Том 1

Глава 1 - Акт 1

Это началось несколько месяцев назад, когда по столице стали распространяться слухи о том, что в семье Эрхарт появился сын. Если быть точнее, то взрослый сын, двадцати восьми лет от роду. Да и сам герцог Эрхарт утверждал, что это, без сомнений, его родное чадо, рождённый от служанки, которая прислуживала их семье двадцать восемь лет назад. Однако лишь немногие из столичных жителей поверили его словам.

А в действительности...

Джин выдохнул клубы табачного дыма. Он уже перестал считать количество любопытных взглядов, брошенных в его сторону. Ведь с самого начала осознавал, что прибытие в герцогство со столь неубедительной и паршивой историей неизбежно привлечёт внимание к его персоне. В конце концов, он и сам бы не поверил в подобную чушь. Двадцативосьмилетний мужчина, имеющий под своим началом несколько текстильных фабрик и владеющий алмазным рудником – внезапно оказался внебрачным ребёнком из герцогской семьи, которая, по совершенно случайному совпадению, была на грани краха. И хотя это маленькое представление казалось тем ещё фарсом, оно было придумано самим Джином.

– Что ж. Господа, дамы, разрешите откланяться первым.

Он поднялся со своего места. Аристократы, расположившиеся в саду за соседним столиком, тоже поднялись и присели в знак вежливости. Джин затушил сигару и поправил одежду. Сквозь окна особняка пробивался мерцающий свет. А по всей округе разносились льющиеся звуки струнных инструментов. Мужчина пару раз задумчиво прикоснулся к уголкам рта, прежде чем медленно направиться к особняку. Слуги, стоявшие по обе стороны от двери, открыли её при виде приближающегося гостя. Джин кратко улыбнулся.

С того самого момента – с первого же шага он почувствовал на себе пристальные взгляды. Мужчина огляделся по сторонам, и улыбка не покидала его лица. Теперь эти пристальные взгляды его не волновали. В них не было ничего нового. Ведь он уже не раз сталкивался с подобным на нескольких званых вечерах. Поначалу в этих взглядах сквозило откровенным презрением, но теперь в них чувствовалась странная смесь скуки и заинтересованности – и с этим вниманием стало немного легче справляться. Внезапно Джин шагнул вправо. Поскольку тот, кого он всё это время выискивал взглядом в толпе, попал в поле его зрения.

– Ваше превосходительство, эрцгерцог Робер.

Когда он медленно подошёл, сложил одну руку и поклонился в приветствии, эрцгерцог окинул его равнодушным взглядом. И проигнорировал. Что ж, подобная реакция была предсказуемой. Джин застыл в молчаливом ожидании. Так он и стоял какое-то время, пока один из рядом стоящих людей, наконец, не обратился к эрцгерцогу:

– Ваше превосходительство.

Только тогда толпа, которая загораживала путь, расступилась. Мужчина средних лет, всё это время окружённый людьми, оглянулся. И судя по его взгляду, казалось, что он впервые заметил Джина, будто и вовсе не знал о его существовании.

– Позвольте представиться, Джин Эрхарт.

Джин вежливо поклонился. Вместе с этим он на короткий миг коснулся губами мозолистой руки собеседника.

– А. Потерянный сын герцога Эрхарта. Рад встрече.

Приветствие эрцгерцога было кратким и, вопреки своему содержанию, абсолютно неприветливым. Мужчина окинул молодого человека беглым изучающим взглядом. Джин ответил улыбкой и остался в ожидании. Закончив с любезностями, эрцгерцог тут же повернулся к нему спиной, однако Джин знал наперёд, что вскоре кто-то из гостей непременно подойдёт к эрцгерцогу и нашепчет о золоте в руках Джина Эрхарта. Пока же молодой человек намеревался побродить по залу, потягивая шампанское.

– Дядя.

Это случилось в момент, когда он размышлял о своём, делая глоток игристого. Джин слегка обернулся, услышав позади чей-то голос. Повернувшись, он заметил, как мужчины, стоявшие на пути эрцгерцога, нерешительно отступают. Делали они это неохотно, но при этом и не препятствовали неожиданному гостю. Такова была позиция дворян, имеющих дело с человеком более высокого ранга, но не признающие его таковым.

– Максимилиан.

Джин, пробиваясь сквозь гостей, бросил мимолётный взгляд на человека, чей голос до этого разнёсся по залу. Возможно, из-за того, что он успел посмотреть на него мельком, а возможно, в том, что обзор закрывало так много людей, но всё, что он смог разобрать, – это поразительно яркие одеяния и рыжие волосы.

"Дядя", – мысленно он зацепился за это слово.

Учитывая, что эрцгерцог Робер приходился братом нынешнему императору, нетрудно было догадаться о статусе человека, назвавшего его так. Но…

Джин опустил взгляд. Он почувствовал, как атмосфера вокруг него мгновенно остыла. Никто не был рад появлению внезапного гостя. И никто не спешил приветствовать его. Возможно, этого и следовало ожидать, учитывая, что люди, которые окружали эрцгерцога Робера, точно мотыльки, летящие на огонь, представляли собой так называемую «фракцию эрцгерцога».

"Вероятно, это наследный принц".

Джин мысленно пытался определить личность незваного гостя. Слушая громкое эхо шагов, молодой человек вспоминал всех высокопоставленных лиц, но так и не припомнил это имя в списке тех, кого следовало опасаться. И пока он тщетно копался в собственных воспоминаниях, шаги стихли.

– Герцог Эрхарт.

Прямо перед ним.

Джин медленно поднял голову. Лицо Робера Иоахима исказилось в гримасе недовольства. Эрцгерцог смотрел в его сторону. Но его взгляд был направлен не на самого Джина, а на того, кто стоял позади него.

– Его Высочество, наследный принц Максимилиан Иоахим.

Джин рассеянно обернулся. И замер в изумлении. Он на мгновение остолбенел, но как только пришёл в себя, тут же опустил взгляд. И поклонился. Это произошло неосознанно.

– Позвольте представиться, Джин Эрхарт, Ваше Высочество.

Он поприветствовал кронпринца, соблюдая все правила этикета, но ответа не последовало. И Джин какое-то время оставался в этой преклонной позе. Его взгляд упирался в носы туфель человека напротив. Зал, ещё мгновения назад наполненный оживлёнными разговорами – теперь был объят неуютной тишиной.

– Иоахим, Максимилиан.

Прошло немало времени, прежде чем перед Джином оказалась протянута рука принца. Герцог Эрхарт слегка приподнял верхнюю часть тела, вежливо поцеловал тыльную сторону ладони и лишь после поднял голову. Когда их взгляды встретились, человек напротив внезапно склонился ещё чуть ближе. Они оказались настолько близко друг к другу, что было трудно отвести взгляд. Джин отчётливо мог разглядеть глаза цвета пепла. В то же время он чувствовал сильную хватку на своей руке. Мужчина невольно нахмурился, но после постарался успокоиться, сохраняя покорный и доброжелательный вид. Заметив это, наследный принц на мгновение слегка улыбнулся. Тогда же Джин попытался ненавязчиво отдёрнуть руку, но хватка стала только крепче.

– Ваше Высочество.

Молчаливое противостояние окончилось в тот миг, когда эрцгерцог Робер предупреждающим тоном окликнул наследника.

– Ох, как неловко, – вздохнул Максимилиан, придавая своим словам лукавую интонацию. – Мне искренне жаль. Видите ли, такова моя порочная натура – не в силах сдерживать себя, когда вижу красивые вещи.

– … ничего страшного.

Точно промурлыкав свои извинения, наследный принц, наконец, отпустил чужую руку. Джин неловко улыбнулся в ответ. Он опасался, что его недовольство явно отразится на лице. Поэтому отвёл взгляд, пытаясь скрыть свои эмоции. Однако наследный принц продолжил, привлекая внимание:

– Вы напоминаете мне герцога Эрхарта. Своей выдающейся внешностью. И сноровкой в управленческих делах в том числе.

Для кого-то эти слова могли показаться вполне безобидными, и, возможно, так оно и было – если бы они не прозвучали там, где ходили слухи, что Джин Эрхарт – всего лишь капиталист, купивший себе дворянский титул у семьи Эрхартов. Более того, герцог Эрхарт и Джин не имели ничего общего ни во внешности, ни уж тем более в предпринимательской находчивости. Джин был высоким мужчиной со светлыми волосами и голубыми глазами. В то время как герцог Эрхарт представлял собой невысокого для своего возраста мужчину, с русыми волосами и тёмно-зелёными глазами. Он прослыл не слишком изобретательным человеком не только разрушившим почтенный герцогский род, но и будто этого было недостаточно, продавшим свою родословную буржуазии.

Даже если это пытались всячески скрыть, сейчас история семьи Эрхарт была у всех на слуху. Поэтому Джину не составило труда прочитать между строк невинных слов наследного принца. Это была насмешка или оскорбление для развлечения присутствующих здесь аристократов. Время от времени из толпы раздавались звуки сглатывания. Джин тихо улыбнулся. Вероятно, среди гостей присутствовали и те, кто недавно благодаря семье Эрхарт стали обладателями довольно крупной суммы денег, так что они не могли себе позволить позлорадствовать вместе со всеми.

– Да, Ваше Высочество. К счастью, я очень похож на своего отца. Благодарю вас.

"Эти так называемые благородные дворяне такие забавные".

– Верно. Как жаль. Что кровь людей с такой выдающейся внешностью принадлежит именно семье герцога.

"И этот человек ничем не отличается от других".

Это случилось в тот момент, когда Джин подумал об этом со спокойной душой. Наследный принц продолжил говорить без капли стеснения:

– Если бы это был такой мальчик-эскорт [1], я бы тоже любил и лелеял его.

Вокруг больше не раздавалось звуков глотания. На мгновение Джин не удержался и поднял взгляд на своего собеседника. И дело не только в грубости его слов.

Он внимательно изучил человека напротив. Хотя лицо мужчины было бледным, точно болезненного цвета, его кожа выглядела здоровой и свежей. Густые рыжие волосы, а лицо, казалось будто бы вылеплено самим Творцом, и глаза, сияющие жизненной энергией. Глядя на внешность этого человека, было трудно найти зловещий умысел или злобу в его словах. Но в то же время в нём нельзя отыскать ни благосклонности, ни вежливости.

"…Вероятно, он просто обычный аристократ, которому нравится публично унижать других", – Джин закончил свои размышления, испытывая лёгкое чувство презрения.

Нередко высокопоставленные люди, выросшие без каких-либо ограничений, не могли отличить, что им следует говорить вслух, а что нет. Это был способ показать свою беспечность и высокомерие, скрывая их за маской невинности.

Поэтому молодой человек решил, что в данный момент лучше принять ситуацию и первым делом разобраться с пристальными взглядами, прикованными к его персоне. Все смотрели на него, словно на бомбу, которая вот-вот взорвётся, а он не желал себе такого излишнего внимания. Джин медленно приоткрыл рот. Однако в тот момент не был уверен, что именно следует сказать, поэтому помедлил с ответом.

– Благодарю…

Первые слова прозвучали так, как он и планировал.

–...за столь незаслуженный комплимент.

Но когда он закончил, его губы слегка дрогнули. Он поднял глаза, увидел кронпринца – тот улыбнулся ему. Будто бы в ответ. Джин пробормотал проклятие себе под нос.

[п/п: очень сложная вещь на адекватный перевод. В оригинале используется слово с отсылкой на китайское происхождение. И оно буквально означает "красивый мальчик" - тот, кто оказывает услуги сопровождения на различные мероприятия, тот, кто развлекает и тот, кто оказывает услуги интимного характера (не всегда обязательно)]

Глава 2 - Акт 1

– Джин.

Джин Эрхарт обернулся. Перед ним простирался переулок, окутанный густой тьмой. Вдалеке, где едва различались очертания, одна из теней выделялась и выглядела неестественно. Джин направился в её сторону. Так осторожно, что не было слышно шагов. Вдруг тень шевельнулась и бесшумно двинулась вперёд. Джин последовал за ней. Пройдя ещё несколько переулков, похожих на лабиринт, они остановились у небольшой двери. Тень открыла её первой. Джин последовал за ней.

– Кто это у нас? Разве не наш герцог Эрхарт?

Внутри уже собралась группа людей. Джин ухмыльнулся и снял шляпу и пальто. Корнелл – тень, которая привела его сюда – забрал его вещи и отнёс в угол.

– Вызывать без предупреждения? Безрассудства вам, сэр Уикхэм, точно не занимать, – сказал Джин, садясь.

Напротив него сидел мужчина с тёмно-рыжими волосами. Натан Уикхем. Рыцарь. В руке он держал кружку эля.

– Разве оно стоит беспокойства? Уверен, наш младший герцог позаботился о слежке, – с этими словами рыцарь поднял свой эль.

И он был совершенно прав. Если бы Джин почувствовал присутствие кого-то другого, он бы не последовал за тенью в это место. Натан, улыбаясь, протянул ему полную кружку. Но Джин покачал головой.

– Никакого алкоголя.

Вместо этого он щёлкнул пальцами, и кто-то подал ему сигару. Джин откинулся на спинку стула. Дым лениво поднялся к потолку, растворяясь в воздухе.

– Ты встретился с эрцгерцогом? – поинтересовался Уикхем.

Джин кивнул в ответ. В памяти тут же промелькнуло лицо эрцгерцога Роберта Иоахима.  Хитроумный мужчина средних лет. Расчётливый и жадный до власти. Будучи генерал, внёсшим большой вклад во время гражданской войны, он часто подчёркивал свою физическую силу, и, казалось, стремился продемонстрировать это при каждом удобном случае. Судя по его манере общения, он был склонен к быстрому анализу, но к числу осторожных людей не относился. И на приёме он не скрывал своего любопытства к Джину, время от времени поглядывая на него. Будто напрочь позабыв о том, как ранее проигнорировал его.

– Думаю, у нас есть все шансы.

Уикхем выглядел удовлетворённым сказанным. Джин вынул изо рта сигару.

– Он нас совсем не опасается. Вряд ли вообще знает о нашем существовании, не говоря уж о наших намерениях. И, кстати, вскользь упомянул, что нуждается в финансировании.

– Ненасытная свинья. Уже всем известно, что после того, как император слёг, большая часть сокровищницы перекочевала к нему. Но и этого недостаточно?

– Аппетиты людей, погрязших в роскоши и удовольствиях, не знают конца и края. Переворот оказался проще, чем я думал.

– Отличная работа. Есть какие-то ещё проблемы?

Джин, услышав вопрос Уикхема, ненадолго задержал взгляд на сигаретном дыме, медленно заполняющий пространство. Другие проблемы… Это слово всколыхнуло неприятные воспоминания о сегодняшней встрече на приёме. Он протянул сигару Корнеллу, стоявшему рядом с ним. Тот неспешно затянулся.

– …Уикхем, есть один человек, которого мы упустили из виду, – медленно произнёс Джин.

Рыцарь вопросительно поднял бровь.

– Мы кого-то упустили?

– Наследный принц Максимилиан Иоахим. Он тоже сегодня присутствовал на приёме.

– А-а.

Уикхем шумно выдохнул, как будто его наконец-то отпустило напряжение.

– А я уж подумал, что-то серьёзное.

Он взъерошил волосы и откинулся на спинку стула. Джин ждал, что же его друг скажет дальше.

– Не стоит переживать о нём. Он не настолько влиятельная фигура, чтобы помешать делу. Просто распущенный бездельник.

– Кронпринц?

– Человек, чья единственная радость – жить в разврате, не разбирая, с кем, с мужчинами или с женщинами. Да, он время от времени посещает светские мероприятия, но чаще всего наследный принц занят либо наркотиками, либо предаётся плотским утехам. Ты смог обменяться с ним приветствиями? Повезло, редко кому удаётся застать его в трезвом уме.

– Если он наследный принц, значит, и первый в очереди на престол. Разве не он наследует власть после смерти императора?

– Ах если бы! Случись всё именно так, я большего и желать не мог. С Максимилианом Иоахимом было бы легче иметь дело, чем с Робертом.

Уикхем пожал плечами. Он отмахнулся от этого как от простой неприятности, не имеющей для них большого значения.

Джин вспомнил красивого мужчину, который слишком долго не отпускал его руку. И его глаза уникального бледно-серого цвета, присущего членам королевских кровей. Человек, который без толики сожаления прилюдно унизил его. Эскорт. Джин повторил про себя слова, которые произнёс другой мужчина. С его губ сорвалась лёгкая усмешка. В этом слове не было ничего оскорбительного, но ирония заключалась в том, что тот, кто произнёс это, был настолько красив, что и сам вполне мог быть проданным как мальчик для утех, если бы не родился в императорской семье.

– Есть какие-то новости о “нём”?

Однако решив, что больше не имеет смысла заострять на этом внимание, Джин сразу сменил тему. Уикхем насвистывал что-то себе под нос.

– Речь о маленькой жемчужине герцога Джина Эрхарта? Увы, пока ничего.

Тон был насмешливым, но слова правдивыми. Джин никак не отреагировал.

– Поторопись. До начала событий он должен быть у нас.

– Я стараюсь, милорд. Проверяем всех: от молодых дворян, пребывающих в здравом уме, до высокопоставленных иностранцев, живших здесь в те времена. Но господин Эрхарт, прошу понять, что найти человека, не зная ни его имени, ни лица, ни даже цвета волос – задача не из лёгких.

Уихкем был прав. Однако время неумолимо поджимало. Джин схватил кружку с элем и сделал небольшой глоток. Будто почувствовав напряжение атмосферы, свист рыцаря становился всё тише, пока окончательно не стих.

Глава 3

Истинное имя Эрхарта — Джин Фив. Он родился в маленькой деревне на окраине Империи Йоахим и был ребенком, брошенным в мусорный контейнер перед таверной. Обычный ребенок в такой ситуации, вероятно бы погиб, но, к счастью, его светлые волосы привлекли внимание хозяина таверны. Он взял его к себе, дав имя Джин и обеспечив его хлебом. Когда Джину исполнилось четырнадцать лет, тавернщик продал его.

Первым владельцем был торговец рабами. Он занимался тем, что отбирал детей-сирот, бедняков и военнопленных, классифицировал их по предназначению и уровню, а затем продавал. Он сразу заметил ценность голубых глаз и светлых волос Джина.

Джин был быстро отнесен к высшему разряду. Ему повезло или не повезло — он был красив, и благодаря этому носил хорошие одежды и ел вкусные блюда. Торговец научил Джина простым манерам, включая позднюю половую воспитанность. Джин научился радовать дам и разговаривать, как аристократ. Он освоил правила пользования столовыми приборами и верховую езду.

Джина продали в дом герцога Эрхарта зимой перед его пятнадцатым годом. Герцогиня Эрхарта носила меховой шарф из соболя и шелковые перчатки. Она жаловалась на плохое здоровье и утверждала, что ищет слугу, чтобы помогать ей из близкого окружения, но никто не мог понять, как именно он это делает — все было слишком тайно и осторожно.

Первый раз, когда Джин смог применить свои знания, был перед наступлением Нового года. Он был неловок и неопытен, но герцогиня, даже при всей его неловкости, была довольна и заботливо его берегла. Так, как и герцог с любовью относился к своей горничной или к крестьянке, вступившему в первую брачную ночь.

— Молодой герцог.

"Мальчик Эрхарта"

Тот взгляд, направленный на него, медленно опускался. Вспоминается, что когда-то его называли так. И голос, полный уверенности, также знал об этом.

— Молодой герцог.

Джин повернул голову. Один из слуг стоял неуверенно.

Джин молча взглянул на слугу; тот, сжав плечи, сказал: «Герцог вызывает вас». Джин тяжело вздохнул. У старого герцога Эрхарта был только один повод вызвать его, и сегодня у Джина не было настроения слушать долгую речь о нужной сумме для азартной игры.

— Попросите управляющего фабрики найти вещи и доставить их. Скажите, что я устал и приду завтра.

Сумма, которую требовал герцог, была для Джина ничтожной мелочью. Лучше было заранее отдать то, что он просил, чтобы избежать встречи и связанного с ней стресса. В этот момент перед его глазами вновь возникли серые глаза, смотревшие на него. Джин поднял руку.

— Нет. Погоди немного.

Слуга, который уже собирался уйти, снова повернулся и поклонился. Джин встал с места.

— Я пойду к отцу сам. Ты можешь идти.

Он снова взял пальто, которое только что положил.

Комната герцога находилась на самом верхнем этаже дома. Поднимаясь по лестнице, он раздумывал.

— О, Джин. Ты пришел.

Герцог, сидящий у окна, обернулся с радостью, когда Джин вошел и постучал. На столе был беспорядок.

— Говорят, вы искали меня.

Джин спокойно ответил, скрыв свои чувства.

— Да, да. Всё в порядке с делами?

Герцог Эрхарт не выходил в свет уже давно. Говорили, что его отказ от посещения обществ был связан с тем, что шок от смерти воспитанного им сына, погибшего в результате падения с лошади, был слишком велик, и он стал избегать людей, но Джин знал, что дело было не в этом.

Джин сел напротив герцога. Он снова взглянул на стол. Бежевая скатерть, испачканная пеплом, была неровной. Местами виднелись выпуклые участки, словно что-то было под ней.

— Как мне повезло, что ты снова возвратил имя Эрхартов в славу...

Джин аккуратно поднял скатерть кончиками пальцев. Герцог замер, замолчав.

— Герцог.

Медленно Джин приподнял ткань. Скрывавшаяся под ней ткань скользнула вверх, открывая вид на стол. Там были карты, рассыпанные в беспорядке, как будто их поспешно спрятали.

— Снова играете?

— Джин, подожди, послушай мою историю...

— Говорите, что играли.

Герцог замер, не зная, что ответить. За более чем пятьдесят лет, проведенных в качестве аристократа, ему не привыкать к упрекам. Джин отпустил край скатерти, и она легко упала.

— Разве аристократам не свойственно проявлять умеренность?

Герцог Эрхарт был зависим от азартных игр задолго до смерти своего сына Джони Эрхарта. Он не выбирал — играл в кости, карты, участвовал в скачках. После смерти сына он начал избегать общества и уединяться, но не из-за горя. Причина была в том, что его долг по азартным играм стал непосильным, но он не мог отказаться от игры.

— Ну да.

Для Джина это было утешением. Вернувшись в столицу и узнав о делах герцогского рода Эрхарта, его первое чувство было облегчение. В течение десятилетий многие аристократы, даже если бы заметили его изменившееся лицо, вряд ли узнали бы его, но сам герцогский род, скорее всего, отличил бы.

Нейсон Уикхэм и его соратники боялись, что герцог Эрхарт мог бы раскрыть прошлое Джина, когда тот был "мидуном" и в бегах. Джин был лучшим кандидатом, чтобы приближаться к императору, не вызывая подозрений. Он был красив, образован и, что важнее, состоятельен. Однако, если бы его прошлое стало известно, самодовольные аристократы вряд ли бы его приняли. Из-за этого Джин мучился, размышляя, как заставить герцога замолчать, пока не узнал истинные причины его поступков. Это было, можно сказать, благословение от Бога.

— Теперь вам не нужно будет проявлять сдержанность. Вы получили что-то, пожертвовав именем семьи.

Джин оперся рукой о подбородок. Герцог отвел взгляд.

— …Отец.

Джин слегка сбил карты со стола, потянувшись рукой, и произнес это слово. Оно было непривычным ни для него, ни для герцога, но Джин почувствовал, что ему оно нравится.

— Сегодня я встретил наследного принца.

При таком обращении было приятно ощущение оскорбления.

— Он назвал меня "мальчиком Эрхартов".

И в эти моменты Джин вновь осознавал, как ничтожен его истинный характер. Желание презирать и унижать было подтверждением его прошлого социального положения. Он знал, что только те, кто прожил внизу, могут испытывать удовольствие от подавления тех, кто выше. Он легонько постучал по столу. Герцог нервно сжал плечи.

— Если вы имеете в виду наследного принца Максимилиана… это было просто шуткой.

Герцог отвел взгляд, явно смущенный, его руки слегка дрожали. Шутка. Джин вспомнил лицо Максимилиана, его силуэт, когда он поворачивался и в лучах света появлялась его едва заметная улыбка.

— Хм.

Джин провел рукой по подбородку.

— Неужели у вас нет ни малейшего предположения, что он мог бы узнать меня, пусть случайно?

На эти слова глаза герцога начали метаться, словно он пытался восстановить в памяти события. Вскоре его взгляд остановился.

Ах, раздался звук. Герцог закрыл рот.

Ах, — повторил Джин. Он смотрел на него, поправляя кончики губ.

— Дело в том, что когда Джони учился в академии, наследный принц тоже занимался учёбой.

Джони — имя погибшего младшего герцога Эрхарта. Того самого, который иногда брал Джина и носил с собой, как украшение. Джин слегка кивнул, подталкивая его к продолжению.

— Но… учёные годы у них были разные, и Джони всего несколько раз водил тебя в академию, так что, с учётом десятилетнего промежутка, едва ли он бы узнал тебя…

Академия. Вспомнив об этом, Джин вспомнил и слова самого наследного принца Максимилиана. Младший герцог Эрхарт иногда водил "эскорта" в академию. Он говорил об этом как бы мимоходом, но суть была ясна — тот "эскорт" был им, Джином.

Проблема становится серьёзной, — подумал Джин, выходя из комнаты герцога. Если бы его происхождение стало известно, можно было бы оправдаться, что это было неизвестное ранее кровное родство. Но дело было в великом герцоге. Роберт Йоахим был известен тем, что считал своё благородное происхождение выше всего. Говорили, что он даже не общается с аристократами без титулов. Вероятно, поэтому Джин, ещё не обладающий ясным происхождением, был предметом пренебрежения. В таком случае, если бы Максимилиан раскрыл его происхождение великому герцогу, то дело стало бы крайне сложным.

— Даже если десять лет назад никто не мог бы вспомнить лицо "эскорта", который не был ребёнком семьи, теперь, став юношей, кто бы смог узнать его лицо, правда? — размышлял он.

Джин вспомнил незаконченные слова Максимилиана. Теперь он наконец понял их смысл. Вставил трубку в рот и поджег её. Завтра, в полдень, чай. И наследный принц, говорящий о вкусах, лекарствах и искусстве.

Вдыхая дым, Джин стоял перед зеркалом. Художник, одержимый искусством. Он знал этих людей. Те, кто стремился к прекрасному, заполняя свои желания, и оправдывающие свою уязвимость словами, якобы они слабы перед красивым.

Развязывая галстук, он снова посмотрел в зеркало. Лицо юноши, теперь ставшее твёрдым, смотрело ему в ответ. Внезапно у Джина возникло ощущение, что он может предсказать будущее.

Джин прибыл во дворец за десять минут до полудня на следующий день. Возможно, благодаря приказу наследного принца проверок не было. Кучер кареты высадил его перед зданием, где, как говорили, проживал наследный принц. Вернее, перед его садом. Несколько слуг, как он предположил, подошли и сообщили краткие указания, после чего исчезли.

Джин слегка натянул шляпу. Несмотря на зиму, солнце было жгучим. Когда он увидел широкую площадку сада, из груди вырвался вздох. Деревья сада, капли воды на листьях, сверкали и, казалось, отражали солнечный свет, как глаза.

Он зашагал к зданию. Говорили, что наследный принц живёт в самой первой комнате дворца. Через некоторое время он подошёл к фонтану, из которого вода больше не текла. В конце дороги перед ним стояло величественное здание. Тень от него падала длинной полосой, но его фасад был тусклым от старости. На дверях здания с обеих сторон были выгравированы большие изображения волков — герб дома Йоахим.

Джин схватил дверную ручку в виде раскрытого рта животного и постучал несколько раз. Ответа не последовало. Подождав немного, он сильно потянул дверь. Та была открыта.

Обратив внимание на центральную башню с часами, он увидел, что сейчас полдень. И медленно вошёл внутрь. Вдруг его резко поразил неприятный запах. Он не был ему незнаком, но он его узнал — запах краски. Джин лёгким касанием прикоснулся к носу.

В комнату наследного принца пробивались солнечные лучи. Однако посреди стояла не личность, а мольберт, освещённый светом. Под ним, словно ковёр, лежала гобеленовая ткань с историей основания дома Йоахим. Джин стоял, не двигаясь, держа шляпу в руках, как знак уважения.

Кровать находилась не в центре комнаты, а у правой стены, в месте, где не попадало солнце. По ту сторону кровати свисало шелковое одеяло, растрёпанное и небрежно сброшенное.

— Ваше Высочество.

Джин не сдвинулся с места. Он знал, что аристократы не любят, когда кто-то смотрит на них в постели.

— Кто это...?

Тяжёлый, хриплый голос едва прорвался сквозь усталость. Вскоре за ним последовал слабый стон. Виднелась рука наследного принца, свисающая с края кровати. Она была белой, словно покрытая известковой пудрой. Джин спокойно ответил.

— Это я, Джин Эрхарт, Ваше Высочество.

Слуга, с которым он встретился у ворот дворца, велел ему идти прямо к покоям наследного принца, вероятно, не подозревая, что тот был в беспорядке и спал. Или, возможно, был отдан приказ, что неважно, спит он или нет. В любом случае, ситуация была странной, особенно учитывая, что наследный принц сам пригласил его на чай в полдень.

— Эрхарт?

Максимилиан произнёс его имя, словно в бормотании. Он медленно поднял руку, выпрямил её и с трудом приподнялся, так что его грудь стала видна через расстёгнутый халат, опущенный до плеч. Джин отвёл взгляд. Раздался едва слышный вздох.

— Эрхарт.

Тон был подобен тому, когда кто-то проверяет свои догадки. Наследный принц с трудом поднялся на ноги, его рыжие волосы были взъерошены, а глаза ещё не полностью пробудились, оставаясь мягкими и сонными.

— У нас же был чайный ритуал. Верно?

Произнеся это, Максимилиан взглянул на Джина и слабо улыбнулся, будто ещё находясь в полусне. Он коротко прошептал, как бы вкусив свои губы, и сел на стул перед мольбертом, где свет пробивался сквозь окна. Джин остался стоять. Максимилиан с легкостью зевнул, словно маленькая птица, едва проснувшаяся.

— Садись.

Он указал на стул напротив себя. Джин на мгновение задержал взгляд, переходя от него к стулу. Вид наследного принца в таком состоянии и стул напротив — это было странно. Джин не мог сдержать лёгкую усмешку.

— Подавай чай, — сказал он.

Вдобавок, это была спальня принца. Позвать кого-то в это уединённое место и предлагать чай, оставаясь при этом в расстёгнутом халате, — такое мог сделать лишь кто-то, кто не воспринимает другого всерьёз, даже если тот — наследный принц.

— Кажется, чай уже готов, Ваше Высочество, — ответил Джин, не демонстрируя волнения. На столе стоял чайник, ещё тёплый, и опрокинутая чашка. На эти слова Максимилиан обернулся, его взгляд скользнул по Джину, и он усмехнулся.

— Ах, этот чай…

Он посмотрел на чайник, пальцами слегка касаясь губ, а потом его взгляд снова поднялся вверх. Джин почувствовал, как Максимилиан оценивающе смотрит на него, а потом его губы изогнулись в ленивой улыбке.

— Чай королевской семьи.

Джин не мог найти слов. Он невольно заморгал, не понимая, как реагировать. Максимилиан, казалось, заметил это, но продолжил спокойно говорить.

— Тебе нужно будет принести новый чай. Мне сказали, что из южных провинций недавно привезли отличный черный.

С этими словами он взял колокольчик и позвал слугу. Джин немного ошарашенно ждал, пока не принесли его чашку, с каждым моментом чувствуя, как его лицо всё больше скрывается за чашкой. Этот чай был для королевских особ, и мысль о том, что их отличие можно увидеть даже в напитках, была новой для него, хотя он прекрасно понимал, что различия между знатью и простыми людьми бывают и в одежде, и в украшениях.

Ненавистная тема — статус. Джин тихо усмехнулся, отпивая глоток чая. В это время Максимилиан, сидящий с другой стороны стола, неспешно пил свой напиток, положив одну ногу на другую. Его одежда всё ещё не была застегнута, и под ней виднелась кожа. Джин отвернулся, и, после короткой паузы, осторожно заговорил.

— Ваше Высочество, я слышал, что вы учились вместе с моим покойным братом.

Максимилиан, смотревший в окно на сад, повернул голову в его сторону. Свет солнца, пробивавшийся сквозь стекло, делал его лицо необычно светлым.

— "Умерший брат"?

Голос принца звучал с насмешкой. Джин замер, и, возможно, Максимилиан уловил это. Вскоре принц слегка улыбнулся.

— Герцог Эрхарт.

Эта улыбка, как сахар, плавящийся в горячем чае, исчезла так же быстро. Джин невольно сглотнул.

— Я не забываю красивое.

Эти слова отзвучали в его памяти, словно эхо фразы, оставленной Максимилианом прошлой ночью.

‘Через десять лет, кто вспомнит лицо того младенца, который даже не был его собственным ребёнком?’

Джин понял, что это был ответ на вчерашнюю незавершенную фразу. Принц только что подтвердил, что не забыл того ребёнка, лицо которого осталось в его памяти, как и тот случай.

— А что касается жадности…

Максимилиан слегка наклонил верхнюю часть тела, а его пальцы медленно скользнули по краю чашки. Джин смотрел на него, наблюдая, как его глаза, как сканер, изучают каждую черту.

Их взгляды пересеклись. Глаза Максимилиана, цвета лёгкого пепла, словно поглощали его. Джин почувствовал, что его собственные глаза чуть приоткрылись от странного ощущения.

Пальцы принца, скользнув по чашке, медленно поднялись и провели нежную линию по его подбородку, словно касаясь дорогого предмета. Кончики пальцев очертили линию от уха до челюсти, вызывая у Джина ощущение легкой дрожи.

Максимилиан отвернул голову, взгляд его был колючий, как прежде.

— Я не забываю.

Его пальцы отпустили подбородок. Джин не мог найти слов, его руки скрестились, и принц с легкой усмешкой смотрел на него. Наступила короткая пауза, прежде чем Джин медленно закрыл глаза и открыл их снова, чтобы встретиться с взглядом принца.

— Чего вы хотите, Ваше Высочество?

Его голос звучал спокойно, словно всё напряжение, что было раньше, ушло.

— Что я ищу… — Максимилиан поправил свой халат и, задумавшись, перевёл взгляд к мольберту у окна, где свет заливал его.

Глава 4

Нейтан Уикхэм обернулся на звук стука. Он находился в своей хижине посреди леса, неподалеку от дома. Это место знали лишь немногие, кроме его соратников. Вместо того чтобы открыть дверь, он потушил свет в керосиновой лампе. Помещение мгновенно погрузилось в темноту. Уикхэм схватил меч, который до этого лежал на у стола.

Раздался короткий стук в дверь, а затем прозвучал низкий голос:

— Это я.

Голос был знаком. Уикхэм прищурился.

— Джин?

Ответа не последовало. Уикхэм осторожно приоткрыл дверь. Цепь, все еще не снятая, натянулась с легким звуком. Снаружи послышался вздох. Незнакомец снял шляпу, обнажив лицо, напоминающее статую, и блестящие светлые волосы. Только тогда Уикхэм снял цепь.

— Что случилось? Почему ты тут в такое время?

Он не произнес "да еще и здесь", но смысл был очевиден. После того как Джин стал вести себя как настоящий молоденький герцог, он перестал поддерживать связь не только с простыми соратниками, но даже с такими мелкими дворянами, как рыцарь Уикхэм. Для него было несвойственно являться в этот тайный уголок в столь поздний час. В подтверждение его мыслей Джин коротко вздохнул.

— Я все проверил. За нами никто не следил.

— Ну конечно, ты всегда все делаешь безукоризненно. Но ведь речь не об этом.

— Максимилиан Йоахим знает, кто я.

От этих слов Уикхэм замолчал. Он моргнул несколько раз, а затем посмотрел на Джина, который взял со стола спички и зажег лампу. Колеблющийся свет осветил его серьезное лицо. Уикхэм быстро сел напротив.

— Максимилиан Йоахим? Наследный принц? Как он может тебя знать?

— Все так, как я сказал. Он меня помнит.

— ...Как?

Джин покачал головой, давая понять, что сам этого не знает. Уикхэм невольно усмехнулся и даже рассмеялся, но тут же с грохотом ударил по столу.

— Десять лет прошло! Тогда тебя даже не звали Эрхартом. Имя, телосложение, стиль, манеры, статус — все изменилось. И он тебя узнал? Тот, кто даже не был твоим хозяином?

— Он видел меня в Академии, когда Джони Эрхарт брал меня с собой.

— Может, он просто проверяет. Я тебя сам не узнал, когда мы встретились спустя столько лет. Тем более, ты ведь даже не учился в Академии, а появлялся там только как сопровождение.

— Он точно помнил, что я был у Эрхартов.

Услышав это, Уикхэм невольно прикусил губу. Он почувствовал, как возвращается головная боль, которой у него не было уже давно. Особенно когда он смотрел на невозмутимого и холодного Джина Эрхарта, бросившего ему эту бомбу. Уикхэм тяжело вздохнул, размышляя, как заставить наследного принца замолчать.

— …Не думаю, что это дойдет до эрцгерцога.

Джин произнес это спокойно, стряхивая сухие листья с шляпы. Уикхэм приподнял бровь.

— Что это еще значит?

Джин, казалось, был настроен удивительно оптимистично, что на него совсем не походило. Он уже было открыл рот, чтобы ответить, но снова его закрыл. Уикхэм терпеливо ждал, наблюдая за тем, как Джин проводит пальцами по подбородку, словно собираясь с мыслями. Наконец, Джин Эрхарт заговорил:

— Помнишь, о чем я говорил раньше?

— Раньше?

— О том, что наследный принц рисует обнаженные тела своих партнеров.

Ах да. Уикхэм коротко кивнул. Это действительно была правда. Максимилиан Йоахим, наследный принц, славился своей странной привычкой рисовать обнаженные тела тех, с кем проводил ночь. Говорили даже, что в его покоях постоянно пахнет семенем и масляными красками. Но при чем тут это? Уикхэм нахмурился. Лампа отбрасывала тень на лицо Джина, подчеркивая его четкие черты. В этот момент мысль озарила его. Наследный принц, именующий себя художником, был известен своим восхищением красотой.

— Не может быть… — голос Уикхэма дрогнул.

— Джин, ты наследник герцогского рода. Ты не какой-нибудь слуга, который может оказаться у него в постели по одному жесту.

Джин ничего не ответил. Его молчание выбивало из колеи.

— …Ты сам расстегиваешь пуговицы своего костюма, — начал он наконец, медленно и бесстрастно, — снимаешь обувь и ложишься на мою кровать…

Его тон оставался спокойным, но содержание слов было неприкрыто грубым. Уикхэм понял, что Джин просто повторяет чужие слова.

— …пока я не потребую обнажить все, вплоть до самых интимных мест.

Уикхэм приоткрыл рот, но слов не нашел. Он прекрасно знал, что Джин ненавидит любые намеки на свою привлекательность и испытывает отвращение к подобным взглядам. Но сейчас он выглядел собранным, хотя явно сдерживал эмоции.

— Это ответил тебе Йоахим? — холодно спросил Джин. Его голос был холоднее зимнего ветра.

Молчание длилось несколько секунд, пока Уикхэм не собрался с духом.

— И что ты сказал? — спросил он осторожно.

— Ничего, — ответил Джин, его голос был медлительным и обдуманным.

— Он дал мне срок до завтра. Сказал, что в это же время, в этом же месте я могу дать ответ.

Уикхэм выругался себе под нос, вставая и начиная нервно ходить по комнате. Ситуация оказалась совершенно непредсказуемой. Джин все это время сидел неподвижно, словно каменная статуя.

— И что? Ты придумал, как ответить?

Только спустя несколько кругов ходьбы по хижине Уикхэм снова сел напротив друга. Его голос был полон раздражения, но Джин лишь подпер подбородок рукой.

— Вряд ли это та проблема, которую можно решить, придумав остроумный ход.

— Что?!

— Если потребуется, я могу раздеться в его постели, — спокойно сказал Джин.

Рука Уикхэма, готовая вновь стукнуть по столу, замерла. Он смотрел на друга с недоумением.

— Ты это серьезно?

Джин улыбнулся, но его взгляд оставался жестким.

— Если я раздевался ради куска хлеба десятки раз, почему я не могу сделать это ради более высокой цели?

Только сейчас Уикхэм понял, что все это время Джин оставался невероятно спокойным. Он не курил, не показывал никакого раздражения, в отличие от него самого, который метался между злостью и страхом. Джин продолжил:

— К тому же, это возможность. Слышал, герцог Роберт очень внимательно следит за племянником. Если пойдут слухи о моей близости с наследным принцем, герцог сам выйдет на связь.

Уикхэм нахмурился:

— Ты правда думаешь, что герцог Роберт захочет иметь дело с любовником принца?

— Я не любовник. Просто собеседник, который пьет чай в его покоях.

— Все в империи знают, какой распущенный и неприятный тип этот Максимилиан. Все поймут, что это означает, если ты проводишь время в его спальне.

— Нейтан, — голос Джина был спокоен, но тверд. — Империя сейчас в сложном положении. Даже наследный принц может обращаться за финансами к капиталистам. А если кто-то сможет посадить этого проблемного принца на поводок, вряд ли кто-то будет считать его простым любовником.

Уикхэм, наконец, понял замысел Джина: позволить принцу думать, что Джин подчиняется, но при этом использовать Максимилиана для получения собственной выгоды. Такой расчет был в духе Джина.

— Ты уже решил, — тихо сказал Уикхэм.

Джин коротко кивнул, но все еще выглядел странно задумчивым. Его пальцы ритмично стучали по столу, выдавая внутреннюю неуверенность.

— Что тебя беспокоит? — спросил Уикхэм, скрестив руки. Он заметил, как взгляд Джина на мгновение скользнул по нему и был тут же отведён в сторону.

Когда их глаза встретились, Джин, словно смутившись, отвел взгляд.

— …Я бы хотел, чтобы он ничего об этом не узнал, — проговорил он низким голосом, моргнув медленно и задумчиво.

Уикхэм молча смотрел на друга. Ему редко доводилось видеть Джина таким. Его голубые глаза увлажнились, что совсем на него не походило.

— Со временем, как ты и говорил, Нейтан, начнутся слухи. Даже если никто не скажет, что я стал любовником принца, меня будут называть льстецом или мелким авантюристом, жаждущим расположения.

Уикхэм едва удержался, чтобы не выругаться. Джин говорил серьезно, и это пугало.

— Что, если он разочаруется во мне? — Джин поднял голову, его голос был тихим, но тревожным.

Уикхэм прекрасно понимал, кого тот имеет в виду. Человека, которого сам он в шутку называл «маленькой жемчужиной Эрхарта» — таинственного благодетеля, который сделал Джина тем, кем он является сейчас. Даже Джин до конца не знал, кто этот человек.

— Что, если он решит, что я изменился? — продолжил Джин.

Когда разговор заходил о «маленькой жемчужине», Джин менялся. Уикхэм видел на его лице эмоции, которые тот обычно умело скрывал: неуверенность, волнение, даже смущение. Уикхэм лишь мог гадать, как человек, обычно такой хладнокровный, превращался в юношу, когда дело касалось этой загадочной фигуры.

— Джин, — осторожно начал рыцарь. Джин выглядел так, словно готов был сломаться. Его руки, сцепленные в замок, сжаты так сильно, что побелели суставы.

— Корнелл работает над этим, — успокоил его Уикхэм. — Путь, по которому этот камень попал к тебе, был слишком сложным. Это займет время, но мы найдем его.

С тех пор как Джин купил свою первую текстильную фабрику, он не переставал искать «маленькую жемчужину». Единственными уликами были несколько писем и драгоценный камень, который тот подарил Джину. Найти человека, с которым давно утратили связь, было почти невозможно, но Джин, казалось, не сомневался в успехе. Как он мог иначе, когда этот человек буквально подарил ему новую жизнь, освободив от клейма «ничтожества» и дав ему шанс стать тем, кем он стал?

— Тот, кто подарил мне жизнь, — так иногда Джин говорил о нем.

— Мы найдем его, — твердо сказал Уикхэм. — Обещаю, что до конца года я передам тебе письмо от «маленькой жемчужины».

На это Джин тихо усмехнулся, и напряжение между ними немного спало. Уикхэм добавил шутливо:

— А как только мы его найдем, я скажу ему, что все эти слухи — часть твоего гениального плана. Обязательно передам, что ты, как и он завещал, пытаешься построить новый мир.

Джин прикрыл лицо рукой, стараясь скрыть румянец. Его уши покраснели.

— Да, кажется, я повел себя как ребенок, — пробормотал он, в его голосе прозвучали смущение и легкая насмешка над собой.

Уикхэм лишь пожал плечами, не произнеся ни слова.

Шаги по направлению к дворцу не были тяжёлыми. Джин спокойно сошёл с кареты. Дворец наследного принца, как и прежде, находился за садом, который нужно было пересечь. Фонтан по-прежнему оставался сухим, тень от здания была мрачной, а если открыть дверь, в нос ударял резкий запах краски. Время было то же, что и вчера.

— А, Эрхарт.

Максимилиан, наследный принц, был на ногах, что отличало сегодняшний день от вчерашнего. Джин слегка поклонился. По жесту Максимилиана слуга, подававший чай, покинул помещение. Вскоре послышался звук закрывающейся двери. Джин краем глаза посмотрел на мольберт. Тот, как и вчера, стоял напротив окна, залитого светом.

— Какой пунктуальный молодой человек, — пробормотал Максимилиан с легкой насмешкой. Он водрузил на мольберт холст. На столе рядом стояли кисти, палитра и стакан для смешивания красок. На первый взгляд это напоминало сцену с придворным художником.

Джин снял шляпу.

— Итак...

Максимилиан был в том же наряде, что и накануне: расстёгнутая одежда, спадающий халат — ничего общего с аккуратностью. Джин не торопясь сделал несколько шагов вперёд. Казалось, Максимилиан хотел продолжить говорить, но, заметив движение, слегка приподнял брови и закрыл рот. Кончики его тонких губ едва заметно приподнялись.

Затем он вновь заговорил:

— Ну, и каков твой ответ?

К этому моменту Джин оказался перед кроватью Максимилиана.

Это была высокая кровать, подобающая королевской семье. Внутри была легкая ткань и расстелено мягкое на вид одеяло. Он осторожно приподнял ткань пальцами. Максимилиан сидел на столе и смотрел туда. Джин молча снял перчатки, глядя на Максимилиана.

Он прекрасно знал, как он будет выглядеть в серых глазах собеседника. Трудно было не узнать, поскольку оно долгое время служило украшением. Мужчина выше Максимилиана, имеет широкие плечи и, в отличие от него, мускулы. Он был человеком, который был слишком мудр и слишком силен, чтобы его можно было рассматривать как легкого человека. Он молча положил руку на галстук. Когда мужчина разжал пальцы и потянул их вниз, воздух, коснувшийся его шеи, был холодным.

Дальше была рубашка. Джин медленно расстегнул первую пуговицу на рубашке, которая была достаточно тугой. Герцог мог сказать, что Максимилиан смотрел на кончики его пальцев взглядом ястреба, преследующего свою добычу. Джин посмотрел на сидящего человека. Потом начал расстегивать остальные пуговицы. Кузов, который несколько лет чистился и полировался, медленно обрел свои очертания. Джин снял рубашку и положил ее на маленький стул рядом с кроватью. Снял туфли и поставил их у подножия стула, а также снял носки. Одежда была свалена вокруг стула.

— У меня есть одна просьба к вам, Ваше Высочество.

Прикоснувшись к пряжке на своем поясе, Джин небрежно посмотрел на Максимилиана. Максимилиан издал короткий свист. Герцог не мог понять, был ли это ответ или насмешка. Он отстегнул пуговицу. Штаны легко спустились.

— Я никогда не обслуживал мужчину в постели.

Оставалось только одно. Не было причин сожалеть об этом. Джин подцепил большим пальцем и стянул нижнее белье вправо. Пенис внутри был наполовину обнажен. Хотя он вообще не был в возбужденном положении, его присутствие нельзя было игнорировать. Правая сторона нижнего белья опускалась ниже подвздошной кости. Джин положил руку на другую сторону. Прежде чем он это осознал, у Максимилиана во рту оказалась трубка. Глаза были странно холодными.

— Я даже не знаю как.

Ткань упала вниз. Кожа была полностью обнажена.

Джин повернулся лицом к Максимилиану. Он чувствовал его взгляд под тенью кровати. Он видел, как изо рта Максимилиана медленно вытекает дым.

— Ммм, — издал он негромкий звук. Его глаза сузились.

— Не знаешь... — пробормотал Максимилиан, не сводя глаз с обнаженного тела Джина. Аромат Нового Года медленно перетекал на герцога.

— Забавно.

Максимилиан отложил трубку и медленно сполз со стола. Это было плавное, кошачье движение. Джин наблюдал за его приближением, не отводя взгляда. Каждый раз, когда солнечный свет освещал его испачканное в красках лицо, он чувствовал странное шевеление в животе. Он не мог понять, что это — сожаление, отвращение к своему возвышенному положению, позволяющему ему снова совершить подобное, или просто благоговение, которое внушало лицо кронпринца.

— Эрхарт.

Максимилиан был уже совсем рядом, он тоже стоял в тени кровати. Неопрятный, но полностью одетый, он поднял руку. Даже без обуви Джин был немного выше принца, но, как ни странно, у него не было ощущения, что тот смотрит на него сверху вниз.

Большой палец Максимилиана плотно прижался к нижней губе Джина. Плоть подалась вниз, раздвигаясь. Кончик ногтя Максимилиана приподнялся, не задев десну на внутренней стороне тонкой губы. Он коснулся его зубов, а затем, как по волшебству, скользнул внутрь. Вскоре палец прижался к его языку.

— О чем ты беспокоишься?

Спросил он, не в силах придумать ответ. Большой палец Максимилиана сжался, и рот Джина рефлекторно открылся. Бонусом стало то, что из его рта, как у животного, потекла слюна.

— А?

Максимилиан просунул пальцы внутрь рта. Пальцы то угрожающе прижимались к корню его языка, то медленно скользили по коже рта сзади. Медленно, глубоко. От щекочущего ощущения по его позвоночнику пробежали мурашки. Максимилиан прошептал.

— Ты боишься, что не сможешь принять член в рот, мой дорогой?

Большой палец провел по его верхним зубам и выскользнул. Джину наконец удалось сглотнуть. Его губы казались странно тонкими. Большой палец Максимилиана провел по его щеке. Вскоре его рука защекотала его лобок.

— Или… — произнес низкий голос. Джин невольно напрягся. Максимилиан наклонился ближе. Он спросил шепотом.

— Ты боишься, что не сможешь дать мне то, чего я жажду?

По мере того как он говорил, жар его тела поднимался и опускался на гениталии. Джин моргнул. Слова Максимилиана, слишком тонкие, чтобы не понять, эхом отдавались в его ушах. Слово «желанный» и едва заметное поглаживание волос на его теле в этот момент явно указывали на сексуальные отношения, но не в том смысле, который Джин себе представлял и которого боялся. Он посмотрел на Максимилиана. Глаза, которые до этого были полны желания, теперь выглядели странно дикими.

— ...Вы просите меня обнять вас.

В его горле встал комок. Джин на мгновение нахмурился, хотя знал, что не должен этого делать. Максимилиан поднял бровь.

— Хочешь этого?

Кончик его указательного пальца ткнулся в центр груди Джин. Максимилиан рывком повернул голову.

— Чтобы я тебя умолял?

Его голос был холодным. Джин промолчал. Он повернул голову, чтобы скрыть свое недовольство, но его челюсть была быстро поймана. А лицо было отброшено назад. Перед ним сверкнули пепельные глаза.

— Посмотри на меня, Джин.

Их глаза встретились. Джин поймал на себе взгляд Максимилиана. Тот снова заговорил.

— Я только что задал вопрос.

— ...прошу прощения, — низким голосом ответил Джин.

Максимилиан издал звук «Хм». Джин потянулся и схватил Максимилиана за рукав.

— Но, Ваше Высочество.

И аккуратно стянул вниз.

— Я не испытываю возбуждения к Вашему Высочеству.

Максимилиан, к удивлению, мягко опустил руку. Его глаза блестели, но Джин, не придавая этому значения, продолжал смотреть на него прямо. Затем, в привычной невозмутимой манере, он добавил:

— Если хотите, в следующий раз я принесу афродизиак.

Смысл был очевиден: сейчас это невозможно. Хотя Джин считал, что не стоит явно выражать своё недовольство, он не мог удержаться от того, чтобы не сказать это с едва уловимой горечью.

— Афродизиак... — пробормотал Максимилиан.

— Ты часто его использовал? Такое скучное средство.

— Для эскорта такие вещи бывают необходимы. Некоторым нравится наблюдать за мольбами, и ради разнообразия они иногда выбирают подобные удовольствия.

— Наблюдать за мольбами…

Живой взгляд Максимилиана скользил по телу Джина, задерживаясь на нем так пристально, что это ощущалось почти физически. Вскоре его взгляд опустился ниже, и Джин без труда догадался, что именно привлекло внимание принца.

— Забавно, — коротко бросил Максимилиан, отступив на шаг назад. Как и в поместье герцога, он продолжал смотреть прямо на Джина, не отводя взгляда, но теперь пятился, заложив руки за спину, будто что-то скрывал.

— Ложись на кровать, — наконец, раздался его приказ, когда он остановился рядом с мольбертом.

— Сначала сделаю набросок.

Глава 5

В тот день Максимилиан не прикоснулся к Джину. Он не просил его удовлетворить его желания или заниматься собой. Время, которое они провели вместе, немногим превышало два часа. Всё это время в покоях принца царила тишина, нарушаемая лишь шорохом карандаша, скользящего по бумаге. Единственное, что Джин мог видеть, — это серые глаза, время от времени выглядывающие из-под мольберта.

Вдруг Джин услышал неожиданно сдержанное обращение.

— Одевайся. Жду тебя в ту же среду, в тот же час, — сказал Максимилиан, закончив.

Джин, собираясь и надевая одежду, краем глаза наблюдал за ним. Тот неловкими движениями открывал окно. Это была работа, которую легко можно было поручить слуге, однако вокруг стояла удивительная тишина, словно никого, кроме них, здесь не было.

— Кажется, вы распустили всех своих слуг, — осторожно заметил Джин, надевая ботинки. Максимилиан обернулся.

— …Слуги порой становятся невидимыми, — добавил Джин, как бы поясняя свою мысль.

Солнце сдвинулось, и теперь через окно не проникал свет. Ветер слегка шевелил волосы Максимилиана, стоящего у окна.

— Я не люблю, когда кто-то есть поблизости, — коротко ответил он.

На этом их разговор закончился. Джин вежливо попрощался и покинул покои принца. В непривычной тишине коридоров дворца его шаги звучали пугающе громко. Даже в саду, через который он возвращался, не было видно ни единой живой души.

— Финансовые трудности, наверное, — сказал Корнелл. Это было в переулке, куда Джин зашел после выхода из дворца. Корнелл был известным информатором в этом районе и особенно быстрым на новости среди союзников Джина и Нейсона Уикхэма.

— Финансовые трудности? — спросил Уикхэм, стоявший рядом.

Корнелл отложил стакан, который протирал. Он также был владельцем этого маленького кабака.

— Налоги тут же забирают в казну великих домов, а те, у кого есть деньги, их вообще не платят. Расходы на поддержание престижа императорского дворца урезать невозможно, а император, как вы знаете, на грани. Уже несколько лет ходят слухи, что численность работников во дворце постепенно сокращается.

— Кто-то там все же есть, чтобы подавать чай и смешивать краски, — заметил Джин.

— Никто и не говорит, что все ушли. Тем более с вашим приходом людей могли специально отослать. Но правда в том, что финансовое положение дворца оставляет желать лучшего. Вся страна тонет в долгах, — объяснил Корнелл.

— И при этом дорогие краски, одежды с алмазами, балы… У принца явно что-то с головой, не так ли? — протянул Уикхэм, коротко присвистнув. Однако его лицо оставалось мрачным. Как лидер их группы, он больше всех ненавидел знать, утопающую в роскоши.

Джин слегка усмехнулся.

— Похоже на то. Не совсем в своем уме, — произнес он, поднимая маленький стакан с разбавленным ромом.

Смотря на тихую поверхность напитка, он вдруг вспомнил лицо Максимилиана.

"Умолять?"

Перед глазами снова возник образ мужчины, держащего его за подбородок и задающего этот вопрос. Джин слегка коснулся губ.

— Принц, выросший наследником престола этой страны, мечтает раздвинуть ноги, словно дворняжка в переулке… Удивительно, — пробормотал он.

Уикхэм и Корнелл посмотрели на него. Так как кабак был закрыт, кроме них троих, здесь больше никого не было. Уикхэм рассмеялся:

— Дворняжка?

Джин поставил стакан на стол. Во рту остался сладковатый привкус рома. Однако за этим вкусом стоял голос Максимилиана, который, казалось, шелестел у самого уха: "Я просил тебя об этом?". Джин едва заметно фыркнул.

— Удивительно, что даже у человека, не знающего стыда, есть гордость.

— Сегодня наш маленький герцог как-то особенно язвителен, — поддел Корнелл.

Уикхэм тихо присвистнул. Джин не ответил. С тех пор как он встретил Максимилиана, его не покидало неприятное чувство. Будто кто-то нажимал на струну внутри него. Гордость. Он так сказал, но лучше всех понимал, что эмоция, отразившаяся на лице Максимилиана в тот момент, не была напускной упрямой гордостью, которую чувствуют униженные. Если кто и испытал странное чувство стыда в ту секунду, так это, скорее, он сам.

— Вы уже встретились с герцогом Робертом? — спросил Корнелл.

Джин вздрогнул, словно его выдернули из мыслей. Он отвел взгляд, чтобы скрыть замешательство, и ответил:

— Пока нет.

— Связь была?

— Нет.

— Видимо, приманки не хватило. Я подыщу подходящее место еще раз.

Джин кивнул. Внезапное появление Максимилиана отвлекло его от главной цели — герцога Роберта. Джин в мыслях представил лицо этого человека. Первое, что всплыло в памяти, — змеиные глаза.

— Сколько у него наемников? — спросил он.

— Сложно сказать. Даже дворцовая стража почти вся состоит из его людей.

— Кто-то из наших есть среди них?

— Несколько командиров небольших отрядов на нашей стороне.

— Ходят слухи, что река начинает замерзать, — вставил Уикхэм. — Днем лед пока тает, но время не ждет. Надо начинать.

Джин кивнул. Несмотря на нетерпение, звучавшее в голосе Уикхэма, времени было достаточно. Река глубокая, до полного замерзания оставалось около двух месяцев. Этого времени вполне хватит, чтобы заманить нужного человека.

— Раз уж вы сейчас рядом с такой удачной картой, как наследный принц, почему бы вам не попробовать использовать ее для приманки? — осторожно предложил Корнелл.

Его слова были завуалированы, но Джин сразу понял смысл. Использовать принца, чтобы привлечь внимание герцога Роберта. В самом деле, это подходило к его планам. Но...

— Эта "удачная карта" мне не слишком подходит, — с легкой усмешкой ответил он.

Максимилиан был труден для манипуляций. Даже сегодня все пошло не по плану. Он рассчитывал постепенно завоевать доверие через близость, но с самого начала что-то пошло не так. Возможно, виноват был сам Джин, не умеющий скрывать своих истинных чувств к тем, кого презирает. А возможно, дело было в непредсказуемости самого Максимилиана.

— А что, если попробовать сыграть в любовь? — предложил Корнелл.

Джин только усмехнулся. Это вряд ли сработало бы. Он опустошил стакан, и Корнелл, словно читая его мысли, продолжил:

— Вам не обязательно завоевывать наследного принца. Это не так важно. Главное — показать герцогу, насколько вы способны быть полезным для своего господина.

— Думаю, скорее привлечёт подозрения той дворцовой шавки, что живет при принце, — пробормотал Уикхэм.

Уикхэм сказал это с ухмылкой. И был прав. Это беспокоило и самого Джина. Корнелл тем временем забрал пустой стакан Джина и, чуть наклонив голову, произнес:

— Так ли это?

Джин ненадолго задумался.

— Посмотрим.

В памяти всплыли разговоры с Максимилианом. Слова, которые он ему говорил.

— Притворяться влюбленным сложно…

«Я не испытываю возбуждения к Вашему Высочеству»

— Но сыграть новичка, потерявшего голову от новых удовольствий, вполне возможно.

«Если пожелаете, могу в следующий раз принести афродизиак»

Джин провел пальцами по губам, размышляя. Это не было запланировано, но слова, которые он уже сказал Максимилиану, могли стать удачной основой. Он начал выстраивать в голове образ того, кого будет играть. Молодого человека, смущенного мужским телом, но при этом тонко выражающего скрытую враждебность. Такой подход мог подойти.

— Корнелл, у тебя есть какое-нибудь лекарство?

На вопрос Корнелл удивленно поднял брови, но затем кивнул. Джин жестом дал понять, чтобы тот принес. Корнелл, слегка моргнув, послушно направился к кладовке. Вернулся он с небольшим прозрачным флаконом. Уикхэм поднял бровь, выразительно взглянув на Джина.

— Ты хочешь дать это наследному принцу?

Его тон ясно выражал скептицизм. Джин покачал головой. Уикхэм, как истинный рыцарь, был прямолинеен и местами старомоден. Джин аккуратно взял флакон двумя пальцами. Жидкости было немного, достаточно для одного глотка. Герцог осторожно спрятал его за пазуху, тогда как Уикхэм и Корнелл продолжали смотреть на него с сомнением. Джин едва заметно улыбнулся.

Перед ним уже стоял заполненный стакан, который Корнелл успел налить.

— За новое государство, — тихо сказал Джин, легким ударом стакана об стол произнося тост.

Уикхэм, наблюдавший за ним, наконец тоже поднял свой стакан и повторил:

— За новое государство.

Он выпил, и вскоре за ними последовал Корнелл, молча осушив свою порцию.

— Я принёс лекарство.

Максимилиан сузил глаза. Джин Эрхарт, поставив на оконную раму маленький пузырёк, ослабил галстук. Он старался выглядеть как можно спокойнее, но лицо выдавало его напряжение. Максимилиан, подперев подбородок рукой, смотрел на него, а затем кивком указал на оконную раму. По слегка сведённым бровям было понятно, что он ждёт объяснений.

— Это возбуждающее средство. Я слышал, его используют собаководы для собак во время случки, — бесстрастно пояснил Джин.

Было видно, как пальцы Максимилиана медленно скользят с щеки на подбородок. Губы Максимилиана шевельнулись. Он слегка облизал нижнюю губу языком. Вскоре послышался низкий звук, похожий на стон.

— И поэтому…?

Максимилиан недовольно нахмурил одну бровь. Его лицо казалось слегка раздражённым.

— Мой маленький герцог должен есть собачью еду?

Джин лишь слегка склонил голову. Максимилиан усмехнулся. Полулежа в кресле, он наполовину прикрыл рот рукой. Затем его откровенный взгляд скользнул на ширинку Джина. Он тихо, но отчётливо произнёс:

— Весьма любопытно, до какой же степени это работает?

С этими словами он вдруг принялся массировать область паха. Даже Джин, который в прошлом, будучи юным слугой, повидал немало грязных сторон человеческой натуры, был ошеломлён такой бесстыдной выходкой. Однако Максимилиан по-прежнему смотрел на Джина алчным взглядом, слегка облизывая губы. Джин невольно отвёл от него взгляд и быстро схватил лекарство, стоявшее на оконной раме. Лучше уж быть одурманенным действием препарата.

— А, минутку.

Рука Джина замерла. Максимилиан поманил его пальцем. Он хотел, чтобы Эрхарт положил лекарство. Немного поколебавшись, Джин опустил пузырёк, и жест изменился. С "положи" на "иди сюда". Джин сделал шаг. Максимилиан свистнул и покачал головой.

— Если ты собираешься есть собачью еду, Джин, сначала ты должен стать собакой, не так ли?

