Встреча

Обычный.

Это было самое часто слышимое определение в жизни Кан Хидже. Обычный городской ребёнок. Обычный мальчик из военной семьи. Обычный образцовый ученик. Обычный книжный червь. Обычный ребёнок из семьи среднего класса. Как это часто бывает с теми, кто вырос без нужды в чем-либо, Кан Хидже тоже жил, веря, что тот сносный и вполне обыденный мир, который он видел перед собой, — это и есть реальность, и есть всё. Именно поэтому вид 3-й области Хварюн и этих беженцев, которых он сейчас впервые увидел, потряс его до глубины души, подобно землетрясению.

2-я область Кёнхва, откуда родом был Кан Хидже, была регионом, покорно подчинявшимся власти Бога. 3-я область Хварюн, напротив, — место, где несколько десятков лет назад вспыхнуло восстание с призывами к независимости, подавленное лишь спустя пять лет. Средства массовой информации лишь изредка сообщали о Хварюн как об одном из оплотов бунтовщиков. Взрослые и вовсе избегали упоминать её в разговорах.

Ровесники Кан Хидже время от времени пересказывали невесть откуда услышанные истории. Например, такие: «Там полно заразных болезней — стоит только вдохнуть местный воздух, как всё тело вмиг покроется гнойными язвами». «Если рождается девочка, её бросают в сорговое поле*, вырезают сердце, и семья этим насыщается. Потому что девочки на войне не нужны». Такие вот страшилки, придуманные забавы ради.

*Сорго — зерновая культура, которая используется в качестве пищи для людей и кормов для животных.

— Спасите!

— Пожалуйста, спасите!

Старики вцепились в автобус, точно агуи*, раскрывшие свои пасти. Кан Хидже ошеломлённо смотрел в окно. Женщины, сидевшие на обочине дороги, все как одна держали на руках, прижимая ближе к себе, измождённых младенцев. Если и была причина вырезать сердце дочери и бросить её в поле сорго, то представить себе можно было только одну — лютый голод.

*Агуи — существо из буддийской мифологии, один из обитателей мира «голодных духов», символизирующее жадность и дикий голод.

— Бог ниспослал бедствие на 3-ю область Хварюн. Сделал он это, чтобы дать почувствовать, что тех, кто осмелился бросить вызов Богу, ожидает лишь ад на земле. Первое, что сделал Бог после подавления мятежа, — это уничтожил сельхозинвентарь и отравил водохранилища, чтобы они не могли возделывать землю.

Произнёс инструктор.

— А потом он отрезал их от внешнего мира. Теперь люди из этой области не могут ни выращивать пищу, ни получать её извне. Вот почему, когда снаружи сюда кто-нибудь случайно забредает, они поднимают такую суматоху.

Инструктор говорил скучающим, безразличным тоном.

— Товарищи, запомните это хорошо. Тем, кто осмеливается бросить вызов Богу, уготована лишь смерть. И иного выхода, кроме как умереть, у них нет.

Никто из студентов не проронил ни слова. Когда инструктор закончил объяснение, в автобусе воцарилась полнейшая тишина. На всём протяжении пути через Хварюн и сам инструктор, и сорок студентов пребывали в крайнем напряжении. Кан Хидже продолжал безучастно глядеть в окно.

Эта область, о которой он знал только по страшилкам, оказалась грубой и унылой, как старая заросшая травой дорога. С тех пор как они въехали сюда, прошло больше часа, но ни одного человека так и не встретилось. Куда ни глянь — всюду лишь заросли сорняка. Изредка попадавшиеся дома были не иначе как заброшками. Только спустя два часа они въехали в район, близкий к руинам, и тогда начали появляться люди.

Первой, кого увидел Кан Хидже, была женщина, что внезапно выскочила и растянулась поперёк дороги перед автобусом. Она указала пальцем на стоящих у обочины исхудавших детей, умоляя поделиться едой. Слова инструктора были коротки:

— Жми на газ.

Автобус тут же переехал женщину. После неё под колёса автобуса попали и погибли ещë десятки женщин и двое или трое стариков. За все два дня, что длилась «экскурсия» по Хварюн, инструктор и студенты ели, спали и справляли нужду, не покидая автобуса. По правде говоря, Кан Хидже испытал внутреннее облегчение: он боялся, что если выйдет наружу, то случайно увидит, как к шинам прилипли кровь и куски плоти. Но и это мучительное путешествие, похоже, близилось к концу. Вскоре они прибудут в пункт назначения.

Стоит перетерпеть лишь один день — и он окажется в академии Хвадо, о которой так долго мечтал.

Один день. Всего один день…

— Когда же это, в конце концов, закончится?!

Инструктор подгонял сопровождающего, который ремонтировал автобус. Поломка произошла возле горы Джаэ, почти на выезде из Хварюн. Это было следствием более чем двух суток непрерывной езды. Отобранным курсантам было приказано выйти из автобуса и охранять окрестности. Хотя и трудно было представить, что скелетоподобные беженцы смогут напасть, Кан Хидже, как и велено, обнажил меч и встал в боевую стойку. Даже если бы на них действительно напали, он не был уверен, что сможет как следует показать своё мастерство.

Закат постепенно терял свои краски. На небе уже проявился жёлтый силуэт луны с чёткими очертаниями. Луна и солнце уже стояли друг напротив друга — одна на западе, другое на востоке. Кан Хидже, борясь со скукой, вдруг уловил какое-то странное движение в зарослях перед собой. Неожиданно его охватило тревожное предчувствие. Холодным потом прошибло всё тело. Хотя ветер не дул, кусты вдруг начали шевелиться. И в следующую секунду Кан Хидже не поверил своим глазам.

Из кустов резко высунулась костлявая рука. Вслед за ней показалась и чья-то голова. Глаза, наполненные безумием, уставились на Кан Хидже. Соседние кусты тоже начали менять форму, и через мгновение Кан Хидже и остальные оказались в ловушке. Они были окружены беженцами, скрывавшимися среди кустов. Все они были вооружены топорами. Кан Хидже едва мог дышать.

— Бросайте клинки и отдавайте еду, свиньи. Тогда мы всего лишь изобьём вас до состояния, в котором вы сможете только ползать.

Сказал мужчина, стоявший впереди. Хотя и исхудавший, он был самым высоким в своей группе. Беженцы начали медленно сокращать дистанцию.

— Вы, ничтожные паразиты! Вы хоть понимаете, что будет, если навлечь на себя гнев Бога? Весь ваш род до десятого колена будет уничтожен!

Яростно закричал инструктор, но в следующий миг рухнул с коротким криком. Из его левого глаза торчал топор. Высокий мужчина насмешливо скривился:

— Ну и каково это, свинья, когда тебя убивает паразит?

В голове Кан Хидже была лишь одна мысль: он хотел, чтобы его смерть оказалась как можно менее мучительной.

Дыхание беженцев становилось всё тяжелее. Вскоре они зарычали, как звери, и в одно мгновение бросились на них. Курсант, стоявший на страже впереди, упал первым. Беженцы накинулись на его труп. В считанные секунды его конечности были оторваны, а разорванные куски мяса оказались во рту у людей. Снова и снова крики пронзали небо, и кошмарная сцена повторялась. Звук разрывающейся плоти и треск ломаемых костей, воздух был наполнен безумием и запахом крови. Кан Хидже полностью онемел от ужаса, чувствуя, что попал в невообразимый ад.

Раздалось несколько резких криков, прорезавших тишину. Теперь остался только Кан Хидже. Его искусство владения мечом, которое он отрабатывал в течение 15 лет и которое сопровождалось поркой от матери, теперь при встрече с экстремальной, безумной яростью оказалось бессильным, словно солома против урагана.

«Действительно, я сейчас умру».

Руки Кан Хидже бессознательно опустились. Горячие слёзы катились по разгоряченным щекам. Сквозь затуманенные от слёз глаза, он увидел женщину, которая тащила на спине тощего, как скелет, дитя. В её глазах не было ни капли сострадания. Она была поглощена лишь мыслью о том, чтобы накормить своё дитя мясом, вырванным из тела Кан Хидже.

Кто-то громко закричал. Каннибалы набросились на него. Мужчина, сидящий на груди упавшего Кан Хидже, поднял свой топор. Кан Хидже зажмурился.

Крики каннибалов внезапно прекратились.

Тишина.

Кан Хидже приоткрыл глаза. В шею мужчины, сидевшего на его груди, был вонзён кинжал. Из точно пораженной сонной артерии фонтаном хлынула кровь. Мужчина, содрогаясь всем телом, вскоре рухнул, задыхаясь. Кан Хидже поспешно выбрался из-под его ещё тёплого тела.

Из глубокой синей тьмы на каннибалов и Кан Хидже устремился холодный луч света. Внезапно появившийся мотоцикл остановился рядом с ними. Свет исходил от его фары.

