«Это цветок.»

Язык цветов трактует сирень, как «первая любовь». Это имя, данное мне отцом. За него он получил нагоняй от мамы, но оно так и осталось не произнесенным моими родителями. По дороге домой после регистрации моего рождения они погибли в автокатастрофе.

Моя мечта была простой: жить долго и счастливо с бабушкой. Бабушка, заменившая мне родителей, торговала кимбабами, чтобы прокормить нас, и любила меня всем сердцем. Зимней ночью, когда мне исполнилось десять, моя единственная семья, моя любимая бабушка, умерла на обледенелой улице.

Она поскользнулась на скользком подъеме, ударилась головой и потеряла сознание. Врачи диагностировали кровоизлияние в мозг. Случайный прохожий вызвал скорую, но было уже слишком поздно. В ту холодную, безлюдную ночь бабушка умерла в одиночестве на окраине в переулке.

После смерти моих родителей — матери-сироты и отца, выросшего в достатке, — а также моей одинокой бабушки, меня взял к себе троюродный дядя, которого я никогда до этого не видел. Он был сводным братом моего отца и неожиданно объявился, чтобы стать моим опекуном. Некоторое время мы жили вместе в доме моей покойной бабушки.

Мой дядя был человеком настроения. В хорошем расположении духа он много смеялся, в плохом — пил, а напившись, всегда злился. Поэтому я старался вести себя тише воды, ниже травы.

Каждый раз, когда я видел, как дядя с улыбкой открывает дверь и входит в дом, меня охватывал такой страх, что хотелось просто убежать куда глаза глядят.

Но вместо этого я вскакивал, с фальшивой улыбкой хватал из его рук пакет и заискивающе улыбался. Если бы я этого не сделал, он бы избил меня до полусмерти. Но даже когда я пытался угодить ему, пьяный дядя все равно использовал меня как боксерскую грушу.

Избавление от участи быть избитым пришло ровно через три месяца. Дядя собрал все деньги, оставшиеся от страховки родителей и наследства бабушки, и исчез. В первую ночь после его ухода я не сомкнул глаз, мучаясь неизвестностью. На вторую ночь я уснул чуть раньше, а на пятую — проспал до самого утра. На шестой день меня разбудили незнакомые люди.

Это были покупатели дома моей бабушки. Они бормотали что-то про развитие района и скорый снос дома, лениво пиная мои скудные пожитки носками своих ботинок. Самый высокий и широкоплечий из них, вошедший последним, долго смотрел на меня, а потом присел передо мной на корточки. Его лицо, скрытое в тени, казалось мне совершенно черным.

— Босс, похоже, он бросил и пацана.

— Кажется, старуха до самой смерти заботилась об этом мальчишке.

— Вот же урод! Я думал, хоть о ребенке позаботится, а он обобрал до нитки и смылся.

— Да ладно тебе, ты что, первый раз с аферистами дело имеешь? Вот же жлоб!

— И что нам делать с мальчишкой?

Пока громилы обсуждали мою судьбу, молчаливый мужчина протянул ко мне руку.

Его ладонь была больше моего лица, и я инстинктивно сжался, ожидая удара. Но вместо боли почувствовал на щеке прикосновение чего-то твердого и теплого. Это был его палец.

— Имя? — раздался низкий голос, самый мягкий из всех мужских голосов, какие я слышал в своей жизни.

— ...

— Слышь, мелкий, босс тебя спрашивает. Как тебя зовут?

— Босс, он, кажется, того, не совсем...

— Хён, узнай, где тут ближайший приют.

— Да ладно вам, с приютом. Оставим его, сам как-нибудь разберется.

Я бродил по двору, а вокруг меня собирались эти громилы, отчего мне становилось не по себе. Я опустил глаза, и тут снова почувствовал прикосновение к щеке – на этот раз к другой.

— Имя.

Голос прозвучал сердито, и у меня екнуло сердце. Я торопливо поднял голову, и в этот момент луч солнца упал на лицо мужчины. При слове «мужчина» мне всегда представлялось багровое лицо пьяного дяди, страшнее любого черта. Но этот мужчина был совсем не таким – он был красив, как актер. Я остолбенело смотрел на него снизу вверх.

Он внимательно меня рассматривал, и мне показалось, что сейчас он ткнет пальцем куда-нибудь еще, не только в щеку. Я закрыл лицо руками и пробормотал свой ответ.

— Л-л-айлак... Лайлак,— пробормотал я.

За спиной у мужчины послышался смешок.

— Ну и имечко! — хмыкнул один из громил. — Видать, мамаша с папашей знатные были курильщики.

— Ребенка назвать в честь сигарет? Да у них, небось, вся хата, как пепельница провоняла! Гляньте на него – сразу видно, что вырастет отродье.

— Это цветок, — возразил я.

Громилы уставились на меня своими черными глазами, и я еще больше испугался. Но Лайлак – это действительно цветок. Так меня назвали мама с папой. Это был их последний подарок.

— Это цветок. Мое имя Лайлак.

*П/п: Лайлак переводится, как «сирень».

— Ого!

— Ты глянь, как огрызается!

— Сопляк несчастный!

Они сделали шаг в мою сторону, но тут мужчина, который все это время молча меня разглядывал, лениво протянул:

— Да ладно вам.

И снова ткнул меня пальцем. На этот раз я не успел прикрыться, и он попал мне в губы. Было не так ощутимо, как по щеке, но неожиданно, и я вздрогнул.

Мужчина посмотрел на меня с усмешкой, словно забавляясь.

— Да, идет, — сказал он.

— ...

— Красивое имя.

Он довез меня до ворот приюта.

— А как вас зовут? — спросил я, вылезая из машины.

Мужчина захлопнул дверцу, достал сигарету и сунул в рот.

— Тебе-то зачем?

— Я хотел бы... отблагодарить вас когда-нибудь...

— ...

— Бабушка говорила, что за добро нужно платить добром, — пояснил я.

— Ты думаешь, я сделал тебе добро?

— Да. Вы сказали, что дядя меня бросил.

И не бросили меня там одного, а привезли сюда. Мой дядя был человеком настроения. Кто знает, вдруг бы он передумал и вернулся за мной?

— И как же ты собираешься рассчитываться? — мужчина щелкнул зажигалкой, прикуривая.

К счастью, вопрос был простой.

— Я всё для вас сделаю, что захотите, — ответил я.

Мужчина неожиданно бросил незажженную сигарету на землю и принялся нервно тереть ее носком ботинка.

— А ты не забудешь свое обещание, когда вырастешь?

— Нет, что вы! У меня может быть плохая память на другое, но я хорошо запоминаю такое. Я даже дни рождения бабушки, мамы и папы помню.

Лицо мужчины снова омрачилось. Мне стало жаль, что на его красивое лицо легли в тени.

— Хван Кымсан, — сказал он, слегка повернув голову.

Солнце тоже сместилось, и теперь его лучи осветили лицо Хван Кымсана. Ему больше шло солнце, чем тень. Наверное, поэтому его и назвали «Золотая гора»* — Хван Кымсан.

*П/п: значение имени

— Долг нужно возвращать сразу, — продолжил он уже знакомым тоном. — Так что давай рассчитываться прямо сейчас.

Я не совсем понял, что он имеет в виду, но раз он сказал, что я могу отблагодарить его прямо сейчас, значит, так и нужно сделать. Я с восхищением смотрел снизу вверх на этого великана. Если бы я мог дотянуться до его лица, то встал бы на цыпочки. Видимо, мой энтузиазм ему не понравился. Хван Кымсан нахмурился, а потом вдруг растянул губы в улыбке. Вроде бы он злился, но почему-то улыбался. Я не понимал, что происходит, и осторожно на него поглядывал.

Мне понравилось, как он улыбается, и я тоже улыбнулся в ответ.

— Живи себе спокойно, — сказал он. — И забудь, что мы встречались.

— Что?

— И не давай обещаний, которые не сможешь выполнить.

Хван Кымсан перестал улыбаться и отвернулся, словно отвязавшись от назойливой мухи. Его огромная машина взметнула тучу пыли и скрылась вдали.

Я смотрел ей вслед, а потом мой взгляд упал на окурок, который Хван Кымсан растоптал ботинком. И тут я понял, что для него между нами нет никакой разницы – я и окурок. Нет, для него я значил ещё меньше, чем окурок, ведь он же видел меня сегодня впервые.

Я долго смотрел на валявшийся в пыли окурок, а потом наклонился и поднял его. Огляделся по сторонам в поисках урны, и в этот момент из ворот приюта вышел какой-то мужчина. Он был немного старше моего дяди.

— Привет! – обратился он ко мне. — Я директор этого приюта.

Как только прозвенел звонок с последнего урока, я выскользнул из класса вместе с другими учениками.

Несмотря на то, что я уже был в старших классах, мой маленький рост позволял мне легко прятаться за более крупными ребятами, но всё равно чувство тревоги не покидало меня. Спускаясь по переполненному школьниками склону, я постоянно оглядывался. К счастью, их не было видно. Я намеренно выбирал дорогу, где было много учеников, поэтому двигался медленно. Но я не мог пойти по короткой дороге. Я шёл за группой старшеклассников, когда вдруг…

Внезапно кто-то окликнул меня сзади.

— Эй! Лафильтр!

Я притворился, что не слышу, и ускорил шаг.

— Блять, Лаванда! Эй! Эй!

От этого громового голоса, словно из паровозной трубы, окружающие ребята заволновались и обернулись. Я же, не оборачиваясь, пробирался сквозь толпу вниз по склону.

— Эй! Сирень ебаная! Стой, кому говорю!

Похоже, меня заметили. Но я не мог остановиться. Сегодня меня ни за что нельзя было поймать. Мне удалось добраться до конца спуска и направиться к автобусной остановке, как вдруг кто-то схватил меня за рюкзак.

— Кха!

Доксу, схвативший мой рюкзак сзади, продолжал материться, держа меня в захвате.

— Эй, засранец. Я тебе сказал стоять или нет? Мелкий ублюдок, блять! Сколько дней ты будешь меня изводить? Из-за тебя, чёртова мелочь! Бля! Эй! Лафильтр, ты, мелкий ублюдок! Жить надоело?

— Кхе, кхе... Я... я не могу дышать...

Я пытался вырваться, колотя по толстой руке Доксу, но он не отпускал захват, и у меня закружилась голова. Когда я уже совсем задыхался, и руки с ногами начали слабеть, Доксу наконец разжал руку и потащил меня за шиворот.

— Пусти, пусти меня. Я... я сам пойду...

— Закрой рот! — Доксу ударил меня по голове своей огромной лапой и, расталкивая зевак, словно бульдозер, потащил меня сквозь толпу.

Я пытался оглядеться в поисках помощи, но те, с кем встречался взглядом, лишь отводили глаза. И это было неудивительно. Доксу был отчисленным учеником, которого даже учителя сторонились, а я был изгоем из детского дома.

Конечно, изгоем я стал не по своей воле. Такие, как Доксу, постоянно липли ко мне, и другие ребята боялись подходить. Я не хотел, чтобы меня били, не хотел проблем, поэтому делал всё, что они говорили. Я впервые попробовал алкоголь и сигареты. Но после одной рюмки попал в больницу с острым алкогольным отравлением, а после одной затяжки — с отёком гортани из-за аллергии.

Когда собрали комиссию по школьному насилию, я рассказал всё как есть. В результате Доксу и его компания получили временное отчисление. Конечно, меня побили за это, но я был рад, что мне не придётся больше с ними видеться, пока они отчислены. Новых друзей у меня так и не появилось, да и отчисление не могло длиться вечно.

Когда Доксу и его шайка вернулись в школу, они снова начали таскаться за мной.

Они больше не заставляли меня пить и курить, но использовали это как наказание, если я их не слушался.

Например, заставляли меня широко открыть рот и выдыхали передо мной сигаретный дым. Это было неприятно, но не до такой степени, чтобы гортань опухла, поэтому я терпел.

Меньше чем через месяц они устроили массовую драку с ребятами из другой школы и были отчислены окончательно. Я думал, что теперь-то уж точно избавлюсь от них. Но даже после отчисления они находили меня каждые два дня. Сегодня это был уже третий раз.

— Н-не хочу... я... я не поеду туда...

— Ты чё, блядь, оглох? «Не хочу, не поеду»? А ну-ка! Хочешь ещё получить? Быстро в машину!

Я пытался сопротивляться, но это было бесполезно. Получив ещё один удар, я кое-как втиснулся в тесную машину. Когда Доксу, эта гора мышц, залез на заднее сиденье, и без того небольшое пространство стало ещё меньше, и машина накренилась набок. Я прижался к противоположной двери, и парень на пассажирском сиденье посмотрел на меня через зеркало заднего вида.

— Это он?

— Да, хённим!

— Вживую лучше выглядит.

Парень полностью развернулся и осмотрел меня с головы до ног. На вид ему было максимум лет двадцать с небольшим. Примерно в то время, когда Доксу отчислили, он хвастался по всему району, что его завербовали в какую-то банду. Судя по тому, как почтительно он обращался к этому парню, они познакомились тогда. Мне стало страшно от его пронзительного взгляда, и я отвернулся к окну. Я делал вид, что смотрю на проезжающие машины, и украдкой посмотрел на дверь. Она была заперта.

Нельзя мне с ними ехать…

Когда шайка Доксу пришла в первый раз, я, ничего не понимая, пошёл за ними, но у входа в бар, пока Доксу отвлёкся, мне удалось сбежать. Во второй раз я до поздней ночи прятался в музыкальном классе, пока меня не нашёл дежурный учитель и не вывел из школы. Он предложил подвезти меня до детского дома, и я сразу же согласился.

Выезжая из школьных ворот, я прятался за дверью и смотрел в окно. Было уже за полночь, поэтому шайки Доксу нигде не было видно. Но я всё равно боялся и съёжился в углу, пока школа не скрылась из виду. Дежурный учитель неодобрительно посмотрел на меня.

На вопрос дежурного учителя о том, что случилось, я лишь покачал головой, сказав, что ничего. Он посмотрел на меня с подозрением, а я, натянуто улыбнувшись, повторил, что всё в порядке. Учитель, с усталым и раздражённым видом, не стал больше расспрашивать, а лишь отчитал меня за то, что я так поздно слоняюсь по школе. И ему, и воспитателю в приюте я соврал, что случайно заснул и пропустил время окончания уроков. Я боялся, что меня разоблачат, но, к счастью, оба мне поверили. Меня немного мучила совесть.

Поэтому сегодня я решил не прятаться в школе, а сразу убежать. Я подумал, что если смешаюсь с толпой других учеников, то меня не поймают, и выбежал из класса, как только закончился последний урок.

Но Доксу, видимо, с его острым зрением, всё равно меня нашёл. И это после того, как он постоянно обзывал меня коротышкой, которого и разглядеть-то трудно! Я закусил губу, чтобы сдержать подступающие слёзы.

— Плачешь? — усмехнулся парень на пассажирском сиденье.

Я покачал головой.

— Правильно, — сказал он. — Если уж плакать, то перед тем, кто платит, чтобы побольше денег получить. Парень, с такой-то внешностью… Родился под счастливой звездой.

— А он точно принесёт нам деньги? — с сомнением в голосе спросил водитель.

— Ты что, мне не веришь? Такие, как он, никуда не пожалуются. И от копов спрячемся, и денег больше срубим. Двойная выгода! Понял?

— Я, конечно, вам полностью доверяю, хённим. Но нам же не хватает денег, чтобы заплатить дань за наш район. Если мы не соберём всю сумму до конца недели, то нам обоим крышка… Вы же понимаете?

— Ссыкло. Ладно, всё улажено. Клиент уже найден, осталось только его доставить. Вот же новобранцы никчёмные! Почему нельзя было сразу схватить этого мелкого, чтобы не создавать лишних проблем?

Доксу, весь покрылся испариной, вытянулся по струнке и извиняющимся тоном пролепетал: «Простите!».

По его пухлым щекам стекали капли пота, а воротник футболки уже успел полностью промокнуть. Его лицо, застывшее от напряжения, казалось каменным. Похоже, Доксу тоже боялся этих «хённимов».

«Если боишься, то зачем с ними водишься?»— пробормотал я себе под нос и опустил голову.

Мне тоже было страшно, и я не хотел иметь с ними ничего общего, но ничего не мог поделать.

Кстати, а где остальные?

В машине я узнал только Доксу. Неужели только его одного завербовали? Они же говорили, что будут жить и умирать вместе. Когда я сказал, что не хочу с ними связываться, меня избили до потери сознания. Но я всё равно не хочу.

Я хочу жить долго и счастливо.

Я пожаловался им, плача, и получил ещё один удар.

У всех из шайки Доксу были крепкие тела и огромные руки, размером со сковородку. Этими руками они били меня по голове, по щекам, душили, выкручивали руки, хвастаясь своей силой. Мне было больно и неприятно, но если я показывал это, они только сильнее издевались, поэтому я просто улыбался и терпел.

Когда атмосфера накалялась, мне казалось, что их шутки вот-вот перестанут быть шутками, и я начинал ворчать, просить их прекратить, даже злиться. И, как ни странно, тогда они успокаивались и оставляли меня в покое.

— Обиделся? — спрашивали они примирительно и совали мне свой гамбургер. — В детдоме такое не часто ешь, да? Ешь, не стесняйся.

Это не детдом, а приют…

П/п: 고아원 (goawon):  Детский дом для сирот, то есть детей, у которых нет родителей.

* 보육원 (boegwon): Приют или дом социального обеспечения для детей, которые по разным причинам не могут жить со своими родителями (например, из-за сложной семейной ситуации, отсутствия опекунов,  бедности и т.д.). Не все дети в приюте являются сиротами — у многих из них есть родители или родственники.

— Ты вообще ел когда-нибудь гамбургеры? Наверное, первый раз, да? Мелкий ублюдок, даже спасибо не скажет, только жрет.

У нас в приюте гамбургеры давали каждую субботу на полдник. А по воскресеньям — пиццу. Раз в неделю мы обязательно ели мясо, заказывали чачжанмён, а на день рождения каждый воспитанник получал суп из морской капусты и торт. Но почему-то мне казалось, что если я скажу правду, Доксу разозлится, поэтому я промолчал и съел недоеденный гамбургер.

— Как будто с голодного края. Жрёт, как свинья, — сказал Доксу. — Типичный сирота.

Вовсе нет. Моя бабушка всегда говорила, что я очень красиво ем. И вообще, это он сам мне его дал. Мне было противно смотреть на Доксу и его компанию, поэтому я сосредоточился на еде. Это, видимо, задело Доксу, или он догадался, о чём я думаю.

— Эй, Лафильтр, — позвал он меня низким голосом. Я испуганно поднял глаза. Но, вопреки ожиданиям, Доксу не разозлился, а улыбнулся, показав зубы. Затем он взял горсть картофеля фри и протянул мне.

— На, ешь.

Нет, вот тут он должен был разозлиться. Если бы я отказался, он бы точно швырнул картошку мне в лицо и ударил по голове. Я не любил картофель фри, он слишком жирный. К тому же, Доксу никогда не мыл руки. Я уже хотел отказаться, но Доксу показал на что-то за окном.

— О, смотри, вон те бомжи идут.

Доксу всегда так называл определённую группу ребят. Я так разозлился, что отложил гамбургер и посмотрел на Доксу. Тот тут же замахнулся на меня.

— Ты чего вылупился?

— Ты ужасный, — сказал я.

— Что ты сказал, щенок?

— Ты ужасный!

Я крикнул это, готовый получить удар, но Доксу вдруг рассмеялся. Его дружки, сидевшие вокруг, тоже захихикали, как будто услышали что-то смешное. Я непонимающе смотрел на них, а Доксу снова протянул мне картофель фри. Он уже был весь помятый, потому что Доксу сжимал его в руке.

— Ешь, говорю, — сказал он.

У меня защипало глаза, и я широко их распахнул. Так было больно, как будто глаза сейчас выпадут, но зато я не плакал. К счастью, это сработало.

— Или я позову тех бомжей, твоих друзей из детдома, и отдам им? Они же с ума сойдут от радости. Придётся очередь выстраивать…

Не дожидаясь, пока Доксу закончит, я схватил картофель фри и начал жадно есть. Один из его дружков, наблюдавших за мной, достал телефон и начал снимать видео. Довольный Доксу ещё пару раз насыпал мне картошку на ладонь.

— Ешь, не стесняйся. Я же знаю, что ты голодаешь, чего строишь из себя крутого?

Я съел весь картофель фри с ладони Доксу до последней крошки. Один из парней, всё это время снимавший меня на телефон, вдруг захихикал. Доксу, жирными от масла руками, открывал пакетик с кетчупом.

— Блять, ты хоть раз в жизни ел картошку фри? Так позоришься, что мне стыдно с тобой рядом сидеть. Картофель фри! — орал он. — Ты, придурок, ешь картошку без кетчупа? Если ты где-нибудь кому-нибудь расскажешь, что знаком со мной, я тебе…

Об этом я точно никому не расскажу, так что зря он волнуется.

— Не будешь? — спросил Доксу.

— …Я уже съел картошку, — ответил я.

— Бля, ты не съел кетчуп! Кетчуп!

— …

— Мне позвать сюда этих бомжей? А?

— Они не бомжи.

— А-а, да-да, конечно. Ладно, только быстро ешь.

Я посмотрел на Доксу, который ковырял в ухе и щелкал пальцами, и закусил губу. Ужасный человек. Они все ужасные. Чтобы снова не расплакаться, я широко раскрыл глаза и подставил лицо Доксу. Потом я открыл рот.

Его дружки захихикали. Доксу, как будто только этого и ждал, начал выдавливать мне в рот кетчуп. Кислая струя кетчупа попала прямо в горло, задев язычок, и мне захотелось закашляться, но я сдержался и проглотил всё до последней капли.

— Вкусно? — ухмыляясь, спросил Доксу, выдавив весь кетчуп.

Я покачал головой. Было невкусно. Самая отвратительная вещь, которую я когда-либо ел. Даже хуже, чем алкоголь.

— Мелкий, а характер…

Доксу легонько ткнул меня пальцем в лоб и поставил передо мной стакан колы.

— Пей, — сказал он.

Мне не нравилось пить что-либо через трубочку перед Доксу и его компанией.

— Ты, наверное, не знаешь, потому что ни разу не пробовал, но гамбургер, картошка фри и кола — это святая троица. Пей давай.

Опасаясь, что он снова начнёт говорить про моих друзей из приюта, я взял трубочку в рот и начал пить, не останавливаясь, пока Доксу не сказал мне прекратить. Газировка так сильно щипала горло, что стало больно. Я пил, не переводя дыхание, и тут услышал, как Доксу ругается.

— Блять, кто бы сомневался, типичный Лафильтр. Сосёт, оправдывая свое имя.

Я ненавидел это. Моё имя означает «цветок». Но Доксу всегда сравнивал меня с дешёвой сигаретой. Он говорил, что должен отлично сосать, называл меня Лафильтром и заставлял курить. После того, как меня отвезли в больницу, он начал давать мне вместо сигарет трубочки, леденцы на палочке и мороженое.

Я не любил пить газировку, есть конфеты и мороженое. Но Доксу нравилось заставлять меня делать то, что мне не нравится. Я пытался показать ему, что мне неприятно, но в конце концов мне приходилось смеяться вместе с ним. Так всё заканчивалось просто шуткой.

Интересно, если я сейчас буду смеяться, это тоже будет просто шутка? Я украдкой посмотрел на Доксу, который, казалось, боялся парней на передних сиденьях ещё больше, чем я его, и опустил взгляд на грязный пол машины. Мой кроссовок наступил на крошки от печенья. Пол был усеян обёртками от конфет, липкими пакетами непонятного происхождения, мятыми пачками сигарет, одноразовыми стаканчиками с остатками растаявшего льда — он ничем не отличался от мусорного ведра.

Я постирал кроссовки на прошлой неделе… Я убрал ногу, чтобы не испачкать чистые кроссовки ещё больше. На самом деле я боялся наступить на что-нибудь и случайно привлечь внимание «хённимов».

— Я хочу домой… — пробормотал я, когда парни вышли из машины, чтобы позвонить кому-то.

Мы остались с Доксу вдвоём.

— Доксу, я… — начал я умоляюще.

— Блять, заткнись, я сказал! — рявкнул он. — Какой ещё дом? Ты же бездомный сирота.

— Я не сирота, и у меня есть родители, — возразил я.

— Ага, конечно, ублюдок. Сдохли твои мамаша с папашей, вот и всё. Блядь, у тебя вообще совесть есть? Ты жрёшь на мои деньги, на налоги, которые платят мои родители, и даже такую мелочь для меня сделать не можешь?

Сам весь трясётся от страха. И вообще, наш приют финансируется не государством. Директор говорил, что у нас есть спонсоры. Это не его деньги, так какого чёрта он выделывается? Если родители умерли рано, это значит, что их вообще нет? Разве можно говорить «сдохли» о тех, кто умер?

Я так разозлился, что посмотрел на Доксу и ударил его головой.

— Ай! Эй, ублюдок! Иди сюда!

Я открыл дверь машины, пока Доксу держался за ушибленный лоб, и выскочил наружу. Хорошо, что я заметил, что парни не заперли машину, когда выходили. Я бросился бежать, но тут прямо передо мной с рёвом пронёсся мотоцикл.

Я отскочил назад от испуга, и в этот момент меня схватили за шиворот. Это был парень, который сидел за рулём.

— Только посмотрите на это, — сказал парень с недоумением, глядя на меня так, словно собирался ударить. В его руке была сигарета.

Парень, который сидел на пассажирском сиденье и разговаривал по телефону, посмотрел на меня и улыбнулся, сверкнув золотым зубом. Почему все, кто так улыбается, обязательно бьют меня или издеваются?

Доксу, получивший от парней несколько пощёчин, так что у него из носа пошла кровь, потащил меня в бильярдный зал на четвёртом этаже. В прокуренном помещении слонялись мужчины с кийями — худые и толстые, лысые и длинноволосые.

Я испугался их пристальных взглядов и хотел было отступить, но Доксу ударил меня по затылку и втолкнул внутрь. Похоже, после предупреждения парней о том, что я не должен ничего повредить, Доксу решил бить меня по затылку вместо лица. Пока мы поднимались на четвёртый этаж, он безжалостно бил меня по голове каждый раз, когда я замедлял шаг или начинал оглядываться по сторонам. Мне было больно и обидно, но я ничего не мог сказать, глядя на распухшее лицо Доксу. Я чувствовал себя виноватым, хотя он пострадал не по моей вине.

— Ты чё копаешься? Блядь!

Я замешкался и снова получил удар по затылку. От толчка я пошатнулся и подавил кашель. От сигаретного дыма у меня першило в горле.

Так нельзя… Я сдерживал подступающие слёзы и шёл за парнями.

Мы зашли в маленький кабинет в углу бильярдного зала. Здесь тоже сильно пахло сигаретами. Я встал перед парнями, стараясь не кашлять.

Парни развалились на диване, закурили и прикурили друг другу сигареты. Пассажир прикурил от сигареты водителя. Доксу стоял рядом, словно как охранник.

— Так вот, ты будешь приманкой. Просто приманкой.

Эти слова, которые я слышал всю дорогу по лестнице — в четырехэтажном здании не было лифта — звучали у меня в голове, как колокол.

— Кто просит тебя ложиться под этих извращенцев? Просто зайди, покажись им, а когда они пойдут мыться, позвони нам! Мы ворвёмся и всё уладим! Чего непонятного? Эй, Пан Доксу! Он что, тупой? Сколько раз тебе объяснять, чёрт возьми?!

— Н-нет, хённим! Он просто немного… медленный. Но он не тупой…

— Эй, эй! Надо с ним по-хорошему, зачем кричать? Ребёнку же страшно!

Парень с пассажирского сиденья, не выдержав, как водитель кричит на Доксу, цокнул языком и вмешался.

— Лайлак? Какое красивое имя. Прямо как будто создано для этой работы. И сам ты такой симпатичный… Извращенцам точно понравишься. Мы же тебе говорили, что не собираемся причинять тебе вред. Мы не какие-то уличные хулиганы. Мы честно делимся прибылью! Ты же живёшь в детдоме без родителей? Директор хорошо к тебе относится?

Я молча кивнул. Директор был строгим, но всегда относился ко мне хорошо, как дедушка. В последнее время он болел и лежал в больнице, поэтому я редко его видел. Мне вдруг так захотелось его увидеть, что глаза защипало, и я заморгал, чтобы сдержать слёзы.

— Какие длинные и нежные ресницы, — сказал мужчина.

— Отпустите… меня домой, — попросил я.

— Конечно, отпустим. Кто ж тебя не отпустит? Мы просто предлагаем тебе взаимовыгодное сотрудничество. Ты заработаешь денег, сможешь дать директору на карманные расходы, купить сладости малышам в детдоме. Разве это плохо?

— Н-не хочу…— ответил я.

— Почему?

— Это… плохо, — сказал я.

— Эй! С такой наивностью тебе не выжить в этом жестоком мире! Обманывать плохих людей — это не плохо! Плохо то, что эти извращенцы хотят воспользоваться таким красивым, добрым и наивным мальчиком, как ты. Мы всего лишь просим тебя немного помочь нам проучить их. Как это может быть плохо? Или ты хочешь тайком переспать с ними, а потом сдать нас полиции и забрать все деньги себе?

Взгляд парня, сидевшего на пассажирском сиденье, резко стал холодным. Я покачал головой.

— Я не хочу. Я… не буду этого делать.

— Ха! По-хорошему не понимает?

Воздух в комнате стал ледяным, и у меня закололо кожу. Парень откинулся на спинку дивана и выдохнул сигаретный дым прямо мне в лицо. Я закашлялся.

— Кхм, кхм…

— Ах ты ж мелкий ублюдок! Притворяется! А сам тот еще хитрый лис! — воскликнул парень.

Мне стало ещё труднее дышать, и я начал задыхаться. Парни, решив, что я пытаюсь сбежать, вскочили с дивана с выпученными глазами. Я так боялся, что они сейчас начнут меня бить, что забыл про всё на свете. Я задыхался, хватал ртом воздух и в конце концов упал на пол. Тут Доксу, испуганно оглядываясь, вмешался.

— Хённим! Он не притворяется! У него аллергия! На сигаретный дым!

— Что?! — воскликнул парень.

Доксу, испугавшись, что случится что-то страшное, быстро затараторил:

— В прошлый раз я его заставил выкурить сигарету, и он попал в больницу! Меня отстранили от занятий из-за этого! Если ничего не сделать, он может умереть!

— Что за чушь…

Парень, который сидел за рулём, взял в руки деревянную палку, но второй остановил его.

— Блядь, хватит! Сделай что-нибудь, пока он не откинулся!

— Может, в-вызвать скорую? — спросил Доксу.

— Заткнись, жирная свинья! — заорал парень, бросая палку на пол. — Оттащи его в туалет и окати холодной водой!

Доксу поклонился водителю и потащил меня из душного кабинета. Как только мы вышли, мужчины в зале снова уставились на нас. Доксу, побледнев, тащил меня в туалет, не сводя глаз с этих мужчин.

И где же его радость от того, что меня выбрали? Проклятый Доксу. Сам боится, а меня притащил. Ублюдок. Придурок. Идиот.

— Эй, блядь, Лафильтр! Эй! Очнись! — Доксу, вытащив меня из бильярдной, хлопал меня по щекам и дёргал ручку туалетной двери. — Что такое? Почему не открывается? Блядь!

Он бросил меня на пол и ухватился за дверь обеими руками. Я перестал кашлять и бросился бежать по коридору.

— А? Блядь! Эй! Эй! Лафильтр! Стой, Лайлак, сиреневый ублюдок!

Доксу, спохватившись, с криком бросился за мной. Я бежал со всех ног вниз по лестнице, слыша позади тяжёлые шаги. Похоже, на крики Доксу сбежались все, кто был в бильярдном зале. Какие они «аджосси»? Мой аджосси совсем не такой. Да и этим мужикам от силы лет двадцать пять. Что они делают в бильярдном зале посреди бела дня? Не догоните, не догоните!

— Эй, стой! — кричали они. — Попадись только, я тебе всю пасть порву!

Я не слышал их угроз. Мне казалось, что если меня поймают, то убьют, поэтому я бежал изо всех сил, пока моя нога не подвернулась…

Бах!

Не успел я спуститься и на пару ступенек, как споткнулся и покатился вниз.

— Уф…

У меня перехватило дыхание. Но это было совсем другое чувство, чем когда я притворялся, что задыхаюсь от сигаретного дыма. Особенно сильно болело левое плечо. Я всхлипывал и пытался отдышаться, а мужчины, стоявшие надо мной на лестнице, ухмылялись и смотрели на меня как на пойманную дичь. Они медленно спускались, словно наслаждаясь зрелищем.

Я подумал о малышах из приюта, о директоре. Так нельзя. Если я сделаю что-то плохое, дети будут брать с меня пример, а директор расстроится. Лучше уж я…

— Хнык…

Плечо ужасно болело. Я схватился за него, вытер слёзы рукавом и встал.

Мужчины, словно предлагая мне ещё раз попытаться сбежать, не ускорили шаг, а, наоборот, остановились на лестнице. Дураки. Я никуда не побегу.

Я посмотрел в сторону. К счастью, окно было открыто, и подоконник был довольно низко. К тому же, для своих восемнадцати лет я был довольно маленького роста.

— А? А! Этот сумасшедший!

Не раздумывая, я просунул голову в окно и вылез наружу. Плечо горело огнём, но я стиснул зубы и, собрав все силы, спрыгнул вниз. Лучше уж сломать что-нибудь и пролежать несколько месяцев в больнице, чем попасться им. Я ничего не понимал в их «голубом океане» и «прибыли». Я знал только, что так делать нельзя.

— Эй! Эй, эй! Эй, сволочь!

Позади раздались крики, но я уже падал вниз, не дослушав. Вернее, земля с высоты третьего этажа приближалась так быстро, что я только и успел, что зажмуриться и сжаться в клубок. Через мгновение страшная боль пронзила всё тело. Мне хотелось кричать, но я не мог издавать никаких звуков. Что было потом, я не помню.

В лифт, в котором ехал Кымсан, вошли ещё двое мужчин: начальник канцелярии Нам Квонхо и его помощник Ку Кванён. В лифте, доступ в который был ограничен для посторонних, больше никого не было. Как только они вошли, свободное пространство заметно уменьшилось, и три крупных мужчины отчетливо отразились в блестящих дверях. Кымсан, стоящий посередине, между Квонхо и Кванёном, заметил пятно крови на своём галстуке и вынул левую руку из кармана брюк.

— Говорят, её только что вывезли из операционной.

Кымсан поправил галстук и задал вопрос, на который Квонхо, шутя, ответил и кивнул Кванёну.

— Как её состояние?

— Отличное. Может выписаться уже завтра.

— Атерома — не смертельно.

Кымсан улыбнулся в ответ и, когда Кванён уже собирался снять с него галстук, жестом остановил его. Лифт остановился на VIP-этаже. Оставив Квонхо и Кванёна идти вперёд, Кымсан выбросил окровавленный галстук в мусорное ведро и расстегнул две пуговицы на рубашке.

— Венок доставили?

— Занесли в палату.

— Молодец. Говорят, приходить в больницу с пустыми руками невежливо.

Трое мужчин в костюмах, словно оккупировав коридор, где было больше персонала больницы, чем пациентов, естественно, привлекли к себе внимание. В особенности Кымсан, на которого все смотрели. Не обращая внимания на это, он прошёл по коридору и остановился перед дверью VIP-палаты. Его глаза, угольно-чёрные до синевы, изучили табличку с именем пациента на стене.

「Кан Ынён」

Так звали пациентку, которая только что перенесла операцию по удалению атеромы. И которая также являлась женой Чхве Сокду - президента компании «Сиэндтек». Кымсан оторвал взгляд от таблички. Вежливо постучав, он, не дожидаясь ответа, открыл дверь и вошёл.

— Кто… кто вы?

Сиделка, дежурившая у кровати, в испуге встретила их.

— Ой, здравствуйте! Я Нам Квонхо, начальник отдела планирования «Голден Бридж». А это президент нашей компании «Голден Бридж».

Сиделка, растерянно взявшая визитку Квонхо, посмотрела на Кымсана, тихо ахнула и не смогла отвести от него взгляд. Сам Кымсан был весьма недоволен, но куда бы он ни пошёл, его необычная внешность всегда оказывалась полезной.

Квонхо, внутренне усмехнувшись над привычной реакцией, прежде чем сиделка пришла в себя, добавил ласковым тоном:

— Видимо, вы ещё не получили известие? Мы договорились встретиться с президентом Чхве здесь. Через полчаса, верно?

— А… да, да. Но…

— Ой, как раз время ужина. Вам, наверное, тяжело. Мы здесь побудем, а вы поужинайте, немного отдохните и потом вернётесь.

— Что? Н-нет, я не могу…

— Вы беспокоитесь, потому что мы незнакомы? Или хотите сейчас со мной выйти и сами связаться с президентом Чхве, чтобы уточнить?

— Д-да?

— Видите корзину с цветами? Её прислал наш президент. Он знаком с вашей госпожой.

— Э, э? Так нельзя…

— Проверка не займёт много времени. Вот, у меня в телефоне есть номер президента Чхве.

Квонхо естественно остановил сиделку, которая собиралась взять её мобильный телефон, и показал свой. Сиделка, даже не догадываясь о его намерениях, округлила глаза и спросила:

— Л-личный номер?

— А~ У вашей госпожи, наверное, только номер секретаря?

За сиделкой, выпровоженной из палаты благодаря напористости Нам Квонхо, донесся обрывок её ответа из-за закрывающейся двери. Ещё до того, как дверь закрылась, Кымсан достал свой мобильный телефон и сфотографировал Кан Ынён, которая крепко спала. Она ещё не отошла от наркоза.

Щелк, щелк.

Раздались звуки затвора камеры.

Он отправил Чхве Сокду на его личный номер фото Кан Ынён и ещё одно фото, где были запечатлены Кан Ынён и цветочная корзина с надписью «Голден Бридж» каллиграфическим шрифтом. Реакция была мгновенной. Как только фото было отправлено, телефон Кымсана завибрировал.

「Каменная башка」

Кымсан посмотрел на имя на экране и, сделав своё дело, направился к выходу. Когда он выходил из палаты, за его спиной громко зазвонил телефон сиделки. Кванён быстро перевёл его в беззвучный режим и тихонько засунул под матрас. Затем бесшумно последовал за Кымсаном.

— Ай, почему он не берёт трубку…

Сиделка, нервно набирая номер Чхве Сокду, невольно посмотрела на Кымсана, выходящего из палаты. Квонхо, заметивший Кымсана раньше, чем сиделка, которая, похоже, всё ещё не могла привыкнуть к его внешности даже после второй встречи, лишь кивнул ему. Убедившись, что всё сделано, он незаметно забрал телефон из рук сиделки и улыбнулся. Улыбка грузного мужчины не выглядела неуместной, потому что Квонхо, с его круглым лицом и фигурой, был довольно приятным человеком.

— Ай, кажется, президент Чхве очень занят. Как раз хорошо. У нашего президента тоже срочное дело появилось. Благодаря вам, мы всё-таки увидели госпожу. Жаль, но с президентом Чхве встретимся в другой раз.

Квонхо незаметно переместился, перекрывая обзор сиделке, и пока он говорил, Кымсан вышел из коридора. Чхве Сокду, увидев фотографии, сейчас, должно быть, мчится в больницу сломя голову, бросив свою любовницу.

Едва ли он прибежит из-за беспокойства о жене. Он будет мчаться только из-за страха потерять свой источник дохода — свою жену.

Шантаж сработал отлично.

В конце концов, ублюдок, у которого нет ни способностей, ни связей, лишь пара яиц, тот ещё беспринципный тип. Квонхо, выругавшись вдоволь, ожидая лифт, достал телефон. Он собрался с мыслями и ответил на звонок.

— Да, Нам Квонхо слушает.

Кымсан, не обращая внимания на доносившийся сзади разговор Квонхо, первым вошёл в лифт.

— Понял. Передам.

Квонхо, закончив короткий разговор, последним вошёл в лифт.

— Хённим…?

— Да, я и сам не чувствую себя президентом.

— Что? О чём вы… А-а, нет, не это я имел в виду. Зачем такие обидные слова. Просто вы мне ближе, и я привык так к вам обращаться. Кому ещё так подходит должность президента, как не нашему президенту?

— Хватит лести. Говори, что случилось?

— А! Звонил директор детского дома.

Квонхо, вспомнив о главном, вернулся к делу и начал отчёт.

— Говорят, один из воспитанников поступил в эту больницу.

Они и так выделяли достаточно средств на детский дом, да и больница принадлежала «Голден Бридж», так что воспитанник мог получить любое необходимое лечение. Что случилось такого важного, чтобы лично звонить, да ещё и когда сам нездоров?

Кымсан нахмурился, догадавшись, о ком пойдёт речь. Квонхо, заметив, что Кымсан всё понял, поспешил рассказать:

— Да, тот самый мальчишка. Который говорил, что он цветок.

— …

— Кажется, он болезненный малый. Несколько лет назад он уже создавал проблемы из-за высокой температуры.

— Где он?

— 7 этаж, одноместная палата.

Прямо этажом ниже.

Кымсан цокнул языком и нажал кнопку 7 этажа.

На этаже, где была всего одна палата, стояла гробовая тишина.

Оставив Квонхо и Кванёна у двери, Кымсан вошёл в палату. Сиделка, дремавшая у кровати, вскочила, увидев Кымсана. Кажется, её предупредили, потому что она не стала спрашивать, кто он, а молча вышла из палаты. Увидев за дверью двух громил, она испуганно вскрикнула: «Ой, мама!», и схватилась за грудь.

— Ну и что за бандиты, стоят тут вдвоём…

Звук её ворчания стих за закрывающейся дверью.

Палата была просторной и комфортной. Настенный телевизор, холодильник, диван для посетителей, кровать для сиделки. Почти как номер в пятизвёздочном отеле.

Лайлак лежал на кровати, занимавшей значительную часть просторной палаты, которая была больше, чем спальни в детском доме.

«Сотрясение мозга, ушибы внутренних органов, перелом правой руки, правой голени и рёбер, разрыв мышц спины. Упал с четвёртого, нет, с трёх с половиной этажей.»

Его лицо опухло и покрылось синяками от удара, а правая рука была полностью забинтована.

«Не самоубийство. Похоже, убегал от каких-то отморозков и прыгнул. Ну, то есть, прыгнул, чтобы выжить.»

Кымсан пододвинул к кровати стул, на котором сидела сиделка, сел и посмотрел на Лайлака.

«Подрос немного?»

Из-за отёков сложно сказать, насколько, и появились ли новые шрамы. Рост вроде бы тот же.

«Его что, в детском доме не кормят? Директор О на такое не способен. Наверное, сам мало ест».

Кымсан осмотрел Лайлака с головы до ног, нахмурился и откинулся на спинку стула.

Несмотря на то, что он видел его впервые за шесть лет, и мальчишка был так изранен, Кымсан сразу узнал Лайлака. У него была отличная память и наблюдательность, под стать его острому уму. К тому же, за все три их встречи Лайлак каждый раз производил сильное впечатление, так что забыть его было просто невозможно.

«Это цветок. Мое имя Лайлак.»

Он говорил, что он цветок, с таким ангельским видом, что действительно казался цветком. Любой торговец людьми сразу бы его схватил и продал подороже. Чем Кымсан лучше? Он не сделал этого только потому, что как раз завязал с торговлей людьми и сменил род деятельности.

«Дело в том, господин президент…»

Детский дом был одной из «стиральных машин» фонда, созданного для отмывания денег. Перспективных ребят оттуда забирали в организацию, оплачивали им учёбу в университете, отправляли учиться за границу. Тех, кто к семнадцати годам не подавал надежд, отправляли в государственные учреждения. Лайлак был единственным восемнадцатилетним воспитанником детского дома «Солнышко», который не подавал надежд. Директор О сам решил этот вопрос, без каких-либо указаний со стороны Кымсана.

Шесть лет назад, когда Лайлаку было двенадцать, директор О, который никогда первый не звонил Кымсану, вдруг начал разговор со слов: «Дело в том, господин президент…» и упомянул Лайлака. Кымсан не стал переспрашивать, кто такой Лайлак.

«Как вас зовут, дяденька?»

Этот дерзкий десятилетний мальчишка так посмотрел на него тогда, что Кымсан не мог забыть ни его взгляд, ни его имя.

«Ребёнок, которого вы сами привезли. Да, Лайлак. У него жар, он в больнице, и состояние тяжёлое.»

«В наше время от высокой температуры все еще умирают?»

«Дело в том, что… мы заметили это слишком поздно…»

Так часто бывает с детьми, которые потеряли родителей и попали в приют. Они скрывают свои болезни, боясь наказания, или из чувства вины, не желая доставлять хлопот. И в итоге болезнь прогрессирует. Лайлак ничем не отличался от них. Он скрывал свою болезнь до тех пор, пока жар не стал угрожать его жизни.

Вместо оправданий директор О сообщил Кымсану о ситуации. Тогда Лайлак тоже лежал в этой больнице. За шесть лет медицинский центр превратился в больницу при университете Кымган. Профессор Вон, который тогда спас Лайлаку жизнь, но не зрение, затем успешно проведя пересадку роговицы, теперь возглавлял центр трансплантологии в этой клинике.

Больница, после расширения и реконструкции, изменилась до неузнаваемости, но это была та же больница, та же палата. Кымсан видел лицо Лайлака всего три раза за последние восемь лет, и два из них были в реанимации этой больницы.

Он не предписывал использовать эту палату, предназначенную для VIP-пациентов и реанимации, именно так, и не давал особых указаний относительно Лайлака.

Или нет, это была ложь. Он сам отправил ребёнка, с которым не имел никакой связи, в детский дом, а затем, несмотря на то, что он мог умереть или ослепнуть, приложил немало усилий, используя все законные и незаконные методы, чтобы вернуть ему здоровье. И теперь, когда Лайлак чуть не погиб, убегая от какой-то шпаны, именно Кымсан позаботился о том, чтобы он лежал в отдельной палате.

«Это местная шпана. Отлавливают беспризорников, заставляют мыть посуду, а заодно и сутенерством промышляют,» — доложил директор О.

Поэтому директор О и сообщал Кымсану о любых происшествиях, а люди Кымсана постоянно наблюдали за Лайлаком.

Что такого особенного в этом мальчишке?

«Что будем делать, хённим?»

Его можно было передать в государственное учреждение или же устроить в элитный бордель, чтобы он мог зарабатывать на жизнь.

«Парень не отличается ни твердостью характера, ни смекалкой, ни особыми способностями – ни к спорту, ни к учебе. Единственное его достоинство – красота. А с такой внешностью нужна «крыша», а у него ни «крыши», ни родных. В довершение всего, он еще и добряк. Чем все это кончится – ясно как божий день.».

Вряд ли найдутся нормальные люди, которые захотят усыновить восемнадцатилетнего парня. Да и вообще, в детском доме «Солнышко» ещё ни разу не было случаев усыновления. «Стирка» должна быть как можно проще, а связи с государственными органами, будь то усыновление или финансовая поддержка, — это прямой путь к усложнению дел. Поэтому детский дом «Солнышко» полностью финансировался фондом…

Вместо усыновления бесперспективных детей переводили в другие учреждения.

«Я же говорил, что надо было пристроить его куда-нибудь.»

Не переставая ворчать, Квонхо уже успел приказать своим людям избить тех хулиганов до полусмерти. Или, может быть, даже сам приложил руку. То он упрекал его, говоря, что мальчишка слишком глупый, то сам, каждый раз, заботился о нём.

«Если его некуда деть, может, мы возьмём его к себе?» — тихонько завел разговор Квонхо. Кванён молчал, не вмешиваясь.

Раз в месяц они, под предлогом отдыха, выбирались куда-то вместе и, оказывается, навещали детский дом. С каких пор они так к нему привязались?

«Разве не очевидно, чем это всё закончится, если он будет с нами?» — возразил Кымсан.

«Все же лучше бить, чем быть битым, разве нет?» — не сдавался Квонхо.

Кванён рядом кивнул в знак согласия.

«Хорошо, если только побои. А если уже сейчас к нему такие паразиты липнут, как же он потом выживет, этот ребёнок?»

«Тогда найди подходящее место и отправь его туда.»

«Как можно отдать такое милое и доброе дитя в бордель? У него же ещё даже пушок не пробился!»

«Если хотите поиграть в семью, играйте сами. А если хотите оставить его себе, то заплатите выкуп.»

«Хённим!»

Кымсан осмотрел по очереди ноги и руки Лайлака, зафиксированные гипсом, а затем и все остальное тело. Травмы соответствовали 12-недельному периоду лечения. Повезло, что он упал на припаркованную машину, избежав смертельных травм, но пострадали все возможные части тела.

«Благодаря легкому весу Лайлака, травмы оказались менее серьезными.»

Даже заведующий ортопедическим центром относился к нему, как к собственному племяннику. И не удивительно: Лайлак провел в больнице целый год из-за пересадки роговицы, и так часто попадал в больницу по разным поводам, что стал практически постоянным пациентом.

Он легкомысленно оставил его в детском доме, не уделяя ему внимания. В восемнадцать лет уже пора было готовиться к самостоятельной жизни и зарабатыванию денег. Видя, все ведут себя так будто Лайлак что-то значит для Кымсана, он стал переосмысливать своё поведение. Решив, что нужно найти для Лайлака какое-то место, Кымсан уже собирался уходить, как вдруг…

Опухшие, посиневшие веки Лайлака дрогнули и медленно открылись. Открылся только левый глаз, белок которого был покрыт сетью лопнувших сосудов. Лайлак с трудом закрыл и снова открыл глаз, и его лицо исказилось в гримасе боли.

— А? Это же дяденька.

— …

Кымсан посмотрел на искажённое от улыбки лицо Лайлака и внезапно почувствовав жгучую ярость, стиснул зубы.

«Эти ублюдки.»

Его челюстные мышцы напряглись, но ни сам Кымсан, ни Лайлак, чье зрение было затуманено, ничего не заметили.

Кымсан вытер кровь, стекающую из уголков рта Лайлака, и спросил:

— Ты знаешь, кто я?

Лайлак, словно не чувствуя боли, коротко ответил и кивнул.

— Да.

— Кто?

— Дяденька.

— …

— Дяденька Золотая Гора.*

П/п: Ну, или Хван Кымсан)

За восемь лет Лайлак видел лицо Кымсана всего два раза. Словно прочитав мысли Кымсана, Лайлак улыбнулся и сказал:

— Я же говорил, что у меня хорошая память.

«Я ни на секунду вас не забывал.»

Из его рта снова потекла кровь, не дав ему закончить фразу. Лайлак закрыл глаза.

— … Наверное, это сон. Дяденька всегда появляется только во сне.

Слёзы, которые он сдерживал, когда его преследовала банда Доксу, когда за ним гнались мужчины, даже когда его преследовали во сне, покатились по вискам Лайлака.

— …

Кымсан, снова и снова прикладывая платок к губам Лайлака, не мог отвести взгляд от его маленького, всё ещё искажённого от боли лица.

Эпилог. Группа «Заложник»

Внедорожник, подняв облако пыли, съехал с асфальтированной дороги на грунтовку.

— Хённим, зачем вы сами этим занимаетесь? У вас и так дел по горло, да еще и эта суматоха. Могли бы поручить кому-нибудь из ребят.

Квонхо, наконец, не выдержал и проворчал, но Кымсан проигнорировал его. Квонхо обиженно поджал губы и посмотрел на пассажирское сиденье. Ребенок, не обращая на него внимания, смотрел в окно, наблюдая за проносящимся пейзажем. Его волосы были взъерошены.

Давно уже не лето, а он все еще в этой одежде. Из-под короткого рукава футболки виднелась тонкая, почти прозрачная кожа. Непонятно, как у такого худого ребенка могли быть такие синяки, темные, почти черные. Для десятилетнего он был слишком маленьким, а его кости казались хрупкими, как спички. Кроме красивого лица, в этом ребенке, похожем на ушибленный персик, не было ничего примечательного.

Квонхо понимал мотивы Кымсана. Если доверить такого ребенка кому попало, то все их усилия, все решения начать новую жизнь, пойдут прахом. Ребенка могли бы просто продать за пару тысяч вон. Квонхо сам не хотел расставаться с Кымсаном, поэтому ребенка придется отдать кому-то из подчиненных. Но, несмотря на годы, проведенные вместе, Квонхо не мог быть уверен, что эти люди, привыкшие действовать кулаками и подверженные соблазнам, смогут устоять. Для них, еще не полностью отошедших от дел, такой ребенок был всего лишь товаром.

Именно поэтому Квонхо нравился его хённим. Он восхищался рациональностью Кымсана, его способностью не поддаваться соблазнам и желаниям, несмотря на то, что они сами валялись в грязи, как животные. Кымсан не терял самообладания даже во время самых опасных операций и никогда не прибегал к алкоголю или наркотикам, убивая людей.

