Примечание редактора:

На протяжении всего текста будут 2 повторяющихся термина:

小夫郎 [сяо фулан] или просто «фулан» – досл. «младший/маленький муж»; в bl – шоу, жена-мужчина. Он же использован в названии;

双儿 [шуанэр] – досл. два/оба/пара/чета (также счетное слово для парных предметов)/достойный соперник/равный партнер + суффикс существительных, часто с уменьш.-ласк. значением, – третий гендер

Тан Шоу оказался загнан в тупик у входа в отхожее. Глядя на свирепого мясника, шаг за шагом приближающегося к нему, он заикающимся голосом произнес:

— Т-ты… что ты задумал?

Сюн Чжуаншань, зловещий и жестокий, с бешеными глазами, в два шага преодолел расстояние, схватил Тан Шоу и перекинул через плечо. Тан Шоу в ужасе закричал, отчаянно сопротивляясь, но его с легкостью занесли в дом и швырнули на старую продавленную кровать.

— Т-ты… что ты собираешься делать?!

— Сбежать удумал? — мрачно прошипел мясник, его свирепый взгляд был полон злобы. Мощное тело, казалось, излучало видимую невооруженным глазом ауру убийцы.

— Я… я не собирался…

Но разъяренный мясник даже не стал слушать его оправданий. Он тут же начал стаскивать с Тан Шоу штаны.

— Мечтаешь сбежать? Ни за что! Запомни: ты мой человек при жизни и мой призрак после смерти! В этой жизни ты будешь только моим фулан!

Под тяжестью могучего тела Тан Шоу не мог и пальцем пошевелить. Под Сюн Чжуаншанем он был словно ученый, оказавшийся в лапах зверя, – его могло только разорвать на части.

На самом деле Тан Шоу не был местным. Он пришел из будущего, попав сюда после авиакатастрофы.

Эта династия называлась Юйчао и не существовала в реальной истории. Ее культура была схожа с эпохой Сун в Китае, в целом совпадая, но с некоторыми незначительными отличиями. Например, в Юйчао было три гендера: мужчины, женщины и шуанэры. Шуанэры были уникальными существами – внешне мужчины, но способны вынашивать детей. Правда, с потомством у них было трудно: 80% шуанэров не могли зачать, а из оставшихся 20% в 90% случаев рождались снова шуанэры, почти никогда – дочери, и меньше чем в 1% случаев – сыновья.

А Тан Шоу переселился сюда душой, и тело, в которое он попал, как раз оказалось шуанэром. Но самое ужасное – этот шуанэр уже был замужем, и его мужем был мясник.

Если бы Тан Шоу был геем, он бы, наверное, ликовал. Ведь Сюн Чжуаншань действительно обладал внешностью и телосложением, от которых сходили с ума все шоу. На глаз Тан Шоу, рост Сюн Чжуаншаня был около восьми чи [≈2,4 м], он был крепок, как гора, с мощными мышцами, которые даже ущипнуть было невозможно. И в одном аспекте он действительно… заставлял других мужчин потеть и плакать.

Но была одна проблема: в юности Сюн Чжуаншань служил в армии, и, видимо, в тот период, когда формировался характер, постоянные кровавые битвы сделали его невероятно жестоким. От него веяло смертью, а когда он злился, его свирепый вид по-настоящему пугал.

Тан Шоу считал себя натуралом и не мог смириться с выпавшими обстоятельствами. Но что он мог поделать – ему не повезло, и он оказался замужним шуанэром. Он даже не смел напрямую сказать этому мрачному мяснику: «Я не твой сяо фулан – я из будущего, давай разведемся». Он мог биться об заклад: если он такое произнесет, этот мясник с аурой убийцы запросто прирежет его, как овцу на забое, чтобы посмотреть, какой дух вселился в его сяо фулана. Даже если бы он был не обычной душой, а злобным призраком, если бы этот призрак был стойким натуралом и не хотел бы исчезнуть навсегда, ему пришлось бы притворяться геем и позволять делать с собой что угодно.

Если уж даже злобный призрак не мог устоять, что уж говорить о Тан Шоу – маленькой испуганной душе? Поэтому он покорно стал маленькой женушкой. В душе же строил планы: сначала притвориться, освоиться в Юйчао, разобраться в обстановке, а потом, скопив денег, сбежать.

Но его план был слишком наивен – ведь предыдущий хозяин тела тоже так думал.

Оказывается, изначально этот шуанэр вышел за Сюн Чжуаншаня из-за его состояния: у него был дом, земля и много скота. Сам Сюн Чжуаншань был мясником и охотником, так что в доме регулярно ели мясо – для простых крестьян Юйчао это была роскошная жизнь. Особенно в деревне Синхуа, куда попал Тан Шоу, – она славилась бедностью на всю округу, так что дом Сюн Чжуаншаня казался еще богаче. Именно это и привлекло прежнего хозяина тела.

После свадьбы ему больше не приходилось беспокоиться о еде, как в родительском доме, и какое-то время он был доволен. Но некоторым всегда мало – привыкнув к хорошей жизни, он захотел еще и духовной составляющей.

Сюн Чжуаншань мог обеспечить быт, но был слишком свиреп. Даже с фуланом он почти не разговаривал, а если тот начинал ныть о деревенских сплетнях или мелких бытовых проблемах, мясник раздражался. Хотя он и не поднимал руку на фулана, его мрачный, безэмоциональный взгляд и ярость, словно осязаемая пелена смерти, моментально пугали шуанэра до потери сознания.

Постепенно прежний хозяин тела решил, что Сюн Чжуаншань слишком страшен, недостаточно нежен и безынтересен – кроме возможности наесться досыта, в нем не было ничего хорошего.

И вот в этот момент в деревню Синхуа из-за несчастного случая попал странствующий торговец и остановился в одном из домов.

Этот торговец был из богатого края, образован, вел себя учтиво и говорил мягко. Особенно когда обращался к девушкам или шуанэрам – его персиковые глаза светились улыбкой, словно несли в себе три части весенней воды, три части осенних волн и четыре части невысказанных признаний при луне под ветвями ив. Одного взгляда хватило, чтобы лишить прежнего Тан Шоу рассудка. А торговец, в свою очередь, знал, как сладко льстить, и вскоре шуанэр без памяти влюбился в него.

Но этому молодому торговцу не повезло – он оказался в чужом месте без гроша. Деревня была бедной, и никто не дал бы ему денег в долг, поэтому он выбрал своей мишенью прежнего Тан Шоу: ведь семья Сюн Чжуаншаня была самой зажиточной, а сам шуанэр – самым доверчивым.

Когда торговец решил, что момент подходящий, он сказал шуанэру, что хочет увезти его отсюда, но у него нет денег. Прежний Тан Шоу сразу же предложил решение: деньги есть у Сюн Чжуаншаня. Он вернулся домой, украл серебро у мужа, собрал одежду и в день, когда мясник уехал в город резать овец, сбежал с молодым торговцем.

Прежний хозяин тела думал, что наконец-то вырвался из пучины страданий в сладкий рай. Но как мог знатный молодой господин всерьез увлечься деревенским шуанэром, да еще и замужним? Его просто использовали. Как только торговец выманил у него все деньги, он той же ночью сбежал. Шуанэр проснулся один в чужом постоялом дворе без гроша – и чуть не умер от ужаса.

В конце концов, Сюн Чжуаншань, благодаря своим навыкам (в армии он освоил методы розыска), обнаружил побег и бросился в погоню. Когда он нашел своего фулана, тот все еще был слепо влюблен в того торговца и даже мешал Сюн Чжуаншаню догнать обманщика, позволив тому скрыться без следа.

После возвращения мясник хотел развестись, но шуанэр наотрез отказался – кто же возьмет его в таком положении? Он рыдал, умолял, даже падал на колени, прося дать ему еще один шанс. Но свирепый мясник был непреклонен. Тогда шуанэр впал в такое отчаяние, что тяжело заболел. Именно эта болезнь и свела его в могилу, освободив тело для души Тан Шоу.

Конечно, у самого Тан Шоу не было воспоминаний о прошлой жизни шуанэра. Позже, уже оправившись, он по крупицам собрал истину из сплетен деревенских жителей.

Когда Тан Шоу очнулся в этом теле, оно было в плачевном состоянии – ему потребовалось много времени, чтобы восстановиться. Но после выздоровления Сюн Чжуаншань, вопреки ожиданиям, не только не возобновил разговоры о разводе, но и стал за ним приглядывать.

Это казалось Тан Шоу крайне странным. Судя по тому, что он успел узнать о характере Сюн Чжуаншаня, за такое предательство проще было убить, чем простить.

Однако теперь, стоило ему выйти в отхожее или прогуляться по деревне, как мясник тут же решал, что он сбегает, ловил его и без лишних слов стаскивал штаны, чтобы... «наказать». Это «наказание» не было побоями – вместо кулаков использовалась одна весьма специфическая часть мужского тела, которая яростно шлепала его всю ночь напролет: от заката до рассвета. Тан Шоу понял, что значит «хуже смерти». Его «наказали» так, что он неделю не мог встать с постели.

Тан Шоу чувствовал себя несправедливо обиженным: ведь это прежний хозяин тела натворил дел, а не он! Он только-только попал в этот мир, не знал местных обычаев, у него не было денег – куда он мог сбежать? В этих условиях даже местные с трудом выживали, а уж он, чужеземец без гроша за душой, и подавно.

Хотя Тан Шоу и был натуралом, он умел подстраиваться под обстоятельства. Чтобы успокоить Сюн Чжуаншаня, завоевать его доверие и вновь получить доступ к семейным финансам (а значит, и возможность сбежать при удобном случае), он героически пожертвовал своей хризантемой. Но в отличие от прежнего хозяина, он не собирался красть деньги и бежать с любовником – он планировал самостоятельно заработать, взять часть средств для себя, а остальное оставить в качестве компенсации за «аренду» тела фулана.

И вот сейчас, когда он просто хотел в отхожее (из-за спешки забыв предупредить), Сюн Чжуаншань снова решил, что это побег, поймал его и «наказал».

Неизвестно, сколько времени это продолжалось, но Тан Шоу потерял сознание. Очнувшись, он почувствовал, что все тело болит так, будто его переехал грузовик, а потом кое-как собрали обратно.

Честно говоря, кроме этих «наказаний», Сюн Чжуаншань относился к нему очень хорошо.

Размышления прервало урчание живота. Стиснув зубы, Тан Шоу поднялся, чтобы приготовить еду. Окончательно проснувшись, он заметил, что Сюн Чжуаншаня нет дома – иначе тот не позволил бы ему спокойно лежать, а прижал бы к своей твердой, как камень, груди, что было не слишком удобно.

На кухне стояли остатки свадебного застолья, которые не доели несколько дней назад. Тан Шоу взглянул на блюда – и аппетит мгновенно пропал.

В Юйчао кулинария была довольно примитивной: в основном варили, жарили на открытом огне или тушили. Жарка во фритюре или быстрая обжарка были неизвестны. Деревенские жители, тем более бедные, и вовсе не заморачивались – мясо уже считалось деликатесом, о каких-то изысках вроде сочетания цвета, аромата и вкуса и речи не шло.

А Тан Шоу в еде был невероятно привередливым. Например, даже к жареной картошке у него были требования: если ломтики слишком тонкие – не то, слишком толстые – тоже не то. Будто от толщины зависело, картошка это или нет!

Еще в начальной школе его тетя, увидев такое, сказала матери, что та его избаловала, и посоветовала: «Просто не корми пару дней – сразу исправится». Мать, женщина мягкая и нерешительная, последовала совету. Несколько дней еда была откровенно невкусной, даже любимые блюда готовились кое-как. Тетя торжествующе заявила: «Смотри, скоро он будет есть что угодно». Мать с ней согласилась.

Но в тот же день после обеда мать Тан Шоу на работе получила звонок от классного руководителя: мальчик без причины потерял сознание на уроке, его увезли на скорой. Ошарашенная мать помчалась в больницу. Врач сказал, что опасности нет, но ребенок упал в обморок из-за низкого уровня сахара в крови. Он спросил, нормально ли мальчик питался, не сидел ли на диете (возраст ведь такой, когда начинают следить за внешностью). У матери сердце разрывалось: ее сын не капризничал – он просто голодал несколько дней, пил только воду, пока не рухнул без сил.

Услышав об этом, тетя Тана в ужасе сунула им немного денег и поспешно ретировалась, после чего редко появлялась в их доме. Возможно, из-за этого случая в детстве Тан Шоу так и не смог сблизиться с тетей.

Когда он подрос и пошел в среднюю школу, то осознал, что его привередливость – это проблема, и начал готовить себе сам. С тех пор и до самого происшествия он больше не позволял матери готовить для него.

Благодаря этому Тан Шоу отлично овладел кулинарными навыками и терпеть не мог есть что попало. Перед ним стояли блюда, которые уже невозможно было спасти, так что пришлось готовить заново.

Обыскав весь дом, он нашел только просо и пшеницу. Местные жители варили пшеницу как кашу, хотя по вкусу она уступала просу. Но никто не заморачивался – лишь бы насытиться, поэтому в большинстве домов хранили зерно, а если хотелось муки, мололи ее на общедеревенской каменной мельнице. Так что дома даже муки не оказалось.

Тан Шоу вышел во двор и в полной мере ощутил богатство семьи Сюн Чжуаншаня. Речь не о роскоши – просто у них во дворе были не только куры, утки и гуси, но и несколько десятков овец и свиней в загоне. По меркам деревни это была настоящая зажиточная семья.

Однако, обыскав курятник, он не нашел ни одного яйца. Присмотревшись, Тан Шоу заметил, что большинство кур были петухами, а несколько молодых курочек еще не начали нестись. Тогда он вспомнил: в первые дни после его «покупки» Сюн Чжуаншань где-то услышал, что старые куры полезны для здоровья, и каждый день забивал одну для него. Он помнил, как ел их две недели подряд, тогда еще думая, что семья Сюна весьма богата. Теперь же стало ясно – все несушки были пущены на его пропитание.

Не найдя другого выхода, Тан Шоу взял остатки еды и отправился менять их на яйца и муку.

Подойдя к одному из домов, он постучал и окликнул хозяев. Дверь неспешно открыла жена старшего сына семьи Чжан – вторая тетушка Ли. Он помнил, что они приходили на свадебное застолье.

Да, у прежнего хозяина тела и Сюн Чжуаншаня не было свадьбы. По какой-то причине, уже после переселения души Тан Шоу, мясник вдруг решил устроить праздник постфактум. А все потому, что их брак изначально был чистой случайностью.

Прежний хозяин тела не был уроженцем деревни Синхуа – никто не знал, откуда он, да и сам он никогда не рассказывал. Похоже, его родители продали сына торговцу людьми, но по дороге в Синхуа тому удалось сбежать. В панике он прыгнул в реку, хотя и не умел плавать. По счастливой случайности, Сюн Чжуаншань как раз мылся и спас его. Одежда беглеца и так была рваной, а после быстрого течения и вовсе превратилась в лохмотья, оголив тело. Спасая его, Сюн невольно облапал парня с ног до головы. Так между ними возникла «физическая близость», и шуанэр тут же прицепился к Сюн Чжуаншаню, требуя, чтобы тот выкупил его у торговца и женился на нем.

Сюн Чжуаншань даже посоветовался с гадателем, но тот сказал, что ближайшие полгода нет подходящей даты для свадьбы, так что решили сначала обручиться. Однако прежний хозяин тела боялся, что Сюн передумает, поэтому они сразу оформили документы в управлении, юридически став парой. Они даже вступили в отношения до свадьбы, которую отложили до «прихода» Тан Шоу.

— Вторая тетушка Ли, у вас не найдется яиц и готовой муки? Я хотел бы обменять их на эти два мясных блюда, — сказал Тан Шоу.

Женщина взглянула в корзину и ахнула: два полных блюда с мясом! Там было не меньше цзиня [~500 гр]. По нынешним ценам, один шэн [≈1 л; не спрашивайте почему китайцы сыпучие продукты литрами меряют] риса стоил всего 10 монет, пшеницы – 8 монет. Зато цзинь баранины обходилось в 140 монет, говядины – в 45, а даже непопулярная в Юйчао свинина стоила 30 монет. Какой деревенский житель согласится обменять мясо на зерно?

— Ты… ты тот самый фулан мясника Сюна? — переспросила вторая тетушка Ли, не отвечая на вопрос.

— Именно я, — вежливо поклонился Тан Шоу.

— Тогда забирай обратно! — покачала головой женщина. — Разница в цене между мясом и зерном слишком велика, никто не станет так меняться. Да и у вашей семьи, поди, муки хватает – сходи на общую мельницу, перемели. А яиц я тебе дам несколько, потом мясник Сюн вернет.

Но Тан Шоу настаивал:

— После свадьбы осталось много еды, мы все равно не съедим столько мяса. Давайте просто обменяем по справедливой цене, не нужно ждать его – я сам решаю.

Вторая тетушка Ли колебалась. По любой логике, такая сделка была невыгодна для семьи мясника Сюна, и если бы речь шла о других, она бы не стала отговаривать. Но Сюн Чжуаншань – не тот человек, с которым стоит шутить. Этот громила воевал и убивал, его свирепый взгляд вселял страх, и никто в округе не осмеливался его злить.

Однако соблазн был слишком велик – ее семья уже несколько месяцев не видела мяса. В конце концов, женщина сжала зубы и согласилась:

— Ладно, беру. Но я дам тебе побольше, чтобы твой муж потом не пришел с кулаками выяснять отношения!

Ты собрался сбежать?

Вторая тетушка Ли успела только принести нарезанных овощей, как домашние ребятишки тут же облепили ее, наперебой выпрашивая еду.

— Погодите все, еда еще холодная! Позже разогрею и дам!

Дети радостно запрыгали, подняв такой шум, что из внутренних покоев вышла рассерженная свекровь.

— Что тут происходит? Почему малышня так разгалделась?

Вторая тетушка Ли боялась свекровь и занервничала:

— Фулан мясника Сюна пришел обменять немного муки и яиц, я как раз собиралась ему отдать.

Старуха взглянула на очаг и увидела там две миски с мясными блюдами. Гнев тут же вспыхнул в ее глазах:

— Ах ты, бедовая невестка! Ненасытная! Как посмела воспользоваться добротой других? Не боишься, что мясник Сюн вернется и прирежет твоего мужа как скотину на бойне?!

Вторая тетушка Ли вздрогнула от страха и обиженно проговорила:

— Матушка, даже если бы я обменяла, разве ела бы одна? Второму брату, третьему брату и всем невесткам в доме тоже достанется. Я просто видела, как все мечтают о мясе. Да и сам фулан мясника Сюна предложил обмен, я его не обманывала. Почему это моя вина?

— Смеешь перечить?!

— В чем дело, матушка? — Услышав перепалку между женой и матерью, старший сын Чжан в испуге выбежал из комнаты, опасаясь, что вспыльчивая старуха набросится на его супругу.

Старуха тыкнула пальцем во вторую тетушку Ли и закричала:

— Эта бедовая осмелилась обмануть мясника Сюна! Неужели ей жизнь не дорога? Хочет помереть – пусть, но только чтобы не втягивала нашу семью!

Старший сын Чжан поспешно вмешался:

— Матушка, не волнуйся, я ее проучу. Сейчас же все вернем обратно.

Он подмигнул жене, и та, поняв намек, покраснела от слез:

— Муж, я уже пообещала фулану мясника Сюна. Если теперь откажем, они ведь сейчас в медовом месяце – нашепчет он мяснику на ушко, и тот все равно возненавидит нашу семью!

Старуха в ярости вновь набросилась на невестку, доводя ее до слез. Старший сын Чжан, всем сердцем жалея жену, предложил:

— Ладно, оставим еду, но сегодня есть не будем. Если к вечеру мясник Сюн не придет требовать обратно, значит, он не против, и на этом дело с концом. А если придет – объясним ситуацию и вернем. В любом случае, раз жена уже согласилась, отказ может обидеть его фулана.

Свекровь злобно сверкнула глазами и фыркнула:

— Пусть будет так. Но смотрите – не обделите его!

Вторая тетушка Ли отмерила по рыночной цене два шэна муки и одиннадцать яиц – это было даже с избытком, и все из страха, что мясник Сюн явится с кулаками.

Тан Шоу, получив продукты, поспешно поблагодарил и уже собрался уходить с довольной улыбкой, как вдруг столкнулся лицом к лицу с Сюн Чжуаншанем.

Гневное лицо мясника и исходящая от него кровавая свирепость заставили Тан Шоу вздрогнуть. Он понял, что Сюн Чжуаншань снова заподозрил его в побеге. Но он также знал, что разъяренный мясник в таком состоянии не станет слушать объяснений. Инстинктивно он развернулся, чтобы бежать, и этот жест окончательно взбесил Сюн Чжуаншаня. Тот, словно ревущий медведь, в один шаг настиг его и, словно цыпленка, легко взвалил на плечо.

Тан Шоу, брошенный на ветхую циновку, заставил хлипкую кровать жалобно заскрипеть.

Он попытался уползти, но не успел сделать и пары движений, как Сюн Чжуаншань всей тяжестью навалился сверху, придавив его, будто гора Усин [прим. ред.: досл. «Гора Пяти стихий» – отсылка к кит. фольклору, когда Будда заточил Сунь Укуна (Царя Обезьян) под горой на 500 лет – чувствовать будто обрушилась непреодолимая сила]. Тан Шоу едва не лишился дыхания. Не дав ему опомниться, мясник грубо прижался губами к его рту, яростно вторгаясь внутрь.

Тан Шоу, вне себя от гнева, изо всех сил колотил кулаками по Сюн Чжуаншаню, но для того это, должно быть, было сродни заигрываниям – слабые удары лишь распаляли его.

В мгновение ока Тан Шоу остался голым. Сюн Чжуаншань, сверкая глазами, прошипел:

— Мечтаешь сбежать? Ни за что! Ты мой при жизни и мой после смерти! Всю жизнь будешь моим сяо фуланом!

Когда Сюн Чжуаншань наконец насытился, Тан Шоу больше не мог пошевелиться, чувствуя, будто чудом вырвался из лап Яньло [прим. ред.: бог загробного суда в кит. мифологии].

Он и до этого был голоден, а после таких «упражнений» голод стал просто волчьим – казалось, он мог бы съесть целого быка. Живот предательски урчал.

Сюн Чжуаншань вытащил его из-под своей твердой груди и, подобно сытому таотею [прим. ред.: миф. чудовище, симв. ненасытность и жадность; в нект. трактовках – дух-пожиратель, наказывающий грешников], удовлетворенно спросил:

— Проголодался? Разогрею тебе еду.

При мысли о том, чтобы есть оставшееся на очаге варево из безвкусного мяса, Тан Шоу тут же запротестовал:

— Не хочу эти объедки!

К его удивлению, Сюн Чжуаншань на этот раз проявил неожиданное терпение:

— А что тогда хочешь?

При этом вопросе Тан Шоу снова вспыхнул от злости – вот сейчас не помешало бы мне объясниться!

— Я хотел приготовить лапшу с соусом, но из-за чьей-то истерики, мука и яйца, которые я только что выменял у соседей, рассыпались по земле. О какой еде теперь речь?

Рука Сюн Чжуаншаня на талии Тан Шоу внезапно сжалась, как железные тиски. От боли в уже надломленной пояснице Тан Шоу вскрикнул.

— Ты… не собирался бежать?

— Больно! Сейчас поясницу мне сломаешь! — Тан Шоу яростно колотил по руке Сюн Чжуаншаня. Чертов мясник, как же сильно он сжимает!

Но Сюн Чжуаншань лишь слегка ослабил хватку, и по-прежнему крепко держал супруга, не позволяя тому вырваться.

— Ты правда не собирался бежать? Только за едой ходил?

— Конечно! Кто бежит из дома, не прихватив денег, а тащит с собой сырые яйца и муку? Я что, крыса, чтобы жрать это сырым?

Сюн Чжуаншань не рассердился на колкости, а даже слегка улыбнулся, окончательно разжав объятия.

— Хочешь поесть? Сейчас схожу, выменяю еще. — Он мгновенно оделся и исчез за дверью.

Тан Шоу криво усмехнулся:

— Здоровый, как медведь, а двигается проворно.

Он попытался помассировать поясницу и приподняться, но безуспешно. Когда Сюн Чжуаншань вернулся с мукой и яйцами, Тан Шоу все еще лежал на кровати, скрипя зубами от боли. В сердце мясника вспыхнуло удовлетворение. «Суметь так «убедить» новоиспеченного фулана, что на следующий день тот не мог встать – в деревне Синхуа, наверное, только я, Сюн Чжуаншань, способен на такое».

— Фулан, я помассирую тебе поясницу, — с довольной физиономией предложил он, но едва его мощные ладони с легчайшим усилием коснулись Тан Шоу, как тот взвизгнул:

— Да полегче ты!

— Ага.

Сюн Чжуаншань посмотрел на свои огромные ладони, затем на тонкую талию Тан Шоу, и подумал, что эти две ладони могут полностью обхватить хрупкую талию шуанэра. Стоило лишь чуть сильнее сжать – и она переломится. От этой мысли он стал действовать еще осторожнее, с силой, которая, как ему казалось, почти не отличалась от поглаживания. Маленький шуанэр, однако, остался доволен и даже замурлыкал от удовольствия. Эти звуки заставили сердце Сюн Чжуаншаня трепетать, пробуждая в нем желание. Но, взглянув на лежащего в постели шуанэра, который даже не мог подняться, он сдержался – боялся, что если перестарается, тот испугается и больше не позволит обнимать себя. Поэтому он продолжил сдержанно массировать до самого конца.

Если бы Тан Шоу полагался на кулинарные таланты Сюн Чжуаншаня, он бы умер с голоду. Дело не в том, что тот не умел готовить – просто, видимо, в соответствии со своим богатырским телосложением, Сюн Чжуаншань был крайне неприхотлив в еде. Когда он готовил, то просто бросал все в воду, варил, не обращая внимания, кипит ли, и считал, что если горячее – значит, готово. Когда Тан Шоу только попал в этот мир, Сюн Чжуаншань приготовил ему еду – мясо с кровавыми прожилками. Едва поднеся его к носу Тан Шоу и почуяв запах крови, того вырвало. С тех пор Сюн Чжуаншань понял, что он слишком груб, и стал нанимать кого-то для готовки.

Отдохнув час, Тан Шоу с помощью Сюн Чжуаншаня добрался до кухни. Кухня у Сюн Чжуаншаня была очень чистой – даже чище, чем дом, потому что, кроме глиняного горшка для варки и ножа, там вообще не было никакой утвари.

— Где разделочная доска? Где скалка?

Сюн Чжуаншань был грубым мужланом, который считал, что все можно просто бросить в воду и сварить, не заботясь о готовности. Поэтому до появления прежнего хозяина тела таких вещей в доме просто не могло быть. А прежний хозяин был тем, кто радовался уже тому, что был сыт, и никогда не готовил ничего, кроме простейших блюд, так что даже обычной кухонной утвари в доме не оказалось.

— Ладно, сходи к соседям и одолжи на время, потом сделаем свои, — беспомощно сказал Тан Шоу.

Деревенские жители жили бедно и экономно, предпочитая не покупать, а мастерить необходимые вещи самим. Они были умелыми и сообразительными, могли сделать все что угодно.

Вскоре Сюн Чжуаншань вернулся с двумя вещами. В эпоху Юйчао еще не было высоких столов, только низкие. Но у грубого Сюн Чжуаншаня не было и их, поэтому Тан Шоу пришлось разместить доску прямо на очаге, чтобы замешивать тесто и раскатывать лепешки. Сюн Чжуаншань не понимал, что он делает, но усердно помогал, разводя огонь и нагревая воду.

Так как других продуктов в доме не было, Тан Шоу решил приготовить лапшу с яичным соусом. Муку Сюн Чжуаншань молол сам, причем очень тщательно – чистая пшеничная мука и мука с остатками оболочки хранились отдельно. Сейчас он использовал первую. Чтобы лапша получилась упругой, тесто нужно долго месить – чем дольше, тем лучше. Но Тан Шоу, помяв немного, сдался – поясница болела. Он покосился на Сюн Чжуаншаня и подозвал его пальцем. Тот тут же подскочил.

— Меси тесто.

— А? Ага. — Ладони у Сюн Чжуаншаня были сильными, но с тестом он справлялся плохо.

Тан Шоу раздраженно кричал:

— Неправильно! Надо вот так! Нет, работай запястьем, запястьем, а не всей ладонью! Легче! Это же тесто, а не твой враг!..

Сюн Чжуаншанем не только помыкали, но и постоянно ругали, но он не злился. Напротив, в его черных глазах светилась улыбка. В четырнадцать он ушел на войну, сражался десять лет и в двадцать четыре вернулся в деревню. Последние четыре года он жил один, без единого собеседника. Дом был холодным и пустым, а характер, закаленный в боях, стал жестким и свирепым. При попытке поговорить с деревенскими его быстро охватывало раздражение, он хмуро смотрел на людей, словно собираясь убить, и те в страхе разбегались. Поэтому друзей у него не было – все его боялись, да и он не стремился к общению. Так и жил в одиночестве четыре года. Но теперь в доме наконец поселился любимый шуанэр, и все его нетерпение растаяло, словно мягкая хурма. Даже когда тот ругался, стоя подбоченясь, он казался ему очаровательным.

Когда тесто наконец было вымешано, Тан Шоу раскатал три большие круглые лепешки и нарезал их на ровные полоски лапши.

Раньше, когда Тан Шоу был слаб здоровьем, Сюн Чжуаншань приглашал свою матушку готовить, так что нож он в руки не брал. Теперь, впервые оказавшись у плиты, он обнаружил, что в доме Сюн Чжуаншаня еду готовят в большом глиняном горшке.

— А где наша сковорода?

— Сковорода? – Сюн Чжуаншань удивился. — Ты имеешь в виду железную сковороду?

— Ну да!

Сюн Чжуаншань смотрел на Тан Шоу, говорившего это так естественно, но внутри его будто ударило молнией.

В эпоху Юйчао производство железа было ограниченным, и цены на него были очень высокими. В их деревне все готовили в глиняных горшках, даже в городе железные сковороды были редкостью. Но Тан Шоу явно не притворялся – он действительно считал их обыкновенным предметом обихода. Может, он был шуанэром из знатной семьи, случайно попавшим в их бедную деревню? Если так, как же он сможет его удержать?

Сюн Чжуаншань не знал о прошлом прежнего хозяина тела – не потому, что тот не хотел рассказывать, а потому, что, стоило ему открыть рот, взгляд свирепого мясника парализовывал его от страха. Поэтому Сюн Чжуаншань всегда думал, что его продали работорговцам, как и все в деревне.

Он опустил глаза, скрывая бурю внутри.

— Завтра же поеду в город за железной сковородой.

Железные сковороды были дорогими – одна стоила больше двух связок монет, обычным людям они не по карману. Но раз Тан Шоу просит – Сюн Чжуаншань обязательно купит. Если не хватит денег – заработает. Тем более сейчас у него были сбережения, которых хватило бы на сковороду.

Тан Шоу не заметил странностей в поведении Сюн Чжуаншаня. Раз железной сковороды не было, пришлось отказаться от жарки – глиняный горшок не выдержал бы высокой температуры и мог треснуть.

Ватные туфли

В итоге лапшу с соусом пришлось заменить горячим супом с лапшой, куда Тан Шоу вбил все одиннадцать яиц, которые удалось раздобыть.

Горячая лапша была посыпана мелко нарезанным зеленым луком, а сверху лежали несколько нежных яиц-пашот. Один только внешний вид заставлял течь слюни. Тан Шоу налил себе большую миску, а затем такую же – Сюн Чжуаншаню.

Давно он не пробовал собственной стряпни, и теперь от удовольствия даже прикрыл глаза. Мука была свежесмолотой, с густым ароматом пшеницы – совсем не то, что в его прошлой жизни, где зерно выращивали на химикатах. А яйца-пашот, буквально таяли во рту, оставляя на языке нежный вкус желтка. Даже самые простые ингредиенты превратились в невероятно вкусное блюдо.

Когда Тан Шоу доел свою порцию лапши и три яйца, Сюн Чжуаншань уже успел умять две миски и теперь, отложив палочки, наблюдал за ним.

— Наелся? — спросил Тан Шоу, накладывая себе еще.

Сюн Чжуаншань что-то пробормотал в ответ, но разобрать было невозможно. Закончив вторую миску, Тан Шоу посмотрел в горшок – там оставалось еще на одну порцию.

— Переложили. Оставшаяся лапша на следующий раз будет уже не вкусной.

Но Сюн Чжуаншань тут же протянул миску и зачерпнул еще:

— Ничего, в следующий раз можешь сделать в два раза больше – я все съем.

И Тан Шоу с изумлением наблюдал, как тот закидывает в рот огромные порции лапши, заглатывает по два яйца за раз, а затем выпивает бульон залпом, облизываясь. Потом он принялся за оставшиеся с застолья блюда – не обращая внимания на то, что они уже остыли, он опрокидывал их в рот, пережевывая пару раз, и за время, пока Тан Шоу съел одну миску, Сюн Чжуаншань опустошил пять тарелок.

Тан Шоу просто остолбенел.

Сюн Чжуаншань собрал пустую посуду и принялся мыть. Остатки застолья сохранились только потому, что он изначально хотел оставить мясные блюда Тан Шоу, но, увидев, что тот не ест, решил доесть сам.

— В следующий раз можешь готовить в два раза больше. Когда я служил в армии, мог за раз съесть пять цзиней говядины!

По законам империи Юйчао, скот нельзя было забивать просто так, но если бык погибал от болезни или несчастного случая, его мясо разрешалось продавать. Поэтому на рынках оно все же встречалось.

Пять цзиней говядины?! У Тан Шоу потемнело в глазах, и в горле пересохло. Неужели этот проглот не разорит его?

Как только он закончил есть, тепло тут же покинуло его тело, и Тан Шоу затрясся от холода.

Хотя дом Сюн Чжуаншаня нельзя было назвать бедным, по сравнению с будущим уровень жизни был крайне низким, особенно в плане отопления. Зимой богатые семьи обогревались с помощью очага, вырытого в полу, или просто разводили костер посреди дома, собираясь вокруг него. Бедняки же заворачивались в несколько одеял, но все равно дрожали от холода.

Увидев, что Тан Шоу мерзнет, Сюн Чжуаншань тут же отложил мытье посуды, широкими шагами подошел к нему и подхватил на руки, как принцессу. Тан Шоу в такой позе почувствовал себя слишком женственным и хотел вырваться, но, во-первых, боялся повредить и без того ноющую поясницу, а во-вторых, в объятиях Сюн Чжуаншаня было так тепло, будто его прижали к раскаленной печи.

Сюн Чжуаншань отнес его на деревянную кровать, которая под его весом жалобно заскрипела, словно вот-вот развалится. Тан Шоу нервно замер, но хозяин дома, похоже, давно привык к этому и не обращал внимания. Грубыми ладонями он снял с Тан Шоу туфли, задрал свою рубаху и прижал его ледяные ступни к своему животу.

Тан Шоу от неожиданности округлил глаза и попытался выдернуть ноги, но его усилия были ничтожны по сравнению с силой Сюн Чжуаншаня.

— Не дергайся, — приказал тот, крепко сжимая его лодыжки.

Живот Сюн Чжуаншаня был горячим, совсем не таким, как его леденящий кровь нрав, и вскоре ноги Тан Шоу согрелись.

— Кстати, я купил тебе в городе ватные туфли. Сейчас принесу, примеришь.

В империи Юйчао хлопок был редкостью – его получали из цветов дерева мумянь, а не из привычного нам хлопчатника. Обычные люди носили одежду из пеньки и льна, и даже в деревне Синхуа мало кто мог позволить себе хлопковые вещи. Большинство плело плотные соломенные сандалии и утепляло их толстыми носками. Такие же носил и сам Сюн Чжуаншань, но для Тан Шоу он купил настоящие ватные туфли.

В груди Тан Шоу стало тепло, но в то же время щемяще-горько.

Сюн Чжуаншань, убедившись, что ноги Тан Шоу согрелись, аккуратно укрыл их одеялом и пошел за обувью.

Туфли были сшиты неидеально, но по сравнению с тем, что носил сам Сюн Чжуаншань, они выглядели как господские – рядом с крестьянскими.

Они были из холщовой ткани, утепленные слоем ваты. Размер подошел идеально, и в них было очень тепло.

— Как ты узнал мой размер?

Сюн Чжуаншань, довольный его реакцией, ухмыльнулся и показал на свою ладонь:

— Я же держал твои ноги.

Но даже новые туфли не заставили Тан Шоу встать с кровати – на улице было слишком холодно. К тому же, все тело вновь начало ныть после прошедшего. А кровать, в отличие от мягких матрасов из его прошлой жизни, была просто сколоченными на скорую руку досками. Она не только скрипела, но и была жесткой – даже тонкий слой одеяла не спасал.

— Вот бы еще войлочный матрас… — вздохнул Тан Шоу, невольно сравнивая с прежним комфортом.

Сюн Чжуаншань промолчал, но в глазах его мелькнула какая-то мысль.

На следующее утро Тан Шоу проснулся от шума в доме. Это не мог быть Сюн Чжуаншань – тот всегда вставал рано, но двигался бесшумно, чтобы не разбудить его.

Одежда, которую Сюн Чжуаншань заранее засунул под одеяло, чтобы согреть, все еще хранила его тепло. Дрожа от холода, Тан Шоу надел ее, ступил в ватные туфли и вышел – в доме копошилась пожилая женщина.

— Сколько времени уже, а ты только встаешь! — резко бросила она. — Какой же ты фулан? Хозяин уже на работе, а ты валяешься, даже завтрак не приготовил!

Это была мать Сюн Чжуаншаня.

В империи Юйчао считалось, что, пока живы родители, семья не должна делиться. Но Сюн Чжуаньшань почему-то жил отдельно, хотя его братья и сестры оставались с родными.

— Вчерашние остатки еще есть. Сюн Чжуаншань, наверное, разогрел их перед уходом.

Женщину звали Чжан, и в деревне все звали ее тетушкой Чжан.

Ее острый взгляд тут же заметил новые ватные туфли.

— А-Шань так о тебе заботится, даже новые туфли купил, а ты его по имени-фамилии называешь, словно чужого! — фыркнула она. — И даже еду не готовишь!

Тан Шоу не хотел спорить – все-таки это мать Сюн Чжуаншаня, да и самого его сейчас не было дома.

— Я собираюсь готовить завтрак. Вы тоже будете?

Тетушка Чжан скрипнула зубами – выходило, он ее даже не слушал:

— Нет! Кто в это время еще завтракает?

Тан Шоу сделал вид, что не расслышал. Яйца и мука закончились вчера, а при тетушке Чжан он боялся идти менять вещи, чтобы не навлечь лишних вопросов. Поэтому просто сварил пшенную кашу и нарезал капусту. Получилось вполне съедобно.

Дом Сюн Чжуаншаня перед свадьбой тщательно убрали, так что грязи не было, и тетушке Чжан нечем было заняться. Она уселась напротив Тан Шоу, и они устроили соревнование в гляделки.

Похоже, женщина питала к нему какую-то неприязнь и вскоре не выдержала:

— Я домой схожу, а ты сиди тут и не вздумай сбегать!

Она даже заперла дверь снаружи деревянным засовом, не забыв прикрикнуть на него.

Только теперь до Тан Шоу дошло: Сюн Чжуаншань позвал мать не просто так – тот боялся, что он сбежит. Видимо, его вчерашние слова не убедили его.

Тетушка Чжан, опасаясь, что не сможет объясниться с сыном, если Тан Шоу исчезнет, двигалась быстро, почти бегом, и вернулась запыхавшейся. В ее корзине были нитки и лоскуты ткани – видимо, она подрабатывала шитьем. Занятая делом, женщина перестала придираться к Тан Шоу, а он и не собирался лезть на рожон.

К полудню Сюн Чжуаншань так и не вернулся, и Тан Шоу решил поесть, не дожидаясь его.

— Матушка, уже полдень. Что приготовить на обед?

Этот вопрос словно разворошил осиное гнездо.

— Ты встал так поздно, только позавтракал – и уже снова есть хочешь?! — вспылила тетушка Чжан. — Какой же ты фулан! Другие обходятся двумя приемами пищи, а тебе и трех мало!

Тан Шоу не ожидал такой реакции на простой вопрос. Затем до него дошло: в Юйчао, как и в древнем Китае, было принято есть два раза в день – утром жидкую кашу, вечером что-то посытнее. Богачи могли позволить себе больше, но простой люд строго придерживался этого правила. Видимо, раньше Сюн Чжуаншань просто потакал его привычкам.

— Я подумал, вы устали и проголодались, — поспешно поправился Тан Шоу.

Тетушка Чжан немного смягчилась.

— Теперь ты глава дома, и вести себя надо соответственно. Даже если голоден, надо терпеть. А-Шань работящий, но нельзя транжирить его труд – впереди еще долгая жизнь.

— Конечно, конечно… — Тан Шоу поспешно кивнул, больше не заикаясь о еде.

Но, привыкший к трем приемам пищи, к вечеру он уже изнывал от голода. Однако после утреннего скандала боялся даже заикаться о дополнительной еде. Поэтому просто сварил немного проса, размочил в горячей воде соленые овощи и выпил несколько мисок горячей каши.

К его удивлению, тетушка Чжан осталась довольна.

— Вот так правильно. Мужчина – опора семьи, и сытная еда должна доставаться ему. Ведь это он кормит дом.

Тан Шоу не стал спорить. Сама тетушка Чжан ела мало – лишь немного похлебки с рисом, хотя было видно, что она сдерживается. Несмотря на ворчливость, она искренне заботилась о сыне, и это тронуло Тан Шоу.

— Матушка, ешьте больше.

— Нельзя. Мы дома: силы не тратим, а лучшая еда должна достаться работнику.

Они ждали Сюн Чжуаншаня к ужину, но время шло, за окном стемнело, а его все не было. Тетушка Чжан забеспокоилась, то и дело выходя на улицу и всматриваясь в темноту.

Даже став призраком, буду следить за тобой

Небо темнело, начал падать снег, и вскоре хлопья стали размером с гусиное перо. Тан Шоу больше не мог сидеть сложа руки.

— Матушка, я схожу к въезду в деревню. Уже поздно, пора бы ему вернуться, да и снег такой сильный…

Тетушка Чжан поднялась следом. Она волновалась за сына, но и боялась, что Тан Шоу сбежит.

— Пойдем вместе.

Заперев ворота, они направились к въезду. Темнота сгущалась, снег слепил глаза, и даже дорогу под ногами было не разглядеть, не то что что-то вдали. Но Тан Шоу и тетушка Чжан упрямо стояли под снегопадом, изредка притоптывая, чтобы согреться.

Неизвестно, сколько прошло времени – Тан Шоу уже начал превращаться в ледяную статую, – когда впереди послышались торопливые шаги и мужские голоса.

— Впереди Сюн Чжуаншань? — крикнули они, бросаясь навстречу.

Ответил незнакомый голос:

— Да! Ты фулан мясника? Беги сюда, твой господин ранен!

— Что?! — тетушка Чжан взвизгнула и рванула вперед.

Тан Шоу последовал за ней. В темноте едва можно было разглядеть три фигуры: двое поддерживали третьего.

— Что случилось? Где он ранен?

— Все в порядке, пустяки, — прорычал Сюн Чжуаншань.

Но Тан Шоу знал: если бы рана действительно была пустяковой, тот ни за что не позволил бы себя поддерживать.

Разговаривать на морозе было нелепо, и они все вместе довели Сюн Чжуаньшаня до дома, уложив на кровать.

При тусклом свете масляной лампы Тан Шоу разглядел раны: глубокие порезы по всему телу, будто от чего-то острого. Но хуже всего была рана на ноге – до кости. Именно из-за нее он не мог идти сам.

Тетушка Чжан тихо всхлипывала в углу. Тан Шоу, скрепя сердце, обработал раны – к счастью, летом Сюн Чжуаншань часто охотился, и в доме были кровоостанавливающие средства. Помощники, закончив, собрались уходить.

— А-Шань, тех двух диких козлов я притащил тебе во двор, — сказал один. — В темноте не разглядеть, испортились ли шкуры, завтра сам посмотришь.

— Холодает, больше не ходи в горы, — добавил второй. — Звери голодные, стали злее. Никакая добыча не стоит риска.

— Спасибо, братцы, — кивнул Сюн Чжуаншань. — Без вас я бы не добрался.

— Пустяки! Мы тебя уже на спуске встретили. Ты и сам бы дошел, хоть и медленно.

Проводив гостей, Тан Шоу столкнулся с взглядом, полным яда:

— Это ты вынудил его идти в горы?! — прошипела тетушка Чжан. — Я сразу поняла – раз трижды в день есть требует, ничего хорошего! На кого только мой А-Шань нарвался!

Тан Шоу не находил слов. Из разговора он понял: Сюн Чжуаншань пошел за шкурами диких козлов, потому что он пожаловался на жесткую кровать. Войлок был дорогим, денег не хватало, а своих козлят жалко – вот он и рискнул. Так что упреки были справедливы.

— Хватит, матушка, — прервал ее Сюн Чжуаншань. — Он ни при чем.

— Защищаешь его?! А он о тебе подумал?! Из-за него ты в горы полез, а он даже завтрак не приготовил! Да и в сердце тебя не держит – только и ждет, чтобы сбежать! Не оправдывайся, я все вижу! Иначе зачем бы ты позвал меня присматривать за ним, если обычно ты даже…

— Матушка! — голос Сюн Чжуаншаня отдавал сталью. — Уже поздно, отец беспокоится. Пусть мой фулан проводит тебя.

Тетушка Чжан замолчала. Некоторые ошибки нельзя исправить, и даже между матерью и сыном остается стена. Вытирая слезы, она покорно пошла за Тан Шоу.

— Ты идиот?! — Вернувшись, Тан Шоу не сдержался. Слезы, которые он копил весь вечер, хлынули потоком. Он яростно вытирал лицо, растирая кожу до красноты. — Ты совсем рехнулся?! Горы опасны! Ради двух шкур ты готов был жизнь положить?! Неужели они дороже тебя самого?!

Сюн Чжуаншань попытался дотянуться до него, но не смог и попытался встать.

— Что ты делаешь?! — Тан Шоу бросился к нему. — С такими ранами нельзя двигаться!

Сюн Чжуаншань схватил его и грубой ладонью вытер слезы:

— Не плачь. Раны только выглядят страшно. На службе я получал и хуже – копье вот так вот в грудь вошло, а я выжил! — Он разорвал рубаху, обнажив шрамы, покрывавшие его торс. Самый страшный – на груди, размером с пол-ладони.

Тан Шоу заплакал еще сильнее.

— Правда, все в порядке. Я столько раз бывал на той горе, чего только не встречал – и ничего. Я сильный, даже тигра убивал, и то почти не пострадал. А тут эти два диких барана ранили меня только потому, что я хотел добыть целые шкуры – чтобы сделать тебе меховой ковер. Потому и не стал портить их шкуры, вот они и воспользовались моментом.

— Да кому нужны эти дурацкие шкуры! Я просто так ляпнул, даже не думал по-настоящему...

Но Сюн Чжуаншань лишь улыбнулся:

— Но если ты чего-то хочешь – я все тебе дам.

В тот же момент Тан Шоу посмотрел на этого мужчину. При тусклом свете масляной лампы его черты расплывались, но в его сердце это лицо стало кристально ясным. Хотя между ними и была физическая близость, Тан Шоу считал их отношения чем-то вроде «друзей с привилегиями» из его прошлой жизни – ведь он не был изначальным «владельцем» этого тела. Он оставался с Сюн Чжуаншанем, стал его фуланом, лишь чтобы однажды уйти в лучшую жизнь. Но теперь этот человек готов был отдать за него жизнь – как тут не растрогаться?

Однако никакие эмоции еще не становились любовью. Любовь не рождается из чувства благодарности.

В прошлой жизни у Тан Шоу была девушка. Сдерживая себя из заботы о ней, он не переходил границы. Но ему нравились женщины. Как он мог принять мужчину? Психологический барьер был слишком высок. Но Сюн Чжуаншань готов был рисковать жизнью ради него – значит, он теперь в долгу. Чувствами он ответить не мог, поэтому решил: пока остается здесь, будет заботиться о нем и помогать финансово. Хоть так – чтобы, когда он уйдет, у Сюн Чжуаншаня были деньги: взять нового фулана или жену, жить спокойно и счастливо.

С этим решением на душе стало легче.

Чтобы успокоить Сюн Чжуаншаня и отвадить его от риска, Тан Шоу сказал:

— Сюн Чжуаншань, если еще раз так безрассудно полезешь – подумай о последствиях! Если... если что-то случится, я даже траур носить не стану! Сразу выйду замуж, приведу любовника в твой дом, потрачу все деньги, заработанные твоими кровью и по́том, пусть он спит с твоим фуланом и бьет твоих детей...

— Не смей! — взревел Сюн Чжуаншань, будто это уже произошло. Одна мысль о такой возможности вызвала в нем дикую ярость. Никто не смеет трогать его сяо фулана – иначе он убьет!

Он рванул Тан Шоу к себе, тот ударился о твердую грудь, и в тот же миг его губы были грубо захвачены. После дикого поцелуя Сюн Чжуаншань прошипел:

— Не смей! Ты мой при жизни и после смерти! Всю жизнь будешь моим сяо фуланом!

— Ты чего, рану потревожишь! Жить надоело?

Но Сюн Чжуаншань сжал его, рыча как дикий зверь: «Ты мой!»

В тусклом свете лампы его глаза пылали такой свирепостью, что Тан Шоу вздрогнул. Он все еще боялся этой кровавой жестокости в нем.

Люди из его прошлой жизни привыкли к миру. Перед человеком, прошедшим через горы трупов, с его аурой смерти, никто не устоял бы без дрожи.

Почувствовав дрожь в своих руках, Сюн Чжуаншань прижал его к груди и проговорил голосом полный боли:

— Не бойся меня. Каким бы я ни был – никогда тебя не трону. Поэтому не бойся!

Уткнувшись лицом в его грудь, Тан Шоу вдруг действительно успокоился:

— Я знаю... Просто... чуть-чуть страшно, — прошептал он, — Отпусти, у тебя же нога ранена, нельзя так...

Но Сюн Чжуаншань не отпускал:

— Тогда возьми свои слова назад! Скажи, что это была ложь!

— Тогда поклянись, что больше не полезешь за дурацкими шкурами!

— Фулан... Ты беспокоился обо мне? — вдруг спросил Сюн Чжуаншань.

— Ты... только сейчас догадался? Глупый медведь, — Тан Шоу почувствовал нежность. Он хотел оставить Сюн Чжуаншаню эту теплоту – если это сделает его счастливым.

Тучи рассеялись, Сюн Чжуаншань рассмеялся:

— Хорошо, я обещаю. А ты заберешь свои слова?

— Ладно... Если Сюн Чжуаншань будет жить – я всегда буду его сяо фуланом!

Сюн Чжуаншань прижался щекой к его лицу, теплое дыхание обдало кожу. Но слова были совсем не теплыми:

— Фулан, ты только мой. Даже после смерти. Если я умру – буду следить за тобой как призрак. Никому не достанешься!

Несмотря на рану, Сюн Чжуаншань не сидел без дела. Деревенские с детства привыкли трудиться, и на следующий день он, превозмогая боль, тайком вышел во двор – разделывать баранов и снимать шкуры.

Рана на ноге не задела костей – это была глубокая рваная рана от бараньего рога. Такие раны болезненны, но не смертельны, если нет заражения. У Сюн Чжуаншаня крепкое тело, рану промыли вином и присыпали кровоостанавливающим – жара не было. Боль он терпел – на войне бывало и хуже.

Тан Шоу, обнаружив исчезновение Сюн Чжуаншаня, вспыхнул. Он выбежал во двор, готовый наброситься с упреками:

— Сюн Чжуаншань! — гневно крикнул он.

Мужчина спокойно обернулся – и Тан Шоу отпрянул.

Сюн Чжуаншань стоял с окровавленным ножом, разделывая тушу. Кровь струилась в подставленное ведро, а с лезвия капали алые капли. В сочетании с его безэмоциональным лицом и аурой убийцы зрелище было пугающим.

— Что?

— Ничего... — Тан Шоу проглотил готовый сорваться крик.

— Иди в дом.

— А?

— Или хочешь смотреть, как я шкуру снимаю?

Тан Шоу затряс головой и рванул в дом, захлопнув дверь. Прислонившись к стене, он тяжело дышал, сердце бешено колотилось. Он знал: Сюн Чжуаншань сделал это нарочно. Это был намек – даже с его раненой ногой, сбежать не получится.

Во дворе Сюн Чжуаншань взглянул на нож и усмехнулся. Эффект удался. Его непослушный фулан должен понять: даже раненым, он его не отпустит.

Чугунный котел

Привыкнув к трехразовому питанию, Тан Шоу продолжил готовить именно так, не следуя местным обычаям. Сюн Чжуаншань во всем ему потакал – правда, при условии, что тот не пытался сбежать.

Только убрали со стола, как снаружи раздался стук в дверь. Тан Шоу удивился: он знал, что у Сюн Чжуаншаня в деревне не складывались отношения с людьми. Вернее, не то чтобы не складывались – просто все его побаивались из-за сурового нрава, предпочитая держаться подальше. Никто не приходил к ним просто так, а в тот день Сюн Чжуаншань поранился ночью, поэтому никто и не навещал.

Но больше всего Тан Шоу поражало, что после ухода матери Сюн Чжуаншаня больше никто из его семьи не появлялся.

— Кто бы это мог быть? — пробормотал он.

Сюн Чжуаншань нахмурился, уже догадавшись:

— Наверное, Сюн Те и Сюн Чжу. Впусти их. Мне нужно попросить их об услуге. Если что-то принесли – не бери, пусть забирают обратно.

— Хорошо.

За дверью действительно стояли два брата.

— Младший братец, — робко произнес Сюн Те. — Мы с четвертым братом пришли проведать второго.

[прим. ред.: в ориг. 弟夫 [шуфу] – обращение к фулану младшего брата (досл. «младший брат + муж»); 二郎 [эр лан] – второй сын, обращение к Сюн Чжуаншаню]

— Заходите, он уже догадался.

— А? Ага... — Братья осторожно переступили порог, неся в руках корзину с крышкой. — Это матушка велела передать второму.

Тан Шоу не стал сразу отказываться, принял корзину и поставил на пол – потом они ее заберут.

Без приглашения братья не решались войти в дом, словно они были не родней, а чужими людьми.

— Проходите.

Увидев Сюн Чжуаншаня, братья занервничали еще сильнее, будучи в состоянии едва связать пару слов. В конце концов Сюн Чжуаншань прервал неловкое молчание:

— Садитесь на кровать. Как раз хочу попросить вас об одном деле.

Он достал из-за пазухи тканевый узелок с мелкими серебряными и медяками [прим. ред.: 碎銀 [суй инь] – букв. «дробленое серебро», но означает мелкие серебряные монеты (в старом Китае серебро часто использовалось в виде кусочков, а не чеканных монет); 銅錢 [тун цянь] – медные монеты, основной разменный денежный знак в традиционном Китае], протянув братьям:

— Я заказал в городской кузнице чугунный котел, договорился забрать завтра. Уже оставил задаток в одну связку монет. Этот лян серебра – остаток. На медные купите соевого соуса, уксуса и масла – рапсового, наше уже кончилось.

Братья поспешно согласились. Посидев еще немного в гробовой тишине, они наконец поднялись, чтобы уйти. Тан Шоу протянул им корзину обратно, но те отказались.

— Так велел второй, — сказал Тан Шоу.

Братья понурились и забрали подношение.

— Второй брат все еще не может нас простить, — пробормотал Сюн Чжу по дороге.

Сюн Те вздохнул:

— Не вини его. Мы действительно подвели его тогда. Рад, что он хотя бы признает нас братьями.

— Да... Кстати, завтра я съезжу за котлом. Тебе ведь нужно сопровождать невестку к ее родителям?

Лицо Сюн Те потемнело при этих словах. Сюн Чжу поспешил сменить тему:

— Вот что я не пойму – зачем второму чугунный котел? Дорогущий – целых две связки! Разве глиняного горшка недостаточно? Да и соус с уксусом – разве это для таких как мы? Это господа из знатных семейств могут себе позволить такие изыски. А рапсовое масло... У тебя же полно животного жира, он куда вкуснее!

Сюн Те, человек простой, замахал руками:

— Только дома об этом не болтай. А то матушка опять на фулан серчать будет. Второму уже двадцать восемь – наконец женился, не надо лишних проблем. Они живут далеко, матушка редко бывает у них – ничего не узнает.

Вернувшись домой, братья сразу столкнулись с расспросами родителей:

— Как второй? Рана серьезная?

— Вроде ничего страшного, бодрый, — ответил Сюн Чжу.

— Ну и хорошо, — кивнул отец.

Мать же, женщина чувствительная, разрыдалась:

— Сын ранен, а я даже проведать не могу!

— Матушка, о чем ты?

— Все равно... Сколько лет прошло, пора бы и забыть. А второй ничего не передал?

Братья переглянулись.

— Он... велел вернуть корзину. Сказал, что все в порядке, чтобы вы не беспокоились. Говорит, снега много, дороги скользкие – не ходите.

Слезы брызнули из глаз старухи:

— Значит, все еще ненавидит меня...

Когда котел наконец доставили, Тан Шоу не мог нарадоваться, вымыв его несколько раз. Сюн Чжуаншань радовался его счастью – было не жалко любых денег.

— Какой отличный котел! Теперь я смогу готовить столько вкусностей! Жаль, специй не хватает – мог бы сделать баранину.

Для баранины нужны были имбирь, чеснок и перец, чтобы заглушить запах. Но ничего этого у них не было.

— Скажи, какие специи нужны – куплю, когда нога заживет, — предложил Сюн Чжуаншань.

Тан Шоу покачал головой:

— Нет, денег и так почти не осталось.

Вчера он видел, сколько осталось в том узелке – не больше двух лянов. Жить надо экономно.

— Не беспокойся о деньгах. На специи хватит. Схожу пару раз в город – и заработаю.

За разделку барана давали всего две монеты. Две вылазки – четыре монеты. Но на все нужные специи четырех монет не хватит. Значит, сначала нужно заработать.

Проблема в том, что все известные ему прибыльные дела требовали большого начального капитала, которого у них не было. Придется начинать с малого. Но с чего?

Тан Шоу задумался.

— О чем думаешь, сяо фулан? Не переживай, денег хватит.

— Я думаю, чем бы нам подзаработать.

— Это моя забота, — нахмурился Сюн Чжуаншань.

— Как это твоя? Разве я не часть этой семьи?

Сюн Чжуаншань не стал говорить, что зарабатывать – обязанность мужчины. Он чувствовал, что Тан Шоу не считает себя шуанэром, воображая себя мужчиной. Боясь разозлить его, он промолчал.

Вдруг Тан Шоу оживился:

— Вот что! Я умею делать сладости! Можем продавать их в городе!

— Какие именно? Если получится хорошо – почему бы и нет.

Тан Шоу перечислил несколько простых, но вкусных вариантов:

— Много чего! Начнем с того, что требует мало затрат: пирожки из маша, османтусовые лепешки, рисовые пироги, паровые бисквиты...

Некоторые названия Сюн Чжуаншань слышал, некоторые – нет.

Тан Шоу сиял от возбуждения:

— Если бы были ингредиенты, я бы прямо сейчас начал! Не сомневайся – все будет вкусно, обязательно получим прибыль!

Сюн Чжуаншань не придал этому значения. Он даже не подозревал, что за два серебряных он приобрел не просто маленького мужа, а настоящего «бога богатства», чье появление перевернет с ног на голову не только деревню Синхуа, но и весь округ Юйлинь. Пока же он просто потакал прихотям своего сяо фулана – пусть готовит сладости, если хочет. Если не продадутся – съедят сами, не пропадать же добру.

Не в силах ждать до завтра, Тан Шоу попросил братьев Сюн купить необходимые продукты. По грубым подсчетам Сюн Чжуаншаня, сахар, мед и клейкая рисовая мука обойдутся недешево, поэтому он выделил шестьсот медных монет.

Тан Шоу, радостно помахивая деньгами, уже собрался идти к семье Сюн, но Сюн Чжуаншань удержал его:

— Останься дома, я сам схожу.

— С твоей-то ногой? Если не доверяешь – вообще не будем ничего готовить, — надулся Тан Шоу.

— Ладно, я попрошу соседа передать.

Сосед Сюн Чжуаншаня по имени Цай Сюэ, как только увидел его с палкой, поддерживаемого Тан Шоу, тут же согласился помочь.

Когда Цай Сюэ пришел в дом матери Сюн, Сюн Те как раз увез жену и детей к ее родителям, и дома был только Сюн Чжу. Услышав, что Тан Шоу хочет закупить дорогие продукты – сахар, мед и прочее, – мать Сюн рассердилась: разве это по карману простым крестьянам? Если бы не отчужденность с сыном, она бы сама пошла разбираться.

Сюн Чжу, боясь, что мать наговорит лишнего и это дойдет до брата, поспешил проводить Цай Сюэ.

На обратном пути он встретил Сюн Те, который вел двух притихших племянников – его жена осталась у родителей.

— Опять тетушка Чжао тебя отчитала? — вздохнул Сюн Чжу.

Тетушка Чжао – мать его невестки. Семья Чжао жила в деревне Сяонань, в часе ходьбы от Синхуа. Сяонань была зажиточной: местные умели ткать, и в свободное от полевых работ время зарабатывали на шелководстве, в отличие от нищей Синхуа.

Старшая дочь Чжао, нынешняя жена Сюн Те, из-за высоких запросов засиделась в девках до шестнадцати лет. Познакомились они, когда Сюн Те нанимался на подработку к Чжао. Девушка влюбилась, и, несмотря на возражения семьи, настояла на браке. С ее стороны давали приданое, что сразу поставило Сюнов в унизительное положение.

Выйдя замуж, жена Сюн Те быстро поняла, как бедна его семья. Родители, жалея дочь, постоянно подкармливали ее продуктами, которые приходилось делить со всей семьей. Со временем тетушка Чжао стала открыто презирать зятя за неспособность содержать жену, а та переняла это отношение. Сюн Те, человек кроткий, терпел унижения, лишь бы не потерять жену.

Характер у матери Сюн был крутой, но бедность заставляла мириться с тем, что невестка часто уезжала к родителям, а сын терпел оскорбления. Боялась, как бы та не сбежала, оставив его холостяком.

Первая проба продажи сладостей

Тан Шоу решил начать с четырех видов сладостей, выбрав самые простые: османтусовые лепешки, пирожки из маша, рисовые пироги и паровые бисквиты. Строго говоря, бисквиты нельзя назвать сладостями – это скорее мучное изделие. Но Тан Шоу был уверен, что они тоже пойдут на ура: вкусные, да еще и сытные.

Османтусовые лепешки готовились из клейкой рисовой муки, молока, меда, сахара и сушеных цветков османтуса.

Сначала нужно было размешать муку в молоке – не слишком жидко, но и не слишком густо. Затем добавить две ложки меда, тщательно перемешивая в одном направлении. Мед вязкий, поэтому процесс занимал время. В конце – сахар. Тан Шоу положил его больше, чем в прошлой жизни, учитывая любовь людей эпохи Юйчао к сладкому.

Пирожки из маша требовали больше усилий. Маш очищали от кожуры, замачивали, затем готовили на пару, предварительно сделав в середине углубление. Готовый маш смешивали с сахаром и патокой, растирая в пюре.

— Это тебе, — Тан Шоу протянул ступку Сюн Чжуаншаню. — Сиди, дави.

Несмотря на то, что маш уже размягчился, процесс все равно был трудоемким. Но для Сюн Чжуаншаня, с его богатырской силой, это было пустяком.

Пока тот работал, Тан Шоу разогрел на плите рапсовое масло, добавил свиной жир и дождался, пока тот не растает, наполнив кухню аппетитным ароматом. Готовую смесь он остудил и влил в пюре. Под сильными руками Сюн Чжуаншаня маш превратился в идеально гладкую массу без единого комочка. Осталось только снова пропарить – и пирожки готовы.

Рисовые пироги могли быть белыми, желтыми или зелеными – в зависимости от добавок. Внутрь Тан Шоу положил начинку из красной фасоли.

Паровые бисквиты получились воздушными, с насыщенным молочным ароматом, украшенные сверху засахаренными финиками. Правда, кукурузы в Юйчао еще не было – она мирно росла в Америке, – поэтому пришлось обойтись рисовой и пшеничной мукой.

— Как пахнет! — Сюн Чжуаншань глубоко вдохнул, едва Тан Шоу снял крышку с пароварки.

— Я же говорил, что умею готовить, — самодовольно улыбнулся Тан Шоу. — Это еще что. Подожди, пока ты себе язык не откусишь, попробовав!

— Мой фулан – настоящий мастер, — улыбнулся Сюн Чжуаншань. — Даже дворцовые повара не сравнятся.

— Гм, дворцовые? — Тан Шоу презрительно поднял подбородок. — Того, что умею я, они и не пробовали!

Сюн Чжуаншань не счел это хвастовством – напротив, его развеселила эта гордая мордашка.

— Жаль, нет форм, — вздохнул Тан Шоу, разглядывая готовые изделия. — Можно было бы сделать цветы или зверей – и красиво, и покупателей привлечет.

— Какие тебе нужны? Я вырежу.

— Да ладно, подождем, пока нога заживет.

— Пустяки.

Тан Шоу сердито сверкнул глазами, но Сюн Чжуаншань лишь развеселился – он напоминал разъяренного котенка.

— Как скажешь, — сдался он. — Подождем.

Без форм придать сложную форму было нельзя, поэтому Тан Шоу просто нарезал сладости на аккуратные кусочки.

— Попробуй, — протянул он один Сюн Чжуаншаню.

Тот не стал брать руками – просто наклонился и взял кусочек прямо с пальцев. Горячий влажный язык слегка коснулся кожи, и Тан Шоу отпрянул, будто обжегшись. Щеки вспыхнули, а на кончиках пальцев осталось странное ощущение, которое никак не хотело исчезать.

Сюн Чжуаншань смотрел на него с улыбкой.

Сладость мгновенно растаяла во рту. Текстура была нежной, а вкус – насыщенным, но не приторным. Сначала чувствовались мед и молоко, затем – легкий аромат османтуса. Послевкусие затягивало.

Сюн Чжуаншань тут же потянулся за вторым кусочком, но Тан Шоу, все еще смущенный, отстранился:

— Бери сам!

Пирожок из маша оказался не менее вкусным – землянистый аромат бобов идеально сочетался с медом. Рисовый пирог с начинкой из красной фасоли и вовсе сводил с ума. А бисквит...

— Да я его и на пельмени не променяю! — искренне восхитился Сюн Чжуаншань.

Когда он потянулся за третьей порцией, Тан Шоу поспешно отодвинул поднос:

— Хватит! Это же на продажу!

Мужчина, способный умять пять цзиней мяса, запросто опустошил бы весь поднос. Тан Шоу отложил по кусочку каждого вида в отдельную тарелку – чтобы Сюн Чжуаншань мог потом «добить».

— Как в вашем городке цены на сладости?

— Обычно одна-две монеты за штуку. Бывает и дороже.

— Тогда будем продавать по одному монете, — решил Тан Шоу. — Ингредиенты дорогие, дешевле – уйдем в минус. Дороже – без лавки не возьмут.

С одного цзиня муки получалось около тридцати пирожков размером с ладонь. Чистая прибыль – семь-восемь монет с цзиня. Бисквиты были больше, но воздушнее, так что выходило примерно так же.

Когда дело дошло до упаковки, Тан Шоу столкнулся с проблемой: Сюн Чжуаншань с раненой ногой не мог отнести сладости на рынок. А самому идти...

Он украдкой взглянул на мужа – и тот сразу нахмурился, поняв его мысли.

— Я попрошу Цай Сюэ позвать старшего и третьего брата. Пусть они отнесут.

Тан Шоу не посмел спорить – это был лучший вариант. Если бы он предложил пойти самостоятельно, Сюн Чжуаншань ни за что не согласился бы.

Вскоре братья Сюн появились на пороге, а с ними – заинтересованный Цай Сюэ. Услышав, что фулан Сюн Чжуаншаня приготовил сладости на продажу, он решил заглянуть из любопытства.

Хотя Цай Сюэ, как и все в деревне, побаивался Сюн Чжуаншаня, тот уже дважды просил его об услугах. Надеясь, что это дает ему некоторую неприкосновенность, он осмелился войти.

Братья Сюн, как всегда, вели себя скованно, не зная, куда деть руки.

Тан Шоу, понимая, что зависит от их помощи, встретил их приветливой улыбкой. Он раздал по кусочку сладостей всем троим, не забыв даже Цай Сюэ.

— Нет-нет! — замахал руками Цай Сюэ. — Я просто зашел посмотреть, не надо!

— Это домашнее, попробуйте, — улыбнулся Тан Шоу. — Может, дадите полезный совет. Мы же соседи, должны помогать друг другу.

— Попробуй, — поддержал Сюн Чжуаншань. — Мой фулан готовит лучше, чем в городских лавках.

Только тогда Цай Сюэ, покраснев, взял угощение:

— Как неудобно... Выходит, я попрошайничаю?

— Пустяки. Вы тоже попробуйте, — кивнул Тан Шоу братьям.

Едва войдя, те уже пускали слюни от аромата. Получив разрешение, они забыли о церемониях и впились зубами в сладости. Глаза их округлились от восторга, и они быстро проглотили свои порции, облизываясь.

Цай Сюэ, уловив запах меда и молока, откусил лишь крошечный кусочек – и тут же зажмурился от удовольствия. Остальное он незаметно сунул в карман – для жены и детей.

— Старший братец, это восхитительно! — воскликнул Сюн Чжу. — В городе таких не продают! [прим. ред.: 哥夫 [гофу] – обращение к фулану старшего брата (досл. «старший брат + муж»)]

Сюн Те, человек простодушный, лишь повторял:

— Вкусно.

— С такой сноровкой вы точно разбогатеете! — льстиво добавил Цай Сюэ, хотя никогда не пробовал городских сладостей.

Тан Шоу расплылся в улыбке – для повара нет большей радости, чем искренняя похвала.

Ему не терпелось поскорее отправить братьев продавать и получить первые деньги.

— Три вида пирожных: османтусовые, из маша и рисовые – по одной монете за штуку. А это – паровые бисквиты, хоть и не сладости, но тоже по медному. Ингредиенты дорогие, дешевле нельзя, — объяснил он. — Если захотят обмен – берите только клейкую рисовую муку, мед, молоко и сахар по рыночной цене. Смотрите, чтобы не обвесили.

Один медный – немало для бедной деревни, где семьи едва сводили концы с концами. Братья Сюн и Цай Сюэ округлили глаза, сожалея о съеденных кусочках.

— Продавайте в богатых районах. Давайте пробовать, но понемногу. Если сразу не разойдется – не страшно. Распробуют – вернутся.

Братья кивнули, взвалили корзины на плечи – словно несли не сладости, а золото. Это была честь, оказанная Сюн Чжуаншанем, и они не могли его подвести.

Сюн Чжу, более расторопный, взялся за оживленную улицу, а Сюн Те, застенчивый, отправился в переулки.

— Кричи громче! — наставлял младший брат. — Помни, как разносчики в деревне – кто громче орет, у того больше покупают!

— Постараюсь, — поклялся Сюн Те. — Не подведу второго.

Чувство вины перед братом заставляло их выкладываться на все сто.

Расставшись, Сюн Чжу завел вызубренную скороговорку:

— Османтусовые лепешки, рисовые пироги, пирожки из маша! Уникальные паровые бисквиты! Попробуйте – не понравится, не возьмем денег! — Голос его звенел, жилы на шее надулись.

Этот прием Тан Шоу подсмотрел у уличных торговцев.

Через четверть часа первая покупательница – молодая женщина из зажиточной семьи – выглянула из ворот:

— Почем сладости?

— Один медный за штуку, — обрадовался Сюн Чжу, снимая корзину.

Он аккуратно приподнял крышку, выпустив волну аромата. Женщина тут же обратила внимание на османтусовые лепешки, украшенные цветами.

— Дайте три лепешки. Три медных, верно?

— Все верно.

Сюн Чжу воспользовался палочками, которые Тан Шоу предусмотрительно положил в корзину. Женщина одобрительно кивнула:

— Какой вы аккуратный! На днях один торговец сунул мне пирожок прямо грязными руками – я тут же выбросила.

Сюн Чжу лишь улыбался, мысленно хваля дальновидность своего старшего фулана.

Первая прибыль

Девушка, купившая лепешки, была из небогатой семьи. Три медных она скопила втайне, подрабатывая по ночам, чтобы иногда баловать себя сладостями.

Она бережно завернула угощение в платок, спрятала за пазуху и вошла во двор. Там ее поджидала невестка – женщина с острым, как нож, лицом, чьи слова так же кололи, как и взгляд.

— О-о, третья дочь опять за сладостями бегала?

Третья дочь семьи Ли едва сдержала гримасу отвращения.

— Какие сладости? Заработок ведь матушка распределяет.

Невестка знала, что та что-то прячет, но обыскивать не смела. Свекровь хоть и баловала сыновей, но дочь тоже была кровиночкой. Придраться – значит навлечь на себя гнев старухи.

Прокравшись в комнату, третья дочь семьи Ли заперла дверь и, прильнув к окну, удостоверилась, что за ней не следят. И только тогда развернула платок.

Три османтусовые лепешки источали сладкий молочный аромат. Она впилась зубами в первую – и вкус мгновенно затопил ее рот. Никогда еще она не ела ничего подобного!

Захваченная наслаждением, она проглотила все три куска, а затем с ужасом осознала: эти деньги она копила три месяца! Раньше растягивала удовольствие на месяцы, а сейчас...

Но винить себя было бесполезно. Эти пирожные стоили того!

Облизывая губы, она задумалась: продавец новый, вдруг больше не придет? Как она теперь будет есть эти безвкусные подделки за те же деньги?

Размышления прервал зов к ужину. Племянник, явившийся звать ее, жадно втянул носом воздух:

— Тетя, у тебя пахнет сладостями!

Испуганная третья Ли прогнала его, но мальчик, любимец бабушки, закатил скандал за столом:

— Хочу пирожные! Как у тети!

— Какие пирожные? — фыркнула старуха. — Не праздник сегодня!

— Но тетя ела! У нее в комнате пахло!

Невестка тут же поспешила подлить масла в огонь:

— Так вот куда она сбегала! А мне еще врала!

Дети подхватили вопли.

Старшая Ли знала о слабости дочери, но та трудилась не покладая рук – значит, деньги честные.

— Какие еще пирожные? — рявкнула она. — Деньги все у меня! Это ты, невестка, языком чешешь вместо работы!

Угроза оставить без ужина усмирила детей, а невестка прикусила язык.

Тем временем Тан Шоу, не подозревая о разыгравшейся драме, беспокоился:

— Уже темнеет, а их все нет... Может, мои сладости не понравились?

Сюн Чжуаншань обнял его:

— Вранье. Я бы сам весь поднос умял.

Вдруг за дверью послышались шаги.

— Вернулись! — Тан Шоу бросился встречать.

Братья вошли с понурыми лицами.

— Простите, — пробормотал Сюн Чжу. — Не все продали...

— Сколько осталось? — взволнованно спросил Тан Шоу.

— Вместе с братом – около десяти лянов [прим. ред.: мера веса ≈370 г].

Тан Шоу рассмеялся:

— Всего десять лянов? Да вы молодцы! Я думал, половина останется!

— Правда? — Сюн Чжу просветлел, почесав затылок. — А я уж думал, мы плохо старались!

— Хватит стоять! Садитесь, я разогрею ужин.

— Нет-нет! — замахали руками братья. — Матушка наверняка оставила нам еды.

Они высыпали на кровать выручку и собрались уходить, но Сюн Чжуаншань остановил их:

— Мой фулан специально для вас оставил.

Не смея ослушаться и желая сблизиться с братом, они остались. Тан Шоу подал лапшу собственного приготовления с яичным соусом.

Увидев целую миску яиц, братья ахнули:

— Младший братец, это же сколько потрачено! Нам, грубым мужикам, такое не к лицу.

— Ерунда! Вы целый день трудились, — Тан Шоу усадил их. — Для чего мы деньги зарабатываем? Чтобы хорошо жить!

Братья переглянулись. В их понимании, «хорошо жить» означало просто не голодать. Но спорить не стали.

Лапша оказалась невероятно вкусной – обычные яйца в руках Тан Шоу превратились в изысканное угощение.

Тем временем он подсчитал выручку: 80 медных за пять цзиней сладостей, плюс четыре шэна клейкой рисовой муки, мед и молоко. Вычтя затраты в 100 медных, остались два шэна муки и молоко – убытков не было. Довольный, Тан Шоу отсчитал 10 монет:

— По пять каждому за сегодня.

Братья отказались – и так сытно поели.

— Берите. Это долгосрочное дело, нельзя вас эксплуатировать.

Обычно зимой работы не было, поэтому они и согласились помочь. Но если бизнес пойдет...

— Пока так, — решил Тан Шоу. — Потом разделим прибыль пополам: я – продукты, вы – труд.

— Но это же мы вас обкрадываем! — возмутился Сюн Чжу.

— Решение принято, — оборвал Сюн Чжуаншань. — Идите.

Он дал братьям половину оставшихся сладостей. Те, что оставил себе, сначала скормил Тан Шоу, а потом уже набросился сам, заглатывая по целому куску.

— Вкусно! — чавкал он, но Тан Шоу лишь умилялся его аппетиту.

Вернувшись, братья получили нагоняй от матери.

— Матушка, старший братец прав, — защищался Сюн Чжу. — Нам тоже семью кормить.

Старуха вздохнула:

— Ладно. Деньги берите – купите в городе еды.

Она разделила сладости между домочадцами. Сюн Те спрятал свой кусок для жены.

Тем временем Тан Шоу, довольный первым заработком, нанизал 80 цяней на красную веревку [прим. ред.: чтобы к удаче].

Сюн Чжуаншань наблюдал, как тот, словно скряга, рассматривает каждую монету при свете лампы, и не мог сдержать улыбки.

— Дай, — протянул он руку.

Тан Шоу надулся, но отдал. «Грубиян, — подумал он. — Посмотрим, как будешь с ними спать!»

Впрочем, эти деньги он и так копил для Сюн Чжуаншаня – на «женский капитал» [прим. ред.: т.е. на жену. Ирония в том, что ГГ – сам «жена» и копит своему мужу на другую].

Забравшись в постель, Тан Шоу сладко зевнул. Сюн Чжуаншань смотрел на него с вожделением.

Старая кровать жалобно скрипела до глубокой ночи.

Присоединение односельчан

Первые несколько дней пирожные всегда оставались в небольшом избытке, это были неизбежные потери, и Тан Шоу давал братьям Сюн по пять монет в день каждому. Через несколько дней, когда братья Сюн освоили методы ведения бизнеса и заработали репутацию благодаря вкусу продукции, Тан Шоу официально разделил прибыль с братьями Сюн поровну. Теперь братья Сюн получали по двадцать монет в день, и Тан Шоу также получал двадцать монет. Это так обрадовало братьев Сюн, что они не могли сомкнуть рты от улыбок.

— Старший брат, кто бы мог подумать, что второй брат на этот раз найдет фулана, который принесет доход! — сказал один из братьев. — Раз у невестки такое мастерство, это не временная подработка на пару дней. Чем больше он делает, тем лучше получается. Когда он заработает репутацию в городке Юйлинь, и нам перепадет.

Сюн Те добродушно рассмеялся:

— Вот именно. Семья Ло только благодаря умению делать тофу с детства ела лучше нас.

Сюн Чжу презрительно скривил губы:

— Да какие у них деньги? Они даже с семьей старшей невестки не сравнятся. Просто немного лучше, чем у нас.

В глазах Сюн Те условия семьи Ло были вполне хорошими, а семья его жены, Чжао, и вовсе считалась зажиточной – там могли позволить себе мясо через день. О таком он и мечтать не смел.

Вскоре Сюн Те снова засмеялся:

— Младший брат, теперь мы с тобой зарабатываем по двадцать монет в день. Это долгосрочное дело, и если так пойдет и дальше, в доме будет достаток.

Сюн Чжу тоже радостно кивнул. Братья, высоко подняв коромысла, вышли из дома Сюн Чжуаншаня в приподнятом настроении.

Чтобы продать больше, они в последнее время выходили очень рано, еще до рассвета. Если бы не Тан Шоу, который вставал поздно, они могли бы выходить еще раньше. В темноте перед ними маячила неясная фигура человека, который беспокойно ходил взад-вперед.

— Кто это в такую стужу встал так рано?

— Сюн Те, Сюн Чжу, это я, Цай Сюэ.

Подойдя ближе, братья разглядели его. Сюн Чжу, будучи сообразительным, сразу понял, что у Цай Сюэ есть дело – иначе кто бы в такую стужу встал так рано и ждал их на улице?

Сюн Те, простодушный и лишенный хитрости младшего брата, прямо спросил:

— В такую стужу ты встал так рано? Что-то случилось в семье, что ждешь нас здесь?

На лице Цай Сюэ появилось неловкое выражение. Он замялся, словно стесняясь говорить:

— Я... вижу, у вас в последнее время дела идут хорошо, сладости разлетаются в мгновение ока.

Сюн Те кивнул, радостно делясь своими успехами:

— Еще бы! Знаешь, поначалу я переживал, что люди не станут покупать такие дорогие лакомства – одна монета за такой крошечный кусочек, который я и за один укус не считаю! Да и сытости в них никакой, не то что соль или сахар. Сначала действительно продажи шли неважно, но потом горожане распробовали и полюбили их. Однажды одна молодая барышня купила сразу семнадцать штук, а я ей еще одну в придачу дал! Но даже так мы остались в прибыли!

Сюн Чжу начал усиленно подмигивать старшему брату, но из-за темноты и увлеченности рассказом Сюн Те этого не заметил. В конце концов Сюн Чжу пришлось тихонько ткнуть его, и только тогда Сюн Те замолчал, поняв, что сказал лишнего.

Цай Сюэ почувствовал себя еще более неловко, но, вспомнив о тяжелом материальном положении семьи, решился продолжить.

— Видите ли... вам с братом, наверное, тяжело вставать так рано каждый день. Может, вам нужен помощник, чтобы немного разгрузиться?

Сюн Те был простодушным, но не глупым. Теперь он понял намерения Цай Сюэ – тот хотел отобрать у них с братом бизнес. Прибыль и так невелика: работая вдвоем, они получают двадцать монет. Если добавить его, то двадцать монет придется делить на троих! Это все равно что лезть в их карман и воровать деньги! Да с какой стати они должны делиться с посторонним человеком?!

Лицо Сюн Те потемнело. Цай Сюэ тоже выглядел не лучшим образом. Братья замолчали. Воцарилась неловкая, гнетущая тишина.

Цай Сюэ заерзал на месте и залепетал оправдания:

— Я... я просто хотел помочь вам, раз вам тяжело. Я бы много не просил, хватило бы двух-трех монет... — Закончив, он и сам почувствовал, как в воздухе натянулась струна, готовая лопнуть от малейшего напряжения. В конце концов он понял, что перегнул палку. Сельским жителям деньги даются нелегко, и никто не боится тяжелой работы. Если братья и так справляются и смогут заработать больше, зачем им делиться деньгами с третьим?

Вконец расстроенный, Цай Сюэ без надежды пробормотал:

— Ладно... я просто спросил, особо не рассчитывая. Просто у нас в доме заканчивается зерно... вы же знаете, моя жена снова беременна, скоро роды, а еды не хватает. Земля в деревне Синхуа и так менее плодородная, чем в других деревнях...

Их положение братья знали. В семье Цай было семь сыновей, трое из которых женились и родили шестерых внуков. Ребенок в животе жены Цай Сюэ должен был стать седьмым внуком. Честно говоря, его никто не ждал – семья и так была слишком большой, а все дети – мальчики с ненасытными аппетитами. С таким количеством ртов прокормиться с их клочка земли было практически невозможно.

Но в те времена ни у кого не было избытка. Даже в их семье приходилось экономить. Сюн Те и Сюн Чжу за всю свою жизнь ни разу не ели досыта.

Хотя Сюн Чжу не собирался пускать Цай Сюэ в свой бизнес, он и ссориться не хотел:

— Прости, мы не можем тебе помочь. Ты же знаешь, у нас самих дела неважные. Из-за свадьбы старшего брата мы еще должны семье Ло, и прошло уже два года. Если в скором времени не вернем, будет плохо. Нам с братом не до усталости – лишь бы расплатиться с долгами.

Услышав это, Цай Сюэ не осмелился настаивать и, понурив голову, отправился домой.

Когда братья вышли за деревню и ступили на большую дорогу, Сюн Те наконец заговорил:

— О чем только думал Цай Сюэ? Как он мог такое предложить? Это же все равно что просить у нас деньги в долг без возврата!

Сюн Чжу ответил:

— Старший брат, впредь будем обходить его стороной. Как бы там ни было, это вопрос пропитания всей нашей семьи. Ни в коем случае нельзя из-за ложной вежливости позволять ему наживаться за наш счет.

Сюн Те кивнул:

— Я понимаю. Взять хотя бы семью Ло – у них дела идут хорошо только потому, что они держат рецепт тофу в секрете. Они единственные в деревне, кто его продает, вот люди и покупают.

— Именно так.

Братья Сюн, снова повеселев, отправились в город продавать пирожные. Благодаря заработанной репутации дела шли отлично, и еще до заката они вернулись с пустыми корзинами.

После первого раза братья больше не оставались ужинать в доме Сюн Чжуаншаня. Тан Шоу знал, что между братьями есть недопонимание, и не настаивал.

Когда Сюн Чжу собрал медяки и уже собирался уходить, Сюн Те, немного помедлив, все же рассказал о случае с Цай Сюэ.

— Невестка, раз у Цай Сюэ такие мысли, впредь обходи его стороной. Хотя с нашим вторым братом под боком он вряд ли осмелится подойти к тебе напрямую – максимум будет приставать ко мне и третьему брату, – но осторожность никогда не помешает.

К удивлению, Тан Шоу не рассердился, а даже рассмеялся:

— Это же прекрасно! Не нужно отказывать. Пусть не только он, да хоть вся деревня Синхуа продает наши товары – тем лучше!

— А? — Сюн Те остолбенел. — Как это может быть хорошо? Семья Ло только потому и продает свой тофу, что они единственные. Если появится еще один продавец, прибыль сразу упадет.

— Старший брат, ты мыслишь слишком узко. Наш бизнес совсем другой. В городке Юйлинь есть свои мастерские по производству тофу, и их продукция ничуть не хуже, а то и лучше, чем у семьи Ло. Они могут продавать тофу только соседям – если появится конкурент, это ударит по их доходам. А наша выпечка рассчитана не на деревенских жителей – большинство из них все равно не могут себе ее позволить. Наша основная клиентура – горожане. Юйлинь такой большой, что вы с братом физически не сможете охватить весь рынок. Если другие тоже начнут закупать у нас товары и продавать в разных местах – не только в Юйлине, но и в соседних городках и деревнях – это только расширит наш бизнес.

Сюн Те все еще не до конца понимал и, не разбираясь в рыночных законах, упорно придерживался традиционных взглядов: любое мастерство нужно держать в строжайшем секрете и продавать товары самостоятельно, чтобы получать прибыль. Сюн Чжу же, казалось, смутно улавливал суть, хотя пока не мог четко сформулировать свои мысли.

— Посмотрите, сейчас вы с братом продаете пять цзиней пирожных. Если Цай Сюэ присоединится и продаст хотя бы один дополнительный цзинь – разве это не дополнительная прибыль?

Сюн Те тут же возразил:

— Завтра мы с младшим братом возьмем больше и сами продадим шесть или семь цзиней!

— Тогда с его помощью можно будет продать восемь или девять, — Тан Шоу, видя, что объяснения не помогают, лишь горько усмехнулся. — Ладно. Передайте Цай Сюэ, что он может в любое время закупать у нас пирожные для перепродажи. Но только за наличные: 25 монет за 30 штук – фиксированная цена для всех. Если нет денег, можно расплатиться рисовой мукой, сахаром или медом.

Сюн Те все еще сомневался и вопросительно посмотрел на Сюн Чжуаншаня.

— Это идея моего сяо фулана, и только он решает, как поступать. Делайте, как он сказал. Завтра пусть Цай Сюэ принесет деньги или товары для обмена – в долг не даем.

Раз Сюн Чжуаншань высказался, братья не могли больше спорить. По пути они зашли к Цай Сюэ и сообщили, что фулан согласен продавать ему пирожные, но только за наличные – наемным работником он не станет. Хотя это отличалось от его ожиданий, Цай Сюэ обрадовался так, словно братья Сюн стали его благодетелями, и осыпал их благодарностями.

Вернувшись домой, Сюн Те не удержался и рассказал матери. Та так разозлилась, что не спала всю ночь, твердя, что Тан Шоу все испортит. Но вмешиваться в дела второго сына она не смела, и на этом инцидент был исчерпан.

Денег у семьи Цай Сюэ, конечно, не было, поэтому он принес три шэна рисовой муки в обмен на один цзинь пирожных. Это было немало: хотя из одного шэна муки получалось более трех цзинь выпечки, но ведь требовались еще сахар, мед и молоко – а они-то и были самыми дорогими ингредиентами. Эти три шэна муки Цай Сюэ смог выторговать у семьи лишь после долгих уговоров.

Сюн Чжуаншаня Цай Сюэ явно побаивался – его взгляд беспокойно бегал, словно он совершил неблаговидный поступок. В какой-то мере так оно и было: он чувствовал, что воспользовался добротой семьи Сюн. Маркетинговую логику Тан Шоу они пока не понимали – в их представлении, любое ценное мастерство нужно хранить в тайне всю жизнь, не позволяя другим его перенять, и только тогда можно разбогатеть. Сельские жители хорошо разбирались в земледелии, но тонкости ведения бизнеса были для них темным лесом.

Держа в руках коробку с пирожными, которые Тан Шоу аккуратно уложил красивой горкой, Цай Сюэ ощутил небывалый прилив сил и энтузиазма.

Хотя братья Сюн и не были рады его участию, они честно поделились опытом: как зазывать покупателей, кто действительно купит, а кто просто хочет поживиться за чужой счет.

Разделившись в Юйлине, Цай Сюэ распродал весь свой товар еще до полудня. Вернувшись домой и высыпав на стол тридцать медяков, он увидел, как у всей семьи загорелись глаза.

— Столько денег за один день! Муженек, ущипни меня – неужто это не сон?

— Не сон, матушка, это правда! — радостно воскликнул Цай Сюэ.

Не говоря ни слова, старая госпожа Цай тут же отправилась на кухню и принесла шесть шэнов рисовой муки.

— Быстрее, неси это фулану мясника Сюна и закажи пирожные на завтра! Смотри, веди себя прилично, предлагай помощь по хозяйству – ни в коем случае не зли его и Сюн Чжуаншаня! Теперь они наши благодетели – от них зависит, переживем ли мы эту зиму!

Когда Цай Сюэ принес муку, братья Сюн тоже вернулись, распродав весь товар.

— Господин Тан, можно мне завтра шестьдесят пирожных? — робко спросил Цай Сюэ, боясь показаться жадным.

— Конечно, — улыбнулся Тан Шоу. — Если хочешь, можешь взять и больше. И если у тебя есть родственники, желающие заняться этим делом – пусть приходят. Можно расплачиваться товарами или деньгами.

Глаза Цай Сюэ загорелись. Если он приведет родню в такой прибыльный бизнес, они наконец перестанут смотреть на его семью свысока!

Но... разве это не значит просто раздавать деньги? Он никак не мог понять логику Тан Шоу – если продавать все самостоятельно по одной монете за штуку, прибыль была бы куда больше. Продавая оптом, они теряли часть дохода – зачем делиться своими деньгами с другими?

Многие крестьяне, никогда не занимавшиеся торговлей, не сразу понимали эту схему. Тан Шоу и не собирался вдаваться в подробные объяснения – главное, чтобы обе стороны оставались в выигрыше.

Цай Сюэ боялся недовольства Сюн Чжуаншаня – тот славился своей проницательностью, и те, кто пытался его обмануть, быстро об этом жалели.

Однако, несмотря на свой обычно грозный вид, Сюн Чжуаншань заявил:

— Пирожные делает мой сяо фулан, и только он решает, как вести дела. Раз он разрешил, можешь смело звать своих – я не возражаю.

— Спасибо, второй Сюн! — глаза Цай Сюэ засверкали. — Я сейчас же сообщу семье! — Он уже бросился к двери, но тут же вспомнил и обернулся: — И вам спасибо, господин Тан!

Тан Шоу покачал головой, развлеченный его поведением.

— Сколько на завтра берете, братья?

— Семь шэнов, — ответил Сюн Чжу. — И побольше османтусовых пирожных – они очень хорошо расходятся.

— Хорошо.

— Старший братец, а если к нам присоединится много людей – это точно не повредит бизнесу?

— Нет, только поможет. Смотри: Цай Сюэ уже с нами, продажи выросли, а вы с братом не стали продавать меньше.

— Это верно, — кивнули братья. — Тогда я поговорю с четвертой сестрой. Из-за нашей бедности ей несладко живется в семье мужа. Если она займется этим делом, сможет хоть немного поправить свое положение.

— Конечно, пусть приходит.

Грецкие печенья

Четвертая дочь семьи Сюн и ее муж выглядели скромными и забитыми. Особенно четвертая Сюн – хоть ей было всего двадцать четыре, она выглядела на все тридцать четыре. Оба они до дрожи боялись Сюн Чжуаншаня, а с Тан Шоу разговаривали робко, едва слышно.

— Сколько пирожных вы хотите обменять? — Тан Шоу намеренно говорил как можно мягче, но четвертая Сюн все равно вздрогнула, а затем, словно опомнившись, украдкой взглянула на Сюн Чжуаншаня. Однако, встретившись с его свирепым взглядом, она тут же покраснела, и глаза ее наполнились слезами.

Сюн Чжу поспешно перехватил инициативу:

— Старший братец, они хотят три цзиня. Положите им три цзиня в коробку.

Тан Шоу кивнул:

— Хорошо. Только будьте осторожны – пирожные хрупкие. Если раскрошатся, продать их не удастся.

Муж четвертой Сюн, Сунь Хуайцай, хоть и боялся Сюн Чжуаншаня, все же набрался смелости и успокаивающе потрогал жену за руку, прежде чем взять коробку:

— Спасибо, фулан.

— Пустяки, мы же семья. По дороге старший и третий брат расскажут вам, как вести дела. Не бойтесь – наши пирожные сделаны из лучших ингредиентов, так что убытков не будет.

Цай Сюэ, стоявший рядом, поспешил добавить:

— Господин Тан, не беспокойтесь, я тоже помогу второму Сунь. Хоть мой опыт и меньше, чем у братьев Сюн, но я уже столкнулся с разными покупателями.

Сунь Хуайцай загорелся энтузиазмом. Он уже слышал от старшего и третьего братьев, что за две недели они заработали больше трехсот монет – раньше такое и представить было невозможно! Если и ему удастся столько заработать, теща перестанет попрекать жену, а та наконец избавится от унижений. От одной этой мысли в нем пробудилась невиданная сила.

С присоединением Сунь Хуайцая и родственников Цай Сюэ вся деревня Синхуа узнала, что купленный свирепым мясником Сюн Чжуаншанем фулан-шуанэр умеет делать дорогие пирожные. Говорили, что одно такое пирожное размером с детскую ладошку стоит целую монету, но горожане все равно скупают их.

Деревенские боялись подходить к дому Сюн Чжуаншаня, поэтому толпились у въезда в деревню, расспрашивая тех, кто брал у него товар:

— Ну что, продал сегодня все? Сколько заработал?

— До последней крошки! Тридцать монет чистой прибыли! — с гордостью отвечали те.

— Ничего себе! — восхищались слушатели.

Все больше людей осмеливались идти к мяснику Сюну, рискуя нарваться на его гнев. К счастью, последние дни он из-за травмы ноги сидел дома, и Тан Шоу запрещал ему лишний раз двигаться. Поэтому Сюн Чжуаньшань лишь сидел в кресле, сверля каждого посетителя взглядом, полным ярости. Те выходили из дома в холодном поту, но желающих становилось только больше. Похоже, по сравнению с угрозами мясника Сюна, давление нищеты пугало куда сильнее.

— Как вкусно пахнет! Что ты готовишь, муж? — Сюн Чжуаншань вошел в дом. Его нога уже зажила, но он избегал тяжелой работы, чтобы швы не разошлись.

Как раз в этот момент Тан Шоу достал из печи новую партию сладостей. На этот раз он приготовил два вида – вернее, один, но по разным рецептам: крупные датаосу [прим. ред.: северные грецкие печенья] и мелкие хэтаосу [южный вариант]. Сверху оба вида были посыпаны черным кунжутом.

— Попробуй, это новые печенья с грецким орехом. Как тебе?

— Все, что делает мой сяо фулан, безупречно, — ответил Сюн Чжуаншань, уже отправляя в рот кусочек.

Эти пирожные разительно отличались от предыдущих: хрустящая корочка с приятным звуком ломалась под зубами, а легкий ореховый аромат не перебивал сладость.

Сюн Чжуаншань умял семь штук подряд, прежде чем остановиться – все-таки это был товар на продажу.

— Фулан, ты использовал те грецкие орехи, что братья купили на днях?

— Да! Ну как?

— Потрясающе! Никогда не пробовал ничего подобного. Ореховый привкус едва уловим, зато сладость и аромат – выше всяких похвал!

Тан Шоу самодовольно прищурился:

— В чем-чем, а в кулинарии мне нет равных. Даже дворцовые повара вряд ли смогут повторить!

Он тоже откусил кусочек – хруст был идеальным. Но вдруг перед ним выросла тень:

— Женушка, мне мало… — прохрипел Сюн Чжуаншань, прижимая Тан Шоу к себе.

Тот отчаянно колотил его по спине, но верзила даже не обратил внимания. Он лишь глубже целовал Тан Шоу, меняя угол наклона, словно хотел проникнуть в самую душу.

Только когда Сюн Чжуаньшань переключился на шею, Тан Шоу смог вырваться и отдышаться:

— Сюн Чжуаншань, отпусти! Вчера было, и сегодня опять?! Моя поясница уже отваливается!

С неохотой Сюн Чжуаншань ослабил хватку, но по его покрасневшим глазам было видно, как тяжело ему сдерживаться. Тан Шоу с ужасом подумал: «Неужели у него… зависимость? Каждый день, без продыху!»

Но им пришлось прерваться из-за стука в дверь – пришел покупатель:

— Господин Тан, мне пять цзиней пирожных! — Посетитель, уже привыкший к визитам, не так боялся Сюн Чжуаншаня, хотя тот по-прежнему выглядел устрашающе.

Но сегодня что-то было не так: Тан Шоу стоял весь красный, а взгляд Сюн Чжуаншаня был настолько кровожадным, что казалось, он вот-вот набросится.

— Вот ваши пять цзиней.

— А… хорошо… — Покупатель схватил коробку и бросился прочь, будто за ним гналась бешеная собака.

— Эй, завтра мы не принимаем рисовую муку! Только мед, сахар или монеты! — крикнул ему вдогонку Тан Шоу, но тот уже исчез. Обернувшись к мужу, Тан Шоу сердито упрекнул: — Мы же бизнес ведем! Зачем так пугать людей? Бедняга убежал, как от бешеной пса!

— Бешеного… пса? — Сюн Чжуаншань медленно перевел взгляд на Тан Шоу, и в его глазах застыла опасная смесь неудовлетворенного желания и угрозы.

Тан Шоу сразу понял, что этот разговор может закончиться для него «наказанием», и поспешно поправился:

— Ошибся! Не от пса... а от медведя!

[прим. ред.: В китайской культуре сравнение с собакой часто носит уничижительный оттенок, а фамилия мясника досл. «медведь». Шань решил, что «пес»– камень в его огород, и он недостаточно хорош, в т.ч. в том самом. Шоу же с полным пониманием своего прокола начинает ему льстить]

Не дав Сюн Чжуаншаню возможности «возразить», он тут же переключился на новых покупателей, которые уже толпились у дверей.

Один из них, заметив новый продукт, спросил:

— Господин Тан, что это за новинка? Как называется и сколько стоит?

— Крупные называются датаосу, а мелкие – хэтаосу. Большие – по две монеты за штуку, маленькие – три монеты за две. Если брать оптом: 25 монет за 15 больших или 40 монет за 30 маленьких.

— Так дорого?!

— Да, но это новинка. В Юйлине уже много продавцов старых видов, люди подустали от них. А свежий товар, хоть и дороже, всегда привлекает любопытных.

Покупатель задумался. Цена действительно кусалась, и он не был уверен в спросе. В итоге решил взять всего один цзинь на пробу.

— А если обменять на рисовую муку?

— Нет, только на яйца, сахар, мед или грецкие орехи. Или за монеты.

— Почему?! — кроме рисовой муки, у крестьян редко что-то было из перечисленного. Все это стоило денег.

— У нас уже полон дом рисовой муки, больше не нужно, — улыбнулся Тан Шоу. — Вы-то все уже заработали кучу монет, да и мне, ремесленнику, тоже хочется немного прибыли.

Покупатель смущенно замолчал и в итоге так и не решился. Но нашлись и смельчаки, которые взяли по два-три цзиня на пробу. Когда пришли братья Сюн, осталось всего по три цзиня каждого вида, и они невольно загрустили – выходило, что родной брат не считал их близкими, раз не оставил им товара заранее. Да и из-за наплыва продавцов их собственные доходы упали: если раньше они продавали по десять цзиней в день, то теперь едва набирали шесть-семь.

Однако братья промолчали. Они знали, что у Сюн Чжуаншаня остались обиды на семью, и ждать от него братской теплоты было наивно.

— Старший братец, дай нам новых пирожных, попробуем продать, — сказал Сюн Чжу, сохраняя спокойствие.

Но Тан Шоу ответил неожиданно:

— Старший брат, третий брат, мы с Сюн Чжуаншанем тут посоветовались и решили научить вас делать прежние четыре вида пирожных. А сами займемся только грецкими.

Братья остолбенели и замахали руками:

— Нет-нет, невестка, так нельзя! Это же ваш семейный бизнес! Мы и так зарабатываем по несколько десятков монет в день – раньше о таком и мечтать не смели!

— Не переживайте. Если я предлагаю, значит, у меня уже есть план.

Но братья наотрез отказывались. Сюн Чжу в отчаянии посмотрел на Сюн Чжуаншаня:

— Второй брат, уговори невестку! Мы не можем так поступать!

— Хватит болтать, — рявкнул Сюн Чжуаншань, в котором нерастраченная страсть превратилась в раздражение. — Делайте, как сказал фулан, или больше не приходите!

Перед грозным братом Сюн Те и Сюн Чжу сразу сникли.

Вернувшись домой, они рассказали матери. Та обрадовалась, но и забеспокоилась, а вскоре и вовсе расплакалась:

— А-Шань все же помнит свою мать... Отдал такой прибыльный бизнес семье... Значит, в душе он все еще с нами.

Отец добавил:

— И его фулан – хороший человек. Если бы он был против, А-Шань не стал бы заставлять. Так что хватит уже к нему придираться.

Мать покраснела, вспомнив, как злилась из-за трат Тан Шоу на сахар и мед.

Обычно выпечкой занимались женщины и шуаньэры, поэтому в дом мясника Сюна пришли невестки и младшая сестра. Братья же продолжали торговать в городе, планируя, что вскоре, когда домашние обучатся, они самостоятельно смогут зарабатывать еще больше.

Но теория оказалась проще практики. У каждой выходил свой вариант, и даже с подсказками Тан Шоу первые партии проваливались. Испорченное решено было съесть самим.

Мать Сюн все больше нервничала, чувствуя, что транжирит ресурсы сына. Чем сильнее она переживала, тем хуже получалось. После нескольких неудач Тан Шоу велел ей просто наблюдать.

Старшая невестка, видя, как семья теряет шанс на прибыль, решила действовать:

— Фулан, я уже разобралась. Пусть завтра попробую я. Матушка слишком переживает, а так мы только теряем деньги.

Тан Шоу согласился. В конце концов, невестка тоже была частью семьи, а мать Сюн явно не справлялась.

— Хорошо, завтра твоя очередь.

Волчья безрукавка

На следующий день, когда семья матери Сюн прибыла, Тан Шоу уже успел приготовить грецкие печенья.

Мать Сюн и младшая сестра Сюн ничего не сказали, а вот старшая невестка затаила в душе недовольство. Ей казалось, что Тан Шоу их остерегается – иначе почему каждый раз, когда они приходят, печенья уже готовы, а сам процесс приготовления им никогда не показывают?

Но сейчас им еще предстояло освоить рецепты четырех новых сладостей, поэтому старшая невестка не осмелилась лишний раз раскрывать рот.

Тан Шоу терпеливо объяснил все четверым, затем указал на старшую невестку и сказал:

— Матушка, сегодня пусть старшая невестка попробует. Вчера она со мной говорила и считает, что справится. Дадим ей шанс.

В глазах матери Сюн мелькнула грусть.

— Ладно, пусть попробует, — уныло ответила она.

Мать Сюн все еще переживала за продукты – сколько раз она их уже испортила! Чем больше ошибок она допускала, тем сильнее росло напряжение, и теперь при одной мысли о приготовлении сладостей у нее дрожали руки.

Старшая невестка была мастером на все руки: ловкая, организованная, она почти не нуждалась в подсказках Тан Шоу. Когда первая партия сладостей была готова, все их попробовали. Вкус, конечно, не дотягивал до уровня Тан Шоу, но уже был отдаленно похож.

Тан Шоу одобрительно кивнул:

— Старшая невестка, если потренируешься еще, вкус будет неотличим.

— Правда? — Ее глаза загорелись от возбуждения.

Это мастерство, освоив которое, она сможет зарабатывать всю жизнь, а потом передать своей невестке – точно так же, как ткацкое мастерство их семьи Чжао передавалось из поколения в поколение.

— Правда, — улыбнулся Тан Шоу.

Как раз в этот момент в комнату вошел Сюн Чжуаншань. Тан Шоу протянул ему кусочек османтусового пирога. Сюн Чжуаншань засунул его в рот, прожевал пару раз и слегка приподнял бровь:

— Это не ты готовил?

— Нет, старшая невестка. Ее первая попытка. Ну как, вкусно?

Сюн Чжуаншань, не церемонясь, ответил с каменным лицом:

— Так себе. До твоего уровня далеко. — С этими словами он развернулся и гордо удалился, даже не взглянув второй раз на обычно любимые сладости.

Будь на месте Тан Шоу кто-то другой, он бы, наверное, окаменел от неловкости. Но Тан Шоу был не таким. Будучи прямым как меч мужчиной, он, не обращая внимания на атмосферу, холодную как лед, согласно кивнул:

— Да, до моего уровня далеко. Нужно больше практиковаться.

Старшая невестка почувствовала себя так, будто ее бросили в метель: «…»

Тан Шоу не собирался кормить всю большую семью Сюнов – это же сколько продуктов уйдет! И так за эти дни на испорченные ингредиенты для сладостей потрачено немало.

Сюны приходили учиться только по утрам, готовили одну партию и уходили. Остальное время Тан Шоу наслаждался домашним уютом, готовя еду. Они с Сюн Чжуаншанем предпочитали проводить время вдвоем.

Сюн Чжуаншань, почуяв аппетитный аромат, спросил:

— Что ты приготовил на обед?

— Жареные свиные ломтики в соусе, харбинская кисло-сладкая свинина в хрустящей корочке, «львиные головы» и еще баранину. [прим. ред.: 锅包肉 [го бао жоу] – создано в 1907 году для российских дипломатов в Харбине; 狮子头 [ши цзы тоу] – крупные фрикадельки из рубленой свинины]

Первые три блюда Сюн Чжуаншань никогда не пробовал и ему было интересно, а вот баранину он часто готовил сам и не придал ей значения. Однако, когда Тан Шоу подал ее на стол, он остолбенел: это была баранина, но... сухая?

На самом деле, Тан Шоу пытался приготовить баранину с тмином, но тмина здесь не было, поэтому он заранее замариновал мясо в имбирном соке, чтобы убрать запах, а вместо перца чили использовал перец и плоды ксантоксилума [прим. ред.: сычуаньский перец]. Вкус получился ничуть не хуже.

Сюн Чжуаншань первым попробовал и воскликнул:

— Фулан, в этой баранине совсем нет запаха!

Тан Шоу тоже сел за стол.

— Конечно, у меня есть свой секрет приготовления баранины.

— Даже придворные повара не сравнятся с твоим мастерством, — искренне похвалил Сюн Чжуаншань.

Тан Шоу расплылся в довольной улыбке, временно забыв, сколько еды поглощает его ненасытный муж. Четыре блюда и целый горшок риса – все было съедено. В основном, конечно, Сюн Чжуаншанем: он даже соус из тарелок выскреб в рис, оставив посуду чистой, будто ее только что помыли.

После еды Сюн Чжуаншань сам помыл посуду и подмел пол. Закончив, он с гордостью принес в комнату готовую овечью подстилку.

— Фулан, постели это на кровать. Шерсть я обработал, она чистая, можно спать прямо на ней. Теплая и мягкая.

Тан Шоу взял подстилку, не в силах описать, что творилось у него в душе. В носу защекотало, руки и ноги были ледяными, но на сердце стало тепло. Всего лишь из-за его небрежно оброненной фразы Сюн Чжуаншань рисковал жизнью, охотясь на диких овец.

— Давай скорее попробуем!

Тан Шоу бережно расстелил подстилку на кровати. На самом деле, один слой шерсти не мог быть таким уж мягким, но для него это было приятнее десяти войлочных одеял.

— Очень мягко, и шерсть такая теплая...

Сюн Чжуаншань радовался, как ребенок:

— Теперь ты можешь сидеть на ней дома, будет тепло. А я еще достану волчью безрукавку – ты в последние дни так мерзнешь в комнате, каждый раз, когда уходят покупатели, у тебя ледяные ноги.

Сюн Чжуаншань знал, что у Тан Шоу холодные ноги, потому что каждый раз согревал их своими руками или животом.

Волчью безрукавку Сюн Чжуаншань берег и надевал только в самые холодные дни, боясь испачкать или повредить. Но для Тан Шоу он без сожалений отдал ее, чтобы тот носил и дома, и на улице, готовя сладости.

Тан Шоу, считая себя прямым мужчиной, не мог ответить на такие искренние чувства, но поклялся себе поднять благосостояние семьи Сюн Чжуаншаня. Когда он уйдет, даже несметные богатства не помогут найти столь заботливого фулана или жену.

Покупатели, приходившие в дом мясника Сюна, завидовали, увидев на Тан Шоу волчью безрукавку. Но в присутствии Сюн Чжуаншаня никто не смел проронить ни слова или показать свою зависть.

Зато на улице все высказались:

— Кто бы мог подумать, что этот грозный Сюн Чжуаншань так любит своего фулана – даже волчью безрукавку ему отдал, чтобы тот в ней работал, не боясь испортить!

— Вот именно! Я-то думал, с его свирепым нравом, он будет бить свою жену, а оказалось, так заботится о фулане. Если бы я знал раньше... — Тут говорящий спохватился и замолчал, но остальные уже поняли намек и рассмеялись.

— Ладно тебе, Ван Лаоу! Ты же и раньше об этом думал. Помнишь, когда Сюн Чжуаншань только вернулся, купил дом и землю, завел свиней и овец – ты же тогда уже хотел сосватать ему свою дочь, даже сваху к нему отправлял. Но он отказался, вот ты и успокоился.

Лицо Ван Лаоу побагровело от злости.

— Чепуху городите! Не то чтобы он мою дочь невзлюбил – просто ему только шуанэры по нраву! Да и не я один такой был – сколько народу тогда, позарившись на его богатство, свататься к нему лезли? Всех, кто имел хоть какие-то связи с семьей Сюн, тут же обрывали. Если бы Сюн Чжуаншань тогда не вышел из себя и не вышвырнул свах за порог, думаю, порог его дома уже стерли бы в щепки!

Толпа затихла. Когда Сюн Чжуаншань только вернулся со службы, деревенские, видя его достаток и холодные отношения с семьей (он словно порвал с ними все связи и не помогал материально), сразу смекнули: если их дочь выйдет за него, ей не придется терпеть свекровь или прислуживать всей родне. Молодые будут жить отдельно, сами себе хозяева, да еще и в достатке. В одночасье Сюн Чжуаншань стал завидным женихом в деревне Синхуа.

Тогда сельчане еще не знали его нрава – ведь когда он уходил, ему было всего четырнадцать, обычный деревенский паренек. Все думали, что он лишь выглядит грозным, а в душе добряк. Пока он, доведенный до бешенства назойливыми свахами, не схватил одну за шиворот и не выбросил за дверь.

Позже какой-то безумец попытался задирать Сюн Чжуаншана, но тот чуть не забил его до смерти. Когда вся семья задиры кинулась на помощь, Сюн Чжуаншань уложил всех. Женщины семьи, рассчитывая на свою неприкосновенность, думали, что он не посмеет поднять на них руку – но ему было плевать, мужчина перед ним или женщина: полез – получи.

Дело дошло до старосты. Тот, видя, как сильно избили семью, велел Сюн Чжуаншаню заплатить штраф. Это окончательно взбесило Сюна. Он впал в ярость, чуть не разнес дома обидчиков и старосты, дико орал, что прикончит их всех – и по виду было ясно, что это не пустые угрозы. В итоге семья, дрожа от страха, отказалась от компенсации и стала обходить Сюн Чжуаншаня десятой дорогой. Даже староста перестал соваться в его дела, боясь гнева. А когда Сюн начал приносить в деревню добычу – тигров да волков – страх перед ним только усилился. Мысль выдать за него дочь теперь никому не приходила в голову – все боялись, что он запросто может забить жену насмерть в приступе ярости.

Ван Лаоу горько сожалел:

— Если бы я знал, что Сюн Чжуаншаню нравятся шуанэры, сосватал бы ему нашего парня! — Шуанэр их семьи был красив, нежен, тих и скромен, словно девушка. Лучше бы ему достаться Сюну, чем попасть в семью Ло!

Семья Ло, владеющая бизнесом по производству тофу, мнила себя деревенской элитой и свысока смотрел на остальных, считая всех бедняками, недостойными их уровня. Шуанэр Ван Лаоу немало натерпелся в их доме.

Раньше Ван Лаоу тоже так думал – что его шуанэр «залез» на семью Ло, и что это большая удача. Но теперь, видя, как Сюн Чжуаншань заботится о Тан Шоу, а их бизнес (заставляющий всю деревню закупать товары для перепродажи в городе) стремительно богатеет, он понял: скоро семья Сюн затмит Ло, став самой зажиточной в окру́ге. От этой мысли Ван Лаоу готов был рвать на себе волосы от досады.

Он напрочь забыл, что этот бизнес создал Тан Шоу, что рецепты – его, и что без него ничего бы не было. Забыл он и том, понравился бы их шуанэр Сюн Чжуаншаню – просто слепо жалел, что не отдал его Сюну. Смешно, да и только.

Деревенские завидовали волчьей безрукавке Тан Шоу, да и мать Сюн не осталась равнодушной. В любой другой семье лучшие вещи сначала доставались бы старшим, а младшим – только остатки. А тут она, мать, даже шерстинки не получила, зато невестка-шуанэр щеголяет в волчьей безрукавке! Теперь вся деревня будет тыкать в нее пальцем. «Все потому, что второй не считает меня родной матерью», — подумала она, и глаза ее наполнились слезами.

Тан Шоу заметил ее расстроенный вид и догадался, что дело в безрукавке. Ведь на матери Сюн была лишь ветхая стеганая куртка, не идущая ни в какое сравнение с его теплой волчьей шкурой.

Но он и не думал великодушно отдавать ей безрукавку. За время, проведенное вместе, он понял: между Сюн Чжуаншанем и его семьей произошло что-то серьезное, что ранило его так глубоко, что хоть он и не порвал с ними окончательно, сердце его остыло. Не женись он на Тан Шоу, они, возможно, вообще перестали бы общаться.

Тан Шоу сделал вид, что ничего не замечает, и продолжал учить их готовить сладости. Но Сюн Чжуаншань терпеть не стал. Войдя в комнату и увидев эту сцену, он криво усмехнулся:

— Вы уже две недели тут учитесь, — без церемоний заявил он. — С завтрашнего дня готовьте и продавайте у себя дома. Сюда больше не приходите.

— Х-хорошо, — пробормотала старшая невестка, больше обрадованная, чем напуганная. Она понимала, что капризы свекрови разозлили Сюн Чжуаншаня, и если они не уйдут, его ярости не будет предела.

Трое покинули дом мясника Сюна, а Тан Шоу даже не попытался их удержать. Вещи, которые Сюн Чжуаншань добывал, рискуя жизнью, стали его безрукавкой – а значит, теперь это его собственность. Он не обязан отдавать ее матери Сюн только потому, что она носит звание «матери», невзирая на то, какой ценой досталась эта шкура.

Вернувшись домой, мать Сюн разрыдалась. Но что с того? Она по-прежнему боялась напрямую противостоять сыну.

— Успокойся, — уговаривал ее отец Сюн. — Если бы не А-Шань, где бы мы раздобыли рецепты этих сладостей? Это же не сиюминутный заработок – со временем мастерство растет, репутация крепнет, и бизнес может кормить несколько поколений!

— Я знаю, — всхлипывала она, — но мне так больно! Все думаю: если бы не тот случай, может, А-Шань не отдалился бы от нас так сильно…

Глава 11. Утечка

С тех пор как кондитерский бизнес разделили, Тан Шоу стал не так занят. У него остались только ореховые печенья, которые из-за высокой цены не пользовались таким ажиотажем, как продукция у матери Сюн. Тем не менее, спрос был стабильный – многие зажиточные семьи из городка Юйлинь, распробовав вкус печенья, закупали их десятками, словно несколько сотен медных для них не составляли никакой проблемы. Деревенские смотрели на это с изумлением, а некоторые, почуяв выгоду, начали заказывать все больше печенья для перепродажи в городе.

Слава о кондитерских изделиях семьи Сюн распространилась по окрестным деревням, особенно в богатой деревне Сяонань.

Родня старшей невестки Сюн как раз была из Сяонаня и носила фамилию Чжао. Семья Чжао входила в число самых зажиточных в деревне. Теперь они все сидели за столом, разглядывая десяток печений на тарелке. Каждое – размером с детскую ладошку, исчезало за один укус, а стоило целую монету! Да это же грабеж!

— Матушка, говорят, это семья Сюн делает? — спросил старший сын Чжао.

— Это рук дело того шуанэра, которого купил Сюн Чжуаншань, — пояснил второй сын. — Сейчас половина деревни Синхуа закупает у них товар и развозит на продажу не только в Юйлинь, но и в соседние городки. Отзывы отличные. В Синхуа теперь говорят, что Сюн Чжуаншань привез домой «фулана-денежный магнит», который и сидя на месте приносит доход.

Взгляд старшей невестки Чжао хитро сверкнул:

— Матушка, я слышала от торговца из Синхуа, что рецепты сладостей фулан уже передал старшей сестре. Теперь все производство у нее в руках.

— Ну, старшая дочь уже жена старшего Сюна, — замялась мать Чжао. — Логично, что рецепты передали ей. Вот и наше ткацкое мастерство мы передаем только невесткам, а не дочерям – чтобы не утекло в чужие руки.

— Да разве можно сравнивать! — воскликнул старший сын. — Наша семья выдала дочь замуж за бедняков! Сколько лет сестра терпела лишения – даже мяса поесть могла, только прибегая к нам. А разве мы с братом или наши жены хоть раз встретили ее неласково? В нашей деревне ни одна замужняя женщина не позволяет себе так вольничать с родней! Все потому, что мы ее жалеем. А теперь и ей пора подумать о нас.

Мать Чжао все еще колебалась, но второй сын добавил:

— Матушка, представьте: у нас уже есть ткацкое дело, а с кондитерским мы вообще будем купаться в деньгах! Если семья станет еще богаче, это пойдет на пользу и сестре. Все эти годы только наше благосостояние защищало ее в семье Сюн. Пока мы сильнее их – у нее есть тыл.

Слова сына убедили мать Чжао. Действительно, пока их семья богаче, Сюны не посмеют плохо обращаться со старшей дочерью. Разве не так было все эти годы? Не будь они беднее, разве позволили бы невестке подолгу гостить у родни да еще и работать на них? Наверняка бы уже выгнали!

— Ладно, — твердо сказала мать. — Завтра передадим старшей, чтобы приехала. Скажем, что я заболела – какие бы дела ни были у Сюнов, отпустят.

Услышав о тяжелой болезни матери невестки, свекровь не могла отказать. Но в душе ее грызло смутное подозрение: в прошлый визит она ничего не говорила о недомогании матери. Откуда вдруг такая напасть?

— Что с моей матушкой? — рыдала невестка, утирая слезы. — Почему так внезапно?

— Говорят, прихватило сильно, — ответил возница. — А она по тебе соскучилась – вот и позвала.

Старший Сюн хотел сесть в повозку с детьми, но возница остановил его:

— Эй, ты куда?

— Раз теща больна, как зять может не навестить ее?

— Не надо, — смутился возница. — Ты же знаешь, как она к тебе относится. Только нервы ей потреплешь. Да и повозка мне потом для других дел нужна – столько народа не повезешь.

Пришлось старшему Сюну слезть. Он смотрел, как повозка увозит жену, и сердце его сжимало дурное предчувствие.

Приехав и увидев мать здоровой, старшая растерялась. Мать Чжао сначала испытывала угрызения совести, но, вспомнив, что именно богатство семьи – залог счастья дочери, снова набралась решимости. Без лишних предисловий она потребовала у дочери рецепты сладостей.

— Матушка, но это же семейное мастерство Сюнов! — в ужасе воскликнула старшая. — Как я могу его разглашать?

Такая реакция обидела мать Чжао, и раскаяние тут же сменилось гневом:

— Вот уж правда, что «выданная дочь что пролитая вода»! Небось забыла, как мы с отцом и братья с женами к тебе относились? В какой еще семье позволили бы замужней женщине так вольготно жить – и мясо есть, и подолгу гостить? В другой тебя бы давно выгнали! А теперь братья просят всего лишь рецепт – не золото же! Да и какая конкуренция? Ты в Синхуа торгуешь, а мы – в Сяонане!

— Но… — невестка не хотела соглашаться. Ведь даже ткацкому мастерству ее научили только после замужества, а сестер – нет. Да и невесткам запрещали передавать его своим семьям.

— Выходит, мы зря тебя любили, зря защищали! — продолжала мать. — Хоть о себе подумай! Разве в других семьях невестки не терпят притеснений? А тебе все сходило с рук – только потому, что мы богаче! Если Сюны нас обгонят, кто тебя защитит? Вспомни, как живут другие замужние женщины в твоей деревне, и сравни со своей жизнью. Решай сама – не буду настаивать.

Старшая задумалась. Действительно, никто в деревне не жил так вольготно, как она – и все благодаря богатству ее семьи. А если все изменится… Нет, она не сможет терпеть унижения, как другие!

И так, старшая выдала семейные рецепты.

Из-за ее отъезда в семье Сюн не осталось никого, кто мог бы печь пирожные. Пришлось просить Тан Шоу временно помочь. Он почуял неладное, но тогда не придал этому значения.

Старшая невестка вернулась из семьи Чжао уже через три дня. Вернувшись, она выглядела вялой и виноватой, будто совершила что-то дурное. Когда ее спрашивали о здоровье матери, она вздрагивала, как испуганная птица, и несвязно бормотала, что все в порядке, мол, старые болячки. Семья Сюн, занятая делами, поначалу не придала этому значения.

— Фулан, дай мне сорок штук орехового печенья, — Цай Сюэ протянул медяки. Тан Шоу больше не принимал оплату рисовой или пшеничной мукой, а поскольку ни орехов, ни молока у него не было, сделки теперь велись только за монеты.

— Хорошо, вот сорок штук. — Тан Шоу уложил печенье в коробку, но Цай Сюэ замялся. — Что-то не так?

Тот украдкой взглянул на Сюн Чжуаншаня, не решаясь говорить. Тогда Тан Шоу сказал мужу:

— Чжуаншань, я забыл надеть волчью безрукавку. Принеси ее из дома.

Сюн Чжуаншань злобно буркнул Цай Сюэ:

— Ты что, пытаешься остаться наедине с моим фуланом? Мужчина на мужчину!

Цай Сюэ чуть не осел от страха на землю. Желая оправдаться, он выпалил все без утайки:

— В последнее время, продавая сладости в городе, я случайно встретил людей из деревни Сяонань. Они тоже торговали сладостями – точно таким же, как наше! Я рассмотрел и даже попробовал – вкус практически не отличить. На вопрос, откуда у них рецепт, они ответили, что из семьи Чжао в Сяонане.

— Чжао? — Сюн Чжуаншань холодно усмехнулся. — Жена Сюн Те – как раз старшая дочь семьи Чжао из Сяонаня.

Цай Сюэ, подхватив коробку, прижался к стене:

— Если больше ничего, я пойду.

— Подожди, брат Цай. — Тан Шоу положил в его коробку еще четыре печенья. — Спасибо, что предупредил нас. Пустячок, но в знак благодарности.

Цай Сюэ робко взглянул на Сюн Чжуаншаня и, увидев, что тот не возражает, обрадовался и поспешил уйти. Четыре печенья – это же целых восемь монет!

Когда Тан Шоу обернулся, чтобы поговорить с мужем, того уже не было. Вскоре Сюн Чжуаншань вышел из дома с волчьей безрукавкой.

— Холодно. Надень.

— Как будешь решать эту проблему? — спросил Тан Шоу, надевая безрукавку.

— Буду делать, что должно, — холодно ответил Сюн Чжуаншань. — Осмелились напасть на Сюн Чжуаншаня? Видно, шкура зачесалась – ну так я помогу ее почесать как следует. [прим. ред.: досл. «кожа стала тугой – устрою «массаж»: кит. сленг: просить порки/наказания + ирония]

Если весть дошла до Сюн Чжуаншаня, то и до его матери – тем более. Та тряслась от ярости и кричала:

— Предательница! Это же семейное ремесло Сюнов! Как ты посмела разгласить его? Видно, для тебя нет ни свекрови, ни мужа – вся наша семья для тебя пустое место!

Старшая невестка, уверенная в поддержке родни, не особенно испугалась. Она лишь горько плакала, не оправдываясь. В душе она думала: «Рецепт уже передан, что вы сможете сделать? Разве только ругаться».

Но свекровь не была дурочкой. Просто до сих пор ее сдерживали старые страхи. Их семья бедная, и устроить брак детям было крайне трудно. Третьему сыну уже двадцать четыре – в деревне он считался старым холостяком, и надежды на женитьбу почти не было. Младшую, пятую дочь, тоже никто не сватал: все знали об их положении и боялись, что она будет безудержно тянуть из мужа в родную семью. Хотя четвертая дочь и не помогала Сюнам, деревенские все равно не доверяли.

Старшего сына она смогла женить, и потому особенно боялась, что невестка вдруг сбежит – тогда и он останется холостяком. Потому свекровь терпела все.

Но сейчас ситуация иная. Рецепты сладостей, которым Тан Шоу научил их семью, в лучшие дни приносили двести с лишним монет прибыли – таких денег деревенские и во сне не видывали! А теперь старшая невестка осмелилась передать их семье Чжао, подрубив доходы Сюнов. Это же прямое неуважение! Видно, она забыла, чьей женой является!

Вспомнив о Тан Шоу и Сюн Чжуаншане, свекровь поняла, что тут нельзя быть мягкой. Раньше она уступала невестке из страха, что та сбежит, и старший сын останется один. Но если сохранить этот бизнес, меньше чем за год можно будет найти ему новую жену – и куда лучше!

Она решила использовать этот случай, чтобы проучить невестку. Если та одумается – семья сохранится. Но если продолжит работать на чужих – пусть идет к ним навсегда.

Остыв, мать Сюн холодно сказала:

— Невестка, раз натворила беды – будь готова отвечать. Рецепты тебе передал фулан, а ты их разгласила. Это касается не только нашей семьи, но и его. Теперь пойдем к ним с повинной!

Лицо старшей невестки побелело. Она умоляюще посмотрела на мужа, но на этот раз тот не встал на ее сторону:

— Жена, ты не права, — бледный, но твердо, сказал старший сын Сюн. — Пойдем извиняться. Если нужно будет – я понесу наказание за тебя.

Примечание автора:

В этой истории главное – не борьба с родней, а бизнес. Данный конфликт – единственный, после него сюжет двинется дальше. Не нравится – можете пропустить. Проявление старшей невестки неизбежно: в таких бедных местах доход в 200 монет в день не мог не вызвать зависти. Когда прежде презираемые бедняки внезапно богатеют, самые задетые – именно те родственники, что раньше ставили себя выше. Ее роль – предупредить других: Сюн Чжуаншань не просто так выглядит грозно.

Глава 12. Ревность

Старшая невестка Сюн осталась снаружи, а родители Сюн вошли в дом, чтобы обсудить ситуацию с Тан Шоу. Они хотели, чтобы Сюн Чжуаншань помог им восстановить справедливость, ведь если бы они пошли в деревню Сяонань в одиночку, без поддержки, то семья Чжао, за которой стояла вся деревня, легко бы их задавила.

Тан Шоу не стал сразу соглашаться, а посмотрел на реакцию Сюн Чжуаншаня. Он знал, что между ним и семьей были недопонимания, и потому все зависело от его решения.

— Я могу помочь, — холодно сказал Сюн Чжуаншань. — Раз Чжао осмелились украсть рецепты через свою отданную замуж дочь, значит, они готовы к последствиям. Но если я вмешаюсь, то не потерплю предательства за спиной.

— Мы полностью на твоей стороне, — заверил отец Сюн. — Решай, как действовать, мы не позволим им нас унижать. Что касается старшего сына… если он не может контролировать свою жену, то я, как отец, сделаю это за него. Если ее сердце действительно не с семьей Сюн, если она презирает нас и своего мужа, то мы не будем ее удерживать. Пусть ищет лучшую долю.

Услышав это, Сюн Чжуаншань понял, что делать. Он не стал звать деревенских на помощь, а просто повел всю семью Сюн прямиком в дом Чжао.

Его грозная репутация была заслуженной. Войдя во двор, он даже не стал разговаривать – одним ударом ноги опрокинул пароварку, и недошедшее тесто разлетелось по земле. Женщины, готовившие сладости, завизжали от ужаса.

Братья Чжао выбежали наружу и, увидев родителей Сюн, даже не попытались оправдаться, а сразу начали кричать:

— Что это за безобразие?!

Старшая невестка выскользнула из толпы Сюнов, бросилась к братьям и разрыдалась, будто с ней обошлись жестоко.

Родители Чжао, услышав шум, вышли и, увидев разруху, сначала струхнули, но затем привычное чувство превосходства над Сюнами взяло верх:

— Четвертый Сюн, жена четвертого Сюна! — рявкнул отец Чжао. — Чем провинилась наша дочь, что вы явились с расправой? Это дом Чжао, а не ваше поле для буйства!

— Мы буйствуем? — усмехнулась мать Сюн. — А вы сами-то знаете, что натворили? Ладно, раз не знаете, я вслух расскажу, чтобы вся деревня Сяонань поняла, кто вы такие!

Чжао дорожили репутацией. Хотя они и подговорили дочь увести рецепты у мужа, они рассчитывали, что Сюны, как обычно, проглотят обиду и не посмеют поднять шум.

— Не смей клеветать! — пригрозил отец Чжао. — Какие рецепты? Мы ничего не крали! — Затем добавил с намеком: — Подумайте о своем старшем сыне!

— Второй Чжао, тебе должно быть стыдно, — фыркнул отец Сюн. — Ты не подумал о своей дочери, а теперь еще и угрожаешь? Вот оно, ваше воспитание! Вы позволяете замужней женщине воровать у мужа, а когда ее семья приходит с вопросами – ведете себя, как будто так и до́лжно! С такой моралью и такой женой нам не по пути.

Жители Сяонаня уже слышали, что новый фулан Сюн Чжуаншаня из деревни Синхуа научил его семью делать дорогие сладости, которые хорошо продаются. Многие хотели тоже начать их перепродавать, но боялись, что жители Синхуа не позволят.

А потом старшая невестка Чжао вернулась на три дня – и вдруг ее семья тоже научилась печь такие же сладости. Жители Сяонаня пробовали продавать их и убедились, что спрос действительно высокий. Поэтому все делали вид, что не замечают подвоха.

Но теперь, когда Сюны пришли с разоблачением, многие лишь подумали: «Так и знал».

Лица семьи Чжао побагровели от стыда, но они даже не услышали слов отца Сюна. Лишь старшая невестка замерла в ужасе. «Неужели… они действительно выгонят меня?» — в панике думала она. — «Нет, не посмеют! Без меня старший Сюн никогда не найдет новую жену!»

— Сколько дней вы уже продаете? — спросила мать Сюн. — И как собираетесь возмещать нам убытки?

Отец Чжао начал нагло отператься:

— Какие у вас доказательства, что мы украли рецепты? Может, это наше семейное наследие, о котором мы раньше не вспоминали, а теперь… А-а-а!

Его слова оборвались, когда перед его лицом сверкнул огромный мясницкий нож. Лезвие длиной в чи и шириной в три пальца пролетело в миллиметре от его головы, срезав прядь волос.

Отец Чжао почувствовал, как по спине пробежал холодок, и увидел свои волосы на земле. Подняв глаза, он встретился со взглядом огромного мужчины, от которого веяло кровью и смертью. В его руке нож, готовый снова опуститься.

Старший сын Чжао заслонил отца и попытался напасть на Сюн Чжуаншаня:

— Ты смее…

Но Сюн Чжуаншань поднял его, как цыпленка, и начал крутить над головой. Второй сын Чжао бросился на помощь с палкой, но Сюн Чжуаншань пнул его ногой, а затем швырнул в него же первого брата. Тот согнулся от боли, едва не выкашляв легкие.

— Ломайте все! — приказал Сюн Чжуаншань.

Отец и третий сын Сюн принялись крушить мебель, а мать разбила все горшки и пароварки. Некоторые жители Сяонаня, надеявшиеся на прибыль от сладостей Чжао, попытались вмешаться, но старший Сюн встал у входа с ножом, словно один воин против целой армии:

— Сюн Чжуаншань здесь! Кто посмеет влезть?!

Услышав это имя, деревня моментально струсила. Все знали, что Сюн Чжуаншань, насмотревшись смертей на войне, теперь не может жить без крови – и если не убивает людей, то режет скот. Кто рискнет связываться? Толпа мгновенно разбежалась, даже зевак не осталось. Какое уж тут любопытство, когда на кону жизнь!

Да и вообще, Сюн Чжуаншань известен тем, что бьет и женщин. Женщины семьи Чжао даже не шелохнулись, а старшая невестка и вовсе окаменела от ужаса.

Когда разгром был завершен, отец Сюн наконец повернулся к Чжао:

— Платить будете или жизнями?

На этот раз никто не посмел считать его слова пустой угрозой.

— Деньгами! Деньгами! — завопили Чжао.

Отец Сюн, который раньше перед этой семьей только кланялся, теперь расправил плечи и важно спросил у сына:

— А-Шань, сколько с них брать?

— Три ляна серебра.

— Три ляна?! — отец Сюн даже глаза округлил, переспрашивая.

— Наша семья зарабатывала по двести с лишним монет в день, а Чжао продавали печенье уже больше десяти дней – значит, их доход минимум две тысячи монет. Остальная тысяча – компенсация за моральный ущерб! — пояснил Тан Шоу. — Из-за их «замечательной» невестки наша семья пережила огромный стресс. Разве можно оставлять это без возмещения?

«Моральный ущерб»? Да кто тут вообще пострадал морально – они или Чжао?!

Но спорить никто не посмел. Стиснув зубы, отец Чжао пробурчал:

— Заплатим.

Однако на этом дело не закончилось. Тан Шоу добавил:

— Рецепты печенья принадлежат семье Сюн. Если узнаем, что Чжао продолжают на них зарабатывать или передали кому-то еще – в следующий раз разговор будет куда менее приятным.

Если это «приятный» разговор, то каков тогда ужасный?! Чжао даже думать боялись, не то что нарушать запрет. «Курица не досталась, а рис пропал» — вот точное описание их ситуации.

Семья Сюн триумфально удалилась, а старшую невестку, казалось, просто забыли. Даже старший Сюн не посмотрел в ее сторону. После такого скандала ему было неловко что-либо просить за нее.

— Муж… — дрожащим голосом позвала она.

Сюн Те остановился и обернулся, но в его взгляде была только боль. Тут остальные Сюны будто вспомнили о ее существовании:

— Раз твои мысли только о родне – оставайся с ней, — холодно сказала мать Сюн. — Посмотрим, как долго твои родители и братья будут тебя баловать!

Не нужно было смотреть – она уже знала ответ. После сегодняшнего унижения Чжао выльют всю злобу на нее. Да, родители любили ее, пока она была не замужем, но теперь, когда у братьев появились жены, она стала чужой.

В этот момент до нее наконец дошло: родители никогда не ставили ее интересы выше сыновей. Они даже не подумали, что будет с ней, если воровство раскроется.

А если Сюны ее прогонят? Да, в Юйчао к разведенным женщинам относились терпимо, но не к тем, кто крадет семейные секреты!

Старшая невестка закрыла лицо руками и зарыдала. Но поздно.

Чжао и не думали ее утешать – они в панике осматривали разгромленный дом. Как жить теперь, в такой холод?

Вернувшись в деревню, мать Сюн хотела отдать деньги Сюн Чжуаншаню – ведь именно благодаря ему все решилось так быстро.

— Матушка, оставьте себе, — сказал Тан Шоу. — Раз рецепты переданы вашей семье, то и компенсация ваша.

Сюн Чжуаншань даже не взглянул на серебро. Зная его характер, мать не стала настаивать.

Дома Тан Шоу задумался, и муж тут же насторожился:

— О чем?

— Я думаю о четвертой сестре… — вырвалось у Тан Шоу.

— О четвертой сестре?! — голос Сюн Чжуаншаня померк, будто небо, затянувшееся тучами перед грозой. Его сяо фулан думает о другой женщине?!

— Н-нет, не в этом смысле! — Тан Шоу замахал руками, как провинившийся щенок.

Сюн Чжуаншань шагнул вперед, и каждый его шаг отдавался в груди Тан Шоу тяжелым гулом.

— Тогда в каком? — муж низко наклонился, и его взгляд, пылающий желанием, приковался к губам Тан Шоу.

Тан Шоу уперся спиной в стену. Бежать некуда.

— Я… просто подумал, что четвертая сестра, наверное, так же страдает в семье мужа, как и старшая невестка у Чжао. Выданные замуж дочери – самые несчастные. Для мужа они чужие, для родни – тоже. Как сорванный лист без корней. Может, нам помочь ей?

Ответ явно не удовлетворил Сюн Чжуаншаня. Уголок его губ дернулся в жестокой усмешке:

— Все равно ты думал о женщине.

И прежде чем Тан Шоу успел вдохнуть, его швырнули на хлипкую кровать.

— Тан Шоу, в этой жизни ты принадлежишь только мне. И в смерти тоже. Здесь — Сюн Чжуаншань грубо ткнул пальцем в его грудь, — должен быть только я. Понял?

— П-понял…

Глава 13. Фулан-улитка

[прим. ред.: отсылка к китайской сказке «Девушка-улитка»: бедный юноша находит в пруду улитку, которая превращается в прекрасную жену и тайно ведет его хозяйство]

На следующий день у Тан Шоу наконец появилась возможность снова заговорить с Сюн Чжуаншанем о деле четвертой сестры Сюн. На этот раз Сюн Чжуаншань был спокоен – настолько, что это даже казалось странным. Тан Шоу начал подозревать, что вчерашний инцидент был просто предлогом для того, чтобы «похозяйничать» с ним.

— Я хочу научить матушку и остальных готовить грецкие печенья, а четвертой сестре передать рецепты других сладостей, — сказал он.

— А что тогда будешь делать ты? — спросил Сюн Чжуаншань.

Тан Шоу хитро прищурился:

— Ты что, думаешь, это все, на что я способен? Я еще умею делать масло – соевое масло. Сейчас свиной жир стоит минимум 60-70 монет за цзинь, а выход всего 6-7 лянов [речь о весе]. А из одного цзиня соевых бобов можно получить 2-3 ляна масла, из двух – 5-6! А сколько стоят бобы? Представляешь, какая прибыль! — Он самодовольно хвастался, не замечая, как у Сюн Чжуаншаня потемнел взгляд.

Хотя в Юйчао уже существовали тофу и другие соевые продукты, соевое масло еще не было известно. Тан Шоу помнил, что и в истории Китая оно появилось довольно поздно.

Растительное масло в Юйчао стоило гораздо дороже животного: во-первых, потому что оно лучше выдерживало высокие температуры при готовке (животное же легко пригорало), а во-вторых, из-за трудоемкости производства. Тем не менее, знатные семьи предпочитали именно его, хотя простые крестьяне, не избалованные жирной пищей, чаще использовали животный жир.

Так что, если эксперимент с соевым маслом удастся, прибыль будет огромной.

Тан Шоу еще расписывал перспективы, как вдруг мощные руки втянули его в объятия, отчего у него в глазах запрыгали солнечные зайчики.

— Ты мой! Ты навсегда останешься моим фуланом! — Сюн Чжуаншань сжал его так, что у Тан Шоу заныли ребра. Тот принялся колотить его по спине:

— Больно! Больно!

Сюн Чжуаншань с трудом сдержался, закрыл на мгновение покрасневшие глаза и отпустил его.

Потирая бока, Тан Шоу примерно понял его состояние. В нем было слишком много необычного, да и их отношения с Сюн Чжуаншанем сложились не постепенно. Чем больше он проявлял способностей, тем сильнее тот тревожился. Но скрывать их Тан Шоу не хотел. Не имея возможности обещать будущее, он стремился передать Сюн Чжуаншаню все свои знания, чтобы, когда он уйдет, тот смог построить торговую империю. Возможно, положение на вершине смягчит боль утраты. По крайней мере, это лучше, чем остаться ни с чем.

Этот план он вынашивал давно, и решение научить родственников Сюн Чжуаншаня печь сладости тоже не было спонтанным. За время совместной жизни он понял, что в семье Сюн испытывают перед ним вину и в глубине души не лишены совести. Передав им свои рецепты, он усилил это чувство, и, если его не станет, они не оставят Сюн Чжуаншаня в беде. Без поддержки родных жить слишком тяжело.

Он действительно не мог принять отношения с мужчиной. Да, когда Сюн Чжуаншань брал верх, его не тошнило, но это не значило, что ему нравилось быть пассивом. При возможности он все же хотел найти женщину и прожить с ней до седин. Это была его мечта с детства.

Тем не менее, он регулярно подыгрывал Сюн Чжуаншаню в любовных речах – чтобы усыпить его бдительность и в нужный момент беспрепятственно исчезнуть.

Тан Шоу надул губы и сделал обиженное лицо:

— Сколько раз ты это повторял? Я понял: в этой жизни я твой человек, а после смерти – твой призрак, и быть мне только твоим фуланом. Доволен?

Сюн Чжуаншань пристально смотрел на него, затем ответил:

— Хорошо.

Что это за тон? Сделал паузу, будто ему нужно было подумать, прежде чем согласиться! Фу!

Тан Шоу фыркнул и толкнул его могучее тело:

— Спускайся в погреб, принеси мешок с соевыми бобами и смастери большую бочку, чтобы их замочить.

Сюн Чжуаншань был крепким, рана на ноге зажила процентов на восемьдесят, и он уже мог выполнять тяжелую работу.

Он схватил руку Тан Шоу, прижатую к его груди, и уставился на него так пристально, что у того зашевелились волосы на затылке. Ему почудилось, что Сюн Чжуаншань раскусил его замысел.

Но в итоге тот лишь тихо сказал:

— Хорошо.

В отличие от Тан Шоу, Сюн Чжуаншань обладал мощным телосложением, в нем поместилось бы несколько таких, как он, и по силе им тоже не сравниться. Он без труда вытащил из погреба мешок с бобами.

— Какого размера бочку делать? — спросил он.

— Такую, чтобы все бобы поместились. Если слишком много – замочим половину.

Сюн Чжуаншань кивнул и отправился искать дерево. В отличие от горожан, сельские жители не могли позволить себе покупать все необходимое. С детства привыкшие к тяготам, они умели мастерить вещи первой необходимости – это был инстинкт выживания, заложенный в крови.

Сюн Чжуаншань оправдывал свою прожорливость: он был мастером на все руки и к вечеру уже сделал бочку и замочил бобы.

Честно говоря, Тан Шоу не отличался трудолюбием, в отличие от Сюн Чжуаншаня. Тот, хоть и не любил убираться, готовить и стирать, справлялся с любой другой работой.

Здесь, в отличие от будущего, домашние хлопоты не ограничивались жилищем – большинство дел было во дворе. Свиньи, овцы, куры и утки Сюнов требовали кормежки, а их отходы – уборки. Все это Сюн Чжуаншань делал молча, никогда не привлекая Тан Шоу.

Производство масла требовало сил, и, когда Тан Шоу ленился, он командовал Сюн Чжуаншанем. Тот, хоть и был неуклюж в готовке, схватывал технологию на лету. Они провозились почти всю ночь, но к утру соевое масло было готово к продаже.

Покупатели, пришедшие в дом мясника Сюна, остолбенели при виде рядов кувшинов с маслом, выставленных во дворе. Сколько же они успели заработать за это время, если могут позволить себе столько масла? В городе рапсовое масло стоило 40 монет за пол-шэна – дорогое удовольствие!

Заметив, как один из них уставился на кувшины, Тан Шоу улыбнулся:

— Нужно масло? Две монеты за такую пиалу.

— Нет, не нужно... Что? Две монеты за целую пиалу? — Тот опомнился. Этого количества хватило бы на полмесяца, а стоило всего две монеты!

Раньше он и двух медных не мог позволить себе потратить, но теперь, если усердно торговать сладостями, в день легко выходило 25 монет. Потратить две на масло для семьи казалось крестьянам разумной тратой.

— Дайте мне пиалу, вот два медных, — сказал мужчина.

— Хорошо, — ответил Тан Шоу, наливая ему полную чашу. Тот осторожно понес ее домой, но вдруг обернулся:

— Кстати, фулан Сюн, оставьте мне три цзиня больших грецких печений и два цзиня маленьких. Сейчас вернусь за ними.

— Ладно.

Другой покупатель, увидев, как тот несет масло, спросил:

— Сюны зарезали свинью? Жир продают? Сколько стоит?

— Не похоже на животное, больше на растительное, — ответил первый. — Я не спрашивал, но за такую пиалу всего два медных – вот и взял. Всю жизнь семья масла не видела, а теперь, раз у Сюнов оно такое дешевое, да и денег зарабатывать можно, хоть поедим досыта.

Услышав про два медных за полную пиалу, второй мужчина тут же рванул в дом:

— Фулан Сюн, говорят, у вас масло по два медных за пиалу? Дайте и мне! — Он достал монеты. — Кстати, это что, из свиньи или барана?

Тан Шоу не стал скрывать: даже если он скажет, что масло соевое, они все равно не смогут его приготовить. Да и растительное масло ценилось выше животного, так что врать смысла не было.

— Нет, из соевых бобов.

— Из бобов масло делают?! — Мужчина ахнул от удивления, но тут же спохватился и покраснел: он не хотел выведывать секреты.

Тан Шоу понимал, что тот не со зла, и не обиделся:

— Соевое масло отлично подходит для готовки, да и у нас оно дешево. Попробуете – сами убедитесь. Если понравится, расскажите другим.

— Обязательно!

Вскоре вся деревня Синхуа узнала, что в доме мясника Сюна делают масло из соевых бобов, и оно невероятно дешево – всего две монеты за большую пиалу. По вкусу оно ничем не уступало рапсовому, а стоило куда меньше.

В деревне только и разговоров было, что о масле Сюнов:

— Кто бы мог подумать, что из бобов масло выйдет, да еще такое вкусное!

— Вот уж действительно! Всю жизнь с соей возимся, а такого применения не знали.

— Говорят, это все фулан, которого Сюн Чжуаншань привез, придумал.

— Кстати, о нем… Странный он какой-то. Ведет себя уверенно, совсем не как деревенские шуанэры, да и умений у него много. Вот эти рецепты сладостей – разве простому крестьянину такое знать? Говорят, в них и сахар, и мед, и молоко, и яйца, а в грецкие печенья еще и орехи добавляют! Где мы, бедняки, такое видели?

Один из мужчин огляделся и понизил голос:

— Может, это шуанэр из знатной семьи, которого похитили и продали в нашу деревню? Если родня объявится, нам всем несдобровать!

Другой покачал головой:

— Вряд ли. Если бы он был из знатного рода, разве бы промолчал? Сюн Чжуаншань, хоть и лихой, не посмел бы его удерживать. Да и если бы знатные потеряли кого-то, уездный начальник уже расклеил бы объявления.

— По-моему, он беглый слуга из богатого дома. Наша деревня бедная, но все же лучше, чем рабство. А с такими навыками деньги зарабатывать – пара пустяков. Вы посмотрите, как Сюны теперь голову подняли!

— Точно! Говорят, даже жену старшего сына Сюнов обратно к родителям отослали, а сладости теперь делает пятая сестра. Раньше, что бы та ни натворила, Сюны и пикнуть боялись – вдруг сбежит, и новую невесту не найти. А теперь им бояться нечего. Многие уже присматриваются к третьему сыну и пятой сестре Сюнов – ждут, чтобы дело окончательно пошло в гору, и свататься.

— Эх, вот везет же Сюн Чжуаншаню! Другие с войны костьми ложатся, а он десять лет пропадал – все думали, погиб. А он вернулся, да еще и с землей, и с домом. Потом невесток ему приводили – всех отвергал, даже свах бил. Все решили, что в армии ему кое-что повредили, и он не может… ну, понимаете. А оказалось, просто за эти годы вкус у него изменился – деревенские девушки и шуанэры ему не по нраву пришлись. Вот и купил этого шуанэра у работорговцев за два ляна. Тогда все думали, он с ума сошел, а теперь выходит, что еще и выгодно!

— Да уж, знал бы – сам бы влез в долги, но купил.

Один из собеседников усмехнулся:

— Что купил? Фулана Сюна? Смог бы ты такое при Чжуаншане сказать? Думаю, он бы тебя в живых не оставил.

— Да я просто так! — испугался тот. — Только не вздумай ему передать, а то я и после смерти тебя найду!

— Ладно, шутки в сторону. А вам не кажется, что фулан Сюна похож на ту девушку-улитку из сказки?

— На какую еще улитку?

— Мне отец рассказывал. Жил-был бедный юноша, вся семья с голоду померла. Однажды вернулся он с работы – а дома вдруг пир накрыт. Хотя в закромах и зернышка не было. Сначала боялся есть, потом подумал: уж лучше сытым умереть, чем голодным. Попробовал – и ничего. Так несколько дней. Тогда он спрятался и увидел, как девушка со старинной картины сошла и стала готовить. Юноша схватил картину и спрятал – девушка не смогла вернуться и осталась с ним. Жили они счастливо, детей нажили… но однажды он ослабил бдительность, она нашла картину – и исчезла навсегда.

— Похоже, да.

— Может, фулан Сюна и правда улитка? Только… фулан-улитка? Иначе откуда бы столько необычных знаний?

— Вполне возможно.

— Да бросьте вы, сказки вам голову забили, — рассмеялся один из крестьян. — Лучше пойдемте за сладостями, а то иногородние уже подтягиваются – все разберут.

— Бежим! Надоели эти приезжие…

Но прозвище «фулан-улитка» за Тан Шоу все же закрепилось. Вскоре все в деревне втихомолку называли его именно так, а многие даже мечтали, чтобы в их доме появился такой же «фулан-улитка». И, как ни странно, это даже поспособствовало нескольким свадьбам.

Глава 14. Обсуждение

— Третий Тянь, ты после меня еще пойдешь за сладостями?

— Да, фулан Сюн. Если что нужно – скажите.

Тан Шоу улыбнулся:

— Тогда передай, пожалуйста, этот кувшин с соевым маслом и скажи матушке, что у нас срочное дело. Пусть зайдет, как освободится.

— Без проблем, обязательно передам.

Тан Шоу сидел на новенькой табуретке, сделанной Сюн Чжуаншанем, и размышлял. Жилищные условия оставляли желать лучшего: сколько ни зарабатывали, денег все равно не хватало, особенно с таким обжорой, как Сюн Чжуаншань.

Только подумал о нем – и тот тут как тут, нависая над ним. В руках он держал какой-то предмет:

— Фулан, посмотри. Такой стул ты имел в виду?

На полу стоял стул, в точности повторяющий современный – если не считать отсутствия узоров и краски.

Все время сидеть на низких табуретках было неудобно, и теперь Тан Шоу с горящими глазами обошел стул кругом, сел и откинулся на спинку. Прочно и удобно!

— Фулан Сюн, как у вас соя на масло меняется? — четвертый сын семьи Чэнь с мешком бобов на плече улыбался во весь рот.

Тан Шоу, облаченный в волчью безрукавку и сидевший на новом стуле с подстилкой из козьей шкуры, выглядел крайне уютно. Четвертому Чэню оставалось только завидовать.

— Пока бобов хватает, меняться не будем. Если хотите масло – только за деньги: два медных за пиалу.

Очередь возмутилась:

— Четвертый Чэнь, ты же на Сюнах уже столько заработал! Фулан сразу сказал – только деньги. Не жмотничай!

Тот, под строгим взглядом Сюн Чжуаншаня, и думать не смел спорить. Достал два медных и протянул пиалу. Все равно бобы дома девать некуда – есть их каждый день нельзя, живот пучит.

Тан Шоу налил масла ровно по мерке, невзирая на размер принесенной посуды. Четвертый Чэнь, увидев неполную пиалу, лишь вздохнул и потащил мешок к Ло – тем бобы нужны для тофу.

— Мне две пиалы, четыре медных!

— Сейчас.

К полудню покупатели масла разошлись, и в доме воцарилась тишина. Тан Шоу наблюдал, как Сюн Чжуаншань мастерит мебель. Грубый с виду, тот оказался искусным плотником. По просьбе Тан Шоу он сделал новые паровые корзины, широкие и без заусенцев, чтобы не обжечься. Лопатки для риса, ложки, палочки – все с резными узорами, пусть и неидеальными.

— Хочу еще прилавок.

— Какой? — Сюн Чжуаншань отвлекся.

— По грудь высотой, в три шага шириной, с четырьмя полками. Чтобы товар выставлять, и покупатели тыкали пальцем, не шастая по дому. А весной пристроим к кухне отдельную комнату для торговли – будет больше приватности.

Не понимая слова «приватность», Сюн Чжуаншань все же уловил суть. Сердце его забилось чаще: Тан Шоу говорил о будущем, их общем будущем.

— Хорошо. Как сойдет снег – займусь.

— И теплые стены с подогревом пола.

— Ты знаешь, как их делать?

— Видел чертежи… вроде представляю.

— Тогда справимся.

Вскоре пришла семья Сюнов.

— Сяо Шоу, ты нас звал? — почтительно спросила мать.

Сяо… Шоу?! «Малыш Шоу»?! Его, натурала, так открыто называют «маленьким пассивом»?!

— Не смейте так меня называть! — взревел Тан Шоу.

Все остолбенели. Мать Сюн Чжуаншаня покраснела до корней волос: она лишь хотела выразить почтение, а ее так грубо оборвали…

Опомнившись, Тан Шоу замахал руками:

— Простите! У меня на родине это оскорбительное прозвище для мужчин… вроде как сравнивать с женщиной. Я не хотел…

С детства его дразнили «пассивом» из-за имени. На самом деле иероглиф «шоу» (寿) означал «долголетие», но родители изначально хотели назвать его «худым» (瘦) – оба они страдали ожирением и молились, чтобы второй сын не унаследовал их комплекцию.

— Ничего… — пробормотала мать.

— Прости, матушка, — вмешался Сюн Чжуаншань. — Лучше зовите его «фулан второго сына».

Подавив обиду, Тан Шоу перешел к делу:

— Я хочу научить вас готовить грецкие печенья.

[прим. ред.: все три иероглифа: из имени героя «寿» – долголетие, «瘦» – худой, и «受» – принимать (сленг: пассив), читаются одинаково (думаю, произносятся +/- тоже), – шоу]

У любого, кого с подросткового возраста дразнили «принимающим», останется психологическая травма. Хотя Тан Шоу действительно перегнул палку, он уже извинился, и теперь, не зная, как еще загладить вину, перешел к делу:

— Матушка, батюшка, я позвал вас, чтобы обсудить рецепт грецких печений. Я хочу научить вас их готовить.

Четверо Сюнов остолбенели, забыв про неловкость, и замотали головами. Четыре уже переданных рецепта и так принесли семье немалый доход – они берегли их как фамильную ценность, а тут Тан Шоу собрался отдать еще и уникальный рецепт, которого не было даже в городе!

Мать Сюн догадалась о его мотивах:

— Фулан, не надо. Я простила тебя, и передавать рецепт необязательно. Наверное, это ваше семейное достояние, которое обычно передают только сыновьям. Твои родители, должно быть, хотели обеспечить тебе безбедную жизнь, так что береги его для своих детей.

Тан Шоу покачал головой:

— Нет, матушка, я не из-за извинений. Мы с... с мужем уже давно это обсудили. — Он поймал себя на том, что хотел назвать мужа по имени, и поспешил исправиться, вспомнив, как мать Сюн осуждала подобное.

Сюн Чжуаншань подтвердил:

— Да, фулан говорил об этом. Он хочет научить вас печеньям, а вы, в свою очередь, передадите четыре предыдущих рецепта четвертой сестре.

— Ни за что! — всплеснула руками мать. — Фамильные секреты посторонним не передают!

Она любила дочь, но традиции были сильнее: женщина после замужества становилась частью чужого рода.

— Матушка, четвертой сестре живется несладко. Пусть это будет ее приданым от брата.

Отец Сюн тоже запротестовал:

— Нет, это не обсуждается. Если мастерство достанется четвертой дочери, то повторится история с семьей Чжао, когда оно станет достоянием семьи Сунь. И с нашей семьей Сюн больше не будет связано. Тан Шоу, хоть и не разделял их взглядов, понимал логику. — Вы боитесь не за четвертую сестру, а за семью Сунь. Выслушайте меня: если останетесь при своем мнении, откажемся от этой затеи. Родители Сюн уже настроились на отказ, но позволили ему говорить: — Я предлагаю поставить условие: рецепт передается только четвертой сестре как ее личная собственность. Она сможет научить своих детей – неважно, сына или дочь, – но никому больше в семье Сунь, включая мужа. — Но ее дети все равно будут Сунь! — не сдавалась мать. — Они носят фамилию Сунь, но в их жилах течет и ваша кровь, — пытался убедить Тан Шоу. — Это не то же самое! — стоял на своем отец. Фамилия значила слишком много – замужняя дочь даже вычеркивалась из родословной. Понимая, что этот аргумент не сработает, Тан Шоу перешел к эмоциям: — Четвертая барышня – ваша дочь, и ее тяготы вам небезразличны. Мы можем помогать, но не вечно. Я хочу поддержать не Суней, а племянников – ваших внуков. Разве дядя не вправе помочь родне? Родители оставались непреклонны, пока Сюн Чжуаншань не вмешался: — Решение принято. Рецепты принадлежат моему фулану, и только он решает, кому их передавать. Это привело их в замешательство. Если Тан Шоу так щедро делился семейными секретами, значит, в своем роду он был любимцем. А они, выходит, слишком суровы к дочери... — Те рецепты, что у вас есть, уже известны другим, так что не жалко отдать их четвертой сестрице. А грецкие печенья останутся исключительно в семье Сюн. — Но как гарантировать, что Суни не выведают рецепт? — спросил отец. — Наоборот, нужно устроить публичную церемонию с приглашением старейшин обеих деревень. Объявить, что это – личное приданое четвертой сестрицы, которое она может передать только своим детям. Если Суни посмеют украсть секрет... мы заберем четвертую сестрицу обратно. — То есть развод?! — ахнула мать. — Нет, — твердо сказал Тан Шоу. — Она сама оставит мужа. «Оставит мужа»... Мать Сюн никогда не слышала о таком. — Именно так. Мы покажем Чжао, что наша четвертая сестрица – не бесприданница, а полноправная часть семьи Сюн, которая всегда найдет у нас поддержку. «Всегда часть семьи...» — глаза матери наполнились слезами. Всю жизнь она терпела унижения от свекров, и никто не сказал ей этих слов. А теперь, на склоне лет, благодаря фулану второго сына, она наконец обрела то, о чем мечтала: чувство, что за спиной есть надежный дом. — Фулан, я согласна. Если Суни, получив такое богатство, посмеют обижать четвертую, пусть станет первой в Поднебесной, кто бросит мужа! Тан Шоу не ожидал, что одна фраза подействует сильнее всех уговоров. Отец и сыновья Сюн, глядя на мать, будто что-то осознали. — Также нужно оговорить, что четвертая сестрица будет отдавать половину заработка на содержание стариков Сунь, но вторая половина – ее личные деньги. После раздела имущества их нельзя трогать. Иначе мы потребуем все назад плюс компенсацию. — Но разве Суни согласятся? — усомнилась мать. — Только дурак откажется от халявы, — рассмеялся третий. — Во всей Юйчао никто не дает дочерям фамильные секреты в приданое! Нас засмеют. Мать Сюн хлопнула себя по лбу: — Точно! Тогда так и поступим, а если Суни вздумают хитрить – покажем, где раки зимуют!

Глава 15. Зубные щетки и зубной порошок

Когда семья Сюн потребовала, чтобы все главные представители семьи Сунь явились к ним, Суни сразу все поняли. Однако они не ожидали, что Сюны прямо научат четвертую невестку искусству приготовления сладостей – думали, максимум попросят о небольшой помощи.

Требование Сюнов, чтобы семья Сунь не пыталась тайно перенять это мастерство и не принуждали четвертую невестку его раскрывать, не показалось им чрезмерным. Будь это их семья, они бы вообще не передавали такой доходный навык вышедшей замуж женщине.

Пригласив старост деревни Синхуа и деревни Сунь, стороны составили письменное соглашение и скрепили его подписями и отпечатками пальцев.

Мать Сюн заявила без обиняков: «Заранее скажу – не пеняйте, что слова мои резки. Когда вас не станет, мастерство нашей четвертой невестки не будет иметь никакого отношения к вашим сыновьям и невесткам. И не надейтесь получить от нее ни монеты! Иначе не обессудьте – мы подадим в суд на вашу семью с этим документом в руках».

Говорила мать Сюн резко и властно, но Суни и пикнуть не смели. Ведь это же Сюны, с их глупостью, решили обучить четвертую невестку мастерству изготовления сладостей, позволяя Суням получать деньги, не выходя из дома. Отказаться от такого счастья было немыслимо. Видно, какой-то предок их рода явил свою силу.

Родители Сунь дали заверения, а у старшего и третьего сыновей Сунь, а также у младших, зашевелились мысли. Они знали, сколько денег приносит это дело Сюнов. Раньше, когда они вместе со вторым сыном Сунь забирали у Сюнов сладости, перепродажа в городе легко приносила несколько десятков монет. Можно представить, сколько же зарабатывали сами Сюны. Хотя у сыновей Сунь и были свои планы, сейчас они не смели их выказывать, решив действовать постепенно, чтобы не разозлить Сюнов – иначе не видать ни гроша, да еще и запретят забирать товар для продажи в городе.

Все члены семьи Сунь ушли, включая второго сына, оставив четвертую невестку у Сюнов учиться делать сладости. Через несколько дней она узнала, что доходы семьи были просто немыслимыми. Она и представить не могла, что мать Сюн согласится передать ей это мастерство – она была бы счастлива и просто возможности забирать товар для второго сына Сунь.

— Четвертая, это мастерство твой второй брат и зять даровали тебе. Будь признательна, не будь неблагодарной. Твой второй брат и зять жалеют тебя, хотят облегчить твою тяжелую жизнь, а не чтобы ты тащила добро из родового дома жены, — не раз повторяла мать Сюн, и каждый раз четвертая почтительно соглашалась.

Глядя на покорную дочь, мать Сюн смягчилась. Этой дочери с рождения досталось немало страданий, в родном доме она трудилась не покладая рук – хорошая девочка.

— Если Суни посмеют принуждать тебя или, получая наши деньги, станут обижать, сразу возвращайся домой. Твои мать, отец и братья за тебя заступятся. Не бойся, родной дом всегда будет твоим, что бы ни случилось – мы тебя примем и не дадим остаться без крова.

— Мама! — четвертая Сюн разрыдалась, словно выплескивая годы накопленной обиды.

Выучив мастерство досконально, она через несколько дней собралась уходить, но перед этим специально зашла к семье второго брата Сюн. Мать Сюн не скрывала, что научиться делать сладости она смогла только благодаря Тан Шоу, и та пришла поблагодарить.

Тан Шоу видел, как Сюн Чжуаншань стоит поодаль, скрестив руки, и не смел говорить ничего лишнего – если этот ревнивец заведется, то хоть и не убьет, но заставит «согнуться в пояснице».

— Не стоит благодарности. Ты – младшая сестра второго брата, значит, и моя тоже. Мы с твоим братом не могли остаться в стороне, — сказал Тан Шоу. — Ничего больше не прошу, только помни – этим мастерством ты обязана второму брату. Если в будущем ему понадобится помощь, не оставайтесь с мужем в стороне.

Тан Шоу беспокоился за Сюн Чжуаншаня – слишком уж тот вспыльчив, предпочитая кулаки словам. Боялся, что если его не станет, а Сюн Чжуаншань кого-нибудь побьет в деревне или за ее пределами, то из-за его скверного характера никто не заступится. Пока он не разобрался с деревенскими, хотел заручиться поддержкой родни, чтобы в случае чего те помогли Сюн Чжуаншаню.

Зная, что второй брат не любит общаться с ними, четвертая Сюн, договорившись о поставках соевого масла для сладостей, ушла. И Сюны, и она сама использовали масло, производимое Тан Шоу, так что даже без обмена с деревенскими их ежедневная прибыль была немаленькой.

Передав оба мастерства, Тан Шоу вздохнул свободнее. В тяжелой работе по выжимке масла он не участвовал – Сюн Чжуаншань справлялся сам. А грязную работу вроде кормления свиней, овец, кур и уток ему тем более не доверяли – Тан Шоу и не умел. Жизнь стала размеренной: он спал до полудня, вставал когда вздумается. С тех пор как он оказался в Юйчао, лишь в первые дни болезни ему доводилось так бездельничать. Прожив несколько дней вразнобой, он наконец поднялся с постели.

В эти дни Тан Шоу ел, когда просыпался. Сюн Чжуаншань, зная, как тот устал раньше, не будил его, перекусывал на скорую руку и шел работать.

Войдя в комнату и увидев, что Тан Шоу проснулся, он отложил дела, достал из-под одеяла согретую одежду Тан Шоу – та сохраняла тепло его тела и не была холодной.

Протирая глаза, Тан Шоу взял ее и машинально надел. Это повторялось каждый день, и если поначалу ему было неловко, то теперь он привык.

Одежда, пропитанная теплом и запахом Сюн Чжуаншаня, словно ставила на Тан Шоу клеймо принадлежности ему. Сюн Чжуаншань всякий раз оставался доволен – этот шуанэр был его.

Тан Шоу неспешно поднялся с кровати, зевая:

— Мне приснились пельмени. Давай приготовим пельмени.

— Пельмени?

Тан Шоу часто называл еду странными словами. Порой одно и то же блюдо у него и у Сюн Чжуаншаня именовалось по-разному. Тот списывал это на региональные различия – знал, что северяне и южане по-разному называют одни и те же вещи, и не придавал этому значения.

— Хорошо. Что нужно подготовить?

— Намели побольше муки, а дома мясо поруби в фарш – я слеплю.

Тан Шоу вышел умываться и чистить зубы. В Юйчао для этого использовали ветви ивы: вымочив, их разжевывали, обнажая волокна, которые, как мелкие гребни, очищали зубы. Те, кто побогаче, использовали еще и соль.

Ветви ивы быстро изнашивались – через несколько дней «гребень» редел. Когда Сюн Чжуаншань жил один, их дома почти не было. Закончив последнюю, Тан Шоу задумчиво смотрел на облезлую веточку, о чем-то размышляя.

Вернувшийся с мешками муки Сюн Чжуаншань предложил:

— Завтра скажем деревенским – пусть поделятся ветвями ивы в обмен на соевое масло.

— Не надо. Волокна ивы слишком жесткие – одно неосторожное движение, и десны кровоточат. Мы сделаем зубные щетки, а еще я умею готовить зубной порошок. — Тан Шоу помнил, что в истории династии Сун существовали зубные щетки и паста, но назывались они иначе: «чистящие палочки» и «зубной аромат».

Рецепты зубного аромата он видел в книгах династии Сун о благовониях. Их делали из пряностей, и некоторые рецепты ему особо запомнились – из-за дорогих ингредиентов, доступных лишь знатным родам.

Согласно записям, первыми в эпоху Сун зубной аромат стали использовать монахи в храмах. Те храмы пользовались большим почитанием, паломников было множество, и недостатка в пожертвованиях не было. Потому у монахов и находились лишние деньги на изготовление зубного аромата. Они запечатывали благовония в кувшины, а после еды держали во рту или проглатывали – так во рту оставался приятный аромат. Позже так стали делать и знатные семьи, а со временем появились и зубные щетки: жители эпохи Сун наносили на них зубной аромат и чистили зубы.

Но после падения Сун новая династия Юань так и не переняла эту практику, и зубные щетки с ароматом постепенно исчезли. Из-за этого жители эпохи Цин даже считали предков неряхами, не знавшими гигиены, и полагали, что те и вовсе не чистили зубы – не ведая, что в эпоху Сун гигиена полости рта достигла невиданных высот.

Тан Шоу поглаживал подбородок, прищурившись с хитроватой ухмылкой:

— Второй брат, зачем зарабатывать на бедняках? Настоящая удача – надувать богачей! Надо сделать так, чтобы они сами несли нам серебро, умоляя купить!

«Нести серебро и умолять»? Разве богатым что-то не по карману? Как они могут упрашивать потратить деньги? Сюн Чжуаншань никак не мог понять, как можно заставить людей умолять о покупке, но в таких мелочах он никогда не спорил с Тан Шоу – что тот скажет, то и будет.

— Хорошо, будем делать твои зубные щетки и этот зубной аромат. Объясни, как, а я сделаю.

Боясь, что объяснит плохо, Тан Шоу схватил большую ладонь Сюн Чжуаншаня и нарисовал на ней форму щетки:

— Вот примерно так. Здесь: головка, можно использовать мягкий конский волос. А здесь: ручка, сделай ее плоской и гладкой, чтобы удобно лежала в руке.

Тан Шоу водил пальцем по грубой ладони Сюн Чжуаншаня, полностью сосредоточившись на деле, без намека на посторонние мысли.

Но у Сюн Чжуаншаня они были! Двадцать восемь лет он жил с одной левой рукой, и теперь, наконец женившись, жаждал выплеснуть все накопленное за эти годы за одну ночь – вот только Тан Шоу не особо-то и хотел.

Теперь его ладонь сжимали нежные пальчики шуанэра, а кончик пальца выводил на коже загадочные узоры. Сюн Чжуаншань совсем не слушал – его взгляд перебегал с беленьких рук Тан Шоу на его открывающийся и закрывающийся ротик.

Глы-ык! — Громкий звук сглатывания слюны раздался в комнате.

Тан Шоу покраснел от злости и закричал:

— Сюн Чжуаншань! Я серьезно с тобой разговариваю! И вчера вечером ты уже свое получил! Ты хоть и «медведь» по фамилии, но не настоящий медведь, чтобы круглые сутки быть в охоте!.. Ай! Что ты делаешь?! Пусти!..

Хлипкая деревянная кровать вскоре заскрипела под тяжестью тел.

Доели пельмени только к ужину. Когда Сюн Чжуаншань, помыв посуду, вернулся в комнату, Тан Шоу сидел на кровати, закутавшись в одеяло.

Сюн Чжуаншань даже не покраснел, ни капли не смущаясь:

— Ты утром говорил про зубные щетки и аромат. Давай еще раз объясни.

Тан Шоу фыркнул:

— Не надо! Я сам справлюсь!

Но то, что в грубых руках Сюн Чжуаншаня получалось легко, в нежных пальцах Тан Шоу не слушалось. Через несколько движений он чуть не порезался, и Сюн Чжуаншань поспешно выхватил инструмент.

— Давай я. Это грубая работа, не для тебя. Просто расскажи, и на этот раз я буду слушать внимательно, без лишних мыслей.

Тан Шоу заметил, что он сказал «на этот раз» – значит, будет и следующий? Он изо всех сил старался не злиться – с этим большим глупым медведем все равно не договориться.

— Вот так...

Деревянная заготовка в руках Сюн Чжуаншаня стала послушной, и уже через четверть часа он вырезал первую щетку.

— Так правильно?

Тан Шоу кивнул:

— Да. Тут нужен мягкий конский волос. У кого-нибудь в деревне есть лошади?

— Нет, но я забивал скот в нескольких знатных семьях и знаком с их слугами. За несколько монет они наверняка дадут немного волоса.

— Отлично. Завтра поедем в город – мне нужно лично выбрать пряности для зубного аромата.

Цены на пряности сильно различались: за один и тот же сорт можно было заплатить и сотню монет, и несколько десятков серебряных, а то и вовсе пару лянов. При нынешнем достатке семьи Сюн дорогие сорта были не по карману, но и дешевые не годились – знатные семьи, привыкшие к лучшему, сразу бы распознали подделку.

Тан Шоу хотел сам все осмотреть – вдруг повезет найти что-то стоящее. А если нет, то хотя бы выбрать лучшее среди доступного.

— Хорошо, я с тобой. Купишь, что захочешь.

— Денег хватит? Пряности дорогие – понадобятся алоэ, сандал, мускус и тому подобное.

Сюн Чжуаншань ответил уверенно:

— Хватит. Не волнуйся – возьмем те шесть с лишним лянов, что заработали, и я добавлю еще три. Для первого раза купим немного, а когда начнет получаться – сделаем больше.

Примечание автора:

Описание зубных щеток и зубного аромата взято из произведения «Записки о мечтах в столице» (夢粱錄) У Цзыму, жившего во времена Южной Сун. Кому интересно – можете почитать!

Глава 16. Сюн Сынян демонстрирует авторитет

На следующий день оба поднялись рано и отправились к въезду в деревню, чтобы сесть на первую воловью повозку до Юйлиня. Сюн Чжуаншань изначально собирался идти пешком, но Тан Шоу, учитывая, что его нога лишь недавно зажила и ей не стоит перенапрягаться, решил ехать на возу. Туда и обратно на двоих вышло всего четыре монеты – стоимость двух чашек соевого масла. Сейчас в их доме такие мелочи не были проблемой.

Прибыв в Юйлинь, они сначала отправились к нескольким знатным семействам, где обменяли конский волос – его количества хватило на сотню зубных щеток, и все это обошлось лишь в несколько десятков монет. Однако когда дело дошло до покупки пряностей, цены оказались весьма высокими. Каждой пряности взяли всего по два ляна, но даже такое небольшое количество разных ароматов быстро опустошило их запасы серебра.

Вот до чего доходит баловство Сюн Чжуаншанем своего сяо фулана: позволял делать что угодно, избаловал до беспредела. В любом другом доме такую сумму – двухгодовой запас пропитания – ни за что не выложили бы за какие-то непонятные вещи.

Вернувшись домой, Сюн Чжуаншань сразу же принялся обрабатывать привезенный конский волос: вываривал, сушил на солнце, а затем прикреплял к деревянным ручкам. Мягкие, но упругие ворсинки оказались идеальными – даже такой грубый мужлан, как Сюн Чжуаншань, оценил их изящество. Если ему понравилось, то знатные господа и барышни наверняка придут в восторг.

— Фулан, посмотри, это то, о чем ты говорил?

В руках у Сюн Чжуаншаня была щетка, похожая на современную, только деревянная вместо пластиковой. Тан Шоу даже подумал, что дерево смотрится лучше – чувствуется какая-то культурная глубина.

Он радостно повертел щетку в руках:

— Да, именно так! Сделай еще несколько штук, отвезем в город на продажу – точно возьмут за хорошую цену. Еще понадобятся небольшие деревянные коробочки, размером чуть больше бычьего глаза, с откидной крышкой. В них будем класть зубной порошок.

— Такие коробочки сделать легко, только мелкие, придется повозиться. Сейчас займусь.

Сюн Чжуаншань работал проворно: взмах ножа – и через время коробочка была готова. На крышке он вырезал два углубления, а на самой коробке – два выступа, так что они плотно закрывались.

Закончив с коробочкой, они с Тан Шоу растерли купленные пряности и травы в порошок, приготовив три вида зубного порошка.

Первый, названный «Благородный муж», состоял из алоэ, сандала, стиракса, раковин моллюсков, камфоры и мускуса, растертых в порошок и смешанных с медом. Аромат больше подходил мужчинам.

Второй, самый дорогой, включал желтый агар, камфорный лавр, алоэ, сандал, линлинсян, пачули, нард, мускус, раковины моллюсков и кору гвоздичного дерева. Смесь заправляли стираксовым маслом и медом. Назвали «Дыхание орхидеи» – универсальный вариант для обоих полов.

Третий, «Свежесть», предназначался для менее богатых семей. В нем использовали камфору, ладан и морскую соль, также смешанные с медом.

— Ну как? Почувствовал, будто раньше зубы чистил зря? — Тан Шоу заставил Сюн Чжуаншаня попробовать порошок и показал, как правильно чистить зубы, чтобы не повредить десны.

Раньше Сюн Чжуаншань просто водил щеткой как попало, но Тан Шоу, побывав у стоматолога, узнал правильный метод – круговые движения, а не горизонтальные, которые вредят корням зубов.

Во рту у Сюн Чжуаншаня распространился приятный аромат, дыхание стало свежим – настоящее «дыхание орхидеи».

— Как вкусно! Во рту так свежо.

— Именно так! Я раньше никогда не делал зубной порошок, но с первого же раза получилось идеально. — Тан Шоу посмотрел на смесь в миске. Коробочек еще не было, поэтому он прикрыл ее тканью. — Если бы знатные семьи знали о таком, они бы выстраивались в очередь с серебром.

Но Сюн Чжуаншаня волновало не это. Тан Шоу был полон загадок – обо всех его умениях, Сюн Чжуаншань раньше и не слышал. Каждая его идея могла прокормить семью. А этот зубной порошок и вовсе был уникален.

Хотя Сюн Чжуаншань вырос в крестьянской семье, годы войн расширили его кругозор. Изначально он не воспринимал порошок всерьез, думая, что раз Тан Шоу говорит, значит, дело не прогорит. Но, попробовав, осознал его истинную ценность.

Когда он воевал, их отрядом командовал младший брат императора, князь Чжэньбэй.

Князь ел и спал вместе с солдатами, иногда даже чистил зубы на их глазах, но никогда не пользовался ни щеткой, ни порошком. Значит, во всей империи Юйчао такого точно не было. Иначе кто-нибудь уже преподнес бы это императору, а тот, в свою очередь, поделился бы с братом.

Тан Шоу радовался, как вдруг сильные руки обхватили его.

— Фулан, откуда бы ты ни пришел, теперь ты мой. Я никогда тебя не отпущу. В этой жизни ты принадлежишь только мне, даже после смерти будешь моим фуланом. Никогда не пытайся сбежать.

Сюн Чжуаншаня не волновало, сколько денег принесет Тан Шоу. Ему был дорог только этот человек. Чувство было таким сильным, что одно лишь его присутствие наполняло радостью и энергией, заставляя с нетерпением ждать будущего.

Тан Шоу опустил глаза, его взгляд стал нечитаемым. Он молча погладил Сюн Чжуаншаня по спине, но так и не дал обещания, которого от него ждали.

Из-за дорогих ингредиентов зубной порошок получился недешевым. «Дыхание орхидеи» с самым богатым составом стоил четыре ляна за маленькую коробочку диаметром в полтора цуня и высотой в один цунь [прим. ред.: ~3,33 см; 10 цуней = 1 чи]. «Благородный муж» – три ляна. А самый простой «Свежесть» – пятьсот монет. Даже эта сумма была неподъемной для обычных крестьян.

С таким дорогим товаром, даже обладай тот даром убеждения, Тан Шоу не смог уговорить односельчан взять его на реализацию – а вдруг не продастся? Но и отдавать порошок «на пробу» с условием вернуть деньги после продажи он тоже не хотел.

Если кто-то решит присвоить выручку или разыграет жалостливую сцену («без этих денег нам не выжить!»), придется выбивать долг силой. Да, с Сюн Чжуаншанем это возможно, но его и без того дурная слава только укрепится. А без доброго имени, после возможного отъезда Тан Шоу, такой состоятельный человек, как Сюн Чжуаншань, станет легкой добычей для жадных соседей.

К тому же, если сейчас пойти на уступки, в будущем деревенские будут ожидать того же. Откажешь – обидятся: «раньше соглашался, а теперь нет!» Никто не подумает, что дорогие вещи требуют больших вложений, и убыток для Тан Шоу будет чувствительным. Лучше сразу пресечь такие ожидания, чем потом разгребать последствия. Пусть уж лучше порошок подождет своего часа – хороший товар не залежится.

Раз никто не хотел рисковать, Тан Шоу попросил Сюн Чжу попробовать продать. Но тот, будучи крестьянином, не имел доступа к знатным господам и барышням. А слуги, которых он знал, не решались предлагать господам такой дорогой товар – вдруг не понравится? Знатные семьи и так смотрели на крестьян свысока, не веря, что те могут создать что-то стоящее.

В итоге за несколько дней не продалось ни одной коробочки.

— Старший братец, ничего не вышло, — в тот вечер Сюн Чжу вернулся подавленным. Уже несколько дней ни одна коробочка порошка, ни одна щетка не нашли покупателя.

— Ничего, успеется, — Тан Шоу внешне успокоил его, но сам нервничал. Все это – замороженные деньги! Да, сейчас зима, товар не испортится, но семейный бюджет страдал. Пока порошок не продавался, приходилось даже экономить на мясе.

Сюн Чжуаншань обнял его:

— Фулан, не переживай. Если через несколько дней ничего не изменится, я найду способ, — сказал Сюн Чжуаншань.

— Какой еще способ? Мы же не знакомы со знатными семьями. Достаточно было бы одного – и все разлетелось бы мгновенно!

— Я тебе верю. Подождем немного. Если что, я что-нибудь придумаю.

Пока Тан Шоу мучился, в семьях Сюн и Сунь дела шли на ура.

Жители деревни Сунь выстраивались в очередь за сладостями.

Сюн Сынян-цзы твердо решила: раз ее старший братец, жалея ее тяжелую долю, подарил ей этот рецепт, она обязана хранить его как зеницу ока. Даже ценой недосыпа и меньшего заработка она не позволяла никому из семьи Сунь помогать ей – даже разжечь печь. Во время готовки она выставляла мужа, второго Суня, караулить, чтобы никто не подглядывал.

Сначала старшая невестка семьи Сунь ворчала, намеками напоминая, что она теперь часть семьи Сунь и должна помнить, где сейчас живет.

Раньше Сюн Сынян молча терпела, а свекры делали вид, что не замечают. И на этот раз, почувствовав их молчаливую поддержку, младшая невестка Сунь тоже начала язвить.

Однако Сюн Сынян-цзы не стала сносить обиды. Бросив палочки, она встала и направилась в комнату. Сначала невестки Сунь не придали этому значения, решив, что она просто дуется. Но вскоре она вышла с узелком в руках – и все остолбенели.

— Сынян-цзы, что ты делаешь? — второй сын Сунь, муж Сынян, бросился ее останавливать.

Но она ловко уклонилась и спокойно сказала:

— Мы договаривались, что рецепт сладостей – мое приданое, а значит – моя собственность. Разве бывает, чтобы выданная замуж женщина принесла в новую семью родовые секреты? Но теперь старшая невестка и третья невестка требуют отдать мое приданое, как будто это их законное право.

Старшая невестка Сунь, привыкшая помыкать четвертой сестрицей Сюн, фыркнула:

— Раз вышла замуж за Сунь, значит, и рецепт теперь наш! Мои сыновья – наследники рода Сунь, они имеют на него право!

Третья невестка Сунь поддержала:

— Верно! Не забывай, в чьем доме ты теперь живешь и чей хлеб ешь!

Четвертая барышня Сюн не стала спорить, а просто спросила старших Сунь:

— Что скажут батюшка и матушка?

Свекор, как мужчина, стеснялся открыто требовать рецепт у невестки. Но свекровь, простая женщина, без зазрения совести заявила:

— Сынян, ты ведь теперь невеста семьи Сунь...

Глава 17. Торт

Сердце Сюн Сынян окончательно остыло. Холодным тоном она произнесла:

— Неужели прошло всего несколько дней, и вы, матушка и батюшка, уже забыли о договоре, который заключили с моими родителями? Староста деревни Сунь был свидетелем! Если вы будете принуждать меня выдать рецепт, семья Сюн может подать в суд и потребовать компенсацию!

Отец Сунь громко прикрикнул:

— Невестка второго сына, как ты разговариваешь с матерью?!

Две невестки семьи Сунь, видя такое отношение старших, загорелись злорадством.

— Семья дураков Сюн – бедствовали всю жизнь, наконец нашли доходное дело, и осмелились отдать замужней дочери! Эта девчонка, выданная замуж в чужую семью, под гнетом свекра и свекрови еще осмеливается что-то утаивать!

Сюн Сынян саркастически скривила губы, выпрямив спину, словно сосна.

— Я – отданная замуж дочь, но матушка и батюшка все же передали мне это семейное ремесло, потому что любят меня. Когда матушка учила меня делать сладости, она сказала: «Семья Сюн отличается от других – даже выданные замуж дочери остаются частью семьи, поэтому мы и обучаем их семейному ремеслу. Если в будущем тебя где-то обидят, возвращайся домой – родные будут твоей опорой. С этим ремеслом ты сможешь зарабатывать, и даже племянники будут тебя уважать и угождать тебе. Это путь к отступлению, который мы оставляем для наших замужних дочерей», — говоря это, Сюн Сынян пристально смотрела в глаза свекру и свекрови, взгляд ее был тверд.

Она знала: сейчас ее родители хотят стать ее опорой, изменить ее положение в семье. Если она не воспользуется этим шансом и не проявит твердость, в будущем не только не сможет подняться, но и рискует быть отвергнутой родными как безнадежная неудачница, и тогда ей не на кого будет рассчитывать.

Хотя Сюн Сынян прямо не упоминала о разводе, каждое ее слово намекало на это. Мать Сунь взбесилась – обычно мужья угрожали женам разводом, а не наоборот!

— Четвертая Сюн, что ты себе позволяешь?! Угрожаешь нашей семье?! — в ярости ударила по столу мать Сунь. Чашка с отбитым краем упала на пол и разбилась вдребезги.

Второй сын Сунь прожил с Сюн Сынян много лет и хорошо знал ее упрямый характер. В глубине души он любил ее и был благодарен матери только за то, что та сосватала ему Сынян. Он крепко сжал ее руку, с лица его катил пот:

— Матушка, разве вы забыли, как мы договаривались с семьей Сюн? Если сейчас нарушим обещание, вся деревня будет над нами смеяться! Да и невестка старшего брата Сюн – помните, как она украла рецепт и отнесла в свою семью? Сюн Чжуаншань тогда привел людей, все разгромил, и в итоге пришлось выплатить три ляна серебра! К тому же, невестка до сих пор живет у своих родителей и не может вернуться в дом Сюн. А второй брат Сюн и убить способен – не доводите его до этого!

Сюн Чжуаншань был настоящим демоном в округе – одного его имени было достаточно. Лица отца и матери Сунь исказились.

Но Сюн Сынян добавила:

— Матушка, батюшка, мои слова – не угроза, а факт. Подумайте сами: раз мои родители отдали мне четыре семейных рецепта, смогу ли я вернуться к ним жить?

Раз уж передали семейные рецепты, почему бы и не принять ее обратно? Лица родителей Сунь позеленели, но они не осмелились больше ругать невестку. Если довести ее до крайности, и она уйдет к своим, а семья Сюн начнет скандал – даже если не заставят платить компенсацию, а просто заберут рецепты обратно, что тогда делать? Ведь это доход в сотни монет в день! Попробовав такой прибыли, как теперь от нее отказаться? Да и семья Сюн – одно дело, а Сюн Чжуаншань – совсем другое. Если родители Сунь хотели и дальше жить на эти деньги, им оставалось только терпеть.

Отец Сунь мрачно сказал:

— Ладно, хватит. Садитесь есть, с утра пораньше скандалить!

Но Сюн Сынян не двинулась с места:

— Еще не закончили. Старшая невестка и невестка третьего брата, у которых нет приданого, хотят отнять мое – так не пойдет! — Сегодня она требовала от семьи Сунь определенности, чтобы раз и навсегда пресечь подобное.

Мать Сунь с ненавистью смотрела на Сюн Сынян. Та требовала не просто извинений от невесток – она хотела извинений от самой свекрови! Но если не извиниться, судя по настрою невестки, дело дойдет до семьи Сюн, а с их нынешним положением это не закончится добром.

Сдерживая ярость, мать Сунь сквозь зубы выкрикнула, обрушив гнев на остальных невесток:

— Бесстыжие твари! Извинитесь перед невесткой второго сына!

— Матушка… — старшая невестка не ожидала, что когда-нибудь ей, самой любимой в семье, придется унижаться перед вечно унижаемой Сюн Сынян. Ведь та вышла замуж из бедной семьи, а она – нет! Но свекор и свекровь были непреклонны. Оглядевшись и не найдя поддержки, старшая невестка, подавив стыд, извинилась перед Сюн Сынян. Затем извинилась и невестка третьего брата. Только тогда дело было улажено.

Второй Сунь знал, сколько обид перенесла Сюн Сынян за эти годы, и сердце его болело за нее. Раньше он не мог за нее заступиться, но теперь, когда появилась возможность, сказал:

— Матушка, батюшка, Сынян одна делает сладости для всей семьи, по несколько десятков цзиней в день. Для женщины это тяжелый труд, давайте освободим ее от остальной работы по дому, чтобы не подорвала здоровье.

— Как же так? Работа всегда делилась поровну, — возразила старшая невестка.

— Если бы твоя семья дала тебе дело с доходом в сотни монет в день, ты бы тоже не работала, — парировал второй Сунь.

Мать Сунь в гневе встала и ушла в комнату, не желая больше видеть Сюн Сынян:

— Отныне невестка второго сына не участвует в домашних делах. Разделите работу между собой. Кто не согласен – приносите по сотне монет в день, и вам тоже не придется работать. Если все невестки смогут столько зарабатывать, я, старая дура, буду делать всю работу сама!

Пока в семье Сунь бушевали страсти, в доме Сюн царило веселье. Грецкие печенья, хоть и дороже предыдущих четырех видов сладостей, приносили еще большую прибыль. Богачи города предпочитали именно их.

— Пятая барышня, заверни мне три цзиня больших ореховых пирожных и два цзиня маленьких.

Пятая дочь Сюн взяла медяки и принялась упаковывать. Мужчина между делом ворчал:

— Ваша семья отдала ремесло изготовления сладостей вашей замужней четвертой сестре, и теперь нам приходится ездить за товаром в деревню Сунь – это неудобно.

Руки пятой барышни на мгновение замерли, но она тут же сделала вид, что ничего не произошло:

— Матушка и батюшка жалеют четвертую сестру, хотят, чтобы в ее семье жилось лучше.

Тогда мужчина намеренно сказал:

— Ваша семья действительно заботится о дочерях. Наверное, старейшины Сюн оставили вам, незамужней дочери, еще более ценное ремесло? — Это был прямой намек. Если семья Сюн действительно собирался передать пятой дочери ремесло – пусть даже то же, что и четвертой, – прибыль была бы огромной. И хотя пятая уже в годах, в деревне она стала бы очень желанной невестой.

Пальцы пятой барышни сжали коробку. Ее родители ничего такого ей не говорили.

— Пятая барышня, чего застыла? Иди помоги упаковать сладости!

— А, иду, матушка.

Мать Сюн, услышав разговор, поняла, что мужчина выспрашивает. Пятой дочери уже восемнадцать – пора подумать о ее будущем. Если удастся выдать ее за хорошего человека, та будет счастлива.

Раз уж ремесло отдали четвертой, почему бы не отдать и пятой? Вряд ли фулан Тан Шоу будет против. Как-нибудь с ним переговорю.

Нарочито громко, чтобы слышали все в деревне, мать Сюн заявила:

— Наша семья Сюн никогда не обижал замужних дочерей! Что есть у четвертой дочери, будет и у пятой. Ремесло изготовления сладостей она тоже возьмет в семью мужа – на тех же условиях, что и в семье Сунь.

Утром в доме Сюн собралось много покупателей, и теперь все смотрели на пятую дочь иначе. Некоторые постарше сразу стали спрашивать у матери Сюн, каковы требования к жениху. Вскоре в деревне Синхуа и окрестных селах многие семьи стали свататься к пятой дочери. Из незаметной девушки она превратилась в желанную невесту.

— Старший братец, что это за новая вкусность? Пахнет восхитительно! — Сюн Чжу с утра услышал от односельчан, что его невестка опять придумал что-то новое. Зависть в их глазах могла бы прожечь в нем дыру – как же ему повезло с таким фулан, который постоянно изобретал новые лакомства!

Под всеобщими взглядами Сюн Чжу пришел в дом Сюн Чжуаншаня. Едва переступив порог, он ощутил незнакомый сладкий аромат – не то молочный, не то еще какой-то, но дурманяще приятный.

— Старший братец, что за диковинку вы приготовили?

Тан Шоу махнул рукой, и Сюн Чжуаншань вынес что-то, покрытое белой массой, с несколькими белыми цветочками посередине. Размером чуть больше чашки, но аромат заполнил всю комнату. Сюн Чжуаншань, не отличавшийся нежностью, грохнул предмет на стол.

Тан Шоу вскрикнул:

— Осторожнее! У нас получился только один, а ты его разобьешь!

— Старший братец, это наверняка дорого стоит? — спросил Сюн Чжу, видя, как тот побледнел от волнения.

— Конечно! Это называется торт. Такой – сто восемьдесят монет. На каждый дополнительный цунь – еще сто монет, и так далее.

Торт – не западное изобретение, в Китае он появился еще при династии Сун. Согласно записям, его придумала дворцовая служанка, сбродив молоко и получив сливки. Древние были куда изобретательнее, чем думают потомки.

— Что?! Сто восемьдесят монет за штуку? Братец, это… слишком дорого!

— Ну и что? Именно из-за цены знатные семьи будут считать, что это достойно их статуса. Они любят роскошь – вот мы им и предоставим.

Сюн Чжу что-то вспомнил и медленно проговорил:

— Ну да… Недавно я продавал ореховые печенья в Юйлине, зашел в дом Ван. Их служанка так кривилась – просто смотреть противно! Говорит: «Как мой господин может есть такую дешевку? Вдруг живот заболит!» Хм, не нравятся дешевые вещи? Вот вам дорогие – с ладонь размером, а стоит сто восемьдесят монет! Посмотрим, потянете ли вы. Всего лишь боковая ветвь столичного рода Ван, а воображают!

Тан Шоу рассмеялся:

— Ну и вези. Спроси, видела ли она такое. Скажи, что это очень дорого, сделать невероятно сложно, даже при дворе такого нет. В прежние времена только императорская семья могла себе это позволить. Каждый дополнительный цунь в размере торта – плюс сто монет. А еще есть двухъярусные – еще дороже, несколько лян серебра.

— Несколько лян?! — Сюн Чжу сглотнул. — Слишком дорого!

— Не переживай, купят. Просто ингредиенты дорогие.

Сюн Чжу все еще сомневался, но, вспомнив высокомерную служанку, уже жаждал поскорее добраться до дома Ван и похвастаться.

— Что?! Такой крошечный – и сто восемьдесят монет? Ты что, мошенник?! — как и ожидалось, служанка взвизгнула, услышав цену.

Сюн Чжу свысока посмотрел на нее, изображая еще большее высокомерие, чем та когда-то:

— Не по карману – так и скажи, чего шумишь? То твердила, что пирожные за несколько монет не достойны ваших господ, а теперь и сто восемьдесят монет за торт – неподъемная сумма. Видно, только языком чесать горазды!

Служанка вспыхнула:

— Кто языком чешет?! Просто… просто твой торт того не стоит!

Глава 18. Переполох в хозяйском доме

Сюн Чжу ничуть не смутился:

— Не стоит? А скажи-ка, за все годы службы в доме Ванов, видела ли ты, чтобы кто-то из них ел такой торт? Не побоюсь сказать правду – в прежние времена этот торт могли позволить себе только члены императорской семьи! Простому народу он был недоступен. Лишь самым заслуженным сановникам, в день их рождения, император жаловал небольшой кусочек. И это считалось величайшей честью!

— Врешь! — фыркнула служанка. — Если это действительно императорское угощение, как же твоя семья научилась его готовить?

Сюн Чжу даже бровью не повел:

— Та династия пала сотни лет назад! Дворцовые повара были изгнаны, и один из них добрался до деревни фулана моего второго брата. Тот пожалел его, помог, а старик в благодарность передал свое мастерство.

Служанка с сомнением разглядывала его.

Сюн Чжу сделал вид, что раздражен.

— Покупать или нет – твое дело. Такой деликатес я и продавать-то не хочу! Несколько знатных юношей уже говорили, что наши сладости – лучшие, и просили приносить новинки в первую очередь к ним, не считаясь с ценой. А я, дурак, из-за твоих прошлых насмешек решил зайти сюда. И зря! Такую редкость не стоит продавать тебе – пусть другие первыми попробуют! Нет уж, лучше отнесу кому-нибудь еще!

Он приподнял коромысло, делая вид, что уходит.

Но слова Сюн Чжу запали служанке в душу. Действительно, такого торта она никогда не видела – ни у хозяина, ни у хозяйки. Значит, это и правда редкое угощение. Если она принесет своей госпоже то, чего нет у других, та сможет затмить всех! Да и ее, служанку, наверняка отметят.

— Постой! — девушка схватила коромысло. — Я же не отказалась!

Сюн Чжу «возмутился»:

— Осторожнее, не разбей! Я передумал: не хочу, чтобы ты выслужилась перед госпожой! Это противоречит моим намерениям. Черт меня попутал зайти сюда!

Чем больше он сопротивлялся, тем увереннее служанка чувствовала: это шанс, посланный небом. Вытащив из-за пазухи связку медяков, она швырнула их Сюн Чжу, схватила торт и бросилась в дом. Если бы не деньги, это было бы откровенным грабежом.

— Эй, что за безобразие?! Я же отказался! — крикнул ей вслед Сюн Чжу. — Эй, а деньги-то все ли тут? Не хватит хоть монетки – и я к хозяину!

Служанка, уже скрывшись за воротами, крикнула:

— Не бойся, все там! Это мои сбережения за несколько месяцев – копила на румяна, а теперь тебе отдала!

Сюн Чжу «в ярости» завопил:

— Не нужна мне такая милость! Верни торт!

Девушка, выглянув, скорчила ему рожу.

— Не-а! Не отдам! Что ты сделаешь? — И скрылась, весело подпрыгивая. Ей было лет пятнадцать-шестнадцать – совсем ребенок.

Когда ворота закрылись, Сюн Чжу поднял упавшие монеты, пересчитал – все в порядке. На лице расплылась хитрая ухмылка: вот и попались!

— Цуйлянь! Что за беготня?! — гневно спросила седьмая госпожа Ван, увидев запыхавшуюся служанку. — Волосы растрепаны, пот градом – никакого приличия! Увидит бабушка – получишь наказание!

Цуйлянь, не обращая внимания на недовольство госпожи, торжествующе поставила торт на стол.

— Госпожа, посмотрите, что я вам принесла!

Седьмая госпожа взглянула на торт – невиданная вещь, да и запах сводил с ума. Но сейчас ее занимало другое.

— Что это?