Сначала Джин не понял смысла этих слов. Если бы Максимилиан холодно не произнёс "Джин Эрхарт", когда он сделал ещё один шаг, так и не понял бы. Джин сглотнул.

Если ты собираешься есть собачью еду, сначала ты должен стать собакой…

Только тогда до него дошёл смысл. Он замер на месте. Максимилиан смотрел на него с улыбкой, как на занимательное зрелище. Его глаза были сужены, словно он подгонял его. Джину пришлось приложить усилия, чтобы не закусить губу, после чего он медленно опустился на колени. Благодаря ковру пол был мягким, что было хоть каким-то облегчением. Он вытянул руки вперёд, опираясь на них, и начал двигаться, переставляя их одну за другой. Медленно, как четвероногое животное.

Он чувствовал, как мягкий ворс ковра скользит под ладонями. Это оказалось не так уж и сложно. Гораздо труднее было другое.

— Умную собачку приятно ласкать.

Скрывать гнев.

— Подними голову, мой маленький герцог.

Скрывать презрение.

— Пришло время открыть твой прелестный ротик.

Джин, затаив дыхание, приподнял голову. Его лицо оказалось на уровне бедер Максимилиана. Тот, удобно развалившись на стуле, смотрел на него сверху вниз с ленивым любопытством. Лёгкая усмешка играла на его губах, будто он был полностью уверен в своей власти и превосходстве.

Джин почувствовал, как плоть скользит по его плечу. Это была нога Максимилиана. Его лицо находилось между ног, а брюки Максимилиана были наполовину спущены, обнажая комок плоти внутри. То самое, что Максимилиан только что ласкал в одиночестве.

Он много раз представлял и воображал это в своей голове, но вблизи это оказалось ещё более отвратительным, чем он думал. Джин спокойно снял с Максимилиана ботинки. Когда он стянул брюки до икр, Максимилиан придвинул свою плоть ещё ближе к его лицу. Он подумал, что это похоже на то, что он делал раньше, но смущение одолело его, когда пенис того же мужчины оказался почти у самого кончика его носа. Ему почудился отвратительный запах. Тем временем Максимилиан, словно требуя, держал головку между губами Джина. Он был довольно большим, не пропорциональным его худому телу, что только усиливало отвращение

— Джин.

Возможно, его лицо немного скривилось от смущения. Или, может быть, Максимилиана раздражали не сразу открывающиеся губы. Максимилиан позвал его низким шепотом:

— Открой рот.

Его тон был успокаивающим, почти детским. Джин на мгновение замер. Словно почувствовав его физиологическое нежелание, сверху раздалось хихиканье.

Он почувствовал, как нога соскользнула с его плеча и спустилась по спине.

— Не можешь? — спросил Максимилиан. Его голос был сладок, когда он обеими руками схватил лицо Джина и потянул его вверх, чтобы тот посмотрел на него. Джин не смог скрыть минутное замешательство. Максимилиан разразился смехом и, наклонившись, коротко поцеловал Джина в губы.

— У тебя такое милое лицо, — прошептал он, слегка отстранившись. Только тогда Джин немного пришел в себя и поспешно сказал:

— Я могу это сделать. Всего минуту...

Максимилиан прервал его слова. Он скользнул языком между разомкнутых губ Джина и принялся нежно обсасывать их. Джин не успел ничего сообразить. Язык скользнул по нёбу, не причиняя боли, и вскоре сплёлся с его языком. Слюна смешалась между их языками. В основном действовал Максимилиан, а Джин лишь невольно следовал его движениям. До ушей Джина доносилось прерывистое дыхание наследного принца, словно тот задыхался. Похоже, он был весьма возбуждён.

— Возьми его.

Максимилиан потянулся вниз и поднял руку Джина. Затвердевший член коснулся его руки. Это был член Максимилиана.

— Если ты не хочешь сосать мой пенис, лучше потрогай его как следует, а? — сказал Максимилиан, нежно поглаживая область от уха до щеки.

К счастью, отторжения было меньше, чем раньше. Во-первых, они были так близко друг к другу, что могли только чувствовать гениталии друг друга, но не видеть их. Джин слегка надавил большим пальцем на головку. Максимилиан, словно в ответ, сглотнул. Его ноги раздвинулись ещё шире. Высунув язык, Джин обхватил головку члена и начал её натирать. Партнёр тихонько вздохнул. Из кончика члена сочилась жидкость.

— Ах, Джин!

Когда Джин запустил руку глубже между раздвинутых ног и обхватил яички, лаская их, раздался стон, похожий на болезненный. Это не было похоже на высокомерный голос аристократа, который он слышал до этого. Джин вспомнил своих прежних хозяев, чьи голоса менялись, как только они оказывались в постели. Все они, как бы ни старались казаться благородными, перед лицом похоти теряли своё аристократическое обличие. Этот ничем не отличался. Эта мысль немного успокоила его.

— О, черт, Джин, да, ах... потри кончик еще, еще!

Максимилиан прошептал, настоятельно, умоляюще.

Он уже медленно выделял смазку. Джин механически последовал его словам. Сверху доносились стоны: "Ах, ах…". Вместо возбуждения в душе Джина росло лишь презрение. Член в его руке был совершенно твёрдым. Вот это действительно напоминало собачий член.

Как только Джин это понял, в тот самый момент Максимилиан отстранился. Это было настолько внезапно, что Джин почувствовал это как неожиданное нападение. Было видно, как слегка дрожали его бёдра. Тяжело дыша, он снял ноги со спины Джина и посмотрел вниз. Член Джина оставался совершенно невозбуждённым. Однако Максимилиан смотрел на ширинку Джина каким-то расслабленным взглядом. Когда он облизал губы, по спине Джина пробежали странные мурашки.

— Эрхарт..

Пенис Максимилиана был гораздо более заметен теперь, когда его тело находилось дальше от герцога. Из-за прилившей крови он выглядел ещё отвратительнее, чем раньше. На конце большого и твёрдого члена набухали прозрачные капельки предэякулята. Рука Джина уже была влажной.

Лекарство...

— Я принесу... — собирался сказать Джин. Если бы Максимилиан не прорычал, чтобы он оставался на месте, он бы действительно встал и залил жидкость себе в рот.

— Посмотри на меня как следует, — строгим тоном сказал кронпринц.

О, Боже.

Джин внутренне застонал. Он не хотел видеть отвратительные формы кронпринца, но что ему оставалось делать? Он заставил себя посмотреть на кронпринца с мрачным выражением лица. Тот ещё шире раздвинул ноги и сам принялся трясти свой член. По его покрасневшему лицу можно было подумать, что он выпил пару бутылок вина.

— Джин, Джин.

И тогда, словно в поисках спасителя, Максимилиан настойчиво позвал Джина. Джин тихо ответил:

— Да.

— Подойди поближе.

Джин наклонился чуть ближе. Что-то брызнуло ему в лицо. Пенис вонзился между его слегка раздвинутых губ, и он даже не успел подумать о том, как это отвратительно.

— Ха...

Джин почувствовал, как на язык капает жидкость. У неё был рыбный вкус. Джин не мог ни говорить, ни действовать. Это было совсем не то, чего он ожидал, когда шёл сюда с афродизиаком.

— Ах, черт.

Максимилиан застонал, дёрнув Джина за затылок. Голову уже нельзя было отвести. Рот Джина был заполнен из-за члена наследного принца.

— Ты понимаешь, что твое лицо, — это шедевр? — пробормотал Максимилиан, засовывая свой член в рот Джина, наслаждаясь остатками удовольствия. Джин был физически и психологически не в состоянии ответить.

От такого обращения он уже отвык, хотя и не был девственником уже более десяти лет назад. Особенно теперь, когда он стал герцогом Эрхартом, и он чувствовал себя глупцом, не замечая этого факта. Он содрогнулся от отвращения. Знал кронпринц об этом или нет, но, удовлетворив все свои потребности, Максимилиан вытащил свой член изо рта Джина и бесстрастно пробормотал:

— Пожалуй, я нарисую картину.

Он добавил: — Вид твоего лица вдохновляет меня на творчество.

Глава 6

Джин выплюнул вино.

Он прополоскал рот водой, но никак не мог избавиться от ощущения этого рыбного привкуса, поэтому перешёл на вино. Всё то время, пока он лежал в постели, позируя, ему казалось, будто член Максимилиана всё ещё находится у него во рту, и этот рыбный привкус в конце концов вызвал у него рвотный позыв. Максимилиан, державший в руке карандаш, усмехнулся, глядя на это. Однако, словно издеваясь, он никак не приказывал ему уходить. Благодаря этому Джин смог сбежать из дворца наследного принца лишь спустя три часа.

— Скоро будет бал, устроенный маркизом Рубином, не так ли? — сказал Максимилиан.

Он добавил с нахальством:

— Хотел бы ты прийти на тот бал в жюстокоре, вышитом розовой тканью с золотыми цветами? Будет красиво, если надеть его с жилетом и пуговицами из опала. Что думаешь?

Это было прямое указание подготовиться. Изначально Максимилиан хотел использовать Джина как игрушку, чтобы демонстрировать свою власть, и хотя он всегда проявлял к нему интерес, требовать это так явно было неожиданно. Джин только усмехнулся и снова прополоскал рот вином. Вкус винограда, наконец, немного успокоил его.

Какой противный, бессовестный, низкий человек! Тот, кто родился из императорской крови, живет среди роскоши, ест деликатесы и посещает Академию, потому что так велено его статусом. Когда нынешний император умрет, принц станет правителем этой страны. Даже если вдруг герцог Роберт захватит трон, он всё равно будет жить так, как сейчас, без забот о будущем. В свободное время он будет рисовать или курить опиум, а также заводить любовные связи с мужчинами, удовлетворяя свои извращенные потребности.

Как же все эти высокопоставленные люди могут быть такими отвратительными? Начиная с герцога Эрхарта, не знающего ни терпения, ни самоконтроля, и его жены, притянувшей юного Джина в постель. Затем идёт мёртвый Джони Эрхарт, смеявшийся, когда бил его, и лица тех, кто издевался над Джином на балах, посматривая с ухмылкой. В конце всплыло лицо Максимилиана, с красными щеками и тяжёлым дыханием, а когда он кончил, его лицо было похоже на звериное.

Джин разозлился и бросил бутылку. Он думал, что разницы между тем, что происходило в постели с дамами, и тем, что произошло сейчас, не было, но после пережитого он никак не мог прийти в себя. Возможно, это потому, что за последние десять лет, в которых он был освобожден от обязанностей ночного мальчика, он вел жизнь, не имеющую ничего общего с плотскими утехами.

Маленькая жемчужина.

Джин, вытирая губы, начал искать в ящике. И отыскал маленькую коробочку, спрятанную под одеждой. В ней лежало письмо, которое он медленно начал читать. Эти письма всегда успокаивали его в трудные времена, но чем больше он читал, тем хуже становилось его настроение. Письмо было одним из немногих, полученных от маленькой жемчужины, и, как всегда, оно было написано изысканным и красивым почерком, на уже смятом от времени листа. Джин знал текст наизусть, с самого первого письма до последнего. Он читал их каждую ночь перед сном и иногда засыпал, держась за эти письма.

Но зачем всё это? Если он найдет его, как он сможет смотреть в глаза? Как можно показываться перед ним с языком, осквернившим наследным принцем, только потому, что у того есть власть? Если бы он знал правду, маленькая жемчужина вряд ли захотела бы иметь с ним дело. Он решит, что Джин не смог оставить своё низкое происхождение, и это будет его худший кошмар. Джин обнял голову руками. В его пальцах оказался последний лист, присланный маленькой жемчужиной. Это было письмо, которое он читал снова и снова, пока оно не стало изношенным.

"Не говори мне о разочарованиях, вызванных нетерпением и жаждой. Я буду ждать тебя, держать тебя в сердце".

...Когда всё закончится, я убью Максимилиана, чтобы заткнуть его рот.

Пробегая взглядом по письму, Джин дал себе клятву. Он почувствовал некоторое облегчение. Он вернулся к началу письма. Обычно оно начиналось так:

"Дорогая моя маленькая жемчужина".

Маленькая жемчужина. Это было то имя, которым его называли. Джин знал, что его имя не скрывается в этих словах, но всё равно благодетель писал именно так. Благодаря этому Джин понял, что "жемчужина" означает скрытый талант, и с того времени ему это имя нравилось. Когда его называли так, герцог всегда был уверен, что сможет стать кем-то, кто мв будущем сделает нечто важное для своего спасителя.

Джин аккуратно сложил письма. Он посмотрел на коробочку. Там была пергаментная обертка. Он осторожно развернул её. Внутри была аккуратно сложенная салфетка. Джин с осторожностью прочёл написанное на ней, несколько раз, медленно.

Том 2

Глава 1

Это случилось в тот день, когда на званом вечере вспыхнул скандал — вломилась жена одного из крестьян, пострадавших от рук Джони Эрхарта. Когда прозвучал приказ "утащить и закопать её", слуги герцогского дома нехотя задвигались. Выражения лиц у всех были одинаковыми — мрачными. И неудивительно. Все знали, что Джони Эрхарт овладел этой женщиной, а та, вернувшись в деревню в слезах, была избита и выгнана собственным мужем.

Женщина просила немногое: лишь те несколько монет или кусок хлеба, что Джони ей ранее пообещал. Стоило бы просто дать ей это — и дело бы уладилось. Все об этом знали. Все до одного.

— Молодой герцог.

Единственным, кто осмелился заговорить, был Джин — и только потому, что он служил герцогине. Каким бы буйным ни был Джони, решать, жить Джину или умереть, могла лишь она. И за годы Джин научился, как обращаться с её милостью, как смягчить её сердце. Вот и вмешался — не потому, что был героем, а потому, что не нужно было ставить на кон свою жизнь. Всего-то нужно было вытерпеть несколько ударов, стерпеть, как опухают щеки, и тогда, может, он смог бы спасти ту женщину.

— Урожай с земель герцогства становится хлебом герцогского дома, а руки и ноги крестьян — стенами этого замка. Проявите милость.

Слова были простыми, но именно в тот день Джони вспыхнул пуще обычного. Его взбесило, что какая-то прислуга из спальни матери перечит ему. Бесило, что этот мальчишка посмел упомянуть налоги, пусть и завуалированно. А главное — осмелился делать замечание перед другими дворянами. Всё это было непростительно. В тот день Джин получил пощёчины на обе щеки и был выставлен за дверь.

Стояла зима. Реки и озёра покрылись льдом. Тепло ударов на лице быстро улетучилось — щеки начали замерзать.

— Щеки снова посинеют, — подумал восемнадцатилетний Джин, постукивая пальцами ног. Даже если герцогиня узнает о случившемся, ему вряд ли удастся избежать наказания. Но, по крайней мере, он останется жив.

Он запрокинул голову. Над ним простиралось серое зимнее небо. Птицы в беспокойном полёте то рассекали его, то вновь собирались в стаю. Это были перелётные птицы — к этому времени года они обычно отправлялись на юг.

Джин долго смотрел, как стая улетает на юг. Зимой они улетают, осенью — возвращаются. Эта неизменность, предсказуемость движения вызывала у него зависть. Ему было восемнадцать. Возраст, когда уже трудно быть просто прислугой в спальне. Он подрос, плечи стали шире, на теле появились признаки зрелости. Всё это говорило об одном — он больше не подходил на роль "любимчика".

А что будет в следующем году?

Он выдохнул. Мысль о том, как жить, если его выгонят из дома герцога, казалась пугающе пустой. И хотя сама идея — больше не ложиться в ту постель — вызывала облегчение, мысль о том, что он больше никогда не сможет прятаться в библиотеке и жадно читать, вызывала тоску. Он вспомнил книги из герцогской коллекции, обтянутые шелком, — истории и философию. Среди них был даже Государь.

Джин вспомнил Академию, куда однажды отправился вместе с молодым герцогом. Огромная круглая библиотека — он до сих пор чувствовал, как это место удивило его в тот момент. Пока Джони увлечённо играл в шахматы, Джин украдкой забирался внутрь и читал. Летнее солнце проникало сквозь окна, согревая плечи, а книги с неизвестными названиями казались волшебством. Одна особенно врезалась в память — Равенство. Слово, которого он никогда не слышал в герцогском доме.

— Если ты подданный Империи Йоахим…

Так кто-то тогда к нему обратился. Джин испугался, подумав, что его узнали — что поняли, кем он на самом деле был. Он вжался в себя, вспоминая тот момент, растирая замёрзшие руки. Он совсем не помнил лица того человека. Сколько ни пытался воскресить в памяти ту сцену, всплывала лишь холодная фраза:

— Эта книга под запретом.

И всё. Даже когда услышал, что книга запрещённая, Джин не испугался. Подумал: Что может случиться, если какой-то ничтожный слуга просто её прочтёт? И дочитал до конца. Опомнился уже под вечер, когда библиотека почти закрывалась. Он выскочил в спешке — и всё равно в тот день Джони ударил его до кровоподтёков. Наказание не исчезло. Но именно тогда, среди боли и стыда, название той книги вдруг всплыло в его голове, и Джин невольно усмехнулся: Похоже, не зря её запретили.

— Ах…

На щеку, погружённого в воспоминания Джина, что-то холодное мягко опустилось и тут же растаяло. Снег. Джин осторожно вдохнул. Казалось, ледяной воздух примерзал к внутренней стороне носа. Он почти с уверенностью чувствовал — завтра сляжет с лихорадкой. Нужно бы по дороге достать свиной жир, чтобы не довести до обморожения. Хотя… если Джони не разрешит, и это окажется невозможным.

В герцогских складах было полно не только свиного жира, но и масел, мазей. Иногда Джони даже ради забавы поджигал их, играя с огнём от скуки. Но вот делиться он не любил. Как, впрочем, и все дворяне. Ни часа в жизни не работая, они всё равно присваивали себе весь урожай с земель: зерно, вино, ткани, масло — всё шло им. Делиться они не хотели. Точнее — не делились с теми, кто ниже их. Впрочем… зачем бы им это делать?

— Фритц!

С кем делиться, если ты даже не считаешь их за людей?

Фритц — так звали Джина в доме герцога. Он повернул голову. Его звал кучер, управлявший подачей карет. В обеих руках он аккуратно держал что-то, похоже, передавая с особым уважением. Край ткани трепетал от ветра — это была одежда.

Моргая, Джин подошёл ближе. Уже издали было видно — вещь дорогая. Не пышная, без показных украшений, но по длине и качеству материала было ясно: такая шуба по карману немногим. Немногим, кто может позволить себе использовать столько кожи.

— Это тебе. Подарок.

У кучера слегка дрожали руки. Джин попытался принять подарок, но пальцы его от холода не слушались. Тогда кучер сам набросил на него шубу. Та пахла свежей мятой, с которой смешался слабый запах мокрого снега.

— Возьми это и иди в дом. Холодно же.

С этими словами он протянул что-то ещё — салфетку, свёрнутую в аккуратный клубок. Джин округлил глаза. Салфетка? Он не потянулся за ней, но кучер схватил его за руку и вложил в неё свёрток, сжав пальцы.

— Не потеряй. Это очень важно. Живо, ступай.

Слишком тёплый голос… странный для человека, который обычно не проявлял к Джину ни капли доброжелательности. В его интонациях сквозила тревога, отчего-то резавшая слух. Джин не сдвинулся.

Ну же, заходи! — подгонял кучер. Тогда он обернулся — и наконец заметил карету, притаившуюся за краем стены, из-за угла виднелась лишь часть заднего колеса.

— …Сомневаюсь, что молодой герцог одобрил бы это.

Медленно повернувшись, Джин заговорил. На крыше кареты лежал тонкий, но отчётливый слой снега — знак того, что кто-то долго стоял там, наблюдая за ним.

— Эх ты, непонятливый! Всё уже… ну, как бы… договорено, понимаешь? Так что хватит болтать и марш внутрь!

Всё договорено. Это он уже слышал не раз. Когда трактирщик продал его работорговцу. Когда его отдали в дом Эрхартов. Когда ему велели, не зная ни имени хозяина, ни его лица, войти в спальню, укрывшись лишь тонким халатом. Эти слова обычно означали одно — его продали.

Новый хозяин? — Джин украдкой взглянул на всё ещё стоявшую у стены карету, пока кучер продолжал подталкивать его в спину. Снег падал, беззвучно покрывая крышу. Джин ещё раз оглянулся на крепостную стену — и вошёл. Значит, спустя четыре года, хозяин снова меняется, — подумал он без всяких эмоций. Ему было даже не столь интересно, кто именно стал новым владельцем, как то, за сколько. Став старше, он понимал: цена на него, вероятно, сильно упала. Интересно, хватило ли на целого меня?

Однако всё с самого начала пошло не так, как он ожидал. В атмосфере герцогского замка не чувствовалось привычной тяжести. Его вещи из подвала перенесли в гостевую комнату. Его ждала тёплая ванна. Удивительное обращение, но, подумал Джин, скорее всего, это просто щедрость нового хозяина, заранее оплатившего расходы. Вода в ванне была с лимоном — на поверхности плавали тонкие ломтики.

Должно быть, он очень богат, — с усмешкой подумал Джин, выловив один из кружочков и отбросив его в сторону. Когда горячая вода коснулась кожи, сжавшейся от холода, он едва не вздрогнул. Лицо, пальцы, бока — всё болело. Он медленно опустился в воду, словно погружая в неё всё своё оцепенение. Вода перелилась через край. Он закрыл глаза. Так и остался лежать, погружённый в тепло.

Когда он закончил купаться, на улице уже стояла глубокая, синяя ночь. Полная луна. Лунный свет проникал в окно, слегка осветляя гостевую комнату, где не было ни единой лампы. Джин медленно направился к кровати. Он чувствовал себя выжатым до последней капли. Мысли в голове не осталось. Он просто рухнул на постель, но тут же тихо застонал — под животом что-то мешало.

— Что за…

Он перевернулся, пошарил под собой — и нащупал тот самый свёрнутый платок, который получил от кучера. Джин нахмурился и отодвинул его в сторону. Тогда, у кареты, он так и не взглянул, что там внутри — был слишком занят, глядя на ту чёртову повозку. Теперь же платок оказался под мягким лунным светом. Прямо на виду.

Вещь для нового мальчика? — Джин уставился на платок, лёжа на боку. Не припоминал, чтобы кто-то говорил о таком. Узел на верхушке был завязан неумело, почти небрежно.

Сам завязывал, что ли? — мелькнула мысль. Он дотронулся до конца платка. Пару раз потянул — и верхний узел легко развязался. За ним, будто по цепочке, распустился следующий. Казалось, всё происходило замедленно, как во сне.

Внутри что-то светилось. Ярко, почти пугающе чётко.

Джин моргнул. Затем, опершись на руки, медленно приподнялся. Сбоку он не мог толком разглядеть, но теперь, взглянув сверху, всё стало видно. Он снова моргнул — будто хотел убедиться, что не мерещится.

Жемчуг. Из раскрытого платка, как зёрна из лопнувшего граната, высыпался настоящий жемчуг. Он мерцал в лунном свете, словно вобрал его в себя — чистые, сияющие камни, рассыпавшиеся россыпью.

Почему?

Это было первое, что всплыло в голове. Потом — страх: А вдруг это ловушка? Руки задрожали. А если его обвинят в краже? Эта мысль напугала его больше всего. Вдруг всё это — способ подставить его перед изгнанием? Вдруг вся сегодняшняя роскошь — лишь последняя милость перед бурей?

Он тронул жемчужину дрожащими пальцами. Та покатилась по постели, мягко, бесшумно, словно живая. За ней — ещё одна, ещё… И тогда он заметил: под тем местом, где они лежали, что-то было. Чёрное. Похоже на… надпись?

Он осторожно сдвинул жемчуг в сторону. Да, это были буквы.

Первой строкой шло:

Ты — как тигр, что держит жемчужину у самых губ.

А последней:

Полируй её. И береги.

Почерк был изумительный — без клякс, без пауз, будто строки вытекали сами собой. Как вышивка. Настолько красив, что на секунду у Джина перехватило дыхание. Он перечитал фразу снова. И снова. Как во сне. Или как если бы раз за разом смаковал вкус слов. И только после этого, наконец, подумал:

Кто-то очень, очень дурно шутит.

Давно мне не снился этот сон. Джин Эрхарт поднялся с постели, медленно вращая шеей. Тело было неподвижно, словно и впрямь копировало его самого — того, кто когда-то в тишине лишь смотрел на жемчуг, затаив дыхание. Уже прошло десять лет? — подумал он, распахивая окно и отсчитывая в уме ушедшие годы. Все пальцы на обеих руках согнулись.

— Пошлите людей в императорский дворец. Нужно снять мерки с Его Высочества, кронпринца. Лучше пригласите самого скрупулёзного портного.

Лишь после этого он окончательно проснулся. В отличие от затёкшего тела, разум был на удивление ясным — даже более, чем накануне вечером. Будто под лунным светом заново проросла сминаемая до того горечь, оставленная Максимилианом. Джин записал всё, что велел кронпринц, и передал список слуге.

Жюстокор из розовой ткани, золотая нить, цветочная вышивка, пуговицы из опала. На такую одежду уйдут копейки. Вдохновившись, он приказал вышить цветы по всей поверхности костюма — плотно, без пропусков. В конце концов, ведь именно через такие детали королевская кровь доказывает своё величие. Это был личный приказ Максимилиана Йоахима, так что Джин собирался одеть его роскошно и ярко — чтобы на этом фоне засиял он сам.

— Господин наследный герцог…

Проблема возникла спустя пару часов после того, как он отдал распоряжения. Он только собрался к обеду, когда его окликнул один из слуг — тот самый, которому утром он велел отправить портного во дворец. Тот стоял, сцепив руки перед собой.

— Что случилось? — спросил Джин.

Слуга ещё ниже опустил голову и заговорил:

— Его Высочество... прогнал портного.

Теперь Джин заметил: слуга тяжело дышал. Голос его чуть дрожал, когда он продолжил:

— Он сказал, что, если тот хоть прикоснётся к нему — отрубит ему кисти рук…

Голос слуги дрожал от испуга. Джин вздохнул коротко и тяжело.

Ах… Этот безумец снова… — вот что первым пришло ему в голову. И, пожалуй, единственным.

— Я сам поеду. Портного доставьте сюда. Роберт?

Вместо вилки, которую только что хотел взять, он схватил шляпу. Проницательный дворецкий уже подал фрак.

— Подать карету? — спросил Роберт.

Джин покачал головой:

— Поеду верхом.

До Императорского дворца было недалеко. Нет смысла запрягать экипаж. Он вскочил в седло. Что он опять удумал сегодня? — с этой мыслью Джин потянул поводья. Конь сорвался с места без промедления.

— А, пришёл?

Он заставил Джина мчаться без обеда, но сам сидел как ни в чём не бывало. Привычно неопрятный, с растрёпанными волосами, лениво прищуренными глазами. Как и всегда, он уступил солнечное место мольберту, а сам довольствовался лишь рассыпанными по полу бликами. Джин тяжело вздохнул. К счастью или к несчастью, сегодня рядом с ним хотя бы стоял один из слуг.

— …Я слышал, портной, которого я прислал, вам не подошёл, — проговорил он.

— Правда? Разве? — Словно ничего не помнит. Джин лишь чуть склонил голову вежливым поклоном.

— Может, что-то было неудобно…

— Подойди поближе и поговори.

Вот уж действительно — искусство сводить слова на нет. Джин подошёл ближе. Он старался не думать об этом, но воспоминания о вчерашнем невольно заставляли его замедлять шаг.

Только бы не начал внезапно трогать своё… как вчера… — с настороженностью встал рядом. И тут Максимилиан резко протянул руку. Джин почувствовал, как его подбородок оказался в чужой ладони.

Опять?! — мысленно выругался он, но всё же без сопротивления склонился вперёд.

— Приснилось что-то хорошее? — Максимилиан придвинул его лицо ближе, глядя прямо в глаза. Джин вздрогнул и заморгал. Мельком бросил взгляд на слугу, стоявшего у двери.

Он ведь не собирается вытворять то же самое прямо при ком-то…? — само представление того, как придётся потом с этим жить, вызывало лёгкое головокружение. Он с усилием отвёл взгляд, но тут же столкнулся с насмешливым взглядом Максимилиана.

— Лицо блестит… прямо сияет.

— А…

— Или это тот мёд, что я тебе скормил вчера, так подействовал?

Джин промолчал. Максимилиан прошептал это едва слышно, будто только для него, но Джин уже знал — если тот захочет, его голос зазвучит на весь дворец. Губы наследника мягко изгибаются в усмешке. Джин первым заговорил, тоже шёпотом:

— За нами наблюдают, Ваше Высочество.

— Вот как. — Максимилиан цокает языком, будто услышал сплетню. Джин едва сдержал порыв прикусить губу. Максимилиан, не отводя взгляда, вдруг бросил взгляд в сторону слуги у двери и лениво спросил:

— Ну и что ты предлагаешь? Глаза ему выколоть?

На эти слова Джин больше не мог сдержаться и всё-таки прикусил губу. Он отвёл взгляд. Максимилиан легко похлопал его по щеке. Заговорил снова, ещё тише, ещё опаснее:

— Или ты хочешь, чтобы я его убил?

Голос его был пугающе ровным. Джин посмотрел на него. Ослабил зубы на губе и выдохнул:

— …Нет.

Их взгляды снова встретились. Зрачки Максимилиана были узкими, как у змеи. Он слегка прищурился и улыбнулся:

— Вот и правильно. Смотреть надо прямо.

Промурлыкал он. Джин не отвёл глаз. А вот Максимилиан обернулся к двери и отдал приказ:

— Уйди.

В голосе его звучало довольство. После щелчка закрывшейся двери он отпустил Джина. Тот ощущал боль в челюсти. Максимилиан молчал, и Джин, наконец, выпрямился.

— Портной…

— На кровати лежит сантиметровая лента. Я велел оставить её заранее.

Максимилиан перебил, едва Джин начал говорить. Кивнул в сторону кровати и тут же встал, раскинув руки в стороны. Джин замер, поражённый нелепостью происходящего. Максимилиан тут же прищурился.

— Я не умею…

— Даже дурак сможет снять мерки, герцог Эрхарт.

Он продолжал стоять с вытянутыми руками. Джин отвернулся, прикусил губу и направился к кровати. На ней, действительно, лежали оставленные портным инструменты. Джин взял сантиметр и подошёл к Максимилиану. Лицо наследника было спокойно и вызывающе. Джин глубоко вдохнул и начал снимать мерки с его левой руки. Максимилиан не произнёс ни слова.

— Минуточку…

Осторожно придерживая его за плечо, Джин слегка потянул его в сторону. Цифры на сантиметре были стёрты, а комната — полутёмной. В тени трудно было что-либо разглядеть. Джин подвёл Максимилиана ближе к окну, где стоял мольберт. Максимилиан последовал за ним без возражений, лишь чуть приподняв бровь.

Солнечный свет пролился на шею наследника. Та оказалась тоньше, чем он ожидал.

Сломать бы — и готово.

Джин раздражённо цокнул языком. Наследник, похоже, не удосужился даже базовой физической подготовкой. Вспомнилась оценка, которую ему давали за глаза — никчёмный принц, на которого и смотреть-то не стоит. И правда. Эта слишком белая, тонкая шея не излучала жизни. Скорее, она напоминала о медленно умирающей королевской династии.

— Джин?

На мгновение казалось, что Максимилиан держит в своих руках умирающего Йоахима. Джин поспешно ответил «да», едва успев скрыть недоумение и сочувствие.

— Ты остановился. О чём-то задумался? — спросил Максимилиан.

— …Прошу прощения. Минутку.

Заметив, как Джин запнулся, Максимилиан тихо усмехнулся, как будто слегка покашлял. Джин, придя в себя, продолжил снимать мерки, аккуратно измеряя его спину, плечи и руки. Теперь настала очередь талии.

Он медленно протянул руку и обвил её вокруг, пытаясь не прикоснуться. Однако, как только он потянул за сантиметр, Максимилиан сделал шаг назад, и их тела почти соприкоснулись. Лёгкий запах его духов ударил в нос. Это был резкий, почти едкий аромат.

Странное чувство охватило Джина, будто камень был брошен в спокойное озеро, нарушив его тишину. Он не мог понять, что это за чувство, но оно заставило его нечаянно прикусить губу. В тот момент Максимилиан обратился к нему:

— Эрхарт.

И потом, словно шепотом:

— Пойдём обедать.

Это был не запрос, а распоряжение. Джин, почти механически, стал запоминать цифры на сантиметре, пытаясь сосредоточиться. Но тут Максимилиан пошёл к двери. Джин мгновенно поднял взгляд.

Сквозь окно лучи солнца, преломляясь, рассыпались по комнате, словно кто-то разбросал алмазную пыль в воздухе. В этих лучах его красные волосы то тускнели, то ярко блестели. Тени от ресниц, слегка опущенных вниз, изящный нос и розовые щёки, словно из картины, стали частью этой светящейся атмосферы. И на его лице, освещённом солнечным дождём, была такая тонкая улыбка, что…

— Скажи слуге, чтобы принёс еду.

…Он был удивительно красив.

Глава 2

Это красота, которая была усовершенствована путем поедания крови и плоти тех, кто внизу. Джин обязательно напомнил себе об этом факте. Максимилиан, сидевший напротив него, резал мясо. Движения его рук были изящны, а слегка приоткрытый рот — чрезвычайно благороден. Когда его нож проходил по тарелке, мясной сок растекался, словно кровь. Джин почувствовал отвращение, и сразу же слегка увлажнил губы шампанским из бокала.

— Джин.

В таком настроении я не могу есть. Давайте я нормально пообедаю дома. Именно тогда Джин так и подумал. Максимилиан вытер рот салфеткой и посмотрел в его сторону.

— Вот и снова.

Он щелкает языком. Взгляд был направлен на тарелку Джина. Джин рассеянно посмотрел вниз. Еда остается на тарелке нетронутой, без каких-либо следов обработки. Когда тот снова поднял голову, Максимилиан нахмурился. Их взгляды встречаются. Принц тут же отложил вилку и нож, после чего положил подбородок на руки и сцепил пальцы.

— Было бы трудно скрыть, что вам это не нравится…

Джин первым вздрогнул от этих слов. Максимилиан слегка наклонил голову.

— Это настоящий подвиг.

После чего коротко цокнул языком. Джин моргнул несколько раз и коротко сказал: «Извините, я неправильно понял». Максимилиан фыркнул.

— Когда я прошу его поесть со мной, он отказывается слушать. Когда я прошу его сшить мне одежду, он просто посылает портного и делает вид, что ничего не знает. И это все? Он забирается в кровать…

— Ваше Высочество. Насколько далеко вы планируете зайти своими разговорами?

Джин быстро вмешался. Хотя для наследного принца это была простая трапеза, вокруг всё равно находились слуги.

— Эта шутка слишком уж дерзкая.

— Шутка?

— Могут ли быть какие-то симпатии или антипатии в служении Вашему Величеству? Просто это…

— Это?

— …У меня сейчас нет аппетита. Вот и все.

Джин быстро оборвал его. Это была правда. Чувство того момента, когда он ощутил странное чувство благоговения при виде Максимилиана, все еще преследовало его. Максимилиан вновь склонил голову.

— То есть тогда у вас не было никакого сексуального желания?

Джину нечего было сказать в ответ. Максимилиан смотрел на себя, не отрывая взгляда, и Джин лишь неловко улыбнулся. Он снова почувствовал резкий запах спермы и потянулся за бокалом шампанского. Запах шампанского помог. Вновь.

Максимилиан всё ещё смотрел на него, не отводя взгляда. Джин притворился, что не замечает, и продолжил нарезать мясо. Положив кусок в рот, он заставил себя жевать, но это ощущалось, как будто он пережёвывает сухое полотно. После того как проглотил кусок, герцог спокойно вытер губы.

— Забавные слова, теперь мне немного хочется поесть, — сказал Максимилиан, когда Джин опустил салфетку. Он касался своих губ указательным пальцем. Джин, не обращая внимания, продолжил есть, но второй кусок всё ещё казался таким же сухим, как ткань. Максимилиан хмыкнул с той стороны стола.

— Видимо, мои движения не подходят для актёрской игры, — пробормотал он с лёгким комментарием. Затем добавил:

— В любом случае, перестань избегать меня. Ты мне довольно интересен. Если сбежишь, я захочу тебя догнать.

Это были последние слова, которые Джин услышал от Максимилиана за обедом. После этого императорский наследник остался сидеть с выражением скуки на лице, а затем, не попрощавшись, стремительно исчез в своих покоях.

— Слышал слухи. Ты заказал самый дорогой материал для одежды в одном из самых престижных ателье столицы, и даже заказал вышивку по всему костюму из ткани для жюстокора? — сказал Корнелл, когда Джин вечером пришёл в его кабак. Тот на слова вздохнул и снял свой пиджак. Он знал, что слишком часто встречаться с товарищами — не самая хорошая идея, но сегодня что-то мешало ему успокоиться. Он присел за стол. Как всегда, в таверне Корнелла были только его товарищи, и он почувствовал, как все взгляды обратились к нему.

— Похоже, что слухи уже распространились по столице, будто бы мастера из лучшего ателье города уже заняты, и это всего за три дня, которые вы мне дали, — сказал Корнел, подавая Джину кружку пива. Джин кивнул. Корнелл прислонился к барной стойке и, говоря тихо, но так, чтобы все услышали, добавил:

— Похоже, что лекарство, которые я тебе дал, подействовало хорошо.

Не было нужды отвечать, что он ещё не использовал возбудитель. Само его замечание уже вызвало шумный смех в таверне. От откровенных вопросов о вкусах императорской семьи до смеха по поводу "суки, как Максимилиан" — в таверне раздавались самые разные звуки. Даже песня, повторяющая фразу "Сука Йоахима, Максимилиан", начала звучать среди веселых разговоров. Джин не смог сдержать короткую усмешку, хотя его настроение всё равно не улучшилось.

— …Если все здесь знают об этом, то, вероятно, слухи уже дошли до ушей герцога Роберта, — добавил он.

Попытка сменить тему увенчалась успехом, когда Корнелл кивнул.

— Говорят, что эрцгерцог уже поручил узнать о герцоге Эрхарте. Когда заказанный вами жюстокор будет готов, вам, наверное, сообщат.

— Тогда, скорее всего, мы и встретимся на приеме у маркиза Рубина, — сказал Джин.

— Вероятно, да.

Значит, все идет по плану. Были некоторые отклонения, но наживка была брошена успешно. Говорить, что он наконец-то перестал испытывать вкус мужского члена, не стоит? Джин просто осушил стакан пива. В голове пронеслось лицо Максимилиана с слегка нахмуренными бровями.

— …Что-то вас беспокоит? — спросил Корнелл, вытирая стойку бара. Джин покачал головой. Он не мог объяснить то, что чувствовал. Эти мимолетные, едва уловимые, непонятные эмоции… Он не мог поделиться ими с другими.

— Джин! — раздался голос, который был ему знаком, но его хозяин был в шляпе. Джин прищурил глаза.

— Кто это? — спросил он, потянувшись за кружкой, стоявшей рядом. Это не был случайный человек, потому что он знал, что Корнелл никогда не впустит незнакомцев в этот бар. Однако инстинктивная настороженность оставалась.

— Эй, эй. Успокойся, это я, — сказал собеседник, махнув рукой и сняв шляпу. На ней была короткая коричневая прическа. Это была женщина с ярко выраженными бровями и белым лицом, усеянным веснушками на носу. Джин чуть приподнял брови.

— Шантель Франсис?

Она хлопнула в ладоши. Ответ был положительный. Джин вздохнул.

— Нэйсон привел тебя?

— Привел? Он не осмелился бы! Я просто закончила учебу и вернулась в столицу. Как только приехала, сразу же услышала все слухи о герцоге Эрхарте. Корнелл, еще одну кружку пива, пожалуйста.

Шантель продолжала свою манеру, как и раньше. Она была второй дочерью графа Франсиса, незаконнорожденной. С юных лет ей приходилось находить свое место в высшем обществе, что часто приводило к изоляции, но она изучала фехтование и быстро научилась защищаться. В итоге она стала отличной парой для рыцаря Нэйсона Уикхэма.

— Итак, Джин Эрхарт, который стал сумасшедшей игрушкой у этих дикарей. Как там император? Все так плохо, как говорят?

Шантель, весело потягивая пиво, задала вопрос. Джин усмехнулся.

— Еще хуже.

Она рассмеялась в ответ. Беседа продолжилась, в основном обсуждались события в Империи и различные слухи. Корнелл, не знакомый с миром высшего общества, время от времени вставлял уточнения, узнавая дополнительные детали. В это время, получив второй бокал пива, Шантель вздохнула и сказала:

— Кстати, есть для тебя хорошая новость. Недавно познакомилась с одним экспертом по драгоценным камням, он знает всё о них. Особенно если это редкие и ценные камни.

— Хм.

— Я попробовала послать ему несколько образцов драгоценных металлов, и он сразу рассказал, когда и где они были обработаны, откуда взялись, и даже историю сделок.

Шантель, наигравшись, рассмеялась и слегка толкнула Джина локтем. Она явно хотела его подразнить.

— Не думаешь, что это может помочь тебе в поисках своей невесты?

Шантель всегда называла маленькую жемчужину невестой Джина. Когда он говорил о ней, его глаза начинали сиять, что доставляло Шантель немалое удовольствие. Джин, конечно, не отказывался от мысли о возможном браке с маленькой жемчужиной, но не мог не почувствовать легкий жар на лице и сухость во рту, как бы ни старался это скрыть. Он лишь слегка двинул губами.

В этот момент...

— Это как раз приятная новость, Шантель. Я бы тоже хотел познакомиться с этим экспертом, — неожиданно вмешался Корнелл. Его голос был гораздо тише, чем обычно. Ах, вот оно. Джин прикрыл рот рукой. Правда, поиски маленькой жемчужины давно были поручены именно Корнеллу. Было бы неприлично, если бы Шантель предложила Корнеллу познакомиться с этим экспертом без предварительного обсуждения.

— Прости, Корнелл. Минуточку...

— Ну что ж, для меня тоже приятно, что появляется новый партнер, — резко сказал Корнел, не давая Джину закончить. — Но я полагаю, нам все же стоит точно выяснить, о ком идет речь.

Корнелл тщательно протер стакан, но его лицо оставалось беспристрастным, несмотря на скрытую напряженность. Шантель пожала плечами и записала адрес эксперта. После этого она задумалась, а затем обратилась к Джину.

— Но вот что. Я слышала от Нэйсона и подумала кое о чем странном.

Она заговорила с явным сомнением, как будто немного колебалась, что, конечно, привлекло внимание Джина. Он молча ждал, продолжая внимательно следить за ней.

— Ты не думаешь, что Максимилиан Йоахим может быть тем человеком, которого ты ищешь?

Дом маркиза Рубина находился немного в стороне от центра столицы. Чтобы добраться туда, нужно было немного прокатиться на карете. Знатные люди часто смеялись, что это место было так же далеко, как и их владения, но несмотря на это, все всегда без исключений приходили на вечеринки в этом огромном поместье, которое было достойно своего титула маркиза.

— Хм.

Как и на всех таких вечеринках, где собирались многие знатные люди, всегда была своя конкуренция. Кто выше по положению. У кого склад более богат, у кого драгоценности более яркие.

Хотя это казалось нелепым, Джин хорошо знал, насколько важен этот конкурс для дворян. Они готовы были поставить свою жизнь на то, чтобы занять более высокое место в иерархии. Жена герцога Эрхарта, например, однажды заказала настолько роскошное платье, что стоило оно как целый дом. В светском обществе было принято считать, что надеть одно и то же платье дважды — это признак бедности, и поэтому даже если платье больше никогда не наденешь, никто не осмеливался показать его на следующей вечеринке.

— Хорошо.

Джин стоял перед зеркалом, наблюдая, как Максимилиан осматривает свои новые одежды. Тень от Джина частично падала на зеркало. Принц с рыжими волосами и серыми глазами стоял перед ним, осматривая свой наряд. Хотя размеры были сняты не слишком точно, одежда сидела просто идеально. Возможно, розовый оттенок, подчеркивающий его белую кожу, тоже сыграл свою роль.

— Карета?

Максимилиан, завершив проверку, обернулся и спросил, на его лице мелькнула легкая улыбка — выражение удовлетворения.

— Все готово, Ваше Высочество. Карета, запряженная двенадцатью лошадьми, с золотыми обводками и с двумя волками, вырезанными на корпусе.

Джин ответил, склоняя голову. Впереди он пошел, а Максимилиан шагал за ним, словно знал дорогу. Даже тихо насвистывал, видимо, настроение было хорошим. Джин открыл двери кареты, внутрь шагнул принц.

— Можнг смотреть в окно.

Максимилиан с улыбкой потрогал бархатные занавески, чуть завернув их. Легкий свет падал сверху, словно день собирался закончиться. Джин услышал крик кучера и почувствовал, как карета начала двигаться.

— Скоро в церкви будут бить колокола, — произнес Максимилиан.

Церковь. Джин никогда не бывал там. И с Максимилианом это место явно не ассоциировалось. Он кивнул, но не произнес ни слова. Вскоре снова наступила тишина. Джин повернул взгляд и увидел светящиеся глаза Максимилиана. Его тихое напевание смешивалось со звуками копыт.

— Максимилиан Йоахим может быть тем человек, которого ты ищешь?

Внезапно в голове промелькнули слова Шантель. Она не отпускала его мысли, хотя герцог старался избавиться от этой идеи.

— Не может быть. Он же дворянин, который знает о твоем прошлом и не имеет никакого отношения к семье Эрхартов… Такой человек не может быть тем человеком, — пытался успокоить себя Джин.

Но слова Шантель продолжали крутиться в его голове. Он отмахивался от них, но вот уже несколько дней подряд эти мысли беспокойно не покидали его. Может, это был тот едва уловимый запах мяты, который он почувствовал, когда Максимилиан подошел к нему?

— Обычный запах, — попытался успокоиться Джин, снова поворачиваясь к Максимилиану. Тот сидел, слегка приоткрыв губы, и смотрел в окно. Джин тоже посмотрел наружу, но видел только привычный городской пейзаж, который всегда плыл мимо. Он взглянул на Максимилиана. В его глазах мелькали странные отражения.

— …На что вы смотрите?

Наконец, Джин спросил первым. Максимилиан, не глядя на него, ответил, опершись головой на окно.

— Мой Йоахим.

Ответ был пропитан высокомерным тоном, характерным для наследного принца. Однако его голос был удивительно приглушен, и это совсем не походило на привычные слова Максимилиана. Джин невольно посмотрел на него. Закат, медленно угасающий, пробивался через окно и проникал внутрь кареты, касаясь его лица.

— В церкви раздают хлеб сотням людей. Видимо, из-за неурожая и холода, — пробормотал Максимилиан под тенью заката.

Джин слегка вздрогнул. Он думал, что принц просто будет смотреть на внешний пейзаж, но то, что он наблюдал, было совсем иным. Он на мгновение медленно моргнул. Только когда свет, проникший в карету через окно, заиграл на драгоценностях, украшающих одежду Максимилиана, Джин пришел в себя и тихо ответил.

— В больших городах, как столица, всегда много бедных. Это не стоит вашего внимания.

Конечно, это было не совсем так. В последние дни перед церковью стояли не только бедняки, но и простые люди, очередь за хлебом стояла из-за неурожая и холода. Были и те, кто испытывал сильную неприязнь к аристократам, которые жили в совершенно другом мире. Это была глубокая и крепкая неприязнь, которую Джин и его союзники могли бы использовать.

— Правда?

Максимилиан, обычно казавшийся беспечным, точно уловил момент. Что-то в нем изменилось. Джин невольно перевел взгляд на него. И тут он снова немного удивился.

— Да. Наверное, мне не стоит беспокоиться.

Максимилиан повернулся к Джину с легкой улыбкой, похожей на привычную игривую гримасу. Их глаза встретились, и он подмигнул. Джин почувствовал одновременно странное облегчение и раздражение. Маленькая жемчужина никогда бы так не говорила. Он был прав. Это облегчение, но также и раздражение от того, как Максимилиан, наследный принц этой страны, относился к простым людям. Как он мог хоть на мгновение сравнивать его с маленькой жемчужиной? В этот момент раздражение стало сильнее. Джин невольно произнес с едкой ноткой.

— В вашем желудке голод будет утолен множеством яств на банкетах. Они-то с вами не сравнятся.

Слова заставили замолчать всех в карете. Максимилиан продолжал сохранять улыбку, но его взгляд был прикован к Джину, и тот не смог избежать этого взгляда. Их глаза встретились, на мгновение исчезли, а потом вновь направились друг к другу. Наконец, Максимилиан тихо рассмеялся.

— Говоришь как тот, кто когда-то голодал.

Его слова звучали с насмешкой. Джин вздернул бровь.

— …Не думайте, что я не пережил этого.

Перед тем как его мысли успели обрести форму, слова сорвались с языка. Максимилиан взглянул на него с наклоненной головой. Его губы немного шевельнулись.

— Разве дворцовый род учил тебя голоду?

С любопытством спросил Максимилиан. Джин не смог сдержать горькую усмешку.

— Голод не то, что можно выучить, Ваше Высочество. Его нужно пережить.

— Наверное, такие банальности ты выучил, поглощая фуа-гра, которое подавала тебе герцогиня.

— …

Прямое насмешливое замечание заставило его замолчать. Джин едва сдерживался, чтобы не сорваться. В его сознании всплывали яркие воспоминания о прошлом, наполненные гневом. Если бы принц сказал что-то ещё, Джин бы, вероятно, закричал.

Но, кажется, Максимилиан не замечал этого. Его лицо оставалось спокойным, а на губах играла едва заметная насмешка. Его бровь чуть приподнялась, словно он специально хотел провоцировать. Джин смотрел на него с неприязнью. Он снова увидел перед собой принца, одетого в одежду, купленную на его деньги, его изысканную внешность и это презрение к чужим жизням, его полное невидение реальности. Джин резко произнес:

— Я не научился этому в доме Эрхартов, Ваше Высочество.

Максимилиан прищурил глаза, услышав эти слова. Он слегка приподнял носок сапога и касался им икры Джина, прежде чем отстранился. Джин не обратил на это внимания.

— Всё, что я знаю сейчас, не пришло от них. И моя плоть больше не сделана из хлеба, который они мне дали.

Максимилиан не ответил. Он смотрел на Джина, как на что-то интересное. Джин тоже замолчал. Время шло, и они оба, как бы по очереди, смотрели в окно. Люди с обмотанными руками и ушами проходили мимо, и их выражения лиц, лишенные эмоций, казались поглощенными тенью.

— Ну и что?

В этот момент, казалось, именно в этот момент, человек напротив задал свой вопрос. Джин поднял взгляд. Перед ним стоял Максимилиан, но на его лице уже не было и следа улыбки.

— Ну так откуда ты пришел?

Вопрос, который звучал почти как приговор. Джин почувствовал холод от этих слов, и он вспомнил Максимилиана, который когда-то смеялся, пока они шли, топча опавшие листья. Разница в температуре между ними была удивительной.

— …Есть те, кто меня поддерживал, — медленно ответил Джин.

— Десять лет назад, когда герцогу Эрхарту заплатили огромную сумму, чтобы освободить меня, и позволили мне учиться в Академии за границей.

Джин старался говорить спокойно, но в его голосе все же звучала теплота, как всегда, когда он говорил о маленькой жемчужине. Он неосознанно смягчил свой голос и попытался вернуть его к прежнему тону.

— Тот, кем я стал, заслуга именно того человека.

И добавил:

— Все это его.

Это было тихое признание. Джин замолчал. Он почувствовал, как взгляд Максимилиана пронизывает его. Неужели он осмелился упомянуть другого господина, сидя перед будущим императором? В какой-то момент он почувствовал себя легкомысленным. Оглядываясь назад, он понял, что его слова могли быть восприняты как неуважение. Джин поспешно поправил ткань у горла, но Максимилиан усмехнулся в ответ.

— В итоге, ты такой же, как и те, кто купил тебя. Как и герцогиня, что заплатила за тебя.

В его голосе звучала скрытая презрительность. Джин резко поднял голову. Его глаза встретились с узкими глазами Максимилиана. Он сдвинул брови, не скрывая своего недовольства, и уставился на него. Максимилиан снова усмехнулся, как будто посмеиваясь. Но Джин не отвел взгляда.

— Кем вы меня видите, как вы меня будете использовать, мне не важно.

Он сказал тихо, его слова звучали как шепот. Максимилиан медленно перевел взгляд на него. Джин отчетливо ощущал, как тот взгляд скользит по телу. Джин продолжил.

— Но…

Невольно в его голосе проявился гнев. Максимилиан наверняка почувствовал это. Он знал, что если не будет осторожен, то все его чувства станут очевидными. Он почувствовал, как на его сердце отложилась какая-то тревога, но эмоции исчезли так быстро, как и появились.

— Не оскорбляйте его.

Для Джина было важнее защитить маленькую жемчужину, чем скрывать свои чувства. Даже если за это ему придется понести наказание, он не мог молчать.

— Он дал мне выбор…

Он сделал паузу, наблюдая, как за окном кареты мимо проносятся золотые листья. Джин некоторое время смотрел на них, а потом повернул голову обратно.

— Я выбрал его своим господином.

О чем же он думал? Уголок губ Максимилиана странно дернулся, словно его привычная улыбка пыталась вернуться, но не могла. Джин четко наблюдал, как он посмотрел на него, встретил взгляд, а затем слегка опустил глаза. Это было мгновение, но факт, что Максимилиан отвел взгляд, был очевиден.

И в этот момент, без всякой причины, снова в ушах прозвучал голос Шантель Франсис. "Максимилиан Йоахим, маленькая жемчужина…" Эти слова, сопровождавшиеся насмешливым тоном Максимилиана, снова слились в одно. Джин резко повернул голову. Нет, этого не может быть…

Он снова посмотрел в окно. Карета двигалась по дороге, где свет уже угас. На место мыслей пришли старые воспоминания. Это было как раз в такие дни, когда он покидал дом Эрхартов, как и десять лет назад.

Глава 3

Десять лет назад, зима.

Это казалось дурной шуткой, но, тем не менее, похоже, что его цену всё же заплатили. В конце концов, Джони Эрхарт решил, что скоро избавится от него, и когда младший Эрхарт был продан за большую сумму, всё уладили слишком быстро.

— Фритц, теперь всё зажило.

Поскольку у него не было настоящего багажа, собраться было делом нескольких часов, но отёкшая щека от удара, полученного от Джони Эрхарта, требовала нескольких дней для восстановления. Одна из служанок в доме, по имени Мария, каждый день утром и вечером осматривала его щеки и мазала их мазью.

— Говорят, что сегодня вечером ты можешь уехать. Они пришлют карету.

Болтая, она открыла окно. Это было днём в день отправления. Холодный ветер колыхал занавеску, и Джин краем глаза взглянул на неё. Мария оглянулась. Когда их взгляды встретились, она покраснела. Подобное происходило довольно часто. Джин отвернулся.

— Ты один поедешь в карете? Значит, твой новый хозяин тебя очень ценит, да? Все говорят об этом в последнее время. К тому же наши герцог и герцогиня несколько дней давали тебе эту комнату для гостей... По слухам, тот человек очень богат.

Пытаясь скрыть неловкость, Мария продолжала говорить. Джин тихо усмехнулся. Он как раз закончил паковать сумку.

— Так или иначе, что я там буду делать, всё равно будет похоже с моей прошлой жизнью, — сказал он.

Мария пожала плечами. Ну, это везде так, сказала она, весело продолжая завязывать занавеску. В тот момент холодный зимний воздух ворвался в комнату, и снаружи послышался звук лошадей и командования кучера. Джин оглянулся и увидел, как простая карета, запряжённая двумя лошадьми, заезжала во двор герцогского дома.

Прощание с Эрхартами не было громким. Герцог и его сын не пришли попрощаться, а герцогиня обменялась с ним парой слов. Несколько слуг, с которыми Джин был знаком, проводили его до ворот, но и с ними было лишь простое рукопожатие перед тем, как он сел в карету. Зато кучер, который привёл карету, открыл дверь с необычайной вежливостью, словно обращался с аристократом.

Джин немного удивился и крепко сжал ручку сумки, прежде чем сесть. Внутри было тепло, а на сиденьях лежал белоснежный мех, не испачканный.

— Это от вашего хозяина.

Когда Джин замешкался и никак не залезал внутрь, кучер добавил, как будто прочитав его мысли.

— Хозяин сказал, что, так как холодно, вам нужно обязательно это надеть, господин.

Слова казались немного неуместными. Джин застыл, оглядывая мех. Несмотря на то что холод был таким, что лицо могло замерзнуть, у него уже был пальто, полученное в прошлый раз, и он думал, что это и есть всё, что ему нужно. Но мех…

Пока он раздумывал, кучер закрыл дверь. Джин, немного наклонившись, в конце концов поднял мех и сел. Как только мех накрыл его бедра, он почувствовал тепло, которое быстро распространилось по его телу, придавая ощущение тяжести, характерной для зимнего пальто. Внезапно горло пересохло.

Карета двинулась. Так как в ней не было занавесок, снаружи было видно, что происходит внутри. Проехав мимо сада дома Эрхарта, который был аккуратно ухожен, Джину замечал, как путь и люди казались знакомыми, будто кадры из картины. Джин смотрел на это с отсутствующим выражением лица, и в его памяти то и дело возникали образы дня, когда он впервые приехал в дом Эрхарта, сев в карету герцогини и почувствовав её пристальный взгляд.

Весь путь, пока карета двигалась, Джин многократно прокручивал в голове воспоминания — от первой ночи в доме Эрхарта до того момента, как он получил жемчуг от нового хозяина. Но больше всего в его воспоминаниях всплывали дни недавние, когда он лежал в комнате для гостей, и ему вручили письмо от нового хозяина.

"Ты как тигр с маленьким жемчугом на губах.”

Хотя он и считал это не более чем плохой шуткой, в последнюю минуту юноша всё же аккуратно сложил салфетку и положил в сумку.

"Оттачивай."

Что ж, какие ожидания от этих пышных слов? Джин почувствовал горечь и самоиронию. И в этот момент, когда он слегка положил руку на окно, его ладонь будто бы согрелась, и сразу же карета остановилась. Затем снаружи послышался стук.

— Мы приехали.

Кучер сказал это, когда открыл дверь, и, сняв шляпу в знак уважения, протянул её вперёд. Джин почувствовал взгляд, который был направлен в его сторону, и, медленно выходя из кареты, обнаружил, что находится не перед дворцом какого-нибудь аристократа, а перед большим трактиром. Джин недоумённо моргнул.

— Здесь… Он здесь?

Трактир оказался вовсе не плох. На самом деле, это было довольно роскошное и большое заведение, в которое Джин бы не зашёл, если бы был один. Но для первой встречи с аристократом, который вручил ему дорогую шубу, мех и жемчуг, место казалось совсем неподходящим. Если учитывать, что его продали как младшего Эрхарта, ситуация становилась ещё страннее.

— Нет.

Кажется, человек не заботился о взглядах других.

— Поднимайтесь. Комната готова.

Кучен лишь улыбнулся хитро и добавил. Затем он накрыл плечи Джина оставшимся мехом. Парень медленно вошёл в трактир, чувствуя неловкость. Когда дверь закрылась за ним, звякнул колокольчик.

Трактир располагал столами и стульями, расположенными вплотную друг к другу на первом этаже, видимо, предназначенными для питания. Когда Джин вошёл, несколько взглядов остановились на нём, а затем медленно рассеялись. Один из официантов, отозвавшись, пообещал отвести его наверх. Им не нужно было упоминать ни фальшивое имя "Фритц", ни настоящее "Джин". Всё, что требовалось, это сказать: "Комната готова".

— Устраивайтесь, пожалуйста. Когда будет время для ужина, я подойду, чтобы спросить, чего бы вы хотели. Ужин принесу в комнату.

Официант говорил это, пока открывал перед юношей дверь. Джин поднялся на второй этаж и оказался в комнате в самом конце коридора. Внутри было тепло, и воздух был приятным и уютным, словно заранее включён был обогреватель. Джин осторожно поставил сумку. На полу лежал красный ковёр, а вдоль стены стояла одна кровать. Прямо по диагонали находился круглый стол, на котором лежал цветок.

Джин снял мех и пальто, аккуратно положив их на кровать. Заглянув в окно, он увидел, как люди и кареты спешат по улице, на которой лежат опавшие листья. Карета, которая привезла его сюда, уже исчезла.

Здесь не было никого. Джин обернулся, снова осматривая комнату. Всё было подходяще для одного человека, но если бы сюда зашли двое, было бы тесновато, да и кровать была на рассчитана лишь на одного. Он понял, что нового хозяина здесь нет и, похоже, не будет.

Почему?

Он лёг на кровать и задумался. Почему новый хозяин, который щедро одарил его дорогими вещами, не появился? Неужели всё это было ради того, чтобы насладиться его телом? Вдруг он понял, что даже не знает имени, не говоря уже о лице или поле.

Может быть, его действительно купили?

Он лежал, глядя на потолок и размышляя. На лице появилась лёгкая усмешка, когда он вдруг вспомнил о странной аналогии, которую использовал новый хозяин.

Такие слова обычно используют для насмешек или подшучивания. Даже Джони Эрхарт иногда говорил Джину: "Ну, разве не настоящий благородный аристократ?" Это было насмешкой, которая подчеркивала, что, несмотря на его положение мальчика Эрхартов, Джин всё равно пытался вести себя как аристократ. И касаемо слов "оттачивай". Даже не учитывая их истинный смысл, эти слова были бы трудными для Джина, если учесть его положение и обстоятельства. Привязать к ним слишком много значений могло бы только заставить его выглядеть как человека, кто попался на чужие шалости. Он всё знал. Всё.

— Гость.

Но несмотря на это, почему-то его сердце всё равно ёкнуло. Успокаивая учащённое дыхание, Джин ответил на стук. Через мгновение дверь открылась.

— Время ужина, может, принести вам еду? У нас есть варёная курица с брокколи в супе, жареный ржаной хлеб и салат. Можно также заменить курицу на жареное мясо ягнёнка.

Как только дверь открылась, официант быстро рассказал, что предлагается. Джин, немного растерявшись, ответил, после чего мужчина мгновенно исчез. Не забыв попросить убрать со стола. Джин, почесав затылок, встал перед предметом мебели. Он хотел убрать цветок, лежащий на столе, но под ним заметил что-то ещё. Конверт. Джин присел на стул рядом и осторожно открыл его. Внутри было два листа бумаги. На первом была короткая записка.

"Поздравляю с уходом из дома Эрхарта."

Джин нахмурился. Он перевернул бумагу. В момент, когда его пальцы коснулись второй страницы, он ощутил сильный удар, как будто что-то ошеломило его. Он моргнул.

— В-ваше благородие, подождите! Посуда очень горячая!

Пальцы, сжимающие бумагу, побелели. Он слишком сильно её сжал. Официант, войдя в комнату с подносом, говорил что-то ещё, но Джин уже не слушал. Голова была пустой, и взгляд быстро вернулся на стол. Он не осознавал, что делает, а просто двигался механически, перечитывая бумаги.

— Ах, подождите! Гость, вы обожгли руки! Отодвиньтесь, отойдите немного... Вы в порядке? Ой, как же так...

Второй лист был документом. На нём каллиграфически было написано "Свидетельство о купле-продаже". Почерк Эрхарта. Под этим шло короткое предложение, излагающее, что тот, кто владеет этим документом, имеет право на Джина. Слова были разделены красной линией.

Джин снова прочитал эти слова.

"Я купил твое рабство."

Очень медленно, но очень внимательно.

"Пусть свобода станет твоим лучшим подарком."

Там, где должно было быть имя нового хозяина, место оставалось пустым.

— Вот, влажное полотенце! Держите... Ах, что же вы…

Джин снова прочитал.

"Я купил твоё рабство."

И вот теперь ему стало ясно, почему слова, которые произнёс кучер, когда он передал мех, звучали так странно. Не “Надень”, а “Наденьте, пожалуйста". Никто не говорит так о человеке, который находится в положении подчинённого.