Неподвижно стоящий мотоцикл посреди безумного акта каннибализма казался нереальным как если бы сама земля выплюнула его. Молодой человек в шлеме бесстрастно наблюдал за ними. На поясе у него висел длинный меч, а его телосложение было худощавым.

— Ты ещё кто такой? Тоже хочешь стать нашим ужином?

Каннибалы крепче сжали в руках топоры и сделали шаг вперёд. Неожиданное появление незваного гостя сперва немного их смутило, но численное превосходство вскоре вернуло им уверенность. Кто-то насмешливо хмыкнул.

Подхихикивая, они шаг за шагом приближались и в конце концов окружили молодого человека на мотоцикле. Тот, не шелохнувшись, наблюдал за ними. Его невозмутимое молчание, напротив, вселяло в каннибалов страх. Никто не решался напасть первым, и они замерли в нерешительности. Вдруг один из них, крутящий головой словно безумец, взревел и бросился вперёд.

Всё произошло в одно мгновение. Молодой человек на мотоцикле выхватил меч и провёл им по диагонали в воздухе. Это был один из самых быстрых и мастерских выпадов, которые когда-либо видел Кан Хидже.

Противник был разрублен пополам — прямо посередине, и из его тела хлынула кровь. Верхняя половина грохнулась на землю, беспорядочно размахивая руками. Из разреза на верхней части тела, из которого вытекали внутренности, фонтаном хлестала кровь. Нижняя часть, сделав ещё несколько неловких шагов, с глухим ударом рухнула на землю.

Каннибалы поспешно отпрянули от мотоцикла. Молодой человек медленно взмахнул мечом. В его движении не чувствовалось ни капли страха. По лезвию скатилась струйка крови. Каннибалы, тяжело дыша, отступили ещё дальше. Страх распространился, как чума. Больше никто не хихикал. Только плач голодного младенца разрывал тишину под небом.

Он вновь рассёк воздух мечом. Толстый ствол дерева, стоявшего рядом с мотоциклом, был перерублен одним махом и упал с глухим стуком. След на дереве отличался от обычного ровного разреза — он был чуть перекошен. Кан Хидже сразу понял: это техника боевых искусств, происходящая из Намгёна — Кольцо тигра.

Такой ловкостью, с которой дерево было срублено одним движением, молодой человек ошеломил всех каннибалов. Никто даже пальцем не шевельнул. В застывшей тишине из-под чёрного шлема раздался низкий голос:

— Ещё кто-нибудь хочет умереть?

Спокойный, даже безразличный голос звучал так же нереально, как запах крови, несущийся по ветру.

— У вас есть время до десяти. Исчезните.

Среди каннибалов воцарилась суматоха. Молодой человек не стал ждать и начал отсчёт:

— Десять, девять, восемь…

Колебавшиеся каннибалы вскоре бросились врассыпную, не забыв забрать с собой даже обглоданные останки трупов. Мотоцикл тронулся с места. Свет фары приближался всё ближе. Кан Хидже сощурился от ослепительного света. Молодой человек оглядел Кан Хидже с головы до ног. Между ними слышалось только тяжёлое дыхание Кан Хидже.

Молодой человек снял шлем. Его лицо всё ещё скрывала тень, но серебристые волосы отчётливо выделялись. Когда лунный свет осветил его лицо, Кан Хидже затаил дыхание. Он впервые в жизни так растерялся от одного взгляда на чьё-то лицо. Парень казался на несколько лет младше Кан Хидже. Мысль о том, что этот хладнокровный убийца — всего лишь подросток, потрясла его.

Мальчишка уставился на него пустым взглядом. Казалось, он был раздражен.

Серебристые волосы, пирсинг в носу — весь его вид был вызывающим и дерзким. Но Кан Хидже чувствовал исходящую от него особую, необычную ауру — такую, какую он ещё никогда ни от кого не ощущал.

Повисло молчание. Кан Хидже, не смея даже дышать, встретился с ним взглядом. Его внешность, вид, невероятные способности — он не походил ни на одного человека, с кем Кан Хидже сталкивался раньше. Выросший в строго очерченных рамках, он смотрел на этого мальчишку как на загадочный лес. Молчание нарушил мальчик:

— Что ты тут делаешь?

— А?.. — Кан Хидже растерянно переспросил. Его поразило, что парень сразу заговорил на панмале*, как будто они были знакомы. Мальчишка кивнул в сторону автобуса.

*Панмаль (반말) — это неформальный стиль речи в корейском языке.

— И это ещё что за хрень?

Тон у него был не менее дерзкий, чем внешний вид.

— А... Это автобус, на котором едут поступающие в Хвадо... Если пройти трёхдневную экскурсию по Хварюн перед поступлением, можно использовать его бесплатно... Но произошла авария…

Пока Кан Хидже лепетал что-то невпопад, мальчик бросил коротко:

— Ты водить умеешь?

— Нет.

— Тогда тебе придётся ехать со мной.

— Ты… тоже курсант Хвадо?

Голос Кан Хидже был едва слышен даже для него самого. Мальчишка с раздражённым выражением огляделся по сторонам. Увидев кровь разбрызганную вокруг автобуса, он не проявил ни капли эмоций.

— Ты три дня колесил по Хварюн на этом драндулете? Да ты себе могилу сам вырыл. Хварюн — это место, где сектанты подняли мятеж. Они верили, что если тренироваться по 16 часов в день, то можно стать сверхчеловеком. После подавления мятежа все, кто хоть немного сохранил разум, сбежали отсюда. Остались только безумные фанатики.

— ……

— Те, кто тут остался, когда-то тренировались днём и ночью. Раз до сих пор живы, значит, они абсолютно поехавшие. А ты что сделал? Решил проехаться здесь на автобусе? Это всё равно что добровольно сунуть себя в их пасть.

Вопроса о том, как он сам умудрился выжить в этом жутком месте в одиночку, не потребовалось. Ответ был очевиден, стоило лишь взглянуть на его мастерство. Надевая шлем, мальчик сказал:

— Хочешь, поехали. Не хочешь, оставайся.

Кан Хидже посмотрел на автобус. Тот был залит кровью и плотью.

— Довези… пожалуйста.

Кан Хидже набрался смелости и тоже заговорил на панмале. Глаза под шлемом изогнулись в полумесяц. Неожиданная улыбка глазами. Мальчик кивнул на заднее сиденье:

— Держись крепко. А то вылетишь назад.

Кан Хидже вскочил на мотоцикл и крепко обхватил его за талию. После этой неожиданной улыбки напряжение немного спало, и он заговорил:

— Эй, как тебя зовут…?

Парень в ответ завёл двигатель. Мотоцикл с рёвом сорвался с места. Он мчался с бешеной скоростью, а ветер больно хлестал по щекам. Мальчик выкрикнул:

— Хопи!

— Хопи?

Необычное имя.

— Фамилия Рю, имя — Хопи.

— А я Кан Хидже! Меня назвали в часть древнего императора, правившего континентом.

— Богу такое имя точно бы не понравилось. Хотя, судя по твоей криворукости, Бог наверно смирился.

Тон был насмешливым, но Кан Хидже не смог опровергнуть его слова.

— Хопи, а тебе сколько лет?

— Двадцать.

— А, значит, ровесники.

Он немного успокоился. Из-за юной внешности Хопи Кан Хидже всерьёз подозревал, что тот досрочный студент. Однако всё равно было шокирующим то, что такой хладнокровный мастер был его сверстником, хотя это и делало его чуть ближе.

Кан Хидже закрыл глаза. Перед ним всплывали ужасы, пережитые всего несколько минут назад. Резкий ветер, хлеставший по лицу, напоминал ему, что он всё ещё жив, что всё ещё дышит. Ещё немного, и они доедут до Хвадо. И тогда он поклянётся, что никогда больше не вернётся в этот ад под названием 3-я область Хварюн.

Но тогда ни Кан Хидже, ни Хопи не знали: всё, что случилось — лишь разминка. Впереди их ждала настоящая охота. И не просто охота, а смертельная игра, где каждый был либо преследуемым, либо преследователем.

Пока Кан Хидже изо всех сил боролся с ветром, Хопи мысленно возвращался к одному летнему дню двухлетней давности.

Рю Хопи: однажды летним днем

Я был гигантским орлом.

Орёл покидает гнездо, что расположилось на остром бескрайнем утёсе, и взмывает в небо. Сделав круг, он стремительно кидается к земле. Кто-то зовёт орла.

— Моё дитя.

Земля, видимая с неба, напоминает аккуратный шахматный узор. Когда орёл, снижаясь, увеличивает скорость, узор начинает постепенно меняться. Он превращается в рушащиеся дома из желтой глины, в ручей, по которому течёт кровь… На земле лежат горы обезглавленных тел. Отрубленные головы болтаются на верёвках, протянутых от дерева к дереву. На земле валяется топор палача, заляпанный кровью. Гниющие трупы цепляются за когти орла, парящего над землёй.

— Моё дитя…

Голос становится всё громче. Орёл мечется в поисках своего хозяина. Вдруг в его поле зрения попадает чей-то дом. Под чёрной крышей — крошечное окошко. Орёл, будто завороженный, летит прямо к нему.