Он всегда четко осознавал причину и следствие своих действий и выполнял работу безупречно. Кымсан, с его реалистичным мышлением, острым умом и превосходными физическими данными, вызывал у Квонхо и других подобных им благоговение.

— Хённим, вы же недавно выписались из больницы…

Пробормотав это, Квонхо уставился на затылок Кымсана, а затем резко повернулся. Ребенок, видимо, почувствовав его взгляд, оторвался от окна и теперь смотрел на Квонхо снизу вверх.

— Что? Чего тебе?

— …

Солнечный свет упал на лицо ребенка. Выглядит, как маленький эльф… — подумал Квонхо, но тут же одернул себя. Черт, да он же просто мелкий, да еще и избитый.

Вокруг полно таких, кто живет в побоях. И тех, кого бросают еще младенцами, тоже хватает. Лайлаку еще повезло, что до десяти лет о нем хоть кто-то заботился. Так что Квонхо не испытывал к нему никакой жалости. И все же, взгляд ребенка был каким-то тревожным. Квонхо отвернулся к окну, а затем вдруг выругался.

— Блять!

Квонхо хотел отчитать ребенка за то, что тот без спроса трогает его лицо, но, увидев его, опешил. Маленькая теплая рука касалась его подбородка, а в глазах ребенка читалась забота.

— Тут… у вас рана.

Это было то место, куда слегка задел кончик ножа, когда Кымсан закрыл Квонхо собой и получил удар в бок. Ребенок начал шарить по карманам своих штанов. Его тонкая шея тоже была покрыта синяками. Квонхо сначала подумал, что на нем бриджи, но, приглядевшись, понял, что это просто большие летние шорты, сползшие до голеней.

— …

Покопавшись в карманах, ребенок наконец достал смятый одноразовый пластырь. На нем был изображен Пороро.*

Лучше бы себе прилепил — подумал Квонхо.

П/п: Пингвинёнок Пороро персонаж из детского корейского мультсериала.

Маленькими пальчиками ребенок аккуратно снял упаковку и приклеил пластырь на подбородок Квонхо, а затем улыбнулся.

— Поправляйтесь скорее.

Квонхо потерял дар речи. Он даже не смог выругаться, как обычно.

Кымсан наблюдал за этой сценой в зеркало заднего вида и с тяжелым вздохом посмотрел на приближающийся детский дом.

***

Эпилог 2. Мандарины колючие, но мне они нравятся.

Его большие, круглые глаза были как открытая книга, в которой читались все его мысли и чувства.

Вымыв и вытерев руки, Кымсан подошел к кровати. Лайлак, не веря своим глазам, следил за каждым его движением. Губы Лайлака слегка приоткрылись — он словно не мог отличить сон от реальности. Несмотря на это, он не скрывал своей радости, и его израненное лицо расплылось в улыбке.

— Дяденька…

Кымсан сел на край кровати и посмотрел на Лайлака.

— Потрогай.

— Что?

— Это не сон. Потрогай меня.

— …

Лайлак, ошеломленно глядя на Кымсана, шевельнул пальцами, но не решился прикоснуться. Он боялся, что, если убедится, что это реальность, то потом будет еще больнее, когда все закончится. Кымсан, сам предложив это, первым наклонился к Лайлаку и взял его левую руку в свою. Лайлак вздрогнул, и в его глазах промелькнула легкая рябь.

— Вау…

Кымсан осторожно приложил руку Лайлака к своей щеке и долго держал так, давая ему время осознать происходящее.

— Где болит больше всего?

— Не знаю.

— Зачем ты прыгнул?

— … Я подумал, что если я пострадаю, то все станет лучше.

Кымсан расслышал его бормотание и начал чистить мандарин. У Лайлака был весь рот в ранах, но он все равно хотел мандарин. Кымсан не стал перечить больному ребенку. Он разломил сочный фрукт пополам, очистил одну дольку от тонкой кожицы, выбрал самый мягкий кусочек и положил Лайлаку в рот.

— В следующий раз не прыгай просто так. Хотя бы голову руками прикрой.

— … Хорошо.

Лайлак улыбнулся, и по его подбородку снова потекла кровь. Кымсан вытер ее, пока Лайлак еще не до конца пришел в себя, и заговорил, чтобы отвлечь его.

— Если больно, то не терпи.

— … Дяденька.

— Да?

— В тот день, когда я впервые увидел дядю, меня впервые избили.

Его ударили по щеке с такой силой, что он отлетел к стене. Он никогда раньше не подвергался избиению, поэтому не сразу понял, что происходит, и просто свернулся калачиком, плача от боли и страха. Несмотря на то, что его потом били и сильнее, и чаще, именно тот день остался в памяти Лайлака как самый болезненный.

— Мне так же больно, как тогда.

Вися на окне, Лайлак был так напуган, что готов был расплакаться. Он был в ужасе от мысли о возможной смерти, но все равно вылез наружу. Он понимал, что легкие травмы не помогут, нужно было получить серьезную травму, чтобы попасть в больницу, — только тогда банда Доксы и те мужчины оставят его в покое.

— Но потом пришел дяденька, и все стало хорошо.

Кымсан молча смотрел на Лайлака, чье лицо было мокрым от слез, но он улыбался, как ребенок. Кымсан очистил еще одну дольку мандарина и положил ему в рот.

— Я тебе так нравлюсь?

— Да.

Лайлак ответил без малейшего колебания, и на его лице заиграли мягкие солнечные лучи.

— Мы виделись всего пару раз.

— Много раз.

— …

— Во сне.

— Я видел дяденьку каждый день… во сне… — пробормотал Лайлак и заснул.

Кымсан смотрел на спящего ребенка, и его пальцы постепенно окрашивались мандариновым соком.

«Я ненавижу тебя.»

Лайлак в зеленой бейсбольной куртке шмыгал носом, кусая фруктовый лед.

— Зачем тебе мороженое в такой холод? Простудишься же! Иди домой, малыш.

— Бабушка, а почему сегодня только пять штук? — спросил Лайлак, засунув руки в карманы и разглядывая маленький прилавок. Он взял лед в руку. — Я хотел с братьями поесть.

— Ты должен много кушать, чтобы расти большим и сильным. Братья же тебя кормят, почему ты такой маленький?

— Я ем больше всех! Больше пяти раз в день!

— Нужно есть мясо и морковку, а не мороженое.

— Морковка невкусная, — сказал Лайлак, но тут же улыбнулся. — Хотя морковка в бабушкиных кимбапах вкусная! Дайте мне все пять, пожалуйста.

Он достал из кармана кошелек. Хёны постоянно давали ему деньги – по десять, по пятьдесят тысяч вон, – так что кошелек всегда был полон.

— Они только что купили целую кучу.

— Братья?

— Ага. Господин Пэ пришел и купил все, кроме пяти штук.

«Наверное, купил, чтобы поесть после работы», — подумал Лайлак.

— Ну… тогда я съем эти.

Он хихикнул, представив себе, как много едят его хёны, достал из кошелька две десятитысячные купюры, получил сдачу и забрал кимбапы.

Лайлак направился к входу в переулок, где сновало много людей. Его круглые пятки были покрасневшими от холода.

— Вот так и простудиться недолго, — пробормотала бабушка, убирая свой маленький прилавок. — Ему хоть кол на голове теши. Взрослый парень, а ведет себя как ребенок – в шлепанцах, с мороженым, да еще и с кимбапами… Ему уже за двадцать, а ума как у младенца…

Извилистый переулок от автобусной остановки до района с многоквартирными домами вел к трехэтажному зданию в форме буквы «D». «Золотой почерк» господина Пэ был виден повсюду: бар «Золотой», магазин «Золотой», цветочный магазин «Золотой», прачечная «Золотая», кафе-кондитерская «Золотое», агентство недвижимости «Золотое», ресторан «Золотой». Первый этаж занимали магазины, на втором этаже располагались квартиры, а третий этаж занимал сам владелец – Кымсан.

В квартирах на втором этаже жили владельцы магазинов с первого этажа – бывшие подчиненные Кымсана, здоровенные детины, которые, как говорили, были его хёнами. Они знали Лайлака с десяти лет, поэтому всегда были рады приютить и накормить его.

Справа от круглосуточного магазина «Золотой», расположенного на углу, находился бар, слева — цветочный магазин, прачечная и кафе-кондитерская, а на противоположном углу — агентство недвижимости и рядом с ним ресторан. Сейчас было девять утра. Кроме круглосуточного магазина, все остальные заведения были закрыты. В этом районе, где многоквартирные дома соседствовали с увеселительными заведениями, день начинался и заканчивался позже, чем в других местах.

За ярко освещенной витриной магазина новый продавец, который устроился на работу неделю назад, расставлял товары. Он был на три года старше Лайлака и, как он сам сказал, готовился к возвращению в университет после армии.

— А, ты Лайлак?

— Здравствуйте.

— Ты правда похож на айдола. Хозяин сказал, что для тебя здесь все бесплатно. Ты по поручению? Ты совершеннолетний?

Лайлак кивнул, догадавшись, что это распоряжение Чо Джэуна, владельца магазина, и достал из кармана удостоверение личности. Из-за своей юношеской внешности Лайлак всегда носил с собой удостоверение – приходилось показывать его каждому новому продавцу.

— Двадцать один? Совсем ребенок. Удостоверение еще новенькое… Это не подделка? — Продавец с подозрением разглядывал удостоверение, словно горячую картофелину, перекладывая его из руки в руку, но тут же улыбнулся. — Шучу, шучу. Но тебе, наверное, неудобно выполнять поручения.

«Это не поручение», — подумал Лайлак.

— Ты и сигареты покупаешь? Для кого? Для папы? Брата? Сестры? — Продавец, упаковывая банку пива и две сосиски, с любопытством смотрел на Лайлака. — Кем ты приходишься нашему хозяину?

Лайлак растерялся и только хлопал глазами, не зная, на какой вопрос ответить первым.

— Брат, — наконец произнес он.

— Родной? Вы совсем не похожи. Хозяину же явно за сорок.

Они не были родными братьями, и Лайлак действительно не был похож на Чо Джэуна, который выглядел как дзюдоист, но разница в возрасте была не такой уж большой.

— Джэуну даже тридцати нет…

— Что, правда?

— Да, ему двадцать девять.

— Ого! — Продавец был удивлен, но тут же загорелся любопытством. — Ничего себе! Он что, из богатой семьи? Или просто обеспеченной? Чтобы управлять таким бизнесом в двадцать девять лет, нужно иметь неплохой капитал… Постой, у всех магазинов здесь одинаковые названия… Он владелец здания? Или наследник?

Лайлак непонимающе моргал, не зная, что ответить на все эти вопросы. Он улыбнулся – он всегда улыбался, когда не понимал что-то или не знал, что сказать. Потом осторожно спросил то, что его давно интересовало:

— А как тебя зовут?

— … Ух ты! Мне показалось, что я увидел за твоей спиной сияние. Ты точно не стажер в каком-нибудь агентстве? К тебе на улице не подходят, не предлагают визитки?

После того, как Лайлак покинул детский дом, он ни разу не выходил за пределы этого района, поэтому все здесь его знали. Лайлак покачал головой, объясняя, что такого с ним не случалось. Продавец, невольно засмотревшись на его милое личико, спохватился и кашлянул.

— Что ты спросил? А, как меня зовут? Ко Чонхён, двадцать четыре года. Недавно демобилизовался, в следующем месяце собираюсь восстановиться в университете Сонмун.

Университет Сонмун был Лайлаку знаком – так же называлась больница, где он провел полгода, когда учился в первом классе старшей школы. Чжонхён, заметив его реакцию, тут же сделал поспешный вывод:

— Ты что, учишься в Сонмун? На каком факультете? Я на управлении. Ты на актерском? Музыкальном? Художественном?

Лайлак снова не успел вставить ни слова и лишь улыбнулся в ответ на очередную серию вопросов.

— Я не учусь в университете.

— А… правда? — Чжонхён смутился, замялся и почесал затылок. — Извини. Кажется, я ляпнул что-то не то.

Он с сочувствием посмотрел на моргающего Лайлака, который не понимал, за что ему извиняются, и тут же махнул рукой, словно отгоняя неловкость.

— Да ладно, что такого. В наше время университет уже ничего не значит. Все кто туда идёт, только деньги тратят… Кому нужна эта бумажка, которую можно купить за деньги! Правда ведь?

Университет Сонмун не был тем местом, куда мог поступить любой желающий. Конечно, Лайлак не мог и мечтать о Сонмун или каком-либо другом университете – он очень плохо учился, и сдача экзамена на академические способности для поступления в университет была для него настоящим достижением.* На самом деле, он и не хотел поступать в университет. Он сдал экзамены только потому, что Кымсан попросил его об этом, и почти все ответы он просто угадал.

П/п: Аналог корейского ЕГЭ. Очень важный экзамен в Корее.

Выйдя первым из аудитории после экзамена, он съел чальтток, который купил ему Квонхо, а вечером вместе с хёнами объелся говядины, которую купил Кымсан. На следующий день он попытался устроиться на подработку в магазин одного из хёнов, но его уволили меньше чем через полдня.

— Ты, наверное, хорошо учился?

— Я? Неплохо. Ну, раз поступил в Сонмун, значит, учился хорошо.

Несмотря на то, что это был провинциальный университет, после смены руководства и открытия университетской больницы конкурс в Сонмун значительно вырос, и поступить туда стало действительно сложно. Лайлак с восхищением смотрел на Чжонхёна, который хвастался, притворяясь скромным, и улыбался.

— Круто.

Чжонхён смутился от искреннего восхищения и, сделав серьезное лицо, сказал:

— Но на самом деле, чтобы жить в этом мире, образование важно. Ты случайно не… на втором курсе? Или на третьем? В общем, если решишь снова учиться, обращайся ко мне. Сам сижу на мели, так что репетитором быть не смогу, но с выбором учебников помогу. — Он посмотрел на Лайлака и тут же передумал. — Хотя… с твоей внешностью тебе и учиться не обязательно. Слушай, не хочешь снимать со мной видео для YouTube?

— А что хорошего в YouTube?

— Ну как же! Станешь звездой YouTube, будешь зарабатывать миллионы вон в месяц! Говорят, некоторые зарабатывают миллиарды!

— Мне не нужны деньги.

— Ну ты даешь! Лицом ребенок, и мозгами тоже! Послушай, в жизни главное – деньги, деньги и еще раз деньги! Понял?

— Но дядя сказал, что мне не нужно зарабатывать деньги.

— Деньги… не нужны? Какой дядя? Местный какой-нибудь? Что он понимает? Взрослые такие безответственные! Как можно такое говорить ребенку? Не зарабатывать деньги? Этот дядя что, собирается тебя всю жизнь кормить?

— А… откуда вы знаете?

— Что?! — Чжонхён опешил и вытаращил глаза на Лайлака, который смотрел на него с недоумением. — Ты что, на содержании?!

— Что?

Пока Лайлак тупо хлопал глазами, не понимая вопроса, за его спиной открылась дверь магазина, и заиграла мелодия «К Элизе».* Лайлак обычно приходил в магазин около пяти утра, когда здесь было меньше всего покупателей, но сейчас, боясь помешать Чжонхёну работать, он поспешно схватил пакет.

П/п: Фортепианная пьеса Бетховена.

— До свидания!

— А… да, хорошо. Пока.

Лайлак, улыбаясь, помахал рукой немного растерянному Чжонхёну и вышел из магазина.

Это было неделю назад. В тот день он отхлебнул пива, опьянел и уснул на веранде, за что Кымсан сильно отругал его. На крик «Ты что, хочешь помереть от пневмонии или острого алкогольного отравления?!» Лайлак только хихикал. Тогда он был молод, пил в первый раз, да еще и соджу из пивной кружки. Сейчас же один глоток пива ему нипочем.

Но больше всего Лайлак радовался тому, что Кымсан, который был здесь в среду, снова приехал всего через три дня. Он так обрадовался Кымсану, что, обнимая его за шею, выслушивал все его ворчание, даже угрозы раздеть догола и выставить на улицу, если Лайлак вздумает простудиться. Кымсан, продолжая ругать его, отнес Лайлака в комнату и уложил в постель. Лайлак прижался к нему, как коала.

— Дядя, почему ты так рано приехал? Соскучился? Будешь теперь часто приезжать? Когда ты уедешь? Когда приедешь в следующий раз?

Кымсан не ответил ни на один вопрос, только запретил ему пить, и после этого не появлялся уже неделю. Скорее всего, он больше не приедет в этом месяце. Он уже приезжал дважды, да и то ненадолго, только чтобы показаться. А может быть…

Лайлак открыл дверь и вошел в квартиру на третьем этаже. Он посмотрел на две пары обуви у входа. Одна — мужские черные туфли, гораздо больше, чем его кроссовки, а другая — женские туфли того же цвета. Когда свет в прихожей погас, взгляд Лайлака упал на просторную гостиную. Из-за плотно закрытой двери спальни доносились странные звуки, к которым он никак не мог привыкнуть.

Лайлак бесшумно вышел из квартиры и замер, услышав щелчок замка. Ему показалось, что этот громкий звук донесся до спальни. Кымсан вряд ли обратил бы на это внимание, но Лайлак все равно подождал, пока не стихли все звуки, и, пятясь, спустился по лестнице.

— Ой, мальчик! Что ты здесь делаешь в такой холод?

Лайлак, смотревший в окно на рассвет, вздрогнул и обернулся. На него смотрела незнакомая женщина. Лайлак ошарашенно смотрел на женщину с ненакрашенным лицом и влажными распущенными волосами, затем неуверенно поднялся. Женщина в черном кашемировом пальто и туфлях в тон спустилась еще на одну ступеньку.

— Ты здесь давно? Не замерз?

Лайлак покачал головой и улыбнулся, показывая, что все в порядке. Женщина с сочувствием посмотрела на него, достала из сумочки кошелек и сказала:

— Знаешь, какие бы у тебя ни были проблемы, зимой из дома уходить нельзя.

Она протянула Лайлаку пятидесятитысячную купюру, глядя на его тонкую бейсбольную куртку, джинсы и шлепанцы – типичный наряд бездомного подростка.

— На первом этаже есть ресторан, пойди поешь и возвращайся домой.

Этот ресторан открывался только в обед. Раз она этого не знает, значит, здесь впервые. К тому же, у Лайлака был с собой кимпаб, который он купил по дороге.

— Или можешь пойти в приют. Говорят, сейчас они неплохие.

Женщина ласково потрепала Лайлака по волосам и уже собиралась спускаться дальше, но вдруг остановилась и обернулась.

— И не ходи ни с кем, кто предлагает тебе конфеты, понятно?

Лайлак хотел было рассказать ей правду, но передумал и только заулыбался, кивая.

— Хорошо, нуна.

— Вот и умница. Надеюсь, мы больше не увидимся в такой ситуации.

Женщина помахала ему рукой и спустилась вниз. Лайлак дождался, пока она выйдет из здания, и только тогда сел на ступеньку, разглядывая пятидесятитысячную купюру.

— Мошенник.

Лайлак, услышав голос сверху, откинул голову назад и радостно улыбнулся.

— Дядя!

Кымсан, стоявший у перил второго этажа и смотревший на него сверху вниз, начал медленно спускаться по лестнице. Он был в удобной домашней одежде, держа под мышкой толстую куртку. Его волосы тоже были немного влажными.

— Ты что, занимаешься вымогательством, пока меня нет?

— Нет, что ты!

— Вон как покраснел.

Кымсан вытащил руку из кармана брюк и обхватил ею щеку Лайлака. Его рука была прохладной. Щека Лайлака полностью поместилась в его ладони.

Кымсан, слегка сдавив пухлые, как у ребенка, щеки Лайлака, сел рядом.* Даже в удобной домашней одежде он казался таким огромным и мускулистым, что лестничная площадка словно уменьшилась в размерах. Но Лайлаку нравилось быть рядом с ним. Он оперся подбородком на колени и, вдыхая запах свежевымытого тела Кымсана, смотрел в окно. Небо, которое было видно с лестницы между первым и вторым этажами, было ясным.

П/п: Имеется ввиду детская припухлость, а не лишний вес.

— Где ты был ни свет ни заря?

Кымсан заботливо расправил куртку, которую держал под мышкой, и накинул ее на Лайлака.

— Ходил в баню.

— И кимпаб по дороге купил?

Лайлак открыл пакет, который лежал у стены, достал кимпаб и развернул фольгу. Покрасневшими от холода пальцами он вытащил два кусочка и протянул Кымсану. Тот молча взял кимпаб и, застегнув молнию на куртке, натянул ее до самого подбородка. Розовые пальцы ног Лайлака, выглядывавшие из шлепанцев, и кимпаб были ледяными.

Он думал, что Лайлак будет играть наверху. Но тот, по своему обыкновению, с раннего утра шатался где-то. Кымсан постоянно твердил ему, чтобы он не выходил из дома после закрытия магазина, потому что это опасно, и Лайлак всегда послушно соглашался, но тут же все забывал.

— Что мне с этим делать? — Лайлак показал на деньги.

— Купи себе что-нибудь вкусненькое. Считай, что это карманные деньги.

— Но та нуна сказала, что нельзя ходить с теми, кто предлагает конфеты.

— Ты что, собрался идти с той нуной?

— Дядя, я куплю тебе конфетку.

Кымсан усмехнулся, услышав заигрывания Лайлака, который явно намекал на то, чтобы поиграть с ним, и, решив, что так больше продолжаться не может, подхватил его на руки. Лайлак провел на улице больше получаса, и все его тело — от головы до пят — промерзло насквозь. Хорошо, что Кымсан вышел проверить, все ли с ним в порядке.

На этот раз он не просто накинул куртку на Лайлака, а плотно укутал его в нее, как в одеяло, и понес наверх. Несмотря на то, что Лайлак ел мясо на обед и ужин и постоянно что-то жевал, он совсем не прибавлял в весе. С восемнадцати лет он вырос всего на три сантиметра и едва перевалил за сто семьдесят. Кымсан не понимал, куда девается вся еда, но, видя, как Лайлак носится туда-сюда, суя свой нос во все дела, решил, что это неудивительно.

— Во сколько ты ходил в баню?

— Около четырех.

Раз он вышел до того, как закрылись магазины, значит, слова Кымсана не совсем вылетели у него из головы.

— И вернулся только после девяти?

— А? Ты знал, что я пришел?

— Ты так грохнул дверью, а думал, я не услышу?

Кымсан услышал, как хлопнула входная дверь, прямо во время секса, и сразу потерял весь настрой. Он вытащил член, снял презерватив и пошел в ванную. На вопрос женщины, закончил ли он, Кымсан ответил утвердительно. Измученная женщина хриплым голосом сказала ему вслед:

— Я немного отдохну, а потом тоже пойду в душ.

Партнерши Кымсана обычно были одноразовыми и сразу после секса валились с ног от усталости.

Это было обычным делом, поэтому Кымсан, пожав плечами, зашел в ванную и принял душ. Он помыл голову и смывал с себя пену, когда женщина открыла дверь и вошла. Смущенно улыбаясь, она опустилась на колени и начала делать ему минет. После пары движений Кымсан, у которого уже все давно остыло, поднял женщину и закончил мыться.

— Начальник сказал, чтобы я хоть раз отсосала господину Хвану.

— Считай, что отсосала десять раз.

Женщина рассмеялась и, напевая: «Ну, мне-то только лучше», — стала принимать душ вместе с ним. Дверь открылась и закрылась в 9:11. В это время мало кто ходит на третий этаж. И только Лайлак мог сбежать, не сказав ни слова, услышав звуки секса.

Тц. Казалось бы, он уже должен был привыкнуть, но каждый раз, оказываясь в такой ситуации, Лайлак убегал, как испуганный кролик. Поначалу он просто убегал, а сейчас научился тихонько выскальзывать, но все равно оставлял следы. Кымсан, подобрав удостоверение личности Лайлака, нахмурился.

На фотографии Лайлак был в школьной форме, что делало его еще более юным. Не самая лучшая обстановка для ребенка. Кымсана не интересовали мелочные мотивы Квон Сэу, который каждый раз, когда Кымсан приезжал в «Золотой» дом, присылал туда женщину.

— В следующий раз я буду осторожнее, — сказал Лайлак.

— Не нужно.

Кымсан не собирался держать Лайлака взаперти, даже временно, запрещая ему входить в собственную квартиру. Да и осторожность Лайлака тут ни при чем. Нужно просто реже приезжать в дом.

— Дядя…

— Что?

— Лайлак еще называют сиренью.

Кымсан усадил Лайлака на диван, поправил ему волосы, расстегнул куртку и посмотрел на него, ожидая продолжения.

— Сирень по-французски — «lilas».

— Да ну?

Кымсан снял с Лайлака куртку, засунул руку в карман его толстовки, достал кошелек и вложил туда удостоверение личности.

— Дядя, ты был во Франции?

— Нет.

Кымсан убрал кошелек на место, снял с Лайлака толстовку и взял пакет с кимпабом.

— Я сварю рамен, поедим вместе.

Кымсан снова взял Лайлака на руки, усадил его на стул у кухонного стола и поставил чайник. Кимпаб застыл и стал холодным, рисинки катались во рту. Кымсан достал из холодильника яйца, разбил их в миску, добавил кимпаб и перемешал.

— Париж во Франции очень известный город. Говорят, он довольно грязный, но все равно стоит там побывать хотя бы раз в жизни.

— Кто говорит?

— Бабушка, которая продает кимпаб.

Кымсан налил масло на сковороду, выложил туда кимпаб в яичной смеси, а затем разломал четыре брикета рамена и бросил их в кипящую воду. Он добавил в кастрюлю приправу и яйцо.

Пока рамен варился, Кымсан переложил жареный кимпаб на тарелку. Его движения казались небрежными, но в них чувствовалась сноровка.

— Пойди вымой руки.

Кымсан поставил на стол кимчи и указал Лайлаку на ванную. Лайлак побежал мыть руки, но, заметив в сливном отверстии длинный волос, остановился и присел на корточки. Он аккуратно собрал волос на бумажку и выбросил в мусорное ведро, затем вымыл руки и вернулся к столу.

К тому времени Кымсан уже накрыл на стол. Он дал Лайлаку приборы и сел напротив.

— Съездишь туда со своей девушкой, когда она у тебя появится.

— Куда?

— Во Францию.

— А…

Лайлак вспомнил длинные волосы женщины, которая дала ему денег, и, опустив голову, взял палочки.

— Я хочу поехать с тобой, дядя.

— Я не люблю самолеты.

— Тогда давай поплывем на корабле?

Кымсан привычно посмотрел на Лайлака, который мгновенно повеселел и теперь смотрел на него блестящими глазами. Он наполнил миску Лайлака раменом, положил туда яйцо с целым желтком и четыре мясных пельменя.

— Поешь и пойдем подстрижемся.

— Я хочу отрастить волосы.

— У тебя зрение испортится. Если не хочешь стричься, тогда завязывай волосы.

— Завяжи мне, дядя!

— Не проще ли подстричься?

Кымсан прекрасно понимал, что Лайлак капризничает и просит его каждый день приходить и завязывать ему волосы, но не стал потакать ему. Он быстро доел свой рамен. Лайлак, мгновенно расстроившись, тут же пришел в себя и с неменьшим аппетитом принялся за еду, которую приготовил Кымсан.

Кымсан наблюдал за тем, как быстро ест Лайлак, хотя никто у него еду не отнимает, и мысленно цокнул языком. Лайлак с десяти лет жил в детском доме и привык, что у него все отбирают, а он должен уступать. Старшие ребята и друзья, скорее всего, отнимали у него еду, а младшим он сам ее отдавал. Не осознавая, что его обделяют, он привык уступать, и, чтобы хоть немного поесть, начал есть быстрее. Это было пассивным проявлением инстинкта самосохранения.

Лайлак был таким: наивным, неприспособленным к жизни, мягкосердечным, неуступчивым, безобидным, порой до глупости добрым. Но при этом чрезмерно красивым.

— …

Кымсан смотрел на тонкую прядь волос, щекотавшую Лайлака между длинными ресницами и прямым носом, и протянул руку. Если подстричь только здесь, то будет нормально… Он небрежно коснулся тонких волос.

— А…

Лайлак привык, что Кымсан постоянно трогает его лицо, и обычно не обращал на это внимания, но в этот раз невольно вздрогнул. Словно все его чувства были сосредоточены на кончиках пальцев Кымсана.

Лайлак покраснел до кончиков ушей, осознав, что Кымсан заметил его реакцию.

— …

Кымсан молча посмотрел на Лайлака, который весь раскраснелся, как маков цвет, затем убрал руку и, сделав вид, что ничего не произошло, продолжил есть. Лайлак с пунцовым лицом и широко раскрытыми глазами посмотрел на Кымсана, надул губы и опустил взгляд. Он несколько раз моргнул.

Внезапно Лайлак почувствовал обиду и разочарование. Он и так знал, что Кымсан к нему ничего не испытывает. Но каждый раз, когда Кымсан так холодно устанавливал границы, у Лайлака сердце обливалось кровью, и ему хотелось расплакаться. Поэтому вместо слез он излил свои чувства.

— Дядя, я тебя ненавижу.

— Знаю.

— Не ешь мой кимпаб. Я сам все съем.

— Хорошо, хорошо. Только ешь помедленнее.

Кымсан послушно отложил палочки и налил Лайлаку воды. Но он не ушел. Он вел себя так, будто чувств Лайлака не существует, будто они — легкий ветерок, который пронесется мимо и исчезнет без следа.

Лайлак ненавидел этого дядю, который был для него самым добрым и самым жестоким человеком на свете.

Эпилог. Девятнадцатилетняя первая любовь.

Звук влажных шлепков, с которыми Кымсан трахал женщину, больно ударил по ушам Лайлака. Его спина блестела от пота, мышцы напрягались с каждым толчком. Лайлак выронил кофе, который держал в руках, и его глаза широко раскрылись. В тот момент, когда их взгляды встретились, Лайлак, не раздумывая, бросился бежать.

— Что такое? Кто пришел? — спросила женщина, которая до этого стонала от удовольствия под Кымсаном. Она с сожалением посмотрела на его грудь, затем обхватила его крепкий торс ногами и крепко сжала.

— Ты держишь кота? Неожиданно… Не обращай внимания, продолжай.

Кымсан бросил взгляд на две чашки кофе, которые Лайлак уронил у двери в спальню, и хотел было продолжить, но, цокнув языком, сел на кровати. Женщина, почувствовав, что атмосфера остыла, хоть и не хотела отпускать Кымсана, не стала его удерживать. Приятное — это приятное, а если умер, то умер. У нее было немало опыта, но такого мужчину она встречала впервые, и несколько раз ей казалось, что она сейчас потеряет сознание. Если бы они продолжили, она бы, наверное, повисла на нем без чувств. Какой позор.

— Начальник сказал, чтобы я высосала из тебя всю энергию.

Не обращая на нее внимания, Кымсан встал с кровати и быстро натянул спортивные штаны и футболку. Женщина с восхищением посмотрела на его внушительные мускулы.

— Начальник сказал, чтобы я была с тобой весь день. Если я так просто уйду, меня накажут.

— Скажи, что ушёл искать сбежавшего кота.

Женщина спросила, можно ли ей рассказать директору Квону все как есть, но Кымсан, глядя на пролитый кофе, только бросил короткую фразу и распахнул дверь. Вау, какая сила. Женщина мысленно зааплодировала, глядя на удаляющуюся спину мужчины, который был воплощением тестостерона, затем посмотрела на дымящийся кофе и усмехнулась.

— Видно, кот довольно большой.

Кымсан быстро вышел из квартиры, чтобы догнать Лайлака, который был хоть и крупнее кота, но все же для Кымсана — всего лишь маленький котенок. Кымсан легко пересек переулок своим мощным телом и быстро нашел Лайлака. Тот стоял у автобусной остановки в конце переулка, даже не заметив, что потерял тапочки.

«Если хочешь и дальше жить со мной, ни шагу из этого переулка».

Словно хорошо помня это давнее предупреждение, Лайлак стоял в оцепенении у входа и выхода из переулка — возле автобусной остановки. Кымсан глубоко вздохнул, поправил волосы и направился к нему. Он схватил Лайлака за тонкую руку, которая была в два раза меньше его ладони, развернул к себе и тихо выругался: «Блять».

Лицо Лайлака, залитое краской, выражало смятение и шок. Летняя школьная форма, облегавшая его хрупкое тело, прилипла к шее, груди и спине от пота.

— Д-дядя…

Несмотря на страх и смятение, Лайлак смотрел на Кымсана снизу вверх с мольбой в глазах. Его лицо исказилось, готовое вот-вот расплакаться. Под ярким солнечным светом его широко раскрытые глаза были устремлены на Кымсана. Взгляд Кымсана, который до этого момента думал лишь о том, как объяснить ребенку, что такое секс, изменился, когда он увидел в глазах Лайлака бурю эмоций.

— …

Лайлак дрожащими губами, которые были краснее его щек, наконец, заплакал.

Он спал с другой…

— Дядя… оставил меня и был с другой…

Лайлак смотрел на Кымсана глазами, полными непонимания, почему ему так больно. В конце концов, он разрыдался. Посреди улицы, перед Кымсаном, он стоял, дрожа всем телом, и горько плакал.

В тот день, в тот самый момент, Лайлак всем своим существом осознал свои чувства к Кымсану. И, как только он понял, что влюблен, он заплакал, как брошенный ребенок.

Кымсан, сначала смотревший на Лайлака с недоумением, вскоре успокоился. «Этот чертов мальчишка». Он вздохнул, вернув себе самообладание, и взял Лайлака на руки. Его ноги были исцарапаны от бега босиком по асфальту, но, к счастью, он не обжегся пролитым кофе.

Кымсан легко нес Лайлака на одной руке, а в другой держал подобранные тапочки. Спина Лайлака, тихо всхлипывавшего у него на руках, и мускулистая спина Кымсана были мокрыми от пота.

Кымсан ни слова не сказал ему в упрек и занес в здание, спасая от палящего солнца.

Название многоквартирного дома, который, словно прохладная тень, укрыл Лайлака и Кымсана, было «Золотая сирень».

«Мяу.»

— Господин, председатель звонит вам.

— Передай, что я сам свяжусь с ним.

— И директор Квон звонил.

Кымсан нахмурился и, сказав, что понял, повесил трубку. Проходя мимо магазина, он бросил взгляд на витрину. «Вот где ты прячешься». Лайлак, похоже, выполнял какое-то поручение: он с улыбкой выкладывал на кассу корзину, полную лапши быстрого приготовления.

Казалось, совсем недавно он с горящими глазами рассказывал о новом работнике-студенте, а уже прошел месяц, и они стали лучшими друзьями. Смех Лайлака и работника был слышен даже на улице. Кымсан отвел взгляд от улыбающегося Лайлака, который среди сверстников выглядел беззаботным и естественным, и вышел из переулка.

— Может, тебе стоит покупать сразу коробками?

— Джэун-хён будет ругаться, если я буду покупать в другом месте.

Джэун-хён был владельцем магазина «Золотой» и работодателем Чонхёна, который был очень доволен своими нынешними условиями труда.

— Здесь тоже продают коробками.

— Я спрошу у Сонджин-хёна.

Лайлак и не думал о том, что Пэ Сонджин, владелец «Золотого десертного кафе», специально каждый день отправляет его за покупками, хотя мог бы просто купить целую коробку. Лайлак с улыбкой протянул деньги.

— Сдачу возьмешь за работу курьером?

— О! Хён, ты такой умный.

Чонхён не стал говорить, что не он умный, а владельцы магазинов просто слишком сильно опекают Лайлака. Он дал Лайлаку леденец в качестве подарка, взял себе еще один и спросил:

— А ты вообще спишь? Что ты делаешь на улице в такое время?

Было четыре часа утра. Все магазины «Золотого» торгового комплекса, кроме круглосуточного магазина, закрывались в это время, открываясь в полдень.

— Я только что проснулся.

— То есть, ты не не спал, а именно проснулся? Во сколько ты ложишься?

— В десять.

Чонхён задумался. Действительно, он никогда не видел Лайлака между десятью часами вечера, когда заканчивалась его смена, и четырьмя часами утра, когда тот приходил за покупками. Он думал, что Лайлак всю ночь бездельничает дома, а потом выходит под этим предлогом, чтобы получить бесплатные сладости, но оказалось, что тот ведет правильный образ жизни.

— Вау, ты действительно живешь так, как выглядишь.

Хотя нет, если бы он жил так, как выглядит, то не тратил бы время попусту. Он мог бы стать знаменитостью на YouTube, снимая что угодно, от обзоров на игры до путешествий на Аляску, и жить припеваючи.

Родители Лайлака и бабушка, которая его воспитывала, умерли рано, и он рос в приюте, пока не попал под опеку «дяди» и не стал жить с «братьями». Чонхён было очень любопытно, что за люди эти братья, не являющиеся ему кровными родственниками, и какой же он, этот «дядя», в которого Лайлак так влюблен.

На прямые вопросы Лайлак отвечал, что дядя — это просто дядя. Он с сияющим лицом рассказывал, как дядя отправил его в приют, оплатил операцию на глазах, счета из больницы, когда Лайлак сильно пострадал, и как он ему благодарен.

«Вряд ли операция на глазах — это обычный LASIK. И что значит “сильно пострадал”? Он говорил, что пропустил год в школе из-за болезни… И сколько ему лет, что у него такая насыщенная жизнь? Судя по внешности, он должен был быть младшим ребенком в богатой семье или единственным, купающимся в любви и заботе».

Чонхён сомневался, но, наблюдая за Лайлаком, понял, что тот точно не врет. Судя по рассказам, его дядя был кем-то вроде «доброго волшебника», но Чонхён все равно что-то смущало, и он продолжал задавать вопросы. Он не стеснялся, и Лайлак с радостью отвечал на все, что вызывало у Чонхёна одновременно беспокойство и улыбку.

«Какой же он милый».

— У тебя нет фотографии этого замечательного дяди?

— Были, но сейчас нет.

Левая щека Лайлака, помрачневшего с таким видом, будто сейчас заплачет, была раздута от леденца. Чонхён, невольно потянувшийся ткнуть в нее пальцем, опомнился и с хрустом раскусил свой леденец.

— Были, а почему сейчас нет?

— У меня телефон забрали.

— Что же ты такого натворил, что у тебя забрали телефон? Тебя точно не держат взаперти?

— Нет, хён, правда. Я вчера ходил в баню и в манхва-кафе. А телефон забрали, потому что я случайно нажал на ссылку в сообщении и потерял все деньги со счета.

Это был тот самый смс-фишинг, о котором Чонхён только слышал. Он всегда думал, кто же может попасться на такую очевидную уловку, и вот, пожалуйста. Сейчас даже обычные люди знают об этом и не открывают сообщения с незнакомых номеров, особенно зарубежных. Вряд ли Лайлак делал покупки за границей.

— Ты что, играешь в азартные игры онлайн?

Чонхён замолчал, встретившись с чистым взглядом Лайлака, который переспросил, что это такое. Да, вряд ли тот, кто даже лотерейный билет ни разу не покупал, будет играть в онлайн-казино.

— И как ты мог просто взять и нажать на ссылку, не зная, что это?

— Меня братья очень сильно отругали. У меня на счете было больше ста тысяч вон, и все пропало. Мне пришлось ходить в полицию и в банк… Дядя все уладил, но с тех пор я почти не пользуюсь картой. Все равно я не зарабатываю, и тратить особо не на что.

«У него совершенно нет навыков выживания в этом мире. Разве после таких трудностей он не должен был стать хоть немного цепким? Говорят, что нынешняя молодежь очень хитрая. Или ему не так уж и тяжело жилось? Благодаря дяде? Ну, не знаю, как насчет дяди, но здешние владельцы магазинов его точно балуют. Кто дает пятьдесят тысяч вон за двадцать пачек лапши? И всю сдачу отдает ему. Да еще и каждый день. Это же все равно, что давать ему карманные деньги под видом поручений».

— Тебе дают карманные деньги? Ты говорил, что тебе не разрешают подрабатывать. Неужели эти деньги за поручения — твои карманные деньги?

Хотя, конечно, даже этих денег хватило бы на месяц с лихвой.

— Но как ты умудряешься тратить деньги так, что у тебя на счете осталось всего сто тысяч вон?

— Ну… У меня забрали телефон, когда я был во втором классе старшей школы. Эти деньги мне дядя дал на сладости…

Он говорил, что начал жить с братьями во втором классе старшей школы. Может, тогда ему давали меньше карманных денег, потому что он был ребенком? Хотя, зная его, он мог все потратить еще до того, как они накопились. Как бы то ни было, Лайлак выглядел расстроенным не столько из-за фишинга, сколько из-за того, что потерял деньги, данные дядей. Что ж, сейчас он ведет себя как ребенок, а тогда был еще младше. Вполне естественно, что в старшей школе он мог попасться на такую уловку и лишиться телефона.

«Если ему забрали телефон во втором классе, значит, он без него уже больше полутора лет. Ему не тяжело? Кажется, у него нет друзей. Он не ходит в университет, не ходит на дополнительные занятия, не подрабатывает. И никто его не ругает за это. Живет припеваючи. Но разве так можно жить в таком возрасте?»

Лайлак, не подозревая о мыслях Чонхёна, старательно отвечал на вопросы, перекатывая леденец во рту. Его ресницы красиво трепетали.

— Братья дают мне немного денег. А подрабатывать… Мне сказали, что это будет стоить дороже, чем я заработаю, поэтому не разрешают. Но теперь я хорошо умею убираться.

«Если он все ломает и разбивает, а потом три дня болеет после одного дня работы, я бы тоже не разрешил ему работать. Судя по его рассказам, у него нет ни ловкости рук, ни деловой хватки. Он не интересуется учебой, у него нет к ней ни способностей, ни желания. Не занимается спортом, не увлекается искусством. Все, что у него есть, — это лицо айдола и покладистый характер».

«Вроде не глупый, но совершенно не разбирается в жизни, слишком доверчивый… Но, с другой стороны, может, это и хорошо? В наше время сложно оставаться таким наивным».

«Он так открыто отвечает на все мои вопросы, словно мы знакомы сто лет. Это немного тревожно».

С другой стороны, Чонхён понимал, почему «дядя» и «братья» так опекают Лайлака: с такой наивностью его легко обмануть.

— Забудь про YouTube и держись своих братьев и дяди. Похоже, это твой единственный шанс выжить в этом мире.

— Я бы тоже этого хотел. Но братьям и дяде нужно жениться.

«Вроде бы правильно говорит, но почему-то мне кажется, что я делаю что-то плохое?».

— Когда ты это говоришь, ты выглядишь как ребёнок, который пытается женить своего отца и дядей. А я — жадная сваха.

— А что такое сваха?

— Думаешь, это лук, который едят сороки?* Это человек, который помогает людям найти пару. Знаешь брачные агентства? Вот это что-то вроде главной свахи в таком агентстве.

П/п: 매 (мэ)" означает "сорока" или "ястреб", а "파 (пха)" - "зеленый лук". Чонхён использует игру слов, чтобы подчеркнуть абсурдность предположения, что "매파 (мэпха)" может означать «лук, который едят сороки».

Лайлак, похоже, развеселился, хотя вряд ли понял, о чем речь. Чонхён не удержался и ткнул его пальцем в щеку, а затем указал на дверь:

— Иди давай. Братья, наверное, уже заждались.

— Хорошо. До завтра, хён.

Чонхён помахал рукой улыбающемуся Лайлаку и с задумчивым выражением лица посмотрел на улицу. Несмотря на ранний час, переулок был хорошо освещен яркой вывеской магазина.

Выйдя из магазина, Лайлак повернул налево. Несмотря на то, что поручение ему дал владелец десертного кафе, он с пакетами лапши быстрого приготовления направился в сторону «Золотого» — закрытого уличного кафе, владельцем которого был один из его братьев.

«Он так крепко прижимает к себе эти пакеты, будто они очень тяжелые. И все-таки, эти владельцы магазинов выглядят как бывшие бандиты. Может, они завязали и взяли на воспитание бедного ребенка в качестве искупления грехов? Тогда этот «дядя» — главарь банды? Неужели существует такой главарь банды, который, как говорит Лайлак, высокий и мускулистый, как спортсмен, красивый, как актер, богатый и добрый? Хотя, раз существует такой парень, как Лайлак…»

«Может, тайком сфотографировать его и отправить в агентство? Или выложить на свой канал? Нет, лучше не надо. Вдруг это разрушит его жизнь».

Чонхён покачал головой, сел на стул и подпер голову рукой. 4:13. Казалось, они разговаривали всего пару минут, а прошло уже десять. В это время почти не было покупателей, поэтому он клевал носом и много думал. Хорошо, что Лайлак приходил поболтать и разбудить его. «Интересно, когда я наконец увижу этого «дядю»? До конца моей смены осталось меньше двух часов».

Чонхён зевнул, потянулся и вышел из-за кассы. Он бесцельно бродил по магазину, переставляя товары, которые и так были идеально разложены.

*

— О?

Лайлак вернулся домой, съел до последней крошки рис с яичницей и твенджан-ччигэ, который приготовил Ким Хёнбэ, владелец ресторана, пока братья уплетали лапшу в кафе, и открыл холодильник на третьем этаже. Его глаза расширились от удивления.

— Когда он успел?

Лайлак присел перед двумя ящиками, полными яблок, клубники и красных апельсинов. На верхней полке была приклеена записка:

«Не режь, ешь целиком».

Это была записка от Кымсана. После того, как Лайлак однажды порезал палец, чистя яблоко, Кымсан всегда оставлял ему такие напоминания. Яблоки, заполнявшие нижний ящик, наверняка были уже вымыты.

— Почему ты не показался?

Лайлак аккуратно разгладил записку, приклеил ее на тыльную сторону ладони, взял яблоко и встал.

Хруст.

Откусив кусочек сочного яблока, он закрыл холодильник и вышел из кухни. Зайдя в свою маленькую комнату, Лайлак открыл ящик стола, достал учебник корейского языка, раскрыл его и вложил туда записку. В учебник математики он положил оставшиеся от поручений деньги, а мелочь бросил в копилку-свинью.

Прибравшись на столе, он быстро разделся. Уличная одежда была неудобной, а длинные рукава были слишком теплыми для дома с включенным отоплением. Надев домашнюю одежду с короткими рукавами, он снова откусил яблоко.

«Может, поспать на третьем этаже? Тогда я смогу увидеть дядю, если он придет, как сегодня». Но тут же покачал головой. Ему не нравилось быть одному на третьем этаже, и ему не нравилось видеть Кымсана с другими людьми. Но он старался не показывать этого. Он боялся, что Кымсан будет приходить еще реже. К тому же, Кымсан обычно приходил, когда Лайлак спал.

Раньше Кымсан проводил в торговом комплексе три недели в месяц, и Лайлак часто его видел. Но потом, после того, как он случайно увидел Кымсана занимающимся сексом с незнакомой женщиной в спальне, визиты стали короче. Три недели превратились в одну, одна — в четыре дня, четыре дня — в два, а теперь он появлялся от силы раз в месяц.

Лайлак понимал, что визиты Кымсана сокращались каждый раз, когда он становился свидетелем его интимной жизни. Он видел это четыре раза. Все четыре женщины были разными, но все они были красивыми, взрослыми и нежными. И почему-то Кымсан всегда выбирал именно таких женщин. И они ему подходили.

«Я тоже могу… Но дядя не захочет этого со мной. Я ребенок, глупый, неуклюжий, даже простую подработку не могу выполнить как следует. И самое главное — я мужчина. Бесполезный двадцатиоднолетний мальчишка. Не красивый, не взрослый, не нежный. Но я могу быть хорошим. Я могу стараться всю жизнь».

Кымсан держал дистанцию и не подпускал Лайлака близко. Для него Лайлак был всего лишь обузой, найденышем из полуразрушенного дома, которого он был вынужден взять на себя.

«Ой, дядя говорил не есть яблочные косточки».

Лайлак проглотил косточки и огрызок яблока и вышел из комнаты. Скоро братья будут ложиться спать. Чтобы не мешать им, Лайлак обычно проводил время в гостиной на третьем этаже, в комнате Чо Джэуна на втором этаже, спал днем во внутреннем дворике торгового комплекса или сидел на террасе закрытого десертного кафе, перекусывая едой из магазина.

Джэун был единственным из братьев, кто работал по утрам, поэтому он проводил время с Лайлаком до обеда. После полудня, когда остальные братья открывали свои магазины, они вместе обедали, ужинали, а вечером Лайлак поднимался на второй этаж и ложился спать.

После семи вечера, когда на улицах появлялось много людей, Лайлаку становилось сложно гулять по торговому кварталу. Повсюду стояли люди с сигаретами, и Лайлак мог в любой момент попасть в больницу из-за аллергии. Поэтому ни Кымсан, ни братья больше не курили.

Они безжалостно выгоняли всех, кто пытался курить в помещениях. Когда Лайлак учился в выпускном классе, один из братьев чуть не подрался с клиентом из-за сигареты.

Это случилось после того, как Лайлак, работая в старшей школе в сети быстрого питания, попал в больницу. Он выносил мусор через задний вход и столкнулся с компанией подростков, куривших в переулке. У него случился приступ аллергии, и его горло распухло.

После этого ему запретили подрабатывать. Но он не хотел сидеть без дела и в конце концов уговорил братьев разрешить ему работать в их торговом центре. Первой попыткой стал продуктовый магазин, но его уволили через полдня. То же самое произошло в цветочном магазине, химчистке, кафе, агентстве недвижимости и ресторане. Его увольняли отовсюду, не дав проработать и дня. В магазине он разбил бутылки с напитками, в цветочном магазине — горшки, в химчистке — испортил одежду клиента, в кафе — сломал блендер, в агентстве недвижимости — копировальный аппарат, а в ресторане уронил поднос и разбил пятнадцать тарелок.

Все это было из-за слабости. Последствия падения из бильярдной, когда он убегал от людей Доксы. Особенно пострадала правая рука. Сломанные ребра и голень зажили быстро, но раздробленное запястье долго не хотело срастаться. Врачи собрали осколки костей и вставили штифт, это была сложная операция. Поэтому правая рука осталась слабой. Остальные травмы напоминали о себе только в плохую погоду, но правая рука сильно болела.

У него не было особых талантов, да еще и здоровье ни к черту. «Даже зрение мне дядя исправил…»

Чем больше времени проходило, тем сильнее он привязывался к Кымсану, и тем больнее ему было. Его любовь к Кымсану была похожа на игру в чехарду, в которой никто не хочет его поймать. Он взлетал высоко, полный надежд, но в итоге падал в одиночестве. И все же, Лайлак не мог остановить или уменьшить свои чувства. Наоборот, они становились все сильнее.

Но это не всегда было мучительно. Радостных и счастливых моментов было гораздо больше, чем грустных.

«Почему я так проголодался? Съел целое яблоко, а аппетит только разыгрался. Надо бы позавтракать перед сном».

Хотя он недавно ужинал, ему хотелось еще чего-нибудь. Лайлак открыл холодильник и достал клубнику. Большая миска, полная красной клубники, тоже была вымыта. Оглядев кухню, Лайлак поставил миску на стол, забрался на нижний кухонный шкаф, поставил колени на гладкую поверхность и потянулся к верхнему шкафу. К счастью, его пальцы нащупали бумажные тарелки.

Достав одну тарелку, он уже собирался слезть со шкафа, как вдруг резко обернулся.

— …?

— Привет.

— Вы кто? — спросил Лайлак, широко раскрыв глаза.

Мужчина с интересом посмотрел на него, сел за стол и ответил:

— Директор Квон Сэу.

— А…

«Я же не имя спрашивал…» — подумал Лайлак, слезая со шкафа. Он вежливо поклонился.

— Здравствуйте, директор Квон Сэу.

— Какой вежливый. Кто тебя этому научил?

— Дядя и братья.

«И еще бабушка».

Лайлак радостно ответил, не заметив сарказма. На его лице расцвела очаровательная улыбка. Квон Сэу был поражен такой наивностью и отсутствием какой-либо осторожности.

«Этот Хван Кымсан — настоящий мошенник!» — подумал он.

— Но как вы вошли? Я точно проверял, что дверь заперта.

Однажды Лайлак забыл запереть дверь, когда пошел мыться, и Кымсан потом сильно его отругал. Сэу, которому не было дела до этих историй, усмехнулся и ответил:

— Набрал код. Ты не слышал, как дверь открывалась?

— Нет. У меня… небольшие проблемы со слухом.

«Вот болтун, все выкладывает, даже не спрашивают. Что эти парни с ним сделали, как воспитывали?»

— А где хозяин дома?

— Дядя?

— Кто такой дядя?

— Э… дядя Хван Кымсан.

— Дядя Хван Кымсан? Ха-ха-ха! Ну, он действительно выглядит старше своих лет.