"Пусть свобода станет твоим лучшим подарком."

Никто не говорит так о том, кто похож на вещь.

— Вы в порядке? Место, где вы обожглись, сильно болит?

Тепло ощущалось не от горячих тарелок, а от глаз. Джин не мог ответить, сжимая документы. Он читал их снова, снова и снова. Внезапно перед глазами снова возникли плавные слова на салфетке. Казалось, кто-то шепчет ему на ухо, отчётливо и ясно.

— Ты как тигр с маленькой жемчужиной во рту.

Значит, кто-то наблюдал за этой жалкой и ничтожной жизнью, о которой я так беспокоился, думая, смогу ли я продолжать жить как раб.

Оттачивай.

С такой ясной любовью и добротой, какой я не получал ни в мусорных баках, ни в тавернах, ни в доме Эрхарта.

В тот день он, в конце концов, положил лицо на письмо, плача так сильно, что бумага промокла. Официант, не понимая, что происходит, метался между первым и вторым этажом, пытаясь уговорить его поесть. В конце концов он сдался, а горячий суп остыл и стал похож на тёплую воду. Джин снова и снова перечитывал те слова, которые видел. Чувствовал, как буквы врезаются в его душу, как будто кто-то написал эти слова прямо на языке его души, с той самой каллиграфией.

— Джин.

Четкий голос мгновенно развеял туман воспоминаний. Джин поднял голову. Тук-тук, раздался звук. Максимилиан стучал по оконному стеклу, покрытому инеем.

— Ты что, с открытыми глазами во сне оказался?

К тому времени карета уже остановилась. Джин тихо вздохнул. Снаружи кучер стучал по двери, говоря, что это усадьба маркиза Рубина.

— ...Мы вас ждем.

Он встал, открыл дверь и, протянув руку, шагнул вниз. Максимилиан усмехнулся и положил свою руку на его. Несмотря на то что он все время находился в карете, его рука была удивительно холодной. Джин вздрогнул, но Максимилиан спокойно отпустил его руку. На ковре, соединяющем место, где остановилась карета, и зал для банкета, он сделал шаг.

— Ваше Высочество, подождите.

Джин принял от ожидающего лакея шубу. Это была шуба цвета пепла, точно такого же, как цвет глаз Максимилиана. Тот взглянул через плечо и снова усмехнулся. Джин положил шубу на плечи Максимиана и шагнул назад. Лакеи, стоявшие по обеим сторонам, одновременно наклонили головы. Когда Максимилиан начал идти, Джин последовал за ним.

Словно для себя, Максимилиан произнес:

— Ты сделал довольно милое дело.

Джин не ответил. Мужчина уже знал, что когда император заболеет, а титул герцога поднимет кого-то другого, изгнанный наследник, как бы он ни был достоин, не сможет получить такой радушный приём. Поэтому он заранее нанял людей, подготовил самую роскошную шубу из соболя и карету, запряженную двенадцатью лошадьми. Все это было подготовлено для того, чтобы продемонстрировать богатство семьи Эрхартов.

— Я буду служить вам всем сердцем.

Все, что было подготовлено, было сделано для Максимилиана Йоахима. Но среди этого не было ничего, что предназначалось для него. Джин открыл дверь за Максимилиана, когда тот остановился у нее. Максимилиан не двинулся с места. Он молча смотрел внутрь, ожидая, что кто-то объявит его присутствие.

— Наследник Императора прибыл!

Один из слуг громко крикнул. Изнутри послышались шорохи. За это время свет в усадьбе осветил боковое лицо наследного принца. Это было случайностью? На мгновение мелькнуло странное выражение лица. Принц слегка опустил глаза и стоял с немного приоткрытыми губами. Мелькнувшие световые частицы как будто прилипли к линиям его лица, и контуры стали особенно четкими, а на лице образовалась глубокая тень. На мгновение его лицо наполнилось непонятным пустым ощущением, но оно быстро исчезло.

— Идём.

Тихо прошептал Максимилиан. Джин вздрогнул. Он понял, что, как в гипнозе, теперь смотрел на Максимилиана, как будто очарованный.

О, как коварно красиво. Джин снова невольно прошептал эти слова. Неизвестно почему, его живот закрутило. Казалось, будто бабочка летала внутри. Он попытался успокоить себя и последовал за Максимилианом. Тот уже вошел в зал для приема и принимал приветствия и комплименты от аристократов. Изредка слышались разговоры о его одежде и карете, которые те видели по пути. Успех был налицо.

Джин остановился позади Максимилиана. Когда кто-то обращался к нему с приветствием, он лишь отвечал взглядом и наклонял голову. Лица людей выражали удивление и любопытство. Он ощущал на себе пристальные взгляды, полные интереса. Как и ожидалось, всё шло весьма успешно. Джин, стараясь не смотреть, заметил, что герцог Роберт не сводил с него взгляда. Хотя трудно было понять, что скрывалось за его взглядом, он не пытался скрыть интерес к ситуации.

Но кто знает. Джин собрался с мыслями. Он думал, что тот легко сдается, но на самом деле тот человек всегда умел скрывать свои намерения, не давая понять, что будет дальше. Если он осознает, что эта ситуация — ловушка, он никогда не обратится к нему за помощью. Джин снова направил взгляд вперед, медленно улыбаясь. Он не спеша поглаживал шубу, которую Максимилиан передал ему при входе в зал.

— Ваше Высочество.

Тогда кто-то резко влез между ними. Джин, вместо того чтобы отойти, слегка повернулся, чтобы прикрыть Максимилиана. Это заметил незнакомец и отступил на шаг.

— Эрхарт, младший герцог.

Он поклонился. Джин лишь слегка приподнял подбородок в ответ. Незнакомец протянул руку.

— Барон Мэтт Гришем.

Гришем. Джин знал это имя. Известная семья, которая получила титул за огромную сумму, заплаченную землями в столице. Несколько лет назад глава семьи умер, и его сын унаследовал титул. Джин улыбнулся.

— Джин Эрхарт.

Он пожал руку Гришему. Рукопожатие был легким, но ощущение силы было явным. Открытая враждебность.

Джин снова внимательно взглянул на него. Мэтт Гришем, казалось, совсем не замечал его рядом, сосредоточившись на Максимилиане. Его взгляд был неприкрытым, почти наглым. Джин некоторое время смотрел на него, затем медленно заговорил.

— Ваше Высочество.

Гришем, очевидно, заметил вмешательство, но не удостоил его внимания.

— Барон Мэтт Гришем приветствует вас.

Когда Джин говорил, он снова повернулся, немного отступив, и теперь находился в такой позе, что Максимилиан хорошо просматривался. Он стоял со спокойным выражением лица, слегка наклонив голову, так что его шея и линия подбородка стали ярко выражены. В его руке был бокал с шампанским, который чуть потряс.

— Так?

Их взгляды встретились на мгновение. Максимилиан наконец повернул голову и посмотрел на Гришема. Тот коротко покачал головой.

Джин снова повернулся.

— Ваше Высочество.

Максимилиан снова посмотрел на Гришема. Джин бросил взгляд на его лицо. Он был полон страстного желания, которое было видно в его глазах и губах.

— Давно не виделись, барон Гришем.

Когда Максимилиан произнес каждое слово, его взгляд становился всё более изменённым. Гришем, похоже, был полностью очарован, не обращая внимания на взгляды других, обращённые к нему. Джин невольно покачал головой.

— Минуточку, позвольте поговорить…

Гришем, казалось, вот-вот начнёт дрожать от волнения. Джин взглянул на Максимилиана, и тот коротко, но чётко кивнул. Вокруг них начали расходиться люди, которые только что обменивались приветствиями. Джин тоже немного отступил. Пора было поздороваться с герцогом Робертом.

— Младший герцог Эрхарт. Добро пожаловать.

Когда Джин приблизился, Роберт Йоахим заметно оживился, и приветствие прозвучало ещё до того, как его спутники успели заговорить. Джин ответил лёгкой улыбкой.

— Рад встрече, Ваше Превосходительство.

— Это в первый раз после последнего бала, верно? Последнее время не было никаких известий, и не виделись мы ни на одном приёме, так что я был несколько огорчён.

Он произнес это вежливо, но было и так понятно, что сам эрцгерцог ни разу не приходил к Джину.

— Честь для меня, что Вы меня посетили.

Джин ответил учтиво, сдержанно. И, словно не замечая, добавил:

— Последнее время я был занят, сопровождая важного человека.

Роберт слегка поджал брови в ответ на эти слова, и Джин, сделав вид, что не заметил, улыбнулся. После этого на него посыпались вопросы, в основном касающиеся кареты наследного принца и его жюстокора. Некоторые восклицали, что никогда не видели такую карету на двенадцати лошадях, другие спрашивали о том, как он сблизился с наследным принцем. Джин уверенно отвечал, избегая чрезмерного восхищения или скрытой неприязни. Он ощущал взгляд Роберта, который то осматривал его лицо, то отворачивался, но снова возвращался к молодому герцогу.

После того, как Джин смог выбраться из потока вопросов и комплиментов, Максимилиан исчез. Джин поставил пустой бокал с шампанским на центральный стол приёма. Неужели он ушёл на встречу с Гришем? Они явно не были в обычных отношениях. Максимилиан был гораздо холоднее обычного, а Гришем — напротив, горел желанием, будто сам варился в своём собственном кипении.

Каковы их отношения? Этот вопрос вновь пробежал в его сознании. С самого момента встречи с Гришем этот вопрос не давал покоя, но Джин сдерживал себя, уверяя, что это не имеет значения.

— Ваше Высочество и барон Гришем отправились на прогулку по саду.

Он спросил у слуги у двери, и тот ответил, не колеблясь. Джин на мгновение замедлил шаг, а потом направился наружу. В отличие от тёплого воздуха в помещении, снаружи бушевал резкий ветер. Возможно, поэтому в саду не было ни души. Прогулка вдвоём в такую погоду… Не станет ли это новой попыткой скрытого свидания, как и в прошлый раз?

Он думал об этом, но продолжил идти.

Неопределённые чувства охватывали его. Он пытался убедить себя, что если будет делать вид, что не замечает, всё пройдёт, но любопытство тянуло его вперёд, напоминая о том, как Максимилиан смотрел на него, когда тот открыл дверь. Вся эта тревога и неуверенность, что он что-то упускает, усиливались с каждым шагом, как будто шум шуршащих под ногами осенних листьев становился всё громче. Лицо Максимилиана, его беспечная улыбка, а также его взгляд, когда он молча смотрел в зал, казавшийся слегка одиноким, всё это сменяло друг друга в его памяти. Джин не заметил, как начал идти быстрее. Сад был красив и ухожен, но его размеры и запутанные дорожки всё ещё не позволяли ему найти того, кого он искал.

— Максимилиан!

Грубый, хриплый голос раздался в темноте сада, когда Джин нахмурился. Затем послышались быстрые шаги — кто-то спешил.

— Ответь мне. Ты впустил его в свою спальню? Ты раздвигал для него ноги?

Это был голос Гришема. Джин сразу узнал его, и Гришем стремительно приближался, направляясь прямо в центр сада, спиной к Джину.

— Мэтт.

Почти шепотом, но всё же сдержанным, произнёс Максимилиан. Его голос был спокойным, в отличие от яростного, наполненного гневом тона Гришема.

— Я уже достаточно терпел твою дерзость и относился к тебе с уважением.

Затем, едва слышно, он рассмеялся.

— Цени свою жизнь.

Как наследный принц, а значит, как член императорской семьи, такие слова он мог сказать. Это было предупреждением, чтобы барон не переходил черту. Для Джина, как для постороннего, это прозвучало именно так. Но Гришем не сдался и зарычал.

— Максимилиан, ответь мне! Ты тоже был с ним, как сука...!

— Я давно об этом думал.

Называть наследного принца сукой — это уже откровенное неуважение. Это был поступок, за который человек мог быть лишён головы. Джин не спешил вмешиваться, его взгляд был сосредоточен на происходящем. Максимилиан продолжил.

— Ты, похоже, считаешь, что это оскорбление, называя меня сукой.

Он снова усмехнулся.

— Или ты думаешь, что я восприму это как оскорбление?

Джин почувствовал себя так, будто его неожиданно коснулась эта фраза, хотя она была направлена на Гришема.

— Почему для меня должно быть стыдно быть называемым самкой?

Голос Максимилиана был медленным и ленивым. Он был свободен от бурного волнения, которое захлестнуло Гришема. Максимилиан продолжал, притянув Гришема за подбородок, чтобы заставить его смотреть в глаза.

— Если это тебя так унижает, помни, что я всегда могу обращаться с тобой так, как в твоих страхах, Гришем.

В мгновение ока рука наследного принца стремительно опустилась. Рука, держащая подбородок, оказалась на шее Гришема. Послышался звук, как Гришем резко втягивает воздух. Максимилиан быстро ударил его между ног. Гришем издал стон боли и, казалось, собирался упасть, но его руки пытались прикрыть повреждённое место. Он катался по земле, продолжая кричать: «Максимилиан! Максимилиан!» Через некоторое время, когда боль немного утихла, он осторожно поднялся. Максимилиан стоял с холодным взглядом, наблюдая за ним. Джин заметил, как в глазах Гришема пылает ярость, но принц казался полностью невозмутимым.

Джин шагнул вперёд, немного раздвигая кусты. Под пальцами затрещали листья. Гришем вздрогнул и опустил руки. Джин тихо позвал:

— Ваше Высочество?

Когда он поднял голос, словно пытаясь привлечь внимание, Максимилиан наконец повернул голову и взглядом встретился с ним. Вдруг Максимилиан вспомнились слова, сказанные за ужином, когда он, как бы между прочим, пробормотал:

— Видимо, мои движения не подходят для актёрской игры.

Может, он уже прочитал его мысли? Джин, удивлённо смутившись, сделал шаг вперёд. Гришем немного отступил, ещё не полностью избавившийся от боли. Его лицо оставалось искажённым, но он всё же пытался встать. Джин, сдерживая улыбку, слегка склонил голову.

— Джин, — произнёс Максимилиан. И затем спросил:

— Чем обязан?

Джин, всё ещё с опущенной головой, ответил:

— Услышал, что вы вышли на улицу, и пришёл за вами.

— А-а, — протянул Максимилиан, словно небрежно, но взглядом явно окинул Джина с ног до головы. Этот взгляд был почти осязаем — он явно что-то проверял. И только тогда Джин осознал, что не захватил с собой меховую накидку. Он оставил её у слуги в бальном зале. Чёрт. Пробормотал про себя и снял своё пальто. Как только снял — холод тут же хлынул на тело, но это было терпимо. Он подошёл к Максимилиану и аккуратно накинул пальто ему на плечи. Не будь здесь Гришем, он, скорее всего, не стал бы проявлять такую заботу.

— Хм. А мне вот хочется ещё немного пройтись, — тихо усмехнувшись, заметил Максимилиан, как будто прочитал его мысли. Затем он резко развернулся и пошёл прочь. Он не из тех, кто спокойно следует за другими... Джин сдержался, чтобы не нахмуриться. В этот момент:

— Модель для картины...

Хриплым, напряжённым голосом вдруг заговорил Мэтт Гришем, всё ещё стоявший, словно вкопанный. Он смотрел вслед удаляющемуся Максимилиану. Джин повернулся к нему — их взгляды пересеклись.

— Ты согласился... стать ей, — пробормотал Гришем. Казалось бы, ничего особенного, но в его голосе легко было уловить скрытую враждебность. Модель для картины... Джин едва заметно кивнул в ответ. В глазах Гришем вспыхнула злость. Казалось, можно было услышать, как он скрипит зубами. Джин не обратил на это внимания и снова посмотрел в сторону, куда ушёл Максимилиан. Его силуэт всё ещё был виден.

— Я тоже когда-то этим занимался, — выплюнул Гришем. Он явно хотел подчеркнуть, что прекрасно знает, что стоит за благородным названием «модель для картины». Джин спокойно улыбнулся. И, чуть тише, ответил:

— Может, и до сих пор занимался бы... если бы умел держать язык за зубами.

Гришем сжал кулаки. Для потомка, которому пришлось выкупать себе графский титул, пожертвовав кучей золота ради короны, в нём было удивительно много самоуверенности. Джин усмехнулся и похлопал его по плечу. На том и попрощался — наблюдать, как у Гришема задрожала от ярости рука, было почти приятно.

— ...Его Высочество слишком уж ловок руками, — раздался голос у него за спиной, как только Джин направился вслед за Максимилианом. Голос был злой, будто из глотки вырывался злой дух, но при этом он с отчаянным упорством сдерживал свою ярость. Может, из-за двусмысленности этих слов, но Джин только усмехнулся. Гришем, стиснув зубы, добавил:

— Интересно, когда будет закончен портрет Его Светлости?

Джин не ответил. Даже не обернулся. Он просто продолжил идти, следуя за исчезающим силуэтом наследного принца.

Глава 4

Максимилиан был совсем недалеко. Он стоял, обернувшись, будто ждал Джина, и всё ещё носил его пальто. Изо рта вырывался белый пар, и, быть может, из-за этого его лицо на фоне темноты казалось особенно бледным, почти призрачным.

— Грубиян, — тихо сказал Джин. Максимилиан приподнял брови. Джин невольно уставился на то, как изящная, словно нарисованная, дуга его брови чуть приподнялась.

— Слышал? — спросил тот.

— Да. Невольно, — ответил Джин. Лицо Максимилиана чуть помрачнело. Видимо, ему это было неприятно. Яркая луна и то, что он не стоял спиной к свету, делали черты его лица отчётливо различимыми.

— И он... — начал Джин, сам не замечая, как слова сорвались с губ. Он не успел закончить. Максимилиан взглянул на него исподлобья. Их глаза встретились.

— Вы его рисовали?

Едва выговорил Джин. Горло пересохло. Максимилиан усмехнулся:

— Нет. Не рисовал.

Он ответил уклончиво, и его взгляд снова скользнул по Джину сверху вниз. Опять этот взгляд. Будто собирался пройти сквозь кожу и добраться до самого нутра.

«Не рисовал...» Джин в уме повторил эти слова. Он знал, какую именно «роль» исполняют модели, которые слишком часто навещают покои наследного принца.

— Некоторые... — сказал Максимилиан с ровным голосом, — ошибочно принимают согревание постели за проявление любви.

При каждом его шаге снег шуршал под ногами.

— Они считают, будто если я позволил себе удовольствие с их телом, то это — знак привязанности или даже покорности. Глупцы.

Джин вспомнил голос Мэтта Гришемa, сорвавшийся до визга: «Сука!». В памяти всплыл и собственный голос, когда он в корчме Корнелла отпускал насмешки в адрес Максимилиана. Вспомнились и те, кто слагал про него куплеты. Джин замолчал. Его снова захлестнуло то странное чувство — горячее, тяжёлое, едва сдерживаемое. Он уже знал его. Испытывал раньше, но всё равно не мог до конца понять, что это.

— Такие люди почему-то считают, что раздвинуть ноги перед мужчиной — это страшный позор, — продолжал Максимилиан почти напевая. — Но если бы ноги раздвигал я, они бы с радостью оседлали меня, как псы. Разница лишь в ролях, а суть та же. И в этом нет ничего постыдного.

Понимал ли он, что сейчас творит с собеседником? Джин не знал. Слова Максимилиана были грубыми, неприятными, и всё же лицо Джина продолжало гореть. Он не понимал, это был стыд или злость от услышанной циничной правды.

Максимилиан добавил:

— Я не из тех, кто особо перебирает, с кем такое делать.

Короче говоря, распущенность — и ничего более. Джин старался подавить ту бурю, которая начинала подниматься внутри него.

И вдруг:

— Но вот...

Максимилиан улыбнулся. Улыбка легла на его губы под углом месяца, красиво, опасно.

— Кого рисовать…

…Да, он был прекрасен. Эти глаза, сверкающие в темноте; волосы цвета вина, что словно притягивали к себе каждый отблеск — будь то свет луны или огонь бала; и чёткий, как вырезанный из мрамора, силуэт лица, всегда такой ясный. Всё в нём.

— Я тщательно выбираю, что именно достойно попасть на мой холст, — произнёс Максимилиан.

Почему же это восхищение, которое Джин чувствовал с самой первой встречи, вдруг накрыло с такой силой только сейчас? Он-то лучше всех знал: внешность — всего лишь оболочка. И всё же — почему именно сейчас его охватывало трепещущее, сдержанное изумление, вперемешку с яростью? Он не мог не задать себе этот вопрос. Молчал. Видел, как его собственная тень ложится на лицо стоящего напротив. Максимилиан улыбался, и в воздухе будто повеяло мятой.

— Хм… — мягко выдохнул он, оглядывая Джина. На миг в его чертах проступило то же выражение, какое было у наследного принца, когда тот смотрел наружу из окна кареты. И голос Шантель, услышанный когда-то в трактире, вновь всплыл в памяти. Джин так и не смог вымолвить ни слова. Он знал, что это невозможно, и всё равно — кто-то, кого он даже никогда не видел, словно наслаивался на лицо Максимилиана. Ярко, пугающе ясно. И вот, наконец, он понял, что это за странное чувство одолело его минуту назад. Тёплое, сдавленное, похожее на стыд и унижение, но при этом — не совсем.

Пусть свобода станет тебе приятным подарком.

Да… Это было тогда, в дорогом номере гостиницы. Впервые, когда он открыл письмо от нового хозяина — того, кого он так подозревал, сторонился, презирал. Именно тогда Джина и захлестнуло это самое чувство.

— Хорошо, — вдруг произнёс Максимилиан. Неожиданно. Без объяснений. Джин не успел даже задать вопрос, а Максимилиан уже продолжал, всё тем же спокойным тоном:

— Поцелуй меня.

Так, будто это Джин просил разрешения. Так просто, так естественно, будто другого варианта и быть не могло.

Джин раскрыл рот, но слова не вышли. Максимилиан склонился чуть ближе.

— Ты ведь сам просил разрешения, правда? — прошептал он с усмешкой. Словно это была песня.

Он был как песня, подумал Джин. Песня, что однажды ворвалась в его жизнь — внезапно, откуда-то издалека, как тогда, как кто-то…

Невольно Джин наклонил голову набок. Его щеку щекотнуло чьё-то дыхание. Гладкая, как отполированный жемчуг, кожа на мгновение коснулась его лица. Чьи-то волосы задели лоб. Их носы слегка соприкоснулись.

Словно под гипнозом, Джин склонил голову и закрыл глаза. С горячим прикосновением — их губы соприкоснулись. Он ясно почувствовал, как чья-то рука придержала его лицо, как в воздухе витал мятный аромат, каким сладким, почти нереальным оказался этот поцелуй. И, странное дело — та тошнотворная отвращённость, что обычно подступала к горлу рядом с Максимилианом, теперь исчезла без следа. Будто луна, нависшая над садом, сотворила чудо.

Он был не в своём уме. Джин плеснул себе в лицо холодной воды, будто пытался привести себя в чувство пощёчиной. Он делал это уже не в первый раз — кожа онемела, словно замёрзла. Механически вытер лицо полотенцем… и тут же пожалел. Стоило мягкой ткани коснуться кожи, как всплыла в памяти та, ещё более мягкая, бархатная, живая — его губ.

А вместе с тем всплыло и выражение лица Максимилиана сразу после поцелуя. Едва прищуренные глаза, лёгкая улыбка. От одного лишь воспоминания о ней грудь болезненно сжалась. Джин швырнул полотенце. Виноватым ему было некого считать. Максимилиан Йоахим всего лишь проделал один из своих привычных трюков — как всегда. А вот тот, кто поддался… это был он сам. Глупость. Безумная, ничем не оправданная глупость.

В саду маркиза Рубена они целовались дважды. Едва Джин отстранился после первого, как Максимилиан снова притянул его к себе. Его губы обхватили нижнюю губу Джина с такой нежностью, что сопротивляться не было смысла. Он открыл рот, а когда Максимилиан втянул в себя его язык — Джин непроизвольно обвил его руками. Он чувствовал под ладонями упругое тело, плоскую грудь, но… отвращения не было. Напротив — волнение, странное возбуждение. Он коротко вздохнул. И всё ещё отчётливо помнил, как жадно, как почти голодно целовал эти губы, словно был бродягой, наконец получившим кусок хлеба.

Максимилиан попытался продолжить, но остановился сам, слегка оттолкнув его. Джин медленно опустил руки, которыми удерживал лицо другого. Лишь тогда его осенило: а вдруг кто-то видел? Но сердце при этом было удивительно спокойно. По крайней мере, до тех пор, пока они не покинули сад и не сели в карету.

Покой исчез, как только карета тронулась. Максимилиан, хоть и насвистывал себе что-то под нос, больше ничего не говорил. А вот Джин не мог на него даже взглянуть. Казалось, стоит только их взглядам встретиться — и на лице всплывёт всё, что он чувствует. Он уставился в окно, не шелохнувшись, и, наверное, не свёл бы глаз до самого конца пути, если бы Максимилиан не закрыл глаза и не укрылся мехом, который Джин сам ему и принёс.

— Увидимся в среду.

Долгая дорога отняла почти всю ночь, и когда они прибыли, солнце только-только начинало вставать. Приглашение остаться с ночёвкой у маркиза Рубена Максимилиан категорически отклонил.

— Я провожу вас.

Эти слова Джин произнес в тот самый момент, когда наблюдал, как наследный принц, а не какой-нибудь обычный человек, спускается с кареты прямо в предрассветные улицы столицы. И как он, чуть улыбнувшись, покачал головой на это предложение:

— Я ещё осмотрюсь перед уходом.

— Но охрана…

В тот момент Джин на мгновение замешкался, не зная, как закончить фразу. — Её нет. — Так он хотел сказать. Но сразу понял, что это может задеть гордость собеседника. Ведь перед ним был никто иной, как наследный принц Империи. Пусть даже он и действительно разгуливал по улицам столицы безо всякой охраны, не стоило тыкать носом в этот факт. Потому Джин мягко сменил тон.

— Вам она всё же пригодится.

На это Максимилиан ответил коротко, но с весом:

— Джин. Моя охрана уже здесь. Просто тебе они не попались на глаза.

На этом всё и закончилось. Голос его, необычно уверенный и твёрдый, не оставил ни малейшей возможности на возражение. Джин так и не посмел остановить его — лишь смотрел вслед, как принц исчезал в утреннем тумане. А после сел в карету и вернулся в особняк Эрхартов.

— Охрана, значит…

Позже, когда он велел наёмникам осмотреть окрестности, он всё же задал вопрос — был ли кто-то, сопровождавший принца. Но все, как один, отрицательно качали головой. Ни следа. Что же, выходит, всё это — пустая гордость наследника. Джин задумчиво почесал подбородок. Человек, приставленный к Максимилиану, отчитался, что тот неспешно бродил по улицам и затем сам направился обратно в дворец. Казалось бы, волноваться незачем… и всё же что-то не давало покоя.

Непростое, тягостное чувство. Рухнув на постель, Джин прикрыл глаза рукой. Он понимал: слишком уж много внимания он уделяет Максимилиану Йоахиму. И всё же… не мог перестать. Особенно после тех слов, что брякнула Шантель Франсис — как всегда, не подумав.

Да и при чём тут охрана вообще? Какой смысл заботиться об этом? Какая охрана, если в конце концов Максимилиан Йоахим всё равно умрёт. Так или иначе. От его руки — или от руки алчного герцога, что слишком легко поддаётся лести. С этой точки зрения, если бы он погиб сейчас, случайно, это было бы даже лучше. Случайный налёт, несчастный случай, всё что угодно — Джина это не касалось. Он знал это.

Но…

А вдруг, пусть с ничтожной вероятностью, но вдруг он и вправду — Маленькая жемчужина?

Мысль эта была как удар. Джин резко сел. Он достал салфетку с теми самыми словами, письмо, всё, что связывало его с тем загадочным человеком, и начал перечитывать. Аккуратный, благородный почерк, манера изъясняться — всё в этих строках блистало, было точно отточено. Он нашёл в одном из писем то самое предложение. Он помнил его наизусть, но всё равно — вдруг это была ошибка? Он боялся поверить.

В истории всегда есть вещи, которых не избежать. Ради нового мира.

Новый мир. Маленькая жемчужина написала это совершенно ясно. Это было в то время, когда Джин ещё колебался, стоит ли ему присоединяться к революционерам. У него была своя позиция, свои взгляды, но… мнения Жемчужины он ждал с куда большим трепетом. Он знал, что она — кто-то из знати, живущей в Йоахиме. А как аристократы относятся к революции, республике, идеям равенства — он знал очень хорошо.

Если бы она думала так же, как все они, Джин ушёл бы. Молча, без слов. Он бы разыскал её до начала восстания, увёз, и жил бы ради неё. Именно потому он ни с кем из товарищей тогда не делился даже намёком на её существование. Но в том письме — тем самым красивым, изящным почерком — она приняла революцию.

Убедившись в этом снова, он шумно выдохнул. Вот и всё. Значит, нет. Максимилиан Йоахим не может быть Маленькой Жемчужиной. Он — Йоахим. Он — принц. Такой не просто не поддержал бы революцию — он бы раздавил её при первой возможности.

Да, он узнал личность Джина… но если у него достаточно остроты ума, это вполне объяснимо. Вполне возможно, кто-то из аристократов, с кем Джони водился в юности, тоже мог бы узнать Джина. Он и сам думал об этом. Потому и проверил, кто из тех знатных молодцов ныне в столице, есть ли среди них важные фигуры. Он даже имя сменил. Среди друзей Джони герцогов почти не было, а те, что были — жили не лучше семьи Эрхарт. Значит, большой угрозы от них быть не должно.

Прошло десять лет. Имя другое, положение другое. Кто осмелится заговорить о том, что когда-то видел в нём того самого тихого мальчишку?

— Без сучка, без задоринки. Все действуют с оглядкой на то, что будет после — при новом правительстве. Ты был прав. Оказалось, что тех, кто хотел настоящей республики, а не только названия, больше, чем мы думали.

Уикхэм заговорил осторожно, но в его взгляде сверкала острота. Былая легкость, с которой он шутил, исчезла. И именно за это Джин ему доверял — он не бросался пустыми надеждами, а всегда смотрел в глаза реальности.

— Новое правительство, новые порядки, новые имена… А с идеей приходит и риск.

— Вот именно поэтому нам и нужно стать сильнее, — сказал Джин тихо. В этот момент дверь мастерской распахнулась, и хозяин бросил короткий взгляд. Кто-то вошёл. Они тут же прервали разговор и сделали вид, будто просто осматривают костюмы перед зеркалом. Молчание, но мысли продолжали работать.

Шаги удалились, и Уикхэм снова заговорил:

— Ты ведь будешь продолжать следить за Максимилианом Йоахимом?

— Конечно. Очень внимательно.

Голос Джина был твёрд. Он больше не сомневался. Решение принято. Ему лишь нужно было идти до конца — и узнать всю правду.

— Если верить тебе, он не может быть Маленькой жемчужиной. И всё же… почему-то не отпускает.

Джин ничего не ответил. Он и сам сотни раз возвращался к этой мысли. Сколько ни прокручивал — ответов не прибавлялось. Он опустил голову и медленно застегнул пуговицу на пиджаке. В этом движении уже была решимость.

— Может быть… пусть даже совсем ненадолго… он и правда мечтал о том мире, о котором мечтали мы.

Слова Уикхэма прозвучали буднично, почти небрежно, но Джин замер.

— В детстве. Прочитал что-то, услышал от кого-то. Сам начал думать. Без приказа. И поверил. Пусть ненадолго. Ведь даже он — человек.

Заметив, как тот выглядит, Джин спросил. Уикхэм, завязывая крабат, кивнул. Он как раз примерял новое пальто, которое решил заказать, раз уж пришёл в ателье.

— В основном журналисты и рыцари. Кое-кто от великого князя тоже присоединился.

Для начала — неплохая цифра. Простолюдины, которые еле-еле перебиваются с хлеба на воду, им и не нужны. Нет смысла втягивать их в риск. Достаточно иметь богачей, способных содержать людей, журналистов, распространяющих информацию, и рыцарей, которые могут действовать.

— …А церковь?

Но почему-то в тот момент перед глазами вдруг всплыло знакомое зрелище: очередь людей, стоящих за хлебом. Может, поэтому вопрос и прозвучал. Уикхэм скривился и обернулся.

— Церковь? — переспросил он. — Ты про этих, святош?

В голосе — и раздражение, и недоверие. И неудивительно. После императорской семьи самые богатые в этой стране — как раз священники. Верхушка, опора старого строя. В консерватизме с аристократами могут посостязаться. Но...

— …Нам не нужно вовлекать людей.

Те, кто тогда стоял за хлебом, были другими.

— Просто, думаю, стоит поддержать одну-две церкви. Люди, кажется, действительно полагаются на них. Там выдавали еду.

Джин осторожно продолжил. Уикхэм фыркнул:

— Ну ты прямо как Шантель заговорил.

Он усмехнулся с насмешкой. Глаза Джина прищурились. Уикхэм тут же махнул рукой:

— Джин, это только внесёт сумятицу на фронт.

— А я бы сказал — расширяет круг наших соратников.

— Соратников? Ты про кого? Про тех, кто цепляется за церковь? Про тех, кто на улицах живёт? И что они нам могут дать, даже если мы их признаем?

— Мы ведь собираемся перевернуть страну. Даже если всё получится, за этим последует масса событий. Будут новые конфликты, возможно — гражданская война. И тогда нам понадобится поддержка. Чем больше — тем лучше.

— Господи… — пробормотал Уикхэм. Он вытаращил глаза, выдохнул, потом с усмешкой покачал головой:

— Ты серьёзно? Думаешь, те, кто с трудом перебивается, нас поддержат?

— ……

— Даже если вдруг и поддержат — Джин, сейчас не время. Нам не нужно лезть к церкви. Когда начнётся революция, идея сама приведёт их к нам. Мы оба знаем, кто встанет под наши знамёна первым.

Наивность. Уикхэм всегда придавал идеям свободы и равенства слишком большое значение. Наверное, сказывалось воспитание — хоть он и не унаследовал звания, но всё же был рыцарем, выросшим в зажиточной купеческой семье.

— Нейтан Уикхэм.

Но не стоило и пытаться объяснять, насколько сильным может быть голод. Вряд ли он поймёт, что ради куска хлеба человек забудет и про свободу, и про равенство. Что для тех людей, все эти слова звучат как нарядная, но пустая болтовня.

— Я просто высказываю мнение как соратник. Я сказал — значит, обсудите. Мне хватит того, чтобы узнать итог.

— Но…

— И не обязательно делать это от имени всей организации. Я сам, от себя, пригляжусь к ним. Так что просто сообщи мне, что решите.

Может, из-за его твёрдого тона, но Уикхэм хоть и с недовольным лицом, всё же кивнул. Джин поднялся. К ним подошёл портной с тканью. Тёмно-серый, плотный материал. Джин прямо на месте выбрал камни для пуговиц и утвердил фасон нового фрака. Ему нужно было снова показать Роберту Йоахиму достаток этого дома.

— Церковь, ну надо же…

Перед тем как выйти из лавки, Уикхэм пробормотал. В голосе — смятение. Он покачал головой и ушёл. Джин остался сидеть, выжидая, пока пройдёт немного времени, и только потом вышел наружу. Улицы были залиты солнечным светом. Полдень. С башни церкви раздавался звон колоколов.

«Мой Йоахим…»

В памяти всплыл голос кронпринца, сладко шепчущий. Он говорил так, будто видел перед собой нечто ценное, почти сокровище. Но улица, которую Джин видел сейчас, казалась до стыда убогой под этим ярким светом. Под кое-где побеленными стенами сидели, словно мёртвые, нищие. Между ними сновала крыса, грызущая обломки ногтей или мусор. А между тем, среди этих крысоподобных людей кто-то, сгорбившись, продолжал идти. Улица умирала. Страна умирала.

— …Пора возвращаться.

Пара буханок хлеба не изменит всего. Он это знал. Но кто-то, быть может, выживет. Джин сел в экипаж и подумал: возможно, кто-то благодаря этой жалкой крупице доброты однажды увидит новый мир.

И потому — это не ради Максимилиана Йоахима. Джин стер иней с оконного стекла. Отразилось его лицо — и тут же исчезло. Выражение, словно шифр, появлялось и исчезало вместе с отражением.

— Опаздал, — сказал он.

В среду, когда Джин прибыл во дворец, Максимилиан — на удивление — уже бодрствовал. Более того, был полностью одет в парадную форму. Джин слегка растерялся: рассчитывая на привычного, раскинувшегося на кровати Максимилиана, он прибыл в императорский дворец с опозданием в минут десять.

— Прошу прощения, — он слегка склонил голову.

Максимилиан лишь пожал плечами. Мольберт, холсты и всё необходимое для рисования уже были подготовлены. Когда Джин подошёл к кровати, снаружи захлопнулась дверь. Он медленно начал снимать с себя крабат. Максимилиан не произнёс ни слова. Он просто сидел перед мольбертом, скрестив ноги. Судя по всему, он не собирался устраивать ничего вроде прошлых выходок — и напряжение, что было в теле Джина, понемногу растворилось.

Когда он разделся полностью, по коже пробежал лёгкий озноб от холода. Джин медленно лёг на кровать. Мягкость простыней приветствовала его. Положив одну руку под голову, он устроился поудобнее — и в этот момент Максимилиан начал водить карандашом. Шуршание графита заскребло по ушам. Это было почти ласковое, тёплое звучание — настолько, что с трудом верилось: исходит оно от безмолвного, каменного лица Максимилиана. Джин, слушая это, взглянул на него. Свет, проникая в окно, чертил полосы на его лице.

— …Куда вы ходили? — наконец, смог спросить Джин. Он ощущал странную тошноту. Максимилиан, казалось, слегка повернул голову в его сторону. Этот взгляд был совершенно не похож на тот, которым он смотрел на холст. Он был чётким, более интеллектуальным — взгляд человека, оценивающего другого.

— Я был у императора, — ответил Максимилиан с необычным тоном. Император. Джин едва сдержал вздох, который чуть не вырвался. Максимилиан ухмыльнулся.

— Что, странно, что я встал?

Его белые зубы мелькнули, исчезнув. Лицо скрывала рамка мольберта, так что видно было лишь половину его выражения — и улыбка была тоже лишь наполовину видна. Джин, не заметив этого, слегка наклонил голову. Лицо Максимилиана появлялось и скрывалось, как будто за туманом.

— Говорят, Его Величество… сильно болеет, — сказал Джин.

— Да, болеет уже несколько лет, — ответил Максимилиан.

Мгновение его лицо стало темнее, как будто его охватили тени. Джин молча наблюдал за этим выражением. Потом уголки губ Максимилиана вновь слегка поднялись.

— Поэтому мне пришлось позвать Монтеспан. Она приехала только сегодня утром. Заняло немного времени, чтобы довезти её до спальни Его Величества, — сказал он.

Монтеспан была бывшей любовницей больного императора. После долгих споров с императрицей её отправили в замок на севере, а теперь она вернулась. Впрочем, после смерти императрицы дворец оставался пустым, и кто-то должен был ухаживать за больным императором.

Но, конечно, ситуация была не так проста. Возвращение старой любовницы означало, что это был явно указание самого императора, а императоры обычно поступают так, когда чувствуют, что их смерть уже близка. Таким образом, возвращение Монтеспан стало почти явным сигналом того, что долгие годы болезни императора подошли к концу. Это значило, что теперь…

— Почему ты так смотришь? — спросил Максимилиан.

Это было предупреждение, что момент уже близок.

— …Ничего, — ответил Джин.

Джин опустил взгляд. Он чувствовал презрение к тому, кто не ощущал даже малейшей угрозы, несмотря на то, что сам произнёс слова о своей собственной неизбежной гибели. Он слегка улыбнулся. Впервые он почувствовал облегчение от того, что лежит именно на этой постели. Если он сможет понять, что происходит в дворце, тогда и переворот будет немного проще. Максимилиан, ничего не подозревая, сосредоточенно работал над картиной, время от времени сдвигая брови, словно создавая свой собственный мир.

Глупец.

Джин смотрел на его лицо и думал. Это было время великого хаоса. Для наследного принца империи не подходящее время для рисования картин. Если бы это был он, Джин, то был бы в постоянной борьбе за право наследования, либо бы настороженно следил за возможными действиями других сил, но этот человек всё, что делает — рисует его, лежащего на голой постели.

Какой же он жалкий. Но, похоже, его можно будет использовать.

Когда эти мысли пришли в голову, Джин почувствовал, как немного успокаивается. Он напомнил себе о своей первоначальной цели. Раз уж он оказался в руках Максимилиана, то надо было бы использовать это и показать своё присутствие Роберту, играя роль влюблённого. После того, как всё закончится, он, скорее всего, поужинает в доме Роберта, так что он уже на шаг ближе к своей цели.

— Сегодня ты часто смотришь сюда, — сказал Максимилиан, возможно, из-за того, что Джин смотрел на него как на добычу. Он улыбнулся и, опустив карандаш, встал, чтобы его тело не заслоняло картину. Сев на стул, он спросил:

— О чём ты думаешь?

Джин на мгновение замешкался, подбирая слова. Он собирался вернуть свой план на правильный путь, который был сбит с толку из-за Максимилиана.

— В последние минуты Вашего Высочества... — он сказал, специально замедляя речь. Одной рукой подпер голову, стараясь сделать выражение лица максимально нерешительным, чтобы не выглядеть откровенно.

— Я думал, могу ли я стать Вашему Высочеству Монтеcпан, — произнёс он.

Монтеcпан для императора означал его фаворита, последнюю женщину при дворе, которая оставалась рядом в последние моменты. Это был вопрос, который подразумевал, сможет ли Джин стать любимой, самой важной "женщиной" при дворе. Джин украдкой посмотрел на реакцию Максимилиана. Тот поднял одну бровь, и наклонился улыбкой.

— Мой Монтеcпан? — спросил Максимилиан, его интонация больше напоминала удивление, чем насмешку. Джин поспешил закрыть рот, притворившись растерянным.

— Когда это ты захотел стать моим Монтеcпан? — продолжил Максимилиан.

— …Я ошибся, — поспешно добавил Джин, как если бы случайно вырвалось то, что не должно было быть сказано. Он чуть наклонил голову вниз, чтобы скрыть смущение. Его взгляд упал на ковёр. В тот момент раздались шаги, и на глаза попали туфли.

— Нет. — Подбородок поднялся. Джин снова почувствовал знакомое ощущение.

— Ты не можешь просто так взять и назвать это ошибкой, — сказал Максимилиан, его голос был тихим, почти шёпотом.

Он прикусил губу, потом Джин поднял взгляд. В глазах была печаль, как у того, кто смотрит на что-то недосягаемое.

Их глаза встретились. Максимилиан улыбнулся. Он не сказал ничего. Джин почувствовал, что стоит быть осторожнее. Слишком явные проявления чувств могут вызвать подозрения. Он покачал головой и сказал:

— Простите, я, похоже, немного отвлёкся. Просто… из-за прошлых событий, немного…

Затем Джин ненадолго замолчал. Максимилиан с расслабленным лицом ждал продолжения, его взгляд был похож на взгляд хищника, наблюдающего за пойманной птицей. Такой же взгляд, который Джин сам видел только что.

— Я немного растерялся… — произнес он.

Как можно было сказать, что этот человек тот же, кто стоял в саду? Тот голос, полный разума, манера речи и особенно пронзительный взгляд, который до сих пор стоял в памяти. Джин на мгновение почувствовал, что был чем-то очарован. Он закончил фразу и постарался успокоить себя. Он почувствовал себя глупо, вспомнив, как недавно, хотя бы на мгновение, он видел в Максимилиане что-то, что можно было бы назвать Жемчужиной.

— Прошлый случай? — спросил Максимилиан, наклоняя голову.

Он слегка оттолкнул Джина, сидящего на кровати, и, как будто вспомнив что-то, произнес «А!».

— Ты про поцелуй на приеме у маркиза Рубина?

Одна его бровь приподнялась. Он начал поглаживать подбородок Джина, как если бы тот был собакой, и рассмеялся.

— Джин, — произнес он тоном, словно успокаивая.

— Ты уже не в том возрасте, чтобы удивляться такому, да и тебе не стоит удивляться подобному.

— …

— Так что же это за хитроумный план, а? — Он произнес это с улыбкой, полной удовольствия.

Хотя замечание было точным, его голос был радостным. Джин быстро понял, что оправдываться здесь не нужно.

— Ну, в любом случае, ладно, — сказал Максимилиан, слегка наклоняя голову и шепча.

— Не отказывайся от того, что дано, заложено в природе человека.

И тут их губы на мгновение соприкоснулись. Поцелуй был словно клевок птицы. Джин открыл губы, чтобы принять поцелуй, и, взяв принца за руку, потянул на себя. Максимилиан послушно залез на постель. Языки естественно сплелись. Острый аромат снова коснулся кончика носа, и ему пришлось стиснуть зубы, чтобы напомнить себе, что принц не он.

Да, это не он. Он был не из тех людей, которые будут хватать и целовать его щеки, словно это держа нечто драгоценное. Тот, кого Джин так желал.

Этот человек, который испачкав кончики пальцев грифелем от карандаша, поднимался на кровать и ласкал его губы, скользя по зубам, был далек от спасителя Джина.. Накрывая его руку своей, Джин отчаянно пыталась думать. Иначе казалось, что его неумолимо затягивает куда-то. Хотя рассудком он понимала, что это не так.

— Ваше Высочество…

Почему это?

— Ты можешь называть меня по имени, Джин. Ты сегодня кажешься мне таким милым.

Хотя я знаю, почему.

— …Максимилиан.

Неужели эти губы такие сладкие?

Джин встал на колени и посмотрел на Максимилиана, смотрящего на него сверху вниз. Серые глаза были прекрасны, как искусно сделанные драгоценности. Принц смотрел на него так, словно он был для него драгоценностью. Его губы легли на лоб, словно лепесток цветка, а руки скользнули между подбородком и ухом, словно перышки. Дыхание, казалось, щекотало Джина. Он непонимающе уставился на своего партнера.

С улыбкой на лице спросил Максимилиан:

— Что такое? Тебе сегодня тоже нужен афродизиак?

Это замечание прозвучало как насмешка, но Джин не рассердился. Его бесило то, что он уже знал ответ. Джин протянул руку. Максимилиана, который склонил голову, схватили за затылок.

Герцог осторожно притянул того к себе. Точно так же, как Максимилиан сделал на днях в саду.

Затем он покачал головой, думая: "Я когда-нибудь приду, чтобы отрубить тебе голову."

Том 3

Глава 1

Правая рука Максимилиана скользнула по его коже, оставляя после себя холодный след. Будто по нему прошел лед. Джин смотрел на сидящего перед ним мужчину. Максимилиан, словно играя с игрушкой, ощупывал тело Джина и постепенно раздевался.

С каждой расстегнутой пуговицей обнажалась белоснежная кожа. Без единого шрама. Джин невольно восхитился. Максимилиан без колебаний сбросил с себя рубашку; открывшийся на взгляд плоский торс заставил мужчину наклониться.

— Джин.

Рыжие волосы спадали вниз, почти касаясь носа. Лицо было частично скрыто под прядями. Джин откинул пряди со лба Максимилиана. Тот прошептал:

— Может, снимешь штаны?

В его голосе звучала усмешка. Джин, не поднимая головы, смотрел вниз. В отличие от его обнаженного тела, Максимилиан был еще полностью одет.

Внезапно всплыло воспоминание. Горло пересохло. С неохотой он протянул руку, расстегнул пуговицы и медленно спустил штаны. Оголилась старая память. Джин резко отвёл взгляд. Но тут же его губы захватили в поцелуй. Казалось, это было наказание за его реакцию. Максимилиан нежно прикусил нижнюю губу, а затем грубо проник языком в его рот, поглощая слюну. Джин не сопротивлялся, а наоборот, притянул его ближе. Мысль о том, что не нужно смотреть вниз, кажется предпочтительнее, и к тому же…

— Что это за внезапная прихоть?

Поцелуй был приятным.

Максимилиан тяжело дышал. Видимо, он не ожидал, что Джин будет отвечать ему с такой страстью. Не отвечая, Джин снова поцеловал его. Притянув к себе, он переворачивается, оказавшись сверху. Глядя на нависшего над ним мужчину, Максимилиан усмехнулся. Затем обвил ногами талию Джина.

— Ну и что теперь?

Его тон был насмешливым. Он обращается с Джином, как с неопытным в любовных делах юношей. Джин нахмурился. Опускает руку и касается полувозбужденного члена Максимилиана. Возможно, из-за схожей текстуры с собственным, неприятного ощущения не возникает. Тем временем Максимилиан игриво сжал соски Джина. В отличие от Джина, в его прикосновениях не было колебаний. Джин прижал ладонь к члену Максимилиана. Вырвался томный вздох.

— Ты что, хочешь свести меня с ума от нетерпения?

Его голос все еще звучал насмешливо. Вместо ответа Джин провел рукой по его члену и нежно погладил головку большим пальцем. Ноги Максимилиана задрожали. Опустив голову, он увидел белоснежную кожу. Недолго думая, Эрхарт провел языком по правой ключице.

На кончике языка будто растаяла крупинка соли, оставив после себя едва уловимый солоноватый привкус. Джин провел языком по нижней губе. Чуть ниже он нащупал сосок. Слюна скопилась во рту. Не колеблясь, он открыл рот. Сосок Максимилиана идеально поместился в его губах. Мужчина слегка прикусил его, а затем нежно провел языком по всей поверхности, заставляя партнера стонать. Джин слегка стиснул зубы. Тем временем Максимилиан расслабил ноги и опустил их ниже. Казалось, ему было трудно сдерживаться.

— Еще... — прошептал он.

Лизнув губы, Джин переместился. Нетронутая грудь оставалась рядом. Подняв руку, он медленно крутил влажный правый сосок, а левый взял в рот. Он почувствовал, как рука принца неуверенно движется к его бедрам.

Прохладное прикосновение вызвало у него дрожь. Не то ли от холода, не то от того, что этот холод таял на его теле. Медленно, снизу вверх, по тему поднималось ощущение жара. Джин отстранился от груди Максимилиана. Тот смотрел на него сверху вниз. Их взгляды встретились. Максимилиан коротко сказал: "Целуй". Джин послушно соединил свои губы с его. Максимилиан, словно выплескивая все свое возбуждение, жадно целовал его.

— Встань на колени. Прямо.

Такую команду он получил впервые после того, как позволил принцу наслаждаться его губами. Джин послушно выполнил приказ. Максимилиан уже откинулся на спину. Встав на колени, Джин оказался прямо перед ним. Их взгляды встретились. Приглушенный солнечный свет, пробивающийся сквозь шторы, освещал его лицо. Максимилиан слегка приоткрыл рот. Ярко-красные губы были отчетливо видны. Джин понял, что он собирается сделать. Он уже знал об этом, но никогда не испытывал подобного удовольствия.

— Почему ты так смотришь? — прошептал Максимилиан, касаясь щекой бедра Джина. Его волосы щекотали кожу. Джин не мог ответить. Приоткрытые губы Максимилиана выглядели одновременно соблазнительно и порочно. Заметив его взгляд, Максимилиан положил руку на бедро Джина и сжал его член. Казалось, он вот-вот возьмет его в рот.

— Этого не делают даже уличные женщины, — пробормотал Джин, чувствуя смущение. Максимилиан усмехнулся и ответил:

— И что с того?

Он потянул член Джина к себе и провел по нему языком. Незнакомые ощущения пронзили тело блондина. Когда Максимилиан взял его в рот, по телу Джина прошла волна жара. Это было настолько непривычно и порочно, что он не знал, куда деть руки. Будучи лишь "красивым мальчиком", он никогда не позволял себе подобного. Такие действия считались низкими и недостойными. Но сейчас...

— Ах... — вырвался у него стон.

Непривычно.

Рука Максимилиана нежно поглаживала ствол, начиная с яичек. Большой палец провел по верхней коже пениса, язык ласкал его, и он медленно посасывал уже напряженный ствол. Джин завороженно наблюдал за тем, как его пенис проникает в рот. Мужчина изредка издавал гортанные звуки, лицо слегка покраснело, как при лихорадке, и с каждым глотком наступало оцепенение, словно из его головы выкачали всю воду. По внутренней стороне бедер пробегает волна мурашек, мышцы Джина напрягаются.

Чёрт....... Джин наконец опускает свою нерешительную руку и осторожно берет Максимилиана за лицо. Максимилиан поднял взгляд, затем чуть шире раскрыл рот. Перед глазами Джина предстает откровенная картина его члена, погруженного в темную, влажную пещеру. Он не может понять, чья это тягучая нить жидкости — его собственный предэякулят или слюна принца. Дыхание слегка учащается. Джин немного отстраняет бедра, а затем плавно подается вперед. Язык Максимилиана обвивается вокруг члена, нежно посасывая его. Каждое движение отзывается в теле Джина волной неистового наслаждения. Раскрытый рот наследного принца выглядит самым низменным зрелищем, которое Джину когда-либо доводилось видеть.

— Вам нравится?

Он невозмутимо кивает, как будто это его ласкают, хотя очевидно, что ласкает именно он. Не раздумывая, Джин хватает его за затылок. Слышно булькающий звук, пока Джин собирается вогнать в него свой член. Максимилиан не сопротивлялся. Напротив, Джин видит, как набухает и его собственный член, словно приветствуя это мерзкое действо… Джин отчаянно цепляется за воспоминания о том, что наследный принц делал с ним совсем недавно. Иначе он, как похотливый кобель в период течки, готов был бы скулить, прильнув к чужому рту. Он словно прожевывает эти мысли: «Это грязное дело…»

— Ох… О, чёрт, Максимилиан...

Он задался вопросом, чувствовал ли кронпринц себя так же, когда обливал его спермой и оскорблял его рот.Джин чувствует, как кончик его члена, до этого выделявший жидкость, теперь полностью набух и стал твердым. Кажется, тело вот-вот разорвется. И тут… холодное прикосновение коснулось руки, державшей затылок Максимилиана. Ощущение давления на гениталии растаяло, как мираж.

— Масло, Джин, принеси масло.

Произнес Максимилиан, разомкнув губы, только что вкушавшие, казалось, самое восхитительное лакомство на свете. Масло?

Джин задохнулся и нахмурился. Его собственный член пульсировал на кончике рта Максимилиана. Опять, только немного больше... Желание схватить его и приказать открыть рот, чтобы он мог войти в него, было непреодолимым.

— Джин.

Словно прочитав его желание, Максимилиан, держась за его вздыбившийся член, нежно чмокает головку и зовет Джина. Ласково, как собаку, но в то же время успокаивающе, как ребенка.

— На столике за занавеской лежит масло. Принеси его.

В этом тоне не было места для возражений. Джин чувствовал себя полностью использованным. Он торопливо отодвинул занавеску. Действительно, на столе стоял маленький флакон. Взяв его, Джин протянул Максимилиану, и тот в благодарность слегка щелкнул его по подбородку. Затем он взял руку Джина, вылил на его ладонь половину маслянистой жидкости и повернулся спиной. Джину открылся вид на округлые ягодицы. Чуть ниже, между бедер, виднелся его стоящий член. Максимилиан вылил оставшееся масло себе на ягодицы. Джин сразу понял его намерение. Он смотрел, не отрываясь, на просвет между ягодицами, и тогда собеседник повернул голову и посмотрел на него.

— Давай, — сказал он, поглаживая свой член.

Ничего не поделаешь. Помимо разницы в положении, сейчас и у Джина самого дела обстояли неотложно. Его тело и разум были полны жгучей страсти, словно его специально так разожгли для этого. Джин осторожно ввел указательный палец в маленькое углубление между ягодицами Максимилиана. Благодаря маслу, обильно покрывавшему руку и ягодицы, это не составило труда. Максимилиан дернулся снизу.

Джин углубил проникновение. Ввел средний палец и, двигая им, словно сверля, продвинулся дальше. Ягодицы слегка покачнулись. В Джине пробудилось странное чувство охоты, смешанное с нетерпением. Его собственный член по-прежнему набухал до предела, и, честно говоря, он думал только о том, чтобы поскорее войти. Вид спины Максимилиана не вызывал у него тошноты, напротив, разжигал аппетит. Он считал себя низким человеком, но сейчас это тело казалось ему до крайности желанным.

Максимилиан извивался всем телом при каждом движении пальцев, а когда Джин углубился и начал двигаться более интенсивно, застонал. Джин видел, как ускоряются движения его мастурбирующей руки. Казалось, тело Максимилиана готовится. Джин наблюдал за этим, а затем медленно вынул пальцы. Максимилиан обернулся. Уголки его глаз слегка покраснели, а взгляд странно увлажнился. Лицо словно сошло с похотливой гравюры.

Джин накрыл тело собеседника своим. Взяв свой член, он приставил его головку к влажному, податливому отверстию. При входе пришлось слегка надавить, но, как только головка скользнула внутрь, дальше все вошло без труда. Внутри было так же жарко, как и во рту Максимилиана. Его словно засасывало внутрь.

Черт…

Разум понимал, что нужно двигаться медленно, но дикое желание войти до самого основания вспыхнуло с неудержимой силой. Тихий, надрывный стон Максимилиана лишь подлил масла в огонь. Джин стиснул зубы и медленно вошел внутрь. Внутренние стенки словно обхватили его член. От этого давления он едва сдерживал семяизвержение. Невольно он слегка укусил наследного принца за шею.

— Ах, Джин..

Блуждающая рука Максимилиана нашла сосок, который он недавно трогал и щипал. От прикосновений к груди Максимилиан забился, словно живая рыба. Он был возбужден до предела… Слегка вынимая и снова вводя член, Джин медленно расширял проход. Даже от этих коротких движений его сводило с ума от нетерпения. Его собственные силы были на исходе.

Схватив за тонкую талию и медленно поднимая бедра, Джин увидел побелевшие костяшки пальцев Максимилиана, вцепившегося в простыню. Слегка вздувшиеся вены странно притягивали взгляд. Движения становились медленнее, но увереннее, а затем постепенно ускорялись. Все тело горело. Джин проникал внутрь, все глубже и глубже. Каждый стон наследного принца, похожий на плач, приносил волну наслаждения. Все нервы кричали от восторга. Воспоминание о Максимилиане, таком хрупком, на солнце, усиливало это чувство. Неужели этот человек скрывал под своим прекрасным лицом такую низменную страсть…

— Джин!

Вот оно что, это безумное, сводящее с ума наслаждение…

— Эрхарт, ах, чуть-чуть…, немного медленнее…, ах..!

Вот почему все так и было. Вот почему его лицо и улыбка так властно завладели его взглядом, словно покорили весь мир. Инстинкт, должно быть, первым распознал, что этот человек скрывает такое.

— Хорошо... Джин, хорошо....

Мужчина, упиваясь тем, что принял его член, вытирает слезы радости о подушку. Тот, кто принимает его член и считает само собой разумеющимся, что из его собственного члена течет семя. Видя, как тот судорожно вздрагивает от удовольствия, чем глубже он проникает, Джин все отчетливее понимает. Он был околдован этим безумцем, столь ненасытным в своей похоти.

— Так, ух..так.., ах, так хорошо?

Это был никто иной, как низкий, развратный демон, протягивающий к нему руки и злобно смеющийся. Невозможно было не отвести взгляд. Особенно после того, как он вкусил такое удовольствие, как сейчас.

— Хорошо, еще..., ах, еще..!

Дальше он не мог думать. В голове была пустота. Пусть он околдован, неважно. Сейчас, обнимая это тело, он хотел лишь одного — кончить, и тогда будь что будет. Джин терся своим членом об кожу, наблюдая за Максимилианом, который изо всех сил прижимал к нему свои ягодицы. Лицо наследного принца было искажено похотью и наслаждением, покрыто слюной и испариной. Джин схватил его и одним резким движением вонзил свой член. Тот вздрогнул и заныл. С каждым его вздохом внутри все сжималось, обхватывая член.

Это было невыносимо. Он чувствовал себя зверем, знающим лишь одно — снова и снова проникать внутрь. Джин крепко обнял его сзади. Держал, словно похотливую собаку, не давая пошевелиться, и двигался только бедрами, резко ударяя, так что раздавались шлепки. Еще немного, совсем немного…

— Ах..

В самый последний момент, когда его яички коснулись ягодиц, зрение на мгновение померкло и тут же вернулось. Джин бессознательно еще крепче прижал к себе Максимилиана. Член, набухший до предела, задрожал в теле наследного принца, извергая семя. Одновременно с этим или чуть раньше простыня под членом Максимилиана тоже обильно намокла. Инстинктивно Джин двинул бедрами, изливая в него все до последней капли. Сильная волна позднего наслаждения наконец накрыла его. Словно выдохнув задержанный воздух, он глубоко вздохнул и выдохнул. В этот момент снизу раздался смех. Звонкий.

—...Почему вы смеётесь?

Тонкие черты лица блестели от пота. Он улыбался, и в его улыбке не было ни насмешки, ни презрения. Он просто выглядел счастливым.

— Для парня, который сказал, что ему нужно принять афродизиак, ты весьма... пылкий, — произнёс Максимилиан.

От этих слов лицо Джина слегка покраснело. Он не смог ничего ответить. Максимилиан снова улыбнулся. Затем, подперев лоб одной рукой, посмотрел на него. Расслабленно улыбающиеся губы, опущенные уголки глаз и слегка приподнятые скулы создавали совершенно иной образ, нежели его обычная улыбка. Джин молчал. В горле словно застыл клей, не давая произнести ни слова.

Глава 2

Как и ожидалось, эрцгерцог Роберт не появился вовремя. Дворецкий велел Джину подождать, пока тот займется неотложными делами императора. Джин улыбнулся и кивнул, привыкнув к тому, что вельможи используют ожидание как способ усмирения людей. Дворецкий предложил им совершить небольшую экскурсию по особняку.

Особняк великого герцога был достаточно большим, чтобы называться небольшим поместьем в столице, но его нельзя было назвать роскошным. Возможно, из-за своей природной непритязательности эрцгерцог предпочитал простоту и отсутствие украшений изысканности и красоте. В результате осмотр его особняка часто сводился к осмотру коллекции старых доспехов, оружия и мечей. Но для Джина Эрхарта это было удовольствием. Знание того, что есть у его противника и как устроен его дом, очень поможет ему, если когда-нибудь понадобится взять эрцгерцога силой.

Джин делал один осторожный шаг за другим, осматривая окрестности. В особняке было не так много окон. Сейчас они были завешены для украшения, и было довольно много оружия, которое можно было использовать в случае необходимости. Бальный зал, видневшийся из окна в дальнем конце зала, был слишком велик для одного дворянина, даже великого герцога, а конюшни, похоже, были достаточно просторны для сотни лошадей. Джин подумал, не воспитывали ли Роберта для войны.

В то же время Джин вспомнил лицо человека, который недавно участвовал в борьбе за власть в императорском дворце. Вместо меча он держит карандаш художника, а вместо того чтобы сесть на лошадь, вызывает карету. То же надменное, развратное лицо, которое стонало в его объятиях несколько часов назад.

В его комнате нет ни пистолета, ни шпаги, ни даже топора: только мольберт размером с его тело, кровать, слишком большая, чтобы на ней лежать одному, роскошные ковры и занавески, и картина. Такое несоответствие, мягко говоря, смущало. Джин вдруг вспомнил о шее, которая, казалось, могла в любой момент сломаться. И тут он обернулся.

Его внимание привлекла небольшая картина в дальнем конце зала, как раз в стороне от окна. Змея смотрела в ту сторону, раскрыв пасть. Язык выглядел так, словно в любой момент мог вырваться, но брызги крови вокруг и почерневшие белки глаз говорили о том, что на картине изображены последние мгновения жизни змеи. Цвета были насыщенными и интенсивными, как на картине маслом.

— Подарок Максимилиана.

Это была жуткая сцена, но Джин не мог отвести взгляд. Он повернулся к мужчине, который стоял к с ним и смотрел на картину.

— Это название… “Укушенная змея”?