В тёмном помещении тускло горит свеча, и женщина с распущенными волосами стоит в тени. Густая тень закрывает её лицо. Перед ней стоит иссохший мальчик, протягивающий свою тощую правую руку. Предплечье в язвах, алые мышцы обнажены и виднеются сквозь кожу. Черви с жадностью пожирают красную плоть его конечности.

Женщина взмахивает белым ножом. Хрупкая рука мальчика резко падает.

Из тени, скрывающей лицо женщины, раздаётся голос:

— Не забудь. Это — мой дар тебе. Ты должен гордиться этим, моё дитя. Не забудь и обязательно отомсти — за эту мать, погибшую в мучениях.

Орёл хлопает крыльями.

— Хах!

Я резко открыл глаза. Руки и ноги судорожно подрагивали. Где-то на вершине горы Намгён зазвонил колокол, оповещая о том, что уже два часа дня.

— Ха-а, ха-а…

Я поднял голову и уставился в широко распахнутое окно. На ясном небе неторопливо плыли облака.

Мама.

— Не забудь.

Мама…

— Отомсти за эту мать, погибшую в мучениях…

Правая рука отозвалась тупой ноющей болью. Я рывком поднялся. Схватил висящий на стене чандо*, я выскочил во двор. Одним движением сорвал ткань, накрывавшую мотоцикл. Стоило завести его, как он, будто только и ждал этого, взревел с резким выхлопом. Мне показалось, что я немного освободился от удушающего дыхания матери. Разогнавшись, я пересёк двор, с ходу распахнул ворота и вылетел наружу.

*Чандо — длинный однолезвийный нож.

На самом деле даже вне дома мне особо некуда было пойти и нечем было заняться. Я ведь и в школу не ходил, так что у меня изначально не было шансов общаться со сверстниками. Порой среди моих ровесников встречались те, кто тоже не ходил в школу, но в большинстве своём это были простолюдины, которых привлекали к тяжёлому труду, — и, поскольку я был внуком по материнской линии одного из самых знатных родов Намгёна, они старательно избегали меня.

Когда синее небо стало понемногу наливаться красным, я остановил мотоцикл у берега реки. На другом берегу дома, похожие на панцири, теснились друг к другу. Вдалеке, в трущобах, дети бегали и играли. Маленький мальчик семенил за худощавой женщиной, похожей на его мать.

Мама шепчет мне на ухо.

— Моё дитя.

Мама…

— Что ты делаешь? Мы, погибшие в муках, даже находясь в земле не можем глаз сомкнуть.

Потому что я не могу. У меня нет силы. Нет никого, кто мог бы помочь. Старик Рю Сынху приказывает сидеть дома. Что я могу сделать?

— Поторопись… эта мать.. еë мучения…

Я резко замотал головой.

— Хватит, мама. Я стараюсь. Даже просто выжить в этой тюрьме уже слишком тяжело… Потерпи ещё немного, мама.

Я привык к этому голосу. Призрак мамы, который не оставляет меня ни на миг...Он всегда упрекает, когда мне тяжело, и бранит, когда спокойно…

Моё лицо было мокрым. Я поспешно вытер слёзы и отвернулся, чтобы никто не увидел. Внизу, под дамбой, маленькими группами шли мальчишки. Все с джукдо* в руках, одетые в добоки*. Обычно я бы прошёл мимо, даже не глядя, но на этот раз крикнул, не раздумывая:

— Эй! Куда идёте?

Когда я вдруг бросил на них фразу на панмале, мальчики замялись, переглянулись друг с другом и неуверенно, почти шёпотом, ответили:

— Мы идём в доджан* Намгёна. Сегодня проводится специальный показательный поединок в честь дня рождения Бога.

*Джукдо — бамбуковый меч, используемый в кэндо и др. боевых искусствах.

Добок — форма для боевых искусств.

Доджан — зал для занятий боевыми искусствами.

И здесь Бог, и там Бог. Куда ни пойдёшь — всё твердят об этом чёртовом Боге, Боге, Боге.  Мне это осточертело, но нельзя же избивать невиновных детей просто потому, что я зол. Я повернул мотоцикл и направился к доджану Намгёна. Ни билета, ни денег у меня не было, но я уверенно вошёл с пустыми руками. Сотрудник у входа, казалось, принял меня за участника показательного выступления, потому что я спокойно прошёл мимо с чандо на поясе, и просто безмолвно наблюдал. Коридор был переполнен людьми. На стене висел плакат: «Особое показательное выступление в честь празднования 45-летия. Уникальная возможность ознакомиться с традиционными техниками меча 1-ой области Пуккён и 2-й области Кёнхва». В списке участников были указаны известные школы кэндо*. Кванджин дочан, Чэшимгван, Ига гомдо, Чоянгван, Пальмандогон…

*Кэндо — японское боевое искусство фехтования на бамбуковых мечах.

— Мои глаза меня не обманывают?

Кто-то сзади схватил меня за плечо. Я рефлекторно ударил кулаком, вздрогнув от неожиданности. Увидев, что это Чу Сончхан, глава зала Сонму, который обучал меня год назад, я спохватился, но было уже поздно.

— Ха!

Мой кулак, который в других обстоятельствах точно уже угодил бы в лицо, был внезапно остановлен чьей-то рукой. Это была женщина средних лет в белом добоке. Её гладко зачёсанные назад и туго завязанные волосы напоминали остро отточенный клинок. В её лице я непроизвольно увидел маму и машинально сглотнул.

Рядом с мастером Сончханом стояли ещё несколько человек. Женщина оглядела меня с ног до головы и сказала:

— Вижу, тело у тебя натренировано, но сердце — насквозь грязное. Кто тебя учил, раз ты, только заслышав взрослого, первым делом пускаешь в ход кулаки?

— Ха-ха, как неловко… Уважаемая глава зала Чэсим, это мой ученик, так что причина кроется в моём невежестве. Разрешите извиниться от его имени.

Мастер Сончхан заговорил мягко, как бы успокаивая главу Чэсим. Пол флером этой добродушной улыбкой трудно было узнать того тигра, что загонял меня в угол год назад.

— Зовут его Рю Хопи, он внук господина Рю Сынху. Я преподавал ему около года назад. Как здоровье у вашего деда?

Я молчал, и сопровождающие Сончхана взорвались криками:

— Эй, ты чего глаза вытаращил, почему молчишь?!

— Никакого уважения!

— Если сердце не обуздано, тело становится всего лишь опасным оружием!

Глава Чэсим, обладательница острого, как лезвие клинка, взгляда, холодно улыбнулась.

— Мастер Чу, по-видимому, этот мальчик сейчас больше всего нуждается в медитации. Он полон беспокойных мыслей и совсем не похоже, что он собирается взять себя в руки.

Чу Сончхан посмотрел на меня с горькой улыбкой.

— Эти люди — те, с кем я учился в Пуккён. Не принимай слишком близко к сердцу их строгие замечания. Ты пришёл посмотреть поединки?

— Я пошел домой.

Но Чу Сончхан покачал головой и схватил меня за руку. Его товарищи по учебе посмотрели на меня с явным недовольством. Было очевидно, что если бы я отказался, кто-нибудь из них вполне мог бы ударить меня. Мне было не страшно получить по лицу, но ради репутации Чу Сончхана я не стал перечить и пошёл за ним.

— Посмотри показательные выступления и потом пойдешь. Здесь, в отличие от Намгёна, собрались по-настоящему талантливые люди. Это и тебе пойдёт на пользу. Я подыщу тебе место.

— Спасибо.

Похоже, Чу Сончхан был приглашён как почётный гость. Как глава известного доджана в Намгёне, он сидел в ряду, предназначенном для руководителей школ-участников. Когда я сел рядом с ним, его товарищи по учёбе злобно покосились на меня. Но как только начались выступления, они тут же забыли обо мне и полностью сосредоточились на подбадривании своих учеников.

Чу Сончхан тихо прошептал:

— Год назад я ездил в Пуккён в качестве судьи на соревнованиях Божественного меча. Как и положено месту с живописными горами и чистой водой, местные бойцы оказались выдающимися. Хотя, конечно, такого таланта, как ты, среди них не было.

— …

— Ты наделен редким даром. Но если ты не научишься управлять своим разумом, он же тебя и задушит. Я позвал тебя сюда потому, что среди выступающих множество овладевших мечом, соблюдая равновесие тела и духа.

Умения участников демонстрации выглядели как цветы, которые кружат на летнем ветру. Если эти детские шалости, мотивированные лишь соблюдением вежливости, считаются настоящим мастерством сохранения равновесия тело и духа, то это просто пустая трата времени. Стоило мне только подумать об этом, как наконец-то один парень привлек моё внимание.

Мальчик выделялся, как журавль, расправивший крылья посреди стаи ворон. Он был примерно моего возраста, но завораживал всех в зале.

— Это мой сын, — прошептала глава Чэсим Чу Сончхану.