— Госпожа, это торт! Говорят, при прошлой династии только императорская семья могла его есть, простолюдины даже не видели! Даже сановникам доставался лишь в награду за заслуги. И только после падения династии рецепт попал в народ.

— Правда?

— Клянусь!

— Ну-ка дай вилку, попробую!

В эпоху Юйчао жареные блюда были в моде, и вилки с ножами встречались так же часто, как палочки – это не было чужеземным влиянием.

Цуйлянь покачала головой:

— Госпожа, сейчас есть его нельзя! Разве вы забыли, из-за чего переживали? Шестая госпожа угодила бабушке своим местным блюдом – и сразу возвысилась. Но ее рецепт многим знаком, а этот торт – единственный в своем роде! Угостите бабушку, порадуете ее – и затмите всех!

Седьмую госпожу осенило:

— Точно!

Она тут же понесла торт бабушке.

— Правда, что это подавали императорам?

— Истинная правда! — Седьмая госпожа кокетливо надула губки. — Видя, как вы в последние дни плохо кушаете, я сама не ела, не спала, искала повсюду, и только чудом достала этот кусочек!

Бабушка Ван, глядя на внучку (которая явно потолстела, а не похудела), не стала разоблачать ее. Торт и правда пах умопомрачительно. Прожив долгую жизнь в достатке, она перепробовала все деликатесы, но такого – «императорского» – не встречала.

Позвав служанку, она отрезала кусочек, попробовала – и не смогла остановиться. Боже, какая прелесть! От одного вкуса настроение поднималось, и даже прошлые промахи внучки казались мелочью по сравнению с этим угощением.

Седьмая госпожа, глядя, как бабушка уплетает торт, еле сдерживала слюни:

— Бабушка, вкусно? Можно мне кусочек? Хоть крошечный! Я ведь даже не попробовала, сразу вам принесла…

Будь на месте внучки кто-то другой, бабушка Ван и бровью бы не повела.

— Ладно, один кусочек. Остальное оставим дедушке. Этот торт и правда достоин императоров!

Седьмая госпожа получила крохотный ломтик, даже без крема – бабушка пожалела. Но и этого хватило, чтобы потом сниться по ночам, заставляя просыпаться в предвкушении.

— Цуйлянь! Цуйлянь!

Служанка, протирая глаза, вползла в комнату.

— Да, госпожа?..

— Завтра же иди и купи мне этот торт! Только тайком, чтобы никто не видел. Я просто с ума схожу! Все из-за шестой госпожи – если бы не ее подхалимство, весь торт был бы мой!

Сон как рукой сняло. Цуйлянь поняла: она угадала. Раз бабушка ела с таким удовольствием, забыв о приличиях, значит, скоро закажет еще. И тогда все слуги в доме Ванов будут смотреть на нее с уважением! Да и седьмая госпожа уже дала ей серебряных – она не в накладе.

— Не волнуйтесь, госпожа, завтра обязательно куплю!

Сюн Чжу вернулся домой в приподнятом настроении и отдал выручку Тан Шоу.

— Старший братец, торт продал! Как раз той служанке из дома Ванов, что смотрела на нас, деревенских, свысока. Пусть теперь будет нашей дойной коровой!

Тан Шоу покачал головой:

— Третий брат, возможно, ты ей даже помог. Наш торт – единственный в своем роде, никто такого не пробовал. Если ее госпоже понравится, ту станут ценить еще больше.

— Ну и что? Все равно торт дорогой – захочет есть, будет платить!

— Пока может. Но когда он станет популярным, я введу ограничения. Не все, что хочется, можно купить!

Сюн Чжу почесал затылок:

— Старший братец, а зачем отказываться от денег?

— Это называется «маркетинг дефицита». Деньги знатных семей – самые легкие, если знать подход!

Тан Шоу и не подозревал, что торт станет популярным еще быстрее, чем он ожидал. Но он знал: у барышень из знатных семей всегда есть подруги. И, получив новое лакомство, они либо похвастаются, либо угостят. А вкус торта – вне конкуренции. Попробовав раз, они влюбятся.

Вот тогда и пригодится его «маркетинг дефицита». Чем больше они захотят, тем меньше будут получать. Это разожжет аппетит, заставит метаться. А редкая вещь, которую удалось достать, – повод для гордости. Так слава о торте разлетится, все узнают, что его трудно достать. И тогда люди начнут выстраиваться в очередь, лишь бы продемонстрировать свой статус.

А там и его зубной аромат пригодится. Тан Шоу улыбнулся, глаза сузились, как у хитрой лисы.

Сюн Чжу невольно вздрогнул. Его второй брат был страшен внешне – один взгляд, и все обходили стороной. А фулан второго брата… Ха! С виду добродушный, но если разозлить, даже не поймешь, как именно. Пока не станет больно – но будет уже поздно.

Цуйлянь обещала, но на следующий день вернулась ни с чем. Она ждала Сюн Чжу у ворот, но в его корзине не было и намека на торт.

— Где… где мой торт?! — вскрикнула она.

Сюн Чжу фыркнул:

— Какой еще «твой» торт? Он принадлежит моему старшему братцу! Думаешь, его легко приготовить? Такой большой – несколько дней работы, да и ингредиенты дорогие.

— Пусть дороже! Моя госпожа может себе позволить!

Сюн Чжу вспомнил слова фулана второго брата: «Пусть знатные семьи сами несут нам деньги». И вот – прошло всего несколько дней, а они уже готовы платить!

— Деньги не помогут, — взвалил он коромысло на плечи. — Заказы на торты расписаны на несколько дней вперед. Хочешь – иди к моему старшему братцу, записывайся в очередь. Без поблажек!

Цуйлянь никогда не видела такого наглого торговца. Даже крупные лавки в городе умоляли поставлять товар в дом Ванов!

— Да кому он нужен, этот торт! — фыркнула она.

Сюн Чжу даже не стал спорить:

— Никому. Просто жди своей очереди.

И ушел, демонстративно размахивая коромыслом.

Цуйлянь в ярости топнула ногой, поджала алые губки и, раздраженно махнув платочком, скрылась в доме.

Седьмая госпожа Ван уже превратилась в подобие кролика: ушки на макушке, готовая выскочить при любом шорохе. Увидев Цуйлянь, она бросилась к ней, но… торта не было.

— Где торт?! — вскрикнула она, теряя остатки благородной выдержки.

Цуйлянь, бледнея, призналась:

— Госпожа… я не купила.

— Как «не купила»?! — голос седьмой госпожи взлетел до небес. — Ты же клялась!

— Этот торговец… он сказал, что нужно записываться в очередь у фулан его второго брата. И что очередь уже на несколько дней вперед…

— Тогда стань в очередь! — рявкнула госпожа.

— Что за шум? — раздался строгий голос.

На пороге стоял Ван Сюн, глава семьи.

Седьмая госпожа мгновенно преобразилась, склонив голову:

— А-а… дедушка…

Если бы так вел себя сын или внук, наказания было бы не избежать. Но воспитание девушек – обязанность хозяйки дома, и Ван Сюн не стал вмешиваться.

Он сел и кашлянул:

— Так где же ты вчера взяла этот… торт?

Глава 19. Черная лавка?

Седьмая госпожа Ван остолбенела. Она не ожидала, что обычный торт привлечет внимание главы семьи.

— Это… это Цуйлянь купила…

Цуйлянь дрожала. Кто бы мог подумать, что кусок торта вызовет такой ажиотаж?

— Я купила его у уличного торговца. Он сказал, что для новых заказов нужно записываться у его старшего братца, и очередь уже на несколько дней вперед…

Ван Сюн нетерпеливо перебил:

— Где живет его старший братец?

Тут Цуйлянь расплакалась по-настоящему:

— Я… я не знаю…

Не добившись ответа, Ван Сюн стремительно удалился, даже не попрощавшись. Цуйлянь в страхе рухнула на пол, словно куча пепла.

Седьмая госпожа скрипнула зубами:

— Ну и тряпка!

— Госпожа, это же глава семьи! Кто в доме Ванов его не боится? Но кто бы мог подумать, что он такой сладкоежка! Из-за куска торта носится, как угорелый – словно дело государственной важности!

На самом деле они ошибались. Ван Сюн и правда любил торт – вчера ему досталась половина, и он смаковал каждый кусочек. Но как человек с положением, он не мог открыто интересоваться таким пустяком. Лучше бы отправил слугу потихоньку разузнать. Однако причина его спешки была иной.

На севере обильные снега. Зимой дороги заметает, деревни оказываются отрезаны от городов, и людям приходится выживать на осенних запасах.

Тан Шоу и Сюн Чжуаншань стояли у ворот, глядя на заснеженную дорогу. В душе – тяжесть.

Цай Сюэ тяжело вздохнул:

— Неужели Небо не даст нам шанса? Раньше зимой мы сидели без дела, работы не было. Но в этом году наконец появился доход – продаем сладости, зарабатываем по несколько десятков монет в день. И тут – снег! Опять сиди без дела…

— Да уж… Почему честно заработать так трудно?

— Если снег прекратится, через неделю-другую можно будет выбраться. А если нет – пиши пропало.

— Только бы не пошел снова…

Некоторые старики даже встали на колени, молясь. Картина была настолько удручающей, что Тан Шоу не выдержал и ушел в дом. Сюн Чжуаншань последовал за ним.

— Переживаешь? — спросил он. — Раньше люди как-то переживали зиму. Но теперь, когда появился доход, им особенно горько.

Он наклонился, помог Тан Шоу снять обувь и укутал его в толстое одеяло.

— Снег пошел – стало холодно.

Тан Шоу дрожал даже под одеялом. В доме Сюн Чжуаншаня условия были неплохими, но беднякам приходилось куда хуже. Сколько людей не переживут эту зиму?

Он умел строить кан [прим. ред.: традиционная система отопления в Китае, теплая лежанка] – но оказался в этом мире не в то время. Когда он оправился после болезни, земля уже промерзла, и копать было невозможно.

Если бы я попал сюда раньше, мог бы помочь деревне…

— О чем задумался? — Сюн Чжуаншань обнял его поверх одеяла. — Переживаешь о делах? Не стоит. Мы уже заработали немало, запаслись едой. Даже если снег не прекратится, перезимуем. А весной снова откроем лавку.

Тан Шоу покачал головой:

— Я думаю о тех, кому хуже. Смогут ли они пережить зиму?

Сюн Чжуаншань промолчал. Каждую зиму в деревне умирали старики и дети.

Молчание было красноречивее слов.

Возможно, Небо услышало мольбы – снегопад прекратился. Дороги еще не очистились, но появилась надежда: еще несколько дней – и можно будет снова возить сладости на продажу.

А затем в дом Сюн Чжуаншаня постучали.

— Здесь живет мясник Сюн? — дверь сотрясалась от ударов.

Сосед Цай Сюэ выглянул и увидел у ворот богато украшенную повозку с хлопковыми занавесками.

— Вы проехали по деревенской дороге? Значит, скоро можно будет идти пешком! Завтра поедем продавать сладости!.. Кстати, вы за мясником? — он удивился. Зачем такая роскошная повозка для простого мясника?

Молодой слуга ответил:

— Дорога еще плохая. Нам нужно срочно поговорить с мясником Сюном. Если хотите везти сладости – лучше подождать.

В этот момент дверь открылась, и на пороге возникла мощная фигура.

— Ты меня звал?

Мужчина ростом в восемь чи излучал угрозу. Слуга в страхе отпрянул и шлепнулся на повозку.

Из повозки вышел раздраженный человек:

— Что за невоспитанность?!

Увидев Сюн Чжуаншаня, он тоже попятился, но, вспомнив о своем статусе, взял себя в руки.

— Я… Ван Сюн, глава семьи Ван из Юйлиня. Это дом мясника Сюна?

Сюн Чжуаншань, кроме Тан Шоу, ни с кем не церемонился.

— Чего надо?

Видимо, это и был тот самый мясник. Ходили слухи, что он – свирепый тип, мастерски разделывающий скот. Такие люди, считалось, могут усмирить злых духов убитых животных.

Ван Сюн глубоко вдохнул:

— Я хочу заказать торт.

Сюн Чжуаншань вспомнил, как его фулан переживал из-за непроданных зубных ароматов. А этот Ван Сюн выглядел как раз тем, кто мог бы их купить.

— Заходи.

Такая прямолинейность смутила Вана. Слуга шепотом предупредил:

— Господин, а вдруг это черная лавка? Выглядит как место, где могут… — он провел пальцем по горлу.

Ван Сюн заколебался.

Цай Сюэ сдержал смех. Ну вот, не только деревенские трусят перед Сюн Чжуаншанем!

— Это действительно он. Торт делают здесь, как и ореховые печенья. Особенно торт – такого больше ни у кого нет. Не бойтесь, это не черная лавка. Сюн Чжуаншань выглядит… устрашающе, но он… неплохой человек. — Последние слова дались ему с трудом.

Ван Сюн вздохнул. Дело было важное – иначе он бы не рисковал.

— А-Чэн, идем.

Слуга в страхе озирался, ожидая, что из-за угла выскочит еще один Сюн Чжуаншань.

Тот рявкнул:

— Веди себя прилично!

А-Чэн чуть не спрятался за хозяина.

— Не позорься! — прошипел Ван Сюн, хотя сам тоже нервничал.

В доме не было гостевого зала, поэтому их проводили в спальню.

— Сидите смирно! — приказал Сюн Чжуаншань и ушел.

А-Чэн чуть не заплакал:

— Господин, он поточить нож пошел? Мы погибли!

— Молчи!

Сюн Чжуаншань между тем разбудил Тан Шоу.

— Фулан, кто-то пришел за тортом.

Тан Шоу вскочил:

— Где? Кто? Маленький – сто восемьдесят монет, большой – плюс сто за каждый цунь, двухъярусный – отдельный расчет!

Сюн Чжуаншань рассмеялся. Его фулан был очарователен.

— Они в гостевой. Не торопись.

Тан Шоу вдруг осознал, как прозвучал жалко. Он украдкой взглянул на Сюн Чжуаншаня, но тот не обратил внимания.

Умывшись, Тан Шоу отправился к гостям.

Глава 20. Высшее наслаждение в мире

— Добрые господа, простите за долгое ожидание! Слышал, вы хотите заказать торт? Какой именно вам нужен, какого размера, может, с поздравительной надписью? — Тан Шоу улыбался так широко, что глаз не было видно. Наконец-то клиенты – значит, снова будут деньги. Настроение сразу улучшилось.

Наконец-то встретился незлобный человек, вот как должен выглядеть настоящий торговец! Ван Сюн чуть ли не возблагодарил небеса.

— Какой самый большой торт вы можете сделать? Мне нужен максимально большой, и если можно двухъярусный – сделайте двухъярусный! — Ван Сюн выпалил залпом. — И с надписью: «Живи долго, как южные горы, будь счастлив, как восточное море!»

— Надпись возможна, но позвольте уточнить: вы собираетесь увезти торт с собой? Если да, то слишком большой может развалиться по дороге из-за тряски. Лучше сделать поменьше.

— Нет, этот торт мне очень нужен, он должен быть большим!

Тан Шоу задумался:

— Судя по всему, господин хочет подарить торт на день рождения кому-то важному. Лучше перестраховаться, иначе благое намерение обернется неприятностью.

— Но я... — Ван Сюн горько усмехнулся. — Если честно, этот торт я хочу преподнести главной жене нашего патриарха из основной ветви рода. В тот день моя супруга оставила мне половину торта, и когда я его попробовал, то сразу понял – это нечто особенное. Говорят, эта технология родом из дворца прежней династии, в народе такого не встретишь. Вот я и подумал преподнести этот торт в Восточную столицу. Что касается редких сокровищ – в нашем захолустном городке мне не сравниться с другими, поэтому решил пойти нестандартным путем. Фулан Сюн, не могли бы вы со мной съездить в Восточную столицу? Вознаграждение обсудим.

— Нет! — Не дожидаясь ответа Тан Шоу, Сюн Чжуаншань рявкнул так, будто гром разорвался.

Сердце Вана Сюна, едва успокоившееся, снова затряслось.

— Ну... не хотите – и не надо, зачем так злобно? — тихо пробормотал А-Чэн.

Тан Шоу в душе тоже не хотел ехать. Дело было не в деньгах, а в человеческой натуре. Богачи любят соревноваться, особенно ценя эксклюзив. Если его торт действительно приглянется знатным родам, то в Восточной столице он окажется словно в волчьем логове – все захотят заполучить его, чтобы похвастаться своим статусом.

Даже если Сюн Чжуаншань и сильный боец, против стаи волков и он не устоит. А если его мягко «пригласят» под крыло какого-нибудь вельможи, сбежать будет невозможно. Поэтому лучше оставаться в деревне Синхуа – если знатные гости из столицы приедут, он просто откажется, и они вряд ли осмелятся применить силу. Если дело дойдет до скандала, всем будет плохо.

— Простите, но я не принимаю заказы на выезд. Сколько бы ни платили – не поеду. Кто захочет торт – пусть заказывает у меня дома.

Будь на месте Тан Шоу кто-то другой, Ван Сюн мог бы попытаться настоять. Но в доме Сюнов стоял этот грозный демон, и Ван уже представлял, как больно будет, если тот мясницкий нож вонзится в его плоть.

— Раз фулан Сюн не хочет, я не стану настаивать. Но насчет размера – сделайте максимально возможный!

— Я сделаю нижний ярус в 14 цуней, верхний – в 10, с надписью «Живи долго, как южные горы, будь счастлив, как восточное море». Такого размера пока хватит. Если поедете медленно и по главной дороге, торт не развалится. — Тан Шоу добавил: — Сейчас у меня такого нет, но когда вернетесь, закажите железные пластины в форме лотосов, внутри которых можно разместить масло для ламп. Не нужно много – большие пусть символизируют 10 лет, маленькие – 1 год. Сколько имениннику лет – столько и ставьте. Когда будете подавать торт, зажгите лотосы, и именинник сможет загадать желание. Если он задует все огни одним выдохом – желание сбудется.

Ван Сюн оживился:

— Вот это да! Спасибо за совет, фулан Сюн! Сейчас же поеду заказывать!

Шутка ли – дома еще лежит нераспроданный зубной аромат, как Тан Шоу мог его отпустить?

— Не спешите, дорога в снег непростая. Если уедете сегодня, завтра снова придется возвращаться. А если пришлете слугу – честно говоря, я не уверен, что доверю ему торт. Это деликатный продукт, боюсь, они его испортят и сорвут ваши планы. Лучше переночуйте у нас, а завтра отправитесь.

Ван Сюн подумал, оглядел скромные условия в доме Сюнов и наотрез отказался. Лучше потратить время в пути, чем замерзнуть ночью в таком месте.

— Если не хотите, настаивать не стану. Тогда попрошу мужа найти в деревне грамотного человека, чтобы составить договор. — Тан Шоу сказал: — У нас четкие цены: каждый дополнительный цунь – плюс 100 медяков. Нижний ярус в 14 цуней – 1280 медяков, верхний в 12 – 1080. Так как торт двухъярусный, добавляем плату за работу – итого 3000 медяков. Принимаю и серебряные.

Для крестьян такая сумма была неподъемной, но для Вана Сюна – мелочь, и договор казался излишним. Однако, видя бедность семьи Сюнов, он понимал их трепетное отношение к этим трем лянам и согласился.

Но для Тан Шоу это была лишь уловка. Главной целью похода Сюн Чжуаншаня было не найти писаря, а задержать гостей. Идея с тортом на день рождения возникла не просто так: во-первых, Тан Шоу изначально рекламировал его как угощение для праздников с размахом императора, а во-вторых, сам Ван Сюн был гурманом. А гурманы почти не могут устоять перед вкусной едой. Тан Шоу хотел накормить их так, чтобы они мечтали о следующей трапезе и не думали об отъезде.

Когда Сюн Чжуаншань ушел, Тан Шоу тоже вышел, достал из погреба мясо и начал готовить.

Ван Сюну понравился торт – значит, предпочитал сладкое. Тан Шоу решил приготовить «говядину в хрустящей корочке» – блюдо одновременно сладкое и мясное. Дверь нарочно прикрыл не до конца, и аромат жарящегося мяса поплыл в комнату гостей. Ван Сюн начал беспокойно ерзать.

— Почему в доме Сюнов готовят в такое время? — Ван Сюн высунул голову, выглядывая наружу. — Интересно, что это за блюдо, пахнет так аппетитно!

А-Чэн согласился:

— И правда, у меня уже живот урчит. Когда этот мясник вернется?

Аромат становился все насыщеннее, а живот Вана Сюна – все громче. Дома в такое время он обычно перекусывал сладостями, но сегодня, занятый делами, ничего не взял.

— Господин, вы с утра в хлопотах, наверное, проголодались. Может, схожу на кухню, посмотрю, что они там готовят? Заплатим – и поедим.

Это совпало с мыслями Вана Сюна. Аромат пробудил в нем волчий аппетит, и в голове уже роились образы вкуснейших блюд.

— Иди, но говори вежливо. Скажи, что мы с дороги устали и проголодались.

— Слушаюсь. — А-Чэн направился на кухню. — Фулан Сюн, что это вы готовите? Пахнет восхитительно!

— Говядина в хрустящей корочке.

А-Чэн увидел на столе тарелку с золотистыми кусочками, похожими на мясо. Такого блюда он раньше не встречал. Сладковатый аромат с нотками мяса будто специально дразнил аппетит.

В доме мясника Сюна водились свиньи и овцы, так что мясные блюда здесь никого не удивляли.

— Видите ли, мы с господином встали рано, почти ничего не ели, — заговорил А-Чэн. — Дорога в снегу далась тяжело, и теперь животы совсем пустые. Не могли бы вы, фулан Сюн, приготовить пару блюд? Мой господин щедро вас отблагодарит.

Тан Шоу только этого и ждал.

— Конечно, — великодушно согласился он. — Если хотите, назову цены честно – без обмана. Мои блюда не похожи на обычную деревенскую еду: особые приправы, некоторые рецепты вы не найдете даже в городских ресторанах, а уж в Восточной столице – и подавно. Так что цены будут выше.

Блюдо под названием «говядина в хрустящей корочке» А-Чэн и правда ни разу не видел в Юйлине.

— Хорошо, назовите цену.

— Для вашего господина я приготовлю четыре блюда. Вот это: «говядина в хрустящей корочке», 28 медяков. Затем «жареные мясные кубики» – тоже 28. Еще «львиные головы» – 30. И наконец, «остро-пряный тофу» – вегетарианское, для баланса, всего 10 медяков. — Тан Шоу улыбнулся. — Не сомневайтесь, хоть тофу и привычный продукт, мой рецепт заставит вашего господина проглотить язык от восторга.

А-Чэн уже хотел отказаться от тофу, но эти слова заставили его замолчать. Ему стало интересно – что же такого особенного мог сделать Тан Шоу с обычным тофу?

Тем временем Сюн Чжуаншань вернулся с грамотным односельчанином по имени Цзи Цай. Составили договор, за что Тан Шоу заплатил писцу один медяк.

Подписав контракт, они получили задаток в одну связку монет.

Изначально в доме Сюнов даже не было стола – Тан Шоу попросил Сюн Чжуаншаня смастерить его позже. Получился простой деревянный столик, какие были популярны десятилетия спустя – только без складного механизма (металлические петли стоили дорого, и бедная семья Сюнов пока не могла их себе позволить). Теперь этот столик пригодился для Вана Сюна.

Тот мельком отметил необычную конструкцию, но не придал значения – видимо, деревенские умельцы сделали как смогли. Сейчас все его мысли занимала еда. Когда четыре блюда поставили перед ним, неприглядная посуда ничуть не затмила их божественный аромат.

Три из четырех блюд Ван Сюн видел впервые. Четвертое напоминало тофу, но ярко-красный цвет выдавал необычный рецепт.

Он не мог больше ждать. Подхватив кусочек «говядины в хрустящей корочке», он откусил – и хруст отозвался на зубах, донесясь до ушей. Один только этот звук говорил о невероятном вкусе. Сначала кисло-сладкий соус, затем – насыщенный мясной вкус. Аромат был не похож на баранину и даже на говядину... Неужели это свинина? Но как такое низкосортное мясо могло превратиться в «высшее наслаждение в мире»? Если раньше Ван Сюн сомневался, что торт – это утраченное дворцовое искусство, то теперь верил полностью. Как иначе простой крестьянин смог бы создать такое? Ни он, ни даже знатный род Ван в Восточной столице не пробовали ничего подобного. Какая удача!

Попробовав тофу, он убедился – да, это он и есть. Но способ приготовления... Боже! Острота разжигала аппетит, заставляя жадно заглатывать рис.

Ван Сюн ел, забыв о приличиях, – совсем не так, как вчера в доме Ванов. Казалось, ему не хватает четырех ртов, чтобы попробовать все сразу и избавиться от мучительного выбора перед каждым новым кусочком.

Глава 21. Три в одном

— Ик... Как же я наелся, это было невероятно вкусно! — Когда Ван Сюн перестал есть, А-Чэн взглянул на стол и обомлел – даже подливку доели с рисом, тарелки сияли так, словно их только что вымыли!

Господин... Съел все дочиста, не оставив ему ни крошки.

Глубоко сглотнув, А-Чэн едва сдержал слюну. Учитывая привередливость господина в еде, он думал, что останется хотя бы половина. Что же делать? Теперь он просто сходил с ума от желания попробовать!

Звук сглатывания А-Чэна заставил Ван Сюна очнуться. Увидев перед собой четыре пустых блюда без единой капли соуса, старик покраснел до корней волос.

— Кхм, ну... Я был очень голоден, да и порции в этом заведении совсем небольшие, — прикрывая рот кулаком, Ван Сюн делал вид, что ему все равно, хотя его лицо пылало, как огонь. — Позже ты можешь заказать себе что-нибудь у хозяина, я угощаю. Но когда вернемся... кхм... об этом – ни слова.

Услышав, что может заказать, А-Чэн едва не подпрыгнул от радости:

— Конечно, господин! Я сразу понял – вкус здесь неплохой, но порции просто смешные, как можно наесться после долгой дороги? Я сейчас же унесу тарелки.

Тан Шоу и Сюн Чжуаншань ели те же четыре блюда. Ранее Тан Шоу уже готовил для Сюн Чжуаншаня свинину в кисло-сладком соусе, и с тех пор тот полюбил это блюдо. Вернувшись и учуяв аромат из кухни, он сразу потребовал его. Тан Шоу приготовил побольше. Аппетит у Сюн Чжуаншаня был такой, что он мог съесть порцию за четверых, и каждый раз, когда Тан Шоу думал, что еда останется, Сюн Чжуаншань умудрялся смести все. Пока что Тан Шоу больше всего ценил в совместных трапезах то, что не приходилось думать, кто доест остатки – потому что остатков просто не было.

— Хозяин, я еще не ел, не могли бы вы приготовить для меня те же блюда: свинину в кисло-сладком соусе и жареные кусочки мяса?

Взглянув на сияющие тарелки в его руках, Тан Шоу даже не сомневался – если это «не наелся», он готов был съесть эти тарелки живьем.

— Конечно, без проблем, цена та же.

— Естественно! Мой господин угощает, иначе где бы я мог позволить себе такую роскошь?

Раз уж платят, почему бы не заработать? Два блюда – не проблема, разожгли огонь и приготовили. А-Чэн, как простой слуга, не церемонился – поставил в кухне деревянный столик и принялся за еду. Боже, ему, А-Чэну, довелось вкусить такое неземное блаженство! Теперь можно умирать без сожалений.

После обеда Тан Шоу принес дров в гостевую комнату и развел огонь. Ван Сюн сидел у очага, размышляя, и наконец произнес:

— Я подумал... ты прав, в такую метель рисковать не стоит, мало ли что может случиться в дороге. Придется побеспокоить вас на ночь.

Тан Шоу улыбнулся:

— Ничего страшного, лишь бы вам было комфортно.

— Конечно, конечно! Так значит, на ужин снова будет свинина в кисло-сладком соусе? — Черт, он проговорился! Если узнают, что почтенный господин Ван, которому за пятьдесят, ведет себя как голодный нищий... Лучше уж сгореть со стыда.

— Одно и то же блюдо быстро приедается. Просто ждите, к ужину я приготовлю кое-что повкуснее.

Ван Сюн готов был пропустить весь остаток дня, лишь бы поскорее наступил ужин – что же Тан Шоу приготовит на этот раз?

Однако ужин получился скромным. Учитывая, как плотно Ван Сюн пообедал, Тан Шоу решил не перегружать его желудок и приготовил лапшу.

Но бульон для нее варился с самого обеда – к вечеру он загустел и приобрел молочно-белый цвет. Равномерные полоски лапши опускали в кипящий бульон, и через несколько минут они были готовы. Сверху поливали ложкой ярко-красного масла из плодов кудрании [прим. ред.: оно же «клубничное» или «малиновое» дерево], посыпали мелко нарезанным зеленым луком, добавляли несколько тонких ломтиков маринованной говядины, половинку яйца и немного капусты – так получалась ароматная говяжья лапша.

В эпоху Юйчжао говядина была дешевой, а баранина – дорогой. Знатные семьи считали за честь есть баранину, а простолюдинам оставались говядина или свинина.

Но Тан Шоу, прибывший из будущего, знал толк в говядине – правильно приготовленная лапша с ней могла сводить с ума даже самых изысканных гурманов.

Он специально не акцентировал, что блюдо из говядины, а Ван Сюн и не спросил. На первый взгляд – обычная лапша с маринованными овощами, и Ван Сюну стало немного не по себе. Неужели он ждал весь день, терпел холод в этом дрянном месте ради... миски лапши?

Но первый же глоток заставил его передумать. Вкусно! Невероятно вкусно! Как хорошо, что он остался. Не зря это рецепт из императорского дворца – даже лапшу умеют готовить так изысканно. Вот умеют же люди жить!

— Хозяин, у вас есть свежие веточки ивы? Мой господин просит одну – у него привычка чистить зубы по вечерам, иначе не может уснуть. — Не ожидая ночевки в крестьянском доме, господин не взял с собой веточек. Сомневался, найдется ли такое в деревне: ходят слухи, что крестьяне даже соль не всегда могут себе позволить, не то что чистку зубов.

— Веточки ивы? У нас такого нет, — ответил Тан Шоу.

— Что? Вы что, вообще не чистите зубы? — А-Чэн вскрикнул и тут же зажал рот, будто уже почувствовал зловоние. Какая антисанитария!

Тан Шоу гордо поднял голову:

— Это ты не чистишь! Просто мы не используем веточки ивы. Неужели ваш господин настолько беден, что до сих пор чистит зубы ивовыми прутьями и солью? Разве так можно вычистить правильно? Вот это действительно грязно!

— Что? А чем еще можно чистить зубы? — удивился А-Чэн, но тут же запротестовал: — Нет-нет, мой господин не неряха! Он чистит зубы дважды в день и полощет рот после еды!

В маленьком доме Сюнов шумный разговор А-Чэна быстро привлек внимание Ван Сюна. Услышав диалог, он уже не смел недооценивать этих деревенских жителей – раз они связаны с дворцом, то наверняка видели императорскую роскошь. Возможно, его скромное состояние в их глазах выглядело жалким.

Ван Сюн почтительно сказал:

— Мой слуга невествен, прошу прощения. Но скажите, чем же вы чистите зубы, если не веточками? Мы несведущи, просветите нас.

Тан Шоу и собирался продать ему свои товары. Два вкусных обеда были лишь приманкой для вечерней «охоты».

Он достал зубную щетку и зубной порошок – самый дорогой вариант.

— Вот, мы используем это. Это – зубная щетка, а это – зубной порошок. Только с ними зубы будут по-настоящему чистыми. — Тан Шоу оскалился, демонстрируя белоснежные зубы, достойные рекламы, и чуть не ослепил Ван Сюна.

Тот никогда не видел таких вещей. Поднеся порошок к носу, он почувствовал приятный аромат.

— После чистки этим порошком дыхание становится свежим, без неприятного запаха. Главное – он защищает зубы от гниения. Даже в восемьдесят лет зубы останутся крепкими, и можно будет есть что угодно. — Реклама слегка преувеличена, но порошок действительно полезен для зубов.

Ван Сюн загорелся идеей. Если торт не привлечет внимания госпожи Ван, то что, если добавить к нему этот порошок? Две диковинки сразу – неужели ни одна не заинтересует ее?

— У вас есть еще такие? Не могли бы вы продать мне немного?

— Продать можно, но зубной порошок – дорогое удовольствие. Ингредиенты все – высшего качества.

Ван Сюн даже вздохнул с облегчением: если бы было дешево, это не подошло бы для подарка.

— Тот, что у вас в руках, называется «Дыхание орхидеи» и стоит дороже всего – четыре ляна за маленькую коробочку. — Тан Шоу достал еще две коробки с прилавка, который Сюн Чжуаншань сделал несколько дней назад. — Этот – «Благородный муж» – три ляна. А этот – «Свежесть» – всего пятьсот медяков.

Для знатных семей три-четыре ляна – не деньги, даже дешево. Но надо учитывать размер – такая малюсенькая коробочка за четыре ляна дороже даже двухъярусного торта в 14 цуней.

Не стоит думать, что аристократы – доверчивые простаки. Они готовы тратиться, но знают цену вещам. Понюхав порошок, Ван Сюн ощутил насыщенный, но не резкий аромат и понял, что использованы дорогие благовония. С такими затратами продукт не мог быть дешевым. Этой маленькой коробочки хватит на месяц – четыре ляна вполне справедливая цена.

— Сколько у вас всего есть?

— Честно говоря, из-за дорогих ингредиентов я сделал только двадцать коробок. Одну мы с мужем уже использовали, осталось девятнадцать. Из них «Благородного мужа» – три, «Дыхания орхидеи» – шесть, «Свежести» – десять.

— «Благородного мужа» и «Дыхания орхидеи» – маловато, а «Свежесть» слишком дешевая... Ладно, я беру все. — Настоящий глава семьи – носил с собой крупную сумму и без колебаний выложил тридцать восемь лянов серебром.

Глаза Тан Шоу сверкнули, как месяц:

— Господин Ван, если вам что-то еще понадобится – обращайтесь, сделаю скидку.

Ван Сюн не чувствовал себя обманутым. Кивнув, он отправился чистить зубы. Для себя, конечно, выбрал самый дорогой «Дыхание орхидеи». Щетинки оказались невероятно мягкими – в отличие от ивовых прутьев, они не царапали десны. Крошечная щепотка порошка мгновенно освежила весь рот, словно грязная, кишащая блохами одежда после стирки стала абсолютно новой.

Уже при первом взгляде он понял, что это стоящая вещь, а теперь, попробовав, был уверен – сорок с лишним лянов потрачены не зря.

Глядя на щетку и порошок, Ван Сюн загорелся. Знатные семьи особенно трепетно относились к гигиене. Без преувеличения – голова с плеч, но чистота превыше всего. Если бы кто-то из аристократов появился на людях с пятном на одежде, это стало бы поводом для насмешек во всей столице и могло стоить карьеры.

Если преподнести такой подарок главной ветви семьи Ван... Ван Сюн уже представлял, какой ажиотаж вызовет эта маленькая коробочка в столице.

— А-Чэн, ты хорошо упаковал зубной порошок? Смотри внимательно, чтобы даже коробочка «Свежести» не просыпалась.

— Будьте спокойны, господин. — А-Чэн удивленно округлил глаза. — Господин, у вас такой приятный запах изо рта! Даже когда вы говорите, чувствуется аромат.

— Правда? — Ван Сюн поднес ладонь ко рту, подул и действительно ощутил благоухание. Он рассмеялся от радости. — Возьми коробочку «Свежести» – это тебе!

— Благодарю господина! — А-Чэн радостно запрыгал. Хотя «Свежесть» была самым дешевым вариантом, одна коробка стоила пятьсот медяков – почти его месячное жалованье в восемьсот медяков.

Белоснежные пухлые серебряные ляны – чем больше Тан Шоу на них смотрел, тем больше они ему нравились. Он уже собрался попробовать один на зуб, но Сюн Чжуаншань выхватил его.

— Грязно! — И кругленький лян моментально исчез в кармане Сюн Чжуаншаня. Один за другим, Тан Шоу следил за ними жадным взглядом, словно боясь упустить.

Все серебро Сюн Чжуаншань сложил в деревянную шкатулку – грубую, явно сделанную деревенским умельцем. Хотя работа не походила на руку Сюн Чжуаншаня: тот был грубоват, но вещи, которые делал для Тан Шоу, получались аккуратными. Взять хотя бы зубные щетки – ручки он тщательно шлифовал, без единой занозы.

Тан Шоу забыл, как Сюн Чжуаншань жил раньше – резал мясо на огромные ломти, чуть ли не с ладонь размером, ошпаривал кипятком и ел полу сырым, так что можно было принять его за настоящего медведя-оборотня. Судя по этому, шкатулка вполне могла быть его работой – очень в его стиле.

Видя, как его маленький фулан надул губки и уставился на него (точнее, на шкатулку в его руках), Сюн Чжуаншань ощутил прилив радости. Вот так и надо – в глазах его фулана должен быть только он, его муж.

Шкатулка исчезла в неизвестном направлении, и Тан Шоу даже не пытался выяснить, куда. Когда Сюн Чжуаншань вернулся, его маленький фулан уже каким-то образом утешил себя и снова сиял от счастья.

— Муж, наступают наши золотые деньки!

— Да?

— Подумай, завтра Ван Сюн отправляется в столицу. Он из кожи вон лезет, чтобы угодить семье Ван, а зубные щетки и порошок – как раз новинка. Это предметы гигиены, сделанные из дорогих материалов – идеальный подарок для семьи Ван, который еще и создаст впечатление, что он чистоплотен. А кто такая семья Ван? Разве они не станут хвастаться такой диковинкой? Вскоре вся столица узнает, что у Ванов появилось новое средство для чистки зубов – щетки и порошок. Стоит им навести справки – и купцы хлынут в деревню Синхуа уезда Юйлинь. Столица задает моду во всей империи Юйчао – если там что-то стало популярным, рано или поздно это распространится повсюду.

Сюн Чжуаншань не был глуп, а Тан Шоу объяснял предельно ясно.

— Тогда завтра поедем в Юйлинь закупать благовония. На все деньги или оставим часть?

— Оставим начальный капитал, остальное – на благовония.

— Хорошо.

— Я возьму повозку – поедем сами, чтобы никто не лез с расспросами.

— Да, так и сделаем. — Тан Шоу вдруг вспомнил: — Кстати, нельзя продолжать без торгового знака. Нужно придумать название, чтобы все знали – это наш товар, и никто не смел подделывать.

— Хорошо, как скажешь. Уже придумал название?

— Название? — Тан Шоу прищурился, потирая подбородок. — Назовем: «Персиковый источник»! Это отсылка к «Запискам о Персиковом источнике» Тао Юаньмина, где рассказывается о рыбаке, случайно попавшем в деревню, где люди жили в гармонии с природой, не зная о внешнем мире. А когда он попытался вернуться, не смог найти это место. Для меня Юйчао, которой нет в истории Китая, и деревня Синхуа – словно тот самый персиковый источник.

Тан Шоу задумался, его взгляд устремился вдаль, словно он видел что-то далекое. Все его существо будто растворялось, как будто он вот-вот исчезнет, и все это окажется лишь сном, который рассеется без следа.

Это внезапное ощущение напугало Сюн Чжуаншаня до глубины души. Он не может уйти, не может бросить его! Он не позволит! Это его фулан – в жизни и после смерти.

Резким движением Сюн Чжуаншань повалил Тан Шоу на кровать. Тот даже не испугался – уже привык. Грубый мужлан так и останется грубым – нечего ждать от него изысканных манер. От первоначального ужаса Тан Шоу перешел к полному принятию и теперь даже умел удобно устраиваться, продолжая разговор.

Не понимая, что его выражение лица напугало Сюн Чжуаншаня, Тан Шоу решил, что у того опять переменилось настроение, и продолжил:

— Завтра спросим у ученого Цзи, как написать «Персиковый источник», и вырежем на ручках щеток и коробочках с порошком. А еще можно добавить ветку цветущих персиков... М-м-м... — Тан Шоу не успел договорить, как его рот оказался занят, а руки и ноги беспомощно задергались. Вскоре скрипучая деревянная кровать закачалась.

Для Сюн Чжуаншаня в Тан Шоу было слишком много загадочного – он чувствовал, что даже крепко держа его, однажды может потерять навсегда. Этот страх и тревога находили выход только в страсти, которую он изливал на Тан Шоу, а потом еще сильнее опекал его.

К счастью, Ван Сюн как городской житель вставал позже крестьян. Когда Тан Шоу поднялся, тот только проснулся.

Использовав зубной порошок вечером и утром, Ван Сюн чувствовал, как аромат разливается на два ли [прим. ред.: мера длины] вокруг, и хотел поговорить со всеми подряд, чтобы продемонстрировать это.

Но у Тан Шоу не было настроения – болела спина, а еще нужно готовить завтрак. Сначала хотел отделаться чем-то простым, но передумал – ведь Ван Сюн должен привлечь клиентов. Вкусная еда сама по себе обладает притягательной силой. Если Ван Сюн приведет несколько клиентов из столицы – будет совсем замечательно.

На плите закипела каша с мясом – фарш с щепоткой соли варился до мягкости, наполняя дом аппетитным ароматом.

Еще Тан Шоу приготовил жареные пирожки с мясом и зеленым луком. Их не готовили на пару, а обжаривали в масле до золотистой корочки, затем добавляли немного воды и тушили под крышкой, пока вода не выпаривалась.

Аромат заполнил весь дом. Ван Сюн не стал ждать, пока Тан Шоу подаст завтрак, и послал А-Чэна забрать его. Если бы не эта еда, он бы ни за что не остался ночевать в этом дырявом доме – ночью было невыносимо холодно. А-Чэн несколько раз разводил огонь, но это не помогало. Ночью Ван Сюн сожалел о своем решении, но утренний аромат заставил забыть о вчерашних страданиях.

Один пирожок стоил два медяка, миска каши – тоже два. Соленья и соусы были бесплатными. Ван Сюн съел шесть пирожков и миску каши, наевшись до отвала.

Он думал, что съел много, но увидел, как Сюн Чжуаншань в кухне уплетает пирожки один за другим, запивая кашей, и остолбенел.

— Господин Ван, вы хотели меня видеть? — Тан Шоу съел миску каши и четыре пирожка – ему хватило.

— Э-э... — Ван Сюн, наблюдая, как Сюн Чжуаншань быстро опустошает сковороду, воскликнул: — Эй, мясник, оставь хоть немного!

Услышав, что кто-то смеет оспаривать его еду, Сюн Чжуаншань насторожился, невзирая на статус гостя. Его взгляд стал таким свирепым, что Ван Сюн задрожал и замолчал.

Тан Шоу быстро встал между ними, сияя улыбкой, как буддийский Майтрейя [прим. ред.: в буддизме глубоко почитаемый персонаж с пробужденным сознанием (бодхисаттва) и просветленный (будда); ожидаемый учитель человечества]. — Вы хотите взять еду с собой? Сколько пирожков завернуть?

Разве можно обижать клиентов? Это же потеря дохода, а без денег как кормить этого медведя?!

Тан Шоу тайком ущипнул Сюн Чжуаншаня за внутреннюю часть бедра – самое чувствительное место. Но реальность оказалась жестокой – у Сюн Чжуаншаня не было мягких мест. Вместо щипка получилось, что Тан Шоу долго гладил его бедро, разжигая желание. Сюн Чжуаншань даже забыл о пирожках – теперь он хотел только его.

В этот момент Тан Шоу готов был отрубить себе руки – ну зачем он это сделал?!

Не видя взгляда Сюн Чжуаншаня, Ван Сюн немного успокоился. В конце концов, он скоро уедет – что ему Сюн Чжуаншань? – и сказал:

— Мне десять пирожков, пожалуйста.

Дома не было пергамента, и Тан Шоу завернул пирожки в миску – Ван Сюн мог себе позволить не считать медяки. Тан Шоу запомнил купить пергамент в городе для упаковки.

Сюн Чжуаншаню так и не удалось осуществить свои желания с Тан Шоу — тому нужно было готовить торт для Ван Сюна. Молоко за ночь скисло, и теперь можно было взбивать сливки.

К полудню торт был готов, и Ван Сюн, не задерживаясь, отправился в путь. Чтобы сохранить свежесть торта, он мчался срочной почтой, меняя лошадей на станциях, и наконец добрался до столицы.

Проводив господина Ван, Сюн Чжуаншань и Тан Шоу отправились в город за благовониями. С деньгами в кармане Тан Шоу закупил все недостающие приправы, а также новые миски и тарелки.

По дороге они наткнулись на лавку, где продавали сушеные водоросли – огромные связки всего по пять медяков. Замоченные, их хватило бы на много дней, так что Тан Шоу купил сразу десять.

Под вечер, когда Сюн Те и Сюн Чжу, должно быть, уже поужинали, Тан Шоу с мужем сами пришли к ним.

Это был первый визит Тан Шоу в дом свекрови. Убогость жилища шокировала его. Он думал, что дом Сюнов беден, но теперь понял, что такое настоящая нищета.

Семья была немаленькой – подросшие дети нуждались в отдельных комнатах. Но места не хватало, поэтому старый дом разделили на две части глиняными перегородками. На стенах виднелись заплаты из свежей глины. Мебели почти не было – лишь несколько потрепанных горшков. Сразу при входе находилась спальня родителей – гостевой комнаты и в помине не было.

Свекровь поспешно сгребла медяки с кровати в шкатулку и усадила гостей на постель.

— Пятая, чего стоишь? Быстро приготовь медовой воды для второго брата и его фулан! Мед в глиняном горшке на кухне, не жалей, положи большую ложку, пусть будет сладко! — Свекровь радовалась – сколько времени Сюн Чжуаншань не переступал ее порога!

Видя нищету, Тан Шоу не мог принять их мед – дорогой продукт, который свекровь даже в выпечку клала скупо.

— Не нужно, мы только что пили сладкую воду дома. Мы пришли по делу к старшему и третьему брату – поговорим и уйдем, еще нужно к другим в деревне.

— Что за срочное дело? — спросила свекровь, но все же махнула, давая знак пятой идти за медом.

Сюн Чжу спросил:

— Ты снова придумал что-то новое, старший братец?

— Правда? — обрадовалась свекровь.

Свекор, не слишком близкий с новой невесткой, молча радовался за них. Все дети были ему дороги. Молчаливый Сюн Те лишь широко улыбался, не скрывая счастья.

Тан Шоу показал готовые зубные щетки и коробочки с порошком.

— Старший братец, разве это не те щетки и порошок, что мы с братом пытались продать? Неужели ты их все продал? — Тогда из-за высокой цены и отсутствия связей с аристократами им не удалось продать ни одного набора. Теперь Тан Шоу показывал их снова – значит, либо просит помочь с продажей, либо с производством. От одной мысли, что маленькая коробочка стоит три-четыре ляна, сердце Сюн Чжу бешено заколотилось.

Родители, не знавшие цены, просто радовались успеху.

— Да, все продано. — Тан Шоу не стал скрывать – вскоре товар станет популярен в столице, и купцы хлынут в деревню Синхуа. Скрывать будет бесполезно.

— Отлично! Я боялся, что такая дороговизна не найдет покупателей. Но ты, старший братец, всегда найдешь выход!

— Просто удача. И спасибо тебе.

— Мне? — Сюн Чжу удивился – он не знаком с аристократами и никого не представлял.

Тан Шоу улыбнулся:

— Помнишь семью Ван, что купила твой торт? Из Юйлиня.

Сюн Чжу кивнул:

— Конечно! Их слуги такие надменные!

— Именно. Их служанка купила торт, молодая госпожа не стала есть, а отдала бабушке, та угостила главу семьи. Тому так понравилось, что он заказал торт на день рождения госпожи Ван из столицы. Увидев щетки и порошок, он скупил все для подарков. — Тан Шоу опустил свои манипуляции – в них не было нужды.

— Братец, ты прямо как фулан-улитка!

— Что за?.. — Тан Шоу знал лишь сказку о девушке-улитке.

— Как тот персонаж со свитка – иначе откуда ты знаешь столько невиданного да еще умудряешься продать? Деревенские втихомолку зовут тебя «фуланом-улиткой» – столько всего умеешь!

Пока это были лишь деревенские пересуды. Но они встревожили Сюн Чжуаншаня – он лучше других знал странности Тан Шоу. Вспомнив его отрешенное выражение лица прошлым вечером, он подумал: а вдруг его фулан и правда сбежал со свитка? И однажды может вернуться обратно.

Не веря в духов, Сюн Чжуаншань все же не мог отпустить Тан Шоу. Будь он человеком, духом или улиткой – он навсегда привяжет его к себе.

Неожиданно Сюн Чжуаншань схватил Тан Шоу за руку и прижал к груди.

Тан Шоу привык к таким вспышкам, но семья испугалась – не заболел ли Сюн Чжуаншань? Братья бросились отнимать его:

— Второй брат, отпусти братца! Его хрупкое тело не выдержит твоих ударов!

Сюн Те тоже попытался вмешаться:

— Второй брат, что случилось? Давай поговорим!

Родители оцепенели – они знали о вспыльчивости сына, но он никогда не поднимал руку на семью. Теперь они осознали, как десять лет войны изменили его.

Сюн Чжуаншань терял рассудок, когда дело касалось Тан Шоу.

— Прочь! — Его рев отшвырнул Сюн Те, а удар в сторону Сюн Чжу был перехвачен Тан Шоу.

— Со мной все в порядке, — поспешил успокоить их Тан Шоу. — Ваши действия только разозлят его.

Но...

— Он не причинит мне вреда. — Не успел он договорить, как Сюн Чжуаншань взвалил его на плечи и унес из дома.

Как только они скрылись, свекровь разрыдалась:

— Это я виновата! Если бы тогда второй не... он не стал бы таким!

Свекор в отчаянии рвал на себе волосы. Сюн Те остановил его руки, полный горечи:

— Матушка, отец, это моя вина. Если бы не я, второму брату не пришлось бы идти в армию. Ему было всего четырнадцать... На войне он наверняка пережил ужасы. Я никогда этого не забуду.

По дороге им встретились деревенские. Увидев кроваво-красные глаза Сюн Чжуаншаня, они в страхе разбежались.

Тан Шоу же оставался спокоен – он слишком часто видел мужа в таком состоянии. Поначалу пугался до смерти, но со временем понял – Сюн Чжуаншань не причинит ему вреда. Разве что залюбит до смерти – но к этому можно привыкнуть.

Боясь, что Тан Шоу не переживет ночь, братья на следующий день даже не пошли продавать пирожные. Не смея стучать, они ходили вокруг дома.

— Почему вы не торгуете сегодня? — удивлялись прохожие.

— Матушка велела отдохнуть, жалеет нас, — отвечали братья, ни словом не обмолвившись о вчерашнем происшествии.

Одни завидовали, другие злорадствовали:

— Вот разбогатели – можно и отдыхать! — И тут же задумывались: когда же и у них будет возможность пропустить день работы, если устали.

Сюн Чжуаншань не имел привычки валяться в постели. Он встал на рассвете, чтобы покормить скотину.

Услышав движение во дворе, братья осмелели и постучали:

— Второй, ты уже встал? — шепотом спросил Сюн Чжу, словно боясь разбудить всю деревню.

Дверь открылась. Братья нервно переминались, бросая тревожные взгляды вглубь дома.

— Братец еще спит? — Сюн Чжу не решался спросить прямо, не разделал ли его брат на части.

Придя в себя, Сюн Чжуаншань не стал тратить слов – кроме Тан Шоу, он не любил болтать ни с кем. Он сунул братьям образцы щеток и коробочек:

— Можете делать эти. Три медяка за щетку, два – за коробочку. Конский волос дам вам свой.

— Так вчера братец хотел об этом поговорить?

— Угу. — Двух фраз хватило, чтобы Сюн Чжуаншань потерял терпение. — Кто еще в деревне захочет – пусть приходит за образцами после полудня.

Дверь захлопнулась. Еще дел невпроворот, а они тут топчутся – не мужское это дело!

Жизнь была тяжелой, работы хватало, но Тан Шоу не должен страдать. Холод зимой не изменить, но Сюн Чжуаншань брал на себя все остальное. Он даже пытался готовить, но в глазах Тан Шоу это было кощунством. Все у него получалось, кроме кулинарии – даже собака брезговала его стряпней, хотя ему самому нравилось. Он из кожи вон лез, лишь бы удержать этого человека, неожиданно ворвавшегося в его жизнь и способного так же внезапно исчезнуть.

Закончив с работой, Сюн Чжуаншань вернулся в дом. Постоял в отдалении, пока не согрелся, затем осторожно подошел к кровати. Грубые ладони, вытертые об одежду, потянулись к лицу спящего фулана. Хотя между ними было куда большее, пальцы Сюн Чжуаншаня так и не коснулись его щеки.

Тан Шоу пошевелил ресницами, и рука дернулась назад, будто обожженная.

Проснувшись, Тан Шоу моргнул пару раз, прежде чем осознал причину ломоты во всем теле.

Чертов мужлан! Вчерашний приступ ярости до сих пор отзывался болью. Он хотел ущипнуть Сюн Чжуаншаня, но одеяло распахнулось, впуская холод, и пришлось закутаться обратно.

— Раньше я презирал кан, а теперь мечтаю о нем. В такую стужу было бы куда теплее.

— Кан? — Сюн Чжуаншань предположил, что это что-то глинобитное, но точнее представить не мог.

— Глинобитная лежанка с дымоходом. Все ложе прогревается, зимой – самое место.

— Сейчас земля промерзла, не докопаться. Весной, как оттает, сложу тебе кан.

— Тогда уж лучше перестроить дом, — возразил Тан Шоу. — Сделать теплые стены и полы с подогревом – вот это вещь! Все помещение будет как летом, особенно приятно босыми ногами по теплому полу…

— …

— В отличие от кана, который греет только лежанку. Сидишь на нем – задницу обжигает, а ноги мерзнут, если не укрыть. Особенно ночью – если сильно натопить, ворочаешься без сна от жары. А слабо протопишь – снова холодно. В общем, не идеально, но лучше, чем ничего. Хотя бы не замерзнешь насмерть в лютый мороз. Для бедных семей, что берегут дрова, кан подходит – требует меньше топлива. А теплые стены и полы потребуют много дров.

— Не беда. Делаем теплые стены и полы. За дровами я схожу – сколько нужно, столько и принесу.

Тан Шоу в этом не сомневался – Сюн Чжуаншань был силачом, настоящим мастером на все руки.

Неспешно поднявшись с постели, он как раз закончил завтрак, когда к дому подошла группа деревенских. Поодиночке они боялись приходить – в свое время собраться с духом и пойти за товаром к Сюн Чжуаншаню было уже пределом возможного.

— Фулан Сюн, говорят, ты заказываешь зубные щетки и порошок? — Сюн Те и Сюн Чжу уже распространили информацию. Они не назвали цену, просто сказали, что Тан Шоу принимает заказы, и желающие могут взять образцы. Теперь об этом знала вся деревня.

— Верно. Три медяка за щетку, два – за коробочку. Но коробочки должны быть точно такого же размера, как мои – ни больше, ни меньше.

Деревенские заулыбались:

— Не волнуйся, это не проблема. Раз есть образец, сделаем один в один.

— Тогда договорились.

— А сколько ты закупаешь? Будет ли ограничение?

Тан Шоу ответил:

— Пока без ограничений. Если придется приостановить закупки, предупрежу заранее! Но этот товар мне нужен постоянно – даже если временно накопится излишек, со временем все равно пригодится.

— Правда? Вот удача – стабильный заработок! Фулан Сюн, как насчет меня? Я хоть и в возрасте, но руки еще крепкие, справлюсь с такой работой. — Пожилой мужчина по имени Чэнь Юаньбао, 56 лет, жил на западной окраине деревни. В Юйчао дожить до 60 считалось большой удачей, а 56 лет уже считалось преклонным возрастом.

В условиях скудных земель, низкой производительности и отсутствия медицины дожить до 60 было непросто. Пятидесятилетние старики выглядели как семидесятилетние в наше время – сгорбленные тяготами жизни, с лицами, изборожденными морщинами.

— Можно. Я сужу по работе, а не по человеку. Если ваши изделия не хуже, чем у моего Сюн Чжуаншаня – буду брать. Но предупреждаю: если качество будет заметно хуже – неряшливое – не обессудьте, откажу.

Эти изделия предназначались для столицы, где аристократы привыкли к роскоши. Халтуру они не примут. Если брать что попало, поначалу может пройти, но со временем репутация будет разрушена. Как только у знати сложится мнение, что деревенские изделия грубы, любые его будущие новинки будут отвергаться без рассмотрения. И тогда деревенские не скажут ему спасибо, а решат, что он неудачник.

К тому же, зубные щетки и порошок легко подделать. Подделки неизбежно появятся, и ему нужно успеть закрепиться в сознании аристократов как производителя оригинальной продукции, чтобы остальные считались подделками. Только так он сможет удержаться на столичном рынке.

— Что? Не хуже, чем у второго Сюна? — кто-то из деревенских выразил сомнение.

Хотя Сюн Чжуаншань жил грубо, он был мастером на все руки: охотился, обрабатывал землю, разделывал скот, ухаживал за птицей, плотничал – все умел и все делал хорошо. Раньше, живя один, он не заморачивался с качеством. Но с появлением Тан Шоу, привыкшего к изяществу, Сюн Чжуаншань старался изо всех сил угодить ему, поэтому его работы стали аккуратными. Именно поэтому Ван Сюн, знаток изысканных вещей, сразу оценил качество – заслуга Сюн Чжуаншаня.

— Да, те, у кого руки не такие золотые, как у моего мужа, могут даже не пробовать. Хотите работать на меня – сначала сделайте один экземпляр на проверку. Если пройдете – продолжайте. Нет – один образец не отнимет много времени, можете оставить себе.

— Ну... ладно, — кто-то пробормотал: — Но, фулан Сюн, если ты будешь равняться на мясника Сюна, в нашей деревне мало кто справится.

— Если никто не справится – найму в городе. Но стандарты я не снижу.

Под бдительным взором Сюн Чжуаншаня деревенские не осмелились спорить. Желающие взяли образцы, оставив залог в несколько медяков. Те, кто сомневался в своих силах, просто ушли.

— Думаю, скоро приедут купцы из столицы. Сделай вывеску с иероглифами «Персиковый источник», чтобы они могли найти наш дом.

— Хорошо, через пару дней съездим в город.

Вскоре вся деревня узнала, что семья Сюн нанимает людей для производства зубных щеток и коробочек. Большинство обсуждало строгие требования Тан Шоу, сомневаясь, что многие справятся.

Но семья плотника Жуань обрадовалась. Они поколениями занимались столярным делом и славились мастерством. Обычно делали мебель для деревенских, но в бедной деревне заказы были редки – разве что на свадьбу. Хоть работа и не совсем плотницкая, но требовала навыков – тут у них было преимущество. Если бы им удалось получить эксклюзивный заказ от Сюнов, это бы поправило их дела.

— Правда? Фулан Сюн действительно сказал, что брак не принимает?

— Точно, отец, я сам слышал. Вот образцы щетки и коробочки – ничего сложного, но нужно аккуратно. Если постараться, можно научиться.

Отец Жуань повертел щетку в руках, восхищенно покачав головой:

— Кто бы мог подумать! Чистить зубы такой – одно удовольствие, десны не поцарапаешь.

— Отец, если хочешь, сделаем несколько для себя. А когда заработаем, куплю тебе зубной порошок.

Старик растрогался сыновним вниманием, но покачал головой:

— За коробочку дают два медяка, значит, сам порошок стоит раз в десять больше. Это для знатных господ, не для таких, как мы.

Глава 22. Волны

— Сынок, сделай побольше, и сможем себе позволить.

В то время деревенские еще не знали настоящей цены зубного порошка. Позже, когда узнали, никто уже не осмеливался говорить о его покупке у семьи Сюнов. Чистить зубы таким – все равно что чистить их серебром!

Отец Жуань сказал:

— Лучше уж потратить несколько десятков монет на соевое масло у семьи Тан. Добавишь побольше в еду – вся семья будет довольна.

Отец Жуань очень серьезно отнесся к этому делу. Первую зубную щетку и коробочку он сделал сам, тщательно отшлифовав их до идеальной гладкости – даже лучше, чем у Сюн Чжуаншаня.

Тан Шоу остался доволен, забрал образцы и вернул залог.

— Делайте так же. Сначала на десять дней – сколько сделаете, все возьму. — Затем он повернулся к Сюн Чжуаншаню: — Дай ему конского волоса на тридцать щеток.

Сюн Чжуаншань отмерил примерно нужное количество и передал отцу Жуань.

— Готовые изделия приносите в тот же день, не копите. Они мне еще нужны для других дел.

Расчет каждый день? Отец Жуань только этого и ждал. Он поспешно кивнул:

— Понял. Буду приносить ежедневно.

Но он не спешил уходить, явно хотел сказать что-то еще.

— Дедушка Жуань, что-то еще?

Старик покраснел. Ему было неловко, ведь по сути он перекрывал другим деревенским доход. Но ради благополучия семьи пришлось набраться наглости:

— Фулан Сюн, видишь ли, наша семья поколениями занимается плотницким делом, и наши руки – золотые. Может, доверите нам все заказы на щетки и коробочки? У меня четыре сына, все мастера – справимся с любым объемом!

Тан Шоу не видел в этом ничего плохого. В бизнесе нужно хвататься за возможности, иначе как зарабатывать? К тому же, это было выгодно и ему. Если полагаться на разрозненных деревенских, могли возникнуть проблемы. Например, во время посевной все будут заняты в поле, а столичные аристократы не перестанут чистить зубы. Если поставки прервутся, конкуренты быстро займут его место. Таковы законы бизнеса.

— Хорошо, ваша семья будет нашим основным поставщиком. Но не единственным. Если поступит срочный крупный заказ, который вы не успеете выполнить, остальное я отдам другим. Но помните: если начнете халтурить ради скорости – больше ни одного заказа не получите.

Отец Жуань серьезно ответил:

— Не беспокойтесь, фулан Сюн. Наша семья дорожит репутацией. Мы не подведем.

— Тогда договорились. Позовем ученого Цзи, чтобы составил контракт. — Тан Шоу добавил: — Кстати, раз ваша семья занимается резьбой по дереву, сможете вырезать узоры?

— Конечно! И простые, и сложные.

— Простые. Я хочу цветущие персиковые ветви. Наша мастерская будет называться «Персиковый источник», а эмблемой станет роща цветущих персиков. Но узор должен быть лаконичным, передавать атмосферу несколькими штрихами. И еще нужно вырезать название. За это я добавлю по два медяка за штуку. — Резьба по мебели всегда оплачивалась отдельно – чем сложнее узор, тем выше цена.

У старика уже возникли идеи. Он понял, что Тан Шоу нужно не буквальное изображение, а намек, оставляющий простор для воображения. Такой узор проще в исполнении, но требует мастерства – иначе получится пустота. Для опытного мастера это не проблема. Единственное, чего он не умел – вырезать иероглифы, ведь был неграмотен. Но он решил попросить деревенского ученого Ли написать образец, а затем копировать, как обычный узор.

— Без проблем. Сегодня же сделаю пробный экземпляр. Если одобрите – остальные будут такими же.

— Отлично.

Отец Жуань сразу взялся за дело. Всю ночь при тусклом свете масляной лампы он и сыновья экспериментировали с узорами. Одни были слишком замысловатыми – на изготовление уходил целый день, что не окупалось. Другие – слишком примитивными. К утру старик наконец создал идеальный вариант: несколько ветвей с цветами, которые создавали впечатление бескрайней рощи.

На следующий день он принес образец. Тан Шоу был в восторге – профессионал есть профессионал!

Теперь семья Сюн была готова к приезду столичных купцов.

Тем временем в столице, как и предсказывал Тан Шоу, торт, зубные щетки и порошок произвели фурор.

Торт после долгой дороги уже не был таким свежим, как сразу после приготовления. Но для жителей Юйчао, не избалованных кулинарными изысками, он все равно казался невероятно вкусным.

Особенно эффектно выглядела подача: Ван Сюн, следуя совету Тан Шоу, украсил торт зажженными масляными лампами в форме лотосов. А затем «случайно» просветил гостей, что в прошлой династии это лакомство подавалось только при дворе, и то – в награду за заслуги.

К концу праздника весь высший свет говорил о «торте» – загадочном десерте, который никто не видел нигде, кроме как у Ванов. Это лишь укрепило веру в его «императорское» происхождение.

Но больше всего аристократов возмутило то, что если торт еще можно было пережить, то зубные щетки и порошок оказались вообще недоступны!

Ван Сюн привез в столицу ограниченное количество: «Благородного мужа» целиком отдал госпоже Ван, три коробки «Дыхания орхидеи» подарил самым важным персонам, а остальное использовал для укрепления связей.

Знатным особам он дарил «Дыхание орхидеи», а молодым аристократам, которые пока не имели реальной власти, но со временем должны были возглавить свои семьи – «Свежесть». Независимо от вида, все представители знатных семей были в восторге. Ван Сюн ожидал, что продукция понравится, но не предполагал такого ажиотажа! Поэтому он щедро раздал все, что у него было. Когда другие знатные семьи обратились к нему, у него уже ничего не осталось.

Ван Сюн сожалел о своей щедрости до боли в животе. Среди тех, кто пришел позже, были семьи, о связях с которыми он мог только мечтать. Он и представить не мог, что однажды они сами придут к нему! И вот, когда возможность сама постучалась в дверь, он ее упустил. Он ненавидел себя за то, что раздал все тем, кто был примерно его уровня. Если бы он оставил что-то для этих великих семей, у него появился бы шанс наладить связи.

— Мне очень жаль, но у меня действительно ничего не осталось, — выражение лица Ван Сюна было даже более расстроенным, чем у его гостя.

Перед ним был Цзинь Цзиньчэн – младший сын одной из четырех великих семей столицы. Хотя он и не был наследником, но приходился старшему сыну родным братом, и его будущее было обеспечено. Даже главная ветвь семьи Ван меркла перед Цзинями.

Цзинь Цзиньчэн, воспитанный в лучших традициях знати, сохранял достоинство, несмотря на разочарование:

— Господин Ван, не стоит извинений. Это я проявил бестактность, внезапно явившись с просьбой. Но мне так хотелось сделать сюрприз старшему брату. Он человек строгих правил и редко чем-то увлекается, но эти зубные щетки и порошок его заинтересовали.

— Так это для Цзинь Цзиньмина, старшего сына семьи Цзинь… — невольно вырвалось у Вана.

— Вы знаете моего брата?

— Кто в Юйчао не слышал о нынешнем главе семьи Цзинь?

Цзинь Цзиньчэн рассмеялся. Его брату было всего 27-28 лет, но он уже управлял семейным бизнесом, оставив позади всех сверстников. Даже старшие относились к нему с почтением.

В этот момент вбежал запыхавшийся А-Чэн:

— Господин! Пришли из семьи Тан! Из столичной семьи Тан!

Четыре великих семейства столицы – Цзинь, Тан, Хуан и Чжу – контролировали всю торговлю. Если раньше визит Тан привел бы Ван Сюна в восторг, то теперь, после встречи с Цзинем, он казался менее значительным:

— А-Чэн, как ты смеешь перебивать гостя! — отругал его Ван Сюн, но вдруг осенила идея. — Та «Свежесть», что я тебе подарил – ты ее использовал?

А-Чэн, уже нашедший покупателя за целый лян, с горечью ответил:

— Нет, господин. Принести ее?

Ван Сюн, довольный, повернулся к Цзиньчэну:

— Оказывается, у меня осталась одна коробочка «Свежести». Если вы не сочтете ее недостойной…

Цзинь Цзиньчэн, не ожидавший такой удачи, с благодарностью принял подарок.

После его ухода Ван Сюн рассмеялся:

— А-Чэн, ты мой талисман! Вот тебе награда.

Однако семья Тан тоже пришла за зубным порошком. Увы, у Вана больше ничего не осталось.

Той же ночью Цзинь Цзиньмин, попробовав подарок брата, долго беседовал с ним в кабинете. На рассвете Цзиньчэн с охраной уже мчался за город.

Тем временем в резиденции Ван глава семьи Ван Хань мрачно разглядывал зубной порошок.

— Как такая безделица могла вызвать такой ажиотаж? — недоумевал его сын.

— Вместо того чтобы спрашивать «как», подумай головой! — взорвался Ван Хань.

Его сыновья были безнадежны. Решив, что пора заводить новых наследников, он приказал:

— Немедленно отправляйтесь в деревню Синхуа и добудьте рецепт зубного порошка. Если эти крестьяне откажутся…

— Не волнуйтесь, отец. Мы его достанем.

Глава 23. Сюн Чжуаншань проявляет свою мощь

— Фулан Сюн, вот сегодняшние изделия, проверьте, пожалуйста. — Отец Жуань и его сыновья были настоящими мастерами – их работа была аккуратной, и за все время сотрудничества они ни разу не схалтурили.

Тем не менее, Тан Шоу для порядка выборочно проверил несколько штук.

— Дедушка Жуань, всего за несколько дней ваше мастерство выросло! Раньше иероглифы «Персиковый источник» выглядели неуклюже, а теперь в них уже чувствуется дух каллиграфии ученого Цзи.

Надпись «Персиковый источник» Жуань заказал у ученого Цзи за два медяка – это был аналог современных художественных шрифтов, с четкими линиями, но сохраняющий эстетику. Поначалу, не зная грамоты, Жуань просто копировал форму, и иероглифы получались безжизненными. Хотя Тан Шоу ничего не говорил, гордый старик сам не мог смириться с этим и ночами тренировался, пока не добился передачи духа оригинала.

Жуань засмеялся:

— Так и должно быть. Взялся за дело – делай на совесть.

Семья Жуань делала 32 изделия в день, а сам старик успевал еще два. Не то чтобы они работали медленнее Сюн Чжуаншаня – просто их изделия были более изящными, с резными узорами и надписями. На это уходило больше времени, но с опытом скорость возрастет.

— Вот 128 медяков, получайте. — Тан Шоу пересчитал щетки и коробочки и рассчитался за день. Они с Жуанем договорились о ежедневных выплатах без задержек.

— Спасибо. — Жуань отсчитал два медяка и протянул свою миску. — Фулан Сюн, налейте мне соевого масла. Сегодня утром мой внучонок просил чего-нибудь повкуснее. Раз уж я заработал, пусть семья поест досыта.

Тан Шоу не стал отказываться от платы и не налил лишнего. Они были партнерами, и отношения должны оставаться деловыми. Если сегодня сделать скидку, завтра придется повторять. За хорошую работу можно добавить пару медяков при расчете, но не за счет товара.

Жуань придерживался того же мнения и не обиделся. Уходя, он обернулся:

— Завтра приду в это же время.

— Хорошо, буду ждать.

Проводив Жуаня, Тан Шоу потянулся за корзиной, но ее уже подхватили сильные руки Сюн Чжуаншаня. Тот не любил общаться с посетителями и обычно молча наблюдал за ними, скрестив руки. Поначалу деревенские потели от страха, но со временем привыкли к его ледяному взгляду.

— Я сам справлюсь, это же не тяжело.

— Я помогу.

Тан Шоу не стал спорить. Войдя в дом, они без слов распределили обязанности: Сюн Чжуаншань сортировал коробочки, а Тан Шоу наполнял их порошком из трех горшков. Больше всего было «Свежести» – самого дешевого варианта.

Вдруг раздался стук в ворота:

— Это дом второго сына Сюн?

Тан Шоу и Сюн Чжуаншань переглянулись с радостью. Деревенские так не спрашивали – значит, приехали из столицы. Быстрее, чем ожидалось.

— Да, это здесь. — Тан Шоу открыл дверь.

На пороге стояли пятеро: юноша в лазурных одеждах и четверо крепких охранников. Раньше такая компания напугала бы Тан Шоу, но после жизни с Сюн Чжуаншанем эти мужчины казались ему котятами в сравнении с медведем.

— Я фулан Сюн. Чем могу помочь?

Юноша вежливо поклонился:

— Я Цзинь Цзиньчэн из столичной семьи Цзинь. Приехал купить зубные щетки и порошок.

Тан Шоу, не знавший о влиятельности Цзиней, отнесся к нему как к обычному торговцу. Это слегка озадачило юношу, привыкшего к лести.

Когда дверь распахнулась полностью, взору гостей предстал Сюн Чжуаншань. Его кровавая аура моментально напугала охранников – те инстинктивно обнажили мечи.

Сюн Чжуаншань даже бровью не повел.

— Это мой муж, Сюн Чжуаншань. Он ветеран войны, простите, если напугал вас.

Цзинь Цзиньчэн жестом велел охране убрать оружие:

— Это мои люди проявили бестактность. Надеюсь, вы не испугались?

— Да я уже привык к моему мужу. Ваши охранники по сравнению с ним – как ягнята на заднем дворе.

— … — Даже если это так, зачем говорить вслух? Цзинь Цзиньчэн натянуто улыбнулся.

Тан Шоу пригласил гостей в дом, усадил на новые стулья работы Сюн Чжуаншаня и принес образцы.

Щетки и коробочки с резными персиковыми цветами и изящными иероглифами выглядели куда презентабельнее ранних версий.

Цзинь Цзиньчэн явно не ожидал, что семья Сюн усовершенствовала продукцию так быстро. В его глазах мелькнул удивленный блеск, но он тут же взял себя в руки и невозмутимо продолжил:

— Я пришел не только купить несколько зубных щеток и порошка, но и обсудить с вами крупную сделку.

Крупную сделку? — мысленно усмехнулся Тан Шоу. Он сразу понял, что хочет Цзинь Цзиньчэн.

Как и ожидалось, юноша продолжил:

— Почему бы вам не продать мне рецепты всех трех видов зубного порошка? Назовите свою цену!

Тан Шоу одарил его стандартной вежливой улыбкой:

— Не продам.

Цзинь Цзиньчэн, заранее ожидавший такой реакции, не спешил:

— Фулан, не стоит так спешить с отказом. Подумайте еще раз. Учитывая ваши нынешние условия, я советую вам просто получить хорошую сумму серебра. Посмотрите на ваш дом – ветер гуляет со всех сторон, теснота такая, что гостей даже негде принять. С этими деньгами вы могли бы купить большой особняк в Юйлине, пережить зиму в тепле, а потом открыть лавку по продаже масла – жизнь пойдет в гору. Зачем мучиться, держась за рецепт? К тому же, вряд ли вам удастся его сохранить.

Угрожает, да? Тан Шоу прищурился и уже собирался что-то сказать, как вдруг почувствовал, как мимо его уха пролетел резкий порыв ветра. Раздался душераздирающий вопль, звонкий треск – и стол перед Цзинь Цзиньчэном раскололся пополам. Сюн Чжуаншань стоял с огромным тесаком в руках, мрачный, как туча. Леденящим голосом он произнес:

— Ты кому угрожаешь?

Телохранители мгновенно обнажили мечи, но Цзинь Цзиньчэн лишь мельком увидел вспышку – и вот уже на полу валялась груда клинков. Его охранники застыли в боевых стойках, но в руках у них остались лишь ножны. Они растерянно озирались, будто не понимая, что произошло.

Даже Тан Шоу остолбенел. Неужели Сюн Чжуаншань – тайный мастер боевых искусств? Как еще объяснить, что все закончилось, даже не успев начаться?

Сюн Чжуаншань, еще секунду назад готовый разорвать обидчиков, под восхищенным взглядом Тан Шоу почувствовал прилив удовлетворения. Эти ничтожества уже не казались ему достойными смерти – можно оставить им жалкие жизни.

— Как вы смеете! Мой господин – из столичного рода Цзинь, первого среди четырех великих семей! Старший господин занимает пост чиновника второго ранга!

Сюн Чжуаншань встряхнул тесаком, заставив говорящего охранника вздрогнуть:

— И что? Это дом семьи Сюн.

Он ни капли не боялся, совсем не походил на простолюдина, трепещущего перед чиновниками. Тан Шоу, опасаясь, что Сюн Чжуаншань просто от природы упрям, поспешил встать, придержал его руку с тесаком и оттащил назад. Он понял – перед ними не простой торговец, а влиятельный человек из столицы. Сделку можно сорвать, но ранить его – ни в коем случае.

— Мой муж слишком долго провел на войне, нрав у него крутой. Второму господину Цзиню стоит быть осторожнее в словах, чтобы не выглядеть так, будто знатный род притесняет простых людей. Уверен, человек вашего статуса не опустится до такого.

Лицо Цзинь Цзиньчэна побелело. Он долго не мог выдавить улыбку, но, к удивлению, не ушел, а остался ночевать, словно забыв о торговле. Он лишь сказал, что устал с дороги и хочет отдохнуть.

Ради мира Тан Шоу разрешил им остаться, не боясь ночных козней. Он уже понял – все они вместе не стоят и мизинца Сюн Чжуаншаня.

Устроив гостей, Тан Шоу потащил Сюн Чжуаншаня в их комнату и, снизив голос до шепота, чтобы те не услышали, прошипел:

— Уйми свой буйный нрав! Они не безродные деревенские – малейшая царапина, и нам несдобровать.

— Они угрожали тебе, — пробурчал Сюн Чжуаншань. — У меня на глазах – не позволю.

— Ты… — Тан Шоу почувствовал легкое (совсем легкое!) удовольствие от этих слов, но сделал строгое лицо. — Все равно нельзя! Они важные персоны, если столкнутся с нами лоб в лоб – мы проиграем.

— Не бойся, справимся.

— Ты думаешь, все решает кулак? Нужна поддержка! — Тан Шоу раздраженно махнул рукой. — Ладно, видно, ты ослеп от ярости, когда меня задели. Но в следующий раз будь осмотрительнее! Пока рецепт в наших руках, они не посмеют отнять его силой, даже будучи из столицы. Думаю, они просто пытаются запугать – если сработает, хорошо, если нет – отступят. В конце концов, наш рецепт хоть и ценен, но не уникален. При желании его можно воссоздать, вопрос времени. Да и сумма не настолько огромна, чтобы ради нее марать репутацию знатного рода. Особенно если старший господин Цзинь – чиновник. Если разразится скандал, его враги используют это против него. Оно того не стоит.

Сюн Чжуаншань упрямо повторил:

— Не бойся, род Цзинь – ничто. Они не посмеют.

— Не «не посмеют», а «не станут», невыгодно, — поправил Тан Шоу. — Ладно, главное – больше не устраивай представлений. Хотя сегодняшний урок пошел им на пользу – теперь будут знать, что мы не мягкотелые. Но вот что… Откуда у тебя такие навыки? Я даже не разглядел, как ты обезоружил их! Ты что, тайный мастер? А «легкая поступь» у тебя есть? Может, по воде бегать?

— Фулан, это все сказки, — в глазах Сюн Чжуаншана мелькнуло веселье. — По воде ходить невозможно. Просто в армии я прошел особую подготовку.

— Особую подготовку? Ты был не рядовым?

Лицо Сюн Чжуаншаня потемнело. Воспоминания о войне не приносили ему радости, и он кратко объяснил:

— Сначала был рядовым. Но после одной битвы, где я отличился, генерал заметил мою природную силу и перевел в особый отряд. Там мы обучались специальным техникам. Такие «телохранители», как у Цзиня, – просто подмастерья с базовыми навыками. Десятерых таких – одним ударом.

Он не стал вдаваться в подробности, чтобы не пугать Тан Шоу. Тот отряд был элитным подразделением, куда отбирали лучших воинов. Их тренировки выходили за пределы человеческих возможностей. Они сражались на передовой, проникали в тыл врага, вели разведку. Если проводить параллели с современным миром, это был аналог спецназа.

По нынешним меркам, люди Цзинь Цзиньчэна не дотягивали даже до уровня обычных стражников – скорее, уличные бандиты. А столкнулись с профессиональным спецназовцем. Ха, мышь против тигра!

Все в Сюн Чжуаншане кричало: «Я имею в виду не кого-то конкретно, а всех вас. Вы все – цыплята. Ничтожества!»

Глава 24. Чиновники на пороге

Цзинь Цзиньчэн, надо отдать ему должное, вел себя тихо – весь день не выходил из комнаты со своими охранниками. Лишь к вечеру, когда сумерки сгустились, он лениво появился на пороге, потянулся и размял затекшие конечности, будто дневного инцидента вовсе не было.

Если он умел притворяться, то Тан Шоу был в этом настоящим мастером.

С естественной приветливостью Тан Шоу спросил:

— Второй господин Цзинь, что бы вы хотели на ужин?

— Что-нибудь простое. Только не говядину и не свинину, — ответил Цзинь Цзиньчэн, делая вид, что неприхотлив.

Тан Шоу внутренне усмехнулся. Привередливый гость? Он еще не встречал в этой эпохе Юйчао человека привередливее себя! Его кулинарные навыки удовлетворяли даже его собственные капризы.

Зная, что знатные семьи подчеркивают статус, употребляя баранину, он предложил:

— У нас есть дикая баранина, которую недавно добыл мой муж. Если вы не брезгуете, могу приготовить бараньи ребрышки.

— Отлично. Я давно слышал о кулинарном таланте фулана семьи Сюн. Наконец выпал шанс оценить.

— Легко. Но у нас четкие расценки: одна порция ребрышек – 240 медяков. Сколько вам? — Тан Шоу улыбался, мысленно злорадствуя: «Разорю тебя! Обычно цзинь баранины стоит 140 медяков, а тут я дам всего пару косточек с мясцом – и вуаля, 240 за порцию! Ешь, богач, наслаждайся. Вот тебе за угрозы!»

Для деревенских жителей цена была завышенной, но для столичного аристократа, чьи траты на одну трапезу исчислялись сотнями лян, это было мелочью.

— Готовьте, фулан. Если блюдо будет достойным, денег не жалко.

— Тогда я позабочусь об ужине. Возвращайтесь в комнату – останетесь довольны! — Тан Шоу проводил гостя и тут же преобразился: хитрая улыбка лисенка озарила его лицо.

— Сегодня эти столичные толстосумы хорошенько опустошат кошельки! — воодушевленно сказал он Сюн Чжуаншаню. — Идем за бараниной – принеси полтуши ребер из погреба.

Но Сюн Чжуаншань не двигался с места. Подняв голову, Тан Шоу встретил его обиженный взгляд и тут же вспомнил: этот обжора способен умять пять цзиней говядины за раз!

700 медяков за одного едока... Давление возросло.

Нужно зарабатывать больше, а то и мужа не прокормить!

— Ладно... — вздохнул Тан Шоу. — Вечером испеку грецкие печенья и бисквиты, чтобы ты не объедался одним мясом.

Сюн Чжуаншань хотел возразить, что справится и с чистой бараниной, но, видя озабоченность супруга, промолчал.

Вот беда – а вдруг фулан разочаруется в моем аппетите?

Тан Шоу выбрал для ребрышек мясо между костей. Обычно у барана 13 пар ребер (26 штук), хотя в его прошлом мире монгольские овцы породы Уджумуцин имели 28 – они были крупнее. Но есть ли такие в Юйчао, он не знал.

— Муж, разруби ребра вертикально на три части. Раз гости такие богатые, стесняться не будем: одна порция – четыре кусочка.

Глядя на хитрое личико Тан Шоу, Сюн Чжуаншань почувствовал зуд в пальцах – так хотелось ущипнуть и поцеловать этого милого пройдоху!

Для жарки ребрышек идеально подошла бы сковорода, но ее не было. Пришлось импровизировать с обычным котлом.

Пока Сюн Чжуаншань рубил и промывал мясо, Тан Шоу натирал его солью, втирая ее массажными движениями.

— Муж, выдави сок из имбиря.

Сюн Чжуаншань без труда раздавил корень в ступке, отфильтровал жидкость через марлю и подал. Тан Шоу кисточкой нанес сок на мясо (это устраняло запах). В прошлой жизни он использовал лимон, но и имбиря хватило. Затем последовала обработка рисовым вином – и маринад готов.

Разведя под котлом умеренный огонь (искусно регулируемый Сюн Чжуаншанем, который, несмотря на грузную фигуру, ловко управлялся с дровами), Тан Шоу выложил ребрышки на раскаленное масло.

Шкворчание и аромат мгновенно разбудили аппетит – даже у самого повара. В этой жизни он еще не пробовал баранины!

Бараньи ребрышки нельзя жарить слишком долго, иначе они станут жесткими и невкусными. Идеально, когда с обеих сторон они золотисто-коричневые, а внутри – сочные и нежные. Когда ребрышки уже почти готовы, но еще чуть сыроваты, добавьте в сковороду несколько зубчиков чеснока. Необязательно класть их прямо на мясо – даже просто находясь в одной сковороде, они отлично передадут свой аромат.

Чеснок попал в Китай еще во времена династий Цинь и Хань, а к эпохе Сун его уже продавали на каждом углу. Это очень радовало Тан Шоу: хоть после чеснока и остается неприятный запах изо рта, без него большинство вкусных блюд теряют свою душу. Можно сказать, что он – самая важная часть многих блюд.

— Подай тарелку. Ту, новую, что купили в прошлый раз.

Во время последней поездки в город Тан Шоу заметил, что там продавался самый разный фарфор – современных фасонов, да еще и по смешным ценам. Он прикупил немало, решив, что новые тарелки и чашки пригодятся, когда к нему за товаром станут заглядывать покупатели – так хоть не стыдно будет угощать.

Разложив бараньи ребрышки по новым тарелкам, можно присыпать их перцем и порошком из чжуюй [прим. ред.: снова сычуаньский перец]. В этот момент, по вкусу, можно добавить немного соли.

Аромат заполнил весь дом, и даже закрытая дверь не могла его удержать. Цзинь Циньчэн, сидевший в гостевой комнате, уже не мог усидеть на месте. Он считал себя человеком, избалованным деликатесами, но еще ни разу не сталкивался с таким блюдом, от одного запаха которого слюнки текли.

Цзинь Циньчэн, осознавая свой статус, старался сохранять достоинство, но его слуги совсем расклеились – они откровенно сглатывали слюну, даже не пытаясь это скрыть.

— Господин, у этого простолюдина, оказывается, талант к кулинарии, — сказал один из охранников. — Пахнет просто восхитительно! Наверняка очень вкусно. Если вам не понравится, пожалуйста, отдайте мне!

Другой слуга оттолкнул первого и закричал:

— Почему именно тебе?! Господин, отдайте мне! Помните, когда тот грубиян нахамил, это я за вас вступился!

— Нет, мне! — перебил третий. — Я всегда первый бегу по вашим поручениям!

Охранники, постоянно сопровождавшие Цзинь Циньчэна, привыкли к его снисходительности и часто вели себя развязно.

Глядя, как эти трусливые прихвостни, которые еще недавно дрожали перед Сюн Чжуаншанем, готовы устроить драку из-за куска мяса, Цзинь Циньчэн испытывал сложные чувства. Не ожидал, что этот деревенский мужлан окажется таким искусным поваром – его люди вели себя так, будто сто лет не видели еды!

Цзинь Циньчэн кашлянул для важности и сказал:

— Разве я такой жадный? Сегодня вы все перенервничали, поэтому я заказал порцию для каждого из вас. Вернее, не порцию, а… «комплект»? Этот мужлан назвал это «комплектом», но я так и не понял, сколько это.

Никто не стал вникать, что значит «комплект», и все радостно поблагодарили господина.

— Второй господин Цзинь, ребрышки готовы. Можно войти? — раздался голос Тан Шоу за дверью.

Не дожидаясь ответа, ближайший охранник распахнул дверь, сияя:

— Господин уже заждался! Проходите! — с этими словами он жадно ухватился за блюдо.

— О-о... Да это же фарфор! — воскликнул охранник, шокированно. — Как можно подавать господину на фарфоре? Хоть бы лакированное дерево взяли, если уж золота и серебра нет!

Сюн Чжуаншань за спиной Тан Шоу метнул на него убийственный взгляд. Охранник тут же съежился, будто перепел, попавший под дождь.

Цзинь Цзиньчэн мысленно скрипнул зубами: «Ничтожество!» — но, взглянув на свирепое лицо Сюн Чжуаншаня, счел трусость подчиненного объяснимой.

— Ничего, фарфор тоже подойдет. Мы не дома – можно и потерпеть.

Ароматные ребрышки, хоть и поданные на «плебейской» посуде, сводили с ума запахом. Цзинь Цзиньчэн никогда еще не испытывал такого нетерпения. Охранники с изумлением наблюдали, как их обычно чопорный господин набрасывается на еду с неприличной жадностью.

Но стоило им самим откусить кусочек – все приличия были забыты. В комнате воцарились чавканье, причмокивания и блаженные вздохи.

Закрыв за гостями дверь, Тан Шоу и Сюн Чжуаншань принялись за свою порцию. Тан Шоу, вооружившись ножом и вилкой (по западному обычаю), только начал разрезать мясо, как Сюн Чжуаншань уже встал за добавкой. И если память не изменяла Тан Шоу, в тарелке у того изначально было вдвое больше!

Подняв голову, он увидел, что Сюн Чжуаншань вообще обходится без приборов – хватал ребрышки руками, отправлял в рот и выплевывал идеально чистые кости.

Как у него вообще рот такой вместительный?!

— Фулан, чего не ешь? — говорил Сюн Чжуаншань, не прерываясь. — Вкусно! Никогда еще баранину так не готовили – не пахнет, нежная.

За это время он успел уничтожить еще два куска. Тан Шоу почувствовал, как сжимается грудь.

С таким обжорой обычная семья бы разорилась! Только я могу его прокормить...

Он торопливо засунул в рот кусок мяса – надо успокоить нервы.

— Кстати, тот охранник сказал, что их господин не пользуется фарфором. Неужели только золото и серебро? — поинтересовался он.

В его представлении фарфор всегда был предметом роскоши – взять хотя бы знаменитые «танские три цвета» или цзиндэчжэньский фарфор эпохи Сун. Да хоть цинские императорские сервизы – все это бесценные сокровища!

— В Юйчао фарфоровое производство на пике, — объяснил Сюн Чжуаншань. — Из-за обилия он дешев, доступен даже беднякам. Знатные семьи, чтобы подчеркнуть статус, предпочитают золото и серебро. Те, кто победнее – лакированное дерево.

— Дерево дорогое?

— Дороже фарфора. Но если хочешь – купим.

Тан Шоу усмехнулся про себя: «Я ведь из будущего – какое мне дело до дерева? В мое время одна сунская фарфоровая чаша стоила сотни тысяч! Представляю, как бы я щеголял, трапезничая из посуды за миллионы...» Но вслух сказал:

— В следующий раз купим лакированные сервизы.

— Как скажешь, — равнодушно буркнул Сюн Чжуаншань, не отрываясь от еды.

Зимние дни коротки – после ужина быстро стемнело, и можно было готовиться ко сну. Но в этот момент ворота дома Сюн вдруг затряслись под градом ударов. Кто-то не просто стучал – ломился, будто спешил с крайне важным делом.

От неожиданности сердце Тан Шоу екнуло, в груди разлилось тревожное предчувствие.

— Кто... кто там? — его голос сорвался на хрип, будто он несколько дней не пил воды.

Сюн Чжуаншань нахмурился. С момента возвращения в деревню Синхуа еще никто не смел так вести себя – а теперь еще и напугал его сяо фулана!

Прижав супруга к кровати, он мрачно направился к двери.

— Открывай, живо! Знаем, что дома! — незваные гости явно не сулили добра. Деревянные ворота трещали под ударами, осыпаясь пылью.

Распахнув дверь, Сюн Чжуаншань увидел нескольких стражников в официальных одеждах с мечами у пояса. Рядом дрожал староста деревни Чжоу Хэ – его синюшное лицо не позволяло понять, то ли от холода, то ли от страха.

Глава 25. Ловля насекомых

— Мясник Сюн действительно дома? Почему же никто не отвечает, сколько ни стучи? — недовольно произнес один из стражников.

— Дома, дома! — поспешил заверить Чжоу Хэ. — Еще утром торговцы из Юйлинь приходили к дому Сюна за товаром. Мы все видели – не мог он уйти.

Стражник фыркнул:

— Все точно, как сказал доносчик. Этот Сюн ведет торговлю прямо у себя дома, не оформив документы в управе. Пытается уклониться от налогов, записавшись в купеческое сословие. Хорошо, что нашелся бдительный человек, сообщивший об этом нашему господину.

Другой стражник, потеряв терпение от безуспешного стука, уже занес ногу, чтобы пнуть дверь со всей силы. Но в этот момент створки распахнулись, и он, промахнувшись, едва не рухнул на землю. Товарищ успел подхватить его, чтобы тот не упал.

Взбешенный стражник выкрикнул:

— Ты что, открываешь дверь молча?! Чуть не свалил меня наземь! Будь со мной что-нибудь – показал бы я тебе, где раки зимуют!..

Но ругань застряла у него в горле. Ноги сами собой подались назад, будто обретя собственную волю, увлекая за собой перепуганного хозяина.

— Ты... ты...

Остальные стражники, удивленные поведением товарища, последовали за его взглядом. В проеме обшарпанной деревянной двери стояла огромная темная фигура, массивная, как небольшой холм. В предрассветных сумерках черты лица разглядеть было невозможно, но внезапно нахлынувшая волна угрозы проникла в кости, словно ледяной ветер, заставив всех содрогнуться. А темнота лишь подпитывала страх, делая неясный силуэт еще более устрашающим.

Стражники дружно ахнули, и в сердцах их поселилась робость.

Сюн Чжуаншань же ничуть не изменил своего поведения, узнав в посетителях стражей. Он по-прежнему угрюмо буркнул: «Чего надо?»

Никто из стражников не решался ответить. Лишь староста деревни Чжоу Хэ, собравшись с духом, промолвил:

— Мясник Сюн, это стража из Юйлиньской управы. Они говорят, что ты ведешь торговлю без регистрации в управе и уклоняешься от налогов. Пришли взыскать недоимку.

Во все времена налоги были делом серьезным – не только для народа, но и для карьеры уездного начальника.

Юйлинь – захолустье, не славившееся ни талантами, ни богатствами. Ждать здесь великих свершений или благодетельных деяний не приходилось. Поэтому единственное, на что мог рассчитывать уездный начальник в плане заслуг, – это налоги. Да и помимо карьеры, сборы были важны: на случай стихийных бедствий, народных волнений или благоустройства уезда. Так что по всем статьям налоги были в приоритете и у начальника, и у всей управы.

Впрочем, к мелким торговцам из деревенских относились снисходительно: если выручка не превышала нескольких десятков медяков, начальник не придирался. Попадется стражникам – заплатят, нет – и ладно.

Поэтому крестьяне не слишком беспокоились о налогах, а порой даже избегали сборщиков.

Управа закрывала глаза на мелких торговцев, но крупную рыбу упускать не желала. Поэтому, получив донос, стража явилась затемно.

Сюн Чжуаншань уклонялся от налогов не намеренно – просто не успел оформить документы. Еще когда продажа сладостей стала приносить по несколько сотен медяков в день, он отправился в управу, чтобы зарегистрироваться как купец. В Юйчао купеческое сословие не было чем-то из ряда вон: кроме невозможности получить землю, никаких ограничений не было. Даже знатные семьи вели торговлю – иначе как поддерживать роскошную жизнь? Что до экзаменов на чиновничьи должности, то в ту пору они только налаживались. По сравнению с прошлой династией ситуация улучшилась, но до запретов для купеческих детей, как в более поздние времена, было далеко. В Юйчао сословие не имело значения – главное было выжить и не голодать. Поэтому Сюн Чжуаншань, увидев, что сладости Тан Шоу приносят доход, при первой же поездке в город занялся оформлением.

Дело должно было решиться легко: уездному начальнику нужны заслуги, управе – налоги, новый купец – новые поступления. Но стражники, привыкшие к взяткам, без мзды и пальцем не пошевелили.

Сюн Чжуаншань, хоть и был вспыльчив, не был глуп. Он понимал, как устроен мир, и был готов заплатить. Но ему не повезло: дежурный стражник, видя, что перед ним безродный деревенщина, запросил взятку в десять лян. Сумма неподъемная – даже зажиточные крестьяне копили на такие деньги годами, а большинство и вовсе таких средств не имело.

У Сюн Чжуаншаня деньги были, но тратить их он не хотел. Если отдать все сейчас, а потом продажа сладостей пойдет на спад, откуда брать средства, если его сяо фулан, с его хрупким здоровьем, заболеет? Тогда Тан Шоу еще не начал делать зубные щетки и ароматные пасты.

Сюн Чжуаншань не отказал напрямую, а сказал, что таких денег у него нет, и попросил скидку. Но стражник, пробовавший пирожные Сюна и знавший их цену, считал, что десять лян для него – сущий пустяк. Решив, что Сюн просто жадничает, он отказался оформлять документы, заявив, что не уступит ни монеты.

Сюн Чжуаншань, сдерживая ярость, сказал, что попробует собрать деньги, но на самом деле надеялся, что в следующий раз попадется другой стражник, который запросит меньше.

Однако стража была едина во взятках – они заранее сговаривались о суммах, и кто бы ни был на посту, скидок не давали. Сюну пришлось тянуть время.

Потом Тан Шоу начал зарабатывать на зубных щетках и пастах, и Сюн Чжуаншань смирился. Он решил оформить документы, пока стража не узнала о новом доходе и не повысила аппетиты. Он дал деньги третьему брату Сюн, чтобы тот по пути на рынок зашел в управу. Но стражники, обидевшись, что Сюн так долго не выходил на связь, не только отказались оформлять документы, но и взятку не взяли.

Сюн Чжуаншань планировал после продажи зубных щеток и паст, когда появятся свободные деньги, сам съездить в управу и, если понадобится, заплатить больше. Но не успел – случился этот конфликт.

— Сколько? — Сюн Чжуаншань решил не обострять. В доме были торговцы из Восточной столицы – нельзя было давать им повод для жалоб.

— Что? — стражник опешил, забыв от страха о цели визита.

Сюн Чжуаншань посмотрел на него, как на дурака: «Налоги».

— А... ну... у тебя есть учетные книги?

— Нет.

Стражники переглянулись, не зная, как быть. Наконец, тот, что дрожал от страха, сказал:

— Тогда плати десять лян. И больше ничего не продавай.

— Почему? — бесстрастно спросил Сюн Чжуаншань.

На это он согласиться не мог. Деньги – пожалуйста, но запрет на продажу зубных щеток и паст лишал его дохода. Да и его фулан, узнав, мог забеспокоиться и заболеть.

Стражник, дрожа под его взглядом, нащупал на поясе туго набитый кошелек, и глаза его потемнели.

— Это снисхождение к твоему незнанию законов, — жестко сказал он. — Десять лян – не налог, а штраф. Ты не в купеческом сословии, у тебя нет разрешения на торговлю – значит, это незаконная лавка. Я не только оштрафую тебя, но и конфискую все зубные щетки и пасты! Кто знает, безопасны ли они – может, люди из-за них помрут!

Глаза Сюн Чжуаншаня сузились. Откуда стража узнала о зубных щетках и пастах? В прошлый раз он даже не упоминал о них. Стражник не решался встретиться с ним взглядом, одной рукой сжимая рукоять меча на поясе – лишь так он находил в себе смелость продолжать разговор.

— А если я откажусь? — равнодушно спросил Сюн Чжуаншань. Его тон не выражал эмоций, но стражники восприняли это как вызов и обнажили мечи.

— Нет-нет, это недоразумение! — староста деревни засуетился. Уговаривать стражников он не смел, а Сюн Чжуаншаня не мог переубедить. Он боялся, что мясник в приступе ярости действительно набросится на стражников, и тогда всей деревне несдобровать. — Мясник Сюн, второй, не время сейчас горячиться! С древности известно – простолюдину с властью не тягаться. Без связей и влияния что мы можем противопоставить? Подумай хотя бы о своем фулане. Не подвергай его опасности!

Сюн Чжуаншань моргнул. Тан Шоу был его уязвимым местом. Видя, что тот наконец отреагировал, Чжоу Хэ немного успокоился.

Стражники, заметив его смягчение, тут же воспряли духом. Если у человека есть слабое место – значит, его можно прижать. Сам-то он, может, и отчаянный, но как насчет семьи?

Стражник тут же задрал нос и уже без страха заявил:

— Слушай сюда! Советую покорно заплатить штраф, сдать все зубные щетки и пасты, а также подписать обязательство больше их не производить – тогда дело и закончится. Иначе отправишься в холодную!

— Куда отправишься? Что происходит, муж? Кто пришел? — Тан Шоу, не дождавшись возвращения мужа, вышел посмотреть и услышал эти обрывочные фразы.

Сюн Чжуаншань заслонил его от стражников, не желая пугать супруга.

— Пустяки, фулан. Пришли за налогами. Раз у нас нет регистрации для торговли, нужно съездить в управу, оформить документы и доплатить. Скоро вернусь.

— Стража? У ворот стража? — Тан Шоу понял, почему его так томило дурное предчувствие. Он не верил словам мужа – если стража явилась лично, ситуация явно серьезнее.

Но Сюн Чжуаншань, не дав ему договорить, буквально втолкнул обратно в дом:

— Правда, все в порядке. Подожди меня здесь, я попрошу матушку составить тебе компанию.

— Мясник Сюн, не тяни! Немедленно сдай товар! — орал стражник с порога.

Тан Шоу вцепился мужу в руку:

— Что происходит? Какой товар?

Сюн Чжуаншань понял, что скрывать бесполезно, и признался:

— Они требуют отдать все зубные щетки и пасты и подписать обязательство больше не продавать их.

— На каком основании?! — возмутился Тан Шоу.

— У нас нет купеческой регистрации и разрешения на торговлю, поэтому мы не имеем права их продавать.

Тан Шоу мгновенно сообразил: их товар привлек чье-то внимание. Он ожидал подвоха, но не думал, что противники пойдут через власти – под видом законности творя произвол. В обычных случаях можно было бы просто доплатить налоги и штраф, продолжив торговлю.

Но в Юйчао простолюдины редко разбирались в законах. Сюн Чжуаншань знал их лишь благодаря своим скитаниям. Обычно в таких ситуациях власти ограничивались штрафом, не запрещая торговлю. Значит, кто-то влиятельный решил их задавить.

Не зная о прошлых неудачных попытках мужа оформить документы, Тан Шоу винил себя: «Это я виноват! Как я мог упустить такое! Совсем забыл о регистрации...»

Сюн Чжуаншань не стал объяснять – не время, да и при стражниках это могло навредить супругу.

— Не твоя вина. Я съезжу в управу, оформлю документы, и тогда сможешь продавать что угодно. Не бойся, все будет хорошо. У нас есть...

Он резко замолчал, заметив выходящих из комнаты Цзинь Цзиньчэна с слугой – их привлек шум.

— Мясник Сюн, если не выйдешь сейчас, пеняй на себя! — стражники боялись заходить внутрь, опасаясь, что Сюн Чжуаншань в ярости набросится на них, и потому орали с порога.

Не сказав больше ни слова, Сюн Чжуаншань бросил на супруга долгий взгляд и вышел. Его внезапное появление заставило стражника замолчать на полуслове.

— Я поеду с вами в управу и поговорю с уездным начальником. Но сначала зайду к матери.

— Зачем к матери? Не выдумывай!.. Эй, я предупреждаю – я стражник! Тронешь меня – и тебя, и твоего фулана, и всю вашу семью упрячут в тюрьму!

— В доме остались два торговца из Восточной столицы. Не могу оставить фулана с ними наедине – позову мать присмотреть.

Другой стражник вступился:

— Пусть позовет. Если что случится, и начальник узнает, что по нашей вине – нам несдобровать.

Недовольно бурча, стражники согласились. По пути один из них не выдержал и сказал:

— Мясник Сюн, мы слышали, ты хорошо заработал на зубных щетках и пастах – хватит на штраф. Отдай их – кто-то влиятельный положил на них глаз, тебе их не удержать.

Второй добавил:

— Согласись, заплати штраф, а мы поможем договориться – продашь рецепт, займешься другим делом. У тебя же есть пирожные – ими и кормись. Если согласишься – документы оформим.

— Не упрямься. Даже если дойдешь до начальника – он тебе не поможет. У этого человека большие связи, наш начальник не посмеет перечить. Да и ночью он тебя все равно не примет – просидишь в холодной до утра. Оно тебе надо?

Сюн Чжуаншань молча шел вперед, не удостаивая их ответом.

Глава 26. Могучий покровитель

— Фулан, А-Шань ушел так поспешно, ничего толком не объяснив, да еще в сопровождении стражников! Что случилось? В чем его обвиняют? — едва переступив порог, мать Сюн тут же принялась расспрашивать. Несмотря на зимний холод, на ее лбу выступил пот.

Едва она договорила, как в дом ввалились остальные члены семьи Сюн – они задержались, запирая двери. Все наперебой засыпали Тан Шоу вопросами.

Тан Шоу чувствовал, как сердце бешено колотится. Он слишком хорошо понимал ситуацию: семья Сюн – простые деревенские, а их противник – влиятельный вельможа, способный командовать стражей. Противостояние с ним подобно попытке муравья сдвинуть дерево – одного щелчка хватит, чтобы раздавить их. Без связей и поддержки они беспомощны. А Сюн Чжуаншань с его вспыльчивым нравом вряд ли станет покорно подчиняться. Оставшись без Тан Шоу, который мог его сдержать, он вполне способен в приступе ярости кого-нибудь прикончить!

Мысли путались, лицо побледнело. Даже в тусклом свете масляной лампы все заметили, как он пошатнулся.

Тан Шоу бессознательно облизнул пересохшие губы. Когда он заговорил, голос звучал хрипло и резко:

— Матушка, батюшка... Стражники сказали, что у нас нет разрешения на торговлю, мы не в купеческом сословии, поэтому не имеем права вести бизнес. Требуют заплатить налоги и штраф, а впредь запрещают торговать. Второй отказался и пошел с ними в управу – просить аудиенции у уездного начальника. Но как ни крути, а мы нарушили закон, и исход вряд ли будет в нашу пользу.

— Что?! Как же быть? — мать Сюн не разбиралась в тонкостях законов. Она лишь понимала, что сына обвинили в преступлении и увели стражи. А если виноват – неминуемо наказание. Удары палками – еще легкая участь. Если посадят на несколько лет – вся жизнь пойдет под откос! Она рухнула на пол и зарыдала: «А-Шань, мой А-Шань! Какая же судьба горькая... В детстве столько страдал, едва выжил среди трупов, и вот опять беда!..»

Отец Сюн вздыхал и колотил себя по голове: «Я никчемный! Не смог защитить собственного сына! В детстве чуть не погиб вместо меня, едва начал жить по-человечески – и вот на тебе...»

— Отец, не говори так! — Сюн Те схватил его за руку, не давая бить себя.

Дом наполнился воплями и причитаниями. Несмотря на искреннюю тревогу за Сюн Чжуаншаня, этот шум лишь раздражал Тан Шоу, заставляя виски пульсировать. Не в силах сдержаться, он внезапно рявкнул:

— Закройте рты! Что толку от слез и стенаний? Второго увела стража, и только мы можем ему помочь! Вместо того чтобы думать, как его выручить, вы тут воете и головы ломаете! Да хоть разбейте их в кровь – разве это вернет его?!

Обычно Тан Шоу был тихим и мягким, даже научил семью Сюн своему «фамильному» ремеслу. Все в деревне Синхуа считали его безобидным, в отличие от грозного мужа. Но сейчас его гневный крик напоминал буйные вспышки Сюн Чжуаншаня – настолько, что дом мгновенно затих. Мать Сюн, захлебывавшаяся слезами, испуганно икнула.

Тан Шоу было не до их реакции. Он лихорадочно искал выход, чтобы поскорее вызволить мужа.

— Нам нужно срочно придумать, как вызволить второго. Иначе, с его характером, он вполне может взбеситься и напасть на кого-нибудь в управе. Тогда уже ничего не исправить.

Мать Сюн всхлипнула:

— А-Шань хоть и вспыльчив, но справедлив. Если виноват – признает, не станет бить людей. Он же не сумасшедший!

— Я знаю его нрав. Да, мы нарушили закон, но не исключено, что за этим стоит кто-то влиятельный, кто хочет заполучить рецепт ароматной пасты. И если это так – как вы думаете, станет ли второй подчиняться?

Вопрос повис в воздухе. Ответ был очевиден. Лица членов семьи побелели.

Сюн Чжу сказал:

— Старший братец, ты мудрый. Скажи, как поступить – мы все сделаем.

— Идеального решения у меня нет. Сначала нужно разузнать обстановку в управе, а там видно будет. Но у меня нет с собой денег... Не могли бы вы одолжить? — Тан Шоу неловко покраснел. Он знал, как бедно живет семья Сюн. Заработанные гроши уходили на свадьбу младшего сына. Но где муж прятал их общие сбережения – ему было неизвестно. Сюн Чжуаншань, опасаясь, что супруг сбежит, хранил деньги в тайнике. Хотя на просьбы Тан Шоу никогда не скупился, покупая самое лучшее.

— Какие могут быть разговоры про «одолжить»? Это мой сын! Я сейчас принесу! — Мать Сюн вытерла слезы, перестала дрожать и, не боясь темноты, выбежала за дверь.

— Старший брат, проводи матушку! Ночь, одной с деньгами идти опасно!

Сюн Те бросился следом. В доме повисло тягостное молчание. Вскоре они вернулись – мать Сюн несла старую деревянную шкатулку. Внутри лежали все семейные сбережения: один лян, отложенный много лет назад, и две связки медяков, заработанных на торговле. Монеты были аккуратно нанизаны на красные нити – видно, как тщательно кто-то над этим трудился.

— Фулан, это все, что у нас есть. Раньше жили в долгах из-за свадьбы старшего сына... Прости, что так мало, но, может, пригодится.

— Матушка, как я могу жаловаться? Спасибо вам.

— А-Шань – моя плоть и кровь. Заботиться о нем – мой долг.

Не время для сантиментов. Тан Шоу собрался в путь с братьями Сюн Те и Сюн Чжу – нужно было срочно ехать в управу. Но на пороге их остановил Цзинь Цзиньчэн.

Он учтиво поклонился:

— Господин Тан, если могу чем-то помочь – скажите. Приложу все силы.

Тан Шоу холодно окинул его взглядом, сбросив маску мягкости. Его глаза были ледяными, не уступая зимней стуже.

Цзинь Цзиньчэн горько усмехнулся:

— Не сомневайтесь во мне. Да, я жажду заполучить рецепт вашего порошка, но моя честь не позволит опуститься до таких грязных методов. Род Цзиней – столетняя знатная фамилия. Я не смею равняться с предками, но и позорить семью не стану. К этому делу мы не причастны. Я искренне хочу помочь. Раз я нашел вас – значит, ароматные пасты уже нашумели в Восточной столице. И желающих завладеть ими немало. Среди них наверняка найдутся те, кто готов пойти на подлость.

Помощь в обмен на рецепт – об этом не говорилось вслух, но Тан Шоу понимал. Однако сейчас, без связей и влияния, они были беспомощны. Даже если в итоге придется отдать рецепт, Тан Шоу не позволит тайному врагу торжествовать – пусть все его усилия окажутся напрасными, как попытка обезьяны поймать отражение луны в воде! К тому же у него в запасе еще много изобретений, которые выведут семью Сюн из нищеты. Но этот случай показал: без могущественного покровителя не обойтись. И род Цзиней – неплохой выбор.

Не то чтобы Тан Шоу слепо верил Цзинь Цзиньчэну. Пока главный подозреваемый – именно он. Но интуиция подсказывала, что за всем стоит кто-то другой.

Тан Шоу подумал и сказал:

— Господин Цзинь, я искренне благодарен за вашу готовность помочь и не стану злоупотреблять вашей добротой. Если вы поможете спасти второго, уладить этот конфликт и позволить нашей семье продолжать торговлю, я готов передать вам рецепт ароматной пасты и больше никогда не заниматься ее производством. Но при одном условии – если выяснится, что род Цзиней действительно причастен к этому делу, тогда не обессудьте, но я пойду до конца, даже если придется сгореть самому.

Цзинь Цзиньчэн поспешно ответил:

— Господин Тан, будьте спокойны. Слово благородного мужа весомее тысячи золотых. Клянусь, наш род не имеет к этому никакого отношения.

— Хорошо, я верю вам.

— Господин Тан, прошу сюда. Поедем верхом.

Тан Шоу и братья Сюн не умели ездить верхом, поэтому им пришлось сесть в седло вместе с охраной Цзиней, отбросив условности о приличиях между мужчинами и шуанэрами.

Ночь была темной, дорога опасной. Тан Шоу, беспокоясь за Сюн Чжуаншаня, готов был лететь на крыльях, но люди Цзиня не собирались рисковать жизнью своего молодого господина. Если бы тот упал с лошади или получил травму в темноте, никто не смог бы взять на себя ответственность. Поэтому они двигались неспешно.

Когда они покинули деревню Синхуа и выехали на главную дорогу Юйлиня, была уже глубокая ночь. Улицы были пустынны, лишь изредка доносился лай собак или мяуканье кошек.

Не успели они проехать и половины пути, как лошади вдруг заржали и встали как вкопанные. Тан Шоу от резкой остановки влетел в охранника, ударившись головой. Когда он поднял глаза, его обдало холодным потом.

Впереди, вдали, в воздухе покачивались белые фонари, медленно приближаясь. В голове Тан Шоу тут же всплыли сцены из всех когда-либо виденных ужастиков. Волосы на затылке встали дыбом.

Цзинь Цзиньчэн и его люди тоже перепугались. В Восточной столице, где они жили, ночью кипела жизнь – рынки закрывались лишь на пару часов, улицы всегда были полны людей и света. Они никогда не сталкивались с подобной жутью. Все схватились за мечи, не решаясь пошевелиться, словно боясь потревожить что-то нечистое.

Охранник позади Тан Шоу и вовсе расплакался от страха. Услышав всхлип, Тан Шоу обернулся и увидел здоровенную детину, по щекам которого беззвучно текли слезы. Зрелище было сюрреалистичным.

Заметив взгляд Тан Шоу, охранник не смутился:

— Господин Тан, не смотрите на меня так. Да, я телохранитель господина и готов отдать за него жизнь, но это не отменяет того, что я с детства боюсь призраков. — Его голос дрожал.

— Заткнись! Не смей произносить это слово! — Цзинь Цзиньчэн, сам напуганный, прошипел, не находя сил насмехаться над подчиненным.

Им показалось, что фонари приблизились мгновенно. Страх сковал их еще сильнее. Они не бросились бежать лишь благодаря профессиональной выдержке.

— Спроси, кто это! — Цзинь Цзиньчэн толкнул одного из охранников.

Тот чуть не расплакался:

— Кто идет? Мы – свита второго господина Цзинь из Восточной столицы!

Цзинь Цзиньчэн в ярости пнул его:

— Дурак! Надо было просто спросить, кто они! Зачем называть мое имя? Чтобы призраки знали, кого забирать?!

— Что же делать? — охранник растерялся.

Тем временем процессия приблизилась. Впереди шли люди в официальных одеждах (в темноте невозможно было разобрать, какой именно династии), за ними несли паланкин. Это выглядело еще жутче – какой чиновник станет разъезжать ночью в паланкине, если в Юйлине нет ночных рынков?

Приближающиеся не отвечали, словно не слышали вопроса. Лошадь под Тан Шоу дрожала. Говорят, животные чувствуют нечисть – может, они и правда столкнулись с чем-то потусторонним?

Процессия поравнялась с ними, но шла мимо, не обращая на них внимания. Цзинь Цзиньчэн и его люди затаились, не смея пошевелиться. Когда странная группа наконец прошла мимо, все облегченно выдохнули. Но не успели они тронуться с места, как процессия остановилась... и развернулась обратно!

Это было последней каплей. Люди Цзиней, словно зайцы, поднятые охотником, без всякой команды пришпорили лошадей и помчались прочь.

— Господин Тан! Господин Тан!

— Фулан! — чей-то знакомый голос настойчиво звал его, а сильная рука тянула за ногу. Тан Шоу осмелился открыть глаза и увидел в свете фонаря бледное лицо.

— А-а-а! — он закричал, но вдруг осознал, что лицо кажется знакомым. Похоже на его большого глупого медведя.

Подождите... это и есть его большой глупый медведь!

— Слезай, я тебя подхвачу, — сказал медведь.

Тан Шоу замолчал и спрыгнул в объятия Сюн Чжуаншаня.

— Ты замерз, весь дрожишь, — Сюн Чжуаншань расстегнул рубаху и прижал супруга к груди, согревая.

— Ты в порядке? Они не стали тебя мучить? Почему стража проводила тебя?

Если бы дело ограничилось взяткой, это уже было бы чудом. Но чтобы еще и паланкин предоставили?

— Прости, что не объяснил толком и заставил тебя волноваться, — Сюн Чжуаншань сожалел, что его фулан, с его слабым здоровьем, мерзнет ночью. Вдруг заболеет?

Подбежавший стражник подобострастно сказал:

— Господин Тан и господин Сюн, прошу в паланкин. Там есть грелки, согреетесь. Ночь холодная – не дай бог, простудитесь.

Такое отношение заставило Тан Шоу на мгновение усомниться – не приняли ли его за жену уездного начальника? Сюн Чжуаншань повел его к паланкину, но Тан Шоу вспомнил об охраннике Цзиней на лошади.

— Мы со вторым поедем в паланкине, а ты иди следом, — сказал он.

Но охранник не отвечал. Тан Шоу толкнул его, и тот рухнул на землю. Оказалось, он не убежал с остальными не из-за храбрости, а потому что потерял сознание от страха. Удивительно, как он умудрился остаться в седле.

Стражники попытались растормошить его пощечинами, но безуспешно. Пришлось перекинуть его через лошадь и вести таким образом.

Устроившись в паланкине, Сюн Чжуаншань укутал супруга в свою одежду и сунул ему в руки грелку. Убедившись, что тому тепло, он наконец объяснил:

— Я рассказывал тебе, что после армии попал в особый отряд, в подчинении младшего брата императора – князю Чжэньбэю. Мы были его личными войсками. В одном из походов мы попали в засаду. Из всего отряда выжили только я и князь. Я заслонил его от копья – шрам на груди от того удара. Подошло подкрепление, нас спасли, но я был тяжело ранен и уже не надеялся выжить. Однако я выкарабкался. Военный лекарь, которому я когда-то спас жизнь, считал себя в долгу и воспользовался случаем помочь мне. Он доложил князю, что сухожилия на моих руках повреждены – я смогу держать чашку, но оружие уже не поднять. С учетом всех моих ран ему легко было поверить. Князь ценил во мне силу, а без нее я стал бесполезен. Обычно таких, как я, не отпускают, но я не раз спасал ему жизнь, и он не мог просто выбросить меня, не подорвав доверие других воинов. Так я оказался дома.

Сюн Чжуаншань говорил просто, но Тан Шоу понимал, сколько смертей стояло за этими словами. В этом мире не было равенства. Сердце Тан Шоу сжалось от боли, он прижал ладонь к шраму на груди мужа.

— Все прошло, уже не болит, — успокоил его Сюн Чжуаншань.

Тан Шоу украдкой смахнул слезу и, стараясь говорить спокойно, спросил:

— Но князь в Восточной столице, за тысячи ли от Юйлиня. Как ты обратился к нему?

— Когда меня отпускали, князь в благодарность предложил тысячу лян серебра. Но я попросил вместо этого его личное письмо с печатью – на случай, если когда-нибудь оно мне понадобится, — объяснил Сюн Чжуаншань. — Фулан, после армии мой нрав испортился. Деньги – хорошо, но я не умел их приумножать, а с моей яростью я боялся однажды переступить черту. Письмо могло спасти мне жизнь. Поэтому, вернувшись, я сразу явился в управу. Уездный начальник знал о моей ситуации и даже предлагал должность стражника, но с моим характером это было невозможно. Все эти годы я вел себя тихо, и он почти забыл обо мне. Но сегодня, когда я напомнил, он все вспомнил. Наши документы оформили немедленно, а тех стражников, что брали взятки, наказали. Начальник не знал об этом деле – те, кто хотел нас подставить, действовали через подкупленных служащих, не ставя его в известность.

Глава 27. Эксклюзивное право на торговлю в Восточной столице

С самого утра в доме Сюнов не смолкал стук в дверь. Тан Шоу, не выспавшийся за ночь, собирался поспать подольше, но не получилось.

Зевая и с трудом прогоняя сон, он объяснял:

— Это было недоразумение, все в порядке. Видите, мой муж уже дома. Но спасибо за помощь – заберите свои деньги обратно. У вашей семьи и так небогато, купите мяса домочадцам.

Староста деревни, бывший свидетелем вчерашних событий, за ночь успел разнести новость повсюду. Среди деревенских хватало тех, кто завидовал успеху Сюна и теперь злорадствовал. Но большинство, особенно те, кто закупал у Сюнов товар, искренне беспокоились за Сюн Чжуаншаня и пришли с рассветом проведать.

Кто принес продукты, кто медяки – почти никто не пришел с пустыми руками. Это стало неожиданностью для Тан Шоу.

Еще месяц назад деревенские шарахались от Сюн Чжуаншаня как от прокаженного. А теперь, узнав о его беде, спешили помочь. Хотя реальной пользы от этого было мало, их искренность тронула Тан Шоу.

«Жители Синхуа могут быть бедными и мелочными, — подумал он, — но в целом неплохие люди. Умеют быть благодарными. Если правильно их направить, могут стать опорой для второго».

На столе лежало несколько сотен медяков – для семьи Цай это были немалые деньги, почти все их сбережения. Цай Сюэ смущенно улыбнулся:

— Мало, конечно... Господин Тан, не сердитесь. Я слышал от старосты, что вам грозит штраф в десять лян. Мои жалкие монеты – капля в море, но все же хоть что-то. Берите, каждая монета на счету.

Десять лян для деревни Синхуа – огромная сумма. Даже семья Ло, продающая тофу, вряд ли смогла бы сразу собрать столько. Цай Сюэ не верил, что у Сюнов есть такие деньги, и решил, что Тан Шоу просто стесняется принять помощь из-за его бедности.

— Я не церемонюсь. Все уже улажено, правда. Иначе разве я сидел бы здесь, а не метался в поисках денег?

— Что? Штраф уже заплатили? — Цай Сюэ все еще сомневался.

Тан Шоу уклончиво ответил:

— В управе разобрались – оказалось, ошибка. Штраф отменили, только налоги доплатить.

— А, вот как... — если речь только о налогах, Сюны точно справятся. Цай Сюэ бережно убрал монеты за пазуху, поправил воротник. — Тогда я пойду. Сегодня бабушка Сюн не готовила пирожные – придется ехать за товаром к семье Сунь. Дорога дальняя, если не поспешить, не успею все продать.

— Хорошо, не буду задерживать.

Цай Сюэ поспешил уйти. В течение утра приходили и другие. Некоторые просто хотели поглазеть – завидев во дворе Сюн Чжуаншаня, они пугались до полусмерти и удирали без оглядки. Тан Шоу не стал их ругать, но мысленно отметил: впредь эти семьи не получат от него никакой выгоды.

Неожиданностью стал визит четвертой барышни Сюн и ее мужа Сунь Хуайцая. Они оставили свой прибыльный бизнес (сотни медяков в день!) и приехали помочь.

Узнав новость в деревне Сунь, Сюн Сынян, невзирая на недовольство родни, закрыла лавку на день и примчалась со всеми своими сбережениями. Тан Шоу, конечно, не взял денег, угостил их медовой водой и проводил.

Хотя поспать не удалось, на душе было тепло. Тан Шоу ценил эту поддержку в трудную минуту.

— Муж, запомним этих людей. Впредь поможем им, когда сможем.

Сюн Чжуаншань кивнул: «Согласен».

— А того большого кабана пора забить. Когда гости уедут, заколем и продадим деревенским по дешевке – в знак благодарности.

— Хорошо.

В полдень Цзинь Цзиньчэн со своим потрепанным отрядом вернулся в дом Сюнов. Надо отдать ему должное – юноша обладал толстой кожей. Он ни словом не обмолвился о вчерашнем позорном бегстве, улыбаясь, будто ничего и не было.

— Господин Сюн, почему вы сразу не сказали, что служили у князя Чжэньбэя? Узнай об этом кое-кто пораньше – ни у кого бы не поднялась рука вас трогать!

Тан Шоу, прислонившись к дверному косяку, вернул себе облик хитрой лисицы и мягко ответил:

— У князя сотни тысяч солдат. Мой Эрлан – всего один из них. Хотя из-за травмы руки он больше не может служить, но не смеет использовать имя князя в корыстных целях. [прим. ред.: ГГ так часто зовет мужа «Эрлан» (досл. второй сын), что я решила оставить его как имя нарицательное; представите, что он зовет мужа «мой медвежонок»]

Цзинь Цзиньчэн рассмеялся и сменил тему:

— Господин Сюн, пусть я в итоге не помог с вашей проблемой, но мои намерения были искренними. Как видите, моя семья не причастна к этому делу, что говорит о нашей репутации. Род Цзиней мог бы стать отличным партнером – у нас есть и влияние, и ресурсы.

Узнав о покровителе Сюнов, Цзинь Цзиньчэн понял, что заполучить рецепт пасты не удастся. Поэтому он решил предложить сотрудничество: Сюны предоставляют рецепт, а Цзини – ресурсы для открытия первой лавки зубных щеток в Восточной столице. С хорошей рекламой успех гарантирован.

— В таких вопросах решает мой сяо фулан, — Сюн Чжуаншань, не отрываясь от чистки своего блестящего тесака, ответил так равнодушно, будто речь шла не о крупной сделке, а о горсти медяков.

В глазах Цзинь Цзиньчэна мелькнуло удивление, но он быстро взял себя в руки. Однако внутри все переворачивалось. Для семьи Цзиней эта сделка была незначительной – удачное вложение, но не более. Его, второго сына, отправили на переговоры не из-за важности проекта, а для получения опыта. Но для семьи Сюнов это был шанс резко улучшить свое положение! И тем не менее Сюн Чжуаншань полностью доверил решение супругу-шуанэру, будто речь о выборе овощей на рынке. Очевидно, слухи о его обожании жены не преувеличены.

Цзинь Цзиньчэн тут же перестроился. Он не был ограниченным ханжой – будь партнером хоть оборотень, лишь бы сделка состоялась.

— Господин Тан, в некотором смысле я все же пытался вам помочь. Насчет бизнеса...

Тан Шоу дружелюбно улыбнулся:

— По поводу бизнеса мы можем договориться. Вчера я сказал, что отдам рецепт пасты, если ваша семья не замешана в этом деле. Но поскольку помощь не понадобилась, рецепт я вам не продам.

— Разумеется, — поспешно согласился Цзинь Цзиньчэн. — Рецепт пасты больше не обсуждается. Но мы могли бы сотрудничать! Ваша семья поставляет щетки и пасту, а моя обеспечивает ресурсы. Мы откроем лавки по всей империи Юйчао! — он говорил с размахом, полный энтузиазма.

— Сотрудничество возможно, но не в такой форме. Честно говоря, я планирую работать по оптовой системе – продавать зубные щетки и пасту всем желающим, включая розничных торговцев, но с разными ценами.

— Господин Тан, не обижайтесь, но у вас недостаточно средств, чтобы снабжать всю империю. Паста – товар уникальный, но со временем появятся аналоги. Тогда ваше преимущество исчезнет.

Тан Шоу давно обдумал этот момент и уверенно ответил:

— Но первыми изобрели пасту именно мы, семья Сюн. Даже если другие смогут повторить, к тому времени наша продукция уже станет эталоном. Простолюдины – не факт, но знатные семьи Восточной столицы точно будут считать нашу пасту подлинной. Иначе, если бы, как вы говорите, любой мог легко ее воспроизвести, разве вы бы так стремились сотрудничать именно с нами?

Не ожидавший такой проницательности от шуанэра, Цзинь Цзиньчэн вспомнил результаты своего расследования. Прошлое Тан Шоу оставалось загадкой – самые ранние сведения указывали лишь на то, что его когда-то арестовали как бродягу. Более ранние следы терялись, словно он появился из ниоткуда.

«Как человек может не иметь прошлого? — мысленно усмехнулся Цзинь Цзиньчэн. — Значит, просто хорошо его скрыл».

С князем в качестве покровителя Сюна, Цзинь Цзиньчэн не собирался создавать проблем. Он понимал: если ему не удастся получить рецепт пасты, то и другим тоже. Оставалось лишь добиться максимальной выгоды.

— Какой вариант сотрудничества вы предлагаете? — напрямую спросил он.

Тан Шоу ответил так же прямо:

— Я могу предоставить вам эксклюзивные права на продажу в Восточной столице. — Опасаясь недопонимания, он пояснил: — Это значит, что в Восточной столице я буду продавать только вашей семье. Остальным торговцам из других регионов – без ограничений.

Для Цзинь Цзиньчэна этого было достаточно. Восточная столица – настоящая золотая жила. А их филиалы в других городах и так получат товар через головную лавку.

Юноша быстро сообразил: «Какие условия?»

Тан Шоу расплылся в улыбке: «С умным человеком приятно иметь дело! Условия простые: даже для нашей деревенской семьи они не обременительны. Вашей семье точно по силам».

Цзинь Цзиньчэн явно не поверил: «Лучше озвучьте».

— Я даю вам эксклюзив на Восточную столицу плюс скидку 15% – то есть за 10 медяков вы платите 8,5. — Незнакомый термин «скидка» он пояснил на примере. — А взамен мне нужна глина из Восточной столицы.

— Глина? — Цзинь Цзиньчэн опешил. — Какая в ней особенность?

Тан Шоу загадочно улыбнулся:

— Это мой секрет. Скажу лишь, что она мне очень нужна. Возможно, в будущем вы сами попросите меня ее купить.

Цзинь Цзиньчэн не поверил. Зачем ему покупать обратно свою же глину?

— Ну что ж, — скептически протянул он. — Если вам нужна глина – договорились.

Тан Шоу достал чертеж с точными размерами требуемых глиняных блоков.

— Только при соблюдении этих параметров действует скидка 15%. Если глина не соответствует стандарту – только 10%. Если вообще откажетесь ее поставлять – тоже 10%.

— Выходит, вы покупаете глину за скидку?

— Именно. 5 телег глины за 100 коробок пасты. Глина в Восточной столице ничего не стоит, нужно лишь нанять рабочих для формовки – пара мужчин за день-два справятся, максимум 100 медяков затрат. Ваша прибыль все равно будет значительно выше.

Цзинь Цзиньчэн смотрел на него как на сумасшедшего, затем перевел взгляд на Сюн Чжуаншаня. Но тот равнодушно чистил нож, будто не слышал странных требований супруга.

— Ладно, глину пришлю. Но это – соглашение: никаких отговорок потом!

— Конечно. Составим контракт.

Пригласили деревенского писаря ученого Цзи. Тан Шоу продиктовал условия, Цзинь Цзиньчэн кое-что добавил. Особо оговаривалось: если Сюны перестанут принимать глину, скидка снижается до 10%, но предупреждать нужно заранее.

Подписав контракт, Цзинь Цзиньчэн считал, что сорвал куш. В наличии было 78 коробок пасты: «Дыхания орхидеи» – 20; «Благородного мужа» – 25; «Свежести» – 33. Со скидкой 15% выходило 145 лян 775 медяков – на 9 лян меньше, чем при 10% скидки. Доставка глины туда-обратно обошлась бы в 4 ляна, оставалось еще 4 с лишним ляна прибыли. Для семьи Цзиней это мелочь, но без согласия на условия эксклюзив было не получить.

Забрав товар с условием допоставки глины в течение 15 дней, Цзинь Цзиньчэн уехал. С князем в качестве гаранта, Тан Шоу не боялся обмана.

Один из охранников уезжал с распухшей физиономией – следы вчерашних пощечин. Его благодарность за спасение была так наигранна, что Тан Шоу не сдержал смеха. Видя его веселье, даже угрюмый Сюн Чжуаншань слегка разгладил брови.

Глава 28. Блуждания фулана

Сюн Чжуаншань подержал на свету заточенный до блеска топор, разглядывая его с выражением, уступающим по теплоте разве что взгляду на Тан Шоу. В его глазах читалось что-то нездоровое, будто в следующее мгновение он мог с наслаждением лизнуть лезвие.

Сердце Тан Шоу заколотилось. Он поспешно отвел глаза, делая вид, что ничего не заметил. Этот неуклюжий медведь провел столько лет в той самой армии – если считать его заправским убийцей, то ненамного ошибешься. Жажда крови давно проникла в его кости, превратив в зверя. Тан Шоу содрогнулся, мысленно поклявшись никогда не испытывать его терпение.

Сюн Чжуаншань слегка приподнял бровь. Его суровое лицо оставалось бесстрастным, как всегда, но в глазах теплилась улыбка.

Его фулан становился все самостоятельнее. Нужно было держать его в узде, чтобы не вздумал завести кого-то на стороне.

— Фулан, завтра поедем в город. Купить что-нибудь для кана?

Тан Шоу все еще был в своих мыслях, вспоминая жуткое выражение лица Сюн Чжуаншаня, и машинально прижал руку к груди:

— Не надо, — рассеянно ответил он. — Твоей силы хватит.

Тут он опомнился и удивленно округлил глаза:

— Откуда ты знаешь, что я хочу сделать кан? Я же тебе не говорил.

Сюн Чжуаншань поднялся и подошел к своему фулану. Его высокое, мощное тело легко затмило собой даже далеко не хрупкого Тан Шоу. На таком расстоянии властная аура Сюн Чжуаншаня почти не оставляла ему воздуха.

— Фулан, я знаю все твои мысли, — произнес он, грубо сжав пальцами мягкую щеку Тан Шоу. — Так что не вздумай сбежать. И еще...

Остальные слова потонули в поцелуе.

«И еще... спасибо, что всем сердцем хотел спасти меня в трудную минуту».

С четырнадцати лет он больше не встречал такой преданности. Поэтому, даже если умрет, даже став призраком, он будет защищать его.

Семья Цзинь в Восточной столице не знала, зачем Тан Шоу понадобились глиняные кирпичи, но сразу же распорядилась изготовить их по его чертежам. Цзинь Цзиньчэн все еще испытывал неловкость из-за неудачи с рецептом зубного аромата, но старший брат лишь мягко улыбнулся.

— Ты хорошо справился, — сказал Цзинь Цзиньмин, завершая письмо на бамбуковых дощечках. Его почерк, резкий и мощный, контрастировал с утонченной внешностью. — Жаль Ванов... — добавил он беззаботно.

Они сами упустили свой шанс.

Зима в Юйчао была леденящей. Ветер, словно нож, пронизывал до костей. Тан Шоу закутался в одеяло, положив голову на твердую грудь Сюн Чжуаншаня. Пусть и неудобно, но он не хотел двигаться – от Сюн Чжуаншаня исходило такое тепло! Обычно, стоило тому встать, как постель быстро остывала. Но с ним, словно с живой печкой, даже ноги не мерзли.

— Завтра в городе купим побольше специй, — сонно пробормотал Тан Шоу. — Еще лакированную посуду, приправы и еды... Когда привезут кирпичи, сделаем кан. Хотел подождать до весны, но у вас тут слишком холодно. Даже сидя дома, я мерзну. Раньше по телевизору говорили про глобальное потепление, но я не понимал, пока не попал сюда. Если бы я появился в таком состоянии, то, наверное, не пережил бы эту зиму... — Его голос становился все тише, пока он не уснул.

Сюн Чжуаншань смотрел на него с нежностью, нехарактерной для него. Многое из сказанного фуланом он не понимал, но знал: этот человек – его. Откуда бы он ни пришел, теперь он принадлежит ему.

Раздобыв денег, Сюн Чжуаншань не стал экономить на Тан Шоу. Он одолжил в деревне телегу и сам повез его в город.

Первым делом они зашли в лавку специй. Хозяин, узнав Сюн Чжуаншаня, сделал скидку в несколько десятков монет, решив, что тот слуга из богатого дома. Затем купили приправы, рис и другие продукты, а также сушеные грибы – обычную зимнюю еду в Юйчао.

У лавки тканей Тан Шоу спрыгнул с телеги:

— Эрлан, теперь у нас есть деньги. Купим ткань на две пары ватных халатов и обуви. Эти лохмотья совсем не греют.

Сюн Чжуаншань не возражал. А Тан Шоу планировал купить, даже если тот ничего не ответит:

— Хорошо, давай купим, если хочешь.

Тан Шоу, получив согласие, не стал церемониться – он умел не только зарабатывать, но и тратить.

— Хозяин, отмерь мне один комплект этой холщовой ткани в синем цвете и один в фиолетовом, а моему мужу – один в индиго и один в темно-синем, — распорядился Тан Шоу.

Он обожал фиолетовый, просто боготворил. Когда-то однокурсники обозвали его «радужным», он так разозлился, что устроил с ними грандиозный скандал.

— А еще отрежь побольше этой плотной холстины. Мне нужно сшить два двуспальных одеяла и два тюфяка. Сделай выкройку побольше обычного — мой Эрлан статен и высок, стандартные размеры ему малы. Лучше пусть будет с запасом, а если окажется мало – я к тебе вернусь!

— Будьте спокойны, фулан, я отмерю с запасом, точно хватит, — хозяин лавки радостно прищурился. Не ожидал, что эти два простака, одетые как деревенщины, окажутся щедрыми покупателями – их закупки равнялись дневной выручке.

— Может, возьмете еще хлопка? Говорю вам, это отменный товар – тонкий слой греет лучше, чем толстая подкладка из ивового пуха, — заметив расточительность Тан Шоу, хозяин решил предложить ему хлопок. Даже самый низкосортный хлопок считался роскошью, и обычно торговец даже не заикался о нем перед крестьянами, приберегая для городских молодых господ. Но сегодня, видя, как Тан Шоу сорит деньгами, он рискнул – без особой надежды, просто на всякий случай.

Каково же было его изумление, когда Тан Шоу кивнул:

— Ладно, заверни мне побольше, чтобы хватило на всю купленную ткань.

Рука хозяина, державшая ножницы, дрогнула, едва не испортив отмеренный отрез. Глаза его чуть не вылезли от изумления:

— Всю ткань вы хотите утеплить хлопком?!

Тан Шоу спокойно подтвердил:

— Да. И одеяла с тюфяками тоже хлопковые.

Торговец онемел от шока. Он смотрел на Тан Шоу, будто тот рехнулся, но при этом втрое ускорился, быстро упаковал товар и помог погрузить на телегу – лишь бы покупатель не передумал.

Поглядев на угрюмого Сюн Чжуаншаня, хозяин никак не мог понять: этот человек с виду вспыльчивый и грозный, как же он позволяет своему расточительному фулану так бесчинствовать? Даже он, торговец хлопком, не мог позволить себе такой роскоши в собственном доме!

Всего потратили почти пять лянов серебра – основная часть ушла на хлопок. Тан Шоу купил самый дешевый, с примесями, но и это было непозволительной роскошью.

В деревне, кроме их семьи, никто не мог себе такого позволить. Лишь благодаря недавней выгодной продаже зубных щеток и зубного аромата у них появились свободные деньги.

— Эрлан, на тебе все еще легкие туфли, давай купим теплые валенки, — сказал Тан Шоу. — Сейчас у нас есть деньги, не надо экономить, не отказывай себе.

Сюн Чжуаншань растрогался, что фулан заботится о нем. В душе зашевелилось нежное чувство.

— Не беспокойся, покупай, что хочешь. Деньги для того и зарабатываем, чтобы тратить. Нам это по карману. Но валенки брать не надо – купим материалы и закажем деревенским мастерам. Получится дешевле, да и сидеть будут лучше. И тебе пару пар сошьем, чтобы было во что переобуться.

Не услышав ответа, Сюн Чжуаншань обернулся и увидел, что Тан Шоу застыл в задумчивости.

— Фулан… Фулан… — тихо позвал он.

Тан Шоу очкнулся и, встретив вопросительный взгляд, сразу улыбнулся:

— Эрлан, я придумал новый способ заработка! — радостно объявил он.

Однако Сюн Чжуаншань не разделил его воодушевления. Напротив, его взгляд стал сложным – обычно холодные глаза теперь отражали бурю невысказанных, тяжелых эмоций. Чем больше умений и талантов проявлял Тан Шоу, тем сильнее Сюн Чжуаншань тревожился, будто однажды супруг может его покинуть.

«Нет. Этого не случится. Я не допущу», – мысленно заверил он себя. Одна лишь мысль о такой возможности заставила кровь в его жилах вскипеть, а глаза налиться красным.

Фулан принадлежит ему, и никто не посмеет отнять! Он защитит его, позволит заниматься любимым делом, но… не отпустит.

С невероятным усилием Сюн Чжуаншань подавил эти эмоции, опустил взгляд и спросил:

— Что за способ?

Тан Шоу, увлеченный своей идеей, не заметил его странного состояния и восторженно объяснил:

— Я наблюдал за прохожими – никто не носит многослойных туфель! Мы можем наладить производство валенок на многослойной подошве и продавать их молодым господам из знатных семей в Восточной столице!

— Многослойные туфли?

— Да! Я сам не умею их делать, но знаю технологию. Найдем в деревне умелую мастерицу, объясним ей – не страшно, если с первого раза не получится, после нескольких попыток обязательно выйдет!

— Хорошо.

Поскольку опыта не было, Тан Шоу купил много материалов про запас.

Вернувшись домой, Сюн Чжуаншань первым делом установил новый жаровню – такую печь знатные семьи использовали для обогрева помещений углем. Он специально купил ее для своего фулана, который мерз даже днем: руки и ноги вечно ледяные, сколько ни трудись – не согреется. Не то что он сам – стоит немного подвигаться, и жар разливается по телу. С этой печкой женушка сможет греться в перерывах.

Разведя огонь, Сюн Чжуаншань усадил Тан Шоу греться, укутав его в одеяло. Тот протянул руки и ноги к жаровне, и вскоре по телу разлилось приятное тепло.

— Эрлан, если у нас получится наладить производство этих туфель, это станет золотой жилой. Но я не доверяю деревенским мастерицам – боюсь, когда дело раскрутится, они начнут продавать секрет технологии.

— Тогда поручим это семье. Матушка и пятая – мастерицы на все руки. Обучи их, они не предадут.

— Я так и думал, но у семьи Сюн уже есть бизнес со сладостями – будет слишком большая нагрузка.

Сюн Чжуаншань вдруг усмехнулся – странно, многозначительно.

— Не волнуйся, фулан. Для нашей семьи это – пустяковая работа. Даже если добавить им еще три-четыре доходных дела, они справятся.

Женщины Юйчао вовсе не были изнеженными барышнями. С малых лет они привыкали к труду, по тяжести не сравнимому даже с работой современных крестьян. Без машин вся работа в поле выполнялась вручную, и хотя женщины уступали мужчинам в силе, объем работы у них был тот же. Этой боли и усталости люди из благополучных времен просто не могли себе представить.

— Тогда пусть берутся, — согласился Тан Шоу, но что-то в словах Сюн Чжуаншаня его смутило. Только спустя время он сообразил: этот медведь намекал, что он, Тан Шоу, слишком избалован!

Ну да, он не любил рано вставать, домом занимался мало – все делал Сюн Чжуаншань. Он обычно поднимался только к девятому часу, но зато готовил! А этот обжора даже не представлял, сколько съедал – один лопал за целую семью!

Тан Шоу сердито уставился на Сюн Чжуаншаня, надув губы. Ну и что, что изнеженный?

И тут вечно угрюмый Сюн Чжуаншань рассмеялся – громко, от души.

«Странно, – подумал опешивший Тан Шоу, – а ведь этот угрюмец, когда смеется, очень даже ничего себе…»

Глава 29. Каждый хочет в первую очередь отдать лучшее второму

Как и предсказывал Сюн Чжуаншань, когда матушка Сюн услышала, что Тан Шоу придумал новый способ заработка и нуждается в их помощи, она без раздумий сразу же согласилась – ни секунды не сомневаясь.

Из-за привычки Тан Шоу спать до полудня, им не приходилось вставать раньше времени. Однако после ухода матушки Сюн и пятой барышни дома не хватало рабочих рук, поэтому Сюн Те и Сюн Чжу пришлось остаться помогать по хозяйству вместо продажи сладостей.

Матушка Сюн взглянула на солнце – был уже девятый час, время договоренности. Позвав пятую дочь, она быстрым шагом направилась к дому второго Сюна.

К ее удивлению, когда они пришли, Тан Шоу только недавно поднялся и как раз закончил готовить еду. Они с мужем как раз садились за стол.

Вся комната была наполнена ароматом мяса. Пятая барышня не могла вспомнить, когда в последний раз ела что-то мясное. От этого запаха у нее сразу же проснулся зверский аппетит.

Что же они приготовили?

Она украдкой выглянула из-за спины матушки Сюн и увидела лапшу. Но не обычную – бульон был молочно-белым, а мясо – не крупными кусками, а мелко порубленным. Сверху блюдо было посыпано кинзой, а в миске ее второй невестки еще и добавили ложку домашнего соуса из перца – ярко-красного, аппетитного, от одного вида которого у нее потекли слюнки.

Пятая барышня не могла оторваться, жадно вдыхая аромат. Если нельзя попробовать, то хоть надышаться вдоволь!

Матушка Сюн, стоявшая впереди, сразу заметила ее поведение и обернулась, бросив на нее гневный взгляд, так и кричащий: Несчастная прожора! Словно дома тебя не кормят! Только позорь меня!

Увидев гневный взгляд матери, пятая барышня поспешно опустила голову, не смея больше смотреть.

— Матушка, пятая сестрица, может, присоединитесь? — предложил Тан Шоу.

Матушка Сюн подумала, что он заметил поведение дочери, и ее лицо мгновенно покраснело от стыда. Она схватила пятую дочь за руку и потащила в гостевую комнату:

— Мы уже поели, поели! Вы не торопитесь, а мы подождем здесь.

Пятая барышня, пошатываясь, шла за ней, но, проходя мимо стола, так и не осмелилась поднять глаза.

Войдя в комнату, матушка Сюн резко толкнула дочь и зашипела:

— Тебя что, дома не кормят? Увидела мясо – и сразу глаза разгорелись! Я тебя так воспитывала?!

Пятая барышня не осмелилась возражать, съежившись в углу, словно испуганный зверек.

Это еще больше разозлило матушку Сюн. Она терпеть не могла робких людей, но в их бедной семье, где последние две дочери родились в годы нищеты, когда приходилось жить в долг, трудно было вырастить уверенных в себе детей.

С тяжелым вздохом она махнула рукой.

Не ребенок виноват, а бедность.

Но есть в такое время?

В душе матушки Сюн все же копилось недовольство. Сдерживаясь, она не выдержала и пробормотала:

— Видно, что фулан только недавно встал. Наверняка вся работа по дому лежала на А-Шане, а он максимум приготовил еду, постирал да убрался. Как можно быть таким ленивым, будучи женой? Когда я только вышла за твоего отца, на следующее же утро встала рано, приготовила завтрак на всю семью, постирала одежду свекра и свекрови, еще и скотину накормила…

Пока матушка ворчала, пятая барышня витала в своих мыслях. Чем больше мать ругала второго фулана, тем больше девушка ему завидовала.

Не ожидала, что мой второй брат, такой суровый мужчина, так заботится о супруге. Вот бы мне найти такого же мужа!

Она не смела мечтать о том, чтобы спать до полудня, как второй фулан. Лишь бы муж искренне любил ее – тогда она бы трудилась не покладая рук, содержала дом в чистоте и порядке, взяла бы все заботы на себя. Лишь бы он ее ценил.

Пока мать и дочь предавались размышлениям, дверь открыл Тан Шоу.

Матушка Сюн мгновенно стряхнула с себя недовольство, спрятав все упреки: в доме второго сына свои порядки, мне лучше не вмешиваться.

Даже если ей было жалко сына, она не смела высказываться открыто.

— Фулан, а что это за многослойные валенки? У вас есть образец? — нетерпеливо спросила она. Дело касалось заработка, а Тан Шоу все медлил.

— Образца нет, но я знаю, как их делать, — ответил Тан Шоу. — Я объясню, а вы попробуете. Не страшно, если с первого раза не получится – попробуем еще.

— Если ты знаешь, как делать, то покажи нам, и мы сразу поймем, — сказала матушка Сюн. — Что касается рукоделия, я и пятая в деревне – одни из лучших.

— Я не умею их делать, — совершенно спокойно заявил Тан Шоу.

— Что? — Матушка Сюн уставилась на него: не умеет шить обувь? Кто же возьмет в жены такого?

Пятая барышня, оправившись от шока, поспешно опустила глаза, скрывая удивление: второму фулану действительно повезло – он даже обувь шить не умеет!

В этот момент в комнату вошел Сюн Чжуаншань с жаровней в руках. Взглянув на их ошарашенные лица, он сразу все понял:

— Матушка, пятая сестра, просто слушайте, что скажет мой фулан. Он объяснит, как делать. Сам он обувь не шьет.

— А? О… — Поскольку говорил второй сын, матушка Сюн не посмела перечить и даже не пробормотала ни слова. Затем она заметила жаровню и бросилась останавливать его: — А-Шань, зачем ты ее разжигаешь? Уголь ведь дорогой, не транжирь деньги!

— Матушка, жаровня необходима, — вмешался Тан Шоу. — В таком холоде пальцы коченеют – как тогда шить?

— Шьем, шьем! — поспешно закивала матушка Сюн. — Я всю жизнь обходилась без этого!

— Матушка, послушайте меня. Сейчас мы можем себе это позволить, — настаивал Тан Шоу. — К тому же, это не просто вещи для семьи. То, что мы шьем, будет продаваться знатным семьям из Восточной столицы. Тамошние молодые господа и барышни совсем не такие, как наши деревенские. Им важна не только функциональность, но и красота. Поэтому ваши руки не должны мерзнуть – иначе как сделать изделие изящным?

— А, для столичных господ... — Матушка Сюн сразу перестала возражать. — Тогда другое дело. Фулан, объясни, как их делать.

— Хорошо, — кивнул Тан Шоу. — Сначала нужно сделать основу для подошвы. Для этого слои ткани склеивают между собой, примерно до такой толщины, затем просушивают. После этого основу режут на заготовки для подошв и обшивают края каждой полоской ткани. Затем несколько слоев склеивают вместе.

— …

— Следующий этап: прошивка краев – это очень важно, от этого зависит прочность и форма. Тут нельзя спешить.

Матушка Сюн и пятая барышня усердно закивали.

— Затем: сшивание подошвы, — продолжил Тан Шоу. — Нужно прошить ее плотными стежками – не менее 81 стежка на квадратный цунь. Веревка толстая, игла тонкая, придется туго натягивать, а стежки должны быть ровными.

— Так плотно? — удивилась матушка Сюн.

— Да, иначе не будет держать форму. Подошва толстая, работа кропотливая – после такой работы руки останутся красными.

— Ничего, мы справимся.

— В конце подошву нужно размочить в горячей воде, пропарить и отбить молотком по шаблону, чтобы не деформировалась.

Матушка Сюн, имевшая опыт в шитье, быстро уловила суть, хотя некоторые нюансы требовали практики.

— Понятно. Начинаем?

— Да, материалы я уже приготовил.

Матушка Сюн взяла заготовки, передала часть пятой, и они уселись у жаровни, погрузившись в работу.

Тем временем Тан Шоу отправился на кухню варить клейстер. В детстве он видел, как мама делала его – просто смешивала муку с водой и варила до загустения. Получалось очень липким – таким обычно клеили новогодние украшения.

Он не знал, использовали ли здесь подобный клей, но вряд ли – мука была слишком ценной, чтобы тратить ее на такие нужды. Однако для многослойной подошвы он был необходим. В книгах, которые Тан Шоу читал в прошлой жизни, подробно описывался именно этот метод. Тогда он не вникал в детали, но теперь, оказавшись в этом мире, был вынужден вспоминать каждую мелочь.

«Кто бы мог подумать, что мне придется самому делать обувь», — с иронией подумал он.

На самом деле, такая обувь появилась еще во времена династии Хань, но почему-то не стала популярной до эпохи Цин, когда достигла совершенства.

Когда Тан Шоу принес теплый клейстер, матушка Сюн сразу поняла, из чего он сделан. Ее лицо на мгновение исказилось, но она быстро взяла себя в руки. Пятая барышня даже не посмела взглянуть – боялась, что не удержится и попробует.

Поскольку его присутствие больше не требовалось, Тан Шоу решил, что двум женщинам будет удобнее работать без него, и удалился в свою комнату, планируя заглянуть позже и проверить прогресс.

Вскоре матушка Сюн столкнулась с проблемой – она не знала, по какому размеру делать подошву.

— Первые две пары сделаем по размеру Эрлана, — предложил Тан Шоу. — У него еще нет зимней обуви.

— Хорошо, — обрадовалась матушка Сюн. Мысль о том, что фулан заботится о ее сыне, смягчила ее досаду по поводу его расточительности.

Хотя процесс казался простым, на деле он оказался кропотливым – многослойная подошва требовала больше времени. Даже таким мастерицам, как матушка Сюн и пятая барышня, на одну пару ушло четыре дня.

Первая готовая пара была обычными валенками с хлопковой подкладкой. Поскольку они шились для сына, матушка Сюн не поскупилась на утеплитель.

— Эрлан, примерь, подходит ли?

Сюн Чжуаншань снял свою обувь и тут же натянул новые валенки. Прошелся по комнате, потопал:

— В самый раз. Тепло.

Еще когда Тан Шоу заметил у мужа сильные обморожения на ногах, он решил во что бы то ни стало сделать ему теплую обувь. Даже такой крепкий мужчина не мог противостоять зимнему холоду.

Тан Шоу довольно улыбнулся – он был даже радостнее, чем когда сам впервые надел здесь валенки.

— Эрлан, примерь и те, что пятая сестрица сделала. Посмотри, удобно ли?

Сюн Чжуаншань замер, уставившись на Тан Шоу: вторая пара тоже для него?

Он не участвовал в процессе, не разбирался в деталях, поэтому просто отдал свои мерки, думая, что одна пара будет для него, а другая – для Тан Шоу.

Горло сдавило от внезапного тепла – его фулан действительно заботился о нем. Как и он сам, тот стремился в первую очередь отдать лучшее любимому человеку.

Валенки на ногах внезапно стали еще теплее.

Глава 30. Аутсорсинг

— Матушка и пятая сестрица – настоящие мастерицы, швы у них ровные, а узоры красивые, — сказал Тан Шоу, разглядывая валенки на ногах Сюн Чжуаншаня. — Но четыре дня на одну пару – это слишком долго.

Матушка Сюн поспешно возразила:

— Это только сначала, пока не набили руку! Когда мы сделаем несколько пар, сможем укладываться даже в три дня!

Тан Шоу покачал головой:

— Все равно медленно. Я договорился с Цзинь Цзиньчэном о поставке через пятнадцать дней. Эти валенки требуют много труда и хлопка, поэтому цена будет высокой. В нашем уезде и соседних деревнях много не продашь, так что основной рынок – Восточная столица.

— Если ориентироваться на столицу, — мрачно сказала матушка Сюн, — то даже если мы с пятой не будем есть и спать, все равно не успеем.

Тан Шоу задумался, затем предложил:

— Давайте отдадим часть работы на сторону. Разделим процесс на этапы и распределим между деревенскими мастерицами. Так мы ускорим производство. А чтобы никто не ленился – будем платить за каждую готовую деталь. Кто схалтурит – получит меньше.

Матушка Сюн колебалась, но наконец высказала опасение:

— Фулан, твой метод действительно ускорит дело, но тогда секрет изготовления валенок станет известен всем. Зачем тогда им работать на нас, если можно делать самим или продать технологию?

Тан Шоу улыбнулся:

— Вы правы, матушка. Поэтому ключевые этапы мы оставим за собой. Любая швея, взглянув на валенки, поймет общий принцип, но вот метод склейки слоев – нет. Вряд ли кто-то догадается, что мы используем клейстер из муки. Да и готовые подошвы после пропаривания и отбивки трудно разобрать. Моя идея – оставить эту часть себе, а трудоемкие, но простые операции отдать на сторону.

Матушка Сюн хлопнула себя по бедру:

— Точно! Отличная мысль! Доверь мне подбор работниц – найду самых умелых и честных.

— Я плохо знаю деревенских женщин, так что буду только рад вашей помощи.

Обрадованная матушка Сюн уже было направилась к двери, но вернулась:

— А как насчет оплаты? Разные этапы – разная сложность, и плата должна отличаться.

Тан Шоу поразмыслил:

— Обшивка краев – легкая и быстрая работа, 1 монета за 10 пар. Прошивка – важнее, но не такая трудоемкая – 1 монета за 5 пар. А вот сшивание подошвы – самое тяжелое, 20 монет за пару. Так никому не будет обидно. Отбивку могут делать и мужчины – там нужна небольшая сила.

— Поняла. Не волнуйся, фулан, я найду не меньше двадцати работниц!

Проводив матушку Сюн и пятую сестру, Сюн Чжуаншань не смог сдержать радости и схватил Тан Шоу на руки, намереваясь унести в спальню.

Тан Шоу, панически боявшийся его ненасытного темперамента, забился в истерике:

— Нет-нет-нет! Матушка уже пошла по деревне, через полчаса сюда начнут стекаться женщины! Ты же знаешь, что не успеешь!

Сюн Чжуаншань задумался. Его фулан говорил разумно – за такой короткий срок действительно ничего не успеть. Значит, придется ждать до вечера.

Похоже, мой фулан признает, что я – самый выносливый мужчина в деревне. Должно быть, ему это нравится.

Довольный своими выводами, Сюн Чжуаншань кивнул сам себе.

Тан Шоу, распластавшийся на кровати, конечно, не догадывался о мыслях своего медведя. Он просто благодарил небеса за неожиданное спасение.

Матушка Сюн действовала быстро – уже через полчаса к дому начали подходить женщины, некоторые с мужьями или родственниками. Никто не приходил один. Поначалу Тан Шоу не понимал почему, но когда заметил, как они украдкой поглядывают на Сюн Чжуаншаня с явным страхом, все встало на свои места.

Тан Шоу брал залог за материалы, чтобы избежать краж или халтуры. Бедняки могли внести несколько монет, взять одну заготовку, а после сдачи работы получить следующую. Хотя это было неудобно, никто не жаловался.

Раздавая заготовки, Тан Шоу продрог до костей. Сюн Чжуаншань тут же укутал его в одеяло и разжег жаровню.

Подстилка из шкуры дикой козы, добытой Сюн Чжуаншанем на охоте, быстро согрела Тан Шоу.

«Отличная вещь», — подумал он, и вдруг лицо его озарилось.

— Эрлан, как я мог забыть! Нам нужно делать не только хлопковые валенки, но и кожаные! Они еще теплее и статуснее, столичным господам точно понравятся!

— Кожаные? — Сюн Чжуаншань кивнул. — Должно быть, будут популярны. Я видел, как северный князь носил кожаные сапоги – но не многослойные, с тонкой подошвой. Наверное, не такие теплые, как мои.

— Конечно! Твоя подошва толстая, а тонкая пропускает холод. — Тан Шоу нахмурился. — Но где взять кожу? — Вдруг он грозно посмотрел на Сюн Чжуаншаня. — И не вздумай опять лезть в горы!

Сюн Чжуаншань хотел возразить – за годы одинокой жизни он часто ходил на охоту, чтобы успокоить нервы. Прошлый раз был несчастным случаем, он просто хотел добыть хорошую шкуру.

Но, видя искреннюю заботу Тан Шоу, он покорно кивнул. Тан Шоу же решил не спускать с него глаз – пусть попробует улизнуть в горы под таким присмотром!

— Можно купить кожу, но это дорого, — сказал Сюн Чжуаншань. — Когда Цзинь Цзиньчэн купит следующую партию ароматов, у нас появятся деньги. Я съезжу в город, даже если придется переплатить – затраты окупятся, когда мы продадим кожаные валенки.

— Верно! Так и сделаем.

Деревенские женщины, обычно зарабатывавшие шитьем жалкие гроши, были в восторге от новой возможности. Раньше они с завистью смотрели, как мужья подрабатывают продажей сладостей, а теперь и у них появился шанс пополнить семейный бюджет.

Холодная зима вдруг наполнилась весенней энергией. Женщины, встречаясь, спрашивали друг друга:

— Ты уже ходила к мяснику Сюну? Сколько сегодня сделала? Сколько заработала?

Услышав, что соседка преуспела больше, некоторые готовы были забыть про еду и сон, лишь бы не отставать.

Весть о том, что семья Сюн нанимает работниц, разнеслась по всей деревне Синхуа еще до полудня. На восточной окраине жила одинокая старуха – ее мужа и сыновей много лет назад забрали на войну, и никто из них не вернулся. Оставшись совершенно одна, старушка влачила жалкое существование.

Поначалу, когда вести о гибели родных еще не пришли, у нее была надежда. Она подолгу стояла у въезда в деревню, всматриваясь вдаль в ожидании мужа и сыновей. Но затем одно за другим пришли известия об их смерти. Последний, младший сын, пропал без вести вскоре после призыва. Деревенские считали его погибшим, но старуха отказывалась верить.

Однако когда даже Сюн Чжуаншань, воевавший десять лет, вернулся домой, она наконец осознала – ее младшему сыну уже не суждено вернуться. В отчаянии она решила утопиться в озере.

Но у самой воды она заметила младенца. Голенький ребенок лежал в плетеной корзинке, громко плача, его личико уже обгорело на солнце.

Деревня Синхуа находилась в низовьях реки, и течение быстро принесло корзинку к старухе. Та протянула руку и выловила ее.

Странное дело – как только ребенок оказался у нее на руках, он тут же перестал плакать. Широко раскрытые глазенки внимательно разглядывали ее морщинистое лицо, отражая голубое небо с белыми облаками. В этом взгляде старухе почудилось сходство с ее младшим сыном в младенчестве.

В тот миг в ней снова пробудилась воля к жизни. Она решила, что это подарок от мужа и сыновей – иначе как объяснить, что ребенок появился именно в момент ее глубочайшего отчаяния? Наверное, души родных не позволили ей умереть и послали этого малыша.

Бережно, как драгоценность, она принесла младенца домой – и только там обнаружила, что это не мальчик, а шуанэр.

Что ж, в этом не было ничего удивительного – испокон веков люди предпочитали сыновей. Мальчика готовы были растить даже в нищете, а дочь запросто могли выбросить, словно это и не родной ребенок.

Раньше старуха тоже разделяла эти предрассудки, но после всех потерь они перестали для нее что-то значить. Теперь она просто хотела вырастить этого ребенка, найти ему хорошую семью, где его будут любить и беречь, чтобы он прожил спокойную жизнь.

Молока у нее не было, поэтому она ходила по деревне и просила покормить малыша у недавно родивших женщин, не обращая внимания на их недовольные лица. Большинство односельчан, зная о тяжкой доле ребенка, соглашались. Но со временем и они перестали – в голодные годы у матерей едва хватало молока даже для своих детей.

Тогда старуха стала ходить в соседние деревни, а когда и там не удавалось найти молока, кормила малыша рисовым отваром.

Несмотря на все трудности, ребенок выжил и подрастал. Сейчас ему уже исполнилось шесть лет, а старухе – пятьдесят.

Ее звали Чжан, в деревне все величали ее бабулей Чжан. Мальчика она назвала Чжан Пань – «надежда на лучшее завтра».

Сейчас бабуля Чжан, держа за руку Чжан Паня, робко смотрела на Тана Шоу:

— Фулан Сюн... я тоже хочу шить обувь. Возьмете меня?

Тан Шоу прожил в деревне уже немало времени, но сначала болел, а когда поправился – наступили холода, и он почти не выходил из дома, так что плохо знал местных жителей и их обстоятельства.

Перед ним стояла сгорбленная старуха с морщинистым лицом. Несмотря на все усилия, ее глаза плохо видели, покрытые мутной пеленой.

«Как такая сможет шить?» — подумал Тан Шоу. К тому же, это не просто домашняя обувь – она должна соответствовать стандартам для продажи в столице. Если качество упадет, бизнес быстро прогорит. Да и другие мастерицы, увидев небрежную работу, могут начать халтурить.

Тан Шоу уже собрался вежливо отказать, как вдруг почувствовал легкий толчок в спину – Сюн Чжуаншань, до этого молча наблюдавший, подавал ему знак.

— Вы можете попробовать, — неожиданно для себя сказал Тан Шоу. — Но предупреждаю – если работа окажется некачественной и испортит материалы, залог не верну.

— Залог? — растерялась бабуля Чжан.

— Конечно. Материалы дорогие, я не могу компенсировать ваши ошибки. Если согласны – вносите залог и забирайте одну заготовку на пробу. Если качество устроит – будем сотрудничать дальше.

Старуха стиснула зубы и, обыскав все карманы, извлекла одну медную монету. Когда Тан Шоу взял ее, ее глаза прилипли к деньгам, будто она прощалась с самым дорогим.

— Вот, делайте обшивку краев. Это одна пара.

Но бабуля Чжан не брала заготовку, указывая на другую работу:

— Я... я могу сшивать подошвы.

Обшивка оплачивалась дешевле, чем сшивание, хотя и требовала больше времени. Поэтому большинство женщин предпочитали именно его.

Тан Шоу взглянул на ее глаза и выбрал вариант с наименьшими рисками:

— Сначала попробуйте это. Если швы будут ровными и плотными – тогда возьмем вас на сшивание.

— Ладно... — Старуха взяла материалы и, взяв внука за руку, ушла.

Только после этого Сюн Чжуаншань рассказал Тан Шоу ее печальную историю. Закончив, он заметил, что Тан Шоу пристально смотрит на него.

— Что? Я что-то не так сказал?

Тан Шоу покачал головой, улыбаясь:

— Нет. Просто я, кажется, не так хорошо тебя знал, как думал.

Этот человек, обычно холодный и жестокий, оказался способен на такое сострадание.

Сюн Чжуаншань рассмеялся:

— Фулан, я просто дал ей шанс. Не хотел лишать надежды, даже не дав попробовать. Но если ее работа окажется плохой – хоть на коленях умоляй, я не возьму ее.

— …

— Это наш семейный бизнес, наше благополучие. Пожалеть ее – значит поставить под удар себя. Если из-за этого мы потеряем доход, будем голодать, а однажды, возможно, окажемся в таком же положении, как она... Разве это справедливо?

Тан Шоу не был святошей, готовым, подобно Будде, отдать себя на растерзание орлу. Он охотно помогал в меру возможностей, но если просьбы выходили за разумные рамки – приходилось отказывать. Поэтому он полностью согласился с позицией мужа.

Глава 31. Вновь прибывшие из Восточной столицы

— Фулан Сюн, посмотрите, моя работа подходит? — Женщина по фамилии Ли, старшая в семье, которую в деревне звали тетушка Ли, протянула Тан Шоу готовые заготовки.

Ее нашла матушка Сюн, и надо отдать ей должное – выбор был удачным: стежки у тетушки Ли были ровные и плотные.

Она выбрала обшивку краев, а не сшивание подошвы. Хотя за последнее платили больше, работа требовала больше сил, а у нее и так хватало домашних дел. Если бы она взялась за подошвы, то, отвлекаясь на другие заботы, потратила бы несколько дней на одну пару. А с обшивкой все проще – можно быстро сделать несколько пар, потом заняться другими делами, не беспокоясь о качестве.

Работая с рассвета до заката, она успевала делать по тридцать-сорок пар в день, зарабатывая три-четыре монеты.

Тан Шоу осмотрел заготовки и одобрительно кивнул. Он вернул тетушке Ли восемь монет – залог плюс оплата. Женщина взяла четыре монеты, а остальные оставила, чтобы взять новые материалы.

Она так спешила, что не заметила, как столкнулась с кем-то у входа.

— Ой! — Человек пошатнулся и едва удержался на ногах, ухватившись за стену.

Тетушка Ли тут же бросилась помогать – перед ней была бабуля Чжан.

— Бабуля Чжан, вы в порядке?

Но старуха не ответила, а нагнулась, чтобы поднять упавшие материалы. Ее внук опередил ее и подал ей.

Бабуля Чжан бережно стряхнула пыль с заготовок, ее лицо выражало трепетную заботу. Лишь убедившись, что все в порядке, она обернулась к тетушке Ли:

— Ничего, старуха я крепкая, не развалилась.

Тетушка Ли мельком взглянула на заготовки в руках старухи и замерла. Бабуля Чжан прошла мимо нее и, протянув Тан Шоу полуготовую подошву, сказала дрожащим голосом:

— Фулан Сюн, скажите, моя работа подходит?

Тан Шоу опустил взгляд на заготовку. На подошве было множество дырок от иглы – видимо, старуха несколько раз переделывала обшивку, стараясь сделать все как можно лучше. Но, несмотря на все усилия, ткань все равно легла неровно.

Под весом надежды в глазах бабули Чжан тонкая подошва казалась неподъемной. Слова «не подходит» застряли у Тан Шоу в горле. Остальные женщины, пришедшие сдавать работу, молча ждали его решения.

Под этим взглядом Тан Шоу едва не кивнул, но в последний момент пересилил себя и покачал головой:

— Простите, бабуля, ваша работа не подходит.

Свет в глазах старухи погас. После смерти мужа и сыновей ее зрение испортилось – она видела все размыто, с трудом различала контуры. Даже штопая одежду внуку, она часто делала стежки криво. Она знала о своей проблеме, но жизнь была слишком тяжелой, и она решила попробовать.

Ее губы дрожали, будто она хотела что-то сказать, но в итоге она лишь молча развернулась и, взяв внука за руку, медленно пошла к выходу.

— Бабуля Чжан, подождите! — Тан Шоу догнал ее и достал из кармана монету. — Это ваш залог.

Старуха потянулась за деньгами, но вдруг остановилась:

— Но вы же сказали, что за испорченное залог не возвращается.

Сердце Тан Шоу сжалось.

— Я посмотрел – подошву еще можно использовать, так что вы ничего не испортили. Залог вам вернется.

Только тогда бабуля Чжан взяла монету и поблагодарила. Сгорбленная, сжимая в одной руке медяк, а в другой – руку внука, она пошла прочь под полуденным солнцем, которое, казалось, не могло согреть эту пару.

Тан Шоу долго смотрел им вслед, пока его не окликнули.

Когда все разошлись, и в доме остались только Тан Шоу и Сюн Чжуаншань, Тан Шоу с горечью сказал:

— Эрлан... я хочу помочь ей.

Сюн Чжуаншань обнял его:

— Если хочешь помочь – поможем.

— Сходи к ней позже, постарайся, чтобы никто не видел. Если узнают, что мы сделали для нее исключение, могут начаться проблемы.

— Хорошо, я буду осторожен. Но чем она сможет заниматься?

— Все, что связано с шитьем, отпадает – у нее плохо получается. Мы не можем жертвовать качеством ради жалости. Покупатели платят большие деньги и должны получать то, за что заплатили.

Сюн Чжуаншань не все понимал в словах Тан Шоу, но уловил суть и кивнул:

— Думаю, она сможет заниматься отбивкой подошв. Это не требует хорошего зрения, только немного силы.

Когда Сюн Чжуаншань пришел к бабуле Чжан и объяснил предложение, та чуть не подпрыгнула от радости. Ее внук тоже заулыбался.

— Быстро, поклонись благодетелю! Если бы не господин Сюн, мы бы этой зимой не выжили!

Она потянула внука, чтобы тот поклонился, но Сюн Чжуаншань уклонился.

Он оглядел ее дом – сквозь щели в стенах дул ветер, в углу лежала небольшая охапка дров. Внутри было не намного теплее, чем снаружи.

Но для отбивки подошвы их сначала нужно было размочить, затем отбить и высушить. В таком холоде подошвы бы просто замерзли, став твердыми, как камень, и раскололись бы от ударов. Да и высушить их без тепла было невозможно.

Бабушка с внуком и в теплые дни с трудом находили дрова, не то что сейчас.

Но Сюн Чжуаншань не стал предлагать дополнительную помощь. Они с фуланом уже сделали для нее достаточно. Дальше она должна справляться сама. Помогать нужно в меру, иначе благодарность превратится в требование.

Ледяной ветер резал лица, когда караван торговцев вошел в деревню Синхуа.

— Дедушка, не подскажете, где дом Сюн Чжуаншаня?

Третий дядя Тан сразу понял, что это купцы, приехавшие за товаром. В деревне все знали, что семья Сюн производит зубные щетки и зубной аромат, а недавно к ним даже приезжали торговцы из Восточной столицы.

— Вон там, где табличка висит.

— Спасибо, дедушка!

— Не за что! — Третий дядя Тан радостно замахал рукой. Чем лучше шли дела у Сюнов, тем больше зарабатывали его жена и сын, работавшие у них.

Проводив взглядом торговцев, направлявшихся к дому Сюнов, старик, насвистывая, побрел домой.

Эти купцы тоже были из Восточной столицы, привлеченные слухами о зубных щетках и ароматических благовониях. Но когда они узнали, что права на продажу зубного аромата в столице уже выкуплены семьей Цзинь, их лица вытянулись.

Торговцы, носившие фамилию Хао, были родственниками и владели небольшим делом в столице. Через знакомства в высшем обществе они узнали о зубных ароматах и поняли, что это золотая жила. Потратив немало сил, чтобы выяснить, где производят благовония, они, к своему разочарованию, обнаружили, что в столице товар уже монополизирован.

Без возможности продавать в Восточной столице они не решались закупать товар – в других местах у них не было связей, и они не могли гарантировать сбыт. Да и местные кланы не любили чужаков, сующих нос в их дела.

Да и с семьей Цзинь связываться они не смели. Похоже, поездка оказалась напрасной. А ведь дорога обошлась им в немалые деньги!

Тем временем Тан Шоу внутренне потирал руки. Стоило только задуматься о деньгах, как они сами идут в руки!

Он переглянулся с Сюн Чжуаншанем, и тот вышел вперед, демонстративно выставив напоказ свои новые валенки на многослойной подошве.

Взгляд столичных гостей сразу же упал на них. Они видели немало дорогих вещей – сами носили кожаную обувь, – но таких толстых и, судя по всему, теплых валенок еще не встречали.

Тан Шоу нравилось наблюдать, как эти столичные снобы разевают рты, словно деревенщины.

— Господа, вы проделали долгий путь, заходите отдохнуть. Даже если не возьмете благовония, у нас найдется что предложить. Торговля – дело гибкое.

Купцы поняли намек и, не желая возвращаться с пустыми руками, согласились.

Братья Хао последовали за Тан Шоу в гостевую комнату, где он угостил их горячей водой с сахаром. Согревшись, гости сразу перешли к делу:

— Фулан Сюн, эти валенки на вашем муже – они действительно уникальны? Какова цена?

— Пока что – да, — коротко ответил Тан Шоу, протягивая им образцы.

Главное достоинство валенок заключалось в подошве – толстой и теплой, не пропускающей холод от земли.

Хао Чуньшэн засунул руку внутрь и сразу оценил качество. Извинившись, он снял свои сапоги и примерил валенки.

Размер оказался великоват, но это только обрадовало купца:

— Как раз! Надену потолще носки – и будет впору. Какова цена? Сколько у вас есть в наличии? Я готов взять все!

Его брат, Хао Чуньминь, тоже захотел примерить, но его ступня оказалась слишком маленькой. Перепробовав несколько пар, он в сердцах воскликнул:

— Почему у старшего брата сразу нашелся размер, а у меня нет?!

Хао Чуньшэн рассмеялся:

— У меня нога как у настоящего мужчины! А у тебя – как у женщины. Может, ты ошибся полом и должен был родиться шуанэром?

Братья всегда подтрунивали над Чуньминем – он родился слабым и рос болезненным, за что и получил прозвище «девчонка».

Чуньминь покраснел от злости, но братья лишь громче засмеялись.

Не обращая внимания на брата, Хао Чуньшэн обратился к Сюн Чжуаншаню:

— Господин Сюн, не могли бы вы продавать эти валенки только мне? Конечно, речь только о Восточной столице.

Он предполагал, что главой семьи является мужчина, но Сюн Чжуаншань, не моргнув глазом, указал на Тан Шоу:

— В торговых делах решает мой фулан. Обращайтесь к нему.

Хао Чуньшэн остолбенел. Какой мужчина отдает жене право решать такие вопросы? Неужели он не боится, что его назовут подкаблучником?

Но, быстро взяв себя в руки, он сделал вид, что ничего необычного не произошло.

Глава 32. Настоящая подлость

— Боюсь, это невозможно. — Хотя Тан Шоу и восхищался характером братьев Хао, но бизнес есть бизнес. Обувь и зубной аромат – разные вещи. Ароматизатор используется во рту, и если его не преподносить должным образом, знатные семьи, дорожащие своей жизнью, могут побояться им пользоваться. А вот обувь – вещь наглядная: надел и сразу понятно, теплая или нет. Поэтому он не хотел раздавать эксклюзивные права на продажу. К тому же в его планах была модель развития, при которой в итоге образуется крупная оптовая точка, куда купцы со всех уголков смогут приезжать за товаром, а не просто производственно-сбытовой пункт.

— Однако если вы сможете доставить мне несколько телег сырца, я могу рассмотреть вариант продажи этой обуви зимой только вашей семье в Восточной столице.

— Сырца? — На лице Хао Чуньшэна появилось точно такое же недоумение, какое было у Цзинь Цзиньчэна, когда тот впервые услышал про сырец.

Тан Шоу не стал объяснять, а просто достал чертежи сырца, которые ранее показывал Цзинь Цзиньчэну, и протянул их Хао Чуньшэну.

— Да, мне нужен именно такой сырец. Если вы доставите пять телег и гарантируете, что при каждой последующей закупке будете привозить минимум две телеги, то этой зимой валенки с многослойной подошвой в Восточной столице я буду продавать только вашей семье.

— Не подскажете, зачем фулану Сюн сырец?

Тан Шоу загадочно улыбнулся:

— У меня есть свои планы.

Хао Чуньшэн предположил, что, скорее всего, эти планы не просто важные, а очень важные. Поэтому Тан Шоу не только не стал бы рассказывать, но и спрашивать лишнее было бы невежливо – выглядело бы как попытка выведать секреты.

— Хорошо, договорились. После возвращения я сразу же отправлю вам пять телег сырца. Не волнуйтесь, размеры и форма указаны на чертежах, я ничего не изменю по своему усмотрению.

— Сейчас у нас готово сорок семь пар, каждую я отдаю вам за сто тридцать медяков.

Хао Чуньшэн покачал головой:

— Обычные валенки стоят всего тридцать-сорок медяков, а у вас закупочная цена уже сто тридцать. Мне ведь еще везти их издалека и накручивать свою цену. Не слишком ли дорого для не кожаной обуви?

— Высокая цена обусловлена тем, что наши валенки требуют больше труда и материалов. Посмотрите, какая тонкая подошва у обычных, а какая толстая у наших. На одну пару многослойных валенок уходит в два-три раза больше времени, чем на обычные, поэтому и цена выше.

— Это верно. — Хао Чуньшэн пошевелил пальцами ног в многослойных валенках – действительно удобно, при ходьбе не так устаешь. Если так посчитать, то цена вполне справедливая. — Ладно, беру все.

Изначально они планировали купить зубной аромат – вещь дорогую, поэтому братья Хао взяли с собой много серебра. Но теперь, переключившись на более дешевые валенки, расставаться с деньгами было куда легче.

Всего вышло чуть больше пяти лян. На шкуры этой суммы маловато. Большую часть выручки от аромата потратили на специи, остальное – на хлопок и материалы для обуви, а то, что осталось, – на уголь. Ни один из этих товаров дешевым не назовешь, так что от прошлой прибыли почти ничего не осталось.

А ему еще хотелось купить звериные шкуры – кожаная обувь все же на уровень выше валенок.

Глаза Тан Шоу забегали, он уставился на Хао Чуньшэна, чуть не заставив того поежиться, а затем расплылся в весенне-радостной улыбке:

— Мы еще планируем делать многослойную кожаную обувь. Не хотят ли гос... — Тан Шоу уже было собрался назвать его «господином Хао», но вовремя спохватился. Он украдкой глянул на Сюн Чжуаншаня и, увидев, что тот одобрительно кивнул, продолжил: — уважаемый Хао, не хотите ли заказать несколько пар кожаной обуви? Правда, она дорогая, так что если решитесь, придется внести задаток.

Кожаная обувь – отличный товар для знатных семей, и Хао Чуньшэн сразу же согласился. Цены на шкуры различаются, поэтому и стоимость обуви может сильно варьироваться. Подумав, Тан Шоу взял задаток в двадцать лян, пообещав вернуть излишки или доплатить при необходимости.

К счастью, у Сюн Чжуаншаня еще оставались личные сбережения, и он добавил пятнадцать лян, чтобы хоть как-то хватило на шкуру. Кожа сама по себе дорогая, а зимой цены взлетают еще выше. И несмотря на это, богачи все равно выстраиваются в очередь, спрос превышает предложение.

Эту шкуру Сюн Чжуаншань нашел после долгих поисков у охотников и в лавках соседнего городка. Она залежалась из-за большой дыры посередине – охотник повредил ее во время добычи, поэтому на крупные изделия она не годилась. Хотя мех был хорошего качества, лавочник не хотел снижать цену, так шкура и осталась, пока ее не купил Сюн Чжуаншань.

Для обуви ее все равно пришлось бы кроить, так что дыра не имела значения. Готовые кожаные туфли с многослойной подошвой обходились в пять лян восемьсот медяков за пару. Сапоги же вышли еще дороже – три пары по тринадцать лян четыреста медяков.

Чтобы дождаться готовности кожаной обуви, братья Хао остались в деревне Синхуа. В гостевой комнате дома Сюнов места на всех не хватало, поэтому они попросили Тан Шоу помочь найти надежную семью для постоя.

Тан Шоу вспомнил о семье Чжэн. Они жили на краю деревни, дом у них был просторный. Главное, именно братья Чжэн когда-то помогли раненому Сюн Чжуаншаню добраться домой. Тан Шоу не забыл этот долг и хотел найти способ отблагодарить их. Братья Хао собирались прожить здесь дней десять, плата за проживание хоть и небольшая, но для крестьян каждая монетка на счету.

Сюн Чжуаншань привел гостей в дом Чжэнов и объяснил ситуацию. Братья Чжэн радостно закивали, поблагодарили и с распростертыми объятиями проводили их в дом.

— Старший брат Чжэн, эти люди – наши гости. Если бы они остались у нас, мы бы брали по одной монете за ночь с человека. Вас такая цена устраивает? — Сюн Чжуаншань не хотел, чтобы из-за цены возникли проблемы, поэтому сразу озвучил условия.

Братья Хао прибыли вчетвером. За ночлег без дополнительных удобств они предложили четыре монеты, и семья Чжэн с радостью согласилась:

— Конечно, пусть останавливаются у нас по вашей цене.

Старший сын Чжэн провел гостей в дом. По пути в гостевую комнату они проходили мимо кухни, откуда доносились глухие удары. Детский голосок звонко сказал:

— Бабушка, ты устала, давай я! Пань-Пань тоже может стучать! — Раздались новые удары.

Проходя мимо кухни, Сюн Чжуаншань машинально заглянул внутрь. В слабом свете очага он увидел сгорбленную старуху и маленького мальчика лет четырех-пяти. Малыш, присев на корточки, изо всех сил колотил толстой колотушкой по мокрой подошве.

— Это бабуля Чжан и ее внук-шуанэр. Они взяли у вас работу по отбивке подошв, — пояснил старший Чжэн, наблюдая за реакцией Сюн Чжуаншаня. — Но в их доме слишком холодно – подошвы замерзают, и работать невозможно. Вот они и попросились к нам. Платят по одной монете за два дня за дрова. Выгодного мало, да и неудобно, но родители пожалели их...

По деревне уже ползли слухи: бабуля Чжан сначала пыталась шить для семьи Сюн, но из-за плохого зрения ее работа не подошла. Тогда Сюны, сжалившись, дали ей более простую работу. Хотя они старались сохранить это в тайне, в маленькой деревне все быстро становится известно.

Чжэны поначалу не поверили – все знали Сюн Чжуаншаня как жестокого и вспыльчивого мужчину, который мог поколотить кого угодно, невзирая на возраст или пол. Но когда бабуля Чжан сама пришла к ним за помощью, сомнения отпали.

Сюн Чжуаншань сохранял каменное выражение лица, будто не слышал этих слов.

Осмотрев комнаты и убедившись, что гости довольны, он вернулся домой. Там он сразу отправился в сарай, где хранились запасные доски, и начал искать подходящий кусок дерева.

Тан Шоу, прислонившись к дверному косяку, спросил:

— Что ты собираешься делать из этого короткого бруска?

Сюн Чжуаншань рассказал об увиденном в доме Чжэнов.

— Из этого получится маленькая колотушка для ребенка. С ней он сможет помогать бабушке.

Внуку бабушки Чжан было всего четыре года [прим. ред.: почему четыре, если до этого было шесть, я не знаю, видимо, автор передумал]. В семьях побогаче дети в таком возрасте еще ничего не понимают, целыми днями только играют и капризничают, выпрашивая вкусности. А этот малыш уже помогал бабушке по мере сил. Сюн Чжуаншань не видел в этом ничего плохого – у всех разная судьба, и каждый должен нести свой крест. Неважно, справедлива ли судьба, главное – выполнять свой долг. Даже четырехлетний ребенок должен понимать, что его семья не такая, как другие, и позволить себе расточительность не может.

Тан Шоу задумчиво смотрел на Сюн Чжуаншаня. В этот момент образ этого мужчины в его глазах вырос не только благодаря могучему телосложению, но и внутренней силе.

Возможно, он не был добряком в традиционном понимании, но определенно был человеком, чистым перед небом и землей, с незапятнанной совестью.

В столице лавка семьи Цзинь была переполнена. Толпа бушевала, как море, голоса сливались в оглушительный гул. Обычно скромные и воспитанные барышни, элегантные молодые господа – все они позабыли о приличиях, стоя на краю толпы, и орали во всю глотку, теряя последние крупицы достоинства.

Один слуга с трудом пробился сквозь толпу, потеряв в давке один башмак, но ему было не до того. Он бережно нес две маленькие коробочки, словно бесценные сокровища, прихрамывая, подошел к своему господину и радостно воскликнул:

— Господин, господин! Я достал коробку «Благородного мужа»! Сегодня продавали всего пять, и мне повезло!

Эти слова будто пахли кровью. Несколько господ и барышень, чьи слуги еще не вернулись, устремили на них жадные взгляды, будто перед ними были две аппетитные кусочки мяса.

Молодой господин, испугавшись, тут же зажал рот слуге и потащил его к повозке.

Только оказавшись в экипаже, за занавесками, скрывающими их от голодных взглядов, он осмелился с дрожью в руках взять коробочку с зубным ароматом.

На коробке были выгравированы цветущие ветви персика. Несмотря на лаконичность линий, казалось, будто перед глазами расстилается целый сад – пышный, благоухающий, с роскошными цветами. Там же был логотип «Персикового источника» и иероглифы «Благородный муж», выполненные с изяществом, которому позавидовал бы даже хорошо образованный аристократ. Одни только эти надписи придавали вещице особый шарм.

Он открыл коробочку и вдохнул аромат – густой, насыщенный, но не резкий, с едва уловимой сладковатой ноткой. Неудивительно, что товар вызвал такой ажиотаж.

Пока молодой господин наслаждался ароматом, его слуга вдруг завопил. Прерванный господин недовольно хмуро взглянул на него, закрыл коробочку и отчитал:

— Ты чего орешь? Раз удостоился чести сидеть со мной в одном экипаже, так веди себя прилично!

Обычно слугам не разрешалось сидеть с хозяевами, и такая привилегия могла бы его обрадовать – было бы чем похвастаться потом. Но сейчас не до того. Слуга скорчил гримасу и, подняв ногу с порванным носком (башмак-то потерял), жалобно простонал:

— Я башмак потерял… Надо вернуться, поискать…

— А почему сразу не искал?

Слуга укоризненно посмотрел на господина:

— Если бы я тогда бросился искать башмак, разве достал бы вам «Благородного мужа»? Вы не видели, сколько там народу! Если бы не моя смекалка – я пока двое дрались за коробку, тихонько стащил ее да убежал, – вам бы ничего не досталось.

— Что?! — вскрикнул господин. — Ты украл?!

— Ну не «украл»! — поспешил объяснить слуга. — Я заплатил! Просто двое подрались за коробку, бросили ее, вот я и схватил, расплатился и бежать! А когда выходил, кто-то попытался отобрать, я отбивался, в толпе башмак потерял… Искать? Да я еле ноги унес, а то и меня бы похитили, и аромат!

Господин не сомневался в словах слуги. Картина была вполне правдоподобной. Достаточно вспомнить, как старушки в супермаркетах в сезон распродаж рвут товары с полок, чтобы понять весь ужас происходящего. От одной мысли по спине пробежали мурашки.

Господин усмехнулся:

— Аромат бы точно похитили, а вот тебя… хм…

— Господин! — возмутился слуга. — Я же рискуя жизнью добыл вам «Благородного мужа», а вы так со мной!

Господин, наконец, смягчился:

— Ладно-ладно, я тебе за башмак заплачу, купишь новый. А то еще вправду похитят, и придется выкупать тебя за аромат… Хотя ты явно дешевле стоишь!

— Господин!

Говорили, что семья Цзинь привезла из деревни Синхуа всего несколько десятков коробочек зубного аромата. Часть сразу распродали, осталось около пятидесяти. Но Столица – город большой, богачей много, такого количества на всех не хватило.

И семья Цзинь поступила весьма коварно: вместо того чтобы распродать все сразу, они ввели ограничение. Каждый день выставляли на продажу одну коробочку «Дыхание орхидеи», три-пять «Благородного мужа» и семь-восемь «Свежести». Итого – чуть больше десятка на весь город! Мало того, еще и ограничили покупку двумя коробочками в одни руки. В итоге слуги знатных семейств стали занимать очередь у лавки с рассвета. Сначала все договаривались о порядке, но как только двери открывались – начиналась настоящая битва. Кто проворнее, тот и уносил заветный товар.

Так что слова молодого господина о том, что слуга дешевле аромата, – не преувеличение. В Столице за зубной аромат уже предлагали втрое больше первоначальной цены, и все равно он был нарасхват.

Глава 33. Глина прибыла

У входа в лавку семьи Цзинь одна молодая госпожа, не сумевшая заполучить зубную пасту, расплакалась от досады.

Сквозь слезы она бранила своего слугу:

— Уже три дня, а ты до сих пор не смог добыть мне даже ни одной коробочки «Свежести»! А вон тот слуга только что выхватил для своего господина две упаковки зубного аромата, и одна из них – «Благородный муж»! Ради них он даже потерял башмак в толпе. А ты? Я до сих пор не видела ни одной «Свежести»!

Слуга робко оправдывался:

— Вообще-то этот слуга заполучил коробку «Благородного мужа», но этот проклятый слуга вашей заклятой соперницы, госпожи Фэн, увидел это и набросился на меня! Я, конечно, не отдал бы ему добровольно, и мы схватились. И вот, пока я дрался, какой-то подлец стащил моего «Благородного мужа»!

Госпожа подняла голову и действительно увидела, что у слуги на лице следы побоев, а одежда порвана. Глаза ее, подобные фениксам, сверкнули гневом, и она бросила взгляд на противоположную сторону.

Там стояла ее заклятый враг – госпожа Фэн. Услышав пересказ слов своего слуги и поняв, что виной всему именно она, молодая госпожа закипела от ярости. Их взгляды встретились, и между ними словно проскочили искры.

— Ну надо же, какова госпожа, таков и слуга – бесстыжие оба, только и знают, что чужие вещи отбирать! — громко насмехалась госпожа Чжоу.

Госпожа Фэн в два шага подскочила к ней и тут же набросилась:

— Это кто тут бесстыжий? Да ты сама-то посмотри на себя! Столько мерзостей за тобой водится, а еще смеешь виться вокруг третьего господина Мэн! Ровня ли ты ему?!

— Если не я ровня, то ты и подавно! Третий господин Мэн тебя и вовсе на дух не переносит – стоит ему узнать, что ты будешь приглашена, как он сразу отказывается идти!

Кто бы мог подумать, что спор из-за зубного порошка превратится в перепалку из-за мужчины? Разочарованные неудачной покупкой зеваки тут же оживились, наблюдая за этим зрелищем. Две госпожи, сражающиеся за молодого человека – куда интереснее, чем парни, добивающиеся девушку!

Увлекшись перебранкой, девушки совсем забыли о толпе и вскоре перешли к рукоприкладству.

Зубная паста на сегодня была распродана, и лавка быстро опустела. Управляющий Цзинь, распоряжаясь уборкой, услышал шум и вышел на улицу, где застал драку. Перепугавшись, он бросился разнимать их. Ведь если у его лавки кто-то пострадает из-за того, что не купил пасту, – это же позор!

Но поскольку обе были молодыми барышнями, мужчине неудобно было грубо вмешиваться, и он действовал неуверенно.

— Бесстыдница, обольщаешь господина Мэна!

Хлоп! — госпожа Чжоу замахнулась, но вместо противницы ее пощечина пришлась по щеке ничего не подозревавшего управляющего. Однако госпожа Фэн среагировала так, будто удар достался ей:

— Ты посмела меня ударить?! — вскричала она и в ответ тоже дала пощечину... опять же управляющему.

Невинно пострадавший управляющий Цзинь: «...»

Ему с трудом удалось вырваться из эпицентра событий, и выглядел он более чем плачевно. Обе щеки распухли, как у свиньи, на лице и шее красовались кровавые царапины, а одежда была порвана, обнажая белоснежную ватную подкладку. Рук не хватало, чтобы прикрыть все повреждения, так что он махнул на это рукой и отправился к своему второму господину.

Цзинь Цзиньчэн развалился на мягком ложе, окруженный служанками: одни разминали ему плечи, другие чистили орехи. А внизу стоял перемазанный управляющий и сквозь слезы изливал свои горести:

— Второй господин, я больше не выдержу! Срочно поезжайте снова в деревню Синхуа! Из-за вашей политики ограниченных продаж эти молодые господа и барышни чуть не съели меня заживо! Если они узнают, что у меня осталось зубной пасты всего на два дня, мне не выжить!

Вспомнив неистовство барышень Фэн и Чжоу, управляющий содрогнулся.

Ужас! Такие с виду скромные дамы – и вдруг сходят с ума!

— Хмф... — Цзинь Цзиньчэн фыркнул. Перед управляющим, знавшим его с детства, он сбросил маску учтивости, обнажив избалованную натуру. — Знаешь ли ты, через что пришлось пройти твоему господину в семье Сюн? В их жалкой лачуге было так холодно, что я чуть не превратился в ледяную змею! Да и сами они – грубияны, то и дело пугают людей, как привидения! Готов поклясться, что даже мой старший брат, с детства сопровождавший отца в торговых поездках, не переживал столь «ярких» приключений, как я за эти несколько дней в семье Сюн!

Да кто там тебя пугал? Это ты сам себя накручивал из-за трусости! — Управляющий не осмелился озвучить эту правду и лишь скорчил страдальческую мину:

— Раз так, может, вы сами послезавтра сообщите молодым господам и барышням, что товара нет?

Цзинь Цзиньчэн выронил орех и в ужасе уставился на его избитый вид:

— Ты что, желаешь мне смерти?!

Если сам понимаешь, так не тяни – отправляйся в Синхуа!

— Ладно-ладно, иди уже. И что это за выражение лица? Твой господин еще жив-здоров! Я все улажу.

Получив наконец заверения, управляющий удалился.

— Господин, если вам не хочется ехать, позвольте нам отправиться в деревню Синхуа. Контракт уже подписан, будем действовать по нему.

— С вашим-то умом этот лис-фулан из семьи Сюн вас запросто проведет, а вы еще и деньги ему пересчитаете! — Цзинь Цзиньчэн воззрился на стражника. И еще говорите! В прошлый раз, когда вам привиделись призраки, все хотя бы умчались на лошадях, а этот вот упал в обморок! И эти синяки на лице... даже стыдно было требовать компенсацию у семьи Сюн! — Глиняные формы готовы?

— Давно. По вашему приказу погрузили еще телегу рыхлой земли.

Цзинь Цзиньчэн кивнул:

— Пусть отправляются сейчас. Мы на лошадях будем быстрее и потому поедем позже – догоним.

— Как прикажете.

Многие в деревне раньше побаивались Сюн Чжуаншаня из-за его вспыльчивого нрава – кто знает, вдруг рассвирепеет да и набросится. Но с тех пор как его семейное дело пошло в гору, а в работе он никогда не притеснял односельчан, платил исправно и не придирался по мелочам, чтобы урезать оплату, его репутация постепенно улучшилась. Теперь все больше людей хотели работать на семью Сюн.

— Старший Чжэн и младший Чжэн тоже здесь? — тетушка Ли, жена Цай Сюэ, улыбнулась братьям Чжэн. В деревне сверстников называли по старшинству, без фамильярных «старших братцев» и «старших сестриц», как в нынешние времена. Такие обращения, как «далан» или «эрлан», считались почтительными и редко использовались между односельчанами.

Тетушка Ли пришла в дом Сюн сдавать работу не одна, а привела с собой трех новых лиц.

— Фулан Сюн, — представила она, — это мои младшие сестры и невестка. Они отлично шьют и тоже хотели бы у вас работать.

Братья Чжэн, которые до этого мямлили что-то невнятное, увидев конкурентов, тут же встрепенулись. Боясь, что работу разберут другие, они поспешно заявили:

— Второй Сюн, фулан, мы пришли первыми, так что по справедливости работу должны дать нам!

Хотя Тан Шоу считал, что братья Чжэн когда-то помогли Сюн Чжуаншаню, сами они никогда не рассчитывали на благодарность. Помнили, как мясник Сюн убил тигра – зрелище, после которого им неделю снились кошмары. Поэтому, когда многие односельчане стали торговать выпечкой семьи Сюн, они даже не думали участвовать – слишком были напуганы.

Лишь несколько дней назад, когда Сюн Чжуаншань лично привел к ним купцов из столицы, они осмелели и решились попросить работу.

— Фулан, вы же знаете, что бабуля Чжан у нас толчет подошвы, — сказал старший Чжэн. — Две монеты за два дня – на дрова не хватит. Мы не богаты, долго так помогать не сможем. Вот и подумали – возьмем у вас работу по толчению, будем делать дома, и на дрова заработаем, и бабушке поможем.

Не успела тетушка Ли ответить, как ее невестка, вторая барышня Ли, перебила:

— Ничего-ничего! Мы будем прошивать подошвы – работа разная, так что не помешаем.

Младшая сестра Ли, еще не вышедшая замуж, тихонько дернула невестку за рукав, считая, что та ведет себя слишком развязно. Но вторая барышня Ли, привыкшая к всеобщему потаканию как жена старшего сына в семье, грубо оттолкнула ее.

— Ну и тряпка! — громко процедила она. — Если промолчишь – работы не видать!

Ее слова все отлично слышали. Сюн Чжуаншань бросил на нее ледяной взгляд, от которого та попятилась и чуть не упала, если бы не тетушка Ли. Спрятавшись за спину золовки, вторая барышня Ли больше не пикнула.

— Невестка у нас прямолинейная, — смущенно улыбнулась тетушка Ли. — Но шьет хорошо. Дайте ей попробовать.

Ее родные жили бедно, и когда семья Сюн начала набирать рабочих, они сразу попросили тетушку Ли устроить их. Подобных случаев в деревне хватало, но никто не смел вести себя нагло – репутация Сюн Чжуаншаня действовала безотказно.

Тан Шоу, привыкший к такому, махнул рукой:

— У нас работа сдельная – чем больше сделаете, тем больше заработаете.

Братья Чжэн обрадовались: «Справедливо!»

Тан Шоу выдал им тридцать пар заготовок для обуви, а тетушке Ли и ее родственницам – по одной паре для прошивки, предупредив:

— Но залог с ваших родных будет не несколько монет, как с деревенских, а двадцать монет за пару.

— Двадцать монет?! — вырвалось у второй тетушки Ли. — Это же целое состояние!

Сюн Чжуаншань снова взглянул на нее, и та мгновенно съежилась.

— Материалы у нас качественные, — пояснил Тан Шоу. — На рынке за такие деньги их не купишь.

В этот момент снаружи послышался шум, топот копыт и окрики. Тан Шоу просиял:

— Эрлан, кажется, глиняные формы из столицы привезли!

Он бросился к выходу, но Сюн Чжуаншань остановил его:

— Погоди, надень волчью безрукавку – не простудись.

Дорогая безрукавка вызвала завистливые взгляды, но никто не осмелился подойти ближе.