— Вы друг дяди?

— Вряд ли.

Сэу откровенно рассмеялся, пододвинул стул и сказал:

— Клубника выглядит аппетитно.

Лайлак посмотрел на полную миску клубники, потом на бумажную тарелку в своей руке, потом на Сэу и осторожно спросил:

— Директор Квон Сэу, вы тоже хотите?

— Директор.

— Да?

— Называй меня «директор». Ты выглядишь очень дерзко, когда называешь меня по имени, будто мы ровесники. Не хочешь же ты подставить своего дядю и братьев, которые тебя воспитывают?

— Да… директор.

Лайлак с понимающим видом кивнул и сказал: «Одну минуту». Он снова забрался на нижний кухонный шкаф. Сэу с безразличием наблюдал за ним, не понимая, зачем он полез на шкаф, если предложил клубнику. На Лайлаке была просторная футболка с короткими рукавами, и он не мог понять, есть ли на нем штаны, потому что его гладкие бедра были полностью открыты. Он выглядел так, словно его можно было легко соблазнить.

Сэу отвел взгляд от розовых пяток Лайлака, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Даже его заигрывания были какими-то примитивными. Будь он девушкой, Сэу мог бы снизойти до него, но… В общем, у него не было ничего общего с этим Хван Кымсаном — ни во вкусах, ни в характере.

— Вам принести что-нибудь попить?

Лайлак спустился со шкафа, разложил клубнику на две бумажные тарелки и поставил одну перед Сэу, а другую перед собой.

— Бумажные тарелки? Оригинально. Чувствую себя незваным гостем. Забавно, правда?

— Да? А… это…

— Ладно. Принеси воды. Холодной, чтобы я мог прочистить желудок.

Растерянный Лайлак повернулся, взял обеими руками кружку со стола, налил холодной воды из кулера и осторожно поставил перед Сэу, боясь разбить ее. Затем он взял стеклянную тарелку, переложил на нее клубнику и поставил перед Сэу.

«Принес воду, как будто только и ждал моей просьбы. Хитер, этот малый. Притворяется таким медлительным, что даже не заподозришь». Сэу с недоумением наблюдал за Лайлаком, достал сигарету, закурил и сказал:

— Ты что, черепаха? Так не хотел приносить? Не нравится гостей угощать?

— Что? Нет! — Лайлак испуганно замотал головой и быстро добавил: — Я боялся разбить. Я часто бью посуду. И здесь нельзя курить.

— Что, тебя так избаловали, что даже стакан воды и тарелку с фруктами подать — это тяжкий труд? И как ты смеешь указывать взрослому, где ему курить? Типичный сирота, невоспитанный.

— Что? Откуда вы знаете, что я сирота? Дядя вам сказал? Он обычно об этом не говорит… Вы точно не его друг? Если бы вы были близкими друзьями, он бы вам рассказал… И… я не невоспитанный, просто у меня плохая память, я все забываю. Наверняка братья и дядя мне говорили, но я опять забыл. И про курение я не указывал, просто у меня аллергия. Если я вдохну сигаретный дым, мне может понадобиться скорая. А это будет для вас дискомфортно.

Лайлак был очень выразителен: его глаза то расширялись от удивления, то он смущался, то начинал активно оправдываться, чтобы его не поняли неправильно. Все эти перлы сыпались из него не для того, чтобы задеть или подколоть Сэу, а были чистейшим, нефильтрованным потоком его мыслей.

«Что за ребенок? И это — вкус Хван Кымсана?» — подумал Сэу, ошеломленно глядя на Лайлака. Вдруг Лайлак вскочил, быстро сбегал за вилкой и положил ее перед Сэу.

— Ешьте клубнику. Думаю, она очень вкусная. Дядя ее помыл, так что она точно чистая.

— Хван Кымсан сам ее помыл? Для тебя?

«Не похоже на него, он не такой заботливый». Сэу потерял дар речи и с новым интересом посмотрел на Лайлака. Он знал, что 11 лет назад Кымсан подобрал его где-то и отдал в приют.

Сэу думал, что Кымсан сдал его в приют при благотворительном фонде и использует для своих целей, но происходящее становилось все страннее.

Возможно, Кымсан решил искупить свои грехи, тайно оплачивая лечение и присматривая за Лайлаком, играя роль доброго дядюшки. Сэу от души посмеялся над этим. «Как будто это стирает все его преступления, он бандит до мозга костей». Но потом он услышал, что Кымсан взял Лайлака к себе домой, хотя тот еще даже несовершеннолетний.

«Ну конечно, дурная кровь дает о себе знать. Не смешно». Сэу не сомневался, что бандиты делают с детьми у себя дома: насилуют, избивают, выжимают из них все деньги.

Но после этого никаких новостей не было. Ни слухов о том, что Лайлака продают в борделе, ни о том, что его используют как пушечное мясо.

Получалось, что он взял его к себе просто так.

Сэу затошнило от лицемерия этого человека, который якобы завязал с криминалом, потому что ему противно торговать людьми. Но в то же время он предвкушал, как высмеет Кымсана. Однако Кымсан снова превзошел все его ожидания.

— Не похоже, — сказала девушка без макияжа, закуривая сигарету. Ее только что вызвали из виллы Хван Кымсана, и она не скрывала своей усталости. — Не похоже, что он с ним спит. Дом обычный, никаких предметов роскоши, даже презервативов не было, пришлось свои использовать.

Хотя трудно что-то понять, просто побывав в доме во время секса, но у тех, кто живет за счет спонсоров, есть особая атмосфера. Разбросанные вещи известных брендов, беспорядок, секс-игрушки — все это отличает их дома от обычных. Но в доме Хван Кымсана не было ни одного такого признака.

— И кто доверит своего любимчика кому попало? Тем более, такой человек, как директор Хван. У него есть гордость.

«Какая еще гордость? Директор Хван? Что он из себя представляет? Всего лишь мелкий бандит. Блять».

— Похоже на обычную семью, где растет школьник. Может, это его тайный ребенок? — осторожно предположила девушка.

Сэу нахмурился. Насколько он знал, у Хван Кымсана никогда не было проблем с девушками. Наоборот, он был довольно чистоплотен в этом плане. Не занимался сексом без презерватива и не менял девушек как перчатки. И у такого человека есть тайный ребенок?

— Кстати, дайте мне пару дней отдохнуть. После директора Хвана у меня все болит, — простонала девушка.

Ее жалобы были не беспочвенны. Ужасно огромный член Хван Кымсана был одной из причин, почему он стал объектом зависти среди местных идиотов.

— А! Тот парень? Я думала, это сбежавший подросток. Мне кажется, вы ошибаетесь. Я его видела мельком: маленький, худенький, ходит нормально. Не похоже, чтобы директор Хван его трогал. К тому же он слишком… молодой.

Девушка не договорила, но ее мысли были очевидны. В этом бизнесе чем моложе, тем дороже и конкурентоспособнее. Ей, видимо, не хотелось верить, что знаменитый Хван Кымсан ничем не отличается от других извращенцев. «Глупые создания», — подумал Сэу.

Все девушки говорили одно и то же, поэтому ему пришлось самому отправиться к Кымсану. С тех пор, как он начал посылать девушек, Кымсан стал реже появляться в их компании, что еще больше раздражало Сэу.

— Эй.

— Да?

— Как тебя зовут?

Лайлак на мгновение замер, а затем лучезарно улыбнулся и ответил:

— Лайлак.

«Черт, этот хитрец Хван Кымсан».

Лицо Лайлака было настолько прекрасным, что он мог бы заработать целое состояние, просто сидя в борделе.

«Неужели он держит его рядом с собой только для себя? Независимо от того, как Кымсан его использует, этот мальчишка принадлежит организации. А он даже не трахает его, а просто кормит, как паразита? Это растрата ресурсов».

— Сколько тебе лет?

— Двадцать один.

Выглядел он моложе, но с таким лицом можно было бы продавать его как несовершеннолетнего, и все равно отбоя от клиентов не было бы. А поскольку он уже совершеннолетний, проблем не возникло бы вовсе.

— Работаешь?

— Да?

— Я имею в виду, чем ты занимаешься? Ты выглядишь как сирота, но вряд ли ты безработный. Тебе нужно как-то зарабатывать на жизнь. Неужели ты живешь за счет своих братьев и дяди? В свои двадцать один?

— Вау…

Сэу ожидал, что Лайлак покраснеет от стыда, попавшись на таком очевидном вопросе, но тот отреагировал неожиданно:

— Вы такой умный, директор! — восхищенно воскликнул он, глядя на Сэу и улыбаясь. — Но я ничего не могу поделать. Братья сказали, что лучшая помощь от меня — это сидеть тихо. Они сказали, чтобы я не лез помогать и не создавал им проблем.

«Мягкотелые эти бандиты. Все-таки не чужие ему люди».

— А если бы ты мог зарабатывать, ничего не делая?

— Да?

— Я могу тебе такую работу предложить.

— Ай!

Как только Сэу закончил фразу, он схватил Лайлака за волосы. Увидев его бурную реакцию, Сэу усмехнулся и обмотал прядь волос вокруг своего пальца.

— Работа, где тебе не нужно будет ничего делать, создавая проблемы и ты сможешь помочь своим братьям и дяде.

— Э… а для этой работы нужно раздеваться?

— Что?

Сэу опешил от такого вопроса. В этот момент Лайлак поднял взгляд и, заметив что-то, быстро выбежал из кухни. Он молниеносно отреагировал на звук открывающейся двери.

— Дядя!

Кымсан смотрел на мужские туфли у входа, когда Лайлак бросился к нему. Кымсан легко подхватил его на руки и вошел в дом.

— Я думал, ты сегодня не придешь. Я решил, что ты просто оставил фрукты и ушел! — Лайлак выпалил все, что у него было на душе, рассказывая, как он расстроился и как скучал. Затем он вспомнил о Сэу и добавил: — Друг дяди… то есть, Квон Сэ… то есть, директор пришел.

— Господин Хван, давно не виделись.

Кымсан легко держал Лайлака на руках и, повернув за угол, увидел Сэу, который сидел, облокотившись на спинку стула, и приветливо махал ему рукой.

— Что-то тебя не видно. Боишься, что авторитет потеряешь, если будешь часто появляться?

— Ты все еще за свое? — раздраженно ответил Кымсан, отпуская Лайлака, который пытался слезть с его рук, и сел напротив Сэу. Сэу с отвращением наблюдал, как Кымсан, садясь, не сводит глаз с Лайлака.

— Что, он от взглядов испарится?

— Если ты решил заняться крысятничеством, я пришлю тебе венок на похороны.

Сэу взбесился. Кымсан же спокойно наблюдал за Лайлаком, который отошел от него. Лайлак забрался на нижний шкафчик, открыл верхний и потянулся к самой верхней полке, когда вдруг вздрогнул и обернулся. Сильная рука обняла его за талию и сняла с шкафчика.

— Дядя?

— Ты что, новые способы покалечиться изобретаешь?

— Нет, конечно.

Лайлак рассмеялся и расслабился в объятиях Кымсана, объясняя, зачем он залез на шкафчик:

— Я хотел тебе клубники дать.

— Мог бы просто взять со стола, зачем такие сложности? — Кымсан взял бумажную тарелку, которую держал Лайлак, и посмотрел на стол. Одна миска, полная ярко-красной клубники, одна стеклянная тарелка с горкой клубники, одна бумажная тарелка с чуть меньшим количеством клубники и…

Кымсан быстро понял ситуацию, окинув взглядом миску с клубникой, стеклянную тарелку, бумажную тарелку и пустую, мокрую бумажную тарелку. Лайлак, все внимание которого было сосредоточено на Кымсане, тут же все объяснил:

— Я хотел положить клубнику для тебя на чистую тарелку, но ты же не любишь стеклянные.

Поэтому он решил использовать новую бумажную тарелку вместо стеклянной. Запасные тарелки, видимо, уже закончились. Кымсан достал пачку одноразовых тарелок с верхней полки, пополнил запасы в шкафчике и сел за стол. Если бы Кымсан этого не сделал, Лайлак каждый раз бы карабкался на шкафчик за тарелкой и мог бы упасть и пораниться.

— Я принесу вилку.

— Не надо.

Кымсан взял Лайлака за руку и, вместо вилки, использовал его маленькие, мягкие пальчики. Лайлак сначала был озадачен, но ему нравилось, что Кымсан держит его за руку, и он радостно улыбался. Потом он понял, что от него требуется, и начал активно помогать, изображая вилку. Было видно, что он рад, что не забыл помыть руки перед приходом дяди. Он, как всегда, не скрывал своих мыслей:

— Дядя, я помыл руки.

— Молодец.

Лайлак взял клубнику своими пальцами, дал Кымсану откусить, а потом и сам откусил. Его щеки округлились.

Кымсан сел на стул, держа Лайлака на руках, так что тот оказался у него на коленях. Он вел себя так, будто Сэу напротив вообще не существовало. Наблюдая за ними, Сэу скрипнул зубами.

Он, все еще не привыкший к такому отношению Кымсана, снова выразил свое недовольство, конечно же, косвенно, через Лайлака:

— Слышал, этот мелкий — нахлебник, который только и делает, что жрет в квартире.

Лайлак, который до этого момента без умолку рассказывал Кымсану, вкусная ли клубника, что съел яблоко перед его приходом, переоделся, сходил ли за лапшой в магазин по поручению Сонджина, что он ел на завтрак с братьями и о чем болтал с Чонхёном, работающим в магазине, наконец вспомнил о присутствии Сэу.

— Мне есть поменьше? — предложил Лайлак, не возражая и не соглашаясь с резкой оценкой Сэу, а просто предлагая компромисс. В этот момент Кымсан положил ему в рот еще одну клубнику.

— Совсем не есть, а только сладости трескать?

— Нет. Я и ем хорошо, и сладости люблю.

— Вот и молодец.

— Да вы издеваетесь. Неужели это правда твой внебрачный сын? Ничего общего с тобой.

Кымсан, не глядя на язвительного Сэу, усмехнулся и спросил:

— Хочешь быть моим сыном?

— Нет, — тут же ответил Лайлак.

Нахмурился Квон Сэу.

— Бездельник, который не работает и не зарабатывает, да еще и не твой родственник?

— Эпоха кумовства прошла, — ответил Кымсан.

— Не тебе, разбогатевшему благодаря семейным связям, об этом говорить.

Кымсан обнял Лайлака за спину левой рукой, развернув его так, чтобы тот не смотрел на Сэу, и только после этого посмотрел на Сэу сам. В его взгляде, спрашивающем, действительно ли Сэу так думает, сквозила усмешка. Эта безграничная самоуверенность и непринужденность раздражали Сэу с самого начала.

Даже после того, как Кымсан проявил свои способности и добился успеха, Сэу не признавал его. Незаконные дела всегда было легче провернуть, чем законные. Но несмотря на все свои достижения, полученные незаконными методами, Кымсан так и не получил фамилию Квон. Это было доказательством его неполноценности. Как бы он ни старался завоевать доверие председателя группы, своей матери Квон Тэхва, Хван Кымсан оставался всего лишь сыном третьесортного бандита. Сэу холодно смотрел на своего сводного брата, незаконнорожденного.

— Маленькая кража ведет к большой, — Сэу бросил вилку на стол, привлекая внимание, и ухмыльнулся. — Бабушка всегда это говорила. Отдай этого мальчишку организации. Если его правильно использовать, он окупится. Что ты с ним возишься?

— Ты что несешь? — Кымсан рассмеялся, услышав эту нелепость.

— Окупится? — Кымсан насмешливо потрогал маленькие, круглые ушки Лайлака. Тот запрокинул голову, глядя на Кымсана, и закрыл уши руками. Кымсан одобрительно погладил его мягкие волосы. Его большая рука с выступающими венами и суставами выглядела грубой и сильной. Даже не присматриваясь, можно было заметить шрамы, разбросанные по тыльной стороне ладони.

Большинство шрамов и порезов на его грубой, мозолистой руке были от ножевых и рваных ран. Несмотря на кажущуюся жесткость, рука Кымсана была на удивление мягкой на ощупь, и Лайлак всегда чувствовал приятную дремоту, когда Кымсан его касался.

— Хватит дешевых трюков. Ты уже не новичок, директор Квон Сэу.

Кымсан заметил, что Лайлак начал засыпать, и легонько щелкнул его по щеке кончиком пальца. Лайлак медленно моргнул и потерся подбородком о руку Кымсана.

У него затекли плечи от того, что он долго держал руки у ушей, и он осторожно повернул голову, прижавшись левым ухом к ладони Кымсана и посмотрел на него. Взглядом Лайлак попросил закрыть и другое ухо, и Кымсан послушно накрыл его второй рукой.

Сэу скривился, наблюдая за этой сценой. Его раздражало не только то, что Кымсан игнорировал его, но и то, что этот мальчишка тоже делал вид, что его не существует. И без того скверное настроение Сэу испортилось еще больше.

— Думаешь, раз я пришел один, то новичок? Я пришел сюда из уважения к тебе, своему младшему брату, а ты даже не благодаришь меня за то, что я посетил это жалкое место. В кого ты такой неблагодарный и наглый? Ах, прости. Конечно же, в своего отца-бандита, который сдох от ножевого ранения в какой-то подворотне. Глупый вопрос. Короче, гони его отсюда. Я могу приказать своим людям вытащить его, но я сдерживаюсь из уважения к тебе. Зачем ты его украл? Организация кормила и растила его с десяти лет, а он ни разу не окупился. С каких пор ты такой щедрый?

Разъяренный Сэу замолчал, встретившись взглядом с Кымсаном.

Кымсан всегда был таким. Окружающие могли презирать его и считать ничтожеством, но он никогда не падал духом, а смотрел на Сэу, Чжэу и старшего Иру с презрением.

Каждый раз, когда это происходило, три брата приходили в ярость и устраивали скандал. Но Кымсан никогда не сдавался. Наоборот, он как будто с цепи срывался и избивал их до полусмерти. Он оставался таким же непокорным даже перед своей грозной бабушкой и бесчувственной матерью.

— Как он смеет!

Бабушка, которая всегда считала Кымсана внебрачным ребенком, с ледяным выражением лица приказывала наказать его. Кымсана выводили в сад и избивали двое крепких мужчин на глазах у трех братьев и прислуги. Но даже после такого унижения Кымсан не проронил ни слезинки.

Бабушка с отвращением отвернулась от Кымсана, которого избили сильнее, чем троих ее внуков, но который даже не попросил о пощаде. На ее лице промелькнуло удовлетворение. Она не скрывала ни своего удовлетворения, ни своего недовольства внуками, которые стояли в стороне, бледные от страха.

— Бесполезные, — сказала она.

В тот момент чувство неполноценности братьев еще больше усугубилось. К несчастью, все трое унаследовали черты материнской семьи. Они не были похожи на высоких и красивых родственников со стороны отца, а скорее напоминали своих невзрачных, оппортунистичных родственников со стороны матери. Их отец хотя бы обладал хитростью, но братья унаследовали от него только мелочность и подлость.

Бабушка, которая сколотила состояние на рэкете и контролировала нелегальный рынок капитала, решила легализовать свой бизнес, выдвинув вперед свою умную и красивую дочь, Квон Тэхва. Брак Тэхва был заключен по расчету.

Это не был брак по принуждению. Квон Тэхва сама согласилась на этот брак в возрасте двадцати лет.

Брак с семьей Чхве, местными землевладельцами, которые из поколения в поколение занимали места в парламенте, был выгоден обеим сторонам. Семья Чхве даже согласилась отдать своего второго сына в семью Квон в качестве зятя, живущего в доме жены, и позволила детям носить фамилию Квон. Квон Тэхва, единственный ребенок своей матери, дала своим детям свою фамилию. Конечно, семья Чхве получила за это огромное приданое.

Однако Квон Тэхва была разочарована своими детьми. Ее больше злила их глупость, чем их невзрачная внешность. Если бы не ее яйцеклетка, она бы не признала их своими детьми.

Она даже провела тест ДНК, подозревая, что во время процедуры ЭКО произошла ошибка. После того, как результаты показали 99% совпадение, она старалась не обращать на них внимания. После трех неудачных попыток Квон Тэхва обратила свой взор на сторону. И через десять лет она привела в дом ребенка, который был полной ее копией.

— Это ваш младший брат, так что ведите себя хорошо, — сказала она.

Кымсан был точной копией своей бабушки и матери, Квон Тэхва. Внешность, характер, интеллект — он был идеален во всем. Но ни бабушка, ни Квон Тэхва не относились к нему как-то по-особенному. Бабушка все еще хотела идеального наследника, а Квон Тэхва — безупречного ребенка. Наконец, их усилия увенчались успехом. Квон Тэхва родила долгожданного ребенка, которого она хотела от своего мужа Чхве Чханука.

Три брата обожали своего младшего брата. Половина их преклонения перед ним была вызвана инстинктивным подчинением тому, кто должен был стать наследником семьи Квон, а другая половина — родством душ. Все трое братьев и младший ребенок были законными наследниками семьи, рожденными от суррогатных материей. Хван Кымсан был единственным ребенком, которого Квон Тэхва родила сама.

Это также было источником и катализатором комплекса неполноценности трех братьев.

— Знаешь, я думал, он твоя шлюшка... Ну, ты понимаешь. Хотел сообщить о тебе, как о извращенце, но решил, что этой дешевке все равно некуда деваться. А зря. Он что, и правда продает себя?

Кымсан посмотрел на него, как будто спрашивая: «Что за чушь ты несешь?» Он не мог не знать, но все равно прикидывался дурачком.

«Какой же я наивный! Хван Кымсан не стал бы просто так кормить и содержать кого-то бесполезного. Выходит, этот малый всё-таки товар, и он трахается где-то на стороне. Вот почему мои люди ничего не узнали, несмотря на все мои старания. Даже если бы он был его родственником, я бы не стал церемониться, а он возомнил бог знает что?»

— Ты, случаем, не прикарманиваешь его деньги? Или ты правда не в курсе?

— Эй, креветка!

— Я Квон Сэу!

— Ладно, креветочная башка. Он мой.

Сэу автоматически разозлился на Кымсана, который явно не собирался исправляться, и бездумно переспросил:

— Что?

Кымсан нахмурился, недовольный тем, что ему приходится общаться с этим инфантильным типом, и убрал руки от ушей Лайлака.

Лайлак, который до этого момента спокойно терся щекой о ладонь Кымсана, выпрямился и посмотрел на него. Его взгляд как будто спрашивал: «Вы закончили?» Кымсан ткнул пальцем в покрасневшие щеки Лайлака.

— Лайлак, ты продаешь себя?

— Зачем ты спрашиваешь? — Лайлак покачал головой и ответил. — Нет. Я этим не занимаюсь.

— Почему?

— Ты сказал, что мне не нужно...

— Я спрашиваю, почему.

— Потому что я твой.

Сэу опешил, услышав этот бесхитростный диалог, как будто они обсуждали что-то само собой разумеющееся.

— Эй, малыш. Ты что, уже врешь? С таким невинным лицом. Хотя, в этом бизнесе не бывает невинных. Ты же сам спрашивал меня, нужно ли раздеваться для той работы, которую я тебе предлагал. Судя по тому, как ты говоришь, ты уже все знаешь. Так почему сейчас притворяешься? Хочешь понравиться Хван Кымсану? Или ты тайком от него присваиваешь деньги? Ха-ха-ха, вот же хитрый!

— Ну, это... — Лайлак смущенно запнулся и посмотрел на Кымсана. Кымсан откинулся на спинку стула, закинув одну руку на нее, и молча смотрел на Лайлака. Его глубокие, темные глаза под выступающими надбровными дугами всегда были спокойны и невозмутимы. Благодаря этому Лайлак мог успокоиться и собраться с мыслями, когда он был смущен или напуган. Так было и сейчас.

— Директор сказал, что предложит мне работу, где я смогу помогать тебе и братьям, не создавая проблем. Но братья сказали, что единственный способ легко заработать деньги — это продавать свое тело, и если кто-то предложит мне такую работу, я должен сразу убегать.

Лайлак замолчал и посмотрел на Сэу. Кымсан ткнул его в щеку, заставляя снова посмотреть на себя.

Кымсан ждал, когда Лайлак продолжит. Лайлак, полностью сосредоточившись на Кымсане, несколько раз приоткрыл и закрыл свои алые губы.

— Директор похож на твоего друга, поэтому я не мог...

— Креветочная башка похож на моего друга? Почему?

Сэу заскрежетал зубами, и Лайлак снова вздрогнул. Он быстро перевел взгляд обратно на Кымсана и смущенно улыбнулся.

— Он знает, что я сирота. Кажется, ты мне рассказал. Ты не рассказываешь такое всем подряд.

— Лайлак, — сказал Кымсан.

— Да?

— Все, кто знает меня и еще живы, знают и тебя.

— ...Что?

Неудивительно, что Лайлак не сразу понял. Кымсан воспитал его таким.

— Знать тебя — это не просто знать твое имя или лицо, — Кымсан протянул руку и обнял Лайлака за правое предплечье. Его большой палец провел по десятисантиметровому шраму от операции на запястье Лайлака и посмотрел в его ясные, черные глаза. — Это значит знать причину и следствие каждого шрама на твоем теле.

Объяснение Кымсана было подробным, но Лайлак не до конца его понял. Поэтому он сделал то, что мог.

— Почему? — спросил он, прося дальнейших объяснений.

Кымсан охотно ответил:

— Потому что ты мой. Они хотят навредить моей собственности, а для этого им нужно хорошо тебя знать.

— А... значит, ты запретил мне выходить из переулка из-за них?

— Тебе скучно?

— Нет. Мне нравится быть дома. Особенно когда ты приходишь.

— Хорошо, — Кымсан ласково погладил Лайлака по голове. Лайлак с наслаждением закрыл глаза.

— Я рад, — сказал он, открывая глаза.

— Чему ты рад?

— Я думал, ты тогда злился.

— Тогда радоваться рано.

— Что?

— Я действительно был в ярости.

— А сейчас?

— Давно успокоился.

— Хорошо.

Кымсан ткнул Лайлака в щеку, тот хихикнул, и только после этого Кымсан перевел взгляд на Сэу. Сэу пытался что-то сказать, но каждый раз, когда он открывал рот, Кымсан смотрел на него так свирепо, что он замолкал, как рыба.

Сэу и его братья, выросшие под гнетом Кымсана, прекрасно знали, когда можно дерзить, а когда лучше промолчать. Кымсан запомнился им не только своими молниеносными ударами, которые обрушивались на них всякий раз, когда они пытались его задеть. Больше всего их подавляло упрямство, а может, и сила воли Кымсана, который, будучи избитым вдвое сильнее их после каждой их выходки, никогда не сдавался.

— Квон Сэу, — сказал Кымсан.

— Эй...! Мне все-таки на десять лет больше тебя!

— Хорошо, Квон Сэу, хён.

Сэу еще больше насторожился, увидев, как легко Кымсан согласился называть его «хён».

— Что, что?!

— Ты сказал, что закроешь глаза, если он мой.

— Ха! Ты думаешь, я поверю, что он твой, только потому, что ты так сказал? Это бред! Ты же не обращаешь внимания на бесполезных людей. Зачем он тебе? Он не умеет драться, не годится в качестве боксерской груши, ты его не продаешь. Ты даже по дому ничего не заставляешь его делать и сам моешь ему клубнику! И этот парень — твоя секс-рабыня? Ты хоть сам веришь в эту чушь?!

— Хён, даже у меня нет таких извращенных увлечений, как зоофилия.

— Что ты сказал?!

— Именно так, — ответил Кымсан.

Сэу хотел было возмутиться, но тут его взгляд упал на тонкие волосы Лайлака, которые скользили по пальцам Кымсана. Он сидел на коленях у взрослого мужчины, как какой-то...

— Он требует много внимания и денег, и кроме красоты от него нет никакой пользы, но я хочу, чтобы он был рядом, — продолжил Кымсан.

Сэу не мог представить, что Кымсан скажет дальше, и снова открыл рот, как рыба.

— Ну да, домашнее животное.

— Ты псих?! — Сэу побледнел, но, увидев безмятежную улыбку Кымсана, быстро пришел в себя. — Блять, эта твоя жуткая рожа...

Сэу скрипнул зубами, но на этот раз не стал провоцировать Кымсана.

— Я буду спокойно заниматься своими делами, как будто у меня просто завелся котенок, так что скажи остальным, чтобы не лезли не в свое дело.

— И как нам тебе верить?

— А что вы сделаете, если не поверите?

— Ты...!

— И больше не присылайте ко мне женщин. Как видишь, мой котенок еще маленький и пугливый.

Голова Лайлака, сидящего на коленях у Кымсана, медленно опустилась к его груди. Его шея покраснела.

— Двадцать один год — это не ребенок...! — начал было Сэу, но, встретившись с взглядом Кымсана, замолчал.

— Не могу же я отпустить достопочтенного хёна с пустыми руками после того, как он пожаловал без предупреждения.

Кымсан вздохнул и выдернул у себя пару волосков, положив их на стол. Сэу опешил от такого неожиданного поступка и только пробормотал:

— Ч-что это?

— Нужно же что-то сравнивать. Нельзя же просто так вырвать волосы у ребенка и выбросить.

«А я-то думал, чего он все время гладит его по голове. Вот же хитрая лиса!» — подумал Сэу.

Кымсан догадался, что Сэу взял платок, который тот обычно носил в левом нагрудном кармане своего костюма-тройки. Он жестом приказал Сэу убираться, не утруждая себя тем, чтобы положить волосы в платок.

— Ты... правда не будешь поднимать шум? — запинаясь, спросил Сэу.

— Да. Если хён уберется отсюда за три секунды.

Сэу тут же ретировался. Он с неодобрением посмотрел на Лайлака, который льнул к Кымсану, как домашнее животное, но все же успел выскочить за дверь до истечения трех секунд.

Лайлак еще какое-то время оставался прижатым к груди Кымсана, даже после того, как за ним закрылась дверь. Потом он медленно поднял голову.

— Ты сказал, что я много денег трачу, требую много внимания и от меня нет никакой пользы?

Кымсан спокойно кивнул, дождавшись, пока Лайлак заговорит.

— Да.

Но Лайлак, глядя на Кымсана, не выглядел расстроенным. Наоборот, он казался довольным.

— Но я красивый? Настолько, чтобы ты хотел держать меня рядом?

— Хочешь, чтобы я повторил это сто раз?

Лайлак покачал головой, его ясные глаза блестели. Кымсану нравилось, что Лайлак такой прямолинейный и прозрачный.

— Значит, теперь я твой котенок?

— Тебе не нравится?

Лайлак энергично замотал головой и, прищурившись, произнес:

— Мяу.

Эпилог. Черта.

Первая попытка Лайлака сбежать закончилась больницей.

Кымсан, все еще в ярости, смотрел на распухшие щеки Лайлака, похожие на заплесневелые булочки.

— Хён, мы нашли Лайлака.

Нам Квонхо, который доложил Кымсану, как только нашел Лайлака, вынес его из подвала увеселительного заведения.

Это был небольшой инцидент, произошедший 15 марта, когда Лайлаку исполнилось двадцать, и он только поступил в выпускной класс. Кымсан почувствовал, как кровь стынет в его жилах, когда нашел Лайлака всего через пять часов после побега в ужасном состоянии. Он испытал одновременно гнев и недоумение.

Лайлак был полевым цветком, подобранным на обочине дороги. После того, как его поместили в детский дом, он превратился в садовое растение, а после переезда в «Золотой дом» эволюционировал из домашнего растения в домашнее животное. Он был бесполезной роскошью, требующей много внимания. И все же Лайлак сам по себе оправдывал свое существование.

Он спал, свернувшись калачиком, в любом солнечном месте гостиной, пытался помочь по хозяйству, бегая по всему Золотому торговому центру и постоянно попадая в неприятности, оставлял свои следы и запах в каждом уголке, включал свет в пустом доме, зимой поддерживал тепло, включая отопление. Благодаря Лайлаку, атмосфера мрачного и унылого «Золотого дома» стала более живой. Одного этого было достаточно, чтобы Лайлак оправдал свое существование. Особенно для Хван Кымсана, который ничего не ожидал и не требовал от Лайлака.

Поэтому Кымсан мог догадаться и понять причину побега Лайлака. Он просто не потакал его капризам.

— Ты в порядке?

В день выписки из больницы после первого побега Лайлак сидел на кровати и ждал Кымсана. Он нерешительно покачал головой, на его лице читались грусть и уныние.

— Обнять тебя?

Лайлак молча посмотрел на Кымсана и кивнул. Изголодавшийся по ласке ребенок никогда не отказывался от протянутой руки. Кымсан легко поднял его на руки и вышел из палаты.

— Зачем ты это сделал? — спросил Кымсан, когда машина плавно вписалась в восьмиполосное движение.

Он дал Лайлаку достаточно времени, чтобы ответить. Тот все это время сидел на пассажирском сиденье, съежившись, как провинившийся ребенок.

— Я думал, это подработка.

— Проституция — это тоже своего рода работа.

— ...

— Один неверный шаг — и ты окажешься на самом дне.

Лайлак смотрел на свои сжатые кулаки.

— Зачем тебе деньги?

После переезда в «Золотой дом» у Лайлака не было необходимости тратить деньги. Ни Кымсан, ни владельцы магазинов не скупились на него.

— Ты взял кредит без моего ведома? Сейчас молодежь увлекается азартными играми и даже грабежами.

— Я... не знаю таких вещей.

— Тогда скажи, что знаешь.

Лайлак кивнул, не моргая.

— Я хочу... жить один.

— Хочешь жить один? Пожил с бандитами и решил, что больше не можешь с ними жить?

— Не говорите так, дяденька.

— Я назвал бандитов бандитами. Я что-то не так сказал?

— Нет, не в этом дело. Дело не в этом, дядя.

Лайлак, который обычно терпел, когда его ругали, вдруг расплакался, потому что Кымсан назвал бандитов бандитами. Он вытер слезы рукавом.

— Они называют меня нахлебником, пиявкой, живущей за счет тебя и твоих братьев, бесполезным насекомым.

Слезы градом катились по его лицу, промочив рукав.

— И поэтому... Я и сам знаю, что я такой, но мне кажется, вы с братьями этого не понимаете. Или не обращаете внимания. Но вдруг однажды вы обратите на это внимание? И если вы тогда попросите меня уйти, мне будет очень грустно.

Он хотел уйти до того, как его выгонят.

— Лайлак, все дети такие. Нахлебники, пиявки, насекомые. Думаешь, только дети такие? Любой человек, пока не может сам о себе позаботиться, всю жизнь считается таким. Думал, ты особенный?

— Хны...

— Не нравится так жить? Хочешь, я найду тебе нормальную работу? Даже с твоими скудными мозгами ты должен понимать, чем занимаются бандиты. Ты еще молод, красив и наивен, так что можешь неплохо заработать. Другая работа? Ты постоянно калечишьсч, получаешь травмы, не можешь отличить хороших людей от плохих, таскаешься с разными отбросами и только создаешь проблемы. Думаешь, сможешь заработать на жизнь обычной работой? Вместо того, чтобы бесславно сломаться, лучше уж красиво разрушить себя, найдя подходящего покровителя. Это будет лучше и для тебя.

— Дядя...

— Думал, это подработка? Вход в тот бар выглядел как вход в магазин? Интерьер был таким приличным и невинным, что ты спокойно туда вошел? Ты же прекрасно знал, куда идешь, Лайлак. Ты сбежал от бандитов в клоаку, кишащую еще худшими червями?

— Дядя-а...

Слезы текли по лицу Лайлака, промочив его одежду до самых бедер. Кымсан, ни разу не повысивший голос, остановился на светофоре и повернулся к Лайлаку.

— Лайлак.

Лайлак хотел ответить, но из-за рыданий не мог вымолвить ни слова.

— Лайлак-а.

— ...Да-а, хны.

— Отправить тебя обратно в детский дом? Найти тебе твоего дядю?

— Аджосси... Ты такой злой...

Лайлак слабо ударил Кымсана по руке и разрыдался.

Если бы он вернулся в детский дом, то снова увидел бы директора и других детей, но в то же время подвергся бы риску издевательств со стороны таких, как Докса. Дядя был единственным родственником Лайлака, но он постоянно издевался над ним и бросил его на произвол судьбы. Для Лайлака, у которого не было ни опекуна, ни достойного покровителя, мир за пределами «Золотого дома» был полон опасностей. Зная это, Кымсан все равно безжалостно давил на него. Лайлака больше огорчала не жестокость хулиганов или дяди, а холодность Кымсана.

— Ты же сбежал, потому что не хотел жить с бандитами, да? Так чего ты плачешь, Лайлак?

— Это... не совсем... хны... так...кхы.

— А как тогда?

— Я... я... хочу жить с тобой всегда. Кхы... Даже если я не смогу зарабатывать и быть полезным... я хочу, чтобы ты и твои братья заботились обо мне всю жизнь. Хны... дядя, ты злой. Ты правда отправишь меня в детский дом? Отдашь моему родному дяде? Тогда... хотя бы раз в неделю... нет, хотя бы раз в месяц... позволь мне увидеть тебя. Я потерплю издевательства от других детей, побои от дяди... Если ты пообещаешь иногда навещать меня, я уйду. Я не буду убегать. Не буду пытаться жить один. Приходи ко мне. Обязательно приходи ко мне. Уа-а-а...

Кымсан, не пытаясь успокоить плачущего Лайлака, убедился, что сигнал светофора сменился, и нажал на педаль газа. Лайлак рыдал так сильно, что его бледное лицо покраснело, как спелая хурма. К тому времени, как они добрались до Золотого торгового центра, он, всхлипывая, заснул. Кымсан отстегнул ремень безопасности Лайлака, накрыл его своим пальто и взял на руки.

Кымсан вышел с парковки Золотого торгового центра и, пройдя через несколько узких кварталов с однокомнатными квартирами и магазинами, остановился у входа в торговую аллею. Перед ним была автобусная остановка, слева — перекресток, справа — баня в стиле 90-х.

— Лайлак.

Лайлак, проснувшись по дороге, наконец отреагировал. Он открыл глаза и посмотрел на Кымсана. Его лицо было мокрым от слез. Кымсан впервые испытывал подобное — глядя на Лайлака, он чувствовал, что тот красив, и ему не мешало и не раздражало то, что Лайлак ничего полезного не делал.

Это не было похоже на яркие чувства, такие как любовь или страсть. Это не было и жалостью или привязанностью. Лайлак был красив, и его поведение не раздражало. Рядом с ним не было скучно, а когда он изредка приезжал, то всегда старался угодить, улыбаясь и суетясь. В конце концов, это был инстинкт самосохранения. Усилия самого слабого, отчаянно пытающегося не попасться на глаза. Его намерения были прозрачны, как вода, и не расчетливы, поэтому не вызывали отвращения.

Лишенный стойкости и практичности, Лайлак был похож на дикий цветок, который кто-то сорвал, а потом выбросил за ненадобностью, или на домашнее животное, от которого избавились, когда оно надоело. Отношение Кымсана к Лайлаку сформировалось с первого впечатления и осталось неизменным. Да, пожалуй, не так уж и скучно иметь рядом и растить существо, которое не может принести ему ни реальной пользы, ни вреда.

— Замерз?

Лайлак покачал головой, его лицо опухло от слез. Кымсан поправил на нем свое пальто и тщательно застегнул все пуговицы, прежде чем пойти вперед. Лайлак пошевелил пальцами в большой руке Кымсана, а затем крепко сжал ее.

— Отсюда и досюда.

От автобусной остановки до бани.

— Если хочешь жить со мной, ни на шаг не выходи из этой аллеи.

— ...До каких пор?

— Пять лет.

Лайлак широко раскрыл глаза и всхлипнул.

— А всю жизнь нельзя?

— Я обеспечу тебя всем необходимым на всю жизнь. Но следующие пять лет ты будешь жить по моим правилам.

— ...А через пять лет мы больше не увидимся?

— Ну, это мы еще посмотрим.

Дул холодный, почти зимний ветер, несмотря на то, что был март. Под тусклым светом уличного фонаря было видно улыбающееся красивое лицо Кымсана. В его голосе, когда он говорил, что нужно подождать и посмотреть, чьи чувства изменятся — его или Лайлака, — звучала непоколебимая уверенность. Уверенность в том, что изменится именно Лайлак. Несмотря на свою наивность и неопытность, Лайлак ясно увидел эту уверенность.

— Дядя, ты глупый.

Лайлак храбро вытер слезы и, глядя на Кымсана, широко улыбнулся.

— Да, я согласен.

Эпилог. 38 лет и 3 дня.

Кымсан, дремавший на диване, нахмурился. Но, услышав, как открылась и закрылась входная дверь, как кто-то снимает обувь и одежду, суетясь по дому, он расслабил брови.

Заметив у входа туфли, Лайлак сразу же затих, но не смог скрыть своего волнения. Не подозревая, что уже потревожил Кымсана, вернувшегося домой пораньше, он тихонько проскользнул в свою комнату, быстро переоделся и так же тихонько вернулся к дивану.

5 часов утра. Лайлак посмотрел на лицо Кымсана, едва различимое в тусклом свете уличного фонаря, проникающем через балкон, и присел на корточки.

После визита Квон Сеу Кымсан стал чаще появляться в доме. С пары раз в месяц до раза в неделю. Время его приходов было непредсказуемым: иногда днем, иногда поздно вечером, а иногда, как сегодня, рано утром. Иногда он заходил посмотреть на Лайлака, иногда просто уходил.

Как и сегодня, он мог спать, убираться, ходить в торговый центр поболтать с братьями. Он не выделял время специально для Лайлака, но Лайлак все равно был рад. Ему нравилось и то, что незнакомые женщины больше не приходили к Кымсану.

«Дядя, наверное, помылся». Лайлак внимательно разглядывал чисто выбритое лицо, мягко растрепанные волосы и вдыхал исходящий от тела Кымсана аромат чистоты. Потом он вспомнил про одеяло, которое принес с собой, и накрыл им Кымсана. Все еще не желая уходить, он еще долго смотрел на него, а потом неловко поцеловал его в лоб.

Лайлак начал медленно двигаться. Осторожно откинул одеяло, которым был укрыт Кымсан до самого подбородка, и забрался на него. Улегся животом на грудь Кымсана, который был вдвое больше его, и натянул одеяло себе на голову. Он не боялся, что Кымсан проснется. Это было не в первый раз, и, как ни странно, Кымсан, имевший чуткий сон, ни разу не просыпался. Так случилось и на этот раз.

Затаив дыхание на 10 секунд, Лайлак расслабился, убедившись, что Кымсан не проснулся. При этом он естественным образом полностью оперся на Кымсана всем своим весом, прижавшись правой щекой к его мускулистой груди. Правым ухом он слышал ровное биение сердца Кымсана. Лайлаку нравилось проводить время с Кымсаном, но эти моменты, когда он слышал его сердцебиение, были особенными.

В такие моменты ему казалось, что он становится частью Кымсана.

— ...?

Кымсан, приобняв заснувшего Лайлака, приоткрыл один глаз и посмотрел на время. 5:13. Лайлак, который много плакал и много смеялся, также много спал. Несмотря на крепкий сон с 10 вечера до 4 утра, рядом с Кымсаном он всегда быстро уставал и засыпал. Он был настолько беспечен, что не замечал, как Кымсан притворяется спящим.

Возможно, эта безмятежность передалась и Кымсану, потому что, несмотря на то, что он проснулся от суеты Лайлака, он легко заснул снова. Более того, со временем он все крепче засыпал, чувствуя на себе вес Лайлака и его тепло.

Примерно через час, насладившись легкой дремотой, Кымсан крепко обнял Лайлака, который уже тихо посапывал. Он взял его на руки вместе с одеялом и отнес в маленькую комнату. Кымсан вошел в комнату с односпальной кроватью, письменным столом с книжной полкой и голубыми занавесками — простую и аккуратно убранную — и положил Лайлака на кровать.

Задернув шторы, чтобы не проникал солнечный свет, и укрыв Лайлака одеялом, Кымсан уже собирался выйти, но остановился у стола. На столе, что было необычно, лежал раскрытый блокнот. Вокруг него валялись несколько ручек, словно Лайлак что-то рисовал, а потом в спешке куда-то ушел. Кымсан подошел к столу, посмотрел на чистые страницы блокнота, а затем открыл ящик.

Сразу же бросился в глаза знакомый учебник корейского языка. Не проявляя никакого удивления, Кымсан открыл его и увидел стопку бумажек, которые Лайлак бережно хранил, как драгоценные орешки. Это были записки от Кымсана. Кымсан знал о страсти Лайлака к коллекционированию. В учебнике математики, вероятно, лежала куча денег, которые бандиты давали ему за мелкие поручения. Заглянув в неизменную сокровищницу Лайлака, Кымсан закрыл ящик и взял злополучный блокнот. Перелистнул страницу.

На предыдущей странице аккуратным круглым почерком Лайлака были написаны похожие на шифр цифры:

1 неделя - 1 месяц

2 недели - 3 месяца

3 недели - 6 месяцев

1 месяц - 1 год

2 месяца - 3 года

3 месяца - 5 лет

1 год до 17 лет

Пять лет 5-36 лет

15-76 лет

20-96 лет

25-116 лет

30-136 лет

35-156 лет

Это был перевод возраста кошки в человеческий эквивалент.

Кымсан вспомнил, как однажды Лайлак, проснувшись среди ночи, пробормотал:

— Дядя, средняя продолжительность жизни кошки — 15 лет. Но одна кошка прожила 38 лет и 3 дня. И еще... говорят, что за домашним животным нужно ухаживать всю жизнь.

Другими словами, он хотел жить с Кымсаном не 5 лет, а всю жизнь. Он был готов прожить рядом с Кымсаном 38 лет и 3 дня, пусть даже в образе кошки.

Это можно было бы списать на детскую фантазию, но Кымсан не стал недооценивать чувства Лайлака. После того, как он узнал, что Лайлак, увидев его лишь однажды, постоянно видел его во сне, Кымсан перестал относиться к его чувствам легкомысленно.

Для Лайлака Кымсан был спасителем, вытащившим его из грязи, единственной опорой. Его чувства были глубже и сильнее, чем детская влюбленность. Но Кымсан не собирался становиться для Лайлака вечным убежищем и защитником. В таком случае Лайлаку пришлось бы потерять гораздо больше. Прежде всего, у Кымсана не было желания брать на себя долгосрочную ответственность за кого-либо.

«Иметь и получать».

— Господин директор, сделка закрыта, — прошептал Квонхо.

Кымсан, сидевший на диване, ухмыльнулся. Женщина, расположившаяся напротив, с оживленным лицом болтавшая о муже, детях и прочих мелочах, вопросительно посмотрела на него. Кымсан ответил ей легким кивком и сказал:

— Спасибо, что уделили мне время. Благодаря вашему гостеприимству я и не заметил, как пролетело время.

— О, что вы, какое гостеприимство! Я сама получила огромное удовольствие от встречи с таким замечательным молодым человеком. Нужно будет отчитать мужа. Такой прекрасный коллега, а он все скрывал и встречался с вами сам.

Женщина, не подозревая о том, какой шок испытает ее муж, услышав эти слова, продолжала выражать свою искреннюю симпатию.

— В следующий раз приходите с женой. Я, может, и не выгляжу так, но всех шеф-поваров в этом районе знаю. Устрою вам особый прием, обязательно приходите. И детей, конечно, тоже буду рада видеть.

— К сожалению, чтобы принять ваше приглашение, придется отложить его на потом.

— Неужели вы еще не женаты?

— Мне не так повезло, как господину директору.

Женщина, польщенная словами Кымсана о том, что ему не так повезло, как господину директору, и что у него нет такой замечательной жены, с удовольствием вызвалась проводить его.

Окружавшие трехэтажный особняк люди тихо исчезли. Кванён, поклонившийся Кымсану, выходящему из ворот, открыл дверь машины. Кванён, прождавший снаружи около трех часов, не выглядел ни усталым, ни скучающим. Квонхо, не выдержав этого зрелища, затеял бессмысленный спор:

— В следующий раз ты сам его сопровождай.

— Не хочу.

— Лучше уж ждать снаружи. Это выматывает. Хённим, вы просто невероятны. Как вы можете три часа общаться с обычным человеком и ни разу не оговориться? Я думал, вы с ней друзья детства, или как минимум десять лет знакомы.

— Это лучше, чем отмывать кровь. И меньше хлопот.

— ...Вы правы.

Квонхо, вспомнив Лайлака, который каждый раз, когда они приходили домой в крови, тыкался носом в их одежду и принюхивался, энергично закивал. Запах крови, как ни странно, въедался намертво и не исчезал после одного душа и переодевания. Они настолько привыкли к крови, что перестали обращать на это внимание, но, воспитывая Лайлака, стали относиться к этому иначе.

— Говорят, Лайлак стал еще красивее?

Вместо того, чтобы заниматься людьми, они взяли на себя своего рода «уборку». Для «Тхэян групп», занимающейся ростовщичеством под залог юридических лиц, решалы были необходимы, и Хван Кымсан был в этом деле профессионалом. Кымсан предпочитал простые и чистые методы. Он старался избегать кровопролития и запугивания, предпочитая действовать хитростью и убеждением. Кровавый метод был слишком шумным и грязным.

Кымсан выяснял все о должниках, которые отказывались платить, и приводил их к председателю. Пока те выясняли отношения, Кымсан мило проводил время с семьями должников.

Он изображал друга, коллегу или одноклассника должника, заводил с его семьей непринужденные беседы, завоевывая их доверие и расположение. Люди, поначалу напряженные и скованные из-за визита незнакомца, постепенно расслаблялись и начинали получать удовольствие от общения с Кымсаном. Они улыбались, фотографировались с ним, делали снимки за щедро накрытым столом, фотографировали уютный интерьер дома, где семья должника чувствовала себя в безопасности.

Все эти фотографии немедленно отправлялись на личный номер председателя, а затем предъявлялись должнику. В его глазах это выглядело так, будто в его дом, к его семье, подпустили свирепых хищников. В девяноста девяти случаях из ста должники бледнели, прекращали упрямиться и предлагали в качестве залога свое скрытое имущество. Для оставшегося одного процента существовал другой метод.

В любом случае, организация не могла не признать эффективность Кымсана, который тихо и без кровопролития выполнял свою работу. В последнее время даже те, кто считал, что подкупить журналистов и чиновников — дело нехитрое, не скупились на похвалы в адрес Кымсана. Именно это заставляло трех братьев в последнее время нервничать.

Каким бы талантливым ни был Кымсан, он не мог получить всю группу, имея руки в крови, но три брата делали вид, что не понимают этого. Кымсану было смешно наблюдать за их коллективной глупостью, но он не был настолько добр, чтобы открыть им правду. Конечно, они бы ему все равно не поверили.

— Кажется, совсем недавно он бегал за тобой хвостиком, крича «хён, хён». Интересно, кто теперь заберет Лайлака? — Квонхо, глядя на Кымсана в зеркало заднего вида, достал телефон.

Он открыл галерею и принялся с умилением листать многочисленные фотографии Лайлака, посылая ему воздушные поцелуи.

— Хённим, в эти выходные у нас нет дел...

— Даже если нет, я найду, не волнуйся.

— Да нет же, хённим!

Кымсан нахмурился, словно говоря «перестань нести чушь», и закрыл глаза. Квонхо, недовольно ворча, но не сдаваясь, снова завел разговор с улыбкой:

— Тогда хотя бы купите ему телефон. Сейчас все дети с телефонами ходят. У Лайлака нет друзей, но есть же мы! Мы с парнями уже и забыли, когда последний раз видели его. Скоро вообще забудем, как он выглядит... Хотя нет, конечно, не забудем.

— Если забудешь такое красивое лицо, то ты точно тупица, — неожиданно вставил Кванён, до этого молчавший всю дорогу.

Квонхо, вместо того чтобы разозлиться, обрадовался, словно услышал от него что-то невероятное:

— Точно! Такое лицо, как у Лайлака, запоминается с первого взгляда. Такой красавчик. Жалко кому-то отдавать. Нет ли где-нибудь умного, надежного, красивого и психически здорового ребенка? Даже если со скверным характером, лишь бы с Лайлаком хорошо обращался.

— Я давно ищу, но никого подходящего не нашел.

— Вторая дочь из группы «Чжинён» вроде чемпионка по дзюдо? Она, конечно, на два года старше Лайлака, и характер у нее тот еще, но к семье относится хорошо. А его идеал — красивая, молодая и добрая девушка. Разве Лайлак не подходит?

— Не знаю насчет дочери, но сам Чжинён все твердит про крепкое здоровье, так что он отпадает.

— Что? Разве мало того, что он добрый, красивый и молодой? Еще и здоровый нужен? Он же не болен! Просто в детстве перенес операцию на роговице и на руке, да еще немного туговат на ухо, а так — здоров как бык! Раз он после таких травм в порядке, значит, наоборот, крепкий!