В её голосе уже не было той колкой строгости, с которой она отчитывала меня. В нём звучала только гордость матери, любующейся талантом сына.

— Мой сын…

Я сам не заметил, как уставился на сына главы Чэсим. Его брови были четкими и выразительными, словно нарисованными тушью. Хотя бой подходил к концу, его дыхание оставалось ровным. После серии точных ударов в лобовую он завершил поединок боевой формацией Ярости быка. Все движения были выполнены с несравненным изяществом. Чу Сончхан указал на него и тихо прокомментировал:

— Видишь? Даже имея явное преимущество, он не стал добивать соперника, а сам отступил. Выдающееся мастерство сочетается с честным сердцем — разве это не настоящий пример сдержанности? Такой нравственной стойкостью должен обладать каждый, кто идёт по пути меча. Именно это я хотел тебе показать.

Поднялся белый флаг.

— Победитель: Кан Хидже, доджан Чэсим!

Мальчик обернулся к матери с сияющим лицом. Глава Чэсим вскочила и замахала ему рукой. В этом выражении лица было полно радости и любви к сыну. Выражение, которого мама ни разу не показала мне. Сколько бы я ни старался, она всегда с каменным лицом повторяла одну и ту же фразу: «Нет. Сильнее. Ещё».

— Если не добьёшь лежащего врага, он использует момент, когда ты расслабишься, и поразит тебя. Поэтому обязательно бей в уязвимое место и заканчивай одним ударом.

Мама всегда говорила, что все эти разговоры о самообладании, этикете и чести — просто собачий лай. И она оказалась права. Её голова, срубленная гильотиной и болтающаяся на дереве, стала тому доказательством.

Когда мальчик стал возвращаться на своё место, глава Чэсим засеменила к нему мелкими шагами. Она крепко его обняла. Он, не сопротивляясь, спокойно принял объятие — видно, что он привык к этому. Глава Чэсим нежно погладила сына по голове.

Мама…

Мама ни разу не обняла меня. Она всегда сердито говорила: «Что это за прихоть? Разве сейчас время для слабости? Если будешь столько ныть, никогда не станешь человеком».

Он выглядит таким счастливым. Такой парень, конечно, не понимает, что значит чувствовать себя как паразит в грязной канаве.

Меня охватила зависть. Мне было тошно от того, что в одном и том же месте один вкушает райские плоды, а другой — варится в адском котле. Мне захотелось занять его место… Я тоже хотел бы попасть в тёплые, заботливые объятия этой матери. Я хотел бы положить свою голову на её мягкую руку. Я завидовал Кан Хидже до дрожи. Я пристально смотрел на мать Кан Хидже. В этот момент я сильно захотел увидеть свою несчастную мать, которая всегда вынуждена была гонять меня и быть ко мне жестокой.

В ту ночь я впервые занялся мастурбацией. Я не был несведущ в вопросах секса, но намеренно избегал их. Удовольствие было для меня ещё одним именем греха. Однако в ту ночь я без малейших колебаний расстегнул ширинку, едва переступив порог комнаты.

В сознании всплыло лицо Кан Хидже — самое счастливое лицо на свете.

Перед глазами навязчиво маячила глава Чэсим, одновременно похожая и непохожая на мою мать. Сейчас он, наверное, крепко спит, сжимая мамину руку? А та заботливая женщина нежно поцеловала сына в щёку? Не то что некоторые матери... Обняла бы, приласкала...

Забудь. Начисто сотри из памяти этих счастливчиков.

Правое плечо отдало острой болью. Боль превращалась в наслаждение, выжигая грудь изнутри. Я грубо сжал плоскую, лишённую округлостей грудь. Призрак матери взвыл.

— Что с тобой? Разве сейчас время вести себя так?

— Ты хоть знаешь, в каком виде твоя мать сейчас скитается по загробному миру?

Я не ответил и продолжил теребить пальцами твердо стоящие соски. Я резко дернул нижней частью тела, однако, несмотря на мои попытки, возбуждение не стихало. Призрак матери продолжал кричать, но я игнорировал его. Мне казалось, что если я сосредоточусь только на наслаждении, то образ той женщины и её сына исчезнет перед глазами. Я почти поверил, что смогу забыть всё, что мучило меня. Сильная боль пронзила мое плечо, и перед глазами всё побелело.

На следующее утро, будто бы насмехаясь надо мной, плечо не болело. Я сжал губы. Вся моя грудь была покрыта синяками, свидетельствовавшими о моих ночных играх. Я чувствовал отвращение к следам, оставленным на моем теле. Ещё более отвратительным было то, что, всю ночь думая о том человеке, я видел его счастливо улыбающимся.

Это была зависть. Я так сильно завидовал тому парню… Я хотел оттолкнуть его и стать настоящим сыном той матери… Я хотел, чтобы она любила меня под именем Кан Хидже. Я сходил с ума, одновременно думая об этом и мастурбируя. Моё сердце бешено колотилось.

— Не смей терять голову из-за этой женщины. Не забывай, не забывай, снова вспомни. Вспоминай как можно чаще. Гони себя в отчаяние, как будто сходишь с ума. Не забывай, что случилось с твоей матерью, что случилось со мной!

Пронзительно закричал мне в ухо призрак матери. Правая рука начала неистово дрожать.

К моей правой руке вновь прилип ядовитый червь, что пожирал мою плоть в тот день, когда мне было семь.

Рю Хопи: в тот день, когда мне было 7

Был жаркий летний день, после полудня. Стоило мне только открыть окно, как стремительно, словно сошедший с картины, возник наëмник и резко выпустил в мою сторону ядовитую иглу.

Сразу вслед за этим убийца ринулся к дяде. Игла, выпущенная убийцей, вонзилась мне в запястье и из неё вылез длинный ядовитый червь. Когда червь, вонзившийся в запястье, зашевелился, тонкая кожа началась содрогаться и вздуваться местами.

— Ух… а…

Ядовитый червь начал с силой высасывать мою кровь. В тот же момент на моё лицо брызнули кровь и куски плоти. Передо мной уже стоял дядя, держащий в руке голову наёмника. Я, охваченный страхом, поднял руку с вцепившимся в неё червём. Дядя взял рацию и вызвал маму:

— Скажи ей сам.

В тот же миг, как он передал мне рацию, дядя плашмя рухнул на пол. В его спине торчал кинжал, вонзённый наëмником.

— Мама…

— Опять! Я велела называть меня «мать»! Никакого уважения! Я занята, почему связался со мной? Сколько раз говорила, не делай этого, ты всё равно…

— Я… возможно, умру. Дядя уже мёртв. Наëмник вживил мне в руку червя. Мама. Мать…

Сигнал рации оборвался. Я, всхлипывая, продолжал звать маму.

— Если червь доберется до головы — всё кончено.

Мама вытащила из кармана маленький прозрачный стеклянный флакон. Всего через несколько минут после того, как она посыпала синим порошком тело дяди, труп превратился в жёлтую жидкость. Дядя сильно меня любил. Но сейчас у меня не было времени для скорби. Червь, посаженный в мой запястье, уже достиг локтя.

— Я тоже умру?

— Заткнись! Не ной, как дурак! Включи голову.

В этот раз мои капризы также были пресечены. Мама, которая рано овдовела и до сих пор в одиночку вела дом, всегда, даже в опасные моменты, сохраняла хладнокровие. Как бы ни шёл процесс, результат всегда выходил как надо, и благодаря этому восстание в Хварюн продержалось более 20 лет. Но именно сейчас я не мог доверять маме. Разве мама, которая не пролила ни одной слезы, увидев труп дяди, будет меня жалеть? Несмотря на наше кровное родство, я был всего лишь бесполезным ребёнком.

— Больно. Рука как будто горит.

— Если ядовитое насекомое доберётся до головы, будет ещё хуже, знаешь?

Фраза, равнодушно сказанная мамой была пугающей. Сказав лишь «подожди», — она вышла из комнаты. В повисшей в комнате тишине остались лишь тело убийцы, жёлтая жидкость, что ещё несколько часов назад была моим дядей, и я с ядовитым червëм, вонзившимся в руку.

Мама. Ты меня бросила? Почему так долго не возвращаешься? Скорее приходи, мама. Мне больно. Больно же.

Даже когда умирали мои младшие братья и сёстры, мне не было так страшно. Потому что не только мама, но и все вокруг постоянно теряли детей. Я верил, что дети рождаются, чтобы исчезнуть. Мама, поджигая закоченевшее тело самого младшего, сказала мне:

— Не плачь. Детей можно сколько угодно завести. Но вот слабыми чувствами так просто не справиться.

Даже если я умру, найти ребёнка мне на замену — не проблема. Мама… она может с лёгкостью меня бросить.

Когда страх уже начал превращаться в недоверие, а недоверие — в ненависть, дверь вдруг распахнулась, и в комнату вошли женщины в белых одеждах. Это были лекарши.

— Еще не слишком поздно. Давайте начнём.

