюбилась. С первого взгляда. Вы до одури балаболили: Кёко-сама то, Кёко-сама это. А вот я влюбилась в ту, что взирает на эту вашу «Кёко-сама» со спины, в её глаза, в её облик. И пусть, что я к зиме второго курса парой так и не обзавелась, но ведь моя возлюбленная тоже девушка. И вообще. Сами-то страдаете по Кёко на каждом углу, а как я в барабанщицу влюбилась, так сразу лесбиянка.

Для фанатов всегда оставалось загадкой, почему у Feketerigó гитары, вокал и ударные сочетаются так необычно. Самым популярным считалось предположение, что Кагуразака Кёко с барабанщицей - любовники. Ну или на худой конец одна в другую влюблена. На интервью они эту тему не освещали, но барабанщица часто устраивала той взбучку, да и в университете они в одном учились. В общем, мнение выглядело убедительно.

Появись у Кёко кавалер, фанаты ей бы этого не простили. Но если парой окажется та девушка - то ладно, решила женская половина их сообщества. Кикка разделяла эту точку зрения.

Так что это любовь, и это не обсуждается.

Объявление о наборе участников в «Feketerigo» Кикка увидела в интернете спустя полгода после посещения их концерта. Той весной она как раз благополучно перешла на второй курс. Требовался басист. Девушка, от 18 до 22. Раз они обе всё еще студентки, им нужен кто-то их возраста? Или такую стратегию им диктует руководство?

Хоть Кикка - обычный любитель, её часто звали басистом в университетские ансамбли. Тем не менее, она никогда не воображала себя на одной сцене с Feketerigó, так что это объявление она просто промотала, собираясь закрыть.

Но в конце страницы её взгляд зацепился за имя человека, опубликовавшего объявление.

Она тут же еще раз прокрутила в голове прочитанное. Даже если объявление напечатала лично Кагуразака Кёко, не обязательно же ей самой заниматься отбором.

Подпись в конце гласила:

«Ай вант ю! Ответственный за профотбор - Айхара Чиаки».

За что именно отвечает ответственный, Кикка толком не ведала, но отправила заявку на указанный электронный ящик.

Нельзя сказать, что она не надеялась победить. Кикка более-менее сносно ориентировалась в мире музыки и ясно представляла примерное соотношение музыкантов: на 500 вокалистов приходится 500 гитаристов, два басиста и один барабанщик. Вдобавок, она девушка, да еще и подходящего возраста. Её соперницы - так, мелочевка, не правда ли?

Спустя два месяца упорных репетиций Кикка сама в этом убедилась, придя на прослушивание. Правда, в зале ожидания она застала еще с дюжину юных претенденток. Причем весьма умелых, судя по виду. Атмосфера тут прям такая, что чувствуется: это профессиональный уровень. Может, я забрела не в то место?

И всё же, ожидая своей очереди, Кикка, словно заведенная, бормотала: «Пройду. Пройду. Я пройду. У меня есть непобедимое оружие». Хотя о каком таком оружии речь, представляла плохо.

На следующей неделе, когда Кикка получила письмо с ответом, у неё пошла кровь носом.

Первая её личная встреча с Кагуразакой Кёко и Айхарой Чиаки состоялась в столичной студии. Менеджера и продюсера Кёко попросила выйти.

– Причин тебя принять нашлось три.

Кёко, зловеще ухмыльнувшись, выставила вперед руку с оттопыренными тремя пальцами. Одно уже это произвело впечатление на Кикку, вновь пробудив в ней лесбо-наклонности. Не стояла бы позади Кёко Чиаки со скрещенными руками, та могла бы и упасть в обморок.

– Во-первых, миловидная внешность. Мне очень нравятся симпатичные девушки. Люблю во время пения прямо посреди концерта чмокнуть в удобный момент какую-нибудь милашку в щечку, – продолжила Кёко.

Чиаки отвесила ей затрещину.

– Сэмпай, не болтай ерунды на первой встрече! Заразишь еще своей глупостью!

«Они и впрямь близки», - с болезненной отрешенностью осознала Кикка.

– Во вторых, твой голос, – как ни в чем не бывало продолжила Кёко. – Насколько я знаю, мой голос сам по себе достаточно звучный. К тому же по имеющимся причинам основной вокал в припевах подкрепляется только лишь в нижних регистрах. А вот твоё пение очень ценно потому, что хоть и женственное, но в нижних тонах создаст нужную гармонию с моим.

– Ну… я когда слушала песни Feketerigó, то всегда подпевала в припевах, вот и само-собой как-то по привычке...

Кикка всё больше смущалась от такой прямоты, а улыбка Кёко становилась всё мягче.

– Третья причина - твои глаза.

– Глаза?..

– Ага. Те, кто на прослушивание пришел - сплошь фанаты Feketerigó. И, разумеется, они все страстным взором глядели только на меня. И хоть меня связывает клятва революционера, прискорбно. Прискорбно то, что выбрать можно лишь одного басиста. Жалко ту миленькую старшеклассницу, а также ту секси-штучку, которая в 21 уже замужем.

– Эм...

– У сэмпай прямо глаза разбежались. А я сразу тебя выбрала!

От слов Чиаки сердце у Кикки замерло.

– Ага. Мы даже не спорили. Ты тоже мне сразу понравилась. Потому что...

Улыбка сэмпай пулей пронзила сердце Кикки.

– Только ты отличалась. Только ты смотрела не на меня, а на товарища Айхару.

«Ведь мы вдвоем образуем ритм-секцию», – запоздало осенило Кикку, когда Чиаки протянула к ней руку – после чего мир затянуло мраком.

Очнувшись, Кикка обнаружила, что лежит на диванчике в фойе звукозаписывающей студии. «Похоже, из-за сильного перенапряжения отключилась», – подумала она и огляделась. Отдавая домашней атмосферой уюта и дружбы, рядом слышались пререкающиеся голоса: уверенные заявления Кёко перемежались с упреками Чиаки.

После зачисления в состав первую джем-сейшн назначили в студии. Только время оказалось слишком ранним. Кикка жила одна и училась в частном институте в Токио, так что отвыкла вставать спозаранку. Будучи типичной «совой», она нервничала - боялась опоздать на встречу. В итоге так и не сомкнула глаз за ночь. Глядя на желтый круг солнца, она выехала первой электричкой на станцию Отяномидзу.

Прежде Кикка уже играла в студии, если тот закуток можно так назвать: пропитанная табачным дымом комнатка на 8 татами со стенами из голого бетона, львиную долю пространства которой занимали барабанная установка и микшер на пару с гитарным усилителем. На Отяномидзу же, расположенное под зданием помещение она сначала приняла за дизайнерское ателье - едва войдя в студию размером где-то с двадцать татами, она чуть не впечаталась лицом в сверкающий, словно натертый воском пол. Вместо этого она впечаталась в басовый усилок «Ampeg». Поскольку кроме состава группы никого, даже звукоинженера, не было, волнение било через край.

– В туалет сходила? А воды вдоволь напилась? - спросила Кёко, закончив настройку гитары.

То уже был не фирменного черного цвета Les Paul, а Gretsch White Falcon с прорезями в форме буквы «S», как у скрипки, - шикарный инструмент белого цвета.

– А разве эти вопросы не противоречат друг другу? – спросила Кикка, подняв руку, которой подкручивала колки.

Ну и дела. Что тут вообще происходит? Мы играть собрались или как? Я что, пропустила тот момент, когда наша студия - раз! - и превратилась в сауну? Как-то вышло, что хоть и без всяких крутых купальников, Кёко и Чиаки оголились. Блин, что делать-то? Неловко получится, если у меня кровь из носа пойдет.

– Гм. Знаешь ли ты песню «C’mon Everybody» Эдди Кокрана?

– Эм? Э… Нет, совсем не знаю, извините.

Кровяное давление в носу спало. Кикка не слишком хорошо разбиралась в западной музыке.

– Пустяки. Тональность - ми-мажор. Аккордов всего три. Просто подыграй что-нибудь в тему и пойдет. Товарищ Айхара, готова?

– На все сто! – бодро прозвучал ответ, подкрепленный ударом по бас-бочке.

Когда Кикка, закончив настройку, встала, Кёко медиатором в правой руке постучала по корпусу гитары и заиграла незамысловатое вступление в жанре рокабилли. Во втором такте, из-за интерлюдии в верхнем регистре, Кикка засомневалась, в самом ли деле Кёко сыграла всё в одиночку. Но времени хлопать глазами не было. Это же джем-сейшн.

Взявшись за гриф бас-гитары, она мельком глянула на ударную установку. Встретилась глазами с полыхающим искрами взглядом Чиаки. В огне зрачков бесновался ритм. Когда та занесла руку с зажатой палочкой, Кикку словно втянуло в удушливый бит. Запульсировала ми на открытой струне. Хотя она чувствовала, как пальцы касаются струн, в то, что играет она сама, не верилось совсем.

Что это такое, там, внутри меня? Там что-то есть. Что-то бушует в моих кровеносных сосудах.

Выдохнув в микрофон, Кёко словно подала искру в двигатель. Кикка лишь краем глаза замечала скользившие по грифу гитары пальцы, но даже этого хватило, чтобы хлынувшие аккорды пропитали музыкой Кикку с головы до ног. Словно они с Чиаки и Кёко стали сердцем и артериями колоссальных размеров. Затем еще раз, в разрыве припевов, когда началось сверкающее гитарное соло, то уже их общая тень, вобрав в себя и голос, и инструменты, смешала всё вместе в одно обжигающее нечто. Что же это?

Когда они повторяли припев и соло раз эдак уже шестой, Кикка наконец осознала, почему выбор остановился именно на этой песне. Потому что, сколь ни играй, не надоест. Когда иссякли оригинальные английские слова, голос Кёко, подобно реактивному двигателю, сорвался на крик, она то бормотала речитатив, то переходила на скэт, а в конце концов вообще умудрилась впихнуть в западную мелодию слова японских народных напевов. Если чей-нибудь накал снизился бы хоть на градус, тогда песня наверняка просто замерла бы. Но в итоге так и не замерла. Желания остановиться даже не возникало. Потому что играть вместе чертовски приятно!

Выберите изображение для загрузки

Спустя 20 минут стало понятно, зачем поднималась та тема с водой. Горло першило из-за подпевок в припевах, да и пот лился рекой. Вдобавок и голова закружилась. Но ритм не сбивался. Однако куда поразительнее оказалось то, что Кёко, одной левой рукой играя трели, правой взяла со стула большой стакан с газировкой из мака. Сделав один глоток через соломинку, она неторопливо повернулась в сторону ударных. Увидев, как просиявшая Чиаки присосалась к трубочке, Кикка невольно издала удивленный возглас. Это же непрямой поцелуй! И они при этом сумели не сбиться с ритма. Про таких говорят: одна душа и одна плоть. Со стаканом в руке, Кёко теперь направилась в сторону Кикки, отчего у той едва не сорвало крышу. Мне тоже выпить предложит? В самом деле? Можно? Прикусив кончик предложенной трубочки, она начала втягивать жидкость. Она даже не поняла, кола это была или вообще апельсиновый сок, но полученного заряда энергии хватило бы на полдня беспрерывной игры.

Но в следующую секунду Кикка свалилась без чувств. Что-то мягкое прислонилось к её щеке.

Чья-то нога.

В ушах стоял звон, гасивший прочие звуки. Кикка немного огляделась и увидела над собой чем-то довольную Чиаки. Я лежу на её коленях? На коленях у Чиаки? Панически размахивая руками, Кикка попыталась встать, но тело её совсем обессилело.

– Извини. Ведь ты совсем новенькая была…

Прямо над ней перевернутое лицо Чиаки с улыбкой просило прощения у зажатой в руке барабанной палочки, треснувшей ровно посередине. Теперь Кикка начала припоминать. Репетиция прервалась в момент барабанной импровизации, когда Чиаки подкинула палочки вверх. Без этого происшествия, возможно, репетиция продолжалась бы до самой смерти. Так что подобный исход можно даже посчитать удачным.

Внутри неё кипела кровь - как кипела, наверное, и у остальных двоих.

Но то не человеческого тела тепло. А птицы.

Над ней появилось еще одно лицо, заглянувшее украдкой ей в глаза. Кончики волос, напоминавшие хвостовое оперение ястреба, почти коснулись груди Кикки.

– Ну? Полетала? – спросила Кёко.

Кикка кивнула.

Я сейчас была дроздом, Feketerigó.

Однако, из-за того, что мир жесток, Кикка не смогла принять участия в записи. За помощью обратились к заслуженному басисту-ветерану по прозвищу Ган-сан (из-за настоящего имени Ивай * ). Кикка, сидя в контрольной комнате, увидела уровень настоящего мастера и тут же поникла духом. Практически сразу же она подала заявление об уходе из университетского кружка легкой музыки. Игры кончились, теперь за музыку нужно браться всерьез. Она подумывала также бросить учебу, но решила повременить. Ведь даже Чиаки и Кёко успешно набирали баллы, хотя в их национальном ВУЗе мозги требовались раз в 50 умнее, чем в её паршивеньком универе.

На следующий день, когда записывались партии ударных, Кёко, увидев, как Кикка понуро сидит на корточках в углу коридора, прямо ей заявила:

– Слушай, ты входишь в наш гастрольный состав. Как я уже говорила, главное на сцене – внешность и голос. Вот у нас есть вокалист-гитарист и барабанщик. Но раз товарищ Айхара не может двигаться, а барабаны на передний план не выставляют, как ни посмотри, расклад выходит скверный. Потому что, если впереди нахожусь я, публика не может насладиться миловидной внешностью товарища Айхары. Если же мы займем левую и правую стороны сцены, то пропадет звуковой баланс. И вот, размышляя, как решить дело наиболее эффектно, я поняла, что остается лишь один вариант. Нам нужна еще одна девушка, которая ни за что не проиграет мне в эффектности!

– Эм...

Наверное, похвала. Меня хвалят. Нет негативу. Думать позитивно!

– Но почему нужна именно гармония в нижнем диапазоне? Моя партия… её сложно спеть как есть.

– Иначе нельзя, – помотала головой Кёко. – Это не наша песня.

«Ну и что? – подумала Кикка. – Почему необходима гармония именно нижних нот? Разве для прежних альбомов Кёко не сама играла дабл-трек? Чем не устраивают верхние гармоники?»

– Тебе, когда ты слушала наш альбом, разве не показалось, что гармония Feketerigó получается от того, что меня словно бы две?

У Кикки перехватило дыхание. Точно, было такое. Тень подобного ощущения создает хорус, накладывающийся параллельно основной мелодии. Хочется подпеть хрустальным сопрано.

– Но на самом деле всё не так. У нас двоих так бы не получилось. Поэтому мы приняли тебя.

Ей на плечо опустилась рука.

– Постарайся, поддержи меня снизу.

Кикке оставалось только лишь утвердительно кивнуть этим глазам напротив.

Бас или подпевка – это не важно. Хотя если бы она могла принять участие в записи - то стала бы полноценным членом Feketerigó. Кикка крепко сжала кулаки.

Вернувшись обратно в контрольную комнату, она услышала из мониторного спикера барабанную дробь в исполнении Чиаки. Демо-песня, изначально состоящая только из мелодической линии, пианино и кликов, наполнялась раскатистым рокотом. В этих звуках Кикка с легкостью уловила манеру игры Чиаки.

– Если бы не товарищ Айхара, я бы давно уже сменила название группы, – прошептала оказавшаяся рядом с ней Кёко.

Кикка опять кивнула.

Птице, чтобы взлететь, одних только крыльев недостаточно. Нужны ноги, чтобы оттолкнуться от земли.

Тем же вечером, возвращаясь домой, Кикка слушала совместно спетый припев, записанный на кассетный рекордер. Вдруг она кое-что заметила. Из-за того, что у кассетного проигрывателя можно менять количество оборотов, у записанного на полтона выше вокала можно с легкостью попытаться восстановить первоначальную высоту. Разумеется, голос зазвучал по-другому.

Вот в этом месте… как будто бы мужской голос, что ли. Гармония тут идет с пониженной шестой ступенью. Если честно, идеально сочетается с голосом Кёко. Но… почему голос такой мужской? Или мне кажется?

Так как репетиции проходили чаще всего рано поутру, Кикка по привычке проснулась спозаранку. Вспомнились тренировки теннисного кружка в старшей школе. В такое время в студии обычно, кроме них троих, никого не было. Музыканты-профи как правило не придерживаются нормального распорядка дня и ведут ночной образ жизни.

Из-за того, что они все трое – студентки, из студии они выходили в одно и то же время. И хотя на станции Мёгадани они разъезжались в разных направлениях, Кикка считала высшим блаженством возможность проделать с ними хотя бы часть пути.

Минул месяц с тех пор, как Кикку приняли в группу, и она стала появляться в студии раньше всех. Ведь, как-никак, ей позволили пользоваться студией, чтобы она, абсолютная неумеха, хоть кем-то стала, так что она просто не имеет права не выкладываться на полную.

В этот день Чиаки пришла раньше. Села за барабаны, положила iPod на колено, закрыла глаза. Неуловимым движением губ и кончиков пальцев взяла ритм. Вот блин, мы будем только вдвоем! Поставив тихонько басуху на гитарную стойку, Кикка подошла со спины к Чиаки. Не обнять ли мне её сзади, пока она меня не заметила? Кёко часто так делает; может, и мне тоже будет позволительно?

– А, Кикка, доброе утро, – обернулась Чиаки, снимая наушники.

– Ой!

Кикка, едва не коснувшись подбородком плеча Чиаки, засмущалась и покраснела.

– Эм… я… ну… Я подумала: интересно, какую музыку ты слушаешь...

– М? А, это...

Купившись, по-видимому, на оправдания Кикки, Чиаки показала экран своего устройства. У той полезли глаза на лоб. Это последний вышедший альбом нашумевшей мальчиковой айдол-группы. Хотя Кикка видела их клипы по ТВ, песни казались ей полной ерундой.

– Э… что?.. Чиаки, тебе нравится такая музыка?

Немного неожиданно. Но Чиаки, залившись смехом, замахала рукой, отметая подобное предположение.

– Нет, только вот этот сингл. Первый раз их слушаю. Наверное, мне медведь на ухо наступил...

Таким макаром она их фаном заделается. Не допущу, чтоб моя Чиаки сохла по какому-то юнцу со смазливой мордашкой! Сжатый кулак Кикки задрожал.

– Кикка, а как тебе подобная музыка?

– Совсем никак, – рьяно замотала головой та.

– А какую музыку любишь ты? Западную совсем не слушаешь, да ведь? Говоришь, в том кружке любимую музыку совсем никогда не исполняли?

Как ценный басист, она вынуждена была совмещать деятельность одновременно в более чем десяти коллективах, но ни один из них не отвечал ее музыкальным предпочтениям.

– Ага, для них слишком громко, что ли...

– Почти вся западная музыка именно что такая! Да еще на английском поют! Я в том смысле, что в наше время нет ничего странного в том, что вкусы у студентов не совпадают!

Похоже на то, подумала Кикка. Ни о Корнелиусе, ни о подобных ей слышать не доводилось.

– Так почему ты не слушаешь западную музыку? В чем причина?

– Эм, ну мне больше нравятся лица японцев. Американцы как-то не очень.

– Чего? Лица?..

Чиаки покатилась со смеху, подумав, какие же иногда сюрпризы преподносит такая вот беспечная девичья болтовня.

– Ну а ты тогда, Чиаки, что слушать любишь? В интервью Кёко как-то обмолвилась, что даже не представляет.

– Я? Да самое заурядное: Зеппелинов там, Хендрикса...

В каком месте это заурядное? Среди всех моих друзей нет ни одного, кто слушал бы Джими Хендрикса.

– Это с давних лет тянется. Тогда я еще одалживала эти пластинки. Хотела быть как он...

Что это за «он», бегло промелькнуло в мыслях Кикки, как Чиаки вдруг начала воодушевленно перечислять имена музыкантов. Бестактный вопрос так и остался невысказанным.

– Получается, ты села за ударные из-за барабанщика Led Zeppelin?

– Угу. Это правда, – скрестив руки, ответила Чиаки и направила взгляд куда-то вверх. – Раз уж мы об этом заговорили, сейчас самым значимым для меня является Рик Аллен.

– Извини, не знаю такого.

– Не знаешь? Из Def Leppard.

Название группы она слышала, но не более того. Кажется, «хард-рок, остро приправленный попсой, – наш рецепт успеха», как-то так, что ли? А с учётом того, что Чиаки перечисляла до этого различные шумные блюз-бэнды, упомянуть рок-группу - это довольно резкая смена курса.

– Именно Рик придал нам с сэмпай решимости идти вперед вдвоём.

Кикка пристально уставилась на устремившую взгляд куда-то вдаль Чиаки.

К чему это она? Такое ощущение, будто бы она боялась остаться только с ней. Глупость какая-то. Они ведь так хорошо ладят.

Но когда Кикка собралась расспросить обо всём чуть обстоятельней, звукоизолированная дверь отворилась, и в проёме показалась фигура с длинными черными волосами.

– Извините, задержалась. Мне стало так одиноко от того, что, проснувшись, я не обнаружила рядом товарища Айхару.

– Уф, сколько бы я тебя ни трепала за щечки, ты не просыпалась! Вот я и ушла первой! – надувшись, ответила Чиаки и направила кончик палочки прямо на Кёко.

Эй, погодите… О чем сейчас разговор? Если я не ослышалась, то они живут вместе? У Кикки едва кровь из носа не пошла. А мне тоже можно будет с ними?! Буду каждое утро будить Кёко и готовить ей завтрак! Кикка предалась мечтаниям, напрочь позабыв, что кулинарное мастерство ей пока совсем не давалось.

– О Def Leppard говорили? – поинтересовалась Кёко, затем достала гитару и начала настраивать.

– У тебя по-прежнему чуткий слух, сэмпай.

– Ну, я ведь как-никак должна слышать зов революции из далеких уголков света. Кстати да, сыграем одну их балладу. Начинается с ля, потом соль, а затем ре. К тому же послужит хорошим упражнением петь в гармоническом строе.

Совершенно не знакомую с песней, Кикку всё равно утянула музыка, когда Чиаки отсчитала четыре удара. «Love and affection».

В тот же день по дороге из университета Кикка купила альбом Def Leppard «Hysteria». У Кикки имелась дурная привычка, когда её занимала какая-нибудь мысль, бесцельно заходить в «Тауэр рекордз» и что-нибудь спонтанно покупать. Лежа на футоне и слушая треки на CD один за другим, она размышляла: «Какая легкая вышла мелодия, особенно красиво получились припевы; думаю, так они хотели увеличить продажи. Интересно, чем же именно они привлекли внимание Чиаки?» Прочитав вложенный буклет с примечаниями на японском языке, она поразилась. Мигом сев за ПК, она начала искать в сети информацию о барабанщике Рике Аллене.

Рик Аллен… однорукий.

На волне успеха третьего альбома Pyromania группа с особыми надеждами начала готовить новый материал, но их барабанщик попал в аварию. Ему пришлось ампутировать левую руку до самого плеча. Обычно в таких случаях о карьере барабанщика и речи быть не может. Но Рик Аллен не сдался. Его товарищи, другие члены Def Leppard, тоже не могли представить без него существование группы и надеялись на его выздоровление. Так что, пройдя курс мучительной реабилитации, он сумел вернуться в состав.

И в итоге вышел их четвертый альбом – Hysteria.

«И как он умудряется играть одной рукой? В смысле, он ведь колотит же по барабанам?» – размышляла Кикка, слушая альбом.

Однако, облазив всевозможные сайты, она узнала, что всё немного не так. Все партии к песням второй половины альбома Рик сыграл сам, в одиночку. У его установки оказалось пять или шесть педалей в ряд. Понятно. Его правая нога отвечает только за бас-бочки, но левая берет на себя педали хай-хэта и тарелок. Не так уж и сложно. Ведь даже без руки... нет, это в любом случае не так просто.

Когда последняя песня альбома – ‘Love and Affection’ – доиграла, Кикка продолжала лежать на футоне, неподвижно глядя вверх на флюоресцентную лампу.

Нашелся тот, кто, несмотря на потерю одного крыла, не захотел расстаться с полетом.

Об этом говорила Чиаки. Благодаря Рику она смогла сделать шаг вперед.

Тогда… Чего, черт побери, могла лишиться она?

О том, что она теперь в составе группы, Кикка решила умолчать. Если бы окружавшие её в большом количестве фанаты Feketerigó прознали, что той приходилось играть рядом с их «Кёко-сама» настолько близко, что можно было ощутить даже запах её пота, то они растерзали бы несчастную девушку на части.

Так что перед ней стояла непростая задача: окольными путями провести расспросы.

– Слушай, а разве Feketerigó изначально не из двух человек состояла?

Глаза подруги блеснули. Лекторный зал был полон студентами, ожидавшими начала занятий, но она, ничуть не стесняясь других, заявила напыщенным тоном:

– Если ты даже таких вещей не знаешь, какая ты к черту фанатка?

Кикка подумала про себя: «Я знаю, в какой день какой на Чиаки лифчик и даже её менструальный цикл». Но продолжила вежливо слушать.

– Эбисаву Мафую знаешь? Ну та, играет в рекламных роликах на фортепиано. Страхование жизни, мобильники, ну и в других еще.

– Знаю-знаю.

Еще, вроде, полукровка.

– Она их бывшая гитаристка.

Кикка чуть со стула не упала.

– Что?.. Правда? Она ведь всемирно известная пианистка, разве нет?! Так каким образом?..

В этот раз Кикка своим воплем обратила на себя пару нахмуренных взглядов.

– Она и Кёко-сама, между прочим, учились в одной старшей школе. Ну и вот...

Я даже понятия не имела. И они сравнивали меня с той девушкой, которая внешне напоминает компьютерную модель? К тому же она профессиональная пианистка. Мне её не переплюнуть. Разве что по размеру груди… Нет, постойте...

– Стоп-стоп.

Кикка потянула подругу за рукав, прервав пылкий рассказ об истории группы.

– Эта Эби-тян, она… на бас-гитаре играла?

– Я же сказала, она была гитаристом!

– Тогда неужели Кёко играла на басу?

– Да конечно же нет. Когда у тебя такая техника – браться за бас-гитару как-то глупо.

Как представитель басистов, я одним ударом заставлю тебя проглотить эти слова.

Но всё-таки, почему нет баса? Обычно группу такого странного состава – две гитары и барабаны – едва ли найдешь. Раз их было трое, одну из гитар могли бы поменять на басовую. Хоть Кикка являлась ярым поклонником бас-гитар и не признавала существования прочих инструментов, на самом деле исполнители, способные играть как на басовой, так и на обычной гитаре, встречаются не так уж и редко.

– Там, вроде бы, еще один участник был, – сказала подруга. – Еще во времена учебы в старшей школе, так что больше похоже на какие-то байки. Хотя будто бы несколько раз в лайв-кафе в Тибе с ними на сцене видели четвертого. Как же имя-то… Хикава… Наоми, кажется. Инструмент, гм, вроде бас-гитара...

– Наверняка она была очень миленькая!

– Ну еще бы, ни для кого не секрет, что Кёко-сама любит всё красивое.

Мысленно представив Кёко и Чиаки, она попыталась припомнить лицо Эбисавы Мафую, поставив их в один ряд. Нет-нет, лучше не надо. Если бы они на меня смотрели еще и вчетвером, я бы померла просто! Через нос вся кровь бы вытекла.

– Кстати, Кикка, пойдем на «Нацумифест» вместе? Feketerigó в числе выступающих!

– Что?.. А… извини, у меня работа...

– Уже нашла себе место? Вот те на. Ты же всегда ходила на их концерты, даже в ущерб учебе. Что это с тобой? Возьми отгул!

Увы, но про, так сказать, «работу» и особенно про «Нацумифест» тайну выдать не могу. Кстати, во время выступления меня же раскроют. Что делать-то? А после вообще гастроли по всей стране. Может, пока шумиха не уляжется, совсем не ходить на учебу? Нет, лучше прямо сейчас, не теряя ни минуты, признаться и задобрить всех сувенирчиками типа автографов. Пока Кикка пребывала в растерянности, в аудиторию вошел преподаватель и сонным голосом начал опрос присутствующих.