Когда Тан Шоу и Сюн Чжуаншань вышли, вторая барышня Ли фыркнула:

— Глядите-ка, этот мясник-убийца своего фулана волчьей шкурой укутывает! Стоить-то она должна ой как немало – двадцать-тридцать лянов, не меньше!

Тетушка Ли с отвращением посмотрела на жадные глазки невестки:

— Только не вздумай в деревне болтать лишнего! Второй Сюн только с виду страшный, а добрый. Бабуле Чжан, которая плохо видит, они специальную работу дали, а недавно мясник Сюн даже молоточек для нее сделал – чтобы легче было.

Вторая невестка Ли что-то замыслила, но только отмахнулась: «Да я ж не болтушка!»

У ворот дома Сюн стояло пять столичных повозок, груженных никому не нужной глиной. Но Тан Шоу радовался, будто нашел клад, чем вызвал насмешки зевак.

— И зачем только Сюн этого фулана слушает? — перешептывались деревенские. — Деньги появились – так сразу по ветру пускать!

— Тьфу ты, глину из столицы везти! У нас что, своей нет?

— Да уж, балует он своего фулана. Тряпка да фулан – что с них взять, только деньги транжирить!

Болтали в основном бездельники – те, кто побойчее, в это время торговали выпечкой семьи Сюн и зарабатывали хорошие деньги. Пожилые же сторонились этих лентяев, затыкая носы от их пьяного духа.

Тан Шоу, конечно, не слышал этих пересудов. Для него эти глиняные формы были дороже родного отца – он смотрел на них с горящими глазами, будто волк на добычу.

Глава 34. Устройство кана

— Фулан Сюн, все занести во двор? — спросил извозчик. Перед отъездом его хозяин, второй господин Цзинь, особо наказал: какие бы требования ни выдвигала семья Сюн – все выполнить, да еще и угодить им. Поэтому, хоть он и считал перевозку этих нескольких телег глиняных кирпичей на такое расстояние полнейшим абсурдом, виду не подал, напротив, внешне проявлял еще больше почтительности.

Тан Шоу кивнул:

— Сложите во дворе, только будьте осторожны, не разбейте.

Извозчик улыбнулся:

— Не беспокойтесь, фулан Сюн, ни за что не разобьем. Если вдруг и разобьется, за каждый битый кирпич я вам два новых поставлю.

Тан Шоу скривился:

— Как же вы поставите? У нас тут земля промерзла, тверже камня. — Иначе кто бы стал везти глину аж из Восточной столицы? Разве луна в Восточной столице круглее, чем в деревне Синхуа?

Извозчик рассмеялся:

— Мой второй господин заранее об этом подумал. Вот, специально велел привезти телегу рыхлой земли. Чтобы не промерзла в пути, ее в корзинах везли. Если кирпичи потрясет и они разобьются, любую корзину можно занести в дом, отогреть – и изготовить новые кирпичи.

— Второй господин Цзинь и вправду предусмотрительный, — сказал Тан Шоу, указывая на кирпичи. — Эти целы, а та земля?..

— Все ваше. Мой господин сказал – пусть будет вам подарком.

Кто же дарит глиняные кирпичи? Но в данный момент Тан Шоу они были очень даже по душе, и он принялся благодарить.

Извозчики и Сюн Чжуаншань принялись переносить кирпичи во двор, действуя крайне осторожно, боясь повредить даже краешек, и складывали их аккуратными рядями.

Любопытные деревенские подошли поближе, ехидничая:

— Фулан Сюн, зачем вам эти кирпичи? Дорого встали?

Тан Шоу кивнул:

— Да, серебра немало ушло. А зачем – пока не скажу. Через несколько дней сами узнаете.

— Да чего уж тут скрывать? Давайте, я помогу перенести, а вы мне расскажете!

Тан Шоу поспешно схватил деревенского за руку, уже потянувшуюся к кирпичам. Если тот поможет, придется рассказывать, а он еще рассчитывал на этом заработать.

Как назло, в этот момент вернулся Сюн Чжуаншань, сделавший один заход. Увидев, как их руки соприкоснулись, он уставился на это место, и в глазах его закружились снежные вихри.

Деревенский хотел объясниться, но рот словно сковало льдом, и он не мог его открыть. Он лишь стоял и смотрел, как высокорослый Сюн Чжуаншань приближается, а потом его ноги сами понесли его прочь, будто спасаясь от пожара.

— Глянь-ка, — сказал кто-то, — Мясник Сюн даже ничего не сделал, а тот уже обмочился от страха.

— Точно, сзади все мокро! Вот трус!

Другой деревенский фыркнул:

— Не болтай лишнего. Окажись ты на его месте, разве не испугался бы? Если б тебя застали за поглаживанием фулана мясника Сюна, уже побежал все добро продавать, чтобы железный ошейник себе сделать – а то как бы мясник Сюн ночью не пришел и голову не снес.

— Точно! Ха-ха...

Тан Шоу: «...»

После таких слов он чувствовал себя словно пойманный на измене, и в душе закралось смутное чувство вины. Осторожно взглянув на Сюн Чжуаншаня, он увидел, что тот идет к нему с угрюмым лицом, и у него тут же запульсировала поясница. Он хотел было отпрянуть, но потом подумал: если убегать, этот большой глупый медведь может неправильно понять и впадет в ярость – тут же затащит его в постель и «накажет». Тогда ему точно будет некуда деваться от стыда.

С этой мыслью он не посмел пошевелиться. Сюн Чжуаншань поднял руку, обнял его, заявив тем самым о своих правах, и встал рядом, больше не помогая переносить кирпичи.

Братья Чжэн, вышедшие сзади, так перепугались, что даже не заикнулись о помощи. Разве не видно, что мясник Сюн в гневе? Кому охота смерти смотреть в глаза?

— Э-э, второй Сюн, фулан Сюн, — сказали они, — мы сначала унесем эти туфли, а когда сделаем – принесем обратно.

— М-м, — кивнул Тан Шоу, весь красный. Как же неловко! Неужели он так боится этого большого глупого медведя? Но кто бы не стал осторожнее после того, как этот медведь его отшлепал?

— Фулан Сюн, вот залог, мы сначала возьмем одну пару, чтобы сделать образец, — сказала тетушка Ли, тоже спеша уйти вместе с родней.

Отойдя подальше, вторая невестка Ли все еще оглядывалась, полная страха, и хлопала себя по груди:

— Этот мясник Сюн и вправду страшный, — бормотала она. — Глаза вытаращил – будто убить собрался. До смерти напугал!

Тетушка Ли сделала вид, что не слышит, а вторая невестка, побормотав еще немного, потихоньку замолчала. Ее маленькие, как зернышки, глазки бегали туда-сюда, словно у вороватой мыши:

— Кстати, это правда, что ты говорила? Что этот мясник только с виду страшный, а на самом деле добряк?

Тетушка Ли объясняла младшим сестрам, как подшивать подошву, и, не оборачиваясь, пробормотала:

— Ага, второй сын Сюн – хороший человек.

Глазки второй невестки Ли тут же наполнились расчетом.

Тан Шоу чувствовал себя безнадежным. Все могли разбежаться при виде опасности, а он один должен был встретить яростный гнев большого глупого медведя. Боже, пусть буря разразится еще сильнее! Настоящий воин смело встречает кровавую... больную задницу!

Деревенские стояли поодаль, никто не смел подойти помочь или выведать что-то. Пять телег кирпичей плюс одна телега рыхлой земли – извозчики провозились почти час, все взмокли от пота. Тан Шоу пригласил их остаться на обед.

Хотя в Юйчао не принято обедать, это не значит, что люди не голодны. В пути питались кое-как, а тут еще и работали – животы уже урчали. Поэтому извозчики не стали отказываться, решив оставить после еды несколько монет.

Все были здоровыми мужиками, так что Тан Шоу замесил тесто и приготовил два больших котла паровых лепешек. Боясь, что они в пути мучались от жажды, сварил еще и жидкой пшенной каши. На закуску подал тушеную капусту с древесными грибами, жареные дикие грибы с яйцами и жареную свинину с луком.

В доме Тан Шоу самостоятельно производили масло, поэтому не скупились его использовать, щедро добавляя в еду. Даже самое простое крестьянское блюдо в их доме приобретало необыкновенный вкус. Несколько здоровяков ели, не разгибая спины, с жадностью набрасываясь на еду, так что палочки мелькали в воздухе словно у мастеров мечей.

В семье Сюн был обычай обедать, и Тан Шоу, чтобы не заморачиваться, не стал готовить отдельно, а поел вместе со всеми. В этот момент Сюн Чжуаншань пустил в ход палочки с такой скоростью, будто вспомнил армейские навыки по борьбе за еду. Несколько молниеносных движений – и половина мясных полосок исчезла, а приподняв голову, он увидел, что все они теперь горкой лежат в мисках у него и его фулана.

Парни задвигали палочками еще быстрее – мелькнула очередная тень, и больше половины яичного блюда тут же оказалось в миске его супруга. За такое короткое время миска фулана оказалась заполнена едой с горкой.

Тан Шоу успел сделать всего четыре глотка, как поднял голову и увидел, что перед ним стоят пустые тарелки, а корзина с паровыми лепешками опустела. Сюн Чжуаншань ел с явным удовольствием, а мужики, заранее хитро прихватив по два хлебца, с опаской поглядывали на него, боясь, что он отнимет и их.

Тан Шоу с глуповатым видом разинул рот, глядя то на пустые тарелки, то на свою переполненную едой миску, и в испуге принялся быстро уплетать все подряд.

Парни жадно смотрели на еду в его миске, но никто не осмеливался попытаться отнять ее. Хоть Тан Шоу и был смирным, но рядом стоял грозный мясник, с которым лучше не связываться. В итоге мужики размочили хлебцы в похлебке с остатками соуса и так доели.

— Фулан Сюн, надо сказать, у тебя отличные кулинарные способности, — похвалил извозчик. — Я когда-то работал в господском доме и однажды удостоился чести разделить трапезу с молодым хозяином. Тогда я впервые попробовал такую еду и подумал, что это настоящий райский вкус. Но после твоих блюд мне вдруг показалось, что та еда была не так уж хороша – твоя намного вкуснее.

— Спасибо, спасибо! — Искренние похвалы мужиков растрогали Тан Шоу. Если бы не дороговизна провизии в это время, он бы непременно подружился с ними за едой и оставил бы их на ужин.

— Фулан Сюн, мы уже больше десяти дней в пути и очень устали. Хотим отдохнуть несколько дней в деревне Синхуа. Не могли бы вы приютить нас? Мы заплатим – в городской гостинице берут по одной монете с человека, мы предложим вам столько же.

— Вы видели во дворе кирпичи – они нужны мне для ремонта дома, поэтому принять вас не получится. Но не переживайте: в деревне есть несколько добропорядочных семей. Чуть позже Эрлан проводит вас к ним. Можете спокойно останавливаться у них, а если возникнут проблемы – обращайтесь ко мне или к Эрлану, мы не дадим вас в обиду.

— Тогда благодарим за помощь. — Извозчик положил на стол несколько медяков. — Это за еду. Возможно, маловато, но, фулан Сюн, не сердись – просто у нас с собой не так много денег.

Тан Шоу отказался их брать:

— Мы договорились, что угощаю вас в благодарность за помощь с переноской кирпичей, так что никакой платы не нужно.

Видя его твердость, мужики не стали настаивать – их жалкие гроши действительно были слишком скромной платой за такую еду. Но они запомнили доброту семьи Сюн.

После еды Сюн Чжуаншань проводил их в дом к одному из деревенских, а по возвращении занес кирпичи и рассыпчатую землю в ящиках в дом. В печи развели огонь, чтобы прогреть кирпичи и землю – когда они оттают, можно будет замешивать глину и сооружать кан.

Затея с доставкой кирпичей издалека, из Восточной столицы, была вовсе не потому, что они чем-то особенны. Просто в их деревне Синхуа стояли такие морозы, что земля промерзала насквозь, и копать ее было невозможно, не то что делать кирпичи.

Поначалу они планировали перетерпеть эту зиму, а с наступлением весны уже заняться каном, но Тан Шоу больше не мог выдержать. Здесь зимы были куда сурове, чем в его времена. Говорят, в будущем из-за глобального потепления климат стал мягче, и Тан Шоу раньше не придавал этому значения. Но после половины зимы здесь он полностью в этом убедился. Неудивительно, что в древнем Китае каждую зиму множество стариков и детей погибало от холода – это была жестокая реальность.

Так у Тан Шоу и возникла идея построить кан. Не было кирпичей и земли – значит, нужно привезти их из других мест. Откуда именно – неважно. И тут как раз подвернулся Цзинь Цзиньчэн, и Тан Шоу попросил его помочь с доставкой.

— Эрлан, позови позже старшего и третьего братьев, пусть помогут тебе с каном, — сказал Тан Шоу. — Я не просто так хочу бесплатно научить их этому ремеслу – мы сможем на этом заработать. Мы привезли столько кирпичей, что для нашего дома их слишком много, зато можно продавать. Знатные семьи, узнав о такой полезной вещи для зимы, выстроятся в очередь, неся нам серебро.

— Но в нашем доме в любой момент могут появиться гости, а я один не справлюсь, особенно если у них будут дурные намерения. Так что тебе нужно оставаться дома. А для строительства канов придется нанимать других людей. Посторонним я не доверяю – боюсь утечки технологии, так что придется привлекать своих братьев. Мы предоставим материалы, они – рабочую силу, и каждый будет зарабатывать свое.

— Хорошо, тогда я сейчас же позову их, — согласился Сюн Чжуаншань.

— Кан? Что это такое? — поинтересовался Сюн Чжу.

Тан Шоу вкратце объяснил им принцип сооружения кана, и мужики сразу уловили суть. Крестьяне сами строили свои дома, так что они быстро поняли технологию.

Когда кирпичи и глина оттаяли, братья приступили к работе. В доме Сюнов, который лишь недавно начал жить получше, было немного мебели, и главным предметом была небольшая деревянная кровать. Ее вынесли в соседнюю комнату, освободив место.

Тан Шоу был теоретиком – когда дело доходило до практики, он только мешал. После нескольких неудачных попыток помочь братья вежливо отстранили его от работы. Они лишь консультировались с ним в непонятных моментах, а затем обсуждали и экспериментировали втроем. К вечеру им наконец удалось соорудить тот самый кан, о котором говорил Тан Шоу.

Это была точная копия традиционной лежанки из северо-восточных районов его мира. В соседней кухне находилась огромная печь с большой чугунной сковородой, в которую мог поместиться взрослый человек.

В его времена блюда, приготовленные в таких сковородах, были очень популярны и назывались «даготу» или «блюда, тушеные на сковороде». С развитием городов и исчезновением частных домов такие сковороды постепенно вышли из употребления. Но люди, выросшие с ними, стали ностальгировать по вкусу детства, и многие заведения стали использовать большие сковороды как свою фишку, привлекая клиентов.

В разгар моды на «даготу» Тан Шоу как-то ходил с друзьями в такой ресторан. Блюда действительно отличались по вкусу от приготовленных на газовых плитах – это был особенный, но трудноописуемый вкус. Его друзья называли его «вкусом детства».

Раньше Тан Шоу не придавал значения таким печам, но сейчас она была ему крайне необходима. С медвежьим аппетитом Сюн Чжуаншаня такая печь могла сэкономить массу хлопот. К тому же ее можно было превратить в кулинарную особенность деревни Синхуа, которая при должном развитии могла бы привлечь множество гурманов.

Глава 35. Глиняные кирпичи – пять лянов?

— Старший братец, эта большая сковорода, конечно, хороша – готовить на ней удобно, но ведь такое железное изделие должно стоить немалых денег, — сказал Сюн Чжу, с восхищением разглядывая печь. Ему хотелось соорудить такую же у себя дома, чтобы облегчить матери работу, но, вспомнив о цене на железные котлы, он сразу охладел. Та маленькая сковорода, что купил Тан Шоу, обошлась в три связки монет, а эта, такая огромная, наверняка стоила пять-шесть лянов серебром.

Тан Шоу рассмеялся:

— Не переживай, эти деньги мы еще вернем.

Пока что у них не было подходящего котла, поэтому отверстие печи временно прикрыли доской, а под ней разожгли огонь, чтобы просушить кан. Свежепостроенная лежанка была сырой, и спать на ней сразу нельзя – нужно протапливать три-четыре дня, а зимой, возможно, и дольше. Поэтому Тан Шоу решил сначала соорудить кан в своей с Сюн Чжуаншанем спальне, а сами временно перебрались в гостевую комнату. Братья Хао, ночевавшие у них, вчера, получив кожаные туфли, сразу же уехали, так что место освободилось.

Сюн Те и Сюн Чжу, закончив работу, не спешили уходить – им хотелось проверить, действительно ли кан так чудесен, как говорил Тан Шоу.

Не прошло и времени, чтобы выпить полчашки чая, как лежанка уже нагрелась. Братья дотронулись до нее – и глаза их загорелись от изумления.

— Старший братец, да это же просто волшебство! Она теплая! — воскликнул Сюн Чжу, который с недавних пор, продавая сладости в городе, стал более разговорчивым. — Если спать на таком зимой, то жизнь станет просто райской!

Сюн Те, хоть и был молчаливым, но его горящий взгляд выдавал, как ему понравилось это изобретение.

— Сегодня уже поздно, завтра приходите и забирайте кирпичи – соорудите каны у себя дома, — сказал Тан Шоу.

Если у них самих уже была такая роскошь, как же они могли оставить без нее родителей?

Сюн Те расплылся в улыбке, а Сюн Чжу, после первых восторгов, задумался о практической стороне:

— Братец, ты привез столько кирпичей, чтобы продавать их, верно? С такой технологией они станут настоящим сокровищем в окрестностях Юйлиня. — Он спросил напрямую: — Сколько ты планируешь брать?

— У третьего брата деловая жилка! — Тан Шоу, рассчитывая на дальнейшее сотрудничество, ответил честно: — За количество кирпичей, нужное для кана такого размера, как у нас – пять лянов серебра.

— П-пять лянов?! — Братья остолбенели. Это же просто глина! Как за нее можно просить серебро?!

— Это только за кирпичи. Если мы еще и будем сами строить, то работа оплачивается отдельно. Не поденно, а за каждый кан – по тридцать монет с человека.

— Младший братец, а кто вообще согласится платить? — недоумевал Сюн Те. — Тратить деньги на глину – все равно что выбросить серебро на ветер. Весной глина везде будет бесплатной, за нее и монеты не дадут. Кто захочет платить несколько лянов за наши кирпичи?

Сюн Чжу, более сообразительный, тут же возразил:

— Старший брат, но ведь сейчас все иначе. Зимой в Юйлине земля мерзлая, ее не раскопать. Хочешь кан – покупай кирпичи. Каждую зиму немало стариков умирает от холода. Даже в знатных семьях, где старикам не дадут замерзнуть, все равно страдают от морозов. Когда наступают самые лютые холода, даже сидя дома, можно простудиться, а если поднимется жар – кто знает, выживешь ли? Как ты думаешь, разве богатые старики, мечтающие дожить до ста лет, пожалеют пять лянов? Я уверен, они готовы будут заплатить и больше!

Тан Шоу одобрительно кивнул – третий брат мыслил перспективно.

Выслушав его доводы, Сюн Те проникся уверенностью в успехе этого предприятия.

— Если так, то мы втроем, работая быстро, сможем сооружать по три кана в день. Значит, каждый получит по девяносто монет? — Он ошалело замолчал, пораженный этой цифрой.

— Старший брат, с тобой пойдет третий брат, а Эрлан останется со мной. В любой момент могут приехать купцы, а мне одному будет сложно справиться.

— Я не подумал об этом, конечно, второй должен остаться, — поспешно согласился Сюн Те.

Когда настало время ужина, братья не стали задерживаться и поспешили домой. Там они рассказали родителям о кане, но мать Сюн только покачала головой.

— Кан за пять лянов? Мне такой не по карману. Пять лянов, если экономить, хватит семье Эрлана на два года пропитания. Лучше пусть копят деньги – у них ведь еще нет детей, расходов впереди много. — Она добавила: — Я ценю заботу фулана, но вы, сыновья, даже не думайте всерьез это предлагать! Дождемся весны, тогда и соорудим каны, чтобы следующая зима была теплой. Нет смысла тратить пять лянов на нас с вашим отцом.

Услышав это, братья на следующий день не решились идти за кирпичами. Тан Шоу, проснувшись поздно, сразу догадался, в чем дело, и велел Сюн Чжуаншаню отвезти кирпичи к ним.

Мать Сюн отнекивалась, отказывалась, но Эрлан, не обращая внимания на ее слова, молча принялся складывать кирпичи во дворе, затем велел младшей сестре убраться в доме и в одиночку вынес старую кровать родителей.

Он сам замесил глину, разогрел кирпичи и начал работу. Братья, видя, что дел все равно не избежать, присоединились к нему.

Вскоре шум привлек внимание соседей. Деревенские, завидев те самые кирпичи, что Тан Шоу привез из Восточной столицы, толпой повалили во двор Сюнов.

— Это те самые кирпичи, что ваш фулан купил в Столице? — спрашивали они, пытаясь заглянуть в дом. — И для чего они вам?

Мать Сюн была не промах – раз сыновья собирались на этом зарабатывать, нельзя позволить соседям украсть технологию. Она, отец и младшая дочь встали у входа, преграждая путь любопытным.

— Какие еще «простые кирпичи»? — фыркнула мать Сюн. — Мой фулан заплатил за них большие деньги! Это для кана! Вы вообще знаете, что такое кан? Видели? Слышали? Нет? Тогда не смейте называть их «простыми»!

Старик, получив такой отпор, поспешно ретировался.

Но любопытство некоторых было разожжено, и они спросили:

— А что это за «кан» такой?

Мать Сюн сама лишь со слов старшего и третьего сыновей знала о кане, но в глаза его не видела. Хоть ей и хотелось сходить к Эрлану посмотреть, она не решалась – боялась, что сын с женой решат, будто ей очень нравится, и настоят на том, чтобы соорудить ей такой. А ведь это целых пять лянов! Сердце матери Сюн просто кровью обливалось при мысли о таких тратах.

Но теперь, когда кан у них уже был, а семья Эрлана собиралась на этом зарабатывать, мать Сюн решила как следует разрекламировать изобретение. Ну и, конечно, похвастаться – раньше все смотрели на их семью свысока, презирали за бедность, даже запрещали своим дочерям разговаривать с ее детьми, словно те могли их тут же обворожить. А теперь вот у нее есть кан за пять лянов! А у них? Сомневалась, что у кого-то из соседей вообще найдется такая сумма.

Грудь матери Сюн гордо выпятилась, и она с важностью заявила:

— Кан – это вот эти самые глиняные кирпичи, сложенные вместе. Получается такая большая лежанка, на которой могут спать четверо-пятеро. Разогревается за время, пока выпьешь полчашки чая, и лежать на ней – все равно что на теплой печи! Десять жаровен не заменят один кан!

— Неужели теплее, чем жаровня? — Соседи сомневались. В их представлении зимой счастье – это если в доме есть хоть одна жаровня с углями. Но, вспомнив, что фулан из семьи Сюн не похож на других, и его изобретения не видели даже столичные аристократы, они задумались: а вдруг этот кан и правда так хорош?

Вскоре вся деревня сбежалась поглазеть на новое чудо. Даже если семья Сюн не пускала их внутрь, народ толпился снаружи, стуча зубами от холода, но терпеливо ожидая, когда же можно будет увидеть результат.

Братья Сюн, уже имея опыт, работали быстрее, и еще до заката кан был готов.

Деревенские тут же ринулись в дом, окружили лежанку и принялись ахать. Пока кан не разожгли, он не казался чем-то особенным – просто большая лежанка, на которой могло уместиться несколько человек, заменяя кровать.

Но когда прошло время «полчашки чая», и кан нагрелся, все от изумления округлили глаза.

— О-о, вот это вещь! И правда теплее жаровни! — Не дожидаясь приглашения, один из стариков скинул туфли и забрался на кан, растянувшись на теплой поверхности. — Чиновники, поди, и то так не живут! Если бы у меня дома был такой, я бы всю зиму с него не слезал, даже есть бы тут же!

— Тепло-о! — Остальные тут же последовали его примеру, устроившись на кане. Лежанка, рассчитанная на четверых-пятерых, теперь была забита под завязку – больше десятка человек сидели, тесно прижавшись друг к другу.

— Вот вам и счастье! Теперь зимой не замерзнете!

Мать Сюн слегка разозлилась – она сама еще не успела опробовать кан, а эти уже расселись! Но в то же время ее распирала гордость: «Это мои дети и фулан мне подарили, целых пять лянов!»

Видя, что народ не собирается уходить, она решила перестраховаться – вдруг кто-то попросит Эрлана соорудить им такой же, а когда узнает цену, начнет злословить?

— Мне еще в молодости гадалка предсказала, что на старости лет буду в достатке жить, — начала она с хитрой улыбкой. — А тогда у нас даже еды не всегда хватало...

— Но вот вернулся наш А-Шань, женился на умном фулане, который все умеет, да еще и обо мне, старухе, заботится! Знаете, сколько стоят кирпичи для этого кана? — Она многозначительно приподняла бровь.

— Ну сколько?

— Пять лянов!

— Чего-о-о?!

— Именно! Пять лянов только за кирпичи! — продолжала мать Сюн. — Их ведь из самой Восточной столицы везли, отсюда и цена. Да и наши-то земли сейчас не раскопать. А мои дети не поскупились, старуху порадовали!

— Да еще и фулан сказал, что работу не считал, а то бы по тридцать монет с человека за каждый кан!

Услышав это, те, кто подумывал заказать себе кан или выведать технологию, сразу поумерили пыл. За такую цену никто не рискнет даже заикаться.

Старики, расположившиеся на кане, потихоньку стали слезать и обуваться – как бы не повредить такую дорогую вещь, не отдадут же потом!

В итоге в доме родителей Сюн соорудили только один кан – старший и третий брат наотрез отказались делать еще.

Тан Шоу не стал настаивать. Закончив с каном в гостевой комнате, он принялся обдумывать, как на этом заработать.

— В прошлый раз нам сильно помог уездный начальник, без него неизвестно, чем бы все кончилось. Хоть мы и прикрывались именем князя, но надо как-то отблагодарить его, — рассуждал он. — Давайте подарим ему кан – и в знак благодарности, и как рекламу. Знатные семьи, увидев, что у начальника есть кан, сами к нам потянутся.

— Хорошо, — кивнул Сюн Чжуаншань, в то же время незаметно проводя рукой по нежной коже своего фулана. Ее гладкость сводила его с ума, и ему всегда хотелось прикасаться к ней снова и снова.

Тан Шоу, увлеченный своими планами, продолжал бормотать о будущих прибылях, как вдруг оказался придавлен тяжелым телом мужа.

— Чт-что ты хочешь? — испуганно пробормотал он.

Сюн Чжуаншань усмехнулся:

— Тебя. — Он принялся облизывать ушко супруга, горячее дыхание заставляло того дрожать, а в голове всплывали картины прошлых ночей, когда фулан покорно принимал его. Голос Сюн Чжуаншаня охрип от желания:

— Раньше я боялся двигаться слишком сильно, как бы кровать не сломалась... Но теперь можно не сдерживаться. Этот кан... отличная штука.

Глава 36

Уездный начальник не ожидал, что Сюн Чжуаншань лично приедет поблагодарить его, и тем более не слышал о таком изобретении, как кан. Хотя он знал, что семья Сюн не промах – их зубной порошок даже в столице пользуется спросом, – но в глубине души все же сомневался. Отказать он не решился, однако попросил соорудить кан не в главной спальне, а в гостевой комнате.

Сюн Чжуаншань не стал уговаривать. Закончив работу, он оставил несколько зубных щеток и коробочку зубного порошка, после чего уехал.

Когда начальник разжег кан и ощутил его преимущества, семья Сюн была уже далеко. Он жалел о своем решении, но не мог же сразу позвать их обратно, чтобы переделать главную спальню. Пришлось временно поселиться в гостевой, а через несколько дней найти повод и снова пригласить мастеров.

Покинув усадьбу начальника, Сюн Чжуаншань зашел в кузницу и заказал огромный котел, подходящий для их печи, потратив на него пять лянов.

Слухи о том, что семья Сюн соорудила начальнику невероятно теплый кан, перед которым меркнут даже десять жаровен, разлетелись мгновенно. Вскоре об этом знали не только в Юйлине, но и в соседних городках. Люди толпами устремились в деревню Синхуа, чтобы увидеть чудо-лежанку.

Однако, узнав, что только за глиняные кирпичи нужно выложить пять лянов, большинство отступилось. Зато богатые семьи, наоборот, рвались вперед, даже начали торговаться, лишь бы первыми заполучить кан в свои дома.

— Старший брат Сюн, я дам шесть лянов, сделайте сначала мне!

— Шесть лянов? Да ты смеешься! Я предлагаю семь!

— Ты еще его критикуешь? Сам-то хоть понимаешь, что говоришь? Я дам восемь!

— Десять лянов!

— Двенадцать!

— Двадцать!

Для знатных семей эти деньги не имели значения – главное было пережить зиму в тепле. Все рассуждали одинаково: если замерзнешь и заболеешь, на лекарства уйдет еще больше. Лучше заплатить сейчас и провести зиму комфортно.

Но как бы ни хотели люди поскорее обзавестись каном, глиняные кирпичи все же оставались глиняными кирпичами, и переплачивать сверх меры никто не желал. В итоге за двадцать лянов братья Сюн первыми соорудили два кана для семьи Мэн из Юйлиня.

Даже в такой богатой семье, как Мэн, кан сделали только для старейшин и главы дома – младшим поколениям такая роскошь была недоступна. Едва закончив работу у Мэнов, братьев тут же пригласили несколько знатных семей из соседнего городка. С тех пор они пропадали в разъездах, уезжая затемно и возвращаясь глубокой ночью. Несмотря на усталость, оба даже поправились – хозяева, боясь, что мастера будут халтурить, закармливали их сладостями и угощениями, чтобы те работали усерднее.

Слухи о канах разнеслись по всей округе, вызывая зависть и мечты о том, чтобы и в их домах когда-нибудь появилось такое чудо.

Услышав, возможно, приукрашенные рассказы соседей, жена старшего Сюна, старшая невестка Сюн, сгорала от досады.

— Представляешь, люди готовы платить по двадцать лянов, лишь бы получить кан поскорее! И это только за кирпичи, работа оплачивается отдельно! — взахлеб рассказывала жительница деревни Сяонань матери Чжао. — А твой зять-то теперь важная птица – даже знатные господа с ним вежливо беседуют!

При этом она многозначительно косилась на старшую невестку Сюн.

— А я вот думаю, какой же твой зять молодец – хоть и занят, но все же отпустил жену к вам помогать!

После истории с кражей рецептов выпечки, из-за которой семья Сюн разгромила дом Чжао, вся деревня потешалась над ними. Эти намеки доводили мать Чжао до бешенства.

— Убирайся! — закричала она, размахивая метлой.

Вернувшись, женщина в гневе набросилась на дочь, которую раньше так любила:

— Я же говорила – не выходи за этого Сюна! А теперь из-за тебя вся деревня над нами смеется! Даже твой отец и братья не могут спокойно выйти на улицу!

Старшая невестка Сюн молча терпела крики, к которым уже привыкла.

Два ее брата фыркали от недовольства, а их жены язвительно предложили:

— Пусть старшая сестра попросит зятя соорудить для нас кан. Ведь кирпичи-то свои, да и работа своя – чего ему стоит?

— Тогда мы скажем, что с выпечкой вышло недоразумение, и деревня перестанет нас обсуждать.

— Сестра, даже если тебе не жалко братьев, пожалей хоть родителей! Ты что, хочешь, чтобы они из-за тебя вечно прятались от людей?

Старшая невестка Сюн молча продолжала работу. С тех пор как она вернулась в родной дом, жены братьев перестали помогать по хозяйству, и вся работа легла на ее плечи. Ее руки, некогда ухоженные, теперь покрылись трещинами и огрубели. Но даже это не мешало невесткам считать ее дармоедкой.

Когда мать Чжао снова закричала, требуя ответа, старшая невестка Сюн тихо прошептала:

— Завтра я пойду и спрошу…

— Какое еще завтра?! — взбесилась мать. — Сейчас же отправляйся!

Так, без гроша в кармане, старшая невестка Сюн выгнали из дома. Дорога из деревни Сяонань в Синхуа занимала около четырех часов, и когда она наконец добралась до дома Сюнов, уже сгущались сумерки.

— Матушка... — робко позвала старшая невестка Сюн свекровь, стоя во дворе.

Та даже не подняла на нее глаз, будто в доме и не появилось нового человека, и молча продолжала заниматься своими делами.

Лишь двое детей, выбежавших во двор поиграть, заметили мать и тут же бросились к ней, словно пушечные ядра:

— Матушка, матушка, почему ты так долго не приходила? Я так по тебе скучал!

— У-у-у... Я тоже скучала! Матушка, больше не ходи к бабушке, Ху-цзы [прим. ред.: в данном контексте умен.-ласк. суффикс для обозначения ребенка семьи] и другие говорят, что если ты не вернешься, ты нас бросишь...

Старшая невестка Сюн тоже тосковала по детям. Обнимая их и слушая их рыдания, она почувствовала, будто сердце ее вымачивают в лимонном соке – такая поднялась горечь. И все трое принялись горько плакать.

Свекровь скосила на них взгляд, и в ее сердце тоже шевельнулась жалость. Но стоило ей вспомнить, как старшая невестка Сюн предала их, вынося добро из дома, как она вновь ожесточилась.

Младшая Сюн знала, что мать просто хочет преподать невестке хороший урок, чтобы та запомнила его и больше не смела повторять своих ошибок, а вовсе не собирается заставлять старшего брата развестись с ней. К тому же та родила Сюнам двоих детей, да и брат ее искренне любил – все эти дни, когда жены не было дома, он даже за едой был рассеян.

— Невестка вернулась! Заходи в дом, наверное, замерзла в пути? У матушки в комнате новый кан, там очень тепло, давай скорее погрейся! — Младшая Сюн бодро, словно ничего и не произошло, взяла старшую невестку Сюн за руку и повела во внутренние покои.

Днем женщины обычно шили обувь, поэтому старик Сюн уступил теплое место у кана, усевшись поодаль.

Старшая невестка Сюн села на кан и ахнула от неожиданности – снизу исходило тепло. Не зря в деревне все говорили, что кан – замечательная вещь, и чиновники готовы платить большие деньги, чтобы установить его. С ним и зима не страшна.

— Это... вы обувь шьете? — старшая невестка Сюн увидела на столе материалы для обуви, а на кане – тесто и от удивления спросила, что они делают.

Как раз в этот момент в комнату вошла свекровь, и ее лицо тут же потемнело.

— Пятая дочка, зачем ты привела ее сюда? Боишься, что твой фулан не передаст рецепты ее родичам? — Затем она мрачно обратилась к старшей невестке Сюн: — Немедленно возвращайся в свою комнату! Отныне тебе запрещено интересоваться семейными делами, приносящими доход. Занимайся домашней работой и все.

Старшая невестка Сюн не посмела перечить и поспешно слезла с кана, вернувшись в свою комнату.

Все унижения, которые она пережила в родительском доме, помогли ей осознать, как сильно она ошиблась. Если семья мужа готова принять ее обратно, она готова терпеть любое обращение.

Совсем стемнело, когда Сюн Те и Сюн Чжу вернулись домой. Братья так устали, но все же пожалели две монеты на дорогу.

— Жена, ты вернулась! — Увидев жену, изможденный Сюн Те тут же воспрял духом и, не торопясь ужинать, поспешил увести ее в их комнату, чтобы поговорить наедине.

Сюн Те скучал по жене, но поскольку та была виновата, он не решался заговорить первым. Теперь, когда она вернулась сама, он взял ее за руку, словно желая высказать тысячу слов.

Случайно задев руку жены, он услышал, как та вскрикнула от боли, и тут же закатал ей рукав. Шрам уже затянулся, но Сюн Те все равно было больно смотреть на это.

Старшая невестка Сюн не сдержала слез – вдруг вспомнились чувства, которые она испытывала к Сюн Те в молодости.

Именно потому, что он ставил ее на первое место, она и влюбилась в него. Пусть он был неотесан и не умел сладко говорить, зато искренне любил ее.

Но после свадьбы бедность семьи Сюн и богатство ее родни, ежедневные упреки матери и братьев в адрес Сюн Те постепенно затмили ее разум, и она забыла о былых чувствах и его доброте.

— Не плачь, — растерянно вытирал слезы жены Сюн Те. — Жена, не плачь. Теперь в доме достаток. Я могу устанавливать по три кана в день и зарабатывать девяносто монет. Если захочешь мяса, скажи матушке, тебе больше не нужно возвращаться.

Тихие всхлипывания старшей невестки Сюн перешли в рыдания.

— Муж, я не вернусь, не вернусь! Отныне я буду только заботиться о тебе и детях!

Тан Шоу сидел на теплом кане и разложил перед собой серебро, заработанное за последние дни. Хотя он и не знал, сколько именно лянов тут было, одно лишь созерцание серебра радовало его. Раз есть серебро, значит, и золото не за горами.

Но тут внезапно появилась мускулистая рука, и Тан Шоу с ужасом наблюдал, как его серебро одно за другим исчезало в старом деревянном ларце.

Надув губы и широко раскрыв глаза, Тан Шоу попытался придать себе грозный вид:

— Неужели нельзя оставить мне хоть одну? Ведь это я их заработал!

— Когда родишь мне ребенка – будь то дочурка, сынок или шуанэр – я отдам тебе все наше серебро. А сейчас – нет, — Сюн Чжуаншань пристально смотрел на Тан Шоу. Обычно его взгляд был мрачным, но сейчас Тан Шоу почувствовал что-то зловещее, и волосы на затылке встали дыбом.

Как и ожидалось, Сюн Чжуаншань продолжил:

— Что касается остального... не забывай, что ты мой, а значит, и деньги, которые ты зарабатываешь, тоже мои.

Тан Шоу сердито буркнул:

— Белолицый дармоед! [прим. ред.: досл. «маленькое белое лицо» – унич. обращение к мужчинам, выглядящим изнеженно, живущим за счет женщин, не заним. тяж. трудом + «есть мягкую еду» – жить за чужой счет (обычно о мужчине, который содержится женщиной или родней)]

— У меня не белое лицо, я не белолицый, — Сюн Чжуаншань ответил: — Но если можно жить за счет фулана, я только за.

Тан Шоу: «...»

Должно быть, Сюн Чжуаншань сегодня встал не с той ноги. Куда делся его мрачный и жестокий образ? По идее, он должен был швырнуть деньги ему в лицо и приказать убираться... нет, стоп, уйти ему все равно не дадут, скорее, повалят на кровать и «уберут» вместе с собой. При этой мысли у Тан Шоу заныла поясница. Ладно, пусть уж лучше остается таким. Лучше уж просить у Небес, чтобы он оставался в этом амплуа, чем страдать пятой точкой.

— Фулан, посмотрите, я все сделала как надо? — Старуха Чжан с внуком почтительно смотрела на Тан Шоу.

Тан Шоу проверил подбитые ватой туфли и кивнул.

— Да, все в порядке.

Старуха Чжан расплылась в улыбке, обнажив беззубый рот. Ее внук не был так сдержан и запрыгал от радости.

— Спасибо вам, фулан! — Старуха Чжан, несмотря на возраст, было собралась поклониться Тан Шоу, но тот поспешно отпрянул.

— Бабуля Чжан, что вы! Это слишком!

— Ничего подобного! Если бы не вы, нам с Пань-панем не пережить бы эту зиму. Теперь, заработав денег, через несколько дней купим зерна, и мы не умрем с голоду. — Глаза старухи Чжан наполнились слезами, и она вытерла их уголком одежды. — И спасибо старшему Чжэну. Если бы ваша семья не пожалела меня и не разрешила подбивать подошвы у вас дома, я бы не смогла заработать.

Старший сын Чжэн поспешно замахал руками.

— Пустяки! Нам тоже нужно подбивать подошвы, дрова все равно жечь. Вообще, все мы должны благодарить фулана. Без него нашей деревне пришлось бы туго этой зимой.

Тан Шоу улыбнулся, но ничего не сказал, а вместо этого достал из шкафа грецкое печенье и протянул Чжан Паню.

Это было печенье, которое Тан Шоу специально испек для Сюн Чжуаншаня – у того был отменный аппетит, и он часто успевал проголодаться до ужина, поэтому Тан Шоу держал дома сладости для перекуса.

Глава 37

Чжан Пань спрятался за спиной бабушки Чжан и не решался взять угощение, робко глядя на Тан Шоу.

— Такое дорогое угощение нам никак нельзя принимать! — испуганно запротестовала бабушка Чжан.

— Ничего страшного, это домашняя выпечка, пусть ребенок съест кусочек, — улыбнулся Тан Шоу.

Чжан Пань выглядел худым и маленьким для своего возраста, его обветренные руки были покрыты трещинами, а слишком большие глаза на исхудавшем лице придавали ему болезненный вид.

— Сяо Пань очень послушный, — сказал Тан Шоу. — В таком возрасте уже помогает бабушке. Пусть это будет ему наградой.

Без разрешения бабушки мальчик не решался взять угощение, даже боялся смотреть на грецкие пирожные, лишь украдкой бросая на них взгляд.

Как же бабушке не было больно за внука? За все эти годы он ни разу не пробовал ничего вкусного. Летом, когда соседи готовили мясо, и аромат доносился до их двора, мальчик никогда не просил еды, будто вовсе не чувствовал запаха. Но когда бабушка отворачивалась, он украдкой глубоко вдыхал воздух, стараясь уловить хоть каплю этого аромата. Увидев однажды, как внук тайком наслаждается запахом еды, бабушка Чжан едва сдержала слезы.

Сердце ее сжалось от горечи. Наконец она кивнула:

— Раз уж фулан Сюн дает, бери. Поблагодари его и запомни его доброту.

Только тогда Чжан Пань осмелился взять сладости. Его маленькие ладони, покрытые трещинами, больше походили на руки старухи, прожившей тяжелую жизнь.

— Пань благодарит фулана Сюн, — прошептал он. — Буду слушаться бабушку и хорошо работать.

Тан Шоу почувствовал ком в горле.

— Хороший мальчик. Вырастешь – заботься о бабушке.

Чжан Пань кивнул, но все его внимание было приковано к печенью. В глазах буквально копошились «голодные червячки». Однако он не спешил есть, хотел сохранить угощение, чтобы разделить с бабушкой вечером. Сейчас в доме Сюнов было много людей, и если он предложит ей сейчас, она все равно откажется.

Днем в доме Сюнов было шумно: одни деревенские приходили за соевым маслом, другие сдавать работу. Прежде чем бабушка Чжан и братья Чжэн ушли, появились тетушка Ли и ее невестка, принесшие готовые подошвы.

— Фулан Сюн, посмотрите, как я сделала? — Невестка Ли, в отличие от других женщин, не робeлa перед Сюн Чжуаншанем и говорила уверенно.

Она была сельской жительницей, привыкшей к рукоделию. Хоть характер у нее был не сахар, подошвы получились отличные – стежки ровные и плотные.

— Хорошо, — одобрил Тан Шоу и отдал ей залог и плату.

Невестка Ли тут же предложила:

— Оставьте залог, можно я возьму материал на две подошвы?

На самом деле, суммы не хватало, но Тан Шоу, доверяя рекомендации тетушки Ли и видя качество работы, согласился.

Тетушка Ли смутилась, понимая, что Тан Шоу пошел на уступки ради нее, и была ему благодарна.

— Тетушка Ли, мы с Эрланом хотим сшить две ватные куртки и несколько одеял. Не могли бы вы помочь? — Тан Шоу достал купленные ранее ткань и вату.

Он специально не просил помощи у матери и младшей сестры Сюн Чжуаншаня, а решил найти среди работающих на них женщину с хорошими навыками шитья и честным характером. После наблюдений тетушка Ли показалась ему лучшим выбором.

Он не стал прятать материалы – в этом не было смысла. Все знали, что их семья теперь живет в достатке. Даже глинобитная лежанка стоила пять лян, что уж говорить о вате.

Их жизнь будет только улучшаться, и прятать каждую покупку было бы слишком унизительно. Он зарабатывал своим трудом и умом, а значит, мог позволить себе все, что хотел. Пусть завидуют – это лишь подтверждало, что их семья действительно преуспевает. Со временем зависть превратится в восхищение, и именно этого Тан Шоу хотел достичь.

Тетушка Ли сначала остолбенела – она никогда не видела столько ваты, это казалось ей непозволительной роскошью. Но затем ее взгляд упал на их лежанку, и она успокоилась.

— Можете положиться на меня, я все сделаю как надо! — пообещала она, хлопнув себя по груди.

— За каждую телогрейку я дам вам десять монет, за одеяло – пять.

— Не нужно, не нужно! — запротестовала тетушка Ли. — За помощь с одеждой у нас в деревне не берут денег, разве что оставшиеся лоскутки. Если они вам не нужны, отдайте их мне.

Она была бесконечно благодарна Тан Шоу. Если бы не он, ее семья не смогла бы заработать столько денег и продовольствия. В прошлые зимы они жили впроголодь, радуясь даже горячей рисовой похлебке. Но в этом году у них почти каждый день была хотя бы одна сытная трапеза, а иногда даже блюда с маслом – очень вкусно!

— Тогда давайте по деревенским правилам: за одежду я не плачу, а лоскутки оставляю вам. Но одеяла шьются точно по размеру, остатков почти не будет, так что за них я заплачу. Ведь вы потратите время, которое могли бы использовать для заработка.

Видя его настойчивость, тетушка Ли сдалась.

— Эрлан высокий, сделайте одежду с запасом.

— Хорошо. На глаз второй Сюн ростом около восьми чи, я сделаю на девять, чтобы точно хватило. Можно будет даже подоткнуть, чтобы не дуло. — В другой семье тетушка Ли не рискнула бы оставлять такой запас, боясь упреков в расточительстве, но семья Сюнов была другой. Тан Шоу специально попросил, значит, экономить не нужно. — Кстати, фулан Сюн, вам одеяло на одного или на двоих?

Не успев ответить, Тан Шоу почувствовал, как за спиной поднялся ледяной ветер, от которого его бросило в дрожь. Странно, неужели в доме сквозняк? Оглянувшись, он встретил взгляд Сюн Чжуаншаня. Холод в тех глазах был страшнее зимней стужи.

«Одеяло на одного» застряло у него на языке, но умный всегда знает, когда уступить.

Тетушка Ли тут же пожалела о своем вопросе и поспешно поправилась:

— Я поняла, на двоих! Сделаю большое и теплое, чтобы нигде не дуло, как ни вертись!

Нечаянно вырвавшиеся слова заставили ее покраснеть до корней волос. О боже, что это она такое сказала!

Однако Сюн Чжуаншань остался доволен. Обычно молчаливый, он неожиданно ответил:

— Угу.

— ...

Все в комнате покраснели. Обычно такой сдержанный, сегодня Сюн Чжуаншань вдруг стал... таким бесстыдным! Даже братья Чжэн, взрослые мужчины, покраснели, как обезьяньи зады, стараясь сделать вид, что ничего не слышат. Бабушка Чжан плотно закрыла внуку уши – такие постыдные вещи ребенку слышать нельзя. Чжан Пань смотрел большими наивными глазами то на одного, то на другого. Всего-то – одеяло, что тут такого? Взрослые такие странные.

Тан Шоу: «...» — Автор мертв, для связи – жгите бумагу. [прим. ред.: думаю все поняли, но на всякий: сленг: «автор» (Тан Шоу) умер от стыда/смущения/переполняющих эмоций из-за описанной сцены + отсылка к китайской традиции сжигания ритуальных бумажных денег умершим для связи]

Лишь Сюн Чжуаншань и невестка Ли сохраняли хладнокровие. Сюн Чжуаншань, по непонятным причинам, не испытывал ни капли стыда, а наоборот, вел себя так, будто это было совершенно естественно. Его бесстрастное лицо словно говорило: «Я сплю со своей законной женой, что здесь такого? Разве вы не спите со своими женами?»

Автору есть что сказать:

В этой главе немного меньше текста, дорогие читатели, не сердитесь. Просто последующие события не подходят для сегодняшнего дня, так что выложил этот легкий отрывок.

Поздравляю всех с Праздником фонарей, желаю счастья и богатства. А всем одиноким читателям (включая себя, одинокую собаку) обещаю, что в течение месяца после сегодняшнего дня вы обязательно найдете пару и сможете сыпать собачьим кормом на тех, кто еще одинок.

Хи-хи, только не ругайте меня. Конфуций говорил: «Потребности в еде и любви – это человеческая природа».

Сюн Чжуаншань невозмутимо кивнул: «Верно», — Кто такой Конфуций? Не знаю, но он прав.

Тан Шоу: «...Марсианские иероглифы проплывают...»

Ха-ха-ха, просто шутка, чтобы вас рассмешить.

[прим. ред.: китайский интернет-мем, обозначающий: (1) бессвязный текст, «абракадабру» (например, когда человек в ступоре или не может подобрать слов); намеренно искаженные/непонятные символы (аналог «кракозябры»); в данном случае – мысленный «белый шум» Тан Шоу от смущения.]

Глава 38. Кто-то замерз насмерть

Однако спокойствие второй невестки Ли объяснялось просто – она вообще не слышала, о чем шла речь.

С того момента, как Тан Шоу достал вату, ее глаза буквально прилипли к ней, полные зависти и жадности.

— Фулану Сюн повезло, — кисло промолвила она. — Теперь у вас есть теплая лежанка, меховая одежда, сапоги, а ночью еще и ватное одеяло. Этой зимой вам точно не страшны морозы. — Затем ее глаза хищно блеснули, и она добавила с явным умыслом: — Вот только не всем так везет. Кто-то зимой греется, а кто-то… замерзает насмерть. И ведь живут в одной деревне – а разница какая! Эх!

В один миг вся уютная атмосфера в комнате испарилась. Сердце Тан Шоу болезненно сжалось.

Вторая невестка Ли продолжила, делая вид, что просто болтает, но каждое ее слово было отравлено:

— Кстати, по дороге сюда я видела, как двое ваших односельчан выносили из деревни тело, завернутое в рогожу. Мне стало жалко, я расспросила – оказалось, это старуха из семьи У. На третий год замужества ее мужа забрали на войну, а через два месяца пришла весть, что он погиб. Она одна подняла двоих сыновей, но когда им исполнилось шестнадцать, их тоже забрали в солдаты. Не прошло и года – оба погибли.

— …

— Вот и осталась она одна, без родни. А умерла так, что никто даже не знает, когда это случилось. Соседи забеспокоились, что ее давно не видели, зашли проведать – а она уже замерзшая. Давно ли умерла – не разберешь, но ясно, что от холода. — Она цокнула языком: — Ужас-то какой!

В истории Китая каждой зимой тысячи людей гибли от морозов – но для Тан Шоу это всегда были просто цифры, холодные и далекие. Теперь же смерть пришла к кому-то, кого он знал. Даже каменное сердце дрогнуло бы.

Тан Шоу вспомнил ту старуху. Она была на их свадьбе – Сюн Чжуаншань специально посадил за один стол деревенских вдов и сирот. Во время тоста Тан Шоу запомнил ее особенно хорошо: добрая, улыбчивая женщина, которая сказала, что у него счастливое лицо и что они с Сюном – прекрасная пара. Сюн Чжуаншань тогда так растрогался, что сунул ей в руку кусок мяса.

А теперь ее не стало. И причина смерти – замерзла. В его прежнем мире такое было немыслимо.

Взгляд Тан Шоу упал на лежанку, и сердце будто пронзили тысячи игл. Лицо побелело. Сюн Чжуаншань шагнул к нему, но не успел коснуться – Тан Шоу уже вжался в его грудь.

В комнате повисла гнетущая тишина.

Лицо Сюна потемнело, глаза вспыхнули яростью. Тетушка Ли, поняв, что натворила, схватила вторую невестку за руку и почти выволокла из дома, ругая себя за то, что вообще привела ее.

Если Сюны после этого не откажутся от ее работы, больше я не позволю ей сюда приходить. Все подошвы буду сдавать сама.

Братья Чжэн и бабушка Чжан поспешно попрощались и тоже ушли.

На обратном пути тетушка Ли отчитывала невестку, но та только фыркнула:

— Ну и что? Я просто сказала, как есть. Разве я соврала?

— Ты намекала, будто Сюны виноваты в ее смерти! Но все, что у них есть, они честно заработали!

Если бы тетушка Ли жила в наше время, она бы знала термин «моральный шантаж».

«У тебя есть деньги – значит, ты обязан делиться. Если не помогаешь бедным – ты бессердечный подлец».

Вторая невестка Ли не говорила этого прямо, но весь ее подтекст сводился к одному: «Если бы Тан Шоу не скрывал секрет лежанки, старуха У не умерла бы».

— Я ничего такого не говорила! Если они сами так подумали – значит, совесть у них нечиста! — Вторая невестка Ли пожала плечами, будто речь шла о погоде, а не о чьей-то смерти. — Кстати, у Сюнов и правда денег куры не клюют. Столько ваты!

Неожиданно она сунула руку в тюк и выдрала клок ваты. Тетушка Ли в ярости вырвала его обратно, не стесняясь бить невестку по рукам.

Уже у своего дома она резко развернулась и захлопнула дверь перед самым носом невестки.

— Эй! Ты чья родня-то?! Я ж не твою вату украла! — взвизгнула та. — Нашли чем гордиться – гроши заработали и сразу зазнались!

Дверь снова распахнулась. Тетушка Ли стояла на пороге с ледяным лицом.

— Как закончишь подбивать эти две пары подошв, отдашь их мне. И больше не смей ходить к семье Сюн, иначе я скажу фулану Сюн, чтобы он больше не нанимал тебя. Ты же видела, что он мне доверяет – если я скажу, он согласится.

Высказав все, что хотела, тетушка Ли с грохотом захлопнула дверь прямо у нее перед носом.

Вторая невестка Ли смущенно потерла нос и недовольно ушла.

В доме семьи Сюн Тан Шоу даже забыл вырваться, когда Сюн Чжуаншань на руках, как принцессу, усадил его на кан. Его лицо было бледным и подавленным.

Тан Шоу не считал себя святым – он не родился, чтобы спасать страждущих, этим пусть бодхисаттвы занимаются. Но когда он услышал, что знакомый ему человек замерз насмерть, ему стало невыносимо тяжело, сердце сжалось от боли.

— В деревне каждый год умирают от холода старики, долго болевшие, или новорожденные дети – это обычное дело, — Сюн Чжуаншань, грубый мужлан, за свои двадцать восемь лет и понятия не имел, что такое «ласковые слова», но сейчас пытался утешить Тан Шоу как мог. Однако из него вышла лишь эта сухая правда. Хотя в его голосе сквозила такая нежная забота, что, услышь это случайный прохожий, он бы точно решил, будто Тан Шоу изменяет с другим – каким-нибудь мягким благородным мужем, совсем не похожим на Сюн Чжуаншаня.

— Я знаю, — сказал Тан Шоу, — но мне все равно грустно. Я не могу перестать думать: если бы в доме бабушки У был кан, может, она бы не умерла. Пока я наживался на продаже глиняных кирпичей, ее заживо заморозило насмерть. — От этих мыслей даже серебряные, что он заработал, казались ему запятнанными кровью бабушки У.

— Как ты можешь так думать? — нахмурился Сюн Чжуаншань. — Это вообще не твоя вина. Метод постройки кана – твой, ты вправе на нем зарабатывать, и это не неправедные деньги.

Тан Шоу понимал логику, но не мог перестать мучить себя.

Той ночью ему приснился кошмар: бабушка У лежала на рваной циновке, ее обычно доброе лицо было искажено от боли, сине-белое от холода. Она бормотала: «Холодно… так холодно…»

— Фулан… Фулан… Тан Шоу!

Тан Шоу проснулся в поту, тяжело дыша, и прижался к груди Сюн Чжуаншаня, которая казалась такой же надежной, как крепость.

— Не бойся, это просто дурной сон.

— Угу… — тихо отозвался Тан Шоу, но через некоторое время вдруг сказал: — Я хочу раскрыть метод постройки кана. Пусть я не смогу помочь всем несчастным в мире, но хотя бы сделаю, что в моих силах. Не ради благодарности – просто чтобы жить с чистой совестью.

В Юйчао пять лянов серебра – это двухгодовой запас еды для семьи из трех человек. Сейчас же глиняные кирпичи взлетели в цене до двадцати лянов за один кан, а они уже сделали пять канов – то есть сто лянов. Но этой зимой они точно сделают не только пять. В Юйлинь и соседних городках хватает богатых семей: тех, кто готов выложить двадцать лянов, может, и немного, но кто согласится на пять лянов, чтобы пережить зиму в тепле, – таких не счесть.

И это только окрестности Юйлиня! А если весть дойдет до Восточной столицы, где живут настоящие аристократы… тогда прибыль будет и вовсе неисчислимой.

Хотя метод постройки кана изначально был его идеей, теперь они с Сюн Чжуаншанем – одна семья, и решение должно быть обоюдным. Но сто лянов – для выходца из крестьянской семьи, как Сюн Чжуаншань, это как если бы нищий из трущоб вдруг выиграл миллионы и из вечного голода и нищеты разом перешел к роскошной жизни. И тут его вторая половина просит отказаться от этого богатства – ради каких-то чужих людей.

Это настоящее испытание человеческой природы. Даже в его прошлом мире Тан Шоу сомневался, сколько людей на миллиарды согласились бы на такое.

Если бы он не попал в Юйчао, а кто-то в прошлой жизни задал бы ему такой вопрос… он и сам не знал бы, как поступить. Вдруг это его единственный шанс разбогатеть? А если он откажется, а потом окажется в нищете, не сможет заплатить за лечение родителей?

Сейчас же он мог легко предложить раскрыть секрет кана, потому что, как путешественник между мирами, знал многое, чего не знали здешние люди. Отказавшись от этого, он мог заработать другими способами.

Но Сюн Чжуаншань об этом не знал. Для него это был выбор между миллионами и неопределенным будущим, где шансы на богатство – призрачны, а вот бедность и болезни – вполне реальны.

Тан Шоу не мог просто заставить его сделать такой выбор без объяснений. Он не мог раскрыть, что он из другого мира, но мог сказать, что у него есть и другие способы заработать – тогда у Сюн Чжуаншаня был бы повод согласиться.

Но едва он открыл рот, как Сюн Чжуаншань твердо сказал:

— Хорошо.

Даже это одно слово прозвучало так мощно, будто могло сдвинуть горы.

А Тан Шоу застыл в оцепенении, уставившись на него.

Сюн Чжуаншань посмотрел на своего ошарашенного фулана и нежно поцеловал его в макушку.

— Фулан, раз метод постройки кана придумал ты – он твой. Я же говорил, что в доме все дела решаешь ты, и это не пустые слова. — Грубый мясник, казалось, внезапно постиг искусство любовных речей и теперь сыпал ими с легкостью. — Для меня важнее всего только ты. Просто ты сам.

Атмосфера была настолько идеальной, что Тан Шоу почувствовал – если сейчас не заняться чем-то романтическим, это будет преступлением против самой природы.

И конечно, этот похотливый мясник не упустил возможности – в следующий момент он уже прижал его и принялся грубо действовать.

Между сотрясениями кровати Тан Шоу вдруг осознал, что что-то здесь не так. Как все скатилось к такому финалу? Почему страдает всегда его задница?

Ему было так жаль ее!

Вообще, этот большой глупый медведь был неплох, если не считать его сексуальной одержимости и вспыльчивого характера. Вот если бы он мог хотя бы иногда не думать о его хризантеме – было бы просто замечательно.

Глава 39. Заимствование восточного ветра

[прим. ред.: Фраза «借东风» буквально означает «воспользоваться восточным ветром». Это отсылка к знаменитой стратегии Чжугэ Ляна (героя «Троецарствия»), который в критический момент битвы «призвал» нужный ветер, чтобы одержать победу.

В современном языке это: использовать благоприятные обстоятельства – поймать удачный момент; заручиться поддержкой – найти мощного союзника]

Сюн Чжуаншань повел Тан Шоу навестить Чжоу Хэ – подобные дела, как официальные, так и личные, нельзя решать, минуя старосту деревни. Когда Тан Шоу предложил бесплатно установить кан для одиноких стариков в деревне, староста надолго застыл в оцепенении, не в силах прийти в себя.

— Ты… что сказал? Ты хочешь бесплатно установить кан для одиноких стариков в деревне? — Повторяя эти слова, староста дрожал губами, а глаза его горели пугающим блеском.

— Да, но при условии, что у этих стариков дети действительно умерли, а не уехали на заработки или не были выгнаны из-за непочтительности, — пояснил Тан Шоу. — Тех стариков, у которых есть дети, пусть даже всего одна дочь, оставшуюся в деревне после замужества дочери, я не стану поддерживать. Забота о родителях – обязанность детей. Если дочь может избежать этой ответственности, выйдя замуж, то уж я, чужой человек, и подавно не обязан помогать.

Помогать можно, но доброта не должна быть безграничной и безусловной.

Человек – этот иероглиф из двух черт – стоящий между небом и землей, должен быть стойким и нести ответственность за свои поступки.

Он мог помочь несчастным, но не собирался потакать злым.

— Само собой, те, у кого есть дети, пусть обращаются к ним! — Чжоу Хэ был очень взволнован. В отличие от Тан Шоу, он был коренным жителем деревни Синхуа, многие одинокие старики были его ровесниками или чуть старше. В детстве они вместе играли, можно сказать, были друзьями детства, и связывали их теплые чувства.

Видя, в какой нужде они живут, одинокие и беспомощные, Чжоу Хэ чувствовал себя неловко и часто украдку смахивал слезы. Но в эти времена каждая семья едва сводила концы с концами, а у него самого была большая семья, о которой нужно заботиться, поэтому он мог помочь лишь по мелочам.

Теперь же, когда Тан Шоу согласился бесплатно установить для стариков кан, Чжоу Хэ был глубоко тронут. После смерти старушки У он боялся, кто станет следующей жертвой холода. Если удастся установить кан для одиноких стариков, возможно, в эту зиму больше никто не замерзнет насмерть.

— Тогда прошу старосту составить список одиноких стариков в деревне, у которых нет детей и никто о них не заботится. Когда список будет готов, обсудим со Эрланом и постараемся как можно скорее установить для них кан.

— Не нужно ждать, я могу назвать их сразу, — поспешил сказать Чжоу Хэ. — Я знаю ситуацию в деревне Синхуа лучше, чем сами жители. Сейчас у нас всего три семьи, соответствующих условиям. Первая – старый холостяк, который в среднем возрасте сбежал от голода. У него не было ни дома, ни земли, и никто не хотел отдавать за него свою дочь или шуанэра, так он и прожил всю жизнь один. Вторая – пожилая пара, у них был единственный сын, охотник. Несколько лет назад он отправился в горы на охоту, встретил тигра и погиб. Старик сумел спастись, но повредил ногу, и теперь старики остались без поддержки. Ну а третья семья – это бабушка Чжан, ее ситуация тебе известна: одна старуха воспитывает приемного внука.

Тан Шоу кивнул. Эти семьи соответствовали условиям, и он пообещал установить для них кан в ближайшие дни. Нужно было лишь дождаться, пока Сюн Те и Сюн Чжу закончат работу над уже заказанными канами, после чего займутся стариками.

Хотя он и собирался раскрыть секрет устройства кана, но не намеревался делать это открыто, обучая каждого встречного. Он ждал подходящего момента, чтобы, с одной стороны, помочь большему числу людей, а с другой – получить заслуженное признание. У него уже был план, оставалось лишь дождаться подходящего случая.

— Господин уездный начальник, этот кан – поистине замечательная вещь! Говорят, он держит тепло всю ночь, а утром, если потрогать под постелью, все еще тепло, — сказал помощник начальника Лю Дун, докладывая о делах и не скрывая зависти к кану в доме начальника. Сам он тоже хотел установить кан, но пять лянов за один казались ему слишком дорогими. Однако, поразмыслив о преимуществах, он все же решился. Каково же было его удивление, когда слуги сообщили, что очередь на установку растянулась далеко вперед. Некоторые даже готовы были доплатить, чтобы получить кан раньше.

Юйлинь – бедный уезд, без особых доходов. Если уездный начальник и его помощник не были бессовестными взяточниками, выжимавшими последнее из народа, жили они небогато. Поэтому пять лянов за кан были для них приемлемой суммой, но доплачивать за глиняную конструкцию, которая весной, когда закончатся холода, станет ненужной, казалось неразумной расточительностью.

Вот почему в доме помощника до сих пор не было кана.

Видя завистливый взгляд помощника, уездный начальник почувствовал, что его кан стал еще уютнее.

— Ваша честь, — заискивающе сказал помощник, — в вашем главном доме ведь тоже планируется установить кан? Когда это будет?

Уездный начальник понял, к чему он клонит, и надменно фыркнул.

Секретарь поспешил добавить:

— Ваша честь, у вас хорошие отношения с мясником Сюном. Если вы попросите его, он наверняка сделает вам одолжение и отложит другие заказы, чтобы сначала установить кан у вас. Раз уж вам придется потревожить его, может, заодно попросите и за нас? Мы будем бесконечно благодарны и послужим вам верой и правдой.

Уездный начальник уже давно об этом думал, и лесть пришлась ему по душе. Он снисходительно улыбнулся:

— Знаю я вас, подхалимов. Но предупреждаю: за кан нужно платить. Я не настолько влиятелен, чтобы требовать кан за пять лянов без оплаты. Остальные доплачивают за срочность, а я и так прошу об одолжении, прыгая вперед очереди.

— Конечно, как можно не заплатить за кан! — поспешно согласились оба.

Уездный начальник переоделся в простую одежду и вместе с помощником, секретарем и несколькими переодетыми стражниками отправился в деревню Синхуа.

Они ожидали увидеть деревню, застывшую в зимнем холоде и безмолвии, но вместо этого обнаружили, что жители группами стоят у въезда в деревню и о чем-то оживленно беседуют.

Вскоре они увидели повозку, запряженную буйволом, которая везла глиняные кирпичи в деревню. Несколько мужчин сидели на повозке и разговаривали, а деревенские относились к ним с подобострастием.

Уездный начальник изумился и невольно воскликнул:

— Когда эта маленькая деревня Синхуа стала такой богатой, что может позволить себе кан за пять лянов?

Помощник был не менее удивлен:

— Не может быть! Насколько я знаю, до семьи Сюн в Синхуа была только семья Ло, занимавшаяся производством тофу, и их дела шли чуть лучше, чем у остальных. Но кан за пять лянов им точно не по карману.

— Пойдемте в дом Сюнов, там мы все узнаем.

У ворот дома Сюнов стоял шуанэр в теплой стеганой телогрейке и безруквке из волчьей шкуры. Но больше всего бросались в глаза его сапоги невиданного фасона – толстые и, судя по всему, гораздо теплее, чем тонкие кожаные сапоги, в которых были сами гости.

— Скажите, это дом Сюнов? — спросил уездный начальник.

Сюн Те и Сюн Чжу, закончив работу над заказами в городе, которые нельзя было отложить, вернулись в деревню Синхуа и теперь везли глиняные кирпичи, чтобы установить кан для трех одиноких стариков.

Тан Шоу только что проводил братьев и собирался вернуться в дом, как услышал, что к ним пришли гости. Увидев людей в дорогой одежде, с благородными манерами, в сопровождении охраны, он решил, что это представители знатного рода.

— Да, это дом Сюнов. Я его фулан. Чем могу помочь?

Прежде чем уездный начальник представился, Сюн Чжуаншань, услышав гостей, вышел во двор.

— Уездный начальник?

Тан Шоу на мгновение застыл, затем сразу же с улыбкой пригласил их в дом:

— Ах, ваша честь уездный начальник! Прошу войти! Еще раз благодарю за помощь в том деле.

— Это мой долг, мой долг, — закивал начальник.

В прошлый раз уездный начальник не только помог Сюн Чжуаншаню срочно оформить необходимые документы, но и разобрался с теми подлыми мошенниками, а также выяснил, кто стоял за их кознями. Независимо от того, делал ли он это из уважения к князю Чжэньбэй, это был огромный одолжение.

Пригласив гостей в дом, Тан Шоу налил им медовой воды. Уездный начальник спросил:

— Только что я видел, как повозка с глиняными кирпичами направилась вглубь деревни Синхуа. Неужели у кого-то здесь нашлись такие средства?

Сюн Чжуаншань ответил:

— На днях в деревне от холода умерла одна старушка. Мой фулан, будучи человеком добросердечным, решил установить каны для одиноких стариков, у которых нет детей, чтобы о них заботились. Но мы всего лишь маленькие люди, наши силы невелики, так что большего сделать не можем.

Что-то блеснуло в глазах уездного начальника.

Тан Шоу поставил на стол несколько тарелок с печеньем из грецких орехов в сладкой глазури:

— Это наше домашнее угощение. Прошу не брезговать, ваши светлости.

— Кондитерские изделия семьи Сюн славятся на весь Юйлинь! Для нас большая удача их попробовать, как можно брезговать? — ответил начальник.

Тан Шоу не спешил уходить. По выражению лица начальника он понял, что тот искренне тронут, а значит, не относится к тем жестоким чиновникам, что пренебрегают жизнями простого народа.

За годы службы в Юйлине этот начальник не совершил громких подвигов, но и не нажил себе ненависти народа – что уже немало, учитывая всеобщую бедность.

Не вымогая у людей последнее, он не мог обогатиться. Именно поэтому те, кто подстроил дело против семьи Сюн, даже не стали согласовывать с ним свои действия – просто подкупили нескольких стражников. Настолько убоги были здешние нравы: служивые, годами не видевшие подачек, легко поддались на посулы.

В целом же начальник был неплохим человеком – совесть еще не растерял, чувство долга сохранил. С таким можно было иметь дело.

— Искусство господина Сюна поистине восхитительно! Не зря его сладости так любимы знатными семействами, — продолжали расхваливать угощение гости.

— Благодарю за похвалу, — поклонился Тан Шоу и как бы невзначай спросил: — Слышал, ваша честь прибыл из Восточной столицы. Там столько деликатесов, что мои скромные изделия и рядом не стояли. Если они смогли угодить вашему изысканному вкусу, мне действительно есть чем гордиться.

При словах «Восточная столица» в глазах начальника вспыхнула горечь нереализованных амбиций, но он тут же улыбнулся:

— Я не уроженец столицы, а простой деревенский парень, выбившийся в люди через экзамены. Потом получил повышение и перебрался в столицу, так что настоящим столичным жителем не считаюсь. Но ваши сладости ничуть не уступают столичным!

По этим скупым фразам Тан Шоу все понял. Начальник, новичок в столице без влиятельных покровителей, наверняка нажил себе врагов и был сослан сюда. Теперь он изнывал от тоски по утраченным возможностям. Такие изгнанники обычно мечтают о возвращении.

Их цели совпадали: начальнику нужны достижения для карьеры, Тан Шоу – слава и признание.

— Осмелюсь спросить, ваша честь все еще надеется вернуться в столицу? Возможно, я смогу помочь, — шепотом сказал Тан Шоу, наливая начальнику воду.

Тот остолбенел, уставившись на Тан Шоу. Первой мыслью было: «Семья Сюн связана с князем Чжэньбэй, носящим императорскую фамилию! Если они захотят мне помочь, возвращение в столицу – пустяк!»

Предвкушение, как он триумфально вернется и увидит лица тех, кто его предал, заставило кровь начальника бурлить. Но он сохранил самообладание и приказал свите:

— Раз уж мы оказались в Синхуа в такой момент, негоже оставаться в стороне. Идите проверьте, как живут одинокие старики, скажите старосте и жителям, чтобы всячески помогали семье Сюн. Пусть народ знает, что мы, чиновники, не забываем о них.

Помощники, люди неглупые, сразу удалились.

Как только они вышли, начальник переменился в лице:

— Если господин Сюн сможет замолвить за меня словечко перед князем Чжэньбэй и помочь вернуться в столицу, я вечно буду у него в долгу!

Но Тан Шоу покачал головой:

— Просить других – не лучший путь. А не думали ли вы, ваша честь, добиться всего самому?

Начальник горько усмехнулся:

— По правде говоря, я мечтаю о возвращении. Но Юйлинь – захолустье, а я не собираюсь грабить народ. Без денег на взятки кто станет меня продвигать?

— А если совершить нечто, что спасет множество жизней и прогремит на всю страну? Не проложит ли это вам дорогу в столицу?

— Конечно, но... — начальник резко замолчал, широко раскрыв глаза. Он все понял.

Каждую зиму от холода гибнут тысячи людей. Император бессилен перед этой напастью и лишь призывает улучшать жизнь народа. Если в его, начальника, уезде удастся избежать жертв – это станет прорывом! Бедный уезд, где мерзнут меньше, чем в богатых – вот доказательство его таланта! А народная молва разнесет его славу.

Какой чиновник не мечтает о вечной благодарности потомков? От одной этой мысли начальника затрясло. С трудом взяв себя в руки, он сказал:

— Но один кан стоит пять лянов! В нашем уезде десятки деревень, сколько же нужно средств для всех нуждающихся?

Тан Шоу улыбнулся:

— Вашей чести вовсе не обязательно покупать кирпичи у нас. Можно отправить людей за глиной – она ведь ничего не стоит. Нужны лишь транспорт и питание для рабочих. А на установку канов вы можете нанять нас, заплатив только за работу.

Так можно сэкономить уйму денег! Уездный бюджет потянет такие расходы.

— Если у казны трудности, я могу уступить половину платы за работу – все-таки это благое дело. Но совсем бесплатно даже я не могу заставить людей трудиться – им ведь тоже нужно кормить семьи.

Начальник рассмеялся, поняв игру Тан Шоу: тот тоже хочет прославиться благотворительностью.

— Господин Сюн, говорят, после великих испытаний приходит великое счастье. С таким фуланом ваше счастье еще впереди! — Затем он понизил голос: — Так какой же у вас план? Насколько я знаю, секрет кана – пока ваша монополия. Неужели готовы его раскрыть?

Тан Шоу загадочно улыбнулся:

— Если это поможет вашей карьере, почему бы не передать его властям? Но едва ли ваша честь позволит мне остаться без вознаграждения. За спасительное изобретение полагается хотя бы признание, не так ли? — Он лукаво подмигнул: — Если император соизволит похвалить, я с радостью поделюсь секретом.

Яснее не скажешь: простым чиновникам он секрет не отдаст, но если прикажет сам император – другое дело. А за такой подарок монарх наверняка не поскупится на похвалу.

Получить похвалу от самого императора – это не просто комплимент. В будущем многие недоброжелатели будут обходить их дом стороной, не осмеливаясь причинять вред. Одновременно это прославит их семью на всю Поднебесную и привлечет еще больше покупателей в деревню Синхуа.

Обменявшись понимающими взглядами, уездный начальник и Тан Шоу стали союзниками.

— Если устанавливать каны по всему уезду, сил только ваших двух братьев будет недостаточно. Вы уже продумали, как это организовать?

— Есть идея, но, возможно, придется воспользоваться авторитетом вашей канцелярии, — ответил Тан Шоу. — Я планирую выбрать в деревне несколько добропорядочных жителей и обучить их этому ремеслу. Но не бесплатно – каждый должен заплатить мне один лян за обучение и подписать соглашение о неразглашении секрета. Разумеется, с условием, что сначала они завершат работу для нас, и только потом смогут брать другие заказы. Все это будет прописано в договоре, и за нарушение последует наказание по закону.

Таким образом, даже когда метод станет общедоступным, они не останутся в убытке – установка канов для одиноких стариков не только окупит обучение, но и принесет прибыль. А последующие заказы – это чистый доход.

Кроме того, это не позволит им воспринимать его помощь как должное и вырастить в себе неблагодарность.

— Сотрудничая с канцелярией и находясь под ее авторитетом, простые крестьяне действительно будут бояться и не станут мошенничать. Честно говоря, без поддержки властей я бы не рискнул обучать их – опасался бы, что те сразу разболтают секрет. Но теперь, когда за этим стоит канцелярия, у них не хватит смелости строить козни.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся уездный начальник. — Фулан Сюн, вы меня поражаете! Второму Сюну действительно повезло найти такое сокровище. Раньше, слыша прозвище «фулан-улитка», я не придавал этому значения, но теперь понимаю – оно полностью заслужено!

Договорившись, они проводили начальника, а Тан Шоу распирало от гордости.

— Ну как? Я молодец? — самодовольно спросил он. — Таким образом я и помог тем, кому хотел, удовлетворив свое благородное стремление, и получил заслуженную выгоду. Разве есть в этом мире еще такой же добрый и красивый мужчина, как я? Настоящая гроза всех мужей и мечта…

Он вовремя проглотил слово «девушек», осознав оплошность, и виновато посмотрел на Сюн Чжуаншаня.

Но тот отказался принимать его извинения и предпочел наглядно продемонстрировать, насколько серьезной была эта ошибка.

В полузабытьи Тан Шоу услышал низкий голос мужа:

— Шуанэрам и девушкам не будет счастья. — Любовь между пассивными партнерами не принесет счастья.

В работах по установке канов для канцелярии семья Сюн участвовать не будет – они продолжат брать частные заказы. Хотя их услуги дороги, знатным семьям уезда ничего не остается, ведь те, кто работает на власти, неизвестно когда освободятся. Возможно, придется ждать до следующей зимы.

К тому же многие считают, что ученики есть ученики, а мастер всегда остается мастером. Все знают поговорку: «Научи ученика – умрешь с голоду». Какой мастер раскроет все секреты, ничего не утаив? Наверняка семья Сюн что-то припрятала, и их каны греют лучше. Ну а то, что мастера берут дороже учеников – разве не справедливо?

Автору есть что сказать:

Не волнуйтесь, главный герой – не «святой отец». Он такой же, как миллионы обычных добрых людей.

Отдельное спасибо всем, кто оставляет комментарии. Я внимательно читаю каждое ваше мнение и вижу, что вы действительно любите мою работу (смущенно прикрывает лицо). Все отзывы искренние, обоснованные и показывают, что вы всерьез обсуждаете развитие сюжета.

Такое чувство, будто мой «ребенок» растет, а друзья и родные дают ему мудрые советы.

Еще раз низко кланяюсь и благодарю за вашу поддержку. Я буду стараться еще усерднее! В знак признательности за ваши отзывы сегодняшняя глава получилась особенно длинной. Любите меня по-прежнему, обнимаю!

Глава 40. Добрая слава

Выбор кандидатов в итоге поручили старосте, и весь деревня голосовала сообща. Однако окончательное решение о том, подходят ли избранные, оставалось за семьей Сюн.

Такой метод Тан Шоу выбрал неспроста – он хотел заручиться поддержкой деревни. Это показывало, что у каждого есть равные шансы, а если кого-то не выбрали – вина исключительно на нем самом, а не на Сюнах.

Но на деле это создавало дополнительный контроль. Никто не осмелился бы продвигать своих нерадивых родственников, ведь работа шла под эгидой канцелярии, а в те времена власть чиновников внушала людям священный трепет. Все боялись, что если выберут лентяя или мошенника, и тот накосячит, вся деревня попадет под раздачу.

К тому же, избранных тут же начинали зорко сторожить завистливые соседи, жаждущие найти у них хоть малейший промах, чтобы доложить Сюнам и занять их место. Так что новоиспеченные мастера старались изо всех сил, боясь оступиться.

Если бы за ними следили только Сюны, глаз бы не хватило. Но когда за каждым шагом следят все жители деревни – тут уж не соврешь.

В итоге выбрали девять мужчин – трудолюбивых и честных, по мнению Сюн Чжуаншаня. Некоторые были настолько бедны, что не могли сразу собрать один лян за обучение. Но даже тогда они не сдавались – занимали у соседей, копили, лишь бы не упустить шанс. Эти трудности только усиливали их рвение.

Сюн Те и Сюн Чжу обучили их, а затем вместе установили каны для одиноких стариков. Убедившись, что ученики справляются, братья оставили их работать самостоятельно, а сами вернулись к заказам от богатых семей.

Девятерых разделили на три группы. Они начали с одиноких стариков в уезде, получая лишь половину платы Сюнов и согласившись не брать частные заказы, пока не закончат работу для канцелярии. Никто не возражал – даже с такой оплатой они окупали обучение за пару недель, а дальше шла чистая прибыль.

Тан Шоу заранее предупредил: если однажды он решит продать или раскрыть секрет кана, ученики не смогут протестовать – ведь они уже вернули свой лян с лихвой. Те и не думали спорить, считая, что раз ремесло принадлежит Сюнам, то только им решать его судьбу.

Вскоре слава Тан Шоу разнеслась далеко за пределы Синхуа. Весь уезд, а то и соседние, заговорили о «фулане-улитке», который за полцены помогает канцелярии устанавливать каны для бедняков. Одновременно люди восхваляли уездного начальника – «чистого, как небо», настоящего «отца народа», выделившего средства на помощь обездоленным.

Соседние уезды завидовали: «Почему нам не достался такой начальник?»

И Тан Шоу, и уездный начальник получили желаемую славу и потирали руки от удовольствия.

Глину для кирпичей везли не из Восточной столицы, а из ближайшего округа – так выходило дешевле. Вскоре местные торговцы, заметив спрос, начали производить кирпичи на продажу.

— Глина на продажу! Три ляна за телегу! — выкрикивали купцы на улицах, привлекая толпы.

— Всего три ляна? — переспрашивал старик, глаза загорались. — Вот деньги, везите ко мне!

Его сын, увидев телегу, остолбенел:

— Отец, откуда у нас столько серебра?

— Всего три ляна! — радостно ответил старик. — Я купил у приезжих, теперь и у нас будет теплый кан!

Сын тут же побежал к дяде – предупредить, пока глину не разобрали.

Однако, когда они пришли к Сюнам, те лишь покачали головами:

— Нас уже записали до пятого числа. Хотите раньше – доплачивайте.

Старик, купивший дешевую глину, и слышать не хотел о переплате:

— Тогда ставьте нас на шестое! — и сунул Тан Шоу 60 медяков.

Тот не принял денег:

— Мы работаем только с теми, кто покупает глину у нас.

— Да кто еще умеет ставить каны?! — возмутился старик.

— Вы можете подождать мастеров из нашей деревни, умеющих строить кан. Когда они закончат работу для управы, возможно, смогут построить кан и в вашем доме.

— А когда они закончат работу?

— Этого мы не знаем. Столько домов – кто может сказать точно? Быстро – месяц, а то и несколько месяцев, зависит от их сноровки. Мы не в курсе. — Тан Шоу улыбался, держался дружелюбно, но старика это лишь злило, и он снова испустил несколько газов.

Однако сделать он ничего не мог – при Сюн Чжуаншане даже самому отъявленному негодяю приходилось задуматься, выдержит ли его старческое тело побои. После такого кулачища кости разлетятся, и тогда уж точно никакой кан в загробном мире не понадобится. Скрепя сердце, старик ушел, ворча себе под нос.

Его семья была зажиточной, но не богатой. Три ляна серебра – сумма немалая. Если бы кан построили, ладно, но без него глиняные блоки были просто грудой грязи. Ждать деревенских, занятых на работах в управе, можно было кто знает сколько. Если бы пришлось ждать до весны, когда земля оттает и глины будет в избытке, его серебро ушло бы впустую без малейшей отдачи.

Главное, он считал, что это шанс поживиться, и поспешил известить несколько родственников. Услышав о возможности урвать кусок, те тоже купили блоки в ожидании, когда семья Сюн придет строить кан. Теперь же, когда кан отменили, все взбеленились, решив, что старик их надул, и принялись ежедневно его донимать. Старик тоже злился: хоть это он их и подбил, решение-то они принимали сами. Да и он не со зла – у него самого кан не построили! А теперь все на него валят!

Чем больше старик думал, тем больше злился и переживал, и той же ночью слег с болезнью.

Хотя семья Сюн и не брала заказы от тех, кто не покупал у них блоки, спрос на глину оставался. Некоторые, знакомые со служащими управы, выясняли, когда те закончат работу. Несколько служащих, проверив списки, шепотом сообщали, что максимум через месяц все будет готово.

Услышав, что через месяц, как раз под Новый год, люди решили, что построить кан перед праздником – добрый знак, и, купив блоки, просили знакомых служащих закрепить за ними мастеров, как только те освободятся.

Позже более предприимчивые и вовсе сами предложили управе купить у них блоки, запрашивая не три ляна за телегу, а лишь небольшую надбавку за доставку. Это были крестьяне из окрестностей города, для которых и один лян серебра за поездку был хорошим заработком. Поскольку цена ненамного превышала обычную, уездный начальник согласился. Так что в городке глиняных блоков меньше не стало.

Когда Цзинь Цзиньчэн прибыл в Юйлинь, его встретили улицы, заваленные глиняными блоками. Он даже подумал, что ослеп, и, протерев глаза, снова увидел ту же груду грязи.

— Юйлинь с ума сошел? Кому нужна эта глина? — воскликнул один из его охранников.

— Глина? — пробормотал Цзинь Цзиньчэн, и глаза его загорелись: — Скорее в дом Сюнов! Наверняка тот фулан снова что-то изобрел, и связано это с глиной, что он у меня брал. Торопитесь, а то другие нас опередят! — С этими словами он помчался к дому Сюн.

Увидев его, Тан Шоу обрадовался: несли серебро.

Цзинь Цзиньчэн нетерпеливо спросил: «Что это за новинка, фулан? Покажите скорее!»

Тан Шоу провел его в комнату и указал на кан.

— Это теплая лежанка. Попробуйте.

Цзинь Цзиньчэн забрался на кан и ощутил тепло. В его богатом доме был подогрев пола, но в древности он не шел ни в какое сравнение с современным, поэтому кан его поразил. Он сразу представил, как здорово будет иметь такую лежанку дома вместе с теплым полом – настоящая весна среди зимы!

— Фулан, вы продаете эту технологию? — сразу спросил он.

Тан Шоу покачал головой: «Нет».

Цзинь Цзиньчэн ожидал этого и продолжил:

— Тогда не могли бы вы поехать в столицу? Мне нужно построить несколько таких лежанок. Деньги не проблема, лишь бы вы согласились.

Поездка в столицу была частью плана Тан Шоу.

— Поеду. Работа обойдется вам так же, как и жителям Юйлиня – тридцать медяков за лежанку с человека. Но вы должны гарантировать безопасность моих двух братьев – чтобы они вернулись целыми и невредимыми.

Цзинь Цзиньчэн понял: уникальная технология могла вызвать желание силой ее заполучить, подвергнув братьев опасности.

— Не беспокойтесь, — заверил он. — Я лично отвечаю за их безопасность. Более того, куда бы они ни пошли работать, я приставлю охрану. В столице под моей защитой никто не посмеет им навредить, и они вернутся с полными карманами.

Тан Шоу обсудил с братьями Сюн поездку в столицу, главным образом для строительства кана у князя Чжэньбэя. Как ни крути, именно благодаря ему они избежали беды, и этот долг нужно вернуть. К тому же, когда технология станет общедоступной, возможно, снова понадобится помощь князя. Братья Сюн согласились.

Глава 41. Ледяные забавы

— Кто вы такие? — У ворот усадьбы князя Чжэньбэя возвышались два позолоченных каменных льва, величественные и грозные, с глазами, словно медные колокольчики. Слуга у ворот тоже перенял их надменный нрав – разговаривал, едва глядя на собеседников.

Братья Сюн впервые в жизни предстали перед таким высокопоставленным чиновником, и в душе у них было неспокойно.

— Мы… мы из деревни Синхуа. Наш брат служил под началом вашего князя, и теперь, когда мы прибыли в столицу, он поручил нам нанести визит вежливости, — сказал один из братьев, протягивая письмо. Оно было составлено Тан Шоу, записано ученым Цзи, но подписано именем Сюн Чжуаншаня.

Слуга взял письмо кончиками пальцев, брезгливо скосив глаза.

— Ладно, ступайте. Если князь захочет вас принять, он вас вызовет.

Перед отъездом Тан Шоу наказывал братьям: если удастся встретиться – хорошо, если нет – не настаивать. Столица – не Юйлинь, здесь нужно быть осторожными во всем.

Вернувшись от княжеских ворот, братья отправились строить кан для семьи Цзинь. Дом Цзинь был законодателем мод в столице, и благодаря их стараниям вскоре вся Столица узнала, что кан – это чудо-изобретение. Братьев Сюн стали наперебой приглашать.

Чтобы обезопасить их, Цзинь Цзиньчэн не афишировал их происхождение, и знатные семьи решили, что они – люди семьи Цзинь. Ни у кого не возникло лишних мыслей.

Желающие заказать кан обращались к Цзинь Цзиньчэну, а тот, исходя из связей, распределял заказы. Братьев же слава не волновала – главное было заработать. В столице жизнь дорогая, но и платили здесь втрое больше, чем в Юйлине: по девяносто медяков с человека за одну лежанку. В день выходило триста шестьдесят медяков – сумма немалая.

Земля здесь не промерзла, и глиняные блоки были в избытке, так что за них платить не приходилось. Для знатных семей эти деньги казались сущей мелочью, даже меньше, чем для крестьян Синхуа медяк. Они думали, что Цзинь Цзиньчэн делает им одолжение, и обе стороны оставались довольны: одни заводили полезные знакомства, другие – набивали кошельки.

Вскоре слухи о кане дошли и до князя Чжэньбэя. Сидя в теплом павильоне за чаем, он услышал, как один из приближенных недовольно пробурчал:

— Князь, что это за поведение у семьи Цзинь? Всем сановникам уже понастроили канов, а вас обошли стороной. Неужели они не считаются с княжеской семьей Чжэньбэй?

Князь и сам был недоволен. Дело было не в лежанке – ему она была не нужна, – а в отношении Цзиней.

Князь Чжэньбэй и нынешний император были родными братьями, и их связывала искренняя привязанность, в отличие от обычной показной «братской любви» среди правителей. Их мать была простой служанкой, и с детства братья терпели унижения, вынужденные бороться за место под солнцем. Князь Чжэньбэй однажды чуть не погиб, спасая брата, и именно он помог ему взойти на престол. Можно сказать, что в Поднебесной император – первый, а князь – второй, все остальные – далеко позади.

Семья Цзинь, даже если бы ослепла, не посмела бы обидеть князя. Да и вообще, они не из тех, кто ищет смерти. Значит, оставался один вариант: в его доме завелся предатель, подкупленный кем-то, кто хотел поссорить его с Цзинями. А это уже серьезно – кто-то осмелился протянуть руку прямо в его усадьбу.

Князь сузил глаза, в них мелькнул холодный блеск.

— Разобраться.

Расследование не заняло много времени, и все встало на свои места. Оказалось, это было просто недоразумение. Цзини думали, что раз у братьев Сюн было письмо от князя, значит, они с ним в близких отношениях. А раз князь не заказал у них кан, значит, он им не интересуется.

Но на самом деле привратник, увидев оборванцев, просто не пустил их, а письмо отправил в кучу подобных просьб от желающих выслужиться.

— Деревня Синхуа? — Князь задумался. Название казалось знакомым, но он не мог вспомнить, откуда.

— Говорят, это бывшие ваши подчиненные, — дрожащим голосом сказал привратник, стоя на коленях. Он и не думал, что его обычное высокомерие вызовет такой переполох и даже заденет семью Цзинь. А эти мужики – если бы сразу сказали, что связаны с Цзинями, он бы их тут же провел!

— Подчиненные? — Князь задумался. — Их фамилия Сюн?

— Д-да.

— А, так это они! — Князь улыбнулся. — Завтра же позовите их строить кан.

После отъезда братьев дом Сюн Чжуаншаня не опустел – наоборот, к нему потянулись новые посетители.

Все мастера по кану были заняты на работах в управе, и никто не знал, когда они освободятся. Жители городка, желавшие обзавестись лежанками, но не находившие умельцев, приходили к Сюну, умоляя его взяться за дело. Но Тан Шоу не мог позволить мужу уехать – дома было много дел, и он отказывал всем.

После того как ушли третьи за день гости, Тан Шоу плюхнулся на горячий кан, расслабленный теплом и скукой.

Сюн Чжуаншань возился на полу – этот неутомимый медведь всегда находил себе занятие. Один работал, другой бездельничал, но в этом зимнем послеполуденном покое чувствовалась какая-то особая теплота.

— Совсем закис. У вас тут вообще нет никаких развлечений, — проворчал Тан Шоу. — А у меня на родине в это время как раз катаются на коньках и смотрят ледяные фонари.

Деньги от канов, продажи ароматных порошков и стеганых туфель скопились изрядно, и теперь, когда финансовый гнет ослаб, Тан Шоу захотелось повеселиться.

— Я с тех пор как сюда попал, так и не отдохнул как следует. А у вас тут что интересного?

Сюн Чжуаншань задумался:

— В такую стужу развлечений мало. Разве что в императорских охотничьих угодьях можно поохотиться, но туда пускают только знать.

— Ну и что с того? Нам туда все равно не попасть. — Вдруг Тан Шоу оживился. — А на льду катаются? Есть тут катки?

— На льду? Это что такое?

— Ну… ледяные забавы, — перефразировал Тан Шоу, вспомнив, что в исторических хрониках упоминались «ледяные игры» при дворе.

Сюн Чжуаншань медленно покачал головой:

— Не знаю. Может, в столице или других местах такое есть, но я не слышал.

Тан Шоу разочарованно перевернулся на кане. Как же скучно! Никаких развлечений, сидишь дома как в тюрьме.

И вдруг он резко поднялся, глаза загорелись странным блеском.

— Вот же оно! Эрлан, как я раньше не додумался? Если еда и напитки зимой не привлекают знатных юношей и девушек, то что насчет развлечений?

В это время года забав и так мало, а уж зимой – тем более. Если ему, привыкшему к современным развлечениям, было тошно от безделья, то что уж говорить о праздных отпрысках знатных семей?

Ради нового веселья они вполне могли бы приехать в деревню Синхуа. Ведь в его мире люди ради туризма летали и на самолетах!

— Эрлан, давай откроем ледяной каток! Специально для молодых господ и барышень из знатных семей – уверен, будет прибыльно.

Сюн Чжуаншань кивнул:

— Хорошо.

Не теряя времени, они сразу взялись за дело. Сначала собрали деревенских женщин, которые шили у них дома, и попросили их передать текущие заказы другим, чтобы срочно сшить партию очень теплых ватных курток, штанов и шапок. Эта одежда не только защищала от холода, но и смягчала падения, чтобы никто не покалечился.

С коньками было проще: железные полоски прибивали к деревянным планкам, а те крепили к подошвам обуви. На таких можно было скользить по льду, словно птица в полете.

Коньки делали двух видов: с одним лезвием и с двумя. Однолезвийные крепились по центру подошвы – они были быстрее, но сложнее в управлении. Двухлезвийные, установленные по бокам, давали больше устойчивости и подходили для новичков.

Следующим этапом была подготовка катка. Слишком далеко строить его было рискованно – Тан Шоу боялся, что если каток станет популярным, завистники могли устроить подлость, из-за которой кто-то из знатных гостей мог пострадать: от перелома до смертельного исхода.

Но Сюн Чжуаншань предложил:

— Давай сделаем его на пустом участке за нашим домом. Мы сможем наблюдать за ним прямо из окна. К тому же эта земля сейчас ничья – я договорюсь со старостой о покупке. В следующем году можно будет использовать ее снова.

На севере земли было много, а людей – мало. Дома в деревне стояли не вплотную, как в будущем, а на расстоянии друг от друга.

— Покупать землю? — Староста удивился. Не то чтобы это было странно, но в семье Сюн было всего двое, детей не было, и трех комнат им хватало за глаза. Да и если покупать землю, то пахотную – зачем зимой участок под строительство? Дом сейчас все равно не возведешь.

Заметив его недоумение, Тан Шоу улыбнулся:

— Мы с Эрланом хотим устроить ледяной каток. Если строить далеко, уследить будет сложно, а за задним двором можно наблюдать прямо из окна.

— Ледяной каток? — Староста не понял, что это, но уже привык, что Тан Шоу придумывает что-то новое. Он лишь переспросил, но сомнений не высказал.

— Да, это для развлечений, — объяснил Тан Шоу. — Зимой молодым господам и барышням из знатных семей нечем заняться, наверняка они уже затосковали. Каток точно их заинтересует. А если приедет много народу, и деревня сможет немного заработать.

Ничто не мотивировало лучше, чем деньги. При упоминании о прибыли глаза старосты загорелись. Раньше даже летом они не видели таких доходов, а за последнее время трудолюбивые семьи заработали столько, сколько раньше получали за полгода. И теперь Тан Шоу снова затеял что-то новое – кто знает, сколько пользы это принесет?

Староста тут же перестал задавать вопросы, переоделся, предупредил домашних и повел их в управу. Он торопился так, будто это ему, а не Сюнам, нужна была земля.

Учесть прошлые события, служащие управы встретили Сюн Чжуаншаня и Тан Шоу вежливо, оформили все быстро и даже поинтересовались на прощание, все ли их устраивает.

Строительство катка было делом несложным и недорогим, но из-за отсутствия технологий все приходилось делать вручную – лед намораживали постепенно, поливая участок водой.

По зову старосты почти вся деревня пришла на помощь – только лентяи да те, кто уехал продавать сладости, не присоединились.

Тан Шоу не ожидал, что так много людей захотят помочь. Еще недавно жители обходили его и Сюн Чжуаншаня стороной, боясь, что тот внезапно взбесится. А теперь они готовы были бросить свои дела ради них.

Видимо, его жесты – бесплатные каны для одиноких стариков и обучение нескольких мужчин ремеслу за плату – действительно растопили сердца.

— Вы все заняты своими делами, а теперь помогаете нам, — сказал Тан Шоу. — Не могу позволить вам работать даром – по пять медяков в день.

Один старик замахал руками, качая головой так энергично, будто боялся, что она отвалится:

— Нет-нет, какая плата? Это же пустяки! Ты столько сделал для деревни. Если бы не бесплатные каны для старушки Чжан и других, кто знает, пережили бы они эту зиму? Это человеческие жизни! Да и мы сами столько заработали благодаря тебе – где бы еще нам найти такой доход? Раньше мы и мечтать не могли о сытной еде, а теперь хоть иногда балуем себя.

Старший сын этого старика был среди тех, кого Тан Шоу научил строить каны. Их семья была бедной, и на обучение пришлось занимать деньги у соседей, поэтому они особенно ценили эту возможность.

Теперь его сын работал на управу, получая по сорок пять медяков в день. Меньше чем за месяц он вернет потраченное, а потом сможет брать заказы самостоятельно и зарабатывать еще больше.

Вся их семья теперь с надеждой смотрела в будущее и была безмерно благодарна Сюнам.

Остальные соседи тоже закивали:

— Конечно, конечно, это же мелочь! Какая там плата?

Они наотрез отказались, и Тан Шоу не стал настаивать. Иногда нужно позволять людям проявлять доброту.

Носить воду могли даже дети – для деревенских жителей это было несложно. Ведро за ведром они выливали воду на участок за домом Сюнов.

Тан Шоу купил целый му земли [прим. ред.: мера площади = 1/15 га], но каток занял лишь триста квадратных метров, а толщина льда составила около трех цуней. И все равно деревня поливала его семь дней. Позже, узнав о работе у Сюнов, многие мужчины даже бросили продажу сладостей, чтобы помочь.

Даже маленький Чжан Пань, хоть и не мог поднять большое ведро, таскал воду в своей деревянной мисочке, усердно поливая лед. Ребенок трудился до седьмого пота, но ни разу не пожаловался.

Тан Шоу, тронутый его старанием, каждый день угощал его грецкими пирожными. Но Чжан Пань никогда не ел их один – всегда нес домой, чтобы разделить с бабушкой.

Глядя на односельчан, которые работали с улыбками и без устали, Тан Шоу почувствовал тепло в груди. Казалось, это место действительно стало его вторым домом, и в сердце появилось чувство принадлежности.

Глава 42. К каждому бокалу – свое блюдо

Каток был готов, не хватало только «живого ветра» – людей. Тан Шоу отправил письмо в столицу, и Цзинь Цзиньчэн нахмурился, читая его.

— Господин, что там написано? Неужели проблемы с бизнесом? — Охранник казался даже более взволнованным, чем сам адресат. — Этого нельзя допустить! Мы едва успеваем доставлять зубные порошки, и если молодые господа и барышни узнают о перебоях, они осадят наш дом!

Цзинь Цзиньчэн фыркнул:

— Что за трусость? Даже если те две барышни из семей Чжоу и Фэн явятся, мне хоть бы что. Пусть сами главы их семей придут – и то будут вежливы со мной.

Охранник пробормотал:

— Если бы главы семей… я бы не боялся. Но эти две барышни… — Он содрогнулся. Хорошо, что не все девушки такие, иначе он бы лучше женился на шуанъэре, чем связался с женщиной.

— Ну и трус. — Цзинь Цзиньчэн швырнул письмо на стол, закинул руки за голову и задрал ноги. — Этот фулан из семьи Сюн опять что-то задумал. Приглашает меня в деревню Синхуа «развлечься» и просит привести друзей. — Он покачал головой: — Деревня Синхуа – глухомань, я бывал там много раз и не видел ничего интересного.

— Господин, если фулан лично написал, наверняка там что-то особенное, — охранник почему-то питал к Тан Шоу слепое доверие. — Ведь ароматические щетки, пирожные и стеганые туфли тоже появились внезапно, раньше о них никто не знал.

— Ты ему веришь безоговорочно. — Цзинь Цзиньчэн усмехнулся: — Ладно, я все равно поеду. Если фулан лично приглашает, нельзя не оказать ему честь. Да и мне самому интересно, что он там придумал. Я уже заскучал до смерти.

Цзинь Цзиньчэн был проказником. Чтобы дорога не казалась скучной, он пустил слух среди барышень Чжоу и Фэн, что молодой господин по фамилии Мэн тоже поедет. Те сразу забеспокоились и стали упрашивать братьев взять их с собой. Семья Мэн была одной из самых влиятельных в столице, и Чжоу с Фэн давно мечтали породниться с ними, поэтому сделали вид, что не замечают капризов сестер. Так две барышни оказались в компании.

По дороге в Синхуа Мэн Ю оглянулся на роскошные паланкины позади и почувствовал, как жизнь теряет смысл.

— Братец Цзинь, если хотел со мной погулять, зачем их тащить? — вздохнул он.

История о том, как барышни Чжоу и Фэн подрались из-за него у лавки Цзиней, уже стала столичной легендой. Если бы он питал к одной из них чувства, это было бы романтично. Но он не хотел ни ту, ни другую, и теперь лишь мечтал сбежать. А Цзинь Цзиньчэн, зная это, намеренно спровоцировал их. Это не поездка, а настоящее испытание.

— Откуда я знал, что они приедут? — Цзинь Цзиньчэн сделал невинное лицо. — Я просто упомянул третьему Чжоу и четвертому Фэн, что ты тоже едешь, и они взяли сестер.

Если бы в его глазах не читалось столько злорадства, Мэн Ю мог бы поверить.

Из-за барышень компания не могла скакать во весь опор, и путь растянулся на пять дней.

— Добро пожаловать! Заходите! — Тан Шоу распахнул дверь и засиял, как скряга при виде золота.

Барышни Чжоу и Фэн, разодетые как павлины, едва взглянули на скромный дом и уже успели возненавидеть его. Деревня – что тут может быть интересного? Грязь, убогость, и еда наверняка отвратительная.

Госпожа Фэн прикрыла рот платком и капризно спросила:

— Цзинь Цзиньчэн, и это то самое «интересное место»? Простая деревня – что тут делать? Разве что охотиться…

Цзинь Цзиньчэн привез гостей, чтобы сделать приятное Сюнам, а не чтобы те ругались.

— Если я сказал, что будет интересно, значит, будет, — парировал он. — А раскрывать секрет заранее – неинтересно.

На самом деле он и сам не знал, что такое «ледяные забавы», но название звучало красиво.

Молодые господа тоже разочаровались, но, в отличие от избалованных сестер, понимали тонкости общения. Видя, как Цзинь Цзиньчэн защищает хозяина-шуанъэра, они догадались, что за простой внешностью скрывается нечто большее, и сдержали недовольство.

Но барышня Фэн, привыкшая к вседозволенности, уже собиралась выместить усталость и раздражение на Тан Шоу.

Она собралась что-то язвительно сказать, как вдруг услышала свист в воздухе – и несколько ее волосков упали на землю.

— Ты… — Она задрожала от ярости. Эти волосы она годами растила!

Но, подняв глаза, госпожа Фэн вдруг рухнула на землю.

Все ахнули. Барышня Фэн, которую в столице прозвали «бесстрашной», испугалась?

Перед ними стоял мужчина ростом в восемь чи, с могучей фигурой. Даже в толстой одежде угадывались бугры мышц, способных голыми руками свалить быка. Его лицо было холодным и неприступным, а в глазах читалась ярость. Охранники позади вдруг показались детьми, играющими в солдатиков.

Цзинь Цзиньчэн, видя, как его «друзья» трусят, почувствовал странное удовлетворение. Его собственный испуг при первой встрече с Сюн Чжуаншанем наконец рассеялся.

— Познакомьтесь, это хозяин – второй сын семьи Сюн, а рядом его фулан, — представил он, делая вид, что все в порядке. — Второй Сюн только выглядит грозным, на самом деле он очень дружелюбен.

Госпожа Фэн, поднятая братом, посмотрела на отрезанные волосы.

«Конечно, ага, дружелюбен», — подумала она.

— Простите, рука дрогнула, — холодно сказал Сюн Чжуаншань.

«Дрогнула»? А если бы он попал ей в голову? Глядя на огромный тесак в его руке, госпожа Фэн сглотнула:

— Ничего… В следующий раз будьте осторожнее.

Сюн Чжуаншань проигнорировал ее и пошел закрывать ворота. Тан Шоу, улыбаясь, извинился и пригласил гостей внутрь.

Никто не заметил, как барышня Чжоу, несмотря на страх, смотрела на Сюн Чжуаншаня с странным блеском в глазах.

Несколько человек ожидали, что внутри дома будет такая же лютующая стужа, как и снаружи – ведь в деревенской глуши даже на уголь для обогрева денег не нашлось. Каково же было их удивление, когда при входе их обдало волной тепла, мгновенно разогнавшей холод.

— Это кан? — удивился молодой господин Мэн.

Глинобитные лежаны появились в Восточной столице совсем недавно. Одна протопленная лежанка могла греть полночи. Этим молодым господам пришлось ждать несколько дней, чтобы заполучить их в свои дома – и то лишь благодаря близкой дружбе с Цзинь Цзиньчэном. Очередь желающих растянулась на месяцы. Будь вопрос решаем деньгами, цены бы взлетели до небес. Но семья Цзиней не нуждалась в серебре – для них важнее было лицо.

Пока братья Сюн не вернулись, Тан Шоу не хотел лишней помпы, чтобы не создавать проблем тем, кто остался в столице.

— Господа, вы проделали долгий путь – прошу на лежанку, согрейтесь.

Тут уже было не до церемоний. Девушки устроились на самом теплом месте у печки, юноши – справа. Посередине положили ватное одеяло в качестве разделителя.

Цзинь Цзиньчэн сказал:

— Фулан Сюн, в дороге нам пришлось нелегко, и нормальной еды мы не видели. Будь добр, приготовь что-нибудь.

Повернувшись к компании, он добавил:

– Вам сегодня повезло – фулан Сюн прекрасно готовит. Одно это блюдо стоит того, чтобы сюда приехать.

Молодые господа и барышни не поверили – что может уметь деревенщина? Они ведь и при дворе успели побывать.

Однако, бросая взгляды на свирепое лицо Сюн Чжуаншаня, столичные гости не осмелились пикнуть. После инцидента с барышней Фэн никто не хотел проверять, насколько вспыльчив этот человек.

Когда Тан Шоу ушел на кухню готовить, Цзинь Цзиньчэн последовал за ним и, сделав церемониальный жест, сказал:

— Фулан Сюн, не принимай близко к сердцу произошедшее. Барышню Фэн слишком избаловали дома.

— Пустяки, — махнул рукой Тан Шоу. Он не был злопамятным – все счеты можно было свести к деньгам.

Цзинь Цзиньчэн выглядел смущенным:

— Мои друзья из столицы... с высокими запросами. Не мог бы ты приготовить что-нибудь... подороже? — поспешно добавил: — Я знаю, что даже из отрубей ты сделаешь деликатес, но мои друзья...

— Понятно, не беспокойся, — безразлично ответил Тан Шоу. Чванливые аристократы? Он знал, как их удивить. — Как насчет баранины?

Цзинь Цзиньчэн удовлетворенно улыбнулся:

– Идеально.

Баранина считалась достойным угощением даже среди знати, не говоря уже о глухой деревне – это определенно произведет впечатление.

Если нужен шик – Тан Шоу устроит настоящее пиршество. Он вспомнил книгу о банкетах эпохи Сун: «На каждую поднесенную чашу вина – две перемены блюд». Такой был этикет при приеме иностранных послов.

Если на императорском пиру подавали две перемены на чашу вина, то в обычном доме достаточно будет одной перемены на чашу. Пусть вина не будет, но для важности сойдет.

Для первого блюда – закуски – обычно подавали что-то холодное или горячее: икорку, фуа-гра. Икры у него не было, но во дворе было полно птицы, включая несколько гусей. Достаточно забить двух – не нужно больше.

Пусть порции будут небольшими – в этом и заключается изысканность. Чем меньше – тем благороднее, тем больше чванства.

Приготовить фуа-гра просто: удалить пленки и сосуды, замариновать в соли, перце и сахаре. В идеале добавить коньяк, но раз его не было, Тан Шоу использовал обычное вино. Мариновать нужно час, но времени мало – хватит и четверти часа. Затем медленно запечь на огне полчаса, остудить, нарезать ломтиками и разложить по четыре кусочка на блюдо. Чтобы тарелки не выглядели пустыми, Тан Шоу добавил вареных древесных грибов и диких опят.

Даже простые лакированные деревянные тарелки сразу приобрели благородный вид.

Заранее заказанные у Сюн Чжуаншаня подносы пригодились – за один раз унесли все блюда.

Когда фуа-гра поставили перед гостями, молодые господа остолбенели – они не понимали, что это такое. На огромном блюде лежало всего четыре кусочка чего-то похожего на мясо. Неужели они попали в вертеп?

Под испепеляющими взглядами компании Цзинь Цзиньчэн смущенно кашлянул:

— Фулан Сюн, не объяснишь ли нам смысл этого блюда?

Тан Шоу улыбнулся:

— Вы ведь бывали на дворцовых пирах?

Цзинь Цзиньчэн покраснел – они были из знатных семей, но еще слишком молоды для такого. Хотя старшие родственники участвовали.

— Мы пока не удостоились такой чести, но наши старшие действительно присутствовали.

Тан Шоу строил догадки, основываясь на банкетах эпохи Сун. Культура здесь казалась схожей, но чтобы не ошибиться, он решил выведать детали:

— А слышали ли вы о дворцовом этикете?

Цзинь Цзиньчэн кивнул:

— На каждую поднесенную чашу вина – две перемены блюд. Так встречали даже киданьских послов – высочайший уровень гостеприимства.

Услышав это, Тан Шоу удовлетворенно улыбнулся:

— Верно, когда двор угощает иностранных послов, то «на каждую чашу вина – два блюда». Нам, конечно, не сравниться с дворцовым пиром. Но поскольку вы все – гости, прибывшие издалека, почетные гости семьи Цзинь и нашей семьи Сюн, то, чтобы выразить свое уважение, я могу предложить лишь «на каждую чашу вина – одно блюдо». Более того, поскольку среди присутствующих нет чиновников, я боюсь, что недоброжелатели могут использовать это против вас, создав вам проблемы. Поэтому мы убрали вино и будем подавать по одному блюду за раз. Так мы и подчеркнем ваш высокий статус, и избежим обвинений в гордыне и попытках сравниться с дворцовым пиром.

На самом деле, у них просто не было столько вина, чтобы хватило на всех. Но после такого объяснения Тан Шоу все выглядело иначе, и гости почувствовали себя польщенными. Выходило, что он заботился об их интересах. Молодые гости задумались: если бы они сегодня устроили здесь пир по стандарту «на каждую чашу вина – одно блюдо», какой-нибудь недоброжелатель мог бы донести об этом двору, и тогда их семьи подверглись бы наказанию за дерзость. А теперь это выглядело как подражание двору и выражение почтения.

— Браво! — воскликнул Цзинь Цзиньчэн, хлопая в ладоши.

Остальные молодые господа и барышни также остались довольны, почувствовав, что их статус сравнялся с дворцовым. Их взгляды на фулана Сюн изменились: он уже не казался им простым деревенским шуанэром, а человеком с широким кругозором.

Расположившись к нему, они с еще большим удовольствием принялись за фуа-гра, наперебой восхищаясь. Даже привередливые барышни Фэн и Чжоу с достоинством орудовали ножами и вилками. Если бы не боязнь нарушить этикет, они бы съели даже древесные грибы и дикие грибы с тарелки.

Затем подали суп – наваристый бульон из говяжьих костей с дикими грибами. В доме Тан Шоу никогда не было недостатка в мясе. Возможно, из-за богатырской силы Сюн Чжуаншаня, но если он несколько дней не ел мяса, то начинал тосковать по нему и чувствовал упадок сил. Поэтому в погребе хранилось много свинины и говядины. Баранину же оставили для столичных гостей – две туши диких коз, купленных ранее. Кости и потроха Тан Шоу велел закупать в больших количествах: они были дешевы, а из них можно было приготовить вкусные блюда, хотя в эпоху Юйчао их считали бесполезными.

Попробовав суп, гости даже не стали спрашивать, полностью доверившись Тан Шоу. Наваристый белый бульон оказался вкуснее, чем у их домашних поваров. К счастью, порции были небольшими, иначе они бы переели.

Третьим блюдом было второе основное – яичница-глазунья с жидким желтком и куриная грудка в панировке, обжаренная во фритюре, с солью и перцем. От такого вкуса у столичных гостей чуть не выпали зубы.

Только в доме Сюн Чжуаншаня можно было найти такие деликатесы. Еще до прихода Тан Шоу семья мясника Сюн жила не бедно по меркам Юйлиня, хотя и не богато – на среднем уровне. Но в деревне Синхуа они считались зажиточными: во дворе держали двадцать овец и свиней, а также более двадцати птиц. Именно поэтому прежний хозяин тела Тан Шоу, проведя здесь одну ночь, на следующее утро потащил Сюн Чжуаншаня в управление, чтобы оформить брак. Тан Шоу считал семью Сюн бедной лишь по меркам своего времени.

Четвертым блюдом стали бараньи ребрышки – вырезка со спины, обжаренная на сковороде. Порции были небольшие, около двух лянов.

Пятым блюдом была овощная закуска – тушеная капуста по-деревенски, похожая на блюдо с ростками. Хотя это и не был классический рецепт, для столичных гостей, никогда не пробовавших ничего подобного, это было настоящим деликатесом. Особенно учитывая маленькие порции – два укуса, и все.

Наконец, подали десерт – пирожное. Каждый получил порцию на два укуса, и даже самые сдержанные гости не устояли, дочиста выскребая тарелки. Они даже намекали на добавку, но Тан Шоу сделал вид, что не понимает. Если бы ели досыта, она бы не казалась такой вкусной.

В завершение подали воду с медом – чая в доме не было. Тан Шоу запомнил, что нужно купить его для будущих приемов.

В конце трапезы Тан Шоу раздал гостям ароматические пастилки. Их нужно было подержать во рту, затем прополоскать рот водой и выплюнуть в специальный кувшин.

Весь обед напоминал столичным гостям дворцовый пир, словно они находились не в деревенской глуши, а в императорском дворце.

Такой уровень изысканности, да еще с теплым кан – это было по-настоящему шикарно.

Цзинь Цзиньчэн остался крайне доволен. Восемь человек съели на пятьдесят с лишним лянов серебра, но он даже глазом не моргнул, расплачиваясь с гордо поднятой головой. Он мысленно благодарил Тан Шоу за то, что тот помог ему сохранить лицо.

Тан Шоу тоже был рад – таких простаков встречаешь нечасто. Он снова обвел Цзинь Цзиньчэна вокруг пальца, и это приносило ему удовольствие.

Авторские пояснения:

Это исправленная версия. Как было сказано ранее, мои дорогие, Великий Редактор указал, что сюжет с торговцем людьми, покупающим Шоу-шоу, использовать нельзя – это клише. Поэтому теперь Шоу-шоу – это душа, которая вселилась в тело оригинального персонажа.

Прошлое оригинального персонажа:

Его семья бежала от голода, направляясь к дальним родственникам. В пути еды не хватало, дошло до того, что люди обменивали детей, чтобы выжить. Родители оригинального персонажа (в мире Юйчао «шуанъэр» – низший социальный статус) продали его торговцу.

Оригинальный персонаж сбежал от торговца, в панике добежал до реки у деревни Синхуа. Преследователи настигали, впереди был тупик – и он бросился в воду. В этот момент Сюн Чжуншань как раз купался голышом в реке и случайно спас его.

Одежда беглеца была рваной, а после воды и вовсе расползлась, обнажив тело. По древним традициям, раз уж они оказались в таком положении (мужчина и шуанъэр голыми вплотную друг к другу), оригинальный персонаж потребовал, чтобы Сюн Чжуншань выкупил его и взял ответственность.

Сюн Чжуншань купил его и привел домой. Изначально оригинальный персонаж хотел лишь спастись от торговца, но, увидев зажиточное хозяйство (свиньи, овцы, птица), передумал уходить. На следующий день они оформили документы, став официальными супругами, а ночью оригинальный персонаж соблазнил Сюна, закрепив статус.

Сюн выбрал дату свадьбы (через полгода), и они стали жить вместе – это было законно. Бедняки часто справляли свадьбы позже, оригинальному персонажу было все равно, лишь бы есть досыта.

Но через 8 дней он разочаровался в Сюне: тот был грубым, нетерпеливым, злился на малейшие жалобы (это важно – позже будет контраст с отношением к Тан Шоу).

Тут в деревню попал красивый молодой аристократ, обманувший оригинального персонажа. Тот украл деньги и сбежал с ним, но был брошен в гостинице.

Сюн нашел его и хотел развестись. Оригинальный персонаж умолял, заболел от стресса и умер – тогда в тело вселился Тан Шоу.

Тан Шоу:

Он решил не сбегать: не знал местных обычаев, не было денег, а документы хранились у Сюна. Тайно планировал накопить, украсть половину и скрыться (он гетеросексуал и боялся, что Сюн убьет его, узнав о подмене).

Авторские страдания:

Мамочка сто раз переписывала сеттинг, чтобы сохранить логику сюжета! Больше никогда не буду менять задумку посередине – это ад! Бедный Шоу-шоу, у него даже нормальной биографии нет, ха-ха… Дорогой, прости, у тебя, наверное, самая запутанная история среди всех главных героев на Цзиньцзян!

[прим. ред.: Крупнейшая китайская онлайн-платформа для публикации веб-новелл, ориентированная преимущественно на женскую аудиторию. На ней опубликован оригинал]

Глава 43. Глубокие козни Сюн Чжуаншаня

— Что это за уродливая штука?! — Барышня Фэн с отвращением разглядывала толстые, мешковатые ватные костюмы для катания на льду, которые достал Тан Шоу. Честно говоря, она приехала сюда флиртовать с мужчинами, а не превращаться в неуклюжий комок ваты! Разве она не должна выглядеть изящной и хрупкой, чтобы вызывать восхищение?

Но Тан Шоу был непреклонен:

— Это специальная экипировка для бинси – катания на льду. Она смягчает удары при падении и защищает от травм. Если хотите кататься – придется надеть.

Услышав о возможных травмах, молодые аристократы засомневались.

— Это действительно опасно? — спросил Цзинь Цзиньчэн.

Тан Шоу насмешливо приподнял бровь:

— А разве охота не опасна?

— Ну, это правда… — Цзинь Цзиньчэн решил сначала посмотреть, что такое «бинси». Раз уж название звучит так изящно, наверное, ничего страшного?

Кроме двух трусливых барышень, остальные молодые господа натянули ватные костюмы и последовали за Тан Шоу во двор. Увидев огромную ледяную площадку, их лица потемнели. И это все? Просто скользить по льду, стараясь не упасть?

Цзинь Цзиньчэн смутился. Ведь это он уговорил их приехать. Если после долгой дороги их ждет лишь такая забава, по возвращении в столицу его осмеют за глаза.

Тан Шоу сделал вид, что не замечает их разочарованных взглядов, спокойно надел коньки с тонкими железными лезвиями и вышел на лед.

Он еще ни разу не катался с тех пор, как построил каток. Чтобы не привлекать лишнего внимания, даже сам не пробовал. Но теперь, ступив на лед, он почувствовал знакомый азарт.

Самодельные коньки, конечно, уступали современным, и поначалу Тан Шоу никак не мог удержать равновесие, грохнувшись так, что все ахнули.

— Цзинь Цзиньчэн, ты нас специально позвал сюда падать? — прошептал Мэн Ю, едва сдерживая смех.

Но не успел он договорить, как Тан Шоу внезапно рванул вперед, словно птица, ловко скользя по льду. Он слегка наклонился, ритмично отталкиваясь то одной, то другой ногой, а на повороте эффектно развернулся, будто ветер танцевал вокруг него.

— Великолепно!

Катание на коньках Тан Шоу когда-то учился именно для того, чтобы впечатлять девушек, отрабатывая самые зрелищные движения. Даже в его мире скептически настроенные барышни прозвали его Принцем льда, что уж говорить об этих неискушенных аристократах!

Когда он вернулся к гостям, раздались бурные аплодисменты. Даже высокомерная барышня Фэн смотрела на него с восхищением.

Мэн Ю тут же схватил коньки:

— Я тоже хочу так!

— Лучше возьмите двулезвийные, — предупредил Тан Шоу. — Они для новичков.

— Нет! — Мэн Ю упрямо покачал головой. — Вы катались на однолезвийных, и я буду!

Остальные столичные молодые господа, не ведая страха, последовали его примеру. Лишь Цзинь Цзиньчэн, наученный горьким опытом, выбрал двулезвийные.

Итог был предсказуем: Бам! Бам! — Они падали один за другим, не успевая даже встать.

Но чем больше они падали, тем упрямее становились. Как этот деревенский шуанэр может кататься лучше нас?!

Лишь когда они окончательно выбились из сил, Тан Шоу велел Сюн Чжуаншаню принести ледовые шесты – гладкие палки с заостренными железными наконечниками, которые втыкались в лед для опоры.

Продемонстрировав, как легко можно скользить с их помощью, Тан Шоу вызвал шквал возмущенных взглядов:

— Почему ты не дал их сразу?!

— А вы бы стали ими пользоваться? — пожал плечами Тан Шоу.

Они промолчали. Без этого унижения они бы точно сочли себя слишком крутыми.

Теперь, опираясь на шесты, гости наконец смогли не только стоять, но и делать первые шаги.

— Смотрите! Я проехал целое расстояние! — ликовал Мэн Ю.

Тан Шоу взглянул – от силы два шага Сюн Чжуаншаня.

Но барышни Фэн и Ли, стоявшие у края катка, восторженно захлопали:

— Какой молодец, молодой господин Мэн!

Хотя эти барышни обычно раздражали, перед женским вниманием мужчины не устояли. Даже Цзинь Цзиньчэн скрипнул зубами:

— Что в этом особенного? Ты разве сравнишься с фуланом Сюн?

— Зато я уже скольжу, а ты все еще на костылях! — парировал Мэн Ю. — Господин Цзинь, похоже, еще не научился ходить!

Под общий хохот Тан Шоу оставил их развлекаться и сказал Сюн Чжуаншаню:

— Я заранее заказал для тебя коньки побольше. Давай наденем и тоже покатаемся.

Сюн Чжуаншань хоть и был уже двадцативосьмилетним мужчиной, но в характере у него не осталось ни капли юношеской жизнерадостности. Вероятно, это связано с тем, что он слишком рано попал на поле боя – настоящий молодой человек превратился в угрюмого, скучного, словно испытавшего все превратности жизни старика.

Тан Шоу знал, что тот не любит забав и веселья, но все же потянул его за собой, надеясь дать ему ощутить ту живость, что должна быть у человека в его возрасте.

Раз уж Тан Шоу сказал, Сюн Чжуаншань надел коньки и, подражая другим, взял в руки палки для катания и медленно покатился.

Сначала Тан Шоу немного его поучил, но вскоре сам вошел во вкус и ускользнул прочь. Он скользил по льду, легкий, словно ласточка, будто вот-вот расправит крылья и взмоет в небо – все быстрее и быстрее. Сюн Чжуаншань, глядя на его стремительный силуэт, будто готовый вот-вот взлететь, вдруг ощутил, что сейчас совсем потеряет его – ему крайне не нравилось это чувство, будто Тан Шоу может в любой момент упорхнуть от него. Зрачки его резко сузились. Он инстинктивно протянул руку, чтобы схватить его, но ведь это был не ровный пол, а скользкий лед – Сюн Чжуаншань даже не успел шагнуть, как тут же распластался вперед.

И как раз в этот момент Тан Шоу подъехал и сделал два круга вокруг лежащего Сюн Чжуаншаня, громко расхохотавшись – в его сердце вспыхнула злорадная радость.

— Эрлан, ты же обычно такой ловкий! Даже пугал меня своей здоровенным мясницким тесаком – мол, если попытаюсь убежать, зарежешь. Ну так давай, попробуй теперь поймай меня!

Оказалось, когда у Сюн Чжуаншаня была ранена нога, он, чтобы не дать Тан Шоу сбежать, зарезал тем самым тесаком двух овец – застращать его. И Тан Шоу до сих пор это помнил и вот теперь решил отомстить.

Он скорчил гримасу, покружил вокруг Сюн Чжуаншаня еще пару раз, каждый раз едва попадая в зону досягаемости – и тут же ускользал.

— Ха-ха-ха, ну давай же, поймай меня!

В глазах Сюн Чжуаншаня чернота сгущалась, как тушь, налитая в воду – слой за слоем, бурля и клубясь. Стоило ему сжать руки – и две палки для катания хрустнули, сломавшись пополам.

Когда Тан Шоу снова подъехал к нему, Сюн Чжуаншань протянул ему обломки палок и с самой невинной миной сказал:

— Сломались.

Тан Шоу: «…»

Этот большой глупый медведь, откуда у него столько силы? Сломал его палки… Да Тан Шоу теперь и не осмеливался давать ему новые – а если снова переломает? Он ведь сделал всего-то несколько пар, для столичных молодых господ…

Скрипя зубами, он подкатился и недовольно протянул руку:

— На, держись за меня. Я покатаю тебя, но ты больше не смей трогать мои палки!

— Угу, — отозвался Сюн Чжуаншань и потянулся за его рукой. Когда его пальцы сжали ладонь Тан Шоу, он тихо произнес:

— Я тебя поймал.

Что? — Тан Шоу широко распахнул глаза.

Сюн Чжуаншань предельно серьезно сказал:

— Ты же сам сказал поймать тебя. Вот, я поймал.

Он слегка потянул, и Тан Шоу пошатнулся, влетев прямо в его объятия. Сюн Чжуаншань и сам едва держался на ногах – как мог удержать двоих? Они тут же рухнули на лед. Во время падения Сюн Чжуаншань успел сменить позу и крепко прижал Тан Шоу к себе, сам приняв удар.

Тан Шоу даже не ударился – весь в нем, словно захвачен и пленен этим большим телом.

— Видишь, теперь я тебя действительно поймал. Ты прямо в моих объятиях.

Тан Шоу: «…» — Этот флиртующий бойфренд не может быть Сюн Чжуаншанем… Это совсем не его образ.

В стороне застыли Цзинь Цзиньчэн и столичные молодые господа: «…»

Мэн Ю с открытым от изумления ртом выдал:

— Так тоже можно?..

Цзинь Цзиньчэн задумчиво кивнул:

— Видимо, можно. — И с сожалением добавил: — Эх, знал бы – позвал бы младшую госпожу Тан. Такой шанс для близкого контакта, и ничего неприличного! Представляешь, она бы впервые вышла на лед, не удержалась, и я бы в прыжке ее спас – сработало бы как в истории про героя и красавицу. Наверняка бы воспылала ко мне чувствами!

Влюбилась бы или нет – сказать трудно, но уж точно это был бы честный, романтичный повод для сближения. Вот и объяснение – как такой грозный, свирепый мясник добился нежного и красивого фулана… Да просто у него хитрый подход!

Когда Тан Шоу поднялся с катка, то заметил, что столичные господа неотрывно смотрят на них с видом исследователей. Он тут же сердито сверкнул глазами на каждого из них.

Тем временем один из соседей, услышав шум, вышел посмотреть, что происходит, и, увидев, что Тан Шоу поднялся, только тогда молча опустил руку, прикрывавшую глаза ребенку.

Он ведь и правда просто вышел с ребенком на веселую возню поглядеть… А увидел нечто явно не для детских глаз.

— Па! Па! Я тоже хочу играть!

Деревенские ребятишки, раззадоренные зрелищем, один за другим начали требовать пойти играть.

Мужики подумали, что раз каток уже построен, пусть дети и порезвятся. Это ведь не еда – не испортят. Но все же, коль уж это теперь земля Тан Шоу, стоило спросить его разрешения. Потому они и спросили для проформы:

— Дети говорят, что хотят поиграть. Можно им немного? Без коньков и палок, просто поваляться и покувыркаться.

Но не ожидали, что обычно покладистый Тан Шоу вдруг резко ответит:

— Нет.

— А? — деревенские опешили. Они-то уж было подумали, что все улажено, а тут такая решительная отповедь.

Ребенок, не вытерпев, вырвался и рванул на лед.

— Мне все равно! Я хочу играть!

Малыш мчался слишком быстро – двое взрослых даже среагировать не успели, как он уже оказался на катке. Там он сразу же разбежался и поехал в скольжении. А Мэн Ю как раз мчался по льду, и, увидев вдали ребенка, понял, что не успеет затормозить – он уже выкинул палки и не мог остановиться. В результате столкновение оказалось неизбежным.

— А-а-а! — ребенок, конечно, не смог устоять против взрослого и отлетел, упав на лед.

Деревенский мужик, испуганный, бросился на каток и схватил малыша. Тот тут же зарыдал – выпал передний зуб. В остальном был цел.

Мэн Ю пострадал ни за что – лицо у него потемнело. Хоть и не получил серьезных повреждений, но оказаться вот так, ни с того ни с сего, в центре происшествия – малоприятно.

— Что происходит? Почему тут вдруг ребенок?! — он был явно зол. — У него ни ледяного костюма, ни шапки – он что, думает, что падать – это весело?!

Тот деревенский мужик, наконец, осознал, что его ребенок натворил дел. Все это оказалось вовсе не так безобидно, как он себе представлял. Он с мольбой взглянул на Тан Шоу – надеялся, что тот замолвит словечко перед столичными господами.

Но Тан Шоу лишь холодно посмотрел. От былой мягкости не осталось и следа.

— Я же сказал «нельзя», — отрезал Тан Шоу. — Лед ведь скользкий, и тут играют взрослые. А ваш ребенок врывается, носится как безумный – вы понимаете, насколько это опасно? Даже не говорю, что случилось с вашим ребенком – сам виноват. А если бы он покалечил одного из уважаемых столичных господ или барышень, вы бы за это смогли расплатиться?

— Я… я и не подумал, что…

— Ты не думал, а я думал, — холодно отрезал Тан Шоу. — Я ведь сразу сказал – нельзя. Это мой каток. Я его построил, чтобы деньги зарабатывать. Ты знаешь, что катание на льду у меня почасовое? Один час – двадцать монет. Ты что, готов заплатить двадцать монет, чтобы твои дети час тут поиграли?

У деревенского мужика задрожали губы:

— Двадцать… монет?

— Конечно. А ты думал, я каток просто так построил? Деньги на землю выкинул, силы зря тратил, только чтобы вас повеселить?

Услышав, что просто скатиться по льду стоит двадцать монет, ребенок у него на руках так и остолбенел – даже забыл, что только что плакал. Дети в деревне могут быть несмышлеными, но одно знают наверняка – деньги важны. Без денег семья останется голодной.

Глаза у мужика налились кровью, он поднял руку, собираясь ударить ребенка. Тан Шоу не стал его останавливать, только холодно бросил:

— Бьешь своего – не мое дело. Но уж раз он только вышел на лед, и даже не успел поиграть, я могу не брать плату. Однако он напугал молодого господина из Столицы, побежал прямо под ноги. За испуг – сам думай, сколько стоит.

Он повернулся к окружающим:

— Раз вы пришли на мой каток, я обязан обеспечить безопасность. А вот такое самовольное поведение – даже в управе скажут, что вы сами виноваты.

Компенсация господину из столицы? Да где же деревенским такие деньги взять… Руки у мужика задрожали сильнее – теперь он и правда был готов ударить ребенка. Мальчишка испугался не на шутку.

Тан Шоу повернулся к гостю с официальным видом:

— Господин Мэн, за сегодняшний инцидент полностью отвечаю я. Обязательно дам вам удовлетворительное объяснение. Как прикажете поступить?

Нет, Тан Шоу был не жесток. Просто без правил нельзя. Сегодня он спустит с рук, завтра снова кто-то полезет. Хорошо еще, что ничего не случилось. А если бы? Что важнее – если деревенский ребенок себе руку сломает, или если отпрыск знатного рода из столицы на льду шею свернет?

У мужика покраснели глаза, он стоял, не зная, что делать. Мэн Ю взглянул на него с жалостью и не стал добивать. Все-таки он не пострадал, да и какие с деревенского мужика деньги?

— Ладно, в этот раз забудем. Но чтобы больше такого не повторялось. Понял?

Мужик как по амнистии: схватил ребенка и понес прочь, будто боялся, что передумают и снова потребуют компенсацию.

Тан Шоу обвел взглядом зевак, до сих пор столпившихся у катка:

— Скажу прямо. Кто хочет играть – милости прошу. Один час – двадцать монет. Цена для всех одинакова. Увижу, что кто-то катается бесплатно – неважно, взрослый или ребенок, платите. Не заплатите – не обессудьте, отправлю в управу разбираться.

Все знали, что семья Сюн сейчас с чиновниками на короткой ноге. Кто осмелится лезть? Народ моментально рассеялся, кто в лес, кто по дрова, и пошли по домам предостерегать своих детей: к катку Сюна ни шагу. Игры по двадцать монет в час – это не для них, пусть там господские детки веселятся.

Авторская заметка:

Прочитала ваши комментарии, мои хорошие. Давайте сделаем вид, что я ничего не меняла. Я тоже так буду делать. Сюжет пойдет по запланированному курсу – ведь черновик уже есть. Что касается начала… Ну, просто представим, что его не было.

P.S. Мне и самой нравился прежний вариант. Переписала исключительно для того, чтобы текст не заблокировали. То, что изначально задумывалось, уже невозможно внятно исправить – как с ложью: соврал раз, и все рушится. Очень люблю эту историю. Она уже вип-нута, я не могу просто бросить ее или сказать, что «заблокировали и все». Потому и пришлось переписать.

Поклон, — Простите меня, мои хорошие.

[прим. ред.: сленг: «又v了» досл. снова v-нулась, где «v» – от англ. VIP, и она указывает на статус платного контента]

Глава 44. Куриный суп с тофу

Чтобы дети не проскользнули на каток в их отсутствие, Тан Шоу нанял четверых деревенских мальчишек – заводил, которые обычно командовали другими ребятами, заставляя их ловить рыбу в реке или разорять птичьи гнезда. Он пообещал каждому по монете в день, и разрешил им играть на катке сколько угодно после отъезда молодых господ из Восточной столицы.

Эти подростки радовались возможности заработать для семьи, пусть и всего одну монету. С довольными лицами они расхаживали вокруг катка, строго прогоняя приближающихся детей – прямо как охранники в будущем.

Их родители тоже были рады: мальчишки все равно дома только озорничали, а теперь за простой присмотр получали деньги – словно с неба упали.

— Время катания вышло, все сходим! — Тан Шоу и Сюн Чжуаншань принесли из двора несколько саней и позвали господ.

Цзинь Цзиньчэн и другие молодые аристократы разошлись вовсю, некоторые уже освоили короткие дистанции и не хотели останавливаться.

— Фулан Сюн, дайте нам еще немного! Мы доплатим.

Тан Шоу улыбнулся:

— Дело не в серебре. У нас есть кое-что поинтереснее.

— Что еще? Показывайте быстрее! — Мэн Ю мгновенно подкатил к нему, научившись скользить без палок.

Тан Шоу указал на сани:

— Садитесь и скатывайтесь с ледяной горки вон там. Даже барышням не страшно.

Барышни Чжоу и Фэн тут же уговорили юношей сменить коньки на сани. Сначала те неохотно согласились, но быстро увлеклись и сами заняли места, оттеснив девушек.

— Цзиньчэн, толкай сильнее! Я проехал меньше, чем барышня Фэн!

— Сначала боишься лететь, теперь жалуешься – тебе не угодишь! Эй, Мэн Ю, отдай, моя очередь!

Убедившись, что гости довольны, Тан Шоу покинул каток:

— Останься с ними, чтобы никто не травмировался. А я пойду готовить ужин. — Он сделал пару шагов и обернулся: — Не стой на морозе без движения – катайся с ними, чтобы не замерзнуть.

Сюн Чжуаншань кивнул.

Остатки курицы с прошлого вечера Тан Шоу пустил на суп с тофу. Нарезав сушеный тофу ромбиками, он поставил на огонь горшок с куриным скелетом, добавив воду, соль, соевый соус, чеснок, имбирь, кожуру мандарина, лонган и рисовое вино.

Учитывая, что после ужина развлечений не предвиделось, он решил приготовить легкую кашу с мясом, жареные пирожки и сладкие треугольники на пару – новинки, которые точно понравятся избалованным гостям.

На гарнир – тонко нарезанные водоросли с чесноком и перцем, яичный блин и тефтели в соусе.

Когда суп закипел, Тан Шоу добавил тофу, стараясь не переварить.

Едва он собрался позвать гостей, во дворе раздались оживленные голоса. Дверь распахнулась, и компания ввалилась внутрь, оставив коньки у входа.

— Фулан Сюн, это опять что-то вкусное? — проголодавшиеся за день гости мечтали о сытном ужине и теплой постели.

Тан Шоу улыбнулся:

— Все самое лучшее. Проходите, сейчас подадим.

Обсуждение катка стихло лишь когда на столе появились угощения. Увидев незнакомые блюда, гости замерли в ожидании.

Цзинь Цзиньчэн самодовольно произнес:

— Фулан Сюн, объясните этим невеждам, что перед ними.

Тан Шоу любезно описал каждое блюдо, и компания тут же набросилась на еду.

— М-м-м… Этот суп с тофу – объедение! Почему наши повара до такого не додумались? Остро, но как вкусно!

— Попробуй жареные пирожки! Сначала откуси краешек и выпей сок – в нем весь вкус!

— Да мне и так понятно, не учи!

— Если бы фулан Сюн открыл ресторан в столице, там бы яблоку негде было упасть!

Довольные гости продолжили трапезу, а Тан Шоу с мужем удалились в свою комнату.

Съев немного, Тан Шоу отставил чашку, и Сюн Чжуаншань тут же доел все остальное, не обращая внимания на обжигающий сок в пирожках.

За столь долгое время Тан Шоу уже привык к такому зрелищу и не удивлялся, как раньше. Он лишь машинально напомнил:

— Не наедайся до отвала, а то ночью будет некомфортно. Да и для здоровья вредно – лучше остановиться на семидесяти процентах сытости.

— Я запомнил твои слова и теперь никогда не ем досыта, — ответил Сюн Чжуаншань.

«Не досыта? Да он съел половину стола!» — мысленно возмутился Тан Шоу.

Но на самом деле он вовсе не осуждал мужа за аппетит. Раньше, услышав о таком обжоре, он бы лишь съязвил: «Что за свинья?» Но когда речь заходила о Сюн Чжуаншане, это казалось ему совершенно естественным – будто иначе и быть не могло.

Каждый раз, когда в доме появлялись гости и Тан Шоу готовил новые блюда, он, несмотря на хлопоты, обязательно делал дополнительную порцию для мужа. Мысль о том, что Сюн Чжуаншань может остаться в стороне и лишь с завистью смотреть на угощения, заставляла его безропотно переносить все неудобства. А когда он видел, как муж наслаждается его кулинарными творениями, в его сердце распускался целый сад.

После ужина Сюн Чжуаншань сам взялся за мытье посуды. Увидев, как этот грозный мужчина возится с тарелками, гости из Восточной столицы остолбенели – им казалось, что посуда в его руках вдруг приобрела некий особый статус.

Их реакция была понятна: даже в крестьянских семьях мужчины обычно сторонились «женской» работы вроде готовки или стирки, беря на себя лишь тяжелую физическую нагрузку.

Тан Шоу поспешил увести гостей, чтобы не раздражать мужа их любопытством.

— Вы, наверное, устали после целого дня игр. Пойдемте, я покажу вам, где будете ночевать.

— Разве у вас только одна комната для гостей? — надула губы барышня Фэн. — Я не хочу идти к незнакомым людям! Какой-нибудь опасности наберусь...

Все знали, что ей просто приглянулась теплая кан в доме Сюнов.

«Какая еще опасность? Да она сбежала из дома за любимым – где уж тут бояться!»

— Мы с моим мужем – двое мужчин. Вам, барышням, будет неудобно оставаться здесь – могут и сплетни поползти.

— Какие сплетни?! — вспыхнула барышня Фэн. — Разве женщины не останавливаются в гостиницах, которыми управляют мужчины?

— Конечно, останавливаются. Не сердитесь, я подобрал для вас дом с каном, где живет лишь старушка с четырехлетним ребенком-шуанэром – вам будет вполне комфортно.

Услышав это, барышня Фэн наконец согласилась.

Осмотрев дом старушки Чжан, гости остались недовольны условиями, но теплый кан перевесил все минусы. Слуги могли подбрасывать дрова ночью, чтобы не мерзнуть – определенно лучше, чем ночевать в обычном доме.

Старушка Чжан, получив дополнительный доход, осыпала Тан Шоу благодарностями. Остальных слуг разместили в домах других одиноких стариков – те с радостью освободили свои каны, пообещав поддерживать тепло всю ночь.

Цзинь Цзиньчэн, Мэн Ю и двое других молодых господ остались в доме Сюнов – здесь были лучшие условия и теплые одеяла. Они тихо радовались, не смея хвастаться перед барышнями.

За ужин Тан Шоу получил еще десять лян, доведя дневной заработок до шестидесяти. Его глаза сияли, как звезды на ночном небе... пока Сюн Чжуаншань не забрал все деньги.

— Неужели нельзя оставить мне хоть один?! — надулся Тан Шоу. — Хотя бы лян! Все же это я заработал!

— Угу, — кивнул муж, всем видом показывая, как гордится предприимчивостью супруга.

— Да толку от твоего «угу»! Отдай хоть что-нибудь!

— Договорились же: родишь мне ребенка – получишь все деньги. Тогда я не возьму ни монеты.

— Это ты сам так решил! — пробурчал Тан Шоу себе под нос.

— Что сказал, фулан?

— Говорю, разве ты не знаешь, как сложно шуанэру зачать ребенка? В нашей деревне сколько таких, кто так и не смог родить! Ты только давление на меня оказываешь – еще доведешь до депрессии!

Сюн Чжуаншань задумался и после паузы ответил:

— Ладно, обсудим позже. Если правда будет сложно... деньги все равно передам. Но сейчас – не время.

Ну да, конечно...

Пока в доме Сюнов царили мир и покой, в соседней деревне ночь омрачилась трагедией.

— Родила!

— Мальчик?

— Нет... шуанэр! — брезгливо произнесла пожилая женщина. — Невезение! Сначала одни девчонки, а теперь и вовсе бесполезный шуанэр! Кому он нужен? Даже ребенка нормального родить не сможет – только ест зря! — Она повернулась к ослабевшей роженице и продолжила гневно выкрикивать оскорбления: — Ни на что не годная тварь! Три раза рожала – и ни одного наследника! Нарочно наш род уничтожить хочешь!

Женщина, бледная как снег за окном, слабым взглядом заметила, как ее муж в соседней комнате бился головой о стену. Сердце ее сжалось от стыда.

«Как же я подвела его... Все ждали сына, а я... Теперь вся деревня будет смеяться над ним».

Она даже не подумала о новорожденном или о себе – все ее мысли крутились вокруг «сына», «наследника». Казалось, ради мальчика она была готова умереть на месте.

— Матушка, не сердитесь... — прошептала она, превозмогая боль. — Скажите мужу... как восстановлюсь, снова рожу. Следующий точно будет мальчиком...

— Легко говорить! В прошлый раз то же твердила – а вон что получилось! Даже девчонка лучше! — фыркнула старуха. — Думаешь, мы тебя как свиноматку содержать будем? Чем кормить-то этого выродка?

Роженица заплакала, но не посмела возражать.

Она лежала неподвижно, обнаженная, а стоявшие рядом женщины даже не прикрыли ее одеялом.

Старуха с отвращением посмотрела на кричащего младенца.

— Возьми ведро с горячей водой и утопи его. Нечего добро на дармоеда тратить!

Эти слова, произнесенные громко и четко, услышали и обессиленная мать, и муж за дверью, и две маленькие девочки, прижавшиеся к стене в страхе. Никто не возразил.

Девочки лишь съежились, боясь, что следующей жертвой станут они.

Авторский комментарий:

Сцена с детоубийством основана на реальных событиях. В прошлом подобное действительно происходило из-за нищеты и предпочтения сыновей. Хочу отметить, что большинство пожилых людей все же добры и мудры – это лишь отдельные случаи.

Глава 45. Подкидыш

Глаза дочери старухи лукаво заблестели, и она, даже не глянув на ребенка, наклонилась к матери и зашептала:

— Мятушка, помнишь, я тебе рассказывала, что старшая сестра моего мужа вышла замуж в деревню Синхуа?

— Синхуа? Та нищая деревушка? — старуха закатила глаза и раздраженно ответила.

Женщина сказала:

— Да разве она теперь такая, как раньше? Сейчас Синхуа – совсем не то, что прежде.

— А мне-то какое до этого дело?

— Как это – какое? Не будь такой упрямой, — с досадой отчитала ее дочь. — Подумай сама, кто помог деревне так подняться? Разве не тот новенький, что туда пришел, тот самый молоденький фулан? А он ведь шуанэр, ты же знаешь, как трудно таким родить. Многим шуанэрам и за всю жизнь не удается родить ни одного ребенка.

— Я видела его мужа: этот мясник Сюн – здоровенный детина, да и поженились они недавно. Как он может не хотеть наследника? Но прошел почти год, а живот у шуанэра даже не округлился. Думаю, он бесплоден.

— Разве он не переживает? Любой на его месте цеплялся бы за возможность родить ребенка, чтобы удержать мужа. А теперь, когда их благосостояние растет, вокруг мясника все больше девок и шуанэров вертится. Как он может оставаться спокойным? Вот тут и пригодится подкидыш – появится на пороге как божий дар! Он же сам шуанэр, к ребенку-шуанэру точно будет особенно ласков. Будет холить и лелеять.

Старуха наконец поняла – дочь предлагает не просто отдать ребенка, а подкинуть его.

— А это точно пройдет? — неуверенно спросила она. — Не наживем мы себе беды?

— Матушка, ты когда стала такой трусихой? Ну чем это может обернуться? В худшем случае они его не возьмут. Все равно мы же не собираемся его растить, так пусть лучше замерзнет у них под дверью, чем тут с голоду помрет. Все равно – смерть, только форма разная. — Женщина говорила с холодной решимостью. — А если они все же возьмут? Если мясник Сюн возьмет и воспитает, ребенок потом унаследует их имущество. А мы потом придем, поплачем, порасскажем, как было тяжело, какие трудности перенесли… Ну разве у него сердце не дрогнет? Кровь ведь не водица. И вот он уже делится, помогает… Одного его жеста хватит, чтобы мы ели-пили в довольстве. А если у семьи Сюн все пойдет еще лучше, мы и вовсе как господа заживем – со слугами, мясо каждый день! Это же роскошь несусветная!

— Это… это правда сработает? — Старуха хоть и продолжала задавать вопросы, но в глазах у нее уже блестела жадность, и голос дрожал от предвкушения. — А ты уверена, что они возьмут?

— Конечно уверена! Ты же не знаешь, какое у мясника Сюна сердце. У него и прозвище в деревне за это появилось. Вон, у них там несколько стариков без семьи – так он всем бесплатно каны сложил! А это, на минуточку, по пять лянов серебра за штуку. А еще одна старушка, у нее со зрением плохо, иголку вдеть не может – так мясник Сюн ей работу устроил, подошвы отбивать. Его мясник-то с виду суров, а и тот боялся, что она не сможет орудовать молотом – взял да сделал ей поменьше.

— И это все правда? Мясник Сюн такой мягкосердечный?

— Еще бы! Так ты скажи, разве он оставит ребенка на морозе у дверей? Конечно возьмет.

— Конечно возьмет, — старуха расплылась в улыбке. — Хорошая ты у меня дочь, молодец. Как только наш мальчик унаследует имущество семьи Сюн, я велю ему и тебе помогать. И твоя семья заживет – как барыня, мясо каждый день!

Женщина засмеялась с жадным блеском в глазах:

— Ну что ж, я буду ждать милости от племянника.

Хорошо натопленный кан, сверху толстого ватного матраса постелили еще один, из овчины, который Сюн Чжуаншань сделал специально для Тан Шоу. Мягкая шерсть обнимала тело, а грудь Сюн Чжуаншаня, горячая как печка, согревала с другой стороны. Тан Шоу почувствовал, как в теле растекается тепло, и вскоре сладко уснул.

Это должен был быть спокойный, теплый сон. Но в полночь, когда луна уже поднялась высоко в небо, его разбудил резкий и настойчивый стук в дверь.

С трудом придя в себя, Тан Шоу сел в постели, накинув на плечи одеяло:

— Кто бы это мог быть посреди ночи? Неужели что-то случилось у тех юных господ и барышень из столицы?

Сюн Чжуаншань уже выбрался из-под одеяла. Служивший в армии, он реагировал на такие вещи молниеносно – оделся буквально в пару движений. Раз-два – и готов.

— Останься в комнате. Я пойду посмотрю, — сказал он, нащупал у двери свой большой тесак и, не зажигая фонаря, бесшумно вышел, ориентируясь по лунному свету.

Он не стал открывать дверь, а сразу же вскочил на забор и затаился, прислушиваясь к малейшим звукам.

Все было тихо, но вдруг послышался тихий плач ребенка, сначала еле слышный, потом – все громче, переходящий в надрывный вой, срывающийся на крик.

Убедившись, что поблизости никого нет, Сюн Чжуаншань спрыгнул внутрь двора и открыл дверь изнутри.

На пороге стояла корзина из бамбука. В ней – младенец. Даже без одеяла. Видимо, замерз, потому что кричал отчаянно и пронзительно.

Сюй Чжуаньшань не стал разбираться, кто именно подбросил младенца к ним под дверь, а просто взял ребенка и вернулся в дом.

— Как это – еще и младенец? — Тан Шоу накинул одежду и выглянул к корзине.

— Это шуанэр, — Сюй Чжуаньшань наспех завернул младенца в свою старую одежду. — Похоже, кто-то решил избавиться от него и подбросил нам на порог.

Услышав это, рука Тан Шоу, потянувшаяся к ребенку, застыла в воздухе, и он нахмурился:

— Неужели специально выбрали именно наш дом, чтобы мы его взяли?

— Угу.

Тан Шоу отдернул руку, так и не взяв младенца:

— Эрлан, а ты что думаешь? Хочешь его оставить?

Сюй Чжуаньшань, неуклюже покачивая ребенка, завернул его потуже – тот все равно не переставал плакать. Словно держал в руках раскаленный картофель, он выглядел растерянным:

— Как скажешь, так и будет.

— Хорошо. Тогда я скажу: не оставляем. — Тан Шоу заговорил холодно: — Сегодня один подкидыш, завтра – другой. У всех сейчас тяжелые времена, детей рождается много. Что, теперь каждый будет нести к нам, а мы всех обязаны кормить?

— И потом, очевидно же, что это не случайность. Кто-то заранее все разведал и только ждал, пока родится ребенок, чтобы сразу подбросить. А если так – то знай: как только он вырастет, к нам обязательно заявятся его настоящие родители. Проблемы начнутся позже. Никто не гарантирует, что выросший ребенок будет считать нас ближе родных. И что тогда? Мы вырастим чужого, а он в итоге уйдет к тем, кто его бросил? Будем еще и их содержать?

Таких историй Тан Шоу видел немало в сериалах будущего: кого-то воспитали приемные родители, а он потом, как только узнал о биологических, – сразу побежал к ним, растрогался парой их слез и забыл все остальное. А что дальше – никто не думает: каково приемным родителям?

Именно из-за таких историй у Тан Шоу внутри поднималось отвращение. Он понимал, что ребенок в этом не виноват, но никаких теплых чувств к нему у него не было. Наоборот, только раздражение – словно его самого втянули в чей-то хитрый план.

Тем более, Сюй Чжуаньшань еще молод. У него в будущем будет еще немало своих детей. С чего вдруг ему брать на себя заботу о чужом? Это было бы просто несправедливо. К тому же, Тан Шоу все еще держал в голове возможность расставания, потому в первую очередь заботился о благополучии самого Сюй Чжуаньшаня. А такой ребенок неизвестного происхождения – еще и потенциальная угроза для будущей супруги Сюя… Хотя странное дело – стоило подумать о том, что у Чжуаньшаня будет другая жена, как у Тан Шоу неприятно защемило в груди. Может, оттого что ребенок слишком громко плакал. А может…

Почувствовав, что у Тан Шоу резко испортилось настроение, Сюй Чжуаньшань тут же сказал:

— Фулан, не сердись. Завтра я сам найду его родителей. Скорее всего, они из соседних деревень. Достаточно узнать, кто недавно родил, а теперь вдруг остался без ребенка.

— Нет. Так будет слишком просто для них, — холодно ответил Тан Шоу. — Если не можешь прокормить – отдай по-человечески, найди того, кто хочет и может. Это хоть какая-то ответственность. А вот так – бросить у чужого дома, не думая ни о ребенке, ни о хозяевах – это уже преступление. За такое надо наказывать. — Он сказал с отстраненной холодностью: — Завтра с утра отнеси его в уездную управу. Пусть там разберутся. Уж им виднее, как быть с такими горе-родителями.

— Хорошо. Утром отнесу, — кивнул Сюй Чжуаньшань, аккуратно положив младенца на кан. Затем, поправив одеяло Тан Шоу, сказал: — Ты ложись, я сварю немного рисового отвара. Похоже, ребенок просто голоден.

Когда Сюй Чжуаньшань вышел, младенец все еще громко плакал. Тан Шоу не выдержал – поднялся с постели, взял его на руки и стал раскачивать, но безрезультатно. Он и сам был в семье самым младшим, в момент аварии у него не было ни племянников, ни младших – так что укачивать младенцев он не умел совсем.

Сюй Чжуаньшань вернулся с готовой кашей. От шума проснулся и Цзинь Цзиньчэн, спавший в гостевой. Он тоже вышел узнать, что случилось.

Сюй Чжуаньшань коротко объяснил ситуацию. После этого каждый вернулся в свою комнату. За день все вымотались, а теперь их еще и среди ночи разбудили – даже с учетом серьезности происходящего, настроение у всех было так себе.

Ребенок оказался настоящей плаксой – сколько ходил Сюн Чжуаншань, столько он и плакал. Потом Сюн Чжуаншань попытался напоить его несколькими глотками рисового отвара, но и это не помогло – ребенок все не унимался. В конце концов Сюн Чжуаншань уже не знал, что делать, и хотел было отнести младенца на кухню, чтобы не мешать Тан Шоу. Но на кухне было холодно, и Тан Шоу, конечно же, не позволил ему туда идти, просто стали дежурить по очереди – один укачивает, другой отдыхает. Ребенок то плакал, то просыпался, а проснувшись – опять плакал. За всю ночь Тан Шоу так и не смог нормально поспать, к утру у него под глазами появились две темные тени. А вот Сюн Чжуаншань выглядел как ни в чем не бывало – бодрый и полный сил.

— В армии к такому привыкаешь, — сказал он. — Несколько ночей без сна – обычное дело.

Из комнаты для гостей вышел Цзинь Цзиньчэн с явно утомленным и раздраженным видом – было видно, что он тоже не выспался. Он с упреком сказал:

— Фулан Сюн, а вы что собираетесь делать с этим ребенком? Если решили оставить, то могли бы найти для меня семью с каном – с этим бесконечным плачем всю ночь мы просто не выдерживаем.

— Мы не собираемся его оставлять, — поспешил ответить Тан Шоу. — Сейчас же отнесем его в управу.

Цзинь Цзиньчэн замер, не ожидая услышать от Тан Шоу, что они не будут растить ребенка. Он ведь уже знал, что те несколько канов были поставлены бесплатно по его инициативе. Пять лянов серебра за одну печь – и он не пожалел денег, как же он может бросить ребенка с такой трагической судьбой?

— Господин Цзинь, — спокойно сказал Тан Шоу, — одно дело – помощь, другое – усыновление. У Эрлана в будущем будут свои дети. И как бы мы ни старались, избежать предвзятости будет сложно. Приемный ребенок может подумать, что мы к нему не так внимательны, потому что он не родной. А если, наоборот, начнем уделять ему больше внимания, родной ребенок может начать нас ненавидеть и спрашивать, кто же тогда ему настоящий отец. А уж в жизни, кто может гарантировать, что ни разу не проявит пристрастия?

Цзинь Цзиньчэн тихо усмехнулся:

— Вы мудро рассуждаете, фулан Сюн. Это я лишнего надумал. Ну, раз ребенка вы все равно сейчас отдадите, я, пожалуй, пойду еще немного посплю. Всю ночь только и слышно было, как он плачет – мы просто не сомкнули глаз.

— Хорошо, — сказал Тан Шоу. — Когда проснетесь, я приготовлю что-нибудь поесть.

Он сам тоже вернулся в комнату поспать, а Сюн Чжуаншань, держа ребенка на руках, отправился в управу.

Глава 46. Развязка

Если бы с такой жалобой пришел кто-то другой, дело, возможно, затянули бы. Но поскольку явился лично Сюн Чжуаншань, служащие не посмели медлить – даже сам уездный начальник пришел дать указания.

Облаченный в величественную чиновничью одежду, с суровым выражением лица, начальник строго обратился к двум стражникам:

— Вы отправитесь со вторым сыном Сюн и во всем разберетесь. Наш Юйлинь хоть и беден, но не потерпим, чтобы здесь плодились негодяи! Как только виновники будут найдены – сурово накажите, дабы другим неповадно было.

— Слушаемся! — ответили стражники, полные праведного гнева, их голоса гремели, будто раскалывая облака.

Уездный начальник повернулся к Сюн Чжуаншаню:

— Второй Сюн, расследовать это дело легко – виновные понесут наказание. Но вот что будет потом? Эта семья пострадала из-за ребенка, и даже если оставят его у себя, вряд ли станут заботиться как следует. Мелкие притеснения вроде непосильной работы или недоедания – такие обиды трудно доказать. Скажут, что в доме нет еды, что вся семья голодает – и нам нечего будет возразить.

Сюн Чжуаншань задумался:

— Господин начальник, а нельзя ли отдать ребенка другой семье? Раз они от него отказались, лишите их прав и передайте тем, кто действительно хочет его воспитывать. И постановите, что в будущем кровные родители не смогут его требовать обратно.

В древнем обществе абсолютная власть имела свои преимущества. Например, уездный начальник, как местный управитель, мог решать многие вопросы единолично. Если он постановил, что бросившие ребенка лишаются родительских прав, то даже если они передумают, ребенок не обязан будет их признавать. В эпоху, где сыновья почтительность ставилась выше всего, где даже волос с головы нельзя было повредить без разрешения родителей, отречение от них было немыслимым грехом. Но с официальным решением начальника ребенок мог не признавать их без страха осуждения.

Уездный начальник улыбнулся:

— Это возможно. Я, как местный управитель, обязан заботиться о благополучии народа. Юйлинь невелик, но если объявить набор, найдется семья, которая искренне захочет взять ребенка.

— Благодарю вас, господин начальник.

С помощью властей расследование пошло быстро. Не пришлось даже обходить дома – достаточно было спросить старосту деревни, и тот выложил все без утайки, боясь упустить малейшую деталь и быть наказанным.

В третьей деревне нашли семью, бросившую ребенка.

Фамилия у них была Ли, и в этом поколении они оставался единственный наследник. Но их сын женился, и жена родила троих детей – и ни одного наследника. Хотя деревня была бедной, в этой семье, благодаря свадебным подаркам за дочерей, жили получше.

— Недавно я слышал, что их невестка должна была вот-вот родить, — торопливо объяснял староста. — Старики волновались, звали повитух, чтобы те по животу определили пол. Многие клялись, что будет мальчик. Старики Ли ходили, будто на крыльях. Но когда пришло время родов, все стихло. Я удивился, а оказалось, родился шуанэр.

Стражники, определив цель, перестали слушать его болтовню и направились к дому. Они были новичками, полными праведного гнева, и подобные вещи их сердили. Они решили преподать семье урок.

Скорее ломая, чем стуча, они едва не разнесли дверь.

Изнутри донесся слабый женский голос:

— Кто там?

Стражники не ответили, лишь усилили стук.

Вскоре раздалась ругань старухи:

— Кого черти несут?! Ленивая тварь, шевелись быстрее! Даже сына родить не смогла, какая тебе послеродовая слабость?!

Женщина, с глазами полными слез, еле двигаясь от боли, доплелась до двери. Родив прошлой ночью, она уже сегодня была вынуждена работать. Дрожащими руками она отодвинула засов.

Увидев стражников и огромного свирепого мужчину за ними, она от страха рухнула на землю.

В доме старуха продолжала орать:

— Кто там?! Невестка, иди посмотри, может, эта курица уже сдохла!

— Рожала – не рожала, а ныть нечего! — проворчала другая женщина, выходя наружу. Увидев стражников, она испугалась, но держалась. Однако, заметив Сюн Чжуаншана, сразу же села на землю.

— Вторая барышня Ли, — холодно произнес Сюн Чжуаншань, узнав женщину, которую Цай Сюэ рекомендовала для работы. Его фулан был доволен ее шитьем, но сама она ему не нравилась.

— Вы знаете эту женщину? — спросил стражник.

— Да, она работала у нас, — ответил мясник Сюн, и его взгляд стал еще мрачнее. Если они были знакомы, значит, все это было спланировано.

Стражники, поняв это, перестали церемониться и ворвались в дом.

Старуха, увидев их, догадалась, что дело в брошенном шуанэре. Но она вспомнила, что в деревнях часто топили ненужных детей, и стража не вмешивалась.

Перед стражниками, людьми высокого статуса в Юйлине, старуха не смела говорить – в обществе, где царил патриархат, слово было за мужчиной.

Старик Ли дрожащим голосом спросил:

— Чем обязаны, господа?

— Одна из тех женщин – ваша невестка? — холодно сказал стражник. — Говорят, она недавно родила. Где ребенок? Покажите.

Старик побледнел, дрожа от страха. Он посмотрел на жену, но та тоже была в ужасе. Его сын, и без того робкий, вообще обмяк.

— Ребенок... родился слабым и умер, — пробормотал старик. — Мы отнесли его в горы.

— В горы? Или к чьему-то порогу? — язвительно спросил стражник.

Старуха перебила:

— Да, в горы! В горы!

Второй стражник, видя их упрямство, рявкнул:

— Пока палкой не ударишь – правды не скажут! Сегодня каждому по удару – тогда заговорят!

С этими словами он схватил единственного наследника семьи Ли. Старуха, в ужасе, бросилась к нему:

— Не бейте моего сына! У нас еще нет внука, он – наша надежда! Это же просто шуанэр! Мы его не утопили, а подбросили к богатому дому! Может, сейчас он в тепле спит! Почему он должен жить в роскоши, а моего сына бить?!

— Значит, признаетесь? — холодно спросил стражник.

Старуха Чжан, не чувствуя ни капли раскаяния, выкрикнула:

— Я же не утопила его, оставила в живых! Чего тут не признавать? Он еще должен меня благодарить, что подбросила его в хороший дом!

— Деревенская невежда! — презрительно бросил стражник. — И утопление, и подкидывание младенцев – тяжкие преступления. Палки – это еще легко, дальше будет тюрьма!

Старуха остолбенела:

— К-какая тюрьма?! Это мой собственный ребенок! Даже если бы я его утопила – какое дело другим?!

— Глупая баба! — Стражник не стал тратить время на пререкания. С такими невежами бесполезно спорить. Он схватил старуху и, несмотря на ее вопли и сопротивление, выволок за ворота, прямо на деревенскую улицу.

Деревня была маленькой, и в отличие от деревни Синхуа, здесь не было никакого промысла, так что все сидели без дела. Услышав шум, жители высыпали поглазеть.

Стражники намеренно устроили показательное наказание – чтобы проучить невежественных селян и дать понять: будь то утопление или подкидывание детей – это противозаконно.

— Слушайте все! — громко объявил стражник. — Эта старуха ночью подбросила новорожденного шуанэра к чужому дому, даже не позаботившись, выживет ли он. Если бы ребенка не нашли, он бы замерз насмерть! По законам Юйчао положено: за подкидывание – двадцать ударов палкой, соучастникам – десять, а зачинщику – год тюрьмы без права выкупа!

— Что?! — Толпа зашумела. В те времена в каждой деревне находились семьи, которые топили шуанэров или девочек. Все знали, что это незаконно, но власти обычно закрывали глаза – если только никто не жаловался. Почему же теперь вдруг начали разбираться?

Взгляды невольно устремились на угрюмого незнакомца, стоявшего за стражниками. От него так и веяло свирепостью. Неужели Чжаны подбросили ребенка именно к его дому, и он донес?

Некоторые даже в сердцах ударили себя в грудь – ну и дураки эти Чжаны! Такого грозного мужчину нужно было обходить стороной, а они сами полезли в беду!

Сюн Чжуаншань невозмутимо наблюдал за происходящим, игнорируя любопытные взгляды.

Стражники принесли с собой бамбуковые палки специально для публичной экзекуции – чтобы как следует напугать селян и отбить у них охоту к подобным поступкам.

— Бить!

Два стражника подняли палки и безжалостно обрушили их на старуху. Раз уж она сама призналась, что была зачинщицей, а ее сын якобы ничего не знал – почему бы не «пощадить» его, как она того хотела?

После первых же ударов старуха завопила:

— Не бейте! Это не я придумала! Все – эта продувная тварь!

Стражники остановились:

— Какая тварь?

— Она! — Старуха дрожащим пальцем указала на женщину, которая уже пыталась улизнуть. — Это она надоумила меня! Говорила, что в деревне Синхуа живет богатая семья Сюнов – добрые, мягкосердечные, даже каны старикам бесплатно делают за пять лян! Мол, если подбросить ребенка к их дому, они точно его возьмут. А когда он вырастет – можно будет объявиться родней и зажить припеваючи, с мясом на столе каждый день! Это все ее идеи! И ребенка к дому Сюнов она сама отнесла!

Вторая барышня Ли остолбенела. Она не ожидала, что родная мать вот так подставит ее. Опомнившись, она побледнела, но тут же огрызнулась:

— А по-твоему, его надо было в кипяток окунуть?! Я пожалела дитя, поэтому отнесла к дому Сюнов!

Казалось, слова матери ее окончательно взбесили. Она резко повернулась к остальным Чжанам:

— Они! И они тоже знали! Иначе как бы я смогла унести ребенка сразу после родов?! Они молча согласились!

Старуха смотрела на дочь, будто та спятила:

— Это же твой брат, единственный продолжатель рода нашей семьи! Как ты посмела…

— А чего мне не сметь?! Я твоя дочь, но уже выданная замуж! Какое мне дело до ваших проблем?! Я все для вас делала – ради брата, ради рода! А ты всю вину на меня сваливаешь! Они же сказали – за это в тюрьму сажают!

— Я твоя мать! Ты обязана за меня сесть!

— С какой стати?! Я всю жизнь пахала, все тяготы на мне, а благ – ни крохи! Почему я, уже чужая в этом доме, должна за вас расплачиваться?!

Деревенские смотрели на это представление, разинув рты. Настоящая драма – как шакалы грызутся!

В итоге стражники заткнули обеим женщинам рты и всыпали каждой по двадцать палок. Поскольку вторая барышня Ли сама подбросила ребенка и была зачинщицей – после экзекуции ее, истекающую кровью, повезли в тюрьму на деревенской телеге. Остальных Чжанов тоже выпороли – по десять ударов, но в тюрьму не отправили: старики слишком немощны, да и дети в доме остались.

В тот же день весть дошла до семьи мужа второй барышни Ли. Теперь, стоит им выйти на улицу, как соседи тычут в их сторону пальцами – вот, мол, каких стерв в жены берут.

Но больше всего Ли бесило другое: их дочь, вышедшая замуж в деревню Синхуа, передала, что Сюны разорвали с ними все деловые связи. Из-за подлого поступка второй барышни семья Сюнов в ярости. Ли только-только начали зарабатывать, с трудом заполучив выгодное сотрудничество с Сюнами – и вот, все разрушено из-за одной дуры!

— Ну зачем эта замужняя лезла в чужие дела?! — негодовал старик Ли.

Он и раньше терпеть не мог невестку, но сын был привязан. Теперь же, когда она опозорила всю семью, старик, невзирая на протесты сына, велел написать письмо о разводе.

Вторая барышня Ли, еще не оправившись от побоев в тюрьме, вместо помощи получила развод. Глаза ее закатились, и она рухнула без чувств.

Глава 47. Пельмени

Маленький ребенок остался под присмотром в управе, Сюн Чжуаншань не стал забирать его с собой. Дальнейшие дела взяла на себя управа, и ему не стоило вмешиваться.

— До Нового года осталось чуть больше двадцати дней, — Тан Шоу замесил тесто и приготовил партию грецких печений, которые так полюбились молодым господам из Восточной столицы. Если ночью проголодаются, можно встать и перекусить.

— Угу, — Сюн Чжуаншань пристально смотрел на Тан Шоу, в его глазах читались сложные эмоции, которые тот пока не мог до конца разобрать. Однако этот взгляд почему-то заставил его сердце учащенно забиться.

Взяв себя в руки, он спросил:

— А домашний скот во дворе уже зарезали?

— Зарезали. Выращивали целый год, сейчас как раз время продать по хорошей цене, особенно баранину – в Юйлине на нее огромный спрос. Весной схожу за новыми ягнятами и поросятами.

— Баранов можно оставить, еще одну овчинную постель сошьем – спать будет удобнее.

— Давай.

— Скоро конец года, нужно запастись мясом для себя. Сейчас мы можем себе это позволить – оставим одного барана и свинью. Еще схожу в городок за говядиной. Как думаешь?

«Для себя» — эти слова согрели сердце Сюн Чжуаншаня, словно ручеек нежно коснулся его души. Руки, точившие топор, на мгновение замерли, но тут же продолжили работу, будто ничего не произошло.

— Мало. Свиней оставим две.

Ах, да, ведь этот медведь может запросто умять пять цзиней говядины! Видно, в этом году все новогодние запасы придется увеличить.

Скоро он отправит партию зубного аромата и партию обуви на многослойной подошве – чистый доход составит четыреста лян. Вычтя двести лян на следующую партию, останется еще двести. А когда молодые господа из Восточной столицы уедут, он заработает еще сотню с лишним лян при затратах всего в двадцать-тридцать.

Похоже, в этом году Новый год будет хорошим. А весной, когда земля оттает и посевная закончится, производство зубного аромата можно продолжить, а обувь придется переделать из зимних в летние – цена на них упадет, а значит, и плату за работу нужно снизить, иначе он останется в убытке.

— Кстати, Эрлан, после посевной давай снесем наш дом и построим новый.

Сюн Чжуаншань перестал точить топор:

— Этот дом я построил, когда вернулся, всего пять лет назад – он еще новый. Сносить жалко. Если тебе тесно, можно пристроить сзади.

В деревнях не было принято сносить дома просто так – это считалось расточительством. Обычно их чинили, латали, а если случалась радость вроде свадьбы или рождения ребенка, разве что пристраивали новую комнату. Предложение Тан Шоу снести дом и построить новый мог выслушать только Сюн Чжуаншань – в другой семье муж бы уже отлупил бы жену за такую расточительность.

— Нет, я хочу сделать что-то вроде гостевого дома. — Такие были популярны в его прошлой жизни. — Построим двухэтажный дом, не слишком большой – около четырехсот квадратов. На первом этаже будет зал, что-то вроде стойки администратора, где можно принимать гостей, продавать товары или просто отдыхать. Второй этаж – только для нас, гостям туда вход закрыт.

Двухэтажные дома не были редкостью – в Юйлине многие лавки имели два этажа, а в Восточной столице встречались и повыше. Но жилые дома редко строили такими, а уж в деревнях и подавно – в основном из-за затрат.

Но Сюн Чжуаншань не отказал сразу. Наоборот, он мысленно прикинул их сбережения и обдумал предложение. Если это было возможно, он готов был удовлетворить желание Тан Шоу.

Ведь он его фулан, а он его муж. Баловать его, исполнять его желания – разве не в этом смысл их союза?

— Самое главное – теплые стены и система подогрева пола, о которых я тебе рассказывал. Они должны быть. С ними нам не понадобятся каны – они неудобные: если топить сильно, спать невозможно, жарко. А если слабо – в комнате все равно холодно. В этом году пришлось поставить из-за морозов, но в следующем, если будет возможность, я от них откажусь.

За время этого разговора Сюн Чжуаншань уже все обдумал:

— Если по твоему плану, мы сможем построить. Земля у нас есть, а на строительство и рабочих хватит двадцати лян. Еще десять – на мебель. Вполне по силам.

— Нет, это для нас. А для гостей я хочу построить отдельную виллу – для тех молодых господ и барышень из Восточной столицы, чтобы они могли жить с комфортом.

Видя недоумение в глазах Сюн Чжуаншаня, Тан Шоу сказал:

— Я схожу к ученому Цзюю за бумагой и кистью, нарисую тебе проект, а ты посчитаешь, сколько примерно понадобится серебра.

Судя по купленному Тан Шоу участку земли, он явно планировал использовать его под застройку.

— Хорошо, нарисуй, потом обсудим.

— Эрлан, сходи проведай тех гостей из Восточной столицы. Как обычно: кто победит тебя в стрельбе из лука, получит бесплатное проживание и коробочку благовония «Дыхание орхидеи».

Стрельба из лука была новым развлечением, которое Тан Шоу придумал – стрелять нужно было, стоя на льду. Для тех, кто едва держался на коньках, это было вдвойне сложно.

Стрельба с земли или с лошади для Сюн Чжуаншаня, бывшего военного, была делом привычным. Но стрельба на коньках оказалась куда сложнее – раньше он вообще не умел кататься. Когда Тан Шоу впервые предложил награду за победу над ним, он думал, что ароматы точно раздарят. Но Сюн Чжуаншань неожиданно победил – оказывается, пока Тан Шоу не видел, медведь уже научился кататься и даже попадать в цель. С тех пор победа над Сюн Чжуаншанем стала ежедневным развлечением для гостей.

Еще Тан Шоу придумал ледяные волчки, которые крутили, хлестая кнутом – тоже забавная игра. Благодаря всем этим новшествам гости из Восточной столицы задержались у них на семь-восемь дней.

Сюн Чжуаншань отложил топор и встал, его лицо выражало гордое превосходство:

— В стрельбе из лука меня никто не победит. Даже на льду.

С этими словами он уверенно зашагал прочь. Тан Шоу смотрел ему вслед, и на губах его невольно играла улыбка. Сюн Чжуаншань был человеком серьезным, не любил развлечений. Когда Тан Шоу впервые предложил ему покататься на коньках, тот отказался, считая это пустой тратой времени. Но потом Тан Шоу придумал стрельбу из лука – все, что было связано с боевыми искусствами, Сюн Чжуаншаню нравилось, а стрельба была частью его армейской подготовки. Так он и согласился развлекать гостей.

Неожиданно стрельба из лука увлекла не только Сюн Чжуаншаня, но и молодых гостей из Восточной столицы. Барышни, хоть и не стреляли сами, любили смотреть, как это делают господа. А когда выяснилось, что Сюн Чжуаншань – настоящий мастер боевых искусств, все стали наперебой вызывать его на соревнования.

Сегодня гости ночевали у них в последний раз – завтра они отправлялись обратно в Восточную столицу. Как бы ни хотелось остаться, к Новому году все должны были вернуться домой.

На ужин Тан Шоу решил приготовить пельмени и несколько закусок. А утром можно было поджарить оставшиеся пельмени, сварить кашу – и вкусно, и просто.

Для начинки он выбрал лесные грибы со свининой, добавил зеленого лука – должно получиться очень вкусно. Из закусок – холодные салаты: один из морской капусты, другой из сушеного тофу. И еще хрустящие жареные полоски свинины в кляре – хоть и не из курицы, но тоже вкусно.

Тан Шоу в одиночку лепил двести-триста пельменей: замешивал тесто, раскатывал, лепил. Целый час работы, и руки уже гудели от усталости.

Не то чтобы Сюн Чжуаншань был ленив – просто в кулинарии он был удивительно бестолков. Насколько он был силен в бою, настолько же беспомощен у плиты. Его помощь только создавала лишние проблемы, так что проще было справляться самому.

Пока что покупателей было немного, но Тан Шоу предполагал, что весной, когда потеплеет, их станет больше. Тогда придется нанимать помощников. Но к выбору нужно подойти тщательно – хоть рецепты его блюд и можно было разгадать с первого взгляда, точные пропорции и секреты приготовления знал только он. Именно в них был весь вкус. Если нанять не того человека, тот мог украсть рецепты и открыть свое дело – вот это была бы проблема.

Закончив с пельменями, Тан Шоу открыл заднее окно. Гости столпились вокруг Сюн Чжуаншаня, раздавались радостные возгласы – ясно, что большой медведь снова всех победил.

Вот так дела – даже коробочку аромата подарить не получается!

Тан Шоу расплылся в улыбке. Почему-то победы Сюн Чжуаншаня радовали его даже больше, чем удачные способы заработка.

— Фулан Сюн, вы опять приготовили что-то новенькое? Что на этот раз? — Мэн Ю, который после знакомства оказался даже более приятным в общении, чем Цзинь Цзиньчэн, отличался особой вежливостью и скромностью. Не зря он был завидным женихом для барышень Восточной столицы.

— Пельмени.

— Пельмени?

[прим. ред.: в ориг. Тан Шоу говорит «餃子» [цзяоцзы] – пельмени в совр.; а Мэн Ю: «角子» [цзяоцзы] – треугольник (пирожок треуг. формы)]

В Юйчао «пельменями» называли сладкие пирожки треугольной формы с начинкой из сахара, а не пельмени в современном понимании. Что касается пельменей, их еще не существовало – даже лапша появилась лишь при династии Сун. Разнообразие мучных изделий в то время было невелико.

— Нет, не те пельмени, о которых вы подумали. У меня они с мясной начинкой, варятся в воде и подаются с чесночным соусом. Скоро сами попробуете и все поймете. А сейчас помойте руки и проходите в дом.

Молодые господа и барышни послушно вымыли руки, устроились на кане на своих привычных местах и стали ждать угощения.

Когда подали пельмени, гости из Восточной столицы, никогда не видевшие таких белых, пухленьких, похожих на серебряные слитки изделий, снова почувствовали себя неотесанными деревенщинами.

Тан Шоу разложил каждому по ложке чесночного соуса, который Сюн Чжуаншань растолок до однородной массы, налил соевого соуса и уксуса, а любителям острого предложил добавить еще и острого соуса.

Мэн Ю сразу схватил пельмень, не обращая внимания на то, что тот обжигающе горячий, обмакнул в соус и отправил в рот.

— Ой-ей-ей, горячо! — воскликнул он, но тут же принялся за следующий.

Тан Шоу рассмеялся:

— Подождите, пока остынет, а то обожжетесь.

— Но они такие вкусные! Не могу удержаться! — оправдался Мэн Ю.

Цзинь Цзиньчэн поддержал его:

— Фулан Сюн – настоящий мастер своего дела, его кулинарные творения так необычны! Готов поспорить, даже придворные повара не умеют готовить столько интересных блюд.

— Что же нам теперь делать? Распробовав угощения фулана Сюн, мы избаловали свой вкус, и теперь домашняя еда покажется нам пресной. Раньше я всегда с нетерпением ждал Нового года – столько вкусного! А в этом году, боюсь, будет трудно – дома все такое обычное, и в подметки не годится тому, что готовит фулан Сюн.

Гости наперебой принялись осыпать Тан Шоу комплиментами, и все они были совершенно искренними.

— Фулан Сюн, второй Сюн, сегодня наш последний вечер у вас в гостях. Не стесняйтесь, мы уже старые друзья – садитесь с нами за стол, будет веселее!

За едой и выпивкой люди сближаются легче всего. Тан Шоу не стал церемониться, добавил приборы для себя и Сюн Чжуаншаня, и они присоединились к компании. Ужин прошел очень душевно, гости рассказали Тан Шоу много интересного о кулинарных изысках и достопримечательностях Восточной столицы, и он с удовольствием слушал, узнавая для себя много нового.

В конце вечера Цзинь Цзиньчэн, самый раскрепощенный из всех, заявил:

— Фулан Сюн, большинство блюд не подходят для долгой дороги, но, может быть, вы сможете завернуть нам пельменей с собой? Хочется привезти родным что-то особенное.

— Да-да, и мне тоже! Заверните мне двести штук – у нас есть ледник, так что смогу есть их постепенно. А то весь праздник буду мечтать о ваших пельменях!

— И мне! И мне!

В итоге все гости наперебой просили пельменей, забыв о приличиях – две барышни даже принялись умолять. Для Тан Шоу это была возможность заработать – пусть и небольшая, но все же. К тому же, если пельмени понравятся, он мог бы создать что-то вроде бренда, как в его прошлой жизни, и, возможно, завоевать всю империю Юйчао.

Под всеобщими ожидающими взглядами Тан Шоу с достоинством кивнул:

— Хорошо. Скажите, сколько кому нужно, и я приготовлю.

Сюн Чжуаншань предложил:

— Я позову матушку и пятую. Тебе одному не справиться.

— Давай.

— Пельмени? — Мать Сюн с младшей дочерью вскоре пришли. Посмотрев, как Тан Шоу лепит несколько штук, эти умелые хозяйки быстро освоили процесс: — Тысячу с лишним штук! Нас так мало, мы же до утра будем возиться!

Тан Шоу сказал:

— Я слышал, что невестка вернулась. Она тоже мастерица на все руки, можно позвать ее на помощь.

Мать Сюн покачала головой:

— Ни в коем случае! Ты забыл урок со сладостями? Я ей не доверяю.

— С пельменями ничего страшного. Главное – это начинка, а ее я уже приготовил. А способ лепки и так все хозяйки знают, тут нечего скрывать.

— Ну... — Мать Сюн все еще сомневалась, но в конце концов согласилась. Да и справиться втроем с таким количеством пельменей было бы нереально.

В итоге она все же позвала старшую невестку.

— Слушай сюда. Я даю тебе шанс. Если опять выкинешь что-нибудь, не пеняй, что старший тебя выгонит!

Старшая невестка поклялась:

— Матушка, я и думать не смею!

Она искренне дорожила этим шансом – завоевать доверие свекрови снова было нелегко, и она надеялась, что это событие изменит отношение к ней.

При встрече с Тан Шоу и Сюн Чжуаншанем ей было очень неловко, лицо горело от стыда. Она хотела извиниться, но слова застревали в горле.

К счастью, Тан Шоу не стал поднимать эту тему, делая вид, будто ничего не произошло.

Старшая невестка быстро включилась в работу – по скорости лепки она уступала только Тан Шоу. Возможно, из-за желания проявить себя, она трудилась не покладая рук.

В действительности старшая невестка теперь всячески старалась угодить семье Сюн – не только из-за страха быть изгнанной за кражу рецепта сладостей, но в первую очередь потому, что семья разбогатела и зажила совсем по-другому. Теперь в доме Сюн готовили с обильным количеством масла – это было обязательным правилом. Если раньше свекровь растягивала банку животного жира на целый год, то с появлением соевого масла она сама требовала от невестки щедро лить его в сковороду – жирная пища была вкуснее, и за обедом все съедали на полмиски больше.

Когда старшая невестка впервые после возвращения открыла масляный кувшин и увидела, что он полон, она не придала этому значения. В конце концов, для производства сладостей масло было необходимо. Но при готовке она по привычке пожалела масла.

— Невестка, налей побольше масла! — тут же вмешалась помогавшая на кухне пятая сестрица. — Матушка и батюшка теперь любят пожирнее. Если пожалеешь масла, матушка будет ругаться!

— А... — растерянно пробормотала старшая невестка.

Когда пятая сестрица щедро вылила на сковороду целую ложку масла, старшая невестка остолбенела – неужели свекровь не обругает ее за расточительство? Она даже подумала, что пятая мстит ей за прошлые обиды. Но когда блюдо подали к столу, все ели его как ни в чем не бывало, включая Сюн Те – никакого удивления. Только тогда старшая невестка осознала: всего за месяц ее отсутствия благосостояние семьи изменилось до неузнаваемости.

Раньше в доме Сюн экономили каждую каплю, а теперь они использовали масло так щедро, как не могли позволить себе даже ее зажиточные родители. А через несколько дней старшая невестка впервые за долгое время попробовала мясо – не обрезки, как в родительском доме, а крупные куски, и каждому досталась приличная порция. Ей самой положили четыре-пять кусков, а мужчинам и того больше.

Раньше, когда мяса не хватало, Сюн Те мечтал, что однажды сможет накормить жену досыта. Теперь у него появилась такая возможность, и он переложил все семь-восемь жирных кусков из своей миски в миску жены.

— Кушай.

Старшая невестка подняла глаза и увидела доброе, простое лицо мужа. В его взгляде не было хитрости – только искренняя забота.

— Дорогая, кушай. Я недавно уже ел. У тебя в родительском доме такого мяса не бывает, ешь скорее.

— Кхм-кхм! — громко прочистила горло мать Сюн.

Испугавшись, старшая невестка тут же вернула мясо мужу:

— Мне хватит. Завтра тебе идти в город продавать сладости – тебе нужны силы.

Под строгим взглядом матери Сюн Те не посмел настаивать, но, когда та отвернулась, незаметно переложил жене два самых жирных куска. Поедая мясо, старшая невестка едва сдерживала слезы. Как же она раньше была слепа, считая этого человека никчемным? Ведь его сердце было полно любви к ней!

С этого момента, потрясенная изменениями в семье Сюн, старшая невестка начала всячески угождать мужу. Теперь он казался ей не неудачником, а человеком, который просто долго шел к своему успеху.

— Шуанэр, давай я помну тесто вместо тебя. Ты устал.

Тан Шоу уже хотел согласиться, но мать Сюн нахмурилась:

— Что задумала? Опять хочешь что-то выведать?

— Нет-нет! — испуганно воскликнула старшая невестка.

— Матушка, пусть попробует, — вмешался Тан Шоу. — А то у меня уже руки отваливаются – дальше просто не смогу.

Сюн Чжуаншань в свободное время вырезал палочки для зубных щеток – у него хорошо получалось, и Тан Шоу не возражал. Для Сюн Чжуаншаня каждая лишняя монета была важна. Услышав жалобы Тан Шоу, он тут же отложил работу и подошел к нему:

— Здесь болит? Давай разомну. — Благодаря частым массажам после определенных занятий Сюн Чжуаншань уже хорошо знал, какое давление предпочитает Тан Шоу.

Тан Шоу без церемоний начал указывать:

— Чуть левее... Да, вот здесь. Ох, как ноет!

Если бы старшая невестка посмела так командовать ее сыном в ее присутствии, мать Сюн бы взорвалась. Но сейчас она лишь опустила глаза и продолжила лепить пельмени, делая вид, что ничего не замечает.

Старшая невестка с завистью взглянула на Тан Шоу и молча принялась раскатывать тесто.

— Неплохо! Для первого раза очень ровно получается, — похвалил ее Тан Шоу, наслаждаясь массажем.

Настроение старшей невестки немного улучшилось, и она заработала еще усерднее.

Когда наконец закончили лепить больше тысячи пельменей, все едва не свалились от усталости. Тан Шоу хотел заплатить, но мать Сюн наотрез отказалась. В итоге он просто дал им с собой пятьдесят пельменей, чему все были несказанно рады – во время лепки у всех уже текли слюнки.

Тан Шоу считал пельмени поштучно – по две монеты за штуку. Тысячу с лишним пельменей скупили молодые господа и барышни, заплатив в общей сложности больше шестидесяти лян – игра явно стоила свеч.

Перед отъездом Цзинь Цзиньчэн задержался и, убедившись, что остальные не слышат, тихо сказал Тан Шоу:

— Через пару дней мой слуга приедет за последней партией товара перед Новым годом. Убедись, что все готово – если у меня не будет хотя бы трехсот-пятисот зубных комплектов, праздник будет испорчен.

Новый год всегда был горячей порой для торговли – даже то, что обычно не пользовалось спросом, разлеталось, не говоря уже о таком популярном товаре, как зубной аромат.

— Здесь сто лян в качестве залога. Обязательно приготовь мне товар.

Тан Шоу понял, что Цзинь Цзиньчэн, зная о покупке земли, беспокоится, хватит ли ему серебра на дорогие специи.

— Не волнуйся, все будет готово. — Он без лишних слов принял задаток, и только тогда Цзинь Цзиньчэн успокоился и уехал.

Тем временем в Юйлинь и соседние городки тоже дошла молва о зубном аромате и тапочках на многослойной подошве – покупатели толпами шли в дом Сюн.

— Фулан Сюн, а можно скидку на «Свежесть»?

— Фулан Сюн, почему у вас нет кожаных ботинок на многослойной подошве? Вчера еще третий молодой господин Чжан покупал! Когда будут новые? Мне срочно нужно для лавки!

— Фулан Сюн...

— Фулан Сюн...

В доме Сюн начался настоящий ажиотаж – с утра до вечера все были на ногах.

Наконец зарезали оставшихся барана и свинью. Мясные лавки из Юйлиня выстроились в очередь – особенно ценилась баранина, а вот свинина расходилась хуже, но все же находила покупателей.

— Эрлан, мясо для нас отложили?

— Да.

— Давай оставим еще одну свинью и продадим односельчанам по той же цене, что и лавкам, — предложил Тан Шоу. — Когда у нас были трудности, многие хотели помочь. Пусть даже не получилось, но важно было намерение.

— Хорошо.

Лавки продавали свинину по 35 монет за цзинь, но перед праздниками цена поднялась до 38. Сюн Чжуаншань отдавал им мясо по 25 монет – разница в 10 монет была их прибылью. Конечно, лавочники не могли работать себе в убыток, но такая цена была очень выгодной – только Сюн Чжуаншань мог себе это позволить.

Глава 48. Что полезно – то и вкусно

Как человек из будущего, Тан Шоу не особо любил кровавые сцены. Особенно после того, как Сюн Чжуаншань однажды при нем зарезал дикого козла и затем пугал его тем самым окровавленным тесаком. С тех пор у него осталась небольшая психологическая травма.

Хотя он и не говорил об этом вслух, грубоватый на вид мужчина оказался удивительно внимательным. Все, что касалось Тан Шоу, Сюн Чжуаншань воспринимал с особой чуткостью, хотя в других вопросах мог быть беспечным, будто ему не хватало одной извилины. Поэтому он тут же позвал на помощь третьего брата, Сюн Чжу.

— Встаньте в очередь! — рявкнул Сюн Чжуаншань, и толпа у ворот дома моментально выстроилась в ровную линию, словно отлившая волна. Никто не осмелился пикнуть.

Опоздавшие, оказавшиеся в конце, кричали:

— Эй, не скупай все самое жирное! Оставь и мне немного, все знают, что жирное вкуснее!

— Я встал ни свет ни заря, чтобы занять очередь! — огрызался тот, кто стоял впереди. — На два цзиня дешевле, чем в лавке, да еще и прямо у дома! К тому же мясо отличное. В этом году, благодаря второму Сюну и его фулану, у нас хоть немного денег появилось. Обычно и мечтать не о чем, а на Новый год хоть мяса поедим!

— Да, в этом году на праздничные закупки денег больше, чем обычно! — подхватили другие.

Деревенские наперебой расхваливали семью Сюн – отчасти из искренней благодарности, отчасти в надежде, что, когда дойдет очередь, им отрежут кусок пожирнее.

Среди толпы стояла молодая женщина лет двадцати. Она слушала разговоры, опустив глаза, погруженная в свои мысли.

У деревенских женщин не было дорогих украшений – разве что деревянные шпильки да яркие тканевые цветы в волосах. Но даже такой нарядный вид и густой слой пудры не скрывали усталости на ее лице.

Когда очередь дошла до нее, Сюн Чжу, не поднимая головы, спросил:

— Какой кусок и сколько?

Женщина молча смотрела на него, глаза постепенно наполнялись слезами.

Не дождавшись ответа, Сюн Чжу начал терять терпение. Покупатели шли не только из их деревни, но и из соседних – сэкономить тринадцать монет стоило того, чтобы встать пораньше и проделать путь. Сюн Чжу уже целый час работал без отдыха, и эта медлительная покупательница его раздражала.

— Давайте быстрее, — буркнул он. — Какой кусок вам нужен? Люди ждут, на улице холодно…

Но, подняв голову и увидев ее лицо, он резко замолчал. Взгляд его застыл, и он, казалось, потерял дар речи.

Они просто смотрели друг на друга, забыв обо всем вокруг.

— Эй, Сюн Чжу, что за дела? — крикнул кто-то сзади. — Режь мясо, а не глазей на чужую жену!

Обычно Сюн Чжу был дружелюбным парнем, в отличие от своего брата, и деревенские могли позволить себе такие шутки.

Он покраснел и, запинаясь, спросил тише:

— Какой кусок вам?

Его тон заставил женщину немного расслабиться. На ее лице появилась легкая улыбка, а в глазах – уверенность, которой не было раньше.

Она указала на кучу невостребованных ребрышек:

— Третий братец, если я возьму эти, можно подешевле?

Это были ребра, с которых срезали основное мясо, но не до конца. Деревенские редко брали такие – зачем платить за кости, если мяса на них почти нет?

Сюн Чжу невольно взглянул на ее руки. Пальцы покраснели от холода, но больше всего его поразили потрескавшиеся, огрубевшие ладони. Раньше, до замужества, ее руки не были такими.

Сердце его сжалось.

— Он… плохо к тебе относится? — вырвалось у него.

Увидев, как ее глаза снова наполнились слезами, он понял, что совершил ошибку, и поспешно заговорил:

— На этих костях мяса мало, лучше возьми вот этот кусок. Хоть и не такой жирный, но я сделаю скидку…

— У меня нет денег, — тихо прервала она.

В другое время Сюн Чжу не стал бы уговаривать покупателя – все знали, что жирное вкуснее, но и дороже. Однако в этом году жители Синхуа подзаработали благодаря семье Сюн, и многие могли позволить себе лучшее мясо.

— Прости, я… — Он с досадой ударил себя по лбу.

— Ничего, — слабо улыбнулась женщина. — Ты не со зла.

Сюн Чжу замолчал, угрюмо опустив голову. Молча он достал из корзины еще несколько оставшихся костей.

— Если хочешь, забирай все это. Пятнадцать монет.

Сюн Чжуаншань, до этого молча работавший, мельком взглянул на кости. Тан Шоу как-то говорил, что в костях мало мяса, и деревенские их не берут, но их можно варить на бульон – якобы это полезно для костей.

Сюн Чжуаншань не особо вникал в смысл, но запомнил, что фулан хочет оставить их себе. В прошлый раз в поселке он даже специально купил кости для супа. Поэтому, разделывая мясо, он не стал срезать все дочиста.

Он не стал вмешиваться – в их погребе и так лежали три туши, костей хватит. Да и брат, похоже, сейчас не в себе, действует как в тумане.

— Спасибо, — сказала женщина. — Можешь положить в эту корзину. И еще… я слышала, у вас продается соевое масло – две монеты за миску. Налейте, пожалуйста, в этот кувшин.

Сюн Чжу отложил нож и зашел в дом за маслом.

— Старший братец, — обратился он к Тан Шоу. — Можно наполнить этот кувшин? Сколько не хватит – я доплачу.

Кувшин был небольшой, примерно на три-четыре миски масла. Тан Шоу налил до краев, не взяв денег, но заинтересованно вышел посмотреть, кому это предназначалось.

Он увидел, как Сюн Чжу передает кувшин симпатичной деревенской женщине. Та, принимая его, смотрела на него влажными глазами, полными невысказанных эмоций. И, конечно же, в момент передачи происходит «неожиданность» – пальцы холостого парня и замужней женщины ненароком соприкасаются.

Сюн Чжу моментально покраснел до корней волос, а девица скромно потупилась, но Тан Шоу почуял неладное.

Едва между ними вспыхнула двусмысленная искра, как в следующее мгновение громкий шлепок прервал сцену, кувшин с грохотом упал на землю, расплескав добрую половину масла.

— Ты!.. — начал было Сюн Чжу, но, увидев четвертого сына семьи Чэнь, – супруга молодой женщины, – проглотил гнев.

Девушка ахнула и бросилась поднимать кувшин. Убедившись, что осталось больше, чем на две монеты, которые она собиралась купить, облегченно вздохнула.

Четвертый Чэнь грубо схватил ее за руку, поднимая на ноги:

— Что вы тут делали? Я еще не помер, а вы уже на моих глазах глазки строить начали!

— Мы ничего! — испуганно залепетала девушка. — С третьим братцем ничего не было! Это случайность... руки сами...

Тан Шоу едва не закрыл лицо ладонями. То ли дура, то ли притворяется – сама при всех выложила то, о чем двое могли молчать. Теперь вся деревня знает, и даже невинность выглядит виной. Какой муж такое стерпит!

И точно – у четвертого Чэня глаза полезли на лоб, шея покраснела от ярости, будто он готов прирезать Сюн Чжу на месте.

— Ах ты, посмел мою жену обесчестить! — не дав опомниться, четвертый Чень замахнулся и его кулак полетел прямо в лицо Сюн Чжу.

Тот, застигнутый врасплох, не успевает среагировать. Но кулак, летящий в глаз, вдруг останавился – Сюн Чжуаншань поймал руку четвертого Чэня, слегка дернул и толкнул, отчего тот упал на землю, как тряпичная кукла.

— Ты в доме Сюн Чжуаншаня скандалить вздумал? — прогремел его голос.

Сюн Чжуаншань?!

Услышав это имя, четвертый Чэнь сглотнул. Слава Сюн Чжуаншаня гремела по всем окрестным деревням. Взглянув на сверкающий тесак в его руках, он не посмел продолжать. Но злость душила его.

Четвертый Чэнь дернул жену за руку и прошипел:

— Быстро домой! Так и знал, зачем ты, устроив истерику, в родительский дом сбежала! Услышала, что Сюны разбогатели, и сразу к любовнику потянулась! А помнишь, как сама от них из-за бедности отказалась? Теперь ты моя жена, и не смей глазки строить!

Глупая женщина не унималась, но и подливала масла в огонь:

— Нет! Просто с третьим братцем не сложилось, но не из-за бедности! А сейчас мы просто случайно руки задели…

— Третьим братцем? — четвертый Чэнь задрожал, чуть не лопаясь от злости.

В Юйчао обращение «братец» [прим. ред.: в ориг. «郎» [лан] – мужчина, молодой человек (также в обращении к обладателю профессии); 2) вежл. сударь, господин (напр. слуга к хозяину); муженек (жена ласково о муже)] было почетным, деревенских же звали по роду и старшинству.

— Как нежно ты его называешь!

Окружающие будто тыкали в него пальцами. Четвертый Чэнь в ярости шлепнул жену:

— Шлюха! — Вырвав кувшин, он принялся таскать ее за волосы. — Со мной ходишь, как вдова, а перед любовником нарядилась! Погоди, дома я тебя проучу!

Девушку, волочили по земле, и уже через пару шагов она выла от боли. Пытаясь вырвать волосы из хватки мужа, она в отчаянии крикнула Сюн Чжу:

— Третий братец, спаси!

