Мои воспоминания начинаются с белого пятна.

Всё вокруг меня было таким же.

Белый потолок, белые стены, белая кровать, белая одежда.

Единственное, что имело цвет, — это моё тело. Остальное — ослепительная, стерильная белизна.

Но самым странным было даже не это. В моей голове царила такая же пустота, словно кто-то намеренно стёр всё, не оставив ни единого следа.

Я не знал, как долго пробыл запертым в этом белом мире. Настолько долго, что начал задаваться вопросом — у других тоже так? Их воспоминания начинаются с той же пустоты, что и у меня?

Трижды в день люди в белых халатах приносили мне еду и лекарства. Они наблюдали за мной через маленькое прозрачное окошко в двери, пока я не доедал всё до последней крошки. После этого я просто садился у окна и бессмысленно смотрел наружу, пока не засыпал. Так проходил почти каждый мой день.

Раз в неделю меня куда-то уводили, укладывали в странное медицинское оборудование и делали снимки. Затем я встречался с человеком в белом халате. Он задавал мне вопросы, добиваясь ответов с навязчивой настойчивостью. И всякий раз после этих встреч у меня не оставалось даже отголосков беседы.

Я чувствовал себя лабораторным животным.

Единственным проблеском в однообразии были книги. В этой клетке, где меня держали, их всегда находилось несколько. Странно, но, хотя я не помнил, откуда у меня этот навык, я без труда читал и понимал написанное.

Я был словно скот. Существо, запертое в загоне.

Кто я? Где нахожусь? Чего хотят эти люди? Какой эффект оказывают лекарства, которые я принимаю трижды в день?

Эти вопросы вспыхивали в голове, но тут же гасли, не оставляя и следа. Я не мог за них зацепиться.

Даже моё дыхание не принадлежало мне. Казалось, стоило кому-то решить, что оно больше не нужно, — и кислород просто перекрыли бы, не оставив мне шанса на последний вздох.

Но меня это не пугало. Напротив, в этой размеренной жизни, состоящей из еды, сна и чтения, было странное, притуплённое облегчение. Можно было не думать. Можно было просто существовать.

Я был уверен, что так и проживу.

Одинокая, тихая жизнь, за которой последует столь же незаметная смерть.

Без следов. Без воспоминаний. Без сожалений.

Но потом случился тот день.

Это был день, начавшийся так же, как и все предыдущие.

Я проснулся и, как обычно, рассеянно посмотрел в окно.

Небо — яркое, синее, без единого облачка. Деревья, переливающиеся в солнечных лучах. Приглушённое пение птиц.

Мир за стеклом был безупречно прекрасен.

Впервые за долгое время мне захотелось прогуляться.

Ровно в назначенный час появился надзиратель, он принёс завтрак и лекарства. Хотел я этого или нет — принимать их всё равно пришлось. Иначе заставили бы.

После завтрака я собирался почитать, затем немного вздремнуть, пообедать, выйти на короткую прогулку, вернуться, помыться, поужинать и лечь спать.

Как всегда.

Я думал, что этот день ничем не отличится от остальных.

Но всё изменилось.

Я ещё не знал, что это утро станет началом совершенно другой жизни.

Это случилось, когда я открыл книгу, которую читал вчера.

Надзиратель, обычно собиравший пустую посуду, неожиданно вернулся.

И протянул мне что-то.

Одежду.

Я непонимающе склонил голову.

Почему?

Я всегда носил одно и то же — простую белую одежду без единого узора.

Но эта была другой.

Передо мной лежали светло-голубые брюки и чёрное худи.

Непривычная одежда вызывала странное чувство отторжения. Я колебался, но надзиратель поторопил меня бесстрастным голосом:

— Быстрее надевай.

Неохотно я натянул выданные вещи. Затем, ведомый его твёрдой рукой, покинул помещение. Но вместо привычной прогулочной дорожки мы направились к главному входу здания.

Первое, что бросилось в глаза, — две гладкие чёрные машины. Затем — несколько крепких мужчин и человек в белом халате, стоявший напротив них.

Что-то в этих людях настораживало. Они выглядели словно сделанные по одному шаблону — одинаковые черты лиц, одинаковые строгие, безупречно сидящие чёрные костюмы.

Новые цвета, незнакомые люди, чужая атмосфера.

Глаза лихорадочно метались.

Мужчина в белом халате и человек в чёрном костюме, стоявший во главе группы, обменялись рукопожатием. В тот же миг дверь машины распахнулась.

Я ничего не думал, но тело среагировало быстрее разума — инстинктивно отступило назад.

Я не мог объяснить, почему в тот момент меня охватил такой леденящий страх. Чёрный проём открытой двери казался мне пастью огромного зверя.

Но робкое сопротивление ничего не изменило. В итоге меня всё равно затолкали внутрь.

Машина рванула с места, стремительно удаляясь от здания.

Я молча смотрел в окно, наблюдая, как оно уменьшается вдали. Меня увозили прочь от места, в котором я провёл столько лет.

Интуиция подсказывала: назад дороги нет.

Я не чувствовал сожаления, но тревога не утихала.

Когда здание исчезло из виду, я начал грызть ногти. Хрустящий звук, видимо, раздражал кого-то из сидевших по бокам мужчин — один из них резко схватил меня за руку и отдёрнул её вниз.

Тогда я начал прикусывать губу. Во рту постепенно появился металлический привкус крови.

Пейзаж за окном постоянно менялся. В какой-то момент я даже забыл о страхе, заворожённо следя за ним. Череда ярких, новых картин затмила беспокойство.

Но мои глаза, привыкшие к однообразной белизне, не выдержали бешеного потока движущихся красок. Веки налились тяжестью, и я не заметил, как уснул.

Кажется, прошло много времени.

Гул мотора и лёгкие вибрации исчезли. Всё внезапно стихло, и я вернулся в реальность.

Машина остановилась перед высокими, массивными чёрными воротами.

Меня вывели наружу, и, окружённый незнакомцами, я шагнул за них.

Мы поднялись по каменным ступеням. За ними открылся широкий, ухоженный сад, утопающий в зелени. На его краю возвышался особняк.

Я замер, разглядывая его.

Гладкий бетон в сочетании с древесиной придавал зданию элегантность. Оно казалось не местом для жизни, а демонстрацией могущества.

— Вперёд.

Мне не дали времени на разглядывание и быстро провели внутрь.

И тогда я увидел его.

Просторная комната. Лучи, проникающие сквозь огромные окна.

Мужчина сидел на краю стола, неотрывно глядя на меня выразительными глазами. С того самого момента, как я вошёл.

Долго. Не моргая.

Наверное, если бы я когда-либо встретился с рептилией взглядом, он был бы таким же — неподвижным, лишённым эмоций, пробирающим до мурашек.

И всё же, я не испытывал дискомфорта. Напротив, я тоже наблюдал за ним.

Мужчина выглядел старше меня. Его лицо — резкие, безупречно выверенные черты, словно тщательно высеченные из камня. Слишком совершенный, чтобы казаться реальным.

Я не умел оценивать чью-то внешность, но даже мне было ясно: он был редкой, почти пугающей красоты.

Некоторое время он продолжал изучать меня, а потом вдруг встал и шагнул в мою сторону.

Движение было едва заметным, но из-за его роста ощущалось давящим. Я машинально отступил назад.

Он проигнорировал мою осторожность и двинулся вперёд — неторопливо, уверенно.

По мере того как расстояние между нами сокращалось, я вынужден был задирать голову всё выше. Вскоре его силуэт полностью заполнил моё поле зрения.

Моё тело напряглось. Я ощутил острое отторжение.

— …!

Внезапно он слегка склонил голову, поймав мой взгляд.

В тот же миг аромат накрыл меня, обрушился внезапной волной.

Пряный. Сладковатый. Но при этом резкий, почти агрессивный.

Что-то было не так…я уже знал этот запах.

Нахмурившись, я пытался разобраться в этом странном чувстве дежавю. Чем дольше вдыхал, тем сильнее оно затягивало, притупляя напряжение, сковывавшее нервы.

И тут он резко вынул руку из кармана и протянул её ко мне. Прохладные пальцы коснулись кожи.

Снова отторжение.

Я дёрнул голову в сторону, избегая прикосновения, но этого показалось мало — я ударил его по руке, желая, чтобы он не трогал меня.

А затем сам испугался своего поступка.

Но он даже не дрогнул. Не выглядел ни удивлённым, ни раздражённым. Просто безмолвно смотрел на меня сверху вниз с бесстрастным выражением лица.

С каждой секундой мне становилось всё некомфортнее. Его взгляд. Гнетущая тишина между нами.

Когда это чувство достигло предела, я не выдержал.

— Кто вы?

Спросил я.

Он улыбнулся.

Я не мог описать эту улыбку. Она была странной. Будто он одновременно забавлялся и ощущал пустоту.

— Как ты думаешь, кто?

Я видел его впервые.

По красивым чертам лица и одежде невозможно было определить, кем он был.

Учитывая, что я даже собственного имени и возраста не знал, как я мог по внешнему виду судить о других?

Если бы мне пришлось его как-то охарактеризовать…

— Незнакомец.

Это всё.

Просто человек, который до сих пор не имел ко мне никакого отношения.

Услышав ответ, он чуть опустил взгляд и снова усмехнулся.

Длинные ресницы дрогнули. Они напоминали мне крылья насекомого в движении.

— Пусть будет так.

Его слова были так же загадочны, как и его улыбка.

Я нахмурился, но он продолжил:

— Ладно…незнакомцы. Пусть будет так.

— …

— Но запомни: кем я стану для тебя дальше — зависит только от тебя.

В его словах одновременно звучало предупреждение и…угроза.

Так состоялась наша первая встреча. Первая, что осталась в моей памяти.

После этого моя жизнь изменилась до неузнаваемости.

И мне потребовалось совсем немного времени, чтобы осознать — я определённо отличаюсь от обычных людей.

А, дождь.

Неудивительно, что так влажно. И этот запах…

Настроение мгновенно скатилось ниже некуда.

Конец весны, начало лета — переходный, неопределённый сезон. В это время дождь неизменно оставлял после себя тяжёлую, липкую духоту. Сам по себе он мне не мешал, но влажность, цепляющаяся к коже, вызывала отвращение.

И особенно этот запах.

Терпкий, гнилостный, въедливый — казалось, он пропитывает всё вокруг. Я даже боялся, что он впитается в моё тело.

Неужели другим это не мешает?

Я молча наблюдал, как за окном деревья темнеют, впитывая влагу. В такие моменты, когда оставалось лишь ждать, я позволял времени течь мимо, не пытаясь его заполнить.

Другие коротали ожидание, уткнувшись в телефоны, но мне это не удавалось. Маленький экран не удерживал внимания, а глаза быстро уставали.

Да и номеров в телефоне у меня было всего два.

Этот аппарат, которым я почти не пользовался, был не моим выбором — его дал мне он. И дал не для удобства, а для контроля.

Каждый раз, когда я выходил из дома, он мог внезапно позвонить, чтобы проверить, где я нахожусь. Если не отвечал сразу — мне влетало. Если отвечал, но не давал точного ответа — тоже.

Хотя, скорее всего, он и так знал, где я.

Я подозревал, что за мной следят. Кто-то фиксирует каждое моё движение и докладывает ему.

Но зачем тогда звонки?

Наверное, чтобы проверить, насколько я послушен.

Вот почему я никогда не выпускал телефон из рук, даже если не пользовался им.

— И Суха, зайдите в кабинет, пожалуйста.

Голос медсестры выдернул меня из мыслей. Я медленно поднялся.

Неспешно прошёл за ней и вошёл в кабинет. Врач встретил меня с доброжелательной улыбкой.

— Добро пожаловать, Суха. Присаживайтесь.

— Здравствуйте.

Его приветствие было тёплым, моё — ровным и безразличным. Я сел напротив.

— Как вы себя сегодня чувствуете?

Обычный вопрос. Он всегда начинал приём с него.

— Не знаю.

Я не мог выразить своё состояние. Оно было не плохим, но и не хорошим. Ни тем, ни другим.

Врач понимающе кивнул, сверился с картой и монитором, а затем коротко подвёл итог:

— Хм, показатели снова неважные.

— Плохо.

Прозвучало наигранно. На самом деле я не удивился.

— Вы действительно так думаете?

Ему, похоже, показалась странной моя бесстрастная реакция.

Я кивнул.

— Почему?

— Это значит, что я бесполезен.

Бесполезен. Можно ли подобрать более точное слово для омеги, который не способен забеременеть, и у которого нет течки?

Я существую для того, чтобы совокупляться с альфами и рожать детей.

Моя природа — возбуждать их инстинкты. В глазах общества мы всего лишь сосуды для семени, живые игрушки для утех.

И, возможно, это моя единственная ценность.

Именно поэтому он меня купил.

Но проблема в том, что я не выполняю свою функцию.

Прошёл уже год с тех пор, как он приобрёл меня.

Но я не только не забеременел — у меня даже течка не наступает.

Гормональный сбой.

Я не приношу пользы. Не приношу удовольствия. Просто трачу его деньги.

Чем я лучше никчёмного паразита?

Если он вдруг выкинет меня на улицу, у меня не будет права жаловаться.

Рано или поздно это случится.

— Так сказал председатель Чу?

Я вздрогнул. Врач называл его председателем Чу. Так говорили все, кто его знал. Я невольно повторил его имя у себя в голове: «Чу Хэвон…»

Я был глупым.

Не знаю, был ли таким с рождения или что-то внутри меня сломалось, но моя память всегда оставляла желать лучшего.

Я забывал буквально всё.

Имя этого мужчины тоже не стало исключением.

Всякий раз, пытаясь вспомнить его, я ощущал странный диссонанс — абсолютную чуждость, переплетающуюся с призрачным ощущением, будто я уже знал его прежде.

Будто два несовместимых чувства каким-то образом сосуществовали внутри меня.

Как бы то ни было, судя по тому, насколько естественно врач произносил его имя, он знал его хорошо.

Вероятно, даже был с ним в довольно близких отношениях.

— Он прямо этого не говорил. Но это же очевидно.

— Хм, очевидно, говорите…

Врач усмехнулся.

Он не соглашался со мной, но и не опровергал мои слова.

— Это вас тяготит?

— Если меня выгонят, мне некуда идти.

Я прекрасно понимал, что абсолютно всё в моей жизни зависело от Чу Хэвона.

Деньги в кошельке, банковская карта, дом, в котором я жил, — всё принадлежало ему.

По сути, у меня не было вообще ничего.

— Вы уверены, что он вас бросит, если вы не сможете забеременеть? Боитесь этого?

Я кивнул.

— Вы когда-нибудь обсуждали это с ним?

Я покачал головой.

— Может, стоит попробовать? Вдруг вы ошибаетесь?

— Не знаю…

Я ответил без малейшего интереса.

Между нами не было равенства.

Он стоял выше, я — ниже.

Он принимал решения, я просто выполнял.

Я даже не видел смысла поднимать этот вопрос.

— Я уже не раз говорил, что вам нужно избегать стресса. Это сказывается на вашем гормональном фоне. На мой взгляд, вы слишком зациклены на беременности. И, скорее всего, именно это усугубляет ваш гормональный дисбаланс.

— А вдруг дело не в этом? Может, я просто бракованный?

— У вас есть вредная привычка — считать себя предметом.

— Не вижу особой разницы.

— Ха…

Врач тяжело вздохнул.

Он открыл было рот, но передумал, лишь снова взглянув на экран.

Пальцы ритмично постукивали по столу — признак размышлений.

— В целом ваш организм в порядке. Единственная проблема — уровень гормонов.

Он бросил взгляд на монитор.

— Кортизол слишком высок. Обычно так бывает при сильном стрессе. Следовательно, стресс подавляет выработку омега-гормонов. Это основная причина проблемы.

— Значит, я всё-таки не бракованный?

— Именно. И я уже говорил вам это в прошлом месяце. Слово в слово.

— А…да?

— Да.

— У меня просто…память плохая. Я всё быстро забываю.

Неловко потерев лоб, я попытался оправдаться.

Врач снова улыбнулся — мягко, с сочувствием.

— Я знаю.

— …

Он смотрел на меня так, как смотрят на тех, кого невольно жаль.

— Продолжайте принимать лекарства. Я отправлю результаты анализов председателю Чу.

Я и не сомневался.

Ему даже не нужно спрашивать моего разрешения.

Как и это ежемесячное обследование, как и все препараты — всё делалось ради него.

Он заплатил за товар, который не оправдал ожиданий, и теперь пытался исправить его, чтобы хоть как-то использовать.

Но, несмотря на то, что мои показатели всегда оставляли желать лучшего, он ни разу не выразил недовольства.

Ни упрёков, ни вопросов — только напоминания о приёме лекарств.

Это не радовало. Скорее, сбивало с толку.

— И поговорите с ним.

Врач вдруг замолчал, задумчиво потирая подбородок. Похоже, подбирал слова.

— В любом случае, не будьте так пессимистичны.

Сделав паузу, он продолжил:

— Председатель Чу…он не такой холодный, каким вам кажется. Возможно, даже…хороший человек.

— …

— Я к тому, что, может, он не видит в вас только средство для рождения ребёнка.

Звучит красиво. Но правдивы ли эти слова?

Если его цель — не ребёнок, то почему успешный альфа, у которого есть всё, продолжает кормить, обеспечивать и держать при себе омегу с дефектами?

Кроме того, что я омега, у меня нет никаких особых ценностей.

И это не пессимизм. Просто объективная оценка реальности.

— Теперь всё?

Мой равнодушный тон вызвал у врача очередной уставший вздох.

Я поднялся и вышел из кабинета.

***

Я сжал в руке упаковку с лекарствами и машинально поднял взгляд.

Небо ещё плотнее заволокло тяжёлыми серыми облаками, но дождь почти утих. Только запах остался прежним — густой, влажный, с приторной, гнилостной ноткой, словно сама земля разлагалась под ногами.

Я взглянул на часы. Три часа дня. До возвращения оставалось ещё достаточно времени, так что спешить не было смысла.

Вернуться сразу? Или воспользоваться моментом и задержаться подольше?

Пока я раздумывал, взгляд случайно зацепился за вывеску кафе на противоположной стороне улицы.

Этого оказалось достаточно, чтобы сомнения исчезли.

В конце концов, разве это не лучшее место, чтобы скоротать время?

Я сунул упаковку с лекарствами в карман и натянул капюшон.

Ткань неприятно липла к коже. Промокла, пока я шёл из больницы. Вот почему я ненавидел дождь.

Пригнув голову, я поспешил к кафе. Но не успел пройти и нескольких шагов. Как…

— ...!

Чьё-то плечо резко столкнулось с моим. Я пошатнулся, но человек напротив успел меня подхватить. И в тот же миг меня накрыл запах. Чёткий, резкий. Запах альфы.

Иронично — я не выполнял свою биологическую функцию, но по-прежнему безошибочно чувствовал такие вещи.

Я резко отдёрнул его руку.

Мужчина выглядел растерянным. Заметив, что я зло смотрю на него, он поспешно извинился:

— Простите. Вы в порядке?

— Всё нормально…простите.

Я тоже был невнимателен.

Сухо бросив ответ, я снова направился к кафе. Но…

— Подождите.

Меня схватили за руку.

Я резко обернулся, нахмурившись.

Мужчина, не выпуская моего запястья, откровенно меня разглядывал.

— Отпустите.

Хватка была сильной, просто отдёрнуть руку не получится.

Я произнёс это холодно, почти угрожающе.

Но он не разжал пальцы. Более того — слегка склонился ко мне, втягивая носом воздух.

Это вызвало во мне всплеск раздражения.

Я сузил глаза и грубо предупредил:

— Немедленно отпустите. Или мне вызвать полицию?

Только тогда он вздрогнул и разжал пальцы.

— Нет, я просто…

Меня не интересовали его объяснения. Развернувшись, я быстро зашагал прочь. Он не последовал за мной. Но его взгляд по-прежнему впивался мне в спину.

Я усмехнулся про себя.

Причина его реакции была очевидна. Так же, как я распознал его, он распознал меня. Так называемая реакция магнита — врождённая способность альф и омег чувствовать друг друга. Чаще всего по запаху. Но иногда инстинкты срабатывали и без него — просто животное чутьё. Это было в нас заложено. В любом случае, пока он не последовал за мной, беспокоиться было не о чем. Я проигнорировал его, сосредоточившись на том, чтобы добраться до кафе.

— Гость №78!

Я поднял голову, это был номер моего талончика.

Забрав кофе у бариста, я направился к окну.

Но не сделал ни глотка — просто отставил стакан в сторону и вставил наушники.

Мелодия отсекла внешний шум.

Я скрестил руки на столе и опустил на них подбородок.

Просто наблюдал за людьми за окном.

Они двигались в своём ритме, в своём темпе.

Бесконечно живые.

15:30.

До возвращения оставалось два с половиной часа.

До того момента, когда отпущенное им время истечёт, забирая мою иллюзию свободы.

Он сказал, что не станет вмешиваться в то, чем я занимаюсь в отведённое мне время, если только я не буду продавать своё тело другим.

Действительно, он мог в любой момент проверить моё местоположение, но никогда не спрашивал, чем именно я занят.

Щедрый хозяин, не правда ли?

Проще было бы просто держать меня взаперти и использовать, когда захочется.

Если бы он так поступил, я бы не удивился и не почувствовал бы несправедливости.

Потому что до того, как он купил меня, я жил в ограниченном пространстве, как скот, выращиваемый для продажи.

Белый цвет, с которого начинаются мои воспоминания. Белые стены, дверь с прямоугольным стеклом, кровать и книги.Теперь я знаю, что это было за место.

Тот центр был не чем иным, как приютом — местом, где содержали беспризорных омег, чтобы потом продать их.

Только выйдя наружу, я понял, насколько ничтожным считается наш статус.

И сколько альф готовы заплатить, чтобы получить в своё распоряжение такого ничтожного омегу.

Я не знаю, сколько времени провёл в том месте.

Повторяющийся распорядок дня стёр ориентиры, а моя плохая память вытеснила всё, что было до этого.

Жизнь в центре была предсказуемой и однообразной.

Есть, спать, мыться, вести себя тихо — вот и весь мой смысл существования.

Раз в неделю меня клали в медицинское оборудование и фотографировали. Наверное, это было чем-то вроде осмотра.

Ведь если хочешь выгодно продать товар, его нужно поддерживать в хорошем состоянии.

Скорее всего, те таблетки тоже были гормональными препаратами.

А значит, мой организм мог быть не таким, как надо с самого начала.

Я был не особо красивым, да и всё же — мужчиной. Я знал, что омеги-женщины ценятся гораздо выше.

Но мне повезло — меня купил состоятельный альфа.

Если бы никто меня не выбрал, меня бы просто утилизировали. Говорят, что в приютах бездомных собак усыпляют, если в течение месяца не находится хозяин.

Логика здесь такая же. Непроданный товар — мусор. А мусор надо выбрасывать.

Я помню, что за зданием центра был большой крематорий.

Раз в месяц там разжигали огонь. Избавлялись от тел, ставших ненужными. Если бы не он, я бы тоже сгорел в этом пламени.

Так что я не ненавижу его. Даже наоборот — должен быть ему благодарен. Какой же он великодушный человек. Позволяет мне тратить деньги, даёт время на свободу.

Мне остаётся только предложить своё тело, когда он этого пожелает. Принять его семя, выносить и родить его ребёнка. В этом вся моя функция.

Он никогда не обращался со мной жестоко, не бил.

А ещё его дом был хорош. Большой, просторный, удобный. Еда — безупречная. Сад, который менял краски в зависимости от времени года, — красивый.

Но среди всей этой идеальности я часто чувствовал, что нахожусь не на своём месте.

Я повторял сам себе: «Ты не должен здесь быть».

Поэтому так и не привык. Всегда оставался напряжённым. Я задавался вопросом, почему сейчас здесь, а не там.

Впрочем, особой разницы нет. Нет, наверное, там даже хуже.

Так или иначе, он был неплохим хозяином. Но иногда во мне поднималось нечто странное. Острое, неконтролируемое чувство. Я хотел ударить его, оттолкнуть. А в следующее мгновение — вцепиться в него и зарыдать. Я не знал, как назвать эти эмоции.

Но знал одно. Он был для меня сложным человеком. Его дом — чуждым. Его присутствие рядом — тревожным.

До назначенного времени возвращения оставался час, когда я покинул кафе и сел в такси.

За окном сменялись пейзажи, город казался сплошной, плотной массой.

Я намеренно вышел не у дома, а немного дальше.

Засунув руки в карманы, медленно двинулся вверх по небольшому склону.

День был длинным.

Несмотря на то, что уже было почти шесть, на улице оставалось светло.

Если бы не нависшие грозовые тучи, казалось бы, что на дворе полдень.

Окрестности оставались такими же тихими, как всегда. Вокруг раскинулись просторные, низкоэтажные дома, утопающие в садах.

Я шёл по привычному маршруту, пока передо мной не выросли ворота его дома.

Я замер.

Смотрел на них, как в первый раз.

Прошёл год, но я до сих пор чувствовал себя чужим здесь.

Почему? Я сам не знал.

Как только я войду внутрь, отпущенное мне время закончится. И я снова превращусь в его вещь.

Я медлил.

И вдруг услышал звук приближающегося автомобиля. Я машинально обернулся. Чёрный седан медленно двигался ко мне и вскоре остановился.

Опустилось заднее стекло.

И я увидел его.

— Вы вернулись.

Я выдавил из себя приветствие.

Но не получил тёплого ответа.

Вместо этого он чуть кивнул и холодно сказал:

— Посмотри на время.

Я опустил взгляд на часы. И выругался про себя.

18:05.

На пять минут позже, чем нужно.

Я позволил себе слишком много.

Прочитав выражение моего лица, он холодно заметил:

— Я дал тебе часы, чтобы ты ими пользовался. А не просто носил на запястье.

— Всего пять минут…

— Не тебе решать, всего это или нет.

Он никогда не говорил мягко, но когда раздражался, его тон становился особенно резким.

Его холодные слова заставили меня приуныть.

— Ты обещал слушаться, поэтому я позволил выйти. Не заставляй меня сожалеть об этом решении.

Каждый раз, когда он меня ругал, он повторял это:

«Не заставляй меня сожалеть…»

Тогда мне становилось любопытно. Как он выглядит, когда сожалеет?

Мне хотелось увидеть, как его безукоризненная сдержанность рассыпается, как идеальные линии лица корёжит гримаса.

Откуда во мне этот извращённый порыв?

Я не знал.

Так же, как не знал, откуда взялись все эти странные, противоречивые чувства к нему.

Я молча последовал за ним, пересёк сад и вошёл в дом.

Как только мы переступили порог, он рывком расслабил галстук на шее, расстегнул верхние пуговицы рубашки, раздвигая лацканы.

Движения были чуть резкими. Всегда так.

На публике он одевался безупречно, с маниакальной аккуратностью.

Но едва возвращался домой, первым делом срывал галстук и расстёгивал воротник, даже не успев снять обувь. Затем встряхивал волосы, спутывая их. Он будто сдирал с себя чужую оболочку.

Пара небрежных движений — и от безукоризненного облика не оставалось и следа.

Черты, обычно холодные и неподвижные, становились более мягкими, оживая на глазах.

В такие моменты мне казалось, будто я наблюдаю, как бездушная статуя превращается в человека.

Я понял: он не любил формальную одежду.

Если не нужно было выходить на работу, он почти всегда выбирал удобные домашние вещи.

Предпочитал простоту и практичность вычурным костюмам, подчёркивающим статус.

И это было первое, что меня в нём удивило.

— Вы вернулись.

Домработница вышла навстречу, вежливо склонив голову.

Мельком она бросила в мою сторону недовольный взгляд.

«Почему так поздно?»

Я смутился, не зная, как отреагировать.

— Ужин подать сразу?

— После душа. Через час.

Он бросил на меня короткий взгляд и кивнул в сторону ванной.

Я украдкой посмотрел на домработницу, удалившуюся на кухню, а затем осторожно заговорил:

— Я бы хотел сначала поесть…

Он слегка нахмурился, но вскоре догадался, к чему я клоню, и усмехнулся.

— Просто прими душ. О чём таком ты сразу подумал?

— …

— Ты со мной флиртуешь?

Ах…я ошибся.

Я ждал наказания. Я же опоздал. Когда он злился на меня, это выражалось в сексе.

В обычное время тот не был груб. Но стоило мне оступиться — он жестко имел меня.

Он знал, как обращаться с телом. Знал, как использовать его в зависимости от цели. Секс с ним никогда не был просто сексом. Чаще всего это было спаривание — для продолжения рода. Иногда — просто для удовольствия. Но в такие дни, как сегодня, это превращалось в наказание.

Он никогда не поднимал на меня руку. Но если хотел, мог сделать так, чтобы прикосновения ощущались как удары. Я знал это. Потому что уже проходил через это.

— Это не так.

— Как скажешь.

Бросив мне равнодушный ответ, он без особого интереса стянул с шеи галстук и ушёл в кабинет. Я проводил его взглядом, затем направился в ванную.

После душа я обнаружил, что оставленная у двери одежда исчезла. Вместо неё на полке лежал свежий комплект домашней одежды — забота домработницы. Такие мелочи напоминали мне о прошлом. В том месте, где я провёл годы, за мной так же тщательно ухаживали — от еды до одежды.

Ужин начался ровно через час после его возвращения. Всё, как всегда, проходило в тишине. Мы оба не из тех, кто любит разговоры. Но, к счастью, молчание между нами не было неловким.

Когда я доел свою порцию, домработница, будто поджидая этого момента, поставила передо мной стакан воды и таблетки. Наверняка достала их заранее — из кармана моего пальто, оставленного у ванной.

Я взглянул на белую продолговатую капсулу с безразличием.

Бесполезно.

Врачи говорили одно и то же: моё состояние всего лишь следствие стресса. Но я был другого мнения. Возможно, дело вовсе не в этом. Возможно, я просто…бракованный.

За целый год у меня была лишь одна течка.

Говорят, в этот период шанс забеременеть чрезвычайно высок. Почти гарантированный. Но тогда этого не произошло.

С его стороны проблем быть не могло. Виноват был я. Как бы усердно я ни принимал таблетки, гормональный фон не возвращался к норме. Ни единого намёка на улучшение. Разве не очевидно, что это бесполезно?

— Что?

Наверное, я слишком долго смотрел на лекарства, потому что он, заметив это, задал вопрос.

Я поднял голову, встретился с ним взглядом, несколько раз моргнул, а затем, не задумываясь, высказал первую пришедшую в голову мысль.

— Думаю, от них нет смысла.

— Их дают не просто так. Не выдумывай. Проглоти и не спорь.

Для меня его слова звучали так:

«Ты не должен думать. Просто делай, что говорят. У тебя нет права решать».

Ему всегда удавалось так ловко рушить чужую волю. Холодные, острые, как нож, слова разрезали чувства без малейшего колебания.

Живя с ним, я осознал одну вещь: у меня тоже есть эмоции.

Раньше, в полном одиночестве, я никогда этого не понимал. Но он научил меня чувствовать.

Какая разница, что я думаю? Как обычно, мне остаётся лишь кивнуть и сделать то, что велено.

Но вдруг во мне проснулось нечто другое. Неожиданно для себя я задал вопрос:

— Вы уже видели результаты сегодняшних анализов?

— Пока нет.

— Они ухудшились.

— И?

Его равнодушие сбило меня с толку.

— Что ты хочешь сказать? Выражайся яснее, тогда и мой ответ будет чётким.

Он говорил это, но в его глазах не было ни капли любопытства.

Будто он уже знал, к чему я клоню.

— Тогда…я вам всё ещё нужен?

Я спросил то, что меня беспокоило.

— Да. Ты мне нужен.

Ответ прозвучал сразу, без малейших колебаний. Чёткий. Недвусмысленный.

Я молча кивнул и, не раздумывая больше, проглотил таблетку. Он прищурился, внимательно следя за мной, будто хотел убедиться, что я действительно её принял.

— И это всё?

Я слегка склонил голову в сторону.

Что ещё должно быть? Я задал вопрос и получил ответ. Разве этого недостаточно?

После короткой паузы я произнёс:

— Да.

Он нахмурился, но на губах мелькнула странная улыбка — насмешливая, неясная.

— Жаль. Я думал, ты наконец-то сделал шаг вперёд.

***

Сегодня он решил меня наказать, я не ошибся.

Его твёрдый член вошёл в мою попку. Дырочка была такой тугой, что я ощущал всё острее, чем обычно.

— Мгх!

Его пенис входил и выходил из меня. Слюна потекла из уголков моего рта. Всё моё тело вибрировало и сотрясалось. Мои ягодицы болели от грубых толчков, а когда я попытался непроизвольно отстраниться, он схватил меня за талию и притянул к себе.

Моя голова запрокинулась, и слёзы, которые собирались в моих глазах, потекли на простыни.

Я прикусил губу, почувствовав, как он вбивается в меня. Низ живота ныл.

Стоя в коленно-локтевой позе и покорно принимая его сзади, я понимал — он выбирал её не просто так. Каждый раз это было игрой, способом подразнить меня, вывести из равновесия.

С моих губ сорвался крик от пульсирующей боли. Вскоре руки, на которые я опирался, отказали под силой его толчков. Я рухнул и уткнулся лицом в простыни. Он схватил меня за волосы и заставил поднять голову.

— Стони, не сдерживайся…я хочу слышать тебя.

— Ах…гмх…

— Вот так. Мне нужно знать, как ты себя чувствуешь, чтобы я мог подстроиться.

— Мх…ах…

Подстроиться? Он выбрал грубый ритм с самого начала. Только когда увидел, что я плачу, умоляя его остановиться, он замедлился.

— А-а-а!

Я закричал, как ему и хотелось, а он рассмеялся.

Удовольствие, граничащее с болью, прошибло меня как ток.

— М-м-х…а-а-а!

Снова шлепки. В голове запульсировало, я никак не мог сосредоточиться.

— Б-больно…

Взмолился я, и он разжал пальцы, отпуская мои волосы. Моя голова упала вниз, как мяч.

Он остановился, не вынимая член, который находился глубоко в моей дырочке.

Потом он небрежно потянулся к прикроватной полке и что-то взял.

Щелчок. Запах сигарет.

Когда во время секса он вот так ищет сигареты или алкоголь, это значит одно — всё продлится очень долго.

Он просунул руки мне подмышки и, без особых усилий приподняв, усадил на свои бёдра. Моё тело обмякло, едва держа равновесие. Спина прижалась к его груди, затылок лёг ему на плечо.

К моим чуть приоткрытым губам он поднёс сигарету, ту самую, что только что курил. Горький дым заполнил рот, а затем комком опустился в горло.

— Кх-х…

Я закашлялся. Курил я редко, лёгкие тут же отреагировали. Едкий привкус осел на языке, но вместе с ним пришло и другое чувство — напряжение в груди слегка рассеялось, уступая месту странному спокойствию.

Он забрал у меня сигарету, сделал ещё одну затяжку, затем медленно потянулся к пепельнице на тумбочке и затушил её, не торопясь, словно смакуя момент.

Теперь он снова примется за своё.

Я понял это сразу. Сегодня ночью он намерен довести меня до предела, измучить. Я знал, что будет тяжело. Не был уверен, что справлюсь.

Поэтому, пока оставался в сознании, попытался смягчить его гнев.

— Я…был…неправ…

В ответ раздался лёгкий смешок.

— В чём именно?

— В том, что…опоздал…

Всего-то пять минут.

Чуть задержался, без особой причины. Хотя даже если бы у меня был веский аргумент, это ничего бы не изменило. Он никогда не придавал значения оправданиям. Для него было важно только одно — соблюдено ли условие или нет.

— Да, ты ошибся. Но какое теперь до этого дело?

— Я виноват…и поэтому вы…наказываете меня…

— С чего ты это взял?

Он обхватил мой член рукой.

— Мне кажется, я просто делаю то, что тебе нравится.

— Ах! Амх!

Его прикосновение было грубым. Не обращая внимания на мои крики, он стал двигать рукой вверх-вниз. Я зажмурился. Было больно, а потом, как по команде, из головки брызнула сперма.

— Видишь? Тебе ведь нравится, когда я груб.

— Нет…

Я затряс головой, стараясь отрицать очевидное.

Но он лишь усмехнулся.

— Ты не любишь, когда я с тобой мягок. Поэтому я просто подстраиваюсь.

Нелепость. Как часто он бывает мягок со мной?

Ложь.

— И я не злюсь. Мне просто…немного обидно.

Ложь.

Это было очевидно. Разве можно назвать это обидой? Его действия настолько жестоки. Что это, если не наказание?

Но это он. Всегда такой. Лжец.

— М-м-м!

Он повернул меня к себе, затем слабо прикусил мочку уха и вдруг резко подался бёдрами вперёд. Его член вошёл в меня под прямым углом. Я плотно закрыл глаза и обхватил его шею руками. Его плоть вошла глубоко внутрь, а губы коснулись моего затылка. Они скользнули вниз по моей шее, затем снова вверх, остановившись у моего уха.

Его голос прозвучал мягко, почти ласково:

— Знаешь…на самом деле, я никогда на тебя не злился.

— Хмх...ах…

— Но ты ведь мне не поверишь. Никогда не поверишь.

И в этом он был прав.

С каждым толчком из головки моего члена вытекала густая струя жидкости, смачивая его ладонь.

Этого оказалось достаточно, чтобы он решил: мне нравится боль.

Разумеется, дело было не в том, что я не испытывал удовольствия. Проблема заключалась в другом — оно было настолько острым, что сливалось с болью, становясь неотличимым от неё.

Звук шлепков тела о тело раздавался в комнате.

— Ты ведь хочешь видеть во мне чудовище, да?

Я не понимал, о чём он говорит. Его слова растворялись в сознании, едва успев в нём задержаться.

— Для тебя я лишь ублюдок.

— Мх…ах…

Его голос звучал ровно, но движения становились всё более настойчивыми, не давая мне ни секунды передышки. Мир вокруг терял чёткость, оставляя лишь пульсирующее, разгорающееся внутри чувство.

— Пожалуйста…достаточно…

Я сам не осознавал, что умоляю его остановиться.

Мне казалось, что я схожу с ума от усиливающегося наслаждения в противовес притупляющейся боли. Непроизвольно я впился в его кожу ногтями, оставляя царапины.

Он ещё несколько раз вошёл в меня до упора, и наконец остановился. Он кончил внутрь меня. Основание члена налилось и увеличилось в объёме.

— А-а-ах!

Закричал я. Моя дырочка была растянута до предела. Было больно, словно она сейчас разорвётся. Ощущение его спермы, растекающейся внутри меня, вызывало мурашки каждый раз, когда он кончал внутрь.

— Ха-а…

От его рваного стона и горячего дыхания у моего уха у меня внутри всё сжалось.

Неважно, с чего всё начиналось и какова была причина — секс всегда заканчивался фантастическим оргазмом.

Альфа и омега. Наши тела слишком хорошо подходят друг другу. Инстинкты следуют заложенному природой сценарию.

Но есть ли в этом смысл?

— Ах!

Я не успел полностью прийти в себя, как он снова перевернул меня, заставляя лечь на спину. Широкие ладони скользнули вниз, разводя мои колени в стороны.

— П-подождите…

Он лишь усмехнулся в ответ, не обращая внимания на моё слабое сопротивление.

— Ты считаешь меня ублюдком…

— А-а-а…мх…

Его твёрдый, как камень член вошёл в мою попку. Он слегка прикусил зубами мои дрожащие губы.

— Вот так я себя и веду.

И с этими словами он начал трахать меня так же грубо, как прежде.

Странный звук разбудил меня.

Несколько секунд сознание металось между сном и реальностью, пока я, наконец, не понял, откуда он доносится.

Телефон.

Он вибрировал на прикроватной тумбочке, нарушая тишину комнаты.

Я медленно моргнул и повернул голову.

Звук смолк.

Я уже собирался снова закрыть глаза, как телефон завибрировал вновь.

На этот раз звук разбудил не только меня. Его рука, до сих пор обнимавшая мою талию, дёрнулась, и спустя пару секунд он пошевелился.

Я сделал вид, что сплю.

Спустя пару секунд он глубоко зевнул, потянулся, и прижал телефон к уху.

— Что?

Его голос был низким, хрипловатым от сна, но, несмотря на это, звучал предельно чётко.

Из трубки донёсся женский голос. Я не мог разобрать слов. Он молчал, просто слушал.

Я чувствовал на себе его взгляд.

— Я же оставил людей, которые должны были этим заниматься. Тогда какого чёрта ты мне звонишь?

Раздражение в его голосе было очевидным.

Воцарилась тишина. Видимо, собеседница растерялась или не знала, что сказать. Затем снова послышался её голос — тихий, осторожный, но слов я по-прежнему разобрать не мог.

Я невольно нахмурился.

Кто это? Почему звонит в такую рань? И почему он вообще отвечает?

— Ладно, подожди.

Теперь его голос звучал мягче. Он завершил вызов.

Шелест ткани — и я почувствовал, как он приподнялся с кровати. Матрас пружинил под его движениями, и моё тело напряглось ещё сильнее.

Он заметил.

Он цокнул языком, и вскоре его ладонь легла мне на глаза, прикрывая их.

— Всё в порядке. Спи дальше.

Голос…ласковый. Не такой, каким он был обычно.

Я промолчал. Видимо, он решил, что я снова заснул, потому что убрал руку.

Я слышал, как он поднялся, как прошёл к двери.

Щелчок.

Дверь открылась, затем снова закрылась.

Только когда ощущение его присутствия полностью исчезло, я открыл глаза.

До самого утра я больше не смог уснуть. И он тоже не вернулся до рассвета.

***

— Что с тобой?

Я механически пережёвывал рис, не чувствуя вкуса. Он наблюдал за мной, и во взгляде читалось раздражение — словно моя апатия к еде беспокоила его.

— Что?

Я медленно поднял голову.

— Ты неважно выглядишь. Уже несколько дней.

Конечно, он заметил.

Я и сам это знал. Я плохо спал.

Хотя мой сон всегда был беспокойным, в последнее время просыпаться среди ночи стало обычным делом.

— Наверное…

Я нарочно оставил его вопрос без внятного ответа. Если сказать прямо, он наверняка заставит меня пойти к врачу. А бессонница без видимой причины — не повод для беспокойства. Не выспался ночью — посплю днём. Хотя, возможно, именно из-за этого я и не могу заснуть, попадая в бесконечный круг.

— Это не ответ.

— Лето. В это время года у меня всегда так.

— В прошлом году ничего подобного не было.

— Было. Вы просто не заметили.

— Не думаю.

— Вы уверены, что знаете обо мне всё?

Я чувствовал, как с каждой фразой мой голос становился жёстче. Обычно я не возражал, но сегодня…его настойчивость раздражала.

Я и сам понимал, что выгляжу неважно.

Но вместо раздражения на мою резкость он…улыбнулся.

Будто всё это было глупостью.

Наполняя стакан водой, он спокойно произнёс:

— Единственное, чего я о тебе не знаю, — это что у тебя в голове.

Заявление прозвучало самоуверенно. Почти нагло. Разговор на этом закончился.

За столом снова воцарилась привычная тишина. Он доел первым, затем взглянул на часы.

Идеально сидящая белая рубашка, плотно затянутый галстук — очевидно, он собирался на работу.

Но, как всегда, не уходил, пока я не закончу завтрак.

Я доел еду, положил приборы. Тут же домработница убрала тарелку, а передо мной оказались таблетки и стакан воды.

Я посмотрел на них. Просто проглотить и забыть. Так было каждый день. Но в последнее время эти лекарства вызывали во мне отвращение. Потому что не имели смысла. Я продолжал принимать их, но результата не было. Напоминание о том, что моё тело неисправно. Закинув их в рот, я заставил себя проглотить капсулы. Только после этого он встал из-за стола.

Когда он ушёл, дом погрузился в тишину.

Меня внезапно затошнило.

Я согнулся, прижав ладонь к губам, пытаясь взять себя в руки.

Всё, что от меня требовалось, — быть рядом, когда он этого захочет. Никаких других обязанностей у меня не было.

День можно было скоротать разными способами: читать, смотреть телевизор, спать. Иногда выходить на улицу без особой цели, но после стольких лет в заточении прогулки всё ещё казались чем-то чуждым.

По сути, жизнь здесь мало чем отличалась от той, что была в белой комнате. Разве что теперь у меня было больше пространства и свободы передвижения.

После обеда я закрылся в своей комнате. В отличие от остальных помещений, здесь не было кровати — только удобное кресло, в котором можно было читать. Я любил это место. Оно было единственным, где я чувствовал себя относительно спокойно.

Иногда я засыпал прямо здесь.

Но каждый раз он переносил меня в свою спальню.

Прошло несколько часов. Глаза начали уставать, в горле пересохло. Я встал и направился в гостиную. Захотелось перекусить. Оглядевшись, я убедился, что домработницы поблизости нет, и пошёл на кухню. Заглянул в холодильник, достал киви.

Я открывал ящик за ящиком в поисках ножей, но найти не получалось. Да где они лежат?

— Что вы делаете?

Я замер, услышав голос домработницы, и медленно повернул голову.

Она тут же подошла ко мне, решительно захлопнув ящик, который я только что открыл.

— Я ведь говорила вам: если что-то нужно, просто скажите. Опять забыли?

Голос звучал строго.

— Нет, просто…вы были заняты, и я не хотел отвлекать.

Я попытался оправдаться, но её взгляд скользнул вниз, задержавшись на киви в моей руке.

Она тяжело вздохнула, а затем протянула ладонь.

— Дайте. Я почищу и принесу вам.

Её тон звучал вежливо, но выражение лица было слишком жёстким, отчего слова напоминали скорее приказ.

Я автоматически передал ей фрукт.

— И ещё раз напоминаю: не трогайте тут ничего. Устроите беспорядок, это создаст мне лишние проблемы.

— Понял.

— Я здесь, чтобы вам прислуживать. Просто скажите, что вам нужно, и не делайте ничего сами. Это моя работа. Пожалуйста.

Она развернулась и ушла. Я ощутил себя беспомощным.

Мы с ней держали дистанцию. Если диалог и завязывался, то только касающийся её работы.

Возможно, дело было в том, что я просто не слишком разговорчив. А может, она просто не хотела со мной разговаривать. Или…её раздражало само моё существование. Омега, не имеющий ни малейших способностей, но при этом живущий за счёт богатого альфы.

Таких, как она, было много. Людей, ненавидящих омег. Особенно — мужчин-омег.

— Идите в гостиную.

Не имея выбора, я подчинился и сел на диван. Вскоре передо мной появилась тарелка с аккуратно нарезанными кусочками киви и дыней. Но стоило только взглянуть на неё, как есть расхотелось.

Я включил телевизор.

Экран заполнили люди, смеющиеся, кричащие, обсуждающие что-то с фальшивой серьёзностью. Я наблюдал за этим, не особо вслушиваясь, и постепенно начал клевать носом.

Недосып снова давал о себе знать.

Дин-дон.

Громкий звук дверного звонка вырвал меня из полудрёмы. Я широко распахнул глаза. Этот звук…был редкостью в этом доме. Я моргнул, ещё не до конца осознавая, что происходит.

Дин-дон.

Звонок прозвучал снова, на этот раз более настойчиво. Я замер. Это был очевидный сигнал — откройте дверь. Но этим обычно занималась домработница. Странно…

Она могла уйти, но я точно не слышал, чтобы она выходила. Я тяжело вздохнул и с некоторым усилием поднялся. Подойдя к домофону, я включил экран. На нём появилось лицо женщины. И…

Дин-дон.

Я посмотрел чуть внимательнее. Её плечо сжимала маленькая рука. Только я собрался нажать на кнопку связи, как…

Грохот.

Дверь другой комнаты резко распахнулась, появилась домработница. С суровым выражением лица она почти бросилась ко мне, резко схватила за запястье и опустила мою руку вниз.

— Идите в свою комнату!

Грубо приказала она.

Я невольно отступил назад, подавленный её решимостью.

Домработница воспользовалась моментом — быстро заняла место перед домофоном и мгновенно выключила экран. Затем её взгляд впился в меня: холодный, строгий, напряжённый.

Её лицо было таким жёстким, что мне даже показалось, будто я совершил какую-то ошибку. Хотя…я ведь ничего не сделал.

— Я просто подумал, что это…кто-то пришёл…

— Это не гость. Такое случается. Иногда приходят торговцы. Я разберусь. Тебе не нужно этим заниматься. Возвращайся в свою комнату. Живо!

Я не стал спорить.

Развернувшись, поднялся на второй этаж. Шаги отдавались глухим эхом в пустом коридоре.

Закрыв за собой дверь, первым делом я подошёл к окну и раздвинул шторы. Густо посаженные деревья и высокий каменный забор скрывали вид на входные ворота. Я прищурился, пытаясь разглядеть хоть что-то. Но ничего.

Тогда в памяти всплыло лицо женщины, которое я увидел. И…её плечо. А точнее — крошечная рука, сжимающая его. Я резко моргнул. Это была…детская рука.

— Угх...

Внезапный приступ тошноты заставил меня торопливо зажать рот рукой. Домработница в спешке подала мне стакан воды, но у меня не было времени, чтобы его взять. Я бросился к раковине, резко наклонив голову вперёд. Желудочная кислота, смешавшаяся с только что проглоченной едой, вырвалась наружу, неприятно царапая горло. С каждым спазмом меня будто выворачивало наизнанку.

С трудом уняв рвоту, я прополоскал рот и снова сел на стул у стола. Однако тот же резкий запах, что вызвал тошноту, опять ударил в нос. Я зажал ноздри пальцами и просто сбежал в гостиную.

В последнее время, если точнее, за последнюю неделю, подобное повторялось всё чаще. Стоило мне что-то съесть, как в желудке появлялась тяжесть. Даже если я оставался голодным, всё равно ощущался дискомфорт. А когда вдруг улавливал какой-нибудь яркий запах, меня начинало мутить. Даже таблетки для пищеварения не помогали.

Я плохо спал и толком не ел, так что естественно, мой организм ослаб. Не было сил. Всё, что оставалось — лежать и ничего не делать.

— Съешьте хотя бы это.

Спустя какое-то время домработница принесла мне кашу. Вчера я уже ел её. Без вкуса, без запаха — просто еда, чтобы набить желудок. Лучше так, чем совсем ничего, поэтому я заставил себя сесть и начал есть. С трудом осилив всю миску и проглотив лекарства, я снова лёг.

Даже спустя время чувство тяжести не уходило. Более того, живот иногда начинало покалывать, а тело лихорадило.

Что опять со мной не так? Я и без того бракованный товар. Туплю, вечно всё забываю, уровень гормонов низкий, течки нет, да и забеременеть я не могу…

Забеременеть?

Внезапно вспыхнувшее в голове слово заставило меня широко распахнуть глаза.

Беременность!

Я глупо уставился в потолок, переваривая смысл этого слова, а затем резко сел.

Головная боль. Головокружение. Несварение. Тошнота. Боль в пояснице. Лёгкая температура.

Симптомы совпадали.

В случае с омегами-мужчинами узнать о беременности можно лишь на восьмой неделе, так что врач мог не заметить этого во время осмотра две недели назад.

Может быть, я всё-таки зачал для него ребёнка.

— Ха…ха-ха-ха!

Смех вырвался сам собой. Но вскоре он затих. Я нервно прикусил ноготь.

Неужели это правда? Даже в течку я не мог забеременеть, а теперь вдруг получилось без неё? Хотя…это не то что бы невозможно. За последнюю неделю мы занимались сексом минимум три-четыре раза. Он каждый раз кончал глубоко в мою дырочку. И не единожды.

И что теперь?

Похоже, всё сложилось, как он и хотел. Если мои догадки верны, то мне осталось лишь выносить плод и родить, после чего моя роль будет выполнена. Значит ли это, что я получу деньги и наконец-то смогу жить свободно? Не думаю, что он оставит меня у себя, когда я ему больше не понадоблюсь.

Но какая разница. Мне-то что?

И всё же…что это за странное чувство? Радость?

Я покачал головой.

Нет. Я не знаю, каково это — радоваться, ведь никогда не испытывал ничего подобного. Но точно уверен, что это чувство не имеет с радостью ничего общего.

Тогда, может, мне грустно?

Тоже нет.

Просто…просто я растерян.

Впрочем, пока ничего не подтверждено. Это была всего лишь вероятность.

— Что ты делаешь?

Последние несколько дней он возвращался домой поздно, почти под полночь, но сегодня, впервые за долгое время, пришёл рано, и мы ужинали вместе. Когда я доел, домработница снова протянула мне гормональные таблетки. Я машинально взял их, но затем замер и снова положил на стол. Тогда он спросил, что я делаю.

Я нахмурился и посмотрел ему в глаза.

Что я делаю? Если я и правда беременный, то пить таблетки было бы опасно. Поэтому я не собирался их принимать.

Он знал о моём состоянии не хуже меня самого. Тогда почему не задавал вопросов? Или…уже догадался, но ждал подтверждения?

По выражению его лица я не мог ничего понять. Поэтому решил сказать честно.

— На время хочу отказаться от таблеток.

— Почему?

— На всякий случай.

— На всякий случай?

— …

— Я же говорил, выражайся яснее. Тогда и мой ответ будет конкретным. Почему ты никак не избавишься от этой привычки?

Он недовольно нахмурился, указывая на мою манеру уходить от сути.

Я задумался. Стоит ли говорить, если я не уверен? Но ведь и скрывать смысла нет.

— Я, возможно, беремен.

Я озвучил свою догадку. Но…

— А, да?

Ни капли удивления, просто улыбка.

Я растерялся. Хотя я и не ждал какой-то определённой реакции…

— Неожиданная новость, конечно.

Так спокойно, словно это ничего не значило.

— Но этого не может быть. Так что выпей таблетки.

Я не ожидал, что он станет отрицать.

— Почему вы так уверены?

Это ведь не невозможный вариант. Пусть у меня есть проблемы, но я всё равно омега. Мужчина, способный зачать ребёнка. А он альфа. Без каких-либо отклонений. В этой комбинации вероятность беременности не бывает нулевой. У меня в голове не укладывалось то, настолько он категоричен.

— Потому что это не так.

— Почему?

Я не мог принять его голословное утверждение, поэтому настаивал на своём. Он устало выдохнул, вероятно, испытывая раздражение. Затем положил локти на стол, сцепил пальцы и, опершись подбородком на руки, заговорил:

— Если я говорю, что нет, значит, нет. Просто прими это. Всё равно, даже если я объясню, ты не поверишь.

— Я хочу знать причину.

— А я не хочу её объяснять. К тому же, не понимаю, почему ты так зациклился на беременности. Ты что, хочешь родить от меня ребёнка? Вряд ли.

От его обвиняющего тона у меня перехватило дыхание.

Что за чушь? Разве не он хотел, чтобы я зачал? Разве не ради этого он меня забрал?

— Я…думал, что именно этого вы хотите.

— Хм. Разве я когда-то говорил такое?

Я открыл рот, чтобы возразить, но замер.

— Даже не пытайся вспомнить. Я этого не говорил.

И это правда. Он ни разу не говорил мне об этом напрямую. Но если не ради этого, тогда зачем?

— Ну что ж, теперь очередь спросить, зачем я тебя забрал.

— …

— Не станешь спрашивать? Не хочешь знать ответ?

Я замялся.

Он прав. Если дело не в ребёнке, то зачем он купил меня? Почему держит при себе такого бесполезного омегу? Это был логичный вопрос.

Но я не мог его задать.

Будто ком застрял в горле, не давая мне произнести эти слова.

«Не спрашивай! Не слушай!»

Внутренний голос нашёптывал предостережение.

При взгляде на меня, застывшего на месте, его губы тронула загадочная улыбка.

— Интересно, когда же ты наконец дашь мне шанс?

Его слова отозвались болью где-то в глубине груди. Лёгкий, но ощутимый укол.

— Ну, ничего. Если ещё не время, что поделаешь. Остаётся только ждать.

Голова не понимала смысла его слов, но сердце, кажется, уловило.

***

Внутри всё ещё ощущалось тепло, медленно вытекающее из расслабленной дырочки — его семя, накопившееся за три раза.

Сегодня он был особенно напорист. Возможно, моя чрезмерная сдержанность только подогрела его интерес. Он категорично утверждал, что беременности быть не может, но я не мог игнорировать даже малейшую вероятность. Это «а вдруг?» сковывало меня. Стоило ему вонзиться глубже, как я невольно отстранялся, но в ответ он лишь презрительно усмехался и грубо толкался в мою попку.

Более того, он нарочно сжимал мою талию и живот, словно говоря:

«Внутри у тебя ничего нет. Так что не придумывай себе глупостей».

Сегодня он был особенно безжалостен.

Я опустил руку и провёл ею между ног. Скудная растительность, влажная, вялая плоть. Чуть ниже — отверстие, из которого неторопливо вытекало его семя. Я осторожно коснулся этого места. Из-за долгого секса оно слегка растянулось, поэтому палец вошёл без сопротивления. Стоило мне его вытащить, как за ним потянулись сгустки спермы.

Между ног было так грязно, что всего пара движений — и моя рука оказалась в липком месиве.

— Отвратительно.

Я просто размазал всё это по животу.

Тупо уставился в потолок, а затем закрыл глаза, прислушиваясь к звуку воды. Он был в ванной, смывал с себя следы секса. Когда закончит, придёт моя очередь.

Обычно он сам приводил меня в порядок. Я почти всегда терял сознание под конец, а если не отключался, то просто не мог пошевелиться. Видимо, просить домработницу отмывать залитое спермой мужское тело ему было неудобно.

Но дело не в его доброте. Он не был добрым человеком.

Я уже начал засыпать, когда вдруг раздалась вибрация.

Ззззз…

Сон как рукой сняло. Я тут же повернул голову на звук.

Ззззз…ззззз…

Вибрация не прекращалась.

Кто это?

Тот же человек, что звонил в прошлый раз? Странно, но я до сих пор это помнил. Более того, в голове всплывал чей-то голос. Не раздумывая, я потянулся за телефоном. На экране высветился длинный номер.

— …

За полночь. В такое время это точно не реклама, да и вероятность ошибочного звонка мала.

— 01040972…

Я негромко пробормотал цифры. Повторил дважды. Вбил их себе в голову.

Долгая вибрация наконец прекратилась. В ту же секунду в ванной стих звук воды.

Я поспешно вернул телефон на место и лёг обратно, закрыв глаза, притворяясь спящим.

Спустя пару минут он вышел из ванной и легко поднял меня на руки. Похоже, в этот раз он не просто собирался меня вытереть, а полностью искупать.

Опустив меня в наполненную тёплой водой ванну, он раздвинул мои ноги и, безо всякого предупреждения, засунул внутрь пальцы, чтобы вычистить оставшуюся сперму.

— Ах!

Боли не было, но от глубокой стимуляции вырвался тихий стон. Я распахнул глаза и посмотрел на него. Его лицо оставалось абсолютно равнодушным. От той откровенной страсти, что была во время секса, не осталось и следа.

Спустя мгновение он так же сухо произнёс:

— Через два дня я уезжаю в командировку. Буду отсутствовать неделю.

Я равнодушно кивнул. Это случалось нечасто, но бывало.

— Если тебе скучно, можешь поехать со мной.

— Я лучше останусь.

— Ха…я так и думал.

Он усмехнулся. Но не выглядел обиженным.

Каждый раз перед отъездом он предлагал мне ехать с ним, но я всегда отказывался.

— Оставлю тебя тут. Так что веди себя хорошо, без глупостей.

— Да.

Я покорно кивнул, изображая безмозглую марионетку.

Чем глупее и послушнее я выгляжу, тем меньше подозрений.

Я не буду делать глупостей. Я просто хочу знать правду.

Ровно через два дня он, как и говорил, уехал в командировку.

А я, впервые за долгое время, вышел из дома.

Местом назначения была больница, в которую я ходил на гормональную терапию. Только на этот раз я записался на приём в другое отделение.

Подойдя к информационному стенду у входа, я просмотрел список отделений. Найти нужное не составило труда.

4 этаж — общая гинекология.

Отделение, занимающееся беременностью и родами мужчин-омег.

Как выяснилось, в обычных гинекологических клиниках не принимают омег-мужчин. Поэтому, чтобы пройти полноценное обследование, приходилось искать крупные медицинские центры, где есть соответствующее отделение.

Поэтому я оказался здесь.

Поднявшись на четвёртый этаж, я прошёл регистрацию и сел в зону ожидания. Как и предупреждала сотрудница на ресепшене, ждать пришлось долго.

Час.

Полтора часа.

— И Суха?

Наконец раздался голос медсестры. Я поднял голову.

— Проходите.

— …

Я сглотнул, разжал стиснутые пальцы и поднялся с места.

— Беременность не подтверждена. Вероятно, это всего лишь псевдобеременность — состояние, при котором организм реагирует на сильное психологическое желание зачать ребёнка, создавая ложные симптомы.

— Но ведь…

— Посмотрите сюда. У большинства омег-мужчин в этом месте есть полость — у женщин её называют маткой. Но в вашем случае… видите? Здесь пусто. Органа, в котором мог бы развиваться ребёнок, просто нет. Это значит, что вы в принципе не можете забеременеть. Возможны несколько причин: либо этот орган отсутствовал с рождения, либо его атрофировали медикаментозно, либо удалили хирургическим путём. Врожденные аномалии такого типа встречаются крайне редко. Вы никогда не переносили операций? Нам нужно провести дополнительное обследование, но, судя по всему, орган был удалён. К тому же у вас на нижней части живота есть небольшой шрам — он очень похож на послеоперационный.

— …

— И Суха, вы не можете забеременеть. Более того, у вас критически низкий уровень гормонов, и, скорее всего, это связано с удалением органа. У вас даже течки быть не должно. Фактически, ваше тело ближе к телу беты, чем омеги.

Он был прав.

Я не был беремен. Более того, я в принципе не мог забеременеть.

В голове стоял гул.

Я думал только о двух вариантах — беременность или её отсутствие. Но результат оказался далеко за пределами моих предположений. Я оказался…просто дефектным омегой.

Мне радоваться этому? Или грустить?

Он знал об этом?

Да, знал. Именно поэтому он с такой уверенностью заявил, что беременности быть не может.

— Ха…

Что это было — смех или выдох?

Псевдобеременность? Значит, я так сильно хотел ребёнка? Я? Это смешно.

Но ещё смешнее то, что теперь у меня есть официальное подтверждение того, что я — бесполезный.

Он знал!

Но если знал…почему не сказал мне? И зачем вообще взял меня к себе?

Может, его обманули? Может, в том месте, где меня держали, подделали документы? Вполне возможно.

Его просто развели.

Но раз уж он не мог вернуть покупку, то решил оставить меня.

Нет. Он не настолько глупый.

Он — точно не из тех, кого можно так легко провести.

— А-а-а…

Я закрыл лицо руками.

Почему? Почему, зная это всё, я не могу просто взять и спросить его?

Это же так просто.

«Зачем ты меня забрал?»

«Зачем ты до сих пор меня держишь?»

«Для чего я тебе нужен?»

«Кто я для тебя?»

Он бы ответил.

Ответил бы честно.

И, возможно, именно этого я боюсь больше всего.

Боюсь услышать его ответ.

Потому что знаю — он скажет правду.

А если он скажет правду…я поверю.

— Мне нельзя верить…я не хочу верить! Нельзя надеяться…нельзя…я не хочу надеяться!

Потому что я знаю кое-что наверняка.

— Он лжец.

Этот человек. Чу Хэвон — отличный лжец. И если кто-то пострадает в итоге, то этим человеком буду я.

***

Сложные чувства переполняли меня, пока я направлялся домой.

Когда я приблизился к дому, ворота как раз открылись, и я увидел выходящую горничную. Я уже было подумал, что не придётся звонить в звонок, и неспешно двинулся вперёд, но внезапно замер. Позади горничной показалась незнакомая женщина. Из-за солнцезащитных очков, закрывавших половину лица, я не мог разглядеть её внешность, но одно было ясно — я её раньше не видел.

Я осторожно попятился назад и спрятался за стеной.

У ворот горничная заговорила с незнакомкой. Я настороженно прислушался.

— Ты и так знаешь, но всё равно повторю: мой визит сюда — это секрет. Не докладывай Хэвону.

— Да, мадам.

«Мадам»? По обращению горничной можно было примерно определить статус и возраст женщины.

— Прошу, следи за ним. Если с ребёнком что-то случится, сразу сообщи мне.

— Конечно. Но вы точно не хотите его увидеть?

— Мы так договорились. Если Хэвон узнает, что я с ним встречалась, он может сделать что угодно.

Женщина тяжело вздохнула, а на лице горничной отразилось сочувствие.

Незнакомка достала из сумочки ключи от машины и нажала кнопку. Фары припаркованного напротив ворот седана вспыхнули.