Впервые сердце моë наполнилось надеждой. Мама не отказалась от меня. Вместо того, чтобы завести нового ребёнка, она решила спасти меня.

Женщины схватили меня за руки и ноги и понесли вниз, в подвал. Лестница, куда обычно был запрещён вход, оказалась мрачной, а на стенах по пути чернели засохшие следы крови. Дверь в подвал медленно отворилась. Это было место, куда я попал впервые в жизни. Подвал, заполненный горячим паром, был столь огромен, что его вполне можно было бы назвать площадью. В самом его центре стояли мама и множество людей.

— Не бойся. Впереди тебя ждёт ещё немало боли, куда сильнее этой. Так что держись с достоинством, понял?

Мама прошептала мне это. Люди смотрели на меня с любопытством в глазах. Под бесконечно высоким потолком клубился пар — в центре зала находилась купальня, пахнущая резкими травами, из которой вытекала горячая вода. Увидев это, я вдруг вспомнил, как когда-то наблюдал за тем, как забивают корову.

Крепкие мужики безжалостно рубили пополам живую корову топором, затем разрубая её на более мелкие части. Я был потрясен, глядя на красные куски мяса, разложенные передо мной. В момент, когда я попытался уйти, мой дядя схватил меня за руку.

— Досмотри до конца. Это интересно.

В каком-то смысле это было правдой. Противный железный запах крови и стекающий с разбирающих тушу коровы мужчин пот. Прозрачные черви, вылезавшие из ее внутренностей.

На первый взгляд казалось, что мужчины варварски разрывают тушу, но, присмотревшись, я понял — они следуют чётким правилам и аккуратно разбирают корову. В конце этого ужасного процесса разделки идеально разрезанное красное мясо, поднятое на железный крюк, у меня вызвало вздох восхищения. Это было жестоко до ужаса, но в то же время в процессе разделки была какая-то странная будоражащая сила, которая всё время удерживала мой взгляд…

Червь, пожиравший мою руку, наложился в памяти на длинных прозрачных червей, извивавшихся в кишках убитой коровы. Я вздрогнул, даже не осознавая этого. Лекарши, державшие меня, вошли в купальню, из которой клубами поднимался пар. В густом паре становилось трудно дышать. Лекарки без малейшей жалости погрузили меня под воду. Вода с резким запахом трав врывалась в нос, рот и уши. Я беспомощно размахивал руками и ногами. Даже когда вода залила уши, я отчетливо слышал, как люди громко смеялись.

Что тут такого смешного?! Этот червь может добраться до моего мозга, а вы… чем вы вообще занимаетесь?! Мама… мама, прошу, помоги мне, мама!

— Терпи! Нельзя плакать.

От одной лишь маминой фразы весь бурлящий гнев во мне мгновенно улетучился. В голове осталась только мысль о том, что я должен оправдать её поддержку.

Мама. Ты ведь не отказалась от меня, правда?

В тот момент мама вошла в купальню. В руке у неё был белый меч. Я подумал, что она наконец-то пришла, чтобы спасти меня, и улыбнулся ей. Мама взмахнула мечом. Лезвие, оставив за собой след, вернулось на место, а моя рука всплыла на поверхности воды. Рука, что всего мгновение назад была прикреплена к плечу, теперь с неаккуратно свисающими кусками плоти плавала, будто гнилое бревно. Из плеча, подобно водопаду, хлестала кровь, смешиваясь с пропитанной травами водой.

Безжалостно отрубленная рука. Обрубки плоти, еле держащиеся на ней. Безобразно оголённые кости. Алая кровь, хлещущая рекой.

Даже глядя на это собственными глазами, я не сразу осознал, что именно я вижу. Лекарши снова грубо втолкнули меня в купальню.

— Мама? Мама. Мама…

Вода, перемешанная с кровью, рванула вверх и хлынула мне в горло. Я в оцепенении смотрел, как алая кровь струями вырывается из плеча и смешивается с отваром трав, пока, в конце концов, не потерял сознание. Моё тело, словно окровавленный кусок мяса, отрубленный от коровы, плавало на поверхности воды.

— Ты умница, дитя мое.

Моё плечо, туго обмотанное бинтами, теперь оставляло лишь ощущение пустоты и холода.

Мама, видимо, почувствовала неловкость, заметив моё угрюмое лицо, поэтому всё не унималась, продолжая болтать.

— Вот это мы сохраним надолго. Скоро я прикреплю тебе потрясающую руку.

— Тогда я тоже стану сильным?

— Это зависит от того, как ты будешь стараться.

Мама сказала это, опуская мою синевато-зелёную руку в прозрачную стеклянную колбу и плотно её закрывая.

— В этом мире ничего не даётся даром. Потребуется много времени, чтобы привыкнуть к новой руке. Тебе придётся стараться гораздо больше, чем другим. Только тогда ты сможешь жить как человек.

— А если не смогу?

— Тогда ты умрешь.

Я смотрел на свою руку, лежащую в стеклянной колбе. Иссохшая, посиневшая — она выглядела ужасно жалко. И еще несколько дней назад эта рука была частью моего тела…

Однако забитая корова должна попасть в человеческий рот. Как и это предплечье, которое должно было быть помещено в стеклянную колбу.

— В течение следующего года ты остро почувствуешь боль от отсутствия руки. Но это послужит твоему развитию. Потом тебе пришьют руку, и если будешь стараться — станешь сильнее всех. У тебя есть талант.

У тебя есть талант.

Трудно было сказать, были ли эти слова мамы искренними или просто формальностью. Как бы то ни было, чтобы оправдать её ожидания, с того дня я начал тренироваться как сумасшедший.

Через год, как и обещала мама, на моё опустевшее плечо была прикреплена правая рука

За этим последовала серьёзная реакция отторжения. Рука причиняла бесконечную боль. Она мне не подходила. Если бы я захотел, мог бы заменить её на другую. Но я продолжал носить именно эту руку .Во-первых, я боялся, что мама разочаруется, если я поспешно сдамся. Во-вторых, эта рука была действительно превосходной.

Я взял чандо и сделал круговой взмах.

— …Совсем другое дело.

У меня вырвался тихий возглас восхищения. Скорость и рефлексы ощущались с поразительной чёткостью. Это было поразительно. Я взялся за тренировочный меч размером с меня самого и, слегка отклонив его на 90 градусов, сделал прыжок. Даже при том, что мышцы на правой руке были чрезмерно развиты, я смог крепко держать меч и сохранять стойку. Ощущение от пота, стекающего по предплечью спустя долгое время, было очень приятным. Мама и на этот раз оказалась права. Прошедший год научил меня многому: чувству равновесия, остроте восприятия и крепкой выносливости.

Возможность заменить часть тела была доступна мне только потому, что наша семья возглавляла Хварюн. Большинство людей не могли позволить себе такую роскошь. И даже если и заменяли части тела, адаптироваться к ним было невероятно трудно. Мама тоже возлагала на меня большие надежды, когда давала мне новую правую руку. Иногда я просыпался среди ночи от боли в руке, но даже такая плата казалась незначительной. Это был единственный способ получить признание мамы.

Прошло семь лет с тех пор, как мне прикрепили новую руку. И вплоть до того момента как Хварюн оказалась на грани захвата, я был самым счастливым ребёнком на свете.

Рю Хопи: бойня

Я был в бегах.

Мужчина взмахнул клинком и тот оставил на моей руке тонкую алую черту. Мышцы у рта непроизвольно дёрнулись. Огромный мужчина, преследовавший меня по пятам, вздрогнул. Я не упустил момент и резко развернул чандо по диагонали. Воздух яростно завихрился вслед за траекторией лезвия. Внутри чётко проступило ощущение, будто мои внутренности, ещё мгновение назад бурлящие жизнью, были разрублены одним ударом. Струя чёрной крови, смешанной с клочьями плоти, брызнула наружу. Кровь, только что циркулировавшая теле, разом хлынула наружу и растеклась по жёлтой земле. Мужчина с глухим стуком рухнул на землю. Из разрубленного живота вывалились внутренности. В нос ударил запах, напоминающий вонь гниющей рыбы.

Воцарилась тишина. Это был последний мужчина, преследовавший меня. Я без особого усилия встряхнул окровавленный чандо, по которому всё ещё стекала кровь. Если я перейду этот холм, то окажусь на земле Намгёна.

Мама…

— Мое дитя.

Мама!

— Эта сука?

Мама, с руками, скрученными мужчинами, с глазами, полными кровяных прожилок, уставилась на командира оккупационных войск.

Командир мятежных войск был стариком с жестким выражением лица. Стоявший за главой подчинённый с козлиной бородкой начал чётко зачитывать:

— Сукчон. 46 лет. Старшая невестка Чон Тхэуна, лжепророка, который поднял восстание, введя в заблуждение народ 3-й области Хварюн. После смерти Чон Тхэуна стала фактическим правителем Хварюн. Предполагается, что являлась зачинщицей 42 мятежей. Обвиняется в государственной измене, убийствах и подстрекательстве.