Как может Сюн Чжу остаться в стороне, видя, как страдает та, что когда-то была ему дорога? Тот не выдержал и заслонил бывшую возлюбленную:

— Она твоя жена! Ты что творишь?

Но при виде грозного Сюн Чжуаншаня четвертый Чэнь мог лишь скрежетать зубами. Тут подоспели родители девушки с братьями – кто-то из деревенских успел сообщить, что третью дочь семьи Ван бьет муж.

Увидев синяки на сестре, братья набросились на зятя:

— Это ты нашу третью сестру избиваешь? Вот откуда у нее раны! И давно?!

Четвертый Чэнь окинул взглядом родню и Сюн Чжу, дрожа от сдерживаемой ярости:

— Ладно... Хороши... Ван и... — и, развернувшись, удалился, кажется, готовый рухнуть замертво от ярости.

Поскольку вся деревня собралась поглазеть на скандал, что плохо скажется на репутации Сюн Чжу, Тан Шоу завел всех в дом.

Едва переступив порог, матушка Ван заливаясь слезами, обнила дочь:

— Доченька моя несчастная! Это я тебя погубила! Не надо было мне тогда бедность презирать и силком выдавать за этого четвертого Чэня! — При этом она украдкой поглядывает на Сюн Чжу. — Кто ж знал, что он зверь в человечьем обличье! На людях – человек, а за закрытыми дверями – изверг! Все из-за меня, только из-за меня!

Ек плач звучал почти театрально, и Тан Шоу наконец понял: видимо, эта третья барышня Ван и Сюн Чжу были когда-то близки, но семья Ван, считая Сюнов бедняками, выдала дочь за Чэней.

Но раз уж выдали – значит, она теперь жена четвертого Чэня. Как она смеет так себя вести, не будучи ещ разведенной? Да, здесь нет обычая топить неверных, как при династии Цин, но последствия все равно серьезные. Неужто у всей семьи Ван мозги набекрень?

Не успев все до конца осмыслить, Тан Шоу увидел как мать Ван упала на колени перед Сюн Чжу:

— Третий брат, прости нас! Моя дочь всегда любила тебя! Это я ее силком за Чэня выдала!

Лицо Сюн Чжу исказилось от боли. Обычно сообразительный, сейчас он растерянно смотрел на третью Ван. Та, растрепанная и в слезах, казалось ему лишь жалкой и беззащитной.

— Но… она же замужем за четвертым Чэнем… я… — он в отчаянии чуть ли не рвал на себе волосы.

Мать Ван, заметив колебания Сюн Чжу, загорелась надеждой и, хватая его за ноги, воскликнула:

— Умоляю, поговори со вторым братом и его фуланом! Они и богаты, и с уездным начальником знакомы! Стоит им слово сказать – и Чэни не посмеют не развестись! Тогда вы с моей дочерью сможете пожениться, и она станет твоей женой!

— Чжао Чуньхуа! — раздался внезапно гневный окрик. Матушка Сюн, услышав шум, поспешила из дома. — Ты что, решила, что сыновьям нашего рода Сюн не найти жен? Что мы подберем какую-то выброшенную рухлядь?!

— Видите, как мы теперь зажили, и опять хотите продать свою уже проданную девицу, чтобы на вырученные серебряные устроить свадьбы своим невезучим сыновьям? Хитро рассчитываете, а?!

Госпожа Ван не обращала внимания на слова матушки Сюн. Она обхватила ногу Сюн Чжу и рыдала:

— Ты же любишь третью, правда? Скажи своей матушке, упроси фулан, скорее!

Третья девица Ван тоже смотрела на Сюн Чжу со слезами.

Герой не устоит перед чарами красавицы. Сюн Чжу дрогнул и уже открыл рот, но Тан Шоу опередил его:

— Третий брат, подумай хорошенько, прежде чем говорить. Перед тобой – замужняя женщина, теперь она принадлежит роду Чэнь. Кто знает, может, она уже родила им ребенка. Если ты сейчас согласишься, это будет означать, что ты совращаешь чужую жену, и все станут презирать тебя. — Голос Тан Шоу звучал холодно. — Даже если ты женишься на ней, никакие оправдания не скроют факта вашей порочной связи.

Эти прямые слова окатили Сюн Чжу, как ушат ледяной воды, остудив его пыл. Он и сам понимал эту истину, просто не мог сразу сообразить. Теперь же, отрезвленный безжалостными словами Тан Шоу, он не осмелился ничего обещать.

— Третья, теперь ты носишь фамилию Чэнь.

— Третий братец… — Третья барышня Ван остолбенела. Она никак не ожидала, что Сюн Чжу откажет ей. — Моя матушка говорила, что ты отвергал сватовство от многих семей, даже от тех, где невесты были богаче и красивее. Разве не из-за меня?

— Бредни! — фыркнула матушка Сюн. — Просто ни одна не приглянулась моему сыну!

— Я не верю! Хочу услышать от самого третьего братца!

Сюн Чжу не поднял глаз на третью барышню Ван, боясь, что, взглянув на нее, не сможет устоять:

— Нет. С того дня, как ты вышла замуж, я перестал тебя любить. Я не сватался, потому что еще не встретил ту, что полюблю, а не из-за тебя.

— Уходите скорее с матушкой. Деревенские уже видели эту сцену, как бы не пошли сплетни.

— Сплетни?! — вспыхнула девушка. — Я ради тебя…

— Не смей говорить, что ради моего сына! — резко оборвала ее матушка Сюн. — Это ради себя самой! Если бы ты действительно любила его, то скорее умерла бы, чем вышла за другого. А теперь, увидев, что наша семья стала жить лучше Чэней, прибежала сюда! Как вам, Ванам, не стыдно?!

— Я… — Третья девица Ван попыталась оправдаться, но Сюн Чжу перебил:

— Уходите. Обещаю, что в нашей семье никто не проронит ни слова об этом. Иди… иди же.

Мать Ван снова бросилась к ногам Сюн Чжу, но матушка Сюн преградила ей путь и громко позвала:

— А-Шань!

Сюн Чжуаншань, который до этого наблюдал за происходящим в стороне, передал надзор одному из деревенских, взял свой нож и медленно вошел в дом.

— В чем дело? Кто-то буянит?

Нож в руках Сюн Чжуаншаня внушал ужас. Если уж вся деревня боялась его, то что говорить о семье Ван! Они надеялись на поддержку Сюн Чжу, но тот первым вышел из дома. Оставшись без опоры, Ванам пришлось увести дочь. Без согласия Сюн Чжу ничего не выйдет.

После замужества третьей девицы Ван они с Сюн Чжу не виделись. Сегодняшняя встреча была первой, да и то не наедине – лишь из-за торговли.

Пусть их руки случайно соприкоснулись при передаче товара, но это ничего не значило и уж тем более не могло считаться вольностью.

Как бы ни была бесстыдна семья Ван, на людях они не осмелились раздувать скандал и увели дочь. На расспросы деревенских они ответили, что четвертый Чэнь избил их дочь, и та, не вынеся побоев, сбежала домой. Еле уговорили вернуться к мужу, а по пути увидели, что Сюны продают мясо. Решили купить подешевле для семьи, но при передаче чаши их руки случайно коснулись, и четвертый Чэнь, заподозрив недоброе, начал избивать жену. Если бы не Сюны, она могла бы и умереть от побоев.

Госпожа Ван рыдала так искренне, что деревенские, не видевшие, что происходило в доме Сюнов, поверили и принялись поносить Чэней. Кто-то даже сказал:

— Четвертый Чэнь совсем с ума сошел! Разве не бывает, что при покупке руки случайно соприкасаются? Вот я, старая бабка, вообще держала руку Сюн Чжу, чтобы он отрезал мне пожирнее. Неужели я тоже с ним кокетничала?

— Вот именно! — подхватила мать Ван. — А ведь казался таким хорошим… Лицемер!

Когда деревенские разошлись, третья девица Ван разрыдалась:

— Матушка, ты же говорила, что он все еще любит меня! Что стоит мне согласиться – и он женится! Если бы не твои слова, я бы не унизилась так! Теперь Сюн Чжу меня отверг, а с четвертым Чэнем я вконец разругалась. Как я теперь вернусь в семью Чэней? Что меня там ждет?

Госпожа Ван тоже сокрушалась:

— Откуда я знала, что у Сюн Чжу такое черствое сердце! На днях я видела, как к нему сватались из городской семьи – а он отказал! А встретив меня, спросил, как ты поживаешь. Если парень спрашивает о девушке, разве не значит это, что он не забыл старые чувства? Кто же знал, что он нас обманет! Это месть, точно месть!

Вся семья Ван сидела и проклинала Сюн Чжу. Но разве не их собственная жадность привела к такому концу? А виноватым они сделали невиновного.

Продав мясо, Сюн Чжуаншань отпустил Сюн Чжу и принялся убираться.

Тан Шоу огляделся: остались лишь потроха, все остальное раскупили. Видно, деревня стала жить зажиточнее.

— Эрлан, давай приготовим эти потроха на ужин. Деревенские не понимают, какое это лакомство, просто не умеют готовить.

В кулинарии Сюн Чжуаншань никогда не спорил. Для него главное было, чтобы еда оказалась на столе – ведь сам он обычно просто варил мясо в воде, и то рослым уродился.

— Как скажешь.

Сюн Чжуаншань принялся мыть потроха, вода окрасилась в алый цвет. Тан Шоу нарезал зеленый лук и имбирь, вдруг усмехнувшись:

— Эрлан, как же устроено человеческое сердце? Зная, что связываться не стоит, люди все равно лезут, соблазненные выгодой. Перед ними – горький опыт других, разбитые судьбы, а они будто слепы!

Сюн Чжуаншань понял, что он вспомнил историю с подкидышем и сегодняшний случай. Выплеснув воду, он принялся мыть заново.

— Не бойся, фулан. Пока я здесь, никакая нечисть не страшна. Мой тесак всех порубит в фарш.

Взглянув на блестящее лезвие, Тан Шоу невольно содрогнулся. Его охватило странное чувство – ведь он сам был «нечистью» из будущего.

Из потрохов приготовили жареные почки, тушеные кишки, а печень отварили и подали с чесночным соусом.

За ужином Сюн Чжуаншань впервые проявил пристрастие – почки ему понравились больше всего.

Тан Шоу удивился:

— Тебе нравятся почки? Буду готовить чаще.

Сюн Чжуаншань поднял на него темный, нечитаемый взгляд:

— Нравятся. А знаешь почему?

— Ну… потому что вкусно? — Тан Шоу отправил в рот кусочек почки. Разве не из-за вкуса городские молодые господа уплетали его блюда?

Сюн Чжуаншань загадочно усмехнулся и, доев почки, залил оставшийся соус рисом, попросив еще чашку.

Ночью, когда все вокруг содрогалось от страсти, Тан Шоу услышал над ухом низкий голос:

— Что едим, то и укрепляем. Ну как, фулан, доволен моей поясницей?

Теперь Тан Шоу понял, почему Сюн Чжуаншань так полюбил почки. Он поклялся про себя больше никогда их не готовить. Черт бы побрал эту «собачью» поясницу!

И еще одно: К черту «что едим, то и укрепляем»!

[прим. ред.: Прикол с почками:

Это отсылка к традиционным китайским представлениям о «питании по органам» (以形补形) – популярному убеждению, что употребление в пищу определенных частей животных укрепляет соответствующие органы у человека.

Почки = сексуальная сила

В китайской медицине почки (肾, shèn) считаются «хранилищем жизненной энергии» (精气), отвечают за репродуктивную функцию и либидо. Съесть почки животного – значит «укрепить» свои собственные, то есть повысить выносливость и сексуальную мощь.

Ну а дальше, думаю, вы поняли, почему Шоу-шоу был так удручен, хахах, и к чему название главы]

Глава 49. Поминание предков

Наступило двадцать девятое утро последнего лунного месяца, и Тан Шоу, вопреки привычке, не стал валяться в постели, поднявшись на рассвете. Однако даже так он обнаружил, что Сюн Чжуаншань уже давно встал. Закутавшись в одеяло, он еще немного покопошился, не желая вылезать из тепла, но мысль о том, сколько дел предстоит в этот день, заставила его подняться.

В Юйчао к праздникам относились куда серьезнее, чем в его прежнем мире, где от традиций остались лишь семейные ужины да формальности. Здесь же строго следовали древним ритуалам, день за днем:

23-е число – Малый Новый год, проводы Бога очага на небеса. В этот день в каждом доме сжигали изображение Цзао-вана, чтобы «отправить» его с докладом к Нефритовому императору о делах семьи за год. Чтобы божество не нажаловалось, люди готовили обильные подношения.

24-е – Генеральная уборка.

25-е – Приготовление тофу. Считалось, что в этот день Нефритовый император спускается на землю и ест соевую гущу, демонстрируя скромность.

26-е – Забой свиней и заготовка праздничного мяса.

27-е – Забой кур и посещение ярмарки.

28-е – Написание новогодних парных надписей на персиковых дощечках.

29-е – Посещение могил предков и подношения.

Именно к последнему ритуалу теперь готовился Тан Шоу. Как новый член семьи Сюн, он не только обязан был присутствовать, но и играл ключевую роль: поскольку у них с Чжуаншанем еще не было детей, по обычаю следовало молить предков о даровании здорового и смышленого ребенка. Некоторые даже напрямую просили наследника.

«Хо-хо, — мысленно усмехнулся Тан Шоу. — Интересно, как предки Сюнов отреагируют, узнав, что их «невестка» – такой же призрак, как они? Не восстанут ли из могил?»

Но как бы то ни было, для Сюн Чжуаншаня этот день был крайне важен. Обычно немногословный, он не раз напоминал Тан Шоу: «Молись искренне, чтобы предки даровали нам крепкого малыша. Я хочу стать отцом». Личные чувства Тан Шоу откладывались в сторону – сейчас главным было порадовать мужа в праздник.

Когда Чжуаншань вошел в спальню, он увидел своего фулана, сонно потирающего глаза и кутающегося в одеяло.

Мужчина быстро прикрыл дверь, чтобы холодный воздух не проник внутрь, немного постоял, согревшись, а затем достал из-под одеяла заранее подогретую одежду.

— Эрлан, ты уже закончил с утренними делами?

— Встал пораньше, чтобы помочь тебе по хозяйству, — ответил Чжуаншань, помогая ему одеваться. — Спасибо за труды.

Тан Шоу, взрослый мужчина под тридцать, краснел, как ребенок, пока тот застегивал ему воротник.

— Я… я сам! — пробормотал он, окончательно проснувшись от смущения.

Но Чжуаншань сделал вид, что не слышит:

— Подними руку.

Тан Шоу покорно подчинялся, и к моменту, когда одежда была надета, его лицо пылало так, будто он стоял у раскаленной печи. Сердце бешено колотилось, а взгляд упорно избегал встречи с глазами мужа – сегодня его черты казались особенно смущающими.

— Я… пойду готовить тесто, замешенное вчера! — выпалил он и поспешно ретировался.

Наблюдая, как фулан в панике убегает, Сюн Чжуаншань, обычно невозмутимый, тихо рассмеялся. Он потер пальцы, на которых еще оставались тепло и ощущения нежной кожи супруга: «Так приятно…»

В кухне Тан Шоу похлопал себя по щекам, пытаясь остудить пыл. Придя в себя, он умылся.

На плите уже кипел котел с водой – с тех пор, как в доме появился кан, Чжуаншань каждое утро первым делом топил его и грел воду, чтобы в комнатах было тепло, а у фулана была горячая вода для умывания.

«Вот почему в интернете столько девушек кричат, что все хорошие мужчины «согнулись», — размышлял Тан Шоу, разбавляя кипяток холодной водой. — Раньше я считал это бредом: как можно «согнуть» натурала? Но теперь понимаю… Когда кто-то искренне заботится о тебе день за днем, пол перестает иметь значение. Хорошо, что я не здешний – а то, глядишь, и впрямь смягчился бы».

Приступив к готовке, он сделал паровые булочки в форме зверюшек (больше всего – кроликов в разных позах) и несколько мясных блюд. Увидев в погребе свиные шкурки, решил приготовить заливное – в его мире его называли «хрустальным желе», а в эпоху Сун оно носило изящное имя «хрустальная нарезка».

Когда Чжуаншань, заправив постель и прибравшись, зашел в кухню, он увидел, как Тан Шоу держит в руках большую свиную шкуру.

— Хочешь приготовить? Дай, я сначала очищу от щетины.

Не зря он был мясником – ловкими движениями ошпарил шкуру кипятком, вытащил и зачистил. Все заняло мгновение.

— Эрлан, а как вы обычно едите шкурки?

— Тушим с мясом, — пожал плечами Чжуаншань. — Вполне съедобно.

— Какое расточительство! Сейчас я приготовлю тебе «хрустальную нарезку», и ты поймешь, что раньше просто зазря переводил шкурки.

— Угу. С тех пор как у меня появился фулан, я понял, что раньше зазря ел вообще все.

Тан Шоу аж подпрыгнул. Когда этот медведь успел превратиться в такого прожженного соблазнителя? Раньше он вел себя совсем иначе! Если бы не привычка Сюн Чжуаншаня пугать людей тесаком да его звериная выносливость в постели, Тан Шоу мог бы заподозрить, что и его «подменили» – как самого себя, пришельца из будущего.

Украв взгляд в сторону поясницы Сюн Чжуаншаня, Тан Шоу мысленно вздохнул: крепкая, мощная, способная довести до исступления…

Стоп! Если продолжать в том же духе, мысли быстро станут 18+.

Но как бы то ни было, этот медведь умел задеть самые потаенные струны его души – и делал это без намека на пошлость. Напротив… Тан Шоу это нравилось.

Едва он закончил готовить угощения для поминания, как подошла вся семья Сюнов. Хотя они жили раздельно, на кладбище шли вместе. Собрав вещи, две семьи вышли за ворота.

Леденящий зимний ветер обжигал лицо, заставляя Тан Шоу дрожать всем телом.

— Ты не надел волчью безрукавку? — спросил Сюн Чжуаншань.

— З-забыл… — голос Тан Шоу дрожал от холода.

— Я вернусь за ней.

— Н-не надо, мы уже вышли из деревни…

— Ничего. Я быстрый, догоню вас до кладбища.

Сюн Чжуаншань сунул поклажу в руки Тан Шоу и зашагал обратно. Его широкие шаги быстро скрыли его из виду.

Старшая невестка Сюн смотрела ему вслед с нескрываемой завистью. Кто бы мог подумать, что самый грозный и нелюдимый из братьев окажется таким внимательным мужем!

Старший Сюн, украдкой проверив, что мать не смотрит в их сторону, робко взял жену за руку. Та вспыхнула, слегка дернулась, но не стала вырываться. На душе у нее потеплело: «Мой Далан тоже ничего…»

— Весной, когда второй пойдет в горы на охоту, я присоединюсь, — прошептал он ей. — Может, не волка, но горного козла добыть смогу. Сошью тебе теплую безрукавку.

— Не надо! — испуганно воскликнула она. — Это же опасно!

Он лишь глупо ухмыльнулся, не дав прямого ответа.

Они думали, что действуют скрытно, но матушка Сюн все видела.

«Не знаю, в кого такие уродились – все трое мужья-подкаблучники. В ихнего батюшку – бревно непробиваемое – точно не пошли».

Сюн Чжуаншань догнал их как раз у кладбища.

— Надень поверх одежды.

Волчья безрукавка, сшитая до прихода Тан Шоу, была скроена под богатырское телосложение Сюн Чжуаншаня, поэтому легко налезла поверх толстого ватного кафтана. Несмотря на кажущуюся легкость, мех отлично защищал от ветра.

В этих краях было принято хоронить предков на семейных полях. Пока матушка Сюн зажигала масляные лампы, расставляла угощения и жгла погребальные деньги, остальные члены семьи поочередно кланялись.

— Молитесь усерднее, — шепнула она, когда подошла очередь Тан Шоу и Сюн Чжуаншаня. — Наши предки могущественны! Они обязательно пошлют вам здорового малыша в этом году.

Тан Шоу: «…»

Он старался ни о чем не думать – все-таки стоял перед могилами предков Сюн Чжуаншаня. Но сам Сюн Чжуаншань молился с такой искренностью, какой Тан Шоу еще не видел.

— Пусть предки пошлют нашему второму толстенького внука в этом году! — торжественно объявила матушка Сюн после третьего поклона.

И в тот же миг порыв ветра швырнул грубый желтый погребальный лист прямо в лицо Тан Шоу.

Тан Шоу: «…»

Матушка Сюн: «…»

«Что ж, предки Сюнов и вправду проницательны – сразу поняли, что от меня потомства не дождешься», — горько пошутил про себя Тан Шоу.

Сюн Чжуаншань мгновенно сорвал бумагу с его лица и прикрыл собой, ощетинившись:

— Это мой фулан! Не смейте трогать!

Тан Шоу робко выглянул из-за его плеча, убедился, что прочих признаков потусторонней активности нет, и дернул мужа за рукав:

— Эрлан… это же твои предки.

— Неважно. Ты – мой фулан. В этой жизни и в следующих, — заявил Сюн Чжуаншань, сверкая глазами. — Кто бы ни был против!

Тан Шоу: «…»

По дороге назад несколько деревенских проходили через поле Сюнов к своим участкам.

— Смотри, у Сюнов поминальные булочки в форме кроликов, — заметила одна женщина.

— Наверняка дело рук того самого фулана мясника, — хихикнула ее спутница.

— Откуда знаешь?

— Догадалась. Кролик, ну, папа-кролик… — она многозначительно подмигнула.

Легкий смех донесся до Тан Шоу, а с ним и обрывки фразы:

— Вот это усердие… даже перед предками постарался угодить!

[прим. ред.: прикол с кроликами:

в ориг. исп. «兔爷» [ту е]. В кит. сленге «кролик» «兔» – исторически ассоциировался с пассивным партнером в мужских отношениях; «папа-кролик» «兔爷» – устаревший термин для мужчин, играющих «женскую» роль.

Когда Тан Шоу налепил булочек-кроликов для поминания предков, деревенские женщины догадываются, что это его рук дело, и смеются, потому что форма булочек становится намеком на его роль в браке с Чжуаншанем]

Над могилами рода Сюн вновь закружился холодный ветер, пытаясь сдуть кроличьи булочки. Но сколько ни дул – те и не шелохнулись. Ветер будто сдался и стих.

По возвращении в деревню матушка Сюн снова предложила Сюн Чжуаншаню и Тан Шоу встретить Новый год вместе, но тот отказался.

Этот случай не произвел впечатления на Тан Шоу, однако Сюн Чжуаншань, казалось, был глубоко встревожен. Он снова стал тенью следовать за мужем, словно боялся, что тот исчезнет – точь-в-точь как в первые дни после «перерождения» Тан Шоу.

— Эрлан, это просто совпадение, — вздохнул Тан Шоу. — Призраков не существует.

Сюн Чжуаншань молча смотрел на него, и в его глазах клубилось что-то непонятное. Он будто хотел что-то сказать, но в итоге так и не проронил ни слова.

— А-а... а-ау... гав! гав! — Внезапно раздался жалобный собачий лай, полный боли.

— Чья-то собака ранена?

Прислушавшись и не услышав других звуков, кроме слабеющего воя, Сюн Чжуаншань заключил:

— Похоже, серьезно пострадала. Я посмотрю. Ты оставайся здесь.

Он достал охотничий лук и взял свой острый тесак.

Деревенские собаки – настоящие тухуа [прим. ред.: китайские деревенские собаки. В отличие от просто беспородных псов, тухуа – это особая категория со своей культурной значимостью], не то что изнеженные заморские породы. Они сторожат дом, понимают людей и никогда не лают по ночам без причины. Разве что...

«Неужели с гор спустился зверь?» — лицо Тан Шоу стало серьезным, и он накинул одежду, собираясь последовать за мужем.

— Я не могу отпустить тебя одного.

Сюн Чжуаншань, видя его упорство, сдался:

— Похоже, там только раненая собака. Но будем осторожны – если что-то не так, сразу возвращаемся и зовем деревенских.

Они зажгли факелы и двинулись на звук.

В трех ли от подножия горы они увидели двух животных: одно лежало на боку, скуля от боли, а второе беспокойно кружило вокруг, иногда останавливаясь, чтобы лизнуть раны.

Тан Шоу хотел подойти ближе, но Сюн Чжуаншань резко остановил его.

— Что такое? Это же просто две собаки...

— Нет. На земле – собака. А вокруг нее – волк.

Волки не лают, а лежащее животное время от времени издавало именно «гав-гав». Второе же лишь тихо поскуливало.

Как будто подтверждая слова Сюн Чжуаншаня, зверь внезапно поднял голову и посмотрел в их сторону. В темноте засветились зеленые глаза.

— Во-о-олк! — Тан Шоу вжался в мужа, который спокойно передал ему тесак, а сам достал лук. — Не бойся. Я и тигров убивал. Один волк – не проблема.

Но в тот момент, когда он натянул тетиву, волк неожиданно опустился на передние лапы, будто кланяясь. Сюн Чжуаншань замер.

— Он просит о помощи.

— Что?!

— Некоторые горные звери понимают больше, чем кажется. Я видел такое на службе.

— Что делать? Помогать?

— Подождем. Посмотрим, уйдет ли он.

Волк, кажется, понял их сомнения. В последний раз лизнув раны собаки, он бросил на нее тоскливый взгляд и скрылся в горах.

— Подождем еще, — прошептал Сюн Чжуаншань.

Когда зеленые глаза окончательно исчезли во тьме, они осторожно подошли к раненой собаке. Ее спина была покрыта рваными ранами, на ногах зияли глубокие укусы, а живот оказался распорот.

Сюн Чжуаншань быстро снял верхнюю одежду, завернул в нее животное и понес домой.

Дома нашлись кровоостанавливающие порошки и мази – привычка со времен охоты. Тан Шоу продезинфицировал иглу над масляной лампой и вымочил ее в вине, собираясь зашить рану.

Чтобы собака не укусила от боли, ей связали морду веревкой. Но та, кажется, понимала, что ей помогают, и не сопротивлялась.

Ни Сюн Чжуаншань, ни Тан Шоу не имели медицинских навыков. Швы вышли кривыми, но рана была закрыта. Перед и после процедуры ее обрабатывали вином – неизвестно, насколько это эффективно по сравнению с современным спиртом, но больше они ничего сделать не могли.

К концу процедуры собака уже почти не стонала, лишь слабо поскуливала.

— Спи. Уже поздно.

— Она выживет? — спросил Тан Шоу.

— Возможно. Звери выносливее людей – без лекарств выкарабкиваются. А у нас есть лекарства.

Кивнув, они легли спать, так и не осмелившись развязать веревку на морде животного.

Глава 50. Самый значимый год

На рассвете тридцатого дня последнего лунного месяца в каждой семье начали взрывать бамбуковые хлопушки. В Юйчао еще не было пороха, а значит и привычных нам петард или фейерверков – только бамбуковые хлопушки.

Как и следует из названия, бамбуковые хлопушки – это бамбук, брошенный в огонь. Когда он нагревается и расширяется, то издает громкий треск. Люди использовали этот звук для празднования, символизируя прощание со старым и встречу нового. По другой легенде, в тридцатый день года зверь по имени «Нянь» спускался с гор на поиски пищи, и люди становились его добычей. Многие погибли в его пасти, пока кто-то случайно не обнаружил, что «Нянь» боится громких звуков. Треск горящего бамбука отпугивал его, и с тех пор в каждом доме стали жечь хлопушки. «Нянь» испугался и вернулся в глухие горы, больше не осмеливаясь выходить к людям.

«Нянь» – всего лишь легенда, и существовал ли он на самом деле, еще вопрос. Но то, что звери боятся огня и хлопушек, – правда.

Утром непрерывные взрывы хлопушек напугали полумертвого волкодава, лежащего на полу. Он жалобно скулил, дрожал всем телом и, несмотря на раны, пытался встать. Однако из-за тяжелых повреждений и слабости он лишь беспомощно дергался на месте. Его пасть была связана, и он не мог широко раскрыть ее, издавая лишь тихие стоны.

Тан Шоу высунул голову из-под одеяла и посмотрел на него. Хорошо, еще жив, не похоже, что скоро сдохнет. Хотя кто знает, сколько ночей он продержится.

По мере того как все больше домов зажигали хлопушки, волкодав становился все более беспокойным, словно вот-вот порвет веревки. Глядя на это, Тан Шоу стало по-настоящему страшно. Даже обычные деревенские собаки, привыкшие к людям, в испуге могут потерять контроль и наброситься на хозяев. А этот волкодав не только не был с детства приручен, но и жил среди волков, почти не контактируя с людьми. Даже тяжело раненный, если бы он сорвал веревку с пасти, то мог бы в последнем усилии укусить – и тогда не избежать серьезных травм.

Люди из будущего почти не сталкивались с дикими зверями, в отличие от нынешних, у которых еще был опыт отпугивания хищников. Так что не стоит винить Тан Шоу за страх – в голове у него всплывали кадры из передач, где испуганные псы рвут людей в клочья, оставляя ужасные раны. Чем больше он думал об этом, тем сильнее боялся. Одеяло сползло, но он не решался потянуться за ним, боясь спровоцировать зверя.

В тот момент, когда Тан Шоу уже забыл даже как кричать, вернулся Сюн Чжуаншань. Открыв дверь, он увидел, как его фулан дрожит под сползшим одеялом, не смея пошевелиться, и пристально смотрит на пса – жалкое зрелище.

Сердце Сюна сжалось. Он шагнул вперед, накинул на собаку старое одеяло, приглушив звуки. В знакомой темноте зверь перестал выть, лишь дрожал, свернувшись калачиком.

Сюн сел на край кана, резко натянул одеяло на Тан Шоу и прижал его к себе.

— Не бойся, все в порядке, я здесь.

Его руки, словно железные тиски, сжали талию Тан Шоу так сильно, что даже ребра заболели. Но сейчас эта боль лишь успокаивала – Тан Шоу хотел, чтобы Сюн Чжуаншань сжал его еще крепче.

Через некоторое время Тан Шоу пришел в себя и смущенно покачал головой:

— Все в порядке… Просто я переволновался. Рано вернулся, работа закончилась? — спросил он, чтобы перевести тему.

— Нет еще. Услышал, как хлопушки громче стали, и вспомнил про пса. Испугался, что он тебя напугает, вот и пришел. Все равно опоздал… — Сюн Чжуаншань винил себя.

— Ничего страшного. Обычно я собак не боюсь, просто это не наша, вот и неспокойно.

— Может, отнести ее на кухню или во двор?

— Нет, пусть остается здесь. Мне потом на кухне готовить, а с ней там будет еще страшнее. А во дворе… Мы же столько сил потратили, чтобы ее выходить, столько лекарств извели. Если замерзнет – все насмарку.

Тан Шоу уже совсем успокоился. Хотя сегодня он проснулся раньше обычного, спать больше не хотелось – да и дел на праздник было невпроворот. К счастью, семейный алтарь был в доме матери Сюн, так что готовить подношения не пришлось – сэкономили время.

— Подожди меня, пойдем вместе.

Тан Шоу торопливо начал одеваться, чтобы Сюн Чжуаншань не ушел и не оставил его наедине с псом.

— Не спеши, я никуда не уйду.

Заметив, что тот надел одежду задом наперед, Сюн Чжуаншань помог ему.

Даже без подношений еды нужно было приготовить много – в тридцатый день года все должно быть особым. На завтрак Тан Шоу сделал шесть блюд – «хорошего пути» [прим. ред.: «六六大顺» [люлю дашунь] – обр. Желаем вам всего самого лучшего!], хорошее предзнаменование.

Позавтракав и отдохнув час, они принялись за обед, а потом и за ужин. Казалось, весь день Тан Шоу провел на кухне.

Только после праздничных пельменей и хлопушек они наконец сели на теплый кан. Небольшой столик поставили у края, освободив место для сна. Масляная лампа едва освещала комнату, но Тан Шоу смотрел на нее, словно видел другую жизнь.

В прошлом году в этот день он ел пельмени и смотрел новогодний гала-концерт, язвительно комментируя его в соцсетях, с телефоном в руке, чтобы успеть забрать красные конверты. А теперь он в чужом, даже не родном мире, встречает Новый год с этим мужчиной. Первый год здесь, первый год с Сюн Чжуаншанем – самый значимый.

— Фулан… Фулан…

Тан Шоу лишь спустя время услышал, как Сюн Чжуаншань зовет его.

— Что?

Не дожидаясь ответа, он оказался в знакомых объятиях – уже привычных и уютных.

Сюн Чжуаншань не ответил, стараясь унять тревогу. Только что, когда Тан Шоу не реагировал, он повернулся и увидел его в полумраке – неподвижного, будто готового раствориться в темноте и исчезнуть.

Охваченный страхом, он инстинктивно притянул его к себе. Только так он мог быть уверен, что тот никуда не денется.

Сюн Чжуаншань не ответил на вопрос Тан Шоу, все еще пытаясь успокоить свое тревожное сердце. Только что, когда он заговорил, а Тан Шоу не отреагировал, он повернулся и посмотрел на него. В смутном полумраке Тан Шоу сидел неподвижно, словно готовый слиться с окружающей тьмой и исчезнуть.

— Почему замолчал? — Тан Шоу недоумевал. Что это с ним? Схватил его, а сам молчит.

В темноте он не видел выражения лица Сюн Чжуаншаня и, не чувствуя опасности, спокойно спросил.

— Фулан, — наконец произнес Сюн Чжуаншань, — давай спать.

Обычно он не спрашивал, а действовал сразу. Что-то сегодня он стал необычайно почтительным? На самом деле Тан Шоу переоценил ситуацию – это был не вопрос, а формальное уведомление.

— Фулан, этот год стал для меня самым значимым, потому что в нем был ты. — Голос Сюн Чжуаншаня стал глубже от переполнявших его чувств, звуча томно и соблазнительно у самого уха Тан Шоу.

Однако Тан Шоу: «...» — Значимым, потому что с первого дня года и до последнего ты только тем и занимался?

Ха! Вот уж действительно «особый» смысл!

Когда ночь опустилась глубже, а взрывы хлопушек стихли, за воротами дома Сюнов раздался тихий звериный вой. Сюн Чжуаншань мгновенно открыл глаза, огляделся на спящего фулана и положил руку на короткий меч, лежащий на прикроватном столике.

Пес в доме, хоть и с завязанной пастью, тихо ответил на зов. Услышав это, зверь снаружи, видимо, успокоился и больше не подавал голоса.

После праздников жизнь потекла по-прежнему. Семья Цзинь и семья Хао из Восточной столицы по-прежнему закупали товары у Сюнов. Спрос на комплекты зубных ароматов не изменился, а стеганые ватные туфли постепенно сменились на стеганые матерчатые, принося в дом Сюнов новые серебряные слитки.

Цзинь Цзиньчэн снова пригласил друзей покататься на льду, на этот раз с несколькими молодыми госпожами. Барышни оказались капризными – даже поселившись в комнате Тан Шоу, они остались недовольны и на прощание потребовали, чтобы к следующей весне он отремонтировал дом, ведь они планируют вернуться.

Пес, несмотря на грубые швы на животе и последующую легкую лихорадку, вопреки всему выжил. Тан Шоу нанял лекаря, который выписал человеческие отвары, и их-то и вливали в пса. Конечно, первые несколько дней псу не давали еды, чтобы не тревожить раны, и лишь когда у того заурчало в животе, начали поить лекарствами и кормить. Так или иначе, он выжил.

После выздоровления пес ушел в горы, и Тан Шоу решил, что больше его не увидит. Однако менее чем через две недели пес вернулся и с тех пор поселился у Сюнов. Днем он лежал во дворе на солнечном месте, лениво потягиваясь и дремля. В отличие от других собак, он не бросался к хозяевам, виляя хвостом и прыгая от радости.

Обычно он просто лежал с закрытыми глазами, изредка лениво приподнимая веко, бросал на них взгляд и равнодушно махал хвостом ровно два раза – ни разом больше, считая это пустой тратой сил.

Зато ночью ленивый пес преображался: как только хозяева засыпали, он исчезал в горах, возвращаясь лишь на рассвете. Тан Шоу считал его настоящим подлецом – пользуется домом, а потом сбегает. Хотя, учитывая, что их собака была сукой, может, это стоило назвать «стервозностью»?

Кстати, Тан Шоу дал псу имя Ланьлань [прим. ред.: ленивый] – в честь его характера. Пес, однако, это имя не признавал: стоило Тан Шоу его позвать, как он вскакивал, оскаливал зубы и рычал, пока Сюн Чжуаншань не прихлопывал его, восстанавливая порядок силой.

Что и говорить: даже звери боятся жестокости. В присутствии Сюна огромный волкодав становился покорным, как ягненок. Такое двуличие и мгновенная смена настроения не пугали Тан Шоу, а, наоборот, забавляли.

В пятом месяце лед растаял, весна вступила в свои права, и наступила пора полевых работ.

Богатство семьи Сюн заключалось не только в свиньях и овцах во дворе, но и в землях, которые Сюн Чжуаншань приобретал годами.

Три му богарных земель и три му поливных [прим. ред.: сухих (орошаемых естественным путем) и заливных (искусственную систему орошения (каналы, колодцы, реки)].

Эти земли не были получены от матери Сюн – он сам постепенно их собрал. Поливные поля он купил, а богарные расчистил своими руками. В эпоху, когда не хватало рабочих рук и ресурсов, расчистка новых земель была тяжким трудом. В некоторых пограничных районах целинные земли даже использовали как место ссылки для преступников – их заставляли расчищать участки, что красноречиво говорило о сложности задачи.

Расчищенная земля требовала «восстановления» – нельзя было сразу получить богатый урожай. Обычно собирали двести-триста цзинь, и на удобрение почвы уходило не один-два года, а иногда три или четыре. Поэтому многие деревенские не брались за расчистку – слишком уж тяжело, а урожая едва хватало на два месяца. Лучше уж наняться на работу. Да и в случае неурожая можно остаться совсем без еды.

Тан Шоу, городской парень из будущего, мог есть, пить и веселиться, но к сельскому труду был не способен. Если бы его отправили пропалывать поле, он бы выдрал все ростки, оставив сорняки. Вместо помощи он бы только выводил людей из себя.

Глава 51. Покупка вола

— Цай Сюэ, сегодня не поехал в город продавать сладости? — Еще не рассвело, а жители деревни Синхуа уже поднялись. Одни несли мотыги, другие – лопаты и прочий сельский инвентарь, спеша на свои поля. По пути, встречая знакомых, они перебрасывались парой слов на ходу.

Цай Сюэ широко шагал, не замедляя движения:

— Ты тоже не поехал. Я видел, что в семье Сюн сегодня остались только две девушки, остальные тоже вышли в поле.

Крестьяне, поколение за поколением, кормились с земли, и даже если продажа сладостей приносила доход, они не могли забросить посевы ради этого. К маю все семьи погружались в полевые работы, и лишь немногие охотники или те, у кого не было земли, продолжали торговать сладостями.

Но если деревенские перестали ездить в город, горожане от этого не перестали есть. Поэтому те, кто все же продавал сладости в эти дни, зарабатывали почти в два раза больше обычного.

— Кажется, сегодня у мясника Сюна дым из трубы поднялся раньше обычного, наверное, тоже встали пораньше, — подмигнул крестьянин, многозначительно глядя на Цай Сюэ.

Деревня была маленькой, а семья Сюн Чжуаншаня привлекала особое внимание. Сначала никто не замечал ничего необычного, но со временем жители обратили внимание, что дым из их трубы поднимался не так, как у других. Обычно крестьяне ели два раза в день, завтракая поздно, поэтому на поздний завтрак Сюнов никто не обращал внимания.

Но постепенно стало ясно, что у них дым поднимался трижды – значит, ели три раза. Но почему же тогда завтрак был таким поздним? Любопытные заглядывали к ним во двор и видели, что по утрам хлопотал по хозяйству сам грозный мясник, а его маленький фулан ни разу не показывался. Деревенские решили, что тот просто не вставал так рано. Без старших, которых нужно обслуживать, и младших, о которых надо заботиться, один лишь муж – почему бы и не поспать до полудня?

Молодежь, оглядываясь на своих стариков и детей, завидовала и злилась одновременно. Старшие же не испытывали зависти, считая Тан Шоу просто лентяем и всячески порицая его, ставя в пример своим детям и внукам как антипример, чтобы те не смели так себя вести.

Цай Сюэ и его жена жили недалеко от семьи Сюнов, и старшие часто их отчитывали. Они были благодарны Сюнам за помощь, но это не мешало им использовать Тан Шоу как пугало для воспитания младших – без злого умысла, просто для мотивации.

Цай Сюэ проигнорировал многозначительные взгляды соседа, но его отец, шедший сзади и как раз поучавший младших на примере Тан Шоу, фыркнул:

— Разве фулан Сюн может быть таким же, как мы, деревенщины? Если наши дети не будут вкалывать с утра до ночи, как прокормить столько ртов? У кого из них есть талант фулана Сюн, который, сидя дома и ничего не делая, нанимает работников и зарабатывает кучу денег? Будь у нас такой – я бы не то что разрешил ему спать допоздна, а сам бы готовил ему три раза в день!

Деревенские замолчали. Действительно, будь в их семье такой умелец, они бы сами стали ему слугами!

Младшие Цай Сюэ подумали: «Отец, но раньше ты говорил совсем другое…»

Тем временем в доме Сюна тоже шла утренняя трапеза. Тан Шоу еще ни разу не вставал так рано и, сонный, уставился в окно на темное небо, едва не засыпая над миской.

Сегодня предстояла вспашка – тяжелая работа, и Тан Шоу приготовил сытную еду, чтобы у Сюн Чжуаншаня были силы.

Сам он, не выспавшись, ел без аппетита, и пока он ковырялся в своей порции, Сюн Чжуаншань уже накладывал третью.

— Если хочешь спать, иди вздремни, — сказал Сюн Чжуаншань. — Я сам справлюсь в поле. Раньше ведь один управлялся, и все было в порядке.

— Нет, — Тан Шоу энергично потряс головой, пытаясь прогнать сон. — Раньше ты был один, а теперь мы вдвоем. Нельзя, чтобы ты все тянул на себе.

— Но у меня сил хватит, это несложно.

— Все равно нет. Этот дом – наш общий.

«Этот дом – наш общий» — Сюн Чжуаншаню эти слова пришлись по душе. Он глубоко взглянул на Тан Шоу, быстро доел свою порцию и не стал спорить.

Позавтракав, они взяли два больших бурдюка с водой и немного еды на обед. Дорога до поля занимала больше часа, и крестьяне обычно не возвращались домой, перекусывая прямо на месте, чтобы не терять время.

У Сюнов было много земли, а рабочих рук мало, поэтому они последовали примеру соседей.

Сюн Чжуаншань нес на спине корзину с едой, а на плече – мотыгу и лопату.

— Дай мне что-нибудь, — предложил Тан Шоу.

— Не надо, дорога далекая, ты устанешь.

— Ладно.

На выходе их встретила дворовая собака. Раньше она громко лаяла, требуя впустить ее, но однажды разбудила Тан Шоу, и Сюн Чжуаншань дал ей подзатыльник. С тех пор она терпеливо ждала у ворот, пока кто-нибудь не откроет.

— В миске тебе оставил еду, — сказал Тан Шоу. — Поешь и отдыхай снаружи. Я не рискну оставлять тебя одну дома – вдруг разгромишь все, пока нас нет.

Собака наклонила голову, не понимая его слов.

«Этот странный человек вечно говорит что-то непонятное», — подумала она.

Они вышли из деревни и зашагали по проселочной дороге к полю. Тан Шоу зевал:

— Почему по пути никого не встретили?

Сюн Чжуаншань посмотрел на него:

— Наверное, все уже в поле.

— Так рано?! — Тан Шоу округлил глаза.

«Ты знаешь, что старшие в деревне уже прозвали тебя «ленивым фуланом»?»

Когда они добрались до поля, уже рассвело, и многие крестьяне вовсю работали. Тан Шоу покачал головой, удивляясь их трудолюбию, а потом растерянно уставился на мотыгу – он не знал, как ею пользоваться.

«Я городской парень, даже сорняки от всходов не отличу», — подумал он.

Сюн Чжуаншань, видя его замешательство, терпеливо показал, как правильно.

Тан Шоу кивнул, решив, что понял, и принялся за работу. Но без опыта у него ничего не выходило – он еле продвигался вперед, быстро выбился из сил, и спина уже горела. Посмотрев на Сюн Чжуаншаня, который ушел далеко вперед, он стиснул зубы и снова занес мотыгу.

— А-а-а! — раздался душераздирающий вопль.

Тан Шоу угодил мотыгой себе по ноге, бросил инструмент и запрыгал на одной ноге, схватившись за ушибленную ступню.

Сюн Чжуаншань, услышав крик Тан Шоу, мгновенно бросился к нему:

— Что случилось? Попал себе по ноге? Давай снимем обувь и посмотрим!

Вместо того чтобы ругать его за неумелость, Сюн Чжуаншань лишь разволновался. Не обращая внимания на потные и, вероятно, дурно пахнущие после работы в поле ноги, он тут же снял с него башмак.

Белая, ухоженная ступня оказалась невредимой – лишь небольшая ссадина с капелькой крови. Но Сюн Чжуаншань запретил ему продолжать работу:

— Послушай меня, иди посиди там на солнышке. Если кто-то из деревенских будет возвращаться – иди с ними. Если нет – подожди, пока я закончу, и пойдем вместе. Ты редко бывал в поле и можешь заплутать.

— Но как ты один управишься с таким участком? Нет, я буду помогать!

Сюн Чжуаншань надавил ему на плечи, усаживая обратно:

— Шесть му земли я могу вспахать дней за десять, если постараюсь, — прямо сказал он. — Даже если ты будешь помогать, мы не сделаем и половины му. А если опять угодишь себе по ноге и повредишь кость – останешься хромым на всю жизнь.

Тан Шоу испугался, что его неуклюжесть действительно может привести к травме, но и оставлять Сюн Чжуаншаня одного ему было жалко.

Подумав, он стиснул зубы:

— Давай купим вола!

Сюн Чжуаншань удивленно посмотрел на него:

— Разве ты не планировал после сезона построить гостевой дом на новом участке? Я видел твои чертежи – двухэтажный дом для нас, отдельный дворик с еще одним двухэтажным зданием для привередливых гостей, а также нечто вроде постоялого двора для купцов... Везде теплые полы и печи, во дворе – мостики, цветы... На это все нужно серебро. Если постараться, может, как раз хватит. Зачем нам сейчас вол? Я и сам справлюсь.

— Нет! — категорично возразил Тан Шоу. — Если не хватит денег – построим попроще. Но заставлять себя страдать ради роскоши – это же перевернутые приоритеты!

— Эрлан, если тебе жаль меня, то как же мне не жаль тебя? — Чтобы убедить Сюн Чжуаншаня, Тан Шоу отбросил стыд и покраснел еще до конца фразы.

Сюн Чжуаншань приподнял бровь:

— Ну ладно.

— Ч-что? — Все заранее приготовленные доводы застряли у Тан Шоу в горле.

А многозначительная ухмылка Сюн Чжуаншаня заставила его волосы на затылке встать дыбом, а поясницу – смутно заныть.

Бросив работу, они тут же отправились в город за волом.

Не знавшие правды деревенские принялись строить догадки:

— Может, фулан Сюн поранил ногу, и мясник повез его лечить?

— Не может быть, он же ушел на своих ногах! Если бы было так серьезно – как бы он пошел?

— Тогда почему бросили поле? Каждый год Сюн Чжуаншань работал от зари до зари, боясь отстать. Почему сейчас все бросил?

Никто не догадался, что уже после полудня они вернулись... с волом.

Неужели... купили вола? Из-за пустяковой царапины? В прошлом году у старосты Чжана мотыга отрубила палец – и ничего, обошелся без вола!

— Это... новый? — не выдержал один из селян.

Обычно Сюн Чжуаншань игнорировал подобные вопросы, ограничиваясь невнятным «Угу». Но теперь он вдруг оживился:

— Да.

Селянин чуть не подпрыгнул от неожиданности – никогда мясник не был так разговорчив! А его выражение лица так и кричало: «Спрашивай дальше, я хочу похвастаться!» Деревенский потер лицо – наверное, он переутомился и ему померещилось.

Но рот его уже сам спросил:

— А почему сейчас? В разгар сезона волы дороже.

Глаза Сюн Чжуаншаня загорелись:

— Мой фулан сказал, что жалеет меня и не хочет, чтобы я надрывался в поле. Вот и купили вола!

«Кто этот человек?!» — мысленно вопил деревенский: «Где его обычная свирепость и холодность? Это подмена!»

— Но... можно было купить и раньше...

Вмиг лицо Сюн Чжуаншаня вновь стало каменным. Он ледяным взглядом окинул говорившего: «Какой бестактный! Вот почему я не люблю трепаться с деревенскими», — и, грозно сверкнув глазами, заставил того попятиться. Затем гордо удалился, ведя вола.

Неужели он остановился лишь затем, чтобы похвастаться?

С волом работа пошла куда быстрее, и семья мясника Сюн первой в деревне управилась с полевыми работами.

Едва они закончили, как начали поступать просьбы одолжить вола.

— Вол должен отдохнуть день. Потом мы отведем его к матушке, и неизвестно, когда вернется, — объяснял Тан Шоу. — Если устанет – придется снова давать отдых. А потом, если еще понадобится – тридцать медяков в день.

Таковы были расценки в деревне – вол хоть и работал лучше человека, но все же был скотиной, поэтому и плата была такой же, как за помощника.

Покупка вола сама по себе не была чем-то из ряда вон – семья Сюна могла себе это позволить. Но вызывающая демонстративность Сюн Чжуаншаня стала главной темой деревенских пересудов.

В деревне Сяонань семья Чжао, услышав о покупке, почему-то решила, что их дочь должна привести вола «на несколько дней». Но та, уже окончательно разорвавшая отношения с родными, лишь усмехнулась и даже не стала говорить об этом мужу.

Отдохнув пару дней, Сюн Чжуаншань снова взялся за дела.

Тан Шоу мечтал о гостевом доме, но, по расчетам Сюн Чжуаншаня, его проект был даже роскошнее городских усадеб – на его постройку ушло бы не меньше тысячи лянов.

А у них было лишь три-четыре сотни – огромная сумма для крестьянина, но явно недостаточная для таких планов.

Глава 52. Подделки

Из-за нехватки серебра и технологических ограничений Сюн Чжуаншань не мог нанять рабочих. Понятия теплого дымохода [он же «теплые стены», о которых до этого говорил Шоу-шоу – теплая стена от дымохода печи] в Юйчао вообще не существовало, а технология системы подогрева пола была известна лишь немногим мастерам. Эти знания были запатентованы – а значит, стоили денег и не передавались просто так. Пришлось ждать, пока братья Сюна закончат полевые работы и придут помогать со стройкой.

Пока же Сюн Чжуаншань не сидел без дела – в одиночку начал возводить высокую стену вокруг участка.

В отличие от городских усадеб с их массивными воротами, деревенские дома обычно обносились частоколом, который со временем ветшал, превращая два двора в один – без всякой приватности. Местных это не смущало, но Тан Шоу, как человек из будущего, болезненно воспринимал ощущение, что за ним постоянно следят.

Когда он поделился этим с Сюн Чжуаншанем, тот без лишних слов согласился. Участок семьи Сюна составлял 87 квадратных чжан (около 900 м²), и для ограждения по периметру кирпичной стеной потребовалось бы больше материала, чем для самих зданий. Зеленый кирпич был дорогим – дом из него считался признаком богатства.

Поэтому Сюн Чжуаншань выбрал глиняные блоки. В мае земля уже оттаяла, и их можно было лепить бесплатно – лишь бы сил хватило. Два блока складывались в ширину стены, а высота делалась на голову выше Сюн Чжуаншаня (что для большинства жителей Юйчао было недостижимо). Сверху вмуровали осколки фарфора и острые камни – от непрошеных гостей.

К моменту завершения стены полевые работы в деревне закончились, и братья Сюн пришли помогать.

— Между своими не будем церемониться, — сказал Тан Шоу. — Как и в городе, платим 30 медяков в день, но без проживания и еды.

Финансовые вопросы должны быть оговорены «на берегу» даже между братьями – лучше сразу обговорить условия, чтобы потом не было обид.

Но Сюн Те и Сюн Чжу энергично замахали руками:

— Нет-нет, фулан, так нельзя! Мы ведь использовали вашего вола для вспашки – это сэкономило нам кучу времени. А вы даже не взяли платы! Как мы можем брать деньги за стройку?

Хотя Тан Шоу твердо решил оплачивать работу, такая реакция братьев его тронула. Иногда важны не деньги, а отношение.

Пока он упаковывал зубные ароматы в коробки, Сюн Чжу пояснил:

— Если уж считать все строго – сколько мы должны за рецепты сладостей, которые вы нам подарили?

Тан Шоу взглянул на Сюн Чжуаншаня – решение оставалось за ним.

— Ладно, — кивнул тот. — Не будет платы, но обеспечим обед и ужин.

Братья обрадовались:

— Отлично! Мы слышали, что даже столичные гурманы хвалят вашу кухню!

Они и не подозревали, что еда в доме Сюна (особенно после открытия гостевого дома) будет стоить больше их дневного заработка.

Когда Тан Шоу показал чертежи теплой стены и теплого пола, братья остолбенели.

— Младший братец, — спросил Сюн Те. — Ты ведь из знатной семьи, да? Может, правда, как говорят в деревне – тебя сюда продали?

Прошлое оригинала оставалось загадкой. В свое время Сюн Чжуаншань даже не слушал его рассказы, а деревенские сторонились из-за свирепого нрава мясника. Позже случился инцидент, и правду уже никто не узнал.

Теперь же ходили слухи – кто-то считал Тан Шоу «домовым», пришедшим отблагодарить семью, другие – проданным аристократом.

Лицо Сюн Чжуаншаня потемнело, брови сдвинулись, делая его и без того грозное выражение еще более пугающим.

Сюн Те, не замечая этого, продолжал:

— Иначе откуда ты знаешь такие вещи? Даже столичные не видели ничего подобного! Рядом с тобой они – деревенщины!

Сюн Чжу отчаянно дергал брата за рукав, но тот лишь озадаченно спросил:

— У тебя глаз дергается?

— Нет, — сквозь зубы ответил Сюн Чжу. — Сердце. Если бы не оно – я бы уже умер.

— Надо срочно позвать лекаря!

— Не надо! — взвыл Сюн Чжу. — Уже прошло!

Тан Шоу не выдержал и расхохотался, чуть не покатываясь по полу. Даже Сюн Чжуаншань, чье мрачное настроение рассеялось, присел погладить ему живот.

— Если будешь меньше говорить, — сказал он Сюн Чжу, — твой брат проживет на три года дольше.

— ???

Снаружи волкодав в панике царапал дверь – что случилось с этим человеком? Почему он так кричит?!

Тем временем братья и Сюн Чжуаншань приступили к изучению чертежей. Двухэтажные здания строились иначе, чем обычные дома, поэтому Сюн Чжуаншань заплатил 1 лян городскому мастеру за обучение.

Хотя высокая стена скрывала стройку от глаз, постоянные поставки кирпича и звуки работы быстро донесли до деревни новость: Сюны строят кирпичный дом!

— Сколько же они заработали? — завидовали соседи. — В прошлом году купили землю, теперь – вола и дом!

— Наверное, 50-60 лян! — Это было пределом мечтаний для крестьян – сумма, позволяющая есть мясо по праздникам.

— Но почему они не нанимают рабочих? Их фулан же не скупой – из-за царапины купил вола!

Внезапно кто-то сказал:

— Неужели в семье Сюна снова появилось что-то новое? В прошлый раз они никого не нанимали, а сами соорудили кан. А кан – это ведь замечательная штука! Посмотрите на тех в нашей деревне, кто освоил это ремесло – у них нет ни минуты покоя. Только закончили работу у себя дома, сразу же помчались сооружать каны в других домах. Сейчас желающих нанять их даже больше, чем зимой. Тогда еще приходилось покупать глиняные кирпичи, а теперь они не нужны – только тридцать медяков за работу, и все наперебой зовут мастеров к себе, боятся опоздать и снова попасть на зиму, когда придется тратиться на кирпичи.

— Дело говоришь! Я тоже хочу кан у себя дома, но приходится ждать своей очереди.

— Кстати, интересно, что же новое придумали в семье Сюна на этот раз?

Только завели разговор, как в воздухе разнесся аромат жареного мяса. С наступлением тепла жители деревни стали открывать окна во время готовки, и семье Сюна уже не удавалось скрывать соблазнительные мясные запахи, наполнявшие их дом.

Деревенские, подрагивая носами, выглядели не менее жадными, чем ленивый волкодав по кличке Ланьлань, принадлежавший семье Сюна.

— Боже правый, Сюны снова готовят мясо! Уже несколько дней подряд! Неужели они едят мясо каждый день?

Спрашивать напрямую в доме Сюн Чжуаншаня никто не осмеливался, поэтому все побежали выведывать у его матери.

Однако ни мать, ни отец Сюна ничего не знали, поэтому вечером они расспросили своих сыновей.

Сюн Те, не умеющий скрывать эмоций, с выражением блаженства на лице сказал:

— Отец, ты даже не представляешь, какой у братца талант к кулинарии! Он готовит самые необычные блюда. Сегодня в обед было четыре блюда, три из них – мясные. Одно называлось «мясо в хрустящей корочке» – не знаю, как он его приготовил, но на вкус оно кисло-сладкое, просто объедение! Молодым господам из Восточной столицы оно очень понравилось.

На лице отца Сюна не дрогнул ни один мускул, но в душе он уже бушевал. Ему так захотелось попробовать это мясо, что ночью ему приснилось, как его три сына сидят за низким столиком на кане и чавкают, дразня его. В ярости он закричал: «Ах вы, зайцы паршивые!»

— Что с тобой? Кошмар приснился? — разбудила его жена.

Отецу Сюн стало стыдно признаваться, что его довели до такого состояния из-за еды, и он промямлил:

— Приснилось, какими они были в детстве, неугомонные. — Но заснуть снова так и не смог.

На следующий день он отправился вместе с сыновьями помогать Сюн Чжуаншаню.

Сюн Те, по своему обыкновению, ляпнул без задней мысли:

— Отец, ну зачем тебе это? Тебе же нездоровится, а ты все равно приперся.

«Как же я попробую это кисло-сладкое мясо, если не приду?» — едва сдержался отец Сюн, чтобы не треснуть бестолкового старшего сына. — Я могу помогать с мелкими работами. Вам же тоже нужен кто-то для подмоги?

— Братец и сам справится.

— Фулан второго и без того занят, не стоит его беспокоить. Я помогу.

Тем временем в восточной столице неподалеку от лавки семьи Цзинь незаметно открылась новая лавка, торгующая зубными ароматами. В ней продавались только зубные щетки и благовония. Хотя состав благовоний отличался от тех, что продавались у Цзиней, разница была невелика. Главное – в этой лавке не было ограничений на покупку, а цены варьировались. Купить можно было в любое время.

— Зубные благовония «Персиковый источник» из лавки семьи Цзинь все равно лучше, вот только их трудно достать, — сказала младшая госпожа Чжоу подружке, которая хвасталась своими благовониями. — А это из какой-то непонятной лавки, уж точно не сравнятся с «Персиковым источником».

Младшая госпожа Лю как раз упивалась вниманием, другие девушки уже загорелись желанием купить такие же, но после слов Чжоу их пыл поугас. Теперь они смотрели на коробочку в руках Лю уже без прежнего восхищения.

Одна из подруг вздохнула:

— Кто не знает, что благовония семьи Цзинь – лучшие? Но их так трудно достать, да еще и с этими ограничениями на покупку. Чтобы купить одну коробочку, слугам приходится снимать кожу.

Другая поддержала:

— Верно! Мой слуга целый месяц пытался купить, и только вчера достал одну коробочку, да и то самую дешевую «Свежесть». Даже не хочется ее использовать. Все вокруг пользуются «Благородным мужем», чтобы дыхание было, как у орхидеи, а у меня «Свежесть» – как я могу такое показывать?

Подружки тут же подхватили тему, и разговор снова зашел о благовониях семьи Цзинь. Дорогие благовония, купленные младшей госпожой Лю для хвастовства, были забыты в углу. Те, кто еще недавно проявлял интерес, теперь полностью охладели и стали упрашивать младшую госпожу Чжоу: может, ее брат достанет им пару коробочек? Ну или хотя бы одну!

Брат младшей госпожи Чжоу часто общался со вторым сыном семьи Цзинь и был среди первых, кто начал пользоваться зубными благовониями в столице.

Чжоу не соглашалась, но и не отказывала, искусно подогревая интерес. Такое поведение страшно разозлило младшую госпожу Лю. Их семьи были равны по статусу, и раньше, когда у Лю появлялось что-то новое, она тоже оказывалась в центре внимания. Но теперь вся слава доставалась Чжоу, и Лю редко удавалось стать объектом всеобщего восхищения. Это ее бесило. Стиснув зубы, она с ненавистью смотрела на самодовольную Чжоу.

Нет, надо свергнуть благовония семьи Цзинь с пьедестала! Иначе я никогда не выбьюсь вперед и всегда буду в тени этой Чжоу!

Внезапно младшая госпожа Лю громко заявила:

— Хватит тратить силы на благовония семьи Цзинь! Я считаю, они хуже тех, что купила я!

Подружки обернулись на ее слова, и все взгляды устремились на нее. Вот оно, внимание, которого она заслуживала! Молодая госпожа Лю гордо подняла подбородок:

— Самое дорогое благовоние «Персикового источника» – «Дыхание орхидеи» – стоит всего десять лянов. А вот мое, такая маленькая коробочка, обошлась мне больше чем в тридцать лянов – в три раза дороже! Раз цена выше, значит, и ингредиенты лучше.

Младшая госпожа Чжоу парировала:

— «Персиковый источник» – первые зубные благовония, а все остальные – лишь подделки. Разве может подделка сравниться с оригиналом?

Молодая госпожа Лю рассердилась и надула губы:

— Какие еще подделки? Это прогресс! Вот, например, раньше для губ использовали красную бумажку, а теперь делают настоящую помаду. Неужели ты считаешь, что бумажка лучше?

— А вино, чем старше, тем вкуснее! Что лучше – двадцатилетнее «Доэрхун» или молодое?

Подруга запнулась, не зная, что ответить, и насупилась:

— Мне плевать на твое вино! Мое лучше, мое дороже, а дорогое всегда лучше дешевого!

Молодая госпожа Чжоу усмехнулась:

— Смешно! Кто слышал, чтобы подделка была лучше оригинала?

Девушки переругались, и лишь вмешательство остальных подруг разняло их, но расстались они в плохом настроении.

Однако подобные споры стали обычным явлением в Восточной столице. Одни считали, что благовония из новой лавки – всего лишь подделка, и как бы дороги они ни были, не сравнятся с «Персиковым источником» семьи Цзинь. Другие же полагали, что раз цена высока, значит, и качество лучше, и насмехались над теми, кто не мог позволить себе дорогие благовония, цепляясь за дешевый товар семьи Цзинь.

В конце концов, даже молодые господа из враждующих знатных семей при встрече первым делом интересовались, какими благовониями пользуется оппонент, а затем уничижительно отзывались о выбранной марке, словно этим могли унизить и самого человека. Лишь после этого они с гордым видом удалялись.

— Второй господин, что же нам делать? — управляющий лавкой семьи Цзинь снова пришел к Цзинь Цзиньчэну. Если раньше он переживал из-за слишком большого спроса на благовония, то теперь его терзали еще большие опасения из-за наплыва конкурентов. От волнения у него, казалось, вот-вот выпадут все волосы. К счастью, жалованье в семье Цзинь было настолько щедрым, что его супруга закрывала глаза на лысеющую голову. Иначе он рисковал стать первым в Восточной столице мужем, которого жена выгнала бы из дома.

Цзинь Цзиньчэн тоже был не в духе. Он слышал последние сплетни, и те, кому раньше не удавалось купить благовония по знакомству, теперь при встрече язвительно задевали его.

— Старший брат, как ты можешь спокойно пить чай? Я просто вне себя! Ты не представляешь, что говорят о наших благовониях! Мол, только нищие, которые не могут позволить себе хорошие благовония, толпятся в очередях за нашим дешевым товаром! — Цзинь Цзиньчэн, несмотря на внешнее спокойствие, был еще молод и горяч, и эти слухи выводили его из себя. — Придумай же что-нибудь! Если так пойдет дальше, пострадает не только торговля благовониями, но и другие наши дела!

Цзинь Цзиньмин отставил чашку, взял со стола свиток и с невозмутимым видом, словно его это не касалось, произнес:

— Рты людям не закроешь. Я не могу заставить всех замолчать.

— Старший брат…

Цзинь Цзиньмин взглянул на младшего брата и вздохнул:

— Ты все еще слишком горяч. Раз проблема возникла из-за благовоний, почему бы тебе не обратиться за помощью к тому, кто их создал?

— К тому, кто создал? К семье Сюна? — Цзинь Цзиньчэн недоумевал. — Разве какая-то деревенская семья может повлиять на моду в Восточной столице?

Цзинь Цзиньмин полностью погрузился в чтение свитка и лишь равнодушно заметил:

— Я давно передал тебе дела, связанные с благовониями. Теперь это твоя забота.

Увидев, что старший брат твердо намерен не вмешиваться, Цзинь Цзиньчэн понял, что это испытание. Вспыхнув от решимости, он резко вскочил на ноги:

— Я отправляюсь к семье Сюна! Посмотрим, найдет ли фулан Сюн решение. Я сам уже не знаю, что делать!

Он стремительно выбежал, словно ураган, и скрылся из виду. Цзинь Цзиньмин наконец оторвал взгляд от свитка, устремив его в неизвестном направлении. Спустя некоторое время он тихо произнес:

— Мне тоже интересно, на что способен этот деревенский фулан. Посмотрим…

В середине шестого месяца Цзинь Цзиньчэн в сопровождении отряда охранников прибыл в дом Сюна. Если бы не знакомая деревянная табличка у входа, он бы вряд ли узнал это место.

Высокие стены, массивные ворота, покрытые красным лаком, у подножия стены – небольшая клумба длиной в два шага, где росли красивые полевые ромашки и вьюнки. Вьюнки еще не успели подняться по стене, но уже радовали глаз. Какая прекрасная идея! Глиняная стена выглядела невзрачно, но если бы ее покрыли вьюнки, она превратилась бы в сплошное море нежных фиолетовых цветов.

Он постучал в ворота, но в ответ никто не отозвался. Однако небольшая калитка внизу приоткрылась, и оттуда высунулась собачья морда. Пес был похож на волка и, хотя не лаял, напугал Цзинь Цзиньчэна до полусмерти.

Затем из-за ворот раздался раздраженный голос:

— Ланьлань! Сколько раз говорил: когда стучат в ворота, не высовывайся! Ты же похож на волка, как бы кого не напугал!

Собачья морда мгновенно исчезла, и ворота распахнулись изнутри.

— А, это вы, юный господин Цзинь! — Тан Шоу был одет в простую холщовую одежду, но ткань была новой, без заплат, обычных для деревенских жителей.

Цзинь Цзиньчэн поклонился и последовал за Тан Шоу во двор.

Хотя вдали еще велись строительные работы, два уже завершенных двухэтажных здания выглядели аккуратно и ухоженно. В метре от ворот, где раньше стояли глинобитные хижины, теперь возвышался новый двухэтажный дом из серого кирпича.

Цзинь Цзиньчэн улыбнулся:

— Фулан Сюн, вы наконец-то построили новый дом! Теперь, когда я приезжаю за товаром, могу остановиться у вас с комфортом.

Тан Шоу ответил загадочной улыбкой:

— Господин Цзинь, будьте уверены – условия проживания вас полностью удовлетворят.

Семья Цзинь принадлежала к знатному роду Восточной столицы. Какие условия могла предложить простая деревенская семья, чтобы сравниться с их домом?

Однако Цзинь Цзиньчэн был неглуп и понимал, какие слова стоит произносить, а какие – нет. Он лишь улыбнулся. Но когда он переступил порог главного зала дома Сюна, то порадовался, что не сказал ничего лишнего – иначе пришлось бы краснеть.

Просторный зал для приема гостей был невероятно светлым. Четыре больших окна пропускали столько солнечного света, что помещение буквально купалось в нем. Лучи, проникая сквозь оконные решетки, сверкали, как звезды.

Цзинь Цзиньчэн ступил на пол, и его глаза округлились от изумления. Пол в доме Сюна был не земляным, а деревянным, собранным из аккуратных досок. Доски были натерты до блеска, и по ним можно было ходить босиком.

У окна стоял низкий длинный столик с фарфоровым чайным набором. Перед ним – широкое кресло с мягкой войлочной подушкой. По бокам располагались отдельные кресла с подушками, а напротив – несколько круглых табуретов.

В другой части зала находились две закрытые комнаты, интерьер которых нельзя было разглядеть. Позади виднелась деревянная винтовая лестница, ведущая на второй этаж.

Цзинь Цзиньчэн сел в кресло и обнаружил, что подушка, хоть и войлочная, состояла из нескольких слоев, плотно спрессованных и обтянутых красивой узорчатой холщовой тканью. Его охранники разместились на табуретах. Когда все устроились, Тан Шоу налил им медовой воды. Чай был слишком дорогим, и пока приходилось обходиться этим напитком.

После долгой дороги, уставшие и измученные жаждой, они с удовольствием пили теплую медовую воду, сидя на мягких подушках, прислонившись к спинкам кресел и греясь на солнце.

Цзинь Цзиньчэн немного поболтал о пустяках, а затем перешел к делу.

— Фулан Сюн, наши благовония так очерняют! Если мы не примем мер, весь наш бизнес перехватят.

— Зубные ароматы – не такая уж сложная вещь. При желании можно разработать что-то похожее, даже если точный рецепт не раскрыт, — Тан Шоу, казалось, не был удивлен. — Я давно знал, что рано или поздно их скопируют.

Цзинь Цзиньчэн, видя его спокойствие, которое даже превосходило хладнокровие старшего брата, забеспокоился:

— Фулан Сюн, как вы можете так относиться к этому? Неужели мы просто будем стоять в стороне?

— Решение есть, но оно не уничтожит конкурентов. Эта лавка – не первая и не последняя.

Цзинь Цзиньчэн уже догадывался об этом. Сейчас его беспокоило не отсутствие монополии, а восстановление репутации благовоний.

Тан Шоу улыбнулся:

— Господин Цзинь, не волнуйтесь. Дайте мне несколько дней, и я найду решение. Если все пройдет хорошо, не только восстановим доброе имя наших благовоний, но и прославим их на всю страну. Тогда мы прочно займем лидирующее положение.

Уверенность Тан Шоу и его беспечность перед лицом клеветы успокоили Цзинь Цзиньчэна.

— Господин Цзинь, дорога была долгой, позвольте проводить вас отдохнуть. Позже принесу обед.

— Хорошо, — Цзинь Цзиньчэн ожидал, что Тан Шоу поведет его наверх, но тот вышел за дверь и, не увидев гостя за спиной, удивился: — Вы почему не идете?

Цзинь Цзиньчэн недоуменно спросил:

— Разве мы не поднимемся наверх?

— Нет, наверху живет моя семья. Ваше жилье – в другом здании.

— Что? — Цзинь Цзиньчэн скорчил недовольную гримасу. — Фулан Сюн, ваш дом так прекрасно обустроен, а вы не позволите нам здесь остаться? Значит, я зря радовался?

Тан Шоу, продолжая вести их, объяснил:

— Вовсе нет. Я специально выделил отдельный тихий и уютный двор для знатных гостей, приезжающих в деревню Синхуа по делам или для развлечений. Это отдельное здание, весь второй этаж – в вашем распоряжении.

Цзинь Цзиньчэн опешил – не ожидал такого размаха.

Пройдя по крытой галерее, они оказались перед персиковой рощей шириной в три метра. Сейчас персики еще не цвели, лишь кое-где на ветках виднелись молодые побеги.

— Это недавно посадили?

— Да, летом, когда деревья зацветут, это будет восхитительное зрелище. Приезжайте тогда с друзьями.

За рощей находился гостевой дом.

Его планировка была схожа с домом Сюна: на первом этаже располагался зал, но более уютный, с вешалкой для одежды, украшенной узором «кунь», на столике лежали иллюстрированные книжки, а на стене висела мишень для дартса – чтобы гости могли развлечься.

[прим. ред.: узор «кунь» (кит. 昆, пиньинь kūn) – это традиционный китайский декоративный мотив, изображающий глаза или чешую мифического существа, часто ассоциируемого с драконом или змеей.]

На первом этаже также находились небольшая ванная комната: без деревянной кадки, а с купелью, заткнутой пробкой – вода стекала по специальному подземному каналу, не требуя ручного выноса, столовая и крошечная котельная с двумя печами: одна обогревала стены, другая – систему теплого пола.

Второй этаж занимали хозяйская спальня, кабинет и несколько гостевых комнат, оформленных в популярном стиле, напоминающем европейский.

— Господин Цзинь, вы довольны?

— Более чем, — Цзинь Цзиньчэн кивнул. Теперь здесь было все, что подобало его статусу.

— Господин Цзинь, аренда этого небольшого особняка – три дня за один лян серебра.

Цзинь Цзиньчэн махнул рукой:

— Цена не имеет значения, лишь бы мне было комфортно.

Глава 53. Ребенок, расплакавшийся от зависти

Вернувшись, Тан Шоу не стал спешить с решением проблемы зубных ароматов – у него уже был готовый план. Взглянув на солнце, он понял, что скоро обед, а Сюн Чжуаншань и остальные наверняка проголодались, и принялся готовить.

Теперь на кухне было отдельное помещение с плотно закрывающимися дверями и окнами, что позволяло удерживать дым и запахи внутри, не давая им распространяться по дому. Главное же преимущество новой кухни – четыре печи. Две из них были подключены к системе теплых стен и полов, обогревая дом зимой. Летом же они становились бесполезны – жара и без того была невыносимой, и малейшее дополнительное тепло могло привести к тепловому удару. Поэтому две другие печи использовались исключительно для готовки в теплое время года.

Множество печей имело еще один плюс – еда готовилась быстрее.

Тан Шоу использовал одну из печей, чтобы сварить смешанный с просо рис, а в другой приготовил гаолян – основной злак деревни Синхуа. Гаолян давал больший урожай, чем рис, а поскольку сухих земель здесь было больше, чем заливных полей, местные жители питались в основном им. Эту кашу Тан Шоу готовил для себя и семьи – сейчас у Сюна не было лишних денег, и даже рис для троих мужчин стал роскошью. К счастью, они привыкли к гаоляну и не жаловались.

На обед он решил приготовить четыре блюда. Первым стало «парное мясо» [прим. ред.: кусочки свинины в рисовой муке, приготовленные на пару]. Затем «баклажаны с рыбным ароматом» [прим. ред.: сладко-острая приправа китайской кухни, не имеет отношения к рыбе] и «жареная капуста с грибами и мясом». Баклажаны попали в Китай еще во времена династии Тан, так что в Юйчао они уже были распространены.

Всю птицу, заготовленную в прошлом году, съели еще в начале весны, а во дворе теперь подрастали цыплята, вылупившиеся в этом году. Им уже исполнилось четыре месяца, и благодаря хорошему уходу они были крупнее, чем у других деревенских. Самое время пустить их на мясо. Тан Шоу решил приготовить «цыпленка генерала Цзо».

Это блюдо было изобретено в 1952 году шеф-поваром Пэн Чангуем и названо в честь знаменитого генерала Цзо Цзунтана. Когда адмирал Редфорд, командующий Седьмым флотом США, посетил Тайвань, местные власти три дня подряд устраивали банкеты в его честь, и Пэн Чангуй отвечал за кухню. На вопрос адмирала о названии поданного блюда повар, недолго думая, ответил: «Цыпленок генерала Цзо». Так оно и вошло в историю.

Тан Шоу не решался сам зарезать курицу, поэтому позвал Сюн Чжуаншаня.

— Эрлан, Цзинь Цзиньчэн приехал за товаром, и на обед я хочу приготовить курицу.

Сюн Чжуаншань спрыгнул с полутораметровой стены и сразу сказал:

— Я займусь курами.

Затем, повернувшись к Сюн Те и Сюн Чжу, добавил:

— Будьте осторожны с трубами в стенах. Если что-то пойдет не так, придется все переделывать.

— Не волнуйся, — ответил Сюн Те. — Мы с третьим братом уже строили две таких системы, опыта хватает. На этот раз ошибок не будет.

Сюн Чжуаншань кивнул, отряхнул руки и направился во двор. Там он ловко схватил двух кур и, не моргнув глазом, свернул им шеи. Движения были настолько быстрыми, что птицы даже не успели почувствовать боли.

Наблюдая за этим, Тан Шоу невольно потрогал свою шею.

Затем Сюн Чжуаншань ошпарил кур кипятком и ощипал их с поразительной ловкостью. Готовые тушки он держал за шеи, а отрубленные головы, размером с грецкий орех, крутил в пальцах.

— Как будешь готовить? — спросил он, совершенно не осознавая, насколько жутко выглядит его свирепое лицо в сочетании с этой сценой.

Тан Шоу, привыкший к его виду, с трудом сдержал дергающееся веко.

— Разделывай на куски, кости оставь – вечером сварю суп с тофу.

Сюн Чжуаншань взял нож и быстрыми ударами разрубил кур.

Для «цыпленка генерала Цзо» лучше всего подходит мясо с бедер, но на всех его бы не хватило, поэтому Тан Шоу использовал все.

Рецепт был прост: сначала мясо мариновали в смеси соли и сахара, затем добавляли яичные белки и крахмал, после чего обжаривали до золотистой корочки. Пока курица стекала, Тан Шоу смешал все соусы в одной миске. На сковороду налил немного свежего масла – использовать уже нагретое нельзя – оно дает горечь, – обжарил курицу до появления аромата, затем влил соус и быстро перемешал.

Аромат блюд разносился по всей округе. Прохожие замедляли шаг у дома Сюна, а некоторые дети, не в силах сдержаться, украдкой вдыхали запах. Но это только разжигало аппетит.

Самые маленькие не выдерживали и начинали плакать.

— Бабушка, бабушка… я хочу мяса! У-у-у… — всхлипывал один малыш.

Старуха Ло подхватила внука на руки и утешала:

— Не плачь, внучек, бабушка приготовит тебе мяса на обед.

Семья Ло была единственной в деревне, кто владел искусством приготовления тофу, передававшимся из поколения в поколение уже более шестидесяти лет. Их жизнь всегда была зажиточной, но теперь их затмили Сюны. Впрочем, мяса они себе все равно могли позволить.

— Я хочу мяса, как у Сюнов! — ныло дитя, всхлипывая.

— Разве бабушкино мясо может быть хуже? Я приготовлю тебе свинину в соевом соусе!

Раньше ребенок бы обрадовался – соевый соус был дорогим, и его использовали экономно. Но теперь, сравнивая с ароматами из дома Сюнов, он только кричал:

— Нет! Хочу мяса, как у Сюнов! Оно такое вкусное, я чувствовал!

— Бабушка готовит уже десятки лет, разве какой-то изнеженный фулан может сравниться с ней? — обижалась старуха.

Но внук только рыдал громче, пока его не услышал отец, работавший во дворе.

Глава семьи Ло ворвался в дом с мрачным лицом, вырвал сына из рук матери и отшлепал:

— Как ты смеешь ныть из-за мяса?! Я тебя научу!

Старуха Ло не выдержала и отобрала внука:

— Он же еще маленький! Что стоит дать ему кусочек мяса? Если ты еще раз поднимешь на него руку, я сама тебя отлуплю!

Не в силах перечить матери, разгневанный отец ушел.

Как только он скрылся, ребенок разрыдался еще сильнее, и бабушка, не выдержав, решилась:

— Хочешь мяса, как у Сюнов? Хорошо, бабушка купит!

Малыш тут же перестал плакать и захлопал в ладоши. Видя его радость, старуха Ло тоже улыбнулась.

Ее младший сын, Ло Цилан, молол во дворе бобы и, услышав весь этот переполох, сказал:

— Матушка, разве Сюны станут продавать свою еду?

— Почему нет? — фыркнула старуха. — В прошлом году те молодые господа из Восточной столицы ведь у них жили и ели. Разве не они им готовили?

И, не слушая возражений, она гордо зашагала к дому Сюнов с внуком на руках.

[ком. ред.: хмпф, наивная старуха, откуда ж у тебя столько денег, чтоб питаться как молодые мастера из столицы?]

«Конечно, готовил, но знаешь ли ты, сколько они платили за каждую трапезу?» — мысленно возмутился седьмой Ло, но не осмелился сказать это вслух, боясь, что мать заподозрит его в скупости по отношению к племяннику. Он лишь угрюмо продолжил молоть бобы.

— А, это бабушка Ло. — Семьи Ло и Сюна никогда не общались, и даже несмотря на то, что их бизнес процветал, а почти все умелые руки в деревне работали у Сюна, никто из семьи Ло так и не пришел к ним. Поэтому неожиданный визит старухи Ло с маленьким внуком на руках удивил Тан Шоу. — Чем могу помочь?

Старуха Ло считала, что покупать вещи за деньги – это естественно, а для деревенских жителей возможность купить готовые мясные блюда за монеты и вовсе была выгодной сделкой.

Поэтому она вовсе не выглядела просительницей, а скорее держалась с высокомерным видом, словно знатная особа, заказывающая блюда в ресторане.

— Мой внучок хочет мясных блюд из вашего дома. Дайте мне все, что у вас есть, я заплачу.

Все? — Тан Шоу взглянул на ее плетеные сандалии: при таком уровне достатка она вряд ли могла позволить себе все их мясные блюда.

— Простите, но наше мясо не продается.

Едва Тан Шоу произнес это, как внук старухи Ло залился громким плачем, забился в истерике, беспорядочно дрыгая ногами и размахивая руками, несколько раз случайно ударив бабушку по лицу.

— Не хочу! Я хочу есть! Бабушка, заставь его продать!

— Ладно-ладно, не плачь, родной, а то горлышко сорвешь. — Успокоив внука, старуха Ло резко повернулась к Тан Шоу: — Мы же не даром просим! Назови цену, разве мы не сможем заплатить?

Тан Шоу собирался вежливо объяснить, но ее тон вывел его из себя, и он холодно процедил:

— Хорошо. Два ляна серебра.

— Что?! Два ляна?! Да ты грабитель! — Старуха Ло подпрыгнула от возмущения.

— Разве вы не просили все наши мясные блюда? — ледяным тоном сказал Тан Шоу. — Сегодня я приготовил четыре блюда, все мясные, включая те, что для гостей из Восточной столицы. Их много – девять молодых господ, все в том возрасте, когда едят за троих, так что мяса положено щедро. Знатные гости из столицы привередливы, так что приправы должны быть первосортными – сахар, соевый соус и прочее – дорогое добро. Плюс моя работа. В общем, только на их трапезу уходит больше ляна серебра. Мы сами не можем позволить себе столько мяса, но раз все готовится в одном котле, то и нам перепадает, хоть и меньше. Даже если мы сами не едим, у нас в доме семь мужчин, так что мяса нужно немало. Два ляна – это еще с учетом того, что мы односельчане.

Раньше, когда Тан Шоу и Сюн Чжуаншань жили вдвоем, они позволяли себе так питаться, но после приезда братьев Сюнов такая роскошь стала непозволительной. Кормить такую ораву выходило дороже, чем платить им жалованье, так что в последние дни, хоть мясо и готовили, основу рациона составляли дешевые гарниры.

И только теперь, с приездом гостей из столицы, чьи деньги покрывали расходы, Тан Шоу смог позволить себе улучшить меню.

Старуха Ло открывала и закрывала рот, словно рыба, слишком ошеломленная, чтобы понять, что возмущает ее больше: то, что в доме Сюна готовят четыре мясных блюда сразу, или то, что они едят из одного котла со столичной знатью.

Наконец она выдавила:

— Как это четыре мясных блюда на лян с лишним серебра?! Сколько же там мяса? Нам столько не нужно, хватит и одного блюда.

— Видно, бабушка Ло никогда не бывала в ресторанах уездного города? — сказал Тан Шоу. — Там блюда считают не на вес, а на порции, и каждая порция имеет свою цену.

— Ну… а одна порция сколько стоит? — Старуха Ло уже сдавала позиции, и ее лицо выражало смущение.

— Зависит от блюда. Цены разные.

— Внучек, какое блюдо ты хочешь?

— Я не знаю… Я понюхаю, тогда пойму! Мясо так вкусно пахнет!

— Пусть мой внучек зайдет и понюхает, тогда он выберет, что хочет.

Ну и наглость! С чего бы это? — Тан Шоу сузил глаза, холодно разглядывая их.

Дворовый волкодав, гревшийся на солнце, лениво потянулся, почувствовав раздражение своего благодетеля. Медленно встряхнувшись, он направился к незваным гостям. Дети всегда тянутся к пушистым животным, а шерсть этого пса была особенно гладкой и блестящей. Мальчик тут же потянулся к нему, вырываясь из рук бабушки.

Ланьлань внезапно оскалился, обнажив острые клыки, и его свирепый взгляд заставил ребенка снова разрыдаться.

— Ах! Откуда эта дворняга?! — Старуха Ло тут же попыталась пнуть собаку, но та ловко увернулась и прыгнула на старуху, заставив ее отступить. Не причиняя вреда, пес лишь угрожающе зарычал.

— Бабушка Ло, — холодно сказал Тан Шоу, — мой Ланьлань однажды получил травму, и на его лечение я потратил пять лянов серебра: платил деревенскому лекарю за мази и использовал наши собственные целебные порошки. Так что, прежде чем бить его, подумай, сможешь ли ты оплатить последствия.

Бабушка Ло округлила глаза, не веря услышанному. Подумать только – лечить пса! Да еще и за пять лянов! Это же целое состояние! Но усомниться она не могла: раз Тан Шоу упомянул деревенского лекаря, значит, расходы можно проверить.

Прижимая внука, она пробормотала:

— Но он же нападает! Разве нельзя его ударить, если он опасен?

— Я не вижу, чтобы он кого-то укусил – ни тебя, ни твоего внука. Зато вижу, как ты пнула его, и он лишь защищался. Ты первая напала на собаку – разве можно ожидать, что чужая собака будет покорно терпеть побои? Давай позовем всю деревню, пусть скажут, есть ли в этом логика.

Бабушка Ло хотела было возразить, но Тан Шоу уже потерял к ней интерес. Он ласково потрепал пса по голове.

— Ланьлань, идем домой.

Пес еще немного постоял, рыча на старуху Ло, пока та не вскрикнула от страха, после чего удовлетворенно вильнул хвостом и последовал за Тан Шоу во двор.

Когда Тан Шоу уже закрывал ворота, в щель вдруг просунулась морщинистая рука.

— Эй, ты же обещал, что мой внучек посмотрит блюда! Он еще не выбрал!

Тан Шоу едва не рассмеялся. Ланьлань потерся о его ногу, и, взглянув на пса, он внезапно расплылся в самой широкой улыбке.

— Проходите. — Тан Шоу отступил на шаг и радушно пригласил старуху Ло войти в дом.

Старуха Ло, однако, не решалась зайти – ей почему-то показалось, что улыбка Тан Шоу выглядит подозрительно.

— Бабушка, бабушка, давай быстрее заходи, возьми меня на руки! — торопил внук бабушки Ло, у него уже слюнки текли.

Старуха Ло, недолго думая, взяла внука на руки и зашла на кухню семьи Ло.

На кухне никого не было – Сюн Чжуаншань отправился отнести обед Цзинь Цзиньчэну и другим, заодно чтобы позвать троих членов семьи Сюн поесть.

Старуха Ло увидела, что все четыре блюда действительно были мясными, и более того – приготовленными так, как она раньше никогда не видела. С первого взгляда было ясно, что они сочетают в себе цвет, аромат и вкус, вызывая зверский аппетит.

Ее внук, едва войдя, глубоко вдохнул аромат, а затем, не обращая ни на что внимания, начал вырываться, пытаясь схватить еду. Бабушка Ло не только не остановила его, но и наклонилась, чтобы помочь.

Тан Шоу, зная все повадки невоспитанных детей, уже был начеку. Ловким движением он накрыл блюдо крышкой.

Не сумев схватить мясо, внук бабушки Ло тут же закатил истерику: «Хочу есть, хочу есть!..»

Старуха Ло поспешно начала его успокаивать:

— Хорошо, бабушка сейчас купит тебе. — Она указала на мясное блюдо, к которому тянулся ее внук: — Сколько стоит это блюдо?

Тан Шоу увидел, что это «цыпленок генерала Цзо» – видимо, этот малыш, хоть и ни на что не годен, но знает толк в еде.

Он не сразу ответил старухе Ло, а вместо этого обратился к волкодаву, который вошел следом:

— Ланьлань, я сейчас положу еду в тарелку, а ты смотри: если кто-то посмеет украдкой взять кусок, отгрызи ему лапу и съешь как закуску. Главное, оставь ему жизнь – денег на твое лечение хватит, чтобы покрыть компенсацию. Я заплачу.

Ланьлань, словно поняв его, поднялся на задние лапы, оказавшись на уровне груди старухи Ло. Ему даже не нужно было прыгать, чтобы укусить ребенка.

Старуха Ло поспешно прикрыла руки и ноги внука и отошла подальше от собаки.

Тан Шоу не обращал на это внимания, взял тарелку и положил полную ложку курицы. Внук бабушки Ло сглотнул слюну при виде такого количества мяса. Увидев его жадный взгляд, Тан Шоу усмехнулся, встряхнул ложку – и полная ложка потеряла свою верхушку. Малыш чуть не вырвался, чтобы схватить еду, но бабушка крепко его держала. Но и это было не все – под полным надежд взглядом ребенка Тан Шоу снова встряхнул ложку, оставив лишь половину.

Половина ложки в тарелке выглядела как тонкий слой на дне – тут и полцзиня курицы не наберется, вряд ли даже два ляна.

— Вот, пятьдесят шесть медяков, — Тан Шоу протянул тарелку так, чтобы ребенок мог ее разглядеть, но не дотянуться.

— Да ты грабишь! Цзинь курицы стоит всего двадцать медяков, а у тебя за такую малость такая цена! — голос старухи Ло сорвался.

Ее семья хоть и занималась бизнесом несколько десятков лет, но всего лишь продавала тофу в деревне. С такими доходами они жили чуть лучше обычных семей, но и близко не могли сравниться с семьей Сюн. Даже одна сделка Тан Шоу по продаже зубной пасты приносила больше, чем они зарабатывали за полгода.

Так что пятьдесят шесть медяков – это действительно пугающе дорого. За восемь медяков можно купить шэн гаоляна, за пятьдесят шесть – целых семь шэнов. Свинина стоит тридцать пять медяков за цзинь – можно купить почти два цзиня, курица – тридцать медяков за цзинь, тоже почти два цзиня. Этого хватило бы на всю ее семью, но на самом деле их финансовое положение не позволяло так питаться.

У старухи Ло с собой не было столько денег – всего пять-шесть медяков, что для обычных деревенских жителей уже считалось богатством. Обычно этого хватало, чтобы купить что-то у мелких торговцев. Она думала, что еда, приготовленная в деревне, будет стоить максимум два-три медяка, но никак не ожидала, что ей не хватит даже на часть.

Тан Шоу больше не улыбался, а холодно насмехался:

— Мое мастерство стоит таких денег, это не ваш вонючий тофу, за который вы гнете спину за гроши. Даже за такую цену в Восточной столице этого не купить – молодые господа и барышни едут сюда за тысячи ли, чтобы попробовать.

— Ты думаешь, ты чем-то особенная, что я должен тебе это отдать даром?

Старуха Ло, конечно, ничем не выделялась, и сама это понимала. Теперь она загнала себя в угол – ей было жаль таких денег. За несколько медяков можно купить пару матерчатых туфель, а она даже на это не тратилась – вся ее семья носила соломенные сандалии. Если бы она сегодня действительно потратила столько денег на крошечную порцию еды для внука, ее сын содрал бы с него кожу!

Почувствовав, что старуха Ло хочет отказаться, ее внук тут же начал орать и вырываться, пытаясь сползти с ее рук и схватить еду сам. Ради еды он уже не обращал внимания на угрозу собаки. Он дергался так сильно, что старуха Ло едва удерживала его, но не решалась отпустить. Если он спустится на пол – будь то укус собаки или кража еды – ей несдобровать.

Но видя, что внук не успокоится, пока не получит мяса, она, жалея его, уже собиралась начать плакать и умолять Тан Шоу. Она не верила, что он сможет стоять на своем, если она, пожилая женщина, будет перед ним рыдать.

Однако, как только старуха Ло, подготовившись, открыла рот и издала первый звук «а-а», ее прервал злобный рев:

— Если не покупаешь – катись отсюда!

В дверях появился Сюн Чжуаншань, вернувшийся с семьей. Его мощная фигура полностью заполнила проем, а свет за спиной не смягчил его выражение лица, а, наоборот, сделал его похожим на свирепого демона, затмевающего собой весь свет.

Увидев Сюн Чжуаншаня, старуха Ло и ее внук тут же притихли и в панике бросились наутек.

Их беспорядочно мелькающие спины выглядели настолько жалко, что даже собака презрительно фыркнула. Неужели эти ничтожества действительно осмелились прийти сюда провоцировать? С жиру бесятся?

Но такова сила – посмотрите, хозяин решил все одним словом, а его человеческий фулан столько времени спорил с ними и чуть не попался на удочку. Разница в силе… хе-хе…

Поймав презрительный взгляд собаки, Тан Шоу не сдался:

— Ты-то не лучше. Они и тебя за человека не считали.

Волкодав разозлился, оскалился и зарычал.

Сюн Чжуаншань отвесил ему затрещину: «Не смей скалиться и рычать на моего фулана!»

Ланьлань обиделся и захныкал.

— Заходите все, вы много работали с утра, давайте поедим, отдохнем немного, а потом снова за дело.

Братья Сюн и их отец, увидев незнакомые блюда, остолбенели. Первым делом они попробовали «цыпленка генерала Цзо» – нежного, сочного, жирного, но не приторного. Ломтики лотоса внизу, пропитанные соусом, были мягкими, сладкими и ароматными.

— Вкусно, — сказал Сюн Чжу. — Неудивительно, что внук семьи Ло не мог устоять – это просто потрясающе.

Отец Сюн добавил:

— Вкусно. В следующий раз, если такое повторится, просто не обращай внимания, не пускай их в дом.

Тан Шоу объяснил:

— Я и не хотел обращать внимания, но она слишком надоела, вот я и решил преподать ей урок, чтобы она запомнила.

Сюн Чжу не понял:

— Она просто зашла посмотреть, ничего не купила, никаких потерь не понесла – какой же это урок?

— Урок будет, и немалый, — загадочно улыбнулся Тан Шоу. — С таким характером, как у внука семьи Ло, когда лакомство уже почти в руках, его бабушка вдруг отказывается покупать – ты думаешь, он успокоится? Жди, в семье Ло сегодня будет переполох. Она не знает меры, вот я и покажу ей, насколько глубока наша река, и пусть держится подальше!

Братья Сюн и их отец: «…» — Почему-то кажется, что эта невестка страшнее, чем второй брат.

Этой ночью семье Ло не суждено было уснуть. Внук, вернувшись домой, устроил истерику, доведя всех до белого каления. Услышав, что сын осмелился требовать еду за пятьдесят с лишним медяков, а когда ему отказали – плакать, отец Ло без лишних слов оттаскал его за уши и отлупил.

— Я сам не могу позволить себе матерчатые туфли за пять медяков, а ты просишь еду за пятьдесят!

С этой мыслью отец Ло не стал церемониться и поколотил ребенка так, что у того распухла попа. Старуха Ло, жалея внука, бросилась его отнимать, но отец Ло не отдавал, говоря, что если его сейчас не проучить, то потом будет поздно. Старуха Ло не слушала, и в борьбе они налетели на стол.

Старуха Ло начала проклинать отца Ло за непочтительность, и тот, загнанный в угол, был вынужден отдать ребенка. Малыш, почувствовав поддержку, всю ночь не давал никому спать – то и дело закатывая истерики. Вся семья Ло была в смятении, не могла успокоиться.

Глава 54. Зубная ароматическая палочка

Как бы ни бушевали в семье Ло, старуха Ло больше не осмеливалась даже думать о покупках у семьи Сюн. Услышав об этом, деревенские только вздыхали – даже если бы их еду продавали по две монеты, молодые господа из Восточной столицы и бровью не повели. А вот то, что готовил фулан семьи Сюн, стоило настоящего золота и чистого серебра, и считалось порциями. Те, кто раньше, уловив ароматы из дома Сюн, подумывали зайти и спросить рецепт, теперь оставили эти мысли, не смея даже мечтать. В то же время они все больше убеждались, что фулан семьи Сюн наверняка был шуанэром из знатного рода, и в душе начали возвышать Тан Шоу, проявляя первые признаки готовности в будущем следовать за семьей Сюн как за лидером.

После обеда трое из семьи Сюн помыли свои миски и разлеглись вздремнуть в гостевой комнате на первом этаже.

Обычно деревенские парни не имели такой изнеженной привычки, но Тан Шоу настоял, и им пришлось подчиниться.

— Эрлан, я схожу к деду Жуаню, нужно заказать новые формы. Цзинь Цзиньчэн говорил, что в Восточной столице появились другие марки зубного аромата, и нам нужно создать что-то новое, чтобы сохранить лидирующее место. Но на самом деле, это тоже возможность для нас – если все правильно организовать, наш зубной аромат «Персиковый источник» станет лучшим во всей Юйчао.

Тан Шоу вылил остатки супа, оставшегося от семьи Цзинь, смешал его с рисовыми отрубями и скормил собаке.

В будущем собаки, конечно, не стали бы есть отруби, да и люди не стали бы так их кормить. Но в Юйчао все было иначе – деревенские собаки обычно вообще не получали еды, целыми днями двери домов были открыты, и собаки сами искали пропитание, и никто не слышал, чтобы они умирали от голода. Да что там собаки – сколько бедняков сами ели отруби! Так что для собаки это был неплохой рацион.

К тому же, мясной суп из дома Сюн был не тем, что мог достаться каждому. Иногда Ланьлань даже находила в отрубях кусочки мяса и уплетала за обе щеки.

— Я пойду с тобой, — поднялся Сюн Чжуаншань и подошел к Тан Шоу.

Вместе они отправились к семье Жуань.

Старик Жуань и его сыновья не сидели без дела, мастерили мебель для семьи Сюн. Увидев гостей, старик поспешно вымыл руки и велел жене принести две чашки сладкой воды.

— Почти готово, послезавтра сможем доставить. Небось, заждались?

За год сотрудничества с семьей Сюн семья Жуань заработала больше, чем за все предыдущие годы вместе взятые. Теперь, когда Сюны построили три дома, вся мебель – от гардеробов до вешалок и деревянных ведер – делалась руками Жуаней. Хотя Сюн Чжуаншань и сам был плотником, он не брался за эту работу, и эти деньги стали годовым доходом семьи Жуань. Поэтому старик Жуань встречал Тан Шоу как бога удачи, с еще большим почтением, чем в начале их сотрудничества, боясь чем-то не угодить и потерять заказ.

Тан Шоу взял чашку, но не пил, просто поставил на стол.

— Дедушка Жуань, не спешите. Я пришел не по поводу мебели, с ней можно не торопиться. У меня есть срочный заказ, который нужно сделать в первую очередь.

Услышав о новом заказе, глаза старика загорелись ярче лампочек из будущего:

— Фулан Сюн, говорите, что нужно, и к какому сроку. Я все брошу и сделаю в первую очередь!

Тан Шоу достал заранее подготовленные чертежи. На одном была форма для зубных щеток. Сама форма была несложной, но трудность заключалась в том, что на ней нужно было вырезать иероглифы, да еще и выпуклые, чтобы на готовых изделиях оставались маркированные надписи. На другом листе были изображены изящные маленькие шкатулки. Шкатулки были простыми, но требовали хорошей древесины. Как раз у старика было несколько кусков наньму, полученных в прошлом году, которых как раз хватило бы на три шкатулки.

«Надо будет сходить в город, проверить, не появилось ли еще хорошей древесины», — подумал старик.

Внимательно изучив первый чертеж, старик Жуань нахмурился.

— Это сложно? — спросил Тан Шоу.

Конечно, сложно, еще как сложно! Но старик не мог этого сказать. Если бы он отказался из-за трудностей, а Тан Шоу нашел бы другого мастера, тот бы подумал, что Жуань уступает в мастерстве, и в будущем мог бы переключиться на другого.

Стиснув зубы, старик сказал:

— Не волнуйтесь, фулан Сюн, я обязательно сделаю.

Тан Шоу кивнул, понимая, что форма действительно непростая.

— Дедушка Жуань, не переживайте, я не дам вам остаться в убытке. За каждую форму я заплачу пять монет, и нужно всего пять.

Сложность заключалась лишь в резьбе по дереву, но для неграмотных деревенских резьба иероглифов была сложнее, чем узоры. Однако эти три иероглифа семья Жуань уже выучила наизусть – даже если они не могли написать свои имена, эти три забыть было невозможно. Так что в целом это было даже выгодно – за резную панель для шкафа платили несколько десятков монет, а тут всего три иероглифа.

Старик сразу же пообещал:

— Когда вам нужно? Мы с сыновьями можем начать прямо сейчас.

— Лучше всего, если бы один образец был готов сегодня, он мне срочно нужен. Остальные можно закончить завтра или послезавтра.

— Хорошо, без проблем, — старик проводил Тан Шоу и Сюн Чжуаншаня до дверей.

— Бабушка, сладкая вода… — внуки старика Жуань толпились у стола, указывая на чашки и облизываясь.

Но бабушка не дала им воду, а отдала одну чашку мужу, а вторую разделила между сыновьями.

— Сейчас вся семья держится на ваших силах, — сказала она. — Если не будете есть хорошо, как вы сможете работать? Заболеете – будете мучиться, тратить деньги на лечение, да еще и заказы сорвутся. Сколько тогда потеряем?

Сыновья покорно отпили по большому глотку. Сладкая вода, которую обычно берегли, была такой вкусной…

Сюн Чжуаншань и Тан Шоу вернулись домой, запрягли телегу и отправились в город. Они купили недостающие приправы и рис, немного мяса, оставшиеся у мясника очищенные кости и кучу потрохов. На рынке взяли зеленые бобы и морскую капусту.

Затем зашли в лавку тканей, где Тан Шоу выбрал шелк – всего один чи.

Хозяин лавки удивился:

— Молодой фулан, из такого количества ничего не сошьешь.

Тан Шоу улыбнулся:

— А на мешочек хватит?

— Ну, на мешочек-то хватит… — пробормотал хозяин.

Видимо, этот шуанэр был из обычной семьи, но брал заказы у знати – шить мешочки. Жаль, конечно, с его внешностью и манерами он мог бы сойти за шуанэра из знатного дома.

Шелк был недешев – один чи стоил пятьсот восемьдесят монет, и это был не самый лучший сорт.

Но главной целью этой поездки была ювелирная лавка. Тан Шоу заказал там одну золотую зубную щетку и две обычные, с иероглифами «Персиковый источник» на ручках.

Ювелиры могли сделать только основу без щетины, которую потом нужно было вручную дополнять. Это Сюн Чжуаншань мог сделать сам.

«Говорят, что наши вещи – дешевка? Пусть тогда увидят, что такое настоящая роскошь», — думал Тан Шоу.

Такую дорогую ткань Тан Шоу не осмелился доверить посторонним и отправился в дом Сюн, попросив мать Сюн Чжуаншаня, его пятую сестру и жену старшего брата помочь сшить маленькие мешочки. Сказанное лавочнику про кошельки было лишь отговоркой, чтобы избежать лишних вопросов – мешочки должны были быть такого размера, чтобы в них помещалась зубная щетка.

— Хотите ли вы вышить какие-нибудь узоры на мешочках? — спросила жена старшего брата.

Тан Шоу задумался на мгновение:

— Можно вышить уточек-мандаринок, играющих в воде, сороку, приносящую добрые вести, золотого петуха, поющего в одиночестве, или карпа, прыгающего через врата дракона – все это благие символы. Пусть узоры на мешочках не повторяются.

Он боялся, что они забудут, и снова напомнил:

— И еще: три иероглифа «Персиковый источник» ни в коем случае нельзя упускать.

— Не волнуйся, ни за что не забудем, — поспешно заверила мать Сюн. — Я лично прослежу, чтобы они вышили все наилучшим образом. Даже если отнести эти мешочки в Восточную столицу, нам не будет стыдно!

Когда все вопросы были улажены, Тан Шоу и Сюн Чжуаншань вернулись домой. Сюн Чжуаншань даже не отдохнул, а сразу отправился во двор заниматься делами. Тан Шоу же разложил низкий столик и принялся лепить пельмени.

Эти пельмени предназначались для Цзинь Цзиньчэна и его людей – семья Сюн их не ела. Но даже так, накормить девять здоровых мужчин было непростой задачей.

После ухода Тан Шоу и Сюн Чжуаншаня старик Жуань и его сыновья собрались вместе, чтобы изучить чертежи. К вечеру им удалось изготовить идеальную форму, которую они немедленно отнесли Тан Шоу.

Форма получилась прекрасной – линии зубной щетки были плавными, а иероглифы вырезаны с четкими штрихами.

Тан Шоу одобрительно кивнул, выплатил десять монет в качестве задатка, и старик Жуань, радостно приняв деньги, пообещал завтра принести еще пять форм.

Тан Шоу взял готовый зубной порошок, спрессовал его в новой форме, и получилась зубная щетка с ажурными иероглифами «Персиковый источник». Теперь, кто бы ни использовал ее, все знали бы, что это продукция «Персикового источника».

Эта штука называлась «зубная палочка» и тоже была изобретена монахами эпохи Сун. Зубная палочка была усовершенствованной версией зубного порошка – ее можно было носить с собой в маленьком мешочке на поясе. После завтрака, ужина или перекуса нужно было достать палочку из мешочка, засунуть в рот и, как обычной щеткой, потереть зубы со всех сторон, а затем прополоскать рот водой.

Зубная палочка была удобна в переноске, а после использования ее достаточно было сполоснуть водой, положить обратно в мешочек – и она была готова к следующему применению. Тан Шоу был уверен, что она станет еще популярнее, чем обычный зубной порошок. Единственным недостатком была легкость подделки – любой, кто умел делать зубной порошок, мог изготовить и зубную палочку.

Но этого было не избежать. Культура развивалась, и новые изобретения, получившие признание, неизбежно множились. Вместо того чтобы пытаться монополизировать рынок, лучше думать о том, как совершенствовать продукт и двигаться вперед.

Когда Тан Шоу показал зубную палочку Цзинь Цзиньчэну, тот сразу перестал беспокоиться. Его глаза загорелись, и он хлопнул себя по бедру:

— Я знал, что у тебя, фулан Сюн, найдется решение! Вот ты снова придумал что-то новое. Как устроена твоя голова? Кажется, в ней бесконечный запас идей!

Тан Шоу лишь усмехнулся этому сравнению:

— Благодарю за комплимент, господин Цзинь, но я не заслуживаю такой похвалы.

В конце концов, это были не его изобретения – он просто воспользовался преимуществами своего перерождения.

Цзинь Цзиньчэн решил, что он скромничает, и еще немного ему польстил:

— Говорят, что зубной порошок нашей семьи Цзинь покупают только из-за дешевизны? Пусть тогда увидят, что такое настоящая роскошь! — Цзинь Цзиньчэн холодно усмехнулся, глядя на три готовые зубные щетки – золотую и две серебряные.

Через три дня, когда все было готово, Цзинь Цзиньчэн с сотнями зубных палочек и порошков отправился обратно в Восточную столицу.

Перед отъездом Тан Шоу особенно подчеркнул:

— Письмо и эту шкатулку прошу вас лично передать князю Чжэньбэй.

В шкатулке лежали пять зубных палочек и пять мешочков.

Если князь Чжэньбэй начнет пользоваться их зубными палочками, кто посмеет называть продукцию «Персикового источника» дешевкой?

Цзинь Цзиньчэн понимал важность этой миссии и серьезно кивнул.

Восточная столица

Молодой император и его младший брат сидели в кабинете.

— Взгляни, это донесение из Вэньаньфу.

По серьезному выражению лица императора князь Чжэньбэй понял, что содержимое бамбуковых свитков крайне важно. Он внимательно прочитал их – и обнаружил два знакомых названия.

— Юйлинь? — Князь Чжэньбэй был поражен. — В Юйлине, кроме нескольких человек, умерших от холода в начале зимы, больше никто не погиб?

— Именно так, — кивнул император.

— Это невозможно! — воскликнул князь. — А бездомные? А одинокие старики? Неужели в Юйлине нет ни одного такого? Они все пережили зиму? Даже если снега было мало, это невозможно! Этот уездный начальник подделал отчет! — твердо заявил князь. — Обманывать государя и фальсифицировать данные – тяжкое преступление. Его нужно сурово наказать, чтобы другим неповадно было!

Император прервал его гневную тираду и протянул еще два свитка.

— Это объяснение уездного начальника Юйлиня и результаты тайного расследования, которое Мы поручили провести.

— Какими еще словами он оправдывается… — начал князь, но тут же замолчал, увидев в докладе знакомые детали.

Каны!

Оказывается, уездный начальник Юйлиня бесплатно установил каны для одиноких стариков. Даже в заброшенных храмах, где собирались бездомные, были построены каны, и бездомные, теснясь вместе, смогли пережить холодную зиму.

Но больше всего князя Чжэньбэй заинтересовало другое – в докладе упоминалось еще одно знакомое имя: Сюн Чжуаншань. Уездный начальник ничего не скрывал: он рассказал, как, случайно узнав о преимуществах канов, осознал, что если установить их в домах простых людей, зимних смертей можно избежать.

Однако из-за невозможности изготовления глинобитных кирпичей зимой в Юйлине их приходилось завозить, что требовало огромных затрат. Уезд не мог позволить себе бесплатно установить каны для всех, поэтому временно ограничился помощью одиноким старикам и постройкой канов в нескольких заброшенных храмах, надеясь сократить число погибших.

В конце он особо поблагодарил Сюн Чжуаншаня: это мастерство было унаследовано его фуланом от предков и являлось средством выживания для бедной крестьянской семьи. Однако ради блага всех жителей Сюн Чжуаншань великодушно согласился сотрудничать с управой, беря лишь половину платы за работу по установке канов для одиноких стариков.

Далее уездный начальник подробно описал, как семья Сюн на свои средства бесплатно установила каны для нескольких одиноких стариков в деревне, щедро расточая похвалы.

Уездный начальник Юйлиня был не глуп: упоминание семьи Сюн не затмевало его заслуги, а, наоборот, льстило князю Чжэньбэй. Он догадывался, что доклад попадет к князю, и таким образом оказывал ему услугу. Главное же было в том, что, упоминая семью Сюн, он в первую очередь восхвалял самого себя. Каждый иероглиф в докладе говорил о том, что идея установки канов принадлежала ему, что он был добродетельным чиновником, заботящимся о народе, и именно его стараниями семья Сюн, тронутая его искренностью, согласилась на сотрудничество.

Это также соответствовало желанию Тан Шоу: ему нужно было остаться в стороне и, возможно, получить выгоду. Так их интересы совпали, и в результате оба остались довольны.

Князь Чжэньбэй прочитал доклад и ознакомился с результатами тайного расследования – они совпадали. Значит, уездный начальник не лгал, и это лишь подтверждало, насколько массовое внедрение канов могло сократить смертность.

— Технологию канов необходимо распространить по всей империи, — серьезно заявил князь.

Император слегка кивнул:

— Распространить, конечно, нужно. Но нельзя поступать вопреки воле народа. Семья Сюн – добропорядочная семья, и Сюн Чжуаншань проливал кровь за земли империи Юйчао. Даже если нам нужна их технология, мы не можем просто отнять ее силой. Иначе что подумает народ? Не станут ли считать меня разбойником? Тогда кто захочет делиться полезными для страны изобретениями?

— Государь может наградить их.

— Но технология канов – их семейное мастерство, передававшееся поколениями. Сколько бы наград мы ни предложили, вряд ли они добровольно расстанутся с ним.

Глава 55. Посланник Ху

— Этот подданый – Цзинь Цзиньчэн, второй сын семьи Цзинь, — представился он. — По просьбе Сюн Чжуаншаня я прибыл для аудиенции у князя Чжэньбэя. Прошу доложить о моем визите.

Дело было важное, да и встреча с князем – событие нешуточное, потому Цзинь Цзиньчэн решил явиться лично. Он проделал долгий путь, едва успев по возвращении в дом Цзиней принять горячую ванну и переодеться в чистое, как сразу отправился к князю, не позволив себе ни минуты отдыха. Его старший брат, обычно скупой на похвалу, на сей раз одобрительно кивнул.

Услышав знакомые имена «Сюн Чжуаншань» и «семья Цзинь», привратник мгновенно сменил надменное выражение лица на подобострастную улыбку, словно превратившись в цветок хризантемы.

— Ах, это вы, второй господин Цзинь! Почтеннейший приветствую! — засуетился он, проявляя необычайное радушие. Хоть тут и сыграло роль влияние семьи Цзинь, главным образом почтение вызвало имя Сюн Чжуаншаня.

Привратник был новым – прежнего князь лично выгнал за то, что тот осмелился задержать «того, кого нельзя задерживать». Старые слуги шептались, что этим человеком был некто по фамилии Сюн.

— Господин Цзинь, я бы с радостью доложил о вас, но, к несчастью, князя только что экстренно вызвали во дворец.

Обычно о передвижениях князя не распространялись, но, учитывая статус семьи Цзинь и благоволение Сюн Чжуаншаню, привратник решил сделать исключение. Оглянувшись, он понизил голос:

— Лучше не ждите. Князь уехал с мрачным лицом – видимо, дело серьезное. Неизвестно, сколько продлится совещание.

Цзинь Цзиньчэн напрягся, понимая, что дальнейшие расспросы неуместны. Он кивнул в знак благодарности.

— Это письмо и ларец – поручение Сюн Чжуаншаня для князя. Раз его нет, прошу передать по возвращении.

Цзинь Цзиньчэн вручил послание и ларец, ловко подсунув при этом в рукав привратника нечто еще.

Тот засиял: «Будьте спокойны, господин Цзинь, я лично вручу их князю!»

Вернувшись из дворца, князь Чжэньбэй размышлял о деле семьи Сюн. Написав письмо, он приказал гонцу немедля доставить его в деревню Синхуа.

Привратник, получив щедрое вознаграждение, подошел к делу ответственно. Сперва он выждал, чтобы не нарваться на гнев князя, а затем позвал служанку Сяо Цуй, только что вынесшую чай из кабинета.

— Как настроение у князя? — осведомился он шепотом.

Сяо Цуй прищурилась: — А тебе зачем?

Привратник заулыбался: — Помнишь того, кого князь выгнал в прошлом году? Так вот, семья Сюн через Цзиней прислала кое-что. Не хочу навлечь беду.

Поняв, что он уже получил взятку, Сяо Цуй фальшиво возмутилась:

— Ну и нравы! Ладно, иди – князь сегодня в духе.

— Зубные ароматические палочки? — пробормотал князь, открыв грушевый ларец.

На шелковой подложке аккуратно лежали пять предметов, напоминающих зубочистки.

— Вот они! Достаточно смочить водой – удобно. Интересно, как фулану Сюн Чжуаншаня в голову приходят такие идеи?

Князь давно жаждал опробовать новинку, но не успел стать первым. Хоть подарок и не был дорогим, он пришелся по душе.

Для безопасности он велел слуге протестировать палочки. Через несколько дней, убедившись в отсутствии яда, князь сам воспользовался ими после завтрака – и остался в восторге.

— Вот она, находка! — воскликнул он, осененный внезапной мыслью.

Сяо Цуй удивилась: — Ваша светлость, что так обрадовало вас?

Князь ухмыльнулся: — Теперь я смогу оказать семье Сюн услугу. Надеюсь, они оценят.

С этими словами он отправился во дворец с ларцом.

Два письма покинули столицу: одно – в управу уезда Юйлинь, другое – Сюн Чжуаншаню в деревню Синхуа.

Прочитав императорский указ, уездный начальник фыркнул:

— Триста серебряных – и за такую цену он хочет получить метод обогрева каном? На пике спроса Сюны зарабатывали по двадцать с лишним лянов за кан!

Однако его взгляд упал на строку о собственной награде: трехлетняя налоговая льгота для уезда и почетная табличка «Любящий народ, как собственных детей» – беспрецедентная честь, гарантирующая карьерный взлет.

Начальник рассмеялся. Соблазн был слишком велик.

Услышав о столичном письме, Тан Шоу обрадовался, решив, что это вести от Цзинь Цзиньчэна. Однако гонец представился как посланник князя.

Тан Шоу угостил его медовой водой и ореховыми пирожными, предложил ночлег и вручил несколько лянов.

Поскольку ни он, ни Сюн Чжуаншань не умели читать, они пригласили ученого Цзи.

Услышав о трехстах серебряных, ученый Цзи задрожал и едва не выронил письмо. Тан Шоу же сохранял невозмутимость.

Когда ученый ушел, Тан Шоу наконец разразился:

— Ну и скряга этот император! Если бы я изначально не собирался передать метод, ни за что не согласился бы за такую подачку!

Сюн Чжуаншань был занят укладкой каменной дорожки перед домом, ведущей к двум другим небольшим зданиям на их участке. В остальных местах были посажены цветы и растения, и в дождливую погоду там становилось грязно – без проложенной тропинки обувь и носки неизбежно пачкались.

Услышав слова супруга, Сюн Чжуаншань не прекратил работу и ответил:

— С момента прекращения войны с варварами прошло всего несколько лет, все только начинается восстанавливаться. Сейчас государственная казна пустует, и если чиновники готовы выделить триста лян, это уже большое достижение.

— Это верно, – Тан Шоу присел на корточки, рассматривая выложенную Сюн Чжуаншанем дорожку. Надо сказать, эта тропинка из камешков обладала особым колоритом. — Но больше всего меня привлекает та самая табличка с надписью. С ней все злые духи, мешающие нашему семейному бизнесу Сюн, разбегутся без оглядки. И тогда я смогу позволить себе кое-что показать.

Случайно оброненные слова не были услышаны напрасно. Руки Сюн Чжуаншаня на мгновение замерли, а брови слегка сдвинулись. Столько вещей, которые другие не умели делать, особенно метод сооружения кана – хотя и нельзя сказать, что он спасает народные массы, но очень близок к этому. А теперь его фулан намекает, что у него есть нечто более заманчивое и прибыльное, перед чем кан меркнет. После этого Сюн Чжуаншань работал рассеянно и, закончив, с удивлением обнаружил, что выложил дорожку криво и неровно.

Однако Тан Шоу неожиданно заявил, что это очень художественно, и тропинку оставили как есть.

Тан Шоу получил письмо, но не спешил с ответом. Они не могли согласиться слишком быстро – нужно было выдержать паузу, чтобы чиновники поняли: они искренне не хотели отказываться, но пошли на уступки из уважения к нему и князю Чжэньбэй. Конечно, они и не затягивали слишком долго, чтобы не показаться неблагодарными.

Через несколько дней прибыли послы Ху, и чиновники устроили в их честь пир, на который все сановники явились в парадных одеждах.

У ворот дворца Цзинь Цзиньмин уже собирался переступить порог, как сзади к нему пристала надоедливая муха.

Это был третий сын семейства Тан – третий благородный молодой мастер Тан, наследник рода Тан, который вместе с семейством Цзинь и столичными кланами Чжу и Хуан составлял четверку великих семейств Восточной столицы.

Они были знакомы с детства. Поскольку Цзинь Цзиньмин всегда был лучшим среди сверстников, старшие из других семейств часто ставили его в пример – то самое «дитя из другой семьи», как говорят в народе. [ком. ред.: сын маминой подруги, мы поняли, ага]

Третий благородный молодой мастер Тан был старше Цзинь Цзиньмина на несколько лет, но вырос, постоянно слыша его имя. За каждую провинность родители ругали его, непременно сравнивая с Цзинь Цзиньмином.

На своих родителей третий благородный молодой мастер Тан, конечно, не мог держать зла, поэтому всю обиду перенес на Цзинь Цзиньмина. Хотя между ними не было открытой вражды, они почему-то не ладили. Третий благородный молодой мастер Тан поступил на службу раньше, а когда Цзинь Цзиньмин начал карьеру, тот уже имел несколько лет стажа и, пользуясь этим, часто притеснял его, пока тот не окреп. Так что, если во всей Юйчао и был человек, способный вывести из себя этого благородного мужа, то это был именно третий благородный молодой мастер Тан.

Третий благородный молодой мастер Тан нарочно придвинулся к Цзинь Цзиньмину вплотную, почти прижимаясь к нему. Цзинь Цзиньмин слегка нахмурился, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не сорвать маску учтивости и не ввязаться в драку.

— Ай-я-я, да это же первый благородный молодой мастер Цзинь! Как поживаешь, первый господин? Мой слуга говорил, что твои зубные благовония дешевые и вполне годятся, только вот их мало. Он просил передать, чтобы ты делал побольше – ему бы продавать было легче.

На первый взгляд, слова звучали как комплимент, но любой понял бы, что третий благородный молодой мастер Тан намекает на бедность семейства Цзинь, мол, их зубные благовония годятся только для слуг. Молодые господа и барышни Восточной столицы очень щепетильны в вопросах престижа. Узнав, что их вещи используют слуги, они сочтут это унизительным и не только перестанут покупать, но и выбросят уже приобретенное.

Третий благородный молодой мастер Тан с видом закадычного друга продолжал издеваться:

— Если у тебя проблемы с серебром, скажи – в память о детстве я могу помочь. Иначе куда же моим слугам деваться? Во всей империи Юйчао больше не найти таких дешевых благовоний!

Репутация зубных благовоний Цзиней в последнее время сильно пострадала, но Цзинь Цзиньмин не обращал на это внимания – все равно это была просто пробная затея его младшего брата, не более чем муравьиная возня, не стоящая внимания. Да и при его нынешнем положении никто не осмелился бы сказать такое ему в лицо – максимум отпустить пару колкостей в адрес его вспыльчивого второго брата.

Третий благородный молодой мастер Тан был первым, кто осмелился так открыто унижать Цзинь Цзиньмина.

Неизвестно, то ли из-за самих слов, то ли из-за того, кто их произнес, но двадцатилетнее самообладание Цзинь Цзиньмина дало трещину, и он едва удержался от того, чтобы не поколотить обидчика прямо у дворцовых ворот. К счастью, привычная маска благородства вовремя сдержала его гнев.

Он проигнорировал третьего благородный молодой мастер Тана, словно тот пускал ветры, и, широко шагнув во дворец, оставил его позади.

Чиновники из фракции Тана окружили третьего благородного молодого мастера, рассыпаясь в комплиментах: «Третий благородный молодой мастер действительно великолепен! Каждый раз, как только вы появляетесь, Цзинь Цзиньмин меняется в лице. Такого таланта во всей Юйчао больше не найти!

— Верно-верно, третий благородный молодой мастер просто потрясающий...

Неизвестно, что было такого восхитительного в этом умении, но все принялись расточать лесть. Третий благородный молодой мастер Тан весьма гордился тем, что только он мог вывести Цзинь Цзиньмина из себя, и благосклонно беседовал со старейшинами.

Дворцовый пир был роскошным – после каждой выпитой чаши подавали два новых блюда, причем из дорогих деликатесов. Послы Ху остались довольны таким приемом, и беседа между сторонами пошла еще оживленнее.

После трапезы служанки с подносами грациозно подошли к гостям. На каждом подносе стояли две чашки и коробочка с зубными благовониями. Одна чашка содержала чистую воду для полоскания рта, другая – для сплевывания.

Когда служанки остановились рядом с чиновниками, те по знакомым деревянным коробочкам сразу поняли, что это. И действительно, им подали зубные благовония из «Персикового источника».

Третий благородный молодой мастер Тан, только что издевавшийся над Цзинь Цзиньмином у ворот, теперь чувствовал, как у него горят щеки от стыда.

Он злобно посмотрел на своего второго брата – если бы он знал, что чиновники подадут зубные благовония на пиру в честь иностранных послов, он бы поспешил преподнести свои первым! Недавно в Восточной столице открылась новая лавка зубных благовоний, и ее владельцем было семейство Тан.

Второй благородный молодой мастер Тан, получивший взгляд младшего брата, тоже был расстроен. Даже их отец, занимавший официальный пост, не получил такой информации – откуда же ему было знать? Но третий благородный молодой мастер Тан не хотел это слушать – если сейчас он не перенаправит свой гнев на кого-то, он просто взорвется.

Послы Ху никогда не видели зубных благовоний и не знали, что это такое. Они лишь наблюдали, как другие берут ложку средства в рот, ненадолго задерживают, а затем полощут рот водой и выплевывают, и попытались повторить.

Однако, протянув руку, они обнаружили, что перед ними лежит не то же самое, что у остальных. Перед ними были какие-то продолговатые предметы, источавшие слабый сладковатый и насыщенный аромат.

Лицо посла Ху изменилось – он решил, что чиновники империи Юйчао намеренно хотят его унизить, и уже собирался потребовать объяснений. Но, подняв голову, он увидел, что у самого чиновника в руках точно такой же предмет. Тот поднес его ко рту, прикрыл рукой и начал чистить зубы, после чего прополоскал рот водой.

Посол повернулся к князю Чжэньбэй и увидел, что у того в руках тоже был этот предмет, в отличие от других чиновников. Причем князь пользовался им с такой же легкостью, как и император, словно делал это регулярно. Видимо, эта вещь была весьма ценной, и только князь и император могли ею пользоваться, а остальным чиновникам это было недоступно. То, что ему тоже подали этот предмет, говорило не о пренебрежении, а об особом уважении.

Лишь тогда посланник Ху остался доволен, но не пожелал выказать невежества, дабы не показаться несведущим – мол, хуские люди необразованны и даже такой заурядной вещи прежде не видели.

Он, подражая государю, засунул предмет в рот и пару раз провел им по зубам. Но каково же было его изумление, когда он это сделал!

Сама вещица была сладковатой и источала приятный аромат, а после чистки зубов весь рот наполнялся благоуханием, дыхание становилось совершенно свежим – совсем не то ощущение, что после чистки солью. Только попробовав это, он понял, что прежнее и чисткой-то назвать нельзя.

Посланник Ху изо всех сил сдерживался, но все же не удержался и, прикрыв рот рукой, осторожно выдохнул, проверяя запах. Боже, как же вкусно пахло! Такой свежести он еще не испытывал.

Во взгляде его невозможно было скрыть восторг. Не будь он сейчас в роли посланника, он непременно спросил бы, что это за штука, из чего сделана и почему так хороша.

Спрашивать он не мог, но все же украдкой разглядывал предмет, считая, что делает это незаметно. Он знал письменность Юйчао и разобрал, что на нем выгравировано три иероглифа – «Персиковый источник». Это он запомнил твердо.

Князь Чжэньбэй и государь пользовались иной вещью, нежели прочие чиновники, и те это заметили, но никто не посмел подать виду. Они, подобно посланнику Ху, тайком запоминали вид предмета, намереваясь после выхода из дворца обыскать всю Поднебесную в его поисках.

Ведь это же вещь, которой пользуется сам император! Может ли быть лучший свидетель ее превосходства?

Их мысли совпали с мыслями посланника Ху, и когда тот после дворцового пира отправился в лавку благовоний семьи Тан, хозяин с улыбкой принялся дурачить чужеземца:

— Вы говорите, что чистите зубы этой штукой? Она называется «зубной аромат», и у нас в Юйчао все ею чистят зубы, а не солью, — пояснил он.

Посланник Ху скрыл свой статус, не сказав, что видел ее на пиру, а просто сослался на то, что кто-то другой ею пользовался, поэтому хозяин лавки принял его за обычного заезжего купца.

— Если не верите, можете попробовать. Уверяю, ощутив ее преимущества, вы больше не сможете без нее обходиться.

Хуский посланник покачал головой и на ломаном языке ответил:

— Мне нужна не она, а «Персиковый источник». Знаешь ли ты «Персиковый источник»?

Лицо лавочника мгновенно перекосилось. Это же не покупка, а провокация! Вся Восточная столица знает, что лавка благовоний семьи Тан и лавка семьи Цзинь – заклятые враги, и упоминать одно перед другим никак нельзя.

— Не знаю. Нет у нас такого, — холодно ответил хозяин, указывая на дверь. — А теперь прошу вас удалиться, иначе мне придется попросить службу вас вывести.

Хуский посланник не стерпел такого обращения. Когда он прибыл с посольством в Юйчао, сам император принял его с почтением, а тут какой-то лавочник смеет так с ним обращаться! В гневе он затараторил на хуском языке.

Хозяин не понял ни слова, но по тону догадался, что речь не из вежливых, и велел слугам вышвырнуть его за дверь.

По странному совпадению, как раз в этот момент мимо проезжал Цзинь Цзиньмин. Взглянув с коня вниз, он увидел, что лавочник из семьи Тан ругает того самого хуского посланника, которого государь недавно принимал на пиру.

Его веки дернулись. Неужели этот лавочник семьи Тан решил свести счеты с жизнью? Цзинь Цзиньмин поспешно соскочил с коня и бросился останавливать слуг Тан, уже замахивавшихся для удара.

Приказчик семьи Тан, увидев Цзинь Цзиньмина, ничуть не испугался. Всем известно, что третий сын семьи Тан и Цзинь Цзиньмин – непримиримые соперники, поэтому он не стал его церемониться.

— Господин Цзинь, советую вам не совать нос в чужие дела, — язвительно сказал он. — Это вход в лавку семьи Тан, и мы вправе отказать кому угодно. Разве дела семьи Цзинь настолько плохи, что у вас даже покупателей нет, и вы вынуждены развлекаться, слоняясь у чужих дверей?

— Ха-ха-ха… — грубо рассмеялись несколько здоровяков.

Цзинь Цзиньмин даже не разозлился. Он смотрел на лавочника семьи Тан с жалостью, словно на обреченного.

— А ты знаешь, кто перед тобой?

— Кто? Хус, вот кто! — презрительно фыркнул лавочник.

— Посланник, — бросил Цзинь Цзиньмин и, повернувшись к Хускому посланнику, почтительно сложил руки. — Прошу прощения за беспокойство, ваше превосходительство. Уверяю вас, я доложу государю, и справедливость восторжествует.

Но Хуский посланник тайком пришел сюда за покупкой, и если Цзинь Цзиньмин подаст доклад, все раскроется. Тогда все узнают, что он пытался скрыть – мол, хуские люди так невежественны, что даже заурядную юйчаоскую вещь готовы везти за тысячи ли как драгоценность. Поэтому он поспешно ответил:

— Не стоит. Это пустяк, он не знал моего статуса. Как говорится, «незнание – не вина».

— Великодушие достойное посланника, — сказал Цзинь Цзиньмин, уже догадавшись, зачем тот пришел в лавку Тан. Это было выгодно его семье, поэтому он мягко повел разговор в нужное русло: — Ваше превосходительство, возможно, вы не захватили с собой зубные ароматические палочки и хотели купить?

Хуский посланник удивленно посмотрел на него, и Цзинь Цзиньмин вдруг вспомнил, что их зубные палочки еще не поступили в продажу. Когда Цзинь Цзиньчэн привез их, он лишь сказал, что фулан Сюн все устроил, и перед отъездом особо просил дождаться подходящего момента. Видимо, он ждал именно такого случая.

Но откуда этот фулан Сюн мог знать, что представится такая возможность?

Цзинь Цзиньмин прищурился. Видимо, стоит навестить того самого фулана Сюн, которого называют деревенским шуанъэром.

Он объяснил Хускому посланнику:

— Зубные палочки – это то, чем вы пользовались на дворцовом пиру для чистки зубов.

Глаза посланника загорелись.

— То есть «Персиковый источник»?

Цзинь Цзиньмин улыбнулся.

— Именно так!

Глава 56. Рыть себе могилу

Цзинь Цзиньмин помог хускому посланнику взобраться на коня, а сам, оставшись пешим, взял поводья и повел лошадь под уздцы. Со стороны они выглядели как старые знакомые, мирно беседующие друг с другом, и вскоре скрылись из виду.

Никто не обратил внимания на оставшегося позади управляющего семьи Тан, дрожащего от страха так, что его колени подкашивались. Он сглотнул, голос его стал хриплым и прерывистым:

— Ху… Хуский посланник?

Эти три слова вырвались у него, словно предсмертный стон больного, уже не имеющего сил держаться на ногах. С глухим стуком он рухнул на землю.

Никто так и не узнал, чем закончилась история управляющего семьи Тан. С того дня в Восточной столице его больше никто не видел.

Все произошедшее не было чьим-то злым умыслом – просто Хуский посланник действовал по внезапной прихоти. Поскольку он скрывал свой статус и вышел тайком, чиновники его не сопровождали, и некому было пресечь этот беспорядок. Множество простолюдинов стали свидетелями этой сцены, и когда личность Хуского посланника раскрылась, жители Восточной столицы ахнули: оказывается, это был тот самый человек, которого государь лично принимал на пиру!

Раз уж вещь была подана на дворцовом пиру в честь посланника Ху, да еще и сам он хотел купить ее и увезти за тысячи ли – значит, она и вправду ценная.

С этого момента «Персиковый источник» – ароматные палочки для зубов из лавки семьи Цзинь – обрели незыблемый авторитет, и их положение на рынке стало непоколебимым.

Больше никто не осмеливался открыто их поносить.

Вскоре порог дома Цзинь снова оказался на грани разрушения от наплыва посетителей, на этот раз – еще более влиятельных. Название «Персиковый источник» стало синонимом качества для молодых господ и барышень Восточной столицы.

— Раз государь пользуется, разве может быть плохо?

Письмо от семьи Цзинь быстро доставили в деревню Синхуа. Тан Шоу, прочитав его, лишь улыбнулся. Отложив планы по обустройству сада, он вложил все оставшиеся серебряные в закупку ароматных трав и лекарств, чтобы срочно изготовить новую партию зубных палочек.

Тем временем Сюн Чжуаншань и Тан Шоу нанесли визит уездному начальнику. Они уже давно сотрудничали, и новости между ними передавались без задержек. Раньше Тан Шоу не торопился, а начальник, учитывая свои интересы, тоже не подгонял.

— Господин Сюн, господин Тан, прошу, садитесь! — Их сразу провели во внутренние покои уездной управы, и начальник встретил их с искренней радостью, будто увидел родную мать. — Подайте чай нашим почтенным гостям!

Хотя оба были одеты в простую крестьянскую одежду, слуги, видя такое отношение начальника, не смели проявлять неуважения. Даже служанки подносили чай с почтительными улыбками.

Правда, Сюн Чжуаншань был настолько свиреп на вид, что никто не решался к нему приближаться, поэтому все знаки внимания доставались Тан Шоу.

Одна из служанок в третий раз улыбнулась его фулану. «Что она задумала? — Сюн Чжуаншань сжал кулаки. — Я еще жив, а она уже заигрывает с моей женой! Видно, я слишком мягко с ними обращаюсь».

Не говоря ни слова, он лишь уставился на девушку ледяным взглядом, от которого у нее по спине побежали мурашки, а тонкая одежда мгновенно промокла от холодного пота.

«Что я сделала не так? — в ужасе подумала она. — Этот демон смотрит на меня, будто хочет живьем содрать кожу!»

От страха ее руки задрожали, и, подавая чай, она нечаянно опрокинула чашку.

— Простите, господин! Простите, ваша светлость! Я не хотела! — Лицо ее побелело, и она расплакалась.

Сюн Чжуаншань тут же вскочил, чтобы проверить, не обжегся ли Тан Шоу. К счастью, лишь край его одежды немного промок.

Уездный начальник мысленно вздохнул и махнул рукой, отпуская служанку. Виновата была не она, а сам Сюн Чжуаншань – настолько пугающий, что, не будь он чиновником, и он бы предпочел обойти его десятой дорогой.

— Девушка у нас робкая, прошу не судить строго, — сказал начальник.

«Робкая? — Сюн Чжуаншань скрипнул зубами. — Да она при мне осмелилась заигрывать с моим фуланом!»

Он с досадой подумал, что, видимо, слишком давно не убивал, раз даже обычная служанка перестала его бояться.

Он и не подозревал, что та девушка чуть не умерла от страха, слегла с лихорадкой, и никакие лекарства не помогали, пока одна старая знахарка не сказала, что ее душа «вылетела от ужаса». Пришлось звать шаманку, чтобы та «вернула» ее.

Тан Шоу, видя, что его муж все еще недоволен «недостаточной свирепостью», лишь слегка потрепал его по руке.

— Ничего страшного, — сказал он, не собираясь делать из этого проблему. — Мы пришли обсудить дело, касающееся государя.

Начальник и сам понимал цель их визита.

— Передайте государю, что этот простолюдин согласен, — сказал Тан Шоу. — Только пусть будет не «добровольное пожертвование», а «принудительное изъятие».

Между этими формулировками – огромная разница. Если в будущем кто-то будет недоволен тем, что метод обогрева каном стал общедоступным, они не станут винить Тан Шоу. Напротив – пожалеют его, ведь такой прибыльный семейный секрет был «изъят» властями, лишив его монополии. Но что поделать? «Изъятие» – это не добровольная жертва, а приказ.

— Однако будьте спокойны, ваша светлость, — добавил Тан Шоу. — Мне нужно лишь формальное обоснование. Кто бы ни спросил, я скажу, что это благо для страны и народа, и я добровольно согласился на изъятие, бесконечно благодарен государю и вам за вашу заботу. Ни единого недовольного слова из моих уст не выйдет.

Начальник понял его намек: Тан Шоу хотел выйти сухим из воды. Если метод объявлялся «изъятым», богатые семьи, сколько бы они ни заплатили, не посмели бы роптать. Кому жаловаться? Все забрала империя.

Начальник согласился – для него это было мелочью. Главное, чтобы Тан Шоу настаивал на «добровольности», а остальные могли лишь строить догадки. К тому же, он не собирался бросать семью Сюна на растерзание – они были партнерами, и честность в их отношениях была важна.

— О чем вы говорите, господин Тан? — улыбнулся начальник. — Метод обогрева каном и так был изъят нашей управой Юйлиня. Ваша щедрость и добродетель позволили вам добровольно согласиться, а серебро и табличка с надписью государя – награда за вашу покорность. — Начальник предусмотрительно сделал акцент на «обогрева каном», «изъят», «добровольно», закрепляя условия.

— Благодарю вас, ваша светлость.

Атмосфера в комнате стала еще теплее, чем летнее солнце. Тан Шоу и начальник, забыв о делах, заговорили так душевно, будто стали вторыми Чжун Цзыци и Бо Я, сожалевшими, что не встретились раньше.

[прим. ред.: если коротко: это легендарные персонажи древнекитайской культуры, связанные с историей о дружбе и взаимопонимании через музыку, если хочется подробностей – милости просим в основной канал переводчика]

Поздно вечером, уже на обратном пути в деревню Синхуа, Сюн Чжуаншань и Тан Шоу неожиданно обнаружили у своего дома гостей – и не местных торговцев, а хуских купцов.

Шестеро чужеземцев, увидев, как повозка остановилась у дома с табличкой «Персиковый источник», сразу поняли, что перед ними семья Сюн.

Один из них, здоровенный детина с густой бородой, похоже, был старшим. Он шагнул вперед, и Сюн Чжуаншань тут же заслонил собой Тан Шоу.

Люди Ху обладают суровым нравом, и даже без гнева в их облике чувствуется некая угроза. На самом деле Тан Шоу не боялся. Хотя этот человек выглядел свирепо, по сравнению с Сюн Чжуаншанем он был просто сердит. Сюн Чжуаншань даже без особых выражений лица, с абсолютно бесстрастным видом, напоминал свирепого демона-асуру. Но даже не испытывая страха, Тан Шоу ощущал невыразимое тепло в душе от того, что его так защищают. Он не стал отвергать заботу Сюн Чжуаншаня, покорно ухватился за край его одежды и, выглядывая из-за его спины, с любопытством оглядывался вокруг.

Этот человек остановился перед Сюн Чжуаншанем и оказался на целый сантиметр ниже его.

— Вы, должно быть, хозяин «Персикового источника». Мы – честные торговцы из земель Ху, просто выглядим немного сурово. На этот раз мы пришли без злого умысла. Прослышав, что зубной порошок и зубные палочки семьи Сюн славятся по всему государству Юйчао, мы специально приехали, чтобы закупить товар.

«Славятся по всему государству Юйчао» – это было явное преувеличение. Пока что они были известны лишь в Восточной столице. Однако благодаря этим словам Тан Шоу догадался, что эти люди, вероятно, приехали именно оттуда. Из писем Цзинь Цзиньчэна он уже понял, что название «Персиковый источник» наверняка вызвало немалый ажиотаж в Восточной столице. И эта волна была достаточно сильной, чтобы заставить людей со всей Восточной столицы, а может, и всего государства Юйчао, специально проделать долгий путь ради торговой марки «Персиковый источник». Ведь этим товарным знаком пользовался сам император, князья и даже послы Ху. Возможность пользоваться тем же брендом, что и император, была огромной честью; «Персиковый источник» стал символом статуса и положения. Одна лишь торговая марка сулила огромные прибыли, способные привлечь купцов со всех уголков.

Сюн Чжуаншань кивнул и пригласил их во двор.

Еще ожидая снаружи, торговцы Ху заметили, что дом Сюн Чжуаншаня был единственным высоким и просторным во всей деревне. Теперь, войдя внутрь, они увидели, что внутреннее убранство дома Сюн было еще более впечатляющим, редко встречающимся в сельской местности.

Было видно, что работы во дворе еще не завершены – вероятно, хозяева отвлеклись на срочные дела и временно приостановили строительство. Однако даже частично отремонтированный двор позволял разглядеть будущую красоту. Извилистая дорожка из гальки под ногами, небольшая роща персиковых деревьев вдалеке, двухэтажный домик, скрывающийся за ней, а в другой стороне – здание, похожее на постоялый двор. Сама же семья Сюн жила не в этих постройках, а в небольшом доме неподалеку от входа.

Когда они вошли внутрь, их изумление только возросло. Интерьер дома не был вычурно роскошным, но отличался изысканным вкусом. Даже самые обычные предметы были расставлены так, что выглядели благородно и элегантно.

После того как торговцы Ху расселись, Тан Шоу налил каждому по чашке сладкой воды и, не томив их, сразу принес зубные щетки, зубной порошок и зубные палочки.

Те, взяв товар, долго и внимательно его разглядывали, а затем, словно этого было недостаточно, достали привезенные с собой образцы и начали тщательно сравнивать.

Увидев эти три образца, Тан Шоу окончательно убедился, что они точно приехали из Восточной столицы. Он не придал значения их поведению и не посчитал это неуважением или сомнением в его честности. Люди, проделавшие долгий путь ради закупки товара, имели полное право быть осторожными.

Несколько торговцев Ху собрались вместе и начали оживленно обсуждать что-то на непонятном Тан Шоу языке. После бурного обсуждения главарь сказал:

— Это именно то, что мы искали. Сколько это стоит?

— Зубная щетка – пять медяков за штуку. Зубной порошок бывает трех видов: «Свежесть» – пятьсот медяков, «Благородный муж» – три ляна, «Дыхание орхидеи» – четыре ляна. Палочки немного дороже – четыре ляна и триста медяков.

Услышав цены, торговцы Ху переглянулись, и в глазах каждого читалось изумление. Почему это так дешево? Если бы не абсолютная надежность их источника информации, они бы подумали, что ошиблись местом.

Дело было не в том, что Тан Шоу запросил слишком мало. Он продавал товар Цзинь Цзиньчэну по той же цене, лишь с небольшой скидкой. Это была его фиксированная цена, одинаковая для всех. А по какой цене перепродавать товар – это уже их дело, тут каждый проявлял свои способности. Судя по всему, Цзинь Цзиньчэн взвинтил цены на эти товары в Восточной столице до небес. Однако Тан Шоу не испытывал зависти. В бизнесе самое важное – честность и последовательность. Жадность и беспринципность никогда не приведут к успеху.

Заметив их недоумение, Тан Шоу улыбнулся:

— Можете не волноваться. Семья Цзинь из Восточной столицы закупает товар именно у меня. Конечно, оптовая цена отличается от розничной. — Затем, словно невзначай, добавил: — Кстати, я слышал, что император высоко оценил наши палочки и даже использовал их для угощения послов Ху. Тем они тоже понравились, и даже возникло небольшое недоразумение. Цзинь Цзиньчэн специально отправил мне об этом письмо с гонцом.

Новости из Восточной столицы еще не дошли до деревни Синхуа. Эти торговцы выехали в ту же ночь, когда произошли события. Письмо Цзинь Цзиньчэна прибыло на полдня раньше, потому что тот, не в силах удержать язык за зубами, написал его сразу после разговора с братом и отправил с нарочным.

Теперь варвары окончательно убедились, что нашли правильное место.

— Господин Тан, сколько у вас есть в запасе? Могли бы вы продать нам все? — спросил торговец. Он осмелился на такой вопрос, потому что заранее узнал: товары семьи Сюн пользуются большим спросом, и каждый раз удается закупить лишь немного. Кроме того, цена оказалась намного ниже ожидаемой, и привезенных ими денег хватило бы на всю партию.

Предчувствуя такой поворот, Тан Шоу подготовился. Товара на исходные двести с лишним лянов после наценки стало больше чем на четыреста лянов.

— Тогда мы берем все, — сразу же согласились варвары.

Тан Шоу пересчитал товар, и склады моментально опустели. Даже зубные щетки, которых обычно было в избытке, варвары скупили подчистую.

Глава торговцев сказал:

— Путь был долгим, и мы устали. Можно ли переночевать у вас? Не беспокойтесь, мы заплатим за проживание.

Тан Шоу дружелюбно улыбнулся:

— Честно говоря, мы занимаемся и гостиничным бизнесом, но цены у нас высокие из-за хороших условий. Например, за ночлег в деревенских домах берут по одному медяку с человека, а у нас – совсем другие расценки. Отдельный дворик с домиком стоит один лян за три дня. Цена такая высокая, потому что, если вы поселитесь там, других гостей мы уже не примем. В другом домике, не таком уединенном, если сегодня придут другие гости, они тоже остановятся там. Там дешевле – пятьдесят медяков с человека, но условия не хуже. — Тан Шоу ничего не скрывал, заранее все объяснил, оставив выбор за ними. Как и прежде, главное в бизнесе – честность.

— Господин Тан, не смейтесь над нашей трусостью, но мы впервые здесь, все нам незнакомо, и мы не решаемся ночевать у деревенских. Остановимся у вас, выберем отдельный дворик. Но, возможно, мы не пробудем там три дня…

Тан Шоу улыбнулся:

— Даже если не пробудете три дня, цена останется прежней. Так для всех, прошу понять.

— Хорошо, тогда мы берем отдельный дворик, — согласился торговец, не торгуясь. После сделки они полностью доверяли семье Сюн и знали, что те ко всем относятся одинаково, не обманывая их только потому, что они иноземцы. К тому же, при них было много денег и ценностей, и делить жилье с другими было неудобно.

Узнав о еде, Тан Шоу сразу назвал цены и размер порций, ничего не утаивая. Хотя цены на блюда показались им завышенными, но, видя его открытость, торговцы поняли, что это фиксированные расценки. К тому же, господин Тан предложил альтернативу – поесть у деревенских, где можно наесться за двадцать с лишним медяков, но без гарантии вкуса. Такая честность произвела на торговцев Ху хорошее впечатление, и они решили поесть здесь. Из-за дороговизны заказали лишь несколько блюд, в основном рис – он был дешевле.

Когда закончили с торговцами и поужинали сами, было уже совсем темно. Но Тан Шоу не лег спать, а попросил Сюн Чжуаншаня зажечь побольше масляных ламп и принялся за работу.

— Фулан, ты устал за день. Если хочешь что-то приготовить, сделаешь завтра, — Сюн Чжуаншань беспокоился о нем, боясь, что тот переутомится.

Но Тан Шоу покачал головой:

— Эти торговцы наверняка встанут завтра рано и, возможно, позавтракают своими припасами. А я хочу продать им еду, поэтому надо приготовить сегодня.

Сюн Чжуаншань удивился:

— Если они завтра не будут здесь есть, зачем тогда готовить?

Тан Шоу улыбнулся:

— Это блюдо называется «жареная мука». Оно выглядит как обычная мука, но стоит залить кипятком – и можно пить. Сладкая, сытная, калорийная. Кто мало ест, может насытиться одной густой порцией. Даже без закусок, с сухим пайком, она легко проглатывается, — объяснил он. — Завтра ты встанешь рано и проследи, чтобы им каждому подали по чашке, скажешь, что это бесплатно. Попробовав, они поймут, что «жареная мука» – идеальная еда для путешественников, и сами попросят купить.

Мысль Тан Шоу была проста: раз уж попался еще один «простак» кроме Цзинь Цзиньчэна, надо выжать из него все возможное. Ласточка, пролетая мимо его дома, должна оставить перо. Хихик.

Хотели ли торговцы есть или нет, Сюн Чжуаншаня не волновало. Главное, что он сам хотел попробовать – каждое новое блюдо его фулана ему нравилось.

«Жареная мука» готовилась легко. В Юйчао ее еще не знали, потому что там, как и в эпоху Сун, только начали распространяться мучные изделия. Раньше пшеницу просто варили, и даже сейчас во многих местах так делают, поэтому мучные блюда были ограничены простыми рецептами, и разнообразие еще не развилось.

Ингредиентов требовалось немного: пшеничная мука, масло, сахар, орехи, сухофрукты, кунжут и прочее. В Юйчао все это было, но у них дома пока не имелось в полном наборе. Однако, так как Сюн Чжуаншань любил печенье с грецкими орехами и другие сладости, Тан Шоу часто готовил, и дома были кунжут и грецкие орехи. Пока можно было обойтись ими – вкус «жареной муки» с ними точно впечатлил бы варваров.

— Эрлан, раздроби грецкие орехи и отдели ядра, — попросил Тан Шоу.

— Хорошо.

Сам Тан Шоу высыпал пшеничную муку в сухую сковороду и начал жарить, постоянно помешивая, чтобы не образовывалось комков. Сначала на сильном огне, потом на слабом.

После обжарки муку нужно было еще раз разровнять скалкой.

Затем в сковороду наливалось масло, и когда оно нагревалось до семидесяти процентов, туда снова высыпалась мука. Ее продолжали жарить, пока масло полностью не впитается, а мука не станет маслянистой и глянцевой, приобретая соблазнительный золотистый оттенок.

Выбор масла влиял на вкус. Тан Шоу предпочитал два вида: соевое и говяжье. Судя по пищевым привычкам варваров, им больше понравилось бы говяжье.

Готовую муку выкладывали на доску и разравнивали, иначе остаточное тепло могло ее подпалить.

Пока мука остывала, на сковороде обжаривали кунжут и грецкие орехи – не слишком долго, только до появления аромата.

Затем орехи и кунжут добавляли в муку, подсыпали сахара (сладости ценились и были дорогими, так что можно было не жалеть) и тщательно перемешивали. «Жареная мука» была готова.

Готовый продукт источал насыщенный аромат муки, орехов и кунжута, с легкой сладкой ноткой, а его маслянистый блеск и золотистый оттенок вызывали аппетит. Казалось, запах проникал прямо в желудок, пробуждая самый глубокий голод.

Сюн Чжуаншань, еще когда Тан Шоу только начал жарить, уже не мог терпеть. Как только блюдо было готово, он упросил его дать попробовать.

— Мы сегодня поздно поужинали, а ты ешь много. Только маленькую чашку «жареной муки», — строго сказал Тан Шоу. — Плотный ужин вреден для сердца, может вызвать болезни. Может, вообще ограничивать тебя по вечерам? Мы и так едим три раза в день, а физической работы мало, так что…

— Фулан, попробуй, — вдруг поднес к его губам чашку Сюн Чжуаншань, прерывая его нравоучения.

Нельзя было позволить ему продолжать, иначе фулан мог и вправду начать морить его голодом. Как же так – муж недоедает из-за жены! Об этом узнают – осмеют. Но что поделать, он не мог на него злиться, только подчиняться. Лучший выход – отвлечь его.

Тан Шоу, глядя на широко раскрытые, невинные глаза своего обычно грозного мужа (якобы говорящие «я без задних мыслей, просто хочу угостить»), все понял.

Ха, мужчины.

Проникнув в суть, он отхлебнул немного, а остальное вылил в миску дворового пса Ланьланя. Тот, не ушедший сегодня гулять из-за подозрительных гостей, уже слюнки пускал. Получив угощение, он тут же принялся чавкать. Вкусно, очень вкусно. Но вдруг почувствовал холод – шерсть встала дыбом. Наверное, хозяин снова на него злится. Неважно, сначала доесть, а то этот жадный человек может отнять.

Хрупкая дружба хозяина и пса рассыпалась вмиг. Увы, не выдержала испытания половиной чашки «жареной муки».

Сюн Чжуаншань, видя, как Ланьлань быстро доедает, уже пылал от гнева.

Но злиться на Тан Шоу он не мог, поэтому обрушил весь гнев на пса. Схватив его за загривок, он вышвырнул во двор. Ланьлань, никогда не ночевавший на улице, почувствовал грусть.

Он был так предан! Из-за гостей не пошел к своему «мужу» – какая жертва! Для людей это была бы трагическая любовь, а хозяин выгнал его из-за половины чашки. Неужели он значит меньше? Несправедливо.

Ланьлань облизнулся. Впрочем, «жареная мука» была вкусной. Надо бы стащить немного для «мужа». А теперь… спать. Хр-р-р…

Пока Сюн Чжуаншань выгонял пса, Тан Шоу понял, что натворил. Большой медведь разозлится! В панике он быстро постелил одеяло, разделся и залез под него, притворяясь спящим. Надеялся, что глупый медведь пощадит его, но не подозревал, что сам лезет в пасть.

Сюн Чжуаншань, увидев это, усмехнулся.

Быстро раздевшись и задув лампу, он залез под одеяло и прошептал на ухо:

— Фулан, ты прав: плотный ужин вреден для сердца. Поэтому займемся чем-нибудь, чтобы переварить.

— …

— Фулан, я больше не хочу «жареной муки». Но я все еще голоден. Придется съесть тебя – ты вкуснее.

«Сам себе могилу выкопал!» — в голове Тан Шоу сверкало только это. Он чувствовал, что поговорка создана специально для него. Почему она так точно описывает ситуацию?

Ха, глупый медведь, погоди! Завтра останешься без ужина и… без «жареной муки»!

Глава 57: Слава на весь мир

Сюн Чжуаншань, закончив дела во дворе, как раз вышел, когда услышал шум от торговцев Ху. Он взял домашние чашки, одним махом приготовил восемь порций жареной муки, разложил их на двух подносах и, неся по одному в каждой руке, отправился по каменной дорожке к отдельному домику.

— А, это второй Сюн, — варвар, увидев его, немного расслабился и криво улыбнулся. — Что это у тебя? Мы не заказывали завтрак.

Стоя у входа, Сюн Чжуаншань уже заметил, что варвары сидят в главном зале за низкими столиками, пьют воду и жуют сухой паек.

— Мой фулан, зная, что вы устали с дороги, решил проявить доброту и велел мне принести вам жареной муки, — равнодушно ответил он.

Главарь варваров обрадовался, но, взглянув в чашки, увидел восемь желтых, липких масс.

— Что это за штука? — растерялся он. Выглядело это… ну, не очень аппетитно.

Остальные варвары, заметив, что их предводитель мнется, решили проверить, не случилось ли чего. Увидев Сюн Чжуаншаня с подносами, они насторожились.

— Это что? — один из них брезгливо отстранился.

Сюн Чжуаншань не стал тратить слова. Он взял одну чашку и залпом выпил ее содержимое, ясно давая понять: это можно пить.

Варвары: «…»

Не желая портить отношения с потенциальными партнерами, главарь с решимостью обреченного взял чашку и сделал крошечный глоток.

«Что за дрянь? — подумал он. — Не отравлюсь ли? Но хозяин же выпил и жив… Ладно, надо поддержать».

…

…

…Подождите.

Он сделал еще глоток.

— О боги, что это за волшебный вкус?!

Он тут же принялся пить жадно, не в силах остановиться.

Остальные варвары, видя его реакцию, заинтересовались.

— Вкусно? — спросил один, глядя, как тот опустошает чашку.

Но тот даже не ответил – слишком был занят едой.

Другой варвар, известный обжора, решил: раз уж здесь, надо попробовать.

И… тоже подсел.

Остальные, видя это, заволновались.

— Неужели так вкусно? Но выглядит-то как…

— Н-нет, не вкусно! — соврал тот, быстро допивая свою порцию. — Лучше я ваши допью!

Но его поведение говорило об обратном. Варвары, знавшие его годами, не купились.

Началась драка за последние чашки.

Главарь лишь презрительно фыркнул.

«Идиоты, — подумал он. — Зачем драться, если можно просто купить еще?»

— Второй Сюн, — обратился он. — Это продается? И по какой цене?

Дерущиеся тут же замерли, устремив на него взгляды.

— Два вида: на соевом масле – тридцать медяков за цзинь, на говяжьем – сорок два, — ответил Сюн Чжуаншань.

Пшеничная мука стоила девять медяков за цзинь, кунжут – сорок, грецкие орехи – сорок пять, сахар – сорок три.

Тан Шоу вчера за ночь обжарил двадцать цзиней муки, добавив всего по одному цзиню кунжута и орехов, и чуть больше двух цзиней сахара. Себестоимость вышла около трехсот тридцати медяков. Решив не завышать цену, он установил наценку всего в два раза.

— Мне нужно триста-пятьсот цзиней! — сразу заявил главарь.

Ха. Его фулан вчера еле-еле приготовил двадцать, а тут – сотни.

— Есть меньше двадцати, — мрачно ответил Сюн Чжуаншань.

Варвары решили, что товар разбирают мгновенно, и сокрушались, что не приехали раньше.

— Тогда берем все двадцать!

На сумму меньше восьмисот медяков Сюн Чжуаншань погрузил мешки на их лошадей, и те ускакали в предрассветной мгле обратно в Восточную столицу.

В нескольких ли от города они встретились с человеком, высунувшимся из повозки. Им оказался не кто иной, как посол Ху, недавно принятый императором.

— Дэнман, как дела? — спросил посол на своем языке.

— Все удачно, — ответил главарь.

Оказалось, Дэнман и посол были родственниками: сестра Дэнмана была женой посла. Тот, отправляясь в Юйчао, разрешил Дэнману следовать за его караваном – так безопаснее.

В Восточной столице они разделились: посол отправился ко двору, а Дэнман с товарищами занялись торговлей. Собрав партию шелка, фарфора и чая, они уже готовились к отъезду, когда посол передал известие: в Юйчао есть невероятные вещи для чистки зубов!

Из-за того, что посол упомянул «Персиковый источник», а в столице товар мгновенно раскупили. Пришлось ехать в деревню Синхуа.

Вечером, остановившись на постой, Дэнман угостил посла и его охрану жареной мукой. Те пришли в восторг.

— Мне нужно триста-пятьсот цзиней! — потребовал посол.

— В Юйчао этот товар очень популярен, — вздохнул Дэнман. — Мы купили последние двадцать.

Посол без раздумий забрал их себе.

По возвращении в Ху он преподнес зубные щетки, порошок, палочки и жареную муку шаньюю. Тот остался в восторге.

[прим. ред.: Шаньюй «单于» – титул верховного правителя кочевого народа хунну (прототюркские/монгольские племена, угрожавшие Китаю с III в. до н. э. по V в. н. э.); вероятно, восходит к хуннскому языку и означает «великий вождь» или «небесный правитель»]

С этого момента «Персиковый источник» стал обязательным пунктом для всех купцов кочевников. А тот, кто в свое время отказался пробовать жареную муку, теперь рвал на себе волосы от досады.

Когда же император лично написал вывеску «Персиковый источник» для дома Сюн, слава их разнеслась по всему государству Юйчао.

Теперь перед их воротами толпились купцы со всей страны. Крупные торговцы останавливались у них, наслаждаясь роскошью. Мелкие – селились у деревенских, платя по несколько медяков за ночлег.

Это приносило доход не только семье Сюн, но и всей деревне.

И теперь, благодаря императорской вывеске и всеобщему процветанию, статус Сюнов вырос не только в деревне, но и во всем Юйчао.

Некоторые сельчане даже ставили их мнение выше старосты.

Гостей в доме Сюнов было так много, что Тан Шоу уже не справлялся с готовкой. Даже несмотря на то, что они сознательно ограничили количество комнат, делая ставку на качество, а не на количество, поток посетителей не ослабевал. Мысль о найме помощников все чаще посещала его, но найти надежных людей, которые не предадут его доверие ради выгоды, было непросто. Пока этот вопрос оставался нерешенным.

Тем временем, после того как император объявил о награде и обнародовал метод строительства канов, имя Сюн Чжуаншаня стало известно по всей стране. В регионах, где ежегодно от холода погибало больше всего людей, люди всех возрастов, узнав, что именно он подарил им этот спасительный метод, стали в праздники зажигать благовония в храмах, молясь за его здоровье и благополучие.

В тысячах ли от деревни Синхуа, в маленьком селении, хромой мужчина с изможденным лицом, выглядевший как дряхлый старик, хотя ему было не больше лет, чем Сюн Чжуаншаню, медленно шел по улице.

Подойдя к одному из домов, он увидел, как хозяйка, заметив его, мгновенно захлопнула дверь и скрылась внутри, не издав ни звука.

Мужчина горько усмехнулся. Это была младшая сестра его жены. Он не винил ее за такое поведение – он и сам понимал, что стал обузой, неспособной даже прокормить свою семью.

Когда он вошел в свой двор, трое исхудалых детей бросились к нему.

— Отец, ты принес еды? — спросили они, тут же обыскивая его карманы.

Но, как и всегда, он вернулся с пустыми руками.

Один из детей, не выдержав, разрыдался.

Женщина, услышав плач, выбежала из дома. Увидев старшую дочь, рыдающую на земле, и младших, смотрящих на отца с разочарованием, она резко схватила девочку и отшлепала.

— О чем ты плачешь? Ты уже большая! Твои брат и сестра молчат, а ты ноешь!

— Но я голодна! — крикнула девочка в ответ. — Я умру, если не поем! Вы всегда отдаете все брату, потому что он мальчик!

Женщина замерла, ее рука дрожала.

— Ты действительно так думаешь? — прошептала она. — Разве я когда-то делила еду несправедливо? Даже когда у нас была лишь горсть риса, я делила ее между вами троими, а сама пила пустую похлебку!

Девочка упрямо сжала губы.

Рассерженная, женщина закричала:

— Если ты считаешь, что мы тебя притесняем, может, тебя и правда стоит продать?

Услышав это, девочка испугалась и зарыдала, умоляя не отдавать ее.

Мужчина, дрожа, обнял дочь.

— Это я виноват… Это из-за моей беспомощности…

Женщина бросилась к нему.

— Нет! Ты был лучшим земледельцем в деревне! Если бы не рана на войне… если бы не перерезанные сухожилия… — ее голос дрогнул. — Но ты вернулся. Ты жив. Для меня этого достаточно.

Когда-то они жили со свекровью. Когда началась война, каждую семью обязали отправить одного мужчину на фронт. Его братья и родители выбрали его, пообещав заботиться о его жене и детях.

Но как только он ушел, они стали издеваться над ними.

Четыре года не было вестей, и все решили, что он погиб. Тогда свекровь решила продать невестку и внучек, называя их «дармоедами», хотя вся работа в доме лежала на них.

Глава 58: Сюн Чжуаншань готовит жареную муку

Свекровь уже договорилась с покупателями, и когда те пришли забирать невестку и детей, неожиданно вернулся ее четвертый сын. Конечно, он не позволил этого, да еще и сопровождавшие его суровые служащие внушили страх его матери. Пришлось вернуть пять с лишним лянов, полученных за «товар». Но с тех пор свекровь возненавидела сына: почему он не мог вернуться раньше или позже, а именно в этот момент, выставив ее в дурном свете?

Когда она узнала, что у сына повреждена нога, а сухожилия на руке перерезаны и больше не выдерживают нагрузки, вся семья окончательно стала считать их обузой.

Через пару дней старейшины решили разделить имущество. Внешне это объясняли тем, что дети выросли и стали «иметь собственные мысли», но все понимали: семья просто избавлялась от бесполезного четвертого сына Ли и его семьи.

Но и этого им показалось мало. Не учитывая, как четвертый Ли с его увечьями сможет выжить, они оставили ему лишь два му земли, заявив:

— Зачем тебе больше? Все равно не обработаешь. Лучше отдать братьям – они здоровы и смогут больше выращивать.

Такие циничные слова, произнесенные с напускной праведностью, возмутили даже соседей. Но что они могли поделать? Это семейные дела, и вмешиваться не их дело.

С двумя му земли, пятью ртами в семье и налогами, еды катастрофически не хватало. В последнее время они питались лишь водой – даже жидкой похлебки не было. Дрова, которые удавалось собрать, несли в город менять на еду, так что даже кипяток был роскошью. Чудом, что они пережили прошлую зиму, когда многие в деревне замерзли насмерть.

В тот момент, когда семья четвертого Ли рыдала в отчаянии, в деревне внезапно поднялся шум. Кто-то бил в разбитый гонг, а староста, сияя от радости, обходил дома, крича:

— Четвертый Ли, жена четвертого Ли! Быстрее выходите – великая новость!

Четвертый Ли и его жена, подумав, что нашелся заработок, поспешно вытерли слезы и выбежали.

Два чиновника в официальных одеждах высокомерно объявили:

— По приказу императора мы научим вас, как не замерзнуть зимой.

Четвертый Ли и его жена остолбенели. Хотя речь шла не о еде, это было невероятно. Замерзать зимой все давно считали неизбежным – но теперь оказывалось, что есть способ выжить!

— Расскажите им, — приказали чиновники, выдвигая вперед двух мастеров.

Те кратко объяснили метод строительства кана:

— Если правильно сложить кан, он будет держать тепло полночи даже после того, как огонь погаснет.

— Что?! Без огня – и все равно тепло?

— Именно. Главное – хорошо протопить.

Люди ахнули:

— Да это же сокровище!

Чиновник важно добавил:

— Этот метод придумал житель деревни Синхуа по имени Сюн Чжуаншань. Благородный муж, сжалившись над бедняками, согласился передать его властям. А наш милостивый император повелел распространить знание повсеместно! Кто хочет научиться – идите за нами.

Началась давка. Даже мать четвертого Ли, никогда не заботившаяся о голодающем сыне, пробилась вперед:

— Мне уже шестьдесят! Сначала мне!

— Ты же всего пятьдесят! — возмутились соседи.

— Ну, почти шестьдесят! — огрызнулась она.

— Доживешь ли – еще вопрос…

Чиновники пресекли спор:

— Мы здесь учить, а не спорить!

Они выбрали семью с настоящим стариком и двинулись туда, а остальные, боясь упустить детали (ведь иначе пришлось бы платить мастерам), внимательно наблюдали.

— Четвертый Ли, идем! — позвали соседи.

Жена четвертого Ли твердо сказала:

— Ты иди, запоминай. А я потом сложу.

Она думала, что он сомневается из-за своей немощи. Но четвертый Ли смотрел куда-то вдаль, будто его мысли были далеко.

Вечером, когда дети уснули, он вышел во двор и замер в темноте.

— Муж… — дрожащим голосом позвала жена, выбегая за ним. — Не пугай меня!

Он обнял ее:

— Все в порядке.

— Ты не должен сдаваться! Пока ты жив – у нас есть надежда!

Его твердое лицо, не дрогнувшее даже при ранении, теперь было мокрым от слез.

— Я не сдамся. Я буду жить – ради тебя и детей. — Помолчав, он вдруг предложил: — Вань Цин… Давай уедем отсюда.

— Куда? Наш дом и земля здесь.

— В деревню Синхуа.

— Синхуа? — название показалось ей знакомым.

— Чиновники сказали, что метод кана придумал Сюн Чжуаншань из Синхуа, — объяснил четвертый Ли. — Я ведь рассказывал, как на войне вытащил из груды тел одного человека? Его звали Сюн Чжуаншань. Он упоминал, что живет в Синхуа.

— Ты думаешь, он поможет нам?

— Он человек суровый, но честный. Он не забудет долга.

— Но как мы доберемся? У нас нет денег!

— Продадим дом и землю.

— Это же наш последний шанс…

— Если останемся – все равно умрем. А так… может, будет новый путь.

Вань Цин колебалась, но, глядя в решительное лицо мужа, кивнула:

— Хорошо.

Слух о продаже быстро разнесся. Люди сочувствовали четвертому Ли – стало ясно, что семья на краю гибели.

Несколько человек предложили купить землю и дом.

— Пятнадцать лянов, — сказал четвертый Ли.

Два му плохой земли стоили около четырнадцати, а дом, отделенный от родительского лишь глинобитной стеной, – еще один.

Услышав это, братья четвертого Ли бросились к матери:

— Мама! Четвертый продает твои землю и дом!

Хотя семья уже разделилась, братья Ли и мать Ли по-прежнему считали, что те поля и дом принадлежат им. В мыслях матери Ли был план: немного подождать, а затем под предлогом болезни и отсутствия денег на лечение отобрать поля и дом у семьи четвертого Ли. Но она никак не ожидала, что четвертый опередит ее и продаст их. Как такое могло случиться?

Мать Ли тут же надела обувь и поспешила в дом сына. Войдя, не дав никому слова сказать, она подняла громкий плач, словно на похоронах: «Почему моя судьба так горька? Как мне достался такой расточительный негодяй? Продал поля и дом – где же мне теперь жить?»

Деревенские, пришедшие обсудить покупку земли, не выдержали и вмешались:

— Старуха Ли, вы с четвертым Ли уже раздели хозяйство, и теперь его имущество не имеет к вам никакого отношения. Четвертый волен распоряжаться им как пожелает. К тому же, разве вы не живете со своим вторым сыном? Как это у вас не будет места житья?

Как только один вступился за четвертого сына, остальные тоже не смогли сдержать возмущения:

— Старуха Ли, не нам, молодым, вас упрекать, но вы действительно перегнули палку. У четвертого Ли теперь ни руки, ни ноги не в порядке, а вы выгнали его из семьи, толкнув на путь гибели. Теперь он, доведенный до крайности, вынужден продавать дом и землю, а вы еще и против? Неужели хотите, чтобы его семья умерла с голоду?

— Вот именно! Уж слишком вы пристрастны, как мать…

— Точно!..

Под шум многочисленных голосов старуха Ли, хоть и была сварливой, не могла перекричать всех. В итоге она вовсе перестала рассуждать и плюхнулась на землю, закатив истерику.

Видя такое поведение старухи Ли, сердце четвертого Ли окончательно остыло.

Он сказал:

— Матушка, скажу вам прямо: сколько бы вы ни бушевали сегодня, я все равно продам этот дом и землю. Более того, после продажи я возьму деньги и уеду отсюда.

Старуха Ли, сидевшая на земле и осыпавшая всех проклятиями, замерла, тупо уставившись на четвертого сына, словно не понимая его слов.

— Матушка, я отправляюсь далеко. Впредь, боюсь, не смогу проявлять сыновнюю почтительность. В качестве последнего знака сыновней любви: если вы хотите дом и землю, я не буду требовать с вас пятнадцать лян серебра – возьму только четырнадцать. — Дело было не в том, что четвертый сын испытывал к старухе Ли какие-то чувства – он слишком хорошо знал ее характер. Если бы он продолжил упрямиться, деревенские побоялись бы покупать его дом. С землей было проще: после оформления сделки старуха Ли не смогла бы вмешаться. Но дом стоял буквально в шаге, и даже громкий разговор в одном доме был слышен в другом. Если бы старуха Ли вздумала устраивать сцены, дом бы вообще не продался. А он теперь думал только об одном – уехать, все остальное его не волновало.

Старуха Ли бушевала еще несколько дней, но четвертый Ли проявил необычайную твердость и даже начал склоняться к тому, чтобы продать дом и землю деревенским по низкой цене. В конце концов старуха Ли, не сумев переупрямить его, вернулась обсудить это со вторым сыном. В итоге они выложили двенадцать лян серебра и выкупили землю и дом.

Четвертый Ли понимал, что если позволить старухе Ли продолжать скандалить, даже эту цену будет трудно выручить, и согласился.

На вырученные деньги он купил немного риса и овощей и приготовил для детей самый сытный обед с тех пор, как вернулся, позволив им наесться досыта. Дети еще не знали, насколько тяжелым будет их путь, но сейчас они были счастливы просто потому, что наконец-то смогли набить животы.

На следующий день перед отправлением четвертый Ли честно рассказал детям о трудностях, которые могут встретиться им в пути, и объяснил, что если они останутся, то рискуют умереть с голоду в деревне. Он не хотел, чтобы дети, не понимая, зачем терпят лишения, возненавидели его, поэтому изложил все как есть. Деревенские дети к восьми-девяти годам уже многое понимают, и хотя они не до конца осознавали ситуацию, но знали, что все это – ради выживания.

А в деревне Синхуа в семье Сюн даже не подозревали, что эти люди, преодолевая невероятные трудности, направляются к ним.

В доме Сюн и сегодня царило оживление: уставшие с дороги торговцы наконец добрались до места и закупили товар.

— Фулан Сюн, мне нужно тысячу коробочек зубного аромата и столько же палочек, а зубных щеток – две тысячи», — сказал человек, говоривший на ломаном северном наречии. — А еще жареной муки для – пятьсот цзиней.

Пятьсот цзиней! Одной мысли об этом у Тан Шоу стало дурно. Торговцы, попробовавшие жареную муку, знали, какое это чудесное кушанье, и заказывали его сотнями цзиней. Даже такой корыстолюбец, как Тан Шоу, от одной мысли об этом чувствовал, как у него ноют плечи, и вовсе не горел желанием зарабатывать эти серебряные. Он никак не ожидал, что это блюдо станет настолько популярным.

Но жареная мука стоила больше сорока медяков за цзинь, а пятьсот цзиней – это больше двадцати лян серебра. Не продавать – и сердце болит, и печень ноет.

Видя, как его фулан морщится от досады, Сюн Чжуаншань подошел и предложил:

— Может, позже я попробую? Ты подготовишь все ингредиенты в нужных пропорциях, а я буду жарить, а ты постоишь рядом и проследишь. Думаю, ничего страшного не случится.

Тан Шоу подумал и кивнул: «Ладно, попробуем, когда освободимся».

Когда дела поутихли, Тан Шоу приготовил все необходимое и, не сводя глаз, наблюдал, как работает Сюн Чжуаншань. Но даже Тан Шоу не понял, как так вышло: все шло хорошо, как вдруг из котла потянуло запахом гари – прямо у него на глазах Сюн Чжуаншань умудрился спалить жареную муку, а он даже не заметил, когда это произошло.

Они поспешно вывалили жареную муку и разложили ее, но едкий запах гари уже распространился повсюду, заставив Тан Шоу чихнуть несколько раз подряд. Сюн Чжуаншань, верный своему прозвищу «могучий медведь», лишь нахмурился – ни единого чиха.

К счастью, в доме теперь была отдельная кухня для готовки, и каждый раз, когда Тан Шоу готовил, он плотно закрывал дверь. В холодную погоду после готовки он открывал окна, чтобы проветрить запах, а в теплую оставлял их открытыми, так что в других комнатах запах почти не чувствовался.

Сюн Чжуаншань достал из шкафа пиалу, насыпал туда жареную муку, залил кипятком и тут же сделал большой глоток.

Отхлебнув, он лаконично подвел итог: «Можно пить». Однако, хотя он так сказал, обычно, если ему попадалось что-то вкусное, он непременно угощал Тан Шоу, а на этот раз даже не предложил – и Тан Шоу понял, насколько отвратительным был вкус. Но Сюн Чжуаншань не брезговал и собирался допить.

Едва он поднес пиалу ко рту, как Тан Шоу перехватил ее: «Оно же подгорело».

Сюн Чжуаншань невозмутимо ответил: «Ничего». В его тоне не было и тени сомнения.

Не то что Сюн Чжуаншань, грубый мужик, – любой другой деревенский житель не стал бы отказываться от еды только потому, что она подгорела. Зерно есть зерно – как можно расточать его понапрасну?

Но Тан Шоу не согласился: «Нет, подгоревшая еда вредна для здоровья, может вызвать рак».

Сюн Чжуаншань не понимал, что такое «рак», но в устах его фулана и не такие странные слова встречались, так что он привык и не придавал этому значения. Семья теперь не бедствовала, и не было нужды перечить фулану в таких мелочах, поэтому Сюн Чжуаншань вылил жареную муку в собачью миску.

Ланьлань, который знал, что они пошли на кухню готовить что-то вкусное, протиснулся внутрь и, увидев, как Сюн Чжуаншань что-то выливает в его миску, тут же подбежал и жадно лизнул. И вдруг Ланьлань, словно человек, громко «блеванул» и выплюнул все обратно, после чего в изнеможении повалился на пол, вытянув все четыре лапы и закатив глаза.

Ланьлань: «Я умираю, умираю! Что это хозяин дал мне? Наверняка яд! Моя жизнь кончена… Увы… Я даже не успел попрощаться с «мужем»… Как же горько…»

«Неужели действительно отравился?» — встревожился Тан Шоу, присев рядом. Оказалось, пес жив, но что это за слезы в его больших глазах? И этот взгляд, полный предсмертной скорби? Что за чушь нафантазировала эта собака?! Казалось бы, пес, живущий в глуши, – а ведет себя, как избалованный деревенский пес, выросший среди сплетен.

Тан Шоу пнул его ногой: «Давай, вставай! Даже Эрлан выпил – и ничего. Неужели ты ценнее человека?»

Если бы деревенские увидели эту сцену, они бы сказали: «Каков хозяин, таков и пес» – оба неженки.

Ланьлань почувствовал, что пинок в задницу – это больно, а раз больно, значит, он не умер. С громким «ауф» он вскочил на ноги и, словно спасая жизнь, выпрыгнул в окно, даже не удосужившись воспользоваться дверью, и помчался к своему мужу на свидание, пока еще был жив.

Тан Шоу был в полном недоумении. Если даже собака брезгует, как такое можно продавать?

— Отнеси ючамянь [прим. ред.: оно же «жареная мука»] скотине во дворе. Если не станут есть, смешай с овощным бульоном.

Поведение Ланьланя наконец-то дало Сюн Чжуаншаню понять, насколько смертоносным «лакомством» оказалось его творение, и он послушался Тан Шоу, отнес оставшиеся полцзиня ючамяня во двор.

Во дворе как раз прогуливались несколько торговцев, которые с вожделением уставились на большую миску в руках Сюн Чжуаншаня.

— Хозяин, опять готовите ючамянь? — весело спросил один из приезжих торговцев.

Сюн Чжуаншань невозмутимо кивнул, и на его не слишком смуглой коже не было ни капли стыда – он вел себя так, словно все было в порядке.

Торговцы, которым было нечем заняться, заинтересовались, зачем он несет миску во двор. Все знали, что во дворе у семьи Сюн никто не жил – там держали скотину, и их лошади тоже временно стояли там.

Несколько торговцев украдкой последовали за ним и увидели, как Сюн Чжуаншань вывалил всю миску ючамяня в корыто для овец. Те слетелись, словно угорелые, и начали жадно есть.

Увидев это, Сюн Чжуаншань наконец разгладил нахмуренный лоб и успокоился. Всю дорогу он боялся, что овцы откажутся есть, как та глупая собака, но оказалось, что проблема не в нем, а в том, что пес слишком привередлив. Видите, овцы-то едят с удовольствием! Сюн Чжуаншань остался доволен поведением овец и одобрительно кивнул в их сторону.

Торговцы, наблюдавшие за этим, остолбенели от изумления, их рты раскрылись.

Да… семья Сюн и впрямь живет богато, раз кормит овец ючамянем по тридцать-сорок медяков за цзинь – тем самым, за который богачи готовы драться! Если бы они узнали, что семья Сюн скармливает его скотине, что бы они подумали?

— Хозяин, а у вас еще овцы есть?

Сюн Чжуаншань поднял бровь.

Торговец поспешно поправился:

— То есть… я хотел сказать, можете мне заварить ючамянь, я заплачу. — Только не кормите им овец – жалко!

Сюн Чжуаншань прекрасно понимал, что тот имел в виду, но с невозмутимым видом кивнул, даже не потрудившись объясниться.

Вернувшись, он сознательно утаил этот случай от фулана, не сказав ему ни слова.

Между мужем и женой иногда нужна благоразумная ложь – для гармонии в семейной жизни. Сюн Чжуаншань сделал такой вывод и, полностью согласившись с этой мудростью семейных отношений, твердо решил придерживаться ее в будущем.

Авторское послесловие:

Ланьлань: «Хозяин хочет меня отравить! Муж, спаси!»

Уровень жизни Ланьланя был не так уж плох: он жил в глубине гор, и его муж-волк приносил ему мясо. При таком рационе привередливость – это нормально.

Сюн Чжуаншань, как и любой мужчина, уже понял, что не все нужно рассказывать жене.

Когда я писала этот эпизод, мне вспомнился один курьезный случай с моим отцом. Моя матушка велела ему приготовить свиные ребрышки, и он принялся за дело. Но тут у соседей началась драка – причем не обычная семейная ссора, а… скажем так, поимка на «горячем». Услышав шум, отец решил, что такой спектакль пропускать нельзя, и выбежал посмотреть. При этом он забыл, что налил масло в кастрюлю, положил ребрышки, но не долил воды и оставил все это на включенной плите! Так и ушел – смотреть на представление. Когда он вернулся, кастрюля чуть не загорелась, а в доме стоял такой запах гари, что не выветрился и за неделю.

Но самое интересное впереди: отец, боясь, что матушка его отругает, тайком выбросил ребрышки и купил новые, чтобы приготовить заново.

Когда матушка вернулась и спросила, откуда в доме такой сильный запах гари, отец сказал, что не рассчитал температуру масла, и оно загорелось. Матушка удивилась, почему запах такой сильный, но, учитывая, что отец обычно не хитрил, сдержала любопытство и поверила ему.

Через несколько дней она случайно встретила соседку, которая сказала: «А ваш муж на днях, пока смотрел на драку, спалил ребрышки и потом купил новые».

Так правда раскрылась, и тайна, которую отец так тщательно скрывал, стала известна. Если бы не соседка, матушка так бы и осталась в неведении.

Что я тогда подумала? Даже самый прямолинейный мужчина, когда дело касается его женщины, обнаруживает невероятную изобретательность в спасении своей шкуры.

Хе-хе, мужчины…

Расскажу вам еще один забавный случай из нашей семьи – подобные вещи у нас не редкость, а обычное дело. Были и более странные – поделюсь как-нибудь потом. У моего отца иногда такая логика, что просто диву даешь – он настоящий «железный дзен-мужчина» из интернет-мемов. То, что вам кажется невозможным, мой отец запросто может сделать. Причем он еще и сто причин найдет, чтобы доказать, что он прав. Хе-хе.

Глава 59. Бесчувственный чурбан

Торговцы, закупавшие у семьи Сюн ючамянь, не беспокоились, что не смогут продать триста-пятьсот цзиней. На самом деле, стоило лишь выйти за пределы местной управы, как даже в соседних городах начиналась бешеная скупка. Однако из-за близости к деревне Синхуа цены здесь были относительно низкими, прибыль мизерной, и почти никто из торговцев не торговал здесь. Стоило им продвинуться чуть дальше – и в каждом новом городе цена росла. А если удавалось доставить товар на юг или в еще более отдаленные места, цена и вовсе удваивалась.

Теперь, когда ючамянь получило одобрение чиновников и послов Ху, его популярность распространилась по всей империи Юйчао. Проблема была не в отсутствии спроса, а в том, что семья Сюн физически не успевала производить. При этом, зная рецепт, казалось, что приготовить ючамянь проще простого, но для тех, кто не знал, оставалось загадкой, как можно обжарить муку с маслом.

Опытные повара из ресторанов, взглянув на него, понимали, что оно жареное, и презрительно усмехались – мол, ничего сложного, даже ребенок справится. С их-то многолетним опытом они точно приготовят лучше, чем какой-то фулан Тан Шоу. Но самоуверенные старые повара терпели сокрушительное поражение, получая пощечину за пощечиной.

Эти повара сразу начинали жарить муку на масле, и ни у кого ничего не получалось – никто не догадывался, что первый этап обжарки должен проходить без масла, на сухой сковороде.

Потерпев поражение, они вынуждены были признать, что слава ючамяня из «Персикового источника» вполне заслужена – не каждый сможет его приготовить, и пришлось смириться. Если хотелось попробовать ючамянь, его можно было найти только в «Персиковом источнике».

Уникальное мастерство само по себе не было чем-то необычным – в Юйчао хватало семей с собственными секретами. Но уникальное мастерство, известное по всей империи, было редкостью, и заказы в семью Сюн сыпались как из рога изобилия.

— Эрлан, я больше не могу, плечи просто отваливаются, — Тан Шоу потирал плечи, плюхнувшись на кухонный стул.

Чугунный котел в доме Сюн был огромным, как те, что встречались на севере в поздние времена – настолько большой, что в нем мог поместиться ребенок. В таком котле за раз можно было обжарить до десяти цзиней муки, но если класть больше, вовремя перемешать не получалось, и все подгорало.

Бедный Тан Шоу, городской студент из будущего, не привыкший к тяжелому труду, теперь был вынужден ежедневно обжаривать по сто-двести цзиней муки. После полумесяца такой работы он окончательно выдохся.

Сюн Чжуаншань подошел и начал массировать плечи фулану. Под руководством Тан Шоу он уже в совершенстве овладел техникой и силой надавливания, и после нескольких движений Тан Шоу уже полузакрыл глаза, наслаждаясь.

Видя, как устал фулан, Сюн Чжуаншань почувствовал боль в сердце:

— Фулан, сейчас наша семья не нуждается в этих деньгах. Давай закроем этот бизнес или хотя бы сократим объемы.

Тан Шоу, который уже начал расслабляться, резко открыл глаза, словно разъяренный кот, у которого отняли сушеную рыбку.

— Как так можно?! Разве можно отказываться от денег?! — воскликнул он. — Пока еще свежа хвала от чиновников, нужно пользоваться моментом и зарабатывать! Если мы будем лениться, что делать торговцам, которые проделали долгий путь ради ючамяня? Они преодолели тысячи ли ради этого товара, а тут его не окажется. Если так будет продолжаться, молва разойдется, и все узнают, что в «Персиковом источнике» вечно не хватает товара. Наша репутация рухнет, и постепенно торговцы перестанут специально приезжать сюда. А потом будет уже поздно ее восстанавливать.

— Но ты так устаешь, и это не выход. А я не могу научиться, — угрюмо пробурчал Сюн Чжуаншань. Этот грубый мужчина, который раньше даже в самые трудные времена после ухода из армии просто жил, не зная забот, впервые ощутил беспокойство, злясь на свою неуклюжесть.

— Может, найдем в деревне несколько надежных семей и заключим с ними договор о неразглашении?

Тан Шоу задумался, но все же отказался.

— Ючамянь приносит слишком большую прибыль. Боюсь, даже договор их не удержит. Если хотя бы один проболтается, наши потери будут невосполнимы. Даже если потом мы взыщем с них компенсацию, это не покроет ущерба.

Наступило молчание. Тан Шоу задумался – так продолжаться не может, он один не справляется, а ведь это упущенные деньги.

— Эрлан, может, купим пару работников? — после долгих раздумий это казалось единственным выходом.

Сюн Чжуаншань резко отказал, чего раньше никогда не делал:

— Нет!

Тан Шоу не ожидал такой категоричности. Как вышло, что древний Сюн Чжуаншань оказался менее готов принять феодальные порядки, чем он, человек из будущего?

Смиренно настроенный и готовый услышать возвышенные нравственные доводы, Тан Шоу почтительно спросил:

— Почему?

Сюн Чжуаншань уверенно заявил:

— Нам с тобой вдвоем в доме достаточно. Третий не нужен. Разве что эта ленивая собака.

Тан Шоу: «...» — Этот аргумент был настолько железобетонным, что возразить было нечего.

Впрочем, люди обычно так устроены: если несимпатичный человек говорит что-то не то, он сразу кажется неприятным и бестактным. Но если то же самое говорит любимый, находятся оправдания.

Тан Шоу посмотрел на Сюн Чжуаншаня и придумал для него сотню объяснений. Самым вероятным ему казалось, что жестокие сражения на войне сделали Сюн Чжуаншаня грубым, холодным и ненавидящим мелкие бытовые конфликты. Подтверждением было то, что после ухода из армии он годами жил в одиночестве.

На самом деле, догадки Тан Шоу были в основном верны: Сюн Чжуаншань действительно не любил общаться с людьми. Но ради него он даже согласился превратить дом в гостевой двор, где за деньги могли останавливаться торговцы. Так почему бы не взять пару работников?

Настоящая причина нежелания Сюн Чжуаншаня была буквальной: он не хотел, чтобы между ними появился третий.

За долю секунды в голове Тан Шоу пронеслось множество мыслей. Не желая нарушать хрупкое равновесие и причинять Сюн Чжуаншаню боль, он осторожно предложил:

— Эрлан, а если они не будут жить у нас дома?

Если не жить вместе, контакты сократятся, и, возможно, Сюн Чжуаншань согласится.

— Не жить у нас? — Сюн Чжуаншань не понял. Если купленные работники не будут жить у них, то где тогда?

Тан Шоу объяснил:

— По сути, мне просто нужны помощники, но деревенским я не доверяю. Я подумал, может, купить пару работников, но оформить это как найм.

— …

— Снимем для них дом в деревне, пусть приходят к нам на день, а вечером возвращаются. Все как у наемных работников, с той лишь разницей, что у нас будут их договоры о продаже.

Сюн Чжуаншань подумал. Хотя ему и не хотелось, но фулан не откажется от бизнеса с ючамянем, а один он не справится. Раз фулан пошел на уступки и не стал настаивать на совместном проживании, значит, и ему нужно пойти навстречу. Он кивнул.

Закончив обжаривать ючамянь для текущих заказов и проводив очередную партию торговцев, Тан Шоу и Сюн Чжуаншань отправились в город на телеге.

Сначала они закупили рис, муку, масло, соусы и другие повседневные продукты, затем мясо, кости и овощи, а потом направились в контору по торговле людьми.

Там оказалось около десятка человек, но все либо слишком худые и слабые, либо старые, либо две жеманные молодые девушки.

Тан Шоу даже не посмел бросить взгляд в сторону девушек, но и этого было мало. Когда те устремили на Сюн Чжуаншаня томные взгляды, лишь мельком скользнув по Тан Шоу, Сюн Чжуаншань пришел в ярость.

— Куда уставились?! Еще раз посмотрите – глаза выколю! — его и без того свирепое лицо исказилось от гнева, и девушки тут же расплакались.

«Вот бесчувственный чурбан!» — мысленно вздохнул Тан Шоу, жалея девушек, которые зря тратили кокетливые взгляды.

Подходящих кандидатов не нашлось, и, как ни нужны были помощники, им пришлось уйти ни с чем.

Не успели они отойти и двух шагов, как впереди раздался шум. Толпа расступилась, пропуская группу людей.

Посреди дороги несколько человек в официальных одеждах вели колонну заключенных.

Похоже, это была зажиточная семья, сосланная за преступления, поскольку среди арестантов были старые и молодые, мужчины и женщины, хозяева и слуги – всего около двадцати человек.

Хозяина и хозяйку поддерживали молодые люди. На них не было кандалов, но каждый шаг давался с трудом, лица были мрачными и подавленными. Однако конвоиры не снижали темпа, грубо подгоняя плетьми тех, кто замедлялся, безжалостно оставляя кровавые полосы на спинах.

Тан Шоу никогда раньше не сталкивался с такой жестокостью и невольно содрогнулся. Сюн Чжуаншань тут же прикрыл его своей мощной фигурой.

В этот момент колонна поравнялась с ними, и один из двух заключенных, шедших отдельно, внезапно споткнулся и упал в их сторону.

Сюн Чжуаншань мгновенно среагировал, оттащив Тан Шоу в сторону, и молодой человек рухнул на землю.

— Господин! — вскрикнул сопровождавший его слуга, бросаясь на помощь.

— Я в порядке, не волнуйся... кх-кх... — Поднявшись, молодой господин по-прежнему пытался успокоить слугу, но по его виду было ясно – дела плохи. Слуга едва сдерживал слезы, и только присутствие господина мешало ему разрыдаться.

Двое конвоиров, привлеченные криками слуги, приблизились, щелкая кнутами.

— В чем дело?! — Конвоир вел себя так, будто не замечал смертельной бледности мужчины.

— Господин, давайте отдохнем, мой господин действительно не может идти дальше, — умолял слуга.

— Что за «господин»? Разве он теперь имеет право так называться? — презрительно фыркнул конвоир. — Скоро придем, веди себя прилично, а не то отведаешь моего кнута!

Слуга продолжал умолять:

— Господин, мой господин действительно не может идти, разрешите нам немного отдохнуть!

Конвоир, прибывший из управы, уже раздражался – ему нужно было доставить заключенных в управу Юйлиня и вернуться с докладом. К тому же, из-за этой суматохи вокруг собиралось все больше зевак, указывающих пальцами, что еще больше злило его.

— Отдых? Твой господин прекрасно выглядит, ему не нужен отдых! Не хочет идти? Может, здесь есть сообщники, помогающие вам сбежать? — Конвоир грубо схватил слугу за воротник. — Кто только что стоял здесь?

Толпа мгновенно рассеялась, оставив лишь Сюн Чжуаншаня и Тан Шоу.

Тан Шоу, хрупкий и изящный шуанэр, явно не выглядел опасным. Но Сюн Чжуаншань – высокий, мощный, с свирепым лицом и кровавой аурой – напротив, казался идеальным кандидатом для нападения.

Увидев его, конвоир невольно отпрянул, затем, осознав свой испуг, покраснел от злости и, не разбираясь, замахнулся кнутом.

Но кнут был перехвачен на лету железной хваткой Сюн Чжуаншаня. Конвоир вскрикнул от боли, выпуская кнут.

— Дерзость! Как вы смеете поднимать руку на служивого?! Я упрячу вас обоих в тюрьму! — завопил он.

Другие конвоиры начали сходиться, но местные стражи из Юйлиня остановили их.

— Второй Сюн, это недоразумение, — поспешно заговорил один из них, кланяясь. — Умоляю, отпустите его!

Узнав знакомого, Сюн Чжуаншань разжал пальцы.

Конвоир, потирая посиневшую руку, закричал:

— Ты думаешь, раз ты здесь местный, то можешь безнаказанно нападать на служивых?! Мы из управы, и сегодня ты ответишь за...

Он замолчал, услышав шепот местного стража:

— Господа, это Сюн Чжуаншань – тот самый, кто изобрел систему отопления каном, за что получил награду от императора!

Лицо конвоира побелело. Быстро оправившись, он склонил голову:

— Прошу прощения за недоразумение, господин Сюн.

Тан Шоу поспешил сгладить ситуацию:

— Все в порядке, не стоит задерживать вас по пустякам.

Довольный их покорностью, конвоир кивнул и уже занес кнут, но верный слуга бросился на колени:

— Добрый господин, умоляю, спасите моего хозяина! У него уже несколько дней жар, без врача он умрет!

Конвоир, не желая проблем для Сюн Чжуаншаня, тихо объяснил:

— Эта семья была богатой, но их второй сын изувечил наследника другого богатого рода. Те подкупили чиновников, и всю семью сослали сюда на продажу.

Позже Тан Шоу, подарив конвоиру говядину, узнал подробности: больной «господин» – сын первой жены, умершей из-за интриг наложницы. Новая жена и ее сын ненавидели его. Несмотря на это, он готовился к экзаменам, пока не был втянут в скандал.

— Эрлан, давай купим этого грамотного господина и его слугу, — предложил Тан Шоу по дороге домой. — Они идеально подходят: один образован, другой предан. К тому же, как ссыльные, они не посмеют сбежать.

Сюн Чжуаншань, обдумав, согласился.

Когда заключенных выставили на продажу, они выкупили обоих и увезли в деревню Синхуа.

Глава 60. Сюн Чжуаншань капризничает

Эти господин и слуга носили фамилию Юй. Хозяина звали Юй Фэн, а слугу, который с детства находился при нем, – Юй Чэн.

Юй Фэна практически отдали за бесценок, и причина была не в связях семьи Сюн с управой, а в его тяжелой болезни – он выглядел полумертвым. Те, кто мог позволить себе купить слуг, были зажиточными семьями, которым нужна была рабочая сила, а не больной и хилый господин ученый.

Поэтому Юй Чэна продавали только в комплекте с Юй Фэном. Отчасти из-за влияния семьи Сюн, но главным образом потому, что иначе их вообще никто не купил бы.

После покупки им сразу вызвали деревенского лекаря, который дал больному лекарство. Сейчас Юй Фэн лежал на кане, а Юй Чэн, как и раньше в доме Юй, строго соблюдал правила отношений между господином и слугой, стоя внизу и ожидая приказаний.

Тан Шоу и Сюн Чжуаншань сидели на стульях.

— Последние несколько дней, Юй Фэн, ты будешь отдыхать и поправлять здоровье. Когда выздоровишь, тогда и выйдешь помогать, — сказал Тан Шоу.

Сейчас их временно поселили в небольшом общем доме, похожем на постоялый двор. Если появятся гости, они смогут присматривать за ними. Но надолго они здесь не задержатся — Сюн Чжуаншань не выносил, когда в доме подолгу жили посторонние.

Юй Фэн лежал на кане с бледным лицом. Его губы дрожали, словно он хотел сказать что-то благородное, но, вспомнив, что теперь он принадлежит к низшему сословию, слова застревали у него в горле, как рыбья кость – не выходили и кололи.

Юй Чэн, верный и сообразительный слуга, поспешно сказал:

— Благодарим господина и фулана за спасение наших жизней. Мы... мы двое впредь будем преданы вам и не нарушим своего долга.

Услышав, как самый преданный слуга меняет обращение, Юй Фэн наконец смирился и закрыл глаза. Когда он снова их открыл, в них уже не было прежнего блеска.

— Благодарю господина и фулана, — механически произнес он. — Я... я...

Тан Шоу поднял руку, прерывая его. Будучи человеком из будущего, он понимал, как тяжело пасть с высоты былого величия. А в Юйчао не было равенства – богатые господа с рождения считали себя выше других, и теперь, внезапно став людьми низшего сословия, они не могли смириться с ударом по своей гордости. Их купили не для того, чтобы унижать, а чтобы они верно служили ему и Сюн Чжуаншаню.

Поэтому Тан Шоу не стал применять тактику «кнута и пряника» – она не подходила для этой ситуации. Они и так уже находились в отчаянном положении, и чтобы завоевать их преданность, достаточно было указать путь к светлому будущему.

— Я скажу вам прямо: мы купили вас двоих потому, что в нашем доме есть вещи, которые нужно строго охранять, и нанимать работников со стороны нам небезопасно, — спокойно сказал Тан Шоу. — Но вы можете не волноваться – если вы будете преданы мне и Эрлану и не предадите нас, мы не станем плохо обращаться с вами.

Юй Чэн, с детства обученный правилам служения, тут же упал на колени:

— Пожалуйста, господин и фулан, будьте спокойны! Мы скорее умрем, чем раскроем хоть один секрет хозяев!

Юй Фэн промолчал, но отчаяние в его глазах лишь усиливалось.

— Встань, не нужно разговаривать на коленях, — продолжил Тан Шоу. — Можете не сомневаться, мы – не трудные хозяева. Если вы проявите преданность, мы ответим вам уважением.

— Уважением? — с насмешкой пробормотал Юй Фэн. Разве можно говорить об уважении, когда ты уже раб?

— Думаете, это невозможно? — Тан Шоу улыбнулся. — Говорю вам, возможно. Небо не закрывает все пути. Как я уже сказал, мы купили вас только чтобы найти работников, которые точно не раскроют наши секреты. Другими словами, хотя формально вы наши слуги, в семье Сюн к вам будут относиться как к наемным работникам и проявлять уважение.

— Что это значит? — В глазах Юй Фэна появился проблеск надежды, и он уставился на Тан Шоу.