— Я поехала. Если что-то понадобится, звони мне.

— Да, мадам. Счастливого пути.

Когда женщина села за руль, горничная почтительно поклонилась в сторону машины.

Скоро мотор завёлся, и автомобиль медленно двинулся вперёд. К несчастью, он ехал прямо в мою сторону. Я плотнее прижался к стене. У меня не было причин прятаться, но я всё же подсознательно сделал это. Хотелось исчезнуть.

Машина набрала скорость, свернула за угол и проехала мимо. Я только начал чувствовать облегчение, как вдруг звук шин по асфальту резко оборвался. Почувствовав неладное, я обернулся и увидел, как автомобиль едет назад.

— Ах!

Машина остановилась прямо передо мной, и водительское окно медленно опустилось. За ним я увидел женщину в солнцезащитных очках.

— Привет.

Произнесла она.

Я не знал, как реагировать, и просто моргнул. Женщина несколько секунд разглядывала меня, а затем стянула очки и сказала:

— Садись.

— Что?

— Садись назад, Суха.

Она произнесла моё имя. Я широко раскрыл глаза.

— Давно не виделись.

***

Она привела меня в кафе неподалёку, и мы сели за столик на летней террасе.

«Давно не виделись…»

Так она сказала. Но ведь мы никогда не встречались.

Я молчал, пытаясь осмыслить её слова, а она вдруг усмехнулась. И в этот момент я понял. Теперь, когда я смотрел на неё внимательнее, она чем-то напоминала Чу Хэвона. Я не сразу уловил сходство из-за плотного слоя макияжа, покрывавшего её лицо.

Осознав, насколько они похожи, я ещё сильнее задался вопросом, кто же она такая.

Я не стал ходить вокруг да около.

— Кто вы?

На мгновение её губы дрогнули, но она быстро взяла себя в руки, достала из сумочки пачку сигарет и закурила — даже не спросив моего разрешения. Этот самоуверенный, эгоистичный жест…она напоминала его.

Женщина глубоко затянулась и выпустила струю дыма в воздух. Повторила это ещё пару раз, прежде чем наконец заговорить:

— Значит, ты всё ещё не в себе.

Это было не ответом на мой вопрос, а скорее размышлением вслух. Я ничего не сказал, и тогда последовал новый вопрос:

— Как тебе живётся с Хэвончиком? Ладите?

Как же неформально это прозвучало.

— Наверное, ладите.

Продолжила она.

— Раз уж он вытянул тебя из того места и держит рядом, иначе быть не может.

Я промолчал.

Женщина снова затянулась, а затем тихо процедила:

— Этот ублюдок.

Её лицо выглядело мрачным, даже подавленным. Потом она какое-то время молча курила.

— Ты спросил, кто я, верно?

Я кивнул.

Она затушила сигарету, дождавшись, пока фильтр погаснет, а затем вновь заговорила.

— Человек, который был тебе близок.

Я невольно нахмурился.

Близок? Мы?

— И человек, который хорошо тебя знает.

— Но я вас совершенно не помню.

— Сейчас — да. Но ты знал меня. Просто забыл.

Забыл…да, я действительно часто всё забываю. Но даже с учётом этого, её слова казались абсурдными. Как я мог знать такого человека?

Я снова нахмурился и слегка склонил голову набок, выражая непонимание.

Женщина скрестила руки на груди, а затем неожиданно подалась вперёд, вторгаясь в моё личное пространство. Я рефлекторно отстранился.

— Ты действительно думаешь, что видишь меня впервые?

Я пристально всмотрелся в её лицо.

И вдруг…

Что-то странное. Чем дольше я на неё смотрел, тем сильнее накатывало чувство необъяснимого дежавю. И дело было не только в том, что она напоминала его. Нет.

Я знал это лицо.

Не могу объяснить, откуда или почему, но…я его знал.

Женщина слегка улыбнулась.

Будто прочла мои мысли.

— …

В этот момент женщина неожиданно протянула ко мне руку.

Я не успел отстраниться — её пальцы обхватили моё левое запястье, которое я небрежно оставил на столе. Она резко потянула его на себя и без лишних слов расстегнула ремешок часов.

Я не стал сопротивляться. Мне было интересно, что она собирается делать.

Женщина внимательно уставилась на моё запястье, а затем медленно провела по нему большим пальцем, словно что-то нащупывая. Это казалось бессмысленным, странным жестом. Я опустил взгляд, чтобы понять, что привлекло её внимание.

И вдруг заметил.

На том месте, где скользил её палец, была длинная, тонкая, словно нанесённая лезвием, старая царапина.

Что? Откуда этот шрам?

Я недоумённо смотрел на него. Это ведь моё собственное тело, но я понятия не имел, что у меня есть этот шрам. Я знал о нём, но забыл? Или он всегда был здесь, но я его никогда не замечал? Как такое возможно?

Но что ещё страннее — эта женщина знала об этом шраме.

— Суха…

Я всё ещё тупо таращился на след на коже, когда она снова произнесла моё имя.

Так, словно действительно меня знала.

— Тебе не стоит быть с этим человеком.

Этот человек. Мне не нужно было спрашивать, о ком она говорит. Чу Хэвон.

— Ты не должен снова сделать это.

В её голосе слышалась тревога, но это лишь заставило меня насторожиться ещё больше.

Я бросил на неё подозрительный взгляд.

Я не спросил, о чём она говорит.

Не спросил, почему не должен.

Я просто не хотел знать.

Отражение в зеркале казалось чужим, словно я смотрел на него впервые.

Я провёл рукой по рубцу на животе. Такой же незаметный, как шрам на левом запястье, который я обнаружил только сегодня. Возможно, просто где-то поцарапался и не обратил на это внимания, а потом и вовсе забыл. Да, скорее всего, так и было. Но почему теперь он так бросается в глаза? Наверное, всё дело в словах врача.

«Вам когда-нибудь делали операцию? Удаляли органы? У вас на нижней части живота едва заметный шрам. Он очень похож на послеоперационный».

Мне сказали, что у мужчины-омеги должны быть определённые органы, но у меня их нет. Врач предположил, что их могли намеренно удалить.

Я, конечно, не помню, чтобы ложился на операционный стол, поэтому отрицал это. Но…вдруг я просто забыл? Я ведь не такой уж умный. Вдруг со мной и правда что-то случилось, о чём я не знаю?

Когда-то он сказал мне, что даже не задумывается о детях. Может, потому что уже знал, что это невозможно? Или…потому, что сделал меня таким сам?

Я снова провёл пальцем по шраму на левом запястье и вспомнил слова женщины, которую встретил днём.

«Ты не должен быть с этим человеком».

— Чу Хэён…

Я тихо повторил имя, которое она мне назвала.

Неудивительно, что мне казалось, будто в ней есть что-то от него. Теперь, когда я услышал имя, всё встало на свои места. Его родственница. Судя по возрасту, скорее всего, старшая сестра. Но откуда она знает меня?

Её последнее предостережение вновь зазвучало в голове.

«Из-за него ты стал таким. Если ты останешься с ним, тебе снова будет больно».

***

Когда я вышел в гостиную в уличной одежде, домработница, которая пылесосила пол, посмотрела на меня с удивлением.

— Вы снова уходите?

В её голосе слышались нотки упрёка, но я лишь кивнул.

— Да. А что?

— Вы ведь и вчера уходили.

— И сегодня уйду. Что-то не так?

— Нет…конечно, нет.

Ну и отлично. Я пожал плечами и направился в прихожую.

Домработница, нахмурившись, последовала за мной и, пока я доставал обувь, снова заговорила.

— Господин в отъезде, так что у водителя сейчас нет работы. Хотите, я его вызову? Так вам будет удобнее.

Её намерения были вполне прозрачны. Пока я обувался, ответил будничным тоном:

— Хозяин велел за мной следить?

— Он…так не говорил.

Но что-то в таком духе, видимо, сказал.

Я молча посмотрел на неё и вдруг усмехнулся. Она вздрогнула.

— Я пошёл.

Я вышел из дома.

Дойдя до станции, заглянул в цветочный магазин.

— Какой букет вам нужен?

— На ваше усмотрение.

— Для кого?

— Для девушки.

— О! Тогда сделаем его особенно красивым!

Я совершенно не разбирался в цветах, поэтому отвечал наугад. В результате мне вручили огромный букет, который едва умещался в руках. Прижимая его к груди, я вышел на улицу и достал телефон.

— 010…

Моя скверная память на удивление сумела запомнить этот номер. Спокойно, цифра за цифрой, я ввёл одиннадцать знаков. Убедившись, что всё правильно, нажал на кнопку вызова.

Гудок — один, другой…и вдруг раздался женский голос.

— Алло?

Как я и думал, это не та, кого я встретил вчера. Телефон подняла другая женщина.

Уставившись на вывеску цветочного магазина, из которого только что вышел, я спокойно заговорил:

— Добрый день. Я звоню по поручению господина Чу, чтобы доставить цветы. У нас нет точного адреса, поэтому я хотел бы уточнить…

Ложь прозвучала так естественно, что даже я сам удивился.

Клянусь, когда я выходил из дома, у меня не было таких намерений. Просто собирался прогуляться, зайти в кафе, убить немного времени и вернуться обратно. Но вдруг заметил цветочный магазин. Именно тогда и пришла эта мысль.

Всё это — чистой воды импровизация, порыв. И всё же…слова лились без запинки, без колебаний, без малейшего угрызения совести. Это было даже странно.

Неужели я всегда был таким бесстыдным?

— О, правда?

Женский голос прозвучал с неподдельным восторгом. Похоже, она не заподозрила подвоха. Без всякого сомнения, она продиктовала мне адрес.

Как просто.

Мой рот невольно изогнулся в ухмылке.

Я долго смотрел вверх, пытаясь охватить взглядом огромное здание.

Хотя видел его впервые, оно казалось странно знакомым. Может, я бывал в похожем месте?

Нет. Этого не может быть.

И всё же это было не впервой. Подобные необъяснимые чувства — нечто, что нельзя уложить в рамки логики, — преследовали меня и раньше.

— Блок А, квартира 3402…

Повторяя про себя номер квартиры, я направился к входу. Вовремя — из здания как раз вышел кто-то из жильцов, так что проникнуть внутрь оказалось легко. Я поднялся на нужный этаж.

Всего две квартиры на этаже, я вышел из лифта и сразу увидел нужную дверь.

Остановившись перед ней, мысленно пробежался по заготовленному тексту, а затем нажал на дверной звонок.

Динь-дон.

Звонок отозвался мелодичным звуком, и вскоре из домофона раздался женский голос, слегка искажённый динамиком.

— Кто там?

Я слегка наклонился к микрофону и ответил:

— Доставка.

— О, минутку.

Вот и всё. Проще простого.

Женщина, похоже, не отличалась особой подозрительностью. Раз поверила так быстро.

Через несколько секунд дверь открылась.

Я поднял уголки губ в приветливой улыбке и протянул ей букет.

— Добрый день. Вам от господина Чу Хэвона.

Наблюдая за её реакцией, я заметил, как лицо женщины чуть дрогнуло от удивления при виде цветов. Но когда она услышала знакомое имя, её глаза сразу же засветились радостью.

Тот восторг, который чувствовался в её голосе по телефону, теперь отразился и на лице.

— Ох!

Она явно была в восторге от его «подарка». Мне стало немного неловко из-за того, что всё это — ложь.

Но теперь я был уверен в двух вещах.

Во-первых, именно эта женщина звонила ему на рассвете.

Во-вторых, она испытывала к Чу Хэвону нечто большее, чем просто симпатию.

Букет оказался удачным выбором для проверки её чувств.

Пока она прижимала его к груди, я скользнул взглядом за её плечо, рассматривая гостиную.

Из глубины квартиры доносился звук — игривая мелодия, характерная для детских передач.

Я слегка наклонил голову, пытаясь рассмотреть, что там происходит.

Наверное, моё поведение показалось ей подозрительным, она перестала улыбаться.

— Спасибо за доставку. До свидания.

Женщина взялась за ручку и попыталась притянуть дверь к себе.

Я остановил её, подставив ногу.

Поступок, достойный разве что какого-нибудь хулигана. Она вздрогнула от неожиданности.

Про себя цокнув языком, я изобразил на лице любезную улыбку, чтобы её успокоить.

— Простите, но не могли бы вы дать мне стакан воды?

— Воды?

Женщина явно была не в восторге от моей просьбы.

Понимаю. Я бы тоже насторожился.

Я чуть ссутулился, сделав вид, что чувствую себя неуверенно.

— Простите за беспокойство. Просто ужасно пересохло в горле.

— Эм…ладно…

Она всё же не смогла отказать.

Добрая.

Могла бы просто сказать «убирайтесь».

Её доброта вызывала во мне лёгкое чувство вины. Но что теперь? Раз уж зашёл так далеко, поздно жалеть. Я скользнул взглядом вниз, на обувную полку. Там стояло несколько пар женских туфель. Рядом — крошечные кеды, жёлтые, размером меньше ладони.

Пока я смотрел на них, вдруг ощутил чей-то взгляд и поднял голову. В глубине квартиры, за стеной, соединяющей коридор с гостиной, прятался ребёнок. Он выглядывал из-за угла.

Стоило мне его увидеть — я сразу всё понял. Абсолютно точно. Это был его ребёнок.

— …

Малыш, широко распахнув глаза, с любопытством разглядывал меня.

Я тоже смотрел на него, внимательно изучая круглое личико.

— Су Хён, что ты там делаешь?

Окликнула его женщина. В её голосе слышалась мягкая укоризна.

— Я же говорила, что во время еды нужно сидеть за столом.

Малыш тут же юркнул обратно за стену.

— Вот, возьмите.

Я взял стакан, сделал глоток и вернул его хозяйке.

— У вас очень красивый ребёнок.

Как только я похвалил мальчика, её настороженность мгновенно исчезла.

Она улыбнулась, воодушевлённо кивая.

— Да, он очень похож на своего отца.

Подтверждение получено.

Слишком легко, даже разочаровывающе просто.

Но теперь у меня появился новый вопрос. Зачем мне вообще было это знать?

Всё, что я сделал, было продиктовано одним лишь желанием — узнать правду.

И вот теперь я знаю. Что дальше? Какое место мне следует занять в этой истории?

Я думал, что он купил меня как омегу, чтобы завести ребёнка. Но ошибся.

Да, я не был предназначен для продолжения рода. Моё тело просто не могло выполнять эту функцию. Да и ребёнок у него уже был. Как и женщина, которая родила ему этого ребёнка. Тогда кто я?

А…я ведь омега. А омега для альфы — либо носитель его потомства…либо…

Шлюха.

Я словно только этого и ждал. Это слово всплыло в сознании само собой.

Шлюха!

Это звучало слишком правдоподобно.

Говорят, что альфы и омеги идеально совместимы не только для размножения, но и в постели. Мы с ним часто спали.

В этом было несколько причин, но я всегда считал, что главная — зачатие.

Однако это было не так. Ему просто нравилось.

Если не для размножения, значит просто развлечение.

Так вот оно как.

Я был всего лишь секс-игрушкой. Теперь всё складывается.

Но…ничего страшного.

Что-то изменилось, но при этом не изменилось ничего.

Просто изменилась моя роль.

Какая разница, есть у него ребёнок или женщина? Главное, что я всё ещё ему нужен.

Пока я полезен, меня не выкинут. Я ничего не ждал, значит, и разочаровываться не в чем.

Как и всегда, я вернулся домой до шести вечера, как того требовало его правило, и поужинал едой, приготовленной домработницей.

Как обычно, она подала мне воду и таблетки.

Я взял одну, поднёс к глазам и стал вертеть в пальцах, рассматривая со всех сторон.

Домработница посмотрела на меня с подозрением.

Не отрывая взгляда от таблетки, я спросил:

— Вы знаете, что это за лекарство?

— Насколько мне известно, это гормоны.

— Да. Я тоже так думал.

— Что-то не так?

— Да.

Я сжал таблетку в пальцах, а затем резко швырнул её.

Тук.

Она ударилась о дверцу холодильника и разлетелась на куски.

Домработница вскрикнула от ужаса, будто её кто-то ударил.

— Ч-что вы делаете?!

Я поднял на неё взгляд и усмехнулся. А затем спокойно произнёс:

— Мне вдруг расхотелось её принимать.

Меня охватило отвращение.

Один только вид этих таблеток вызывал тошноту.

Хотя, возможно, я поспешил с выводами. Может, это и правда гормональные препараты.

Но даже если так — какая разница? Они всё равно мне ни к чему.

У него есть другая женщина. У него уже есть ребёнок. А я…я — никто.

А те, кто никто, рано или поздно оказываются выброшенными за ненадобностью.

— Если господин об этом узнает…

— Говорите. Всё равно. Пусть отругает.

Я намеренно добавил:

— А может, наконец избавится от меня.

Домработница, кажется, потеряла дар речи.

А я просто встал с места.

В течение следующих двух дней я спал при любой возможности.

Будто все те часы сна, которых мне не хватало последний месяц, разом обрушились на меня.

Во сне я видел много всего.

Это были кошмары — настолько яркие, что граница между реальностью и вымыслом стиралась.

Даже проснувшись, я ещё долго ощущал их вес — эмоции и последствия от них.

Грусть.

Злость.

Боль.

Тоска.

И всё это было связано с ним.

Вернее, с образом Чу Хэвона в моих снах.

Он обманывал меня. Я ненавидел его…и умирал. Видя, как я умираю, он сожалел. Видя, как он сожалеет, я испытывал…удовольствие.

И этот сон повторялся снова и снова.

— Я знал…я всегда знал…

Всё ещё окутанный сном, я бессвязно пробормотал эти слова.

— Я знал…

Меня охватила бешеная ярость. Я захотел что-то разбить, разорвать, уничтожить. В груди сдавило, стало трудно дышать. Я отбросил одеяло, спустился с кровати.

Темно.

Тихо.

Моё тело всё ещё было вялым после сна, но внутри бушевала буря.

Я вышел в гостиную.

На диване, свернувшись калачиком, спала домработница.

С тех пор как я отказался принимать таблетки, она не сводила с меня глаз.

Даже ночью иногда просыпалась, чтобы проверить, всё ли со мной в порядке.

Я не знал, делала ли она это по своей воле или по его приказу.

Некоторое время молча смотрел на неё, потом развернулся к выходу.

Но…замер.

Почему мой взгляд вдруг сам по себе потянулся в сторону кухни?

Я развернулся…шаг за шагом…

Как в трансе, подошёл к раковине. Перевёл взгляд на самый дальний угол.

Небольшой, незаметный ящик. Я открыл его.

Внутри лежали ножи. Разных размеров, ровными рядами.

Я взял самый маленький. Провёл пальцем по лезвию. Приставил к рубцу на левом запястье. Шёпотом произнёс:

— Подойдёт…

***

Сегодня он возвращался.

Домработница сообщила, что он планирует поужинать дома. Я безразлично кивнул. Последние дни я почти не просыпался. Даже когда был в сознании, голова оставалась тяжёлой, затуманенной. Сны не приносили облегчения. Сплошные кошмары. Пробуждение не давало отдыха. Словно я медленно погружался в трясину без дна.

Я ел завтрак и ложился спать. Просыпался, ел обед и снова спал. А когда устал даже от этого, просто сидел на полу и бездумно смотрел в окно.

Так проходило время.

— Господин скоро будет.

Голос домработницы вывел меня из забытья. Я машинально глянул на часы и пробормотал:

— Уже вечер.

Шесть. Из-за долгого летнего дня я даже не заметил, как прошло столько времени. С трудом поднявшись, я направился в ванную. Открыл кран, заполняя ванну ледяной водой. Потом вышел в туалет и встал на нижнюю полку шкафа. Протянул руку в узкую щель между потолком и зеркалом. И сразу нащупал нож. Тот самый, который спрятал несколько дней назад. Спустился вниз, сжимая рукоять. Посмотрел в зеркало. И увидел себя…улыбающимся.

Подлой, мерзкой ухмылкой.

Кто-то шепнул мне на ухо:

«Опять…»

— Точно.

Теперь я знал.

Почему никогда не спрашивал его, что он обо мне думает.

Почему не хотел знать ответ.

Я боялся услышать правду.

Если бы он сказал:

«Ты всего лишь инструмент».

Я бы разочаровался.

Если бы он сказал:

«Я люблю тебя».

Я бы…

Любой вариант был неприемлем. Поэтому я выбрал не слышать. И всё же…я не верил ему. Но, к несчастью, любил его. И, возможно, тайно надеялся. Что я всё же особенный. Что он держит меня рядом из-за чувств.

Но эта надежда разрушилась.

Ребёнок.

Женщина.

Я не мог отрицать, что именно их существование пробудило во мне эту ненависть.

Ненависть, что шептала:

«Отомсти».

Злоба подталкивала:

«Ты знаешь, что делать».

Я вернулся в ванную.

Вода уже полностью заполнила ванну.

Не раздеваясь, я погрузился внутрь, вытянул ноги и откинул голову на край.

И вдруг…я вспомнил, откуда взялся этот шрам на левом запястье.

Эту рану нанёс себе я сам. Точно. Я уже делал это раньше.

Вот почему мне не страшно.

Всё новое пугает.

Но если один раз сделал — второй будет проще.

Скривившись в безумной ухмылке, я прижал лезвие к тому же самому месту.

И без колебаний полоснул по коже.

— А-а-а…

Да, это было больно. Но вместе с болью пришло долгожданное облегчение.

Одного раза оказалось недостаточно.

Я провёл лезвием по коже ещё раз, глубже, решительнее.

Тёплая кровь хлынула из раны.

Я опустил руку в ледяную воду.

Красные струи растворялись, как дымка, медленно окрашивая прозрачную гладь.

Будто вместе с ними вытекала и сама жизнь.

Сознание затуманилось, мысли стали вязкими, бесформенными.

Я закрыл глаза, наслаждаясь ощущением угасания.

— Я же говорил…я хочу, чтобы ты был несчастен из-за меня.

Опять. Дежавю, которое мучило меня раньше, снова накрыло с головой.

Я уже говорил это.

Щелчок!

Это был звук опирающегося замка.

Замка, что держал взаперти мои самые болезненные воспоминания.

Дверь распахнулась.

И волна прошлого хлынула в сознание, сметая всё, что принимал за реальность.

Ложный мир, который я сам себе создал, растворился, уступая место истинному прошлому.

И тогда я увидел, что же на самом деле случилось.

Точка отсчёта, в которой я думал, что началась моя история, оказалась ложной.

На самом деле тот «ад», где меня держали столько лет, был не логовом торговцев людьми.

Это была психиатрическая больница.

Я…я был пациентом.

Придурком, который пытался покончить с собой после предательства любимого человека.

Слабаком, который не вынес одиночества и стёр себе память, чтобы заменить её иллюзией.

Живым трупом, который просто дышал, но не жил.

Он был не добрым и великодушным человеком, который приютил меня, несмотря на все мои недостатки.

Он был тем, кто меня сломал.

Тем, кто заставил страдать.

Тем, кто обманул, притворяясь, что любит, а затем выбрал другую.

Но не только это.

Он был…

— Я стал таким из-за тебя!

Он был…

— Это всё из-за тебя, дядя!

Он был моим дядей.

— Ха-ха…ха-ха-ха!

Мои плечи задрожали от истерического смеха.

Реальность рушилась.

Как только пазлы прошлого встали на место, мои эмоции переплелись в хаос.

Ненависть.

Тоска.

Эйфория.

Отчаяние.

Всё смешалось в неразрывный клубок.

Смех стал дрожащим, полным надлома.

А затем постепенно превратился в рыдания.

Так вот какова правда.

Всё, что я так отчаянно пытался считать реальным, было ложью. Просто иллюзией, которую я сам создал, чтобы не надеяться.

Чтобы не любить.

Чтобы не испытывать боль.

Это был мой собственный защитный механизм.

Моя личная ловушка.

— Хочу, чтобы ты сожалел, дядя. Хочу, чтобы ты стал несчастным из-за меня.

Пять лет назад И Суха, весь в крови, улыбаясь, наложил на меня это проклятие.

— Я же говорил…я хочу, чтобы ты был несчастен из-за меня.

Спустя пять лет он сказал это снова.

Точно так же. Точно в таком же состоянии. Снова насмехаясь надо мной. И всё случилось так, как он предсказал.

Тогда…я сожалел.

Сейчас…я по-прежнему несчастен.

***

— Чёрт возьми…

Я машинально похлопал по карманам в поисках сигарет, но, осознав, где нахожусь, проглотил ругательство. Опустил взгляд вниз и заметил пятно крови на рукаве.

Я прижимал к себе окровавленного И Суху. Это его след. И это не в первый раз.

Неужели я снова оказался в этой ситуации?

Сожаление.

Злость.

Презрение к самому себе.

Неприятные чувства тяжёлым грузом давили на меня.

Давненько я не позволял эмоциям захлёстывать себя настолько.

Я ненавидел это.

Ненавидел ощущение потери контроля.

Стоило делу коснуться И Сухи — и всё неизбежно рушилось.

Кого винить? Как и в прошлый раз, виноват был только я.

Давным-давно моя ошибка стала лезвием, оставившим страшный шрам на его запястье.

А теперь моё бездействие превратилось в новый нож, снова вскрывший ту же самую рану.

Если бы я вернулся сразу, как только услышал первые тревожные сигналы…

Если бы я прояснил всё до мелочей, вместо того чтобы оставить его на попечение домработницы и уехать на встречу с клиентом…

Вероятно, этого можно было избежать.

Но я сделал выбор. И вот результат.

Спустя долгое время дверь в палату наконец открылась, и появился Чхве сонбэ.

Наши пути пересеклись ещё в университетские годы, и позже он стал лечащим врачом И Сухи.

Чхве сонбэ выглядел не менее уставшим, чем я.

Кивнув в сторону больничной койки, тот устало сказал:

— Можешь зайти.

Я шагнул внутрь. И Суха лежал на кровати. Чистый, без пятен крови. Тихий, будто никогда ничего не случалось. Я посмотрел на его перевязанное запястье и спросил:

— Как он?

— В порядке.

— Говори как есть.

Моя резкая реакция заставила Чхве сонбэ тяжело выдохнуть.

— Рана неглубокая. Артерии, нервы, сухожилия — всё цело. Швы наложены аккуратно. Ты среагировал быстро, так что сильного кровотечения удалось избежать. Это уже хорошо.

Его позитивный отчёт немного унял напряжение, что терзало меня изнутри.

— Он сделал это снова…

Это означает, что он был доведён до предела.

— Скоро придёт в себя. Но я не могу гарантировать отсутствие последствий.

— …

— Что вообще произошло? Почему он снова дошёл до этого?

— Он несколько дней не принимал лекарства.

Из трёх таблеток, которые И Суха ежедневно принимал, одна была гормональным препаратом. Но две другие…

Антидепрессанты.

Если он прекращал их пить, его состояние резко ухудшалось.

Домработница знала, что эти две таблетки — антидепрессанты. И как только тот отказался их принимать, она сразу связалась со мной.

Чхве сонбэ тихо цокнул языком.

— Как он мог их пропустить?

Как его лечащий врач, он был в курсе всей ситуации. Пять лет назад именно он занимался И Сухой, когда тот впервые порезал себе запястье.

Поэтому такой вопрос был вполне закономерен.

— Я был в отъезде по работе.

— Но ведь была домработница.

— Он отказался их принимать.

И Суха не терпел насилия над своей волей.

Единственный, кто мог на него давить, — это я.

Таковы были его правила.

Если бы кто-то попытался нарушить эту систему, он тут же ответил бы агрессией.

Либо, как сейчас, прибегнул бы к самоуничтожению.

— Но должна же быть причина.

Я её знал. В самолёте, возвращаясь домой, я получил отчёт о его последних днях. Он был в том доме. В нашем доме. Он видел женщину. Он видел ребёнка.

Что И Суха себе нафантазировал после этого — догадаться нетрудно.

Я просто не учёл, что он может туда вернуться. Это была моя ошибка.

— Похоже, он просто хочет устроить мне сцену за то, что я его ненадолго оставил.

Мой небрежный тон заставил Чхве сонбэ в недоумении выдохнуть.

— Ты называешь это «сценой»?!

— А что ещё? Это демонстративный протест.

Он выбрал именно день моего возвращения. Именно сейчас сделал это. Наполнил ванну ледяной водой. Специально, чтобы достать меня. И я чёртовски хорошо это понимал. Вот почему произошедшее меня бесило ещё больше.

— Ты…

Чхве сонбэ устало посмотрел на меня и покачал головой.

Но, видимо, решив сменить тему, усмехнулся и добавил в шутку:

— Как только бросил жизнь бездельника-мажора и обзавёлся визиткой директора, так сразу характер стал ещё хуже?

— Кто знает. Разве не всегда был таким?

— Нахальным ты был, конечно, но таким высокомерным — нет.

— Говорят, кровь не обманешь. Твой отец тоже вёл себя так, что хотелось ему врезать.

Дверь в палату неожиданно распахнулась.

Чхве сонбэ вздрогнул от неожиданности, и я тоже обернулся.

Звук был слишком резким.

Слишком резким, чтобы оказаться случайностью.

И точно.

На пороге стояла Чу Хэён.

Мать И Сухи.

И моя родственница.

— Вы пришли.

Чхве сонбэ первым кивнул ей в знак приветствия.

Она, оставаясь невозмутимой, заговорила:

— Давно не виделись, доктор Чхве. Опять встречаемся при таких обстоятельствах.

Затем, холодным, безапелляционным тоном добавила:

— Мне нужно поговорить с Хэвоном. Оставьте нас.

Это была не просьба.

Это был приказ.

Чхве сонбэ скользнул взглядом по мне, ожидая реакции.

Я кивнул.

— Иди.

Он послушно вышел из палаты.

Как только дверь за ним захлопнулась, Чу Хэён рванулась ко мне.

Шлёп!

Она изо всех сил влепила мне пощёчину.

Ожидаемо. Я даже не вздрогнул. Просто спокойно посмотрел на неё.

Это, похоже, разозлило её ещё сильнее. Её зубы со скрежетом сжались.

— Я сказала оставить его в покое!

Такова она. Как только получила известие о попытке самоубийства, сразу же примчалась.

Но первым делом не спросила, как он. Даже не взглянула на него. Важнее было разнести меня в клочья. Я не винил её за равнодушие. Наоборот, чем меньше ей был важен И Суха, тем больше выгоды было для меня.

Она подошла к креслу у окна и опустилась в него, прикрывая глаза и проводя рукой по лбу.

Пыталась успокоиться.

Хотя сама прекрасно знала, что бесполезно злиться на меня.

Но удержаться не могла.

Наступила тишина.

Я сел напротив, рассеянно разглядывая ночной город за окном.

И Суха однажды назвал этот светящийся пейзаж «могилой света».

Тогда я счёл это излишней сентиментальностью.

Не понял, что это — тревожный сигнал.

Стоило догадаться уже тогда — если кто-то называет что-то могилой, значит, его мысли вращаются вокруг смерти.

— Как он?

Голос её стал спокойным. Она взяла себя в руки.

— Как видишь, в порядке.

— Когда очнётся — отправь его обратно в санаторий.

— Не твоё дело.

— …

— Ты же знаешь, такие слова ничего не изменят. Или просто решила меня позлить? Тогда не утруждайся.

— Боже, да прекрати ты этот бред!

Она сорвалась.

— Ребёнок не понимает, что творит! Но ты…ты всё прекрасно осознаёшь! Как ты можешь продолжать?!

— Я уже говорил тебе однажды.

Я склонил голову, глядя на неё.

— Когда человек чего-то хочет, он может сделать что угодно.

— Но обычные люди не ложатся в постель с членами своей семьи.

— Ну так не считай меня обычным.

— Ты правда пойдёшь до конца?!

— Честно говоря, мне даже неловко слышать, как ты называешь нас семьёй. Мы не связаны по крови.

Сын твоей внебрачной связи.

Формально — мой племянник.

Но что с того?

Мы даже не подозревали о существовании друг друга. До той встречи, пять лет назад.

Мы не семья.

— Чу Хэён, у тебя нет никакого права вмешиваться в дела И Сухи.

Моё предупреждение заставило её вздрогнуть.

Четыре года я усердно работал, чтобы получить полный контроль над И Сухой и вынудить Чу Хэён отказаться от всех прав на него.

В конце концов она сдалась.

Выбрала статус вместо сына.

А теперь вдруг решила сыграть роль матери?

— Я его мать.

Её слова были настолько нелепыми, что я только холодно усмехнулся.

— Ты несёшь чушь.

Та, кто отправила его в психиатрическую клинику.

Та, кто называла это «защитой».

Но какой в этом был смысл, если за время изоляции его состояние только ухудшилось?

Если бы она ограничилась только этим, я бы, возможно, ещё мог сделать вид, что готов простить.

Но она пошла дальше.

Она была уверена, что И Суха оказался рядом со мной только потому, что он омега.

И пока он не был в состоянии принимать решения, она приказала удалить ему репродуктивные органы.

А потом искренне считала, что поступила правильно.

Пусть будет так.

Я признаю.

То, что у него нестабильная психика, — это моя вина.

Но то, что его тело изувечено, — вина Чу Хэён.

— Мы договорились: ты получаешь возможность сохранить свою должность, а взамен больше не вмешиваешься в его жизнь.

Я напомнил ей о нашей сделке.

— Так что если ты сейчас опять решишь «поиграть в мать», это создаст тебе проблем.

Её лицо исказилось.

Разгневанное, оскорблённое выражение.

Она не имела над И Сухой никакой власти.

Я забрал у неё это право.

Я предложил ей сделку.

Карьера — в обмен на полное право на И Суху.

И она согласилась.

— Повторю ещё раз. Не лезь не в своё дело.

Я знал, что она встретилась с ним, нарушив уговор. Просто не посчитал нужным устраивать разборки.

— Ты думаешь, раз И Суха молчит, то я не узнаю?

— Он рассказал тебе?

— Пф…ты думаешь, что, если он не расскажет, я не узнаю?

Каждый раз, когда он выходил из дома, за ним наблюдали.

Не для контроля. Для защиты.

Если бы дело было только в контроле, я бы просто запер его.

Но заключение в больнице показало, что это не выход.

Ему нужно было не подавление, а наблюдение и терпение.

Это и была настоящая защита.

— Запомни, я не вмешиваюсь — но это не значит, что я ничего не знаю.

Снова тишина.

Она уставилась в окно, угрюмо размышляя.

А затем, тоном, наполненным сожалением, пробормотала:

— Мне не следовало оставлять его тебе.

Я уже слышал это раньше.

— Согласен.

Без колебаний кивнул я, соглашаясь с ней.

Она громко цокнула языком.

Давным-давно именно Чу Хэён оставила И Суху под мою опеку.

Она не хотела этого, но в итоге сыграла роль свахи.

Она и подумать не могла, что всё закончится так.

Как бы ни были связаны альфы и омеги, ей, бете, даже в голову не могло прийти, что её сын и её брат окажутся в одной постели.

Она не понимала природы альф.

Но и я тоже её недооценил.

Она не знала, но я должен был догадаться.

Я должен был увидеть это с самого начала.

Я должен был понять, что утону в этом человеке.

Но тогда…тогда я не знал.

Просто молодой парень.

Просто мой племянник. Не по крови. Но по статусу.

Разве не было достаточно причин, чтобы не погружаться в него?

Моральные принципы — идеальные узды, чтобы удерживать подобные порывы.

Так я думал.

Но я ошибался.

Моя уверенность была лишь самонадеянностью.

Самонадеянность сделала меня беспечным.

Беспечность привела к тому, что я всё же увяз.

А потом потерял его, потому что был слишком упрям, чтобы признаться в этом.

Я сожалел.

Я был несчастен.

И остаюсь несчастным до сих пор.

Я посмотрел на «могилу света» за окном.

В тихой, вязкой тишине я вновь вернулся в прошлое.

— Познакомься. Это И Суха. Твой племянник.

Мы не виделись почти полгода.

Когда она вдруг вышла на связь, я не знал, что её на это сподвигло.

Мы никогда не были близкими братом и сестрой, чтобы общаться без причины.

Поэтому первое, что я сделал, — заподозрил её в каком-то умысле.

Но вот такого поворота я не ожидал.

— Здравствуйте.

— …

Тихий, ровный голос.

Бледное лицо — болезненно-измождённое.

Я безразлично посмотрел на него.

Не похож на ребёнка. Сколько ему? Восемнадцать? Двадцать?

И вот такого человека мне представляют как племянника? Абсурд.

Я знал, что у меня есть два племянника.

Сын Чу Хэён — Ким Мёну.

Дочь старшего брата Чу Хэ Мёна — Чу Хваджин.

Но откуда взялся И Суха?

— Если объяснять всё с самого начала, это займёт время.

Её голос звучал отрывисто, как будто говорить об этом было неприятно.

— Просто в юности я немного накосячила. Это не имеет никакого отношения к моему нынешнему мужу. Просто прими как данность.

Вот как.

Даже такой скупой рассказ дал мне достаточно информации, чтобы сложить примерную картину.

Мне не нужны были подробности.

Меня интересовало другое.

— И зачем ты его привела?

— Присмотри за ним.

Я был удивлён, но не более, когда услышал слово «племянник».

Но когда она сказала «присмотри за ним», я абсолютно потерял дар речи.

Мы оба знали, какие у нас характеры.

Если она говорит подобное с такой уверенностью, значит, у неё есть способ заставить меня согласиться.

Я вытащил сигарету и спросил:

— И почему я должен?

Она оглядела дом, будто только сейчас удосужилась его осмотреть, и спокойно сказала:

— У тебя тут неплохо.

Ага. Началось.

Я снял сигарету с губ, покрутил её в пальцах и скептически посмотрел на Чу Хэён.

— Скажи прямо.

— Если бы не я, ты бы до сих пор скитался. Думаешь, отец оставил бы тебя в покое?

— Поправочка. Я ушёл сам. И все долги выплатил. Не надо делать из меня должника. Пересчитай на калькуляторе ещё раз.

— Дело не только в деньгах.

— Если не в деньгах — значит, я тебе вообще ничего не должен.

— Если бы я тогда не помогла, тебе пришлось бы превозмогать куда дольше.

— А тебе не кажется, что ты тоже на этом выиграла? Если бы я не отказался от всего, ты бы не получила своё наследство так просто. Так что, когда тебя начнут называть главой, не забывай, что в этом есть и моя заслуга.

Мы оба происходили из семейной империи.

Zhu Han Group — корпорацию, выросшую на грязных деньгах и политических связях, основал наш дед Чу Ханён.

Он заработал капитал, работая политическим бандитом в годы военного режима, и использовал эти деньги для создания автомобильного бизнеса.

Позже компания разрослась, охватив химическую промышленность и судостроение.

Глава компании и наш отец, Чу Чжэ Мун, упорно придерживался устаревшей концепции наследования по линии альф.

И я, как единственный соответствующий кандидат, с рождения был назначен преемником.

Но это будущее разрушил я сам.

А выиграла от этого Чу Хэён, которая давно метила в кресло отца.

Стоило мне это вслух заметить, как она презрительно усмехнулась.

— Не будь таким самонадеянным. Даже без тебя это место стало бы моим.

— …

— Я сама всё так устроила.

Какая ирония.

Она всегда делала вид, что ко всему относится спокойно, но стоило задеть её слабое место — сразу же теряла контроль.

Чу Хэён действительно была талантлива, но не считалась полноправным наследником только потому, что была бетой.

Отец никогда не скрывал своего предвзятого отношения, и годы пренебрежения заполнили её гневом.

К счастью, этот гнев был направлен не на меня, а на него.

И, к её огромному счастью, мне не было нужно то, что она так отчаянно добивалась.

Наверное, дело в том, что у меня всегда было всё слишком просто.

Роскошь, удобства, власть — всё доставалось без особого труда.

Мне никогда не приходилось бороться.

А значит, во мне не было ни амбиций, ни страсти к соперничеству.

Я привык брать, не прикладывая усилий.

Так что интерес к управлению бизнесом, где требуются ответственность, сотрудничество, амбиции и готовность к борьбе, во мне просто не проснулся.

— Если ты такая успешная, то почему решила спихнуть ребёнка на меня? Неужели я выгляжу подходящим для этого человеком?

— Ты, конечно, мерзкий, но хотя бы надёжный.

— Ценю комплимент, но этого недостаточно.

Я зажал сигарету зубами и чиркнул зажигалкой.

Она заметила, что я не отказываюсь резко, и это чуть расслабило её.

Скрестив руки, Чу Хэён перешла к объяснению.

— Как я уже сказала, он ничего не знает.

Речь шла о её муже.

— Хотя это не проблема. Даже если бы знал, он бы не ушёл. Не из тех. Но проблема — в нашем отце.

Она бросила на меня многозначительный взгляд.

— Ты сам знаешь, какой он. Если узнает о Сухе, просто так это не оставит. Поэтому я хочу скрыть его существование до самого конца. Я не могу его воспитывать.

Это было очевидно. Отец ставил честь семьи и компании превыше всего. Внебрачный ребёнок — не наследник, а позор. Он не только бы не признал его, но и избавился бы любыми способами.

— Сколько ему лет?

— Двадцать.

— Он уже взрослый. Можно просто купить ему отдельное жильё.

— Я не могу оставить его одного.

— Почему?

— Он…нестабилен.

— Почему?

Разговор протекал гладко, но на этом моменте завис.

На миг лицо Чу Хэён омрачилось.

Значит, была причина.

Я не торопил её, просто ждал объяснений.

Она тихо вздохнула, достала из сумки сигарету, прикурила.

Глубоко затянулась, выпустила дым в воздух.

Только потом заговорила:

— Недавно отец ребёнка умер. Самоубийство.

— А.

Звучало достаточно тяжело, но особого впечатления на меня не произвело. До следующей фразы.

— Но знаешь, что самое жуткое? Он висел в квартире целую неделю.

Я на мгновение остолбенел.

— Суха жил с его трупом всё это время. Соседи заподозрили неладное и вызвали полицию. Когда его спросили почему, он ответил, что хотел умереть с ним. Хотел остаться рядом. Просто тихо лечь и умереть от голода.

Я невольно посмотрел на парня. И увидел, как на его бледном лице мелькнула слабая улыбка.

— Я отвела его к доктору. Депрессия. Насколько тяжёлая — пока неясно. Надо наблюдать. Врачи говорят, что оставлять его одного нельзя. Но он отказывается от госпитализации. Дом для него найти не проблема, но кого я смогу приставить к нему? Какой чужак сможет за ним присматривать?

— И почему из всех вариантов ты выбрала меня?

— Потому что ты единственный, кто подходит. Надёжный. И у тебя сейчас нет других дел. Все расходы я беру на себя. Если понадобится что-то ещё — скажи.

— Дело не в деньгах. У меня их достаточно.

— Я же не прошу взять его на всю жизнь. Только на время.

— Какой бы ни был срок, у меня нет причины терпеть лишние хлопоты.

— Я…

Чу Хэён резко оборвала себя, глубоко вздохнула и прикусила губу.

Она изо всех сил сдерживала раздражение.

— Я же прошу тебя, Хэвон.

Просит.

Не требует.

Не настаивает.

А именно просит.

Младшего брата, которого всегда считала бесцеремонной занозой в заднице.

И, разумеется, её задело, что даже после этого я не поддался.

Но что поделать? Мне нечего терять.

А воспитывать чужого ребёнка — сплошные хлопоты. Какой в этом прок для меня?

Я остался безучастным, снова переведя взгляд на парня.

Если присмотреться, то у него довольно приятные черты лица. Не слишком яркие, но достаточно запоминающиеся. Может, именно поэтому я поневоле начал рассматривать его внимательнее.

Сначала бегло, а потом всё пристальнее.

И вдруг мы встретились глазами. Он заметил мой пристальный интерес и медленно сфокусировал на мне взгляд.

— …

— …

Тёмные глаза, густые ресницы, пустой взгляд.

Без протеста.

Без мольбы.

Без ожидания.

Просто тихо принимал мою бесцеремонность.

Будто говоря: мне всё равно, что ты обо мне подумаешь и какое решение примешь.

Это зацепило.

Неужели он не слышал, о чём мы говорили?

Явно должен был понимать, что Хэён считает его позором, а я обузой.

Но он даже не моргнул.

Нет. Он улыбнулся.

Мимолётный изгиб губ. Да ещё и вкупе со словами сестры о том, что он хотел умереть от голода рядом с телом отца.

И вдруг я понял, что именно в этой улыбке не давало мне покоя.

Это не было счастьем.

Это была боль, замаскированная под улыбку.

И в этой искажённой эмоции было что-то, что меня зацепило.

Я затушил сигарету и лениво спросил:

— А ты как думаешь? Жить у меня лучше, чем в больнице?

Он плавно моргнул, затем тихо ответил:

— А моё мнение важно?

— Нет.

— …

— Но всё равно скажи.

Его глаза дрогнули. Чёрные, как стеклянные шарики, они наконец-то обрели фокус. Теперь уже он изучал меня. Я позволил ему это. Пусть внимательно разглядывает мои черты. Пусть слушает мой голос и пытается понять мою суть. Мне даже стало интересно, какой вывод он сделает.

После паузы И Суха тихо заговорил:

— Думаю, это будет нормально.

Выходит, мы оба пришли к похожим выводам.

Чу Хэён, наблюдая за нашим коротким диалогом, выжидательно посмотрела на меня.

Ждала ответа.

Я мог отказаться.

Мне он был не нужен.

Он был обузой.

Правильное решение — послать их обоих к чёрту.

И всё же…

— Оставь его.

Я сознательно выбрал неправильный вариант.

После того как Чу Хэён ушла, мы долго просто молча смотрели друг на друга.

— И Суха. Суха…

Я вслух повторил его имя, мысленно отмечая, что оно такое же мягкое, как и его черты лица.

А затем разорвал тишину:

— Где твои вещи?

— Их нет.

Ответ был слишком коротким.

Так что я продолжил:

— Почему?

— Потому что у меня ничего нет.

Я не мог этого понять.

Даже если Чу Хэён отказалась от ребёнка, разве она не обеспечивала его материально?

У неё целая гора денег. Она, конечно, мерзкая, но не настолько жестокая.

— Отец любил играть на бирже.

И Суха, почувствовав моё недоумение, сам добавил пояснение:

— Ещё он часто становился поручителем по чужим долгам.

Теперь ясно. Я моментально сложил картину. Теперь я видел, как он жил.

— Школу окончил?

— Да. В этом году.

— А университет?

— Не поступил.

— Почему?

— Не было денег.

— Но твоя мать богата. Почему не попросил?

— Я не знал.

— …

— Мы встретились впервые только после смерти отца.

Вот как.

Значит, она лишь платила алименты.

Впервые увидел мать в двадцать.

Отец растрачивал последние деньги на бирже, а затем повесился.

Всё это он рассказывал тихо, ровно.

Но в его словах чувствовалась тяжесть прожитых лет.

В этом спокойствии было что-то слишком усталое, будто говорит не двадцатилетний парень.

И ещё одно, что я понял из нашего разговора.

И Суха был проницательным.

Он не говорил лишнего.

Он ничего не ждал — ни понимания, ни сочувствия.

Он не перечил, но и не прогибался.

Такой характер.

И, вероятно, он уже успел понять, какой человек я.

Мне было не о чем больше спрашивать.

Все важные моменты он узнает постепенно.

А пока…

— Пора поесть.

Я мимолётно посмотрел на его ключицы, неестественно выступающие под тонкой тканью рубашки.

Он удивлённо распахнул глаза, словно услышал что-то неожиданное.

Занятно.

Откинув пустые мысли, я поднялся.

Затем поставил перед ним пасту, приготовленную своими руками.

И Суха недоверчиво уставился на тарелку.

Он медленно протянул к ней вилку, осторожно зацепил макаронину и после долгого раздумья наконец отправил её в рот.

Я скрестил руки, наблюдая за его реакцией.

Я всегда готовлю с придирчивой аккуратностью.

Это блюдо, скорее всего, лучше, чем в большинстве ресторанов.

Но он никак не отреагировал.

— Не нравится?

На прямой вопрос И Суха тут же покачал головой.

— Нет. Вкусно.

— Твой голос не совпадает с выражением лица.

— Мне нужно улыбаться?

— Не в этом дело.

Если говорит, что вкусно — и ладно. Похоже, у него просто такое лицо, не особо выразительное.

— Правда вкусно. Спасибо.

Он так серьёзно это сказал, что я непроизвольно усмехнулся.

— Ешь давай.

Стоило мне кивнуть, как он тут же опустил голову и сосредоточился на еде. Я молча наблюдал за ним, пока не пробормотал себе под нос:

— Неплохой аппетит для того, кто недавно морил себя голодом.

Я и сам понимал, что произнёс глупость, но никогда не умел сдержать себя и промолчать.

Он на мгновение замер, услышав мои слова, а потом спокойно ответил:

— Точно.

И в конце добавил улыбку, хотя сам, казалось, готов был расплакаться.

Я продолжил:

— Почему ты хотел умереть?

Он спокойно ответил:

— Потому что отец казался таким спокойным и умиротворённым.

— Если хотел умереть, повесился бы, как он. Это эффективнее.

— Но он выглядел отвратительно.

Это был, надо признать, довольно своеобразный ответ.

— Вы когда-нибудь видели повешенного?

— Лично — нет. Но могу представить, как это выглядит.

— Если увидите вживую, поймёте, насколько это отвратительно. И запах...жуткий.

— Ясно.

— Поэтому я и не повесился. Не хочу так умирать.

— …

В этот момент я понял, почему она не хотела оставлять его одного. В нём чувствуется надлом. И сейчас парень открыто и спокойно показывал мне эту свою сторону, будто бы это было нечто обыденное. Его странно безмятежное выражение лица не казалось мне признаком душевного равновесия — скорее наоборот.

Я начал осознавать, что ввязался в куда более сложную историю, чем рассчитывал. И в тот же миг случилось кое-что, что расставило всё по местам окончательно.

Съев всё до последней крошки, он вытащил из кармана какую-то таблетку. Маленькую, белую.

— Что это у тебя?

Я спросил, хотя уже догадывался.

— Ингибитор.

И Суха подтвердил мои опасения.

— Насколько я знаю, такие штуки принимает только одна категория людей.

— А, я омега.

Я выдохнул сквозь смех — больше от растерянности, чем от веселья.

Омега? То есть она притащила к альфе омегу?

Ситуация казалась абсурдной. Меня поразило ещё и то, что я не понял этого раньше. Обычно альфа и омега распознают друг друга моментально — это инстинкт. Он пробыл в доме не меньше двух часов, а я ничего не почувствовал. Даже теперь, зная, кто он, я сомневался. От него совершенно не пахло — ни намёка на тот характерный запах, присущий омегам.

— Это проблема?

— Проблема. Я ведь альфа.

— Да, я знаю.

Он спокойно кивнул. Такая безмятежность показалась даже глуповатой.

— И это вся твоя реакция?

Для омеги альфа — катализатор течки. И наоборот — то же самое. По сути, мы запускаем друг в друге одно и то же: возбуждение. Без спроса, без согласия, чистая физиология.

Ощущение, когда тебя насильно захлёстывает возбуждение, — мерзкое. Я предпочитаю держаться от омег подальше.

— Если прикажете уйти, я уйду.

Он быстро уловил, что моё настроение испортилось, и ответил ровно, без лишних эмоций.

— И куда ты пойдёшь? У тебя есть куда?

— Не стоит беспокоиться обо мне.

Такой холодный, даже наглый ответ. Говорил, будто заранее обрубая все попытки вклиниться в его жизнь. Словно выйди он за порог и я о нём даже не вспомню.

Хотя…он прав. Если я его вышвырну, то дальше он сам за себя. Даже если я уже могу предположить, чем всё это закончится — это не моё дело.

— …

И Суха молча ждал, какое решение я приму. В его прямом взгляде не было ни мольбы, ни надежды.

Мой племянник. Он казался безвредным. Слишком молод, парень, омега, ещё и родственник. Всё это шло вразрез с тем, что могло бы меня заинтересовать.

Я опустил взгляд на таблетку в его ладони. Ингибитор — лекарство, подавляющее наступление течки. Возможно, именно оно и скрывало его вторичную половую принадлежность до сих пор.

То, что нужно. Если он будет внимательно принимать таблетки — никаких проблем не возникнет.

— Не забывай пить их вовремя. И учти вот что — я могу сделать с тобой всё, что угодно.

Предупреждение было необходимо.

— Поэтому контролировать себя должен не только я, но и ты.

Альфы по природе слабее перед желаниями. Определённая дистанция между нами должна была соблюдаться.

— И выбрось это. Я свяжусь с врачом, завтра пойдёшь в больницу, сдашь анализы и получишь нормальный рецепт.

— У него крайне низкий уровень омега-гормонов. Это можно поправить медикаментами, но проблема — в репродуктивной системе. У мужчин есть для этого специальный орган, он расположен в брюшной полости. Я проверил — и он слишком мал по сравнению с нормой. Думаю, это побочное действие препаратов. Орган, скорее всего, начал атрофироваться.

Отчёт врача Чхве не вызвал у меня особого удивления.

Какие бы ингибиторы И Суха ни принимал, тот факт, что я не почувствовал от него никакого запаха — это действительно редкость.

— Оказалось, он всё это время принимал подделку. Таблетки, которые продают в обход аптек. Самые дешёвые и с кучей побочек. У них дурная слава. А он пил их четыре года без перерыва. Слишком долго для такого вредного препарата.

Вполне объяснимо. Ингибиторы не покрываются страховкой, они всегда стоили дорого. Учитывая, что он вырос в бедности, с отцом, который едва справлялся с помощью алиментов, было бы странно ожидать, что он мог позволить себе хорошие лекарства.

— Я не стал выписывать ему новые. В его случае лучше пока вообще не принимать ничего. С такими низкими показателями гормонов пару месяцев без препаратов ничего не изменят.

— Спасибо за работу.

— Если можешь, пришли его снова через месяц.

Чхве, как всегда, сказал только то, что нужно, и сразу повесил трубку. Он даже не стал спрашивать, кто такой И Суха. Знал — я всё равно бы не ответил.

Я положил трубку, взял чашку кофе и вышел в гостиную — и тут же услышал, как щёлкнул замок на двери. Я замер и обернулся. Вошёл И Суха, и, заметив меня, застыл на пороге. Я безразлично обратился к нему:

— Поздороваешься?

— А…здравствуйте.

— «Я вернулся» ещё можно добавить, не думаешь?

— Наверное, да.

Бессмысленный разговор.

Он не торопился пройти внутрь, переминался с ноги на ногу. Я вопросительно глянул на него, дожидаясь ответа на безмолвный вопрос. И Суха чуть замешкался, прежде чем ответить:

— Просто немного…неловко.

— Тут я тебе не помощник. Привыкай как-нибудь сам.

Он медленно кивнул. Я молча наблюдал за ним секунду-другую и пошёл в кабинет.

***

Шло время, особых проблем не возникало.

Я привык жить один и думал, что будет неудобно, но оказалось, зря. Всё шло спокойно. И Суха был тихим. Иногда я даже сомневался — есть ли он в доме вообще.

Мы не вмешивались в жизнь друг друга и не нарушали границ — значит, и конфликтов не было. Хотя на деле это означало лишь полное отсутствие контакта.

Первые две недели его словарный запас ограничивался тремя фразами: «Здравствуйте», «Я вернулся» и «Спасибо». И только спустя время из его уст наконец начали звучать другие слова.

— Простите, а вы безработный?

Я сидел в гостиной в кресле и спокойно читал книгу. Он, обычно тихо прячущийся в своей комнате, внезапно вышел в гостиную, немного походил туда-сюда и вот — выдал это.

Моё внимание к книге моментально испарилось. Я захлопнул её и перевёл взгляд на И Суху.

— Так я выгляжу?

— Ну…если честно, да.

Никакого раздражения я не почувствовал. Вполне логичное впечатление.

Я разорвал все связи с родительским домом — не потому что не мог тянуть семейный бизнес, а потому что не хотел с этим возиться. Но жрать-то всё равно хотелось, так что работать было необходимо.

Моя философия проста: деньги привлекают деньги.

За свою свободу я заплатил: отказался от всех материальных благ, что давал мне дом. Но начинать всё с нуля? Даже мысли такой не было. Цель — жить как захочется, а не бороться за выживание.

Вот почему, уходя из дома в свободное плавание, я первым делом отправился к Чу Хэён с протянутой рукой:

«Не прошу — предлагаю. Инвестируй».

Она, конечно, удивилась. Но глаза у неё загорелись. Взамен за вложения она потребовала одно: мой полный отказ от прав на наследство. И без колебаний я согласился.

Её деньги я вложил в бизнес и покупку коммерческой недвижимости. Как я уже говорил — деньги притягивают деньги. А я в инвестициях всегда имел чутьё. Может, потому что с детства учился, как обращаться с капиталом.

Неудивительно, что добиться цели — «мало работать, много зарабатывать» — удалось без особых затрат времени и усилий.

Теперь я проводил дни как беззаботный бездельник: то управлял вложениями, то отдыхал. В последнее время, помимо походов в спортзал, почти не выходил из дома. Книги, фильмы — вот и весь досуг. Так что в глазах И Сухи я, конечно, выглядел типичным безработным.

— И что, если я безработный?

— Просто…мне показалось, что, может быть, я вам в тягость.

— Что именно? То, что я тебя кормлю, пою и даю крышу над головой?

Он кивнул с серьёзным видом. Забавно. Даже трогательно.

— И что ты предлагаешь?

— Думал…может, мне найти подработку.

— О, хочешь внести вклад в семейный бюджет?

— Хоть немного. Всё равно будет какая-то польза.

Тут я уже не сдержался и расхохотался.

Если человек живёт один в огромной квартире в центре — районе, где цены на жильё славятся своей безумностью, — логично предположить, что с деньгами у него всё в порядке. Он не выглядел настолько наивным, чтобы не понимать этого.

С другой стороны, он всю жизнь провёл под крылом отца, который, кроме как транжирить деньги, больше ничего не умел. Так что, в целом, такие мысли ему простительны.

— Молодец, конечно, но толку от этого никакого. Брось. Я же тебе, вроде, уже дал карту?

— А…да. Хотите, верну?

— Нет. Я тебе её для этого и дал. Трать. Пользуйся. А не носи как талисман в кошельке.

— Мне просто как-то неловко…

— Да хоть машину завтра купи на неё — мне всё равно.

— …

Сказал ведь вроде приятное, а в ответ — тишина. Ни радости, ни благодарности. Наоборот, в его взгляде промелькнуло недоверие. Не привык, наверное, к чужой доброте. А может, просто мне не доверяет — и не без оснований.

— Не стесняйся. Хочешь — трать. Да и в целом делай что хочешь.

— То, что хочу…

— Ага.

Я наблюдал за лицом И Сухи, пока он вертел глазами и напряжённо думал. Ну и что же тут такого сложного, что аж так насупился?

А теперь, когда пригляделся к нему…лицо чуть округлилось. Щёки налились.

Хорошо. Видно, кормлю не зря.

Я с лёгким удовлетворением отметил этот факт и вернулся к чтению книги. Начал с того места, где остановился, но не успел дочитать и строчку, как И Суха снова отвлёк.

— Есть кое-что, чего бы я хотел.

Я приподнял бровь, кивком предложив продолжить. Он указал на комнату у входа.

— В той комнате…там стоит рояль. Можно я попробую поиграть?

— А ты умеешь?

— Нет. Но…всегда хотелось научиться.

У него были поразительно чёрные глаза. Обычно они казались пустыми, безжизненными, но сейчас — явно обрели блеск. Такая простая просьба, потом молчаливое ожидание, и почему-то пред этим взглядом я почувствовал бессилие.

Я снова захлопнул книгу и поднялся.

— Закрой дверь и садись рядом.

Сел первым на скамейку у рояля и жестом подозвал его. Он немного помедлил у двери, но потом послушно закрыл её и осторожно присел рядом — оставив между нами небольшую дистанцию.

Я усмехнулся, отметив про себя эту крошечную, но упрямую границу.

— Положи руки на клавиши.

— …

Хотел же попробовать, а теперь застыл, будто ему задали слишком трудную задачу. Медленно подняв правую руку, И Суха так и не коснулся клавиш — только то сжимал, то разжимал пальцы в кулак в воздухе. Он попросту не знал, с чего начать.

Я поймал его растерянную, белую руку и опустил её вниз. Он вздрогнул от неожиданного прикосновения, но я проигнорировал это, взял его большой палец и направил к самой нижней клавише.

— Нажми.

Он бросил на меня взгляд украдкой. Я кивнул подбородком. Тогда он сглотнул и наконец нажал белую клавишу «до». Затем, не дожидаясь команды, стал поочерёдно нажимать остальные — одну за другой.

— Отлично играешь. На конкурс можно сразу отправлять.

Бросил нелепую шутку. И Суха слабо, почти незаметно улыбнулся. Эта еле уловимая улыбка будто притянула мой взгляд, и я на миг задержался на ней.

— Вы умеете играть?

— Да. Так, что ты впечатлишься.

Это было моим хобби с самого детства. Единственная сфера искусства, которую мне позволили изучать. Всё остальное это математика, языки, экономика.

— Хочешь, чтобы я сыграл?

— Если… вам не трудно.

Что ж, ничего сложного.

Я выпрямился, убрав ленивую расслабленность из позы. С выбором мелодии долго не раздумывал — просто решил играть то, что первым пришло в голову. От низких нот к высоким, потом обратно — пальцы двигались легко, точно, опираясь на опыт и интуицию. Минутная импровизация прозвучала плавно, как вода в реке, и завершилась мягким, лёгким послевкусием.

Я повернул голову — и наши взгляды встретились. И Суха смотрел на меня с каким-то рассеянным выражением. Что оно значило, было неясно. Восхищение? Разочарование? А может, просто задумался?

— Ну? Впечатления?

Прямой вопрос наконец разомкнул его плотно сжатые губы.

— Хорошо играете.

Пресно. Я не ждал бурных оваций, но такая сухая реакция застала врасплох.

— Не слишком ты искренне это говоришь.

— Очень хорошо играете.

Будто под давлением, он подумал немного и добавил одно единственное слово. Попытался, в общем. Но выглядело это смешно.

— И всё?

На этот раз И Суха смутился.

Он начал метаться глазами туда-сюда. Прямо слышно было, как в его голове бешено вертятся шестерёнки. Выдал он то, чего я никак не ожидал:

— У вас очень красивые пальцы.

— …

Вот тут я и правда опешил.

Он, кажется, воспринял моё молчание как давление — и поспешил добавить:

— И лицо…тоже. Вы…эм…очень красивы.

В итоге, выдав ещё одну нелепицу, в довершение ко всему уже сказанному.

Я играл для других и раньше — не раз, но такого отзыва ещё не слышал. Глуповатый комплимент, произнесённый с полной серьёзностью…и как это вообще расценивать? Но, в любом случае, неприятно не было.

Я положил одно из предплечий на клавиши. Несколько из них загудели под весом локтя, издав шумный аккорд, который быстро стих. Я не обратил внимания — просто подпёр подбородок рукой и посмотрел на И Суху.

От такого пристального взгляда он замялся. Рот скривился в обе стороны, как у провинившегося школьника, а тёмные зрачки снова начали метаться туда-сюда.

Я без спешки наблюдал за этим и вдруг, не обдумывая, сказал то, что пришло в голову:

— Ты тоже красивый.

Глаза И Сухи широко раскрылись.

— Это был комплимент.

Добавил я.

— Спа…спасибо.

Он натянуто улыбнулся — неловко, но искренне.

Когда он улыбается, он становится ещё красивее.

К счастью, это последнее наблюдение вслух я произносить не стал.

***

Женская рука скользнула по моему плечу, поглаживая. Я наслаждался томной усталостью после бурного секса. В голове, впрочем, крутилась не та, с кем только что делил постель, а И Суха.

Я смотрел на отражение женщины в оконном стекле. Мы встречались около трёх лет. Пару раз расходились, потом сходились снова, но в целом с двадцати семи до сегодняшнего дня отношения держались стабильно. Смешно было бы назвать это «любовью» — просто привыкли друг к другу.

Разумеется, она сразу уловила, что я мыслями где-то далеко, и мягко, но с недовольством спросила:

— О чём так задумался?

— Тебя это не должно волновать.

Ответил я безо всякого энтузиазма.

Даже если мы близки, признаваться, что у меня в голове то и дело всплывает лицо собственного племянника, — явный перебор. Так что отмахнулся коротко, почти грубо. И, как водится, тут же получил в ответ упрёк:

— Ты классный. Но почему такой холодный?

— Пора бы привыкнуть к этому.

— Только я одна готова терпеть такое, знай это.

Рука с плеча скользнула по ключице. В следующий миг женщина обвила меня обеими руками и уткнулась лицом в шею, как бы прося обратить на неё внимание.