Вместе со мной за спиной матери стояло множество связанных людей. Все были в крови, но не сломлены. Пока бородатый козёл зачитывал обвинения, со всех сторон раздавались проклятия. Вид этих пленных, должно быть, показался комичным, потому что губы командира оккупационных войск дрогнули в усмешке. Бородатый козёл, до этого озвучивающий список преступлений, поднял голову и уставился на мать:

— Признаёте?

Пленные, сыпавшие проклятиями, разом замолкли. Из окровавленных губ мамы вырвался тихий ответ:

— Иди нахуй.

Бородатый козёл бросил взгляд на командира, спрашивая, что теперь делать. Из лица командира, скрытого в тени, просочился медленный голос.

Мамин смешок стал ещё громче. Некоторое время она хихикала, а затем прямо посмотрела на мужчину.

— Сукчон. Бог смилостивился над тобой, своей кровной родственницей, пожалел, что ты была обольщена лжепророком, и повелел проявить снисхождение. Но знай, что это снисхождение требует твоего раскаяния как главаря восстания.

Мать опустила голову и захихикала. Пленные начали глумиться над врагами. Игнорируя, бородатый козёл спросил:

— Признаёшь?

Хихиканье матери стало ещё громче. Продолжая смеяться, она прямо посмотрела на мужчину.

— Хуй… тебе.

Командир оккупационных войск кивнул мужчине, удерживающему мамину правую руку. Из маминого рта вырвался пронзительный крик. На землю с глухим стуком упала её правая грудь. Из отрезанной груди хлынула кровь, а мама затряслась всем телом.

На мгновение воцарилась мёртвая тишина. Я, рыдая, попытался подняться, но был сбит солдатскими сапогами, кулаками и прикладом. Один из мужчин, наступая мне на спину, усмехнулся:

— Запомни хорошенько, щенок. Вот каков конец тех, кто бросает вызов Богу.

Мужчины схватили моё лицо и заставили смотреть на маму.

— Признаёшь?

Мама, не упрямься. Они же обещали помиловать тебя, если раскаешься. Пожалуйста, скажи хоть слово. Просто скажи «да», всего одно слово, мама. Мама!..

— ...хуй… тебе.

Снова раздался крик, и оставшаяся левая грудь мамы была отрезана. Среди обезумевших пленных раздались беспомощные рыдания. Теперь у них не осталось даже сил на ругань. Бородатый козёл рявкнул:

— Заткнитесь!

Словно ребёнок, внезапно переставший плакать, пленные, как по команде, замолкли. Лишь прерывистое, хриплое дыхание нарушало мёртвую тишину. Кровь из обеих грудей мамы струилась ручьями, полностью пропитав одежду.

Мама. Мама.

Мама!

Мужчины, которые избивали меня, как тряпку, хихикали. Несколько пленных рухнули на землю, захлёбываясь кровавой рвотой — они предпочли самоубийство надвигающимся пыткам. Командир оккупационных войск приказал:

— Немедленно снимите с неё жёлтую одежду! Жёлтый цвет дозволен только Богу!

В мгновение ока мать оказалась обнажённой. Военные туго стянули её руки и ноги, верёвками перетягивая суставы до хруста. Бордатый козёл, наблюдавший за процессом, методично бормотал спокойным безмятежным тоном, словно комментируя партию в падук*:

— Ещё туже. Затяните так, чтобы кровь не проходила. Да, так. Правильно. Вот именно так и нужно.

* Падук — корейский вариант игры в го (вэйцы).

Я больше не мог даже представить, что будет дальше. Казалось, их сознание было заполнено лишь способами собирать и разбирать человеческое тело, словно игрушку. Когда конечности матери были стянуты до посинения, один из мужчин спросил:

— Признаёшь?

Мама, мама… Пожалуйста…

В моих затуманенных слезами глазах мама улыбалась.

— Хуй…

Мужчина кивнул, и её правая рука, перетянутая верёвкой, была отрублена. Теперь я понял, зачем они так туго затягивали веревки — чтобы кровь не текла. Это правда происходит? Разве это не кошмар?

— Признаёшь?

— ...Хуй…

— Признаёшь?

— ......

— Признаёшь?

От мамы остался лишь торс.

— Последнюю ночь я позволю тебе провести со своим щенком. Щенок Сукчон, смотри внимательно — вот твоя мать, которая осмелилась бросить вызов Богу. Сукчон, запомни хорошенько, каков будет конец тех, кого ты пыталась защитить.

Тело мамы втиснули в чёрный глиняный сосуд. Нас заперли в полуразрушенном доме с толстыми опорными столбами и прогнившими стропилами, под которыми едва виднелось крохотное окно. За его стёклами без перерыва раздавались душераздирающие крики.

Оккупационные солдаты, обливаясь потом, отрубали головы пленников с помощью огромного топора. Между рядами деревьев натянули десятки верёвок, и на них болтались отрубленные головы. Обезглавленные туловища сбрасывали в реку. Запах крови волнами проникал через окно. Мерцающий жёлтый свет свечи слабо освещал комнату. Я в оцепенении смотрел на маму. Было странно, что я ещё не сошёл с ума, глядя на маму с отрубленными конечностями, запертую в сосуде. Мама, зачем ты так поступила? Если бы не упрямилась, до такого бы не дошло.

Не верилось, что этот леденящий душу ад — реальность. Почему? Почему именно с нами, со мной и мамой, случилось такое…..

Времена, когда мы вместе ели, и наши руки были целы, казались далёким прошлым. Те, кому быстро отрубили головы, наверное, были счастливее нас с мамой сейчас. Я протянул руку и погладил её лицо. Слёзы катились по щекам. Я ненавидел маму за то, что она не выбрала жизнь. Я ненавидел её непоколебимую решимость. Мне было её жалко и тяжело видеть её страдания. Мама, еле дыша, открыла глаза и посмотрела на меня. Я с трудом шевельнул губами, пытаясь позвать её, но из моего пересохшего горла не вырвалось ни звука. Я ожидал, что мама рассердится, как обычно, и спросит: «Почему плачешь?», но она сказала лишь одну фразу:

— Мое дитя.

Мама...

— Мое дитя.

Мама...

Мама продолжала повторять только «моё дитя» снова и снова. Сумерки прошли, наступила ночь, и за окном воцарилась тишина…

В какой-то момент снаружи послышались тихие шаги. Когда дверь открылась, я широко раскрыл глаза. Это был командир оккупационных войск. Я вскочил, переполненный яростью, но цепи, сковывавшие мои руки и ноги, были слишком коротки. Окинув нас взглядом, командир начал с улыбкой медленно обходить комнату.

— Слава Сукчон, возглавлявшей Хварюн, будучи простой женщиной, оказалась не пустым звуком. Этот старик за всю свою жизнь ни разу не испытывал такого восхищения.

— Убирайся отсюда! — когда я закричал, командир рассмеялся.

— Дитя Сукчон, хватит уже думать о матери, побеспокойся лучше о своём будущем. Сукчон, если ты помнишь меня, отдай мне своего щенка. Но есть условие. Мои подчинённые уже запомнили его лицо. Завтра ты должна убить всех этих солдат и сама найти меня. Этой ночью я, старик, уйду отсюда один. Ищи Рю Сынху в Намгёне.

Командир покинул комнату.

Спустя некоторое время мама заговорила, с трудом выговаривая слова:

— Найди этого старика.

Я не поверил своим ушам.

— Иди и найди этого старика.

— Хватит, мама. Всё кончено, остановись. Я умру вместе с тобой.

— Не перебивай мать, когда она говорит! Слушай меня. Единственный способ утешить эту мать...

Я заткнул уши и замотал головой.

— Не говори ерунды. Делай, как сказано. Убей их всех, до последнего. Ты сможешь.

— Я завтра умру вместе с тобой, мама.

— Опять перебиваешь! Разве я когда-нибудь ошибалась? Найди старика. Если хочешь умереть — умри, отомстив за меня.

— ...

— Будь сильным. Твоя рука — мой подарок. Она принадлежала сыну моего самого преданного подчинённого. Я хотела дать тебе лучшую руку... Поэтому я сделала это, пожертвовав подчиненным, которого я так ценила.

— …

— Живи долго-долго. Увидимся в загробном мире. Тогда...

Я поднял голову и посмотрел на маму.

— Тогда я действительно буду хорошо заботиться о тебе, бедное моё дитя…

Я боялся рассвета. Боялся, что время ускорится хоть на мгновение. Мама крепко сжала губы и молча смотрела на меня. Свеча догорела, оставив после себя лишь белый наплыв воска. За окном медленно светало.

Снаружи послышались тяжёлые шаги. Дверь открылась, и вошли мужчины. Оглядев комнату, они рассмеялись.

— Привет, маленький друг. Хорошо поспал?