— Это значит, что у вас будет своя жизнь. Если только вы не предадите нас, мы не станем вмешиваться в ваши дела и обращаться с вами как со слугами. Вы будете получать полную оплату, и на заработанные деньги сможете покупать себе еду, напитки или даже книги – мы не будем вас ограничивать.

— Правда? — Юй Чэн не мог поверить своим ушам. Хозяева, не вмешивающиеся в жизнь слуг? Такого он никогда не слышал. Его лицо расплылось в улыбке.

Но Юй Фэн все еще смотрел на Тан Шоу с недоверием, не веря, что такое возможно.

— Когда поправишься, вы с Юй Чэном найдете в деревне дом, где сможете жить. Днем будете работать у нас, получая по тридцать медяков в день с каждого. Если будете работать сверхурочно или перевыполнять норму, я дам вам процент – чем больше сделаете, тем больше заработаете. Деньги можете тратить как хотите, но сначала должны вернуть мне серебряные, потраченные на вашу покупку, лечение и жилье.

Если бы Тан Шоу не поставил этих условий, Юй Фэн все еще сомневался бы. Но теперь он почему-то почувствовал облегчение.

— Что касается вашего низкого статуса, вы и сами знаете, что это особое решение управы, отличающееся от обычной торговли людьми. Вас приговорили к вечному рабству. Я простой человек и не имею власти оспаривать решение властей, чтобы даровать вам свободу. Но я могу... — Тан Шоу понизил голос почти до шепота: — Но я могу помочь вашим потомкам избавиться от рабского статуса.

— Что? — Юй Фэн не поверил своим ушам. Они сами никогда не смогут освободиться, как же он поможет их детям?

Юй Чэн тоже широко раскрыл глаза, в которых загорелась надежда. Если есть возможность, кто захочет, чтобы его потомки оставались слугами?

— Вы можете жениться и завести семью. Когда появятся дети, не выпускайте жену из дома, чтобы деревенские не узнали. После родов я тайно вынесу ребенка и верну его, сказав, что нашел на улице. Тогда вы сможете растить его как своего, а когда он подрастет, расскажете ему правду. Таким образом, ребенок вырастет с вами, но не будет рабом, и между вами не будет отчуждения. Однако есть один момент: ребенок не будет записан в мою семью. Я могу найти в деревне одинокого старика, чтобы записать его на его имя.

Хотя в этом случае ребенок не сможет носить их фамилию, зато навсегда избавится от рабского статуса. Ничто в этом мире не дается даром – чтобы что-то получить, нужно чем-то пожертвовать.

Они понимали, что нигде больше не найдут таких хозяев, как семья Сюн. Во всем Юйчао не было других господ, которые пошли бы на такой риск ради своих слуг. Обычно хозяева лишь мечтали, чтобы их слуги и их потомки вечно оставались рабами, служа их детям и внукам.

Для них самих уже не было надежды, но их дети могли обрести свободу. Этот соблазн был слишком велик, и даже Юй Фэн не устоял.

А Юй Чэн уже дрожал от волнения, его глаза покраснели.

Чтобы они не сомневались в его словах, Тан Шоу объяснил детали:

— Я уже продумал план. После свадьбы мы устроим «несчастный случай». Одна из ваших жен «упадет» в реку, а другая «бросится» ее спасать. Когда их «спасут», мы скажем, что они повредили здоровье в холодной воде и не смогут иметь детей. Потом они будут время от времени оставаться дома, притворяясь больными, и со временем деревня поверит в это. Когда ваши жены действительно забеременеют, они будут выходить на улицу только на ранних сроках, а потом снова «заболеют». Деревенские, простодушные люди, не станут подозвать ничего плохого. Когда ваши дети вырастут и добьются успеха, я могу продать вас вашим же детям. Тогда рабский статус уже не будет иметь значения.

Если их «рабские» документы окажутся в руках собственных детей, разве это можно считать рабством? Это будет просто формальность. Это был самый безопасный план, и Юй Фэн снова ощутил надежду на будущее. Теперь он искренне хотел поклониться Тан Шоу в ноги за такую милость.

Что касается Тан Шоу, он не боялся, что они его предадут. Условия были слишком выгодными – где еще они найдут нечто подобное? Свобода во все времена стоила того, чтобы ради нее рисковать жизнью.

По правде говоря, они сами должны были больше беспокоиться о сохранении этой тайны, иначе их надежды рухнут. Ради будущего они готовы были защищать ее любой ценой. Пока сами участники не раскроют секрет, любые догадки посторонних так и останутся догадками.

В тот же день Юй Чэн вышел работать с Тан Шоу, полный энтузиазма, словно каждая его капля пота приближала желанное будущее.

Тан Шоу был доволен его рвением и поручил ему жарить масляную муку. Сначала он давал ему небольшие порции, и если что-то получалось плохо или подгорало, Юй Чэн не выбрасывал еду, а забирал себе и делился с Юй Фэном. После этого откровенного разговора Юй Фэн перестал быть полумертвым и осознал свое положение. Теперь он был готов активно работать и ждать дня, когда обретет свободу.

Юй Чэн оказался настоящим мастером – он мог за раз обжарить сотню-другую цзиней масляной муки, даже не уставая. Тан Шоу не был жестоким хозяином и часто давал ему передохнуть, чем неизменно вызывал у Юй Чэна благоговейную тревогу.

Через полмесяца Юй Фэн полностью поправился, и работа по обжарке муки легла на плечи обоих. Хотя раньше Юй Фэн этим не занимался, к счастью, он не был таким безнадежным в кулинарии, как Сюн Чжуаншань. После нескольких попыток его масляная мука достигла минимальных требований Тан Шоу.

В последние дни Тан Шоу заметил, что с Сюн Чжуаншанем творится что-то неладное – по ночам тот вымещал на нем свою энергию, и его поясница уже готова была сломаться, снова и снова. Это было невыносимо.

Но сколько он ни пытался выяснить причину, Сюн Чжуаншань лишь смотрел на него тем пронизывающим до дрожи взглядом, заставляя самого догадываться, и ничего не объяснял.

Неизвестно, откуда у Сюн Чжуаншаня появилась такая привычка, но Тан Шоу не решался просто махнуть на это рукой. Если не разобраться с его капризами, ночам не будет покоя.

— Эрлан, может, еда тебе не нравится? — осторожно спросил Тан Шоу.

После вопроса он увидел, как Сюн Чжуаншань опустил голову и быстро доел свою порцию. Видимо, дело было не в еде. Но тогда в чем?

Тан Шоу готов был разодрать себе кожу на голове от досады – угадать случайные капризы этого грубого мужлана было ох как непросто.

— Ну так что с тобой?

Сюн Чжуаншань снова не ответил, лишь посмотрел на него обиженным взглядом, словно Тан Шоу был последним негодяем, совершившим что-то ужасное.

Дрожа от страха, они добрались до ночи. Тан Шоу, словно невинная девица, крепко вцепился в одеяло, а Сюн Чжуаншань без всякой игры выглядел настоящим злобным тираном.

Мрачный и молчаливый, он вымещал свою энергию на Тан Шоу, и когда тот уже был на грани, Сюн Чжуаншань наконец промолвил:

— Фулан, ты же обещал, что через некоторое время прогонишь этих двоих. Почему они до сих пор в нашем доме?

Оказывается, дело было в этом! Тан Шоу чуть не умер от досады – если бы он сказал раньше, те уже давно были бы на улице, хоть в канаве, хоть в разваленной пещере. Его собственная жизнь куда важнее!

На следующее утро Тан Шоу сразу подозвал к себе Юй Фэна и Юй Чэна:

— Я уже поговорил со старостой о покупке земли под строительство. Он выделил участок недалеко отсюда, всего в получасе ходьбы, так что вам будет удобно ходить. В ближайшие дни деревенские помогут вам построить дом, а пока поживете у кого-нибудь – я уже договорился.

Юй Чэн поспешно ответил:

— Фулан, не стоит так беспокоиться! Мы верим в вашу честность, можем пока остаться здесь.

Тан Шоу подумал: «Да убирайтесь вы поскорее, а то моя задница уже цветет кровавым пионом!»

Но внешне сохранял серьезность:

— Нет, это было обещано вам изначально, и я должен сдержать слово.

Хотя Юй Чэн и Юй Фэн не видели в этом необходимости, это лишь подтверждало, что Тан Шоу действительно выполнит свои обещания, так что они обрадовались.

Тан Шоу достал два старых одеяла, оставшихся со времен, когда Сюн Чжуаншань жил один, и отдал им. Юй Чэн с радостью принял их, поблагодарил и ушел.

Тан Шоу взглянул на Сюн Чжуаншаня:

— Теперь доволен?

Сюн Чжуаншань серьезно кивнул:

— Пока сойдет.

Теперь Сюн Чжуаншань был в порядке, а вот Тан Шоу – нет. После нескольких ночей с этим медведем его задница опухла так, что даже сидеть было больно, а поход в уборную превращался в пытку – на бамбуковой щепке оставались кровавые следы [прим. ред.: использовалось в древнем Китае как туалетная бумага].

В ярости Тан Шоу изо всех сил ударил Сюн Чжуаншаня несколько раз, но толстокожий медведь даже не почувствовал этого, решив, что это просто игра, и попросил еще. Тан Шоу чуть не вырвало от злости.

— Мне нужна туалетная бумага! Не могу больше пользоваться щепками... ай, как же больно...

Сюн Чжуаншань приблизился и, к ужасу Тан Шоу, протянул руку, собираясь помассировать его задницу, как обычно делал с плечами. Тан Шоу отшлепал его и гневно сверкнул глазами.

Медведь понял, что провинился, и застыл на месте:

— Может, завтра куплю грубую бумагу в городе? Говорят, богатые семьи используют ее вместо щепок.

Тан Шоу вдруг задумался – его представление о бумаге было слишком ограниченным. Он вспомнил, что читал когда-то: в древности, из уважения к знаниям, использование бумаги в туалете было запрещено под страхом наказания.

Но к эпохе Тан ситуация изменилась – некоторые богачи уже вовсю пользовались грубой бумагой, и власти закрывали на это глаза. Простолюдины же не могли себе этого позволить из-за высокой цены.

Но семья Сюн могла! Как же он сам не додумался до этого раньше? Столько мучений можно было избежать!

Помучившись немного, Тан Шоу осознал, что это отличная возможность для бизнеса. Самые ранние упоминания о туалетной бумаге относились к эпохе Юань, когда усовершенствование технологии сделало бумагу дешевле. Торговцы продавали грубые листы, связанные вместе, и женщины охотно покупали их – мягкие, удобные и не требующие стирки.

Он вспомнил историю о наложнице, которая проверяла бумагу на своей щеке, прежде чем подать императрице – если не царапала, значит, годится.

Если для местных производство бумаги было сложным, то для него, человека из будущего, знакомого с четырьмя великими изобретениями Китая, это не составляло труда. Он вполне мог перенести туалетную бумагу на столетие раньше – и это была не фантазия!

Глава 61. Туалетная бумага

Решив заняться производством бумаги, Тан Шоу без промедления построил на территории усадьбы еще один небольшой дом. Чтобы он не привлекал лишнего внимания торговцев, останавливающихся в гостевом доме, Тан Шоу и Сюн Чжуаншань решили разместить его в глубине двора, отгородив запертой калиткой. Так гости сразу понимали, что доступ в эту часть усадьбы запрещен.

Внутри дома установили большой чан для отлива бумаги, наполненный водой, а также высокую деревянную бочку с пестом для измельчения коры. В отличие от обычной бумаги, для туалетной требовался еще простой деревянный валик с ручным приводом для намотки рулонов и пресс для тиснения.

В будущем туалетная бумага часто имела тиснение или микроскопические отверстия – это увеличивало ее мягкость. У Тан Шоу не было специальных смягчителей, поэтому он использовал пресс. Однако слишком частое тиснение делало бумагу хрупкой, так что важно было соблюдать меру.

Также изготовили деревянную пластину размером с ладонь, утыканную толстыми иглами – она нужна была для перфорации, чтобы бумагу можно было легко отрывать.

Пока шла подготовка, Тан Шоу распространил слух, что покупает кору. Сначала желающих было мало – большинство деревенских уже работали на семью Сюн, а мужчины возили в город сладости. Но когда Тан Шоу предложил пять медяков за цзинь коры, народ потянулся.

Ведь это была чистая прибыль! Кору можно было добыть бесплатно – в горах ее было в избытке. Стоило лишь содрать да отнести семье Сюн, и деньги в кармане. Для бедняков это было как подарок с неба – легче, чем таскать мешки в городе, а платили исправно, без обмана, как у городских надсмотрщиков.

Но тех, кто пытался хитрить (например, оставлял толстый слой коры для веса), семья Сюн безжалостно отсеивала – раз обманул, больше твою кору не купят никогда. После пары таких примеров все стали работать честно, боясь потерять доход.

Со временем слух разошелся, и кору стали привозить не только из своей деревни, но и из соседних, а потом и из других уездов – на телегах. Тан Шоу покупал все без ограничений.

Первую пробную партию делали вчетвером. Сюн Чжуаншань очищал кору (Юй Чэн был занят жаркой муки), а Тан Шоу и Юй Фэн занимались дальнейшей обработкой.

Очищенную кору связывали в пучки и замачивали в деревенской реке. Местные знали, что это для семьи Сюн, поэтому не только не вредили, но и присматривали, чтобы никто посторонний не испортил. Все жаждали выслужиться перед хозяевами.

Через шесть-семь дней кору вынимали, обмазывали известковой крошкой и варили в котле трое суток без перерыва. Затем толкли до состояния кашицы, промывали в чане и вылавливали бамбуковым ситом – получался мокрый лист бумаги. Его тиснили, сушили на солнце (это отбеливало и обеззараживало), затем снова прессовали. Готовую бумагу резали на полосы шириной с ладонь, скручивали в рулоны по три слоя и перфорировали игольчатой пластиной.

Глядя на эту примитивную по меркам будущего бумагу, Тан Шоу едва не расплакался от счастья. Наконец-то не придется терпеть эти бамбуковые щепки! Теперь даже после бурных ночей с медведем поход в уборную не будет пыткой.

«Хм, холостякам теперь тоже легче – их «потомство» наконец-то обретет достойное место упокоения», — неприличная мысль мелькнула в голове Тан Шоу.

Он отвлекся, с любовью разглядывая первый в империи Юйчао рулон туалетной бумаги.

Юй Чэн и Юй Фэн стояли в оцепенении. Зубные ароматические палочки и масляная мука хоть и были новинкой, но их можно было объяснить смекалкой. Однако бумага для... этого? Тут явно скрывалось нечто большее.

Тан Шоу не беспокоился о том, что раскрывает себя перед этими людьми. Юй Чэн и Юй Фэн все еще были его рабами, их жизни находились в его руках, так что беспокоиться было не о чем. Что касается Сюн Чжуаншаня, этот человек добровольно отдал ему свою жизнь, так что тем более не было нужды его опасаться.

— Сюн фу... фулан, — Юй Фэн, считавший себя богачом из уездного города, был настолько потрясен туалетной бумагой, что даже запнулся в речи. — Эта бумага такая мягкая... Неужели ее правда используют для подтирания? На вашем месте я бы пожалел ее использовать.

Тан Шоу фыркнул:

— Когда ты узнаешь, насколько туалетная бумага удобна, тебе уже будет жаль без нее обходиться. Без нее ты поймешь, что такое настоящий ад.

Затем он пробормотал что-то невнятное, что мог разобрать только он сам:

— Особенно когда тебя еще и придавливают сверху.

Юй Фэн не выдержал и впервые обратился к Тан Шоу с просьбой:

— Фулан, можно я возьму один рулон этой туалетной бумаги? Всего один. Вычтите ее стоимость из моей зарплаты, когда начнете продавать.

Обоим им Тан Шоу теперь платил по тридцать медяков в день. Но поскольку они были должны ему, он удерживал половину, выдавая по пятнадцать медяков. Дополнительно было установлено, что за каждые двадцать лишних цзиней жареной муки сверх ста цзиней в день он добавлял по три медяка, и так далее. Это сильно стимулировало производительность Юй Фэна и Юй Чэна. Деньги Тан Шоу выдавал ежедневно – главным образом потому, что их дом был уже достроен, и теперь они жили отдельно. Еду Тан Шоу им не предоставлял, им нужно было готовить самим, а для этого требовались деньги.

Тан Шоу сказал:

— Можешь взять один рулон. По старому правилу – вычтем из твоей премии. За каждые два проданных рулона сверх ста я буду добавлять по одному медяку.

Юй Чэн воскликнул взволнованно:

— Благодарю вас, господин! Благодарю вас, фулан!

Даже во времена жизни в семье Юй к ним не относились так хорошо. Здесь же, если стараться, можно было заработать больше.

Юй Фэн тоже сказал:

— Благодарю вас. — И низко поклонился.

Туалетная бумага была готова, но прибыль от нее была слишком велика, а соблазн – слишком силен. Прежде чем начать массовое производство, нужно было обеспечить собственную безопасность.

Обменявшись с Сюн Чжуаншанем взглядом, они вышли из дома. Юй Чэн и Юй Фэн даже не заметили их ухода, полностью поглощенные новинкой – туалетной бумагой.

Тан Шоу шел впереди, Сюн Чжуаншань – сзади. Едва они поднялись в спальню на втором этаже, как Тан Шоу резко был прижат к стене мощным телом Сюн Чжуаншаня. Затем последовали бесчисленные поцелуи на его шее – настолько жадные и стремительные, что стали грубыми. Тан Шоу вынужден был запрокинуть голову, его дыхание участилось.

Сюн Чжуаншань был человеком вспыльчивым и неразговорчивым. Он не умел выразить свои тревоги словами, поэтому вымещал их через физический контакт, будто только так мог обрести хоть каплю спокойствия.

А Тан Шоу... Он понимал, что тревожило Сюн Чжуаншаня, но не мог дать ему обещаний. В его сердце все еще жила мысль об уходе. И все, что он сейчас раскрывал, делалось не из бескорыстного желания поделиться, а для подготовки почвы.

В конце концов, за спиной Сюн Чжуаншаня стоял князь Чжэньбэй, и при умелом использовании этого обстоятельства все, что он раскроет, получит наилучшую защиту. Но если бы это был только Тан Шоу, один, без поддержки, без защиты... без всякой опоры... Возможно, еще когда он представил зубную пасту, его бы схватили и превратили в дойную корову для других.

А сейчас, раскрывая все, что он умел, и распространяя это через семью Сюн по всей империи Юйчао, он мог в будущем, после ухода, продолжать зарабатывать на этих вещах. К тому времени подделки уже заполонили бы всю империю, и все считали бы, что он просто подражает. Пусть прибыль будет не такой большой, зато жизнь останется в безопасности.

Это был давний план Тан Шоу, поэтому он ничего не скрывал – просто боялся, что если после ухода внезапно представит что-то новое, это привлечет слишком много внимания.

Закрыв глаза, Тан Шоу мог только телом откликаться на действия того, кто был сверху, но его сердце отдалялось все больше. Почему-то мысль об уходе больше не вызывала в нем прежней радости, оставляя лишь непонятную горечь и смятение.

Когда страсть утихла, Тан Шоу лежал, задыхаясь, как рыба, выброшенная на берег. Они занимались любовью так долго, что когда наконец остановились, их животы заурчали от голода.

Похоже, физическая близость позволила Сюн Чжуаншаню почувствовать, что сколько бы ни умел этот человек, он все равно оставался его сяо фуланом, их связывал законный договор, и это немного успокоило его. Тогда он поднялся с кана. Не умея готовить и боясь, что Тан Шоу будет недоволен, он просто заварил мучную смесь с маслом и принес тарелку грецких орехов.

Беспокойство лишило Сюн Чжуаншаня выдержки. Тан Шоу был так измотан, что не мог поднять рук и лишь лежал в объятиях Сюн Чжуаншаня, позволяя тому кормить себя.

Тан Шоу, должно быть, состоял в родстве со скрягой Гранде, потому что даже в таком состоянии не забыл сказать Сюн Чжуаншаню:

— Эрлан, попроси Юй Фэна написать от твоего имени письмо князю Чжэньбэй. Пусть опишет, для чего нужна туалетная бумага, и скажет, что мы хотели бы сотрудничать с ним или с императором. Если заинтересуется – может приехать в деревню Синхуа. Также добавь, что у тебя обострились старые болезни, и длинная дорога тебе теперь не под силу.

[прим. ред.: Феликс Гранде – центральный персонаж романа Оноре де Бальзака «Евгения Гранде». Он – богатый, скряжный и деспотичный отец Евгении, проживающий в провинциальном доме в Сомюре. Гранде известен своей чрезмерной экономичностью и любовью к деньгам, что делает его образ ярким примером провинциального буржуа]

Тан Шоу не планировал ехать в столицу – боялся, что его выследят и устроят засаду. К тому же они раньше не общались с князем Чжэньбэй наедине и не знали его характера, опасались оказаться в пасти у тигра. Но если князь Чжэньбэй приедет в деревню Синхуа – все иначе. Это не его территория, действовать будет сложнее. Если он захочет им навредить – об этом сразу узнает вся деревня. Если только он не вырежет всех, через несколько дней новость распространится по всему Юйлиньскому округу, затем по уездному городу и даже по всей империи Юйчао. При нынешнем статусе и положении князя Чжэньбэй его изобретения, хоть и ценны, не стоят того, чтобы марать свою репутацию.

Сюн Чжуаншань ответил:

— Хорошо, я попрошу Юй Фэна написать письмо.

— Да, — Тан Шоу сделал глоток мучной смеси, которую поднес ему Сюн Чжуаншань. — Прибыль от туалетной бумаги слишком велика, нам пока не удержать ее в своих руках. Насколько я знаю, технология производства бумаги сейчас находится в руках лишь нескольких крупных семей. Наша туалетная бумага неизбежно пошатнет их интересы.

— Зубная паста и прочее не вызвали у них возражений, во-первых, из-за уважения к князю Чжэньбэй, во-вторых, потому что наша прибыль была не так велика – для них это просто мелкая игра. Разве семья Цзинь из столицы не использовала зубную пасту для тренировки Цзинь Цзиньчэна? В их глазах это не стоило внимания. Но с бумагой все иначе – это напрямую подрывает их основы.

Сюн Чжуаншань кивнул:

— Я понимаю. Но почему в письме нужно упоминать сотрудничество с ним или с государством, а не указать прямо, с кем именно мы хотим сотрудничать?

Тан Шоу усмехнулся:

— Конечно, сотрудничество с государством – самый надежный вариант. Но мы не знаем, что за человек князь Чжэньбэй. Если он корыстен, то наше желание сотрудничать напрямую с императором, минуя его, может его обидеть. Тогда он не только не поможет с представлением, но и навлечет на нас беду. Что касается сотрудничества с нами – мы возьмем малую долю, а ему отдадим большую. При его статусе и положении он не станет нас притеснять.

— А если у князя Чжэньбэй есть хоть капля ума, он поймет: такая прибыльная вещь требует участия императора, чтобы подавить знатные семьи. Иначе те, чьи интересы затронуты, могут объединиться против него. Но если этим займется император – они не посмеют пикнуть. Поэтому вместо того, чтобы пытаться присвоить все, лучше, как и мы, получить свою долю.

— И как ты планируешь сотрудничать?

— Делить прибыль. Мы предоставляем технологию, государство занимается распространением и инвестициями. Делим два к восьми: нам два, государству восемь.

— Два – это маловато.

Тан Шоу рассмеялся:

— Эрлан, два – это немало. Если все пойдет хорошо, ты сам увидишь: даже этих двух частей хватит, чтобы наши потомки жили в роскоши несколько поколений.

Видя недоумение в глазах Сюн Чжуаншаня, Тан Шоу подробнее объяснил свой план.

— Государственные магазины бумаги, конечно, не будут, как наши, расположены лишь в маленькой деревне Синхуа. Они откроются по всей империи Юйчао. Можно открыть магазины в каждом уездном городе, а управляющих назначать из столицы. Когда появятся государственные магазины, даже по той же цене, что у других, большинство предпочтет их. Тем более что наша бумага лучше по качеству, да еще и с такой новинкой, как туалетная бумага.

Тан Шоу задумался.

— Объясни Юй Фэну эту идею, пусть составит четкий план. Если князь Чжэньбэй не полный дурак, он поймет: только государство может это осуществить. Его лучший выбор – как и наш, получить свою долю, которой хватит для богатой жизни.

В его прошлом мире государственно-частное партнерство было обычным делом, ничего удивительного. Их цель – заработать. Самим им, даже если туалетная бумага не навлечет беды, объемы продаж будут ограничены. Гораздо выгоднее получать доход со всей империи, ни о чем не заботясь.

Тем более что после недавней войны казна опустела, и государство больше их нуждается в деньгах, так что будет строго следить за доходами. А если оно следит – неудачи быть не может. Жадные чиновники не посмеют перейти границу, они обязаны будут предоставить удовлетворительные цифры, иначе – гнев императора и отрубленные головы.

Глава 62. Продажа сына

В полуразрушенном храме стоял густой, тошнотворный смрад. Стоны, кряхтенье и проклятия, посылаемые небу и земле, смешивались в тяжелом, удушливом воздухе, пропитанном запахом смерти.

Трое детей дрожали, прижавшись к отцу и матери, их лица искажены страхом и подавленностью.

Толстый, разжиревший мужчина стоял перед ними, его взгляд, полный похоти, не скрывал намерений.

— Эту девочку я присмотрел, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Даю вам пять лян серебра, забираю ее.

Старшая дочь четвертого Ли уже исполнилось двенадцать. Несмотря на скудное питание и худобу, она с каждым днем расцветала, становясь все привлекательнее.

Хотя они и бежали от голода, у них еще оставалось с десяток с лишним лян, которых хватало на ночлег в самых дешевых постоялых дворах и на жидкую рисовую похлебку. Старшая дочь была в том возрасте, когда девочки начинают мечтать о любви. Бегство было тяжким, но хоть есть что поесть – и она не могла подавить в себе девичью сущность. Даже в рваной одежде она старалась выглядеть опрятно, тщательно ухаживала за лицом и волосами, совсем не походив на своих родителей и младших брата с сестрой, неряшливых и грязных.

Жена четвертого Ли пару раз пыталась вразумить старшую дочь, но та лишь плакала, жалуясь, что мать сама неряха, а ей не дает быть чистой. Жизнь и так тяжела, и родители, чувствуя вину за то, что дети вынуждены скитаться с ними, не стали настаивать, боясь, что упрямство дочери приведет к болезни – а что они будут делать тогда?

Но случилось непредвиденное. Несколько дней назад, когда семья добралась до незнакомого городка, местный богатый старик, завидев старшую дочь на улице, стал приставать к ней. Девочка обругала его, но старика это лишь раззадорило – такая строптивая показалась ему еще интереснее, и он стал преследовать ее.

Четвертый Ли, конечно, не собирался продавать дочь, но на следующий день их деньги и припасы были откровенно украдены. Когда он пошел жаловаться в управу, стражники, увидев, что он не местный и не может дать взятку, отмахнулись, велев ждать новостей. Четвертый Ли с женой поняли – денег не вернуть.

Но если денег нет, как жить? Что есть, что пить? Деревня Синхуа еще так далека, как они доберутся?

Тут богач снова явился, предлагая пять лян за старшую дочь.

Девочка, все еще ребенок, дрожала от страха, не в силах вымолвить ни слова. Богач, видя, как некогда бойкая кошечка превратилась в испуганного котенка, почувствовал глубокое удовлетворение.

Он заметил, как четвертый Ли, глава семьи, опустил голову, погрузившись в раздумья. Богач понял – тот колеблется. А кто бы не колебался? Либо вся семья умрет от голода, либо продать старшую дочь, чтобы остальные выжили. Да и он, хоть и стар, но богат – многие с радостью бы отдали ему своих дочерей, да он бы и не взял.

Богач уже представлял, как эта девочка в свадебном наряде войдет в его дом через боковую дверь, как будет ласкова и покорна. Чем больше он фантазировал, тем больше расплывался в самодовольной ухмылке.

— Советую не упрямиться, — пренебрежительно бросил он. — Бери серебро и уходи. Пять лян за девчонку – немало. Не заставляй меня применять силу!

Четвертый Ли молчал, и старшая дочь, глядя на отца, поняла – он серьезно обдумывает это, и, скорее всего, продаст ее.

Она готова была скорее уйти в монахини, брить голову и жить в храме, чем выйти за этого старика, который старше ее отца.

Внезапно в ней вспыхнула отчаянная смелость. Вырвавшись из рук матери, она бросилась к богачу, стиснула зубами его жирную, потную ногу.

Тот взвыл от боли и отшвырнул ее.

Четвертый Ли, очнувшись, рванулся вперед, опередив слуг богача, схватил дочь и ударил по лицу. Старшая дочь прикусила язык, изо рта потекла кровь.

Она не могла поверить – этот оскалившийся, жестокий человек, бивший ее как врага, был тем самым отцом, который за семь лет ни разу не повысил на нее голос.

Перед ней стоял чужой, словно демон, за первым ударом последовал второй.

— Такому господину приглянуться – счастье на несколько жизней! — рычал четвертый Ли. — А ты не ценишь, еще и ранила его!

Повернувшись к богачу, он мгновенно сменил выражение лица, потеряв всю воинскую гордость, став раболепным холуем.

— Ваша милость, — заискивающе сказал он, — ваше внимание – великая честь для этой глупой девчонки. Она не понимает своего счастья, но я ее научу. Завтра же доставлю ее к вам. Теперь наша семья зависит от вашей милости. С вашей поддержкой куда нам еще идти?

Богач, довольный таким отношением, смягчился.

— Можешь ее воспитывать, — сказал он. — Но лицо не трогай – оно мне нравится.

— Не беспокойтесь, ваша милость, — поспешно заверил четвертый Ли. — Раз вам нравится, я не посмею ее изувечить.

Богач кивнул.

— Хорошо. Жду в своем доме. Как доставишь ее – получишь серебро.

— Завтра. Обязательно завтра.

Богач, удовлетворенный, удалился.

Едва он скрылся из виду, старшая дочь разрыдалась:

— Я… я не хочу за этого старика! Если вы продадите меня, я… я разобью здесь голову!

— Так разбей! — Вмиг с четвертого Ли слетела вся униженность, он снова стал главой семьи.

Старшая дочь не всерьез грозилась, она не хотела умирать.

— Тебе уже двенадцать, — сказал четвертый Ли. — В деревне девочки выходят замуж в четырнадцать-пятнадцать. Почему ты до сих пор не понимаешь?

Он никогда еще не был так разочарован в дочери. Всегда он считал – если другие мужчины могут прокормить семью, а он нет, значит, он неудачник, и потому никогда не повышал голоса на близких.

Старшая дочь рыдала, мать всхлипывала, обняв ее. Младшие, не до конца понимая, все равно чувствовали – происходит что-то плохое, и их глаза наполнились слезами.

— Хватит плакать, — мрачно сказал четвертый Ли. — Слезы ничего не решат. Давайте обсудим. — Он посмотрел на младших. — И вы тоже подойдите. В нашем положении даже в восемь-девять лет надо взрослеть.

Дети подсели к нему.

— Вы знаете, у нас нет денег, — глубоко вздохнул отец Ли. — Если не найдем способа раздобыть их – все умрем с голоду. В такой ситуации… остается только продать кого-то.

Старшая дочь судорожно всхлипнула, но отец Ли сделал вид, что не заметил.

— Я бы продал себя, — продолжал он, — но я хромой, еле хожу, да и руки повреждены – даже тяжести не поднять. Да и старый уже – кто купит? К тому же, если я продам себя, вашей матери одной с тремя детьми не добраться до Синхуа. По дороге может случиться еще хуже.

— Вашу мать, как и вас с младшей, могут купить и использовать. Раз уж станешь рабом – хозяин волен делать что хочет, а потом перепродать. А если попадете в публичный дом – это хуже смерти.

Младшие не совсем понимали, но знали – публичный дом страшнее смерти. Старшая дочь же с каждым словом отца погружалась в пучину отчаяния.

И когда она уже была уверена, что отец продаст ее, четвертый Ли неожиданно повернулся к второму сыну.

— Поэтому… — голос его дрогнул. — Поэтому я решил продать тебя, второй.

Старшая дочь ахнула, смотря на отца сквозь слезы.

— Ты мужчина, — продолжал отец Ли. — Тебя купят как слугу, ты будешь работать, но выживешь. А если продадим женщин – это верная смерть.

Он смотрел на сына, глаза наполнились слезами.

— Ты мой сын, не скот. Я должен спросить твоего согласия. Если согласишься – продам. Если нет – твоя жизнь в твоих руках. Тогда пойдем, как есть, и если умрем – то все вместе.

Он знал – без этого они все погибнут. Реальность – не сказка, чудес не бывает. Сколько людей умирает в бегстве от голода? Только продавая детей, можно выжить.

Второму сыну было всего девять, но невзгоды сделали его мудрее сверстников. Он был воспитан как настоящий мужчина, с детства знал – должен защищать семью.

И теперь он решил – пришло время взять на себя ответственность.

— Отец, я согласен, — детским голосом сказал он. — Продайте меня. Пусть мама, папа, старшая сестра и младшая выживут. Я буду слугой – все мужчины работают, я просто буду работать на других. Да еще и сытым буду. Я согласен. Не плачьте.

— Эрлан, не вини старшую сестру. Даже если бы не эта история, деньги наши все равно пропали, и нам пришлось бы тебя продать. Это решение не из-за нее.

— Я знаю, — покорно ответил мальчик.

Но четвертый Ли и его жена разрыдались еще сильнее. Вскоре вся семья, обнявшись, рыдала в голос – это была настоящая разлука!

Той же ночью, под покровом темноты, четвертый Ли с женой и детьми бежали. Благодаря тому, что отец Ли вел себя перед богачом как жалкий, готовый продать дочь, неудачник, тому и в голову не пришлось выставить охрану. Так им удалось сбежать.

Когда богач обнаружил их исчезновение, он послал людей на поиски, но, не найдя, лишь выругался и махнул рукой. В конце концов, четвертый Ли не взял его денег, так что потерь не было. Девочек можно найти и других – старшая дочь Ли хоть и симпатичная, но не красавица, способная свести с ума, так что и ладно.

Добравшись до другого городка, отец Ли продал второго сына. Мальчик был слишком мал, и найти добросовестного хозяина оказалось непросто – за него дали всего два ляна.

Когда сына уводили, четвертый Ли, никогда ни перед кем не преклонявший колен, опустился на землю перед новым хозяином сына.

— Господин, умоляю, дайте ребенку хоть немного еды. Если провинится – бейте, ругайте, но оставьте ему жизнь. — Он дважды ударился лбом о землю. — Не скажете ли, где вы живете? Когда я заработаю денег, выкуплю сына.

Покупателем оказался странствующий торговец. Он не доверял отцу Ли и ответил уклончиво:

— Лучше скажите мальчику, где будете жить. Когда подрастет – сам вас найдет.

Он не верил, что отец Ли сможет выкупить сына – если бы у него были такие возможности, разве он дошел бы до продажи ребенка?

— Хорошо, — кивнул четвертый Ли. — Второй, запомни: отца зовут Ли Шэн, мать – Вань Цин. Мы направляемся в деревню Синхуа. Дойдем ли до Сюн Чжуаншаня или нет – останемся там и будем ждать тебя.

Глаза мальчика покраснели, но он не заплакал. Как настоящий мужчина, твердо кивнул:

— Запомнил, отец. Не беспокойся. Когда подрасту и заработаю денег – найду вас.

— Хорошо. Мы будем ждать. — Отец Ли залился слезами.

— Пошли, — торговец взял мальчика за руку.

Мальчик оглядывался через каждые три шага, и слезы, которые он сдерживал все это время, наконец хлынули. Только когда торговец протянул ему платок со словами: «Вытри лицо», — мальчик утерся и больше не плакал.

— Какой смышленый ребенок, — тихо вздохнул торговец.

Когда второй сын скрылся из виду, отец Ли сказал оставшимся детям:

— Запомните: второй добровольно продал себя, чтобы мы выжили. Все его страдания – ради нас. Если кому-то из вас повезет выжить или разбогатеть – не забудьте выкупить его. Он пожертвовал собой ради вас.

Затем он посмотрел на старшую дочь:

— Старшая, тебе больше всех должно быть стыдно. Я сказал второму, что это не твоя вина, только чтобы он не держал на тебя зла. Но подумай сама: если бы не ты, этот негодяй не пристал бы к нам, не привлек бы внимания, и деньги не украли. Возможно, это он и организовал кражу. Запомни: ты в долгу перед братом.

Старшая рыдала, впервые в жизни слушая родителей без возражений:

— Я никогда не забуду младшего брата. Я буду много работать, чтобы выкупить его как можно скорее.

Двух лянов не хватило бы, чтобы добраться до Синхуа, но четвертый Ли отказался продавать жену или дочерей. Продать сына было уже бесчеловечно – как можно обречь женщин на участь проституток? Поэтому дальше они питались кореньями, подгнившими овощами, а когда ничего не находили – варили жидкую рисовую похлебку. Никто не жаловался.

А старшая дочь Ли словно повзрослела за одну ночь. Она намеренно пачкала свою и младшей сестры одежду, растрепывала волосы. Где-то раздобыла что-то, чем изрисовала лица сестры и матери «оспинами» – вид был отталкивающий. Еду, которую удавалось добыть, она отдавала сначала родителям и сестре, а сама часто голодала или жевала кору.

Она помнила, что обязана жизнью младшему брату, и взяла на себя его обязанности, перестав вести себя как избалованная барышня.

Сюн Чжуаншань и Тан Шоу сидели внизу, а во главе стола восседал князь Чжэньбэй. За ним стояли десяток телохранителей, один из которых находился особенно близко – прежде чем говорить, князь каждый раз бросал на него взгляд.

Вдруг огромный глупый пес Ланьлань начал яростно лаять на потолок. Сюн Чжуаншань лениво поднял глаза и рявкнул:

— Замолчи! Нечего лаять. Мы же здесь. Еще раз – вышвырну на улицу!

Пес настороженно смотрел на потолок, но Сюн Чжуаншань добавил:

— Здесь гости. Не кусай.

Только тогда Ланьлань успокоился и снова лег у ног Тан Шоу.

Князь Чжэньбэй усмехнулся:

— Хороший пес. Понимает людей.

— После ранения руки я не могу натянуть лук, — объяснил Сюн Чжуаншань. — На охоте полагаюсь на него. Поэтому и выдрессировал.

Князь Чжэньбэй знал, что Сюн Чжуаншань ушел со службы из-за травмы руки, и задал несколько вежливых вопросов, на которые тот отвечал кратко.

Князь Чжэньбэй никогда не встречал настолько неразговорчивого и неучтивого человека. Если бы не статус спасителя, он счел бы такое поведение оскорбительным. Но пришлось терпеть. Вскоре ему надоело разговаривать со Сюн Чжуаншанем, и он обратился к Тан Шоу:

— Насчет дележа два к восьми – я обсудил с императором. Он согласен. У тебя есть еще условия?

Подробный план Тан Шоу, включавший рецепт, строительство фабрик, тестовые точки продаж, впечатлил князя Чжэньбэй и императора. Они даже послали доверенного советника проверить – тот подтвердил, что план безупречен. Поэтому князь лично приехал, но, обнаружив, что автор – неграмотный деревенщина, разочаровался и оставил мысли о вербовке.

Зная, что идеи принадлежат Тан Шоу, князь хотел его проверить. Но Тан Шоу, боясь, что его заберут в столицу, намеренно вел себя как грубый, невоспитанный деревенский дурачок: дрожал, когда на него смотрели, плакал от страха, когда к нему обращались, говорил нарочито вульгарно.

— Да-да! — крикливо ответил он. — Мы хотим эксклюзивные права на торговлю в Юйлиньском округе! То есть все деньги там – наши, вам ничего!

Князь Чжэньбэй нахмурился. Он украдкой взглянул на человека за спиной – тот едва заметно кивнул.

— Хорошо, — согласился князь.

— Ой, как здорово! — Тан Шоу грубо завопил, но, встретив взгляд князя, снова съежился за спиной Сюн Чжуаншаня.

Князю Чжэньбэй быстро надоело общаться с чурбаном Сюн Чжуаншанем и невоспитанным Тан Шоу. Он велел принести бумагу и кисть, составил договор и протянул им.

Сюн Чжуаншань указал на Юй Фэна:

— Мы неграмотные. Пусть наш слуга прочитает.

— Хорошо.

Договор подтверждал, что семья Сюн получает 20% прибыли, не участвуя в управлении. Также добавлялся пункт: фабрика в Юйлине строится на государственные деньги, но становится частной собственностью семьи Сюн, и государство обязуется не открывать конкурирующих лавок в округе.

После подписания договора (с печатью императора) и обмена экземплярами князь Чжэньбэй с охраной удалился.

Человек, стоявший ближе всех к князю Чжэньбэй в доме Сюн Чжуаншаня, был приглашен в его карету.

— Как же Мы разочарованы, — вздохнул он. — Мы ожидали, что автор столь гениального плана окажется мудрецом, а не невежественным грубияном. Сюн Чжуаншань хоть и способен на хитрости, но необразован и косноязычен.

Оказалось, что этот человек – сам император. Его заинтересовал проект туалетной бумаги, и он надеялся найти таланты. Вместо этого увидел двух неотесанных деревенщин.

— Ваше Величество, не стоит сожалеть, — сказал князь Чжэньбэй. — Сюн Чжуаншань годится разве что в купцы.

— Две капли таланта – как раз для торговца.

Князь Чжэньбэй усмехнулся:

— Для деревенских и этого достаточно. Не верьте слухам.

После этой встречи император и князь Чжэньбэй составили о Сюн Чжуаншане и Тан Шоу мнение как о «неграмотных деревенских с парой идей». Поэтому в будущем, какие бы лестные отзывы о них ни доходили, они вспоминали только грубость и невежество, и мыслей о приглашении ко двору не возникало.

Глава 63. Понты

Производство бумаги и открытие лавок в итоге задели интересы некоторых чиновничьих кланов при дворе, вызвав беспрецедентную волну протестов.

— Ваше Величество, с древних времен и до наших дней не было прецедентов, чтобы император лично занимался торговлей. Это противоречит традиционным устоям, — почтительно сказал один из сановников.

Другой чиновник, склонившись в поклоне, добавил:

— Ваше Величество, этот слуга просит трижды обдумать это решение! Возьмем, к примеру, соль – хоть она и является государственной монополией, ее распространение доверено официальным солевым купцам. Нет никакого смысла Вашему Величеству лично заниматься этим.

— Ваше Величество, испокон веков существует иерархия: чиновники, земледельцы, ремесленники и торговцы. Торговцы – это низшее сословие, недостойное высокого положения. Ваше Величество – Сын Неба, как можно осквернять свой священный облик?

Наблюдая, как треть сановников простирается ниц, император сохранял каменное выражение лица. Эти громко протестующие вовсе не были теми, чьи семьи владели бумажными лавками. Настоящие владельцы таких предприятий отсиживались в тени, не высказывая открытого несогласия. Император прекрасно понимал, что они просто избегают подозрений, играя на его глазах. Но чем больше он видел эту игру, тем сильнее разгорался гнев в его сердце. Его «возлюбленные» чиновники – ни один не думает о благе государства, зато сплоченность в кликах демонстрируют мастерски.

Император горел от ярости, будто готов был изрыгать пламя, но внешне оставался невозмутимым, без тени эмоций.

— Наши верные подданные так усердно пекутся о Нас, что Наше сердце преисполнено благодарности. Раз так, пусть же вы разделите Наши сегодняшние заботы, — император отхлебнул чаю и продолжил спокойно: — Государственная казна пуста. Вскоре и Нам нечего будет есть. Каково ваше решение?

Чиновники, только что горячо выступавшие, переглянулись, не зная, что ответить. Те, кто еще стоял, тут же опустились на колени, признавая свою несостоятельность.

Император, сидевший на высоком троне, усмехнулся:

— Любимый подданный говорит, что торговля оскверняет Наше достоинство. Мы полностью согласны. Раз так, пусть и вы впредь не касайтесь никаких промыслов. Да и вообще, лучше даже не прикасайтесь к медякам, чтобы не запятнаться. Нам было бы жаль. Как вы на это смотрите?

Под тяжелым взглядом императора чиновник задрожал от страха. Ведь все сановники происходили из знатных чиновничьих кланов, а таким большим семьям, воспитывающим столько талантов, без торговли просто не выжить.

Лицо императора потемнело:

— Раз уж вы считаете, что деньги оскверняют Нас, Мы тоже беспокоимся, как бы они не осквернили вас. Отныне все, кто поступает на государственную службу, должны отказаться от любых семейных промыслов. Согласны?

Кто осмелился бы согласиться? Все боялись, что разгневанный император действительно издаст такой указ, и тогда они сами себе выроют яму.

Тут же все чиновники склонились в поклоне, умоляя императора успокоиться.

Император с грохотом швырнул чашку на пол:

— Казна пуста, Нам нечего есть. Каково ваше решение? Раз его нет, Мы найдем его сами. Как вы смеете Нам мешать? Какие у вас намерения?

— Государственные лавки будут открыты! Если кто-то посмеет еще раз возражать, поступим как с солью – заберем все в казну, и частным лицам запретим заниматься этим.

После такой гневной тирады императора аристократические кланы не осмелились продолжать сопротивляться, опасаясь, что разъяренный правитель действительно национализирует производство бумаги, оставив их ни с чем.

Император действовал молниеносно: прямо на аудиенции он назначил нескольких людей для управления лавками в разных регионах. Это отличалось от системы с солью, где утвержденные императором купцы могли торговать, принося огромные прибыли аристократическим кланам. Бумажные же лавки управлялись назначенными императором чиновниками, а доходы шли прямиком в казну, без возможности для других получить свою долю.

Для обеспечения безопасности этих людей император наделил их широкими полномочиями. Если кто-то будет им мешать или создавать препятствия, они могли напрямую подать доклад императору, минуя местные власти. Если управляющий или члены его семьи пострадают или погибнут, местные чиновники понесут равное наказание: смерть одного – казнь одного, смерть двоих – казнь двоих. Кроме того, их потомки навеки лишались права служить при дворе или заниматься торговлей.

После этого указа местные чиновники чуть ли не носили назначенных управляющих на руках, боясь, что в случае происшествия император заставит их расплачиваться жизнями. Некоторые, опасаясь провокаций со стороны противников, даже приставляли к ним охрану из стражей.

Что касается чиновников, осмелившихся «умирать за принципы», через некоторое время всех их по разным поводам сослали, понизили или перевели на другие должности. Их покровители при дворе тоже потеряли расположение императора. Аристократические кланы поняли, что это предупреждение, и вели себя смирно, не смея проявлять своеволие.

Наблюдательные люди заметили несоответствие в расположении четырех экспериментальных точек: три находились в административных центрах, а одна – в деревне Синхуа. Небольшой опрос показал, что в этой деревне жил богатырь по имени Сюн Чжуаншань, бывший подчиненный младшего брата императора – князя Чжэньбэя. Все решили, что это князь устроил своего человека в проект. Они и не подозревали, что сам князь и семья Сюн имели по 20% акций в этом предприятии.

Как только император принял решение, все назначенные лица быстро приступили к обязанностям. Вскоре начальник уезда Юйлинь со счастливой улыбкой принес семье Сюн радостную весть. Он хотел оставить несколько стражников для поддержания престижа, но Тан Шоу, учитывая нелюбовь Сюн Чжуаншаня к долгому присутствию чужих в доме, отказался. Начальник, вспомнив способности Сюн Чжуаншаня и его положение в деревне, решил, что вряд ли найдется тот, кто осмелится их тревожить, и уступил.

Еще при обсуждении было решено, что торговая лавка будет находиться в доме Сюн, но все расходы на строительство бумажной фабрики и иже с ним берет на себя император, так что Тан Шоу не пришлось беспокоиться о деньгах. Чтобы фабрика и лавка не находились слишком далеко друг от друга, место для фабрики выбрали в трех ли от деревни Синхуа, на пустоши по дороге в город.

Благодаря вмешательству властей фабрика была построена менее чем за полмесяца, а набор рабочих прошел еще быстрее. Управляющим фабрикой назначили опытного старого управляющего из города. Тан Шоу, опасаясь единоличного контроля, нанял еще трех заместителей, которые могли взаимно контролировать друг друга и сообщать ему о проблемах. Все подписали соглашение о неразглашении, скрепленное государственной печатью, что сразу придало документу весомость – совсем не то, что если бы его выдавала только семья Сюн.

Главным управляющим бумажной фабрики стал господин Вань, сорока лет, проницательный человек с двадцатилетним опытом управления. Однако даже он был ошарашен, увидев правила работы фабрики, составленные Тан Шоу.

Восьмичасовой рабочий день: с семи утра до полудня, перерыв на обед, затем с часу дня до пяти вечера. Обед за счет фабрики, четыре выходных в месяц. Оплата поштучная – больше сделал, больше получил, так что лентяйничать или бездельничать не получится.

Но и это еще не все. Согласно правилам, тем, кто не брал отгулов, полагалась премия в пять медяков. А лучший работник месяца получал дополнительно десять медяков.

Управляющий Вань был в шоке – он никогда не видел таких правил. Обычно хозяева заставляли работников трудиться все двенадцать часов дня без отдыха. А тут какие-то «премии за полную выработку» и «премии лучшему работнику» – неслыханные вещи, причем выгодные для рабочих.

Впрочем, управляющий Вань не стал обсуждать – ведь за спиной семьи Сюн стоял сам император, и кто он такой, чтобы оспаривать его решения?

Император тщательно скрывал детали, и вся империя Юйчао думала, что речь идет просто о производстве бумаги. Но когда государственные лавки официально открылись, народ с удивлением обнаружил, что там продается нечто под названием «туалетная бумага» – белая, мягкая, в рулонах, которую можно отрывать по кусочкам. Она была куда удобнее традиционных бамбуковых палочек.

А еще была «салфеточная бумага» – маленькие квадратики, упакованные в масляную бумагу, которыми можно было вытирать лицо и руки.

В государственных лавках было много прекрасных товаров: например, рисовая бумага «сюань» – белоснежная, тонкая и гладкая, но дорогая, измеряемая в серебре даже за небольшой кусок. Была и бумага «белый олень», и бумага «желтый лен», и бумага из Цяньшаня, Чаншаня, Иншаня, Гуаньинь, Цинцзян, Шанъюй и так далее. Разные сорта бумаги имели разную цену: для аристократов – роскошные, для простолюдинов – дешевые, вроде конопляной бумаги за два медяка. Для романтиков существовала цветная бумага для стихов – розовая, вощеная, желтая, с узорами, с тиснением. Девушки, полные любовных грез, часто покупали розовую бумагу, писали на ней любовные стихи и вместе с платочком подбрасывали предмету своего обожания.

Вскоре бумага для стихов стала невероятно популярной. Цветные листочки летали повсюду – не было девушки, которая не написала бы пару любовных стихов, и юноши, который не получил бы пару восхищенных строк.

Когда в конце первого месяца отчеты легли на стол императору, цифры на них чуть не заставили его глаза вылезти из орбит – прибыль оказалась колоссальной.

А в доме Сюн Тан Шоу и вовсе купался в деньгах, излучая ауру «деньги – это просто цифры» и «мне никогда не были важны деньги».

Он сидел в беседке и говорил Сюн Чжуаншаню:

— Эрлан, хватит работать, иди отдохни, попробуй это мороженое – очень вкусно.

Теперь, когда у Тан Шоу были деньги, он, как и другие богачи, купил лед и хранил его в погребе, чтобы летом есть охлажденные лакомства.

Сюн Чжуаншань подошел, взял угощение и в три глотка расправился с ним.

Тан Шоу: «...» — Ладно, потом сделает еще.

Тан Шоу лениво развалился на деревянном стуле, щурясь на солнце:

— Эрлан, этот стул неудобный. Сделай мне потом шезлонг – на нем можно полулежать и качаться, очень приятно. А еще сделай подвесное кресло-качели из лозы – оно еще удобнее.

Тан Шоу лениво развалился на деревянном стуле, прищурившись на солнце.

Сейчас Тан Шоу хотел только наслаждаться жизнью, как беззаботный богач, для которого деньги – пустой звук. Сюн Чжуаншань смотрел на своего фулана, глубоко вздохнул и покорно отправился мастерить эти две вещи.

Через несколько дней, когда Тан Шоу полулежал в подвесном кресле-качелях, а Сюн Чжуаншань осторожно его раскачивал, остановившийся у них торговец-кочевник с улыбкой подошел и спросил:

— Фулан Сюн, это опять какая-то новинка?

Тан Шоу, словно важная императрица, лениво махнул рукой в сторону Сюн Чжуаншаня:

— Это подвесные качели-кресло. Хочешь такое? Пять лянов за чертеж.

Он не собирался делать на этом монополию – любой плотник мог скопировать конструкцию с одного взгляда. Семья Сюн все равно будет их производить, но теперь они продавали уже не просто изделия, а бренд.

Торговец поспешно согласился:

— Покупаю! Кстати, фулан Сюн, сегодня я смогу забрать партию туалетной бумаги?

— После полудня, — пробормотал Тан Шоу, сделав вид, что едва может говорить от усталости, и снова закрыл глаза. Сюн Чжуаншань покорно продолжил его раскачивать.

Торговец остолбенел, несколько раз протер глаза, убеждаясь, что это действительно глава семьи Сюн стоит и качает своего фулана.

— Да он просто избаловал своего фулана! — прошептал он, глотая слюну. — Ты видел, как тот себя ведет? Словно сама императрица!

Его спутник пожал плечами:

— Может, и избаловал. Но я заметил, что господин Сюн очень любит поесть, а его фулан – искусный повар. Наверное, он просто боится, что тот перестанет готовить. Блюда фулана Сюн – просто наркотик! Жаль, сейчас он готовит только для мужа. С тех пор, как мы приехали, мне ни разу не довелось попробовать его кулинарии. Даже во сне мечтаю!

— Бесстыдник!

— Ага, а вчера ночью кто орал во сне про тушеную свинину?

— Эрлан, понтоваться – это так приятно! — Тан Шоу приподнялся в кресле и посмотрел на Сюн Чжуаншаня. — Ну как? Было ощущение, что я презираю весь мир, а деньги для меня – просто грязь?

Сюн Чжуаншань покорно ответил:

— Было. Очень внушительно.

Тан Шоу рассмеялся:

— Не думал, что я, Тан Шоу, доживу до такого!

Жаль, здесь нет господина Ма [прим. ред.: намек на Джек Ма, основателя Alibaba], с которым можно было бы обсудить философию «я никогда не заботился о деньгах» – у них наверняка нашлось бы много общего.

— Фулан, на обед я хочу жареную свинину в кисло-сладком соусе.

— Ладно, скоро приготовлю. — Тан Шоу подвинулся. — Эрлан, садись сюда.

Сюн Чжуаншань неуверенно посмотрел на кресло, затем на ожидающего фулана и, не в силах ему отказать, осторожно присел на край.

— Садись нормально, ты же почти не сидишь! — Тан Шоу потянул его за руку.

Сюн Чжуаншань не ожидал этого, потерял равновесие и всем весом рухнул на Тан Шоу. Кресло не выдержало внезапной нагрузки, с треском развалившись.

Проходивший мимо торговец увидел Сюн Чжуаншаня, лежащего на Тан Шоу среди обломков, с руками фулана, обнимающими его в весьма двусмысленной позе.

— О-о-ой! — Торговец прикрыл лицо руками, но глаза за пальцами округлились, будто он боялся упустить хоть секунду. — Как страстно! Кто бы мог подумать, что в деревенской глуши такие нравы – прямо на качелях!..

Тан Шоу: «...» — Это не то, что ты думаешь!

Сюн Чжуаншань молча поднял фулана, с тоской думая: получит ли он теперь свою жареную свинину?

— Брат, эта туалетная бумага – просто чудо! Раньше мы использовали шелковые лоскутки – вроде мягко, но их же надо стирать! А эта бумага – использовал и выбросил! — Цзинь Цзиньчэн говорил беззаботно, не замечая, как его старший брат хмурится.

Цзинь Цзиньмин смотрел на младшего брата с досадой. Вся империя Юйчао ломает голову, как получить долю в торговле бумагой, а этот болван радуется, как ребенок!

Официальные лавки, деревня Синхуа, ароматические палочки, жареная мука, ледяные развлечения, Тан Шоу... а теперь еще и туалетная бумага. Неужели лавку открыли в Синхуа только из-за связей князя Чжэньбэя? Или все дело в самом Тан Шоу?

Цзинь Цзиньмин задумчиво уставился на брата, погрузившись в размышления.

Цзинь Цзиньчэн ерзал под этим взглядом:

— Старший брат, я знаю, что я самый красивый мужчина в Восточной столице, но не надо так пристально смотреть! Даже если ты влюблен в меня, сдерживайся – мы же братья! К тому же мне нравятся нежные девушки. Ты, конечно, добрый, но ты мужчина!

Цзинь Цзиньмин медленно пришел в себя и сквозь зубы спросил:

— Цзинь Цзиньчэн, что ты сейчас сказал?

— Ни-ничего! — Младший брат затряс головой.

— Хорошо... — Старший брат сладко улыбнулся. — Тогда запомни: через несколько дней мы едем в деревню Синхуа. Навестим этого Тан Шоу.

— Тан Шоу? Фулана Сюн? Значит, ты не на меня засматривался, а о нем мечтал?! — Цзинь Цзиньчэн отпрянул. — Он же замужем! Сюн Чжуаншань тебя пополам разрубит!

Цзинь Цзиньмин сохранял ледяное спокойствие:

— Не знаю, разрубит ли он меня... но я точно знаю, что сейчас я убью тебя, идиота!

— Папа, спаси! Старший брат хочет меня убить, чтобы скрыть свою тайну!

— Ай! Не бей по заднице! Мне уже за двадцать, мне же будет стыдно!

— Не переживай, — нежно сказал Цзинь Цзиньмин. — Ты же не женат – никто не увидит синяков.

Глава 64. Угроза

— Старший брат, почему за пределами городка Юйлинь так много беженцев? — Цзинь Цзиньчэн повернулся в седле, глядя на брата. — Обычно беженцы появляются осенью и зимой, почему же в этом году они пришли уже в разгар лета?

Цзинь Цзиньмин вспомнил о прошлогоднем неурожае, который так беспокоил чиновников, и ответил:

— В южных регионах несколько лет подряд случались нашествия саранчи, и урон урожаю был разным. Некоторые семьи еще кое-как выживали, а другие остались совсем без зерна. Видимо, там стало невозможно жить, и они отправились в путь, спасаясь от голода. Возможно, они вышли не летом, а просто добрались сюда только сейчас.

— Но почему они выбрали Юйлинь? Ведь этот городок тоже небогатый? — удивился Цзинь Цзиньчэн.

— Второй брат, в Юйлине есть деревня Синхуа, — сказал Цзинь Цзиньмин. — Сюн Чжуаншань преподнес метод строительства канов, и император распорядился внедрить его по всей империи Юйчао. Везде, куда приходили мастера, будь то маленькая деревня или целая область, об этом громко объявляли. В такой ситуации народ, естественно, решил, что Юйлинь – благодатное место. Местные жители давно уже могли спать на теплых канах, не боясь замерзнуть или умереть с голоду зимой. Должно быть, все представляли себе этот городок богатым и процветающим, раз сам император наградил его и не раз упоминал с похвалой.

— И из-за этого сюда потянулись люди, которым негде больше жить?

— Именно так, — спокойно подтвердил Цзинь Цзиньмин.

— Но... но Юйлинь – бедный городок! Как он сможет прокормить несколько сотен человек?

— Поэтому их и не пускают за городские стены. — Взгляд Цзинь Цзиньмина скользнул по обеим сторонам дороги, где лежали изможденные беженцы, но в его глазах не было ни капли сочувствия.

Однако его младший брат, второй молодой господин Цзинь, уже не мог скрыть жалости. Он машинально сунул руку за пазуху, доставая расшитый кошелек, но старший брат резко остановил его.

— Второй брат, не нарывайся на неприятности.

Цзинь Цзиньчэн взглянул на холодное лицо брата, и в его сердце внезапно вспыхнул гнев.

— Старший брат, ты слишком долго служил в Восточной столице и перенял у тех старых чиновников их каменные сердца! Для нас эти деньги – мелочь, а для них – спасение. Почему ты называешь это «неприятностями»?

Цзинь Цзиньмин глубоко вздохнул, глядя на своего единственного родного брата по матери. Тот все еще был слишком избалован и ничего не понимал в жизни. Ему нужно было набраться опыта.

— Второй брат, — смягчился Цзинь Цзиньмин, — если ты дашь им серебряные за городскими воротами, что они смогут на них купить? Для них это будет то же самое, что и камень.

Он повернулся к своим телохранителям:

— Раздайте им все наши остатки провизии. В городе мы сможем купить новую.

— Слушаемся! — Телохранители принялись раздавать еду беженцам вдоль дороги.

Те выглядели изможденными, будто даже дышать им было тяжело. Но когда телохранители подошли с едой, они вдруг превратились в обезумевшую толпу.

Худой, как скелет, старик не смог оттеснить взрослых, поэтому выхватил у четырехлетнего ребенка сухарь, который тому дали родители, и сунул в рот.

Малыш заревел, а его мать и отец бросились отбирать еду обратно. Они смогли добыть так мало, а этот старик отнял последнее у ребенка! Но даже когда его повалили на землю, старик продолжал жадно жевать, давясь и закатывая глаза.

Цзинь Цзиньчэн не выдержал этого зрелища и отвернулся.

— Что вам нужно?! — С лязгом телохранители обнажили мечи, мгновенно окружив братьев.

Цзинь Цзиньчэн поднял глаза и увидел, что те, кому не досталось еды или кому ее было мало, смотрели на них с голодным блеском в глазах. Это был уже не человеческий взгляд, а взгляд дикого зверя.

Цзинь Цзиньчэн никогда не видел, чтобы у людей были такие глаза, и окаменел от ужаса.

Но Цзинь Цзиньмин, казалось, ожидал этого. Его голос звучал твердо и холодно:

— Кто посмеет напасть – убить на месте!

— Есть!

— Есть!

— Есть!

Один из телохранителей взмахнул мечом, ранив мужчину, который потянулся к Цзинь Цзиньчэну. Тот вскрикнул, схватился за рану и отступил, полный ненависти. Брызги крови на время отпугнули остальных.

— Вперед! — скомандовал Цзинь Цзиньмин.

Всадники понеслись галопом, оставляя беженцев позади. Цзинь Цзиньчэн оглянулся и увидел, что некоторые все еще бегут за ними, но скоро и те исчезли из виду.

Позади них шли несколько торговых караванов. Купцы сбились в группы, готовые дать отпор, если беженцы решатся напасть. Никто из них не повел себя так глупо, как он, остановившись, чтобы раздать еду.

На городской стене стояли стражи. Увидев, что приближаются купцы, а не беженцы, они подали сигнал. Ворота приоткрылись, и стражи, выставив вперед алебарды, проверили их документы, прежде чем пропустить.

Цзинь Цзиньчэн был потрясен. Он не понимал, почему те, кому он хотел помочь, отплатили ему черной неблагодарностью.

Даже когда они добрались до дома Сюнов, он оставался подавленным.

Тан Шоу, открыв дверь, удивился его виду:

— Второй господин Цзинь, что случилось? Выглядишь так, будто тебя сильно ударили по самолюбию.

Цзинь Цзиньчэн уныло взглянул на него и, не отвечая, указал на старшего брата:

— Это мой старший брат, Цзинь Цзиньмин.

Тан Шоу сразу заметил этого степенного и уверенного в себе молодого человека. Братья были похожи, но если не присматриваться, сходство было неочевидным. В Цзинь Цзиньчэне еще чувствовалась юношеская энергия и открытость миру. Хотя он и родился в знатной семье и от природы был проницателен, ему не хватало житейской мудрости, и наивность то и дело прорывалась наружу.

Цзинь Цзиньмин же был воплощением элегантности и воспитанности. Даже без лишних жестов в нем чувствовалась аристократичность. И хотя он был вежлив, невольно заставлял окружающих держаться настороже.

Пока Тан Шоу разглядывал Цзинь Цзиньмина, тот тоже изучал его.

Перед ним стоял фулан в голубом халате, стройный и красивый, с необычной аурой. Он говорил без подобострастия и не выказывал особого почтения к его статусу. Даже узнав, кто перед ним, Тан Шоу лишь удивился, зачем тот приехал, но не стал относиться к нему как к важной персоне.

Такой уравновешенности нельзя было ожидать от деревенского жителя. Этот фулан, как он и предполагал, был не так прост.

Когда его взгляд упал на рослого, грубоватого мужчину рядом, Цзинь Цзиньмин едва заметно поморщился. Этот человек явно был простолюдином. Какая жалость, что такой прекрасный фулан связал с ним свою жизнь.

Сюн Чжуаншань мог быть неотесанным, но он все же был мужчиной. А у мужчин обостренное чутье, когда дело касалось соперничества. Встретившись с его свирепым взглядом, Цзинь Цзиньмин отвел глаза, в душе еще больше сожалея.

Тан Шоу не стал спрашивать, почему брат неожиданно присоединился к Цзинь Цзиньчэну, а просто пригласил:

— Прошу, господа, заходите.

На втором этаже их дома гостей не принимали, но на первом была гостиная, где останавливались торговцы.

Усадив гостей и подав охлажденный чай, Тан Шоу и Сюн Чжуаншань сели напротив.

Тан Шоу уже собирался заговорить, как вдруг его медведь почему-то придвинулся вплотную. В такую жару он, казалось, совсем не боялся вспотеть.

Тан Шоу сердито посмотрел на него, но решил не позорить мужа при гостях и не отталкивал его.

— Господин Цзинь, если что-то случилось, может, расскажете? Может, я смогу помочь.

Цзинь Цзиньчэн уже считал Тан Шоу другом и подробно все объяснил.

Он ожидал, что тот, кто ради спасения народа добровольно раскрыл секрет канов, поддержит его и так же осудит беженцев.

Но вместо этого Тан Шоу сказал:

— Второй молодой господин Цзинь, вы еще слишком молоды. Нужно повзрослеть. — Увидев его изумление, Тан Шоу пояснил: — Это как если бы вы, богатый аристократ, вытащили на улице двадцать лян серебра. Все знают, что у вас полно денег, но никто не осмелится их отнять. Но если вы сделаете то же самое среди нищих, которые едва сводят концы с концами, они убьют вас даже за эти двадцать лян.

Тан Шоу добавил:

— Вам повезло, что сейчас лето. Даже без зерна можно выжить, питаясь растениями. Если бы это была зима, вам бы не удалось уйти целыми.

Цзинь Цзиньчэн открыл и закрыл рот, затем уныло пробормотал:

— Почему ты, который ради народа добровольно отдал свое главное ремесло, понимаешь это, а я нет?

Тан Шоу важно покачал головой:

— Вы еще молоды.

— Ты смеешь говорить мне это? Ты ведь тоже молод!

— Разве мы с вами одинаковы?

Цзинь Цзиньмин внимательно посмотрел на Тан Шоу и сказал брату:

— Фулан Сюн, живя в деревне, без поддержки семьи и большого капитала, собственными руками создал нынешнее дело. А ты, имея за спиной семью Цзинь из Восточной столицы, достиг хотя бы трети его умений? Вы, конечно, разные.

Едва Цзинь Цзиньмин закончил говорить, как огромная ладонь Сюн Чжуаншаня крепко сжала маленькую руку Тан Шоу и положила ее себе на бедро, демонстративно заявляя: «Мой фулан принадлежит мне».

Цзинь Цзиньмин лишь поморщился. Этот мясник действительно невоспитан – прилюдно вести себя так с фуланом неприлично.

Цзинь Цзиньчэн, не замечая скрытого напряжения между братом и Тан Шоу, продолжал переживать из-за своих проблем. Еще недавно он радовался, что продает привезенные отсюда благовония с двойной прибылью, а теперь дело семьи Сюн стремительно выросло. Хотя до уровня Цзинь еще не дотягивало, но уже впечатляло.

— Ладно, я не буду с тобой сравниваться, — сказал Цзинь Цзиньчэн. — Все равно мне никогда не удавалось получить от тебя выгоду. Давай лучше поговорим о деле. Мы со старшим братом приехали обсудить продажу жареной муки. Можешь ли ты, как с благовониями, отдать ее исключительно нам?

Тан Шоу решительно покачал головой. Теперь, когда положение семьи Сюн укрепилось, ему не нужно было ходить вокруг да около:

— Раньше у меня не было выбора – не было каналов сбыта. Сейчас все иначе. Честно говоря, когда контракт на благовония истечет, я не возобновлю эксклюзив.

— Что?! — Цзинь Цзиньчэн в панике взглянул на брата, надеясь, что тот сможет убедить Тан Шоу, но вместо этого увидел, как Цзинь Цзиньмин с одобрением смотрит на такую позицию.

— Однако не расстраивайтесь. У меня есть новая упаковка – удобная для перевозки и респектабельная.

Тан Шоу кивнул Сюн Чжуаншаню, чтобы тот принес образец. Обычно тот сразу выполнял его просьбы, но сейчас будто не понимал намека, невинно уставившись и даже по-детски потянув его за руку.

Что с этим дурацким медведем? Неужели даже за образцом нужно, чтобы я его сопровождал?

Разозлившись, Тан Шоу пнул Сюн Чжуаншаня по ноге:

— Не тяни, иди быстрее!

Сюн Чжуаншань молча отпустил его руку, встал и пошел за товаром, но перед этим еще грозно посмотрел на Цзинь Цзиньмина.

Тот остолбенел. Неужели в этом доме свирепый, казалось бы, готовый на убийство мужчина был тем, кого били, а не тем, кто бил? И после этого еще покорно шел выполнять поручение, лишь бросая угрожающие взгляды?

Цзинь Цзиньчэн выразился прямее:

— Ты посмел ударить Сюн Чжуаншаня?! Ты знаешь, насколько он страшен? Даже мои телохранители боятся его! Его имя может заставить детей замолчать от ужаса!

— Привык, — не задумываясь ответил Тан Шоу и сам удивился.

Он и правда не помнил, когда перестал бояться Сюн Чжуаншаня. Теперь он часто помыкал им, а если тот делал что-то не так – ругал. А ведь когда он только попал в этот мир, то дрожал при виде того, как тот режет овец, и потом видел кошмары. Теперь же те воспоминания казались ему забавными.

Пока Тан Шоу задумался, в глазах Цзинь Цзиньмина мелькнуло что-то неуловимое.

— Держи, — Сюн Чжуаншань вернулся с товаром и, увидев, как Цзинь Цзиньмин засматривается на его фулана, швырнул тому упаковку, сам же встал между ними.

Новая упаковка была сделана не из ткани или коробки, а из промасленной бумаги, склеенной с трех сторон в квадратный пакет. Внутри, неизвестно каким способом, был удален воздух, создав простейшую вакуумную упаковку.

На самом деле, жареная мука не нуждалась в вакууме – в будущем ее так и не упаковывали. Но в те времена без консервантов это был единственный способ продлить срок хранения летом, особенно для торговцев, везущих товар в дальние края.

Технология была проста по меркам будущего: деревянный насос с железным клапаном выкачивал воздух, после чего край пакета загибался и склеивался рыбьим клеем, безопасным для пищевых продуктов.

Но для империи Юйчао это было революционным изобретением.

Высунув голову из-за спины Сюн Чжуаншаня, Тан Шоу расхваливал товар:

— Господин Цзинь, такая упаковка подойдет даже для подарков. Бумага всегда выглядит достойно, а срок хранения увеличивается на один-два месяца.

Цзинь Цзиньмин смотрел на Тан Шоу, как на сокровище, и тут же заказал пятьсот упаковок.

Братья Цзинь остались ночевать в гостевом доме. Посреди ночи Цзинь Цзиньчэн разбудил брата:

— Старший брат, скажи честно – тебе приглянулся фулан Сюн? Я сразу заметил твой взгляд!

Цзинь Цзиньмин усмехнулся:

— Разве Сюн Чжуаншань достоин Тан Шоу?

— Не смей называть его личным именем! Он фулан Сюн! — вспылил Цзинь Цзиньчэн. — Они прекрасно подходят друг другу. Мне не следовало везти тебя сюда.

— Ты еще мал, брат. Разве не видишь, что между ними что-то не так? Мясник явно привязан к нему, но сам Тан Шоу, кажется, не прочь отдалиться. — Цзинь Цзиньмин вспомнил задумчивость Тан Шоу днем. — Если бы он ушел с нами и работал на меня, наша семья достигла бы небывалых высот.

— Так ты не влюблен в него, а просто хочешь использовать?!

— Нет, он мне действительно нравится. Он не такой, как другие фуланы или девушки. Но это не мешает ему заниматься бизнесом – разве не этим он занимается и в семье Сюн?

— Если он захочет уйти, я помогу ему.

Глава 65. Уход

— Фулан Сюн, — Цзинь Цзиньмин, выйдя из небольшого двухэтажного особняка на прогулку, случайно встретил Тан Шоу, сидящего в подвесном кресле-качелях в беседке и наслаждающегося ветерком. Он вежливо и учтиво спросил: — Почему сегодня господин Сюн не рядом с вами? Обычно он не отходит ни на шаг. — Хотя слова звучали как шутка, интонация Цзинь Цзиньмина была выверена идеально – как будто он просто спросил «вы поели?» – и не вызывала раздражения.

Однако по неизвестной причине Тан Шоу почувствовал инстинктивную настороженность. Он наблюдал, как Цзинь Цзиньмин складывает бумажный зонтик и садится на каменную скамью напротив, затем невозмутимо ответил:

— Эрлану не сидится на месте, он пошел заниматься другими делами.

Цзинь Цзиньмин тихо рассмеялся, его смех был мягким, но почему-то Тан Шоу показался двусмысленно-соблазнительным.

— Фулану Сюн повезло встретить такого мужчину, который так любит своего супруга. Должно быть, вы очень довольны нынешней жизнью?

В утвердительной фразе Цзинь Цзиньмина Тан Шоу уловил вопросительную ноту. Он поставил чашу с фруктовым льдом, исчезла улыбка, лицо стало бесстрастным.

— О чем вы хотите спросить, старший господин Цзинь?

— Не нужно так остерегаться меня, — Цзинь Цзиньмин улыбнулся еще теплее. — Я просто хочу вам помочь.

Пальцы Тан Шоу невольно провели по краю чаши, он опустил веки.

— В чем помочь? Разве семье Сюн сейчас требуется ваша помощь?

— Я говорю не о семье Сюн, а о вас!

Тан Шоу резко поднял голову, в его глазах вспыхнула невиданная острота, словно он хотел пронзить оболочку Цзинь Цзиньмина и увидеть его истинную суть.

Но он понял, что Цзинь Цзиньмин скрыт очень глубоко. Он видел только то, что тот хотел показать – вежливую, благородную маску, а под ней не мог разглядеть ни единой черты.

Заметив молчание Тан Шоу, который, как ежик, ощетинился колючками, Цзинь Цзиньмин лишь нашел это милым.

— Вы хотите уйти. Я могу вам помочь.

Тан Шоу пристально смотрел на него, пытаясь разглядеть что-то за этой мягкой маской, но вновь потерпел неудачу.

В беседке воцарилась тишина, только горячий воздух снаружи, словно озорной ребенок, врывался внутрь, обжигая их лица.

Спустя долгое время Тан Шоу хрипло спросил: «Чего вы хотите?»

Цзинь Цзиньмин улыбнулся.

— А если я скажу, что ничего не хочу, а просто искренне хочу помочь, вы поверите?

— Нет, — категорично ответил Тан Шоу.

Цзинь Цзиньмин беспомощно пожал плечами.

— Тогда считайте, что я хочу что-то получить от вас: зубную пасту, жареную муку или... — он слегка наклонился к Тан Шоу и тихо добавил: — ...или туалетную бумагу.

Глаза Тан Шоу расширились, он едва не выкрикнул, откуда Цзинь Цзиньмин знает, что это его изобретение, но вовремя сдержался. Однако даже этого мгновения хватило, чтобы Цзинь Цзиньмин подтвердил свои догадки.

— Если вы хотите уйти, я могу помочь вам отправиться куда угодно, хоть на край света, — голос Цзинь Цзиньмина звучал, как дьявольское искушение.

Мысль об уходе слишком глубоко укоренилась в сознании Тан Шоу, став навязчивой идеей без причины, только с одним желанием – уйти.

Дьявол продолжал шептать:

— Вы умный человек. Подумайте: учитывая нынешнее положение семьи Сюн, если вы сбежите сами или с чьей-то помощью, разве после приказа князя Чжэньбэй найдется место в Поднебесной, где вы сможете скрыться? Но семья Цзинь – столетний род, поддержавший императора при восхождении на престол. Даже сам император вынужден считаться с нами, что уж говорить о князе Чжэньбэй.

Цзинь Цзиньмин, словно змея, выпустил язык:

— Поэтому, если вы все еще хотите избавиться от семьи Сюн, то семья Цзинь – ваш единственный выбор. Фулан Сюн, шанс выпадает редко. Я нахожусь при дворе и, возможно, приеду в деревню Синхуа лишь раз. Если упустите этот момент, вам придется остаться здесь навсегда.

Тан Шоу сжал чашу так сильно, что его пальцы побелели.

— Что вы здесь делаете? — Сюн Чжуаншань, закончив работу, издалека заметил в беседке двух людей, и один из них был похож на этого подлого типа. Да, это он. Холодный взгляд Сюн Чжуаншаня уставился на Цзинь Цзиньмина, словно на овцу под занесенным топором.

В глазах Сюн Чжуаншаня Тан Шоу увидел жажду крови. Цзинь Цзиньмин поспешно встал и торопливо сказал Тан Шоу:

— Подумайте о моем предложении. Завтра я жду вашего ответа.

Проходя мимо Сюн Чжуаншаня, Цзинь Цзиньмин улыбался, сохраняя спокойствие, но лишь он сам знал, что уже на пределе – взгляд Сюн Чжуаншаня был слишком пугающим, у него подкашивались ноги. Но он боялся, что если проявит слабость, это разозлит Сюн Чжуаншаня, и тот действительно прибьет его с одного удара.

— Что ты хочешь на ужин? — как будто они только что обсуждали обычное дело, Тан Шоу естественно повернулся к Сюн Чжуаншаню.

Хотя на самом деле его руки, сжимавшие чашу, уже дрожали. Глаза Сюн Чжуаншаня были слишком страшными – кроваво-красными, и когда он услышал вопрос, его зрачки, казалось, не отражали Тан Шоу. Тан Шоу не отводил взгляда, и через неопределенное время алая ярость наконец отступила. Сюн Чжуаншань узнал его и опустил кулак, готовый размозжить голову собеседника.

— Пельмени.

— Хорошо, — Тан Шоу внутренне вздохнул с облегчением. Цзинь Цзиньмин даже не знал, что чудом спас свою жизнь. Если бы он не был так осторожен и не сдерживал Сюн Чжуаншаня, тот, возможно, впал бы в ярость и не узнал бы никого.

Из-за многолетней кровавой бойни на войне многие солдаты после ухода часто испытывают жажду крови. Это желание убивать трудно контролировать. Если нет внешних раздражителей, они, возможно, еще помнят армейскую дисциплину, но если их спровоцировать, разум полностью отключается. В будущем для демобилизованных спецназовцев предусмотрены психологи, но здесь такой профессии нет, поэтому Сюн Чжуаншань не может контролировать свою жестокость, и вся деревня Синхуа боится его.

Вечером Тан Шоу действительно приготовил пельмени. За едой он сказал:

— Эрлан, дома кончились фрукты и лед, завтра с утра сходи в город купить.

Сюн Чжуаншань на мгновение замер. «Так рано ты не проснешься».

Тан Шоу естественным тоном ответил:

— На улице так жарко, мне не хочется идти. Сходи сам, хорошо?

Сюн Чжуаншань опустил голову, продолжая есть пельмени.

— Пусть Юй Фэн сходит, я дам ему серебряные.

Тан Шоу беспокоился:

— Юй Фэна и других по дороге многие узнали. Боюсь, если он пойдет покупать лед, его будут притеснять. Эрлан, в такую жару без льда мне плохо, завтра сходи купи.

Прошло некоторое время, и когда Тан Шоу уже подумал, что Сюн Чжуаншань откажет, тот тихо согласился.

Вечером они задули масляную лампу и легли под одно одеяло. Тан Шоу колебался, затем с решимостью «последнего ужина» впервые сам приблизился к Сюн Чжуаншаню. Едва его рука коснулась груди, Сюн Чжуаншань перевернул его и прижал к себе, как всегда, страстно.

Глядя на полузакрытые глаза супруга, огромная ладонь Сюн Чжуаншаня дрожала. Его взгляд был невероятно сложным, словно в нем сплелись тысячи чувств.

«Фулан, ты мой. Живой – мой человек, мертвый – мой призрак». Потому что с самого начала ты был моим и никогда не принадлежал никому другому.

На следующий день, когда Тан Шоу открыл глаза, место рядом было пустым – Сюн Чжуаншань, видимо, послушал его и пошел в город за фруктами и льдом.

Тан Шоу быстро встал, достал из глубины шкафа несколько лян серебра – это он тайком припрятал, пока Сюн Чжуаншань не видел. Хотя сумма небольшая, лучше, чем ничего.

Спустившись со второго этажа, он столкнулся с Юй Фэном, который вышел отдохнуть после жарки муки. Тот удивился: «Фулан Сюн, почему вы так рано встали? Обычно вы спите еще час».

Тан Шоу улыбнулся? «Не знаю, просто не смог спать».

Юй Фэн сказал: «Господин Сюн ушел в город и велел мне заранее сварить кашу из пшена и риса, как вы любите – погуще. Я думал, вы еще поспите, поэтому не торопился. Сейчас приготовлю».

— Не нужно, я сам.

Братья Цзинь тоже встали рано, собрали вещи и вошли, как раз когда Тан Шоу спускался.

Цзинь Цзиньмин, увидев его, улыбнулся: «Фулан Сюн, сегодня вы рано встали».

Тан Шоу фальшиво улыбнулся: «Взаимно».

Выйдя со двора, Тан Шоу заметил новую повозку семьи Цзинь. Цзинь Цзиньчэн сидел внутри, его взгляд был сложным. Цзинь Цзиньмин прыгнул внутрь, затем протянул руку Тан Шоу: «Поднимайтесь».

Тан Шоу сделал вид, что не заметил его руку, и сам залез в повозку.

Юй Фэн выбежал следом: «Фулан Сюн, куда вы?»

— Проводить гостей. Они наши постоянные клиенты, — улыбнулся Тан Шоу.

Юй Фэн не сомневался и кивнул:

— Тогда возвращайтесь быстрее, а то господин Сюн забеспокоится. Он же сказал, чтобы вы не выходили.

— Да? — Тан Шоу равнодушно махнул рукой. — Он боится, что я получу тепловой удар. Но сейчас солнца нет, я ненадолго.

— Ладно, только побыстрее.

В этот момент вышел Юй Чэн за водой и, услышав их, засмеялся:

— Господин Сюн выглядит суровым, но к вам он так добр. Когда-нибудь, если у меня будет фулан или супруга, я тоже буду любить его или ее всем сердцем, как господин Сюн.

— Весна давно прошла, уже наступило лето, а ты все еще мечтаешь о любви.

— Господин, не смейтесь надо мной, вы же знаете, как я мечтаю жениться.

— Ха-ха-ха...

Повозка медленно удалялась от дома Сюна, оставляя позади веселые голоса во дворе, которые вскоре совсем затихли.

Знойным летом, даже когда солнце еще не в зените, духота выматывает душу. В такую погоду полагается лежать в подвесном кресле-качелях в беседке и есть фруктовый лед, а не торопиться в дороге.

Цзинь Цзиньчэн приподнял занавеску и выглянул наружу – его лицо сразу изменилось.

— Старший брат, впереди Сюн Чжуаншань возвращается!

Цзинь Цзиньмин удивился:

— Как так быстро?!» Затем его лицо стало серьезным: — Не бойся, будем действовать по обстоятельствам.

Их повозка и приближающаяся телега с быком становились все ближе, казалось, вот-вот столкнутся. Цзини остановились, чтобы пропустить встречных. Однако те тоже остановились, полностью перегородив дорогу.

Сюн Чжуаншань спрыгнул с телеги, двумя шагами достиг повозки Цзиней и, прежде чем охрана успела среагировать, резко откинул занавеску.

Внутри лениво сидели только двое: Цзинь Цзиньчэн и Цзинь Цзиньмин.

Цзинь Цзиньмин сделал вид, что потрясен: «Господин Сюн, вы...»

Не дав ему договорить, Сюн Чжуаншань ударил его кулаком в глаз, затем одной рукой схватил каждого из братьев, как цыплят, вытащил из повозки и швырнул на землю.

— Дерзость! — охранники Цзиней обнажили мечи, но Цзинь Цзиньмин остановил их: — Уберите оружие, это недоразумение. Должно быть, господин Сюн что-то перепутал.

Сюн Чжуаншань проигнорировал его, залез в повозку и постучал по стенкам – раздался глухой звук, значит, внутри было пустое пространство, вероятно, двойное дно. Он осторожно приподнял доски, но там ничего не было.

— Господин Сюн, я не знаю, что вы ищете, но советую не тратить время на нас. Ваш фулан ждет вас дома. Когда мы уезжали, он говорил, что из-за жары не может спать и ждет, когда вы привезете лед.

Сюн Чжуаншань холодно посмотрел на Цзинь Цзиньмина, затем резко развернулся, запрыгнул на повозку и уехал.

Когда Сюн Чжуаншань скрылся из виду, Цзинь Цзиньмин поднял голову и сказал одному из конных охранников: «Хорошо, что я догадался купить эту повозку в качестве отвлекающего маневра. Иначе он бы не поверил так легко – обязательно проверил бы всю охрану».

Цзинь Цзиньчэн смотрел на старшего брата с синяком под глазом. Даже в таком жалком виде тот продолжал хвастаться, как павлин, и выглядел довольно нелепо.

Он проигнорировал брата и обратился к Тан Шоу: «Фулан Сюн, я не понимаю вас. Господин Сюн исполняет все ваши желания, ради вас сдерживает свой характер, терпит шумных посетителей, хотя не любит суеты. Почему вы хотите уйти?»

Цзинь Цзиньмин готов был заткнуть рот этому глупцу – с таким трудом заполучили человека, а он несет чепуху.

Тан Шоу нахмурился, словно не понимая:

— Я же мужчина. Как мужчина может жениться на мужчине?

Цзинь Цзиньчэн смотрел на него, как на сумасшедшего:

— Вы шуанэр, шуанэр! Не знаю, кто вам наговорил странного, но вы шуанэр и можете жениться только на мужчине, с женщиной это невозможно.

— Даже если отбросить этот статус, что плохого в отношениях между мужчинами? В нашем государстве не запрещены лунъянские утехи. Во времена Чуньцю царь Вэй и уважаемый муж Лунъян оба были мужчинами, но что с того? Они жили в согласии.

[прим. ред.: лунъянские утехи – устойчивое выражение, возникшее в эпоху Чжаньго (Воюющих царств, V–III вв. до н.э.), обозначающее гомосексуальные отношения между мужчинами. Оно происходит из истории о царе Вэй (魏王) и его фаворите Лунъян-цзюне (龙阳君).

Лунъян-цзюнь [цзюнь – уважаемый муж, уважительное обращение] был известным аристократом и приближенным царя Вэй, известный не только близостью к царю, но и дипломатическими талантами (участвовал в политических интригах). Согласно хроникам (например, «Чжаньго цэ» – «Стратегии Сражающихся царств»), между ними существовала романтическая связь.

Однажды Лунъян-цзюнь заплакал на рыбалке, опасаясь, что царь найдет нового любимца. Царь Вэй, чтобы успокоить его, приказал запретить ловить рыбу в их озере, демонстрируя верность.

Этот эпизод стал символом мужской любви в древнекитайской традиции.]

— Вы говорите, что не будете жениться на мужчине – считаете себя выше Лунъян-цзюня? С древних времен главным считалась взаимная любовь. Я думаю, если полюбил – то полюбил, чувства приходят слишком быстро, чтобы разбирать, мужчина перед тобой или женщина.

Тан Шоу на лошади вдруг замер, растерянно глядя на него:

— Не разбирать, мужчина или женщина?

Сюн Чжуаншань гнал лошадь во весь опор, не успев даже загнать телегу во двор, вбежал в зал.

— Фулан, фулан!..

Юй Фэн выбежал с поварешкой в руке, весь в поту:

— Господин Сюн вернулся.

— Где мой фулан? — лихорадочно спросил Сюн Чжуаншань.

— Он пошел провожать братьев Цзинь. Странно, прошло уже много времени, а он до сих пор не вернулся.

Тело Сюн Чжуаншаня дернулось. Внезапно он ясно вспомнил ту сцену: количество лошадей не сходилось – одна была лишней.

Во время службы в армии Сюн Чжуаншань проходил специальную подготовку – обычно именно такие мелочи помогали вычислять врага, поэтому раньше его нельзя было обмануть подобными уловками. Но Цзинь Цзиньмин использовал повозку, чтобы отвлечь его, заставив думать, что фулан должен быть внутри. Он даже проверил любимую уловку богачей – потайное отделение. И попал в ловушку.

Глаза Сюн Чжуаншаня за считанные секунды налились кровью. Он зашел в дом, схватил свой топор и вышел.

— Господин Сюн, господин Сюн!.. — Юй Фэн кричал уже хрипло, но Сюн Чжуаншань не обернулся.

В сердце Юй Фэна поселилась тревога. Он сказал Юй Чэну:

— Присмотри за домом, я догоню господина Сюна.

Юй Чэн беспокоился:

— Будьте осторожны. Если господин Сюн впадет в ярость – бегите, не лезь под руку, вы не справитесь с ним.

— Я знаю.

Сюн Чжуаншань мчался как ураган, заставляя бычью телегу двигаться с быстротой конной повозки. Он бешено несся по той же дороге, в голове не было ни одной мысли. Только сердце бешено колотилось.

Неизвестно, сколько времени прошло, когда вдали он увидел человека, машущего ему у дороги: «Сюн Чжуаншань, Сюн Чжуаншань!..» Тот продолжал звать его, но Сюн Чжуаншань пронесся мимо, не обращая внимания.

— Сюн Чжуаншань, это я, Тан Шоу, твой фулан!.. — Тан Шоу кричал до хрипоты, но тот не узнал его. Тан Шоу ругал его сквозь слезы: — Тупой медведь, глупый неуклюжий медведь! Даже не узнал меня, а еще говорил, что я твой фулан во всех жизнях… — Тан Шоу разрыдался, слезы текли по лицу. Он сжался в комок, обхватив себя руками, и бормотал: — Что делать? Я ушел из процессии Цзиней, они теперь не будут спешить. Если Сюн Чжуаншань догонит их, а меня там не окажется... Он больше не поверит им. А Цзинь Цзиньмин – из столичного рода Цзиней. Если Сюн Чжуаншань убьет его...

Тан Шоу боялся даже думать об этом. Он никогда еще так не ненавидел себя, яростно колотя себя по голове.

— Все из-за тебя! Зачем убежал? Ты же клялся, что если найдется человек, готовый отдать за тебя жизнь, то будешь жить с ним. И вот он появился, а ты отвергаешь его, потому что он мужчина! Будь это девушка – разве она досталась бы тебе?!

Тан Шоу читал когда-то роман о попаданце, который женился и стал могущественным. Тогда, читая о глубоких чувствах героев, он вслух пожелал, чтобы и у него была такая искренняя любовь – даже ценой жизни. Все его знания пришли из того романа.

Потом из-за несчастного случая он попал сюда и обрел эти идеальные отношения. Но он зациклился на вопросе пола, словно ослеп. Теперь он наконец понял, но некоторые вещи уже не будут ждать. Если случится непоправимое, он умрет от сожаления.

Тан Шоу продолжал бить себя по голове, как вдруг кто-то схватил его руку. Сквозь слезы он увидел перед собой Сюн Чжуаншаня. Хотя тот выглядел опасным, будто купался в крови, словно демон, вылезший из горы трупов, Тан Шоу не испугался. Он лишь почувствовал облегчение, бросился в объятия Сюн Чжуаншаня и зарыдал.

— Эрлан, я так испугался! Думал, ты не увидел меня, думал, ты догонишь братьев Цзинь... Если ты их... их... за это придется платить жизнью. А что тогда буду делать я? Ты не должен пострадать, ты не можешь оставить меня.

Слезы Тан Шоу пропитали тонкую одежду Сюн Чжуаншаня, словно промочили и его сердце. Глаза Сюн Чжуаншаня постепенно прояснились. Он поднял руку и крепко обнял Тан Шоу.

— Фулан, ты мой. Во всех жизнях ты будешь моим фуланом. Живой – человек Сюн Чжуаншаня, мертвый – призрак Сюн Чжуаншаня.

— Я... я, Тан Шоу, во всех жизнях буду твоим фуланом. Живой – человек Сюн Чжуаншаня, мертвый – призрак Сюн Чжуаншаня.

Глава 66. Отец?

Когда Сюн Чжуаншань с топором в руках бросился в погоню, его увидели торговцы, остановившиеся в доме Сюнов. В деревне и так все следили за семьей Сюнов, а теперь слухи разлетелись повсюду.

Люди не осмеливались беспокоить Сюн Чжуаншаня, поэтому украдкой расспрашивали Юй Чэна и Юй Фэна:

— Говорят, господин Сюн взял топор, чтобы поймать изменника. Неужели фулан Сюн влюбился в того молодого господина Цзиня, который часто бывает у них? Слышал, он из знатной столичной семьи, происхождение у него необычное.

Хотя все произошло у них на глазах, отношения между господином Сюном и фуланом были слишком сложными. Обычно они выглядели такими близкими – кто бы мог подумать, что фулан сбежит? А мясник Сюн сразу почувствовал неладное. Может, они только делали вид, что ладят?

Перебрав все возможные варианты, Юй Чэн и Юй Фэн так и не поняли, что произошло. Но, несмотря на свои догадки, для посторонних они отвечали одинаково.

Юй Чэн с простодушным выражением лица сказал:

— Откуда вы взяли эту чепуху? Все в порядке, фулан и господин Сюн прекрасно ладят. В тот день фулан сам пошел в горы за дичью. Когда я сказал об этом господину Сюну, он забеспокоился. Оказывается, в тех горах небезопасно – когда-то наш господин убил там огромного тигра.

Это историю о том, как Сюн Чжуаншань убил тигра, жители деревни Синхуа рассказывали им, когда они только приехали.

Кто-то не поверил:

— Но почему он тогда поехал на телеге? Так спешил...

Юй Чэн ответил:

— На телеге быстрее. Да и с навыками нашего господина каждая охота заканчивалась богатой добычей. В этот раз он ничего не привез, потому что встретил фулана у подножия горы и сразу вернулся с ним.

— Все равно странно... — начал торговец, но товарищ дернул его за рукав.

Торговец поднял глаза и увидел, как Сюн Чжуаншань – широкоплечий и могучий – спускается с верхнего этажа. Он тут же проглотил слова и поспешно ретировался.

Сюн Чжуаншань мрачно проводил их взглядом, затем повернулся к Юй Фэну:

— Каша готова?

— Готова.

Сюн Чжуаншань кивнул, взял поднос у Юй Фэна и поднялся обратно на второй этаж.

В главной спальне Тан Шоу лежал на кровати голый. Хорошо, что он специально заказал новую кровать из цельного дерева – старая, хлипкая, наверняка бы стонала и скрипела под их страстными движениями, выдавая все жильцам дома. Новая кровать тоже издавала звуки, но гораздо тише.

— Открой рот, — Сюн Чжуаншань поднес ложку к губам Тан Шоу, возвращая его к действительности.

Тан Шоу перевел взгляд на Сюн Чжуаншаня. Тот был в тонкой рубахе, обтягивающей его рельефные мышцы. Тан Шоу знал, насколько они сильны – когда Сюн Чжуаншань прижимал его к кровати, эти мышцы становились твердыми, как камень.

Но, если подумать, его Эрлан действительно красив – мужественный, грубоватый, но при этом не лишенный благородства. Чем больше смотришь, тем больше нравится.

Тан Шоу, не отрывая глаз от Сюн Чжуаншаня, открыл рот и проглотил кашу. Затем игриво облизнул губы, а в его глазах заиграл соблазнительный блеск.

Глаза Сюн Чжуаншаня потемнели, а голос стал хриплым:

— Ты хочешь умереть?

Как именно? Сюн Чжуаншань не убьет его – только залюбит до смерти. Тан Шоу не хотел, чтобы в загробном мире, когда князь Яньло будет оценивать его жизнь, причиной смерти значилось «затрахал насмерть собственный муж».

Умереть – не проблема, но он хотел остаться неприметным призраком, а не стать знаменитостью среди духов, о котором все шепчутся.

— Нет-нет! — Тан Шоу испуганно замотал головой.

Сюн Чжуаншань пристально посмотрел на него:

— Тогда веди себя прилично.

Но Тан Шоу, хоть и не хотел продолжения, не мог успокоиться. Раньше, когда он не понимал своих чувств, чего-то не хватало. Теперь же, осознав их, он не мог усидеть на месте – чем больше смотрел на Сюн Чжуаншаня, тем больше влюблялся.

— Как можно есть кашу лежа? Я хочу сесть, — Тан Шоу капризно потянулся на подушке.

Сюн Чжуаншань поставил чашу и взял вторую подушку, чтобы подложить ее под спину Тан Шоу. Тот молча наблюдал, как он старательно устраивает его поудобнее, а затем заявил:

— Я не хочу подушку. Я хочу лежать... здесь. — Он соблазнительно провел рукой по груди Сюн Чжуаншаня.

Глаза Сюн Чжуаншаня потемнели еще сильнее:

— Ты уверен?

Тан Шоу, не ведая о последствиях, устроился у него на груди.

Естественно, кашу он так и не доел – вместо этого Сюн Чжуаншань «съел» его самого.

Тан Шоу в душе был немного развратным, поэтому в пылу страсти он хрипло прошептал Сюн Чжуаншаню на ухо:

— Отец.

В его мире парочки иногда играли в такие игры, называя друг друга «папочкой». Сюн Чжуаншань, будучи старомодным, наверняка не знал этого значения, поэтому Тан Шоу использовал местное «афу».

Казалось, это должно было свести Сюн Чжуаншаня с ума, но вместо этого тот остановился и холодно спросил:

— Как ты меня сейчас назвал?

Тан Шоу повторил.

Лицо Сюн Чжуаншаня потемнело:

— Больше ты не увидишь моего отца. И он сюда не придет.

— Что? — Сценарий явно пошел не по плану. Разве не все мужчины любят такие игры?

Сюн Чжуаншань продолжил, но его голос звучал необычайно серьезно:

— Он уже старый. Как он может сравниться со мной?

Чтобы доказать свои слова, он устроил Тан Шоу такие «молодые и сильные» объятия, что тот три дня не мог встать с кровати и даже в туалет ходил на руках у большого глупого медведя.

Вывод Тан Шоу: никогда не верьте эротическим романам. Если попробуете повторить написанное, ваш муж заподозрит, что вы положили глаз на его отца.

Разочарованный тем, что его намеки не поняли, и измученный тем, что не может пошевелиться, Тан Шоу начал дуться на Сюн Чжуаншаня.

Тот, работая во дворе, размышлял, как же задобрить супруга, который даже не смотрел в его сторону за обедом.

— О чем задумались, господин? — Юй Фэн вышел подышать воздухом.

Сюн Чжуаншань бросил на него рассеянный взгляд:

— Не знаю, почему фулан вдруг рассердился. Как его успокоить?

Юй Фэн подумал: «Что вообще происходит в этой семье? То ли фулан сбежал, то ли нет, а теперь еще и господин Сюн его ублажает?»

Но чем гармоничнее отношения хозяев, тем лучше жилось слугам, поэтому Юй Фэн ответил:

— Когда мой отец злил... мачеху, он всегда покупал ей дорогие украшения – шпильки, браслеты. Получив подарок, она сразу прощала его.

— Дорогие... — Сюн Чжуаншань задумался, затем быстро вернулся в дом и вскоре вышел с деревянным ларцом.

Ларец был такого размера, что Сюн Чжуаншань мог обхватить его руками. Он поставил ларец рядом с Тан Шоу, но тот лишь равнодушно взглянул на него.

Тогда Сюн Чжуаншань открыл ларец – внутри сверкали золотые и серебряные слитки.

Глаза Тан Шоу загорелись. Несмотря на боль в пояснице, он изо всех сил попытался подняться и чуть не опрокинул ларец, бросаясь к нему.

— Слитки! И золотые, и серебряные! — Тан Шоу сиял от счастья.

— Угу, — кивнул Сюн Чжуаншань, радуясь, что наконец-то смог вызвать улыбку на лице своего фулана. — Это все наши сбережения за последнее время. Отныне все деньги будут под твоим контролем.

— Правда? — Тан Шоу поднял сияющие глаза. — И мне не нужно будет рожать детей?

— Детей мы все равно заведем, — ответил Сюн Чжуаншань, — Но деньги теперь в твоих руках.

Раньше он не доверял Тан Шоу финансы, потому что не был уверен в его чувствах. Но теперь все изменилось.

Тан Шоу тут же забыл все свои обиды от радости.

— Муж, тот Сюн Чжуаншань из Деревни Синхуа – действительно ли это тот самый, с которым ты служил? — Вань Цин была на грани отчаяния. Чем ближе они подходили к деревне, тем больше слухов о местном Сюн Чжуаншане слышали. Даже не нужно было специально расспрашивать – купцы сами обсуждали семью Сюн.

Говорили, что у них есть какие-то «ароматные палочки», особый напиток, а самое невероятное – «туалетная бумага» для подтирания. Бумага эта, в отличие от обычной, была мягкой. Всего четыре магазина по всей империи Юйчао торговали этим товаром, и один из них находился в маленькой деревне Синхуа! Поэтому купцы со всей страны съезжались сюда за покупками.

Чем больше четвертый Ли слышал этих рассказов, тем больше сомневался. Тот Сюн Чжуаншань, которого он знал, был простым деревенским парнем. Если бы у него были такие способности, он бы не пошел на войну подростком из-за невозможности заплатить налог.

Но если это не тот Сюн Чжуаншань... Четвертый Ли мрачно сжал кулаки. Ради этого путешествия он продал дом, землю и даже собственного сына.

— Мы уже зашли слишком далеко, — угрюмо сказал он. — Даже если это не он, мы должны добраться до деревни Синхуа. Я обещал второму встретиться там. Если умру – так хоть кости мои он найдет.

Глаза Вань Цин покраснели. Младшая дочь, услышав о втором брате, беззвучно заплакала – за время путешествия дети Ли научились скрывать свои слезы, чтобы не ранить отца.

Жена Ли молча вытерла слезы дочери, совершенно изменившись за это время.

Когда семья Ли наконец добралась до окрестностей Юйлиня, их ждал ужасный сюрприз. У городских стен собрались сотни беженцев, таких же, как они. Все слышали о процветающем крае и шли сюда в надежде выжить. Но город, неспособный прокормить столько людей, закрыл ворота.

Жена Ли потеряла сознание. Если бы не ответственность за семью, сам старший Ли предпочел бы смерть.

— Значит, мы не сможем войти? Никогда? — в отчаянии воскликнул он. — Даже умереть в деревне Синхуа – уже роскошь?

Рядом стоящая семья сочувственно смотрела на них, но сами находились в таком же положении.

— Отец, почему за городом столько людей? — спросил двенадцатилетний Елу, спрятавшийся в товарах отца-купца Бу Чжэня. Его обнаружили только после выхода из степи, когда у мальчика уже потрескались губы от жажды. Отец, увидев такую решимость, взял сына с собой в Юйчао.

Они, кочевники, приехали купить ту самую мягкую бумагу, чтобы продать вождям племен – те страдали после острой пищи.

Увидев умирающую от голода девочку своего возраста, Елу прыгнул с повозки и протянул ей свой паек. Но высокий изможденный мужчина выхватил еду, толкнув мальчика в толпу. В тот же момент десятки рук потянулись к Елу – все думали, что у него есть еще еда. Его начали рвать на части.

— Отец! Помоги! — кричал Елу в ужасе.

Отец Ли, вспомнив о своих детях, бросился на помощь. Но с его покалеченной рукой и ногой он лишь ненадолго задержал толпу, получив удар в голову. К счастью, Бу Чжэнь и его братья, высокие и сильные кочевники, успели спасти и сына, и четвертого Ли.

— Спасибо, — сказал Бу Чжэнь, протягивая Ли чистую ткань для раны. — Ты один из немногих, кто не потерял рассудок от голода.

Четвертый Ли покачал головой:

— Это ничего. Если бы они не были так голодны... Но зачем брать ребенка в такое опасное путешествие?

Бу Чжэнь с любовью посмотрел на сына:

— Он сам пробрался в повозку. Я обнаружил его слишком поздно.

Елу, чувствуя себя в безопасности на руках отца, улыбнулся дяде Ли. Эта улыбка заставила Ли едва не расплакаться.

— У меня... был сын немного младше. Очень непослушный. Но на пути беженцев... мне пришлось его продать, чтобы выжить.

Бу Чжэнь молчал, не зная, как утешить. Наконец он сказал:

— Главное, что он жив. Пока есть жизнь – есть надежда.

Глава 67. Посещение городка

Четвертый Ли показал выражение, похожее на улыбку, но больше напоминающее плач.

Да, в конце концов, я еще жив. Пока жив – есть надежда.

Однако его лицо выражало крайнюю степень отчаяния.

Бу Чжэнь почувствовал жалость. К тому же, этот человек спас жизнь его сына. Если бы четвертый Ли не задержал тех людей тогда, к тому времени, как они подоспели, могло бы быть уже слишком поздно.

— Могу ли я чем-то помочь тебе? — спросил Бу Чжэнь. В этот момент он не решался поделиться с четвертым Ли своими припасами, так как это могло бы принести не благо, а беду. Четвертый Ли, его жена и ребенок могли бы стать следующей жертвой, как Елу.

— Ты хочешь помочь мне? — четвертый Ли дрожащими губами прошептал, голос его дрожал.

— Ты спас Елу, и я, конечно, хочу отблагодарить тебя. Но... — Бу Чжэнь заколебался, испытывая вину за свои слова, — но я не могу помочь тебе попасть в город. Ты сам видишь, как строго стража проверяет у ворот. Если бы я был подданным династии Юйчао, то взял бы вас с собой, а если бы не пустили – остался бы с вами. Но мы – торговый караван из земель кочевников, и на чужбине надо быть осторожным, чтобы, войдя сюда в этом году, не оказаться здесь навсегда.

Четвертый Ли понимал его. На чужой земле не чувствуешь той уверенности, как на своей, и лучше избегать лишних проблем.

Тем не менее, четвертый Ли был глубоко благодарен Бу Чжэню. В кромешной тьме его ночи наконец-то забрезжил слабый свет надежды.

— Я не прошу тебя провести нас в город, — поспешно сказал Ли. — Но если у тебя будет возможность, не мог бы ты передать весть Сюн Чжуаншаню из деревни Синхуа? Скажи ему, что Ли Шэн, который когда-то спас ему жизнь, не смог выжить на родине и пришел к нему за помощью. Сейчас он застрял у городских ворот среди голодающих беженцев.

— Что? Ты ищешь Сюн Чжуаншаня? Того самого Сюн Чжуаншаня из деревни Синхуа? Хозяина «Персикового источника»? — Бу Чжэнь был потрясен, задавая один вопрос за другим. Он никак не ожидал, что этот человек ищет именно семью Сюн из деревни Синхуа. Какую позицию занимает семья Сюн в Юйчао – даже говорить не приходится. Сколько иноземцев проделывает долгий путь, чтобы попасть именно к ним!

Четвертый Ли горько усмехнулся:

— Я и сам не знаю, тот ли это Сюн Чжуаншань, о котором ты говоришь. Чем ближе мы подходили, тем больше слухов слышали, и я все меньше был уверен. Когда я познакомился с Сюн Чжуаншанем, мы были в армии. Он лишь упоминал, что его дом – в деревне Синхуа.

Услышав это, Бу Чжэнь почти наверняка понял, что Сюн Чжуаншань из деревни Синхуа – не тот человек, которого знал Ли. Тот Сюн Чжуаншань обладал необычными навыками. Если бы его призвали в армию, он бы просто заплатил за замену – зачем рисковать жизнью на поле боя, где шансы выжить невелики, а если и выживешь, то редко остаешься невредимым?

Бу Чжэнь, как честный и преданный сын степей, не мог лгать, но и разрушать последнюю надежду своего спасителя тоже не хотел. Он лишь искренне пожелал:

— Надеюсь, что господин Сюн из деревни Синхуа – именно тот, кого ты ищешь. Добрым людям воздается по заслугам, и в будущем тебя ждет удача и благополучие.

Четвертый Ли уже не смел мечтать о таких благословениях. Ему бы просто выжить. Даже если в деревне Синхуа окажется другой Сюн Чжуаншань – простой арендатор земли, – он был бы счастлив и благодарил бы небеса за такую милость.

— Честно говоря, мы как раз направляемся в деревню Синхуа через Юйлинь. В любом случае, я передам твои слова.

Попрощавшись с четвертым Ли, Бу Чжэнь с сыном Елу поспешили к городским воротам, не оставив ни денег, ни еды, чтобы не навлечь беду.

Стража у ворот проверяла всех крайне тщательно. Они несколько раз осмотрели их документы, убедившись в подлинности, и только тогда пропустили.

Попасть в город было словно перейти из ада в рай. Хотя Юйлинь еще не преобразился полностью, наплыв гостей со всех сторон и бумажная фабрика семьи Сюн обеспечили работой часть населения, позволив многим семьям жить в достатке. Юйлинь, конечно, не мог сравниться с роскошью и богатством Восточной столицы, но на лицах людей появилась жизненная энергия, и все вокруг дышало надеждой.

Когда они добрались до деревни Синхуа, то увидели, что она уже мало походила на обычную деревню. По пути они заметили, что многие семьи расширяли свои дома, а по деревне сновали торговцы и разносчики. Даже при виде их иноземных лиц люди не проявляли удивления, а, наоборот, дружелюбно и охотно показывали дорогу.

Семья Сюн была единственной в деревне, кто жил в большом и роскошном доме. Стены были украшены плющом, среди нежных зеленых листьев виднелись розовые цветы, качающиеся на ветру. Вдоль ограды росли диковинные полевые цветы, яркие и прекрасные.

После двух легких стуков в дверь сразу же появился человек. Он был одет в простую крестьянскую одежду, но от него веяло ученостью. Бу Чжэнь подумал, что это, должно быть, сам Сюн Чжуаншань. Как же иначе? Человек, знающий столько необычных вещей, не мог быть простым воином – наверняка он был ученым.

Стало ясно, что это не тот Сюн Чжуаншань, которого искал четвертый Ли. Бу Чжэнь в душе скорбел за своего спасителя.

— Здравствуйте, господин Сюн. Я – торговец-кочевник, пришел в «Персиковый источник» купить туалетной бумаги, зубных палочек, щеток и еды под названием «жареная мука», — сказал Бу Чжэнь, поклонившись по обычаю ученых Юйчао.

Юй Фэн поспешно отпрянул:

— Вы ошибаетесь. Я всего лишь слуга семьи Сюн. Пожалуйста, проходите.

Бу Чжэнь опешил. Не ожидал, что человек с такой ученой аурой окажется слугой. Если даже слуга семьи Сюн таков, то каков же должен быть сам господин Сюн?

Юй Фэн проводил гостей, помог устроить лошадей и затем сказал:

— Вы хотите остановиться у нас в «Персиковом источнике» или в доме кого-то из деревни? У нас есть два варианта: отдельный домик – целиком для ваших людей, но дороже, три дня за один лян серебра. Или общий дом – десять медяков с человека в день. В деревне – один медяк с человека в день. Еда оплачивается отдельно.

— Мы остановимся в «Персиковом источнике», — сказал Бу Чжэнь. Впервые оказавшись здесь, он не решался селиться в деревне, опасаясь, что кто-то может позариться на их имущество. «Персиковый источник» был дороже, но безопаснее. Они планировали остаться всего на день, поэтому выбрали общий дом – экономили, где могли.

Юй Фэн провел их через извилистые галереи к месту проживания. Хотя у семьи Сюн было дорого, условия были безупречны: в воздухе витал аромат деревьев и цветов, комнаты были чистыми и уютными, с изысканным интерьером.

Бу Чжэнь остался доволен.

— Будете ли вы есть у нас или в деревне? — спросил Юй Фэн.

— Почему вы все время предлагаете нам пойти в другое место? Разве вы не должны удерживать гостей? — удивился Бу Чжэнь.

Юй Фэн подумал, что это не они выгоняли гостей, а Тан Шоу велел заранее предупреждать людей о ценах, чтобы избежать конфликтов. Хотя Юй Фэн подозревал, что Тан Шоу просто не хотел возиться с гостями и готовить для них. У него было предчувствие, что скоро Тан Шоу введет еще какие-нибудь странные правила.

Несмотря на внутренние мысли, Юй Фэн улыбнулся:

— Мы честны с гостями и все объясняем заранее, чтобы потом не было недопонимания.

— Понятно, — кивнул Бу Чжэнь. — Не зря многие торговцы готовы пройти лишний путь, чтобы попасть сюда.

— Конечно.

— Мы поедим вечером, а сейчас перекусим своими припасами. Кстати, ваш господин Сюн здесь? Мне нужно передать ему сообщение.

Юй Фэн насторожился:

— Кто просил вас передать сообщение? Вы можете сказать мне, я передам господину. Сейчас он... занят.

Очень занят. С тех пор, как Тан Шоу сбежал и был возвращен, прошло три дня, и никто его не видел. Да и сам Сюн Чжуаншань появлялся редко, перестав вставать рано и переложив всю работу на слуг. Он и Юй Чэн еле успевали.

Бу Чжэнь заметил его настороженность и понял, что просьба передать сообщение от незнакомца выглядела подозрительно. К тому же, он и сам сомневался, что этот Сюн Чжуаншань – тот самый, которого знал четвертый Ли. Чтобы избежать проблем, он просто сказал:

— У городских ворот среди беженцев я встретил человека по имени Ли Шэн. Он сказал, что когда-то спас жизнь Сюн Чжуаншаню, а теперь, не сумев выжить на родине, пришел к нему за помощью. Сейчас он застрял среди голодающих у ворот и просит помощи.

— Я передам, — кивнул Юй Фэн.

Он передал сообщение только вечером, после работы, когда наконец увидел Сюн Чжуаншаня. Юй Фэн подозревал, что если бы не ежедневная выплата жалования, тот бы вообще не появился.

Сюн Чжуаншань не мог забыть Ли Шэна. Тот год, когда он был тяжело ранен на поле боя и потерял сознание, Ли Шэн рисковал жизнью, чтобы вытащить его. Он был его настоящим спасителем.

Этим надо было заняться.

Проводив Юй Фэна и Юй Чэна, Сюн Чжуаншань поднялся наверх. Войдя в спальню, он увидел, как Тан Шоу, зарывшись в одеяло, пересчитывал сегодняшнюю выручку, сияя от счастья.

— Эрлан, быстрее сложи эти деньги в ту маленькую шкатулку. Не в ящик для слитков, а в коробочку для мелочи.

Сюн Чжуаншань взял серебро, аккуратно уложил его, затем сел на кровать и принялся массировать Тан Шоу поясницу и ноги, попутно рассказав о деле с Ли Шэном.

— Раз он твой спаситель, мы обязаны помочь. В любом случае, сначала приведем их в дом, а там присмотримся к их характерам. Если окажутся достойными – поможем, если нет – одарим серебром и проводим.

Прошло уже много лет, да и в армии они общались недолго – вскоре Сюн Чжуаншаня перевели. Поэтому он не мог ручаться за нынешний нрав Ли Шэна.

— Хорошо.

На следующее утро Сюн Чжуаншань и Тан Шоу отправились в управу. Тан Шоу провалялся в постели три дня, и хотя поясница и задница наконец отдохнули, сам он заскучал. К тому же, в доме заканчивались специи и другие вещи, так что было решено совместить приятное с полезным.

Уездный начальник сказал:

— Дело простое. Я прикажу страже пропустить их. Можете возвращаться и ждать новостей.

Тан Шоу улыбнулся:

— Этот человек спас жизнь Эрлану. Мы хотели бы встретить их лично, так что поедем вместе с вашими людьми.

— Как пожелаете.

Начальник выделил нескольких стражей, и те отправились с парой к городским воротам. Хотя это были загримированные под простолюдинов стражники, сабли у них по-прежнему висели на поясах.

Выйдя за ворота, они принялись искать четвертого Ли среди голодающих, громко выкрикивая:

— Где четвертый Ли? Четвертый Ли здесь?

Четвертый Ли уже почти потерял надежду, как вдруг услышал, что его зовут. Подняв голову, он увидел нескольких суровых мужчин, но почему-то не испугался. Он понял – это люди Сюн Чжуаншаня. Кто еще в этих краях знал бы хромого нищего?

— Здесь! Я здесь! — Четвертый Ли выбрался из толпы, держа за руки двоих детей, а Вань Цин шла следом.

Стражники, опасаясь подделки, спросили:

— Ты знаешь господина Сюна из деревни Синхуа? Кем он тебе приходится?

— Знаю! — закивал Ли Сы. — Мы служили вместе. Я спас ему жизнь.

Убедившись, что все сходится, стражники кивнули:

— Идем с нами. Господин Сюн велел проводить вас в город. Он ждет у ворот.

— Хорошо... — Четвертый Ли едва не расплакался.

Увидев, что четвертого Ли пропускают в город, другие беженцы заволновались. Лишь когда стражники обнажили клинки, ощетинившись, как разъяренные звери, те отступили.

У ворот их ждала повозка с Сюн Чжуаншанем. Если бы не его характерная аура, напоминающая вышедшего из ада асура, от одного взгляда на которого кровь стынет в жилах, четвертый Ли вряд ли признал бы в этом одетом в шелк благородном господине того самого Сюн Чжуаншаня.

Дрожащим голосом он произнес:

— Сюн Чжуаншань?

Тот сделал шаг вперед:

— Ли Шэн.

Глаза Ли Шэна наполнились слезами. Он протянул кулак, чтобы коснуться кулака Сюн Чжуаншаня – он помнил, что тот не любит объятий. Иначе бы кинулся обнимать его, рыдая.

Тан Шоу подошел и, окинув взглядом изможденных путников, сказал:

— Долгий путь вас измотал. Садитесь в повозку, поедемте домой, отдохнете.

— Это... фулан Сюна?

— Именно, — тут же отозвался Сюн Чжуаншань, и в его голосе сквозила такая глубокая привязанность, что, казалось, он готов был объявить об этом всему миру.

Даже Тан Шоу, при всей своей толстокожести, слегка смутился, но на душе у него потеплело. Его взгляд встретился со взглядом Сюн Чжуаншаня, и в глазах вспыхнули искорки, давая тому понять, как он рад такому отношению.

Забравшись в повозку, четвертый Ли обнаружил, что та уже загружена покупками, и места осталось мало. Пришлось ему и Вань Цин взять детей на руки, чтобы усесться. Тан Шоу же устроился с Сюн Чжуаншанем на облучке.

Четвертый Ли переглянулся с Вань Цин – без слов они поняли, что нашли именно того Сюн Чжуаншаня, о котором ходили легенды.

Когда они прибыли в усадьбу Сюнов, роскошные ворота и ухоженный двор поразили их настолько, что они решили, будто попали в райские кущи.

Войдя в зал, они даже не решались сесть, боясь осквернить своим присутствием это место.

Дети робко жались к родителям, испуганно, но с любопытством разглядывая все вокруг. Старшая дочь, пережив тяготы, сильно изменилась. Раньше она бы носилась по комнате, все исследуя. Но теперь она понимала – они здесь гости, и вела себя тихо, стараясь не доставлять хлопот.

Тан Шоу сказал:

— Присаживайтесь. Вы ведь с дороги. Я распорядился приготовить еду. Поужинайте, затем искупайтесь в горячей воде и отдохнете.

Юй Фэн подал угощение: рис с просом, пшеничные пампушки, жареное мясо с грибами, тушеную свинину, яичницу и баклажаны в кисло-сладком соусе.

Увидев такое пиршество, семья Ли остолбенела. Столько мяса! Даже на Новый год они не ели так роскошно.

— Кушайте, не стесняйтесь, — пригласил Тан Шоу. — Обо всем поговорим после.

Всю дорогу они питались кореньями и корой, экономя скудные припасы. Теперь же перед ними стояли настоящие яства. У детей сразу потекли слюнки, но без разрешения взрослых они лишь облизывались, не смея притронуться. Даже Вань Цин и Ли Шэн с трудом сдерживались, удивляясь выдержке детей.

Видя это, отец Ли, сердце которого обливалось кровью от мысли, как они страдали, отбросил гордость:

— Мы столько времени ели только коренья... уж простите, не будем церемониться.

— Ешьте, — кивнул Сюн Чжуаншань.

— Кушайте, — разрешил отец Ли детям, и те тут же набросились на еду, запихивая в рот кусок за куском и давясь.

Тан Шоу молча поставил перед каждым чашку с водой.

Вдруг четвертый Ли заплакал. Он не хотел, но, глядя на детей, жадно уплетающих мясо, вспомнил о своем втором сыне. Слезы хлынули ручьем.

Боясь испортить другим аппетит, он уткнулся в чашку, стараясь проглотить и еду, и слезы.

Глава 68. Лапша быстрого приготовления

Вань Цин и Ли Шэн прошли через самые тяжелые испытания, и хотя они спасли жизнь Сюн Чжуаншаня, не смели ожидать от него особого отношения. В конце концов, даже родные родители Ли Шэна относились к нему не лучше, что уж говорить о совершенно постороннем человеке.

Поэтому, как только закончили трапезу, четвертый Ли и Вань Цин сразу же вызвались помочь с мытьем посуды и уборкой, но Тан Шоу остановил их:

— Не надо, идите отдыхать. Вы ведь днем и ночью торопились в пути и, наверное, немало натерпелись. Зарабатывать деньги успеете, главное – восстановить силы. К тому же у нас пока есть Юй Фэн и Юй Чэн, они помогают, справляемся.

За время пути они хлебнули столько горя и столкнулись с таким людским равнодушием, что Вань Цин и Ли Шэн теперь настороженно относились ко всему. Они не могли понять, искренне ли Тан Шоу предлагает им отдохнуть или просто проявляет вежливость. Если они согласятся, не испортит ли это их репутацию в глазах Тан Шоу? Ведь теперь их жизнь зависела от семьи Сюна, и они старались быть предельно осторожными, боясь ошибиться.

Тут Сюн Чжуаншань твердо заявил:

— Сначала отдыхайте.

Тан Шоу поддержал его:

— Слушайтесь Эрлана. Я даю вам три дня на отдых. В эти три дня ничего не делайте, просто высыпайтесь и восстанавливайте силы. Потом придете помогать мне и Эрлану. Если справитесь, зарплата у вас будет такая же, как у Юй Чэна и Юй Фэна.

Ли Шэн и Вань Цин готовы были приступить к работе немедленно, но раз Сюн Чжуаншань уже сказал, они не посмели перечить. Четвертый Ли знал, что Сюн Чжуаншань привык принимать решения быстро, и если он что-то решил, то лишние разговоры только вызовут у него раздражение. Поэтому он согласился.

Тан Шоу и Сюн Чжуаншань лично проводили их до небольшого здания во дворе и разместили на первом этаже. Четвертый Ли, боясь, что лишняя комната лишит семью Сюна дохода от постояльцев, предложил, чтобы вся их семья жила в одной комнате. Но Тан Шоу, взглянув на уже подросшую старшую дочь Ли, покачал головой.

Старшая дочь Ли и ее младшая сестра жили в соседней комнате, так что четвертый Ли с женой могли за ними присматривать. После настойчивости Тан Шоу, учитывая возраст дочери, четвертый Ли согласился.

На первом этаже было место для нагрева воды. Четвертый Ли и Вань Цин нагрели воду, сначала искупали детей, а потом сами помылись.

Тут они обнаружили, что в гостевом доме семьи Сюна все продумано до мелочей. Например, вместо обычных деревянных ведер для купания здесь были деревянные ванны, в которых можно было лежать. После купания не нужно было выливать воду вручную – достаточно было вытащить деревянную пробку, и вода сама стекала.

Четвертый Ли никогда не видел ничего подобного и смотрел во все глаза.

Он не знал, что для этой системы водоотвода семья Сюна наняла мастеров, проектировавших дренажную систему всего Юйлиньского уезда. Не стоит недооценивать мастеров того времени. Взять, например, дренажную систему Запретного Города, сохранившуюся со времен династии Цин – даже самые сильные дожди не могли ее перегрузить, вода уходила без проблем. В наше же время многие места страдают от потопов после ливней, о чем часто сообщают в новостях. Предки, хоть и не обладали современными технологиями, создавали вещи, которые и сейчас кажутся невозможными, а некоторые их загадки остаются неразгаданными.

Искупавшись, четвертый Ли и Вань Цин легли на удобные кровати в уютной комнате, и все их существо наполнилось покоем.

Четвертый Ли вздохнул:

— Не думал, что человек, которого мы искали, окажется знаменитым на весь свет Сюном. Раньше в армии мы были равны, а теперь у Сюн Чжуаншаня такая жизнь, а я…

Вань Цин поспешила сказать:

— Эрлан, это не твоя вина. Ты настоящий мужчина, ты заботился о нас. Если бы не твои травмы, из-за которых тебе трудно работать, мы бы не оказались в такой нужде. Но теперь худшее позади. Если мы будем хорошо работать на семью Сюна и скопим серебряные на выкуп, я верю, что наша жизнь станет лучше.

Четвертый Ли, глядя на изможденное лицо жены, с болью в сердце погладил ее по щеке и твердо сказал:

— Все трудности позади, отныне у нас обязательно будет хорошая жизнь.

— Да, обязательно, — согласилась Вань Цин.

Они еще немного поговорили и, несмотря на тревожные мысли, от усталости быстро уснули. В соседней комнате старшая дочь Ли и ее младшая сестра тоже спали крепким сном.

После того как Тан Шоу и Сюн Чжуаншань поняли чувства друг друга, Тан Шоу всей душой привязался к Сюн Чжуаншаню. Как настоящий гурман, он хотел подарить своему возлюбленному все вкусности мира. Ему казалось, что в эпоху Юйчао кухня слишком проста, многих вкусных блюд еще не знали, и он жалел, что его Эрлан лишен таких радостей. Поэтому он все больше задумывался о том, как разнообразить его рацион.

Он вспомнил о закусках. Хрустящие снеки были популярны, их любили и дети, и взрослые. Хотя в них мало пользы, но детство без закусок – неполное детство. Его Эрлан, наверное, в детстве только работал, а в юности ушел в армию, так что у него и юности не было. Тан Шоу все больше жалел его и хотел восполнить этот пробел, приготовив для Сюн Чжуаншаня что-нибудь вкусное.

Но большинство современных закусок делают из картофеля, а в эпоху Юйчао его еще не завезли. Тан Шоу ломал голову и вдруг вспомнил о лапше быстрого приготовления – вот это вещь! В детстве он сам копил монеты, чтобы купить пачку, и казалось, что нет ничего вкуснее. Да и сделать ее несложно.

Он посмотрел на Сюн Чжуаншаня, и глаза его загорелись:

— Эрлан, ты ведь не пробовал лапшу быстрого приготовления? Сейчас я тебе ее приготовлю.

По названию Сюн Чжуаншань мог лишь догадаться, что это какое-то мучное изделие. Но его фулан умел готовить столько необычных блюд, что у Сюн Чжуаншаня уже потекли слюнки.

— Хорошо, — согласился он.

Тан Шоу спрыгнул с подвесных кресла-качелей и, проходя мимо Сюн Чжуаншаня, безрассудно поцеловал его в щеку, а затем, словно веселая ласточка, умчался прочь. Он не видел, как темнеет взгляд Сюн Чжуаншаня у него за спиной.

Юй Фэн и Юй Чэн как раз закончили жарить муку и, увидев Тан Шоу, поспешили сказать:

— Фулан, на кухне жарко, идите в прохладу, а то еще получите тепловой удар.

Но Тан Шоу улыбнулся:

— Отложите муку, я придумал кое-что новое.

— Что же это? — Юй Фэн и Юй Чэн знали, что идеи Тан Шоу приносили белые серебряные [прим. ред.: те самые ляны].

Тан Шоу сказал:

— Смотрите, это очень вкусно.

Он принялся за дело: сначала взял перец, бадьян, сычуаньский перец, имбирь и другие приправы, велел их измельчить, высушить на солнце и перемолоть в порошок.

А тем временем сам замесил тесто: взял муку, добавил соль, воду и щелочную воду, тщательно перемешал – получилось сырое тесто.

Раскатал его в тонкие лепешки, сложил две вместе и снова раскатал, чтобы получилось толщиной около одного миллиметра.

Затем нарезал тесто на полоски шириной 0,9–1 мм – такая толщина идеальна для того, чтобы лапша раскрыла весь вкус после заваривания.

Важно: нарезанную лапшу не варят, а готовят на пару. В котел наливают воду, сверху ставят пароварку, кладут туда лапшу и пропаривают. Готовую лапшу смазывают маслом, посыпают приправами для вкуса, затем режут на куски по 30 см и жарят во фритюре. Готовую лапшу вынимают, дают маслу стечь и остужают, обмахивая веером. Вот и все – лапша быстрого приготовления готова.

Хотя она и не сравнится с мясными блюдами, которые Тан Шоу готовил раньше, но выглядела очень аппетитно. Юй Чэн, едва Тан Шоу закончил, подошел поближе и, ухмыляясь, сказал:

— Фулан, хоть ты и не использовал мясо, но почему-то у меня слюнки текут.

И не мудрено, подумал Тан Шоу. Когда лапша быстрого приготовления только появилась, кто мог устоять?

Юй Чэн не выдержал и потянулся за лапшой, но Тан Шоу шлепнул его по руке.

— Нельзя? — Юй Чэн обиженно посмотрел на него.

Юй Фэн сообразил быстрее:

— Фулан, я позову господина Сюна! — И помчался прочь.

Сюн Чжуаншань пришел быстро. Увидев лепешку лапши, он на мгновение замер, но Тан Шоу, улыбаясь, подошел к нему и протянул ее, словно драгоценность:

— Попробуй, это лапша быстрого приготовления. Ее можно есть сухой или заваривать.

Сюн Чжуаншань посмотрел на лепешку – разве может быть вкусным то, в чем нет ни мяса, ни чего-то еще? Но встретив взгляд фулана, полный ожидания, машинально откусил.

Вкусно! Почти мгновенно он ускорился. Лапша быстрого приготовления обладала удивительной способностью покорять вкусовые рецепторы.

Съев одну лепешку, Сюн Чжуаншань взял вторую, но Тан Шоу сказал:

— Ее можно сварить, вот тогда будет по-настоящему вкусно.

Сюн Чжуаншань кивал, продолжая жевать, а Юй Чэн и Юй Фэн уже смотрели на лапшу с таким вожделением, что Тан Шоу не выдержал и протянул одну лепешку Юй Фэну.

Юй Чэн тут же тупо ткнул в себя пальцем:

— А я? А я? Фулан, вы меня забыли!

Тан Шоу фыркнул и надменно отвернулся:

— Не забыл. Просто не дам. А почему – сам догадайся.

— А?

Юй Фэн с досадой покачал головой, вытащил Юй Чэна во двор и отломил ему половину своей лепешки.

— Почему фулан не дал мне? — Юй Чэн все еще дулся.

Юй Фэн ткнул его в лоб со вздохом:

— Ты совсем дурак? Наш фулан ленивее некуда, по утрам встает когда хочет. Даже еду для гостей на нас свалил. Думаешь, он стал бы готовить для тебя или для меня? Это только для господина Сюна! Все, что он делает – исключительно для него. Как ты мог не понять и еще лезть первым пробовать?!

— Не может быть! Разве фулан настолько мелочный?

Юй Фэн задумчиво почесал подбородок:

— Не знаю, но мое чутье подсказывает, что раньше фулан, может, и не был таким. Но с тех пор как они вернулись в прошлый раз, между ними что-то изменилось. Такое ощущение, будто от них теперь зубы сводит.

Пока Юй Фэн размышлял, Юй Чэн уже уплетал свою половину лепешки:

— М-м, вкусно!

Юй Фэн: «...»

Поскольку для варки лапши не было готовых приправ, Тан Шоу сделал их сам. Он взял говядину, срезал жир для вытопки, а оставшиеся кости положил в глиняный горшок вариться на медленном огне.

Готовый говяжий жир отложил в сторону, оставив немного на сковороде, куда добавил пасту из сычуаньского перца, имбиря и чеснока. Когда аромат разошелся, влил бульон из костей, довел до кипения и забросил лапшу. Затем добавил нарезанную кубиками говядину, морковь и грибы, посолил. После закипания капнул немного соевого соуса и уксуса, посыпал кинзой и зеленым луком – лапша готова.

Аромат готового блюда разносился на сотни ли, прогуливавшиеся во дворе купцы едва не пустили слюни.

Тан Шоу налил большую пиалу Сюн Чжуаншаню, затем себе, и только потом Юй Фэну с Юй Чэном.

Глядя, как Сюн Чжуаншань с удовольствием уплетает лапшу, Тан Шоу почувствовал тепло в груди. Он протянул ногу под столом и легонько потерся ею о бедро Сюн Чжуаншаня:

— Вкусно? — спросил он, продолжая движение вверх.

Сюн Чжуаншань поднял взгляд, сделал громкий глоток лапши и мрачно произнес, неясно, о чем именно:

— Вкусно.

Тан Шоу усмехнулся, закинул ногу на колени Сюн Чжуаншаня и, пристально глядя на него, многозначительно сказал:

— Очень вкусно. Мне тоже нравится.

За соседним столом Юй Фэн и Юй Чэн уткнулись в пиалы, делая вид, что они слепые, глухие и вообще здесь ни при чем. Только рот работает. М-м, вкусно.

Соблазнительный аромат лапши быстро привлек купцов, остановившихся у Сюнов.

— Фулан, что это вы едите? Пахнет потрясающе! Можно и нам попробовать? — это были Бу Чжэнь и его сын Елу.

— Это лапша быстрого приготовления. Ее можно есть сухой, варить или просто заливать кипятком.

— Что?! Достаточно просто залить кипятком, чтобы получилось такое вкусное блюдо? — Бу Чжэнь не мог в это поверить. Разве может быть что-то вкусное без сложного приготовления? Если бы все было так просто, все повара остались бы без работы.

Но Тан Шоу уверенно подтвердил:

— Именно в этом ее прелесть: и удобно, и вкусно.

Бу Чжэнь был в шоке, а маленький Елу уже вытирал слюни.

— Отец, я хочу попробовать!

— Сегодня мы только тестировали рецепт, поэтому в продажу лапша еще не поступила. Но для Елу я могу сделать исключение, ведь его отец нам помог.

Бу Чжэнь понял, что Тан Шоу имеет в виду передачу послания от четвертого Ли. Он и представить не мог, что четвертый Ли ищет именно этого знаменитого Сюн Чжуаншаня. Похоже, теперь их тяжелые времена позади.

Как только Тан Шоу налил Елу пиалу, остальные купцы тут же потребовали себе того же. Но лапша предназначалась только для Сюн Чжуаншаня, и ее было не так много, поэтому продавать ее Тан Шоу не стал. К тому же, чтобы разогреть спрос, нужно сначала подразнить покупателей.

— Сегодня был только пробный замес, и мы все съели сами. Но не переживайте, завтра лапша поступит в продажу. Ее удобно брать с собой в дорогу – даже варить не нужно, просто залейте кипятком.

Один из купцов спросил:

— Фулан, правда ли, что просто заливая водой, можно получить такое вкусное блюдо?

— Я варил, поэтому вкус будет немного отличаться. Но заваренная кипятком тоже хороша. Если сомневаетесь, завтра можете сами попробовать и решить.

Купцы уже полностью покорились кулинарному таланту Тан Шоу, зная, что в доме Сюнов готовят множество уникальных блюд, вроде жареной муки. Опасаясь, что лапша станет таким же дефицитным товаром, один из них сразу заявил:

— Сколько стоит один пакет? Мне пятьсот!

Остальные, боясь отстать, тут же закричали:

— И мне пятьсот!

— Мне триста!

В мгновение ока посыпались заказы, причем никто даже не спрашивал цену.

Юй Фэн и Юй Чэн поспешно доели лапшу, схватили бумагу и кисть и начали записывать заказы, собирая задатки.

Глава 69

Ли Шэн и Вань Цин проснулись от внезапного шума, раздавшегося в маленьком здании. Очнувшись, они услышали, как все торговцы в доме оживленно обсуждали какую-то «лапшу быстрого приготовления». Четвертому Ли пришлось расспросить одного из купцов, чтобы узнать, что это новое блюдо – очередное кулинарное творение семьи Сюн. Говорили, что лапша невероятно вкусная, причем ее можно есть разными способами: грызть всухомятку, заливать горячей водой или, что самое вкусное, варить. В любом виде она была восхитительна. Торговец говорил об этом с таким видом, будто у него вот-вот потечет слюна.

Эти купцы повидали многое на своем пути, им доводилось пробовать самые разные деликатесы, но лапша быстрого приготовления, судя по всему, покорила их настолько, что они потеряли голову. Кстати, жареную муку, которую семья Сюн сейчас продает с большим успехом, четвертый Ли так и не попробовал, хотя слышал, что это тоже очень вкусно.

— Вань Цин, разбуди детей, пойдем к семье Сюн. Раз они выпустили новое блюдо, и оно так хорошо принято, наверняка им сейчас нужны дополнительные руки. Мы как раз можем помочь.

Разбудив детей, Вань Цин объяснила им ситуацию. Несмотря на то, что дети были измотаны и не успели как следует отдохнуть, они понимали, что это шанс заслужить расположение семьи Сюн и показать, что семья Ли – не лентяи.

Когда дети, все еще сонные, уже собирались выйти за дверь, старшая дочь внезапно о чем-то вспомнила, вздрогнула и поспешно оттащила свою младшую сестру обратно в комнату.

Вань Цин удивилась:

— Что случилось, старшая?

Старшая дочь молча покачала головой и, уведя сестру, через некоторое время вышла с ней обратно. Теперь на лицах девочек красовались многочисленные пятна, покрывавшие щеки густым слоем, делая их неприглядными и грязными.

Вань Цин лишь тихо вздохнула. Она понимала, что старшая дочь до сих пор не оправилась от испуга, пережитого из-за того богатого торговца во время бегства. Ей хотелось сказать, что они уже достигли цели и больше не нужно быть такими осторожными.

Но потом она подумала, что, хотя девочки и измучены тяготами бегства, они все еще молоды, а в чужом краю лучше не навлекать на себя лишних проблем. К тому же, они еще не знали, каковы люди в семье Сюн. Хотя у них и был фулан, остальные были мужчинами. А в деревнях обычно только те, кто не мог найти себе невесту, женились на фуланах – ведь те с трудом давали потомство, и было неизвестно, смогут ли они вообще родить. Даже если у семьи Сюн не было дурных намерений, среди проезжающих торговцев наверняка могли найтись негодяи. Так что предосторожность старшей дочери была вполне оправданной.

Впрочем, нельзя винить Вань Цин и детей за подобные мысли – за время скитаний они слишком многое повидали и теперь просто стали осторожнее. Выйдя к Ли Шэну, они увидели, что он, заметив изменения в облике детей, ничего не сказал.

Только они собрались выйти из здания, как встретили Бу Чжэня и его сына Елу, впервые увидев их в доме семьи Сюн.

Елу радостно подбежал и схватил младшую сестру за руку:

— Я знал, что с тобой все будет в порядке!

Младшая сестра помнила этого мальчика, знала, что он им помог, поэтому не стала вырывать руку, лишь смущенно улыбнулась.

Бу Чжэнь тоже дружелюбно хлопнул четвертого Ли по плечу:

— Не думал, что Сюн Чжуаншань, которого вы искали, окажется тем самым знаменитым Сюн Чжуаншанем из деревни Синхуа. Теперь для вас, наконец, наступили светлые времена.

Четвертый Ли был ему крайне признателен. Если бы не его помощь, они, возможно, до сих пор жевали бы кору и коренья среди других беженцев.

— Мы обязаны этим тебе.

Бу Чжэнь рассмеялся:

— Пустяки, дело житейское. Кстати, и я должен поблагодарить тебя – если бы не ты, неизвестно, что стало бы с Елу.

Четвертый Ли улыбнулся:

— Выходит, нам стоит благодарить самих себя за то, что мы хорошие люди, раз все сложилось так удачно.

— Верно! — Бу Чжэнь весело рассмеялся, но вдруг спохватился и отвел четвертого Ли в сторону. — Кстати, не мог бы ты поговорить с семьей Сюн от моего имени? У меня не хватает серебряных, можно ли расплатиться товаром?

— Это... — четвертый Ли замялся, но, вспомнив о долге благодарности, не смог отказать. — Ладно, я поговорю с господином Сюном. Ты же знаешь, я сейчас работаю на семью Сюн, так что смогу ли помочь – зависит от их решения.

Бу Чжэнь махнул рукой:

— Не переживай, если ты попросишь, семья Сюн точно не откажет.

Четвертый Ли привел гостей в главный зал дома Сюн, где, хотя многие торговцы уже разошлись, еще оставались те, кто оформлял заказы у стола.

Тан Шоу и Сюн Чжуаншань тоже были внизу. Увидев гостей, Тан Шоу улыбнулся:

— Как отдохнули? Наверное, проголодались? Как только освободимся, я скажу Юй Чэну приготовить вам что-нибудь.

Четвертый Ли и Вань Цин не смели считать себя гостями и поспешно ответили:

— Нет-нет, мы не голодны. Поели перед сном, так что пока не хотим. Если проголодаемся, сами что-нибудь приготовим, не стоит беспокоить Юй Чэна и Юй Фэна – они и так загружены работой.

Поскольку они все равно собирались помогать по хозяйству, Тан Шоу не стал церемониться и кивнул:

— Хорошо, если проголодаетесь, готовьте сами. В кладовой есть припасы, если что-то понадобится еще – берите из погреба.

— Поняли, — ответил четвертый Ли, в то время как Бу Чжэнь уже не мог сдержать нетерпения и кашлянул. Четвертый Ли смущенно произнес: — Фулан Сюн, дело в том, что у Бу Чжэня не хватает серебряных, но у него есть товары, привезенные издалека. Не могли бы вы...

Четвертый Ли чувствовал себя неловко – только пришел, а уже с просьбами. Но как он мог отказать человеку, который ему помог?

Тан Шоу знал, что у западных купцов можно найти много интересного, так что бартер был ему не в убыток. Он уже обменивался товарами с согдийцами и персами, поэтому кивнул:

— Обменять можно. Покажи, что у тебя есть. Если что-то мне подойдет, договоримся.

— Не сомневайся, все – отличного качества!

На западе было много скота, поэтому у Бу Чжэня имелись ковры из шерсти и выделанные шкуры, а также кумыс. Сейчас у него оставалось несколько кувшинов кумыса, а также ковры и обработанные воловьи шкуры.

Тан Шоу осмотрел товары и согласился на обмен – шерстяные ковры были отличного качества, и они ему понравились. В Юйлине такие стоили бы дороже.

Тан Шоу не стал занижать цену и предложил справедливый обмен. Бу Чжэнь получил много лапши быстрого приготовления и жареной муки. Он радостно сказал:

— Фулан Сюн, будете ли вы и впредь принимать такие товары? Если да, я могу привозить больше.

Тан Шоу же вспомнил о тех продуктах, которые еще не попали в Юйчао. Сейчас торговля с западными странами процветала, и хотя некоторые вещи еще не появились, если кто-то специально их разыщет, они могли бы войти в историю раньше времени. Речь шла не только о таких высокоурожайных культурах, как батат, кукуруза или картофель, которые могли спасти множество жизней, но и о его личном желании – чтобы его Эрлан смог попробовать как можно больше из тех блюд, которые он сам уже отведал. В любви часто бывает так: попробовав что-то вкусное, сразу думаешь, как бы поделиться этим с дорогим человеком.

Только подумав о Сюн Чжуаншане, Тан Шоу невольно взглянул на него – и встретился с ним глазами. Он заметил, что взгляд этого человека всегда был устремлен на него, когда он рядом. Если же Тан Шоу не было рядом, Сюн Чжуаншань словно терял интерес ко всему вокруг и просто окунался с головой в работу. От этой мысли сердце Тан Шоу наполнилось сладостью, словно в нем растаял сахар.

— Если ты сможешь привезти растения, которых еще нет в Юйчао, я куплю все, что у тебя будет, и цена будет достойной.

Бу Чжэнь удивился:

— Растения, которых нет в Юйчао?

— Да. Например, кукурузу – ее еще могут называть как-то иначе, но это высокое растение с початками, на которых зерна растут рядами. Или батат... — По растерянному виду Бу Чжэня Тан Шоу понял, что тот не знает этих растений. Тогда он вспомнил о зире – прекрасной приправе, незаменимой для жаркого. Он слышал, что изначально зира попала в Китай как пряность, так что шансы найти ее были высоки. — Ты знаешь такую пряность, как зира? Это мелкие зернышки с особым ароматом. В общем, если ты найдешь любые растения, которых нет в Юйчао, я либо куплю их за серебро, либо обменяю на наши товары – ты не пожалеешь.

Бу Чжэнь задумался. Раньше он не рассматривал такую возможность, но теперь понял – если привозить издалека продукты, которых нет в Юйчао, это может оказаться весьма прибыльным делом.

Проводив Бу Чжэня, четвертого Ли и Вань Цин хотели остаться помогать, но Тан Шоу прогнал их отдыхать.

После их ухода Сюн Чжуаншань тоже собрался идти работать. Хотя в доме были Юй Чэн и Юй Фэн, дел хватало. А Сюн Чжуаншань, как человек трудолюбивый и не привыкший сидеть без дела, всегда находил себе занятие. Но в тот момент, когда он повернулся, чтобы уйти, Тан Шоу схватил его за рукав.

Тан Шоу, томно развалившись на лежанке, кокетливо подмигнул:

— Эрлан, и это все? Ты просто так уйдешь?

Сюн Чжуаншань молча смотрел на своего фулана. После того случая, хоть они и не говорили об этом открыто, отношение Тан Шоу к нему полностью изменилось – теперь он вел себя как настоящий маленький соблазнитель. Но Сюн Чжуаншаню это не только не мешало, а даже нравилось.

Тан Шоу вытянул ногу и носком ботинка дотронулся до груди Сюн Чжуаншана:

— Запомни, теперь перед выходом ты должен меня поцеловать. Это называется «прощальный поцелуй»...

Но взгляд Сюн Чжуаншана стал темным и нечитаемым. Его фулан уже целый день дразнил его – еще с самого утра за завтраком. И за это ему еще предстояло ответить. Сюн Чжуаншань схватил Тан Шоу за лодыжку, легко перевернул и прижал к лежанке.

Тан Шоу взъерошился, как котенок, и завопил:

— Что ты делаешь?! Я хотел только прощальный поцелуй, а не прощальный... э-э-э...

Сюн Чжуаншань тихо рассмеялся.

Соль в империи Юйчао находилась под строгим контролем властей, частная торговля ею была запрещена и каралась сурово, вплоть до казни всего рода. Поэтому в приправу для лапши быстрого приготовления нельзя было добавлять соленые пакетики, как в прошлой жизни, чтобы не навлечь подозрения в торговле контрабандной солью. Учитывая нынешнее благосостояние семьи Сюн, они не нуждались в таком риске, поэтому ограничились соусными пакетиками, пакетиками с сушеными овощами и мясом, а также маринованными овощами.

Таким образом, вкус зависел в основном от соуса, который готовился на основе говяжьего бульона с добавлением соуса из корицы и других приправ. Чтобы лапша не была пресной, в соус добавляли немного больше соли. Но поскольку соль в Юйчао была дорогой, а многие экономно ее использовали, общие вкусовые предпочтения были гораздо менее солеными, чем в прошлой жизни Тан Шоу. Так что даже «увеличенное» количество соли было не таким уж большим. Цена в пятнадцать медяков за пачку была вполне оправдана, хотя себестоимость составляла меньше половины – основную часть расходов составляла рабочая сила.

Лапша быстрого приготовления ценилась за свое удобство – торговцы могли взять ее с собой, и, имея под рукой горячую воду, наслаждаться вкусной едой в любом месте. Это было совсем другое удовольствие, чем жареная мука. Даже в глухом лесу, если был источник воды, можно было замочить лапшу в холодной воде и получить неплохую еду. На самом деле, многие торговцы берегли лапшу на черный день, рассчитывая выгодно ее перепродать.

Первым местом, где появилась в продаже лапша быстрого приготовления, стал Юйлинь. Она мгновенно завоевала популярность среди богачей.

Ван Сюн, один из крупнейших купцов Юйлиня, тоже попробовал ее в числе первых. Но его лицо оставалось мрачным и недовольным.

Его жена спросила с беспокойством:

— Муж, что случилось? Тебе нездоровится? Или лапша тебе не по вкусу?

Ван Сюн тяжело вздохнул, глядя на аппетитную лапшу:

— Как такая вкуснятина может не нравиться? Именно потому что она слишком мне нравится, я и расстроен.

— Но... почему?

— Жена, единственное, о чем я жалею в жизни – это о той поездке в прошлом году в Восточную столицу на празднование дня рождения старейшины семьи Ван. Как я мог подумать, что столичные Ваны окажутся такими беспринципными – захотят заполучить рецепт зубного аромата семьи Сюн, а когда переговоры провалились, пустились на грязные уловки, да еще и получили по заслугам. И что в итоге? Теперь семья Сюн отказывается иметь с Ванами какие-либо дела. Мы – всего лишь боковая ветвь, нас никогда особо не жаловали, а теперь страдаем из-за старшей линии. Ты представляешь, сколько серебра другие семьи зарабатывают на товарах семьи Сюн, а сколько теряем мы? Те, кто раньше и близко не смел подойти ко мне, теперь получают в несколько раз больше прибыли, чем наша лавка. Если так продолжится, и вскоре мы станем в Юйлине заурядными богатеями, а не одними из первых.

Жена Вана не занималась семейным бизнесом и ничего об этом не знала. Теперь и у нее пропал аппетит:

— Неужели семья Сюн теперь так могущественна?

— Увы, времена изменились. Знай я заранее, что так выйдет, ни за что не стал бы заискивать перед старшей линией. Никакой выгоды, одни убытки.

Ван Сюн горько сожалел, но и столичным Ванам жилось несладко. Основой их благосостояния были шелк и бумага. Теперь же производство бумаги почти полностью монополизировало государство. У казенных мастерских была бумага на любой вкус и кошелек, плюс они добавили в ассортимент туалетную бумагу, оставив конкурентам мало шансов. Теперь и богатые, и бедные покупатели шли в казенные лавки.

Доходы Ванов от продажи бумаги стремительно падали, не дотягивая и до половины прежнего уровня. Глава семьи Ван был так взволнован, что у него не проходили язвочки во рту, несмотря на все снадобья. А его сыновья только добавляли ему проблем. Недавно третий сын увлекся одной торговкой лепешками в Восточной столице. Это само по себе не было проблемой, если бы не одно «но» – женщина была замужем и имела двоих детей.

— Ты не можешь хоть немного успокоиться?! — кричал глава семьи. — Ты вообще понимаешь, в каком положении мы находимся?! Иди и хорошенько подумай о своем поведении. В ближайшее время ты никуда не выйдешь, ясно?!

Третий сын Ван внешне согласился, но стоило ему выйти из отцовского поля зрения, как он тут же забыл о запрете.

Слуга робко напомнил:

— Молодой господин, ваш отец запретил вам встречаться с той торговкой. Вам нельзя идти.

Третий молодой господин Ван лишь презрительно фыркнул:

— Что может сделать какая-то продавщица лепешек? Даже если у Ванов сейчас трудности, мы все равно можем раздавить такую мелочь.

Слуга не осмелился больше перечить и с кислой миной последовал за господином, который вновь отправился приставать к той женщине.

Надо сказать, торговка и правда была хороша собой. Хотя она и происходила из простонародья, в ней чувствовалось изящество, и неудивительно, что третий молодой господин Ван, попробовав ее лепешки, возжелал большего.

Обычно женщина лишь подменяла мужа, пока тот ходил поесть, и большую часть времени ее не было на месте. Третий молодой господин Ван обошел квартал и, увидев, что торгует один мужчина, уверенно направился в его дом, хорошо зная дорогу.

— Кто там? — осторожно спросила женщина, но, увидев Вана, не стала звать на помощь.

Третий молодой господин Ван заметил в ее руках шитье и тут же выхватил его.

— Голубушка, как ты можешь заниматься такой работой? Разве это занятие для тебя? — с наигранной болью в голосе воскликнул он. — Такие руки не для этого! Как Гао Эр может позволять тебе так надрываться!

— Что тут такого? — тихо ответила торговка, опустив глаза. — Все жены чем-то помогают мужьям.

Не знаю почему, но раньше она не считала свою жизнь тяжелой, а теперь от слов Вана в сердце заныла тоска.

Третий молодой господин Ван уже давно преследовал ее. Сначала она была в шоке и гневе, боялась сказать Гао Эру, опасаясь, что он обвинит ее в том, что она соблазнила богача. Она надеялась, что, если будет груба и холодна, Ван оставит ее в покое.

Но третий молодой господин Ван оказался настойчивым – что бы она ни делала, он лишь смеялся и продолжал носить ей угощения и безделушки.

Он мог позволить себе такую наглость, потому что обычно дома она была одна. У нее с Гао Эром было двое сыновей – девяти и одиннадцати лет, оба учились в школе. Поэтому они не видели Вана и не знали, что их мать подвергается домогательствам. Иногда, возвращаясь, они находили дома угощения, но думали, что их купили родители. Гао Эр спрашивал, но Эрнян говорила, что это подарки соседей, и он верил.

Ему и в голову не приходило, что сосед просто так не стал бы постоянно одаривать их семью. Он считал, что им просто повезло с добрыми людьми, которые пожалели их. Так, незаметно для себя, Эрнян перестала грубить Вану. Хотя внешне она оставалась холодной, но уже молчаливо допускала его визиты.

Третий молодой господин Ван, выросший в коммерческой среде, был хоть и мальчишкой по сравнению с опытными дельцами, но для простой женщины – хитрым соблазнителем. Заметив, что она смягчилась, он внутренне ликовал, но внешне стал еще нежнее.

Он подозвал слугу, и тот вынес мешок жареной муки весом в двадцать цзиней.

Он поманил слугу, и тот поставил перед Второй тетушкой мешок весом в двадцать цзиней с жареной мукой для чая, который держал в руках.

Третий молодой господин Ван шагнул вперед, взял Эрнян за руку и с жалостью стал гладить ее.

— Эрнян, Гао Эр мог позволить себе отпустить тебя, потому что он ничтожество. А я – нет, поэтому не могу с тобой расстаться. Посмотри, в моем сердце только ты. Это жареная мука, которая сейчас в большом спросе в Восточной столице. Один цзинь стоит семьдесят-восемьдесят монет. Твоя семья торгует на улице, так что ты наверняка знаешь, как трудно ее достать. Но стоит мне попробовать что-то вкусное, как я сразу вспоминаю о тебе. Если ты этого не ела, то даже самая изысканная еда становится безвкусной. Мне больно от мысли, что ты не пробовала этого. Я приложил все усилия, чтобы достать это для тебя. Эрнян, неужели ты до сих пор не понимаешь моих чувств?

Эрнян подняла голову, и ее глаза наполнились слезами. Женщины всегда легко растрогать, когда мужчина искренне любит их. Гао Эр не умел проявлять нежности, да и жили они в бедности. И вдруг появился высокий, богатый и красивый мужчина, который проявил к ней такую заботу. Как же ее сердце могло не растаять?

Третий молодой господин Ван увидел, что момент подходящий, и наклонился, чтобы поцеловать ее. Неизвестно, испугалась ли Эрнян или что-то еще, но она не уклонилась, и он смог коснуться ее губ.

И как раз в этот момент вернулся Гао Эр. Его лепешки были ни хороши, ни плохи, раньше они хоть как-то позволяли сводить концы с концами. Но недавно по соседству появилась новая лавка с лепешками, и их вкус был лучше, поэтому его товар перестал продаваться. Иногда за целый день он не мог выручить и нескольких монет. Видя, как у других все раскупают, а к нему никто не подходит, Гао Эр злился, но раз другие зарабатывали своим трудом, он ничего не мог поделать. В конце концов, он не выдержал и решил пораньше вернуться домой поесть. Но не ожидал, что застанет свою жену с незнакомым мужчиной в таком…

Гао Эр схватил первое, что попалось под руку, и начал изо всех сил бить третьего Вана по голове. Тот получил несколько ударов, и на лбу у него выступила кровь, прежде чем слуга смог остановить Гао Эра.

Когда третий молодой господин Ван когда-либо терпел такое унижение? Потирая кровь на лбу, он пришел в ярость и, не церемонясь, сказал:

— Хорошо, что ты сегодня вернулся. Давай сразу все проясним. Если у тебя нет способностей, не вини Эрнян за то, что она ищет другой путь.

Гао Эр закричал:

— Да иди ты к черту!

Хотя третий молодой господин Ван и был ветреным, он все же происходил из знатной семьи, и воспитание дало о себе знать. Услышав грубости Гао Эра, он искренне вознегодовал на его невежество и даже не захотел продолжать разговор.

— Гао Эр, ты просто никчемный. Чем больше ругаешься, тем больше это подтверждаешь. Вот, например, взять эту жареную муку – ты хоть раз дал своей жене попробовать? Хотя бы раз? А я сразу принес двадцать цзиней. Скажу тебе прямо: все мясо и рис, которые твоя семья ела в последнее время, – это все принес я.

Услышав это, Гао Эр схватился за горло, словно хотел все вырвать.

— И чего ты этим добьешься? Если ты не хочешь есть, то зачем тянуть за собой Эрнян? Сейчас у нее есть возможность жить хорошо, а ты продолжаешь ее удерживать. Ты вообще мужчина?

Гао Эр поднял голову и, глядя на жену, спросил:

— Эрнян, скажи мне, он тебя принуждал?

Из глаз Эрнян закапали слезы. Она не хотела отвечать.

Но третий молодой господин Ван не желал брать на себя вину и холодно сказал:

— Эрнян, сейчас время сделать выбор. Ты можешь говорить правду. Если выберешь меня, я, пользуясь влиянием своей семьи, заберу тебя с собой сегодня же, дам тебе положение, и ты будешь жить в роскоши, больше не беспокоясь о том, как заработать на жизнь. Если выберешь Гао Эра, то будем считать, что мы незнакомы. Я больше не переступлю твой порог, и, конечно, никаких продуктов больше не будет. Эрнян, решай.

Жена посмотрела на Гао Эра. Тот был одет в грубую короткую одежду, а из-за жары и вовсе снял верх, оставшись с голым торсом. В то же время третий молодой господин Ван был одет в роскошные одежды, выглядел элегантно и харизматично. Казалось, любой на ее месте сразу бы понял, как выбрать.

— Гао Эр, я…

Гао Эр, кажется, уже все понял. Не дожидаясь, пока Эрнян договорит, он оттолкнул слугу и снова бросился на третьего молодого господина Вана. Тот, будучи изнеженным аристократом, не мог противостоять Гао Эру, привыкшему к тяжелой работе, и потому выскочил за дверь. Однако он не сдавался и крикнул в дом:

— Эрнян, если ты пойдешь со мной сегодня, я буду хорошо к тебе относиться. Если нет – между нами все кончено. Подумай хорошенько.

Гао Эр замахнулся, чтобы снова ударить, но Эрнян остановила его, покачав головой. Ее глаза были полны слез.

— Хватит драться.

Сердце Гао Эра сжалось.

— Жена, что ты хочешь сказать?

Эрнян рыдала:

— Вчера ты сказал, что в доме нет серебра и мы не можем оплачивать учебу старшему сыну. А у него такие хорошие результаты, он обязательно сдаст экзамены. Сегодня я ухожу с ним, чтобы получить несколько лянов серебра на обучение старшего сына. Так мы хоть как-то оправдаем наши материнские и сыновьи отношения.

Глава 70. Не пить вино

Эрнян вытирала слезы, рыдая так, будто ее внутренности разрывались на части. Со стороны могло показаться, что ее разлучают с родной плотью и кровью. С видом крайней нерешительности она в последний раз взглянула на Гао Эра, затем бросилась вдогонку за третьем Ваном, не обращая внимания на его отчаянные мольбы остановиться.

Третий молодой господин Ван на самом деле не ушел далеко, а затаился неподалеку от дома Гао Эра. Увидев, что Эрнян вышла, он самодовольно ухмыльнулся слуге, словно говоря: «Такую дрянь? Разве я когда-либо не добивался своего?» Слуга почтительно опустил голову, не смея отвечать хозяину, но в его взгляде, устремленном на Эрнян, мелькнуло что-то вроде жалости, будто он уже видел ее будущее.

— У-у-у… — Эрнян рыдала так горько, что, казалось, вот-вот потеряет сознание. Третий молодой господин Ван поспешил поддержать ее, пристально глядя на нее глазами, полными мнимой боли. — Третий господин, я ухожу с тобой только из-за этой семьи… Ты… Дай ему десять лян серебра.

Десять лян серебра? Слуга аж вздрогнул. Эта Эрнян – простая женщина из небогатой семьи, а запросы у нее немалые – сразу на десять лян!

Даже с учетом высоких цен в столице, десять лян серебра могли обеспечить скромную семью с двумя детьми на два года, включая их обучение. Даже если взять девицу из павильона Шихуа – сколько бы стоило взять ее в жены? Разве Эрнян считала себя достойной такой цены?

[прим. ред.: павильон Шихуа «诗画楼» досл. «Павильон поэзии и живописи» – эвфемизм для борделя.

Почему же все так хотят писать стихи проституткам?]

Однако третий господин Ван лишь улыбнулся в ответ. Для него такие суммы не имели значения – один лян или десять, какая разница? Он бросил взгляд на слугу, и тот быстро удалился, вскоре вернувшись с десятью лянами наличного серебра.

— Гао Эр, возьми эти деньги. Впредь живи хорошо с детьми, не спеши жениться снова. Подожди, пока дети подрастут, ведь мачеха – это всегда плохо для них, — всхлипывала Эрнян, притворяясь искренней.

Гао Эр швырнул серебро в нее, и последняя капля его терпения иссякла.

— Проваливай! Забирай свои деньги и катись! Не волнуйся, я сразу же найму писца и составлю тебе разводную грамоту. Впредь я не стану тебя больше тревожить.

Серебряные монеты рассыпались по земле, и Эрнян поспешно собрала их, аккуратно завернула и тихо сказала: «Я пока возьму деньги, а когда ты успокоишься, принесу их обратно».

Затем третий господин Ван увел ее под руку.

Происходящее в доме Гао Эра невозможно было скрыть. Соседи все слышали, и один из приятелей Гао Эра вышел, чтобы утешить его, похлопав по плечу. Гао Эр больше не мог сдерживать слезы, и в тот день оба бережливых мужчины вдруг решили позволить себе расточительство – напиться вдрызг.

— Гао Эр, мы знакомы столько лет, и мне тоже больно видеть тебя в таком состоянии. Не думал ли ты заняться чем-то рискованным? — сказал Люй Му. — Ты же знаешь мою историю. Когда моя жена выходила за меня, ее семья была против, но она настояла на своем. А теперь, когда жизнь сложилась так, ее родня не перестает осуждать ее. Я не могу больше позволять ей терпеть это, поэтому давай рискнем и отправимся в другую местность за прибылью.

Гао Эр нахмурился:

— И что мы будем делать?

— Жареную муку, — сказал Люй Му. — Сейчас в столице она в большой цене – около девяносто медяков за цзинь. Но я слышал, что закупочная цена всего тридцать с лишним медяков. Если мы привезем ее, то заработаем в разы больше.

— Жареную муку я знаю. Если достанем – продадим без проблем. Но откуда ее берут?

— От одного пьяного вельможи я узнал, что ее производят в деревне Синхуа уезда Юйлинь, в месте под названием «Персиковый источник».

— А где взять капитал?

— Вот тут-то и надо решить, готовы ли мы рискнуть. Я хотел продать дом и действовать в одиночку, но тогда моей семье негде будет жить, и мы не протянем до прибыли. Поэтому я предлагаю: один из нас продает дом. Но не чтобы один нес все риски – мы составим договор, что независимо от того, чей дом будет продан, второй дом станет общим.

Под влиянием алкоголя и горя от того, что жена сбежала с другим, разум Гао Эра перевозбудился, и он тут же согласился. Более того, он сразу же заставил Люй Му продать дом. Когда он протрезвел, дом уже был продан, и пути назад не осталось. Ему пришлось перебраться с детьми к соседу, а в тот же вечер оба мужчины, взяв с собой сухие пайки, приготовленные женой Люй Му, отправились в деревню Синхуа.

Казалось, что они загнаны в тупик, но судьба преподнесла им сюрприз. Прибыв в деревню Синхуа за жареной мукой, они случайно узнали о появлении лапши быстрого приготовления и сразу поняли, что это отличная возможность. Они купили всего двадцать цзинь жареной муки, а остальные деньги потратили на лапшу.

Вернувшись, они не стали продавать ее в розницу, а вместо этого развернули лоток и открыли ларец с лапшой.

Поначалу никто не покупал лапшу – люди не понимали, что это такое. Три дня не было ни одной продажи. На четвертый день Гао Эр и Люй Му, отчаявшись, сами сварили пачку. Аромат мгновенно распространился, привлекая прохожих.

Постепенно люди начали останавливаться и спрашивать: «Почему у вас такая ароматная лапша? Сколько стоит миска?»

Гао Эр поспешно ответил:

— Не за миску, а за пачку. — Он достал упаковку лапши в промасленной бумаге. — Такая пачка – тридцать медяков. Если хотите добавить яйцо – два медяка, креветку – два медяка, ветчину – пять медяков, говядину – десять медяков.

Спрашивающий посмотрел на крошечные порции ветчины и говядины – даже меньше, чем блюдечко с соленьями в харчевне. Такой способ продажи придумал не Гао Эр – он подсмотрел его у Тан Шоу, который так торговал с другими покупателями.

— У других харчевней миска лапши со всеми добавками стоит максимум двадцать медяков! У вас же просто грабеж! — возмутился прохожий.

— А разве у других харчевней такой вкус? — парировал Гао Эр.

Это было правдой. Некоторые не могли себе позволить такую цену, но находились и те, кто мог. Как говорится, хорошее вино не нуждается в вывеске. Несколько богатых студентов, смешавшись с толпой, сначала брезговали уличной едой, считая ее слишком дешевой для своего статуса. Но услышав цену, они заинтересовались и уселись за столик.

— Нам три миски, и добавьте все, что вы упомянули, по одной порции.

Гао Эр и Люй Му переглянулись, не в силах скрыть радость.

— Сейчас будет!

Когда лапшу подали, студенты едва не проглотили языки от восторга. Они ели молча, а потом даже начали отбирать лапшу друг у друга.

— Ох, как вкусно!

— Великолепно!

Благодаря рекламе студентов ларек быстро стал популярным. Его клиентами были исключительно люди с деньгами, и среди уличных харчевен для бедняков он стал особенным. Иногда за день продавалось до сотни мисок.

Когда лапша стала хитом в столице, семья Цзинь тоже узнала о ней. Цзинь Цзиньчэн, конечно, не стал есть уличную еду, а дал Гао Эру сто медяков, чтобы тот пришел к нему домой и приготовил лапшу. Он думал, что это семейный рецепт Гао Эра, но, увидев на упаковке логотип «Персикового источника», испытал сложные чувства.

К счастью, он был человеком широкой души и смог оценить вкус лапши. Однако, доев миску, он вздохнул:

— Если бы тогда все не пошло наперекосяк… Теперь, если я туда явлюсь, не сломает ли меня медведь Сюн?

Но даже в мыслях он не допускал подлости. В отличие от семьи Ван, которая, узнав, что лапша из деревни Синхуа, снова зашевелилась.

Третий молодой господин Ван, разглядывая принесенную слугой лапшу, усмехнулся:

— Этот медведь Сюн вечно мне перечит. Сначала отказался продавать зубной аромат, а теперь, после истории с Гао Эром, помогает ему. Видно, он мне назло рожден! Что ж, тогда пеняй на себя!

Слуга забеспокоился:

— Господин, у семьи Сюн поддержка князя Чженьбей. Даже право на торговлю бумагой они получили благодаря ему. Видно, князь их ценит. Мы…

Третий господин Ван злобно рассмеялся:

— Разве рука князя Чженьбей дотянется до чужого семейного очага?

Слуга не понял.

— Женские чары! Герои во все времена падали перед ними. А этот мясник Сюн и вовсе женат на шуанэре – разве взял бы он его, если бы мог найти нормальную жену?

— Эта женщина ест мое, пьет мое и вытянула у меня десять лян. Пора и ей мне послужить.

Слуга спросил:

— Но разве господин не увлечен ею сейчас?

— Именно поэтому я пока не отправлю ее. Когда наиграюсь, тогда и пошлю соблазнять этого медведя. Пусть его семья погрязнет в скандалах, а он женится на той, кого я уже выбросил. Представь, как смешно будет! После этого разве сможет семья Сюн сравниться с нашей? Они станут посмешищем для всей столицы!

Одна лишь мысль о том, что Сюн Чжуаншань женится на женщине, которой он пресытился, наполнила третьего молодого господина Ван злорадным удовлетворением. Ему даже стало легче дышать, будто все уже свершилось. Это вернуло ему терпение по отношению к Эрнян, и он даже остался ночевать в ее доме.

Беженцы у стен Юйлиня не могли вечно там сидеть. Уездный начальник думал, что, если он не впустит их, они через несколько дней уйдут в другое место. Но они и не думали уходить, решив стоять до конца. Тогда начальнику пришлось искать решение, и он отправился в деревню Синхуа к семье Сюн.

Опустошив чашку чая, начальник горько усмехнулся:

— Хоть эти беженцы и не жители Юйлиня, они все же подданные империи Юйчао. Я не могу позволить им умирать с голоду.

Уездный начальник поставил чашку с чаем и с горькой усмешкой произнес:

— Хоть эти беженцы и не жители уезда Юйлинь, они все же подданные империи Юй. Я не могу просто смотреть, как они умирают от голода.

В словах начальника была доля искренности, но не обошлось и без корысти. Если ему удастся устроить этих беженцев, зарегистрировав их в Юйлине, население уезда сразу увеличится на несколько сотен человек, а численность населения – это уже достижение.

Но как бы то ни было, его намерения были благородны – спасти жизни.

— Я пришел не затем, чтобы просить у вас денег или помощи, — продолжил начальник. — Мне просто хотелось узнать, не планируете ли вы открыть фабрику по производству продуктов?

Благодаря методу обогрева каном император освободил Юйлинь от налогов на несколько лет, чтобы стимулировать развитие. Раньше налоговые поступления были мизерными, но теперь, когда в Синхуа переехала бумажная лавка, привлекающая купцов со всех сторон, экономика уезда расцвела. Даже некоторые чиновники из управы с завистью поглядывали на начальника, но тронуть его не решались – недавняя императорская награда еще не остыла.

Зная, что семью Сюн нужно лелеять, начальник не собирался их обирать. Наоборот, он готов был предоставить всевозможные льготы.

— Ваш нынешний бизнес ограничен домашним производством, — сказал он. — Разве несколько пар рук могут обеспечить большие объемы? Лучше построить фабрику. Если не хватает средств, я выделю землю сейчас, а вы заплатите позже, когда появится возможность. Проценты брать не стану.

— Моя цель – дать работу как можно большему числу людей. Только так можно избежать проблем с наплывом беженцев. Иначе местные останутся без работы, а приезжие превратятся в дешевую рабочую силу. В долгосрочной перспективе это приведет к беде.

Тан Шоу понял намек. Фабрику все равно рано или поздно пришлось бы открывать – Юй Чэн и Юй Фэн физически не могли удовлетворить растущий спрос. К тому же начальник сам шел навстречу, а значит, можно было выдвинуть свои условия.

Тан Шоу сделал озабоченное лицо:

— Ваша светлость, хоть наша еда и прибыльна, с учетом зарплат работникам и налогов доход будет небольшим. Я вряд ли смогу вернуть деньги за землю за несколько лет. А я человек тревожный – если должен, то не сплю и не ем, пока не заболею. Так что, пожалуй, от фабрики придется отказаться...

Уездного начальника чуть не хватил удар. Как этот деревенский шуанъэр умудрялся быть хитрее его, закаленного чиновника? Каждый раз он выходил победителем. А эти сказки про нехватку денег – кто поверит, когда бумажная лавка приносит огромные доходы?

Но начальник понимал: без реальных выгод Тан Шоу не сдастся.

Стиснув зубы, он предложил:

— Ладно. Стройте фабрику, а я проложу официальную дорогу от Юйлиня до деревни Синхуа. Выберите маршрут, и я оформлю землю по текущим ценам.

Сейчас между деревней и уездом лежали пустоши, почти ничего не стоившие. Но с появлением дороги эти участки резко подорожают – идеальное место для торговли.

Глаза Тан Шоу загорелись:

— Раз ваша честь так великодушны, я смиренно принимаю ваше предложение.

Начальника чуть не хватил апоплексический удар от такой наглости.

— Ваша честь, у нас в семье принято обедать. Не откажите в чести разделить с нами скромную трапезу.

Мысленно прикинув, сколько он уже потерял, начальник решил отыграться на еде:

— Не стоит усердствовать, хозяин. Приготовьте-ка лапшу быстрого приготовления.

Лапша сейчас была дефицитом. Даже в Юйлине ее приходилось ждать в очереди – производственные мощности не успевали за спросом. В уезде такая лапша считалась ценным подарком, способным осчастливить любого.

Тан Шоу обрадовался – начальник оказался неприхотлив. В его прошлой жизни угостить гостя лапшой значило нажить врага, но здесь все было иначе.

Конечно, он не ограничился простой лапшой. Он велел Юй Чэну купить в уезде свежих креветок, моллюсков, кальмаров и ветчины, а также сварить бульон из говяжьих костей.

Вернувшись с порцией фруктового льда, Тан Шоу почувствовал напряженную атмосферу. Начальник пытался завязать беседу с Сюн Чжуаншанем, но тот отвечал односложно.

Тан Шоу вздохнул. Его Эрлан терпеливо общался только с ним, а с остальными быстро терял интерес.

Подав начальнику лед, он спросил:

— Как ваша честь планирует устраивать беженцев? Я слышал, что сначала вы их пускали в уезд, но они, не найдя работы, начали грабить прохожих.

— Верно, — кивнул начальник. — Теперь у меня есть план. Я заставлю их строить дорогу. Местным пришлось бы платить зарплату и кормить, а беженцы согласятся на кров и еду.

Это было разумно – большинство беженцев были крепкими мужчинами, ведь слабые не выдерживали пути.

— После стройки я дам им местную прописку. Те, кто найдет работу для хотя бы половины семьи, получат регистрацию в Юйлине и смогут жить в специально построенных домах. Первый месяц они будут получать паек от управы.

— Остальных отправлю в деревни осваивать целину. Им тоже выдадут зерно, — добавил он, умалчивая, что пайки будут скудными.

Благодаря налоговым поступлениям от бумажной фабрики, а в будущем – и от пищевой, уезд мог позволить себе такую щедрость.

Тан Шоу улыбнулся:

— Ваша честь мудро рассудил. Нам повезло иметь такого заботливого начальника. У меня есть идея, как сэкономить половину земли, обеспечив беженцев хорошим жильем.

— Какая? — заинтересовался начальник.

— Постройте общежития в виде двухэтажных домов с небольшими комнатами. В каждой можно разместить двухъярусные кровати, поселив по восемь человек. Можно сделать и меньшие комнаты – для поощрения трудолюбивых, чтобы семьи жили вместе. Это станет стимулом для остальных.

Увидев чертежи кроватей, начальник просиял. Это решение экономило землю и улучшало условия. Его первоначальный план – общие бараки – явно проигрывал.

На обед подали острую лапшу с морепродуктами: креветками, моллюсками, кальмарами, яйцами и ветчиной. Морепродукты в Юйлине были редкостью, но с наплывом купцов их стало больше. Лапша сохраняла форму в котле на трех ножках, а бульон бурлил, распространяя аппетитный аромат.

К лапше подавали четыре холодные закуски: острые водоросли, салат из огурцов, сушеного тофу, капусты и свиных ушей, а также говядину в соевом соусе и хрустящие жареные ломтики мяса. Скромно, но достойно.

Каждый ел лапшу из своего котла, но для закусок Тан Шоу предусмотрел общие палочки, подставки и тарелки – как полагается при приеме чиновника. Начальник остался доволен.

В империи Юйчао вино было не просто напитком – это была культура. Дабы поощрить виноделие, императорский двор вводил различные указы, а среди образованных слоев особенно популярны были винные игры. В таких обстоятельствах отказ от вина во время приема гостей считался проявлением неуважения.

Как раз несколько дней назад в семье Сюн появился кумыс, который теперь подали уездному начальнику.

— Фулан Сюн, не присоединитесь ли вы к чашечке? — улыбнулся начальник.

Тан Шоу покачал головой:

— Прошу прощения, ваша честь, но мне нельзя пить. Однажды я чуть не умер от вина, и лекарь сказал, что у меня аллергия. Видимо, судьба не сулила мне стать винолюбом.

— Какая досада, — вздохнул начальник и повернулся к Сюн Чжуаншаню. — Тогда, может, мы с вами выпьем?

Лицо Сюн Чжуаншаня, обычно бесстрастное, не выразило ни капли сожаления:

— Извините, но у моего мужа тяжелая аллергия на алкоголь. Даже если другие выпьют, при близком контакте у него появляется сыпь. Поэтому я тоже воздержусь. Если бы не ваш визит, в нашем доме гостям вообще не подавали бы вина.

После таких слов начальник и сам потерял интерес к выпивке. К счастью, он знал характер Сюн Чжуаншаня и не стал обижаться.

— Раз у фулана Сюн такая болезнь, лучше и правда не пить.

— Благодарю за понимание.

Чтобы загладить вину и успокоить начальника, Тан Шоу отдал ему весь кумыс, а также не поскупился на жареную муку, лапшу и зубной аромат. Эти подарки были идеальны – недорогие, но редкие в Юйлине, так что их нельзя было считать взяткой. Начальник остался доволен: несмотря на отсутствие вина, обед получился обильным и вкусным. Он понимал, что семья Сюн не могла рисковать здоровьем фулана ради соблюдения формальностей.

— Я ведь покупал этот кумыс, чтобы ты попробовал, — сказал Тан Шоу, когда начальник ушел. — Ты даже не успел его выпить, а теперь все отдал. Почему не оставил хоть кувшин?

Сюн Чжуаншань пристально посмотрел на него:

— Ты боишься. Я больше никогда не притронусь к вину.

От этих слов сердце Тан Шоу наполнилось теплом, словно от летнего солнца, и на его губах расцвела искренняя улыбка. Его глаза засияли, как звезды, и Сюн Чжуаншань замер, завороженный этим зрелищем.

На самом деле у Тан Шоу не было аллергии на алкоголь. Он боялся пьяных – или, точнее, того, что творили люди в состоянии опьянения.

Глава 71. Психологическая травма Тан Шоу

В то время Тан Шоу учился в начальной школе. Его отец и мать переживали развод, целыми ночами не возвращались домой. Когда же они наконец появлялись, их ждали бесконечные ссоры, после чего снова наступали долгие дни отсутствия.

Тогда мать Тан Шоу начинала плакать. Сначала все было терпимо: она лишь ругалась – сначала проклиная отца, потом переключалась на ту лису, что его соблазнила, а затем объектом ее проклятий стал он сам. Из нежной и доброй матери она превратилась в неряшливую скандалистку, из чьих рта сыпались жалобы и брань.

Такое поведение лишь отталкивало отца, который и так редко появлялся дома. Постепенно он перестал приходить вовсе, а в конце концов мать уже не могла дозвониться до него. Казалось, она дошла до предела: целыми днями была мрачной и пугающей, начала злоупотреблять алкоголем. И в какой-то момент пьяная мать принялась избивать Тан Шоу, вымещая на нем всю свою ненависть к отцу. Она ненавидела мужа за то, что он, невзирая на годы супружеской жизни, бросил ее и сбежал с другой. И ненавидела Тан Шоу за его бесполезность – почему он не позвонит отцу, не скажет ласковых слов, не умолит его не бросать семью?

Тан Шоу был тогда еще ребенком. Видя пьяную, потерявшую рассудок мать, он лишь плакал от страха. Но его слезы не возвращали ей разум, а лишь сильнее раздражали нервы, и она била его еще яростнее. Позже он понял, что мольбы не пробудят в ней жалости, а лишь принесут новые побои, и перестал просить о пощаде. Когда боль становилась невыносимой, он прятался – под кровать, в шкаф, под стол. Но в итоге мать все равно вытаскивала его и продолжала избивать.

В тот день мать выпила очень много. Тан Шоу заперся в своей комнате, но даже сквозь плотно закрытую дверь до него доносился запах алкоголя. Он в ужасе сжимался в комок, мечтая раствориться в стене, но, увы, не умел становиться невидимым. Мать ворвалась в комнату, вытащила его и принялась избивать. На этот раз она била особенно жестоко – казалось, ее удары сдвигали внутренности. В конце концов Тан Шоу уже не мог даже кричать, его мир сузился до одной лишь боли, а затем наступило освобождение – он потерял сознание.

Очнулся он лишь через несколько дней в реанимации. У его постели собралась вся семья, которую он давно не видел: оба брата, жившие в школе-интернате, давно пропадавший отец и, ближе всех, мать.

Ее глаза были полны слез раскаяния. Увидев, что он пришел в себя, она бросилась к нему. Тан Шоу видел, как ее губы шевелятся, но не слышал слов. Лишь когда она наклонилась ближе, он смог разобрать первое, что сказал, очнувшись:

— Мама, я буду слушаться, только, пожалуйста, не бей меня больше… Мне так больно…

Услышав это, заплакала не только мать, но и все остальные. Позже Тан Шоу так и не узнал, о чем говорили родители, но отец вернулся домой, перестал пропадать, а мать в одночасье снова стала той самой доброй и любящей матерью. Но страх в сердце Тан Шоу пустил корни. С тех пор, стоило матери повысить голос, или если семья выпивала за праздничным столом, или даже если незнакомец на улице был пьян, Тан Шоу вспоминал те побои, что едва не лишили его жизни, и его охватывала дрожь, погружая в пучину ужаса.

Повзрослев, Тан Шоу научился скрывать свой страх, и семья решила, что он забыл прошлое. Иногда, после ссоры с матерью, отец в раздражении говорил Тан Шоу, что если бы не он, то они бы уже давно развелись. Он не уходил лишь потому, что знал: мать не отдаст ему опеку над сыном, а будет использовать Тан Шоу как заложника. И он боялся, что мать продолжит издеваться над ребенком, потому и оставался с ней.

А мать, с возвращением отца, и правда стала прежней любящей матерью, словно ничего не произошло. Лишь иногда в ее взгляде мелькала вина, и она баловала Тан Шоу без всякой меры.

Когда Тан Шоу только попал в этот мир, его тело было слабым и болезненным, даже лежа в постели, он чувствовал усталость.

Сюн Чжуаншань готовил для него яйца и мясо. Правда, его «приготовление» заключалось в том, что он бросал куски мяса в воду и, не дожидаясь, пока она закипит, подавал еще окровавленное. Тан Шоу не мог есть такое, его рвало. Сюн Чжуаншань смущенно потирал нос, осознав, что его кулинарные навыки, возможно, слишком примитивны, и попросил помощи у деревенских.

Жизнь в семье Сюн всегда была неплохой: у них были куры, утки, гуси, овцы и свиньи. Обычно Сюн Чжуаншань зарабатывал, забивая скот для других, или ходил на охоту в горы. Зерна, оставшегося после уплаты налогов, хватало на пропитание. Жизненных трудностей не было, а поскольку Сюн Чжуаншань служил в армии, то перенял солдатскую привычку к выпивке. Он любил пропустить рюмочку в свободное время.

Однажды Сюн Чжуаншань выпил лишнего, и его лицо покраснело от опьянения. Икая, он подошел к Тан Шоу, и тот мгновенно вспомнил свой детский страх. Он изо всех сил старался не дрожать, твердя себе, что все в прошлом. Но когда он увидел свирепое от природы лицо Сюн Чжуаншаня, а тот поднял руку, просто чтобы коснуться его, Тан Шоу все забыл.

Он сжался в комок, обхватил себя руками и забился в единственный шкаф в комнате, дрожащим голосом умоляя:

— Не бей меня, пожалуйста, не бей… Я буду слушаться, я сделаю все, что ты скажешь…

Как ни уговаривал его Сюн Чжуаншань, Тан Шоу не выходил. Не решаясь вытащить его силой, Сюн Чжуаншань догадался, что в прошлом с ним что-то произошло, и, понимая, что пьяный вид пугает Тан Шоу, ушел. В тот день Сюн Чжуаншань впервые за все время не спал рядом с ним. Он просидел всю ночь на улице, пока алкоголь не выветрился, и лишь тогда осмелился вернуться в дом.

С тех пор Сюн Чжуаншань больше не пил, и в доме не появлялось спиртного. Но Тан Шоу помнил: когда он только пришел в этот дом, Сюн Чжуаншань каждое утро выпивал глоток вина перед работой. Выпив хорошего вина, даже его свирепое лицо смягчалось, и казалось, он вообще не мог есть без выпивки. Но после того случая Сюн Чжуаншань полностью завязал и больше не знал, что такое алкоголь.

— Фулан… Фулан… — позвал Сюн Чжуаншань, вырывая Тан Шоу из воспоминаний.

Встретившись с ним взглядом, Тан Шоу вдруг почувствовал легкость, словно прошлое развеялось как дым. После того случая в детстве он мечтал о своем доме, о жене, с которой будут жить душа в душу. Он бы относился к ней хорошо и надеялся, что и она будет заботиться о нем.

Теперь у него был Сюн Чжуаншань. И кроме того, что он был мужчиной, все было куда прекраснее, чем он мог представить.

Но какая разница, что он мужчина? Тот, кто ради его неосторожных слов готов был рисковать жизнью, кто ради него отказался от своих привычек и изменил свой характер, – был именно этим мужчиной.

Тан Шоу тихо рассмеялся. Ему повезло, что рядом был он.

— Эрлан, — сказал Тан Шоу. — На самом деле, если ты будешь пить немного и не пьянеть, я не буду бояться. Тебе не обязательно ради меня…

Сюн Чжуаншань прервал его:

— По сравнению с тобой вино для меня ничего не значит.

Глядя на его решительное лицо, на котором читалось, что другого варианта и быть не может, Тан Шоу почувствовал, как сердце сжимается от счастья. Он прижался к Сюн Чжуаншаню и прошептал:

— Спасибо тебе… за все, что ты для меня сделал.

Сюн Чжуаншань обнял его, легко поднял и усадил к себе на колени:

— Фулан, ты моя жена. Разве не обязан я делать для тебя все?

— Это наш дом, и ты можешь делать здесь что угодно, не оглядываясь ни на кого. Завтра я велю написать у входа, что в «Персиковом источнике» запрещено пить алкоголь. Хорошо?

Тан Шоу, прижавшись к Сюн Чжуаншаню, ощущал такое счастье, что лишь кивнул:

— Хорошо.

Чиновник согласился выделить землю, и Тан Шоу без стеснения выбрал несколько участков. С оплатой можно было не спешить – чиновник разрешил рассрочку без процентов.

Поскольку в бумажной фабрике участвовали власти, рабочих набирали по всему уезду Юйлинь, и жители деревни Синхуа не смели возражать. Но с фабрикой продуктов дело обстояло иначе – это было личное предприятие семьи Сюн, и некоторые деревенские затаили надежды. Они пришли к старосте Чжоу Хэ.

— С бумажной фабрикой все ясно – это казенное предприятие, семья Сюн лишь распространяет продукцию и не имеет права решать. Но фабрика продуктов – их собственная, на этот раз они должны взять наших!

Чжоу Хэ даже не поднял на него глаз:

— Ты сам сказал – это их личное дело. Кого нанимать, решают они, не нам указывать.

Житель деревни раскрыл рот, пытаясь возразить:

— Но как же так? Мы же одной деревни, раз есть выгода, надо сначала думать о своих!

Чжоу Хэ холодно ответил:

— Тогда иди и скажи это Сюн Чжуаншаню. Я всего лишь староста, не мне решать за их бизнес.

Как осмелился бы житель сказать такое Сюн Чжуаншаню? Хотя с тех пор, как у него появился фулан, его нрав немного смягчился, но с деревенскими он по-прежнему не церемонился. Односельчанин был уверен: стоит ему заикнуться об этом, и Сюн Чжуаншань вышвырнет его через забор.

Тан Шоу заранее предполагал, что у некоторых деревенских наверняка возникнут такие мысли, но не придавал этому значения, продолжая набирать работников по всему уезду Юйлинь. Любой усердный человек мог устроиться на работу в его пищевую фабрику.

На фабрике не могли работать одни только деревенские – это создавало проблемы в управлении. Стоило кому-то из них остаться недовольным и подговорить остальных, как сразу возникали неприятности. Когда же среди работников были люди из других мест, деревенские не осмеливались выдвигать требования, пользуясь тем, что они земляки. Во-первых, другие их не поддержали бы, а во-вторых, если кто-то откажется от такой хорошей и стабильной работы, другие работники тут же постараются устроить на его место своих родственников. Так можно было избежать множества проблем.

Пока на фабрике семьи Сюн шло строительство, уездный начальник распорядился открыть городские ворота, чтобы помочь голодающим беженцам попасть в город. В тот день почти все стражники и служащие управы с мечами наперевес вышли за пределы города.

— Не толпиться, не шуметь! Стоять спокойно в очереди! Кто осмелится устроить беспорядки – пеняйте на себя, мой меч слеп: ему все равно, кого рубить! — лезвия мечей стражников сверкнули перед глазами беженцев, и те, уже готовые было поддаться отчаянию от голода, послушно выстроились в очередь.

Стражи распределились вокруг толпы беженцев, каждый с обнаженным мечом, чтобы предотвратить беспорядки. В управе уже приготовили кашу, и аромат гаоляновой похлебки сразу вызвал волнение среди нескольких беженцев, которые еще за городскими стенами вели себя не лучшим образом. Пользуясь невнимательностью служащих, они бросились вперед, чтобы отобрать еду, до смерти напугав старуху, варившую кашу.

Услышав крики, стражники подскочили и повалили одного из нападающих на землю, приставив меч к его горлу:

— Мои слова для тебя, что, пустой звук, да? — злобно прошипел стражник.

Родственники мужчины тут же упали на колени, умоляя о пощаде. Но если сейчас не показать пример и не обуздать их злобный нрав, в будущем они снова устроят беспорядки. Служащие выгнали мужчину и его семью за пределы города, объявив, что тем навсегда запрещено ступать на землю уезда Юйлинь. В противном случае с них спросят за сегодняшний проступок и привлекут к ответственности.

После столь сурового наказания оставшиеся беженцы присмирели, не смея больше строить козни.

Напоив их кашей и дав переночевать во временных палатках, на следующий день мужчин отправили строить дорогу, а женщин – шить упаковки для жареной муки и лапши быстрого приготовления семьи Сюн. За десять упаковок платили одну монету, но эти деньги не доставались работницам – их забирала управа, чтобы купить еду для беженцев. Этих средств было далеко недостаточно, чтобы покрыть расходы на помощь беженцам.

Чтобы стимулировать беженцев, управа объявила, что семьи, которые проявят себя с лучшей стороны, смогут подать заявление на совместное проживание. Эта награда сразу воодушевила многих беженцев.

Во время полуденного отдыха Цзян Чэнь толкнул Чжэн Хэна:

— Ты уже два дня подряд получал маленький красный цветочек, да? Говорят, твоя жена тоже. Если сегодня получишь еще один, завтра ваша семья сможет жить вместе.

Чжэн Хэн не мог скрыть радости:

— Сегодня я обязательно получу красный цветок! В обед я встретил жену, и она сказала, что сегодня тоже его получит. Завтра мы сможем переехать в одну комнату!

Цзян Чэнь вздохнул с завистью:

— Как хорошо… А наша семья, похоже, пока не сможет воссоединиться. У моей жены слабое здоровье, вряд ли она получит красный цветок.

Чжэн Хэн утешил его:

— Не переживай. Судя по темпам работы, дорогу мы достроим меньше чем за полмесяца, и тогда ваша семья воссоединится.

— Кстати, интересно, куда нас направят после строительства дороги. Если бы можно было попасть в деревню Синхуа, я бы ни за что не променял это на прописку в городе.

— Кто не хочет попасть в деревню Синхуа? Но я слышал, что туда трудно попасть – только тем, кто хорошо проявил себя.

— Кто посмеет лениться? Уездный начальник сказал, что все наши действия будут записаны, и после завершения строительства деревенские старосты выберут людей по их заслугам. Тех, кого не выберут, отправят из уезда Юйлинь, заплатив за работу.

— Ладно, не будем об этом. Завтра семья Сюн будет набирать работников – говорят, возьмут десять человек, независимо от пола. Если попасть к ним, можно вообще не беспокоиться о будущем.

— Точно.

Людей было много, и никто не ленился, поэтому дорогу построили быстро. Деревенские старосты отобрали часть людей по их заслугам и забрали в свои деревни, выделив им участки под застройку и помогая строить дома. Однако эти участки первые пять лет давались бесплатно, а если за пять лет не удавалось накопить серебряные на покупку, приходилось платить аренду. Одновременно управа выделила этим людям целинные земли по количеству членов семьи. Первые несколько лет земля была неплодородной и давала мало урожая, поэтому в течение трех лет можно было ежемесячно получать еду в управе по количеству людей.

Некоторые более способные нашли работу в городе, и управа выдала им городскую прописку, разрешив бесплатно жить в общежитии.

Чжэн Хэну и его жене повезло – их взяли на работу на пищевую фабрику, и они стали одними из немногих беженцев, оставшихся в городе.

Хотя на фабрике открывали окна, из-за большого количества людей было душно, и в последние дни у жены Чжэн Хэна пропал аппетит, а в груди было тяжело. В тот день она внезапно упала в обморок во время работы.

— Старший братец, одна работница упала в обморок! — Сюн Чжу вбежал в дом семьи Сюн в панике.

Понимая, что пищевую фабрику без официального надзора нельзя полностью доверять посторонним, Тан Шоу устроил туда двух братьев семьи Сюн. Им не хватало опыта управления, поэтому он назначил их заместителями управляющих, а главного управляющего нанял со стороны, выбрав более опытного.

Тан Шоу резко вскочил с лавки в беседке:

— Что случилось? Вызвали врача?

— Когда я уходил, старший брат уже пошел за врачом. Я не стал ждать и сразу прибежал сообщить вам.

— Эрлан, пойдем на фабрику, посмотрим, что там произошло.

Глава 72. Холодные лица

Тан Шоу и Сюн Чжуаншань запрягли вола в повозку и поспешно отправились на продовольственную фабрику. Управляющий Чжан уже вызвал врача из городка.

— Доктор, как обстоят дела? — Тан Шоу и Сюн Чжуаншань поспешно вошли, и все рабочие, окружившие работницу, расступились.

Работница лежала на полу, подстелив несколько одежд, ее лицо было бледным.

Врачу было за пятьдесят, его волосы были седыми. Услышав вопрос, он поднял голову и взглянул на Тан Шоу. Увидев, что спрашивающий – фулан, он сразу же перенес взгляд на Сюн Чжуаншаня, стоявшего позади.

С недовольным видом врач сказал:

— Почему ты так медлил? Разве не видишь, что нужно срочно помочь? Быстро подними ее, нельзя же лежать на полу! Говорю тебе, у нее в животе твой сын! — Старый врач высокомерно уставился на Сюн Чжуаншаня.

Тан Шоу машинально обернулся к Сюн Чжуаншаню. Тот сразу же схватил его за руку и покачал головой:

— Я ее не знаю.

Женщина на полу попыталась подняться и, поняв, что врач ошибся, смущенно сказала:

— Доктор, он не мой муж.

Старый врач выпучил глаза и сердито закричал:

— Что? Это не твой муж? Тогда чего этот мужчина пришел в женский цех?

Тан Шоу указал на Сюн Чжуаншаня, затем на себя:

— Мы владельцы фабрики. Разве нам нельзя здесь быть?

Врач на мгновение замялся, затем пробормотал:

— Вы такие молодые, откуда мне было знать?

Тан Шоу не стал спорить и только спросил:

— Доктор, как дела у этой девушки?

— Она беременна, уже три месяца. Ей не хватает питания и отдыха, нужно хорошо питаться. Ах да, кроме того, в ее состоянии нельзя продолжать работу, нужен покой.

Тан Шоу кивнул:

— Хорошо. Управляющий Чжан, сразу же подсчитай ей расчет.

Услышав, что Тан Шоу собирается выплатить ей жалованье, работница вдруг упала на колени и взмолилась:

— Фулан Сюн, умоляю, не увольняйте меня! Я буду старательно работать, ребенок никак не повлияет на мою работу!

Прежде чем Тан Шоу успел ответить, врач резко заявил:

— Нет! В твоем состоянии нельзя работать. Если хочешь сохранить ребенка, нужен покой.

Работница заплакала:

— Но я не могу не работать! Я из числа беженцев, которых приютил уездный начальник. Если я не буду работать, моя семья не выживет.

— Если продолжишь работать, и ты, и ребенок окажетесь в опасности.

Хотя Тан Шоу и жалел работницу, он не мог позволить ей продолжать работу. Это вопрос жизни и смерти. Если из-за его мягкости с работницей что-то случится, он не только понесет ответственность, но и будет мучиться угрызениями совести.

Тан Шоу что-то шепнул Сюн Чжу, тот обменялся взглядами с управляющим Чжаном, и они вышли. Оказалось, что при приеме на работу всех работниц подробно записывали их адреса, особенно для беженцев. Проверив записи, они обнаружили, что муж этой работницы тоже работал на фабрике. Управляющий Чжан и Сюн Чжу отправились за ним.

Когда Чжэн Хэн прибежал, его жена все еще вытирала слезы. По дороге управляющий Чжан и Сюн Чжу уже объяснили ему ситуацию. Войдя, он сразу же обнял девушку.

— Пойдем домой отдыхать. Ничто не важнее тебя и ребенка.

— Но... если я не буду работать, чем будут питаться свекровь и дети?

— В управе можно получить паек. Не беспокойся.

Молодая девушка спрятала лицо в груди мужа, и он увел ее.

— Разойдись, разойдись! — Управляющий Чжан разгонял толпу, а Тан Шоу и Сюн Чжуаншань тоже ушли.

Сюн Чжу проводил их к повозке и смущенно почесал голову:

— Я не знал, что она беременна, думал, что с ней что-то случилось.

— Ничего, ты поступил правильно. Если на фабрике что-то происходит, сразу сообщай мне или Эрлану.

— Хорошо, так и сделаю.

Полуденное солнце палило нещадно. Сюн Чжуаншань заставил Тан Шоу залезть в повозку, а сам остался снаружи управлять волом. Вскоре занавеска приоткрылась, и Тан Шоу высунул голову:

— Эрлан, ты весь в поту, дай я вытру тебе лицо. — Тан Шоу забеспокоился: — Может, наймем возницу? Или в следующий раз попросим Юй Чэна или кого-то другого управлять повозкой? В такую жару можно получить тепловой удар.

Сюн Чжуаншань покачал головой:

— Не надо. Нам вдвоем хорошо, я не люблю, когда много людей.

Тан Шоу знал характер Сюн Чжуаншаня – тот терпеть не мог общаться с людьми. Лучше пусть он сам управляет повозкой, чем вставлять между ними третьего.

Тан Шоу перестал уговаривать и заговорил о делах фабрики:

— Эрлан, я подумал и хочу изменить правила на фабрике.

— Какие изменения? — спросил Сюн Чжуаншань. — Это связано с сегодняшним случаем?

— Именно он навел меня на эту мысль. — Тан Шоу сказал: — Эрлан, работницы трудятся на нашей фабрике, создают для нас прибыль, и мы должны гарантировать их права.

Сюн Чжуаншань недоуменно посмотрел на него.