Но даже в этот момент, даже под её прикосновением, у меня перед глазами снова возник И Суха с улыбкой на лице — той самой: осторожной, чуть смущённой, когда он сидел у рояля. Последнее время это повторялось всё чаще. Стоило остаться без дела — и я, сам не понимая почему, снова вспоминал его.

Женская рука уже скользнула ниже, к животу, было понятно: она пыталась снова разжечь страсть.

— Сильный дождь. Останешься на ночь, да?

Словно между делом, мягко, похоже, заманивая. Но возбуждение так и не пришло.

Я отодвинул её руку, дотянулся до пепельницы и потушил наполовину выкуренную сигарету. Поднялся и начал одеваться, накинув сброшенную на диван рубашку. Женщина прищурилась и, с досадой, спросила:

— Ты что, с кем-то встречаешься?

От абсурдности её догадки я невольно нахмурился.

— Что за чушь?

— Просто…чую.

Ответила она, глядя в упор.

Я никогда не был из тех, кто страстно бросается в омут любви. Но и не из тех, кто, имея отношения, тайком крутит с кем попало. Она хорошо знала, что я не буду спать с первой встречной. И всё равно — спрашивать такое? Это уже перебор, почти обвинение.

— Переживу, если ты меня на кого-то сменишь, но измену я не прощу. Если появилась другая — скажи прямо, и я уйду не закатывая истерик.

— Увы, но сейчас никого нет. Появится — первым делом тебе скажу. Так что не накручивай себя по пустякам.

И это была правда. Никто другой меня не интересовал. Ни на кого из женщин не хотелось наброситься, ни с кем не хотелось остаться.

Просто…завёлся племянник, который безо всякой причины всё чаще и чаще лезет в мою голову.

Дождь лил стеной. Временами небо сотрясалось от глухого грома. Видимость была плохой, и гнать на такой трассе я не рисковал.

— Надо было остаться на ночь.

Я тихо пробормотал себе под нос и цокнул языком, раздражённый скоростью машины.

На самом деле, причин переться домой сквозь такой ливень посреди ночи не было никаких. Когда я зашёл в номер отеля, то собирался остаться там до утра. Ничего не случилось, просто…передумал. Без соображений, без повода — чистый импульс.

Да и поздно уже сожалеть — я всё равно на дороге. Все эти мысли исчезнут сами собой, как только окажусь дома.

Пока ехал в лифте, глянул на часы. Час ночи. Для возвращения — время совсем неудачное.

Открыл дверь и вошёл в квартиру. Свет в прихожей включился автоматически. Внутри было темно. Переобулся в тапки и прошёл по короткому коридору в гостиную. Там, в темноте, прямо перед балконным окном, я увидел чью-то сутулую фигуру. И Суха сидел на полу, поджав колени к груди.

Почему не на диване? Почему сидит на полу?

Похоже, он даже не заметил, что я вошёл.

— Ты чего там делаешь?

На брошенный в полголоса вопрос он вздрогнул и обернулся:

— А, вы уже пришли.

— Я спрашиваю, что ты делаешь?

— Просто…дождь идёт.

— И ты решил любоваться дождём посреди ночи?

— Нет. Просто я плохо сплю, когда дождь.

Ага. Интересно. Ещё одна история из копилки его жалкого прошлого?

— Почему?

Я потребовал объяснения. И Суха едва заметно пожал плечами:

— В такую погоду запах сильнее.

Сегодня он говорил не так, как обычно. Раньше даже короткие фразы у него складывались в ясные картины. А сейчас смысл ускользал, всё было обрывочно. Я нахмурился, пытаясь уловить суть.

— Какой запах?

— Запах гнили.

И Суха вновь отвернулся к окну и, почти шёпотом, добавил:

— Когда отец умер, тогда тоже несколько дней шёл дождь. Запах разлагающегося тела вперемешку с дождём…это было ужасно. Я думал, если не умру от голода, то задохнусь от гниющего смрада. Иногда кажется, будто он всё ещё где-то рядом.

— …

— Не обращайте внимания. Пройдёт. Всё пройдёт.

Как и следовало ожидать — крайне душещипательная история. Но он не искал сочувствия. Он просто рассказал. И всё.

Почему тогда его «не обращайте внимания» звучало как «сделайте хоть что-нибудь»? Или это просто моё воображение?

Не знаю. Я никогда не умел утешать, и в чужие дела лезть не любил. Раз сказал оставить в покое — значит, так и надо.

Я ушёл в спальню и лёг в постель.

Проблема в том, что заснуть не получилось — потому что где-то за дверью сидел И Суха, одинокий и жалкий.

Я пытался не думать, но всё внимание невольно тянулось наружу, к нему. Даже шум дождя и тиканье часов мешали уснуть.

Долго я не выдержал. Встал, прошёл в гостиную — и, конечно, он всё ещё был там. Сидел на том же месте, в той же позе.

— Иди сюда.

На мои слова И Суха не двинулся с места, только удивлённо посмотрел.

Я повторил:

— Идём спать.

— Мне и так нормально.

— Зато мне — не нормально. Пошли.

В голосе прозвучало давление, и он, немного замявшись, всё же поднялся. Подошёл медленно, но у самой двери вновь остановился в нерешительности. Тогда я просто взял его за руку, втянул в комнату и без лишних церемоний уложил на кровать. Сам тоже лёг и закрыл глаза.

Когда он оказался рядом, действительно стало легче.

Шум дождя, раньше казавшийся раздражающим, и мерное тиканье часов словно растворились в тишине. Вместо них пришло спокойствие.

Прошло некоторое время, и И Суха тихо заговорил:

— Вам удобно?

Кровать была достаточно большой — и на троих хватило бы места. Мы лежали рядом, но не касались друг друга. Если специально не повернуться — даже не столкнёмся.

— Спи. Только не вздумай приставать.

Я шутливо отмахнулся. И вдруг…услышал странный звук — будто тихий смешок. Повернулся и взглянул на него. В темноте я разглядел его лицо — он улыбался. Искренне. Ярче, чем когда-либо прежде.

— От вас…приятно пахнет.

Он пробормотал это тихо, почти шепча, но чётко. Я поймал себя на том, что не могу оторвать взгляда от его губ, от того, как они шевелятся.

И тогда в голову пришла одна мысль.

Может, он вовсе не обуза. Может, он — опасность.

***

Та ночь стала поворотной точкой в наших отношениях.

Разделив общее тесное пространство, мы стерли телесную дистанцию между собой, а нелепые шутки и смех — психологическую. Я понял: стена, которую И Суха выстроил между нами, рухнула в одночасье. И он, в свою очередь, наверняка заметил, что и мой взгляд на него изменился.

Раньше он словно бы исчезал в интерьере — как безликое украшение, забытое на полке. Но с той ночи И Суха начал стремительно расширять своё присутствие.

Начал стирать, убирать — хотя никто его об этом не просил. Потом пошло ещё дальше: начал готовить, причём вещи, которые едва ли можно было назвать едой.

— Я же говорил — делай то, что хочешь, а не вот это.

Он сунул мне какую-то помойную стряпню, будто не понимая, насколько я привередлив в еде — и ещё, спокойно, как ни в чём не бывало, наблюдал за моей реакцией. Я не выдержал и высказался. На что он только улыбнулся и ответил:

— Я и делаю то, что хочу.

— …

Я всё яснее чувствовал — мною понемногу управляет человек на десять лет младше. И чем дальше, тем отчётливее становилось ощущение, что завёл я не просто «головную боль», а нечто опасное.

Но я ничего не предпринимал.

Молодой. Парень. Племянник.

Пока что — именно так я продолжал определять для себя И Суху.

У меня было предостаточно причин не вляпываться.

Но самоуверенность затмила чувство риска.

— Как живёшь в последнее время?

— Спокойно. Без суеты.

На вопрос старого друга, заданный между делом во время обсуждения рабочих дел, я ответил безразлично, передавая ему бумаги.

Квон Угён — мы познакомились ещё во время учёбы за границей, с тех пор поддерживали более-менее приятельские отношения. Два года назад я вложился в его ресторан: тогда он только начинал, а теперь, засветившись в паре телешоу и за счёт симпатичной внешности став медийным шефом, собрался развивать франшизу. Сейчас он снова пришёл ко мне с предложением инвестиций, и мы обговаривали детали.

— Завидная у тебя жизнь.

— Ну, да, так и есть.

— А про брак ты всё ещё не думал? Ты ведь со своей девушкой уже давно встречаешься?

— Пока не вижу в этом смысла.

Моё отношение к браку было простое: если понадобится — женюсь, но пока такой необходимости нет, делать этого не стану.

— А ты?

— Мне пока тоже больше нравится холостая жизнь. Весело же.

— Ну, это в твоём стиле.

Ещё в студенческие годы он увлекался наркотиками и оргиями.

— Но вообще, я думаю со временем остепениться. Сейчас встречаюсь с одним омегой. Омеги на другом уровне, понимаешь? Попробовал — и всё, больше ни на кого не тянет.

«Омега, значит...»

Внезапно в голове всплыл И Суха.

— И что ж в них такого?

— Это не объяснишь. Просто…всё совсем иначе.

— Ясно…

Квон Угён, как и я, был альфой. Причём, если говорить о том, кто больше живёт в угоду желаниям и инстинктам, он был куда более «настоящим» альфой, чем я.

— Если интересно, могу познакомить с одним. Мы же, считай, бизнес-партнёры. Всё лучшее — только для тебя.

Я усмехнулся — с холодком.

Для него омега — не человек, а объект. Впрочем, для большинства альф это норма: омеги — либо сексуальные игрушки, либо машины для размножения. Желание захлёстывает, слюни текут, а уважения — ни капли.

Наверное, и И Суха тоже в жизни наслушался и натерпелся подобного.

— Ну что?

Переспросил Квон, решив, что моё молчание — знак согласия.

— Обойдусь.

— Эй, чего ты такой недотрога?

— Я не настолько отчаялся, чтобы хватать первое, что под руку попадётся.

— Ты что. Это не «что попало», это омега.

— Неважно кто. Не надо мне.

— Вот же ты привереда.

Я швырнул на стол пачку документов, и на лице наглого Квона Угёна впервые промелькнуло лёгкое напряжение.

— Что насчёт решения?

— Вперёд. Условия — те же, что и раньше.

— Отлично. Я так и думал. Ты же сегодня больше никуда не торопишься? В честь благодарности — устрою тебе вечер как надо: выпивка, закуска, девушки. Если надо, могу и наркотики раздобыть. Что хочешь — только скажи.

Я проигнорировал его и глянул на часы. Уже пять вечера.

— Освободи одну комнату. Поем и пойду.

Не дожидаясь ответа, набрал номер И Сухи. После коротких гудков в трубке раздался его спокойный, ровный голос — тот самый, с особенной, тихой интонацией.

— Да. Это я.

— Я скину тебе адрес. Садись в такси и приезжай. И не делай ничего лишнего.

— Я…чистил скумбрию.

— Выкинь.

— Жалко же.

— Не болтай, просто поезжай.

— Ла-а-адно…

Голос у него был недовольный.

Почему-то в этот момент мне вдруг стало любопытно, какое у него выражение лица. У него ведь вообще мало эмоций на лице, так что даже представить сложно.

Я закончил звонок и, от скуки, потянулся за сигаретой, но уловил на себе взгляд с противоположной стороны стола. Я нахмурился.

— У тебя, случайно, не появилась новая девушка?

— Зачем спрашиваешь?

— Кто это сейчас был?

— А тебе-то что?

— Ты серьёзно? Чёрт, ты сам не понимаешь, да? Это что вообще было только что? Я тебя таким не видел. Аж мурашки от того, какой ты нежный.

— Что ты несёшь?

— Надо было сфоткать. Чтобы ты сам на себя посмотрел, с каким лицом говорил.

Что там такого было с моим лицом?

Не придавая значения, я закурил.

Но Квон Угён не отставал:

— Кто это был, а? Ну?

Вместо ответа я выпустил в лицо приятеля струю дыма.

Неделю назад И Суха отозвался о блюде, приготовленном звёздным шефом, которое в обычных условиях ещё нужно бронировать заранее, вот так:

— Съедобно…в принципе.

А про редкое вино, которое Квон Угён достал специально для нас, сказал и вовсе:

— Учитывая цену — газированная вода куда лучше.

Вкус есть, а вот готовит он при этом всё равно как попало — загадка, на которую сейчас не было желания искать ответ. Зато стоило ему выпить всего два бокала — и он уже сидел с раскрасневшимся лицом, бессвязно бормоча:

— Угх…голова…боже, как можно такое пить…деньги на ветер…сейчас блевану...

Прошло десять минут в машине — и он, уткнувшись лбом в стекло, вырубился.

Сначала я подумал, что зря только трачусь на него. Но потом смотрю на него такого и мне весело.

На фоне тихой фортепианной мелодии и спящего И Сухи, я вёл машину. Дорога была пустая, до дома добрались быстро.

Даже к тому моменту, как я загнал машину на подземную стоянку, он так и не пришёл в себя. Разбудить — только лишние хлопоты. Проще было просто взять на руки.

Я потянулся к нему через сиденье, чтобы отстегнуть ремень — и оказался слишком близко. В этот момент вместе с запахом вина в нос ударил лёгкий, сладковатый аромат его феромонов. И тогда мне вспомнилось лицо Квона Угёна, когда он впервые увидел И Суху. Он тогда ничего не сказал, но я уверен, что понял сразу. Понял, что тот омега.

— …

Как только я уловил его запах, низ живота будто скрутило. Довольно мерзко, но именно это и есть то самое пресловутое инстинктивное возбуждение. Хорошо хоть самоконтроль у меня имеется. Справлюсь.

Я поднял И Суху на руки и понёс в дом. Несмотря на то, что он немного поправился, в моих руках почти не ощущался — лёгкий.

Всё время, пока мы ехали в лифте, я смотрел на его лицо. Бледная кожа с румянцем…он выглядел совсем иначе. Живее.

— Неприлично красивый…

Я стащил с него верхнюю одежду и уложил на кровать. Только после того, как вышел из душа и лёг рядом, до меня дошло: надо было отнести его в другую комнату.

С той дождливой ночи он регулярно забирался ко мне в постель. И я ничего не делал, чтобы его прогнать. Не мешал, не отговаривал. И теперь, когда я впервые осознанно уловил его запах — тот самый, настоящий, омежий — я почувствовал, что что-то в этом всём не так. Внутри сработала тревога.

Запах становился всё насыщеннее. Приятный. Сладкий. Такой, который…хочется попробовать.

Прошла уже почти неделя — то есть он не принимал ингибиторы уже около месяца. И теперь то, чего раньше не чувствовалось, вернулось — как признак, что его тело восстанавливается. Нормализуется.

— М-м-м…

Он шевельнулся, и в тот момент, когда я уже думал, что просто отвернусь и усну, И Суха сам подвинулся ближе, прижался ко мне. Я приоткрыл глаза, попытался чуть отстраниться — и в этот момент его лоб коснулся моих губ. Он нахмурился, приподнял голову — и мои губы скользнули по его носу.

Я чуть отстранился, медленно провёл взглядом по его чертам — задержался на губах.

Слегка приоткрыты…хочется поцеловать.

Всё, что требовалось, — опуститься чуть ниже, соединить губы, ввести язык. Он всё равно пьян, вряд ли сможет сопротивляться. А может, даже и не станет.

Он находился близко и это будто разожгло угасающий пожар.

И Суха лежал так беззащитно, что это начало злить.

У меня была тысяча причин не поддаться.

Но не было ни одной, которая запрещала бы это.

Сексуальное возбуждение, рождающееся между альфой и омегой, — слишком дикое, чтобы его можно было остановить моралью или воспитанием.

Я поднял руку — потянулся к его лицу. Но пальцы так и не коснулись кожи — зависли в воздухе.

Одно я знал наверняка: стоит прикоснуться раз, и потом уже не будет никаких тормозов.

Я сжал пальцы в кулак, резко поднялся с кровати и покинул комнату.

— Чёрт…как же бесит.

Вышел на балкон и, ловя прохладный ночной ветер, пробормотал в пустоту.

— Сходи в больницу и получи рецепт на ингибиторы.

Я сказал это утром за завтраком. Вместо того чтобы без лишних слов согласиться, он, вопреки ожиданиям, лишь молча уставился на меня.

— Что?

— Обязательно их пить?

— Пей. От тебя пахнет.

Я сказал прямо, как есть. И Суха не удивился, наоборот — ответил дерзко:

— Знаю.

— Знаешь, и всё равно спрашиваешь?

— Мне показалось, можно и не пить.

— Вот как.

Я холодно усмехнулся.

— Ты что, соблазняешь меня?

— Это так выглядит?

— Да.

— Тогда, наверное, так и есть.

Мне нечего было сказать. И Суха смотрел на меня с выражением наивного идиота, но в этом взгляде явно что-то скрывалось. Я не мог понять — то ли это тщательно продуманная игра, то ли попытка вывести из себя.

Спрашивать, знает ли он, кто я и с кем вообще связался, было бессмысленно. Он не из тех, кто говорит не подумав.

— Чего ты добиваешься?

— Вы сами сказали: делай, что хочешь.

— И ты хочешь трахаться со мной?

И Суха слегка склонил голову и уставился прямо в глаза. Взгляд — дерзкий, нагловатый.

— Знаете…от вас тоже пахнет.

Своими сладкими губами он развратно прошептал:

— Запах становится всё сильнее. Мне это даже нравится.

Похоже, вчерашним вечером возбуждение испытал не только я.

Чёрные, как смоль, глаза тянули к себе с пугающей силой. Казалось, что проваливаюсь в них без шанса выбраться.

— Я ведь ясно сказал, что ничего не собираюсь с тобой делать.

— Да, вы сказали.

— И?

— Но это ведь не означает, что я не могу.

Фраза И Сухи лишила меня дара речи. Было ощущение, что меня водит за нос мальчишка. И вместе с этим странным чувством поднималась волна раздражения.

— Нравится тебе дерзить — пожалуйста. Но знай меру. Я не собираюсь с тобой ничего делать.

Слова прозвучали как предупреждение, но, по сути, это больше походило на напоминание, обращённое к самому себе.

Я не мог отрицать — в И Сухе было нечто, что вызывало во мне сексуальное желание. Но это всего лишь рефлекс, заложенный в нас генетически. Как омега, он мог превратить меня в животное, одержимое похотью.

Чутьё мне подсказывало: стоит перейти черту — и всё выйдет из-под контроля. И пострадавшим, скорее всего, окажусь я. Неприятная истина. Я терпеть не мог быть в положении, где всё решают не воля и разум, а слепой инстинкт.

— Сходи в больницу и получи рецепт. Или убирайся.

— …

На холодный тон И Суха опустил взгляд.

Он понимал: это не выбор, а ультиматум.

***

И Суха начал принимать ингибиторы. И больше не забирался в мою постель. Я чувствовал, как вновь выстраивается рухнувшая стена. Расстояние между нами, которое успело сократиться, теперь стало ещё больше, чем прежде.

Примерно тогда он начал выходить из дома. Раньше всегда сидел взаперти, но теперь — уходил, не проронив ни слова, и возвращался молча. Даже к роялю, который раньше иногда трогал, перестал подходить. Почти всё время проводил один, у себя в комнате, будто снова начинал стирать своё собственное присутствие.

Стал ли я чувствовать себя легче? Нет.

Меня это только больше напрягало. Его покорное поведение почему-то ощущалось как вызов: «Обрати на меня внимание!»

Я знал, что он принимает ингибиторы, но стоило ему оказаться рядом, как мне казалось, что я снова ощущаю его запах. Не мог сказать точно, так ли было на самом деле или это просто фантом, рождённый памятью и желанием.

Раз пробудившееся сексуальное напряжение так просто не исчезает. Что бы я ни делал — всё равно мысленно возвращался к нему. Мне становилось не по себе от этой зацикленности. Что он делает, когда выходит из дома? Что происходит у него в голове, пока он часами сидит один? Хотелось заглянуть внутрь, разложить всё по полочкам.

Я не узнавал себя. Раньше никогда не был так одержим кем-то.

Всегда стремился к покою и стабильности. Мне не нравилось думать слишком много, волноваться или испытывать раздражение. Единственное, что имело для меня значение — это удобство. Вся моя жизнь, все мои решения сводились к этому.

Но теперь я чувствовал, как созданная мной стабильность начинает рушиться из-за И Сухи. И, несмотря на это, я даже не думал о том, чтобы выгнать его. В этом и была настоящая проблема.

Раньше всё было просто: надоедающее — выкинуть и забыть. Только вот с И Сухой так не получалось.

Я оказался под его влиянием.

Не прикасался к нему, но и не отпускал. И время, в котором мы продолжали существовать за этой невидимой стеной, медленно шло.

Так началось лето.

***

— Моя знакомая рассказывала, что провела медовый месяц на Закинтосе. Говорит, что это место просто потрясающее. Может, в этом году и нам стоит поехать туда? Как тебе такая идея?

— Как хочешь.

— Сказал на отвали. Тогда поеду одна.

— Хорошая идея.

Ответ был таким равнодушным, что, похоже, это задело её. Она бросила на меня недовольный взгляд, но что я мог поделать? Я не мог сосредоточиться. Ни на разговоре, ни на сексе. Проникая в её тело, продолжал думать о лице И Сухи. Бледном, лишённом эмоций. Механический секс не принёс мне облегчения, только краткое удовлетворение, которого оказалось недостаточно. Я пытался утолить голод, но вместо этого чувствовал, как жажда лишь усиливается.

Я выдохнул дым, и женщина, заметив это, скорчила недовольную гримасу.

— Фу, хватит уже! Почему ты не можешь просто бросить? Кажется, ты стал курить только чаще…

Действительно, количество выкуриваемых сигарет стало расти. Это стало способом заглушить раздражение, словно дым был единственным, что могло утихомирить этот внутренний хаос.

— Тебе чего-то не хватает?

Она прильнула ко мне, провела рукой по своей обнажённой коже, соблазняя меня. К сожалению, это не вызвало возбуждения.

Я потушил сигарету и встал с кровати. Направился в ванную, но, проходя мимо окна, случайно взглянул наружу. На город обрушился дождь, тёмные капли ползли по стеклу, оставляя за собой мутные следы.

— Опять дождь? Который час?

Женщина подошла сзади, обвила руками мою талию. Она прижала лицо к моей спине и ответила.

— Не знаю. Наверное, около часа ночи. Пойдём в душ?

Поверх женского голоса накладывается тоскливый голос И Сухи.

«Я плохо сплю, когда дождь».

«В такую погоду запах сильнее. Запах разлагающегося тела».

— Дорогой, ты меня слышишь?

«Не обращайте внимания. Пройдёт. Всё пройдёт».

— Чёрт.

Я выругался себе под нос и оттолкнул женщину, вздрогнувшую от неожиданности.

— Мне пора.

Всю дорогу домой я не мог успокоиться и был сильно раздражён. Сорвался к нему из-за какого-то дождя. Ну не спит он — и что с того? Какое мне до этого дело? Но я, как идиот, всё равно еду домой посреди ночи, сквозь ливень. Даже самому себе не мог объяснить, зачем. Быть игрушкой в чьих-то руках — отвратительное чувство.

Как я и ожидал, стоило войти в гостиную и я увидел привычную картину.

И Суха опять жалко скорчился у окна и смотрел в темноту. Пока ехал, мне всерьёз хотелось обхватить его тонкую шею и сжать, но, увидев это зрелище, вся злость испарилась. Вздохнув, я провёл рукой по волосам.

Знал он, что я пришёл, или нет — не шевельнулся, просто сидел, уставившись в окно, с пустым взглядом.

— Хватит из себя жертву строить. Иди и ложись.

На мои слова он ответил без эмоций, но с каким-то странным, отрешённым спокойствием:

— Не обращайте внимания.

— Для меня это звучит как «обратите на меня внимание».

— Вы неправильно поняли. Я не это имел в виду.

— Мне плевать, что ты имел в виду. Я слышу это вот так. Пойдём.

— Не хочу.

Я не поверил своим ушам.

— Повтори. Что ты сказал?

— Я сказал — не хочу.

На этот решительный отказ я невольно усмехнулся — от возмущения. Ещё недавно он сам запрыгивал в мою постель без спроса, а теперь — отказывается?

— Почему?

— От вас пахнет.

— Ты же сам говорил, что запах тебе нравится.

— Мне нравится запах дяди. А сейчас он смешался с чужим. Мне это противно.

Я понял, о чём он. Я пришёл прямо от женщины, не потрудившись даже помыться. Принёс с собой чужой запах, и его это оттолкнуло. Из-за ревности ли, или он и правда не выносит сам запах — не знаю.

— Не нравится — не подходи.

Заставлять его ложиться в постель против воли я не собирался.

Оставив И Суху в покое, я зашёл в ванную и сдёрнул с себя одежду. Под тяжёлой струёй воды снова вспоминал его слова.

«Не хочу».

Меня это злило.

Я быстро закончил с душем и вернулся в гостиную. И Суха, как прибитый, сидел всё на том же месте. Не раздумывая, я подошёл, подхватил его одной рукой за талию и прижал к себе. Его тело вздрогнуло, а потом безвольно повисло.

Не говоря ни слова, я понёс его в спальню и бросил на кровать.

Он лежал, уставившись на меня с потерянным выражением лица.

— Я помылся. Так что хватит валять дурака — спи спокойно.

Если бы я мог не обращать внимания — не приехал бы домой в столь поздний час.

Я лёг рядом, закрыл глаза. Но тело было напряжено, мысли всё крутились вокруг него. Этот чёртов запах И Сухи стал ещё сильнее, чем прежде.

Он тоже не спал. Его взгляд жёг мою спину.

Он думал обо мне, а я о нём.

Между нами было такое короткое расстояние. Достаточно протянуть руку — и можно коснуться. Но никто из нас не решался.

Я был на грани, зная: как только сорвусь — падение будет бесконечным.

И чувствовал, что этот момент — не за горами.

Мы оба — я и И Суха — ждали, когда он настанет.

— Я уйду на пару дней.

На следующее утро И Суха сказал это так спокойно, словно говорил о пустяке. Но «на пару дней» — это не на пару часов. Я не мог не удивиться.

— Зачем?

Он впервые за долгое время замешкался с ответом. Только когда я бросил на него взгляд, тот нехотя заговорил — и его слова оказались совсем не безобидными.

— Скоро начнётся течка.

Вот почему вчера его запах казался особенно резким.

— И что ты собираешься делать в таком состоянии?

— Мне будет неудобно, если я останусь.

Омега в течке на улице — это катастрофа. Да на него сразу толпа альф накинется.

— А ингибиторы?

— Принял, но не думаю, что они помогут.

Остаётся только переждать, забившись в угол, пока всё не пройдёт само.

— Тогда я уеду. А ты сиди дома, не выходи.

— Нет. Я уйду.

— Ты в своём уме? В таком состоянии на улицу? Хочешь, чтобы тебя первый встречный отымел? Ты же знаешь, чем это закончится.

— Именно за этим я и иду.

Он сказал это с безмятежным лицом. Я не поверил своим ушам.

— Это прозвучало так, будто ты собираешься переспать с кем попало. Я правильно понял?

— Да. Всё верно.

Он не выглядел как тот, кто даёт всем подряд. Мне казалось, он другой. Видимо, я ошибался. Я не знал его настоящего.

— Не думал, что ты из таких.

И Суха тихо, почти шёпотом, попытался оправдаться, глядя на меня, не скрывающего отвращения.

— Течка…впервые я пережил её в прошлом году. Это было ужасно. Настолько, что я всерьёз думал, что лучше умереть, чем терпеть это. Я не хотел проходить через это снова, поэтому и пил те дешёвые таблетки.

Он замолк, провёл руками по лицу.

Но даже его признание не вызвало у меня ни жалости, ни сочувствия.

— То есть тебе было так плохо, что теперь ты с радостью раздвинешь ноги перед каким-то ублюдком?

Я выдал это с ядовитой усмешкой. Мерзко, я понимал это, но остановиться не мог.

— Вот оно как. Ну да, что с вас взять. Омеги всегда такими были — лёгкая добыча.

Он вскинул на меня глаза. Гневные. Колючие. Но не испуганные. И не униженные.

— Да, вы правы.

Спокойно сказал он.

— Я легкодоступный. Поэтому, если не собираетесь меня трогать — не лезьте.

Это было вызовом.

И это показалось мне интересным.

До отвратительной, звериной жажды — интересным.

И Суха, выкинув мне такую наглость, действительно ушёл из дома. Я не стал его останавливать.

А что я мог? Формально я его опекун, но он взрослый человек, и я не имел права вмешиваться в его сексуальную жизнь. Не мне осуждать его решение, ведь я не омега. Это было бы лицемерно.

«Если не собираетесь меня трогать — не лезьте».

Он был прав.

Моя злость, раздражение, неприязнь — это мои проблемы. Мне и разбираться с ними.

Весь день я провёл в спортзале. Только так можно было хотя бы временно отключить все мысли, постоянно возвращающиеся к И Сухе. Если бы остался дома, так и сидел бы размышляя о нём. Это уже стало нормой в последние дни.

Физическая нагрузка — лучший способ выбить из головы всё лишнее. И действительно: пока тело работало, мысли отключались.

Я загнал себя сильнее обычного. Когда, наконец, вышел, солнце уже клонилось к закату. Как раз в этот момент раздался звонок — это была она.

— Давно не виделись. Поужинаем вместе?

Предложение было вполне кстати. Я сразу поехал в ресторан в Чхондаме, куда мы обычно ходим.

Во время ужина она то и дело возвращалась к теме отпуска — просила выбрать, куда бы мы могли поехать летом. Обстановка — идеальная: хорошая еда, приятная атмосфера, надёжный партнёр, с которым связывает стабильность и привычка.

Всё было хорошо.

— Вот, как тебе? Нормально же?

— …

— Эй, ты в порядке?

— …

— Эй, Чу Хэвон. Ты собираешься вообще слушать, что я говорю?

Проблема была только в И Сухе — в том, где и с кем он сейчас может трахаться.

— Да что с тобой происходит? А?

Женщина, уставшая от того, что я вновь погрузился в себя, не выдержала. Я неохотно перевёл на неё взгляд, который всё это время блуждал где-то в стороне.

Получив наконец моё внимание, она начала всерьёз выговаривать мне за мою холодность. Говорила много, с нажимом — но всё мимо. Я слушал, но ничего не воспринимал.

— Что случилось? Ты стал ещё равнодушнее, чем раньше. Совсем не стараешься. Никаких эмоций. Я и так многое терпела, но это уже явный перебор. До каких пор я должна это выносить?

И вот я опять на грани. Как только сорвусь — падение будет бесконечным. И я жду этого. Очень сильно жду.

— У тебя кто-то появился? Или я тебе надоела? Скажи прямо. Мы и так продержались на удивление долго. Я не из тех, кто будет цепляться за эти отношения.

И вот только теперь я задал себе вопрос, который давно напрашивался: а с чего вообще я должен ждать?

— Ты вообще слышишь, что я говорю?

Узнать, горький ли плод растёт на дереве, можно только попробовав. А если, чтобы вкусить, нужно сорваться вниз…что ж.

— Да скажи уже хоть что-нибудь!

Выкрикнула она.

Так тому и быть. Да. Пора падать.

Не стоило таскать за собой эту тошнотворную неопределённость. Любопытство — вещь, которую нужно удовлетворять. Я больше не хотел терпеть это чувство, жить в нём. Был только один способ всё закончить.

— Ты угадала. У меня кто-то есть.

И в этот момент я принял решение.

«Если не собираетесь меня трогать — не лезьте», да?

— Давай расстанемся. Похоже, я действительно сошёл по нему с ума.

Я хотел его — и больше не собирался сдерживаться.

Как только я сел в машину, сразу набрал И Суху. Гудки тянулись один за другим — слишком долго. Что, теперь он решил не брать трубку? Я уставился в тёмное лобовое стекло, машинально постукивая пальцами по рулю.

Наконец, он ответил.

— Алло.

Услышав его голос, я сразу перешёл к главному.

— Где ты?

Он молчал, явно пытаясь понять, зачем мне эта информация.

— Говори как есть.

— Дома.

В трубке слышалось его дыхание — тихое, размеренное. И от этого меня бросило в жар. Я правда сошёл с ума.

Он дома.

Не с кем-то. Не там, где мне так яростно мерещилось.

Дома.

Стоило принять решение — и, будто по команде, во мне вспыхнуло возбуждение. Оно снесло остатки здравого смысла. Я вёл себя как хищник на охоте — голодный, жадный. Настоящий альфа, падкий на тело омеги.

И в этот момент — сильнее, чем когда-либо, — я почувствовал, что это и есть я. Моя природа.

И Суха, наверное, тоже это уловил.

— Жди.

Он понял, что я имею в виду. Если бы не хотел — сбежал бы. Но он остался.

Потому что знал, что я иду.

Потому что сам был не лучше меня.

Я открыл дверь.

Он стоял в прихожей, прямо напротив входа.

Я зашёл в дом, не раздумывая скинул обувь и сдёрнул с себя пальто. Слова были ни к чему. Мы и так знали, что будет дальше.

Между нами не осталось недосказанности.

Я схватил И Суху за шею — за тонкую, на вид беззащитную линию под затылком. Хрупкая дистанция, которую мы так долго и упорно оберегали, треснула и разбилась. Вдребезги. От первого же прикосновения.

Он даже не попытался отстраниться. Напротив — будто только этого и ждал. Поднял подбородок, приоткрыл губы. Я наклонился и без колебаний вторгся в его рот языком.

Это был всего лишь поцелуй — но внутри меня всё пылало. От поясницы вверх, словно удар током. Это было хорошо. Не просто хорошо — невыносимо. До дрожи. До потери контроля. До полного забвения.

Такого рода удовольствие сметало все запреты.

Да, Квон Угён знал, о чём говорил, описывая омег:

«Это не объяснишь. Просто…всё совсем иначе».

Всё действительно иначе. Он был прав. Ты словно чувствуешь — вот оно, то, что искал. Если бы я знал, что это будет так, я бы набросился на него ещё в первый день.

Я чуть наклонил голову, углубляя поцелуй. Кончиком языка провёл по нёбу, надавливая, добираясь всё глубже.

И Суха отвечал с той же страстью. Его пальцы скользнули мне под пиджак, ощупывая спину, он будто хотел вжаться в меня ещё сильнее. Запах становился насыщеннее. Он казался сладковатым, возбуждающим до безумия. Его течка, похоже, была в самом разгаре.

Я подхватил его на руки.

Он обвил мою талию ногами, прижимаясь всем телом. Губы снова встретились. Он целовал яростно, неумело, но с такой жаждой, что это становилось заразительным. И я охотно поддался.

Неся его на руках, двинулся к дивану. Даже на ходу он продолжал лезть ко мне с поцелуями, с судорожными прикосновениями — голодный, беспокойный, требовательный.

Я уложил его на мягкую обивку. Скинул с себя пиджак и тут же стянул с него одежду вместе с бельём. Ноги безвольно расползлись в стороны. Между стройных бёдер оказалась гладкая, почти без волос кожа. Его член был напряжён и пульсировал.

Я никогда не возбуждался от чужого тела настолько.

Провёл пальцами по его члену, спустился к мошонке, скользнул по чувствительной промежности и ниже, к самому входу. Медленно, нарочно не торопясь.

И Суха дёрнулся. Тело вздрогнуло, будто от разряда, а пальцы сжались, цепляясь за обивку дивана. Он прикусил губу, глядя на меня затуманенным взглядом, в котором читалось: «Сделай уже что-нибудь, прошу».

Но я сам едва сдерживался. Страсть внутри нарастала слишком быстро. И пусть в другой раз я мог бы поиграть, потянуть, понаблюдать — сейчас времени на это не было.

Мои пальцы оказались между ягодиц, я нащупал его влажную дырочку и ввёл их внутрь.

— М-м-м…

И Суха выгнулся, сдавленно всхлипнул, но не от боли, скорее от новых ощущений.

Внутри он оказался мокрым. Готовым. Словно его тело — действительно создано для этого. Как будто он и я — идеальная пара, требующая друг друга.

Его внутренние мышцы сначала мягко приняли меня, а затем резко сжались. Я медленно вытащил палец и снова вошёл. Его попка приняла меня легче, послушно растягиваясь. Это было настолько приятно, что во рту собралась слюна.

Наслаждаясь этим ощущением, я ещё несколько раз медленно повторил движение, а потом, не выдержав, ввёл сразу два пальца. Глубоко.

— Ах!

Он, до того лишь тяжело дышавший с закрытыми глазами, задрожал.

Я изогнул пальцы внутри, словно крючком, и резко задвигал ими, нащупывая его простату.

И Суха, прикусывая нижнюю губу, пытался сдержаться, но тело выдавало его с головой — он дёргался, ёрзал, царапал носками по обивке дивана, будто не знал, куда себя деть. Кожа покрывалась румянцем. Шея, плечи, щёки. Он весь пылал.

А потом кончил.

Из напряжённого члена хлынула влага.

— Ха…ыхм…м–м-м…

И Суха откинул голову назад, утопая в оргазме. Его губы раскрылись, он жадно хватал ртом воздух.

Я смотрел на его лицо, искажённое наслаждением, на румянец, глубоко въевшийся в кожу — и не удержался от усмешки.

— Так быстро?

Пара движений — и он уже весь течёт и изнемогает.

И с этим телом он ещё собирался выйти на улицу? Отдаться кому попало?

— Что ты успел там сделать, пока был снаружи?

— Ах..а-а-а!

— Я спросил. Ты и правда отдался кому попало? Вот почему был уже мокрым, да?

Он не отмалчивался — он просто не мог ответить. Извивался и дрожал от нахлынувших ощущений.

Я это понимал. И всё равно — внутри всё кипело от гнева и ревности.

Я выдернул пальцы из его тела.

И тут же, не дав ему опомниться, схватил его член — резко, почти с силой, влажной ладонью, всё ещё покрытой его же смазкой.

— А-а-а!

Он закричал, сжавшись от неожиданной боли. Но вместе с криком в его помутневших глазах наконец вернулся фокус.

— Я задал вопрос. Отвечай.

— Не было…ни с кем…я не делал этого…н-никогда…

Всхлипывая, пробормотал он.

— Правда…

— Впредь следи за своим телом. Я не собираюсь спать с тем, кто трахается с кем попало. Понял меня?

Грубые слова.

И Суха, с глазами полными слёз, поспешно закивал.

Я разжал пальцы, отпуская его, и, как будто в утешение, провёл языком по его губам. Морщинка между бровей, появившаяся там до этого, разгладилась.

Снова взглянул на его тело, раскинувшееся подо мной. Сексуальное лицо, сбивчивое дыхание, влага между ног — всё в нём сейчас было неприличным, вульгарным.

Невозможно было поверить, что его тело до сих пор никто не трогал. И я испытал облегчение, осознав, что успел — до того, как он мог отдаться кому-то другому.

Очарование заключалось именно в этом: в ощущении, будто касаешься чего-то чистого. И при этом — в желании испортить, запачкать, сделать своим.

Разодрать невинную оболочку и замарать её изнутри. Восхитительное, грязное желание.

Вот что такое течка. Растворение разума, когда остаются только инстинкты. И ты — весь в них.

Я расстегнул ремень. Член выскользнул наружу.

И Суха увидел — и я ясно прочёл в его взгляде сразу два чувства: страх и ожидание.

Я поднёс головку к его входу. Стоило слегка надавить — и плотно сжатое кольцо мышц медленно разошлось, будто только и ждало этого момента.

Ввёл только кончик — и сразу ощутил, как он сжал меня и не хотел отпускать. Я не сдержал стона.

Продвинулся немного глубже, давая ему привыкнуть. А потом резко вытащил. И Суха застонал.

— Ах…

В его глазах, плотно зажмуренных, блеснули слёзы. Длинные ресницы уже были влажными. Но не от боли — он не страдал. Он жаждал.

Когда я снова приблизился и дал ему почувствовать себя — он дёрнулся навстречу, сам, не в силах больше терпеть.

И в этот момент я вошёл резко, сразу, до конца. Словно сорвался с удерживавшей меня цепи.

— Мгх! Ых…

Он изогнулся подо мной.

Его руки обвились вокруг моей спины — слабо, будто искали хоть какую-то опору.

— Мх…больно…

— Не притворяйся.

Бросил я.

Голос мой был низким, рычащим. Потому что внутри всё уже клокотало. Он был слишком тугим, слишком горячим. И я — слишком глубоко в нём.

Его тело сжимало меня изнутри, словно вгрызаясь, не отпуская ни на миг. С каждой секундой ощущения становились всё сильнее. Я не мог больше терпеть.

Уткнулся лицом в его шею, прижал его плотнее к себе, так, что между нами не осталось ни щели, и начал двигаться.

Я двигался резко, ритмично, не давая ему отдышаться.

Его тело, пригвождённое к дивану, безвольно и податливо тряслось подо мной, полностью подстраиваясь под каждый толчок.

Я яростно вбивался в него до конца — снова и снова.

И Суха уже не мог даже стонать. Звук застревал в горле. Вместо этого он вцепился в мою спину ногтями. Пальцы дрожали, царапали в отчаянной попытке уцепиться за что-то — но между его ногтями и моей кожей был слой ткани, который он никак не мог прорвать.

Жаль. Его ногти скорее сломаются, чем оставят след.

Я ощущал, как его член, сдавленный между нашими телами, тёрся о живот — напряжённый, горячий. И вот он снова не выдержал — из него вырвалась влага, измазав наши животы. Всё стало липким.

Я больше ни о чём не думал. Просто брал его. Весь мой прежний сексуальный опыт стоило просто забыть, то, что я испытывал сейчас, было на другом уровне. Казалось, что тело само вот-вот расплавится от удовольствия.

Я чувствовал себя идиотом, будто это был мой первый раз.

И был уверен — лучше этого не будет.

В комнате слышалось только наше дыхание и звуки шлепков кожи о кожу. Даже стонать было некогда. Всё слилось в одно: он — в конвульсиях, я — в нём, глубоко внутри, забывший себя, лишённый рассудка.

— А…ых…мх…

Он будто захлёбывался, сжавшись всем телом. Его голос дрожал, как и он сам.

— Ха…хмх…

За резким, сорвавшимся с губ стоном последовал тихий, жалобный всхлип.

Почти сразу меня самого накрыло. Оргазм пришёл стремительно, обрушился, как удар в затылок. Я вонзился до самого конца — и излил всё, что копилось, глубоко в его тело.

Тело содрогалось в разрядке. Член стал набухать сильнее.

Это был узел, явление, случающееся только между альфой и омегой. Инстинкт. Удержать, не дать вырваться. Сделать всё, чтобы тело приняло семя.

— Больно…ых…больно…

И Суха, прижавшись ко мне, заплакал. Его голос дрожал от боли и беспомощности — он ощущал, как я внутри продолжаю увеличиваться, как давление нарастает. А я, зная, что не могу остановить это, лишь наклонился, чтобы коснуться его губ. Осторожно и ласково поцеловал уголок глаза, где скопились слёзы.

Потом медленно выпрямился, глядя на него сверху. Наши тела были всё ещё соединены — крепко, неразрывно. Вынуть член сейчас было невозможно. Оставалось только ждать, когда природа решит, что достаточно.

Я сдёрнул с себя прилипшую от пота рубашку и швырнул её на пол. Провёл рукой по волосам, откидывая их назад, и перевёл взгляд на И Суху.

Он лежал подо мной — измученный, заплаканный, с бледным телом, блестящим от слёз, пота и следов нашего соития. Я посмотрел, как набухли его розовые соски. Одним движением сжал ладонью грудь.

Он вздрогнул.

Я любовался тем, как он выглядит сейчас. Уязвимый, нуждающийся во мне.

Постепенно узел на моём члене начал спадать. Я медленно вышел. Из дырочки сразу вытекла белёсая жидкость, которой я его наполнил. Она стекала по бедру на диван. Это зрелище вызывало странное, звериное удовлетворение.

Когда его дырочка начала смыкаться, я не дал. Ввёл пальцы, потянул в стороны, удерживая проход открытым, и, не теряя ни секунды, вновь вонзился в него.

И Суха снова дёрнулся и всхлипнул, приподняв бёдра мне навстречу.

— Ах! Ым…

Теперь он принимал меня без малейшего сопротивления.

Тугое колечко плотно обхватывало меня, будто тянуло внутрь, цеплялось, не желая отпускать. Я чувствовал это — и вводил член до упора.

Перекинул одну из его ног себе на плечо, чтобы добраться как можно глубже.

Внутри было влажно от моей спермы и его смазки, и при толчках эта влага сочилась наружу.

Каждое движение сопровождалось характерным пошлым звуком.

И Суха мотал головой, плакал, вздрагивал, но продолжал принимать меня и просить большего. Я наклонился, схватил его за волосы и впился в губы.

А ведь всё ещё впереди. Его течка едва началась.

Я коснулся его, поддался желанию. И теперь, раз уж начал — отказываться не собирался.

Я намерен взять от этого всё.

Течка длилась около двух дней.

Обычно она продолжается три–четыре дня, иногда растягивается на неделю, так что можно сказать, всё прошло быстро. Однако за эти два дня секса было предостаточно. Мы слиплись друг с другом, едва только удавалось поесть или поспать. Это было не любовью — скорее, чистым спариванием. Всё же течка, ничего не поделаешь.

— Вы не жалеете?

Вторая ночь, за полночь. И Суха, только что с трудом вырвавшийся из моих рук, спросил хриплым голосом. По его болтливости стало понятно, что течка действительно пошла на спад. Раньше из его рта вырывались лишь стоны и всхлипы. Возможно, она так быстро утихла, потому что тело И Сухи просто больше не выдерживало.

— О чём ты?

Я первым наполнил стакан водой, освежил горло и протянул его ему. И Суха дрожащими руками принял стакан и пробормотал:

— О том, что вот так всё вышло.

В его взгляде читалось сомнение: не поддался ли я инстинктам, не осознавая происходящее. И надежда, что это не так.

Я изогнул губы в улыбке.

— Нет ничего глупее, чем сожалеть. А я глупыми вещами не занимаюсь.

— То есть вы не жалеете?

— Именно.

Течка стала спусковым крючком. Даже сейчас, когда она почти закончилась, мне всё так же хотелось овладеть им. Это не была прихоть на одну ночь.

Похоже, мой ответ его успокоил: он чуть улыбнулся и сделал глоток воды.

Лёжа на боку, я, опираясь на локоть, наблюдал за ним снизу вверх.

Когда И Суха поставил стакан на стол, я поманил его пальцем. Он понял без слов и послушно склонил голову. Его влажные губы слегка коснулись моих — и тут же отпрянули.

Мне не понравилась эта короткая, почти мимолётная связь, и я уже открыл рот, чтобы выразить недовольство, как вдруг он тихо прошептал:

— У меня есть просьба.

Я чуть кивнул, давая понять, чтобы говорил. И Суха замялся. Интересно, что же за просьба?

— Отведите меня в туалет, пожалуйста.

Похоже, ему действительно хотелось в туалет — он сжимал бёдра и ёрзал.

Ну и просьба. Без труда поднявшись, я подхватил И Суху на руки и отнёс его в ванную, что примыкала к спальне.

Аккуратно поставил его перед унитазом и, обняв одной рукой за талию, поддержал сзади.

Но вместо того чтобы заняться своим делом, он повернул голову и искоса посмотрел на меня, выжидая. Похоже, намекал, чтобы я вышел.

— Что такое?

Я чуть наклонился к нему.

— Сам же попросил отвести тебя. Ноги ведь не держат. Я тебе помогаю. Разве не мило с моей стороны?

— Я могу стоять сам.

Пробормотал он.

— Вдруг стал стесняться?

Я крепче обхватил его за талию. Его плечи вздрогнули, и он мелко задрожал всем телом. Он так и не успел ничего сделать — вместо этого из его ануса потекла густая белая жидкость, что я щедро оставил внутри. Я с интересом наблюдал, как она медленно стекает по внутренней стороне его бедра.

И Суха негромко спросил:

— А если...я вдруг забеременею?

Запоздалый, но вполне естественный страх.

Секс между альфой и омегой во время течки почти всегда приводит к зачатию. У мужчин и женщин — «обязательно», между двумя мужчинами — «в большинстве случаев» — так можно было бы описать вероятность.

Но в случае с И Сухой это правило не работало.

Доктор Чхве предположил, что из-за побочных эффектов нелегально изготовленных препаратов его репродуктивная система сильно деградировала, и естественная беременность для него маловероятна.

Лично у меня не было никакого желания заводить детей. А вот что думает сам И Суха — оставалось загадкой.

Впрочем, если вдруг, чисто теоретически, что-то и получится...ну, и что с того?

— Рожай. Если захочешь.

— Правда можно?

— А почему нет?

На мой простой и прямой ответ он едва заметно улыбнулся. Похоже, ожидал других слов.

— Хорошо, что вы так сказали, господин Чу Хэвон.

Меня удивило это обращение. Я недовольно нахмурился.

— Господин Чу Хэвон?

— Да. Господин Чу Хэвон.

Маленький нахал. И всё-таки — в этом было что-то забавное.

— Я вас обидел?

— Вовсе нет. Называй как хочешь. А теперь займись уже своим делом.

Я щёлкнул пальцем по его члену, и И Суха скривился.

Когда он снова молча намекнул мне выйти, я проигнорировал его. Напротив — продолжил легко поддразнивать.

Наконец, он не выдержал и с тихим постаныванием начал медленно мочиться в унитаз.

Странно было видеть, как И Суха стесняется такого пустяка, учитывая, что всего несколько часов назад был полностью заполнен моей спермой, и с жадностью принимал её в себя.

Я заметил, как у него раскраснелись уши — такие аппетитные, что я не удержался и осторожно прикусил одно из них.

***

Совместная жизнь, начавшаяся внезапно, продолжалась до конца лета.

Физическая дистанция и психологические стены, существовавшие между нами, рухнули в одночасье из-за той самой течки — и больше не проявляли ни малейших признаков восстановления.

И Суха оставался единственным фактором, который вносил в мою спокойную, ровную жизнь хоть какое-то волнение.

Никакие общественные нормы, никакая мораль не могли остановить ту развратную игру, в которую мы с ним втянулись. Напротив — всё это только добавляло остроты происходящему.

Я наслаждался нашими отношениями. Без малейших угрызений совести.

***

— Вам нравится заниматься спортом?

Как обычно, я вернулся после тренировки. Наслаждаясь ощущением бодрости и утоляя жажду, я услышал неожиданный вопрос от И Сухи, который всё ещё выглядел сонным.

— Скорее, это необходимость.

В праздном и малоорганизованном распорядке дня спорт являлся одним из немногих пунктов, которых я придерживался регулярно. В нём была своя прелесть, конечно, но стоило пропустить хотя бы один день — и тело наливалось тяжестью. Поэтому я старался не нарушать режим.

— Понятно.

Кивнул он.

— А спрашиваешь-то зачем?

— Подумал...может, тоже попробовать.

Я не удержался и хмыкнул.

По моим наблюдениям, И Суха в принципе не любил двигаться.

Не то чтобы заниматься спортом — я даже не видел, чтобы он проявлял хоть малейший интерес к какой-либо физической активности.

Он настолько избегал лишних движений, что порой казалось, будто специально вырабатывает минимальную стратегию движения. Исключением были только моменты, когда в постели я заставлял его двигаться куда более энергично.

— Если хочешь — скажи. Куплю тебе абонемент в зал.

— На самом деле...желания особо нет. И в своих силах я тоже не уверен.

Честно признался он.

— Сил заниматься со мной сексом хватает.

— …

— Это был комплимент.

— Да. Спасибо.

Так себе шутка. Я особо ничего не ожидал в ответ, но всё же не думал, что услышу спокойное «спасибо».

У И Сухи была своя странная черта: за внешним спокойствием скрывались неожиданные реакции, которые часто выбивались из привычных ожиданий. И мне это нравилось.

Я допил бутылку энергетика, сел напротив него и, взяв сигарету из пачки, закурил. Он, по-прежнему в полусонном состоянии, уставился на меня и вскоре задал очередной вопрос:

— Это вкусно?

— Привычка. Что, тоже хочешь попробовать?

— Да.

Я щелчком подтолкнул к нему пачку сигарет.

Но И Суха только безучастно посмотрел на неё сверху вниз, даже не потянувшись рукой.

Впрочем, я этого и ожидал.

Даже при его безэмоциональном лице было легко понять: ни спорт, ни сигареты его на самом деле не интересовали. И что он будет делать — тоже было очевидно.

— Если всё равно не собираешься пробовать — зачем тогда спрашиваешь?

На мой вопрос И Суха, почесав затылок, ответил:

— Делать не хочется...но любопытно.

— Почему?

— Потому что господин Чу Хэвон делает.

— Приятно, что ты за мной наблюдаешь, конечно, но лучше просто делай то, что тебе самому хочется.

— Так я этим и занимаюсь.

— А, ты про то, как мы с тобой в постели валяемся?

— Да. И про фортепиано тоже. Теперь я неплохо играю.

Я рассмеялся.

И Суха, с таким невинным выражением лица выглядел как простачок — и всё же такие ни к чему не обязывающие разговоры с ним радовали. Похоже, мы действительно хорошо совпадали.

— Что ж ты такой прямолинейный?

— Вам не нравится?

— Нет. Нравится.

На лице И Сухи что-то дрогнуло.

Улыбка? Смущение? Или недоверие?

Хотя мои слова ничего особенного не значили — всего лишь отрицание его вопроса, без какого-либо подтекста, — он, казалось, всё равно хотел вложить в это больше смысла.

Я не стал его останавливать. Такая живая, искренняя реакция на пустяковую фразу пришлась мне по вкусу. Зачем портить настроение?

Тем более…

— И это мне нравится.

Добавил я.

— Что именно?

— Твоё выражение лица.

В конце концов, это ведь тоже правда.

Дин-дон.

С самого утра мы не могли оторваться друг от друга, окончательно потеряв счёт времени.

Я играл с набухшими, раскрасневшимися сосками сонного И Сухи, когда вдруг нас прервали.

Никаких важных гостей я сегодня не ждал. Никаких посылок тоже. Да и вообще, в состоянии полного блаженства любое лишнее движение казалось мне невыносимо утомительным.

Поэтому я решил проигнорировать звонок.

Но назойливый гость не унимался — звонок раздавался снова и снова, короткими, требовательными сигналами.

— Шумно…

Пробормотал И Суха.

Даже сквозь дрёму его раздражало навязчивое дребезжание.

Я протянул руку, разгладил его нахмуренные брови пальцем и нехотя поднялся. Раз уж мешает, придётся разобраться.

Натянув наспех тренировочные штаны, брошенные на пол, я посмотрел на экран домофона.

На крошечном дисплее разглядел знакомое лицо — Чу Хэён.

Я невольно скривился.

Нет, я не чувствовал вины за то, чем только что занимался с И Сухой, но радости от её появления тоже было немного.

Я открыл дверь. Она без приветствия ворвалась в квартиру и уставилась на меня с видом полнейшего презрения.

— Ты до сих пор спишь? Впечатляюще. Чем дальше, тем хуже. Как можно быть таким ленивым?

— Спасибо, что заботишься, как настоящая старшая сестра.

Протянул я.

— Но могла бы хотя бы предупредить о визите. Где твои манеры?

— Зная, что ты всё равно ничем не занят, предупреждать незачем. С каких это пор ты стал изображать занятость?

Её голос был сухим, полным издёвки.

Чу Хэён плюхнулась на диван.

— А где Суха?

— Спит. Зачем пришла?

Она недовольно цокнула.

— Тц…уже столько времени…

— Какие-то проблемы? Хочет и спит.

— Из-за тебя и ребёнок становится избалованным. Как он чему-то научится, если его дядя шатается без дела, как последний бездельник?

— Я обещал присмотреть за ним, а не воспитывать. Да и он уже в том возрасте, когда учиться поздно.

— У тебя талант нести ахинею.

— Ну, не только у меня одного такой талант.

— Всё, хватит. Забыла, что спорить с тобой — себе дороже.

Я кивнул, соглашаясь без слов.

Чу Хэён покачала головой с выражением крайнего отвращения, потом вытащила из сумки конверт и швырнула его на стол.

По звуку и толщине можно было понять: там не просто бумаги.

Я молча взглянул на неё, требуя объяснений.

Сестра не стала юлить:

— Я собираюсь отправить его в Канаду. Думаю, это будет лучше и для него, и для меня...да и для тебя тоже. Там материалы из агентства по учебным программам. Посмотри и реши.

Сейчас? Я, конечно, понимал, что особой привязанности к И Сухе у неё нет. Но чтобы вот так просто избавиться от него, как от лишней вещи…

Хотя чему удивляться. Я и сам такой же. Легко раскидываюсь людьми и оцениваю их по степени полезности для себя.

— Ты же сама говорила, что он слишком нестабилен, чтобы оставлять его одного. Что вдруг изменилось?

— Нашла надёжного человека.

— Кого?

— …

— Кого?

Повторил я.

— Есть один человек. Менеджер Чо. Она давно работает на нашу семью. Очень толковая. Ответственная, добрая, а главное — умеет держать язык за зубами. Сейчас, из-за работы мужа, она как раз думает перебраться в Канаду. Удобный случай. Я собираюсь отправить Суху вместе с ней.

— Думаешь, он так просто согласится?

— Почему нет? Здесь ему всё равно некомфортно. А там — и учёба, и жильё, и все расходы оплачены. Что ему терять?

— Он откажется.

— С чего ты так уверен?

— Потому что ему здесь неплохо.

Чу Хэён прищурилась, уставившись на меня с подозрением.

— Не знаю, что там у него на душе. Но похоже, что на самом деле ты сам его отпускать не хочешь. Что, успел привязаться?

— Похоже на то.

Она презрительно фыркнула.

— Вот уж смешно. Ты?

— Да уж, я.

И в этот момент дверь спальни за моей спиной приоткрылась, и в гостиную вышел И Суха.

Как назло — именно сейчас.

Я обернулся, поморщившись.

Парень выглядел ужасно заспанным: полуприкрытые глаза, взъерошенные волосы — с первого взгляда было ясно, что толком не проснулся.

Он был в одной лишь моей футболке на голое тело. На руках и ногах — явные следы нашей недавней близости.

— Зачем вышел?

— Попить.

Пробормотал И Суха и поплёлся на кухню.

Чу Хэён молча провожала его взглядом. Как приведение. Парень шагал, едва переставляя ноги, не замечая никого в гостиной.

Только после того, как утолил жажду, он наконец заметил её и вздрогнул.

— А...вы здесь…

Его вялое приветствие Чу Хэён встретила натянутой, фальшивой улыбкой.

— Давненько не виделись.

— Да…

— …

— …

Ни капли радости. Только неловкость.

И Суха машинально продолжал тереть сонные глаза, а она внимательно разглядывала его, не скрывая интереса.

— Если хочешь, иди ещё поспи.

Я коснулся его щеки и кивнул в сторону спальни.

Тот, будто только этого и ждал, сразу же развернулся и направился туда.

Без малейших сомнений он вошёл в мою спальню — а острый взгляд Чу Хэён, словно лезвие, неотрывно следил за ним.

Когда дверь за И Сухой закрылась, она зло взглянула на меня.

Я скрестил руки на груди и едва заметно кивнул, давая понять: если хочешь что-то сказать — говори.

Сестра была не менее догадливой, чем я.

Спрашивать, что именно она поняла из увиденного, не имело смысла.

Она молча вытащила сигарету из сумки, чиркнула зажигалкой.

Тишина между нами затянулась.

Я спокойно ждал.

Наконец, Чу Хэён выпустила в воздух струю мутного дыма и заговорила:

— Это я сейчас додумываю небылицы…или ты действительно сотворил нечто невообразимое?

— К сожалению, второе.

Спокойно ответил я.

Она коротко фыркнула в изумлении.

— Блять…это шутка?

— Считай, как хочешь.

Уголки губ Чу Хэён, и без того криво изогнутые в нервной усмешке, дрогнули. Она затушила сигарету о столешницу, резко встала и подошла ко мне почти вплотную, оставив между нами всего один шаг.

Шумно выдохнула.

Ну что ж, теперь пора получать по заслугам.

Я внутренне готовился. Даже подумал: не наклониться ли, чтобы ей было удобнее.

Как и ожидалось, её ладонь резко врезалась мне в щёку.

Удар достаточно сильный, чтобы мою голову слегка отвернуло в сторону.

— Теперь ты окончательно проснулся, надеюсь.

Процедила она.

— Что у тебя с ним?

— Трахаемся.

Опять шлепок.

— Ты...ты, мерзавец!

Выкрикнула яростно.

— Ага. Хах…

Мне, к сожалению, хотелось только рассмеяться.

— Смеёшься?

Зло спросила Чу Хэён.

— Просто мне кажется, это слишком мягко для меня.

Мерзавец? Для того, кто без зазрения совести переспал с родственником, который на десять лет младше, звучит слабовато.

— Я ожидал чего-то посочнее. Типа ублюдок или отброс. Даже как-то обидно.

— Значит, ты понимаешь, что натворил.

— Понимаю. Поступок так себе. Хотя, в общем-то, вполне естественный.

— Естественный?! С ума сошёл? Ты хоть понимаешь, кто он для нас?!

— Понимаю. И всё равно сделал это. Осознанно.

— Как ты мог...как ты вообще мог дотронуться до него?!

— Раз сделал — значит, мог.

— Ты!

— Почему так удивляешься? Ты ведь знала, что он омега.

Чу Хэён на секунду оцепенела, будто я попал точно в цель.

— И уж тем более знала, что я — альфа.

Нужно ли тут ещё что-то объяснять?

Двое идеально сочетающихся друг с другом — естественно, что в какой-то момент это должно было случиться.

Она не могла не понимать таких основ, пусть и является бетой.

— Тебе стоило подготовиться к такому исходу.

— Ха-ха!

Сестра нервно рассмеялась.

— И это всё? Ты серьёзно? Ты альфа, он омега — вот и вся причина твоего безумия? Это твоё оправдание?

— Для меня это более чем резонно.

— Чушь собачья!

Взорвалась она.

— Ты мой брат! А он — мой сын! Этого уже достаточно, чтобы ты никогда, слышишь, никогда не позволил себе такую мерзость!

Она дочь новой жены моего отца от её первого брака. Моя сводная сестра. Формально, мы конечно родственники. Но всё же не кровные. Да и И Суха давно достиг совершеннолетия, хотя и младше меня.

Вены на её шее вздулись, глаза полыхали. Не сказать, что стало страшно. Скорее...любопытно. Я вдруг задумался: видел ли я её когда-нибудь такой эмоциональной?

— Ты всерьёз думаешь, что я должна была заранее предусмотреть, что мой брат полезет к моему сыну?! Ты называешь это нормой?! Чёртов ублюдок, ты вообще слышишь, что несёшь?! Ты же человек, а не животное! Человек не должен…

— Очень даже должен.

— Что?

— Именно потому, что я человек.

Пожал плечами, донося очевидное.

— Только люди способны на такую грязь. Захотел — и сделал. Животные так не поступают. А люди — да.

— Прекрати нести эту чушь!

— Это моя позиция. Если ты вдруг вздумала взывать ко мне с речами о морали и этике — лучше сразу брось.

Я прекрасно понимал, что выгляжу чрезмерно наглым. Но что поделать.

Не собирался извиняться.

Не собирался каяться.

И уж точно — не собирался прекращать отношения с И Сухой.

И так же ясно осознавал: ждать понимания или прощения в этой ситуации было бы глупо.

— Как ты можешь быть таким наглым?! Как ты вообще мог так поступить со мной?! Ты хоть понимаешь, что ты вытворяешь?!

— Давай честно. Мы оба прекрасно знаем, что ты никогда по-настоящему не воспринимала его как сына. Да, ты чувствуешь ответственность — потому что сама родила его. Но в душе он для тебя всегда являлся обузой. Посторонним, от которого хочется поскорее избавиться.

Чу Хэён стиснула губы, не в силах возразить.

Она молчала, потому что это правда.

— Так чего ты от меня хочешь? Ты сама не считаешь его сыном. С какой стати я должен воспринимать его как племянника?

— И всё же…ты считаешь это нормальным поступком?!

— Я же сказал. Я не думал о нём как о племяннике.

— Тогда кто он для тебя, а?

Её голос сорвался почти на визг.

— Кем ты его считаешь?!

— Он для меня просто…

Я замолчал.

Язык, до этого легко обменивавшийся словами, вдруг застыл.

Подходящего слова не находилось.

Если не племянник — тогда кто он для меня? Я никогда всерьёз об этом не задумывался. И теперь тоже не мог сразу дать ответ.

В конце концов это не так уж важно.

Важно только одно: я не собирался разрывать нашу связь.

— В любом случае, оставь И Суху в покое.