— У третьего сына Дугана тоже есть дочь-ровесница Лайлака, незамужняя. С детства занимается верховой ездой и тхэквондо, поэтому здоровая и красивая. Но ее идеал — умный мужчина.

— Ну и что, что не особо умный? Зато добрый, красивый, да еще и ласковый! А какая у него память! До сих пор помнит, как я сказал, что моюсь раз в неделю. А я ведь это ляпнул, чтобы подколоть его, когда ему было 11 лет!

— Это не шутка.

— Да я поэтому и стал мыться каждый день, вместо раза в три дня! Объяснил ему, что если не мыться после улицы, то можно заболеть из-за микробов. «Что будет, если хён умрет рано из-за болезни?» Он так горько плакал, переживал. Даже сейчас, когда мне лень мыться, я вспоминаю лицо Лайлака и иду в душ.

Кванён, с выражением лица «лучше промолчу», нажал на педаль газа и сменил тему:

— Доброта, ласковость и все такое прочее требуют развитой эмпатии, а эмпатия — это тоже часть интеллекта.

— Точно! Значит, наш Лайлак еще и умный! Даже мы, бандиты, от которых собственные родители шарахаются, переживаем, как бы он где не пострадал. Как тут не помереть от умиления?

— И примчался весь в крови, напугав ребенка до смерти?

— Он тогда внезапно заболел, температура поднялась, я испугался!

— Сейчас многие не женятся.

— Что значит не женятся?! Я хочу дожить до того дня, как Лайлак женится на хорошем человеке, заведет детей и будет жить счастливо.

— О, это прозвучало жутко. Ты же не собираешься тайком вламываться к нему, когда он женится?

— А вдруг он мне код от домофона даст?

Кванён бросил на Квонхо испепеляющий взгляд, но, вспомнив, что это его хённим, тут же отвел глаза. «И зачем он несет такую чушь с таким уверенным видом? Как только дело касается Лайлака, у него отключается мозг».

— Кстати, у Лайлака когда-нибудь были отношения?

— Он до сих пор считает, что наш хённим — самый лучший на свете. Детские влюбленности самые стойкие.

— В день, когда хённим женится, Лайлак снова будет рыдать.

— Вопрос в том, женится ли он вообще в ближайшие четыре года.

До пятилетнего срока, установленного Кымсаном, оставалось ровно четыре года.

— Жениться-то он может хоть сегодня, был бы кто.

— Не надо. Зачем доводить ребенка до слез? Он такой милый, когда улыбается. Хённим, даже не думайте жениться в ближайшие четыре года.

Кымсан, не обращая внимания на двух болванов, произнес с закрытыми глазами:

— Не приближайтесь к нему, пока он не съедет.

Квонхо, который собирался тайком посмотреть на Лайлака издалека в выходные, смущенно забормотал:

— Ну вот, опять. Поэтому я и говорю, купите ему телефон. Разве от видеозвонка его лицо сотрется? Вы же сами ходите к нему, когда захотите. Это несправедливо.

— Тогда сам иди и смотри на него.

— Да он меня на порог не пустит! Он же без вас десять дней прожить не может, все время хандрит. Хотите, чтобы он вас возненавидел?

— Квонхо хённим, Лайлак нас не возненавидит, — вмешался Кванён.

— Точно-точно. Ты прав, Кванён. Что это ты вдруг умные вещи говоришь? Обычно только чушь несешь.

— Весь в тебя, хённим.

— Давай-ка ты сейчас получишь по шее.

— Я за рулем вообще-то.

Квонхо и Кванён, которые постоянно ныли, что скучают по Лайлаку, но ни разу не ослушались приказа Кымсана не приближаться к торговому центру «Золотой», всю дорогу препирались, пытаясь заглушить тоску.

После того, как Лайлака определили в детский дом, Квонхо и Кванён каждый выходной приходили к нему с гостинцами. Они приносили ему горы еды: гамбургеры, пиццу, курицу, мясо — каждый выходной был праздником живота. Утверждая, что растущему организму нужно много питательных веществ, они даже добавляли собственные деньги к расходам детского дома на питание, а фрукты и овощи привозили грузовиками прямо с ферм.

После того, как их поймали на попытке подарить золото Лайлаку на его тринадцатый день рождения, им запретили не только приближаться к нему, но и тратить на него деньги. Однако им удалось отстоять расходы на еду, и они продолжали кормить Лайлака до тех пор, пока он не покинул детский дом. Они часто вздыхали, глядя на все еще маленького Лайлака, и говорили, что надо было кормить его еще лучше, несмотря на все свои усилия.

Хотя они виделись с Лайлаком всего несколько раз и только издалека, в их сердцах он был как родной племянник. Он был единственной ниточкой, связывающей их, бандитов, с обычной жизнью. Поэтому они легко отпустили его из детского дома и, даже когда он был вынужден жить в «Золотом» торговом центре, старались не показываться ему на глаза. Они согласились с решением Кымсана оставить Лайлака рядом с собой на пять лет, а потом полностью разорвать отношения.

Им не нужны были никакие Чжинёны и Дуганы. Для Лайлака лучше всего было жить обычной жизнью с девушкой из обычной семьи. Они хотели, чтобы он испытал обычное счастье и познал радости семейной жизни.

*

— Лайлак, сегодня холодно. Поднимись и надень куртку.

— Хорошо!

Лайлак, вышедший через заднюю дверь дома, услышал слова Чонука, владельца прачечной, который подметал задний двор, и тут же побежал обратно по лестнице. Он достал из шкафа весеннюю куртку, надел ее и спустился вниз, но задний двор был уже пуст. Он тяжело дышал после быстрого подъема и спуска, и холодный воздух четырех часов утра наполнял его легкие. Переведя дыхание, Лайлак открыл заднюю дверь кондитерской, вошел внутрь и начал болтать с Сонджином, который был занят уборкой.

— Сегодня купи чачжанмён вместо рамена.

— Что-нибудь еще?

— Можешь купить себе печенье.

— Ура! — Лайлак сжал кулаки от радости и выбежал через главный вход в магазин.

— Привет, Лайлак!

— Здравствуйте, хён!

Чонхён, который каждый день открывал магазин в одно и то же время, поздоровался с Лайлаком и встал за кассу.

— Чачжанмён? И даже печенье?

— Сонджин-хён разрешил мне купить печенье.

Сонджин-хён — это владелец «Золотого десерта». Чонхён, который уже наизусть знал имена всех владельцев магазинов в торговом центре, легко сопоставил имя и лицо. «Добрый, но когда серьезный, становится страшным. Кажется, ему тридцать пять».

— Тебе нужно разрешение, чтобы купить печенье?

— У меня как-то был несварение от печенья. Поэтому хёны не любят, когда я его ем.

— А рамен можно?

— Это для хёнов. Я ем рис. Хёнбэ-хён всегда готовит мне еду.

Хёнбе-хён — это владелец «Золотого ресторан». «Страшный и внешне, и по характеру, но с Лайлаком он очень добрый. Кажется, ему тридцать».

— Но иногда я ем. Рамен вкусный.

Он честно признался и улыбнулся чистой и светлой улыбкой.

«Такой милый, да еще и болеет часто, неудивительно, что владельцы магазинов его так опекают».

— Наверное, ты и гамбургеры с пиццей не ешь?

— В приюте часто ел. А сейчас, если захочу, Сонджин-хён мне приготовит.

«В детском доме разве хорошо кормят? Наверное, владелец готовит ему что-нибудь из органических продуктов». Пробормотав про себя, Чонхён пробил все товары и сказал сумму.

— Ты не пьешь, не куришь, сладости не ешь, телефона у тебя нет. Тебе не скучно?

Лайлак посмотрел на Чонхёна с непониманием, как будто не осознавал, почему все это должно быть скучно, и улыбнулся.

— Мне весело с хёнами. И еще я могу видеться с тобой. И ты, хён, всегда находите время поговорить со мной, хотя занят.

— Ну ты даешь! Не ожидал, что ты такой хитрый. Знаешь, как понравиться людям.

Чонхён, посмеиваясь, отдал сдачу и помахал рукой.

— Беги давай, хёны ждут.

— Да, хён. До встречи.

Лайлак тщательно убрал сдачу в карман, крепко обнял пакет с покупками и выбежал из магазина.

«Любимый дядя, которого он любит больше, чем хёнов, которые его обожают и опекают? Интересно, удастся ли мне увидеть этого знаменитого дядю, прежде чем я уволюсь? В любом случае, он не может быть красивее владельцев магазинов. Лайлак наверняка смотрит на него сквозь розовые очки».

Чонхён хихикнул и, увидев входящего покупателя, принял профессиональное выражение лица.

*

— А?

Лайлак, съевший на завтрак три тарелки супа из мальвы, приготовленного Хёнбэ, слонялся рядом с хёнами, которые убирали со столов, и болтал, переваривая еду. Хёны сказали ему идти играть с Джэуном, и Лайлак, оставив занятого Джэуна, пошёл играть один в ванной, а затем вернулся к себе на третий этаж.

Увидев у входа туфли Кымсана, Лайлак обрадовался, быстро разулся и побежал внутрь. Он шумно передвигался, но потом вспомнил, что Кымсан может спать, и затих. К счастью, диван в гостиной был пуст. Из ванной тоже не доносилось никаких звуков, и в спальне, дверь которой была приоткрыта, тоже было тихо. Тем не менее, Лайлак не стал осматривать другие комнаты и сразу направился в спальню. Приоткрытая дверь спальни, которая обычно была распахнута настежь, означала, что хозяин вернулся.

Он остановился у двери и заглянул внутрь. Кровать была вздыблена. Лайлак был очень рад, что Кымсан в последнее время часто приходил. Не замечая своей улыбки, он тихонько отступил назад. Помыл руки, переоделся и тихонько вошел в спальню. Кымсан спал крепко и вряд ли проснулся бы, даже если бы разбили стекло, но все равно Лайлак очень осторожно забрался на кровать и лег рядом с ним.

Тудум-тудум-тудум. Лайлак лежал неподвижно, пока его сердце не перестало бешено колотиться, а затем медленно повернулся на бок. Его глазам предстало спящее лицо Кымсана. За окном давно взошло солнце и начался новый день, но в спальне с плотными шторами было темно. Однако глаза Лайлака, привыкшие к темноте, четко различали лицо Кымсана.

«Самый красивый и самый крутой дядя на свете».

Лайлак пристально смотрел на четкие контуры его лица, а затем медленно подполз к нему и прижался к его боку. Он обвил шею Кымсана своими руками, прижался к его широкой груди и посмотрел на любимое лицо. Кымсан, почувствовав присутствие Лайлака, похлопал его по спине и снова погрузился в глубокий сон.

*

Лайлак открыл глаза и резко сел. Рядом никого не было. Он протер глаза, все еще сонный, и хотел спрыгнуть с кровати, но услышал шум воды из ванной и снова сел.

«Дядя, наверное, моется».

Он успокоился и сидел в оцепенении, пока не посмотрел на время. 2 часа дня. Он явно проспал всю ночь, но рядом с Кымсаном он снова заснул без задних ног. И это при том, что Кымсан не давал ему никаких снотворных.

«Наркотическая подушка». В каком-то шоу про животных так называли подушки. Но он не собирался говорить об этом Кымсану. Хоть это и метафора, ему не понравилось бы услышать от Лайлака слово «наркотик». Кымсан был строг в таких вещах. Лайлак не хотел делать ничего, что не нравилось Кымсану. Он не хотел, чтобы Кымсан хоть немного злился на него.

«Почему я так много сплю, хотя ничего не делаю? Надо было смотреть на дядю, пока была возможность». Пожалев об этом, Лайлак быстро встал с кровати, стянул с себя одежду и вышел из спальни.

— Катаешься на коньках?

Кымсан, смывая с себя пену, обернулся и поймал Лайлака, поскользнувшегося на мокром полу. Лайлак, который уже несколько раз падал, кое-как удержал равновесие и посмотрел на Кымсана.

— Дядя, когда ты проснулся?

— Раньше тебя.

— Ты сразу уйдешь после душа?

— Если Лайлак так хочет, то уйду.

— Нет! Ты можешь остаться надолго!

— Холодно, иди сюда.

Кымсан взял Лайлака за руку, и тот послушно подошел. Вскоре его голое тело было покрыто водой, а мыльная рука Кымсана нежно массировала его голову.

— Глаза тоже помыть?

— Хи-хи, — засмеялся Лайлак и закрыл глаза, услышав, что нужно закрыть их, чтобы не попала пена.

— Пообедаем вместе?

— Если Лайлак хочет есть один, то ешь один.

— Нет! Давай вместе! Обязательно!

— Что хочешь съесть?

— Ой, хёны, наверное, уже поели.

*

Хёнбэ как раз поднимался на третий этаж, чтобы позвать Лайлака на обед, так как тот не спускался.

<Может, разбудите его на обед? Я волнуюсь, он совсем худой стал.>

<Пусть еще поспит. Он вообще ночью спит?>

<Конечно. Спит как убитый. Я каждый раз захожу к нему ночью, а он сопит.>

Хёнбэ, похоже, ждал этого вопроса, и ответил без промедления, а затем, словно прочитав мысли Кымсана, изменился в лице.

<Может, еще раз обследовать его?>

С последнего обследования прошло всего три месяца.

<Вы его обследованиями замучаете. Лучше следите, чтобы он хорошо питался.>

<Да он шесть раз в день ест! Ест больше нас, но куда все девается?>

<Ни роста, ни веса.>

Несмотря на недовольный тон Хёнбэ, его лицо выражало беспокойство. В отличие от этих опасений, Лайлак был здоров как бык, если не считать его старых болячек.

*

— А ты, дядя? Что ты хочешь съесть?

— Давай пожарим мясо.

— Дядя, у тебя щетина.

Лайлак послушно подставлял голову под струю воды, поднимал и опускал руки, раздвигал и сдвигал ноги, как велел Кымсан, а затем протянул руку. Пока он спал, у Кымсана отросла темная щетина.

Его пальцы осторожно коснулись подбородка Кымсана.

— Я думал, ты специально спрятал бритву, чтобы я отрастил бороду.

— Нет, я ее сломал, когда убирался.

— Молодец. Надо же производителям бритв как-то зарабатывать на жизнь.

Лайлак запрокинул голову и засмеялся. Кымсан поддерживал его за спину, и его ладонь ощутила худые бока Лайлака. Он не был истощен, но под мягким слоем жира чувствовались хрупкие кости. Они легко прощупывались под пальцами, словно рост Лайлака еще не закончился.

— Зачем ты убирался?

— Просто… После душа решил прибраться.

Два раза в неделю приходила уборщица, так что Лайлаку не нужно было ничего делать. Он ел вместе с хёнами, уборщица стирала его одежду. Все, что делал Лайлак, — это вытирал пролитую воду и выполнял другую мелкую работу по дому, но даже с этим он не справлялся и сломал бритву Кымсана.

— Ты не спишь по ночам?

Кымсан сказал, что неважно, сколько бритв сломает Лайлак, и задал другой вопрос.

— Дядя, угадай, что я делаю лучше всего?

Несмотря на странный вопрос, Кымсан даже не нахмурился и смыл пену с тела Лайлака.

— И что же?

— Хорошо ем и хорошо сплю.

Кымсан усмехнулся и нежно погладил мокрые волосы Лайлака. Он вытер оставшуюся воду с его лица большой ладонью, и Лайлак послушно закрыл и открыл свои влажные глаза.

— Я всегда ложусь спать в 10 вечера. Могу заснуть где угодно, как только моя голова коснется подушки, и могу спать весь день. Я и ем хорошо. С тех пор, как я приехал сюда, я ни разу не пропускал приемы пищи и ем много закусок. И еще…

Лайлак сделал паузу, встал на цыпочки, запрокинул голову назад и прикрыл рот рукой. Его тихое дыхание и шепот коснулись уха Кымсана, который наклонился, чтобы лучше слышать.

— …я регулярно хожу в туалет.

Лайлак прошептал это, хотя кроме Кымсана никого не было, опустил руку и встал на полную стопу.

— Замечательно.

Кымсан похвалил его и, закончив мыться, взял полотенце. Он быстро вытер маленькое мокрое тело Лайлака, а затем и себя.

— Дядя, можно я высушу тебе волосы?

— Хочешь снова меня ударить?

— Тогда я не специально, у меня просто рука соскользнула.

Лайлак, который однажды вызвался высушить волосы Кымсану и уронил ему на голову фен, прижался к нему и принялся оправдываться.

— Ладно, главное, что дырку в голове не проделал.

— Дядя…

— Фен тяжелый.

— Сегодня я вытру тебе волосы полотенцем.

— Есть и другие способы накачать мышцы.

— Не будут у меня болеть руки от того, что я высушу тебе волосы.

— Похоже, то, что ты налепил на себя в прошлый раз, были не пластыри, а наклейки.

Тогда Лайлак не смог досушить волосы Кымсану, потому что уронил фен, а потом еще и обклеился пластырями от боли в мышцах.

— Давай забудем об этом.

— Хорошо. С следующего раза.

Кымсан прошел через гостиную, держа Лайлака на руках, и встал на весы. Вычтя из общего веса вес Кымсана, оказалось, что Лайлак похудел на 2 кг.

— Ты похудел.

— Насколько?

Вместо ответа Кымсан поставил Лайлака на весы, проверил, сколько тот весит, и снова поднял его на руки.

— Сегодня ешь много мяса.

— Хорошо.

Лайлак обнял Кымсана за шею и посмотрел ему в глаза.

— Может, это потому, что я много спал?

— Возможно.

— Давай я снова взвешусь после обеда.

— Хорошо.

Кымсан ответил успокаивающим тоном на робкий голос Лайлака, усадил его на диван и принес им одежду. Была середина апреля, но для футболок было еще прохладно. Кымсан одел Лайлака в одежду с длинными рукавами, сам переоделся в повседневную одежду, взял фен и начал сушить волосы Лайлака. Волосы, которые он подстриг месяц назад, слегка закрывали его круглые уши.

— Дядя.

— Что?

Кымсан тщательно высушил волосы Лайлака, кое-как высушил свои и, убирая фен, посмотрел на него. Лайлак, встретившись с ним взглядом, улыбнулся, как цветок, раскрывающийся под первыми лучами солнца, и покачал головой.

— Просто так.

В этот момент сквозь окно пробился солнечный луч, и Лайлак на мгновение зажмурился.

*

Владельцы магазинов один за другим стали выходить на веранду во дворе. Вместо Хёнбэ, который обычно занимался всем, от разжигания огня до приготовления мяса, Донсу, владелец закусочной, взял ножницы и щипцы и начал ловко жарить самгёпсаль.

— Лайлак, ты куда? Иди, попробуй, готово ли мясо.

Лайлак хотел пойти за Хёнбэ, который пошел за закусками, но передумал и сел за стол, открыв рот.

— Хорошо прожарено.

— Рис не переварен?

Донсу задал следующий вопрос, и Лайлак, прожевав мясо, взял ложку только что сваренного риса с разными зернами и кивнул.

— В самый раз.

— Не знаю, свежая ли зелень.

На этот раз это сказал Ёнсон, вышедший из цветочного магазина. Лайлак взял лист салата из корзины, но прежде чем он успел его осмотреть, Донсу положил на него два толстых куска самгёпсаля. Рядом с ним сел Ёнсон, положил ложку риса и добавил нарезанный хрустящий острый перец, обмакнув его в соус. Лайлак держал лист салата, пока хёны наполняли его, а затем завернул все это и отправил в рот.

— Свежая.

Ёнсон ответил сам на свой вопрос, так как Лайлак был занят пережевыванием еды, и положил рядом еще один комплект столовых приборов.

— Хённим, присоединяйтесь.

Кымсан вернулся из магазина, поставил тяжелый пакет на край стола и сел рядом с Лайлаком. Он достал из пакета пиво, поставил его на стол, а Лайлаку дал яблочный сок. В это время Хёнбэ вернулся с закусками и сел на свое место. Часы показывали уже начало четвертого, поэтому в торговом центре было еще тихо.

— Вы сегодня работаете?

Лайлак, только что взявший в рот трубочку, посмотрел на Кымсана, когда Донсу задал этот вопрос.

Кымсан завернул мясо в лист салата и, вынув трубочку изо рта Лайлака, вложил ему в рот получившийся рулетик. Рулетик был небольшого размера, но у Лайлака были маленькие губы и рот, поэтому его щеки забавно надулись.

— Может, завтра?

— Или послезавтра.

— Конечно, я же сам себе начальник.

— Точно, хённим. То есть, директор.

Кымсан съел предложенный ему рулетик, бросив колкий комментарий Донсу, который все еще не отвык от своих бандитских привычек и обращался к нему без должного уважения.

— Вкусно, правда?

— Еще бы. Это же наш Лайлак приготовил. Даже если Хёнбэ помрёт, пока ест, он не заметит, настолько это вкусно. Правда ведь, хён? Директор?

Вместо Кымсана ответил Донсу, сказав, что и сам хотел бы попробовать что-нибудь настолько вкусное. Лайлак тихонько засмеялся и завернул новый рулетик для Донсу.

— Не приставай к ребенку.

В этот момент появился Чи Хун, владелец агентства недвижимости, с огромной кастрюлей куксу. Донсу, даже не взглянув на него, посмотрел на бульон, которого хватило бы на 30 человек, и сказал:

— Да в этом можно плавать, хённим.

Они ели самгёпсаль, запивая его пивом, а на десерт ели куксу, бегая туда-сюда по своим магазинам.

После уборки владельцы магазинов занялись мытьем посуды. Чон Ук, владелец химчистки, посадил Лайлака, который тоже пытался помочь, на стул у задней двери цветочного магазина и накрыл его пальто.

— Простудишься же.

— Хорошо.

Чон Ук знал, что Лайлак любит быть в центре событий, поэтому не стал ругать его и не заставлял идти внутрь, а просто присоединился к остальным. Было не холодно, но кончик носа немного замерз, поэтому Лайлак плотнее закутался в пальто, закинул ноги на стул и подпер подбородок руками.

Восемь взрослых мужчин быстро справились с уборкой.

— Может, сыграем в чокку?*

П/п: Корейский футбол.

— Проигравшая команда выполняет желание Лайлака.

Хёнбэ предложил, а Донсу поддержал.

— Почему бы и нет.

Кымсан легко согласился и перенес стол, который стоял посреди двора, к стене. Пока Ёнсон устанавливал сетку, он перенес Лайлака вместе со стулом к столбу.

— Лайлак, будешь судьей.

— Ура!

Лайлак удобно устроился и, наблюдая, как хёны делятся на команды, подул в свисток, который ему дали. Кымсан был капитаном синей команды, а Хёнбэ — белой. Белая команда проиграла вчистую. Ким Хёнбэ, который постоянно проигрывал, весь в поту подбежал к Лайлаку.

— Лайлак, похоже, сегодня хённим опять не сможет у тебя остаться.

Лайлак вытер пот с лица запыхавшегося Хёнбэ и, сказав, что все в порядке, рассмеялся. Он не ожидал, что Кымсан будет спать с ним дома каждый день. Он понимал, что это слишком большая просьба. Но он был благодарен за то, что они проводили время вместе, и за то, что хёны заботились о нем и шли на такие пари, которые заведомо проигрывали.

— Господа директора! Хватит отдыхать! В ресторане сегодня целая организация!

— В закусочной тоже две компании!

— И у нас двое клиентов, которые хотят посмотреть дом!

Работники и сотрудники, выглядывая из задних дверей своих магазинов, по одному стали уводить своих начальников. Кымсан поставил стол на место и отошел, чтобы ответить на звонок. Его спина тоже была мокрой от пота, когда он приложил телефон к уху и направился к выходу на парковку. Лайлак смотрел, как Кымсан, убирая волосы со лба, скрылся за стеной, а затем побежал в магазин.

— Джэун-хён, я возьму бутылку воды.

— 10 000 вон, отсканируй штрих-код.

— Вот 100 000 вон.

Лайлак ловко отсканировал штрих-код и, присев на корточки рядом с Джэуном, который раскладывал товары, дважды поцеловал его в макушку. Один поцелуй стоил 50 000 вон.

— 50 000 вон чаевые?

— За сосиску!

Лайлак помахал сосиской «Пэктучжанса», штрих-код которой он отсканировал вместе с водой, и, рассмеявшись, выбежал из магазина.

*

— Хён, ты куда?

— В туалет. Сейчас как затарахчу, так до Северной Кореи доеду.

Лайлак посмотрел вслед Ёнсону, который выбежал через заднюю дверь цветочного магазина, не закрыв ее, и перевел взгляд с пустого магазина на парковку. Кымсан, кажется, все еще разговаривал по телефону. Было уже далеко за семь вечера, так что клиентов, наверное, было немного, но Лайлака беспокоило, что магазин остался без присмотра. А сам владелец тем временем бежал в туалет, сломя голову. В конце концов, Лайлак развернулся и сел за прилавок цветочного магазина. Задняя дверь была открыта, и оттуда было видно двор, что немного успокаивало.

«Дядя, наверное, не уйдет на работу, не попрощавшись со мной?»

Лайлак сидел посреди цветочного магазина, наполненного запахом дерева, цветов и земли, и поставил на прилавок бутылку воды и сосиску, которые держал в руках. Сквозь открытую входную дверь врывался прохладный вечерний воздух. Было не холодно, а скорее приятно и свежо.

С наступлением сумерек в переулке стало оживленно. Лайлак увидел, как несколько человек, выходящих из караоке-бара напротив, закуривают перед цветочным магазином. Прошло десять минут, но ни один клиент так и не зашел, и Лайлак, сидевший неподвижно, встал и направился к входной двери. Он хотел закрыть ее, прежде чем дым от сигарет дойдет до магазина, но в этот момент его взгляд встретился с взглядом одного из мужчин.

Лайлак, никак не отреагировав, отвел взгляд, закрыл дверь и вернулся на свое место.

Мужчина, который не мог отвести глаз от Лайлака с его белоснежной кожей, черными как смоль волосами и внешностью, словно художник-эстет с особой тщательностью прорисовал каждую линию и нанес каждый оттенок, толкнул локтем своего шумного спутника, который пытался прикурить рядом с ним.

— Чего, придурок?

— Посмотри туда.

— Блять, зажигалка не работает.

Мужчина, ворча, посмотрел в указанном направлении, и его брови нахмурились.

— Черт, какая красивая…

— Где?

— Вот же извращенцы, как видят красивую, так сразу слюни пускают.

Ругая своих друзей, компания один за другим заглянула в цветочный магазин, и все они не могли отвести глаз.

— Бля, вроде несовершеннолетняя?

— Это девушка или парень? Для девушки высокая…

— Может, у нее короткая стрижка? Парень может быть таким красивым?

— Она в юбке?

— А что, только девушки могут носить брюки? Придурок.

— А, не знаю. Я смотрел на лицо, не заметил.

— Похож на парня?

— Черт, если он такой красивый, то даже если парень, все равно возбуждает.

Компания, неся всякую чушь, докурила сигареты и бросила окурки на землю. Решив, что терять им нечего, и можно просто проверить, они одернули одежду и направились к цветочному магазину.

— Ой.

— Блять.

— Это что, человек или кабан?

— Похоже, бандит.

После этих слов вся компания резко отвела взгляд от цветочного магазина и начала медленно пятиться, с ужасом на лицах. Они развернулись и, не оглядываясь, бросились наутек. Ёнсон подождал, пока они полностью исчезнут из виду, и только тогда подал голос. Лайлак, который лежал на прилавке, играя с кончиком упаковочной ленты, радостно обернулся. Перед ним стоял Чхве Ёнсон, который для Лайлака был не кабаном и не бандитом, а добрым хёном, заботившимся о нем с детства.

— Ну что, полегчало?

— Ага, как будто в Сибири побывал.

Лайлак рассмеялся и быстро собрал свои вещи.

— Так сильно нравится твой хённим?

Ёнсон, не спрашивая, понял, почему Лайлак так торопится, и легонько потрепал его по густым волосам.

— Он мне больше всех нравится.

— А на втором месте кто?

— Хёны.

Ёнсон, глядя на сияющую улыбку Лайлака, почувствовал не обиду, а скорее нежность.

Он легонько толкнул Лайлака в щеку и сказал ему поскорее идти.

Для Лайлака Кымсан был целым миром. Он был воздухом, которым Лайлак дышал, он залечивал его раны и сращивал сломанные кости. Он был маленьким ростком в сердце Лайлака, который разросся и поглотил его целиком. Этот маленький росток был настолько велик для юного Лайлака, что заполнил всю его тесную грудь.

Прежде чем Лайлак успел вырасти, этот мир, разросшийся внутри него, окутал его снаружи, словно теплое одеяло. Лайлак не был заточен в нем. Он рос вместе с ростком в своем сердце, но не успевал за его темпами, и только сейчас наконец догнал его.

Для Лайлака Кымсан был семьей и другом, возлюбленным и домом, к которому он хотел вернуться. Он был опорой, утешением и тем, кто всегда был на его стороне.

— ...

Лайлак, сидя на корточках перед столом, смотрел на красивое лицо Кымсана. Кымсан, видимо, устал и прилег на стол, закрыв глаза. Свет уличного фонаря падал на его лицо. Возможно, это были отблески ночных огней или кусочки лунного света. А может, и то, и другое. Но точно можно было сказать одно: все это было частью Кымсана.

«Как тебе идет.»

Дядя.

«Красивый.»

Я люблю тебя.

Лайлак вдруг почувствовал, как его сердце набухает, словно воздушный шар, и не смог сдержать улыбки. Он опустил голову, и его маленькие, мягкие и теплые губы коснулись губ Кымсана.

Лайлак легонько коснулся губ Кымсана. Удивленный своим импульсивным поступком, он не отстранился. Он ждал, пока Кымсан, ровно дыша, откроет глаза и встретится с ним взглядом.

— …?

Кымсан не выглядел смущенным, не оттолкнул Лайлака и не ответил на поцелуй. Он просто молча смотрел на него, не выражая никаких эмоций. Лайлак сам отстранился, опустил взгляд, а затем снова посмотрел на Кымсана и, чмокнув его несколько раз в щеку, нос и подбородок, тихонько засмеялся.

— Это выражение любви.

— …

— Кошки тоже иногда так облизывают.

Кымсан, не говоря ни слова, продолжая пристально смотреть на Лайлака, медленно сел. Лайлак отшатнулся и чуть не упал, но Кымсан поймал его за руку. Он все еще молчал. Лайлак, нервничая, как ребенок, которого поймали на воровстве, осторожно заговорил.

— Дядя, говорят, что за домашнее животное нужно нести ответственность до конца его жизни.

Даже после этих слов, означавших, что он должен взять на себя ответственность за Лайлака и заботиться о нем до конца, лицо Кымсана оставалось бесстрастным. Лайлак не мог понять, злится он или просто не хочет иметь с ним ничего общего. Первый вариант пугал его, а второй грозил вот-вот разбить ему сердце.

— Но тебе же осталось всего четыре года нести за меня ответственность.

Его взгляд спрашивал: «И что ты предлагаешь?»

— Дядя, я тебя ненавижу.

Лайлак, бросив на Кымсана гневный взгляд покрасневшими глазами, вытер лицо рукавом и убежал. Но куда он мог убежать? Днем это был торговый переулок, а ночью — «Золотой торговый центр». Лайлак, обиженный на Кымсана, забежал в ближайший магазинчик.

— …

Кымсан, вздохнув, проводил взглядом Лайлака и провел рукой по волосам. «Ненавижу» Лайлака было равносильно «люблю». Даже самый недалекий человек понял бы это, а Кымсан был очень умным и сообразительным.

Он понимал, что «люблю» — слишком слабое слово для чувств Лайлака.

Но что он мог с этим поделать? Лайлак, казалось, все понимал и принимал, но реальность была иной. Ограниченные и неограниченные отношения различаются по своей глубине и тяжести. Все это легло бы на плечи Лайлака. Потому что потерять все, что у него есть, мог только он.

*

Кымсан принял душ, встал перед раковиной и потрогал свою щетину.

Чмок, чмок, чмок.

«Выражение любви.»

Он нанес крем для бритья и начал бриться.

«Во сне.»

Бритва скользила по коже, оставляя после себя гладкую поверхность.

«Я видел тебя каждый день.»

«Сможет ли он всегда так жить? Всю жизнь, запертый здесь, видя только меня?»

Кымсан, уже одетый для работы, посмотрел на свое отражение в зеркале и цокнул языком. Лайлак не сможет так жить, да и не нужно ему это. Выйдя из дома, Кымсан направился через задний двор на поиски своего «сбежавшего котенка». Хотя, если быть точным, Лайлак просто вышел прогуляться.

Как и ожидалось, Лайлак был в магазине. Было около десяти вечера, время, когда он обычно ложился спать.

Кымсан отвел взгляд от часов и посмотрел внутрь магазина. Лайлак, который обычно находился в кладовке или где-то у кассы, стоял за прилавком один. Студента-кассира нигде не было видно, и Лайлак сам обслуживал покупателей.

Это была компания из четырех человек, примерно одного возраста с Лайлаком.

Они не покупали ничего, просто стояли у кассы и громко смеялись. Девушка в толстовке и джинсах что-то сказала, и трое парней расхохотались, а вместе с ними и Лайлак. Так, со стороны, Лайлак казался обычным студентом.

Лайлак, широко раскрыв глаза, внимательно слушал парня в бейсболке, а затем, прищурившись, покачал головой. Парень в очках что-то добавил и легонько коснулся щеки Лайлака. Лайлак, не выказывая недовольства, улыбнулся, прищурив глаза, а парень в бейсбольной куртке взъерошил ему волосы. На спине куртки был логотип Университета Сонмун. «Наверное, друг кассира», — подумал Кымсан и уже хотел уйти, но остановился.

Парень в бейсбольной куртке протянул Лайлаку свой телефон. Лайлак, улыбаясь, покачал головой и закрыл лицо руками. Но парень продолжал настаивать, смеясь и говоря, что в этом нет ничего такого. Лайлак, пытаясь спрятаться, наклонился под прилавок и резко откинул голову назад. В этот момент компания из Сонмуна заметила кого-то еще и обернулась. Все четверо посмотрели на Кымсана.

Компания инстинктивно сжалась, испугавшись внушительной фигуры мужчины, стоявшего перед ними. Кымсан, не обращая на них внимания, подошел к кассе. Огромные глаза Лайлака, следившие за Кымсаном с того момента, как он вошел в магазин, были полностью сосредоточены на его лице.

— Пачку сигарет, пожалуйста.

Лайлак, пристально глядя на Кымсана, покачал головой.

— Нельзя.

— Что? — студенты из Сонмуна затаили дыхание, услышав неожиданно твердый голос Лайлака, который совсем не соответствовал его внешности.

— Эй, нам нужно его остановить, нет? — А как? Каким образом?

— Кого? Мне кажется, нам всем конец.

— Может, полицию вызвать? — шептались они, не зная, что делать.

В этот момент из кладовой вышел Чонхён, и студенты, схватив его, затащили в угол. Чонхён, оглядев своих однокурсников широко раскрытыми глазами, чуть не закричал. «Что это за монстр?!»

— Почему?

— Вредно для здоровья.

«Что здесь происходит?»

Чонхён, наблюдая за происходящим, чуть не вскрикнул от дерзкого ответа Лайлака, но сдержался и лишь про себя простонал: «Лайлак-а-а!». Он даже отступил на шаг, испугавшись угрожающей ауры мужчины.

— Что, у вас тут отбор покупателей?

— Нет, просто вы же не курите.

— А кто сказал, что не курю?

— А…?

Лайлак, удивленно посмотрев на Кымсана, слегка смутился.

— Дядя, ты куришь?

— У вас тут очень дерзкий персонал. Какое тебе дело, курит покупатель или нет?

Низкий голос Кымсана напугал Чонхёна и студентов.

— Если не собираетесь продавать, выйди оттуда и позови управляющего.

— …?

Лайлак, вместо того чтобы испугаться откровенно враждебного тона, долго смотрел на Кымсана с явным недоумением на лице. Затем его щеки и шея покраснели.

— Ты… куришь…

Лайлак думал, что Кымсан бросил курить. Из-за него. Из-за его аллергии. Он думал, что Кымсан бросил очень давно. И теперь он понял, что все это время жил в огромном заблуждении. Лайлак покраснел, как помидор. Кымсан, глядя на растерянного Лайлака, постучал по прилавку. Лайлак моргнул и открыл рот.

— А… что… вам дать?

— Ты же знаешь.

— …?

— Ты же говорил, что у тебя хорошая память.

Лайлак, без тени обиды или досады, начал напряженно вспоминать, склонив голову. Его шея, еще недавно бледная, теперь была красной, как от ожога. Вскоре он вспомнил и поднял голову.

— Мальборо, верно?

— …

Под молчаливым взглядом Кымсана Лайлак снова смутился и начал вспоминать, решив, что ошибся. Кымсан, глядя на то, как он широко раскрывает свои большие глаза и медленно моргает, слегка нахмурился. Он зашел слишком далеко. Лайлак, даже не допускавший мысли о том, что Кымсан может на него злиться, просто пытался найти правильный ответ.

Он, должно быть, чувствовал себя обиженным, смущенным и стыдно, когда понял, что забота Кымсана была лишь плодом его воображения. Но, несмотря на все эти чувства, он старался угодить Кымсану. Это раздражало Кымсана, но в то же время и удовлетворяло. Он понял, что Лайлак, так легко потерявший самообладание, не сможет выдержать те трудности, которые могли ждать его рядом с ним.

Получив подтверждение того, что он уже знал, Кымсан не хотел больше мучить Лайлака. Сейчас его гнев был направлен не на него.

— Разве тебе не пора спать? — спросил он уже более мягким, хотя и все еще низким голосом.

Лайлак моргнул своими сухими глазами и посмотрел на Кымсана.

— Ты же говорил, что всегда ложишься спать в десять.

— …?

Лайлак не выглядел ни растерянным, ни смущенным. Он просто смотрел на Кымсана сияющими глазами, полными облегчения.

— Дядя, ты сильно разозлился?

— Нет.

— Почему?

— Нет причин для злости.

Тот поцелуй, как и говорил Лайлак, был просто выражением привязанности, как у кошек. Поэтому у Кымсана не было причин злиться или обижаться. Поняв это, Лайлак едва сдержал слезы, которые подступали к горлу.

— Можешь меня ненавидеть.

— …

— Можешь ударить меня, сказать, что я плохой.

Лайлак, дрожащими губами, сдерживая слезы, покачал головой.

— Не кури, дядя.

Он улыбнулся, все еще борясь со слезами.

— Не из-за меня. Просто это вредно для твоего здоровья.

Кымсан посмотрел на улыбающегося Лайлака, который словно говорил, что больше никогда не будет заблуждаться, и протянул руку.

— Подработка.

Кымсан легко поднял Лайлака из-за прилавка и взял его на руки.

— Господин Ко Чонхён.

Чонхён, наконец поняв, что Кымсан обращается к нему, вышел из своего укрытия. Вернее, его вытолкнули вперед однокурсники. Вот уж действительно, ни капли товарищества.

— Д-да?

Его голос сорвался, но никто не обратил на это внимания.

— Когда отлучаетесь, не оставляйте кассу другим и закрывайте магазин.

Чонхён энергично закивал, прекрасно поняв предупреждение — не использовать Лайлака в своих целях. Он подозревал это с того момента, как Лайлак назвал Кымсана «дядей». Так что это действительно был тот самый «дядя», о котором Лайлак постоянно говорил.

«Высокий и накачанный, как спортсмен, даже устрашающий. Но красивый и добрый? Лайлак, ты что, влюбился по уши, или у тебя вообще нет вкуса? Красивый... ну, красивый, конечно, но это же не обычная, человеческая красота. И добрый? Да если он добрый, то все добрые люди мира вымерли.».

Чонхён, едва сдерживая слезы, подошел к кассе и украдкой взглянул на Лайлака. Лайлак, словно ребенок, обнимал Кымсана за шею и прятал лицо у него на груди. «Конечно, он такой поникший, когда его так держат. Но все равно, видеть, как он обнимает этого мужчину, просто душераздирающе».

— Эй, ты, в бейсболке.

— Да? Да!

Парень в бейсболке, все еще прятавшийся в углу, вздрогнул от неожиданного обращения. Кымсан молча протянул руку.

— Телефон.

— Что?

Кымсан не стал повторять, лишь посмотрел на парня. Тот, не смея спрашивать, быстро достал телефон и протянул его Кымсану.

— Код.

Кымсан говорил так, словно каждое слово давалось ему с трудом. Парень, испуганный, а не обиженный, быстро разблокировал телефон. Кымсан просмотрел галерею, удалил все данные, а затем разбил телефон о край прилавка.

— Воды.

Чонхён, мгновенно отреагировав на команду, подал Кымсану открытую бутылку воды. Кымсан полил водой осколки и бросил пустую бутылку. Перед ошеломленным парнем в бейсболке, который не мог вымолвить ни слова, пока его телефон превращался в груду обломков, Кымсан бросил визитку.

— Позвоните и скажите номер счета. Переведу деньги.

— Что? А… да…

— И отучитесь совать камеру в лицо тем, кто этого не хочет.

— Что? А, да… да! Я понял…

Не дослушав ответ, Кымсан развернулся и вышел из магазина. Покупатели, которые хотели зайти в магазин во время этой небольшой суматохи, но так и остались стоять у входа, решились войти только после того, как устрашающий мужчина скрылся из виду. Они все еще нервно поглядывали по сторонам, опасаясь его возвращения.

— Эй, Ко Чонхён, ты его так просто отпустишь?

— Кого, Лайлака? А куда он денется? Это же тот самый «дядя», по которому он сохнет.

— Он что, бандит? Такой здоровяк! А на лице…

На суровом, красивом лице мужчины красовался еще более суровый шрам, пересекающий его по диагонали — от левой части лба, через переносицу, до правой стороны подбородка. Даже со ста метров, кувыркаясь, можно было понять, что это след от ножа.

— В-видели, как он разбил мой телефон! Лайлаку бы от одного удара конец пришел!

— Может, полицию вызвать?

— Какая полиция в чужом магазине! Зачем ты вообще снимал его без разрешения? Если меня уволят, ты что ли будешь за меня работать?

— Ах ты ж! Это ты говорил, что надо его уговорить на YouTube!

— Уговорить — это одно, а снимать без разрешения — совсем другое!

— Нужно же было проверить, как он выглядит на камеру!

— Лайлаку не нужны никакие проверки!

— Это точно.

После этих слов парня в худи все остальные тоже замолчали.

— Даже если снимать как попало, все равно получится отлично. Он такой красивый, что даже криворукого превратит в мастера. Я думал, он какой-то эльф.

— А я — что это оживший 2D персонаж.

— С YouTube, наверное, ничего не выйдет?

— Если будем его уговаривать, нам конец. У него взгляд, как лазер. Сразу видно, что бандит. С Лайлаком все будет в порядке?

Чонхён с жалостью посмотрел на своих недалеких однокурсников, которые перебрасывались глупыми фразами.

— Как бы он ни выглядел, он очень заботится о Лайлаке.

— Да ладно! Он же специально к нему придирался. Я бы на месте Лайлака обделался от страха, а он, оказывается, смелый.

— Так зачем же вы снимали его без разрешения?!

Чонхён схватился за голову, не выдержав.

— Мы же ничего плохого не хотели! Просто хотели сделать тест!

— Если бы не Лайлак, нам бы сегодня крышка была!

Получается, Кымсан так разозлился из-за них, а отдувался Лайлак. «Ну да, сейчас опасно, когда личная информация попадает в чужие руки, но зачем так остро реагировать? Всего лишь одна фотография. Мы бы никому ее не показывали. Хотя, конечно, кто нам поверит. Видимо, он так реагирует, потому что сам замешан в каких-то темных делах!»

— С ним точно все будет хорошо?

— Может, все-таки в полицию сообщить? Вдруг его там…

— Может, все-таки позвоним?

Чонхён посмотрел на своих трусливых, бесхребетных и болтливых, но в целом добрых однокурсников и тяжело вздохнул.

— Все нормально, не переживайте. Не видели, как он быстро схватил Лайлака и унес? Вау, как будто раздвоение личности. Только что орал, как гопник, а как увидел, что Лайлак побледнел, сразу сменил тон. Жуть, конечно, но, похоже, он действительно заботится о Лайлаке, несмотря на свою суровость и безразличие к окружающим.

— Правда?

— Похоже на то.

— Но он все равно выглядит, как настоящий бандит.

Чонхён почувствовал, что должен заступиться за Кымсана, хотя в словах его однокурсников была доля правды.

— Он заботится о Лайлаке с самого детства, как настоящий добрый волшебник.

— Что? Не может быть!

— Я тоже не думал, что он такой, но он оплатил Лайлаку операцию на глаза и все расходы на лечение после несчастного случая. Он заботился о нем, когда тот остался без дома и семьи.

Чувствуя угрызения совести за то, что они судили о Кымсане по внешности, Чонхён начал защищать его еще активнее.

— Ему принадлежит весь этот торговый центр. Все владельцы магазинов обожают Лайлака. Он сказал, что Лайлак может всю жизнь не работать, и обеспечит его всем необходимым. Он даже не разрешает ему подрабатывать, потому что у него слабое здоровье.

— Вот это повезло!

— Чем больше слушаю, тем больше убеждаюсь, что это идеальный контент для YouTube.

«Лучше бы я молчал», — подумал Чонхён и, наконец, прогнал своих однокурсников, сказав, что они мешают ему работать.

*

<Дядя… ты еще придешь?>

Кымсан откинулся на сиденье, вспоминая встревоженное лицо Лайлака.

«Он будет рядом еще четыре года. А ведет себя так, будто все, во что он верил, рухнуло».

Кымсан слишком сильно разозлился. Нужно было сдержаться. Его раздражали эти придурки, которые трогали Лайлака, а когда он увидел, как тот, натянуто улыбаясь, пытается увернуться от камеры, что-то внутри него оборвалось. Кымсан не стал анализировать причину своей злости. У него не было привычки копаться в том, что и так очевидно.

Он посмотрел в окно на проносящиеся мимо ночные улицы и достал телефон.

На экране высветилось :

「Креветочная башка」

Звонил Квон Сэу. Кымсан с раздражением отклонил вызов, но телефон тут же зазвонил снова. Из всех троих братьев именно Сэу больше всего донимал его. Кымсан недовольно посмотрел на экран и ответил.

- Эй! Хван Кымсан! Еще раз сбросишь…

Не дослушав, Кымсан снова сбросил вызов и посмотрел на часы. До офиса оставалось около двадцати минут. Телефон еще пару раз пронзительно зазвонил, прежде чем Кымсан снова ответил Сэу.

- Не смей сбрасывать, Хван Кымсан! Пожалеешь!

Кымсан без колебаний снова сбросил вызов. Ровно через пять минут телефон зазвонил снова. На этот раз звонил не Сэу.

- Лайлак! Это все из-за этого мальчишки!

— Что случилось? — Кымсан нахмурился, готовый выключить телефон, если Сэу продолжит кричать. В его голосе чувствовалось предупреждение — если это пустяк, то Сэу пожалеет, что упомянул Лайлака. Сэу, вздрогнув, закричал еще громче.

- Я вообще не хотел тебе говорить!

Кымсан, уже разворачивая машину, посмотрел на Квонхо, который звонил Чо Джэуну.

— Еще раз попробуешь тянуть время, и я повешу трубку.

- Чхве Сокду!

«Каменная башка». Три года назад, чтобы вытащить этого придурка, который взял деньги и скрылся, Кымсан сделал «фото на память» прямо в палате его жены после операции. В тот же день он второй раз увидел Лайлака, который лежал в той же больнице после падения с третьего этажа.

- Он следит за этим мальчишкой.

— Я думал, вы с ним разобрались.

— Ну…

«Тупицы», — подумал Кымсан.

— Хённим, они не берут трубку, — тихо сказал Квонхо.

Кванён резко нажал на газ. Все владельцы магазинов в торговом центре «Золотой» были действующими, а не бывшими бандитами. Через четыре года Лайлак должен был унаследовать все это, и Кымсан не собирался отдавать это в руки каких-то идиотов.

Все они просто залегли на дно.

— Говори.

- Его бросила богатая жена, он прогорел и теперь шатается по игровым клубам. Прибился к китайцам. Помнишь то дело, которое ты разрулил? С китайским дедом? Так вот, этот дед нанял его и еще пару китайских головорезов. Они собираются сегодня наехать на торговый центр. Твоя встреча — это отвлекающий маневр.

— Если на Лайлаке появится хоть царапина, я с этих ублюдков шкуру спущу.

- Эй, Хван Кымсан, у того деда связи в прокуратуре. Не лезь на рожон, а то сам за решетку угодишь.

— Думаешь, тебя это не коснется, Квон Сэу? Ты все это время молчал о том, что Чхве Сокду жив. Так дела не делаются. Молись, чтобы Лайлак остался цел. А не то я вам, чертовым Квонам, все пальцы поотрубаю.

- Эй, Хван Кымсан! Кымсан! Сан!

Кымсан бросил телефон. Кванён и без его слов гнал машину на предельной скорости.

— Хённим, будем через три минуты.

— Жми!

Массивный внедорожник влетел в переулок. Кымсан распахнул дверь и выпрыгнул, не дожидаясь полной остановки. Переулок, обычно заполненный гуляющей публикой, был пуст. Зато вокруг здания «Золотого» собралась толпа. Кымсан, заметив черный дым, поднимающийся с третьего этажа, рванул к зданию.

*

Проснувшись с головной болью, Лайлак застонал.

— Ох, как болит голова…

Он так сильно плакал, что веки распухли и не открывались.

«Как будто меня пчелы покусали. Хотя меня, конечно, никогда не кусали».

Лайлак сел на кровати и подождал, пока отек немного спадет. Сон не освежил его, голова была тяжелая. С улицы доносился гул голосов.

«Сегодня же не выходные».

Торговый центр в квартале развлечений всегда был полон людей — с раннего вечера до поздней ночи, а в пятницу и субботу — круглые сутки. Но и в будни здесь было шумно, особенно когда проходили корпоративы. «Наверное, сегодня какой-то праздник», — подумал Лайлак, собираясь встать с кровати, но тут же сел обратно.

Голова закружилась.

«Что со мной?»

Он потер лицо руками и снова попытался встать, но тут его оглушил какой-то гул. Казалось, что он раздается прямо в голове, а не в ушах. Потом послышался грохот, будто кто-то ломится в дверь. Лайлак схватился за голову, думая, что заболел, но потом, пару раз хлопнув себя по щекам, все же встал. Когда ему было плохо, он обычно принимал душ.

«Дядя обещал вернуться. Нужно быть сильным и не плакать».

«Нужно хорошо спать, правильно питаться и много гулять. Ой, мы забыли взвеситься с дядей. Договорились после ужина. Сколько сейчас времени?»

За окном было темно, наверное, еще ночь.

Обычно Лайлак спал крепко с десяти вечера до четырех утра. Но иногда он просыпался около часа ночи и потом не мог заснуть. «Похоже, сегодня как раз такой день». Но на часах было всего одиннадцать часов десять минут. Прошел всего час с тех пор, как Кымсан ушел.

«Наверное, я сегодня очень устал. Хорошо, что я смог побыть с дядей. Хотя расставание было грустным. Но он обещал вернуться. В жизни бывают и тяжелые дни».

Лайлак старался не расстраиваться, не отчаиваться и не питать лишних надежд. В мире было много вещей, которые он не мог контролировать.

Открыв дверь, Лайлак отшатнулся и захлопнул ее обратно.

— Кха, кха, кха!

В комнату хлынул черный дым.

Пожар.

Начался пожар.

«А как же хёны?»

В тот же миг вибрирующий звук превратился в оглушительный рев. Лайлак распахнул окно. Вокруг здания собралась толпа.

«Похоже, пожар… но где пожарные и скорая?»

«Слава богу, с хёнами все в порядке», — с облегчением подумал Лайлак и уже собирался поискать выход, как вдруг…

— Лайлак!

Кто-то крикнул снизу. Это был Кымсан. Лайлак узнал его голос, даже не видя лица.

«Но… почему дядя здесь?»

— Прыгай!

Лайлак выглянул в окно и увидел Кымсана в толпе.

— Прыгай! Сейчас же!

Лайлак был на третьем этаже. Возможно, был другой выход, кроме окна. Но он, не раздумывая, вылез из окна и прыгнул вниз, в раскрытые объятия Кымсана. Он ни на секунду не усомнился. И, как учил его Кымсан, прижал голову к груди.

Прямо в объятия Кымсана.

Это была работа дилетанта. Информация, предоставленная Квон Сэу, была неточной. У разорившегося Чхве Сокду не было новых покровителей. Он действовал в одиночку, одержимый извращенной идеей мести, долго собирал информацию и ждал подходящего момента. Его целью был Лайлак.

Никто в этом мире толком не знал, кем был Лайлак, но все знали, что монстр Хван Кымсан оберегал его. Для всех Лайлак был тайным сыном Кымсана, его любовником или младшим братом.