Укушенная змея....... Джин снова посмотрела на картину. Яд умирающей змеи был хорошо заметен. Это была явно не лучшая вещь для подарка. Кроме того, змея была символом некогда существовавшего герцогства. Герцогство, которое все еще было бы живо и находилось под контролем великого герцога, если бы империя не была так разрушена. Послать картину со смертью животного великому герцогу было бы не чем иным, как политической провокацией.

Джин вдруг вспомнил мужчину, который был в его объятиях совсем недавно. У какого человека хватило бы ума устроить подобную выходку, подумал он про себя. Он опустил руку, чтобы прикрыть уголок рта. Эрцгерцог Роберт смотрел на него.

— Он очень искусный художник.

Вернувшись к картине, Джин, бормоча, стал искать подпись художника в правом нижнем углу. Она слабая, но след легко заметить. Йоахим. Джин на мгновение растерялся. Чуть помедлив, великий герцог произнес.

— Он нарисовал ее сам. Мальчик необычайно одарен в искусстве.

Затем он улыбнулся — обычной, человеческой ухмылкой. Это было похоже на то, как отец хвастается своим ребенком. Это был шанс продолжить разговор, но Джин не знал, что сказать. Он не удивился, узнав, что Максимилиан Йоахим сам написал эту картину. Но.......

Почему «но»?

Почерк в подписи был странным.

—......Нет, я был немного удивлен, потому что это выглядит так, будто вышло из-под руки придворного художника.

Это было знакомо.

— Конечно, юный герцог, вы хорошо знакомы с искусством.

Джин узнал ее. Повернувшись к эрцгерцогу Роберту, Джин порылся в собственной памяти. Перед ним возник яркий образ, но он не совсем сходился. Мужчина слегка прикусил губу. Тем временем эрцгерцог сделал первый шаг, и Джин механически последовал за ним. Вскоре они оказались в банкетном зале. Это была роскошь, которой трудно было наслаждаться, будучи единственным гостем. Он оглянулся на эрцгерцога, и тот улыбнулся. Позади него слуга выдвинул стул.

— Я запоздало приветствую вас, но благодарю за то, что вы приняли приглашение старика. Красивый молодой герцог, центр внимания, нашел время в своем плотном графике, и я думаю, что должен отплатить вам тем же.

— Вы очень лестны, Ваше Высочество, и я польщен вашим приглашением.

— Не знаю, виноват ли в этом старик, но мне любопытен герцог с тех пор, как я увидел его на балу. Тем более после встречи с ним на банкете у маркиза де Рубина.

Вино изящными струйками лилось из кубка, стоявшего справа от него. Джин посмотрел на своего противника, улыбка не сходила с его лица. Эрцгерцог тоже посмотрел на него, сцепив руки.

— Итак, — спросил он. — Герцог Эрхарт редко показывается на людях, поэтому мне интересно узнать, как у вас дела.

Роберт тайком изучал выражение его лица. Джин гибко ответил.

— Отец всегда знал о моем существовании, так что это не доставляет особых неудобств. Жаль только, что мои брат и мать уже мертвы.

—... За эти годы с Эрхартами случилось слишком много несчастий.

Под несчастьем он подразумевал смерть Джони Эрхарта. Возможно, в тени гибели герцога в результате несчастного случая на лошади, герцогиня вскоре после этого заболела. Эта женщина была больна, и у нее был сифилис, о чём Джину рассказал осведомитель. Это была распространенная болезнь среди дворян, но только потому, что подобную причину смерти все хотели скрыть.

— Но мой отец стал гораздо здоровее, когда у него появилось новое хобби.

Цвет лица наконец-то вернулся к нему, теперь, когда у него есть деньги на азартные игры, если быть точным.

Набирая салат на закуску, Джин улыбался. Забавно, что, какой бы убогой ни была правда, если облечь ее в правильные слова, она превращается в дворянскую сказку о горе.

— Понятно. Смерть ребенка — не меньшее горе, чем любое другое, но пора стряхнуть с себя пыль и взяться за дело. Герцог окажет мне услугу.

— Я постараюсь, но я виноват в том, что у меня не очень мягкий характер, чтобы заменить брата.

Эрцгерцог усмехнулся. Он воткнул вилку в баклажан, лежащий на тарелке, и поднял его. Джин отрезал вилкой небольшой кусочек и подхватил его. Он заметил, что глаза великого герцога периодически сужаются, а когда встречаются с его взглядом, то становятся круглыми, как у невинного ребенка. Это было довольно вопиющее наблюдение. Не отдавая себе отчета, он отправил в рот кусочек баклажана.

— Герцог Эрхарт нашел вас первым. Где, по вашим словам, вы росли раньше, я слышал, но у меня очень туманная память.

— Я вырос в верховьях. Моя мать, родившая меня, была няней одного из детей своего господина. Я рос, катаясь на его лошадях, и мне было позволено поступить в Академию.

— Он был главой знатного рода?

— Нет, но был удостоен малого рыцарского звания.

— Понял, — пробормотал герцог Роберт.

В конечном итоге это означало, что Джин вырос и стал взрослым среди простого народа, но подчеркнул, что был частью аристократического общества. Академия была лишь побочным продуктом. Более того, сам его род, пусть и с высокой вероятностью ложный, известен как род Эрхарта. Теперь он, вероятно, уже раздумывает, как использовать эту ситуацию.

— Вот почему манеры и поведение маленького герцога, каждый его жест, настолько изысканны и грациозны, что не скажешь, что он вырос в простой семье. Он как будто вырос среди высокопоставленных людей.

— Да. Я должен был бы почувствовать долг и постепенно вернуть его.

— Ну, значит, ты встретил Максимилиана в Академии?

Герцог внезапно спросил с ровным, спокойным тоном, будто только и ждал, когда задать этот вопрос. Ответ на него покажет, сможет ли Роберт использовать эту ситуацию или нет, поэтому этот вопрос был важен.

Он бросил этот важный вопрос совершенно беззаветно, как будто это было незначительно. Это значило одно из двух: первое, что он сильно не доверяет и хочет скрыть свои намерения, и второе, что ситуация настолько срочная, что Джину нужно попробовать протянуть руку помощи.

Джин слегка улыбнулся, нарезая мясо на тарелке. Соперник сделал вид, что ему это не интересно, и он решил ответить с таким же безразличием.

— Потом мы снова встретились в саду дома герцога. Я заметил, что ему было скучно, и поэтому предложил поговорить, и он пригласил меня во дворец.

— Наверное, ты очень ему понравился. Говорят, что вы стали близкими друзьями.

— Скорее, раз в неделю-две мы общаемся во время ои посещений.

Пока что, добавил он про себя. Не было нужды придавать этому большого значения. К тому же, говорить о том, что они с Максимилианом являются друзьями, было бы неуместно. Вдруг он вспомнил, как несколько часов назад наследный принц едва не задыхался у него на руках, погружаясь в страсть и, после второго раза, бессильно растекся по кровати. Вспомнились его раскаленные щеки, выражение лица, будто оставшееся от полового акта, и слегка осипший голос. Это образ не был уместен сейчас.

Джин глотнул вина, почувствовав его терпкость и чувствуя, как вкус медленно исчезает. Он на мгновение прикрыл рот бокалом, чтобы скрыть выражение лица. Блондин волновался, не заметил ли герцог, что его лицо стало напряженным. В то же время, он хотел, чтобы герцог заметил, что Максимилиан ему не нравится, но не хочет, чтобы это было слишком заметно. Это недовольство стало бы искушением для Роберта.

Герцог, возможно, заметил что-то, но вскоре сменил тему на еду. Затем началась беседа о светской жизни и текущих делах в Империи. Джин находил такие разговоры несложными и, чередуя вопросы и ответы, поддерживал беседу, прикидывая, когда герцог снова упомянет Максимилиана.

— Несколько лет назад он был довольно хорошим парнем, — сказал герцог, когда они пили чай. Джин посмотрел на него. Герцог усмехнулся с грустью, и его глаза стали слегка узкими.

— Максимилиан, верно. Я думал, что он станет хорошим монархом.

— Но ты, наверное, не был рад этому. После того, как он долгое время принимал наркотики, его называли «Безумец из дворца». После этого он стремительно упал с высоты, которая казалась ему столь обещающей.

— Говорят, что это было недолго, — заметил Джин, не то чтобы защищая, а просто выражая любопытство. Роберт усмехнулся с легкой горечью.

— Да, недолго. Но затем он начал заниматься другими вещами.

— …

— Как дядя, я очень беспокоюсь. Убедись, что младший герцог поможет и поддержит его.

Эти слова, сказанные без искренности, заставили Джина неловко улыбнуться. Когда он не ответил ничего в ответ, Роберт взглянул на него и поставил чашку. Джин, глядя ему в глаза, молча ждал.

— Почему так? — спросил герцог, как будто ожидая этого вопроса.

Когда Джин промолчал, Роберт добавил:

— Твое лицо выглядит мрачным.

После этих слов Джин будто осознал, что его эмоции были заметны. Он опустил глаза, словно задумавшись, и сказал:

— Я просто подумал, подхожу ли я для этой задачи.

Создать странное ощущение неопределенности было важно — настолько, чтобы оставить противника в недоумении. Это стало бы ловушкой для Роберта.

— Герцог, — сказал Джин, когда пришло время.

Он понял, что необходимо сказать. Обратившись к нему, он продолжил:

— У меня есть небольшой подарок, который я случайно получил. Думаю, он вам понравится.

Уверенность в том, что Джин, этот богач, не был человеком Максимилиана, была его главным козырем. Надежда, что его богатство поможет сломить принца и принести трон императору — это было всего лишь начало для Роберта.

— Это меч из чужой страны.

Джин протянул меч, завернутый в шелк. Он кивнул в знак уважения, стараясь выглядеть почтительно. Восхищение герцога звучало громко, как звук большого начала новой эпохи.

Дальнейшие события развивались спокойно. Джин время от времени получал письма от герцога, в основном приглашения. В отличие от наследного принца, который настойчиво звал его во дворец, контакты с герцогом были скрытными. Тот предпочитал встречаться и обмениваться приветствиями среди толпы или заводить разговоры на людных мероприятиях. Он часто спрашивал, как идут дела, делая вид, что интересуется только общими новостями, и, слушая неопределённые ответы Джина, казалось, что он что-то обдумывал. Джин молча ждал. Слухи о том, что Монтеспан сталкивается с трудностями во дворце, время от времени доходили до него, и в этом не было ничего, что могло бы его взволновать.

— Джин.

Тем временем он несколько раз встречался с наследным принцем. После первой близости, принц больше не скрывал своей жадности. Встречи по средам стали происходить теперь чаще раза в неделю, и каждый раз, когда Джин приходил во дворец, отношения между ними углублялись. Иногда встречи происходили не во дворце, а на балу, чаепитии, в королевском зале заседаний или за ужином. Поскольку рядом были другие люди, они не демонстрировали открыто свою близость, но Максимилиан наслаждался тем, что мог так свободно водить Джина с собой. Его влечения, похоже, были ему весьма приятны.

Джин, в свою очередь, каждый раз, когда Максимилиан отправлялся на новый бал, шил для него костюм. Он был не менее роскошным, чем первый подаренный Джином. Благодаря этому в обществе ходили слухи о том, что этот молодой герцог задолжал принцу немало, и что его зависимость от него достигла серьёзных масштабов. Для Джина это были слухи, которые не требовали опровержения, поэтому он не счёл нужным вмешиваться и говорить о них.

— О чём ты думаешь?

Так, всё шло гладко, но сердце Джина по-прежнему было полно сомнений. Он смотрел на того, кто, войдя в комнату, толкнул на кровать. Тот держал в руках блокнот с карандашом и бумагой. Каждый раз, когда он двигал рукой, раздавался тихий звук. Джин прищурил глаза.

— Вы снова рисуете?

— Конечно.

В последнее время Максимилиан часто садил Джина рядом или укладывал его, чтобы быстро сделать набросок. По какой-то причине рисунки, которые он делал на холсте, отошли на второй план. Джин положил руку на блокнот, слегка прижимая его. На нём был изображён его собственный портрет — лицо, созданное множеством пересекающихся линий.

— …Недавно я побывал в доме герцога.

Джин медленно убрал руку, прижимавшую планшет. Максимилиан равнодушно кивнул, не отрывая взгляда от работы. Его руки продолжали двигаться, не прерываясь. Джин смотрел на его лицо, не в силах сказать ни слова.

— В доме герцога была картина, которая, как я слышал, была вашим подарком.

— А, да.

Слова, едва ли подтверждающие или опровергающие, вырвались из его уст. Максимилиан не оставил работу, продолжая рисовать. Джин не мог найти слов, чтобы продолжить. Даже сам он не был уверен, что хотел выяснить, затевая этот разговор. Однако...

— Это вы его рисовали.

Его особенно привлек почерк на подписи.

— Правда ли это?

Когда он вернулся домой после визита в дом герцога, первым делом проверил все письма, что пришли от Маленькой жемчужины. Почерк, особенно способ написания буквы "J", был подозрительно похож. Он знал его слишком хорошо, чтобы не узнать, хотя пытался убедить себя, что это обычный почерк для аристократов. Но как только он пытался избавиться от сомнений, они снова вставали перед ним, как будто он не мог избавиться от тяжести, сидящей у него в желудке.

— Ты допрашиваешь меня?

Максимилиан усмехнулся и спросил: «Ты допрашиваешь меня?» Джин замолчал. Его уверенность, что это невозможно, начала тускнеть, и теперь он смотрел на Максимилиана с другими глазами.

Тем временем Максимилиан бросил планшет и карандаш под кровать. «А?» — с игривым интересом повторил он. Джин не стал отвечать; вместо этого он притянул его лицо к себе. Когда их губы встретились, Максимилиан протянул язык, и Джин, словно в ответ на просьбу, начал его ласкать. Перед ним сидел наследный принц, только уже без штанов. Полчаса назад, когда они собирались заняться любовью, Максимилиан внезапно решил, что нужно рисовать, и его каприз оказался причиной этого момента. Джин приподнялся и притянул его бедра к себе.

— Ты сегодня особенно послушен, — сказал Максимилиан, отрывая губы и беря его за подбородок. Они встретились глазами. Синие глаза Джина отражались в серых глазах Максимилиана. Джин, сам того не осознавая, потянул его ближе. Ему не было важно, что его тело ощущало прикосновение, что его живот был в контакте с телом другого мужчины.

— Ваше Высочество.

Джин почувствовала внизу покалывание от желания, а не отвращение, которое ожидал испытать после того, как разделил с принцем тело.

— Возможно...

Каким-то образом, даже не спрашивая себя, Джин знает, почему.

— ...Нет.

Дело было не в удовольствии, которое он испытывал, открывая тело Максимилиана, ведь если бы все было так просто, ему было бы стыдно за то, что он чувствует себя как животное, и еще больше отталкивало бы от этого мужчины с таким демоническим телом. Поэтому проблема заключалась в путанице в его мыслях.

— В чем дело? — прошептал Максимилиан. Джин не ответил, но легонько прикусил шею своего партнёра.

Это было не то, в чем он мог быть уверен. Единственные доказательства, которыми обладал Джин, были подпись на картине, висящей в резиденции графа, и предположение, что Максимилиан знал его прошлое. Но причин и доказательств, почему Максимилиан не мог быть Малой жемчужиной, было предостаточно.

Прежде всего, как Джин уже не раз повторял, Маленькая жемчужина была сторонником революции, что не совпадало с личностью наследного принца Максимилиана Йоахима. Во-вторых, Максимилиан никак не мог быть Жемчужиной, потому что вел себя совершенно по-другому. В отличие от неё, которая отличалась утонченностью, благородством и обширными знаниями, передаваемыми даже через письма, Максимилиан вел распущенную жизнь и был поглощен низкими, порочными привычками.

Наконец, если бы Максимилиан был Маленькой жемчужиной, то у него не было бы причины вести себя так, как сейчас. Ему не нужно было использовать прошлое Джина, чтобы заманить его в этот дворец. Если бы он просто раскрыл свою истинную сущность, Джин в любое время стал бы его рабом. Он бы не испытал разочарования в предложенных отношениях, а наоборот, с удовольствием снял бы одежду с его постели и исполнил бы его желания. Даже если бы Максимилиан не был таким красивым или наследным принцем, Джин бы поступил так же только из-за того, что он был Жемчужиной.

Поэтому Джин знал, что вывод о том, что Максимилиан мог быть Маленькой жемчужиной, был нелогичным. Он это знал, но…

— Вы холодны.

— Это странное возбуждение никак не утихнет, — прошептал Джин, почувствовав, как рука нащупывает его член. Все было не так, как раньше, когда от одной мысли о невозможности было достаточно, чтобы подавить странный жар. Одной мысли о том, что этот ничтожный человек не может быть благородным, было достаточно.

— Ну что?

Но почему сейчас у него так кружится голова? Смятение, кажется, распространилось по всему телу, словно яд, который неправильно вдохнули.

— Холодно?

Максимилиан делает то, что не сделала бы даже уличная женщина. Джин почувствовал, как кончик его члена коснулся узкого отверстия на внутренней стороне задницы принца. Он прижался к спине кронпринца и слегка погладил по груди. Послышался прерывистый вздох. Кронпринц уткнулся лицом в его руки. Джин высунул язык. Когда он давил, покусывал и посасывал языком кожу, из кончика члена Максимилиана на живот потекла жидкость.

— В эти дни, ах.., почему ты такой тихий?

Именно это пробормотал Максимилиан, когда заглатывал Джина целиком снизу. Джин хихикнул. Вместо ответа он притянул его к себе и сильнее надавил. Другой мужчина хныкал, когда его трахали, но потом задвигался по собственной воле. Раздался хлюпающий звук. Джин сжал задницу принца. Словно опьянев, Максимилиан покрывал поцелуями все лицо Джин, который никак не сопротивлялся. У него не было ни причин, ни желания. Ему было приятно ощущать эти губы на своем лице.

— Максимилиан.

Не потому, что он был Максимилианом Йоахимом. Скорее, сердце Джина кольнуло слабое, ноющее подозрение, что он может оказаться не тем кронпринцем, за которого себя выдавал.

Мысль о том, что он может оказаться Маленькой жемчужиной, потрясла его. Мысли дрейфовали, как мясо, пропитанное тендерайзером. Он знал, что это может быть не так, знал, что скорее всего это не так, но малейшей тени этого было достаточно, чтобы погасить его яростную враждебность и преданность делу. Такова была власть Маленькой жемчужины над человеком по имени Джин.

— Максимилиан..

Почувствовав жар объятий Максимилиана, Джин пьяно пробормотал:

— Интересно, это действительно твое имя, — подумал она, — надеюсь, что да, потому что это так похоже на тебя. Потому что это ты, Максимилиан.

— Так... так что, до сих пор холодно?

Джин с улыбкой посмотрел в глаза собеседника. Его пепельные зрачки, казалось, хранили свет. Жар от него был ощутим, и блондин чувствовал, как сгорает в нем. Максимилиан застонал и, непроизвольно покачивая бедрами, стал подниматься и опускаться. Его перепачканное похотью лицо выглядело так вульгарно, но в то же время оно пробуждало в Джине неистовую жажду. Джин вводил и выводил свой член в такт движениям рыжего. Его захлестнула густая волна наслаждения. Думать было трудно, и он лег на спину, продолжая держать своего партнера.

Если смотреть сверху вниз, то лицо кронпринца раскраснелось от жара. Джин схватил его за ноги и развел их в стороны. Только нижняя часть его кожи выглядела особенно красной и разноцветной от столкновения с плотью. Джин двигался медленно, и когда он слегка отстранился, то мог видеть, как его пенис вытаскивается с каждым толчком. Пенис затвердел до такой степени, будто и не собирался падать.

— Горячий, горячий, горячий, ...... как будто сейчас расплавишься.

Вогнав его обратно в тело кронпринца, он издал запоздалый ответ. Голос не был похож на его собственный. Он был придыхательным, хриплым и влажным, а внутри него бушевало нескрываемое вожделение. Он снова стал медленно двигаться. Максимилиан задыхался под ним. Когда их тела накладывались друг на друга, это было похоже на спаривание двух зверей. Слишком сладостное ощущение.

— Ах, ах…, нгх, Джин, ах….

Джин понял, что чем крепче он держит Максимилиана между бедрами и толкается в него до тех пор, пока он не издаст звук, в результате он начнёт кричать и плакать. Вид его груди, краснеющей каждый раз, еще больше возбуждал желание. Джин облизал губы. Такое ощущение, будто сквозь его голову проходит луч света. Джин чувствовал себя диким животным. Он заметил, что лобковые волосы принца пропитались жидкостью, и принц мастурбировал собственной рукой. Наследный принц Максимилиан задыхался и задыхался каждый раз, когда пенис Джина входил в него.

— Да.. ах!

Затем, когда Максимилиан рефлекторно вытягивал сомкнутые ноги и член вночь входил внутрь, то эякулировал, держась за одеяло. Как сейчас.

— Ты слишком тугой.

Джин умолял и шептал человеку, чей рот был открыт в оцепенении. Отчетливо был слышен звук тяжелого дыхания другого человека. Направленная вниз сила, которая использовалась для выдавливания спермы, немного ослабевает. Джин медленно вытащил свой член, который все еще был внутри. Смотря в глаза Максимилиану, заметил, как наследный принц смотрел в ответ на Джина жадными глазами. Он знал, чего хочет.

Джин слегка приподнялся на коленях, держась за свой пенис, который уже раздулся до предела. Лежащий наследный принц открывает рот и слегка приподнимает голову.

— Ах….

Раздался стон удовлетворения. Это было из его собственных уст. Считалось, что это был метод полового акта, который мог делать только тот, кто хотел попасть в ад. Уже привыкшее к этому тело естественным образом впитало удовольствие. Снизу раздается хлюпающий звук. Максимилиан сосал его член так, словно ел нечто сладкое. Джин сильнее сжал вжал в него бедра. Ему казалось, что если бы он получил немного больше стимуляции, то смог бы кончить.

— Ах, черт возьми, Максимилиан….

Словно почувствовав это, язык Максимилиана, обсасывавший пенис, замедлился. Джин осмелился взглянуть в игривые глаза принца. Максимилиан улыбается и сосет кончик пениса. Ноги герцога дрожали. Джин схватил лицо мужчины и увидел, что Максимилиан широко открыл рот. Он схватил подбородок и с силой толкнулся внутрь. Рот Максимилиана был таким же глубоким и узким, как и его задница. Каждый раз, когда герцог входил внутрь, перед глазами мерцали звезды.

— Чёрт.

Джин выругался себе под нос. Даже если завтра он окажется в аду, всё равно не думал, что смог бы перестать делать это сейчас. Он видел, как собственный член сильно раздулся, будто пенис самца во время гона. Похоже, жидкость скоро вытечет. Ему казалось, что тело взорвется в любой момент.

— Немного, ах, Ваше Высочество….

Он поспешно вытащил свой пенис изо рта другого мужчины. Мутная жидкость внезапно вырвалась из кончика. Он попытался остановить его, но Максимилиан первым открыл рот и вложил кончик члена обратно в рот. Не долго думая, принц взял жидкость, которая все еще вытекала, затем облизал и пососал дрожащий кончик. Джин испытал ужасающее удовольствие, и не мог ничего сказать, просто расслабив бедра, а затем рефлекторно медленно снова вставил член в рот. Последовавшее за этим ощущение кульминации было мучительным.

Вся оставшаяся жидкость осталась во рот Максимилиана. Джин смог выйти изо рта только после того, как его член полностью успокоился. Максимилиан усмехнулся, проглотив сперму Джина, как будто сожалея, что всё кончилось. Затем он прошептал голосом, полным усталости:

— Твоё лицо становится таким милым, когда ты возбуждён. Ты знал об это?

Лицо наследного принца, сказавшего это, было запачкано жидкостью, явно принадлежавшей Джину. Вместо того, чтобы указать на это, герцог стер сперму. Лицо, на котором явно были видны следы человека, показалось непристойным, и на мгновение даже греховными, чтобы осмелиться взглянуть в будущем на Маленькую жемчужину. Как смотреть ей в глаза?

Нет...Мотая головой, Джин подумал. Эти действия — не преступление. Если вдруг, пусть даже с самой крошечной вероятностью, этот человек действительно окажется его спасителем, тогда все прежние проявления неуважения к нему стали бы настоящим грехом. Хотя Джин и убеждал себя, что вероятность этого мала, сердце его всё равно тревожно сжималось.

Как бы там ни было, в ближайшее время ему предстояло оставаться рядом с этим человеком, словно язык во рту — неотступно и незаметно. Корнелл преследует Маленькую жемчужину, так что скоро станет ясно, действительно ли Максимилиан — тот самый человек. Если нет — достаточно будет просто продолжить выполнение плана.

Может, это даже к лучшему. Максимилиан Йоахим обладал редкой способностью видеть Джина насквозь. Он был тем, кто, услышав однажды признание — "я хочу стать вашим Монтеспан" — только откровенно усмехнулся в ответ. Пусть тогда он всё же взял его тело, внутренне наверняка оставался настороже. Но если Джин сам поверит, что перед ним — Маленькая жемчужина, то даже эта проницательность не сможет ему навредить. Всё, что Максимилиан сможет увидеть — будет искренним чувством Джина к Маленькой жемчужине.

— ...Пожалуйста, отдайте мне эту картину.

Собрав дыхание, Джин поднял с пола блокнот, который ранее небрежно бросил Максимилиан. На нём, для столь короткого времени работы, оказался удивительно тонкий и тщательный рисунок.

— Делай что хочешь, — с ленивым напевом разрешил Максимилиан.

Джин аккуратно снял лист с доски, осторожно свернул его в трубочку, перевязал шнурком и положил на стол. Когда он обернулся, то увидел Максимилиана, лежащего на животе, с закрытыми глазами. Осторожно ступая, Джин поднялся на кровать.

В этот момент Максимилиан вдруг распахнул глаза, их взгляды встретились. Джин неловко улыбнулся.

— Джин, — тихо окликнул его Максимилиан и жестом подозвал к себе. На его губах играла лёгкая улыбка.

— Подойди.

Джин приблизился и наклонился над ним.

— Поцелуй меня, — шёпотом попросил Максимилиан.

В его голосе звучала какая-то странная, пугающая слабость, от которой у Джина сжалось сердце. Пока он стоял, ошеломлённый, Максимилиан, словно позабыв о своей просьбе, сам первым украл его поцелуй.

Глава 3

— Скоро в дворце будет проходить бал-маскарад, — сказал с легкой усмешкой герцог Роберт. Чашка, висевшая на его пальцах, казалась необычайно маленькой.

— Неприличное дело. Император сильно болен… — быстро ответил кто-то. Взгляды на мгновение обратились к нему. Это был барон, приехавший из провинции. Когда стремишься к успеху, часто говоришь неосторожные вещи. Джин слегка улыбнулся, прикрыв рот чашкой. Хотя это было чаепитие, устроенное герцогом, среди гостей были не только его сторонники. Даже если текущая борьба за наследие империи была очевидна, слишком откровенные высказывания были бы здесь неуместны.

— Это ежегодное мероприятие, проводимое во дворце, поэтому, вероятно, наследный принц Максимилиан выбрал его, чтобы сохранить традицию.

И, как ожидалось, кто-то остро заметил:

— Правда, не иначе.

Джин слегка кивнул.

— Так. Максимилиану, наверное, было неловко. К тому же, после возвращения Монтеспан, говорят, здоровье императора заметно улучшилось. Может быть, у нас будет повод для празднования, — поддержал его герцог. Смех его был хриплый и зловещий, как у старой гадюки. Джин выпил чай. Он не слышал новостей об улучшении состояния императора после возвращения Монтеспан. Это было политическое маневрирование, старая уловка, скрывающая истинное лицо, чтобы читать чужие мысли. Некоторые, как рыбы, клюнули на эту приманку. Джин молча улыбнулся и запомнил их лица. Те, кто все еще служил императору, те, кого герцог собирался убрать. Те, к кому нельзя было приближаться.

— Молодой герцог всегда кажется молчаливым, — сказал герцог, когда гости начали расходиться после чаепития. Джин, собираясь уходить, обернулся. Эрцгергоц, стоявший у дверей, прислонился к стене с руками за спиной. Джин с улыбкой ответил.

— Я не силен в светских беседах.

— Вот это и делает тебя джентльменом. Не желаешь пройтись, когда все гости разошлись? Старому человеку скучно.

Отказать было невозможно. Герцог уже несколько раз наблюдал за ним среди гостей. Не удивительно, что он заметил неявные сигналы Джина. Тем более когда тот был с наследным принцем Максимилианом, где чувствовалось его странное, отстраненное поведение, вроде бы лояльного, но без полного предания.

— Говорят, тебя часто зовут во дворец в последнее время. Не слишком ли много хлопот для занятых людей? — сказал герцог с ироничным тоном, начиная прогулку. Джин мягко улыбнулся.

— Нет, просто оказанная помощь.

Речь он намеренно прервал на этом. Если выложить всё как есть, великий герцог сбежит. Люди империи, которые в целом страдали от нехватки средств, были как загнанные в угол звери — насторожены и подозрительны. А если речь идёт о том, кто метит в кресло следующего императора, то и подавно. Тем более если перед ним стоит капиталист, который должен говорить с позиции нуждающегося — каждое слово будет как шаг по тонкому льду. Великий герцог фыркнул.

— Говорят, в последнее время молодой герцог не успевает и делами рода заняться — всё время во дворце проводит.

— ……

— Чуть ли не силком тащат в покои кронпринца, где он пропадает на несколько часов.

Неплохой у него шпион — ехидно подумал Джин. Было ясно, что великий герцог прекрасно осведомлён о ситуации. Даже если не знал наверняка, то, скорее всего, догадывался и о физической близости между Джином и Максимилианом. Учитывая печально известную репутацию Максимилиана в этом плане, неудивительно. Немного поразмыслив, Джин промолчал. Казалось, что лучше будет сделать вид, будто его задело, чем отвечать в лоб.

— Как-то граф Гришем вел себя точно так же. Зашёл в покои Максимилиана и не выходил оттуда. А когда я потом спросил, сказал, что позировал для картины.

Гришем… В памяти внезапно всплыло лицо того мужчины. Джин молча слушал.

«Позировали для картины, говорите…» — насмешливый голос Гришема перекрывал и одновременно сливался с голосом великого герцога, а потом исчез.

— И ты тоже? — прозвучал вопрос.

Следовало ли поблагодарить его за прямоту? Понять, что имел в виду герцог, оказалось несложно. Джин остановился. Несмотря на сказанное ранее предложение прогуляться по саду, великий герцог завёл его внутрь особняка. Коридор тянулся вдаль.

— …Позировал, значит, — тихо произнёс Джин. И добавил:

— Видимо, у графа Гришема был выбор.

Слова звучали спокойно, почти как бы мимоходом, но в них была скрытая искренность. Когда Максимилиан приказал Джину лечь в его постель — выбора не было.

— У меня его не было. И сейчас нет, — сказал он твёрдо.

С этими словами он сделал шаг назад.

— Прошу меня извинить. — Прозвучало почти равнодушно, но в голосе сквозила тщательно скрытая досада. Джин заметил, как сузились глаза великого герцога. Он повернулся, уходя. Так он и доказал: между ним и Максимилианом действительно есть близость — но не по его воле.

Если великий герцог действительно не знал, что Джин — это мидон — как он воспримет всё происходящее? Вероятнее всего, поставит себя на его место.

Вырос в хорошей семье, получил достойное воспитание, а теперь узнал, что в нём течёт кровь герцогского рода. Его заставляют спать с кронпринцем. Отказаться невозможно, но вряд ли он испытывает симпатию к тому, кто требует этого. А если ещё и унижение всплыло наружу — возможно, он даже его ненавидит. Так что...

— Молодой герцог!

…вот почему великий герцог обязательно снова его позовёт.

Джин обернулся. Он как раз собирался сесть в карету. Лицо его, как и задумывалось, оставалось бесстрастным. А вот лицо посланника было полно тревоги — и это был не слуга, а сам управляющий домом.

— Прошу… Его Светлость Великий Герцог желает вас видеть. Совсем ненадолго, — проговорил тот, тяжело дыша.

Джин помолчал. Затем едва слышно вздохнул. Снял только что надетую перчатку — и увидел, как лицо управляющего заметно смягчилось от облегчения. Джин кивнул.

— Показывай дорогу.

Тот повёл его. Они шли по тому самому коридору, откуда Джин только что вышел. Вскоре перед ними появилась тяжёлая дверь. Это была не приёмная — это был кабинет великого герцога.

— Ваше Высочество. Я привёл его.

С этими словами управляющий постучал в дверь. Изнутри послышался голос великого герцога. Управляющий распахнул дверь. Джин вошёл. Тепло в комнате сразу коснулось щёк.

— Эрхарт. Характер у тебя, как вижу, более поспешный, чем я думал, — произнёс герцог.

Он стоял в правом углу комнаты, у массивного книжного шкафа, стоявшего у стены. Правда, назвать это шкафом для книг можно было лишь условно: книг в нём было меньше, чем оружия — витрины были заполнены клинками, кинжалами, инкрустированными рукоятями. Джин промолчал. Герцог обернулся, но смотрел не на него, а куда-то влево, мимо него. Джин проследил за его взглядом — и моргнул.

— Прости, что снова позвал так внезапно. Просто… давно хотел задать тебе один вопрос.

Слева, перед декоративным светильником, стояли два мольберта. На каждом — закреплённый холст. Джин сразу узнал картину, стоявшую справа. Он видел её в этом особняке раньше — «Укушенная змеёй», портрет Максимилиана. А вот левая…

— Выбираю новую картину для галереи. С эстетическим вкусом у меня, увы, всегда были проблемы. Как и у всех, кто вырос с мечом в руке, — сказал герцог с лёгкой усмешкой.

Позади послышались шаги — герцог приближался. Джин вновь взглянул на левый холст. Намёк великого герцога был совершенно прозрачен.

— Какая из картин тебе больше по душе?

Джин тихо усмехнулся. Выбор был очевиден. Он медленно подошёл к мольбертам. Встал спиной к правому и осторожно снял картину с левого. Там, где на холсте с изображением укушенного Максимилиана стояла его подпись, здесь красовалось имя довольно известного художника.

— …Эта красивее, — спокойно ответил Джин.

С этими словами он мельком оглянулся. Великий герцог стоял сзади, руки за спиной, и мягко улыбался. Джин вновь посмотрел вперёд — на картину, которую держал перед собой. На ней был юный волк, раскинувшийся на земле с приоткрытой пастью и расфокусированным, остекленевшим взглядом. Сверху на нём извивалась змея, вцепившись клыками в его шею.

— Говорят, слуги Монтеспан каждый вечер тренируются собирать и разбирать вещи, — сказал великий герцог, наливая вино вместо чая.

— Как только пройдут похороны, мой хитроумный племянничек сядет на трон. Хотя у него и армии толком нет.

На стене библиотеки, у которой они сидели, висел меч — тот самый, что Джин когда-то преподнёс в дар. Что ни говори, свою цену он оправдал сполна. Джин поднёс бокал к губам, выжидая, что скажет герцог дальше.

— Йоахим меня тревожит, — тихо произнёс он.

Голос старшего военного, давно покинувшего молодость, звучал спокойно. Он поставил бокал на стол.

— Еду нечем добыть, солдат нечем кормить, защитников на границах всё меньше. Соседние державы уже точат зубы. А если на трон взойдёт неопытный, юный принц, не знавший войны…

— ……

— Я лишь хочу сохранить династию, которая продержалась сотни лет.

Сохранить династию. Эти слова внезапно напомнили Джину тот день, когда он ехал в карете с Максимилианом. Тогда, глядя в окно, на вопрос, что он видит, Максимилиан ответил: «Мой Йоахим» . Тот же Йоахим имел в виду великий герцог? Задумавшись, Джин опрокинул вино в рот. Герцог протянул ему сигару.

— Кормить и заботиться о нынешнем войске не так уж сложно, — проговорил Джин, когда терпкий запах табака наполнил комнату. Он обрезал кончик, поднёс огонь — пламя медленно начало пожирать край.

Он продолжил, зажав сигару в зубах:

— Но даже если вы добьётесь большого дела, кто станет вникать в ваши истинные намерения, Ваше Высочество? Люди решат, что вы, ослеплённый жаждой власти, убили собственного родственника, и используют это как повод к восстанию. На вас ополчатся и соседние государства, и союзники. И вот тогда династии действительно придёт конец.

Каждое слово сопровождалось клубами дыма. Герцог напротив молчал. Джин добавил:

— Ни один капиталист не станет грузить золото на тонущий корабль, Ваше Высочество.

Молчание повисло в воздухе. Джин приподнял уголки губ, сигара всё ещё тлела в его пальцах. Их взгляды пересеклись, но герцог лишь выдохнул новый клуб дыма.

— Моим солдатам будет тяжело пережить эту зиму. Есть нечего. По всей империи — ни гроша. Если ты не держишь средства за границей, как некоторые… сейчас всем тяжело.

Герцог наконец нарушил тишину. Джин едва удержался, чтобы не сказать: «А вы при этом курите сигары, пьёте вино и едите паштет из гусиной печени». Вспомнились длинные очереди у собора — совершенно естественная ассоциация.

— Вероятно, и мой брат не доживёт до весны, — спокойно добавил герцог, не подозревая, что происходит в голове собеседника.

Брат. То есть сам император. Джин не отвёл взгляда. Сигара почти догорела. Герцог больше не медлил.

— Если конец всё равно предрешён, не думаю, что будет большим грехом немного его ускорить…

— ……

— Если наследник, желая скорее получить трон, решится на отцеубийство, как мне, брату императора и его слуге, сидеть сложа руки?

Наконец-то прозвучало всё, что он скрывал. Сколько бы ни ходил вокруг да около — суть была проста. Герцог намерен убить уже почти мёртвого императора, свалить вину на Максимилиана и этим предлогом поднять армию. Ничего неожиданного. И в этом было даже некое облегчение. Джин коротко хмыкнул.

— Заговор, какой описан в летописях тысячи раз.

Он специально произнёс это с оттенком пренебрежения. Герцог нахмурился. Джин снова выдохнул дым и задал вопрос:

— Как насчёт того, чтобы сделать всё немного… надёжнее?

Эти слова зацепили. Герцог отложил сигару, сцепив пальцы перед собой. Джин всё ещё курил. Герцог прищурился.

— Что ты имеешь в виду?

Лицо Джина на миг скрылось в дыму, затем вновь проявилось. Он легко усмехнулся и тоже положил сигару на пепельницу.

— План, о котором вы говорите, хоть и классический, но слишком легко станет почвой для теорий заговора. Наследник — это частное лицо, а вы, Ваше Высочество, ведёте за собой армию. Картина слишком однозначна.

— И что же ты предлагаешь?

— Примкните к нему заговорщиков. Пусть начнут мятеж от его имени. А вы войдёте в нужный момент… чтобы его подавить.

— Так будет куда надёжнее, — коротко добавил он.

Лицо герцога исказилось не то интересом, не то настороженностью. Джин встал. Он не хотел давить слишком сильно — стоило дать собеседнику ощущение, что у него есть выбор. Если герцог заподозрит, что им манипулируют, всё может рухнуть в один миг.

— Когда определитесь, дайте знать. И, пожалуйста, сообщите, сколько именно солдат нужно будет прокормить. Я заранее закажу нужное количество провизии. От имени Вашего Высочества.

Он накинул пальто и, застёгивая пуговицы, взглянул на герцога. Тот тоже поднялся. Джин уже тянулся к шляпе, когда взгляд сам собой скользнул к дальнему углу — к картинам. Он невольно задержался на них. С картины на него смотрели умирающий волчонок и вцепившаяся в его шею змея. Джин взглянул на правый нижний угол полотна с изображением змеи. С этого расстояния подпись не читалась.

— В качестве… доказательства нашей сегодняшней беседы…

Он сам не понял, когда начал говорить. Мысль не поспевала за словами.

— Я заберу эту картину.

Лишь закончив фразу, он осознал, что это был не вопрос, а утверждение. Однако герцог не возразил. Один из слуг принёс упаковку и аккуратно завёрнул полотно.

— Скоро свяжусь.

Так сказал герцог перед тем, как Джин сел в карету. Он стоял сзади, заложив руки за спину и хмуро размышляя о чём-то. Джин лишь коротко кивнул. Ему не нужно было гадать, что сейчас творится в голове герцога — это и так было ясно. Когда провизии станет ещё меньше, решение придёт само собой.

Он поставил свёрнутое полотно напротив себя. Карета тронулась. Через некоторое время Джин обернулся — герцогская резиденция сейчас казалась игрушечным зданием с картины. Он глубоко вдохнул. Может быть, оттого что затаил дыхание, может, от напряжения — но только сейчас лёгкие впервые по-настоящему раскрылись, впуская воздух.

Всё прошло хорошо. Он чувствовал это и сердцем, и разумом. Герцог не откажется от его предложения. Теперь оставалось одно: сообщить о встрече соратникам и ждать, когда герцог назначит день — день, в который император сделает последний вдох. Тогда надо будет действовать. Джин провёл рукой по подбородку. Нужно обсудить дату. Чтобы личная армия герцога, находящаяся на границе, не успела вернуться, когда всё начнётся, нужно, чтобы лёд на реке уже начал таять. Тогда им потребуются как минимум семь дней на путь назад — а этого будет достаточно.

Весна… — подумал он, глядя на капли, стучащие по оконному стеклу. Стояла поздняя зима — самый последний, отчаянный натиск холода перед отступлением. Несмотря на мороз, через несколько недель лёд начнёт предательски подтаивать. Ещё не достаточно тонкий, чтобы быть безопасным, но уже недостаточно крепкий, чтобы выдержать всадника. Это будет идеальный момент.

План, который он и его соратники разработали, был прост. Стоило перевернуть картину, которую рисовал герцог, — и перед глазами вставала их схема. Заманить герцога, отправить его армию на окраины, чтобы при начале революции не было кому подавить восстание, а затем захватить столицу, пока войско в отлучке. Повод — устранение принца-наследника и императора, будто бы убитых герцогом, начавшим мятеж. Пока армия герцога топчется у весеннего разлива, революционеры, внедрённые в его окружение, отрубят ему голову. А на площади Йоахима, где пресёкся род императорской семьи, они возвестят республику — под звуки воплей и звона разорванных цепей.

Потом, конечно, прольётся немало крови. Джин подумал об этом без особых эмоций. Некоторые дворяне встанут на сторону революции, но в основном это будут младшие дети из незначительных домов. Ни один род, обладающий землями, крестьянами и личной армией, не согласится на подобное безумие. Герцога предполагалось убрать вместе с ними, но вычистить до конца всех его сторонников будет трудно. Это станет делом долгим.

— Милорд, мы прибыли.

То ли из-за глубины раздумий, то ли просто задумавшись, Джин вздрогнул от голоса. Карета уже стояла. Похоже, они добрались до особняка дома Эрхарт.

— Прошу прощения. Я немного задумался…

Когда он вышел, то увидел красные руки кучера. Тот, видимо, уже не в первый раз звал его. Мужчина потянулся за картиной, но Джин жестом остановил его и велел намазать руки свиным жиром. Кучер, подув в ладони, поспешно скрылся. Джин направился ко входу. У дверей его уже ждал дворецкий, лицо которого было каким-то беспокойным.

— У вас гость.

Стоило ему подойти к порогу, как дворецкий заговорил торопливо, будто бы взволнован. То, что он не назвал гостя по имени, а обошёлся расплывчатым «гость», уже говорило о многом. Джин едва заметно кивнул и прошёл внутрь. Дворецкий повёл его наверх. Похоже, как и герцог, этот гость отказался от приёма в гостиной.

— Он сказал, что зайдёт ненадолго… и просил, чтобы о визите не распространялись.

Будто уловив его мысли, дворецкий добавил пояснение. Джин молча кивнул и остановился перед своей комнатой.

Постучал — в ответ не донеслось ни звука. Он бросил взгляд на дворецкого. Тот в ответ чуть кивнул — внутри кто-то есть. Значит, кем бы ни был этот человек, он был чертовски невежлив: без предупреждения явиться в дом герцога, занять чужую комнату и даже не удосужиться отозваться. На миг Джин подумал, а не Уикхэм или Корнелл ли это, но его соратники не отличались ни легкомыслием, ни грубостью. Джин открыл дверь. В комнате было темно — похоже, свет не зажигали.

— Стоит растопить камин. И зажечь люстру тоже.

Словно сам себе, он пробормотал эти слова и вошёл. Лунный свет выхватывал силуэт фигуры у окна — её было легко различить на фоне прочих теней. Узнать кто это, не составило труда.

— Нет.

Гость заговорил первым.

— Сейчас лучше пусть будет темно.

Голос был охрипшим. Это вызвало странное ощущение. Джин в первую очередь закрыл за собой дверь. Он поставил картину на ближайшую поверхность и вновь взглянул на гостя. Неожиданность ситуации заставила персохнуть во рту. Максимилиан Йоахим. Последний человек, кого он ожидал увидеть здесь.

С того окна, где он сидел, прекрасно просматривалась дорога к особняку. Значит, он видел, как Джин только что прибыл. Если спросит, где он был, и что делал… что тогда отвечать? О визите к герцогу он как-то уже упоминал. Не покажется ли слишком частым его посещение? Едва он начал приближаться к окну, как Максимиан, услышав шаги, повернулся. Лунный свет осветлил его лицо.

— Ваше Высочество… Что вы… в столь поздний час…

Начал было Джин, подбирая слова, но Максимиан внезапно протянул руки и обнял его. Он едва ощутимо дрожал. Было в этом что-то чуждое. Все заранее обдуманные фразы мгновенно исчезли. Неосознанно Джин обнял его в ответ. Он ощутил, как тот вцепился в его одежду.

— Что-то случилось…

Голос, сорвавшийся с губ, казался ему чужим. Будто он волновался — по-настоящему, до слёз. Он звучал слабо.

— А-а…

Спустя мгновение Максимиан выдохнул.

— Пустяки, — добавил он. Голос был живее, чем раньше, но нарочито театральный.

— Вдруг захотелось увидеть тебя. Где-то был?

Он говорил как обычно — плавно, непринуждённо, но это звучало… странно неуместно. Джин, нарушая всякий такт, аккуратно взял его за щеки, чуть приподняв лицо. Света хватало, чтобы всё разглядеть.

— Максимиан.

Имя вырвалось само. Будто всё это время оно жило у него на кончике языка. Это было странное чувство. Он даже сам удивился, как сильно сжалось сердце.

— Что-то случилось?

Вдруг вспомнились слова герцога о слуге Монтеспан, которая каждый день упражняется в собирании вещей. Значит, император на самом деле в тяжёлом состоянии? Максимиан выглядел спокойным, но пальцы на его руке, прижатой к спине Джина, заметно дрожали.

— Нет.

Он снова ответил. И медленно убрал руки. Джин смотрел, как он встаёт, не говоря ни слова, будто ожидая ответа.

— Ты купил картину?

Но Максимиан внезапно сменил тему. Джин скользнул взглядом по полотну, что оставил на столе. Максимиан сделал шаг в ту сторону — намереваясь рассмотреть её. Если он увидит картину, станет очевидно, что Джин был в гостях у герцога. Мысли, только что блуждавшие в тумане, вспыхнули в голове. Джин быстро зажёг лампу на столе. Комната немного осветилась. Максимиан уже стоял у картины.

— Та самая картина, которую вы подарили великому герцогу… — Джин нарочно заговорил чуть медленнее, будто колебался. Максимилиан обернулся. Джин слегка опустил взгляд и почесал переносицу.

— А-а, — Максимилиан кивнул, — значит, ты наведывался к великому герцогу, — сказал он как бы между прочим. Джин сглотнул.

— Сколько ни думал… просто не мог не заполучить её.

— Похоже, у тебя новое увлечение — собирать мои картины. Даже на ту, что я подарил своему дяде, позарился.

— …Вы недовольны?

Как бы там ни было, это был политический ход, но в любом случае — подарок великому герцогу. Трудно поверить, что ему приятно осознавать, что эта картина теперь предмет купли-продажи. Было бы даже проще, если бы герцог порвал её в клочья — хотя бы ясная позиция. Но Джин знал: Максимилиан не тот, кто стал бы всерьёз волноваться из-за подобного. И действительно — наследник слегка покачал головой.

— Всё равно мазня хуже уличного художника. Хотя, признайся, смешно, что ты ещё и деньги за неё отдал.

— Не стоит так принижать свои способности.

— Хм. Хотя… В эту я действительно вложил немало сил. — Максимилиан пробормотал это, снимая упаковку. В его голосе сквозило что-то вроде усмешки. Вот и явился — умирающий змей. Максимилиан вполголоса напевал себе под нос, поглаживая край рамы и проводя пальцами по поверхности картины. В правом верхнем углу.

Джин прищурился. То, что ранее терялось на фоне змеи, наконец стало различимо. В углу картины был изображён звериный след. Хотя лампа немного освещала комнату, вокруг по-прежнему царил полумрак, а сама картина была не из ярких — разглядеть детали было сложно. К тому же пальцы Максимилиана частично заслоняли рисунок, и очертания угадывались лишь смутно. Но одно было ясно: это были лапы четвероногого, покрытого шерстью зверя. Джин мог лишь догадываться. Волк. Символ королевской династии, животное, олицетворяющее самого Максимилиана. Волк, убивший змею… Как он и подумал с самого начала, картина была чрезмерно откровенной. Он отвёл взгляд. Но что-то в ней не давало покоя. Образы, мелькавшие в углу зрения, казались… чужеродными, не волчьими. Джин только собирался снова взглянуть, когда Максимилиан заговорил:

— Плюющаяся кобра. Яд в глаза, чтобы ослепить.

На этих словах взгляд Джина мгновенно переместился в центр картины. Взгляд Максимилиана, устремлённый туда же, был холодным… и каким-то пустым. Следуя за ним, Джин вдруг спросил — так, как будто ничего не произошло:

— Подпись… вы сами поставили?

Но в ту же секунду его сердце забилось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется наружу. Максимилиан не отвёл взгляда от картины. И ответил спокойно:

— Разве бывает, чтобы художник поручал кому-то подписываться за себя?

У Джина нахлынула краткая волна восторга. Он и сам не понял, откуда это чувство — и именно поэтому оно его испугало. Он посмотрел на Максимилиана. Тот, в отличие от него, казался совершенно невозмутимым.

— Мне пора. Ты проводишь?

— …Прикажу подать карету.

Пламя в лампе колыхнулось. Джин словно заворожённо смотрел на очертания губ Максимилиана. И вдруг вспомнил, как совсем недавно этот человек дрожал в темноте. Сейчас же он улыбался, как будто ничего и не было, словно это был кто-то другой. И оттого Джин медленно и осторожно обнял его.

— Думаю, мне стоит выйти здесь.

Когда Максимилиан произнёс это, карета уже въехала в центр столицы. За окном тянулись улицы, погружённые в ночь. Кроме пары бродяг и женщин, судя по виду — из числа уличных жриц, улица была пуста. Луна ярко светила, и газовые фонари были зажжены, но, кроме этого, ничто не говорило о том, что здесь может оказаться наследный принц, которого прочат в императоры. Джин нахмурился.

— Я провожу вас до дворца.

— Нет, мне нравится здесь.

— У вас ведь нет охраны. Это опасно.

— Я и не говорил, что пойду один.

Максимилиан ответил спокойно. Он посмотрел на Джина — взгляд был красноречив. Чтобы развеять последние сомнения, Максимилиан уточнил:

— У тебя при себе пистолет?

Джин замолчал. Ненадолго задумавшись, он снова заговорил:

— Уже ночь. Если вдруг нарвёмся на бандитов…

Максимилиан рассмеялся — искренне, будто бы развеселился:

— Ну и что? Какой бы лютый бандит здесь ни попался — ему не тягаться с этим дулом.

Это была правда. Возразить было нечем. Максимилиан был непреклонен, и Джин слишком хорошо знал, что переубедить его невозможно.

Когда они вышли из кареты, морозный ночной воздух хлестнул по щекам. Джин был в тёплом пальто и перчатках, но пронизывающий ветер всё равно пробирался под одежду. Было удивительно наблюдать, как кто-то спокойно бродит по улицам в такую погоду. Максимилиан зашагал вперёд, и Джин, как обычно, последовал за ним. Время от времени он ощущал взгляды со стороны, но ни один из них не казался опасным.

— Полнолуние.

Максимилиан неспешно шёл, бормоча себе под нос. Джин шагал вплотную за ним. Каждый раз, когда Максимилиан говорил, изо рта вырывался белый пар, тут же растворяясь.

— Вам не холодно? — Сухо спросил Джин. Максимилиан покачал головой. Затем долго молчал. Джин же, идя позади, внимательно наблюдал за тем, как Максимилиан всё время осматривает небо, окрестности, улицы… и его самого.

Он ощутил странное беспокойство только спустя довольно долгое время. Пейзаж вокруг постепенно становился всё более незнакомым, и вот уже — ни улиц, ни прохожих, лишь безлюдная дорога, лишённая даже фонарей. Это была не дорога к дворцу, и даже Джин, хоть и был простолюдином, никогда сюда не заходил. Он остановился.

— Ваше Высочество.

Максимилиан обернулся. Выражение лица у него было обычным.

— Просто немного в сторону свернули. Эта дорога тоже ведёт к дворцу.

Он, должно быть, понял, что Джин насторожился — потому и объяснил. Но взгляд его казался каким-то… отстранённым. Он сделал жест. Джин шагнул ближе, вплотную подошёл к нему.

— Пойдём вместе, — прошептал Максимилиан.

— Почему вы не хотите идти через парадный вход?

Растерянно спросил Джин. Максимилиан ответил, будто это ничего не значило:

— Я вышел через чёрный ход, чтобы никто не знал, что я покинул дворец. О моём отсутствии не догадываются.

Это было в его духе. Идя вровень с ним, Джин вдруг слегка улыбнулся. Опять те самые взгляды со стороны — чувствовались, но не причиняли дискомфорта.

Дорога вела в небольшую гору, что окружала дворец сзади. На каждом шагу под ногами шуршали листья. Без света идти было темно, но глаза постепенно привыкли, и этого хватало, чтобы не сбиться с пути.

— Дорога не из лёгких. Не думаю, что вы часто тут бываете.

Максимилиан на мгновение прикоснулся рукой к губам, будто озяб. Джин заметил это.

Максимилиан кивнул:

— Это путь, предназначенный для эвакуации императорской семьи. Конечно, он должен быть труднопроходимым.

Значит, тайный проход. Джин заморгал. Максимилиан шагал без тени сомнения. Джин поспевал за ним, но сердце колотилось, дыхание сбивалось. Он невольно подумал — осознаёт ли тот, какой вес имеют его слова? Он постарался успокоиться, но вдруг остановился. Максимилиан, шедший впереди, тоже замер.

Они достигли середины холма. Среди густых деревьев на одном из стволов висела красная лента. Под ней стояла дощатая платформа.

— На этом мы прощаемся.

Сказав это, Максимилиан обернулся и отодвинул доску. Под ней появилась небольшая дверь.

— …Я провожу вас до конца.

Стараясь отвести взгляд от этой двери, Джин продолжил. Он опасался, что может услышать собственное сердцебиение. Он и представить не мог, что узнает о тайном проходе вот так. Это будет огромным подспорьем для замысла. Неожиданная находка, не иначе. Мысль об этом всплыла в голове, будто оправдание.

— Не самое подходящее место для молодого герцога, — сказал Максимилиан с легкой улыбкой. Ни малейшего намека на подозрение в голосе. Вместо ответа Джин первым вошёл внутрь.

Там было темно. Он протянул руку наружу — и нащупал холодную ладонь. Джин крепче сжал её. Затем раздался глухой звук — дверь закрылась.

Перед ними тянулся длинный подземный туннель. По обе стороны стояли подставки для ламп, но огонь в них не горел. В отличие от улицы, здесь царила полная темнота — не видно было ни на шаг. Джину даже стало трудно дышать от такой непроглядной тьмы.

— Вы… сюда пришли пешком?

Наверное, так себя ощущают мёртвые. Будто он оказался в пасти тьмы. Если бы не холодная рука, всё ещё удерживавшая его, он бы и сам позабыл, что жив. Где-то рядом послышался тихий смешок. Лица Максимилиана не было видно.

— Я же говорил — это не дорога для таких, как ты.

— Ваше Высочество…

— Я с детства часто бывал здесь. Потому и дорогу знаю наизусть — хоть с закрытыми глазами пройду.

— Когда вернётесь, прикажите слугам зажечь свет. Вы можете пораниться.

— Я привык к темноте.

Он потянул Джина за собой. Хотя до этого говорил, что сам его проводит, теперь первым шёл Максимилиан. Он нащупал руку Джина, схватил её крепче — до самого запястья. Джин не сопротивлялся. Без его помощи выбраться отсюда было бы невозможно.

Они шли медленно. Иногда ноги натыкались на камни. Даже с открытыми глазами невозможно было что-то различить, только кружилась голова. Максимилиан посоветовал ему закрыть глаза и сказал, что идти осталось недолго. Его хватка казалась надёжной, и страх постепенно отступал. Джин шёл за ним, будто послушный ребёнок.

Сначала они обменивались короткими фразами, но потом разговор сошёл на нет. В такой слепой темноте обострялись другие чувства. Рука Максимилиана была холоднее, чем представлялось, дыхание его звучало куда громче, чем обычно, а лёгкий мятный аромат, который всегда витал вокруг него, теперь казался куда сильнее. Он был таким же, как у незнакомца, когда-то зимой, подарившего ему пальто. Джин даже подумал, что этот запах как будто перекочевал из той самой одежды.

Разогретое усилием воли сердце снова забилось быстро. Джин приподнял руку, будто собираясь вырваться. Но Максимилиан не стал удерживать его. Рука соскользнула, и его пальцы повисли между большим и указательным пальцем Джина. Тогда Джин сам переплёл свои пальцы с его, сжав большой палец. Максимилиан чуть замер.

Затем его оставшиеся пальцы мягко накрыли тыльную сторону ладони Джина. Он не ослабил хватки. Спереди раздался хриплый смешок. И вскоре в ответ он почувствовал, как его рука тоже была крепко сжата. Это почему-то успокоило. Так они ещё немного прошли. Шаги Максимилиана звучали отчётливо. Ровные, едва уловимые, и даже по одному звуку — изысканные.

— Джин. Открой глаза.

Кто знает, сколько времени прошло, прежде чем Максимилиан это сказал. Они уже стояли на месте. Джин моргнул — вокруг стало немного светлее. Впереди показалась дверь, и из неё сочился свет. Послышался звук, будто что-то скользнуло в сторону. Вслед за всплеском света, хлынувшего в туннель, показалось лицо Максимилиана.

— Надеюсь, этот свет станет для тебя приятным подарком, — сказал он.

Тон был насмешливым. Будто он дразнил Джина, который всю дорогу держал его за руку, словно испуганный мальчишка. За открывшейся дверью показалась знакомая комната. Пламя пылало в камине, лампы и свечи наполняли помещение ослепительным сиянием. Это были покои наследного принца. Свет был настолько ярким, что глаза резало. Но Джин не мог их закрыть. Слова Максимилиана перекрылись с воспоминанием, настолько ярким, что стало страшно.

Пусть свобода станет для тебя приятным подарком.

— Джин?

Человек перед ним был словно живое солнце. Если он и ослепнет, то не от света за дверью, а из-за него. Джин не смог вымолвить ни слова. Недавняя радость, что он отыскал его, страх в темноте, переполняющее волнение и растерянность — всё это смешалось внутри, захлестнув его. Не в силах даже моргнуть, Джин Эрхарт наконец-то понял.

Он не мог быть другим.

Он был именно им.

Маленькая жемчужина. Его драгоценный и прекрасный спаситель.

...Максимилиан Йоахим.

Глава 4

Каждый год накануне нового года в Императорском дворце устраивался бал-маскарад, который был одной из старинных традиций Империи Йоахим. Все дворяне из провинций и из столицы собирались вместе, чтобы отпраздновать уходящий год и подготовиться к следующему — своего рода обряд перехода. Как бы не изменилось его исполнение, смысл оставался прежним.

— Ты говорил, что сегодня идешь к портному? — спросил Максимилиан.

— Да.

— Ты подготовил свой жюстокор?

Максимилиан сидел перед мольбертом, говоря это. Это было после того, как он объявил, что сегодня обязательно должен рисовать. Стиснув зубы, Джин ровно лежал на кровати. Если бы он услышал такое в начале, он бы, наверное, обиделся, но сейчас, когда именно он испытывал жажду телесных утех, было нечего больше сказать.

— Я заказал белый. Попросил, чтобы были использованы золотые нити, а пуговицы украсили жемчугом.

Как только он ответил, лицо Максимилиана появилось и исчезло за мольбертом. Он улыбался. Сердце Джина забилось быстрее. Он поспешно отвел взгляд, почувствовав себя, как подросток.

— А маску вы уже выбрали?

Джин не мог понять, почему задал такой ненужный вопрос. Он сразу понял свою ошибку. Маска для прямых членов императорской семьи уже была выбрана.

— Что мне выбирать? Принц всегда носит маску волка, — ответил Максимилиан.

К счастью, Максимилиан не стал делать замечаний, а просто слегка пожал плечами. Джин постарался скрыть красноту на лице.

— Тогда, похоже, мне не удастся подойти к вам. Кто я, быстро станет понятно, — сказал он.

— Есть кто-то, кто хочет преследовать меня, скрывая свою личность? — произнес Максимилиан, в его голосе слышалась улыбка.

Джин не ответил. Внезапно его заставил замолчать тот момент, когда Максимилиан сказал, что кто-то будет скрывать свою личность. Он посмотрел на него. Из-за мольберта лицо было скрыто. Свет, падающий через окно, был очень ярким. Джин невольно пошевелился, чтобы удостовериться, что Максимилиан находится в этой комнате.

— Это плохо, — произнес Максимилиан, напевая.

— Как бы ты ни замаскировался, я все равно тебя узнаю, — тут же добавил.

Как и всегда, его голос был четким, но с некоторой мягкостью. Джин вдруг заметил, что он приподнял верхнюю часть тела. Одновременно с этим он ощутил, как его сердце тяжело забилось.

— Мне что, придется притворяться, что я ничего не заметил? — его голос прозвучал отчетливо.

Джин поднялся, понимая, что действует импульсивно, но ему хотелось увидеть лицо Максимилиана прямо сейчас. Он медленно подошел к нему. В этот момент Максимилиан выглянул из-за мольберта. Он моргнул, его реакция была немного запоздалой.

— Джин?

Максимилиан посмотрел на него с недоумением. Это был новый взгляд, который Джин никогда не видел. Джин подошел совсем близко, и Максимилиан нахмурился, его брови слегка поднялись, и выражение лица принца стало похожим на полумесяц. Он встал.

— Почему ты встал без разрешения?

Он сделал шаг вперед. Джин не отошёл. Оба будто стояли под бледным зимним светом, и Джин почувствовал, как взгляд Максимилиана скользит по нему. Тонкие пальцы Максимилиана слегка коснулись его подбородка. Это ощущение было по-настоящему ясным.

— … Думаю, лучше сменить цвет одежды.

Не успев подумать, слова вырвались. Это была только что пришедшая мысль. Не давая Максимилиану времени ответить, Джин задернул занавеску. Затем продолжил.

— Давайте сменим на темный цвет. Например, на темно-синий или черный.

— Чего ты вдруг…

Максимилиан выглядел озадаченным, но Джин не обратил внимания. Он притянул его к себе и прошептал.

— Или может быть, фрак для вас? Цвет у фрака очень темный, вам идеально подойдёт.

Может, это потому, что лицо маленького волка из картины, которую показывал герцог, все время стояло перед глазами? Сердце странно колотилось. Может, это потому, что Максимилиан выглядел так, будто мог исчезнуть от яркого света. С ним точно ничего не случится. Джин едва не выпустил слова, но вовремя остановился.

— Фрак не нужен. Но скажи, ты болен? Почему так странно себя ведешь?

Если ты — маленькая жемчужина, то…

— … Нет, ничего.