В тот день Кикка впервые в жизни купила диск с классикой. Подойдя к секции, стойки которой Эбисава Мафую оккупировала единолично, Кикка, глядя в те самые сапфирового цвета глаза картонной фигуры в натуральную величину, стушевалась и, вслепую выбрав один диск, направилась к кассе.

«Итальянский концерт», – прочла она заглавие на обложке, вернувшись домой. – «Бах».

Это тот, в белом кучерявом парике, с кучей детишек? Отец музыки? Его так прозвали потому, что все его дети стали музыкантами? Хотя эрудиция Кикки в этой области ограничивалась лишь этой малой толикой, о формах музыкальных произведений она кое-что знала. В концертах клавишные солируют под аккомпанемент оркестра. Интересно, смогу ли дослушать до конца, не заснув? А, длительность всего десять минут. Тогда нормально. С этими мыслями она вставила диск в проигрыватель.

Эй, тут же только одно фортепиано! Что за надувательство! В каком месте это концерт?! Примерно с минуту после начала Кикка испытывала лишь возмущение. Сев перед динамиком в сэйдза, она вслушивалась в музыку Эбисавы Мафую, исполнение которой казалось сродни целому оркестру. Когда концерт закончился, она без раздумий включила его с начала.

Она в самом деле играет одна? Хоть в полифонии не так много голосов, я вижу, что мелодия и басовая линия текут и пульсируют каждая по-своему.

Она решила прочесть информацию на обложке. В том, что название содержит слово «концерт», нет ничего странного хотя бы потому, что в заставляющем слышать инструментальный ансамбль произведении Бах попытался воспроизвести весь колорит многоголосья одиночным клавишным инструментом.

К такому заключению пришла Кикка, в очередной раз прослушивая концерт.

Эта девушка лишь десятью пальцами показала силу, которая равна не то что группе, а целому оркестру. Значит, она поэтому вернулась на путь пианистки? Она и есть то, чего лишились Feketerigó? Да уж…

Продолжая лежать, она вытянула к потолку обе руки, словно погрузив их в обжигающе холодную музыку фортепиано.

Не хочется ей проигрывать…

Когда сессионный музыкант Ган-сан наконец выдал: «Будет неплохо, если и Кикка сыграет», та оказалась вовлечена в создание уже их второго альбома в этом году.

Возле главного стенда на сцене собрались Кёко, Чиаки, продюсер и прочие музыканты, но никто не возразил.

– Правда, если говорить о мастерстве, то вам она, Ган-сан, и в подметки не годится… – усмехнулся продюсер, поглаживая бородку.

– Из-за того, что грув у Чи необычный, – Ган-сан укзал на Чиаки, – Кикке будет проще совладать. Я уже все, бесполезен. Если присоединюсь к Чи, то всю дальнейшую работу порушу.

– Ничего себе, я теперь что, крайней оказалась?! – возмутилась Чиаки, ударив по тарелке кулаком.

Но продюсер и клавишник единодушно покивали: «Да-да, в этом что-то есть».

– Бит товарища Айхары, если сравнить… – Кёко погладила Чиаки по голове. – Это как вместо молотка бить кротов метеоритами.

– Бедные кроты… – надула щечки Чиаки.

– Мне уже скоро полтинник, а война – дело молодых. Эй, крот, уже скажи что-нибудь.

Ган-сан похлопал Кикку по плечу, и она понемногу начала приходить в себя. От избытка чувств она просто окаменела. В тот день из-за напряженной атмосферы пришлось сделать под пятьдесят заходов. Но когда нужный дубль наконец получился, Чиаки обняла её и произнесла:

– Я так рада, что ты с нами! Давай на дебюте покажем всю мощь супер-пупер ритм-секции!

Однако, когда после полутора месяцев с записью было покончено и оказался готов пробный экземпляр альбома, Кикка столкнулась с нелицеприятной реальностью.

Виной послужила информация с обратной стороны конверта диска.

Feketerigó.

Айхара Чиаки (Барабаны).

Кагуразака Кёко (Гитара, вокал).

О Кикке ни слова. Даже имена продюсера и прочих приглашенных исполнителей были перечислены внизу с краешку.

Ничего удивительного. Я ведь просто как вспомогательный персонал. Из-за того, что со мной заключили контракт, я всё не так поняла. Меня просто наняли для работы, вот и всё. И проблема, разумеется, не в деньгах.

Она сидела на стуле в студии, подняв ноги и обняв колени, и сжимала в руках обложку сэмпла, как вдруг вошла Чиаки.

– Утречка, Кикка! А ты рано!

Кикка, свалившись от неожиданности со стула, переместилась в дальний угол, чтобы её слез не заметили.

– Что случилось?

Приблизившись к опрокинутому стулу, Чиаки подобрала с пола обложку компакт-диска. «Вот блин, заметила», – подумала Кикка. Ведь оказалась открыта страничка с составом участников, и вдобавок… рядом с именем Кикки выделялось мокрое пятно от упавшей слезинки.

– Эй, Кикка?..

Хотя прилетевший в спину голос Чиаки был чуточку подавленным, было ясно, что она догадалась-таки. Блин, попалась я.

– Да нет, ничего такого. Просто подумала, студия хорошо нам послужила, вот я и решила подружиться со стенкой...

Нужно успокоиться, тараторю непонятно что. В груди закололо.

– А что еще я могла сделать?.. – пробормотала Кикка, прислонившись к стенке.

«Хотя ответ не так уж и необходим», – подумала она, противореча самой себе.

У Кикки перехватило дыхание, когда её собеседница неожиданно присела на корточки рядом.

– А что хотела бы?

Поднять голову и крепко тебя обнять. Нет, так нельзя.

– Послушай, я даже с сэмпай посоветовалась. Насчет тебя. За то, что входишь в группу, твой гонорар...

– Дело не в деньгах! Я во-вообще хотела б, чтобы мы втроем... как бы, а... э... нет, я не в том смысле, что хотела бы жить с вами втроем...

– Но это же невозможно.

Кикка, получив отказ, словно с утеса рухнула.

– Это уже будет не Feketerigó.

– В смысле, если вы будете не вдвоем, то нельзя?

– Ага. Мы с самого начала были вчетвером. Ты знала?

– Слышала что-то такое. Та, известная пианистка, которая мелькает в ТВ-рекламе, тоже была с вами якобы.

– А, ну, Мафу-Мафу всегда на слуху. Известная личность всё-таки. А вот о басисте нашем вообще никто не знает, – хихикнула Чиаки.

Так без бас-гитариста не обошлось всё-таки. Интересно, какая она из себя? Наверняка под стать Чиаки и Кёко, да еще и Эбисаве Мафую – просто неотразимая красавица.

– Басист… такой супер-пупер человек?

Спросив, она сама испугалась возможного ответа Чиаки и подумала, не заткнуть ли уши. Но Чиаки смущенно заулыбалась.

– М? Не думаю, что «супер-пупер» тут подойдет. Мы ведь учились в старшей школе. Сэмпай и Мафую – случай особый, но в ритм-секции состояли дилетанты. Да и мы раз сто были на грани распада.

Кикка завороженно смотрела на Чиаки в профиль. Почему она ни с того ни с сего заулыбалась?

– По окончании школы, когда мы с сэмпай остались лишь вдвоем, она сказала, что задача номер один – сменить название группы. Типа, остались ведь только мы. Но я заупрямилась, хотела оставить прежнее. Ведь в то время, когда мы были втроем, хоть изодранные и побитые, но мы продолжали лететь.

– Это к чему? Я что-то не уловила суть...

Если присоединится кто-то со стороны, Feketerigó уже не будет прежней. Но разве это уже не случилось? Начиная с меня, что для записи в студии, что для выступлений, они привлекают много народу, мало-помалу привнося в звучание нечто новое, разве не так?

– Понимаю, глупая причина, но...

Чиаки рывком вскочила с места. Отрешенно побродив, вернулась к барабанной установке и вновь села. Скрестив руки на груди, подняла глаза к потолку. И только двумя ножными педалями она начала высекать зажигательный бит на бас-бочке и тарелках.

Feketerigó, хоть и обескрыленная, может стоять. Потому что есть ноги.

Только непонятно, счастье это или злой рок.

Но даже сейчас, стоя посреди леса и глядя на ночное небо, она продолжает ждать, поняла Кикка.

В таком случае, что же могу я?

Хлопнув себя по коленям несколько раз, она уперлась руками в стену и, выпрямившись, встала. Под ритм, стучавший подобно моросящему дождю, она обогнула Чиаки, перешагнула извивающиеся на полу кабели и процессор эффектов и направилась к стойке с гитарами. Стиснутый в руке гриф вибрировал.

В свободные промежутки бита начал вклиниваться хлесткий, взрывной звук, полно и точно их заполняя.

Даже если кто-то вернется в группу и для меня не останется места, я заполню ту пропасть в небе, что зияет между Чиаки и Кёко. Ведь именно для этого нужен бас.

Вскоре в студии объявилась Кёко, которая сразу поморщилась от царившей вокруг энергетики.

Во время перерыва Кикка не могла усмирить мысли. Какую бы музыку ни играли они обе, я должна им отвечать. Идеально попадать в унисон с риффом Кёко. Ни на шаг не отставать от грува Чиаки.

Вернувшись домой, она досконально переслушала все имеющиеся записи Feketerigó с демок, с концертных DVD, еще откуда-то, пытаясь пропитаться их звучанием. Когда-нибудь Чиаки обязательно признает меня. Признает, что в ритм-секции Feketerigó есть место только для Кикки.

Но в декабре начались репетиции к началу гастролей и разработка нового материала, и на Кикку вновь обрушился шквал критики. Вот только в этот раз, во время записи, ей довелось услышать кое-что новенькое. Кёко непрестанно попрекала: «Не нужно пытаться заполнять всё своим звучанием» и «Не зацикливайся на сохранности ритма». Не понимаю, о чем она. Словно хочет, чтобы я прекратила делать естественное для баса.

– Раньше же у тебя получалось.

После такого категоричного утверждения Кикка еще больше отчаялась и зациклилась на пересмотре старого концерта на DVD. Раньше я была бездарной, просто жуть. Сейчас я, даже спиной ощущая устремленный на меня взгляд Чиаки, не теряюсь, не сбиваю ритм. Но тогда что не так? Чего мне не хватает?

От невозможности найти ответ у Кикки чесались руки – обострилась её дурная привычка обхаживать магазины музыкальных инструментов, крутя регуляторы у педалей эффектов и дергая струны гитар; несколько раз дело заканчивалось покупкой подержанного баса. Без новых покупок она просто не могла бороться с тревогой.

Как-то на встрече в баре поздней ночью, к Кикке наконец обратилась Кёко:

– Знаешь, сейчас твоя игра не годится для концерта.

Кикка в раз затаила дыхание, перебегая глазами с Чиаки на Кёко и обратно. Почему у них обеих такие серьезные лица?

– Послушай, – подалась вперед Чиаки, нависнув над круглым столом, – твое исполнение в последнее время какое-то чересчур не такое. На записи и первых концертах такого ведь не было.

– То есть, надо еще? Например, повысить уровень напряжения в импровизации, хотите сказать?

– Нет конечно. Ты что, наслушалась, как я создаю грув бас-бочкой?. Но ведь он создается не только благодаря одной мне!

О чем говорит Чиаки, до Кикки не доходило.

– Эм, тогда… что мне делать-то?

От вопроса Кикки лица остальных двух перекосило. Теперь и до Кикки дошло. О подобном у других спрашивать не стоило бы. Но всё же она не сдержалась и продолжила:

– Что мне сделать, чтоб слиться со звучанием Feketerigó? Как играл прежний бас-гитарист? Как мне стать похожей?..

– Тебе не обязательно равняться на Хикаву Наоми, – четко произнесла Кёко с серьезным выражением лица.

– Позвольте послушать, как играет Наоми-сан! У вас остались записи живого звука, без обработки? Сейчас я на таком уровне, что могу полностью скопировать чужой стиль!

– Не разрешаю. Сейчас тебе нельзя слушать, можешь увлечься.

Кикка хлопнула по столу и вскочила. К ней обратились абсолютно бесстрастные глаза Кёко и обеспокоенный взгляд Чиаки. Официант, протиравший столик напротив них, суматошно поспешил отвернуться. Но Кикка отступать не собиралась.

– Никак не возьму в толк, чего вы хотите. Что вам нужно-то?

Поняв, что ответа не будет, Кикка повернулась к подругам спиной. Подняв прислоненный к столу кейс с гитарой, она ринулась к выходу.

Плохо представляя, куда бежит, Кикка очутилась на платформе станции Отяномидзу. Промчавшийся мимо поезд поднял вихрь, который растрепал ей челку.

Она села на поезд, но, заметив, что тот направляется в район Синдзюку, обессиленно рухнула возле двери. Мой дом же в другой стороне. Что я наделала? Дурацкий день.

Сойдя с поезда, Кикка опорожнила содержимое желудка на ночную Синдзюку. Хоть последний поезд уже ушел, мельтешащие в ночи фары целых верениц такси и очередь к ним давали знать, что город еще не спит. Направляясь к скоплению автомобилей, Кикка подумала, что бас-гитара отчего-то ощущается на спине невероятно тяжелой. А ведь раньше бас никогда не казался мне обузой.

Она зашла в Макодналдс. Безостановочно помешивая кофе, так ни разу и не пригубив, принялась прокручивать в голове разговор с Чиаки и Кёко. Я им так нагрубила. Теперь и в глаза смотреть будет стыдно. Но сейчас я не могу играть так, как нужно им. И как мне завтра себя вести, если поеду в студию?

Как бы то ни было, я уже решила. Своё место я никому не отдам.

Кёко сказала, что раньше у меня получалось. Интересно, о каком времени она говорила? В начале, когда меня только взяли в группу, планируя добавить выступлениям побольше драйва… что я тогда чувствовала, стоя на сцене, атакуемая со спины взглядом и битом Чиаки.

И когда я успела забыть об этом?

Сама того не заметив, она вырубилась прямо за столом. Проснулась она только в десять утра следующего дня, когда её растолкал официант.

«В последнее время привычный уклад моей жизни рушится», - думала Кикка, шагая по наводненному людьми южному крылу станции Синдзюку. Это началось, еще когда она стала жить одна, но, войдя в состав Feketerigó, учебу в университете забросила совсем. Ах да, и родителям ничего не сказала. Что ж делать? Они ведь перечисляют деньги на учебу и на жизнь.

А что мне теперь остается?

Остановившись возле окошка продажи билетов, Кикка глубоко задумалась.

Продолжать ли заниматься музыкой? Раз в группу меня не взяли, хватит ли мне решимости и навыков, чтобы стать сессионным музыкантом?

Выйдя через турникет со станции Синдзюку, Кикка под беспощадно жарящими лучами осеннего солнца доплелась до входа в «Тауэр рекордз».

Хотя она решила, что подождет два месяца со дня поступления альбома в продажу, но, поперекладывав новые диски Feketerigó на стойке с рукописной пометкой продавца «попса», впала в такое уныние, что захотелось лечь прямо тут, свернувшись калачиком. На обложке, само собой, был фотоснимок лишь Кёко и Чиаки.

Лучше бы я совсем не приходила. Сейчас ведь приду домой и буду плакать в подушку. Расстроенная, она решила вернуться к эскалатору, как ей на глаза попались альбомы, сваленные горой в конце полки. Это же альбом избранных песен популярной мальчиковой айдол-группы. И чем это меня привлекла их пресная обложка с пятеркой ветреных красавчиков, позирующих в белых костюмах? А, их же слушала Чиаки. Взяв один из дисков в руки, она посмотрела на обратную сторону. Название я не помню, вроде бы сингл, говорила. Раз уж это сборник лучшего, то та песня наверняка сюда входит.

Опомнившись на пути к кассе и заметив, что несет с собой диск, она неуверенно засмеялась. Наверное, стресс сказывается. Один неверный шаг – и вот ты уже шопоголик. Все равно, прослушав альбом, мысли Чиаки я не узнаю.

Вернувшись в квартиру, Кикка вставила диск в музыкальный центр и юркнула в постель, где укуталась в ватное одеяло. Легко зазвучали барабаны, на их отстук наложились электронные валторны. Когда к безвкусной мелодии присоединились безвкусные слова, на бездарность песни уже было глубоко пофиг. Зачем я вообще купила эту ерунду? Хоть хуже колыбельной и не найти, веки начали слипаться.

Ну и пусть. Всё равно устала. Ни о чем не хочу думать.

Тем не менее Кикка, после недолгого пребывания её сознания в пустоте, неожиданно пришла в себя. Она отлепила спину от футона - горло сдавил спазм.

Отчего проснулась, она некоторое время не понимала. Оглядев мутным взором комнату, она заметила, что не выключила музыкальный центр - из колонок доносился негромкий звук.

Играла песня.

Понемногу ей удалось сфокусировать расплывавшийся взгляд на дисплее. Седьмая дорожка.

Кикка вытянула обессиленную руку и потыкала по кнопкам, выбрав опцию циклического повтора. Танцевальный трек на какие-то две с половиной минуты. Заменяя бас, не смолкала виолончель. Стоило раз услышать, как перекликаются необычные аккорды, мелодия сразу цепляла и, даже можно сказать, буквально кружила вокруг.

Много-много раз она ставила трек на повтор. Сонливость куда-то ушла. Мэйн-вокал пятерки, певшей в унисон, был неизменно ужасным, но накладывавшийся поверх бэк-вокал, который из-за своей грубоватости ощущался теплым, увлек Кикку. Словно мальчишеский голос.

Её осенило: тот самый трек. Нужно проверить название. В тот раз Чиаки слушала именно эту песню. Почему же?

Достав из бокса обложку диска, она решила удостовериться.

Слова и музыка – Хикава Наоми.

Бэк-вокал – Хикава Наоми.

Хикава Наоми… Глаза Кикки несколько раз перечитали это имя.

Понятное дело, не в составе айдол-группы. Раз там только имя, то он наверняка работал лишь над одной песней – типичный сессионный музыкант.

Она мысленно воспроизвела припев. Ошибки быть не может. Вокал определенно мужской.

Хикава Наоми. Так он парень? В тот же миг, как она подумала об этом, все её открытые сердечные раны будто наполнились каплями проливного ливня.

Вот оно что. На бас-гитаре в Feketerigó играл парень. Вот почему гармония нужна басовая. Кикка шлепнулась на футон. Ниже шестнадцатидольного бита беспрерывно продолжала звучать виолончель, словно высасывая из неё все силы.

Но выключить музыку она и не подумала. И уснуть тоже не получалось.

Встав, она раскрыла ноутбук, зашла на сайт музыкального магазина. Мысль Кикки о том, что песня – сингл, оказалась верной. Она обнаружила караоке-версию. Палец сам собой нажал на кнопку скачивания.

Выключив музыкальный центр, она подцепила наушники к компу.

Ах, как хорошо, что я на неё наткнулась. С исчезновением унисона пятерки, рушившего мелодию, теперь ласкали уши лишь виолончель, гитара и орган Хаммонда с неуместным танцевальным битом, а также гармонизировавшее с ними пение Хикавы Наоми. Кикка обессиленно упала на стол.

Точно, напоминает немного мой голос. «Тебе не обязательно равняться на Хикаву Наоми». Как у Кёко вообще язык повернулся ляпнуть такое?

Нет чтоб сразу сказать, что к чему.

Кое-как вытянув вялую руку, она поднесла мобильник к лицу. Напишу Чиаки и Кёко.

«Хочу взять перерыв, чтобы о многом подумать. Извиняюсь за неудобства».

Отправив сообщение, Кикка вновь погрузилась в песню, охватываемая сладостной болью.

На следующий день она после долгого отсутствия решила наконец показаться в университете. Боясь опоздать на занятия, она успела перекинуться лишь парой фраз с подругами.

– Чем это таким ты занята в последнее время?..

– А что, похудела? Или косметика слишком необычная?

– Да нет… Руки только чуть мускулистей стали.

– Будешь сегодня с нами пить?

Ах, как же хорошо, ничего не изменилось. О том, что у Кикки контракт с Feketerigó, было общеизвестно, но никто особо не запаривался на эту тему. Просто порой слышалось: самая фанатистая из фанатов. Предложили дать переписать лекции. «Переживают всё-таки...» – подумалось ей. У Кикки с лица не сходило легко читаемое напряжение. К тому же они наверняка подумали: «Похоже, что-то случилось, ведь странно перед самым началом гастролей вдруг заявляться на учебу».

Каждый раз, открывая телефон, она трепетала. Ближе к вечеру от Кёко пришло сообщение.

«Времени на раздумья – до конца месяца».

«К чему эта забота? – раздраженно подумала Кикка. – Даже если меня вдруг уволят, жаловаться не стану. И чего они согласились меня ждать? Кстати, тот Хикава Наоми тоже ведь в музыкальных кругах вертится. Если бы он вернулся в группу, было б здорово».

Чуть позже она возвращалась с шумной попойки. Вдруг закружилась голова, и она врезалась в гитарную стойку с басухами, едва войдя в комнату. Гитар уже четыре штуки, но что с того? Сил играть на них теперь попросту нет.

Включив питание ноута, она вновь поставила на автоповтор караоке-версию той песни.

Кикка села на футон. Звучание виолончели, окружавшее Кикку, словно заставляло резонировать струны бас-гитары.

Придя в универ ко второй половине дня, Кикка рассеянно прослушала лекцию, затем решила прогуляться и обошла все местные бутики с одеждой и косметикой, чтобы для очередных спонтанных музыкальных покупок не осталось ни, сил ни желания. К вечеру опять поставила на повтор ту песню, да так и заснула. Бесполезный цикл тянулся четыре дня, до пятой ночи. Лежа на диване и глядя в потолок, Кикка услышала какой-то шум со стороны окна и перевела взгляд на занавеску. Свет в комнате не горел, поэтому уличный фонарь проецировал на занавеску чью-то тень. Окно дважды хлопнуло. Эй-эй, это уже не шутки. Второй этаж, как-никак. Кто это может быть? Грабитель? Извращенец? Злой дух? Что делать? Из подручного оружия у меня только гитары…

– Эй, Кикка, ты тут?

Напуганная до смерти, девушка обмерла.

Ранее из окна, разумеется, донёсся голос Чиаки.

Поставив песню на паузу, она раздвинула шторы. Освещенная уличными фонарями, показалась голова с собранными в пучок короткими волосами; запыхавшаяся и покрытая потом Чиаки улыбалась. Кикка поспешно кинулась открывать створки.

– За-зачем? На второй этаж...

– А, пустяки. Это такой ход конем. М-м-м, можно войти?

Получив утвердительный кивок и протянутую руку, она запрыгнула в комнату. Это очень опасно - карабкаться по водосточному желобу, ставя ноги на маленькие выступы. И для чего она тут? А еще у меня не прибрано. Кикка с топотом оббежала комнату: сунула в шкаф футон, собрала в пакет разбросанный по полу мусор и бросила к парадному входу.

– И всё-таки у тебя лучше, чем у меня. Мы с сэмпай совсем не убираемся.

– Эм, ну, я это… прошу...

Предложив гостье низенькую подушку, сама села прямо на ламинат.

– Н-но... почему ты решила зайти через окно?..

– Потому что если звонить по телефону или долбиться в дверь, могут и не пустить, согласись. А если через окошко попроситься, обязательно впустят. Это мой коронный прием. Срабатывает каждый раз!

– Эм…

– Правда, испытывала его я только на Нао.

Нао.

Это она не про Хикаву Наоми, случаем?

Да кто он такой все-таки? И в каких отношениях с Кёко и Чиаки?

Кикка мучилась вопросами, но озвучить их так и не решалась.

К тому же в словесном подтверждении она более нуждалась. Потому что Чиаки села рядом, так, что они касались друг друга коленями, и протянула к ней один наушник.

– Сэмпай сказала, что тебе нельзя слушать. Мы немножко поссорились, так как я была иного мнения.

Ничего не спрашивая, Кикка просто взяла наушник и сунула его в ухо. Дисплей в руке Чиаки засветился бледно-голубым.

Послышались слабые крики. Похоже, запись концертная. Характерный для гитарного усилка зубодробительный нойз. Донесся голос Кёко: «...ветствую вас на культурном фестивале нашей школы!» Понятно: так эта запись группы времен старших классов. Нарастающий фидбэк. По четырем ударам приглушенного хай-хэта, которыми задавался такт, Кикка догадалась, что за барабанами сидит Чиаки. Живой гитарный риф в унисон с басом. И, словно прорезая небесную высь, появилась ещё одна мелодия – пронизывающее гитарное соло. Кикка обеими руками надавила на уши и согнулась пополам. Не сделай она этого, непременно что-нибудь закричала бы. Поливающий как из ведра мощный бит и ревущий вокал Кёко, в котором определенно был слышен звук её дыхания. Даже через несколько дней Кикку по вечерам не отпускал тот неокрепший и сладостный, но полный энергии голос. Который, напоминая велосипедную фару, не угасал даже в проливной ливень.

Все слезы, что долгое время копились внутри, сейчас, найдя выход наружу, застилали глаза. Она не пыталась их сдержать. Уткнувшись лицом в колени Чиаки, она зарыдала, слушая хлопанье крыльев Feketerigó, которые уже не вернуть.

Кёко запретила, Чиаки – наоборот – хотела, чтобы она услышала.

И только сейчас Кикка поняла, что за этим стояло.

Басист… Он не перестает сражаться. Один, окруженный словно сдавливающим весь мир звучанием остальной троицы, своим голосом и дрожанием струн врезáлся в песню наперекор пению Кагуразаки Кёко. Он сражался. Если брать в расчет только технику, Кикка в сто раз лучше. Но суть здесь не в этом.

Что же я наделала? Продолжая бежать в погоне за теми двумя, разбрызгивая пот и кровь - я не заметила, что на самом деле стою на месте, усердно заваливая собственные ноги мешками с песком. Группа нуждалась не просто в рядовом. Не в оторванном крыле и не в какой-то зажигательной искре. Необходим был боевой товарищ, способный в нужную минуту спалить себя дотла.

Вскоре песню заглушили шквальные овации. Кикка вынула из уха наушник. Она продолжала лежать, не поднимая головы, и ей в волосы проникли нежные пальцы.

– Услышала?.. – прозвучал чуть позже голос Чиаки.

Кикка потерлась мокрыми веками об её бедра. И лишь затем она заметила, что в суматохе сделала нечто совершенно непозволительное. В той же позе на корточках она потихоньку начала отползать от Чиаки. Её била дрожь – она еще не отошла от услышанного концерта. Тем не менее, опершись на угол стола, ей удалось приподнять верхнюю половину туловища.

Окутанная темнотой, она встретилась взглядом с мягким взором Чиаки.

Пока она смотрела в эти глаза, ей хватало решимости на любые слова.

– Этот… Нао, о котором ты упомянула… Ты всё еще ждешь его, да?

Она сама поразилась озвученному вопросу. Ведь оставалось еще столько всего, о чем она хотела бы расспросить. Однако Чиаки с печальной улыбкой покивала.

– Ага… Никак не могу забыть. Такая вот я глупышка.

«Но до моего уровня всё равно далеко», – подумала Кикка.

– И сэмпай, такая неуёмная, не сдающаяся, плюющая на общественные порядки, из-за того, что в самом деле не видит разницы между членом группы и возлюбленным, тоже, наверное, ждет...

Они обе не могут забыть.

Но, возможно, они понимают, что утерянного не вернуть. В ином случае, если бы они на самом деле верили в возможность возвращения, то название группы как есть отпустили бы в небо. Потому что однажды выпущенное из рук название станет узлом воссоединения.

Выберите изображение для загрузки

Печальную действительность мира рок-музыки Кикка знала не понаслышке. Исполнение песен в группе под тем же названием означает, что они понимают, что тот, кого они ждут, никогда не вернется.

Поэтому...

– Я… заставлю забыть! – заявила Кикка.

Чиаки, продолжая улыбаться, смущенно сдвинула брови.

– Нет, это невозможно… Мы с Нао связаны уже лет пятнадцать, моё сердечко до сих пор трепещет при любой с ним встрече, и я не нахожу себе места, стоит увидеть его лицо. Его образ будто отпечатывается внутри. Такая вот тоска.

– Я проявлю невиданную настойчивость, и всё будет хорошо. Раз ваша связь длится пятнадцать лет, то значит, я через двадцать заставлю о ней забыть.

Кикка сама плохо представляла, о чем болтает. Ей виделось, будто блуждающий эхом в ушах бит Feketerigó, потихоньку добравшись до её руки, вместе с её собственной басовой партией паутинкой тянется с кончиков пальцев.