Поэтому в самом центре города, где все принадлежало бандам, была создана крепость, охраняемая самыми опытными и преданными людьми Кымсана, а Лайлаку было запрещено выходить за ее пределы. Лайлак ни разу не нарушил обещание, данное Кымсану. И поэтому Чхве Сокду пришлось прибегнуть к последнему средству.

Воображение охранников было ограничено. Они могли представить только нападение с оружием, похищение или попытку силового захвата Лайлака. План Чхве Сокду с поджогом застал их врасплох.

Облив входную дверь на третьем этаже и весь коридор бензином, Чхве Сокду чиркнул зажигалкой. Он и так был уже полутрупом после того, как ему вырезали несколько органов за карточные долги. Прибежавшие на его крики владельцы магазинов увидели лишь пылающее тело Чхве Сокду и охваченный огнем третий этаж.

Пока взбешенные владельцы магазинов вызывали пожарных и пытались потушить огонь, в переулок въехал Кымсан, а Лайлак выглянул из окна.

*

Кымсан с рукой в гипсе сел рядом с кроватью Лайлака. Тот надышался дымом, и его состояние было хуже, чем можно было ожидать после падения с третьего этажа. Но Кымсан, проигнорировав слова врача, что кризис миновал, настоял на том, чтобы увидеть Лайлака, которого только что перевели из реанимации. Цвет лица Лайлака был обычным — бледная, мягкая кожа с легким румянцем на щеках.

Этот момент запечатлелся в памяти Кымсана, как замедленная съемка: лицо Лайлака, осветившееся, как цветок после дождя. Когда Кымсан увидел Лайлака в окне, объятом черным дымом, его сердце словно замерло. И лишь когда он поймал прыгнувшего Лайлака, сердце снова забилось. В тот миг Кымсана охватило глубокое облегчение и невероятное чувство удовлетворения. Лайлак прыгнул бы, даже если бы внизу была огненная пропасть.

Лайлак проснулся, как ни в чем не бывало. Привычно поднял длинные ресницы, нашел глазами Кымсана и улыбнулся.

— Дядя.

— Лайлак.

— Да?

— Ты понимаешь, где находишься?

Лайлак, наконец, заметил больничную одежду и гипс на руке Кымсана. Он попытался встать, но Кымсан жестом остановил его и легонько прижал к кровати.

— Ты ранен? Из-за меня? Насколько сильно? Тебе больно? Прости меня. Прости, дядя.

Лайлак, послушно лежа в кровати, засыпал Кымсана вопросами, и готов был вот-вот расплакаться.

— Лайлак, это ты чуть не погиб.

— Но… ты же меня спас.

Слезы, наконец, хлынули из покрасневших глаз.

— И ты же ранен.

— Всего лишь перелом. Прошло два дня, а тебя только что выписали из реанимации.

— А у меня ничего не болит.

Кымсан молча смотрел на плачущего Лайлака, не пытаясь его утешить или вытереть слезы.

— Если ты останешься со мной, такое будет случаться постоянно.

— …

— Через четыре года ты сможешь отсюда уйти. Я обеспечу тебя всем необходимым, чтобы ты мог жить нормальной жизнью, не связываясь с такими, как я.

— Я…

— Выслушай меня до конца.

Лайлак молча кивнул, услышав тихий, но твердый голос Кымсана.

— Если ты останешься со мной, Лайлак, ты уже никогда не сможешь уйти. Ты можешь всю жизнь прождать меня в месте, еще более тесном, чем этот переулок, и умереть. Ты можешь столкнуться с чем-то настолько ужасным, что тебе и не снилось. Ты можешь не выжить, как в этот раз. У меня никогда ничего не было. Мне ничего не было нужно. Поэтому я жил, не оглядываясь назад. Я не боялся наживать себе врагов. Но если я получу тебя…

Кымсан смотрел на заплаканное, распухшее лицо Лайлака, и его взгляд был мрачен.

— Я сам не знаю, на что я буду способен.

Кымсан сам расправился с дядей Лайлака, который заявился, чтобы продать племянника. Банда Доксы была уничтожена, а сутенеры бесследно исчезли. Все паразиты, что липли к маленькому Лайлаку, и те, кто похитил восемнадцатилетнего Лайлака, были стерты с лица земли.

— В следующий раз дело может кончиться не похищением или поджогом, Лайлак.

— Дя…дя.

— Да?

— Я… хочу пить.

Лайлак вытер слезы и, пытаясь сдержать рыдания, протянул руки. На этот раз Кымсан не стал его останавливать, взял за руки и обвил ими свою шею. Лайлак уткнулся лицом в шею Кымсана, и большие руки обняли его за спину.

Кымсан устроил Лайлака поудобнее, подложив под спину подушки, и принес полулитровую бутылку воды комнатной температуры. Он вставил трубочку, и Лайлак начал медленно пить, послушавшись тихого голоса Кымсана. Выпив всю бутылку, он немного успокоился и посмотрел на Кымсана.

— Ты глупый.

Это не была шутка или пустые слова. Лайлак говорил искренне.

— Благодаря тебе, дядя, у меня все есть. Ты спас меня от моего дяди, ты спас мое зрение, ты заботился обо мне, когда я болел, ты дал мне дом и братьев. Благодаря тебе у меня все это есть.

Без Кымсана у него бы ничего этого не было.

— Я же говорил, что отдам тебе все, что ты захочешь. Ты можешь забрать меня целиком. Но если ты не хочешь меня забирать, может, ты просто примешь меня? Не как то, что ты забрал, а как то, что я тебе отдаю. Я тоже хочу получить не только то, что ты мне даешь, но и тебя самого.

— Ты потеряешь все, что у тебя есть. Свою свободу, безопасность, нормальную жизнь. Я могу запереть тебя в комнате и буду этим доволен. Я буду рад этому, как тогда, когда ты без колебаний прыгнул ко мне.

— Я тоже был рад. Что ты позвал меня, не раздумывая. Что поймал меня, даже получив травму.

— …

— Мне грустно, что ты ранен, но я очень рад.

Новые слезы покатились по его щекам.

— Я тоже это чувствовал, дядя.

Кымсан молча смотрел на Лайлака, а затем взял в руки его заплаканное лицо. Лайлак прижался щекой к ладони Кымсана. Его влажные губы дрожали.

— Я никогда не нарушал твоих правил. Я хорошо спал, хорошо ел, ничего не делал, просто был здоров. Иногда, очень редко, я просыпался ночью и не мог уснуть, но тогда я много спал днем. Я никогда не выходил за пределы переулка. И… и…

Лайлак отчаянно пытался вспомнить, что еще хорошего он сделал, и слезы градом катились по его лицу. Больше ничего не приходило в голову. Нужно сказать еще что-то. Нужно, чтобы Кымсан знал, как он старался выполнять все его приказы.

— И когда я прыгал с третьего этажа… я прижал голову, как ты учил. И я никому, кроме тебя, не говорил, что выполню любое твое желание.

— …

— Дядя.

— …

— Дядя!

Лайлак отчаянно звал Кымсана, прижимаясь щекой к его влажной ладони и рыдая.

— Давай жить вместе. Не четыре года, а всю жизнь. До самой смерти.

Он продолжал тереться щекой о ладонь Кымсана, словно умоляя.

— Я буду хорошим. Я буду еще лучше. Я буду послушным. Я буду здоровым и всегда буду рядом.

Лайлак поднял ресницы, мокрые от слез, и посмотрел на Кымсана.

— Я люблю тебя, дядя.

— …

— Я очень сильно тебя люблю.

Кымсан, не выдержав, провел пальцами по слезам Лайлака.

— Даже если ты когда-нибудь пожалеешь, ничего уже нельзя будет изменить.

Слезы, текущие ручьем, намочили и руку Кымсана.

— Я даю тебе последний шанс передумать.

Лайлак покачал головой и улыбнулся сквозь слезы.

— Я люблю тебя, дядя.

Кымсан молча посмотрел на Лайлака, обнял его за шею и тихо прошептал:

— Хорошо.

Он нежно поцеловал влажные губы Лайлака и крепко прижал его к себе.

— Пусть будет так.

На всю жизнь, до самой смерти.

Получив согласие Кымсана, Лайлак всхлипнул и обнял его. Маленькие бледные руки крепко вцепились в широкую спину Кымсана. Невозможно было представить себе более нежную и трогательную картину.

Эпилог. День, когда ели самгёпсаль.

— Ой!

Хёнбэ вовремя зажал рот Донсу, который чуть не закричал, выходя через заднюю дверь. На его лице было написано крайнее недовольство.

— Что это такое, Хёнбэ? Мне кажется, или у меня глюки?

— Заткнись и заходи.

Хёнбэ втащил Донсу внутрь, не желая портить и без того странную атмосферу. Освободившись от хватки Хёнбэ, Донсу, наконец, понял, что произошло, и разинул рот.

— Это наш Лайлак только что украл поцелуй у нашего босса?

— У тебя не глюки, а полная потеря зрения?

— Значит, наш Лайлак…!

Донсу беззвучно закричал, осознав, что песни Лайлака о любви к боссу были не просто проявлением привязанности, а настоящим любовным признанием. Хёнбэ сделал вид, что не заметил этой бурной реакции, и продолжил заниматься своими делами. Собрав упавшие продукты, он вышел из закусочной не через заднюю, а через переднюю дверь.

Он предполагал, что Лайлак когда-нибудь выкинет что-нибудь подобное, но не ожидал, что это произойдет так скоро. Любовь и чихание не скроешь, — так говорил Хёнбэ, который, в отличие от своих недалеких приятелей, кое-что смыслил в любовных делах и давно заметил чувства Лайлака.

Большинство же считало, что это просто привязанность.

«Если об этом узнают Квонхо и Кванён, будет настоящий переполох».

Хёнбэ цокнул языком и вернулся в закусочную, держа под мышками по мешку риса.

Эпилог. Не каждый день.

Лайлак резко сел в кровати и огляделся. Поняв, что находится в незнакомой комнате, он хотел спрыгнуть с кровати, но замер.

— Дядя?

В комнату вошел Кымсан. Лайлак потерял дар речи, столкнувшись с ним в таком неожиданном месте.

— Хорошо спал?

— …

Кымсан усадил ошеломленного Лайлака обратно на кровать и сел на стул.

— Теперь ты будешь жить здесь.

— Что?

— Твои вещи из приюта я перенес в маленькую комнату, потом проверишь.

— …

— Тебе что, одежду не покупали?

— …

Лайлак не мог понять, что происходит, и не мог вымолвить ни слова.

Кымсан внимательно осмотрел Лайлака с головы до ног и достал телефон.

— Закажи ему одежду. Размер 90.

Среди вещей, привезенных из приюта, кроме школьной формы было всего два комплекта одежды. Не стоило удивляться, что Квонхо и Кванён, которые каждую неделю навещали Лайлака, не позаботились об этом. Это были пределы возможностей тех, кто всю жизнь провел в драках.

— Помнишь, что было вчера?

— …

— Лайлак.

Лайлак не отводил глаз от Кымсана и не мог произнести ни слова.

— Ты должен отвечать, когда тебя зовет дядя.

— …Да.

Кымсан погладил Лайлака по волосам и снова спросил:

— Что ты помнишь?

— …Я шел к автобусной остановке после школы.

Дальше он ничего не помнил.

Кымсан, который и так знал это, откинулся на спинку стула.

— Тебя похитили по дороге из школы. Из-за меня. И раз это случилось однажды, то может случиться и второй, и третий.

В процессе улаживания вопроса с оплатой больничных счетов Лайлака, который серьезно пострадал, после падения в бильярдном клубе, их отношения с Кымсаном были представлены в искаженном свете. Тайный ребенок, секс-игрушка. Ни один из этих вариантов не был благоприятным для Лайлака.

— Пока все не утихнет, ты поживешь здесь.

— Где это «здесь»?

— В «Золотом» доме.

— …

— Некоторое время это будет наш с тобой дом.

— …Мы будем жить вместе, дядя?

Кымсан посмотрел на просияшего Лайлака и невольно уточнил:

— Не каждый день.

— Все равно хорошо.

Судя по всему, Лайлак не помнил о похищении и был безмерно рад тому, что они будут жить вместе. Его лицо озарила улыбка.

— Я хочу здесь жить. Вместе с тобой, дядя.

Если бы не своевременное вмешательство Кымсана, прошлой ночью Лайлака могли убить или сделать с ним что-то ужасное. Кымсан молча наблюдал за Лайлаком, который лучезарно улыбался, совершенно не осознавая серьезность произошедшего, и нахмурился.

Мальчик стал еще красивее, чем когда лежал в больнице. Такая броская внешность часто приносит несчастья. Ребенку было бы сложно это понять, да и объяснять — себе дороже.

Не было необходимости объяснять ему все. Если бы Лайлак узнал о том, что с ним произошло и что могло произойти, он бы, конечно, стал осторожнее, но что он мог сделать? Это только травмировало бы его.

Лайлаку, который и так мало что знал об этом мире, не было смысла рассказывать такие вещи. Раз уж он решил взять его к себе, то достаточно будет просто присматривать за ним и быть немного внимательнее.

— Я буду тебя слушаться, дядя.

Кымсан смотрел на сияющего от счастья Лайлака. Он еще не знал, что будет навещать его в «Золотом» доме почти каждый день, пока на Лайлака не обратят внимание три брата Квон.

Эпилог. Сделайте это, пожалуйста.

В палате уже был гость.

Лайлак, принесший угощения, которые ему щедро оставили братья, распахнул дверь без стука и замер.

Женщина, стоявшая у окна напротив Кымсана, выглянула и помахала ему рукой.

— Привет.

— Здравствуйте, — Лайлак рефлекторно поклонился.

Женщина с улыбкой оглядела его.

— Какой красивый. У Хвана неплохой вкус.

— Хватит тратить мое время и уходи.

— Я тоже занята.

Женщина легко ответила, накинула пиджак и отошла от окна. Вблизи она оказалась высокой и стройной, с умным взглядом. Рядом с Кымсаном, который был очень высоким, это не было так заметно, но сейчас, стоя рядом с ней, Лайлак понял, насколько она высокая.

Лайлак, посмотрев на нее снизу вверх, немного подумал и улыбнулся.

— До свидания.

— Ага, до скорой встречи.

Не дожидаясь ответа, она прошла мимо, но тут же вернулась, вытащила из пакета с угощениями шоколадку и подмигнула Лайлаку.

— Пока-пока!

Лайлак проводил ее взглядом, думая, что ее улыбка кого-то ему напоминает.

— Уверен, что съешь все это до выписки?

Выписка была назначена через два дня. За две недели в больнице Лайлак полностью восстановился и чувствовал себя даже лучше, чем до травмы, но Кымсан решил подстроиться под дату его выписки.

— Квонхо сказал, что все отнесет домой.

Конечно, везти их будет Кванён. Сгоревший дом начали ремонтировать, и они решили поселиться в квартире, которая до этого пустовала.

— Ешь поменьше, если не хочешь снова к зубному.

Лайлак улыбнулся в ответ на ворчание Кымсана и подошел к нему. Как только он выложил все угощения на кровать, Кымсан обнял его. Переломы ребер и левой руки у Кымсана полностью зажили, и больничная одежда теперь смотрелась на нем странно.

— Ешь только это и это.

Лайлак кивнул и взял предложенные Кымсаном сосиски и шоколадное печенье. Он немного помедлил, а затем заговорил. В присутствии Кымсана Лайлак совершенно не умел скрывать свои чувства.

— Кто эта женщина?

— Квон Хэён.

— Квон Хэён?

— Моя сводная сестра.

— А…

Лайлак понял, что ошибся, и покраснел. Кымсан, державший его на коленях, догадался о его мыслях еще до того, как Лайлак покраснел.

— Знаешь Квон Сэу? Который принес клубнику.

— Да…

— У него есть еще два старших брата, и вместе с сестрой нас пятеро. Только у меня другой отец.

Лайлак кивнул, отложил сосиски и открыл пачку с шоколадным печеньем.

— Мой отец был третьесортным хулиганом, даже не бандитом. Он рано умер.

Предсказуемый конец. Типичная смерть мелкого хулигана — зарезали ночью по пьяни.

— А моя мать — из элитной семьи гангстеров, которая успешно легализовалась и стала председателем группы компаний.

— На кого ты похож, дядя? Мне говорили, что я копия мамы.

Лайлак дал Кымсану печенье, обмакнутое с обеих сторон в шоколад, и сам откусил кусочек. Его щека тут же округлилась. За всю свою жизнь Лайлак ни разу не спросил Кымсана о его родителях.

Лайлак был единственным, кто угощал Кымсана сладостями.

— Характер и внешность — все от матери.

— Мы с тобой похожи.

Лайлак рассмеялся и поцеловал Кымсана в левую руку, которая обнимала его. На ней была небольшая гипсовая повязка. Перелом заживал без операции, и шрама, как у Лайлака, не останется. К счастью.

— Знаешь, дядя, я подумал, что та женщина… что у вас с ней…

— Что у нас?

Кымсан видел, как покраснела шея Лайлака, хотя и так знал, что он хотел сказать.

— Та, к которой я должен ревновать.

Лайлак наконец откусил кусочек печенья. Его круглые уши тоже покраснели.

— И я немного успокоился. Даже очень. Глупо, правда?

Лайлак опустил голову, стыдясь того, что почувствовал облегчение, услышав о непростой семейной истории Кымсана. Тот посмотрел на его покрасневшую шею и наклонился, чтобы поцеловать ее. Он чувствовал исходящее от нее тепло.

— Так и должно быть.

Лайлак вздрогнул и осторожно посмотрел на Кымсана.

— Ты должен хотеть большего. Ведь это я тебе все дал.

Лайлак посмотрел на Кымсана снизу вверх. Его большие глаза, такие же красные, как и шея, будто светились румянцем.

— Конечно, дядя.

— Угу.

— Мы теперь встречаемся?

— …

Кымсан промолчал. Лайлак, испуганный его молчанием, но все же желающий получить ответ, посмотрел на него и, собравшись с духом, повторил:

— Мы встречаемся?

Кымсан не рассмеялся в ответ на этот нелепый вопрос. Вместо этого он обнял Лайлака за шею и прошептал ему на ухо:

— Ты и с теми, с кем не встречаешься, так делаешь?

Лайлак, глядя на Кымсана напряженным взглядом, улыбнулся, готовый вот-вот расплакаться, и покачал головой.

— Нет. Нет, дядя.

Только с тобой, дядя.

— Поэтому, пожалуйста, и ты тоже…

— Хорошо, — Кымсан кивнул и четко ответил, затем крепко обнял Лайлака и поцеловал его. Маленькое, мягкое тело Лайлака идеально поместилось в его больших и крепких объятиях.

Эпилог. Утешьте меня, пожалуйста.

Лайлак нерешительно топтался в прихожей, потом откинул голову назад и широко раскрыл глаза. Кымсан, бросив принесенные вещи где попало, подошел к нему. Квартира, в которой они решили жить вместе, была большой, просторной и удобной, но Лайлак чувствовал себя здесь неуютно, словно это был чужой дом. Поэтому, в отличие от Кымсана, он не стал разуваться и продолжал стоять в прихожей, не зная, куда себя деть. Внезапно его подняли на руки.

— Дядя?

— Тебе не нравится квартира?

— Нет, дело не в этом… — пробормотал Лайлак.

Кымсан снял с него обувь и зашагал вглубь квартиры. Он направился в ванную.

— Просто… немного непривычно.

Кымсан поставил Лайлака на пол в ванной и привычным движением начал раздевать его. Появилось бледное, мягкое тело, а затем — вдвое более крупное, загорелое, мускулистое тело Кымсана. Как обычно, они принимали душ вместе.

— Может, поищем другую квартиру?

— Нет. Мне хорошо везде, где есть ты, дядя.

— Значит, даже если мы окажемся на улице, ты не бросишь меня?

— Ты боишься, что я тебя брошу?

Кымсан намылил Лайлаку волосы и попросил закрыть глаза, легонько коснувшись его век. Лайлак послушно закрыл глаза и доверился Кымсану, подставляя голову под струи воды.

— Я тоже боюсь. Что ты меня бросишь.

Лайлак прижался к широкой груди Кымсана и поцеловал его.

— Но не очень сильно.

Кымсан смыл пену с себя и с Лайлака, взял полотенце и начал вытирать его.

— Потому что ты так не сделаешь.

Вытерев Лайлака и тщательно смазав его лосьоном, Кымсан посмотрел на него сверху вниз.

— Сегодня можешь плакать сколько хочешь.

— Что?

— Тебе нужно утешить дядю, который боится, что ты его бросишь.

— Как?

— Вот так.

С этими словами Кымсан поцеловал Лайлака и нежно поднял его на руки. Его язык проник в маленький рот, заполняя его до отказа. Настойчивый язык Кымсана терзал нёбо и зубы Лайлака, словно пытаясь проникнуть еще глубже.

— Ммм…

Кымсан крепко обнял задыхающегося Лайлака и продолжал ласкать его, добрался языком до самого горла.

— А-ах… ах… Дядя…

Лайлак цеплялся за Кымсана и тяжело дышал. Его лицо было мокрым от слез.

— Я не остановлюсь, даже если ты будешь плакать. Понял?

— Да…

Кымсан напрягся и протянул руку к ящику. Лайлак смотрел на его руку, достающую что-то незнакомое, и хотел что-то сказать. Он хотел сказать это до того, как потеряет голову.

— Все хорошо, дядя. Можешь заставлять меня плакать сколько хочешь. Я тебя утешу. Так что… не волнуйся.

Кымсан не мог отвести глаз от мягко улыбающегося Лайлака и стиснул зубы. Он чувствовал, как напрягаются мышцы и пульсирует кровь по всему телу. От этих слов у него встал. Нет, дело было не только в словах. Лайлак всем своим существом, телом и душой, тянулся к нему. Перед лицом этих чувств, которые никак нельзя было назвать незначительными, Кымсан едва сдерживался, чтобы не потерять контроль.

*

— А…

Лайлак наконец расплакался и закрыл лицо дрожащими руками.

— Дядя… Больно… Больно…

Половина члена Кымсана уже заполнила Лайлака, растягивая живот. Кымсан погладил его по мокрым волосам и поцеловал в покрасневший лоб, пытаясь успокоить.

— У тебя слишком большой…

Член Кымсана был намного толще и длиннее предплечья Лайлака. Сначала казалось, что он никак не сможет войти, но каким-то чудом отверстие растянулось, и большой, горячий член проник внутрь. Это было еще более странно и мучительно, чем когда ему вводили какое-то жидкое средство для подготовки.

— Хны… Уже все?

— Еще нет.

— А-а-а…

— Лайлак, расслабься. Если ты будешь напрягаться, будет только больнее.

Кымсан нахмурился, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг его члена, и медленно наклонился. От этого движения Лайлак снова почувствовал давление и непроизвольно обмочился. Тонкая струйка мочи еще не успела остановиться, как Кымсан, опершись руками по обе стороны от головы Лайлака, начал медленно, но сильно двигать бедрами.

— А-а-а!

Лайлак закричал и задрожал всем телом, словно задыхаясь. Новая струйка мочи потекла по его животу. Кымсан, воспользовавшись моментом, когда мышцы Лайлака немного расслабились, продолжил.

Кымсан полностью вошел в Лайлака, затем наполовину вышел и снова резко вошел.

— А-а-а! Дядя, дядя…! Дядя-я-я…

Лайлак вертел головой, хватаясь за руки Кымсана, то отталкивая, то прижимаясь к нему. Кымсан, стараясь быть как можно нежнее, продолжал двигаться. С каждым толчком живот Лайлака вздрагивал, то вздуваясь, то опадая, повторяя форму члена. Из его члена и раздувшихся яичек непрерывно текла смесь мочи и спермы.

Эрогенные зоны Лайлака не нужно было искать специально. Гигантский по сравнению с его телом член Кымсана безжалостно терзал его внутренности. Каждый толчок давил на простату и мочевой пузырь, вызывая непроизвольное выделение жидкости.

Не только Лайлак испытывал невероятное возбуждение. Его узкая дырочка сжимались вокруг члена Кымсана так сильно, что казалось, вот-вот раздавит его. Тепло и мягкость внутри Лайлака сводили Кымсана с ума.

Сцепив зубы, он старался двигаться медленнее и нежнее, боясь повредить Лайлака. Он едва сдерживал желание полностью отдаться страсти, видя, как Лайлак кричит и плачет от смеси боли и удовольствия.

Маленькое, теплое и мягкое тело Лайлака разрушало каменное спокойствие Кымсана. Домашнее животное? Кымсан усмехнулся, вспомнив свое высокомерное прошлое, и поднял плачущего Лайлака на руки. Он крепко обнял его, бьющегося в конвульсиях, и начал яростно двигать бедрами. Пока Лайлак не потерял сознание и не пришел в себя снова, Кымсан утолял свою жажду, насыщая изголодавшееся тело и душу.

Лайлак плакал так, словно из него вытекала вся жидкость, но не отталкивал Кымсана. Он всхлипывал, стонал от боли, слабо бил его по рукам, но не просил остановиться. Он испытывал какой-то экстаз от того, что, сливаясь с Кымсаном телами, он мог так остро чувствовать его чувства, словно ливень, и несколько раз терял сознание.

День сменился ночью, затем наступило утро. Лайлак чувствовал себя так, будто его изнутри вывернули наизнанку. Он старался не терять сознание, хотел полностью ощутить любовь Кымсана, которая была красноречивее любых слов. Он хотел как можно дольше чувствовать, что Кымсан любит его.

Лайлак впервые за долгое время увидел сон. Ему приснилась бабушка и родители, которых он знал только по фотографиям. Они мило беседовали, а когда Лайлак проснулся, рядом был Кымсан. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на него. Лайлак улыбнулся.

— Дядя…

Лайлак не помнил, что полдня бредил в жару, и прижался к тому, кто был причиной его состояния. Кымсан без тени вины обнял его и поцеловал в еще горячий лоб.

— Хочешь пить?

— Угу, — хрипло ответил Лайлак пересохшими губами.

Кымсан набрал в рот воды комнатной температуры и осторожно прижался губами к губам Лайлака, чтобы напоить его. Лайлак сделал пару глотков и без сил прижался головой к широкой груди Кымсана, часто дыша.

— Дядя.

— Мгм.

— Тогда…

— Мгм.

— Ты правда не бросил курить?

Лайлак моргнул тяжелыми веками, словно снова засыпая, и прижался головой к груди Кымсана, продолжая бормотать:

— Правда… так и было?

Его губы дрожали, словно он был очень расстроен тогда. Кымсан молча смотрел на него, затем поправил одеяло, укрыв Лайлака до шеи.

— Бросил.

— …Угу.

— Бросил ради тебя, Лайлак.

Лайлак, несмотря на боль и слабость, радостно улыбнулся и шевельнул потрескавшимися губами.

— Я так и знал… — пробормотал он, прижимаясь щекой к груди Кымсана. — Люблю тебя… очень сильно.

Признавшись в любви, он тут же уснул. Кымсан долго смотрел на крепко спящего Лайлака, затем поцеловал его в покрасневшую щеку и тихо прошептал:

— Я тоже.

Люблю тебя.

Лайлак не услышал этого признания. Он крепко спал в его объятиях Кымсана.

Вскоре и Кымсан погрузился в сон.

<Золотая сирень. Конец 1 тома>

Был яркий солнечный день. Май, предвестник лета. Кымсан проснулся и сел на кровати. Солнечный свет, льющийся из широкого окна, осветил его спину. На длинной мускулистой шее, широких плечах, выступающих лопатках и рельефной спине были видны следы когтей, словно маленький кот отчаянно цеплялся за него. Были и довольно глубокие царапины, но на широкой спине они не слишком бросались в глаза. Взгляд, скорее, притягивали более серьезные шрамы.

Кымсан нахмурился от яркого света, бьющего в глаза, и потер веки ладонью. Прогоняя остатки сна, он провел рукой по волосам и потянулся, выгибая спину. От этого движения его и без того крупное тело словно мгновенно увеличилось в размерах. Он напоминал огромного тигра, который, вдоволь наевшись и выспавшись, лениво потягивается.

Окончательно проснувшись, Кымсан посмотрел на человека рядом с собой. Измученный Лайлак лежал, уткнувшись лицом в подушку, которую он обнимал. Его глаза, должно быть, опухли. Щеки, обычно бледные и чистые, и веки покраснели и сильно распухли. Это были последствия бурно проведенной с Кымсаном ночи.

Кымсан поправил сползшее легкое летнее одеяло, укрыв Лайлака до плеч, и тихонько цыкнул. Тонкая шея и хрупкие плечи были покрыты следами от засосов и укусов. Под одеялом, скрывавшим маленькое, свернувшееся калачиком тело, наверняка было то же самое. Лайлак крепко спал.

Прошел год с тех пор, как они стали жить вместе. Лайлак все еще не мог справиться с размерами Кымсана и каждый раз после секса плакал от изнеможения.

Видя, как Лайлак лежит под ним, задыхаясь, словно вот-вот умрет, Кымсан не мог заставить себя продолжать. Тот единственный раз, когда он вошел в него полностью, был первым и последним. Рот, анус — все отверстия на теле Лайлака были такими маленькими и узкими, что даже половина члена или языка Кымсана причиняла ему боль. Удовлетворять свою похоть, пока Лайлак плачет от боли, было равносильно насилию. Именно поэтому после первой ночи Кымсан больше не пытался войти в него полностью.

Проблема была в самом Кымсане. Раньше он не был особо подвержен плотским желаниям, но с Лайлаком все было иначе. В тридцать два года он, сам того не ожидая, начал мастурбировать в душе от неудовлетворенного желания. Это казалось ему смешным.

— Ммм…

Лайлак, уснувший как убитый, даже не открыл глаз, когда его погрузили в ванну. Кымсан, глядя на бормочущего во сне Лайлака, быстро подрочил и кончил, издав громкий стон. Густая сперма, которая никак не хотела становиться жиже, даже после долгой ночи, брызнула на плоскую грудь Лайлака. Тот, не подозревая, что стал причиной его возбуждения, лежал в ванне, мурлыча, как котенок, и что-то бормоча.

Кончив, Кымсан посмотрел на Лайлака. Его взгляд скользил по телу, погруженному в чистую воду. Опухшее, но все еще красивое лицо, узкая грудь с тонкими линиями, впалый пупок, выделяющиеся бедра, стройные икры. Его тело было похоже на свежевыпавший снег. И на этом снегу были отчетливо видны следы, оставленные Кымсаном.

За год, проведенные во рту Кымсана, покусанные его зубами и облизанные его языком, розовые соски Лайлака немного набухли и теперь походили на спелые ягодки.

Подавив желание растереть свою сперму по коже Лайлака, Кымсан с недовольным видом сел в ванну. Он поднял Лайлака и усадил его к себе на бедра, прислонившись спиной к стенке ванны. Благодаря выталкивающей силе воды, тело Лайлака стало еще легче, и он естественным образом прислонился спиной к груди Кымсана.

Кымсан крепко обнял Лайлака за талию, словно боясь, что тот уплывет, как буй в море, и откинул голову на край ванны. Потолок в ванной, довольно высокий для многоквартирного дома, казался размытым из-за пара, который поднимался от горячей воды, наполнявшей комнату.

— Ммм… дядя…

Лайлак тихо застонал, словно видел сон. Или даже во сне он цеплялся за Кымсана и страдал от него. Его покрасневшие губы потерлись о грудь Кымсана. Они были горячими, словно в них собралось все тепло прошлой ночи, и оттуда вырывались прерывистые вздохи.

— Дядя…

Даже во время секса Лайлак постоянно звал Кымсана, словно чего-то боялся. Он изо всех сил сжимал руки, которые скользили по липкой жидкости, обнимая Кымсана за шею, и громко плакал. Кымсан отчетливо помнил эти всхлипывания и стоны, смешанные с детскими капризами Лайлака. Он взял его за маленький подбородок, повернул к себе лицо и поцеловал. Прерывистое дыхание Лайлака увлажнило губы Кымсана и проникло в его горло.

— Ммм… ммм…

От настойчивого поцелуя, которым Кымсан исследовал каждый уголок его рта, Лайлак наконец всхлипнул, и из его раскрытых губ потекла слюна. Рот Лайлака был слишком мал для языка Кымсана, и каждый раз во время таких глубоких, страстных поцелуев у него текла слюна. Кымсан слизал слюну с подбородка Лайлака, который стеснялся своей реакции.

Кымсан собирал капли слюны с подбородка Лайлака, глотал их или снова целовал его, раздвигая губы, чтобы успокоить.

И на этот раз Лайлак проснулся со слезами на глазах и дрожал всем телом. Он был совершенно измотан после бурной ночи.

Боль и удовольствие, грачащие друг с другом, физическая боль, пронизывающая все тело, когда Кымсан входил в него, многократные оргазмы — все это изматывало Лайлака и лишало его сил.

— Хны…

Лайлак всхлипнул, боясь, что снова почувствует возбуждение. Кымсан развернул его к себе и поцеловал в покрасневшие веки. Еще до того, как губы Кымсана коснулись его век, Лайлак обнял его за шею и слегка запрокинул голову. Когда Кымсан отстранился, Лайлак послушно открыл рот. Кымсан посмотрел на него своими карими глазами и улыбнулся.

— Хочешь еще?

— А…?

«Почему он вдруг об этом заговорил…?» — сонно подумал Лайлак.

Большая рука Кымсана легла на затылок Лайлака и мягко сжала его. Пальцы зарылись во вьющиеся волосы, массируя кожу головы и шею. Рука Кымсана была настолько большой, что голова Лайлака помещалась в ней целиком. Кымсан, словно владея Лайлаком безраздельно, одним лишь прикосновением заставлял его сосредоточиться только на себе. Он вел себя так, будто маленькое тело Лайлака и душа, заключенная в нем, принадлежали ему по праву.

— Ты ведь ещё не успокоился.

— …

Лайлак, который выглядел так, словно вот-вот снова уснет, вдруг вздрогнул. Пальцы Кымсана, гладившие его спину, скользнули вниз, к округлой линии ягодиц.

— Ах, хм…!

Лайлак ссутулился и уткнулся лбом в руку Кымсана.

— Ах, ммм…

Два пальца, намного толще и длиннее средних, проникли в покрасневшее, распухшее отверстие до самого основания. То самое отверстие, которое раньше с трудом вмещало один палец, теперь легко принимало два. И все же, по инерции, сфинктер сжимался, а чувствительные складочки плотно смыкались, словно раковина моллюска.

Однако слова Кымсана о том, что Лайлак не успокоился, были правдой. Как только пальцы начали двигаться внутри, сжавшиеся складочки раскрылись, и из них вытекла красная жидкость. Вместе с ней вытекала густыми каплями

невышедшая сперма

— А, дядя… Дя… хм…

Лайлак судорожно задышал, чувствуя, как пальцы двигаются внутри, касаясь распухших стенок. Его разгоряченные щеки терлись о руку Кымсана, а влажные волосы прилипали к коже. Точно так же, как плоть судорожно сжимались вокруг члена Кымсана каждый раз, когда он входил в него.

— Ммм… больно…

Лайлак заскулил и прижался к Кымсану. Тот обнял его и прижался губами к его уху.

— Только больно?

— Не только…

Лайлак, который, казалось, окончательно проснулся, посмотрел на Кымсана обиженным взглядом. Под этим взглядом, словно говорящим: «Ну, давай, говори, что хочешь сказать», Лайлак, немного помедлив, признался:

— А что, если он снова встанет?

— Пусть встаёт.

На равнодушный ответ Кымсана Лайлак стукнулся лбом о его грудь и поежился.

— Ай! Хм…

Пальцы Кымсана, крючкообразно двигаясь внутри, выскребли остатки спермы и выскользнули наружу. Лайлак невольно отстранил бедра, но Кымсан крепко обнял его за талию. Два пальца снова проникли в него на две фаланги. Кымсан раздвинул ягодицы Лайлака, и собранные им остатки спермы вытекли наружу. Лайлак поежился от странного ощущения, которое вызывала медленно стекающая по неровным стенкам прямой кишки жидкость. Он прижался к Кымсану.

— Дядя…

— Ты же все время жалуешься, что у тебя болит живот.

— Я… я сам могу…

— Кто тебе не дает?

— Не ты… я сам…

— Что, мне тебя еще и подмыть?

Лайлак резко замотал головой на равнодушный вопрос Кымсана.

— Н-не надо! Правда, правда!

Сказав это, он снова крепко обнял Кымсана за шею.

— Только это… только это сделайте…

Кымсан усмехнулся, поддерживая ладонью круглую ягодицу смущенного Лайлака. Как и опасался Лайлак, его член стоял. Он неловко выпятил зад, пытаясь скрыть это, но было уже поздно. Он думал, что если спрячет голову, то все будет хорошо.

На самом деле член Кымсана тоже встал, как только Лайлак начал ерзать, но Кымсан не хотел снова доводить его до обморока. Если бы Кымсан настоял на сексе, Лайлак, скорее всего, кивнул бы и прижался к нему, не понимая, что этим еще больше разжигает желание Кымсана. К счастью, у Кымсана были рассудок и самоконтроль.

Он понимал, что если даст волю своим желаниям, Лайлак может просто не выдержать. Он понимал, что если его огромный член войдет в Лайлака полностью, тот будет раздавлен, как цветок под ногами. Эти мысли подавляли его растущее желание.

Лайлак был слишком маленьким и хрупким для Кымсана. Он не мог полностью принять его член, а после ночи любви его отверстия не закрывались еще несколько дней. Он болел три дня и три ночи после каждого, даже самого невинного секса.

Так Кымсан оказался в странной ситуации, похожей на вынужденное воздержание.

*

В переулке, где располагались рестораны и бары, летняя терраса кафе днем была пугающе пуста. Атмосфера здесь сильно отличалась от вечерней, когда с наступлением сумерек зажигались огни и появлялись люди. Каждый день эта улица преображалась до неузнаваемости. И все же Лайлак любил это место.

Он не чувствовал себя здесь чужим. Скорее, наоборот, такая обстановка была для него привычной.

Но сегодня даже Лайлак был вялым, словно растаявший на полуденном солнце пломбир. Люди постепенно заполняли улицы, открывались магазины, а Лайлак все так же лежал, уткнувшись лицом в стол на террасе кафе. И не просто лежал, а крепко спал.

С полудня до трех часов дня — целых три часа — никто не пытался разбудить или перенести спящего Лайлака. Только владелец круглосуточного магазина, Чо Джэун, один из многочисленных «хёнов» Лайлака, работавший днем, заботливо присматривал за ним.

Каждые десять минут он выходил из магазина, проверял, нет ли у Лайлака температуры, трогая его лоб тыльной стороной ладони, раздвигал тент на террасе, чтобы защитить его от солнца, и оставлял на столе бутылку воды и пару сосисок, чтобы Лайлак мог поесть и попить, когда проснется.

Он заботился о Лайлаке до трех часов дня, пока не пришел другой продавец и не сменил его. К этому времени стол был завален едой.

— С которого часа он так спит? — спросил владелец прачечной Хван Чон Ук.

— С двенадцати, — ответил Джэун, потягиваясь и зевая. — Ни разу не проснулся.

— Может, он заболел?

— Температуры нет.

— А если он перегреется на солнце?

— Оставь его. Ему нравится спать на улице днем. Красавчик, сколько раз ему говорили, чтобы шел спать в помещение, а он не слушает.

— Даже если ему нравится, три часа подряд — это слишком, — нахмурился Чон Ук, все еще обеспокоенный словами Джэуна. — Вдруг у него что-то болит?

Лайлаку постоянно твердили, чтобы он сразу сообщал, если что-то случится, и он всегда бежал к ним с малейшей царапиной или температурой, поэтому беспокойство Чон Ука было напрасным.

— Он говорил, что не выспался, — сказал Джэун.

— Этот ребенок такой слабый, как ему можно верить… — пробормотал Чон Ук и тут же нахмурился еще сильнее. — Не выспался? Тот, кто спит как убитый? Ты уверен, что он не болен? Может, что-то случилось?

— Что могло случиться? Хённим же с ним, — ответил Джэун.

— Это да, хён не дал бы ему не спать. Странно…

— Что тут странного? Малыш все еще слаб.

Чон Ук и Джэун сидели на корточках у входа в прачечную и с беспокойством смотрели на спящего Лайлака. Вдруг позади них послышались шаги. Это был Чхве Ёнсон, владелец цветочного магазина.

— Вам бы их проблемы, засранцы.

Чон Ук и Джэун даже не обратили внимания на его ругательства. Ёнсон, единственный из троих, кто догадывался о странных отношениях между Кымсаном и Лайлаком, демонстративно цокнул языком, придвинул стул из цветочного магазина и сел. Его взгляд тоже был устремлен на Лайлака.

«Кажется, он еще похудел от недосыпа. Такой маленький, а с таким здоровяком… Да и член у хённима не маленький…» — думал он, хмурясь, но тут же отгонял эти мысли. «Не мог же хённим довести дело до конца с этим малышом. Наверное, он просто дал ему выспаться. Хотя, может, они действительно только спали. Мужики все одинаковые, но все же это хён. И Лайлак. Что же делать?»

Тревожные мысли все больше беспокоили Ёнсона. Он вздохнул и посмотрел на двух беззаботных мужчин. С одной стороны, он злился на Чон Ука и Джэуна, которые не заметили изменений в отношениях Кымсана и Лайлака. С другой — завидовал их безмятежности. «Как же хорошо жить, когда ты такой бесчувственный и тупой. Эти амебы думают, что достаточно просто любить Лайлака,» — думал он, ругая про себя Джэуна и Чон Ука, но не смея высказать это Кымсану. Ёнсон расправил нахмуренное брови и резко встал. Джэун и Чон Ук тут же последовали его примеру. С другой стороны улицы появился Кымсан. Его внушительная фигура казалась еще больше на фоне заходящего солнца.

— Хённим, — пробормотал Ёнсон, немного запинаясь.

Двое других мужчин, все еще не избавившиеся от бандитских замашек, тоже вскочили, чтобы поприветствовать Кымсана, но тот жестом остановил их. Было понятно, что он не хочет будить Лайлака, и остальные старались не шуметь.

Кымсан поднялся на террасу кафе. Он посмотрел на вспотевшее лицо Лайлака и протянул руки. Затем поднял Лайлака, как редьку из грядки, но тот даже не проснулся, а лишь сильнее прижался к Кымсану, обнимая его за шею, обвивая ногами за талию и утыкаясь лицом в плечо.

Кымсан легко поднял Лайлака одной рукой и вышел с террасы.

— С которого часа он здесь? — спросил Кымсан.

— С двенадцати, хён, — ответил Джэун, ловя на себе взгляды Чон Ука и Ёнсона. Он вдруг почувствовал себя бессердечным, оставив ребенка спать на солнцепеке целых три часа. «Может, стоило его разбудить? Но он так крепко спал…» — подумал он. Кымсан, прочитав мысли Джэуна, даже не стал его упрекать.

Все они, словно сговорившись, носились с Лайлаком, как с писаной торбой, хотя и не были ему родней. Вокруг него всегда было больше тех, кто баловал, чем тех, кто ругал. Кымсан был уверен, что только благодаря этому Лайлак вырос таким добрым.

Кымсан, бережно держа на руках Лайлака, который все еще крепко обнимал его, как коала, направился в сторону «Золотого» дома. Остальные владельцы магазинов, наблюдая за ним, думали о том же. «Вот поэтому он и спит где попало. Никакой осторожности. И во всем виноват хённим.»

— Этот негодяй… — Ёнсон, невольно выругавшись, тут же отвел взгляд. «Как я могу упрекать хёна? Мужчины же… не думают о последствиях. Куда идти, если что-то случится? К проктологу или к терапевту? Умеет ли этот ребенок… позаботиться о себе? Хён вряд ли будет этим заниматься. Может, нанять кого-нибудь, чтобы научил его? Нет, как можно доверять Лайлака кому попало! Лучше сводить его в больницу, пусть там ему проведут… разъяснительную беседу.» Ёнсон схватился за голову и тяжело вздохнул.

Он не мог не волноваться, вспоминая внушительные размеры мужского достоинства Кымсана, которыми восхищались даже бандиты из соседнего района. «Такой большой… а как же наш маленький Лайлак… Нет, как я могу упрекать хёна…» — размышлял он, пытаясь успокоиться. Его пальцы нервно теребили ветку, отрывая от нее листья.

*

Лайлак лежал на мягкой кровати. Несмотря на кажущуюся хрупкость, он был неприхотлив, как сирень, которая хорошо растет даже в тени и устойчива к холоду и загрязненному воздуху. Лайлак был точь-в-точь как его цветочный тезка.

— Ммм… — пробормотал он во сне, когда Кымсан осторожно снимал с него одежду слой за слоем. Его тело с едва пробивающимся пушком было полностью обнажено. Половой член, с которого уже спал отек, приобрел бледно-розовый оттенок. На пухлых ягодицах и бедрах виднелись синяки. Кымсан не делал ничего особенного, просто кожа Лайлака была слишком нежной для него.

Несмотря на легко появляющиеся синяки, Лайлак всегда без колебаний отдавался Кымсану. Он был беззащитен, словно не знал, что такое отказ или сопротивление. Его покорность была слепой, он был готов умереть по первому слову Кымсана.

Кымсан взял его за тонкие лодыжки и поднял ноги вверх, обнажив округлые ягодицы. Отек между ягодицами спал, и кожа приобрела свой обычный цвет. Опухшие складочки тоже почти вернулись к своей первоначальной форме, хотя все еще были немного припухшими и имели более насыщенный розовый оттенок.

— А… ммм… — простонал Лайлак, послушно изгибаясь под руками Кымсана, но не пытаясь вырваться, когда влажный палец проник внутрь, раздвигая складки. Как и ожидалось, там был заметный отек. Нежная кожа Лайлака была чувствительна и внутри, поэтому после каждого проникновения там появлялась припухлость.

Именно поэтому, хотя они занимались сексом раз, а то и два-три раза в месяц, Кымсан не всегда входил в него. Лайлак был настолько чувствителен, что приходил в экстаз от одних только ласк. Ему было достаточно просто сжать член в руке или почувствовать язык на яичках. И каждый раз он стонал, плакал и цеплялся за Кымсана.

Кымсан прижимал к себе извивающееся тело, и оно идеально ложилось в его объятия. Это ощущение близости иногда волновало его даже больше, чем сам секс. Дрожащее тело, отчаянно прижимающееся к нему, словно во всем мире для Лайлака существовал только он один, разжигало в Кымсане огонь.

Но Кымсан всегда сдерживал себя. Он знал, что может сломать Лайлака, если не будет осторожен. Вид Лайлака, зажмурившегося от боли, но не выпускающего его из объятий, дрожащего, но изо всех сил цепляющегося за него, гасил этот огонь, словно легкий дождь.

Этот маленький человек полностью контролировал Кымсана.

— Ммм… а… дядя… — простонал Лайлак, ворочаясь, все еще находясь в полусне. В такие моменты он всегда звал только Кымсана. И в сознании, и в забытьи он шептал только его имя. Для всех окружающих это было само собой разумеющимся. Они были друг для друга единственными. Неважно, понимали ли они сами природу своей связи. Для Лайлака Кымсан был всем миром, а для Кымсана Лайлак был единственной слабостью. Слабостью, которую он с готовностью принимал.

Теплые стенки, плотно обхватившие палец Кымсана, вдруг задрожали. Он осторожно двигал двумя длинными пальцами внутри, исследуя нежную, податливую плоть. С каждым движением бедра Лайлака вздрагивали, и Кымсан мягко целовал их, не прекращая своих действий. Мазь, которую он обильно нанес ранее, начала таять, смазывая складки вокруг ануса, ладонь и запястье Кымсана.

— Ах… — Лайлак выгнул спину, сжимая пальцы Кымсана внутри себя. Но тот проигнорировал это непроизвольное сопротивление и продолжил свои действия. Чувствительная плоть плотно обхватила его пальцы. Яички Лайлака напряглись.

Несмотря на явную реакцию Лайлака, Кымсан не забывал о своей цели и продолжал осторожно исследовать его внутренности. Он несколько раз ввел и вынул пальцы, убедившись, что мазь равномерно распределена, и только после этого освободил Лайлака.

За это время Лайлак успел кончить. Его член безвольно лежал на узком тазу, а на белом, мягком, как рисовый пирожок, животе растекалась сперма. Кымсан обвел взглядом область вокруг пупка, который обычно выпирал, когда в Лайлака входил даже наполовину, и вынул пальцы. Складки ануса, словно не желая с ними расставаться, сжались.

Кымсан убрал сперму с живота Лайлака, поправил ему рубашку и вытер свои руки. Затем он опустил взгляд и увидел, что его собственный член уже напрягся. Слегка нахмурившись, он не стал набрасываться на Лайлака, а вышел из комнаты. Из ванной послышался шум льющейся воды, иногда перемежающийся со стонами.

Щелчок.

Кымсан вышел из душа, но Лайлак все еще спал. Свет играл на мускулах его мокрого торса, пока он вытирал волосы полотенцем. Несмотря на то, что сейчас солнце садилось только после шести вечера, в комнате горел яркий свет, чтобы разбудить Лайлака, но это не помогало.

«Хённим, Лайлак ничего не ел», — обычно говорили ему подчиненные. Но Кымсан никогда не упрекал их за то, что они не покормили Лайлака. Все они знали, что для Лайлака сон важнее еды, а любовь важнее сна. Кымсан бросил полотенце в корзину для белья и налил воды из кулера в бумажный стаканчик.

Вся посуда в доме была либо небьющейся, либо вообще одноразовой. Лайлак часто ронял и разбивал стеклянные и керамические предметы, а тяжелую металлическую посуду выпускал из рук, поэтому Кымсан заменил все на более безопасные варианты.

Кымсан приподнял спящего Лайлака и поднес стаканчик к его губам. Большая часть воды вытекала, чем попадала в рот.

— Ммм…

Кымсан вытер воду с подбородка Лайлака ладонью, поставил стаканчик и взял другой предмет — упаковку сладкого соевого молока, которое так любил Лайлак. Он вставил трубочку и поднес ее ко рту Лайлака. Судя по тому, как тот жадно пил, он действительно был голоден. Кымсан поглаживал его по щеке, чтобы тот не заснул, пока не допьет все до конца.

Когда Лайлак допил молоко, Кымсан начал поглаживать его по спине, помогая пищеварению. Лайлак что-то пробормотал и прижался к Кымсану. От недосыпа он стал еще более ласковым, и сейчас, находясь в полудреме, он действовал исключительно на инстинктах.

Эта детская привязчивость проявлялась только с Кымсаном и его людьми, бывшими и нынешними бандитами.

Чем сильнее Лайлак кого-то любил, тем чаще он улыбался в его присутствии, но в то же время постоянно боялся сделать что-то не так. Он боялся вызвать хоть каплю недовольства, боялся быть отвергнутым. Кымсан не пытался развеять эти страхи. Он знал, что страх — это тоже эмоция, и полностью избавиться от него невозможно.

Близилось семь вечера. Кымсан решил не будить Лайлака и лег рядом с ним, прижимая к себе теплое тело и укрывая их обоих одеялом. Он смотрел на потолок, такой похожий, но в то же время совершенно другой, чем раньше.

Они вернулись в отремонтированную «Золотую сирень» меньше месяца назад. До этого целый год жили в квартире, пока восстанавливали сгоревшие здания. Кымсан не планировал возвращаться. Серое здание посреди шумной улицы, наполненной по ночам пьяными гуляками, казалось ему местом, от которого стоит держаться подальше. Но Лайлак не смог привыкнуть к квартире.

— Дядя…

В пентхаусе на высоком этаже Лайлак почти все время сидел у входной двери, ожидая Кымсана. Он никогда не выходил из квартиры один. В те дни, когда Кымсан был занят, Лайлак мог просидеть у двери несколько дней подряд.

Если Лайлака не было видно у входа, Кымсану приходилось обыскивать всю огромную квартиру. В ней было слишком много мест, где можно было спрятаться. На самом деле, Лайлак не прятался от Кымсана, просто у него была привычка засыпать где попало.

В итоге поиски Лайлака после работы стали для Кымсана обычным делом. Снимая пиджак и расстегивая галстук, он бродил по квартире, находя Лайлака спящим в самых неожиданных местах: в кухонной кладовой, в седьмой гостевой спальне, о существовании которой он даже не подозревал, на диване в библиотеке на втором этаже, в игровой комнате, под окном в коридоре, у подножия цветущего дерева в саду. Где бы Лайлак ни заснул, Кымсан всегда его находил.

Запертый в пентхаусе, а не на улицах Золотого квартала, Лайлак даже не осознавал своего заточения. Он не чувствовал ни скуки, ни одиночества, ни тоски по свободе, проводя дни в объятиях Кымсана. Его это действительно не тяготило. Кымсана тоже не беспокоило, что Лайлак целыми днями ждет его дома.