— Эй, ублюдок! Ты думаешь, я позволю ему остаться с тобой?!

— Какая разница, отдать его мне или отправить за границу — сути не меняет. В любом случае ты избавляешься от него. Так что выбери самый удобный для себя вариант. Оставь его мне и живи, как раньше, не забивая голову лишним.

— Чу Хэвон. Даже если у твоей сестры нет совести, с головой у неё всё в порядке. Я, может, не живу по морали и этике, но не веду себя так, будто их вообще не существует. Есть вещи, которые нельзя переступать. И это одна из них.

— Жаль.

Я пожал плечами.

— Слушай внимательно. Как бы я к нему ни относилась — И Суха мой сын. А ты — мой брат. Альфа? Омега? К чёрту всё это, Чу Хэвон! Это не оправдание. Ты жалкий ублюдок, хуже любого животного, потому что ты тронул собственного маленького племянника!

Её слова были полны ярости, вырванные, словно прожёванные сквозь зубы. И по сути, в них не было ни одной ошибки. Как бы я ни ответил, это ничего бы не изменило. Это то, как она видит ситуацию.

Молча кивнул, признавая это.

— Я заберу Суху. Прямо сейчас. Понял?

Чу Хэён резко толкнула меня в грудь и направилась к спальне. Но я поймал её за руку и остановил.

— Что ты творишь? Отпусти. Немедленно!

Рявкнула она.

— Похоже, ты ещё не до конца поняла. Это был не насильственный акт. Всё произошло по обоюдному согласию.

— Потрясающе. И это ты считаешь сейчас важным?

— Я к тому, что если ты соберёшься увезти его, он сам вряд ли захочет идти за тобой. А я, между прочим, милосердно предупреждаю: не трать силы зря.

— А если он сам согласится уйти? Ты тогда отпустишь его без сопротивления?

— Конечно. Я никого силой держать не собираюсь.

— Значит, ты всерьёз предлагаешь мне просто развернуться и уйти, оставив его здесь?

— Так или иначе тебе придётся. Зачем попусту тратить нервы?

На данный момент у Чу Хэён не было ни силы, ни юридических прав, чтобы силой забрать И Суху.

Как и ожидалось, она только сжала зубы от своего бессилия и ярости.

— Ладно. Тогда уговори его сам. Чтобы он ушёл добровольно.

— Не хочется.

— Придётся. Если ты думаешь, что я собираюсь спокойно смотреть на ваше ублюдское сожительство, ты сильно ошибаешься.

Жаль, но такие угрозы на меня не действуют.

— Ну что ж. Ладно.

Чу Хэён, заметив насмешку в моих глазах, кажется, готова была убить меня на месте.

— Отпусти.

Она резко дёрнула рукой. Я послушно разжал пальцы.

— Я тебя предупредила. Это будет лучше для тебя, для меня и для него.

Эта злость рождалась не из материнской любви или настоящей привязанности к своему сыну.

Нет.

Скорее, это была инстинктивная, неконтролируемая отвращённость к самой мысли о таком извращённом нарушении привычных норм.

В её глазах я являлся не человеком, а грязным, отвратительным насекомым, достойным только смерти.

Похоже, одной угрозы ей было мало: она ещё со всей силы ударила меня кулаком в плечо, после чего, наконец, схватила свою сумку и выскочила за порог.

Бах!

Звук, с которым захлопнулась входная дверь, словно подытожил весь разговор.

Когда источник этой бури исчез, тишина окутала комнату тяжёлым, давящим покрывалом.

Я почувствовал, как мышцы расслабляются, а на смену напряжению приходит усталость.

Видимо, всё-таки был на взводе.

Помассировав затёкшую шею, я опустился на диван.

И в этот момент из-за двери осторожно выглянул И Суха.

— Она ушла?

Я кивнул, но уточнил:

— Пока что.

— Извините.

— За что?

— Из-за меня у вас теперь проблемы…

Судя по всему, он слышал большую часть разговора.

Впрочем, даже если бы не слышал — спать в такой обстановке вряд ли смог.

— Извиняться тебе не за что.

— Всё равно…

— Кстати. Она собирается отправить тебя учиться за границу.

Я кивнул в сторону конверта на столе.

И Суха проследил за моим взглядом и посмотрел на конверт.

— Если интересно — можешь посмотреть.

Как я и ожидал. Предсказуемая реакция. Ему не интересно.

И всё же — странное дело — я почувствовал что-то похожее на облегчение. Это чувство застало меня врасплох, и я нахмурился.

Похоже, мне срочно нужно было чем-то отвлечься — кофе, сигарета, неважно — и я поднялся с дивана.

В этот момент И Суха вдруг заговорил:

— Если бы я сказал, что хочу уехать…вы бы просто отпустили меня?

Его голос был низким, хрипловатым. Неясно, это из-за усталости после сна или за этим скрывалась какая-то эмоция.

— А ты хочешь уехать?

— Нет.

Ответ прозвучал без малейшего колебания. Настолько твёрдо, что вопрос мгновенно потерял смысл.

— Тогда всё в порядке.

— А если бы…если бы я всё-таки захотел?

Он настаивал.

— Зачем спрашивать о том, чего не будет? Какой ответ ты хочешь услышать?

Я всегда терпеть не мог такие вопросы, полные скрытого подтекста. И сегодня не был настроен подыгрывать. Прямо спросил о его намерении.

И Суха опустил глаза и горько улыбнулся. Потом тихо пробормотал:

— Я не хочу уезжать...из-за вас, господин Чу Хэвон.

Всё стало ясно. Я понял, что именно испытывает ко мне И Суха. Это почти признание в любви.

Вместо радости я почувствовал растерянность.

Если бы вопрос стоял так: нравится он мне или нет — ответ был бы прост. Нравится. Я не сплю с теми, кто мне безразличен. Но одинаковы ли наши чувства по своей сути, по своему весу? В этом я не уверен.

Для меня, того, кто всегда считал правильным наслаждаться чем-то пока не надоест, чувства И Сухи оказались слишком тяжёлой ношей.

— И что? Ты ожидал, что стану умолять тебя остаться, а раз этого не сделал — теперь обижаешься?

Прозвучало холодно и резко. И Суха сразу напрягся, его лицо застыло.

Я начал закипать.

Он сам понастроил ожиданий, сам разочаровался — и теперь корчит из себя обиженного. Это казалось таким глупым, что злило.

— Знаешь, какой лучший способ не разочаровываться?

Я прищурился.

— Ничего не ждать.

Тихо ответил он.

— Умный мальчик.

Я не хотел, чтобы в моей жизни появлялось что-то, что было бы дороже меня самого. Я всегда был на первом месте — и мне так удобно.

— Хочешь уехать — уезжай. Не хочешь — оставайся. Делай, как тебе хочется.

Я не собираюсь мешать.

Лучше всего не утяжелять наши отношения чувствами. Чтобы, когда всё закончится, не было ни сожалений, ни боли.

***

Прошла неделя после неожиданного визита Чу Хэён.

И Суха не изменил своего решения.

Однако однажды я заметил, что документы о поступлении, которые лежали на столе, исчезли.

Я ничего ему не сказал. Просто оставил всё как есть.

Моя грубая, отчуждённая фраза — чтобы он не строил никаких ожиданий — вызвала в нём ощутимую перемену.

И без того немногословный, он теперь почти не разговаривал. И старался не встречаться со мной взглядом.

Он злился на меня за то, что я не ответил взаимностью. Что я не оправдал его надежд.

Безмолвно винил меня.

Я знал, чего И Суха хотел от меня. Он хотел любви.

Желал пробраться в самую мою суть, занять там место и подчинить себе.

А то, что я мог предложить ему — это похоть.

Связь, в которой можно утолить страсть, а когда всё наскучит — спокойно разойтись без лишних драм.

Так прошло несколько дней.

Несмотря на угрозы, от Чу Хэён больше не поступало никаких вестей.

— Так кто это такой?

Вопрос застал меня врасплох.

Я сидел за столиком с Квон Угёном — после деловой встречи, которая плавно перетекла в пьянку.

Мне как раз нужен был способ сбросить стресс и поднять настроение.

Только после того, как бутылка виски опустела, Угён, всё это время молча посматривавший на меня, наконец, заговорил.

— О ком ты?

— Эй, не делай вид, что не понимаешь. Тот омега.

Разумеется, он имел в виду И Суху.

Тему эту я бы с удовольствием проигнорировал. Особенно сейчас, когда И Суха не выходил у меня из головы.

Я бросил в рот кусок закуски, небрежно ответив:

— Никто.

— Никто, говоришь.

Фыркнул Угён, наливая себе ещё.

— Ты же не из тех, кто спит с кем попало.

— С чего ты решил, что я с ним спал?

— А что, не спал?

Он вскинул брови.

Я промолчал, слегка нахмурившись.

Ответа и не нужно было — Угён и так всё понял. Он хмыкнул, довольный тем, что не ошибся.

— Вот видишь. Я сразу заметил, как ты на него смотрел. Чуть ли не сожрать взглядом хотел. Повалить и выебать. А теперь притворяешься.

— Я?

— А кто же ещё? Ты и только ты.

Не думаю, что с самого начала я смотрел на него, мечтая раздеть и завладеть им. Но в итоге всё обернулось именно так. Так что обвинить Квон Угёна в неправильной оценке не мог.

— Он, конечно, симпатичный...но всё же парень. Ты ведь раньше даже не смотрел в сторону мужчин. И омеги тебе, насколько я помню, тоже не особо нравились. Что изменилось?

— Сам удивляюсь.

— Значит, он всё-таки особенный?

Угён наклонился ко мне через стол.

— Переспать — не значит считать особенным.

— О-о-о, прямо запахло «плохим парнем».

Квон Угён сделал несколько глотков и продолжил:

— Если так, то может, одолжишь его мне на денёк?

Я замер, поднеся стакан к губам. В одно мгновение волна отвращения прокатилась по всему телу.

— Он такой милый, молодой и кожа выглядит нежной…глядя на него, сразу хочется попробовать. Если он для тебя ничего не значит — так дай мне его. Всего разок.

— …

— Ну давай. Не просто так же. Обменяемся. Я тебе своего, ты мне своего. Поиграем во взрослые игры. Свингеры, слышал?

Он подмигнул и, раскинув руки, сделал вид, будто танцует.

* Свинг — вид парного танца, а также термин, обозначающий сексуальную практику, при которой пары (свингеры) обмениваются партнёрами. Это игра слов.

Бред, способный испортить настроение любому.

Я криво усмехнулся, холодно глядя на него.

— Что, не хочешь?

Подначил он.

— На этом хватит. Ты уже перешёл все границы.

На моё предупреждение Квон Угён театрально прижал ладонь ко рту.

— Ох-ох! Ваше Высочество Чу Хэвон разозлился. Хотя, честно говоря, я и не думаю, что сказал что-то настолько ужасное.

— Продолжай трепаться — пожалеешь.

Я взглянул на него чересчур серьёзно.

Он понял намёк: без языка ему будет сложно поедать свои закуски.

— Ладно-ладно. Перегнул палку. Но всё же...для человека, который уверяет, что тот парень — никто, ты слишком остро реагируешь.

Он прав. Я сорвался. Ещё чуть-чуть и размазал бы его лицо по столу без лишних раздумий.

Раньше я часто снимал злость таким способом. Но это было в те времена, когда ещё не понимал, что за каждым актом насилия следует утомительная возня с последствиями.

Я поумнел.

— И ещё. Ты с самого начала как-то уж очень часто на часы поглядываешь и на дверь косишься.

Квон Угён снова ухмыльнулся.

— Что, торопишься домой? Там же у тебя твой никто сидит и ждёт, да? Как думаешь, поверю тебе?

Бесило то, что я не мог это опровергнуть.

***

Когда я наконец завершил этот бесполезный вечер и вернулся домой, за окном уже была глубокая ночь.

И Суха не спал.

Он сидел на диване в гостиной и бездумно смотрел телевизор.

— Вернулись.

Бросил он сухо.

Сегодня его холодное приветствие особенно резануло по нервам.

Словно бросил в меня осколок стекла — и тут же снова отвернулся к экрану.

Я опустился рядом, развалившись на диване. Молча уставился в ту же сторону, куда смотрел он.

Шла довольно известная общественно-политическая программа.

В левом верхнем углу экрана мелкими буквами подписали: «Права омег».

Тема, которую они поднимали каждый раз, когда не знали, чем заполнить эфир.

Ведущий рассказывал о подпольных организациях, похищающих омег и продающих их состоятельным альфам.

Ничего удивительного: очередная избитая история.

Затем картинка сменилась, и на экране появился какой-то профессор, который начал объяснять причины расцвета торговли омегами.

— Как вы знаете, альфы с рождения обладают более выраженным сексуальным и репродуктивным инстинктом. И омеги — те, кто лучше всего способны удовлетворить эти потребности. Поэтому вполне естественно, что спрос на омег высок. Проблема в том, что омег воспринимают скорее как инструмент — сексуальных рабов, суррогатных матерей...и нам стоит задуматься, откуда вообще возникло это восприятие. На мой взгляд, всё коренится в старом общественном презрении к омегам. В нашем обществе омега традиционно воспринимается как сексуальная игрушка альфы. Есть даже известная поговорка: омега — либо богат, либо шлюха.

Слова «эксперта» были одновременно точными и безжалостными. Я невольно бросил взгляд на И Суху.

— А теперь сравните это с альфами. Они наделены общественным статусом новой аристократии. Все статистики подтверждают: их шансы на карьерный рост и проникновение в высшие круги общества намного выше, чем у бет или омег. Альфы — главные бенефициары дискриминации. Омеги — главные её жертвы. По социальному статусу — полная противоположность. Проще говоря, альфы с высоким положением избегают выбирать омег в качестве официальных партнёров. Это укоренившаяся установка.

Разумный и точный анализ. Мой отец тоже являлся тому примером. Он упорно выбирал себе в жёны альф-женщин, хотя вероятность зачатия с альфой была значительно ниже, чем с омегой.

Всё ради своей чёртовой репутации.

Жениться на омеге, которую общество презирало бы как супругу и мать его ребёнка, он считал немыслимым.

— Это общественное отношение привело к дисбалансу полов. Вот официальная статистика: видно, что численность омег значительно ниже, чем других полов. Причины разные — суициды, аборты...но именно эта крайняя нехватка сделала омег товаром, породив торговцев, которые наживаются на их продаже.

Картинка на экране снова сменилась. Начался показ интервью с одной из жертв торговли омегами.

— Они сказали, что предложат хорошую работу. Я поехала с ними…

Рассказывала девушка, появившаяся на экране.

— После двух часов в машине мы приехали к какому-то старому зданию. Они утверждали, что это больница. Я поверила. Но как только мы вошли внутрь, их поведение полностью изменилось. Меня насильно заперли в комнате. С тех пор трижды в день приносили только еду и лекарства.

— Мне тоже когда-то такое предлагали.

Тихо проговорил И Суха, не отрывая взгляда от экрана.

— Говорили, что это какая-то фабрика. Что если там работать, будут платить приличную сумму. Жильё при фабрике. Три раза кормят. И работа лёгкая.

Очевидный развод. Но для кого-то вроде И Сухи, кто буквально боролся за выживание, это выглядело заманчиво. Торговцы людьми всегда чётко чуют запах отчаяния и бедности, и И Суха являлся идеальной мишенью.

— Я почти согласился.

— Что?

Я повернулся к нему.

— Там ведь хорошо платили. Я подумал это лучше, чем голодать.

— Тебе повезло, что не пошёл.

Попади он туда — сам бы уже никогда не выбрался. В лучшем случае его бы продали какому-нибудь состоятельному извращенцу. В худшем — в бордель.

— А сейчас я думаю, что это было бы не так уж плохо.

И Суха вдруг сказал это так спокойно, что у меня мгновенно испарились остатки опьянения.

— Что ты несёшь?

— Просто подумал.

Он всё так же смотрел в экран.

— Если бы меня тогда забрали...потом продали кому-то вроде вас...всё было бы проще.

— Прекрати бредить.

— Честно. Если бы всё началось так — как купля-продажа...я бы не строил никаких ожиданий. Я лишь товар. За меня бы заплатили — значит, берегли бы. А если в конце выбросили — я и не удивился бы. Вы правы: лучше не очаровываться, чтобы не разочаровываться.

— …

— И, да…

Сказал И Суха, добавляя к своим словам горькую усмешку.

— Если бы всё изначально оформилось как покупка-продажа, не пришлось бы никому из нас ломать голову о том, кто кому кем приходится. Никаких дяди и племянника. Никаких осуждений.

Он повернулся ко мне.

— Сегодня я встречался с мамой. Она сказала, чтобы я уезжал в Канаду. Иначе, по её словам, меня придётся упечь в психушку. Я спросил её, почему обязательно так. Она ответила, что я сошёл с ума. Что только сумасшедший может заниматься такой грязью с собственным дядей. Ещё она обещала оплатить мне операцию. Удаление матки, знаете, как это называется? Эм, гистерэктомия, да. И гормональную терапию заодно. Мол, стану почти как обычный человек.

— И что ты об этом думаешь?

— Не знаю.

Он слегка пожал плечами.

— Не принял решение.

— О чём именно?

— Что лучше — Канада или психушка.

— Ты ведь сказал, что не собираешься уезжать.

— Я и не хочу. Но, похоже, в итоге всё равно окажусь в одной из этих точек. Потому что вам, дядя, я особо-то и не нужен.

Дядя…

Это слово, произнесённое намеренно, неприятно царапнуло изнутри.

И Суха, будто ни при чём, продолжил:

— Я вас не виню. Наоборот. Извиняюсь, что слишком долго не хотел признать реальность.

— И в чём же она, по-твоему?

— В том, что я всего лишь омега.

— …

— Если бы я не был омегой...вы бы вообще обратили на меня внимание?

— А если бы я не был альфой?

— Всё равно.

Ответил он без малейшего колебания. Уголки его губ поползли вниз.

— Бетой, альфой, хоть кем, для меня ничего бы не изменилось.

И та уверенность, с которой он это сказал, и та безысходность, что звучала в его голосе, начали разъедать мою привычную броню.

— Значит…

Я сощурился.

— Всё свелось к тому, что ты хочешь уйти, потому что я не удерживаю тебя. Так?

— Ну, не совсем. Просто подумал, что такой проблемный я вам рядом не нужен. Только раздражать буду. Вам и без меня прекрасно живётся. Зачем создавать лишние проблемы?

— Ха…

Тупая боль ударила в виски, и я запрокинул голову, закрыв глаза. Через приоткрытые губы вырвался странный смешок.

— Хочешь свалить, значит…

Только недавно он говорил так уверенно: что не хочет никуда уезжать. И вот — всего несколько слов Чу Хэён, и всё меняется.

Теперь он хочет исчезнуть. Уехать — в Канаду или в психушку, какая разница.

Исчезнуть из моей жизни.

Вот так просто.

Когда вздумается.

Я словно снова опьянел, голова закружилась.

Проведя рукой по волосам, я зыркнул на него тяжёлым взглядом.

Я сам говорил: делай, как хочешь.

Я сам говорил: не буду держать.

Но сейчас, глядя на него, хотел сказать только одно: «Куда ты собрался? Никуда ты не уйдёшь».

Раньше я думал: если вдруг он захочет уйти, то отпущу. Но это было только потому, что я был уверен — он не сделает этого. Самоуверенность. Обычное высокомерие.

На самом деле не хотел его отпускать. Ни на йоту. Я не собирался делить его ни с кем. И уж точно не собирался позволить ему исчезнуть.

Недавнее желание размазать по столу Квон Угёна, который покусился на И Суху, оказалось сильнее любых эмоций, что я испытывал в последнее время.

И именно оно заставило меня признать: я привязался к И Сухе. До одержимости. Я стал жадным в отношении него.

Иногда именно чужие глаза видят тебя яснее. Квон Угён всё понял правильно. И Суха для меня особенный.

Это было даже смешно. Когда он ждал от меня любви — я отталкивал его. А когда он смирился и перестал ждать — я вдруг не смог это вынести.

— Что ты несёшь? Ни в Канаду, ни в психушку ты не поедешь. Забудь. Даже не надейся.

И Суха удивлённо склонил голову.

Да уж, он явно в растерянности. Кто бы не растерялся от таких внезапных перемен.

— Почему?

— Потому что ты мне нужен.

Ответил я, абсолютно уверенный в сказанном. Разве нужно что-то ещё?

— Почему я вам нужен?

Он потребовал большего. Я знал, какой ответ он хочет услышать.

— Как думаешь, почему?

— …

— Я не хочу тебя отпускать. Не хочу делить тебя ни с кем. Хочу, чтобы ты оставался со мной. Как ты думаешь, в чём причина?

В глазах И Сухи, до этого потухших от отчаяния, вдруг появилась жизнь.

— Мне кажется…я нравлюсь господину Чу Хэвону.

Наглая, дерзкая фраза. Я схватил его за затылок и резко притянул к себе.

Впритык к губам прошептал:

— Тогда пусть будет так.

Если собственничество и одержимость — это тоже форма любви, тогда я соглашусь. Если для того, чтобы удержать его рядом, мне нужно назвать это любовью — значит, так тому и быть.

Шёл дождь — редкость в последнее время. Именно такую погоду И Суха особенно не переносил.

Я смотрел на размытый туманом и дождевыми струями пейзаж, набрав номер Чу Хэён. Она довольно быстро ответила, будто ждала звонка. Пропустив бессмысленные приветствия, сразу перешёл к делу и сухим голосом произнёс:

— Говорят, ты встретилась с Сухой.

— Да. Раз уж ты уговаривать не собираешься — пришлось мне.

— Это больше похоже на угрозы, чем на уговоры.

Слова о том, что если он не уедет за границу, его запрут в психушке, как ни крути, иначе не назовёшь.

— Я могла бы увезти его прямо сейчас. Но я, по крайней мере, дала ребёнку право выбора.

— Просто оставь его здесь. Ты же ничего не теряешь.

— Ты с ума сошёл? Несёшь чушь. Всё, мне надоело с тобой тягаться. Хватит болтать — заканчивай с этим.

— Извини, но я передумал. Даже если он сам захочет уехать — я его не отпущу.

Чу Хэён резко втянула воздух. Я терпеливо ждал, зная, что сейчас она прокручивает в голове сотни мыслей.

— Ты серьёзно? Ты в здравом уме?

Когда она, наконец, ответила, в голосе не было упрёка — только сомнение. Будто бы и впрямь беспокоилась за моё состояние. Я хмыкнул. Неужели это и правда прозвучало настолько безумно?

Хотя…да, не в моём духе.

— Если тебе так уж не терпится убрать его с моих глаз, как тебе такое: я сам увезу его за границу. Вполне разумный компромисс.

— Хэвон.

Сестра устало вздохнула.

— Ты и правда считаешь, что это сработает?

— Не вижу причин, почему нет.

— Да их полно. Ты совсем забылся. Думаешь, раз живёшь, как хочешь, то свободен?

— А разве не так? Разве это не правда?

— Ты что, не знаешь, кто твой отец?

Отец…если бы меня спросили, кто самый раздражающий человек в мире, я бы не задумываясь назвал его имя.

— Я давно с ним не общаюсь. Мы оба друг друга вычеркнули. На каком основании он будет вмешиваться в мои дела?

— Не будь наивным, тебе это не идёт. Вычеркнули? Ха, как бы не так. Думаешь, он просто тебя отпустил? Для него ты — идеальный сын. Очнись. Он следит за тобой, только и ждёт, когда ты снова приползёшь к нему.

Идеальный сын, как же. Очевидно, она хотела меня высмеять, но это было далеко от истины. Чу Джэмун…да ему вообще был ли хоть кто-то по-настоящему дорог? Уверен, нет. Единственное дитя, которое он холил и лелеял, — это корпорация. Мы для него лишь инструменты.

— Ты же знаешь, как он озабочен репутацией. Что произойдёт, если узнает про Суху? Внебрачный сын его дочери, и при том — омега. Что может быть позорнее для рода? И вот эта «позорная клякса» постоянно с тобой. Думаешь, просто так это стерпит?

— А старик вообще должен об этом знать?

— Если ты будешь упорствовать — я ему расскажу.

— Угрожаешь, значит?

— Слушай внимательно. Если мы сами не разрулим — вмешается. И ему будет плевать. Для него стереть человека подчистую — минутное дело. Если он просто упечёт его в психушку — ещё повезёт. Этот человек вырос в кругу бандитов, которые кулаками деньги зарабатывали. Думаешь, остановится на полумерах? Ты и я прекрасно знаем — нет.

На этот раз угроза сработала. Не смог придумать, чем парировать. Это меня раздражало. Жаль, что не захватил с собой сигареты. Я выслушал её.

— Чу Хэвон. Ты всё ещё полагаешь, что жизнь проста, да? Что всё в мире будет по-твоему. Как бы не так. Ты не выиграешь. Не доводи до того, чтобы вмешался отец. Не потянешь.

Я не понимал. Хэён расчётлива, может, даже более, чем я. Всегда соизмеряет выгоду и потери. Почему же она, зная, что это будет ей в ущерб, так упорно стремится разрушить всё между мной и И Сухой?

— Если отец вмешается — и ты пострадаешь. В чём смысл? Почему тебе нужно нас разлучить, даже если это себе во вред?

На мой вопрос только горько усмехнулась. А затем, как наставница глупого ученика, сказала:

— Хэвон. Я же ему мать.

— …

— Какая мать в здравом уме станет спокойно смотреть, как её ребёнок влезает в нечто столь отвратительное?

Мать? Сомнительно. Как по мне, это просто удобная отговорка.

— Спроси кого угодно. Кто тут ведёт себя разумно, а кто — как безумец? Мне плевать, что между вами. И знать не хочу. Просто — вы не можете быть вместе. Это ненормально, и так быть не должно. Я всего лишь делаю то, что правильно.

— И правильно — это угрожать отцом, который может уничтожить Суху? Хм. Неплохо.

— Вот именно. Так что, если не хочешь его сломать — заканчивай это.

Порочность. Безумие. Запрет. Сделать правильный выбор.

Все слова, которыми Чу Хэён описывала мою связь с её сыном, указывали только в одну сторону. Мы с И Сухой — ошибка. А она — та, кто поступает правильно. В её голосе звучала твёрдая убеждённость, за которой скрывалась слепая, непреклонная гордыня. Та, что не знает сомнений.

Жаль, но её эмоциональные уговоры не производили на меня ровным счётом никакого впечатления.

— Прости, но, похоже, ты не на ту кнопку нажала. Моё мнение не изменилось.

— Сумасшедший!

— Угроза отцом была неплохая. Но скажи, если всё так, как ты говоришь, и он до сих пор помешан на мне — ты уверена, что это сыграет только против меня?

— Что?

— Думаешь, только ты можешь его использовать? По-моему, мне это даже лучше удастся.

— …

Отец мне ничем не обязан. Для меня он — лишняя цепь. Но для Чу Хэён — совсем другое дело. Её гложет комплекс неполноценности, подпитываемый годами родительского пренебрежения и навязанным стремлением к власти. Она слишком хорошо выучила, как работает этот мир, и поверила, что однажды получит его признание. Отец — её единственный шанс быть замеченной, принятый ею в качестве цели, от которой она не в силах отказаться.

А вот для него Чу Хэён — всего лишь инструмент, который легко заменить в любой момент.

Разве может быть оружие острее против неё самой, чем отец?

— По-моему, отец — единственный, кто сможет срезать тебе крылья. Как тебе такое?

Чу Хэён фыркнула.

— Думаешь, он станет плясать под твою дудку?

— Ты же сама говорила — он только и ждёт, когда я снова приползу.

По звуку, с которым сестра сглотнула, я понял, что та догадалась, к чему клоню.

Чтобы использовать отца, мне придётся заплатить. Цена очевидна.

— Нет. Ты не такой. Ты ради Сухи не откажешься от своей жизни.

Она знала меня слишком хорошо.

Да, я всегда ставил себя на первое место. Без сожалений ушёл из семьи ради спокойствия — и ни разу не почувствовал за это вину.

— Вот и подумаю, не пора ли изменить подход. Если ты так сильно хочешь отобрать у меня Суху — что ж, придётся ответить.

— Чу Хэвон!

— У меня меньше амбиций, чем у тебя, но куда больше жадности. И характер хуже.

— Ты и правда решил пойти на конфронтацию?

— А ты? Согласна дойти до конца?

— Я первая не отступлю.

— Отлично. Посмотрим, кто кого.

Разговор был окончен.

Она не смогла меня переубедить. А я не смог добиться уступок.

Положил трубку и вернулся в спальню. И Суха всё ещё крепко спал.

Оно и понятно — всю ночь напролёт я наслаждался его дырочкой. Сексом не занимались давно, поэтому восполнял недостаток с лихвой. Оставшийся в теле алкоголь стал катализатором. Мы сменили не одну позу — долго и упорно владел телом И Сухи.

Я сел рядом и медленно окинул взглядом спящего. Его ноги были небрежно раздвинуты, между ними засохшая сперма, которую так и не вытер. Узкое отверстие, которое я растягивал своим членом на протяжении ночи, всё ещё не до конца сомкнулось и из него сочилось семя. Его вид сейчас — демонстрация моей жажды обладания. Я долго смотрел, а потом вдруг сунул в его попку палец, собирая остатки изнутри. Племянник вздрогнул.

Обычно я пользовался презервативами, но с И Сухой часто забывал. Да и он не настаивал. Мы спали вместе даже в его предполагаемые течки. Если бы с его телом всё было в порядке — ребёнок уже давно бы появился.

И почему-то сейчас мне стало немного жаль, что этого не случилось.

Появись у нас ребёнок, или хотя бы возможность его зачать…скорее всего, с отцом договориться стало бы куда проще.

Непрошено в голове всплывает лицо старика, которого меньше всего хотел вспоминать.

По правде говоря, я и до слов Чу Хэён уже всё это просчитал. Если отец узнает об И Сухе — неизбежно вмешается. Я это осознавал. И всё же до сих пор ничего не предпринял, просто потому, что не было ни подходящего повода, ни эффективного способа. Но теперь всё иначе. Пора действовать первым, пока сам не оказался в проигрыше.

Если уж, как говорит Хэён, я по-прежнему значусь в отцовских планах — значит, у нас есть поле для торга.

Стоит ли он того? И Суха.

Он действительно настолько ценен, чтобы я ради него пожертвовал своей размеренной жизнью?

У меня были отношения. Не один раз. Долгие, короткие — всякие. И Суха не первый, к кому я испытываю что-то вроде привязанности. Но те чувства никогда не мешали мне жить, как я привык. Всё, что было прежде, не касалось ни моей свободы, ни привычек, ни распорядка. Никакой жажды обладания. Та грань, где терять — не страшно, а отсутствие — неощутимо.

Но сейчас, всё это явно позади.

Логика не срабатывала. Прикинуть выгоду — и выбрать рационально — не получалось.

— Что вы делаете?

И Суха открыл глаза, всё ещё затуманенные сном.

— Смотрю на тебя.

Отвечаю коротко, почти бросая фразу. Он улыбается — смущённо, но счастливо.

В одном я был уверен: не хочу его пока терять.

А раз так — что ж…значит, придётся заплатить. Но оставить его при себе.

— В молодости, знаешь ли…

Начал он.

— Я никак не мог понять, чего это все торговцы так помешаны на этой дурацкой игре с мячом. Что такого интересного — пинать шарик в дырку, а? А ведь все, кто хоть чего-то добился в бизнесе, только и твердили о гольфе. Верно. Твой дед тоже был из таких. За четыре президентских срока при каждом удобном случае хватался за клюшку и расплывался в улыбке перед всякими прохвостами. Да он и людей этой штукой колошматил будь здоров. Вот благодаря этому я и живу теперь, не зная нужды. Так и устроена жизнь. Хочешь что-то получить — терпи даже самое мерзкое. Никто тебе ничего просто так не даст. За всё нужно платить. Вот это и есть правда жизни.

Прошло три года с последней встречи. Лоснящееся лицо семидесятилетнего старика светилось торжеством. Я, тот, кто когда-то ушёл громко хлопнув дверью и, казалось, не вернусь никогда, снова стою у него перед глазами. Он чувствовал себя победителем.

— Много слов.

Бросил я.

Скучно стало уже на втором предложении.

Моя холодная реплика вызвала у старика смешок. Его губы расползлись в ухмылке, и я заметил, как у него во рту скользнул длинный змеиный язык.

— Вот ведь — пришёл ко мне с нуждой, а нос задирает. Сейчас не время паясничать.

— Я пришёл не за тем, чтобы слушать рассказы из вашей молодости. Потому и скучно.

— Ты сам разве не понял? Только что я тебе и объяснил. Хочешь получить что-то — терпи. Даже то, что тебе отвратительно.

— Само то, что я приполз сюда, — уже довольно отвратительно.

— Вот, вот.

Он постучал по полу клюшкой — негромко, но с угрозой.

Его речь — странная смесь диалекта и стандартного языка, резкие перепады интонации, голос вроде бы мягкий, но со скрытым давлением. Этот особый говор был унаследован от деда, бандита с севера.

— Есть немного вещей, о которых я жалею в жизни. Но одна из них — это то, что воспитывал тебя не в строгости.

Смешно. Я лишь усмехнулся, не более, а он с досадой цокнул языком. Наконец, он убрал клюшку в сторону и уселся напротив.

— Ну, говори. Зачем вернулся? Без сожалений ушёл — и вот опять здесь. Что случилось?

Теперь начнётся настоящая игра. Нужно будет отдать одно — чтобы получить другое. Что бы ни было у меня на руках, хорошие карты или плохие, я должен вести себя спокойно и уверенно. Как тигр перед змеёй. Потому что в переговорах проигрывает тот, кто колеблется и сдаёт позиции первым.

— Есть один человек, с кем я живу.

Он кивнул без особого интереса.

— И это не женщина.

— Знаю. Якшаешься с каким-то парнем. Омега же, да?

— Может, просто сразу скажете, что именно вам уже известно?

— Всё, что мне надо, я знаю.

Так и думал. Он уже давно в курсе. Возможно, специально не вмешивался — ждал вот этого часа. Называют его змеёй не просто так. Хотя физическая сила и авторитет уже не те, но чутьё, закалённое годами, по-прежнему острое, как бритва.

Но если он и правда всё знает — это даже упрощает дело.

— Я хочу, чтобы никто не смел его тронуть. Включая вас.

— Хм…

Старик откинулся на спинку стула. Он закрыл глаза, словно погрузившись в раздумья, и неторопливо постукивал пальцами по подлокотнику. В его позе чувствовалось спокойствие и уверенность. Без лишних нравоучений, без проверок на прочность — просто прикидывал, как извлечь выгоду и чего будет стоить каждая сторона уравнения.

Наконец, завершив расчёты, он открыл глаза.

— Вот ведь…всю жизнь ходил, будто в мире тебе ничего не нужно — а теперь посмотри на себя. Смешно, не правда ли? Но, пожалуй, уже пора было понять, что жизнь не крутится по чьей-то воле. То, что у тебя появилась слабость, — для меня это, конечно, удача. Но уж не повезло тебе выбрать именно такую. Ты же понимаешь, какой это скандал.

— Скрывать скандалы — ваша специальность.

— Ну да. Что тут сложного — рты закрыть?

— Придётся и Чу Хэён заткнуть.

— Не проблема. Хэён и слова поперёк не скажет, если я велю. Хотя…всё равно эта история мне глаза мозолит. Вот вроде бы пустяк, а как запачканная вещь — неприятно. Захочется оторвать и выкинуть…

— Вот об этом я и прошу. Не делайте этого.

— Что ж…в последнее время у меня со зрением плохо, и память уже не та. Часто забываю всякую чепуху.

— Итак, каково ваше предложение? Говорите прямо. На мерзости я согласен.

— А как далеко готов зайти?

— Всё просто. Иду туда, куда вы хотите. Но с условием — не начну с самых низов. Если хотите использовать — используйте как следует.

Тук!

Старик стукнул по подлокотнику и расхохотался от удовольствия.

— Вот оно как! Молодец. Чтобы быть достойным сыном — нужна такая вот наглость. Начни с инвестиций. Покажи, как ты умеешь обращаться с деньгами. В течение года поработай в управляющей компании, а потом — добро пожаловать в головной офис. И займись World Tower.

World Tower — его давняя мечта. Построить самую высокую башню в Азии, сделать из неё символ и поднять престиж корпорации. Проект был задуман ещё двадцать лет назад, объявлен официально, но трижды не прошёл одобрения. Он долго лежал на полке, ожидая своего часа.

Старик сказал ровно то, чего от него ожидал. Я кивнул.

— Понял.

— И в сентябре — помолвка.

Я замер.

— Я ведь только что сказал: у меня уже есть человек.

— Говорил. Но ты же не собираешься на нём жениться, верно?

— А почему бы и нет?

В стране разрешены браки между альфой и омегой, даже если они одного пола. Я не думал о браке с И Сухой всерьёз, но и поводов отказываться не находил.

— Даже не вздумай. Мне и без того приходится многое глотать. Но вот это — нет. Такого я не стерплю. Не вздумай приводить ЭТО в мой дом.

— Я не в ваш дом его веду. В свою жизнь.

— Ну и вредный же ты. Ты — сын Чу Джэмуна. Всё, что ты делаешь, влияет на имя семьи. Этот твой ублюдок уже сам по себе пятно, а тут ещё и бесплодный, ни дать ни взять — бракованный. Никуда такого не пристроишь, и толку с него никакого. В результате — только мне позор один.

Значит, он знал даже это. Если добрался до медицинских записей, то, можно сказать, ему известно об И Сухе абсолютно всё.

— Хочешь любви? Ну люби. Хочешь его держать при себе, ну держи. А хочешь, и второго омегу себе найди, веселее будет. Ты взрослый, в свою постель клади кого хочешь. Я туда не лезу.

— Брак тоже часть личной жизни.

— Эх ты…пришёл сюда и мямлишь, как размазня. Твоя свадьба — это уже моё дело. Влюбляйся в кого хочешь, а женись на том, кто принесёт пользу.

Классика. Говорит человек, который сам выбрал себе супругу строго по расчёту. Первая жена, с которой он овдовел, и вторая — моя мать — обе были отобраны, обе соответствовали его стандартам. Они были для него такими же удобными инструментами, как и я.

— Есть один депутат, Чон Джончхан. Познакомились мы недавно — на поле. Он из оппозиции. Перспективный. Поговаривают, и в президенты метит. Так вот, у него дочка есть. Примерно твоего возраста. Альфа. Редкий экземплярчик. Жаль просто так за кого попало выдавать. Вот и держали при себе. Стоило мне упомянуть тебя, глаза заблестели. Чего тут думать? Всё уже ясно. Подходящий вариант.

— И какая с этого выгода?

— Его тесть заведует министерством по строительству и землеустройству. Поможет с башней.

Провалы в осуществлении заветного проекта только усилили его жажду. Не знаю, сколько времени и денег он уже на это угробил, но теперь любой шанс казался ему путём к победе. А я, со своим браком, — идеальный, дешёвый и безопасный способ.

— Что, не нравится?

— Да.

— Вижу. Только знаешь…если сейчас откажешься — тебе же хуже будет.

Вот же мразь.

Теперь я был уверен: он нарочно не тронул И Суху, потому что выжидал.

— Не усложняй. Выполни мечту старика — и получи, что хочешь. Справляйся с делами компании, женись, роди мне внука, конечно, альфу — и я больше ни на что не претендую. Твоего омегу и пальцем не трону. И Хэён заткнётся.

— Выгод что-то как-то маловато для меня.

— А ты на себя посмотри. Думаешь, твой омежка — обычный, что ли?

— …

— Так что ты ещё должен быть благодарен за то, что я вообще согласен глаза на это закрыть.

Он даже не думал идти на уступки. А у меня не было выбора. Если скажу «нет», то сразу избавится от И Сухи. Он не оставит рядом со мной то, что считает бесполезным и позорным. Уже держит его на поводке, и этот поводок — его способ давить на меня.

Если не хочу потерять И Суху — мне придётся стать марионеткой.

— Хорошо. Сделаю, как вы хотите.

Хочешь чего-то — будь готов испачкаться. Он прав. Ради цели я готов на всё.

В конце концов, сам брак для меня ничего не значил. Я изначально не придавал ему большого смысла.

— Знал, что так и будет. Вот это по-нашему.

Старик улыбался, явно довольный собой.

— Погода сегодня хорошая. Давай, раз уж такое дело, — по-семейному, как в старые времена, поужинаем. Мать сто лет тебя не видела — с радости, небось, в пляс пустится.

Я тоже улыбнулся. Холодно. Пытаясь спрятать за этой маской отвратительное чувство бессилия.

Он всё прочитал. Чёртов змей. И, словно распознав мою слабость, лишь сильнее приправил свою насмешку ядом.

***

Тем же вечером мы с Чу Хэён сидели друг напротив друга в столовой главного дома.

— Давно не собирались. Когда в последний раз мы все вот так сидели за ужином? Настроение у меня сегодня хорошее, вот и позвал всех.

— У вас прям лицо светится, отец. Что-то хорошее случилось?

Жена второго брата, как всегда, проявила себя лучше всех — ловко подыграла и подстроилась под его тон.

— Ещё бы! Младший бездельник, что сбежал из дома, наконец-то поумнел и приполз обратно. Как тут не радоваться?

— Ох, выходит, теперь вы всё-таки пойдёте работать в компанию?

Слова золовки сопровождались косыми взглядами — как её, так и брата Чу Хэмёна. В этих взглядах читалось не просто удивление, а недовольство: что, мол, вдруг стряслось, что он снова приполз? Чу Хэмён, как и Чу Хэён, жил с неутихающей обидой из-за отцовского пренебрежения. Ни о каком радушии с их стороны речи не шло.

Но Чу Хэён…она смотрела с гораздо более мрачным выражением лица. Это было даже не недовольство — шок. Ей, вероятно, уже стало ясно, каким образом я оказался здесь. Но, видно, она до последнего не верила, что отец действительно готов закрыть глаза на «порочное» ради того, чтобы вернуть меня.

— Отец…неужели…

Не сдержалась, заговорив. Но тот поднял ладонь, требуя молчания.

— Хэён, я знаю, как ты к нему относишься. Как бы мне ни знать. Но вмешиваться в личную жизнь взрослого брата — перебор, разве нет?

— Но Суха же — он…

Бах!

Едва только прозвучало имя И Сухи, как старик звучно ударил ладонью по столу и оборвал её.

— Цыц. Не устраивай тут сцен. Приютил бездомного щенка — и что с того? Это что, преступление?

Это был укол в адрес Хэён. Потому что он-то отлично знал, чей это щенок.

— Говорю сразу: сколько бы грязи ни было на человеке, пока не привлекает к себе внимания — он чист. В нашей компании нет места для тех, чьи имена мусолят в сплетнях. Живи, как хочешь, но наружу — ни-ни. Если глава семьи теряет лицо, он теряет и власть.

— …

— Что с лицом? Не согласна? Ну так давай, дерзни. Но будь готова пожертвовать всем, что имеешь.

На лице Чу Хэён появилось нечто очень знакомое. Она была унижена.

Должно быть, именно так выглядело моё лицо в тот момент, когда я принял условие о свадьбе.

— Что, страшно?

— Я перегнула, прости, отец.

— Вот. Другое дело. А теперь давайте уже болтать. Старик просто хотел поужинать с детьми. Чего вы тут всё портите?

Справедливость в этом доме всегда была проста: кто сильнее — тот и прав. Кто у власти — тот и выигрывает. Сегодняшний вечер не стал исключением.

Я и Чу Хэён — мы это понимали. И уступили.

Выдержав этот неловкий ужин, я вернулся домой поздно ночью.

И Суха не спал. Он ждал меня.

Увидев его у порога, напряжение, сжимающее горло, вдруг резко ослабло.

— Что-то случилось?

Он смотрел на меня с тревогой, и я обнял его, уткнувшись лицом в нежную шею.

Я разрушил своё спокойствие, выстроенное годами, чтобы получить это. Добровольно стал отцовской псиной. И при этом — ни злости, ни отвращения. Наоборот, в какой-то извращённой части сознания я был рад. И это пугало. Не сошёл ли с ума?

В любом случае, выбор уже сделан. Точка возврата осталась позади, и теперь размышлять, правильно ли я поступил, бессмысленно.

— Вы в порядке?

Сегодня аромат И Сухи казался особенно приятным.

Я втянул в себя этот успокаивающий, дурманящий запах и тихо сказал:

— Теперь — да.

Через три дня моё имя появилось в списке топ-менеджеров:

[Исполнительный директор по инвестициям в корпорации Chu Han Invest.]

Работа оказалась не такой уж трудной. Пусть и без большого опыта, но талант и врождённая хватка брали своё. Образование, которое отец вдалбливал с детства, наконец-то принесло плоды.

Я стал живым примером паразитической системы наследственного корпоративного устройства. Парень, которого никто прежде не видел, вдруг врывается и занимает высокий пост только потому, что он сын главы корпорации. Понятно, что ко мне относились с неприязнью.

Мне было всё равно.

Пока это не мешало работе, пускай судачат хоть за спиной, хоть в лицо.

Каждое утро, повязывая галстук, вспоминал: я — всего лишь инструмент. Отцовский. И злился. И в то же время — смаковал эту ярость. Я всё ещё не собирался принимать компанию как наследство. Если понадобится — отниму. Одно дело, когда тебе дают, и совсем другое — когда ты сам берёшь. Как Чу Хэён лелеяла свою обиду, мечтая отомстить отцу за унижения, так и я теперь хотел отплатить за то бессилие, которое он мне вбил. И топливом для этого желания являлась злость.

***

В одну августовскую ночь я встретился с дочерью депутата Чон.

Она работала дипломатом, но после замужества хотела бросить всё и просто путешествовать. В ней было что-то знакомое — то же безразличие к самому понятию брака.

— Родители достали, вот и решила для вида согласиться. Ну подумаешь, жить одной — что в этом такого? Если уж получится, ребёнка одного родить смогу. Но больше ничего не ждите — ни жены из меня, ни домохозяйки.

Единственное, чего она хотела, — это стать живым щитом от родительского давления. Для меня — идеальный вариант.

Мы решили обручиться после первой же встречи. Я не стал скрывать И Суху. Женщина не только не возмутилась, а наоборот — загорелась интересом.

— Омега? Повезло вам. Сейчас это редкость. А познакомите меня с ним?

Как и ожидалось. Альфа остаётся альфой. Услышав, что он омега, тут же навострила уши.

— Забудьте об этом.

— Вот как! Значит, вам он правда дорог.

— Если я сижу здесь, обсуждая помолвку с женщиной, которую вижу впервые, вывод очевиден, не так ли?

— Ух ты, прям как в дораме! Я такое обожаю. Стало интересно. Может, мне стоит ворваться к вам с деньгами, накричать, чтобы вы с ним расстались, а потом облить водой? Классика.

— Не думаю, что вы выглядите как человек, способный на такое.

Наш ужин прошёл легче, чем я ожидал.

Да. В целом — всё было не так уж и плохо.

***

Встреча двух семей прошла в духе унылого консерватизма. Излишняя учтивость и показная вежливость. Мы с невестой были не действующими лицами, а скорее наблюдателями.

Больше всех старалась мать невесты. Очевидно, она выучила наизусть моё досье и теперь не уставала сыпать бессмысленными вопросами.

— Какой университет вы окончили?

— Где сейчас работаете?

— А должность?

— Значит, вы — младший сын председателя Чу? Наследник, выходит?

— Говорят, красивые мужчины не бывают верными. Вот я и волнуюсь.

— Где планируете жить?

— А сколько детей хотите?

После скучного допроса последовали дежурные похвалы, любезности и обоюдные любования.

Спустя два часа было решено: помолвка состоится в конце сентября, свадьба — весной следующего года.

Когда родню со стороны невесты проводили, а родители сели в машину и уехали, ко мне тут же подошла Чу Хэён — всё это время она исподлобья сверлила меня злым взглядом.

— В итоге так, да? Решил быть папиной марионеткой?

— А ты предложи вариант получше, раз знаешь. Будь хоть один путь без этой комедии — я бы с радостью выбрал его.

— Если бы ты сразу отправил Суху за границу, всё давно бы закончилось. Но ты сам всё испортил — из-за своей жадности.

Обвинение абсурдное.

— Когда я предложил, что сам уеду с ним — ты отказалась. Так кто виноват?

— Ты совсем спятил. Ещё смеешь перекладывать вину? Если бы ты не полез — отец, может, и не узнал бы.

— Вот только он всё знал до того, как я пришёл.

— Что?

— Так что, по-хорошему, тебе стоит поблагодарить меня за то, что я согласился стать его псом. Иначе бы от Сухи давно осталась лишь пыль. И тебе тоже прилетело бы.

— …

— Ты же знаешь, на что он способен. Даже лучше меня, пожалуй.

Он не тронул Суху не потому, что не знал. Он ждал — момента, шанса. Чу Хэён тоже это понимала. Несомненно.

Оставив её в растерянности, направился к своей машине.

— Хэвон.

Я остановился, услышав её спокойный голос за спиной.

— А Суха знает? Что ты всё это делаешь?

Я обернулся и ответил:

— А зачем ему это знать?

Чу Хэён усмехнулась — устало, с жалостью.

— Ты совершаешь ошибку.

— Посмотрим. Может, это — не ошибка, а лучший из всех возможных выборов.

— Нет, это точно ошибка.

***

Моя когда-то праздная жизнь стремительно перевернулась.

Теперь большую часть дня я был поглощён работой в компании. И, как следствие, времени на И Суху стало гораздо меньше. Он, наверное, удивлялся: какой ветер вдруг понёс бездельника, который валялся целыми днями, в костюме и галстуке на работу. Но ни разу не задал вопроса.

Наоборот — похоже, оставаться одному в пустой квартире казалось ему неловким, и он стал вставать раньше меня. То завтрак пытался приготовить своими неуверенными руками, то одежду мне гладил. Домом начал заниматься с неожиданным усердием.

Я задерживался допоздна — он не жаловался. Не спрашивал, почему. Лишь смотрел с тревогой в глазах.

В каком-то смысле И Суха стал для меня компенсацией за мою новую, утомительную жизнь.

Стоило вернуться домой и увидеть его в дверях — усталость отступала. Я, человек, не склонный жалеть о сделанном, глядя на то, как он существует в моём пространстве, всё чаще начинал думать, что это и не так уж плохо.

Лето подходило к концу.

Я возвращался домой после встречи с невестой — обсуждали кольца и место для будущей свадьбы. Всё бы прошло за полчаса, если бы не внезапное появление её матери. Из-за неё встреча затянулась на два с лишним часа. Женщина, будто у неё не было других дел, вцепилась в организацию помолвки с таким рвением, что в конце концов даже обиделась на моё равнодушие.

Я же сказал всё прямо:

— Раз уж это не по любви, нет смысла тратить силы и на эмоции.

Её лицо залилось краской, и она ушла, не попрощавшись. А невеста только хохотнула. Единственное, что утешало в этом фарсе, — ей было плевать на меня не меньше, чем мне на неё. Если бы и она оказалась такой же, как мать — вцепилась бы, приставала — давно бы спровоцировал разрыв, выставив всё как её вину. Но она не делала этого. Потому что понимала: наш союз — взаимовыгодная сделка. Не больше.

Вернулся домой и нажал на звонок. Пароль-то я знал, но звонком давал сигнал: «выйди, встреть».

Но...прошло несколько минут, а замок не щёлкнул.

Неужели уже спит?

Недоумевая, я сам открыл и вошёл в квартиру.

Темно. Доносился только приглушённый звук телевизора. Я машинально снял обувь, ослабил галстук и пошёл вглубь.

На диване сидел И Суха. Он смотрел телевизор. Пустым, рассеянным взглядом.

— Ты не слышал звонка?

Чем он так поглощён, раз даже не заметил, что я пришёл?

Я цокнул языком, раздражённый его молчанием. Хотя...не то чтобы повод был серьёзный.

Оставил его в покое и пошёл в ванную. Холодный душ притупил напряжение, в котором я находился с самого утра.

Вытерев мокрые волосы полотенцем, я снова подошёл к нему. Он всё ещё смотрел в экран, не замечая меня.

— Ужин?

— …

— И Суха. Я говорю с тобой.

— …

Это уже выглядело не как рассеянность, а как демонстративное игнорирование. Я сжал челюсть, подошёл ближе и холодными пальцами взял его за подбородок, заставив повернуться ко мне.

Он не сопротивлялся. Просто опустил глаза. В них — никакой жизни. Я вздрогнул. Давно не видел его таким опустошённым.

— Что случилось?

— …

— Глухонемого из себя строишь?

Парень медленно моргнул.

— Плохо себя чувствуешь?

Я с опозданием вспомнил: последние пару дней И Суха почти не ел, жаловался, что чувствует себя нехорошо. Тогда подумал, что, может, болеет, — и спросил. Но тот покачал головой.

— Если не это, то что тогда?

Сегодня особенно непонятен мне. Как будто специально тянет, не говорит ничего, и от этого становилось только хуже. Я раздражённо выдохнул, не в силах додумывать за него. И тогда он, наконец, разлепил губы.

— А что вы сегодня делали, почему так поздно вернулись?

Неожиданный упрёк. Обычно, даже если я возвращался под утро, он не спрашивал.

Меня удивил сам факт вопроса, но разбирать его причины я не стал — просто спокойно ответил:

— Работал.

— Работали, значит…

— Да. Работал.

— Вы, оказывается, хорошо врёте. Не знал.

Такой же внезапный упрёк, как и вопрос.

— Скажите, зачем вы меня держите рядом?

И этот вопрос был таким же. Без контекста.

Не выношу, когда со мной разговаривают в такой манере. Когда бросают фразы, словно разговаривают сами с собой. И особенно — когда это делает он.

Вместо того чтобы расслабиться, я снова почувствовал пульсацию в висках.

— Не говори в обход. Если хочешь что-то сказать — скажи прямо. Тогда и я смогу ответить прямо.

Жёстко оборвав его капризы, наконец добился от него сути.

— Вы собираетесь жениться?

— …

Теперь всё стало ясно.

— В следующем месяце помолвка, весной — свадьба…это правда?

Если он знает даже это — догадаться, откуда узнал, несложно. Чу Хэён. Кто же ещё.

Я ожидал, что это случится. Но готового ответа не припас.

— Это правда?

Снова спросил. И в его голосе звучала надежда. Он ждал, что я скажу «нет». Что опровергну. Что совру — если нужно.

Но я не мог этого сказать. Потому что это так.

Я провёл рукой по волосам и тяжело вздохнул.

Как я устал.

Конфликт с Хэён, сделка с отцом. Всё это тяготило меня.

Объяснять, разжёвывать, заставлять понимать мне не хотелось. Да и не получится. Мы из разных миров. Всё равно не поймёт. И главное — даже если поймёт, это ничего не изменит.

Поэтому не стал оправдываться. Просто признал — чётко и сухо:

— Да.

Его глаза потухли.

Я почувствовал себя так, будто добил и без того умирающее животное.

— А я…как же тогда…

— Ничего не меняется. В этом весь смысл.

Главное — именно это. Для нас с ним всё останется так, как есть.

— Я не понимаю.

— И не нужно понимать. Просто прими — и всё.

— Я думал, вы меня любите. Думал, потому и держите меня рядом. Это не так?

— Женятся не всегда по любви. Это нормально. Даже довольно часто так бывает. Ты не маленький, должен это понимать.

— Но зачем жениться, если не любите?

— Думаешь, если я тебе всё объясню, ты поймёшь? Это необходимость. И она ничего не меняет. Этого достаточно. Что ещё ты хочешь?

Наивные слова показались мне жалкими. Его лицо, полное обиды, только раздражало.

— Не делайте этого…

Он вцепился в мою руку.

— Если вы не любите её…если это всё формальность — не делайте этого. Я не понимаю…правда, не понимаю. Пожалуйста.

Уговаривать и успокаивать — не моё. Я ответил хладнокровно:

— Если бы это было не нужно — я бы не делал.

— Прошу…

— Перестань ныть. Я устал.

В тот миг лицо И Сухи словно оледенело. Он испытывал боль и потрясение.

— Просто пойми одно: я делаю всё, что в моих силах. Благодаря этому ты всё ещё здесь.

— То есть…всё это из-за меня? Я должен молча терпеть, даже если меня предают?

— Да. Терпи.

— Почему? Потому что я — ваш племянник? Потому что я — омега? Или потому что я — мужчина? Или потому что я…бесполезен и не могу иметь детей?

Он дрожал. Говорил через стиснутые зубы, срываясь. Я только тяжело вздохнул. Всё это — бесполезно. Как ни крути, мы не сможем найти решение, которое устроит обоих.

Выматывающее бессилие.

— Видишь, ты и сам всё знаешь.

— …

Слова сорвались резко, без размышлений. И только после понял, что они разорвали И Суху на части.

Он опустил голову — будто из него выпустили весь воздух. Глядя на него, почувствовал, как кольнуло в висках. Сейчас я хотел лишь одного — чтобы это закончилось.

— Всё сказал?

— …

Я поднял И Суху на руки и отнёс в спальню. Уложил его на кровать. Затем взял сигареты и вышел из комнаты.

Уже собирался прикрыть за собой дверь, как в спину донёсся его голос — с надрывом, со сдержанным плачем:

— Вы…вы хоть любите меня? Поэтому и держите рядом?

Что бы я сейчас ни сказал — для И Сухи это прозвучит как ложь.

Если скажу, что люблю его, он тут же спросит: «Тогда почему женитесь на другой?»

И всё начнётся по кругу. Снова и снова. Бессмысленный повтор.

К тому же я не собирался утешать его красивыми словами, в которые сам не верю.

— Мой ответ именно такой, как ты думаешь.

Обычно И Суха просыпался раньше меня и суетился по дому, но сегодня не вышел из спальни даже тогда, когда я уже закончил собираться. Не похоже было, что он спит. Наверное, всё из-за вчерашней ссоры. Это походило на своего рода протест.

Когда я вернулся в спальню под утро, чтобы проверить, как он, его глаза оказались красными и воспалёнными от слёз. Пока я смотрел на ночной пейзаж, стараясь унять усталость и раздражение, он беззвучно плакал.

Этот образ стоял у меня перед глазами весь день, не давая сосредоточиться на работе.

В итоге я даже отменил важную встречу и вернулся домой раньше обычного. Но И Суху не обнаружил. Возможно, тому просто нужно было развеяться. Я пытался думать так, но тревога всё сильнее разъедала изнутри.

Позвонил ему. Он не ответил.

— Блять…

Слово вырвалось само собой.

Не переодеваясь, я сел на диван в гостиной и стал ждать его возвращения. Время близилось к полуночи, а он всё не появлялся и не писал. Я уже начал подозревать, не сбежал ли он, чтобы наказать меня.

И в тот момент, когда сомнения сменились злостью, услышал, как открылась входная дверь.

Он вошёл в гостиную, и я холодно бросил:

— Ты припозднился.

И Суха медленно моргнул, его лицо оставалось безмятежным.

— Почему не отвечал на звонки?

— Я не знал, что вы звонили.

— Чем был так занят, что не заметил?

— Думал.

— А, вот как, думал он.

— Именно.

Я усмехнулся. Вчера племянник выглядел таким жалким, а сегодня уже начал дерзить. Наверное, так даже лучше.

— И что же ты надумал, раз потратил на это целый день?

— Зачем вы спрашиваете? Всё равно мои мысли вам не важны.

— …

— Ни мои мысли, ни мои чувства ничего не значат. Вот и весь вывод.

Он имел в виду, что понял: ни уговоры, ни слёзы, ни признания не изменят моего решения. Но облегчения это не принесло. Я не знал, что ему ответить. Любые слова казались бесполезными.

— Когда моя мать ушла от отца, то сразу вышла замуж за другого. Мы впервые встретились только на его похоронах. Тогда я и спросил её о причинах таких поступков. Знаете, что она ответила? «Я его любила, но он мне был не нужен». Честно? Это прозвучало абсурдно. А потом добавила, что отказалась от меня из-за стыда. И снова начала что-то говорить о любви. Такое чувство, будто пыталась оправдаться. Но звучало это как полнейшая чушь. Если честно, всё, что вы вчера мне сказали, ничем не отличается. Очередной бред.

Он говорил ровным, безжизненным тоном.

— Вы — мудак.

— …

— Знаете, в мире полно таких ублюдков. Людей, которые относятся к омегам как к чему-то постыдному и грязному. Пользуются ими столько, сколько нужно, а потом выбрасывают, как мусор. Я часто об этом слышал. Видел. Но никогда не думал, что сам окажусь в такой ситуации. Наверное, ошибка была в том, что я верил: со мной такого не произойдёт.

— Это не поэтому.

— Именно поэтому. Вы сказали, что я должен определиться с тем, как вас воспринимать. Вот я и сделал вывод.

«Это что, стенания?»

— Я решил, что это правильнее всего.

***

Несмотря на всё, напряжение не продлилось долго.

С наступлением нового дня он словно стёр произошедшее, стал удивительно спокойным.

Прошло всего два дня с момента, как всплыла тема моей помолвки. После короткой суматохи И Суха вернулся к своему обычному состоянию.

Спокойный. Тихий. Иногда — рассеянный. Он не обвинял меня, не жаловался на судьбу, не умолял не жениться. С виду — принял ситуацию и смирился.

Но именно это его спокойствие казалось мне странным.

Разум подсказывал: с ним что-то не так. Не оставляй его одного.

Но мне катастрофически не хватало времени, чтобы понять, в чём дело.

Работа и вопрос помолвки отнимали слишком много сил. К тому же в компании как раз запускалась рабочая группа по созданию филиала в Дубае, и меня назначили руководителем проекта. Это была и проверка от старика, и попытка укрепить моё положение как наследника. Не знаю, передалось ли мне это упрямство по наследству, но если я за что-то берусь, выполняю по всем правилам. Делать вполсилы просто не в моих привычках. Раз уж взялся, значит, довести до конца — единственный вариант.

Что ставить на первое место — вопрос выбора.

В итоге я просто-напросто оставил И Суху.

И спустя совсем немного времени стало ясно, что за странное чувство я тогда проигнорировал.

Ужасная цена моей ошибки.

***

21 сентября.

Утро, когда предстояло раз и навсегда разобраться с делом под названием «помолвка».

Я как обычно позавтракал и надел заранее подготовленный костюм. Наряд почти не отличался от тех, что я обычно ношу на работу, так что ощущение было скорее как перед обычным рабочим днём.

Для меня, как, впрочем, и для девушки, на которой я собирался «жениться» — эта церемония являлась не более чем ненужной формальностью. Всё происходило исключительно ради тех, кому это действительно было нужно. Прежде всего — для родителей с обеих сторон. На бумаге главными героями были мы, но на деле помолвка предназначалась нашим отцам.

Закончив с последними приготовлениями, я вышел из гардеробной и увидел, как И Суха одиноко сидит на кровати.

— Чего встал так рано? Мог бы ещё поспать.

— …

В последнее время он почти не разговаривал, и сейчас просто молча моргнул.

Я не говорил ему прямо, что за день сегодня, но уверен — он знал. Однако, в отличие от того, чего я опасался, подавленным парень не выглядел. Скорее…просто чуть более отрешённым, чем обычно.

— Я пошёл. Не забудь позавтракать.

Утешение или извинение уже не имело смысла. Сухо бросив эту фразу, я направился к выходу. И вдруг — тихий голос остановил меня:

— Господин Хэвон.

Я обернулся. Его губы едва двигались, но слова прозвучали чётко:

— Обнимите меня перед уходом.

Он говорил не о простых объятиях.

С тех пор, как всплыла тема помолвки, мы не прикасались друг к другу. То ли от нехватки времени, то ли потому, что я считал — он не захочет. И Суха тоже не проявлял особого желания.

Но сейчас…сейчас он сам просил.

Из-за этой церемонии, несомненно.

Я взглянул на часы.

8:05.

До помолвки три часа, до зала ехать около часа. Если учесть подготовку и встречу гостей — времени впритык. Но стоило ли перенапрягаться ради этого фарса?

Как бы там ни было, я поддался. Потянуло сильнее, чем обычно. Возможно, из-за того, что слишком долго себя сдерживал.

Я не стал долго думать. Просто скинул пиджак на пол и расстегнул рубашку до ключиц. Когда подошёл ближе, он уже лёг на спину, раздвинув ноги. Я залез на кровать и устроился между его бёдрами. Он тут же обвил меня руками и с силой притянул к себе. Я впился в его пересохшие губы, одновременно стянув с него нижнее бельё.

— Ах…мх…

Я поднял руку и посмотрел на часы.

9:30.

«Пора выезжать».

Я схватил его за бёдра, раздвинул и ускорил движения. Входил без остановки — резко, глубоко, грубо. Узкое отверстие принимало член, жадно обхватывая и сжимая его. Вид того, как самое потаённое место его тела заглатывает меня — всегда казался неприлично возбуждающим.