– Двадцать лет, говоришь… Но ведь нам тогда по сорок будет.

– У рок-музыки нет возрастных ограничений!

Чиаки залилась смехом. После этого она поднялась и сунула айпод в карман.

– Что ж, это хорошо. Хорошо, если ты будешь рядом... Надеюсь, это поможет позабыть тупицу Нао.

Ничего себе она о нем отзывается, подумала Кикка. Будто бы её устами Хикава Наоми, с которым она еще даже не встречалась, уже заявил о своей победе.

Но раз уж Кикка далеко не лесбиянка, да и разговор не о любви, то она уже знала, что ей делать. Возможно, и Чиаки догадывалась. Перед тем как выйти из комнаты, Кикка погладила свой любимый красный Fender Jazz Bass, сожалея о предстоящей разлуке.

Приехав домой к родителям, она явилась с повинной, показав им заявку на отчисление. Уладив прочие дела, в студии на Отяномидзу показалась лишь через неделю.

Спустившись на лифте до второго подземного этажа, по пропахшему сигаретным дымом коридору она направилась в их обычную студию номер семь, кланяясь при виде знакомых лиц. Ремень от гитарного кейса до боли вгрызался в плечо. Теперь вес казался еще большим, чем раньше. Наверно, это даже хорошо. Ведь это – оружие.

Свернув за угол, она увидела человека, прислонившегося к красного цвета звукоизолированной двери. Длинные черные волосы колыхнулись, пронзительный взгляд ухватил Кикку.

– Извини! – опустила она голову.

Затем, как в поле зрения Кикки оказались кончики сапожек, её схватили за плечи, притянули, и в следующий миг она, едва пискнув, оказалась в крепких объятиях Кёко. Кровь прилила к голове, по щеке лизнули мягкие черные волосы.

– Хочу, чтобы ты была с нами хотя бы до окончания зимнего тура. Как тебе такой компромисс?

Слащавый голос и жаркое дыхание проникли в уши Кикки. «Ого, неужели она и впрямь может всё предвидеть», – с содроганием подумала Кикка.

Она с самого начала всё понимала, в этом я уверена. Если бы она заставила меня прослушать запись группы, когда в ней играл Хикава Наоми, позволила бы ощутить привкус соперничества – каким бы тогда оказался мой выбор?

Поняв, что оказалась застигнута врасплох упреждающим ударом Кёко, Кикка уже ничего не могла сказать. Она напрягла руку, чтоб отодвинуться от Кёко, и лишь несколько раз кивнула. В этот миг глаза революционера любви увлажнились, словно у маленькой девочки. Гадая, не притворствует ли, Кикка в смущении крепко стиснула её руку.

– Эм… Всё в порядке. Но как только кончатся зимние гастроли, я покину группу. Ради того, чтобы научиться сражаться разными способами. С продюсером насчет работы мы тоже побеседовали. Поиграв с разными группами, я стану еще сильнее.

Это мой выбор.

Наверняка Чиаки, принеся тем вечером запись, верила, что Кикка останется с ними. Хоть своим решением она и предает чувства подруги, но ей нельзя вечно быть рядом с ними, иначе ей жизни не хватит, чтобы за ними угнаться.

К тому же...

– Я отличаюсь от этого жестокосердного мужика по имени Наоми. Потому что я непременно вернусь.

Кёко, раскрыв руки, еще раз обняла Кикку и, забывшись, начала покусывать её за мочку уха. Все музыканты, кто протискивался рядом, как на подбор пучили глаза: «О-о, Кёко неисправима, средь бела дня такое творит…» Из-за этого смущенная Кикка брыкалась, словно кошка, пытаясь вырваться, но сил не хватало. Так они и простояли целых пятнадцать минут.

После этого Кёко заливисто рассмеялась и открыла звукоизолированную дверь. Кикка шагнула внутрь. Раскатистая барабанная дробь прервалась. Взвились коричневые волосы, радостное лицо, покрытое бисеринками пота, повернулось в сторону вошедших. Только рука, со свистом взмывшая вверх, так и осталась висеть в воздухе.

Поэтому Кикка только хихикнула в ответ.

Вынув из кейса Jazz Bass, она быстро настроила гитару. Взяла свободный конец подключенного к усилку экранированного кабеля. Окинув взглядом наполненную словно вводящим в оцепенение гулом комнату, она набрала полные легкие воздуха, который отдавал металлическим привкусом, и впервые вложила заряд из руки в инструмент, висевший на шее.

* Компания «Ивай Сёкай» занимается производством велосипедов под маркой «Ган Вел»

Жюльен Флобер впервые прикоснулся к скрипке в четырехлетнем возрасте. Ходили слухи, родители наполовину с тревогой, наполовину с надеждой отправляли его в гости к деду, страстному любителю музыки, где ребенок, позабыв об игрушках, до самозабвения отдавался игре на музыкальных инструментах. Спустя три года одаренный семилетний мальчик блестяще дебютировал вместе с Лондонским симфоническим оркестром.

Париж, Кельн, Рим – исколесив почти всю Европу и обучаясь игре на скрипке у разных преподавателей, он решил остаться для углубленного изучения в Московской консерватории. Именно оттуда берет корни ставшее широко известным его уменьшительно-ласкательное прозвище «Юри», образовавшееся от созвучного имени, которым окрестили его русские сокурсники.

– Тебе нужно влюбиться, Юри, – обратился к двенадцатилетнему выпускнику профессор Рубинштейн. – Твоей игре, можно сказать, недостает только любви. Влюбившись, ты познаешь это изумительное ощущение в груди, и когда будешь играть хоть для пришедшего в концертный зал, хоть для слушающего через динамики, всегда помни, что у тебя есть дорогой сердцу человек.

Его словами Жюльен впоследствии дорожил даже больше, чем своей скрипкой Гварнери дель Джезу.

Впервые сердце Юри затрепетало вскоре после окончания учебы – он только-только прибыл в Америку. Виновницей оказалась девушка с каштановыми волосами и глазами цвета неба и моря.

Однако, так уж вышло, познание «изумительного ощущения» случилось много позже, после того как судьба свела его с одним юношей в Японии.

Завершив чакону, которую исполнял на бис, Юри, находясь в приятном изнеможении, медленно отвел смычок от струн. Стоя в свете софитов, он обратил улыбку слушателям и, как и всегда, вспомнил о словах наставника. На зардевшегося юношу обрушился шквал оваций.

В груди, само собой, теснились чувства. Ведь, как-никак, сегодня вечером дорогой сердцу человек в самом деле должен сидеть где-то в гостевых местах.

Повернувшись, он окинул взглядом расправивший крылья оркестр, пожал руку шедшему навстречу дирижеру и оказался заключен в его объятия. Даже когда Юри скрылся за кулисами, рукоплескания не смолкли; дело закончилось тем, что ему еще трижды пришлось выходить и прощаться.

Протискиваясь в тесноте меж цветов, фотографов и журналистов, он заметил те самые волосы каштанового цвета. Подбежав, он взял девушку за запястье, притянул к себе и обнял.

– Моя дражайшая! Я так по тебе скучал!

– Ай!

Мафую, оказавшись в руках Юри, слабо вскрикнула. Затворы камер представителей прессы защелкали со скоростью моросящего ливня.

– Флобер, не перед камерами же! – завопил сопровождавший дочь Эбисава Чисато, самоотверженно заслоняя собой обоих.

Переложив все формальности на менеджера, троица поспешно покинула Линкольн-центр, устроившись в ресторане неподалеку от здания “Дакота”. Заблаговременно заказанная комната подействовала благотворно и напряжение потихоньку спало. Юри же, увидев, как ловко Мафую управлялась левой рукой с ножом и вилкой, напротив, посмурнел.

Пальцы на правой руке Мафую вот уже сколько лет с переменным успехом то сковывает, то отпускает паралич. К худу ли, к добру ли, но она приноровилась управляться лишь одной левой.

– Обошлось без хирургического вмешательства, да?..

Мафую кивнула в ответ.

– Вот только реабилитация займет еще месяц.

После полного восстановления жизнь вернется в обычное русло. Чтобы девушка могла совмещать лечение и занятия на фортепиано и гитаре, пришлось тщательно подбирать подходящий учебный курс.

– Значит, ты уже скоро в Японию? Так вышло, что мне какое-то время предстоит там записываться, и буду рад, если ты ко мне приедешь! – не удержался от реплики Юри, хотя заранее знал ответ.

Мафую посерьезнела. Эбисава Чисато молча перевел взгляд на дочь.

Пальцы Мафую утратили подвижность этой зимой. Изнурительные репетиции на фортепиано и гитаре, и в особенности нагрузка на пальцы во время скоростных гитарных пассажей привели к комплексному травмированию и костей, и суставов, и нервов.

Получив лечение в известной академии спортивной медицины Лос-Анжелеса, к весне она уже смогла возобновить репетиции. Эбисава Чисато хотел оставить Мафую на лечении в Америке до конца зимних каникул, а с третьего триместра позволить вернуться в старшую школу в Японии. Однако девушка сама оказалась против.

– В университете я тоже буду играть на гитаре, – пробормотала Мафую. – Поэтому, пока не закончу учебный курс, из Америки не уеду.

– Ну хоть ненадолго могла бы съездить, пока каникулы.

Юри предпринял очередную попытку, но Мафую закусила губу и понуро мотнула головой.

Не хочет возвращаться в Японию, туда, где Наоми. Видимо, причина в нем.

Что же произошло в тот сочельник? Пропасть, разделявшая их, исчезла? Юри не знал. С тех пор прошло где-то с полгода. Что тревожило больше, Юри понятия не имел, сердится ли на него Мафую. Ему казалось, она словно отдалилась, и даже сейчас, встретившись спустя долгое время, он не переставал волноваться.

По окончании трапезы, пока Эбисава Чисато ставил подпись на чеке, Юри взял Мафую за руку и вывел наружу. В эту полночь ему хотелось разломать туманную стену между ними, уничтожить ту пропасть.

– По-послушай, Юри...

– Эй, погоди-ка, Флобер-кун!

– Простите, маэстро Эбисава, но я хочу показать Мафую одно место, мы уже договорились.

Остановив такси, он запрыгнул в него на ходу. Искренне радуясь, что Эбисава Чисато не стал их преследовать, Юри втащил внутрь Мафую и продиктовал адрес: восточная тринадцатая стрит.

– Куда ты меня везешь?.. – чуть возмущенно спросила Мафую, крепко вцепившись в плечо юноши.

– В лайв-кафе!

– Прямо в этом что ли?!

Мафую, положив руку на грудь, взволнованно осмотрела себя. Чтобы выглядеть подобающе посетительнице оперного театра, она надела вечернее платье с открытыми плечами и глубоким вырезом на спине.

– Да и нам всего по шестнадцать, нас просто не впустят.

– Не волнуйся, за кулисы к артистам пустят.

Такси скользило по мельтешившим на асфальте звездам ночного Манхэттена.

Юри, заядлый ценитель классики, имел в своём кругу друзей целую группу рок-музыкантов. Началось их знакомство в одном Нью-Йоркском магазинчике подержанных гитар, когда одновременно с ним к симпатичному винтажному страту протянул руку еще один парень. Спадающие до плеч сальные волосы, остекленевшие от, скорее всего, наркоты глаза, прожженные дыры в видавшей виды кожанной куртке – парень приводил людей в ужас одним своим обликом.

– А ну убрал лапы, шкет!

– Ни за что. Я первый взял.

Парень округлил глаза, удивленный спокойным ответом юноши, который, судя по его виду, еще даже не окончил среднюю школу.

– Да ты даже её купить не сможешь – она тридцать тыщ баксов стоит!

– А вот и могу! – возразил Юри, сунув кредитку под самый нос оппоненту. Парень в ответ тоже пошарил по карманам, но побледнел буквально сразу же. К сожалению, необходимых средств в наличии не обнаружилось.

– Ладно, тогда есть одна просьба. Позволь сыграть хотя бы разок.

Парень вцепился в Юри мертвой хваткой, так что пришлось уступить. Попросив продавца подключить гитару в усилитель, он тяжело уселся на подготовленное место и вытащил медиатор. Юри затаил дыхание. Быстрая манера игры незнакомца была отнюдь не показной. Продолжительные вибрато пронизывали насквозь лирическую одноголосную мелодию. Мучительно-сладкое звучание поразило Юри в самое сердце, чего прежде не удавалось ни одной гитаре.

Закончив играть, парень осклабился:

– Балбес, когда ты отдал мне гитару, это то же самое, что ты дал мне свою руку, чтобы я подтерся. Сейчас она окончательно пропиталась мной. Может, всё же уступишь её мне?..

– Научи меня играть на гитаре! – схватился Юри за обе руки парня, пропустив мимо ушей всю брань.

Этот парень, Кит Мур, оказался проблемным ребёнком-вундеркиндом мира хеви-метала, как чуть позже узнал Юри. Однако вместо уроков гитары он провел для юного скрипача бесполезный ликбез о половой жизни, показав верный способ затаскивать в постель фанаток, а также представил знакомых музыкантов, которые вообще оказались полными отморозками: ошибочно приняв Юри за девушку, те сперва начали грязно приставать и не бросили попыток, даже узнав его истинный пол.

Тем не менее, в их кампании именно Кит не давал Юри в обиду. И даже когда Юри обзавелся впоследствии приятельскими отношениями со многими рокерами, Кит всё равно оставался его лучшим другом в Америке. Поэтому, едва только намечался концерт с его участием, Юри непременно выкраивал для него время.

Протискиваясь к сцене сквозь плотный заслон из звукового оборудования, Юри вел за собой Мафую. Не успел он толком оглядеться, а глазастый Кит уже тут как тут – подошел и сходу заговорил:

– Жюльен, пришел? Реще раздевайся. Я щас на сцене устрою кровавое месиво!

Из-за порталов высотой с человеческий рост донеслись радостные вопли (больше похожие на рёв) возбужденной толпы, которой не терпелось начать колбаситься. Мафую испуганно дернулась и спряталась позади Юри.

– Ого, что за девчонка? Уступишь её мне?

– Юри, давай уйдем, – обратилась к юноше Мафую слезным голосом. Что басист, что барабанщик, приблизившись, вытянули шеи и беспардонно начали обнюхивать девушку.

– Держитесь подальше от Мафую, она моя дражайшая! Я потом каждого одарю воздушным поцелуем, так что потерпите немножко, хорошо? И вообще, мы пришли музыку послушать, идите уже на сцену!

Он пихнул Кита в спину, выпроваживая парней на сцену.

– Ах ты! Мы ж тебя после концерта возьмем и чпокнем!

– Все-все дырочки не спеша исследуем!

Оттопырив средние пальцы, члены группы двинулись под свет прожекторов. Ор толпы усилился вдвое.

– И зачем ты меня притащил в такое ужасное место?..

Юри, приобняв готовую расплакаться Мафую, указал на щель между аудиоаппаратурой, сквозь которую кое-как виднелась сцена. В этот момент Кит как раз брал гитару со стойки.

Сильный контраст света не давал четко разглядеть, что за гитара у него в руках. Однако едва он опробовал первый рифф, как Мафую, затаив дыхание, впилась ногтями в руку Юри. Этот тембр невозможно забыть.

– Я попросил Кита о ней позаботиться.

Ранее Юри дарил эту гитару Мафую. Тот самый стратокастер расцветки «Санберст», побывавший крылом Feketerigó.

– Я решил основательно у него поучиться. Самому осваивать – толку мало. А по нему хоть и не скажешь, но школу классической гитары он окончил с отличием.

Некоторое время Мафую пристально смотрела на слившийся с гитарой высокий силуэт. От оглушительных колебаний задрожали волосы.

– Хотя мою вину ничем не загладить, наверно. Я хочу еще раз вместе с тобой поиграть на гитаре. С этими мыслями я решил начать все с нового листа.

Губы Мафую плотно сомкнулись, она слабо помотала головой из стороны в сторону.

– Насчет вины... Ты про мою руку?..

Юри вздохнул и еще раз взглянул на сцену.

В это время, перекрывая сквернословящего эмси-коротышку, играла нонстопом уже седьмая композиция. Рука Мафую, обвившаяся вокруг предплечья Юри, взмокла от пота. Он заметил, как её дыхание участилось, подстраиваясь под ритмический рисунок барабанов.

В миг, когда в понемногу возраставшем напряжении появилась пауза, Кит обернулся и, оттопырив большой палец, движением руки поманил к себе юношу.

– Я пойду. Сыграю хотя бы одну песню для тебя.

Чмокнув Мафую в щечку, он упорхнул на сцену, пока девушка пребывала в замешательстве. Когда вокалист матом, которой было невыносимо слушать, представил новенького, публика взбурлила, словно лава. Однако Юри ощущал тот же восторг, как и когда держал в руках скрипку.

Ведь дорогой сердцу человек будет его слушать.

Кит передал скрипачу свой страт, а сам взамен взял телекастер. После чего в зале целых двадцать минут не смолкало их соперничающее соло. Вид, как поначалу лишь шушукавшиеся слушатели в мгновение ока поддались ритму, был нестерпимо приятным.

Освободившись из объятий Кита, взмокший от пота Юри вернулся обратно за кулисы. Лицо сидевшей на корточках Мафую тоже пылало огнем.

– А ты сыграешь, Мафую?

Однако та в ответ лишь помотала головой, поджав губы.

На обратном пути, глядя на Центральный парк по правую руку, они прогуливались по Сентрал-Парк Вест. Умеренно освещенная обширная зеленая зона, построенная как место для отдыха в Манхеттене, сейчас являлась достопримечательностью Нью-Йорка. Несмотря на позднее время, тут и там виднелись силуэты флиртующих парочек и пожилых людей, вышедших на оздоровительную пробежку.

– Ты это, извини, за сегодня. Ну, что с собой потащил, – проговорил Юри тусклым голосом, пока они шли, взявшись за руки.

– Да нет, ничего. Я не злюсь, – чуть взволнованно откликнулась Мафую. – Мне понравилось. Давно не ходила на рок-концерты. Ты тоже стал лучше играть.

– Можешь не любезничать со мной. Ведь из-за того что я неправильно учил тебя играть...

– Это не простая любезность, Юри. Я тебе очень благодарна. И за уроки игры в том числе, – произнесла Мафую, глядя вниз, словно считая неторопливые шаги.

Когда три пальца на правой руке перестали слушаться, именно Юри открыл перед лишившейся фортепиано Мафую мир гитар – место, куда она могла убежать. Что положило начало различным встречам и разлукам.

– Даже и не знаю, что бы я делала без твоей помощи. И самое главное, ты не виноват, что я повредила запястье. Ты мне только показал основы, а дальше ведь я занималась сама. Так что это моя вина. Да и сейчас рука здорова.

– Тогда… можно мне и дальше… любить тебя?

Мафую, покраснев, отвела взгляд и резко ускорилась.

– М-можно, но… Эм… Это… Это не мне... решать...

Сбивчиво бормоча, Мафую по широкой дуге замахала рукой, которую по прежнему держал Юри.

– К тому же… Для меня... ведь… это....

Поглядев в профиль на пунцовое лицо девушки, Юри захихикал. Она так и не забыла Наоми.

Когда они проходили мимо сидевшей на бордюре и певшей под гитару хипповатой парочки, Мафую неожиданно остановилась. Следом за ней замедлился и Юри, прислушавшись к гармонии.

– Мафую, знаешь эту песню?

В ответ она неуверенно кивнула.

– «Среда, утро, 3 часа» *... Её любит Наоми.

Теперь и Юри вспомнил. Слышал из его уст, мол, любимая из всех песен творческого дуэта “Саймон и Гарфанкел”.

– Да, такое в его вкусе. Он тебе её пел?

Мафую помотала головой.

– Слышала только альбомную версию на диске. Наоми петь отказался, несмотря на все мои просьбы.

– Почему?

– Ну, якобы это «особенная песня». И в одиночку он ни за что не сможет её спеть.

Юри моргнул и еще раз поглядел на придорожный дуэт хиппи. Да, мелодия красива, но до «особенной» явно не дотягивает. Здорово было бы спеть в унисон – с голосом Наоми для пристойного звучания хватит и основной мелодии.

– А если я его попрошу, он сыграет?

– Откуда я знаю. Давай не будем о нём.

Попытавшись нагнать приунывшую Мафую, Юри вдруг вспомнил.

В этом Нью-Йоркском парке состоялось воссоединение Пола Саймона и Арта Гарфанкела. Они вновь вышли на одну сцену и спели перед полумиллионной толпой фанатов. Правда, слухи об их дальнейшем совместном творчестве быстро утихли. Скорее просто спустя десятилетие после распада проявилась их связь, вызванная волшебством Центрального парка. Ведь это место неисчислимых встреч и расставаний.

Юри встряхнул головой, прогоняя мрачные мысли. О расставании в частности.

Преследуя по пятам Мафую, так и не расцепив рук, он еще раз задал вопрос:

– Послушай, я серьезно… Чтобы долечиться и потом заниматься гитарой, ты вот так бросила Наоми?..

Мафую, вновь остановившись, повернулась к Юри на пол оборота.

– Я не бросала его...

– Ну хоть звонишь? Пишешь?

– Ну...

– Я когда ездил в Японию, мы часто вместе играли. Я даже ночевать напрашивался.

– М-м-м.

Мафую, покраснев до ушей, несколько раз ударила скрипача по плечу.

– Ты до сих пор сердишься на него?

– Чего ты прицепился? Это тебя не касается.

– Еще как касается! Ведь я если бы я учил лучше – вам не пришлось бы расставаться.

– Говорю же! Ты в этом не виноват! – повысила голос Мафую. – Наоми сказал, что будет ждать. Но я давно с ним не общалась и не знаю его мнения на этот счет, так что даже не представляю, как лучше поступить. И поэтому...

Нужно время.

Когда голос Мафую стих до неразборчивого бормотания, Юри мягко сжал её ладонь.

После продолжительных гастролей по Америке Юри гостил в служебной квартире Эбисавы Чисато в Нью-Йорке. В последний день его отдыха туда доставили письмо из России. Отправителем оказался его любимый учитель времен учебы в консерватории – профессор Рубинштейн.

Юри с трепетом вскрыл конверт.

«Прослушал запись твоего нового американского концерта. Ты до сих пор ни капельки не изменился. Многое тебе еще предстоит познать и освоить».

Примерно таким оказалось содержание, написанное на вежливом французском. Юри поник.

Всё равно недостаточно. Каждый раз, когда Юри давал давал тур или большой концерт, профессор непременно присылал ему письмо с подробной критикой. И пока ни разу положительной.

Да что ему опять не понравилось? Я ведь специально пригласил Мафую, я думал о ней и играл ради неё.

Ознакомившись с содержимым письма, Эбисава Чисато горько усмехнулся. Он был знаком с учителем Юри, так как тот выпустил в свет немало талантливых скрипачей.

– Профессор Рубинштейн по-прежнему прямолинеен и строг. Ну, ладно хоть в своих рецензиях не пишет стереотипные фразы вроде: «Виновата молодость и горячность».

– Наверное…

Но детально поговорить на эту тему времени не оставалось. Рейс уже скоро. Подняв кейс со скрипкой, Юри направился к выходу. Со второго этажа спустилась Мафую, чтобы проводить в дорогу. Без долгих колебаний она обняла его и чмокнула в обе щечки.

– Приезжай к нам почаще, ладно? – проговорила она, втянув голову в плечи.

– Угу… И ты тоже, как только захочешь, сразу приезжай.

По лицу Мафую пробежала тень.

В этом году Юри настаивал на подписании контракта и ведении записи в Японии. Его агент высказался по этому поводу весьма неодобрительно, но, благодаря высокой популярности юного скрипача в стране восходящего солнца, дело мало-помалу удалось разрешить миром.

– Я хотел с тобой видеться как можно чаще, Наоми, поэтому пошел на это. Ты рад?

– Но ведь у тебя будет очень плотный график. Ты справишься?

– Я спросил, ты рад или нет?! – по-детски завопил Юри, замолотив кулаками по коленям Наоми.

Несколько посетителей Макдоналдса покосились на них с удивлением. В основном это были ученики соседней школы, у которых сегодня уже закончились занятия.

– Нет, я безусловно, рад, но вот...

Подхватив начавший заваливаться гитарный кейс, Наоми прислонил его к столу.

– Ну а чем ты тогда опять недоволен? – поинтересовался Юри.

– Потому что ты опять вырядился в девчачьи шмотки! И откуда только у тебя наша форма?

– У Мафую попросил. – Юри оказался одет в форму той же школы, что и Наоми. – Я подумал, если мы выглядим как одноклассники, то не будем выделяться.

– Мы еще как выделяемся! Как мы вошли, на нас не перестают таращиться! Да не в косметике, блин, дело! – Наоми выдернул из рук Юри пудреницу. – Хватит, у тебя и без того смазливая мордашка… В смысле это не то... не комплимент! Блин...

Наслаждаясь представлением, как Наоми то подрывается, то падает без сил, Юри ощутил в груди словно бы щекочущее чувство. «Выглядит немного подавленным – наверное, постоянно переживает о Мафую», – подумалось ему.

– Так это её униформа? В самом деле?

Сев поудобнее, Наоми глубоко вздохнул и уставился на одежду Юри.

Выберите изображение для загрузки

– Да. Сказала, что больше не нужна, и отдала.

После этих слов лицо Наоми приобрело удрученный вид.

Теперь Мафую числится в списках одной из школ Лос-Анжелеса. В школу, где учится Наоми, она не вернется. И теперь он наверняка это полностью осознал.

«Ну и что с того?» – подумал Юри.

– Почему ты не звонишь и не пишешь ей?

Наоми, присосавшись к трубочке, опустил голову и уставился на стакан с колой.

– Ну… потому… Потому что я не могу… Всё, что нужно, уже было сказано...

Голос звучал очень взволнованно.

– Да и я не знаю… простит меня Мафую или нет… Это ей... решать...

Только Юри хотел сказать: «Дело не в том, простит или нет», – как сзади послышался голос.

– Ха, Нао в самом деле сидит в Маке! И чего это ты прогуливаешь репетицию?..

Чиаки в такой же школьной форме, как у Юри, – блузке с коротким рукавом и красной клетчатой юбке – встретилась с ним взглядом. Застыв на некоторое время с полуоткрытым ртом, она всё же сумела сделать два шага и заговорить:

– Нао… это ты его заставил так одеться?

– Нет!

Еще большую сумятицу привнесла Кагуразака Кёко, появившаяся в дверях с кейсом от гитары на плече.

– Ого, у нас тут редкий заморский гость! Да еще и в одежде товарища Эбисавы – по запаху чую. Теперь всё ясно. Молодой человек втайне от нас пошел на свидание. Изнывая от тоски, он попросил знакомого юношу надеть...

– Я бы попросил не рассказывать всякие непристойности!.. Вообще, это ты прежде домогалась до Юри, и чтобы в этот раз вы за мной не увязались, я решил умолчать! – завопил Наоми, пойдя красными пятнами.

– По запаху?

Юри, приблизив нос к своему рукаву, принюхался.

– Да я это просто к слову сказала. Увидев тебя в нашей униформе, я подумала, что это наиболее вероятный сценарий.

Кёко, сев на соседний стул, нежно погладила Юри по голове.

– Итак, Жюльен, есть у тебя сегодня время?

– Ага. Я собирался весь остаток дня провести с Наоми.

– Ну вот и замечательно. Значит, выдвигаемся в «Музыкальные инструменты Нагасимы». Даже если гитары нет, ничего страшного, одолжим лучшее из того, что есть в ассортименте. Устроим джем-сейшн, пока не истощится запас пота и слез.

Юри воодушевленно вскочил. Наоми хотел что-то возразить с кислой миной, но Кёко, не теряя ни секунды, схватила скрипача за руку и потащила к выходу.

Музыкальный магазин, где подрабатывала Кёко, представлял из себя узкую высотку, на первом и втором этажах которого теснились стойки с гитарами и бас-гитарами. Две комнаты на третьем были переделаны под студии для репетиций и звукозаписи.

Джем-сейшн Feketerigó оказался настоящей пыткой. Обычно репетиция непрерывно продолжается двадцать-тридцать минут, но ритм-секции – Наоми и Чиаки – после первого захода отдыхать не разрешалось.