Он не чувствовал вины. Наоборот, ему было удобно, что Лайлак такой. Его безоговорочная преданность и постоянное ожидание удовлетворяли Кымсана, не требуя от него никаких усилий.

И все же он вернулся в «Золотой» дом из роскошного пентхауса из-за одной фразы.

— Я скучаю по хёнам…

Проснувшись, Лайлак произнес эти слова со слезами на глазах. Он хотел вернуться к своей прежней жизни, а не к той, которая у него появилась после пожара. Он хотел жить на земле, а не витать в облаках. Он хотел иногда стоять на собственных ногах, хотя и понимал, что всегда будет нуждаться в поддержке Кымсана.

Кымсан не мог ему отказать. Ведь неважно, где они живут, в пентхаусе или в «Золотом» доме, Лайлак все равно будет ждать его с нетерпением.

Восстановленный дом был почти такой же, как и раньше. Кроме обновленного фасада и интерьера, планировка и расположение комнат остались прежними.

— Без тебя, дядя, любое место для меня одинаково

Кымсан вспомнил это наивное признание и еще крепче прижал к себе теплое тело. Эти слова идеально отражали и его собственные чувства.

«Плюх-плюх»*

П/п: 퐁당퐁당 (pongdang pongdang) — это корейское слово, которое описывает звук чего-то маленького и легкого, падающего в воду.

Лайлак распахнул глаза и соскочил с кровати. Благодаря дополнительному дню отдыха он чувствовал себя намного лучше. Несмотря на то, что после секса с Кымсаном он обычно несколько дней чувствовал себя разбитым, ему все равно очень нравилось это. Ему нравилась сильная хватка Кымсана, который, несмотря на свою осторожность, никогда не отпускал его. Ему нравилась тяжесть его тела, которая иногда давила так сильно, что было трудно дышать. Лайлак не испытывал ни страха, ни дискомфорта. В этом он находил чувство безопасности.

— О?

Войдя в ванную, Лайлак заметил, что на нем только футболка. «Должно быть, дядя приходил», — подумал он. Кымсан был единственным, кто мог раздеть его и уложить спать в спальне на третьем этаже «Зотолого» дома. Лайлак обрадовался, что тепло и давление, которые он чувствовал ночью, не были сном, и с улыбкой взял зубную щетку. Внезапно он опустил голову. Между ног, под футболкой, по бедрам стекала какая-то жидкость.

— Что это?

Забыв про зубную пасту, Лайлак поднес щетку ко рту и потянулся рукой к жидкости. На пальцах остался липкий след. С недоумением он поднес палец к носу и принюхался.

— А…

Знакомый запах.

Мазь.

Лайлак наконец-то понял, что за жидкость течет по его бедрам, и плотно сжал губы, пытаясь сдержать улыбку, которая все равно отражалась в зеркале. Похоже, Кымсан ночью нанес ему мазь, чтобы ему не было больно.

Лайлак немного расстроился, что Кымсан ушел, не разбудив его, но эта забота тронула его гораздо больше. «На самом деле, мне не так уж и больно», — подумал он, улыбаясь, и наконец выдавил пасту на щетку. Над его головой словно заплясали ноты.

*

— Может, ему какое-нибудь тонизирующее средство дать? — пробормотал Сонджин, наблюдая за Лайлаком, который, просидев несколько дней дома, наконец-то выбрался в кафе, но теперь клевал носом за своим столиком, как больная курица.

— Даже не думай, чел. Забыл, что ли, как у него аллергия началась после того, как ты ему что-то подсунул? — ответил Чи Хун, прищурившись и отпивая молоко из трубочки. — Ну вот, я так и знал.

Лайлак наконец уткнулся лицом в стол, обхватив голову руками. Вокруг него высилась гора закусок, которые ему принесли владельцы магазинов. Похоже, он внезапно устал после того, как с четырёх утра бегал по делам. Его спина медленно поднималась и опускалась, пока он, наконец, не выронил из рук сосиску и бутылочку с йогуртом. Те покатились по столу.

Чонхён поднял сосиску и йогурт и, хмыкнув, зашел на террасу. Он сразу понял, почему сегодня владельцы магазинов так часто заходили в магазин. Увидев на столе гору угощений, значительную часть которых составляли товары из его магазина, Чонхён покачал головой и сел напротив Лайлака.

Переживать из-за чрезмерной заботы владельцев магазинов не имело смысла. Он привык. Но Чонхён никак не мог понять, почему Лайлак в последнее время выглядел таким изможденным. Он думал, что раз никаких новостей не было, значит, у него всё хорошо. Конечно, Лайлак по-прежнему был милым и с детской припухлостью, но меньше чем за месяц после возвращения в дом он сильно сдал. Чонхён даже подумал, что тот заболел, но тут же отмел эту мысль: владельцы магазинов, особенно «дядя», не оставили бы больного Лайлака без присмотра.

— Каждый раз поражаюсь, — среди угощений на столе был и жареный угорь — любимое блюдо Чонхёна. «Наверное, поэтому они сделали столы на террасе больше», — подумал он, довольно поерзав ногами. Вибрация от его движений передалась столу, и Лайлак, ворочавшийся во сне, медленно открыл глаза. Некоторое время он смотрел в одну точку, а потом перевел взгляд на Чонхёна. Тот неловко улыбнулся и убрал руку, которой махал перед его лицом.

— Не выспался?

— …Привет, хён.

— Привет.

Лайлак по привычке поздоровался с Чонхёном, хотя они уже виделись, потер глаза и сел прямо. Он широко зевнул, но это не помогло ему проснуться. Попытка потянуться тоже не увенчалась успехом — он лишь слегка дернул плечами. «Он и правда ведет себя как заболевший», — подумал Чонхён.

Этот ребенок не имел ни единого шанса выжить в этом жестоком мире самостоятельно. Лучше всего ему было оставаться под гиперопекой старших братьев, то есть владельцев магазинов Золотого квартала, которые вызывали дрожь одним своим видом. Чонхён сомневался, что Лайлак вообще сможет когда-нибудь жениться, но, похоже, владельцы магазинов и не собирались выдавать его замуж.

— …?

«Владельцы магазинов для него как семья, так что вряд ли кто-то захочет на нем жениться», — подумал Чонхён.

— Ты болеешь что ли? Всё время какой-то вялый.

— Нет, просто немного устал.

— Ты даже не притронулся к еде.

— Аппетита нет.

Закрытую коробку с жареным угрем наверняка принёс Хёнбэ, владелец ресторана. Он, конечно же, приготовил для Лайлака всё самое лучшее. «Хёнбэ отлично готовит», — подумал Чонхён, чувствуя, как у него самого разыгрался аппетит.

— Владельцы магазинов волнуются за тебя.

Лайлак улыбнулся, и его глаза слегка прищурились.

— Хён тоже волновался за меня?

— Что?

Ах, этот хитрый кролик. То ли он специально это делает, то ли нет, но он просто мастер очаровывать людей. Неудивительно, что владельцы магазинов от него без ума. Чонхён, как всегда, посетовал на это про себя и преувеличенно глубоко вздохнул. Лайлак рассмеялся, но тут же замолчал, услышав громкое урчание в животе Чонхёна. Он удивлённо распахнул глаза и снова рассмеялся.

— Хён, давай съедим это вместе.

— Владельцы магазинов принесли это для тебя.

— Я один всё это не съем. Да и хёны говорили, что вкусненьким нужно делиться.

Если бы владельцы магазинов действительно так говорили, Чонхён бы не отказался.

Немного подумав, он снял рюкзак и удобно устроился за столом. Его беспокоило то, что он постоянно чувствовал голод после работы в шесть утра. Торговля в магазине «Золотой» шла так хорошо, что почти не оставалось просроченных продуктов, которые он мог бы съесть, чтобы утолить голод. Конечно, денег на еду ему хватало с лихвой, да и иногда в других магазинах его угощали, но все, что оставалось, он тратил на учебники, а небольшие перекусы не могли удовлетворить аппетит взрослого парня.

— Может, это из-за того, что ты сменил обстановку?

— Я и раньше здесь жил.

— Но ты же жил в пентхаусе? Даже после одного месяца жизни там мне бы здесь не понравилось, не то что после года.

— Мне здесь больше нравится.

— Что?! Неужели ты сам попросил вернуться сюда? Правда? Зачем?

— Я соскучился по хёнам.

— Что?

— И по тебе тоже.

Чонхён опешил от этих слов, но тут же закрыл рот и продолжил жевать.

«Пустые слова, конечно», — подумал он. — «Какое милое личико, да ещё и говорит так мило». Чонхён довольно улыбался, орудуя палочками для еды, и взял у Лайлака рисовую булочку. Он открыл упаковку, с которой Лайлак безуспешно пытался справиться, и вернул ему булочку.

— Спасибо, хён.

— Не за что. Да я хоть сто раз могу это для тебя сделать.

Чонхён цокнул языком, глядя на Лайлака, который беззаботно смеялся над его бахвальством. «Отвечает он так, но наверняка у него есть какие-то проблемы», — подумал Чонхён. — «Как говорится, нечего сороке тягаться с журавлем, а гусенице есть хвою сосны». Он предположил, что «дядя» прогорел, пытаясь провернуть какое-то крупное дело, помимо своего бизнеса в переулке. Возможно, именно поэтому ему пришлось продать пентхаус и вернуться в этот обшарпанный район. «Интересно, сколько стоил трёхэтажный пентхаус в Каннамгу?», — подумал Чонхён. — «Если он смог продать его и восстановить торговый квартал, значит, у него были немалые деньги». Он пришёл к выводу, что бизнес «дяди» должен был быть довольно крупным.

Хван Кымсан.

В любом случае, уже само имя говорило о том, что он был незаурядной личностью.

Пока они болтали ни о чём, Чонхён почти полностью уничтожил гору еды, а Лайлак всё это время ковырялся в своей булочке. Никто из них этого не заметил. Лайлак привык уступать другим, а Чонхён был слишком невнимательным. Чонхён широко открыл рот, чтобы доесть остатки жареного угря, и замер.

«Ого. А когда он здесь появился?»

Пэ Сонджин, которого не было видно, когда Чонхён садился за стол, стоял, скрестив руки на груди, за окном кафе-кондитерской и наблюдал за ними. Обычно у него было добродушное выражение лица, но когда он был серьёзен, становилось страшно. «Нет, он не просто смотрит… он следит за нами», — понял Чонхён, опустил ложку и украдкой отвел взгляд. «Если я сейчас убегу, это будет слишком подозрительно», — лихорадочно соображал он. Чонхён кашлянул и попытался сменить тему разговора.

— У тебя всё ещё нет телефона?

— А?

Лайлак отложил недоеденную булочку, просиял и достал из кармана телефон.

— Ого. Я просто так спросил, а у тебя и правда есть? С каких пор ты его носишь? Почему ничего не говорил? Ладно, давай запишу твой номер. Нет, давай я свой запишу, дай сюда.

Лайлак послушно протянул ему телефон и смотрел, как Чонхён записывает свой номер. В телефоне Лайлака были только номера хёнов, учителей и дяди. Номеров ровесников, друзей, которые были бы старше его на год или два, не было. Были номера младших из детского дома, но их было немного.

— Что такое? Почему он такой пустой?

— Что?

— Никаких приложений. Ты что, в игры не играешь? Хотя, ты и не похож на того, кто играет. Да и всё равно проиграешь. А, у тебя даже Какао Тока нет?

На экране телефона Лайлака, помимо стандартных «Телефон», «Сообщения», «Галерея» и «Камера», не было ничего, даже самых популярных приложений. Судя по пустому рабочему столу, кто-то, будь то владелец телефона или кто-то из его окружения, постарался очистить его.

— У тебя что, обсессивно-компульсивное расстройство?

— Что? О чём ты?

Чонхён пристально посмотрел на озадаченного Лайлака. «Нет, у него точно нет никакого обсессивно-компульсивного расстройства», — подумал он. — «Он же может уснуть где угодно и поднять с земли что-нибудь и съесть». Именно поэтому Чонхён сначала принял его за бездомного.

— Просто у тебя рабочий стол пустой. Я подумал, что ты такой…

— Я редко пользуюсь телефоном.

— Тогда «дядя» настроил?

— Дядя смотрел, но и другие хёны тоже. Они говорили, что давно не видели новых телефонов, и записывали свои номера.

«Конечно, богатые владельцы магазинов давно не видели новых телефонов», — подумал Чонхён. Скорее всего, они хотели убедиться, что в телефоне нет ничего лишнего, заодно записывая свои номера. Зная, что Лайлак в старших классах вытворял такое, что у него отбирали телефон, Чонхён мог понять их чрезмерную реакцию. Он открыл список контактов и широко распахнул глаза.

— 331 контакт?

В телефоне Лайлака был сохранен 331 контакт. Чонхён не поверил своим глазам.

— Лайлак, у тебя что, 331 знакомый хён?

— Что? Ну, не совсем…

Многие хёны и дяди, которые встречали Лайлака, просили посмотреть его новый телефон и записывали свои номера. Лайлак помнил их лица и голоса, но он не считал их, поэтому узнал об этом только сейчас.

— То-то я подумал, что для нового телефона он слишком потертый, решил, ты его неаккуратно носишь...

Что? У каждого номера есть свое назначение?

— Ага.

Лицо Лайлака просияло, словно он наконец-то мог что-то объяснить.

— Если нажать на любой номер, можно позвонить хёнам или дяде.

— Ну да…

Чонхён ответил немного ошарашенно. Он чувствовал себя совершенно сбитым с толку. Конечно, это было удобно, если Лайлаку понадобится помощь, но, с другой стороны, это означало, что за ним следит 331 пара глаз. «Вряд ли это слежка», — подумал Чонхён, вспомнив «дядю» Хван Кымсана с длинным шрамом на лице, который, несмотря на свою устрашающую внешность, обладал довольно приятными чертами лица. Чонхён вздрогнул.

— Не знаю, что и думать, — пробормотал он и тихо спросил: — Лайлак, с тобой всё в порядке?

— Что?

Чонхён обеспокоенно посмотрел на Лайлака, который явно не понял вопроса, и кивнул. Да, владельцы магазинов действительно очень заботились о нём. Чонхён сам был свидетелем этого, когда подрабатывал в тот день на месте пожара. «Как можно было без колебаний прыгнуть вниз, когда тебе сказали? И как можно было так точно поймать его? Такое возможно только между родителями и детьми… хотя нет, даже между родителями и детьми это сложно. Я бы не смог прыгнуть, даже если бы мне сказал отец», — подумал Чонхён.

— Вокруг тебя одни наседки.

Чонхён, сам того не осознавая, уже принадлежал к этой категории «наседок». Он бросил взгляд на окно кафе. Пэ Сонджина нигде не было видно. «Пора делать ноги», — решил он.

— В общем, спасибо за еду. Увидимся завтра!

Чонхён схватил рюкзак, перепрыгнул через перила террасы и помахал рукой. Лайлак проводил взглядом удаляющуюся фигуру Чонхёна и снова сел.

«Если бы я так прыгнул, то точно бы что-нибудь сломал», — подумал он. — «Тогда хёны и дядя очень расстроились бы и отругали меня».

Лайлак оперся руками о сиденье стула и постучал носками кроссовок по полу террасы. Затем он поднял голову и убрал со стола. Лайлак взял леденец, который оставил Чонхён, и положил остальную еду в пакет.

«Надеюсь, сегодня я увижу дядю», — подумал он.

Лайлак очень любил проводить время с Кымсаном. Это включало в себя и секс, который был для него физически очень тяжелым, но это было одно из немногих занятий, во время которых он чувствовал, что Кымсан действительно принадлежит ему. Эти редкие встречи, всего два-три раза в месяц, были для Лайлака очень ценными, но он очень сожалел о том, что после каждой такой ночи он болел по три-четыре дня и терял столько времени. Ему хотелось проводить время с Кымсаном не во сне, а наяву. Лайлаку было достаточно просто находиться с ним в одном помещении и дышать одним воздухом, главное, чтобы он мог осознавать это и запомнить.

<Почему ты всё время плачешь?>

Лайлак знал, что Кымсан заботится о нём. После первого раза, когда они были вместе, Кымсан обнимал его целую неделю, пока Лайлак болел. Потом Лайлак больше не видел, чтобы Кымсан терял самообладание. Он нисколько не сомневался в том, что Кымсан дорожит им, но ему казалось, что тому не очень нравится спать с ним. «Вряд ли ему может быть приятно, когда я теряю сознание от любого прикосновения», — думал Лайлак.

И всё же Кымсан был очень нежен с ним. Каждый раз, когда Лайлак всхлипывал и плакал, Кымсан спрашивал, почему он плачет, осторожно убирал с его лица мокрые волосы и вытирал слёзы. Лайлаку нравились эти прикосновения, эта нежность, исходящая от Кымсана.

Владельцы магазинов, закончив работу, по очереди потрепали Лайлака по голове и поднялись на второй этаж «Золотого» дома.

Однажды Лайлак проснулся и неожиданно для себя выпалил то, что было у него на сердце. Он узнал новости от Нам Квонхо, одного из помощников Кымсана. Квонхо иногда приносил в пентхаус разные фрукты, когда Кымсан был занят, и рассказал Лайлаку, что владельцы магазинов снова будут жить в торговом квартале «Золотой».

Лайлак понимал, что не сможет вечно жить с ними в «Золотом», но, похоже, понимал это только головой. Он не должен был расстраиваться, но ему было грустно.

После пожара Лайлак почти не выходил из пентхауса и, естественно, отдалился от владельцев магазинов. Он был странно изолирован от них. Лайлак считал это само собой разумеющимся, но вдруг понял, что это не так, и почувствовал прилив обиды. Все хёны вернулись в «Золотой», кроме него. Дядя тоже, наверное, будет иногда наведываться туда по делам. Все, кроме него. От этой мысли у него защемило сердце.

— Дядя…

— Что такое? Не спится?

— Я соскучился по хёнам.

Кымсан никак не отреагировал на его ночную просьбу. Лайлак подумал, что Кымсан принял это за обычную детскую капризность и не обратил внимания. Он тут же пожалел о своих словах. «Мне ведь достаточно только дяди. Только дядя мне нужен. Я могу получать его любовь только потому, что пообещал быть с ним всегда», — корил себя Лайлак. С этими мыслями он уснул где-то в пентхаусе.

Кымсан вернулся с работы только после захода солнца и нашёл Лайлака спящим возле клумбы в саду. Вместо того чтобы будить его, он осторожно поднял Лайлака на руки. Лайлак сквозь сон узнал Кымсана и уткнулся лицом в его грудь, вдыхая знакомый запах.

Кымсан уложил Лайлака в мягкую постель и только через некоторое время лёг рядом с ним. Лайлак, который всё это время находился в полудрёме, прижался к Кымсану. От него пахло шампунем, тем же самым, которым пользовался Лайлак.

— Завтра переезжаем.

От слов Кымсана Лайлак мгновенно проснулся.

— Дядя…?

— Ты же сказал, что скучаешь по ним.

Кымсан взглянул на Лайлака, который смотрел на него снизу вверх, и, убирая с его лица соринку, добавил:

— Мне тоже надоели прятки.

Лайлак не понял, что он имел в виду, но это не имело значения. Он был счастлив уже от того, что вернётся в торговый квартал «Золотой» и снова будет жить с хёнами, как раньше. Но больше всего его радовало то, что Кымсан не проигнорировал его просьбу, а отнёсся к ней серьёзно. Не скрывая радости, Лайлак крепко обнял Кымсана. Вернее, это было больше похоже на то, что он прижался к нему, но ни один из них не обратил на это внимания.

— Спасибо, дядя. Я… я буду стараться ещё лучше.

Лайлак изо всех сил выражал свою благодарность за то, что Кымсан выполнил его просьбу, хотя и непонятно было, в чём именно он должен был стараться лучше. Кымсан обнял Лайлака, и это изменение было ему на руку. На третьем этаже дома «Золотой» Лайлак всегда был на виду, и Кымсан постоянно чувствовал его присутствие. Но в огромном пентхаусе всё было иначе. Лайлак был таким маленьким, что если бы он захотел спрятаться, найти его в этом лабиринте комнат было бы непросто.

Конечно, Лайлак никогда бы не стал прятаться от Кымсана. Кымсан беспокоился о том, что Лайлак, который мог пораниться даже в самых безопасных ситуациях, мог остаться один где-нибудь в углу. Он даже подумывал установить дополнительные камеры внутри дома.

Таким образом, решение Кымсана было продиктовано не только просьбой Лайлака. Несмотря на то, что Лайлак был слишком уж благодарен, Кымсан позволил ему радоваться.

Лайлак всегда истолковывал любые действия Кымсана в положительном ключе. Даже если бы весь мир осуждал Кымсана, Лайлак бы об этом не узнал, потому что смотрел только на него. И Кымсан не собирался открывать ему глаза на мир.

Сегодня Лайлак собирался в книжный магазин, который находился в 30 минутах ходьбы от дома. Он надел белую футболку, шорты и удобные кроссовки. Лайлак уже собирался выйти из дома, как вдруг остановился и достал телефон из небольшой сумки через плечо. В сумку, которую ему дал Кымсан, помещался только телефон и одна банковская карта на всякий случай.

— …

Лайлак смотрел на имя на экране телефона… Он всегда произносил это имя вслух, но видеть его написанным было как-то непривычно…

[Чонхён] казался ему каким-то незнакомым. Лайлак слегка поморщился и смущённо ответил на звонок.

— Алло…

- Лайлак! Ты где?

— Э-э… перед домом.

- Отлично! Извини, но не мог бы ты сделать мне одолжение?

Ещё до того, как Лайлак успел что-то сказать, из трубки донёсся почти отчаянный голос Чонхёна.

- Лайлак!

— Да, хён, слушаю.

- Правда? Чёрт! Спасибо тебе огромное, Лайлак! Я забыл свой планшет в магазине! А у меня скоро лекция, и я не могу за ним вернуться! Я забыл сделать резервную копию данных! И зачем я только уснул?!

Чонхён чуть не проспал лекцию, потому что заснул в комнате клуба, а тут ещё и планшет пропал. Он был в отчаянии. До лекции оставалось 5 минут, хотя он мог опоздать и на 10. Но магазин находился в 30 минутах езды, и он никак не успевал.

В итоге, Чонхён попросил Лайлака забрать планшет и привезти его в университет, пообещав оплатить такси. Лайлак посмотрел на время. Было без пяти десять. Нет, минута уже прошла, без четырех десять. Он всё ещё не мог ответить.

Отвезти планшет — не проблема, но ему нужно было убедиться, что ему можно туда поехать. Лайлак быстро заморгал, пытаясь вспомнить, где находится университет Сонмун. С тех пор, как он вернулся на «Золотой» дом, радиус его передвижений немного расширился. Входил ли в него университет Сонмун?

Глаза Лайлака заблестели. Он вспомнил!

Ему разрешалось гулять до входа в горы Нэдунсан, которые окружали город Сонмун полумесяцем, а университет Сонмун находился у подножия этих гор. Значит, ему туда можно. Прошло, наверное, не больше пяти секунд, но из трубки уже доносились задыхающиеся хрипы. Лайлак быстро ответил:

— Хён, куда мне идти?

- Университет Сонмун, факультет менеджмента! Я буду ждать у входа! Лайлак, ты точно придёшь?

— Да. Я сейчас заберу планшет и быстро приеду на такси.

- Спасибо, Лайлак! Ты моя единственная надежда!

Лайлак услышал радостные вопли Чонхёна и побежал в магазин. Лёгкие шаги эхом разносились по тихой утренней улице. Чо Джэун, услышав мелодию «К Элизе», выглянул из кладовой.

— Лайлак?

Все владельцы магазинов могли узнать Лайлака по одним только шагам, или даже по тому, как он открывает дверь.

— Да, хён! Это я!

— Ты же говорил, что идёшь гулять? Что у тебя в руках?

Джэун почувствовал, что Лайлак куда-то спешит, и вышел из кладовой. Он направился к кассе и столкнулся с Лайлаком, который как раз отходил от неё. Джэун заметил в его руках белый планшет.

— Чей это?

Учитывая, что никто никогда не покупал Лайлаку планшет, вопрос был вполне уместным.

— Хёна Чонхёна!

— И куда ты с ним собрался?

— В университет Сонмун! — крикнул Лайлак, выбегая из магазина.

Его ответ никак не вязался с тем, как быстро он убегал. Джэун не стал его догонять или останавливать, а просто смотрел ему вслед. По сути, он стал свидетелем того, как какой-то работник магазина использовал больного парня в качестве курьера.

Джэун нахмурился, осмотрелся и достал телефон. Вскоре после соединения он услышал спокойный голос:

— Хён Ёнхо. Это Джэун.

Ёнхо, который, как оказалось, был неподалёку, сразу же повесил трубку. Лайлак, который уже почти добежал до главной дороги, чтобы поймать такси, вдруг остановился. Его внимание привлекло такси, окрашенное в оранжевый цвет. Это было такси компании «Золотые перевозки», большинство сотрудников которой были бывшими бандитами. Джэун смотрел, как Лайлак без колебаний садится в машину, и машинально запомнил номер. Похоже, Ёнхо действительно был рядом, потому что за рулём такси сидел именно он.

— Лайлак.

— Дядя! — радостно воскликнул Лайлак, увидев знакомое лицо за опускающимся окном машины.

— Куда ты так спешишь?

— В университет Сонмун, — ответил Лайлак и, вспомнив о своей миссии, посмотрел на время.

— Если ты не на прогулку, садись. Подвезу.

— Правда?

Лайлак, который как раз собирался ловить такси, без лишних слов сел на переднее сиденье.

— А зачем тебе в университет Сонмун?

— Хён Чонхён попросил отвезти планшет.

— Кто такой этот Чонхён?

— Он работает в магазине.

— К главному входу университета?

— Нет, хён сказал, что будет ждать у факультета менеджмента.

Ёнхо, быстро собрав информацию о Чонхёне за пару фраз, умело повел машину. Он был не только хорошим водителем, но и умел выведывать информацию у наивных людей. Лайлак восхищался его мастерством, пока они ехали, и послушно отвечал на все вопросы.

Оранжевое такси добралось до факультета менеджмента за 10 минут. У входа было много студентов, но Ёнхо сразу узнал Чонхёна, которого никогда раньше не видел. Это был тот самый парень, который нервно переминался с ноги на ногу и постоянно смотрел на часы. Ёнхо специально заговорил с Лайлаком, чтобы привлечь его внимание.

— Не бегай.

— Спасибо, дядя! До свидания!

Лайлак кивнул, взял планшет и вышел из машины. Заметив Чонхёна, он было хотел побежать, но вспомнил слова Ёнхо и замедлил шаг. Оранжевое такси уже умчалось прочь. Лайлак как можно быстрее дошёл до Чонхёна.

— Лайлак! — Чонхён, увидев его, подбежал к нему. — Спасибо тебе огромное! У меня сегодня презентация группового проекта…! Если бы не ты…

Чонхён чуть ли не выхватил у него планшет и, без конца благодаря, посмотрел на часы.

— Лекция уже началась! Мне пора! Подожди меня где-нибудь поблизости полтора часа, я потом угощу тебя чем-нибудь вкусненьким! Договорились?

Не дожидаясь ответа Лайлака, Чонхён развернулся и побежал в здание факультета. Лайлак, оставшись один, медленно заморгал. Он не ожидал, что Чонхён так быстро исчезнет.

Лайлак посмотрел в сторону, куда убежал Чонхён, и почесал подбородок. Он собирался прогуляться и немного размяться. Но Чонхён выглядел таким отчаявшимся, что у Лайлака не было времени что-либо ответить. После возвращения в «Золотой» дом его утренняя рутина состояла в том, чтобы дойти до книжного магазина и обратно. Всё из-за его слабого здоровья. Но теперь, когда радиус его передвижений расширился, он мог планировать новые занятия.

Если он пойдёт домой пешком, то это займёт больше 30-40 минут. Он никогда не ходил так долго. Лайлак задумался и огляделся по сторонам. Он несколько раз встретился взглядом с незнакомыми людьми. «Наверное, заметно, что я не студент», — подумал он.

На самом деле люди смотрели на него, потому что он был красивым, но Лайлак этого не понимал и чувствовал себя неловко.

«Можно ли мне здесь находиться?»

Университет был таким большим, что, должно быть, здесь училось много студентов, и вряд ли они все знали друг друга в лицо. Эта мысль успокоила Лайлака, и он снова огляделся. Теперь на него смотрели гораздо меньше людей.

Тем не менее, чувствуя на себе взгляды, Лайлак хотел незаметно уйти, но побоялся потеряться, поэтому решил оставаться неподалёку от входа на факультет менеджмента. Справа от него шла красивая дорога, обрамлённая зелёными деревьями, которые блестели под ярким солнцем. Лайлак пошёл по этой дороге.

Он впервые был в университете Сонмун. Вернее, он вообще впервые был в университете. Лайлак был поражён. Университет был гораздо больше его школы, и здесь было намного чище и ухоженнее. Забыв о том, что он здесь чужой, Лайлак с любопытством разглядывал кампус.

Куда бы он ни шёл, он постоянно ловил на себе взгляды, но быстро к этому привык. Вернее, он не просто привык, а совсем об этом забыл. И дело было не только в том, что большой и зелёный кампус захватил все его чувства. До того, как он поселился в «Золотом» доме, до окончания школы, Лайлак постоянно сталкивался с подобными взглядами. Поэтому он быстро адаптировался, даже не осознавая этого.

Щёлк, щёлк.

Парень лет двадцати с рюкзаком фотографировал Лайлака издалека. Он сразу же отправлял фотографии куда-то, и они одна за другой появлялись в групповом чате. В чате, помимо Кымсана, состояли владельцы магазинов и несколько человек во главе с Ким Ёнхо.

Парень, выполнив свою задачу, вернулся через площадь к спортзалу. Будучи выпускником детского дома «Солнечный», он работал в «Золотых перевозках» и одновременно учился на факультете безопасности университета Сонмун. Ёнхо, посмотрев фотографии, отправленные Ли Чхольджу, завёл машину. Никто не обратил внимания на оранжевое такси, которое поехало в сторону главного входа, в противоположном направлении от того, куда пошёл Лайлак.

Лайлаку было тяжело провести полтора часа, исследуя кампус, учитывая его физическое состояние. Прогуляв около 30-40 минут, он устал и с трудом вернулся к факультету менеджмента. В мае уже было довольно жарко, и Лайлак весь покрылся испариной.

Он сел на невысокую клумбу, чтобы отдохнуть, но его глаза продолжали с любопытством изучать окружающий мир. На спортивной площадке с искусственным газоном студенты играли в футбол. Несмотря на жару, приближающуюся к 30 градусам, они бегали по полю, полные энергии. Даже сидя на месте, Лайлак чувствовал эту энергию.

Немного отдохнув в тени и остыв, Лайлак обернулся. Из здания, куда убежал Чонхён, высыпала толпа студентов. Заметив Чонхёна в окружении одногруппников, Лайлак спрыгнул с клумбы. Чонхён, видимо, искал его, потому что сразу же замахал ему рукой и подбежал. Его одногруппники начали перешёптываться:

— Кто это?

— Не наш студент, точно. Такого мы бы запомнили.

— Старшеклассник, что ли? Уже начался сезон экскурсий?

— Что? Почему Чонхён общается с таким? У них же совершенно разный уровень!

— Ого! Это же он! — один из парней, который пытался подкатить к Лайлаку в магазине и попал вместе с Чонхёном в неприятную ситуацию, узнал его. Все тут же посмотрели на Ли Чжанхуна.

— Ты его знаешь?

— Ну… вроде того…

«Можно ли сказать, что я его знаю? Можно ли вообще с ним разговаривать? Что он здесь делает? Говорили же, что он переехал после пожара в торговом центре! Неужели он пришёл с владельцем магазина?»

Ли Чжанхун ошарашенно огляделся по сторонам. К счастью, громилы нигде не было видно. Одногруппники, видя его странную реакцию, решили, что от него ничего не добиться, и пошли дальше.

— Эй, эй! Подождите! — Чжанхуна схватили за шею и потащили к Лайлаку. — Блин, я не хочу с ним говорить!

Хотя с их встречи в магазине прошёл уже год, Чжанхун до сих пор вспоминал её с содроганием. Он никогда не видел никого настолько красивого, как Лайлак, и никого настолько страшного, как владелец магазина. Громадная фигура и глубокий шрам на лице говорили о том, что этот человек из совершенно другого мира.

«Как Лайлак связался с таким типом…?» Чжанхун подумал о Кымсане, а затем о Лайлаке, и забеспокоился.

— Привет. Давно не виделись, — неловко поздоровался Чжанхун. Лайлак, оглядывая окруживших его студентов, узнал Чжанхуна и тоже поздоровался.

— Здравствуйте. Как ваши дела?

— Да нормально…

— Привет! Ты тоже его знаешь? Откуда? Вы же совсем разные. Родственники, что ли? — перебил его один из одногруппников.

Уён, уверенный, что они совсем не похожи, засыпал Лайлака вопросами.

— Ты такой красивый. Ты парень? Сколько тебе лет? В какой школе учишься? На какой факультет поступаешь? Пришёл на день открытых дверей?

— Вау, никогда не видел такой кожи. Ни одной поры. Как фарфоровая кукла.

— Ты модель? Айдол? Актёр? Или блогер? Я тебя раньше не видел, — сказал Минсок, который хорошо знал всех знаменитостей, и стал внимательно разглядывать Лайлака. Чонхён, видя знакомую реакцию своих одногруппников, невольно огляделся по сторонам. К счастью, это был не торговый центр «Золотой», и ему не нужно было бояться взгляда «того дяди» или других владельцев магазинов. Расслабившись, Чонхён гордо выпятил грудь.

— Эй, эй, не трогайте его! Кто вам разрешал? Он занят между прочим!

Студенты толкали друг друга, пытаясь дотронуться до Лайлака, пожать ему руку, потрогать его мягкие волосы. Не выдержав, Чонхён раскидал их, как паутину.

— Занят? Сколько ему лет? Он совершеннолетний? Смотрите, какой он нежный. Его девушка ровесница? Почему она не пришла?

Вокруг Лайлака столпилось шестеро студентов, включая Чжанхуна. Из них Лайлак знал только Чжанхуна. Четверо парней и две девушки. В их вопросах не было злобы, поэтому, несмотря на то, что его окружили незнакомцы, Лайлак не чувствовал ни страха, ни напряжения. Он понимал, что это друзья Чонхёна, и это его успокаивало.

— Мне двадцать два, — ответил Лайлак.

— Двадцать два? Серьёзно? Я думал, тебе максимум двадцать!

— Меня зовут Лайлак.

— Ого!

— Вау!

Каждый раз, когда он называл своё имя, люди реагировали одинаково.

— Красивое имя.

— У твоих родителей… своеобразный вкус…

Реакции были разными, но самая неприятная — как у Доксы.

— А в армии служил? Наверное, ещё нет? В двадцать два года скоро повестка придёт. Твоя девушка, наверное, расстроится…

Были и те, кто, как друзья Чонхёна, тут же меняли тему, понимая, что сморозили глупость.

— У меня освобождение. По состоянию здоровья…

— Ничего себе! Первый раз такое слышу. Счастливчик! Тебе так повезло!

— Да уж, ему повезло. Кого-то вроде него и в армию-то страшно отправлять. Родители, наверное, вздохнули с облегчением. И девушка тоже.

— У меня нет девушки.

— А? Но этот парень сказал, что ты занят…

— Со мной живёт… человек.

— Живёт… человек…?

— Да.

— Что? Ты живёшь с кем-то…?

— Вы, деревенщины! Прекратите! — вмешался Чивон, отвесив подзатыльники каждому из онемевших студентов, и вытолкнул вперёд Чонхёна.

— Эм… в каком универе ты учишься? Ты же не из нашем? С такой внешностью ты был бы знаменит. Я бы тебя точно знал.

— Точно! Я тебя тоже раньше не видел. Ты из соседнего универа? Хм… Кэвон? Чонмён? Санге?

Одногруппники, пытаясь исправить ситуацию, продолжали засыпать Лайлака вопросами, но его ответ всё испортил.

— Я… я не учусь, — ответил Лайлак с улыбкой, не обращая внимания на ошеломлённые лица студентов. — У меня не очень хорошо получалось учиться. И я болел, поэтому еле сдал экзамены.

— А, ну да…

— С такой внешностью тебе и учиться не нужно.

— Точно! Если бы ты ещё и хорошо учился, это было бы нечестно.

Лайлак с детства привык к комплиментам по поводу своей внешности, поэтому не смущался. Он знал, что его лицо — единственное, чем он может похвастаться. Но всё же ему казалось, что поднимать такой шум из-за этого не стоит. «Какие добрые люди», — подумал он. — «Со мной, незнакомым, так легко общаются и столько хвалят».

Лайлак решил, что их преувеличенные реакции — просто вежливость, и посмотрел на появившегося Чонхёна.

— Хён, я могу идти?

— Вот блин! Что? Идти? — возмутился Чонхён, обращаясь к одногруппникам, которые наконец-то его впустили в свой круг. — Пообедай с нами. Я же обещал тебя накормить!

— Мне пора. Донсу-хён сегодня обещал приготовить куксу.

— Что? Почему ты сразу не сказал, что у тебя планы?! Ты меня тут столько ждал!

— Хён был занят. Я хотел написать, но не стал отвлекать тебя на занятиях. И ещё… дяденька сказал, что в таких случаях нужно говорить лично.

— В каких случаях?

— Когда я не могу принять чьё-то предложение.

— Эх, что с тобой делать… — Чонхён вздохнул и покачал головой, словно глядя на неразумного ребёнка. Он знал, что Лайлак поверит «дяденьке», даже если тот скажет, что из фасоли можно сделать соевую пасту. — И ты полтора часа ждал на такой жаре? Почему не нашёл какое-нибудь прохладное место?

— Я гулял и не заметил, как пролетело время. У вас очень красивый университет, хён. Я не знал, что он такой большой.

— Ты что, первый раз в нашем университете?

— Да. Я видел его издалека много раз.

— Издалека? Откуда?

— Из больницы Сонмун. С седьмого этажа иногда видно университетские здания, когда хорошая погода.

— Из больницы Сонмун? — переспросил Чонхён.

— Седьмой этаж больницы Сонмун — это VIP-отделение, — заметил Там Юн.

Все тут же уставились на Лайлака.

Лайлак, действительно не разбирающийся в «вещах», не заметил, как они быстро осмотрели его одежду, обувь и сумку.

— Из-за его лица я ничего не заметил.

— Это всё брендовое?

— Футболка и джинсы из новой коллекции S.

— Кроссовки лимитированной серии.

Чонхён, опасаясь, что Лайлак услышит их шёпот, обнял его за плечи и повёл вперёд.

— Ты на такси приехал? Сколько заплатил? Я тебе сейчас переведу.

— Не нужно, хён. Меня другой дядя подвёз.

— Дядя?

— Да, он сегодня свободен.

Теперь это был не «хён», а «дядя». Чонхён подумал, что этот дядя наверняка тоже необычный человек. Вспоминая владельцев магазинов торгового центра «Золотой», которые совсем не выглядели как обычные люди, он содрогнулся. В его памяти всплыла встреча с «тем дядей».

— Тогда поезжай на такси обратно. Я оплачу.

— Не нужно. Я поеду на автобусе.

— От университета до остановки идти десять минут. Поезжай на такси. Мне будет неспокойно, если ты поедешь на автобусе.

— Всё в порядке… — Лайлак замялся, не сумев сразу отказаться от предложения Чонхёна. Тот, видя его реакцию, пристально посмотрел на него.

Один из студентов достал телефон и открыл приложение камеры, намереваясь сфотографировать Лайлака. Чжанхун в ужасе остановил Минсока.

— Эй, ты что, о правах человека не слышал? Зачем фотографировать без разрешения? Ты в каком веке живёшь?

— В веке соцсетей и самолюбования, — ответил Минсок, поднимая руку с телефоном, чтобы Чжанхун не смог его отобрать. — Я не тебя фотографирую, чего ты так разнервничался? Лайлак… Красивое имя, даже не кажется старомодным. Если я выложу его фото, у меня подписчиков будет куча!

— Так нельзя! Без разрешения…

— Я же не для чего-то плохого. И я спрошу разрешения, не волнуйся.

— Ты несёшь какую-то чушь! — Чивон опередил Чжанхуна. — Хочешь, чтобы на тебя в суд подали? — Он ударил Минсока по затылку и посмотрел на пустой экран телефона. — Может, попробуешь сделать всё по порядку, Чо Минсок? Сначала спроси у Лайлака разрешения, а потом фотографируй и выкладывай куда хочешь.

— Да что вы сегодня такие придирчивые? Думаете я первый раз так делаю? — проворчал Минсок.

— Я говорю это, чтобы ты не лишился не только денег, но и жизни, Чо Минсок, — серьёзно предупредил Чжанхун.

Минсок нахмурился, чувствуя себя неловко. Все смотрели на него как на злодея, и это раздражало, особенно учитывая, что раньше Чжанхун вёл себя ещё хуже.

— Эй, Ли Чжанхун! Ты в прошлом году пытался сфотографировать кого-то без разрешения, и чуть не лишился телефона из-за каких-то бандитов…

Минсок осёкся, встретившись взглядом с Чжанхуном. Тот посмотрел на него с укором и кивнул, как бы говоря: «Наконец-то до тебя дошло, тупица?». Минсок вспомнил, как год назад Чжанхун носился с идеей создания своего канала, а потом вдруг притих. Он говорил, что нашёл отличный контент, а потом резко изменился. Он показывал свой разбитый телефон и говорил, что какой-то парень спас ему жизнь. Он рассказывал о страшном «хёне», который его и наказал, и помог, и упоминал какого-то красивого парня. Минсок не помнил всех деталей, но две вещи запомнил точно: из-за этого страшного «хёна» Чжанхун отказался от идеи с каналом, и он говорил, что если тот красивый парень не использует свою внешность, то это пустая трата таланта. Минсок тогда не придал этому значения, но теперь, глядя на Лайлака, понял, что Чжанхун не преувеличивал. Лайлак действительно был красив, как цветок сирени. Его нельзя было назвать просто симпатичным или милым. Он был настолько красив, что притягивал взгляды, а его хрупкое телосложение только усиливало это впечатление. Он выглядел так, словно питался одной лишь росой.

Если красивый юноша, о котором говорил Чанхун, действительно был настолько прекрасен, чтобы стать отличным контентом, то и страшный «хён», от которого у Чжанхун подкосились ноги, тоже должен быть реальным. Да, Ли Чжанхун любил преувеличивать, но не врал. И в этот раз он говорил чистую правду. Этот страшный «хён» наверняка был бандитом. Минсок поспешно убрал телефон, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Он украдкой посмотрел на Лайлака, который разговаривал с Чонхёном в нескольких шагах от него. Они совсем не смотрелись вместе. «Как Чонхён познакомился с таким парнем?» — этот вопрос мучил всех, кроме Чжанхуна.

— Я хотел угостить тебя в хорошем ресторане рядом с университетом… — Чонхён с сожалением осмотрелся. — Может, выпьем кофе? А, ты же не пьёшь кофе. Тогда сок. Вон там делают отличный свежевыжатый сок. Давай выпьем его.

— Если я задержусь, то опоздаю.

— Блин, мне так неловко. Ты первый раз в нашем университете, я хотел показать тебе всё, накормить…

— В следующий раз, хён, — Лайлак мягко улыбнулся и покачал головой. Чонхён смотрел на него, словно ослеплённый. «Ему бы сейчас по университетскому городку гулять», — подумал он. — «Конечно, студенческая жизнь не такая радужная, как в фильмах, но всё же… Двадцать два года — самое время наслаждаться молодостью. Торговый комплекс «Золотой» слишком тесен и мрачен для него».

— Может, ты придёшь на фестиваль?

— Какой фестиваль?

— На следующей неделе у нас будет фестиваль «Лунный свет». Он довольно известный. Будет много интересных мероприятий. Так что приходи повеселиться. Я покажу тебе весь университет.

— Можно?

— А? — Чонхён на мгновение растерялся от неожиданного вопроса, но быстро моргнул, притворяясь спокойным.

— Разве туда не только студенты могут ходить?

— Что ты! Это как праздник для всего города. Когда приезжают известные певцы, то люди даже из-за границы прилетают. Так что приходи смело.

— Вау! — глаза Лайлака засияли. Он видел университетские фестивали только по телевизору и никогда не был на них.

— Я спрошу у… дяди, — сказал Лайлак.

— А, да, конечно, нужно спросить разрешения дяди, — рассеянно кивнул Чонхён. Он никак не мог понять, почему Лайлак так слушается «того дядю», хотя, кажется, догадывался. — А он сам придёт? — осторожно спросил Чонхён.

— Вряд ли. Дядя очень занят. В последнее время он почти каждый день работает допоздна. Я вижу его только перед сном. А когда просыпаюсь, он уже на работе.

Хотя Лайлак говорил как ни в чём не бывало, в его лёгкой улыбке чувствовалась грусть.

Чонхён сомневался, что «дядя» позволит Лайлаку посетить фестиваль. Университет во время фестиваля совсем не похож на обычный университет, и «дядя» это прекрасно понимал.

— Наверное, для такого человека, как твой… дядя, университетский фестиваль — это детская игра. Если он не разрешит, приходи один. Я позабочусь о тебе!

— Хорошо, хён, — Лайлак улыбнулся, и Чонхёну показалось, что он услышал звон колокольчиков. «Он может очаровать кого угодно, даже не стараясь», — подумал Чонхён.

— Уже уходишь?

— Да, я только хотел повидаться с Чонхёном. Мне пора.

— А я хотел взять твой номер!

— Ладно, пошли поедим! Я уже умираю с голоду! — Чонхён собрал шумную компанию и повёл их в сторону столовой. Обернувшись к Лайлаку, он прошептал: — Увидимся сегодня ночью.

Лайлак послушно кивнул. Чонхёну стало жаль его, одиноко стоящего посреди оживлённого кампуса. «Зря я его позвал? Может, он тоже хочет учиться в университете и жить, как все его сверстники? Может, я зря всколыхнул его душу?» — Чонхён отогнал эти мысли. «Ему нужно увидеть другой мир, помимо торгового комплекса «Золотой», — решил он. — «Если Лайлак попросит о помощи, я сделаю всё, что в моих силах», — твёрдо решил Чонхён.

Лайлак, не подозревая о его мыслях, смотрел вслед удаляющемуся Чонхёну. «Фестиваль… Интересно, там правда так весёло, как в сериалах?» — Лайлак никогда не участвовал в школьных фестивалях: он всегда болел или получал травмы. «Наверное, дядя разрешит мне пойти. Но сам он не пойдёт, он слишком занят. Хёны тоже заняты. Не буду им мешать. Чонхён обещал, что позаботится обо мне».

Задумавшись, Лайлак не заметил, как за ним увязалась машина. Он машинально посмотрел в сторону и увидел оранжевое такси, медленно едущее рядом. Стекло опустилось, и в окне показалось незнакомое лицо.

— О, дядя!

— Лайлак, куда идёшь?

— Домой.

— Садись, подвезу.

— Спасибо, — Лайлак, не отказавшись и на этот раз, запрыгнул на переднее сиденье. Появление таксистов, которые подвозили его, куда бы он ни шел, стало для него уже привычным делом.

«Клубящийся»*

П/п: 뭉게뭉게 (mungge mungge) - корейское слово, имитирующее визуальный образ чего-то мягкого, пушистого и клубящегося, как облака, дым или пар. Оно описывает нечто объемное, легкое и воздушное, что медленно поднимается или распространяется в воздухе.

Щелк — при звуке открывающейся двери Лайлак, не закончив мыться, выскочил из ванной и, увидев Кымсана, с радостным визгом бросился к нему.

— Дяденька!

Хотя они каждую ночь спали в одной постели, обнимаясь, виделись в бодром состоянии они довольно давно. Лайлак был несказанно рад этому и ничуть не скрывал своих чувств. Кымсан легко подхватил прыгнувшего на него Лайлака и крепко обхватил его мягкие ягодицы своими большими руками. При этом не забыл и пожурить:

— Так и простудиться недолго.

— Хорошо съездил?

Кымсан накинул халат на сияющего Лайлака, который, несмотря на упрёк, радостно приветствовал его, и слегка приподнял его подбородок. Только тогда Лайлак смог поудобнее обхватить руками шею Кымсана и прижаться лицом к его крепкой груди. Кымсан, словно этого было недостаточно, полностью укутал Лайлака в халат и, придерживая, направился в спальню.

— Почему ты сегодня так рано?

Вдоволь насладившись теплом и ароматом Кымсана, Лайлак наконец откинул голову и посмотрел на него снизу вверх.

— Ещё только семь часов. Ты ужинал?

Кымсан взял сухое полотенце и начал вытирать мокрые волосы Лайлака, который выскочил из ванной, не закончив ополаскиваться.

— Я ел с хёнами камджатхан. На обед была чанчи куксу. А ты, дядя? Что ты ел?

— Еду из компании.

— Ты говорил, что в вашей компании хорошо кормят. Вкусно было?

Кымсан усадил без умолку щебечущего Лайлака на тумбочку перед зеркалом и снял пиджак. Вытянутая рука Лайлака ловко развязала галстук на шее Кымсана. Казалось, совсем недавно он мучился, пытаясь справиться с этим, а теперь делал это довольно умело.

— Только сегодня рано вернулся? Уже закончил все свои дела? Завтра тоже придёшь в это время?

— Только сегодня. Пока нет. Завтра буду поздно.

Кратко ответив на каждый вопрос, Кымсан расстегнул пуговицы рубашки. Лайлак, глядя на открывшуюся перед ним широкую грудь Кымсана, покраснел и крепко обнял его за талию.

— Дяденька-а.

То ли от радости встречи, то ли от смущения, то ли от внезапно нахлынувшей нежности, а может, и от всего этого сразу, Лайлак прижался к Кымсану, который, в свою очередь, начал как следует вытирать ему волосы.

— Ты смыл всю пену?

— Да, как раз смывал, когда услышал, как открывается дверь.

— Кто тебе разрешал бегать с мокрыми ногами?

— Н-никто. Просто я так обрадовался…

— А если бы ты упал и что-нибудь себе сломал? Кто бы за тобой ухаживал?

— Ты, дяденька.

Кымсан отбросил промокшее полотенце и, взяв фен, включил его на слабую мощность.

— Ещё раз?

— …Хёны.

Кымсан высушил волосы Лайлака, который тут же приуныл и начал украдкой поглядывать на него, и развернул халат. На гладкой белой коже, лишенной каких-либо изъянов, от прохладного вечернего воздуха сразу же встали дыбом мелкие волоски. Кымсан открыл шкаф и достал пижаму. Пижамный комплект из мягкого хлопка с длинными рукавами и штанинами был отличным выбором для этого времени года с его резкими перепадами температур.

— Но я же не упал, дядя.

Кымсан слегка потрепал Лайлака по голове, словно хваля его за это, и помог ему надеть верхнюю часть пижамы.

— После того, как мы снова сюда переехали, я несколько раз ходил в книжный магазин Сонмун. И ни разу не поранился. А сегодня я даже до университета Сонмун добрался.

— До университета Сонмун?

Лайлак опустил поднятые для надевания пижамы руки, предоставляя Кымсану застегнуть пуговицы, и кивнул.

— Да, хён Чонхён… А! — вдруг воскликнул Лайлак, его глаза заблестели. — Можно мне пойти на фестиваль?

— Какой фестиваль?

— В университете Сонмун. Я думал, что посторонним нельзя, но хён Чонхён сказал, что можно.

— В университет Сонмун?

— Да, в университет, где учится хён Чонхён. Фестиваль будет со следующей среды по пятницу.

Кымсан, словно не слушая Лайлака, сам надел на него трусы и пижамные штаны, а затем снова обхватил его за ягодицы, поднял на руки и понёс.

Лайлак, послушно находясь у него на руках, продолжал без умолку болтать:

— Там будет много разных мероприятий, фудтраки, бары, а вечером приедут известные певцы и будут выступать.

— Хочешь пойти?

На равнодушный вопрос Лайлак быстро замотал головой.

— Нет, не то чтобы… Если ты не разрешишь, я не пойду. Не то чтобы я очень хочу… Одному, наверное, будет не так весело…

— То есть ты хочешь, чтобы я пошёл с тобой?

Лайлак широко распахнул глаза и закусил губу. Кымсан всего лишь спросил, а Лайлак уже размечтался. Пытаясь сдержать рвущуюся наружу улыбку, он спросил:

— У тебя есть время? Ты сможешь пойти со мной?

— Нет. Времени нет, — холодно ответил Кымсан с безразличным видом и опустил Лайлака на кровать. — Сходи один.

— Правда? — переспросил Лайлак, сидя на кровати и запрокинув голову. — Правда можно одному?

— Да.