Я не дам тебе умереть, как тот волк.

Джин удержался от дополнительных слов. Он сжал губы, и собеседник поднял глаза на него. Джин невольно наклонился чуть ближе. Губы едва коснулись и сразу же оторвались. Собеседник снова спросил, как бы успокаивая.

— Джин, что с тобой?

— … Это ничего, правда.

Он ответил так, хотя это не было правдой. На самом деле, ему много чего хотелось спросить и сказать. Держать его и спрашивать, действительно ли он маленькая жемчужина. Почему принц не прекратил поддержку, но, после того как написал письмо с обещанием подождать, полностью прекратил общение? Почему, зная Джина лично, не дал ни одного знака, намёка? Все эти слова бурлили внутри и затихли.

— Тебе все равно подойдут любые одежды. Они будут хорошо сочетаться с тем соболем, который ты мне когда-то подарил.

Джин прижался губами к его лбу. Еще не все проверки завершены. Все вопросы можно будет задать позже. Он старался думать так. Но прежде, чем это осознал, его сердце уже стремительно бежало. Он знал, что его действия и решения иррациональны, но не мог остановиться. Это было как если бы он сам вошел в пасть слепого зверя.

Тот день, когда он вернулся в дворец, пробив черную тьму, Джин передал Максимилиану свое оружие. Он подумал, что это будет крайне полезно для наследного принца, который ходит по улицам без охраны и оружия. Максимилиан взял оружие, помахав рукой. Джин молча наблюдал за его лицом, когда тот теребил рукоять с гербом дома Эрхарт. В свете свечи на его лице появилась легкая улыбка.

Это было несколько дней назад.

— Скоро можно будет начать красить.

Максимилиан потянул Джина к себе. Ткань его одежды, касавшаяся голого тела, была мягкой. Он слегка оттолкнул Джина назад, и тот, отступая, медленно шагнул назад.

— Когда ты мне покажешь?

— Хочешь увидеть?

Джин почувствовал, как его спина касается только что покинутой кровати. Он провел рукой по лицу Максимилиана, которое поднялось к нему. Возможно, из-за темноты в комнате его лицо казалось как в тени. Джин честно ответил: да. Слышался тихий смех.

— В последнее время ты научился быть гораздо хитрее.

Он почувствовал нежное прикосновение к подбородку. Джин слегка прикусил палец Максимиана. На пальцах осталась черная краска, как у художника, но это не мешало. Даже солоноватый вкус человеческой кожи казался сладким.

Если так дальше и пойдет, я точно начну ошибаться.

Джин почувствовал себя как под чарами. Он поцеловал тыльную сторону руки принца.

— Мой Монтеcпан.

Максимилиан прошептал. Его голос был игривым, как будто он шутил. Джин не смог удержаться от смеха. Было трудно поверить, что когда-то между ними была такая напряженная атмосфера, которая сейчас казалась столь далекой, как нечто из прошлого. Он не мог поверить, что когда-то упоминал афродизиак, лежа рядом с ним. Он поцеловал Максимилиана в щеку, шею, плечо. Кожа была мягкой, как шелк. Голова мгновенно затуманилась, как будто сознание ускользало куда-то, а пылающая страсть заполнила место разума.

Мой Максимилиан.

Слово, которое он держал на губах, казалось, вот-вот лопнет, как спелый плод.

Моя Маленькая жемчужина.

Максимилиан жадно целовал губы герцога, пока Джин продолжал повторять про себя: "Моя Жемчужина". Это походило на просьбу получить разрешение любить все стороны сущности принца.

Он найдет маску с новым узором для бала. Он продолжит разговор, который когда-то прервал.

Письмо пришло утром в день бала. На нем стояла печать герцога. Связаться с Джином только утром на самом деле свидетельствовало о крайней осторожности эрцгерцога. Джин наблюдал, как свеча сжигает письмо, и размышлял. Рядом с ним сгорело и другое письмо, не от герцога. В нем было написано только одно слово.

— Баутa.

Джин повернулся. Перед ним стояло большое зеркало. Он увидел себя в широкополой черной шляпе и черном плаще. Глядя на свое отражение, он внимательно изучал свое лицо. Проверил, не появилось ли прыщей, не потрескалась ли кожа или не изменился ли ее цвет хотя бы немного. Если что-то пойдет не так, он был готов одолжить немного пудры.

— Не собираетесь ли вы встретиться с кем-то на балу? — спросил дворецкий, подавая чай.

Джин вздрогнул и посмотрел на него. На его лице играла улыбка.

— Обычно вы не обращаете особого внимания на одежду, а сегодня так часто смотритесь в зеркало. Маска и костюм вам очень идут, не переживайте.

Сказав это, он поставил чашку на стол. Джин не знал, что ответить, только немного поправил воротник. Не мог придумать приличного оправдания.

— Это… не так.

Через мгновение он ответил, но его голос был таким тихим, что это звучало почти как молчание. Он решил скрыть лицо маской, которую заранее подготовил. Белая маска, с верхней частью, напоминающей форму лица статуи, а нижняя часть была расширенной, для удобства во время еды. Эту маску обычно называют баутой, так что, вероятно, именно это имел в виду тот, кто писал письмо. Джин постарался перенаправить свои мысли в эту сторону. Затем, как будто ничего не произошло, он взял чашку чая, но дворецкий, подходя к двери, добавил еще одно замечание.

— У вас сильно покраснели уши. Пожалуйста, исправьте, прежде чем выходить.

После этого раздался звук закрывающейся двери. Джин на мгновение остался стоять. Он четко видел свои красные уши в зеркале. Мужчина тихо вздохнул и снял маску. Молодой человек с ярко-красным лицом стоял перед зеркалом. Его лицо, отражающее эмоции, скорее выглядело юношеским, чем зрелым.

Джин провел рукой по глазам. Он привык контролировать свои эмоции, но в последнее время он чувствовал, что стал неумелым в этом, как маленький ребенок. Он снова взглянул на свое лицо. Понимая, что скоро встретится с Максимилианом, он не хотел показывать ему свое беспокойное лицо. Он знал, что его будущий император ценит и любит многое, но также был чувствителен к определенным вещам.

К портному пришло сообщение, что великолепный жюстокор готов. Джин велел, чтобы на нем были безжалостно расставлены маленькие и большие жемчужины, дабы оно идеально подошло для будущего императора, но в глубине души он все равно чувствовал тревогу. Его беспокойство не было связано с тем, будет ли наряд подходить кронпринцу. Он знал, что образ с белым костюмом будет сверкать, как свет. Он будет настолько ярким, что покажется, будто Максимилиан вот-вот исчезнет, унесенный световыми лучами.

Хотя Джин понимал, что это глупая мысль, его сердце сжималось каждый раз, когда он вспоминал о нём. Если подумать, Маленькая жемчужина исчезла, как мираж. После того письма однажды… И вот сейчас, она появилась вновь..

К счастью, бал начинался только после заката. Тени, скрывающиеся повсюду, должны были крепко удержать Максимилиана. Что бы ни происходило, что бы он ни думал, это не имело значения. На этот раз Джин не собирался позволить ему исчезнуть.

— …Если бы Уикхэм узнал, он бы сказал, что я с ума сошел.

Пробормотал Джин, глядя на свое отражение в зеркале. Он даже не проверил точно, а уже без колебаний считал Максимилиана своей Маленькой жемчужиной. Это было бы невозможно для него в обычной ситуации. Если бы кто-то другой думал так, он бы рассмеялся. Но сейчас у Джина была уверенность. Когда он вышел из темного коридора и увидел лицо Максимилиана, эта странная, почти осязаемая уверенность и пришла.

Он еще не рассказал товарищам. Хотя он был полон уверенности, он знал, что для того, чтобы убедить других, нужны доказательства. Жемчуг, который Максимилиан когда-то подарил Джину, станет доказательством. Если ювелир, о котором говорила Шантель, действительно сделает свою работу правильно.

Проблема была в следующем. Речь шла не только о Роберте Йоахиме, который был главным врагом, но и о Максимилиане Йоахиме. Для товарищей он был тем, кого нужно было победить. Он был наследником императорского дома, претендентом на престол. Для революционеров его существование было смертельно опасным. Несмотря на то, что его воспринимали как слабого человека и не считали серьезной угрозой, это означало только одно: его легко можно было убить. Когда революция начнется, товарищи наверняка постараются устранить его. Джин мог легко это предположить.

В истории всегда есть неизбежные события. Ради нового мира.

Могло ли письмо, которое когда-то послал Максимилиан, стать доказательством? И разве не было бы возможно идти вместе с ним? Если бы республика, поддерживаемая самой монархией, существовала, возможно, было бы легче собрать людей. Джин несколько раз представлял разговоры с товарищами в своей голове. Он уже подготовил достаточные слова для убеждения. Но он сомневался, пойдут ли они на это.

Он спустился, держа маску в руках, и продолжал прокручивать в голове все возможные расчёты. Если бы в какой-то момент переговоры с товарищами не удались, ситуация осложнилась бы. Он также подумал, что было бы неплохо заранее позаботиться о драгоценностях. На случай, если ему придется бежать. Даже если он окажется в другой стране, благодаря фабрикам и шахтам с жизнью проблем не будет, но для побега ему нужны были бы наличные деньги. Джин уже заранее продумал, где Максимилиан может остановиться в разных районах. Он также знал, как безопасно пересечь границу.

Но сейчас…

— В королевский дворец.

По сигналу, прежде чем отправиться в дворец, нужно было надеть маску и выйти.

Карета сразу тронулась. За окном виднелось небо, на котором заходило солнце. Джин долго смотрел на улицу. Вдруг, как будто он увидел что-то любимое, мелькнуло лицо «моего Йоахима», и сразу исчезло. Он невольно улыбнулся. Хоть и пытался сдержать себя, ему это не удавалось. Сколько бы он ни старался успокоить уголки губ, образ Максимилиана вновь всплывал в его памяти. После нескольких попыток, наконец, он улыбнулся и надел маску. В окне отразилось незнакомое ранее собственное же лицо, а после исчезло.

Глава 5

— Во имя бесконечного процветания Йоахима.

Максимилиан был в маске, которая закрывала его лицо до кончика носа. Маска, выполненная в виде волчьей морды, была украшена искусно вырезанным стеклом, которое обвивало её края. Уши были заострены, что придавало ему вид потомка волков. Джин внимательно осмотрел его белую кожу, которая простиралась под красными губами, золотистую ткань жюстокора, жилет внутри и кюлот, которые ниспадали вниз. Несмотря на то, что огонь в зале не был слишком ярким, он освещал пространство достаточно хорошо, чтобы не вызывать беспокойства.

Джин отпил глоток шампанского. После завершения речи Максимилиана люди начали собираться вокруг него. Это было ожидаемо. Несмотря на небольшое разочарование, у него был свой план. Он медленно оглянулся по сторонам. Человек в маске с птичьим клювом стоял рядом с колонной на террасе. Его трость выступала из-за колонны.

Джин поставил пустой бокал и, двигаясь медленно, направился к нему. На пути он случайно танцевал с женщинами, время от времени, как бы с шутливым, легким движением. Он заметил, как тот с птичьим клювом украдкой посмотрел в его сторону. Мужчина прятался за колонной или в тенях, чтобы не привлекать внимания. Джин подошел к колонне, к которой тот прислонился.

— Ты танцуешь довольно хорошо, — пробормотал собеседник, поднимаясь с места. Это был голос великого герцога. Джин немного подождал, а затем последовал по его следам, направляясь к террасе. Когда он открыл дверь и вошел, кто-то почти незаметно встал на пути у дверей.

— Холодно, — сказал великий герцог, не снимая маски. Джин тоже не снял свою.

— Время, когда реки замерзают, — ответил он.

— Сколько нужно поставить, сколько оставить, сколько отправить? — продолжил великий герцог.

— Примерно два отряда нужно оставить, четыре — отправить, остальные останутся, — сказал Джин.

— Какой будет причина для отправки войск на окраины?

— В эти нестабильные времена, если хотите защищать границы от чужеземцев, это будет вполне логично.

— А сколько ты сможешь кормить, и с какого времени?

— Столько, сколько нужно, и с того времени, как вы захотите.

— Какую цену ты запросишь?

Зимний ветер проник под маску и коснулся лица, но было недостаточно холодно, дабы убрать улыбку с лица Джина.

— Я скажу позже. Если я скажу сейчас, вы выполните обещание, но не получите ничего сверх того, что я могу дать, — ответил Джин.

На эти слова трость великого герцог постучала по перилам террасы. Он повернулся, но из-за маски были видны лишь глаза.

— После того как все закончится, будешь работать на меня? — спросил он.

Джин усмехнулся, и его губы немного отодвинулись под маской. Затем эрцгерцог добавил:

— Конечно, я обещаю, что не заставлю тебя охранять постель.

Джин слегка поднял подбородок и ответил ехидной улыбкой. Как только разговор о самом важном на этом приеме был закончен, великий герцог первым покинул Эрхарта. Через несколько мгновений один из стоявших снаружи людей вошел и протянул маленький сверток. В нем были цифры, указывающие количество солдат и запасов продовольствия. Джин сложил бумагу и спрятал её в рукаве.

Когда он вышел, великого герцога уже не было видно. Это был масштабный прием, использующий тридцать пять залов дворца, и похоже, что герцог переместился в более удаленное место. Для Джина это было к лучшему. Он двигался спокойно. Музыка от оркестра громко звучала, но с каждым шагом становилась тише.

Переходя из зала в зал, Джин встречал несколько человек, скрытых за бархатными масками бауты. Он с легкостью чокался своим бокалом с их и, тихо говоря: «Баута, да?», каждый из них отзывался с доброжелательностью. Так он встретил ожидаемого человека, сделав несколько шагов. Их бокалы столкнулись, и собеседник приветствовал его шепотом.

— У вас замечательная баута.

Из-за его приглушенного голоса Джин не смог точно узнать, кто это, но, судя по тону, это была женщина.

— Чья это?

Дама вопросительно посмотрела на него. Это был именно тот вопрос, которого Джин ждал. Женщина слегка наклонила голову. Она была ниже ростом и носила треугольную шляпу. Вдруг Джин ответил:

— Баута всегда принадлежит народу.

Он добавила:

— Как ты поживаешь, Шантель?

Шантель не ответила сразу, а глотнула шампанского. Они начали двигаться среди толпы, тихо разговаривая.

— Нейсон интересуется, как идут дела. Знаешь, примерно подсчитаны ли цифры?

— А вот мне интересно, как у Нейсона идут дела с его бизнесом, — ответил Джин.

Заканчивая свою фразу, Джин протянул свой бокал с шампанским Шантель, не забыв спрятать небольшую записку между пальцами. Шантель приняла бокал, и, спокойно прогуливаясь, вскоре опустошила его и убрала в рукав бумаги. Она кратко рассказала о текущем положении дел.

— У Нейсона появились новые друзья, — сказала она.

Его союзники увеличились.

— Когда потеплеет, все вместе собираются поехать на пикник, но не знаю, когда будет подходящий день.

Они еще не выбрали дату для начала дела. Джин улыбнулся и ответил с ноткой юмора:

— Хороший день я подберу, так что пусть все готовят подходящую одежду для прогулки.

На эти слова Шантель остановилась. Они оказались в уголке, где людей было мало. Это была граница зала для бала. Шантель быстро прошептала:

— Слышала, он предложил деньги на церковь.

На такой неожиданный поворот разговора Джин едва заметно поднял бровь, хотя маска скрывала его реакцию.

— Мнения разнятся. Нейсон, похоже, зол, но… я поддерживаю. Если нужно помочь, сообщи.

— Твой рыцарь не будет этому рад, — ответил Джин.

Шантель рассмеялась, ее смех был громким и раскатистым.

— Ты что, думаешь, я буду переживать из-за такого?

Она спросила, и Джин молча приподнял подбородок. Действительно, Шантель Франсис отличалась от других, она не изменяла своему мнению ради того, что хочет другой человек. Оглянувшись, она пожалела плечами.

— Нейсон — талантливый рыцарь, но он часто сталкивается с барьерами из-за своего положения. Он мечтает о мире, где способности и усилия ценятся, но он считает, что человек с недостаточными способностями должен оставаться там, где он есть, и он слишком склонен обвинять в этом только других. То, как он считает, что передача денег другим — это путь решения, совсем глупо.

— Ух ты, как резко, — заметил Джин.

— Эй, я его любовница, а не поклонница, — коротко ответила Шантель. — Я его люблю, но это не значит, что он всегда прав.

Шантель добавила это, и Джин заметил, как ее глаза бегают по окружению через прорези в маске. Она, похоже, собиралась сказать что-то важное.

— …Но, знаешь, я немного удивлена тем, что ты сказал.

Тихо добавила Шантель:

— Это было предложение, которое обычно не подошло бы тебе.

Джин на мгновение замолчал. В его памяти на секунду всплыло лицо Максимилиана, который смотрел в окно. Он не слушал его слов, скорее, занимался самодовольным размышлением, но теперь, оглядываясь, Джин понял, что уже тогда, будто очарованный, следовал за его словами. Как инстинктивно почувствовав нечто важное.

Внезапно в голове возникли воспоминания о Максимилиане, который когда-то смеялся, называя его собакой. Джин тихо усмехнулся. Если он был прав, значит, Джин точно был как верный пес, чувствуя запах своего хозяина. Это не было недостатком. Он прислушался к окружающим, и, заметив, что никто не обращает на них внимания, быстро произнес:

— Мне нужно поговорить с друзьями. Это важно.

На эти слова Шантель бросила взгляд сквозь свою маску. Лицо без выражений смотрело на него, словно размышляя. После паузы она наконец ответила.

— День, когда бар будет пуст, через неделю, — сказала она.

После этого она, продолжив разговор с кем-то, прошла мимо, как обычный прохожий. День, когда бар будет пуст, означал, что ключевые фигуры революционеров встретятся в баре Корнелла. Через неделю... Джин вдруг посмотрел наружу. Серый месяц висел в молодом вечернем небе. Сегодня он встретил обоих отправителей писем, теперь пришло время наслаждаться этим моментом.

Максимилиана не было видно. Иногда между масками мелькали его острые уши, но в основном это были маски в виде кошек. Разумеется, так как он был важной фигурой, даже если бы он был в зале, его было бы легко заметить из-за большого количества людей, но и среди скоплений народа не было видно присутствия принца. Несколько раз Джина хватали для танца, и от этого кружилась голова.

Джин оперся на колонну. Толпа, в масках, была возбуждена. Некоторые, не способные сдержать свои эмоции, порой забывали о своем достоинстве. Шампанское лилось рекой. Вскоре заменяли увядшие цветы, а еда падала на пол. Люди в одежде, украшенной яркими драгоценными камнями, шли по полу дворца, и кто-то кланялся и вытирали за ними следы. Кто-то пожирал упавшую еду глазами, кто-то успокаивал голод, съедая кусочек хлеба.

Хотя в воздухе оставалась прохлада, всё же исходило тепло от печей и каминов, установленных по углам комнат, а также от людей. Лишь слуги, прижимающиеся к стенам, пытались защитить себя от холода, а их лица исказились от натянутой улыбки и усталости. Джин, приблизившись к служителю у входа в дворец, передал ему свою верхнюю одежду. Он хотел сказать, чтобы он укрылся ею, но это было бы слишком заметно.

— Знаешь, где сейчас находится наследный принц? — вместо любезности спросил он.

Слуга покачал головой и сказал, что наследный принц исчез среди гостей после разговора с людьми. Исчез... Типично для Максимилиана. Джин вдруг подумал, что он, возможно, предпочел бы вернуться в свою комнату и заниматься рисованием, а не участвовать в этом балу.

Он невольно обратил взгляд в сторону дворца, где жил Максимилиан. Напротив него, у одной из колонн, стоял человек, скрывающий лицо маской, лишь только глаза были видны. Он стоял с прямой осанкой и смотрел на бал. Его взгляд был вдалеке, как будто он пытался что-то предсказать или был поглощен размышлениями. Атмосфера танцев ему явно не была интересна. Он не был знаменитостью, поэтому рядом с ним людей было немного.

Джин, не обращая внимания на это, продолжил за ним наблюдать. Он невольно заметил, что тот человек был ростом примерно как Максимилиан, и его осанка была такой же безупречной. Это было всего лишь предположение, но он, как загипнотизированный, начал подходить к нему. Герцог двигался осторожно, но каждый шаг заставлял плащ развеваться, обвиваясь вокруг ног.

Тот человек внезапно повернул голову, затем снова отвел взгляд. В тот момент Джин почувствовал знакомый запах, который сразу же развеял все сомнения. Он невольно усмехнулся. Как будто он собирался подшутить. Вдруг этот человек повернулся и пошел дальше, но Джин уже приблизился к нему. Не заметить его, наверное, было невозможно.

Он сделал вид, что не узнал его, и не повернул голову, будто смотрел куда-то вдаль. Джин специально прокашлялся. В тот момент человек немного повернулся. Джин не упустил момент и сразу же обнял его. Человек, очевидно, напрягся, может быть, из-за того, что чувствовал взгляды окружающих. Джин развернул свой плащ, прикрывая их наполовину.

— Максимилиан, — сказал он, немного замешкавшись.

Максимилиан не ответил, его губы слегка приоткрылись. Джин вдруг вспомнил, что не сообщил ему, под какой маской будет. Он поспешил добавить:

— Это я, Джин…

— Я знаю, — прервал его Максимилиан.

Он хотел добавить «Эрхарт», но Максимилиан остановил его. Легкая улыбка появилась на его лице.

— Мой любимый.

Он прошептал это, коснувшись своими губами кончика носа Джина, и отстранился. Джин огляделся. Хотя на них никто не смотрел, людей было все еще много. Он осторожно взял руку Максимилиана. Тот не возражал.

Они быстро прошли через бальный зал. Максимилиан не спрашивал, куда они направляются, и Джин тоже не знал, куда идут. Он просто хотел увидеть лицо Максимилиана без маски. Музыка для танцев продолжала играть, и они, следуя ритму, чередовали быстрые и медленные шаги, проходя через открытые залы. Шаги были легкими, как если бы они шли по облакам.

В какой-то момент музыка исчезла. Кто-то попытался остановить их, сказав, что они уже покидают открытую часть, но Максимилиан, зная обходные пути, легко нашел новый путь, и они продолжили идти. Перед ними простирались пустые коридоры с бесконечными дверями. Джин открыл одну из них и вошел. В комнате было темно, так как свет не горел.

Именно тогда рука Максимилиана поднялась. Он протянул руку и положил её на плечо Джина, затем развязал шнурок на его маске. Их тела почти соприкасались, и Джин мог отчетливо почувствовать пульс этого человека. Вещь, которая всюду скрывала его лицо, с легкостью снялась под мягким прикосновением. Джин принял маску и уронил её на пол. Он коснулся бархатных одежд, что были заказны специально для Максимилиана.

— Я всё время думал, когда же ты меня найдешь, — тихо проговорил Максимилиан.

— Это было настолько жалко, что всё время думал только об этом, — добавил он, его голос был не совсем унылым, но скорее, немного рассеянным, как будто он только что что-то осознал. Но для Джина эти слова прозвучали как признание, и его сердце забилось быстрее. Он снял с головы Максимилиана его маску, и под ней были рыжие волосы. Джин коротко поцеловал их, а затем принялся за шнурки на его одежде. Как только ткань соскользнула с его лица, оно открылось, и Джин заметил, что Максимилиан закрыл глаза. Его ресницы слегка дрожали, а потом медленно открылись.

Джин с изумлением наблюдал за ним, пока глаза, напоминающие светлый месяц, не развернулись в полукруги. Он хотел рассмотреть цвет его глаз поближе, но темнота мешала.

— Позови меня, как раньше, — прошептал Максимилиан.

— Максимиан, — Джин произнес его имя тихо. Тот закрыл глаза, словно наслаждаясь какой-то мелодией.

Джин наклонился и поцеловал его. В отличие от руки, что держала его, губы Максимилиана были мягкими и теплыми. Язык легко встретился с языком принца.

Они целовались, танцуя между дверями, переходя от одной смежной комнаты к другой. Заменив утраченные звуки струнных инструментов, дыхание и звуки их поцелуев стали музыкой. Если вдруг кто-то приближался, они быстро прятались за занавесками и смеялись, как подростки, которые сбежали на прогулку. И снова поцелуи, и снова они продолжали целоваться.

— Здесь... — начал Джин, но не закончил.

Именно когда Джин сказал это, разъединив губы, которые долгое время были склеены, вдруг всё закончилось. В один миг. Это было из-за знакомого пейзажа. В комнате пахло въевшейся краской.

— Разве ты не знал, что я притащу тебя сюда?

У окна стоял мольберт, накрытый тканью. Джин не мог сдержать смех, когда почувствовал, как чьи-то руки толкают его на кровать. Он обнял своего противника. Одеяло, оставленное без присмотра, было накрыто телами мужчин. Снизу послышался смех Максимилиана. Джин игриво укусил его за ухо, затем также поцеловал его в макушку, лоб, висок, нос, щеки и губы.

— Максимин.

А потом он позвал его еще раз, чтобы подтвердить. Поскольку их лица были близко, то носы слегка соприкоснулись.

— Максимин…

Он увидел, как лицо другого человека слегка нахмурилось. Джин потер щеку. Он почувствовал, как рука Максимилиана внезапно скользнула ему под одежду. Пока Джин дрожал от холода, его партнер целовал разные части, как это делал Джин, и отдавал ему приказы.

— Подползи ближе.

Он обнял его и прижал к себе. Хотя они уже были близко, Джин сделал, как приказал принц, и прижался ближе.

— Я обниму тебя.

Может, когда он украл поцелуй? Незнакомое чувство охватило Джина. Мысли о деле герцога Роберта и его соратников на мгновение исчезли из головы. Уголки губ расслабились, и, словно принял лекарство, он почувствовал лёгкость. Лежа на холодной кровати, он совсем не ощущал холода. Тело другого человека, который явно не был им, казалось искрой, разжигающей огонь для него.

— Джин Эрхарт.

Позвал Максимилиан. Мягкая кожа другого человека, освежающий запах тела, сладкий голос и решительные прикосновения были пугающе яркими. Джин оказался в ловушке всех этих ощущений, словно попал в паутину. Прежде чем жар снова охватил из-за губ партнера, Максимилиан остановился, тихо шепча.

— ..Джин.

Услышав этот голос, Джин почувствовал, как его полностью охватывает необузданное желание. Бурлила слепая любовь, забывшая разум и рациональность. В это же время Джина Эрхарта посетило чувство, которого он никогда раньше не испытывал. Это было такое сильное чувство счастья, что пошли мурашки по коже.

Том 4

Глава 1

Солнечный свет рассыпался на кусочки. Джин проснулся с затуманенным сознанием. Когда расплывчатое зрение прояснилось, он увидел, как лучи света ударялись о стекло и рассыпались осколками. Под этим светом стоял знакомый мольберт. Джин перевёл взгляд. Тот, кого он искал, сидел перед мольбертом и рисовал.

Невольно на губах появилась улыбка. Джин, подперев щёку рукой, смотрел на Максимилиана. Похоже, он был сосредоточен на тонкой работе — наклонившись почти вплотную к холсту, водил карандашом и не заметил, что Джин уже проснулся. Джин тихо покашлял. Лишь тогда Максимилиан обернулся. Их взгляды встретились, но тот быстро отвёл глаза, будто не желая показывать эмоции. На губах у него играла слабая улыбка. Он мельком взглянул на картину, а затем накрыл её тканью.

— Эскиз готов, — сказал он с улыбкой.

Джин откинул одеяло. Его обнажённое тело показалось наружу.

— Посмотрим, как будет с красками, но мне уже очень нравится.

Раздался напев. Максимилиан вполголоса насвистывал мелодию. Джин протянул к нему руку, ожидая, когда тот подойдёт сам.

И Максимилиан, будто оправдывая эти ожидания, подошёл к кровати. Его тело оказалось в объятиях Джина. Тот поцеловал его под подбородком. Уже хотел сказать: «Слава богу».

— Спасибо за всё это время. Ты умеешь доставлять удовольствие.

Поглаживая его по щеке, Максимилиан произнёс эти слова. Прозвучали они двусмысленно. Джин, уткнувшись в его грудь, моргнул. Когда он поднял голову, Максимилиан мягко взял его за подбородок и слегка приподнял. Он поцеловал Джина в кончик носа — с лёгким, слышным чмоком. А затем сказал:

— Пора готовить экипаж.

Голос его был мягким и сладким, но смысл сказанного — совсем нет. Джин в полубессознательном состоянии прокручивал услышанное. Закончив поцелуй, Максимилиан сам распахнул закрытое до того окно. Ветер ворвался в комнату. Рыжие волосы мужчины трепетали на ветру. Ткань, покрывавшая мольберт, тоже затрепетала.

— …Максимин, — лишь спустя долгое время Джин смог заговорить. Его тело казалось непривычно холодным. Он увидел, как Максимин обернулся.

— Что ты имеешь в виду…?

Тот моргнул. На его безупречном лице появилась тень недоумения. В голове Джина всплыли слова, будто проклятие, произнесённые Мэттом Гришемом. Сердце болезненно сжалось.

— А-а, — Максимилиан, всё ещё держась за штору, мягко улыбнулся. Солнечный свет падал прямо на него. Он сказал:

— Больше можешь не приходить, герцорг Эрхарт.

— ……

— Для тебя же это хорошая новость, не так ли?

Конечно, нет. Джин сидел, не в силах ответить — слова Максимилиана оказались слишком неожиданными, будто кто-то окатил его ледяной водой. Он провёл рукой по щеке. Может, всё ещё спит? Всё это казалось странным, будто сон.

— Это…

Губы чудом разомкнулись, но слова не шли. Он лишь открывал и закрывал рот, словно рыба на берегу.

— Это что вообще…?

Голос прозвучал хрипло. Он почувствовал, как Максимилиан смотрит на него с невинным выражением лица. Брови того чуть дёрнулись.

— В чём дело?

Он сам задал вопрос, который должен был задать Джин. Будто действительно хотел понять. Затем, мельком глянув в окно, добавил:

— Экипаж уже ждёт. Одевайся, Эрхарт.

Голос был как всегда — ни холодный, ни насмешливый, без тени эмоций. Джин так и не пошевелился, потому Максимилиан сам принёс ему одежду. Джин, стараясь взять себя в руки, начал медленно застёгивать пуговицы одну за другой. Тем временем Максимилиан позвал слугу, приказал унести картину и поставил на мольберт новый холст. Его напев проникал в оглушённое сознание Джина, словно пение птиц — лёгкое и беззаботное.

— …Подожди, Максимин.

Может быть, именно благодаря этой мелодии его спутанный разум вдруг прояснился, как после удара волной.

— Я не понимаю, что ты хочешь этим сказать.

Он произнёс это, уже полностью одетый. Максимилиан, касаясь поверхности нового холста, будто проверяя текстуру, нахмурился — выражение лица было искренне озадаченным.

— Ты забыл? Я просил тебя стать моделью для картины. Эскиз закончен. Вот я и говорю, что работа модели завершена.

Будто объясняет нечто само собой разумеющееся. Он добавил это почти с изумлением. Джин невольно усмехнулся. Брови его изумлённо поползли вверх.

— Максимин, это что за…?

Разве мы были просто художником и моделью? Эта фраза едва не сорвалась с губ, но застряла внутри. Возможно, её остановили холодные, деловитые слова человека, который ещё вчера был его любовником, с которым он делил поцелуи и постель.

— Я… Я сделал что-то не так?

Лишь спустя долгое молчание Джин смог задать этот вопрос. Руки его едва заметно дрожали.

— Что ты, — ответил Максимилиан. — Ты был прекрасной моделью. Прежде всего — красивой.

— Тогда… Тогда что теперь? То есть… если мне больше не нужно приходить сюда…

Он запинался, не в силах выговорить всё до конца. Слова, произнесённые Максимилианом, звучали словно изгнание. Джин чувствовал, что это не просто завершение работы. Какая-то часть его знала это — и именно поэтому губы дрожали.

— Кто знает.

И всё же... почему он так спокоен?

— Вчера я увидел, что внешность младшего виконта Палатина весьма впечатляющая. Если ничего не помешает, думаю, следующим я напишу именно его портрет.

Словно с самого начала между ними не было ничего, кроме живописи.

Слова Максимилиана пронзили Джина, будто стрелой в самое сердце. Он услышал их слишком ясно — до такой степени, что пожалел, что не глух.

— Интересно, когда же закончат портрет Его Светлости?

Сказанное в насмешку бормотание Мэтта Гришемa зазвучало в ушах, как насмешливое эхо.

— Джин.

Мог ли мужчина перед ним быть тем самым, кто звал его этим именем прошлой ночью?

— Мой Монтеспан.

Тем самым принцем, что нашептывал это, лежа с ним на той самой кровати? …Нет, не только.

— Пусть этот свет станет для тебя подарком по сердцу.

Почему он даже тогда не сказал, кто он на самом деле?

— Вы... Вы боитесь, что я узнаю, кто вы на самом деле?

После долгих раздумий Джин всё же решился произнести это. Разве не сам Максимилиан всё это время не выдал ни малейшего намёка на свою настоящую сущность? Каковы бы ни были его причины, казалось, он просто не хотел, чтобы Джин узнал. Возможно, он боялся, что, если сблизится с ним, правда всплывёт наружу. И тогда всё разрушится. Джин не видел иной причины.

Но Максимилиан, всё так же прислонившись к окну, лишь слегка наклонил голову.

— Что ты имеешь в виду?

Он переспросил — и тихо рассмеялся.

— Неужели ты, правда, всё это время не знал, что я — кронпринц Йоахимской империи, Максимилиан Йоахим?

Словно боясь показаться чересчур легкомысленным, он прикрыл рот согнутыми пальцами, едва сдерживая смех. Джин словно сказал нечто невероятно забавное.

— Не притворяйтесь. Я уже всё знаю.

Джин не отступил. Он ощущал, как дыхание сбилось. У Максимилиана дёрнулись брови. Теперь он выглядел немного раздражённым. Он перестал смотреть в окно, притянул стул и сел, не сводя с Джина глаз.

— И что же ты знаешь?

С чуть приподнятым подбородком, с той самой надменной интонацией, которая казалась такой знакомой, Максимилиан задал вопрос. На мгновение он показался Джину чужим, но тот всё равно ответил:

— Я знаю, что вы сделали для меня.

Ни секунды колебаний.

— Что сделал для тебя?

— …Вы дали мне пальто в холодный день. Дали еду и тепло. Дали знания, душу… и свободу.

Джин произнёс это отчётливо, по слогам. Он сжал в руках мантию, ту самую, которую Максимилиан снял с него вчера, и не отводил взгляда. Он знал, что его лицо, скорее всего, выражает мольбу, но контролировать эмоции было невозможно. Понимает ли он, что с ним происходит? Максимилиан опустил взгляд, словно задумавшись, его брови чуть сдвинулись и снова расслабились. В уголках его губ что-то дрогнуло — то ли воспоминание, то ли колебание перед ответом…

— Я?

…Казалось, он насмехается.

— Я, говоришь, герцог Эрхарт?

В тишине комнаты раздался смех Максимилиана. Сначала — тихий смешок, едва слышный. Потом он стал нарастать, пока не заполнил собой всё пространство. Теперь Максимилиан смеялся так, что даже плечи тряслись.

Джин уже не мог понять, какое у него выражение лица. Смущение, гнев, предательство и стыд — всё это вцепилось в него, словно зверь в жертву. А Максимилиан тем временем утирал слёзы, выступившие от смеха.

— О ком ты вообще говоришь? Про того мерзкого покровителя, о котором ты упоминал раньше? Неужели ты и правда думал, что это был я?

— …

— Ах, Джин… Господи… Я давно так не смеялся. До самого конца ты умеешь меня радовать. Так вот почему ты заговорил про Монтеспан? Вот почему так страстно себя вёл?

Джин чувствовал, как его лицо всё больше каменеет. По крайней мере, это он мог понять. Он не знал, что сказать. Все вопросы, которые сыпались от Максимилиана, звучали как откровенная насмешка. Он пытался что-то возразить, но слова застряли в горле. У него ведь и не было доказательств — только уверенность.

Уверенность, которую дал ему этот самый человек — и сейчас же высмеивал.

— Даже не знал, что в тебе есть такая милая наивность.

— …

— Я, по-твоему, настолько глуп, чтобы тайно поддерживать мальчишку, выкупленного с рынка? Или настолько помешан, чтобы тратить золото, не раскрывая при этом своей личности?

— Хватит…

Джин еле выдавил это. Слова Максимилиана звучали как град артиллерийских снарядов. Он изо всех сил собирал воедино остатки души, как будто хватался за плащ, который держал в руках.

— Вам не нужно унижать себя, лишь бы закрыть мне глаза.

Даже с дрожащими губами, он всё же сказал это. Всё вокруг кружилось, но ноги под ним не подкашивались. И даже перед лицом ядовитых слов Максимилиана, его вера не колебалась.

Нет. Кто, если не он?

Максимилиан был тем самым человеком, чьим ароматом пах тот самый плащ, вручённый десять лет назад зимой. Тем, кто писал ему письма, с той самой манерой, теми самыми словами, что знал только Джин… Кто ещё мог быть Маленькой жемчужиной, если не он? Это была ложь.

И всё же Максимилиан только громче рассмеялся.

— Закрыть тебе глаза? А зачем мне это? Хм?

Голос, как будто он убаюкивал ребёнка. Джин машинально уставился на него. Выражение лица Максимилиана было абсолютно спокойным. Почему…?

Этот вопрос всплыл у него в голове сам собой. Революционное движение, противостоящее короне. И сам Максимилиан — принц, символ власти. Его положение, его личные убеждения… Всё это уже давно путалось у Джина в голове. Он не спрашивал, потому что знал — Максимилиан не хотел говорить об этом. А сам Джин так и не решился задать вопрос.

И сейчас — слишком опасный момент, чтобы это говорить. Даже если он на сто процентов верил, что Максимилиан — это Маленькая жемчужина.

Когда Джин не ответил, Максимилиан вновь усмехнулся — мягко, как будто с сожалением, но в этой улыбке было больше презрения, чем сочувствия.

Джин прикусил губу. Сейчас он действительно начал злиться.

— Тогда я докажу это. И у вас не получится так легко отвертеться.

Он нарочно понизил голос.

В этот раз Максимилиан не засмеялся. Только пожал плечами, с полуулыбкой в виде тонкого серпа на губах.

Джин бросил на пол плащ и вышел из комнаты. Он уже знал, куда идти.

Глава 2

Дверь в трактир Корнелла была открыта. За столами сидело несколько человек, пивших пиво, но Джин сразу понял — это не те, кого он ищет. Он решительно зашагал к барной стойке. Корнелл, наливший кому-то выпивку, широко распахнул глаза, увидев герцога. Джин без слов сел напротив. Он чувствовал на себе краткий, нервный взгляд хозяина, который тут же отвернулся.

Джин заказал стакан виски. Напиток показался ему особенно крепким — крепче, чем обычно.

Время шло, и посетители начали расходиться. Оказаться с Корнеллом наедине заняло немало времени, но всё же — меньше, чем он ожидал. Если и был смысл в том, что он пришёл сюда ночью, то именно в этом.

К тому моменту Джин уже отодвинул пустой стакан. Корнелл закрыл дверь, задернул шторы на окне и только потом повернулся.

— Чуть сердце не выскочило. Без предупреждения… Что-то случилось?

Он вытер руки, глядя на него. Джин тем временем тыльной стороной ладони стер остатки алкоголя с губ. Он сидел прямо, с напряжённой осанкой. Быстрый взгляд на дверь. Потом он встал и распахнул её, чтобы проверить, не стоит ли кто за ней. Никого. Всё спокойно — но Корнелл всё равно цокнул языком.

— Как для человека, который боится слежки, вы слишком уж храбро маршировали по улицам. Легкомысленно. На вас не похоже. Что-то серьёзное произошло?

Он сел рядом, с беспокойством в голосе. Джин выдохнул. Он и сам чувствовал, насколько импульсивным и глупым было это решение — мчаться сюда посреди ночи. Он покачал головой и провёл руками по лицу, стирая с него раздражение и усталость.

— В любом случае… Хорошо, что вы пришли. У меня тоже есть кое-что для вас.

Пока Джин всё ещё не мог начать разговор, Корнелл взял слово первым. Он смотрел прямо ему в глаза.

«Есть что сказать…» — Джин с трудом вздохнул. Он-то прибежал так решительно, а теперь, встретив лицо товарища, не знал, с чего начинать. Он сжал виски — в голове начинала пульсировать боль.

— Может, мне начать? У меня, по крайней мере, хорошие новости.

Корнелл спросил это, прикрывая рот сложенными ладонями. Видимо, решил, что от Джина ждать приятных вестей не получится. Тот кивнул. Он и правда не был готов говорить первым. Предстоящий разговор был длинным и запутанным, и если вдруг Корнелл упустил хоть одну зацепку о Маленькой жемчужине — придётся убеждать. Шантель ведь прислала с ним распознающего агента… Наверное, пора бы и получить результат. Но нужно было быть готовым к любому повороту. Он подбадривал себя этой мыслью. До тех пор, пока не услышал слова Корнелла.

— Мы нашли его. Того самого. Кого вы искали.

Вот так он сказал. А потом добавил:

— Правда, есть одна проблема.

Вторая часть почти не дошла до сознания. Как там говорилось… Спасаясь от лисы, нарвался на тигра? История, которую он хотел отложить — сама шагнула ему навстречу. Внутри поднялась волна растерянности. Корнелл, будто желая ускорить признание, наблюдал за ним с хитрым вниманием. На его лице отразилась неуверенность, бровь была чуть скошена — он выглядел так, будто извиняется за то, что знает больше, чем говорит.

Повисла короткая пауза. И когда Корнелл уже собирался что-то добавить, Джин резко поднял руку и перебил:

— Подождите. Кто ещё об этом знает?

Сначала он задал только этот вопрос. Корнелл выглядел немного удивлённым.

— Корнелл. Я спросил, кто знает, кем на самом деле является Маленькая жемчужина.

— Пока только я. Я подумал, что сначала должен рассказать об этом вам, господин Джин, поэтому молчал...

Это было хотя бы каким-то утешением. Руки у него слегка задрожали. Джин попросил ещё один стакан виски. Когда он сделал глоток, горло обожгло — не жар, а скорее вспышка. Мимолётное тепло, будто ложное мужество, но всё же — на мгновение казалось, что у него есть силы.

— ...Извини, что перебиваю, но сначала я должен кое-что сказать.

Он знал: в таком положении товарищи не примут Максимилиана. Тем более — если сам Максимилиан продолжает отрицать правду. Поэтому Джин решил начать с Корнелла. Рассказать всё. Попросить сохранить тайну. Разоблачение отталкивает, а признание способно вызвать сочувствие.

— Я знаю, кто он.

Он произнёс это быстро.

— Совсем недавно, случайно — правда, случайно — я узнал. Я не собирался скрывать… Просто я сам не до конца был уверен, да и он… он явно не собирался открываться. Нет, если быть точным — он это отрицает.

— Что?

— Я и пришёл сегодня к тебе из-за него. Мне нужна твоя помощь, Корнедл. Если он сам не признает, кто он, мы ничего не сможем сделать. А я… просто не знаю, как его убедить.

Он замолк, внимательно наблюдая за реакцией. У Корнелла на лице появилось странное выражение. Вроде бы нейтральное, но Джин почувствовал холод. А что, если Корнелл скажет — от него нужно избавиться?.. Мысль об этом вызвала в нём паническую сухость во рту. Он неожиданно подумал о пистолете. Оружие, которое можно использовать, если… если придётся.

— Подождите.

Сказал Корнелл. Выглядел он скованно.

— Простите, господин Джин, но я не совсем понимаю, о чём вы. То есть… сейчас вы…

— Я хочу помочь ему сбежать.

Джин прервал его, не дожидаясь окончания фразы. Губы Корнелла приоткрылись. На лице явственно проступило изумление. Джин сглотнул сухую слюну.

— Я знаю, насколько это сложно. И не прошу тебя делать больше, чем ты можешь. Перед самим делом мы уедем. Без насилия, без утечки плана — клянусь. Только… просто помоги мне убедить его. Немного.

— Он совсем не признаёт это, — добавил он почти с мольбой. Так он раскрыл всё, что носил в себе. Отныне всё зависело от Корнелла. Если он отвергнет эту мольбу, решит рассказать товарищам и потребует избавиться от Маленькой жемчужины, у Джина не останется выбора. Он мысленно перебирал, чем можно воспользоваться вместо пистолета, отданного Максимилиану.

Нервы были натянуты до предела, каждая мысль пронзала, как игла.

— Господин Джин.

Спустя паузу заговорил Корнелл. Голос был низким.

— Вам нужно немного успокоиться. И… кое-что уточнить. Тот, кого вы искали — это не он.

Говорил он очень спокойно, отчётливо, будто стараясь не провоцировать. Одной рукой он крепко сжал запястье Джина, будто пытаясь удержать его от резкого движения. Сила хватки была неожиданной — даже сильнее, чем у многих бойцов. Это несколько отрезвило.

Но одновременно всё поплыло.

Не он? Как это — не он?

— Эта особа — леди Эриель Баден, старшая дочь герцога Бадена, правителя южной приграничной марки.

Джин моргнул. Корнелл встретился с ним взглядом.

— Я только хотел предупредить, — продолжил он, — что это может создать некоторые затруднения… Всё же до марки далековато, вам будет непросто просто так поехать туда.

Его голос гулко разнёсся по маленькому кабаку. На лице Корнелла всё ещё оставалась явная растерянность.

С кем же вы её перепутали? — этот невысказанный вопрос звоном пронёсся в ушах. Джин не смог вымолвить ни слова.

Дочь маркиза. Леди Баден…

Такие слова он не ожидал услышать ни при каких обстоятельствах.

— …Доказательства.

Только спустя добрых десять минут тишины Джин сумел выдавить из себя этот вопрос. Голос был настолько сдавленным, что самому себе он показался чужим.

— Есть… доказательства?

На миг ему вспомнился смех Максимилиана. Джин крепко сжал пустой стакан. Теперь руки дрожали в разы сильнее, чем раньше.

— Оценщик, которому вы когда-то отдали жемчуг и камни, выяснил, откуда они родом. Он действительно оказался так хорош, как говорила Шантель. После этого мы проверили семьи, у которых могли быть такие украшения, особенно те, кто мог бы видеть вас на балах или в Академии. А затем… для подтверждения я отправил письмо. И леди ответила.

Не дожидаясь ответа Джина, Корнелл вышел в смежную с кабаком комнату и вернулся с листом бумаги. Бумага пожелтела от времени, на ней были написаны строки.

Когда встретимся — я подарю вам одежду. Украшу её жемчугом и камнями, что вы мне подарили. А может… построить вам целый замок? Не знаю, порадует ли это вас… Прошу лишь — не считайте мои слова пустым хвастовством глупого мальчишки.

Почерк был неровный, торопливый. Орфографические ошибки бросались в глаза. Письмо почти целиком состояло из обещаний: что он сделает, чем отблагодарит. Слова звучали странно и неуклюже. Но за ними чувствовался жар, волнение — как будто бумага хранила в себе тепло, впитанное годами.

Я очень хочу увидеть вас.

На этой строчке письмо обрывалось. Концовка казалась неуклюжей, но Джин знал, почему всё закончилось именно так. Больше нечего было писать. Это было единственное, искреннее и самое старое желание. Потому он написал именно это.

Имени, лица, даже голоса — он не знал. Не мог написать ни одного слова о нём самом. Не мог отблагодарить за всё — это возможно один или два раза. Поэтому он писал только о будущем.

О том, что сможет сделать. Что хочет сделать.

Когда у него не было ничего — и когда появилось хоть что-то.

И всё это время просил только об одном.

…

Но почему же сейчас он чувствует себя таким ничтожным?

— …Это действительно ваше письмо?

Джин открыл рот. Хотя он думал, что нужно просто кивнуть в знак согласия, слова не выходили, а голова не двигалась. Его необычно бледное, с тонкими чертами лицо продолжало висеть перед глазами. Он снова видел ту самую улыбку, которую заметил, когда они шли по темной дороге. Возможно, те сильные чувства, которые он тогда пережил, были ядом, который ему не следовало глотать. Джин задумался, глядя в пустоту.

— …Мне нужно поехать на южную границу.

Только спустя какое-то время он смог произнести эти слова. Дрожь в руках прошла, но его лицо оставалось бесстрастным. Голос Максимилиана, который насмехался, и тот шепот, когда они спорили, сливались в одно и продолжали вертеться в голове. Он крепко схватился за край стола. Казалось, что мир вот-вот развалится.

— Как человек, такой как вы, мог так ошибаться... Невероятно.

После того как они покинули столицу на карете, пересели на лошадей. Южная граница империи Йоахима была так далеко, что до неё нужно было ехать месяц без остановок. Если бы он не услышал, что графиня поехала в верхние районы, вероятно, он бы изменил своё решение. К счастью, Корнелл заранее связался с ней.

— Разве это не тот почерк, которым каждый дворянин должен уметь писать? Я уже слышал, как вы познакомились, и те слова, о которых вы говорили, не кажутся мне чем-то необычным.

Они должны были встретиться с графиней в центральной части. Он слышал, что когда связь с ней была потеряна, она сильно заболела, а её состояние ухудшилось из-за хронической болезни. Письмо, которое она отправила с письмом от Джина, было написано абсолютно таким же почерком, как у Жемчужины.

— К тому же… разве он не императорский сын?

Они остановились в небольшом городе в центре. Это было в графстве Франциса. Шантель, услышав о ситуации, приняла гостей в замке. Представившись стражу у ворот, Джин вошёл внутрь. Несмотря на то что он ехал целую неделю без перерыва, он не чувствовал усталости.

— Как может тот, кто является одним из самых опасных врагов, быть вашим другом?

Слуга прибежал, чтобы провести его. Джин поднялся по лестнице. Он представлял, что как только он встретит Маленькую жемчужину, шаги его поведут по светящейся дорожке, где из люстры капает свет, но его мысли были удивительно ясны. Шаги остановились у двери, за которой ждала Маленькая жемчужина. Пока слуга стучал в дверь, Джин молча ждал. Он чувствовал, как приближается момент перед дверью, которую откроет смерть, но, тем не менее, он продолжал идти.

— Входите.

Внутри раздался спокойный голос. Дверь открылась почти одновременно. Джин слегка наклонил голову. На полу был красный ковёр, похожий на цвет волос кого-то, кто, возможно, соткал его из своих собственных локонов.

— Джин?

Женщина сидела. Она была в платье. Одежда была яркой, но не казалась легкомысленной. На столе лежала не чашка с парящим чаем, а раскрытая книга и перо с чернилами. Джин неловко попытался улыбнуться.

— Я тоже сильно подросла, но вы, кажется, стали намного выше. Наверное, я бы не узнала вас, если бы встретил на улице.

Через десять лет, вспомнив даже самые малые изменения, едва ли кто-то узнал бы того мальчика, который был не из этой семьи... теперь, когда он стал молодым человеком... — подумал он.

На лице женщины мелькнула едва заметная улыбка. Джин не осмеливался проявить даже формальное уважение. Тот жест, которым она протянула руку, отрезвил Джина только спустя некоторое время.

— Меня зовут Эриель Баден.

— …Джин. Ваш...

— Вы всегда так и назывались. Это была сладость, которую я отдала за мою Маленькую жемчужину, но мне на самом деле очень нравился этот момент.

— ...

Джин не знал, что ответить. Улыбка Эриель была мягкой, но Джин оставался неподвижным, как будто замерз. Ваш Джин. То самое обращение, которое он всегда использовал.

— Я всегда говорила, что хочу встретиться с вами, но не думала, что вы действительно начнёте меня искать.

С этими словами Эриель закрыла книгу. На кожаной обложке был выгравирован заголовок: Равенство. Это была книга, которую Джин читал давно и часто рассказывал о ней Жемчужине, и в этот момент она стала своего рода символом. Джин с каким-то горьким чувством смотрел на название.

— Вы сказали, что будете ждать...

Только спустя некоторое время он заговорил. Хотя Эриель смотрела на него с любопытством, его губы не хотели шевелиться.

— Вы сказали, что будете ждать... Я подумал, что, возможно, вы всё ещё ждёте.

— Ах.

— Вы... не хотели меня увидеть?

На эти слова не было ответа. Она просто улыбнулась. Джин осторожно провел пальцами по краю стола. Ласковое ощущение гладкой древесины под кончиками пальцев было настолько ярким, что казалось, оно вот-вот исчезнет.

— Я не была в порядке какое-то время.

Эриель медленно заговорила. В её щеках был оттенок зрелого персика, а волосы цвета тёмной пшеницы привлекли его внимание. Её голос, когда она добавила, что ей стало намного лучше, был тихим, но полным.

— Я прекрасно понимала, как ты меня воспринимаешь, и не хотела встречаться с тобой в таком состоянии, а потом... Ну, как можно было бы притворяться в такой ситуации, не так ли, герцог Эрхарт?

— Я не думал, что вы будете знать о моём вступлении в дворянство.

— Я знала. Я не видела тебя, но это не означало, что я не следила. Когда только могла, я читала твои письма, и, кроме того, я посылала людей, чтобы они приносили мне новости. Я очень ценю тебя.

Эриель достала из маленького ящика старые письма и показала их. Это были письма, отправленные Джином. Как и письма, которые Джин хранил от Жемчужины, эти письма были такими же потрёпанными и изношенными. Некоторые уголки были немного изогнуты, как будто их крепко держали, а цвет бумаги стал немного темнее.

— Я увидела тебя впервые в академии. С того момента ты мне и понравился.

Эриель прошептала. Ответ на вопрос, который Джин так и не осмелился задать, был очевиден. Джин задержал дыхание.

— Ты читал книгу, как если бы собирался её выучить, но в твоих глазах не было алчности. Я могла бы понять это даже издалека. С того времени, как мы встретились на балу, я начала обращать на тебя внимание. Джони, твой брат, водил тебя по разным местам, не так ли? В академии и на приёмах.

— Значит, вы не впервые увидели меня на балу той зимой?

— Конечно, нет. Не могла я так просто привязаться к такому чувству и спустя столько лет ждать и волноваться. Я знала тебя ещё давно, но, честно говоря, даже не могла представить, что наши пути пересекутся через так много времени.

Эриель закончила свою речь с лёгким смехом. Вдруг в памяти мелькнули воспоминания о тех днях, когда он читал книги в библиотеке Академии. С каждым новым словом, с каждым вопросом истина начинала раскрываться, как будто она снимала с себя слои одежды. Эриель не лгала. У неё были неопровержимые доказательства: её письма и ясные воспоминания, и наконец, жемчужина, вновь оказавшаяся в её руках.

— ...Тогда могу я спросить, почему всё произошло так, как произошло?

Нет ни малейшего сомнения, что это была она. У неё не было причины лгать. Тем не менее, Джин продолжал задавать вопросы, как будто проверяя её. Он чувствовал себя как апостол, который не может поверить в воскрешение. Почувствовала ли она эту атмосферу? Глаза Эриель сузились.

— Хм... — прошептала она, слегка наклонив голову и подперев её рукой.

— Я не могла потерять больше, чем честь и репутацию. Но если бы мне пришлось выбрать, я бы предпочла рискнуть, даже получить пощёчину, и поставить под угрозу свою безопасность, чтобы спасти кого-то передо мной... Это было бы благородно. Так что пусть это будет моим ответом.

На этом личная беседа закончилась. Эриель, как старшая дочь герцога, всегда хотела поговорить с Джином, лидером революционной фракции. Она знала всю ситуацию, а также держала в курсе движения армии герцога, которая недавно начала проявлять активность. Она была наследницей, которая занималась делами вместо стареющего отца. Она смеялась, говоря, что не понимала, как Джин и его соратники могли задумать такую операцию, не пытаясь привлечь её семью.

Она говорила с уверенным тоном, несмотря на тонкость её голоса, который казался насмешливым.

— Если что-то произойдёт, мы первыми заблокируем ворота. Процесс подтверждения с герцогом будет хорошей формальностью. Это будет подходить для любого другого герцога, так что не будет проблем, но я надеюсь, что нам удастся получить веские основания для удара по армии герцога как можно скорее.

Эриель разложила карту и начала объяснять приблизительный план. Независимо от того, какие слухи будут распространяться во дворце, она не допустит, чтобы армия герцога смогла попасть в этот замок. Его Маленькая жемчужина не лгала. Она была готова не только к созданию нового мира, но и обладала силой, чтобы это воплотить. Даже в этом огромном корсете и тяжёлом платье, что было на ней в этот момент.

— …Как и все бароны пограничных областей, семья Баден, назначенная бароном южной границы, с давних пор была верной слугой Йоахима, насколько я знаю.

Именно поэтому Джин не мог не сказать эти слова. Он понимал, что в них скрывается недоверие, которое могло бы быть воспринято как неуважение к его Жемчужине, но если бы он не отметил это, ситуация могла бы стать опасной.

— Это было так. И сейчас тоже.

Эриель ответила без особого внимания. Снаружи уже садилось солнце.

— Даже если мы живем по-новому, это всё ещё Йоахим, и Баден будет защищать эту страну. Мы будем защищать людей, культуру, историю и искусство этого места. Это миссия, переданная нашему роду, а затем и мне.

Джин долго смотрел на лицо дамы, говорившей эти слова. Смотря на лицо, которое он так долго видел в своих снах, его охватила странная пустота. Может быть, всё это было связано с тем нелепым сном, который он видел недавно. Быть может, он настолько погрузился в тот бредовый сон, что на мгновение забыл реальность.

— Баден — верные слуги Йоахима, но не слуги власти, установленной Йоахимом.

Эриель пробормотала это, улыбнувшись. Её глаза, точно так же как и его, устремились в даль. Она казалась далёкой, как будто она пыталась вспомнить что-то.

— Мне это когда-то сказал человек, которого я уважала. Это мой девиз.

Разговор прервался на некоторое время. Джин спустя некоторое время, после раздумий, начал излагать несколько деловых вопросов. Он сам был в раздумьях, как будто искал лицо кого-то в пустоте.

Разговор продолжился, и завершился только спустя долгое время. Джин, пообещав вернуться, покинул дом Франциска рано утром следующего дня. Его сердце, которое он думал, что не сможет удержать от бешеного биения, если бы он встретил свою Жемчужину, было удивительно спокойным и продолжало биться в обычном ритме, а дыхание не было тяжёлым. Всё было настолько спокойно. Слишком спокойно.

Глава 3

— …Ты встретил кого-то в центральной части страны?

Раздался глухой звук — это был звук заряжания. Джин повернулся в сторону. Перед ним стоял герцог Роберт, держа в руках ружьё. Он направил его на Джина, но поза была расслабленной. Он мог выглядеть как шутник, а мог и угрожать. Джин легко усмехнулся.

— Встретил дочь Баденов.

Сказав это, он поднял своё оружие. Это был револьвер калибра 32. Его пистолет был направлен не на Роберта, а в сторону леса. Оба они были на охоте. Слышался лай собак.

— Баден долго был стражем дома Йоахима. Невозможно описать ту преданность моему больному брату.

Преданность... Джин тихо усмехнулся. Вспомнил слова Эриель. За его спиной раздались шаги, но он не повернулся. То же самое происходило, когда пистолет угрожающе прикоснулся к его спине.

— Их дочь сказала, что Баден — семья, верная Йоахиму, но не наследнику.

Он слегка изменил свои слова, но это не было преступлением. Он продолжал смотреть вперёд. Его разум был ясным, а напряжения не было. Впереди два охотничьих пса загоняли кабана в угол. Джин немного подождал. Дикий зверь, рыча, шёл в их сторону. Он сжался, крепче взяв пистолет. Два пса и кабан смешались в кучу. Когда Джин нажал на спусковой крючок, раздался выстрел. Его тело слегка качнуло от отдачи.

— Понимаю, что вы нервничаете.

Джин заговорил. Ответить на вопросы можно было только так. Перед ним зверь падал, перевёрнутый на спину. Он дёргал короткими ногами в воздухе, похоже, судорожно.

— Если по ошибке попасть в охотничьего пса, добыча сбежит, Ваше Превосходительство.

Тот, кто получил пулю, был чёрный доберман, который только что загонял кабана. Джин видел, как глаза собаки закатились. Другой пес воспользовался моментом и погнался за убегающим кабаном, но дистанция между ними становилась всё больше. Джин почувствовал, как пистолет у него соскользнул с плеча. Он обернулся. Роберт, сузив глаза, смотрел на него.

— Я много раз звал герцога Бадена. Но он ни разу не откликнулся. А теперь ты встретил его. Это разве не странно?

— На данный момент реальная власть в руках герцога Бадена не находится. Вся работа сейчас в руках Эриель. Вы не писали ей письма, верно?

В ответ на эти слова, видимо, уверенность герцога Роберта немного ослабла. Он сузил глаза, оглядываясь вокруг, а затем, не проявив смущения, пожал плечами.

— Не пойми меня неправильно. Я уважаю женщин и люблю их. Они прекрасны. Но разве не слишком эмоциональны, чтобы с ними работать?

— В этом вопросе мы с вами сильно разошлись во мнении. Как бы вы ни думали, ваше право, но без помощи леди Эриель дело не будет идти гладко. Особенно если вы продолжите сомневаться в этих охотничьих собаках.

Сказав это, Джин окончательно прекратил мучения пса, который всё ещё дрожал. В любом случае, смерть уже была неизбежна, так что было бы лучше избавить его от боли. Герцог Роберт рассмеялся, не испытывая ни малейшего смущения.

— Вот это мне всегда нравилось в тебе. Даже с этим стариком ты не уступишь.

После того как он прикрыл замок на своём оружии и закинул его за спину, Роберт вдруг с интересом спросил:

— Есть ли у тебя доказательства того, что Баден взял тебя в союзники?

Джин спокойно ответил:

— Скоро леди Эриель будет здесь.

— Будет здесь?

— У неё есть важное заявление для светского общества. Когда вы его услышите, всё станет ясно. Если же вы продолжите сомневаться в моих словах... ну, что ж.

Он вспомнил мёртвую собаку, распростёртую на земле. Джин убрал пистолет. Он оставил последнее замечание незавершённым. Это был осознанный выбор. Джин Эрхарт не был слугой Роберта, привязанным к нему по праву долга или преданности. Пока Роберт использовал его деньги, чтобы кормить и снабжать армию, он не мог просто так отказаться от Джина. Но, вероятно, в будущем он планировал расправиться с ним, когда у него будет больше власти. Этого было достаточно для Джина.

— Больше не бываю в дворце, — сказал он.

Он не собирался править.

— Картина завершена. К счастью.

Он вспомнил о том тщедушном наследнике на троне дворца.

— Это было бы благоприятно.

Джин мысленно повторял слова, вспоминая своё отношение к ситуации. Не было смысла больше защищать кого-то, кто не хотел этого. Мечты об побеге с его спасителем исчезли, так и не став реальностью. Всё было лишь иллюзией, как и планы, которые не имели почвы.

Теперь его Маленькая жемчужина была рядом, ясно проявившаяся, и Джин больше не стремился к бегству. Он больше не желал, чтобы кто-то спасал его, ведь теперь, похоже, он мог справиться сам.

— Это хорошая новость, — он говорил спокойно, но внутри чувствовал, как многое стало на свои места. Ему больше не нужно было оправдывать своё существование в этом мире.

Джин мог вспомнить последние моменты с Максимилианом. И, возможно, именно сейчас он мог освободиться от ненависти, которая когда-то его охватывала. Всё изменилось. Он не испытывал ни зла, ни сожаления к тому, что было. Максимилиан, этот человек, был всего лишь тем, кем был, и больше ничего.

— Когда войска доберутся до границы, начнём действовать. Если Эриель подъедет сюда до этого момента, будет хорошо.

И это тоже стало частью нового плана. Все сомнения исчезли. Теперь всё вернулось на круги своя, как должно было быть изначально. Ветер унес мысли в сторону, но это был лишь временный эффект, и он понял, что их было не так много.