Поэтому когда Юри, выскользнув из студии в этом промежутке, прислонился к звукоизолированной двери, вибрирующей под тяжелый бит, и смочил пересохшее горло минеральной водой, почувствовал укол совести. Наоми так серьезно улучшил свои навыки – неужели это результат подобных занятий?

Следом за Юри сложила гитару и вышла Кёко. Прислонившись к стенке и схватив бутыль с водой, она гаркнула:

– Эй, вам двоим еще рано расслабляться! Особенно тебе, молодой человек! Вам еще закаляться и закаляться.

Пока представился шанс, Юри, недолго поколебавшись, решил озвучить уже некоторое время мучивший его вопрос.

– Кёко, ты ведь придешь? В тот мир?

– Гм?

Революционерка подняла взгляд, пылающий амбициями.

В мир, где сейчас Юри. Полный яркого, но холодного света – мир шоу-бизнеса.

– Разумеется. Если я не заберусь на самую высокую точку, то мой голос не сможет облететь весь мир, – улыбнулась девушка.

– Тогда…

Дверь студии позади Юри продолжала отдавать колебаниями ему в затылок. Смешиваясь с тяжелой поступью барабанов, звук бас-гитары тонул на их фоне.

– Ты в самом деле хочешь взять с собой и Наоми?

Юри тогда впервые увидел, что Кагуразака Кёко обошла вопрос молчанием.

«А, она наверняка поняла, – подумал Юри. – Что когда-нибудь их дороги с Наоми разойдутся». Это осознавал даже он. Истинное призвание Хикавы Наоми не в том, чтобы быть басистом какой-либо группы.

Подумав об этом, Юри погрустнел.

– Чего это ты поник? – еще шире улыбнулась Кёко. – Ты ведь ничего не лишишься. Что с молодым человеком, что со мной – ты можешь встретиться с нами в любой момент, так ведь?

– Ну так-то да, вот только...

– Кстати, хотела у тебя спросить кое о чем. Что ты вообще думаешь о Хикаве Наоми?

– Очень люблю!

– Ну, это понятно. Что насчет товарища Эбисавы?

– Мафую я тоже очень люблю!

– То есть для тебя пол не играет роли?

– Ну тебе ведь тоже нравятся и те, и другие.

– Разумеется. Если бы я любила только половину людей, то и революцию могла бы закончить только наполовину. Но всё же ответь, что ты хотел бы получить от этих желаемых тобою людей?

– В каком смысле?

– Ну вот я, например, хочу ребеночка от моего возлюбленного.

– Я о таком даже не думал. Всё-таки, я парень… Просто хочу, чтобы мы были вместе.

Кёко, невольно хихикнув, провела рукой по щеке Юри.

– А помнишь ли ты то мгновение, когда влюбился?

Юри задумался. Молчание нарушал лишь гулкий бит, который просачивался через дверь. Мгновение, когда я влюбился? Кстати да, интересно, с какого времени я полюбил Мафую и Наоми?

Мы знакомы уже год… Наверное, где-то в то время… Я не мог успокоиться после самой первой встречи – или это из-за того, что с нами была Мафую? Значит, когда он решил преподать мне урок на вечеринке диджеев? Нет, ведь я захотел с ним встретиться еще раньше.

Так когда же?

– А это обязательно нужно помнить или нет?

– А как иначе. Ведь не понятно, в самом деле это любовь или же нет.

Слова Кёко поразили юношу в самое сердце.

– Возможно, что твои чувства и не любовь вовсе. Не более чем просто крепкая привязанность.

На ум Юри тут же пришли слова профессора Рубинштейна из письма. То есть я еще не ощутил того, что называют любовью? Об этом он решил поведать Кёко.

– Мой учитель сказал, что моей игре недостает чувственности. Говорит, потому что нет любви.

Пальцы Кёко нырнули в светлые волосы Юри.

– Проявляя любовь бездумно, ты лишь бездумно лишаешь её своей сути. Можешь делать как другие, а можешь позволить моему телу научить тебя...

Юри неосознанно отстранился.

– Ты тоже мне нравишься, Кёко. И у меня такое ощущение, что я виноват перед Наоми и Мафую.

Ладонь Кёко потянулась вслед и медленно скользнула по щеке вниз до самого подбородка.

– Хорошо. Это чувство очень важно. Желание сделать кого-то своим и только своим – это одна из двух сторон медалей. Лицевая, самая очевидная, но отсюда берет начало любовь.

– Даже так...

– Поэтому поразмысли вот о чём. Пусть Эбисава Мафую и Хикава Наоми разлучены, но у тебя есть возможность приехать к любому из них. И в этом промежутке времени твой предмет обожания будет твоим и только твоим.

Ощущая спиной пульсацию и поступь ритм-секции, Юри неторопливо размышлял о сказанном. Сейчас сердце Мафую из-за Наоми, сердце Наоми из-за Мафую не могли быть честны друг с другом.

Но Юри был в силах пересечь разделявший их океан. Он был в силах проводить время наедине с любым из них. Наверняка это замечательно. Даже если это лишь мимолетный сон, от которого к утру остается только грусть.

– Я даже не задумывался об этом в таком ключе...

– Потому что ты слишком добрый. Я не говорю, что нужно наглеть как я, но грех не воспользоваться такой удачной ситуацией. Потому что иначе… – На лицо Кёко вернулась злобная ухмылка. – Иначе ты, как и товарищ Эбисава, останешься у разбитого корыта. Так, ладно, пора бы уже нам двоим тоже поиграть. Пока наша ритм-секция не выдохлась, нужно что-нибудь спеть.

Однако, едва они открыли дверь, как звук стих. На полу, спиной к усилку, валялся Наоми, на его руке лежала завывавшая бас-гитара.

– Сэмпай! Наоми отключился! – закричала вошедшим бледная Чиаки, которая сидела рядом.

Вышло так, что Юри тем вечером, проводив шатающегося Наоми до дома, так и остался у него на ночь.

– Ты в порядке? Лицо до сих пор бледное.

– Да нет, нормально всё. Я просто не выспался сегодня.

Выяснилось, что он всю ночь не спал, возился с аранжировками, потом отсидел занятия, и после его еще на джем-сейшн потащили. Неудивительно, что Наоми свалился в обморок. «И ради чего он так упорствует», – подумал Юри.

– Я не слишком злоупотребляю твоим гостеприимством?

– Не бери в голову. Тэцуро всё равно уехал. Вроде как на Хоккайдо, «в поисках материала», как он выразился. Так что погостить ты приехал очень вовремя. Иначе бы он безостановочно доставал тебя просьбами сфоткать или взять интервью.

– Ясно. Значит, мы тут только вдвоём? Чем тебе помочь? Может, мне ужин приготовить? Ты отдохни пока.

– Нет, ужин я приготовлю сам, а ты лучше переоденься.

– Одолжишь тогда что-нибудь миленькое? Может, от матери осталось чего?

– Одень что-нибудь нормальное! И футон себе расстели! И ванну помой!

– Понял!

Положив кейс с гитарой на диван, Наоми закатал рукава и направился на кухню. Вскоре оттуда раздался мерный звук шинковки. Юри подпрыгивающей походкой зашел в гостиную. Наоми уже настолько привык к визитам гостя, что уже без стеснения им командовал. И Юри несказанно радовался такому обстоятельству, считая, что этом плане ему удалось обойти Мафую. Выходит, вот о чем говорила Кёко – пока я с Наоми, он полностью мой.

Однако, пока Юри за ужином пересказывал разговор, состоявшийся в Нью-Йоркском парке, Наоми слушал его рассеянно, а в конце задал такой вопрос:

– Слушай… А в Америке… Ты часто видишься с Мафую?

– М?

Видя, как Наоми не находит себе места от беспокойства, Юри ощутил раздражение. Я сижу тут, рассказываю, а он только о Мафую и думает.

– Чуть ли не каждый день!

Ну приврал чуток, подумаешь. На самом деле пересечься с ней удалось лишь единожды, в Нью-Йорке.

– Вместе ходили на живой концерт и спектакль. В школе у неё тоже, вроде как, всё хорошо.

– А, ага… Ладно, если так.

Наоми, забыв о подливке, жевал салат всухомятку.

– О тебе я с ней как-то и не говорил особо. Из-за реабилитации и занятий с репетитором времени в обрез. Да и новая школа тоже с музыкальным уклоном, поэтому у неё уже много друзей. Каждый день её обязательно зовут на вечеринку то туда, то сюда!

«Не слишком ли я наговорил лишнего, учитывая, что меня об этом не просили?» – подумал Юри, заметив, что Наоми молча отложил в сторону палочки для еды.

Когда понурый Наоми, прикончив ужин и приняв ванну, поспешно направился в свою комнату, Юри решил его отвлечь.

– Гм, мне кажется, или музыкальных инструментов у тебя с каждым разом становится всё больше?

Он оглядел комнату на восемь татами. По бокам от синтезатора на трехуровневой стойке разместились гитары, причем не только бас, но и акустика, и электро.

– Да, вот только почти всё это – подарки. И я хоть по-прежнему занимаюсь аранжировками, всё же хочу играть на настоящих инструментах.

С этими словами Наоми сел перед синтезатором и нацепил наушники. Совершенно позабыв о присутствии Юри, он устроил гляделки с нотами. Неужели разговор о Мафую стал для него потрясением?

Заскучав от отсутствия интереса со стороны собеседника, Юри снял с гитарной стойки Epiphone Casino, поглядел издали на ноты, и, подстроившись под ритм, доносившийся из наушников, сыграл небольшую импровизацию. Мгновение спустя Наоми вскочил со стула и сдернул с головы наушники.

– Ой, извини, она подключена что ли?

После осмотра кабелей оказалось, что гитара в самом деле была соединена с наушниками через внешнюю звуковую карту. Уменьшив громкость, Наоми смягчился:

– Ладно, продолжай. Поиграй немножко. Всё равно на аранжировку гитар у меня нет сил.

Когда Юри исполнил все фразы в различных стилях, как и было указано, Наоми опять надел наушники.

– Извини, я еще посижу. Можешь ложиться спать, я постараюсь не шуметь.

– Опять? Пошли поспим вместе!

То ли игнорируя, то ли попросту не расслышав слов Юри, Наоми, время от времени поддаваясь сонливости, клевал носом, но продолжил пялиться в интерфейс компьютерного секвенсора. Юри нехотя залез под одеяло, но не находил себе места и не мог уснуть.

Через три часа его терпение лопнуло, и он слез с кровати. Подкравшись сзади к Наоми, он оперся на его плечо подбородком и прильнул к щеке.

– Уа-а!

Вокруг шеи запаниковавшего Наоми обвилась пара рук, не давая ему встать.

– Эй, ты чего?! Почему не спишь?

– Без тебя сон не идет. Я наконец ночую у тебя, а ты!..

– Я просто хотел до утра закончить с аранжировкой и дать послушать сэмпай.

Даже с обратной стороны наушников до Юри доносились слабые отголоски песни.

– Новая? На следующем концерте сыграете, значит?

Хотя вопрос был задан в непринужденной манере, Наоми снял наушники, несколько раз прокашлялся, сел поудобнее и наконец кивнул.

– Ну а зачем такая спешка? До концерта же еще полно времени.

– Придут люди от независимого лейбла.

– Эм… Это значит...

Юри, присевший на корточки рядом, поднял голову.

– То есть, вы сможете официально заявить о себе?

– Ну, сможем ли, не знаю, но хотим.

Юри изрядно удивился. Он и прежде знал, что Кёко метит в профессиональные исполнители, но услышать из уст Наоми подобное заявление никак не ожидал.

– Ну и что? Спешка-то причем?..

– Но ведь чем раньше мы заявим о себе, тем раньше… ну… приблизимся к Мафую...

Юри поднял взгляд к потолку и вздохнул. Всё-таки только о ней он и думает.

– Но ведь у вас с Мафую будут совсем разные сферы! А ты вообще прежде всего музыкальный критик! Даже эта область куда ближе к классике!

– Пусть так, дело не в этом. Сейчас я просто не смогу быть с ней наравне.

«У Наоми была отличная возможность в летние каникулы съездить в Америку и повидаться с Мафую, но он так и не набрался смелости. Да еще и искал всякие отговорки. В бессонные ночи он отчаянно пытается чем-то занять голову, лишь бы не думать о ней», – подумал Юри.

– Уже три на часах. Тебе же еще в школу с утра.

– По средам мне ко второму, успею еще немножко вздремнуть. А ты не переживай и ложись уже!

Наоми похлопал его по голове. «Обращается со мной как с ребёнком, хотя сам еще ребенок», – мысленно возмутился Юри, плюхнулся на пол и верхней половиной туловища лег на колени Наоми.

– Эй, так ты мне мешаешь!

– Спой колыбельную.

– Не говори ерунды. Ты младенец что ли?

Посмотрев на стрелки циферблата, Юри вдруг воскликнул:

– Точно! Спой «Среда, утро, три часа».

Если он сейчас мне не откажет, как отказал Мафую, то тогда я смогу похвастаться перед ней, когда опять вернусь в Америку. Однако Наоми повернулся к монитору.

– Бесполезно даже пытаться. Я не смогу.

– Почему?

– Потому что без Саймона и Гарфанкела это бессмысленная песня. Бесполезно просить меня исполнить в одиночку...

– Нет не бесполезно! Когда я с Мафую...

– С Мафую?

– Эм… это не так уж важно.

Юри, продолжая лежать на коленях Наоми, повернул голову на бок.

– Ну и ладно. Раз ты упираешься, то я усну тут, договорились?

– Не спи на мне!

В итоге Наоми дотащил гостя до кровати и бросил прямо на одеяло. Окутанный запахом Наоми, тот свернулся калачиком и сомкнул веки.

Стану ли я благодаря таким вот пустяковым стычкам и мелочным ссорам занимать в сердце Наоми больше места? Хотя бы столько же, сколько там отведено для Мафую.

Тем летом Мафую заявила о своем возвращении полным собранием фортепианных концертов Бетховена. Юри уже давно слышал об этом, то теперь, взяв в руки коробочное издание на трех дисках, оказался вновь охвачен сильными эмоциями.

Хотя Мафую наконец вернулась в тот же мир, что и Юри, их очередная встреча состоялась лишь в сентябре. Эбисава Чисато, давая гастроли вместе с Бостонским симфоническим оркестром, пригласил заодно и Юри.

– Как бы это сказать... – проговорил Эбисава Чисато по телефону. – Мне подумалось, она захочет обсудить с тобой свой следующий альбом.

– Следующий альбом?

– Ну, именно она выразила желание записать Бетховена со мной и моим оркестром.

Услышав подобное предположение, Юри еще больше удивился. Он ожидал подобной инициативы от звукозаписывающей компании или от Эбисавы Чисато, но никак не от неё.

– Моя девочка изменилась. И всё это… после встречи с ним.

Сожалея о чем-то своём, Эбисава Чисато вздохнул.

«Повстречавшись с Наоми, Мафую изменилась. Даже под строгим присмотром отца», – подумал Юри, ощутив укол в груди.

– Как бы то ни было, на предложения звукозаписывающей компании она отвечает отказом, выставляя напоказ всю своенравность. Хотя я не думаю, что это плохо. Вот потому я и говорю, что следующий альбом она наверняка собирается записать с тобой.

«Второй альбом-комбэк, получается, запланирован на зиму. Необычное выбрано время. Куда она так торопится?» – задался вопросом Юри. «Но ведь она сама высказала желание сыграть вместе». Однако радости по этому поводу он не ощущал.

Уже в Бостоне, после концерта, в репетиционной комнате для клавишных, Юри наедине с Мафую начал обсуждение деталей.

– Скрипичная соната? Опять Бетховен?

– Да. Давай закончим то, на чем остановились, – отозвалась Мафую.

Ровно год прошел с той истории. Мафую вместе с Юри уже записывала скрипичную сонату Бетховена для грандиозного возвращения на сцену. Тогда из-за проблем с пальцами всё рухнуло, но теперь интерес возрос еще больше.

– То есть, Пятую и Девятую?

Мафую, сидевшая за фортепиано, неуверенно кивнула в подтверждение и смущенно опустила взгляд на клавиши.

– Вместо пятой я хотела бы сыграть седьмую...

– Почему?

Соната для скрипки и фортепиано до минор, безусловно, была типично пылкой для Бетховена, но Юри, из-за явно бросающейся в глаза безвкусной заглавной темы, сказать по-правде, несколько её недолюбливал. Мафую сперва растеряла нужные слова, но вскоре сбивчиво заговорила:

– Эм… Наоми, до этого, когда мы спорили о скрипичных сонатах, сказал, что это его любимая...

Юри округлил глаза и, ощутив, как в неосознанно напрягшихся плечах тают силы, с сожалением вздохнул.

И всё-таки Наоми, да?

То есть она выбрала Бетховена из-за него? Она выбрала дуэт со мной только для того, чтобы её услышал Наоми? Если он получит демку с записью от меня, то просто не сможет не послушать.

– Юри, ты что, сердишься?

– Нет. Не сержусь. Я ведь всё ещё очень тебя люблю.

Под взглядом округленных глаз Мафую он набрал своего менеджера и попросил внести в расписание поправки.

– Ну, даже если ты выпустишь ради него диск, не уверен, найдется ли у него время послушать, – со злорадством заметил Юри.

– Ты с ним разговаривал?

– Ага. Хотя о тебе он не обмолвился ни словом.

Приблизившись, он обвил руками шею Мафую.

– Наоми показался мне полностью поглощенным делами группы.

– Даже без меня Feketerigó все ещё существует…

Тоска и радость смешались на лице Мафую, которое напоминало мраморное изваяние. Юри ощутил укол, слово проглотил розу, щедро усеянную шипами обожания, но всё же продолжил гнуть свою линию.

– На их следующем концерте, если всё получится, я тоже выступлю. Наоми меня упросил. Буду играть твои партии.

Это тоже было правдиво только отчасти. Пока что никаких просьб не поступало. Лишь Кёко полушутя обмолвилась, мол, не выступить ли им с гостем. Однако теперь лицо Мафую заметно посмурнело.

«Наоми просто безнадежен», – мысленно выругался Юри. «Взял и бросил Мафую. Да и она хороша. Вместо выдумывания отговорок после реабилитации лучше бы быстренько смоталась к нему в Японию.

Интересно, сей удивительный жар, что теснится в моей груди, – это любовь?

Но я не могу вспомнить, когда же именно я в неё влюбился. Она с первого дня знакомства приковала к себе моё внимание, но в какой же момент мне стало так мучительно больно?»

Юри с трудом, но выбил себе на время пребывания в Бостоне три дня выходных, которые собирался посвятить Мафую. Однако на прогулках и во время ужина та витала в облаках, и беседа не задавалась. Не сумев утолить одиночество, Юри вернулся во Францию и сделал звонок Наоми.

– В Бостоне я повидался с Мафую. Завидуешь?

После недолгого, но томительного молчания его собеседник заговорил:

– Ясно. У неё всё хорошо?

– Я спросил, ты завидуешь или нет?!

«Из-за чего такое сухое приветствие?» – с раздражением подумал Юри.

– Это всё ты виноват! Мафую перестала со мной общаться, когда я попытался заговорить о тебе!

«Это ложь», – упрекнул себя Юри. Мафую избегала его только потому, что он сам говорил лишь на неприятные ей темы. Тем менее Юри продолжил изливать желчь.

– Теперь она меня ненавидит. А я даже не успел ничего с ней обсудить.

– Нет, это невозможно…

Поплакавшись какое-то время, Юри загрустил уже по-настоящему.

– А что, если она не захочет больше меня видеть? Ты ведь возьмешь на себя ответственность в этом случае, верно?

Наоми сбивчиво забормотал что-то в ответ. Обговорив затем некоторые детали будущего визита в Японию, Юри повесил трубку.

Ну и пусть. Мне плевать, что станет с их отношениями. Как и сказала Кёко, я буду довольствоваться тем, что могу проводить время с кем угодно из них. И пока между ними лежит безнадежная пропасть шириной в океан, их голоса не смогут достичь друг друга.

До самого октября Юри мотался между Японией, Европой, Америкой и был ужасно занят, так что не удавалось даже обсудить с Мафую их совместный альбом. Находясь в Японии, он обычно оставался у Наоми, где время от времени играл на гитаре, слушал его демо-записи, а после они до поздней ночи болтали о разном. Наоми, ужасно робея, выспрашивал его о Мафую и жадно ловил каждое слово.

– Знаешь, вот маэстро Эбисава сколько раз уже в Японии был и, говорит, если Мафую всерьез надумает с тобой увидеться, то может, и её с собой возьмет.

– А… ну… хорошо, наверное…

Юри, зная, что от подобных слов собеседник ещё больше сникнет, всё-таки не мог остановиться.

Как он и думал, плечи сидевшего на той же кровати Наоми понуро обвисли. Задорно похлопав его по спине, нарочито бодрым голосом он начал упрашивать:

– Кстати, ты лучше покажи, какие песни вы будете играть на зимнем концерте. Я сейчас же сяду писать соло. Хочу выступить с вами!

– Ну показать-то я не против. Но получится ли у тебя выйти с нами на сцену, не знаю. Сэмпай ещё не дала четкого ответа.

Наоми передал несколько запрошенных сэмплов, среди которых были записи с концертов и репетиций времен полного состава, включая и те, где Мафую играла на клавишных. При повторном прослушивании сразу становилось заметно её отсутствие в миксе. Потому что бас Наоми буквально прорезал всю песню, желая поддержать её несуществующий звук.

– Кстати, а когда ты впервые сыграл вместе с Мафую? – спросил Юри, сняв наушники.

– В прошлом году. В мае, кажется. Налетев, как ураган, я насильно навязал ей противостояние баса и гитары…

Запись, которую он слушал, была времен культурного фестиваля, то есть это то, что получилось уже после полугода совместных репетиций.

Если сравнить просто звучание её гитары и гитары Юри, то Мафую, можно сказать, за какие-то полгода достигла его уровня.

– А что вы сыграли?

– «Героические вариации».

– Ого. Это же, можно сказать, её святая святых. И ты смог за ней угнаться?

– Я репетировал как проклятый! Ну и пару военных хитростей применил.

Голос Наоми смягчился, словно его пропустили через старый ламповый усилитель.

– В тот момент ты и полюбил Мафую, да?

– Че-чего это ты вдруг?

– Просто я считал, что люблю Мафую не меньше твоего. Однако на днях Кёко сказала, что если я не помню момент, когда влюбился, то это и не любовь вовсе.

– Что за разговор такой у вас был?..

Наоми от удивления перекатился на спину.

– Ну так вот, помнишь ли ты, когда всё-таки влюбился в Мафую?

– Гм, у нас же не ночные посиделки в летнем лагере, в конце концов.

– Ну и ладно, расскажи! Ты влюбился, как только её повстречал?

– Нет, не так сразу… Хотя место было тем же самым…

– Ну-ка ну-ка, говори, о чем речь? Ну же, ну же! – начал канючить Юри.

И Наоми рассказал. Как случайно встретился с Мафую на удивительной куче из сваленного мусора в горах рядом с морем. И о том, как они вдвоем вновь там очутились.

Однако он наотрез отказался поведать, где это место и чем они там занимались.

– Ну почему ты не рассказываешь самого интересного. Может, я тоже хочу там побывать, – вновь завел свою песню Юри, забравшись верхом на Наоми.

– Ни за что не скажу. Даже не проси, – несвойственно резко ответил Наоми, мотая головой.

– Ну почему?

– Ну… есть причины. О настолько личном не рассказывают. Ведь дело касается не только меня, но и Мафую.

Юри насупил брови и всем весом навалился на грудь Наоми.

– Эй, ты слишком тяжелый! Слезь с меня!

Спихнутый в сторону, Юри едва не свалился с кровати. Поворочавшись на том же месте, он вновь нацепил наушники.

Юри не мог сопротивляться его музыке. Потому что и песня, и басовая линия словно вонзались в самое сердце. «Это и есть любовь, которую слышно в звучании?» – подумал он.

– Слушай, Наоми.

Сдвинув наушники вниз, Юри шепотом задал вопрос, который наложился поверх песни:

– Ты до сих пор любишь Мафую?

– Ну разумеется, – тут же раздался ответ, не потребовавший и секунды раздумий.

«Тогда, – начал размышлять Юри, потянувшись к гитаре, – если на следующем их концерте я стану их вторым гитаристом, то он свыкнется со мной. И затем его чувства переключатся с Мафую на меня».

Эти мысли вызвали в нем невольную радость.

Новые песни он тоже прослушал. «Если бы на моем месте была Мафую, как бы она сыграла, как бы украсила его бас своей гитарой?» – размышлял Юри, пока его пальцы блуждали по струнам.

Первые серьезные репетиции с Мафую начались в ноябре. По возвращении в Америку всю первую неделю Юри растратил на встречи и лишь бегло прочел ноты, даже не прикоснувшись к инструменту.

Если говорить начистоту, Юри и Мафую, как исполнители, не слишком сходились характерами. Музыке Юри из-за переизбытка чувств был присущ сладковатый привкус, Мафую же придерживалась холодной, едва ли не механической точности.

Поэтому Юри очень внимательно прислушивался к фортепиано Мафую.

Почему, интересно, перед глазами всплывает образ Наоми?

И раз уж я о нём вспомнил, не могу не задаться вопросом: «А каким образом поддержал бы фортепиано Мафую он?» Подобные мысли породили внутри его головы доселе не представлявшиеся различные сочетания мелодии фортепиано и его воображаемой скрипки. Ни о чём ином он сейчас думать не мог.

Однако когда дело дошло до непосредственно репетиции, все его представления разлетелись вдребезги. Когда фортепиано передало ведение главной темы скрипке, Юри показалось, что он будто бы топчет тонкий узор изморози. Краем глаза он заметил, как напряглась Мафую. Неуклюжая скрипка угрожала размолотить в пыль хрупкое арпеджио. Побочная партия в ми-бемоль мажоре, хрустальную лестницу к которой аккуратно воздвигла Мафую, казалось, тоже рассыпается в прах от его перескоков. Но Юри не мог остановиться. Если он остановится, то всё попросту рухнет. Ему удалось, кое-как подперев осколки друг другом, сохранить музыкальную целостность. Нельзя останавливаться. Наверное, Мафую тоже это понимала. После разработки, которая напоминала двух змей, готовых вцепиться друг другу в глотки, Мафую без всяких условных сигналов, одним махом пролетев сквозь репризу, силком потянула за собой мелодию Юри и рухнула затем в заключительный аккорд.

Когда конфликтующие отзвуки обоих инструментов окончательно впитались в звукопоглощающий материал стен, Юри медленно отвел скрипку от подбородка и издал короткий вздох.

– Что с тобой?.. Звук как будто совсем не твой.

В ответ он лишь помотал головой.

– Мы ведь не рок-музыку играем.

Её слова ввели его в ступор. Не удивительно, ведь Мафую была с этим немного знакома. С тем, что так полюбилось ушам Юри и звалось рок-звучанием. Хотя она и не догадалась, что этот звук принадлежит Наоми.

Поглядев через стекло контрольной комнаты, он увидел продюсера, который несколько раз неодобрительно покачал головой.

– Хотя я не вижу смысла продолжать, но спросить обязан… Будем делать пробную запись второй части? – раздался из мониторных динамиков его голос.

Юри растерялся и вновь посмотрел на Мафую. Но в ответ получил лишь сбитый с толку взгляд.

С того дня у них состоялось ещё несколько репетиций, но неприятное ощущение осталось. Инструменты грызлись, ритм не сходился. Динамика тоже стала плоской, монотонной. Акценты звучали невыразительно. И при этом Юри неосознанно искал басовую партию Наоми, которая поддержала бы фортепиано Мафую.

Пока Юри тщетно пытался записать удачный дубль, весьма некстати подкрался день очередного перелета в Японию. Из-за запланированной телевизионной трансляции он не мог более задерживаться в Америке.

– Я решила повременить с нашими планами… – мягко произнесла Мафую, провожая Юри до аэропорта.

Сопровождавший их Эбисава Чисато хранил молчание, и по его лицу ничего нельзя было прочесть.

– Я тоже не знаю, как будет лучше. Такое чувство, словно что-то не дает мне нормально аккомпанировать под фортепиано. Если вдруг захочешь попробовать еще раз, думаю, стоит выбрать другие произведения. Контракт со звукозаписывающей компанией обязывает меня до июня записать альбом на двух дисках.