Университет Сонмун находился в охраняемой зоне, так что опасности не представлял. На самом деле, весь город Сонмун был под контролем Кымсана, но ему не хотелось рисковать, оставляя Лайлака одного. По возможности в безопасности, в пределах досягаемости Кымсана — это было единственное условие, которое Кымсан поставил Лайлаку.

Лайлак, не зная или делая вид, что не знает об этом, молча смотрел на Кымсана, а затем серьёзно сказал:

— Я обязательно вернусь до сна.

— Во сколько?

— Что?

— До которого часа ты вернёшься?

— А…

Застигнутый врасплох неожиданным вопросом, Лайлак растерянно открыл рот и машинально ответил:

— До девяти.

Кымсан снял наполовину расстёгнутую рубашку. Его загорелый торс был покрыт бесчисленными шрамами разной глубины и давности. Лайлак, проснувшись в объятиях Кымсана, часто считал эти шрамы, пока не терял счёт. Кымсан, просыпаясь и обнимая ёрзающего в его объятиях Лайлака, иногда рассказывал ему хриплым голосом о происхождении своих шрамов.

Этот — от ножа, этот — от арматуры, этот — от самодельной пули. И так далее.

Большинство шрамов он не помнил, или даже не знал об их существовании, но о некоторых рассказывал, словно это были пустяки.

Каждый раз, когда это происходило, Лайлак осознавал, в каком мире жил и будет жить Кымсан. Хотя Кымсан отошёл от дел и теперь помогал с семейным бизнесом, Лайлак до сих пор не мог до конца понять его слова о том, что источник богатства и власти, нажитых бандитизмом и ростовщичеством, остаётся неизменным.

Лайлак чётко понимал лишь одно: находиться рядом с Кымсаном опасно. И чтобы быть рядом с ним, нужно отвергнуть другой мир. Для Лайлака это было слишком просто. Это был не отказ и не жертва, а естественный выбор. Лайлак мог жить без другого мира, но не мог прожить и мгновения без Кымсана.

— Я не опоздаю. Не поранюсь и не попаду в неприятности, — сказал Лайлак.

Он не мог понять, доволен ли Кымсан его ответом или ему вообще всё равно. Лайлак, глядя на него снизу вверх, снова крепко обнял его за талию.

— Дядя… — прошептал Лайлак, чувствуя, как его переполняют эмоции. Он знал, что Кымсан любит его больше всех на свете. — Я люблю тебя.

Кымсан расстегнул пряжку ремня, не испытывая ни малейшего желания гадать, в каком контексте Лайлак признался ему в любви. Лайлак говорил ему «я люблю тебя», просыпаясь посреди ночи, во время еды, просто сидя в задумчивости — он делал это постоянно, словно наверстывая упущенное. Лайлак отстранился от Кымсана, когда тот начал снимать штаны, и, не зная, куда деть глаза, уставился на свои ноги.

Несмотря на то, что они уже много раз занимались сексом, Лайлак все еще смущался, видя обнаженное тело Кымсана, его крупные мышцы, развитую грудь и бедра, которые были толще, чем его лицо. А внушительный, даже в невозбужденном состоянии, член Кымсана только усиливал это смущение. «Как такая огромная штука помещалась во мне? Почему боль и удовольствие всегда приходят одновременно, доводя меня до исступления?» Лайлак ни разу не видел полностью возбужденный член Кымсана, но был уверен, что в таком состоянии он будет толще его запястья, а может, даже и кулака.

— О чём ты думаешь, что у тебя так встал?

— А? А-а! — вздрогнул Лайлак от внезапного вопроса и попытался прикрыть выпуклость на своих штанах, но тут же замер.

Кымсан, уже стоявший перед ним в одних трусах, был так близко, что его член оказался прямо перед лицом Лайлака. Объем, угадывавшийся под тонкой тканью, был еще больше и внушительнее, чем Лайлак себе представлял. Он завороженно смотрел на него, часто моргая, а затем поднял взгляд на Кымсана.

— У тебя встал, дядя.

— Не может быть.

— Может. Он больше, чем обычно.

— Ты уверен, что он больше, чем обычно?

— Что?

— Не может такого быть?

— О…

— Если не хочешь ещё несколько дней проваляться в постели, то лучше забудь об этом.

— А…

Лайлаку потребовалось время, чтобы понять, что имеет в виду Кымсан. Он попытался ухватиться за его бедро, но его рука соскользнула с твёрдой, как камень, мышцы. И этого лёгкого прикосновения оказалось достаточно, чтобы член Кымсана увеличился ещё больше, грозя вот-вот прорвать тонкую ткань трусов. Лайлак представил, как из-под натянутой ткани выскочит тёмно-красная плоть, и почувствовал, как у него заныло внизу живота. Он покраснел и сжал бедра.

— А, дядя…

— Пока всё не заживёт, как ни проси, ничего не выйдет.

— Что?

— У тебя там еще все опухшее.

Прошла почти неделя с тех пор, как они занимались сексом, но у Лайлака всё ещё была небольшая отёчность. Он сам проверил это утром, но Кымсан каким-то образом уже знал об этом.

— Вы… вы сегодня снова мазали меня мазью?

Кымсан с недоумением посмотрел на Лайлака, который был тронут тем, что он несколько раз намазал ему мазью, после того, как сам же довёл его до такого состояния. Он ткнул Лайлака указательным пальцем в лоб, и тот безвольно откинулся назад, упав на мягкий матрас. Кымсан, даже не взглянув на него, направился в ванную.

Из-за закрывшейся двери послышался шум льющейся воды. Лайлак, слушая этот шум, закрыл лицо руками, а затем, свернувшись калачиком, начал кататься по кровати, пока не уткнулся разгорячённым лицом в мягкую подушку. Ему было так хорошо. Лайлаку очень нравился Кымсан, который всегда был так нежен с ним.

***

Наступил первый день фестиваля. Лайлак был взволнован и предвкушал свой первый в жизни фестиваль. Он даже задумался, можно ли ходить туда три дня подряд, и осторожно спросил об этом у Чонхёна, который работал.

Чонхён заявил, что Лайлак может не только посещать фестиваль все три дня, но и остаться ночевать в их скромной комнате клуба на все это время.

Лайлак, широко улыбаясь, поблагодарил Чонхёна, но сказал, что не может остаться на ночь. Следующими, у кого он попросил разрешения, были владельцы магазинов. Хотя Кымсан уже дал своё согласие, и спрашивать разрешения у них не было необходимости, Лайлак об этом даже не подумал. Для него хёны были теми людьми, у которых нужно было спрашивать разрешения, прежде чем куда-либо отправиться. Владельцы магазинов с радостью разрешили ему пойти на фестиваль.

Поскольку они были заняты открытием и закрытием магазинов, до университета Лайлака подвез один из таксистов-дядь, которым обычно было от тридцати пяти до сорока пяти лет. У каждого из них под одеждой имелось оружие — револьвер или нож. Кымсан нанял их не только для работы в «Зотолой» компании перевозок, но и для охраны Лайлака.

Он не знал всех этих подробностей и просто считал их хорошими хёнами и дядями, как и владельцев магазинов в «Золотом» торговом комплексе.

— Лайлак, когда будешь возвращаться домой, вызови кого-нибудь из нас, — сказал водитель.

— Хорошо, дядя. Спасибо, — Лайлак лучезарно улыбнулся и, поклонившись, закрыл дверь машины.

Он стоял на месте, пока оранжевое такси не скрылось из виду, а затем огляделся. Сегодня он вышел не у факультета менеджмента, а у главных ворот университета Сонмун. В прошлый раз он так торопился, что не успел осмотреться, а теперь хотел спокойно пройтись по территории университета, начиная с главного входа.

С Чонхёном, у которого, несмотря на фестиваль, были утренние занятия, они договорились встретиться в полдень у факультета менеджмента. Лайлак считал немного странно и одновременно впечатляюще, что Чонхён посещает лекции даже в день фестиваля. «На его месте я бы так хотел гулять, что не смог бы сосредоточиться на занятиях», — подумал Лайлак. Чонхён часто говорил, что он обычный, но Лайлак так не считал.

Учиться в университете и так тяжело, а он ещё и работал по ночам в магазине почти всю неделю, а два дня в неделю подрабатывал репетитором. Когда в магазине не было покупателей, Чонхён читал книги или занимался на планшете. Болтовня с Лайлаком была для него способом взбодриться. Чонхён говорил, что все обычные студенты так живут, но это не делало их менее замечательными.

В кампусе после десяти утра было тихо и в то же время оживлённо. Люди готовились к открытию киосков в одиннадцать и двенадцать часов, один за другим подъезжали фургоны с едой, а у входа красовались рекламные стенды различных компаний.

Сначала Лайлак подумал, что фестиваль не похож на фестиваль, потому что было мало людей, но, пройдя немного дальше, он увидел длинную очередь. Люди толпились у фотобудки для мгновенных снимков.

«Видимо, это сейчас в тренде,» — подумал Лайлак, подходя поближе, чтобы посмотреть, что там происходит.

Оказалось, что за сделанную фотографию давали купон, который можно было обменять на упаковку новой марки соджу.

Картонная упаковка соджу была меньше ладони Лайлака. Он поднял с земли мини-пакет, который, видимо, кто-то обронил. На упаковке был логотип «Солнце», и, судя по тому, что она была полная, её действительно кто-то потерял. Лайлак огляделся по сторонам в поисках владельца, но, никого не найдя, подошёл к киоску, где обменивали купоны.

— Вот… кажется, кто-то обронил, — сказал он.

— А, да! Спасибо… вам…

Мужчина, занятый раскладыванием товара, обернулся к Лайлаку и вдруг замолчал. Несмотря на жару, он был одет в костюм, а на шее у него висел бейдж. На нем было написано только «STAFF», без фотографии или какой-либо другой информации.

— Мне положить это сюда? — спросил Лайлак.

— …А, да. Положите туда.

Лайлак поставил упаковку с соджу на полку, где уже стояли такие же, и развернулся, чтобы уйти. Его аккуратно подстриженные чёрные волосы блестели на солнце, а длинная изящная шея казалась ещё белее. Мужчина, как заворожённый, смотрел вслед удаляющемуся Лайлаку, а затем, словно очнувшись, сказал:

— Хван, присмотри здесь немного. Мне нужно кое-куда отлучиться.

— Отлучиться? — Хван, который разбирал коробки с товаром, подошёл и взял у него планшет.

— Ты говорил, что пришёл сюда «охотиться». Неужели это правда? А я думал, ты просто ищешь предлог увильнуть от работы.

— Ну-ну! Не говори того, чего не знаешь о таком трудоголике, как я.

— И кто же это? Я что-то никого интересного не вижу, — сказал Хван, оглядываясь по сторонам, после того как проверил документы на экране планшета. Мужчина передал ему планшет, снял бейдж и повесил на шею свой рабочий пропуск, который вытащил из кармана вместе с ним.

— Присмотри здесь.

— Да, начальник Пак. Покажи мне потом фотографию.

— Посмотрим.

— Вот же жмот! — недовольно пробурчал Хван, когда начальник Пак вышел из киоска, но больше не обращал на него внимания. Сейчас для него было важнее разложить товар, пока не набежали любители выпить.

— Эй, студент!

Лайлак, пройдя мимо зоны брендов, как раз заходил в зону барахолки.

— Студент?

В зоне барахолки тоже шла активная подготовка. На прилавках и столах начали появляться товары, в основном изделия ручной работы.

— Студент!

Лайлак, внимательно рассматривавший вязаного плюшевого мишку, вздрогнул и обернулся.

— Ох… хм… студент…

Мужчина, положивший руку на плечо Лайлака, согнулся пополам, хватаясь за бок, и тяжело дышал.

— Сту…дент… Фух… фух… Ты меня… слышишь?

— Что? А…

Мужчина, который схватил совершенно незнакомого ему человека и теперь вёл себя так, словно это Лайлак был виноват, оказался тем самым человеком из киоска с соджу. Лайлак молча смотрел на него, заметив, что теперь у него на шее висит не бейдж, а рабочий пропуск, и сделал шаг назад.

Он отстранился, потому что незнакомец снова потянулся к нему.

— А, прости, прости. Извини. Я не хотел тебя напугать.

— …

Заметив испуг и настороженность в глазах Лайлака, мужчина смущённо рассмеялся и поднял руки, показывая, что у него ничего нет.

— Меня зовут Пак Юхо, — представился он и протянул Лайлаку визитку, словно говоря: «Я такой человек, так что не бойся меня».

Однако, посмотрев на визитку, а затем снова на мужчину, Лайлак не спешил расслабляться. Незнакомец, взрослый мужчина, внезапное прикосновение — всё это вызывало у него неприятные ассоциации. Видя недоверие в глазах Лайлака, мужчина понял свою ошибку и неловко улыбнулся.

— Извини, студент. Я не знал твоего имени, а ты не отзывался, как я ни звал, вот я и разволновался. Извини, что схватил тебя.

— …

— Мои руки уже начинают неметь. Не мог бы ты взять визитку?

Он говорил так, словно визитная карточка была доказательством того, что он не плохой и не опасный человек. Лицо мужчины, пытавшегося дружелюбно улыбнуться, было покрыто потом. В прогнозе погоды говорили, что сегодня снова будет жарко. «Наверное, офисным работникам приходится носить костюмы даже в такую жару», — подумал Лайлак.

— …

«У дяди тоже так?» — Лайлак уже много раз видел Кымсана в повседневной одежде и пижаме, но всё равно первым в его памяти всплывал образ Кымсана в безупречном костюме. В их первую и вторую встречу на Кымсане тоже был строгий чёрный костюм.

— Я… не студент, — сказал Лайлак.

— Что?

Пак Юхо переспросил, не расслышав, и извиняющимся жестом улыбнулся. Лайлак, больше озабоченный потом на лице Пак Юхо и его растрёпанными волосами, чем его улыбкой, принял визитку обеими руками.

— Я не студент, поэтому и не понял, что вы меня зовёте.

— А… — Пак Юхо с запозданием понял, что всё это время ошибался. — Так вы не студент?

— …

Хотя Лайлак действительно не был студентом, он не хотел вдаваться в подробности. Он до сих пор не мог успокоиться после того, как этот мужчина схватил его за плечо. В таких ситуациях Лайлак предпочитал побыстрее уйти.

Так его научили хёны и собственный опыт.

— Вы знаете «Тхэян групп»?

Лайлак посмотрел на визитку, а затем поднял голову. Мужчина, который, обливаясь потом, бежал за ним, вытер лицо платком и широко улыбнулся. Он явно пытался произвести хорошее впечатление, но Лайлак этого не заметил. Он просто хотел узнать, что ему нужно, и поскорее вернуть визитку, которую взял из-за минутной слабости.

— Я руководитель одной из дочерних компаний «Тхэян групп», — сказал мужчина.

— …

— «The Sun Entertainment». Слышал о такой? Знаешь актрису Ким Миджу? А Кан Сонука? А, ты не интересуешься актёрами? Тогда как насчёт айдолов? У нас есть группа «Pearl» и певец Юн Хон.

— …

— А… Ты совсем не интересуешься знаменитостями?

Пак Юхо немного растерялся, не ожидая такой реакции. Но потом он решил, что это даже к лучшему, и его лицо прояснилось. В этом проекте они делали ставку на чистый и невинный образ. То, что этот парень не знает имён известных даже в такой маленькой стране знаменитостей, могло означать, что он каким-то образом изолирован от внешнего мира.

Какова бы ни была причина и каким бы ни был способ этой изоляции, у таких людей была особая аура. Возможно, именно поэтому парень перед ним казался не просто красивым, а чем-то большим. И с такими людьми было легко иметь дело.

— Как тебя зовут?

— …

— Ты всё ещё злишься? Не принимаешь мои извинения?

Лайлак молча смотрел на Пак Юхо, который то обращался к нему на «вы», то на «ты», и покачал головой.

— Меня зовут Лайлак.

— Что?

— Лайлак.

— Пф-ха-ха!

Пак Юхо не смог сдержать смех.

— Извини, извини. Я не хотел смеяться.

Он снова хихикнул, а затем, прокашлявшись, попытался принять серьёзный вид.

— Необычное имя.

Лайлак не хотел обсуждать своё имя.

— Я могу идти?

— Что? Нет. Я ещё ничего не сказал. Раз ты не студент, может, выпьем кофе?

Лайлак молча смотрел на Пак Юхо, который теперь совсем перешёл на «ты», и протянул ему обратно визитку.

— Я не пью кофе.

— Ха, какой милый.

Пак Юхо сразу понял, что это ложь, снял пиджак и начал обмахиваться им. Рубашка с короткими рукавами была вся мокрая. Воротник рубашки без галстука был пропитан потом, и неприятно пах смесью пота и парфюма.

«От дяди всегда приятно пахнет», — подумал Лайлак. Кымсан никогда не выглядел неопрятно и не пах потом, даже в жару.

— Тогда сок. Или просто воду со льдом.

— Не хочу.

— Что?

— Ничего не хочу.

Его медленный, но чёткий ответ прозвучал неожиданно. Он оказался упрямее, чем казался. И это ещё больше понравилось Пак Юхо. Такие симпатичные и упрямые ребята хорошо продавались. Все знаменитости в его агентстве подняли свои гонорары благодаря подобному образу.

— Студент… то есть, Лайлак… Лайлак-сси, ты, кажется, меня неправильно понял. Я не какой-то подозрительный тип. Если сомневаешься, позвони по номеру на визитке. Или можешь проверить адрес. А, хочешь, покажу тебе статьи обо мне? Нет, нет. Лучше поищи Ким Миджу или Кан Сонука. Ты найдёшь сайт нашей компании, там есть вся информация обо мне.

— …

Но Лайлак продолжал молчать, не меняя своего решения. Пак Юхо посмотрел на него, раздумывая, что делать, и решил отступить.

— Ладно, ладно. Сегодня я уступаю. Но визитку не выбрасывай, хорошо? Никто не знает, как и когда могут измениться наши желания. Верно?

Для Лайлака, который никогда не менял своих решений, эти слова не имели смысла. Но юные и наивные дети, полные недоверия, часто меняли своё мнение после нескольких ласковых слов.

Они легко поддавались на добрые слова и терялись перед напористым поведением. По мнению Пак Юхо, Лайлак был именно таким. А он считал себя мастером в обращении с такими людьми.

— Тогда увидимся? — сказал он, улыбаясь и пытаясь вложить визитку в руку Лайлака. В этот момент он увидел что-то позади Лайлака и в ужасе закричал: — А-а-а! Ой!

Заметив несущийся на них велосипед, Пак Юхо отскочил в сторону, нелепо упав на землю. Лайлак инстинктивно протянул руку, но кто-то оказался быстрее. Это был велосипедист. Ловко объехав Лайлака, он резко затормозил, развернув велосипед.

Велосипедист, Ли Чхольджу, бросил быстрый взгляд на Лайлака, а затем посмотрел на валяющегося на земле Пак Юхо. Не слезая с велосипеда, он опустил одну ногу на землю, оказавшись между Лайлаком и Пак Юхо.

— Вы в порядке?

Пак Юхо, услышав этот вопрос от человека, который чуть не сбил его, нахмурился.

— А что, я выгляжу так, будто в порядке?

— Да, вполне.

— Что?!

Пак Юхо хотел было заорать и ткнуть в него пальцем, но остановился. Вокруг начали собираться люди, привлечённые шумом. Заметив это, Пак Юхо постарался взять себя в руки и поднялся на ноги, отряхивая пыль с одежды. Чхольджу, наблюдая за ним, вдруг нахмурился.

Резкий запах пота, смешанный с тяжёлым парфюмом, был невыносим. «Лайлак такой милый и добрый, но, похоже, у него ещё и крепкие нервы, — подумал Чхольджу. — Он не только пять минут смотрел в лицо этому вонючему мусору, но ещё и разговаривал с ним».

Чхольджу, который по приказу хёнов следил за Лайлаком уже несколько дней, был искренне впечатлён.

И в то же время он вздохнул. «Теперь понятно, почему хёны так трясутся над ним, — подумал он. — Есть за что». Он не мог не покачать головой, глядя, как Лайлак спокойно общается с этим никчёмным типом.

Он все больше удивлялся, узнавая, что директор несколько лет держал Лайлака рядом с собой.

Удивительно, что на Лайлаке не было ни капли грязи этого мира, и еще более удивительно, что этот грозный директор держал его рядом три года.

— Если вы где-то ушиблись, давайте я отвезу вас в больницу.

— Что? Мелкий засранец…

Пак Юхо, взбешённый наглой и безразличной манерой Чхольджу, хотел было устроить скандал, но передумал. Скандалить с этим юнцом — только позориться. К тому же, скандалы бывают разные. А Пак Юхо был особенно хорош в скандалах, которые устраиваются с помощью денег.

— Хм, пожалуй. Кажется, я что-то потянул при падении. Надо бы получить справку в больнице. И заодно вызвать полицию и страховую компанию.

— Делай, что хочешь.

Чхольджу лишь пожал плечами, глядя на Пак Юхо, который злобно стискивал зубы, и наконец слез с велосипеда.

— Ах ты, мелкий ублюдок!

Пак Юхо, опешив от того, что Чхольджу обращается к нему на «ты», выругался. Чхольджу проигнорировал его слова и оглядел землю. Благодаря своевременному вмешательству визитка, которую держал Лайлак, упала на землю.

Чхольджу наступил на неё кроссовком и растер, превратив в клочья. Затем он посмотрел на Пак Юхо.

— Идём. В больницу? Или сначала в полицию?

— Чёрт! Ладно, пошли, пошли!

Разозлённый провокацией Чхольджу, Пак Юхо пошёл вперёд. Чхольджу неспешно последовал за ним, ведя велосипед, и посмотрел в зеркало заднего вида на Лайлака.

Лайлак, который всё это время молча наблюдал за происходящим, опустил голову. Он посмотрел на визитку, которую Чхольджу растоптал на асфальте, затем наклонился и поднял её.

«Чёрт, надо было разорвать визитку, неважно, заметно это или нет, — подумал Чхольджу. — Если там осталась какая-то информация, мне конец».

Он нервно смотрел в зеркало заднего вида и вдруг усмехнулся. Лайлак выбросил поднятую визитку, точнее, то, что от неё осталось, в ближайшую урну.

«Всё-таки он странный чудак, — подумал Чхольджу. — Нет, парень».

Он поправил себя, хотя его никто не слышал, и остановился в подходящем месте.

— Эй, начальник.

— Что ты сказал, щенок?!

Как только они зашли в уединенный парк в безлюдной части кампуса, Пак Юхо, словно только этого и ждал, показал свое истинное лицо. По дороге он постоянно пытался задеть Чхольджу, но тот игнорируя оскорбления Пак Юхо, протянул ему визитку.

— Какого чёрта ты творишь?!

— Возьмите.

— Ха! Молокосос! Думаешь, я тебя боюсь?

— Бери, говорю. Если не хочешь, чтобы тебе башку разбили.

Пак Юхо, взбешённый такой дерзостью, сжал кулаки, но тут же остановился. В глазах Чхольджу он увидел насмешку. И только тогда заметил, что вокруг нет ни души. Его охватило неприятное чувство, и он невольно отступил назад. Смуглая кожа, прищуренные глаза, толстые губы с шрамом. Вылитый бандит. Из-за этого Чхольджу, который в толпе на празднике казался просто наглым юнцом, сейчас выглядел по-настоящему опасным.

— Ты что творишь, ублюдок?!

— Тьфу, все эти подонки одинаковые. Что с ними говорить. Тупые как пробки.

Чхольджу цокнул языком, сунул визитку в нагрудный карман Пак Юхо и предупредил:

— Если хочешь сдохнуть так, чтобы никто не нашёл, попробуй ещё раз пристать к тому парню.

— Что?..

— Прежде чем сдохнешь, хоть визитку проверь, куриный мозг.

Чхольджу, чьей целью было не убить, а запугать, злобно ухмыльнулся и спокойно вышел из парка. Пак Юхо, ошеломлённый, смотрел ему вслед, а затем поспешно достал визитку.

«Голден Бридж. Генеральный директор Хван Кымсан».

— Какого чёрта? Что за бандитская кличка? — пробормотал Пак Юхо, всё ещё напуганный Чхольджу, но стараясь казаться храбрым, и достал телефон. Хван Кымсан. Необычное имя казалось ему знакомым. Пока он набирал в поисковике «Голден Бридж, генеральный директор Хван Кымсан», следуя совету Чхольджу, его пальцы несколько раз промахнулись по клавишам.

«Голден Бридж. Дочерняя компания группы Тхэян. Хван Кымсан. Четвёртый сын владельца группы Тхэян».

Лицо Пак Юхо побелело, пока он читал появляющиеся статьи и информацию. Группа Тхэян была результатом успешного отмывания денег бандитами. Хван Кымсан был известен как человек, который «зачищал» следы в процессе слияния бандитских группировок и компаний на грани банкротства. Иначе говоря, он был ножом, которым семья Хван размахивала в тени, чтобы выйти на свет. В качестве награды за пролитую кровь Хван Кымсан получил свой район.

Пак Юхо, выходец из бандитской среды, который прошёл путь от сутенёрства до развлекательного бизнеса, тоже кое-что слышал об этом. Именно поэтому он прикрывался именем Тхэян, говоря о своей компании. Несмотря на то, что она стала респектабельной, упоминание группы Тхэян, когда-то кишевшей бандитами, добавляло веса в мире развлечений, где полно мелких бандитских группировок. Это позволяло ему завоевать доверие и привлечь инвестиции от глупцов.

Конечно, Пак Юхо, который выдавал свою компанию за дочернюю компанию Тхэян, ничего не знал и не интересовался «Голден Бридж», одной из многочисленных дочерних компаний группы. Поэтому он не узнал визитку и не понял, с кем имеет дело. С каждым поисковым запросом всплывало всё больше связей с группой Тхэян, и лицо Пак Юхо становилось всё белее.

Он вспомнил насмешливую ухмылку Чхольджу. Он был как простолюдин, размахивающий фальшивой родословной перед лицом дворянина. Более того, Пак Юхо даже не удосужился купить эту родословную, а просто присвоил имя группы Тхэян.

«Если хочешь сдохнуть так, чтобы никто не нашёл, попробуй ещё раз пристать к тому парню».

«К тому парню».

Лайлак.

Пак Юхо наконец понял смысл предупреждения, и его лицо стало землистого цвета.

Незаконнорожденный сын семьи Тхэян Групп. Топор для разделки быков, которым всемогущая компания Тхэян привыкла рубить курицу. Хван Кымсан, Хван Тхэян, настоящий мясник, режущий быков… «Чистильщик» Тхэян, известный своей жестокостью, лелеял и оберегал своего любовника. В определённых кругах это уже не было секретом.

Конечно, все думали, что это девушка, но ходили слухи, что это парень. Что это не проститутка, а обычный человек. Что это не просто игрушка для утех, а тайный ребенок.

«Тот парень».

Лайлак.

«Район, полученный в награду за работу мясника. Там он его прячет и лелеет», — гласила сплетня.

Пак Юхо мгновенно связал все слухи воедино и подскочил на месте.

— Блять, блять! Мне конец.

«Не может быть… Не может быть…»

Пак Юхо, не отрывая взгляда от визитки, поспешно схватил телефон.

— Хённим, ты случайно не знаешь Хван Кымсана?

- Щенок, ты что, совсем обнаглел звонить мне с утра пораньше?

— Хённим! Я спрашиваю, знаешь ли ты Хван Кымсана!

Пак Юхо крикнул на детектива О из столичного управления полиции Сеула, которому он постоянно давал взятки и называл «хённимом». Он нервно сглотнул. Обычно детектив О ругался на него, говоря, что он мелкий бандит, который не знает своего места, но сейчас он молчал. Чувствуя опасность в этом молчании, Пак Юхо огляделся по сторонам и ускорил шаг.

- Ты что, связался с Хван Кымсаном?

— Он правда «мясник» Тхэян?

- Ты что натворил, ублюдок?

— Я… Я связался с одним парнем… То есть, не связался, а хотел взять его в свою компанию…

- В Сонмуне?

— Да, да, хённим. В Сонмуне.

- Я же говорил тебе прекратить играть с актёрами. Кого ты тронул?

— Хённим? Что… Что случилось? Почему ты так говоришь?

- Хван Кымсан — безжалостный ублюдок, который не оставляет улик. Если не хочешь сдохнуть, беги оттуда.

— Чёрт, да кто он такой, этот сопляк?!

- Эй, знаешь, что этот Хван Кымсан, который ненавидит бандитские разборки, получил в качестве награды за свою резню?

— В нашем мире разве есть кто-то, кто этого не знает? Он получил целый район! Блять, и этот район — Сонмун. Разве Хван Кымсан не работает в Сеуле? Какого чёрта ему сдался Сонмун?!

- Идиот, какой район? Сеул, Сонмун… Хван Кымсан получил не район, а человека, понимаешь? Человека.

— …Что?

- Да. Этот сопляк… Чтобы вырастить его как обычного человека, он восемь лет танцевал с ножом и поглотил целый город.

— Он что, правда его сын?

- Эй, тупица!

— Хённим!

- Если не хочешь всплыть трупом в море у Инчхона, беги оттуда.

Детектив О, которому надоело повторять одно и то же, повесил трубку. Пак Юхо, который всё это время бежал через парк, выскочил на оживлённую улицу.

«Блять, блять! Неужели это правда Хван Кымсан? — думал он. — Впрочем, странно, что такой парень живёт нормальной жизнью». При такой внешности вокруг него наверняка постоянно крутились разные типы. Пак Юхо чувствовал что-то неладное в том, что Лайлак не работал в индустрии развлечений, где ценится внешность, и жил как обычный человек. Но он просто считал, что ему очень повезло… Но это была не удача, а скорее, наоборот другая сторона медали.

— О, господин Пак! Куда вы так спешите? Ребята скоро подойдут!

— Я что, на побегушках у тебя? Я проявил к тебе милосердие, а ты пытаешься меня обмануть?

— Что? Но ведь вы сами…

Пак Юхо прошёл мимо ошеломлённого сотрудника и запрыгнул в машину, припаркованную позади.

«Если не хочешь всплыть трупом в море у Инчхона, беги оттуда». Детектив О, хоть и был жадным до денег, никогда не врал. Пак Юхо выжал педаль газа и вылетел с парковки.

Чхольджу сидел на крыше культурного центра, откуда хорошо просматривалась бренд-зона, и смотрел, как Пак Юхо удирает. Он выложил в групповой чат фотографию, которую сделал ранее.

— Хённимы, это мелкая сошка, торговец алкоголем.

Как только он отправил фотографию с четко видным номером машины, число «12» рядом с сообщением начало быстро уменьшаться.

— Ок.

— Как называется его компания?

— Pearl Entertainment. Вот ссылка.

— Понял.

— Постарайся.

— Присмотри за парнем.

— Да, хённимы.

Отправив последнее сообщение, Чхольджу посмотрел вниз, за перила. Лайлак в белой футболке и темно-синих шортах шел из бренд-зоны в зону студенческих клубов. Казалось, что он такой маленький, что его не будет видно, но, как ни странно, он был хорошо заметен. Благодаря своей прямой белоснежной шее.

Лайлак. Чхольджу всегда думал, что это ужасно деревенское имя, и до сих пор так считал, но ему не приходило в голову более подходящего имени для него.

«Кто такой Лайлак?»

«Есть один такой. Ребенок, похожий на цветок».

«Ребенок?»

«Ну, не совсем ребенок. Просто я знаю его с детства, так что привык так говорить».

«Девушка?»

«Нет. Парень, но очень красивый. Как только увидишь его, сразу поймешь, почему его зовут Лайлак».

Чхольджу, который только слышал слухи о человеке, которого обожал директор и его люди, на самом деле не верил этим слухам. Он считал их просто приукрашенным дополнением к обычным героическим историям. Но он был удивлен, узнав, что этот человек действительно существует.

«Вау, неужели есть кто-то, к кому хёны относятся так хорошо?» — подумал он.

— Наверное, приятно, что твои старания с учебой окупились?

— Ну да.

Чхольджу равнодушно отреагировал на суету вокруг, наблюдая за Лайлаком. Внезапно кто-то шлепнул его по затылку.

— Дурак, ты еще ничего не понимаешь. Если справишься с этим делом, твоя дорога будет как автобан.*

П/п: Автобан — это метафора легкого и быстрого продвижения по карьерной лестнице

— Настолько?

Слова хёна «увидишь — всё поймешь» оказались правдой. Лайлак был очень красивым, цветочное имя ему очень шло, и те самые хёны были от него без ума. При этом у него не было скверного характера или каких-либо недостатков. Разве что чрезмерная красота — это проблема. Сам Лайлак, и внешне, и поведением, был похож на цветок.

Конечно, так думал не только Чхольджу. Он был в университете Сонмун всего два раза, но уже выгнал несколько человек, которые крутились вокруг Лайлака. И все они, как и тот парень из магазина, были отвратительными типами. После того, как Лайлак начал посещать университет Сонмун, наблюдение за ним естественным образом перешло к Чхольджу, студенту этого университета.

— Может, просто уволить его из магазина?

— Снова дать ему другую работу? Нет уж. Лайлак тогда вообще из дома не выйдет.

Чхольджу не поверил своим ушам. Устранение причины проблемы — это же основа основ, которой его учили в приюте «Тхэян».*

П/п: Солнечный.

— Разве не лучше сделать так, если это необходимо?

Хён, услышав его слова, рассмеялся и сказал, что он ничего не понимает. Хён был прав. Чхольджу действительно ничего не понимал. Он, возможно, и родился не в Сонмуне, но вырос в нем, и, как и другие воспитанники приютов, много чего слышал. Базовым знанием было то, какое положение занимает Хван Кымсан в Тхэян Груп, и что район Сонмуна принадлежит ему. Кроме того, часто ходили слухи о мальчике, которого хёны опекают.

Были слухи, что он племянник одного из хёнов, или тайный сын босса… Но больше всего внимания привлекали слухи о том, что этот мальчик — личная игрушка хёнов. Реакция на эти слухи делилась на три типа: кто-то не обращал на них внимания, кто-то говорил «всякое бывает», а кто-то злился, называя хёнов извращенцами.

Чхольджу был ближе к последним. Хёны и мальчик? Зачем им это? Он не злился, ему просто было смешно.

Но все его сомнения развеялись в тот день, когда он впервые увидел Лайлака. Он подумал, что с такой внешностью смог бы... За эту мысль Ёнхо-хён отвесил ему подзатыльник, но Лайлак действительно был таким красивым.

— Эй, ладно хёны, но зачем ты приплетаешь босса? Это уже слишком.

— Не приплетаю, а упоминаю. Тупица. Без поддержки, а ещё пытаешься подлизаться.

— Личная игрушка хёнов — это чушь собачья. Правда в том, что босс, наш директор, подобрал его и вырастил.

— Твоя личная версия — это не истина, придурок.

«Мальчик, которого опекают хёны». О личности Лайлака ходило много слухов, и они продолжают ходить до сих пор.

Чхольджу видел его всего два раза, но ему казалось, что все эти слухи — просто слухи. Лайлак не был похож на племянника или тайного сына хёнов, и уж тем более не был ничьей игрушкой. Это был какой-то больной бред.

У тех, кто продает свое тело или имеет большой сексуальный опыт, есть особая жизнерадостность или, наоборот, угрюмость. У Лайлака ничего подобного не было.

— Парень немного слабый и красивый.

Это были первые слова Ёнхо, когда он пригласил Чхольджу в групповой чат. Чхольджу очень нервничал, думая, что там может быть босс, но, к счастью, там были только хёны.

— Я говорю серьезно, так что слушай внимательно.

— Да, хённим.

— Он может пораниться или попасть в беду, если за ним не следить.

Слова Ёнхо о Лайлаке оказались правдой. Лайлак действительно часто оказывался в опасных ситуациях. Наблюдая за ним, Чхольджу начал понимать хёнов. Неважно, родственник он им или игрушка, хёны просто заботились о Лайлаке, потому что он был красивым и слабым.

И красота — это не только внешность. В групповом чате хёны постоянно присылали фотографии Лайлака.

Ко Чонхён. Похоже, он пришел искать Лайлака сразу после лекции. Кроме него, Лайлака окружила еще группа людей. Ко Чонхён, который был на три года младше Чхольджу, строил из себя старшего и пытался защитить Лайлака. Это выглядело нелепо. Лайлак, серьезно кивающий ему, был до смешного милым.

В первый день фестиваля Лайлак приехал рано утром и уехал около четырех часов дня. Появившееся откуда ни возьмись оранжевое такси забрало Лайлака и выехало за пределы университета Сонмун. Чхольджу проследил, как Лайлаком сел в машину, и спокойно закончил свой день.

«Клубы дыма»*

П/п: В оригинале 모락모락 «Морак морак» - это корейское звукоподражание, которое описывает поднимающийся пар или дым.

— Дядя, ты сегодня опять поздно? — тихо прошептал Лайлак, осторожно водя бритвой по лицу Кымсана.

Кымсан, сидя в ванной, наблюдал за напряженным лицом Лайлака, склонившегося над ним. Он слегка приподнял подбородок, и голова Лайлака, сидящего у него на бедрах, тоже немного откинулась назад. Снова послышался тихий звук бритвы.

— Дядя-я… — позвал Лайлак, прося ответа.

Кымсан повернул голову под другим углом и ответил:

— Да, поздно.

— Насколько?

— Будешь ждать?

— Нет, я в десять лягу спать.

— Тогда не нужно ждать.

— А на работу? — спросил Лайлак.

Кымсан повернул голову в другую сторону и посмотрел на Лайлака, который, не моргая, сосредоточенно продолжал брить его. Даже скульптор, работающий над шедевром, не был бы так серьёзен.

— Завтра ты тоже на работу поздно пойдёшь, как сегодня?

Поздний приход на работу для Кымсана означал 8 утра. Раньше он уходил из дома еще до 4 часов утра и возвращался только для того, чтобы помыться и переодеться.

— Что, хочешь, чтобы я с тобой поиграл?

— А?

Лайлак водил бритвой, и в тот момент, когда Кымсан нарочно заговорил, на его подбородке появился тонкий красный порез. Увидев проступающую кровь, Лайлак побледнел и отдернул руку.

— Ой, дядя, у тебя кровь!

— Много?

— Н-не знаю…

Для Лайлака дело было не в количестве крови. Он замер, осознав, что Кымсан поранился из-за него. Кымсан быстро поцеловал его побелевшие губы.

— Дядя…

— Все нормально, я сам закончу, — сказал Кымсан, даже не поморщившись, и лишь чмокнул Лайлака в губы. Затем, не меняя положения, поднял его на руки.

— Не больно?

— Нет.

— Должно быть больно…

— Тогда хотя бы помажь мазью.

Услышав тихий голос, Лайлак широко открыл глаза и, попросив поставить его на пол, встал на цыпочки. Кымсан осторожно опустил его на пол и, усмехнувшись, посмотрел в зеркало на убегающего Лайлака. Кымсан успешно сменил тему разговора и не сказал, что мазь лежит в шкафчике в ванной. Дело было не в том, что Лайлак был наивным и легко поддавался чужому влиянию. Просто Кымсан был мастером в том, чтобы сбить его с толку.

— Ой? Кровь остановилась.

— Я же говорил, что не больно.

— Все равно хочу помазать.

Кымсан, умывшись и закончив бриться, прислонился к раковине, как бы говоря: «Давай». Лайлак легонько коснулся его подбородка, прося поднять его, и Кымсан послушно подчинился. Вскоре по коже размазалась липкая мазь.

— Можно наклеить пластырь?

В руке Лайлака, на которого Кымсан посмотрел сверху вниз, был одноразовый пластырь. Пластырь, который Лайлак сам выбрал в магазине, был желтого цвета. Лайлак говорил, что когда он думает о дяде, ему приходит на ум желтый, а не золотой цвет. Желтый был его любимым цветом. Кымсан кивнул, разрешая наклеить пластырь. Лайлак, немного повеселев, подул на ранку, аккуратно приклеивая пластырь. Его движения были очень осторожными и аккуратными.

— Сегодня этот галстук.

Лайлака перенесли из ванной в спальню. Он протянул Кымсану галстук, который выбрал еще прошлым вечером. Кымсан подставил шею, и Лайлак завязал ему серый галстук на белой рубашке.

— Хорошего дня.

Лайлак, улыбаясь, посмотрел на Кымсана и слегка потянул его за край рубашки, прося наклониться. Кымсан выполнил его просьбу, и Лайлак легонько поцеловал его. В тот момент, когда Лайлак собирался опустить пятки на пол, его ноги оторвались от земли, а голова слегка откинулась назад. Горячий язык проник в его рот, и щеки Лайлака покраснели.

— Дядя…

Задыхаясь от неожиданно глубокого поцелуя, Лайлак почувствовал, как его ноги коснулись пола. Кымсан отпустил его спину и вытер слюну с его губ.

— Я приготовил еду, поешь.

Лайлак, все еще находясь под впечатлением от поцелуя, кивнул. Как только входная дверь закрылась, Лайлак, оставшись один, закрыл лицо руками и сел на корточки.

«Дядя никогда не делал этого перед работой».

Он долго сидел на корточках, пораженный, счастливый и взволнованный.

*

— Лайлак.

— Хён.

Лайлак, сидевший на скамейке и смотревший на оживленный кампус, улыбнулся и поприветствовал Чонхёна.

— Я думал, ты сегодня не придешь. Вчера было весело?

— Да. Жаль, что вчера не всё посмотрел.

— Держи.

Чонхён протянул Лайлаку мягкое мороженое и сел рядом с ним.

— У нас в университете довольно интересный фестиваль. Много вкусной еды.

— Я не видел грузовик с мороженым. Где он был?

— А, это не продавали. Нужно было бросать дротики и лопать воздушные шары, тогда давали бесплатно. Но шары такие большие, что промахнуться невозможно.

— Вчера давали бутылку соджу, если сделать моментальное фото.

— Да, я видел, ты много фотографировался. Кстати, сколько раз?

— Десять.

— Полученное соджу ты подарил владельцам магазинов?

— А?

Чонхён, откусив большой кусок мороженого, уверенно ответил на удивленный взгляд Лайлака:

— Ну, очевидно же, если парень с аллергией на алкоголь ходит с кучей соджу.

— А.

— И еще, владельцы магазинов всем хвастались, что получили это от тебя.

— Соджу?

— Нет, фотографии, которые ты им дал.

Чонхён, рассказав о хвастовстве владельцев магазинов, замолчал, увидев, как Лайлак тихонько смеется.

«Ха, неужели они ему так нравятся? Все такие важные, да еще и все с темным прошлым…»

Чонхён, причмокивая, с хрустом съел мороженое вместе с вафлей и посмотрел на освещенный кампус.

Солнце село, и кампус освещали расставленные повсюду фонари.

— Ты не думал о поступлении в университет?

— Я не очень хорошо учусь.

— Почему? Попробуй. Думаю, владельцы магазинов продолжат тебя поддерживать.

— Не очень хочется учиться.

— Да уж, меня тоже от учебы тошнит.

Чонхён, закинув в рот оставшийся кусок вафли, энергично кивнул.

— Но разве тебе не хотелось бы попробовать студенческую жизнь? Конечно, это не та радость и романтика, что показывают по телевизору, а бессонные ночи за выполнением заданий и ужасная групповая работа, но все равно, получить какой-то опыт не помешает.

Лайлак послушно кивнул на этот небрежный совет, и мороженое растаяло у него на губах.

— Да и не обязательно университет.

Лайлак посмотрел на Чонхёна, который добавил это, будто оправдываясь. В его взгляде читалась лишь кротость. Ни раздражения, ни недовольства по поводу вмешательства в его дела. Только принятие совета Чонхёна без каких-либо искажений.

Внезапно Чонхён тоже задумался. Хорошо ли выпускать такого парня в мир под предлогом получения опыта или же лучше спрятать его, как это делают владельцы магазинов? Решить, что лучше, было трудно.

Но, раз уж он сунул свой нос не в свое дело, Чонхён решил сказать то, что давно хотел.

— Тебе не скучно все время находиться в торговом комплексе?

— Нет. Наоборот, жаль, что время так быстро летит.

— Время действительно летит быстро, когда ничего не делаешь.

— Дело не в этом. Мне жалко, что время, которое я могу проводить с хёнами и дядей, сокращается.

— Тебе так нравятся владельцы магазинов?

— Да.

Чонхён хотел что-то добавить, но промолчал. Лайлак, спокойно кивая, широко улыбался, и выглядел по-настоящему счастливым.

— Они мне нравятся больше всех на свете.

— Вау.

Было непривычно слышать такое от Лайлака, ведь даже дети сейчас так не говорят.

— И я не все время провожу в торговом комплексе. Я хожу в баню, в книжный магазин, в парк, и вот к тебе пришел.

— Ты когда-нибудь выезжал за пределы района Соймун?

Ответ на небрежно заданный вопрос оказался неожиданным. Лайлак, немного подумав, кивнул.

— Да, два раза.

— Два раза?

Чонхён, действительно удивленный, переспросил, так как думал, что Лайлак ни разу не выезжал. Лайлак кивнул, взмахнув своими шелковистыми волосами.

— Да, два раза.

— Ого, если честно, я думал, что ты ни разу не выезжал. Куда ты ездил?

— Хм… Я не знаю. Это было, когда я был маленьким.

— Если это было в детстве, то ты мог ездить с владельцами магазинов, поэтому неудивительно, что ты не помнишь.

На самом деле, Лайлак ездил не с владельцами магазинов и не с Кымсаном, но он не стал об этом говорить. Опыт похищения не был приятным воспоминанием, и он не хотел пугать Чонхёна, рассказывая правду.

— Если не хочешь учиться, то приходи хотя бы поесть. Здесь в студенческой столовой очень вкусно готовят.

— А меня пустят, если я не студент?

— Если ты зайдешь вместе со студентом, то пустят.

Лайлак засмеялся, как будто услышал очень смешную шутку, хотя Чонхён сказал это, как само собой разумеющееся. Казалось, у него отличное настроение.

— Приятно развеяться, правда?

— Да. Фестиваль интересный. Университет красивый, погода хорошая. Сегодня я хочу посмотреть все, что не успел вчера.

— Зачем все смотреть сегодня? Завтра не придешь?

— Хм…

Лайлак задумался над ответом, но тут неожиданно вокруг стало шумно.

— Лайлак! Ты снова пришел? Так приятно видеть тебя два дня подряд!

— Вчера ты пришел рано утром и рано ушел, а сегодня пришел днем и останешься до вечера?

— Ты пришел на концерт? Среди сегодняшних исполнителей есть твой любимый певец?

Это были друзья Чонхёна по университету.

— Ты уже ужинал?

— Эй, Ко Чонхён! Ты что, не кормишь ребенка, а только заставляешь его есть всякую ерунду?

— В зоне клуба открылся бар, пойдем туда вместе. Говорят, там обалденная свинина по-корейски.

***

— Эй, вы! Лайлак не ест острое.

— Там еще и блинчики вкусные. Я сам делал тесто, так что знаю.

— Ого, уверенность, подкрепленная фактами.

— Ко Чонхён, ты можешь не приходить. Но Лайлака мы забираем, идет?

Друзья Чонхёна толпой окружили Лайлака и попытались увести его с собой. Чонхён пытался их остановить, но его усилия оказались тщетными. В итоге Чонхён тоже оказался в баре и, махнув рукой, сделал заказ. Раз уж так получилось, он решил накрыть щедрый стол на деньги, которые выманил у друзей, и как следует накормить Лайлака перед тем, как отправить его домой.

— Ой, а это кто? Новое лицо.

— Привет! Ты вчера тоже приходил? Кажется, ты не наш студент. С кем пришел?

— Это младший брат владельца магазина, где подрабатывает Ко Чонхён.

— Ну и запутанная история.

— Аплодисменты Ко Чонхёну за то, что привел его сюда.

— Сколько тебе лет? Больше двадцати? Пиво хочешь? Выпить чего-нибудь?

— У Лайлака аллергия на алкоголь. Он не пьет.

— Правда? Вау, ну, он и выглядит так, будто не пьет.

— Эй, такие ребята часто оказываются знатными выпивохами. Если ты просто стесняешься, потому что мы незнакомы, то не переживай. Выпьем?

— Да что вы пристали к нему? Он не пьет!

Не успел Чонхён оглянуться, как вокруг Лайлака столпилась куча знакомых и друзья друзей, заняв все места за тремя сдвинутыми столами.

— Я вчера видел, как к нему приставали с предложениями сняться в рекламе.

— Вчера? Когда? Где? Лайлак, это правда?

Услышав эти слова откуда-то слева, Чонхён широко раскрыл глаза и засыпал Лайлака вопросами. Затем, не дожидаясь ответа, он закивал.

— С такой внешностью, как у Лайлака, к нему точно должны были приставать.

— А? У меня вопрос. Лайлак, сколько раз тебе предлагали визитку?

— Правильный ответ! Хотя бы раз в час.

— Да ладно, преувеличиваете. Предлагают пару раз в день.

— Э, что за чушь? Если он простоит 10 минут в Итхэвоне, то соберет целую кучу визиток!

Задав вопрос, они даже не стали ждать ответа Лайлака и начали спорить между собой. Окруженный ими Лайлак тихонько поднял стакан с водой. Он растерялся от множества вопросов и новых лиц, которые нужно было запомнить.

— Эй, попробуйте только обидеть Лайлака, пока меня нет!

Внезапно Чонхён встал, сказав, что ему нужно в туалет, но потом обернулся и снова предупредил:

— И не вздумайте давать ему алкоголь.

— Ладно, ладно, иди уже. Что, мочевой пузырь сейчас лопнет?

Кто-то съязвил, и все вокруг рассмеялись. Чонхён с недоверием посмотрел на своих друзей и, наконец, ушел. Как только он скрылся из виду, кто-то тут же занял место рядом с Лайлаком.

— Ты правда не пьешь?

— Да.

— И острое тоже не ешь?

— Да.

— А кроме алкоголя у тебя есть еще какая-нибудь аллергия?

— Эм… На сигареты.

— Бах!

Раздались возгласы неодобрения.

— Ты что, врешь, чтобы не общаться с нами?

— Н-нет.

— Ну, все равно, алкоголь и сигареты — это уже слишком. Даже немного обидно.

— Это правда. Так что не обижайтесь.

— Правда? Поверить тебе, что ли?

Кто-то, прищурившись, посмотрел на Лайлака, а затем покачал головой.

— Не может быть, чтобы у него была аллергия и на то, и на другое.

— Эй, ребята, парень говорит, что так и есть, что вы к нему пристали? Зануды, что ли?

— Просто удивительно.

— Лайлак, тогда тебе лучше не ходить рядом с библиотекой. Там есть курилка.

— Какая там курилка, это просто открытое пространство, дым идет прямо на тебя.

Лайлак и так старался избегать этого места, потому что Чонхён его предупредил.

— Кимчиджон тоже не ешь? Может, тебе паджон?

— Паджон обычно едят с макколли. Ты правда не пьешь? Даже глотка не можешь сделать?

— Правда не могу. Паджон я могу есть. Я могу пить все, кроме алкоголя.

— Вау, ты что, питаешься одной росой? Живая версия сказок? Просто невероятно!

— «Исыль» — это же «Чхом Исыль» (соджу). Эй, давай выпьем!

* 이슬 (исыль): Означает "роса". Это ключевое слово в названиях многих марок корейского соджу, например, 참이슬 (Чамисыль - "Настоящая роса") и 처음처럼 (Чхоымчхором).

Каждый пытался что-то сказать Лайлаку, но все в основном выпивали и громко смеялись.

— Если ты не учишься, то чем занимаешься? Готовишься к госэкзаменам? Безработный?

— Ты что, такой невоспитанный, задавать такие вопросы?

— Если готовится к экзаменам, то я его поддержу, а если безработный, то позавидую.

— Лайлак, не слушай этого придурка. О, твой стакан пуст?

Парень, который отчитал своего друга за вопросы про экзамены и работу, наполнил стакан Лайлака водой.

— Спасибо.

Лайлак чувствовал себя неловко без Чонхёна и прикрывал неловкую улыбку стаканом с водой, смачивая губы.

Чхольджу, сидевший за одним из столиков с однокурсниками, посмотрел в сторону Лайлака. Ко Чонхён, сказавший, что ему нужно в туалет, отсутствовал уже десять минут, оставив Лайлака одного. Место Чонхёна занял кто-то другой, и большинство людей за столом были уже навеселе.

Чхольджу прислушивался к разговору, и ему стало не по себе. Он цокнул языком, поставил стакан на стол и встал. Стакан Чхольджу, в котором он незаметно заменил алкоголь на воду, был наполовину пуст. Лайлак даже не догадался бы воспользоваться такой хитростью.

Лайлак мог бы просто встать и уйти, если ему некомфортно, но он стойко выдерживал чрезмерное внимание и вопросы толпы, словно щенок, брошенный на произвол судьбы. Его лицо казалось еще бледнее, чем обычно. Раньше Чхольджу этого не замечал, но теперь, когда он знал Лайлака, тот казался ему ребенком, оставленным без присмотра у воды.