Мы давно не занимались сексом. И, конечно, одного раза было недостаточно. Хотелось всё бросить к чёрту и остаться с ним здесь на весь день, предаваясь похоти. Но график не позволял. И потому даже во время близости я не мог сосредоточиться полностью.

Вскоре знакомое напряжение сковало низ живота.

Я прижал его затылок к кровати рукой, на которой были часы, всё не дающие мне покоя, раздражающие. И начал быстро вгонять в него член, словно одержимый пёс.

— Ых..мх…

От ещё более яростных толчков И Суха застонал громче. Моё собственное тяжёлое дыхание тоже участилось.

Перед тем, как кончить, я вынул член из его попки. Не хотел, чтобы сработал инстинкт, и мы повязались. Случись узел, мы бы не смогли разойтись ещё несколько часов.

Прервав стимуляцию на самом пике, я несколько раз сжал болезненно пульсирующий орган — и сперма хлынула наружу. Я облил его покрасневшие бёдра и поясницу, затем поднялся с кровати.

Сдёрнул измятую рубашку и зашёл в гардеробную. Накинул на себя первое, что попалось под руку, и снова вышел в спальню, хватая пиджак. И Суха лежал, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Сам я тоже ещё не до конца остыл.

Я цокнул языком, глядя на его измождённое тело. Да, мы не успели насладиться как следует — но куда хуже, что не было времени даже помочь ему прийти в себя.

— Полежи, если тяжело. Я быстро. Как только всё закончится, сразу вернусь.

«Подумаешь, пара часов. Вернусь, искупаю, успокою…»

Когда я уже выходил из спальни, его голос догнал меня:

— Идите.

Я нахмурился.

«Что это было?»

Он уткнулся лицом в простыню, и я не смог разглядеть его выражение лица.

«Что-то не так».

Тревога накрыла меня. Стоял, не в силах сдвинуться с места, просто смотрел на него. И только когда телефон в кармане завибрировал, словно подгоняя, я, нехотя, вышел из дома.

Дороги оказались свободны. Подъехав почти к самому залу, я остановился на светофоре. Постукивая пальцами по рулю, невольно вернулся мысленно к тому, что он сказал.

— Идите.

Проговорив слово вслух, я вдруг понял, насколько странно оно звучит.

И тут зазвонил телефон.

Не глядя, потянулся к нему — кто-то наверняка спешил узнать, почему меня до сих пор нет. Но на экране высветилось имя, которое заставило меня без промедления нажать на кнопку ответа.

— Слушаю.

— …

— И Суха?

Я поторопил его, не в силах слушать молчание.

Снова невыносимая тревога.

— Кажется, я не сказал вам этого раньше.

— Что именно?

— Поздравляю с помолвкой, дядя.

От того, как он обратился ко мне, я поморщился. И Суха всегда нарочно называл меня подобным образом, когда хотел продемонстрировать своё недовольство.

— Не будьте счастливы.

Злой и прямолинейный.

Это даже развеселило. Ни помолвка, ни будущая свадьба не обещали мне счастья. Так что, пожалуй, его пожелание вполне сбудется.

— Милое поздравление. Спасибо.

Я отнёсся к словам как к шутке.

— Как только всё закончится, сразу приеду. Может, прокатимся куда-нибудь? Поужинаем вместе, а потом можно и в отеле остаться на ночь.

Он, конечно, делал вид, что всё в порядке. Но очевидно, ему было тяжело. Наверное, именно поэтому соблазнил меня с утра — хотел хоть как-то заглушить свою боль. Зря я вёл себя так отстранённо.

— Хм…думаю, не получится.

— Почему?

— У меня другие планы.

«Решил куда-то уехать один? Взять время, чтобы остыть?»

— Я собираюсь лечь в могилу.

Мурашки пробежали по спине.

— Что ты сейчас сказал?

И Суха рассмеялся громко и звонко. Я никогда раньше не слышал от него такого смеха.

— Удивлены?

— Что ты делаешь прямо сейчас?

— Готовлюсь сделать вас несчастным, дядя.

Руки, сжимающие руль, напряглись до белых костяшек.

— Если вы собирались вот так меня обмануть, тогда с самого начала не стоило давать мне ни малейшей надежды.

Упрёки звучали таким весёлым голосом, словно он напевал, а не произносил слова.

— Но, знаете, благодаря вам, господин Хэвон, я познал счастье. Даже однажды подумал: «Хорошо, что тогда не умер вместе с отцом». А сейчас я настолько несчастен, что, оглядываясь назад, думаю — всё же стоило умереть.

— И Суха…

— Знаете, что я почувствовал, когда увидел, как повесился мой отец? Что теперь я действительно один. Лишь это. У омеги, у которого нет ни семьи, ни денег, — какие вообще шансы? Все вокруг твердят одно и то же: таким, как я, остаётся только продать себя альфе, чтобы как-то выжить. Но, наверное, у меня всё же есть что-то вроде гордости. Потому что, всё обдумав, понял: я так жить не хочу.

Он говорил всё быстрее, словно торопился.

— Вот я и решил отправиться следом за отцом. Умереть и наконец освободиться.

Виски сдавило.

— Я хочу, чтобы вы жалели о всех своих поступках и впали в отчаяние из-за меня.

Вот она, правда.

— Страдайте, дядя...ха-ха-ха-ха!!!

Он рассмеялся, звонко, по-детски, и отключился.

Я ударил по педали газа.

Резко вывернул руль.

В ушах звенел этот жуткий смех.

Я старался не представлять, как он висит под потолком в петле, как недавно его отец.

Словно в безумном сне, мне приходилось маневрировать между машинами, игнорируя светофоры, мчась вперёд.

Если не успею — потеряю его. Навсегда. Теперь это не предчувствие, а реальность.

То странное чувство являлось не тревогой, а предупреждением. Его мнимая покорность, пустое лицо — маска. Я должен был заметить. Не оставлять, не отмахиваться, не терять время.

«Я отвела его к доктору. Депрессия. Насколько тяжёлая — пока неясно. Надо наблюдать. Врачи говорят, что оставлять его одного нельзя. Но он отказывается от госпитализации».

Я вспомнил, как давно, будто в другой жизни, Чу Хэён говорила мне это.

Депрессия.

И Суха всё это время носил в себе бомбу замедленного действия под названием «самоубийство». Он жил, готовясь к собственной смерти.

Ошибки всегда осознаются слишком поздно.

Я подлетел к дому, кинул машину у входа как попало и бросился наверх. Лифт полз медленно, будто издеваясь. Я уставился на цифры, меняющиеся на табло, сжал кулаки и ударил по стенке. Громыхнуло так, что заложило уши.

— Да блять, быстрее!

Наконец, двери открылись. Не дожидаясь, пока они распахнутся полностью, я выскочил и рванул к входной двери. Не стал звонить. Разблокировал замок и вошёл. Обутый, прямо в гостиную. Свет лился в окна, всё казалось обычным.

Его нигде не было.

Я не наткнулся на его повешенный труп.

И на мгновение почувствовал облегчение.

Но тут же в голове всплыло:

«Вы когда-нибудь видели повешенного? Если увидите вживую, поймёте, насколько это отвратительно. И запах...жуткий. Поэтому я и не повесился. Не хочу так умирать».

Слова как пощёчина.

Я бросился в спальню. Пусто.

«Значит…»

Сделал шаг назад. Посмотрел на дверь в ванную.

«Я собираюсь лечь в могилу».

Вот она, его могила.

Я застыл. Секунду стоял, будто прибитый к полу. Потом медленно подошёл и положил ладонь на ручку.

Пальцы подрагивали. Я открыл дверь.

Скрип, будто крик. А потом красный цвет.

Вот оно.

И Суха исполнил то, что обещал.

***

Я сидел и таращился на ослепительно белую стену.

Удивительно, но я был спокоен.

А что ещё оставалось? Всё уже произошло.

Бесполезно жалеть о том, что не изменить.

Сейчас оставалось только одно — сохранять хладнокровие и думать, как справиться с последствиями.

Не знаю, сколько времени прошло.

Дверь палаты открылась, и из неё одновременно вышли Чхве сонбэ и бригада врачей и медсестёр. Один из хирургов, отвечавший за операцию, обменялся с ним взглядом, и друг подошёл ко мне, сообщая результат.

— Кровопотеря серьёзная. Сначала он нанёс просто порез, а потом уже словно ударил по запястью ножом. И не один раз. Он всё продумал. Благо, критический момент пройден, мы его стабилизировали, успели. Но вот когда очнётся — неизвестно.

— Хорошая работа.

— К счастью, плод в порядке.

На миг я подумал, что ослышался.

— Что?

— М?

— Что ты сказал?

Он смотрел на меня с лёгким замешательством, не сразу поняв, в чём дело.

— Ты не знал?

— Не знал что?

— Он беременный

Я не верил.

— Что ты несёшь. Это же невозможно.

— Вот это да. Ты и правда не знал.

«Беременный? И Суха?»

Чхве сонбэ тихо цокнул языком. Шутить в такой момент он бы точно не стал.

Я нахмурился.

— Но ты же сам говорил, что это невозможно.

— Я говорил — маловероятно. А не невозможно. И да, вероятность выносить ребёнка невысока. Скорее всего, будет замершая беременность. Впрочем, точно скажут только после полноценного обследования в отделении патологии беременности.

— …

— Слушай, а он от тебя?

«Конечно. Без сомнений».

Я сжал переносицу пальцами — навалилась резкая усталость. Он по выражению лица понял всё без слов и лишь качнул головой, похлопав меня по плечу.

— Иди. Остальное обсудим потом.

И Суха, которого я еле вытащил из кровавого плена, теперь лежал на чистейшем белом белье, дыша спокойно и глубоко. Будто спал.

Под бинтом на запястье — следы, оставленные им, чтобы причинить мне боль. Когда он сидел в ванне и резал себе вены, как выглядел?

Наверняка улыбался.

Он, наверное, думал о том, как я в ужасе найду его тело. Хотел, чтобы я запомнил этот момент навсегда. Хотел, чтобы я страдал. Он наслаждался этим.

Я же знал, что он не такой как все.

Омега, которого мать бросила ещё младенцем. Омега, которого презирали, унижали, отвергали. Омега, который пережил самоубийство отца. А ему всего двадцать.

— Чёрт.

Я провёл руками по лицу и тяжело выдохнул.

Умри он, последним, что я бы запомнил, стало бледное лицо, погружённое в воду, окрашенную кровью. Именно этого он и хотел. Ради этого всё и устроил.

К счастью — не получилось.

Теперь меня мучил другой вопрос.

Он знал, что беременный? Или не знал?

Если не знал, это хотя бы объяснимо.

Но если знал, и всё равно сделал это…

Я сел в кресло у кровати и просто смотрел на него.

Я виноват. Я. Только я.

Впервые в жизни почувствовал, что тону в болоте сожаления и отвращения.

Я вернулся назад, в прошлое, пытаясь найти, с чего началась вся эта чёртова история.

В недавнем прошлом ясно увидел себя: я, бросающий раненому И Сухе обрывки объяснений и требующий, чтобы он принял их без вопросов. Без попытки оправдаться. Без любви.

Его голос, полный боли, снова зазвучал у меня в голове, как наваждение:

«Вы меня любите?»

Что я тогда ответил?

Ничего.

На следующий день в палате появилась Чу Хэён.

Она молча вошла, посмотрела на безжизненного И Суху, лежащего без сознания, и лишь после этого озвучила главное.

Конечно же, семья депутата Чона пришла в ярость. Я улетучился и проигнорировал церемонию — их гнев закономерен. Они официально объявили о разрыве помолвки.

Скандал. Громкая, дурно пахнущая история. Пиар-службы постараются не допустить утечки в СМИ, но слухи всё равно поползут. А слухи — всегда ядро правды, обёрнутое в ложь. И всё это подано в виде дешёвых анонимных сливов. Главное — заранее просчитать, куда всё покатится. Через пару дней, скорее всего, обе стороны согласятся на удобную легенду. Что-нибудь броское: наркотики, измена. Меня выставят виноватым, но при этом аккуратно польют грязью и невесту, чтобы уравновесить. Чем жарче сценарий, тем легче его продать. Достаточно намёка, что «информация от надежного источника», и всё — в сознании масс это становится фактом.

Сама помолвка, её срыв и возможные последствия — дело отца. Меня это не касалось. Раз уж на то пошло, это даже к лучшему.

— Отец, конечно, в бешенстве. Столько унижений не каждый проглотит.

— Вполне ожидаемо.

Даже подумал: а вдруг в этот раз он и правда возьмёт клюшку для гольфа и врежет. Если этим и ограничится — я бы даже не возражал. Но, скорее всего, нет.

— Сначала он собирался проучить Суху прямо на твоих глазах. Но когда понял, что случилось…вдруг замолчал. Представляешь? Всё-таки потрясающий человек.

— Потому что он ему выгоден.

Для отца И Суха являлся не просто мальчиком, а инструментом давления. Если исчезнет — рычагов не останется.

— Теперь понял? Когда лезешь туда, куда нельзя, всё разваливается. Я ведь твердила, что ты совершаешь ошибку. И вот он, результат твоего выбора. Это ты довёл его до такого состояния.

— Гордишься тем, что оказалась права?

— Я просто хочу, чтобы ты, наконец, очнулся.

— Прекрати. Я не в настроении выслушивать нотации.

— Когда Суха очнётся, отправлю его за границу. Подальше от отца. Всё устрою. А ты вернёшься к своей жизни. Забудешь об этом. Уйдёшь из компании.

— Кто это решил?

— Хэвон, послушай. Это лучшее, что ты можешь сейчас сделать.

«Смотрит, будто жалеет».

Без всяких эмоций констатировал:

— Он носит моего ребёнка.

— Что ты сейчас сказал?

Я дал ей время свыкнуться с этой информацией.

— Ты врёшь.

— Разумеется, нет.

Её зрачки расширились. Из приоткрытого рта сорвался выдох, как от боли. Прижала ладонь ко лбу, пошатнулась.

— Господи…

Я знал, к чему она клонит, и сразу перехватил:

— Об аборте можешь даже не заикаться. Он сам примет решение.

Если Суха решит родить — никто не посмеет остановить. Я в том числе. Но если не захочет — тоже не стану настаивать. Всё будет по его выбору.

Разумеется, Чу Хэён этого и боялась. Услышав мой тон, вздрогнула и будто погасла.

— Ты хоть понимаешь, что говоришь? Что теперь будешь делать? Это…это просто немыслимо. Твой отец…он никогда этого не простит.

Ребёнок, рождённый от И Сухи, для отца будет лишь позором. Сам Суха — уже пятно.

Но мне было плевать.

— Хэвон-а…

— Сейчас у меня нет ничего, что бы сдерживало меня. Если с ним что-то случится, я и сам не знаю, на что могу пойти.

Решение — жить ребёнку или нет — принадлежит только И Сухе.

Сейчас я хотел лишь одного: делать всё, как он попросит.

***

И Суха пришёл в сознание через неделю. Но, открыв глаза, так и не вернулся в нормальное состояние.

Он больше походил на труп, который дышит. Словно не слышал, когда с ним разговариваешь. Не видел, даже если ловил взгляд. Будто был в коме с открытыми глазами, где-то между сном и небытием.

Из-за этой странной реакции Чхве сонбэ заподозрил повреждение мозга, вызванное сильным кровотечением. Но, к счастью, результаты МРТ показали — мозг в порядке.

А значит, дело в психике.

Он сказал, что И Суху необходимо дополнительно обследовать. Разложить на составляющие его мысли, чувства, страхи. И такую работу лучше доверить профессиональному психиатру. Сам Чхве сонбэ, хоть и прошёл дополнительную подготовку по психотерапии, всё же оставался терапевтом. Он настоял на подключении полноценного специалиста.

После комплексного наблюдения и бесед диагноз не стал для меня неожиданностью.

Депрессивное расстройство.

Повторяющиеся мысли о смерти. Чётко спланированная попытка суицида. Крайняя вялость, уход в длительный сон. Потеря аппетита, снижение веса. Всё это — классические признаки депрессии.

Его равнодушие ко мне, полное отсутствие интереса к разговору — это тоже было симптомом. Врач объяснил: при остром стрессе может развиться временное когнитивное расстройство.

Лучшей терапией в таких случаях считалась комбинация медикаментов и работа со специалистом. Проблема была в том, что И Суха не проявлял ни малейшего желания говорить. Поэтому пока начинали только с медикаментов — осторожно, с учётом беременности.

На тот момент срок составлял уже двенадцать недель. Угроза выкидыша имелась, как и предполагал Чхве сонбэ. Врачи из специализированного отделения также не исключали вероятность замершей беременности. Но это была лишь вероятность.

Даже когда врач показывал на мониторе форму плода и объяснял, что к чему — И Суха никак не реагировал. Казалось, он даже не осознавал, что в нём растёт ребёнок.

Когда его общее состояние стабилизировали, началось основное лечение. Ему стали вводить препараты из группы СИОЗС — безопасные при беременности. И гормональные инъекции, предотвращающие выкидыш. Всё под строгим контролем.

* СИОЗС — это аббревиатура, обозначающая селективные ингибиторы обратного захвата серотонина. Антидепрессанты.

Иногда Чхве сонбэ задавал ему один и тот же вопрос:

— Господин И Суха, вы хотите оставить ребёнка?

И только однажды получил ответ.

Едва различимый кивок.

Этого было достаточно.

***

Реакция на лечение проявлялась медленно.

Потребовалось почти две недели, чтобы он начал нормально есть.

— И Суха.

— …

Я каждый день говорил с ним.

Но он по-прежнему отвечал молчанием. Словно не слышал. Словно отгородился от всего мира.

Как будто ему больше не нужно было ни внимание, ни любовь. Всё внутри — высохло, выгорело.

Вокруг него выстроилась невидимая стена. За этой стеной — другой мир, отдельный, замкнутый. Туда не проникал никто.

Я ждал.

Ждал, что он заговорит. Что посмотрит на меня. Что задаст хоть один вопрос. Даст шанс объясниться.

***

Лето, как будто его и не было, исчезло бесследно, а потом и короткая осень подошла к концу.

В один из холодных ноябрьских дней И Суха исчез.

Без следа.

Он находился в одной из двух VIP-палат. Единственная причина пользоваться такой палатой — это безопасность. На входе в отделение круглосуточно дежурили охранники, проверяя документы у каждого входящего. Все коридоры и сама палата были под непрерывным наблюдением камер, ни одного слепого угла.

Кроме врачей и медсестёр, вход в палату разрешён только мне. Иногда заходила Чу Хэён, но и она не могла пройти без моего личного разрешения.

После того, как стало известно, что И Суха беременный, она вдруг стала необычайно тихой. Больше не настаивала на том, чтобы отправить его за границу, не требовала аборта. Хотя, кажется, интерес проявляла: обращалась к Чхве сонбэ, представившись матерью И Сухи, и расспрашивала о состоянии плода. Но на этом всё и заканчивалось.

Чхве сонбэ, который считал И Суху моим любовником, был шокирован, когда понял, кем он мне приходится. Впрочем, это неудивительно — кто бы заподозрил, что он мой племянник?

Тем не менее, он не стал рассуждать вслух о «нормальности». Он просто промолчал. И даже не как врач, соблюдающий врачебную тайну, а как человек, который никогда не разбрасывается словами. Именно поэтому Чу Хэён и рискнула открыться — знала, что он не разболтает.

Я считал, что она выдохлась — и потому успокоилась.

Потерял бдительность.

Как только я узнал, что И Сухи нет — кровь ударила в голову.

Подозрения могли пасть только на двоих: отец или Чу Хэён.

Санитар и охранник, которые должны были сопровождать И Суху на прогулке, пропали вместе с ним. На выяснение обстоятельств ушёл целый день. Я подключил ребят, которые специализируются на том, чтобы разузнать информацию любым способом. Не прошло и полдня, как медсестра, обмочившись от страха, заговорила первой. Имя, которое она назвала, было мне уже знакомо.

Чу Хэён.

На самом деле — всё ожидаемо. Только два человека могли решиться на такое.

Когда я ворвался к ней, она встретила меня спокойно. Будто ждала. Её безмятежность только подлила масла в огонь.

— Что это за цирк?

— Не понимаю, о чём ты.

Я усмехнулся холодно и резко схватил её за ворот кофты.

— Думаешь, я просто уйду, если ты будешь так притворно невинна?

— Я правда не понимаю, что ты несёшь.

— Думаешь, я идиот? Хочешь посмотреть, до чего я могу дойти?

Только тут в её глазах мелькнуло напряжение.

Я усилил хватку и тихо, сквозь зубы, повторил:

— Где И Суха?

— В месте, о котором ты не знаешь.

— Думаешь, я в настроении слушать загадки? Говори прямо.

— Если бы собиралась тебе говорить, то не прятала бы его.

Я расхохотался — её наглая уверенность забавляла.

— Спрятала?

— Да. Спрятала. А что, у меня был выбор?

— Ты кто такая, чтобы без моего разрешения забирать его?

— Он мой сын.

— И что? Это даёт тебе какие-то права?

— Это значит, что я его законный опекун. А у опекуна есть ответственность. И это был единственный способ его защитить…ах!

Я сжал её горло так резко, что вены вздулись на тыльной стороне ладони.

— Чу Хэён. У тебя нет никаких юридических прав. И Суха сирота. Он официально никому не принадлежит.

— Ты с ума сошёл?! Отпусти!

— Где он? Верни. Немедленно.

— Ты всё равно его не найдёшь!

— Если я не найду его — плохо будет тебе.

— Пошёл ты, Чу Хэвон! Думаешь, у тебя есть хоть какая-то власть? Ты прячешься за спиной отца. Твоя репутация на дне! Помолвку сорвал, работу прогулял — думаешь, компания уже твоя? Да ни черта! Мир не такой простой. Я не дам себя раздавить, слышишь?!

Она сыпала словами, будто стреляла, но сдавленный голос и напряжённое лицо выдавали страх. Я отпустил её.

— Даже без папочки я могу угробить тебя, Чу Хэён. Начнём с твоего настоящего сына. Пара гангстеров с радостью покалечат его.

На лице сестры отразился настоящий ужас.

— Что ты так удивляешься? Ты же сама меня называла ублюдком. Думаешь, ублюдок не способен на подлость?

Её сын, в отличие от И Сухи, приходился мне племянником в самом буквальном смысле. Она это знала. Потому и не ожидала от меня подобного.

— Ты не такой. Ты не настолько чудовище. Успокойся.

— Успокой меня.

— Чу Хэвон!

— Это последний раз. Где И Суха?

Она упрямо сжала губы, не собираясь отвечать.

Говорить дальше бессмысленно. Я холодно посмотрел на Чу Хэён и, не сказав больше ни слова, развернулся.

Не хочет говорить — значит, нужно создать такие условия, при которых заговорит. Если не работают угрозы, сработают действия. В конце концов, ожидать от человека, который без зазрения совести спал с собственным племянником, хоть какой-то морали, смешно.

— Не увези я его, отец бы уже уложил его на операционный стол!

Она закричала мне в спину.

— Он собирался превратить его в овощ, а потом использовать как повод, чтобы держать тебя на коротком поводке. Я сначала хотела сделать вид, что не знаю. Но как? Как? Я спасла ребёнка вместо тебя!

Я остановился и медленно обернулся. Чу Хэён, с лицом, искажённым яростью и отчаянием, продолжала:

— Тупой ублюдок. Ты правда думал, что отец будет терпеть Суху всю жизнь? Он никогда не признает его. Да он и меня-то не признал. Сразу после смерти моей матери притащил новую женщину и заделал тебя. Знал, что И Суха бедствует, но оставался в стороне — потому что прекрасно понимал, если вмешается, придётся уничтожить. Думаешь, такой человек оставит в покое? Ты, который даже со мной не справляешься, как ты собирался защитить его от отца?

Потом она, бьющая себя в грудь от бессильной остервенелости, всё-таки расплакалась. И сразу отвернулась, стыдясь.

Только спустя время, успокоив тяжёлое, рваное дыхание, Чу Хэён продолжила:

— Поэтому оставь всё как есть. Я не собираюсь ему вредить. Я хочу защитить его. Он сейчас не в своём уме. Рядом с тобой ему может стать хуже.

Эти слова, полные слёз и боли, сломали мою ярость и оставили лишь тяжёлое чувство бессилия.

Пока я был занят тем, чтобы вытащить И Суху с того света, отец уже планировал, как окончательно его уничтожить. Хотел превратить его в тряпичную куклу и использовать против меня. Или надеялся, что я сам его выброшу, не выдержав.

Сестра была права. Я не смог даже её остановить — что уж говорить о борьбе с отцом?

Я, угрожавший разбить жизнь её сыну, был ничуть не лучше папаши, который хотел уничтожить Суху.

Просто стоял, ошарашенный. Полностью побеждённый.

Домой вернулся поздно ночью.

Один.

Я потерял его.

Но что удивительно — теперь во мне разгорелась жажда. Ярость. Одержимость. Желание вернуть его любой ценой.

Это поражение научило меня не торговаться и не искать компромиссов.

Надо было не лебезить перед отцом, а заставить его бояться.

Так добиваются своего.

Они задели мою гордость. Это стало их ошибкой. Я тоже не выношу унижения и поражения. Они подумали, что смогут до самого конца вертеть мной, как хотят?

Они заблуждались. И я это докажу.

А для этого мне нужно одно — сила. И пусть пока у меня её нет. Я её получу.

Мне терять нечего. А вот им — есть что. Я узнаю, что они ценят больше всего, и ударю туда. Они хотели использовать меня, теперь я использую их. А потом верну то, что у меня отняли.

С этого момента я не стану разбираться в том, какими методами действую.

Око за око.

Сломаю их, раздавлю и задам вопрос:

— Где И Суха?

Понадобился целый год, чтобы избавиться от клейма никчёмного жеребца — ленивого, бездарного и строптивого. Я вёл себя паинькой, преданным псом, исправно выполняющим команды отца. Хотя, по правде, вернее было бы назвать меня паразитом. Ведь я всего лишь цеплялся за хозяина, питался его силами и рос, как жирное насекомое. Я собирался использовать власть отца, шаг за шагом впитать её и, в конечном итоге, свергнуть его. Моё нынешнее смирение — всего лишь удобрение для будущей победы.

Старый змей так и не заметил, как я вцепился в него. Видимо, подумал, что я пришёл в себя после того, как потерял И Суху. Потому и доверился, дал мне силу.

Спустя год он вызвал меня в головной офис и начал готовить к роли преемника.

Ещё два года ушло на то, чтобы закрепиться там, получить титул главы и захватить стратегическое планирование — контрольную башню компании. Это заняло время, но не представляло особой трудности, потому что старик щедро снабжал меня ресурсами.

Тогда я и начал действовать. Против отца и Чу Хэён.

Когда в руках мало козырей, лучше всего устраивать хаос, переворачивать стол. Первой моей целью стало разрушение бренда, к которому старик был так привязан. Исходя из этого, я методично выстроил сценарий.

Старый змей зашевелился, как я и ожидал.

Стоило мне утвердиться в должности, как он снова принялся навязывать мне свадьбу с дочерью депутата Чона — того самого, кто готовился баллотироваться в президенты. Я же ответил подлостью. Уже на следующий день он вместе с депутатом засветился в прессе — как главные фигуранты скандала о незаконных политических пожертвованиях.

К тому моменту я сблизился с одним из ведущих кандидатов от правящей партии — Чха Квонтэком. И заранее слил ему информацию: мол, депутат Чон получил от моего отца крупную сумму в качестве компенсации за разрыв помолвки. Тот быстро всё понял и, дождавшись моего сигнала, начал агрессивную кампанию разоблачений. Ссылаясь на доказательства, предоставленные мною, Чха Квонтэк публично обвинил Чу Чжэмуна, главу корпорации Chu Han, в коррупционных связях. Масла в огонь подлил бывший секретарь отца, который вышел к прессе с подтверждающими показаниями. Предвыборный скандал с участием олигарха и политика — это лакомый кусок, от которого общество не смогло бы отказаться.

Отец, который прежде в прокуратуре и носа не показывал, под старость лет стал её завсегдатаем. Его жалкий, измождённый вид на фотолинии был по-настоящему захватывающим зрелищем. Он всегда учил: «Даже если мараешься — делай вид, что ты чист». А теперь сам утопал в грязи. Я с наслаждением смотрел, как на лице, некогда самодовольном и наглом, расползается тень поражения.

Компания никак не комментировала скандал, будто охотно принимала на себя все удары. Более того, они не просто сотрудничали со следствием — они сами заявили о полном сворачивании проекта World Tower, ключевого в этой истории. Падают акции, рушится репутация — и теми, кто рвёт на себе волосы, становятся отец и Чу Хэён.

* World Tower упоминается в 20-й главе как давняя мечта его отца. Он хотел построить самую высокую башню в Азии, сделать из неё символ и поднять престиж корпорации. Проект был задуман ещё двадцать лет назад, объявлен официально, но трижды не прошёл одобрения. Он долго лежал на полке, ожидая своего часа.

Расследование быстро дошло до суда. Неважно, каким будет приговор — сам факт судимости поставил крест на его положении как главы корпорации.

Когда к обвинениям о взятках добавилась отмена его заветного проекта, отец, постаревший на глазах, не выдержал давления акционеров и объявил, что уходит в отставку. Но это всего лишь красиво оформленное шоу. Он не сдастся так просто. Стоит только появиться шансу — тут же попытается вернуть себе влияние. Я это понимаю. Но пока — пусть побудет в стороне. Так или иначе, его уход был мне только на руку.

Как и ожидалось, основными кандидатами на пост главы компании стали я и Чу Хэён. Старший брат даже не упоминался. Хоть и алчный, но ума не хватало — только деньги спускать умел. Потому я с самого начала и не рассматривал его как фигуру в этой игре.

Итак, отца я устранил. Кто следующий?

Тот, кто держит в руках судьбу моего омеги — Чу Хэён.

Я запустил следующий сценарий.

Все, кто управляют огромными корпорациями, обязательно хранят в себе уйму грязи. Пока волна скандалов с отцом ещё не схлынула, грянул новый. О хищении корпоративных средств. И в центре оказался муж Чу Хэён — Ким Санхён, исполнительный директор в дочерней компании. Для Чу Хэён, которая метила в кресло главы, это стало серьёзнейшим ударом.

Понимая, что за всем стою я, она влетела в мой кабинет, едва вышли первые статьи.

— Как далеко ты хочешь зайти? До каких пор будешь это творить?!

Чу Хэён, не сдерживая ярости, запустила в меня мою же именную табличку.

Я остался сидеть, наблюдая за её криками с абсолютным равнодушием.

— Вот и мне интересно.

Сказал я спокойно.

— Сколько ты ещё выдержишь?

Давным-давно мы перестали считать друг друга семьёй.

Я ухмыльнулся, проговаривая с насмешкой:

— Если ты решишь идти до конца, то и я пойду. А если захочешь остановиться сейчас, может, и пощажу.

От моей хладнокровной уверенности её лицо побагровело от унижения.

Я с удовольствием наблюдал, как у неё подрагивают сжатые в кулаки руки. Вот оно, зрелище, ради которого люди так цепляются за власть. Удовольствие, которое испытываешь, когда раздавливаешь ногой того, кто тебе мешал. Это действительно вызывает зависимость.

— Если ты думал, что я встану перед тобой на колени, то сильно просчитался. Думаешь, мне впервой иметь дело с такими подлыми людьми, как ты?

— А зачем пришла тогда? Что рассчитывала получить?

— Перестань пачкаться в грязи и действуй по-честному.

— Пачкаться в грязи тоже нужно уметь, знаешь ли.

— Чу Хэвон!

— Я не жажду видеть, как ты унижаешься. Ты прекрасно знаешь, чего я хочу, и всё равно болтаешь о своём. Разочаровываешь меня только.

Моя конечная цель не изменилась.

И Суха.

Я перерыл всё. Хватался за каждую зацепку. Да только впустую. Осталась только одна возможность — вытянуть из головы Чу Хэён то, что она знает.

— Хочешь сделку? Не проблема. Принеси то, что мне нужно.

Я убрал улыбку с лица, голос стал ледяным.

— Вот из-за этого тебе меньше всего хочется что-то отдавать.

— Очень жаль. Значит, сделка сорвалась. Прощай.

— Теперь я понимаю отца, и то, почему он пытался использовать Суху. Ты ведь знаешь, что он у меня.

Как и ожидалось, типичная для семьи Чу реакция, когда их прижимают к стенке. Грязный шантаж. Противно, но не настолько, чтобы я дрогнул.

— А у меня, между прочим, есть корпорация, которой ты мечтаешь обладать. Если я не получу то, чего хочу, ты тоже останешься с пустыми руками.

— Весело тебе, да? Наслаждаешься?

— Не без этого.

— …

— Можешь продолжать свои речи, только сперва принеси мне то, что нужно. Тогда, возможно, я выслушаю.

— Не вздумай обращаться со мной, как с дешёвкой. Я никогда не проигрываю.

— Превосходно. Так даже интереснее. Топтать приятно только то, что сопротивляется.

В итоге Чу Хэён, ушедшая тогда ни с чем, решила действовать, как я.

Начали появляться статьи, описывающие якобы распущенную личную жизнь некоего наследника крупной корпорации. В ход даже пошла история о разорванной помолвке трёхлетней давности. Из всего этого слепили жалкий сценарий уровня жёлтой прессы.

Вброс гласил, будто некий наследник одного из крупнейших бизнес-холдингов страны погряз в беспорядочных связях с женщинами, употреблял запрещённые препараты и отличался абьюзивным поведением. Приписали и то, что он якобы присваивал себе достижения подчинённых, срывался на крик, а в рабочее время вызывал женщин в кабинет и занимался с ними сексом. Бред полнейший — скорее подошло бы для сценария дешёвого порно.

Все намёки в статьях предельно прозрачны. Стреляли в меня.

Но, к их сожалению, такой выстрел даже не поцарапал, не то что не пробил. Хоть бы правду приплели — вот тогда был бы эффект. Например: «Племянник младше на десять лет, которого он соблазнил и даже успел сделать беременным». Вот это, пожалуй, нашло бы отклик.

Когда до собрания акционеров оставалось совсем немного, я начал подготавливать дело о фиктивной отчётности в ещё одной дочерней компании, генеральным директором которой является Чу Хэён. Я не только держал этот козырь у неё перед носом, но и чётко дал понять: что это за карта, когда и как я её собираюсь сыграть.

За два дня до собрания мне позвонила Чу Хэён.

Её голос звучал тихо, она явно вымоталась.

— Тебе не хочется увидеть своего сына?

Слишком хорошая наживка, чтобы не клюнуть.

***

Мальчик.

Стоило только взглянуть, и сразу становилось ясно: он мой сын. Без сомнений. Но первое, что я увидел в нём, — был не я. Это был И Суха. Внешность не оставляла поводов для сомнений. Даже без генетической экспертизы очевидно: ребёнок наш. Мой и И Сухи.

— Поздоровайся.

Женщина, что с рождения воспитывала его, легонько похлопала мальчика по спине. Ребёнок, всё это время напряжённо молчавший, наконец неловко склонил голову и выдавил тихое, неуверенное приветствие.

Я не почувствовал особого трепета. Скорее, это было…странно.

Он не умер. Он родился. Он стоит передо мной. Я впервые вижу его и знаю, что это мой сын. Это моё.

Застенчивый, осторожный, молчаливый. Даже в характере угадывались черты И Сухи.

Была только одна проблема: ребёнок абсолютно уверен, что няня — его мама. Он наотрез отказывался куда-либо идти без неё. Я решил пока не травмировать мальчика и не отбирать у неё: поселил его в своём доме, а для женщины снял квартиру неподалёку. Ей же стал платить зарплату как няне. Всё равно кто-то должен был присматривать за ребёнком, пока я на работе. Решение оказалось вполне практичным.

В первый же вечер я дал сыну понять, что к чему.

— Можешь делать всё, что хочешь. Но с этого момента больше не называй никого «мамой». Понял?

Разумеется, «никого» означало именно эту особу.

Ребёнок чуть не расплакался, но, увидев мою твёрдость, потупился и кротко кивнул. Женщина не смогла скрыть обиду. Только вот сочувствия от меня не дождалась.

Жить с ребёнком оказалось не так уж трудно. Во-первых, дома я находился редко. Во-вторых, он вёл себя тихо и незаметно. Почти как И Суха когда-то.

Но долго спокойствие не продлилось.

Как и следовало ожидать, проблема крылась в женщине. Она перепутала роли — то ли решила, что, раз воспитала ребёнка, значит, имеет на него какие-то особые права, то ли приняла мнимую привязанность за повод вести себя как мать. А потом ещё хуже — вздумала побыть моей женой.

Это случилось в выходной. Она без спроса вошла в мой дом. Этого уже достаточно, чтобы разозлиться, но она пошла дальше: поднялась в спальню и разбудила меня.

Первое, что я увидел, открыв глаза, — её лицо. Отвращение охватило мгновенно.

— Завтрак готов.

Сказала она с улыбкой.

— Как, по-вашему, мне следует трактовать подобные выходки, которых нет в нашем контракте?

Договор составлен предельно чётко: приходит в будни, с девяти до шести. Если требовался уход за ребёнком сверх этого, то ей полагалось дополнительное вознаграждение. И всё. В соглашении не было ни слова о том, что она может приходить ко мне домой в выходные или, тем более, заботиться о моём питании.

Моя резкая реплика заставила её вздрогнуть. Похоже, только сейчас до неё дошло, что она натворила.

— Простите…просто…это же выходной, вот я и подумала, что стоит приготовить вам…

Бормотала с виноватым видом.

— Не переходи границ и не забывай, кто ты есть. Тогда, может быть, я и проявлю к тебе уважение.

Отрезал я холодно.

Женщина побледнела, на глазах выступили слёзы. Она выглядела так, будто её только что бросили. И в этот момент я понял: такие ситуации ещё могут повториться. А если корень проблемы не вырвать, он обязательно даст новые, более назойливые побеги. Её нужно полностью исключить из моей жизни. С самого начала следовало разлучить её с ребёнком.

На следующее утро, едва появившись в офисе, я поручил секретарю заняться поиском нового жилья.

Объезжая предложенные риелтором дома, я вновь и вновь думал об И Сухе. В каждом помещении мысленно расставлял его вещи, представлял, понравилось бы ему или нет. Рано или поздно мы будем жить вместе в этом доме. Хотелось, чтобы он ему подошёл. Чтобы ему было там…хорошо.

Ребёнок, конечно, закапризничал. Он отказывался расставаться с женщиной. В такие моменты, несмотря на свою обычно тихую натуру, он становился просто невыносимым. Умиления это не вызывало. Я не испытывал к нему сильной привязанности и уж точно не собирался уговаривать или утирать ему слёзы.

В итоге я оставил мальчика в его прежней квартире, а сам переехал в новый дом один.

Параллельно начал постепенно отрывать его от той женщины. Записал в детский сад при нашей корпоративной благотворительной организации, а на пол дня нанял другого человека, чтобы тот следил за ним вместо неё.

И Суха всё ещё не нашёлся.

После отставки Чу Джэмуна была созвана внеочередная встреча акционеров. Решили временно передать руководство наёмному специалисту. Слишком много грязи: незаконные политические пожертвования со стороны отца, а вскоре и скандал с зятем — тот ведь совсем недавно попался на хищении корпоративных средств. Общее мнение акционеров: сейчас не время выставлять кого-то из семьи. Хэён была в ярости, но деваться некуда, пришлось принять.

Она попыталась взять реванш. Начала активно скупать акции дочерней компании, чтобы превратить её в новую управляющую компанию холдинга. Деньги на это, разумеется, давал ей отец.

Меня это ничуть не удивило. Как она, так и он прекрасно знали, кто скинул на них политический скандал. Оба затаили злобу. Ну и пусть.

Для меня лучшая защита — это нападение. Всегда так считал.

Я нанёс удар через проект «Проксима», за который она держалась как за последнюю надежду. Это была попытка вернуть утраченный престиж: раньше они являлись первыми на рынке, теперь — только третьими. «Проксима» — глобальная разработка инновационного препарата, длилась восемь лет. И именно на этапе утверждения проект провалился. С моей подачи, разумеется.

Скандал вышел громким. Бюджет проекта был колоссальным, потому и удар по компании оказался соответствующим. Пресса поливала грязью, стоимость акций упала, а акционеры разозлились и развернули весь гнев на Хэён. Её и без того шаткое положение окончательно рухнуло.

Но я не собирался на этом останавливаться. В этот раз я решил: добью её. Так, чтобы даже не помышляла о возвращении.

Через юридический отдел компании я вытащил на свет теневые счета отца, исчисляемые триллионами. Плод многолетней алчности. Инструмент, с помощью которого я мог получить акции, составлявшие суть всей его жизни.

Постаревший и сломленный, отец лишь усмехнулся, тяжело кашлянув.

— А что мне теперь терять? Ну давай, попробуй. Сам не отдам.

Гордость у него осталась. Даже у выжившего из ума старика. И если начать давить, упрётся только сильнее. Но я знал, как это обойти. Кнут всегда слабеет перед морковкой.

Я предложил выбор: гнить под следствием или, как он всегда мечтал, поселиться в World Tower и прожить остаток дней с уважением и почестями. Глаза у него загорелись. Даже умирая, он не мог отказаться от своей жажды власти.

Разумеется, он выбрал второе. Именно на это я и рассчитывал. Сколько бы он ни сопротивлялся, старик знал: я был и остаюсь его единственным достойным преемником.

Процесс передачи власти пошёл быстро.

Став крупнейшим акционером, я взял всё под свой контроль и немедленно отправил уведомление о созыве нового собрания акционеров.

Той же ночью навестил Чу Хэён.

Так же, как и отцу, я предложил ей выбор — в тот момент, когда она переживала своё полное и безоговорочное поражение.

— У тебя два пути, Чу Хэён. Первый — потерять всё и окончательно рухнуть. Второй — сохранить хоть что-то из того, что у тебя осталось.

Ультиматум. Угроза и сделка одновременно.

Она посмотрела на меня как на врага, которого хочет разорвать на куски. Зубы сжаты, лицо искажено злобой. Я с удовольствием разглядывал её в этом состоянии. И наконец задал главный вопрос:

— Повторять не стану.

Молчание.

— Где И Суха?

Четыре года.

Целых четыре года я ждал этого момента.

***

Вопреки ожиданиям, И Суха оказался вовсе не за границей. Местом, где его прятала Чу Хэён, стало захолустье в горах Канвондо, в каком-то медицинском учреждении под Косоном. Хотя правильнее было бы назвать это место нелегальной тюрьмой под вывеской психиатрической больницы. Ни условий, ни системы, ни вменяемых врачей — ничего, что могло бы подтвердить статус больницы. Достаточно просто платить. Плевать, в каком состоянии пациент, плевать, давал ли он согласие. Деньги открывали камеры.

Именно в такой камере сидел И Суха. Под чужим именем — Ким Мёнуон.

— С самого начала состояние у него нестабильное. Впрочем, большинство пациентов попадают сюда в таком виде. Сопровождающий утверждал, что у него тяжёлая форма хронической депрессии. Просил не проводить лишних обследований — просто регулярно прописывать ингибиторы, он же омега.

Точно такой же, как тогда, четыре года назад. Ничего не изменилось. Ничего, кроме бездны между нами.

Это была встреча, которую я ждал. Вся моя жизнь на протяжении четырёх лет вращалась вокруг этой цели. И всё же...я не смог войти. Лишь наблюдал из-за стеклянной стены, снаружи.

— Знаете, неловко говорить это вслух, но…здесь даже здоровые с ума сходят. Какой тут, к чёрту, прогресс — человека в клетке держат. Состояние только ухудшалось.

— В чём именно проявляется ухудшение?

— Всё сложно. Самое заметное это провалы в памяти и паранойя. Он не помнит людей, предметы, ситуации. С мозгом всё в порядке. Проблема в другом.

Врач ткнул себя в область сердца и подмигнул.

— Он, как мне кажется, сам себя заставил всё забыть. Если давать диагноз, то это психогенная амнезия. Но это не всё. В пустые места в памяти он вставляет бредовые конструкции. Например, за этим зданием есть старая пристройка, сейчас мы используем её как склад. А он убеждён, что там сжигают тела. И что однажды его самого туда утащат и сожгут.

— …

— Попытки развенчать этот бред заканчиваются агрессией. Он не раз пытался покончить с собой. И половина случаев — после моих попыток поговорить с ним. А потом он всё забывает. Словно голову перезапустили.

По словам врача, И Суха считал себя беспризорником, никому не нужным. И скотиной. Которую, в конце концов, сожгут заживо. Этот кошмарный бред, как ни странно, приносил ему ощущение безопасности.

Амнезия и бред выполняли роль защиты. Стоило разрушить эту броню, и следовал стресс, приводящий к самоповреждению. Поэтому врач объяснил, почему сразу не допустил меня: он боялся, что моё появление вызовет у него обострение, которое может закончиться новым срывом. Если И Суха боится реальности, а я тот, кто был с ним связан, то это опасно для него.

— Значит, вы знали, что состояние ухудшается. Но всё равно оставили его здесь?

— Простите, но опекун не просил лечения. А мы обязаны действовать по инструкции. Да и при таких случаях особой надежды нет…

Чу Хэён называла это защитой. На деле же это предательство. Она изолировала его и бросила. Не заботилась о состоянии, не лечила.

Четыре года. И Суха был не просто в плохом состоянии — он был сломан.

Я от этого окаменел, все чувства разом рухнули.

Если бы Чу Хэён его не похитила, если бы отец не посмел вмешаться…если бы…я бы никогда не позволил довести его до такого состояния.

Для меня эти четыре года стали вечностью. Но для И Сухи — они, наверное, были ещё длиннее.

Пока я уничтожал отца и сестру, он строил в своей голове безумный мир, лишь бы выжить.

Я не надеялся, что найду его здоровым. Но и предположить не мог, что встречу в таком виде. Что первым, что я испытаю, будет не облегчение, а…отчаяние.

Я несколько раз провёл руками по лицу. Голова гудела от боли. Только одно вертелось в голове: надо было раньше.

И тут он повернулся. Словно почувствовал мой взгляд. Медленно, с осторожностью.

Мы смотрели друг на друга.

Я напрягся.

Он моргнул. Слегка наклонил голову, выражая недоумение. В глазах — ничего. Ни одной эмоции. Чёрные зрачки как дно колодца.

И тогда я понял, что больше не существую в его памяти.

И в этот момент…я сошёл с ума.

Хотелось смеяться. Кричать. Биться головой о стену.

Я ещё долго стоял, глядя на него.

На И Суху, который забыл обо мне.

На И Суху, который потерял всё.

— Что мне теперь делать?

В отчаянии спросил я.

Бросать его не собирался. Он нашёлся. Этого пока достаточно.

Врач рекомендовал действовать постепенно. Сразу увезти его опасно. Вместо ингибиторов ему стали давать антидепрессанты.

Резкие перемены могли убить его. Стресс как смертельный яд. Он занимался самовредительством и пытался убить себя.

Врач дал мне инструкцию: относиться к нему как к хрупкому стеклу. Позволить ему самому осознать реальность, дать место, в котором он сможет чувствовать себя в безопасности. А для этого нужно создать подходящую обстановку, соответствующую его миру.

Я ждал. Ежедневно получал отчёты. К счастью, антидепрессанты помогли: настроение у него стало чуть лучше.

Прошёл месяц. Месяц, который длился дольше четырёх лет. Месяц ожидания.

И только после этого я смог привезти И Суху в свой дом. В наш дом.

***

Он вошёл, напряжённый и настороженный, как будто в логово тигра. Я тоже смотрел на него, как впервые.

Он для меня чужой. И я для него тоже.

Когда И Суха наконец заговорил, то звучал очень тихо:

— Вы кто?

Я, захлёбываясь волнением, подошёл ближе:

— А как ты думаешь?

Он замер. Потом чуть отступил назад — осторожно. Я в его мире являлся угрозой.

— Не знаю. Я не знаю вас.

Я улыбнулся. Проглотил подступивший к горлу ком.

Сказать хотелось многое. Но сейчас нельзя. Потому что я тот, кого он стёр из своей памяти. Это было необходимо, чтобы он выжил.

— Понятно.

Я решил, что сыграю по его правилам. Стану актёром. Это единственный путь к нему. Если он считает меня чужим…

— Пусть так и будет.

Я стану незнакомцем.

— Кем я стану для тебя — зависит лишь от тебя самого.

Считай меня кем угодно. Я стану тем, кем ты захочешь. Если это наказание — я его приму.

Моя очередь ждать.

Я подожду.

Пока ты сам не начнёшь спрашивать обо мне.

Пока сам не решишь простить.

Я сижу в тёмном зале кинотеатра.

Фильм, что крутят на экране — моя память.

Детство, начавшееся с отсутствия матери. Юность, завершившаяся самоубийством отца. Всё, что между ними, это сплошная череда унижений, отвращения и равнодушия. От чужих. От всех.

Когда отец напивался, он повторял одно и то же:

— Зачем ты родился таким? Зачем родился тем, кого все могут презирать?

Он винил меня в том, что я жалкое ничтожество. Говорил, что если жизнь моя не стоит и гроша, то виноват в этом я сам. Потому что я мужчина-омега.

— Ты даже не баба. Мужик-омега в наше время это кто? Что ты можешь? Встретить какого-нибудь альфу и за его счёт жить? Или устроиться на работу и зарабатывать, как нормальные люди? Нет. Ты только и годишься, чтобы раздвинуть ноги перед другим мужиком и родить. Ты не мужик, ясно? Просто дешёвый заменитель женщины. Презирать тебя — естественно.

Каждый раз, когда он так говорил, я делал вид, что не слышу. А внутри ухмылялся.

Однажды я всё-таки ответил:

— Так это отец дал мне такую жизнь.

Это случилось в тот день, когда я узнал, что он потратил деньги, предназначенные на мою учёбу.

Я его ненавидел.

Жалкий, ничтожный человек, который вечно искал быстрый способ разбогатеть, но только тонул в долгах. Не умел зарабатывать, но охотно подписывался быть поручителем за кого угодно. Влез в азартные игры. Проигрывал всё. Даже его запах меня отвращал. Он вонял перегаром и табаком.

Быть омегой — не приговор. У тех, кто при деньгах, всё в порядке. Продают себя только те, у кого нет иного выхода. Моя нищенская жизнь — заслуга человека, который не имел ни ресурсов, ни сил, но всё равно решил родить меня.

Я знал, что кто-то регулярно присылает ему деньги. Суммы были немалые. Он их сливал. До копейки.

Для человека, не имеющего ничего, кроме мозга, единственный шанс выбраться — учёба. Я учился. Бессонными ночами, до судорог в пальцах. Мне говорили:

«Усилия не предадут».

Это оказалось правдой. Я поступил. Во все вузы, куда подавал. Когда узнал это, впервые в жизни стало легче дышать.

Но отец и это разрушил.

Я его не проклинал. Моя злость была заслуженной.

Он постоянно твердил:

«Умрём вместе».

Я думал, что однажды, пока я сплю, он подожжёт нас. Но отец выбрал иной метод. На следующий день после нашей ссоры он повесился. Молча. Как назло.

Наверное, поэтому я не почувствовал ничего, когда увидел его труп. Хотя нет…почувствовал. Отвращение. И твёрдо решил: если когда-нибудь умру — то точно не так.

Ирония. После его смерти у меня вдруг появилась мать. И даже дядя.

Он казался равнодушным. Но иногда добрым. И это сбивало с толку. Он дал мне почувствовать, будто я кому-то нужен. Я ошибался. Но в то время был счастлив.

В школе меня называли трупом. Даже не зомби. Просто труп с открытыми глазами. Ни эмоций, ни слов. Я и сам начал видеть себя таким.

Но рядом с ним всё иначе. Я ел, я спал, я смеялся, я говорил. Я был живым. Его внимание — моё единственное солнце.

Я не мог не полюбить его. Не потому что он альфа. А потому что он добрый. Сказал, что я красивый. Что мне всё можно. Слова, от которых хотелось плакать. Никто и никогда не говорил мне такого. Эта ласка меня опьяняла.

Всё продлилось недолго.

Я думал, он любит меня. Хочет меня.

А он выбрал не меня. Другую.

Да, он говорил, что это не по любви. Что это нужно. Но не объяснял зачем. Просто приказал принять. Я не смог.

Чтобы смириться, начал винить себя. Я — его племянник. Я — мужчина-омега. Я не могу родить. Поэтому он ушёл. Поэтому выбрал не меня.

Всё, что говорил отец, оказалось правдой. Я жалкий ублюдок. Только так я мог хоть что-то объяснить.

Я не смирился. Просто придумал объяснение.

21 сентября. День его помолвки.

Я набрал в ванну воды. Сел в неё. Позвонил ему. Улыбаясь, проклял. А потом перерезал себе вены.

Так больно. Но я улыбался. Потому что воображал, как он найдёт моё тело и пожалеет. Наконец-то пожалеет.

Я часто представлял свою смерть. Для меня это была не трагедия, а отдых. Я боялся не смерти. Я боялся одиночества. Оно душило, как верёвка на шее. Постоянно.

До встречи с ним.

Он вытащил меня из ада. Я думал, что нашёл покой. Но нет. Ад никуда не исчез. Он подстерегал. И вскоре снова поглотил меня.

Не узнай я, что такое счастье…было бы легче. Но я узнал. Возвращение в ад добило меня.

Поэтому я порезал вены.

Хотел умереть легко. Хотел, чтобы он пожалел.

Но не получилось.

Я выжил.

Опять.

Говорят, умирать трудно. Это правда. Но я и до этого являлся мёртвым. Никчёмное сердечко билось, но душа давно умерла. Я притворялся, что ничего не вижу и не слышу. Не потому что хотел. А потому что даже ненавидеть сил не осталось.

Итог притворства ужасен.

У меня отняли ребёнка. Я попал в психбольницу. Я потерял себя.

Я даже не знал, что у меня был ребёнок. Он исчез, а я не понял. Я оказался взаперти и тоже не понял.

Я был живым трупом. Долго.

А потом…внезапно пришло осознание.

Понял, где я. Что со мной. Кто я. И закричал. Безумно. От боли. Пытался удушить себя руками. Тогда врачи связали меня и вкололи лекарства.

В полусне я увидел его.

И впервые за долгое время захотел знать.

Он жалел? Был ли несчастен без меня?

Я хотел знать. До одержимости.

Я умолял врача отпустить меня. Позвонить ему. Услышать. Узнать, скучает ли.

Мне отказывали.

Каждый раз, как только я возвращал себе память — я причинял себе боль. А потом снова уходил в пустоту.

И понял: я в ловушке. Я даже умереть теперь не могу. Я его больше не увижу.

Лучше бы я так и не очнулся.

Когда я понял, что всё осознаю — одиночество с новой силой набросилось на меня. И стало ядом. Оно разжигало и тоску, и злобу.

Я винил его. Плакал. Снова винил. Хотел умереть — и не мог.

Жить стало мучительно. Сердце потрескалось. Я каменел. Хотел сбежать. Но нельзя. Некому помочь. Никого рядом.

Я остался один. И это разбило меня.

Тогда я начал придумывать другой мир. Мир, где ничего нет. Ни его, ни ребёнка, ни семьи.

И туда я сбегал.

Бред рос, как опухоль. И вот я уже не в реальности.

Я стал сиротой. Меня украли в детстве. Меня держат, как скот. У меня нет памяти. За зданием крематорий. И скоро меня сожгут.

Но однажды…всё поменялось.

Меня везут в незнакомый дом. И я встречаю мужчину.

Он красив. Нереально. Даже пугающе.

Я не узнаю его. И спрашиваю:

— Вы кто?

Он отвечает вопросом:

— А как ты думаешь?

В том воспоминании я его не узнал.

Но теперь…я знаю. Я прокручиваю в голове:

— Чу Хэвон…

И он снова спрашивает:

— Кем ты думаешь, я был для тебя?

Я шепчу:

— Тот, кого я любил. Тот, кто ранил меня. Тот, кто заставил меня прятаться в вымышленном мирке.

Я открыл глаза.

Взгляд медленно пробивался сквозь пелену, сначала надвигаясь волной, потом отступая. Цвета, что я видел, были мне знакомы. Я на миг растерялся. Это прошлое или настоящее?

Сон и лекарства оставили в голове тяжесть, туман. Сознание мерцало, как лампа на грани перегорания — то вспыхивая, то снова угасая.

Минуло много времени, прежде чем я окончательно пришёл в себя. Даже тогда тело не слушалось. Я не мог пошевелиться, словно забыл, как это делается. Мозг отдавал приказы, но тело игнорировало их.

Сначала вернулось зрение. Потом обоняние. Я уловил больничный аромат. Затем слух. Вдалеке доносились приглушённые голоса. Кто-то о чём-то говорил.

Когда почти всё вернулось, я наконец понял: я снова здесь. В этом мире. В настоящем.

— А…

Слабый, хриплый звук. Я очень медленно повернул голову.

Сначала — вспышка света. Потом — расплывчатый контур фигуры, качающийся, как мираж. Я моргнул, и в следующее мгновение силуэт стал отчётливым.

У окна, залитого солнцем, стоял он. Смотрел на меня.

Это лицо казалось одновременно чужим и знакомым. Будто вижу его впервые. И будто только вчера мы виделись. Но я знал, кто он. Теперь знал точно.

Моё сердце дрогнуло. Я заставил себя не выдать это. Пусть он не услышит его бешеный стук.

Я хотел обратиться к нему и не смог.

Как его назвать?

Директор?

Дядя?

Чу Хэвон?

Свой оттенок у каждого обращения. Свой смысл. Что же выбрать?

Пока я спал, мне снились сны. Нет…я скорее смотрел на свою память, как на фильм. Сидел в тёмном зале и наблюдал, как она воспроизводится передо мной.

Смех. Слёзы. Вся правда и всё, что я когда-то отверг.

Теперь я помню всё.

С самого начала до самого конца. Каждый момент. Каждую эмоцию.

Он подошёл ко мне и будто не верил, что я пришёл в себя.

Заговорил. Назвал моё имя:

— И Суха?

И снова:

— Суха…

Родной.

Голос. Лицо.

И чужой одновременно.

Я не представлял, что сказать. С чего начать. Что важнее — спросить или признаться?

Но я знал одно. Это я должен был произнести.

— Я скучал, Чу Хэвон.

На самом деле скучал. Любя. Ненавидя. Теряя надежду. Всё это время я тосковал. Настолько, что сбежал в свой мирок, лишь бы забыть.

Его лицо дрогнуло. Он тяжело выдохнул, опустился на колени и прижал мои руки к своему лицу. Он был похож на человека, который после долгого пути наконец вернулся домой. Или на грешника, молящего о прощении.

Я смотрел на свои руки. Одна из них в бинтах. Там, под ними, шрамы. Следы боли. И доказательства того, как сильно я хотел всё забыть.

Боль не лечит. Иллюзия не приносит покоя.

Я хотел, чтобы он увидел: посмотри, как ты меня ранил.

И, если честно, я до сих пор не до конца простил.

Поэтому я промолчал.

Все вопросы оставил внутри себя.

Я хотел многое сказать. И спросить. Но понял — нужно время.

Где-то в глубине всё ещё сидела обида.

В этот светлый день я вернулся из страны забвения.

Он добрался до меня сквозь долгие годы ожидания. Мы действительно встретились.

Но это только первый шаг. Впереди дорога. Сложная, извилистая. Знать, что будет в конце, — не дано. Хочется верить — примирение.

И я верю.

Пусть даже путь будет долгим. Однажды мы дойдём.

И тогда, наконец, без иллюзий, без боли — обретём покой.

Прошлое похоже на внезапный ливень.

Начало сентября.

К тому времени, когда на моих запястьях почти зажили шрамы от самоповреждений, которые я нанёс себе посреди лета, врачи впервые заговорили о возможной выписке.

Нахлынувшие воспоминания понемногу начинали обретать форму. Проблема была в тех, что прятались в тени. Я считал, будто всё вспомнил, но это оказалось лишь убогим искажением. С каждым днём я отчётливее осознавал: в памяти остались дыры, которых я не замечал.

Стоило какому-нибудь воспоминанию внезапно включиться — и я, словно зритель, проваливался в самую гущу, не в состоянии сопротивляться. Это отнимало силы. Неудивительно: в основном разворачивались сцены унизительные и жалкие.

Прошлое, затаившееся где-то рядом и внезапно дающее о себе знать, походило на проливной дождь, предсказать который невозможно.

Иногда я наступал ногой на осколки разрушенной иллюзии. Сидя на койке и глядя в окно, я вдруг терял ориентацию: где я сейчас? Не в том ли логове, где меня держали? А вдруг всё, что связано с Чу Хэвоном, — лишь плод моего воображения? Порой это казалось более правдоподобным, чем реальность. И всё же, к счастью, я больше не пытался навредить себе. Да и условия для этого отсутствовали.

Физически со мной всё было в порядке, но выписку откладывали по другой причине: изматывающей апатии, тягучей, как ил, глухой тоски в груди и спутанных мыслей, словно плёнка в старом проекторе. Эти мучительные состояния никак не хотели меня отпустить.

Он всё это время находился рядом. Почти не отходил, разве что когда уезжал по делам. В остальное время просто сидел около меня.

Мы по-прежнему молчали, и в этой тишине мне начало хотеться спросить — хоть что-то. Но я не мог. Не хватало ни сил, ни смелости заглянуть глубже и попытаться понять, что он на самом деле чувствует.

А он, будто понимая это, никогда не настаивал. Не требовал объяснений. Ждал. Впрочем, мы оба никогда не были словоохотливыми. Для нас молчание стало чем-то вроде привычной среды обитания.

Порой происходило вот что: я впадал в прострацию, глядел в пустоту — и вдруг слышал, как он зовёт меня:

— И Суха…Суха…

Его голос вытаскивал моё сознание на поверхность.

Я медленно поворачивал голову и натыкался на его встревоженный взгляд. Он звал меня, чтобы понять: я здесь или снова утонул в своих бреднях.

Пусть и с запозданием, но я всегда отвечал.

— Да, Чу Хэвон.

***

В один сентябрьский день с моих запястий сняли повязки, и я переоделся из больничной пижамы в обычную одежду. Меня наконец-то отпустили.

После долгих сеансов терапии и курса тяжёлых препаратов симптомы депрессии ослабли. Но о выздоровлении речи не шло. Это болезнь, которую редко удаётся победить. Врачи настоятельно рекомендовали продолжать лечение амбулаторно. И не только из-за психики — уровень омега-гормона вновь упал до критической отметки. Надо было лечиться комплексно.

Омега-гормоны влияют не только на течку. Психиатр считал, что хроническая депрессия частично вызвана гормональным сбоем. А терапевт предупреждал: если пустить это на самотёк, могут развиться другие болезни. Он, конечно, хотел, чтобы я продолжил лечение.

Но я воспротивился. Больница, таблетки — всё вызывало отвращение. Мне казалось, что именно они делают из меня инвалида. Я решительно отказался. И он, к счастью, не стал настаивать.

В день выписки моросил дождь.

Мир за окном стремительно проносился мимо. Всё вокруг намокало, люди двигались. Я словно впервые за долгое время видел эту живую, подвижную реальность.

Я жадно ловил взглядом размытые пейзажи за стеклом. Мне нравилось.

Он не сводил с меня глаз. Даже не нужно было поворачиваться, чтобы это понять — я чувствовал его взгляд кожей, костями. Не только сейчас — всё время в больнице он смотрел на меня точно так же: будто пытался заглянуть внутрь, увидеть всё, что скрыто.

Домой мы ехали в привычной тишине. Но она внезапно прервалась.

Автомобиль резко затормозил, пронзительно взвизгнув. Нас дёрнуло вперёд, я чуть не ударился о переднее сидение. Он успел схватить меня и отдёрнуть — мы избежали столкновения, но голова закружилась.

Водитель испуганно обернулся:

— Простите! Машина спереди подрезала…

Он, всё ещё прижимая меня к себе, коротким жестом велел ему замолчать. Тот, поняв намёк, снова повернулся к дороге, и напряжение улетучилось.

Я же, лёжа у него на груди, снова провалился в прошлое.

В какой-то день, то ли далёкий, то ли совсем недавний.

Дождь исчез. Его место заняло ясное небо, ни единого облака. Поля вокруг полыхали красками. В окно, приоткрытое совсем чуть-чуть, врывался не сырой запах асфальта, а аромат ветра и свежескошенной травы.

Да, это было другое время года.

Чистое небо, прохладный ветер, и я — в нём. По этим признакам я понял, когда это случилось.

Прошлый год. Наверное…май.