Юри невольно опустил взгляд. Он не мог смотреть на печальное лицо Мафую.

– Это не твоя вина. Всё из-за меня.

За время полета он несколько раз переслушал пробную запись седьмой сонаты. Даже в бедном звуке айпода были четко различимы изъяны в исполнении Юри. Но почему? В моей голове ведь было такое идеальное созвучие, так почему же пальцы не смогли его передать?

Он убрал наушники. Откинулся на спинку и закрыл глаза, впустив в себя гул реактивного двигателя.

Интересно, прояснится ли что-нибудь после встречи с Наоми?

– Я уже настроил синтезатор, чтобы звук подходил к твоей гитаре, – произнес Наоми, едва Юри зашел в студию.

Накануне концерта группа скинулась и взяла в аренду помещение на восемь татами, перебравшись из тесной комнатки на третьем этаже музыкального магазина в более просторную. Однако из-за обилия инструментов и аппаратуры даже она казалась маленькой. В самом центре стоял черный синтезатор на восемьдесят восемь клавиш.

– Он будет считывать твой звук и автоматически подыгрывать. В соло у тебя быстрая атака, поэтому я увеличил частоту, но уменьшил плотность фидбэка, как велела сделать сэмпай.

Юри несколько раз перевел взгляд с Наоми на синтезатор и обратно.

– Наомиспасиболюблютебя!

– Уа-а!

Юри импульсивно обнял Наоми. Бас-гитара, стоявшая на стойке рядом, едва не опрокинулась.

– Это правда? Кёко разрешила мне выступить с вами?!

– Не обязательно каждый раз лезть обниматься!

Наоми на миг растерялся, а затем попытался отлепить от себя скрипача.

– Сможешь ведь взять выходные до следующей недели? Как-никак, скоро Рождество.

– Конечно. Ради тебя освободил график. Хотя после концерта в тот же день придется на всех парах вечерним рейсом лететь в Америку, но я постараюсь.

– Ясно. Что ж, я рад, что ты полон сил. По телефону ты показался мне каким-то грустным.

– А, угу…

Перед вылетом из Лос-Анджелеса, когда Юри сделал предварительный звонок из аэропорта, он ещё был удручен неудачной репетицией с Мафую.

– Что-то случилось?

– Нет, ничего. Все в порядке.

Ведь он наконец-то выйдет на одну сцену с Наоми. И он не хотел разговорами о Мафую вызвать грустные воспоминания.

– Ты зарядил меня хорошим настроением. Спасибо, – поблагодарил Юри и заключил его в объятия. Когда Наоми похлопал его по плечу, давая знать, что пора бы уже перестать обниматься, в студии ощутимо повеяло потоком свежего воздуха. Это открылась звуконепроницаемая дверь.

– Ой, мы, кажется, не вовремя.

– Нао, чем это ты занят?

Вошедшие в студию Чиаки и Кёко практически одновременно прокомментировали увиденное. Вывернувшись из рук Юри, Наоми сбежал на безопасное расстояние.

– Вы ведь, как вернетесь домой, будете спать в одной кровати. Не могли, что ли, потерпеть до ночи? – поинтересовалась Кёко.

– О-откуда ты узнала? Что мы… вдвоем...

– Вот это поворот. Я и не знала, просто спросила наугад.

– Нао, ты отвратителен.

– А-а-а-а! Мы спали вместе только один раз! Сейчас мы стелим вторую постель на полу!

То, что Наоми являлся объектом постоянных нападок, и то, что стоило Чиаки сесть за барабанную установку, начиналась настройка инструментов в натянутой обстановке, было для Feketerigó естественным. Юри, вдохнув полную грудь нойза, который заполнял небольшую студию, вытащил свою гитару.

– Что, может, на разогрев какой-нибудь кавер? Жюльен, есть предпочтения?

В ответ Юри озвучил идею, которая неожиданно пришла ему в голову:

– Если можно, то хочу сыграть Саймона и Гарфанкела «Среда, утро, три часа».

– Хватит, Юри! – нахмурился Наоми. – Я же говорил тебе, что не получится.

– Почему? Мне очень хочется послушать. Ты ведь можешь спеть дуэтом вместе с Кёко.

– Да ну, это же фолк! – поморщилась Чиаки. – Ни барабанам, ни электрогитаре там нет места!

– Мы можем попробовать рок-аранжировку!

– Нет, не выйдет. Я пока не довела до совершенства скоростную технику.

Когда трое готовы были устроить перебранку, Кёко, спокойно закончив настройку гитары, решила вмешаться:

– Жюльен, значит, ты имеешь стойкое желание услышать «Среда, утро, три часа»?

Юри кивнул.

– Я знаю, что это любимая песня Наоми. И я слышал её мельком на одной из улиц Нью-Йорка.

– Ну и что? Твоё объяснение ничего не меняет, – пожала плечами Кёко. – Эта песня очень, очень особенная. Мы с молодым человеком не сможем её спеть. Мой голос потому что очень звучный.

– А если как обычно, ты будешь мейн-вокалом, а Наоми на подпевке?

– Вот потому-то и не получится. Песня особенная, – помотала головой Кёко. – Ты поймешь, если послушаешь.

Получив такой ответ, Юри наконец сдался. Интересно, о какой особенности они говорят? Ведь не только Наоми упирается, но и Кёко.

– Давайте тогда по-старинке, с Eagles, – поставила она точку.

Юри перекинул ремень стратокастера через плечо. Гм, в какой же манере мне лучше сыграть, чтобы слиться со звучанием группы? Меня уже наполняет горячий восторг. Среди записей, которые дал мне послушать Наоми, были и Eagles. Главную партию пел он. Плач гитары Мафую еще больше подчеркивал незрелость голоса Наоми.

Сейчас мой черед заставить его плакать. От подобных мыслей Юри почудилось, что гитара в его руке словно пылает.

Вся группа переглянулась, четыре удара палочками друг о друга задали такт. Однако едва они начали играть, как всё стихло.

Чиаки, в отличие от Мафую, не прощала ошибок. Без лишних раздумий просто остановилась.

В тишине, которую нарушал лишь генерирующий бессвязный сигнал синтезатор, взгляды Кёко, Чиаки и Наоми сошлись на Юри. Не в силах их выдержать, он опустил голову.

– Как будто на сцену вдруг опустилось лезвие гильотины, – отпустила Кёко нагнетающей жуть упрёк в адрес Юри.

Но он сам всё прекрасно понимал. Внутри появилось то же неприятное ощущение, как и в тот раз, когда он растоптал игру Мафую. Теперь и гитара всё рушит?..

– А может это у синтезатора с настройками что-то не то?.. – попыталась оправдать его Чиаки.

Наоми, неопределенно кивнув, склонился над клавишами. Но Юри лучше всех понимал, что дело отнюдь не в синтезаторе. Не в настройках. Изобилующая квинтолями и секстолями мелодия тоже хорошо подходила к ритму. Однако сыграться не получилось. От грува поплыла только гитара Юри.

Почему же? Я же играл в точности как Мафую.

– Нет необходимости копировать стиль товарища Эбисавы, – со вздохом произнесла Кёко.

Краем глаза Юри заметил, как напрягся Наоми.

Это так явно слышно? Наверное. По-другому и быть не может.

– Но я не знаю, как можно играть иначе. Этот рифф сочинила сама Мафую под голос Наоми.

Бас Наоми, его голос, связанный с ним синтезатор. Чтобы танцевать поверх этого, Мафую отточила шаг. Почему же у меня не получается повторить эту мысль, обращенную к Наоми?

Ведь я тоже люблю его ничуть не меньше.

– Юри, давай попробуем ещё раз, но только уже без синтезатора, – напряженно произнес Наоми и добавил несколько жестче обычного: – Ты слишком долго слушал записи Мафую, из-за чего зациклился на них, и в итоге это отразилось на звуке.

Наоми установил ручку громкости тоногенератора на ноль, и звучание группы стало естественным, что позволяло легко различить малейшие ошибки. Куда отчетливей, чем когда не так давно Чиаки остановкой барабанов прервала репетицию.

Испарина четырех музыкантов впиталась в разогретый воздух.

– Без остановки… – просочился из глотки Юри хриплый голос.

– М?

Кёко вперила в него пристальный взгляд. Отведя глаза, он продолжил:

– Давайте сыграем от начала до конца без остановок. Как на записи. Чтобы потом я прослушал и подумал над своими ошибками.

Взгляд Чиаки медленно скользнул от Юри к Наоми. Наоми молча кивнул и закрепил на микрофонной треноге простецкий портативный диктофон. Однако, увидев увлажненные глаза Юри, в которых отражался вопрос: «Точно можно?», он захотел выбежать из комнаты.

Ощущая себя преступником, которого ведут на казнь, Юри прижал к бедру страт, перехватил медиатор и стал отсчитывать удары палочек Чиаки.

Той ночью он не стал ночевать у Наоми. Вернувшись в привычный токийский отель, он повалился на кровать и начал размышлять, одновременно слушая на повторе запись, которую Наоми прислал ему по электронке.

Неизменно негармоничный звук на протяжении всех трех часов репетиции.

Да что это со мной? Чем дольше я играю, чем больше вслушиваюсь, тем меньше понимаю. Я словно не играю, а плыву в темном море, ориентируясь лишь на мерцающие блики. В следующей части ответная реакция настолько острая, что едва не режет пальцы, но ансамбль оказался разрушен.

От участия в концерте Юри отказался сам. Сейчас он попросту не мог играть на гитаре бок о бок с Наоми.

Как и Мафую, он думал о Наоми.

Как и Наоми, он думал о Мафую.

Он решил еще раз послушать запись неудачной репетиции Бетховена. Но фальшивая игра лишь разбередила рану. На глаза навернулись слезы.

Похоже, нельзя просто взять и стать чьей-то заменой.

Наверно, мои чувства – никакая не любовь, а лишь детский каприз. В таком случае, я не могу быть рядом с ними, так ведь?

Ведь необходимости во мне нет. Будут вместе лишь Наоми и Мафую. Когда кто-нибудь наберется смелости и пересчет океан, отпадет нужда в дублере вроде меня.

И что же тогда мне делать?

Обессиленный от печали Юри стянул с головы наушники и кое-как поднялся с кровати. Затем, некоторое время посидев перед компьютером, наконец набрался решимости.

Переконвертировав звуковые файлы, он электронным письмом отправил их московскому товарищу времен учебы в консерватории с просьбой передать их профессору Рубинштейну. По-хорошему стоило переписать аудиодорожки на магнитную ленту и отправить в посылке, но Юри желал услышать ответ как можно скорее, а профессор электронной почтой не пользовался.

Впервые он попросил у кого-то помощи с музыкой. Кликнув по кнопке «отправить», он опять не находил в себе сил перебраться на кровать – хмурая тоска прочно засела в его груди. Уже собираясь закрыть окошко с почтой, Юри вдруг обратил внимание на одну деталь и невольно вскрикнул.

В приложенных файлах оказалась не только скрипичная соната, но и совместная репетиция с Feketerigó. И что теперь? Возьмет и послушает ведь, а он вряд ли имеет пристрастие к рок-музыке.

Юри взглянул на часы. Минутная и часовая стрелки смотрели ровно вверх, знаменуя окончание непростого дня. Собрав остатки сил, Юри плюхнулся на кровать.

Ответ от профессора Рубинштейна пришел на удивление быстро – уже на шестой день. Случилось это как раз накануне выступления Feketerigó. Едва Юри вернулся из офиса телекомпании в отель, его остановили на ресепшене и вручили заказное письмо. Увидев имя отправителя, он чуть не осел на пол. Поднимаясь на лифте, он едва сдерживал желание тут же распечатать конверт, но все же сумел дотерпеть до своего номера.

«Прослушал обе», – говорилось в первых строчках письма.

Юри вздрогнул. Значит, он ознакомился не только со скрипичной сонатой, но и с репетицией Feketerigó...

«Если собрать все записи твоих исполнений, эти две будут среди них самыми замечательными».

Не веря своим глазам Юри вновь и вновь перечитывал вторую строчку.

«Однако тебе до сих пор так и не удалось поймать то самое чувство. Попытайся не упустить его, когда будешь вспоминать о том моменте, когда ты влюбился».

Юри лежал на кровати, глядя вверх.

Положив письмо на лицо, он вдохнул в себя запах России.

Момент, когда я влюбился. Так это в самом деле важно?

Когда, где, с чего начались с мои чувства? С какой точки возникла эта боль в груди? Все ли влюбленные могут вспомнить? Или же именно потому, что почти все люди забывают об этом, неисчислимое количество песен после рождения выпадают из хит-чартов?

Юри немного повалялся на кровати, изнывая от мук, затем подполз к телефону и набрал Наоми.

– Юри? Наконец-то! Я переживал, тебя с того дня не было слышно. Ты что, расстроился? Не волнуйся, такое часто бывает, что порой группа не может сыграться.

– Угу. Но тут другое. Я просто очень занят был, вот и не звонил.

От полных заботы слов Наоми на глаза Юри навернулись слезы.

– Да и позвонил я не поэтому.

– А, ты про концерт? Ты ведь придешь послушать?

От притворной бодрости, которое слышалось в голосе Наоми, Юри стало горько.

– М-м, нет, я не приду. Я взял рейс пораньше, поэтому днем уже вылетаю.

– Эм...

Голос Наоми поблек.

– Знаешь, я не могу прийти только для того, чтобы послушать. Иначе меня охватит досада.

Недосягаемый свет софитов слишком ослепителен. Невыносим. Поэтому Юри до сих пор бежит. В поисках прибежища он сбежал из Америки к Наоми, а теперь бежит из Японии обратно к Мафую.

Но перед этим во что бы то ни стало необходимо убедиться кое в чем.

Если он не сумеет найти ответ, музыка Юри уже никогда не сможет достичь любимого человека.

– Скажи, Наоми, а что ты думаешь обо мне?

На том конце послышался звук, словно собеседник поперхнулся. А затем донесся еле различимый шум, свойственный реп-точкам. Где это он? Раз завтра концерт, то, может, в фойе студии?

– Эм… с чего это ты вдруг? – вернулся с ответным вопросом неуверенный голос Наоми.

– Для тебя лучше Мафую. Я же… не подхожу. Вы оказались разделены, и я прилагал все силы, чтобы быть вместе хоть с кем-нибудь. Но всё же...

Юри сам ощутил, каким горячим и влажным стало его дыхание.

– Я не знаю. Я очень люблю и тебя, и Мафую, но до сих пор не уверен, настоящие ли это чувства. Я хочу быть вместе, но хоть я с тобой, хоть с ней, почему-то мне больно, не получается играть музыку, и я уже не знаю, что делать.

– Н-не говори такие вещи так громко! Сэмпай позади меня всё слышит и скалит зубы! В общем, я понял, не пла… Ау, сэмпай, ты что дела...

Голос Наоми перестал доноситься из динамика. В следующую секунду в уши Юри вонзился уверенный слащавый голос.

– Ты вот так возьмешь и вернешься в Америку? Не сумев совладать с нашим роком, ты решил от нас отвернуться?

– Эм… Да… Я просто сбегаю.

– Твоя неимоверно пугающая прямота настолько прелестна, что мне стало жутко любопытно, как же тебя воспитывали...

Смех Кёко прозвучал как ветер, который в преддверии бури треплет верхушки деревьев.

– Впрочем, я хотела сказать о другом. Разве вежливо оставить прощальные слова только лишь молодому человеку? Ведь может случиться так, что ты больше не вернёшься, согласен?

– Эм… Да, извини. Кёко, я всё понял.

– Ты ведь помнишь, кто я?

– Революционер?

– А точнее...

– Революционер любви...

– Верно. Я слышу революционные песни со всего мира. А потому и все песни о любви.

Ненадолго задержав в груди горячий выдох, Юри прижал к животу подушку и перекатился на неё. Затем переложил телефон в другую руку и обдумал её слова.

– Твоя любовь – как стерео, – сказала Кёко.

– Э?..

Издав невнятный звук, он сглотнул и невольно прижал руку к животу.

– Поэтому, если ты внимательно послушаешь «Среда, утро, 3 часа», то поймешь, – дружественно прозвучал сладкий голос. – Только непременно в наушниках. Это очень, очень особенная песня. В ней таится разгадка твоей любви. Ну что ж, удачи на полях сражений.

Голос Кёко исчез. Очевидно, она вернула телефон владельцу, поскольку в уши Юри потекли его прощальные слова извинений. Бессильно повалявшись после разговора какое-то время на кровати, Юри приподнялся и поглядел на ночное небо, простершееся за окном тридцать шестого этажа. Не проглядывало ни звездочки.

Изобиловавшие вокруг звуки реактивных двигателей потихоньку стихали, навалившаяся на тело тяжесть от ускорения ослабла, потухла лампочка «пристегните ремень».

Рейс из Нариты в Лос-Анжелес. С соседнего сидения раздавалось уже мерное сопение быстро уснувшего менеджера. Видать, утомился всюду кланяться и упрашивать, потакая капризам мечущегося по миру скрипача.

Юри достал из кармана айпод. Открыл список скачанных вчера песен. «Среда, утро, 3 часа». Он до сих пор сомневался, поможет ли она ему чем-то. Вчера ночью его наконец сморило, и послушать он её не успел.

А может не хотел, страшась скрытого в ней ответа.

Страшась, что ответ лишит его возможности видеться и с Мафую, и с Наоми.

Юри потерял счет времени и не знал, сколько уже несут его крылья, прорезая тучи. Вскоре за окном посветлело, и глазам открылась безбрежная синева.

Океан. Юри пересекал ту самую пропасть, что лежала между Мафую и Наоми.

Осторожно взяв пальцами наушники-вкладыши, он сунул их в уши. После того как он нажал на название файла, заиграл гитарный перебор, напоминавший барабанящие по окну капли утреннего дождя. Мягкая поступь бас-гитары бережно поддерживала гитару в нижнем регистре. Чуть позже хлынул потоком совершенный дуэт голосов Пола и Арта.

Он понял всё с первых фраз. Почему Наоми не мог спеть один. Почему не мог спеть вместе с Кёко. Возможно, во всем мире лишь Полу Саймону и Арту Гарфанкелу было под силу сплести подобный узор. Повторить такой ясный и красивый мелодичный вокал попросту невозможно. В их пении не было разделения на солиста и подпевающего. Лишь два голоса, которые идеальной гармонией накладывались один поверх другого. На этом и строилась вся песня.

После второго куплета Юри откинулся в кресле, выпустив в потолок жаркий выдох. Кристальность дуэта будто обжигала. Не в силах вынести, он решил снять наушники, и, вытащив правый, с удивлением заметил, как застилавший весь мир моросящий дождь стих, и лишь в левом ухе продолжил звучать вокал Арта. Юри, затаив дыхание, вытащил левый наушник и всунул правый.

Стереозвук.

Разнесенные по разные стороны голоса Арта и Пола сливаются вместе лишь в голове.

В самом деле необычная композиция. Закрыв обеими руками уши и низко опустившись вперед, Юри это остро ощутил. Из глаз едва не брызнули слезы. По одиночке ничего бы не получилось. А когда есть Пол, когда есть Арт, и между ними в обжигающей глубине горла голос двух сплетается в один, рождается чудесная композиция.

«Твоя любовь – как стерео», – всплыли слова Кёко под конец песни.

И тогда воспоминания непрерывной цепочкой выстроились в памяти.

Среди них нашелся и миг, когда он влюбился. То случилось не при первом посещении выступления Мафую в Нью-Йорке, не при первых объятиях с Наоми, которые вышли по недоразумению. Не во время выступления диджеев, когда Наоми сбил с него спесь, и не во время просьбы Мафую, которая ради Наоми попросила Юри аккомпанировать для Крейцеровой сонаты.

Все случилось в Синагаве, в гостевой комнате при репетиционной студии оркестра. Он тогда пригласил Наоми и рассказывал ему, что Мафую, возможно, больше не сможет играть на гитаре. И в эту секунду в комнату вбежала она сама.

Последнее воспоминание, когда он видел их вдвоем в одной комнате.

От того, что наконец-то нашелся ответ, его бросило в жар.

И именно в этот Юри угораздило влюбиться. Эта любовь разделена самыми широкими в мире берегами океана, и даже сейчас её стереозвук очень далек… Недосягаем.

Выберите изображение для загрузки

Влюбился. И не разлюбил до сих пор. Не Наоми, и не и Мафую, а именно саму мысль, когда они вместе, когда вдвоём смеются и плачут.

Он вытащил из ушей наушники. Его захватил мерный гул двигателей.

Он приближался к Америке, где сейчас находилась Мафую.

– …Так что, в первую очередь потому, что ты моя любимая, я решил не бегать за тобой бездумно.

Услышав такое объяснение, Мафую округлила глаза и какое-то время не могла подобрать слов.

– Что-то… не улавливаю смысла.

Мафую пригубила чашку улуна и нахмуренно отвернулась.

Через неделю после возвращения в Америку Юри галопом уладил дела и наконец смог добраться до обитавшей в Лос-Анджелесе Мафую. Поскольку Эбисава Чисато находился в командировке в Бостоне, встретить его вышла их экономка Мацумура. Давно уже он не пил чай наедине с Мафую. В комнате с настоящим камином огромных размеров в стиле Северной Европы под убаюкивающий ласковый треск пылающих дров.

– Да потому что я понял наконец, как сильно я люблю тебя и Наоми. И с каких пор.

Мафую покраснела и, ни слова не говоря, сунула в рот профитроль.

Сейчас Юри ничего не хотел делать с Мафую. И для Наоми у него тоже не имелось слов. Он хотел просто быть ровно посередине между ними и лишь внимательно слушать справа голос Мафую, а слева голос Наоми. Муки и неудовлетворенность от такой любви сравнимы лишь с шириной Тихого океана, но это не значит, что она плоха.

Потому что она соединяет.

– Ты бы лучше вот о чем подумал, – безрадостно произнесла Мафую, подняв чайную чашку. – К моему третьему альбому, который выходит весной, мы не успеваем сделать хорошую запись скрипичного концерта.

Мафую перевела взгляд на кейс от скрипки, прислоненный к стенке. До недавнего времени в подземной комнате, отведенной для репетиций, ей легко удавалось достигнуть созвучия.

– Ага. Давно я не играл. Под твоё соло. Думаю, неплохо было бы нам совместно выпустить «Французские сюиты».

– Почему их? Мы столько репетировали седьмую и Крейцерову, и всё впустую?

– Моя любовь без вас невозможна. Поэтому, их играть не получается. Сейчас я не могу позволить услышать их кому бы то ни было. Только после того, когда ты с Наоми помиришься.

Мафую, смутившись на миг, опустила взгляд на поверхность улуна.

Кстати, мы, вроде бы, впервые так открыто обсуждаем Наоми.

– Насчет примирения… не думаю, что это правильно называть так… Потому что мы, в общем-то, и не ссорились. Просто я не знаю, что думать, что предпринять…

Голос Мафую слабо дрожал, вызывая рябь на поверхности чая.

– Но ведь ты любишь Наоми?

Мафую потупила взгляд, но её уши отчетливо покраснели, а шея и плечи заметно напряглись. Однако голова еле заметно кивнула.

– Мафую, а ты тоже помнишь?..

– Что?..

– Ну, я том, когда именно ты влюбилась в Наоми.

– Эм… э-э...

Мафую вдруг встала со стула. Подойдя к камину, она вгляделась в огонь.

– Не забыла...

Ответ прозвучал чуть слышно, едва не теряясь в треске огня, но все же оказался различим. Борясь с резко возникшим желанием подбежать и обнять Мафую со спины, Юри тоже отправил в рот профитроль и усмирил мысли.

– Любовь с первого взгляда, верно?

– Откуда ты знаешь?!

Каштановая копна встрепенулась, и встревоженное лицо обратилось к Юри.

– Взял пример с Кёко. Просто ляпнул наугад, – улыбнулся Юри.

Мафую ограничилась кратким:«Дурак». Замолчав от смущения, она разворошила золу щипцами для углей.

– А где вы встретились?

– Не могу сказать.

– Почему?

– Хватит уже, Юри. Дурак!

Мафую, красная как рак, вскочила.

– О таком не рассказывают другим, потому что это очень важное!

Плечи Юри задергались от хохота, что он едва не опрокинул чашку с чаем.

– А что тут такого?

– Ну, так-то ничего. – Юри смахнул слезы с уголков глаз. – Но вы с Наоми ответили одинаково.

Мафую вцепилась в спинку стула и напряженно застыла.

– Наоми тоже помнит то место. Он сказал, что влюбился в тебя, когда приехал туда во второй раз… Но где это за место, не говорит.

Губы Мафую задрожали, а голубые глаза стали похожими на море. Юри начал мучиться вопросом, стоит ли рассказать ей нечто важное.

То, что Наоми по-прежнему любит Мафую.

Однако слова так и остались внутри. Ведь их должен сказать непременно сам Наоми. А Юри передаст только слова своей любви.

– Больше всего я хочу, чтобы вы были вместе. Поэтому я сделаю всё, чтобы ты вновь смогла встретиться с Наоми.

Взяв Мафую за руку, Юри потянул девушку к столу. Он ещё о стольком хотел ей рассказать. Как умилительны изнывания Наоми, в каком небе нынче парит Feketerigó.

Времени, которое предоставлено им двоим, еще много. Можно не торопиться.

Затем семена, которые посеял Юри в неизвестных землях, по весне пустили ростки. Первым колоском оказался звонок от Мафую в конце февраля.

– Слушай, хотела кое-что сказать тебе, – неуверенно проговорила девушка.

Возможно, из-за международной линии её голос звучал будто издалека, с шумами, очень неясно. В тот момент Юри отдыхал дома, в Ницце, и наслаждался маминой домашней стряпней.

– Кое-что? Мне?

Передавая трубку сыну, мать сказала, что его просит девушка и осталась рядом крошить овощи для салата, не сводя с юноши любопытного взгляда.

– Эм, это насчет Франции. Ты знаешь в Париже место под названием «Воровской рынок»?

Юри оторопел. О чем это она?

– Воровской рынок? В Париже? А, блошиный рынок вроде тех, что в Сен-Жермен и Монпарнас?

– Ага. Вроде того. А как это будет по-французски?

Пока Юри растерянно гадал, зачем это всё, Мафую на прощание искренне его поблагодарила:

– Большое спасибо. Эм, не могу толком всё объяснить, но огромное-преогромное спасибо.

Видимо, по окончании разговора у Юри на лице расплылась улыбка, поскольку мать, изучив реакцию сына, задала вопрос:

– Твоя любимая?

– Ага. Только любовь неразделенная.

– М-м. Ну, зато такая любовь самая беспроблемная. Когда дело доходит до свадьбы, всплывает столько всего... – завела окололюбовную тему мать с обеспокоенным лицом.

Сияющий от счастья Юри пропустил её реплику мимо ушей. В некотором смысле, возможно, его любовь взаимна. Ведь она стереофоническая.

Открыв окно, он опустил взгляд на простиравшийся перед ним белый песок побережья Средиземного моря. Полуденное солнце стояло в зените, ослепляя блеском, словно осколки драгоценного камня. Его взгляд заскользил по поверхности моря к линии горизонта. По сторонам от этого моря, далеко на востоке и далеко на западе, живут любимые, и мысль об этом будоражит чувства. Вскоре это наверняка породит новую песню.

Ветер в предчувствии скорой французской весны ласково качал шторы, а также мягко трепал волосы Юри.

* “Wednesday Morning, 3 A.M”.

Я познакомился с Кагуразакой-сэмпай еще в старшей школе. Мы дружим уже больше десяти лет, а мне до сих пор не известны её предпочтения в еде. Накануне интервью я решил спросить её об этом.

— Что ты хочешь завтра в качестве презента? Сладкое подойдет?

— Гм? Раз уж сам спросил, то желаю желатиновый торт, приготовленный твоими руками, товарищ Хикава. Кажется, в последнее время ты усиленно оттачиваешь мастерство в кондитерском деле.

— Э… А как ты узнала?

— На последнем концерте мы же звали товарища Эбисаву гостевым гитаристом? Вот, по его окончании и спросила. Она всё такая же прелестно-наивная, несмотря на скорое замужество. Опьянела от одного глотка пива и подчистую выложила всё-всё про своего суженого.

— Ах! Так это ты её напоила?! Нелегко мне пришлось после её возвращения!