— Я считаю, что мы должны предоставлять работницам декретный отпуск и выплачивать им минимальное жалованье в тридцать медяков в месяц.

Сюн Чжуаншань спросил:

— Этой работнице ты тоже будешь платить?

Тан Шоу покачал головой:

— Нет, не собираюсь. Эрлан, мы управляем фабрикой, а не благотворительной организацией. Эта работница только недавно устроилась и уже забеременела, не успев внести вклад в работу фабрики. Зачем мне платить ей минимальное жалованье? Я что, похож на простака? Однако ее рабочее место я сохраню.

— Эти правила – не благотворительность, а гарантия прав тех, кто честно трудится на нашей фабрике. Я думаю, что если работница проработала у нас более двух лет, она может получить шестимесячный декретный отпуск с выплатой тридцати медяков в месяц.

Но здесь все иначе, чем в будущем. В будущем молодые не только не хотят много детей, но и одного заводить не спешат. А в Юйчао нет средств контрацепции: за три года – двое детей, за пять – трое. Чтобы никто не злоупотреблял этой системой, проработав два года и затем рожая без перерыва, Тан Шоу добавил условие: для второго и последующих детей этот закон действует только при условии, что с предыдущим декретом прошло два года.

Если работницы вносят вклад в их дело, Тан Шоу гарантирует их права. Но он не собирается содержать каждую забеременевшую – он же не отец этих детей.

— Эрлан, как тебе такая идея?

Сюн Чжуаншань ответил:

— Решай сам.

Вернувшись, Тан Шоу составил подробные правила и пригласил врача проверить всех работниц. Тех, кто был беременен и не мог работать, отправили домой. Остальных оставили, но велели управляющему Чжану следить, чтобы они не перерабатывали и не поднимали тяжести.

Благодаря фабрике жареную муку и лапшу быстрого приготовления теперь можно было производить в больших количествах, и торговцам не приходилось долго ждать.

Юй Чэн не поехал с ними на фабрику, потому что в доме Сюн всегда было много торговцев, которых нужно было принимать, учитывать товар и вести расчеты. Кроме того, они продолжали шить тапочки – и летние, и зимние, чтобы осенью и зимой хватило товара. Все это требовало рабочих рук. Четвертый Ли и его жена отвечали за уборку в доме и питание торговцев. Поскольку они жили в небольшом доме без отдельного двора, они также помогали ухаживать за гостями: меняли постельное белье, кипятили воду и выполняли другую работу.

Вань Цин как раз готовила обед для торговцев и, увидев, что Сюн Чжуаншань и Тан Шоу вернулись, сразу же подошла к ним:

— Я приготовила жареную свинину и рис, принести вам порцию?

Тан Шоу взглянул на Сюн Чжуаншаня, который весь вспотел от жары, управляя повозкой, и покачал головой:

— Нет, Эрлан погонял повозку под палящим солнцем, и теперь весь в поту. Если он съест что-то горячее, боюсь, ему станет плохо. Мы не будем есть с вами, я отдельно приготовлю Эрлану что-нибудь прохладительное.

— Ну хорошо, — Вань Цин только вышла и столкнулась с мужем, который нес еду. Она выхватила у него из рук блюда и, подталкивая его назад, сказала:

— Не надо идти, фулан Сюн хочет лично приготовить еду.

Четвертый Ли опешил:

— Я думал, раз они вернулись в такую жару и наверняка устали, фулан Сюн не станет сам готовить, и специально оставил для них еду.

— Фулан Сюн не отличается трудолюбием: по утрам никогда не встает, домашний скот не кормит, купцов ленится принимать, но когда дело касается уважаемого Сюна, разве он когда-нибудь ленился? Кроме завтрака и особых случаев, разве не фулан Сюн всегда готовит для уважаемого Сюна отдельно? Ты же знаешь, у уважаемого Сюна аппетит побольше, но фулан Сюн никогда не жаловался.

Говоря это, Вань Цин вошла в маленький дом, с улыбкой поздоровалась с несколькими купцами и передала еду в руки подошедшей к ней старшей невестке Ли.

— Не говоря уж о том, раз уважаемый Сюн не любит, чтобы в их дом заходили посторонние, их маленький дом всегда убирает сам фулан Сюн. Даже их одежду он никогда не доверяет другим. Отсюда и видно, как сильно фулан Сюн ценит уважаемого Сюна. Вот и сегодня, раз господин Сюн вернулся, управляя повозкой, фулан Сюн сразу забеспокоился. Говорит, что горячая еда будет ему неприятна, и хочет приготовить что-нибудь холодное.

Еще не зная, что именно он собирается сделать, четвертый Ли уже облизнулся.

— Если фулан Сюн собирается готовить что-то холодное, это наверняка будет не простое блюдо. Вполне возможно, это снова что-то изысканное. Когда он служил в армии, никто и не догадывался, что у Сюн Чжуаншаня такой хороший вкус.

Холодным блюдом, о котором говорил Тан Шоу, была лапша со льдом. В такую жару как раз самое время для нее – одна порция, и все тело охлаждается.

Лапша бывает гречневая и пшеничная. Поскольку дома не было гречневой муки, Тан Шоу сделал пшеничную.

Он замесил тесто из пшеничной муки и крахмала. В те времена не было картофеля, и крахмал добывали не из него, а из корнеплодов других растений, богатых крахмалом.

В готовое тесто он добавил соль и соду, перемешал, накрыл влажной тканью и оставил отдыхать на время, пока не сгорит одна палочка благовоний.

Когда тесто отдохнуло, он пропустил его через пресс для лапши, получив тонкие нити – лапша была готова. Пресс был деревянным, с винтовым механизмом, который создавал давление и выдавливал тесто через отверстие на другом конце. Изначально Тан Шоу попросил Сюн Чжуаншаня сделать этот пресс для обычной лапши, чтобы она получалась ровной, и сегодня он как раз пригодился.

Лапшу сначала отварили в кипятке, а затем остудили в холодной воде – так она становилась упругой и не слипалась.

Бульон для лапши готовился из соли, рисового вина, ломтиков имбиря, уксуса, сахара, соевого соуса и холодной кипяченой воды. Для кисло-сладкого вкуса можно было добавить немного яблочного сока. Охлажденную лапшу заливали этим бульоном, добавляли зеленый лук, белый миндаль, кунжут и кинзу.

Поскольку Сюн Чжуаншань не мог обойтись без мяса, Тан Шоу отдельно приготовил соевую говядину, нарезал ее ломтиками и положил в лапшу. Можно было добавить и маринованную редьку. В погребе у семьи Сюн был лед, купленный для приготовления щербета Тан Шоу, и теперь Сюн Чжуаншань нарубил его на мелкие кусочки, чтобы добавить в лапшу. Так и получилась лапша со льдом.

Глава 73. Воссоединение родных

Холодная лапша, подержанная в погребе и посыпанная мелкой ледяной крошкой, в этот знойный летний день дарила освежающую прохладу. Добавление яблочного сока и небольшого количества сахара придавало ей приятный кисло-сладкий вкус. Те, кто любил острое, добавляли пасту из сычуаньского перца, и ярко-красный оттенок блюда делал трапезу особенно удовольственной.

Сюн Чжуаншань всегда отличался отменным аппетитом и был непривередлив в еде, а кулинарные творения Тан Шоу и вовсе были непревзойденными по вкусу, поэтому Сюн Чжуаншань ел с еще большим удовольствием.

Наблюдая, как Сюн Чжуаншань с аппетитом уплетает еду, Тан Шоу ощущал радость.

— Эрлан, не знаю почему, но хотя сегодня в лапше не хватает многих привычных приправ, да и сделана она не из гречихи, а мне кажется, что вкуснее, чем когда-либо.

Сюн Чжуаншань, втянув в себя очередную порцию лапши, поднял взгляд на Тан Шоу. В его обычно мрачных глазах теперь читалась нежность.

Тан Шоу подвигал ногой, слегка задевая голень Сюн Чжуаншана. Хотя этот жест был откровенно игривым, на его лице сохранялось серьезное выражение.

— Эрлан, как думаешь, может, все дело в том, кто сейчас рядом? — спросил он, затем невинно заморгал большими глазами, полными чистоты и невинности.

Сюн Чжуаншань пошевелился, и на лице Тан Шоу появилась довольная улыбка. Ну вот, стоило ему лишь слегка подразнить этого большого медведя, как тот уже не мог сдержаться. Как же сильно он его любил! Что ж, ничего не поделаешь – придется в будущем относиться к нему еще лучше и готовить для него еще больше новых вкусных блюд. Тан Шоу с удовольствием размышлял об этом.

Однако Сюн Чжуаншань лишь подвинулся поближе и сел рядом с Тан Шоу – и на этом все. После он просто продолжил есть, с аппетитом поглощая лапшу.

Э-э? Погоди-ка! Большой медведь, разве ты не забыл кое-что? Тан Шоу пристально уставился на него. Неужели он приготовился к поцелую, а тот просто сел рядом, чтобы есть было удобнее?

Глаза Тан Шоу чуть не вылезли из орбит, но Сюн Чжуаншань, похоже, ничего не замечал и продолжал усердно есть. Тан Шоу был так зол, что чуть не выхватил у него миску – неужели эта лапша вкуснее, чем он сам?

Вдруг Тан Шоу тихо вскрикнул:

— Ах…

Волна удовольствия пробежала по всему телу, и он едва не растаял на стуле. Его взгляд, полный нежности и страсти, устремился на Сюн Чжуаншаня.

Под тонкой столешницей большая ладонь Сюн Чжуаншаня скользила по ноге Тан Шоу, поднимаясь все выше. Грубая от работы рука касалась нежной кожи внутренней стороны бедра, пробуждая знакомые ощущения и вызывая дрожь.

Сюн Чжуаншань продолжал есть лапшу, глядя на него с самым невозмутимым видом. Но если присмотреться, в его обычно суровых глазах теперь сверкали искорки игривости.

Надутые губы Тан Шоу невольно растянулись в улыбке: Так-то лучше. Хм, разве может какая-то еда быть вкуснее него?

— Фулан Сюн! — неожиданный голос разорвал атмосферу интимности и напугал Тан Шоу. Лапша, которую он как раз собирался проглотить, попала не в то горло, и он закашлялся.

Сюн Чжуаншань убрал руку из-под стола и начал похлопывать Тан Шоу по спине. Его взгляд, устремленный на неожиданно вошедшего торговца, был острым, как клинок, жаждущий крови.

Торговец, повидавший на своем веку немало кровавых разборок, все же испугался этого взгляда. Прежде чем мозг успел среагировать, он инстинктивно развернулся и бросился вон.

Едва выбежав из дома, он столкнулся с соседом, отдыхавшим по-соседству. Будучи знакомыми, они иногда перекидывались парой слов.

— Ты же зашел, чтобы получить расчет? Почему выбежал, едва зайдя? — поинтересовался сосед.

Увидев другого человека, торговец немного успокоился и с горькой усмешкой ответил:

— Да, я пришел за расчетом.

Они снова зашли в дом. Тан Шоу уже перестал кашлять, а Сюн Чжуаншань убрал руку с его спины.

Новый торговец, увидев незнакомое блюдо, загорелся любопытством.

— Фулан Сюн, что это за диковинное блюдо вы приготовили на этот раз?

Тан Шоу улыбнулся:

— Это ледяная лапша. Ее не только охладили во льду, но и добавили ледяной крошки. В такую жару она особенно приятна и освежает.

— С первого взгляда видно, что это вкусно! — торговец не скупился на похвалы, а затем спросил: — Когда мы сможем попробовать? Конечно, мы не осмелимся просить вас лично готовить для нас. Пусть даже Юй Чэн или Юй Фэн приготовят нам – будем рады.

Торговцы, бывавшие в доме Сюнов, знали, что фулан Сюн не готовит для посторонних. Лишь его мужу доставались блюда, приготовленные его руками. Те же, кому довелось попробовать его кулинарные шедевры, вспоминали об этом с восторгом, едва не пуская слюни. А те, кто только слышал об этом, завидовали еще сильнее. Рассказчики могли хвастаться годами, а слушатели – столько же завидовать.

На самом деле, когда дело касалось денег, Тан Шоу был сговорчив:

— Хорошо, вечером велю Юй Чэну приготовить для вас. Но учтите: ледяная лапша охлаждается льдом, а еще в нее добавляют ледяную крошку. Лед сейчас дорог, поэтому и блюдо будет стоить значительно дороже обычного.

— Это естественно. Летом лед – редкость, и то, что его можно вообще достать, уже удача. Если цена выше – ничего страшного. Только скажите, сколько будет стоить порция ледяной лапши? И продаете ли вы ее в сыром виде? Сколько за связку?

— Ледяная лапша – тринадцать монет за порцию. — Пшеничная мука стоила около восьми-девяти монет за доу [прим. ред.: трад. кит. мера объема, ~10 л], а цена одной порции лапши была почти вдвое выше – чистая прибыль. Что касается льда, он и правда был дорог, особенно летом, и покупался за серебро. Но лед в основном использовался для их собственных нужд, так что охлаждение лапши не составляло проблемы. Ледяная крошка в порции была всего одна ложка – она лишь поддерживала прохладу и создавала ощущение свежести в летний зной.

— Сырую лапшу тоже продаем – шестнадцать монет за цзинь.

— Тогда я закажу двести цзинь! — Торговец, словно боясь, что Тан Шоу передумает, тут же достал кошелек.

Тан Шоу позвал Юй Фэна, чтобы тот оформил заказ, а сам с Сюн Чжуаншанем перенес посуду в столовую, освободив зал для Юй Фэна и торговцев.

Когда Тан Шоу и Сюн Чжуаншань закончили есть, Юй Чэн вошел, чтобы убрать посуду. Заглянув в котел, он увидел, что огромная порция лапши съедена дочиста – не осталось ни единой полоски.

— Гос-господин Сюн… опять все съел?

Тан Шоу довольно улыбнулся:

— У моего Эрлана отменный аппетит, ест чуть больше обычного, зато здоровье богатырское. Таких, как ты, он одной рукой троих поднимет. — В его голосе звучала легкая гордость, хотя он и забыл, как сам когда-то ворчал на ненасытность Сюн Чжуаншаня.

«Чуть больше»? Это же обжорство! Но, учитывая, что Сюн Чжуаншань и правда мог одной рукой поднять троих, Юй Чэн поспешно добавил:

— Хорошо, когда у человека отменный аппетит – значит, будет счастье.

— Угу. — Тан Шоу похлопал Юй Чэна по плечу. — Молодец. Кто умеет приспосабливаться, тот далеко пойдет. — Умелая лесть.

— Спасибо за похвалу, фулан Сюн. — Юй Чэн поставил вымытую посуду на сушилку, чтобы та высохла перед уборкой в шкаф. Все эти мелкие детали были придуманы Тан Шоу, а Сюн Чжуаншань воплощал их в жизнь. — Кстати, фулан Сюн, пришла бабушка Чжан. Ждет вас в зале, хочет обсудить работу.

— Эрлан, пойдем посмотрим.

Выйдя, они увидели бабушку Чжан, сидящую на круглом табурете у входа и старательно избегающую столпотворения торговцев.

Увидев их, она поспешно поднялась:

— Фулан Сюн, господин Сюн, я пришла спросить, можете ли вы доверить мне часть работы по упаковке ваших продуктов.

Сейчас в семье Сюнов ючамянь и лапша быстрого приготовления упаковывались в промасленные бумажные пакеты, одна сторона которых склеивалась рыбьим клеем. Раньше, когда у Сюнов работали только Юй Чэн и Юй Фэн, часть работы отдавали деревенским, чтобы ускорить процесс.

— Простите, бабушка Чжан, но сейчас мы больше не передаем эту работу на сторону. У нас открылась фабрика, и мы наняли специальных работниц.

Бабушка Чжан пробормотала:

— Значит, рабочих рук больше не нужно…

Пожилая женщина с плохим зрением, да еще и с маленьким шуанэром на руках, действительно жила тяжело. Тан Шоу пожалел ее и после раздумий сказал:

— Бабушка Чжан, пока продолжайте выполнять свою работу. Если через пару дней у меня появится что-то подходящее для вас, я сразу сообщу.

Бабушка Чжан обрадовалась:

— Спасибо, фулан Сюн! Я буду стараться!

Ее радость длилась недолго – снаружи раздался шум, и в дом вбежал взволнованный Цай Сюэ. Но он обратился не к Тан Шоу и Сюн Чжуаншаню, а к бабушке Чжан:

— Быстрее выходите! Какая-то женщина утверждает, что она родная мать Пань-паня, и сейчас рыдает над ним!

Услышав это, бабушка Чжан пошатнулась, и если бы Тан Шоу не поддержал ее, она бы упала. Обычно вежливая, сейчас она даже не извинилась перед хозяевами, а бросилась прочь.

— Пань-пань! Пань-пань! — звала она, кинувшись со всех ног.

Тихий домик теперь окружала толпа зевак. Детский плач, женские рыдания и пересуды деревенских слились в громкий гул, нависший над домом бабушки Чжан.

— Пань-пань! — Бабушка Чжан пробилась сквозь толпу и вырвала Пань-паня из рук женщины. Она крепко прижала внука, успокаивая:

— Бабушка здесь, не бойся, Пань-пань, не бойся.

Мальчик тоже обхватил ее, спрятав лицо в ее груди.

— Бабушка… Пань-пань… хороший внучек… не бросай Пань-паня… Не хочу к чужим…

— Дорогой мой, ты для бабушки – самое дорогое. Как я могу тебя бросить?

Цай Сюэ, Тан Шоу и Сюн Чжуаншань догнали их. Цай Сюэ, протиснувшись сквозь толпу, сказал:

— Бабушка Чжан, вы же не знаете, в чем дело. Эта женщина утверждает, что она родная мать Пань-паня.

— Что?! — В глазах бабушки Чжан вспыхнула ярость, словно у наседки, защищающей цыпленка.

Женщина съежилась под ее взглядом и отступила, наткнувшись на стоявшего за ней мужчину.

Тот грубо толкнул ее:

— Ну и тряпка! Вечно ноешь, что скучаешь по ребенку, а теперь язык проглотила?

Худощавый и невысокий, он все же был сильнее. Женщина едва удержалась на ногах, и лишь помощь деревенских спасла ее от падения.

— У вас дело есть? Так решайте его, а не толкайте женщин! — кто-то крикнул.

Мужчина злобно усмехнулся:

— Это моя жена, делаю с ней что хочу!

Деревенский замолчал, не зная, что ответить.

— Ну, говори! — мужчина снова толкнул жену. — Расскажи всем, чей это ребенок! Ты же изводилась, что хочешь его назад, а теперь молчишь!

Женщина, покорная, заговорила:

— Пань-пань… я твоя родная мама. Когда ты родился, наша семья жила бедно, и мы не могли прокормить еще один рот… Но ты же плоть от плоти моей… Я не смогла, как другие, задушить тебя после рождения… Поэтому положила в корзину и пустила по реке, надеясь, что добрые люди спасут… Видишь, все получилось – тебя нашли и вырастили. Пань-пань, прости маму и вернись домой…

Бабушка Чжан не выдержала:

— Какой вздор! Ты слышишь себя? Пустить ребенка по реке – и это правильный поступок? Значит, он должен быть тебе благодарен за то, что выжил? Это ему просто повезло!

— Когда я нашла его, на нем даже одеяльца не было. В такой холод руки и ноги посинели… Я грела его своим телом, выпрашивала у соседей молоко и рисовый отвар… А теперь ты пришла и хочешь забрать? По какому праву?

Женщина жалобно сказала:

— Бабушка, я знаю, как тяжело вам было его растить… Но подумайте: у всех детей есть родители, а у Пань-паня нет. Каково ему? Он уже в таком возрасте рубит дрова, топит печь, готовит… Разве другие дети так живут? Бабушка, не будьте эгоисткой, подумайте о Пань-пане!

Хотя Пань-пань и бабушка Чжан действительно жили так все эти годы, из уст женщины это звучало особенно трагично, будто бабушка, не отдавая ребенка, лишала его счастливой жизни.

Бабушка Чжан искренне любила Пань-паня, как родного внука. И хотя она осуждала поступок женщины, в те времена бедные семьи часто избавлялись от лишних детей – и то, что та не убила младенца, уже было милосердием. А теперь, когда жизнь наладилась, она хотела вернуть сына и заботиться о нем – в этом был смысл.

Бабушка Чжан спросила Пань-паня:

— Пань-пань… она твоя родная мама. Хочешь пойти с ней?

Мальчик замотал головой:

— Бабушка говорила… у Пань-паня нет мамы… есть только бабушка…

Женщина разрыдалась:

— Пань-пань, мама виновата перед тобой… Если согласишься, я куплю тебе новую одежду, приготовлю мясо… Ты ничего не будешь делать по дому… Дай маме шанс! Если заскучаешь по бабушке, я приведу тебя к ней…

Глава 74. Воссоединение родных (часть 2)

Слова женщины на мгновение поставили бабушку Чжан в затруднительное положение. Она замерла в нерешительности, не зная, что делать. Если продолжать настаивать на том, чтобы оставить Пань-паня у себя, она точно не сможет обеспечить ему те условия жизни, о которых говорила женщина. Но если не отдать ребенка, то мальчику придется страдать вместе с ней. Не говоря уже о том, будет ли ребенок ненавидеть ее за это, ее собственное сердце разрывалось от боли. Видимо, когда дело касается самых дорогих людей, человек становится нерешительным и колеблется.

Наблюдая за происходящим так долго, Тан Шоу в целом понял ситуацию.

— Эрлан, мне кажется, тут что-то нечисто, — подняв голову, Тан Шоу посмотрел на Сюн Чжуаншаня.

Тот, словно заранее почувствовав его взгляд, тоже опустил глаза.

Тан Шоу внутренне обрадовался их удивительному взаимопониманию.

— Угу, — кивнул Сюн Чжуаншань. — Поведение того мужчины очень подозрительное.

— Я тоже так думаю. Бабушке Чжан действительно несладко – в доме нет мужчины, который мог бы быть опорой, а тут еще такое важное дело, касающееся ее единственного внука. Давай поможем ей.

Сюн Чжуаншань равнодушно кивнул.

Тан Шоу, взяв его за руку, протиснулся сквозь толпу и, шагнув вперед, спросил женщину:

— Ты только что сказала, что Пань-пань – твой потерянный ребенок. Но есть ли у тебя доказательства? А то сегодня ты заявляешь, что Пань-пань – твой родной шуанэр, завтра появится еще кто-то, кто скажет то же самое. Неужели тогда придется разорвать Пань-паня пополам, чтобы поделить его между вами?

Женщина, увидев, что Тан Шоу держится уверенно и говорит твердо, а одет в новую шелковую одежду, что особенно выделялось среди деревенских жителей в поношенных заплатанных холщовых рубахах, сразу догадалась, кто перед ней. А мрачный мужчина с убийственной аурой позади лишь подтвердил ее догадку.

Изящный юноша и свирепый мужчина – это же «классическое сочетание» семьи Сюн!

Догадаться было нетрудно. Мало того, что об этом знали в соседних деревнях – даже в соседних уездах все слышали, что в деревне Синхуа уезда Юйлинь живет семья Сюн, получившая казенный подряд.

Перед Тан Шоу женщина сразу потеряла всю свою уверенность, которую демонстрировала бабушке Чжан и ее внуку. В ее глазах мелькнуло смущение, и она невольно отпрянула назад.

Заметив это, Тан Шоу слегка нахмурился.

Мужчина за спиной женщины явно остался недоволен ее робостью и злостно на нее посмотрел. Затем, подобострастно улыбаясь, сказал:

— Вы, наверное, знаменитые господин Сюн и его супруг?

— О, нет-нет, знаменитые – это слишком громко сказано. Мы всего лишь мелкие торговцы.

Мужчина опешил, его лицо несколько раз изменилось в цвете, но он все же выдавил улыбку – больше похожую на оскал.

— Господин Сюн, не говоря уж о прочем, Пань-пань – всего лишь маленький шуанэр. В наше время многие семьи, родив девочку, выбрасывают ее, а если рождается шуанэр – и вовсе душат при рождении. Если бы мы не были его родными родителями, зачем бы нам искать его? Лишний рот – это не просто лишняя миска с палочками, а еда, которую приходится выкраивать из ртов всей семьи. Кто захочет кормить чужого ребенка? — Мужчина указал на нескольких деревенских, стоявших рядом. — Ты бы согласился? Или ты?

Указанные тут же отступили назад, дружно качая головами:

— Нет…

Мужчина самодовольно усмехнулся.

Один из селян заметил:

— Похоже, они и правда родители Чжан Паня. В наше время кто захочет кормить чужого ребенка? Своих-то нечем кормить – это же просто глупо!

— Верно, верно!

Тан Шоу иронично скривил губы.

— Да, никто не хочет кормить чужого ребенка. Но этот ребенок не только не потребует ни одного медяка на содержание, но и принесет выгоду семье.

Его взгляд был острым, как нож, будто он мог одним движением сорвать маску с этого человека и обнажить его лживую, корыстную душу.

Мужчина уже не мог скрыть свое смущение и, пытаясь сохранить лицо, воскликнул:

— Фулан Сюн, пусть у вас и много денег, но нельзя же так клеветать на людей!

Тан Шоу холодно усмехнулся.

— Кажется, я ничего такого и не говорил. Я просто выдвигаю предположение. В конце концов, Чжан Пань – шуанэр. Говорят, что растить шуанэра – это выбрасывать деньги на ветер, но это если он маленький. А Чжан Пань уже почти взрослый, через несколько лет его можно будет сосватать – а разве приданое не деньги? Или отдать в приемные дети – это тоже немало серебряных, не так ли?

Была и другая возможность: эти люди могли нацелиться именно на его семью. Зная, что он сочувствует бабушке Чжан и помогает ей, эта парочка, возможно, хотела через Чжан Паня сблизиться с семьей Сюн. Даже если не получить больших выгод, то устроиться на работу в одну из двух мастерских Сюнов – и тогда их жизнь мгновенно изменилась бы к лучшему, ведь они бы получали ежемесячное жалованье и стали бы зажиточными по меркам деревни.

Но эту возможность Тан Шоу не озвучил, чтобы не нажить врагов и не прослыть заносчивым.

Деревенские сначала не думали об этом – настолько искренне рыдала женщина, так красиво говорила о компенсации Чжан Паню, обещала, что будет относиться к нему как к родному, и даже разрешала бабушке Чжан навещать его когда угодно. Все это заранее запудрило им мозги, и они подсознательно упустили из виду возможный подвох.

Бабушка Чжан резко изменилась в лице, спрятав Пань-паня за спину, и гневно воскликнула:

— Чуть не поддалась на твои сладкие речи! Фулан Сюн прав: раз ты говоришь, что Пань-пань – твой родной шуанэр, предъяви доказательства! А нет – так я скажу, что ты торговец людьми и пришел обманывать нас!

Селяне тоже поддержали ее:

— Бабушка Чжан и фулан Сюн правы! Если говоришь, что Чжан Пань – твой родной шуанэр, докажи! А то я вот могу сказать, что молодая госпожа Ван из уезда – моя потерянная дочь, а настоящий ребенок семьи Ван умер при родах. И что, они должны отдать ее мне?

Деревенские рассмеялись, а лицо мужчины позеленело от злости.

— У… у Пань-паня есть родимое пятно на внутренней стороне бедра, — вдруг выпалила женщина, когда все уже думали, что у них нет доказательств. — Оно неправильной формы.

Лицо бабушки Чжан побелело. Мужчина, увидев это, понял, что женщина угадала, и снова стал самодовольным.

— Такое интимное место – разве кто-то, кроме родных родителей, может знать об этом? Разве это не доказательство?

Шуанэры приравнивались к женщинам – им тоже предстояло выходить замуж и рожать детей, а значит, ценилась их чистота. Их тела никто не мог просто так разглядывать, в отличие от девушек из будущего, которые носили короткие шорты и глубокие декольте, обнажая не только бедра, но и родинки на груди.

— Это можно считать доказательством, — согласились селяне. — Бабушка Чжан, правда ли, что у Пань-паня есть такое пятно?

Лицо бабушки Чжан побелело, ее голова будто налилась свинцом, и лишь через несколько мгновений она кивнула.

— Значит, Пань-пань и правда их родной шуанэр.

Мужчина не смог скрыть торжества и даже бросил Тан Шоу провокационный взгляд.

— Теперь, когда доказано, что мы его родители, мы можем забрать ребенка?

— Бабушка… бабушка, не отдавай меня! Я их не знаю, не хочу идти с ними! — Пань-пань бросился в объятия бабушки Чжан, рыдая. Та тоже не хотела отпускать внука.

— Бабушка Чжан, советую тебе поскорее вернуть нам ребенка, а не то мы подадим в суд за то, что ты украла нашего сына!

Селяне переглянулись, не зная, что делать. Бабушка Чжан лишь крепче сжала внука, но тоже была в растерянности.

— Твои слова преждевременны, — холодно сказал Тан Шоу. — Разве можно так легко утверждать, что ребенок твой? Бабушка Чжан говорила, что в детстве она носила его по разным домам, чтобы его покормили. Маленьких детей тогда просто заворачивали в пеленки – если он пописал или покакал, кто-то мог поменять подгузник и увидеть.

— Кто-то мог не придать этому значения, но если у человека были нечистые помыслы, он мог специально запомнить.

— Фулан Сюн, не переходите границы! — взорвался мужчина.

Тан Шоу спокойно продолжил:

— Почему ты нервничаешь? Я не сказал, что ребенок не твой. Просто твои утверждения слишком поспешны. Твой ребенок плыл по реке в корзине – но разве другие дети не могли плыть так же? Возможно, Пань-пань – дитя совсем другой семьи.

— Ты… ты просто придираешься! — закричал мужчина.

Тан Шоу проигнорировал его и обратился к ученому Цзи, стоявшему в толпе:

— Учитель, я слышал, что во времена династии Цинь существовал метод проверки родства по капле крови, и предки успешно им пользовались. Это правда?

Ученый Цзи кивнул:

— Действительно, такой метод существовал. Даже в судах до сих пор используют его для подтверждения родства – он надежен.

— В таком случае, пусть эти двое и Пань-пань пройдут проверку, и все сразу станет ясно. Тогда никто не скажет, что деревня Синхуа злоупотребляет своим положением и не дает ребенку воссоединиться с родными, навлекая на Пань-паня обвинения в непочтительности. И никто не сможет воспользоваться этим в корыстных целях.

Ученый Цзи сказал:

— Фулан Сюна говорит разумно. Этот метод кажется мне наиболее справедливым.

В те времена проверка родства по смешиванию крови считалась самым научным и надежным способом. А поскольку образованный ученый Цзи подтвердил, что этот метод используется даже в судах, люди поверили ему еще больше. Все сочли, что такой способ идеален.

Что касается той пары – они и вовсе не посмели возражать. Кто бы осмелился оспаривать метод, признанный официальными властями?

Тан Шоу сказал:

— Я сейчас подготовлю все необходимое.

Некоторые деревенские никогда не слышали о «проверке крови», другие знали лишь в общих чертах, но не понимали сути. Поэтому никто не вызвался помочь Тан Шоу с приготовлениями.

Когда он повернулся, чтобы уйти, бабушка Чжан схватила его за рукав. В ее глазах читалась мольба.

Тан Шоу успокаивающе похлопал ее по руке:

— Верьте мне. Эти двое точно не могут быть родителями Пань-паня.

При всех он не мог объяснить подробнее и лишь добавил:

— Посмотрите, Пань-пань совсем на них не похож. Не может он быть их ребенком.

Бабушка Чжан все еще волновалась, но Тан Шоу не мог сказать больше.

На самом деле для «проверки крови» требовалась лишь миска с чистой водой. Когда Тан Шоу подготовил все необходимое, Сюн Чжуаншань достал из шкафа рисовый уксус и добавил несколько капель в воду. Затем наклонился и принюхался.

— Эрлан, понюхай, чувствуется ли кислый запах?

Сюн Чжуаншань не понимал его замысла, но все же послушно вдохнул пару раз.

— Чуть-чуть чувствуется, но если не принюхиваться специально – вряд ли заметишь.

— Я тоже едва улавливаю. Среди толпы этот слабый запах уксуса точно останется незамеченным.

— М-м, никто не обратит внимания.

— Эрлан, знаешь, зачем я добавил уксус?

Хотя Сюн Чжуаншань догадывался, что уксус нужен для чего-то важного, истинная причина ему была неизвестна.

— Уксус разрушает щелочь в крови, из-за чего даже родственная кровь не смешивается. — Тан Шоу покачал головой. — Но даже без уксуса, если бы кровь Пань-паня смешалась с их кровью, это бы ничего не значило. Потому что этот метод проверки родства – полная ерунда. Так что, Эрлан, если у тебя когда-нибудь будут дети, ни в коем случае не верь этому методу. Он еще менее надежен, чем сходство во внешности. Разве что чуть лучше, чем проверка девичества по «песчаной лакушке».

[прим. ред.: «Песчаная лакушка» – отсылка к древнему китайскому методу проверки девственности с помощью геккона, которого растирали в порошок и наносили на кожу женщины. Считалось, что пятно исчезает после потери невинности]

Сюн Чжуаншань пристально посмотрел на Тан Шоу:

— Я верю тебе. — Если ребенок будет от тебя – я и так не усомнюсь. И, конечно, не дам тебе ни малейшего шанса завести кого-то на стороне.

Тан Шоу сказал это машинально, но двусмысленный взгляд Сюн Чжуаншаня заставил его осознать скрытый подтекст. Однако вместо смущения Тан Шоу решил парировать:

— Я тоже тебе верю! — Затем он многозначительно посмотрел на поясницу Сюн Чжуаншаня.

— Не волнуйся, фулан. Силы в моей пояснице хватит, чтобы у тебя не осталось сил на других.

[прим. ред.: «поясничная сила» – эвфемизм для мужской сексуальной выносливости]

— Это было бы излишним.

— Это обязательно будет.

Не сам ли он нарывался?

— Сейчас не время для этого. Деревенские ждут нас, пойдем быстрее. — Тан Шоу поспешил сменить тему, надеясь, что Сюн Чжуаншань забудет об этом разговоре.

Тот усмехнулся, забрал у Тан Шоу миску:

— Дай я.

Когда они вернулись к дому бабушки Чжан, толпа не только не рассеялась, но даже увеличилась. Увидев их, люди расступились.

— Все готово. Кто из вас двоих первый? — Тан Шоу неожиданно достал из-за пазухи шило и угрожающе повертел им в руках.

Женщина испугалась:

— Этим... этим будут колоть руку?

Тан Шоу невозмутимо кивнул, словно так и должно быть:

— Да, а что? Неужели из-за этого ты уже готова отказаться? И после этого смеешь называть себя его матерью?

Ученый Цзи до сих пор молчал, но теперь в его взгляде мелькнул страх.

Женщина пробормотала:

— Я... я не отказываюсь.

— Тогда быстрее протяни руку.

После долгих колебаний женщина наконец подставила ладонь. Но вместо того чтобы колоть ее самому, Тан Шоу передал шило бабушке Чжан:

— Лучше сделайте это вы. Я ведь мужчина, нужно соблюдать приличия.

— Тогда давайте сюда! — Бабушка Чжан с готовностью ухватила шило. Женщина еще до укола побледнела от страха.

— А-а-а! — Как только шило вонзилось в палец, женщина завизжала от боли, и слезы брызнули у нее из глаз.

Ученый Цзи, наблюдая эту сцену, мысленно пообещал себе: «Лучше уж нарваться на Сюн Чжуаншаня, чем на Тан Шоу... Хотя нет, Сюн Чжуаншань тоже опасен – останешься либо калекой, либо трупом. В общем, держаться подальше от этой семьи – все они не промах».

Отверстие от шила получилось большим, и кровь хлынула сама собой, без надавливания. После того как капля упала в воду, женщина судорожно облизнула палец.

— Фулан Сюн, теперь ваша очередь. Я не решусь колоть Пань-паня...

— Не беспокойтесь. — Тан Шоу достал обычную иголку, гораздо тоньше шила. — Для Пань-паня воспользуемся этим.

Женщина взорвалась:

— Если можно было иголкой, зачем ты использовал шило для меня?!

— О, я подумал, что у вас кожа толще, и игла может не проколоть. Поэтому выбрал шило.

— Ты... — Женщина смотрела на Тан Шоу так, словно вот-вот упадет в обморок от ярости.

— Ха-ха-ха! — Деревенские покатились со смеху. Даже Пань-пань рассмеялся и не заплакал, когда его укололи.

Две капли крови упали в одну миску, но... не смешались.

— Не соединились! Не соединились!

Бабушка Чжан, боясь взглянуть на результат, наконец посмотрела в миску и ахнула:

— Фулан Сюн, смотрите! Не смешались! Пань-пань – не их ребенок!

Мальчик сиял от счастья.

— Не может быть! — Женщина в отчаянии сунула палец в миску и начала энергично размешивать воду. Капли крови на мгновение соприкоснулись, но затем, словно отталкиваясь, снова разошлись.

Теперь у деревенских не осталось сомнений. Они тыкали пальцами в пару и кричали:

— Мошенники! Вы оба – воры детей! Наверняка хотели продать мальчика! Сколько детей вы уже украли?!

— Нет! Мы никогда не воровали детей! Это первый раз... То есть нет! Пань-пань действительно наш сын!

Ученый Цзи холодно сказал:

— Не может быть. Ваша кровь не смешалась.

Слова обладателя ученой степени значили больше любых других. Разъяренные деревенские выгнали пару из деревни, осыпая их проклятиями:

— Если осмелитесь вернуться в деревню Синхуа, мы переломаем вам ноги и сдадим властям за похищение людей!

В Юйчао продажа своих детей была законной, но похищение каралось строго.

— Фулан Сюн, спасибо вам. Если бы не вы, Пань-паня бы похитили, и неизвестно, что с ним стало бы. Хорошо, что вы знали этот метод. Даже если бы я не позволила им забрать его, они могли бы упорствовать, и тогда Пань-пань прослыл бы неблагодарным ребенком, что запятнало бы его репутацию.

— Это пустяки. Мы же соседи. Разве мог я позволить, чтобы Пань-пань попал в руки злодеев? — Тан Шоу кивнул на мальчика. — Бабушка Чжан, вам лучше отвести Пань-паня домой. Он сильно напуган.

— Да-да, пойдем, Пань-пань.

Вернувшись домой, Тан Шоу и Сюн Чжуаншань обсудили произошедшее.

— Эрлан, мне кажется, тут что-то нечисто. Почему они объявились именно сейчас? Может, их цель была не Пань-пань, а наша семья?

— Не исключено.

— Я велю Юй Чэну и Юй Фэну навести справки.

— Пусть лучше четвертый Ли займется этим. Он служил в армии и более наблюдателен. Возможно, узнает что-то полезное.

Глава 75. Косуля

С тех пор как в доме появились Юй Фэн и Юй Чэн, все домашние учетные записи вел Юй Фэн. Он был юношей из знатной семьи, с детства изучал книги и изначально готовился к государственным экзаменам. Однако в последний момент был продан из-за проступков младшего сводного брата, что разрушило его будущее. Тем не менее, его знания оставались глубокими. Поскольку контракт о продаже его в рабство был в руках Тан Шоу, тот не боялся, что Юй Фэн станет хитрить или обманывать, поэтому в последнее время даже не проверял бухгалтерские книги.

Сегодня, воспользовавшись свободным временем, Тан Шоу вспомнил об этом и велел Юй Фэну принести учетные записи. Когда он открыл книгу, то не смог разобрать ни единого иероглифа. Даже понять, сколько и за что было продано, оказалось невозможным. Он долго вглядывался, пытаясь угадать, но так и не осмелился утверждать что-то наверняка.

— Фулан Сюн, я где-то ошибся? — спросил Юй Фэн, заметив, что Тан Шоу уже долго смотрит на одну страницу, хмурясь все сильнее. Он подумал, что из-за большого объема и беспорядка в делах мог где-то допустить промах, который Тан Шоу сразу заметил.

— Ха-ха, дело не в тебе, просто я не понимаю.

— А?

— Я неграмотный, — смущенно признался Тан Шоу.

Только тогда Юй Фэн вспомнил, что, когда он впервые взял в руки учетную книгу, записи фулана Сюн были похожи на «немую бухгалтерию» – понятную только ему самому. Некоторые иероглифы были недописаны, и их можно было лишь угадать, а некоторые и вовсе невозможно было разобрать.

Дело в том, что фулан Сюн обычно вел себя настолько проницательно и казался таким всезнающим, что Юй Фэн, общаясь с ним, подсознательно забывал, что тот не учился в школе. Например, вчерашняя история с проверкой родства по крови уже разошлась по деревне, и среди жителей ходили самые фантастические версии. Многие говорили, что фулан Сюн и вправду был «фуланом-улиткой», поэтому и знал столько необычных вещей. Говорили, что, должно быть, Сюн Чжуаншань спас кого-то в горах, и тот превратился в человека, чтобы отплатить ему добром.

Вчера, слушая эти деревенские сплетни, Юй Фэн не придал им значения, восприняв как сказку. Но теперь, внезапно осознав, он понял: «Дыма без огня не бывает». Все слухи и сплетни возникают не на пустом месте, у всего есть свои следы.

Если фулан Сюн не был одержим чем-то иным, а просто деревенским шуанэром, то откуда он знал столько вещей, неизвестных обычным людям? Например, туалетную бумагу – он видел все ясно: никакой чиновник не управлял этим бизнесом. Это был его собственный продукт, и, чтобы избежать зависти, он нашел чиновника в качестве покровителя. Юй Фэн лучше всех понимал, насколько удивительна была эта бумага, привлекавшая торговцев со всех уголков страны, и какие огромные доходы она приносила. А еще домашние закуски – лапша быстрого приготовления, жареная мука и недавно придуманная холодная лапша – все это не имело аналогов в прошлом.

Если бы это было одно совпадение, его можно было бы считать случайностью. Но когда их так много, это уже не совпадения, а закономерность, вызванная чем-то. Все это никак не мог знать простой деревенский шуанэр. Но если предположить, что в него вселилось что-то другое, тогда все встает на свои места.

Почему он знал столько странных вещей? Почему, будучи неграмотным, он использовал свою собственную систему записи? Вполне возможно, что это вовсе не «немая бухгалтерия», а форма письменности, которой пользовалось существо, вселившееся в фулана Сюн.

Чем больше он размышлял, тем страшнее ему становилось.

— Эй, я просто неграмотный, не нужно так удивляться, — сказал Тан Шоу, видя, как изменилось лицо Юй Фэна.

— Что случилось, фулан? — Сюн Чжуаншань вошел с улицы, а у его ног лениво шел Ланьлань. Он только что кормил домашний скот во дворе. Хотя семья уже наняла помощников, иногда Сюн Чжуаншань делал это сам. После работы под палящим солнцем он был весь в поту.

Увидев Сюн Чжуаншаня, Тан Шоу тут же забыл о Юй Фэне, встал, намочил полотенце и вытер ему лицо.

— Сегодня так жарко, в следующий раз не работай в полдень. Пойдем наверх, прими душ, переоденься и немного поспи.

— Хорошо, — ответил Сюн Чжуаншань, всегда соглашаясь со своим фуланом, и последовал за ним наверх.

Тан Шоу уже полностью сосредоточился на Сюн Чжуаншане, забыв о присутствии Юй Фэна. А тот, в свою очередь, уже привык к такому отношению. Фулан Сюн всегда был таким: когда рядом Сюн Чжуаншань, все остальные для него словно переставали существовать. И Сюн Чжуаншань вел себя так же. Эти двое, казалось, слишком сильно любили друг друга.

Юй Фэн поднял голову и встретился взглядом с Сюн Чжуаншанем. Те глаза, которые смягчались только при виде Тан Шоу, теперь были полны мрачного предупреждения.

Этот взгляд был настолько холодным, что Юй Фэн почувствовал, будто оказался в ледяной пещере, и его тело невольно содрогнулось. Это было как ушат ледяной воды, остудивший его разгоряченный ум и вернувший ему ясность.

Что с ним было? Он словно поддался какому-то наваждению, и его мысли зашли слишком далеко.

Юй Фэн тихо усмехнулся. Если бы фулан Сюн действительно так сильно отличался от прежнего, то Сюн Чжуаншань, как его ближайший человек, непременно бы заметил. Раз уж сам Сюн Чжуаншань не проявлял беспокойства, то зачем другим лезть не в свое дело?

Он аккуратно собрал учетные книги на столе, чтобы позже, когда у фулана Сюн будет время, снова показать их ему.

Боясь, что холодный душ после потения может навредить, Тан Шоу принес с первого этажа полведра теплой воды и смешал ее с холодной. Сюн Чжуаншань немного полежал в ванне, натерся мыльными бобами, смыл пот и вышел, надев халат.

Тан Шоу лежал на кровати, опершись на изголовье, и смотрел на крепкие грудные мышцы Сюн Чжуаншаня, то появляющиеся, то исчезающие в широком вырезе халата. Он облизнул губы.

— Эрлан, тебе очень идет этот белый халат.

Сюн Чжуаншань посмотрел на этот «халат», который почти не прикрывал тело, и не чувствовал себя комфортно. Но Тан Шоу сказал, что это ночная рубашка для сна, удобная и сексуальная, особенно сексуальная, поэтому он и надел ее. Его фулан был хорош во всем, кроме одного – он был немного холоден и редко соглашался на близость больше двух раз подряд. Сюн Чжуаншань носил этот халат, терпя унижения, в надежде пробудить в Тан Шоу интерес и получить больше возможностей.

Сюн Чжуаншань лег на кровать, обнял Тан Шоу и прижал к своей твердой груди. Тот, положив голову на его грудь, чувствовал свежий аромат мыльных бобов. Непонятно почему, но хотя они пользовались одним и тем же мылом, на Сюн Чжуаншане этот запах казался особенно приятным и соблазнительным.

— Эрлан, я решил с сегодняшнего дня учиться грамоте у Юй Фэна. Иначе в будущем я даже не смогу прочитать учетные книги и стану полным невеждой, не заметив, если кто-то начнет меня обманывать прямо у меня под носом.

— Если тебе нравится, учись у него.

— А ты? Давай учиться вместе.

— У меня есть ты.

Эти слова согрели сердце Тан Шоу.

— Верно, тогда можешь не учиться, если не хочешь.

Они проснулись только во вторую половину дня и неспешно спустились вниз. Тан Шоу сразу отправился на кухню и приготовил две порции мороженого из дробленого льда.

Сюн Чжуаншань быстро справился со своей порцией, которая была вдвое больше, чем у Тан Шоу, и тот начал кормить его из своей миски, поочередно зачерпывая ложку себе и ему.

— Фулан, солнце уже не так печет, не хочешь сходить в горы на охоту? Сейчас самое время для дичи.

Тан Шоу с момента попадания сюда еще ни разу не был в горах. Раньше было некогда, но теперь, когда стало больше свободного времени, можно сходить и просто развлечься.

— Конечно, Эрлан, пойдем прямо сейчас!

У Сюн Чжуаншаня был самодельный лук, тетива из бычьих жил, а наконечники стрел были железными. Обычно он берег его, лишь изредка доставая, чтобы протереть. Но сегодня он взял его с собой. Конечно, он не забыл и свой большой тесак для забоя скота.

— Фулан, вот этот короткий нож спрячь в сапог, в случае опасности сможешь быстро его достать. И еще это копье – бери его, и если что-то на тебя нападет, бей сильно.

— Понял.

Горы были большими и проходили через три деревни. Тропа на склоне, по которой часто ходили люди, была не слишком крутой. Тан Шоу шел за Сюн Чжуаншанем около времени, необходимого для того, чтобы выпить чашку чая, но потом устал и не мог идти дальше.

— Эрлан, давай отдохнем, я очень устал.

— Хорошо. — Сюн Чжуаншань снял с Тан Шоу корзину за спиной, достал заранее приготовленную длинную подстилку и расстелил ее на земле. Они сели. С этого места была видна деревня Синхуа.

Немного отдохнув, они снова отправились в путь. Примерно через четверть часа Сюн Чжуаншань остановился.

— Фулан, дальше мы не пойдем, в глубине гор может быть опасно, вдруг встретим что-то нехорошее.

— Хорошо, останемся здесь.

Сюн Чжуаншань, казалось, хорошо знал эти горы и вскоре привел Тан Шоу к гнезду фазана. Еще издалека, когда Тан Шоу даже не разглядел гнезда, Сюн Чжуаншань уже выпустил стрелу и сбил самку.

— Фазан, как раз можно сварить с грибами, будет очень вкусно.

— Да, все, что ты готовишь, мне нравится.

Вдруг в кустах раздался шум, и лицо Сюн Чжуаншаня стало серьезным.

— По звуку похоже на косулю. Забирайся на дерево.

Сюн Чжуаншань присел, посадил Тан Шоу себе на плечи и поднял его на дерево. Тот устроился поудобнее, а Сюн Чжуаншань, словно медведь, умеющий лазить по деревьям, в мгновение ока сам взобрался наверх.

Едва они устроились, как глупая косуля выскочила и прямо направилась к дереву, на котором прятались Тан Шоу и Сюн Чжуаншань. Ошеломленная столкновением, косуля пошатнулась на месте, и в этот короткий момент Сюн Чжуаншань натянул тетиву и выпустил стрелу, которая пронзила горло животного. Косуля открыла рот и рухнула на землю.

Прежде чем Тан Шоу успел осознать произошедшее, Сюн Чжуаншань уже спрыгнул вниз. Убедившись, что косуля мертва, он повернулся и снял Тан Шоу с дерева.

Это была первая косуля, которую видел Тан Шоу, и он еще никогда не пробовал ее мясо.

— Эрлан, давай вечером сделаем пельмени с мясом косули и папоротником, должно быть очень вкусно.

Тан Шоу сам себя раззадорил. Раньше, читая книги о путешествиях во времени, он часто встречал упоминания о мясе косули, и оно всегда казалось ему невероятно вкусным. Теперь у него была возможность попробовать его самому.

Дома не было папоротника, но в горах его было много. Сюн Чжуаншань и Тан Шоу набрали полкорзины и отправились обратно.

Сюн Чжуаншань нес косулю на плече, гордо проходя через деревню.

— Уважаемый Сюн, ты снова подстрелил косулю? — спросил один из деревенских. — Такая большая, вам не съесть ее всю, не продадите ли часть? А то в такую жару мясо испортится.

Глава 76. Чего тут стесняться

Как всегда, лицо Сюн Чжуаншаня оставалось бесстрастным, и он даже не удостоил собеседника взглядом. Тогда Тан Шоу с улыбкой поспешил сгладить ситуацию:

— Знаешь, у нас сейчас в доме много ртов, поэтому мы не планируем продавать мясо косули. Все работали на нашу семью так долго и так усердно, что я хочу приготовить для них что-нибудь вкусное, чтобы побаловать их.

Деревенский житель не мог оторвать глаз от косули, и в его взгляде читалось откровенное желание. Однако, услышав слова Тан Шоу, он не осмелился настаивать. Благодаря семье Сюн его семья теперь могла позволить себе мясо пару раз в месяц, но только говядину или свинину. Косуля же была дичью, которую не так-то просто добыть – для этого нужно было отправиться в горы, где водились тигры. Деревенские жители даже за дикими растениями не решались заходить глубоко, не то что охотиться. Хотя в городских тавернах такое мясо и подавали, цена за него была в разы выше, чем за баранину.

Когда Сюн Чжуаншань и Тан Шоу ушли подальше, тот мужчина промолвил:

— Работать на семью Сюн – какое это счастье! Можно даже половину времени отдыхать, о какой усталости тут говорить? А фулан Сюн еще и говорит, что они трудятся усердно... Хе-хе-хе... Такая большая косуля – вот это будет настоящий пир!

— Еще бы! Но что поделаешь – попасть в главный дом Сюнов куда сложнее, чем на их фабрику. Даже родителям и братьям мясника Сюна не удалось туда пробиться – им просто дали немного работы на стороне. Говорят, Юй Чэн и Юй Фэн, которые работают у них дома, были куплены Сюнами, и на них есть договоры продажи. А что до семьи Ли, то, кажется, они когда-то спали жизнь мясника Сюна на поле боя, потому их и оставили.

— Неудивительно, что Сюны так строго отбирают людей. Их ремесло уникально – если кто-то со злым умыслом разгласит хотя бы один рецепт, потери будут неисчислимы.

— Точно! — вздохнул деревенский житель, провожая взглядом удаляющиеся фигуры фулана Сюн и мясника Сюна.

Время, судьба, удача... Раньше семья Сюн была настолько бедна, что не могла позволить себе не то что мяса, но даже досыта поесть. В праздники, если удавалось наесться от пуза, и стар и млад благодарили небеса, считая, что наступил год изобилия.

Из-за этой бедности третий сын в семье и пятая дочь до сих пор не нашли себе пару – все боялись, как бы не стать обузой. Теперь же сватов хоть отбавляй, но Сюны не торопятся. Видя, как улучшается их жизнь, те, кто приходит с предложениями, теперь кажутся недостойными, и семья хочет найти родню, которая будет ценить их прежде всего как людей.

Открыв ворота и увидев Сюн Чжуаншаня с косулей на плече, Юй Фэн сразу понял, что сегодня будет пир, и радостно бросился помогать.

— Не надо, я сам, — сказал Сюн Чжуаншань. — Шкура целая, нужно аккуратно снять ее. Когда добуду еще одну, можно будет сшить моему фулану шубу на зиму.

Только тогда Юй Фэн заметил, что косуля была убита одним выстрелом в горло. Охотничье мастерство Сюн Чжуаншаня оказалось поистине впечатляющим.

Чувство, когда тебя всегда держат в сердце, невозможно описать словами. Это такая теплая и светлая радость, будто в душе расцветает сад.

Тан Шоу улыбнулся:

— Пусть Эрлан сам разделывает – это его ремесло, вам с ним не сравниться. Сходи-ка в флигель, посмотри, чем заняты четвертый Ли и остальные. Если не слишком заняты, позови их помочь – сегодня вечером будем есть пельмени.

— Пельмени на ужин? — обрадовался Юй Фэн. — С мясом косули?

— Ага.

— Тогда я сейчас же позову их помочь. Уверен, они свободны.

— Иди.

Хотя Юй Фэн считал себя ученым мужем, радость заставила его забыть о приличиях, и он помчался к флигелю.

— Четвертый Ли! — крикнул он, еще не зайдя внутрь.

Юй Фэн обычно был сдержан, не то что импульсивный Юй Чэн, поэтому Вань Цин испугалась, что случилось что-то серьезное, и поспешила выйти. Каково же было ее удивление, когда она увидела его сияющее от счастья лицо.

Расслабившись, Вань Цин тоже улыбнулась:

— Что за радостная новость, старший Юй?

— Господин Сюн подстрелил косулю! Скоро будут делать пельмени с мясом косули и угостят нас.

— Пельмени? Что это за блюдо? — Вань Цин пришла не так давно, и за это время в доме Сюнов пельменей еще не готовили. Но Тан Шоу каждый день придумывал новые блюда для Сюн Чжуаншаня, и, хотя она не пробовала все, она поняла: раз уж даже такой ученый муж, как Юй Фэн, так обрадовался, должно быть, это нечто очень вкусное. Вспомнив другие кулинарные творения фулана Сюн, Вань Цин тоже расплылась в ожидании.

— Пельмени – это такие вареные манты с начинкой. Тонкое тесто, много начинки – даже вкуснее, чем баоцзы. Сама попробуешь – поймешь, как это вкусно. — Юй Фэн спросил: — У тебя тут есть недоделанные дела? Если нет, иди скорее помогать лепить.

— Гости в первой комнате на третьем этаже заказали лапшу быстрого приготовления. Я как раз собиралась варить, как ты пришел.

— С лапшой я справлюсь, а ты иди помогать с пельменями.

— Хорошо. Гостей много – нужно пять пачек лапши, пять яиц и тарелку острой морской капусты.

— Понял.

— Старшая, иди с матерью помогать. Третья, можешь играть в комнате или во дворе, но не уходи далеко и не болтай с незнакомцами, ясно?

— Мама, я знаю, ты мне уже говорила, я запомнила.

Убедившись, что третья дочь в безопасности, Вань Цин со старшей отправилась на кухню главного дома, где Тан Шоу как раз замешивал тесто.

— Фулан Сюн, давай я замешу тесто. Оно должно быть такой же мягкости, как для баоцзы?

— Да. — Тан Шоу уступил место Вань Цин, взял прохладное полотенце и сказал: — Я пойду проверю Эрлана и принесу еще продуктов из погреба. Здесь оставляю тебя.

Разделка туши была еще куда ни шло, но снять шкуру целиком – задача куда более кропотливая. Даже такому опытному охотнику, как Сюн Чжуаншань, пришлось повозиться.

— Эрлан, тебе жарко? Подойди сюда, я вытру тебе лицо.

Сюн Чжуаншань не чувствовал особого жара, но раз уж его фулан специально принес полотенце, он не стал отказываться и наклонился.

Тан Шоу вытер ему лицо, чтобы немного охладить, затем присел рядом, собираясь поболтать и понежиться.

Но не успел он открыть рот, как Сюн Чжуаншань остановился и посмотрел на него:

— Иди в дом. Здесь слишком много крови, тебя испугает.

Тан Шоу вдруг вспомнил, как вскоре после своего прибытия Сюн Чжуаншань, добывая для него шкуры, поранил ногу и намеренно пугал его кровавой сценой разделки барана. Тогда Сюн Чжуаншань лизал кровь с лезвия, словно демон, вырвавшийся из ада, и Тан Шоу действительно испугался. А теперь он всей душой полюбил этого человека. Как же забавно складывается судьба.

— Ладно, я пойду в дом и буду ждать тебя.

По пути он встретил нескольких торговцев, которые спрашивали у него рецепт холодной лапши. Тан Шоу хотел продавать лапшу, поэтому не стал скрывать ее приготовление – если никто не умел ее готовить, кто бы ее покупал?

— Неужели все так просто? — спросил один из торговцев. — Никакого секретного бульона из костей или чего-то подобного?

Тан Шоу рассмеялся:

— Нет, ничего такого не нужно. Все действительно просто. Но не смотрите, что рецепт легкий – вкус отменный.

— Ну, это точно, — согласился торговец. — Фулан Сюн, сделайте для холодной лапши вашу фирменную вакуумную упаковку. Такая еда хранится дольше, и я смогу увезти ее с собой. Иначе в такую жару лапша испортится, не доехав до места.

— Хорошо, я потом скажу на пищевой фабрике, пусть сделают партию.

Закончив деловую часть разговора, торговец не спешил уходить и с ухмылкой добавил:

— Говорят, сегодня вечером фулан Сюн будет делать пельмени с мясом косули. Не могли бы вы сделать побольше и продать нам несколько тарелок? Очень уж хочется попробовать.

Тан Шоу подумал: мяса косули еще много, должно хватить.

— В одной тарелке пятнадцать пельменей, тридцать пять медяков за тарелку. Для одного человека, если хорошенько поесть, может и маловато. Если цена вас не смущает – пожалуйста.

Торговец тут же оживился:

— Ничего не смущает! Дайте мне пять тарелок, а еще сварите десять порций холодной лапши. Нас десять человек, как раз наедимся досыта.

— Ладно, примерно через полчаса будет готово, тогда и принесу.

— Отлично!

В погребе были морская капуста и сушеный тофу. Тан Шоу решил сделать из них два холодных салата, а еще взял свиную вырезку – позже поджарят хрустящие полоски. Так будет куда лучше, чем просто пельмени без закусок.

Пока Сюн Чжуаншань разделывал косулю, Тан Шоу приготовил два салата. В такую жару они не испортятся за это короткое время, поэтому их можно сделать заранее. А вот хрустящую свинину нельзя – если ее не съесть сразу, она потеряет хруст. Тан Шоу лишь нарезал мясо полосками, взбил пять яичных белков, замешал тесто и отставил в сторону, решив пожарить после лепки пельменей.

Подготовка заняла у Тан Шоу времени, необходимого для чашки чая, и вот Сюн Чжуаншань уже закончил с мясом косули.

Рубка фарша – работа тяжелая, и чем мельче получится мясо, тем вкуснее будет начинка, поэтому эту задачу поручили Сюн Чжуаншаню.

Под мерные удары ножа Тан Шоу сказал:

— Эрлан, ведь деревенские видели, как мы вернулись с охоты с косулей. Может, позовем матушку и отца?

Сюн Чжуаншань остановился и посмотрел на него.

Тан Шоу поспешно добавил:

— Эрлан, если ты не хочешь, мы не будем их звать. Мне все равно, что скажут деревенские.

Сюн Чжуаншань молчал, его взгляд становился все глубже.

Тан Шоу торопливо объяснил:

— Раньше я так старался наладить твои отношения с матушкой и отцом, потому что тогда я еще думал уйти. Боялся, что если я уеду, ты останешься один, и если что-то случится, некому будет помочь.

— Если бы удалось наладить отношения с ними, в случае неприятностей они бы не остались в стороне, и у тебя были бы помощники.

Тан Шоу смотрел на Сюн Чжуаншаня и тихо продолжил:

— У тебя такой вспыльчивый характер, я боялся, что в гневе ты можешь совершить что-то непоправимое, и надеялся, что найдется кто-то, кто сможет тебя остановить. Поэтому я так щедро их всему учил.

— Но теперь я здесь, и в трудную минуту ты не останешься один. Теперь не так важно, наладятся ли отношения с ними. Главное, чтобы ты был счастлив.

Подбородок Тан Шоу коснулись два пальца, приподнимая его лицо. Встретившись с темным, нечитаемым взглядом Сюн Чжуаншаня, он услышал:

— Значит, теперь ты не хочешь уходить?

— Не хочу. — Тан Шоу прямо смотрел в глаза Сюн Чжуаншаня, их взгляды сплелись, сливаясь воедино. — Теперь мое сердце здесь. — Он протянул палец, коснувшись груди Сюн Чжуаншаня. — Куда же мне уходить? Эрлан, как жить без сердца?

Пальцы Сюн Чжуаншаня слегка сжались, приподнимая голову Тан Шоу, будто подношение. Эта покорная поза еще больше возбудила Сюн Чжуаншаня, его глаза потемнели, словно непроглядная тьма. Он резко наклонился, с дикой жаждой приникая к губам Тан Шоу, который покорно открыл рот, их языки сплелись. Они забылись в поцелуе.

— Фулан Сюн, посмотрите, тесто уже подошло… — Вань Цин вошла в кухню и подняла голову, увидев, как Сюн Чжуаншань и Тан Шоу, обнявшись, страстно целуются. Хотя они мгновенно разошлись, услышав ее голос, Вань Цин все равно успела заметить. Ее лицо мгновенно залилось краской, и она застыла на месте, не зная, войти или выйти.

Тан Шоу пунцово покраснел, слегка прокашлялся и, изо всех сил стараясь выглядеть непринужденно, подошел, мельком взглянул на тесто (вряд ли разглядев что-то) и сказал:

— Да, готово. Отнеси в столовую, там будем лепить пельмени.

— Да… а… я… я поняла. — Вань Цин бросилась прочь, словно ее подожгли, и на выходе утащила с собой дочь, которая как раз собиралась войти.

Тан Шоу обернулся и увидел, что Сюн Чжуаншань снова принялся рубить фарш, без тени смущения, совершенно невозмутимый.

— Эрлан, из чего сделана твоя кожа? Как тебе не стыдно?! — Тан Шоу прикрыл ладонями пылающие щеки, готовый провалиться сквозь землю от стыда. Ему было неловко даже думать о том, как теперь смотреть в глаза жене четвертого Ли. А Сюн Чжуаншань вел себя так, будто ничего не произошло, что вызывало у Тан Шоу возмущение.

Сюн Чжуаншань с силой рубил мясо и уверенно заявил:

— Это мой дом, и целоваться с моим фуланом у себя дома – самое естественное дело. — Он бросил взгляд на Тан Шоу и добавил с легким недовольством: — Лишние здесь они. Это мой дом, и появляться здесь без спросу – их ошибка. Мешать мне и моему фулану в нашем доме – это им должно быть стыдно. С чего бы мне смущаться?

— …

— Поэтому, если у них есть совесть, они должны съехать и не мешать нам.

Тан Шоу: «…» — Аргументы звучали так убедительно, что Тан Шоу не нашелся, что ответить.

Ладно, логика большого глупого медведя никогда не совпадет с человеческой. Лучше не спрашивать, чтобы не расстраиваться.

Начинка для пельменей была из мяса косули и папоротника, с добавлением лишь небольшого количества зеленого лука. Еще не начав лепить, можно было по одному виду и запаху начинки понять, что получится невероятно вкусно.

Аппетитный аромат быстро разрядил неловкую атмосферу. Вань Цин сказала:

— Какая ароматная начинка! Фулан Сюн, у вас действительно золотые руки.

Тан Шоу скромно улыбнулся.

— Фулан, я пойду позову матушку и отца, — сказал Сюн Чжуаншань, выходя из кухни и вытирая руки.

— Ты… — Тан Шоу взглянул на Вань Цин, решив, что этот разговор не для чужих ушей, и не стал допытываться.

Сюн Чжуаншань понял его и ответил:

— Все в порядке. Мне все равно.

Родители мясника Сюна взяли на себя бизнес по продаже выпечки, и Тан Шоу сразу же перестал этим заниматься. По мере того как в деревню Синхуа приезжало все больше людей, их бизнес процветал. Некоторые торговцы покупали много: часть оставляли себе, часть везли на продажу. Кроме того, Сюн Те и Сюн Чжу устроились на фабрику, и семья Сюнов была занята по уши. Только сейчас у них появилось немного свободного времени.

— Матушка, сегодня мы сделали слишком много грецких печений, осталось больше трех цзиней, — сказала жена старшего брата Сюн, аккуратно складывая оставшиеся печенья и накрывая их крышкой, чтобы к завтрашнему дню они не отсырели.

Мать Сюн ответила:

— Вечером еще сможем продать. Оставьте половину, остальное отнесем А-Шаню. В такую жару его фулан наверняка не захочет готовить. Интересно, как давно они их делали? Наверняка соскучились по вкусу.

Раньше детям разрешалось есть печенья только с разрешения матери Сюн, и то нечасто. А теперь она без колебаний отдавала больше цзиня своему второму сыну. И ни жена старшего брата, ни пятая невестка не возмущались – напротив, считали это правильным. Ведь без Тан Шоу они бы никогда не научились этому ремеслу и, возможно, до сих пор жили бы прежней жизнью, радуясь просто сытому желудку.

— Матушка, — вошел Сюн Чжуаншань, как раз когда жена старшего брата упаковывала печенья.

— А-Шань, что пришел? — обрадовалась мать Сюн, но тут же спохватилась, поняв, что ее слова звучат так, будто она не рада его видеть. — Я как раз вспоминала о тебе, хотела отнести тебе печений, чтобы перекусить, если проголодаешься.

— Не надо, мой фулан часто готовит мне.

— Часто? — мать Сюн удивилась. Она думала, что из-за лени Тан Шоу и такой жары он вряд ли будет готовить. — Ну и пусть часто. Сейчас же у вас ничего нет, возьми, поешь.

Сюн Чжуаншань не стал отказываться и взял три упаковки сладостей.

— Сегодня я добыл косулю, будем делать пельмени. Фулан велел позвать вас.

Мать Сюн хотела отказаться – мясо косули дороже баранины, лучше продать. Но вовремя вспомнила, что теперь второй сын не бедствует, и если уж добыл косулю, то вполне может оставить ее себе. К тому же это шанс укрепить отношения, поэтому она поспешно согласилась.

Хотя семья Сюнов теперь жила хорошо, и мясо на столе бывало нередко, пельмени они ели только раз в прошлом году в доме Сюн Чжуаншаня. При одной мысли о них все сразу проголодались.

— Жена старшего и пятая пойдут со мной. Нас так много, фулан А-Шаня не управится один, нужно помочь.

Жена старшего брата спросила:

— Матушка, а как же торговля?

— Осталось всего чуть больше цзиня печений, это мелочь. Не будем продавать, все отнесем А-Шаню и его фулану. — Мать Сюн посмотрела на двух внуков старшего сына и нахмурилась: — Вы двое идите гулять. Когда будет готово, позовем. Только не шумите в доме дяди, он не любит шума, понятно?

Детям было все равно, лишь бы поиграть, да и свирепый вид Сюн Чжуаншаня пугал их, так что они и сами не рвались к нему.

Трое женщин собрались и отправились в дом Сюн Чжуаншаня. Тан Шоу уже научил Вань Цин и старшую дочь Ли лепить пельмени и раскатывать тесто.

Увидев мать Сюн, Вань Цин и старшая дочь Ли поспешили встать и поздороваться.

Хотя семья Вань Цин работала на второго сына, они также были его спасителями, поэтому мать Сюн относилась к ним с уважением.

Она открыла упаковку и достала два печенья:

— Наша домашняя выпечка, угощайтесь. — Она протянула печенье старшей дочери Ли.

Та не решалась взять без разрешения матери и отказывалась, пока Вань Цин не разрешила.

С приходом семьи Сюнов Тан Шоу замесил еще две миски теста и приготовил еще начинки.

Три женщины из семьи Сюнов работали быстро, и вскоре было слеплено больше трехсот пельменей. Когда Тан Шоу увидел, что делают еще сотню, он сказал:

— Следующие сто сделайте с меньшим количеством начинки – это для гостей.

— Поняли.

Пельмени для гостей, конечно, не могли быть такими же большими, как для домашних. Хотя и не до такой степени, чтобы не почувствовать начинку, но ее точно было меньше. Иначе они бы потеряли деньги на мясе косули, которое дороже баранины.

Когда пельмени были готовы, закончилась смена на фабрике. Сюн Те и Сюн Чжу только что вошли с детьми, как следом вернулись Юй Чэн и четвертый Ли, которые ходили разузнать новости.

— Эрлан, — Тан Шоу указал на Юй Чэна и четвертого Ли. Сюн Чжуаншань кивнул, и они вышли.

В главном зале на первом этаже были Сюн Те, Сюн Чжу и дети – не место для разговоров. Они зашли в маленькую комнату для отдыха гостей, Тан Шоу запер дверь изнутри, сел на кровать и тихо спросил:

— Что узнали?

Четвертый Ли кивнул:

— Та женщина действительно несколько лет назад родила шуанэра. По возрасту Пань-пань подходит. Но я спрашивал многих деревенских, и все говорят, что никогда не видели этого шуанэра. На вопросы их семья отвечала, что ребенок умер при рождении. Но учитывая, как бедна была их семья, деревенские не знают, умер ли ребенок сам, или его задушили, или куда-то выбросили.

Тан Шоу нахмурился:

— Значит, Пань-пань действительно может быть их ребенком. Выходит, я поступил неправильно?

— Конечно, нет, — поспешно сказал Юй Чэн. — Родной он или нет – неизвестно, но их желание вернуть ребенка точно неспроста. Перед тем как прийти в деревню Синхуа, к ним приезжал человек из Восточной столицы, и, кажется, его фамилия была Ван.

Глава 77. Встреча с тобой принесла мне радость

— По фамилии Ван, — холодно усмехнулся Тан Шоу.

Семья Ван, которая имела дело с их семьей Сюн и приехала из Восточной столицы – даже без раздумий было ясно, о ком идет речь.

Ранее главная ветвь семьи Ван прибегла к грязным уловкам, пытаясь силой отобрать рецепт зубного аромата. Хотя в конце концов у них ничего не вышло, вражда между семьями уже началась.

В то время Тан Шоу действительно долго злился, но главная ветвь семьи Ван находилась далеко в Восточной столице и за несколько десятилетий укрепила свои позиции. В те дни он был всего лишь мелким крестьянином из деревни Синхуа, державшим в руках лишь один рецепт зубного аромата. По сравнению с главной ветвью семьи Ван в Восточной столице он, возможно, казался уличным торговцем, которого можно раздавить одним движением пальца.

При таком неравенстве сил, чтобы не стать богомолом перед колесницей и не быть раздавленным, семье Сюн пришлось проглотить обиду. Позже главная ветвь семьи Ван на время затихла, и Тан Шоу подумал, что они одумались, решив не усугублять конфликт из-за уважения к князю Чжэньбэй и императору.

Кто бы мог подумать, что главная ветвь семьи Ван из Восточной столицы затаила злобу и в любой момент готова была проникнуть в семью Сюн, чтобы разрушить их.

Лицо Тан Шоу потеряло привычную добродушную улыбку и стало ледяным:

— Некоторые сами не идут по дороге в рай, а в ад без дверей ломятся. Раз они сами ищут смерти, мы должны помочь им.

Четвертый Ли и Юй Чэн опустили глаза, стоя смирно и не проронив ни слова.

Тан Шоу махнул рукой:

— Ладно, вы двое идите в столовую помогать.

— Хорошо, — Четвертый Ли и Юй Фэн вышли, и в комнате остались только Сюн Чжуаншань и Тан Шоу.

— Эрлан, семья Ван раз за разом лезет, чтобы досадить нам. Это уже слишком. Если мы продолжим игнорировать их, они действительно решат, что мы их боимся. Пора преподать им урок.

Взгляд Сюн Чжуаншаня стал мрачным и жестоким, леденящим душу. Но когда он повернулся к Тан Шоу, весь этот холод мгновенно рассеялся, сменившись мягкостью.

— Фулан, если действовать, то так, чтобы одним ударом покончить с ними!

— Ты имеешь в виду – добиться, чтобы семья Ван полностью разорилась и больше никогда не смогла подняться?

— Да.

В дверь постучали три раза, и раздался голос матери Сюн:

— А-Шань, фулан А-Шаня, пельмени готовы, выходите есть.

— Фулан, давай сначала поедим пельменей. Семья Ван – не стоит беспокойства. — Сюн Чжуаншань встал, открыл дверь, отступил на шаг, пропуская Тан Шоу вперед, и затем последовал за ним.

Взрослые хлопотали на кухне, расставляя столы и приборы, а двое детей, оставшись без присмотра, в предвкушении мяса носились по дому, крича от восторга.

Как только Тан Шоу вышел из комнаты, двое детей, гонявшиеся друг за другом, как пули понеслись в его сторону, держа в руках длинные острые предметы. Острые концы, которые дети размахивали, были на уровне глаз Тан Шоу и неслись прямо к ним. Тан Шоу только успел осознать происходящее, но было уже поздно – острие вот-вот должно было вонзиться в его глаз.

Внезапно в воздухе мелькнула большая ладонь, схватившая острый предмет и вырвавшая его из рук ребенка.

Сюн Чжуаншань вышел из-за спины Тан Шоу, его глаза наполнились ледяной бурей, черные, словно надвигающаяся гроза.

Дети и так были незнакомы со своим вторым дядей Сюн Чжуаншанем, а его свирепый вид, от которого даже взрослые трепетали, заставил их тут же разрыдаться.

Старшая невестка Сюн как раз несла тарелку пельменей гостям в соседний дом, когда увидела, что ее дети стоят рядом с Сюн Чжуаншанем и горько плачут.

Она сразу же подбежала, обняла детей и тут же заметила, что младший сын сжимал в руке длинное копье, неизвестно откуда взявшееся. У старшего сына в руках ничего не было, но Сюн Чжуаншань держал второе копье. Его лицо пугало даже ее, взрослую женщину, а обычно спокойный Тан Шоу за его спиной выглядел бледным и напуганным.

Старшая невестка Сюн сразу поняла, что произошло. Она шлепнула старшего сына по попе:

— Где вы взяли эти копья? Они же опасные! Что, если бы вы кого-то поранили?

Старший сын, и так испуганный, от шлепка заплакал еще громче. Вскоре появилась мать Сюн, которая, увидев, что бьют ее любимого старшего внука, сразу же вступилась. Она вырвала ребенка из рук невестки и прижала к себе.

— В такой прекрасный день ты бьешь ребенка? Если он расплачется в такую жару, как он потом поправится? — затем она мягко похлопала ребенка по спине: — Не плачь, Кон-кон, скоро дадим тебе мяса.

— Матушка, — старшая невестка Сюн взглянула на Тан Шоу и объяснила: — Видите ли, они нашли где-то копья и бегали с ними, чуть не задев фулана второго сына.

Сюн Чжуаншань холодно добавил:

— Если бы я не успел перехватить, это копье уже воткнулось бы в глаз моему фулану.

Мать Сюн смутилась, не зная, отпускать ли руку внука или нет.

Старшая невестка Сюн не ожидала, что все так серьезно. Она думала, что дети просто играли с копьями, и Сюн Чжуаншань забрал их, посчитав опасными. Теперь, услышав его слова, она осознала, что их отношения с семьей Сюн Чжуаншаня, и без того натянутые, могли бы окончательно испортиться из-за неосознанных действий детей. Именно Тан Шоу старался наладить их отношения, и именно благодаря ему сегодняшний ужин вообще состоялся.

Поэтому она строго велела детям извиниться, а мать Сюн неловко подтолкнула старшего внука.

— Про… простите…, — всхлипывая, пробормотал Кон-кон.

Тан Шоу потянул за рукав Сюн Чжуаншаня и тихо покачал головой.

— Я тоже виноват. После того как мы с Эрланом вернулись с охоты на косулю, я оставил копья в кухне и не убрал их вовремя, поэтому дети смогли достать их, — сказал Тан Шоу. — Хорошо, что никто не пострадал. Впредь не играйте с такими опасными вещами.

Кон-кон кивнул и затем спрятался в объятиях бабушки.

— Старшая невестка, ты ведь несла пельмени гостям в соседний дом? Иди скорее, а то они остынут.

Только тогда старшая невестка Сюн поднялась и снова взяла тарелку с пельменями, чтобы отнести гостям.

В столовой было слишком тесно, чтобы разместить всех, поэтому в главном зале поставили два стола. Юй Чэн и Юй Фэн формально считались слугами семьи Сюн, а четвертый Ли, хоть и был наемным работником, но спас когда-то Сюн Чжуаншаня. Поэтому Тан Шоу не стал делить столы на господ и слуг, а просто посадил мужчин за один стол, а женщин за другой. Сам он, конечно же, сидел за мужским столом.

— Фулан семьи Сюн, я видел, что вы с господином Сюном обсуждали дела, поэтому не стал вас беспокоить и сам пожарил хрустящее мясо. Попробуйте, как получилось? — Юй Чэн указал на уже готовое мясо, посыпанное солью, перцем и порошком из сычуаньского перца.

Тан Шоу взял кусочек хрустящего мяса и попробовал. Оно было идеально прожарено – хрустящее снаружи и нежное внутри, а приправы придали ему приятный солоноватый вкус.

— Отлично, просто замечательно, — Тан Шоу положил кусочек мяса в тарелку Сюн Чжуаншаня. — Попробуй, правда вкусно.

Сюн Чжуаншань взял мясо и съел.

— Да, неплохо.

Юй Чэн широко улыбнулся, а Тан Шоу пригласил всех отведать пельменей.

У мяса косули, баранины и свинины разный вкус. Мясо косули довольно жесткое и имеет специфический запах, но Тан Шоу добавил уксус, вино и имбирь, чтобы убрать его. По консистенции оно более упругое, а немного диких трав и зеленого лука придали ему свежести.

Отведав пельмени с мясом косули, а затем хрустящее мясо или салат, гости были в восторге.

Отец Сюн вздохнул:

— У фулана А-Шаня действительно талант к готовке. Я всю жизнь ел мясо косули, но впервые пробую такое блюдо. И правда, очень вкусно. Если бы еще выпить, было бы идеально.

Сюн Те, проглотив пельмень, улыбнулся:

— Отец, если хочешь выпить, я сбегаю домой за вином. Недавно я купил тебе хорошего вина в городе, а ты все не решался его открыть. Сегодня как раз подходящий случай.

С этими словами Сюн Те встал, чтобы принести вино, и обратился к Сюн Чжуаншаню:

— Второй брат, ты тоже любишь выпить. Наверное, тоже чувствуешь, что чего-то не хватает.

— Нельзя пить, — Сюн Чжуаншань не стал ходить вокруг да около и сразу отказал.

— А? — Сюн Те замер в недоумении.

— Мой фулан не переносит запах алкоголя – у него появляется сыпь. Поэтому пить нельзя.

Юй Фэн поддержал:

— Из-за этой особенности фулана господин Сюн и сам отказался от вина. Обычно ни семья, ни гости у нас не пьют. Даже когда в прошлый раз приезжал уездный начальник, узнав о болезни фулана, тоже не стал пить.

— Тогда не будем, — сказала мать Сюн с другого стола. — Вино – не такая уж необходимость. Если из-за него фулан А-Шаня заболеет, это никуда не годится. Семейный ужин – это праздник единства, и если нельзя пить, то и не надо.

— Тогда не будем, — согласился отец Сюн. — Без вина можно съесть больше пельменей. Давайте сегодня наедимся от души!

— Верно, сегодня будем есть пельмени, пока не насытимся!

Хотя вина не было, но за столом собралось много людей, и все радовались редкой возможности пообщаться. Разговоры и еда затянулись почти на два часа.

После ужина женщины взялись за уборку и мытье посуды. Пельменей почти не осталось, поэтому Тан Шоу не стал давать их матери Сюн, а попросил Сюн Чжуаншаня отрезать им кусок мяса косули.

Вечером Тан Шоу лежал в объятиях Сюн Чжуаншаня, глядя через открытое окно на ночное небо. Бриллианты звезд сверкали, словно водопад Млечного Пути, прекрасный и почти нереальный.

Сюн Чжуаншань мягко перевернулся, полностью обняв Тан Шоу:

— Фулан, о чем ты думаешь?

— Смотрю на звезды, — Тан Шоу повернул голову и посмотрел на Сюн Чжуаншаня. — Эрлан, встреча с тобой принесла мне радость.

В ответ Сюн Чжуаншань нежно поцеловал его. После страстной ночи Тан Шоу уснул, а Сюн Чжуаншань поцеловал его в губы, с глазами полными нежности.

— Фулан, ты мой фулан в этой жизни и всех последующих. Живой – мой человек, мертвый – мой дух.

Посреди ночи четвертый Ли резко проснулся от кошмара, потревожив и Вань Цин, спавшую рядом.

— Что случилось? — спросила она с беспокойством.

— Съел слишком много за ужином, приснился плохой сон.

При лунном свете, проникавшем через окно, Вань Цин увидела, что четвертый Ли вот-вот заплачет, и поняла – ему, наверное, приснился их второй сын.

Она вспомнила, как их мальчик страдал, так и не познав счастья. В детстве он мечтал лишь о том, чтобы наесться досыта, но даже перед тем, как его продали, этого не случилось. А сегодня они ели мясо без ограничений... Все, что у них теперь было – вкусная еда, высокие дома и дворцы – все это досталось ценой их второго сына.

Где он сейчас? Жив ли? Хорошо ли с ним обращаются хозяева, учитывая его возраст? Ест ли он досыта?

Мысли о сыне и сегодняшних вкусных пельменях переполнили Вань Цин. В отличие от четвертого Ли, она не смогла сдержать слез.

— Не плачь, — прошептал Ли Шэн. — Второй сын жив. Пока он жив, у нашей семьи есть надежда снова быть вместе.

— Неужели мы когда-нибудь воссоединимся?

— Обязательно. Непременно.

Восточная столица

Третий молодой господин Ван смотрел на спящую в его объятиях женщину, и в его глазах мелькнуло отвращение. Он оттолкнул ее и поднялся с постели.

Слуга, дежуривший снаружи, услышав шум, поспешил войти и, увидев, что господин одевается, тут же начал помогать.

— Господин, что случилось? Почему вы встаете среди ночи?

Третий молодой господин Ван покачал головой, жестом веля слуге не будить женщину. Только выйдя во двор, он пренебрежительно бросил:

— Эта женщина совершенно не подходит для серьезных отношений.

Слуга вспомнил, как сегодня, едва войдя, женщина начала хныкать. Его господин заводил любовниц лишь для развлечения, а тут – сплошные слезы.

А она еще и допытывалась, когда он возьмет ее в жены.

Третий молодой господин Ван был из главной ветви семьи Ван, влиятельной в Восточной столице. Многие мечтали породниться с ними, так как же он мог жениться на разведенной? Это опозорило бы весь род Ван.

Неизвестно, была ли эта женщина наивной или просто глупой, но вместо того, чтобы вытягивать из Вана побольше серебра, она грезила о замужестве. В конце концов, третьего молодого мастера Вана это достало, и сегодня он сбежал среди ночи. Вряд ли он вернется сюда в ближайшее время.

На следующее утро Эрнян, потрогав холодную постель, помрачнела.

— Сяо Цзюй! — позвала она служанку. — Когда вчера ушел третий господин?

— В час Чоу [прим. ред.: с 01:00 до 03:00].

— Почему ты его не остановила?!

Как служанка могла остановить хозяина? Сяо Цзюй молча опустила голову, что еще больше разозлило Эрнян.

— Вон отсюда!

Выйдя, Сяо Цзюй шепнула другая служанка:

— Не принимай близко к сердцу. Говорят, ее дни сочтены.

— Уже? — удивилась та. — Прошло же меньше двух месяцев. Неужели господин уже охладел?

— Давно. Сначала ему нравилась ее скромная красота, но она сама все испортила. Вместо того чтобы угождать, она только и делала, что ныла о замужестве. Кому понравятся вечные слезы?

Служанка оглянулась и таинственно добавила:

— Говорят, господин скоро женится. Думаю, ее вышвырнут в течение нескольких дней.

Тем временем бывший муж Эрнян, Гао Эр, успешно торговал лапшой быстрого приготовления на улице. Основными покупателями были студенты и зажиточные юноши и девушки.

— Мне порцию лапши с яйцом, ветчиной, кальмаром и креветками – самый дорогой набор! — заказал один парень, специально пришедший с другого конца города. Он повернулся к другу: — Тебе что? Может, такой же?

— Ладно, я еще не пробовал, возьму, как у тебя. Но неужели она так хороша, что ты тащишь меня через весь город?

— Сам увидишь – оно того стоит.

— Правда так вкусно?

— Еще как!

— Готово! — Гао Эр с улыбкой подал лапшу.

Не успев разглядеть блюдо, друг уже почувствовал аппетитный аромат и невольно глубоко вдохнул:

— Боже, как пахнет!

— Правда?

— Угу. — Опустив глаза, он увидел извивающуюся лапшу в слегка красноватом бульоне, украшенную яйцом, ветчиной, кальмарами и креветками. Вид вызывал дикий аппетит.

Попробовав первый кусок, он уже не мог остановиться. Только опустошив миску до дна, он осознал, что съел все.

Его друг тоже поставил пустую пиалу.

— Ну как? Я же говорил!

— Восхитительно! Никогда не ел ничего подобного! И почему ты раньше мне не сказал?

— Да я и сам недавно узнал – вот сразу тебя и привел.

Слушая веселые разговоры гостей, Гао Эр удовлетворенно улыбался.

Глава 78. Распределение прибыли

— Господин цензор Сун, прошу сюда. — Придворный, согнувшись в поклоне, почтительно провожал Сун Жунъяо.

Кто во дворце не знал, что Сун Жунъяо, надзирающий за бумажным делом, сейчас на пике славы? Даже главные надсмотрщики за солью и чаем, Хуан и Чжу, отошли на второй план.

— Господин цензор Сун, осторожнее, здесь порог. Мы прибыли. — Придворный приподнял дверную занавеску, и Сун Жунъяо уже собирался войти, как вдруг вспомнил о чем-то, отступил назад и достал из рукава немного серебряных. — Ты потрудился.

Придворный немного поцеремонился, но в конце концов принял подарок, расплывшись в улыбке:

— Вы слишком любезны. — Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никого нет, он прикрыл рот ладонью и понизил голос: — Господин цензор, сегодня государь в хорошем настроении и ждет от вас хороших новостей. Пожалуйста, проходите скорее.

Сун Жунъяо поклонился ему и вошел в кабинет.

— Этот подданный Сун Жунъяо приветствует императора! Желаю государю безграничного счастья и долголетия в десять тысяч лет! — Едва Сун Жунъяо опустился на колени, государь спустился с возвышения и лично помог ему подняться.

Государь, держа Суна за руку, добродушно сказал:

— Любимый министр, вы проделали долгий путь, пожалуйста, вставайте.

Сун Жунъяо поспешно ответил:

— Служа государю, не смею жаловаться на усталость.

Государь рассмеялся:

— Ты хорош во всем, кроме излишней осторожности.

Но если бы он не был столь осторожен, разве государь доверил бы ему бумажное дело? Сун Жунъяо подал три копии учетных книг.

— Государь, это отчеты трех экспериментальных точек, кроме деревни Синхуа.

Государь кивнул, взял книги и, вернувшись к столу, указал на место:

— Любимый министр, присаживайтесь. — Затем углубился в чтение.

Государь изучал отчеты крайне внимательно, сверяя каждую запись во всех трех книгах, прежде чем перейти к следующей. Иногда, если продажи определенного вида бумаги в одном месте сильно отличались от других, государь останавливался и задавал вопросы. Несмотря на то, что Сун Жунъяо заранее просмотрел книги множество раз и не нашел изъянов, дотошность государя заставила его вспотеть от страха.

Примерно через время, необходимое для сгорания одной палочки благовоний, государь наконец закончил, и сердце Суна успокоилось.

Лицо государя озарилось улыбкой, исчезла вся строгость.

— Господин цензор Сун, вы прекрасно справились. Я очень доволен.

Только теперь Сун Жунъяо осмелился обрадоваться.

— Отделите двадцать процентов прибыли и отправьте в резиденцию князя Чжэньбэя, еще двадцать процентов – в дом Сюн Чжуаншаня в деревне Синхуа. Вы лично займетесь этим, не привлекая лишнего внимания.

— Слушаю.

— Кроме того, сделайте копии учетных книг для князя Чжэньбэя и семьи Сюн из деревни Синхуа. — Государь махнул рукой. — Можете идти. — И снова погрузился в изучение отчетов.

Вернувшись, Сун Жунъяо немедленно подготовил серебро и ночью отправил его в резиденцию князя Чжэньбэя. Князь был единственным младшим братом государя, прославленным военачальником, так что Сун и без приказа лично бы нанес визит. Но что касается деревни Синхуа...

Сун Жунъяо слегка нахмурился, уставившись в учетную книгу на столе. Его супруга вошла с чашкой женьшеневого отвара и поставила перед ним, но он даже не заметил.

— Муж. — Госпожа Сун помахала рукой перед его глазами. Сун Жунъяо моргнул и посмотрел на нее. — О чем ты так задумался? Еще молод, а хмуришься, словно старик.

— А, это ты, жена. — Сун Жунъяо очнулся и разгладил морщины. — Я задумался о делах деревни Синхуа.

— Деревни Синхуа? — удивилась госпожа Сун. — Почему простая деревня так беспокоит тебя? Неужели местные чиновники устроили беспорядки?

Сун Жунъяо покачал головой:

— Нет. Помнишь, прошлой зимой семья Цзинь прислала людей установить у нас кан? Метод постройки кана придумали в семье Сюн из деревни Синхуа. Позже этот метод был преподнесен государю, и он издал указ о его распространении.

— Так вот откуда взялся этот кан! Это действительно замечательная вещь. Прошлой зимой, как только отец возвращался с аудиенции, он сразу садился на кан и даже занимался делами там. — Госпожа Сун улыбнулась. — Из-за этого он еще ругал моих братьев, говоря, что они не так почтительны, как ты, его зять, раз не подарили ему такую полезную вещь. Но семья Сюн – всего лишь крестьяне. Почему же ты так озабочен?

Сун Жунъяо вздохнул:

— Когда государь назначил меня надзирателем, он сказал, что мне не нужно контролировать дела семьи Сюн из деревни Синхуа. Ни управление бумажными лавками, ни правила, ни учет – ни во что нельзя вмешиваться. Даже средства на строительство фабрики выделялись в том же объеме, что и другим, но дальнейшие дела я не контролировал. — Он бессознательно провел пальцем по краю чашки. — Тогда мне это показалось странным, но я не придал значения, решив, что это компенсация за передачу секрета кана.

— Но теперь я вижу, что это не так. Если бы это была компенсация, хватило бы и одной лавки. Зачем же отдавать им двадцать процентов прибыли от других лавок и отправлять копии учетных книг? Что государь задумал?

Госпожа Сун мягко сказала:

— Судя по твоим словам, это похоже на совместное владение. — Затем поспешно добавила: — Но не слушай меня, я не разбираюсь в делах двора.

— Совместное владение? — Сун Жунъяо задумчиво повторил, и вдруг в его голове все прояснилось. — Да, совместное владение! Раньше я ошибался. Все объясняется просто: они совместно владеют бизнесом. Иначе зачем государю показывать учетные книги простому крестьянину и отдавать двадцать процентов прибыли?

— Но зачем государю вступать в долю с крестьянином? Что он получит?

— Прямой выгоды, конечно, нет. — Лицо Суна стало серьезным. — Если только технологию производства туалетной бумаги придумала семья Сюн.

Государь никогда не говорил ему об этом, но это неудивительно. Туалетная бумага подорвала интересы многих знатных семей в Восточной столице. Даже когда государь решил открыть бумажные лавки, ему пришлось преодолеть множество препятствий. Если бы стало известно, что технология принадлежит семье Сюн, на них обрушились бы беды.

— В любом случае, я должен посетить семью Сюн и выяснить, кто же все-таки является совладельцем бумажного надзора.

По пути в деревню Синхуа Сун Жунъяо ожидал увидеть глухую бедную местность, но чем ближе он подъезжал, тем оживленнее становилось. Конечно, это не сравнилось с процветающей Восточной столицей, но купцы сновали туда-сюда, среди них было даже много иностранцев с необычной внешностью.

От городка до деревни Синхуа проложили широкую дорогу, по которой могли разъехаться три повозки. По обеим сторонам дороги только начинали строить лавки. Через некоторое время показалась фабрика за высокими стенами – строгая и неприступная, как у знатного семейства. Приблизившись, Сун Жунъяо увидел, что это бумажная фабрика, но из-за высоких стен ничего не было видно. Еще через некоторое время появилась другая фабрика с вывеской «Пищевая фабрика Персикового источника». Эти слова показались Сун Жунъяо знакомыми, но он не мог вспомнить, откуда.

Через полчаса они наконец достигли деревни Синхуа. Дом семьи Сюн стоял у въезда в деревню, небольшой двухэтажный дом был виден издалека. Подойдя ближе, Сун Жунъяо заметил у стены цветник с дикими хризантемами и плющом. Плющ разросся и почти полностью закрыл глинобитную стену.

Над воротами висела табличка с надписью «Персиковый источник», сделанной рукой государя. Увидев знакомый почерк, Сун Жунъяо вдруг вспомнил, почему название пищевой фабрики показалось ему знакомым. «Персиковый источник» был первой компанией, выпустившей зубные щетки и порошок, а затем и другие популярные в столице продукты: жареную муку и лапшу быстрого приготовления. Даже сейчас, в жару, жареную муку ели меньше, но лапша оставалась популярной.

Вспомнив лапшу, продававшуюся на улицах столицы, Сун Жунъяо почувствовал голод. А взгляд его, обращенный к дому Сюнов, стал еще более почтительным.

Ворота дома Сюн были полуоткрыты. Сун Жунъяо велел слуге доложить о себе. Вскоре вышли двое: шуанэр и мужчина. Шуанэр был миловидным, с умными глазами и приветливой улыбкой. Мужчина же выглядел свирепо, с угрюмым взглядом, внушающим страх.

— Господин цензор Сун, простите, что не встретили вас должным образом. Прошу, входите. — сказал Тан Шоу с улыбкой.

Сун Жунъяо тоже улыбнулся, не проявляя высокомерия:

— Не называйте меня господином цензором. Я приехал инкогнито.

Тан Шоу тут же согласился:

— Господин Сун.

Сун Жунъяо кивнул и подозвал слугу с небольшим ящиком:

— Это ваша доля прибыли от бумажных лавок за прошлый месяц. Государь велел мне доставить лично.

При слове «прибыль» глаза Тан Шоу загорелись. Он поспешил взять ящик, но тот оказался тяжелее, чем казалось, и чуть не выскользнул из рук. К счастью, Сюн Чжуаншань вовремя подхватил его, и Тан Шоу тут же передал ящик с серебром ему.

— Господин Сун, вы проделали долгий путь. Прошу, отдохните, я велю приготовить вам горячую воду для омовения.

Сун Жунъяо последовал за Тан Шоу по дорожке из гальки, окруженной цветами и деревьями. Впереди дорожка раздваивалась: одна вела дальше, другая углублялась в рощу. Сквозь деревья виднелись розовые цветы – это был персиковый сад. Лепестки покрывали ветки, а легкий ветерок разносил их тонкий аромат.

Сун Жунъяо невольно глубоко вдохнул, наслаждаясь запахом.

Тан Шоу провел гостя в дом.

— Господин Сун, здесь вы можете чувствовать себя свободно. Это отдельный двор, кроме вас, здесь никто не живет.

— Благодарю. — Человеку положения вроде Суна действительно неудобно жить с другими.

— Вы, наверное, проголодались. Что бы вы хотели поесть? Я распоряжусь.

Сун Жунъяо улыбнулся, слегка смутившись.

— Раз уж я в деревне Синхуа, конечно, я хочу попробовать лапшу быстрого приготовления. Будьте добры, приготовьте нам несколько чашек.

— Хорошо. — Тан Шоу сразу согласился.

В его прошлой жизни лапша быстрого приготовления считалась дешевой едой, но в Юйчао это был деликатес, который подавали самым дорогим гостям.

Приготовить лапшу в доме Сюнов было проще простого. Тан Шоу велел Юй Фэну и Юй Чэну добавить в нее яйца и говядину, а также подать маринованные овощи и хрустящее жареное мясо. Затем они с Сюн Чжуаншанем вернулись наверх.

Как только они остались одни, Тан Шоу тут же преобразился, его глаза загорелись при виде денег.

— Эрлан, быстро открой ящик, посмотрим, сколько там серебра!

Ящик был двухслойным. В верхнем отделении аккуратно лежали восемь золотых слитков по пять лянов каждый, в нижнем – шесть серебряных слитков и немного серебряных монет.

Увидев сверкающие золотые слитки, Тан Шоу замер от восторга, и на его лице расплылась довольная улыбка.

— Эрлан, теперь у нас действительно есть деньги! — Тан Шоу с любовью обнял золотые слитки, мечтая спать с ними в обнимку.

Глава 79. Зира

Тан Шоу обнимал золотой слиток и глупо ухмылялся. Глядя на него, ему казалось, что этого недостаточно, поэтому он поднес золотистый слиток ко рту и слегка прикусил его. На слитке тут же остался легкий след от зубов, и Тан Шоу заулыбался еще шире.

Обычно проницательный фулан сейчас выглядел таким глупым и жаждущим богатства, но Сюн Чжуаншань не считал его меркантильным. Напротив, ему это очень нравилось.

— Эрлан, теперь мы тоже богачи. Сейчас я приготовлю тебе что-нибудь вкусное, и в будущем у нас обязательно будет мясо на каждом приеме пищи. — Подняв голову, он встретил мягкий взгляд Сюн Чжуаншаня. Это был первый раз, когда Сюн Чжуаншань смотрел на него с такой теплотой и ясностью. Этот нежный взгляд смягчил суровые черты его лица, ослабил окружающую его ауру свирепости, сделав его облик еще более красивым, глубоким, ясным и выразительным.

Оказывается, без своей привычной холодности Сюн Чжуаншань был таким привлекательным. Тан Шоу на мгновение застыл, завороженный.

— Фулан, — голос Сюн Чжуаншаня стал низким и хриплым. — Если продолжишь смотреть на меня таким взглядом, последствия будут на твоей совести.

Тан Шоу резко очнулся. Цензор Сун только что прибыл, и было бы невежливо не появиться на первом совместном ужине. Если цензор Сун спросит, что ответит Юй Чэн? Сказать, что наш господин и фулан предаются дневной страсти, поэтому просят не беспокоить?

Тан Шоу спрыгнул с кровати и энергично замотал головой:

— Эрлан, думаю, сначала лучше поесть.

Сюн Чжуаншань улыбнулся:

— Верно, сначала поесть. Насытившись, будет больше сил, чтобы съесть фулана.

Он не это имел в виду!

Почему они с Сюн Чжуаншанем всегда говорили на разных языках? И почему Сюн Чжуаншань всегда сводил все к этому? Было ли в голове у его Эрлана что-то кроме мяса и его, Тан Шоу, плоти? Интересно, что же было для Сюн Чжуаншаня привлекательнее?

Тан Шоу снова замотал головой. О чем это он думает? Мысли становились все более странными.

Сун Жунъяо, будучи цензором и ответственным за ежемесячную доставку их доли доходов, безусловно, заслуживал хорошего приема.

Хотя нельзя было устроить роскошный пир, который привлек бы слишком много внимания, но приготовить десяток уникальных блюд, которых здесь не было, а которые появились лишь в будущем, было вполне возможно.

— Четвертый Ли, иди во двор, выбери самых жирных курицу и утку, зарежь их. Также возьми свинину и баранину. — Тан Шоу повернулся к Юй Чэну: — На ужин приготовь рис из чистой белой рисовой крупы, можно добавить немного красных фиников и ягод годжи, будет красиво и вкусно.

— Юй Фэн, иди в город купи морепродуктов, побольше разных видов, сколько есть, столько и бери. — Тан Шоу добавил: — А еще купи перепелов или голубей.

— Хорошо, я сейчас же пойду.

— Запряги домашнюю повозку с волом, так быстрее будет.

После всех распоряжений Тан Шоу сказал Сюн Чжуаншаню:

— Эрлан, пойдем ловить рыбу.

В деревне Синхуа была небольшая речка, и летом жители обычно ловили там рыбу.

— Хорошо. — Сюн Чжуаншань пошел во двор за острогой, которую он когда-то сделал специально для ловли рыбы. Каждый удар был точным.

Ланьлань лениво лежал во дворе, греясь на солнце. Увидев острогу в руках Сюн Чжуаншаня, он, казалось, понял, куда они собираются, и радостно подпрыгнул, весело выбежав за ними. Тан Шоу не стал его останавливать. Обычно он и так бегал где хотел.

Сюн Чжуаншань шел с острогой в левой руке, а справа от него был Тан Шоу. Хотя они и не держались за руки, атмосфера между ними была настолько теплой, что это бросалось в глаза.

Проходящие мимо деревенские жители сами заговаривали с Тан Шоу и Сюн Чжуаншанем, и Тан Шоу вежливо отвечал, обмениваясь парой ничего не значащих фраз. В такие моменты Сюн Чжуаншань оставался холодным и неприступным.

Когда они проходили мимо, деревенские жители вздыхали:

— Этот мясник Сюн с чужими холоден и свиреп, но своего фулана он действительно любит. Ни разу не видел, чтобы его фулан выходил один, каждый раз мясник Сюн идет с ним.

Другой усмехнулся:

— Что тут удивительного? Герой падает перед красавицей.

Деревенские жители рассмеялись, шутки становились все более вольными, но беззлобными, просто маленькие подколки между собой.

Речка находилась у подножия задней горы, ее спокойные воды текли, время от времени в них мелькали рыбы. Сюн Чжуаншань снял обувь и носки, босиком зашел в воду с острогой в руках. Ланьлань тоже прыгнул в воду и встал рядом с Сюн Чжуаншанем. Человек и пес замерли неподвижно. Вдруг мимо проплыла жирная рыба, и Сюн Чжуаншань с Ланьланем одновременно двинулись. Однако Сюн Чжуаншань оказался быстрее, ударил острогой и поддел рыбу. Ланьлань промахнулся, жалобно заскулил и снова нырнул.

Ланьлань, казалось, вступил в соревнование с Сюн Чжуаншанем, не отходил от него, толкался у его ног, пытаясь поймать рыбу быстрее. Но после трех попыток, в которых Сюн Чжуаншань неизменно побеждал, Ланьлань сдался, поднял голову и завыл.

Его жалобный вид так рассмешил Тан Шоу, что он покатился со смеху.

— Эрлан, выходи уже, рыбы нам хватит. Пусть этот глупый пес сам играет.

Сюн Чжуаншань пошел к берегу с острогой, но Ланьлань не хотел его отпускать, ухватился зубами за штанину и тянул обратно.

Сюн Чжуаншань холодно посмотрел на него, и Ланьлань тут же отпустил штанину. Умная собака.

Тан Шоу смеялся еще сильнее:

— Ланьлань, даже если будешь продолжать, ты не победишь Эрлана. Давай, возвращайся, вечером приготовим что-нибудь вкусное, и тебе достанется.

Ланьлань уже собирался завыть, как вдруг резкий крик раздался раньше, напугав пса и заставив его замолчать.

Тан Шоу нахмурился, посмотрев в сторону горы:

— Эрлан, похоже, это крик ребенка. Неужели какой-то деревенский малыш пробрался на заднюю гору?

Сюн Чжуаншань кивнул. Они вышли из реки, надели обувь и носки, и вместе с Ланьланем направились к горе.

Едва они подошли к подножию, как Сюн Чжуаншань остановился, показывая Тан Шоу вперед.

В густом лесу восьми- или девятилетний мальчик стоял, прижавшись к дереву, дрожа всем телом. В нескольких шагах перед ним сидела желтая тварь размером с современную собачку чихуахуа, уставившись на ребенка.

— Ласка? — невольно спросил Тан Шоу.

До этого он никогда не видел ласок, но их образ был настолько узнаваем, что он сразу догадался.

— Да, — безразлично ответил Сюн Чжуаншань. — Иди за мной, не отходи далеко и не смотри ей в глаза.

Тан Шоу вспомнил множество современных легенд о ласках, которые могут зачаровать людей, вызывать галлюцинации. Некоторые даже поклоняются им, считая, что они обладают магической силой и могут помочь в беде.

Он уже начал бояться, собирался предупредить Сюн Чжуаншаня, как вдруг увидел, как тот со всей силы ударил острогой по ласке. Та перекувырнулась, не успев подняться, как Ланьлань прыгнул и прижал ее лапой, затем открыл пасть, готовясь укусить.

Тан Шоу вскрикнул:

— Ланьлань, не кусай ее, отпусти!

Ланьлань, казалось, остался недоволен этим приказом и притворился, будто совсем не понимает. После одного лишь взгляда Сюн Чжуаншаня Ланьлань замер, затем раскрыл пасть и выплюнул ласку, которая тут же рванула вглубь заднего горного склона.

Никто больше не обратил внимания на сбежавшую ласку, все бросились к ребенку.

Это был старший сын Цай Сюэ.

Увидев знакомого, Тан Шоу поспешил подбежать, поднял ребенка и начал утешать. Малыш плакал в объятиях Тан Шоу, но постепенно устал и затих, словно увядший цветок.

Они отнесли ребенка обратно в семью Цай. Родные даже не подозревали, что он сбежал на задний склон. Услышав рассказ Тан Шоу, все перепугались.

Жена Цай Сюэ взяла ребенка из рук Тан Шоу и случайно коснулась его открытой кожи. Не сдержавшись, она вскрикнула: «Какой горячий!»

Первая тетушка Ли тоже проверила лоб ребенка рукой – он был пугающе горячим.

— У ребенка жар! — В доме Цаев началась суматоха: кто-то побежал за лекарем, кто-то мочил полотенце, чтобы обтереть малыша. Сюн Чжуаншань и Тан Шоу только мешались под ногами, поэтому вскоре ушли.

Не успели они вернуться домой, как пришел и Юй Фэн. Морепродукты он купил самые разные: креветки, моллюски, крабы, трепанги и медузы.

Медуз оставили для маринования с добавлением соуса из плодов зизифуса – блюдо получалось освежающим и хрустящим. Остальные морепродукты приготовили вместе, сделав ассорти. Затем приготовили суп из баранины – мясо тушилось до мягкости, таяло во рту и совсем не пахло. Курицу ошпарили, натерли солью и другими приправами, обмазали глиной, закопали в землю и развели костер – получилась «курица нищего». Утку просто обжарили. Также сделали фрикадельки «четыре радости», жареную хрустящую свинину, а голубя сварили в супе. Из трех рыб две зажарили в соусе, а из третьей сделали рыбные шарики и добавили в суп с голубем и трепангом.

Восемь из десяти этих блюд Сун Жунъяо наверняка никогда не пробовал. Новые вкусы, да еще и приготовленные Тан Шоу, едва не заставили его проглотить собственный язык. Не хватало только вина, но и без него ужин оставил Сун Жунъяо крайне довольным.

После еды Тан Шоу подарил Сун Жунъяо еще два серебряных слитка, чем окончательно расположил его к себе.

На следующий день, едва Тан Шоу проснулся, как обнаружил, что слуга Сун Жунъяо уже давно его ждет.

— Господин фулан Сюн, есть ли у вас ароматы? Каких они запахов? Не могли бы вы поделиться? — спросил слуга. — Вчера, когда я стирал одежду господина, обнаружил, что благовония как раз закончились.

Тан Шоу и Сюн Чжуаншань не пользовались благовониями, и дома их не было.

Тан Шоу ответил:

— Какими благовониями обычно пользуется ваш господин? Я как раз собираюсь в город за специями, могу сразу купить.

— Мускусными.

Мускус... Тан Шоу слегка нахмурился. Эти благовония были очень популярны среди знати – можно сказать, что девять из десяти аристократов использовали именно мускус. Однако Тан Шоу они не нравились: постоянное вдыхание этого аромата могло привести к бесплодию.

— Хорошо, запомнил, — сказал Тан Шоу, не стал сразу заявлять, что это вредно, чтобы не показаться навязчивым и не испортить отношения.

Домашние специи для изготовления зубных палочек и ароматов закончились, и сегодня он как раз собирался в город. По пути можно было купить и благовония.

Когда Тан Шоу и Сюн Чжуаншань вышли из дома, они увидели толпу людей у ворот соседей – семьи Цай Сюэ. Тан Шоу сразу подумал о ребенке Цаев и, опасаясь, что случилось что-то плохое, решил зайти и спросить.

Едва переступив порог, он увидел во дворе Цаев стол, на котором лежали свиная голова и целая курица.

Тан Шоу не ожидал такого зрелища и на мгновение замер.

— Что это вдруг за подношение небесам?

Первая тетушка Ли покачала головой.

Первая тетушка Ли покачала головой:

— Нет, не небесам, а желтой ласке. С того дня, как ребенок вернулся, у него начался сильный жар, всю ночь температура не спадала, лекарства не помогали. Моя матушка позвала деревенскую ведунью, и та сказала, что ребенок прогневал Великого Бессмертного Хуана, и его душа задержана. Велела матушке принести в жертву курицу и свиную голову, извиниться перед Великим Бессмертным, чтобы душа ребенка освободилась, и болезнь прошла.

[прим. ред.: Хуан – здесь сокращение от 黄鼠狼 – желтая ласка, т.е. колонок/хорек, которого в китайском фольклоре почитают как духа]

Тан Шоу взглянул на Сюн Чжуаншаня. Он помнил, как вчера тот ударил ласку острогой, а Ланьлань даже укусил ее. Но и Сюн Чжуаншань, и Ланьлань чувствовали себя прекрасно, были бодры и веселы – ни с кем ничего не случилось. Если верить словам ведуньи, Сюн Чжуаншань и Ланьлань обидели ласку куда сильнее, чем ребенок из семьи Цай. Если уж мстить, то в первую очередь им, особенно Сюн Чжуаншаню. Неужели ласки тоже бьют только слабых?

Тан Шоу сказал:

— Делайте, как считаете нужным, но лекарства ребенку прекращать нельзя.

— Конечно, без лекарств болезнь не вылечить, — глаза первой тетушки Ли покраснели. — Прошлой ночью у ребенка то поднималась, то спадала температура, а к утру он уже никого не узнавал. Матушка просто не знала, что делать, и обратилась к ведунье. Как говорится, «лечат мертвую лошадь, как живую».

Такое мышление было распространено и в будущем: когда лекарства не помогали, многие приглашали шаманов «снять порчу». Пока это не мешало нормальному лечению, Тан Шоу относился к этому спокойно.

— Цай Сюэ вернулся, Цай Сюэ вернулся! — кто-то во дворе закричал.

Матушка Цай опередила даже невестку, первой бросившись навстречу.

— Пряности купил?

Цай Сюэ достал сверток в промасленной бумаге:

— Купил. Выбрал самые ароматные, понемногу каждого вида.

— Зачем пряности? Неужели ласка любит, когда ее шкурка благоухает? Видно, это весьма изысканная ласка.

— Пряностями посыпают свиную голову и курицу, — объяснил Сюн Чжуаншань. — Ведуны считают, что угощения с пряностями больше нравятся духам, поэтому многие используют их в жертвоприношениях для лучшего эффекта.

— Вот как… А я-то думал, что ласки в наше время… — Тан Шоу вдруг резко замолчал, уставившись на руки Цай Сюэ, рассыпавшего пряности.

Сюн Чжуаншань слегка нахмурился и шагнул вперед, заслоняя Тан Шоу:

— Что такое?

Тан Шоу трясущейся рукой указал на руки Цай Сюэ:

— Эрлан, это же зира! Зира!

Глава 80. Я сам справлюсь

Зира? Сюн Чжуаншань поднял голову и увидел, что Цай Сюэ держит в руке горсть пряностей. Он сам не разбирался, какая пряность как называется, поэтому не мог понять, на какую именно указывает его фулан.

— Подожди, пока они закончат обряд, тогда я спрошу для тебя, — сказал Сюн Чжуаншань.

— Хорошо, это дело не срочное. В конце концов, это всего лишь еда, спросить можно в любое время. Подождем, пока Цай Сюэ освободится, не стоит создавать ему дополнительные хлопоты, — немного подумав, Тан Шоу добавил: — Эрлан, давай купим у матушки упаковку сладостей. Когда дети болеют, у них обычно нет аппетита, но если дать им что-то вкусное, что редко едят, возможно, аппетит появится.

Они тихо вышли и направились к дому матери Сюн. У ворот было многолюдно: соседи из ближайших деревень приехали за сладостями на продажу, а купцы, приехавшие в деревню Синхуа за товаром, покупали угощения для себя. В этой суматохе их появление не привлекло особого внимания.

Когда они вошли во двор и уже собирались идти в гостиную, Тан Шоу вдруг остановился.

— Что случилось, фулан?

Тан Шоу указал в сторону: неподалеку стояла пятая дочь Сюн, а напротив нее – мужчина в потрепанной одежде.

Сейчас в деревне Синхуа, благодаря семье Сюн, купцы оживили местную экономику. Даже те, кто не уезжал на заработки, привели свои дома в порядок, и купцы, которым жилье у Сюнов казалось дорогим, охотно останавливались у таких хозяев. За несколько монет в день можно было поесть лепешек и овощей с огорода – конечно, не так вкусно, как у Сюнов, но зато досыта.

Поэтому многие деревенские, не уезжая на заработки, принимали гостей и зарабатывали по сотне-другой монет в месяц. Так что теперь редко кто ходил в такой рваной одежде, словно поднятой с мусорной кучи.

Пятая Сюн и тот мужчина стояли в дальнем углу двора, в нескольких десятках шагов от дома. На таком расстоянии их разговор не привлекал внимания: со стороны могло показаться, что они обсуждают дела. Если бы они говорили тихо, никто бы не услышал.

Тан Шоу заметил их, потому что ему показалось, будто мужчина схватил пятую сестру Сюн за руку. Та отдернула руку, но не рассердилась, а лишь огляделась по сторонам, словно боясь, что их увидят.

— Кто это? Кажется, не из нашей деревни? — спросил Тан Шоу. За полгода он познакомился почти со всеми жителями, но этого человека точно не видел.

Сюн Чжуаншань покачал головой:

— Действительно, не из деревни.

Тан Шоу немного подумал, затем крикнул:

— Пятая младшая сестра!

Увидев их, пятая Сюн побледнела, ее лицо исказилось от испуга. Не попрощавшись с мужчиной, она быстро подбежала к ним.

Не то от страха, не то от быстрого бега, она запыхалась:

— Второй старший брат, фулан второго старшего брата, как вы здесь оказались? — говорила она, украдкой поглядывая на лицо Сюн Чжуаншаня.

Тот, как обычно, сохранял бесстрастное выражение.

Тан Шоу улыбнулся:

— Сын Цай Сюэ заболел, у него жар. Мы пришли купить сладостей, чтобы навестить его.

— А, понятно, — ответила пятая Сюн рассеянно, ее мысли явно были далеко.

Тан Шоу взглянул на Сюн Чжуаншаня: тот, как всегда, не хотел вмешиваться в чужие дела. Даже если это касалось его родной сестры, он предпочитал не лезть.

Поэтому Тан Шоу лишь мягко намекнул:

— Пятая младшая сестра, ты уже в том возрасте, когда пора выходить замуж. Если найдется подходящая семья, пусть приходят свататься. Думаю, матушка будет очень рада твоей свадьбе.

В конце концов, пятая дочь Сюнов была его сестрой, и нельзя было просто смотреть, как она совершает ошибку и губит свою репутацию. Но раз Сюн Чжуаншань не хотел углубляться, Тан Шоу ограничился лишь намеком.

Когда они вошли, мать Сюн была занята и не могла долго разговаривать. Кроме небольшой упаковки сладостей для семьи Цай, она дала им еще несколько цзиней грецких печений и османтусовых пирожных, конечно, не взяв денег.

Тут произошел небольшой конфуз: один незнакомый с Сюн Чжуаншанем торговец возмутился:

— Почему они прошли без очереди? Я жду уже целую палочку времени, а их обслуживают первыми?

Мать Сюн тут же ответила:

— Это мой второй сын и его фулан. Если бы они захотели, я бы отдала им все, и тебе бы ничего не досталось.

Они отнесли сладости домой и вернулись к семье Цай. Обряд уже закончился, стол для жертвоприношений убрали, и свиная голова с курицей исчезли.

У крестьян не было столько церемоний, как у знатных семей, и они не заботились о приватности. Летом двери домов обычно были открыты, и соседи заходили друг к другу без стука.

Тан Шоу и Сюн Чжуаншань вошли во двор и постучали в дверь дома, хотя та была открыта. Это удивило семью Цай: кто-то пришел в гости и еще стучит? Увидев гостей, они обрадовались:

— Заходите, зачем стучать?

Тан Шоу не стал объяснять и просто сказал:

— Мы с Эрланом пришли проведать ребенка. Как он себя чувствует, жар прошел?

Отец Цай улыбнулся:

— Прошел, выздоровел. После обряда все стало хорошо.

— Это прекрасно, — сказал Тан Шоу, заходя в дом.

Маленький мальчик лежал на кане, укрытый тонким одеялом, выглядел вялым. Жена Цай Сюэ держала миску с горьким лекарством и уговаривала сына выпить, но тот никак не соглашался.

— Если ты выпьешь все лекарство, я дам тебе эту упаковку сладостей, — подошел Тан Шоу к кану и поднял угощение.

Сладости были редким лакомством, даже семья Цай, жившая теперь немного лучше, могла позволить их себе лишь по праздникам, да и то по небольшому кусочку на ребенка.

Глаза мальчика загорелись, и он тут же перестал выглядеть больным.

— Фулан Сюн и господин Сюн пришли, садитесь, пожалуйста, — вежливо сказала жена Цай Сюэ.

— Вы и так пришли проведать ребенка, зачем еще что-то приносить? — добавил Цай Сюэ.

— Когда дети болеют, у них нет аппетита, сладости помогут. Помню, в детстве, когда я болел, мои родители тоже покупали мне лакомства, и я сразу чувствовал себя лучше. Иногда мне даже хотелось заболеть, чтобы они купили мне что-нибудь вкусное.

Жена Цай Сюэ рассмеялась:

— Не думала, что господин Тан в детстве был таким.

— Все дети одинаковые. Тебе нравится? — Тан Шоу продолжал соблазнять ребенка: — Выпей лекарство, и получишь сладости.

Мальчик посмотрел на мать, та кивнула, и он залпом выпил лекарство. Показав пустую миску, он уставился на упаковку, но не бросился ее хватать.

Такого послушного ребенка не хотелось дразнить, и Тан Шоу сразу отдал ему сладости. Мальчик схватил упаковку, развернул бумагу, откусил кусочек и зажмурился от удовольствия.

— Мама, папа, попробуйте, — он протянул сладости матери. — И бабушке с дедушкой.

Цай Сюэ и его жена пожалели сладости и отдали отцу, но тот тоже пожалел и вернул внуку.

Мальчик крепко обнял упаковку, как драгоценность, и крошечными укусами ел османтусовый пирожок, наслаждаясь каждым кусочком.

Убедившись, что ребенку лучше, Тан Шоу собрался уходить. Цай Сюэ попытался удержать, но Тан Шоу сослался на дела, и их проводили.

— Кстати, я заметил, что среди пряностей для обряда у тебя была зира. Где ты ее купил?

Цай Сюэ почесал голову:

— Зира? Я не разбираюсь в пряностях, купил все в лавке в городе. Хозяин собрал мне самые дешевые.

Поскольку для изготовления благовоний нужны пряности, Тан Шоу часто заходил в лавку. В Юйлине была всего одна такая лавка, но за все визиты он ни разу не видел зиры. Если бы не увидел ее сегодня, он бы подумал, что в Юйчао ее еще не завезли.

Тан Шоу и Сюн Чжуаншань запрягли телегу и поехали в город, даже не остановившись купить свежих морепродуктов. В Юйлине, не имевшем выхода к морю, морепродукты были редкостью, и приходилось полагаться на удачу.

Добравшись до лавки, Сюн Чжуаншань первым спрыгнул с телеги, затем помог Тан Шоу, настояв на использовании подставки для ног.

— Эрлан, телега невысокая, я сам спрыгну, — запротестовал Тан Шоу.

Сюн Чжуаншань посмотрел на его живот:

— Нет. Вдруг у нас будет ребенок, а мы еще не знаем, и ты потянешься?

Тан Шоу: «...»

Спустившись, они вошли в лавку, где у прилавка уже стоял мужчина в поношенной одежде, похожий на жителя деревни Синхуа.

С униженным и скорбным видом он умолял хозяина:

— Возьмите еще кумина, это действительно ценная вещь! Мой отец рисковал жизнью, чтобы привезти его с Запада. Там говорили, что это тоже привезли издалека.

— Не то чтобы я не хотел помочь, мне жаль твоего отца. В прошлый раз из жалости я взял этот кумин, но его никто не покупает. Только недавно один деревенский взял немного для обряда, и то я продал себе в убыток, — ответил хозяин. — Ты можешь рассказывать, какой он замечательный, но пока богатые молодые господа не захотят его покупать, все бесполезно.

Он оттолкнул мешок обратно к мужчине, и тот, понимая, что уговоры бесполезны, молча забрал его.

В этот момент Тан Шоу и Сюн Чжуаншань подошли, и Тан Шоу мельком увидел в мешке зиру.

Он едва не вскрикнул от радости, с трудом сдержавшись, кашлянул.

Хозяин, заметив их, сразу заулыбался, оставив мужчину, и радушно подошел.

— Вам обычный набор пряностей? — спросил он. Частые клиенты были ему знакомы в лицо, но имен он не знал.

— Да, но в два раза больше.

— В два раза? — голос хозяина дрогнул. Эти покупатели брали пряности средней цены, но даже они были недешевыми. Удвоение заказа сулило хорошую прибыль.

Хозяин постарался сохранить спокойствие, глядя на их нарядный вид, и вспомнил, как они впервые появились здесь – в рваной одежде, с заплатами. Тогда он принял их за слуг из богатого дома, но со временем понял, что пряности они покупают для себя. Правда, от них никогда не пахло благовониями, и на расспросы хозяина они отвечали уклончиво.

Тан Шоу кивнул, хотя его внимание было приковано к мужчине. Он заметил, как тот вышел из лавки, и сказал: «Приготовьте пока заказ, мы вернемся позже».

Как постоянным клиентам, им не потребовалось оставлять залог.

Выйдя на улицу, они огляделись и увидели мужчину с мешком, направлявшегося направо. Они догнали его на повороте.

— Господин! — Тан Шоу дотронулся до его плеча.

Мужчина обернулся, увидел улыбающееся лицо Тан Шоу и уже хотел спросить, в чем дело, но взгляд упал на Сюн Чжуаншаня.

Он вздрогнул, прижал мешок к груди и прижался к стене.

— Чего вы хотите? — он смотрел на них, как на грабителей, боясь, что они отнимут его вещи.

Тан Шоу объяснил:

— Мы не плохие люди. Эрлан просто выглядит сурово, не бойтесь. Мы только что виделись в лавке.

Мужчина присмотрелся и, кажется, узнал их. Но Сюн Чжуаншань был слишком грозен, и он все еще опасался:

— Зачем вы меня позвали?

Тан Шоу указал на мешок:

— Мы хотим купить зиру.

— Зиру? Что это? — мужчина нахмурился. — У меня кумин.

— Кумин? — Тан Шоу на секунду задумался, поняв, что здесь зира называется иначе. — Кумин тоже подойдет. Можно посмотреть? Если это то, что нам нужно, мы купим все за деньги.

Глава 81. Шашлык

Тот человек окинул взглядом одежду Тан Шоу и Сюн Чжуаншаня. Хотя на них не было роскошных шелков, но они были одеты в дорогую ткань из тонкого хлопка. К тому же, судя по всему, они были постоянными клиентами лавки специй, поэтому он предположил, что они должны быть зажиточными людьми. Вряд ли они станут открыто притеснять его из-за такой мелочи. Немного подумав, он протянул им белый холщовый мешочек.

Тан Шоу нетерпеливо раскрыл мешочек и увидел, что внутри как раз находился зира.

Он лишь взглянул на Сюн Чжуаншаня, и тот сразу понял, что это именно то, что нужно его фулану.

Однако затем Тан Шоу закрыл мешочек и с разочарованным видом сказал:

— Я-то думал, что это зира, а оказалось, это кумин. — Честно говоря, Тан Шоу вообще не знал, что такое кумин, он просто повторил название, которое ранее использовал этот человек.

Мужчина опешил, затем ответил:

— Я же уже говорил, что это не зира, а кумин.

— Только что в лавке специй я мельком увидел его и подумал, что он очень похож на зиру. Я предположил, что вы перепутали, — сказал Тан Шоу, возвращая белый холщовый мешочек. — Впрочем, эта штука довольно ароматная. Она не только похожа на зиру внешне, но и запах у нее схожий. Наверное, ее можно использовать для благовоний.

Мужчина взял мешочек и, увидев разочарованное выражение лица Тан Шоу, почувствовал, как у него екнуло сердце:

— Кумин – прекрасная вещь! Его привозят издалека, его принесли к нам те иноземцы, что приходят с Запада. Это очень редкая специя, которую не так-то просто достать.

— О-о-о, — безразлично протянул Тан Шоу и добавил равнодушным тоном: — Раньше я действительно не видел такую специю, так что, видимо, она и правда редкая.

На лице мужчины мелькнула тень радости, но тут Тан Шоу продолжил:

— Но именно потому, что эта штука пришла к нам из-за границы, никто не знает, как ее использовать. Если говорить о благовониях, то до сих пор неизвестно, как именно ее можно применить. А если специя не годится для благовоний, то какая от нее польза?

Мужчина был поставлен в тупик. Действительно, если специя не подходит для благовоний, то как ее вообще можно называть специей?

Несмотря на это, мужчина попытался возразить:

— Но она же редкая! Вы могли бы дождаться, когда придут западные купцы, и спросить у них, как использовать ее для благовоний. Тогда вы смогли бы создать что-то уникальное и ценное!

Тан Шоу посмотрел на него с выражением «ты что, считаешь меня дураком?»:

— Эти западные люди – иноземцы, но не идиоты. Если бы ты был на их месте, разве ты просто так раскрыл бы свои секреты? Скажут тебе в ответ: используется для благовоний. Да мне и без них это известно! Я и сам знаю, что это специя, но как именно ее применять и какие благовония из нее делать – неизвестно.

— Лучше уж не рисковать и не тратить кучу денег на этот кумин, который, возможно, вообще ни на что не годится. Пусть сначала кто-нибудь разберется, как его использовать, а потом я и куплю. А если так и не разберутся, то кто сможет позволить себе такие траты?

На лице мужчины появилось отчаяние.

Видя, что момент подходящий, Тан Шоу взглянул на Сюн Чжуаншаня, и тот сразу понял его намек:

— Фулан, мне этот запах очень нравится, он не похож на те благовония, что были раньше. Может, купим немного?

Мужчина словно ухватился за соломинку, оживился и тут же начал уговаривать:

— Господин фулан, раз вашему супругу так полюбился этот запах, может, купите немного?

Тан Шоу сделал вид, что колеблется, время от времени упрекая Сюн Чжуаншаня, и наконец нехотя согласился:

— Ладно, раз уж тебе так хочется, а дома у нас денег на такие мелочи хватает, купим немного. А какова ваша цена?

Мужчина окинул их оценивающим взглядом и сказал:

— Пятьдесят медяков за лян.

Благовония сами по себе – предмет роскоши. Цены на них могут доходить до сотен и тысяч лянов, но есть и более дешевые варианты за тридцать-пятьдесят медяков. По сравнению с другими ингредиентами для благовоний, эта цена была относительно невысокой.

Если бы Тан Шоу случайно не услышал в лавке, какую цену назвал мужчина, он, возможно, с радостью согласился бы. Но теперь цена выросла в пять раз. Именно поэтому, когда Тан Шоу узнал в этом растении зиру, он не показал своей радости – боялся, что этот человек начнет заламывать цену. Как говорится, доверяй, но проверяй. К тому же, все торговцы такие: без обмана – нет торговли. Истинная ценность вещи может быть невелика, но если кто-то в ней нуждается, цена взлетает до небес.

Тан Шоу нахмурился и недовольно сказал:

— Я только что слышал, как вы предлагали лавочнику цену в десять медяков за лян. Почему для меня она вдруг стала пятьдесят медяков – в пять раз дороже? За такие деньги я лучше куплю в лавке специй, наверняка там будет дешевле.

Мужчина занервничал:

— Ну... у него... у него же осталось совсем немного, а у меня есть большой запас.

Тан Шоу лениво приподнял веко:

— О-о-о, ну моему Эрлану просто понравился запах, он хотел купить немного для забавы. Много нам не нужно, так что мы лучше купим у лавочника.

Как же мужчина мог это допустить? В этом городке была только одна лавка специй, а его товар был именно специей, которую можно было продать только там. Раз лавка больше не хотела его покупать, значит, мужчина уже не мог никому его сбыть. Теперь, когда у него наконец появился «простофиля», он не мог позволить ему уйти.

Он поспешно сказал:

— Эй, эй, не уходите! Ладно, десять медяков – так десять, продам вам!

Но Тан Шоу уже не хотел соглашаться:

— Я постоянный клиент этой лавки специй, а ваш товар не очень-то ходовой. Если я попрошу, может, он и отдаст нам остатки даром. Зачем мне тогда покупать у вас? — С этими словами он сделал вид, что уходит.

Мужчина окончательно запаниковал и быстро сказал:

— Восемь медяков! Восемь медяков за лян – дешевле уже никак! Но... вы должны купить не меньше полкило, чтобы я мог предложить такую цену.

Тан Шоу взглянул на его мешок и кивнул:

— Хорошо, тогда для начала дайте мне один цзинь, пусть поиграется. Хотя мой Эрлан выглядит свирепо, на самом деле он любит делать благовония.

Хотя создание благовоний – это ремесло, молодые господа из знатных семей, желая подчеркнуть свою утонченность, иногда сами составляли благовония дома.

Мужчина пристально посмотрел на Сюн Чжуаншаня и никак не мог представить, что у того могут быть такие изысканные увлечения.

Но он не стал углубляться в этот вопрос. Его целью было продать товар, поэтому он сказал:

— Пройдемте со мной, в мешке кумина не хватает, но у меня дома еще есть.

Хотя этот мужчина жил в городке, место было довольно убогое. Вокруг виднелись только маленькие домики с соломенными крышами, ничуть не лучше, чем в деревне.

Они дошли до ворот с плетеной изгородью. Мужчина распахнул калитку, и они вошли во двор, где увидели небольшую грядку с зелеными растениями высотой по колено. Их семена и были зирой.

Мужчина позвал свою жену, и они вдвоем принялись собирать урожай, согнувшись в три погибели. Тан Шоу и Сюн Чжуаншань сидели в тени, наблюдая за их работой, и время от времени обмахиваясь.

Тан Шоу вдруг сказал:

— У вас здесь не так уж много кумина. Похоже, если собрать все, наберется всего несколько цзиней.

Мужчина выпрямился, вытер пот со лба и сказал:

— Кумин у нас плохо растет. У меня всего тридцать квадратных чжанов земли, и весь урожай – около пятнадцати-шестнадцати цзиней. [прим. ред.: чжан «丈» – мера длины, ~3м]

— Пятнадцать цзиней – это чуть больше одного ляна серебра, не такая уж большая сумма. Может, я куплю все, чтобы мой Эрлан мог вдоволь поэкспериментировать.

Мужчина опешил. Ему вдруг показалось, что эти двое специально пришли за кумином, но их поведение было слишком равнодушным. Если бы он их не остановил, они бы действительно ушли. Такое отношение сбило его с толку.

Пока мужчина размышлял, его жена сильно ущипнула его и прошептала: «О чем ты думаешь? Если есть покупатель, надо сразу соглашаться! Сколько времени ты уже пытаешься продать этот товар, а никто не берет. Теперь появился покупатель, а ты медлишь! Из-за того, что мы посадили эту траву, в этом году у нас не было овощей. Если не продашь ее и не купишь на эти деньги овощей, нам придется питаться северным ветром!»

Мужчина взглянул на Тан Шоу и увидел, что тот о чем-то разговаривает с Сюн Чжуаншанем, словно его предложение купить все было случайной репликой.

Подумав о бедственном положении семьи, он понял, что один с лишним лян серебра мог решить многие проблемы. По крайней мере, на эти деньги можно было купить еды на несколько месяцев.

Стиснув зубы, мужчина сказал: «Господин фулан, если вы действительно хотите купить все, я скину еще по два медяка за цзинь».

Тан Шоу махнул рукой, как будто эти деньги для него – мелочь:

— Не так уж дорого, да и ладно. Пусть Эрлан позабавится.

Потратить больше ляна серебра просто для забавы – вот это по-богатому! Они собрали всю зиру с грядки и взвесили: пятнадцать цзиней и восемь лянов. Итого – одна тысяча двести восемьдесят медяков.

Тан Шоу без колебаний заплатил. По его лицу было видно, что он не испытывал особого желания купить товар, просто ему наскучило ждать, и он хотел поскорее уйти. Но как только они вышли, Тан Шоу сразу оживился:

— Эрлан, эта зира – прекрасная штука! С ней можно приготовить множество вкусных блюд!

Видя, как его фулан сияет от радости, Сюн Чжуаншань почувствовал себя счастливее, чем если бы сам отведал этих блюд. Он невольно протянул руку, чтобы взять руку супруга, но едва коснулся, как Тан Шоу перехватил его ладонь. Его фулан улыбался, и в солнечном свете его глаза сверкали, словно полумесяцы. На мгновение Сюн Чжуаншаню стало трудно дышать. Прохожие украдкой показывали на них пальцами, но это больше не раздражало его.

Вернувшись в лавку специй, они увидели, что лавочник уже упаковал их заказ и теперь поспешил к ним навстречу.

Тан Шоу расплатился, а Сюн Чжуаншань привычно взял упаковку со специями.

— Кстати, у вас есть мускус для ароматизации одежды?

— Конечно, сколько вам нужно? — откликнулся лавочник.

— Чтобы хватило на несколько дней. — Затем он повернулся к Сюн Чжуаншаню: — Эрлан, давай купим немного благовоний. Все знатные господа используют их для ароматизации одежды. Раз уж мы с ними общаемся, чтобы не ударить в грязь лицом, можно и одежду пропитать ароматом.

— Тоже мускус?

Тан Шоу покачал головой, встал на цыпочки и прошептал Сюн Чжуаншаню на ухо:

— Не мускус. Мускус вреден. Если вдыхать его часто, можно стать бесплодным.

Сюн Чжуаншань серьезно кивнул и посмотрел на живот Тан Шоу:

— Тогда действительно не стоит.

Лавочник, видя, как они перешептываются, догадался, что речь идет о мускусе, и предложил:

— Может, купите сандаловое дерево? Оно успокаивает нервы и проясняет ум. Его тоже привозят из-за границы, аромат уникальный. Подходит и для мужчин, и для женщин, не будет выглядеть вульгарно.

— Дайте кусочек, чтобы мой Эрлан понюхал.

Лавочник уже собирался принести образец, но Сюн Чжуаншань махнул рукой:

— Бери, что нравится, мне все равно. Для меня все эти запахи одинаковы.

Тан Шоу вспомнил, как его Эрлан в прошлом ел сырое мясо и спокойно переносил запах крови, и понял, что спрашивать его было бессмысленно.

За небольшое количество благовоний Тан Шоу отдал больше двадцати лянов серебра. Раньше он бы умер от жалости, но теперь они были богаты, а богатым полагалось иногда позволять себе роскошь.

Выйдя из лавки специй, Тан Шоу сказал:

— Эрлан, нам нужно зайти в кузницу. Я хочу заказать печь.

— Печь?

— Да, мангал для жарки мяса.

Сюн Чжуаншань совсем запутался. Обычно мясо жарили на вертеле над костром – зачем тут какая-то печь? Но его фулану часто приходили необычные идеи, которые потом оказывались гениальными, поэтому он не стал расспрашивать и просто повел его в кузницу.

— Охотник Сюн! — Кузнец радушно приветствовал Сюн Чжуаншаня. — Видно, разбогател! Давно не заходил. Что будем ковать – копья или наконечники для стрел?

Раньше Сюн Чжуаншань часто ходил на охоту и иногда заказывал здесь железные наконечники. Они с кузнецом были схожи телосложением – оба крепкие и могучие, но Сюн Чжуаншань отличался еще и жестокой, кровожадной аурой. Такие люди привыкли разговаривать кулаками, поэтому кузнец одновременно тянулся к нему и побаивался.

— Моему фулану нужен мангал для жарки. Сделаешь?

Только теперь кузнец внимательно разглядел хрупкого шуанэра, стоявшего слева от Сюн Чжуаншаня. Тот был тонкокожий, нежный, с изящными чертами лица – настоящая хрупкая фарфоровая куколка. Неужели суровому охотнику нравились такие нежные создания? Как же он с ним... в смысле, не сломал ли его?

Сюн Чжуаншань шагнул вперед, заслоняя фулана от похабных взглядов кузнеца, и мрачно спросил:

— Хочешь подраться?

Кузнец засмеялся неловко:

— Нет-нет, я просто удивился, что ты выбрал такого... ну, в общем, изящного фулана. — Видя, что объяснения только сильнее злят Сюн Чжуаншаня, он поспешил добавить: — Уважаемый фулан, опиши, какой тебе нужен мангал, и я сразу начну работу.

Про себя же подумал: «Охотник Сюн хоть и вспыльчивый, но своего фулана бережет».

— Прямоугольный, примерно такой ширины, внутри можно положить угли, а сверху жарить еду. — Тан Шоу долго объяснял, но кузнец только тупо смотрел на него, ничего не понимая. — У вас есть бумага и кисть? Я нарисую.

Кузнец покачал головой:

— Я простой человек, зачем мне такие вещи? Эти иероглифы знают меня, а я их – нет.

В итоге Тан Шоу нашел во дворе кусок глины и нарисовал мангал прямо на земле. Только тогда кузнец наконец понял.

— Такая штуковина – проще простого, никаких сложных деталей. Завтра к вечеру будет готова.

— Спасибо. — Тан Шоу заплатил сто медяков задатка. Кузнец на словах отнекивался, но рука уже сама тянулась к кошельку.

Затем они зашли в мясную лавку и заказали то, что обычно не пользовалось спросом и редко появлялось в продаже.

— Да, завтра оставьте мне все говяжьи сухожилия. Еще хрящи, почки, сердечки и костный мозг – все с говядины. А мясо дайте баранье.

Мясник смотрел на Тан Шоу как на чудака, но раз клиент платит, то какая разница, что он покупает.

Вернувшись домой, Тан Шоу нанял деревенских, чтобы те сделали деревянные шпажки – десять штук за один медяк. Цена была высокой, поэтому многие бросили текущую работу и взялись за шпажки. К следующему вечеру их накопилось уже три-четыре сотни.

— Эрлан, в этих маленьких деревянных баночках нужно проделать дырочки, чтобы через них сыпать специи.

— Вот так пойдет?

В руках у Сюн Чжуаншаня оказалась точная копия современных деревянных дозаторов для специй. Некоторые повара просто брали щепотку пальцами, но Тан Шоу считал это негигиеничным – грязные ногти в специях.

— Фулан Сюн, специи готовы. — Юй Чэн перемолол в порошок перец, кизил, бадьян и купленную вчера зиру. Это было нужно, чтобы никто не узнал состав их приправ и не украл рецепт. Конечно, надолго это не защитит, но хоть на какое-то время.

Вскоре вернулся Юй Фэн с заказанными накануне говяжьими сухожилиями, потрохами и морепродуктами – креветками и крабами. Тан Шоу нарезал мясо на кусочки, нанизал на шпажки, завернул свиную грудинку вокруг грибов. Также приготовил овощи и завернул в сушеный тофу зеленый лук.

Тан Шоу велел Юй Чэну:

— Позови господина Суна, скажи, что я жарю мясо и приглашаю его.

Жарка мяса была традиционным способом приготовления, и Сун Жунъяо не особо заинтересовался, особенно когда узнал, что это баранина. Хотя все любили баранину, если ее плохо приготовить, она отдавала неприятным запахом, особенно на углях, где сложно перебить этот аромат.

Юй Чэн, заметив нежелание на лице Суна, тут же начал расхваливать:

— Господин Сун, шашлык нашего господина Тана совсем не такой, как везде. Вы обязательно должны попробовать, иначе пожалеете. Наш фулан Сюн давно лично не готовил для гостей. Попробовав его блюда, все остальное покажется безвкусным.

Сун Жунъяо все же предпочитал блюда, которые обычно готовили в доме Сюнов, но раз уж лично пригласили, нельзя было отказаться. Он решил, что если шашлык окажется невкусным, просто вернется и заварит пакетик лапши быстрого приготовления с ветчиной – тоже неплохо.

Мангал был небольшим, домашним, чтобы можно было сидеть вокруг него и жарить мясо. Разожгли угли, и Тан Шоу приступил к готовке. Первым делом, конечно же, мясо.

Во всех заведениях рекламировали именно баранину, а не свинину или говядину, что говорило о ее превосходстве для шашлыка. Мясо он нарезал с прослойками жира – на углях оно быстро покрылось золотистой корочкой, сок зашипел, а аромат специй сделал его вид еще аппетитнее.

Когда первая партия была готова, Тан Шоу не стал ждать Суна, а сразу протянул шпажку Сюн Чжуаншаню:

— Эрлан, попробуй, как на вкус?

Юй Фэн, хотя и подтирал слюни, как воспитанный человек, заметил:

— Фулан Сюн, цензор Сун еще не пришел. Невежливо начинать без него.

— Я не обязан ему угождать. — Тан Шоу фыркнул. — Что бы я ни приготовил, первым должен попробовать мой Эрлан.

— Вкусно, — проговорил Сюн Чжуаншань, откусив всего один кусочек, и тут же поднес шашлык ко рту Тан Шоу. — Фулан, попробуй, очень вкусно. Совсем не похоже на то, как я сам жарил мясо.

Тан Шоу взял шашлык из рук Сюн Чжуаншаня и согласился – мясо, поданное им, казалось особенно вкусным.

Сюн Чжуаншань кормил фулана по кусочку, а сам уплетал за обе щеки. Грубый человек ел грубо – уже через несколько шашлыков он освоил технику: начинал с нижнего куска, стягивая сразу несколько кусочков. Такой способ был очень в его духе – простой и бесхитростный.

Юй Фэн смотрел, слюнки текут, и наконец не выдержал:

— Фулан Сюн, можно мне один шашлык, чтобы утолить голод?

Тан Шоу бросил на него косой взгляд:

— Я же сказал, что первым должен есть мой Эрлан. Жди следующей партии.

Четвертый Ли и Вань Цин еле сдерживали смех – этот фулан Сюн был слишком забавен.

Когда Сун Жунъяо наконец появился, как раз подоспела вторая партия шашлыков. Вежливо приняв один шашлык, он внутренне уже решил, что вряд ли это будет вкусно:

— Мне хватит одного, я не очень голоден, просто попробую.

Отказался? Отлично – больше достанется остальным! К удивлению Суна, после его слов Юй Чэн и другие не стали настаивать, а моментально растащили шашлыки.

«Ну конечно, это же баранина, — подумал он. — Даже если невкусно, крестьянам такое не по карману. Раз есть возможность, они набрасываются как неотесанные деревенщины».

Однако, откусив первый кусок, Сун Жунъяо широко раскрыл глаза, даже не успев прожевать. Это баранина? Совсем не пахнет! Как же вкусно! Почему у них дома так не получалось?

Он проглотил кусок в три укуса и только потом осознал, что забыл о приличиях – жевал, как Чжу Бацзе, глотающий женьшень. Смущенно оглядевшись, он обнаружил, что никто и не смотрит в его сторону – все увлеченно уплетали шашлыки, причем делали это с поразительной скоростью. К его ужасу, пока он ел один шашлык, остальные успели умять по три-пять штук и теперь жадно смотрели на Тан Шоу.

[прим. ред.: отсылка к клас. кит. лит. произведению «Путешествие на Запад» (西游记), означает съесть что-то, не успев насладиться (из-за жадности или спешки); не заметить ценности чего-то из-за невнимательности. Более подробно в ТГК]

Но когда наконец поджарилась новая партия, все шашлыки почему-то прошли мимо него прямиком в руки Сюн Чжуаншаня, который уничтожал их со скоростью света – один за другим, даже не разглядывая.

У Суна потекли слюнки. Он незаметно сглотнул, стараясь не привлекать внимания.

К счастью, в следующий раз ему все же досталось.

Потом Тан Шоу поджарил свиные рулетики с грибами. Сун Жунъяо воскликнул:

— Фулан Сюн, это же свинина! Что в ней может быть вкусного? Баранина намного лучше!

Тан Шоу лишь улыбнулся, не споря. Однако, когда рулетики были готовы, Сун съел больше всех.

— М-м-м, как вкусно! Мясо должно быть с жирком – только тогда оно по-настоящему ароматное.

В середине трапезы, чтобы гости не переели мяса, Тан Шоу подал овощи и грибы. Сначала все ворчали, что овощи – не мясо, но после первой порции обнаружили, что они отлично перебивают жирность, и принялись уплетать.

В завершение подали гребешки, креветки и ветчину – все было съедено дочиста. К концу ужина у всех животы были набиты под завязку.

Глава 82. Твердые яйца

[прим. ред.: 实蛋 [ши дань] – это запеченное или приготовленное на пару яичное блюдо, которое может быть как самостоятельной закуской, так и ингредиентом для других блюд]

— Эрлан, я планирую открыть лавку жареного мяса, — Тан Шоу, привалившись к мягкой подушке и поедая ледяную крошку, произнес: — Зира для жареного – лучшая приправа, именно она дает блюду душу. Без нее все, что вы ели раньше, и жареным-то назвать нельзя.

Увидев зиру, у Тан Шоу сразу возникла эта идея. Хоть жареное мясо и вредно для здоровья, нельзя отрицать, что оно невероятно вкусно. Глядя на бесчисленные лавки с мангалами, заполонившие улицы и переулки в будущем, где во второй половине дня почти в каждом заведении не протолкнуться от посетителей, особенно летом, когда, собрав четырех-пятерых друзей, ставишь столик на улице и ешь – это настоящее наслаждение. А его прелесть в том, что можно есть несколько дней подряд и не пресытиться, но стоит немного не поесть – и уже нестерпимо хочется.

Однако Сюн Чжуаншань, обычно не вмешивающийся в дела Тан Шоу, неожиданно нахмурился, словно был против.

— В чем дело, Эрлан? Разве мангальная лавка нарушает какие-то запреты?

Сюн Чжуаншань пристально посмотрел на Тан Шоу, его глаза потемнели:

— Фулан, готовь еду только для меня, для других не нужно.

Оказывается, большой глупый медведь думал, что он сам будет работать шашлычником. Но у этого большого глупого медведя слишком сильное чувство собственничества – он даже не хочет, чтобы другие ели приготовленную им еду. Почему-то такая сильная ревность не вызвала у Тан Шоу ощущения удушья, будто его ограничивают, а наоборот, согрела его сердце, словно теплый родник. Он все больше находил такого Сюн Чжуаншаня очаровательным.

Возможно, это было связано с тем, что Сюн Чжуаншань, даже если ему что-то не нравилось, не запрещал ему. Например, он не любил шумные места, но ради него терпел даже то, что в их доме открыли постоялый двор.

Тан Шоу поставил чашу с ледяной крошкой на кан, легонько перекатился и, оказавшись рядом с Эрланом, положил голову ему на колени.

— Эрлан, ты что, правда думал, что я сам буду работать мангальщиком? Это же очень тяжелый труд – каждый день коптиться над огнем, за вечер жарить сотни и тысячи шампуров, вдыхать дым. Со временем даже запах жареного мяса будет вызывать тошноту. Еда – для удовольствия, а не для мучений. К тому же я сплю до самого часа змеи [9-11 утра], и деревенские, и торговцы за спиной называют меня лентяем. Разве такой ленивый человек, как я, станет заниматься тяжелой работой мангальщика? Тем более, у нас в доме и так нет недостатка в деньгах.

Тан Шоу, лучезарно улыбаясь, ткнул указательным пальцем в грудь Сюн Чжуаншаня:

— Что заставило тебя подумать, что я могу быть таким трудолюбивым?

Сюн Чжуаншань совсем не мог устоять перед его чарами. Он схватил палец Тан Шоу и начал тереть его, грубые мозоли на его ладони вызывали у Тан Шоу ощущение слабого электрического тока, который пробежал вдоль позвоночника, мгновенно расслабив все его тело. Глаза Тан Шоу наполнились влагой, щеки порозовели, и весь он излучал соблазнительное обаяние.

Кадык Сюн Чжуаншаня качнулся вверх-вниз.

Юй Фэн спустился с верхнего этажа, его лицо пылало. Сун Жунъяо, сидевший внизу на мягкой лежанке в ожидании, спросил:

— Почему ты так быстро вернулся? Что сказал фулан Сюн? Будет ли сегодня вечером шашлык?

После вчерашнего шашлыка Сун Жунъяо полностью покорился кулинарному мастерству Тан Шоу. Проснувшись сегодня, он мечтал только о нем, а на другую еду даже смотреть не хотел.

Но лицо Юй Фэна стало еще краснее, походя цветом на истекающее кровью. Он избегал прямого взгляда и невнятно пробормотал:

— Наверное, будет?

— Наверное – это как? Разве ты не спросил фулана? — Сун Жунъяо тяжело вздохнул: — Я вообще-то не придаю большого значения еде, но завтра мне нужно уезжать, и в будущем вряд ли доведется попробовать кулинарные шедевры фулана Сюн, которые поражают воображение и запоминаются надолго. Поэтому я и решил попросить тебя спросить его.

На самом деле, Юй Фэн вовсе не хотел ставить его в затруднительное положение, не выполнив просьбу. К тому же, Сун Жунъяо – цензор при императорском дворе, поэтому никто бы не стал умышленно создавать неудобства. Просто ситуация была действительно деликатной – и фулан, и сам Сюн Чжуаншань были «заняты»! Он мог поклясться, что если бы он постучал в дверь и вошел, прервав важное дело Сюн Чжуаншаня, то на следующий день на вертеле жарилось бы уже человеческое мясо – его мясо!

Но как объяснить это Сун Жунъяо? Нельзя же прямо сказать: «Мой господин и фулан занимаются супружескими делами, приходи спросить через час».

Помявшись, он выдавил:

— Мой господин и фулан женаты уже почти год, но у них до сих пор нет детей, возможно, они торопятся.

— А? — Сун Жунъяо раскрыл рот от изумления, совершенно не понимая, какое отношение это имеет к вечерней трапезе. Он даже подумал, что это неуклюжий отговор, и рассердился: — Какое это имеет отношение к ужину? Если у них нет детей и они торопятся, разве они не будут ужинать? Неужели ты не можешь его спросить…

Внезапно Сун Жунъяо замолчал. Кажется… если они торопятся… торопятся завести ребенка, есть только одна ситуация, когда действительно неудобно спрашивать!

Юй Фэн видел, как выражение лица Сун Жунъяо постепенно менялось, пока не застыло в крайне сложной гримасе – даже не описать, что это было.

Помолчав, Сун Жунъяо медленно повернулся к Юй Фэну, словно спрашивая:

— Скажи, что это не то, о чем я подумал. — Но Юй Фэн разочаровал его, торжественно кивнув.

Сун Жунъяо указал на ослепительно яркое солнце за окном и с недоверием произнес:

— Средь бела дня, и… и… — Он так и не смог договорить.

Сун Жунъяо еще повезло – Сюн Чжуаншань все же оставил ему немного жизни, и к ужину Тан Шоу все же поднялся.

— Фулан Сюн, сегодня днем приходил цензор Сун. Он сказал, что завтра уезжает, и хотел узнать, будет ли сегодня вечером шашлык. — Сун Жунъяо все-таки был цензором, и Юй Фэн не осмелился скрыть это. — В тот момент вы с господином, возможно, были немного заняты, поэтому я…

Тан Шоу слегка кашлянул, давая понять, что Юй Фэну не нужно продолжать – он все понял. Во всем виноват Сюн Чжуаншань – этот большой глупый медведь всегда впадал в страсть, невзирая на время года, время суток или место.

Он сердито посмотрел на медведя, но тот лишь выразил полную уверенность в своей правоте: их отношения законны, и заниматься этим – совершенно естественно!

Но какими бы законными ни были отношения, быть застигнутым врасплох в такой момент все равно неловко.

Ладно, с этим толстокожим глупым медведем бесполезно спорить.

Тан Шоу повернулся к Юй Фэну:

— Продукты купили?

Юй Фэн покачал головой:

— Не зная, будете ли вы с господином… кхм… не покупали.

Тан Шоу не стал допытываться, немного подумал и сказал:

— Передай цензору Суну, что вечером снова будет шашлык, но не жареное мясо, а другой вариант.

Глаза Юй Фэна сразу загорелись – опять будет что-то вкусное! Он поспешил сообщить Сун Жунъяо.

— Юй Чэн, сходи в деревню и обменяй побольше яиц.

Юй Чэн спросил:

— Фулан Сюн, разве вечером не шашлык? Если барана не резать, зачем яйца?

— Они мне нужны. Это будет и шашлык, и не шашлык. В общем, очень вкусно, вот и все. Просто иди и обменяй.

— А сколько нужно? Дома есть еще десяток яиц.

— Возьми штук сорок-пятьдесят. Нас много, может не хватить. — Тан Шоу добавил: — Кстати, посмотри, у кого-нибудь в деревне есть капуста – возьми два кочана.

Юй Чэн поспешил за продуктами. В каждой деревенской семье во дворе выращивали овощи, и Сюн Чжуаншань тоже посадил кое-что, но только обычные виды, капусту, например, не сажал.

— Эрлан, сходи к речке и налови несколько рыб. Одну большую и несколько помельче – карасей.

Сюн Чжуаншань взял острогу и ушел.

Вскоре Юй Чэн вернулся с корзиной яиц. Тан Шоу разбил их по десять штук в небольшие миски, хорошо взболтал, добавил немного пищевой соды, перемешал до светло-зеленоватого цвета – и готово.

Юй Чэн и Юй Фэн, никогда не видевшие такого способа, решили, что их фулан собирается готовить яичный пудинг, и сказали:

— Фулан Сюн, если все эти яйца пустить на пудинг, мы не съедим, лучше оставить на другие блюда.

Но Тан Шоу с гордым видом ответил:

— Разве я стану готовить такие простые блюда? Ждите, когда это будет готово, гарантирую – слюнки потекут. Не хвастаюсь, но без меня вам вряд ли доведется такое попробовать.

Спорить они не посмели. Даже Юй Фэн, повидавший в городе всякие яства, с тех пор как попал в дом Сюнов, только и делал, что пробовал невиданные ранее деликатесы, стоило их фулану взяться за готовку.

Юй Чэн и Юй Фэн помогали взбивать яйца, Тан Шоу добавил нужное количество соды, перемешанную массу разлили по мискам и поставили на паровую баню.

Блюдо, которое задумал Тан Шоу, не только здесь никто не знал, но даже в его прошлой жизни оно было не везде распространено.

Это была северная закуска – ши дань.

Обычно ши дань делали из треснувших яиц, которые нельзя было продать, или на специальных фабриках. Метод был один: в скорлупе делали маленькое отверстие, заливали содовый раствор и тщательно взбалтывали. Так яйца сохраняли форму, хорошо выглядели и продавались.

Однажды Тан Шоу, отдыхая в сельской гостинице, попробовал жареные ши дань в местной лавке и влюбился в этот вкус. Позже, узнав, что на фабриках используют вредные добавки, он научился готовить их сам.

Менее чем за время, пока закипит чайник, ши дань были готовы. Приготовленные яйца приобрели полупрозрачный зеленоватый оттенок, выглядевший довольно аппетитно.

Юй Чэн глупо спросил:

— Фулан Сюн, эти яйца что, отравлены? Почему они позеленели?

Тан Шоу шлепнул его по голове и прогнал. В это время Сюн Чжуаншань вернулся с рыбой, и Юй Чэн снова спросил:

— Разве это шашлык? Зачем тогда рыба?

Тан Шоу уже устал отвечать на его бесконечные «почему» и отправил разжигать мангал. Сюн Чжуаншань, не задавая вопросов, тут же почистил рыбу и подал ему.

Вот какой он молодец – немногословный и работящий! Тан Шоу смотрел на Сюн Чжуаншаня с еще большей нежностью. Как такого можно не любить?

Из большой рыбы Тан Шоу решил сделать рыбные шарики. В его мире их обычно готовили из угря, акулы или пресноводной рыбы, но здесь подойдет и другая.

Сюн Чжуаншань измельчил рыбу в фарш, Тан Шоу добавил крахмал, слепил шарики и приготовил на пару. Готовые шарики можно было пробовать. Первые несколько он сунул в рот Сюн Чжуаншаню, тот прожевал и кивнул – только тогда Тан Шоу разрешил Юй Чэну и Юй Фэну попробовать.

— Вкусно, очень свежий вкус, но пресновато, — честно оценил Юй Чэн.

— Соли не добавлял, естественно, пресно. Их и не надо есть так, они для жарки. — Тан Шоу спросил: — Мангал готов?

Юй Чэн кивнул: «Готов».

Тан Шоу перенес продукты во двор. Ши дань он собирался жарить не на шампурах, а на специальной круглой железной плите с квадратной решеткой.

Поскольку профессионального приспособления не было, пришлось использовать обычный мангал с железной пластиной для жарки картофеля, грибов и овощей. Правда, пластина была маловата, и ши дань приходилось жарить небольшими порциями.

Сначала он поджарил капусту, порвав ее на куски среднего размера. Посыпал солью, чтобы та быстрее дала сок и пропиталась вкусом. Когда капуста подвяла, отложил ее в сторону.

Ши дань нарезал кубиками и обжарил до золотистой корочки со всех сторон. Затем добавил капусту, рыбные шарики и оставшуюся с прошлого вечера ветчину, перемешал, смазал соусом из кельрейтерии, посыпал солью и приправами – и готово.

Сун Жунъяо, сменивший одежду и поспешивший к столу, сначала расстроился, не увидев баранины, но аромат ши дань сразу разбудил аппетит. После вчерашнего жаркого он уже не смел сомневаться в кулинарных талантах Тан Шоу.

Первую порцию, конечно же, получил Сюн Чжуаншань. Тан Шоу готовил вовсе не для того, чтобы угодить какому-то цензору, а чтобы порадовать своего Эрлана. Сун Жунъяо был просто приложением.

Но нельзя было заставлять гостя смотреть, как хозяин ест, поэтому Тан Шоу, подавая блюдо Сюн Чжуаншаню, сказал: «Эрлан, угости цензора Суна».

Сюн Чжуаншань взял угощение, как подобает хозяину, первым отведал, а затем предложил Сун Жунъяо.

Главное – чтобы его Эрлан всегда пробовал первым.

Глава 83. Маленький нищий

Решетка для мангала была слишком мала, и жареных яиц получалось немного. Для такого количества людей этого явно не хватало – приготовленное разлеталось мгновенно.

Когда Тан Шоу начал жарить третью порцию, Сюн Чжуаншань не выдержал. Он перестал есть яйца, зашел в дом, намочил прохладное полотенце и вытер им лицо Тан Шоу. Холодная ткань мгновенно сняла жару, принеся долгожданную прохладу.

Тан Шоу поднял голову и улыбнулся Сюн Чжуаншаню, но тот, вместо ответной улыбки, нахмурился и сердито сказал:

— Пусть кто-нибудь из вас сменит моего фулана. В такую жару долго сидеть у печи – верный способ получить тепловой удар.

Вань Цин тут же встала.

— Господин Сюн, я заменю его. Я уже немного разобралась, а если что-то сделаю не так, вы меня поправите.

На самом деле, все работники в доме Сюна были людьми неленивыми. Просто жареные яйца были новым блюдом, и они не хотели испортить еду, испортив всем настроение, поэтому не решались взяться за дело сами.

Но пока они бездействовали, Тан Шоу приходилось обслуживать всех сидящих с раскрытыми ртами, и Сюн Чжуаншань, естественно, не мог этого терпеть. Вань Цин, понимая ситуацию, быстро заменила Тан Шоу.

Тан Шоу уже давно изнывал от жары, а теперь, когда его Эрлан заступился за него, и думать не стал отказываться – сразу встал.

Вань Цин, поджарив одну порцию, покрылась потом, и четвертый Ли тоже проявил заботу:

— Жена, давай я заменю тебя. Жарко, давайте будем сменяться, чтобы никто не перегрелся.

Видно, что каждый переживает за свою жену.

Впрочем, Тан Шоу все же был хозяином, поэтому дальше он только руководил процессом, не принимая участия в жарке.

Некоторым жареные яйца казались недостаточно сытными, поэтому Тан Шоу велел подать каждому небольшую порцию холодной лапши со льдом.

Во дворе росли баклажаны. Несколько штук сорвали, помыли, удалили плодоножки, разрезали вдоль, смазали маслом, посыпали солью и начали медленно жарить на слабом огне. Когда баклажаны покрылись масляным блеском и стали мягкими, их начинили чесночной пастой и соусом из плодов «клубничного дерева», после чего продолжили жарить. Готовые баклажаны посыпали мелко нарезанной кинзой и другими приправами. Получилось невероятно вкусно: аромат баклажанов сочетался с чесноком и остротой «клубничного дерева», а мякоть была такой нежной, что могла поспорить с мясными шашлыками. Также пожарили несколько порций рукколы, свежих грибов и лука-порея. В сочетании с холодной лапшой это блюдо могло пробудить аппетит даже у тех, кто страдал анорексией.

Сначала люди не особо интересовались вегетарианскими блюдами, но к концу трапезы уже не разбирали, где мясо, а где овощи – каждый старался успеть схватить кусок быстрее других. Даже обычно сдержанный цензор Сун на время забыл о своем статусе и ел с аппетитом, весело участвуя в общей суматохе. Он давно не ел в такой атмосфере, и это пробудило в нем воспоминания о прошлом, добавив еще больше удовольствия от еды.

На следующий день, когда Сун Жунъяо уезжал, Тан Шоу собрал ему зубные щетки, зубной порошок, зубные палочки, а также продукты из дома: лапшу быстрого приготовления, холодную лапшу, жареную муку – всего по несколько десятков штук каждого.

Сун Жунъяо отказывался, но Тан Шоу, улыбаясь, сказал без тени смущения:

— Господин Сун и мой Эрлан с первого взгляда нашли общий язык и стали близкими друзьями. Раз уж это дружеские отношения, то какие могут быть проблемы с небольшими подарками в виде еды? Или вы считаете, что чиновники не могут иметь друзей?

Если это дружеский жест, то отказываться неловко, и Сун Жунъяо рассмеялся:

— В таком случае, благодарю господина Сюна и фулана Сюн. — Он слегка поклонился.

Сюн Чжуаншань подошел поддержать его, и в рукав Суна незаметно скатился золотой слиток. Холодное прикосновение металла мгновенно вызвало улыбку на его лице, и в этот момент он действительно почувствовал, что они с Сюном стали близкими друзьями.

Как цензор, Сун Жунъяо управлял всеми бумажными лавками в империи Юйчао. Пара формальных предлогов – и он мог удержать из доходов семьи Сюна немалую сумму, гораздо большую, чем та, что они ему подарили. Лучше уж сразу дать ему взятку, чтобы в будущем он не стремился наживаться за их счет.

Проводив Суна, домочадцы Сюна начали готовиться к открытию шашлычной. Сейчас у Тан Шоу были деньги, и он мог позволить себе купить хорошую лавку в оживленном районе.

Однако после долгих поисков выяснилось, что либо продавцы вообще не хотят расставаться с имуществом, несмотря на любые деньги, либо, услышав, что покупатели – семья Сюн из деревни Синхуа с бумажной фабрикой, сразу взвинчивали цены, пытаясь выжать как можно больше.

В гневе Тан Шоу отказался от покупки в центре и вместо этого приобрел за триста с лишним лянов двухэтажное здание площадью пятьдесят квадратных чжанов на окраине города, где проходила дорога из деревни Синхуа.

После покупки Тан Шоу полностью переделал здание: первый этаж стал общим залом, а второй – VIP-комнатами.

Одновременно с этим в городе начался набор поваров для шашлычной. Жарка на углях – традиционный метод приготовления, и хотя техника Тан Шоу отличалась от местной, в основе лежали схожие принципы.

Чтобы привлечь лучших поваров, Тан Шоу не только разместил объявление о наборе у входа в лавку, а нанял группу нищих детей для распространения информации. Метод был прост – аналогичный раздаче листовок в современном мире, только вместо бумаги использовались детские голоса.

Он выбрал детей не только из жалости, но и потому, что они, борясь за выживание, не стеснялись кричать на улицах. Они справлялись с задачей не хуже взрослых, а помочь им было не лишним.

На оживленной улице несколько детей-оборванцев собрались вместе и, словно сектанты, начали выкрикивать:

— Эй, все, кто идет с юга и севера, остановитесь и послушайте! В Юйлине, в деревне Синхуа набирают поваров для шашлычной с высокой зарплатой! Лучшие работники будут получать премии каждый месяц! Эй, все… — Дети повторяли это снова и снова.

Сначала прохожие думали, что это просто болтовня маленьких попрошаек, но их настойчивость и детали в рассказе, а также листовки в руках заставили некоторых остановиться. Главным же аргументом была зарплата от семьи Сюн – слишком заманчивая, да еще и с премиями, которые обычно получали только управляющие.

— Эй, нищий, — спросил один человек, — откуда ты знаешь про набор поваров у семьи Сюн? Неужели фулан Сюн лично докладывает тебе?

— Фулану Сюн нет дела до моих докладов, — огрызнулся мальчишка. — Я знаю, потому что он заплатил мне медяки за распространение информации. Он сказал, что хочет найти хороших поваров и не желает упустить таланты из-за недостатка информации.

Тот человек все еще сомневался, считая, что дети врут, и продолжил:

— Если тебя наняли, скажи, сколько тебе платят в день и где именно нужно распространять информацию?

— Это между мной и фуланом Сюн, тебя не касается! — парировал нищий. — Если кто-то хочет стать поваром, пусть идет в семью Сюн и спрашивает. Решать будут они. Шашлычная семьи Сюн находится на окраине, где новая дорога соединяется с городом, и называется «Шашлычная «Персиковый источник». У входа висит объявление – можете сами проверить. Кстати, кроме поваров, нужны еще два мойщика посуды и обслуживающий персонал.

Человек, получив отпор, почесал нос и ушел, а в толпе кто-то даже похлопал мальчишке.

Дети, получив медяки, работали усердно. Они кричали до хрипоты, потом пили воду и снова брались за дело. Чтобы охватить как можно больше людей, они меняли местоположение: утром в одном месте, днем в другом, выбирая самые людные районы.

Каждый день они работали до поздней ночи, пока на улицах не оставалось ни души.

Однажды, закончив работу, они столкнулись с другой группой нищих, заблокировавших их на углу улицы.

У новых нищих было явное преимущество – их было вдвое больше.

[прим. ред.: сначала разъяснения, чтобы было проще читать:

Гоудань «狗蛋» – «Собачье яйцо» – уничижительная, но распространенная в простонародье кличка, означающая что-то вроде «щенок» или «сопляк»;

Гоушэн «狗剩» – «Собачий объедок» – намек на то, что ребенок выжил, несмотря на трудности, как объедки, которые остаются после еды;

Эрдань «二蛋» – «Второе яйцо» – возможно, второй ребенок в семье или просто уничижительное прозвище;

Хувацзы «虎娃» – «Тигренок» – более «благородная» кличка, означающая силу и бойцовский характер;

Лаошу «老鼠» – «Крыса» – уничижительное прозвище, указывающее на хитрость и подлость.

Эти клички отражают традицию давать детям грубые, иногда даже оскорбительные прозвища, чтобы «обмануть злых духов» и сделать ребенка менее привлекательным для болезней и несчастий. В бедных семьях и среди нищих такие имена были особенно распространены]

Главарь первой группы нищих, мальчишка по прозвищу Гоудань, заслонил собой двух других детей и настороженно сказал:

— Мы пришли сюда не побираться на вашей территории, а по делу – нас наняли распространять информацию. Медяков мы здесь не собирали ни одного!

Главарь второй шайки, Хува, развязно похлопал себя по ладони и проговорил с хулиганскими интонациями:

— Мне плевать, зачем ты пришел. Договор был простой – не лезем на чужие территории. Раз уж пришел на мою землю – выкладывай деньги.

Жизнь уличных попрошаек была тяжелой. В эти голодные годы у каждого едва хватало на пропитание – кто же станет раздавать деньги первым встречным?

— Ни за что! — возмутился Гоушэн. — Эти деньги мы не собирали на твоей территории, а заработали честным трудом! Не отдам!

Видя, что противников вдвое больше, Гоудань осторожно дернул товарища за рукав и добавил:

— Правда, эти медяки мы заработали сами. У Эрданя сломана нога, нужны деньги на лечение. Без них он останется калекой на всю жизнь.

Тигренок презрительно скривился. Ну и что? Все равно они все – отбросы общества.

— Ладно, тогда по старинке – драка. Проигравшие отдают деньги.

— Ну давай! — закричал Гоушэн. — Я скорее умру, чем позволю Эрданю остаться калекой!

Две шайки уличных сорванцов схлестнулись в драке. Несмотря на юный возраст, они дрались с ожесточением, используя все – кулаки, ноги, зубы и ногти.

У Гоуданя было всего трое бойцов, но они сражались с отчаянием обреченных.

Хувацзы получил удар ногой в пах и завыл от боли, лицо его исказила гримаса.

— Подлый ублюдок! — закричал он. — Я тебя щадил, а ты вот как?! Бейте их насмерть!

Драка разгорелась с новой силой. Обе стороны получили повреждения, но никто не хотел уступать.

Когда Гоудань и его ребята уже были на грани поражения, из темноты раздался скрипучий голос:

— Ну-ну, какая у нас тут веселая компания – Гоудань да Хува!

Драка мгновенно прекратилась. Все настороженно уставились на говорившего. Лица обоих главарей побелели.

— Гоудань, слышал, ты подрядился работать на семью Сюн и неплохо заработал, — продолжал скрипучий голос.

Из темноты вышел человек. При лунном свете можно было разглядеть его хищные черты – узкие глаза и острые скулы. За эту внешность в нищей братстве его прозвали Лаошу.

— Н-нет! — дрожащим голосом солгал Гоудань. — Мы все потратили на еду, не осталось ни медяка!

— Ни медяка? — передразнил Лаошу. — А мне говорили, вы копите на лечение Эрданя. Нога-то сколько стоит? Минимум несколько десятков медяков. Давай, не тяни, выкладывай!

Гоудань судорожно сжал карман, где лежал дневной заработок. Он украдкой подмигнул товарищам – и все трое рванули с места.

— Ах вы щенки! Ловите их! Пусть узнают, кто в Юйлине хозяин! — завопил Лаошу.

Его банда, состоявшая из взрослых нищих, быстро настигла детей. Несмотря на тощие фигуры, они легко избили мальчишек и отобрали все деньги.

Гоудань, с окровавленным носом и синяками, не плакал от боли. Но когда он осознал, что потерял деньги на лечение товарища – слезы хлынули сами.

— Мы семь дней работали на семью Сюн... Заработали сто пять медяков... Еще немного – и хватило бы на лечение... Теперь Эрдань останется калекой... Ему всего семь лет...

Хувацзы сплюнул кровь:

— Сам виноват! Отдал бы мне два медяка сразу – и делу конец. Ты вторгся на мою территорию – должен был заплатить дань! Я же не Лаошу какой-то – не стал бы обдирать тебя до нитки. Нам бы хватило двух медяков плюс мои шесть – купили бы немного зерна. Мы уже три дня голодаем...

— Всего два медяка?! — ахнул Гоудань. — Да почему ты сразу не сказал?! Я думал, ты все заберешь!

— Черт! — Хувацзы злобно пнул камень. — Мы просто не хотели умереть с голоду... А ты копил на лечение...

Гоудань вытер слезы. Что толку рыдать – деньги уже потеряны.

— Что будете делать? Лаошу захватил вашу территорию. Воевать с ним вам не по силам...

Хувацзы мрачно опустил голову:

— Знаю... Но куда нам идти? Весь город поделен. Влезем на чужую территорию – там тоже побьют...

Гоудань посмотрел на него:

— Может... пойдете с нами? Будете работать на моей территории.

Хувацзы широко раскрыл глаза:

— Ты... Ты правда нас простил?

— Деньги – не жизнь. Если не возьму вас – Лаошу вас загнет. Но с условием – подчиняешься мне, и все вместе копим на лечение Эрданя.

— Клянусь! — воскликнул Хува. — Ты нас спас – мы тебя не подведем. Отныне ты наш главарь!

— Третий брат, ты уже приобрел опыт на бумажной фабрике. Хочу перевести тебя управлять шашлычной. Согласен?

Для Сюн Чжу это было повышением – на фабрике он был лишь помощником. Он едва не подпрыгнул от радости.

— Согласен! Конечно согласен!

— Хорошо. Поскольку ты неграмотен, я найму отдельного бухгалтера. Но чтобы он тебя не обманывал – учись у Юй Фэна. Хотя бы основы.

— Будь спокоен, старший братец! — Сюн Чжу ударил себя в грудь. — Пусть по одному иероглифу в день – но выучусь!

Тан Шоу кивнул.

Раньше у него самого не было времени на учебу. Теперь он ежедневно занимался с Юй Фэном. Благодаря системе транскрипции на упрощенные иероглифы он схватывал традиционные быстрее других.

Глава 84. Открытие

Обычно Тан Шоу вставал в час змеи, и, зная эту привычку, Вань Цин готовила завтрак незадолго до этого. Поскольку в семье Сюн ели три раза в день, а не два, как в деревне, утренняя трапеза обычно состояла из жидких блюд.

Но даже «жидкое» здесь не означало пресную кашу, какую ели деревенские, а густой суп с овощами, нежирным мясом, ветчиной и другими добавками, который подавали с легкими закусками или сладостями. Такой завтрак был обычным делом в доме Сюн – не только для Тан Шоу, но и для работников вроде Юй Фэна и Юй Чэна. Хозяин никогда не скупился ни на еду, ни на жалованье.

С такими условиями и оплатой четверо работников даже боялись рассказывать о своем положении на стороне, чтобы не вызвать зависти. Поэтому они трудились усердно и с полной отдачей.

Тан Шоу, закончив кашу и закуски, взял книгу и попросил Юй Фэна позаниматься с ним иероглифами. Но не прошло и времени, за которое выпивают чашку чая, как Юй Чэн доложил, что у ворот его ждут несколько детей.

— Дети?

— Да, похоже на маленьких нищих. — Юй Чэн не понимал, как эти оборванцы могли оказаться у дома Сюн и какое отношение его хозяин мог иметь к ним.

Тан Шоу, немного подумав, догадался, в чем дело:

— Проводи их внутрь. Я раньше нанимал их для работы.

Хотя Юй Чэну было любопытно, он не стал расспрашивать подробно и вышел, чтобы привести гостей. Двое маленьких нищих, никогда не видевших таких роскошных дворов, вошли в дом Сюн, словно у тетушки Лю из «Сна в красном тереме», их глаза разбегались от изумления.

[прим. ред.: отсылка к клас. произ. «Сон в красном тереме» – сатира на контраст между простонародьем и знатью, а также трогательный образ «простака», ослепленного роскошью, подробнее о персонаже – ТГК переводчика]

Увидев деревянный пол в главном зале и взглянув на свои грязные ноги, они смутились и не решились переступить порог.

Тан Шоу ласково сказал:

— Заходите. Что привело вас ко мне?

Дети не вошли, сначала отрицательно замотали головой, но потом поспешно добавили:

— Ну, вообще-то дело есть.

Хувацзы, который был на четыре года старше Гоуданя и более разговорчив, объяснил:

— Фулан Сюн, мы пришли спросить про работу. Видели, что вы набираете помощников в лавку, и хотим предложить себя. — Опасаясь, что их сочтут слишком юными, он поспешил добавить: — Мы хоть и маленькие, но выносливые и трудолюбивые! Справимся не хуже взрослых. Если возьмете, будем стараться изо всех сил!

Пока Хувацзы расхваливал себя, свет внезапно померк – кто-то заслонил солнце. Гоудань, дрожа, дернул товарища за рукав. Хувацзы обернулся и увидел за спиной высокого, могучего мужчину, от которого веяло свирепостью. Казалось, тот даже не хмурился, но его вид заставлял колени подкашиваться от страха.

Даже «узкоглазый вор» не шел ни в какое сравнение с этим человеком – перед ним тот был просто ничтожеством.

Гоудань и Хувацзы, привыкшие к тяготам жизни, были смелее обычных детей, но в то же время и более робкими. Сейчас же их ноги подкосились, и они едва не рухнули на землю.

Но тут ласковый голос Тан Шоу радостно воскликнул:

— Эрлан, ты опять весь в поту! Не устал? Не жарко?

Сюн Чжуаншань отвел холодный взгляд и шагнул в дом. Тан Шоу вскочил, чтобы принести влажное полотенце и вытереть ему лицо. Но тот не взял его, а наклонился, позволяя супругу ухаживать за ним. Тан Шоу уже начал вытирать ему лицо, как вдруг вспомнил о детях, ждущих ответа.

Смутившись, он покраснел:

— Простите, я так увлекся Эрланом, что забыл про вас.

Гоудань и Хувацзы растерялись от такой вежливости и замахали руками. Кто вообще извинялся перед такими, как они? Обычно, если кто-то ошибался, вину сваливали на них же, да еще и пинка давали для порядка. А тут фулан Сюн с самого начала обращался с ними тепло, даже пригласил в дом – правда, они не осмелились зайти в такой чистый зал со своими грязными ногами.

Даже если бы он не дал им работы, они бы всю жизнь помнили его доброту – отношение к ним как к равным.

Хувацзы поспешно ответил:

— Не нужно извинений, фулан Сюн, вы ничего плохого не сделали.

Тан Шоу улыбнулся ему и сказал Сюн Чжуаншаню:

— Эти дети хотят помочь в нашей шашлычной. Как думаешь?

Тот даже не взглянул на них:

— Решай сам.

Подумав, Тан Шоу ответил:

— В зале им делать нечего. Наша шашлычная торгует бараниной – дорогим товаром, и простолюдины вряд ли будут часто приходить. Если знатные гости увидят детей в качестве слуг, это может их смутить.

Услышав это, Гоудань и Хувацзы поникли, потеряв весь свой первоначальный энтузиазм.

Они планировали, в случае отказа, умолять Тан Шоу – доброго человека – взять их, рассказав о своих несчастьях. Но теперь боялись даже просить. Хозяин-то был мягким, а вот его супруг… Люди с таким взглядом, как у Сюн Чжуаншаня, сначала предупреждали, а если ослушаешься – били без разговоров.

Но когда их печаль достигла предела, Тан Шоу продолжил:

— В зале нельзя, но если хотите, можете мыть посуду на кухне. Согласны?

Потеряв надежду, они не ожидали такого поворота и закивали, перебивая друг друга:

— Конечно! Конечно согласны!

— Но учтите, детский труд не равен взрослому, поэтому плата будет вдвое меньше.

Это не было эксплуатацией – Тан Шоу рассудил здраво. Дети не справятся с некоторыми задачами: например, без водопровода воду носят из колодца, а они слишком малы для этого. Придется нанимать взрослых, а это несправедливо по отношению к другим работникам.

К тому же, если не брать этих двоих, можно нанять двух взрослых за ту же сумму. А с детьми расходы вырастут. Бизнес есть бизнес – благотворительность должна быть отдельно.

Доброта – это хорошо, но нельзя позволять ей становиться обязанностью и кормить неблагодарных.

Гоудань и Хувацзы все равно были рады. Они заранее договорились, что согласны на половину оплаты. Кто еще возьмет таких, как они? Все брезгуют, боятся, что от них заразу подхватят.

— Вань Цин, сними с них мерки и сшей униформу.

— Хорошо. — Та пошла за сантиметром.

Тан Шоу добавил:

— Мы работаем с едой, поэтому чистота обязательна. Если хотите здесь трудиться, придется следить за собой. Иначе я не смогу вас нанять.

Гоудань и Хувацзы покраснели, глядя на свою грязь. Но как быть чистым, когда живешь под открытым небом?

Тан Шоу уже все продумал:

— Не волнуйтесь. Раз уж работаете у нас, будете жить и питаться здесь – без бродяжничества. Главное – стараться соблюдать гигиену. Но помните: начав у нас, вы больше не сможете скитаться или попрошайничать.

Раньше у них не было крыши над головой, а теперь появилось убежище. Конечно, они согласились.

Они могли отдавать заработанное товарищам, чтобы те не голодали. Это лучше, чем ночевать на улице, мерзнуть и рисковать умереть.

— Хорошо, сначала сходите, соберите вещи, попрощайтесь с кем нужно. Завтра возвращайтесь – бродяжничать больше нельзя. Потом вас помоют, приведут в порядок, научат мыть посуду, и можно будет приступать.

Возбужденные, Гоудань и Хувацзы ушли. Вернувшись в свой храм, они рассказали товарищам, и те запрыгали от радости.

Но один спросил с грустью:

— Хувацзы, Гоудань, а вы будете нас навещать? Или теперь мы для вас чужие?

Хувацзы шлепнул его по голове:

— Что за глупости! Какие мы после этого друзья? В шашлычной работают с едой – если мы будем грязными, кто станет там есть? Мы не предатели! Может, жить будем отдельно, но деньги принесем. Главное – выжить, а вместе мы или нет – не важно.

Гоушэн спросил:

— Значит, вы будете нас кормить?

— Конечно! И твою ногу вылечим – не дадим тебе остаться калекой.

Обитатели храма снова обрадовались. Теперь, даже если не удастся выпросить еду, можно не бояться умереть с голоду.

Гоудань сказал с благодарностью:

— Гоушэн ведь тебе не родня, но ты согласился вместе со мной зарабатывать на его лечение. Спасибо. Если бы не твоя смекалка, мы бы не получили эту работу у семьи Сюн. Отныне ты наш старший брат, и мы будем слушаться тебя.

Хувацзы гордо заявил:

— Ну конечно! Разве старина Ху может шутить? Я и так самый старший, мне и быть главным. Теперь я вас прикрою!

Малолетние нищие тут же окружили его, наперебой крича: «Старина Ху! Старина Ху!» В глазах Хувацзы светилась чистая радость – это простое счастье он не забудет даже став знаменитым купцом, объевшись деликатесов. Всякий раз, вспоминая этот момент, он искренне улыбался.

Хотя они по-прежнему ложились спать голодными, в эту ночь в разрушенном храме царило веселье. У этих беспризорников появилась надежда, будто путь в будущее озарился светом.

У некоторых людей запросы невелики – лишь бы живот не пустовал.

На следующий день Гоудань и Хувацзы пришли в дом Сюн. Во дворе они вымылись с головы до ног мыльными бобами и переоделись в старую одежду четвертого Ли и других работников – правда, та болталась на них, как на вешалке.

Помимо них, для шашлычной наняли бухгалтера, трех поваров, мойщика посуды и двух официантов.

Всех новичков ждал обязательный инструктаж. Первое правило – строгая гигиена. Второе – вежливость: мужчин называть «господин», женщин — «барышня». При входе гостей приветствовать: «Добро пожаловать!», при уходе: «Счастливого пути, ждем снова!»

Раз уж целевая аудитория – богачи, сервис должен соответствовать. Цена определяет уровень обслуживания – это актуально в любую эпоху.

Еще работников учили разбираться в меню. Они должны были запоминать заказы, а для этого – вести записи. Иначе в час пик легко перепутать, кому что предназначалось. Даже в современном мире с блокнотами случаются накладки, а уж шашлыки – дело хлопотное. В отличие от обычных блюд, где на компанию хватает нескольких тарелок, здесь один человек мог заказать десяток позиций. Без записей не упомнишь.

Но научить неграмотных работников читать за несколько дней – нереально. Тогда Тан Шоу придумал выход: перед названием каждого блюда ставили арабскую цифру, а рядом рисовали понятный символ. Официанты записывали только цифры – это было просто и быстро. Повара же сверяли цифры с картинками и готовили нужное.

Бухгалтер подсчитывал сумму по записям и принимал оплату.

Такой подход снижал количество ошибок. Тан Шоу строго наказал Сюн Чжу: если работник ошибется, убытки покроет заведение, а не гость. Тот поспешно согласился.

Трех шашлычников обучали новой технике жарки. Благодаря опыту они быстро освоились.

«Твердые яйца» были новинкой. Для поваров каждый уникальный рецепт – золотая жила, поэтому они впитывали знания, как губки. Правда, когда они робко поинтересовались составом приправ, Тан Шоу отрезал: «Семейный секрет».

Учитывая летнюю жару, Тан Шоу хотел поставить во дворе тенты, как в современных уличных кафе, чтобы поварам было прохладнее. Но те наотрез отказались – боялись, что технологию украдут. Пришлось увеличить количество окон на кухне для лучшей вентиляции.

Через четыре дня все было готово. «Шашлычная «Персиковый источник» открылась. Поскольку семья Сюн не была знакома с местной элитой, пригласили лишь уездного начальника, его заместителя и секретаря.

Их присутствие затмило бы любой банкет с купцами – и как демонстрация влияния, и как реклама.

Не успели чиновники переступить порог, как потянулись желающие выслужиться. Однако Сюн Чжу вежливо, но твердо направлял их в зал: шашлыки – пожалуйста, но на второй этаж, где частный прием, – ни-ни.

Те, кто пришел за связями, в итоге остались перекусить. И тут их ждал сюрприз – шашлыки в исполнении Сюнов разительно отличались от привычных.

— Почему порции считаются на штуки? — удивились гости, увидев меню.

Официант пояснил:

— У нас не просто жареная баранина, а особые шашлычки. Без запаха.

— Две монеты за штуку? Да сколько там мяса?

Не мудрствуя лукаво, слуга принес образец – небольшой шампур, как в современных забегаловках.

— И это все?

— Господин, цзинь баранины стоит десятки монет. Если делать большие порции, да еще с учетом углей и работы, где прибыль? — невозмутимо ответил официант. — Попробуйте по 10-20 штук разных видов да закажите холодную лапшу – гарантирую, вернетесь!

Гость, изначально равнодушный к еде, машинально бросил:

— Давайте десять шашлыков.

Когда подали золотистые, сочащиеся соком шампуры, щедро присыпанные специями, он не удержался. С первой же порции забыл, зачем пришел.

— Дайте еще тридцать!

— Может, другие виды попробуете? Не хуже будут, — предложил официант.

— Какие посоветуете?

— Сухожилия, грудинка, хрящи – идеально. А еще свиные рулетики с грибами – пальчики оближете!

— Свинина? — гость поморщился. — Это же для плебеев. Давайте все, что назвали, кроме нее.

Получив заказ, Сюн Чжу велел угостить гостя свиными рулетиками бесплатно. После первого же куска тот ахнул:

— Вкусно! Еще десятку!

Разойдясь, мужчина подозвал официанта:

— Сходите за моими друзьями из семей Ду и Ли. Скажите, я угощаю в «Шашлычной»! Такая еда требует компании под выпивку – иначе кощунство!

Его приятели, привыкшие к обычному жаркому, были поражены новым форматом. Раз денег не жалко, заказали понемногу всего. И – подсели. Теперь без этих шашлыков жить не могли.

— Господа, попробуйте еще «твердые яйца» – фамильный рецепт нашей госпожи! Только у нас! — Официант говорил это с гордостью, будто речь шла о его личном достижении.

— Эксклюзив? Тогда давайте!

— И капусту с ветчиной добавьте.

— Как скажете!

Официант рванул на кухню:

— Еще яйца, капусту и ветчину на гриль!

Повар кивнул и спустился в подвал за продуктами.

На кухне кипела работа. Гоуданю и Хувацзы, пока не было посуды для мытья, поручили чистить овощи.

Для этого оборудовали специальную мойку – по образцу современных, с канализацией. Ее сделали те же мастера, что проводили воду в доме Сюн. Для детей, которым высоковато было, соорудили подставку – удобную и подвижную.

Глава 85. Пир

Еще во время обучения вместе с Хувацзы и Гоуданем слуга в харчевне узнал об их тяжелой судьбе и искренне пожалел мальчишек. Хотя поначалу их сладкие речи и услужливость заставили его опасаться, не окажутся ли они пустобрехами и лентяями, но, увидев, как усердно они работают, он проникся к ним еще большей симпатией.

Будто желая дать совет, а будто просто шутя, слуга сказал с улыбкой: «Хувацзы, Гоудань, если вы будете старательно работать на фулана Сюн, он вас точно не обидит. А если проявите себя хорошо, возможно, наш фулан Сюн даже поможет вашим маленьким друзьям-нищим. Наш фулан Сюн – человек необыкновенный, стоит ему захотеть помочь, и одной-двух его идей хватит, чтобы ваши товарищи никогда не знали голода и нужды».

Хувацзы понял намек слуги, но не заглядывал так далеко в будущее. Уже то, что семья Сюна дала ему и Гоуданю работу, вызывало в нем искреннюю благодарность, и он хотел отплатить за это усердным трудом.

Поблагодарив за добрый совет, Хувацзы лишь улыбнулся в ответ.

— Яйца готовы! — слуга поспешил отнести заказ в зал.

В VIP-зале на втором этаже уездный начальник и его свита ели с аппетитом и пили с удовольствием. Вино было подано самое лучшее – маленькие кувшинчики, помещающиеся в ладони, стоили по десять лян за штуку, и таких кувшинчиков взяли целых десять. Кроме того, заказали вино среднего качества по пять лян и множество дешевого вина. Хотя Сюн Чжуаншань отказался участвовать в попойке под предлогом, что Тан Шоу не переносит запаха спиртного, это ничуть не омрачило настроения уездного начальника и его компании. С хорошим вином и вкусной едой они пили до самого вечера и к концу были уже совершенно пьяны. Те, кто ждал внизу возможности подольститься к ним, так и не дождались – гости были настолько пьяны, что, вернувшись домой, могли бы запросто назвать собственного отца «братцем» и продолжить пить с ним.

Потеряв надежду на удачу, ожидавшие разошлись. Сюн Чжуаншань и Тан Шоу проводили их одного за другим, а затем вернулись в лавку.

К тому времени лавка уже закрылась, внутри горело несколько масляных ламп, освещая помещение мягким светом. Когда Тан Шоу и Сюн Чжуаншань вошли, бухгалтер как раз заканчивал подсчет выручки.

В предыдущей лавке, где работал бухгалтер, дела шли плохо, и в конце концов она обанкротилась, так что уже давно он не видел таких больших доходов.

Его лицо светилось от возбуждения:

— Фулан Сюн, господин Сюн, сегодня мы заработали две тысячи четыреста монет! И это только первый день, у нас еще нет постоянных клиентов. Через пару дней, когда в городе все узнают о нашей шашлычной «Персиковый источник», посетителей станет еще больше!» — И это при том, что угощение для уездного начальника и его свиты не учитывалось в общем доходе.

После вычета себестоимости и расходов на зарплаты чистая прибыль составила от восьмисот до тысячи монет. Даже при таких скромных подсчетах в месяц можно было зарабатывать более двадцати лян серебра – весьма обнадеживающий результат. И это только начало: со временем, когда слава о шашлычной распространится, доходы будут только расти.

Тан Шоу оставил триста монет для размена, а остальные убрал в кошель:

— Вы все хорошо поработали. Продолжайте в том же духе, и если в этом месяце нам удастся превысить план в пятьдесят лян, я выплачу вам премию.

— Благодарим фулана Сюн…

— Мы приложим все усилия!

Хувацзы тоже обрадовался, но, боясь ошибиться, тихо спросил у слуги:

— Фулан Сюн имеет в виду, что кроме жалования мы получим еще и премию?

— Именно так, — ответил слуга. — Работа у семьи Сюн славится на весь город, многие готовы на все, чтобы устроиться сюда. Здесь платят вовремя, не задерживают жалование и не придираются по пустякам, чтобы урезать зарплату. А если работаешь хорошо, каждый месяц получаешь премию. Да и кормят отлично – можно есть досыта. Многие завидуют, что мне удалось устроиться к Сюну, даже моя жена теперь считает меня человеком состоятельным.

Хувацзы широко улыбнулся.

— Хувацзы, — слуга подозвал мальчика к себе. Поскольку он часто помогал Хувацзы, тот, зная его доброту, сразу подошел. — Сегодня я собрал в отдельный пакет шашлыки, которые гости не доели. После закрытия ты можешь отнести их своим друзьям, но сначала спроси разрешения у фулана Сюн. Он добрый, и если это не навредит лавке, он не станет запрещать.

Для нищих, таких как Хувацзы и его друзья, объедки – это удача. Обычно им приходится рыться в мусоре и даже драться с бродячими собаками за еду. Уличные псы их просто ненавидят за это.

Объедки из шашлычной Сюна были куда чище, чем то, что они находили на свалках, да еще и мясные! Мало того что нищие не брезговали такой едой – даже бедняки были не прочь ее получить. Когда живот сводит от голода, не до брезгливости.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Хувацзы. — Не волнуйся, я сначала спрошу у фулана Сюн. Если он разрешит, я отнесу Гоушэну и остальным, если нет – значит, не судьба. Главное – не доставлять фулану Сюн хлопот.

Слуга одобрительно кивнул.

Хувацзы, опасаясь, что остальные работники могут не одобрить его намерения забрать объедки, дождался, пока Тан Шоу и Сюн Чжуаншань выйдут, и подошел к ним на улице.

— Фулан Сюн, объедки, которые остаются от гостей, все равно выбрасывают. Можно я отнесу их своим бывшим товарищам-нищим? В последнее время на улицах появилось много злых бродяг, и им трудно найти еду. Боюсь, они умрут с голоду. — Хувацзы нервно потер руки и осторожно добавил: — Фулан Сюн, если вы боитесь, что другие работники будут недовольны, можете вычесть часть моего жалования.

Это же мясо! Даже если оно осталось от других, это все равно мясо. Хотя Хувацзы и Гоудань получали по сотне монет в месяц, этих денег едва хватало, чтобы прокормить столько ртов, не то что покупать мясо. Поэтому Хувацзы надеялся, что, урезав его жалование, он сможет забирать объедки для своих друзей – хоть какая-то польза.

Хувацзы было всего двенадцать. В его возрасте дети из обычных семей еще не знали забот. Они капризничали за столом, отказываясь есть то, что им не нравилось.

Такие дети вызывали жалость, а когда они еще и проявляли понимание и скромность, это трогало еще больше.

Тан Шоу мягко улыбнулся:

— Не нужно урезать жалование. Все равно это объедки, которые мы бы выбросили. Нет разницы, найдут ли их твои друзья на свалке или ты сам им отнесешь.

— Но есть одно условие: ты можешь забирать их, только если это не мешает гостям. Еда должна храниться на кухне аккуратно, а не валяться где попало, привлекая мух. Иначе я не смогу разрешить.

— Фулан Сюн, не волнуйтесь, такого не случится, — радостно заверил Хувацзы. — Я скажу им приходить два раза в день за остатками, забирать все сразу, чтобы ничего не пропадало. Они будут заходить через черный ход и вести себя тихо, чтобы не мешать гостям.

Тан Шоу одобрительно кивнул: «Хорошо, ты все продумал».

Хувацзы расплылся в улыбке, получив похвалу от самого фулана Сюн, которого он так уважал. Даже по дороге в старый храм, где жили его друзья, он не переставал повторять, как фулан Сюн похвалил его.

— Ага, Хувацзы, ты просто молодец, — рассеянно пробормотал Гоушэн, жадно поедая свою порцию мяса.

Шашлыки Хувацзы снял с шампуров (сами шампуры он не взял – их использовали повторно, но не волнуйтесь о гигиене: после каждого использования их мыли, как палочки для еды, и кипятили в воде. Фулан Сюн называл это «дезинфекцией»).

Мясо Хувацзы разделил поровну, чтобы избежать драк. Поскольку еду принес он, и разделил честно, никто не посмел возражать.

Не помня, когда в последний раз ели мясо, дети набросились на него, даже не разжевывая.

— Шашлыки в шашлычной Сюнов просто объедение! Я пробовал еду во многих заведениях, но у них вкуснее всего, — облизывая пальцы, сказал Гоушэн. Он с тоской посмотрел на того, кто ел медленнее, но тот, заметив его взгляд, тут же сунул в рот весь свой кусок и чуть не подавился.

Хувацзы вздохнул и похлопал его по спине, а Гоудань влил в него воды, чтобы протолкнуть застрявшее мясо.

— О нет! — вдруг спохватился Гоушэн. — Вы принесли нам мясо, а сами ничего не съели!

Так давно они не видели мяса, что, обрадовавшись, забыли: Хувацзы и Гоудань тоже его не ели. Работая в шашлычной, они не могли просто так брать объедки.

— Ничего страшного, мы и так не голодны, — покачал головой Хувацзы. — В шашлычной кормят хорошо: каждый прием пищи включает три блюда, одно из них обязательно мясное. Каши и лепешек – сколько угодно, да еще и из хорошего зерна, не из заплесневелого. А повар готовит так вкусно, что сегодня вечером я съел две лепешки, миску каши и еще немного овощей – до сих пор живот полный!

Гоудань подтвердил:

— Да, мы же слышали, как работники хвалят еду у Сюна. К тому же, если мы приносим объедки вам – это одно, но самим есть их в шашлычной не стоит. А то еще подумают, что мы воруем у гостей, и фулан Сюн попадет в неловкое положение. Он так добр к нам, мы должны думать и о нем.

Хувацзы взглянул на небо и добавил:

— Завтра приходи к черному ходу шашлычной, я передам тебе объедки. Постарайся, чтобы тебя никто не увидел, а если кто-то заметит, скажи, что ты пришел попрошайничать, а не что тебе специально оставили.

— Понял.

— Ладно, нам пора.

Хувацзы и Гоудань ночевали в шашлычной. Столы и стулья на первом этаже сдвигали, освобождая место для складных кроватей, которые Тан Шоу специально заказал для них. Завернувшись в тонкие одеяла, они мгновенно засыпали, несмотря на усталость.

Они вовсе не считали свою жизнь тяжелой – напротив, были полны благодарности и довольства. Им повезло встретить добрых людей, получить работу и даже кровати, тогда как раньше приходилось спать на голой земле. Теперь они были по-настоящему счастливы. Каждый день усердного труда гарантировал им еду, и они больше не боялись голода. Это была поистине райская жизнь.

Летом стояла жара, и по вечерам Тан Шоу обязательно принимал прохладный душ. Сюн Чжуаншань изначально не имел такой привычки, но раз фулан велел – значит, так тому и быть.

Вытирая волосы полотенцем, Тан Шоу вспомнил о Гоудане и Хувацзы и тихо вздохнул.

Сюн Чжуаншань тут же устремил на него пристальный взгляд:

— Фулан, что случилось?

— Вспомнил о тех двух мальчишках – Гоудане и Хувацзы. — Тан Шоу взял свежее полотенце и встал за спиной Сюна, продолжая вытирать его волосы.