Машина двигалась плавно. Он за рулём. Без галстука, с расстёгнутым воротником и закатанными рукавами. Его поза, лицо, чуть приподнятые уголки губ, лёгкое постукивание по рулю — всё в нём излучало непринуждённость.

Я сидел рядом, на пассажирском.

В ушах играла тихая музыка. Радио. Звуки пианино. Я слушал — и в какой-то момент меня охватило странное чувство: будто знакомый мотив. Я точно слышу впервые, но почему-то…уже на слуху. Как только композиция закончилась, наваждение рассеялось.

И тут показалось море. Мы свернули на прибрежное шоссе. Только сейчас до меня дошло: я ведь не в курсе, куда едем. Он ничего не объяснил, просто вытащил меня из дома. А я не имел права отказываться. Мне не полагалось.

Я не так давно выбрался из места заточения, и внешний мир казался чужим — как и мужчина, купивший меня. Я не осмеливался ничего ему сказать.

Но вдруг он, как будто распознав мои колебания, сам нарушил молчание:

— Что?

Я с облегчением выдохнул. Однако спросить всё равно решился не сразу. Прошло несколько секунд, прежде чем, запинаясь, выдавил:

— Просто…хотел узнать, куда мы едем.

Я боялся, что разозлится. Скажет, мол, с чего ты вздумал задавать вопросы. Но он, к моему удивлению, ответил спокойно:

— На море. Ты ведь говорил, что хочешь его увидеть.

Я нахмурился. Разве я говорил такое?

Он уточнил:

— Говорил. Врачу, не мне.

Я понял.

В лагере я раз в неделю встречался с мужчиной в белом халате. О чём мы говорили — почти всё стёрлось из памяти, так что не получится сказать наверняка, правда это или нет. Но, кажется, я и впрямь мог сказать такое. Я действительно мечтал о море. Когда верил, что проведу остаток жизни взаперти, оно казалось чем-то недосягаемым, иллюзорным. Наверное, именно поэтому мне так хотелось его увидеть.

Но даже так…зачем? Понять — одно, а принять — другое. Зачем ему быть со мной настолько добрым?

Я уставился на него, пытаясь уловить хоть намёк на смысл его действий. Но не смог. Его доброта была для меня непрозрачной, чуждой.

И в этот момент его рука неожиданно скользнула ко мне на лоб. Он аккуратно откинул упавшую прядь волос.

— Подстричь нужно. Лица почти не видно, раздражает.

Он звучал ласково.

Сердце забилось так яростно, что я онемел. Не трепет, не радость. Скорее страх.

Я не удержался и спросил:

— Почему вы так хорошо ко мне относитесь?

Наверное, прозвучало дерзко. Но он не выглядел раздражённым — только усмехнулся и переспросил:

— Тебе кажется, что я хорошо к тебе отношусь?

— Да.

— Вот и славно. Значит, у меня получается.

— …

— Не ищи причины. Просто…мне так хочется.

— А почему вам этого хочется?

Я снова спросил. Не понимал. Ведь я — всего лишь вещь. Средство для производства потомства. Когда стану бесполезным — меня выбросят. Не нужно столько заботы о чём-то, что всё равно отправишь в утиль.

Так нельзя.

Он надолго замолчал, уставившись вперёд, в лобовое стекло. Я понял, что он подбирает слова.

И наконец, он заговорил:

— Хочу, чтобы ты снова интересовался мной.

Странно.

Слова простые. А вот смысл ускользал.

Он сказал «снова»?

Мы ведь знаем друг друга всего ничего. Прошёл от силы месяц с тех пор, как я оказался у него. Всё это время я пытался свыкнуться с новой реальностью, заново учился дышать. Днём он оставлял меня в покое, как будто меня нет, а ночью...напоминал, что я — его. Что моё тело принадлежит ему.

Конечно, интерес у него ко мне был. Он же меня купил. Он — хозяин, я — собственность. Всегда следил за его настроением, пытался понять его намерения. Это моя обязанность — быть послушным, воспитанным, полезным.

Проще говоря — ему не нужно прикладывать усилия, чтобы заинтересовать меня. Уже по определению я весь его.

А «снова» означает повторение. Но что у нас может повторяться, если у нас не было ничего в прошлом?

Чем больше я об этом думал, тем больше терялся. Вместо понимания приходило только замешательство. Я несколько раз покачал головой и в какой-то момент пробормотал:

— Странно…

Да, странно.

Он ведь…не должен быть таким.

— Что?

Он не должен так со мной обращаться…

Всё равно ведь бросит…

Снова!

Снова?

Резкая боль пронзила голову. Острая, как удар током, она будто подпалила какую-то проводку в мозгу. Меня охватила иррациональная паника.

Я судорожно забегал глазами и, не в силах остановиться, начал грызть ногти. Хруст тонких слоёв под зубами звучал слишком громко.

— Хватит.

Он схватил меня за запястье и силой отдёрнул руку от рта.

Я поднял голову, которую до этого держал опущенной. Его лицо стало заметно жёстче, чем мгновение назад.

И тогда…тогда я…

— Вы собираетесь меня бросить?

Эти слова слетели с губ, не пройдя через мозг. Я выдохнул их машинально, в полубреду.

— Если вы всё равно собирались так со мной поступить…лучше бы вы вообще не давали мне надежду. Чтобы я ни на что не рассчитывал!

Его взгляд дрогнул. Он был явно выбит из равновесия. Словно моя реплика оставила на нём царапину, а под бронёй показалось нечто живое.

И я испытал удовлетворение.

На губах появилась хищная улыбка. Захотелось разрушить его ещё сильнее. Я наклонился ближе и нарочно выговорил:

— Дядя.

Он ударил по тормозам, машина резко встала. Наши взгляды встретились — и в тот момент я вдруг ощутил в его лице что-то странное. Нечто, похожее на…тоску.

А затем всё отдалилось, будто земля ушла из-под ног.

Боль вернулась. Резче, мучительнее, чем прежде.

— А…а…

Я застонал и вцепился в волосы, хотелось выдрать их с корнем, лишь бы стало легче. Хотелось проломить себе череп.

Я ударился лбом о стекло. Раз, другой.

— И Суха!

Его крик.

В следующее мгновение его ладонь накрыла мой лоб. Я дёрнулся, вырвался, мы сцепились — я, яростно причиняющий себе боль, и он, отчаянно пытающийся остановить это. В итоге он меня поймал и стиснул в объятиях, прижав к себе, не давая пошевелиться.

Он зашептал:

— Успокойся. Я понял. Всё, успокойся.

— Мне…больно…

— Это я виноват.

Что именно он понял? Какую ошибку он имел в виду? Я не знал. Я просто смотрел в одну точку, и с каждой секундой мои глаза всё больше наполнялись влагой. Даже море за окном, где-то там, вдалеке, тоже казалось размытым.

Я снова начал нести бред:

— Я хочу…чтобы ты был несчастен. Чтобы Чу Хэвон…дядя…

Я сам не знал, что говорю. Эти слова придумал не разум, их выбросило сердце.

— Подонок. Да. Вот кто вы!

Скрип. Стиснутые зубы. А затем — его рука, перекрывшая мне обзор. Всё погрузилось во тьму.

Он приказал, хрипло, жёстко:

— Ни о чём не думай. Немедленно. Очисти свою голову.

— …

— Очисти, И Суха.

Я обязан был подчиниться. Я инструмент. Это и есть моя функция, та самая ценность, которую он мне дал. И не более того.

К счастью, боль сама выжгла всё, что находилось у меня в голове. А потом…исчезла. Как будто выполнила свою работу и ушла.

Сердце, бешено колотившееся, тоже стало стучать тише.

Когда буря утихла, он заговорил снова — уже спокойно, отчётливо, точно вымеряя каждое слово:

— Не строй себе иллюзий. Я тебя дрессирую, чтобы удобнее было использовать. Вот и всё. Не надейся ни на что. И не вздумай выходить за рамки. Ты просто должен беспрекословно принимать то, что я даю, и раздвигать ноги. Не беря в голову.

— …

— Это и есть твоя ценность. Понял?

— Да.

Следом он рванул мою одежду.

— Раздвинь ноги. Я покажу тебе, какой я подонок.

Одежда сорвалась с меня за секунду. Он навалился сверху. Его член вошёл в меня резко, не дожидаясь, пока тело хоть немного расслабится. Внутренности сводило от боли — но несмотря на это, я почувствовал облегчение.

***

— Суха.

— …

— И Суха!

Голос выдернул меня из прошлого. Я моргнул — и сцена, где пахло маем, растворилась. Меня окружала дождливая реальность сентября.

Я поднял взгляд. Он — тот, настоящий — смотрел на меня пристально.

Я моргнул ещё раз и, выдохнув, прошептал:

— Я…в порядке, Чу Хэвон.

Его лицо тут же смягчилось.

И вдруг мне стало любопытно — а если бы я назвал его не «Чу Хэвон», а «дядя» или «председатель», как бы он выглядел?

Растерялся?

Ему стало бы больно?

Он бы рассердился?

Нет. Скорее всего, он бы просто проглотил всё, не подав виду. Как и тогда. Как всегда.

Я жалок.

Несправедливо даже в собственных иллюзиях быть против тебя, да?

Среда, 3 ноября, 15:00.

— Я не знаю, как это объяснить. Всё путается. То ли со мной действительно всё в порядке, то ли я просто делаю вид. Бывает, в какой-то день мне правда хорошо, а в другой — всё вдруг становится слишком тяжёлым. И когда мне хорошо — я сам себе кажусь странным. А когда мне плохо — тоже странным. Вот такое у меня состояние.

Шла шестая встреча с психологом.

***

— Спасибо за работу. Тогда увидимся в среду, в это же время?

— Да.

— Хорошо, так и запишем. Если будут изменения — дайте знать. До встречи на следующей неделе.

Я кивнул в знак прощания сотруднику центра, который провожал меня с вежливой улыбкой, и вышел наружу.

Сразу обдало холодным воздухом. Конец года подкрался незаметно, зима уже стояла у порога. Каждый раз, вспоминая сегодняшнюю дату, меня пронзало ледяное осознание: сколько же времени я растратил впустую.

Сегодня — шестое занятие. Психолог говорил, что будет достаточно десяти, значит, половина пройдена. Только вот помогают ли они? Мне стало легче высказываться, это правда. Но означает ли это, что мне лучше? Несмотря на доброжелательность психолога, похожего на самого Будду, уверенности в его профессионализме у меня становилось всё меньше.

Я слишком долго жил в иллюзии. И пусть я из неё выбрался — с тех пор прошло не так много времени. Увы, одно только возвращение памяти не делает всё снова нормальным. Внутри меня по-прежнему что-то тикает. Что-то, что может в любой момент взорваться.

Хроническая депрессия, апатия, импульсы, рождающиеся из этой тьмы — всё это разрушает. У меня нет уверенности, что я не повторю старое. Нет веры в себя. Но я стараюсь. Пусть не для того, чтобы стало хорошо, но хотя бы чтобы не стало хуже. Чтобы не скатиться снова.

Меня увозили в больницу с порезанными запястьями уже дважды. Этого достаточно. Даже с лихвой. И при этом я оба раза остался жив — это, видимо, участь. Если заглянуть в мой гороскоп, там наверняка обнаружится: «Жить не хочется — а не умирается».

Как бы там ни было, одно я знал точно: я хочу выбраться. Именно поэтому каждую неделю прихожу сюда.

После консультации я, как обычно, вышел с тяжёлым сердцем и медленно зашагал.

Через какое-то время я оказался у входа в супермаркет. В будний день он был почти пустым. Я поднялся на второй этаж и остановился у отдела игрушек. Сотрудница, приводившая в порядок витрину, узнала меня и, не дожидаясь, пока я что-то спрошу, сама подошла.

— Вам для мальчика четырёх лет, верно?

— Да.

Она улыбнулась, так как заранее всё знала. Я смутился — и в ответ тоже слабо улыбнулся.

Каждая среда повод купить новую игрушку.

А потом…

Просто стою и смотрю вверх, на окна жилого комплекса. Холодный ветер обдирает мои руки, сжимающие коробку.

Сегодня я купил игрушечный поезд — большой, тяжёлый. Его нужно держать двумя руками. Перчаток у меня нет. Пальцы немеют.

За прозрачной дверью я ловил на себе колючий взгляд охранника. Я прихожу сюда каждую среду, топчусь по часу, иногда дольше — неудивительно, что его это напрягает.

Однажды он подошёл. Начал расспрашивать — кто я, зачем наведываюсь. Я не смог ничего ответить. Не знал, что сказать.

Но я знал, зачем пришёл.

Из-за ребёнка.

Из-за моего ребёнка, о существовании которого я даже не подозревал. Из-за Су Хёна — сына, которого я родил. Моего и Чу Хэвона сына. Я чувствовал, что должен его увидеть.

Но объяснить это не удалось. Слова застревали в горле. Не получалось произнести даже элементарное:

— Я пришёл навестить сына.

Такие простые слова…

Я совершенно не готов.

Молчание привело к тому, что охранник пригрозил вызвать полицию. Но всё обошлось. В какой-то момент ему позвонили, и после телефонного разговора он меня отпустил. Не было нужды уточнять, кто звонил. Никто, кроме Чу Хэвона, не способен так быстро понять ситуацию и вмешаться. Именно тогда я понял: он приставил ко мне хвост.

После того случая охранник меня больше не трогал. Только смотрил, как сейчас. Неловко, неприязненно.

Прозрачная дверь жилого комплекса для меня по-прежнему не отличалась от непреодолимой стены.

Встретиться с ребёнком — это как домашнее задание. Сложное. От которого не уйти. Но я не знал, с чего начать. Какую маску надеть? Что сказать? Какую правду ему поведать?

Я снова застыл тут, как дурак. Игрушка в руках. Придуманное приветствие всё крутилось на языке.

— Привет, Су Хён. Я…

Я пошевелил заледеневшими губами, попробовал выдавить слова, звучащие в голове:

— Я…я И Суха. Говорят, я тебя родил. Ты — мой сын. Ты…наш с Чу Хэвоном сын.

Но проговорённые вслух, они рассыпались в воздухе — никого ведь не было, чтобы их услышать.

В груди стало больно.

Бессилие.

Что я, чёрт возьми, тут делаю, в такую погоду?

Спустя долгое время ноги, словно прибитые к земле, наконец начали двигаться. Я медленно попятился, а потом просто развернулся.

Игрушечный поезд в руках вдруг стал невыносимо тяжёлым. Будто камень.

Трус.

Всё, как всегда. Снова колебался, снова ничего не сделал. Сбежал.

Я опустил голову и мысленно заорал на себя.

***

Меня подняли. Я открыл глаза. В расплывчатом поле зрения проступал знакомый силуэт.

Это был он.

Я пару раз моргнул и тихо спросил:

— Давно вы здесь?

— Только что пришёл.

Я почувствовал, как его тепло проникает сквозь тонкую ткань домашней одежды.

От прохлады моё тело вздрогнуло. Я всхлипнул, и он нахмурился:

— Тебе плохо?

— Нет. Просто…немного холодно.

— Неудивительно. Ты лежал на полу, даже без одеяла. Перенести тебя в кровать?

— Не стоит.

В последнее время я всё чаще засыпал не в спальне, а на втором этаже. И именно в этой — «комнате игрушек». Хотя изначально она была пустой, теперь в ней не осталось ни одного свободного угла — повсюду игрушки всех форм и размеров.

Их все купил я. Точнее, все те, что я так и не смог отдать ребёнку, и потом принёс домой. Среди них были и вещи, совершенно не подходящие для четырёхлетнего мальчика: люлька, подвесной мобиль, ходунки…некоторые я сам не понимал — зачем вообще их купил.

Он никогда особо не комментировал мою привычку скупать игрушки. И сейчас — тоже. Не спрашивал, что именно я принёс на этот раз, зачем мне всё это, если я не вручаю их ребёнку, и когда, наконец, соберусь это сделать. Но дело не в безразличии. Он просто знал всё и так.

Если что и изменилось к лучшему после того, как я вернулся из мира бреда в реальность, так это вот что: я перестал путать его холодность с равнодушием. Теперь я понимал, что её основа — не отчуждённость, а навязчивая, выверенная до мелочей одержимость мной.

Он с самого начала не был особенно ласков. Но теперь стал даже холоднее. В этой ещё более плотной, сжатой до предела холодности чувствовалась осторожность — он боялся задеть мой возведённый щит. Это я понял со временем, пережив не один внезапный откат в прошлое.

Он всегда был таким. Настороженным. Сдержанным. Словно непрерывно держал в руках хрупкое стекло, готовое треснуть от одного неверного прикосновения.

— Можете меня опустить. Я уже проснулся.

Пробормотал я.

— Сиди. Я обнимаю тебя не по этому.

— Тогда почему?

— Всё ради себя. Мне так хочется.

— Что, правда?

— Ага. Мне так проще.

Когда он произносил такие колкости, становилось ясно — Чу Хэвон остался Чу Хэвоном. Казалось, будто я снова встретил его пятилетней давности, и это вызывало радость.

— Раньше я тоже об этом думал…вы знаете, что до противности ужасно выражаетесь? Ну правда, так будто нарочно — можно ведь сказать и по-другому.

— Знаю. Часто слышу такое. Но тебе ведь так больше нравится, не так ли?

Я хотел возмутиться, чтобы он не приписывал мне то, чего нет, но замер.

И в следующую секунду из глубин памяти всплыли его слова:

«Если я добр, то тебе это не нравится. Поэтому я делаю всё возможное, чтобы подстроиться под тебя».

Тогда я совершенно не понимал, о чём он. Считал это бредом — мол, когда же он был со мной добр? Но теперь смысл становился ясным. Я сам видел, как прежде реагировал, когда он проявлял хоть каплю мягкости. Полное отторжение.

— Это не потому что мне так нравится.

— А что тогда тебе нравится?

— Не знаю. Никогда не задумывался.

— Подумай. Я готов подстроиться.

Когда я промолчал, он пристальнее посмотрел на меня. Эти глаза, будто нож, пытались вскрыть мою черепную коробку и вытащить мысли наружу.

В такие моменты крайне остро ощущается моя нестабильность. Он по-прежнему сомневается в моём состоянии. Даже тот факт, что, вернувшись домой, он не переоделся из неудобного костюма и сразу пошёл искать меня, уснувшего в пустой комнате, — всё это, вероятно, от тревоги. Я понимаю. Но сейчас не могу развеять эти его сомнения.

Чтобы разрядить гнетущую атмосферу, я нарочно сказал с ноткой шутки:

— Кажется, мне нравятся мужчины, которые готовят.

— Ты ужинал?

— Почти не ел. Ждал, что кто-нибудь приготовит мне.

И наконец уголки его губ чуть заметно дрогнули в улыбке.

— Знаешь, ты и правда умеешь пользоваться людьми.

— И вам это не нравится?

— Нет. Наоборот. Мне это по вкусу.

Я тоже улыбнулся.

Пустяковый разговор, лёгкий смех. Каждый раз, когда между нами происходит что-то подобное, я думаю:

«Похоже, я правда иду на поправку».

Но одновременно со мной живёт сомнение. А вдруг спокойствие — лишь выдумка? Может, и это всего-навсего очередная моя фантазия?

А я сам…я вообще в своём уме?

***

Бессонная ночь — скука смертная.

С тех пор как я перестал принимать антидепрессанты, бессонница, будто демон, не отпускала меня и постоянно заявляла о себе. Всё, как врач и предупреждал: нельзя резко бросать препараты, которые долго принимал — побочные эффекты неминуемы. Он советовал снижать дозу постепенно, но я не послушал. Просто взял и отказался. Не хотел больше глотать эти таблетки.

Антидепрессанты, по сути, являлись не лекарством, а скорее обезболивающим. Для меня — именно так. Они не обезвреживали бомбу, а лишь временно останавливали таймер. А если точнее — парализовывали мозг, чтобы я просто не мог думать. Но как долго мне ещё жить в этом оцепенении? Зависеть от таблеток — невыносимо. Поэтому я, даже понимая все риски, принял такое решение.

Ещё одна причина — отвращение ко всему, что связано с больницами, после того как я осознал: то место, что я считал нелегальной тюрьмой для омег, на самом деле было психиатрической клиникой. Там тоже давали лекарства. Я пил их каждый день, даже не зная точно, что это было — глотал их, как корм.

С недавних пор в кошмарах я всё чаще сталкиваюсь с сумасшедшим И Сухой.

С И Сухой, который, приходя в себя, начинал рыдать в истерике.

С И Сухой, глупцом, который, опустившись на самое дно, прятался в бредовых фантазиях.

С И Сухой, который тихо дожидался своей кремации, будто смерть есть спасение.

С И Сухой, который считал себя вещью, проданной за деньги.

Лучше бы мне никогда не вспоминать этого. Может быть, бессонница вызвана не только отменой препарата, но и страхом перед этими снами.

Я лежал неподвижно, притворяясь спящим, пока не уловил ровное дыхание дяди. Тогда медленно открыл глаза. Покосился, проверив его состояние. В темноте не смог нормально разглядеть, но, кажется, он крепко спал.

Сон всё не шёл, вот я и подумал, а не предложить ли ему заняться сексом?

На самом деле мы давно не спали. Если быть точным — с тех пор, как я…покалечил себя. Даже после выписки, вернувшись домой, он не прикасался ко мне.

Когда я ошибочно считал себя омегой, проданным альфе, мы делили постель просто потому, что так было нужно. Потому что так положено. Но теперь, когда я знаю правду…я не уверен. Что я должен при этом чувствовать? И имею ли я вообще на это право?

Хотя я и не показывал, что избегаю его, он всё равно не предпринимал попыток соблазнить меня. Вряд ли это оттого, что я ему наскучил.

Очень надеюсь, что нет…

Даже с открытыми глазами темнота передо мной не рассеивалась. Я бездумно уставился в потолок, словно залитый чёрной гуашью, как вдруг…

Жжжжж.

Раздался виброзвонок. Я дёрнулся и повернул голову. Но телефон, лежащий на тумбочке у кровати, был совершенно спокоен.

Я с сомнением протянул руку и проверил его телефон. И ничего. Видимо, он его выключил. Значит, этот звук…был у меня в голове.

— Чёрт возьми.

Тихо выругался.

Каждый раз, когда я осознаю, насколько со мной что-то не так, меня накрывает тяжёлое, трудно описуемое ощущение.

Не только с головой беда, с телом — тоже. Омега без течки. Омега, утративший способность зачать ребёнка. Я отказался от гормональных препаратов, и теперь от меня нет никакой пользы. Моё тело подобно машине с поломанными деталями, ставшей бесполезной грудой металла.

Иронично. В детстве я ненавидел свой вторичный пол. А теперь…испытываю отвращение к телу, которое больше не похоже на омежье.

Может, именно поэтому он меня не трогает? Потому что я перестал его возбуждать?

Охваченный внезапным приступом удушающего беспокойства, я отбросил одеяло и медленно сел. Надо было прекратить гнать себя в это болото.

Не раздумывая, я пошёл в ванную комнату и разделся. Открыл кран. Вода ударялась о дно с глухим шумом. Я добился нужной температуры и залез внутрь. Поток горячей воды быстро обволок обнажённое тело.

Согнув колени, я сидел, наблюдая, как поднимается уровень воды. И вдруг…

Бах!

Громкий звук ударил по ушам.

Я вздрогнул и обернулся. Это был Чу Хэвон. Мужчина вызвал грохот, резко распахнув дверь. Стоило нашим взглядам пересечься, как он набросился на меня:

— Что ты творишь?

Кричал он в панике.

— Я…просто…не мог заснуть.

Он опешил.

— И…это всё?

— Что?

— Это единственная причина, по которой ты здесь?

Я медленно кивнул. Альфа несколько секунд буравил меня острым взглядом, потом провёл рукой по растрёпанным волосам и тяжело вздохнул. Затем закрыл глаза, словно пытаясь унять вспыхнувшие чувства.

Постепенно напряжение на его лице спало. Он из тех, кто не тратит много времени, чтобы снова взять себя в руки.

Он обрёл равновесие, шагнул ко мне и сел на край ванны. Опустив руку в воду, проверил температуру. Его голос теперь звучал мягче:

— Если не можешь спать, буди меня. Я развлеку тебя.

— У вас же завтра работа.

— И что?

— Если не выспитесь, будете уставшим. А если не справитесь с работой, вас могут наказать…

— Кто меня накажет? Это можешь делать только ты. Не знал?

— Как я могу вас наказать, господин Чу Хэвон?

— А сейчас ты что делаешь?

— Я?

— Как ты думаешь, что я почувствовал, когда проснулся и не нашёл тебя, а потом увидел сидящего в ванной?

Да, похоже, я действительно не в порядке. Ведь в его реакции вижу не тревогу, а…

— Я…ничего такого…

— Тогда не занимайся больше такой хернёй.

Он, наверное, испугался. А мне это доставило удовольствие.

Отвратительное, низкое чувство — оно отражает мою искалеченную сущность, как зеркало.

Мне пришлось поднять перед ним руки.

— Я просто хотел помыться. Видите? Никаких лезвий.

Эти слова я сказал сгоряча, просто чтобы скрыть то, что чувствую на самом деле. А в ответ — пронзительный взгляд. Только сейчас до меня дошло, что я натворил.

И ведь не один раз — целых два. Я дважды пытался порезать себе вены прямо в ванной, и оба раза именно он меня находил. Это не шутка, не мелочь, от которой можно отмахнуться.

Очевидная ошибка, но мне не хотелось просить прощения. Особенно у него. Нет, именно ему я не хотел говорить «прости». Не хотел чувствовать себя виноватым. Поэтому просто прикусил язык и уставился в воду.

Повисла давящая тишина.

Единственным звуком оставалось плескание воды о бока ванны. Лишь когда она дошла до плеч, он перекрыл кран.

— В следующий раз просто буди меня и проси помочь.

Он уже собирался подняться, но я вдруг, сам не зная зачем, потянулся к нему и схватил за руку. Альфа опустил на меня полуприкрытые глаза. Я посмотрел ему в лицо снизу вверх.

На самом деле, я не понимал, зачем его остановил. Просто…так захотелось.

Внутри без всякой причины нарастало напряжение. Мы буравили друг друга взглядом, дыхание стало тяжёлым. Между нами сверкали невидимые молнии. Я понял, что устроил. Я соблазнил его, сам того не осознавая.

Может, он этого и ждал. Того момента, когда всё произойдёт естественно — без принуждения. Просто потому, что хочется обоим.

Выражение его лица изменилось. В глазах пылал огонь. Там, куда он смотрел, сразу становилось жарко.

Не отводя взгляда, дядя стянул с себя халат. Я не шелохнулся, пока он не вошёл в ванну.

Когда я сидел один, она ощущалась просторной. Но как только он тоже оказался в ней — места не осталось. Он резко схватил меня за лодыжки и потянул на себя. Я скользнул по дну, погрузившись в воду почти с головой. И вот он, нависая надо мной, сказал:

— Это твой способ просить прощения? Когда ты этому научился?

Меня передёрнуло от этих слов.

— Я не извиняюсь. Это не из-за чувства вины.

Я не чувствовал себя виноватым. Почему должен? Кто довёл меня до такого состояния? Если бы не Чу Хэвон…я бы не стал причинять себе боль.

— Я вовсе не сожалею. Ни капли!

Упрямо пробормотал это себе под нос, оттолкнул его за плечи и отвернулся. Но он тут же обхватил мою челюсть ладонью и тихо, как бы успокаивая, прошептал:

— Тогда тем лучше.

Его горячее дыхание обожгло меня. Я чувствовал каждую крупицу его возбуждения, передающуюся прямо в моё тело.

Я закрыл глаза — и в тот же миг его губы коснулись моих. Затем слились в глубоком поцелуе.

Влажный воздух ванной заполнил лёгкие. Возможно, из-за долгого перерыва моё тело вспыхнуло стремительно. Чужая плоть, плотно заполняющая меня изнутри, казалась незнакомой. Вообще-то его член и правда являлся слишком большим и массивным — даже после бесчисленных моментов близости каждый раз он входил туго, словно впервые.

Но сегодня ощущения отличались.

Из-за его медленных, плавных толчков снизу.

Так странно…раньше он никогда не был столь осторожным.

— А…мх…

Он, до этого двигавшийся размеренно, внезапно притянул меня и вошёл глубже. Головка члена будто упиралась прямо в низ моего живота изнутри, это заставило всё тело содрогнуться. Я впился ногтями в его руку, державшуюся за край ванны, и запрокинул голову. Выступающие вены под его кожей чётко ощущались под моими пальцами.

Мужчина остановился.

Его взгляд, блуждающий по моему лицу, оставался трезвым, несмотря на сильнейшее возбуждение. Он явно сдерживался, чтобы не обращаться со мной грубо. Его движения, осторожные и выверенные, словно говорили:

«Я не знаю, как тебя касаться».

Может, думает, что мне не понравится, если он станет поступать как обычно? Эта излишняя забота казалась мне ненужной.

Всё началось просто — мы оба ощутили похоть, желание. Никакого насилия. Так что он мог делать всё, что хотел.

Лучше бы он вообще не думал. Тогда и я смог бы просто…наслаждаться.

Нежные ласки не приносили удовлетворения, только изматывали. Мне нужно нечто большее.

Я нервно кусал губы, сжимая их до боли. Вместо того чтобы просить его отыметь меня, я сам начал двигать бёдрами, смотря прямо на него. Когда я начал раскачиваться вверх-вниз, его член внутри меня налился кровью и стал ещё немного больше.

— М-м-м…

Я застонал, крепко зажмурился и ускорился. Но вода мешала разогнаться так, как мне хотелось. Это бесило. Его дыхание участилось — моя настойчивость явно подтачивала его самообладание.

Внезапно он резко обхватил мою поясницу рукой, сгибая её под неестественным углом, приподнимая мои ягодицы. Из-за этого его член, до этого глубоко вошедший, почти выскользнул наружу. В образовавшуюся щель тут же просочилась тёплая вода.

Но уже в следующее мгновение он снова вошёл в меня — теперь уже с новой силой. Похоже, дядя наконец определился с тактикой: крепко держа меня за талию, он начал по-настоящему меня трахать.

— Ах! Кх…а-а-а…

С каждым его мощным толчком вода хлюпала, разбрызгиваясь вокруг. Даже в этом неестественно изогнутом положении я не чувствовал дискомфорта — только нарастающее безумие удовольствия. Мои руки, потеряв опору, судорожно вцепились в его волосы.

Его губы скользнули по моей груди, выступающей из воды. Когда его язык коснулся соска, всё моё тело дёрнулось. Я запрокинул голову, и из горла вырвался хриплый стон. Он играл с соском, то облизывая, то зажимая между зубами, то снова втягивая в рот.

Ощущения от его действий с моей грудью почти затмили толчки внутри. Ноги сами раздвинулись шире, а мышцы, до этого сжимавшие его так сильно, что это было почти больно, начали постепенно расслабляться.

Его непривычно сдержанные движения с каждым мгновением становились всё жёстче, возвращаясь к своей истинной, дикой природе. Вода вздымалась вокруг с каждым его толчком. Он ускорялся, и его животная ярость только разжигала моё наслаждение.

Я так ждал этого.

— Да…хорошо…ах…да…

Я бессвязно бормотал, сам не понимая, что говорю. Слова вылетали из меня без контроля.

Он долго входил в меня под углом, резко и глубоко, но вдруг изменил положение — чуть приподнял меня и вошёл до конца. Головка его члена раз за разом толкалась в мою простату, когда он то вытаскивал орган, то вводил его обратно. Мои глаза расширились, губы разомкнулись в немом крике.

— Хик! Мх…

Стон больше походил на всхлип. Кажется, он наконец понял, как неудобно мне в этой позе, потому что одной рукой поддержал мою голову, выпрямляя корпус. Поясница распрямилась, голова упала на его плечо. Я дрожал, обхватив его торс руками.

— Ах, слишком…мх…

От нахлынувшего наслаждения я не мог говорить связно. Альфа пристально разглядывал меня, будто облизывая взглядом, а потом вдруг прижался губами к моим. Я высунул язык, жадно вылизывая его влажные губы, втягивая их в себя. Его губы, сначала покорно поддававшиеся, вдруг поглотили мой язык. Горячая плоть сплеталась, тёрлась, дыхание смешивалось в наших ртах. Я без остановки глотал его слюну, его тепло.

Его бёдра, до этого замершие, снова начали двигаться. Но теперь медленно — слишком медленно! Я оторвался от его губ, судорожно глотая воздух, и бессмысленно замотал головой.

—  Не хочу…так… н-нет…мх…

Я умолял его ускориться, и тогда он встал на ноги и поднял меня на руках, не разъединяясь. Вода с шумом стекала с наших тел, и холодный воздух пробежался по коже. Я обвил ногами его талию, и как только положение стабилизировалось, он резко дёрнул бёдрами вверх.

Теперь амплитуда стала меньше, но скорость — выше. Смена позы изменила угол, и наслаждение стало другим. С каждым его движением моё тело беспомощно дёргалось в его руках.

— Ах, с ума…сойду…больно…так…ыхк…

От этой нестабильной позы я не понимал, хорошо ли мне или нет. Что-то на грани. Между болью и экстазом. В конце концов, я разрыдался. Когда он вгонял в меня член до упора, я задыхался. Когда он выходил почти полностью — хныкал, желая снова его ощутить в себе. Дядя похотливо разглядывал меня, теряющего рассудок, а иногда, словно успокаивая, проводил языком по моим губам.

Это продолжалось бесконечно. Он вообще не из тех, кто кончает быстро.

Когда мне уже казалось, что слизистая внутри буквально плавится от трения, поза снова изменилась. Моя спина прижалась к холодной стене. Мне стало куда удобнее, однако и он поймал опору, от чего теперь мог вгонять в меня член до самых яичек. Будто хотел пробить меня насквозь. Войдя до конца, он не выходил сразу, а снова, как раньше, давил в простату, как бы разминая её.

Чвак, чвак.

Звуки нашей страсти, нашего безудержного желания.

— Хык…мх…глубо…о! Ах!

Пальцы ног судорожно сжимались и разжимались от острых ощущений. Сознание затуманилось, перед глазами поплыли белые пятна.

Я почувствовал, что он тоже близок к оргазму. Его мускулы напряглись до предела, вены вспухли, будто вот-вот лопнут. Его тело, очерченное резкими тенями, казалось теперь ещё более диким, первобытным.

И вот — пенис, до этого яростно терзавший мои внутренности, излил в меня горячую жидкость. Моё тело, привыкшее к его семени, сразу почувствовало, как заполняется. Мой собственный член, всё это время тёршийся о его живот, тоже начал выделять белёсую жидкость. В то же время основание его органа разбухло, не давая семени вытечь наружу.

Узел!

Моё тело уже не способно зачать ребёнка…

Но я всё равно почувствовал облегчение. Будто это было подтверждением: я всё ещё омега, созданный для альф. Что я ещё не бесполезен для него. Даже странное ощущение распирания внутри казалось теперь сладостным.

Дырочка раскрылась до предела, подстраиваясь под его разбухший член. От боли я всхлипнул, и он, медленно опускаясь в воду, погладил меня по голове. Я обмяк, сидя на нём, и, уткнувшись лицом в его горячую шею, выдохнул.

Учащённое дыхание постепенно замедлилось, придя в норму. Вода уже остыла, и тело начало зябнуть. Тогда Чу Хэвон протянул руку и открыл кран.

Он поцеловал мое плечо, ожидая, пока узел спадёт. Я, прислонившись к нему, тихо прошептал:

— Хорошо…вот так, в воде.

— Вот именно. Так что не приходи сюда один.

— Тогда ты просто не пускай меня сюда одного.

Он медленно провёл рукой по моим мокрым волосам и пробормотал с лёгким упрёком:

— Эй, с каких это пор ты говоришь со мной на «ты»?

— Это я сам с собой. Шепчу всякое.

— Если я услышал — значит, это уже не шёпот.

— А вам не нравится? Нельзя говорить с вами на «ты»?

— Говори. Если хочешь. Я не тот, кто может запрещать И Сухе делать то, что он желает.

— Если вас это раздражает, я не буду.

— Всё, что бы ты ни делал, — для меня нормально. Кроме одного…

— Чего?

— Не ходи сюда один.

— …

Видимо, не только я считал ванну своей могилой. Он — тоже. А может, в его сознании эта ассоциация укоренилась куда глубже, чем в моём.

Я рассеянно посмотрел на него снизу вверх.

— Никогда больше так не делай.

Я знал, чего он хочет. Мог бы сказать. Мог бы ответить. Что больше никогда не зайду в эту комнату один. Что теперь не считаю её могилой. Что мне стало лучше. Что он может быть спокоен.

Я знал это. Но не сказал.

Не захотел.

Потому что…мне всё ещё обидно.

Остатки ненависти, неприятный осадок, они не давали мне простить его полностью. Напротив, подталкивали меня наслаждаться его тревогой и страхом.

Мои попытки причинить себе вред…нет, сам И Суха — всё это для него стало травмой, которую он, вероятно, пронесёт через всю свою жизнь. Но мне не жаль. Ни капли. Скорее…даже рад. Если я ничто — тогда пусть хотя бы стану его раной.

Я его люблю. Поэтому хотел бы исцелиться.

Я его ненавижу. Поэтому хочу, чтобы в его голове навсегда осталось это воспоминание: я, лежащий в ванне, как труп.

Вот такие у меня к нему чувства — сплошное противоречие. И я пока не нашёл способа избавиться от этого.

Вот почему мы до сих пор заперты в этом лабиринте. Всё ещё в поисках покоя.

Среда, 10 ноября, 15:00.

Вопросов имелось…много. Правда, много. Но я не задавал их. Это самое трудное — понять и простить. Проще забыть. Сделать вид, будто ничего не было. Если честно, каждый раз, когда со мной случалось дерьмо, я именно так и справлялся. Делал вид, что не слышал. Что ни во что не вляпался. Что всё в порядке. Но в этот раз — не получается. Поэтому и трудно.

Состоялась уже седьмая сессия психотерапии.

Би-и-ип!

Стоило выйти из здания центра, как раздался резкий сигнал клаксона. Я в тот же миг оцепенел от испуга. Замер, не в силах пошевелиться. И снова…

Би-и-ип!

Лишь тогда я смог повернуть голову в сторону звука.

Взгляд упёрся в автомобиль. Мне вроде как доводилось видеть его раньше. Я нахмурился, не понимая, откуда взялось это ощущение. В этот момент водительская дверь открылась, и вышел человек. И только тогда я понял, почему машина показалась знакомой.

— Привет.

Несмотря на огромные солнцезащитные очки, закрывавшие пол-лица, я сразу узнал её.

Чу Хэён. Моя мать.

— Давно не виделись.

— …

— Даже не поздороваешься?

Я не был рад встрече. Поэтому ответил честно:

— Думаю, мы не настолько близки, чтобы обмениваться приветствиями.

Это не издёвка. Просто факт. Биологически мы связаны, но на деле — чужие люди.

На мои слова женщина…нет, мать — лишь мягко улыбнулась.

— Говорят, память к тебе вернулась. Это хорошо.

Мне хотелось знать, правда ли она так считает? Или всё же ей больше бы понравилось, если бы я до конца жизни оставался запертым в своих бреднях?

Ведь именно она отправила меня в ту клинику. То, что она сделала, — не защита. Это была утилизация. Она взяла то, что уже сломано, и добила. Добила и выбросила. С тех пор она для меня — не более чем виновница. И с того момента, как стала ей, — утратила всякую ценность. Как и всё, что она говорит.

— Не смотри так. Я не для того пришла, чтобы тебе навредить. Просто подумала, что хотя бы раз мы должны встретиться. Есть, что сказать.

— Так внезапно?

— А что поделаешь. Если приеду к тебе домой, Хэвон, этот ублюдок, не даст мне и слова сказать. А втайне связаться с тобой я не могу. Так что остаётся только вот так, избегая лишних глаз. Садись.

Я не понимал, зачем ей нужно идти на такие ухищрения ради встречи со мной. И уж точно не видел причин поддаваться на столь эгоистичную выходку.

Я отказался без долгих раздумий:

— У меня есть дела.

— Знаю. Я подвезу.

— Я хотел бы побыть один.

После очередного отказа мать тяжело выдохнула.

— Суха…

Следующая реплика прозвучала уже в приказном тоне:

— Сядь в машину. Нам нужно поговорить.

— …

Только спустя долгое молчание, когда машина ехала уже какое-то время, она наконец заговорила:

— Как у тебя с дядей? Ладите?

«Дядя».

Я моментально уловил, зачем она употребила именно это слово, и усмехнулся про себя.

Выпрямившись, я ответил спокойно:

— Да. Всё хорошо.

— Вот как. Жаль.

В её голосе слышалась досада.

На что она надеялась? Что я скажу, мол, мне плохо, тяжело, невыносимо?

— Если он тебя удерживает силой, мама может тебе помочь.

На этот раз я не сдержался и рассмеялся.

Интересно, понимает ли она, насколько чуждо и отталкивающе звучит сейчас слово «мама»?

«Помочь», значит…

Сразу ясно, как она сама воспринимает всё, что со мной сделала. И попытку увезти меня заграницу, и помещение в психиатрическую клинику, и даже то, что отобрала ребёнка и вырезала феромонную железу — всё это, оказывается, помощь. Как тут не смеяться.

— Можно спросить, почему ты смеёшься?

Она бросила на меня короткий взгляд.

— Потому что смешно.

— Что именно?

— Ваши слова.

— Какие?

— Все. Абсолютно все.

— …

— Меня никто не держит силой, так что в помощи не нуждаюсь. Да, возможно, это вас разочарует…но вот так.

— В твоём ответе — сплошные шипы. Или мне кажется?

Я просто сказал, как есть. Но, похоже, в её ушах мои слова прозвучали совсем иначе.

— Если вы это так услышали, значит, это ваша проблема.

— Хочешь обвинить маму?

— Нет.

— А звучит именно так.

— Ха-а-а…

Усталость вдруг накатила лавиной.

— Я не собираюсь вас упрекать. Сказать честно? Я просто…ничего не хочу от вас. Совсем.

Это правда. И к чему теперь задаваться вопросом о причинах проявления такой жестокости по отношению ко мне? Ни слышать, ни говорить мне ничего не хотелось. Я не желал иметь ничего общего с ней. Если уж и было что-то, чего я от неё ждал, так это чтобы она совсем оставила меня в покое. Даже этот разговор — обуза. Неловкий и утомительный.

— Мои объяснения слушать не станешь?

— Они мне не нужны.

— По-твоему, я одна тут злодейка? Но ведь и твой дядя был не лучше. Или ты забыл, кто тебя сломал? Теперь ты всё знаешь, но при этом груб со мной и мил с ним? Я просто не понимаю.

— Потому что мне так хочется.

Мать скривилась, не веря своим ушам.

— Тебе совсем не интересно, почему я так поступала с тобой? Ты хоть представляешь, в каком я была тогда состоянии…

— Нет, и знать не хочу.

— Почему?

— Я ведь только что всё объяснил. Не хочу иметь ничего общего с вами.

Оправдания, извинения — всё это не более чем попытка агрессора утешить самого себя. С самого детства я сталкивался с унижением, насмешками и насилием только потому, что родился омегой-мужчиной. И всегда финал был одинаковым: «вынужденные» извинения, «веские» причины. Мило приукрашенные, но всё те же пустые оправдания.

Мать ничем не отличалась от других. Даже если она начнёт говорить, я заранее знаю, что услышу:

«Я заперла тебя в клинике, потому что ты сблизился со своим дядей».

«Я отдала ребёнка другим, потому что ты не был в состоянии его воспитывать».

«Да, я удалила тебе железу без согласия, но всё ради тебя».

Всё сводится к одной фразе:

«Я сделала это из-за тебя».

А значит — нет ни малейшей нужды это слушать. Ни нужды, ни, тем более, желания.

— Ладно. Тогда не стану.

Видя моё твёрдое нежелание, мать, наконец, оставила свои попытки оправдаться. И слава богу. Если бы она начала — я бы, наверное, просто заткнул уши. Или выпрыгнул из машины.

— Да мне и самой не особо хотелось оправдываться. Я пришла, потому что хотела сказать тебе кое-что.

— Что именно?

— Что главное не изменилось.

Машина, всё это время ехавшая с ровной скоростью, остановилась на красный. Мать, будто дождавшись этого момента, повернулась ко мне и посмотрела прямо в глаза.

— Суха, есть у тебя память или нет — ты всё равно мой сын. И Хэвон — всё так же мой брат. Это неоспоримые факты. Это — твоя реальность.

В её взгляде сквозила назидательность — как удар указкой по пальцам. Но больно не было. Только нелепо. Неужели она всерьёз рассчитывает, что на этом этапе я стану прислушиваться к её нравоучениям?

Или, возможно, она разглядела во мне  шанс на «исправление». Подумала, что после всего пережитого я одумаюсь и стану другим.

Но, к сожалению, я не способен откликнуться на её наставления. Да, я кое-как пришёл в себя, но по сути остался тем же, кто без колебаний выбрал быть рядом с тем самым человеком.

Я не отреагировал. Просто смотрел, принимая её взгляд, как принимают пощёчину, не отводя глаз.

Мать не остановилась.

— Хорошо. Пусть то, что между вами, — любовь. Допустим. Но ты правда думаешь, что любая любовь достойна признания? Отнюдь. Есть понятия приличия и морали. Есть отношения, которые недопустимы. Есть любовь, которая не может существовать. Ваша — именно такая.

Её слова являлись не столько обвинением, сколько приговором. Произнесённым холодно, как зачитывает вердикт судья в чёрной мантии.

Загорелся зелёный. Она тут же отвернулась и продолжила движение.

— Поэтому ты страдаешь. Вы пытаетесь удержать то, что обречено. Это выходит за пределы нормы, и потому рушится. Так и должно быть.

— …

— Я знаю, что не заслуживаю называться матерью. Но всё же это я тебя выносила. И, как бы там ни было, я не настолько чудовище, чтобы молча наблюдать, как мой сын творит такое. Я делаю то, что считаю своим долгом. Вот почему я поступила так тогда. Вот почему сейчас — снова здесь.

«Мама». «Дядя».

Она нарочно употребляла эти слова, чтобы напомнить мне:

«Ты совершаешь грех!»

По сути, она хотела сказать, что во всём виноват я сам. Что всё, через что я прошёл, — из-за того, кто я есть. Будто бы на ней нет ни капли вины.

Мой отец говорил то же самое.

«Твоя жизнь — дерьмо, потому что ты сам — дерьмо. А я, как отец, сделал всё, что мог, а значит, ты не имеешь права меня упрекать».

Я столько раз это слышал, что слова отпечатались на подкорке.

Удивительно, насколько предсказуемо происходящее. Даже не обидно. Только смешно.

И всё же…

— Верно. Всё, что вы сказали, — правда.

Внутри что-то всколыхнулось.

— Выходит, главная ошибка в том, что я родился от вас. Если бы это были не вы…может, мы бы не опустились до такого.

— …

— Моя вина? И только? Мне кажется, настоящая ошибка была в том, что мне вообще позволили появиться на свет — и не сумели ни принять, ни удержать под контролем то, что сами создали.

Я чувствовал, как злость охватывает меня. И видел, как лицо матери застывает от шока.

— Ах да, один вопрос всё же гложет. Зачем вообще было рожать такое? Только не надо отмазываться, упоминая отца. У вас ведь была уйма возможностей избавиться от меня ещё до того, как я появился. И не скажешь, что вы человек, способный потом об этом жалеть.

Она ни разу не пришла в ту клинику, куда меня упекла. Если бы она считала меня сыном, не смогла бы быть такой жестокой. Она считала меня позором. Хотела стереть меня в порошок, потому что я — грязное, отвратительное существо.

Для неё я являюсь мусором. А значит — чем-то, от чего в любой момент можно избавиться. Что тогда, что сейчас. Вот почему её нынешние речи о «заботе» звучат не просто смешно — они отвратительны. А её попытки казаться справедливой вызывают желание плюнуть в лицо.

Не зря же говорят — из одного теста сделаны. И отец, и мать — одинаково эгоистичны, одинаково фальшивы. Для меня они оба — просто люди, которые причинили вред. Без права на оправдание.

В голове гудело, щёки горели от накатившего жара.

— Скажу прямо. Я не считаю вас матерью, госпожа Чу Хэён. И не могу считать. Разве не так же и у вас? Я для вас сын? Серьёзно?

— Конечно сын. Суха, ты мой сын, я тебя родила! Поэтому я…

— Нет. Если это что-то, что можно просто списать со счетов — то это не ребёнок, а мусор.

— Суха…

— От вас я получил такое обращение, что и от врага не ждал бы. А вот господин Чу Хэвон — он хотя бы считал меня за человека. Он подобрал то, что вы выбросили. Это жалкое, разбитое, сломанное существо. Забрал — и позаботился. Он мне дядя? Я знаю. С самого начала знал. И что с того? Если он мой дядя, то что…

Голова ужасно разболелась.

Предупреждение. Само тело велело мне прекращать.

Я вцепился пальцами в волосы, закрыл глаза и выдохнул.

Похоже, мать наконец уловила, что я на грани. Её губы, ещё недавно извергающие упрёки, вдруг сжались в тонкую линию.

И мне стоит закончить. Ещё слово — и я действительно сорвусь.

Я замолчал, отвернулся к окну, грубо обрубив разговор. Мне хотелось вцепиться зубами в ногти — так сильно зудели пальцы от напряжения.

Мы ехали в молчании ещё долго.

И только когда машина остановилась, я понял, что мы на месте. Пейзаж за окном оказался знаком. Это был дом, где жил ребёнок. Я ведь даже не говорил, куда собираюсь. Как она узнала?

Словно прочитав мой вопрос, мать ответила:

— Не только Хэвон переживает за тебя.

Наверняка от госпожи Чо…

Кто ещё может доносить ей обо мне? Только помощница. Я уже однажды видел, как во время отсутствия Чу Хэвона они встречались. Поэтому не удивлён.

— Верно. Но не вздумай устраивать допрос госпоже Чо. Трудно найти человека, который, зная всё, и молчит, и работу делает. Да и даже без неё, если бы я захотела — всё равно бы узнала. Я это умею. Потому Хэвон и оставляет её при тебе.

И она права. Вторую такую найти нелегко.

Госпожа Чо всё ещё вела домашнее хозяйство. И не только его — она ухаживала за мной. Например, больше не оставляла меня в ванной одного. Когда я шёл мыться, ждала в комнате рядом и каждые десять минут стучала в дверь, проверяя, всё ли в порядке.

Если у меня появлялись какие-то симптомы, она быстро реагировала. Несмотря на то что я отказывался пить лекарства, женщина всегда держала их под рукой. Слежка за питанием и ежедневные отчёты господину Чу — тоже её забота.

То, что наша жизнь с ним стала стабильной, — во многом её заслуга.

Поэтому, хоть я и знал, что она связана с матерью, я не мог просить, чтобы её убрали. Господин Чу знает это не хуже меня. Возможно, даже раньше меня понял, что между ними есть связь. Но не стал вмешиваться, потому что от неё было больше пользы, чем неудобства.

Внезапно мать развернулась и потянулась к заднему сиденью. Там она нашарила пакет и положила его мне на колени.

— Возьми. Это детские книжки. Ребёнок совсем не интересуется игрушками, а вот книги любит. Наверное, потому что он альфа — растёт быстро, схватывает ещё быстрее. Говорят, он уже полностью освоил хангыль. Кровь не обманешь. Хэвон в детстве был такой же.

* Хангыль — корейская письменность, алфавит.

Речь о Сухёне.

Меня поразило, что она знает, что он любит. Я был уверен, ей совершенно всё равно. И то, что ребёнок альфа, — я об этом тоже не знал.

— Спасибо.

Как бы там ни было, за подарок стоило поблагодарить. Пусть и сухо, но я выразил благодарность.

— Ха-а-а…

Вдруг мать вскинула плечи и тихо засмеялась.

— Знаешь…когда Сухён только родился, он был вылитый ты. И внешне, и как плакал — копия. А потом…всё больше стал походить на Хэвона в детстве.

Но смех постепенно затих и сменился на кривую улыбку.

— Мой сын…родил ребёнка.

— …

— И каждый раз, когда я вижу в этом ребёнке лицо своего брата…

Мать на мгновение осеклась, будто захлёбываясь эмоциями, перевела дыхание.

— Каждый раз это вызывает такое…отвращение. Такое жуткое чувство. Ты не поймёшь. Пока что не поймёшь.

Я не мог до конца осознать, что чувствует она, глядя на Сухёна. И потому не мог судить её за слова.

Ребёнок дяди и племянника. Такое примет не каждый.

Отвращение перед чем-то противоестественным — нормальная реакция. Если для неё Сухён — это символ всего грязного, что она не в силах понять, значит, так тому и быть.

Я не сказал ни слова. Ни извинений, ни утешений. От неё я тоже ничего не ждал.

— Я пойду.

Задерживаться не имело смысла. Я бросил короткое прощание и потянулся к ручке двери.

— Суха…

Спокойный голос остановил меня. Я замер с приоткрытой дверью. Мать заговорила с неожиданной серьёзностью:

— Ты действительно хочешь продолжать всё это?

— …

— Неужели ты не можешь просто начать жить по-нормальному? После всего, что с тобой случилось. После всех этих страданий, боли, воспоминаний…ты всё равно собираешься пойти по этой ужасной дороге?

Мне стало любопытно — как в её голове выглядит эта «нормальная жизнь».

Для омеги, вроде меня, «нормальная жизнь» — это что? Стать питомцем для альфы? Живой игрушкой?

Я уже живу «нормально»: сплю с альфой, выносил его ребёнка. Разве это не «правильная» жизнь, достойная одобрения?

Что бы она ни подразумевала под «нормальностью», ясно было одно: я не могу и не хочу так жить. Потому что её сценарий исключает одно: Чу Хэвона. А без него — не будет и меня.

Она ошибалась. Я не выбирал этого человека. Не прощал. Он мне просто нужен.

— Каким бы уродливым ни был этот путь, если он единственный — значит, другого не дано.

Пять лет назад он сломал меня. И всё же я тосковал по нему. Не справившись с этой тоской, вычеркнул его из памяти.

Но даже не помня — снова влюбился. Любовь неминуемо вела к страху быть оставленным. А страх — к попытке умереть.

Но он же и вернул меня к жизни.

Чу Хэвон — человек, который может как убить меня, так и заставить дышать. Вот почему я остаюсь рядом. Потому что иначе — не смогу. Потому что если я всё-таки хочу существовать — он мне необходим.

Я не справлюсь без него.

— Даже если я могу дать тебе другой путь?

— Не думаю. В другую страну — не хочу. В психушку — тем более.

Мать хмыкнула. Наверное, прозвучало дерзко.

— Всё-таки кровь — не вода. Упрямство у тебя и у него одинаковое. Даже не знаю, кто кого переспорит.

Она сказала это себе под нос вполголоса.

— Никого не переубедить, честное слово. Как будто оба вообще чужих слов не слышите…

Голос её звучал иначе. Не как раньше, когда в нём звенели приказы и холод. Лицо стало заметно мягче.

Она, похоже, долго что-то обдумывала, глядя в одну точку. А потом едва заметно кивнула и сказала:

— Ладно. Делай, как хочешь. Если сможешь всё выдержать — иди по этому пути. Но и я…на этом останавливаюсь.

— …

— Ты же сам сказал, что не хочешь больше ничего иметь со мной. Хорошо. Больше ни извинений, ни объяснений, ни вмешательства. С этим я согласна. Больше я тебе не мать. И тебе не нужно быть моим сыном.

Решение. Последнее.

Она обрубала связь. Сегодня, сейчас, насовсем.

Она снова меня бросала.

Я снова её терял.

Меня уже однажды оставили — при рождении. Потом — второй раз, когда сдали в психиатрическую клинику. Сейчас — третий.

И всё же я не чувствую ни горечи, ни обиды. Потому что понимаю: так будет лучше.

Иногда, как сказала мать, есть отношения, которые не должны существовать.

Я не хочу с ней мира. Она не хочет меня понимать. А значит, единственное, что осталось в наших отношениях, — это отказ. Отказ от попыток, от надежд, от связи.

— Иди. Отдай эти книги Сухёну. Только не таскай обратно — это не тебе, понял? Хватит уже утопать в жалости к себе.

— Хорошо.

— А теперь убирайся. Смотреть на тебя тошно.

Прошептав это, она зажмурилась. Но уголок губ предательски дёрнулся, а кадык сильно качнулся под кожей.

И только тогда я заметил, что под её ровной маской и холодным голосом что-то пряталось.

Грусть.

Бросать меня в третий раз тяжело и для неё.

И, как ни странно, — это чуть-чуть, самую малость…утешало.

— Прощайте.

Я спокойно попрощался. Последний раз. Было ясно: мы больше никогда не встретимся как мать и сын.

Я потянул за ручку. Щелчок — и дверь распахнулась.

Не оглядываясь, я вышел из машины, оставив её позади.

Никакой тоски.

Ни капли.

***

Я думал только об одном:

«Холодно-то как…»

Да, холодно.

Говорили, сегодня пик ранних морозов. И прогноз не соврал.

Я заранее надел длинный пуховик до колен, но всё равно дрожал.

Больше всего страдали руки. Та, что сжимала пакет покраснела, а пальцы кололо, словно иголками.

И вот я стою, не в силах зайти внутрь.

По правде говоря…выглядел я действительно жалко. Мать бы оценила.

Пока я переминался с ноги на ногу и мёрз, охранник, видно, не выдержал — вышел сам и жестом поманил меня внутрь.

Добрая забота и леденящий ветер вместе подтолкнули меня вперёд.

Я уже было сделал пару шагов, но…

Остановился.

— …

И снова, как всегда, я замер.

Я ведь так и не решил, как мне вести себя с ребёнком. Что сказать. Как смотреть в его глаза.

Я и сегодня не был готов.

Но…

— Это я должен отдать. Не мне ведь покупали.

Я опустил взгляд на книги и тихо пробормотал это вслух.

Да. Сегодня у меня есть повод.

Подарок ребёнку — не то, что я могу оставить себе.

Отговорка вышла убогой, жалкой. Но, кажется, именно её оказалось достаточно, чтобы подпереть шаткую хрупкость моей решимости. Я сжал ручку пакета чуть сильнее, выпрямился и наконец вошёл в здание.

Сложнее всего было решиться. А как только вошёл, стало проще. Я сразу поднялся на лифте к двери квартиры.

Но, стоя в метре, всё равно застыл на месте. Прежде чем нажать кнопку звонка, мне понадобилось немного времени.

Это ощущалось иначе, чем в тот день, когда я пришёл выяснить, кто присматривает за ребёнком.

Тогда дверь не казалась такой тяжёлой, давящей.

Я водил пальцем вокруг звонка, но не решался нажать. И тут — щелчок.

Я рефлекторно отшатнулся назад. В проёме возникла фигура.

— …

Незнакомка. Это была не та девушка, которая тогда радовалась полученным цветам.

— Ой, я услышала, что кто-то в коридоре стоит. Наконец пришли. Проходите, не стойте.

— Простите…что?

Женщина, по виду — в возрасте, лет под шестьдесят, была мне совершенно не знакома. Я даже проверил номер квартиры, опасаясь, что ошибся. Но она уже отступила в сторону, приглашая войти.

— Ну же, не стесняйтесь.

С такой настойчивостью я не смог больше медлить и прошёл внутрь.

Я сел на диван в гостиной, окинув взглядом помещение.

Прошло пять лет.

Дом, где я когда-то жил с ним. Сейчас он казался до странного чужим. Не верилось, что тут я проводил так много времени.

На полу — мягкий толстый коврик, у окна — домик для игр, открытая детская книга, плед.

Всё вокруг без слов говорило, что здесь живёт ребёнок.

Из прежнего остались, кажется, только обои и диван.

Внезапно вспомнился день, когда я впервые вошёл сюда с матерью. Я тогда тоже сидел здесь. А напротив — Чу Хэвон. Его взгляд, выражение лица…всё отпечаталось в памяти.

Холод, безразличие. Тогда он смотрел на меня, как на помеху. Не как на племянника — как на нечто постороннее, непрошеное.

Он был слишком проницательным человеком, чтобы не заметить, что я — омега.

Но наплевал на это.

Даже когда убедился, что это так, — не выгнал. Потому что и тогда не интересовался.

Смешно.

Мы оба, да и все вокруг, не могли и представить, что всё закончится так.

— Вот. Выпейте, согрейтесь.

Я вздрогнул, выныривая из мыслей. Женщина протянула чашку чая. Я молча кивнул и взял её. Она села напротив.

— Всё ждала, когда же вы появитесь. И вот, наконец.

Сказала это так, будто точно знала, что я заявлюсь. Я не удивился. Видимо, он предупредил. Чтобы меня не выставили с порога. Вполне в его духе — просчитывать наперёд.

— Ребёнок спит. Обычно в это время у него дневной сон. Минут через сорок проснётся. Немного подождите, ладно?

— Хорошо.

Почему-то известие, что я не увижу его сразу, принесло скорее облегчение, чем разочарование.

Я тихо выдохнул, поднёс чашку к губам.

— Знаете…

Пока я грелся чаем, женщина как бы невзначай заговорила:

— Он похож на вас. Лицом — вылитый директор. А вот аура как у вас.

Просто совпадение? Или она что-то знает?

Заметив мою реакцию, она, кажется, испугалась, что ляпнула лишнего, и начала торопливо себя стыдить:

— Ай-ай-ай, извините! Я болтушка. Директор просил не пугать вас, но я не удержалась.

Значит, она в курсе. Знает, кто я.

Тошнота медленно подступила к горлу. Мне не должно быть дела до чужого мнения, до взглядов. Я и не хочу обращать на это внимание. Но легче ли от этого?

Омега-мужчина, способный рожать. Люди, как правило, относятся к таким, как я, с презрением или опаской. Может, это паранойя, но даже её взгляд казался мне неприятно жгучим.

Я не хотел внимания.

— Простите, ради всего святого. Я не со зла. Просто — удивилась. Вот и…

Молчание с моей стороны, по всей видимости, поставило её в тупик. Она попыталась извиниться снова, но неловкость никуда не делась.

Ничего из сказанного не изменило бы мои чувства. Они формировались годами. И, наверное, останутся со мной навсегда — как неизлечимая болезнь.

— Кажется, здесь была другая девушка. Куда она делась?

Я намеренно сменил тему. И женщина тут же оживилась:

— А, вы про ту молоденькую? Она ушла. Несколько месяцев назад.

— Правда? Почему?

— Ну…не знаю, можно ли мне говорить. Но, по сути, её не столько уволили…сколько выгнали.

— Выгнали?

— Вроде как…с директором какая-то ситуация произошла…

Слова сказаны нарочно неясно, расплывчато. Взгляд, брошенный в сторону, говорил сам за себя:

«Спроси ещё».

Я не мог не спросить.

— А можно узнать, что именно случилось?

— Точных подробностей не знаю. Но когда та девушка собирала вещи — разразился настоящий скандал. Ребёнок рыдал, просил её не уходить. Она тоже в слёзы — не может, говорит, не уйдёт. А директор...директор как отрезал. Он и раньше был холодным, но в тот день…хуже некуда. И с ней, и с мальчиком. Даже мне стало страшно смотреть.

— Ребёнок сильно плакал?

— Конечно. Он ведь её очень любил. Звал тётей, а сначала вообще мамой. Только потом, когда директор разозлился, стал говорить «тётя». Я-то поначалу думала, они и правда мать с сыном. Когда узнала, что нет — вот это был шок!

«Тётей». А раньше — «мамой»…

Выходит, та близость, которую я чувствовал между ними, не была иллюзией. Она действительно заботилась о нём. А он — любил её.

— Ну скажите, разве можно вот так просто оторвать от себя ребёнка? Она умоляла разрешить остаться, чуть ли не на коленях перед директором стояла. Больно было смотреть. А малыш в комнате кричал, звал. А он — ни капли жалости. Так себя не ведут без причины.

— …

Кажется, я понимаю. Понимаю, почему он был с ними таким жестоким.

Причина одна — я.

Ведь именно та няня стала поводом ко второй попытке самоубийства. Хотя на самом деле она мне ничего плохого не сделала. Я сам всё исказил в своей голове. Додумал, домыслил. И начал проверять её чувства самым отвратительным способом. Букет ей передал.

Он выгнал её. Женщину, которая являлась для ребёнка кем-то вроде матери.

Потому что понял — она может стать для меня триггером. Такой же, как нож. И убрал. Спрятал. Унёс с глаз долой.

Если смотреть на это так, тогда его жёсткость становится понятной.

Но пострадал маленький мальчик…

Горько. До дрожи.

— Он…ребёнок…он до сих пор плачет?