— Кстати, давно мне не дает покоя один вопрос, — произнесла она, небрежно проигнорировав моё возмущение. — Как долго ты еще собираешься звать меня «сэмпай?» Нам уже давно перевалило за двадцать пять.

— Э?.. Ну… я… как бы...

Справедливое замечание. Это в самом деле смотрится странно. Она ведь перестала звать меня «молодым человеком», и к Мафую, у которой теперь моя фамилия, тоже перестала обращаться «товарищ Эбисава». Лишь только я словно застрял в детстве. Впрочем...

— Знаешь, всё-таки мне как-то так привычней. Уже прочно засело.

— Ну не сказать, что я прям так осуждаю, нет. Только учти, что если подобное обращение попадет в статью, то у обнаружившего его читателя может пробудиться нездоровый интерес. Впрочем, я не прочь на это поглядеть.

Блин, об этом я не подумал. Хотя редактировать статью придется мне же, так что постараюсь не проморгать.

— В общем, жду интервью с нетерпением!

На следующий день, с упакованным в коробочку желейным тортом в руке, я вошел в расположенный в столице дом к сэмпай, который по совместительству являлся еще и студией. Помимо меня также явился оператор с камерой.

— Если мне не изменяет память, то я впервые у тебя в гостях, вроде бы.

Кагуразака-сэмпай вышла встречать гостей, обвешавшись различными цепями и железками, как настоящий фанат хеви-метала, чтобы соответствовать тематике выходящего в следующем месяце альбома. Я с удивлением обнаружил, что её чернильно-черные волосы хорошо вписывались в такой стиль. Позади неё раздался шумный топот еще одного человека.

— Нао пришел? Эй, а у меня тоже интервью будешь брать?..

В проеме распахнутой двери студии показалась фигура Чиаки в одной лишь, что весьма неожиданно, пижаме. Сэмпай выдернула из моих рук коробку с тортом и передала ей.

— Тебя устроят три четвертых за то, чтобы ты отказалась?

— Твои уловки подкупить меня сладким не пройдут! Я тоже хочу дать интервью! Поведаю, чем отличаются музыкальные характеры!

— Знаешь, этот торт товарищ Хикава сделал своими руками.

— Э? Нао? — Секунд десять взгляд Чиаки перепрыгивал с меня на коробку. — Благодарю за угощение!

Когда Чиаки, в глазах которой читалось намерение съесть лакомство вместе с упаковкой, скрылась в студии, видеооператор не смог сдержать неловкой улыбки. То есть сэмпай, чтобы Чиаки, живущая с ней в одном доме, где она собирается дать интервью, не мешалась, задумала это намеренно? Сэмпай в своём репертуаре.

— Кстати, ничего, если я сегодня расскажу, что думаю о тебе? — первым делом спросила сэмпай, когда мы придвинули к дивану столик и сели. — Как о писателе статей для музыкального журнала или же о милом друге?

— Эм… Вообще-то я здесь как интервьюер...

— Главред задумал сделать статью в виде беседы и велел сделать два снимка, — вставил ремарку оператор. — Откровенный разговор между «той самой» Кагуразакой Кёко и подающим большие надежды молодым продюсером! Согласитесь, броский ведь выйдет заголовок, ага?

— Вот только я пока еще не заслужил право называться продюсером...

— Ну, это только пока, — чарующе улыбнулась сэмпай, поправив челку. — А еще, есть одно условие...

— Какое?

— Это интервью должно стать последним.

Я взглянул в глубокие, как ночь, глаза сэмпай. Ощутив, что словно тону в них, я вцепился в подлокотник дивана.

— Когда мы в следующий раз встретимся, изменятся не только лишь слова. Сама музыка тоже должна претерпеть метаморфозы. Ведь ты ушел из Feketerigó по этой же причине?

Я сжал кулаки и громко сглотнул.

— Ну… вроде того.

Когда-нибудь непременно настанет день, когда мне придется сойтись с ней на равных лицом к лицу. Понимая, что с бас-гитарой у меня нет шансов, по окончании школы я покинул группу. Поэтому не важно, через сколько лет, но мне предстоит доказать, что я не просто сбежал.

— Я стану таким человеком, что сэмпай будет умолять меня на коленях выступить продюсером.

— Разве это уже не случилось?

Кагуразака-сэмпай улыбнулась и подалась вперед, передвинув IC-recorder * на середину стола.

— Ну что, начнем?

После такой завязки беседы я просто не смог задать банальный вопрос: «Почему последний альбом вышел в таком смелом тяжелом стиле?» И хотя я заранее составил план беседы, учтя интересы читателей журнала, в итоге решил от него отказаться.

— Недавно Чиаки впервые играла на двух бас-бочках, но разве она не ярый сторонник классической установки?

— Гм, есть такое. Из-за того, что недавно мы добавили к двум бас-бочкам по кардану и заменили калибр пластика, на деле получилось...

Беседа быстро перешла к страстно обожаемой нами теме и из-за этого практически не прерывалась. Обмениваясь репликами, я размышлял, смогу ли сегодня задать тот самый вопрос.

— Басистом для записи всех композиций опять приглашали Кикку-сан. Не думали всё-таки взять её в основной состав?

Когда тема разговора перетекла к обсуждению баса, вопрос я решил задать очень осторожно. Эта басистка по имени Кикка играла как сессионный басисит во время большого тура Feketerigó, принимала участие в записи первых альбомов, а её внешность — самое то для третьего члена, думалось мне. Я расстроился, услышав, что она разорвала сотрудничество, но в этом альбоме состоялось их воссоединение.

— Ну, всё немного не так. Я с недавних пор опять взялась за тот«Лес Пол», и желая добиться жесткого, прямо как неотваренные макароны, баса, попросила о помощи Кикку. Разумеется, в гастрольный состав я её тоже включила, но в группу приглашать даже не думала.

Проследив за взглядом сэмпай, я тоже посмотрел в угол гостиной. Её, в некотором смысле можно сказать, лицо — черный «Лес Пол» красовался на стойке. Вот уже сколько лет она им не пользовалась, но вместе с недавним альбомом инструмент вновь вернулся на сцену. По этой причине, несмотря на уход группы в новый для них жанр, звучание ничуть не лишилось каноничности. Полагая, что это новая страница для обновленной Feketerigó из трех участников, я с недоумением обнаружил имя Кикки не в составе, а всё в тех же списках вспомогательного персонала.

С тех пор как я отдалился от группы, сэмпай меняла басистов для каждого нового альбома. Гастрольный состав тоже постоянно менялся. Имея личные причины, она очень придирчиво относилась к подбору басиста. Даже те, кто с моей точки зрения идеально вписывался в группу, получали от сэмпай отказ.

Мне доводилось как-то читать одно из её интервью на эту тему.

Чтобы стать членом группы, басист должен воплощать идеал.

Поэтому со следующим вопросом я замялся, но всё же озвучил:

— Скажи тогда, каким ты видишь идеального басиста? Это не Кикка-сан, я так понимаю? А кто бы подошел?

Кагуразака-сэмпай злорадно ухмыльнулась, и с добрых десять секунд по моему лицу блуждал её взгляд.

— Не думаю, что ты мнишь себя неотразимым музыкантом, но, разумеется, это не ты.

— Д-да это и так понятно!

Правда, я совру, если скажу, что совсем уж не надеялся услышать своё имя.

Сэмпай вдруг отвела глаза, вновь посмотрев на черный «Лес Пол».

— Я извиняюсь перед всеми басистами мира, но из тех, кого я встречала, номером один я бы назвала того, кто прежде всего гитарист. Это тот самый предыдущий владелец моей гитары.

Я перевел взгляд с окутанного тусклым черным свечением «Лес Пола» на профиль лица сэмпай.

— Если хочешь, давай поговорим. Хотя ты тоже можешь истечь кровью.

Поперхнувшись слюной, я тут же потянулся к диктофону на столе, полагая, что стоит выключить запись. Но еще одна рука потянулась со стороны напротив и придавила мою к столу. Удивленно подняв взгляд, я увидел, как сэмпай с улыбкой мотает головой.

— Пусть пишет, не страшно. Сам решишь, удалять или нет. Потом, когда послушаешь.

Я медленно оттянул руку, сделал глубокий вдох и задумался.

Я только один раз касался болезненной для сэмпай темы. До сих пор не могу забыть то лето, когда мне было пятнадцать. Тогда сэмпай казалась ужасно ранимой.

Но я не смог отвернуть глаза от её раны.

Выберите изображение для загрузки

— Хорошо, тогда расскажи.

Удивительный рассказ о первой любви сэмпай до сих пор хранится в моей базе звукозаписей на компьютере. Публиковать его я не стал. И до сих пор не знаю, должен ли я похоронить его в земле или же отпустить в свободный полет в небо.

Воспоминания о Рюдзи до сих пор будоражат душу. Прости, если в рассказ примешаются излишние чувства. Наверное я размякла из-за того, что беспорядочно спрятала все мысли о нем в ящик на задворках сознания и заперла на ключ.

Наша встреча случилась зимой, когда я училась на втором году средней школы.

Из-за моей гордыни осенью первого года развалилась наша группа, собранная из школьного кружка, летом на втором году из-за небрежных любовных интрижек расформировали девчачий коллектив любителей афроамериканской музыки... Вроде об этом я как-то уже рассказывала. Даже меня иногда постигают неудачи. О многом поразмыслив, я решила, что если и буду играть музыку, то буду играть одна.

Когда кончились зимние каникулы, я наконец заглянула в «Магазин музыкальных инструментов Нагасимы». Моей целью были не сами инструменты, я лишь хотела поглядеть на оборудование для компьютерной обработки звука. Я подумывала записать и смиксовать собственный многоинструментальный демо-альбом. Как ни крути, в таком деле без секвенсора не обойтись.

На тонюсеньких стенках, шириной где-то с картонку от коробок, плотно висели гитары. И где-то в глубине, за стойкой кассира, стояли двое мужчин. Один здоровый, как медведь, в фартуке с логотипом магазина. Владелец. Он там хозяин, ты его не знаешь разве? Да знаешь. Помнишь управляющего с немолодым мужицким лицом, по которому в то время ну никак нельзя было подумать, что ему двадцать с небольшим? Так вот, это сын. А владелец — его отец.

Обращенная ко мне спина в кожаной жилетке второго парнишки, перед стойкой, имела такие притягательные очертания, что прямо "Ах!".

— Говоришь, шестьдесят тысяч стоит? Серьезно? Я её полюбил и пользовался пять лет, понимаешь? Звучит паршиво? В неё впитался мой пот, она теперь премиум класса! — втирал он мужчине за прилавком.

— Да что в ней премиального? К тому же на ней адски сложно играть. При игре медиатором пальцы будут об регулятор тона биться.

Владелец магазина держал в руках черный «Лес Пол» с золотистого цвета каймой. Я как увидела её, так и встала в дверях, очарованная такой красотой. Хочу, в тот же миг подумала я и тут же одернула себя, похлопав себя по бедрам. Я пришла за оборудованием, а не за гитарой. Поскольку играла я одна, нельзя растрачивать деньги. Об этом я себе и напомнила.

— Это я под себя переделал. Играть медиатором не планировалось.

С этими словами парень забрал из рук владельца магазина гитару обратно и, наклонив голову, перекинул ремень через шею. Лицо я толком не разглядела. Но его линия подбородка чуть не свела меня с ума.

Он не использовал медиатор. Мало того, он и комбоусилитель не применял. Но, когда узкие плечи медленно опустились, а кончики пальцев легли на струны, меня полностью поглотило их едва различимое звучание. Его пальцы словно вытягивали одну за одной заключенные в черном корпусе из красного дерева мысли и чувства.

Когда он остановился, моё сердце шумело в ушах. В моей груди, куда я решила не пускать чужую музыку, глубоко засели резонансы его гитары.

— Ну как? Непритязательная техника, но при этом цепляет, согласись? Играть только пальцами.

Парень важно надулся.

— Только ты можешь сыграть, говоришь? — нахмурился владелец магазина. — А мне-то что, я перепродам её кому угодно, лишь бы взяли.

— Кому? Сыну Джими Хендрикса и Джеффа Бека?

— Они же оба мужчины, к тому же Хендрикс уже на том свете.

— А если я оставлю на нём автограф «Ryu-G», не дашь за него тысяч сто?

— Да лучше уж кошке дай когти об него поточить, чем свои закорючки оставлять.

— Шестьдесят тысяч… Шестьдесят тысяч за любовь всей моей жизни… Ладно, черт с ней… Давай...

— Куплю за сотню.

Мужчина обернулся. Совсем не обратив внимания на то, что гриф знатно съездил владельцу магазина по животу, он немигающим взглядом уставился на меня. Из-под длинных обесцвеченных волос смотрели недобрые глаза, прямо как у четвертого принца, изгнанного за плохое поведение. Его косметика сразу бросалась в глаза. Лицо являло наглядную иллюстрацию стиля «Вижуал кэй» **: густо обмазанные белые тени под глазами и темно-синяя помада на губах. Впрочем, отвращения его вид не вызывал. То ли так действовало окружение магазина, то ли звучащий фоном Black Sabbath, или же подобный стиль подходил его внешности.

— Ты купишь? За сто тысяч? Автограф оставить? — спросил он буднично.

Наверное, тут скорее я сама пребывала в большем шоке. Даже не представляю, зачем я это ляпнула, к тому же в карманах было пусто.

Ну, в общем, вот так состоялось наше с Рюдзи знакомство.

— Эй, Кёко, что на тебя нашло? — обратился ко мне ошарашенный владелец магазина.

Несмотря на то, что я полгода уже не появлялась в магазине, согласись, трудно забыть школьницу, которая за два часа неотступных торгов выбила себе скидку в шестьдесят процентов. В общем, я наконец пришла в себя и ответила:

— Но ведь это вроде как перевыпуск кастома 69 года. За новый цена была бы под миллион. Шестьдесят — слишком дешево. В случае перепродажи она бы появилась на стойке с ценником минимум в полмиллиона. При таком раскладе грех не купить.

И тут я сама заметила. Покупать её желания у меня не было. Но я не могла смотреть на то, как алчный владелец магазина обводит вокруг пальца настоящего виртуоза, предлагая забрать у него инструмент за бесценок. Потому я решила взвинтить цену до максимально возможной и выдвинула встречное предложение.

Рюдзи повел плечом и покосился на владельца магазина, лицо которого резко потемнело.

— Да я же говорю. Вот, смотри, пикгард выдран, абсолютно ненужная дополнительная ручка тона, и даже, вон, дыра...

— Потому и я предлагаю только сто тысяч.

— Агх! Черт, погоди чуток. Хорошо, — посмурнел владелец магазина. — Сто двадцать тысяч.

— Гм, даже если брать за сто тридцать, всё равно выходит дёшево. Столько и дам, — не теряя ни секунды ответила я.

Я начала стремительно поднимать ценовую планку к вящей радости Рюдзи. Как только побагровевший владелец магазина выкрикнул: «Триста тысяч», — я с готовностью уступила.

— Он согласился взять за триста тысяч, — огласила я нарочито бодрым тоном последнюю ставку хозяину инструмента. На деле же бартер дался мне не так легко.

Однако, когда владелец магазина протянул бланк купли-продажи и ручку для подписи, Рюдзи помотал головой.

— Извини, но я продам его за сто тысяч этой девушке.

Как я узнала потом, Рюдзи смекнул, что я блефую. Возможно, решив по моим первым словам, что у меня с собой только сто тысяч, он и сказал, что уступит мне за сотню. Я вела себя очень самоуверенно, потому у Рюдзи (и у владельца магазина) не возникло сомнений в моей платежеспособности.

— Что поделать. Поставила на блеф и проиграла. Придется платить, — вздохнула я в потолок.

Хотела просто утереть нос владельцу магазина, потому пошла на рискованную сделку, отменить которую уже нельзя. И просчиталась. Что называется, необоснованные траты. Вот так и провалился мой план в одиночку записать демо-альбом на дому.

— Как же так?! — пришел в негодование владелец магазина. — Она её не возьмет. Продай мне. За триста тысяч. Мы же договорились.

Владельца магазина не смутило ни моё упрямство, ни тем более хитрый маневр Рюдзи.

— Заткнись. Раз я сказал, что продано, значит продано. Мне выпал шанс под видом настройки гитары сводить старшеклассницу в отель, потому помалкивай.

— К сожалению, я учусь в средней.

В тот раз я впервые увидела обескураженного Рюдзи. Он оглядел меня с головы до ног, особое внимание уделив груди и бедрам, и пробормотал: «В самом деле?» В ответ я показала ему школьный дневник.

— Со скольки сейчас возраст согласия? — поинтересовался он у владельца магазина.

— С восемнадцати вообще-то. Так что даже со старшеклассницей облом, если не хочешь немножко на нарах поваляться.

Рюдзи, ляпнув что-то вроде: «Значит, можно, если осторожно», воспрял духом, и мы продолжили разговор о купле-продаже.

— Подержите её у себя, пока я не расплачусь. К какому сроку нужны деньги?

— Ну ты прямо сейчас можешь расплатиться своим телом...

Пропустив мимо ушей ответ Рюдзи, я обратилась к владельцу магазина:

— Возьмите меня на работу!

Его медвежья челюсть отвисла от неожиданности.

— Как вы сами видели, я умею заговаривать зубы и оценивать стоимость инструментов. К тому же симпатичная молоденькая продавщица за стойкой будет смотреться куда лучше!

— Эй, невежливо это, себя расхваливать… Но вот ты говоришь, что учишься пока в средней, из-за этого...

— Об этом не переживайте. Разве вы сами не приняли меня за старшеклассницу? К тому же, если немножко подумать над тем, как выдавать зарплату, то можно и вовсе открыто заявлять, что у вас нет наёмных работников.

Вот так уболтав владельца с помощью софистики, я и устроилась в магазин.

Рюдзи относился к деньгам совершенно безответственно. Пока я работала в «Музыкальных инструментах Нагасимы», он временами заваливался и просил взаймы. Так вот, длинноволосый управляющий с неряшливой прической, ты его знаешь, по которому никак не скажешь, что ему двадцать, был знаком с Рюдзи еще с университетских времен.

— Может, будешь брать оплату по частям у Кёко, зачем занимать у меня? - резонно возражал управляющий.

— Ну если я соглашусь на это, то тогда ведь придется отдать гитару.

— Так ты же её продаешь! Это само собой разумеется!

— К тому же при подобном способе оплаты я не могу брать частями.

Рюдзи указал на прозрачную коробку в углу, которая использовалась для хранения налички. Туда откладывали мой заработок.

Из-за того что нанимать учениц средней школы запрещено, выдавать зарплату официально мне не могли. Поэтому поставили прозрачную шкатулку для пожертвований. Если управляющему или владельцу нравилась моя работа, они клали в неё пятьсот йен. Прямо скажем, не густо. И когда накопится сто тысяч, их получит Рюдзи. Таким образом, можно утверждать, что это не денежные отношения. Хотя, пожалуй, опустим обсуждение о том, как это соотносится с трудовым кодексом и минимальным размером оплаты труда.

— Знаешь, мне особо-то эти деньги и не нужны. Больше хочется иметь причину позависать с малолеткой. Потому я не хочу отдавать гитару.

— В таком случае денег даже не проси.

— Вот только в кармане у меня пусто совсем...

— Катись отсюда!

К моему крайнему удивлению, несмотря на свои слова, он всё же в конце концов одалживал ему денег. Рюдзи, вечно разукрашенный косметикой по моде «вижуал кей», совсем не производил впечатления, что у него проблемы с деньгами.

— Нехорошо, конечно, продолжать держать у себя гитару, — произнес Рюдзи, облокотившись на стойку.

Я продолжила убирать пыль.

— Кёко, я обучу тебя перебору. Идем вместе наверх, в студию. Скоро «Лес Пол» тоже станет твоим любовником. Поскольку открыться эта гитара может лишь под моими пальцами, покажу тебе секреты фингерстайла. Устроим приватный урок за закрытой дверью.

— Спасибо, но я воздержусь.

Из-за того что я вследствие проигрыша обязалась выплатить Рюдзи деньги, честно говоря, мне было без разницы, получу я гитару сейчас или потом. Разумеется, я пробовала играть на том «Лес Поле», но разве мне сравниться с Рюдзи? Потому я довольствовалась имевшимся в наличии подержанным эпифоном.

— К тому же я уже решила, что не потерплю чужого вмешательства в мою музыку. Не имею ни малейшего желания идти с кем-либо в студию.

— Почему?

Нехотя я поведала о моих группах, распавшихся за последние два года.

— Я хочу сказать, что я слишком обаятельная и одаренная. А потому чересчур своенравная. Мне не стоило играть музыку с другими.

Стоявший рядом управляющий громко расхохотался. Однако Рюдзи, к моему удивлению, смеяться не стал. Молчал, пристально впившись в меня ужасно одинокими глазами. Я вдруг оказалась связана долговыми узами с незаурядным человеком. Тогда мне впервые пришла в голову эта мысль. Во всяком случае, даже во время обычной болтовни с ним у меня в груди иногда само по себе свербило в груди.

В общем, я без конца продавала музыкальные инструменты, чтобы поскорее накопить сто тысяч пятисотйеновыми монетами и швырнуть их ему. Минул месяц, шел второй, оговоренная сумма набралась. В прозрачной коробочке теснились двести монет номиналом в пять сотен. Я сунула их под нос Рюдзи, когда он под вечер заглянул в магазин.

— Эй, я не могу таскать столько денег!

— Если не принимаешь, то значит, долг считается прощенным?

— Конечно же нет, о чем ты говоришь! Я не прощаю долг, просто не хочу брать деньги.

— Сказать по-правде, я так хотела поскорее смыть с себя позор поражения, что теперь эта немаленькая сумма, которая без дела лежит в кошельке, жжет карман. Не мог бы ты меня от неё избавить?

— Вот черт. Я просто думал, вдруг ты когда-нибудь передумаешь, и согласишься оплатить натурой...

Я пожала плечами.

— Человека за деньги не купишь.

— А у меня получается. Как гитара поет в моих руках, так и девушки тают от моих ласк. Как тебе идея стать моим партнером? В любом смысле, который тебя устроит.

— С меня довольно чьей бы то ни было музыки или пения.

После моих слов Рюдзи стал выглядеть чуть серьезнее.

— Думаешь, что вот эти руки ни на что не годятся?

— Почему же не годятся? Просто каждые руки играют только для себя.

При каждом удобном случае, несмотря на холодный прием, Рюдзи едва ли не каждый день заглядывал в магазин музыкальных инструментов Нагасимы и мы болтали о всяких пустяках. Работать у него желания не было, так что, видимо, просто слонялся без дела. К тому же, наверняка и сам он понимал, что из-за броского макияжа и одежды он будет гармонично смотреться лишь на фоне гитар.

— М? Я пришел денег занять, а тут только ты, что ли? — озадаченно спросил Рюдзи, оглядев магазин.

— Если нет денег, почему не работаешь?

— Ну как тебе сказать, я не верю пока еще в них.

Сняв со стойки выставленную на продажу гитару, он восхитительно мягким перебором играл импровизированную мелодию. В отсутствие управляющего он вел себя весьма раскрепощенно.

— Ты вот на днях сказала, мол, за деньги человека не купишь. Талант и любовь тоже не купишь. И жизнь.

— Ну это само собой разумеется. Много чего за деньги не купишь.

— Ничего не разумеется. Как я думаю, наш мир слишком странный, и потому в нём не все можно купить. Кто-то сказал, что чтобы деньги были деньгами, нужна конвертируемость. Если их нельзя обменять на что-то другое, деньги стают обычными бумажками, я прав? И ради этих никчемных бумажек мы тратим наше драгоценное время?..

Я продолжала пересчитывать деньги в кассе и сдерживалась, чтобы не вздохнуть.

— Из всех ранее слышанных мною отмазок, придуманных, чтобы отлынивать от работы, эта — самая замечательная. И не делай такое торжествующее лицо. Это не похвала.

— Вот потому я и начну работать, лишь только если весь мир изменится.

— Ты про мир, где возможен равноценный обмен всевозможным счастьем?

— Да-да. Например, чтоб можно было взять мою любовь, продать её и купить на вырученные деньги новую жизнь или верных друзей.

— До чего же удивительный мир, не появляющийся даже в историческом материализме.

В ответ на мой изумленный возглас Рюдзи посмеялся и отложил гитару в сторону.

— Вот так вот. Его наступления можно и не дождаться, а потому не остается ничего иного, кроме как устроить революцию.

В тот миг я увидела на лице Рюдзи печаль, с которой провожают последнюю электричку, и из-за этого то удивительно теплое слово «революция» осталось и закрепилось внутри меня.

И оно поныне там, в моем сердце.

Но вот что сказал мне управляющий.

— Знаешь, он из богатой семьи. Живет, правда, сам по себе, даже не справляясь об их здоровье. И долги он тоже время от времени отдает, по настроению, всю сумму за раз.

— Тогда зачем он занимает? И зачем вы ему даете?

— Потому что когда получаешь деньги обратно, это по-своему приятно.

Я в этом не видела смысла.

— Если занял, то придется вернуть. Но до тех пор вас связывают узы. И мне это нравится.

Ясно. Продажа гитары оказалась предлогом, чтобы не расставаться со мной. В то время я еще мыслила стандартным образом, и потому говорила вслух обо всём, что придет на ум.

— Разве это не странно?

— И не говори. Я тоже так думаю, — улыбнулся управляющий. — С гулянок его приходится, конечно, тащить на себе, но удобно иметь такого «второго пилота». В отличие от прочих толстосумов, с ним легко говорить, разговор сам собой переходит на вульгарные темы. Правда, если его вовремя не споить, то все девушки — его.

— Эталонный бездельник, да?.. Мне даже кажется, что я не прощу себя за зря потраченное время, когда говорила ему найти работу.

— Университет он тоже бросил, так что это еще слабо сказано. Не работает, не учится. Настоящий NEET.

— Да, у меня сложилось такое же мнение.

В то, что он из зажиточной семьи, так до конца и не верилось.

— Брал без конца академические отпуска, а потом вдруг исчез. И вот только недавно объявился. Ездил в Европу и США, чтобы «прочувствовать сущность рок-музыки», как он сказал. Видимо, добаловался до наркотиков, и теперь ему уже всё по барабану.

Значит, этот макияж и эпатажные революционные идеи — неправильно истолкованные тексты Мерлина Менсона и прочей их братии? Вот так незадача.

Я, не в силах дождаться революции, решила тут же истратить накопленные в магазине 100 000 йен. Купила цифровой секвенсор, плагины и конденсаторный микрофон. Арендовала студию на третьем этаже, притащила туда гитару, басуху и ноутбук. Попробовала записать песню. Я едва не позеленела от скуки, пока делала сведение. Думаю, моей ошибкой стало то, что я записала барабаны в последнюю очередь.

Услышав об этом, Рюдзи тотчас явился в магазин и заявил:

— Потратила все деньги? Тогда расплачивайся телом.

— Хорошо, — ответила я без энтузиазма.

Рюдзи лишь удивленно приподнял брови, но стоявший рядом управляющий, который приводил в порядок накладные, рассыпал всю стопку бумаг.

— Кёко-тян, ты чего это?!

— Что-то случилось? Забыла дома своё целомудрие?

— Что-то вроде.

На глазах у изумленного управляющего и Рюдзи, наблюдавшего за моими действиями с неподдельным интересом, я подключила ноутбук к динамикам на прилавке и сменила фоновую музыку на только что записанный мною трек.

Оба молчали до самого конца, пока моё пение не исчезло окончательно.

— Почему бы тебе не послать её в звукозаписывающую компанию? — сухо посмеялся управляющий. — Да уж, клерк из нашего магазина уже записывается, как-то это совсем не радостно...

— Да, очень прискорбно.

— Почему же?

— Мне стоило заметить раньше. Что возможно всё делать в одиночку. Даже не знаю, сколько людей я заставила страдать из-за своей нерасторопности. Две группы распались. Мне вообще не стоило вступать в их коллективы.

Управляющий примолк.

— Вот, как вы сами слышали, «Эпифону» не хватает сустейна. Поэтому мне нужен тот «Лес Пол». Но за плату натурой ты обязан сразу же передать мне гитару.

Рюдзи весьма недовольно поморщился. Затем повернулся к управляющему:

— Мне нужна верхняя студия, минут на тридцать.

— Не мели ерунды. Студии предназначены не для этого! — возмутился управляющий. Рюдзи тут же отвесил ему щелбан.