— Ты любишь детей? — спросил Сюн Чжуаншань.

Обычно, когда кто-то задает такой вопрос, следующей фразой будет что-то вроде: «Может, и тебе завести своего?»

Тан Шоу тут же посмотрел на свой живот. Он не был уверен, есть ли у него такая функция, но рожать он точно не хотел – это разрушило бы всю его картину мира.

Он замотал головой с такой силой, что Сюн Чжуаншань едва сдержал усмешку.

В деревне существовал обычай устраивать пир по радостному поводу, особенно если кто-то открывал лавку в городе – это считалось великим событием.

Изначально пара не планировала приглашать гостей, но матушка Сюн специально пришла рассказать об этом обычае. Тан Шоу осознал, насколько это важно для деревенских, и согласился.

Однако угощать всю деревню бараниной в лавке было невозможно. Баранина стоила дорого, и несколько крепких парней, разойдясь на пиру, могли оставить Тан Шоу без штанов.

В итоге он решил устроить пир в деревне. Баранину, конечно, жалели – слишком дорого. Вместо этого зарезали одного жирного кабана со двора.

Деревенское угощение получилось не хуже городского: на каждом столе стояло восемь блюд – мясных и овощных. Гости не приходили с пустыми руками: кто приносил горсть риса или муки, кто – несколько яиц или овощей, а кто и кусок мяса. Пусть скромно, но это было знаком внимания.

Тан Шоу не стал отказываться от подарков и велел Юй Чэну сложить все в погреб.

Пригласили почти всех деревенских, кроме пары бездельников и пьяниц, но те и сами пришли, не стесняясь.

В такой радостный день Тан Шоу не хотел ссориться, поэтому не стал их прогонять – лишь бы не сглазили.

Кроме деревенских, пришли четвертая барышня Сюн со своим мужем – вторым сыном Сунь, его родители и несколько братьев с женами. Их семья была большой, да к тому же они были обязаны Сюнам, поэтому не могли прийти без подарка. В итоге они принесли медяки.

Мать Сунь предложила дать тридцать монет на всю семью, но четвертая барышня Сюн молча добавила еще двадцать, собрав в итоге пятьдесят.

Эти двадцать монет мать Сунь жалела, но не посмела возразить – ведь это были личные сбережения молодой пары. Когда Сюны обучали их печь сладости, они специально оговорили право четвертой сестры Сюн копить деньги на стороне.

Честно говоря, пятьдесят монет для Сюнов теперь были пустяком. Их кондитерская фабрика приносила двести-триста лян чистой прибыли в месяц, а бумажная фабрика – еще больше, семьсот-восемьсот лян, не считая доли от государственных заказов. Сюны теперь не знали нужды, но Тан Шоу все равно принял подарок от четвертой сестрицы.

За столом родители Сунь попытались поговорить с Сюн Чжуаншанем о своих сыновьях и невестках – они хотели устроить их на фабрику. Но четвертая барышня Сюн, а также мать и отец Сюн постоянно перебивали их, и в итоге разговор не состоялся.

Мать Сунь не могла не упрекнуть четвертую барышню: раз уж та вышла замуж за их сына, значит, должна была думать о семье Сунь, а не тянуть одеяло на себя.

— Ну что ты за человек! Почему нельзя просто поговорить со вторым братом и устроить наших парней и их жен на фабрику? Тридцать монет в день на человека – это сто двадцать монет в день на четверых, три тысячи шестьсот монет в месяц! Боже мой, три тысячи шестьсот монет – больше трех лян серебра! — Мать Сунь схватилась за сердце, потрясенная такой суммой. — Четвертая, иди скорее к своему второму брату и устрой наших ребят на фабрику! С такими доходами наша жизнь изменится! Да и тебе самой будет приятно видеть, как братья процветают!

Старший и третий сыновья Сунь, а также их жены не говорили ни слова, но с надеждой смотрели на четвертую барышню Сюн.

Та холодно ответила:

— Фабрики моего второго брата всегда набирают рабочих. Если старший и третий братья хотят устроиться, пусть приходят на собеседование. Если их не возьмут, значит, они лентяи. На фабриках второго брата нужны работящие люди. Кто будет кормить дармоедов? Разве бывает так, чтобы семья мужа жила за счет семьи жены?

Мать Сунь чуть не лопнула от злости – ее невестка оказалась совершенно бесхитростной.

— Четвертая, так ты поговоришь со вторым братом или нет? — настаивала она.

Голос четвертой сестры Сюн стал ледяным, не оставляя места для возражений:

— Нет! — отрезала она.

— Ты... — мать Сунь задыхалась от гнева, тыча в невестку пальцем.

Но та лишь мрачно добавила:

— Хотите работать – идите устраиваться сами. Не берут – пробуйте снова. Но чтобы я за вас просила – этого не будет. Если продолжите давить на меня, я вернусь ко второму брату и попрошу его поговорить с вами по-мужски.

Глава 86. Медвежонок-хулиган

Позвать Сюн Чжуаншаня, чтобы он «объяснил»? Семья Чжао, родня старшей невестки Сюн, – лучший пример того, как такие «объяснения» проходят. Все было ясно и понятно: если можно решить кулаками, не стоит тратить время на болтовню.

Матушка Сунь сразу же стушевалась:

— Невестка, я просто хотела, чтобы ты спросила. Если не хочешь, то и не ходи. Зачем говорить об этом второму брату? Мы же одна семья.

Жены сыновей Сунь тоже не осмелились пикнуть. Разбудишь этого злобного духа – если не умрешь, то кожу точно сдерут.

Четвертая невестка Сюн внутренне усмехнулась: «Одна семья?» Если бы не поддержка второго брата, ее бы уже давно вышвырнули за порог. Теперь у нее были и серебро, и ремесло – все это дал ей второй брат. Лишь полная дура могла ради семьи Сунь поссориться с братом и остаться ни с чем.

Семья Сунь была жадной, но благодаря твердой руке четвертой невестки знала свою меру и не переходила границы.

А вот семья Чжао, казалось, потеряла рассудок. Они словно одержимые, упорно лезли напролом, забыв все прошлые уроки.

Жена старшего сына Чжао, старшая невестка Чжао, была младшей невесткой старшей невестки Сюн. Если считать вместе со старшей невесткой Сюн, старший сын Чжао был вторым в роду, и его следовало бы называть вторым господином. Но во многих деревенских семьях старшинство считали отдельно для мужчин и женщин, поэтому старший сын Чжао, как первый мужчина в роду, был старшим господином, и все в семье и за ее пределами звали его «Старшим сыном».

— Матушка, угадай, кого я увидела? — едва переступив порог, старшая невестка Чжао закричала так, что, казалось, сорвет голос. Ее глаза горели странным возбуждением. — Третьего Сюна! Я увидела третьего Сюна в той шашлычной в городе!

— Третий Сюн? — мать Чжао не придала этому значения. — Его семья разбогатела на продаже сладостей. Теперь они не те, что раньше, могут себе позволить иногда поесть в городском ресторане.

— Матушка, если бы все было так просто, я бы и не заводила разговор! — старшая невестка Чжао фыркнула. — Третий Сюн работает там управляющим. Похоже, эта шашлычная принадлежит его семье.

— Его семье или семье Сюн Чжуаншаня?

— Сюн Чжуаншаня.

Мать Чжао сразу сникла.

— Если это тот мясник, то и говорить не о чем. В прошлый раз, после того скандала, он вытянул из нашей семьи кучу серебра и все перевернул вверх дном. Лучше держаться от него подальше.

— Матушка, ты неправильно думаешь. — Старшая невестка Чжао не расстроилась, а наоборот, улыбнулась с видом победительницы.

Мать Чжао посмотрела на нее. Та сияла от самодовольства.

— У тебя есть идея?

— Конечно. — Старшая невестка Чжао шепнула свекрови на ухо, и та все больше округляла глаза, пока наконец не расплылась в улыбке.

— Как же у тебя голова устроена? Такая умная! — мать Чжао рассмеялась. — Верно! Раз этот мясник Сюн души не чает в своем фулане и у них прекрасные отношения, а фулан – шуанэр, которому трудно зачать детей, то даже если у них не будет потомства, он не женится снова. В таком случае, раз он и Сюн Те – родные братья, можно взять одного из детей старшей невестки и усыновить его для них. Это же племянник, кровный родственник, в сто раз ближе, чем чужие люди. Это лучший вариант, даже старики Сюн не будут против.

— Именно! Таким образом, племянник перейдет на воспитание к мяснику Сюну. При нынешнем достатке семьи Сюн, условия, которые они могут ему предоставить, – это небо и земля по сравнению с тем, что может дать старшая сестра. А раз это родной племянник, мясник Сюн точно не станет халтурить. Старшая сестра тоже не дура, мы предлагаем ей шанс одним прыжком взлететь вверх, она поймет, кто действительно желает ей добра. А нам ничего особенного не нужно – пусть Старший станет управляющим, второй брат и его жена помогут в лавке, и вся лавка будет работать на нашу семью. Хоть мы и будем работать на семью Сюн, зато вся семья будет вместе, разве не прекрасно? — Старшая невестка Чжао продолжила словно в бреду: — В конце концов, мясник Сюн все равно нанимает кого-то на должность управляющего, почему бы не взять своих? Так надежнее.

— Верно, нужно срочно вызвать старшую дочь и обсудить с ней этот вопрос. — Мать Чжао сказала: — Как раз через пару дней день рождения твоего отца, воспользуемся этим предлогом, чтобы позвать их двоих. Разве они посмеют не прийти?

Когда старшая невестка Сюн получила от односельчан, приехавших за товаром, сообщение, что ее мать собирается устроить праздник в честь дня рождения отца, она нахмурилась.

Ей казалось, что все не так просто, но под таким благовидным предлогом, если она не вернется, на следующий день по всей округе разнесется весть о ее неблагодарности. А если из-за этого Сюн Те потеряет лицо, она станет великой грешницей.

Мать Сюн фыркнула:

— Раз зовут на день рождения, значит, нужно идти. А то деревенские подумают, что наш Старший неблагодарный и бессердечный, раз не пускает жену на праздник к отцу. Но предупреждаю: у Старшего нет времени. В лавке А-Шаня сейчас много работы, он не сможет поехать.

На следующий день старшая невестка Сюн отправилась к родителям одна, взяв с собой двоих детей. Перед выходом мать Сюн дала ей упаковку домашних сладостей, три пакета жареной муки, лапши быстрого приготовления и холодной лапши.

Все это вместе стоило не меньше сотни монет. Даже в городе, не то что в деревне, такие подарки были бы предметом гордости. Не то чтобы мать Сюн была такой доброй и великодушной, просто она хотела похвастаться и поставить семью Чжао на место. Раньше они смотрели на них свысока, все время упрекали Сюн Те, что он женился на их дочери без выкупа. Теперь пусть увидят, что у них есть деньги, и почувствуют, каково это. Нынешняя семья Сюн – не то что раньше.

Когда старшая невестка Сюн вернулась в семью Чжао с двумя детьми, мать Чжао поначалу радостно вышла встречать, но, увидев, что дочь пришла одна с двумя довесками, без Сюн Те, сразу нахмурилась.

— Где Сюн Те? У отца день рождения, а зять даже не пришел. Что, теперь, когда у него появилось немного вонючих монет, он уже не считает нас за людей?

Старшая невестка Сюн нахмурилась еще сильнее. Мать Чжао ткнула ее в лоб:

— Что это за выражение лица? Я что, не могу сказать, что зять не пришел на день рождения тестя?

— Он занят. Сейчас на бумажной фабрике дела идут хорошо, во всей округе больше никто не продает туалетную бумагу, все покупают у семьи Сюн. Столько людей, что Сюн Те не знает, куда бежать, у него совсем нет времени.

Слова старшей невестки Сюн заставили мать Чжао задуматься только об одном: если дела на бумажной фабрике семьи Сюн идут так хорошо, то после успешного усыновления они смогут пойти туда управляющими. Разве не прекрасно?

— Ладно, не будем об этом. Вы, дети, иногда ошибаетесь, и в такие моменты мы, старики, должны направлять вас на правильный путь. — Мать Чжао великодушно махнула рукой. — Старшая дочь, не считай мать плохой. Раньше я относилась к тебе хорошо, а теперь, ради тебя, тысячу раз все обдумала и рассчитала, потратила столько сил.

Чем больше мать Чжао говорила в таком духе, тем сильнее старшую невестку Сюн охватывало дурное предчувствие. Ей казалось, что она совершила ошибку, решив прийти.

Видя, что дочь вот-вот выбежит за дверь, мать Чжао перестала ходить вокруг да около и сразу перешла к делу.

— Нет! — Лицо старшей невестки Сюн потемнело, словно в воду опущенное. — Матушка, даже если фулан и второй брат женаты меньше полугода и пока не ясно, будет ли у них потомство, даже если его не будет, это должны решать второй брат и его фулан.

— Я все это говорю ради тебя, а ты не ценишь добро! — мать Чжао возмутилась. — Если ты отдашь сына мяснику Сюну, разве он не будет жить припеваючи? Даже если у них потом появится ребенок, еще неизвестно, будет ли это мальчик или шуанэр. Разве шуанэр может унаследовать семейное дело? Даже если это будет мальчик, твой сын, как его приемный ребенок, будет иметь право на половину наследства. Ты ничего не потеряешь.

Старшая невестка Сюн смотрела на мать, словно впервые увидела ее истинное лицо. Ее взгляд заставил мать Чжао поерзать, но, прежде чем та не выдержала, старшая невестка Сюн наконец заговорила:

— Матушка, второй брат – это второй брат, а моя семья – это моя семья. Я ни за что не отдам своего ребенка на усыновление, и надеюсь, что ты больше никогда не заговоришь об этом.

Мать Чжао еще хотела что-то сказать, но старшая невестка Сюн уже вышла из комнаты.

Старшая невестка Чжао вошла внутрь и, услышав, как мать ругается, поняла, что план провалился. За дверью дети старшей невестки Сюн шумели, и в глазах старшей невестки Чжао мелькнула злоба.

Она развернула бумажный пакет старшей невестки Сюн, достала пачку лапши быстрого приготовления и вышла во двор. Затем поманила двух детей, которые весело играли с ее детьми.

— Идите сюда, тетушка даст вам лапши.

Хотя Сюн Чжу работал на пищевом производстве, он никогда ничего не воровал, а покупал несколько пачек только после получки, да и то сначала относил матери и отцу Сюн. Поэтому дети редко ее ели, а чем реже ешь, тем больше хочется. Увидев лапшу в руках у старшей невестки Чжао, у них потекли слюнки.

Старшая невестка Чжао разломала лапшу на кусочки и раздала семерым играющим во дворе детям. Детям семьи Сюн достались самые маленькие кусочки. В семье Чжао с ними всегда обращались так, и они уже привыкли, даже не обратили внимания, просто опустили головы и стали есть.

— Вкусно? — старшая невестка Чжао улыбалась, но в душе ее переполняло презрение.

Этот Сюн Те – ничтожество, тряпка, полное дерьмо.

Будь на его месте ее Старший заместителем директора пищевого производства, разве он не додумался бы накормить своих детей этой лапшой до отвала? Как можно доводить их до такого состояния, что они жрут, как волчата?

Презрение переполняло ее, но старшая невестка Чжао сохраняла доброжелательное выражение лица и с непривычной терпеливостью спросила:

— У вашего второго дяди нет детей, и он хочет взять одного из вас к себе. Кто хочет?

Услышав это, дети перестали есть, раскрыли рты и заревели, зовя мать:

— Не хотим к второму дяде, хотим к маме!

Какие неблагодарные! Совсем как их мать, которая не знает, что для нее хорошо.

Вторая невестка Чжао схватила детей за руки, не давая им убежать к старшей невестке Сюн.

— Не плачьте, это же хорошо! Подумайте, сколько вкусностей у вашего второго дяди: жареная мука, лапша быстрого приготовления, холодная лапша… Говорят, недавно они еще и шашлычную открыли, где продают баранину! Если кого-то из вас усыновят, вы сможете есть все это до отвала! — Старшая невестка Чжао продолжала сладким голосом уговаривать их: — Даже если вас усыновят, вы останетесь с родителями. Ваш второй дядя просто хочет формальности – чтобы кто-то был рядом в старости и похоронил его. Жить с ним вам не придется. Но зато с этим статусом вы сможете есть и пить у него все, что захотите. Разве не здорово?

Цун-цун, вытирая грязными от игр руки слезы, размазал по лицу черные полосы и всхлипнул:

— Значит, мы не уйдем от папы и мамы? И сможем называть маму мамой?

— Конечно! Это просто формальность, — старшая невестка Чжао зловеще ухмыльнулась. — Ничего не изменится, все останется как сейчас. Только когда вы придете ко второму дяде, будете как дома – сможете требовать у его слуг любую еду и напитки. Хотите лапшу? Берите десяток-другой пачек, ешьте, пока не надоест. Жареную муку пейте каждый день, как воду!

— Правда? — Цун-цун перестал плакать, его глаза загорелись, а изо рта потекли слюнки. — Правда можно есть сколько хочешь?

— Конечно! Можешь проверить, когда вернешься. Только маме не говори – она стеснительная, неудобно просить.

— Хорошо, мы маме не скажем, тетя, можете не волноваться! Потом принесем вам пару пачек! — Цун-цун хлопнул себя по груди.

— Вот это хорошо! Тетя будет ждать! — Хех, с характером мясника Сюна, если вы двое осмелитесь вести себя у него как хозяева, можете забыть о его поддержке. Если повезет, вас вообще больше не пустят на порог.

Старшая невестка Чжао думала: Раз ты не хочешь, чтобы я пользовалась влиянием мясника Сюна, то и сама не пользуйся! Лучше уж нам обоим плохо.

Когда дети вернулись в деревню Синхуа, уже стемнело. Хотя они и думали о задуманном, но старшая невестка Сюн не разрешала им гулять так поздно, и они не осмелились ослушаться – к тому же они боялись темноты. Но мысль о лапше не давала им покоя всю ночь. Голова была забита образами лапши быстрого приготовления и жареной муки, а во сне, как и говорила старшая невестка Чжао, они ели лапшу без ограничений и пили жареную муку до тошноты.

Из-за волнения дети долго не могли уснуть и наконец заснули только под утро. На следующий день они проснулись поздно, увидели, что солнце уже высоко, быстро оделись и выбежали из дома.

Бабушка Сюн крикнула им вслед:

— Куда это вы? А завтрак?

— Не надо, бабушка! — Кому нужна жидкая каша, когда есть лапша и жареная мука?

Дети прибежали к дому Сюн Чжуаншаня и, увидев Юй Чэна, спросили:

— Где наш второй дядя?

— Хозяин и фулан уехали в город, в лавку. Их нет дома. Если что-то нужно, можете сказать мне.

Услышав, что грозного второго дяди нет дома, дети осмелели. Тетя говорила: если они станут его детьми, все в этом доме будет принадлежать им. Этот большой двор, красивые сады, вкусная лапша – все будет их, и они смогут есть до отвала!

Раз это их вещи, почему бы не взять их с гордостью? Цун-цун, словно важный господин, надменно приказал Юй Чэну:

— Ты! Принеси мне десять… нет, двадцать пачек лапши! И жареной муки тоже!

Лапша и жареная мука – недешевые продукты. Двадцать пачек каждого – это несколько сотен монет, целая месячная зарплата хорошего работника. А эти дети так запросто требуют!

Юй Чэн улыбнулся:

— Кто из ваших родных послал вас за этим?

Дети растерялись, но Цун-цун быстро взял себя в руки и нахмурился:

— Не твое дело! Ты кто такой, чтобы спрашивать? Запомни: мы с братом скоро будем твоими хозяевами. Нам не нужны болтливые слуги. Хочешь избежать побоев – держи язык за зубами!

Лицо Юй Чэна потемнело. Даже их фулан не обращался с ними как с рабами. Откуда взялись эти дети, чтобы так разговаривать?

Юй Чэн выпрямился и, глядя на детей сверху вниз, холодно сказал:

— Нашего фулана нет дома. Подождете, пока он вернется.

Но дети не испугались. Они юркнули мимо него, вбежали в дом, взлетели по лестнице и тут же принялись шарить в спальне Тан Шоу.

— Ищи в шкафу! Бабушка всегда прячет вкусности в шкафу! Наверное, он тоже!

Когда Юй Чэн добрался до них, одежда была уже разбросана по полу. Комната, в которую Тан Шоу не пускал даже пыль, теперь была перевернута вверх дном.

Как же я объясню это фулану?

Откуда в этих детях столько невоспитанности? В прошлый раз они чуть не выкололи фулану глаз копьем!

В ярости Юй Чэн схватил детей за шиворот и потащил вниз.

Цун-цун дрыгал ногами и орал:

— Отпусти! Немедленно отпусти, собака! Как ты смеешь хватать хозяина? Я велю второму дядюшке забить тебя до смерти!

— Где вы научились таким манерам? Просто смешно.

— Второй дядя! — вдруг закричал Цун-цун.

Юй Чэн поднял голову и увидел в дверях Тан Шоу и Сюн Чжуаншаня. Он тут же отпустил детей – не хватало, чтобы его заподозрили в жестоком обращении.

Дети, потирая ушибленные места, вскочили на ноги и, тыча пальцем в Юй Чэна, завопили:

— Выпорите его! Собака-слуга! — и пнули Юй Чэна. Тот не посмел уклониться. Будучи домашним слугой Юй Фэна, он привык к подобному обращению.

Тан Шоу нахмурился:

— Юй Чэн – ваш дядя. Ведите себя прилично и извинитесь перед ним.

— Собака-слуга! — Цун-цун показал на Юй Чэна. — Он и есть!

Тан Шоу не собирался воспитывать детей семьи Сюн. Особенно после того, как один из них чуть не лишил его глаза копьем. Разве не очевидно, что в чужом доме нельзя рыться и брать что попало?

Он вспомнил Хувацзы и Гоуданя из лавки. Хувацзы был еще ничего, но Гоудань, всего на два года старше этих детей, уже работал, чтобы кормить семью. Получив работу, он относился к Тан Шоу как к спасителю, выполнял любую работу, даже не свою.

Рядом с такими детьми эти двое казались еще более невыносимыми.

— Зачем они пришли? — спросил Тан Шоу у Юй Чэна.

— Просили лапшу и жареную муку – по двадцать пачек каждого. — Юй Чэн окончательно разочаровался в детях. — Фулан, вычтите это из моей зарплаты. Я не уследил, и они ворвались наверх. Когда я поднялся, они уже все перевернули.

Тан Шоу и Сюн Чжуаншань поднялись наверх. Дверь в спальню, которую Тан Шоу закрывал, теперь была распахнута настежь. Внутри царил хаос. У Тан Шоу на лбу вздулась вена. Сюн Чжуаншань развернулся, чтобы спуститься, но Тан Шоу остановил его.

— Эрлан, не вмешивайся. Позже отправим все в дом старшего брата. — Чем ближе родственники, тем опаснее брать на себя их воспитание. Иначе семьи могут поссориться.

— Юй Чэн, если дома достаточно, дай им столько, сколько они просили, и отнеси в дом Сюн. А потом честно расскажи матери и старшей невестке, что произошло.

— Дома достаточно, я сейчас же сделаю.

Цун-цун почувствовал, что что-то не так, но еще не осознавал, какая беда над ним нависла.

— Не надо нести к нам! Я буду есть здесь! Сварите мне!

Однако ни Тан Шоу с Сюн Чжуаншанем, ни Юй Чэн не обратили на него ни малейшего внимания, словно в доме и вовсе не было такого человека.

Юй Чэн забрал вещи, взял обоих детей и отправился в дом матери Сюна. При старшей невестке Сюна и матери Сюна он без утайки рассказал обо всем.

Лицо старшей невестки Сюна мгновенно побелело, мать Сюна тоже побледнела.

— Я... я сейчас же поведу детей извиняться! Если фулан А-Шаня рассердится, пусть бьет их! Лишь бы простил – пусть бьет сколько угодно!

Бабушка, которая всегда их так любила, теперь сама предлагала, чтобы их поколотили. Только тогда дети по-настоящему испугались. Цун-цун заревел в страхе:

— Нельзя меня бить! С какой стати? Тетушка сказала, что мама хочет отдать нас на усыновление в семью второго дяди, и тогда в будущем все в доме второго дяди будет нашим! Раз все наше – почему нельзя немного поесть?

Юй Чэн усмехнулся:

— Прошу прощения, у меня дома еще дела, я пойду. Кстати, фулан Сюн велел передать: он любит тишину и не терпит шума.

Мать Сюн прекрасно поняла намек – этим он давал понять, чтобы она не приходила. Она гневно уставилась на старшую невестку:

— Вот какие у тебя родственники! Впредь, если захочешь с ними общаться – делай что хочешь, но моих внуков больше не бери!

Старшая невестка Сюн схватила обоих детей и принялась их лупить. Видя, как благополучно живет семья Сюн Чжуаншаня, она надеялась, что в будущем ее дети смогут рассчитывать на помощь второго дяди. Она была готова хотя бы не ссориться с ними, если уж не могла заслужить их расположение. Но в итоге все пошло прахом – и все из-за этого скандала. Да понимают ли эти дети, что они потеряли из-за своей выходки?

Но больше всего старшую невестку злило то, что дети не понимали, кто для них чужой, а кто свой. Из-за родни с материнской стороны ей самой пришлось когда-то бежать из дома. Но дети, едва попав туда, сразу забыли обо всем и поверили в любую чужую подначку. Пусть малы, но должны же понимать, что хорошо, а что плохо! Даже собака знает, кто к ней хорошо относится!

Глава 87. Урок

Хотя дети были жестоко наказаны, но случившегося уже не исправить. В конечном итоге между семьями Сюн Чжуаншаня и Тан Шоу и родственников образовалась трещина. Если в будущем у детей возникнут проблемы, то даже если дядя и поможет им из-за родственных чувств, вкладывать душу в помощь – это уже совсем другой вопрос.

Дети, конечно, не понимали этого, но взрослые осознавали все прекрасно.

Мать Сюн мрачно сказала:

— Может, мне пойти с детьми извиниться перед Вторым? Дети неразумны, допустили ошибку, дядя их наказал – и ладно. Неужели из-за такого пустяка действительно может возникнуть отчуждение?

— Матушка, в обычных семьях между дядей и племянниками такого бы не случилось. Но какие у нас отношения со вторым братом, вы же сами знаете. Изначально между нами была стена, и лишь после того, как фулан второго брата вступил в наш дом, отношения немного улучшились, — с горечью сказала невестка Сюн.

— Но это все равно, что ходить по тонкому льду. Даже вы, матушка, не решаетесь лишнего говорить в доме второго сына. У второго брата такой замкнутый характер, а дети устроили у него дома беспорядок, все перевернули, да еще и поверили наговорам негодяев – кто знает, что они там наболтали. Если сейчас вы пойдете к ним с детьми, и фулан второго брата заподозрит, что вся эта чушь насчет усыновления – наши наущения, тогда действительно начнется беда.

— Но все равно нужно извиниться, хотя бы для проформы.

Невестка Сюн кивнула:

— Тогда идите одна, матушка, детей не берите. Чтобы не вышло еще хуже и не вызвать еще большего недовольства у второго брата и его фулана.

Мать Сюн сложила все вещи, принесенные Юй Чэном, обратно в бамбуковую корзину, взвалила ее на спину и понесла обратно в дом Сюна.

— А, матушка Сюн, — Юй Чэн по-прежнему улыбался, но, возможно, матери Сюн просто показалось, что в его отношении исчезла прежняя сердечность. Раньше в его словах чувствовалось почтительное и радушное отношение, как к матери хозяина. Теперь же в них была какая-то отстраненность, вежливая формальность.

У матери Сюн не было времени вникать в эти нюансы:

— Я ко второму сыну и его фулану, впусти меня.

Раньше Юй Чэн сразу же впускал мать Сюн в дом – ведь это мать хозяина, ее нужно было принимать с особым почтением. Но на этот раз Юй Чэн стоял у ворот, как неприступный страж, не пропуская ее ни на шаг. Мать Сюн не могла даже заглянуть внутрь.

Улыбка на лице Юй Чэна потускнела:

— Простите, господин и госпожа сказали, что не принимают гостей.

Гость! Родная мать оказалась всего лишь гостем! — Сердце матери Сюн сжалось от боли. Она поставила корзину на землю:

— Дети по неразумию забрали эти вещи, я принесла их обратно. Будь добр, передай их второму сыну. И еще, скажи ему, что дети получили взбучку от матери, теперь они понимают, что хорошо, а что плохо, и больше не позволят чужим наущениям вскружить себе голову.

— Я передам ваши слова без изменений. Но заберите эти вещи обратно. Моя госпожа сказала, что если племянники хотят чего-то вкусного, а у дяди это есть, то дядя, конечно, даст, если племянники попросят. — Юй Чэн равнодушно взглянул на корзину: — Хотя, если подумать, семья матушки Сюн в последнее время, наверное, неплохо заработала? Раз дети без колебаний просят вещи стоимостью в несколько сотен медяков.

Дети уже успели насмерть поссориться с Юй Чэном – такие маленькие, а такие ядовитые языки, еще и обзывали его «собачьим холопом». Конечно, Юй Чэн не собирался говорить за них ни единого доброго слова.

Лицо матери Сюн побелело: теперь она окончательно поняла отношение Сюн Чжуаншаня.

— Кстати, мой фулан еще сказал, что если племянники захотят чего-нибудь вкусного, то могут сказать ему прямо, не нужно в его отсутствие перерывать весь дом. В конце концов, если племянники захотят лакомств, их дядя всегда сможет их обеспечить.

Мать Сюн робко молчала, а Юй Чэн вдруг добавил:

— Ах да, господин Сюн велел передать вам, что он любит тишину, а дети слишком шумные, так что впредь пусть не приходят.

— Матушка, значит, Юй Чэн действительно так сказал? Даже когда ты пришла одна, тебя не пустили в дом Сюна. Видимо, второй брат действительно осерчал.

Мать Сюн тяжело вздохнула. Если бы дети обидели кого-то из других братьев или сестер А-Шаня, это не было бы проблемой – она бы одним словом все уладила. Но только когда дело касалось второго сына и его фулана, даже она, как мать, ничего не могла поделать.

Невестка Сюн перебирала в памяти все детали этого дела, но чем больше думала, тем меньше понимала. Она даже вспомнила про своего Старшего, который до сих пор работал на продовольственной фабрике на второстепенной должности. А Сюн Чжу был еще молод и неопытен, но Сюн Чжуаншань перевел его в город и сделал управляющим. Может, это как-то связано с ее детьми? В прошлый раз они чуть не поранили фулана второго брата во время еды, и с тех пор он невзлюбил старшего брата, поэтому и перевел младшего, обойдя старшего.

Вечером, когда Сюн Те вернулся, невестка Сюн рассказала ему о случившемся. Сюн Те не стал наказывать детей, а на следующее утро просто взял у матери Сюн несколько сотен медяков и оформил их по счету продовольственной фабрики, как если бы он сам купил эти вещи.

Из-за этого случая невестка Сюн натерпелась косых взглядов от матери Сюн. Хорошо еще, что в семье не было второй невестки, иначе неизвестно, как бы ее еще унижали.

Невестка Сюн знала, что детей подстрекала ее невестка, понимала, что та, не сумев получить выгоду для себя, решила испортить жизнь и ей, и затаила злобу на невестку.

По характеру она не была из тех, кто стерпит обиду, поэтому, когда в дом Сюнов приезжали торговцы из деревни Сяонань, она принялась обсуждать эту историю. Каждый раз невестка Сюн рыдала так, что захлебывалась, рассказывая, какая ее золовка бессердечная и меркантильная, ради денег готовая подстрекать маленьких детей к усыновлению. Люди сразу понимали: она положила глаз на богатство семьи мясника Сюна.

Невестка Сюн не упоминала своих родителей, потому что в те времена почитали сыновнюю почтительность и считали, что дети могут быть неправы, но родители – никогда. Поэтому она и не втянула родителей в эту историю.

Невестка Сюна рыдал, как грушевый цвет под дождем: «Я же говорила, что это невозможно, второй брат и его фулан женаты всего год, с ребенком можно не спешить, я категорически отказала ей, но она не унималась и стала подстрекать детей устраивать сцены в доме второго брата. Разве так можно? Прикрывается заботой обо мне, а в душе у нее кто знает какие планы! Ясно же, что она сама алчная и узколобая!»

У старшей невестки Чжао в родной деревне была незамужняя сестра, и слухи, распространявшиеся среди жителей деревни Сяонань, становились все нелепее. В конце концов, оказалось, что вся эта затея – идея семьи старшей невестки Чжао, чтобы завладеть богатством семьи Сюнов. Разве это не алчность, не корыстолюбие? Кто захочет брать в жены девушку из такой семьи, где родня только и ждет, чтобы поживиться за счет зятя? Никто не сомневался в этом. Даже семья Сюнов, связанная с ними лишь отдаленно, стала объектом их вожделения из-за своего богатства, что уж говорить о более близких родственниках – те наверняка не избежали их козней.

Когда эти слухи дошли до семьи старшей невестки Чжао, те чуть не умерли от злости, а сестра прямо обвинила ее. Жила бы себе спокойно, зачем же зариться на чужое добро, да еще и подставлять ее под удар? Родители старшей невестки Чжао вызвали ее и устроили суровый разнос, а на прощание велели не появляться в родном доме без дела, губительница.

Дело приняло такой оборот, что старшая невестка Чжао стала знаменитостью – стоило ей выйти за ворота, как на нее тут же показывали пальцем. Мать Чжао, не видя другого выхода, снова послала дочери письмо: сначала отчитала невестку Сюн за клевету, а затем велела ей вернуться и все опровергнуть.

Но письмо кануло в лету. Не то чтобы старшая невестка Сюнов так и не появилась – она даже не удостоила ответом. Когда посыльного спросили, тот сказал, что передал послание, но старшая невестка Сюн не проявила энтузиазма и ничего не добавила от себя. Хотя семья Чжао и была возмущена и переживала за репутацию старшей невестки, никто не осмелился пойти выяснять отношения с семьей Сюнов.

— Отец, а согласится ли семья Сюнов сотрудничать с нами?

Стоял знойный летний день, отец с сыном ехали в повозке в деревню Синхуа.

Эти отец и сын были из города Сюаньхэ в соседней префектуре, они занимались гончарным делом, у них была мастерская по производству фарфора.

Со времен предыдущей династии фарфор стал очень популярен, и в одночасье, как бамбуковые ростки после дождя, появилось множество больших и малых мастерских. Крупные, само собой, можно было назвать фабриками. Мелкие же были просто мастерскими, размером с дом, где использовали хворост и сухую траву для обжига фарфора в ча-печах. Ча-печи производили низкокачественный грубый фарфор для простого народа – миски и тарелки. [прим. ред.: трад. кит. печи для обжига керамики]

У этого отца с сыном как раз была такая ча-печь. В те времена многие, как и они, поддались веянию моды, поэтому в городе Сюаньхэ было множество подобных мастерских. Когда гончарных мастерских стало слишком много, доходы, естественно, упали.

Отец с сыном отправились в путь, чтобы найти для своей мастерской новый источник дохода.

Они положили глаз на семью Сюна. В настоящее время коробочки для зубного порошка и зубных палочек изготавливались из дерева, что было трудоемко и затратно. Гораздо лучше было бы сотрудничать с ними и перейти на фарфор. Они подсчитали, что коробочка такого размера будет легко производиться в их мастерской, а при наличии шаблона можно наладить массовое производство, и цена будет не намного выше, чем у деревянных.

— Фарфор? — Тан Шоу удивился, не ожидая, что старик пришел не за товаром, а для деловых переговоров.

Но, честно говоря, деревянные коробочки действительно требовали много времени и сил, а фарфоровые можно было производить массово, так что сотрудничество было возможным.

— Фулан Сюн, я видел коробочки для вашего зубного порошка. За такую маленькую коробочку я могу запросить две монеты – это даже дешевле, чем ручная работа. — Видя нерешительность на лице Тан Шоу, старик Цзян поспешил разрекламировать себя.

Гончарная мастерская семьи Цзян уже была на грани краха, и если они не найдут новых покупателей, то вскоре прекратят деятельность, а их ждет либо поглощение, либо банкротство.

— Две монеты за коробочку – это же грубый фарфор? — спросил Тан Шоу.

Не смея скрывать, старик Цзян объяснил:

— Грубый фарфор – это хорошо, он дешевый. Фарфор и эмаль из Цзиндэ изящны и прекрасны, но разве простые люди могут позволить себе такие цены? — Хотя грубый фарфор и был некачественным, его преимущество заключалось в низкой цене, что давало старику повод для оправдания.

Тан Шоу рассмеялся:

— Старик, когда вы шли на переговоры, вы, видимо, не разузнали как следует. Зубной порошок семьи Сюн предназначен для богачей, одна коробочка стоит несколько лян серебра. Как можно использовать грубый фарфор для такого товара? Боюсь, первые, кто воспротивится, будут сами богачи. Дерево – это еще куда ни шло: если его хорошо отполировать, вырезать цветы и покрыть лаком, оно может выглядеть изящно и красиво. Но грубый фарфор сам по себе некачественный, и богачи, взглянув на него, наверняка сочтут, что это ниже их достоинства, и перестанут покупать наш зубной порошок.

Когда старик Цзян увидел, что зубной порошок семьи Сюнов упакован в деревянные коробочки, без единой фарфоровой, и услышал от сына: «Грубый фарфор дешевле и требует меньше усилий, зачем мучиться с деревянными коробочками?» — он, недолго думая, отправился к Сюну. Честно говоря, он не обдумал все как следует – в последнее время дела шли так плохо, что старик Цзян был измотан проблемами и не мог ясно мыслить, поэтому, не включая мозги, сразу же пошел к ним.

Иногда у людей случаются такие моменты, когда они совершают поступки, кажущиеся им в тот момент абсолютно правильными, но потом понимают, что вели себя, как полные идиоты.

Глава 88. Термос

Старик Цзян опустил голову, погруженный в уныние. Если на этот раз не удастся договориться о сотрудничестве с семьей Сюна, он не сможет продолжать управлять мастерской после возвращения. А его семья – потомственные гончары, поколениями занимавшиеся изготовлением фарфора. Если они перестанут обжигать керамику, чем же тогда зарабатывать на жизнь?

За исключением последнего года, когда торговля фарфором не только не приносила дохода, но и вовсе шла в убыток, их небольшая мастерская в предыдущие годы позволяла семье жить безбедно, хотя и не в роскоши.

Но теперь, когда бизнес с фарфором стал невозможен, продажа печи принесет лишь небольшую сумму денег. Если не найти способа содержать семью, рано или поздно все серебро закончится, и в долгосрочной перспективе это не выход.

Когда мастерская исчезнет, а деньги закончатся, и поскольку у них нет других навыков, всей семье, вероятно, придется наняться на работу. Но сколько можно заработать таким образом? Да еще и придется угождать хозяевам. Если попадется недобрый наниматель, который каждый месяц под каким-нибудь предлогом будет удерживать несколько десятков монет, семья может остаться без еды.

Подумав о жизни, в которой придется зависеть от милости других, старик Цзян тяжело вздохнул. Горе охватило его, нос защекотало, и он едва сдержал слезы.

— Но сотрудничество все же возможно, — неожиданно изменил направление разговора Тан Шоу.

Старик Цзян тут же забыл о своей печали, и в его сердце вновь загорелась надежда.

— Если сотрудничество возможно, то, лишь бы мастерская пережила этот кризис, вся наша семья – и стар, и млад – никогда не забудет вашей милости, господин фулан Сюн. — С этими словами старик Цзян встал и глубоко поклонился.

Тан Шоу испугался и тут же подскочил, чтобы поддержать его:

— Не стоит, не стоит таких почестей! Я веду с вами дела исключительно ради взаимной выгоды и не заслуживаю такого почтения.

Глаза старика Цзяна покраснели:

— Господин фулан Сюн – словно улитка-труженик, способен создать пищу из ничего. Этот бизнес можно вести с кем угодно или даже самостоятельно, и он будет приносить стабильный доход. А теперь вы делитесь с нами частью прибыли, жалея нас и помогая сохранить мастерскую. Вы действительно этого достойны.

Тан Шоу покраснел от стыда. Как ни крути, он чувствовал себя недостойным таких слов. Он помог старику Цзяну сесть обратно на стул и лично долил чай в его почти нетронутую чашку, показывая свое уважение.

Заметив, что чашка Сюн Чжуаншаня тоже пуста, он налил ему полчашки чая, прежде чем продолжить:

— Мы можем сотрудничать, но, боюсь, вашей мастерской придется перестать производить только грубый фарфор. Вы же знаете, что наша семья в основном работает с богатыми клиентами. А для них грубый фарфор не подходит. Даже если это не изысканные изделия с эмалью или трехцветной глазурью, как минимум нужен фарфор среднего качества.

Сердце старика Цзяна, только что успокоившееся, снова замерло в тревоге: печи для обжига соломой производят грубый фарфор. Если хотите изящные изделия, нужна дровяная печь. На лице старика Цзяна отразилась горечь:

— Я могу обжигать в дровяной печи, но между дровяной и обычной печью есть различия. Их нужно переоборудовать, а это потребует немало серебра.

— Сколько именно нужно? — поинтересовался Тан Шоу.

Старик Цзян немного подсчитал и осторожно ответил:

— Двадцать-тридцать лянов, наверное.

В Юйчао было распространено гончарное дело, и потому появилось множество небольших мастерских, работавших на семью. Такие мастерские были небольшими, стоимостью около ста лянов серебра. Они не имели особой известности, а их продукция предназначалась для местных жителей. Хотя это и не приносило больших богатств, но позволяло сводить концы с концами. Переоборудование обычной печи в дровяную требовало не только изменения процесса обжига, но и некоторых конструктивных изменений. Однако, учитывая небольшие масштабы, для этого хватило бы нескольких десятков лянов.

Для старика Цзяна двадцать-тридцать лянов были огромной суммой, которую он, возможно, не смог бы собрать. Но семья Сюн недавно заработала серебро и могла позволить себе такие расходы. Тан Шоу немного подумал и согласился:

— Я дам эти деньги в качестве своей доли в совместном деле. Условия сотрудничества изменятся: мастерская останется вашей, но за изделия, созданные по нашим чертежам и образцам, мы будем делить прибыль пополам. При этом технология производства должна оставаться в секрете. Если она будет раскрыта по вашей вине, вам придется возместить ущерб.

Услышав это, старик Цзян даже не задумался. Его щеки тут же покраснели от возбуждения, а глаза загорелись:

— Господин фулан Сюн, неужели вы придумали что-то новое?

Старший сын Цзян, услышав слова отца, наконец осознал ситуацию. Но, осознав, он разволновался еще сильнее, чем отец. Он вдруг вскочил со стула, чем напугал Тан Шоу. Сюн Чжуаншань, сидевший рядом, инстинктивно чуть не ударил старшего Цзяна, приняв его за внезапного нападающего.

Старший Цзян покраснел от смущения и забормотал:

— Я... я просто слишком разволновался. Простите, что напугал вас, господин фулан Сюн.

Старик Цзян взглянул на сына, но не стал его ругать. Он прекрасно понимал его чувства. Они пришли сюда, рассчитывая лишь на заказ упаковочных коробок для семьи Сюн, и даже не мечтали о сотрудничестве в эксклюзивном бизнесе. Лапша быстрого приготовления, жареная мука и зубные палочки – все это вначале было уникальным и приносило огромные доходы, что они видели своими глазами.

— Мой сын еще молод, мало что видел в жизни и не умеет сдерживать эмоции. Все знают, что господин фулан Сюн создает уникальные вещи, которые приносят белое серебро рекой. — Старик Цзян рассмеялся. — Мой сын просто обрадовался, представив, как семейный бизнес начнет приносить огромные деньги.

Тан Шоу тоже рассмеялся. Старший Цзян верил в него даже больше, чем он сам.

Как бы старик Цзян ни торопился, Тан Шоу не стал сразу подписывать договор. Он отправил четвертого Ли и Юй Фэна в Сюаньхэ, чтобы те проверили информацию, предоставленную стариком Цзяном. Убедившись, что все сказанное им правда и с его репутацией все в порядке, Тан Шоу подписал контракт и выдал ему тридцать лянов серебра на переоборудование мастерской.

— А что именно мы будем производить, я расскажу вам после того, как вы переоборудуете печь. — Тан Шоу убрал подписанный в двух экземплярах договор.

Старик Цзян не счел скрытность Тан Шоу странной. Он взял серебро и сразу же вернулся в Сюаньхэ, чтобы переделать печь. Тем временем Тан Шоу начал рисовать эскизы нового продукта.

На этот раз он задумал сделать предмет повседневного обихода, который в будущем будет встречаться в каждом доме – термос.

Когда Сюн Чжуаншань вернулся домой, он увидел Тан Шоу, склонившегося над столом и что-то задумчиво рисующего. Тот был так поглощен работой, что даже не заметил, как Сюн Чжуаншань вошел в комнату. Не было и привычного теплого приветствия, не было прохладного полотенца, выжатого заботливыми руками. В глазах Сюн Чжуаншаня мелькнуло недовольство, и он твердо подошел к столу.

Только когда высокая и мощная фигура заслонила свет, отбросив тень на бумагу, Тан Шоу поднял голову и увидел Сюн Чжуаншаня:

— Эрлан, иди сюда скорее! Я покажу тебе свою новую идею! — воскликнул Тан Шоу, вскакивая. Он намочил полотенце и положил его на лоб Сюн Чжуаншаня, охлаждая его разгоряченное тело и одновременно успокаивая его досаду. — Это термос, его также можно назвать термосом для сохранения тепла. — Тан Шоу указал на продолговатый предмет на чертеже. Он не учился рисованию, поэтому его эскиз был некрасивым, но передавал суть.

Термос на бумаге был изображен кривыми линиями, без объема и изящества. Если бы не объяснение, любой нашедший этот рисунок принял бы его за детский каракуль.

Сюн Чжуаншань был грубым мужланом во всех отношениях, и его толстые нервы не позволили ему разобрать, что именно нарисовал Тан Шоу. Не желая расстраивать супруга, он спросил в соответствии с названием:

— Термос для сохранения тепла? Судя по названию, он сохраняет тепло?

— Да, Эрлан, какой ты умный! Именно для этого. Но он может сохранять тепло только несколько часов.

— Это уже очень хорошо. Сейчас нет ничего, что могло бы сохранять тепло воды несколько часов. — Сюн Чжуаншань снова внимательно посмотрел на рисунок. Лишь через некоторое время, когда глаза уже начали болеть, он наконец уловил суть.

— Богачи используют только подогреватели для вина – это подставка с круглым сосудом, состоящим из двух слоев с отверстиями между ними. В отверстия помещаются маленькие чашки для вина. Когда нужно подогреть вино, в сосуд наливают воду, а в подставку кладут уголь. Уголь поджигают, и вода нагревается, согревая вино. Но даже подогреватель остывает, как только уголь прогорает. Нет ничего, что могло бы сохранять кипяток горячим. Так что ты действительно гений, раз придумал такой метод.

Тан Шоу смутился от похвалы и поспешно замахал руками:

— Это не я придумал. Кто-то другой изобрел термос и сделал его. Однажды я разбил его и увидел внутреннее устройство, так что узнал, как его сделать.

Сюн Чжуаншань ничего не сказал, только глубоко посмотрел на него своими проницательными глазами. Тан Шоу почувствовал, будто этот взгляд может проникнуть в его душу и раскрыть все его секреты. Когда он уже почти не выдерживал этого взгляда, Сюн Чжуаншань спокойно отвел глаза.

Тан Шоу облегченно вздохнул и поспешил сменить тему:

— Корпус термоса может быть любым – из дерева или фарфора, любого цвета и формы. Главное – его внутренняя колба. Она состоит из двух слоев фарфора, между которыми наносится слой серебра. Именно это позволяет сохранять тепло.

— Серебро – это дорого.

— На самом деле его нужно совсем немного, тонкий слой. — Ходили слухи, что когда император Цинь Шихуанди строил свою гробницу, зал был наполнен ртутью, а гроб плавал на поверхности. Ученые до сих пор не решаются открыть главную гробницу. Неважно, правда это или нет, но слухи подтверждают, что нанесение слоя серебра на внутреннюю часть сосуда в древности не было чем-то невозможным.

— Фарфоровая колба термоса, возможно, не будет так хорошо сохранять тепло, как та, что я использовал, но несколько часов – это вполне реально.

Тан Шоу увлекся рассказом, как вдруг его губы коснулись что-то влажное – это Сюн Чжуаншань поцеловал его. Тан Шоу сначала попытался сопротивляться, помня, что нельзя предаваться страстям среди бела дня. Но под настойчивым напором Сюн Чжуаншаня он быстро сдался и сам обнял его, отвечая на поцелуй.

Юй Чэн, который как раз поднес теплую кашу для Тан Шоу, услышал звуки из комнаты, покраснел и тихо ушел, унося еду обратно.

Увидев нетронутую кашу, Юй Фэн сразу понял, в чем дело.

Господин Сюн и господин фулан Сюн действительно очень близки. Иногда он сам начинал мечтать о таких отношениях. Пройдя через столько трудностей, он хотел лишь найти женщину, которая будет так же искренне любить его, как Тан Шоу любит своего мужа, и прожить с ней всю жизнь.

Жаркое лето пролетело незаметно, и наконец наступила осень. После множества неудач семья Цзян наконец изготовила первый термос.

Глава 89. Нападение злодеев

В конце десятого месяца дни становились короче, и после ужина уже темнело. Когда Юй Фэн и Сюн Чжуаншань вернулись домой, в главном зале их ждали двое гостей. Сюн Чжуаншань смутно узнал в них отца и сына из семьи Цзян.

Кивнув им, он, весь промерзший, уселся рядом с Тан Шоу. Холодный воздух, исходивший от него, заставил Тан Шоу, который до этого сидел в тепле, дрогнуть.

Осознав причину, Сюн Чжуаншань тут же хотел пересесть в другое место, но Тан Шоу схватил его за рукав.

Потирая зудящий нос, Тан Шоу сказал:

— Останься здесь, Эрлан. Через некоторое время согреешься, и холод уйдет.

Тан Шоу простудился: нос был заложен, из глаз текли слезы. Сюн Чжуаншань боялся, что холод от его тела усугубит болезнь:

— Ты же простужен, не стоит рисковать, — сказал он.

— Да не так уж я и слаб, — ответил Тан Шоу, накрыв ноги тонким пледом. Только тогда Сюн Чжуаншань сел рядом.

— На улице очень холодно, — сказал Юй Фэн. Поскольку он управлял повозкой, то пробыл на ветру больше часа и промерз до костей. Даже выдыхаемый воздух казался ледяным. — Осталось ли дома горячей воды? Я хотел бы выпить чаю и согреться.

— Конечно, горячая вода есть, — Юй Фэн уже собирался идти на кухню, но Тан Шоу остановил его. — Не нужно идти на кухню, здесь есть горячая вода.

— А? — Юй Фэн растерянно посмотрел на него. Разве горячая вода не должна быть в медном чайнике, а чайник – стоять на плите? Где же еще она может быть?

Тут его взгляд упал на круглый предмет на столе. Он был заключен в деревянный корпус с подставкой, которая прочно удерживала его на столе. Сверху была деревянная крышка, под которой находилась пробка. Когда пробку вынули, наружу хлынул пар.

Тан Шоу налил им обоим по чашке горячей воды. Глядя на кипяток, Юй Фэн все еще не мог поверить своим глазам:

— Неужели вы только что налили туда горячую воду?

Он и Юй Чэн знали, что семья Тан Шоу ведет дела с семьей Цзян, но не знали подробностей. Поэтому они не были в курсе насчет термоса. Однако Сюн Чжуаншань сразу догадался. Его глаза сверкнули. Он осторожно поднес чашку к губам – фарфоровые стенки были обжигающе горячими. Вода была почти такой же температуры, как только что вскипевшая, и пить ее сразу было нельзя.

— Как давно налили эту воду? — спросил Сюн Чжуаншань.

Старик Цзян поспешил ответить:

— Почти час назад. — Говорил он с явной гордостью.

В то время не существовало способов сохранять воду горячей, и это доставляло немало неудобств. Если ночью хотелось теплой воды, обычным людям приходилось либо пить холодную, либо терпеть до утра. Даже богатые семьи вынуждены были ждать, пока слуги вскипятят воду.

Поэтому термос стал настоящим прорывом, и старик Цзян мог по праву гордиться. В будущем он мог бы рассказывать своим потомкам:

— Термос, которым вы пользуетесь, был изобретен нашими предками! Без них у вас не было бы возможности пить горячую воду в любое время!

Мысль об этом наполняла старика Цзяна гордостью, и его кровь будто закипала от восторга.

Однако Сюн Чжуаншань даже не взглянул на него и не произнес ни слова похвалы. Ведь идея принадлежала его фулану, а не старику Цзяну. Непонятно, чему тот так радовался.

Тем временем Юй Чэн и Юй Фэн, не знавшие всей правды, ахнули:

— Что? Почти час назад? Как же она до сих пор такая горячая? Почему не остыла?

Старик Цзян самодовольно ответил:

— Это называется термос – он сохраняет тепло. Даже в самую холодную погоду он может удерживать тепло до десяти часов.

— Боже, это же чудо! — воскликнул Юй Чэн. — Как это работает? Почему вода остается горячей? — Вопросы сыпались один за другим. Юй Фэн же отхлебнул из чашки – чай был холодным. Видимо, дело было не в воде, а именно в термосе.

Старейшина Цзян, конечно, не стал отвечать на вопросы Юй Чэна. Он подписал соглашение о неразглашении, да и его собственные интересы были на кону.

— Вам не нужно знать, как это работает, — фыркнул он. — Главное, что он сохраняет тепло.

Тан Шоу тоже не придал этому значения. Он знал, что Юй Чэн и Юй Фэн просто интересовались, а не пытались выведать секрет.

— Сейчас только начало холодов, и люди еще не начали пить горячую воду. Покупателей будет немного, так что пока торопиться не стоит.

Старик Цзян не понимал:

— Разве продажи не должны начинаться как можно раньше? — спросил он, почесывая голову. — Мы могли бы поднять цены, пока товара мало.

— Нет, — покачал головой Тан Шоу. — Термос – не такая уж сложная вещь. Если кто-то купит его, разберет и поймет принцип работы, он сможет сделать подделку. Тогда как мы будем зарабатывать?

— Я предлагаю использовать это время, пока погода еще не слишком холодная и спрос на горячую воду не вырос, чтобы изготовить как можно больше термосов. Когда наступят морозы и люди начнут нуждаться в горячей воде, мы начнем продажи.

— Тогда термосы будут раскупаться мгновенно. Даже если кто-то разгадает секрет и сделает подделку, мы уже успеем заработать. Если же начать продажи сейчас, когда спрос невелик, прибыль будет небольшой. А если в этот момент кто-то скопирует нашу идею, то в самый разгар спроса он отберет у нас часть прибыли.

— Вы правы, — кивнул старик Цзян. — Тогда мы с сыном вернемся и начнем работать усерднее, чтобы запастись термосами и заработать как следует.

— Хватает ли вам серебра? — спросил Тан Шоу. Изготовление фарфора требовало затрат, и он беспокоился, что у семьи Цзян не хватит средств.

Старик Цзян смущенно признался:

— Да, наши кошельки похудели.

Тан Шоу поднялся наверх и принес тридцать лянов, велев старику Цзяну не беспокоиться о деньгах и продолжать работу. Если серебра снова не хватит, можно будет обратиться к нему. Старик Цзян поблагодарил и вместе с сыном отправился в маленький домик, чтобы переночевать и уехать на следующий день.

Едва они вышли, как в дом постучали.

На пороге стоял Хувацзы, его рабочая одежда, которую он обычно берег, была в пыли. Лицо было в царапинах, из носа текла кровь, но он, казалось, не замечал этого. Войдя, он зарыдал:

— Господин Тан Шоу, господин Сюн Чжуаншань, беда! В лавку забрались воры!

Увидев, в каком состоянии Хувацзы, Тан Шоу понял, что тот дрался со злоумышленниками. Он тут же подошел к нему, осмотрел раны и спросил:

— Вы с Гоуданем живете в лавке. Вас не ранили?

Хувацзы перестал плакать и уставился на Тан Шоу, на мгновение забыв ответить. Только после повторного вопроса он пробормотал:

— Мы с Гоуданем не пострадали.

Почему Тан Шоу не ругает его? Не обвиняет? Лавка ограблена, а они с Гоуданем спали там. Разве это не их вина?

На самом деле Хувацзы плакал от страха, а не из-за нападения. За время бродяжничества они с Гоуданем не раз сталкивались с подобным. Он боялся, что Тан Шоу прогонит их и лишит работы, как это делали другие хозяева лавок.

Но вместо упреков Тан Шоу первым делом спросил о них, а не о лавке. Что, если лавку разгромили? Разве их жизни важнее? Хувацзы думал, что их жизни ничего не стоят, и никто не стал бы горевать, если бы они умерли. Как можно сравнивать их с лавкой?

Убедившись, что серьезных ран нет, Тан Шоу усадил Хувацзы на стул, обработал его раны и только потом спросил:

— Расскажи, что произошло?

— Сегодня перед закрытием в лавке все было как обычно. По привычке мы с Гоуданем после закрытия ходили в старый храм. Но сегодня лавка была очень загружена, и мы устали. Мы помылись и легли спать. Но среди ночи Гоудань услышал шум в лавке. Он подумал, что это крыса, и, видя, что я крепко сплю, решил разобраться сам.

— Но это был не крыса, а вор. Он хотел украсть наши специи. Все знают, что наш шашлык вкусный не только из-за рецепта, но и из-за специй. Специи вы готовите сами, господин Тан Шоу, и никто не знает их состава. Вор хотел украсть их, чтобы разгадать секрет. Гоудань поймал его, но вор толкнул его, и Гоудань ударился головой об пол, потеряв сознание. Когда он очнулся, вор уже сбежал.

— Голова Гоуданя не повреждена?

— Не волнуйтесь, все в порядке. Просто шишка. У нас и раньше такое бывало, когда мы дрались.

— Гоудань все еще в лавке?

Хувацзы кивнул:

— Да. Мы боялись, что вор вернется, поэтому один из нас остался там.

Тан Шоу встревожился. Если вор действительно вернется, как десятилетний Гоудань сможет ему противостоять?

Боясь худшего, Тан Шоу тут же собрал людей и отправился в город.

Глава 90. Шашлычки на палочках

К счастью, тот негодяй сбежал и не вернулся. Когда Тан Шоу и Сюн Чжуаншань прибыли на место, лавка была плотно закрыта, и снаружи невозможно было сказать, что здесь только что побывал вор.

Хувацзы первым спрыгнул с повозки. Всю дорогу его сердце было не на месте. Обычно, сталкиваясь с подобным много раз, он уже не придавал этому значения, и когда оставил Гоуданя одного присматривать за лавкой, даже не задумался.

Но увидев, как переживает Тан Шоу, он и сам начал бояться. Всю дорогу его терзала мысль: а что, если вор действительно вернется? Как Гоудань, оставшись один, справится? Зная его характер, он ни за что не позволит негодяю унести приправы для изучения. Но если вступит в схватку со взрослым преступником, то, как бы отчаянно он ни дрался, все же останется лишь ребенком и наверняка пострадает.

Хувацзы теперь действительно волновался. Его голос сорвался от крика:

— Гоудань… Гоудань… Ты в порядке?

Из лавки раздались шаги, и Гоудань открыл дверь.

— Хувацзы, как ты так быстро вернулся? Ты рассказал фулану? Что он сказал? Он на нас злится? Разрешит ли нам дальше работать в его лавке?

Только закончив говорить, Гоудань заметил Тан Шоу, Сюн Чжуаншаня и остальных, выходящих из повозки. Он поспешно убрал руку со лба, но тут же осознал, что теперь шишка видна, и фулан ее заметит. Но если продолжать прикрывать, разве это не намекнет фулану, что он ранен?

Гоуданю было чуть больше десяти лет, но он уже повидал столько людей и событий, что размышлял куда больше сверстников. Все сводилось к тому, что он слишком дорожил этой работой, боясь ее потерять и снова вернуться к прежней жизни, когда его компания бродячих ребят голодала.

— Подойди, дай мне посмотреть.

Гоудань все норовил спрятаться в тени, но Тан Шоу вытащил его из темной лавки. Поднеся фонарь ближе, он увидел шишку на голове мальчика:

— Болит? Кружится голова? Не тошнит?

Хотя подробности произошедшего были неизвестны, в любом случае ловля вора – дело опасное.

Гоудань поерзал, его маленькое тельце съежилось, плечи подались вперед, словно он превратился в скрюченную креветку. В его напряженности сквозила осторожная подобострастность. Первое, что он сказал Тан Шоу, касалось вовсе не его травмы.

— Фулан, не волнуйтесь, я отобрал коробку с приправами, он не смог ее украсть.

У Тан Шоу запершило в носу, и слезы едва не хлынули. Он понимал: то, что Гоудань, игнорируя свои травмы, сразу заговорил об этом, означало лишь одно – мальчик считал приправы важнее своей жизни.

— Ты сам – самое важное. — Сердце Тан Шоу сжалось от боли, и он заговорил с Гоуданем мягким голосом: — Тебе где-нибудь плохо?

Он – самое важное?

Никто раньше не говорил ему такого, и Гоудань застыл в оцепенении, уставившись на Тан Шоу. Машинально он ответил:

— Нигде не плохо, только шишка на лбу, немного болит. — Тут же спохватившись, он поспешно добавил, боясь, что Тан Шоу сочтет его слабаком: — Не болит… Сейчас уже не болит.

Тан Шоу не мог больше смотреть на Гоуданя – этот ребенок вызывал такую жалость.

— Эрлан, ты знаешь, какая аптека в городе сейчас открыта? Надо отвезти Гоуданя проверить рану. Голова – не шутки, внешне может казаться нормой, но вдруг последствия проявятся позже?

Хувацзы тут же вызвался:

— Фулан, я знаю одного лекаря, который живет прямо в аптеке. Даже если он уже лег спать, в экстренных случаях он откроет, если постучать.

Хувацзы тоже боялся, что у Гоуданя останутся осложнения. Сами они точно не смогли бы заплатить за лечение, так что лучше сейчас, пока Тан Шоу предложил, провериться. Даже если обнаружат проблему, а Тан Шоу откажется лечить, можно хотя бы узнать, чего избегать. Иначе, если болезнь проявится позже, у них не будет денег даже на консультацию.

— Эта аптека называется «Аптека семьи Сюй», на северной улице.

Хотя в аптеке семьи Сюй уже спали, после нескольких стуков дверь все же открыли.

Лекарь Сюй был седовласым старцем с добродушным лицом. Даже разбуженный посреди ночи, он не показал и тени раздражения.

— Лекарь Сюй, это Гоудань, мой работник. В лавку пробрался вор, и, когда Гоудань пытался его остановить, ударился головой.

Лекарь Сюй кивнул и впустил их. Проверив пульс и задав несколько вопросов, он наконец сказал:

— Ранение на голове, похоже, несерьезное, пока никаких последствий не видно. Но с головой никогда не угадаешь, так что пусть пару дней не работает, отдохнет дома.

— Хорошо, я сразу по возвращении дам ему отпуск.

В Юйчао не было томографов, и если бы у мальчика оказалось сотрясение или кровоизлияние, это бы не выявили. Так что несколько дней наблюдения – самый надежный вариант. Если за это время не проявятся симптомы, значит, мозг не пострадал.

— Я… я в порядке, — пробормотал Гоудань.

Он не хотел отдыхать. Вдруг, если он возьмет выходной, семья Сюн решит его уволить?

Тан Шоу, словно угадав его мысли, успокоил:

— Все в порядке. Сколько бы ты ни отдыхал, в лавке тебя ждут. Ты пострадал ради лавки, и семья Сюн обязана о тебе позаботиться.

На всякий случай Тан Шоу попросил лекаря Сюй выписать лекарств. Но поскольку тот не нашел серьезных проблем, то прописал лишь общеукрепляющие. Все вместе обошлось в три ляна серебра. Эти три ляна так растрогали Гоуданя, что его благодарность Тан Шоу возросла еще больше.

— Спасибо, фулан… Я… я обязательно отблагодарю вас когда-нибудь.

Гоудань смотрел на сверток с лекарствами, его глаза покраснели, и слезы потекли сами. Он шумно втянул носом, сгоняя сопли, и вытер слезы.

Тан Шоу достал платок, присел и аккуратно вытер Гоуданю лицо.

— Это само собой разумеется. Ты пострадал ради моей лавки, и я обязан тебя вылечить. Но запомни: твоя жизнь – самое важное. Прежде чем что-то делать, всегда думай о своей безопасности.

— Ты еще так молод. Если приправы украдут – это лишь вопрос денег. Но если с тобой что-то случится… В этом мире только один такой Гоудань, и где мне найти второго такого же, чтобы вернуть Хувацзы и твоим друзьям?

Гоудань больше не мог сдерживаться. Давно копившиеся эмоции наконец вырвались наружу, и он разрыдался, словно выплакивая все обиды, пережитые за эти годы.

— Никто никогда не говорил, что моя жизнь важна! Все твердят, что я стою меньше, чем собака! — Рыдания душили его. — Когда я был маленьким, я видел, как мужчина играл с девочкой у ворот, кормя собаку большими белыми паровыми булочками. Мне так захотелось есть, что я не выдержал и попытался отнять булочку у собаки. Та, конечно, не отдала и стала кусаться. Я тоже кусался, и в итоге оказался злее и вырвал булочку. Но когда я уже обрадовался и собрался ее съесть, тот мужчина, до этого просто наблюдавший, внезапно набросился на меня, пнул ногой, отобрал булочку, за которую я так дрался, и снова бросил собаке!

— Он обругал меня, и я понял, что это их собака. Я отнял у нее булочку. Он сказал, что моя жизнь не стоит и собачьей, и что лучше бы я сдох, тогда в городе стало бы на одного нищего меньше и безопаснее. Что я, пока живу, всего лишь мерзкая мошка, всем мешаю!

Тан Шоу не понимал, насколько жестоким надо быть, чтобы говорить такое ребенку.

— Никому нет дела до моей жизни! Кому какое дело до маленького нищего без отца и матери?!

Тан Шоу поднял Гоуданя на руки, прижал к себе, погладил по спине и тихо успокоил:

— Настоящая мразь – вот тот тип. Нет, даже называть его мразью – обижать мразь! Наш Гоудань уникален, как луна на небе, его не повторить, он бесценен!

— Правда? — Гоудань всхлипывал, слезы застилали глаза, и он уже не видел лица Тан Шоу. — Тогда почему мои родители бросили меня? Старый нищий, который меня вырастил, сказал, что нашел меня в старом храме.

— Откуда ты знаешь, что они не попали в беду? Может, они отдали жизни, чтобы спасти тебя. Недавно в Юйлинь пришло много беженцев, ты видел, в каком они положении. В таких условиях, если родители погибают, оставляя ребенка, разве не потому, что они любили его и отдали ему шанс выжить?

— Твои родители, возможно, тоже столкнулись с чем-то, что заставило их оставить тебя одного. Именно поэтому ты и выжил. Так что, Гоудань, ты должен жить хорошо, потому что несешь не только свою судьбу, но и судьбу родителей. Относись к себе бережно, и в будущем у тебя будет вкусная еда, красивые дома и повозки.

Сквозь слезы Гоудань подумал, что был бы рад просто наедаться досыта, а уж о «вкусной еде, красивых домах и повозках» он и мечтать не смел.

Устав от рыданий, Гоудань уснул на руках у Тан Шоу. Тот, жалея его, не стал будить. Но даже такой легкий ребенок, а ему уже за десять, на руках со временем становился тяжелее. Как только Тан Шоу почувствовал, что руки затекают, и собрался сменить позу, Сюн Чжуаншань протянул руку:

— Давай я.

Руки уже гудели, еще немного – и отвалятся. Тан Шоу передал Гоуданя Сюн Чжуаншаню. Тот держал мальчика с легкостью, одной рукой, а второй взял Тан Шоу за ладонь.

Лунный свет вытягивал их тени, и издалека трое – двое взрослых и ребенок на руках – выглядели как самая настоящая семья.

— Куда смотришь? — Сюн Чжуаншань наклонился к своему фулану.

— Вижу, ты впервые держишь ребенка, — Тан Шоу прикрыл рот, смеясь. — Выглядит так нелепо!

Высокий и мощный Сюн Чжуаншань, хоть и держал мальчика без усилий, делал это так неуклюже, что это вызывало смех.

Тан Шоу смотрел, как Сюн Чжуаншань с невозмутимым лицом наклонился к нему, будто собираясь сказать что-то важное, и осторожно прошептал на ухо:

— Нет, я и тебя держал.

— Я говорю о ребенке! Я уже не ребенок! — Тан Шоу покраснел от смущения и досады.

Однако Сюн Чжуаншань сделал вид, будто не расслышал его слов, и продолжил свое:

— Надеюсь, такого больше не повторится. Отныне кроме меня никто не смеет прижиматься к тебе щекой!

Тан Шоу остолбенел:

— Гоудань же еще ребенок!

— Ему стоит радоваться, что он ребенок, иначе ты думаешь, я позволил бы тебе к нему прикасаться?

— … — Тан Шоу даже не нашелся, что ответить.

— Десять с лишним лет – уже немало, пора знать, что мальчики и шуанэры должны держаться отдельно, — сказал Сюн Чжуаншань. — Я ведь тоже в его возрасте уже на войну отправился. Фулан, война – это жестоко, куда опаснее, чем попрошайничать. Так что, может, и мне стоит прижаться к тебе щекой?

Прижмешься к чертовой заднице!

На следующий день Сюн Чжуаншань отправился в Юйлинь, чтобы подать заявление о краже. Хотя заявителем была семья Сюн, тесно связанная с уездным начальником, и стражи очень хотели раскрыть преступление, подобные случаи взлома и кражи были нередки. Обычно требовалось поймать вора на месте, ведь грабители скрывали лица, и потерпевшие редко могли назвать подозреваемых. Без современных средств слежения шансы раскрыть такое дело были крайне малы, практически нулевые. Ничего не поделаешь.

Вернувшись, Сюн Чжуаншань рассказал Тан Шоу о случившемся. Тот уже догадывался об исходе и просто велел быть в лавке осторожнее.

Хувацзы же организовал своих нищих подопечных в дозор, чтобы каждый день кто-то из них караулил снаружи на случай возвращения вора. Тогда ребенок мог бы незаметно проследить за ним и выяснить, кто он.

Что касается Гоуданя, Тан Шоу сразу отправил его в отпуск. Зная характер мальчика, он понимал: если оставить его в лавке, тот непременно станет помогать, несмотря на травму. Поэтому Тан Шоу временно поселил его в доме Сюн. К тому же, в последнее время семейные торговые дела участились, и Гоудань мог помогать четвертому Ли и его жене с мелкими поручениями.

Было заметно, что после того, как Гоудань выплакался, он стал более жизнерадостным и уверенным в себе. Раньше, несмотря на свою бойкость, он излучал глубокую неуверенность. Теперь же он порхал, как ласточка, готовясь вот-вот расправить крылья.

Наблюдая, как Гоудань хлопочет по дому, Тан Шоу сказал:

— Эрлан, я хочу ему помочь. У Гоуданя тяжелая судьба, он вырос в таких условиях, но сумел сохранить доброе сердце.

— Как ты хочешь ему помочь?

— Научить его ремеслу, чтобы, когда вырастет, он мог открыть свое дело. Гоудань умен и благодарен, я уверен, не ошибусь.

Сюн Чжуаншань, как обычно, равнодушно кивнул.

Получив согласие мужа, Тан Шоу начал подготовку. Их семейный бизнес уже сформировался в пищевое производство, и репутация была крепкой, поэтому передавать Гоуданю часть их текущих дел было нецелесообразно. Мало того, что он мог не заработать, так еще и рисковал не удержать секреты производства, поплатившись жизнью.

Подумав, Тан Шоу остановился на двух видах уличной еды: шашлычках на палочках (чуаньчуаньсян) и жареных шашлычках.

[прим. ред.: чтобы вас не удивляло описанное далее: чуаньчуаньсян «串串香» – это популярное китайское уличное блюдо, похожее на хого или шашлычки, где ингредиенты нанизаны на бамбуковые палочки и приготовлены в ароматном бульоне. В таком «шашлычке» ингридиенты варятся, а не жарятся].

Оба варианта требовали небольших вложений, были вкусными и не слишком сложными в приготовлении. При должном усердии их можно было освоить. К тому же, еда никогда не выйдет из моды – с опытом мастерство только растет, привлекая все больше клиентов.

В будущем металл был дешев, и можно было делать тонкие мангалы, под которыми размещали газовые баллоны, быстро разогревая их. Но в Юйчао железо стоило дорого, а создание специальных конструкций по чертежам Тан Шоу потребовало бы еще больших затрат. Окупить такие вложения маленькой группе нищих было бы не под силу.

Поэтому Тан Шоу решил использовать глиняные горшки. Их лепили из глины и обжигали, что было дешево. Но дешево – не значит плохо. В будущем даже были заведения, специализировавшиеся на шашлычках, приготовленных в глиняных горшках. Сам Тан Шоу часто их ел и обожал. Он и его друзья отмечали, что вкус таких шашлычков отличался от приготовленных на электроплитках, хотя и не могли объяснить, в чем именно разница.

Глиняный горшок Тан Шоу заказал у старого Цзяна, с которым они уже сотрудничали. Форма, которую хотел Тан Шоу, в их городке не встречалась.

Горшок был прямоугольным, с продольной перегородкой посередине, делящей его на две части. Такая форма была удобна для торговли: клиенты могли сразу видеть, что внутри, и выбирать понравившееся.

Когда горшок был готов, Тан Шоу и Сюн Чжуаншань закупили все необходимые ингредиенты.

Главное в чуаньчуаньсян – это бульон. Вкусный бульон – залог того, что все ингредиенты будут вызывать аппетит и понравятся клиентам.

В те времена люди редко ели досыта, поэтому Тан Шоу отказался от искусственных приправ и решил варить бульон на куриных костях с добавлением соли, соевого соуса и других натуральных специй.

Ассортимент ингредиентов должен быть богатым. Тан Шоу купил почти все, что было доступно в Юйчао, для вегетарианских: местные сезонные овощи, сушеный тофу, рулетики из тофу с кинзой, свежий тофу, свежие грибы, шиитаке, древесные грибы, лотос и прочее; и нет: рыбные шарики, шарики из кальмаров, говядина, креветки, гребешки, мясо моллюсков, крабовые шарики и, наконец, домашняя утиная кровь.

Все это варилось в глиняном горшке: в одной половине – острый бульон, в другой – обычный. Так клиенты могли сразу увидеть, что им хочется, и выбрать.

— Эрлан, я набрал тебе понемногу всего, попробуй, — сказал Тан Шоу, выложив ассорти в пиалу.

Он добавил ложку домашнего кунжутного соуса, соуса из плодов зизифуса и чесночного соуса. Любители кислого могли еще подкислить уксусом. Сверху Тан Шоу посыпал зеленым луком и кинзой, а затем полил ложкой острого бульона. Ярко-красный цвет, зеленые овощи – аппетит разыгрывался моментально.

Сюн Чжуаншань, верный своему стилю, молча принялся уничтожать еду. Лишь изредка, попадалось что-то особенно вкусное, он клал кусочек Тан Шоу.

Юй Чэн, Юй Фэн и остальные, увидев, как Тан Шоу готовит порцию, сделали то же самое. Только Гоудань, новичок в доме Сюн, не решался.

Тан Шоу лично приготовил ему пиалу:

— Ешь, попробуй все. Когда закончишь, сам сможешь набрать, что понравится.

Гоудань с радостью принял пиалу. Увидев, что она наполовину заполнена мясными продуктами, он забормотал:

— Одной пиалы будет достаточно!

Глава 91. Ларек с закусками

Гоудань, доев миску чуаньчуаньсян, наложил себе еще одну. Он нарушил свое слово, но блюдо было настолько вкусным, что он просто не мог удержаться.

Тан Шоу сплел из бамбуковых полосок небольшую корзиночку для варки холодной лапши, с крючком на ручке, чтобы удобно вешать на край глиняного горшка. Готовую лапшу разливали по мискам, заливали двумя полными ложками бульона, поливали чесночным соусом и соусом из сычуаньского перца – вкус просто взрывал рот!

Приготовив порцию, Тан Шоу отложил немного лапши для Гоуданя, а остальное передал Сюн Чжуаншаню. Однако даже это не смягчило недовольство большого медведя. Хм, его фулан отдал часть его еды другому мужчине – недоволен!

Чуаньчуаньсян на шпажках был всего лишь легкой закуской, не способной утолить голод, но в сочетании с холодной лапшой становился сытнее. Юй Чэн и Юй Фэн тоже это почувствовали и, выстроившись в очередь, наложили себе по огромной миске лапши, смешав ее с шпажками так, что бульон был готов вот-вот выплеснуться. Юй Чэн сделал большой глоток и с глубоким вздохом воскликнул:

— Восхитительно!

Тан Шоу рассмеялся:

— Оставьте место в животах, не наедайтесь чуаньчуаньсян досыта – скоро будут жареные шашлычки!

— А-а, и жареные шашлычки нам дадут?! — вскрикнул Гоудань, но тут же прикрыл рот ладошкой, смущенный своей бурной реакцией. Он огляделся и, убедившись, что никто не смеется над ним, опустил руку. — Мы ведь еще даже не начали продавать, а уже все пробуем первыми...

— Ничего страшного, это бонус для работающих у нас. Такую мелочь я могу себе позволить, — сказал Тан Шоу, опуская в котел с маслом куриные скелеты, шашлычки «Мясо на кости» и большие куриные стейки.

[прим. ред.: китайцы под этими названиями имеют не совсем то, что мы, поэтому пояснение:

Куриные скелеты «雞骨架» [цзи гуцзя] – это основа тушки после удаления основных мясистых частей. Их часто обжаривают во фритюре или варят для получения насыщенного бульона. В данном контексте, скорее всего, их жарят до хрустящей корочки.

«Мясо на кости» «骨肉相連» [гужоу сянлянь] – популярная уличная закуска, где кусочки куриного мяса (часто на реберной кости) маринуются в пряном соусе, затем обжариваются. Напоминает мини-шашлык или куриные крылышки.

Большой куриный стейк «大雞排» [да цзи пай] – это толстый пласт куриной грудки в панировке, обжаренный во фритюре. Аналог стрипсов или куриной отбивной. Часто подается с соусами или специями]

Юй Чэн рассмеялся:

— Малыш, ты просто не знаешь, но у нашего фулана Сюн такие правила: когда он придумывает новое блюдо, сначала угощает нас досыта!

— Правда?! — Гоудань облизнулся. — Значит, шашлычки из баранины и жареные ши дань вы тоже пробовали первыми?

Юй Чэн с ностальгией вздохнул:

— Конечно! Было так вкусно... Фулан тогда зарезал целого барана, сказал, что людей много – вдруг не хватит. Мы ели, пока баранина не начала лезть обратно!

— Как же вам повезло! — восхищенно прошептал Гоудань.

Четвертый Ли, жадно уплетая лапшу, добавил:

— Это еще цветочки! Ты молод, работай хорошо у фулана Сюн – впереди у тебя большое будущее!

— Обязательно! Фулан Сюн так хорошо ко мне относится, я должен отблагодарить его! — Гоудань поклялся с такой серьезностью, будто готов был призвать небеса в свидетели.

Как раз в этот момент жареные шашлычки были готовы. Тан Шоу обмакнул куриный скелет в острый соус из сычуаньского перца и протянул Сюн Чжуаншаню:

— Попробуй, этот вкус еще лучше.

Затем он достал шашлычок «Мясо на кости», посыпал его смесью перца и пряностей (без сычуаньского) и отдал Гоуданю:

— Детям острое нельзя, не переусердствуй.

— Спасибо, фулан Сюн! — радостно принял угощение Гоудань.

Вань Цин, освоив процесс, взяла приготовление на себя. Она обжарила оставшиеся ши дань, грибы и овощные рулетики, раздавая всем: кто любил острое – с сычуаньским соусом, кто не любил – просто с приправами. Только трое детей ели неострое, остальные взрослые, даже обжигаясь и запивая водой, выбирали острое – только так можно было почувствовать настоящий вкус!

Жареные овощные рулетики и грибы впитали много масла, и, хотя их выкладывали на бамбуковую решетку для стекания, Тан Шоу все равно казалось, что они слишком жирные. Но Сюн Чжуаншаню и остальным это нравилось – чем жирнее, тем вкуснее! В те времена мало кто мог позволить себе так щедро использовать масло, обычно в блюда добавляли лишь несколько капель. Поэтому такое угощение идеально соответствовало вкусам людей эпохи Юйчао, и все единодушно заявили, что жареные шашлычки даже вкуснее, чем чуаньчуаньсян на шпажках.

Гоудань, никогда не пробовавший таких жирных блюд, в итоге переключился на жареные шашлычки, оставив чуаньчуаньсян в стороне – даже мясные шпажки не могли сравниться с жареными овощами. Он наелся до отвала, живот стал круглым, словно вот-вот лопнет. Чтобы помочь пищеварению и заодно помочь четвертому Ли, Гоудань отправился в домик подогревать и носить воду.

Как раз после того, как он отнес гостям таз с горячей водой, Юй Чэн встретил его у входа с улыбкой:

— Гоудань, фулан Сюн зовет тебя поговорить.

Мальчик, ни о чем не подозревая, поставил таз и ответил:

— Сейчас иду.

Они прошли через сад, где цветы уже увяли, а листья на деревьях начали терять цвет.

Гоудань шел слева от Юй Чэна и, склонив голову, спросил:

— Дядя Юй, я слышал от деревенских, что вы пришли в дом Сюна только в этом году, но еще не прошло и месяца, а вы уже купили дом. Если я буду хорошо работать, смогу ли я тоже купить дом в следующем году?

Многие в деревне открыто или исподтишка выспрашивали, сколько именно они получают жалования у Сюна. Некоторые допытывались, купил ли дом сам Сюн для них или это их собственность? На такие расспросы с подоплекой Юй Чэн и Юй Фэн обычно лишь улыбались, никогда не раскрывая, кому на самом деле принадлежал дом.

В глазах этих людей было слишком много расчета, что вызывало отвращение. Но когда спрашивал Гоудань, в его взгляде не было ни жадности, ни подлости – только любопытство и надежда на будущее. Такая чистота, словно хрусталь, трогала сердце.

Юй Чэн не стал обманывать мальчика и честно ответил:

— Дом купил фулан Сюн, но он для нас. Стоимость дома мы считаем своим долгом, каждый месяц вычитается половина жалования, пока не расплатимся. — В его голосе звучала благодарность. — Фулан Сюн действительно добр. Он не только не урезает наше жалование, но и ежемесячно дает премии. На самом деле, основную часть дохода мы получаем именно от премий. — Юй Чэн повеселел: — Сейчас мы уже выплатили небольшую часть, но у нас еще остаются сбережения. Фулан Сюн не требует возвращать больше, всегда говорит, что нужно откладывать деньги на черный день. Я родился домашним рабом в семье Юй, общался только с другими рабами, но никогда не видел хозяина, который относился бы к нам, как фулан Сюн – как к людям.

Остановившись у двери домика, Юй Чэн посмотрел на Гоуданя и искренне сказал:

— Тебе повезло больше, чем мне. Ты встретил фулан Сюн раньше, и теперь, возможно, твоя судьба изменится. — Он кивнул на дверь. — Заходи. И никогда не забывай доброты фулана Сюн.

«Изменить судьбу»? Эти слова заставили сердце Гоуданя бешено забиться, словно оно вот-вот выпрыгнет из груди. Он прижал ладонь к груди, пытаясь успокоить его.

Что Юй Чэн имел в виду? Как это у него, нищего, судьба лучше, если у того уже есть дом, а он все еще попрошайка с кучей маленьких нищих на попечении? Неужели фулан Сюн возьмет всех его друзей работать к себе? Если так, то это было бы прекрасно – вместе они смогли бы заработать на дом.

Погруженный в мысли, Гоудань не заметил, как оказался перед Тан Шоу, и лишь когда тот несколько раз позвал его, очнулся.

— Фулан Сюн, господин Сюн, — смущенно пробормотал он, лицо пылало.

Тан Шоу указал на стул:

— Садись.

Усевшись на мягкую подушку, Гоудань не мог расслабиться и нервно ждал, пока Тан Шоу спросит:

— Как тебе сегодняшние чуаньчуаньсян и жареные шашлычки? Как думаешь, если открыть торговлю этим, будет прибыль?

А, вот в чем дело! Гоудань уверенно кивнул:

— Фулан Сюн, этот бизнес точно будет прибыльным! Потому что это очень-очень вкусно!

Тан Шоу рассмеялся и лишь глоток чая помог ему успокоиться.

— Я... я что-то не так сказал? — смутился Гоудань.

— Нет, — Тан Шоу махнул рукой, стараясь не смеяться, и перешел к делу. — Тогда, если я научу тебя этому ремеслу, согласишься ли ты заняться этим?

— Научить меня?! — Гоудань остолбенел, тыча пальцем в себя, будто внезапно перестал понимать слова.

Тан Шоу повторил, твердо кивнув:

— Да, тебя. Гоудань, ты хороший мальчик, ты мне... нравишься. — Он поспешно сменил слово, украдкой взглянув на своего Эрлана. Ревность у того была сильная – даже к ребенку! Но Сюн Чжуаншань лишь поднял уголок губы, и темный взгляд заставил Тан Шоу поспешно отвести глаза.

— Ты хороший ребенок, с добрым сердцем, и, что редкость, сохранил чистоту души в таких условиях. Поэтому я хочу помочь тебе, научить тебя этому ремеслу. Освоив его, ты сможешь обеспечить себя – не станешь богачом, но и в нужде не будешь.

Тут до Гоуданя наконец дошло. Глаза наполнились слезами, он упал на колени и принялся кланяться Тан Шоу и Сюн Чжуаншаню.

— Благодарю вас, фулан Сюн и господин Сюн, за великую доброту! Гоудань будет служить вам верой и правдой всю жизнь!

Тан Шоу поднял его, усадил на стул и отряхнул пыль с его штанов:

— Больше не кланяйся без причины. У мужчины под коленями – золото.

Гоудань вытер слезы:

— Кроме вас, фулан Сюн и господин Сюн, я больше никому не буду кланяться!

— И нам тоже не надо!

— Вы – исключение! — упрямо заявил Гоудань. — Без вас я, возможно, давно умер бы с голоду. А если бы и выжил, то где-нибудь в темном углу кланялся бы, выпрашивая подаяние. Разве мог бы я тогда вернуть себе достоинство?

— Если ты действительно так думаешь, тогда не кланяйся нам. Просто будь хорошим человеком, живи честно и с чистой совестью. Тогда я никогда не пожалею, что помог тебе.

— Фулан Сюн, клянусь, что с этого дня Гоудань больше никогда не совершит ничего дурного, не будет воровать или обманывать. Я буду жить праведно и не опозорю вашего доверия.

Тан Шоу опустил его руку, с улыбкой покачав головой:

— Где это ты, такой малыш, набрался взрослых речей? Ладно, завтра я научу тебя, как готовить. Освоишь ремесло – сможешь вести дело самостоятельно.

— Благодарю вас, фулан Сюн! — Но радость Гоуданя была недолгой – его лицо вновь помрачнело. — Фулан Сюн, боюсь, я не смогу сразу начать... У меня... нет денег. — Мальчик покраснел: — Все, что я зарабатывал, шло на еду для моих товарищей. У Эрданя повреждена нога, нужно лечить, поэтому за эти месяцы я не смог ничего отложить.

Тан Шоу рассмеялся:

— И это все? Не беда. Раз уж я решил тебе помочь, то доведу дело до конца – не стану бросать тебя одного после обучения. Все котлы, миски и шумовки, что я использовал сегодня, будут твоими. Что касается продуктов – на первый день я тебе все приготовлю, а дальше будешь закупать сам на выручку с предыдущего дня.

Гоудань хотел выразить благодарность, но простые слова «спасибо, фулан Сюн» казались ему жалкими – они не передавали и тысячной доли его признательности.

Мальчик схватывал все на лету. Хотя он никогда раньше не готовил, учился он с невероятным усердием, воспринимая уроки Тан Шоу как единственную спасительную соломинку. В свободное время, даже ложась спать, он мысленно повторял каждый шаг приготовления.

По этому поводу Гоудань специально вернулся в старый храм, чтобы рассказать Хувацзы и другим детям. Те не могли поверить своим ушам, а Гоушэн даже ущипнул себя за руку до боли, после чего засмеялся:

— Гоудань, да я не сплю?!

— Конечно нет! Мы встретили благодетелей – фулана Сюн и самого Сюн Чжуаншаня. Они настоящие добряки, спасли нас. Отныне они наши благодетели, и никто не смеет поступить против них. Кто осмелится – предаст всех нас и будет изгнан.

— Согласен.

— Да.

— Принимаем. — Маленькие бродяжки сложили руки в клятве, которую поклялись помнить до самой смерти.

Решили, что Хувацзы пока не будет уходить с работы у семьи Сюн – Гоудань сначала попробует свои силы с ларьком. Никто не знал, пойдет ли дело, хотя они и верили в мастерство Тан Шоу, да и еда им нравилась. Но рисковать не стали – вдруг ларек не выгорит, а они останутся совсем без средств.

Через несколько дней на одной из длинных улиц незаметно появился ларек, торгующий чуаньчуаньсян и жареными шашлычками. За прилавком стояли хромой мужчина и мальчик лет десяти. Вскоре прохожие заметили, что готовил в основном ребенок. Из-за малого роста он не доставал до котла, поэтому стоял на широкой деревянной подставке – прочной и устойчивой, так что опасаться падения не приходилось.

Это были Гоудань и четвертый Ли. Тан Шоу беспокоился, что мальчика могут обидеть, поэтому попросил четвертого Ли сопровождать его первые дни. Когда дела наладятся, можно будет нанять помощника или попросить Хувацзы составить компанию.

Гоудань взглянул на хлопотавшего четвертого Ли:

— Спасибо вам, дядя Ли.

Тот махнул рукой:

— Пустяки. Я все равно работаю на семью Сюн – какая разница, помогать тебе или у них дома? Заработок тот же. Да и... у меня был второй сын, примерно твоих лет. — Четвертый Ли говорил спокойно, даже не прерывая работы, но Гоудань уловил боль в его голосе. — Во время голода нам нечем было кормиться... пришлось его продать.

Гоудань потупился:

— Простите...

Четвертый Ли замахал руками:

— Ты тут ни при чем. Не ты заставлял меня продавать сына. Это я оказался никчемным. Не за что извиняться.

Мальчик пожалел, что завел этот разговор. Неловкое молчание прервал звонкий детский голос:

— Что это у тебя за еда такая?

Гоудань поднял взгляд – перед ним стоял юный ученик, примерно его же возраста, но с важностью настоящего господина. На этой улице располагалось частное училище, а напротив, через дорогу – еще одно. Два заведения словно соревновались между собой.

Как бы то ни было, это соседство пошло на пользу ларьку Гоуданя.

Учиться в таких заведениях могли лишь дети из обеспеченных семей – те, кто не считал деньги и обожал лакомства. Поэтому вся улица была усеяна лотками с самыми разными угощениями.

Дун Хай, девятилетний ученик одного из училищ, как раз принадлежал к этой категории. Каждое утро по дороге на занятия он покупал что-нибудь вкусное. Даже после домашнего завтрака он непременно приобретал закуски, а излишки или не понравившееся раздавал одноклассникам. Для его семьи несколько десятков медяков не составляли проблемы.

В тот день Дун Хай, как обычно, спрыгнул с семейной повозки, собираясь запастись едой, когда заметил новый лоток. Особенно его заинтересовали незнакомые блюда.

Гоудань, увидев ровесника, улыбнулся:

— Что желаете, молодой господин?

Дун Хай спросил:

— Что это у тебя такое?

— Это чуаньчуаньсян и жареные шашлычки, есть мясные и овощные, с кунжутной пастой или соусом из плодов «клубничного дерева» – очень вкусно!

— Чуаньчуаньсян и шашлычки? Никогда не пробовал. — Но незнакомые названия не смутили маленького гурмана. Он величественно махнул рукой: — Мне всего понемногу!

Гоудань с трудом сдерживал смех:

— Хотя у нас всего два вида блюд, но в каждом много вариантов. Вот чуаньчуаньсян – здесь рыбные шарики, грибы, овощные рулетики, утиная кровь... А шашлычки бывают из куриного скелета, мяса на косточке, яиц...

Но маленький господин прервал его:

— Не нужно объяснять. Дай мне по одному каждого вида, сколько есть – столько и возьму. Денег не жалко!

Гоудань понимал, что ребенок столько не съест – еда пропадет зря:

— У нас слишком много видов, вы не осилите. Давайте я выберу для вас самые лучшие.

Дун Хай уже собирался отказаться, но сопровождающий его управляющий, окинув взглядом Гоуданя и четвертого Ли, решил, что эти «отец и сын» не похожи на жадных, и предложил:

— Молодой господин, давайте сначала попробуем. Раз лоток здесь, он никуда не денется. Если понравится – купим еще после занятий.

Дун Хай надул губки: «Ну ладно».

Гоудань, выбирая шашлычки, пояснял:

— У нас овощные – одна монета, мясные – две, утиная кровь – пять монет за порцию. Вот вам несколько шариков – рыбные, кальмаровые и крабовые – самые вкусные. Овощные рулетики и грибы тоже хороши, кровь утиная отменная... И обязательно возьмите холодную лапшу, чтобы было сытнее...

Дун Хай важно заявил:

— Не беда, если не сытно – съем побольше! Давай самое вкусное!

Но Гоудань все же положил холодную лапшу – без нее чуаньчуаньсян был не тот.

— Вы острое любите?

Дун Хай спросил:

— А у вас очень острый соус? Если не слишком, можно чуть-чуть.

— Тогда капну вам капельку соуса из «клубничного дерева».

Пока Гоудань выбирал еду, Дун Хай терпел – все равно бульон уже готов, продукты пропитались вкусом, и кто их выбирал, не имело значения. Но когда дело дошло до приправ, мальчик взбунтовался. Указывая на четвертого Ли, он заявил:

— Не ты, а пусть он мне заправит!

Четвертый Ли ткнул себя в нос:

— Молодой господин, не отказываюсь, да не умею я.

— Врешь! Если ты не умеешь, то как же твой сын умеет? — Личико Дун Хая от возмущения стало круглым, как лепешка.

Четвертый Ли с трудом удержался от желания ущипнуть его за щеку:

— Он мне не сын, я просто нанялся ему помогать. А эти блюда – его семейный рецепт. Они с отцом бежали от голода, но по дороге потеряли друг друга. Мальчик добрался до деревни Синхуа один, без средств. К счастью, у него осталось немного денег, вот он и купил продукты, возобновив семейное дело. Так что я не знаю их секретов и не смею вам заправлять.

Четвертый Ли не мог помогать вечно, и этот случай стал хорошим поводом распространить нужную информацию. Теперь, видя ребенка за приготовлением еды, люди не будут удивляться или сомневаться в качестве.

— А, так вот в чем дело... Ты и правда несчастный. Ладно, пусть ты и готовишь. Я не буду привередничать.

Гоудань оскалился в улыбке: «Спасибо».

Приготовив чуаньчуаньсян, он протянул угощение Дун Хайю. Тот кокетливо склонил голову, и стоявший за ним управляющий поспешил принять еду.

— Из жареных шашлычков возьмите куриный скелет – отличная штука! И колбаску, и мясо на косточке. А еще вот куриную голову – это вообще объедение!

Дун Хай тут же сморщился:

— Я не ем куриные головы! Это для тех, кто слишком беден, чтобы покупать нормальное мясо.

Гоудань кивнул:

— Тогда заменим на яичные шарики – сейчас это модное угощение.

— Я знаю яичные шарики! Ел их в шашлычной «Персиковый источник» – очень вкусно!

Гоудань улыбнулся:

— Да, вкусно.

Дун Хай буркнул:

— Словно ты сам пробовал! Такое дорогое угощение – отец разрешает мне ходить туда только дважды в месяц.

Гоудань не стал спорить, лишь добродушно улыбнулся:

— Всего тридцать пять монет. Будете есть здесь или возьмете с собой?

Глава 92. Популярность

Управляющий поднял голову, взглянул на солнце, затем опустил взгляд и сказал Дун Хайю:

— Молодой господин, время уже позднее, если будете есть сейчас, опоздаете. Возьмите еду с собой в школу.

— Ладно.

Когда оба слуги взяли его миски, Гоудань поспешно остановил их и, указав на две маленькие пиалы, сказал:

— Эти пиалы...

— Это залог в двадцать монет. Вернем после занятий.

— Хорошо, счастливого пути! Если понравится, приходите еще! — Гоудань энергично помахал им рукой.

Когда те скрылись из виду, четвертый Ли рассмеялся:

— Ты еще ребенок, но, похоже, у тебя врожденный талант к торговле.

— Да ну, просто раньше проходил обучение в лавке. Фулан Сюн говорил, что гости любят слышать приятные слова, поэтому нужно быть приветливым и говорить им то, что они хотят услышать.

Четвертый Ли усмехнулся, но ничего не ответил. Его мысли унеслись далеко: «Как там мой второй сын, которого продали? Повезет ли ему попасть к таким добрым хозяевам, как фулан Сюн?»

Дун Хай, как обычно, принес в школу вкусную еду. Время еще не подошло, старый учитель тоже не пришел. Дети сидели в классе и баловались. Увидев, что Дун Хай несет что-то вкусное, маленькие одноклассники тут же окружили его:

— Дун Хай, что вкусного принес? Я как раз не успел позавтракать, дай мне, — сказал Ван Цюань, лучший друг Дуна. Они не только учились вместе, но и выросли бок о бок, всегда играли вместе и делились всем.

Дун Хай был щедрым и сразу согласился: «На, держи!»

Ван Цюань без церемоний взял все три свертка. Открыв их, он увидел, что в двух были супы с небольшими фрикадельками, овощами и лапшой на дне.

У них в школе всегда были палочки и ложки для перекусов. Ван Цюань достал свои палочки, перемешал лапшу и воскликнул: «О, это же холодная лапша!»

Холодная лапша недавно вошла в моду. Она стоила шестнадцать монет за цзинь. Была и более изысканная упаковка в промасленной бумаге – дороже, около десяти монет за порцию, которой хватало на взрослого мужчину. Хотя по весу выгоднее было брать на развес, многие литераторы и знатные люди предпочитали именно упакованную версию.

Ван Цюань происходил из обеспеченной семьи и попробовал это новое блюдо, как только оно появилось. Их служанка приготовила ему холодную лапшу, и та ему сразу понравилось. Позже, когда он попробовал холодную лапшу в шашлычной «Персиковый источник», то понял, что такое настоящая ледяная лапша – ее вкус был в разы лучше, чем у служанки. Кисло-сладкий вкус настолько запал ему в душу, что теперь, посещая шашлычную, он всегда заказывал порцию холодной лапши. Без нее трапеза казалась неполной.

Любя холодную лапшу, Ван Цюань тут же отправил в рот большую порцию и от удивления широко раскрыл глаза.

Хотя лапша была горячей, ее вкус ничуть не уступал ледяной версии. Это были два разных блюда из одних ингредиентов. Ледяная лапша идеально подходила для лета, но осенью, когда по утрам и вечерам было прохладно, горячий суп согревал тело и доставлял удовольствие. Лапша пропиталась ароматом кунжутной пасты, с легкими нотками куриного бульона, чесночного соуса и остроты китайского перца. Вкус был настолько насыщенным, что вызывал привыкание – попробовав раз, хотелось еще.

Ван Цюань поспешно развернул другой сверток – там были жареные шашлычки, с большим количеством мяса. Он отправил в рот шампур с мясом и хрящиком и от удовольствия прищурился.

Вкусно!

Обычно болтливый Ван Цюань, который даже во сне что-то бормотал, сейчас молчал и только ел.

— Эй, где Ван Цюань? Почему он так долго молчит? Он же не может не говорить!

Один из мальчиков указал на него:

— Смотрите, Ван Цюань ест что-то вкусное и не может оторваться.

— Что за еда может заткнуть его рот?

Дети подбежали и, хотя не поняли, что именно он ест, увидели, как он смакует, с маслом на губах, и почувствовали аппетитный аромат:

— Давайте возьмем палочки и тоже попробуем, что это за еда, которая заставила его замолчать.

Ван Цюань одной рукой продолжал есть, а другой прикрыл еду. Говорил он с набитым ртом:

— Это Дун Хай дал мне, я не завтракал, вам нельзя! — затем бросил Дуну умоляющий взгляд.

Дун Хай высокомерно поднял подбородок: «Тогда мне можно попробовать?»

Ван Цюань скорчил недовольную гримасу, но, учитывая, что еду купил Дун, вынужден был согласиться.

Дун Хай с достоинством взял у товарища палочки и попробовал еще не тронутый суп с шашлычками. Одного укуса хватило, чтобы влюбиться – вот это настоящая еда, настоящее удовольствие!

Одноклассники знали, что Дун Хай очень привередлив, и если он выглядел так, значит, еда действительно была вкусной.

Пухлый мальчик облизнулся и спросил: «Вкусно?»

Дун Хай надменно ответил: «Сойдет». И продолжил есть жареный куриный скелет.

Дети всегда делились едой, и сейчас они начали упрекать Ван Цюаня: «Ах ты, Ван Цюань, жадничаешь!»

— Нашел вкуснятину и не поделился, как тебе не стыдно!

— Если он не дает, возьмем сами!

Дети начали отбирать еду. Ван Цюань не мог противостоять толпе и потерпел поражение:

— Оставьте мне хоть немного, я же не завтракал! — кричал он.

— Мы видели, ты уже съел целую пиалу и холодную лапшу. Тебе девять лет, ты наверняка наелся, ты же не обжора!

— О-о-о! Вкуснотища! — воскликнул один. — Эта ветчина просто восхитительна, не такая, как в лавках! Корочка такая хрустящая.

— М-м-м, это яйцо из шашлычной «Персиковый источник», но приготовлено по-другому, и вкус совсем иной, но тоже потрясающий.

Ван Цюань завопил:

— Что? Там было яйцо? Я его не видел! Я обожаю эти яйца!

— Ты все обожаешь! Ты же сказал, что любишь холодную лапшу!

— Но я и яйца люблю! Все вкусное, разве нельзя любить и то, и другое?

Дети спорили так громко, что Дун Хай, доев куриный скелет, но не насытившись, потянулся за добавкой – но сверток был пуст. «Ладно, еще есть шашлычки», — подумал он, но, опустив взгляд, обнаружил, что и их уже растащили.

Дун Хай расстроился. Еду купил он, но ему почти ничего не досталось. А главное – он хотел еще, очень хотел, просто не мог терпеть.

Не выдержав, Дун Хай громко расплакался.

Как раз в этот момент вошел учитель. Увидев, что Дун Хай рыдает, а дети вокруг него суетятся, он строго спросил: «В чем дело? Кто обидел сяо Дуна?»

Пухлый мальчик, который не смог отобрать еду у Ван Цюаня, тут же указал на него:

— Учитель, это Ван Цюань отобрал у Дуна вкуснятину!

Ван Цюань возмутился:

— Неправда! Дун сам угостил меня, а это они все отобрали!

— Это ты жадничал! Еда такая вкусная, а ты даже не поделился! Дун Хай из-за тебя расплакался!

— Врешь! Все было не так!

Старый учитель приподнял брови. Он понял – никто ни у кого еду не отнимал, просто она оказалась настолько вкусной, что дети не смогли поделить ее поровну и поссорились.

— Тишина! — строго приказал он.

Когда занятия закончились и дети разошлись, учитель вспомнил, как они дрались из-за еды, а Дун Хай даже расплакался, потому что ему мало досталось. Его жена в последнее время совсем потеряла аппетит, ничего не хотела есть, разве что шашлычки из «Персикового источника». Но они были слишком дорогими – на его жалованье каждый день их не купишь. Подумав, он решил купить жене ту самую закуску, из-за которой дети устроили переполох. Может, ей понравится.

Он боялся, что не найдет ларек, но только вышел на главную улицу, как увидел толпу детей у прилавка, за которым стоял мальчишка, весь в поту, громко крича:

— Не толпитесь! Подходите по очереди! Осторожнее, шампуры горячие! Эй, отойди от котла, масло брызгает – все лицо в оспинах будет!

Дети немного расступились, и продавец, хоть и вертелся как белка в колесе, действовал четко. Вдруг он заметил старика, который стоял поодаль и не решался подойти.

Гоудань тут же одарил его широкой улыбкой:

— Дедушка, подходите выбирайте!

Дети обернулись, узнали учителя, вежливо поздоровались и разбежались с едой. Среди них были Дун Хай, Ван Цюань и тот пухлый мальчик. Ван Цюань поделился с ними:

— Я тебя угостил, только больше не реви!

Дун Хай надулся:

— Я не ревел! Просто... настроение испортилось.

Ван Цюань закатил глаза, но, боясь, что Дун Хай снова расплачется, не стал его разоблачать.

— Даже наш консервативный учитель пришел попробовать эту новинку – значит, здесь и правда вкусно!

В ларьке почти все раскупили, и выбор для учителя был невелик. Он взял несколько шашлычков «мясо на косточке». Глядя на золотистые кусочки, он вдруг почувствовал голод.

По дороге домой его так и подмывало съесть их сразу, но он был человеком принципов и удержался.

— Давайте сворачиваться! — сказал Гоудань, оглядев почти пустой прилавок.

— А что насчет остатков? Продадим?

Но Гоудань уже выложил оставшиеся шашлычки – всего полмиски – добавил лапши, сварил и протянул четвертому Ли.

— Хватит на сегодня. Почти все продали, оставшееся съедим сами. Вы целый день мне помогали – угощаю!

Из жареных шашлычков остались только два с капустой – их он тоже пожарил для четвертого Ли.

Тот ценил не столько еду, сколько внимание мальчика.

«Такой юный, а уже такой предприимчивый, — думал четвертый Ли. — С такими способностями и возможностями он далеко пойдет».

Забирать ларек в старый храм было нельзя – если Гоудань хотел вести бизнес, ему нужно было выглядеть опрятно. Тан Шоу разрешил ему ночевать в шашлычной.

Вечером, когда лавка закрылась, Хувацзы нанизывал мясо на завтра, а Гоудань пересчитывал выручку.

Хувацзы уставился на кучу монет:

— Сколько?

Гоудань дрожащими губами прошептал:

— Пятьдесят монет.

— Что?! Пятьдесят? Ты не ошибся?

Хувацзы бросил шампур, пересчитал сам – и правда пятьдесят. Его руки задрожали.

— Это же два наших месячных жалованья! — он не мог поверить. — За один день столько заработали?

Гоудань покачал головой. Сердце Хувацзы сжалось:

— Значит, это не чистая прибыль? Фулан Сюн вложил свои деньги? Мы в убытке?

— Нет, это чистая выручка, уже за вычетом затрат на завтрашние продукты. Фулан Сюн специально дал меньше ингредиентов, боясь, что в первый день не все продадим. Но все разобрали! Значит, завтра сможем заработать еще больше.

— Боже! — у Хувацзы закружилась голова.

Но он быстро взял себя в руки:

— Сейчас с тобой четвертый Ли, но он все-таки работник фулана Сюн. Мы не можем вечно пользоваться его помощью. Когда скопим немного денег, выберем из наших ребят двух самых смышленых и проворных – пусть помогают тебе. Их нужно отмыть, одеть почище, и пусть ночуют не в храме. Можно снять для них общагу за две монеты.

— Торговля едой требует чистоты, иначе у покупателей животы заболят.

Гоудань кивнул:

— Фулан Сюн нас об этом предупреждал.

Хувацзы задумался, потом добавил:

— Гоудань, давай учиться у бухгалтера читать и считать. Так мы сможем вести учет и точно знать, сколько в месяц зарабатываем.

— Кроме того, дело прибыльное, и мы не можем оставлять все себе. Я думаю, мы должны делиться с фуланом Сюн пополам. Пусть мы и пользуемся его добротой, но у нас столько ртов кормить! Хотя фулан Сюн сказал, что помогает нам просто так, мы не должны забывать о благодарности.

— Верно! Ты все продумал.

Хувацзы улыбнулся:

— Я все-таки старше тебя на несколько лет – не зря же.

О планах мальчиков Тан Шоу не знал. Сегодня он приготовил для Сюн Чжуаншаня рисовые галеты и крекеры сэмбэй – свои любимые лакомства. Особенно галеты: в детстве он мог есть их без остановки, мечтая, что когда вырастет, откроет магазин и будет есть все, что захочет, пока не лопнет.

Сюн Чжуаншань уплетал галеты горстями, а Юй Фэн ел по одной, с достоинством.

Он разглядывал галету и восхищенно сказал:

— Фулан Сюн, как вам в голову приходят такие блюда? Эти галеты совсем не похожи на обычные поджаренные остатки риса!

Тан Шоу лишь улыбнулся, отхлебнул чаю. Он просто хотел, чтобы Эрлан попробовал все те вкусности, которые он любил в прошлой жизни, поэтому каждый день придумывал что-то новое.

Вскоре пришел клиент, и Тан Шоу с Сюн Чжуаншанем поднялись на второй этаж, чтобы освободить место. Юй Чэн пошел заваривать чай, а Юй Фэн взял учетную книгу для записи заказа.

Клиент, согревшись чаем, сказал:

— Мне двести цзинь обжаренной муки, но не маленькие упаковки, а большие. Сейчас прохладно, храниться будет хорошо. И лапши холодной... нет, пусть тридцать пачек. В холода ее не очень покупают.

Юй Фэн тут же предложил:

— А вы попробуйте горячую лапшу!

— Горячую? — торговец удивленно поднял брови.

Юй Фэн объяснил рецепт, и тот все больше оживлялся:

— Так можно было? Тогда дайте еще сто цзинь!

На втором этаже Тан Шоу раскачивался в подвесном кресле:

— Эрлан, через несколько дней я съезжу в Восточную столицу.

— В Восточную столицу? — Сюн Чжуаншань нахмурился, уставившись на Тан Шоу.

Этот суровый мужчина вдруг стал похож на обиженную жену. Тан Шоу даже мурашки побежали – его Эрлан был грозным воином, а не капризной барышней!

Взгляд Сюн Чжуаншаня словно обвинял Тан Шоу в том, что тот бросает семью. Тан Шоу поспешно объяснил:

— Я поеду продавать термосы. Сейчас холодает, скоро они станут популярны. Да и лавку там откроем – местные торговцы покупают у нас товар и перепродают втридорога. Мы сами можем этим заняться, у нас даже больше возможностей.

— А если купцы из столицы будут заказывать у нас?

— Конечно, будем продавать! Более того, если столичным купцам далеко ехать, они смогут закупаться прямо в нашей лавке в Восточной столице всего на две-три монеты дороже. При больших партиях эти деньги покроют транспортные расходы. Да и свои товары мы тоже будем возить – в любом случае не в убытке. Так мы захватим и розницу, и опт!

Сюн Чжуаншань пристально посмотрел на него, но мысли его явно витали в другом месте. Восточная столица... Семья Цзинь из Восточной столицы... Именно они вызывали у него лютую ненависть.

— Фулан, ты ведь мой...

— Знаю-знаю, — перебил Тан Шоу. — «При жизни ты мой человек, после смерти – мой призрак, во всех жизнях ты мой фулан», да? Я запомнил.

Сюн Чжуаншань нахмурился:

— Хоть это и правда, но я хотел сказать не это.

Тан Шоу удивился. Разве это не его коронная фраза? Что-то вроде «Женщина, ты привлекла мое внимание» у «властных президентов». Когда успел поменяться шаблон?

— Тогда что же ты хотел сказать?

— При жизни я твой человек, после смерти – твой призрак, во всех жизнях я твой муж!

Тан Шоу: «...»

В переулке Восточной столицы раздавались душераздирающие рыдания женщины. Перед ней стояла дородная особа, чьи габариты превосходили ее собственные втрое, с лицом, покрытым свирепыми морщинами.

— Чего ревешь? Я тебя обижала что ли? — грубо спросила толстуха, уперев руки в бока.

Эрнян сохраняла изящный, утонченный облик – за время, проведенное с третьим молодым мастером Ваном, она в совершенстве освоила манеры, которые ему нравились. Увы, перед ней была грубая женщина, которая ненавидела таких, как она, именно за эту показную слабость.

— Умоляю, дайте мне еще несколько дней, — всхлипывала Эрнян. — Мой Санлан обязательно принесет деньги за аренду.

— Санлан? — фыркнула хозяйка. — Какие нежности! Жаль только, что третий Ван просто развлекался с тобой. Подумай сама – у него и лицо, и происхождение, зачем ему такая плебейка, как ты? Полно благородных девиц, мечтающих породниться с семьей Ван. Тебе бы в луже посмотреться, прежде чем воображать себя красавицей! Неужели ты и правда думаешь, что он ради такой поношенной тряпки, как ты, бросит свою юную жену?

— Очнись! Этот дом – лучшее доказательство. Когда ты только появилась, третий Ван души в тебе не чаял – прислуга, роскошь... Я все видела. А теперь? Двор зарос бурьяном, слуги разбежались, потому что он перестал платить им жалование. Разве это не очевидно? Он пресытился тобой и бросил! А ты все цепляешься за иллюзии, будто он вернется. Да у тебя крыша поехала!

Глава 93. Подготовка к отъезду в Восточную столицу

Эрнян едва не разгрызла свои серебряные зубы от ярости, дрожа всем телом, но что она могла поделать? Если она не заплатит, ее выгонят.

Теперь все слуги разбежались, и осталась она одна – слабая женщина, бессильная что-либо изменить. Скрепя сердце, Эрнян достала из кошелька один лян серебра.

Толстуха взяла деньги, взвесила на ладони и фыркнула:

— Один лян? Хватит максимум на десять дней.

— Что?! Да это грабеж! За один лян серебра можно снять жилье на целый год в другом месте!

Толстуха холодно усмехнулась:

— Ну так иди и снимай за год! Мне эти деньги не нужны!

С этими словами она швырнула серебро прямо в Эрнян. Та не успела увернуться, и белый лян с звоном покатился по земле.

В глазах Эрнян мелькнула глубокая униженность, но она все же наклонилась, подняла деньги и сунула их обратно в руку толстухе:

— Десять дней так десять. Прошу, позвольте мне остаться еще на этот срок.

Толстуха, сжав серебро, презрительно хмыкнула, бросила на нее косой взгляд и ушла, бормоча себе под нос:

— Тьфу! И что за дрянь такая? Увидела, что у чужого муженька деньги есть, – бросила мужа и детей, пристроилась к нему. А теперь вот до чего докатилась! Заслуженно! Даже мою усадьбу позоришь своим присутствием!

Брюзжа, толстуха вышла со двора и скрылась из виду. Эрнян ядовито уставилась в направлении, где та исчезла:

— Ты у меня дождешься! Я обязательно войду в ворота семьи Ван, и тогда...

Она повернулась, зашла в дом, принарядилась, подвела брови, накрасила губы, напудрила лицо и долго разглядывала себя в бронзовом зеркале, пока не убедилась, что выглядит изысканно и трогательно. Только тогда она вышла за ворота.

Эрнян направилась прямиком к усадьбе Ван и, что удивительно, подошла к главным воротам.

Привратник смотрел на нее с еще большим презрением, чем на собаку:

— Кого тебе? Третьего молодого господина? Наш третий господин – человек высокого положения, разве может его встретить кто попало?

— Я не кто попало, я... я...

Привратник сразу все понял и усмехнулся:

— Наш третий господин бывал в «Пионовом павильоне», пировал с куртизанками и спал с тамошними звездами. Неужели каждая, кто придет, сможет войти в дом Ван?

Звезда «Пионового павильона» – это же проститутка! Он посмел сравнить ее с ними! Хотя в глазах привратника она, возможно, и хуже этих продажных женщин – ведь многие из них оказались там не по своей воле, а из-за безвыходного положения семьи.

Привратник намеренно говорил громко, чтобы прохожие слышали. Толпа вокруг разразилась хохотом, указывая на Эрнян. Оказывается, еще одна охотница за богатством и статусом, осмелившаяся вступить в связь без сватов – вот уж действительно бесстыдница!

На этот раз Эрнян покраснела до слез и, прикрывая лицо, поспешно убежала.

Привратник тут же доложил обо всем третьему молодому господину Вану, в тот момент как его личный слуга подавал ему чай и развлекал рыбками.

Третий господин Ван высыпал остатки корма в пруд, и разноцветные карпы тут же устремились к поверхности, борясь за еду.

Он хлопнул в ладоши:

— Этого мало. Нужно, чтобы эта женщина окончательно осознала реальность, только тогда она станет послушной.

Вернувшись в свою обитель, Эрнян ждала еще пять-шесть дней, но третий господин Ван так и не появился. Тогда она поняла, что он действительно потерял к ней интерес.

Денег у нее оставалось мало. Пока она была с третьим господином Ваном, он покрывал ее повседневные расходы, но на руки ей ничего не давал. Золота, серебра или яшмы он ей тоже не покупал. В то время она еще лелеяла мечту войти в дом Ван и не смела просить, боясь, что он подумает, будто ей нужны только его деньги. Кто бы мог подумать, что он так быстро охладеет к ней? А все его обещания ввести ее в семью Ван оказались пустыми словами.

В итоге у нее осталось лишь десять лян серебра, которые третий господин Ван дал ей при расставании. За эти дни, без его поддержки, она потратила два ляна, и осталось только восемь – недостаточно, чтобы прожить всю жизнь. Да и как она, женщина, сможет жить одна? Но если вернуться в родительский дом – что она скажет? Родня, пожалуй, просто прибьет ее.

Подумав, Эрнян вспомнила о Гао Эре, своем бывшем муже. Хоть он и был человеком недалеким, тихим и безответным, но относился к ней хорошо. К тому же у них было двое сыновей – нерушимая связь. Она вполне могла найти его. Она была уверена: стоит ей лишь заплакать, попросить, да еще и сослаться на детей – и Гао Эр непременно пойдет ей навстречу.

Утвердившись в этом решении, Эрнян крепко уснула, а наутро, поправив волосы, отправилась на поиски Гао Эра.

Тот по-прежнему торговал на старом месте, только теперь вместо лепешек у него была лапша быстрого приготовления.

— С яйцом и ветчиной – двадцать медяков, — бизнес у его лотка шел бойко, особенно по утрам, когда многие заходили перекусить перед работой. Гао Эр, получив медяки, улыбнулся: — Заходите еще!

Покупатель, явно постоянный, пошутил в ответ:

— Разве я не прихожу каждый день, кроме выходных? Твоя лапша – пальчики оближешь, я уже подсел на нее, все свои медяки тебе отдаю.

— Завтра, когда придете, угощу вас креветками бесплатно.

Тот сразу оживился:

— Ну, это ты сказал – запомни!

— Да, я сказал. Приходите завтра – обязательно добавлю вам креветок бесплатно.

Креветки были дорогим удовольствием – всего две штуки на порцию, а стоили целых десять медяков.

Эрнян наблюдала за этой сценой, и в ее сердце поднялась странная смесь чувств. Она думала, что после ее ухода Гао Эр впадет в уныние, а может, и вовсе опустит руки. Ведь когда она уходила, их маленькая торговая точка почти не приносила дохода – даже на повседневные расходы семьи не хватало.

В таких стесненных обстоятельствах Гао Эр никак не смог бы накопить на новую жену, а значит, после ее ухода ему пришлось бы остаться холостяком. Разве это не должно было его беспокоить?

Но Эрнян никак не ожидала, что при новой встрече увидит не жалкого, опустившегося мужчину, а трудолюбивого, целеустремленного и жизнерадостного человека.

Люй Му обернулся и заметил Эрнян, стоявшую в отдалении у лотка с лапшой. Он знал, почему она ушла – тогда Гао Эр даже напился с ним в сердцах, и именно это событие подтолкнуло их к совместному бизнесу.

Тыкнув Гао Эра в бок, Люй Му указал в ее сторону. Увидев Эрнян, Гао Эр сразу помрачнел. Губы его сжались, на лице появились признаки гнева, но он сдержался, крупными шагами подошел к ней и оттащил в безлюдный угол.

— Зачем ты пришла?! — рявкнул он.

Эрнян тихо всхлипнула:

— Мы столько лет прожили вместе… Я пришла узнать, как ты поживаешь.

Гао Эр рассмеялся от ярости:

— Как я поживаю – не твое дело. Главное, чтобы тебе было хорошо.

Она не поняла сарказма и наивно решила, что он действительно так думает – значит, все еще переживает за нее. Она заплакала еще трогательнее:

— Мне… плохо. Оказалось, он обманул меня – и не собирался вводить меня в свой дом, просто поселил в каком-то доме на отшибе и забыл. А теперь даже не навещает…

— Хватит! — холодно оборвал ее Гао Эр.

Эрнян подняла глаза и встретила его ледяной взгляд – в нем не было ни капли жалости, только отвращение.

— Какое мне до этого дело?

Впервые она видела его таким беспощадным.

Но отступать было некуда, и она, стиснув зубы, продолжила:

— Я… я сожалею. Гао Эр, у меня осталось восемь лян серебра. С этими деньгами и твоей лапшичной мы сможем начать все заново! Через несколько лет наша с тобой жизнь определенно наладится!

Гао Эр посмотрел на нее странно, затем медленно произнес:

— Этот лоток приносит мне минимум один лян серебра в месяц. Так что, Эрнян, ты думаешь, твои восемь лян – это большие деньги?

Лицо ее побелело. Она никак не ожидала, что лапшичная может приносить столько! В их скромном кругу доход в один лян в месяц означал безбедную жизнь – по меркам простолюдинов они бы считались зажиточными.

Без нее Гао Эр начал жить так хорошо! Если бы он раньше столько зарабатывал, она и не подумала бы уйти к третьему господину Вану. Она ведь не какая-то охотница за богатством – просто хотела жить без нужды…

Тем временем в деревне Синхуа

События в столице пока не касались семьи Сюн. Приезжие купцы лишь надеялись «пролезть без очереди».

Один из них, одетый в парчовый халат, сунул серебряные в руку Юй Чэну:

— У меня срочное дело – будь другом, пойди навстречу. Ведь твой фулан и господин Сюн все равно не проверяют счета так уж строго. Да и ничего страшного – просто пропусти меня вперед, раз уж я постоянный клиент!

Юй Чэн вернул серебро и покачал головой:

— Не в моих силах. Все заказы фулана пронумерованы – если я вставлю ваш посередине, на фабрике сразу заметят.

Тот тяжело вздохнул. Что ж, придется ждать. Хорошо хоть, что в доме Сюн условия отличные – и жить, и питаться здесь приятно.

Подобные ситуации случались не раз. Фулан строго-настрого велел соблюдать очередность – разве что для очень крупных заказов можно сделать исключение. Юй Чэн твердо придерживался этого правила, и никакие уговоры не действовали.

В доме Сюн

— Эрлан, если мы откроем лавку в столице, управляющего придется нанять местного. Но нельзя, чтобы там не было своих людей – иначе на таком расстоянии мы и не узнаем, если он начнет мухлевать.

Сюн Чжуаншань посмотрел на Ланьланя, лениво развалившегося у ног Тан Шоу, и сказал:

— Мне кажется, бухгалтер из шашлычной неплох. В свободное время он даже обучает грамоте желающих.

— Да, я планирую взять его с собой. И еще одного мастера по шашлычным.

— Хорошо. Тогда выезжаем завтра.

Едва они договорились, как на пороге появился Гоудань.

— Гоудань, что привело тебя? — спросил Тан Шоу.

Тот нервничал и слегка краснел. Достав из рукава связку медяков, он протянул их:

— Господин Тан, это… ваша доля.

— Какая доля? — Тан Шоу удивился.

Гоудань поспешно объяснил:

— С моей закусочной. Вы предоставили продукты и рецепты – я не могу просто так воспользоваться вашей добротой. Доля полагается по праву. — Он почтительно поклонился. — Иначе мне будет не по себе.

— Эх, ты…

Тан Шоу снова убедился – он не ошибся в этом мальчишке. Жаль только, что судьба к нему не благосклонна.

Внезапно его осенило. Он взглянул на Сюн Чжуаншаня, и тот, словно прочитав его мысли, кивнул.

— Хорошо, я принимаю эти деньги.

Тан Шоу подал Гоуданю чашку холодного чая.

— А кто сейчас присматривает за твоей закусочной?

— Лаосань и Лаоъэр. Они уже во всем разобрались – могут справиться и без меня.

Когда Тан Шоу учил Гоуданя этому ремеслу, тот упомянул, что должен заботиться о своих бывших товарищах-попрошайках – их было больше десяти. Именно эта ответственность тронула Тан Шоу – несмотря на юный возраст, Гоудань не бросил их, хотя мог бы устроить свою жизнь куда лучше.

Поэтому сейчас Тан Шоу не удивился, услышав, что за закусочной следят его друзья.

— А они помылись и переоделись?

— Конечно! Кто бы стал есть у грязнуль? Я специально водил их в баню – продержал целый час, Лаоъэр чуть не потерял сознание от жары! С них столько грязи сошло… Я сам им помог. Одежду тоже сменили, но на новые вещи не хватило денег – купили подержанные в городе. Дешево, зато чистые.

— Это хорошо.

Гоудань замялся, но, преодолев смущение, признался:

— Вообще-то… я пришел, чтобы попроситься обратно в лавку. Лаоэр и Лаосань справятся с закусочной, а я хочу подрабатывать у вас. Так смогу быстрее накопить на дом – перевезти всех из старого храма, чтобы им не приходилось спать вповалку. — Он потупился. — Простите за жадность…

Тан Шоу взглянул на медяки на столе и покачал головой:

— Ты не жадный.

Эти деньги уже превышали его месячное жалованье у Сюна. Но Гоудань все равно принес долю, хотя мог бы просто оставить себе – ведь Тан Шоу изначально предлагал помощь без условий.

— Гоудань, через пару дней мы с Эрланом едем в Восточную столицу – возможно, откроем там лавку. Управляющего возьмем на месте, но пару надежных людей хотелось бы взять с собой. Ты согласен?

Гоудань задумался. Хувацзы присмотрит за домом, а с закусочной справятся Лаоэр и Лаосань…

Он твердо кивнул:

— Согласен. Будьте спокойны – если управляющий задумает что-то недоброе, я сразу доложу!

Тан Шоу рассмеялся:

— Вот и присматривай за ним.

— Обязательно!

— Гоудань, в столице я буду платить тебе как взрослому – все-таки не родные края.

Тот просиял:

— Спасибо, господин Тан!

Дома оставались Юй Чэн, Юй Фэн и другие. Как обычно, они занимались учетом товаров и расчетами с купцами. Четвертый Ли, Вань Цин и часто помогающая старая тетушка Ли отвечали за гостей в главном доме. Тан Шоу полностью доверял им – за это время они доказали свою надежность.

В этот раз они везли много товара: не только термосы, но и различные продукты. Лишь зубные ароматы пришлось исключить – с семьей Цзинь был заключен договор.

Из-за ценности груза Тан Шоу нанял охранное бюро для сопровождения.

Глава 94. Опять семья Ван устроила беспредел

Деревня Синхуа находилась не так далеко от Восточной столицы. На быстрых лошадях можно было добраться за семь-восемь дней, а при обычном передвижении – за одиннадцать-двенадцать дней.

Хотя они везли с собой несколько телег с товарами, но благодаря прохладной погоде сохранность груза не вызывала опасений, поэтому не было необходимости спешить. Они двигались днем, а ночью отдыхали, следуя только по главным дорогам.

В этот день они добрались до поселка Хунсин как раз в полдень. Начальник охраны, сняв бурдюк с водой, сделал глоток и сказал:

— Господин Сюн, господин фулан, дальше идти нельзя. Если продолжим, то не успеем до темноты добраться до следующего поселка, и придется ночевать под открытым небом.

В последнее время дела семьи Сюн шли хорошо, и охранное бюро часто получало заказы на сопровождение грузов между Восточной столицей и деревней Синхуа. Этот путь они запомнили лучше, чем дорогу домой.

Раньше, когда клиенты торопились, им приходилось путешествовать и при свете звезд, и под луной, терпя лишения в пути. Но тогда это было по требованию заказчиков – получив заказ, они обязаны были выполнять все пожелания клиентов. Однако с семьей Сюн все было иначе. Ранее господин Сюн и господин фулан уже давали понять, что опоздание на день-два не проблема, главное – безопасность.

Получив такие указания от хозяев, начальник охраны, конечно, не стал гнать лошадей ночью. Вдруг в темноте что-то случится, а раз хозяева сами так сказали, то вся вина ляжет на их охранное бюро. Но именно из-за такого отношения семьи Сюн этот заказ был довольно легким, да и платили хорошо. Начальник охраны чувствовал себя спокойно и говорил все как есть, не принимая решений самовольно.

И действительно, из повозки послышался голос Тан Шоу:

— Тогда сегодня дальше не пойдем, найдем место для ночлега, а завтра утром двинемся в путь. — Затем он спросил: — Начальник, вы хорошо знаете эту дорогу. Скажите, какие гостиницы в этом поселке безопасны? С таким количеством товаров, если попадем в «черную гостиницу», будут проблемы.

Начальник охраны рассмеялся:

— Господин фулан, не волнуйтесь. Я знаю одну гостиницу – и дешево, и безопасно. Мы, охранники, часто останавливаемся там на отдых. Я могу перечислить вам три поколения предков хозяина!

— Тогда давайте остановимся там. Пожалуйста, проводите нас.

— Господин фулан, не стоит церемоний. Какие тут могут быть хлопоты?

Хозяин гостиницы и начальник охраны действительно были хорошо знакомы. Увидев начальника, хозяин улыбнулся:

— Начальник Ян, на этот раз вы лично сопровождаете груз?

Начальник Ян не стал объяснять, а просто весело рассмеялся в ответ:

— В нашем деле надо часто ездить самому, а то руки-ноги задеревенеют. Разве не так?

Хозяин гостиницы улыбнулся: «Конечно. На сколько сегодня?»

— Есть свободные общие комнаты? Я возьму одну, чтобы мои ребята ночевали все вместе – так безопаснее. — Когда Тан Шоу нанимал охрану, они договорились на фиксированную сумму за безопасную доставку туда и обратно, а расходы на еду и проживание в пути не включались. Иначе прокормить несколько десятков взрослых мужчин за двадцать с лишним дней вылилось бы в немалую сумму. Это не из-за скупости Тан Шоу – такие условия были стандартными. Конечно, встречались и богатые заказчики, оплачивавшие проживание, но таких было мало. Именно поэтому начальник выбрал общую комнату – там платили по головам, по одной монете с человека, дешево.

Устроив своих людей, начальник повернулся к Тан Шоу. Кроме него и Сюн Чжуаншаня, с ними были еще управляющий, мастер по жарке и Гоудань.

— Дайте нам четыре комнаты первого класса. Мы вдвоем, остальным – отдельные. — Тан Шоу указал на Гоуданя. — Начальник, наш ребенок еще маленький, одному ему, наверное, страшно. Как думаете, может, он переночует с вами?

— Конечно, да! И комната первого класса – можно сказать, мне еще и повезло.

Разместившись, все поднялись наверх. Хозяин велел слуге принести горячей воды. Помывшись, они спустились ужинать.

В пути особых церемоний не было, и все сели за один стол. Подали шесть блюд – три мясных и три овощных, обычные, ни вкусными, ни невкусными их не назовешь – просто еда как еда.

Сюн Чжуаншань был грубоват – мог есть и кровавое мясо, лишь бы наесться, и особо не привередничал. А вот у Тан Шоу аппетит был не так хорош – он лишь немного перекусил, чтобы не остаться голодным.

Тан Шоу сделал пару глотков и отложил палочки. Подошедший слуга налил им воды и, дойдя до Тан Шоу, вежливо спросил: «Еда не по вкусу?»

— Устал за день в дороге, немного перегрелся. — Тан Шоу не мог же сказать: «Ваша стряпня отвратительна, только грубые мужики могут это есть, а я не в силах проглотить».

Слуга понял, что это отговорка, но не стал углубляться:

— Если еда не понравилась, ничего страшного. У нас в гостинице есть одно блюдо – гарантирую, вам понравится. — Он ударил себя в грудь: — Уверен, вы полюбите его – до сих пор не было гостей, которым бы не понравилось! — Правда, оно немного дороговато, не каждый может себе позволить, но эту мысль слуга благоразумно оставил при себе. Судя по одежде Тан Шоу и его спутников, они вряд ли пожалеют несколько десятков монет.

Тан Шоу заинтересовался, приподнял брови:

— Что же это за блюдо, которое все так хвалят? Ни разу не пробовал – очень хочется!

Слуга захихикал, подмигнул и... достал из-за стойки упаковку лапши быстрого приготовления в масляной бумаге.

— Кх-кх... — Гоудань, увидев лапшу, чуть не подавился. Мастер по жарке едва успел похлопать его по спине и влить воды.

Тут же выражения лиц у всех стали странными, но никто не указал на Тан Шоу, что эту лапшу производит именно его фабрика.

Слуга не заметил странной атмосферы и продолжал расхваливать:

— Говорю вам, это новинка, очень вкусная! Многие купцы, как вы, раньше не пробовали. Когда я упоминаю лапшу, они смотрят с недоумением. Но стоит один раз попробовать – и забыть невозможно! Многие гости при отъезде умоляют нашего хозяина продать им несколько пачек, не жалея денег. А наш хозяин даже не хочет продавать – ведь лапша привлекает клиентов! Товар ходовой, приходится долго ждать очереди, да еще и с ограничениями – сколько хочешь, не купишь.

Тан Шоу вдруг спросил невпопад:

— А вы не знаете, откуда начальник Ян?

Слуга усмехнулся:

— Охранники грузов никогда не говорят правды. И на пути туда, и обратно они все скрывают. Каждый раз он говорит нашему хозяину разные места. Хозяин знает, что он врет, но не допытывается. Главное – мы занимаемся бизнесом, нам нужна прибыль.

— Понятно. — Теперь ясно, почему они не знают, что они из деревни Синхуа – там этой лапши сколько угодно.

— Что понятно? Эх, да я вам говорю – эта лапша невероятно вкусная! Если упустите шанс здесь, другого может не быть. Чем ближе к Восточной столице, тем дороже – там пачка стоит уже двадцать пять-тридцать монет, а у нас всего двадцать!

Слуга изо всех сил уговаривал, будто был фанатичным поклонником лапши. В долгой дороге она действительно подходила. Вспомните – кто в будущем, отправляясь в недельное путешествие на поезде, не брал с собой лапшу? Наверное, она была основной едой в пути. Их путешествие тоже было долгим – можно сказать, по случаю.

— Хорошо, приготовьте нам пять порций.

— Господин фулан? — Гоудань заволновался. У них же целая телега этой лапши – зачем переплачивать?

Тан Шоу покачал головой, намеренно искажая смысл его слов:

— Хотя и дороговато, но слуга говорит, что дальше будет еще дороже. Мы ведь никогда не пробовали – давайте попробуем. — Он подмигнул Гоуданю.

Их товары были прикрыты мешками, и посторонние не видели, что внутри. Так делали все – вдруг везут что-то ценное, чтобы не привлекать внимание недобрых людей. Да и ткани, например, могли выцветать на солнце. Поэтому никто не знал, что они везут, и Тан Шоу не хотел это афишировать, чтобы не навлечь беду.

Гоудань понял намек господина фулана и замолчал. Слуга радостно побежал варить лапшу.

— Неужели это не «вода обрушилась на храм царя Дракона – свои своего не узнали»? — вздохнул управляющий, приехавший с Тан Шоу. — Но нам-то повезло – честно говоря, в последние дни я так хотел этой лапши!

[прим. ред.: «水沖龍王廟，自家人不認自家人» [шуйчун лун Ванмяо, цзыцзяжэнь бужэнь цзыцзяжэнь] – кит. идиома высмеивает ситуации, когда: (1) близкие люди конфликтуют по нелепой случайности; (2) силы, которые должны сотрудничать, вредят сами себе; (3) абсурдное непонимание «среди своих» – например, когда два сотрудника одной компании мешают друг другу, не осознавая этого]

Лапша готовилась быстро, и вскоре принесли пять порций. Они как раз ели, когда с улицы донесся женский крик.

Их стол стоял у окна, выходящего на улицу, так что происходящее было отлично видно.

На улице тощий низкорослый мужчина избивал женщину. На ней была поношенная одежда, а волосы, собранные в пучок, растрепались, когда мужчина схватил ее. Он повалил ее на землю, сел верхом и начал бить кулаками.

— Не бей меня, прошу, не бей... — женщина кричала, умоляя, отчаянно дергая ногами. С ее ног слетели старые сандалии, обнажив босые ступни.

Увидев это, мужчина просто взбесился:

— Ах ты бесстыжая тварь! — он продолжал ругаться, одновременно отвешивая ей пощечины. — Шлюха! При всех мужиках ноги голые выставляешь, чтобы глазеть могли?! — и снова град ударов обрушился на женщину.

У женщины звенело в ушах, перед глазами мелькали звезды, но она пыталась объясниться:

— Я не хотела... эти сандалии слишком велики, это же твои старые... А твоя мать сказала, что ей холодно, и забрала мои носки... У меня больше нет носков, поэтому я босая... Сандалии и так спадали, а ты меня бьешь, мне больно, я дергалась, вот они и слетели...

Мужчина, покраснев от злости и стыда, стал бить ее еще яростнее, а затем и вовсе заткнул ей рот, чтобы она не могла говорить.

— Шлюха! Не только бесстыдничаешь, но еще и матушку очерняешь! — кричал он. — Почему не скажешь правду – что сама любишь заигрывать с мужчинами?! Ладно уж, я тебя ублажу – завтра же продам в бордель, будешь шлюхой, как и мечтала!

На улице собралась толпа зевак, все громко обсуждали происходящее и ругали мужчину, но никто не решался вмешаться.

Неизвестно когда к их столу подошел слуга и, высунувшись в окно, покачал головой:

— Эх, бедная женщина... Ее родные предпочитали старшего брата и продали ее этому Лайэру за два ляна серебра. У этого типа есть старший брат – оба они местные хулиганы, отъявленные негодяи, любят издеваться над людьми. Он уже не раз избивал ее на улице, но все боятся Лайэра и не смеют вмешиваться.

— Братья собирают «деньги на защиту», обижают мелких торговцев. Поймают кого-нибудь – вымогают деньги, а если не дают – избивают и заставляют писать долговые расписки. Помню, недавно один честный крестьянин отказался подчиниться – так его до смерти забили!

Тан Шоу нахмурился: «Разве власти не вмешиваются?»

Слуга усмехнулся:

— О, еще как вмешиваются! Приходят парочка чиновников, делают круг почета – и выносят вердикт: Лайэр должен выплатить семье крестьянина один лян серебра. Один лян за человеческую жизнь! Где тут справедливость? Семья отказалась брать деньги – тогда чиновники пригрозили, что обвинят покойного в преступлении и опозорят его имя после смерти.

— В итоге семья отказалась от иска. Если власти не хотят справедливости, чего уж тут добиваться? Но деньги они так и не взяли – молчаливый протест. Пока семья хочет жить, приходится смиряться.

Тан Шоу спросил:

— Судя по одежде, этот Лайэр – обычный уличный хулиган. Как он может творить такой беспредел? И почему власти покрывают его?

Слуга ехидно усмехнулся и указал в сторону Восточной столицы:

— Скажу вам одну вещь – и все поймете. Лайэр носит фамилию Ван.

Ван из Восточной столицы! Одна только эта фамилия давала ему такую наглость!

Взгляд Тан Шоу стал мрачным, а в глазах Сюн Чжуаншаня бушевала метель. Заметив их недоброе выражение лиц и поняв, что они хотят заступиться, слуга из добрых побуждений предупредил:

— Господа, послушайте старого слугу – не вмешивайтесь. Вижу, вы уважаемые люди, но здесь не ваши владения. Даже дракону здесь приходится свернуться кольцом. Как бы вы ни были могущественны, разве сможете противостоять властям?

— Если чиновники встанут на его сторону и обвинят вас – что тогда? Ваши связи не здешние, чтобы спастись, придется проглотить обиду. Затеете тяжбу – потратите все деньги, а как тогда кормить семью?

Поблагодарив слугу за добрый совет, Тан Шоу с трудом выдавил улыбку:

— Благодарю, Тан все понял.

После ухода слуги за столом воцарилась тягостная тишина. Как и говорил слуга – они были бессильны помочь. Любое вмешательство могло погубить их всех.

Группа провела в городке лишь одну ночь и ранним утром уже собиралась в путь.

Слуга все еще настойчиво предлагал лапшу:

— Господа, не возьмете ли с собой несколько пачек? В дороге очень удобно. Особенно вам, господин фулан – видно, что вы цените хорошую еду. Разве можно всю дорогу питаться чем попало? Возьмите лапшу – и вкусно, и удобно. Если попадется несъедобная пища – просто залейте кипятком!

В конце концов, не выдержав его уговоров, Тан Шоу купил три пачки. Позавтракав кашей, группа отправилась в путь.

Они едва достигли городских ворот, как вдруг со стороны города к ним бросилась группа людей во главе с тем самым Лайэром.

— Стоять! Не двигаться! — орал он.

Тан Шоу обернулся, его лицо стало холодным. Получив у стражников пропуск, он молча повернулся и сел в повозку, делая вид, что не слышит воплей Лайэра.

Но тот осмелел настолько, что выбежал за городские ворота:

— Эй, впереди идущие! Остановитесь, если жизнь дорога, а то хуже будет!

Начальник охраны, видевший вчерашний инцидент и не питавший к Лайэру никаких симпатий, не собирался останавливаться. Но хулиган перебежал им дорогу и силой заставил остановить повозки.

— Где эта шлюха?! Куда вы ее спрятали?! — набросился он на них.

— Какая еще шлюха? — начальник охраны, сам бывший лихой и вообще парень не робко десятка, умел постоять за себя. Его грозный вид и рука, лежащая на рукояти меча, внушали страх. — Мы с тобой не знакомы. О какой женщине ты говоришь? Ничего не понимаю.

Лайэр, трусливый по натуре, слегка оробел перед таким напором.

— Моя жена пропала! Вечером легла спать, а утром исчезла! — кричал он. — В городе только вы – приезжие. Это вы ее похитили!

Тан Шоу рассмеялся сквозь злость:

— Мы даже не знаем, как твоя жена выглядит. Или ты просто ищешь повод придраться к нашему грузу?!

По его сигналу охранники разом обнажили мечи, грозно сверкая глазами. Лайэр, увидев такую демонстрацию силы, струсил. Да и по одежде Тан Шоу и его людей было видно, что они не нуждаются в женщинах – зачем им его избитая жена? В глубине души он понимал, что они, скорее всего, ни при чем. Просто, узнав, что это приезжие купцы, решил поживиться за их счет. Если бы начальник охраны задержался с выездом, Лайэр мог бы действительно их ограбить. Но теперь, когда они покинули город, уездный начальник не стал бы посылать людей в чужие земли для их поимки.

Лишь через четверть часа пути, убедившись, что Лайэр не последовал за ними, караван остановился. Сюн Чжуаншань вышел из повозки и резко крикнул:

— Выходи!

Из-под телеги с товарами выползла женщина. Неизвестно, как ей удалось уцепиться за днище, но она проделала весь путь, не сорвавшись.

Глава 95. Восточная столица

Одежда на женщине была изношенной и рваной, рукава не доставали до запястья, обнажая нижнюю рубашку и окровавленные руки. Эти руки, судорожно вцепившиеся в борта повозки, чтобы не слететь, лишились множества ногтей – кровь залила все вокруг. Тыльная сторона ладоней была покрыта синяками и кровоподтеками разного размера, испещрена ранами.

— Умоляю вас, спасите меня! — женщина с размаху билась головой о землю, стуча лбом так, что раздавался гулкий звук. Тан Шоу не выдержал и подошел помочь ей подняться.

Только теперь, разглядев ее лицо сквозь спутанные волосы, Тан Шоу невольно ахнул. Женщина была вся в опухолях, оба глаза залиты кровью, над бровями застыли огромные корки запекшейся крови. Этот изувеченный облик был настолько ужасен, что даже для съемок в фильме ужасов не потребовалось бы грима. В тот день на улице он видел, как ее избивали, но никак не ожидал, что ее изуродовали до такой степени. Этот Лайэр и вправду не мужчина!

Сюн Чжуаншань тоже подошел и, разглядев женщину, мрачно нахмурил густые брови.

— Умоляю, спасите меня! Я буду работать как вол, только не отправляйте меня обратно – если я вернусь, Лайэр непременно прибьет меня насмерть, — рыдала женщина.

Тан Шоу спросил:

— А как же твоя родня? Разве они не вступятся за тебя, видя, до чего тебя довели?

Женщина покачала головой, ее глаза наполнились отчаянием:

— Они не станут заступаться. Когда Лайэр впервые избил меня, я убежала домой. Моя матушка сказала, что так живут все, и мужчина имеет полное право бить женщину. Раз я вышла замуж в их семью, то теперь принадлежу им, и даже если меня убьют, то дух мой останется с ними. Матушка сказала, что они не могут вмешиваться. — Женщина всхлипнула. — Мой батюшка лично отвел меня обратно и сказал этому скоту Лайэру, что я плохая, что они избаловали меня дома, и велел ему как следует меня воспитывать. Даже если убьет – они не обидятся, это я сама во всем виновата! — Ее рыдания, полные скорби и отчаяния, напоминали вопль загнанного зверя – беспомощный и безнадежный.

Плач женщины и ее история вызвали всеобщее сочувствие и еще больше разожгли ненависть к Лайэру. Даже Гоудань, ребенок, повидавший немало горя, не смог сдержать слез.

— Добрый фулан, прошу, сжальтесь, не отправляйте меня обратно! Если не хотите брать меня с собой, может, хотя бы подвезете подальше отсюда? Куда угодно, лишь бы подальше! Даже умирать я хочу вдали от него! — Ненависть в ее глазах проникала до самых костей.

Тан Шоу взглянул на Сюн Чжуаншаня, и тот тихо потрепал его по плечу:

— Если хочешь помочь – поможем. Я здесь, еще есть начальник Ян – никаких проблем не возникнет.

Тан Шоу кивнул и сказал:

— Мы направляемся в Восточную столицу. Если хочешь, можешь ехать с нами.

— Спасибо вам! Добрые люди обязательно будут вознаграждены, — в отчаянных глазах женщины наконец блеснул проблеск надежды.

Через три дня пути они наконец достигли Восточной столицы. Показав охранникам у ворот проезжие грамоты, они без лишних проволочек были пропущены в город.

Как столица империи Юйчао, Восточная столица действительно поражала своим процветанием. Уже при входе в город ощущалась разительная перемена после деревни Синхуа. По обеим сторонам улиц теснились лавки, уличные торговцы зазывали покупателей, толпы народа – мужчины и женщины, старики и дети – сновали туда-сюда, создавая оживленную атмосферу.

— Госпожа, нам нужно заняться своими делами, и вам больше не по пути с нами. Давайте здесь и расстанемся.

Женщина вылезла из повозки, поклонилась Тан Шоу и тут же ушла, не проявляя ни малейших признаков навязчивости. Такое поведение, однако, только усилило угрызения совести у Тан Шоу. Он взглянул на Гоуданя, и тот тоже выглядел опечаленным.

— Эрлан, эта женщина – несчастная душа. Раз уж мы с ней столкнулись, я хочу помочь.

Глаза Сюн Чжуаншаня, обычно темные, как чернила, смягчились, когда он посмотрел на Тан Шоу. Сюн Чжуаншань кивнул и спросил:

— Гоудань, если поручить тебе эту женщину, сможешь ли ты уследить за ней и выяснить, нет ли тут подвоха?

— Смогу! Господин Сюн, мы часто занимались таким делом – нам платили за слежку за людьми. Мы набили руку, и ни одна мелочь не ускользнет от моего зоркого взгляда!

— Тогда поручаю ее тебе.

— Не сомневайтесь, господин Сюн, я справлюсь.

Сюн Чжуаншань повернулся к Тан Шоу:

— Решение поехать в Восточную столицу мы приняли спонтанно, никто не мог знать об этом заранее. Вряд ли это ловушка. Но встреча с этой женщиной, похоже, действительно случайна. Пусть Гоудань последит за ней – так ты хотя бы не будешь мучиться угрызениями совести за то, что не помог.

Сюн Чжуаншань всегда без лишних слов поддерживал его. Он никогда не мешал тому, что Тан Шоу хотел сделать, и изо всех сил помогал ему.

Тан Шоу невольно протянул руку и сжал ладонь Сюн Чжуаншаня. На людях это был единственный способ выразить свои чувства.

— Госпожа! — Тан Шоу быстрыми шагами догнал ковыляющую женщину. — Если вы не против, оставайтесь с нами. Через несколько дней я, возможно, открою лавку и буду нуждаться в помощнике. Если хотите, можете работать у меня. Женщине без проезжих документов и родни в чужом городе опасно оставаться одной.

— Я согласна работать! Спасибо вам, фулан! — радостно закивала женщина.

Начальник Ян тоже улыбнулся и предложил:

— Фулан Сюн, я знаю одну гостиницу, где обычно останавливаются торговцы. Это больше похоже на небольшой рынок, чем на постоялый двор. Раз вы планируете продать свои товары, можете остановиться там. Стоит только разнести слух, что у вас есть товары из «Персикового источника», и к вам сразу выстроится очередь покупателей.

Тан Шоу привез эти вещи не для продажи в собственной лавке, а как раз наоборот – чтобы продать и собрать капитал для открытия магазина.

В гостинице действительно толпились торговцы. Регистрируясь, Тан Шоу видел, как местные купцы торговались с приезжими, но знакомых лиц среди них не было.

Хозяин гостиницы любезно спросил:

— Откуда вы, уважаемые торговцы, и что привезли? Если у вас ходовой товар и вы еще не нашли покупателя, я могу помочь связаться с клиентами. — Опасаясь, что они не знают местных цен, он добавил: — Например, лапша быстрого приготовления и жареная мука сейчас очень востребованы.

Тан Шоу был рад, что его товары пользуются спросом, и улыбнулся:

— На этих нескольких повозках – товары из деревни Синхуа: жареная мука, лапша быстрого приготовления, а также новые продукты – хрустящие рисовые лепешки и свежие гребешки.

Хозяин так широко раскрыл рот, что, казалось, туда можно было впихнуть яйцо:

— Неужели все пять-шесть повозок нагружены товарами из «Персикового источника»?

Теперь Тан Шоу не было смысла скрывать – ведь он собирался продавать товар, – и он кивнул:

— Да, все из «Персикового источника».

— Не будете ли вы так любезны уделить немного времени? С таким количеством товара мне нужно сообщить хозяину – я не могу сам решать, сколько покупать.

— Пусть приходит попозже. Сейчас мне нужно навестить одного человека.

Тан Шоу и Сюн Чжуаншань поднялись в комнату, переоделись и отправились с визитом к князю Чжэньбэю – оказавшись на его территории, нельзя было не выразить почтения.

Князю Чжэньбэю не нужны были деньги, да и у них не было средств на дорогие, но бесполезные подарки, поэтому они взяли только свои продукты и четыре новых термоса.

— Хозяин! Хозяин! — закричал слуга, вбегая в комнату.

Хозяин раздраженно посмотрел на него:

— Чего орешь, будто душу вызываешь? — Он налил себе чаю и продолжил: — К кому они пошли с визитом? Я так и знал – раз привезли столько товара, значит, у них уже есть покупатель. Не может быть, чтобы они рискнули везти столько в Восточную столицу без покупателя, рискуя остаться с носом... И еще говорят, что покупателя нет – только дурак поверит...

Слуга перебил его:

— Они... они пошли к князю Чжэньбэю!

— Ну, пошли к нему, и что... Что?! К князю Чжэньбэю?! — Хозяин тоже завопил. — Ай, горячо! — Вскочив, он пролил на себя кипяток. — Их впустили?

— Впустили! Я стоял далеко и не слышал, о чем говорили, но видел, как почтительно к ним отнесся привратник – лично проводил внутрь.

Хозяин, обжегший руки, пробормотал:

— Князь Чжэньбэй, деревня Синхуа... Неужели это тот самый господин Сюн? Надо срочно сообщить хозяину – он давно интересуется семьей Сюн!

Тан Шоу и Сюн Чжуаншань были простолюдинами и не стремились сделать карьеру при дворе князя Чжэньбэй, даже намеренно скрывали свои способности, чтобы не привлекать лишнего внимания. Визит к князю был просто данью уважения – оказавшись на его землях, нельзя было игнорировать местного правителя, чтобы не нажить неприятностей. К тому же это было предупреждением для жителей Восточной столицы: не думайте, что у нас нет покровителей и нас можно безнаказанно обижать.

Они не стали говорить лишнего, ограничившись вежливыми фразами, и представили термосы. Сначала князь, увидев четыре небольшие фляги, не понял, в чем их ценность – фарфор был посредственный, дерево просто лакированное, работа аккуратная, но форма слишком вычурная и непонятная.

— Ваша светлость, это термос. Если налить в него кипяток, он будет сохранять тепло. В зависимости от погоды – от двух до десяти часов. — Сюн Чжуаншань налил кипяток, а когда чай на столе остыл, вылил воду из термоса – она была почти такой же горячей, как при наливании.

Только тогда князь заинтересовался, повертел флягу в руках, но не стал выяснять секрет – он понимал, что это чужой источник дохода, да и сам он не собирался заниматься этим бизнесом.

— Кстати, сколько таких термосов вы привезли?

— Более тысячи, — ответил Сюн Чжуаншань.

— Более тысячи? — Князь нахмурился, задумался, но потом покачал головой. — Жаль, вещь хорошая, но...

Хотя князь не договорил, Тан Шоу догадался, что он хотел сказать. Выйдя из резиденции, он обсудил это с Сюн Чжуаншанем:

— Думаю, князь хотел выкупить всю партию для подношения ко двору, но, увидев, что наш фарфор намного хуже императорского, отказался от этой идеи.

Сюн Чжуаншань ответил:

— Кто может сравниться с императорскими мастерскими? Наш фарфор и так неплох – для богатых людей сойдет.

Глава 96. Клевета

Тан Шоу вздохнул:

— Чтобы обжечь фарфор, сопоставимый с императорскими мастерскими, маленькая печь старого Цзяна не подходит. Даже этот средний фарфор у него еле-еле получается.

Сюн Чжуаншань повернул голову, его темные, мрачные глаза устремились на Тан Шоу. Эти угрюмые глаза становились мягкими, только когда смотрели на Тан Шоу. Он сказал:

— И так уже очень хорошо.

Хотя это был ответ о фарфоре, Тан Шоу почувствовал, что эти слова относятся к нему. Он слышал немало любовных речей, пережил больше интимных моментов, но все равно покраснел от этого простого намека.

Даже глаза, казалось, выражали смущение:

— Да... да, очень хорошо.

Незаметно для себя они уже вернулись к постоялому двору. Поджидавший у входа слуга, увидев их, засиял от радости, совершенно не замечая романтической атмосферы между ними.

— Господа! — слуга подпрыгнул, размахивая полотенцем, словно боясь, что его не заметят.

Романтическое настроение было полностью разрушено. Лицо Сюн Чжуаншаня потемнело, как мертвая вода в пруду, а Тан Шоу фыркнул и протянул руку, чтобы взять мужчину за ладонь.

— Ладно, пойдем. — Ладонь Сюн Чжуаншаня по-прежнему была грубой, покрытой толстыми мозолями. Зажиточная жизнь укрепила его тело, сделала его еще более сильным, но не уменьшила его трудолюбия. Мозоли на этих руках по-прежнему царапали ладонь Тан Шоу, вызывая легкую боль, в которой ощущался слабый электрический ток.

Этот ток был взаимным – Сюн Чжуаншань тоже почувствовал его. Мертвая вода на его лице мгновенно ожила, словно наступила весна.

Слуга подбежал к ним, сияя от радости:

— Господин Сюн, какие хорошие новости вас так обрадовали?

Тан Шоу склонил голову, взглянув на лицо рослого мужчины рядом. Неужели он так радуется, что даже незнакомый слуга заметил его радость?

Слуга хитро улыбнулся:

— Может, ваше дело увенчалось успехом?

Тан Шоу кивнул с улыбкой:

— Очень успешно. — Он привез так много товаров, сразу от постоялого двора направился в княжескую резиденцию – такой открытый маршрут был рассчитан на то, чтобы его видели. Вопрос слуги был вполне естественным.

— Отлично, поздравляю вас! — Слуга проводил их внутрь и сказал: — Если у вас найдется время, наш хозяин хотел бы обсудить с вами сделку. Он ждет наверху.

— Конечно, пожалуйста, проводите нас. — Тан Шоу охотно согласился.

— Что вы, что вы, это моя обязанность, не стоит таких вежливых слов. — Хотя слуга говорил, что это его долг, в душе он проникся симпатией к Тан Шоу и Сюн Чжуаншаню. В их профессии, особенно в Восточной столице, статус очень низок. Богачи обычно задирают нос и редко проявляют к ним такое уважение. Слуги тоже люди и хотят, чтобы к ним относились с достоинством.

Подойдя к комнате высшего класса, слуга постучал три раза, услышал ответ и только тогда открыл дверь.

— Прошу, почтенные гости.

За столом сидел молодой человек в роскошных одеждах: широкие рукава, длинный халат яркого цвета, серебряный пояс на талии, кожаные сапоги – очень знакомый фасон, «тысячеслойные» подошвы.

Пока Тан Шоу рассматривал молодого человека, тот тоже изучал их.

После визита к князю Чженьбэю оба были одеты в шелковые одежды, с дорогими разноцветными поясами (хотя и не золотыми или нефритовыми), а на ногах – те же «тысячеслойные» туфли собственного производства.

Эти туфли стали модными в Восточной столице только прошлой зимой и все еще были свежей новинкой, популярной среди знати. Молодой человек изначально смотрел свысока на этих приезжих купцов. В конце концов, куда бы ни приехали в Восточную столицу жители империи Юйчао, все они – деревенщины. Мода всегда идет из столицы. Но если «тысячеслойные» туфли только вошли в моду, а эти двое уже носят их, значит, они либо часто бывают в столице, либо имеют здесь связи.

Вспомнив, как управляющий предположил, что они могут быть хозяевами «Персикового источника» из деревни Синхуа, он сначала не поверил. Владельцы «Персикового источника», не говоря уже о популярных на всю столицу зубных ароматов и зубных палочек, даже просто благодаря лапше быстрого приготовления и жареной муке могли бы сидеть дома и считать деньги. К тому же, семья Сюн теперь управляет казенной бумажной лавкой – это тоже прибыльное дело. С такими доходами можно было бы богатеть на месте, зачем лично ехать в столицу? Путь опасен и труден, а те богатства, что у них есть, в столице – просто пыль. Лучше быть царьком в своем углу, чем выслушивать чужие упреки.

Поэтому молодой человек не верил, что перед ним хозяева семьи Сюн, считая, что приехали просто мелкие торговцы.

Но теперь он не мог так думать. Эти двое явно не походили на прислугу, к тому же они только что посетили княжеский дворец.

Взгляд молодого человека скользнул за их спины – слуга едва заметно кивнул. Тот мгновенно отбросил небрежность и радушно улыбнулся:

— Присаживайтесь. Как к вам обращаться?

Тан Шоу только открыл рот, чтобы произнести «Тан», но Сюн Чжуаншань опередил его:

— Сюн.

— Фулан Сюн, господин Сюн. — Молодой человек легко подстроился.

Тан Шоу с досадой и смехом посмотрел на Сюн Чжуаншаня, а тот радостно приподнял брови. Он любил, когда Тан Шоу называли «фулан Сюн», хотел, чтобы тот носил его фамилию, чтобы все знали: он принадлежит ему!

Слуга вернулся с кипятком и заварил свежий чай.

— Угощайтесь. — Молодой человек без лишних слов сказал: — Управляющий говорил, что вы привезли товары из «Персикового источника». Есть ли у вас лапша быстрого приготовления и жареная мука? Не могли бы вы уступить мне часть?

Тан Шоу кивнул:

— Все есть. Сколько вам нужно?

Молодой человек грандиозно заявил:

— Все заберу.

Тан Шоу ничего не сказал, поднялся и повел всех осматривать товары. Привезенные ими повозки стояли внизу, груз охраняли по очереди люди из конторы охранников.

Тан Шоу подвел всех к повозкам, откинул мешки, открыв взглядам груды товаров.

Как хозяин «Персикового источника», Тан Шоу привез товары не так, как мелкие торговцы. Жареная мука была упакована в тканевые мешки по 150 цзиней, сложенные в два слоя – всего 60 мешков на повозку: 30 с мукой жареной на соевом масле, и 30 – на говяжьем жире.

Оптовая цена в семье Сюн: 38 медяков за цзинь муки на соевом масле, 42 – на говяжьем. Но в столице цены удваивались: даже оптом соевая мука стоила 58 медяков, а говяжья – 72. Это были товары из категории «роскошь».

Только за жареную муку выходило 585 лянов, а ведь еще не считали остальные повозки. У молодого человека подкосились ноги – едва ли он мог позволить себе «забрать все». Он думал, что это такие же мелкие торговцы, как раньше, чьи товары в сумме стоили столько же. А теперь, глядя на такой размах, понял: это точно хозяева семьи Сюн.

Тан Шоу все еще улыбался, делая вид, что не замечает бледности молодого человека, и открыл товары на остальных повозках.

На второй повозке была лапша быстрого приготовления, упакованная в деревянные ящики по 30 пачек, сложенные в три слоя – около 50 ящиков. Но взгляд Тан Шоу скользнул мимо, переходя к следующим двум повозкам. Там были новые продукты семьи Сюн – хрустящие рисовые лепешки и крекеры сэнбэй. Эти новинки только начали производить, они были в большом дефиците, и в столице их могли попробовать только аристократы – в свободной продаже их не было.

— Это новые продукты «Персикового источника» – хрустящие лепешки и сэнбэй. — Тан Шоу открыл ящик, достал по пачке и протянул собравшимся. В этом постоялом дворе останавливались в основном купцы, многие сделки заключались здесь же, и теперь все сбежались посмотреть на такой объем товаров. — Попробуйте.

Молодой человек взял лепешку и сэнбэй, откусил, потом еще. Хорошие манеры не позволили ему игнорировать остальных, и он передал угощение дальше.

— Это новинки, оптовая цена в деревне Синхуа – 20 медяков за пачку. В Восточной столице 32 медяка за пачку для вас – недорого, правда? В большой пачке сэнбэй – 10 маленьких, возьмем 33 медяка. — Тан Шоу весело сказал: — Беру и наличные, и серебряные сертификаты, только не долговые расписки. Как будете рассчитываться?

Лицо молодого человека исказилось – у него не было столько денег. В столице у его семьи был только этот постоялый двор, жили они скромно.

Тут другой купец сразу сказал:

— Если у него нет денег, у меня есть. Дайте мне по сотне каждого, плачу серебром.

Торговец, с которым он вел дела, потянул его за рукав:

— А наша сделка?

— Потом, потом. Товары «Персикового источника» в дефиците, обычно не найдешь такого обилия. Сегодня надо запастись впрок.

— Мне двести! — Зрители начали тесниться, словно готовые броситься в драку.

— Мне сто!

— Мне пятьдесят!

— Мне тридцать!

— Тридцать – и то говоришь! Посторонись!

— Почему? Разве мало – не продают? И с мухи мясо!

В мгновение ока Тан Шоу оказался в окружении семи-восьми торговцев. Местные купцы тем временем посылали слуг предупредить родственников – пусть спешат за товаром.

Молодой человек схватил Тан Шоу за руку:

— Я пришел первым, вы не можете меня обойти!

Тан Шоу улыбнулся:

— Вы в начале очереди, вам и первому.

Молодой человек остался доволен, повернулся и приказал стоявшему рядом слуге:

— Быстро иди и сообщи старшему и второму дяде по отцу, а также второму и третьему дяде по матери, что здесь продают еду из деревни Синхуа. Пусть спешат, а то опоздают и все раскупят!

— Слушаю! — Слуга поспешно удалился.

Тан Шоу организовал очередь, а охранники, положив руки на эфесы мечей, бдительно охраняли товар, чтобы никто не воспользовался суматохой для грабежа. Еще один человек поднялся наверх, чтобы позвать остальных, и вскоре спустились дополнительные охранники, бухгалтер семьи Сюн, повар, специализирующийся на жарке, Гоудань и спасенная по дороге женщина.

Тан Шоу регистрировал заказы, Сюн Чжуаншань принимал деньги, а остальные четверо следили за разными видами товаров, выдавая их покупателям.

— Двести пачек лапши быстрого приготовления, пятьдесят цзиней жареной муки, пятьдесят пачек хрустящих лепешек, тридцать пачек сэнбэй! — выкрикивал Тан Шоу, и четверо подтверждали.

Первые три товара выдавали взрослые, и покупатели были спокойны, но когда дело дошло до Гоуданя, все засомневались: разве этот подросток разбирается в числах? Сможет ли правильно посчитать? Не ошибется ли? Многие пересчитывали заново, но, к счастью, Гоудань отвечал только за сэнбэй, которые были упакованы в пачки, и их было легче считать, чем, например, жареную муку, которую нужно было взвешивать.

Большинство, пересчитав дважды и убедившись, что количество верное, уходили, а некоторые даже хвалили Гоуданя.

Тогда мальчик радостно и скромно отвечал:

— Я не учился в школе, но бухгалтер добрый, иногда в свободное время учит меня.

— Тогда ты очень умный!

Гоудань краснел от похвалы, но старался считать еще тщательнее.

И вдруг кто-то резким голосом закричал:

— Мой товар не полный, мне недодали!

Голос был настолько пронзительным, что привлек всеобщее внимание. Тан Шоу отложил кисть, извинился перед ожидавшими в очереди и, поручив Сюн Чжуаншаню присмотреть за столом, поспешил разобраться.

Покупатель продолжал шуметь, и Тан Шоу, подойдя, сначала поклонился, а затем спросил:

— Уважаемый гость, скажите, пожалуйста, в чем ошибка? Я могу решить этот вопрос.

Покупатель с недовольным видом указал на сэнбэй в своей повозке:

— Вот эти! Я заказал тридцать пачек, а он дал только двадцать – целых десять не хватает! Хорошо, что я заметил, а если бы нет?

Гоудань побледнел, глаза наполнились слезами, губы дрожали.

— Я... я не ошибался, я считал очень внимательно...

— Не ошибался? Что значит «не ошибался»? То есть я, по-твоему, лгу? — голос покупателя стал еще визгливее. — Вы поставили тут ребенка, чтобы дурить людей? Кто знает, умеет ли он считать! Мне кажется, он просто наугад хватает, а покупателям как повезет. Здесь такая толпа, шум – кто-то проверит и заметит, а кто-то нет. Хитро придумано – за день можно немало надуть!

— Я не могу принять такие обвинения, — холодно ответил Тан Шоу. — Мой работник хоть и молод, но уже вел собственный бизнес, и для него это не проблема.

Покупатель вспыхнул:

— Значит, я его оклеветал?

Тан Шоу резко прервал его:

— Нет, я лишь говорю, что это недоразумение.

— Недоразумение? Мне кажется, это сговор между хозяином и слугой!

Раздался оглушительный грохот – Сюн Чжуаншань одним ударом расколол стол.

— Будь осторожен в словах! — его взгляд ясно давал понять: продолжай врать – разделишь судьбу этого стола.

Покупатель испуганно заикался:

— Ч-что ты собираешься делать? Я предупреждаю, это Восточная столица, я...

Тан Шоу холодно сказал:

— Не надо напоминать, я знаю, где мы. Мы лишь хотим восстановить справедливость. Раз вы утверждаете, что мой работник ошибся, давайте пересчитаем товар при всех. Это справедливо?

— Давайте! Вот все, что у меня есть, считайте сами!

Несколько пачек сэнбэй лежали в повозке, рядом – сложенные ящики из-под лапши. Эти ящики были грубой работы, из дешевого дерева, и Тан Шоу продавал их за 15 медяков желающим.

Тан Шоу пересчитал: действительно, было только двадцать пачек – на десять меньше. Сверившись с учетной книгой, он убедился, что заказ был на тридцать.

— Я... я правда отсчитал тридцать, — всхлипывал Гоудань.

Покупатель гордо выпятил грудь:

— Мы, столичные жители, не то что вы, деревенщины – мы честные, не станем обманывать.

— Теперь выяснилось, что вам недодали. Что вы предлагаете?

Некоторые зрители сочли, что он преувеличивает – в суматохе легко ошибиться, особенно ребенку.

— Просто дайте ему недостающие десять пачек, — предложил кто-то. — В конце концов, это ваша ошибка. Впредь не стоит доверять подсчет детям.

— Как же так! — возмутился покупатель. — Хорошо, что я заметил, а если бы нет?

— Тогда бы вам компенсировали, — ответили ему. — Все могут ошибиться, не стоит раздувать из этого проблему.

Видя, что народ не поддерживает его, покупатель попытался посеять сомнения:

— Вам легко говорить! А как быть с теми, кто не проверил? Если этот ребенок ошибся со мной, значит, мог ошибиться и с другими!

Толпа притихла. Но Тан Шоу лишь приподнял бровь. Эту ситуацию нужно было решить раз и навсегда – иначе все предыдущие покупатели могли вернуться с претензиями о недостаче. Если он начнет компенсировать, появятся мошенники, а если откажется – испортит репутацию, что было недопустимо, ведь он планировал открыть магазин в столице.

Кроме того, Тан Шоу верил Гоуданю – мальчик был очень внимательным и уже имел опыт в торговле.

Его взгляд упал на семь ящиков в повозке покупателя, и в глазах мелькнула догадка.

— Раз уж выявили ошибку, давайте пересчитаем весь ваш товар, — предложил он. — Чтобы потом не пришлось снова разбираться: то ли мы ошиблись, то ли вы сами потеряли.

В глазах покупателя на мгновение мелькнула паника, но он быстро взял себя в руки.

— Конечно, это ваша ошибка! Кто же поставит ребенка считать!

Тан Шоу указал на бухгалтера и других работников:

— Они же не дети. Давайте проверим все.

— Н-не надо! Со взрослыми-то ошибок не будет, да и я уже пересчитал – все верно.

Его поведение явно выдавало обман. Не дожидаясь указаний Тан Шоу, охранники, которых возмущала эта ситуация, вмешались. Хотя они и были наняты семьей Сюн, за время пути они сблизились, к тому же в деревне Синхуа семья Сюн пользовалась уважением.

Начальник охраны Ян оттолкнул покупателя и начал вскрывать ящики. В первых шести аккуратно лежала лапша, но в седьмом, хотя он и был полон, оказались и лапша, и сэнбэй.

Лицо покупателя побелело.

Тан Шоу стал пересчитывать пачки сэнбэй:

— Один, два, три... десять. — Его голос стал ледяным. — Ровно десять пачек. Что вы скажете на это?

Покупатель упрямо настаивал:

— Что тут скажешь? Просто недоразумение. Может, я случайно положил их туда, когда считал. Ладно, я не требую компенсации.

Толпа поняла, что он, скорее всего, действовал умышленно.

— Почему, когда ошибка на вашей стороне, вы требуете компенсации, а когда на вашей – молчите? — раздались насмешки.

— Я не специально! — оправдывался он.

Конфликт исчерпал себя – что еще можно было сделать? Побить его? Тан Шоу отпустил его.

Один из покупателей, указывая на уходящего, сказал:

— Я знаю его, это Чжоу с улицы Синхэ. Он сосед моего старшего брата.

Глава 97. Цзинь Цзиньчэн приносит извинения

— Эти двое всегда были такими – любят выгадать выгоду, мелочные до крайности.

Взгляд Тан Шоу заискрился, и он улыбнулся еще доброжелательнее:

— Господин, а вам известны его корни? Как вы знаете, я здесь новичок, не знаю ни людей, ни мест. Если вдруг ненароком обижу кого-то влиятельного, лучше заранее подготовиться, чтобы потом можно было послать людей для примирения и не доводить до непримиримого конфликта. Все мы люди торговые, мир – залог богатства.

Говоривший фыркнул:

— Не стоит из-за него беспокоиться, у него нет никакой поддержки. Будь у него связи, сегодня он бы вымогал не десять мешков, а сотни или тысячи.

Судя по виду, человек говорил не для красного словца, и Тан Шоу понемногу успокоился. Скорее всего, этот тип действительно просто алчный, готовый ради выгоды забыть о долге. Это уже проще – он боялся, как бы это не были люди из семейства Ван.

Глаза Тан Шоу похолодели. Похоже, семейству Ван пора нанести удар. Иначе они так и будут сидеть занозой, вызывая тошноту.

— Все оказалось ложной тревогой, давайте продолжим. — Тан Шоу призвал всех вернуться к торгам, а что касается Гоуданя, его тоже больше не считали виновным.

Торги продолжались дотемна, и лишь с наступлением ночи поток покупателей окончательно иссяк. Шум, поднятый Тан Шоу, привлек внимание многих сил Восточной столицы.

Под покровом темноты один слуга, крадущийся как тень, юркнул в глубину переулка, словно призрак исчезнув в кромешной тьме, а затем материализовался в роскошной усадьбе семейства Ван.

— Что?! Этот Сюн Чжуаншань осмелился явиться в Восточную столицу со своим фуланом?! — Ван Эньцзэ с грохотом опрокинул письменный стол, разбросав по полу вазу, тушь и кисти. Прекрасная белоснежная фарфоровая ваза покатилась со стола на пол и со звоном разбилась вдребезги. Неизвестно, что это был за цветок, стоявший в вазе, но его лепестки, еще недавно пышно цветущие, теперь лежали среди осколков, украшенные каплями воды, готовые вот-вот осыпаться.

Ван Эньцзэ не мог поверить своим ушам:

— Они что, не знают, чьи это владения – Восточная столица? Оскорбив наше семейство Ван, они еще осмеливаются сюда являться, да еще и с такой помпой?! Прекрасно! Раз у них такая прыть и они не считаются с нашим семейством, не пеняйте, что я не пощажу!

Доложивший слуга вздрогнул от страха, украдкой взглянул на выражение лица старшего господина Вана и, увидев там грозовые тучи, готовые пролиться ливнем, замялся. Но затем, вспомнив о своем десятилетнем стаже верной службы, все же осмелился осторожно предостеречь:

— Господин, этот Сюн Чжуаншань, едва прибыв в столицу, сразу направился в усадьбу князя Чжэньбэя. Говорят, его даже не заставили ждать, сразу впустили. Если у него действительно есть поддержка князя, возможно, нам не стоит...

— Князь Чжэньбэй? Ты думаешь, князь действительно его поддержит? Какие там могут быть обязательства! — Ван Эньцзэ фыркнул. — Это семейство Сюн вынудило князя передать им право на управление государственной бумажной лавкой. Сколько голосов в окружении императора поднималось против, сколько меморандумов подавалось, обвиняя его в злоупотреблении властью! Император пока не высказывается открыто лишь потому, что они родные братья от одной матери, да и князь имеет заслуги в возведении на престол. Но тайные намеки он уже получал. Князь не глуп и понимает, что втягиваться сейчас в эту мутную воду – все равно что глиняному идолу пытаться перейти реку.

Старый слуга хотел было еще возразить, но старший господин Ван уже нетерпеливо махнул рукой, прогоняя его:

— Ладно, я сам разберусь. Ступай.

Слуга покорно согласился и, опустив голову, направился к выходу. У самого порога он едва не столкнулся с вбегающим третьим господином Ваном. Тот проигнорировал извинения слуги, перепрыгнул через порог и влетел внутрь.

— Старший брат! Старший брат! — завопил третий господин Ван. — Ты знаешь, что этот Сюн Чжуаншань явился в Восточную столицу? Он действительно осмелился приехать! А я-то думал, он до конца дней будет сидеть в своей деревушке, боясь пошевелиться!

Старший господин Ван усмехнулся:

— Бояться? Да у них, похоже, смелости хоть отбавляй! Думают, раз машут именем князя Чжэньбэя, никто не посмеет их тронуть. Только забывают, что Восточная столица – это клубок противоречивых сил. Какой там князь что может? Не исключено, что ему самому сейчас не до них.

— Верно говоришь! Если бы семейство Сюн тогда добровольно отдало рецепт ароматной смеси, мы бы оставили их в покое. Но раз не понимают по-хорошему... — Третий господин Ван придвинулся ближе. — Старший брат, у меня есть план...

Старый слуга покачал головой и тяжело вздохнул.

Не только семейство Ван – многие знали, что семейство Сюн из деревни Синхуа уезда Юйлинь прибыло в Восточную столицу. Однако все силы, не понимая ситуации, предпочли выжидать, не торопясь раскрывать карты.

Братья Цзинь, узнав об этом, отреагировали по-разному: один сиял от восторга, другой хмурился.

— Семейство Сюн в столице, а я узнал об этом не первым! Если бы не донесение осведомителей, так бы и пребывал в неведении. — Цзинь Цзиньчэн говорил горестно.

Не узнать первым – не удивительно. С тех пор как его старший брат пытался увести фулана семейства Сюн, но безуспешно, Цзинь Цзиньчэн чувствовал себя пристыженным и больше не появлялся у Сюнов. Что касается закупок товара, между ними был договор, и можно было просто посылать подчиненных.

Цзинь Цзиньмин неспешно отхлебнул чаю и улыбнулся:

— Фулан семейства Сюн в Восточной столице – прекрасно! Завтра утром я нанесу визит.

Цзинь Цзиньчэн рассердился:

— Старший брат, хватит уже устраивать беспорядки!

— Какие тут беспорядки? — Цзинь Цзиньмин вздохнул. — Младший брат, я искренне восхищаюсь этим фуланом. Почему вам всем так трудно в это поверить?

Цзинь Цзиньчэн стиснул зубы. Будь это не его старший брат, он бы уже врезал.

Цзинь Цзиньмин приподнял уголки глаз, отчего они стали похожи на лисьи:

— Это еще что за выражение лица? Младший брат, не забывай – я благородный муж. Благородный муж знает, что можно делать, а что нет. Когда сердце того фулана не принадлежало мяснику, я, как благородный муж, восхищался им и хотел помочь. Для него уйти от нелюбимого человека было бы избавлением от страданий. Но если его сердце принадлежит мяснику, я ни за что не стану принуждать, совершая бесчестный поступок.

— Видишь, когда фулан передумал, я тут же позволил ему выйти из повозки, не чиня никаких препятствий. — Цзинь Цзиньмин улыбнулся. — Я всегда предпочитаю дела, основанные на взаимном согласии. Не желающего не принуждаю, но если есть взаимность, уж точно не упущу.

Цзинь Цзиньчэн подумал, что красивые слова – это одно. По сути, его старший брат, как муха, не садящаяся на целое яйцо [прим. ред.: кит. посл. «苍蝇不叮无缝的蛋» [цанъин бу дин уфэн дэ дань] досл. «муха не сядет на яйцо без трещины» – проблемы не возникают на пустом месте или если человека критикуют/обвиняют – значит, у него есть слабое место, рус. аналог: нет дыма без огня]. В тот раз фулан семейства Сюн действительно был нерешителен, и старший брат воспользовался моментом. Однако в пути фулан передумал, и старший брат действительно не стал его удерживать, лишь спросил, не сожалеет ли он. Получив отрицательный ответ, он отпустил его, не применяя силу. Именно поэтому Цзинь Цзиньчэн, хоть и не одобрял поступок брата, но и не выступал резко против.

Как говорил его старший брат – все по взаимному согласию. Их семейный принцип: не совершать бесчестных поступков. Но если обе стороны согласны, это уже не считается дурным.

В конце концов Цзинь Цзиньчэн заявил:

— Старший брат, как бы там ни было, на этот раз ты не смеешь приставать к фулану Сюн. Завтра я извинюсь. А пока фулан находится в Восточной столице, ты не смей показываться у него на глаза.

Цзинь Цзиньмин ответил равнодушно:

— Ладно, в конце концов, это твой бизнес. Раз уж я доверил тебе его для практики, мне действительно не стоит вмешиваться. Не буду навещать. Но я, старший сын семейства Цзинь, не могу же прятаться от кого-то. Если случайно встретимся на улице – тут уж ничего не поделаешь.

Цзинь Цзиньчэн сердито посмотрел на старшего брата, понимая, что большего не добиться. Заставить старшего брата обходить фулана стороной действительно нереально.

Цзинь Цзиньчэн тоже восхищался фуланом семейства Сюн, чувствуя, что это не существо мелководья, а рано или поздно расправит крылья.

Всю ночь он провел в напряжении, плохо спал, а на следующее утро явился в гостиницу, где остановилось семейство Сюн.

Тан Шоу обычно не вставал до полудня, но, услышав о визите Цзинь Цзиньчэна, не стал церемониться, хоть и поднялся, зевая.

Сюн Чжуаншань был уже одет, лицо его покрылось темными тучами. Тан Шоу случайно заметил его выражение и тихо рассмеялся. Он полулежал на кровати, одежда немного сползла.

— Эрлан, ты до сих пор ревнуешь из-за той истории?

Сюн Чжуаншань поднялся со стула, шаг за шагом приблизился к кровати, протянул большую ладонь и сжал белое плечо Тан Шоу, сказав угрожающе:

— А разве не должен? Ты – мой фулан!

Ладонь с плеча опускалась все ниже, выражение лица Сюн Чжуаншаня становилось все опаснее, и Тан Шоу осознал, что ситуация выходит из-под контроля. Продолжать играть с огнем было рискованно.

Он честно поднял руки в знак капитуляции:

— Эрлан, зачем тебе ревновать к нему? С самого начала я не воспринимал того Цзинь Цзиньчэна всерьез, а сейчас даже забыл, как он выглядит.

— Тогда я ушел с ними лишь потому, что еще не разобрался в своих чувствах и хотел использовать его, чтобы уехать из деревни Синхуа. Кто именно поможет мне уйти, было неважно. — Тан Шоу выразился уклончиво, не решаясь прямо сказать, что хотел сбежать от Сюн Чжуаншаня. — Вообще-то, нынешним нашим успехом мы отчасти обязаны ему.

Сюн Чжуаншань рассмеялся от ярости:

— Обязаны? Тем, что он увел моего фулана?

Тан Шоу поспешно обнял Сюн Чжуаншаня и, проявив благоразумие, прижался головой к его груди:

— Я благодарен ему за то, что он помог мне осознать свои истинные чувства. Если бы не он, я бы так и думал, что в моем сердце нет тебя. Но в тот день, пока я шел, все мои мысли были о тебе. Я боялся, что после моего ухода ты будешь жить плохо, что не освоишь ремесло, которому я тебя учил. Боялся, что, вернувшись и не найдя меня, ты снова сойдешь с ума и причинишь вред людям. В общем, в голове у меня был только ты. Поэтому, пройдя половину пути, я побежал обратно. Я понял – ты уже в моем сердце.

Взгляд Сюн Чжуаншаня внезапно потемнел, став глубоким и непроницаемым.

— Эрлан, я...

— Фулан Сюн, господин Сюн, — раздался у дверей смущенный голос Цзинь Цзиньчэна. — Я пришел специально, чтобы извиниться. Должен сказать, в прошлый раз мой старший брат был неправ.

Тан Шоу прервался, но, не отпуская руку Сюн Чжуаншаня, прижал ее к своей груди, чтобы тот почувствовал учащенное биение его сердца.

— Эрлан, раз уж он невольно стал нашим сватом, давай на этот раз простим его, — Тан Шоу погладил большую ладонь Сюн Чжуаншаня. — Хорошо?

В конце концов Сюн Чжуаншань кивнул – даже в такой нелепой просьбе он не мог ему отказать. Но он твердо решил: отныне будет бдительно следить за своим фуланом, и никто больше не сможет его увести.

Цзинь Цзиньчэна пригласили войти, но под ледяным взглядом Сюн Чжуаншаня он чувствовал себя неловко.

Он взмахнул рукой, и его слуга поставил на стол несколько небольших шкатулок.

— Я пришел с искренними извинениями. Это мои скромные дары. Внизу еще ждет жеребенок – в этом возрасте его легче всего объездить, и тогда он признает только тебя своим хозяином.

Тан Шоу мельком осмотрел шкатулки и догадался, что внутри наверняка что-то ценное. Но больше всего его заинтересовал жеребенок – он давно мечтал о лошади.

— Тогда благодарю тебя, второй господин Цзинь. Мы же старые знакомые, какие могут быть обиды? Ты слишком любезен.

Сюн Чжуаншань лишь вздохнул, глядя на своего жадного до богатств фулана.

Цзинь Цзиньчэн тоже облегченно выдохнул: раз фулан Сюн принял подарки, значит, инцидент исчерпан.

— Кстати, почему вы вдруг приехали в Восточную столицу?

Тан Шоу, с улыбкой разглядывая дары, ответил:

— Заняться кое-какими делами.

Глаза Цзинь Цзиньчэна загорелись:

— Хотите сотрудничать?

— Дело не такое уж большое. Я планирую открыть харчевню – трехэтажного здания вполне хватит. Неужели господину Цзиню тоже интересно?

Если речь только о харчевне, то Цзинь Цзиньчэну действительно было неинтересно. Даже если она приносила бы доход, для богатого и могущественного клана Цзинь с вековой историей это была мелочь, не стоящая внимания.

— Но у меня есть кое-что, что может заинтересовать господина Цзиня, — Тан Шоу указал на кувшин, который до сих пор оставался без внимания.

Цзинь Цзиньчэн нахмурился. Кувшин был деревянным, с ручкой и крышкой – ничего особенного. Дерево было самое обычное, недорогое.

Встретив его недоуменный взгляд, Тан Шоу сам продемонстрировал:

— Кипяток в нем остается горячим от двух до десяти часов.

Взгляд Цзинь Цзиньчэна вспыхнул:

— Правда? Фулан Сюн, вы согласны на сотрудничество?

Тан Шоу тихо рассмеялся:

— Господин Цзинь опоздал – у этого товара уже есть партнер. — Цзинь Цзиньчэн сразу помрачнел, но Тан Шоу продолжил: — Однако если господин Цзинь все же хочет сотрудничать, это возможно.

— Как? — нетерпеливо спросил Цзинь Цзиньчэн.

— Господин Цзинь должен видеть – моя вещь не изысканная, подходит разве что для среднего класса. Знатным семьям она покажется недостаточно роскошной. Господин Цзинь может поставлять материалы – например, дерево. Думаю, господин Цзинь без труда достанет сандал, грушу, наньму и другие ценные породы. Вы поставляете дерево, мы изготавливаем. Поскольку материал ваш, мы не жадничаем – берем только за работу. А вы сможете перепродать вдесятеро дороже. Таким образом, мы можем сотрудничать: вы работаете с элитой, я – с простыми людьми. Наши клиенты не будут пересекаться, а наоборот, дополнять друг друга.

Цзинь Цзиньчэн понял его мысль: раз клан Сюн все равно не мог достать ценные материалы, то почему бы ему самому не заняться этим? Даже если он заплатит обычную цену за обработку, то сможет перепродать по своей цене. По сути, это сотрудничество было выгоднее для Цзинь Цзиньчэна. Он взглянул на ухмыляющегося Тан Шоу и насторожился – этот скряга вряд ли просто так уступил бы ему прибыль.

— Какие у вас условия?

— Ничего сложного, для клана Цзинь это сущий пустяк, — сказал Тан Шоу. — Я хочу разделаться с кланом Ван.

— Клан Ван, — Цзинь Цзиньчэн задумался и сразу вспомнил. Когда он впервые приехал к Сюнам, мясника Сюна арестовали, требуя рецепт зубного аромата. Тогда только благодаря влиянию князя Чжэньбэя Сюн Чжуаншань смог вернуться. Он думал, что на этом все закончилось, но оказалось, что фулан и господин Сюн – злопамятные люди. — Месть благородного муж может ждать и десять лет, да?

Цзинь Цзиньчэн лишь ненадолго задумался, прежде чем согласиться. Клан Ван действительно был ничтожен перед кланом Цзинь.

[прим. ред.: Идиома «君子报仇，十年不晚» [Цзюньцзы баочоу, ши нянь бу вань] дословно переводится как «Благородный муж может мстить даже через десять лет – и это не будет поздно», основана на игре образов:

«君子» [цзюньцзы] – благородный муж – идеал мудрого и добродетельного человека в конфуцианстве; здесь подчеркивается, что истинно благородный человек не действует импульсивно, а руководствуется принципами и расчетом + философия мести: месть – не эмоциональная расправа, а справедливое воздаяние, которое требует подготовки – важно выбрать правильный момент, даже если придется ждать годы]

Глава 98. Подача жалобы

Цзинь Цзиньчэн понимающе кивнул:

— Не волнуйся, глава префектуры Шуньтянь – ученик моего деда. Я поговорю с ним. Если у тебя будут вещественные доказательства, справедливость восторжествует.

Оставшиеся продукты Цзинь Цзиньчэн выкупил полностью, а Тан Шоу дополнительно подарил ему десять термосов. Глядя, как товары из дома Сюна грузят в его повозку, Цзинь Цзиньчэн остался доволен:

— Ты собираешься открыть лавку в Восточной столице? Уже нашел место? Если нет, я могу помочь.

— Это было бы замечательно! Буду признателен, второй господин Цзинь, — ответил Тан Шоу.

Цзинь Цзиньчэн махнул рукой:

— Пустяки, дело нехитрое. Какой ценовой диапазон тебя интересует?

Эта партия товара принесла тысячу лян серебра, и у него с собой была тысяча лян серебряными банкнотами:

— Около двух тысяч лян серебряными банкнотами.

Цзинь Цзиньчэн нахмурился:

— Маловато. В хороших районах Восточной столицы цены доходят до четырех-пяти тысяч лян, в средних – около трех тысяч. За тысячу можно найти разве что на окраинах, в неблагополучных местах. Настоящие аристократы туда не поедут – и престижа нет, и безопасность под вопросом.

Говоря грубо, у каждой знатной семьи есть враги, и если бы они разгуливали где попало, их бы уже давно прикончили.

Тан Шоу немного подумал:

— Тогда я сначала арендую лавку. Подойдет не обязательно самое лучшее место. Как раз для продажи термосов. — Он привез с собой больше тысячи термосов, и если все продаст, сможет выручить две-три тысячи лян. Вместе с предыдущими двумя тысячами этого хватит на приличное место.

— С этим проще. Если это не заведение питания, господа сами туда не пойдут, а пошлют слуг. Подойдет средний район, аренда на год обойдется в сто-двести лян. — Цзинь Цзиньчэн взялся помочь и сразу отправил людей искать подходящую лавку.

Тан Шоу не спешил, у него было более срочное дело. Он сузил глаза и вечером вызвал спасенную женщину для тайного разговора. Вскоре после этого начальник сопровождения Ян и два охранника бесшумно исчезли.

Не успели Сюны разобраться с Ванами, как те сами напросились на неприятности.

— Господин Сюн, госпожа Сюн, — обратился к ним человек с надменной усмешкой, высокомерно щурясь. — Я выкуплю оставшийся товар. Более того, готов забирать всю продукцию из деревни Синхуа, но с 30% скидкой от исходной цены.

Тан Шоу рассмеялся. Он не понимал, откуда у этого человека такая уверенность, что он может диктовать условия и требовать монополии на их товары, да еще и со скидкой. На каком основании?

— Наши предприятия Ван распространились по всей империи Юйчао. Сотрудничая с нами, вы сможете продавать по всей стране, объемы будут куда больше, — продолжал говорить не кто иной, как третий молодой мастер Ван. Он сидел за столом, пил чай и свысока поглядывал на Тан Шоу и его спутника. — Если вы сейчас согласитесь, я могу попросить старшего брата закрыть глаза на прошлые недоразумения.

Тан Шоу не знал, как реагировать. Таких самовлюбленных идиотов он встречал только в книгах и думал, что в реальности их не существует. Оказалось, искусство действительно отражает жизнь.

— Вы опоздали, товар уже распродан, — сказал Тан Шоу, решив проучить его и не желая вступать в пререкания, чтобы не спугнуть.

Третий молодой мастер Ван не поверил. Он хлопнул по столу:

— Госпожа Сюн, не доводи до греха! Я пришел сюда только потому, что добр и не хочу вас добивать. Даю вам шанс – считайте, это моя благотворительность. [прим. ред.: фраза «不喝罚酒» [бу хэ фацзю] – досл. «не пить вино наказания» – это китайская идиома, которая означает: не доводи до принуждения; не жди, когда тебя заставят силой. О происхождении и этимологии можно прочитать в ТГК переводчика]

Лицо Тан Шоу стало холодным. Не дожидаясь его слов, Сюн Чжуаншань вскочил, подошел к столу. Все думали, что он просто хочет помочь в споре, и не ожидали, что он внезапно схватит третьего молодого мастера Ван за грудки и за несколько шагов донесет до окна. Распахнув створки, он вышвырнул его наружу.

— А-а-а!.. — снаружи донесся крик Вана. Только тогда его слуги опомнились и бросились к окну, но их господин уже летел вниз.

— Уважаемый третий молодой господин, уважаемый третий молодой господин!.. — слуга побледнел, чуть не потеряв сознание. Он схватился за подоконник, чтобы не упасть, и, придя в себя, злобно прошипел: — Вы знаете, с кем связались? Это семья Ван из Восточной столицы! Ждите, если с нашим господином что-то случится, ваша семья поплатится жизнями!

— Советую следить за языком! — холодно сказал Тан Шоу.

Слуга злобно посмотрел на них и побежал вниз.

К счастью, это был второй этаж, и внизу был навес, смягчивший падение. Третий молодой мастер Ван не сломал ничего, но отделаться от боли в заднице не удалось.

Слуга помог ему подняться. Третий мастер Ван потирал задницу, вне себя от ярости.

— Не знают, с кем связываются! Осмелились тронуть меня! Я никогда не терпел такого унижения! Сходи в префектуру Шуньтянь и скажи, чтобы их арестовали!

— Слушаюсь.

Взгляд третьего молодого господина Ван был ядовитым.

— Эрлан, раз ты вышвырнул его из окна, он не оставит нас в покое. Надо действовать первыми и подать жалобу. Пока он будет занят своими проблемами, у него не будет времени мстить тебе.

— Хорошо.

Барабанный бой, возвещающий о жалобе, разнесся над префектурой Шуньтянь, наполняя небеса скорбным эхом.

Звук привлек внимание людей на улице и чиновников суда.

— Кто бьет в барабан? — дверь суда открылась, и вышли два стражника.

— Простая женщина Вань бьет в барабан, чтобы пожаловаться на несправедливость, — поклонилась женщина.

Стражники проводили их внутрь, а у ворот мгновенно собралась толпа зевак. Барабан несправедливости не звучал уже давно, и каждый его удар возвещал о вопиющей несправедливости.

Судья префектуры Шуньтянь восседал наверху и грохнул деревянной колотушкой: «Кто стоит перед судом?»

Вань поклонилась: «Простая женщина Вань, замужем за Ван Эром из деревни Хунсин, по прозвищу Лайэр.

Судья спросил сурово: «На кого жалуешься?»

— Жа… жалуется… — женщина глубоко вдохнула и закрыла глаза. — Жалуется на семью Ван из Восточной столицы за попустительство своим родственникам, которые творят беспредел и попирают человеческие жизни!

Слуга третьего молодого мастера Ван, проводив господина домой, прибежал в суд, чтобы пожаловаться на Сюн Чжуаншаня за покушение на жизнь, но услышал, что его господина самого обвиняют. Ошеломленный, он тут же побежал обратно, забыв обо всем.

— Я – жена Ван Эра, который является боковой ветвью семьи Ван и связан с ними кровными узами. Пользуясь покровительством Ванов, он сговорился с местным чиновником и творил произвол: притеснял людей, насиловал женщин – всех его злодеяний не перечесть. Несколько месяцев назад простой крестьянин привез в деревню Хунсин овощи со своего огорода на продажу. Ван Эр потребовал с него плату за защиту – 30 медяков в месяц. Крестьянин и за месяц столько не зарабатывал, как же он мог заплатить? Тогда Ван Эр избил его. Крестьянин, не смирившись, решил, что Ван Эр – не чиновник, а такой же простолюдин, как и он, и по какому праву требует деньги? Это же чистой воды бандитизм! И подал на него жалобу в суд.

Вань поначалу говорила робко, но постепенно обрела смелость. Она выкладывала все, что знала о злодеяниях Лайэра. Наконец-то она освобождалась от него.

— Но судья деревни Хунсин был учеником семьи Ван и сговорился с Лайэром. Услышав жалобу на него, он даже не стал разбираться, а сразу велел дать крестьянину двадцать палок, пока тот не обагрился кровью. Судья сказал, что отпустит его, если тот признает клевету. Но крестьянин понимал, что после признания его посадят в тюрьму, а как тогда выживут его престарелые родители и малые дети? Он отказался, и судья продолжил избиение. В конце концов крестьянин не выдержал и признал клевету. Хотя тюрьмы он избежал, его обязали выплатить Ван Эру 30 лян серебра.

Услышав это, собравшийся у суда народ стиснул кулаки от возмущения. Многие простолюдины сталкивались с подобным и ненавидели сговор чиновников с бандитами.

Толпа зашумела, крича «Сучий чиновник!» и «Негодяй!». Судье пришлось несколько раз стукнуть колотушкой, чтобы восстановить порядок.

— Продолжай, — указал он Вань.

Та склонилась и продолжила:

— Крестьянин был беден и продавал овощи с огорода, чтобы прокормиться. Откуда у него 30 лян? Он попросил отсрочки, и Ван Эр на словах согласился, но каждый день приходил с подельниками в его дом, оскорблял родителей, домогался до жены, избивал детей. Крестьянин не выдержал и дал отпор, за что был убит на месте. Его родители подали жалобу, но судья присудил компенсацию в 2 ляна, даже без тюрьмы. Старики не согласились, и судья пригрозил расправой над всей семьей. В конце концов старики, видя их сговор и понимая, что справедливости не добиться, смирились ради жизни родных, но даже этих 2 лянов не взяли!

— Я… хоть и жена Лай Эра, но не могла смотреть на его злодеяния. Пыталась вразумить, но он меня не слушал, а за одно слово бил. Я привыкла к побоям. Но это же человеческая жизнь! Я закрываю глаза – и вижу призрак крестьянина. Совесть не дает покоя, и я снова уговаривала его сдаться. Он не послушал, избил еще сильнее, чуть не до смерти. Я еле спаслась, по дороге меня подобрал господин Сюн, и так я осталась в живых, чтобы дойти до столицы и подать жалобу. Я не прошу ничего, кроме справедливости для невинной души.

— Боже правый! Как, , можно так попирать человеческую жизнь?! — воскликнул один старик в толпе. — Это же настоящий произвол! Убить человека, оставить стариков без сына, детей без отца – как они теперь выживут?! [прим. ред.: у автора тоже была цензура, решила сохранить)]

Кто-то рядом ехидно заметил:

— Разве бандиты ценят человеческую жизнь? Для них люди дешевле скотины. Два ляна за жизнь! Да за старую корову больше дают!

Нашелся и тот, кто обвинил саму женщину:

— Пусть Ван Эр неправ, но жене негоже подавать на мужа. Вот уж змея подколодная! Ее бы судить!

Глава 99. Мошенник?

Пожилая старуха, стоявшая рядом, услышав это, не смогла сдержаться. Вспыхнув от ярости, она тыкала пальцем в нос старику и кричала:

— Ты, старый негодяй, не ведающий, что творишь! Этот негодяй погубил человеческую жизнь, живую человеческую жизнь! Более того, он разрушил целую семью: малолетний ребенок лишился отца, жена потеряла мужа, престарелые родители – сына. Вся семья разлетелась, как пыль. Если бы это случилось с твоей семьей, ты бы тоже так говорил?

— Тьфу я на тебя! — выругался старик в поношенной одежде. — Вот бы это случилось в твоей семье, тогда бы ты запела по-другому!

Толпа принялась осыпать его бранью. Старик покраснел от стыда, смущенно опустил голову и, не в силах выдержать позора, прикрыл лицо рукавом и ушел. Даже после его ухода некоторые продолжали плеваться на землю, выражая свое презрение.

Находящийся в зале суда префект, не ведая о разгоревшемся споре, громко стукнул деревянной колотушкой: «Тишина в зале!» — только после этого присутствующие умолкли.