Максимилиан был прав. Джин был не просто человеком, который поддавался влиянию. А Максимилиан был тем, кто мог действовать, не раздумывая слишком долго. Искусство, как маска, скрывало его сущность, но теперь он видел ясно: за всем этим стояла лишь личная выгода, не более.

— Вскоре твоя картина, готовая к выставке, появится в коридоре.

Джин отметил это, а его взгляд стал решительным, словно он стоял на пороге нового этапа в своей жизни.

Эриель прибыла в столицу через неделю. За это время в светском обществе начали распространяться слухи о том, что палатинский малый герцог часто наведывается в спальню наследного принца. Хотя Джин не прилагал таких усилий для слухов, как раньше, он мог бы хоть немного уделить внимание этому, но он этого не сделал, и в итоге разговоры о них становились всё более частыми. Большинство утверждали, что теперь наследный принц везде ходит с малым герцогом, что его фаворитизм весьма очевиден. Несколько свидетелей также сообщали, что видели их вместе, когда они шли по коридору, скрестив руки.

— Герцог Эрхарт.

Сегодня было так же. Они оба пришли в церковь. Это была неожиданная встреча. Джин снял шляпу и немного наклонил голову в знак уважения.

— Не ожидал увидеть тебя здесь, в церкве.

Джин был готов пройти мимо, но слова Максимилиана задержали его. Тот стоял, держа руку палатинского малого герцога, словно за чашку. Позади них сияли витражи. Святой смотрел на Максимилиана сверху. Джин скривил губы.

— Я тоже не думал, что увижу Ваше Высочество в таком месте.

Максимилиан пожал плечами и легко проговорил.

— Это не моё любимое место, но поскольку мой драгоценный человек пришёл сюда... Ты пришёл на службу?

Голос был абсолютно спокойным. Если кто-то слышал, мог бы подумать, что это просто разговор верного вассала с его лордом. Это не было смешно. Джин на мгновение замолчал. Когда его взгляд встретился с глазами палатинского малого герцога, тот опустил взгляд. Похоже, он заранее говорил о его визите.

— Я пришёл просить архиепископа провести благословение на помолвку.

Его голос не дрожал, и в нем не было ни малейших сомнений. Всё было так, как он ожидал и представлял.

— Помолвка, говоришь?

Ответил палатинский малый герцог, и Джин кивнул. Он старался не смотреть на Максимилиана.

— Совсем не знал. Поздравляю. Нужно будет отправить поздравление и подарок для герцога Эрхарта. Извините, но как зовут вашу невесту...?

— Это старшая дочь герцога Бадена, Эриель Баден.

На эти слова рот палатинского малого герцога открылся. Он явно был сильно удивлён. Джин слегка улыбнулся. Он прекрасно знал, как здесь оценивают Эриель, которая осталась в провинции и не вошла в светское общество. Шутки ходили, что даже в теплом юге лёд может покрывать землю из-за Эриель Баден.

— Союз Баденов и Эрхартов... Йоахим будет в восторге. Ещё раз поздравляю, герцог.

Сказал через некоторое время палатинский малый герцог. Он выглядел немного взволнованным. Видя спокойное лицо кронпринца, Джин подумал, что, возможно, он ошибся в своих мыслях. Если бы он знал, кто был в постели у Максимилиана до его прихода, он вряд ли был бы таким спокойным. В этот момент раздался звук зевоты.

— Палатин. Разве у тебя не были планы? Ты говорил, что здесь по срочному делу, а не просто болтать. Я начинаю засыпать.

С этими словами Максимилиан слегка постучал по своему рту. На его глазах были слёзы. Палатин, словно вспомнив о своей задаче, поспешил уйти за проходящим священником, предварительно прося прощение перед Максимилианом. Джин бросил взгляд на этого Палатина и затем кивнул Максимилиану. Теперь пора было уходить.

— Помнится, ты покинул дворец, чтобы доказать что-то.

Если бы Максимилиан в тот момент не начал насмехаться, Джин бы ушел сразу. Он оглянулся. Нерациональное чувство предательства вновь нарастало, смешиваясь с обоснованным стыдом и неоправданным гневом.

— Я очень жалею, что нарушил ваш покой, Ваше Высочество. Прошу прощения.

Максимилиан теперь сидел, откинувшись на спинку скамьи в соборе, и не показывал никаких признаков того, что его что-то беспокоит.

— Всё это было моими заблуждениями.

Яркие, разноцветные лучи, пробиваясь через витражи, слегка касались его спокойного лица. Может, это было из-за них. Когда-то это, казалось, была отвратительная красота, а когда-то она заставляла сердце биться быстрее, как будто она принадлежала Джину. Но на самом деле она была частью тьмы. Принц едва заметно прищурил глаза, и это было почти что незаметно. Максимилиан тихо произнес:

— Ошибся.

Голос был сдавленным, как будто он что-то сдерживал. Джин ожидал, что он продолжит, но Максимилиан несколько раз открыл и закрыл рот. Джин стоял на месте. Он подумал, что пора уходить, но что-то мешало его ногам двинуться. Он чувствовал себя так, будто стал свидетелем важного секрета.

— Да.

Максимилиан заговорил только через какое-то время.

— Поздравляю с помолвкой.

Джин почувствовал, как его силы исчезают. Это было как будто кто-то привязал его тело к нитям и поднял в воздух, а затем резко оборвал их. Чувство, будто его душа рухнула. Джин слегка прикусил губу. Максимилиан больше ничего не сказал. Он, слегка насвистывая, смотрел в даль, будто ему было скучно.

— Поздравление... Это вы сказали?

Джин не хотел дышать, когда задавал этот вопрос. Он сжал спинку скамьи в соборе, его грудь горела от гнева. Отвратительно. Он повторял это себе в голове.

— Ну, поздравляю, если хочешь. Разве я должен проклясть тебя? Я не настолько безрассуден. Ты видишь меня слишком в плохом свете, не так ли?

— Я не хочу указывать тебе на здравый смысл, но несколько дней назад ты бы не сказал такие слова тому, с кем ночевал.

— Ах, ты считаешь нормальным говорить о помолвке, когда рядом был тот, с кем ночевал?

— Я просто следовал за тем, кто сразу же нашёл того, кто греет постель и заботится о тебе. Так что подыграл.

— Эрхарт.

Максимилиан тихо насвистел. Он все еще стоял в тени собора.

— Почему ты так зол?

Джин только сейчас заметил, как сильно стиснул пальцы, держась за спинку скамьи. Кровеносные сосуды на его ладонях начали выделяться, и пальцы начали болеть от напряжения.

— Я не злюсь. Как я могу злиться?

— Ты злишься. Прямо сейчас, на меня.

— Это ошибка.

— Нет. Я не ошибаюсь, как ты. Я более рационален и замечаю такие вещи. Если бы ты не знал, я бы тебе сказал. Ты сейчас злой, и это кажется очень грубым.

— ...

— В чем проблема?

Максимилиан, расслабленно сидящий на лавке, слегка повернулся в его сторону. Он положил одну руку на спинку и оперся головой на нее. Джин не ответил.

— Ты придумал себе что-то, а теперь ведешь себя так, как будто это я тебя обманул. Я ведь ясно сказал, что этого не было. Если ты был рядом со мной из-за этой ошибки, теперь, когда ты понял, что это была твоя иллюзия, разве не стало бы легче? Я уже заплатил за это, закрыв свой рот, так зачем теперь ведёшь себя так?

Слова Максимилиана были не без оснований правильными.

— Ваше Высочество.

Но они не были совершенно точными.

— Могу ли я, преодолев свою невежливость, высказать вам что-то?

Джин подождал, пока Максимилиан кивнет в знак согласия. Тот мужчина, которого раньше Джин называл Максимилианом, или Максимин, как часто говорил герцог; который прощал такую невежливость и ценил Джина так сильно, больше не существовал. Это стало как нечто несуществующее, и, следовательно, рассчитывать на такую доброту больше не стоило. Вскоре он кивнул.

— С самого начала я не влюблялся в вас как в того человека.

— ...

— Я любил того человека, потому что считал его красивым, и проявлял заботу, потому что он был таким. Я думал, что вы — он. Но Максимилиан Йоахим, вы, как человек, никогда не вызывали у меня ни любви, ни привязанности. Наоборот, вы всегда были для меня олицетворением презрения.

Брови Максимилиана слегка поднимались.

— Презрение? — спросил он. Джин не кивнул и не подтвердил. Он просто ждал его реакции. Необычное чувство закралось в его сердце. Как будто только что завершил признание, и волнующее предвкушение снова наполнило его душу, будто перед тем, как услышать слова поздравления.

— Ты так говоришь, но зачем тогда цеплялся ко мне, словно пёс?

Максимилиан усмехнулся. Вдруг Джин заметил, что он снова носит тот розовый жюстокор, который Джин ему когда-то подарил. Опал с застежкой блескнул на груди, как будто не подходил своему владельцу.

— Ты не хочешь снова попасть в мою постель?

Максимилиан с легким намеком спросил. Джин крепко сжал губы. Больше не было смысла продолжать разговор. В это время раздался звук открывающейся двери. Похоже, Палатин вернулся.

— Как насчет того, чтобы иногда пить чай? Как в старые времена. Это будет нашим секретом, если ты не возражаешь.

Максимилиан продолжал болтать без задней мысли. Джин не смог сдержать насмешку. "Придти выпить чаю." Он помнил, как тот же мужчина привел его в этот дворец, в точности такими же словами. Джин убрал руку. На спинке кресла осталась вмятина от его пальцев. За спиной звучал веселый голос Палатина. Он затих.

— Максимилиан.

Голос был холодным, как будто язык был на грани разрыва. В нем скрывалась острая угроза, как будто резали острием ножа.

— Больше не напоминай мне об этом омерзительном воспоминании.

Может быть, в тот момент угол падения солнечного света немного изменился. Лицо Максимилиана стало немного более ясным. Он был бесстрастным. Его серые глаза казались равнодушными. Джин на мгновение остановился, затем сжал зубы.

— Если тебе не любопытно, на что способен тот, кто родился низшим, то лучше молчи.

На этом разговор был завершен. Джин повернулся, попрощался с Палатином и немедленно покинул место. Язык Максимилиана, который всегда цеплял его, больше не донес ни слова. В душе было странное тяжкое чувство.

Обручение с Эриель было стратегическим предложением со стороны противника. Это был самый надежный способ убедить великого герцога Роберта, у которого были сомнения в намерениях дома Баденов, и дать ему уверенность. Джин пытался отговорить Эриель, считая, что это может повредить ей в будущем, но она, будучи уже старой невестой, не обращала на это внимания. В конечном итоге это было удачным выбором. Как только новость об обручении распространилась, Роберт изменил свое отношение.

— Эрхарт, молодой герцог.

Похоже, Роберт, решив, что дом Баденов теперь на его стороне, не скупился на поздравления. Он начал представлять Джину семьи из своей фракции, устраивал небольшие чаепития и приглашал его на охоту. На этом турнире вместо умершей охотничьей собаки, гоняли молодых и агрессивных зверей.

— Палатин, младший герцог.

На встречах, организуемых герцогом, обычно присутствовали представители как его фракции, так и нейтральной стороны. Большинство сторонников принца, которые не имели значительной силы, оставались в своих провинциальных владениях, а сам Максимилиан, как и ожидалось, редко покидал дворец.

— Думал, ты пошел в дворец.

К удивлению, семья Палатин оказалась в нейтральной фракции. Точнее, он был частью этой фракции, потому что хотел заручиться поддержкой герцога. Джин понял, почему на лице его собеседника, когда тот поздравлял его в церкви, было такое сияние, только когда узнал эту информацию.

— Нет, герцог лично пригласил меня, как я мог отказаться?

Этого человека, которого приняли в спальню только по внешности. Джин всегда вспоминал этот факт, когда его видел, но старался игнорировать. В последнее время Палатин всячески пытался подружиться с Джином.

— Принц тебя не отпустил?

Кто-то весело спросил. В его словах явно звучала сексуальная подоплека. Джин, который курил трубку, даже не взглянул на собеседника. Это был обед, куда его пригласил герцог.

— Он, вероятно, сейчас спит. Я дал ему успокоительное. Как вы знаете, когда он бодрствует, его характер далеко не простой.

— Ах вот как. Видимо, и ты такой же с ним.

— Не напоминайте. Сегодня он чуть не поджег дом, бросив керосиновую лампу.

Он говорил это с выражением, которое несло определенный намек. Палатин пытался установить взаимопонимание через такие слова. И как только окружающие, посмеявшись, переместились к другому столу, Палатин с загадочной улыбкой стал пристально смотреть на Джина. Джин стряхнул пепел с сигареты. Игнорируя его, он заметил, как собеседник громко откашлялся.

— Как поживает леди Эриель? Слышал, вы скоро сыграете помолвку.

— Всё хорошо. Она вернулась в столицу после долгого перерыва. Церемония ведь была решена и организована в спешке, так что дел по горло, и потому ей редко удаётся показаться на публике.

— Понимаю. Завидно даже. Леди Эриель ведь с детства славилась своей образованностью и красотой. Когда я поступил в Академию, она уже выпустилась, но даже тогда о ней ходили легенды и передавались разные добрые истории.

— А-а. Она действительно того стоит.

Джин слабо усмехнулся, вспомнив изящное, полное достоинства письмо, написанное этой Маленькой жемчужиной. Только по нему одному можно было представить, какой Эриель была в школьные годы. Несомненно, она была замечательной.

— Вам мало того, что вы вырвались из этого дворцового плена — так вы ещё и такую удачу поймали. Или это ваша знаменитая деловая хватка проявилась и тут, господин Эрхарт?

— Не знаю.

— Или же всё это — награда за терпение. Ведь Господь вознаграждает тех, кто выстоял перед болью и унижением. То есть… вы понимаете, о чём я, не так ли?

Несмотря на то, что несколько раз будто бы собирался остановиться, Палатин, похоже, отчаянно хотел свести разговор к теме, связанной с Максимилианом. Это даже походило на отчаянную попытку. Джин молчал. Неожиданно всплыл образ мужчины, который раньше нежно целовал его, растрепав свои алые волосы.

— …Похоже, он ведёт себя с вами довольно грубо.

Делает ли он так и с этим мужчиной, сидящим напротив?

— Может, тебе стоит помочь ему закончить картину быстрее? Тогда он и сам захочет, чтобы ты побыстрее исчез.

Как только возникла эта мысль, Джин с усилием подавил вздымающееся внутри яростное чувство. Его голос не дрогнул, руки остались спокойными. Он вспоминал Эриель — её письмо, старое плотное пальто, тепло и свободу, что она дарила. Ни одно из этих чувств не принадлежало Максимилиану. Просто… на мгновение он ошибся.

— Было бы неплохо, если бы так и было. Но сейчас он вовсе не рисует ничего нового. Только закрашивает то, что уже есть. Представьте, сколько уходит краски из перетёртого лазурита — запах такой едкий, что нос онемел. Но даже если забыть про это, ежедневные оскорбления и брошенные в тебя вещи — с этим невозможно жить… Хотя, полагаю, вы и сами знакомы с этими трудностями, господин Эрхарт.

Джин на мгновение нахмурился. Что насчёт язвительного тона — это в духе Максимилиана, но вот бросание вещей… Это никак не вязалось с образом наследного принца. Да, он язвил и насмехался, но никогда не был по-настоящему жесток. И вдобавок — он не рисует? Погрузившись в эти мысли, Джин не сразу заметил, как кто-то прочистил горло. Палатин резко встал со своего места.

— Палатин, младший герцог. И вы здесь, господин Эрхарт. Прекрасно.

Это был Роберт Йоахим. Джин затушил сигарету, на которой всё ещё клубился дым. Его взгляд скользнул к герцогу, который исподтишка смотрел на Палатина. Этот взгляд был немым приказом удалиться. И хотя Палатин не отличался особой чуткостью, всё же он вежливо поклонился и поспешно ушёл.

— Хороший юноша. После смерти его матери он более десяти лет заботится о своём слепом брате. Болтлив, правда, но в остальном — неплохой парень, — сказал герцог, усаживаясь. Затем, словно невзначай, добавил: — Хотя нельзя сказать, что у него нет амбиций.

Джин слегка усмехнулся.

— Я что, так уж открыто показывал своё раздражение?

— Выглядел не слишком довольным. Но потерпи. Всё-таки я — тот, кто освободил тебя от Максимилиана, не забыл?

На это Джин промолчал. Он не был уверен, получилось ли у него улыбнуться искренне, но он изо всех сил старался. Роберт Йоахим какое-то время говорил о мелочах, как вдруг незаметно сообщил о расположении войск. Они стояли у самых стен замка дома Баденов. Как только те пересекут крепостные ворота и обойдут границу, даже сам император, лежащий в покоях полуразложившимся трупом, наконец-то обретёт покой. А после этого…

Джин прервал свои мысли. Если продолжит, в памяти тут же всплывут красные волосы и пепельные глаза, что только и делают, что мучают его. Он бросил слова наугад:

— Я передам леди. Она распахнёт ворота и окажет радушный приём.

— Прекрасно. И постарайся, чтобы ты сам взялся за дело. Леди, конечно, умна, но… этот старик всё-таки хотел бы доверить такое дело надёжному мужчине. Ты ведь понимаешь, да?

На этот вопрос Джин не ответил. Он не видел причины соглашаться на то, что оскорбляло бы Эриель. Вместо этого он встал. Было время идти работать.

Глава 4

— Пришёл, Джин?

Эриель временно проживала в летнем поместье дома Эрхартов. У семьи Баденов, никогда не поднимавшихся в столицу, не было подходящего места для проживания.

— Рада вас видеть.

К тому же до этого летнего поместья нужно было ехать от столицы как минимум два часа на карете. Для Эриель, не питавшей особой любви к светским раутам, это место подходило как нельзя лучше. А ещё — здесь было удобно заниматься тайными делами. С момента её прибытия некоторые соратники уже успели побывать здесь.

— Я вернулся, леди Эриель. Рад видеть тебя при свете, Корнелл.

Особенно часто наведывался Корнелл — осведомитель. Он незаметно курсировал между этим местом и таверной, передавая вести соратникам. Джин всякий раз вспоминал тот неловкий вечер, когда слишком уж возбуждённо рассказывал Корнеллу о Максимилиане, — было стыдно, но Корнелл никак не показывал, что запомнил это. Он просто продолжал свою работу, и за это Джин был ему благодарен.

Джин передал Эриель слова Роберта Йоахима. Та кивнула. Сидя на стуле перед кипой бумаг, она выглядела решительно и внушительно.

— К нашей помолвке они уже доберутся до земель Баденов. Я заранее всё подготовлю. Я также известила несколько семей, симпатизирующих нам, поблизости от маркграфа. А вот список товаров, поступивших недавно к Роберту Йоахиму. Они были отравлены.

— Наверняка предназначались для императора?

— Возможно. Но количество довольно большое. Не настолько, чтобы вызвать подозрения на таможне, но всё же — заказывали их не раз. Как бы там ни было, будь осторожен с едой, ладно?

Джин кивнул и бережно взял у неё список. Позже он мог послужить отличным доказательством в обвинении герцога в убийстве императора. Он сложил бумагу и убрал в карман, когда вдруг услышал, как Корнелл прокашлялся.

— У вас до церемонии осталось совсем немного, а вы только и делаете, что работаете. Я слышал, вы просили архиепископа выступить с речью, но кто займётся платьем, цветами, персоналом, списком приглашённых?

— Поручили это дворецкому и слугам. Список — просто сложим мои и её контакты. В конце концов, это не брак, а всего лишь помолвка, так что будет всё скромно. Да и для будущего, думаю, так будет лучше.

Помолвка была частью стратегии, и Джин рассчитывал, что пройдёт она как можно незаметнее. Как пойдут дела потом — неизвестно, но расставание выглядело бы естественным шагом. Так для Эриель будет лучше.

— Слышал, Корнелл? Джин, похоже, не в восторге от того, что его связывают со мной. Иногда я скучаю по тому Джину, который в письмах чуть не плакал, говоря, как хочет меня увидеть.

— Это не так, леди Эриель.

Лицо у него слегка покраснело. В последнее время Эриель всё чаще дразнила Джина, задевая его именно этим. Ей, видимо, казалось забавным, что тот самый Джин, который в письмах готов был хоть на коленях умолять о свадьбе, теперь, когда помолвка стала реальностью, всё больше говорит о возможном разрыве или о будущем.

— Если вы этого пожелаете, мы можем пожениться в любой момент. Просто я подумал, вдруг позже у вас появится кто-то, кто действительно вам дорог… Я хотел бы, чтобы вы были осторожны.

Он произнёс это, отмахиваясь, но всё равно прозвучало как оправдание. Почему — он и сам не знал. Эриель вдруг рассмеялась звонко и легко.

— Свадьба мне не нужна. Выходить замуж за мужчину, который использует верность как прикрытие для своей любви к другой, — не то, чего я хочу. Но всё равно спасибо, Джин, за заботу.

Говорила она мягко, но смысл слов был весомым. Джин поспешно возразил — подобный разговор у них уже был раньше.

— О какой любви к другой вы говорите, леди? Единственная, кто в моём сердце — это вы.

Но Эриель словно и не слушала. Она встала с кресла, посмотрела на Корнелла и бодро сказала:

— Ну, кто знает? В любом случае, мне пора — нужно примерить платье для помолвки. Вы двое поговорите пока.

При этих словах она ненадолго поморщилась, и Джин выдавил неловкую улыбку. Он знал, насколько она ненавидит стягивать себя корсетом и натягивать платье — совсем недавно узнал. Вскоре дверь закрылась, и в комнате повисла тишина. Джин почувствовал на себе жгучий взгляд Корнелла.

— Господин Джин.

В его голосе звучала осторожность. Было нетрудно догадаться, о чём он тревожится. Джин опустился в кресло, на котором до этого сидела Эриель. Корнелл смотрел на него с беспокойством. Джин произнёс почти шёпотом:

— Не смотри на меня так. Просто... пока не привык.

— …

— Глупо, правда? Верить в нечто без всяких доказательств. …Иногда мне кажется, будто я птенец, только что вылупившийся из яйца. Увидел первого встречного — и решил, что это моя мать…

Он провёл рукой по лицу. Вздохнул. Будто кто-то вытащил его из сладкой, затянувшейся иллюзии, и теперь даже реальность казалась туманной. Он тёр лицо, надавливал на глаза, словно надеялся вытолкнуть это чувство — но оно не уходило. И каждый раз в такие моменты в сознании мерцал чей-то образ… призрачный, неуловимый, упрямо следовавший за его мыслями.

— Я не хотел вас упрекнуть. Просто… я подумал, вам может быть трудно. Ведь когда вы говорили со мной, были так уверены. Я представлял, что как бы всё ни обернулось, на душе у вас не будет спокойно. Только вот…

Корнелл говорил спокойно. Затем он ненадолго замолчал — собирался задать непростой, деликатный вопрос. И наконец произнёс:

— Простите за прямоту… но леди Эриель — она вам не по сердцу? Возможно, вы чувствуете, что она не соответствует тому образу, который вы носили в себе?

— …Это не так, — ответил Джин, словно с болью. Это было нелепое недоразумение, но он не мог сказать, что Корнелл неправ, думая так. Он и сам знал: всё дело в его поведении. Даже Эриель не раз указывала на это — пусть и в шутку.

— Она — удивительная женщина. Даже если бы она была просто Маленькой жемчужиной, этого уже было бы достаточно. Но леди Эриель — гораздо больше. Я знаю это. Уважаю её. Это не тот человек, о котором можно говорить — «подходит мне» или «не подходит».

— Возможно, та, что была в вашем сердце раньше… казалась вам ещё более выдающейся?

Слова Корнелла звучали осторожно, но в них не было неуверенности. Он явно считал это важным. Однако для Джина такой поворот был слишком абсурдным. Он только усмехнулся — глухо, зло.

— Ещё более выдающейся?

Слова сами собой вышли с насмешкой. Будто раздражение вырвалось наружу в этой интонации.

— Эта развратная тварь? Тот сумасшедший наследник, которому плевать не только на судьбу Империи, но даже на собственную честь и достоинство?

— …

— Корнелл. Да, мне сложно привыкнуть к леди Эриель. Но прошу, не смей… не смей сравнивать её с тем мерзавцем. Он…

Но договорить он не смог. Губы Джина беззвучно шевельнулись, но слов не нашлось. В голове всплыло лишь одно — лицо Максимилиана, освещённое солнцем. Сумасшедший. Джин сжал это слово внутри себя, будто хотел раздавить. Но в этот раз это определение касалось уже не Максимилиана. Оно было про него самого. Даже сейчас, оказавшись в такой ситуации, он вспоминал именно это лицо. Как безумец.

— Простите, если обидел, — произнёс Корнелл тихо.

Он не был виноват. Джин это знал, но всё равно не сказал. Не смог.

— Просто я беспокоюсь, — продолжил Корнелл, — вдруг, если вы не соберётесь с мыслями, это приведёт к ошибке. Только поэтому я сказал то, что сказал. Прошу, не сердитесь.

— …Такого не будет. Просто… я немного зол. На самого себя, — выдавил Джин.

— Понимаю. Тогда пока оставим это в секрете. Уикхэм, Шантель и остальные спутались бы, и ни к чему им лишняя путаница, — мягко ответил Корнелл.

— Спасибо, — хрипло отозвался Джин, словно с трудом выговаривая слова.

Корнелл лишь пожал плечами и начал собираться. Прежде чем уйти, он обернулся:

— Завтра трактир снова будет открыт.

Это означало: будет встреча. Джин кивнул. В прошлый раз он сам сказал, что хочет поговорить с Шантель, но тогда так и не пришёл. Пошёл к Эриель.

Передав слова, Корнелл вышел и вскоре исчез из виду. Возможно, из-за своей работы осведомителя, он был на редкость хорош в том, чтобы затеряться в толпе.

Оставшись один, Джин вернулся в комнату и опустился на стул, будто ноги подломились. Голова разламывалась.

Он мечтал о выпивке. Последнее время всё было именно так. Какое-то бесформенное чувство будто жгло его изнутри. Даже когда заманивал герцога Роберта в ловушку — он будто был не в себе. И с Эриель тоже — ни покоя, ни уверенности.

Причиной была не только растерянность, не только стыд или неловкость. Всё это сидело гораздо глубже. Джин снова и снова проводил ладонью по лицу. Он не понимал самого себя.

Если бы Максимилиан не оказался Маленькой жемчужиной — всё это давно бы кончилось. Он и сам прекрасно знал, что у него не было никаких доказательств. Всё начиналось с "а вдруг" и должно было там же и закончиться. Он должен был просто забыть. Но всё оказалось не так. Это "а вдруг" неожиданно затрясло всё внутри. Какая-то необъяснимая, иррациональная обида поднимала голову. Он злился на то, что Маленькой жемчужиной оказался не Максимилиан.

Почему не ты? — этот вопрос всё чаще всплывал в голове, и Джин с трудом его подавлял. Единственное, что он мог делать — вновь и вновь вспоминать низость и подлость Максимилиана. Как будто это хоть как-то помогало.

Но всякий раз, когда он думал об этом, перед глазами вставал тот — сидящий в полумраке, особенно бледный, с невыразительным лицом, как будто нарисованным углём. И каждый раз этот образ возвращался, будто сломанная пластинка.

«Весь день только об этом и думал — когда ты меня заметишь.»

А сверху, словно припев, наслаивался голос Максимилиана — тогда, когда он будто бредил:

«Это всё, о чём я мог думать. Глупо до безобразия.»

Эти слова, похожие на признание в любви, всплывали всё чаще. Слишком часто. С пугающей силой.

Мольберт стоял там, где было светло. На нём был закреплён холст, а под подставкой виднелись человеческие ноги. В открытое окно врывался ветер, поднимал занавеску, шевелил чьи-то волосы. Волосы были цвета вина, налитого в стеклянный бокал. Джин поднял голову.

— Джин.

Он знал, в какой день это было. Тот день, когда, наблюдая, как принц рисует, Джин поднялся с места. День, когда музыка бала стихла, и казалось, что во всём императорском дворце остались только они вдвоём. День, когда их тела переплелись в танце и, проснувшись из сладкого сна, он остался один.

— Мой Монтеспан.

Он знал, что в тот день тот человек этого не говорил. Тем более смешно, что именно это вспоминается.

— Проснулся?

Разве осталась хоть одна причина, по которой он должен всплывать в памяти?

— Джин.

Сон растаял, как дым. Всё равно это был лишь лёгкий полудрём. Джин медленно поднял веки. Он задремал, сидя у стойки в трактире Корнелла, куда пришёл раньше запланированного. Перед ним только что с мороза зашёл Уикхэм, щёки того порозовели от холода.

— Устал?

— …Немного разморило. На улице слишком холодно, а здесь — слишком тепло.

Похоже, по нему не было видно, что он видел сон. И слава богу. Джин провёл рукой по уголкам глаз. Так и должно быть. Лучше не быть так глубоко и крепко захваченным воспоминанием. Всё равно это то, что следовало бы стереть. Он пару раз похлопал себя по щекам, прогоняя остатки дремоты. Тем временем его товарищи один за другим входили в трактир.

— Ну что, сосредоточьтесь все.

Они собрались за длинным столом, плотной группой. Корнелл принёс напитки, рассчитав на всех. Хотя это и называлось собранием товарищей, здесь были только члены штаба, около двадцати человек. Как всегда, ведущим был Уикхэм.

— Армия герцога начала действовать так, как мы хотели. Большая часть двинулась к южной границе. В другие районы тоже отправили отряды, но на севере горный хребет, и он не представляет угрозы, а на востоке и западе численность мала. Главное, что уже к концу этой недели закончится самый лютый мороз. Нам всё чаще сообщают, что поверхность реки то тает, то снова замерзает.

По комнате прокатился одобрительный гул. Послышался и свист в сторону Уикхэма, поднявшего бокал. Джин посмотрел на лица воодушевлённых товарищей. Щёки у них пылали.

— А лучшее — как я уже говорил, — это то, что та самая Маленькая жемчужина, которую наш товарищ Джин так страстно искал, оказалась дочерью пограничного наместника на юге! Изначально благородная особа, всегда сочувствующая нашему делу. Благодаря ей солдаты герцога, отправленные к южной границе, больше не смогут ступить на землю столицы… живыми. Понимаете, что это значит?

Прозвучал гул одобрения. Подняв боевой дух до предела, Уикхэм передал слово дальше — Джину. В одно мгновение все взгляды обратились к нему. Джин тихо усмехнулся.

— Все вы отлично поработали.

Начало было положено. Все взгляды, устремлённые к нему, ярко сверкали. Джин развернул длинную карту, заранее подготовленную. На ней отчётливо был изображён Йоахим. Он указал кончиком указки на южную границу.

— Армия герцога прибудет сюда через несколько дней. Как только откроются ворота крепости, они покинут замок маркграфа Бадена и разместятся в приграничной зоне, ожидая нашего сигнала. Хотя, конечно, это будет не тот сигнал, на который они рассчитывали.

На его слова откликнулся лёгкий смех. Джин провёл указкой дальше.

— В Бадене выбрали момент для атаки, когда армия, застрявшая из-за тающего льда, наконец переберётся через реку и войдёт в крепость. К тому моменту в столице всё должно быть уже решено. Те из солдат великого герцога Роберта, что остались в столице, присоединятся к наследному принцу.

Кончик его указки остановился на Императорском дворце, стоящем на краю столицы. Уикхэм убрал верхний лист бумаги, и под ним оказался чертёж здания. Уже знакомая структура. Джин невольно запнулся. Он чуть приоткрыл рот, а затем договорил:

— …Это не значит, что мы будем их охранять.

И лишь после этих слов в голову ударило воспоминание. В первый раз, когда он оказался в одной постели с Максимилианом, ему в голову пришла одна мысль. Он тогда обнял его и дал себе клятву: всё это — лишь ради того, чтобы однажды отрубить тебе голову.

— Наследного принца уничтожит армия герцога. До того момента будет достаточно просто имитировать охрану дворца. Можно поджечь здание, а если понадобится — убивать. Главное — не выбиваться из общего ритма великого герцога. После этого мы максимально быстро займём позиции в тылу его армии.

Значит, хоть и пришлось сделать круг — он всё равно вернулся туда, куда должен был.

— А после смерти наследного принца…

Нет, он не сможет собственноручно перерезать эту тонкую шею.

— Все, кто останется в Императорском дворце, будут уничтожены. Этому миру хватит и нас в роли свидетелей истории.

Раздался оглушительный рёв. Это было почти опасно — настолько громко, но ни Джин, ни Уикхэм не стали его останавливать. Вскоре товарищи, подняв кружки с пивом, снова запели песню, что сочинили ранее. В ней раз за разом повторялась строка: Сучка Йоахима, Максимилиан. Весёлая, быстрая мелодия подхватывала каждый куплет.

— Когда день действия? — спросил кто-то посреди всего этого.

В трактире на миг воцарилась тишина. Джин ответил негромко:

— Говорят, большие дела хорошо начинать после торжества.

На его фразу, прозвучавшую почти как размышление вслух, несколько пар глаз одновременно моргнули. Улыбнувшись этой реакции, Джин поставил точку:

— На следующий день после помолвки Баденов и Эрхартов мы откроем новый мир.

Глава 5

Ответ от Роберта Йоахима пришёл почти мгновенно, стоило только передать ему намерения. Он написал, что если помолвка будет отложена, это создаст лишние трудности — так что действовать придётся уже после начала церемонии. Получивший это письмо Джин сжёг его над пламенем свечи и развеял пепел по воздуху.

После этого в столице начали ходить слухи, что император идёт на поправку. В этом, без сомнения, чувствовалась рука герцога, но наследный принц, тот, кто лучше всех знал правду, никак не отреагировал. В последнее время он и вовсе почти не покидал пределы дворца. С тех пор как Джин столкнулся с ним в соборе, можно было пересчитать по пальцам случаи, когда тот показывался на публике. Ходили слухи, что он даже перестал звать к себе младшего виконта Палатина, которого раньше якобы очень баловал, и теперь просто сидит в своей комнате, рисуя.

— Бал-маскарад… вы об этом? — переспросил Джин.

— В столице он проводится каждый год, не так ли? Я не люблю светские приёмы, потому и не поднималась сюда раньше, но этот бал… Хотелось бы хоть раз побывать.

За это время Джин немного сблизился с Эриель. Отчасти из-за подготовки, что требовала много совместной работы, отчасти — потому что взгляды и ценности у них оказались схожими. Раньше, сравнивая её с Жемчужиной из своих воспоминаний, он чувствовал странное несоответствие — но с течением времени оно медленно рассеялось. Он начал ощущать, будто у него появилась настоящая подруга. Правда, подруга, которая порой просила о весьма спорных вещах. Джин только растерянно улыбнулся.

— Это ведь слишком заметное мероприятие…

— По плану, как раз в этот день начнётся национальный траур. Кто запомнит какой-то там маскарад?

— …Этот бал начали проводить совсем недавно, как ежегодное событие.

— Вот именно потому я и хочу туда. Говорят, он всегда собирает восторженные голоса. И к тому же — разве не идеальный повод, чтобы наши товарищи могли передать новости?

С такими аргументами было трудно спорить. Джин снова выдал нерешительную, смущённую улыбку. Они обсуждали банкет по случаю помолвки. Эриель села на край стола.

— Или у тебя есть какая-то другая причина быть против?

На ней были узкие кожаные штаны — казалось, будто она собралась на охоту. Джин смотрел на свою невесту. Та, хоть и улыбалась, выглядела вполне решительно. Она не из тех, кто легко уступает.

— …Нет. Вовсе нет.

Даже если бы и был подходящий момент, победить Эриель было бы невозможно. А уж если она и есть та самая Жемчужина — то, вероятно, так будет всегда.

— Скажу, чтобы начали подготовку. И добавим это в текст приглашения.

Но несмотря на это, мысль о бале-маскараде ему не нравилась. Не потому, что он не считал его уместным для единственного в жизни торжества. Просто с этим были связаны воспоминания, от которых он пытался избавиться. Как стая рыб, выпрыгивающих из воды — он отмахивался от них веслом. В настоящем, где всё изменилось, те воспоминания больше не имели смысла.

— Хорошо. Ах да, я слышала, Шантель Франсис говорила о поддержке церкви. От Баденов мы тоже пообещали немного помощи.

И всё же, такие воспоминания нападали внезапно, в самые неожиданные моменты. Он и не заметил, как столько всего успело произойти. Джин кивнул. Кажется, где-то неподалёку проехала повозка — он быстро отвёл взгляд. Перед ним была Эриель, что негромко постукивала каблуком по столу. Сознание немного прояснилось.

— …Эриель.

Он тихо позвал свою невесту. Та, склонившаяся над бумагами и чем-то занятая, подняла голову. Их взгляды встретились.

— Спасибо тебе.

Эриель не скрыла своего удивления. На её лице читался вопрос: с чего вдруг такие слова? Но Джин продолжил, совершенно спокойно:

— За то, что появилась в моей жизни.

Эриель не ответила. Просто смотрела на него с непонятным выражением. И Джин тоже больше ничего не сказал. Некоторое время тишина стояла между ними.

— Я сам отправлю приглашение королевской семье.

Спустя довольно долгую паузу, произнёс он. Эриель, будто оценивая его настрой, посмотрела внимательно, а затем без колебаний вручила ему одно из приглашений. Тем же вечером Джин направил его во дворец и в герцогскую резиденцию. Приглашения были адресованы Максимилиану Йоахиму и Роберту Йоахиму.

Всё постепенно затихало. Джин смотрел в зеркало и думал. Парадный костюм, сшитый тем самым портным, к которому он всегда обращался, оказался немного великоват. Видимо, за это время он немного похудел — наверное, потому что плохо спал по ночам. Джин провёл рукой по щеке — он только что побрился. К счастью, за последние несколько дней сны к нему не приходили, так что и лицо выглядело неплохо. Самое то для главного героя церемонии.

— Милорд.

Церемонию решили провести в поместье герцога Эрхарта. Герцог и эрцгерцог по очереди скажут пару слов с поздравлениями. Из-за болезни маркграфа его место временно занял эрцгерцог.

— Пора выходить.

День был важный. Не из-за помолвки, а потому что именно сегодня, во время этой церемонии, в императорском дворце должно было случиться то, что изменит всё. Сегодня должен был умереть император. Джин в голове раз за разом прокручивал план. Всё выглядело безупречно. Солдаты в городе должны были занять позиции неподалёку от дворян, поддерживающих эрцгерцога. Если не возникнет неожиданностей, всё пройдёт успешно.

Он не чувствовал того напряжения, что обычно сопровождает большие события. Наоборот, душевная буря последних дней наконец стихла. Мысли и воспоминания оседали, словно камни на морское дно. Гнев, предательство, стыд, смятение — всё это исчезло. Он был похож на человека, который только что перенёс тяжёлую операцию и начал восстанавливаться. С каждым днём память и чувства становились всё слабее, и даже то тяжёлое чувство, которое сжимало его сердце, казалось, было лишь иллюзией.

— Входит герцог Джин Эрхарт!

Теперь эта боль больше не возвращалась. Казалось, будто кто-то просто выключил его сердце. Оно и не билось особо. На смену пришло безразличие. Временами Джин ловил себя на мысли, что если бы не союзники, он бы, возможно, всё бросил.

— Входит леди Эриель Баден!

После всего он хотел уйти из политики. Не то чтобы покончить с этим навсегда, но по крайней мере держаться подальше от императорского дворца. Это место было слишком мрачным. Там, где попадал солнечный свет, стояли мольберт и картины, а где было темно — там были люди. Заклятие, в которое он угодил, было слишком коварным. Желание революции всё чаще уступало усталости от всего этого.

Джин взял Эриель за руку и вышел на возвышение. Поскольку это была не полноценная свадьба, обряд с клятвами не проводился. Сначала выступил герцог Эрхарт — заметно нервничая, впервые за долгое время оказавшись перед публикой. А затем эрцгерцог — уверенно, как опытный оратор. Джин надел Эриель кольцо на палец, затем обернулся к собравшимся. Под люстрой, освещающей зал в поместье Эрхартов, стояли знакомые лица. Рыжих волос он не заметил. Джин поднял бокал шампанского.

— Благодарю всех, кто нашёл время сегодня быть с нами. Сегодня для Баденов и Эрхартов — день славы. Два древних рода соединяют свою историю и традиции.

С этими словами зазвонил колокол — он возвещал полдень. Видимо, в этот момент в императорском дворце умирал старый, изживший своё властитель. К моменту окончания приёма должно было прийти послание. Джин встретился взглядом с Эриель — она едва заметно кивнула.

— Спасибо за все ваши пожелания и благословения.

Наступало время финала.

— Прошу всех наслаждаться этим вечером.

Как в последний раз. Он проглотил последние слова вместе с глотком шампанского. Музыка сменилась. Джин краем глаза заметил, как Эриель с воодушевлением поспешила наверх, и сам тоже направился в свою комнату. Приём прошёл — теперь можно было отдохнуть.

Придворный слуга заранее подготовил белую маску, которая только скрывала лицо. Джин, сидя на месте, надел её так, будто она была просто положена. Человек, кажется, был одним из тех, кто предпочитал не разгуливать в маске — в зале было больше людей, чем на самом празднике, и весь дом с садом казался переполненным. Это можно было понять: союзники пришли, а также и те аристократы, которые просто хотели насладиться этим временем. Джин сидел в саду, курил табак, сматывая его в трубку. Он не испытывал волнения, лишь ждал новостей.

Первым, возможно, заметит Максимиан. Или, может быть, Монтеспан? Так как забота о здоровье лежала на наложнице, скорее всего, второе. К тому же, если это был тот самый императорский принц, то он наверняка продолжал рисовать, не обращая внимания на события. Пока не поступит известие о смерти…

— Эй, сэр.

Тот момент, когда его мысли вернулись к Максимиану, кто-то позвал его. Джин вздрогнул и поднял голову. Мужчина в маске, скрывавшей своё лицо, подошел совсем близко. Он достал сигарету изо рта.

— Не могли бы вы одолжить сигарету нам с этой дамой? Если вам не трудно.

В его руке была ещё одна маска — чёрная, овальной формы, сделанная из бархатной ткани. Джин молча протянул табак. Мужчина с энтузиазмом сел рядом и заставил своего спутника сесть возле него. Джин посмотрел в их сторону, но вскоре отвёл взгляд.

— Ну, давайте, курите. А то, слышал, вы даже танцевать не хотите, и слова не говорите.

Мужчина продолжал бубнить, пока не поджёг спичку и не начал курить. Однако его партнёр по-прежнему не двигался. Тот был в плаще, и трудно было сказать, кто это — мужчина или женщина. Когда взгляды герцога и незнакомца встретились, мужчина пожал плечами, как будто говоря, что это неприятная ситуация. Он снова взглянул на молчаливого спутника и попытался ещё раз вежливо к нему обратиться, но не получив ответа, его раздражение стало очевидным.

— Кажется, ваш партнёр не в настроении, да?

Когда Джин наконец произнёс это, мужчина уже закончил курить. Его спутник, одетый в чёрную маску, резко поднял голову. Мужчина пробормотал несколько ругательств и быстро ушёл, явно уже немного пьяный.

— В таких местах лучше чётко выражать свои мысли.

Джин высыпал пепел и сломал сигарету.

— Даже в самый лучший день всегда есть те, кто скрывает своё низкое нутро за масками.

Ответа не последовало. Джин невольно оглядел своего собеседника. Чёрная маска, которую тот носил, была типа моретты, обычно используемой женщинами. Мужчина, что их покинул, назвал своего спутника дамой, вероятно, по этой причине. Но теперь, когда Джин снова взглянул на собеседника, понял, что тот, судя по росту и сложению, вполне мог быть мужчиной. Несмотря на чёрную мантию, скрыть силуэт было невозможно.

Не заметил ли собеседник его взгляд? Тот в свою очередь тоже пристально смотрел на него, несмотря на маску, и Джин почувствовал, как его горло стало сухим. Взгляд был странно знакомым… настолько внимательным и детализированным, будто кто-то изучал его, осторожно касаясь каждого кусочка тела. Как будто…

— Подождите.

Как будто собеседник собирался нарисовать модель, что сидела перед ним.

Когда он протянул руку, собеседник быстро встал. Под мантией мелькнула белая рука. Тот поклонился и, не глядя, быстро удалился. У Джина не было времени размышлять, он тут же вскочил и последовал за ним. Мужчина, казалось, убегал, как будто что-то преследовало его. Он двигался, размахивая руками, как будто пытался избежать чего-то, а не просто найти выход.

Джин поспешно двигался за ним, стараясь не потерять из виду. Толпа то скрывала, то открывала его силуэт, и несколько раз они сталкивались с людьми, но боль не ощущалась. Мужчина быстро двигался, иногда спотыкаясь, но всё равно продолжал двигаться вперёд, как будто намеревался выйти наружу. Джин осмотрелся. Иногда кто-то украдкой смотрел в их сторону, вероятно, это были сторонники революции или люди, работающие в доме. Герцог понимал, что его поведение могло вызвать беспокойство, но его тело не слушалось. Всё было, как во сне. Почувствовал себя, как наркоман, который знает, что его ждет смерть, но всё равно продолжает принимать яд.

Он продолжал двигаться. Мужчина направлялся к противоположной стороне сада, где находился амбар на краю поместья. Джин знал короткую тропинку, которая вела туда. Он пробирался через толпу людей, не замечая боли от столкновений с ними.

Он слышал, как кто-то издалека произнёс его имя, — "Джин?" — это была, вероятно, Эриель, но Джин не мог остановиться. Он стремился через поместье, в сторону задней двери, откуда был выход прямо к конюшне. Оттуда он мог поймать преследуемого, если тот обойдёт.

Его дыхание становилось всё более тяжёлым. Когда он подошёл к задней двери, он уже был покрыт лёгким потом. Без колебаний открыл дверь и запер её за собой. Но никого не было. Мгновенно сердце сжалось от волнения. Может, он сюда зашёл? В этот момент…

— Ах!

Джин сразу понял, что собеседник был прямо перед ним. Он не успел подумать, как мгновенно заблокировал путь человеку, который, казалось, был в состоянии замешательства. Когда он схватил его за запястье, тот издал удивлённый звук, а из его дыхания исходил ментоловый запах, как будто он только что выпил свежего воздуха. Его дыхание было тяжёлым, и Джин почувствовал, как его собственное становится таким же. К счастью, вокруг не было никого, кто мог бы помешать.

— Следуйте за мной, — тихо сказал Джин, не отпуская его.

Собеседник, на мгновение опешив, немного ослабил хватку. Его маска, которую он не успел поправить, слегка сползла, и Джин заметил, как он начал отступать, сидя на краю кровати в комнате для работников конюшни. Джин подошёл к нему, словно загоняя его в угол, пока его затылок не столкнулся с уголком стены. Мужчина тихо застонал.

— Зачем ты пришёл? — резко спросил Джин.

Ответа не последовало. Кожа собеседника была холодной на ощупь. Джин слегка приподнял уголок своих губ.

— Ты, наверное, ожидал, что я буду ждать, когда ты сам меня найдешь? — продолжил он, но на этот раз голос был не таким холодным.

Мужчина всё ещё молчал. Джин закричал:

— Ответь!

Его голос был настолько грубым и агрессивным, что Джин сам даже испугался. Это уже не было человеческим криком. Это был вопль, похожий на рычание животного. Почему он кричит? Почему такая агрессия? Это всё было давно забыто. Сложно было понять, почему он так реагирует. Просто это не имело смысла. И всё, что могло бы его остановить, — просто пройти мимо. Игнорировать и пройти мимо…

И в тот момент раздался смех или, скорее, вздох. Маска слегка пошевелилась. Собеседник поднял руку и слегка поправил её. Когда маска наклонилась вбок, стало видно бледную кожу.

— Тот, кто прислал приглашение, это ты.

Он приоткрыл правый глаз и произнёс слова. Это было не совсем ложью, но и не правдой. Джин раздражённо ответил:

— Это всего лишь формальность. Ты ведь знал об этом.

— Так что теперь? Ты собираешься осуждать гостя, который ответил на формальность? — ответил тот, тяжело дыша, как будто всё ещё бежит. Его голос был немного дрожащим, чего обычно не случалось.

Джин не ослабил хватки.

— Наверное, ты был очень любопытен относительно моей помолвки.

Он не знал, почему был так зол. Гнев. Презрение. Это чувство предательства, которое не оставляло его после того, как его выгнали из комнаты Максимилиана. Это чувство, которое не поддаётся разумному объяснению.

— Ты делаешь вид, что не должен был интересоваться этим. Ты, наверное, надеялся, что не появишься.

Слова Максимилиана в церкве, хотя и звучали жестоко, но были правдой. Это было моё заблуждение. Всё, что осталось, это сожаление о том, что наш договор с этим человеком завершён. Его исчезновение не оставило даже сожалений. Если жемчуг маленький, его можно оставить; если он слишком велик — выбросить. Я всегда так и думал, когда решал взять его в свои руки.

— …Да.

Я всегда так и думал…

— Ты не должен был появляться.

Слёзы, как капли воды, упали с правого глаза.

Мгновение, и я увидел, как лицо собеседника размазалось в туманном видении. Я не мог сказать ни слова, только держал Максимилиана, ловя его взгляд. Он, казалось, был удивлён, но не мог произнести ни слова.

— Ты не должен был быть видимым для моих глаз! — Джин почти что рычал, держа его за плечи. Он стиснул губы. Казалось, кто-то крепко сжал сердце, на что то сжалось в груди, а затем отпустило, повторяя это движение.

За это время маска медленно падала, как разрушенная крепость, оставляя за собой гладкое лицо, как отполированное жемчужное изделие. Его волосы, скрытые под покрывалом, давно уже обнажились, и теперь Джин мог видеть его красные волосы.

— Максимилиан, — Джин прошептал, словно это был стон.

— Чёрт...

Маленький жемчуг можно оставить, а если он окажется ненужным, выбросить. Я так думал с самого начала. Этот человек был даже более низшим, чем те, кто ходят по улицам и ничем не выделяются. Он не обладал никакой царственной грацией, наоборот, казался настоящим подлецом. Он всегда говорил о искусстве, а сам за кулисами искал слабости людей, чтобы воспользоваться ими. Были моменты, когда он удивлял меня, но разве это делает его великим?

— Максимилиан.

…Но среди всего, что я когда-либо имел, он был самым прекрасным.

— Максимилиан…

Я не хотел признавать истину, но на самом деле я знал, почему так легко поверил, что он был Маленькой жемчужиной. Я хотел этого. Если бы не было этого желания, я не смог бы признать, что этот принц, который раньше дразнил меня в саду, поджидая меня, чтобы насмешничать, тот самый, кто приказывал мне раздеваться и ложиться на кровать, как раз в тот момент стал мне дорог.

— С самого начала я не собирался забираться в твою постель.

Джин хотел бы так думать. Тогда этим чувствам было бы оправдание.

— С самого начала.

Йоахим, Максимилиан.

Когда я услышал это имя, мягко катящееся по его губам, я сразу понял, что оно красиво. Его грациозные жесты, утончённый голос, лёгкий смех, который не был ни натянутым, ни неестественным — всё это казалось мне слишком благородным. Эти выражения не вязались с его революционными лозунгами, но они доминировали в моих мыслях. Он был другого происхождения. Это было видно.

— Ты развлекался с ничтожествами?

— ….

— Да. Я сам возлагаю ожидания, сам же разочаровываюсь, а потом ты смеёшься, видя, как я бегу за тобой. Это должно быть забавно.

Я чувствовал, как в голосе кипит ярость. Даже теперь я не мог понять, на что я злился. Это чувство тревоги, возникающее после того, как человек разрушает твою спокойную душу, ненавидеть его было естественно. И меня раздражала мысль о том, что я безвольно следую за ним, как главный герой притчи, ведомый дьявольским обманом, хотя я знал, что это опасно.

— …Джин.

Однако в то же время, странная радость пришла ко мне.

— Не злись так сильно, хорошо?

Эта радость, что он снова посмотрел на меня, что он говорил со мной, что он реагировал, что он был жив. В этот момент я почувствовал, что сам факт его существования был для меня благословением. И как будто всё, что я сдерживал в себе, все эти проклятия, исчезали. Чувство мести, избегание, чувство вины и долга перед Эриель — всё это разрушалось, словно несущественные стены, под весом чувства, которое теперь переполняло меня.

Дьявол шептал.

— Я просто… хотел увидеть тебя.

Это действительно было отвратительное признание. Но Джин проглотил эти слова, как ядовитый кубок. Это было чувство восторга, которое вело его прямо в ад. Джин прижался губами к губам собеседника. И снова вкус был знаком: вкус запретного плода, словно обе стороны добра и зла переплелись в одном мгновении.

Глава 6

Шелест одежды звучал, как смех детей. Тело Максимилиана, скрытое под мантией, оставалось таким же холодным, но Джин не обращал на это внимания и обнял его. Тепло не отпускало, и он лишь раскрывал губы, чтобы влить в него все, что так хотелось сказать.

— С ума сошел.

Отделив их тела с усилием, Максимилиан пробормотал. Это было редкое явление — он выглядел растерянным.

— Сегодня твоя помолвка. Мы в поместье Эрхартов.

Он наклонил голову вбок, закрыв губы, и произнес. Эти слова казались слишком банальными для него. Джин усмехнулся. Он схватил его гладкий подбородок и вновь приблизил к себе.

— И что с того?

И прежде чем Максимилиан услышал ответ, Джин прикрыл его рот рукой. Если вы целуете другого человека долго и сильно, как будто надавливая на его губы, он в конце концов слегка приоткроет рот. Джин просунул язык внутрь. Губы Максимилиана были такими же мягкими, как его кожа. Она игриво потер внутреннюю часть щеки и пососал язык Максимилиана, который высунулся в ответ, не причиняя боли. Время от времени принц всхлипывал. Каждый раз Джин убирал языком потёкшие слюнки.

— Максимилиан.

Джин без колебаний опустил губы. Затем он также без колебаний укусил наследного принца за шею. Вкус был сладкий.

— Ты думаешь, я в своем уме?

Слова были грубыми, без учета уважения и вежливости. Джин прижался к Максимилиану так, словно родился с ним единым целым. Как будто пытается почувствовать его дыхание.

— Ты действительно думаешь, что человек, который гоняется за тобой в этот день, злится, плачет и любит, может быть в своем уме?

У Максимилиана всегда был один и тот же запах. Это был аромат, который овладел Джином. Теперь он не мог сказать, действительно ли этот запах исходил от пальто, которое ему подарила Маленькая жемчужина, или Джин просто повторял его в собственном сознании снова и снова, и даже если бы он мог сказать наверняка, это не имело значения. Это был уже не драгоценный аромат, а всего лишь воспоминание.

— Тот, кто любит такого человека, как ты...

Максимилиан лежал на кровати, его верхняя часть тела была приподнята горизонтально, ноги свисали с изножья постели. Джин расположился между его ног и задрал рубашку. Обнажились его подтянутый живот и впалый пупок. Он осторожно поцеловал его.

— Как я могу быть в здравом уме?

Эти слова его порадовали?

Максимилиан вздрогнул. Джин снова начал целовать, поднимаясь от живота до губ партнера быстрее. Языки вновь сплелись. Джин почувствовал, как Максимилиан протянул руку и начал его ощупывать. Это были вопрошающие прикосновения. Больше отчаянные, чем эротические. Джин почувствовал руки, обнявшие его за спину, и опустил брюки партнера вниз.

Он касается обнаженной кожа. Температура тела Максимилиана была низкой, а ладонь Джина горячей, и казалось, будто принц вот-вот растает. Джин начал целовать, спускаясь от пупка. Это было осторожное движение, словно он спускался по высокой лестнице.

Губы обошли кожу под пупком к бокам, где выступали кости, внутреннюю часть бедер и область возле приподнятого полового органа. Реагируя на эти нежные ощущения, половой орган Максимилиана был наполовину возбужден.

Когда Джин поцеловал вокруг него, послышался тихий стон Максимилиана. Джин, словно ища лекарство, потянул блуждающие руки Максимилиана между своих бедер. Максимилиан быстро стянул с него одежду. Но это были всего лишь брюки. Джин опустился на колени и открыл рот между ногами партнера. Послышалось тяжелое дыхание.

— Даже на улице…

Он лизнул пах и коснулся яичек. Прежнее отвращение давно исчезло. Сейчас он был просто рад, что этот человек снова оказался в его объятиях.

— Разве это не то, чего не делают даже проститутки на улице? — Сдавленно простонал Максимилиан от накатывающего блаженства. Джин не ответил, лишь опустил язык. Рука, скользившая по головке Максимилиана, уже была влажной. Он лизнул вход языком и слегка раздвинул его пальцем. С каждым разом то, что он держал в руке, становилось все тверже. Джин прищурился, глядя на это. Он покраснел от жара. Пару раз скользнул своей влажной рукой по собственному члену. Большей прелюдии не требовалось.

— Ах…!

Он вошел твердым кончиком в податливую плоть. Максимилиан привычно принял Джина внутрь. Как всегда. Как только дырочка открылась, Джин без колебаний резко вошел до конца. Снизу послышался звук, который мог быть как выражением боли, так и наслаждения. Джин притянул ноги Максимилиана к себе. Соединение стало плотным и бесшовным. Прошло совсем немного времени, прежде чем внутри стало совсем мокро. Джин медленно выдохнул и низко зарычал:

— Палатин тоже так тебя обнимал?

В этот раз Максимилиан не ответил. Джин медленно вышел и снова резко вошел. Чувственность нарастала в такт этой скорости.

— Мэтт Гришем тоже?

Рука, державшая его ногу, с силой, словно собираясь вырвать кусок плоти, сжала ее, и только тогда последовала реакция. Максимилиан с слегка покрасневшим лицом ответил:

— А что, есть проблема?

На этот раздражающий ответ Джин резко двинул бедрами. Он намеренно вводил так сильно, чтобы слышался звук ударяющейся плоти в месте соединения, и Максимилиан слегка прикусил губу, после отпустил.

Джин наклонился и, словно хищник, срывающий плоть со своей добычи, завладел губами партнера. Он жадно сосал до красноты и яростно исследовал его рот языком, до удушья. Словно отвечая на это, Максимилиан сильнее сжал член внутри. Джин в ответ резко ударил принца по ягодицам. Затем снова вошел и снова, не переставая при этом целовать. В какой-то момент Максимилиан тоже, словно голодный, жадно исследовал губы и язык Джина. Непроглоченная слюна стекала, но обоим было все равно.

— Как только это закончится, — произнес Джин, едва оторвавшись от губ. Он тяжело дышал.

— Я пойду убивать Палатина и Гришема.

Ошеломляющее наслаждение хлынуло волной. Он прижался к партнеру и тряс бедрами, словно течный кобель. Максимилиан, ответно прижимавшийся ягодицами к члену Джина, казался таким же.

— Сколько бы их ни было, с кем ты спал. Когда я убью их всех, ты больше никогда не найдешь их члены, не так ли?

— Джин…, Джин, отпусти…, а?

Пока он так спросил, Джин сдерживал дрожащий от желания член принца. Ему очень нравилось, как Максимилиан извивался и прижимался к нему. Он закусил губу, сдерживая эякуляцию. Кончики пальцев, перекрывавших уретру Максимилиана, были влажными.

— Кто я для тебя? Максимин, кто я твой?

Он знал чувствительные места Максимилиана. Когда член плотно входил внутрь, нижняя часть головки касалась задней стенки. Место, где внутренняя стенка плотно сжималась, когда туда проникал палец. Джин медленно повернул бедра. Максимилиан впился зубами, но Джин не почувствовал боли. Он ждал ответа. Максимилиан выдохнул имя Джина, словно извергая его, но это был неправильный ответ. Вместо того чтобы указать на ошибку, Джин резко вошел глубже. Член Максимилиана, зажатый в его руке, казался набухшим до предела, с вздувшимися венами.

— Джин, мой, мой, ах, Джин, пожалуйста…

Он дергал ногами и тряс бедрами. Те мелко дрожали. И Джин был на пределе. Казалось, сперма вот-вот хлынет внутрь. Джин напряг пах. В голове закружилось. Но он ждал одного слова.

— Мой… мой Монтеспан…

Наконец Максимилиан произнес правильный ответ. Джин крепко обнял его. Холодная кожа Максимилиана наконец-то стала горячей. Мир перед глазами поплыл. Ощущение эякуляции и удовольствия нахлынули одновременно.

— Да. Не забывай.

Как только он отпустил его, принц крепко обнял и притянул его к себе. Джин ответил тем же. Сперма брызнула на живот, но им было все равно. Он тоже чувствовал, как разум на мгновение взлетает куда-то и падает обратно.

— Я буду с тобой в твой последний миг, — закончил Джин, восстановив дыхание. Он бессознательно двигал бедрами, проникая глубже в Максимилиана, словно желая выдавить и влить последнюю каплю оставшейся жидкости.

— …Ну и зверь. Только штаны снял, и уже этим занимаешься, — пробормотал Максимилиан спустя долгое время, словно очнувшись. В его голосе звучали колкие нотки, но Джину было все равно. Он поцеловал его в лоб.

— Не тебе говорить, кто стонал от удовольствия, сплетаясь со зверем.

Джин помог сесть Максимилиану, чьи ноги слегка дрожали из-за сильного напряжения мышц. Он помог ему одеться, поправил одежду и оставил легкие поцелуи на макушке, мочке уха, лбу и переносице. Это были настойчивые поцелуи, настолько, что Максимилиан застонал, закрывая лицо руками. Наконец, словно сдавшись, он тяжело вздохнул.

— Да какая разница, герцог Эрхарт. Ну да, после такого бурного занятия в день помолвки ты хотя бы отвезешь меня во дворец, верно?

Джин тем временем оделся и смотрел в окно. За окном здания для слуг виднелись крошечные фигурки людей. Они выходили из особняка. Должно быть, их оповестили. Джин бросил взгляд на Максимилиана. Его прекрасный наследный принц с его характерным бледным лицом сидел с закрытыми глазами. Он выглядел измученным.

— …У вас нездоровый цвет лица.

Скоро во всех соборах столицы зазвонят колокола, оповещая о национальном трауре. Джин, так и не услышавший известия о смерти императора, опустился на колени перед уставшим человеком. И посмотрел на него снизу вверх. Тот смотрел вниз, слегка прищурившись. Словно избегая взгляда.

— Это все из-за того, что ты меня мучил.

Он тихонько пожаловался. Джин сделал вид, что не слышит, и продолжил:

— Вы вот-вот упадете. Не съездить ли вам на некоторое время отдохнуть? За восточной границей есть небольшой горячий источник.

— …Что за чушь?

— Если мы отправимся сейчас, то доберемся туда за неделю. Пусть и не роскошная, но добротная повозка и опытный проводник у нас есть. И охрану приставим. Я отправлюсь завтра.

— Джин. Мне это не нужно. Все в порядке, я хочу сейчас же отправиться во дворец.

— Встретимся в гостинице перед самой границей. Хорошо поешьте, наденьте теплую одежду и подождите, греясь. Я приду за вами.

— …Почему ты все время увиливаешь?

Правду сказать он не мог. Джин слишком хорошо знал, кто был в его сердце. Тот, кто станет последним отпрыском павшей империи. Тот, кто как член императорской семьи захочет защитить империю. Стоит Джину хоть словом обмолвиться о планах, как головы его товарищей полетят с плеч. И Эриель Баден, Маленькой жемчужины, тоже.

Даже решившись отправиться в ад, он десять лет пользовался их благосклонностью. Он не хотел предавать. Уже само бегство Максимилиана нанесет им большой удар. Если позволят обстоятельства, он бы честно хотел сохранить и ту веру, что хранил в сердце. Только вот…

— Джин?

— …Максимин.

— Однако…

— Я отправлюсь завтра, чтобы встретиться с вами. Обязательно.

Он хотел его спасти.

— Тогда я все объясню... Пожалуйста, скажите, что вы согласны. Пожалуйста, пообещайте мне.