— О чём это ты подумал?! У меня в этом прокуренном свинарнике даже не встанет. Отца тоже позови. И гитару настрой в DADGAD.

— А при чем тут отец?

— А ты разве можешь предложить нам другого барабанщика?

Пока я недоумевала, Рюдзи начал толкать меня в спину вверх по лестнице.

В тот раз в студию музыкального магазина Нагасимы впервые втиснулись четверо. Я и прежде считала, что даже одному человеку там трудно передвигаться, но когда Рюдзи и управляющий внесли инструменты, а потом ещё владелец поставил прямо передо мной барабанную установку, соответствующую его крупным габаритам, даже просто повернуться стало невероятно тяжело.

— А кто последит за магазином, раз уж здесь я, отец и Кёко-тян?.. — бурчал управляющий, пока настраивал гитару.

— А какая разница, если он платит? — спросил владелец магазина, настраивая высоту поднятия тарелки хай-хэта. — За эти полчаса на аренде мы заработаем куда больше.

Ага, семейка Нагасима пригласила Рюдзи в платную студию.

— Да я не то чтобы против, но зачем набиваться в студию вчетвером?

— Ну и балабол же ты, — нахмурился Рюдзи.

— А ты ведь совсем в деньгах нужды не испытываешь. Я весь теряюсь в догадках, зачем тебе вообще продавать «Лес Пол»? Никак не возьму в толк, то ли хочешь с ним расстаться, то ли не хочешь.

— Просто я скоро совсем потеряю форму. Эй, куда это ты намылилась?

После того как Рюдзи насильно притащил и сунул меня внутрь комнаты, я попыталась сбежать, надавив спиной на звуконепроницаемую дверь. Но проворная рука закрыла замок и повесила гитару мне на плечо. Тот самый черный «Лес Пол», за которым он не поленился сходить в свою квартиру.

— Ты себя продала. Так что ни слова. Говоришь, одна всё можешь? Я научу твоё тело, чтоб ты впредь не городила такой ерунды.

Сам Рюдзи подцепил к комбику бас-гитару, которую позаимствовал с прилавка, и зачем-то повесил её за спину.

— Последний раз я играл всяких зеппелинов в старшей школе… И как так вышло, что мы с отцом собираемся исполнить их песни…

Управляющий бурчал себе под нос и настраивал процессор эффектов.

— Я давненько не брался за барабаны, так что давайте-ка сперва разогреемся, — предложил владелец магазина и начал громко отбивать шестнадцатые доли. Под свирепствующий барабанный бой я прокричала, обращаясь к Рюдзи:

— Не знаю, что ты от меня хочешь, но с бухты барахты ничего хорошего не получится!

— Помолчи, твоё дело — бить по струнам, — закричал Рюдзи в ответ прямо у меня под ухом.

В следующий миг я ощутила, как к моей спине прильнула его грудь.

— Эй, что ты?.. — начала я, но в следующую секунду к грифу «Лес Пола» потянулась удивительно худощавая рука.

Это была рука Рюдзи.

— Эй, ты хочешь сыграть на пару? Будешь зажимать аккорды, а я — извлекать звук?..

— Да нет же. Слушай, тут полиритмия. Босс-мишка как чурбан сплошь молотит восьмые, но…

— Эй, кого ты там назвал мишкой? Думаешь, если стучу, то не слышу ничего, что ли?

— Кёко, у тебя трехдольный метр. Та-ра-ра, та-ра-ра. Повторяй его снова и снова. Подай микрофон! Поехали!

Рюдзи пнул комбик и его затухающие колебания задали такт. Я бездумно провела медиатором по струнам. Спиной я чувствовала пульсацию сердца Рюдзи.

Ты ведь уже знаешь, что за песня укутала меня? Да, это «Кашмир». Трудно поверить, но басовый бит тоже слышался. Рюдзи играл на бас-гитаре, которая висела на спине, одной правой. Как ему это удалось? Гм, мне некогда было задумываться об этом. Даже не представляла, что можно сыграть аккорд ре-мажор на трех открытых струнах. Ведь в тот момент внутри меня бушевало многократно усилившееся сердцебиение, та самая энергия, что заставляет цеппелин парить в воздухе. Затем, когда восходящий рифф прошел два круга, у моего уха раздалось пение. Я подумала, что моё сердце вот-вот разорвется. И чтобы не остановиться, чтобы не отстать, я доля за долей цеплялась за цикличный ритм.

Я сама не заметила, как уже со всей силы сжимала гриф «Лес Пола». Отстранив руку Рюдзи, я теперь сама, своим жаром, прогоняя по своим венам, своими руками плела рифф. Голос Рюдзи словно траншеей пересекал пустыню, направляя дождь к окраине мира. В этот миг просыпались фанфары второй гитары. Под ногами разлилось целое море.

Это был мой пот. Когда песня закончилась и тесную студию наполнил гул реверберации, я осела и оперлась рукой о влажный пол. Худощавая рука обвилась вокруг моей груди и подняла меня вместе с гитарой.

— Да, это чувство, когда сердце лишается девственности.

Выберите изображение для загрузки

Подняв мокрое от пота лицо на Рюдзи, я ощутила себя словно другим человеком и засмеялась, сама того не желая.

— И узнала я это ценой продажи себя...

— Просто сказала бы, что это приятное чувство и всё!

Я не могу выразить всё словами. Словно я и моё второе я плавали в поисках друг друга в разных морях, а теперь снова стали едины.

— Кёко, исполнение твоё — фуфло, — сказал владелец магазина, тяжело поднявшись. — Позанимайся еще, чтобы лучше понять, что такое грув.

— Да… так и сделаю.

В следующее мгновение я так ослабла, что не могла говорить, но стекавший по затылку пот и даже боль от впившихся в пальцы струн показалась приятной.

И как я могла подумать, что могу сделать всё сама? Я бы не познала этот жар. Чего я боялась? Ведь если не зажечь пламя, то всё будет напрасно.

Проклиная дрожащие колени, я вышла из студии. Управляющий впопыхах поспешил вниз, к прилавку. Рюдзи, прислонившись к стене в коридоре, открыл кейс. Я положила черный «Лес Пол» внутрь. После того как крышку захлопнули, кейс неустойчиво покачался между нашими руками.

Я продала себя. В качестве гитариста, как и сказал Рюдзи, зашла в студию и играла, напитывая музыку своей кровью.

Это моя плата за «Лес Пол». Значит, теперь...

Опустив глаза на наши руки, я задумалась, подбирая слова. Гадая, почему он тоже молчит, я подняла на него взгляд.

— Примешь оплату по частям?

— Ты же не думаешь, что одного раза будет достаточно?

Наши голоса прозвучали одновременно. Не знаю, кто начал первый, но мы засмеялись. Я убрала руки от кейса и положила их поверх рук Рюдзи.

Рюдзи взвалил кейс на плечи и, просунув голову в студию, проговорил:

— Эй, мишка-босс, ещё одна просьба. Вылечи уже свою поясницу, лады?

— Заткнись, пошути мне тут.

Владелец всё ещё сидел за барабанной установкой и потирал поясницу. Мы с управляющим, забыв о лавке, лишь без остановки играли импровизированное соло поверх баса Рюдзи, но когда боль в пояснице Нагасимы-старшего стала нестерпимой, исполнение остановилось.

— Больше не проси меня барабанить двадцать минут без остановки, иначе стребую по двойному тарифу.

Вышедший наконец из студии в коридор Нагасима-старший с трудом доковылял до стены и, опершись об неё, тоже повернулся к лестнице. Мы с Рюдзи переглянулись и вновь рассмеялись.

Удивительный рассказ. Но это еще не конец.

Почти все песни с нового альбома именно того времени, то есть сочинены во время весенних каникул прямо перед переходом в третий класс средней школы. Да ты и сам наверное, уже понял, когда слушал. То, что петь будет Рюдзи, даже не обсуждалось.

Что ни говори, Рюдзи, управляющий и его отец росли словно в окутанных красным туманом окрестностях Лондона и Сиэтла. Кроме хеви-метала в их головах ничего не было. Войти с ними в одну студию и не попасть под влияние было невозможно. Потому эти три месяца, проведенные в комнатке на третьем этаже музыкального магазина, стали корнями моей музыки.

Даже в те дни, когда владелец и его сын не могли прийти, мы с Рюдзи вдвоем неизменно появлялись в студии. Рюдзи уже после двадцати минут репетиции начинал причитать, мол, таблетки перестали действовать, или макияж надо поправить во что бы то ни стало, или голос охрип, и в итоге шел отдыхать. Так что мы могли продвигаться вперед лишь маленькими шажками.

Рюдзи в самом деле плотно сидел на препаратах. Хотя сама я видела, как он закидывал таблетки в рот, судя по потемневшим пятнам от уколов в локтевом сгибе, он принимал что-то еще серьезнее. Один раз даже я видела, как он что-то покупал у подозрительного типа в задрипанном костюмчике, который с виду напоминал наркодилера. Это произошло в узком переулке рядом с музыкальным магазином. В округе не было ни души, но всё равно это слишком безрассудно.

— Зачем ты их принимаешь? — спросила я напрямик.

— Ну это же основа основ — секс, наркотики и рок-н-ролл.

— Эпоха Иэна Дьюри уже в прошлом. Поэтому ты выдыхаешься еще даже не разогревшись.

— Это не твоё дело. Если бы у меня выбор, перестать принимать или перестать жить, я бы ни секунды не сомневался.

Я с сожалением вздохнула.

— Ты это в Англии нахватался этих нелепых стереотипов, что без наркотиков рока не бывает?

Я вложила в свой вопрос всю язвительность, на которую была способна, но Рюдзи растерялся лишь на миг и сразу же ответил мне иронической ухмылкой.

— Англия?.. А, вот оно что… Пробуешь обхитрить меня методом нелепых предположений? Не волнуйся, это легалайз. В Японии серьезных штук не купишь.

Я не знала, в курсе ли его проблем был управляющий, но у меня немного отлегло от сердца.

— Дело не в том, легальные или нет!

— Из всех вещей, что я видел в Британии, мне больше всего запомнились именно эти поганые вещества. Но без них играть не получается, так что деваться некуда. Может, и тебе придется принимать, кто знает? Тот «Лес Пол» уже настоящий наркоман, без таблеток настоящий звук фиг извлечешь.

— Избавь меня от этого. Я выжму из тебя и из гитары весь дурман.

— Не говори ерунды. Она пока еще моя.

В конце концов, «Лес Пол» всё еще хранился у Рюдзи. И на каждой репетиции я его одалживала. Думаешь, глупо? Я так так не считаю. Если это считать глупостью, то обмен женщины и мужчины кольцами, их слезы, бокалы и обещания тоже становятся какой-то детской игрой.

Под конец весенних каникул я решила спросить:

— Сколько мне нужно играть с тобой в группе, чтобы выплатить долг?

— Пока я не умру, — улыбнулся Рюдзи.

— Не думала я, что моя жизнь ценится настолько дешево.

— Разумеется, нет. Я законченный наркоман, так что недолго мне осталось.

— Не произноси такое даже в шутку!

— К тому же эта гитара именно столько и стоит. Мой пот и тайные желания наполняют её.

— Тогда зачем избавляться? — спросила я уже в который раз.

— Да говорю же, ну, это… я давно уже подумываю стать басистом. А тут такая зашибенная гитарка. Вот я и подумал, что хорошо бы отдать её кому другому, чтоб играл для меня.

У него в самом деле руки под бас-гитару хорошо подходили, так что я в тот момент купилась на его ложь.

— Ясно...

И я, как обычно, уложила «Лес Пол» в открытый им кейс.

— Давай тогда будем до самой смерти вместе. Мне тоже очень нравится, что кто-то вместо меня носит гитару до студии.

— Вот же хрень… И как это я в дураках остался?.. Черт...

— А если нанять носильщика? Ты же при деньгах.

— Хоть и выступать на сцене нам вряд ли светит, помощник мне особо не нужен.

— Не светит?

Рюдзи рассеянно уставился на меня с полуоткрытым ртом.

— Да ну… Это ерунда всё. Те двое… Они со мной только лишь из-за денег.

— Ну так оплати выход на сцену. А с ними я договорюсь.

Оставив Рюдзи позади, я зашла в заднюю комнату магазина. Владелец как раз проводил техобслуживание стоек от том-томов.

— Слышал я ваш разговор. Вы двое такие шумные.

— Так даже лучше. За сколько вы выйдете с нами на сцену?

— Ты сперва спроси, согласен ли я!

Владелец обернулся, стуча отверткой по плечу.

— В таких случаях, когда есть возможность получить отказ, не стоит вообще спрашивать чужое мнение.

— Ну и ну. Из тебя выйдет настоящий политик.

Почесав голову, владелец встал и, отстранив меня, вышел в торговый зал.

— Рюдзи, что это с тобой, никак на сцену захотел?

Сидевший на стойке Рюдзи с апатичным видом склонил голову.

— Ну ты-то уж точно не горишь желанием, как я погляжу.

— Ну если ты не передумаешь, то знай, что моё желание находится в прямой зависимости от гонорара.

Вспоминая позже эти события, я поняла.

Владелец знал обо всём. Потому и ко мне, и к Рюдзи в итоге относился удивительно тепло. Когда я думаю об этом сейчас, становится как-то немножко грустно.

— Фигня это всё. Играться в студии — вот что подходит мне.

Сказав так, Рюдзи взял в руку кейс и вышел из магазина. В тот день управляющий так и не показался, поэтому мне не удалось поупражняться в студии.

Я не могла это так оставить. Я без конца звонила Рюдзи, чтобы узнать причину, но после тщетных попыток решила прибегнуть к более действенным методам. Вышло так, что я подолгу зависала в известнейшем в той округе лайв-кафе. Заработанные в магазине музыкальных инструментов деньги практически истощились. Но быстро подружившись с местным персоналом и часто выступающими там группами, я время от времени заводила разговор о возможности выступить с ними на сцене. Через месяц я приметила две группы, которые собирались сойтись на сцене в музыкальном поединке, и запланировала дать с ними совместный концерт.

Даже такой безрассудный человек как Рюдзи, услышав об этом, на полминуты потерял дар речи.

— И зачем ты это всё затеяла?.. — слетело наконец с его ярко-фиолетовых губ.

— А о чем думал ты, когда силком затащил меня тогда в студию, а? — нарочито сердито возразила я. — И теперь жалуешься? Разве не ты сделал так, что я теперь не могу сказать, что могу исполнить всё сама? Так почему же не предлагаешь тогда выступить вместе? Это ведь ты показал мне истинную суть музыки, которую невозможно исполнить в одиночку!

Пока я говорила, во мне закипала злость. Разве не он привел меня в этом место? Разве не он показал мне весь пыл и жар? И сейчас он хочет сбежать, поджав хвост? Почему он не зовет меня пойти с ним, чтобы показать нечто большее?

Рюдзи сел на гитарный усилок, выставленный на продажу, выпустив вздох в пол.

— Ну а что такого-то? — вдруг поддержал меня управляющий. — Даже твое маниакальное стремление навязать всем этот чрезмерно непристойный макияж на сцене странным не покажется.

Управляющий в тот момент тоже, как и я, еще ничего не знал. Потому так и высказался. Когда уже всё кончилось, и он обо всём узнал, то тоже раскаялся в своей бестактности.

Но в тот момент Рюдзи лишь просто отшутился.

— Никому я ничего не навязываю! Это рок-н-ролл, так что нужно думать, что рок-сцена она всегда и везде, независимо от обстоятельств. Вспомните хотя бы Демона Когурэ.

— Ну тогда почему же ты в самом деле не выходишь на сцену? — тут же спросила я.

— Вашу мать, не путайте меня! Главный вопрос, смогу ли я вообще выступить. Когда меня отпускает и начинается ломка, я начинаю буянить и ругаться матом.

— Ну и что в этом такого?

Мы одновременно повернулись в сторону звучного голоса. В дверях магазина показалась тучная медвежья фигура, держа в одной руке сверкающий белый рабочий барабан, а в другой — напольный том.

— Если начнется ломка, то просто заблюй сцену кровью и сдохни. Смерть под светом софитов — лучшее, что может случиться с рок-музыкантом.

— Эй, мишка, куда эти барабаны?

— Для выступления, разумеется. Если всегда играть на фуфлобарабане, то весь грув исчезает, так что теперь буду играть на этом.

Рюдзи бесцеремонно растопырил ноги и на добрых пять минут погрузился в молчание. На фоне незаметно успели смениться три слэш-метал песни.

— Когда выступление? — тихо сорвался вопрос с черных губ.

Мне тогда впервые захотелось его обнять.

Весь тот месяц показался мне тогда самым лучшим временем во всей моей жизни. Я слепо верила в это, пока в старшей школе не встретилась с тобой. Даже последний месяц в средней школе — а ведь такое бывает лишь раз в жизни — не приносил такого волнения.

Сценическая одежда и волосы Рюдзи буквально кричали. Ладно бы сам он ограничился своим «вижуал кей», так он и мне велел одеть готический костюм и вплоть до волос обвешаться серебряными брюликами. Управляющему необходимо было носить парик. А вот его отцу, внешность которого Рюдзи не устраивала совершенно, он велел барабанить где-нибудь за сценой, из-за чего они крепко разругались.

— Надень тогда медвежью шкуру. Тебе подойдет.

— Пошел ты. Сам можешь хоть в женском платье идти, педик.

Пусть у нас были разногласия по поводу внешнего вида, мы быстро нашли бесконфликтное решение по поводу программы выступления. Поскольку все согласились играть мои песни и, как ты уже знаешь, я пишу метал в стиле сюиты, а потому даже по поводу порядка песен практически не было споров.

Дошло до того, что мы оставались репетировать в студии музыкального магазина даже после закрытия. Потому что мы могли играть без стеснения. Не только я сама, но даже и мои родители стали забывать, что я всего лишь ученица средней школы.

За два дня до концерта, в пятницу, я под надуманным предлогом вторглась в квартиру Рюдзи, собираясь там же заночевать. Комнатка в приличного вида пятиэтажке оказалась на удивление пустой. Ни телевизора, ни музыкальной аппаратуры. Даже холодильника не было. Если бы он объяснил это недавним ремонтом, я бы охотно поверила. В воздухе витал неведомый химический запах.

— Эта квартира только чтоб девушек водить. А живу у родителей в основном, — с неохотой пояснил Рюдзи и небрежно поставил на пол кейсы от «Лес Пола» и бас-гитары.

Он позаимствовал из ассортимента «Магазина музыкальных инструментов Нагасимы» самую лучшую модель и до самого конца продолжал её использовать.

— Вот я и говорю, нечего тебе тут делать. Поглазела и хватит. Давай, уходи уже.

— Последняя электричка еще не скоро, а ты меня уже прогоняешь!

Я села на одиноко стоящую у стенки кровать.

— А ведь я хотела у тебя на ночь остаться. Даже сменную одежду взяла.

— Эй, это незаконно!

— Я уже не раз говорила, что мне всё равно.

Рюдзи прислонился к стене рядом с дверью и уставился на меня. Затем его худощавая рука потянулась вверх, к выключателю.

Я подождала, пока глаза привыкнут к темноте, но так и не услышала приближающихся шагов. До меня доносились лишь звуки проезжавших снаружи машин.

Послышалось шуршание, и я ступнёй ощутила дрожь. Рюдзи сполз по стенке и сел на пол, догадалась я.

— Если мы ща с тобой переспим, то «Лес Пол» окончательно станет твоим, так?

— Я и сама считаю, что это справедливая плата... Эх, в такой момент и говоришь о деньгах?

Я услышала, как дрожит мой голос. Подумала, что из-за темноты. Я ведь тогда была обычной пятнадцатилетней девчонкой, так что не могла распознать искусный блеф, если не смотрела прямо в глаза собеседнику. Кстати, я тогда впервые предстала перед противником безоружной. Я уже не помню, как тогда ответила, но это и не важно.

— Что ж, тогда я пас. Знаешь, по мне не скажешь, но я ценю приобретенные отношения больше, чем минутную похоть.

— Девственность моего сердца ты забрал без особых колебаний.

— Это просто случайность. Согласись, бывает же такое, что во время занятия физкультурой рвется плева, что уж тут поделать.

Вот так, сидя в темноте, мы вяло перебрасывались репликами. Кстати, если так подумать, мы с ним почти не общались на серьезные темы. Возможно, разве что наш последний разговор по телефону. А в тот момент меж нами всё еще стояла теплая стена из лжи, и слова набухали от пара.

Но вот несколько забавных моментов запало мне в душу. К примеру, следующий разговор:

— В тот день, в тот раз, если бы я тебя не встретил, Кёко, то лопухнулся бы и отдал «Лес Пол» мишке-боссу за шестьдесят тысяч, а потом, расстроившись, каждый день приходил бы в магазин поглядеть, что за тип и по чем её купит.

— Но ведь и сейчас ты приходишь туда каждый день, так ведь? — вымученно улыбнулась я.

— Гм? Вот как. Точно-точно. Ан-нет, погодь. Есть разница, работаешь ты там или нет. Это была бы скучная серая жизнь — ходить в магазин поглазеть на семейство мишек.

— Ну с одной стороны да, но если жить ради того, чтобы наблюдать за мной, в конечном счете можно сказать, она будет как черный глянец.

— И всё же это лучше. Я рад, что мы с тобой познакомились.

— И я тоже.

— Когда мы так с тобой болтаем, мне кажется, словно между нами есть особая связь.

— А ты разве думал, что её нет?

Но подобные пустые разговоры не могли продолжаться вечно. Наконец Рюдзи раскрыл мобильник и вызвал такси. И вот меня уже волокли прочь из комнаты.

Когда я села в такси у подъезда, он передал водителю десятитысячную купюру и велел отвезти меня до дома. Затем сунул что-то мне в руку.

Когда я раскрыла ладонь, на ней лежала ключ-карта. С логотипом дома и номером квартиры Рюдзи.

Едва я подняла голову, дверь автомобиля захлопнулась. За окном Рюдзи поднял большой палец. Машина тронулась, и его силуэт начал уменьшаться прямо на глазах. Я, едва сдерживаясь, чтобы не заверещать от радости, крепко вцепилась в подарок. Особая связь. А потому мне можно приходить в гости в любое время. Вот что хотел он сказать, подумала я. Прильнув щекой к стеклу, я провожала взглядом маленькую темную фигурку, которая растворялась в ночном мраке.

В итоге это стало нашей последней встречей.

В субботу Рюдзи так и не пришел в музыкальный магазин.

Я репетировала допоздна днем ранее и встала поздно, потому не запланировала точное время репетиции в студии, так что управляющего отсутствие товарища особо не встревожило, но когда Рюдзи не объявился к закрытию, я начала подозревать неладное.

Закончив наводить порядок, я позвонила на сотовый Рюдзи. Нет ответа. В груди зашумело. Может, сердится на меня за вчерашнее? Я сжала в кармане ключ-карту. Нет, я ничего такого не заметила, да и он передал мне ключ. Я убеждала себя, что переживать не о чем.

Но когда я вернулась домой, тревога еще больше усилилась. На следующий день я совершила ужасную глупость, свойственную всем девушкам: с помощью телефона сделала несколько своих фотографий в сценическом костюме и отправила их Рюдзи. Под предлогом помочь выбрать лучшее сочетание.

Ответа не последовало. Я закуталась в одеяло и прислонилась щекой к телефону в ожидании.

День уже перевалил за полдень.

Поглядев мутным взглядом на часы, я кое-как расшевелила тягучие мысли и вспомнила о запланированных делах. В два была назначена репетиция на сцене, в четыре — начало концерта. Мы — вторые по списку, выходим в семнадцать ноль-ноль. Времени разлеживаться не было.

Запихав сценическую одежду в спортивную сумку, я взяла свой «Эпифон» и выскочила из дома. Я держала эту гитару в резерве на всякий случай. Бывает, что вдруг посреди концерта рвется струна. Поскольку тот черный «Лес Пол» забрал Рюдзи, иного варианта не оставалось. Но пока я бежала до станции, пришлось несколько раз останавливаться, уж больно тяжело давил на плечи груз.

Площадка для выступления находилась в одном лайв-кафе под новёхоньким зданием, через дом от железнодорожной ветки. Едва я ввалилась в крошечный вестибюль с гитарой и одеждой наперевес, Нагасима-младший обратился ко мне с бледным лицом:

— До Рюдзи не дозвониться.

Передав «Эпифон» ему в руки, я пришла в себя и попыталась с ним связаться. Сухие гудки словно ножом резанули по сердцу.

— Времени в любом случае уже нет. Отрепетируем втроём, — холодно произнес Нагасима-старший.

— Вот ведь подлец какой, а? Если он решил сбежать, то кто нам заплатит-то?

«Да разве в деньгах дело?!» — мысленно возмутилась я тогда. Но уже после до меня дошло, что он просто всеми силами старался сохранить настрой. Видимо, у него были кое-какие подозрения. Незадолго до генеральной репетиции он сделал звонок, но точно не Рюдзи. Во-первых, ответили, а во-вторых, говорил он очень учтиво. Я точно не знала, но догадывалась, что на том конце были родители Рюдзи.

Ну а во что превращается хеви-метал без бас-гитары, ты и сам можешь легко представить. Мы отыграли отвратительно. В основе риффов заложен унисон гитары и баса. Так что звук в итоге напоминал какого-то зомби. Он двигается прямо как человек, но по венам не бежит ни капли крови. И наша репетиция была именно такой. Единственно, мне удалось спеть все вокальные партии вместо Рюдзи.

Неужели он предвидел подобный исход?

Мне не хотелось об этом думать и не хочется до сих пор.

Когда пытка под названием репетиция закончилась, мы вернулись в вестибюль, стараясь не замечать жалостливых взглядов от других выступающих. Мне пришло сообщение на телефон. Я открыла крышку, едва не раздавив это маленькое устройство.

Отправитель: Ryu-G

Тема: Прости

Текст письма:

«Не смогу прийти.

Гитару забери из моей квартиры.

Гудбай, моя сладкая».

Я побежала наверх по узкой лестнице. Мне вслед раздался окрик: «Эй, Кёко-тян!» У самого выхода меня схватили за плечо и развернули. Это был управляющий магазина.

— Что случилось? Куда ты?

Я молча показала ему мобильник с сообщением на дисплее. У меня уже спеклись мозги, я не знала, что тут можно сказать. В ответ Нагасима-младший округлил глаза. За его спиной, у самого основания лестницы, показалась крупная фигура его отца.

— Кёко, я недавно...

Но я практически не расслышала его слов. Ноги уже несли меня в сторону станции. Всплывшая в моей голове наша с Рюдзи беспечная беседа в сумерках субботнего вечера о революции, музыке и рассказах о притворной любви была растоптана моим топотом. Уже в поезде я без конца снова и снова набирала его номер. Тоновые гудки наложились на откровенно безжизненные отзвуки недавней репетиции. И лишь ключ-карта в моём кармане возвращала меня к холодной реальности.

Впопыхах я несколько раз промахнулась мимо считывателя у входа в подъезд, что едва не сломала пластиковую карту. Наконец автоматическая дверь открылась, и я рванула к лифту.

У квартиры Рюдзи я постучала по интеркому, поколотила в дверь и несколько раз позвала его по имени. Не получив никакого ответа, я приложила ключ-карту к считывателю и потянула за ручку. Я шагнула в комнату, наполненную сильным медицинским запахом.

Посреди пустого помещения лежали два гитарных кейса. По-видимому, они так и остались нетронутыми с того дня. Бас-гитара Рюдзи и «Лес Пол». Казалось даже, что летающие пылинки очерчивают наши с ним силуэты.

Я обыскала ванную, туалет и кладовку. Разумеется, никого не нашла. Но скраю от умывальника кое-что лежало. Пакет из-под препаратов. Тот самый, который некогда купил Рюдзи в подворотне. Рядом валялась медицинская игла для инъекций. Из пакета торчала бумажная упаковка и несколько ампул. Неужели передозировка?..

Подняв одну из ампул, я прочла: «Морфин».

Так он его принимал? А что же с «легальными наркотиками»? Это явно не один из них… Стоп… В бумажной коробке — комбинированный препарат тегафура, гимерацила и отерацила. Что это? Разрешенный наркотик? Или нечто подобное? Судя по виду, упаковку не вскрывали. Когда я перевернула коробку, у меня похолодели кончики пальцев.