Чем больше Чхольджу наблюдал за Лайлаком, тем лучше понимал чрезмерную опеку хёнов.

То ли из-за выпитого, то ли намеренно, парень за соседним столиком достал сигарету и поднес ее ко рту. Чхольджу уже хотел было встать, но вдруг замер, а затем резко вскочил. Его обычно прищуренные глаза расширились от удивления. В сузившихся зрачках он увидел знакомый силуэт. Но движения этого силуэта были настолько неожиданными, что Чхольджу просто потерял дар речи.

Хённим? Нет, господин директор? Что он здесь делает? И более того…

Шумные студенты, поглощенные едой и выпивкой под тентом, не сразу заметили огромную фигуру, появившуюся у входа. Но когда мужчина, настолько высокий, что его голова почти касалась тента, сделал пару шагов, все взгляды обратились к нему. Наконец, и студенты за столом Лайлака заметили его присутствие.

Гул голосов мгновенно стих, словно кто-то убавил громкость. Лайлак отреагировал последним на внезапную перемену в атмосфере. И дело было не только в том, что он сидел спиной к мужчине, то есть к Кымсану. Появление Кымсана было настолько неожиданным, что никто не мог поверить своим глазам.

— А?..

Лайлак не успел поставить стакан на стол, как вдруг почувствовал, что его поднимают. Опомнившись от удивления, Лайлак узнал знакомый запах и, прижавшись к Кымсану, радостно воскликнул:

— Дядя?

Кымсан, держа Лайлака на руках, уже вышел из-под тента.

Лайлак, почувствовав, что может упасть с плеча Кымсана, быстро обхватил его мощную шею руками и что-то прошептал.

— Это правда ты, дядя?

Лайлак не мог поверить, что это не сон, но, задав вопрос, он сам нашел на него ответ и, уткнувшись лицом в широкое плечо Кымсана, крепко зажмурился.

— Вау, дядя!

В его тихом голосе слышались радость и восторг.

— Дядя, как ты сюда попал?

— На машине.

Лайлак рассмеялся в ответ на короткий, но всё же данный ответ Кымсана, и потерся носом о его неожиданно мягкую кожу.

От шеи Кымсана исходил запах, который Лайлак так любил.

— Зачем ты пришел сюда?

— Забрать тебя.

— Но я уже собирался уходить.

— Тебе было неинтересно?

Лайлак покачал головой, и его волосы защекотали Кымсана.

— Мне было интересно.

— Может, отнести тебя обратно?

— …

Кымсан спросил, не хочет ли Лайлак вернуться, раз он забрал его без разрешения в самый разгар веселья. Лайлак молча уткнулся носом в его плечо и еще раз покачал головой.

— Я так рад, что ты пришел, дядя, — прошептал Лайлак, и его дыхание теплой волной коснулось шеи Кымсана. — Я хочу побыть с тобой.

Кымсан ничего не ответил и направился к выходу. С каждым его шагом на него обращалось все больше взглядов, но он не выпускал Лайлака из рук. Лайлак тоже не просил его опустить, а лишь тихонько дышал, уткнувшись лицом в плечо Кымсана.

Тем временем за столом, где только что сидел Лайлак, поднялся шум.

— Ой! Что, что это было?

— Его только что похитили, да?

— Вы видели его лицо?

— Какой огромный…

— Эй, эй! Звоните 119! Нет, нет, 112! Вызывайте полицию!

Студенты за столом, словно разом выдохнув задержанный воздух, начали судорожно доставать телефоны. Тоджин, первым набравший номер, вдруг замер. Кто-то незнакомый выхватил у него телефон из рук.

— Ты, ты что делаешь? Эй, ты кто такой?

— Брат Лайлака.

— Что?

— А?

— Правда?

— А вы совсем не похожи!

— И как вы это докажете?

— Вы кто вообще? Из нашего университета?

Чхольджу, убедившись, что вызов еще не начался, коротко кивнул на град вопросов и вернул телефон владельцу. Затем он достал свой телефон и открыл групповой чат. Выбрав наугад один из контактов хённимов, он открыл его профиль и показал фотографию. На фото были изображены все братья вместе с Лайлаком. Бегло продемонстрировав снимок, Чхольджу снова посмотрел на владельца телефона.

— Ты. Какой факультет, какой курс, как зовут?

— А? Ф-факультет менеджмента, 00-й год, Ким Тоджин.

— Я с факультета безопасности, 00-й год, Ли Чхольджу. Я друг старосты третьего курса менеджмента, можешь проверить. Номер Ко Чонхёна знаешь?

— Д-да, сонбэним?

— Позвони ему и опиши человека, который увел Лайлака.

Чхольджу с раздражением посмотрел на растерянных младшекурсников, которые лишь переглядывались между собой, и снова обратился к Тоджину:

— Чего ждешь? Звони Ко Чонхёну.

— А, да, да! С-сейчас позвоню!

Тоджин торопливо начал набирать номер Чонхёна, поглядывая на Чхольджу. Кажется, он где-то видел его раньше, раз он с факультета безопасности. Тем временем кто-то, наконец, пришедший в себя, позвонил старосте третьего курса менеджмента.

- Бандит? Похищение? 119? Полиция? Что за бред ты несешь? Объясни толком!

— Ну, в общем, какой-то бандит, нет, нет, какой-то страшный мужик пришел и забрал Лайлака. Мы подумали, что это похищение, и хотели вызвать полицию. Но тут какой-то сонбэ с факультета безопасности сказал, что все в порядке, и велел тебе позвонить, чтобы ты подтвердил… вот, я и звоню…

— Сонбэ с факультета безопасности? Что еще за…

Чонхён, которому надоели невнятные объяснения, на секунду замолчал. Затем, словно что-то вспомнив, он быстро задал вопрос:

— Страшный мужик? У него на лице был шрам, как от ножа?

— А? Д-да! На лице! На лице… был.

Тоджин хотел сказать, что у мужчины был шрам, какой бывает только у бандитов, но, заметив взгляд Чхольджу, осекся.

- А, ну ладно. Я уж испугался. Это знакомый Лайлака. Лайлак же говорил, что живет с кем-то.

— А… это… это был он?

- Да, опекун Лайлака. А кто такой этот Ли Чхольджу?

Джуён, только что закончивший разговор со старостой, прошептал:

— Да, он сонбэ с факультета безопасности.

Джуён передал слова Тоджину и, встретившись взглядом с Чхольджу, неловко кивнул. Чхольджу тихо цокнул языком. Он хотел написать в групповой чат отчет о сегодняшнем вечере, но теперь ему пришлось разбираться с этой ситуацией. На столе, среди беспорядка, лежал брошенный телефон. На месте, где сидел Лайлак.

Казалось, они пошли в том направлении. Если поторопиться, то можно их догнать.

— Все понятно? — формально спросил Чхольджу и, не дожидаясь ответа младшекурсников, вышел из бара.

Он выбрал правильное направление, но Кымсана нигде не было видно. Казалось, пора сдаться, но Чхольджу не колебался. Он шел по следам небольшой толпы зевак и в конце концов нашел Кымсана и Лайлака.

Кымсан зашел на относительно пустую парковку и направился к машине, но вдруг остановился. Чхольджу, собиравшийся вернуть телефон, затаил дыхание. Кымсан, слегка склонив голову, перекинулся с Лайлаком парой слов и изменил направление.

Он остановился у скамейки на парковке и усадил Лайлака. Затем сел рядом. Чхольджу видел только их спины из-за кустов. Он неловко переминался с ноги на ногу, держа в руке телефон, и уже собирался уйти, как вдруг…

Чхольджу невольно затаил дыхание. Ему показалось, что лица Кымсана и Лайлака слишком близко друг к другу. В следующий момент их губы соприкоснулись. К его удивлению, первым поцеловал Лайлак.

Чмок.

Хотя из-за расстояния Чхольджу не мог слышать звук поцелуя, ему показалось, что он его услышал.

Кымсан обнял Лайлака за плечи и слегка опустил взгляд. Он молча смотрел на Лайлака, и на его губах появилась улыбка. Затем их губы снова встретились. На этот раз это был не короткий чмок, а долгий, глубокий поцелуй. Свет фонаря на парковке мягко освещал их.

Чхольджу усмехнулся, осознав, что ни один из слухов об этих двоих не соответствует действительности. На самом деле, если отбросить все предрассудки, их отношения были довольно простыми. Вспомнив о членах организации, которые сплетничали о них, Чхольджу нахмурился, и его лицо помрачнело.

— Ы-ы… Ак…!

Чхольджу быстро зажал рот Чонхёну прежде, чем тот успел закричать, и спрятался с ним за деревом, наблюдая за скамейкой. К счастью, ни Лайлак, ни Кымсан не смотрели в их сторону. Лайлак что-то оживленно рассказывал, а Кымсан спокойно смотрел на него и время от времени целовал его в лоб. Он выглядел удивительно умиротворенным.

— Тсс.

Чонхён испуганно кивнул, услышав предупреждение.

— Т-так… значит, они… вот так вот…

Чонхён беззвучно шевелил губами, боясь произнести хоть слово под пристальным взглядом Чхольджу. Вдруг его глаза широко раскрылись, словно он что-то понял. Чхольджу, отчасти понимая его чувства, отпустил Чонхёна и пожал плечами.

Чонхён все еще молча открывал и закрывал рот, словно рыба, выброшенная на берег. Чхольджу, не обращая на него внимания, подтолкнул его в спину, жестом показывая, чтобы тот уходил. Затем он и сам поспешил удалиться вместе с Чонхёном.

Конечно, Чхольджу не сразу ушел. Он отошел на некоторое расстояние и наблюдал, не появится ли кто-нибудь еще. В течение довольно долгого времени никто не приходил и не уходил. Парковка находилась довольно далеко от главного здания, и здесь почти никого не было. Стояло всего несколько машин. Очевидно, это было сделано Кымсаном намеренно.

Чхольджу потер ладонью ухо, словно ему почудился тихий шепот влюбленных, и прислонился к дереву. Подул теплый ветер. Стрекотание кузнечиков в траве возвещало о раннем начале лета.

***

— На самом деле я с самого начала хотел пойти туда с тобой, дядя, — тихо прошептал Лайлак, сидя на скамейке, и поцеловал Кымсана в щеку, где был самый заметный шрам. — Я хотел запомнить все хорошее, что случилось вчера и сегодня, рассказать тебе и уговорить тебя пойти туда вместе завтра.

Он застенчиво улыбнулся и добавил, что именно поэтому спрашивал про время, когда Кымсан приходит и уходит с работы. Кымсан поцеловал его в уголок улыбающихся глаз и спросил:

— И что же тебе так понравилось?

— Там много фургончиков с едой, и все очень вкусно!

Лайлак без умолку рассказывал Кымсану о том, что там почти бесплатно наливают, продают красивые поделки и можно бесплатно фотографироваться. Он замолкал только тогда, когда Кымсан целовал его. Так прошел ранний летний вечер под стрекот кузнечиков.

Эпилог

— Дядя, счастливого пути.

— Позвони мне.

— В любое время?

— А когда-нибудь было иначе?

Лайлак рассмеялся, уловив игривую нотку в бесстрастном голосе Кымсана, и крепко обнял его за талию. Кымсан, терпеливо выдержав все объятия, поцеловал Лайлака в мочку уха и сел за руль. Вскоре машина с Кымсаном выехала с парковки торгового комплекса «Золотой».

— Лайлак! Я приготовил тебе мисугару! Иди скорее, выпей!

— Иду, хён!

Лайлак громко отозвался на зов из кафе и скрылся в здании. Жаркое полуденное солнце освещало каждый уголок торгового комплекса «Золотой». В том числе и спальню Лайлака и Кымсана на третьем этаже. На столе, залитом ярким солнечным светом, стояла новая рамка с фотографией. На ней были изображены Кымсан и Лайлак в четырех разных позах.

«Покачивание»*

П/п: Слово "일렁일렁" (иллон-иллон) описывает мерцающий или колеблющийся свет, или же плавное покачивание или колыхание чего-либо, например, воды или пламени.

Чонхён, у которого начались летние каникулы, взял недельный отпуск, чтобы отдохнуть и съездить домой. Лайлак проводил его до работы в последний день перед отпуском, потом долго болтал с Чо Джэуном в магазине, а когда солнце поднялось высоко в небе, залез в подсобку цветочного магазина и уснул. Летом дни длинные, и, даже поспав подольше, он проснулся еще до полудня.

Зевнув, Лайлак посмотрел в зеркало на стене и потер глаза. Его глаза и так были сухими, а летом становились еще суше. Зная это, Кымсан часто закапывал ему в глаза капли, пока он спал. После этого у Лайлака всегда появлялись корочки в уголках глаз. Сегодня же он сам закапал себе капли перед сном.

Дядя.

Подумав о Кымсане, Лайлак тут же соскучился по нему и достал телефон. Он потерял телефон во второй день фестиваля, гуляя допоздна с Кымсаном, и даже не заметил пропажи. Его ему вернул хозяин цветочного магазина, Чхве Ёнсон. Знакомый Чхве Ёнсона подобрал телефон в университете Сонмун. Лайлак смущенно улыбнулся и кивнул. Он часто терял или забывал свой телефон, но каждый раз, когда его находили и возвращали через знакомых, чувствовал благодарность и неловкость.

— Если благодарен, то сходи со мной в фотобудку, — говорили ему хёны, частенько вспоминая, как однажды Чи Хун, заглянув в комнату на третьем этаже, случайно увидел рамку с фотографией на тумбочке у кровати. Лайлак любил проводить время с хёнами и был готов на всё, что угодно, поэтому с радостью сфотографировался бы с ними в фотобудке.

Кымсан обычно не возражал против совместных развлечений Лайлака с ними. Но в этот раз всё было иначе. Лайлак не стал фотографироваться с хёнами, потому что не получил разрешения от Кымсана, ни прямого, ни косвенного.

Ему было жаль хёнов, но он не хотел делать то, что Кымсан не разрешал. Ему нравилось, что у них с Кымсаном появлялись общие воспоминания, которые принадлежали только им двоим.

Даже когда Лайлак открыто говорил об этом, владельцы магазинов не обижались, по крайней мере, не показывали этого. Они просто продолжали уговаривать его сфотографироваться и с ними тоже.

Лайлаку очень нравились его хёны. Ему было приятно, что они принимали его таким, какой он есть, со всеми его чувствами и мыслями.

У Лайлака не было особых талантов, вернее, их почти не было, но иногда он очень хорошо понимал свои чувства. Это были моменты благодарности, сожаления и счастья. Чувства, которые не вызывали у него комка в горле и не душили его.

Лайлак чувствовал благодарность и нежность, когда видел любовь Кымсана и хёнов, когда ощущал ее незримо, в своем сердце. Эти чувства сливались воедино, превращаясь в счастье.

Это были чувства, которые он хотел испытывать всю свою жизнь. Лайлак был невероятным жадиной, который не хотел терять ничью любовь.

Щеки Лайлака порозовели, когда он открыл телефон и стал просматривать фотографии Кымсана в галерее. Большинство из них он сделал сам, тайком, но Кымсан никогда не возражал, когда Лайлак направлял на него камеру. Он позволял ему фотографировать себя, когда и где угодно. Поэтому галерея Лайлака на 99% состояла из фотографий Кымсана.

Фотография Кымсана, спящего утром, когда Лайлак проснулся у него на руках, выскользнул из постели и смотрел на него. Фотография Кымсана, готовящего завтрак в домашней одежде перед работой — он выглядел таким красивым. Фотография, где они сидят рядом на диване и смотрят любимый документальный фильм Лайлака.

Фотография спящего Кымсана после тренировки — его мускулы и влажная от пота спина заставляли сердце Лайлака трепетать. Так галерея Лайлака день за днем пополнялась фотографиями Кымсана — каждый день одинаковыми, и в то же время разными.

— Лайлак пришел?

— Да, хён, я здесь.

Хёнбэ, только что закончивший уборку на кухне и собиравшийся начать готовить, увидел Лайлака в открытой задней двери и поприветствовал его. Лайлак, уже успевший побывать в магазине, подсобке цветочного магазина, в агентстве недвижимости и баре, выглянул из-за двери и улыбнулся.

— Хён, сегодня обещают 32 градуса.

— Да уж, жара невыносимая. Сезон дождей, а дождя нет, только влажность зашкаливает. Как тут жить?

Лайлак изобразил, как обмахивается веером, и, услышав совет Хёнбэ поскорее подняться наверх, пока не упал в обморок от жары, скрылся за дверью.

Направляясь к подъезду, Лайлак невольно взглянул на квадрат неба над торговым комплексом «Золотой» и слегка нахмурился. Небо было чистым и безоблачным, солнце светило ярко. Он быстро отвел взгляд, чтобы не закружилась голова, и вошел в подъезд.

Поднимаясь по лестнице, которая стала для него такой же привычной, как дыхание, Лайлак вдруг остановился. Сверху, с третьего этажа, послышались шаги.

Шаги приближались. Лайлак стоял на лестничной площадке между первым и вторым этажом и медленно поднял глаза. Женщина, спускавшаяся с третьего этажа, увидела его и широко улыбнулась. Лайлак узнал ее. Сегодня на ней были кроссовки, а не туфли, как раньше.

— Привет. Давно не виделись.

— …

Лайлак, неподвижно глядя на женщину снизу вверх, хотел было отступить, но остановился. Он посмотрел ей в глаза. Она приветливо улыбалась, и ему показалось невежливым отступать перед человеком, который рад его видеть.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался Лайлак.

Женщина смотрела на него, потом, словно оправдываясь, улыбнулась, заметив его вопросительный взгляд.

— Ой, извини. Просто неожиданно.

Женщина немного смутилась, почувствовав в молчаливом взгляде Лайлака, чьи губы были плотно сжаты, укор. Было видно, что она жалеет о своих словах.

— Я не думала, что вы до сих пор живете вместе.

— …?

Лайлак мог бы спросить, что она имеет в виду, но вместо этого его взгляд упал на ее правую руку. В руке у нее был пакет для мусора, какой обычно дают в супермаркетах. Неизвестно, что было внутри, но пакет выглядел довольно тяжелым. Женщина, заметив взгляд Лайлака, спрятала пакет за спину.

— Это для директора Хвана.

— …

— Ничего особенного. Хм, кстати, а когда он обычно приходит?

— Не знаю.

Лайлак не хотел лезть не в свое дело и делать вид, что понял, о чем речь, поэтому просто покачал головой.

— Да, он в последнее время занят. Ребята говорят тоже давно его не видели

— …Ребята?

— Ага, те, с кем он работал.

Она улыбнулась. Сегодня она выглядела просто и естественно, в отличие от того раза год назад. На ее лице не было макияжа, волосы были небрежно собраны заколкой. Лайлак встречал ее на этой лестнице всего один раз, до пожара в «Золотом» доме. У него была хорошая память на лица, и он отчетливо помнил ее. Он не мог ее забыть, ведь это был особенный день. День, когда он встретил ее — одну из многих женщин, с которыми встречался Кымсан в те времена, когда еще не воспринимал Лайлака как своего партнера.

— Хотелось бы поскорее отдать это… — пробормотала она, задумавшись на мгновение, а затем покачала головой. — Ладно, в другой раз загляну. Слушай, ты все такой же красивый.

Она быстро пришла в себя и с улыбкой обратилась к Лайлаку.

— Директор Хван — человек черствый, но с тобой, видимо, иначе.

Кымсан, о котором говорила она, сильно отличался от Кымсана, которого знал Лайлак. Их нынешние отношения были результатом долгого и постепенного накопления нежности и привязанности. Хотя Лайлак так не считал, именно привязанность стала причиной, по которой Кымсан открыл ему свое сердце.

— Как тебя зовут?.. Какой-то цветок…

Одуванчик? Календула? Бальзамин? Белая роза? Перебрав все известные ей названия цветов, женщина вдруг улыбнулась.

— …Подскажи, — попросила она, взглянув на Лайлака с надеждой. Лайлак охотно помог ей, хотя у него было неприятное ощущение, будто его к этому вынудили. Он подавил подступающую тошноту и головокружение и ответил:

— Лайлак.

— Точно, Лайлак! — воскликнула женщина, щелкнув пальцами. — Вспомнила! Очень подходит тебе это имя.

— А вас как зовут?

— Что?

— Ваше… имя?

— Ой, ну надо же, «вас»! Ты все такой же милый.

Женщина, привыкшая к грубым обращениям, была явно польщена обычным вежливым обращением.

— Ли Суён. Зови меня нуна Суён.

— Хорошо, нуна Суён, — послушно ответил Лайлак.

Суён с интересом посмотрела на него, скрывая смешанные чувства, и вдруг спросила:

— У тебя есть телефон?

— Да?

— Дай мне его на минутку.

Лайлак молча смотрел на протянутую руку Суён, затем достал телефон. Суён взяла его, коснулась экрана, и, увидев запрос пароля, нахмурилась.

— Наверное, нехорошо просить тебя сказать пароль?

Лайлак молча выслушал ее извиняющийся тон, покачал головой и назвал цифры:

— 0405.

— 0405? День посадки деревьев? Любишь деревья? Под стать имени.

Суён набрала пароль, тихонько ойкнула и, помедлив, начала вводить свой номер.

— Мне нужно передать это директору Хвану лично. Не мог бы ты позвонить мне, когда он будет дома?

Она сохранила свой номер под именем «Нуна Суён» и улыбнулась.

— Он обычно не отвечает на наши звонки.

«Наши» — это те, кто хотел заполучить сердце Кымсана, его тело, его деньги и власть. Когда-то и она сама хотела всего этого сразу. Хотя она с первого взгляда поняла, что у нее ничего не получится, и даже не пыталась, не все были такими, как она.

Дело было не только в том, что Хван Кымсан обладал всем необходимым, и даже больше, для того, чтобы сохранить хотя бы минимальное самоуважение в этом мире. Конечно, привлекательная внешность и красивое лицо, несмотря на шрам, играли свою роль.

Хван Кымсан отличался аккуратностью, что особенно ценили те, кто с ним работал.

Никаких вольностей, извращений, приставаний или торгов по поводу цены. Хван Кымсан был невероятно вежлив, держа всех на расстоянии. Проницательные женщины, вроде Суён, понимали это и, получив удовольствие от хорошего секса, уходили, не оборачиваясь. Хван Кымсан знал о сексе и похоти, но не о любви и привязанности.

С таким человеком нельзя было связываться.

И вот этот мальчик прыгнул в огонь. Нет, он, скорее всего, даже не понимал, что находится в огненной яме, если он вместе с Хван Кымсаном. Но ему все-таки повезло. Тот факт, что он был с Кымсаном больше двух лет, будучи совершеннолетним, говорил о том, что между ними что-то есть.

— Пожалуйста, — сказала Суён, стоя на верхней ступеньке, и взъерошила волосы Лайлака. Неожиданное волнение заставило ее сделать это чуть нежнее, чем она собиралась, и ее пальцы запутались в тонких, мягких волосах. Волосы были такими же, как и сам Лайлак: не окрашенные, без завивки, совершенно здоровые. Таким Лайлак и остался в памяти Суён — красивым мальчиком, выросшим в прекрасного юношу. Скорее всего, благодаря защите Кымсана.

— Увидимся.

Скрывая улыбку, Суён спустилась по лестнице, наблюдая за реакцией Лайлака, который послушно подставил голову. В кроссовках ее шаги казались легче, чем раньше. А может, дело было не в одежде и обуви, а в безмятежном выражении ее лица.

Лайлак сжал в руке телефон и продолжил подниматься. Но, не пройдя и нескольких ступенек, он вдруг осел на пол. «Ой», — простонал он про себя, набирая пароль от телефона. На экране появился фон рабочего стола вместо стандартной картинки.

— …

Он вспомнил, как Суён сохраняла свой номер, ее тихое «о» и задумчивый взгляд. Лайлак закрыл лицо руками, все еще сидя на корточках. Его щеки, уши и даже шея горели. И это был не жар. Лайлак чувствовал, как бешено колотится его сердце, словно Суён раскрыла какой-то его секрет, который он хотел бы скрыть.

Это не было волнением или восторгом. Это было чувство, похожее на страх и панику, как у вора, которого застукали на месте преступления. Лайлак впервые испытывал подобное чувство и не знал, что с ним делать. Он еще ниже опустил голову, не понимая, что эта бурлящая внутри него агрессивная и неприятная эмоция называется ревностью. Всё его тело пылало.

Когда Лайлак услышал шаги, спускающиеся с третьего этажа, и увидел лицо Суён, его захлестнула волна неконтролируемой ярости. Он ненавидел её. Их прошлые отношения с Кымсаном, её спокойствие и непринужденность, её внезапный визит, который, вероятно, был одобрен хёнами, — всё это смешалось в один ядовитый коктейль, переворачивающий его внутренности.

Это чувство ненависти к Суён было мимолетным, но оно не исчезло бесследно. Волнение не утихало, несмотря на все его усилия. Раньше, когда он не был ни любовником, ни даже секс-партнером Кымсана, он не испытывал таких сильных эмоций. Он чувствовал лишь легкие уколы ревности, но не такую всепоглощающую бурю.

Поэтому Лайлак был растерян, смущен и напуган. И, самое главное, ему было стыдно. Стыдно за свою необоснованную враждебность к Суён, стыдно за то, что она, возможно, заметила это чувство.

Он чувствовал себя странно. Лайлак долго сидел неподвижно, пока не привык к бушующим внутри эмоциям.

***

Кымсан вошел в квартиру, закончив телефонный разговор, и посмотрел на время. 22:03. Лайлак, должно быть, уже спал, ведь он обычно ложился около 21:30. Датчик движения погас, и гостиная погрузилась в темноту. Кымсан не стал включать свет и прошел в комнату, которую он использовал как гардеробную.

Просторный шкаф, спроектированный еще на этапе реконструкции, был аккуратно заполнен одеждой. Напротив входа висело большое зеркало, по бокам — гладильные доски, а вдоль стен тянулись полки. Слева висела одежда в основном темных тонов, справа — разноцветная. Кымсан провел некоторое время у левой стороны шкафа и вышел оттуда голым.

Ночи без тропической жары были прохладными, а после полуночи становилось совсем холодно. Лайлак любил оставлять окна и балкон открытыми, и сегодня он снова забыл закрыть их. Любой здравомыслящий преступник не сунулся бы в этот дом в Сонмуне, но Кымсан, помня о прошлых ошибках, не терял бдительности.

Приняв душ и переодевшись в пижаму, Кымсан запер решетки на окнах. Он также прикрыл окно в гостиной, чтобы не так сильно дуло. Налив себе воды и проверив содержимое холодильника, он закрыл дверцу. Обойдя весь дом и убедившись, что все в порядке, Кымсан наконец-то открыл дверь спальни.

Окно напротив кровати также было распахнуто настежь. Кымсан покачал головой, глядя на беспечность Лайлака, но ругать его за это было бы несправедливо. После пожара ни Кымсан, ни его люди не пытались заставить Лайлака быть более осторожным.

За тот год, что Лайлак провел в пентхаусе, он почти не выходил из дома, да и после переезда в «Золотой» у него не было особой необходимости в этом. Кымсан, наоборот, старался расширить границы его мира, снимая ограничения.

Как бы он ни старался защитить Лайлака, некоторые вещи все равно случаются. С того момента, как Кымсан взял на себя ответственность за него, безопасность и благополучие Лайлака стали его обязанностью.

Он потратил много времени и сил, чтобы обеспечить Лайлаку нормальную жизнь, но это не меняло того факта, что он сам был для Лайлака тюрьмой. Все, что мог сделать Кымсан, — это расширить границы этой тюрьмы, используя все доступные средства.

Кымсан осторожно приподнял одеяло и лег в постель. Лайлак, видимо, замерз, потому что слегка съежился и, повернувшись во сне, прижался к Кымсану в поисках тепла. Кымсан обнял его, подложив руку под голову, и вдохнул аромат его волос. Несмотря на то, что они пользовались одинаковыми шампунем и гелем для душа, запах Лайлака был слаще и нежнее. В этом не было ничего удивительного. У них были разные вкусы, привычки, характеры, разный жизненный опыт — они никогда не станут полностью одинаковыми, что бы ни делали вместе.

Кымсан довольствовался тем, что они делили похожие запахи, похожую температуру, похожий быт, постепенно привязываясь к Лайлаку все больше. Его иногда беспокоила мысль, что Лайлак может испугаться и сбежать. Не обязательно из-за страха. Скука, пресыщение, жажда нового мира — все это могло заставить Лайлака захотеть уйти.

Сможет ли он отпустить его?

Раньше он смог бы. Но теперь Кымсан не был в этом уверен. И все же он должен был отпустить его, и он отпустит. Кымсан хотел, чтобы Лайлак чувствовал себя в безопасности, а не пленником. Иногда он чувствовал, как внутри него нарастает что-то опасное, и тогда он старался держать дистанцию. Он учился делать это естественно и непринужденно.

— Ммм… — сонно промычал Лайлак, потершись щекой о грудь Кымсана в ответ на легкий поцелуй. Кымсан наслаждался теплом его дыхания на своей коже, но, уже почти закрыв глаза, вдруг протянул руку за пределы кровати. Телефон завибрировал всего один раз, прежде чем Кымсан поднес его к уху.

— Да.

- Директор, вам нужно приехать.

— Говори.

Увидев на экране имя Нам Квонхо, Кымсан встал с кровати, аккуратно выпустив Лайлака из объятий, и вышел из спальни, закрыв за собой дверь.

— Выезжаю. Ждите.

- Да, директор. Встречу вас.

Кымсан переоделся в уличную одежду в гардеробной и вышел из квартиры. Была глубокая ночь, не прошло и двух часов с тех пор, как он вернулся домой.

Черный полиэтиленовый пакет был наполнен наркотиками.

Ли Суён, которая только что пришла в себя, Кымсан и сотрудник областного управления полиции находились в VIP-палате больницы. Все началось с того, что Суён, оставив работу и занявшись бизнесом, стала получать сообщения от своих бывших коллег. Девушки, работавшие на выезд или в приватных офисах, одна за другой стали попадать в больницу с острым шоком. Из десяти — пять за месяц.

Все началось на окраине Ванянси, граничащего с Сонмуном, и постепенно стало приближаться к центру. Неделю назад подобные случаи стали происходить и в некоторых заведениях Сонмуна. Новый наркотик на основе GHB вызывал кратковременную потерю памяти и чрезмерную выработку адреналина.

В Сонмуне, где «Золотой мост» имел влияние повсюду, от небольших клубов, ассоциаций выпускников и торговых объединений до городского совета и государственных учреждений, незаконные и полулегальные действия были обычным делом. Однако правила здесь были более строгими, чем в других регионах, особенно в отношении оборота наркотиков и игорных заведений, которые подрывали основы общества, разрушая жизни обычных граждан.

Для бесперебойной торговли, как легальной, так и нелегальной, необходимо, чтобы граждане имели средства к существованию. Это было выгодно и крупным игрокам рынка, ведь людей нельзя было просто использовать и выбросить.

Люди — это деньги, а деньги появляются только там, где есть люди. Но эти люди должны быть способны участвовать в экономической деятельности. Наркотики и азартные игры слишком легко разрушали жизни. Это было невыгодно и тем, кто управлял деньгами.

— Отдел по борьбе с наркотиками уже расследует это дело. Похоже, это филиппинская организация. Мы следили за ними с тех пор, как они появились в Ванянси. Они еще не успели набрать силу, так что их не составит труда обезвредить.

— Хорошо. Спасибо за работу, начальник.

— Надеюсь, с информатором все будет в порядке. Как ее состояние?

— Ей оказали первую помощь, серьезных проблем не будет.

— В любом случае, она нам очень помогла. Позаботьтесь о ней в «Тхэяне».

— Будет сделано.

Кратко обсудив основные моменты, Кымсан и начальник полиции покинули VIP-палату, оставив крепко спящую Суён. Их разговор длился всего полчаса.

— Нам Чонму отвезет вас.

— Не нужно. Я на машине.

Начальник полиции показал ключи от машины и вошел в подошедший лифт.

— Сообщу вам, как только появится новая информация.

— Хорошо. Всего доброго, начальник.

Кымсан вежливо попрощался и остался ждать, пока лифт не спустится на парковочный уровень.

— Выясни, кто передал информацию Ли Суён, и обеспечьте их безопасность.

— Будет сделано, хённим, — ответил Нам Квонхо, вызывая другой лифт. — Вы сразу домой?

— Я оставил там спящего ребенка.

— Лайлак такой соня, что, наверное, и не заметит, если его кто-нибудь унесет.

Но этот «соня» чудесным образом просыпался, как только Кымсан покидал комнату. Поэтому Кымсан не особо переживал, если ложился спать позже Лайлака, но старался быть осторожным, уходя утром. Иначе Лайлак просыпался раньше времени и часто страдал от носовых кровотечений. Квонхо, который провел с Лайлаком всего пару дней в одном доме, не мог знать об этой особенности.

— Кванён ждет вас.

— Не нужно. Лучше поставь охрану у палаты.

— Хённим, Кванён расстроится, если вы поедете один.

— Вряд ли, — равнодушно ответил Кымсан, заходя в лифт и нажимая кнопку. Перед тем как двери закрылись, он добавил: — И прекрати называть меня хённимом.

— Ха-ха, сложно избавиться от привычки, хён… то есть, директор, — усмехнулся Квонхо.

Кымсан оставил Квонхо с Суён и стал смотреть, как меняются цифры на табло лифта. Спуск с седьмого этажа на минус второй занял меньше минуты, но Кымсан успел снять машину с сигнализации еще до того, как двери полностью открылись. Кванён, предупрежденный Квонхо, открыл дверь со стороны водителя и поклонился.

— Доброй ночи, директор.

Похоже, Квонхо уже успел проинструктировать его насчет обращения. Впрочем, эффект был недолгим.

— Передайте привет Лайлаку, хённим!

Кымсан, прекрасно зная, что Кванён и так постоянно общается с Лайлаком, ничего не ответил и сел за руль. Часы на приборной панели показывали 4 утра.

После секса Лайлак обычно спал как убитый, так что о его чутком сне можно было не беспокоиться. Если бы Лайлак не был так измотан, он бы уже проснулся.

«Я никогда не нарушал твоих правил. Я хорошо спал, хорошо ел, ничего не делал, просто был здоров».

Если подумать, Лайлак был менее чувствителен, когда они жили отдельно. Переезд из пентхауса был связан, в частности, и с его беспокойным сном.

«Иногда, очень редко, я просыпался среди ночи и не мог заснуть, но тогда я много спал днем».

Сейчас, должно быть, это случается чаще.

Раньше Лайлак тоже иногда просыпался и смотрел на Кымсана. «Раньше» означало до того, как они начали целоваться, спать вместе и по-настоящему открывать друг другу свои сердца.

Тогда Лайлак долго смотрел на спящего рядом Кымсана, прежде чем снова заснуть. Кымсан, который на самом деле не спал, и сейчас делал вид, что спит, поэтому он точно знал, сколько раз Лайлак просыпался среди ночи. И это определенно случалось чаще.

Причиной, должно быть, была тревога. Кымсан, будучи другим человеком, не мог полностью понять или развеять чувства Лайлака. Это было просто невозможно.

Припарковав машину и выключив двигатель, Кымсан вышел. Он повернулся к входу в дом и увидел маленькую фигурку.

— …

Это был Лайлак.

Кымсан молча смотрел на Лайлака, сидящего на корточках у входа, а затем подошел к нему. Лайлак поднял голову, которую до этого прятал в коленях.

— Дяденька.

— Сколько ты тут сидишь?

— Недолго. После того, как ты ушел.

Это означало, что он просидел здесь почти четыре часа.

— Не мог уснуть?

— Да… Я проснулся и не смог заснуть без тебя, — уныло ответил Лайлак.

— Ты же говорил, что никогда не нарушал моих правил. А теперь что?

— Ты же знаешь, что это не так.

— Почему ты вышел?

— …

В темноте было плохо видно лицо Лайлака, который молчал, закусив губу. Видны были только его силуэт и движения. До рассвета было еще далеко, и ночь окутывала Лайлака непроглядной тьмой. Датчик движения, видимо, тоже отключился, потому что Лайлак долгое время не двигался.

— Тебе было душно в доме?

— Нет. Просто… — Лайлак замялся, а потом продолжил: — Мне показалось, что здесь я увижу тебя быстрее всего.

— И что в итоге?

Кымсан равнодушно задал вопрос и протянул руку к датчику движения у входа. Яркий свет залил крыльцо, осветив бледное лицо Лайлака.

— Я увидел тебя, как только ты вышел из машины. С крыльца не видно парковки из-за крыши, — Лайлак улыбнулся, и его лицо показалось еще светлее. Наверное, потому что он только что проснулся.

— Даже не знаю, почему я не догадался подождать тебя у парковки.

Кымсану было приятно слышать, что Лайлак так ждал его и будет ждать в будущем, но сам Лайлак выглядел немного увядшим, как цветок, не получивший достаточно влаги.

— Дядя…

Кымсан посмотрел в большие круглые глаза Лайлака и нахмурился.

— Ты чего плачешь?

Его темные, необычайно большие зрачки блестели от слез. Лайлак был прекрасен даже когда плакал. Именно поэтому всякие ублюдки постоянно пытались довести его до слез. Кымсан тоже был одним из таких ублюдков. Ублюдком, который нравился Лайлаку. Ублюдком, который любил видеть улыбку Лайлака так же сильно, как и его слезы. Кымсану повезло, а для Лайлака это была необходимая для выживания мера.

Поиск самого прочного укрытия от дождя и добровольное засовывание головы в пасть самого свирепого хищника, чтобы не быть растерзанным дикими зверями — все это проявления инстинкта самосохранения. Лайлак был молод и слаб. Он нашел убежище в тени Кымсана, чтобы выжить. Он полюбил Кымсана, чтобы выжить.

— Я же тебя не обижал.

— …?

— Пока ещё нет…

Дрожащие ресницы Лайлака намокли, и по его щекам покатились слезы.

— Лайлак…

Кымсан сел на корточки перед Лайлаком, который съежился, словно пытаясь занять как можно меньше места в этом мире. Чтобы быть с ним на одном уровне, Кымсану пришлось низко наклонить голову и почти встать на колени. Но даже так он не смог полностью сравняться с Лайлаком по росту. Эта разница была неприятна Кымсану и тревожила Лайлака.

Казалось, что Лайлак хорошо скрывает свои чувства, прекрасно обманывает сам себя, но на самом деле это было выше его сил. Как бы он ни старался сжаться и стать меньше, Кымсан все равно оставался вне его досягаемости.

— Дядя…

Это было не обращение, а шепот. Поэтому Кымсан промолчал.

— Ты вернулся…

Кымсан не понял, что он имел в виду, но решил подождать.

— Я подумал, что ты можешь сегодня не вернуться, — слезы градом покатились по покрасневшим щекам Лайлака.

— Раньше… иногда, очень редко… мне было страшно. Я боялся, что ты больше не вернешься. Что ты оставишь меня с хёнами, а они уйдут, пока я не вижу, и я останусь совсем один.

Такие страхи были естественны. У каждого человека есть свои страхи, и, расширяя свой мир, мы сталкиваемся с ними, и осколки разбитых страхов становятся основой нашего роста. Двигаться вперед всегда страшно. Лайлак боялся и поэтому оставался рядом с Кымсаном.

Но Кымсан ничего не сказал ему. Ни совета, ни утешения, ни наставления.

Кымсану было достаточно, чтобы Лайлак был в безопасности и здоров. Движение вперед означало бы уход с насиженного места, и Кымсан не видел необходимости ускорять этот процесс.

— Но теперь… мне часто страшно, — Лайлак с нежностью посмотрел на Кымсана. Он долго колебался, прежде чем заговорить. — Я хочу, чтобы ты приходил ко мне каждый день.

— …

— Я хочу, чтобы ты приходил ко мне всегда.

Глядя в глаза Лайлака, Кымсан понял. Сейчас не время. Вернее, это чувство было больше похоже на облегчение.

— Даже если у тебя появится кто-то лучше меня, даже если я стану еще более бесполезным, даже если ты вдруг разлюбишь меня и тебе станет противно на меня смотреть… Я хочу, чтобы ты приходил ко мне каждый день.

Кымсан внимательно посмотрел на Лайлака, пытаясь понять источник его тревоги. Для Кымсана Лайлак был единственным, с кем он делился своими чувствами. Самый бесполезный человек в окружении Кымсана, Лайлак, на самом деле был для него самым ценным. И предположение о том, что Кымсан может вдруг разлюбить его, было ошибочным.

Но Кымсан не стал разубеждать Лайлака. Он не был великодушным. Он всегда платил той же монетой — как хорошей, так и плохой. И тот момент, когда Лайлак это поймет, станет моментом его освобождения из клетки Кымсана. Но сейчас… еще нет. Еще не время.

Так откуда же взялась эта тревога, которая переполняла сердце Лайлака?

Кто-то лучше него. Кто-то полезнее него. Чувства, которые не остынут в одночасье.

Вместо того, чтобы строить догадки, Кымсан решил спросить у Лайлака напрямую. Внимательно посмотрев в его полные слез глаза, он осторожно выбрал вопрос. При этом он старался не выглядеть слишком обеспокоенным.

— Ты думаешь, у меня может появиться кто-то лучше тебя?

— …Да.

— Почему ты так думаешь?

Слезы потекли по щекам Лайлака.

— М?

— …

— Я спрашиваю, почему ты так подумал. Лайлак.

На этот раз Лайлаку было сложно ответить. Точнее, он боялся.

«Неужели… правда… из-за этого?» — промелькнула мысль в голове Кымсана, но он, как и обещал себе, не стал делать поспешных выводов.

— Я… не хочу говорить.

— Почему?

— Что, если ты меня разлюбишь?

— Такое возможно.

Еще одна крупная слеза бесшумно скатилась по щеке Лайлака.

— Но ты же все равно не оставишь меня.

Хлоп.

— Даже если ты перестанешь быть моим любовником и станешь домашним животным, а потом домашним растением, ты же все равно останешься рядом со мной. Разве не так?

— Так.

Кап, кап.

Слезы текли все сильнее, смачивая губы Лайлака.

— Но и любовника, и животное, и растение можно в любой момент бросить.

— Лайлак…

— Да… дядя.

— Я тебя не брошу.

— …

— Я никогда тебя не брошу.

Слезы градом покатились с ресниц Лайлака. Его влажные, как спелая вишня, губы приоткрылись.

— Пообещай.

— Хорошо.

— Не отвечай так легкомысленно.

Кымсан тяжело вздохнул, убедившись, что помимо тревоги, Лайлак испытывает еще и недоверие. Этот вздох, похоже, еще больше напугал Лайлака. Слезы, которые на мгновение прекратились, снова хлынули из его глаз.

— Я никогда не отвечаю легкомысленно.

— …

— Лайлак, ни одно слово, которое я тебе сказал, не было сказано легкомысленно.

— …

— Так скажи мне, — от мокрого от слез лица Лайлака исходил сладкий аромат — смесь его собственного запаха, цветочного аромата и запаха Кымсана, словно метка, обозначающая территорию. — Почему ты так подумал?

Кымсан приложил ладонь к мокрой щеке Лайлака и вытер слезы. — Тук-тук. — Слезы капали, как капли дождя. Лайлак прижался щекой к руке Кымсана, словно все это время ему было невыносимо тяжело сдерживаться, и потерся о его ладонь влажной, нежной кожей.

— Днем…

— Днем.

По одному этому слову Кымсан понял, что его догадка верна. Но это ничего не меняло. Лайлак должен был сам рассказать о своих чувствах.

— Кто-то приходил к тебе… — Лайлак отвел взгляд, словно чувствуя себя виноватым, а затем, испугавшись собственной реакции, заплакал еще сильнее. — Хны…

Кымсан не торопил его. Он мог ждать хоть день, хоть год, хоть целую вечность.

— Я не понимаю, почему я так себя веду. Дядя… — Лайлак снова посмотрел Кымсану в глаза. — Суён-нуна приходила к тебе. Я поднимался по лестнице и услышал, как открылась и закрылась дверь нашей квартиры. А потом я встретил Суён-нуну, которая спускалась с третьего этажа.

В тот момент, когда Лайлак услышал звук открывающейся и закрывающейся двери в пустой квартире, а затем увидел Суён, его сердце ушло в пятки.

— Код от нашей квартиры… его знаю не только я. Он не менялся с тех пор, как я сюда переехал. Он все тот же. И Суён-нуна тоже его знает… — С ресниц Лайлака, трепещущих, как крылья бабочки, попавшей в воду, капали слезы. — И другие нуны… тоже знают.

— …

— Почему… ты не сменил код?

Кымсан смотрел на Лайлака, который, казалось, видел его насквозь.

— Почему нуны до сих пор приходят к тебе? Почему… они хотят тебя видеть? Почему… почему я так разозлился на Суён-нуну, хотя ничего не знаю? Она просто пришла к тебе, открыла дверь нашей квартиры с помощью кода, который уже знала… Я не понимаю, почему я так разозлился на нее.

Кымсан старался не показывать своих чувств. Он прилагал огромные усилия. Он не мог вспомнить, когда в последний раз ему приходилось проявлять такое сверхчеловеческое терпение.

— Дядя… не встречайся с другими.

Слезы, однажды начавшись, никак не хотели останавливаться. Как и упреки.

— Не приглашай других людей в наш дом. Не пускай их сюда. И… и не встречайся с другими вне дома. Я же твой любовник. Я же твой парень, дядя. Почему… почему ты все время делаешь мне больно?

— …

— Где ты был? С кем ты встречался? Что ты делал все это время? Ты проводишь больше половины дня вне дома и ни разу не думаешь обо мне? Ты не скучаешь по мне? Ты не любишь меня так сильно, как я думал? Я… не хотел этого говорить. Я не хотел говорить тебе ничего такого, что могло бы тебе не понравиться…

Не только слезы хлынули потоком. Лайлак разрыдался, издавая громкие, прерывистые всхлипы.

— Ты никогда не звонишь, когда уходишь. Не говоришь, что скучаешь по мне. Не говоришь, когда уходишь на работу и когда возвращаешься. Ты заставляешь меня ждать тебя каждый день, не зная, когда ты вернешься. Ты плохой. Ты очень плохой. Хны…

— Только плохой? — в голосе Кымсана не было ни капли смеха, но и серьезности тоже.

Лайлаку стало больно, что Кымсан, кажется, не воспринимает его всерьез. Поэтому он невольно начал бить его кулаками, выплескивая свою обиду.

— Почему… почему…

От горя и отчаяния он не мог связать и двух слов.

— Такими слабыми кулачками никого не ударишь.

— Хны, хны…

Несмотря на безразличный тон, Кымсан нежно обнял лицо плачущего Лайлака.

Боясь повредить нежную кожу, Кымсан не стал вытирать слезы, а просто поднял Лайлака на руки. Лайлак обвил его шею руками, не скрывая своих чувств, несмотря на обиду. Кымсан обнял его теплое тело и начал подниматься по лестнице.

— Ли Суён приходила по работе. И я уходил из-за нее, — сказал Кымсан.

Лайлак перестал бить его по груди и начал тихонько постукивать по спине. Шаги Кымсана, его низкий голос и всхлипывания Лайлака эхом разносились по лестничной клетке.

— Мы с Ли Суён всего один раз переспали.

— Хны…

— Лайлак, я не собираюсь извиняться за свое прошлое и просить твоего понимания.

Слезы снова начали наворачиваться на глаза Лайлака.

— Но я обещаю, что ты — единственный человек, которого я впущу в свою жизнь.

— …Врешь.

— Ты же знаешь, что я не вру.

— Хны…

— И ты, как и прежде, будешь смотреть только на меня и любить только меня. Я надеюсь, что так будет всегда.

— Врешь…

— Потому что только так я смогу остаться для тебя хорошим человеком до самого конца.

— …

— Лайлак, то, что ты почувствовал к Ли Суён, — это ревность. И я могу с уверенностью сказать, что то, что я почувствовал в тот момент, когда ты это подтвердил, — это нечто гораздо более сильное и разрушительное, чем ревность.

Кымсан, даже не запыхавшись, поднялся уже выше второго этажа.

— Лайлак, тебе стоит беспокоиться не о моих чувствах, а о своих.

Влажное дыхание Лайлака, прерываемое всхлипами, касалось груди Кымсана.

— Я могу завладеть тобой без твоего согласия, я могу любить тебя по-своему и разрушить тебя. Это гораздо проще, и я не испытываю никаких угрызений совести, делая это. Тебе следует бояться не своей тревоги, а моей одержимости.

— …

— Тебе будет очень тяжело справиться со мной настоящим.

— Но… все равно будь одержим мной. — Перестав плакать, Лайлак уткнулся лицом в широкую грудь Кымсана. — Я не боюсь тебя. Не боюсь твоих методов, не боюсь внешнего мира, в котором эти методы работают. Я боюсь потерять тебя. Боюсь, что ты меня бросишь. Когда я думаю об этом, мое сердце начинает бешено колотиться. Мне становится трудно дышать от одной мысли, что это может произойти. Поэтому…

— …

— Поэтому, дядя, будь еще более одержим мной. По-своему. Люби меня изо всех сил.

Когда они поднялись на последний этаж, ярко вспыхнул датчик движения.

Мольба Лайлака в объятиях Кымсана была доказательством того, что его чувства — не просто защитная реакция на страх перед миром и желание найти опору.

— Ну, я действительно не уверен, что смогу тебя отпустить.

— …?

— Даже если ты этого не хочешь, я навсегда привяжу тебя к себе. Запру и буду обладать тобой. Таков мой путь.

— Дядя… ты дурак.

— Ха.

Кымсан тихо рассмеялся и, вместо того чтобы набирать код, открыл дверной замок. После нескольких писков замок принял новый пароль и дверь открылась.

— Теперь код от нашего дома знаем только ты и я.

— Я тоже запру тебя и буду обладать, — сказал Лайлак. Кымсан даже не усмехнулся. — Я буду еще более… жадным, чем сейчас.

Кымсан молча вошел в квартиру. Кроссовки Лайлака упали на пол. Тук, тук.

— Поэтому, дядя, звони мне, когда уходишь. Говори, что скучаешь по мне. Говори, когда вернешься, когда уйдешь, сколько я еще смогу быть с тобой.

— Это твоя жадность?

— Да. И…

— И?

— Не… щади меня.

Кымсан, направлявшийся не в спальню, а в ванную, приподнял бровь.

— Я крепче, чем ты думаешь.

— Правда? — В голосе Кымсана слышалось несогласие, но Лайлак не отступал.

— Я гораздо сильнее, чем ты думаешь. Настолько, что мне не будет тяжело справиться с тобой.

Кымсан снова не согласился.

— И я люблю тебя гораздо… гораздо сильнее, чем ты думаешь.

— …

— Настолько сильно, что хочу спать с тобой чаще, чем сейчас. Настолько сильно люблю тебя.

Кымсан посадил Лайлака на край раковины и пристально посмотрел ему в глаза. Слезы прекратились, но его лицо все еще было влажным.

— Я хочу, чтобы ты терял голову из-за меня. Мне очень нравится, когда ты не можешь себя контролировать, потому что я тебе слишком нравлюсь.

— …?

— Здесь… — Лайлак взял руку Кымсана и прижал ее к своему низу живота. — Мне настолько хорошо, что даже больно.

— …

— Поэтому, дядя, люби меня изо всех сил, овладевай мной без остатка.

Влажные губы Лайлака коснулись губ Кымсана.

— Я смогу с тобой справиться. Гораздо лучше, чем ты думаешь.

Кымсан не мог не улыбнуться этому уверенному признанию. Лайлак, такой добрый и милый со всеми, становился дерзким только с ним. Он не боялся будущего, громко заявлял о своей любви и открывал свое сердце. Для Кымсана Лайлак был как маленький колодец, до краев наполненный его чувствами, как буйно цветущий цветок.

— Хорошо. — Кымсан обнял Лайлака за шею и коснулся его носа своим. — Справься со мной. — Прошептал он, прижимаясь губами к мягким губам Лайлака. — Я буду без остатка тобой обладать.

Их губы встретились в глубоком поцелуе, дыхание смешалось, и они вместе рассмеялись. Лайлак был так счастлив, что готов был задохнуться в этих объятиях, и крепко прижался к Кымсану. В ответ Кымсан обнял его с непривычной силой и напором. Вскоре горячее дыхание смешалось, и два тела слились в одно.

Ванная комната, наполненная паром, постепенно заполнялась их жаром, запахом тел и звуками страсти, пока они овладевали друг другом, принимая друг друга такими, какие они есть.

<Золотая сирень. Конец>

Страница книги Золотая сирень в интернете

Table of Contents

1 - 0

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

2 - 1

2 - 2

2 - 3

2 - 4

2 - 5

О книге