— Долго после её ухода был подавлен. Что вы хотите — такое пережить и сразу оправиться? Сейчас получше. Всё-таки директор теперь уделяет ему больше внимания. Как ни крути, а родная кровь — это не шутки. Сколько бы тётя ни старалась — он всё равно тянется к отцу. Он даже не плачет теперь. Говорит, что если не будет плакать, папа обязательно заберёт его к себе.

Среди всех слов, сказанных с такой жалостью, слух особенно больно резануло одно:

«Подавлен».

Для ребёнка, которому всего четыре года — разве это нормально?

— Только я вот…не знаю, как вас называть. Мама? Ну…как-то не знаю. Папа, может быть?

— Как вам удобнее.

— Хорошо… Но вы поймите, я ведь это говорю не потому, что мне делать нечего. Не просто болтаю. Мне жаль мальчика. Правда жаль. Что бы у вас ни произошло — заберите его.

— …

— Не потому, что с ним тяжело. Я ведь десять лет свой детсад вела. Это плёвое дело. Но сердце разрывается. Он же не сирота. У него есть и мама, и папа. И вот до чего дошло — он даже воспитательнице в саду сказал: «Уговорите папу, пусть меня заберёт». Вы представляете, как ему одиноко, если он просит об этом чужого человека?

Мне нечего было ответить.

Потому что — всё правда.

Я действительно оставил его. Потому что иначе не мог.

Потому что сам — нестабилен.

А значит, и всё, что он чувствует — тоску, одиночество, страх — всё это…из-за меня.

Из-за меня!

Вдруг стало нечем дышать.

Я понял, что пришёл сюда неподготовленным.

Увидеть ребёнка вот так, внезапно…ошибка.

Мне хотелось сбежать. Я не был готов. Не знал, как смотреть ему в глаза.

Резко встал.

— Простите, но я, пожалуй, пойду…

И в этот момент:

Щёлк.

Звук повернувшейся дверной ручки. А за ним — скрип. Я остолбенел, еле повернув голову.

В приоткрытую щель осторожно заглянул ребёнок.

Малыш смотрел настороженно. Конечно, он меня не узнал. Я тоже когда-то смотрел на него точно так же.

— …

— …

А ещё через секунду — к нему подошла женщина, очевидно поняв, что тот не выходит из-за меня.

— Проснулся? Выходи, я тебе вкусности приготовлю. Хочешь суп из кукурузы или хлебушек в виде автобуса?

На её ласковое предложение ребёнок молча кивнул. Но стоял на месте. Не двигался. Женщина снова посмотрела на меня в явном замешательстве.

— Тогда, пока я на кухне, поиграй здесь, ладно? Вон дядя сидит — он друг папы.

Я дёрнулся. Не знал, как реагировать.

А ребёнок…

Он отреагировал.

Фраза «друг папы» подействовала как пароль.

— Папин друг? Моего папы?

— Ага, так и есть. Говорят, специально к тебе пришёл. И подарок принёс. Не поздороваешься?

— …

Он вышел в гостиную.

С каждым шагом, который он делал навстречу, моё сердце начинало биться сильнее.

Что я сейчас чувствую? Как я на него смотрю? Какое у меня лицо?

— Здра-а-аствуйте!

Он встал передо мной, сложил руки на животе, вежливо поклонился.

А я, как идиот, просто хлопал глазами.

Столько раз представлял, что скажу, когда его увижу. Прокручивал возможные слова, мысли, фразы.

А теперь — он стоит передо мной, а я ничего не могу выдавить.

Мальчик растерянно посмотрел на женщину, как бы прося помощи.

Она, кивая, указала ему на место:

— Садись вот сюда, ладно? Сейчас я быстро принесу что-нибудь вкусненькое. Сухёнчик подождёт спокойно, да?

Он кивнул, пошёл к указанному месту и сел.

Женщина, направляясь на кухню, коротко взглянула на меня — взгляд-намёк:

«Поговори с ним!»

Я занял место напротив.

Бежать поздно. Я остался.

— …

— …

Мы молчали, глядя друг на друга.

Он — с детским любопытством. Я — с тревогой и непониманием, как сделать шаг навстречу.

Неловкость становилась всё ощутимее.

Я злился на себя. За свою неуместную отстранённость.

В какой-то момент мне наконец вспомнился пакет — подарок от матери.

Уцепившись за это как за спасение, я заметался, ища его.

Он всё это время лежал у моих ног, но я, глупо крутясь, пытался найти его.

Наконец, я достал пакет, неуклюже вытащил из него книгу и протянул её мальчику.

Он широко распахнул глаза, но аккуратно взял её обеими руками.

— Спаси-и-ибо.

Ребёнок поклонился, а я опять не смог вымолвить ни слова. Только губами пошевелил.

Он открыл книгу, начал перелистывать страницы. Его лицо — просветлело. А я…не мог отвести глаз.

Вылитый Чу Хэвон.

Так похож, что казалось: я подглядываю за его детством сквозь сон.

Впрочем, даже не помня, кто он такой, я с первого взгляда понял — это его сын.

От меня ничего. Внешне, по крайней мере. Может, поэтому мне так трудно поверить, что я родил этого малыша, что он сидит передо мной, что это — наш сын.

Я ничего не чувствовал. Ни облегчения, ни ликования.

Он казался таким…чужим. Далёким. И всё же — поразительным.

Он оторвался от книги, посмотрел на меня — и будто уколол взглядом.

Я вздрогнул.

Он шевельнул губами, собираясь что-то сказать. Я затаил дыхание.

— Вы…правда папин друг?

Он заговорил первым.

Он — не я. Он, ребёнок, оказался смелее.

Я облизнул пересохшие губы. Хотел ответить. Но не мог.

Я не друг Чу Хэвона.

Но если сказать «нет» — кто я тогда?

Как мне объяснить ребёнку, кто я для него?

Сказать: «Я живу с твоим отцом?»

Или: «Я тот, кто тебя родил?»

Из любой ситуации, в том числе и из этой, проще всего выбраться, следуя по пути наименьшего сопротивления.

Сказать правду? Правда не всегда лучшее решение. Иногда правильнее — промолчать. Иногда — соврать.

Кажется, сейчас именно такой случай.

— Я…

Под взглядом ребёнка, полным нетерпеливого ожидания, я, наконец, выдавил из себя что-то.

Только начал говорить — и осёкся.

Слова не шли.

Я несколько раз открыл рот, но в итоге сам над собой усмехнулся.

Как же глупо я выглядел.

Мальчик вопросительно склонил голову, не понимая, что в этом смешного.

— Да.

После всех этих колебаний — ответ дался неожиданно легко.

Я просто кивнул.

Выбрал безопасную ложь.

Он всего лишь четырёхлетний ребёнок.

Я не знал, как объяснить ему, кто я такой. Не знал, с чего начать.

И, если честно, я боялся.

Боялся, как он отреагирует, если вдруг узнает правду.

Я не надеялся, что он обрадуется.

Скорее, наоборот — мог замкнуться.

Или испугаться. Как это происходит со мной прямо сейчас.

Я встретился с ним. Наконец-то. А чувствую только неловкость и тяжесть.

С чего бы ребёнку испытывать что-то иное?

Тем более — разве я выгляжу, как человек, который мог бы стать для него…кем-то хорошим?

Мужчина. Омега. Биологическая мать.

Всё это, вряд ли ему на пользу.

Может ему лучше без меня?

Нет!

Всё это — отговорки.

Суть в том, что я сбегаю.

Не потому что беспокоюсь за него.

А потому что мне страшно. Потому что мне трудно.

И я бегу.

— Вот как…

Он закивал.

Его лицо стало спокойнее. Взгляд — мягче.

Он, похоже, без лишних сомнений принял меня за папиного друга. Да и какие у него основания сомневаться? Он же ещё малыш.

Теперь он начал внимательно меня разглядывать.

Осторожность сменилась интересом.

Он прищурился, уставился в лицо, перебегая взглядом от глаз к носу, от носа к губам.

Его чёрные, как уголь, глаза — между вытянутыми, такими знакомыми веками.

Он смотрел на меня внимательно, доброжелательно.

И это не раздражало, а странным образом успокаивало.

— Интересный вы…

Спустя несколько мгновений ребёнок прошептал эту фразу.

Я не удержался и улыбнулся. Это то, что я сам подумал, когда впервые его увидел.

— Я тебе кажусь интересным?

Он надул губы, задумался, потом согласился.

— Почему?

Я спросил, не скрывая надежды.

А вдруг…вдруг он тоже что-то почувствовал?

Как я — когда сразу узнал в нём сына Чу Хэвона.

Он замялся. Сначала поёрзал на месте, а потом наконец прошептал:

— Потому что вы…папин друг.

Это не тот ответ, на который я надеялся.

Но он меня и не разочаровал.

Даже напротив. Почему-то стало приятно.

Удивительно приятно.

— Понимаю.

— А знаешь…ты для меня тоже очень интересный.

Он удивился.

Те же самые глаза, что у Хэвона, только в них — искреннее недоумение.

Я глядел на него как заворожённый.

— Потому что ты очень похож на своего папу. Вы с ним — как две капли воды. Потому и интересно.

— Я похож на него? На папу?

— Очень.

— Понятно…

Он улыбнулся. Живая, яркая улыбка.

Малыш болтал в воздухе коротенькими ножками. Щёки — круглые, как надутые шарики, чуть зарумянились.

Он старался не выдать себя, но, казалось, всё-таки рад похвале. И в этом — безошибочно ощущалась его симпатия к отцу.

— Тебе нравится, что ты похож на папу?

— Да-а-а.

Он слегка смутился.

— Значит, ты очень любишь папу?

— Нет.

Отрицательный кивок.

Похоже, быть похожим на папу — это хорошо, а вот любить папу…не обязательно?

Я почувствовал себя школьником, который уставился в непонятный текст.

— То есть ты не любишь его?

Он снова покачал головой.

— Не то чтобы не люблю…

И поднял обе руки, сложив их в круг — как будто держал воображаемый мяч.

— Вот настолько люблю.

Значит, немного.

Не ненавидит, но и не очень-то любит. Примерно с футбольный мяч.

Я не знал, считать ли это много, мало или…всё-таки нормально.

Хотя меня больше волновало другое — почему любовь ограничивалась таким объёмом?

— Понятно…а почему только настолько?

Я осторожно задал вопрос, следя за его реакцией.

Он сразу же бросил взгляд в сторону кухни — туда, где хлопотала женщина. Я понял: он опасается, что его кто-то услышит.

Я постарался говорить ободряюще:

— Всё хорошо. Скажи, я не расскажу.

— Если говорить плохо…меня ругают.

Мне стало ещё интереснее.

Что такого плохого может сказать четырёхлетний ребёнок?

Я тоже посмотрел в сторону кухни, потом слегка наклонился вперёд и прошептал:

— Обещаю, это будет наш секрет.

Он колебался. Но потом, после долгой паузы, тихонько выдохнул:

— Папа…

— Угу, папа?

— Невоспитанный грубиян.

Такого я точно не ожидал.

Я остолбенел с открытым ртом.

Слово «грубиян» из такого крошечного рта — звучало комически. Но взгляд у него был серьёзный.

Я растерялся. Что с этим делать? Спрашивать, где он такое услышал?

Ужаснуться? Спросить, что именно сделал его отец, раз так говорит?

Пока я молчал, ребёнок начал нервничать. Опустил голову, надул губы, его плечики поникли.

Он явно ожидал реакции — и, не получив, замкнулся.

Мне стало жаль его.

Я хотел успокоить.

Поддержать.

— Ты прав.

Я кивнул.

— Он действительно такой.

Всё ведь так и есть. Чу Хэвон — не самый мягкий человек. Неудивительно, что и ребёнок это заметил.

— Значит…

Он резко поднял голову. В глазах — удивление. Ждал, видимо, что я его отругаю. Мне захотелось стереть с его лица всю тревогу. Поэтому я принял серьёзный вид и сказал:

— Сухёнчик такой умный и внимательный.

И тогда он…

— Хи-хи!

Он засмеялся.

И смеялся так по-настоящему — звонко, искренне — что я тоже не смог сдержаться.

И мы вместе смеялись.

Когда вечер опустил на улицы сине-чёрный туман, я вышел из подъезда, оглянувшись напоследок.

Малыш махал мне рукой и звал прийти ещё.

***

Я расплатился за такси и, едва выйдя на улицу, сразу пожалел. Надо было попросить высадить меня прямо у дома, а не на станции.

Обычно, раз уж не тренируюсь, я просил так делать и шёл пешком.

Но сегодня зря так поступил.

Я натянул капюшон, спрятал руки в карманы и, съёжившись, зашагал вперёд.

Бумажный пакет, болтающийся на запястье, бил по ноге. Внутри — детская книга.

Подарок от Сухёна. В честь того, что мы теперь друзья.

Сообщил, это его самая любимая книжка.

Как-то…слишком щедро для первого дня знакомства.

Да. Теперь я — друг.

Потому что он сам этого захотел. Сказал, что обязательно должен подружиться со мной. Ну и что оставалось?

Пришлось соглашаться. Хотя, по правде говоря, выглядело это не как искренний порыв, а как попытка задобрить — мол, «не выдавай папе, что я его ругал».

Так что, выходит, книжка — это взятка. Симпатичная, но всё же взятка.

Как только я согласился стать его другом — он моментально растаял. Поделился угощением, позвал в игровую комнату.

Мать говорила, что ребёнок не интересуется игрушками. Ложь.

Стоило мне зайти, как он подозвал присесть, хлопнув по полу, и заявил, что «приготовит мне поесть».

Открыл коробку с цветным пластилином и взялся за дело. Мял, лепил, катал — старался изо всех сил. Я просто сидел и смотрел, ничего не предпринимал.

Он сделал «пасту». Яркую, из всех цветов сразу.

Чу Хэвон тоже приготовил мне пасту в день, когда мы впервые встретились.

И внешне, и в поведении — один в один. Это даже пугало.

Кровь не обманешь.

Я прокрутил в голове как всё прошло и улыбнулся.

Да.

Это было хорошо.

Хорошее начало.

Я так и не сказал, кто я. Так ни разу и не обнял его.

Но ведь был совсем чужим ещё несколько часов назад — а стал другом.

Разве это не прогресс?

— Друг, говоришь…хех.

Чем больше думал — тем смешнее становилось.

Не отец. Не мать. А друг.

В тридцать лет — и завести себе четырёхлетнего друга.

Когда вспоминал, как он, сияя, тянул ко мне руки и просил дружить — что-то тёплое щекотало в груди.

Сначала казалось — застенчивый, замкнутый.

А потом — активный, смелый, открытый.

Он не просто пошёл на контакт — он сам его создал.

Когда я засобирался домой, он искренне расстроился.

Мы ведь всего пару часов провели вместе.

Разве дети всегда такие?

И им так легко…

Подойти.

Улыбнуться.

Обнять.

Привязаться.

— Такой доверчивый. Он бы мог пойти за кем-то нехорошим, кто предложит конфетку. Так нельзя.

И тут в голове поверх собственной фразы вдруг наложился голос отца:

«Лучше своруешь — и получишь нагоняй, чем полезешь к тому, кто дал конфету, а потом и сказать не сможешь, что с тобой сделали. Пусть меня ругают за твои проступки — не страшно. Но вот твою боль я за тебя не вытерплю. Потому и говорю: не будь добрым просто так. За это платят дорого».

— …

Да.

Были ведь и у отца светлые моменты.

Были.

Потом он сломался. Предательство за предательством, боль за болью — и всё закончилось смертью.

Но даже в его жизни находились хорошие дни.

И у меня. Когда я верил. Доверял. Любил. Когда я считал его опорой.

Просто всё хорошее в памяти стирается, если в финале — только обрыв.

Так всегда.

Стоит однажды оказаться на дне — и всё светлое уже не кажется важным.

Случались моменты, когда с ним было тепло. Когда я радовался…

Кончик носа защипало. Я скривился. Плечи дёрнулись. Провёл рукой под носом — и почувствовал: кожа влажная.

— Вот чёрт. Как ребёнок.

Я резко вытер лицо ладонью. Но губы начали предательски дрожать, и холод, обжигавший кожу, становился только сильнее. Я остановился, сжал губы и зажмурился. Слеза, упавшая вниз, выдала меня с головой.

Я просто рухнул на землю. Не мог больше идти.

Не мог.

Сидя на тротуаре, я в оцепенении уставился перед собой. Знакомый подъём вдруг показался особенно крутым. Стало так тяжело. Внезапно. Невыносимо. Даже дышать не мог.

Иногда такое случается. Словно сил нет сделать даже вдох.

Под глазами жгло. Холодный воздух покалывал кожу. Поток горячего дыхания сдавливал горло. Губы задрожали, и я всхлипнул:

— Нгх…

Боль принесла за собой слёзы. Их исток крылся в обиде. И я понимал, откуда она берётся. Виноват ребёнок. Точнее, его нежность, неосмотрительно вылитая на меня.

Почему он так легко открылся мне?

Чем больше я вспоминал всё, что между нами произошло, тем яснее становилось: малыш ужасно одинок.

Дело не в генах.

Он просто потерял того, на кого можно опереться. И теперь искал хоть кого-то, кто бы мог эту пустоту заполнить. Он тянулся ко мне, чтобы наполниться теплом.

Я сам через это проходил в своём детстве.

Вопрос «почему у меня нет матери» сначала оборачивался гневом на отца, но всегда заканчивался самобичеванием. Хроническое одиночество, которое пожирало меня, гнало за любовью — я выпрашивал её, как милостыню. Так же, как сейчас этот ребёнок просит внимания у меня.

Как бы там ни было, я, по сути, повторил поступок своих родителей. Был жив — и всё равно оставил ребёнка. И что теперь с того, что я даже не знал о его существовании? Такие оправдания ничего не стоят. Они — не что иное, как самообман. Я ничем не лучше.

— Ы-ы-ы…

Чем сильнее становилось чувство вины, тем яростнее сжималось сердце. Я вцепился в грудь, будто хотел вырвать эту боль. Сдерживая всхлипы, прикусил губу — не хотелось, чтобы кто-то увидел мою жалкую рожу.

В тот день, пять лет назад, я сам всё отпустил. Не выдержав одиночества, придумал себе иллюзию и сбежал в неё. Это сделал я. Я!

Пока я прятался во лжи, ребёнок вырос. В другом доме, с другим человеком, которого звал мамой. Он ел, спал, плакал и смеялся в месте, о существовании которого я и не знал. И вырос таким невероятно красивым.

Я вспомнил, как мама сказала, что в младенчестве он являлся моей маленькой копией.

Каким он был?

Каким же?

Я всё упустил.

Он часто плакал?

С какого момента начал походить на Чу Хэвона?

Кто дал ему имя?

Когда он впервые улыбнулся?

Когда начал говорить?

А какое слово сказал первым?

Когда сделал первый шаг?

А если бы я всё это видел — что бы я почувствовал?

Что бы я тогда ощутил?

— Хы-ы-ы…

Мысли об утраченном поднимались одна за другой — и с каждой из них реальность становилась всё невыносимее, я медленно терял рассудок.

Время не повернуть вспять.

У меня есть только бесчисленные вопросы, на которые я не получу ответа. Упущенные навсегда возможности. Всё это слоями накапливалось и давило на грудь, как свинцовая плита.

Почему так?

Чёрт возьми, ну почему?

— А-а-а!

Саморазрушение и бегство. Иллюзия. Жалкая попытка выжить любой ценой.

Всё это — моё прошлое, мой выбор — стали лезвием, обратившимся против меня самого. Если бы тогда, вместо того чтобы лезть в ванну с ножом, я пошёл в больницу…или хотя бы, когда узнал о ребёнке, убежал прочь. Если бы тогда…

Я знаю, нет никакой гарантии, что это принесло бы счастье. Но, по крайней мере, не сидел бы сейчас один, свернувшись на обочине дороги и захлёбываясь в рыданиях.

Я сам выковал это лезвие — и теперь беспомощно раз за разом режу себя им. Оно рассекает кожу и впивается в сердце. Больно. До невозможности, до отвращения больно.

— А-а-а!

Захлёбываясь криком, как раненый зверь, попавший в ловушку, я всхлипывал и трясся. Слёзы без конца падали на сухой серый асфальт, оставляя тёмные следы.

Вот что значит сожаление. Такую боль оно приносит.

Терзает так яростно, так беспощадно, что я сам себе начинал казаться чудовищем. А ведь когда-то я желал, чтобы такую боль испытал Чу Хэвон.

Я не сразу заметил, как в размытом от слёз поле зрения показались чьи-то длинные ноги.

Даже не поднимая головы, я сразу понял, кто это.

Он подошёл осторожно. Сел на корточки, опустившись на одно колено, и, не сказав ни слова, протянул ко мне руку. Его ладонь — крепкая и надёжная — мягко коснулась моих холодных волос, приглаживая их. И вслед за этим прозвучал ровный, уверенный голос:

— Это не твоя вина.

Так, будто он знал. Будто понимал, о чём я думаю, что чувствую.

— Это я во всём виноват.

И ещё тише, ещё теплее:

— Я. Не ты.

Он утешал меня.

«Плачь, если хочешь».

Вот, что я ощущал.

И я плакал. От души, не сдерживаясь.

Он обнял меня крепко-крепко, надёжно, словно тёплый плед, обволакивающий озябшее тело. И пока я рыдал, то просто оставался рядом, терпеливо впитывая мою боль и мою тоску.

Когда я, вымотанный и ослабевший, наконец вырубился и спустя неведомо сколько времени снова открыл глаза, первым, что я увидел, был он — с ясным, внимательным взглядом, пристально следивший за мной.

На лбу лежало прохладное полотенце. На руке, там где вена, приклеен пластырь.

Чу Хэвон привёз меня сюда, умыл, переодел и поставил капельницу.

— Поспи ещё.

Сказал он с интонацией, больше похожей на приказ.

— А вы?

— Не думай обо мне. Просто отдыхай.

Я знал: если его не остановить, он так и не сомкнёт глаз до утра. Да что там — он мог не спать и несколько дней подряд.

— Идите сюда.

Я протянул к нему руку. Его брови дрогнули от лёгкого удивления. Он пытался понять, в своём ли я уме.

— У меня болит рука, тяжело её так держать. Идите же.

Я нарочно капризничал. И только тогда дядя, вздохнув, откинул одеяло и лёг рядом.

Ни ситуация, ни атмосфера не подходили для секса. Но он был необходим. Мне хотелось унять его бессонницу и моё шаткое состояние. Что может быть эффективнее в такой поздний час, чем забыться, измотав своё тело?

В конце концов, секс по необходимости для нас — привычное дело. По крайней мере, для меня. Когда я думал, что стал его производителем потомства, я был готов раздвигать ноги в любое время, независимо от собственных чувств.

— Вам не хочется?

Я склонил голову, притворно наивно спросив.

Альфа усмехнулся.

— Конечно, хочется.

— Если не в настроении, можем остановиться.

— С тобой нельзя «остановиться». В этом вся проблема.

Его крепкая рука медленно, как змея, поползла по моему бедру вверх. Я чуть нагнулся, и его ладонь подняла мою кофту, коснувшись груди. Я зажмурился, сосредоточившись на ощущениях. Когда пальцы начали играть с соском, я не выдержал и сладко застонал.

— Ах…

Тело быстро откликалось. Даже в этой лишённой страсти атмосфере жар разгорался мгновенно. Какой бы ни была причина, наши тела созданы, чтобы сходить с ума друг по другу. Гормональный сбой лишил меня течки, но это не мешало нам обмениваться удовольствием. Как сухие дрова вспыхивают быстрее — так же стремительно вспыхнуло и наше желание.

Я направил его член к своей мокрой дырочке, потёрся, а затем резко насадил себя. Проникновение всегда давалось с трудом. Но я знал, какая волна наслаждения накроет после — и потому терпел.

Я двигался, теряя голову от удовольствия. Его руки на моих ягодицах, его возбуждённое лицо, пенис, растягивающий меня изнутри, ток в местах соприкосновения, блаженство, растекающееся по всему телу…грязные, животные стимулы были мостом в другой мир — мир, где существовала только сладостная истома. Там печаль, скопившаяся в голове и сердце, постепенно немела.

В миг оргазма я пожелал:

«Пусть всё плохое закончится…»

***

— Есть хочу.

Я открыл глаза с ощущением, будто эта изматывающая близость мне только приснилась. Голубоватый свет, пробивающийся сквозь шторы, и тишина вокруг напоминали, что на улице ещё ночь.

Причиной моего пробуждения стал голод.

Многовато калорий потратил.

Проснуться из-за пустого желудка, надо же. Со мной такого раньше не случалось.

План был таков: отключиться надолго. Для этого я и соблазнил его, но вышло наоборот.

Я моргнул, уставившись в потолок, затем повернул голову. К счастью, он, похоже, спал крепко.

— …

Я долго смотрел на дядю, затем медленно поднялся. Не хотелось будить его из-за своей прихоти. Я двигался осторожно.

Сбросил одеяло, слез с кровати и направился к двери. Ноги не слушались, тело шаталось при каждом шаге. Голова кружилась — то ли от переутомления, то ли от того, что ещё не до конца проснулся. Но главной проблемой являлся голод.

Чёрт, как же аппетит разыгрался…

Только выйдя в гостиную и закрыв за собой дверь, я наконец расслабился. Потирая живот, пробормотал:

— Голоден…так голоден…

Как одержимый, я повторял одно и то же, направляясь на кухню.

На рассвете она казалась особенно пустой. Я первым делом подошёл к раковине и осмотрел подставку с кухонными принадлежностями. То, что я искал, не попалось на глаза. Я открыл крайний правый ящик. Тоже пусто.

— Странно…

Наклонившись, я потянул за нижний ящик. Пусто. Открыл следующий.

Нет.

И тут нет.

— Почему его нет?

Чем дольше я не мог найти нужное, тем сильнее росло раздражение. Голова шла кругом от бессилия и досады. Я провёл рукой по лицу, срываясь на тяжёлый выдох.

Что же делать? Без него нельзя…

Я снова стал оглядываться по сторонам. И только теперь, с левой стороны от раковины, заметил то, что прежде упустил из виду: посудомоечную машину.

Я подошёл и открыл дверцу. Между чистой посудой лежал нож с зубчатым лезвием.

Его я использовал утром, чтобы разрезать ветчину и яйца.

Я ненадолго замер, потом всё же протянул руку и взял его. Осмотрел лезвие. Для ветчины и яиц — подойдёт. А вот для остального…

— …

Я пристально смотрел на зубцы.

Но вдруг…вдруг до меня дошло: а зачем я вообще его искал?

Земля под ногами словно провалилась. Глазом моргнуть не успел, как всё стало чужим, отдалённым. Это чувство…оно мне знакомо. Я переживал такое не раз.

Страшно. Как же страшно.

Когда уже невозможно было разобраться в том, сон это или явь, в ушах раздался смех. За ним знакомый, язвительный голос:

«Ты опять это ищешь!»

«Я так и знал!»

«В этот раз получится?»

«Ты ведь просто хочешь, чтобы стало легче, да?»

Я понимал, что это галлюцинация. И знал, откуда она. Мерзкая, навязчивая тяга, что появлялась всякий раз, как я загнан в угол. Я всё это уже проживал. И всё же не мог оторвать взгляда от лезвия.

И в этот момент…

— Ах!

В моё затуманенное поле зрения осторожно вторглась рука. Длинные, твёрдые пальцы мягко накрыли мою, сжимающую нож. Только тогда я заметил за спиной чьё-то присутствие, ощутил его тепло и вдохнул.

Господин Чу Хэвон держал меня крепко, но не причиняя боли. Так, чтобы я не мог пошевелиться.

— А.

Он сохранил молчание.

— Я…я…

Мне нужно было что-то сказать.

— Это не то, что вы подумали. Просто…я проголодался…

Хотелось объясниться, хоть как-то.

— Я ведь просто…хотел поесть.

Да. Я же действительно проголодался.

— Правда…правда ведь голоден…так голоден…

Я проснулся потому что сильно хотелось есть. Пришёл на кухню, чтобы найти что-нибудь в холодильнике. А нож…я лишь…хотел почистить фрукт. Да. Очистить кожуру.

— Правда…

Но где же фрукты?

Почему я стал искать не фрукты, а нож?

Почему?

Губы, шептавшие оправдания, дёрнулись. Дрожь пошла от рук по всему телу.

— Ха…

Из горла вырвался сдавленный выдох.

Отвращение. Словно я наконец увидел истинное лицо своей изуродованной психики — отвратительное, со всеми трещинами и изъянами. Страшное зрелище. Я избегал его…но в итоге увидел. И оно оказалось хуже, чем я мог себе представить.

Я думал, что стало легче.

Что я справляюсь.

А оказалось — нет. Не стало.

Вовсе нет…

— Знаю.

Он обнял меня за талию и тихо прошептал:

— Это всё потому, что ты голоден. Только поэтому. Я знаю. Я всё понимаю.

Ласковое утешение. Он видел ту тошнотворную отвращённость к себе, ту черноту отчаяния, что я испытывал. И потому хотел сказать мне:

«Всё в порядке. Это не так страшно. Я рядом».

Хотел утешить меня, как мог. Но, странным образом, чем искреннее звучало это утешение, тем ничтожнее я себя ощущал.

Звяк!

Нож выскользнул из ослабевших пальцев и упал на пол. Его руки крепче обняли меня, он уткнулся носом в мою макушку.

Дядя удержал меня — не дал ускользнуть из реальности.

Я закрыл глаза. Вдохнул его запах полной грудью и медленно выдохнул. Пытался скинуть с себя всё — и тошнотворный импульс, и вязкую безнадёжность, опутавшую изнутри.

Моя реальность после того, как по ней пронеслась буря, — пуста и убога.

Но, к счастью, я в ней не один. Он рядом. Он остаётся со мной.

Мы вместе.

И потому…это можно выдержать.

Свет начал пробиваться сквозь веки. Когда я открыл глаза, всё вокруг уже заливало утренним сиянием. Жестокий рассветный час наконец отступил, и утро осторожно расправляло плечи.

Я уставился на пыль, плавающую в солнечном луче, и заговорил:

— Давайте позавтракаем.

Я и правда был голоден.

— Как насчёт пасты? Только, чур, готовите вы, господин Чу Хэвон. Мне её так сильно хочется съесть.

На этот раз — по-настоящему. Я просто хотел позавтракать с ним.

***

Среда, 17 ноября.

Бывают такие моменты, когда всё, абсолютно всё вокруг воспринимается как знак. Когда любой звук будто нашёптывает:

«Пора заканчивать».

Когда кажется, стоит лишь поддаться — и станет легче. Я теперь знаю: это не знаки, а ловушки. Понимаю, но всё равно — попадаюсь в них. Это так выматывает. Я не хочу больше вестись, честно. Но прекратить не получается.

Моё восьмое занятие у психотерапевта.

Перед зданием я долго не мог сдвинуться с места — стоял, не зная, стоит ли идти.

Сегодня я не мог заставить себя навестить ребёнка. Я боялся. Боялся, что эта тьма внутри меня передастся ему.

На самом деле, я считал, что моя депрессия — в какой-то степени зараза, унаследованная от отца.

Яблоко от яблони…

Отец, который при любом удобном случае говорил, что жизнь — дерьмо, и мечтал умереть. Петля, что затянулась на его шее, ничем не отличалась от той, что сжимает меня.

Одиночество. Отчаяние. Смирение.

Врачи были единодушны: смерть отца стала отправной точкой моей болезни. Но я так не думал. Я заразился задолго до того. А может, это и вовсе наследственное. Тогда отец — всего лишь носитель. А я и есть тот, в ком проявился вирус. Да, это далеко от медицинского объяснения, но я в такую теорию верил.

Страшно.

А если Сухён тоже станет таким? Если, как отец мне, я передам это бесполезное, разъедающее состояние ему?

Он уже и так страдает от одиночества из-за меня. Я не мог навесить на него и этот мрак.

Какой я, в самом деле, жалкий. Не могу признаться ребёнку, что я ему отец. Не могу навестить, даже если ужасно скучаю.

Вот бы иметь силы сказать:

«Я хочу увидеть тебя».

И пойти.

Но всё не так просто. Слова кажутся лёгкими, а на деле они неподъёмны.

— Ха…

Горькая усмешка.

Мысли опять вели к самобичеванию. Я потряс головой, пытаясь избавиться от них.

Как же надоело.

Вернувшись домой, я закрылся у себя в комнате на втором этаже.

Психотерапевт дал мне задание, и я занимался его выполнением. Суть проста — не оставлять себя без внимания. Это был и совет, и постоянное напоминание, которое звучало из его уст с самого начала нашей работы. И сегодня он повторил то же самое.

У меня скопилось немало книг, купленных в попытке «починить» свою психику, которая так и норовила сломаться, едва я начинал хоть что-то осознавать. Большинство из них — настоятельно рекомендованные как полезные при терапии. Я решил, что, раз уж так, стоит достать их все и попробовать наконец вникнуть.

Но, увы, читалось плохо.

Размышления о жизни, поиски смысла, важность времени, ценность отношений — всё собрано в аккуратные, добрые фразы, сплетённые из самых светлых слов, что существуют в мире. Показушные утешения, излишне вычурные наставления. Кто-то советовал жить ради себя, кто-то ради других. А кто-то язвительно бросал:

«Умрёшь — никто и не заметит».

Но ни одна из этих фраз не отзывалась в моём перекошенном сознании.

Да, красиво сказано…и что?

В конце концов, это же чужие мысли. Чужая жизнь. Иногда такие размышления помогают. Но порой — кажутся просто дешёвой назидательной болтовнёй от человека, который возомнил себя мудрецом. Сейчас я воспринимал это именно так. И потому листал страницы, будто смотрел на чей-то пожар с другого берега.

Конечно, литература тут ни при чём. Это моя проблема.

Я искривлён, и всё кажется мне искривлённым.

На тумбочке начали накапливаться брошенные книги. Десятую по счёту я не дочитал и до половины — глаза так устали, что я уже не мог ничего усваивать.

Растянувшись в кресле, я закрыл глаза.

Читать — единственное, чем я мог заняться. И даже это у меня не получалось. Жалкое зрелище. Да я вообще хоть что-то умею?

В поисках пьяного отца в забегаловках я побывал не раз. А вот в какой-нибудь компьютерный клуб — ни разу не захаживал.

Может, стоит пойти и чему-нибудь научиться? Например, освоить музыкальный инструмент. Барабаны, гитару или…

— Фортепиано.

Точно. Фортепиано. Господин Чу Хэвон играл на нём так, что я заслушивался.

В последнее время, кажется, он слишком занят, потому что я не слышал, чтобы он играл. А раньше, когда мы жили вместе в той квартире, он периодически садился за инструмент.

Я тогда тоже попытался научиться.

Он неловко кивал:

«Неплохо. Готовься к конкурсу…»

Шутливые комплименты.

Что-что, а преподавание — явно не его конёк.

Подумав об этом, я фыркнул и тут же встал.

В этом доме наверняка тоже имеется рояль. Но где? Не на первом этаже. Не в спальне и не в его кабинете. Значит, он где-то на втором.

Есть в доме одна неиспользуемая комната. Я направился туда…но вдруг остановился.

— Нет…не там.

Что-то внутри подсказало — это не то место. И тогда, словно кто-то смахнул пыль с моей памяти, перед взором вспыхнул обрывок сцены: ослепительный солнечный свет, чёрный рояль, длинные пальцы, неспешно касающиеся клавиш, и ровная, нежная мелодия.

Где-то в глубине раздался знакомый звук, будто бы он сам давал мне подсказку.

Я пошёл на этот звук, не в силах сопротивляться, и попал в комнату, наполненную игрушками.

Я замер на пороге, растерянно окидывая взглядом помещение.

Да. Здесь стоял рояль.

Чем дольше я смотрел, тем отчётливее к обрывку воспоминания добавлялись детали. Оно постепенно обретало плоть, оживало прямо у меня перед глазами.

Он сидит, в домашней одежде, и уверенно играет. А я рядом, наблюдаю за его пальцами, которые ловко гуляют по клавишам, и вслушиваюсь в звук. Как вдруг…

— Не хочу…я ненавижу это…

Вырвалось под конец его игры. Я, всё это время слушавший его, запротестовал. Пальцы, мягко скользившие по клавишам, замерли. Он обернулся ко мне. А я, не глядя на него, с отсутствующим выражением лица пробурчал:

— Не хочу это слушать…мне плохо…

Я, как сумасшедший, схватился за голову. Боль. Жгучая, пронизывающая боль, от которой мир перед глазами зашатался. Это был сигнал. Опасность.

Он протянул ко мне руку. Но как только попытался дотронуться, я резко оттолкнул его и начал лихорадочно искать что-то вокруг.

А в следующую секунду — вскочил и схватил ручку, которую с силой нацелил себе в висок.

К счастью, он успел первым. Без колебаний поймал меня и притянул к себе, зажав в объятиях. Я дёрнулся пару раз, пытаясь скинуть с себя эти оковы, а затем бессильно обмяк. И уже в этом состоянии снова забормотал:

— Ты…дядя…ублюдок…

Он уткнулся лицом в мои волосы и прошептал, убаюкивая:

— Да, я понял. Ты прав. Я ублюдок.

— Хочу, чтобы ты страдал.

— Я и так страдаю.

— Хочу, чтобы ты жалел.

— Жалею. До безумия.

— Я…

— Можешь не бояться, Суха. Всё так. Пожалуйста, успокойся.

Я вдруг захихикал. А может, это были всхлипы?

Прекрасная, спокойная мелодия в итоге обернулась бредом психа и странным хохотом.

Звериный ни то плач, ни то смех. Вскоре я потерял сознание.

На этом и обрывается моё воспоминание.

Видение прошлого постепенно рассеялось.

И вот она реальность.

Игрушки, стоящие там, где раньше располагался рояль, заставили меня выдохнуть, будто я только что выбрался из кошмара.

— Ха-а-а…

По телу пробежал холодок. Внутри нарастал страх. Пугало не только то, что я творил в таком состоянии, но и то, что это может повториться. Я не знал, сколько ещё раз мне придётся сталкиваться с прошлым.

Сколько ещё раз я увижу его — спокойного, опустошённого — и себя самого, наслаждающегося его болью, словно хищник?

Господин Чу Хэвон…

Он никогда не пытался заставить меня простить его. Вместо этого защищал мою хрупкую жизнь, боясь, что я снова сломаюсь. И это…

Больно. Печально. И до тошноты неловко.

Потому что его искренность, с которой он удерживал меня рядом…пугала.

Она мешала мне продолжать ненавидеть его, как прежде.

Я хотел убежать.

Невыносимое чувство тоски пустило корни в сердце.

От отголосков прошлого, от эмоций, с которыми не знал, как быть. Я сделал шаг назад, потом ещё.

Покинул комнату и стремительно спустился на первый этаж, на середине лестницы столкнувшись с ним — с Чу Хэвоном. Настоящим. Он только что вернулся и, ослабляя узел галстука, вошёл в дом. Его взгляд внимательно меня изучал.

Теперь даже эта привычная наблюдательность воспринималась отчаянной попыткой не потерять меня.

И поэтому…

Мне стало его жаль. Я ненавидел это чувство, мне было обидно, но…ничего не мог поделать. Дядя опять вызывал жалость.

Он, кажется, что-то уловил, потому что нахмурился и решительно зашагал ко мне:

— Что случилось? Что-то произошло? И Суха.

Я запоздало покачал головой. Знал, что простого отрицания ему будет недостаточно, поэтому добавил нечто бессмысленное:

— Нет. Просто под этим углом вы выглядите ещё красивее, вот я и засмотрелся.

Он не поверил, только сильнее напрягся.

— В чём дело? Говори.

Видимо, решил, что я несу чушь, чтобы что-то скрыть. Как всегда проницателен.

Я снова покачал головой и дурашливо улыбнулся. Пусть это выглядит глупо. Сейчас я хотел успокоить его тревогу.

— Честно. Чего вы сомневаетесь в моих словах? Или сказать, что вы уродливы?

— Этому я точно не поверю.

— Вот это наглость!

На этот раз я и вправду рассмеялся — не наигранно. Тогда и его застывшее лицо чуть потеплело. Он положил ладонь мне на макушку. Длинные пальцы ласково погладили мои волосы, и мужчина негромко сказал:

— Я дома, И Суха.

Я принял его прикосновение, подавив в себе чувство вины.

Среда, 24 ноября.

Мне полегчало.

Думаю, так случается со всеми в итоге.

Быстро или медленно — всё проходит, утихает…

Проблема в том, что это, скорее всего, повторится. Но я больше не хочу. Правда. Мне не нравится, что из-за меня ему становится больно. Поэтому…думаю, пришло время разобраться с этим чувством. С тем, что я к нему испытываю.

Моя девятая сессия.

В утренних новостях сообщили, что днём ожидается первый в этом году снег. Пока я безучастно позволял времени ускользать сквозь пальцы, наступила самая суровая пора.

Холод делал и без того вялое тело ещё тяжелее. Если вчера меня сковывали эмоции, то сегодня — физический мороз. Всё же я кое-как собрался и дотащил себя до центра.

Сегодняшние вопросы психотерапевта звучали так:

«И как ты себя сегодня чувствуешь?»

«Что собираешься делать после?»

Ровно те же, что и на прошлой неделе. Удивительно — одни и те же вопросы, но тогда мне было трудно ответить, а сегодня — легко.

Я сказал, что чувствую себя нормально и собираюсь зайти в книжный магазин, купить детскую книгу и отнести её сыну.

Накануне я наконец прочитал ту самую, которую мне подарил ребёнок. Шрифт крупный, сюжет простой — читать оказалось легко. Интересна ли она? Не особенно. Но пока я вникал, ловил себя на мыслях — почему ему она так нравится?

Сюжет такой: грустная лиса, потерявшая маму, встречает счастливую ящерицу, потерявшую папу. Они становятся друзьями и отправляются в путешествие, в ходе которого духовно растут. Только вот — сколько я ни читал, всё думал:

«Серьёзно? У него отец умер, а он такой весёлый? Это или дебил, или маниакальный псих».

Тем не менее я завидовал. Завидовал тому, что даже перед лицом несчастья можно оставаться счастливым — пусть и в сказке.

Теперь я, кажется, понял, почему ему нравится эта история. И почему он подарил её мне.

Наверное, он видел себя в той лисице. И хотел бы иметь рядом такого друга — как ящерица. Может, он мечтал, чтобы я стал таким другом.

Вот почему эта книга ощущалась как письмо. Очень длинное письмо, в котором малыш говорил, что я ему необходим. И мне хотелось ответить:

«Если ты хочешь — я буду таким человеком для тебя».

Я пошёл в ближайший книжный, выбрал новую сказку и отправился к нему. Верно говорят — первый шаг всегда самый трудный. Сегодня дойти до двери и нажать на звонок не составило труда. Но…

— Ох, что ж делать…Сухёнчика сейчас нельзя увидеть. Он приболел.

Сердце сжалось от этих слов няни, сказанных с неловкой улыбкой.

— Что? Как? Чем заболел?

— Да не волнуйтесь вы так. Простыл. Вчера начал кашлять, а сегодня — температура поднялась.

— Врачу звонили?

— Он уже приходил. Сказал, ничего страшного, просто несколько дней пить лекарства — и пройдёт. Малыш, как и директор, крепкий, так что быстро оправится.

Я выдохнул. Грудь осела от облегчения, и длинный вздох сам прорвался наружу. Она говорила так спокойно, что её уверенность передалась и мне.

— Сухёнчик только что заснул. Не хочется будить. В такие моменты важен отдых. Но…раз уж вы пришли — может, хотите просто посмотреть на него, пока он спит?

Я чуть подумал, потом покачал головой и протянул ей книжку. Попросил передать и уже хотел уходить, когда…

— Приходите ещё. Точнее…почаще. Сухён очень ждёт своего красивого хёна.

Красивого?

Я недоумённо посмотрел на неё. Она рассмеялась и пояснила:

— Он так вас называет. Сначала говорил «дядя-друг», а теперь — «красивый хён». Видно, по его мнению, вы для звания «дядя» слишком красивы и молоды.

— …

Хён. Хм. Ну, лучше, чем «дядя». Приятно, что он видит во мне кого-то красивого. Конечно, звучит неожиданно и непривычно — я никогда не думал о себе так — но, в общем-то, это льстит. В самом выборе этого обращения — вся его симпатия ко мне.

— В любом случае, показывайтесь ему почаще. Так и подружитесь.

— Да.

Я кивнул.

— Так и сделаю.

Как и предупреждали в новостях, пошёл снег. Немного рановато, но вот он. Может, из-за погоды, а может, случилось какое-то ЧП — дорога встала колом. Водитель, недовольно цокая языком, ворчал и крутил руль, пока не свернул в сторону — на узкую улочку среди частного сектора. Но и там вскоре оказалось не проехать.

Машина то ползла вперёд, то снова останавливалась. Кажется, проще было бы выйти и пересесть на метро. Так я и сделал — вышел и направился пешком в сторону ближайшей станции.

Начало темнеть, и вечер лёг на город. Я время от времени сверял маршрут по навигатору, но станции метро так и не видел. Сказано: повернуть направо после банка — а банка и нет. Потом — перейти дорогу перед круглосуточным магазином — но нет и пешеходного перехода. Я ещё и топографический кретин? Прекрасно. Полный набор.

Чем больше времени проходило, тем ярче становились огни улиц и гуще поток людей. Я инстинктивно избегал шумных мест. Впрочем, учитывая, что я больше не принимал гормоны, феромоны омеги почти не выделялись — можно и не прятаться. Но привычка пересиливала меня.

Уходя от толпы, я очутился в полузаброшенном переулке. Совсем не как в оживлённых кварталах с неоновыми вывесками — тут не работали даже уличные фонари, и в воздухе стоял запах бедности. Но именно такое место не вызывало отторжения.

— …

Я остановился. Обстановка пробудила воспоминания — о жизни с отцом. Я медленно огляделся.

Старые домишки, наполовину снесённые магазины, неубранный мусор, выбоины в асфальте, ржавые фонари, остановки, давно никем не обслуживаемые. Унылый и запущенный уголок города, в котором, несмотря на это, ощущалась странная, застывшая во времени поэзия. Благополучные районы не казались мне такими родными, как этот.

Я вдруг подумал: а не где-то ли здесь находился наш дом? Тот самый, где повесился отец. Дом, который я впервые выбрал своей могилой.

Земля качнулась под ногами. Это чувство я знал — предвестник отрешения. Захотелось сбежать, я резко дёрнул головой, стряхивая оцепенение, и повернулся прочь. Тогда-то и заметил вывеску.

돈 — «Свинья».

Донося, что это заведение подаёт свинину. Такой ресторанчик вполне мог бы стать любимым местом моего отца, который обожал мясцо и соджу.

Под старым, облупившимся козырьком, изнутри пробивалось тёплое сияние. Уютный свет старой забегаловки, заливавший тёмный, засыпанный снегом переулок…

Мне видилось в этом что-то до странного трогательное. Я остановился, некоторое время смотрел, а потом поддался внезапному импульсу — направился к двери.

Чем ближе подходил, тем сильнее становился аромат жареного мяса. Слюна невольно скопилась во рту.

Стоило войти, как густой дымок и вкусный запах окутали меня. Вопреки ожиданиям, маленькое помещение оказалось довольно людным.

Неужели действительно достойное местечко?

— Добро пожаловать.

Женщина, сидящая в углу и поглядывающая старенький телевизор, встала и подошла ко мне. Окинув меня взглядом, она затем повернула голову к залу, выискивая свободный столик.

— Вы один?

Я молча кивнул. Если бы она сказала, что в одиночку нельзя — я бы просто развернулся и ушёл. Но вместо этого она, не вымолвив ни слова, взяла бутылку с водой, стакан и проводила меня к одному из дальних столиков.

Когда я сел, она уточнила:

— Все порции большие, рассчитаны на двоих. Что будете?

Я посмотрел на рукописное меню, прикреплённое к стене, и ответил:

— Самгёпсаль, пожалуйста.

* Самгёпсаль (삼겹살) — популярное корейское блюдо, представляющее собой жареную на гриле свиную грудинку без маринада. Название дословно переводится как «три слоя мяса», что указывает на чередование мяса и жира в срезе. Самгёпсаль жарят прямо за столом сами гости.

— А выпить?

— Нет, спа…

Я чуть машинально не отказался от алкоголя, но в последний момент остановился.

— Одну бутылку соджу, пожалуйста.

Когда она уточнила, какое именно подать, я просто махнул рукой — любое. В спиртном я не разбирался, и названия всё равно бы ничего мне не сказали.

Пока женщина, записав заказ, удалилась к другим столам, я наконец огляделся. В такие убогие забегаловки я попадал и раньше. Правда, в одиночку — впервые.

Будучи ребёнком, мне постоянно приходилось таскаться по округе в поисках пьяного отца. Тот, будучи альфой, вечно твердил:

«Ты ведь омега — держись подальше от неприятностей».

А сам, как только напивался вусмерть, звонил мне и требовал, чтобы я забрал его.

Кажется, раза три–четыре в неделю в дом звонили с одних и тех же закусочных:

«Заберите своего папашу».

То есть примерно половину недели он проводил под градусом.

Он пил, когда счастлив, и пил, когда несчастен.

Любой повод подходил.

Организм у него был крепкий — не тошнило. Но он всякий раз устраивал спектакль: напьётся, повеселится, а под конец скатывается в депрессивные стенания и заводит своё любимое:

«Давай сдохнем!»

Я учился в средней школе, когда впервые попробовал соджу — стало любопытно, что же в нём такого, что отец так тащится. Попробовал…и тут же выплюнул. В голове пронеслось:

«Деньги на ветер».

Однажды, когда я нёс домой еле живого отца, устал до предела и не удержался — выругался:

«Что ты нашёл в этом мерзком пойле?!»

А он только хмыкнул и сказал:

«Что ты, малец, понимаешь…вот узнаешь, что за вкус у настоящей выпивки — поймёшь. Как бы тебе хреново ни было, опрокинешь стопку — и всё плохое в мире исчезает. Это как лекарство. Я благодаря ему до сих пор жив. Представь, остался бы ты сиротой. Мама-то твоя давно померла. А так — хоть отец рядом. Благодари выпивку».

Чушь. Лекарство? Оправдание отвратительной зависимости. И с тех пор моё мнение о спиртном не менялось.

А вдруг теперь я и сам почувствую — тот самый вкус, после которого, как он говорил, всё плохое исчезает?

Принесли мясо и бутылку. Женщина поставила решётку на плиту, положила щипцы и ножницы и коротко сказала:

— Не режь сразу и не переворачивай слишком часто. Дай хорошо прожариться, потом подели на кусочки. Иначе весь сок выйдет — невкусно будет.

Неловко вышло. Значит, здесь мясо жарят самостоятельно. А я, мягко говоря, не мастер готовки. Даже когда с отцом дома готовили — мне постоянно доставалось за то, что испортил блюдо. Господин Чу Хэвон и вовсе не подпускает меня к плите.

Но просить, чтобы кто-то пожарил за меня, я не мог. Так что положил один кусок на решётку и открыл бутылку алкоголя.

Пока свинина шипела, я решил начать со спиртного. Наполнил крошечную рюмку до краёв и поднёс к губам. Резкий, обжигающий запах спирта тут же ударил в нос. Я скривился и застонал:

— Угрх…

Этот запах — никогда не смогу к нему привыкнуть.

Заказ сделал с бравадой, а вот пить…оказалось не так-то просто. У вина хоть запах приятный. А это…

— Брр…

Я снова и снова подносил рюмку к губам — и тут же отдёргивал. Не пил, а боролся. В какой-то момент ко мне подошла хозяйка, резко схватила щипцы и, бухтя себе под нос, перевернула мясо.

— Я что говорила? Часто не трогай — не значило, совсем не жарь! Что за безобразие, мясо же жалко! Вот, смотри, подгорело уже!

— …

Стало неловко, я всхлипнул носом. Женщина фыркнула:

— Газировку дать?

— Нет. Я выпью.

Её взгляд говорил сам за себя. Она в меня не верила.

Внутри что-то взбрыкнуло, и я, назло, одним глотком осушил рюмку. Результат не заставил себя ждать.

— Кх-кх! Уф…

Мерзко.

Захрипел, закашлялся, начал издавать странные звуки. Похоже, моё представление позабавило хозяйку — она хихикнула в кулак.

Соджу оказалось с затяжным эффектом. Я уткнулся лбом в руку, положив локти на стол, и ждал, пока горечь наконец исчезнет с языка. Вскоре раздался стук — я поднял голову и увидел перед собой бутылку колы. Женщина без всякой выразительности в голосе прокомментировала:

— От заведения.

— А, спасибо.

И этого ей оказалось мало — она встала рядом и, не говоря больше ни слова, начала сама жарить мне мясо. При этом не упустила случая ехидно заметить:

— Сложный ты, вижу. Уверена, тебе это не раз говорили?

Несправедливо!

— Никогда не говорил никто.

— Значит, и рядом никого. У тебя друзей нет? Ну да, похоже на то.

На моё категоричное отрицание она ответила выстрелом в самое сердце. Мне не было обидно — просто неловко. Попала в точку.

Откуда она узнала, что у меня и правда нет друзей? Хотя, чего тут удивляться — кто ещё приходит в одиночку в самгёпсальную в такой час?

Женщина дожарила мясо, аккуратно нарезала и только потом удалилась. Говорила жёстко, но в ней чувствовалась какая-то забота, прикрытая грубостью. Такие люди встречаются. Например…господин Чу Хэвон.

— Тьфу ты…

Невольно выругался я.

Забавно — на ум мне приходит один человек. Осознать, насколько узок мой круг общения, было горько.

И в фантазиях рядом со мной только он. Только он имел для меня значение. Остальные — будто декорации. Исчезнут — и ничего не изменится.

Что ж, он ведь и правда такой. Хоть и разговаривал, как последний хам. Но ведь это он нашёл меня, не сдался, вытащил из клиники. Не бросил, хотя я ходил, как зомби. Подыгрывал моим заскокам. Наверное, это и есть его доброта.

Дядя многое для меня сделал.

— Ой…

Я же не сообщил, что ушёл. Надо бы написать. Не то чтобы сбежал — просто заблудился, потом зашёл поесть. Сейчас он наверняка уже понял, что меня нет. Хоть и поздно, но, наверное, стоит оставить сообщение. Достал телефон, но тут же стало лень. Он и так всё знает. Даже если я тут отрублюсь — сам найдёт и заберёт.

Положил телефон экраном вниз и снова наполнил рюмку. В этот раз выпил без колебаний. Но ощущение осталось тем же.

— Уф…горько.

Противнее, чем в первый раз. Я быстро открыл колу и парой глотков смыл мерзкий привкус. Вот теперь стало полегче. С тех пор к соджу я не прикасался, ел мясо и запивал сладкой газировкой.

Иногда ловил взгляды со стороны. Кто-то сочувствовал, кто-то насмешливо разглядывал — фантазировал про меня свои истории. Но мне всё равно. Мы больше не встретимся.

Примерно на середине трапезы…

— А?

Дверь открылась — и на фоне уличного света появился знакомый силуэт. Он чуть пригнул голову, проходя под низким дверным косяком, и тут же нашёл меня взглядом.

Выглядел мрачно.

Возможно, из-за того, что мы встретились в таком неожиданном месте, его внешний вид показался не к месту.

Высокий рост, широкие плечи, чёткие черты лица, спокойная, но холодная аура. Безупречно выглаженное пальто, аккуратно зачёсанные волосы…

Есть люди, чьё присутствие мгновенно привлекает внимание. Он — один из них. И не только потому, что он альфа или внешне хорош. Дело в его ауре. Надменный, отстранённый, не дающий к себе приблизиться.

Он изменился.

Пять лет назад казался другим.

Тогда в нём, при всей остроте черт, было что-то мягкое. Мужчина оставлял пространство для дыхания. Сейчас же никакой теплоты.

Был как снег, стал как лёд.

Такое превращение ясно давало понять, как именно он пережил годы без меня. Что его так закалило.

Да, мы изменились. Я — стал ненормальным. Он — стал беспощадным.

Он подошёл, не дожидаясь официантку, посмотрел на мой стол и сел напротив. Я думал, он сейчас схватит и потащит меня прочь — но нет.

— …

— …

Мы сидели, глядя друг на друга. Дядя пытался разобраться, зачем я пришёл сюда один. А я — чувствовал ноющую боль от его молчаливого анализа.

Первым заговорил я:

— Захотелось узнать, какой у соджу вкус.

Он перевёл взгляд с почти полной бутылки соджу на опустевшую колу и усмехнулся.

— Ну и как?

— Мерзко.

— Кто бы сомневался.

— Я не то чтобы не могу пить. Просто…не моё.

— Я и не знал, что ты любитель к рюмке приложиться.

Ну вот. А это — неизменное. Его стиль. Доброе слово идёт туго, а вот колкости — это пожалуйста.

Я надул губы, протянул ему бутылку:

— Пейте. Не выкидывать же.

Он снял перчатки, молча взял бутылку. И как будто по команде — хозяйка тут же принесла посуду и поставила перед ним.

— Налить вам?

— Лучше ешь.

Он выпил. И хотя это был не мой глоток — мне тут же вспомнился вкус, и лицо скривилось. Чтобы перебить ощущение, я взял кусок мяса и сунул ему. Господин Чу Хэвон приподнял брови и, наклонившись, съел прямо из рук. Я вообще-то просто передать хотел.

Со стороны послышались перешёптывания. Неудивительно. Это выглядело…странно. Мужчина кормит мужчину. Но ни ему, ни мне чужие взгляды были не в тягость. Потому я спокойно проговорил:

— Вкусно ведь? Это хозяйка жарила. Заявила, что я криворучка, и сама всё сделала. Ещё сказала, что со мной сложно.

— Как она точно подметила.

Согласился он без тени возражения и снова наполнил рюмку. Осушив её, кивнул в сторону жаровни. Явно просит, чтобы я покормил его, как раньше.

— Вам принесли палочки.

— Знаю.

— Так пользуйтесь.

— Ты ведь меня в это втянул. Так что мне полагается особый сервис.

— А я думал, вы это из удовольствия пьёте?

— Соджу не в моём вкусе.

— Но вы же любите выпить.

— Алкоголь разный бывает.

— Могли бы и не пить тогда!

— Сам ведь просил.

— Всё равно. С каких это пор вы меня так слушаетесь, чтобы из-за одной моей фразы…

— Уже давно. Я полностью подчиняюсь тебе, Суха.

Сказано шутливо. Но я услышал в его голосе нечто тяжёлое. Сердце сжалось. Я криво усмехнулся и кивнул:

— Верно.

Моё спокойное признание, похоже, удивило его. Я взял с решётки кусок мяса и протянул ему. Он какое-то время вглядывался в моё лицо, но в конце концов просто принял.

И тут в голову закралась странная мысль: а если бы я сейчас протянул ему тухлое мясо или гнилое яблоко — он бы тоже взял? Знал бы, что отравится, но всё равно съел.

Повисла тишина.

Я задумался и стал рассеянно ковырять остатки на решётке. Он наблюдал. Не спрашивал, что у меня на уме — не потому, что не хотел знать. Просто ждал, когда я сам заговорю.

Лишь когда мясо окончательно остыло и затвердело, я прервал молчание:

— Знаете…я тут недавно подумал — может, попробовать снова учиться играть на фортепиано?

Он тут же отреагировал. При упоминании инструмента его лоб едва заметно нахмурился. Я сделал вид, что не заметил, и продолжил:

— Психотерапевт говорит: главное — не пускать всё на самотёк. Надо что-то делать. Что угодно. Вот я и вспомнил — вы ведь учили меня немного. Я всё давно забыл, конечно. Но вдруг…начать по-настоящему? Только вот…рояля дома не оказалось.

— …

— Я ведь точно помнил, что он был. А потом понял…почему его больше нет…

Он не удивился, что я внезапно заговорил о прошлом. Не перебил.

— И знаете, что я почувствовал, когда понял, куда он делся?

— …

— Мне стало жутко стыдно. Очень.

Он как-то обмолвился, что не меняет рояль, потому что привык к нему. Значит, для него это был не просто музыкальный инструмент. А что-то старенькое, родное. Хобби, которому он, возможно, посвятил годы. А потом на раз-два выбросил из-за меня. Чтобы не разрушить мои бредни.

Интересно, сколько всего он выкинул вот так — молча, без упрёков? Что ещё он отдал ради меня? Я не хотел мучиться от угрызений совести. Но…

— Только…мне ужасно не хочется чувствовать вину именно перед вами. Перед кем угодно — только не перед вами, господин Чу. Это несправедливо.

— Тебе не за что извиняться.

— Я знаю. И знаю, что вы это искренне. Но от этого мне только…ещё больше стыдно.

— …

— В груди щемит.

Да. Если бы чувства поддавались контролю, я бы не сошёл с ума. И мы бы не стали такими.

Обмануть голову легко. Но сердце невозможно. Потому я не мог ни по-настоящему ненавидеть, ни до конца простить. Я помнил, как он меня предал. И всё равно скучал. Я злился. И всё равно жалел.

Сейчас мои чувства к нему так противоречивы. Но в основе этого хаоса — одна-единственная правда.

— Знаете…говорят, если слишком сильно любишь человека — в итоге это приносит только боль. Похоже, это мой случай.

Я люблю его. Да.

— Я вас слишком сильно люблю.

Истина. Единственная, в которой я уверен.

Моя исповедь.

В его глазах промелькнуло волнение. Он не растрогался — он испугался.

— Скажи, что мне сделать.

Он задал вопрос. Возможно, задавал его и раньше — в те моменты, которых я не помню.

— И правда. Что бы вы могли сделать? Что такого вы можете сделать, чтобы мне стало легче?

— Я сделаю всё, что ты скажешь. Только скажи.

— Всё, да? Ну, не знаю…может, на колени встанете и попросите прощения?

Он без колебаний встал из-за стола. Я дёрнулся и резко его остановил.

— Эй, да не надо! Я же пошутил. Не делайте этого.

Я сейчас слишком трезв, чтобы устраивать мелодраму посреди забегаловки. Может, будь я пьян, позволил бы.

Да и…на самом деле…извинениями в такой истории ничего не решить.

Так что же тогда? Что мне нужно? Какой ответ правильный?

Я смотрел на него и пытался понять. Чего я действительно хочу. И что нам нужно.

Одно ясно. Причина, по которой я ещё существую здесь, в этой реальности — это он. Всё остальное уже в прошлом. Я всё пережил. Всё переболел. Я буду жить.

Я смогу жить дальше. Ведь он рядом. Он удержит меня.

А если уж жить, то желательно делать это по-человечески. Лучше — хорошо. В конце концов, как и любой другой, я просто хотел этого.

А значит, пришла пора прекратить путаницу. Мне не терпится наконец поставить точку, ведь от нерешённых противоречий тяжелеет сердце.

Продолжать лживо ненавидеть его или любить?

— Я хочу кое-что спросить. На этот раз ответьте как следует. Не увиливайте, скажите честно.

Значит, то, что он должен дать мне сейчас, это...

— Вы любите меня?

— Люблю.

Привязанность.

— Поэтому вы и держите меня рядом?

— Да.

Уверенность.

— А насколько? Как долго вы сможете любить меня?

— Дольше, чем ты можешь себе представить. Всегда.

Безграничная забота.

Его твёрдый, ни на миг не колеблющийся ответ растопил последний, упрямо не таявший комок обиды.

Этого мне достаточно?

Я желал ему несчастья.

Похоже, оно с ним действительно случилось.

Чу Хэвон сожалел о потере, страдал даже после того, как вернул меня, и терпеливо ждал. Он невероятный.

— Ясно.

Я ответил на вопрос, брошенный мне собственной обидой.

Да, пожалуй, этого и правда достаточно.

— Ладно.

Значит, теперь я могу отпустить…

Прошлое — как шрам на запястье. Оно может поблекнуть, но не исчезнет. Но ведь со временем всё равно станет менее заметным. В этом мире нет ран, которые нельзя залечить.

Так уж всё устроено.

Перетерпишь — пройдёт.

Я хочу думать об этом именно так. Неважно, быстро или медленно, но в итоге всё пройдёт. И станет легче.

Мы с ним уже прошли через несчастье. Сейчас проходим через смятение. Значит, следующий этап…облегчение.

— Кажется, теперь мы можем помириться.

Мой, его, наш выбор. Принять и простить, чтобы стало лучше.

— Вы спрашивали, когда я дам шанс. Вот он. Сейчас.

Я шутливо протянул ему руку. Он уставился на неё, явно сдерживая сильное волнение.

— Согласны на примирение? Если нет — можете возразить.

Мир наступил.

Без криков, без слёз. Без преклонённых колен, без вспышек гнева. Без пафосных фраз, без прекрасного света или колышущегося ветра.

— Согласен.

Открытый, честный диалог без увиливаний и обмана. Так состоялось настоящее примирение.