Префект снова спросил:

— У вас есть доказательства?

Ван Ши ответила:

— Об этом знает весь уезд Хунсин. Ваша честь может отправить людей для проверки.

Дело зашло так далеко, что требовалось дать ответ. Здесь, у подножия трона Сына Неба, где переплетались интересы знатных семей и могущественных кланов, нельзя было оставаться безучастным.

— Ван Ши, поскольку у тебя нет доказательств, я, как судья, должен отправить людей для расследования. Как только будут найдены улики, дело будет пересмотрено. — Префект уже поднял колотушку, собираясь объявить о закрытии заседания, как вдруг издалека донесся голос: — Ваша честь, постойте!

Все обернулись и увидели вдали группу людей, одетых как охранники караванов, которые сопровождали пожилую пару, чей возраст, казалось, перевалил за восемьдесят. Их лица были изможденными, одежда – рваной, на ногах – плетеные сандалии без чулок. Старуху поддерживала молодая женщина, шаги ее были неуверенными, а глаза, казалось, плохо видели, все вокруг она различала как в тумане. Молодая женщина, которая ее поддерживала, уже в столь раннем возрасте имела седые виски, а ее лицо было омрачено глубокой печалью, словно на нем лежала печать неизбывного горя.

Люди, похожие на охранников караванов, подвели семью к суду, где те опустились на колени. Представившись, старуха со слезами на глазах снова повторила:

— Прошу вашу честь провести справедливое расследование и восстановить справедливость для моего сына, чтобы его душа обрела покой.

Поскольку потерпевшие уже явились, префект не мог оставить дело без внимания. Он немедленно начал расследование, а так как дело касалось правительственного чиновника, доложил императору. Император пришел в ярость и приказал немедленно арестовать уездного начальника Хунсина, лишить его чиновничьей шапки с павлиньим пером, а также приговорить Ван Жэня к смертной казни через обезглавливание на городской площади. [прим. ред.: пока не ясно кто это, возможно – опечатка автора в имени Ван Эра 王二 (Ван Эр) → 王仁 (Ван Жэнь), хотя при печатном наборе такое маловероятно. Также возможно, что это имя чинуши]

Что касается семьи Ванов, то они также понесли наказание. Глава семьи Ван Хань был публично отчитан императором на аудиенции, а его ранг был понижен на одну ступень. В столице, где собрались высокопоставленные чиновники, Ван Хань и так не был особо значительной фигурой, а теперь, после понижения в ранге, и вовсе стал незаметным.

Император, испытывая глубокое разочарование, швырнул доклад в лицо Ван Ханю:

— Мы оказывали тебе такое доверие, а ты вот как отплатил Нам, сановник Ван. Ты действительно очень «благодарен» Нам! Если бы не то, что Сюн Чжуаншань и его фулан приехали в столицу и, столкнувшись с этой ситуацией, выступили в защиту справедливости, Мы бы до сих пор оставались в неведении. Отличная работа!»

Лицо Ван Ханя то бледнело, то зеленело. Расследование показало, что он действительно пострадал из-за чужой вины – его семья не имела к этому никакого отношения. Однако негодяй Лай Эр действовал под прикрытием имени семьи Ван, заручившись поддержкой уездного начальника Хунсина, и все его действия были совершены под флагом семьи Ван, поэтому Ван Ханю пришлось нести ответственность.

После того как император отчитал Ван Ханя, на следующий день об этом узнал весь двор, и его старые противники не упустили возможности уколоть его. Вернувшись домой, Ван Хань был на грани смерти от злости, даже отказался от еды. Вечером, сидя за письменным столом, он все больше осознавал, что что-то не так. Вспомнив слова императора, где упоминалась семья Сюн, он вдруг понял: император предупреждал его, чтобы он не смел трогать семью Сюн.

Осознав серьезность ситуации и вспомнив, как семья Ван преследовала семью Сюн, Ван Хань покрылся холодным потом. Не дожидаясь рассвета, он ночью вытащил своих сыновей из постелей, где те мирно похрапывали.

Лицо Ван Ханя было мрачным, а в осеннюю ночь казалось еще более холодным. Он сразу заявил:

— Впредь запрещаю вам трогать семью Сюн.

Третий сын Ван, который еще зевал во всю, широко раскрыл глаза:

— Да они же простые деревенщины! Нашей семье Ван даже не стоит обращать на них внимания. Отец, стоит тебе только слово сказать, и найдется множество желающих раздавить их, как муравьев.

— Ты – глупец! — в гневе закричал Ван Хань, яростно уставившись на третьего сына. — Хоть немного подумай своей головой! Разве семья Сюн могла бы получить право на управление бумажной лавкой, о которой все мечтают, если бы за ними не стоял князь Чжэньбэй? Насколько император ценит эту лавку? Он пошел против мнения многих старых сановников, преодолел все трудности, и даже при этом князь Чжэньбэй смог обеспечить семье Сюн долю в этом деле. Разве это не показывает, как сильно князь Чжэньбэй ценит семью Сюн?

Третий Ван не сдавался:

— Какая там ценность? Просто Сюн Чжуаншань когда-то спас жизнь князю Чжэньбэю, а теперь вымогает у него благодарность, и князь не может остаться в стороне. Но благодарность – вещь одноразовая. Раз князь Чжэньбэй уже отдал семье Сюн деньги, значит, они квиты. Почему он должен снова и снова помогать им? Неужели он не боится, что семья Сюн прилипнет к нему, как банный лист, и от них будет не оторваться?

Ван Хань схватил чернильный камень со стола и швырнул его в третьего сына. Тот уклонился, но все равно был забрызган чернилами.

— Ты, неотесанный чурбан! Знаешь ли ты, что император вызвал меня и дал понять, что предупреждает меня? — видя, что третий сын все еще кипит от возмущения, Ван Хань понял, что с ними не договориться. В гневе он сказал: — С вами, глупцами, бесполезно разговаривать. В любом случае, никто не смеет трогать семью Сюн! Если семья Сюн больше не будет нас провоцировать, то все прошлые дела будем считать закрытыми. Кто осмелится снова задеть семью Сюн, тому я переломаю ноги!

Как бы третий сын Ван ни был недоволен, пока Ван Хань оставался главой семьи, он не смел открыто перечить ему. Подавив гнев, он вышел, полный негодования.

Выйдя из главного дома и убедившись, что Ван Хань не слышит, третий Ван наконец дал волю своему недовольству:

— Старший брат, почему ты не заступился за меня перед отцом? Эта семья Сюн совсем обнаглела. Я уже дал им шанс, собирался забыть прошлое, а они все еще важничают и не оказывают мне уважения. Разве это не пощечина нашей семье Ван? А отец действительно смирился с этим, это же просто унизительно!

Старший сын Ван, занимавший официальный пост, хоть и был привычен к своеволию, но все же сохранял некоторую осмотрительность. К тому же, находясь при дворе, он слышал кое-какие слухи. Возможно, семья Сюн действительно получила право на управление бумажной лавкой, и они недооценили их.

Старший Ван мрачно сказал:

— Раз отец так сказал, младший брат, не трогай семью Сюн. Давай потерпим немного, подождем несколько дней и посмотрим.

— Старший брат!

Старший Ван поднял руку, прерывая третьего брата:

— В этом деле слушай меня и отца, младший брат. Потерпи немного, а когда все утихнет, я помогу тебе отомстить.

Наблюдая, как старший брат уходит, третий Ван скрежетал зубами: «Даже император не может вмешиваться в дела, происходящие за стенами дома. С древних времен герои падали из-за женских чар. Неужели этот Сюн Чжуаншань – исключение? Если одной Эрнян не хватит, будут две, если две не сработают – три. Я не верю, что он устоит перед одной, другой или третьей, если только он не евнух!»

В кабинете красивая женщина принесла ночной перекус:

— Муж, это птичье гнездо, которое я приготовила. Выпей немного. Ты заботишься и о семейных, и о государственных делах, у тебя нет ни минуты покоя. Я, как женщина, мало что могу сделать, только молюсь, чтобы ты берег свое здоровье. — Молодая женщина говорила искренне, ее прекрасные глаза наполнились слезами.

Ван Хань почувствовал, как сердце его защемило. Он притянул ее к себе на колени и приподнял ее подбородок:

— Только ты умеешь меня жалеть, не то что они – сплошные глупцы.

Наложница мягко улыбнулась:

— Муж, не злись. Если ты разболеешься, только я буду страдать. К тому же у меня в животе уже твой сын. Когда он родится, мы будем воспитывать его вместе. С твоими знаниями нам нечего бояться, что не будет достойного наследника.

Ван Хань посмотрел на живот женщины и почувствовал утешение. Этого ребенка он будет воспитывать сам, чтобы не получился еще один глупец.

Лавка семьи Сюн уже нашла свое место в небольшом богатом районе. Окружающие лавки принадлежали людям с небольшими связями, но не тем, кто любит устраивать беспорядки. Дело семьи Сюн не пересекалось с их интересами, так что место было подходящим.

Кроме того, Цзинь Цзиньчэн подобрал для них жилье. Жить в гостинице было неудобно, а этот дом, хоть и располагался в отдаленном месте, зато был тихим. Он состоял из одного двора, аренда стоила пятьдесят лян. Тан Шоу решил сначала снять его, а когда появятся деньги – выкупить, ведь спешить было некуда.

Лавка открылась в благоприятный день. Гремели хлопушки, били барабаны, а радостные звуки суоны разносились вокруг лавки снова и снова.

Тан Шоу с улыбкой лично вышел к входу, поставил стол и начал зазывать народ:

— Это наш термос. Если налить в него кипяток, он сохранит тепло от двух до десяти часов.

— Сохранит тепло? — удивился пожилой зритель. — То есть вода останется горячей?

— Именно так. Хотя это зависит от погоды. Если на улице очень холодно, время сохранения тепла может сократиться, а если не так холодно – увеличиться. Но в любом случае, если вы проснетесь ночью, то сможете выпить теплой воды, а не ледяной с кусочками льда. От такой холодной воды можно вообще потерять сон до утра.

Услышав это, все присутствующие кивнули, вспомнив, как зимой просыпались среди ночи от жажды и раздумывали, пить или не пить. Если не пить – жажда замучает, ворочаешься без сна. А если выпьешь – глотнешь ледяной воды, и весь внутренний жар пропадет, закутаешься в одеяло, но уже не уснешь.

Пожилой мужчина, задавший вопрос, согласно кивнул:

— Что верно, то верно. С прошлой зимы, когда у нас дома появилась кан, я начал просыпаться ночью от жажды. Кан – вещь теплая и удобная, но от нее очень сушит. Часто просыпаешься среди ночи, и горло пересохшее, как в пустыне, сразу хочется воды. Но ночью ведь не разожжешь очаг, чтобы вскипятить воду, это же безумие. А если не кипятить, то глотнешь ледяной воды – и желудку тоже несладко.

— Вот именно! — поддакивали окружающие. — Почему зимней ночью так сложно выпить глоток горячей воды?

— С этим термосом трудностей не будет, — Тан Шоу ловко воспользовался моментом. — Это же отличная вещь! Проснешься ночью от жажды, нальешь чашку – пожалуй, даже придется остужать, слишком горячая будет!

Собравшаяся толпа явно не верила. Кто-то усмехнулся:

— Как так может быть? В такую стужу, когда вода замерзает, у тебя в бутылке кипяток остается? Разве что это какое-то волшебное сокровище!

— А откуда ты знаешь, что это не волшебное сокровище? — Тан Шоу загадочно улыбнулся и указал на две чашки с водой, налитые ранее. — Попробуйте, эти две чашки уже остыли?

Первый старик махнул рукой:

— Да не надо пробовать, уже осень на дворе. Столько времени разговаривали – конечно, остыли.

Но Тан Шоу все же поднес чашки к передним рядам, чтобы люди проверили.

— Остыла, остыла! Совсем холодная!

— Конечно остыла, сколько времени прошло! Это же естественно!

Тан Шоу ничего не сказал, выплеснул воду на землю, поставил чашку обратно на стол и налил из термоса новую порцию кипятка. Вода еще дымилась. Кто-то не поверил, поспешно потянулся к чашке – и тут же отдернул руку с криком: «Ай!»

Окружающие сомневались:

— Неужели правда такая горячая? Обжигает? Мы же видели, как он наливал воду, столько времени прошло – она должна была остыть. Может, вы заодно и нас обманываете?

Обжегшаяся женщина потирала покрасневшие пальцы:

— Какой обман? От воды ведь еще пар идет, только слепой не увидит? Да и чашка тут стоит – можете сами проверить, горячая или нет.

Люди заинтересовались, стали пробовать температуру – и один за другим округляли глаза от удивления:

— Небеса! Правда! До сих пор горячая! Обжигает! Неужели эта бутылка и вправду сохраняет тепло? Точно волшебное сокровище!

Взгляды, устремленные на термос, загорелись жадным блеском. С такой штукой не страшно проснуться ночью от жажды! Да и днем горячую воду можно пить когда угодно, не нужно каждый раз кипятить.

Старик, который с самого начала проявлял интерес, после проверки просто засиял:

— Эта бутылка и правда сохранит кипяток до утра?

— Конечно! Даже если на улице лютый холод, вода хотя бы теплой останется, но точно не ледяной, — улыбнулся Тан Шоу. — Почтенный, если интересно, купите и попробуйте. Если не сохранит тепло – принесете обратно. Моя лавка тут, никуда не денется.

Эти слова убедили старика. Он боялся обмана – ведь вещь дорогая. Но раз есть лавка, «монах может убежать, но не храм», чего тут опасаться?

— Ладно, сейчас домой за деньгами сбегаю, ждите! — старик пулей помчался домой – ноги еще бойкие.

Дома он сразу потребовал у жены денег. Услышав, что «какая-то бутылка» стоит три ляна и двести медяков, жена округлила глаза:

— Что за бутылка такая дорогая?!

— Какая там «бутылка» – это термос, волшебное сокровище! Сохраняет тепло, кипяток до утра не остывает!

— Опять тебя обманули? Какой-нибудь даос-шарлатан? Эти проклятые даосы только и знают, что дураков обманывать, вместо того чтобы эликсиры делать!

— Да нет, не даос, а симпатичный молодой фулан. Я сам видел – никакого обмана!

— Каждый раз ты «сам видел»! Сын же говорил – это фокусы!

— Нет, в этот раз все по-настоящему! Давай деньги! Разве тебе ночью горячей воды не хочется?

— Конечно хочется, но и смотреть, как тебя дурачат, не могу! — жена не давала денег, старик полез сам искать. Жена не смогла его удержать и завопила: — Старший! Старший! Иди скорее, отца опять мошенники обманули!

Старший сын ворвался в комнату: «Матушка, что случилось?»

— Твоего отца опять обманули! В этот раз не даос, а какой-то фулан, продает «термос», говорит, кипяток не остывает. Да кто ж поверит, что кипяток в бутылке не остынет? Самый примитивный развод! А твой отец опять повелся! Если бы такая штука существовала, это было бы только у небожителей!

Старик упрямился:

— Меня не обманули! Я сам видел! Не верите – пойдемте посмотрим!

Сын понял, что отец не остынет, пока не доплывет до Желтой реки [прим. ред.: быть упрямым до конца], и зло сказал:

— Хорошо, пойдем посмотрим. Если это мошенник – сдам его властям!

— Нет, я тоже пойду, не могу так оставить! — и все трое отправились к лотку Тан Шоу.

Поскольку старик ранее увлекался даосскими практиками и не раз попадался на удочку мошенников, продававших ему «чудесные» безделушки, он сразу решил, что Тан Шоу – тоже обманщик. Разве может быть бутылка, сохраняющая кипяток? Он набросился: «Мошенник! Пойдем в суд!»

Тан Шоу опешил, не понимая, в чем дело, но Сюн Чжуаншань, стоявший рядом, мгновенно среагировал – схватил мужчину за руку, когда тот потянулся хватать Тан Шоу.

Сюн Чжуаншань обладал огромной силой. Он перекрутил руку – и мужчина завизжал от боли. Тан Шоу, видя, что лицо Сюна потемнело от гнева, испугался, как бы тот не сломал мужчине руку, и поспешил остановить:

— Эрлан, отпусти его, возможно, недоразумение.

Сюн Чжуаншань лишь с силой швырнул мужчину на землю.

Тан Шоу нахмурился:

— Не знаю, в чем недоразумение, господин?

Мужчина потирал запястье, проверяя, не сломано ли, и злобно сказал:

— Какое еще недоразумение? Ты продаешь какую-то бутылку, в которой кипяток не остывает? Разве такое возможно?!

Не успел он договорить, как окружающие, не дожидаясь объяснений Тан Шоу, наперебой загалдели:

— Как это невозможно? Вот же бутылка – мы сами видели, вода еще паром идет!

— Точно! Твой отец сам пробовал! Как ты можешь называть людей мошенниками?

— Сам темный, вот и думаешь, что чудес не бывает!

Мужчина сидел на земле, ошеломленный. Что происходит? Почему все защищают мошенников?

В этот момент в толпу протиснулся слуга и громко объявил:

— Мне двадцать штук – отнести в усадьбу Мэн!

— Усадьба Мэн? Какая еще усадьба Мэн? — зашептались в толпе.

Слуга важно ответил:

— Разве в Восточной столице найдется другая усадьба Мэн? Конечно, усадьба моего господина – Мэн Ю!

— Сам господин Мэн покупает эти вещи?

Слуга пояснил:

— Отличная штука – сохраняет воду горячей всю ночь. Мой господин жалеет нас, что мы ночью встаем кипятить для него воду. С этим можно просто налить и пить. Вот и послал меня купить двадцать штук – по всем дворам раздать. — Слуга добавил с гордостью: — Мой господин узнал о пользе этой вещи от второго сына семьи Цзинь, который сам пользовался. Боялся, что если замешкается – все раскупят!

— Сам господин Мэн пользуется? Значит, и правда хорошая вещь!

Старик тут же выпрямился и торжествующе уставился на ошарашенного сына:

— Вот видишь! Говорил же – хорошая вещь! Сам господин Мэн использует!

Глава 100. Горячие продажи

Раз уж молодой господин Мэн Ю использует эти вещи, значит, они точно хорошие. Те, у кого дома дела шли неплохо, доставали серебряные монеты и покупали по штуке. Погода, которая все холодала, как раз была подходящим временем для их использования, плюс семьи Цзинь и Мэн активно рекламировали, и в Восточной столице поднялась небольшая мода на термосы.

Люди из семей с некоторым достатком знали, что существует термос, который может сохранять кипяток горячим. В результате те, кто раньше заваривал чай для гостей, теперь наливали кипяток из термоса прямо при гостях, чтобы заварить чай. Такой термос стал символом богатства, напоминая ощущения от «нескольких больших вещей» в 70-80-х годах.

В Восточной столице пары, которые недавно обручились, стали включать эту вещь в список свадебных подарков или приданого.

Одним утром в частной школе Восточной столицы ученики, одетые в тонкие длинные халаты, заходили внутрь. Хрупкая ткань продувалась ветром насквозь, и, оказавшись в помещении, они дрожали от холода. Некоторые юноши, которые оделись еще тоньше ради красоты, стучали зубами.

— Чэнь Мин, ты слишком легко оделся. В какое сейчас время года, а ты в таком? В нашем училище нет девушек, перед кем ты пытаешься покрасоваться? — Чжао Чжи вытащил из коробки на столе мягкий белоснежный бумажный платок, энергично высморкался и наконец почувствовал, что носовые проходы прочистились. С облегчением он вдохнул полной грудью.

Чжао Чжи выбросил использованный платок в мусорное ведро и вздохнул:

— Хорошо, что есть эти бумажные платки. Если бы я простудился так сильно и сморкался в обычный платок, он бы к концу дня стал грязным и вонючим. — Чжао Чжи покачал головой и добавил с гнусавым голосом: — Бумажные платки – это действительно полезная вещь. И туалетная бумага тоже – такая мягкая, очень приятно.

Чэнь Мин усмехнулся:

— Я помню, у твоей семьи тоже была бумажная лавка, и ты тогда клялся, что будешь бойкотировать их продукцию всю жизнь. Как же ты забыл об этом за несколько месяцев? — Он так сильно замерз, что дрожал.

— Раньше я не знал, насколько это удобно. Теперь знаю, но уже не важно. Учитель ведь говорил, что все в мире развивается, и отсталое неизбежно исчезает. Разве можно, зная о лучшем, продолжать пользоваться устаревшим? — Чжао Чжи вдруг сменил тему: — Ладно, пойдем скажем учителю, чтобы тебе приготовили имбирный отвар. Ты дрожишь – вдруг это простуда?

— Верно, Чэнь Мин, скажи учителю, он распорядится приготовить тебе имбирный отвар, чтобы прогнать холод. А то вдруг действительно заболеешь, — поддержал другой одноклассник.

Пока они уговаривали Чжан Чжи, в комнату вбежал слуга:

— Молодой господин, молодой господин! Меня прислали принести вам горячей воды!

Чжан Чжи поднял голову и увидел своего слугу. Тот подбежал ближе, и только тогда Чжан Чжи разглядел в его руках термос. От холода он даже хлопнул себя по бедру:

— Как я мог забыть про него!

Более состоятельные ученики сразу узнали предмет в руках слуги и закричали:

— Это термос!

— Термос! Вчера я видел, как отец купил несколько и раздал по комнатам. Мне достался только один.

Бедные ученики, не знавшие, что такое термос, столпились вокруг, требуя посмотреть.

Чжан Чжи, забыв о холоде от гордости, налил из термоса чашку обжигающе горячей воды.

— Этот сосуд действительно сохраняет тепло! Это не обман!

Чжан Чжи улыбнулся:

— Конечно, это не обман. Видите, вода все еще кипяток, хотя от моего дома до школы далеко. Кстати, у меня есть сахар, давайте каждый выпьет по чашке сладкой воды. Когда закончим, попросим учителя вскипятить еще и наполним термос снова.

Чашка горячей сладкой воды согрела его изнутри, разогнав весь холод. Кровь снова заструилась по жилам, и он словно ожил.

Эта чашка спасла Чжан Чжи от простуды, а его одноклассники узнали о полезной вещи. После уроков они группами пошли покупать термосы, и на следующий день у каждой парты в школе стоял термос.

Подростки летели домой и рассказывали отцам об этом удивительном сосуде. Узнав, что в школе они есть у всех, отцы вели детей в лавку, но, услышав цену – три ляна и двести медяков, округляли глаза.

— Я... я не знал, что это так дорого. Отец, мне не надо, — ребенок уныло опустил голову.

Его отец торговал на улице лапшой быстрого приготовления, их дом уже продали – откуда у них такие деньги на дорогой сосуд?

Лицо Гао Эра покраснело: он выбирал так долго, а теперь не мог купить. Ему было стыдно.

— Отец, эта штука не утоляет голод, она мне не нужна. Лучше будем копить деньги на дом.

Гао Эр виновато посмотрел на старшего сына и потрепал его по голове.

Как раз в этот момент Тан Шоу и Сюн Чжуаншань вошли в лавку с улицы. Пока они были в Восточной столице, у них был только этот магазин, и, если не гуляли, они обычно находились здесь, давая указания.

— Господин Сюн, фулан Сюн! — Гао Эр обрадовался, увидев их. — Когда вы прибыли в Восточную столицу? Может, тоже услышали про термосы и пришли купить?

Тан Шоу никак не мог вспомнить, кто этот восторженный мужчина, и спросил:

— Вы?..

— Я Гао Эр, — тот ничуть не обиделся. — Раньше я закупал у вас лапшу быстрого приготовления. Если бы не ваша лапша, моя торговая палатка разорилась бы, и сейчас мне пришлось бы несладко! — Хотя для семьи Сюн это была обычная сделка, для Гао Эра она значила многое – без нее он вряд ли пережил бы уход жены.

Оказалось, это старый клиент. Тан Шоу, хоть и не вспомнил этого ничем не примечательного мужчину, вежливо улыбнулся.

— Этот магазин – наш.

Гао Эр искренне восхитился:

— Вы просто гений! У вас всегда есть что-то новое и удивительное!

Поболтав еще немного, Гао Эр ушел с ребенком. Тан Шоу заметил, что тот ничего не купил, и, спросив управляющего, узнал, что дело не в отсутствии интереса, а в неподъемной цене.

— Во двор привезли новую партию товара, распакуйте ее. И не трогайте другую повозку – там термосы семьи Цзинь, отправьте кого-нибудь сообщить Цзинь Цзиньчэну, чтобы забрал.

Управляющий не уходил, а колебался, словно хотел что-то сказать.

Тан Шоу мягко спросил:

— Что-то не так?

Управляющий подумал – он же заботится о магазине, даже если ошибется, фулан Сюн, возможно, не будет сердиться.

— Фулан Сюн, термосы в Восточной столице – наша эксклюзивная продукция, все покупают только у нас, другие не умеют их делать. Зачем вы сотрудничаете с молодым Цзинем? Это же отдает часть прибыли конкурентам.

Тан Шоу не стал вдаваться в подробности, тем более объяснять управляющему, что их позиции в Восточной столице пока слабы и им нужна поддержка. Он лишь сказал:

— Ничего, на этот раз мы усовершенствовали продукт. Увидите, Цзини не смогут продавать лучше нас.

Утром в школе стоял невообразимый шум – ученики столпились, оживленно обсуждая что-то.

— Чэнь Мин, почему твой термос такой маленький? И у него есть чехол, чтобы носить с собой!

Чэнь Мин горделиво поднял подбородок:

— Это вообще не термос, это термокружка. Она хоть и маленькая, но тоже сохраняет тепло, и ее удобно носить с собой – куда угодно, в любое время можно попить горячей воды.

— Наверное, она дешевле термоса? — спросил кто-то, оценивая размер. Ведь она была минимум вдвое меньше – если и цена пропорциональная, то можно задуматься о покупке.

Однако Чэнь Мин покачал пальцем:

— Вовсе нет! Она даже на несколько монет дороже термоса.

— Почему?! Разница в размерах огромная, разве это не обман?

— Я тоже так сказал, но управляющий объяснил, что термокружка продается именно за компактность и удобство. Большой термос – это хорошо, но его не возьмешь с собой. А эту штуку можно носить даже на службу, как наши отцы. Захотел пить – открутил крышку, и горячая вода всегда под рукой. Торговцам зимой на морозе глоток горячего – роскошь, а с такой штукой каждый может носить ее с собой, согреваться и пить, когда захочет.

— Ну, это правда…

Через несколько дней на каждой парте в школе снова появились термосы. А еще через некоторое время многие чиновники стали носить такие термокружки на службу, даже подшучивая друг над другом при встрече.

— Сановник Чжан, ты как здесь оказался? — спросил сановник Ван из Министерства налогов, увидев коллегу, поспешно выпрыгивающего из повозки.

— А, я только дома обнаружил, что забыл термокружку, вот вернулся забрать, — ответил сановник Чжан.

Сановник Ван удивился:

— Ты же уже дошел до места, зачем возвращаться? Мог бы завтра взять.

Сановник Чжан рассмеялся:

— Если честно, я уже не могу без нее. Раньше, когда ее не было, как-то жил, а теперь, если она не под рукой, чувствую себя неспокойно. Особенно ночью – проснешься от жажды, протянешь руку, открутишь крышку – и пьешь, никого не тревожа. Удобно! А без нее ночью и воды не попьешь без хлопот.

Сановник Ван поспешно проверил свою, убедился, что она при нем, и ухмыльнулся:

— Эта новая лавка «Персиковый источник» явно набивает карманы. Я видел, у всех их работников такие же. А сейчас и на улицах люди ходят с ними – остановился, сделал глоток горячего, и сразу настроение лучше.

Сановник Чжан усмехнулся и зашел в здание министерства. Тем временем Цзинь Цзиньмин неспешно вышел из-за угла, легкая улыбка играла на его губах.

Слуга тут же подскочил:

— Господин, что вас так развеселило? Поделитесь, чтобы и я порадовался!

— Я вот подумал о своем младшем брате… Глупцу везет, — усмехнулся Цзинь Цзиньмин.

Слуга нахмурился:

— Господин, разве второй молодой господин, сотрудничая с «Персиковым источником», не остается на вторых ролях? Сначала они выбросили на рынок термосы, а когда те уже почти распроданы, мы только начали продавать свои. А тут они уже с термокружками выходят! Выходит, они всегда на шаг впереди. Как же нам вести дела?

Но Цзинь Цзиньмин лишь рассмеялся:

— Эх, ты… Мал еще, поменьше болтай – побольше учись. В этот раз младший брат не прогадал. Подумай сам: разве наши термосы не привлекли сразу внимание знатных семей? И до сих пор продаются хорошо. Если бы семья Сюн уже укрепилась в Восточной столице, нам бы вообще ничего не досталось.

Слуга уныло поник:

— Ладно… Я все равно не понимаю.

— Ну вот потому ты слуга, а я господин, — шутливо ткнул его Цзинь Цзиньмин. — Учись, пока рядом со мной ходишь. Когда-нибудь выйдешь из усадьбы – пригодится.

Авторское примечание:

Скоро завершение! Не забудьте добавить в закладки мою новую работу: «Возвращение в 80-е: растить невесту».

Поклон! Ставьте лайки и подписывайтесь! Сердечная благодарность всем, кто поддерживает меня «титулами тиранов» или поливает питательным раствором!

[Прим. ред.: «титулы тиранов» и «питательный раствор» – это отсылки к внутриплатформенным способам поддержки авторов на китайских литературных сайтах, аналогично донатам или «кофе» в других системах].

Глава 101. Хого

— Эрлан, давай завтра пойдем смотреть лавку, серебряных банкнот уже накопилось достаточно, — нежные белые пальчики Тан Шоу сжимали банкноты, его глаза сияли, а улыбка изогнулась, как месяц. Каждый раз, когда Сюн Чжуаншань видел эту улыбку, его сердце становилось мягким, как пух. Это было чувство, которого он никогда не испытывал до встречи с Тан Шоу – будто все сердце пропиталось водой, став таким нежным, что стоило Тан Шоу лишь слегка ткнуть пальцем, как оно бы тут же раскрылось, обнажив ярко-алую пульсацию.

Глаза Сюн Чжуаншаня становились все темнее, слой за слоем наполняясь чернильной густотой, тяжелой, как надвигающаяся буря.

Рука Тан Шоу дрогнула, он едва не уронил банкноты, а поясница вдруг ослабла, лишив возможности сидеть ровно.

Видя, как этот могучий неуклюжий медведь шаг за шагом приближается, наступая прямо на его сердечные струны, Тан Шоу собрал всю храбрость и дрожащим голосом спросил:

— Т-ты что задумал?

Большая тень накрыла Тан Шоу, закрыв большую часть солнечного света из окна. Подняв голову, Тан Шоу увидел, что, избавившись от прежней бедной внешности, этот мужчина стал невероятно мужественным и статным.

Подбородок Тан Шоу был поднят двумя грубыми пальцами, которые нежно поглаживали его нежные щеки.

— А как думаешь ты? — в ответ спросил Сюн Чжуаншань.

Намеренно пониженный голос звучал двусмысленно и томно, порождая тонкие крючки, которые цеплялись за сердце Тан Шоу. Его поясница вдруг ослабла, он едва не упал, но рука Сюн Чжуаншаня на его талии резко сжалась, прижимая его к себе так плотно, что между ними не осталось ни щели.

— Фулан, почему ты замолчал? — Сюн Чжуаншань наклонился ближе, его горячее дыхание коснулось уха Тан Шоу. — Или ты задаешь вопрос, уже зная ответ, а?

Затянутый в конце тон придавал его голосу хулиганскую вредность, смертельно соблазнительную. Тан Шоу тут же вспомнил, как этот человек тяжело дышал ему в ухо, действуя ночью в его теле, и его поясница мгновенно ослабла, а лицо запылало. Эти грубые звуки дыхания были слишком волнующими.

Собрав последние остатки разума, Тан Шоу слабо попытался сопротивляться:

— Эрлан, пощади меня сегодня, завтра же нам нужно идти смотреть лавку.

— Сколько времени прошло с тех пор, как мы приехали, а ты так и не давал мне прикоснуться к себе, — мрачно и твердо произнес Сюн Чжуаншань. — Никаких «но».

И его медное, как стена, тело обрушилось на Тан Шоу.

Как маленькая лодочка, качающаяся на волнах, он был слишком слаб, чтобы противостоять буйству моря, и мог лишь покорно следовать за течением.

Посреди ночи Тан Шоу проснулся от голода. Его живот урчал громче, чем гром. Человек рядом был чутким – он тут же открыл глаза и приблизился, как только Тан Шоу пошевелился.

— Проголодался? — спросил Сюн Чжуаншань.

Тан Шоу уставился на темный силуэт перед собой, с возмущением думая: «А кто виноват, что ты, большой неуклюжий медведь, распробовал вкус и каждый раз наедаешься досыта, не зная меры?» Но когда его глаза привыкли к темноте, и он смог разглядеть черты лица Сюн Чжуаншаня, весь его гнев тут же развеялся, как дым. Он невольно кивнул.

С какого-то момента он стал так сильно любить этого человека, что просто глядя на его лицо, не мог сердиться или злиться.

Хотя когда-то он даже хотел сбежать от него.

Сюн Чжуаншань нащупал одежду у своих ног, натянул ее и хрипло сказал:

— Я приготовлю тебе. Все остальное ты не любишь, так что сделаю лапшу быстрого приготовления.

Тан Шоу поспешно ответил:

— Не разжигай огонь так поздно, нехорошо будить всех посреди ночи. Давай возьмем несколько пачек лапши и зальем кипятком. В термосе вода, которую я налил утром, должна быть еще теплой.

Сюн Чжуаншань хрипло согласился и ловко спрыгнул с кровати. Открыв крышку термоса, он увидел, что из горлышка еще идет пар. Он налил немного, попробовал температуру – вода была еще горячей. Тогда он взял миску и палочки, чтобы заварить лапшу, но миска, которую принес Сюн Чжуаншань, была раз в пять-шесть больше обычной пиалы.

Если бы у них не было денег, такое обжорство довело бы до слез.

Посреди ночи даже простая лапша кажется вкуснее, чем днем. Тан Шоу взял палочки и принялся с аппетитом хлебать. Насытившись, они снова уснули, а на следующий день они отправились смотреть лавку.

Лавка находилась в хорошем месте, поэтому и цена была высокой – трехэтажное здание стоило четыре тысячи пятьсот лян. Вместе с ремонтом это полностью опустошило все сбережения Тан Шоу, привезенные с собой и заработанные за это время.

Видя, как блеск в этих больших глазах угасает, Сюн Чжуаншань смягчил голос:

— Деньги можно снова заработать. Доля от бумажной лавки уже должна была прийти домой, я думаю, там не меньше тысячи лян.

Эта нежная, снисходительная интонация заставила Тан Шоу забыть обо всем, и он радостно улыбнулся.

В новой лавке в столице подавали не только шашлык, ши дан и жареные шашлычки на палочках, но и добавили хого.

Медь была дорогой и редкой, ее добыча требовала огромных усилий, поэтому из нее делали монеты, которые было трудно подделать. В таких условиях медный котел для хого был невозможен. Но можно было использовать глиняный. Было три вида бульона: острый, средней остроты и прозрачный. Если гостей было много и вкусы различались, можно было заказать «утенка» – глиняный котел с перегородкой посередине, чтобы бульоны не смешивались. Это была специальная конструкция.

Под глиняным котлом клали уголь, который нагревал бульон, а дым выводился через специальный дымоход наружу.

Как только у входа в лавку отгремели хлопушки, Цзинь Цзиньчэн сразу вошел с компанией друзей.

— Поздравляю! — весело сказал Цзинь Цзиньчэн. — Фулан Сюн – искусный повар. Когда мы были в деревне Синхуа, мне все не хватало твоей еды. Теперь, когда ты наконец открыл харчевню, я пришел от души поесть.

Тан Шоу радостно улыбнулся:

— Ешьте сколько хотите, сегодня угощаю.

— Вот это удача! — Цзинь Цзиньчэн повернулся к Мэн Ю. — Значит, будем есть от души.

Тан Шоу позвал слугу принести меню и лично объяснил:

— Какой бульон и соус вам подать? Я могу сразу сказать кухне приготовить.

Цзинь Цзиньчэн горько усмехнулся:

— Фулан Сюн, ты же знаешь, что все эти странные блюда, которые ты придумываешь, без объяснений нам непонятны. Расскажи, пожалуйста, что такое бульон и соус.

Тан Шоу поспешно ответил:

— Прости, я забыл. Хого – это когда глиняный котел ставят на угли, доводят бульон до кипения, а затем опускают в него овощи и нарезанное мясо, которые после готовности макают в соус.

— Вот как это едят! — воскликнул Цзинь Цзиньчэн. — Признаться, я ведь тоже вырос в знатной семье, видел свет и пробовал много деликатесов, но когда дело доходит до тебя, фулан Сюн, наши места будто меняются – все, что ты видел, мне незнакомо.

«Еще бы! — подумал Тан Шоу. — Я видел машины на четырех колесах и летающие самолеты».

Но вслух скромно ответил:

— Ничего особенного, просто люблю изучать кулинарию.

Цзинь Цзиньчэн спросил Мэн Ю:

— Ты можешь есть острое?

Мэн Ю покачал головой:

— Сегодня я не буду острого, давай прозрачный бульон.

Цзинь Цзиньчэн неуверенно посмотрел в меню:

— А я хочу острого. Но как быть, если котел один?

Тан Шоу улыбнулся:

— Тогда закажите «утенка» – с перегородкой посередине, одна половина прозрачная, другая острая, и они не смешиваются. Соусы есть для жирной говядины, кунжутный и чесночный – принесу вам попробовать несколько видов.

— Вот это котел! — восхитился Цзинь Цзиньчэн. — Фулан Сюн, у тебя поистине гениальные задумки.

Он долго смотрел в меню, но так и не смог выбрать, что заказать.

— Выбери что-нибудь сам, — сказал он.

— Хорошо, — Тан Шоу указал на одно из блюд. — Вас много, поэтому мясо я советую заказать вот это: «маленький целый ягненок». Тут есть по несколько кусочков каждой части ягненка, так что вы сможете понять, какая вам больше нравится, и в следующий раз заказать именно ее. Еще две тарелки кальцинированной баранины, и с мясом будет достаточно. Давайте еще несколько овощных блюд.

Цзинь Цзиньчэн был в том возрасте, когда обожают мясо, поэтому он покачал головой:

— Овощи – это невкусно. — Он посмотрел в меню. — Дайте нам восемь крабов, восемь морских огурцов, тарелку больших креветок. А что такое «свежий креветочный фарш»? Дайте и его.

— И лапшу быстрого приготовления – ее тоже варят здесь, дайте восемь пачек.

Тан Шоу кивнул:

— Хорошо. А что будете с шашлыка? Я тоже могу выбрать за вас.

— Решай сам.

Тан Шоу быстро оформил заказ и повернулся, чтобы спуститься вниз. Как только он скрылся из виду, Мэн Ю недоверчиво пробормотал:

— Разве это хого может быть вкусным? По его описанию, это просто кипящий бульон, в который бросают мясо на пару секунд. Слишком примитивно, наверняка невкусно.

Честно говоря, Мэн Ю был разочарован. В его памяти, фулан Сюн был искусным поваром, умевшим готовить множество необычных блюд. Вот хотя бы те пельмени, которые он купил в деревне Синхуа – когда он принес их домой, отец и мать были в восторге. Даже бабушка, у которой были плохие зубы и которая обычно ела только кашу, неожиданно съела целых три пельменя и две пиалы каши. Старушка в ее возрасте съела столько, что отец был вне себя от радости. Оставшиеся пельмени отдали поварихе, чтобы та разобралась, как их готовить. В конце концов, она поняла принцип, но вкус все равно отличался – было ясно, что фулан Сюн готовил их лучше.

В этот раз он пришел с огромными ожиданиями, а в итоге получил просто вареную баранину. А он ведь обычно даже не ест баранину, если ее плохо приготовили.

Видя разочарование Мэн Ю, Цзинь Цзиньчэн не стал ничего объяснять. Он абсолютно доверял фулану Сюн – у того были руки, превращающие обычное в волшебное.

Бульон уже был заранее приготовлен, и вскоре после того, как котел поставили на огонь, он начал булькать. Особенно острый бульон – красный от перца, с плавающими в нем ягодами годжи, сушеными апельсиновыми корками, лонганами, морскими водорослями и мелкими креветками. Прозрачный бульон тоже не был просто водой – он имел слегка молочный оттенок.

Еще даже не попробовав, самый скептично настроенный Мэн Ю невольно сглотнул слюну. Цзинь Цзиньчэн усмехнулся, глядя на него – он знал, что тот вот-вот получит пощечину от реальности.

«Маленький целый ягненок» был подан на деревянной подставке в форме ягненка, с рогами и копытами – все искусно вырезано из дерева. В углублениях на «тушке» лежали кусочки мяса соответствующих частей.

Эта изысканная подача сразу привлекла внимание молодых аристократов.

— Самая большая ошибка при еде хого – это сварить все в одном котле, а потом вылавливать по кусочкам. Так вкус будет самым плохим, — объяснил Тан Шоу.

Перед каждым гостем лежали две пары палочек – одни общие, другие личные. Воспитанные молодые аристократы были очень щепетильны в таких вещах: общие палочки были обязательны, ведь есть из одного котла, смешивая слюну, – даже нектар покажется невкусным.

Тан Шоу взял общие палочки со стола Цзинь Цзиньчэна, подхватил кусочек баранины из поясницы и окунул в котел. Мясо было нарезано тончайшими ломтиками, и после пары движений в кипящем бульоне оно уже было готово.

— Господин Цзинь, попробуйте.

Цзинь Цзиньчэн обмакнул мясо в острый соус и попробовал. Вкусно! Как и ожидалось.

— Мэн Ю, попробуй сам, и тогда поймешь, просто ли это мясо, ошпаренное кипятком. Боюсь, ты проглотишь язык от восторга.

Мэн Ю взял кусочек мяса с ноги, повторил движения Тан Шоу и обмакнул в чесночный соус. Боже, что это за божественная еда?!

По его выражению лица было ясно, что он потрясен. Цзинь Цзиньчэн самодовольно спросил:

— Ну как, все еще думаешь, что это просто кипяток с мясом?

Мэн Ю кивнул, потом покачал головой и наконец поднял большой палец:

— Фулан Сюн, я сдаюсь. Даже если это просто кипяток с мясом, у тебя получается невероятно вкусно.

Тан Шоу улыбнулся:

— Тогда я не буду вам мешать. Кушайте на здоровье, если что – зовите.

— Погоди, — Цзинь Цзиньчэн достал деревянную шкатулку. — Это небольшой подарок в честь открытия.

Мэн Ю тоже протянул приготовленный подарок:

— Поздравляю.

Тан Шоу не стал церемониться и принял оба. Для человека статуса Цзинь Цзиньчэна личное поздравление – знак искреннего уважения. Хотя подарки были дорогими, для них это было мелочью. Отказаться из-за ценности значило бы проявить мелочность.

Едва Тан Шоу спустился вниз, как почувствовал на себе пристальный, режущий взгляд. Сюн Чжуаншань, полуприкрыв глаза, холодно и опасно разглядывал две шкатулки в его руках.

Тан Шоу рассмеялся и без тени смущения сказал:

— Это подарки от Цзинь Цзиньчэна и Мэн Ю. Я посмотрел – там два нефритовых украшения. Я добавлю еще, и можно будет сделать для тебя нефритовый пояс.

Угрюмое выражение лица Сюн Чжуаншаня смягчилось, сменившись удовлетворением.

Тан Шоу едва сдержал смех. Он знал, что Сюн Чжуаншаня волновали не камни, а те, кто их подарил. Этот неуклюжий медведь был ужасно ревнив и не любил, когда он принимал подарки от других мужчин. Но если подарок тут же переходил к нему – это было совсем другое дело.

Глава 102

В конце концов, те два драгоценных камня были вставлены в пояс Сюн Чжуаншаня. С его-то сильным чувством собственничества он ни за что не позволил бы, чтобы подаренные другим мужчиной украшения носил его фулан.

Во дворике Сюн Чжуаншань, который лишь недавно немного отдохнул, снова склонился над работой, стуча и грохоча. Тан Шоу присел на корточки, время от времени подавая ему инструменты, но Сюн Чжуаншань, сердце которого обливалось кровью, остановил его:

— Не надо, я сам. Ты не справишься с такой грубой работой.

Тан Шоу надул губы, словно обидевшись:

— Почему это я не справлюсь? Пусть я и не разбираюсь в плотницком деле, но подать тебе доску – с этим-то я справлюсь! — Не успел он договорить, как почувствовал резкую боль в пальце, будто его укололи иголкой.

Человеку действительно не стоит слишком самоуверенно заявлять о чем-то – ответная пощечина приходит всегда неожиданно быстро. Тан Шоу слегка дернул рукой, но тут же притворился, будто ничего не произошло, и спокойно опустил ее.

— Ты проголодался? Я пойду приготовлю тебе еду, — сказал он, поднимаясь и направляясь в дом.

Этот столичный дворик они сняли при содействии Цзинь Цзиньчэна. Аренда на год вышла недорогой. Ведь когда ведешь дела в Столице, действительно неудобно не иметь собственного жилья – в гостинице же к тебе может заявиться кто угодно. К тому же, когда они вернутся в деревню Синхуа, здесь смогут жить Гоудань, тетушка Вань и управляющий – так им не придется ютиться в лавке, где и отдохнуть толком нельзя, да и женщине жить среди мужчин неудобно.

Тан Шоу зашел на кухню. Здесь было немного темнее, и ему пришлось подойти к окну и распахнуть его, чтобы разглядеть свой палец. На нем виднелась маленькая черная точка – заноза, которая вонзилась, когда он брал дерево.

Заноза вошла глубоко. Он попытался вытащить ее ногтями, но то ли она сидела слишком глубоко, то ли ногти были недостаточно длинными – ничего не вышло. Как раз когда он собрался поискать иголку, над ним вдруг сгустилась тень. Тан Шоу поднял голову и увидел мрачное лицо Сюн Чжуаншаня. Инстинктивно на его лице появилась заискивающая улыбка.

— Только что загнал занозу. Если бы не боль, когда я брал вещи, готовя еду, я бы даже не заметил. Пустяки.

Сюн Чжуаншань смотрел на него темными, бездонными глазами, не говоря ни слова. Его мрачный взгляд был немного пугающим. Тан Шоу мог только беспомощно улыбаться.

Сюн Чжуаншань скользнул взглядом по его лицу и бесстрастно сказал:

— Я пойду одолжу иголку.

В это время дома никого не было – Гоудань, управляющий и тетушка Вань работали в харчевне. Заходить в их комнаты и рыться в вещах, будь то Сюн Чжуаншаню или Тан Шоу, было неудобно, поэтому Сюн Чжуаншань постучал к соседям.

— Кто там? — недовольный мужской голос лениво раздался со двора.

— Это соседи, которые недавно переехали, — ответил Сюн Чжуаншань. — Мой фулан загнал занозу, хотел одолжить иголку. Мы только переехали, еще не все купили.

— Нету! Катись отсюда! Не дам! — раздраженно закричал мужчина со двора.

Лицо Сюн Чжуаншаня стало холодным. Прежде чем он успел отреагировать, дверь открыли в другом доме – там жила старушка с мальчиком лет семи-восьми.

В руках у нее была иголка, и она улыбнулась:

— Я сидела во дворе и шила, когда услышала ваш разговор. Как раз есть иголка, возьмите.

Сюн Чжуаншань без эмоций подошел к ней. Казалось, он попытался растянуть губы в благодарственной улыбке, но вместо этого его лицо исказилось в пугающей гримасе. Мальчик тут же расплакался.

Старушка поспешно сунула иголку Сюн Чжуаншаню и подхватила малыша, ласково успокаивая:

— Не плачь, моя радость. Этот господин не злой.

Услышав, что незнакомец не опасен, малыш робко раздвинул пальцы и украдкой взглянул – прямо в свирепые глаза Сюн Чжуаншаня. Тут же он заревел еще громче.

Сюн Чжуаншань ничего не мог поделать. Еще в деревне Синхуа местные ребятишки боялись его – стоило ему появиться, даже без грозного взгляда, как они дрожали, будто мыши при виде кошки.

Старушка смущенно улыбнулась, обнажив редкие зубы:

— Малыш еще робкий, боится незнакомцев. Не обижайтесь, господин. Если впредь что-то понадобится, обращайтесь к старухе. Если будет, обязательно одолжу. — Она огляделась по сторонам и, убедившись, что вокруг никого нет, понизила голос: — А к тем, к кому вы стучали, больше не ходите. Они тоже недавно переехали, но я не видела, чтобы они что-то заносили. Редко выходят из дома, все время сидят во дворе. Однажды ночью я случайно столкнулась с ними – не то братья, не то кто еще. Не похожи друг на друга, но оба смотрят исподтишка, будто воры. Старая я, но глаза еще зоркие – сразу вижу, что эти двое негодяи.

Сюн Чжуаншань был неразговорчив. Он кивнул в знак понимания, поблагодарил и ушел. Уже заходя в свой дом, он случайно услышал, как из соседнего двора доносится сдавленное ругательство мужчины. Ответа не последовало – видимо, он ругал свою жену. Сюн Чжуаншань вошел в дом.

Тан Шоу все еще стоял у окна, не решаясь ничего делать. Сюн Чжуаншань остался доволен.

— Дай руку.

Тан Шоу протянул руку, и Сюн Чжуаншань ловко поддел кожу. Заноза сидела глубоко, но у деревенских, привыкших к грубой работе, руки в таких делах опытные – одним ловким движением он вытащил занозу, почти не причинив боли.

— Сегодня не готовь. Пойдем в харчевню, поедим хого.

— С такой-то царапиной не стоит беспокоиться.

Сюн Чжуаншань пристально посмотрел на него:

— Я хочу хого.

Тан Шоу расплылся в довольной улыбке. Он знал, что Сюн Чжуаншань на самом деле не хотел хого – они ели его уже несколько дней подряд. Скорее, это он сам, Тан Шоу, не пробовал его так долго, что успел соскучиться. Сюн Чжуаншань вообще не был привередлив в еде – если его просили выбрать блюдо, он просил бы мясо, а как его приготовить – было неважно. Да и вкус до знакомства с Тан Шоу его тоже мало волновал. То есть желание поесть хого было просто предлогом – на самом деле он пожалел Тан Шоу и не хотел, чтобы тот готовил.

Но это было так трогательно. На душе стало тепло и сладко.

— Тогда пойдем.

Вернув иглу, они еще раз услышали приглушенные крики из соседнего дома. Разобрать слова было невозможно, слышны были только яростные вопли.

— Господин Сюн, господин Тан, вы пришли! — Гоудань сиял от радости, увидев Тан Шоу, и поспешил проводить их внутрь.

Тан Шоу тоже обрадовался, войдя в харчевню. Зал был полон народу, повсюду слышался гул голосов, а слуги сновали между столиками, неустанно работая.

Гоудань улыбнулся:

— Господин Тан, господин Сюн, подождите немного. Сейчас час пик, гостей много. Но вот за тем столиком в первом зале уже заканчивают, можете сесть там.

— Хорошо, — обрадовался Тан Шоу. — У нас сегодня нет свободных мест, прекрасно! Работайте хорошо, в конце месяца получите премию.

— Спасибо, господин Тан!

Пока свободных столиков не было, их усадили в сторонке. Не успели они как следует устроиться, как к харчевне подъехали две роскошные, броские повозки и остановились одна за другой.

Возницы тут же спрыгнули, поставили подножки и откинули занавески. Из первой повозки вышла величественно одетая женщина, увешанная золотом и серебром, и мужчина с аристократическими манерами. Из второй выпорхнула юная девушка лет восемнадцати-девятнадцати, миловидная, с яркой внешностью и надменным, живым характером. Едва ступив на землю, она тонким голосом принялась звать людей.

Супруги рассмеялись. Женщина сказала:

— Наша А-Я становится все прекраснее! Особенно в этом платье – прямо как журавль среди кур.

Мужчина что-то поддакнул, и все трое вошли в харчевню.

У А-Я была служанка, но та даже не успела ничего спросить, как девушка сама громко крикнула:

— Управляющий! Управляющий! Мне нужна отдельная комната!

Так громко вести себя в общественном месте в любое время было неприлично. Люди с хоть каким-то воспитанием так себя не вели. Тем более, что управляющий стоял прямо перед ней – стоило лишь протянуть руку, чтобы дотронуться. Не было никакой необходимости орать.

В первом зале не было отдельных комнат – только расставленные повсюду столы. Гости харчевни обернулись на крик девушки, глядя на нее с удивлением – словно никогда не видели, чтобы благородная девица вела себя как уличная шпана, орала на весь зал и задирала нос, будто совершила нечто невероятное.

Некоторые уже смотрели на нее с презрением. Какое невоспитанное поведение!

Отец девушки нахмурился и уже собрался отчитать дочь, но только открыл рот, как женщина рядом с ним ущипнула его за руку, заставив замолчать.

Она решительно покачала головой, давая понять, что не стоит позорить дочь при всех.

Тан Шоу и Сюн Чжуаншань все еще были здесь, поэтому управляющий не смел проявлять недовольство из-за такого пустяка. Он улыбнулся, будто ничего не произошло, и любезно сказал:

— Сейчас в харчевне немного людно, свободных мест нет. Прошу вас, зайдите и подождите немного.

Девушка надула губы и капризно заявила:

— Мне все равно! Это ваши проблемы. Я – гость, и я хочу есть сейчас же! Немедленно освободите для нас стол, я заплачу этим людям!

Управляющий едва не рассмеялся. Хотя их харчевня и подавала хого, мясом здесь были баранина и говядина – удовольствие не из дешевых. Те, кто мог позволить себе потратить несколько сотен медяков или даже целый лян на один обед, вряд ли согласились бы уступить место за какие-то жалкие серебряные.

Как и ожидалось, гости, сидевшие внизу, неодобрительно посмотрели на девушку. Та, кажется, совсем не умела читать по лицам – она не заметила всеобщего недовольства и вместо этого гордо вскинула подбородок, решив, что все поражены ее красотой.

— Чего уставились? Никогда не видели такую красивую девушку? Еще раз посмотрите – выколю глаза! — крикнула она. Ее милое личико исказилось от злости, став вдруг дешевым и злобным. Характер явно не соответствовал ее происхождению.

Один из молодых людей за столом не выдержал – он как раз пил сок и фыркнул, едва не поперхнувшись.

— Красивых видели много, — пробормотал он, — но такую толстокожую – впервые!

— Ха-ха… — В харчевне раздался взрыв смеха.

— Ты!.. — Девушка в ярости топнула ногой, ее щеки пылали. Не сдержавшись, она бросилась к обидчику.

Но молодой человек не испугался. Спокойно, насмешливо глядя на нее, он сказал:

— Мужчине и женщине не подобает прикасаться друг к другу. Лучше не подходи – а то придется жениться на тебе. Только вот я боюсь, что наши дети унаследуют твою… — Он мягко произнес последнее слово: — Глупость.

Снова раздался всеобщий хохот.

— А-Я, немедленно вернись! — рявкнул отец. — Мало тебе позора? Сейчас же марш домой, никакого хого!

Увидев, что отец всерьез разозлился, А-Я зло посмотрела на молодого человека и вернулась к родителям.

— Идем домой. Никакого ужина.

Боясь перечить отцу, она ухватилась за рукав матери и заныла:

— Мама, уговори папу! Я не хочу домой, хочу есть здесь! Я столько слышала об этом хого! Третья дочь уже пробовала и говорила, что это невероятно вкусно. Я даже во сне мечтала об этом, вся подушка в слюнях!

— Ты… Ты меня в гроб вгонишь! Ты же девица на выданье, как можно так развязно вести себя на людях? Ты вообще знаешь, что такое стыд?!

А-Я тут же притихла и, потянув мать за рукав, жалобно прошептала:

— Мамочка, я подожду… Я просто очень хочу попробовать…

Женщина не выдержала такого молящего взгляда и, погладив дочь по руке, сказала:

— Ладно-ладно, как скажешь.

Мужчина в ярости проворчал:

— Вот до чего ты ее избаловала! Уже и из дома сбегала! Если бы не та болезнь после побега, когда она все позабыла, включая манеры… Посмотри на нее – с каждым днем все больше походит на девицу из простонародья! Мелочная, неотесанная! Лучше бы вообще не выходила из дома – только позорит меня на людях!

Глава 103. Приглянулся

В этот момент на первом этаже освободился столик – одна из компаний закончила трапезу. Гоудань поспешил прибрать стол и, повернувшись к Тан Шоу и Сюн Чжуаншаню, сказал:

— Господин Сюн, фулан Сюн, прошу сюда.

Тан Шоу подумал, что раз он все-таки хозяин заведения, а гости – прежде всего, и уже собирался вежливо уступить, как вдруг стоявшая сзади молодая госпожа уперла руки в бока.

— Вон тот столик свободен, так веди нас туда! — высокомерно бросила она, презрительно косясь на Тан Шоу. — Коли знаешь, где твое место, посторонись, а не то...

Леденящий взгляд Сюн Чжуаншаня пронзил ее, будто холодный ветер, пробежавший от пяток до макушки. Угроза застряла в горле, превратилась в ледышку и рухнула обратно в живот.

Гоудань возмущенно воскликнул:

— Это наши хозяева – господин Сюн и фулан Сюн!

— Сюны? Не слышала. Какие-то мелкие сошки осмеливаются перечить нашему роду Сун! — фыркнула молодая госпожа Сун.

— Семья Сюн из «Персикового источника»! — Гоудань считал Тан Шоу своим спасителем и относился к нему с глубочайшим почтением. В его глазах не было человека достойнее фулана Сюн. Услышав, как молодая госпожа Сун оскорбляет Тан Шоу, он едва не закипел от ярости. — Разве вы не слышали о «Персиковом источнике»? Право на торговлю бумагой в деревне Синхуа даровано семье Сюн самим императором!

Отец молодой госпожи Сун глубоко поклонился и извинился:

— Фулан Сюн, господин Сюн, приношу глубочайшие извинения. Я не сумел должным образом воспитать дочь, и она позволила себе оскорбить вас.

Старший Сун произвел хорошее впечатление на Тан Шоу. Судя по богатой одежде, изысканным манерам и благородной осанке, тот, вероятно, занимал официальный пост. Для такого человека публично извиняться перед простолюдинами – значит обладать исключительной честностью.

Тан Шоу вежливо поддержал старшего Суна и с улыбкой сказал:

— Не стоит извинений, это пустяк. Как хозяин заведения, я должен уступить гостям.

Старший Сун с благодарностью улыбнулся, но, повернувшись к дочери, сразу нахмурился. Мать дернула дочь за рукав, давая понять, чтобы та не устраивала больше сцен, и все трое последовали за Гоуданем к свободному столику.

Однако едва усевшись, молодая госпожа Сун снова начала капризничать:

— Разве тут нет отдельных кабинетов? Как можно есть в таком шумном зале?

Гоудань мрачно ответил: «Нет!»

— Как ты разговариваешь с гостями? Это что за отношение! — молодая госпожа Сун в ярости ударила по столу и вскочила.

На лбу старшего Суна набухли вены:

— Не хочешь есть – проваливай! Если другим тут нормально, то почему тебе нельзя? Чем ты особенная?

Гоудань усмехнулся. Молодая госпожа Сун надула губы, но смолчала, сидя и кипяясь от злости.

Гоудань не стал с ней больше разговаривать, обращаясь только к старшему Суну:

— Вот меню. Что вы желаете заказать?

У старшего Суна уже не было настроения выбирать, и он просто ткнул пальцем в несколько блюд. Гоудань записал номера, соответствующие каждому блюду.

— Какие соусы вы предпочитаете? У нас есть фирменные: для жирной говядины, острый, кунжутный и обычный чесночный. — Гоудань игнорировал молодую госпожу Сун, но продолжал вежливо обслуживать.

— Мне острый, — сказал старший Сун и спросил жену: — А ты что хочешь?

Жена подумала:

— Сделай мне кунжутный. А-Я, что ты выберешь?

Молодая госпожа Сун не ответила. Мать позвала ее еще несколько раз, но та словно не слышала. Тогда мать оторвала взгляд от меню и увидела, что дочь уставилась куда-то, полностью погрузившись в свои мысли. Родители проследили за ее взглядом и увидели в конце Тан Шоу и Сюн Чжуаншаня. Фулан Сюн что-то сказал мужу, и тот посмотрел на него с нежностью, уголки губ чуть дрогнули в мимолетной улыбке. Но даже это мгновенное выражение растаяло, словно лед под весенним солнцем.

Лицо старшего Суна потемнело. Мать в испуге дернула дочь за рукав, и та наконец очнулась. Ни сердитый взгляд отца, ни тревожный – матери не испугали ее. Она лишь спросила, зачем ее позвали.

Мать не стала говорить лишнего и поспешила спросить:

— Какой соус ты хочешь?

Молодая госпожа Сун надменно взглянула на Гоуданя и заявила:

— Какие у вас вообще есть соусы? Ладно, неважно. Подайте по одному каждого вида, я хочу попробовать.

Старший Сун едва сдержался, чтобы не отругать ее снова, помня, что они в публичном месте.

«Ну и транжира», — подумал Гоудань, но даже не стал отговаривать. Развернулся и ушел, подойдя к Тан Шоу и ворча: «Вот умница – заказать все соусы! Пусть бы еще все блюда по одному заказала!»

Тан Шоу ущипнул Гоуданя за раздувшиеся от злости щеки и рассмеялся:

— Не обращай внимания. Все равно она платит. Если таких глупцов будет больше, мы будем купаться в деньгах. О чем тут злиться?

Гоудань подумал и согласился, перестав злиться. Он даже задумался, не подойти ли позже к той женщине и не намекнуть ли, что за другим столиком заказали все блюда сразу. Может, это сподвигнет ее сделать то же самое.

— Фулан Сюн, господин Сюн, вон там освободился столик. Провожу вас, а то потом опять не будет мест. Сейчас обеденный час, если все будут вежливо уступать, придется ждать до вечера.

Взгляд молодой госпожи Сун снова устремился на Сюн Чжуаншаня. Она наблюдала, как он сел за столик в нескольких шагах, и только тогда задумчиво отвела глаза.

Лицо старшего Суна почернело от злости. Он ткнул пальцем в дочь, дрожа от гнева, но, боясь, что их услышат, лишь прошипел:

— Как ты смеешь так открыто глазеть на мужчину среди бела дня? Разве так ведет себя порядочная девушка?

Молодая госпожа Сун не смутилась и дерзко парировала:

— А что такого? Почему вы, мужчины, можете разглядывать нас, а мы вас – нет? К тому же, если я на него смотрю, значит, он мне приглянулся.

— Как тебе не стыдно!.. — старший Сун дрожал от ярости.

— А чего тут стыдиться? Неужели вы собираетесь оставить меня в старых девах? — фыркнула молодая госпожа Сун. — Мне кажется, семья Сюн – отличный вариант. Небогатый род без влияния, но с прибыльным делом. Они явно хорошо зарабатывают, так что мне будет комфортно. Да и наша семья сможет их контролировать – они всего лишь купцы, как они посмеют перечить чиновникам?

— Ты забыла, что у него уже есть законный фулан. Неужели ты хочешь стать наложницей?

Молодая госпожа Сун ответила, как о чем-то само собой разумеющемся:

— Какая наложница? Это звучит так грубо. С моим статусом быть наложницей? Какой позор для вас! Что скажут ваши коллеги?

Казалось, дочь не совсем потеряла рассудок и все же заботится о его репутации. Старший Сун немного успокоился, но не успел он вздохнуть с облегчением, как молодая госпожа Сун продолжила:

— Пусть он разведется с нынешним и женится на мне. Я могу снизойти до такого предложения.

Старший Сун едва не задохнулся от ярости.

Однако эти слова запали в сердце матери. Дети – плоть от плоти ее, и она не могла просто так оставить все. Вечером, лежа в постели, она спросила мужа:

— Что ты думаешь о словах дочери?

Старший Сун раздраженно ответил:

— Она глупа, а ты, взрослая женщина, тоже не понимаешь? У господина Сюна есть законный фулан. Ты думаешь, он просто так разведется? Сегодня ты сама видела, как господин Сюн защищал его. Даже в разговоре со мной он позволял фулану говорить первым. Разве можно разрушить такие крепкие отношения?

Жена закусила губу:

— Пусть наш племянник поговорит с ними. Он ведь назначен императором надзирателем за бумажным производством. Неужели семья Сюн осмелится ему перечить? Или они больше не хотят вести бизнес?

Старший Сун посмотрел на жену, словно впервые увидел ее истинное лицо:

— Когда ты стала такой? Что случилось с вами двумя? Раньше А-Я была такой воспитанной, а теперь она грубая и бесстыжая. А ты поощряешь ее! Ты действительно готова использовать служебное положение? Ты знаешь, сколько людей следят за каждым шагом нашего племянника? Один неверный шаг – и вся наша семья пострадает!

Жена закрыла лицо руками и заплакала:

— Что мне делать? Я же забочусь о дочери. У меня только она одна. Кто еще о ней позаботится? И кто виноват в том, что она стала такой? Если бы она не пошла в храм молиться за твое здоровье, ее бы не похитили. Она ударилась головой, а когда очнулась, стала совсем другой. Разве я не знаю, какой она была раньше? Но теперь она такая, и нам остается только думать о ее будущем. — Она всхлипнула: — Дочь права. У семьи Сюн есть бумажный бизнес и закусочная – оба прибыльные. С такими доходами дочь не будет нуждаться. А наш племянник как раз курирует их бумажное производство, и с твоими связями при дворе мы сможем держать их под контролем. Даже если дочь будет неправа, они не посмеют жаловаться. Если же выдать ее замуж за равного по статусу, с ее нынешним характером, как она уживется? Лучше найти богатую, но не влиятельную семью, которой можно диктовать условия.

— Это... это невозможно, — пробормотал старший Сун, но его протест уже не звучал так убедительно.

Мать Сун, прожившая с отцом Сун всю жизнь, сразу заметила его колебания и тут же пошла в наступление:

— Почему же нельзя? Наша дочь с ее гордым нравом разве могла бы по-настоящему влюбиться в выходца из грязных крестьян? Она просто понимает, что с ее нынешним характером лучше выйти замуж за человека без влиятельных связей. Так, даже если она не сможет сдержать свой нрав, это не навлечет на тебя беды. Все это она делает ради тебя, соглашаясь на неравный брак! — Мать Сун громко разрыдалась: — Бедная моя дочь, как же ей нелегко!

Ее рыдания растревожили отца Сун, и в глубине души он начал находить ее слова разумными. С нынешним вздорным характером дочери он действительно не решался сватать ее в равную по статусу семью – как бы вместо союза не вышло вражды. Семья Сюн подходила идеально: у них были деньги и деловая хватка, но не было влиятельных покровителей, а значит, они нуждались в поддержке. Если они обретут опору в лице Сунов, то окажутся в их власти. Даже если дочь начнет буянить, они не посмеют обижать ее.

Отец Сун тяжело вздохнул и наконец сдался:

— Как бы там ни было, фулан Сюн – законный супруг. Нельзя заставлять людей разводиться. Если она действительно хочет замуж – пусть становится наложницей, иначе никак. С ее характером я боюсь, что она навлечет на семью беду.

Мать Сун поначалу была против: как ее дочь, девица из чиновничьей семьи, может стать наложницей в низкопробном купеческом доме? Но к ее удивлению, дочь согласилась, да еще и с каким-то нетерпеливым оживлением.

Когда мать выразила недоумение, молодая госпожа Сун успокоила ее:

— Матушка, все знают, что у шуанэров проблемы с потомством – видимо, этот фулан Сюн бесплоден. Но у меня таких проблем нет. Если я сразу рожу сына, разве господин Сюн не сойдет с ума от радости? Все достанется моему ребенку. А потом, с помощью ласки и нежности, кто знает – может, со временем именно я стану законной женой?

Мать Сун задумалась, сочла слова дочери разумными и стала торопить мужа поскорее оказать давление на семью Сюн. Однако отец Сун, никогда в жизни не опускавшийся до таких бесстыдных поступков, пока не решался переступить через себя и оттягивал момент.

Тем временем Тан Шоу и Сюн Чжуаншань, закончив обед, вернулись домой – у них оставались незавершенные дела. Во дворе валялись деревянные заготовки и полуготовый небольшой резервуар для воды.

Тан Шоу, примостившись рядом с Сюн Чжуаншанем, объяснял принцип сифона и устройство простейшего унитаза.

Он уже не мог терпеть уличный туалет – вонь стояла такая, что могла вышибить из человека вчерашний ужин. После посещения приходилось полностью переодеваться, иначе запах преследовал еще долго. А теперь, с наступлением холодов, даже по нужде идти не хотелось – замерзнешь насквозь, пока сидишь на ледяной дыре.

Раньше Тан Шоу сам ремонтировал сливной бачок и разбирался в его устройстве, так что теперь ему оставалось лишь экспериментировать.

Несколько дней подряд они не выходили из дома, полностью погрузившись в создание унитаза. И вот, под вечер, дело наконец сдвинулось с мертвой точки.

Во дворе стояла небольшая модель: слив имитировали с помощью таза с водой. Сам унитаз почти не отличался от современных – разве что был собран из деревянных деталей, включая бачок. Вместо кнопки использовалась веревочная тяга: дернешь – и вода смывает нечистоты.

Эксперимент удался. Им удалось создать простейший унитаз.

Тан Шоу вскочил от радости:

— Получилось! Наконец-то получилось! Эрлан, мы сделали унитаз! Ха-ха-ха...

Ему уже мерещились золотые монетки, которые вот-вот посыплются к нему в карман. Он не мог сдержать улыбки.

Но Сюн Чжуаншань оставался невозмутим. Его темные, как бездонные пучины, глаза затягивало медленным водоворотом неведомых эмоций.

Тан Шоу обернулся к нему, сияя:

— Эрлан, как ты можешь быть таким спокойным? Это же деньги! С ним я уже представляю, как люди будут умолять нас продать им эту штуку!

Внезапно мир перевернулся – Сюн Чжуаншань подхватил его на руки. Его глаза, глубокие и темные, будто вбирали в себя все вокруг. Голос охрип:

— Тан Шоу, ты мой. При жизни – мой человек, после смерти – мой дух!

Ошеломленный таким напором, Тан Шоу на мгновение потерял дар речи. Потом укусил его за плечо и пробормотал в ответ:

— Это ты, Сюн Чжуаншань, при жизни – мой человек, после смерти – мой дух!

Сюн Чжуаншань тихо рассмеялся, и его грудь содрогнулась от смеха – настолько соблазнительно, что у Тан Шоу подкосились ноги.

— Хорошо, фулан. Я навеки твой. И в этой жизни, и в следующей. Так что даже если придется пройти сквозь небеса и преисподнюю – я тебя не отпущу.

Тан Шоу растаял. Он уже не различал слов, видя лишь, как шевелятся губы Сюн Чжуаншаня, и невольно притянулся к ним, снова кусая.

В ответ раздалось тихое «М-м».

Чертежи Тан Шоу отправил семье Цзян. Пока отец и сын Цзян день и ночь трудились над термосами, им пришлось начать еще и производство унитазов.

Работа шла без перерыва. Мать Цзян, видя, как устают муж и сын, украдкой смахивала слезы.

Отец Цзян, заметив это, не стал ее ругать, а мягко успокоил:

— Разве плохо, что есть деньги? Раньше в нашей мастерской за полмесяца не делали столько, сколько теперь за день. Мы с сыновьями скучали без дела. Сейчас, конечно, тяжело, но зато какая прибыль! Потерпи немного – к концу года я куплю тебе золотую шпильку, и ты сможешь щегольнуть перед родней. Пусть все знают, что ты не ошиблась в муже.

— Я и не ошиблась, — прошептала мать Цзян, прижимаясь к мужу. — Я всегда это знала.

Теперь их жизнь наконец-то налаживалась.

А в этот день новое хого-заведение семьи Сюн неожиданно закрылось для посетителей. Внутри и снаружи сновали мастера, что-то устанавливая.

Глава 104. Унитаз

Госпожа Сун специально нарядилась в пестрые одежды, выглядела очаровательно и миловидно, чтобы «случайно» встретиться с хозяином закусочной «Персиковый источник» Сюн Чжуаншанем. Однако, несмотря на все утренние приготовления, она так и не увидела того, кого хотела, отчего надула алые губки и в досаде затопала ногами.

Господин Сун заметил выходку дочери и слегка нахмурился. Он хотел было отчитать ее, но вспомнил, как в последние дни между ними царила напряженная атмосфера, готовые вспыхнуть в любой момент. К тому же они были на улице, и дочь не сказала ничего уж совсем неподобающего, так что он сдержался.

Другие гости, пришедшие специально за хого, увидели, что закусочная закрыта на ремонт, и удивленно спросили:

— Разве закусочная не открылась совсем недавно? Прошел всего лишь месяц, и все здесь еще выглядит свежо и изысканно. Зачем же снова ремонт?

Гоудань, покрытый пылью и отвечавший за надзор за рабочими, вылез наружу с сияющей улыбкой. В его глазах читалось что-то между таинственностью и хвастовством, но в целом он явно был рад.

— Это не ремонт, зачем только что открывшейся закусочной ремонт? Деньги нашего хозяина не с неба падают. Наш хозяин решил построить в помещении уборную. Погода становится все холоднее, и ходить в уличный сортир неудобно и холодно. Вот хозяин и решил сделать уборную внутри.

— Что?! — вскричал гость. — Ваш хозяин с ума сошел! Разве можно есть, если в помещении будет отхожее место?

— Боже! — воскликнул другой. — Хозяин, видимо, заработался до умопомрачения, раз решил перенести сортир внутрь. Представьте: тут едят, а там кто-то справляет нужду… Фу! Не могу даже думать об этом, как противно!

Молодая госпожа Сун, услышав такое, будто уже увидела эту картину. Она зажала нос и отступила на несколько шагов, не в силах вынести одной мысли об этом.

Реакция гостей была вполне ожидаемой для Гоуданя. Когда он впервые услышал, что фулан Сюн хочет построить уборную внутри дома, его реакция была такой же. Если бы не то, что их господин всегда увлекался подобными странными изобретениями, он бы уже повел их к врачу – настолько это казалось безумием.

Но когда в доме появилась внутренняя уборная, ему стало немного стыдно. Все оказалось совсем не так, как он представлял. Это была вовсе не простая переноска отхожего места внутрь! Эта штука под названием «унитаз» была просто чудом, да еще и чистейшим. Гоудань был уверен: если это изобретение станет известным, первыми, кто бросится его покупать, будут знатные семьи. Сейчас они смотрят свысока, но потом будут лезть из кожи вон, лишь бы уговорить их господина продать им унитаз. Интересно, смогут ли те, кто сейчас так брезгует, сохранить твердость и отказаться от внутренней уборной?

Молодая госпожа Сун, не в силах ничего изрыгнуть, лишь судорожно кашляла, и на лбу у нее выступили капельки пота. Госпожа Сун с жалостью вытерла дочери лоб платком. Та схватила мать за руку и с горячностью заявила:

— Матушка, скажите отцу, чтобы он поговорил с господином Сюном о моем замужестве! Видите, что творится в доме Сюнов без хозяйки? Этот шуанэр довел все до ручки! Разве можно строить отхожее место внутри дома? Вонь будет стоять такая, что есть станет невозможно! Это наверняка его идея – видно, хорошая жизнь вскружила ему голову. Если бы я вышла замуж и взяла бразды правления в свои руки, то ни за что не позволила ему так безобразничать!

— Замолчи! — прикрикнул господин Сун. — Ты на улице, что за речи! У тебя нет никаких отношений с семьей Сюнов, пусть делают что хотят!

— Матушка… — Молодая госпожа Сун дернула мать за рукав и топнула ногой.

Та поспешила успокоить дочь:

— Я поняла, поговорю с отцом, когда вернемся. Не волнуйся, давай сначала поедим в другом месте.

Получив обещание, молодая госпожа Сун немного успокоилась. В этот момент к ним подошел служащий, одетый как подносчик из другой закусочной, и с подобострастной улыбкой предложил:

— Трое гостей хотите хого? Тогда приходите к нам! У нас есть все, что и в «Персиковом источнике»: и хого, и шашлыки. — Он указал на «Персиковый источник», где шел ремонт, и презрительно скривился. — Посмотрите, они хотят устроить отхожее место прямо в зале! Разве после этого можно там есть? Даже нищие, наверное, побоятся!

— А у вас есть ши-дань? — спросила молодая госпожа Сун. — Я хочу жареные ши дань.

Лицо служащего сразу помрачнело. Этого у них действительно не было. Остальные блюда они скопировали, наняв поваров, но ши дань они так и не смогли воспроизвести. Они даже проследили, откуда «Персиковый источник» закупает яйца, но оказалось, что те покупают обычные куриные яйца, а как они превращаются в ши дань – оставалось загадкой.

Закусочная только открылась, и все в ней было скопировано с «Персикового источника». Поначалу они боялись, что не выдержат конкуренции, но теперь «Персиковый источник» сам себе рыл яму, решив построить уборную внутри. Их хозяин, узнав об этом, чуть не помер со смеху, заявив, что само небо помогает ему, расчищая путь. Служащий тоже так считал и решил воспользоваться моментом, чтобы переманить гостей, пока «Персиковый источник» закрыт.

По выражению лица служащего барышня Сун сразу поняла, что ши даня у них нет, и презрительно скривилась, собираясь уходить.

Тот поспешно остановил ее, удвоив радушие:

— У нас в заведении, конечно, нет ши дань, но остальное – просто отменное! Все гости хвалят. Может, попробуете? Ведь в «Персиковом источнике» теперь есть невозможно, а хого – вещь замечательная, отказываться же от него не стоит.

Барышня Сун подумала и согласилась:

— Ладно, давайте попробуем.

Заведение, куда их привел служащий, находилось всего в нескольких шагах от «Персикового источника», по диагонали напротив. Интерьер и меню были скопированы один в один, за исключением ши дань. Барышня Сун заказала привычные блюда, но, откусив первый кусок, тут же выплюнула его.

— Что это за дрянь? — возмутилась она. — Какое-то странное послевкусие, и это называют хого? А эти шашлыки из баранины – почему они такие вонючие? В «Персиковом источнике» шашлыки совсем не пахнут!

Ее крики привлекли внимание других посетителей. Большинство из них тоже пришли сюда, потому что «Персиковый источник» был закрыт, и теперь, попробовав еду, понимали, что она и близко не стояла с оригиналом. Однако они не стали выражать недовольство так явно – деньги уже заплачены, и оставалось только доесть и больше не приходить.

Но молодая госпожа Сун была не из таких. Она чувствовала себя обманутой и вела себя нагло и бесцеремонно.

Хозяин заведения тут же нахмурился:

— Что это значит? Вы что, пришли портить нам репутацию?

— Если еда отвратительная, почему нельзя сказать? — парировала барышня Сун.

— Тогда можете пойти в тот «Персиковый источник», где сортир в зале, — язвительно ответил хозяин. — Должно быть, это как раз по вашему вкусу.

Господин Сун с силой швырнул палочки на стол и холодно сказал:

— Раз мы, гости, пришли поесть, разве у нас нет права оценить блюда? Хотя ваша еда и правда отвратительна. Считайте, мы такое есть не станем.

Вернувшись домой, госпожа Сун снова подняла этот вопрос. Господин Сун тяжело вздохнул:

— Раньше я в душе восхищался семьей Сюна и считал господина Сюна выдающимся человеком. Но после сегодняшнего понял, что ошибался. Этот господин Сюн – просто безрассудный фантазер. Кто же строит отхожее место внутри дома? Чистейшее безумие.

— Но именно поэтому нашу дочь можно выдать за него замуж. С моей поддержкой они не смогут своевольничать. — Господин Сун говорил с отеческой заботой. — Раньше я был против, потому что боялся, что господин Сюн – человек слишком расчетливый, а наша дочь – своенравная. Умный муж вряд ли будет ее терпеть, и в конце концов это плохо кончится. Но теперь я вижу, что господин Сюн – просто авантюрист с нелепыми идеями. Таких легко контролировать. Если я буду держать в руках его бизнес, он не посмеет плохо обращаться с нашей дочерью. С моей помощью дела семьи Сюнов если и не расширятся, то хотя бы останутся на плаву, и дочь будет жить в достатке. Не волнуйся, завтра я приглашу господина Сюна и поговорю с ним.

На следующий день Сюн Чжуаншань получил приглашение от семьи Сун.

— Сун? — удивился Тан Шоу. — Откуда мы знаем эту семью? Внезапное приглашение – явно не к добру.

Сюн Чжуаншань выхватил у Тан Шоу приглашение и швырнул его на стол:

— Какой-то мелкий чиновник пятого ранга. Не стоит обращать на него внимания.

— Но раз уж приглашение дошло до нас, надо сохранить лицо, — сказал Тан Шоу. — Иначе невежливыми окажемся мы. В любом случае, будь что будет – встретим врага, если он придет, и запрем воду, если она хлынет. Пойдем и посмотрим, что он хочет.

Они отправились в резиденцию Сунов, предварительно послав ответное письмо. Слуга, хоть и не понимал, зачем его господин пригласил двух никому не известных простолюдинов, особенно одного из них – шуанэра, почтительно проводил их внутрь.

Однако, когда супруги Сун увидели, что с Сюном пришел шуанэр, они слегка опешили. Услышав от привратника, что пришли двое, они подумали, что Сюн Чжуаншань взял с собой слугу, но оказалось, что это его супруг.

Господин Сун внешне сохранял невозмутимость, но в душе уже решил, что деревенщина Сюн – человек невоспитанный и неотесанный. Если в гости идут шуанэр или женщина, надо заранее предупредить хозяев, чтобы те приготовили соответствующего сопровождающего.

Но господин Сун был чиновником и видал виды. Он не стал показывать свое недовольство, хотя в душе уже смотрел на Сюна свысока.

— Супруга, — равнодушно сказал он, — проводи фулана Сюн в отдельную комнату. Мне нужно поговорить с господином Сюном наедине.

Разговор о взятии наложницы, конечно, не для ушей законного супруга. Госпожа Сун кивнула с изящной и благородной улыбкой:

— Фулан Сюн, пройдемте во внутренние покои.

— Не нужно, — поднялся Сюн Чжуаншань. Его лицо было холодным, как неприступная горная вершина, а голос звучал ледяно. — Мой супруг – шуанэр, а ваша дочь – девушка, и оставаться наедине им не подобает. Тем более шуанэру не место во внутренних покоях вашего дома. Если вам есть что сказать, говорите при нас. В нашем доме все решения принимает мой супруг.

Господин Сун чуть не задохнулся от возмущения. Госпожа Сун тоже смутилась и не знала, что сказать.

Наконец господин Сун пришел в себя и с раздражением произнес:

— Раз так, я не буду ходить вокруг да около. У меня есть дочь, шестнадцати лет, которая может стать вашей наложницей. Но учтите: моя дочь росла в неге и роскоши, и, даже будучи наложницей, вы должны обращаться с ней как с законной супругой.

Тан Шоу остолбенел. Он не ожидал, что семья Сун пригласила их для этого. Он никак не мог понять, откуда вообще взялась эта тема – ведь они лишь раз мельком виделись с Сюном в закусочной, и то встреча была не из приятных.

Сюн Чжуаншань и Тан Шоу были так ошеломлены, что не сразу нашли слова. Господин Сун, однако, решил, что они просто потрясены такой удачей, и самодовольно ухмыльнулся.

Что с них взять – деревенщина. Наверное, его чиновничий ранг пятого уровня их напугал.

Дело казалось решенным. Господин Сун был уверен, что для семьи Сюна это как манна небесная, и рано или поздно этот человек станет его зятем. Он уже начал вести себя свысока, как на службе, когда отчитывал подчиненных:

— Раз скоро станем родней, должен тебя предостеречь. У тебя же такая удачная идея с хого, вкусно и оригинально. Так и занимайся этим, зачем еще какие-то выдумки с сортиром внутри? Разве можно есть в таком месте? Вернешься – сразу разбери эту постройку и верни все как было. А насчет бизнеса можешь не волноваться: с моей поддержкой чиновники в столице будут тебя уважать.

Пока господин Сун разглагольствовал, Сюн Чжуаншань резко поднялся. Его лицо и голос стали ледяными:

— Ваша дочь слишком изнежена, а я простой деревенщина и недостоин такой чести. Если больше не о чем говорить, мы прощаемся.

Он повернулся к Тан Шоу:

— Фулан, идем.

— Ага, — Тан Шоу спрыгнул со стула, и они направились к выходу.

Перемена была столь внезапной, что супруги Сун не сразу сообразили, как реагировать. Но их дочь, которая подслушивала за дверью, бросилась наперерез и раскинула руки, преграждая путь.

— Чем я хуже какого-то шуанэра?! — закричала она. — Мой отец – чиновник пятого ранга! Я...

— Проваливай! — Одно холодное слово Сюна, прозвучавшее с убийственной яростью, едва не повергло девушку в обморок.

Тут опомнился и господин Сун. Он оттащил дочь назад:

— Пусть убираются! Еще пожалеют!

Сюн Чжуаншань, не оглядываясь, увел Тан Шоу за руку.

Даже вернувшись домой, Тан Шоу не мог поверить в произошедшее. Он смотрел на Сюн Чжуаншаня и недоумевал:

— Неужели столичный чиновник пятого ранга может быть настолько глуп? Это же просто унизительно!

Сюн Чжуаншань усмехнулся:

— Нет, он просто считает нас деревенщинами и с самого начала не воспринимал всерьез. Дело не в его глупости, а в том, что он принял за дураков нас.

— Ладно, не стоит из-за них переживать. Когда наш унитаз будет готов, просто не будем продавать им. Вот тогда посмотрим, кто пожалеет!

Три дня спустя «Персиковый источник» наконец снова открылся. На этот раз внимание было еще больше, чем при открытии: всем не терпелось увидеть, как выглядит эта «идиотская затея» с сортиром внутри.

У входа в закусочную яблоку негде было упасть.

— Просто так заходить нельзя! — кричал управляющий. — Только для посетителей!

Но даже это не останавливало любопытных. Однако, войдя внутрь, они теряли дар речи. Вместо ожидаемой вони и отхожего места их встречала небольшая пристройка под лестницей с тонкой деревянной дверью.

— Вот оно! — один из гостей рванул к двери и распахнул ее... и остолбенел.

Вместо грязного сортира перед ним оказалась аккуратная, изящно оформленная комнатка.

Там стоял невиданный ранее керамический умывальник с деревянной пробкой для спуска воды. Рядом – деревянное ведро, очевидно, для зачерпывания воды. А дальше – вообще что-то непонятное.

— Это... что это?.. — пробормотал он.

Где же сортир? Что это за странная штуковина?

К этому времени вокруг уже столпились другие гости. Никто не пришел есть – все жаждали зрелищ. Но вместо насмешек на их лицах застыло недоумение.

Не спеша вышел Гоудань и невозмутимо пояснил:

— Это не сортир, а уборная. А вот это – унитаз, для справления нужды.

— Унитаз? — Гость подошел ближе, потрогал, покачал. — Как же его опорожнять, если он прикреплен к полу?

Гоудань посмотрел на него с жалостью и насмешкой:

— Да вы и пользоваться-то не умеете. Смотрите. — Он дернул за веревочку, раздался легкий звук, и в унитазе закрутилась воронка, унося все вниз.

— Боже правый! Что это?!

Зрители остолбенели. Глаза у них стали круглыми, будто вот-вот вывалятся и уплывут вслед за водой.

— К-как вы это сделали?..

Они смотрели на Гоуданя, как на волшебника. Тот покраснел от такого внимания, но, вспомнив, с каким злорадством они пришли, гордо выпрямился, словно павлин:

— Столичные жители, а ничего не знаете! Раз наш господин сказал, что построит уборную, чтобы зимой не мерзнуть, значит, так и будет. Кто ж в здравом уме ставит сортир прямо в доме? Только дурак!

«Дураки» – они почувствовали себя именно так – ничего не зная, они поспешили осудить.

Гоудань продолжал:

— Не ваша вина, что не видели. Когда наш господин привез термосы, вы тоже так удивлялись. Эх, темнота...

«Темнота» окончательно остолбенела.

— Так лавка с термосами – это тоже вашего господина?!

— А то! — Гоудань гордо поднял подбородок.

— Ну тогда понятно! Все сходится. Если это из «Персикового источника», то ничего удивительного. Оттуда все необычное. Значит, мы не невежды – вся столица такого не видывала!

— Даже император, наверное, не знает о такой диковинке!

— Тс-с-с... не болтай лишнего.

Среди зрителей был и Мэн Ю, который пришел посмеяться, а вместо этого остолбенел. Когда толпа рассеялась, он даже попробовал воспользоваться унитазом... и загорелся желанием заполучить его.

Мэн Ю сразу отправился в лавку термосов семьи Сюнов. Оказалось, унитазы там действительно продавались, но только под заказ.

— Перед вами уже больше тридцати заявок. В следующей партии, которая придет послезавтра, будет всего десяток, так что вам не достанется. Следующая – через полмесяца, но это неточно.

— Я заплачу больше!

Управляющий вздохнул:

— Те, кто может позволить себе вещь за десятки лянов, вряд ли станут торговаться.

Мэн Ю оставалось только уйти. Но едва он вышел за дверь, как ему в голову пришла мысль.

Он помчался к Цзинь Цзиньчэну:

— Цзинь Цзиньчэн! На этот раз ты просто обязан мне помочь!

Цзинь Цзиньчэн, несмотря на осень, размахивал веером и усмехнулся:

— Ого, господин Мэн обращается ко мне за помощью? Вот диковина!

— Хватит зубоскалить! Если поможешь, буду должен. Ты должен договориться с семьей Сюнов, чтобы мне достался унитаз!

Цзинь Цзиньчэн опешил:

— Унитаз? Какой еще унитаз?

Мэн Ю понял, что тот действительно не в курсе, и воскликнул:

— Ты что, не знаешь?! Сюны изобрели унитаз – потрясающую штуку! Можно справлять нужду прямо в доме, дернешь за веревочку – и все смывается!

— Что?! — Цзинь Цзиньчэн был в полном недоумении.

Мэн Ю заторопился:

— Ладно, не буду объяснять. Пойдем к Сюнам – сами увидишь. Но смотри, не забудь обо мне! Обязательно оставь один для меня!

Глава 105. Раскаяние

Цзинь Цзиньчэн, не мешкая, надел ватные туфли и сразу же последовал за Мэн Ю к дому семьи Сюн. Как раз подоспели к обеденному времени. Гудань и остальные были на работе в харчевне, поэтому обед приготовил лично Тан Шоу. Ничего особенного – просто обычная миска лапши. Но и тут он умудрился сделать что-то новенькое: нарезал белую часть лука, вынул сердцевину, начинил ее ветчиной, лапшой и говядиной в соусе. Бульон был на морепродуктах – креветки и моллюски придали ему невероятную свежесть.

Едва переступив порог, Мэн Ю и Цзинь Цзиньчэн ощутили этот насыщенный аромат. Хотя оба уже поели, запах разбудил в них зверский аппетит, и желудки предательски заурчали.

Цзинь Цзиньчэн весело ухмыльнулся: «А, кушаете?» — намеренно задал он этот вопрос. Не то чтобы он был человеком мелочным и жадным до еды, в другом доме его бы и уговаривать не пришлось – он бы и так отказался. Но тут дело в Тан Шоу, чье кулинарное мастерство было поистине выдающимся. Он мог покорить даже самый капризный желудок. Особенно теперь, когда у семьи Сюн появились деньги, а Сюн Чжуаншань души не чаял в своем фулане и мечтал, чтобы тот даже пальцем не пошевелил для готовки. Да и сам Тан Шоу был от природы ленив – как только появились деньги, сразу забросил кухонные дела. Так что, чтобы отведать его стряпни, приходилось идти на хитрости.

Мэн Ю тоже тосковал по кулинарным шедеврам Тан Шоу. После возвращения из деревни Синхуа ему не раз снились те самые вкусы.

Он тут же подхватил: «Мастерство фулана Сюн по-прежнему на высоте. Этот аромат чувствуется за десять тысяч ли!»

Неизвестно, понял ли намек Тан Шоу, но он лишь добродушно улыбнулся и не стал развивать тему:

— Прошу, попейте чаю. Это новый урожай Лунцзина, попробуйте, каков на вкус.

Вкус был так себе. У семьи Тан не было нужных связей, и хотя чай был дорогим, он все же не шел ни в какое сравнение с тем, что подавали во дворце. Но Мэн Ю и Цзинь Цзиньчэн пришли не ради чаепития. Убедившись, что подкормиться не удастся, они перешли к делу:

— Фулан Сюн, слышал, у тебя опять появилось что-то интересное.

Тан Шоу рассмеялся:

— Господин Цзинь, как всегда, в курсе всех новостей. Я как раз припас для вас две штуки, еще не успел доставить, а вы уже сами пришли.

Услышав, что для него что-то оставили, Цзинь Цзиньчэн тут же забыл о досадном промахе с обедом и радостно рассмеялся. Мэн Ю тоже обрадовался – он ясно услышал: «две штуки». Значит, если у семьи Сюн больше не осталось, он сможет выпросить одну у Цзинь Цзиньчэна. Даже самодовольный взгляд Цзинь Цзиньчэна теперь казался ему приятным.

— Этот долг я запомню. Если в будущем понадобится помощь – скажи, не откажу!

Тан Шоу тоже не стал церемониться и, не скрываясь от Мэн Ю, прямо сказал:

— Особых дел нет, просто эта семья Ван уже который раз меня достает. Я и раньше тебе об этом говорил.

— О семье Ван не стоит беспокоиться. Можешь быть спокоен: пока нет подходящего момента, но как только ты сможешь ударить их в самое больное место, я поддержу тебя, чтобы у семьи Ван не осталось ни шанса на восстановление.

— Тогда благодарю.

Тан Шоу и Цзинь Цзиньчэн говорили открыто, не скрываясь от Мэн Ю. С одной стороны, это показывало, что они считают его своим и не видят нужды в секретах. С другой – это был намек, чтобы он определился со своей позицией.

Семья Ван? В голове у Мэн Ю мелькнула догадка, о ком идет речь. Не такая уж большая семья, с неглубокими корнями, перед их домом Мэн им пришлось бы склонить голову. Хоть он и не знал, как этот мелкий дом умудрился насолить семье Сюн, но, похоже, дружба с Сюн сулила больше выгод, чем с Ван.

Мэн Ю отхлебнул чаю и небрежно спросил:

— Семья Ван досаждает фулану Сюн?

Цзинь Цзиньчэн опередил его:

— Достали уже. Сначала пытались выкрасть рецепт зубных ароматов семьи Сюн, тогда только благодаря влиянию князя Чжэньбэя удалось избежать беды. Но потом они так и не успокоились, как назойливые мошки, все норовят испортить настроение. Кстати, разве у вас с ними нет торговых дел?

— Было кое-что. Кто-то просил моего старшего брата о помощи, и мы подумали – кому-то ведь надо помогать, почему бы не сделать им одолжение. Тогда мы не знали, что семья Ван такая коварная, иначе наш дом Мэн никогда бы с ними не связывался.

— Вот как. Резко разорвать с ними отношения без причины будет неловко. Тогда я выступлю посредником: если однажды фулан Сюн найдет компромат на семью Ван, скажи, как ты хочешь поступить?

Мэн Ю не ответил, а пристально посмотрел на Сюн Чжуаншаня и Тан Шоу. Семья Сюн ждала от него ответа, но и он хотел услышать их позицию.

— Господин Мэн, если вы окажете нам эту услугу, семья Сюн будет вам должна. В будущем, если понадобится помощь, мы сделаем все возможное.

Мэн Ю громко рассмеялся:

— Раз фулан Сюн так говорит, тогда в тот день я гарантирую, что семья Ван никогда не поднимется.

— Благодарю. Этот долг мы запомним.

Тан Шоу велел Сюн Чжуаншаню принести четыре новых унитаза и подробно объяснил, как ими пользоваться:

— Унитаз нужно подключить к канализации. Я, пользуясь благосклонностью князя, пригласил мастеров, отвечающих за канализацию во дворце. Вы можете нанять тех, кто обслуживает столицу. Думаю, через несколько дней чиновники, возможно, начнут перестройку всей городской канализации, так что лучше довериться проверенным мастерам.

Цзинь Цзиньчэн кивнул, и они, поделив пары унитазов, радостные отправились домой.

После того как в домах Цзинь и Мэн установили унитазы, вся столица всколыхнулась. Многие знатные семьи, зная о связях Цзинь и Мэн, просили их помочь с покупкой унитазов. Некоторые и вовсе направляли визитные карточки с просьбами о встрече.

Это был отличный момент для расширения связей, и Тан Шоу, конечно, не отказывал. Сюн Чжуаншань тоже понимал важность налаживания отношений и, скрепя сердце, вел переговоры, что принесло немало пользы.

В тот день после утреннего собрания сановники выходили вместе. Даже консервативные старцы, обычно отвергавшие все новое, горячо обсуждали унитазы.

— Вы не представляете, насколько удивительны эти унитазы! Установлены в помещении, но при должном уходе нет никакого запаха. После использования достаточно дернуть за ручку – вода смоет все, очень удобно!

Другой старец с седыми висками и бородой ответил:

— Как это я не знаю? Думаешь, только тебя удостоили чести быть принятым императором? Меня тоже вызывали. Недавно, после того как я съел что-то не то, у меня разболелся живот, и слуги отвели меня в новую уборную во дворце. Вот тогда я и узнал, что у нас есть такая штука.

— Ты первый раз опозорился? Я – да. Эта штука появилась у нас благодаря моему шестому сыну. Раньше я ее не видел, и когда приспичило, я растерялся – не знал, как пользоваться. Пришлось тайком звать сына.

Тот покраснел:

— Я тоже опозорился. После того как я закончил, слуги сами все смыли. Представляешь, как мне было стыдно!

Отец Сун был мелким чиновником пятого ранга и обычно дрожал от страха на собраниях, не смея вступать в подобные беседы. Но в последние дни все только и говорили об унитазах и домашних уборных. Это напомнило ему, что недавно в харчевне «Персиковый источник» тоже построили уборную в помещении. Что происходит? Все с ума посходили?

Даже ночные горшки в комнате он считал вонючими и грязными, а эти люди и вовсе уборные в доме ставят!

Отец Сун долго терпел, но не выдержал:

— Разве нет запаха, если поставить такое в помещении? Должно же вонять!

Обычно отец Сун говорил мало, и на него не обращали внимания. Но сегодня его вопрос вызвал у окружающих странные взгляды, полные презрения. Тот, кто задает такие вопросы, явно не пользовался новой уборной императора – значит, не удостоился чести быть принятым. С такими людьми не стоит связываться – бесполезно.

Кто-то язвительно усмехнулся:

— А император разве не знает, есть запах или нет? Его величество, священная особа, сам пользуется. Неужели ты считаешь себя выше императора?

Со лба отца Суна градом покатился пот. Он поспешно ответил:

— Как можно такое говорить! Я просто невежда, просто спросил, просто… ха-ха… — Отец Сун облился потом, жалея о сказанном.

Нашелся тот, кто был с ним дружен, и поспешил выручить:

— Кстати, эти унитазы продает семья Сюн из деревни Синхуа. У них есть бумажная лавка, которой управляет твой племянник. Поговори с ним – и узнаешь, что это за штука.

Другие чиновники такого же ранга, давно мечтавшие об унитазах, но не знавшие, как их достать, тут же окружили отца Суна.

— Старина Сун, мы же столько лет вместе служим. Не мог бы ты поговорить со своим племянником, чтобы и мне досталось несколько штук? Много не надо – три-пять хватит. Одну – для покоев моей старухи-матери и старика-отца, одну – для себя, еще одну – для детей…

— Это уже перебор! Кому не известно, что ныне унитазы семьи Сюн стали редкостью, за которую не жаль и тысячи золотых, а ты запросто требуешь три-пять штук, да еще заявляешь, что это немного! Если заказывать в лавке, даже один экземпляр не получить и за месяц. Старина Сун, не слушай его, я не так бесстыден – мне всего один нужен.

— Старина Сун, мне тоже один.

Первый говорящий, увидев, что при таком раскладе не то что три-пять – даже одного не заполучить, поспешно стиснул зубы и сжалился:

— Ладно, не надо три-пять, пока хватит и одного.

Отец Сун за долгие годы службы еще не сталкивался с подобным радушием. Оказаться в центре всеобщего внимания – о таком он не смел и мечтать. Но теперь, когда это случилось наяву, радости он не испытывал, а чувствовал себя немым, объевшимся горькой дыней – сплошная горечь.

Будь между ним и семьей Сюн прежние отношения, он, пользуясь статусом дяди племянника, мог бы попросить – сколько угодно экземпляров, и племяннику бы не отказали. Но после того инцидента уверенности не было. Более того, судя по первому впечатлению от характера Сюн Чжуаншаня, тот скорее всего его проигнорирует.

Отцу Сун было тяжко признаться, но объяснять истинную причину он не мог – что тогда подумают о нем коллеги? Окруженный таким радушием, он чувствовал, как сердце его буквально варится.

Когда же коллеги, невзирая на его реакцию, начали самоуверенно заказывать, отец Сун запаниковал.

— Э-э... вы слишком торопитесь. Этим наверняка заведует мой племянник, а вы же знаете, что он только получил должность цензора – все глаза на него устремлены. Разве осмелится он, пользуясь своим положением, требовать у семьи Сюн приоритетных поставок? Как бы злопыхатели не воспользовались этим, обвинив его в злоупотреблении властью. — Отец Сун вытер пот со лба, думая, что неплохо соврал. — Раз уж он так осторожен, словно ступает по тонкому льду, мне, как дяде, негоже принуждать его – только ненависть навлечешь. Так что помочь вам я вряд ли смогу, искренне прошу прощения.

Отец Сун не смел задерживаться ни минуты, опасаясь, что если явятся начальники повыше, он окажется меж двух огней безвыходно.

Едва переступив порог дома, он увидел, как мать Сун, указывая на нескольких незнакомых мастеров, шепотом сказала:

— Их прислал племянник, говорят, хотят установить в доме какой-то комнатный унитаз. И что только в голову твоему племяннику взбрело? У нас и так отхожих полно, зачем еще новые. С тех пор, как в закусочной семьи Сюн сделали комнатную уборную, все с ума посходили – просто эпидемия какая-то!

Отец Сун, вспомнив что-то, мрачно замолчал. Через несколько дней, когда мастера закончили работу, у него разболелись зубы – всю жизнь он берег лицо, а под конец лишился его, став бесстыдным.

Мать Сун и младшая госпожа Сун лишь подливали масла в огонь, восторженно причитая:

— Отец, это же чудо! Неужели бывают такие полезные вещи? Вот это жизнь богачей, а мы бедн... — Младшая госпожа Сун вдруг осознала, что говорит, и резко замолчала, украдкой глянув на родителей. Увидев, что те всецело поглощены унитазом, она облегченно вздохнула.

Спустя долгую паузу отец Сун с трудом выдавил:

— Вы что, забыли про комнатную уборную, которую семья Сюн собиралась строить? Эта «уборная» – всего лишь наша выдумка. Скорее всего, они установили именно такие унитазы. Вот и выходит – всю жизнь я держался с достоинством, а под старость стал бессовестным.

Но младшая госпожа Сун вдруг просияла:

— Батюшки, как здорово! Говорят, одна такая штука стоит несколько десятков лян! Теперь семья Сюн разбогатеет. Отец, прикажи двоюродному брату надавить на них – не посмеют отказаться жениться на мне!

— Дура! – отец Сун в ярости накричал на дочь и занес руку для удара, но, увидев ее испуг, опустил ее. Стиснув зубы, он произнес: — Веди себя прилично и не совершай глупостей! Забудь о семье Сюн – в этой жизни ничего не выйдет!

Отец Сун жалел, что не дал себе пощечин – как он мог быть таким глупым вместе с ними!

Он сгорал от стыда, мечтая повернуть время вспять, тогда как Сюн Чжуаншань и Тан Шоу были в прекрасном настроении – последние дни принесли столько серебра, что у Тан Шоу глаза горели алчным огнем.

Вечером он, забыв о страхе, начал дразнить Сюн Чжуаншаня, за что тот безжалостно прижал его к ложу и безудержно терзал.

«Дергать тигра за усы – гиблое дело», – в отчаянии думал Тан Шоу. Его вид, будто его безжалостно растоптали, лишь раззадорил свирепость Сюн Чжуаншаня, и последние толчки были уже неконтролируемо мощными, заставив Тан Шоу вскрикнуть.

После Сюн Чжуаншань, все еще прижимая фулана, продолжал ласкать его горячими грубыми ладонями. Тан Шоу, расслабленный и одурманенный, уже готов был провалиться в сон, как вдруг из соседского двора донесся приглушенный крик, заставивший его встрепенуться.

Он широко раскрыл глаза и удивленно спросил: «Чья это усадьба? У них даже жарче, чем у нас!»

Сюн Чжуаншань, прислушивавшийся к звукам, едва не рассмеялся.

— Фулан, ты ошибся. Этот крик вызван не тем, чем ты думаешь. — Внезапно серьезно, он добавил: — Крик был сдавленным, но в нем не было страсти – лишь ужас. Наши соседи в беде.

Глава 106. Происхождение

Тан Шоу и Сюн Чжуаншань быстро переглянулись. Даже не зажигая масляной лампы, в темноте натянули штаны, не разбирая, где перед, где зад, и выпрыгнули в окно.

После любовных утех поясница Тан Шоу еще слабо дрожала, и подняться он смог лишь благодаря внезапному приливу сил. Перебравшись через окно, он сразу ослаб, споткнулся и чуть не упал лицом вниз. К счастью, успел ухватиться за оконную раму, но все же опустился на колени.

Сюн Чжуаншань развернулся, вернулся к нему, подхватил и поднял на ноги. Присев, он задрал ему штанину, чтобы осмотреть повреждения. При холодном лунном свете было видно, что крови нет, но появился ли синяк – разглядеть не удалось.

Даже это ранило сердце Сюн Чжуаншаня. Его голос стал ледяным:

— Возвращайся в комнату.

Тан Шоу слегка попытался вырваться, но не смог и только вызвал еще более жесткую хватку Сюн Чжуаншаня. Тогда он перестал сопротивляться. И тихо, ласково прошептал ему на ухо:

— Со мной все в порядке, просто ноги подкашиваются после того, как ты меня...

Мышцы рук, сжимавших его, наконец расслабились. Ледяная аура вокруг Сюн Чжуаншаня тоже исчезла. Тан Шоу наконец почувствовал в его объятиях тепло.

— Позволь мне пойти с тобой, — тихо попросил он. — Иначе я не смогу успокоиться. Я буду следовать за тобой и никуда не побегу.

Сюн Чжуаншань не ответил и направился к дому, неся его на руках.

Тан Шоу поспешно добавил:

— Клянусь, я не буду безрассудным. Эрлан, позволь мне пойти с тобой!

Лицо Сюн Чжуаншаня, обращенное против лунного света, было скрыто тенью. Тан Шоу лишь услышал его низкий, сдавленный голос:

— Фулан, для меня важен только ты. Если ради спасения других ты окажешься в опасности, я сойду с ума. Я не пощажу никого – даже себя.

Тан Шоу знал, что Сюн Чжуаншань говорит правду. Он никогда не шутил на такие темы. В холодном лунном свете его безжалостные, даже зловещие слова звучали особенно пронзительно. Но Тан Шоу не испугался. Напротив, он крепче обнял Сюн Чжуаншаня:

— Эрлан, не волнуйся. Я обязательно буду беречь себя – не ради других, а ради тебя. Я не смогу тебя покинуть.

— Давай разбудим Гоуданя и отправим его в управу за помощью. А сами тем временем проберемся туда и разведаем обстановку. Будем действовать по обстоятельствам.

Прошло некоторое время, и Тан Шоу уже думал, что Сюн Чжуаншань откажет, но тот наконец согласился.

Тан Шоу подкрался к окну Гоуданя и тихо постучал три раза:

— Гоудань, Гоудань, проснись.

— Кто там? — Гоудань, пошатываясь, подошел к окну, открыл его и, увидев Тан Шоу и Сюн Чжуаншаня, удивился. — Что случилось?

Тан Шоу указал на соседний дом:

— Разбуди хозяина и идите вместе в управу. У наших соседей, похоже, беда. Мы с Эрланом сначала пойдем проверим. Действуйте тихо, чтобы те во дворе не услышали и не спугнули их.

Гоудань серьезно кивнул, быстро натянул одежду и бросился прочь.

Тан Шоу и Сюн Чжуаншань прижались к стене, прислушиваясь. Они не особо надеялись что-то услышать, но, к удивлению, из-за стены донеслись шорохи. Затем раздался приглушенный мужской голос:

— Что будем делать? Прикончить ее или продать в публичный дом? С такой внешностью и талантами можно выручить несколько десятков лян.

Женский голос тут же тихо огрызнулся:

— Заткнись, идиот! С такой внешностью ты хочешь продать ее в публичный дом? Ты думаешь, все вокруг слепые и не узнают, кто она? Не смей портить мой план! Неужели я тебе недоплатила? За прошлый нефритовый кулон ты получил несколько сотен лян!

Вспомнив кулон и будущие богатства, мужчина смирился:

— Тогда что предлагаешь?

Женщина холодно ответила:

— Убить!

— Убить ее? — другой мужчина понизил голос. — Раньше ты не разрешала нам ее убивать, почему теперь передумала?

Женщина провела рукой по своему лицу и усмехнулась:

— Раньше я не знала, насколько мы похожи, и боялась, что семья Сун раскусит нас. Если бы они узнали, что мы убили их дочь, нам всем пришлось бы умереть. Лучше было оставить ее в живых – если бы нас разоблачили, мы могли бы использовать ее, чтобы сбежать. Но теперь... — ее лицо исказилось в гримасе. — Прошло уже два месяца, а эта семья даже не заподозрила подмены! Они решили, что их дочь после нападения разбойников и удара головой стала другой, и даже не заметили, что их дочь подменили! Смешно, правда? Как же они тупы!

— Тупы-то тупы, но Сяо Я, ты сама не представляешь, насколько вы похожи. Как две капли воды! Только характер разный, а так – не отличить.

Другой мужчина добавил:

— Сяо Я, вы правда похожи. Когда я впервые увидел ее, то принял за тебя. Если бы не знал, что она дочь чиновника, подумал бы, что вы родственницы.

— Да? — Сяо Я усмехнулась. — И что с того, что мы похожи? Она – золотая ветвь, нефритовый лист, а я – сирота, маленькая капустка. Но теперь все изменилось. Все, что принадлежало ей, теперь мое. И как только она умрет, я стану настоящей госпожой Сун!

[прим. ред.: «золотая ветвь, нефритовый лист» – идиома, означающая аристократическое происхождение; «маленькая капустка» — образное выражение, означающее сироту]

На земле лежала девушка с точно таким же лицом, с завязанным ртом. Она могла лишь издавать глухие стоны, отчаянно мотая головой и с мольбой глядя на лжeгоспожу Сун.

Сяо Я медленно подошла к настоящей госпоже Сун, сжала ее лицо – точную копию своего собственного – и с ледяной жестокостью прошипела:

— Прости, но если я хочу жить и жить хорошо, мне придется пожертвовать тобой.

Госпожа Сун яростно трясла головой, но сердце самозванки было холодно, как камень. Она швырнула девушку на землю, ее черты исказились, словно у демона, пришедшего за душой:

— Делайте свое дело! — рявкнула она.

Едва двое мужчин двинулись выполнять приказ, как Сюн Чжуаншань, словно призрак, перемахнул через стену и ворвался во двор.

Тан Шоу уже пришел в себя, но до боевых навыков мужа ему было далеко. Пока Сюн Чжуаншань исчезал в темноте, он все еще карабкался по стене. Хотя слышны были только двое мужчин и одна женщина, Тан Шоу боялся засады и торопился изо всех сил. Наконец он вскарабкался на стену как раз в тот момент, когда снизу донеслись несколько криков боли – и все было кончено.

Не услышав знакомых голосов, Тан Шоу немного успокоился. Он выглянул во двор – и остолбенел.

За какие-то мгновения ситуация полностью переменилась. Трое похитителей, независимо от пола, были связаны Сюн Чжуаншанем и привязаны к толстому персиковому дереву во дворе. Им не заткнули рты, но они боялись кричать, чтобы не привлечь внимание. Закончив с ними, Сюн Чжуаншань вернулся к стене и помог Тан Шоу спуститься.

Тан Шоу, все еще не веря своим глазам, уставился на мужа:

— Эрлан, я знал, что ты силен, но это... это же просто нереально! Как в театре! Я даже не понял, как ты их всех скрутил. Ты что, читер?

Сюн Чжуаншань нахмурился:

— Что такое «читер»?

— Ну... какие-то особые секретные приемы.

Сюн Чжуаншань серьезно покачал головой:

— Нет. Просто жалкие бандиты. Не стоило даже усилий.

— А… — Тан Шоу был в легком шоке. — Но это же просто невероятно!

Видя, что его фулан смотрит на него как на мифического героя, Сюн Чжуаншань вздохнул и объяснил:

— Ты забыл, чем я занимался в армии. Я мог справиться с тремя обученными противниками, что уж говорить о таких никчемных бандитах.

— Ну да...

— Сюн Чжуаншань и фулан Сюн?! — вдруг раздался голос Сяо Я, наконец узнавшей тех, кто разрушил ее планы. Она скрипела зубами: — Это вы?! Вы что, смерти хотите? Дело себе губите! Как вы посмели мне помешать?! Забыли, кто я такая? Стоит мне слово сказать двоюродному брату – и вашему бумажному магазину конец!

Чем яростнее она кричала, тем смешнее это казалось Тан Шоу. Он не сдержал смеха:

— Послушай-ка, проходимка, ты, кажется, сама забыла, кто ты на самом деле. Разве ты госпожа Сун? Какой еще двоюродный брат? Если настоящий брат госпожи Сун узнает, что ты похитила его сестру, первой умрешь как раз ты.

Лицо Сяо Я побелело, а затем, быстрее, чем меняются маски в театре, исказилось в мольбе:

— Господин Сюн, фулан Сюн, отпустите меня, и я все для вас сделаю! Деньги? Назовите сумму! Все что угодно! Я могу поговорить с двоюродным братом, чтобы он не проверял ваши счета слишком строго, вы сможете их подправить...

Настоящая госпожа Сун начала отчаянно вырываться, словно боясь, что Тан Шоу поддастся на уговоры, и снова издала приглушенные звуки.

Тан Шоу подошел к ней, развязал веревки и вынул кляп изо рта.

— Не слушайте ее! — сразу же заговорила госпожа Сун. — Мой двоюродный брат не такой человек, он не станет злоупотреблять служебным положением! Но если речь о деньгах – все, что она может предложить, я тоже могу дать. У меня есть личные сбережения, о которых она не знает – больше тысячи лян! Я отдам вам все, только спасите меня!

Как только девушка заговорила, Тан Шоу сразу заметил разницу между ними. Хотя тембр голоса был схож, у госпожи Сун он звучал мягче, даже в такой смертельной опасности она не кричала, а говорила тихо и нежно. А у лжегоспожи голос был грубым и резким – настоящая мегера. Одна – благородная девица, другая – простая грубиянка. Непонятно, как семья Сун могла не заметить такой разницы.

Чтобы успокоить девушку, Тан Шоу сразу сказал:

— Не бойтесь, я уже сообщил властям.

Только тогда госпожа Сун расслабилась и опустилась на землю.

— Спасибо...

Тан Шоу встал, открыл ворота, и вскоре прибыли стражники, которые арестовали троих преступников. Как заявители, Тан Шоу и Сюн Чжуаншань тоже отправились в управу для дачи показаний. Туда же вызвали родителей девушки – господина и госпожу Сун.

Увидев дочь, которая за два месяца заточения исхудала до неузнаваемости, госпожа Сун тут же расплакалась и упала в обморок. Господин Сун тоже не сдержал слез.

— Отец, — дрожащим голосом начала девушка, — в тот день, когда я вышла из храма, ко мне подошла девушка, похожая на меня как две капли воды. Она сказала, что повредила ногу, и попросила проводить ее домой. Я подумала, что у подножия горы находится священное место, и если я откажу в помощи, Будда может разгневаться. Поэтому я согласилась... Но это оказалось ловушкой. Она завела меня в этот дом, дала выпить воды, а когда я очнулась, меня уже связали. Оказалось, что, увидев наше сходство, она задумала подлый план – выдать себя за меня. Наверное, она пробралась в дом Сун и, чтобы скрыть незнание моих привычек, специально ударилась головой, притворившись, что ничего не помнит... — Девушка плакала горькими слезами, и сердце любого очевидца сжималось от жалости. — Отец, мать, это моя вина. Я не должна была так легкомысленно уходить одна. Если бы я послушалась вас и взяла слуг, этого бы не случилось...

Господин Сун, обнимая дочь, которую чудом вернули, и не думал ее винить.

— Все прошло... все уже позади...

Когда госпожа Сун наконец успокоилась, господин Сун отпустил ее и глубоко поклонился префекту:

— Прошу вас, разберитесь в этом деле как следует.

Префект поспешно поддержал его.

— Что вы, что вы! Мы служим вместе, будьте уверены – я обеспечу справедливость.

Сяо Я и двое бандитов уже дрожали как листья, не смея и пикнуть. Видя, что господин Сун, поддерживая дочь, поворачивается к выходу и даже не смотрит в ее сторону, Сяо Я не выдержала и выкрикнула:

— Отец...

Господин Сун вздрогнул, и по его лицу покатились слезы. Госпожа Сун, увидев это, тихо спросила:

— Отец?

Господин Сун опустил голову, не решаясь взглянуть на дочь.

— Ты так много страдала... Мне больно это видеть.

Только тогда девушка слабо улыбнулась.

— Все в порядке, ведь меня спасли эти добрые люди.

Господин Сун вытер слезы и обратился к Тан Шоу и Сюн Чжуаншаню:

— Сегодня мы слишком потрясены, но в другой раз я непременно лично поблагодарю вас.

Тан Шоу поспешно ответил:

— Не стоит благодарности, мы лишь поступили по совести.

Господин Сун вышел из управы, поддерживая дочь, и больше не оглянулся на Сяо Я – ту, что два месяца называла его отцом.

После такого испытания весь дом Сун пришел в движение. Родители не отходили от постели дочери, пока та не заснула, и только тогда вернулись в свои покои.

Но едва переступив порог, госпожа Сун разрыдалась:

— Эта девушка... Неужели она наша пропавшая дочь? Двойник дочери?

Господин Сун мрачно кивнул:

— Должно быть так. Иначе как объяснить, что они похожи как две капли воды? Даже мы не смогли отличить...

— Это моя вина! — рыдала госпожа Сун. — Когда «дочь» очнулась и так резко изменилась, почему я не заподозрила неладное? Если бы я обнаружила подмену раньше, может, не случилось бы этой беды... И нашу вторую дочь можно было бы вернуть...

— Никогда не говори об этом при ней! — строго прервал ее господин Сун. — Как бы там ни было, она похитила нашу дочь. Только за это мы не можем принять ее обратно. Иначе какое место останется для дочери?

Его лицо исказилось от горя, будто он постарел на десять лет за один миг.

— Эта девушка уже испорчена внутри. Если мы признаем ее, со временем она может навлечь беду на всю семью. Но все же мы были ее родителями... и столько лет не выполнили свой долг. Она тоже страдала. Я попрошу префекта смягчить приговор, а когда она выйдет, дам ей денег и отправлю подальше. Надеюсь, она сможет начать новую жизнь и больше не ступит на кривую дорожку. — Госпожа Сун понимала, что муж непреклонен, и могла только плакать.

Тан Шоу так и не узнал о связи Сяо Я с семьей Сун. Позже господин Сун и цензор Сун лично пришли поблагодарить его. Цензор прямо заявил, что теперь в долгу перед семьей Сюн и непременно отблагодарит их в будущем.

Тан Шоу с улыбкой принял эти слова, в душе уже строя новые планы.

Унитазы смывного типа стали бешено популярными в Восточной столице. Многие семьи, опробовавшие их, а также студенты, учившиеся в столице, писали домой письма, рассказывая об этом удивительном изобретении. Толпы торговцев хлынули в столицу, желая закупить товар, но даже для местных жителей поставки едва успевали, не то что для иногородних купцов.

Золото и серебро рекой текли в кошель Тан Шоу, и он каждый день засыпал с улыбкой. Вскоре драгметаллов стало так много, что пришлось обменивать их на серебряные сертификаты – так было удобнее хранить и перевозить, да и лишних глаз не привлекало.

Глава 107. Тебе не продадим

В Восточной столице сифонные унитазы продавались с бешеной скоростью, спрос просто превышал предложение. Когда новости дошли до семьи Цзян, отец и сын Цзян не могли сомкнуть рты от радости. Поскольку Тан Шоу находился в Восточной столице и не мог лично доставить долю прибыли семье Цзян, он поручил Юй Фэну сначала взять доходы из дома и отправить Цзянам двести лянов, чтобы гарантировать бесперебойные поставки термосов и сифонных унитазов в будущем.

Отец и сын Цзян тоже были не промах – сколько лет они занимались бизнесом, в голове у них все же было немного сообразительности.

Отец Цзян сказал сыну:

— Сейчас видно, что термосы и сифонные унитазы на пике популярности – это прекрасная возможность, сколько бы ни было товара, все распродадим.

— Именно! Жаль только, что наша мастерская маленькая, и даже если мы с тобой будем работать днем и ночью, количество выпускаемой продукции ограничено. Заботимся об одном – упускаем другое. Такая прекрасная возможность прямо перед глазами, и все это – серебро. Неизбежно найдутся те, у кого забродят мысли скопировать нашу продукцию. Тогда мы понесем убытки, а потеряем-то настоящее золото и серебро!

Отец Цзян крепко нахмурился и молчал. Спустя долгое время он вдруг рассмеялся.

— Отец, что с тобой? У сына волосы седеют от беспокойства, а ты смеешься!

— Сынок, ты еще зеленый, тебе еще учиться. Не будь таким прямолинейным! — Отец Цзян говорил с видом знатока. — У нас есть серебро, разве мы не сможем получить товар?

— Что ты имеешь в виду? Неужели хочешь раскрыть секрет? Нельзя, у нас же договор о неразглашении с семьей Сюн!

Отец Цзян шлепнул сына по голове:

— Говорю же – прямолинейный! Совсем не соображаешь. Я что, сошел с ума, чтобы просто так отдавать секрет, приносящий прибыль? Эх, сынок, подумай головой! Мы вполне можем нанять других, чтобы они помогли нам с неосновными этапами производства. Например, с сифонным унитазом: корпус унитаза и бачка сверху делать просто, любой гончар с первого взгляда поймет. Сложность в механизме внутри бачка. Мы можем закупить готовые корпуса у других по низкой цене, а потом сами собрать механизм. Это же два в одном!

— Точно! Как я сам не догадался?

Отец Цзян сразу нашел нескольких умелых гончаров, обсудил детали и, договорившись о цене в пять лянов за готовое изделие, начал работу.

Когда третья партия термосов и сифонных унитазов прибыла в Восточную столицу, ее объем был более чем в два раза больше предыдущей. Не только Тан Шоу и управляющий смотрели на товар с горящими глазами – даже молодые аристократы и знатные девицы не могли отвести взгляд.

— Господин Сюн, фулан Сюн, теперь, когда прибыла эта партия, у вас точно найдется товар для меня? — Услышав от слуги, что у Сюнов появилась новая партия товара, Чжан Люлан, боясь опоздать, на ходу надел туфли и помчался к ним.

Тан Шоу не ответил прямо. Он обернулся, улыбнулся управляющему, и тот сразу открыл учетную книгу, быстро найдя имя Чжан Люлана.

— Господин Чжан Люлан, ваш заказ стоит под сороковым номером. Среди предыдущих сорока человек есть те, кто заказал по два-три изделия. Сложно сказать, хватит ли вам товара в этой партии.

В это время Сюн Чжуаншань закончил проверку товара: двести термосов и шестьдесят сифонных унитазов.

Услышав количество унитазов, управляющий начал быстро щелкать на счетах.

— Господин Чжан Люлан, вам действительно везет! Только что я подсчитал: перед вами пятьдесят заказов, а осталось десять унитазов. Вы заказали пять – как раз хватит.

Чжан Люлан наконец улыбнулся:

— Тогда я возьму все оставшиеся пять. Сейчас упакуйте и отправьте в усадьбу Чжан.

Управляющий поспешно ответил:

— Боюсь, это невозможно. Вы заказали только пять, больше я не могу вам дать. Позади еще тридцать-сорок человек ждут своей очереди. Если узнают, что вы, заказав пять, взяли десять, мне придется закрыть бизнес. Все эти люди – влиятельные персоны, никого нельзя обидеть.

— Ладно, пусть будет пять. Сначала отправьте их в усадьбу. — Чжан Люлан продолжил: — С тех пор, как я притащил домой один унитаз, и вся семья им пользуется, мой отец недоволен. Несколько раз он ворчал, что хочет отдельный унитаз в свою комнату, а вчера и вовсе отругал меня. Если сегодня я не принесу унитаз, мне лучше не возвращаться. Ему-то легко языком чесать, а он не понимает, что вся Восточная столица с ума сходит по этой штуке! В очереди стоят уважаемые семьи, кого я посмею обойти? — Чжан Люлан выложил все, как горох из мешка.

Тан Шоу выслушал с улыбкой, затем налил горячей воды из термоса, разбавил холодной и отнес в заднюю комнату, чтобы Сюн Чжуаншань мог умыться.

С самого утра у лавки собралась толпа желающих получить товар, внутри тоже было шумно и тесно.

Третий молодой мастер Ван наблюдал издалека, полный зависти и злобы. Термосы и сифонные унитазы покорили всю Восточную столицу. В знатных семьях, где не было этих двух вещей, на них смотрели свысока и с осуждением.

Он думал о своих друзьях: у большинства уже были обе новинки. Пусть сифонные унитазы достать сложно, но хотя бы один на всю семью у них был. Теперь каждый хотел поставить еще один в свою комнату. А вот в семье Ванов до сих пор ничего не было. Раньше любые новинки появлялись у них первыми, и друзья завидовали, когда он хвастался. А теперь все наоборот – друзья хвастались перед ним. Вспомнив их язвительные ухмылки и отцовские упреки, третий молодой мастер Ван помрачнел.

Отец Ван приказал ему лично отправиться к Сюнам купить унитаз. Но покупка была второстепенной задачей – главное, использовать эту сделку, чтобы наладить отношения между семьями. Третий молодой мастер Ван не понимал: что такого в этом деревенщине, чтобы его бояться? Какие могут быть отношения? Разве он посмеет перечить нашей семье? Если Ваны захотят, одним пальцем раздавят его!

Но раз отец приказал купить, а он не выполнит, отец его не пощадит. В прошлый раз он просил друзей купить за него, но те, кому удавалось достать товар, сами были нетерпеливы и не соглашались перепродать, даже за высокую цену.

Не видя другого выхода, третий господин Ван стиснул зубы и вошел в лавку Сюнов.

Управляющий, увидев молодого господина в роскошной одежде, расплылся в улыбке, сияющей, как хризантема.

— Господин, что желаете? У нас есть термосы и сифонные унитазы. Термосы есть в наличии, а унитазы придется подождать.

Третий господин Ван холодно указал на очередь за товаром:

— Почему мне ждать, а у них товар есть?

Не дожидаясь объяснения управляющего, кто-то из очереди сказал:

— Ты знаешь, как долго мы ждали? Я заказал еще в прошлом месяце, прошло уже полтора месяца, только теперь дошла очередь.

Управляющий заулыбался:

— Видите, все ждали долго. Если хотите купить, я вас запишу, примерно через месяц подойдет ваша очередь. Как раз к сильным холодам успеете.

Третий господин Ван проигнорировал управляющего и спросил мужчину, который ему ответил:

— Я заплачу втрое больше, уступите мне.

Тот презрительно фыркнул:

— Думаешь, только у тебя денег куры не клюют, а остальные нищеброды? Ты хоть спроси, кто в этой очереди стоит – разве тут есть те, кому серебра не хватает? Если ты такой могущественный, возьми пример с князя Чжэньбэй – только ему даже говорить не пришлось, семья Сюн сама людей прислала, услужить старалась.

Лицо третьего господина Ван почернело от злости, но из-за авторитета князя Чжэньбэй он не посмел сказать лишнего. Пришлось выместить злобу на управляющем:

— Запиши мне пять штук!

Управляющий работал в семье Сюн по системе «больше продашь – больше получишь», так что мелкие обиды от клиентов терпел, если только те не переходили на оскорбления.

С улыбкой он спросил:

— Господин, как ваша фамилия? В какую усадьбу доставить?

— В усадьбу Ван, — высокомерно ответил третий господин Ван, скрестив руки.

Лицо управляющего мгновенно изменилось. Прищурившись, он переспросил:

— В какую именно усадьбу Ван? Может, к Ван Ханю?

— Как ты смеешь называть имя моего отца прямо! — фыркнул третий господин Ван. — Разве в Восточной столице есть другие усадьбы Ван?

Тут уже управляющий нахмурился. Со стуком захлопнув учетную книгу, он без всяких церемоний выпроводил гостя:

— Семья Сюн не ведет дела с усадьбой Ван. Прощайте, провожать не стану!

У третьего господина Ван от злости чуть нос не перекосило:

— Ты посмел?!

— А почему не посмел? — Сюн Чжуаншань, пересчитав товар, весь покрылся пылью. Умывшись в задней комнате, он вышел с фуланом как раз в тот момент, когда третий господин Ван прыгал тут, как блоха.

Управляющий отошел в сторону, почтительно позвав:

— Господин Сюн, фулан Сюн.

Тан Шоу кивнул, затем обратился к третьему господину Ван:

— Сегодня я скажу тебе прямо: семья Сюн не будет иметь дел с семьей Ван. Даже если ты приползешь с серебром в руках, я и смотреть на него не стану.

Кто-то из очереди фыркнул – тот самый мужчина, которому третий господин Ван предлагал перекуп.

— О-о, так это ж тот, кто сам приполз с деньгами, умоляя продать, а ему отказали! А такого важного из себя строил, будто какая-то шишка.

Третий господин Ван отроду не испытывал такого унижения.

— Вы… вы… все мне ответите! — выпалил он угрозу и поспешно ретировался.

Тан Шоу наказал управляющему:

— Не обращай на него внимания. Отныне ничего из нашей семьи им не продавать. Если посмеет явиться с провокацией, а меня не будет на месте, сразу вызывай власти. Я все устроил, тебя поддержат.

— Понял, фулан Сюн. Раньше я не знал третьего молодого господина Ван в лицо, только на рисунке, что вы мне показывали, потому сразу не признал. Теперь запомнил – в следующий раз даже на порог нашей лавки не пущу.

Выйдя из лавки, третий господин Ван все больше распалялся от гнева. Эта злоба застряла у него в груди, не находя выхода. Отцовский наказ он уже напрочь позабыл, одержимый лишь мыслью вернуть свое достоинство.

Перебрав все варианты, он наконец вспомнил об одной особе.

Позвав слугу, третий господин Ван спросил:

— А где та женщина из семьи Гао?

Слуга сразу понял, о ком речь – о жене Гао Эра, которую его господин соблазнил, а через пару дней охладел.

— Та усадьба была слишком дорога, она не смогла платить и переехала в другое место. В последнее время вела себя тихо.

— К своему ничтожному мужу не приходила?

— Наши люди говорят, приходила, но Гао Эр ее не принял.

— Хм, значит, у того хоть капля достоинства осталась. Ладно, веди меня – пора ее использовать.

Слуга опустил голову и повел третьего господина Ван через лабиринт переулков к маленькому домишке. Место было ужасное – соседи держали кур и уток, в воздухе витал тошнотворный запах. Даже район, где жил Гао Эр, был лучше.

Прикрыв нос рукавом, третий Ван вошел без стука.

Эрнян стирала одежду и, подняв голову, увидела нежданного гостя – третьего молодого мастера Ван, которого не видела много дней.

— Санлан… как же ты мог так надолго забыть меня? — воскликнула она то ли от радости, то ли с упреком.

Глава 108. Ловушка

Спустя много дней третий мастер Ван по-прежнему выглядел элегантным и обаятельным. В этом грязном и убогом окружении, где Эрнян целыми днями видела лишь жалких, никчемных мужчин, третий молодой господин Ван в ее глазах казался даже более прекрасным, чем при первой встрече, заставляя ее сердце трепетать.

— Как поживаешь в последнее время, Эрнян? — Третий молодой мастер Ван улыбался, словно весенний ветерок.

Но Эрнян смотрела на него с глубокой тоской, словно обиженная женщина, заточенная в тереме:

— Плохо. Я думаю о тебе каждую минуту.

Улыбка на лице третьего господина Ван на мгновение застыла, но он тут же сделал вид, что ничего не заметил, и резко сменил тему:

— Эрнян, я знаю, что ты хорошая женщина, да и красивая. Тебе не стоит жить в таких условиях – это слишком недостойно тебя.

Эрнян печально произнесла:

— Так ты собираешься взять меня в жены?

В глазах третьего мастера Ван мелькнуло презрение, но так быстро, что Эрнян даже не успела его заметить.

— Эрнян, ты же знаешь, что у нашей семьи Ван высокий статус. Мой отец никогда не согласится, чтобы я женился на женщине, которая уже была замужем. Но поскольку мы с тобой втайне были как муж и жена, я не хочу, чтобы ты страдала. Сегодня я пришел, чтобы указать тебе выход.

Эрнян опустила голову. Теперь она понимала, что войти в дом Ванов ей не удастся. Гао Эр тоже не хотел ее назад. Ей оставалось либо снова выйти замуж, либо жить одной. Но одной ей было не выжить – где она сможет заработать денег? На жалкие гроши от вышивания она бы только голодала. Если же выйдет замуж, то в лучшем случае найдет такого же, как Гао Эр. Но она же повторно выходит замуж – шансов почти нет. Хороший мужчина разве останется без жены? А если попадется плохой, то будет только бить и ругать ее, заставляя прислуживать.

Поэтому Эрнян мгновенно приняла решение – она поняла, что должна согласиться на предложение третьего молодого господина Ван. Но ему она все же сказала:

— Неужели между нами действительно ничего не может быть? Ведь мы оба испытывали друг к другу чувства.

— Давай не будем вспоминать прошлое. Я предлагаю тебе выход – согласна ли ты? — Третий господин Ван уже приготовился к долгим уговорам, но Эрнян неожиданно согласилась.

— Раз между нами ничего не выйдет, то пусть каждый идет своей дорогой.

Третий господин Ван, готовый к долгой речи, покраснел от досады.

Эта Эрнян – настоящая ветреница, негодная женщина! Как такая могла бы войти в наш дом?

— Ладно, идем за мной. — Он привел ее к лавке семьи Сюн, остановившись поодаль.

Бизнес семьи Сюн по-прежнему процветал: покупатели шли нескончаемым потоком, и никто не уходил без покупки.

Увидев такое оживленное место, третий молодой мастер Ван едва сдержал ярость и сквозь зубы сказал:

— Видишь эту лавку? Это бизнес семьи Сюн из деревни Синхуа. Ты наверняка знаешь, что они владеют частью бумажного дела. Если ты сумеешь привлечь его внимание, то жить будешь хоть и не так богато, как у нас, но в сто раз лучше, чем у Гао Эра. Сейчас его лавка с лапшой зависит от семьи Сюн. Если ты добьешься расположения Сюн Чжуаншаня, то в будущем Гао Эр будет жить по твоей милости.

Эрнян уже завороженно смотрела на процветающий бизнес, не обращая внимания на остальное, и торопливо спросила:

— Но как мне приблизиться к господину Сюну? Не могу же я просто так его соблазнять без повода!

Третий мастер Ван с отвращением отвернулся, не в силах смотреть на ее жадное выражение лица.

Как я вообще мог увлечься такой женщиной?

— Не беспокойся, я все устрою.

Эрнян кивнула и, не видя смысла притворяться, прямо спросила:

— Ты так мне помогаешь – что ты хочешь взамен?

— Достань мне рецепты семьи Сюн. Любые – будь то еда, термосы или унитазы. Чем ценнее рецепт, тем больше я тебе заплачу.

— Сколько именно? Допустим, я достану рецепт унитаза – что тогда?

— Если принесешь рецепт унитаза, я дам тебе тысячу лян. И если ты все еще захочешь войти в наш дом, то я возьму тебя в наложницы. С таким рецептом ты будешь жить в роскоши до конца дней, и даже моя будущая официальная жена не посмеет тебя обижать.

Эрнян на словах согласилась, но в душе лишь усмехнулась.

Договорившись, третий господин Ван дал ей двадцать лян серебром. Она отправилась в ресторан «Персиковый источник» и заказала самые дорогие блюда – морепродукты, баранину, потратив больше четырех лян. Остальное разменяла на мелкие монеты и спрятала на себе.

Неизвестно, что ей в голову взбрело, но она еще раз навестила Гао Эра.

Со слезами на глазах и кровавыми следами на губах она рыдала так, что не могла вымолвить и слова:

— Второй, неужели мы никогда не сможем вернуться к прошлому? Если ты скажешь «да», я брошу все и вернусь. Второй, я сожалею… Я поняла, что в моем сердце всегда был только ты. Прошло так много времени, а я все еще не могу тебя забыть…

Ее рыдания были столь душераздирающими, что Гао Эр, помня их былую любовь, не смог остаться равнодушным. Но обида была слишком сильна – еще когда она ушла, он поклялся, что скорее останется холостяком, чем снова примет ее.

Гао Эр тяжело вздохнул:

— Эрнян, мы не вернемся к прошлому. Давай каждый пойдет своей дорогой. Надеюсь, третий молодой господин Ван будет к тебе добр.

— Он плохо ко мне относится! Очень плохо! Он давно не приходил ко мне!

Услышав это, Гао Эр остыл и холодно сказал:

— Так вот почему ты вернулась ко мне?

Эрнян поняла, что совершила ошибку, но Гао Эр уже не дал ей оправдаться и выгнал ее.

— Второй, как ты можешь быть таким жестоким? Ты не понимаешь, что это, возможно, наша последняя встреча? Третий молодой мастер Ван – не человек, он заставляет меня соблазнять господина Сюна! Если ты не возьмешь меня назад, мне придется подчиниться, иначе я не выживу. У меня нет денег!

Гао Эр лишь горько усмехнулся: я и не знал, что моя жена – такая женщина.

Эрнян еще немного поумоляла, но Гао Эр оставался непреклонен. Тогда в ее глазах вспыхнула ненависть.

— Гао Эр, когда я войду в дом Сюнов, тебе несдобровать. И не рассчитывай, что я пощажу тебя ради детей. Не сожалей потом о том, как обошелся со мной сегодня!

С этими словами она ушла, полная злобы.

Бизнес семьи Сюн постепенно наладился, новые работники оказались надежными, и Тан Шоу решил, что пора возвращаться. Честно говоря, хотя они пробыли в столице всего три месяца, он уже соскучился по дому.

Тан Шоу собирал вещи, планируя отправиться в путь послезавтра.

— Эрлан, тебе еще что-то нужно купить?

Сюн Чжуаншань посмотрел на свою одежду – все это Тан Шоу купил или сшил для него в столице по последней моде. Вещей было так много, что они уже не помещались.

— Ничего не нужно.

— Перед отъездом давай поужинаем в «Столичной башне». Когда вернемся в деревню Синхуа, такой еды уже не попробуем.

«Столичная башня» [прим. ред.: «京樓» [Цзин Лоу] – досл. столица + башня/многоэтажка/ресторан] была известным рестораном в Восточной столице, где подавали изысканные и вкусные блюда, правда, порции были маленькими, а цены – заоблачными. Но раз уж они скоро уезжают и заработали столько денег, Тан Шоу решил позволить себе это в последний раз.

Собрав вещи, они отправились в ресторан. Обслуживание было на высоте, не хуже, чем в их собственном ресторане хого. Тан Шоу заказал десять блюд и большую миску риса. Официант испуганно предупредил:

— Столько вам двоим не съесть.

Тан Шоу не стал объяснять, лишь улыбнулся. Однако, когда пришло время расплачиваться, официант с изумлением обнаружил, что тарелки вылизаны дочиста, а в рисовой миске не осталось ни зернышка. Но он не посмел смотреть свысока на гостей – Тан Шоу и Сюн Чжуаншань были одеты в роскошные наряды, а на поясе господина Сюна красовался нефритовый пояс, подаренный Цзинь Цзичэном. С первого взгляда было ясно – вещь бесценная, а хозяева – люди знатные и богатые.

— Благодарим за посещение! — почтительно сказал официант. — Хозяин велел передать, что в следующий раз мы угостим вас фирменным блюдом бесплатно.

Тан Шоу ничуть не смутился и весело ответил:

— Отлично! — Затем он ткнул Сюн Чжуаншаня в бок. — Эрлан, хорошо, что ты женился на мне. С другим бы ты давно разорился на еде!

Сюн Чжуаншань подумал, что и до женитьбы ел столько же – и ничего, жил прекрасно. Но вслух лишь кивнул, делая вид, что полностью согласен. Тан Шоу, польщенный его реакцией, встал на цыпочки и шепнул ему на ухо сладким голосом:

— Муженек~

Глаза Сюн Чжуаншаня мгновенно потемнели, как чернила, а взгляд стал опасным – словно у зверя перед атакой.

Разжегший пламя Тан Шоу тут же сделал вид, что ничего не произошло:

— Ой, мы же скоро уезжаем! Надо зайти в лавку и дать последние указания управляющему.

Сюн Чжуаншань молча смотрел на него глубоким взглядом.

Довольный собой, Тан Шоу зашагал впереди, внутренне ликуя.

В лавке было полно покупателей, и управляющий смог оторваться только через некоторое время. Едва он выслушал указания Тан Шоу, как в дверях показался мужчина. Увидев Тан Шоу, он оживился.

— Господин фулан из семьи Сюн! Я Гао Эр, тот, кто постоянно закупается у вас товарами.

— А, это ты, — сделал вид, что вспомнил, Тан Шоу (хотя было непонятно, узнал ли он его на самом деле). — Пришел за термосом или унитазом?

Гао Эр замахал руками:

— Нет-нет, они слишком дороги для меня. Я пришел по другому делу.

Тан Шоу не мог понять, что тому от него нужно, но вежливо пригласил его в заднюю комнату и налил чаю.

— Э-э... — Гао Эр долго мялся, прежде чем выпалить: — Вы знаете третьего молодого господина Вана?

Тан Шоу сузил глаза:

— Какая разница, если знаю или нет?

— Нет-нет, я не к тому! — Гао Эр, собравшись с духом, проговорил: — Моя жена сбежала с этим третьим молодым мастером Ван, но вчера вдруг пришла просить меня принять ее назад. Я отказался, и тогда она сказала, что третий мастер Ван теперь хочет, чтобы она... соблазнила господина из семьи Сюн. Сначала я не понял, о ком речь, но потом догадался – ведь в последнее время только ваша семья Сюн на слуху. — Гао Эр вздохнул. — Когда жена убежала, я потерял смысл жизни. Но благодаря вашей лапше быстрого приготовления я снова встал на ноги. Я искренне благодарен вам и уважаю с вашего супруга. В знак благодарности я решил предупредить – вдруг она действительно появится.

Тан Шоу усмехнулся.

Третий молодой господин Ван? Ну что ж, пора.

— Спасибо. Я буду настороже. В следующий раз дам тебе скидку на закупку.

— Не надо! — Гао Эр покачал головой. — Для меня вы – настоящий благодетель. Без семьи Сюн я не знаю, что бы со мной стало.

После недолгой беседы Гао Эр собрался уходить. Тан Шоу проводил его до двери, как вдруг раздался женский крик, и какая-то женщина бросилась прямо на Сюн Чжуаншаня.

Тот холодно сверкнул глазами и ловко уклонился. Женщина шлепнулась на пол лавки, затем подняла голову и бросила на Сюна обиженный взгляд.

Сюн Чжуаншань проигнорировал ее, подойдя к Тан Шоу. Однако Гао Эр, разглядев женщину, остолбенел.

Он уже открыл рот, чтобы разоблачить ее, но Тан Шоу опередил его:

— Управляющий, принесите этому гостю термос с пионами. Кажется, у нас остался один такой.

Управляющий посмотрел на Тан Шоу, затем на Сюна, потом на женщину на полу, хитро прищурился и хлопнул себя по ляжке:

— Точно! Совсем забыл. Сейчас поищу.

После недолгих поисков он извлек термос с цветочным узором:

— Вот, держите.

Гао Эр растерянно взял термос:

— Я же не...

Тан Шоу тихо сказал:

— Спасибо за предупреждение. Это небольшой знак благодарности – возьмите.

Получив термос, о котором так мечтал его сын, Гао Эр не чувствовал радости – лишь гнетущую тяжесть. Ведь по сути, он получил его благодаря Эрнян.

Он посмотрел на жену со сложными чувствами во взгляде, пытаясь глазами передать ей предостережение. После стольких лет совместной жизни она должна была понять... Но Эрнян даже не взглянула в его сторону, все ее внимание было приковано к Сюн Чжуаншаню. Жадность в ее глазах, казалось, была хорошо скрыта – но заметна всем вокруг.

Если бы она хоть раз взглянула на Гао Эра, то поняла бы, что семья Сюн в курсе ее плана, и смогла бы избежать беды. Но Эрнян не удостоила мужа даже взглядом. С разбитым сердцем Гао Эр ушел, сжимая в руках термос.

— Где эта малая?! — на улице появилась банда головорезов, обыскивавших лавки в поисках Эрнян.

Увидев их, она тут же разрыдалась и бросилась к ногам Сюн Чжуаншаня, пытаясь ухватиться за его ноги. Но тот отступил, избегая контакта.

Рыдания женщины на мгновение прервались, но она быстро взяла себя в руки и продолжила спектакль:

— Спасите меня! Эти люди хотят продать меня в публичный дом за долги моего отца в двадцать лян! Умоляю, спасите – я буду служить вам верой и правдой!

Сюн Чжуаншань ледяным тоном произнес:

— Ты не стоишь и двадцати лян.

Рыдания моментально прекратились. Головорезы, приготовившие целый спектакль, переглянулись в растерянности – все пошло не по плану. В конце концов, их главарь импровизировал:

— Ладно, раз ты знакома с господином Сюном, отпускаю тебя. Но чтоб больше не попадалась!

Эрнян даже тут не забыла сыграть роль – она содрогнулась, якобы от страха. Когда бандиты ушли, она стала кланяться Сюну:

— Благодарю за спасение! Эта рабыня готова служить вам в знак благодарности!

Тан Шоу положил руку на руку мужа, не давая ему говорить, а сам сказал с ледяной улыбкой:

— Эрлан, раз эта женщина так хочет отблагодарить нас, дадим ей шанс.

Эрнян обрадовалась и снова принялась кланяться.

Но улыбка Тан Шоу была холодной, как лед.

Через два дня семья Сюн отправилась обратно в деревню Синхуа. Всю дорогу Эрнян действительно вела себя как служанка – подавала чай, нагревала воду для купания, и, если бы не сопротивление Сюн Чжуаншаня, наверняка попыталась бы вымыть ему спину. Тан Шоу наблюдал за ее суетой с усмешкой.

Однажды, во время ужина в придорожной гостинице, Эрнян тут же подложила Сюну кусок мяса, проявляя куда больше заботы, чем его законный супруг.

— Господин, кушайте больше мяса, это полезно для здоровья.

Сюн Чжуаншань сразу же отложил палочки. Тан Шоу, с едва уловимой насмешкой, произнес:

— Разве ты не говорила, что пришла в семью Сюн в качестве служанки? Но в каких это домах прислуга сидит за одним столом с хозяевами и кладет еду в их тарелки?

Глаза Эрнян наполнились слезами. Она бросила на Сюна жалобный взгляд и слащаво прошептала:

— Господин~... — Ее голос мог бы растрогать любого мужчину, но Сюн Чжуаншаню стало лишь тошно.

— Вон отсюда.

Тан Шоу рассердился. Эрнян посмотрела на бесстрастное лицо Сюна, стиснула зубы и отошла в сторону.

— Эрлан, кушай.

Сюн Чжуаншань мрачно ответил:

— Еда испорчена. Не могу есть.

Тан Шоу фыркнул, и его плохое настроение мгновенно испарилось.

— Официант! Уберите эти блюда и подайте точно такие же, новые.

— Но здесь почти ничего не тронуто! — удивился официант.

— Они испачканы. Чьи-то палочки их осквернили.

Официант взглянул на покрасневшую женщину и сразу все понял. Очередная горничная, мечтающая о хозяйской постели – чего только не увидишь.

— Сейчас заменим! — громко сказал он. — Испорченную еду действительно нельзя есть – можно заболеть!

— Вот именно, — усмехнулся Тан Шоу.

Эрнян было одновременно стыдно и досадно. Она готова была провалиться сквозь землю, но в душе уже возненавидела Тан Шоу: я всего лишь хочу стать наложницей Сюн Чжуаншаня, родить ему детей, а не разрушать их отношения! Почему он так жестоко со мной обращается?!

Третий господин Ван велел ей украсть рецепты семьи Сюн, но после нескольких дней, проведенных среди их роскоши, Эрнян передумала. Теперь она просто хотела выйти замуж за Сюн Чжуаншаня. Она знала, что у него и Тан Шоу не было детей – если бы она родила ему сына, все их богатство со временем перешло бы к ней и ее ребенку. Это куда лучше, чем быть наложницей третьего молодого господина Ван! Ее желание было так скромно... Но этот фулан упрямо стоял у нее на пути.

Если он не хочет уступать по добру – я заберу мужа силой. Рожу сына, а его вышвырну из дома!

Эрнян опустила голову, но в ее глазах горела ядовитая ненависть.

Глава 109. Ответный ход

Примерно через семь дней семейство Сюна наконец вернулось в деревню Синхуа.

Юй Чэн открыл ворота и, увидев, что вернулись Тан Шоу и Сюн Чжуаншань, радостно воскликнул:

— Господин Юй, четвертый Ли, госпожа Ли! Господин и фулан вернулись!

Хотя они отсутствовали всего несколько месяцев, Тан Шоу невероятно соскучился. Глядя на усадьбу, в которой прожил чуть больше года, он почувствовал теплоту в сердце.

— Эрлан, мы дома.

— Угу, мы дома, — ответил Сюн Чжуаншань, сжимая его руку, и в его глазах, редкое для него явление, появилась нежность.

Юй Чэн, четвертый Ли и Вань Цин сразу же выбежали наружу, а за ними даже последовали обычно молчаливые старшая дочь Ли и ее младшая сестренка. Все улыбались, искренне радуясь их возвращению. Даже старшая дочь неожиданно рассмеялась, а трехлетняя малышка, хоть и не совсем понимала происходящее, чувствовала всеобщую радость и тоже захлопала в ладоши, подпрыгивая от восторга.

— Господин и фулан вернулись!

— Наконец-то вы здесь!

Один за другим звучали приветствия, окружая Тан Шоу и Сюн Чжуаншаня. Улыбки не сходили с их лиц.

Взгляд Юй Чэна упал на жеребенка позади Тан Шоу, и его восторг стал еще сильнее.

— Фулан, вы купили лошадь?

Тан Шоу рассмеялся:

— Нет, ее подарил Цзинь Цзиньчэн.

Юй Чэн с восхищением погладил жеребенка. Его шерсть была гладкой и блестящей. Малыш следовал за всеми во двор, ничуть не пугаясь, а лишь лениво помахивал хвостом, с любопытством озираясь по сторонам.

Ланьлань тоже была дома. Она бешено виляла хвостом, бросаясь в объятия Тан Шоу. На Сюн Чжуаншаня она прыгать не решалась, поэтому вся ее нежность доставалась Тан Шоу. Тот немного потискал ее, а затем отпустил – песик сразу же побежал знакомиться с новым жеребенком.

Тан Шоу и Сюн Чжуаншаня окружили и проводили в дом. Тут Юй Чэн и остальные заметили женщину, которая вошла следом.

Ее одежда, хоть и выглядела довольно новой и даже роскошной по деревенским меркам, на фоне облаченных в шелк Тан Шоу и Сюн Чжуаншаня казалась потрепанной и бедной.

Почему-то Юй Чэн сразу проникся к этой женщине неприязнью. Он слегка нахмурился:

— Господин, фулан, а это?..

Эрнян поспешила представиться:

— Можете звать меня Эрнян. Я несчастная душа. Мой отец пристрастился к азартным играм, и наше состояние постепенно растаяло. Сначала ушла моя матушка, а потом он хотел продать меня… в публичный дом. К счастью, господин Сюн спас меня. Я бесконечно благодарна и готова служить ему верой и правдой в знак благодарности.

Эрнян расплакалась. Она плакала «правильно»: крупные слезы катились по щекам, а она аккуратно промокала их платочком, не испортив при этом макияж.

Мужчины в доме Сюна не могли понять, что именно их смущает, но чувствовали: что-то тут не так.

Вань Цин, пережившая скитания, а четвертый Ли и вовсе продавший родного сына, чтобы спасти жену и дочь от участи падших женщин, прониклись сочувствием к Эрнян. Вань Цин взяла ее за руку и мягко утешила:

— Эрнян, не плачь. Все позади. Тебе повезло – ты встретила господина Сюна и его фулана. Они добрые люди. Когда-то и мы, проделав долгий путь, пришли к господину Сюну, едва выжив в дороге… В конце концов нам пришлось продать сына, чтобы добраться до деревни Синхуа.

Говоря о проданном втором сыне, Вань Цин едва не расплакалась, но вовремя вспомнила: сегодня радостный день возвращения господина и фулана, слезы здесь неуместны. Она сдержалась.

— Давайте не будем говорить о грустном. В любом случае, попав в дом Сюнов, ты обретешь счастливую жизнь.

Эрнян перестала плакать и, сквозь пелену слез, взглянула на Вань Цин:

— Значит, вы не родственники господина Сюна, а пришли сюда сами?

Вань Цин почувствовала странность, но вопрос казался безобидным. Она решила, что бедная девушка, оказавшись в незнакомом месте, просто боится, что ее обидят, и, чтобы успокоить ее, пояснила:

— Не только мы. Даже Юй Чэн и Юй Фэн работают на семью Сюна. Мы все в одинаковом положении, никто никого не обижает, все поддерживают друг друга. Не бойся.

Эрнян не боялась, но сердце ее наконец успокоилось.

Похоже, семья Сюна богаче, чем она думала. Эрнян полагала, что это всего лишь зажиточные крестьяне, но теперь, увидев усадьбу, поняла: она ничуть не уступает домам знати в Восточной столице, а то и превосходит их изысканностью.

Во дворе толпились купцы, приехавшие за товаром, что говорило о процветании бизнеса Сюна.

Эрнян про себя усмехнулась: Отлично. Ведь я пришла сюда как хозяйка, а не как служанка. Я не такая, как Вань Цин и прочие прислужники.

Однако, понимая, что ее положение пока шатко, Эрнян скрыла истинные мысли.

— Спасибо вам, — сказала она с показной искренностью.

Вань Цин, радостно сжав ее руку, воскликнула:

— Здесь нет женщин моего возраста, мне не с кем поговорить по душам. Как хорошо, что ты пришла! Теперь у меня будет подруга. Давай зайдем в дом, отдохнешь. Раз господин и фулан вернулись, сегодня мы приготовим что-нибудь вкусненькое, и ты тоже попробуешь.

Тан Шоу холодно усмехнулся:

— Госпожа Ли, не беспокойтесь о ней. Скоро Юй Чэн поедет в город за покупками и отвезет ее на фабрику. Она будет работать там, а не здесь.

— А? — Вань Цин опешила, глядя на ошеломленную девушку. Ей стало жаль сироту, оказавшуюся в чужом краю, но здесь главным был фулан, и она не смела перечить. Однако из сочувствия все же предложила:

— Эрнян только что проделала долгий путь, наверное, она устала. Может, дать ей несколько дней отдохнуть перед работой? Ведь на фабрике и так пока хватает людей…

Ее перебила старшая дочь Ли, дернув за рукав. Вань Цин недоуменно посмотрела на нее, в глазах мелькнул укор: «Неужели после всех страданий ты так и не научилась состраданию?»

Старшая дочь Ли, видя, что мать ничего не понимает, чуть не застонала от досады.

— Мама, у меня болит живот, пойдем со мной!

Раз у дочери, только что чувствовавшей себя хорошо, вдруг заболел живот, Вань Цин поняла: та хочет поговорить с ней наедине. Она догадалась, что дочь попытается отговорить ее от вмешательства, но сама намеревалась прочитать ей лекцию о сострадании. У каждой были свои аргументы, и они вышли.

За воротами старшая дочь Ли не дала матери заговорить первой:

— Мама, как ты можешь так ко мне относиться? Раньше я была глупа, но после того, как мы продали второго брата, я сильно изменилась. Разве с тех пор, как мы пришли в дом Сюна, я хоть раз ленилась? Каждый день я вставала и ложилась вместе с тобой и отцом, работала без единой жалобы!

Вспомнив, как старшая дочь трудилась последние полгода, Вань Цин смутилась:

— Дочка, я не это имела в виду… Но почему ты не сочувствуешь Эрнян?

— Мама, она этого не заслуживает. — Видя, что мать не соглашается, старшая дочь объяснила: — Посмотри на ее одежду. Ни единой заплатки, да еще и на семьдесят процентов новая. Ты же помнишь, в чем мы пришли к Сюнам? В лохмотьях! Даже в деревне Синхуа семья, которая может позволить себе новую одежду для дочери, живет неплохо. Если бы ее отец действительно был заядлым игроком, разве он оставил бы ей хорошую одежду? Ведь ее семья настолько обнищала, что мать сбежала! Разве остались бы у нее почти новые вещи? Не стыкуется.

Вань Цин онемела, но все еще сомневалась. Старшая дочь, боясь, что мать наделает глупостей и пойдет против фулана (их семья лишь недавно зажила хорошо, нельзя это разрушать), продолжила:

— Ладно, оставим это. Дальше: эта девушка говорит, что ее спас господин Сюн. Мама, ты же знаешь, какой он человек. За это время ты должна была понять: он не из тех, кто раздает милостыню. Готова поспорить, даже если бы Эрнян умерла у него на глазах, он бы и бровью не повел. Допустим, господин Сюн действительно ее спас. Разве фулан, такой добрый человек, не пожалел бы ее? Ведь он отдал технологию канов, чтобы спасти людей, пожалел нас и взял на работу, пожалел бездомного Гоуданя и научил его ремеслу. Почему же он не пожалел Эрнян? Потому что она этого не заслуживает!

— Но… но раз фулан привез ее сюда, значит, он ее пожалел?

— Привез, но не оставил рядом. Это значит, он ее остерегается. Значит, есть причина, по которой, даже раскрыв ее истинную сущность, он все же привез ее сюда. Возможно, фулан задумал ответный ход против кого-то. — Старшая дочь Ли серьезно посмотрела на мать. — Поэтому тебе нельзя сближаться с ней, иначе семья Сюнов от нас откажется.

Вань Цин прошиб холодный пот. Слова дочери встряхнули ее, и она наконец прозрела:

— Дочка, спасибо, что предупредила меня. Чуть не натворила бед.

Когда они вернулись в дом, все уже сидели в главном зале и беседовали. Все, кроме Эрнян, которая стояла. Если бы старшая дочь не открыла ей глаза, Вань Цин бы наверняка пожалела девушку. Теперь же она боялась даже взглянуть на нее и, выбрав самое дальнее место, затаилась.

Эрнян, видя, как Вань Цин избегает ее, словно чумы, поняла: эта девчонка наговорила про нее гадостей. Она скрипнула зубами от злости.

Юй Фэн спросил:

— Фулан, как идут дела в Восточной столице?

Тан Шоу улыбнулся:

— Отлично! Термосы очень популярны. Первую партию в тысячу штук раскупили за несколько дней. Даже были дни, когда товара не было, и мы принимали предзаказы.

— Я так и знал, что термосы будут хорошо продаваться! — восхищенно сказал Юй Чэн, а затем поделился новинкой: — Недавно появилась модная штука – унитаз с водяным сливом. Я с трудом достал один у гостя. Это невероятно удобно, даже лучше термоса! Позже вы и господином Сюном обязательно попробуйте.

Тан Шоу замер на мгновение, затем осознал: унитазы с водяным сливом были изобретены им и Сюн Чжуаншанем еще в Восточной столице. Домашние об этом не знали, да и они забыли попросить семью Цзян прислать несколько образцов. Вероятно, Цзяны тоже увязли в делах и позабыли, поэтому Юй Чэн и остальные даже не догадывались, что это их продукция.

Тан Шоу уже собирался объяснить, но Эрнян вдруг влезла в разговор:

— Да это же изобретение семьи Сюн! В Восточной столице они стали бешено популярными, а вы даже не в курсе!

Тан Шоу сделал вид, что не слышит ее, и пояснил:

— Мы придумали их с Эрланом в столице и сразу отправили чертежи семье Цзян. Тогда было много дел, и мы забыли предупредить домашних.

Юй Чэн и остальные не обиделись, а наоборот, обрадовались и принялись наперебой расхваливать удобство унитазов.

Только когда родственники Сюнов, узнавшие об их возвращении, начали заходить, Юй Чэн и компания неохотно разошлись.

— Фулан, сегодня нас много, давайте устроим праздничный ужин в вашу честь. Позвольте мне съездить в город за продуктами?

— Поезжай, купи побольше, не экономь. Сейчас у нас денег хватает. — Тан Шоу указал на Эрнян. — Заодно отвези ее на фабрику и попроси управляющего Чжана определить ей должность. Завтра выходит на работу.

Эрнян запаниковала. Она пришла сюда не трудиться, а наслаждаться жизнью! Слезно взглянув на Сюн Чжуаншаня, она взмолилась:

— Господин Сюн, уже поздно, да и дорога была долгой. Дайте мне пару дней отдохнуть перед работой! Вон даже Вань Цин так считает…

Вань Цин теперь могла пнуть саму себя. Если бы она до сих пор не поняла намерений Эрнян, то была бы полной слепой. В гневе она огрызнулась:

— Я так не считаю! Кому сейчас легко? В наше время просто выжить – уже тяжкий труд. Но кто отлынивает от работы под предлогом усталости – тот бессовестный подлец!

Лицо Эрнян исказилось.

Но Сюн Чжуаншань, в отличие от Тан Шоу, не собирался церемониться с ней. Холодно бросил:

— Не хочешь работать – проваливай!

Теперь все окончательно поняли: господин и фулан терпеть не могут Эрнян. Юй Чэн и остальные, всегда следующие их примеру, тут же прониклись к ней неприязнью.

— Быстро собирайся! — сердито прикрикнул Юй Чэн. — Господин и фулан ждут ужина!

Эрнян, конечно же, не собиралась уходить, не добившись своего. Пришлось временно отступить и следовать за Юй Чэном, чтобы позже разработать новый план.

По дороге она всячески выспрашивала о Сюн Чжуаншане, но Юй Чэн не проронил ни слова.

Не сдаваясь, Эрнян спросила:

— Как такой богач, как ваш господин Сюн, мог жениться на шуанэре? Неужели тот его обманул? Наверное, господин Сюн все же любит женщин? А какой именно тип ему нравится?

Юй Чэн, не выдержав, язвительно ответил:

— Мой господин любит только своего фулана. И уж точно не полюбит тебя.

После этого, что бы Эрнян ни говорила, Юй Чэн делал вид, что оглох.

Доставив ее на фабрику, он о чем-то поговорил с управляющим Чжаном, и тот стал смотреть на Эрнян совсем иначе. Как бы она ни разыгрывала несчастную сироту, управляющий Чжан оставался непреклонен. Он поселил ее в общем бараке для работниц – никаких отдельных комнат, даже ценные вещи негде было спрятать. Эрнян попыталась выпросить себе отдельное жилье, но все проигнорировали ее просьбы.

К ночи фабрика опустела – все работники разошлись, остались лишь Эрнян и сторож-старик, дежуривший в дальнем конце. Огромное пустое здание настолько напугало ее, что она едва не лишилась чувств.

Тем временем в доме Сюнов собрались родители Сюн Чжуаншаня, его братья с женами и пятая сестра. Долгая разлука стерла былые разногласия, все веселились и болтали до глубокой ночи.

Тан Шоу, измотанный дорогой, отдыхал целых десять дней, прежде чем полностью восстановился. Сюн Чжуаншаню же хватило пары ночей крепкого сна.

Как только Тан Шоу пришел в себя, он сразу вспомнил о «бомбе замедленного действия» на фабрике и захотел поскорее разобраться с ней. Если бы у этой женщины были другие цели, он, возможно, еще поиграл бы с ней. Но раз она метит на его мужчину – терпеть такое он не намерен.

Достав из потайного ящика детальный рецепт изготовления туалетной бумаги, Тан Шоу улыбнулся.

— Зачем он тебе? — поинтересовался Сюн Чжуаншань.

— Ответный ход, — усмехнулся Тан Шоу.

После обеда и короткого сна они запрягли лошадь и отправились на фабрику.

Управляющий Чжан встретил их с улыбкой:

— Господин Сюн, фулан, добро пожаловать! Прошу внутрь, посмотрите, как у нас все устроено. Работники очень стараются!

— С тобой я спокоен, — кивнул Тан Шоу. — Как там Эрнян?

Чжан нахмурился:

— Плохо. Работает спустя рукава, хитрит, мысли ее витают где-то далеко.

— Понятно.

Тан Шоу произнес перед работниками ободряющую речь, а затем нарочито небрежно вызвал Эрнян:

— Эрнян, как тебе здесь работается?

Та расплакалась:

— Фулан, спасите меня! Работа слишком тяжелая, я не выдерживаю!

Тан Шоу притворился рассерженным:

— Почему же другие справляются, а ты нет?!

Эрнян опешила: «Если ты не собираешься мне помогать, зачем тогда спрашивал?»

— Всякая работа трудна. Тебе просто не хватает усердия, — отчитал ее Тан Шоу. — Подумай над своим поведением!

С этими словами он развернулся и ушел вместе с Сюн Чжуаншанем.

Эрнян заметила, что из его рукава выпал какой-то листок. Не став их окликать, она подождала, пока они скроются из виду, и подняла бумагу. Будучи неграмотной, она не могла прочитать написанное, но видела: текст был аккуратным, без помарок.

Ее сердце забилось так сильно, что даже закружилась голова: неужели это какой-то рецепт?

В глазах Эрнян мелькнула злоба: «Сюн Чжуаншань, не вини никого, кроме себя. Сам не разглядел во мне жемчужину. Теперь я позабочусь о своем будущем. Когда семья Ван воспользуется этим рецептом, будешь кусать локти!»

Спрятав бумагу за пазуху и поправив ворот, она украдкой выскользнула с фабрики.

Тан Шоу, наблюдавший за этим из укрытия, холодно усмехнулся.

Вскоре он с тревогой вернулся, на грани слез.

— Фулан, что случилось? — встревожился управляющий Чжан.

— Срочно собери всех! — в отчаянии воскликнул Тан Шоу. — Я потерял рецепт туалетной бумаги!

— Что?! — Чжан побелел. Немедленно остановив работу, он объявил награду в 50 лянов тому, кто найдет рецепт.

Все, и искренне переживавшие, и жаждавшие награды, бросились на поиски. Эрнян, смешавшись с толпой, едва сдерживала смех.

Она-то думала, что это всего лишь рецепт какого-то блюда, а оказалось – туалетной бумаги!

«Боже, небеса явно благоволят мне! Видно, пожалели мои страдания и решили помочь», — ликовала Эрнян.

Пятьдесят лянов за возврат рецепта? Смешно! Если передать его третьему молодому господину Ван, он заплатит и тысячу!

Погрузившись в сладкие мечты о богатстве, Эрнян уже собиралась уволиться, как вдруг была схвачена подоспевшими стражниками.

— Что вам нужно? По какому праву вы меня хватаете? — вырывалась она.

— Фулан семьи Сюн обвинил вас в краже рецепта туалетной бумаги и попытке бегства, — сурово ответил стражник. — Мы здесь, чтобы доставить вас для суда.

Сердце Эрнян упало:

— Я ничего не крала!

Но стража уже вытащила у нее из-за пазухи злополучный лист.

— Белая бумага, черные иероглифы. Не отпирайся!

Эрнян рухнула на землю, вдруг указав на Тан Шоу:

— Это он подстроил!

Тан Шоу холодно усмехнулся:

— Значит, это я заставил тебя украсть мой рецепт, а потом приставил нож к горлу, чтобы ты сбежала?

— Да, я украла, но это была твоя ловушка!

Стражи грубо подняли ее:

— Хватит нести чушь! Ты сама решила воровать – кто мог тебя заставить? Руки-то твои собственные!

Тан Шоу незаметно сунул одному из стражников увесистый мешочек – не меньше пятидесяти лянов.

— Эта женщина явно действовала не одна, — шепнул он. — Иначе не осмелилась бы красть казенную собственность.

Бумажная фабрика принадлежала императору. Стражи, получив наводку, крепче сжали серебро:

— Не волнуйтесь, мы выбьем из нее все имена!

Той же ночью пятьсот лянов серебром осели в доме уездного начальника, а к утру Эрнян уже сдала третьего молодого мастера Ван.

Начальник спешно составил доклад и отправил в Восточную столицу. Тем временем Тан Шоу разослал письма цензору Сун, Цзинь Цзиньчэну, Мэн Ю и князю Чжэньбэю. Что именно он написал – неизвестно, но на следующее утро чиновники один за другим начали обвинять семейство Ван.

Цензор Сун, не успев вернуться, отправил срочные доклады один за другим. Император в ярости приказал сослать весь род Ван на границу – за одну ночь могущественная семья пала.

Ван Хань шел в кандалах, каждый шаг давался с трудом, но замедлить он не смел – плеть надсмотрщика тут же опускалась на спину.

«Как мы дошли до этого? — в отчаянии думал он. — Я же запретил трогать семью Сюн! Если бы не ты, мы бы не оказались в таком положении!»

Семья Ван уже знала, что крах – целиком на совести третьего сына Ван. Если бы не его приказ украсть рецепт туалетной бумаги, император не обрушил бы на них гнев.

— Эта туалетная бумага – сокровище императора! Кто посмеет к ней прикоснуться? Как ты мог покуситься на нее? Украсть что угодно, только не это!

Третий Ван оправдывался:

— Я велел ей украсть что-то другое, а не рецепт бумаги! Разве я посмел бы? Эта дура сама все испортила!

— Дурак здесь только ты! — Ван Хань схватился за грудь. Рядом рыдала его новая наложница, только что родившая ему сына. Теперь его наследник вместо роскоши с рождения стал изгоем, без надежды на будущее.

Все было кончено. Если бы тогда он не ослеп от жадности, не стал бы добиваться рецепта зубных ароматов Сюнов... Тогда и вражды бы не возникло, а семья Ван по-прежнему купалась в роскоши.

Честно говоря, тот рецепт для процветающего дома Ванов был лишь каплей в море. Без него ничего бы не изменилось. Зачем же он так жаждал его?..

Но если Ваны хотя бы могли сожалеть, у Эрнян не было и этого шанса. Император, желая преподать урок недовольным его бумажной монополией чиновникам, приговорил ее к обезглавливанию на площади.

В день казни все в доме Сюна были заняты работой. Никто не пришел смотреть.

Глава 110. Как ты и желал

Изначально с отцом и сыном Цзян был уговор о разделе прибыли. Тан Шоу попросил отца и сына Цзян сверить свои учетные записи с его, и вскоре расчет был готов.

Рука старшего Цзяна дрожала, держа серебряные банкноты, губы его подрагивали:

— Сынок, скажи, это у меня глаза подводят, или я не разобрал цифры? — уставился он на банкноту, не веря указанной сумме. Хотя он знал, сколько товара они произвели, цены определял Тан Шоу, и он ожидал немалого дохода, но не настолько!

Младший Цзян взял банкноту и тоже остолбенел, механически повернув голову к Тан Шоу.

— Сюн… фулан Сюн, тут ошибка? Может, банкнота не та, или сумма неверная?

Тан Шоу весело кивнул:

— Все верно, мы заработали именно столько.

Старший Цзян выхватил банкноту обратно:

— Господин Сюн, этот старик не смеет брать такие деньги. Это слишком много! Мы, семья Цзян, ничего особенного не сделали – лишь приложили немного усилий, бегали по столице туда-сюда, но все связи и управление лежали на вас. Мы действительно не можем принять это.

Но Тан Шоу не взял протянутую банкноту, лишь улыбнулся:

— Ничего, раз договорились – берите. В будущем просто приложите больше усилий в изготовлении фарфора и хорошо храните рецепты, вот и все.

Старший Цзян поклялся:

— Будьте спокойны, я защищу рецепты любой ценой. Пока я жив, они никуда не денутся!

С такими огромными деньгами Тан Шоу не боялся, что семья Цзян предаст их. Любой разумный человек понимал, какая выгода кроется в сотрудничестве с семьей Сюн. По учетным записям видно, что Сюны держат слово и не обманывают партнеров.

С таким надежным кораблем у руля можно не бояться рифов.

Отец и сын Цзяны даже дома не могли поверить в происходящее, словно пребывали в тумане. Увидев их выражения, мать Цзян екнуло сердце – она подумала, что семья Сюн, пользуясь своим влиянием, нарушила договор, и ее муж с сыном вернулись ни с чем.

Но ведь их семья и не вкладывалась – у Цзянов не было капитала, все средства на производство поступали от Сюнов. Так что, по сути, они лишь приложили свои силы, используя деньги Сюнов.

Боясь, что муж и сын расстроятся и заболеют от переживаний (а лечиться было не на что), мать Цзян поспешила успокоить их:

— Ладно, не получили денег – и не надо. Все равно мы ничего не потеряли, лишь потратили силы, это не страшно. — Но в душе она все же не могла смириться и добавила: — Еще когда подписывали договор, я говорила – разве бывает такое, чтобы, не вложив ни гроша, а только работа, получать половину прибыли? Оказалось, нас просто надули, заставили работать даром.

Старший Цзян посмотрел на жену со сложной гаммой эмоций, достал из кармана банкноту и сунул ей в руки:

— Сама посмотри.

— О-о, так деньги все-таки дали? Ну если дали, чего вы оба такие буки? Мало что ли? Ну и ладно, хоть что-то – ведь наша мастерская была на грани закрытия, а теперь хоть выживем.

Мать Цзян вертела банкноту в руках, но так и не смогла разобрать закорючки на ней. В конце концов, она сунула ее обратно мужу и раздраженно сказала:

— Ты же знаешь, что я неграмотна, зачем ты мне это суешь? Если б я нашла эту бумажку на улице, даже не поняла бы, зачем она. Хватит ходить вокруг да около. Я уже готова ко всему – скажи прямо, сколько дали Сюны? Сколько бы ни было, я выдержу.

— Две тысячи лян серебром.

— Двадцать… сколько?! — мать Цзян взвизгнула, не веря ушам.

— Две тысячи лян серебром, — повторил младший Цзян и вдруг расхохотался.

— Матушка, две тысячи лян! Целых две тысячи! И это после того, как вычли все вложения Сюнов! За всю нашу жизнь мы не видели столько денег, а мы с отцом заработали их за несколько месяцев!

Лицо младшего Цзяна пылало от возбуждения. Мать Цзян открывала рот, но не могла выдавить ни звука, словно онемела.

— Что, обомлела? — старший Цзян тоже глупо ухмылялся. — Вот видишь, у тебя глаз-алмаз! Когда-то ты, несмотря на сопротивление семьи, вышла за меня – и не ошиблась. Теперь я разбогател, и ты станешь госпожой помещицей: будешь есть сладкое, носить шелк и золото, а в родной дом приезжать с рыбой и мясом!

Мать Цзян застыла в оцепенении, ее взгляд был полон недоумения.

— Это не сон… Хотя даже во сне я не смела мечтать о таком. Боже, неужели правда? У нас действительно есть две тысячи лян?

— Правда-правда, матушка! — нетерпеливо ответил младший Цзян. — В будущем мы заработаем еще больше, наша жизнь будет только улучшаться!

Мать Цзян вцепилась себя в руку и изо всех сил ущипнула. Больно! До слез!

Она смеялась и плакала одновременно:

— Ха-ха, правда… правда!

В этот день семья Цзян вела себя как сумасшедшие. Они просто сидели в доме и безумно смеялись. Соседи, слышавшие их хохот, решили, что Цзяны окончательно рехнулись из-за провала в гончарном деле.

— Эх, жалко их, жалко… — покачивал головой один из соседей, хотя сам был одет в поношенную одежду и едва сводил концы с концами.

Но то, о чем думали соседи, не случилось. На следующее утро Цзяны объявили о покупке небольшой гончарной мастерской у разорившегося соседа. Более того, они подали заявку на строительство нового дома – участок уже утвердили.

Кто-то поинтересовался:

— Что-то вы рано задумались о новом доме?

Мать Цзян улыбалась:

— Моему сыну скоро жениться – а где жить молодым? Раз уж придется строить, решили оформить участок заранее. Весной начнем. Много строить не будем – три комнаты под черепицей хватит. Если потом детей много станет – достроим.

Сосед остолбенел:

— Что? Под черепицей?

— Ну да, под черепицей.

Сосед украдкой скривился, решив, что мать Цзян хвастается. Все знали, что еще недавно Цзяны жили впроголодь – откуда у них деньги на три комнаты под черепицей? Разве что золото нашли?

Верили или нет, но жизнь Цзянов явно налаживалась: из их дома теперь постоянно пахло мясом.

Завистливые соседи язвили:

— Цзяны просто раздуваются, как жабы. Мы же знаем, как они жили раньше – кто ж поверит в их богатство?

Позже мать Цзян стала приезжать в родительский дом с обильными угощениями. Ее родители, жалея бедную дочь, просили не тратиться.

Но мать Цзян лишь смеялась:

— Не беспокойтесь, теперь мой муж хорошо зарабатывает. Нам это по карману. А весной он и вовсе дом под черепицей строить начнет.

Невестка язвительно фыркнула:

— Ой, какие громкие слова! Как бы язык не отвалился!

Мать Цзян даже не стала спорить. После того как они разбогатели, ее перестали задевать чужие пересуды. Раньше, когда ее называли нищенкой, она готова была провалиться сквозь землю. Теперь же ей было плевать на сплетни – жизнь ее семьи известна только ей самой.

Все, включая родителей матери Цзяна, думали, что она врет, чтобы приукрасить мужа.

Но следующей весной Цзяны, невзирая на посевную, начали строительство. Они наняли работников из города, чтобы не отвлекаться от полевых работ, но дом должен был быть построен любой ценой.

Когда к дому Цзянов потянулись телеги с красной черепицей и синим кирпичом, вся деревня взорвалась: выходит, Цзяны не хвастались! Боже, они и вправду разбогатели – теперь могут позволить себе дом из синего кирпича под черепицей!

Один из соседей хлопнул себя по ляжке:

— Так вот почему Цзяны купили еще одну мастерскую и наняли рабочих! Они и вправду преуспели – их дела пошли в гору!

Родители матери Цзян, услышав новости, поспешили в деревню. Увидев, что фундамент дома уже заложен, а стены наполовину готовы – и все из кирпича! – отец остолбенел:

— Сколько… сколько же это стоит?

Мать Цзян лишь улыбалась, не отвечая.

Вскоре отец заметил, что среди строителей нет ни зятя, ни внука, и спросил:

— А где они? Почему не следят за строительством?

— Им некогда этим заниматься, — ответила мать Цзян. — В мастерской дел невпроворот. Это ведь мелочи, не стоит их внимания.

Отец онемел. Для кого строительство дома за десятки лян – мелочи? С каких это пор его зять стал таким важным господином?

В обед мать Цзян накормила родителей и родню. На стол подавали восемь блюд: три овощных, четыре мясных и куриный суп.

Родители ели с опаской, боясь даже прикоснуться к еде – что за роскошь? Как они могут себе это позволить?

Мать робко спросила:

— Дочка, а муж и сын знают, чем ты нас потчуешь? Как бы они не рассердились, когда вернутся.

— Да чему тут злиться? Пустяки же, — ответила мать Цзян. — Обычно у нас на столе два блюда – одно мясное, другое овощное. Мама, теперь мой муж хорошо зарабатывает, он у меня мастер на все руки, и в еде мне строго-настрого запретил экономить. Вот этот куриный суп – он вчера специально велел приготовить. Когда поедим, я им еще и обед в мастерскую отнесу.

Этот обед не только насытил родителей, но и окончательно убедил их.

Отец тяжело вздохнул:

— Дочка, у меня глаз не такой зоркий, как у тебя. Хорошо, что ты тогда настояла на этом браке – где бы еще ты сейчас так зажиточно жила?

Мать Цзян улыбнулась:

— Я еще тогда знала, что он не даст мне всю жизнь в нужде маяться.

Невестка забегала глазами:

— А у твоего сына ведь еще невесты нет? Как раз у моего младшего брата дочке шестнадцать стукнуло – писаная красавица, статная такая. По-моему, идеальная пара для твоего парня! Так и породнимся, своя кровь в семье останется.

Но мать Цзян не согласилась, лишь усмехнулась:

— Невестка, ты же видишь – мой муж и сын теперь деньги зарабатывают, не то что раньше. Я в доме уже не хозяйка. На днях сын обмолвился, будто дочь хозяина из городской лавки одежды к нему не равнодушна. Но когда я стала расспрашивать – так и не сказал, нравится она ему или нет.

Невестка всполошилась:

— Да разве может он сам решать? Браки издревле по родительской воле да сватовству устраиваются! Говорю тебе, племянница моего брата – самый подходящий вариант. Теперь у вас деньги есть – не то что в бедности. Как же можно позволить чужим людям на вашем богатстве нагреться!

Лицо матери Цзян помрачнело:

— Кто бы ни стала женой моего сына – она будет ему верной спутницей, родит ему детей и станет частью нашей семьи. Какие тут могут быть «чужие»? По-твоему выходит, что я сама в этой семье теперь чужая? К тому же мой сын не похож на других парней. Он в таком юном возрасте уже смог заработать на три комнаты под черепицей! Ты хоть одного такого в округе найдешь? Раз уж я не так преуспела, как он, значит, должна его слушаться, чтобы не наломать дров.

— Невестка, как ты можешь так говорить! — Невестка хотела продолжать, но отец матери Цзян рассвирепел. — Заткнись! Если зять и внук так преуспели – значит, у них есть своя голова на плечах. Дочь, ты их слушайся, ничего без их ведома не решай, чтобы тебя не обманули.

— Хорошо.

После слов свекра невестка не посмела больше пикнуть и покорно последовала за родней обратно.

Но это все будет потом. А пока семья Цзян наслаждалась радостью от двух тысяч лянов и даже не подозревала, какая роскошная жизнь их ждет впереди.

У семьи Сюн было еще больше предприятий: пищевая фабрика, харчевни, термосы, унитазы, зубные ароматы, стеганая обувь... Особенно перед Новым годом деньги лились рекой.

В личной сокровищнице Тан Шоу лежал ящик, полный золотых слитков – каждый радовал глаз.

— Эрлан, весной сходи к старосте, оформи участок рядом с нашим домом. Как только земля оттает – отделим гостиницу, обнесем стеной, и у нас будет собственный обособленный двор.

Тан Шоу знал, что Сюн Чжуаншань не любит чужих людей в доме. Раньше, из-за нехватки денег, приходилось мириться. Но теперь, когда финансы позволяли, он не мог больше мучить своего медведя – да и самому Тан Шоу было жалко.

Он явно почувствовал, как Сюн Чжуаншань обрадовался – даже голос его стал живее.

Уголки губ Тан Шоу непроизвольно поползли вверх.

Перед самым Новым годом пятая дочь семьи Сюн вышла замуж. Мать Сюн сдержала обещание и отдала ей рецепты семейных сладостей.

Пятая Сюн, не ожидавшая такой щедрости, расплакалась от волнения. Ее муж, тронутый этим жестом, стал относиться к ней с особым уважением, во всем советуясь с ней.

Сравнивая свою жизнь с положением других замужних женщин, пятая Сюн все больше осознавала свое счастье и испытывала благодарность к Тан Шоу и Сюн Чжуаншаню.

Вот и наступил канун Нового года. В этом году в доме Сюн царило особое оживление: помимо Юй Чэна, Юй Фэна, четвертого Ли, Вань Цин и прочих, здесь собрались несколько купцов, не успевших вернуться домой. Все вместе они шумно праздновали.

Петарды Сюнов гремели целых полчаса. Деревенские ребятишки, обожающие этот шум, прыгали и смеялись вокруг.

Тан Шоу, глядя на их искренние улыбки, тоже улыбнулся:

— Эрлан, у нас на родине есть поверье: если загадать желание под звуки петард – оно обязательно сбудется. Хочешь попробовать? Может, и правда сработает.

Он говорил это в шутку, полагая, что у человека с таким характером, как у Сюн Чжуаншаня, не может быть заветных желаний. Но оказалось, они у него есть.

Тан Шоу вдруг вспомнил, как Сюн постоянно твердил, чтобы тот родил ему ребенка, даже грозился отобрать право распоряжаться финансами, если не получится. Неужели его желание до сих пор то же?

От этой мысли Тан Шоу стало не по себе. Сколько бы ни было у этого тела особенностей шуанэра, он двадцать с лишним лет чувствовал себя мужчиной и мысль о родах все еще вызывала у него отторжение.

Закончив загадывать желание, Сюн Чжуаншань заметил задумчивый взгляд Тан Шоу и мягко обнял его:

— Фулан, а ты не загадал?

Тан Шоу вместо ответа спросил:

— А ты что загадал? — и в его голосе сквозила легкая обида.

Сюн Чжуаншань пристально посмотрел на него, и его глаза постепенно потемнели:

— Я загадал, чтобы в этой жизни быть твоим человеком, а после смерти – твоим духом. Чтобы вовеки веков быть с тобой в супружестве!

В голове Тан Шоу будто грянул фейерверк – ослепительный, переливающийся всеми цветами радуги.

Он услышал, как его собственный голос тихо прошептал: «Да будет так».

Глава 111. Заключительная глава

В ночь под тридцатое число, когда бодрствовали до Нового года, Тан Шоу раздал всем премиальные. Юй Чэн и Юй Фэн пришли раньше всех, основная работа по дому лежала на их плечах. Юй Фэн, будучи грамотным и настоящим ученым, помог семье Сюн во многих делах, за что получил вознаграждение в сто лянов серебра. Юй Чэн, трудившийся больше всех и проявивший абсолютную преданность, был награжден семьюдесятью лянами. Четвертый Ли и Вань Цин, хотя тоже старались изо всех сил и много помогали, пришли позже, поэтому Тан Шоу дал каждому по двадцать лянов в знак благодарности. Старшей дочери, которая повзрослела раньше времени, и младшей, третьей сестренке, досталось по одному ляну серебра – это были деньги на Новый год, которые взрослые дарят детям.

Держа в руках серебро, четвертый Ли и Вань Цин едва сдерживали слезы, стараясь сохранить на лицах подобие улыбки. Как бы ни тосковали они по сыну, в такой радостный праздник нельзя было поднимать эту тему, чтобы не омрачать настроение другим.

Раздав премиальные, Тан Шоу отпустил всех отдыхать в свои комнаты. Сам он сидел на лежанке, глядя на яркий лунный свет за окном, и в сердце его разливалось нежное чувство, подобное мягкому сиянию луны.

— На что смотришь? — Сюн Чжуаншань приблизился и обнял Тан Шоу, вдыхая легкий аромат мыльных орехов, исходивший от фулана. Его сердце словно бы тоже согрелось.

Тан Шоу тихо рассмеялся:

— Эрлан, это второй Новый год, который мы встречаем вместе. Я так счастлив.

Сюн Чжуаншань ответил:

— Мы будем встречать его вместе каждый год, и ничто не разлучит нас.

— Угу.

В этот момент в комнате царила атмосфера тепла, словно весной, когда расцветают сотни цветов.

После Нового года быстро наступил май, земля ожила, наполнилась жизнью, и в доме Сюн тоже закипела работа. Сначала вокруг усадьбы возвели новую ограду, два постоялых двора были отделены, и дом Сюн снова стал отдельным владением.

В этот день улыбка не сходила с лица Сюн Чжуаншаня;

А этой ночью Тан Шоу наконец уговорил Сюн Чжуаншаня опробовать новые позы во дворе.

Даже проспав до полудня и чувствуя ломоту в пояснице и слабость в ногах, Тан Шоу продолжал неустанно дразнить Сюн Чжуаншаня.

Дни текли неспешно, и вот уже было построено новое заведение общепита семьи Сюн. Новым счетоводом стал бедный ученый по имени Чжэн Юй. Тан Шоу видел его почерк – твердый, но не резкий, сильный, но не упрямый, словно отражающий характер самого человека, скрывающего свою остроту.

— С таким почерком, полным силы, вы, господин, никогда не сдавали экзамены? — как-то раз спросил Тан Шоу в беседе.

Чжэн Юй покачал головой:

— Нет. — Хотя он изо всех сил старался скрыть разочарование, Тан Шоу, видя, как важно для него это признание, сразу все понял.

— Не могли бы вы рассказать, почему? Не подумайте, что я хочу вас обидеть, просто мне жаль, что человек с такими способностями, проучившийся десять лет, так и не попробовал сдать экзамены.

Чжэн Юй ответил:

— Что тут скрывать, дело нехитрое. В прошлом году я готовился к экзаменам, но в семье случилось несчастье – у бабушки внезапно обострилась болезнь. Наша семья никогда не была богатой, и почти все сбережения ушли на то, чтобы собрать мне деньги на дорогу в столицу для сдачи экзаменов. На лечение бабушки уже не осталось серебра. Отец даже хотел продать дом, чтобы добыть денег на лечение бабушки, но не тронул ни одного медяка из моих дорожных. Но разве я, как сын, мог ради своей выгоды позволить родителям продать дом и землю, оставшись без крыши над головой? Поэтому я отказался от экзаменов и потратил дорожные деньги на лечение бабушки.

Тан Шоу спросил:

— А как теперь поживает ваша бабушка?

Чжэн Юй ответил:

— Ее уже нет в живых. Но благодаря этим деньгам на лекарства она меньше страдала, и этого достаточно.

Тан Шоу был потрясен. Среди его университетских товарищей было много тех, кто вырос у бабушек и дедушек, проводя с ними даже больше времени, чем с родителями, и потому испытывавших к ним глубокую привязанность.

Но когда пришло время уходить из жизни тем, кто всю жизнь посвятил внукам, те самые любимые внуки и внучки даже не смогли увидеть их в последний раз. Родители говорили, что дети учатся далеко в университете, и нельзя их тревожить, иначе они отвлекутся от учебы, и это повлияет на их оценки.

Бабушки и дедушки, всю жизнь думавшие о внуках, слыша такие слова, боялись, что из-за них, стариков, которые все равно скоро умрут, пострадает будущее внуков, только начинающих свою жизнь. И как бы ни было им горько, они соглашались.

А между тем те самые внуки, которых, по словам родителей, нельзя отвлекать от учебы, потому что это повлияет на их будущее, накануне всю ночь играли в игры или спали, прогуливая занятия.

Они даже не знали, что в этот самый момент те, кто любил их беззаветно с самого рождения, тихо уходят из жизни, и у них уже не будет возможности попрощаться в последний раз.

Старшие всегда думают, что поступают во благо, но разве они задумываются, что самое важное в человеке – это его чувства? Когда чувства приходится взвешивать, можно ли вообще назвать такого человека человеком? Прежде чем стать человеком, нужно научиться человечности, а главная добродетель – сыновья почтительность.

И потому в этот момент Тан Шоу испытал глубокое уважение к Чжэн Юю.

Вечером Тан Шоу обсудил это с Сюн Чжуаншанем:

— Эрлан, Чжэн Юй – человек благородный и преданный, с большим потенциалом, просто сейчас он в трудном положении. Думаю, мы можем ему помочь.

Хотя в делах семьи решения всегда принимал Тан Шоу, он всегда советовался с Сюн Чжуаншанем, даже если тот лишь кивал в ответ.

— Как ты хочешь ему помочь?

Тан Шоу сказал:

— Дадим ему серебра в долг на экзамены. Если он преуспеет, он запомнит нашу доброту. И когда в будущем нам понадобится его помощь, он приложит все силы. Эрлан, наш бизнес растет, но у нас нет надежной опоры. Чтобы не стать мишенью для завистников, нам нужно расширять связи. Конечно, я не отрицаю, что главное – это то, как тронула меня его почтительность.

— Хорошо, — согласился Сюн Чжуаншань. — Я тоже считаю, что Чжэн Юй достоин.

Решив это, на следующий день Тан Шоу поговорил с Чжэн Юем. Тот был бесконечно благодарен семье Сюн и поклялся отплатить за их доброту.

А Тан Шоу, вдохновленный историей Чжэн Юя, начал сознательно расширять круг своих знакомств, ежегодно помогая некоторым студентам. Единственным непременным условием было наличие моральных качеств – никаких неблагодарных.

Для этого Тан Шоу лично проводил собеседования и придумывал различные испытания. Собеседования в семье Сюн часто начинались еще до того, как кандидаты узнавали об этом, и заканчивались, когда те даже не понимали, почему их не взяли.

Идеи для собеседований Тан Шоу черпал из методов, используемых в будущем. Например, в пустой комнате оставляли несколько лянов серебра – возьмет ли их кандидат, если никто не видит? Или в чистой комнате оставляли мусор рядом с опрокинутой корзиной для бумаг – поднимет ли его кандидат? Один раз случайно во время дождя кандидат ушел, не закрыв окно – вернется ли он, чтобы исправить это?

Так можно было увидеть истинную сущность человека. Тан Шоу не хотел растить неблагодарных, поэтому проводил такие проверки, и только после этого оказывал помощь.

Благодаря этому уже через несколько лет студенты, получившие помощь от Тан Шоу, незаметно проникли в круги власти Восточной столицы.

Если кто-то при дворе осмеливался порочить семью Сюн, те, кому они помогали, сразу выступали в их защиту, не позволяя никому вредить своим благодетелям.

Многие завидовали успешному бизнесу семьи Сюн и строили козни, но все их попытки были сорваны теми, кому помогали Сюны. Эти люди стали опорой семьи, и по первому зову Сюнов они готовы были прийти на помощь. Так семья Сюн, не имевшая чиновников в своем составе, стала единственной, о которой ходили легенды при дворе.

Прочитав письмо от одного из студентов, Тан Шоу сжег его.

Сюн Чжуаншань спросил:

— Что-то случилось?

— Кто-то позарился на наш успешный бизнес и задумал недоброе, но их планы были разрушены еще до начала, после предупреждения от наших студентов, — улыбнулся Тан Шоу. — Похоже, мое решение было правильным. Сколько раз они уже помогали нам избежать опасности!

Сюн Чжуаншань кивнул:

— Да.

Тан Шоу склонил голову и взглянул на Сюн Чжуаншаня, затем вдруг подмигнул:

— Эрлан, твой фулан и впрямь хорош собой и умен, твоя настоящая «улитка», да?

— Нет, — ответил Сюн Чжуаншань. — Это я твой помощник.

Тан Шоу рассмеялся, обнял Сюн Чжуаншаня за шею и поцеловал в губы.

За окном буйствовали цветы, а в комнате царила гармония, наполненная тонким ароматом.

Пересеклись времена и пространства, чтобы создать правильную встречу. Две души из разных эпох столкнулись, чтобы полюбить, понять и быть вместе.

Для Тан Шоу и Сюн Чжуаншаня это, возможно, было только началом счастья.

Авторское послесловие:

На этом повествование завершается. Благодарю вас, мои дорогие читатели, за поддержку на всем протяжении. Сердечно вас люблю.

Следующая книга будет называться «Вернуться в 80-е и вырастить невесту». Прошу вашей поддержки. Спасибо тем, кто голосовал за меня или «поливал ростки питательной водой».

Огромное спасибо за вашу поддержку, я буду стараться!

Ну и от себя:

Спасибо, что прочитали эту историю вместе с нами. Но это только конец основной истории, есть еще 2 экстры. Их вы найдете в канале переводчика, а также сможете скачать файлик в коллекцию.

Ждем вас в канале, там еще много классных историй в нашей адаптации :) И, конечно, до встреч в новой истории ❤️

Страница книги Переродился в маленького мужа жестокого мясника в интернете

Table of Contents

1 - 1

2 Ты собрался сбежать?

3 Ватные туфли

4 Даже став призраком, буду следить за тобой

5 Чугунный котел

6 Первая проба продажи сладостей

7 Первая прибыль

8 Присоединение односельчан

9 Грецкие печенья

10 Волчья безрукавка

Глава 11. Утечка

Глава 12. Ревность

Глава 13. Фулан-улитка

Глава 14. Обсуждение

Глава 15. Зубные щетки и зубной порошок

Глава 16. Сюн Сынян демонстрирует авторитет

Глава 17. Торт

Глава 18. Переполох в хозяйском доме

Глава 19. Черная лавка?

Глава 20. Высшее наслаждение в мире

Глава 21. Три в одном

Глава 22. Волны

Глава 23. Сюн Чжуаншань проявляет свою мощь

Глава 24. Чиновники на пороге

Глава 25. Ловля насекомых

Глава 26. Могучий покровитель

Глава 27. Эксклюзивное право на торговлю в Восточной столице

Глава 28. Блуждания фулана

Глава 29. Каждый хочет в первую очередь отдать лучшее второму

Глава 30. Аутсорсинг

Глава 31. Вновь прибывшие из Восточной столицы

Глава 32. Настоящая подлость

Глава 33. Глина прибыла

Глава 34. Устройство кана

Глава 35. Глиняные кирпичи – пять лянов?

Глава 36

Глава 37

Глава 38. Кто-то замерз насмерть

Глава 39. Заимствование восточного ветра

Глава 40. Добрая слава

Глава 41. Ледяные забавы

Глава 42. К каждому бокалу – свое блюдо

Глава 43. Глубокие козни Сюн Чжуаншаня

Глава 44. Куриный суп с тофу

Глава 45. Подкидыш

Глава 46. Развязка

Глава 47. Пельмени

Глава 48. Что полезно – то и вкусно

Глава 49. Поминание предков

Глава 50. Самый значимый год

Глава 51. Покупка вола

Глава 52. Подделки

Глава 53. Ребенок, расплакавшийся от зависти

Глава 54. Зубная ароматическая палочка

Глава 55. Посланник Ху

Глава 56. Рыть себе могилу

Глава 57: Слава на весь мир

Глава 58: Сюн Чжуаншань готовит жареную муку

Глава 59. Бесчувственный чурбан

Глава 60. Сюн Чжуаншань капризничает

Глава 61. Туалетная бумага

Глава 62. Продажа сына

Глава 63. Понты

Глава 64. Угроза

Глава 65. Уход

Глава 66. Отец?

Глава 67. Посещение городка

Глава 68. Лапша быстрого приготовления

Глава 69

Глава 70. Не пить вино

Глава 71. Психологическая травма Тан Шоу

Глава 72. Холодные лица

Глава 73. Воссоединение родных

Глава 74. Воссоединение родных (часть 2)

Глава 75. Косуля

Глава 76. Чего тут стесняться

Глава 77. Встреча с тобой принесла мне радость

Глава 78. Распределение прибыли

Глава 79. Зира

Глава 80. Я сам справлюсь

Глава 81. Шашлык

Глава 82. Твердые яйца

Глава 83. Маленький нищий

Глава 84. Открытие

Глава 85. Пир

Глава 86. Медвежонок-хулиган

Глава 87. Урок

Глава 88. Термос

Глава 89. Нападение злодеев

Глава 90. Шашлычки на палочках

Глава 91. Ларек с закусками

Глава 92. Популярность

Глава 93. Подготовка к отъезду в Восточную столицу

Глава 94. Опять семья Ван устроила беспредел

Глава 95. Восточная столица

Глава 96. Клевета

Глава 97. Цзинь Цзиньчэн приносит извинения

Глава 98. Подача жалобы

Глава 99. Мошенник?

Глава 100. Горячие продажи

Глава 101. Хого

Глава 102

Глава 103. Приглянулся

Глава 104. Унитаз

Глава 105. Раскаяние

Глава 106. Происхождение

Глава 107. Тебе не продадим

Глава 108. Ловушка

Глава 109. Ответный ход

Глава 110. Как ты и желал

Глава 111. Заключительная глава

О книге