Он хотел провести с ним хотя бы еще один день. Пускай после смерти он попадет в ад. Ему не важно, что больше не будет человеческого отношения к нему. Будь он собакой власти или ослом императорской семьи, эти презрительные слова больше не волновали его. Он ведь уже забыл все, что должен был помнить как человек, и гнался за ним, за этим человеком. Он наконец пришел к тому, с кем был связан все эти десять лет, и теперь понял, что следовал не за этим человеком, а за его тенью.

— Вот так умоляет ваш Монтеспан, Ваше Высочество.

Ошибочные мысли были лишь в начале. Он просто хотел этого мужчину.

Джин продолжал настойчиво смотреть на губы, которые не открывались. Максимилиан слегка приоткрыл их. Он выглядел растерянным. Неудивительно — человек, который раньше вёл себя сдержанно, теперь резко менял свое поведение и говорил странные вещи. Будучи умным, он, наверное, догадывался, что на самом деле стоит за словами Джина.

Джин крепко схватил его руки. И поцеловал их тыльную сторону. Он поцеловал каждую часть его руки, куда только мог дотянуться.

— …Хорошо, я согласен.

Ответ пришел спустя некоторое время.

— Обещаю.

Послышался колокол в церкви, словно он одобрил это обещание.

— Пожалуйста, подождите здесь.

Джин осторожно посадил Максимилиана на ступеньки. Он снял свой фрак и положил его под, боясь, что на одежду принца попадет пыль. Максимилиан, не свойственный себе, молча кивнул. С того момента, как они покинули дом смотрителя конюшни в поместье Эрхарта, он стал необычно послушным. Это было или из-за усталости от политических дел, или из-за того, что он снова надевал свою маску — Джин не знал. В любом случае, это было к счастью для герцога. Джин повернулся и постучал в дверь. Это была задняя дверь в трактир Корнелла. На двери висела табличка, сообщающая о завершении работы.

— …Корнелл.

Он осторожно позвал, и дверь вскоре открылась. Одновременно натянулась цепочка. Лицо знакомого товарища появилось в проеме.

"Джин, ты?" — удивленно произнес он. Джин сразу посмотрел туда, куда был направлен взгляд Корнелла. Там сидел Максимилиан.

— Что это…?

— Можешь открыть дверь на минутку? Есть просьба.

Джин подошел ближе к двери и прошептал. Глаза Корнелла нервно заколебались. Он, видимо, узнал того, кто был за дверью. Рот пересох. Джин встал так, чтобы немного закрыть ему обзор. Как только он снова позвал его по имени, взгляд Корнелла переместился в его сторону. Тот пару раз поднял и опустил глаза, как будто делая решение. В конце концов он открыл цепочку и распахнул дверь.

— Проходите. Тот, кто с вами, может подождать там, если ему удобно.

Как и ожидалось. Джин кивнул и повернулся. За стеной он увидел Максимилиана, который, казалось, был слишком уставшим. Он сидел, слегка закрыв глаза, в руках держа свою маску. Джин наклонился.

— Подождите здесь. Я скоро вернусь.

Максимилиан слегка приподнял голову, а Джин поцеловал его в переносицу. Легкий звук поцелуя прозвучал в тишине. Джин, чувствуя легкое беспокойство, поцеловал его еще и в лоб, чтобы хоть немного успокоиться. Он повернулся и вошел в трактир Корнелла.

Внутри было пусто. Похоже, они пытались уничтожить все следы. Столы и стулья, которые еще недавно стояли на месте, исчезли. Джин снял шляпу. Корнелл уже стоял за баром. Когда их взгляды встретились, он стал смотреть на Джина с явным недовольством. Это был момент, который Джин должен был вынести. Он сделал шаг вперед, и в этот момент раздался звук взведения оружия.

— …

Джин поднял обе руки. Корнелл, держащий оружие, вышел из-за бара. Его взгляд был необычно жестким.

— Тот, кто там снаружи.

Он кивнул в сторону двери. Джин молча подождал.

— Это тот человек, о котором я думаю?

Ствол был направлен не на Джина, а на дверь. Джин не ответил, а слегка двинулся, встал перед дверью, закрывая собой вид. Корнелл хмыкнул. Джин поспешил сказать.

— Это не нужно. Он ничего не знает.

— Вы хотите, чтобы я поверил вам? Тому, кто привел сюда этого человека?

— Корнелл, клянусь, я не сказал ни слова. Ничего не выдал и не собираюсь. Мне просто нужна была помощь.

Он говорил искренне. Немного помощи — вот что было нужно. Джин не ожидал, что Корнелл будет готов безоговорочно помочь, знал, что это может быть опрометчивым и опасным шагом, но он пришел именно с этим.

Корнелл молчал. Джин слегка прикусил губу.

— Просто отправь его на восток, в безопасность. Больше мне ничего не нужно. Я возьму на себя всю ответственность.

— Говорите разумные вещи! Куда вы собираетесь отправить этого человека? Разве вы не слышали колоколов? Завтра все будет закончено... Что вы вообще замышляете, Джин? В день помолвки, что это за поступок, а, Джин? Эриель знает об этом?

Эриель. Это имя застряло у Джина в горле, как шип. Он не смог ответить. Корнелл, похоже, понял по его реакции, ответ был ясен. Он опустил оружие. Его лицо было полным отчаяния.

— Как вы можете так поступить?

Он спросил с голосом, полным разочарования.

— Вы не можете поступить так, если думаете о людях, с которыми были вместе, и о тех, кто десять лет работал для вас. Нельзя так поступать. Это невозможно.

— …Я знаю.

Джин медленно ответил. Рот был пересохший. Он провел рукой по щеке и губам, пальцы слегка дрожали.

"Я знаю." Джин повторил про себя. Корнелл сразу же вмешался.

— Если ты знаешь, тогда верни его! Отвези его в дворец. Все его ищут. Ты разве не понимаешь, что если он не окажется в дворце, все пойдет наперекосяк?

Его тон становился все более настойчивым. Джин молча стоял. Корнелл снова позвал его, на этот раз с мольбой.

— …Я не могу, Корнелл.

Джин ответил только спустя долгое время. Эти слова были, как гвоздь, вонзающийся в горло, но их нужно было выговорить.

— Тот, кого ты любил, это не был он, не так ли? Ты просто заблуждался. Это не он. А сейчас ты встретил настоящую любовь.

— …

— …Джин.

Похоже, что Корнелл принял молчание как ответ. Его голос, произносящий имя, был полон вздоха.

— Джин! — воскликнул он, как будто в отчаянии.

— Ты не в себе. Ты просто немного ошеломлен.

— …Это правда.

Он знал это, и давно уже думал об этом. Даже если его товарищ скажет это, большого отличия не будет. Джин усмехнулся. Улыбка казалась измотанной.

— Я не в себе.

— …

— Я сказал своему дворецкому, что если я не приеду вовремя, пусть свяжется с дворцом. Я заранее написал письмо.

Корнелл на мгновение нахмурился. Он явно не сразу понял, что имел в виду Джин. Джин терпеливо ждал. Он старался не показывать волнения, хотя оно внутри него нарастало. Это было не тем, чего он хотел, но другого выбора не было.

— Ты готов продать своих товарищей?

Корнелл спросил, и его слова были горькими. Джин не дал прямого ответа, а уклонился от него.

— Может быть, так и будет.

— …Ты сошел с ума.

— …

— Ты полностью сошел с ума.

Джин не стал отрицать. Он сам думал так же. У него не было ни желания, ни намерения оправдываться. Если позже будут писать историю, он останется грязным предателем. Это была его собственная судьба.

— …Сегодня вечером я отправлюсь на восток. Сначала зайду в дворец, заберу вещи, а потом должен убедиться, что он там.

Джин сказал это медленно. Порыв Корнелла постепенно угасал. Он просто стоял с унылым выражением лица. Пистолет, упавший из рук хозяина, громко покатился по полу. Корнелл смотрел на него с выражением недоверия и отчаяния. Презрение, ужас, неверие... В его взгляде было много эмоций. Джин попытался продолжить.

— Я нанял пару наемников для охраны. Их будет достаточно. Пусть они пройдут с нами и уничтожат следы на пути. Завтра я приму участие в операции.

— …Все усложняется из-за тебя.

Революционеры не получат оправдания. Их борьба против Роберта Йоахима, который убил наследного принца и императора, чтобы захватить дворец, останется без подтверждения. Титулы "мятежники" и "бунтовщики" будут раздаваться с еще большей силой, чем раньше. И это будет означать гораздо больше жертв.

— Да.

Джин спокойно ответил. Корнелл поднял голову.

— Вы понимаете, что совершаете преступление?

Джин видел, как челюсть Корнелла дрожала. Он ответил кратко.

— Да.

Он прекрасно знал. Может быть, Корнелл отпустит Максимилиана, но завтра он, возможно, не позволит ему уйти. Если существует наказание для тех, кто предает организацию и свою веру, Джин, вероятно, получит его. Он задумался об этом спокойно. После того как он взял Максимилиана в свои объятия, все его решения становились удивительно рациональными. Страх исчез, как и прежняя путаница и печаль.

— Я попаду в ад.

Когда он произнес эти слова, его взгляд встретился с глазами Корнелла. Это был взгляд другой природы, спокойный, как будто он что-то изучал. Было трудно прочитать эмоции в его глазах. Джин не отвел взгляд, продолжая смотреть на него. Через некоторое время он заметил, как Корнелл наклонился. Он услышал звук выстрела и понял, что тот поднял оружие. Бутылка вина на полке громко разбилась.

Глава 7

Джин аккуратно запахнул полы плаща на груди собеседника. У Максимилиана было скучающее выражение лица, но он не сопротивлялся. Видимо, от того, что сидел один в холодном месте у лестницы, его щеки остыли. Джин обхватил их ладонями — и тот хмыкнул.

— Слуге скажите никого не впускать. Не задавайте вопросов и ничего не слушайте. Просто возьмите одежду и выходите. Остальное я подготовлю.

— Хочешь сделать из меня глухонемого?

Ответ прозвучал резко.

— Максимин, — мягко позвал Джин.

Повисла короткая пауза.

— Максимин, — повторил он, почти что уговаривая. Только тогда собеседник улыбнулся. Улыбка была не слишком лукавая, но и не фальшивая — скорее, усталая.

— …Я скоро вернусь.

Джин сказал это с решимостью, как клятву. Он знал, что может не сдержать обещание, но собирался сделать всё возможное.

— Так что не отвлекайся и подожди.

Он коротко поцеловал Максимилиана в губы. Уже собирался отпустить его наверх, как вдруг заметил — губы Йоахима едва приоткрылись.

— Ты… — тихо прошептал Максимилиан. — Ты ведь всегда держишь своё слово.

Фраза прозвучала неожиданно. Джин моргнул. Из-за капюшона, прикрывающего лицо, и опущенной головы он почти не видел выражения на лице Максимилиана.

— Джин.

— ……

— Мне не следовало приходить к тебе сегодня.

— Запоздалое признание.

— Ты простишь меня?

Вопрос был неожиданным. И как-то не вязался с образом Максимилиана. Джин почувствовал растерянность. Он не ответил сразу, и тот снова, на этот раз мягко, спросил:

— Джин, ты простишь меня?

Это было раскаяние? Позднее сожаление, что он разрушил чей-то покой, чьё-то упрямство? Джин опустил руки и прижал ладони к его щекам. Максимилиан так и не поднял головы. Только повернулся чуть в сторону и поцеловал Джина в ладонь.

— Нет.

Джин почти прошептал:

— Тебе не за что просить прощения.

Губы оторвались от ладони. И вместо них к коже прижалась щека.

— Что бы это ни было… я понесу этот грех и эту тяжесть сам.

На эти слова Джин почувствовал, как Максимилиан поднимает голову. Он опустил руку — в ней вдруг стало пусто. Максимилиан пробормотал:

— …Звучит безрассудно и сладко.

Голос его был странно отрешённым. Или… будто в нём поднялся жар. Он добавил:

— Отказывать в желаемом, похоже, моя давняя привычка.

— …Теперь вам пора идти.

Времени прошло больше, чем следовало. Как только он поднимется по лестнице, там уже будет ждать Корнелл, готовый проводить его через тайный ход обратно во дворец. Это было частью плана: убедить всех, что Максимилиан находился во дворце. Он сам настоял на том, чтобы надеть сюртук, подаренный Джином, — и ни разу не выразил недовольства. Наверняка он понимал, что означают эти бесконечные удары колокола.

— У меня к тебе просьба. Надеюсь, ты поклянешься, что исполнишь её.

Джин потянул его за руку, но Максимилиан остался стоять, задержавшись. Его голос теперь звучал иначе — привычно холодно, с лёгкой надменностью в произношении, с отчётливым акцентом высшего сословия. Джин чуть нахмурился.

— Говорите.

В тот момент Максимилиан наконец сделал шаг. Он начал подниматься по лестнице. На ходу, почти шепотом, он сказал:

— Не отпускай моей руки.

Просьба была сказана просто, сухо — хотя голос его дрожал, как будто в нём была и усталость, и жар, и страх. Джин машинально обернулся. Увидел крепко сжатые губы — лицо человека, который даже перед страхом стоит с выпрямленной спиной, потому что иначе просто не умеет. Джин остановился. Максимилиан подошёл ближе. Теперь они стояли на одном уровне.

— Ответ?

Спросил он. Несмотря на близость, Джин ощутил странную отдалённость. Трудно было поверить, что это тот же человек, которого он целовал, которого обнимал всего несколько минут назад. Джин крепче сжал его ладонь. И ответил:

— …Будет исполнено.

Не нужно было клясться — Джин знал, что всё равно не отпустит этой руки. И всё же, ответ вышел сдержанным и коротким. Уголки губ Максимилиана едва заметно дрогнули в улыбке. В следующую секунду он вдруг шагнул ближе.

Их губы соприкоснулись так естественно, как будто это было давно запланировано. Джин, чуть приоткрыв рот, ощутил, как мягко, осторожно его целуют.

Поцелуй продолжался неспешно. Он был сладким, нежным — почти хрупким. Джин чувствовал, как Максимилиан обнимает его, с силой, будто боясь, что тот исчезнет. В теле отозвалось странное ощущение — какое-то непонятное, ни с чем не сравнимое. Он ответно прижал его к себе.

На мгновение ему захотелось признаться в любви. Но мысль, что такие слова могут прозвучать как прощание, заставила его промолчать. Максимилиан тоже ничего не сказал — просто крепко держал его в объятиях, будто и сам не хотел, чтобы это мгновение закончилось.

Они долго целовались и молча держали друг друга. Ни один из них не произнёс прощальных слов.

Узнал он об этом около полуночи: повозка с Максимилианом пересекла ворота столицы. Личность того, кто находился внутри, уже подтвердили — он вышел с тайного хода, ведущего во дворец, неся в руках большой холст. Это и стало доказательством. Значит, его возлюбленный был уже в безопасности, покинув город.

Корнелл, злой как черт, сопровождал его, как и трое стражников. Джин заранее дал указание следить за Корнеллом, так что беспокоиться было не о чем. Если бы тот, пока ехал, попросил Шантель или Уикхэма — кого-то из союзников — убить его, ситуация стала бы опасной. Но даже это казалось сейчас второстепенным.

Джин взял в руки пистолет. Своё оружие он отдал Максимилиану, а это — новое — пока не привыкло к его руке, но особых трудностей возникнуть не должно.

— Джин.

Раздался голос Эриель. Он открыл дверь. Эриель стояла в ожидании, волосы собраны в тугой узел. Сегодня она должна была уехать в земли герцога-пограничника. По плану, к её прибытию армия великого герцога и наёмники рода Баден уже должны были начать открытое противостояние. Это решение приняли, рассчитывая на такую развязку.

— Пойдём вместе.

Ночь была тиха. Даже утренний колокол ещё не пробил — особняк затаил дыхание. Джин кивнул и вышел из комнаты.

— Когда всё закончится… ты приедешь в земли Баденов?

Они шли по коврам, устилавшим коридор, и вдруг Эриель спросила об этом. Джин ненадолго остановился, а затем тихо покачал головой.

— Понятно.

Кажется, Эриель не удивилась. Джин чувствовал себя как Иуда на своей последней вечере. Они молча спустились по лестнице. За стеклянной дверью первого этажа уже ждали слуги Эриель.

У самой двери оба остановились. Они обернулись и посмотрели друг на друга.

— Благодарю вас… за всё, — сказал Джин и протянул руку.

Он заметил, как она внимательно на него смотрит. В её взгляде было что-то серьёзное, губы то приоткрывались, то вновь сомкнулись, будто она колебалась — сказать или нет. И всё же, спустя какое-то время, она заговорила:

— Помнишь, в письме ты написал… что всё твоё — моё. Даже твоя душа. Это всё ещё так?

Вчера вечером, когда Джин вернулся после того, как отправил Максимилиана, он столкнулся с Эриель. Это было в вестибюле особняка, уже почти пустого после известия о смерти императора. Она точно видела, как он выбегает, как уходит — но ничего не спросила. Ни куда, ни зачем, ни к кому. Возможно, это молчание и было подготовкой к сегодняшнему вопросу.

Джин задумался, а потом осторожно заговорил:

— Если вы потребуете в уплату за всё, что сделали для меня, мою жизнь — я отдам её. Всё, что у меня есть — богатство, титул — вы дали мне, и если захотите вернуть, можете взять обратно. Но…

— …

— Но вот сердце и душа… они уже не принадлежат мне. И потому я не знаю, как отдать их вам.

— …Вот как, — коротко ответила Эриель.

— Простите меня, — Джин опустил голову.

Перед тем, кто так долго ждал его, делился чувствами в письмах, он хотел сохранить хотя бы малую толику приличия.

— Я знала. С самого начала, — тихо пробормотала она.

— Когда ты сказал, что рад, что я появилась… я тогда почувствовала. Что не стоило появляться. Во многих смыслах.

— ……

— Я не виню себя… но всё равно…

Она ненадолго замолчала, подбирая слова, а затем выдохнула:

— Горькое поражение.

Она протянула руку, и они обменялись кратким рукопожатием — никакие слова прощания больше не прозвучали. Для тех, кто провёл столько лет в ожидании, это прощание было удивительно сдержанным.

Джин открыл ей дверь дома. Эриель одним лёгким движением взобралась на лошадь — стремительно и грациозно. Джин не задерживался — смотрел ей вслед, пока та быстро исчезала в темноте. Затем развернулся.

Вдалеке уже поднимались языки пламени.

Время идти во дворец, — подумал он. И в тот самый миг что-то холодное коснулось его лица и тут же растаяло. Джин машинально поднял голову. Шёл снег.

Раздался рёв — громогласный, сотрясающий землю. Пожар вспыхнул на краю дворца, в том крыле, где хранились портреты императоров и их семей. Джин присоединился к товарищам. Уикхэм подмигнул:

— Не похоже на тебя — опаздывать.

Корнелл, похоже, уехал из столицы, так и не сказав ни слова о событиях прошлой ночи. Чувствуя тяжёлую вину, Джин только кивнул. Вдалеке были видны дисциплинированные отряды герцога — солдаты в форме, символизирующей принадлежность к королевской линии. Вероятно, это были сторонники революции, скрывавшиеся под покровительством Роберта Йоахима.

— Что по ситуации?

— Люди Йоахима, под его знаменем, вошли и устроили там погром. Снаружи это будет выглядеть как дело рук наследного принца. Герцог скоро прибудет — якобы чтобы утихомирить ситуацию.

— Если он убьёт принца, мы начнём действовать, — прошептал один из старых товарищей. Джин молчал. Они укрылись вокруг дворца принца, двигаясь ползком. Это была та самая дорожка, по которой Джин часто ходил — возле высохшего фонтана. Невысокие апельсиновые деревья и кусты более-менее прикрывали их фигуры.

Герцог приближался с другой стороны — от главного дворца. Судя по звукам, кавалерия герцога уже прибыла: выстрелы и топот копыт сливались в хаос. Под этот шум те, кто до этого поднимал флаг и держал оружие, начали «разыгрывать» капитуляцию — складывая знамёна и бросая ружья.

Сквозь дым и толпу шагал Роберт Йоахим — в полном боевом доспехе. Он нёс кого-то на руках. За ним шли товарищи, поднявшие руки в знак сдачи. Рядом раздался звук взводимого курка и звон обнажаемого клинка. В тот же момент Уикхэм подал знак — и укрывшиеся в кустах ринулись вперёд.

Они бесшумно приблизились к солдатам герцога с тыла. Джин почувствовал, как герцог повернулся и посмотрел в их сторону. Их взгляды встретились. Джин чуть заметно кивнул — как сигнал.

— Максимилиан! — голос герцога, словно гром, прокатился по высокому потолку дворца.

По бокам от него стояли двое с винтовками. Одного из них Джин сразу узнал. Это был Палатин.

— Максимилиан, мой племянник! Как ты мог совершить такое! — закричал Роберт Йоахим, падая на колени.

И только тогда стало видно, кого он держал на руках. Лицо старого мужчины, безжизненно свисающая рука… На голове всё ещё корона.

—Император… — прошептал Уикхэм.

— Откройте двери! — прокричал Йоахим, захлёбываясь в рыданиях.

Это была весьма убедительная игра. Двое из его людей бросились вперёд, к массивным дверям. Когда их руки коснулись дверных ручек в форме волчьих голов, воцарилась напряжённая тишина. Звук открывающейся двери был медленным, глухим.

Джин слегка сместил дуло винтовки. Вместо двери в комнату Максимилиана он нацелился на герцога. За дверью — скорее всего — окажется пустая комната. План был прост: первым выстрелом убрать герцога, чтобы сразу же нарушить координацию их стороны и не дать растеряться своим. Только так можно было победить.

Один… — мысленно отсчитывал он. До того, как откроется дверь и покажется пустота, должно пройти всего несколько секунд.

Два… — в комнату скользнул свет. Именно в это время солнце касалось окна Максимилиана.

Три…

Словно по сценарию, дунул ветер. Кажется, Максимилиан оставил окно открытым. Зашелестили шторы. Как тайная комната, пространство за дверью медленно открылось взгляду.

Тень — длинная, вытянутая из-за высокого солнца — упала до ног герцога. Позади — ослепительный свет, словно подчёркивающий присутствие величия. Гобелены, фрески на потолке, позолоченные украшения, искусно вырезанные столы — всё засияло в этом сиянии. Даже подвешенная на тканевых тросах люстра переливалась в лучах света.

Он сидел прямо под ней.

На массивном кресле с вырезанной головой волка на подлокотниках.

— Змея, лишённая чести и совести, снова явилась во дворец, — произнёс он с холодным, спокойным лицом.

Палец, готовый нажать на спусковой крючок, остановился. Джин моргнул. Ствол опустился сам собой. Казалось, он видел видение, или, может быть, сон. Неужели это тот самый момент, о котором он когда-то мечтал?.. Он не успел осознать, как у него пересохли губы.

— Если ты осмелился обнять отца этими грязными руками, оставь его. Ему пришлось пройти долгий путь, чтобы обрести покой. Не нужно осквернять его дальше, — сказал Максимилиан.

Это сон. Так думал Джин. Но всё, что он видел, было слишком ясно. Чёткая, безошибочная конфронтация. Пистолет на столе рядом с Максимилианом. Его трон. Всё было слишком реальным.

Максимилиан сидел, как всегда. Как тогда, когда приходил в эту комнату рисовать. Изящный, благородный, в белом жюстокоре, подаренном Джином.

— Следи за языком, наследный принц! Герцог искренне скорбит о смерти Его Величества, которую ты, негодяй, устроил! Если у тебя осталась хоть капля достоинства и совести, заткнись! — прокричал Палатин.

Голос гремел в ушах, будто звон. И даже лёгкий смех Максимилиана, прозвучавший следом, резал воздух.

— Палатин, значит.

Он усмехнулся. Имя, которое прежде звучало с теплотой, теперь отдавало холодом. Джин не отрывал взгляда от лица Максимилиана, который чуть наклонил голову, как бы легко касаясь лба. Он смотрел прямо на Джина, но на его лице не было ни тени объяснения, ни капли смущения. Только спокойная, чуть ироничная речь.

— Ты, значит, знаешь, что такое честь и достоинство, раз мастурбировал перед слепым?

Это была явная насмешка, замаскированная под риторический вопрос. И в то же время — слишком запутанная, чтобы сразу понять смысл.

— Слепым? — пробормотал Уикхэм, недоумевая, — после того как увидел пылающее яростью лицо Палатина.

— Ч-что ты… не смей клеветать на меня своей гнусной болтовнёй! Я… я всегда старался изо всех сил ради тебя…

— Думаешь, если кто-то слеп, он не услышит стоны и не почувствует запах?

— Это… это всего лишь твои домыслы! Ты даже не видел, что было на самом деле…

Максимилиан рассмеялся. Смех прорезал гнетущую тишину, громкий, почти до слёз. Он даже вытер уголки глаз пальцем.

— Значит, ты пришёл сюда с оружием, потому что видел, как я убил отца?

Джин молчал.

— И вы тоже, герцог Роберт Йоахим?

Никто не ответил. Тот, кто секунду назад рыдал, прижимаясь к телу брата, теперь только сверлил сидящего племянника испепеляющим взглядом. Палатин, лицо которого полыхало от гнева, тоже молчал. Слепой… Джин мысленно повторил это слово. Это было странно. Кто слепой? Кто именно…

— Палатин. Я, в отличие от некоторых, знаю, что такое достоинство и честь. Именно поэтому я сижу здесь. Чтобы понести ответственность за всё, по чему пришлось пройтись. Чтобы хотя бы раз в жизни извиниться за то, что не исполнил свой единственный и важнейший долг, с которым родился.

Максимилиан смотрел прямо вперёд. Словно что-то видел. Но его зрачки не двигались. Ни на миг. Словно он и не замечал Джина. Словно с самого начала… не видел его.

— Я оставил всё важное позади, чтобы быть здесь.

«Плюющая кобра… Ослепляет, выпуская яд…»

Голос Максимилиана, прозвучавший тогда — пустой, холодный — всплыл в памяти. Его опущенный взгляд. Как он вздрогнул, когда Джин подошёл сзади на балу в масках…

— Лучше уж немного побыть во тьме…

Этот приглушённый голос снова прозвучал в ушах. Слегка дрожавшее тело. Пальцы, сжимавшие ворот. Потоком хлынули воспоминания. Те самые, но теперь — с куда более ясным смыслом. Джин почувствовал, как едва заметно дрожит рука. В памяти всплыли и слова герцога Роберта Йоахима, когда он представлял Палатина:

— Хороший юноша. С тех пор как умерла их мать, он больше десяти лет ухаживал за своим слепым братом.

И только теперь всё стало ясно. Почему Максимилиан выбрал Палатина. Почему, несмотря ни на что, он оказался приглашён в дом герцога.

В зале повисла тишина. Все, кто там находился, будто по команде затаили дыхание. Это было не только из-за слов, сказанных наследным принцем с такой отчётливой ясностью. Куда большее впечатление производило его поведение — спокойное, невозмутимое, уверенное, даже в очевидно опасной ситуации. Именно это вызывало трепет.

Словно в воздухе царила сила, неподвластная ни оружию, ни угрозам. Некая неуловимая мощь, присущая лишь тем, кто, несмотря на голод, страх или желание выжить, остаётся верен себе, своим границам, своей человечности. Это была сила того, кто прожил жизнь как цельная личность и сумел сохранить себя.

— Что ты мелешь, Максимилиан Йоахим? Я хотел дать тебе последнее слово, уважив твоё происхождение и титул наследника престола…

Первым пришёл в себя герцог Роберт Йоахим. Но его голос звучал глухо, как бормотание. Максимилиан усмехнулся:

— Герцог Роберт. Дядя мой. Мне нечего тебе сказать. И оправдываться мне тоже не за что.

— Что ты…?

— Слова нужны лишь тем, кто передаёт историю дальше.

С этими словами он поднялся с места. Вся армия, стоявшая перед ним, инстинктивно отступила назад, словно испуганный зверь. Джин машинально перехватил оружие поудобнее. Он не понимал, к чему всё идёт. В зале росло напряжение. Те, кто держал на прицеле принца, тоже начали колебаться. Если стрелять сейчас… — подумал Джин. Впереди трое, включая герцога. Если начать с него…

— Передайте потомкам, — сказал Максимилиан.

— Последний потомок Йоахима не отступил со своего места ни на шаг.

Он огляделся. Медленно, тщательно. Будто что-то искал. Джин тем временем прицелился точно в голову герцога Роберта. Если убить его первым, а затем воспользоваться замешательством…

Но в этот момент Максимилиан снова заговорил. Тихо.

— …Я стою на исходе того, что завершилось.

Начало прозвучало странно. Непонятно, с чего он начал.

— А ты — впереди того, что только начинается.

Однако Джин сразу понял, кому были адресованы эти слова. Он встретился взглядом с тем, кто смотрел прямо на него. Его реакция была мгновенной, как у человека, обожжённого пламенем. Противник больше не отводил взгляда вниз. Он смотрел вперёд — открыто, безо всякой маски, с какой-то почти вызывающей ясностью. Их глаза встретились. И в тот миг, как только это произошло, Джин увидел, как у собеседника дрогнули губы.

— Просто держи меня за руку.

Голос был мягким, тон — тёплым, почти ласковым. Но взгляд, устремлённый в пустоту, был непоколебим. Не он дрожал. Это Джин не мог совладать с дрожью в собственных глазах. Рот пересох. С той самой секунды, как он увидел Максимилиана, сидящего в кресле, его одолевало беспокойство, которое теперь обрушилось на него лавиной, сметая всё. А взгляд — всё тот же. Пронзающий насквозь. Джин знал, почему.

— …Ты ведь помнишь нашу последнюю договорённость?

Он искал его. Во тьме, в которой был заперт.

“Не отпускай мою руку.”

Он верил, что Джин ухватится за эти слова, брошенные прошлой ночью, и не даст им исчезнуть.

Джин не ответил. И потому никто не мог. Все в зале с замешательством и настороженностью глядели друг на друга, словно не понимая, к чему всё идёт. Лишь Джин вдруг осознал, что его рука неимоверно дрожит. Он увидел, как Максимилиан положил ладонь на стол.

И в тот же миг Джин понял, что это за предмет лежал на столе. Он сам когда-то отдал его. Тогда, когда они вдвоём пробивались сквозь беспросветную тьму. Он дал его, чтобы тот мог защитить себя. Осознание этого вспыхнуло, как пламя. И прежде чем он успел сдержаться, Джин вскрикнул:

— …Максимин!

Солнечный луч, точный как стрела, упал прямо на Максимилиана, разделив его фигуру пополам. И в тот же миг — выстрел. Сердце пронзил звук выстрела. Почти одновременно кто-то ещё, вздрогнув от шума, тоже нажал на спуск. Пуля пронзила тело наследного принца.

В тот момент Джин увидел, как рассыпается на землю тело самого прекрасного человека, которого он когда-либо знал. Его тело рушилось, как беззащитная статуя, а в ушах Джина всё звучало будто издалека, будто через воду. Остальные выстрелы, вспышки, шум — всё стало отдалённым. Он стрелял, отталкивал кого-то, бежал, как безумный, не замечая ничего вокруг. Словно конь в шорах — не видел ни людей, ни стен, ни крови. Только его.

Только ту белоснежную одежду, на которой теперь алело густое пятно. Оно напоминало камелию, что расцвела посреди зимы. Это было единственное, что он видел. Как всегда, в конце концов — только он.

Глава 8 - Конец

Грохот выстрела всё ещё отдавался эхом. Армия, что ещё минуту назад стояла непреклонно, обрушилась, будто карточный домик. Но это не означало, что сопротивление исчезло. Повсюду слышались крики, предсмертные стоны, и вместе с ними — всплески крови, хлеставшей из тел. Воздух наполнился металлическим запахом. Кто-то сзади пытался остановить Джина, хватал его, но он не останавливался. Он стрелял в тех, кто преграждал путь, не раздумывая. Он не смотрел, кто это был. Не мог смотреть. Для него существовал только один человек, только одна фигура в поле зрения.

— Максимин…!

Он сидел в кресле, накренившись под странным, почти неестественным углом, словно погружённый в глубокий дневной сон. Если бы не кровь на одежде и тёмные пятна на кожаной обивке, можно было бы подумать, что он просто спит. Джин поспешно сбросил с себя пальто.

— Максимин, открой глаза, слышишь?

Он прижал одежду к изуродованной груди любимого, пытаясь остановить кровь. Шептал так тихо, будто боялся спугнуть хрупкое дыхание, которое так хотел уловить. Но ответа не было. Максимилиан будто действительно спал — спокойно, безмятежно.

— Я пришёл. Я здесь.

А вдруг он не слышит из-за всей этой неразберихи? Джин придвинулся ближе, почти касаясь губами уха возлюбленного. Хотел услышать хоть дыхание, хоть шорох. Но вокруг — пугающая тишина. Рука дрожала. Он прижался щекой к его щеке. Холод.

— Я…

Но разве тело Максимилиана когда-либо было тёплым?

— Максимин… твой Монтеспан пришел.

Он сцепил их пальцы, переплёл их, как тогда — как вчера. Он ждал, что тот в ответ тоже сожмёт его руку. Или хотя бы приоткроет глаза. Взглянет на него. Узнает. Но Максимилиан молчал. Он, как всегда, спал — благородно, отстранённо, как никто другой.

— Джин!

Кто-то схватил его за плечи, пытаясь оттащить. Сцепленные руки дёрнулись, но Максимилиан не шелохнулся. Джин вырвался. Он позвал снова — умоляюще. Но в ответ снова — лишь тишина. Он замотал головой.

Он подтянул его к себе, легко, будто тот сам пошёл за ним, хоть и тяжело. Снял с кресла, обнял. Пальто, которым он прикрывал возлюбленного, пропиталось кровью и стало тяжёлым, будто камень. Он прижал его к себе. Но ни одного удара сердца.

— …Почему?

Слова вырвались только спустя долгое время.

— Почему…?

Но уже не осталось никого, кто мог бы ответить. Вокруг стало тихо. Далёкие выстрелы едва долетали — они были слишком далеко. И те, кто пытался увести его, исчезли. Остались только тела солдат великого дома и тишина. Джин нащупал лицо Максимилиана, заключил его в ладони. Поцеловал его в лоб. А сам дрожал так, будто это его поразила пуля.

— Почему…?

Вопрос, как буря, ворвался в его сознание. Почему он оказался здесь? Почему не ушёл? Почему не сказал ни слова о своём состоянии? И… если он собирался сделать такой выбор, почему тогда дал обещание? Почему пришёл вчера, несмотря на всё? В этих вопросах смешивалась не только боль, но и злость. Он обнимал своего безжизненного императора, боясь, что тот ускользнёт, что его тело исчезнет навсегда.

— Максимин…

— Я не должен был приходить к тебе сегодня.

Тихий голос, словно эхо, возвращал слова, которые когда-то сказал умерший, слова, о которых он давно забыл. Он вспомнил, как тот спрашивал, может ли он быть прощён. Спрашивал, сможет ли Джин его простить.

— Разве твой Монтеспан не умолял тебя…?

— Тебе не нужно просить прощения.

Ответ, который он дал тогда, был глупым.

— Всё, что произошло, всё, что я сделал, я возьму на себя.

Он должен был сказать другое. Если всё пойдёт не так, он должен был сказать, что не простит его. И если бы он сказал это, Максимин, возможно, подумал бы ещё раз. Но так он только снимал с него вину, избавляя его от этого бремени. Даже если бы тот хотел именно этого.

— Твои малейшие движения…

Слова иссякли. Он просто продолжал крепко держать его, словно хотел раздавить, не давая ускользнуть. Вспоминал, как тот обнимал его так же крепко, как вчера. Он жаждал, чтобы это было просто сладким сном, кошмаром, вызванными холодной зимой, которую он не смог пережить.

— Твои действия такие глупые…

Тогда, может быть, он смог бы снова мечтать, снова увидеть его. И в следующий раз сказал бы, что не простит. Сказал бы, что снова вернёт его к себе, несмотря ни на что.

— Ты снова поверил… так…

И снова он прошептал бы, что любит его. И в этом была бы его привязанность, которая заставила бы его держаться. Сотни раз прошептал бы.

Шаги раздавались где-то в пространстве. Он не обратил на них внимания. Может быть, это вернулись его товарищи. Он не знал, что они собираются сделать с ним. Если бы они хотели убить его, он бы не возражал. Он был готов идти вместе с Максимином.

— Джин Эрхарт…

Но вместо выстрела прозвучал голос. Джин поднял голову. Перед ним стояло неожиданное лицо. Тот, кто был рядом с Максимилианом, опустился и протянул руку. Джин крепко прижал тело Максимина к себе, пряча его. Человек вздохнул.

— Он просил забрать его тело после.

Джин не ответил, вместо этого поднял пистолет с пола и нацелил его на того, кто стоял перед ним. Лицо того человека было без выражения, как если бы он ожидал этого момента, как если бы всё происходящее было для него обыденным.

— Если оставить его так, твои товарищи вернутся, не так ли? Ты хочешь оставить его висеть на площади?

— Почему, почему ты не забрал его с собой?

Они смотрели друг на друга. Никто из них не ответил на вопрос другого. Лицо того, кто держал оружие, было запачкано слезами, а лицо другого было спокойным, но мрачным.

— Он хотел спасти кое-кого иного.

Обычно вежливое выражение исчезло, но этот тон звучал удивительно уместно. Лицо, которое уже не имело мягкой улыбки, а стало жестким, выглядело так же.

— Он был умным человеком. С самого детства.

— ……

— Он был господином, которому было приятно служить. Когда он появился, взяв твою руку, я был искренне удивлен и рассержен, насколько тогда он был безупречен.

Джин медленно опустил оружие. Слово "господин" было слишком старомодным для того, кто действовал как часть сопротивления.

"Джин. Моя охрана уже здесь, в этом районе. Просто ты не видишь её."

Вдруг он вспомнил слова Максимилиана, сказанные давно. Также, когда они вместе заходили в бар, Корнелл сразу узнал лицо Максимилиана.

Корнелл. Он коротко произнес имя товарища. Как будто что-то хотел подтвердить, произнеся его так. Один из них опустился на одно колено и взглянул на Максимилиана, который был в руках Джина, как будто поклоняясь ему.

— В истории есть течения…

Затем он поднял бессильно опущенную руку принца и коротко поцеловал её тыльную сторону.

— То, что может сделать лидер ослабленной страны, это подчиниться течению и помочь пролить как можно меньше крови.

— ……

— Он сказал это после того, как осознал, что его зрение постепенно исчезает. Он долго думал об этом.

Сказав это, он потянул тело Максимилиана, но Джин не отпустил его из своих рук. Он покачал головой. Их взгляды встретились. Джин, не понимая, выкрикнул с вопросом.

— Он знал всё?

Корнелл не ответил. Ему не нужно было этого делать. То, что человек, живший под именем товарища, прямо сейчас назвал Максимилиана "господином", было уже ответом. Герцог просто не хотел в это верить.

— Он знал всё, с самого начала?

Перед глазами снова возник образ наследного принца, который насмехался над ним, ходя с руками за спиной. Презренные слова, которые он произносил, когда укладывал его на кровать, его руки, скользящие по телу, и слова, звучавшие как нечто вроде напева, оживали с поразительной ясностью.

— Когда мы попрощались в последний раз...

Корнелл снова заговорил.

— Мы встретились в проходе, ведущем в горы.

Его голос был низким и мрачным. Джин сразу вспомнил это место, которое упомянул Корнелл.

— Ты не закрыл этот проход, и это его удивило.

Это было то самое тёмное место, через которое они вместе с Максимилианом шли, держась за руки.

— Он, казалось, очень сильно сожалел.

Джин не мог сказать ни слова. Он не мог. Он вспомнил, как Максимилиан пришел за ним, взял его за руку и повел в это место. Значит, тогда он дал Джину шанс. Шанс достичь того, чего он хотел. Шанс перекрыть путь и помешать бегству наследного принца, шанс заработать себе славу.

— Ты ошибся.

Это был путь, который научил его убивать. Теперь Джин понял это.

— Тебе и ему было бы лучше, если бы вы так и не встретились до самого конца.

Слова Корнелла были правдой. То, что Джин понял в конце этого пути, не было способом убить врага. То, что он осознал, пробив весь этот мрак, было лишь его собственными чувствами. Любовь, которую он хотел хранить, даже если для этого нужно было покрыть её множеством оправданий и предлогов — вот что он на самом деле чувствовал.

— Он знал меня?

Только через некоторое время он смог открыть рот. Мысли роились в голове.

— Он знал меня... с самого начала?

Его губы были совершенно сухими. В этот момент Джин ясно заметил, как в глазах Корнелла промелькнуло замешательство. Всё тело герцога дрожало, как ветка, брошенная в бурю.

— Как?

Джин спросил. Ответа не последовало. Корнелл снова протянул руку, чтобы поднять Максимилиана. Но Эрхарт не отпускал его из рук и, не говоря ни слова, снова стал действовать.

— Как?!

В этот момент издалека послышались шаги и крики, голоса, призывающие к равенству и свободе. Глаза Корнелла беспокойно задергались. Джин не ослабил хватку, не отпустил своего возлюбленного. Он продолжал держать его в руках, не позволяя Корнеллу заговорить до тех пор, пока его губы наконец не разжались.

Монтеспан взглянула наружу. Снег падал с ужасной силой. Через какое-то время, если не больше, он должен был бы покрыть землю хотя бы до колен. Она вздохнула. В последнее время погода была особенно плохой, и она не знала, хватит ли тепла от камина, чтобы пережить зиму. Когда она выдохнула, в воздухе появилась белая дымка, которая вскоре исчезла. Осторожно протерев окно, покрытое снежинками, она задумалась. Раньше она могла бы приказать слуге сделать это, но теперь её положение не позволяло этого.

«Когда будете направляться на восток, возьмите курс на земли герцога Бадена. Так вы, по крайней мере, сохраните свою жизнь. Однако ничего больше я вам обещать не могу.»

В её памяти снова всплыли слова наследного принца, который ночью внезапно пришёл, приказал собрать вещи и мягко, но уверенно сказал это. Он был вежлив даже с женщиной, которая всю жизнь прожила, будучи тенью его матери, умершей слишком рано. Интересно, жив ли он? Она подняла чашку с чаем и задумалась. Она слышала, что дворец был захвачен теми, кто называл себя революционерами. Вероятно, ему было трудно сохранить свою жизнь. Она невольно постучала языком по нёбу, и в этот момент, когда она оторвалась от окна, раздался звук, как будто кто-то прибыл.

Она посмотрела вниз. Издали был виден какой-то чёрный силуэт, похожий на лошадь. Кто-то ехал на ней. Человек, завернутый в большой плащ, хотя его одежда явно не была достаточно тёплой, чтобы защитить от холода. Придёт ли он сюда? Она не стала задаваться этим вопросом. В этом маленьком лесу на юге, который предоставил ей герцог Баденский, не было никого, кроме неё, Монтеспан.

Быстро шагая, она спустилась по лестнице. Возможно, это был слуга герцога, который приехал на новое место для проживания, но обычно они привозили с собой телеги с припасами. Этот же человек был один, и не было видно, чтобы он вёз какие-либо вещи. Когда она открыла дверь, снег снаружи закружился и влетел внутрь. К ней медленно приближался человек на лошади. Это был высокий, широкоплечий красавец с золотыми волосами, которые сверкали на солнце, особенно когда на них падал снег.

— …Вы Монтеспан?

Соскользнув с лошади, он выглядел уставшим. Монтеспан кивнула. Поскольку она раскрыла свою личность, он, по идее, тоже должен был сделать то же самое, но мужчина не назвал своё имя. Никакой представления не последовало. Он просто снял с себя плащ и сказал:

— Максимилиан... сказал, что оставил вам кое-что.

Первоначально её удивил упомянутое им имя Максимилиана, а затем и слова о поручении. Монтеспан настороженно оглядел его. Человек, который так легко произносил имя наследного принца, оставался спокойным. Он, в свою очередь, тоже с любопытством оглядывал её, словно изучал, погружённым взглядом. После небольшой паузы Монтеспан ответила:

— Он сказал, чтобы я сожгла это. Чтобы оно навсегда исчезло из этого мира.

‘Пожалуйста, увезите это куда-нибудь или сожгите.’

Слова Максимилиана, оставленные ей, теперь звучали в её голове. Вспоминая его, Монтеспан вновь почувствовала, как он никак не мог оторвать взгляд от того, что ему поручили. Тогда, в момент расставания, он был так близко, что её буквально ослепил яркий свет. Это было странно — он смотрел на вещь, как будто видел её целиком, спокойно улыбался и в конце концов поцеловал её, как если бы это было что-то любимое, нежное.

— Так вы поступили?

Это было последним воспоминанием о Максимилиане. Он проводил её через секретный путь, которым пользовались члены королевской семьи, а затем, вернувшись, снова направился во дворец, как будто возвращался на свою должность. Всё это выглядело так естественно, как будто не было никаких сомнений, что он должен быть именно там.

Монтеспан на мгновение колебалась, затем покачала головой. Несколько раз она пыталась уничтожить эту вещь, но каждый раз перед глазами вставала сцена, когда Максимилиан поцеловал её, и она не могла это сделать. Ей было непонятно, почему он так сильно ценил эту вещь, а потом пытался стереть её из мира. К тому же, если он всё же жив и когда-нибудь встретится с ней, она была уверена, что он захочет найти это.

— Покажите.

— …Не могу показать тому, кто даже не сказал своего имени. Кто вы?

Она слегка спряталась за дверью, женщину пугало отсутствие выражения на его лице. Он выглядел как человек, лишённый эмоций, и казалось, что он может сделать что угодно. Особенно если учесть, что она была одной из тех, кто жил вне защиты мира, как бывшая любовница старого императорского дома.

— Он... — но в следующий момент голос собеседника слегка дрогнул. Это было еле заметное, но явное проявление эмоций.

— Это была… карета, в которую его должны были посадить.

Неопределённое чувство мелькнуло в его голубых глазах. Это было похоже на волну, на зыбь. Ответ был не совсем логичным, но Монтеспан сразу поняла, о чём он говорит. И кто он.

— …Что стало с наследным принцем?

Она осторожно спросила. Он не ответил. Просто слегка прикрыл губы и отвернул голову. Это было ответом. Она тихо вздохнула. В её памяти чётко встал образ фигуры наследного принца, исчезающего в коридоре дворца, поглощённого сумеречным светом.

Она открыла дверь и отступила назад. Он немного постоял на месте, не решаясь войти, затем, сжав губы, всё же зашёл внутрь. Монтеспан провела его в гостиную. Каждый шаг мужчины был сопровождён тем, как с его одежды падал снег, тая на полу. Она оставила его одного на несколько минут, а затем вернулась из своей спальни с одеждой.

— Перед тем, как мы расстались, он завернул в эту одежду вещь. Сказал, что это очень дорого и ценно для него. Так как она была очень ценна, я оставила её здесь, пока вы не пришли.

С этими словами она вытащила из шкафа жюстокор, одежду Максимилиана. Яркая розовая ткань прекрасно сочеталась с его белоснежной кожей, в её памяти остался этот образ. Вышитые золотыми нитями цветы и сверкающие опаловые пуговицы были очень дорогими, и костюм идеально подошел для его фигуры. Когда она спросила, как он его получил, он смеялся, говоря, что это был подарок, который он получил после долгих обещаний.

Мужчина молча смотрел на жюстокор. Он держал его в обеих руках, но, казалось, не знал, что с ним делать. В его глазах колебались и исчезали эмоции.

Он долго сжимал губы, а Монтеспан наблюдала за ним молча. Он продолжал это, пока не принял решительное выражение лица и снова сжал одежду. Затем, как будто подготовившись, он взглянул на Монтеспан. Когда их взгляды встретились, она встала с места.

— Он сказал, чтобы я сожгла это... но я думала, если он когда-нибудь, как бы там ни было, найдёт меня, он точно захочет снова увидеть это. Ведь оно было для него так важно... Впрочем, разве художник может пренебречь своим произведением?

Она пробормотала оправдание и шагнула вперёд. То, что Максимилиан поручил ей сохранить, его последняя картина, была в её спальне. Как только она прибыли сюда, она повесила её на стену. Поскольку холст был довольно большим, картина выглядела как естественное украшение в комнате аристократки.

Монтеспан открыла дверь спальни и мельком оглянулась. Мужчина стоял молча. Она осторожно отступила в сторону. Картина висела прямо в центре стены, так что мужчине, стоявшему напротив двери, было не трудно её рассмотреть. Она скрылась за дверью и подождала, пока он войдёт, но мужчина остановился прямо перед дверью. Он слегка поднял подбородок и, не моргнув, смотрел на картину.

Свет, мягко проникая в комнату, освещал его фигуру. Солнечные лучи обрушивались на большие окна, расположенные с обеих сторон картины. Снег, отражая свет, делал всё вокруг необычайно ярким. Монтеспан наблюдала за этим светом, ожидая реакции мужчины. Он стоял как прикованный, не реагируя, несмотря на то что свет мог ослепить его. Его глаза были зафиксированы на картине, и не было ни малейшего движения. Вскоре из его глаз тихо потекли слёзы.

Он не произнёс ни слова. Он продолжал стоять так ещё долго. Монтеспан заметила только, что он крепко сжимал в руках розовый жюстокор, который был слегка смят, со следами от пальцев.

Это было неожиданно. Монтеспан молча наблюдала, как слёзы, падая, постепенно пропитывают его галстук. Он снова прижал одежду к лицу. Он не издавал ни звука, но её глаза могли увидеть, как его плечи вздрогнули, а руки дрожали.

Монтеспан тихо потянула дверь, приоткрывая её, чтобы взглянуть. Она увидела, как картина смотрела на мужчину с высокой стены. Картина была немного грубо написана, как если бы художник был в плохом настроении, но она точно передавала его состояние. На ней изображена большая и высокая кровать наследного принца, под которой на полу и на покрывале разбросаны жемчужины, как капли воды. Ближе к кровати, на ковре и постели, лежали другие драгоценные камни, но они не привлекали столько внимания.

А на кровати лежал зверь. Тигр с ясным взглядом, смотрящий прямо в глаза зрителю. Его шерсть блестела на свету, а взгляд был острым, как нож. Он, казалось, был окружён сияющим, почти волшебным воздухом. Тигр был нарисован с такой тщательностью, что сомнений не оставалось — художник был очень внимателен к каждой детали. Из-за этого картина порой могла завораживать и пугать, как сейчас.

Монтеспан, несколько раз переводя взгляд между картиной и мужчиной, медленно вошла в комнату. Внизу, справа от картины, была подпись и название, написанные Максимилианом. Она снова рассматривала название, которое многократно не могла понять, но теперь, глядя на мужчину, она начала понимать его смысл.

— Моя маленькая жемчужина.

Монтеспан прошептала это имя, а затем её взгляд упал на мелкий шрифт под названием. Она почувствовала, как её сердце сжалось. Там было написано:

— Мой Джин.

Том 5

Глава 1 - Йоахим: утро. Экстра

— Зимняя улица была беспощадна. Из-за снега, который без остановки шёл несколько дней, дорога, по которой ездили кареты, затвердела, а граница между тропой и нетропой стерлась до неузнаваемости. Всё за окном утопало в зловещей белизне. Газовые фонари, уже несколько месяцев не горевшие из-за нехватки керосина, и тонкий, словно лед, налёт тишины — вот и всё, что ждало на улицах.

— Вы, наконец, пришли. Немного задержались, однако.

— Дела задержали. А ещё на дорогах снегом всё завалило — карета едва проехала.

С трудом пробившись по обледеневшим улицам, он, наконец, добрался до особняка. Снимая пальто, Джин Эрхарт ответил на беспокойный голос старого дворецкого. Холод, принесённый с улицы, всё ещё будто вцепился в спину, тело казалось тяжелым.

— Вы успели поужинать? Может, принести вам что-нибудь перекусить?

Джин прошёл мимо входа в особняк, не замедляя шаг, и дворецкий поспешил за ним, спрашивая. Герцог лишь лёгким движением руки дал понять, что не нужно. Перекус — это было лишнее.

— Принесите лишь стакан виски. Я буду в кабинете.

Он только что вернулся с совещания, которое напоминало хождение по тонкому льду, с решениями, отдающими запахом крови. Ни о какой еде не могло быть и речи. Единственное, чего хотелось — немного опьянения, чтобы затуманить разум.

Оставив короткое распоряжение, он сразу направился к лестнице. Тело слегка подмерзло от зимнего холода, а сознание — как и всегда в последнее время — было на взводе. Казалось, звуки, запахи, даже само зрение сплавлялись в один гул и накатывали, как снежная лавина. Хотелось отдохнуть. Что это значит — отдыхать, он уже не знал.

Похоже, кто-то из слуг заранее растопил камин — в кабинете чувствовалось слабое, но живое тепло. Джин уверенно прошёл к своему месту. Огромный стол в центре был завален кипами неразобранных бумаг, свёртками пергамента, засохшими чернильными ручками, пустыми бутылками из-под виски и десятками догоревших сигар. Он строго-настрого запретил слугам входить в кабинет или прикасаться к чему-либо внутри.

Он молча осмотрел беспорядок.

А за всем этим хаосом, почти в тени, выделялась большая бархатная ткань. Её специально повесили так, чтобы она не попадала в поле зрения, закрывая старую картину. Этого было достаточно — её просто не должно было быть видно.

Джин опустился в кресло. Воздух словно давил на него — и это ощущение тяжести казалось даже приятным. Только в такие вечера, с парой глотков виски, можно было провалиться в забытьё. Как мёртвый.

Он несколько раз обмакнул засохшее перо в чернила. С каждым движением руки голова тяжелела, словно на неё клали по камню. В этой добровольной муке он принялся рыться в лежащих рядом свёртках пергамента, пока, наконец, не нашёл нужный документ. Собирался машинально читать его, как вдруг...

Сквозь закрытое окно донёсся едва уловимый звук.

...Ушедшие... на зов... придите...

Он не знал, кто поёт. Этот странный напев преследовал его и по дороге в экипаже — слабый, неразборчивый, но неумолимо повторяющийся.

— Господин.

Рука, державшая перо, замерла. Даже неразличимые слова песни, казалось, лились без перерыва. Это пели не один и не два человека — голосов было много.

— Входите.

Ответив на зов дворецкого из-за двери, Джин, сам того не замечая, взглянул в сторону звука. Это было окно. Песня, которая раньше доносилась с перебоями, теперь звучала громче, яснее. И лишь теперь он понял слова:

Ушедшие, явитесь на призыв заблудших...

Мелодия напоминала церковный гимн.

— …На улице шумно, — проговорил Джин, глядя на то, как дворецкий ставит рядом с ним новую бутылку виски и стакан. Его взгляд задержался на том, как тот убирает пустые бокалы. Слова вырвались сами собой.

Дворецкий замер на мгновение.

— Ах…

Он украдкой взглянул в сторону окна. В морщинистом взгляде проскользнуло замешательство.

— Дело в том… Сегодня на улице проходила небольшая месса. Видимо, она ещё не закончилась.

— Уличная месса…?

— Да, — кивнул дворецкий. — В последнее время по городу распространилось поверье: если петь всю ночь, души умерших якобы могут вернуться, хотя бы ненадолго.

— …

— За последние годы слишком много людей умерло…

И стало ясно, почему он колебался. Джин сделал глоток из стакана, который тот только что наполнил. Песня всё ещё звучала.

— Приказать разогнать их?

Стоявший перед ним человек осторожно спросил. Джин, поднеся бокал к губам, на мгновение устремил взгляд на свой стол — в беспорядке и хаосе тот казался искажённым, будто пульсирующим. За грудами бумаг и предметов скользнули неясные лица.

— Оставьте их.

«Мёртвые возвращаются»… Глупейшее суеверие. И всё же люди верят, точнее — цепляются за ту крохотную, пусть и вымышленную надежду. А порой даже сами создают её.

— Понял. Тогда… я оставлю вас.

Он не собирался тратить силы на призраков, будь они настоящие или вымышленные. Излишний контроль легко порождает протест, особенно в такие времена.

Похоже, дворецкий уловил его настрой в этих коротких словах. Он кивнул и молча вышел. За дверью продолжал потрескивать камин. Джин снова налил себе виски — в только что опустевший бокал. Песня продолжалась. Песня ушедших.

Ушедшие, явитесь на призыв заблудших. Да пребудет с вами слава Господня. Да будет воля наша услышана…

— Ха…

Он усмехнулся. Чем дольше слушал, тем абсурднее это звучало. Что за вера, что за песня. Вернуться, правда? Стоит лишь петь всю ночь — и мёртвые вернутся? Люди просто верят в это. Потому что иначе — не выдержать.

— Ха-ха…

Человек слаб по природе. Чтобы не сойти с ума от пустоты, он придумывает богов, совершает бессмысленные ритуалы, и сам же наделяет их властью. Боится, что некуда смотреть — и потому создаёт рай, пусть даже вымышленный. Сочиняет истории, строит храмы, а иногда — жертвует своей жизнью ради всего этого.

— Ха-ха-ха…

Но что ждёт в конце всего этого?

Рука с бокалом дрожала. Он, кажется, выпил слишком много — и слишком быстро. Пальцы, не повинуясь, сжимали стекло. Джин снова засмеялся — не мог остановиться. Всё это казалось ему фарсом. Идеи, мечты, вера — сплошная пустота.

Вы знали, что так будет?

В такие моменты, когда подступала эта тягостная тяжесть, всегда возникал один и тот же вопрос. И сегодня он вновь всплыл в голове. Джин опустил стакан. Перед глазами — лишь бескрайняя тьма. Он хотел спросить:

Вы знали, куда ведёт эта дорога? И всё равно отправили меня по ней? Неужели вы правда думали, что там, куда вы стремились, будет только свет, радость и покой? Вы знали. И всё равно…

Ушедшие, явитесь на призыв заблудших…

…меня…

Да пребудет с вами слава Господня. Да будет воля наша услышана…

Пока он тихо проговаривал невысказанные слова, где-то за окнами пробили полночь. Глухо звенело в ушах. Сердце сжалось, будто вот-вот остановится. Джин моргнул — в глазах всё поплыло.

Желаемый предел, которого он так долго ждал, наконец решил прийти пораньше.

Тело, размягчённое от пьянства, медленно рушилось. Казалось, он сам стал тающим снегом. Джин плавно опустился на стол. Пока в голове ещё рождались пузырящиеся упрёки и вопросы, они, как мыльная пена, поднимались, лопались — и исчезали.

— Ах… ну да…

С закрытыми глазами он подумал.

На самом деле — всё это неважно. Какого тепла, какой заботы мне ждать от вас? Я ведь давно знаю, каков вы на самом деле — с вашим мерзким, жестоким нравом.

Ушедшие, явитесь на призыв заблудших…

И всё же, если я чего-то и желаю…

«Говорят, если петь всю ночь, души умерших хоть ненадолго возвращаются» — такой слух нынче пошёл по улицам.

…то лишь об одном —

Хоть на одну ночь… хоть на один только раз…

Да пребудет с вами слава Господня. Да будет воля наша услышана…

…придите ко мне.

— …Джин.

Голос мягко кольнул слух. Казалось, тело его парит в воздухе, а всё вокруг — лишь тьма, прорезанная тончайшей нитью света. Затем голос вновь позвал.

— Джин…

Этот голос…

Такой чужой теперь, настолько, что и вспомнить толком не получается — и забыть не выходит. Только вновь и вновь прокручивать в памяти, пытаться воскресить. Он был похож на старинную музыку, что можно услышать лишь в воображении, лишь сквозь строки древнего фолианта…

— Джин?

Это был именно тот голос.

Джин распахнул глаза. Щеку ласкало что-то мягкое. Первым он увидел расшитое шёлковое одеяло. Вокруг — ни тьма, ни свет, а нечто меж тем: приглушённая полутьма, где едва угадывался свет.

Он приподнялся. Пошевелившись, почувствовал под собой мягкую, нежную ткань дорогого белья — такую, какую можно найти лишь в хорошей постели. А ведь… он же пил в кабинете, пил до отключки. Почему же теперь он здесь? Вряд ли кто-то из прислуги осмелился бы тронуть его, даже если он уснул там. И уж точно он сам не дошёл сюда во сне…

— Как не похоже на тебя — так долго спать.

В раздумьях и смятении он почти не заметил, как раздался лёгкий смех и негромкий голос. Джин невольно поднял голову. На миг ему показалось, будто он уже просыпался вот так — с чьим-то голосом на грани сна и реальности.

Голосом, который он не должен был слышать снова.

— Вставай. Скоро рассвет.

Нет, это же просто… ещё одна нелепая иллюзия.

Глаза медленно привыкают к пространству. Лунный свет скользнул по его лицу, отбрасывая тень — чью? Его собственную? Или того, кого он так упорно не хотел отпускать из своего сердца?

Он машинально повёл взглядом.

И — увидел улыбающееся лицо.

Серебристые глаза встретились с его, смотря сверху вниз, как на непослушного ребёнка. Пряди рыжих волос касались его лба, и на мгновение — совсем короткое — губы мягко коснулись лба с лёгким звуком «чмок».

Всё это было…

…слишком реально.

— …Максимилиан?

Имя сорвалось с губ прежде, чем он успел это осознать. Джин думал, что оно уже заросло пылью времени, что язык отвык его произносить — и вот, вопреки всем этим мыслям, оно прозвучало легко, почти естественно.

Он замер, даже не моргая, глядя прямо перед собой.

— М-м?

Тот, кого он когда-то ненавидел… преклонялся перед ним… и, в итоге, любил.

Самый красивый человек из всех, кого он когда-либо видел, сейчас сидел напротив с игривой улыбкой на губах.

Губы Джина задрожали. А тот, будто не замечая напряжения, лишь удивлённо вскинул брови — словно спрашивал: "Зачем зовёшь?"

— Ты…!

Максимилиан было потянулся, чтобы подняться, но Джин не дал. Не думая, схватил его за одежду, рванул — и тот снова осел на кровать, тяжело плюхнувшись на мягкое покрывало.

В следующий миг Джин оказался сверху. В глазах Максимилиана скользнула слабая тень растерянности — будто он сам не понимал, что происходит.

— Джин? Что с тобой?

— Неужели…

Но если кто и не понимал, что происходит, так это он сам. Всё его тело дрожало, будто он только что выкарабкался из жестокого шторма.

Голос дрожал, в глазах выступили кровавые прожилки, каждая мышца была напряжена до боли. Дрожали руки, дрожали губы, с трудом сдерживаемое дыхание — всё внутри у него ходило ходуном.

— Это… правда ты?

Он еле-еле выдавил эти слова. Смотрел в знакомые глаза, чувствовал под руками живое тепло, а в воздухе, как прежде, витал тот же мятный запах.

— Вот как…

Белоснежная кожа, черты лица, словно выписанные кистью мастера…

А поверх этого — лёгкое выражение удивления и лукавства.

— Кто, кроме меня, мог бы разбудить тебя вот так?

— …

— …Разве что ты завёл кого-то, не сказав мне?

Всё это — слишком реально, чтобы быть сном.

Джин не мог отвести взгляда от его лица. Та же дерзкая, мальчишеская улыбка, что и прежде. Лицо, на котором будто не прошло ни дня — ни следа времени, ни перемен. Он выглядел так, словно вообще не исчезал.

Так, словно… всё ещё был здесь. Всегда.

— Этого… не может быть…

Он пробормотал это, сам того не осознавая.

Максимилиан, лежавший под ним, чуть склонил голову, приподняв уголки губ, словно принял его слова за ответ.

Но Джин покачал головой. Нет. Этому нет объяснения.

Что это вообще такое? Сон? Воспоминание? Или всего лишь галлюцинация, порождённая тоской по нему?

А может быть, даже не это…

Его взгляд невольно скользнул в сторону.

Широкая, безмолвная комната. Гобелен с вышитым волком. Роскошный ковёр. Огромные окна, одно из которых выходило на горную тропу.

И мольберт, стоящий у окна…

— Здесь…

Он узнал это место.

Комната Максимилиана Йоахима, последнего наследного принца.