Мы вышли из забегаловки и зашагали по тёмной ночной улице. Дорога была узкой, и машина стояла далеко. Пришлось идти до трассы, где ждал водитель. Раньше, когда я блуждал тут один, улица казалась мне зловещим тоннелем. Теперь, рядом с ним, она выглядела такой уютной.

Он старался подстроиться под мой темп и шёл медленно, но мы всё равно то и дело отставали друг от друга. Его шаги были слишком широкими, а мои, и без того неторопливые, постепенно становились всё медленнее. Как только расстояние между нами увеличивалось хотя бы на метр, он тут же останавливался и ждал.

— Ай…

Через некоторое время у меня вдруг подкосились ноги, и я бухнулся на землю. Головокружение накрыло с запозданием — видимо, подействовал алкоголь. Хотя выпил я всего две рюмки.

Я съёжился и, опустив голову, застонал. Он тут же приблизился и поднял меня. Вспорхнув в воздух, я инстинктивно обнял его за шею и пробормотал:

— Просто немного кружится голова…я не пьян.

— Ага. Прям как настоящий алкоголик говоришь.

Назвать алкоголиком того, кто выпил всего ничего, — перебор. Но сейчас я был не в том состоянии, чтобы спорить.

Когда он пошёл, моё головокружение усилилось. Я закрыл глаза и уткнулся лбом в его плечо. Затем сонливость подкатила так стремительно, что я начал тереть лбом его куртку, пытаясь не отключиться. В ответ он сказал:

— Не мучай себя. Если клонит в сон — спи.

— Надо сначала умыться. Пахну ужасно.

От нас обоих сильно несло мясом. Я-то к этому привык, но вот с ним этот запах никак не сочетался. Я хмыкнул.

— Не переживай. Рядом есть человек, для которого мыть тебя — любимое хобби.

— Ах да, точно…

Я кивнул, соглашаясь. И правда — он справлялся с этим даже лучше меня.

Ванную от моей крови тоже отмывал он?

— Значит, вы меня донесёте, вымоете, переоденете и уложите спать?

— Именно.

— Тогда так и сделаем. А потом ложитесь рядом. Вам ведь рано вставать? Разбудите меня. Поедим вместе. А потом…а потом ничего. Сказали делать, что душе угодно, а я не знаю, чего хочу.

— Делай то, что хочешь.

— Я же говорю, не знаю. Это же самое трудное. Чтобы что-то хотеть…а, нет, знаю…

Я не собирался, но, пока говорил, в голове всплыли нужные дела.

— Не завтра, но в субботу. У меня есть планы. К Сухёну хочу сходить. Сегодня тоже ходил, но он заболел. К счастью, крепкий, быстро поправится. Думаю, в субботу уже будет в порядке. Пойдёте со мной?

— Если ты хочешь.

— Да, хочу. Значит, идём вместе. А в воскресенье — шопинг. Надо купить зимние вещи, подарок для Сухёна, фортепиано…один я не справлюсь. Выбирать могу, но платить всё равно вам.

Болтая без умолку, я вёл себя совсем не как обычно. Но нет, это не от алкоголя — я совершенно трезв. Всё дело в настроении. Мне хорошо. Потому что мы помирились.

— Как вы знаете…

Вдруг холодный воздух ударил мне в нос. Я шмыгнул им, а потом снова заговорил:

— Я же паразит, помните? У меня вообще нет денег. Так что платить за уроки по фортепиано придётся вашей картой.

— Я могу учить тебя.

— Вы не умеете преподавать.

— Ты на кого наговариваешь?

— Это не наговаривание. Правда. У вас нет таланта к обучению. Так что найдите мне учителя. Вы же не удивитесь, если я завтра приду с новой машиной, — уж оплатить занятия вам точно по силам…

«Даже если завтра ты купишь машину, мне всё равно».

Именно так он сказал, когда впервые дал мне свою карту. Тогда я ещё, как дурак, переживал, нормально ли это — быть безработным и жить за чужой счёт. Вспомнив это, я усмехнулся.

— Можешь хоть дом купить, я не против. Трать всё, что у меня есть.

— Ух ты, а вы хорошо поработали.

— Благодаря кому?

Я никогда прямо не спрашивал, но знал, что он — один из руководителей крупной компании. Его называли «председатель», уже одно это говорило о многом.

Внезапно стало интересно — неужели он действительно всё это сделал ради меня? Господин Чу Хэвон ведь не из тех, кто пошёл бы в бизнес из-за денег. Это я понял давно.

Он не рассказывал, а я не настаивал.

Но теперь мне хотелось знать. Я чувствовал, что могу спросить. Что он не отмахнётся, а ответит искренне и открыто.

— Можно ещё кое-что спросить?

— Сколько угодно.

Когда-то давно он раздражался от моих вопросов, а теперь будто ждал их. Даже радовался. И в этой перемене читались следы долгого раскаяния.

— Вы правда…сделали это из-за меня?

— Что именно?

— Закрыли глаза на свою безработную жизнь и стали председателем.

— А ты думал, нет?

— Сомневался.

— Так вот, запомни. Я стал серьёзным и состоятельным человеком, чтобы быть рядом с И Сухой и полностью содержать его.

— Мне благодарить вас надо?

— Можешь просто любить.

— А…ваша свадьба?

Именно она стала последней каплей. Он прав: тогда я бы всё равно не принял ни одно объяснение. Что бы он ни сказал, я бы не понял. И пытаться не стал.

Но сейчас я спрашивал, чтобы исправить своё понимание. Вникнуть. Переписать ненависть — в любовь.

— Вы женились…из-за меня?

Я хотел убедиться, что и это сделано из любви.

— Ответьте. Вы ведь и тогда…правда, только из-за меня? Никакой другой причины?

Он долго молчал. А я ждал.

— Да.

И в конце этого ожидания — я всё же получил ответ, который хотел.

— Я готов на всё, чтобы ты оставался рядом. И тогда, и сейчас.

— …

— Я думал, что это лучшее решение.

Он отказался от привычного, изменил образ жизни, пошёл на брак без любви. Всё это, оказывается, ради меня. Он не пытался избавиться от меня. Он пытался меня сохранить.

— Вот как.

И потому я больше не собирался судить его поступки. Хотел считать наше прошлое не ошибкой, а заблуждением.

— Ух, вам пришлось потрудиться, чтобы измениться. Хорошая работа.

— И тебе.

— Я скорее, наоборот, деградировал.

— Но ты выдержал. Это главное.

«Ты выдержал».

Тихие слова, и в них такое тепло.

Глубоко в сердце проникает.

Нет на свете более утешительной фразы.

Я сдержал подступившие слёзы, шумно втянул воздух и, чтобы не расплакаться, стал нарочно громко болтать о планах, как попало, хаотично.

— Ах да. Скоро Рождество. Его мы, разумеется, проведём вместе. С Сухёном. Я украшу с ним ёлку, а вы приготовите еду. Посмотрим кино, поспим, а на Новый год — то же самое. Мы будем вместе. А весной…а, точно, парк аттракционов. Надо съездить с Сухёном. Вы, наверное, не знали, но я ни разу не был в парке. Ни денег не было, ни с кем пойти. А теперь и деньги есть, и вы.

— …

— А летом — поехали в поход? Палатку поставим, еду сварим, вечером на звёзды посмотрим. Видел такое по телевизору. А потом — за границу. Я боюсь летать, но всё равно хочу попробовать.

— Сделаем всё, что тебе нравится.

— Да. Всё, что мне хочется. Вместе с вами. Потому что, когда много делаешь сообща — становишься ближе. И тогда наступит день, когда я смогу сказать Сухёну, кто я. Однажды мы станем жить под одной крышей.

— …

— И у нас будет всё больше хороших дней. Так мы и познаем счастье.

Я перестал желать ему несчастья. Убрал обиду, которая мешала любить. Заполнил её место уверенностью, принялся думать о будущем, а не о прошлом, говорить о надежде, а не о безысходности. И тогда…

— Мне кажется, это возможно.

Я впервые ясно увидел: нить к счастью существует. Поэтому…

— Давайте так и сделаем.

Всё стало хорошо.

Нет, «хорошо» — слишком слабое слово.

Но…

Наутро я, как назло, свалился с сильной простудой. Кашель, насморк, температура. Как только в голове прояснилось — тело подвело. И пока я, расстроенный, жаловался, что всё пошло не по плану, господин Чу Хэвон, ни разу не появившись в офисе, всё это время находился рядом. Он уверил меня:

— Не спеши. Всё успеем. Не думай ни о чём глупом.

Он прав. Если захотим — сможем всё. Стало спокойно, и я позволил себе болеть.

Прошедшая зима сменилась весной, и та тихо вплелась в мою повседневность.

Я жил.

Иногда грусть снова приходила без предупреждения и тянула за собой, но в целом дни были…неплохими.

Два раза в неделю я занимался с преподавателем фортепиано. Получалось не особо. Но, по словам мужчины, сносно. Ну, это какая-никакая похвала.

Раньше Хэвон хоть и бездушно, но иногда хвалил меня, а теперь — оценивал строго и без скидок.

— Играть у тебя получается лучше, чем готовить.

Я и сам это признавал — руки у меня не особо ловкие. Но разве это важно? Не собираюсь же я участвовать в конкурсах. А если захочется услышать что-то по-настоящему трогательное, можно просто попросить дядю сыграть. Он ведь всегда прислушивается к моим словам, и, если я попрошу, не станет отнекиваться.

Три раза в неделю я навещал Сухёна. Он всё так же звал меня «красивым хёном» и считал своим другом. Но не просто другом — мы продвинулись до «лучшего друга», и этого мне было достаточно. Медленно, но верно, мы сближались.

Я старался изо всех сил не передать ребёнку свою тоску. Для этого мне самому нужно стать той самой «вечно счастливой ящерицей» — персонажем из сказки. Простаком. Радоваться мелочам. В сказке ящерка была счастлива вчера — потому что светило солнце, и счастлива завтра — потому что поест мороженое. А значит, она счастлива каждый день.

Чтобы быть как она, стоит научиться воспринимать всё проще. А это у меня плохо получается. Зато я стараюсь хорошо есть и много улыбаться. Потому что если я улыбаюсь — улыбается и тот, кто рядом.

Недавно я снова начал учиться. Решил поступить в вуз. Я до дрожи устал от учёбы и не хотел больше возвращаться к ней, но сама идея университета всё ещё не давала покоя. И это понятно: ведь я сдал экзамены, поступил, но отказался из-за больших расходов. Всё детство я только и делал, что учился, ничего себе не позволял — и всё зря? Слишком обидно. Поэтому я решил попробовать ещё раз. Хоть мозги и заржавели, готовиться к экзаменам оказалось всё же легче, чем играть на фортепиано.

Я по-прежнему не ходил в больницу. И не принимал ни антидепрессанты, ни гормоны, хотя знал, что где-то в доме они есть.

К счастью, самоповреждения больше не повторялись. По крайней мере, насколько я помню. Возможно, в памяти и есть какие-то провалы, но я жив и цел.

Вчера я вдруг понял: солнечный свет на коже, ветер, скользящий по щекам — всё стало заметно приятнее. И тогда я решил воплотить в жизнь один из планов, который постоянно откладывал из-за холода.

Так что сегодня мы с Хэвоном вышли из дома. Лёгкая одежда, приподнятое настроение, хорошая погода.

Мир, облачённый в весеннюю зелень, будто дарил своим жителям ничем не обусловленное спокойствие и радость. Давненько я не чувствовал весну вот так — полноценно. Раньше, пока я был болен и заперт, она являлась для меня всего лишь меткой времени.

Его лицо тоже казалось каким-то спокойным, расслабленным. Видно, он рад этой маленькой прогулке, как и я.

Когда машина остановилась на красный свет, завибрировал телефон.

Недавно в моей телефонной книге появилось несколько новых номеров, и чаще всего мне звонили с номера няни.

Увидев имя на экране, я сразу ответил:

— Да, Сухёнчик?

Ребёнок радостно спросил:

— Когда приедешь?

— Уже еду.

— Быстрее приходи!

— Угу.

— Быстрей-быстрей-быстрее!

Сынишка, на удивление, довольно нетерпеливый. Не знаю, в кого он такой. Я и Чу Хэвон скорее неторопливые…хотя, может, у него просто свой, особенный характер.

Я немного отодвинул телефон и передал его слова:

— Говорит, чтобы ехали быстрее.

— Передай, что нечего тут командовать.

Он даже с малышом не может говорить ласково. Похоже, эту его привычку не исправить, придётся просто смириться. Потому я снова стал переводчиком.

— Сухёнчик, папа поторопится, подожди ещё немного, хорошо?

— Ага! Сухён подождёт!

Я закончил разговор и посмотрел на Хэвона. Свет сменился, он тронулся с места и, заметив мой взгляд, спросил:

— Что, хочешь что-то сказать?

— Вы что, считаете Сухёна непослушным?

— Если будет вести себя хорошо…

— А мне он всегда кажется хорошим! Что бы ни делал.

— Мне таким кажешься ты.

— …

— Одного человека, который для меня всегда идеальный, мне достаточно.

Вот уж действительно — странный человек. Как он может с такой невозмутимостью бросать такие смущающие фразы? Раньше его невозможно было заставить сказать хоть что-то подобное, а теперь он швыряется ими словно в шутку. А сам после этого делает вид, будто ничего особенного не сказал.

— Я не могу к этому привыкнуть…

— К чему?

— К таким смущающим словам. Раньше вы же их почти не говорили.

— А разве кое-кто не злился, что я молчал? Я стараюсь, исправляюсь. Можешь мной гордиться.

Скорее уж — поражаться твоей наглости…

Хотя намерения и хорошие.

Нет, они прекрасные.

Когда-то, вместо того чтобы ответить на мой отчаянный вопрос, он промолчал. И это стало той занозой, которая засела глубоко. Думаю, внутри у него тоже есть шрам — как на моём запястье, только на сердце.

Иногда я думаю об этом. Пробую примерить его чувства на себя. Перевожу наше прошлое в другую плоскость, переосмысливаю. Чтобы в какой-то момент всё это и правда перестало казаться таким тяжёлым.

Я тихо усмехнулся и уставился в окно.

Всё вокруг хорошее — погода, настроение, сам момент.

— Хэвон…

Внезапно я позвал его. Знал, что он посмотрит, но сам не обернулся.

— Я тебя люблю.

— …

Говорят, первое обязательство любви — слушать. А второе — говорить. Умение слышать и говорить — это обязанности тех, кто любит, вот так. Что-то можно почувствовать без слов. Но есть вещи, которые можно узнать только тогда, когда их произносят. Любовь — одна из них. Её не стоит ждать, её нужно выражать. Наверное, наша ошибка и была в том, что мы забыли об этой обязанности.

Поэтому теперь и он, и я стараемся слушать. И говорить.

Я не умею красиво выражаться, потому моё признание вышло простым и прямолинейным. Он долго молчал, а потом явно с лёгкой улыбкой ответил:

— Значит, я не зря старался. Говорят, все усилия вознаграждаются.

— И я так думаю. Я не зря старался выжить. Это того стоило.

Сегодняшний день — из тех, когда думаешь:

«Как классно, что я есть».

Теперь прошлое, каким бы тяжёлым оно ни было, не казалось больше всепоглощающим. Потому что рядом находится человек, который согреет, обнимет, приласкает. И даже если я вновь впаду во мрак, он вернёт меня обратно.

Вот так я и продолжу существовать. Увеличивая число хороших дней.

Через какое-то время машина въехала во двор. Вдали показался ребёнок. Он держался за руку няни и, озирался по сторонам. Он надел тот наряд, который я ему купил.

Я так себе его в нём и представлял.

Он увидел машину, и его лицо расплылось в широкой улыбке. И эта улыбка передалась мне. Его радость — перетекла в меня. Счастье, что когда-то казалось бесконечно далёким, вот — стоит совсем рядом и ждёт меня.

Прошлое всё дальше и дальше.

Вот она, реальность — настоящая, без прикрас. И вот он, подлинный покой — в этом моменте.

И я живу в нём.

— Привет, Сухёнчик.

Живу.

[Скину адрес, жду к семи. Слышала, ты живёшь с этим омегой. Не придёшь — сама к вам заявлюсь.]

По пути домой мне пришло сообщение от матери, и в его тоне безошибочно угадывалось давление, даже шантаж. Видимо, сказывался накопительный эффект от того, что я всё это время игнорировал её просьбы заехать. В целом она женщина покладистая, но если вцепится в идею, то ни за что не отпустит. Такая уж проклятая наследственность у нашей семьи.

Я посмотрел на часы.

17:30.

Из-за недомогания я сегодня раньше обычного ушёл с работы, но, похоже, теперь придётся внести в расписание ещё один нежеланный пункт. Проигнорировать можно было бы, если бы не упоминание Сухи.

Будь это просто очередное «жду встречи» — я бы отмахнулся. Но стоило матери упомянуть Суху, и отступать стало нельзя. В конце концов, я и не избегал её сознательно. Просто раньше у меня не хватало ни сил, ни времени на подобные встречи. А сейчас — и силы есть, и время.

Я велел водителю изменить маршрут. Он не задал ни единого вопроса — понимал, что если я не объясняю причин, значит, знать о них ему ни к чему. Я всегда окружал себя такими людьми — сообразительными и молчаливыми. Это удобно.

Сдержанно кивнув, водитель уверенно развернул машину и направил её к новому пункту назначения.

Я отбросил телефон и откинулся на спинку сиденья. Последние дни тело будто лихорадило, и к сегодняшнему вечеру это состояние достигло своего пика. Это было не столько болезненно, сколько противно. Потому что жар — навязанный, вынужденный.

Жар гона.

— Пришёл, значит.

Как только я открыл раздвижную дверь, мать, сидящая с идеально выпрямленной спиной, подняла на меня взгляд. В её слегка изогнутой улыбке читалась радость, а в строгом взгляде — укор.

Я снял пальто и повесил на спинку ближайшего кресла.

— Давайте покороче.

Следом ослабил узел галстука, расстегнул верхние пуговицы рубашки и сел. Сразу же посыпалась тирада.

— Когда сказали, что отец при смерти — ни звука от тебя. А стоит только про твоего любовничка заикнуться — сломя голову примчался!

— Потому что я знал, что отец не умрёт.

— На этот раз всё действительно серьёзно.

Прошлой зимой отец перенёс экстренную операцию из-за кровоизлияния в мозг. Только своевременное вмешательство спасло ему жизнь, но последствия были тяжёлыми. Хотя послеоперационный паралич постепенно отступал, приступы удушья случались довольно часто. С таким состоянием смерть — вопрос времени.

Он всегда был не по возрасту крепок. И сам, и окружающие следили за его здоровьем с почти религиозным рвением — будто ему суждено жить вечно. И в том, что его тело вдруг дало такую трещину, немалая заслуга лежала на мне.

— Вы ведь и сами знаете, что он не из тех, кто легко сдаётся. Раз не на смертном одре, то мне незачем его видеть.

Оказавшись у самой черты, старик не сдавался. Да, он стал чуть мягче, но его алчность всё так же полыхала. Он готов цепляться за жизнь до тех пор, пока не добьётся, чтобы его тело упокоилось в усыпальнице World Tower.

Проблема в том, что я не собирался исполнять его мечту.

Он будет похоронен, так и не добившись желаемого. Умрёт, измученный своей же жаждой власти. Это именно то, что я для него уготовил.

То же самое и с Чу Хэён. Даже вернув И Суху, я оставил ей компанию не просто так.

Если она всерьёз полагает, что я остановлюсь на разрушении её репутации и отъёме всего нажитого — она глубоко заблуждается. Я не просто возвращаю долг — я взыскиваю с процентами. Именно так я отплачу за то, во что меня превратили.

— Ты же его сын! Как ты можешь? Отец лежит в таком плачевном состоянии, а ты не удосужился его навестить. Ты хоть представляешь, сколько всего он для тебя сделал? Это уже не просто неблагодарность — это позор. Да об этом в газетах писать можно.

Я лишь усмехнулся, не удостоив её ответом.

Мать, никогда особенно не интересовавшаяся делами компании, понятия не имела, какая война велась между мной и стариком. Равно как и о происхождении И Сухи она ничего не знала. Для неё он был не более чем мой сожитель, и вообразить что-либо иное она просто не способна.

По этой же причине, если бы вдруг она узнала, кто такой И Суха на самом деле, точно бы не осталась равнодушной. Примчавшись домой, схватила бы его за руки и рыдала, умоляя оставить меня. В отличие от отца или Чу Хэён, она не опустилась бы до подлости.

В её системе ценностей причинять вред человеку — это всегда неправильно. Таковы её убеждения. И если бы она узнала, что отец пытался сломать И Суху, чтобы использовать его как мою слабость, или что Хэён упрятала собственного ребёнка в психиатрическую клинику, ей стало бы дурно. Так же, как и от того, что я, зная всё это, взял под контроль компанию и использовал её как рычаг давления в отместку.

— Я ещё понимаю Хэён и Хэмён…но ты, Хэвон, ты-то не должен так поступать. Председатель ведь тебя больше всех любил. Благодаря ему мы так хорошо зажили. Даже если ты не можешь быть благодарным, откуда такая жестокость?

Я не единственный, кто игнорирует больного отца.

Чу Хэён, всегда его ненавидевшая, а также Хэмён с женой, узнав, что он передал мне все свои акции, давно оборвали с ним связь. Для меня это была закономерная расплата, но матери, вероятно, жалко мужа, отвергнутого собственными детьми.

— Почему ты молчишь? Ты вообще меня слушаешь?

— Слушаю. Продолжайте. Кажется, вы ещё не всё сказали.

— Ах…

Она тяжело выдохнула.

— Он всё тебя ждёт. Видно, болезнь его сильно подкосила — таким мягким я его давно не видела. Раньше бы ни за что не признался, а теперь то и дело говорит, что хочет тебя увидеть. Пожалуйста, навести его. Просто покажись ему.

Всё её долгое ворчание, в конце концов, свелось к искренней просьбе. Но кто бы её ни произносил — такие уговоры на меня не действуют. В том числе, если они исходят от моей матери.

Я спокойно вытер руки влажной салфеткой и ответил ровным голосом:

— Увы, я не настолько свободен, чтобы ездить по больным.

— Обязательно всё говорить с таким холодом?

— На похороны приеду.

Едва смягчившееся выражение её лица снова стало колючим.

— Невыносимый!

Но и упрёки не производили на меня впечатления.

— Самый подлый из всех.

Я вяло приподнял бровь, как бы соглашаясь.

Она не ошиблась. Для всех, кроме И Сухи, я подонок.

Так что это звучало справедливо.

— Как можно такое говорить? На похороны?! Уму непостижимо! Я тебя родила, выносила, вырастила, а ты…такие слова…у меня сердце от боли сжимается.

— Меня скорее удивляет, что у вас ещё остались ко мне тёплые чувства. Может, самое время окончательно избавиться от них?

— Чу Хэвон!

Сорвалась она.

Впрочем, максимум, на что она была способна в гневе, — это кричать с надрывом. Громкий голос — вот и всё её оружие.

Как и следовало ожидать, женщина, сжав кулаки, дрожала от ярости, не отрывая от меня взгляда, а в её глазах проступили слёзы. Внезапно обмякнув, она тяжело осела на месте, достала из сумочки платок и принялась вытирать мокрые щёки.

Я смотрел на это с полным равнодушием.

— Да, забыла…совсем забыла, каким ты можешь быть жестоким. Каким ты стал.

Но у меня не было к ней ни обиды, ни жалости. Я жил без лишений, и её любовь тоже входила в этот список. Мать действительно вложила в моё воспитание немало заботы. За это я всегда относился к ней с уважением — по крайней мере, до недавнего времени.

Но стоило ей попытаться использовать имя И Сухи, пусть даже ради манипуляции, и всё изменилось. Я слишком чутко реагирую на всё, что связано с ним. Любая попытка задеть его — для меня красная тряпка. И родная мать не являлась исключением.

— Раз уж вспомнили, тогда зарубите себе на носу: И Суху в разговор не впутывайте. Только тогда я продолжу быть с вами вежлив.

— Суху? Ты о том, с кем живёшь?

Только теперь она, похоже, поняла, почему я так холоден, и с досадой в голосе попыталась оправдаться:

— Ты хочешь сказать, ты так со мной разговариваешь только потому, что я его имя упомянула? Но ты же сам перестал выходить на связь!

— Я здесь только ради одного — предупредить. Если ещё раз попытаетесь использовать И Суху, чтобы управлять мной, я не промолчу.

— Хэвон…

— Не нужно оправдываться. Просто запомните. Я ясно выразился: не переступайте черту.

— Ты изменился.

Выдохнула она, дрогнув.

— Я знала, что ты холоден, но не думала, что до такой степени…

Изменился. Это то, что И Суха тоже говорит иногда. И я не спорю — всё так. И продолжаю меняться.

В основе этих перемен — поражения и потери. Унижения, которые я пережил от отца и Чу Хэён, годы, потраченные впустую.

Чтобы отомстить и чтобы всё не повторилось, мне нужно было стать сильнее. Получить власть — ту, что позволяет сокрушать всё на своём пути и брать то, что нужно. Ради этой власти я стал подлым, а чтобы удержать её — безжалостным.

— Хватит сожалений. Итак, ваш ответ?

— Хорошо. Я поняла.

Похоже, моя решимость наконец дошла до неё. Голос матери стал нежнее. Но на этом она не остановилась, а умоляющим тоном продолжила:

— Но это одно, а другое…я всё равно хочу хотя бы раз увидеть Суху. Мой сын, который всегда терпеть не мог омег, вдруг души не чает в одном из них. Разве матери не любопытно? Да и внук…ему уже пять, а я до сих пор даже в глаза его не видела. Ты обязан меня познакомить. Хоть однажды.

— Как-нибудь потом.

Когда-нибудь эта встреча состоится. Но пока не время.

— Когда «потом»? То есть если подожду, ты мне его покажешь…до того, как я умру?

— Если не сделаете ничего глупого.

— Глупого? Думаешь, я стану измываться над ним, как злобная свекровь?

Характер матери не такой. Не наглый. Да и Суха не из тех, кто станет безмолвно терпеть. Хоть внешне он может казаться хрупким и слабым, в нём немало внутренней жёсткости. Когда его ранят, он не плачет и не замыкается в себе, а игнорирует обидчика или отвечает по-своему. Проблема в том, что этот «свой способ» саморазрушителен. Из-за хронических психических расстройств это проявляется не сразу, но по натуре он скорее дерзкий, чем покорный.

— Ты же знаешь, я не из таких. Да я бы и не посмела. И мыслей таких нет.

— Я знаю. Вы никогда бы не повели себя недостойно. Но дело не в этом. Просто сейчас не время.

Хотя Суха и пошёл на поправку, он всё ещё как ходячая мина. После той летней попытки самоубийства бредовые эпизоды, к счастью, больше не повторялись, но периоды глубокой депрессии всё равно случались. Поэтому расслабляться рано.

Я вижу, как он держит у виска невидимый пистолет. И не знаю, когда он решит нажать на курок. С И Сухой мне нужно быть максимально внимательным.

Поэтому не спешу устраивать встречу с матерью. Я до сих пор не уверен, как её появление может на него повлиять. Нужно выждать.

— Ну, хорошо. Что поделать. Придётся ждать.

Она, как никто, понимала: упрямиться — дело бесполезное. В итоге ей пришлось довольствоваться неопределённым обещанием и сделать шаг назад.

— Но, Хэвон…

Продолжила она, глядя на меня с осторожностью. Я сразу понял: сейчас последует что-то, что вполне возможно меня разозлить. И действительно.

— Знаешь, твой отец тоже очень хочет увидеть ребёнка…всё-таки это же его внук.

Я не сдержал смешка.

Внука ему, значит, захотелось. Если бы не давний поступок Чу Хэён, он бы уложил Суху под нож и избавился от плода ещё в утробе. А теперь, когда сам на грани смерти, вдруг вспомнил о малыше? Какое лицемерие.

Впрочем, новость меня позабавила. Что ж…

— Тогда передайте: познакомлю его с внуком у могилы.

Пусть мучается от ещё одной несбыточной мечты.

Когда мы вышли из ресторана, уже стемнело. Я взглянул на часы.

19:10.

Я заранее предупредил, так что Суха, скорее всего, не стал ждать меня и поел один. Мило. В последнее время он стал лучше следить за питанием. Аппетит тоже вырос. Всё изменилось, с тех пор как они с Сухёном начали жить вместе. Вопреки моим опасениям, мальчик оказал на него удивительно благоприятное влияние.

— Домой?

Спросил водитель, как только я сел в машину.

Я кивнул.

Стоило откинуться на спинку сиденья, как вновь дал о себе знать жар, о котором я напрочь забыл, пока разговаривал с матерью. Эта лихорадка не унималась даже после приёма таблеток.

Я открыл окно. В машину тут же ворвался прохладный ночной ветер. Он слегка отрезвил и успокоил.

Причина, по которой температура не спадала, очевидна.

Четыре дня назад я поехал на одну «вечеринку», куда меня пригласил друг, с головой ушедший в развитие своей франчайзинговой сети. Формально — это был праздник, но на деле попойка.

Квон Угён поднялся за счёт моих денег. Его франшиза держалась на плаву. Третье заведение должно открыться в крупном отеле Hills в Сеуле — событие для него, безусловно, важное.

Сеульский Hills — одна из двух гостиниц в стране, получивших статус пятизвёздочных и сумевших удержать его три года подряд.

Сейчас он принадлежит Sungjin. Раньше отель входил в активы компании Hanen, известной своими курортами, но из-за финансового кризиса им пришлось его продать.

Chu Han тоже интересовалась покупкой отеля — даже создали отдельную рабочую группу для оценки сделки. Но от идеи отказались. Доходы не окупали вложения.

Sungjin это, конечно, прекрасно понимали. Но купили отель не ради прибыли, а ради имиджа. Все знали, что он нужен им для отмывки репутации.

Отель активно развивал премиальную галерею бутиков, создавая дорогой образ. И это работало.

Именно тогда мой отец и положил глаз на строительство World Tower — хотел через него получить статус «лучшего в Азии» и вытянуть вверх акции Chu Han.

Hills выстроил бренд настолько успешно, что туда стремились попасть даже известные зарубежные рестораторы. Сам Квон Угён пытался этого добиться не раз — и получал отказ. Так что его радость после одобрения заявки вполне объяснима.

— Наш дорогой инвестор. Понимаю, вы заняты, но если заглянете — я устрою вам королевский приём.

Так он сказал мне.

Такие вечеринки у него случались каждый раз перед открытием новой точки. Он считал меня своим благодетелем и всегда стремился как-то отблагодарить. Обычно — выпивкой.

Посиделки с ним я не избегал. Пара бутылок виски, бессмысленные разговоры. Иногда это отвлекало.

Угён любил и что-то пожёстче, в прошлом мог и наркоту предложить, и женщин, но с тех пор как узнал про Суху, стал вести себя приличнее. Впрочем, и без Сухи я был не из тех, кто позволяет себе так опуститься. Так что в целом его застолья меня не тяготили.

Но та ночь оказалась не такой.

Место встречи, куда я приехал, ожидая привычных посиделок с выпивкой, оказалось загородным рестораном. Квон Угён собрал там всех своих дружков и устроил откровенную вакханалию. Помимо выпивки, всё было усыпано наркотиками и продажными телами — как он любит.

Меня это не удивило. Ещё во время учёбы за границей он регулярно затевал такие вечеринки, заманивая народ дешёвыми удовольствиями. Я тоже в те годы по глупости пару раз подыгрывал ему. Так он расширял свои связи.

— Ай-ай-ай, кто к нам пришёл! Наш дорогой директор Чу!

Завопил он, шатающийся и обкуренный, бросившись ко мне и повиснув на руке.

Я глянул на него с холодной усмешкой, но его мозг, пропитанный стимуляторами, не улавливал ни обстановки, ни выражения лица.

— Такой день! Мы с тобой выстрелили, бизнес пошёл в гору! Бах! Разве можно такое не отпраздновать?!

Бормотал он, возбуждённо размахивая руками.

Стало ясно, что говорить с ним бесполезно. Я вывернул руку и сделал шаг в сторону, но Квон Угён вцепился в меня.

— Да брось ты, ну! Не строй из себя монашку. Расслабься хоть раз по-человечески, директор Чу! Смотри, видишь, сколько здесь вкусненьких омег? Покажи им своё шикарное лицо, а я похвастаюсь своим щедрым инвестором. Стресс у тебя точно накопился — давай, снимай! Твоему я ни слова не скажу, ты же знаешь, у меня рот на замке.

— Хватит уже. Убери руки.

— Ну не гони, а? Ну останься, побудь чуть-чуть.

На таких людей слова не действуют. Оставалось только прибегнуть к силе. Я вцепился ему в волосы и отшвырнул в сторону. Но даже после этого Квон, ухмыляясь, махнул рукой — и словно по команде к нему подбежал парень, очевидно омега.

— Вот он! Тот самый. Попробовал раз — и других не надо. Посмотри только. Красавчик же? И пахнет как надо.

Он не раз упоминал, что у него появился омега. Видимо, это он.

— Сегодня особенный день, так что только ради тебя дам его попробовать. Обычным я его не предлагаю, но ты же наш драгоценный инвестор. Так что бери.

Парень прикусил губу. Ему быть подарком явно не нравилось. Но, наверное, он к этому уже привык.

Квон Угён вёл себя как типичный альфа. В этом мире омеги были одновременно редкими, но и считались какими-то дешёвками. И потому их порой одалживали, как вещь. Такие подарки стали обыденным явлением.

Омега источал слишком сильный запах, возбуждающий. Моё тело среагировало. Член напрягся сам по себе, но вместе с тем появилось и отвращение.

Этот омега меня не интересовал. Я вообще терпеть не мог, когда телесное возбуждение накрывает без спроса. Омеги для меня — не что-то полезное, а, скорее, помеха. Всегда было так.

И Суха, конечно, всё изменил.

Я отодвинул парнишку в сторону и схватил друга за шкирку.

— Квон Угён.

— Ай! Больно же!

Он попытался жалобно закричать, но я перебил:

— Если ты ещё раз выкинешь передо мной такую же мерзость, я покажу тебе, как летит к чёрту твой проект. Запомнил?

Тот вздрогнул. Похоже, немного протрезвел. Всё-таки выдавил из себя кислую ухмылку, будто собирался оправдаться, но я сказал:

— Когда проспишься, тебе обязательно захочется объясниться. Сразу предупреждаю — не надо. И чтобы я тебя в ближайшее время не видел.

Сказав это, я снова оттолкнул его и развернулся к грязной оргии спиной.

Возбуждение, искусственно вызванное запахом того омеги, постепенно утихло. Но до конца не исчезло. Потушить остатки несложно — достаточно просто удовлетворить тело. Проблема заключалась в том, что я не хотел использовать И Суху как средство для разрядки.

Я знал, если попрошу, он без колебаний пойдёт мне навстречу. Но желание исходило не от него, а навязанное извне. И если вдруг почувствует это — неизвестно, как отреагирует.

Он никогда не говорил об этом вслух, но я знал, что его тело, утратившее омежью функцию, причиняет ему боль. Наверное, именно поэтому он снова тайком стал принимать гормональные препараты. Несмотря на то, что твердил, как ненавидит таблетки.

Это многое говорило о степени его стресса. Поэтому я решил просто ждать, пока это невыносимое желание утихнет само. В результате несколько дней меня мучила температура, подрывающая моё состояние.

— Господин Чу.

Раздался голос водителя.

Я открыл глаза. Пока тонул в собственных мыслях, машина уже подъехала к дому. Взяв пиджак с соседнего сиденья, я вышел.

Прошёл по дорожке через сад, и, как только открыл дверь, внутри раздались громкие шаги. Кто бы это ни был — в этом доме так шумно бегает только один человек.

И точно — с верхнего этажа слетел по ступенькам ребёнок, увидел меня и тут же замер. Затем сложил ладошки на животе и низко склонил голову.

— Добрый ве-е-ечер. Спасибо за ваш труд!

Он поклонился так низко, что макушка почти коснулась стоп.

— Подними голову.

Сухён выпрямился с готовностью, будто только и ждал разрешения. И широко улыбнулся.

Раньше, завидев меня, он тут же прятался, а теперь безо всякого напоминания сам первым здоровается и улыбается — как сейчас. Похоже, ему действительно стало здесь комфортно.

Прошло около двух месяцев с тех пор, как малыш поселился в этом доме. Всё благодаря решению Сухи.

Хотя, узнав о существовании мальчика, И Суха был тронут и стал к нему тепло относиться, он не сразу захотел жить с ним под одной крышей. Его пугала мысль, что ребёнок может увидеть, как он впадает в бред или причиняет себе вред. К тому же верил, что депрессия — заразна. Он всерьёз боялся, что передаст ребёнку своё состояние, и поэтому никак не мог решиться впустить его в свою повседневность.

Но однажды ребёнок провёл у нас целый день. Поздним вечером, когда за ним пришла няня, он зарыдал, отказавшись уходить. И Суха растерялся, не зная, что делать. Тогда я велел проводить их вдвоём наверх и уложить спать, а утром мальчика отвезли обратно. После этого случая Суха долго ходил задумчивый, и только спустя пару недель наконец сказал:

— Я хочу, чтобы Сухёнчик жил с нами. Если что-то случится…я начну снова пить лекарства и буду ездить в клинику.

С моей стороны никаких возражений. Всё зависело только от Сухи — от его решения.

Что до самого ребёнка — его мнение и так было очевидным. Когда Суха спросил у него, не будет ли он против жить с нами, тот тут же разрыдался от радости и затряс головой вверх-вниз, показывая, что только за.

С тех пор прошло два месяца. Пока всё шло спокойно — повседневность складывалась без сбоев.

— Добро пожаловать. Господин Суха на втором этаже.

Сообщил помощник, появившийся следом за Сухёном.

Наверняка снова задремал в детской.

Я направился к лестнице, чтобы, как обычно, отнести его в спальню, но остановился.

Я не в норме.

Если я сейчас увижу его в таком состоянии, то, скорее всего, не смогу себя сдержать — зверь во мне сорвётся с цепи.

Я посмотрел на часы.

20:30.

— Разбуди его через час и проводи в спальню.

Помощник широко распахнул глаза — явно удивлённый, но тут же кивнул, ничего не уточняя.

Я перевёл взгляд на ребёнка:

— А ты готовься ко сну.

— Ла-а-адно. Но вообще-то ещё не десять…

— Скоро будет.

— Вовсе не скоро.

— Не перечь.

Удивительно, но у него прирождённый талант — спорить. Причём делает он это с самым серьёзным видом. Я, разумеется, не из тех, кто идёт у него на поводу. Стоило мне смирить его взглядом, как он тут же погрустнел. Но даже с таким видом упрямо продолжил гнуть свою линию:

— Но ведь папа сам сказал, что я должен ложиться в десять. Значит, ровно в десять лечь и глаза закрыть. А сейчас ещё рано.

Он точно сын Сухи. Тот тоже порой лишал меня дара речи.

Сказал — и тут же, испугавшись, что получит нагоняй, исподлобья взглянул на меня, оценивая реакцию. Я лишь усмехнулся.

— Правильно. Всё верно.

Договор был таков.

— Поднимайся, поиграй, а ровно в десять — в кровать.

Услышав это, мальчишка тут же повеселел и радостно закивал. Как всегда, учтиво поклонился, прижав ладони к животу, и осторожно зашагал вверх по лестнице. Когда-то я сказал ему, чтобы не бегал — и теперь он намеренно ходит при мне шагом.

Проводив взглядом поднимающегося по лестнице Сухёна, я повернулся и направился в ванную.

Пока мылся, состояние резко ухудшилось. С того момента, как я вошёл в дом, жар стремительно расползался по всему телу, а сознание уже вовсю рисовало, как я, словно зверь, насилую И Суху.

Я знал это ощущение.

Скоро меня окончательно накроет гон.

Похоже, легко всё не пройдёт.

Я выпил ингибиторы и ушёл в кабинет. В таком состоянии лечь спать рядом с ним — почти невозможно.

Хотя и редко, но бывали случаи, когда гон начинался без видимой причины, а не из-за присутствия омеги. Несколько таблеток решали это. Или можно было заняться сексом с кем угодно, чтобы всё утихло. До встречи с И Сухой я так и поступал.

Но сейчас всё иначе — потому что он рядом. Потому что я слишком остро его ощущаю. Стоит протянуть руку — и я уже раздвигаю ему ноги и вхожу, не спрашивая согласия.

Я нашёл сигареты, закурил и встал у окна. Моё отражение вызвало лишь горькую усмешку.

Голодный зверь.

Впрочем, альфы всегда такие.

Существа, для которых инстинкты важнее всего. Животные, помешанные на спаривании с омегами. Впервые за долгое время я ощутил отвращение к телу, в котором текла кровь альфы.

Ночь тянулась бесконечно.

Я проснулся от странного ощущения. Мне только совсем недавно удалось заснуть на софе в кабинете. Что-то было не так. Приоткрыв глаза и приподнявшись, я сразу встретился взглядом с Сухой: он сидел на полу, уткнувшись лицом в край дивана.

— Ты что тут делаешь?

И Суха пару раз медленно моргнул, прежде чем ответить на мой вопрос:

— Смотрю на Чу Хэвона.

Это не к добру. Для меня его бессонница всегда сигнал тревоги.

Я полностью сел и задал вопрос прямо:

— Почему не спишь?

Он говорил, что примет антидепрессанты, если что-то почувствует, но на деле всё не так просто. Даже гормональные препараты, которые он решил начать пить снова, не раз вызывали тошноту и рвоту.

На этого депрессивного парня лучше всего действовал я. Только я. Ему нужно было снова и снова убеждаться: что бы ни случилось, я не брошу, я рядом. Только тогда он успокаивался.

— Не могу уснуть.

Спокойно отозвался он.

— В чём дело?

— В вас, Чу Хэвон.

Я нахмурился, а И Суха, чуть склонив голову, коротко пояснил:

— От вас сильно пахнет.

— …

— Развратный запах…

— …

— Уже несколько дней так, но сегодня особенно сильно.

Я и не подумал, что И Суха сможет уловить мой запах. Хотя он и омега, раньше он не подавал вида, что что-то замечает. Я полагал, что феромоны на него больше никак не влияют.

Он вдруг выпрямился и подошёл ближе. Затем, не говоря ни слова, взял мою руку и медленно направил её к себе под одежду.

Моя ладонь скользнула по его гладкой коже, достигла промежности. Я ощутил влажность подушечками пальцев.

Между его бёдер было мокро.

— М-м-м…

Он вздрогнул от моего прикосновения. Я вытащил руку и осмотрел её. Даже от лёгкого касания пальцы стали липкими.

И Суха опустил глаза и пробормотал:

— Как тут уснёшь после такого…

— …

— Это…из-за меня, да? В последнее время я исправно пил таблетки. Три раза в день, без пропусков. Вы же знаете.

Знаю. Как и то, что половину из них он тут же выблёвывал.

— Наклонись.

Он послушно выполнил это, опустив голову. Я схватил его за шею и провёл носом по его коже. В его обычном свежем аромате теперь распознавался сладковатый запах омеги — едва уловимый, но дразнящий. Феромоны, вызывающие желание. Наверняка и он чувствовал то же от меня.

Я жадно втянул воздух носом, следя за ускользающим шлейфом запаха, как пёс. Чем больше сосредотачивался, тем явственнее он становился.

— Ых…

И Суха тихо застонал. Звук, сводящий с ума. Он слегка повернул голову — просьба укусить. Я прижался губами к его нежной шее, слегка покусывая её, и он задрожал.

— В какой момент это началось?

— Что?

Я изменил вопрос.

— С какого момента ты стал без ума от моего члена?

От такой откровенной пошлости И Суха прикусил губу, смущённый. Но не раздражённый. Секса он не стыдился — наоборот, умел чувствовать и выражать свои желания. Пошлые слова его только распаляли.

— Не знаю…

— Почему не знаешь?

— Я…всегда…ну…

— Что?

— Хотел его.

Он посмотрел на меня ясным взглядом, открыто показывая возбуждение.

— Каждый день хочу. Забыл, с какого момента помешался на вашем члене.

Наивный тон контрастировал с непристойностью слов. Это сводило с ума. И Суха тоже умел пробуждать во мне неистовое желание.

Возможно, я ошибался.

Нет, точно ошибался.

Всё это время источником моего состояния являлся он. А значит, больше не было причин сдерживаться. Он этого хочет не меньше меня.

Я не могу больше отказывать себе в нём.

— Мх…ых…

Я жадно ласкал языком тело И Сухи, раскинутое на полу. Каждый раз, когда я касался особенно чувствительных мест, он вздрагивал, реагируя.

Его промежность намокла, хотя я ещё не прикоснулся к ней. Из его дырочки непрерывно сочилась жидкость, пропитывая пол. Всё его тело словно умоляло:

«Войди в меня скорее».

Течка, наступившая после долгого перерыва, не оставила в нём и капли терпения. Мне хотелось без прелюдий вонзить в него свой возбуждённый член.

Я жадно сосал его влажный язык, а когда отпустил, между нами протянулась тонкая нить слюны. Переместив губы к его шее, я продолжил вылизывать её, одновременно стягивая с него штаны вместе с трусами. И то, и другое было промокшим насквозь.

Я прижал свой твёрдый орган к его промежности, и от одного этого прикосновения он застонал, пятками скользя по ковру.

— А-а-а…

Его голова запрокинулась назад. Я провёл языком по дрожащему кадыку. Член И Сухи, прижатый к моему животу, бессильно выпустил сперму. Его тело, достигающее оргазма от малейшей стимуляции, показывало, что его течка достигла пика.

Когда я несколько раз провёл своим членом между его бёдер, И Суха замотал головой, рыдая. Я опустил губы к его груди, укусил, а затем кончиком языка подразнил сосок. Даже от таких простых действий тот быстро набух и затвердел.

От кожи исходил крышесносный аромат.

Я почувствовал, как его член, чуть обмякший после первого оргазма, снова стал твёрдым. Мой собственный орган, скользивший между его уже мокрых бёдер, тоже покрылся влагой.

Вскоре из его члена, прижатого к моему прессу, опять потекла жидкость.

— Ха! Мгх…

Из глаз покатились слёзы. Во время эякуляции И Суха особенно остро чувствовал стыд.

— Хватит, скорее…в-вставьте…

Его нытьё ясно говорило:

«Мне нужно больше».

Я оторвался от его кожи, приподнялся и на мгновение замер, разглядывая раскинувшегося подо мной омегу. Каждый участок, которого я касался, пылал красным. Эти следы на его бледной коже утоляли моё грязное чувство собственничества.

Я раздвинул его ноги, подняв их выше, и провёл пальцем вдоль влажного входа, растягивая его в стороны. Слабого нажатия хватило, чтобы отверстие раскрылось, обнажая алую внутреннюю поверхность. В дополнительной подготовке не было нужды.

Я с наслаждением наблюдал, как его промежность блестит от влаги, затем прижался к ней губами. Когда я начал медленно высасывать смазку, на языке ощутился вкус его соков. Невероятно сладких. Меняя угол, я продолжал ласкать его, пока не ввёл внутрь заострённый кончик языка. Стенки сжимались вокруг.

Мой член пульсировал от возбуждения, требуя немедленно войти в него. В ушах звенели стоны И Сухи, его дыхание становилось всё прерывистее. Он извивался, не в силах вытерпеть переполняющие его ощущения. Когда я отстранился, его дырочка, жаждущая проникновения, несколько раз сжалась и разжалась, как будто приглашая меня внутрь.

И тогда я вошёл в него до самого основания.

— А-а-а!

Его тело, пронзённое мною, дёрнулось в судорогах. Лицо И Сухи, одновременно испытывающего боль и наслаждение, выглядело непристойно прекрасным. Я не стал медлить — начал двигать бёдрами, следя за тем, как он принимает меня.

Когда я вышел почти полностью, а затем резко вогнал себя обратно, из его члена снова хлынула жидкость.

Мой пенис, глубоко погружённый в него, выпирал под его животом. Из-за его худобы это было особенно заметно.

Это тело выносило моего ребёнка. Невероятно.

Разве есть что-то более возбуждающее, чем вид И Сухи, принимающего мой член?

Я повторял движения снова и снова: выходил почти полностью и с силой вгонял себя обратно. Горячие внутренние стенки сжимались вокруг меня, будто радуясь каждому толчку, а когда я выходил — цеплялись до последнего. Каждый раз, когда слизистая обволакивала меня, И Суха кусал губы и вскрикивал. А когда я почти вынимал — впивался ногтями в мои плечи.

Насладившись его реакцией, я неожиданно наклонился, прижав правую руку к полу, а левой схватив его за волосы. Наши губы слились в поцелуе, пока я ускорял движения. Я менял ритм — глубокие толчки сменились частыми и неглубокими. Суха зажмурился.

— М-м-м!

Его стоны вливались мне в рот. Наши тела так плотно переплелись, что он казался связанным, беспомощно принимая каждый толчок. Мои яйца бились о его ягодицы. Я имел его грубо. Он, не выдержав, ударил меня кулаком по плечу. Я оторвался от его губ, но не прекратил движений. И Суха рыдал, цепляясь за меня.

—Ах…кх…ха…ымх…

От переизбытка ощущений он пытался сбежать — его тело извивалось, он чуть отстранился. Я тут же прижал его ещё сильнее, грубо потянув вниз. Я чуть приподнял его ягодицы и стал трахать в такой позе, И Суха совсем потерял контроль.

— Хкх…м-м-м…

Он вздрагивал и плакал, не в силах вынести тот темп, что я задал.

Его внутренности, будто пытаясь расплавить меня, сжимались без устали, пульсируя. Внезапно я почувствовал, как нарастает оргазм, и откинулся назад. Оставив в нём только головку, я начал дрочить свой возбуждённый член рукой.

— Ха…

Короткий стон — и я кончил прямо у входа. Спермы было так много, что она выплескивалась несколькими волнами. Когда я вытащил головку, капли потянулись за ней, медленно стекая вниз. Вид моего семени, вытекающего из тела И Сухи, никогда не надоедал.

С каждым его вдохом растянутое отверстие то открывалось, то сжималось, выталкивая ещё больше. Я собрал вытекшее на пальцы и размазал по его промежности и члену, а затем неожиданно ввёл два пальца внутрь дырочки.

— Ах!

Я растянул её в стороны, проник глубже, нащупал простату и стал иметь его пальцами. И Суха затрясся в новом оргазме. Не дав ему опомниться, я вытащил пальцы и вогнал в него член.

От яростных толчков он задыхался и бил меня ладонями по плечам. Я наслаждался его безумным выражением лица, продолжая вводить себя в него с силой. Я менял глубину и ритм хаотично, и его тело, не успевая подстроиться, беспомощно вздрагивало.

Чувствуя приближение нового оргазма, я стиснул зубы и надавил ладонью на его живот. Я остановился глубоко внутри, и И Суха тут же напрягся, почувствовав, что я сейчас кончу.

В этот раз я заполнил его до самых глубин. Одновременно основание моего члена набухло, и он, не вынося этого растяжения, вонзил ногти мне в плечи с истеричным стоном.

— Кх! Ах!

Его зрачки, тёмные и безвольные, то расширялись, то сужались — доказательство пережитого наслаждения.

Узел требовал времени, чтобы расслабиться. Продолжая оставаться внутри, я принялся ублажать его тело.

Я провёл пальцами по его твёрдым соскам. Внутренние стенки тут же сжались в ответ. И Суха схватил меня за запястье, пытаясь оттолкнуть, но я продолжил стимулировать эту чувствительную зону. С каждым движением его мышцы сжимались вокруг моего члена.

Я чуть шире раздвинул его ноги, и он разрыдался, как ребёнок.

— Тише…тише…

Прошептал я, утешая его.

Вскоре узел спал, и член вернулся к обычному размеру. Я вытащил его и из дырочки полились соки омеги, смешанные со спермой. И Суха лежал беспомощно, тяжело дыша.

Я круговыми движениями помассировал его вход, наслаждаясь сладостной реакцией.

— М-м-м…

Он прикрыл глаза.

Это меня ужасно завело.

Вряд ли он ожидал, что я продолжу так скоро.

Мой член снова вошёл в него, хлюпая от обилия жидкости внутри него.

— Ах!

Я имел его, жадно наблюдая, как лицо искажается от наслаждения.

Его растянутое отверстие, принявшее меня столько раз, всё ещё было открыто, с каждым вдохом, выдавливая из себя капли семени.

И Суха едва дышал, полностью опустошённый.

Конец

Я закурил, некоторое время просто любуясь им, затем опять протянул руку.

Провёл пальцами по его вспотевшей шее, вдоль позвоночника к пояснице, затем коснулся липкого лобка и его обмякшего члена. Похоже, он понял, что я снова собираюсь войти в него, — его глаза тут же наполнились слезами.

У меня всегда долгая эрекция, и до эякуляции проходит много времени. Мне нравилось намеренно затягивать процесс. Хотя я обычно старался сдерживаться, учитывая выносливость И Сухи, в период гона, как сейчас, это было невозможно.

Я курил во время секса, чтобы дать ему передышку. Если перевозбуждение продолжалось слишком долго, парень терял сознание. А трахать безжизненное тело не в моём вкусе. Поэтому, пока он приходил в себя, я утолял желание другим способом.

Я цокнул языком, видя, как он дрожит и плачет, явно не готовый к продолжению. Проведя пальцем по его подбородку, я ввёл его в рот. И Суха не сопротивлялся — вместо этого начал сосать, словно умоляя о пощаде. Я вытащил палец, легонько шлёпнул его по щеке и стряхнул пепел в пепельницу.

— Сейчас ты возьмёшь мой член в ротик и успокоишься.

Он покорно согласился. Опустился между моих ног и принялся делать минет. Он устало, но старательно вылизывал его языком и касался губами, не выпуская из рук.

Потом поцелуями вдоль ствола спустился ниже и взял в рот мои твёрдые яички, посасывая их. Я наблюдал, как он сосредоточенно трудится, зажав фильтр сигареты между зубами.

Внезапно я схватил его за волосы, направил член к губам и надавил, грубо вводя внутрь.

Из-за узости его ротовой полости или размера моего члена, даже когда он достиг горла, часть всё ещё оставалась снаружи. И Суха старательно принимал его.

Я двигал его головой, вместо того чтобы самому толкаться. Когда я наконец кончил глубоко в его горле и вытащил пенис, И Суха закашлялся, изо рта стекали слюна и сперма.

На мгновение его мучения вызвали во мне что-то вроде раскаяния. Но ненадолго. Мы оба уже привыкли к такому сексу. Он нам нравился. Тем более во время гона. Нежность и мягкость в такой ситуации невозможны.

Не давая ему передышки, я поднял его и усадил на свои бёдра. Приставив головку члена к дырочке, опустил его корпус вниз. И Суха запрокинул голову, ухватившись за мою шею, чтобы удержаться. Некоторое время я не двигался, наслаждаясь слабыми сокращениями его внутренностей и едким дымом, распространяющимся между нами.

Его прерывистое дыхание постепенно выровнялось.

Я вложил ему в рот полуобгоревшую сигарету. И Суха затянулся и тут же выдохнул, закашлявшись. Убедившись, что его затуманенный взгляд прояснился, я шлёпнул его по заднице. Он начал двигаться, с трудом поднимая бёдра. Но, кусая губы и вращая тазом, он скоро выдохся и заёрзал, словно говоря:

«Больше не могу, сделай это сам».

Что поделать? Я выбросил сигарету, затушив её, и обхватил И Суху за талию.

Когда я попытался уложить его на пол, он обвил ногами мою спину, повиснув, не давая опустить себя.

Я прижался губами к его уху, спрашивая:

— Хочешь остановиться?

Хотя я заранее знал ответ.

— Если скажешь «нет» — остановлюсь. Как ты знаешь, я всегда слушаюсь И Суху.

— …

Он замялся, но в конце концов ослабил хватку. Этого было достаточно.

Я уложил его на пол и вытащил член. Перевернув Суху на живот, я приподнял его бёдра, зафиксировав тело, которое уже не могло держаться само, и вошёл сзади. Сперма вытекала наружу, пузырясь.

Он уткнулся лицом в собственные руки. В этой позе — лёжа, с приподнятой нижней частью тела — снова принял меня. Не имея сил издавать звуки, он тихо стонал, когда я глубоко входил и вращал бёдрами, заставляя его содрогаться. Я стимулировал его так всякий раз, когда хотел услышать его голос.

Двигаясь медленно, я провёл ладонью по гибкой линии его спины. Раньше белая кожа теперь покрылась пятнами — следы укусов, оставленные в моменты страсти.

Чем дольше длилось проникновение, тем слабее он сжимал меня. Раздражённый, я шлёпнул его по заднице, требуя:

— Сожми сильнее.

— М-м-м…не могу…

— Может, попробуешь принять вместе с яйцами, м? Мне вогнать и их в тебя?

Честно говоря, мне бы хотелось попробовать. Но его отверстие, от природы узкое, сейчас было лишь временно расслаблено. Во время течки оно становилось податливым, но в обычные дни ему было трудно принять мой размер. Смысл секса — удовольствие, а не боль. Боль уместна только та, что на грани, та, что приносит удовольствие. Поэтому я лишь думал об этом, но не пробовал.

Однако И Суха, видимо, решил, что я серьёзен, и испуганно попытался отползти. Я усмехнулся, схватил его за бёдра и потянул к себе.

— Ах!

Я изменил угол и вошёл глубже. И Суха вскрикнул. Я почувствовал, как его внутренности сжались, сдавив головку члена. В наказание за попытку бегства я укусил его за покрасневшую шею. Я повторил это несколько раз, наслаждаясь тем, как дырочка сокращается. Вскоре И Суха изогнул спину — протестуя, он хотел, чтобы я трахал его в простату.

Я вытащил член до конца, затем вошёл снова, удовлетворив его пожелание.

— Ха…д-да…

Его довольный стон взбудоражил меня. Я тёрся головкой об эту чувствительную точку, снова и снова вгоняя внутрь орган, пока его член, казалось бы, уже истощённый, не отреагировал. Он едва напрягся, выпустил из себя пару капель и снова обмяк. Но тело омеги дрожало в оргазме, вызванном проникновением.

Я ускорился, приближаясь к пику. С каждым толчком раздавались влажные звуки. И Суха едва дышал. Мне захотелось сменить позу.

Я поднял его верхнюю часть туловища. Его колени оторвались от пола. В этом неустойчивом положении тело сильно напрягалось. Правой рукой я держал его за талию, левой — за грудь, двигаясь вверх-вниз.

Грязные звуки нашего соединения заполнили комнату. Я жадно сосал его мочку уха, погружаясь в блаженство.

Я ещё раз сменил позу, лёжа на спине, прижимая И Суху сверху. Давя рукой на его живот, я вгонял в него член. Он рыдал, захлёбываясь от удовольствия. Между нашими телами сочилась жидкость.

В момент, когда осталось только наслаждение, я опять кончил в него. Как и ожидалось, основание члена набухло, снова узел. Безумие. И И Суха зарыдал. Я слизал его слёзы, успокаивая.

— В…в туалет…хочу в туалет…

— Сделай это.

— Нет! Нет…отведи…

— Нет времени…давай.

— Не хочу…не хочу…

Я погладил его член. И Суха дёрнулся. Казалось, он действительно вот-вот описается. В конце концов, он попытался подняться и сбежать. Но из-за разбухшего узла он не мог отсоединиться. Я схватил его, обняв. Провёл губами по его плечу и прошептал:

— Всё в порядке, давай.

И Суха сопротивлялся. Видимо, он ещё не заметил, но иногда действительно описывался во время оргазма. Меня это никогда не смущало. Наоборот, возбуждало.

— Не хочу.

Но он упрямился. Что поделаешь? Я поднял его и отнёс, куда он просил. Разбухший узел не давал сперме вытечь. Чувство, как моё семя заполняет его, усилило ощущение обладания.

Я помог ему добраться до ванной комнаты, поставил на ноги и снова начал медленно и тщательно его «поедать».

И Суха действительно достиг предела — даже не мог толком открыть глаза.

Он слабо прошептал:

— Люблю тебя.

Эти слова определяли суть происходящего.

И Суха хотел, чтобы этот акт был не просто животным спариванием, а соитием влюблённых.

Я с радостью поддержал его:

— Я тоже. Тоже люблю тебя.

В ответ он слабо улыбнулся.

Мы потеряли счёт времени, а когда пришли в себя, наступил полдень. Мы заснули, не разъединяясь, и выглядели оба, мягко говоря, потрёпанными.

Проснувшись, я гладил его тело, наслаждаясь остатками блаженства. Мой член почти выскользнул, и я медленно ввёл его обратно до самого основания, слегка пошевелившись. И Суха задвигал тазом, не разомкнув веки.

Ещё несколько дней мы будем трахаться, как звери.

Это наша природа.

Нехотя я отстранился, любуясь им.

Весь в сперме и собственных соках. Искусанный и измученный от наслаждения. Он словно пережил нападение.

Оставив И Суху отдыхать, я быстро принял душ и отправился на кухню. Ребёнок, завтракавший в одиночестве, обрадовался, увидев меня.

— Доброе утро!

Я усмехнулся его бодрому приветствию, потрепал по голове и сел рядом. Прислуга быстро накрыла на стол. Вообще-то я планировал просто выпить кофе — в теле ещё оставалась лихорадка, и мне хотелось поскорее вернуться к И Сухе. Конечно, сначала нужно было его накормить.

Проблема в том, что Сухён явно желал, чтобы я поел с ним. Его глаза смотрели на меня умоляюще. Пришлось согласиться.

Мы ели молча, но без неловкости. Я не испытывал дискомфорта от тишины. А он, казалось, пришёл в восторг даже от того, что я просто сижу с ним.

Ребёнок ел медленно. Я подождал, пока он закончит, хотя давно уже справился со своей порцией. Тем временем прислуга принесла кофе.

Я пил кофе, наблюдая за ним. Он ел аккуратно, хоть и не спеша. В этом сын похож на И Суху. Внешне — моя копия, но повадки и характер всё больше напоминают того, кто его выносил и родил.

Мальчишка опустошил тарелку и поблагодарил прислугу. Я одобрительно кивнул.

— Молодец.

Он округлил глаза, словно услышал что-то невероятное. Похоже, похвала с моей стороны сделала его счастливым.

Глядя на его смущённую улыбку, я подумал, что стоит чаще его хвалить, даже если это пустые слова.

Зная, что И Суха сейчас едва может двигаться, я велел прислуге приготовить ему еду и отправился в кабинет.

Суха проснулся.

Он сидел, уставившись в пространство, залитое солнечным светом. Его затуманенное выражение лица, будто он выпал из реальности, пробудило во мне тревогу. По привычке я начал изучать его взглядом, пытаясь понять: мир, отражённый в его глазах, — это иллюзия? Или он тут, со мной?

Иногда он кажется миражом, что стоит мне лишь моргнуть — и образ исчезнет. В такие моменты становится страшно. Сердце сжимается от мысли, что я могу потерять его навсегда.

Но нет. Это неважно. Если он исчезнет — я найду его снова. И в очередной раз протяну руку, чтобы войти в его мир. В каком бы обличии он ни предстал — я не отступлю. Я сделаю всё, чтобы удержать его рядом.

Он медленно повернул голову. Только что смотрел сквозь свет на что-то далёкое, но теперь его глаза встретились с моими. Мягкая улыбка коснулась его губ. И любимый голос произнёс:

— Доброе утро, Чу Хэвон.

Он открыл мне дверь в свою повседневность. И я понял, что всё ещё существую в его мире.

Мы по-прежнему делим одно и то же утро. Одну и ту же жизнь.

И если рядом со мной Суха — большего мне не надо.

Даже время, потраченное на сожаления, кажется сладким в этот момент — потому что сейчас всё совершенно.

Конец.

***

Послесловие:

Привет, на связи Марк. Дать вам платочки?

Впервые я так сильно не хочу расставаться с работой — переводить её было настоящим удовольствием. Великолепный слог, живые герои, столько эмоций…

Честно, я даже послесловие из себя выдавить не могу.

Для себя я бы обозначил эту работу так: новелла о маленьких шагах на пути выхода из клинической депрессии, проложенных через большие трудности. Тема близка мне лично, возможно, поэтому она так глубоко задела.

Спасибо, что читаете. Люблю вас ❤️

Приходите в телеграм-канал: https://t.me/markmarimo

Поддержать: https://boosty.to/mark_marimo/donate

Страница книги Макгаффин в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

1 - 20

1 - 21

1 - 22

1 - 23

1 - 24

1 - 25

1 - 26

1 - 27

1 - 28

1 - 29

1 - 30

1 - 31

1 - 32

1 - 33

1 - 34

1 - 35

1 - 36

1 - 37

1 - 38

1 - 39

1 - 40

1 - 41

42 Конец

О книге