Они раскачивали сосуд с мамой, хихикая, как будто это была забава. Я был охвачен яростью, и уж было бросился на них, но короткие цепи лишь заставили меня беспомощно дёргаться, что выглядело жалким. Мужчины, громко смеясь, подхватили сосуд с мамой и вышли. До самого закрытия двери мама вытягивала шею из сосуда, не отрывая от меня взгляда.

Мама уходит… Мама исчезает.

Мама. Мама!

Через некоторое время снова послышались шаги. Я знал, что это означает. Мама… бедная наша мама…

Когда я поднял голову, передо мной стояли мужчины, смеясь.

— Маленький друг тоже должен отправиться в путь, как и мама.

Сказал один из мужчин сказал, развязывая цепи. Они совершенно расслабились, видя меня в полумертвом состоянии. Я воспользовался моментом, когда мои конечности стали свободными, и ударил мужчину в живот. Я вытащил меч, который был у него в ножнах. Как в бреду я слышал голос мамы:

— Продвинутый удар* —  это выпад, когда ты резко двигаешься вперед и рубящим ударом бьёшь врага в голову мечом, базовый выпад, которую может выполнить даже ребенок, только научившийся ходить. Но настоящий мастер меча должен закончить все одним ударом.

Я одним ударом рассек череп противника. Горячая кровь из расколотой головы хлынула мне на лицо. Другой мужчина в ужасе засуетился, выхватывая меч.

— Стойка передачи прямого приказа* — важно усвоить глубокий смысл, заложенный в названии. Это удар, сравнимый с молниеносной атакой целой армии. Атака должна быть смертельной с первой попытки, поэтому ошибаться нельзя! Ты должен быть в пять раз быстрее, чем остальные!

* Оба приема из корейского военного трактата «Всеобьемлющее руководство по боевым искусствам».

Я выдернул меч из шеи мужчины. Мужчина, пронзённый одним ударом, как будто получил удар током, стал дергаться, а затем рухнул. Снаружи раздались тревожные крики. Десятки солдат ворвались в дверь.

— Убейте его!

Мужчины, извлекая свои мечи, с громкими воплями устремились прямо ко мне.

— На поле боя не считают численность и силу. Бывают случаи, когда один сражается против множества. В такой ситуации...

Я направил меч на первого нападающего.

— Перехвати инициативу! Первого нужно убить самым жестоким образом, чтобы сломить дух остальных. В бою все решает решимость!

Мой клинок жестоко разрубил шею, обе руки и верхнюю часть тела противника всего за три-четыре секунды. Из обрушившейся нижней части тела фонтаном хлынула кровь. Из-за этого ужасного зрелища лица приближающихся сзади мужчин побледнели.

— В бою один против множества, забудь о намерении убить противника ударами клинка. Колющие удары расходуют слишком много сил. Нужно обязательно рубить. Человеческое тело на 70% состоит из воды. Если немного порезать живот, внутренности выплескиваются наружу, что вызывает сильное кровотечение. Через несколько минут противник умрет от потери крови!

Я переступил через трупы и распахнул дверь. Снаружи царил ад. Тела, утонувшие в ручье. Трупы и куски плоти валялись среди десятков больших топоров. И… голова моей мамы, висящая на веревке.

— Вот там!

— Убейте его!

— Аа-а-а-а!

Со всех сторон солдаты с мечами ринулись ко мне. Под их сапогами пыль, поднимавшаяся с земли, была красной, как кровь.

— В любой ситуации нельзя терять бдительность. Противники не простят ни малейшей ошибки. Даже если перед тобой будет отрублена голова твоего ребенка, ты должен оставаться спокойным!

Я вытер окровавленный чандо об одежду последнего убитого. Слова командира оккупационных войск эхом звучали в ушах:

— Завтра перебей всех моих солдат и найди меня самостоятельно. Ищи Рю Сынху в Намгёне.

Бойня завершилась. Я направился к едва виднеющейся у подножия горы деревне. Нужно было переодеть окровавленную одежду.

Мэрангукчук: Мэ

Алые облака пересекают небо. Огромное глазное яблоко плывёт между красными облаками, словно планета. Вокруг глаза медленно вращаются три спутника. Из земли клубами поднимается тёмно-красный пар, устремляясь в небо.

Ли Хванмэ куда-то идёт. Гниющая плоть противно прилипает к его босым ступням. Горы трупов простираются до самого горизонта. Земля окрашена в алый цвет кровью погибших. Единственные живые существа — это личинки, поедающие мёртвые тела, и жужжащие рои мух. Личинки извиваются и медленно ползут по ногам Ли Хванмэ, по его телу.

Сквозь груды тел возвышаются гигантские здания. Они взметнулись ввысь, словно пронзая небо, а на их вершинах воткнуты огромные топоры, мечи, стрелы. Ли Хванмэ направляется к зданию, пронзённому мечом. Внутри бесконечно высокого здания также лежат груды трупов. С потолка льётся слепящий желтоватый свет.

Ли Хванмэ поднимает голову. В центре потолка зияет отверстие, через которое видно небо. С неба медленно падает мясо, пропитанное кровью. Он раскрывает рот. Кусок мяса попадает ему в рот. Кровь стекает по его губам. Сквозь отверстие он видит глаз, неподвижно уставившийся на него.

Это сон.

— Это не сон. Это то, что тебе предстоит сделать.

Ли Хванмэ осматривается. Эти бесчисленные трупы — то, что я должен создать?..

Не может быть. Это всего лишь сон.

— Мэ. Проснись.

Ли Хванмэ смотрит прямо в глаз. Глаз так пылает жаром, словно сейчас испепелит тело Ли Хванмэ.

— Открой глаза, Мэ.

О чём ты говоришь. Это просто сон.

— Мэ. Проснись.

Это всего лишь сон!

Ли Хванмэ закричал — и в тот же миг замер от ужаса. Вдалеке виднеется кто-то. Он лежит, истекая кровью, с широко раскрытыми глазами. Его лицо, наполовину сгнившее, обнажало белый череп… В тот момент Ли Хванмэ охватил сильнейший шок. Не может быть… этот человек…

— Открой глаза, Мэ.

«Заткнись!»

Ли Хванмэ распахнул глаза.

Прямо перед ним чёрная тень занесла кинжал. Их взгляды встретились. Взгляд чёрной тени на мгновение дрогнул, но движения её были быстры. Чёрная тень направила кинжал в его сторону. Одновременно с этим рука Ли Хванмэ потянулась к чандо, лежащему рядом.

Раздался резкий хруст. Разделённое надвое тело, выплеснув фонтан крови, с грохотом рухнуло на пол. Ли Хванмэ, всё ещё находясь в боевой стойке, тяжело дышал. Всё его тело было облито кровью, словно кто-то облил из ведра. Из нижней половины тела, рухнувшей у его ног, хлынула кровь. Красное солнце медленно пробиралось внутрь тёмного помещения. Ли Хванмэ пнул нижнюю часть тела ногой и резко поднялся. Нижняя часть отлетела к своей верхней половине, валявшейся на полу.

Ли Хванмэ направился в ванную и облил тело холодной водой. В те дни, когда ему снились эти кошмары, всегда лилась кровь. Почти как по зловещему предзнаменованию. Стоило только испачкать руки кровью — и он мог спать спокойно в течение нескольких дней.

Он выключил воду и вытер голову полотенцем. Сразу же переоделся и вышел из комнаты. Обычно он не покидал общежитие в одиночку с раннего утра, но сегодня ему обязательно нужно было что-то проверить лично. Пройдя пешком два часа, он добрался до здания Академии, с которого открывался вид на ворота. Из пустой аудитории Ли Хванмэ смотрел вниз.

Скрип… скрииип… Железные ворота с неприятным звуком медленно открывались. Через раскрывающиеся ворота один за другим въезжали автобусы с первокурсниками. Сегодня в Хвадо был день приёма новых курсантов. Эти автобусы были наполнены курсантами, отобранными по всей стране. На данный момент прибыли только двадцать шесть автобусов.

Согласно расписанию все автобусы должны были собраться к семи утра, но время уже перевалило за четверть восьмого часа. Очевидно, что автобусы, которые ещё не прибыли, попали в аварию в 3-й области Хварюн. В прошлом году было точно такое же. Четыре года назад Хвадо начал предоставлять бесплатные автобусы в каждый регион страны, чтобы доставлять новобранцев в школу. Условием было обязательное прохождение экскурсии по Хварюн. Однако большинство новобранцев, ничего не ведая, просто садились в автобус. Те, кто поступал в Хвадо после этой экскурсии, потом смотрели на мир так, словно уже побывали в аду.

У большинства новобранцев в этот раз тоже были застывшие, каменные лица. Ли Хванмэ начинал понемногу уставать от этого зрелища. Похоже, что и Академия уже отказалась ждать дольше — ворота начали закрываться. Скрип старых железных створок неприятно царапал по ушам.

Вдруг снаружи ворот раздался гулкий шум. Звук доносился из прямо из густого тумана, уже после того как ворота начали медленно смыкаться. Он был лёгок и стремителен — словно ветер, трепещущий в ветвях. За пеленой тумана показалась тень. Она быстро прорвалась сквозь туман и предстала перед ними.