— Как… такое возможно…

Место, которое его возлюбленный выбрал в качестве последнего рубежа. Последней сцены. И…

— Помнишь… о последнем обещании?

Место, где он исчез.

— Но как… ведь оно…

В памяти внезапно всплывает тот день.

Выстрелы, сотрясающие стены. Крики, хаос, белые одежды, залитые кровью. Кто в кого стреляет — уже не разобрать. Но он бежал. Только к нему.

Только к нему…

Картинки прошлого врезаются в сознание с пугающей ясностью. Хотя по всем законам времени они уже давно должны были поблекнуть.

— Этого места… давно не существует.

Революционеры захватили дворец и уничтожили всё, что было связано с прежней властью. Гобелены с изображением волков были сняты, разорваны и сожжены. Всё, что хоть как-то напоминало о роскоши и наслаждении, расплавили и продали. Комната наследного принца была разграблена до последнего винтика. Сняли даже позолоченные ручки с кресел. Великолепную, массивную кровать — сломали. Мольберт и холсты выбросили, не задумываясь. Даже фарфоровые чашки разбили — как будто каждый осколок прошлого был святотатством перед новым временем.

— Джин Эрхарт.

Джин Эрхарт стоял в самом центре этого разрушения. Он сам ломал кровать, в которой они с Максимилианом лежали рядом. Срывал гобелены, разрывал гербы династии Иоахим собственными руками. Он разбивал стол и стулья, за которыми они разговаривали. Рвал занавески, которые порой скрывали, а потом вновь открывали образ его возлюбленного. Он бил топором и молотом по тем самым окнам, которые Максимилиан так неловко открывал своими руками. Он не оставил ни одной чашки, к которой мог бы прикасаться его возлюбленный.

Он сжёг всё.

Потому что должен был.

— Что ты вообще несёшь?

…Но как это место может быть здесь, таким целым и нетронутым?

Будто ничего тогда и не случилось. Будто всё то… даже не существовало.

Его взгляд сам собой метнулся в сторону, откуда донёсся резкий голос.

Максимилиан, с едва нахмуренными бровями, смотрел прямо на него. На лице читалось откровенное недоумение.

Джин заметил, как тот встал с постели.

— Похоже, ты успел как следует выспаться за пару минут. Хотя, должен признать, растерянный ты выглядишь даже мило. Но всё же — хватит валяться. Сядь нормально. Сегодня я во что бы то ни стало завершу твой портрет.

Максимилиан произнёс это так буднично, словно всё происходящее — самая обычная рутина. Будто они обсуждали это вчера, и позавчера, и каждый день до того.

Будто Джин и вправду продолжал приходить в покои наследного принца, как в те далёкие дни.

Лишь тогда сознание немного прояснилось. Моргнув, Джин с трудом выдохнул. Максимилиан уже собирался выйти из постели, отвернувшись и показывая Джину спину.

— Мой… портрет?

Он уставился на эту особенно тёмную, отчего-то тревожную спину — и почти машинально пробормотал:

— Ты про ту картину… с тигром?

— …

Максимилиан, уже было шагнувший прочь, внезапно застыл. Его реакция была на удивление откровенной — не в его духе.

Джин Эрхарт продолжал молча смотреть на его спину, чувствуя, как в груди нарастает тревога. Если всё это — лишь иллюзия, созданная его затуманенным вином сознанием, то стоит ему сказать не то слово — и мужчина перед ним рассыплется на куски. Исчезнет. Без единого звука.

— …Вот дерьмо.

Но, вопреки страху, Максимилиан обернулся — и был цел. Он смотрел на Джина прямо, с той редкой, почти невозможной мягкостью во взгляде.

А затем спросил:

— Ты видел ту картину?

В его голосе проскользнула лёгкая неловкость. Это было похоже на него — ведь он ни разу не показал Джину тот портрет.

Джин моргнул. Перед глазами всплыла та сцена — огромная кровать, жемчужины, рассыпанные по белоснежному покрывалу, и тигр с глазами цвета сапфира, лежащий на ней. Картина висела на стене в его кабинете, между двух окон. Сверху — накинута чёрная бархатная ткань.

— Если ты… про ту картину…

Снова пришла путаница. Он прикрыл глаза рукой — голова раскалывалась от боли. Картина с тигром. Она же… Она ведь висела у него за спиной. Там, в его кабинете.

— Я же… помню, что она была на стене…

…Или нет? Может, он просто так долго это себе представлял, что поверил. Если Максимилиан вот он — такой живой и настоящий, если его покои, разрушенные Джином до последнего винтика, вдруг вновь принимают его в своей первозданной форме… Если всё это — и смерть возлюбленного, и разрушение этой комнаты, и долгий путь по следам его исчезновения до самого Монтефана… если всё это — просто страшный сон. Или, скорее, галлюцинация, вызванная горем.

Ведь если под рукой ощущается мягкость одеяла, в нос проникает свежий, чистый запах, по щеке скользит прохладный воздух, а кожа чувствует тепло — тогда, может, будущее, что он видел, было ничем иным, как вымышленным страхом. Иллюзией, созданной только потому, что он боялся потерять Максимилиана.

— Эх… попался. Увидел мой позор.

Пока он тонул в собственных мыслях, первым заговорил Максимилиан. Джин молча поднял на него взгляд. В отличие от своего дрожащего, неуверенного взгляда, всё, что он видел перед собой — казалось ярким и отчётливым, даже во мраке. Алые волосы, серые глаза, светлая кожа, почти светящаяся в темноте… даже его голос — пусть и с чуть большей усталостью, — не терял врождённой силы и достоинства.

— Я же просил, чтобы избавились от неё, не привлекая внимания. И всё равно… мир не перестаёт удивлять.

Всё было, как прежде. Джин смотрел на своё маленькое жемчужное чудо, что стояло к нему лицом, не в силах даже моргнуть. Он боялся, что моргнёт — и всё исчезнет.

— Ну, что ж. Уже ничего не поделаешь.

Максимилиан протянул руку. Он коснулся его щёк, мягко поглаживая, словно ребёнка, и поймал взгляд. В его глазах не было и тени колебания. Это не было ошибкой. Это не была иллюзия.

Максимилиан… был здесь. Прямо перед ним.

— Но ту картину я больше писать не стану. Сейчас будет другая. Так что ложись спокойно, Джин. Только не так, как раньше.

С лёгкой улыбкой в глазах он отпустил его лицо. Даже тепло, оставшееся на щеке, казалось таким настоящим, что его можно было бы поймать ладонью.

Джин растерянно приоткрыл рот. Максимилиан уже повернулся, собираясь идти в сторону мольберта. Он шёл уверенно, без единой попытки нащупать путь или ухватиться за что-то. Без раздумий. Прямо вперёд.

И тогда Джин, сам того не осознавая, позвал его:

— …Максимиан.

Тот снова обернулся. Джин, вглядываясь в его глаза, спросил дрожащим голосом:

— Ты…

Он сглотнул, а потом, как будто выплёвывая застрявший в груди ком, выпалил:

— Ты… видишь?

Вопрос, вырвавшийся почти без воздуха, дрожал, словно сам страх. Максимилиан смотрел прямо на него. На лице скользнула какая-то трудноразличимая эмоция.

— Хм…

Он немного склонил голову набок. По лицу будто пробежала тень. Он поднял руку и прикрыл рот, будто сдерживал что-то.

Джин с замиранием сердца смотрел на него. Максимилиан хмыкнул снова — медленно, с паузой — и отвёл взгляд в сторону.

А потом:

— Ну.

Он усмехнулся, чуть лукаво:

— Конечно, вижу.

Он засмеялся с громким "ха-ха-ха". Он вытер глаза, ведь смеялся так долго, что в уголках его глаз появились слёзы. Этот смех был похож на тот, которым он когда-то смеялся, насмехаясь над Джином, но теперь он был гораздо мягче и ближе к обычному смеху. Его смех был таким звонким, что напряжённое тело Джина внезапно почувствовало, как оно словно погружается куда-то.

— Почему ты вдруг спрашиваешь? Когда ты спрашиваешь с таким серьёзным выражением лица, это становится довольно забавным.

Максимилиан произнёс эти слова. Джин последовал его взгляду. Он смотрел на себя, затем на движение его глаз, которые с чёткостью и точностью перемещались к его собственному лицу. Здесь было что-то, что Джин видел раньше. Он посмотрел на Максимилиана.

— …

— Джин?

— Да.

— Я видел сон.

Это не мог быть сон. Это не могло быть воспоминанием или галлюцинацией. Всё настолько чёткое, ощутимое, близкое, что каждое чувство захватывало его тело и разум. Всё здесь: запахи, звуки, тактильные ощущения и видение, были слишком явными... слишком реальными. Если бы он протянул руку, его кожа почувствовала бы немного холодное тело Максимилиана. Если бы он прислушался, он услышал бы его дыхание. Вдыхая воздух, он ощущал аромат мяты, а простынь, прикасаясь к телу, шуршала, словно была высушена на солнце.

— Я увидел... ужасный сон.

Наверное, он просто уснул в постели своего возлюбленного и увидел долгий кошмар. Страх, который он почувствовал, глядя на него, вероятно, стал катализатором этого кошмара. Боясь потерять свою Маленькую жемчужину, он на мгновение представил себе ужасное будущее. Глупо.

Джин взял руку Максимилиана. Он понял, что тот удивлён его жестом, но не хотел отпускать руку. После ужасного кошмара, который был настолько реальным, слёзы начали вдруг катиться по его щекам.

Он притянул его к себе. Несмотря на недоумение Максимилиана, который молча обнял его, тело Джина дрожало.

— В этом сне я похоронил тебя. Корнелл вынес тебя и отвёз в туннель, и ты был похоронен на той горе... да, на той горе.

Как ребёнок, проснувшийся после долгого сна, Джин не мог спокойно говорить. Он ещё крепче обнял принца. Ощущение тела в его руках стало столь реальным. Моменты, которые он видел... или скорее, которые он пережил во сне, начали снова приходить в голову.

— Максимилиан, твое имя.

Во сне тело Максимилиана было похоронено на горе. Там была заранее выкопанная яма, и Максимилиан выглядел спокойно, словно уже лежал там. Джин долго смотрел на это лицо, покрытое землёй, и в конце концов они с Корнеллом скрыли его под землёй. Не оставив никакого следа, это было всё, что он мог сделать для него в последний раз.

— Я не мог написать твоё имя...

— Джин.

Воспоминания о той сцене почти лишали его дыхания. Его слова быстро срывались с языка, и его схватили за голову, чтобы успокоить. Джин прижался к нему. Ужасный кошмар вчерашней ночи снова был слишком ярким в его памяти. Он говорил быстрее.

— Все пытались найти твое тело. Революционные войска рыскали по всем рекам и горам столицы, и они хотели повесить твоё тело на дворцовских воротах, даже если ты был мёртв...

Тело исчезнувшего наследного принца вызвало раскол. Все начали подозревать друг друга, и Джин оказался в центре этих слухов. Время, когда союзники разделились, было очень близким. Тела Роберта, Йоахима и высокопрофильных аристократов висели на площади, разлагаясь, и все жаждали найти тело последнего символа Империи. Революционеры хотели головы императорской семьи, а другие скрывали тела. Этот раскол привёл к войне, хаосу и крови. Позже распространились слухи, что Максимилиан Йоахим на самом деле жив.

— Чтобы избежать подозрений, прошло много времени... правда, очень много времени. Ты не можешь даже представить, что я сделал, чтобы выжить. Я охранял Корнелла и гору...

Тот, кто больше всего сомневался в Джине, но в то же время сильно доверял ему, был его старый друг, Нэйсон Уикхэм. Он не мог понять, почему Джин в день революции вел себя так, но никогда не подозревал, что тот скрывает тело принца. Иногда его друг, столь серьёзный и предсказуемый, не мог бы даже представить, что Джин мог подставить их дело, подготавливаемое на протяжении стольких лет. Или, возможно, он не хотел в это верить.

— Охранял...

Этот рыцарь, движимый стремлением к новому миру, был таким наивным. Нэйсон Уикхэм умер. После революции, когда страна начала восстанавливать свою структуру, различные группы начали борьбу за свои интересы. Чистосердечная преданность идеям и послушание стали опасными, и Нэйсон был казнён. Он стоял на эшафоте за свою веру в идеалы, как бы из-за того, что его взгляд был слишком однобоким, что-то вроде "мыслей избранных". Старыми статьями и политическими схемами молодой рыцарь стал опасен, и именно его старые друзья из революции приняли решение его казнить. Всё это было сделано без особых усилий, так как Джин всегда был с Корнеллом, чтобы помешать.

— Максимилиан...?

Это был тот мир, который ты, или я, ожидали?

— Максимилиан, это действительно ты?

Смотря на голову Нэйсона на эшафоте, Джин, видимо, понял, что мир после революции сильно отличается от того, чего он ожидал. Люди думали, что он будет полон веселья и радости, но на самом деле был полон крови и насилия. Несправедливость и насилие вернулись в самые привычные формы. И те, кто помнил прошлое, и те, кто надеялся на будущее, мечтали о том, что было или будет. Всё было так, как будто никто не знал, что им делать в этом мире, который шел только в одном направлении — вперёд, но не обязательно в лучшую сторону.

— Нэйсон. Может быть, ты был бы тем, кто стал бы вестником новой эпохи.

Стоя на месте казни своего старого друга, Джин прошептал слова, которые он, возможно, больше не мог услышать: "Здесь, может быть, я должен был умереть, а не ты. Это был бы лучший выбор для всех. Кто может знать, что правильно? Только Бог знает".

— Могу я идти дальше? Твои руки всё ещё держат меня.

Единственные слова, которые он мог произнести, были именно этими. Он молча поднял голову друга, крестясь и давая себе клятву: "Я буду молиться за тебя в аду, мой старый друг. Не прощай меня. Там я готов отдать свою душу."

— ... хорошо.

Но если всё это было всего лишь сном, то и это воспоминание тоже окажется лишь иллюзией. К счастью. На самом деле, это было облегчением.

Между тем, он отчаянно пытался избавиться от множества сцен, которые возникали в его голове. Мужчина перед ним, немного медленно, ответил на его вопрос. Джин почувствовал, как его тело продолжает дрожать, всё ещё держась за Максимилиана. Похоже, он был осведомлён о его состоянии, потому что принц лишь мягко обнял его. Затем поцеловал в лоб, словно пытаясь утешить.

— Успокойся, хорошо?

— ...

— Я принесу чай. Будет ли достаточно мяты? Тот, что ты всегда пьёшь.

Это не имело смысла. Казалось, что он хочет отстраниться от него, и Джин с криком воскликнул: "Нет!" — его крик был полон боли, как будто его душу разрывали. Игнорируя удивлённый взгляд Максимилиана, он поспешно добавил:

— Не уходи. Чай мне не нужен. Не уходи, Максимилиан.

Чай был не нужен. Он не хотел его. Джин цеплялся за него, как ребёнок, не желающий отпускать. Когда он крепко обнял его за талию и не отпускал, Максимилиан, повернувшись, вернулся к нему. Он тяжело выдохнул.

— Как же это... Хорошо.

Он согласился. Джин почувствовал, как его волосы гладит рука Максимилиана. Тот наклонился чуть ближе, мягко отстранив его назад, словно заставляя его расслабиться. Он почувствовал, как кровать немного покачнулась. Наконец, сдавшись, Максимилиан вернулся в постель.

— Иди ко мне.

Он протянул руку, лежа, поддерживая голову одной рукой, а телом повернулся в сторону Джина.

— ...

Джин молча смотрел на него. Лицо Максимилиана, когда тот подмигивал и постукивал по месту рядом с собой, было таким ясным и светящимся, что он вдруг вспомнил нечто, что давно уже забыл.

Глава 2 - Йоахим: утро. Экстра

— Джин?

О, боже.

— …Похоже, ты и правда видел довольно яркий кошмар.

Боже, спасибо тебе.

Щека снова стала влажной. Перед глазами возник Максимилиан, смеющийся так, будто не верил своим глазам. Его пепельные глаза были устремлены прямо на Джина, и теперь он даже насмехался, словно всё происходящее казалось ему полной нелепостью. Когда Джин молча смотрел на приближающуюся руку, Максимилиан с лёгкой насмешкой произнёс:

— И всё-таки даже заплакать из-за этого? Иногда ты и правда ведёшь себя как ребёнок.

Это было похоже на него — насмешливо и по-доброму. Джин, наконец, тихо усмехнулся. Он взял его руку и поцеловал ладонь. Максимилиан снова тихо рассмеялся. Оставив губы на его руке, Джин покачал головой и мягко проговорил:

— Если бы ты увидел такой сон, ты бы тоже не смог не заплакать.

— Я? Ну не знаю. Что же тебе такое приснилось?

Максимилиан ответил в том же насмешливом тоне. Джин ещё немного держал его за руку, а потом, чуть склонившись, нежно поцеловал его в губы. Тепло, исходящее от этих губ, словно согревало его душу.

Он прижался к нему. Над собой он снова увидел лицо Максимилиана.

— Тебе любопытно?

— …

На его вопрос тот лишь сделал неуверенное лицо. Словно было любопытно… и в то же время нет. Джин спокойно улыбнулся. В конце концов, он был не силён в том, чтобы разгадывать, что чувствует любимый. Всё, что ему оставалось — это поблагодарить богов за то, что они вернули ему этого человека, освободив от ужасного кошмара, и ждать его ответа.

— Да.

Вскоре Максимилиан заговорил:

— Ну что ж, давай послушаем, что же тебе приснилось.

Разговор затянулся. Они так и остались лежать на кровати, долго беседуя. В какой-то момент Джин садился перед Максимилианом, затем прижимался к его груди, снова отстранялся, чтобы посмотреть в глаза — и так по кругу.

Максимилиан же почти не менял положения: он в основном лежал на боку, подперев рукой подбородок.

Он оказался на удивление хорошим слушателем. Внимательно выслушивал рассказ Джина о том, что происходило в его сне: иногда усмехался, иногда резко прерывал его словами, но ни разу не показал, что ему это неинтересно.

Джин подробно пересказал всё, что произошло после того, как он покинул спальню Максимилиана во сне. Чем дальше он заходил в этом рассказе, тем больше всё происходящее казалось выдуманным, как странная сказка. Под конец Джин сам не выдержал и усмехнулся. Эта отстранённость ему нравилась. Ведь и смерть Максимилиана, и все события после неё — всё это, в его душе, было чем-то невозможным.

— Хм...

И вот, когда рассказ достиг кульминации — смерти Максимилиана и всего, что за ней последовало, — тот просто прокомментировал это коротко. В обычной ситуации, казалось бы, он заинтересовался бы будущими событиями. Но почему-то сейчас Максимилиан не выказал особого интереса к политическим переменам, начавшимся после захвата дворца революционерами. Может, он считал падение императорской семьи слишком абсурдным и кощунственным, чтобы об этом вообще говорить.

— Значит, в итоге ты предал меня и обручился с Эриель?

Неожиданно он выцепил именно этот момент. Джин, до этого оживлённо рассказывавший и глядевший ему в глаза, растерялся. Любимый смотрел на него с лёгкой насмешкой.

— Мы разорвали помолвку сразу после того, как всё закончилось. Да и вообще, с самого начала это было...!

Слова вырывались сами собой, подхваченные потоком эмоций. Под взглядом, в котором будто скрывалась насмешка, его охватила волна смущения. Он хотел что-то добавить, но в итоге просто закрыл лицо руками. До абсурда глупо было так волноваться из-за сна. Максимилиан, как и сказал раньше, явно считал его за ребёнка. Джин резко сел, но потом выдохнул, теряя силу в теле, и сдавленно произнёс:

— Но... ведь это всего лишь сон, Максимилиан.

— Хм. Всё равно занятно.

Даже на это Максимилиан не отступал. Когда Джин опустил взгляд, не в силах ничего возразить, он услышал тихий смех.

— Максимилиан…

Джин вздохнул. Он и сам знал, что его возлюбленный — непревзойдённый мастер в том, чтобы дразнить других, и всё же каждый раз поддавался на это. Иногда он сам казался себе глупым, но сдержать усталую, обреченную улыбку всё равно не мог.

Он протянул руку. Красные волосы Максимилиана мягко скользнули сквозь его пальцы, приятно щекоча кожу. Каждый такой жест, каждый шелест прядей успокаивал, словно нежный шорох колышущихся трав.

— ...Если уж кто и должен злиться, так это я. Во сне вы ведь даже поздравили меня.

Он говорил о том дне во сне, когда встретился с Максимилианом в церкве. О дне, когда тот поздравил его с помолвкой с Эриель, и Джин, не выдержав, сцепился с ним в словесной перепалке. Конечно, всё это произошло в сновидении, винить любимого за то было бы абсурдно. Но всё равно: образ Максимилиана, холодно произносящего поздравления и исчезающего, остался в памяти слишком чётко. И вместе с ним — отчаяние, злость и безутешное желание снова быть рядом с ним.

— Вот ведь.

Максимилиан нахмурился. Кажется, даже мысль о том, что где-то там, пусть и во сне, Джин был помолвлен с Эриель, задевала его сильнее, чем он хотел показать. Он продолжил:

— И что теперь, мне тебя за твою прямолинейность похвалить, да?

Это прозвучало откровенно язвительно.

Джин внимательно посмотрел на него. Максимилиан чуть нахмурил брови, одну из них приподняв — выражение лица выдало его с головой. Таким он бывал редко: почти эмоциональным, как будто только что и в самом деле вышел из той церкви. Это было настолько непохоже на дерзкую маску из сна, что Джин не удержался и слегка усмехнулся.

— Звучит так, будто вы действительно были бы злы, окажись в такой ситуации.

Он легко коснулся его губ своими, быстро и невесомо. Любимый на миг замолчал. Тогда Джин вновь поцеловал его, чуть дольше, будто успокаивая. Он заметил, как у Максимилиана смягчились черты лица. Затем тот, не говоря ни слова, положил голову Джину на колени.

— Ну...

Это был немой знак: «Ладно, сдаюсь».

Джин не смог сдержать улыбку. Он только смотрел вниз — на любимого.

Лёжа так, Максимилиан заговорил:

— Думаю, ты должен понять, мне бы это, наверное, действительно не понравилось. Тем более, зная тебя, ты бы в ту помолвку вложился всей душой.

— …Я?

Это была нелепейшие мысли. Джин тут же решительно замотал головой. Он чувствовал, как Максимилиан, положивший голову ему на колени, внимательно смотрит снизу вверх. Это даже нельзя было назвать ответом — это было категорическое отрицание, недопущение самой возможности такого недоразумения.

— Что за…

Словы полились вновь, с прежней скоростью, полные негодования. Джин был на грани того, чтобы фыркнуть от абсурдности происходящего. Он заговорил с напором, почти в оправдание:

— Это невозможно. За всю свою жизнь я… кроме вас никого…!

— Хм. А разве ты не вел себя так, будто тебе понравился бы любой, кто назвал бы тебя "Маленькой жемчужиной"?

Максимилиан прервал его в момент, когда тот уже собрался опровергнуть это безумное обвинение. Его голос прозвучал резко, уверенно — и разом перекрыл поток слов Джина. Тот замер. Не зная, что ответить, только уставился на любимого. Максимилиан между тем поднялся и уже сидел, глядя прямо на него.

— Ты же сам так писал. «О, Маленькая жемчужина, почему ты не дозволяешь мне встречи? Моё сердце не изменится, кем бы ты ни был. Неужто ты не веришь мне?»

— Максимилиан, это…

— «Я не недостойный. Я уже не дитя, которому нужна опека. Я знаю цену верности и преданности. Пусть ты убил многих, пусть у тебя изуродованное лицо, пусть ты женщина или мужчина — я всё равно отдам тебе своё сердце. Так почему ты молчишь?..»

— …

Лицо Джина покраснело до ушей. Господи. Он закрыл его ладонями, желая провалиться сквозь землю. Это было слишком. Слишком подло. Максимилиан сейчас, как ни в чём не бывало, зачитывал его старые письма —те, что он в юности с пылкой наивной любовью адресовал неведомой «Маленькой жемчужине». Это были наивные, романтичные строки, полные чувства и слепой преданности.

— Пф-ф…

Максимилиан тихо усмехнулся.

Пока Джин, охваченный стыдом, продолжал прятать лицо в ладонях, послышался смех. Видимо, нахлынувшие воспоминания уж очень развеселили Максимилиана — теперь он уже хохотал в полный голос. На лице читалась явная, неприкрытая веселость. Он даже лениво провел пальцами по уголку губ.

— Ах… Теперь, вспоминая это, я сам себе кажусь глупым ребёнком. Даже мне за это неловко.

— …

Намерение дразнить читалось в каждом слове. Уводя глаза в сторону, Джин буркнул, будто оправдываясь:

— Это были письма, написанные в юные, неразумные годы…

Это был лучший ответ, на который он сейчас был способен.

— Хм. А по мне, так довольно настойчивые письма, как для наивного юнца. Ни разу не уставал спрашивать, помнишь? «Случайно, не обрели ли вы уже семью? Или у вас есть кто-то, кому вы дали обещание? Если есть только ребёнок — это не помеха…»

— …

Теперь ему некуда было деться. Джин сжал веки, как будто этим мог стереть всё, что происходило. Он проклинал себя за то, в каком бреду писал те строки. Всё, что ему оставалось — это схватиться за пальцы Максимилиана, прижатые к его груди, словно умоляя остановиться. Хотя отлично знал: этот озорной человек не остановится от одной только мольбы.

И точно — Максимилиан продолжил. Он ещё несколько раз озвучил строки из тех самых писем. Прошло уже много лет, но было очевидно: он помнил эти фразы не понаслышке. Стоило ему начать — Джин узнавал свои собственные слова. Письма, которые он сам уже успел наполовину забыть, любимый читал столько раз, что выучил их наизусть. Точно так же, как Джин запомнил ответы, которые получал от своей «Маленькой жемчужины».

— …Вы безжалостны, — наконец выдохнул Джин, лицо его пылало.

Максимилиан тихонько фыркнул.

— «Безжалостны», говоришь, — он пожал плечами, не скрывая насмешки. — Просто… они произвели на меня впечатление. Ты же всё время только об учёбе писал. А потом вдруг — так неожиданно — стали проскальзывать другие темы. А затем… ты словно захлебнулся в этих письмах. Было даже мило. Упорно добивался внимания от человека, которого ни разу не видел в лицо.

— …

— Ах, помнишь? Когда ты впервые прислал мне любовное письмо…

— …Максимилиан.

Казалось, будто лицо Джина бросили прямо в камин. Оно горело так, словно кожа сейчас начнёт шипеть от жара. Наконец не выдержав, Джин обхватил Максимилиана руками и крепко прижал к себе. Тот задёргался в его объятиях, тихо посмеиваясь. Джин повторил:

— Хватит… пожалуйста.

Голос был строгим, но прозвучало это почти как мольба. Или как заискивание — сам не понял. К счастью, Максимилиан сдался.

— Ладно. Был подлым, признаю.

Он поддался на последнюю просьбу. И теперь Джин просто молча прижимал к себе любимого, который тихо смеялся у него на груди, будто этим признавая своё поражение. Джин упрямо отвёл взгляд в сторону, не в силах выдержать этот вспыхнувший стыд.

Возможно, именно поэтому…

— …В том кошмаре.

Максимилиан вдруг заговорил снова. Но Джин не видел его лица в этот момент.

— Что было бы, если бы ты узнал, кто я такой… чуть раньше?

Джин опустил взгляд. Максимилиан не отвёл глаз, не склонил головы, но выглядел так, будто вспоминал что-то очень далёкое — с лёгкой грустью. Видимо, рассказ Джина о сновидении задел его куда сильнее, чем тот предполагал.

Этот взгляд стал поворотной точкой. Смущение, тепло, неловкость — всё это медленно рассеивалось. Джин снова начал ясно мыслить. Он замолчал. В груди оставалось чувство, будто он сам поделился с возлюбленным кошмаром, который следовало бы утаить. И при этом… слова Максимилиана звучали так, будто были эхом тех же самых вопросов, что Джин задавал себе сам, когда блуждал во сне.

— Ну… – вырвалось у него.

В ту же секунду голова закружилась. Что это было сейчас? «Моя сущность»…? Постой. Они же буквально только что говорили о «Маленькой жемчужине», как о чём-то само собой разумеющемся. Словно оба давным-давно знали правду. Только вот… когда же он узнал? Когда понял, что Максимилиан — именно тот, кого он столько лет безрезультатно искал?

Сказал ли ему это Максимилиан сам? Нет. Он не тот человек, который стал бы открываться вот так. И воспоминаний об этом тоже не было…

Сон. Да. Во сне он же… Он отправился к Монтеспану, чтобы увидеть спрятанную им ту самую картину…

— Джин?

— Ах.

Постепенно затуманенный разум с трудом находит свою опору. Джин моргнул. Максимилиан смотрел на него с удивлением. Казалось, он ждал ответа.

Вот как.

Он проглотил горькую усмешку. Видя, как его разум всё еще в замешательстве, было ясно, что он все еще находится в полусонном состоянии.

Он обнял Максимилиана, меняя его позу, и снова вернулся к их разговору. В любом случае, они обсуждали сон. Если бы Джин узнал, кто он есть, немного раньше... Это был вопрос, который он задавал себе много раз, блуждая по трудному пути в своем сне.

— Мм..?

Он думал об этом каждый раз. На каждом шагу он выискивал гипотезы, задавал вопросы, допрашивал себя. Если бы он узнал правду немного раньше. Если бы только он признал это немного раньше, хотя бы немного... Нет, даже если бы не так, если бы он хотя бы немного раньше признал это в своем сердце... Если бы это так было...

Наверное, я смог бы предложить тебе то же самое немного раньше. Вместе жить, даже в другой стране, пройдя через восточную границу, где другие язык и культура.

— ...

Глава 3 - Йоахим: утро. Экстра

Даже во сне я видел сон.

После того, как я проводил Максимилиана, я долгое время видел его каждую ночь во сне. Мы блуждали по горам за императорским дворцом, держась за руки, бежали всё дальше и дальше — вниз, на восток, снова и снова. Иногда мы были не в горах, а в покоях Максимилиана во дворце, иногда — не во дворце, а на выцветших улицах Йоахима, иногда — в трактире Корнелла, откуда я его провожал, на тех тёмных ступенях...

А иногда — во внутреннем дворе особняка Эрхартов, где я схватил его, когда он пытался сбежать.

— Принял бы ты меня тогда?

Но каждый побег неизменно заканчивался неудачей. Как бы Джин ни бежал изо всех сил, как бы ни кричал в слезах — всё было напрасно. Максимилиан сначала следовал за ним, сбив дыхание, удивлённо устремлялся за ним... но в конце концов всегда отпускал его руку.

— ...

И улыбался — точно так же, как сейчас.

Джин тихо усмехнулся.

Максимилиан тоже лишь слегка улыбался — так, что это даже трудно было назвать улыбкой. Без теплоты, без намёка на то, что у него на душе... Эта странная улыбка была точно такой, какой она осталась в его памяти со времён тех снов, где всё будто застыло во времени.

— Во сне я прожил ещё долгое время после твоего ухода. Мне было далеко за тридцать. Я своими руками казнил нескольких товарищей, с которыми боролся бок о бок после революции. Чтобы сохранить то место и ту цель, что ты мне поручил. Даже если приходилось убирать тех, кто был рядом, я выбирал путь, при котором Йоахим прольёт как можно меньше крови.

Джин говорил медленно. В двадцать восемь — возраст, что можно назвать и молодым, и ещё совсем юным — он встретил того, кто затем покинул его, и провёл долгие годы, тоскуя по нему. Он сам проводил прочь и Нэйсона Уикхэма, и многих других товарищей. И с покорностью принимал сопровождавшие за это проклятия и обвинения. Так он выжил. Прежде всего — он выжил. Изо всех сил.

— Каждый раз, когда случалось что-то тяжёлое, я вспоминал о тебе. Почему ты ни разу не рассказал мне, кто ты на самом деле? Почему ты ни разу не дрогнул перед тем путём, которым сам себя повёл?..

— ...

— Я даже злился на тебя. За что ты был так жесток со мной? Если ты действительно меня любил, как ты мог так поступить? В тот день, когда я приготовил для нас карету и ждал тебя за пределами дворца, в котором ты родился и вырос... Если бы ты тогда вышел ко мне и выбрал меня... Я правда верил, что смогу сделать тебя счастливым.

Максимилиан, кажется, полностью погрузился в рассказ — он молчал. Джин взял его за руку, легко поцеловал тыльную сторону ладони и закончил свою речь. На мгновение повисла тишина. Возлюбленный с какого-то момента неотрывно смотрел на него.

— Во сне...

Вдруг он заговорил.

— Ты нашёл ответ?

Голос его дрожал, будто он чего-то боялся.

После этого вопроса Джин встретился с ним взглядом. Тот, кто ещё совсем недавно тихо посмеивался, теперь смотрел на него с предельной серьёзностью. Будто изучал его, будто ждал... и одновременно — будто уже всё решил. Это выражение было таким тяжёлым, что Джину даже стало немного неловко давать ответ.

— Хм... даже не знаю.

Ответ, который он хотел дать, вдруг показался жалким. В итоге Джин только неловко усмехнулся. Максимилиан даже не пошевелился.

— Каждый раз, когда я задавался этим вопросом, я находил новый ответ. И каждый раз думал, что он ближе всех к истине... но нашёл ли я настоящий ответ — сам не знаю.

От этих слов выражение лица Максимилиана едва заметно изменилось. Невозможно было понять, о чём он думал. Джин помолчал, подбирая слова, будто пытался заглянуть в его душу. А затем снова заговорил:

— Просто…

В этот момент он услышал, как Максимилиан повторяет за ним, будто подхватывая мысль:

— Просто?

Джин продолжил:

— Тот, кого я знал, был хрупок, как будто готов исчезнуть в любую секунду… но при этом — сильнее любого другого. Он был добрым, но холодным. Он был нестабильным, но непоколебимым. И я верил, что, даже если руки дрожат — он доведёт задуманное до конца. Если в этом и есть дух Йоахима, который ты оставил, то, пока я помню о нём, я всё ещё держу тебя за руку.

Боялся ли Максимилиан в последний момент? Жалел ли он о сделанном? Тосковал ли по нему хоть немного? Такие вопросы терзали Джина в прошлом. Он блуждал в воспоминаниях, пытаясь представить, что чувствовал тот, кто уже не мог ему ничего рассказать. И ночи напролёт проводил в муках и криках.

Но однажды, сидя на судейском месте и вынося приговоры тем, кому когда-то безоговорочно верил и на кого полагался, Джин вдруг подумал:

Наверное, да.

Наверное, он сожалел. Наверное, ему было тяжело.

Наверное, он боялся.

Но даже если так — он всё равно должен был идти.

Он пошёл потому, что видел путь? Скорее всего, нет. Ведь как можно знать, куда ведёт дорога, по которой ещё не ступал ни один человек? Прямая она или извилистая, уходит вперёд или, быть может, неожиданно разворачивается назад — он не мог знать. Это было будущее, в которое никто ещё не заглядывал. Эпоха, в которой никто ещё не жил. Она существовала в воображении каждого, но ускользала от всех ожиданий. Без совершенного счастья и без совершенной трагедии. Просто мир, ставший полнейшим хаосом, но тем не менее — мир, что пустился в плавание на новой волне. Даже если это был всего лишь Максимилиан из сна, он не мог предугадать всё это. Но...

— ...Прекрасно, — тихо произнёс он.

— Он, по крайней мере, точно знал, что может сделать лучшее из того, что было ему под силу, чтобы попасть в то место, о котором мечтал.

Услышав этот краткий отзыв от возлюбленного, Джин непроизвольно улыбнулся. Словно все мучительные дни и ночи в этом сне, наполненные раздумьями и страданиями, наконец-то получили свою награду. Он крепко сжал руку Максимилиана.

Я правильно тебя понял? — спросил он без слов.

Возлюбленный ответил лёгкой, немного странной улыбкой.

— Ну, может, ты даже слишком хорошо меня понял.

Максимилиан сказал это и коснулся его щеки. На его пальцах ощущалась какая-то необъяснимая нерешительность.

Он продолжил:

— Джин, есть одна вещь, которую ты мне показал.

Это признание прозвучало неожиданно. Джин немного наклонил голову. Голос Максимилиана почему-то стал ниже, сдержаннее, а от его обычной дерзкой лёгкости не осталось и следа. На её месте появилась странная, почти мрачная тень. Как будто…

— Я ведь до встречи с тобой не знал. Что на самом деле я — просто глупец, не в силах сдержать даже сиюминутный порыв.

Будто он извинялся.

Глаза Джина заморгали. Выражение облегчения, родившееся на его лице во время рассказа, незаметно растворилось. Он пристально смотрел на Максимилиана. Ему казалось, что такого быть не может, и всё же в сердце прокрадывалось странное предчувствие. Тем временем Максимилиан продолжал:

— Клянусь, я не собирался заявлять о себе. Но каждый раз мне хотелось заговорить с тобой. Хотелось, чтобы ты меня увидел, услышал. Иногда даже хотелось немного… задеть.

— ...Максимилиан?

— И каждый раз я проигрывал этому желанию. Потому что я, в конце концов, был недостаточно силён.

Он добавил это с тихой улыбкой и снова нежно провёл пальцами по щеке Джина.

— Максимилиан, ты о чём...

Смотря на него, Джин вдруг улыбнулся. Ему казалось, что иначе просто нельзя. Слова Максимилиана неожиданно напомнили ему тот первый день, когда он появился перед ним так внезапно, будто возник из воздуха. И пока он слушал, граница между сном и реальностью, раньше такая размытая, вдруг стала пугающе чёткой.

Очень странное… пугающе странное чувство. Всё это — ведь всего лишь сон, лишь затянувшийся ночной кошмар, и всё же… Максимилиан говорил так, словно всё это действительно происходило.

— Я жалел. О том, что подшутил над тобой, что заговорил, что нашёл тебя… Обо всём жалел.

...Нет. Нет, это неправда.

Он просто вспоминал их первую встречу. Они познакомились на балу, провели вместе немало шаловливого времени, и потом…

— Но в то же время… я благодарен своей глупости, — сказал он.

И продолжил:

— Потому что именно благодаря ей… я хоть ненадолго был счастлив.

Мысль остановилась. После этого — ни одной. Джин смотрел на него, как в забытьи.

А потом… Потом что было? Воспоминания о времени, проведённом с Максимилианом: после этого момента граница между сном и явью окончательно стёрлась. В один из тех дней перед концом Максимилиана. Какой день сегодня, каким был вчера — Джин уже не мог вспомнить. Сколько бы ни напрягал память, ничто не отзывалось чётким ощущением.

Всё было, как во сне: размытое, затуманенное, словно в вечерней дымке. И как раз из-за этого… было одно, что Джин помнил слишком отчётливо.

— …Максимилиан, что вы говорите?

Максимилиан молчал.

— Я не понимаю, о чём вы. Идите ко мне. Кажется, мой рассказ о сне затянулся слишком надолго.

На этих словах Джин Эрхарт оборвал ход своих мыслей. Он больше не хотел думать. Да и не было в этом нужды. Так глубоко погружаться в сны… Как это глупо и бессмысленно. Всего лишь пустой, мимолётный сон. Наверное, он просто ещё не до конца проснулся — вот и такое смятение. Видимо, вчера он был слишком утомлён.

— …Джин.

Если он просто обнимет Максимилиана и снова заснёт, то к утру всё обязательно прояснится. Сейчас он просто немного не в себе, и это пройдёт, как только сознание прояснится. А утром… утром он снова взглянет на Максимилиана и скажет:

— Кажется, я вчера заснул слишком крепко. Даже после того, как рассказал тебе сон, никак не мог очнуться окончательно…

— Не беспокойся. Не думай, будто я боялся.

— …

— Ты же знаешь: я не жил так, как ты меня учил. И, вероятно, никогда бы так и не смог.

Пока Джин переваривал эти слова, Максимилиан вдруг приблизился. Он притянул его к себе, и их лбы соприкоснулись. Словно пытался успокоить его этим жестом.

— Родиться наследником Йоахимской империи, умереть как её наследник, быть погребённым вместе с эпохой… Для меня это было… наиболее достойным концом, какой я только мог выбрать.

— А…

— Я не мог жить по-другому.

Что он такое говорит?

Неужели и он оказался под действием обрывка сна, которым Джин только что с ним поделился? Слушая его низкий, едва слышный голос, Джин подумал:

Да. Наверное, так и есть.

Слишком уж это похоже на правду, слишком живо — вот он и поддался. Он просто развивает гипотетическую мысль. И если вдруг… если вдруг всё станет так, как в том сне… тогда, может быть… может быть, он и правда поступил бы так же?

— Наверное, потому что я слишком давно решил, каким будет мой конец, в последний момент страх показался мне старым, добрым другом. Так что тебе не стоит волноваться.

Максимилиан произнёс это с лёгкой улыбкой, будто хотел успокоить. Джин, слушая его, заставил себя улыбнуться в ответ. Да… всё правильно. Это всего лишь игра. Не больше чем маскарад. Сон. Просто затянувшийся сон. Иначе просто не может быть. Не может быть, чтобы этот живой, тёплый Максимилиан, что лежит рядом, излучает своё привычное благоухание, делится своим теплом, нежно целует его…

— …Ты говоришь так, словно действительно бывал в подобной ситуации.

Как же тогда он может быть иллюзией?

— Не подстраивайся под меня так старательно. Мы ведь…

— Мы ведь всего лишь рассказываем сны.

Как он может быть сном? Как он может быть иллюзией? Такого просто не может быть. И быть не должно.

Джин с трудом договорил до конца. Голос его чуть дрожал, но слова звучали отчётливо, а в конце даже слышалась попытка выдавить из себя улыбку. Он напряг мышцы лица, стараясь изобразить улыбку, но губы невольно дёрнулись, и в итоге он лишь беззвучно разомкнул их несколько раз. Тело его словно застыло, будто он столкнулся с огромным зверем. Почему-то, в какой-то момент он начал избегать взгляда Максимилиана. Голова сама по себе покачнулась в сторону несколько раз, против его воли.

— Да...

И тут к его щекам прикасаются холодные руки. Джин с усилием сомкнул подрагивающие губы. Он ощутил, как чьи-то пальцы осторожно тянут его лицо на себя. Сила была мягкой, настолько, что даже смешно было бы сопротивляться, и всё же… лицо подчинилось этому прикосновению без всякого сопротивления.

— ...Сон…

А перед ним — как назло, словно специально, чтобы опровергнуть всё, что он пытался игнорировать, — стоял человек, который всё-таки произнёс это вслух.

Джин поднял взгляд, который всё ещё дрожал, и встретился глазами с Максимилианом. Тот смотрел на него спокойно. На какой-то миг в его взгляде отразилось чувство, которое сложно было распознать, но на этом всё. Он не дрожал, как Джин. Он не метался.

— ...Максимилиан…

Джин долго смотрел в его глаза. Он не мог понять, что за чувства бушевали в нём самом. Гнев ли это? Опустошение? Обида? Любовь?.. Со временем всё так запуталось, что разобраться в собственных эмоциях стало невозможно.

— Вот же…

И тут… Он и сам не заметил, когда, но из глаз начали катиться слёзы. Капля за каплей. Максимилиан, немного смущённый, произнёс:

— Не плачь, мой милый мальчик…

Он коснулся его щеки. Даже в этот момент она дрожала. Джин крепко сжал губы, не отводя взгляда от Максимилиана ни на секунду. Тот вытирал ему слёзы, и каждый раз, когда размытая от слёз картина становилась чётче, Джин видел, как Максимилиан, нахмурив брови и чуть смущённо улыбаясь, смотрит на него.

Он прошептал:

— Неужели ты хочешь, чтобы я запомнил тебя с таким лицом? По крайней мере, в последний раз, когда я видел тебя, ты довольно красиво улыбался на моей кровати.

Какая же это была бесстыдная невозмутимость. Просто жалкая, нарочитая нежность. Джин лишь плотно сжал губы, не говоря ни слова, и продолжал смотреть на него. Он даже не моргнул. А слёзы всё текли и текли, не спрашивая его воли. Максимилиан нахмурился. На его бледном лице скрещивались смущение и раскаяние.

— Меня…

Джин долго прикусывал губы, прежде чем, наконец, смог выдавить:

— Вы… снова меня обманули.

Всё его тело дрожало. Глаза налились кровью, покраснели. С губ, в которые он вцепился зубами, почувствовался горьковатый вкус крови. Сжатые в ярости руки будто окаменели — он не мог их разжать. Максимилиан промолчал. Даже он, всегда говорливый, на мгновение утратил дар речи.

Джин не отпускал губ, будто боялся, что если ослабит челюсти, разрыдается или закричит. Тем временем, за окном, казалось, уже начинало светать. В комнате Максимилиана становилось всё светлее. Даже кровать, до того укутанная в темноту, теперь едва-едва выделялась в тусклом свете, будто солнечные частицы крались по полу к самому её краю. Замедлившись, будто уловив эту перемену, Максимилиан наконец пробормотал:

— …Когда придёт весна, возьми одну из моих одежд и сходи куда-нибудь на прогулку. Я всегда хотел побывать с тобой на том озере, где цветут цветы. Весна в Йоахиме особенно красива…

Как же нагло, как бесстыдно это прозвучало. Джин не моргнув глазом уставился на него. В памяти вдруг всплыла та парадная форма Максимилиана, которая лежала у него в доме, хотя сам он никогда ничего Джину не оставлял. Он даже не думал оставить ему что-то на память — и вот теперь произносит такие слова. Старые обиды и неутихающая боль словно взорвались внутри него, испепеляя всё.

— …Нет.

Но одновременно с этим в нём зародился страх. Что он — исчезнет. Что этот человек, растворится в свете, как мираж. Эти его беспардонные слова вдруг начали звучать как… прощание.

Джин покачал головой. Он увидел, что Максимилиан смотрит на него. Но он снова, решительно, мотнул головой. Мысли путались. Он больше не знал, что сказать. Он просто резко рванулся вперёд и обнял Максимилиана.

Ткань на его одежде чётко ощущалась под ладонями. Но всё же… свет уже проникал даже в изножье кровати.

— Нет… нет…! Пожалуйста, не уходите. Пожалуйста…

Ночь, такая долгая, такая мрачная, вдруг, в один миг, расступилась перед наступающим утром. Джин вновь и вновь мотал головой. Он крепко обнял Максимилиана — тот казался таким хрупким, будто вот-вот рассыплется в его объятиях. Даже когда почувствовал, что в ответ его тоже обнимают, всё равно… всё это было слишком слабо. Словно он прижимал к себе всего лишь лёгкий, шелестящий лоскут ткани.

— Утро уже близко, Джин.

Эти слова прошли сквозь призрачные, почти неощутимые прикосновения. Возлюбленный прошептал это с тихой, почти нереальной нежностью:

— Настало время развеять этот тёмный сон.

Голос звучал так спокойно, будто он всё уже знал, будто заранее был готов к этой минуте. Будто это было прощание — мягкое, но окончательное. Словно он хотел и утешить Джина, и попросить прощения за то, что уйдёт.

— Нет, нет… Пожалуйста… Ни в коем случае… Нельзя…

Но Джин лишь беспомощно размахивал руками. Он тянулся к нему, словно даже воздух мог удержать. Будто, если изловчиться, можно ухватить хоть тень, хоть след. Он не знал, что ещё ему остаётся… кроме как тянуться, звать, пытаться удержать хоть что-то… хоть кого-то.

Он обнял того, кого держал в объятиях, стараясь как мог скрыть его от света. Но даже в эти мгновения солнце яростно поднималось, неумолимо стирая из объятий Джина облик того, кого он когда-то давно потерял. Запах мяты постепенно растворялся, голос становился все слабее. Кожа под его пальцами уже начала рассеиваться, словно прозрачный отблеск света, — вот-вот исчезнет, оставив после себя только одежду и простыни. Джин стиснул зубы. Слова сорвались с губ сами собой.

— Как...

Стараясь не причинить вреда Максимилиану, он все же прижал его к себе изо всех сил. Эмоции, что так долго копились в груди, наконец вырвались наружу. Он не смог удержаться и закричал:

— Как можно быть таким жестоким...!

Максимилиан молчал. Будто предвидел упрёки — просто тихо оставался в его объятиях.

— После того как ты ушёл, я не смог умереть, поэтому жил. Стиснув зубы, жил, чтобы исполнить твою волю...!

Джин еще крепче сжал край его одежды. Словно веря, что если держать достаточно сильно — тот не уйдёт. Его губы без остановки извергали упрёки, которые он не мог произнести столько лет. Это был крик, накопленный за долгое, слишком долгое время.

— А теперь... теперь ты хочешь, чтобы я взял твою одежду и отправился на прогулку?

После смерти Максимилиана каждый день стал похож на войну. Он убивал друзей, перерезал горло бывшим соратникам, терпел, когда его называли безжалостным палачом, человеком без слёз и сердца, и лицемером, что поднял знамя революции на крови. Он думал, что не может сам протянуть руку первым. Что кроме как принять протянутую руку Максимилиана — не существовало другого способа быть рядом с ним. Если это место и было наилучшим будущим, которое тот смог для них создать, Джин верил, что он должен ответить тем же — отдать всё возможное.

Иного выхода не было. Надо было выстоять. Если бы он сломался — значило бы, что и смерть ушедшего была напрасной. Свой собственный голос он мог бы отдать без колебаний. Но отдать заново уже принесённую жертву — он не мог. Он не хотел. Так шло время, и смерть, которую он держал в своих руках, становилась всё более ощутимой. С каждым днём её становилось всё больше — так много, что уже было тяжело удерживать даже двумя руками.

— Как ты можешь говорить мне такое...

Были моменты, когда всё висело на волоске. Когда он терялся. Сомневался — действительно ли его действия соответствуют тому, что хотел сохранить Максимилиан? Действительно ли будущее, которое тот желал увидеть, — это вот этот хаос, что развернулся перед его глазами?.. Каждый раз, принимая решение, он спрашивал себя об этом. Порой сожалел. Порой кричал в отчаянии. Но даже тогда — стиснув зубы, с глазами, полными стали — продолжал идти. Потому что... потому что просто не было другого пути.

— Мне... мне как ты можешь...!

А теперь — «на прогулку»? Чтобы взять его одежду и пойти встречать весну? Как он может говорить такое?..

Джин закричал, словно в отчаянии, — будто стал человеком, что винит богов. Его бог был, как и древнегреческие, игрив, но безжалостен в своем непонимании людского сердца — жесток до невыносимости. Если бы он хоть немного знал, через что прошёл Джин, — он бы никогда не мог сказать подобное. Если бы он хоть на мгновение прочувствовал, с какими мыслями Джин хоронил его тело, — не смог бы просить о таком. Даже если этими словами он хотел подарить Джину жизнь, даже если намерения были светлыми — нельзя было... просто нельзя было вот так...

— Тебе не нравится?

Правда ли... что он мог сказать такое?

— Правда, Джин... тебе это не по душе?

Беззвучные слёзы текли по щекам, не прекращаясь. Джин, крепко сжимая в обеих руках край его одежды, в конце концов содрогнулся всем телом и рухнул на землю. Его поза напоминала молящего, склонившегося перед святыней. Он не мог отпустить руки, которыми держал Максимилиана, — только их — и потому заговорил, почти умоляя:

— Хоть тысячу раз...

— ...

— Хоть тысячи раз… я пойду...

— Ты...

— Побудь здесь еще немного, Максимилиан...

Он почувствовал, как чья-то ладонь мягко гладит его, словно утешая. Услышал и шутливый голос — «Одного раза уже достаточно». Джин лежал, не в силах поднять голову, всё так же, цепляясь за возлюбленного. Его тело дрожало от эмоций, которым он не знал названия. И знать не хотел. Всё было неважно. Злость, упрёки, отчаяние — не имело значения. Лишь бы этот человек, хоть ещё на мгновение, хоть совсем чуть-чуть...

...остался здесь.

— Джин.

Если так — тогда ничего больше не важно.

— Это был не я.

Весной... он просил взять его одежду и отправиться на прогулку. Джин пойдёт. Если он этого хочет — Джин найдёт церковь, помолится за него, покажет Йоахиму, ставшему другим, все уголки нового мира. От земель Бадена до столицы, а может, даже дальше — к восточной границе, о которой они когда-то мечтали. И если вдруг поползут слухи, что он сошёл с ума, что, забыв о политике и власти, бродит один по свету, молодым и в одежде древней династии — пусть. Его это больше не волновало.

Он с самого начала был не таким, как его возлюбленный. Он не был идеалистом. Его «высокие цели» были надуты и пусты, стремление к новому миру — поверхностным. Судьба, великая миссия, эпоха перемен — всё это для него не значило ничего перед лицом любимого. Он был обычным человеком, самым заурядным из всех, кто перед любимым готов был отвернуться от любых убеждений. Он — и тот. Слишком разная плотность жизни.

— Посмотри. Солнце встаёт, — сказал Максимилиан.

Если так... то почему?

— Время тебе идти, туда, где свет...

Почему же он ушёл, а Джин остался здесь?

Сознание затуманено. На издевательскую игру судьбы не осталось ни сил, ни ярости. Джин смотрел только на руку Максимилиана, что всё ещё держала его. Руки бывшего наследного принца — всё такие же красивые, утончённые, как прежде. До сих пор в них чувствовалось... иное происхождение.

Максимилиан склонился и поцеловал Джину тыльную сторону ладони. Губы чуть холодные, и всё же — поцелуй был тих, слышен лишь лёгкий «чмок». Джин бездумно поднял взгляд вслед за этим прикосновением. Максимилиан смотрел на него. Его пепельные глаза сверкали с новой силой, и он произнёс:

— Я рад, что ты не забыл наше последнее обещание. Да пребудут с тобой всегда боги мудрости и мужества.

С этими словами он опустил глаза. И только тогда Джин, словно очнувшись, дёрнулся. Он замахал рукой.

— Максимилиан...!

Он протянул руку вперёд, но уже не мог коснуться его. Рука не ощущала ничего — словно она стала прозрачной, как воздух. Глаза тоже будто ослепли — не могли более удержать образ любимого.

— Я люблю тебя.

И сквозь всё это — звучал только голос. Один лишь голос — так ясно, как никогда раньше. Это признание любви… то самое, которого он никогда прежде не слышал.

— Максимилиан, я...! Нет, я тоже... Подожди немного!

Слушая его слова, Джин продолжал тянуть руки вперёд, как будто пытаясь за что-то ухватиться. Тёплый свет касался его щеки, но его руки не могли ничего схватить. С какого-то момента Максимилиан и его слова начали как бы существовать в разных пространствах, и скоро голос Максимилиана звучал, словно пересекал длинную реку, как колокольный звон.

Как безумец, Джин мотал головой, его руки в панике пытались схватить пустоту. Тем временем в его поле зрения было уже полно света, и Максимилиан стал тускнеть, исчезая. Перед ним не было никого, кроме света, который заполнил комнату, где лишь очертания кровати, окна и колышущиеся занавески. В углу стоял мольберт.

— Я люблю тебя всей душой, моя...

Но и это вскоре растворилось в тусклом свете, всё исчезло, как если бы он был поглощён.

— ...маленькая жемчужина.

— Господин Джин?

И в этот момент, наконец, пришел тот жёсткий свет, что всегда был рядом.

Глава 4 - Йоахим: утро. Конец

— Господин Джин!

Джин моргнул. Его зрение прояснилось само собой, словно под действием яркого света, бьющего в веки. В поле зрения появилась знакомая обстановка — его неизменно мрачный кабинет. Видимо, он проспал довольно долго: вместо прежней темноты в помещении теперь царил солнечный свет.

— Вы в порядке? У вас... слёзы...

Раздался знакомый голос — это был дворецкий. В его голосе явно чувствовалось замешательство: он, должно быть, что-то увидел.

Джин бессмысленно уставился в пространство. Он почувствовал, как слёзы катятся по щекам. Только они казались единственным мостом между сном и реальностью. Всё остальное растаяло, словно ложь, не оставив ни следа — ни перед глазами, ни в руках. Сознание оставалось затуманенным, будто он всё ещё находился под действием лекарства. Он медленно ответил:

— Всё... в порядке.

Тем временем, очевидно, заметив, что его состояние оставляет желать лучшего, дворецкий подошёл к окну. Его слова, сказанные наспех и вперемешку с суетой рук, лишь обрывками достигали сознания Джина.

— Вам, видимо, приснился страшный сон. Позвольте, я открою окно.

— За ночь снег прекратился. Свежий воздух, возможно, немного вас взбодрит.

Кошмар. Снег. Ночь...

Эти слова будто падали одно за другим, а затем слились воедино и внезапно напомнили ему о вчерашней ночи. Вчерашняя ночь... Да, точно — он заснул здесь, выпив виски. Выпил, смеялся над песней, доносившейся с улицы...

...месса.

Именно в этот момент воспоминание всплыло в памяти. Песня, звучавшая над мягко падающим снегом. Разве люди не собрались, чтобы петь? Чтобы призвать души усопших...

— Месса... уже закончилась?

Не сдержавшись, Джин задал вопрос. Он понимал, насколько глупо это звучит. Понимал, что просто захмелел от сна, порождённого тоской. Но ощущение было таким, словно любимый человек приходил к нему этой ночью — и ушёл. Ожидание ответа показалось мучительно долгим.

— А...

Вскоре последовал ответ:

— Если вы имеете в виду мессу на улице прошлой ночью, то можете не беспокоиться. Кто-то, похоже, сообщил об этом, и ночью прибыла стража, чтобы разогнать собравшихся. Видимо, решили действовать на опережение, чтобы не дошло до правительства. Всё-таки это считается зловещим ритуалом, призывающим призраков Империи.

— Все разошлись мирно, так что, думаю, вам больше не о чем волноваться.

— Понятно...

Даже эти до предела рациональные слова не могли пробудить его затуманенное сознание. Казалось, стоит лишь закрыть глаза — и он снова увидит Максимилиана.

Джин медленно ответил и замолчал. Это было всё, что он мог сделать. Голова всё ещё была тяжёлой, а сердце будто застыло, пропитанное до краёв призрачным присутствием того, кого он встретил ночью.

Призрак Империи...

Значит, теперь ты — всего лишь имя?

То, к чему он за последние годы вроде бы уже привык, вдруг стало до боли чужим. Следовало бы просто подумать, что тоска стала слишком сильной и привела ко сну, но, как ни странно, даже это оказалось непросто. Во сне он увидел Максимиана таким, каким сам хотел его видеть, каким рисовал в памяти. И, наверное, всё этим и ограничивалось. Наверное. Но... почему же тогда это чувство не отпускало? Почему казалось, будто Максимилиан на самом деле приходил к нему прошлой ночью?

Джин закрыл лицо руками. Неотпущенные эмоции продолжали вырываться наружу. Такого с ним не случалось уже много лет. Он сжал лицо ладонями и долго просто кусал губы, молча.

И тут..

— Ой-ой. Вот же...

Раздался тихий смех от дворецкого, который по очереди открывал окна. Этот звук был таким естественным, таким живым, что на мгновение руки Джина ослабли, словно он забыл, что должен был сдерживаться.

Джин невольно опустил руки. Вслед за этим в глаза хлынул свет. Вдалеке, у окна, старик слегка сутулился, выглядывая наружу.

— Не подойдёте ли на минутку?

Он жестом подозвал Джина, заметив, что тот смотрит в его сторону. По всей видимости, он что-то увидел за окном.

Какое-то время Джин просто смотрел в ту сторону, а потом медленно поднялся. С каждым шагом, что приближал его к окну, звук его шагов отдавался эхом, а свет становился всё ярче. Когда он подошёл вплотную, холод утреннего воздуха ударил по щеке, в носу защипало от ледяного зимнего запаха. Пальцы начали зябнуть, лицо слегка онемело от холода. Только тогда сознание окончательно прояснилось.

А затем...

Свет.

Яркий, ослепительный свет, словно остриё, вонзился ему прямо в глаза.

Джин инстинктивно нахмурился. Проморгавшись несколько раз и смахнув непрошеные слёзы, он, наконец, увидел: перед особняком, на засыпанной снегом улице, играли дети.

— Вот.

Дворецкий приоткрыл окно пошире. Джин, всё ещё стоя у окна, будто зачарованный смотрел наружу. Послышался весёлый визг. Один из детей катался по снегу, переворачиваясь, как мяч.

Скоро к нему подбежал другой и начал закидывать снегом, а потом они вместе, переплетаясь, повалились в сугроб, продолжая шалить. Рядом ещё дети смеялись, бросали друг в друга снежками. Кто-то ел снег, кто-то лепил, кто-то катался по нему один... Вся улица была наполнена их беззаботным смехом. Снег блестел, словно спрятанные сокровища, а дети с сияющими лицами носились по нему, оставляя за собой весёлый беспорядок.

И их лица были так светлы...

— Посмотрите, господин Джин.

Только теперь он по-настоящему почувствовал, что проснулся от ночного забытья.

Джин спокойно смотрел на уличный пейзаж. Каждая деталь, рассыпанная вдоль дороги, была пугающе живой. Смех детей, выкрики разносчика газет, выскочившего из дома на заре, осторожные шаги прохожих на заснеженной мостовой, стук колёс повозки, голоса, прилетевшие откуда-то издалека и потому уже лишённые чёткого смысла, — всё это медленно втекало в комнату вместе с зимним ветром. К ним примешивался запах масла, закипающего в лампе, и дымящегося дерева, холод, обжигающий ноздри.

Неполная, но странно живая улица. Улица, которую он построил. Улица, которую он охраняет. Новый день, наступивший на этой улице, теперь был прямо перед ним. И потому...

— Это утро Йоахима.

Как будто, напоминая ему: тот, кто когда-то, быть может, безмерно любил этот пейзаж, бесконечно нежный в своей печали... навсегда ушёл.

Джин Эрхарт ещё немного постоял на месте. В голове проносились мысли, которым было трудно дать форму. Казалось, всё прошлое, всё, что они когда-либо обсуждали с любимым, лежа рядом в ночи, теперь скрыто в этом пейзаже за окном. Всё это — ради такого вот холодного, оживлённого, до безобразия обыденного утра. Будто семя, однажды закопанное в землю, проросло, чтобы встретить это.

На заснеженной дороге путь был всё ещё неясен, а весна — далека, как и вчера. Но солнце было ярким, и улица сияла. Джин долго смотрел на этот пейзаж. И вдруг, с горькой улыбкой, подумал: эта улица, которую он когда-то хотел оставить — это обычное утро, ничего не значащее, ничем не примечательное...

...было прекрасным.

— Давайте оставим окно открытым на немного.

Ты, наверное, когда-то представлял себе это утро.

Оборачиваясь, Джин случайно вспомнил того, кто ушёл. Свет остался у него за спиной, и перед ним лёг длинный силуэт — похожий и на его собственный, и на кого-то, кого он когда-то держал за руку.

Он медленно пошёл вперёд, будто следуя за этой тенью. Тем временем солнце всё выше поднималось в небе, окончательно заливая светом то место, где он только что стоял. Сквозь открытое окно в комнату ворвался ветер, и тяжёлое бархатное полотно, висевшее у стены, дрогнуло. Сначала приспустилось на уголок, потом наполовину, а затем — полностью, мягко падая вниз. Оно упало с лёгким звуком, будто осенний лист.

Джин на миг обернулся на это движение. Под тканью скрывался предмет, долго остававшийся вне поля зрения. Теперь он, казалось, снова смотрел прямо на него.

— Прикрыть её? — раздался голос рядом.

Глядя в синие глаза перед собой, Джин коротко ответил:

— Нет. Всё в порядке.

И вот оно — ещё одно утро в Йоахиме. Неизменно.

Утро Йоахима. Финал.

Страница книги Жемчужина в интернете

Table of Contents

Том 1

Глава 1 - Акт 1

Глава 2 - Акт 1

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Том 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Том 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Том 4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8 - Конец

Том 5

Глава 1 - Йоахим: утро. Экстра

Глава 2 - Йоахим: утро. Экстра

Глава 3 - Йоахим: утро. Экстра

Глава 4 - Йоахим: утро. Конец

О книге