Оперевшись спиной о стену, я опустилась на корточки и достала телефон. Умоляя снять трубку, еще раз набрала номер Рюдзи. Почему же я раньше не заметила? Ведь было много знаков. Почему же он ничего мне не сказал? Прошу, ответь. Пусть хоть на миг, я готова ради этого заплатить хоть телом, хоть сердцем, хоть чем. Возьми трубку. Говорил о всяких пустяках, но почему не рассказал о таком, о самом важном, без всяких иносказаний, вранья и софистики, о повязке и макияже, о самом настоящем слабом месте?

Гудки вдруг резко прервались.

В трубке послышалось шурание. Ветер?.. Или звук машин?.. Затем хриплый выдох. И моё сердцебиение.

— Рюдзи? Рюдзи, где ты сейчас?

— Да не ори ты так! Уши вянут, — оборвал меня скрипучий голос.

Подумать только, прошло всего три месяца, а он стал мне таким родным, что на глаза навернулись слезы.

— Эм… Извини, но я и не собирался приходить. Что, уже соскучилась и захотела услышать мой голос?

— Где ты?

— А ты сама где? Генералка уже кончилась? В моей квартире?

— Ну а где мне еще быть? Ты ведь сам написал мне!

— Извини, что я тогда тебя выставил. В ванной было не прибрано, всё валялось.

— Почему ты мне ничего не сказал?! — выдавила я сквозь горький ком в горле. — И косметику ты специально использовал, да? И мешковатую одежду, чтобы не было видно худобу?.. И со мной ты не обнимался потому, чтобы я не заметила твоё ужасное состояние?!

— Ну конечно! Я же рок-н-рольщик! Во время моего путешествия по Америке и прочим местам я слышал фантастические рассказы, что моя любимая дурь помогает против рака даже лучше лекарств… Впрочем, не сработало...

— Да ты даже не вскрыл упаковку с лекарствами! Использовал только морфин, и теперь наша группа уже...

— Уже поздно было что-то предпринимать… Я просто хотел выйти на сцену.

— На сцену?! — выпалила я, впившись ногтями в холодный пол.

— Голова шла кругом, ноги не слушались. Играть тоже почти не мог. Прости, думаю, ты как-нибудь справишься...

— Сейчас это не важно. Где ты?

— Этого я тебе не скажу. И по больницам меня искать тоже бесполезно. Я решил уйти красиво, один, никем не узнанный. Так что позаботься о моей гитаре. Используй её только для дела.

— Ну ты тупица! Я ведь не еще расплатилась за него!

— Вот потому и прошу. Мы будем связаны моим роком...

Связаны до конца жизни. Это он хотел сказать? Почему он перестал лгать и отшучиваться только когда всё зашло так далеко?

— Тебе пока еще нельзя умирать. У нас концерт, — вцепилась я в последнюю соломинку.

Ничего иного мне на ум не пришло.

— Верно. Вот только лучше бы мне оставить долги. Ведь...

Тогда ты никогда меня не забудешь.

Так тебе и надо.

Прости.

Спасибо.

Когда звонок оборвался и из трубки не доносилось даже шума помех, я без конца продолжала звать его по имени. Если бы я так не сделала, и горло, и легкие потонули бы в обжигающих слезах.

Я не запомнила, сколько времени прошло до прихода остальных членов нашей группы. Звонок интеркома я спутала с собственным плачем и не сразу поняла, что нужно открыть дверь.

— Мы позвонили родителям. Сейчас его ищут.

Голос Нагасимы-старшего звучал невероятно холодно, и я уставилась на него исподлобья распухшими глазами.

— Почему вы ничего мне не рассказали? Ведь вы обо всём знали!

— Кёко-тян, ты это, послушай…

Сын поджал губы и ответил мне лишь молчанием. Его отец наклонился ко мне.

— Рюдзи велел никому не рассказывать. И в первую очередь именно тебе.

Мне? Почему именно мне?

Если бы я с самого начала знала… То...

То я бы...

То я бы сделала то же самое.

Познакомилась с Рюдзи.

Научилась музыке, которую не сыграть в одиночку.

Написала много песен под его голос…

А рядом бы пел он, разгоняя морфин по разбитым венам, тощий, весь кожа да кости, под мою игру на так и не оплаченном до конца «Лес Поле».

До самой смерти.

К кончикам пальцев начало возвращаться тепло. Ногти просили ощутить струны. Мою грудь теперь согревали уже не слезы, а нечто другое. И ярость, и нетерпение, и раздражение — всё это содержалось поровну. Но несмотря на огромный пласт человеческой истории, этому накалу чувств и страстей не было дано названия. До девятнадцатого века.

Мы же отличаемся. У нас есть перегруз гитар, акценты на слабых долях, любовь и революция, потому мы уже знаем название. Это рок-н-ролл.

— Папа, в любом случае мы идём на поиски, машина есть…

Заградив голос управляющего, я встала. Поглядела на часы на экране телефона. Пятнадцать тридцать. Успеваю. Вполне успеваю. По сравнению с тем, сколько протянет Рюдзи, у нас — целая вечность.

— Возвращаемся.

— Кёко-тян? Куда возвращаемся? — посмотрел на меня управляющий.

— В лайв-кафе. Это же очевидно.

— Брось, сейчас неподходящее время для глупостей.

— Глупый здесь ты. Неужели решил не идти на сцену? Слушатели ждут.

— Но ведь…

Отец тяжело приподнялся и со всей силы отвесил сыну подзатыльник. В ответ тот задергался со слезами на глазах.

— Прекращай! Живо выводи машину со стоянки.

Получив вдогонку пинок под зад, он на секунду задержал на мне взгляд, словно хотел что-то сказать, и выбежал из комнаты, срывая с себя оставшийся в комнате запах Рюдзи.

Нагасима-старший наклонился к кейсу с бас-гитарой и собрался её поднять.

— Этот прохвост до последнего не собирался её возвращать, что ли?

— Эту я возьму.

Тянувшийся к кейсу Нагасима поднял голову. В его медвежьих глазах отразилась я, всё заплаканная, но преисполненная решимости.

— Я буду играть на бас-гитаре.

— Н-но… ведь...

Промямлив нечто нечленораздельное, он покосился на соседний кейс от «Лес Пола».

— Да кто захочет играть на этой увязшей в долгах гитаре? Её можно разве что запрятать куда-то в угол на складе музыкального магазина. Выступим втроём так, как сможем. И мне остается лишь играть на бас-гитаре.

— В таких случаях ты становишься так серьезна...

— Ну разумеется. Мы выйдем на сцену не из-за жалости к тому сбежавшему трусу. А ради тех, кто пришел послушать. Знаете историю о глупце, который ушел так далеко, что больше не мог слышать?

Я взяла бас-гитару и направилась к выходу, разгоняя застоявшийся противный запах медикаментов. Нагасима-старший закинул на плечо кейс от «Лес Пола» и сразу же присоединился ко мне.

Так ли необходимо выйти на сцену? Я еще раз спросила себя.

Видимо, как-то выскочило из головы, но даже дотрагиваться до этого «Лес Пола» нельзя. До тех пор, пока я когда-нибудь не найду кого-то другого. Не такого придурка-похабника, а более очаровательного, простодушного, скромного и умного. Басиста, который будет моим и только моим.

И тогда можно будет забыть Рюдзи.

А до этого, пока я не встречу его, можно ли мне играть?

Так тебе и надо.

Прости.

Спасибо.

Прощай.

Я так и не узнала, что с ним случилось потом.

И даже не хотела знать.

Слышала кое-что от владельца музыкального магазина.

Я тогда училась на третьем курсе университета. Его госпитализировали. Все внутренние органы уже оказались поражены. Каждый раз при обнаружении метастазов он ложился в клинику и сразу же выписывался.

Решив, что дальнейшее лечение бесполезно, Рюдзи обратился к родителям: «Хочу умереть как рокер, так что дайте денег и оставьте меня в покое!»

И в это время, когда он как раз отдавал распоряжения по имуществу и искал, кому можно продать самую дорогую вещь, он встретил меня. Пятнадцатилетнюю девушку с тараканами в голове, которая думала, что может всё одна и ничего не знала о музыке с температурой в 7800 градусов по Фаренгейту.

Как думаешь, можно это назвать благоприятным знакомством?

У тебя тоже спрошу о чем-то глупом. Сколько мы с тобой знакомы? Десять лет? Вот, вспомни всё, что было за эти годы. И как?

Наша встреча была удачей? Или невезением?

Как же мне нравится твоя простодушность, из-за которой ты неспособен дать немедленный ответ. Разве это плохо? Встреча со всеми вами для меня особенная. Это не хит-парад, чтобы расставлять всех по популярности.

Ах да, напоследок отвечу на вопрос, почему альбом записан в жанре метала, хоть ты и не спрашивал. М? Стесняешься? А мне бы хотелось, чтобы спросил.

Если упрощать, то потому что Кикка вернулась. Эта девушка стала невероятно умелой. Даже лучше, чем Рюдзи. Ну, если брать только технику.

Товарищ Айхара часто говорит, что я не вижу разницы между возлюбленными и участниками группы… Ну что тут поделать, ведь любовь, революция и музыка — неразделимы. Но как бы то ни было, если давать окончательную оценку Рюдзи, то в моём списке лучших басистов он занимает верхнюю строчку. И пел он так, что пробирало до дрожи, чем он и пленил моё сердце. Но если не брать в расчет чувства и пение, то сейчас Кикка незначительно опережает его по очкам.

М? Хочешь узнать, на каком месте ты, да? Угу, иногда неведение — мудрость. Но знаешь, если брать в расчет только чувства, ты будешь на первом. Не спрашивал, ха-ха? Но ведь ты покраснел.

Кхм, прости, вернемся к разговору.

В общем, я подумала, если Кикка — басист, который может одолеть Рюдзи, — меня поддержит, сыграет ради меня, то пришла пора вновь взять тот «Лес Пол» и сыграть песни, написанные для Рюдзи. Тем самым я решила выплатить долг.

Не знаю, дойдет или нет моё послание. Это ведь где-то там, за облаками. Ну, по крайней мере, может хоть песни его достигнут. Как бы далеко он ни был.

Я этому дураку хочу доказать.

Что даже без глупых уз долгов и займов...

Небезразличных людей не забывают.

Восьмой альбом Feketerigo «3 фунта металла и ничего кроме» был выпущен в продажу через месяц после моего последнего интервью. На первой странице обложки было написано следующее:

3 фунта металла и ничего кроме.

Это вес двухсот монет по пятьсот йен, цена мечты.

Но даже такой вес тяжело доставить на небеса.

Поэтому я вверяю их крыльям дрозда.

* Линейка фирменных диктофонов Sony

** Популярное японское течение в музыке, очень похожее по стилю на европейский глэм-рок

— Мы решили пожениться.

Вот такой вот звонок я получил от Наоми поздним вечером. Я как раз ворошил гору из пластинок в поисках денег или хотя бы чего-нибудь съедобного.

— Гм, ясно... Ты лучше скажи, куда я мог заныкать упаковку лапши быстрого приготовления?

— Да при чем тут твоя лапша?!

Когда я попытался спасти уши от пронзительного вопля, то по инерции задел головой край стола, отчего сложенные на нём стопками пластинки обрушились на меня словно лава Везувия.

— Эй, Тэцуро, что это был сейчас за шум? Что случилось? Ты в порядке?

— Да, всё хорошо. У Фуртвенглера знатно покорежило физиономию, и я пока не понял, где верх, а где низ. Ну и, когда званый ужин?

— Э? Эм... Ну, об этом пока еще рано говорить...

— Я был бы рад прийти сегодня. Живот уже к спине прилипает. Вот бы отведать полный французский обед из пяти блюд...

— Какой же я идиот, что решил в первую очередь позвонить тебе.

— Эй-эй, погоди! Я виноват, признаю!

Я наконец растолкал бумажные конверты из-под дисков и пластинок и выполз из комнаты. Переложив телефон в другую руку, я задал следующий вопрос:

— Ну а кто жених?

— Да ты вообще меня слушаешь?! Я!

— Э-э-э?..

Я едва не оступился на лестнице и потерял равновесие, но в последний миг успел схватиться за поручень, оседлал пятой точкой перила, и в таком положении скатился до первого этажа. Для меня это был верх акробатического мастерства, но при приземлении я крепко приложился головой об угол стены. Ох, как же больно!

— Эй, Нао-кун, послушай. А ты знаешь, что после свадьбы, когда живешь вместе, как-то так получается, что сами собой заводятся дети?

— А вот и нет. И чего это ты вдруг решил дать двадцатичетырехлетнему сыну урок полового воспитания?

— Ну знаешь, ты вот появился весьма неожиданно для меня.

— Чего?!

— Ха-ха-ха, просто шучу. Ты ценный плод нашей с Мисако любви.

— Это звучит ничуть не лучше. А, хватит, с меня довольно!

Я почесал голову и сел на первую ступеньку лестницы.

— Что женишься ты, мы выяснили. А на ком?

— Что значит «на ком»? Кто еще может быть невестой кроме Мафую?!

— Ну, мало что ли кандидаток. Чиаки-тян или Кагуразака Кёко, например.

— Ой, не говори ерунды.

— А как же светловолосый скрипач?

— Юри — парень.

— А я ведь не называл имени, но ты сразу понял. Не находишь, что это весьма подозрительно?

Звонок резко прервался. Это ведь просто шутка, почему он всегда так быстро выходит из себя?..

Я поднялся, отряхнул пыль с футболки и прошел через освещенный оранжевым светом коридор в гостиную. Не став зажигать освещение в комнате, я направился в потёмках нащупывать аудиосистему. Возможно, дает о себе знать профессиональная деформация, но у меня выработалась привычка в определенные моменты включать подходящую музыку, дабы блеснуть, так сказать, эрудицией.

Свадьба, хех. Помнится, как-то раз он говорил, что не видит в ней необходимости... И вот я думаю, когда это он уже успел повзрослеть?..

Никак не могу до конца осознать.

Всё-таки, с малых лет он сам заботился о себе, да и обо мне, чего уж там. И боюсь, потому такая важная детская черта характера как «импульсивность» в нём не проявилась. Потому я думал, что он вообще проживет всю жизнь холостяком.

Ведь без этой самой «импульсивности» не бывать женитьбе.

Чего бы мне послушать этой ночью? Оперу, пожалуй. «Женитьба Фигаро» слишком заезжена, да и неудобно как-то получается перед Нао слушать спор о праве первой брачной ночи... «Лючия ди Ламмермур» о браках по расчету...

В конце концов я остановился на «Турандот». В принцессу, которая приговаривает к смерти всех претендентов на её руку и сердце, влюбляется заморский принц. Это история о весьма безрассудной свадьбе. Эбичири, получается, в роли императора Альтоума. Уахах, этот тип ни за что не одобрит их брак.

Эм, минуточку... Так мы с Эбичири теперь станем родней, что ли?

Я тут же набрал его номер.

— Эй, ты вообще в курсе, который час?

Голос Эбичири звучал безрадостно.

— Слушай, узнаешь, что играет у меня на фоне?

— «Турандот», дуэт принцессы и принца Калафа. И ради этого нужно звонить мне в первом часу ночи?

— Да-да, знаю. Но меня вдруг резко озадачил вопрос, вот женятся принц и принцесса, кем тогда друг другу будут приходиться их отцы? В частности интересуют отношения между королём Альтоумом и царём Тимуром.

— Если ты о свадьбе Наоми и Мафую, то кончай ходить вокруг да около.

— Ого, — я едва не выронил мобильник. — Так ты уже в курсе?

— Ну, я пытался выведать об этом у Мафую, но не получил конкретного ответа. Однако, я смекнул, что к чему, когда она сконцентрировалась на работе в Японии.

— Ха! Значит, я тебя опередил! Выкуси! Мне только что звонил Нао. Говорит, решили пожениться.

— Вот как. В этот раз он колебался не так долго.

Я утоп в кресле и недовольно пробубнил:

— Эй, мог бы и хоть для виду удивиться. Я позвонил тебе с таким предвкушением, а ты всё испортил.

— Вообще-то я живу не для того, чтобы доставлять тебе удовольствие.

— Что ты сказал?! Ты всегда был моей игрушкой!

Эбичири не удостоил мои слова вниманием.

— Наоми-кун неуверенный, безвольный, материально необеспеченный, так что у меня сердце не на своём месте.

— Во-во, поглядеть бы в глаза того отца, который его воспитывал... Погодь, это же я!

Эбичири не отреагировал на моё кривляние, так что устроить диалог комиков не вышло. «Чем я занимаюсь в середине ночи в темной гостиной под помпезный аккомпанемент оркестра Пуччини?» — подумал я и ощутил, что внутри меня образовалась какая-то сосущая пустота.

— Но во всем остальном на него можно положиться, — продолжал Эбичири. — Что ни говори, но у Мафую тоже есть слабые стороны, она много чего не умеет. А Наоми человек хозяйственный. Думаю, они хорошая пара.

— Он был мне почти как жена! А, и еще кое-что, Эбичири. Нао вот уже сколько лет назад съехал, а я только недавно научился сам менять рулоны туалетной бумаги. Круто, да?

— Ладно, мне завтра на репетицию с утра, так что я отключаюсь.

— Ну что ты такой неинтересный. Мне же скучно!

— Если не спится, найди себе другого собеседника.

До меня вдруг кое-что дошло. Я поднял ноги на диван и решился задать вопрос:

— Слушай, в толк никак не возьму, я что, один удивился?

— Только сейчас понял?

На этом звонок прервался. Я откинулся на спинку дивана, широко раскинув руки, и откинул голову, уставившись в черный потолок и полностью погрузившись в звучный тенор Марио Дель Монако.

Принцесса оказалась не готова к тому, что принц сумеет решить все её загадки и будет просить её руки, и слезно просила отца вмешаться. Однако принц, увидев отчаяние девушки, произнес: «Я признаю себя проигравшим и умру, если до завтрашнего утра вы узнаете моё имя».

Принцесса издала указ:

«Никому не смыкать глаз этой ночью — выясните, как зовут этого мужчину».

Пусть мне никакая принцесса и не отдавала приказа, уснуть я не мог. Ну еще бы, не каждый день твой сын заявляет, что женится...

Я тут вспомнил, что это одно из самых нелюбимых произведений Нао. Хотя стоит упомянуть, что ему в принципе не нравятся итальянские оперы.

«Не понимаю, какой смысл принцу говорить такое, — возмущался он. — Ведь если бы промолчал, то так и так женился бы на ней. А еще в конце он раскрывает ей своё имя. Вот дурак».

Незамысловатое суждение, но это суждение ребенка.

Теперь-то он наверяка понимает, какими чувствами продиктовано решение принца. Не может не понимать.

Принц хотел успокоить принцессу и только-то. Супружество — дело такое...

И главное, в постановке обоим отцам уделено мало сценического времени, так что я совсем не знаю, как мне себя вести в этой ситуации! Кстати, я ведь так его и не поздравил. А ведь по-хорошему стоило бы. Гм, в какой манере мне это преподнести?

Я набрал номер Нао.

— Ну, чего тебе?

— Ой, вы наверное с Мафую-тян как раз детишек делали, ты уж извини, что я прерываю...

— Пошел в жопу!

На фоне яростного вопля я сумел различить женский голос, который спрашивал, почему Наоми еще не спит. Видимо, я оказался не так уж далек от истины.

— У меня есть к тебе один вопрос. Когда сын говорит, что женится, я не знаю, как реагировать, не знаю, какие подобрать слова. Может, подскажешь что-нибудь?

— Ты вообще понимаешь, кому звонишь?! С такими вопросами нужно обращаться к кому угодно, но не к собственному сыну!

Ну и ну... Я решил воспользоваться этой возможностью, чтобы попросить передать трубку Эбисаве Мафую:

— Я скоро стану тестем. И я хочу как можно скорее услышать её поздравление, пусть даже и по телефону!

Нао ответил тяжелым молчанием, но в итоге сдался.

— Алло... Здравствуйте, давно... не виделись...

— Здравствуй. Это я, проныра музыкальной индустрии, Хикава Тэцуро. Извини, что я так внезапно, но как насчет доверить мне подготовку промо-ролика к твоему следующему концерту в Японии?

— Не примешивай сюда свою работу!

— Нао, отвянь!

— Эм, вы хотите сейчас обсудить рабочие вопросы?

— Разумеется, нет. Это просто шутка.

Услышав хрустальный голосок Эбисавы Мафую, я прокашлялся, уменьшил громкость аудиосистемы и сел ровно. Черт, почему Нао тоже слышит наш разговор? Гм, видимо, лежат на кровати, бесстыдно прижавшись друг к другу, а телефон оказался зажат между их головами. Любовь-морковь, чтоб их!

Хотя, если так подумать, таковы любые парочки накануне свадьбы. И это никак не связано с тем, что будет после.

— Эм, так ты согласна? С тем, что твоим избранником станет Нао? Всё-таки живем мы лишь раз.

— Даже в другой жизни я бы выбрала его.

Я тоже хочу услышать такие слова в свой адрес!

— Что ж, ясно... В общем, ну, как бы, поздравляю, что ли, если так можно сказать. Ах да, что насчет официальной части? Нао-то человек маленький, а вот в твоём положении наверняка нельзя обойтись без торжественной церемонии с прорвой гостей, верно?

— Ну, мы еще об этом не думали. Да, скорее всего придется организовать званый ужин, но прежде мы с Наоми хотели бы съездить в Германию.

— В Германию? — я поднял глаза к потолку и порылся в воспоминаниях. — А, к матери?

Если я не ошибаюсь, после развода с Эбичири она перебралась в Бонн.

— Хотелось бы, чтобы и отец смог... поехать с нами...

— Ну, устроить это будет непросто.

Затем я немножко поиздевался над Мафую, упомянув, сколько хочу внуков, пока телефон не забрал Нао, после чего он накричал на меня и повесил трубку.

Я откинулся на спинку. Всё верно. Скоро для Эбичири настанет час расплаты. Если его дочь попросит сообщить матери о скорой свадьбе, он не сможет ей отказать. Кстати, а из-за чего вообще они развелись? Не сошлись музыкальными вкусами? Не, они же не просто какая-то рок-группа. Я не знаю всю подноготную, но могу поклясться, что скорее всего именно жена охладела к Эбичири. Могу сказать по своему опыту...

Я резко вскочил с дивана.

Теперь и я не могу говорить, что меня это не касается! Еще как касается! Я же в точно такой же ситуации, что и Эбичири!

Отойдя от дивана я стал наворачивать круги вокруг обеденного стола. Поскольку Нао до сих пор поддерживает связь с Мисако, он непременно пригласит её на торжество. Это скорее меня не позовут. Черт, что же тогда делать? Да не, бред какой-то. Что я за отец, сомневаюсь в собственном сыне! Он не настолько бессердечен!

Как же быть? Несколько месяцев назад мы устроили переписку, но не встречались уже лет десять. Я, конечно, видел в интернете и в новостях фотографии с презентации её последней книги, но воочию она ведь еще красивее... Ой, меня занесло куда-то не туда.

В любом случае, рано или поздно нам пришлось бы встретиться. В этом и вся загвоздка. Я могу сколько угодно подшучивать и валять дурака при разговоре по телефону, пока есть возможность нажать на красную кнопку. Но встретиться лицом к лицу... Небось опять назовет мою одежду обносками. Упрекнет, что я не умею вести себя за столом. О моей работе она не говорила ни хорошего, ни плохого. Чужой труд она уважает, этого у неё не отнять.

Сколько мы уже в разводе?

Нао тогда было шесть, значит, не больше двадцати... Восемнадцать, получается.

Как бы то ни было, достаточно времени, чтобы мальчик стал настоящим взрослым.

Впрочем, для меня условия складываются благоприятные. Ведь никто не заставляет меня сопровождать Мисако. До этого я всегда прикрывался шутками и избегал серьезных разговоров. Может, пора уже взять себя в руки и встретиться с ней?

Но прежде чем я набрался храбрости, опера уже успела закончиться.

В такие моменты важно не растерять всю решимость. Потому что на следующее утро твердая решимость размякнет, как отваренные макароны. Поэтому я позвонил ей на работу. Трубку, несмотря на позднее время, сняла секретарша. Подобное может кого-то удивить, но в международных компаниях такое сплошь и рядом.

— Хорошо, я свяжусь с управляющей. Повесьте трубку и подождите звонка.

Эй, погоди-ка! Я ведь собирался оставить ей сообщение. Она что, еще не спит?

После недолгого ожидания раздался рингтон. Подняв трубку, я услышал фоновый шум. А затем...

До боли знакомый голос.

— Э... это Тэцуро. Извини, что беспокою посреди ночи. Гм? Тель-Авив? Это где? На Среднем Востоке? А-а, ну только сумерки, значит? Ну да, ну да, разные часовые пояса. Забыл. Да нет, ничего такого особенного не случилось... Только вот, такое дело, может, эм, поженимся?..

Она повесила трубку.

В такие моменты важно не растерять всю решимость и позвонить снова, так что я опять набрал номер её компании.

— Извини. Даже не знаю, то ли нечаянно сорвалось с языка, то ли это одна из моих шуточек. В общем, знаешь, наверное Нао сам тебе скоро позвонит и расскажет детали, но я вот хотел сказать, что он женится... А, ага. Та самая пианистка... Так ты знакома с Мафую-тян?.. Вот оно что. Вы всё-таки очень часто видитесь с Нао... Прелестная девушка, согласись? Он унаследовал мой изысканный вкус в отношении женщин. Эм, слушай, что касается церемонии, ты там будешь? Значит, будешь... Думаю, для родителей организуют отдельный столик и мы будем сидеть все вместе. А, нет, насчет даты и прочих деталей еще ничего не решено. Нет, но знаешь что, разве не здорово будет, если присутствующие на приеме мужчина и женщина затем тоже поженятся?..

Она опять повесила трубку.

В такие моменты важно не растерять всю решимость и позвонить снова. Поэтому, попросив прощения у секретарши, я вновь попросил связать меня с Мисако. Судя по тому, что она перезвонила мне и в третий раз, у неё еще определенно осталась привязанность ко мне, так ведь? Но на этот раз я сдержался и не стал озвучивать свой вопрос.

— Ну я ведь уже извинился! Давай поговорим серьезно. В общем, когда ты возвращаешься в Японию?

Мало-помалу тон Мисако вернулся к обычному, и нам впервые за долгое время удалось поговорить по-человечески.

— Нао и Мафую-тян наверняка к тебе заглянут. Ну и ты знакома с педантичностью Эбичири. Он наверняка настоит на том, чтобы члены обоих семей собрались вместе. Нас в своё время это совсем не коснулось. Угу... Ну, скоро у нас появится множество забот, так что, может, встретимся до этого?

Ой, какой же я молодец. Сумел поговорить очень гладко, без смущения, выпендрежа и клоунады.

— Ну или давай хотя бы просто вместе отобедаем. Есть же столько тем для разговора... Вернее, не знаю, как с этим у тебя, но я хочу поговорить о многом.

О том, что было, что будет, а также о прочих пустяках, не имеющих даже отношения к нашей жизни.

Я переложил телефон в другую руку и в ожидании ответа разлегся на ковре.

Мне стоило бы и дальше молча слушать мягкий шум, напоминавший туманную дымку, но моей напускной серьезности хватило лишь на двадцать секунд, и я, не сдержавшись, произнес:

— Такое же чувство было, когда я... сделал тебе предложение, согласись?

В ответ Мисако как следует меня на меня накричала.

Но в этот раз она так и не бросила трубку. Между нами повисло молчание, но мы всё равно оставались связаны, пусть нас и разделяли пески Гоби, Такла-Макана и Сирийской пустыни.

Я буду ждать сколько потребуется. Пусть даже до самого рассвета. Всё равно за международный звонок платит компания. К тому же я заставил её ждать целых восемнадцать лет. Нам стоит всё хорошо обдумать, воззвать ко всем воспоминаниям и лишь затем дать свой ответ.

Я вновь подошел к стереосистеме и повторно включил арию принца Калафа. Негромко, так что не знаю, услышала ли Мисако эти строки:

У твоих уст промолвлю имя, когда рассветный луч блеснёт!

И поцелуй молчание расплавит, которое подарит мне тебя!

Страница книги Прощальная соната для фортепиано: Пьесы на бис! в интернете

Table of Contents

0 Начальные иллюстрации

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

О книге