Это был мотоцикл. Тем временем ворота почти закрылись. Мотоцикл с трудом протиснулся сквозь закрывающиеся ворота и ворвался внутрь. Раздался глухой удар. Мотоцикл, сделав длинный поворот по земле, резко остановился. Новобранцы, поражённые внезапным появлением незваного гостя, сразу притихли.

На мотоцикле сидели двое. Водитель был в шлеме, с чандо на поясе. Пассажир, сидевший сзади, шатаясь, слез с мотоцикла и тут же зажал рот, будто его сейчас вырвет. Инструктор подошёл к ним, явно раздражённый их неожиданным появлением.

— Откуда вы? Слезайте, немедленно!

Водитель не ответил. Он стоял, засунув руки в карманы, не двигаясь с места. От этой вызывающей позы инструктор вспылил. Тот уже потянулся за мечом, как в тот момент первым с трудом заговорил пассажир, что слез с мотоцикла ранее:

— 2-я область Кёнхва… Кан Хидже… Меня зовут…Мы… мои попутчики… погибли в Хварюн…

Не договорив, он упал на землю и его стошнило. Инструктор, было отступив на шаг, тут же выхватил меч и направил его на водителя.

— Я тебя спрашиваю, кто ты! Откуда ты?!

Только тогда мотоциклист медленно поднял руку и снял шлем. Под ним открылось бледное лицо с выражением крайнего равнодушия. Безразличным тоном он ответил:

— Намгён. Рю Хопи.

Ли Хванмэ улыбнулся.

Сон снова сбылся.

Мэрангукчук: Хвадо

— Рад встрече, господа. Меня зовут Чон Ундже, прозвище Ёнмён*. Мне 83 года, и я возглавляю эту школу уже 44 года.

* Отдающий всего себя своей работе в Академии.

Новички тихо зашептались. Даже Кан Хидже с удивлением уставился на старика: тому на вид было максимум чуть за 60, и выглядел он так, будто ещё лет 30 будет полон сил.

— Буду краток. Вы ведь пришли сюда не слушать брюзжание старика, который только и делает, что ждёт своей смерти. Эта Академия выпустила множество выдающихся талантов. Я верю, что вы и без напоминания это знаете. Наша Академия набирает новых курсантов четыре раза в год. В среднем по 800 человек за квартал, в год выходит около 3200 человек. А теперь вопрос. Кто знает сколько выпускается за год?

В полной тишине старик кивнул одному из курсантов.

— Если за год поступает 3200 человек, то думаю, что за год выпускается столько же, — нерешительно ответил курсант. Старик не по годам лукаво улыбнулся.

— Не стоит так переживать. Если считать только числа, то так и выходит. На деле же за год не наберется и двух тысяч выпускников. Кто-нибудь знает почему?

На просторном спортивном поле повисла тишина, которая разбавлялась только звуком ветра. Озорная улыбка старика стала шире.

— В основном из-за некоторых причин выпуститься не удаётся. Что касается причин этого, то оставляю это на ваше воображение. Запомните хорошенько, курсанты. Если вы окончите Хвадо — карьера вам обеспечена. Но окончить Хвадо крайне тяжело. Травмы, несчастные случаи, самоубийства, в тяжёлых случаях даже убийства — всё это возможно. Разумеется, как директор, я всегда желаю, чтобы мои ученики покидали Академию целыми и невредимыми. Все 44 года, что я руковожу этой академией, я всегда этого желал. На этом всё, — сказав это, старик ушёл с площадки, не оглядываясь. Новобранцы всё это время молчали, пока инструкторы зачитывали списки распределения по общежитиям. Кан Хидже бездумно стоявший, вздрогнул, когда кто-то несильно хлопнул его по плечу сзади. Это был Рю Хопи.

— Нам с тобой в одно и то же крыло, корпус Мэ.

— А?

— Я про корпус Мэ, общежитие.

— Общежитие?

Для Кан Хидже, что еще не пришел в себя, слова Рю Хопи прошли абсолютно мимо. Хопи с явным презрением окинул его взглядом и развернулся, направляясь к ответственному инструктору. Курсанты, распределённые в корпус Мэ, стояли группками по три-четыре человека. Кан Хидже, следуя за Хопи, вдруг понял. Большинство студентов, распределенных в корпус Мэ носили мечи. Как Хидже также имел меч. Вопрос крутился в его голове, но быстро рассеялся, когда инструктор начал раздавать книжки.

— Это студенческая памятка. В ней содержатся правила Академии, карта и рекомендации по повседневной жизни. Обязательно прочитайте и запомните. Понятно?

— Да?

— До общежития пешком два часа. Следуйте за мной.

— Да, — новобранцы ответили без энтузиазма. Инструктор, не раз сталкивавшийся с такой реакцией, равнодушно вёл курсантов. С некоторым опозданием Кан Хидже слегка пришел в себя и осмотрел кампус.

Можно это вообще назвать академией? Это больше похоже на целый город. Даже учитывая, что это академия с пятилетним сроком обучения с общежитием, набирающая новобранцев четыре раза в год, масштаб был чрезмерным. Помимо учебных корпусов, тут и там попадались всевозможные магазины и даже жилые дома для обычных людей. Это место не стыдилось своей блистательной истории, ведь с момента основания все прежние Боги обязательно проходили обучение именно в этой академии. Если бы хоть часть средств, вкладываемых в эту школу, пошла на помощь Хварюн, таких каннибалов там бы не существовало…

Кан Хидже поспешно отогнал дерзкую мысль, что промелькнула в его голове.

— Это же настоящий свинарник. Старик что-то говорил про особые причины, думаю, что всё дело просто в отчисленных студентах. Из-за грязи происходят несчастные случаи, а из-за отсутствия отопления они и вовсе замерзают насмерть. Готов поспорить, что они совершают самоубийства из-за голода, — позади, медленно за ним на мотоцикле, Хопи ворчал. Несмотря на напряженность ситуации, Кан Хидже еле сдержался, чтобы не рассмеяться. Хопи сорвал листья со стоящего вдоль дороги дерева и стал их пережёвывать.

— Чёрт, может прямо сейчас вломиться в учительскую и установить рекорд по наибольшему количеству самоубийств за кратчайший срок?

Идущий впереди инструктор внезапно остановился, затем обернулся. Новоприбывшие курсанта стали тише. Хопи, ни капли не смутившись, встретился с направленным на него взглядом с инструктора. Инструктор сказал:

— Самоисключение не допускается, если только вы не станете инвалидом после серьёзной травмы. Если есть вопросы, посмотрите в студенческой памятке. И, пожалуйста, используйте только вежливую и корректную речь. По крайней мере, когда говорите с инструкторами. Есть немало студентов, которые не могут окончить учебу из-за плохого поведения, несмотря на то что их тело в порядке. И…

Инструктор осмотрел Хопи снизу вверх.

— Слезь с мотоцикла. Все твои сокурсники идут пешком. Разве ты не знаешь, что такое жизнь в коллективе?

Хопи выплюнул пожёванную листву. Его взгляд был очень свирепым. Кан Хидже стало любопытно, почему такой бунтарь и своенравный человек, как Хопи, вообще поступил в эту академию. Хопи же до самого конца ехал за ними на мотоцикле. Инструктор тоже больше не делал замечаний и просто продолжал идти.

Спустя два часа ходьбы учебные здания стали попадаться всё реже, в какой-то момент окружение превратилось в густой лес. В конце длинной тропинки открылось пространство, и наконец показался корпус Мэ. Общежитие представляло собой большое здание в форме буквы «П». Перед корпусом была широкая площадка, а сзади тянулись маленькие, но высокие горы. Окружённый горами и лесами, корпус Мэй выглядел, как независимая крепость. Сердце Кан Хидже забилось быстрее. Когда он увидел корпус Мэй, его охватило предчувствие судьбы, которое было нелогичным, но очень сильным. Он почувствовал себя как мальчик, который в первый раз влюбился в девушку, случайно встретившуюся на улице.

— В комнатах проживают по трое. Сейчас начнется распределение комнат.

Необходимо было тянуть жребий, чтобы распределить комнаты. Кан Хидже досталась комната номер 10 на третьем этаже общежития. Хопи, стоявший немного в стороне, смотрел на номер, который держал в руке.

— Какой у тебя номер?

Кан Хидже подошёл к Хопи. Внутренне он надеялся, что они окажутся в одной комнате. Хопи мельком взглянул на Кан Хидже и показал свой номер.

Комната номер 10.

Страница книги Взрывная Академия Восковых Кукол в интернете

Table of Contents

1 - 0 Встреча

1 - 1 Рю Хопи: однажды летним днем

1 - 2 Рю Хопи: в тот день, когда мне было 7

1 - 3 Рю Хопи: бойня

1 - 4 Мэрангукчук: Мэ

1 - 5 Мэрангукчук: Хвадо

О книге